Обложка Свет Неудержимой Машины

Свет Неудержимой Машины

Setas

0% прочитано
Стандартный
Setas

Свет Неудержимой Машины

Прелюдия /// Глава 0 "Трагедия"

Воздух в баре “У Скряги” был густым и маслянистым – не столько от дыма дешёвых электрогарет, сколько от самого присутствия двух десятков роботов, каждый из которых представлял собой уникальный коктейль из изношенных деталей и уставших душ. Заведение, зажатое между ремонтным цехом и оптовым складом запчастей, никогда не претендовало на звание элитного. Оно и не пыталось. Его красота – если это слово вообще было применимо к облупившейся краске и подозрительным пятнам на полу – заключалась в суровой, почти брутальной честности. Здесь пили, чтобы забыть. Здесь говорили то, что думали. И здесь никогда, ни при каких обстоятельствах, не спрашивали, откуда у тебя шрамы на корпусе.

Я сидел у дальнего конца барной стойки, на своём привычном месте – там, где свет тусклой неоновой лампы почти не доставал до моего корпуса, оставляя лицо в тени. Это не было осознанным выбором. Скорее, привычка, выработанная годами: не привлекать лишнего внимания. Когда-то я его обожал. Теперь – старался избегать. Вернуть бы старые времена…

- “Ещё.” – сказал я, пододвигая пустой стакан.

Бармен – робот по имени Скряга, чьё имя идеально описывало и его характер, и его внешность – медленно повернул ко мне свою голову. Она была вытянутой, какой-то неестественно длинной, с острым, загнутым книзу клювом, который делал его похожим на механического коршуна. Шея, состоящая из десятка сочленённых сегментов, изогнулась под углом, который у любого нормального робота вызвал бы сбой в сервоприводах. Его оптика – два тусклых жёлтых огонька – смерила меня взглядом, полным такого презрения, что я почти физически ощутил его вес.

- “Деньги вперёд. От таких, как ты, я уже месяц не видел ни финита.”– проскрежетал он.

Я молча выложил на стойку две помятые купюры. Скряга клюнул их своим клювом, подтянул к себе, проверил на свет – и только после этого соизволил наполнить стакан. Жидкость, густая и тёмно-янтарная, с тихим шипением потекла из крана, источая запах озона и чего-то сладковатого, похожего на перегретый антифриз.

- “Спасибо, ты сама любезность.” – сказал я, беря стакан.

- “За дополнительную плату могу ещё и улыбнуться.”– отрезал он, уже отворачиваясь.

Я сделал глоток. На вкус – как жидкий огонь, приправленный металлической стружкой. Идеально.

Фаллризен – или же Колдун – был гением. Не просто гением – гением с воображением. Создавая роботов третьего поколения, он решил проблему энергоснабжения самым элегантным из возможных способов. Зачем строить громоздкие зарядные станции, если можно встроить систему усвоения Энергии Хаоса прямо в наши корпуса? Мы могли заряжаться от прямых источников – станций, генераторов, кабелей, батарей. Но, что гораздо интереснее, мы могли усваивать её из жидкостей. Алкоголь, настоянный на Энергии Хаоса, не просто опьянял – он питал. В малых дозах это был просто приятный способ подзарядки. В больших – наш ИИ начинал... искажаться. Сенсоры сбоили, процессор выдавал ошибки, речь становилась расхлябанной. “Пьяный робот” звучит как абсурд, но это была реальность. Одна из многих реальностей, которые Колдун создал и оставил нам, как игрушку, с которой мы так и не научились правильно обращаться.

Я сделал ещё глоток и оглядел зал.

За ближайшим столом сидела компания из трёх Серчей. Один – массивный, с корпусом, переделанным из строительного экзоскелета, явно специализировался на сносе и разрушении. Второй – тощий, с десятком антенн на голове, сканировал эфир в поисках незашифрованных каналов. Третий – женщина-робот, чьи руки заканчивались не кистями, а набором хирургических инструментов, сейчас аккуратно перебирала содержимое небольшого контейнера с имплантами. Каждый из них был уникален. Каждый занимался своим делом. И никому из них не было дела до других.

Такова типичная жизнь в Ковчеге. Таков наш мир.

- “Гефест! Вот так встреча! А мы думали, ты уже сгинул где-нибудь на Нижних, разбросанный то там, то сям!” – голос донёсся от того столика, и я поморщился.

Компания за столом – те самые трое, что сидели у окна – смотрели на меня. Строитель помахал рукой-манипулятором. Антеннщик издал смешок, похожий на треск помех. Хирург просто склонила голову набок, изучая меня, как образец.

- “Ещё жив. Как видите.” – ответил я, не оборачиваясь.

- “Жив.” – протянул Строитель, подходя ближе. Его шаги отдавались в полу тяжёлым гулом.

- “Но уже давно не на первом месте, а? Какое там у тебя сейчас? Тысяча двести девяносто пятое?”

- “Тысяча двести девяносто третье. Поднялся на прошлой неделе.” – поправил я.

- “О-о-о, поднялся? На два места? Это ж какой титанический труд, должно быть! Что там было-то? Крыс на складе потравил?” – Антеннщик всплеснул руками.

Я сжал стакан чуть сильнее, чем нужно. Металл тихо скрипнул.

- “Это был хороший контракт. Сложный.”

- “Сложный…” – фыркнула Хирург.

- “Помню, когда у тебя были ДЕЙСТВИТЕЛЬНО “сложные контракты”. Когда на Империю работал. Первое место в рейтинге. Звезда. Легенда. А потом…” – она сделала паузу, и её инструменты плотоядно щёлкнули.

- “Что-то пошло не так, верно?”

Я ничего не ответил. Просто продолжал смотреть в свой стакан, где янтарная жидкость всё ещё слабо светилась, догорая последними каплями Энергии Хаоса. Они не унимались. Не потому что были злыми – просто скучающими. А скучающий Серч в баре – это стихийное бедствие.

- “Кстати, а вы слышали, что Фракционная война наконец-то закончилась?”– вдруг сказал Антеннщик, меняя тему.

- “Блять!” – резко выругался Строитель.

- “Ты бы ещё сказал бы что человечество вымерло. Конечно все слышали об этом, дурень! Месяц как прошёл с этого момента!”

- “Месяц, не месяц – а последствия до сих пор разгребаем.”– пожал плечами Антеннщик, ничуть не смутившись.

- “Голебрасы разбиты, их остатки по норам прячутся. Торговый Сенат так вообще как будто разваливается на части. Слишком много Деятелей теряют бизнес. А кто теряет бизнес – тот начинает воевать друг с другом."

- “Вот именно.” – кивнул Строитель, понизив голос до заговорщического гула.

- “На прошлой неделе две компании, а точнее то что от них осталось, устроили перестрелку прямо в жилом секторе. Роботы второго поколения еле разняли. А знаешь, кто в мгновение ока выкупил остатки этих компаний? Империя. Опять.”

- “Империя – это порядок.” – холодно произнесла Хирург, не отрываясь от своего контейнера с имплантами.

- “Можете сколько угодно ненавидеть их, но они дают работу. Стабильную. Без обмана. В отличие от многих деятелей, что числятся “сенаторами” в Торговом Сенате.”

- “А Порождения Хаоса?” – спросил я, просто чтобы перевести разговор с политики на что-то более нейтральное.

- “Я давно не слышал о них. Раньше каждую неделю кого-то убивали за стенами.”

- “Потому что их почти не осталось. Зачистили. Всех, кого можно было – перебили. Последнюю крупную стаю разнесли полтора месяца назад, у старой железной дороги. С тех пор – тишина.” – отозвался Антеннщик.

- “Это хорошо.” – сказал я.

- “Это подозрительно.” – возразил он.

- “Никогда не доверял тишине. Тишина – это не отсутствие угрозы. Это её маскировка.”

Строитель хмыкнул и одним залпом допил своё пойло.

- “Кстати о старой железной дороге. Вы слышали про Расчленителя?”

Я чуть не поперхнулся. К счастью, мне нечем было поперхнуться.

- “Какого именно?” – спросила Хирург, впервые проявив искренний интерес.

- “Последнего, что видели восемь месяцев назад. Далеко от Ковчега, у развилки, что ведёт к Старому Городу. Говорят, он был огромный. Раза в два больше обычного. И он шёл. Просто шёл. Не нападал, не прятался. Как будто у него была цель.”

- “Чушь. Расчленители не уходят так далеко от своих охотничьих угодий.”– отрезала Хирург.

- “Это не чушь. Мой знакомый, “Шерлок”, во время вылазки вместе со своим отрядом нашёл следы. Огромные. И ещё целый вагон, разорванный изнутри.”

По залу пробежал холодок. Даже Скряга, до этого делавший вид, что не слушает, замер на секунду.

- “Старый Город.” – задумчиво произнёс Антеннщик.

- “Там сейчас одни отшельники и бандиты. Синдикаты, которые не захотели играть по правилам Ковчега. Даже Нижний Ярус по сравнению с тем местом – курорт.”

- “Вот именно.” – кивнул Строитель.

- “Если Расчленитель ушёл туда – значит, ему там есть чем питаться. Или кого убивать.”

Повисла тишина. Каждый обдумывал услышанное.

- “Ладно, хорош о страшном.” – вдруг оживился Антеннщик, хлопнув себя по колену.

- “Слышь, народ, я тут новую игрушку приобрёл. Универсальный дешифратор. Новейшая модель, между прочим.”

Он достал из-за пояса небольшое устройство – плоское, с мерцающим экраном и десятком крошечных антенн. Дешифратор тихо гудел, сканируя эфир.

- “С его помощью можно перехватывать любые сигналы в радиусе километра. Прослушивать переговоры, расшифровывать коды. И самое главное – оставаться незамеченным. Имперские системы слежения его просто не видят.”

- “Где взял?” – спросил Строитель с явным интересом.

- “На рынке. У одного странного торговца. В маске. Он ещё по сложению тела был похож на Гефеста нашего.” – Антеннщик покрутил дешифратор в руках.

- “Цена, конечно, кусачая. Но оно того стоит.”

- “И зачем он тебе?” – поинтересовалась Хирург.

- “Ну, знаешь... всякое бывает. Информация – это валюта. А валюта – это работа. А работа...” – он не закончил, но все и так поняли.

Я допил свой стакан и поднялся.

- “Ладно. Мне пора.”

- “Уже уходишь?” – Строитель усмехнулся.

- “А мы только начали вспоминать твои былые подвиги.”

- “В другой раз.”

Я бросил на стойку ещё пару купюр и направился к выходу. За спиной слышался их смех – не злой, но и не добрый. Скорее, снисходительный. Так смеются над тем, кто когда-то был велик, а теперь стал просто ещё одним Серчем в баре.

Скряга проводил меня взглядом своих тусклых жёлтых огоньков. Ни слова. Ни жеста. Только лёгкий кивок, который можно было принять за что угодно.

Улица встретила меня привычным гулом. Средний Ярус Ковчега никогда не спал. Неоновые вывески перемигивались в такт какой-то неслышимой музыке. Титанические колонны уходили вверх, теряясь в тумане технических испарений. По дорогам катились машины – ржавые развалюхи вперемешку с роскошными тачками, говорившими о статусе владельца громче любых слов. Где-то вдалеке, над головой, из прорванной трубы лился бесконечный дождь, и капли, падая на моё красное кожаное пальто, оставляли на нём тёмные пятна.

Я направился к своему мотоциклу, но по пути решил пройтись через рынок. Рынок на Среднем Ярусе был местом, где можно было найти всё – от оружия до антиквариата, от поддельных документов до настоящих артефактов Хаоса. Цены здесь были ниже, чем в официальных магазинах, а продавцы – разговорчивее. Иногда слишком разговорчивее.

Я брёл между рядами, рассеянно оглядывая товары, когда мой взгляд упал на него.

Дешифратор. Точно такой же, как тот, что показывал Антеннщик. Даже модель та же. Он лежал на прилавке среди груды всякого хлама – старых микросхем, потёртых книг, ржавых инструментов. Но мой взгляд привлекло не только устройство.

Рядом с ним лежали книги. Несколько томов в потёртых обложках, с названиями, вытесненными на корешках. Книги знаменитого Поэта – того самого загадочного робота, чьи произведения знал каждый в Ковчеге, но чьего лица не видел никто. Его предсказания, его истории, его трагедии – всё это было здесь, на этом прилавке, вперемешку с металлоломом.

Я поднял взгляд на продавца – и замер.

Он был похож на меня. Не просто похож – почти идентичен. Тот же корпус, те же пропорции, те же линии сочленений. Но в деталях он различался. Более угловатый, в чёрно-красных цветах. Сидел в серой, помятой шляпе. Его лицо было скрыто за белой маской комедии. Маска была надломлена: правой половины не хватало, и из-под неё выглядывал окуляр. Мой окуляр. Такой же, как у меня – белый, пульсирующий, но в нём было что-то совершенно чуждое. Что-то, от чего мой процессор на секунду дал сбой.

Пустота. Обречённость. Злоба. И – чужой взгляд. Словно в этом окуляре, в этом единственном глазу, смотрели на меня сразу две сущности. Одна – безумная, всезнающая, древняя, как само мироздание. Другая – полная такой чистой, такой концентрированной ненависти, что я физически ощутил её жар. И вторая сущность смотрела не на меня – она смотрела сквозь меня, куда-то вдаль, словно искала выход из клетки, которой было это тело. Я не знал, кто передо мной. Я не знал, что за существо скрывается за этой маской. Но я чувствовал: этот робот не просто продавец.

- “Интересует товар, путник?” – произнёс он.

Голос его звучал странно – низкий, с рычащими нотками, но слова были плавными, почти певучими. Как стих. Как песня. Как загадка, ответ на которую мне не суждено было узнать.

- “Дешифратор. Ключ к чужим секретам. Слышишь шёпот, не предназначенный для твоих ушей. Видишь строки, скрытые от глаз. А цена... Цена – всего лишь монета. Одна. Любая.”

Я не поверил. Устройство, которое Антеннщик называл “кусачим” по цене, здесь отдавали за бесценок.

- “Почему так дёшево?”

- “Не дёшево, путник… Справедливо. Вещь находит хозяина не по цене. По судьбе.” – Он покачал головой, и в этом жесте было что-то неестественное, механическое. Словно кто-то дёргал марионетку за ниточки.

Я смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Его окуляр – мой окуляр – горел, как умирающая звезда. Я чувствовал исходящую от него угрозу, но не мог понять её природу. Он не был врагом. Он вообще, кажется, не был никем – просто оболочкой, скорлупой, из которой говорил кто-то другой.

- “Кто ты?” – вырвалось у меня.

Он склонил голову набок – движение было дёрганым, словно шестерёнки в его шее на секунду заело. Маска комедии чуть сместилась, открывая больше трещин, больше пустоты под ней.

- “Я? Всего лишь скромный торговец, путник. Продаю слова. Продаю судьбы. Продаю ключи от дверей, которые ты ещё не открыл.” – В его голосе прорезалась новая нота – не рычание, а скорее скрип, как от старой, давно не смазанной двери.

Он протянул ко мне руку. В пальцах он держал дешифратор. Устройство пульсировало мягким синим светом, и этот свет отражался в его единственном окуляре, создавая иллюзию, что глаз горит изнутри.

- “Возьми. Он твой. Ты ещё не знаешь, зачем он тебе. Но узнаешь. Очень скоро.”

Я колебался. Каждая строка моего кода кричала об опасности. Но рука сама потянулась к устройству. Пальцы сомкнулись на холодном металле, и в тот же миг дешифратор перестал пульсировать. Теперь он был просто вещью – мёртвой, неактивной, ждущей своего часа.

- “Вот и славно.” – произнёс торговец, и в его голосе мне послышалось удовлетворение.

- “А теперь иди. Твой друг ждёт тебя. И помни: некоторые двери, однажды открыв, уже не закрыть.”

Я развернулся и пошёл прочь, чувствуя его взгляд спиной. Он смотрел мне вслед – я знал это. Его окуляр прожигал мою броню, добираясь до самого процессора, до тех секторов, где хранились воспоминания, которые я предпочёл бы забыть.

Рынок остался позади. Дешифратор лежал во внутреннем кармане моего плаща, и я почти физически ощущал его вес – не массу, а значение. Будто я только что заключил сделку, условия которой мне ещё предстояло узнать.

Кабинет Дэни находился в подвальном помещении под старой баней, и это сочетание лучше всего описывало его личность. Дэни был Деятелем – торговцем, посредником, информатором. Он не любил офисы, не доверял стерильным помещениям Имперского образца. Его “штаб-квартира” представляла собой лабиринт из труб, вентилей и баков с неизвестным содержимым, в центре которого, словно трон в пещере, стоял массивный деревянный стол. Настоящее дерево, не синтетика – предмет роскоши, за который на Нижних Ярусах могли убить.

Сам Дэни восседал за этим столом, и его квадратная голова с единственным красным окуляром повернулась ко мне, как только я переступил порог.

- “Гефест! Наконец-то! Я уж думал, ты решил взять выходную неделю.” – Его голос, всегда чуть насмешливый, но тёплый, разнёсся по помещению, отражаясь от стен и труб.

- “И тебе привет, Дэни. Я вижу, ты опять ничего не поменял в декоре. Всё та же баня-бункер.”

- “Зачем менять то, что работает? Садись. Выпьешь?”

- “Я уже.”

- “Значит, выпьешь ещё.”

Он достал откуда-то из-под стола бутылку – мутную, с плавающими внутри кристаллами. Плеснул в стакан. Я взял его, но пить не стал. Просто держал в руке, чувствуя, как холод металла успокаивает сенсоры.

- “Ты какой-то дёрганый.” – заметил он.

- “Встретил на рынке одного... типа. Странного.”

- “На Среднем Ярусе все странные. Это их естественное состояние.”

Я усмехнулся. С Дэни было легко. Не нужно было притворяться, не нужно было держать лицо. Он знал меня – настоящего, а не ту легенду, в которую я когда-то пытался играть. Знал мои слабости, мои провалы, мои редкие победы. И он никогда не попрекал меня ими. В отличие от тех ребят из бара. В отличие от всех остальных.

- “Как дела в большом мире? А то пока я сидел у Скряги, наслушался всякого. Говорят, Сенат трещит по швам.” – спросил я, делая глоток.

- “Не просто трещит – разваливается. За последний месяц три крупных Деятеля обанкротились. Два других вцепились друг другу в глотки из-за остатков их бизнеса. Торговый Сенат, который десятилетиями держал власть Ковчега и всю её экономику на глазах уничтожается. А самое интересное, что это начало происходит ещё год назад, когда Тройкон внезапно исчез. Такими темпами мне придётся искать новую организацию для стабильного заработка.”

Дэни откинулся на спинку своего кресла – старого, скрипучего, обитого потрескавшейся кожей, которую он отказывался менять из принципа. “Вещи должны выглядеть так, будто они прожили жизнь” – говорил он. Его единственный красный окуляр задумчиво пульсировал, глядя куда-то в потолок, где среди труб и кабелей застыла паутина, которую он то ли не замечал, то ли считал частью декора.

- “Знаешь, Гефест, я тут на днях вспоминал нашу последнюю вылазку в Сенат. Меня же приглашают туда примерно раз в полгода, как младшего Сенатора. Для галочки. Чтобы создать видимость, что голоса с нижних ярусов тоже что-то значат. В этот раз я пошёл не один. Взял с собой Гилберта. Помнишь же его?”

- “Помню. Высокий, в красной шляпе. Вечно выглядит так, будто только что потерял крупную сумму и ещё не решил, злиться ему или плакать.”

- “Он самый.” – Дэни тихо рассмеялся.

- “Так вот, мы с ним сидим в этом огромном зале, под сводами которого эхо разносит каждый шёпот, и слушаем, как Лорды Зелёного Круга обсуждают свои дела. Один из инвесторов начал зачитывать отчёт о финансовых расходах. Он говорил скучно, монотонно, и большинство присутствующих откровенно дремали. Но я – я слушал. Потому что цифры, которые он называл, были... колоссальными. Речь шла о суммах, на которые можно было бы построить целый новый ярус. Все эти цифры были завязаны о каком-то проекте “Униботеки”.”

- “Униботеки?” – переспросил я.

- “Никогда не слышал.”

Он подался вперёд, и его голос стал тише – не потому что нас могли подслушать, а потому что сама тема, казалось, требовала осторожности.

- “Никто не слышал. В том-то и дело. Этот проект активно финансировался в последний год Фракционной войны. Империя Диостил предложила его Сенату, и Лорды Зелёного Круга, не моргнув глазом, выделили средства. Огромные средства. А теперь, когда война закончилась, встал вопрос: продолжать финансирование или закрыть проект?”

- “И что решили?”

- “Продолжать. Единогласно. Я тогда ещё переглянулся с Гилбертом. Он пожал плечами – мол, “мы здесь никто, нас не спрашивают”. И он был прав. Но меня это задело. Я попытался задать вопрос. Всего один. “Уважаемые Лорды, не могли бы вы пояснить, на что именно идут эти средства?” Знаешь, что мне ответили?”

- “Что?”

- “Ничего. Абсолютно. Просто тишина. А потом один из Лордов – не буду называть его имя, оно тебе всё равно ничего не скажет – посмотрел на меня так, будто я только что плюнул на алтарь. И сказал: “Сенатор Дэни, ваша должность не предусматривает права задавать вопросы по данному пункту повестки. Пожалуйста, воздержитесь от комментариев”.”

Он замолчал, глядя на свой стакан. Я видел, как его пальцы чуть сильнее сжали стекло.

- “После этого заседания меня как будто понизили. Не официально – в документах я всё ещё числюсь младшим Сенатором. Но раньше меня хотя бы приглашали на обсуждения. Теперь – только на голосования, где мой голос ничего не решает. А Гилберт, который вообще не открывал рта, тоже попал под раздачу. Его бизнес начал нести убытки, контракты стали срываться один за другим. Как будто кто-то наверху решил: “Эти двое слишком любопытны. Пусть знают своё место”. Вот так я и узнал, что в Сенате лучше не задавать вопросов.”– Он криво усмехнулся

Я молчал. Политика Ковчега всегда была для меня чем-то далёким. Я был Серчем – тем, кто выполняет работу, а не тем, кто обсуждает её финансирование. Но сейчас, слушая Дэни, я чувствовал, как где-то в глубине процессора формируется странное, тревожное ощущение. Что-то здесь было не так. Что-то, чего я пока не мог понять.

Дэни резко выдохнул, будто отгоняя мрачные мысли, и хлопнул ладонью по столу.

- “Ладно. Хватит о политике. У меня для тебя есть кое-что поважнее. Работа.”

Я усмехнулся. Он всегда умел переключаться мгновенно – от философских размышлений к делу. Это была одна из черт, которые я в нём ценил. Дэни не застревал в прошлом. Он жил здесь и сейчас.

- “Я слушаю.”

Дэни откинулся на спинку кресла и, не глядя, выдвинул ящик стола – тот самый, где хранились папки с контрактами, старые карты Нижнего Яруса и, по слухам, бутылка настоящего довоенного виски, которую он никому не показывал, но все знали, что она там есть.

- “Слушай. У моего хорошего знакомого проблемы с лавкой по починке запчастей на Нижнем Ярусе. Серьёзные.”

- “На Нижнем Ярусе у всех проблемы.”

- “У него – конкретные. Четыре недели назад прямо напротив его мастерской открылся магазин. Такой же – по ремонту. Казалось бы, конкуренция – двигатель рынка. Но с тех пор к нему не зашёл ни один покупатель. Вообще. Ни души.”

- “Конкуренты демпингуют?”

- “Хуже. Это не конкуренты. Это банда. Они используют магазин как прикрытие. А на самом деле просто взяли район под контроль. Запугали всех местных, обложили данью, а моего знакомого хотят выдавить – или заставить платить.”

- “Понятно… В целом для Нижнего Яруса это обычное дело… А твой знакомый – он что, сам не может разобраться?”

- “Он ремонтник, Гефест. У него четыре руки, и все они заточены под гайки и микросхемы. Он не боец. А бандиты – Серчи. Не элитные, конечно. Мелкие сошки, отбросы, которые не смогли найти нормальную работу. Но их много. И они вооружены.”

- “И ты хочешь, чтобы я с ними разобрался.”

- “Я хочу, чтобы ты заглянул к ним в гости и убедительно попросил их съехать. Методы – на твоё усмотрение.”

- “Оплата?”

- “Тридцать тысяч Финитов. Плюс премия, если обойдётся без лишнего шума.”

Я присвистнул. Тридцать тысяч – это были очень хорошие деньги. Даже слишком хорошие для такой, казалось бы, простой работы.

- “Что-то ты недоговариваешь.”

Дэни на секунду закрыл свою оптику, а потом посмотрел на меня снова.

- “Их главный –роботпо кличкеШрам. БывшийСерч, работална одну из фракций во время войны. Не на Империю. Когда фракцию разбили, он собрал остатки и ушёл в автономку. С тех пор промышляет рэкетом. Опасен. Очень опасен. Я не стал бы тебя посылать, но мой знакомый – он мой друг. А ты – лучший из тех, кого я знаю.”

Я допил стакан и поставил его на стол.

- “Выкладывай адрес. Скоро у Шрама кроме шрамов ничего и не останется.”

Дэни улыбнулся – насколько его квадратное лицо вообще позволяло улыбнуться.

- “Нижний Ярус, дом сто шестьдесят пять, улица Маргентон. Старый склад, переоборудованный под магазин. Не ошибёшься.”

Я встал.

- “Считай, что работа уже выполнена.”

- “Гефест.” – он остановил меня у самой двери.

- “Будь осторожен. Я знаю, ты любишь рисковать. Но эти ребята – не те, с кем стоит играть в героя.”

- “Я и не играю.”

Я уже взялся за ручку, но вдруг вспомнил.

- “Чуть не забыл.”

Я достал из внутреннего кармана дешифратор – тот самый, что купил у странного торговца. Устройство всё ещё было холодным, мёртвым, но я знал: стоит его активировать, и он оживёт. Одно мгновение и дешифратор был уже в руках Дэни.

- “Что это?” – Дэни взял его, повертел в руках.

- “Универсальный дешифратор. Нашёл на рынке, прямо перед тем как идти к тебе. Он перехватывает радиосигналы, расшифровывает каналы, которые обычно глушатся. И главное – делает это незаметно. Я подумал, тебе пригодится. Ты же у нас теперь почти сенатор. Информация – твоя валюта. Найдёшь что-то интересное – маякни. Может, ещё работёнка подвернётся.”

Дэни смотрел на дешифратор. Потом на меня. Его окуляр пульсировал медленно, задумчиво.

- “Спасибо. Честно. Я… это действительно полезная вещь.”– В его голосе исчезла даже намёк на насмешку. Осталось только тепло.

- “Пользуйся. Только не взорви там ничего.”

Он рассмеялся.

- “За себя переживай. Возвращайся целым.”

Я кивнул и вышел.

Пройдясь по ржавому подъезду, я вышел на улицу. Средний Ярус встретил меня привычным гулом. Неоновые вывески перемигивались в такт какой-то неслышимой музыке, и их свет окрашивал всё вокруг в оттенки синего, розового и ядовито-зелёного. Титанические колонны уходили вверх, теряясь в тумане технических испарений, и где-то там, высоко-высоко, скрывались Верхние Ярусы – место, куда мне когда-то был открыт доступ. Давно. В другой жизни. Хотелось бы вернуть те деньки…

По дорогам катились машины – ржавые развалюхи, собранные из обломков трёх разных эпох, вперемешку с роскошными тачками на гравитационных подушках, чьи владельцы смотрели на остальных с тем особенным презрением, которое даётся только деньгами и полным отсутствием совести. Роботы сновали по тротуарам – кто-то спешил по делам, кто-то просто прогуливался, наслаждаясь редким моментом затишья. Где-то вдалеке, над головой, из прорванной трубы лился бесконечный дождь, и капли, падая на моё красное кожаное пальто, оставляли на нём тёмные пятна. Я поднял голову, глядя на эту трубу, и подумал, что её не могут починить уже которую неделю. Бюрократия. Даже в пост-человеческом обществе она процветала.

Я подошёл к своему мотоциклу – старому, видавшему виды “Стальному Пегасу”, который я собрал из обломков трёх других мотоциклов. Вставил ключ. Нажал на газ. Двигатель взревел, выплюнув облако сизого дыма, и я помчался вперёд, лавируя между машинами и прохожими.

Дорога к лифту заняла минут пятнадцать. Я проехал через несколько зон Среднего Яруса – мимо рынка, где всё ещё горели огни, мимо жилых кварталов, где старые хрущёвки соседствовали с новыми технологичными зданиями, мимо огромного завода по переработке отходов, из труб которого валил чёрный дым, смешиваясь с туманом. Ковчег был огромен. Не просто город – мегаструктура, уходящая вглубь планеты на километры и ввысь настолько, что верхние ярусы терялись в облаках. Каждый ярус был отдельным миром. Средний Ярус – сердце Ковчега, коммерческий и транспортный узел, где бурлила жизнь. Верхние Ярусы – обитель элиты, куда мне когда-то был открыт доступ. А Нижний Ярус...

Нижний Ярус был адом.

Я выжал газ до предела. Лифт был уже близко. Лифт, ведущий на Нижние слои Ковчега, представлял собой массивную платформу, способную поднять целый грузовик – или, в моём случае, одного мотоциклиста, который слишком спешил, чтобы ждать. Я влетел на него с разворота, даже не слезая с сиденья, и нажал на кнопку спуска. Двери с лязгом сомкнулись за моей спиной. Лифт дрогнул и начал опускаться. Медленно. Мучительно медленно. Эти несколько минут, что я провёл в этом потрёпанном жизнью лифте, заставили меня сильно заскучать. Я смотрел сквозь ржавую решётку на проплывающие мимо виды. Огромный город, конца которого не было видно. Титанические железные колонны, уходящие в бесконечность. Трубы, оплетающие их, как корни древних деревьев. Платформы, мосты, переходы, целые улицы, висящие в пустоте. Каждый ярус Ковчега был не просто уровнем – это была экосистема. И каждая следующая, ниже, была мрачнее и опаснее предыдущей. Я здесь живу уже долго, но всё равно холодок пробегает по корпусу от такого зрелища.

Вскоре двери лифта открылись, и я сразу же пулей вылетел на своём мотоцикле. Нижний Ярус встретил меня запахом ржавчины, гниющего металла и чего-то сладковатого – возможно, утечки охлаждающей жидкости с одного из старых заводов. Здесь не было неоновых вывесок. Здесь свет давали только тусклые лампы, развешанные кое-как, и редкие огни в окнах бетонных хрущёвок, которые жались друг к другу, словно ища защиты. Но защиты здесь не было. Я как никто другой понимал, что задержаться здесь равносильно смерти. На Нижних Ярусах обитали изгои, маргиналы, бандиты – все, кто не вписался в систему или сознательно отверг её. Одно промедление с твоей стороны – и ты труп. Проезжая по улицам, я невольно наблюдал за состоянием этого уровня. Везде бетонные строения вперемешку с техническими элементами: трубами, генераторами, распределительными щитами, которые гудели и искрили. Дороги были разбиты, тротуары – завалены мусором. На стенах – граффити, смысл которых я не всегда понимал. Здесь всегда были слышны то далёкие выстрелы, то взрывы. Я всегда, когда находился здесь, понимал: каждый может оказаться психопатом, который хочет просто убивать.

- “Атмосфера, блин, как на курорте.” – пробормотал я себе под нос, сворачивая в узкий переулок.

Внезапно мои мысли были прерваны видом очень большого здания. Старый склад, который кто-то попытался переоборудовать подо что-то приличное. Попытался – и провалился. Вывеска гласила: “Мастерская “Второе Дыхание””. Ниже – приписка от руки: “Чиним всё. Дёшево. Качественно”. Надпись “Качественно” была зачёркнута, и сверху нацарапано: “Как получится”. Я резко затормозил. Скрежет резины моих колёс раздался эхом по всему району. Конечно, нежелательно привлекать столько внимания, но мне было как-то всё равно. Склад выглядел как типичное бандитское логово: окна заколочены, дверь усилена стальными листами, на стенах – следы от пуль и энергетических разрядов. Кто-то здесь явно не скучал.

Я слез с мотоцикла и подошёл ближе. Потянулся за спину, чтобы достать свой техно-меч – и замер. Рука ничего не нащупала. Я похлопал себя по спине. Ещё раз. Пусто. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я оставил его дома. Меч, который я собрал своими руками, который прошёл со мной через десятки боёв – я забыл его на подзарядке в своей квартире. Я даже дробовика или автомата с собой не взял – решил, что прогулка до бара не требует полного арсенала. Какой же я идиот.

- “Ну, хотя бы револьверы на месте.” – пробормотал я, проверяя кобуру. Два энергетических револьвера, старых, но надёжных, висели на бёдрах. Полные заряда. Уже что-то. Я выпрямился, поправил плащ, проверил, легко ли выходят стволы из кобуры. Уверенной походкой подошёл к дверям. На них висела табличка: “Обеденный перерыв. Заходите позже”. Я усмехнулся.

И выбил дверь с ноги. Внутри меня встретил полумрак, прорезаемый тусклым светом пары ламп. Склад был заставлен стеллажами с какими-то ящиками. Где-то в углу гудел старый генератор, и его гул был единственным звуком, нарушавшим тишину. Но главное – народ. Два десятка роботов, одетых в потрёпанные кожанки, с битами, арматурами, ножами и парой пистолетов на поясах. Они стояли у кассы, о чём-то переговариваясь, и когда я вошёл – все, как по команде, повернулись ко мне.

- “Ну привет, дамы и господа! Что, играете во что-то интересное? В карты? В кости? Или, может, в “кто громче закричит, когда я начну стрелять”? Потому что я с удовольствием присоединюсь.”

Секундная тишина. Они переглянулись – не испуганно, а скорее озадаченно, словно не могли поверить, что какой-то одиночка только что выбил их дверь и теперь стоит перед ними, ухмыляясь, как идиот. Потом – взрыв хохота. Грубого, лающего, полного презрения.

- “Ты что, совсем мозги пропил?” – выкрикнул один из них, тот, что стоял ближе всех. Здоровенный, с корпусом, переделанным из грузового экзоскелета, и с битой в руке, к которой была примотана скотчем бензопила. Бита-бензопила – оружие настолько же тупое, насколько и опасное.

- “О, я вижу, у вас тут вечеринка в разгаре! А мне даже приглашение не прислали. Пришлось дверь выбивать – она у вас, кстати, не очень. Я бы на вашем месте сменил поставщика. И вообще… дайте-ка угадаю, где тут у вас главный.”

Я обвёл взглядом толпу и ткнул пальцем в робота с битой-бензопилой.

- “Ты выглядишь достаточно мерзко, чтобы быть главным. Твоя рожа словно из тазика с болтами на полу валялась. Я угадал?”

Здоровяк шагнул вперёд. Его оптика – два тусклых красных огонька – сузилась, а голос зазвучал низко, с угрожающим скрежетом:

- “Ты кто такой, мразота? Какого хера ты нам дверь выбил? Я тебе конечности оторву и засуну их тебе в…”

- “В жопу, да, я уже понял. У тебя богатый словарный запас. “Щегол”, “мразота”, “жопа” – ты, наверное, в библиотеке работаешь? Или просто много читаешь на досуге? Ладно, давай ближе к делу. У вас тут магазинчик, у моего друга – магазинчик напротив. Вы ему бизнес портите, он расстроен, я расстроен, все расстроены. Давайте разойдёмся по-хорошему: вы собираете свои манатки и валите из этого района. Ну, или я вас отсюда выношу. По частям. В коробках.”

Здоровяк зарычал – буквально, его голосовой модулятор издал низкий, вибрирующий звук – и замахнулся битой-бензопилой. Лезвие взревело, рассекая воздух.

Надо было всё-таки взять меч.

Удар был быстрым и сильным – гораздо быстрее и сильнее, чем я ожидал от такой туши. Бита-бензопила описала широкую дугу, целя мне в голову, и я едва успел пригнуться. Лезвие просвистело в сантиметре от моего шлема, срезав кусок ткани с моего плаща. Я отпрыгнул назад, но он уже замахивался снова. Чёрт, он был не просто сильным – он был ОПЫТНЫМ. Я попытался выхватить револьвер, но он ударил ногой – тяжёлый, усиленный сервоприводами пинок врезался мне в грудь, и меня отбросило на пару метров. Я врезался спиной в стеллаж, с которого посыпались какие-то ящики. Один из них – тяжёлый, железный – прилетел мне прямо по голове. В оптике на секунду потемнело.

- “Бей его! Он один!” – заорал кто-то.

Я встряхнул головой. Вовремя: ещё двое бандитов уже бежали ко мне с арматурами. Я перекатился в сторону, и их удары пришлись по стеллажу, выбивая снопы искр. Правая рука метнулась к кобуре, и через секунду мой револьвер уже смотрел в лицо ближайшему. Выстрел. Энергетический заряд врезался ему в плечо, разрывая броню и выбивая искры из сервоприводов. Он завопил – пронзительно, тонко – и рухнул на пол, зажимая искрящую рану. Его напарник на секунду замешкался, и этой секунды мне хватило, чтобы выхватить второй револьвер. Два выстрела одновременно: один – в грудь, второй – в колено. Бандит рухнул, как подкошенный. Но праздновать было рано. Краем оптики я заметил движение слева – ещё один уродец заходил с фланга, целясь в меня из какого-то ржавого автомата. Я прыгнул, и очередь прошила воздух там, где я только что стоял. Прыжок, перекат, ещё прыжок – и я оказался за перевёрнутым столом. Автоматные пули выбивали из столешницы фонтаны щепок, и я чувствовал, как каждая из них отдаётся в моём корпусе.

- “А тебя я, кажется, где-то видел! Твоя рожа мне знакома!” – крикнул я, перезаряжая револьвер.

- “Заткнись!” – проорал он в ответ и выстрелил снова.

Я перезарядил револьверы прямо в прыжке – трюк, который я репетировал перед зеркалом десятки раз, но в реальном бою применял, кажется, впервые. Получилось. Почти. Правая рука сработала идеально, левая – с задержкой в полсекунды, и этой задержки хватило, чтобы автоматная очередь прошила воздух в сантиметре от моего плеча. Я приземлился на корточки за перевёрнутым столом и на секунду замер, переводя дух.

Почти мгновенно – ещё одна очередь. Щепки брызнули фонтаном.

Я огляделся. Ситуация была так себе. Двое уже лежали – один с простреленным плечом, второй с дырой в груди и раздробленным коленом. Ещё человек пять-шесть рассредоточились по залу, занимая позиции. Здоровяк с битой-бензопилой, которого я мысленно окрестил “Шрамом” уже поднимался на ноги после того, как я врезал ему по голове его же битой. Его оптика горела такой яростью, что, казалось, он сейчас лопнет. А у меня – два револьвера, ни брони, ни автомата, ни даже завалящего меча. Заебись.

- “Ладно, Гефест, работаем с тем, что есть. А есть у нас...” – пробормотал я себе под нос.

Я выхватил из-за пояса маленький метательный нож – тот самый, который носил с собой скорее для красоты, чем для реального боя. Взвесил в руке. Прицелился в робота с автоматом, который как раз перезаряжался.

Эй! Лови!

Нож описал в воздухе красивую дугу и… вонзился рукоятью прямо ему в лоб. Не лезвием – РУКОЯТЬЮ. Звук получился такой, будто кто-то стукнул деревянной ложкой по пустой кастрюле. Бандит замер на секунду, явно не понимая, что произошло. Я замер тоже. Мы встретились взглядами.

- “Ну... я хотя бы попал.” – развёл я руками.

Он вскинул автомат.

Я прыгнул.

На этот раз – не в сторону, а ВПЕРЁД. Прямо на него. Расстояние было метров пять, и я преодолел его одним отчаянным рывком, прежде чем его палец успел нажать на спуск. Мы столкнулись – я врезался в него плечом, и автомат вылетел из его рук, загрохотав по полу. Он попытался ударить меня кулаком, но я перехватил его руку, провернулся вокруг своей оси и швырнул его через бедро – прямо в груду ящиков, которые с грохотом разлетелись. Один из ящиков, набитый какими-то железками, приземлился прямо на голову ещё одному бандиту, который пытался подкрасться ко мне сзади. Тот охнул, покачнулся и рухнул, как подкошенный.

- “О! Это считается за двоих?” – поинтересовался я у вселенной. Вселенная не ответила.

Зато ответил Шрам. Его бита-бензопила взревела где-то совсем рядом, и я рефлекторно пригнулся. Лезвие прошло над головой, срезав край моего плаща – того самого, красного, кожаного, который я так любил. От плаща остался только один лоскут, бессильно свисающий с плеча.

- “АХ ТЫ МУДАК!” – заорал я, чувствуя, как внутри закипает злость.

Я выхватил оба револьвера и открыл огонь. Не прицельно – просто в его сторону, заставляя его отступать, уклоняться, закрываться битой. Заряды выбивали искры из стен, из пола, из стеллажей. Один из них попал в генератор в углу, и тот взорвался фонтаном искр, погружая часть зала в темноту.

Одно мгновение, и я выскочил из темноты с другой стороны – не оттуда, где он меня ждал. В руках у меня был не револьвер, а здоровенный гаечный ключ, который я подобрал с пола. Я прыгнул – и со всей дури врезал ему по голове. Металл встретился с металлом с оглушительным лязгом. Шрам пошатнулся, но устоял – его броня была толще, чем я думал. Гаечный ключ погнулся.

- “Э… это должно было сработать.” – пробормотал я, глядя на согнутый ключ.

Шрам замахнулся битой для последнего удара. Я не успевал уклониться. И тут – чистая, незамутнённая удача. Один из оставшихся бандитов, который всё это время прятался за стеллажом, решил, что настал его звёздный час. Он выскочил из укрытия с криком “Я ТЕБЯ УБЬЮ!” – и тут же споткнулся о труп своего товарища, который я уложил минутой раньше. Споткнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие – и его нож, зажатый в руке, по чистой случайности вонзился Шраму прямо в сочленение колена. В то самое уязвимое место, куда я целился, но не мог попасть.

Шрам взревел. Его нога подкосилась, и он рухнул на одно колено, выронив биту. Я не стал терять время. Прыжок – и я уже на нём, прижав дуло револьвера к его затылку, прямо туда, где корпус соединялся с головным модулем.

- “Шраму пару шрамов.” – прошептал я ему на ухо.

Выстрел. Энергетическая пуля вошла точно в стык брони, прожигая кабели и микросхемы. Шрам дёрнулся в последний раз и замер. Его оптика погасла навсегда.

Я поднялся, системы охлаждения работали во всю. Вокруг было тихо. Те бандиты, что ещё могли двигаться, спешно отступали к выходу, бросая оружие. Те, что не могли, лежали на полу, корчась от боли. Я насчитал восьмерых. Восьмерых! А ведь я даже меч забыл.

- “Что ж… Вроде работу я свою выполнил, так что… Всем пока! Я домой!” – крикнул я.

Я развернулся и пошёл на выход.

Выйдя из здания, я сел на мотоцикл и помчался обратно. По пути я вновь смотрел на местные виды. Ковчег был величественен. Огромные колонны, уходящие в бесконечность, платформы, висящие в пустоте, миллионы огней, мерцающих в темноте. Я жил здесь уже много лет. Я знал каждый ярус, каждый переулок, каждую подворотню. Но каждый раз, глядя на это, я чувствовал одно и то же: холодок, пробегающий по корпусу. Я не знал, кто построил Ковчег. Не знал, зачем. Не знал, как он работает. Я был Серчем – тем, кто выполняет работу, а не задаёт вопросы. Но иногда, в такие моменты, как этот, я думал: а что, если ответы уже есть? Где-то здесь. Прячутся за углом. Ждут, когда их найдут.

Спустя час я прибыл обратно к Дэни. Стоя у порога его подъезда, я уже предвкушал награду. Тридцать тысяч Финитов плюс премия – можно будет купить новый плащ. Или даже меч. Новый, улучшенный. Я открыл дверь и начал подниматься по лестнице. Настроение было приподнятым. Я даже насвистывал какую-то мелодию – кажется, ту самую, что играла в баре. Я стоял у двери Дэни. И тут я заметил: она не заперта. Дэни всегда запирал дверь. Всегда. Он говорил: “На Нижнем Ярусе живут параноики, а на Среднем – те, у кого есть что терять. Я отношусь ко вторым”. Открыв дверь, я застыл.

На полу лежало расчленённое тело моего старого приятеля.

Его руки были разбросаны по углам. Ноги – перерублены в нескольких местах. Корпус – вскрыт, как консервная банка. И голова. Его голова лежала на столе, рядом с тем самым дешифратором, который я подарил ему несколько часов назад. Её единственный красный объектив смотрел прямо на меня.

Не в потолок.

Не в стену.

Прямо.

На.

Меня.

Я даже пошевелиться не мог. Я был в панике и в ужасе. В процессоре что-то замкнуло. Я попятился назад, споткнулся о его собственную ногу и рухнул на пол. Оптика заволоклась помехами. Последнее, что я увидел – его окуляр.

Красный.

Пульсирующий.

Смотрящий.

АКТ 1 /// Глава 1 "Дивный новый мир"

Я активировался с рывком – так, будто кто-то выдернул меня из чёрной, вязкой пустоты прямо в реальность. Системы взвыли, работая на пределе. Сервоприводы гудели, разгоняя тепло, которое скопилось в корпусе за время сна. В оптике плясали остаточные помехи – наследие того, что я только что видел.

Его окуляр. Красный. Смотрящий прямо на меня.

Я сидел на кровати, вцепившись пальцами в край матраса так, что ткань трещала. Квартира встретила меня запахом пыли, перегара и того особенного, затхлого воздуха, который бывает в помещениях, где давно не открывали окна. Моё красное кожаное пальто – то самое, в котором я был в день смерти Дэни – валялось на полу, покрытое какими-то тёмными пятнами. Грязь? Масло? Алкоголь? Я не помнил. Последние дни слились в один мутный, бесконечный поток.

Я попытался встать. Ноги слушались с трудом – сервоприводы за ночь застыли, и теперь каждое движение отдавалось в корпусе ноющей болью. Я доковылял до стола, где среди груды пустых бутылок и каких-то бумаг стоял мой компьютер. Экран мигнул, приветствуя меня. Первым делом – проверить сообщения. Глупая надежда, от которой я не мог избавиться. А вдруг? Вдруг это всё ошибка? Вдруг Дэни просто... уехал? Вдруг его окуляр смотрел на меня не потому, что он мёртв, а потому, что он пытался что-то сказать?

Пусто. Ничего. Только спам от торговцев, пара уведомлений с форумов да старое письмо от Гилберта с предложением “обсудить деловые возможности”. Я удалил его не читая.

Дэни мёртв. Дэни мёртв уже неделю. И сколько бы я ни пытался забыться – алкоголь, драки, бесцельные блуждания по Нижнему Ярусу – ничего не помогало. Каждый раз, закрывая оптику, я видел его. Его разорванное тело. Его разбросанные конечности. Его голову на столе. Его окуляр. Его чёртов окуляр, который смотрел на меня с таким выражением, будто он ЗНАЛ. Знал, что я не успею. Знал, что я подведу его. Знал, что я – бесполезный, никчёмный, жалкий кусок металлолома, который не смог защитить единственного друга.

Я сжал кулак и со всей дури врезал по столу. Бутылки жалобно звякнули, одна покатилась и упала на пол, разбившись вдребезги. По комнате поплыл запах дешёвого пойла – того самого, которым я пытался заглушить эту боль.

- “Заткнись. Просто заткнись.” – сказал я вслух. Непонятно кому. Может, себе. Может, голосу в голове, который снова и снова прокручивал тот момент.

Виновата та тварь, что безцеремонно ворвалась в лавку Дэни и расчленила его. Расчленила моего лучшего друга…

Если я убью эту мразоту, я смогу спать спокойно.

Я заставил себя встать и подойти к окну. За грязным стеклом, в желтоватом свете неоновых вывесок, кипела жизнь Среднего Яруса. Роботы сновали по улицам, машины гудели, где-то вдалеке орала сирена. Мир продолжал существовать – равнодушный, холодный, бесконечно чужой. Он не заметил, что Дэни больше нет. Ему было плевать.

Деньги кончились три дня назад. Я продал почти всё, что у меня было: автомат, дробовик, гранаты, запасные батареи, даже коллекционные электрогареты, которые собирал годами. Остались только два энергетических револьвера – старые, но надёжные – и техно-меч, который я ни за что не отдал бы, даже если бы пришлось жрать ржавчину со стен. Этого арсенала хватало, чтобы выжить, но не хватало, чтобы жить.

Мне нужен был работодатель. Новый. Тот, кто даст мне контракты, деньги, цель. Потому что без цели я был никем. Просто ещё одним Серчем, который слишком много пьёт и слишком мало спит. Просто ещё одним роботом, который когда-то был на вершине, а теперь скатился на самое дно.

Я снова сел за компьютер. Открыл ленту новостей. Может, там будет что-то, что отвлечёт меня. Что-то, что заставит не думать о Дэни хотя бы на пару минут.

Первая новость ударила, как выстрел в упор.

“НОВАЯ КНИГА ПОЭТА: “СВЕТ НЕУДЕРЖИМОЙ МАШИНЫ””

Я уставился на заголовок, и мои пальцы, зависшие над клавиатурой, замерли. Поэт. Тот самый. Робот, чьи книги читал каждый, но чьего лица не видел никто. Его предсказания сбывались с пугающей точностью, его трагедии заставляли плакать даже тех, у кого не было слёзных протоколов. О нём говорили шёпотом, его цитировали в барах, его боялись – и обожали одновременно.

Я открыл статью. Пробежал глазами по строкам. “...история о роботе, который потерял своего лучшего друга в результате жестокого нападения...” Дальше я не читал. Процессор завис, перегруженный одной-единственной мыслью: ЭТО. ОБО. МНЕ.

Страх и непонимание овладели моим телом. Я сидел, не в силах пошевелиться, и смотрел на экран. Поэт знал. Знал о Дэни. Знал обо мне. Знал о том, что я чувствовал. Но как? Камеры? Слежка? Или что-то другое, что-то, что я не мог понять?

Возможно, сам Поэт как-то причастен к смерти Дэни. Эта мысль обожгла, как разряд тока. Я отбросил её – не сейчас. Сейчас я не готов был в это поверить. Но я запомнил. Запомнил и отложил в тот сектор процессора, где хранились вопросы, на которые у меня пока не было ответов. Я перевёл взгляд на вторую новость – и снова замер.

“ОТКРЫТИЕ НОВЫХ ВРАТ НА СТАНЦИИ ВРАТ”

Чего? Новые Врата? Теперь у нас есть не только “Расколотый мир”, “Хаосэншн” и “Забытый мир”, но и новый, которому даже названия пока не придумали. Двадцать пять Серчей уже получили доступ. Двадцать пять счастливчиков, которые увидят то, чего не видел никто. Я перечитал заголовок трижды, прежде чем до меня дошёл весь масштаб. Это было не просто событие. Это была возможность. Новая земля, новые ресурсы, новые заказы. Если я хочу выжить – мне нужно быть там.

Но сначала – работа. И убийца Дэни.

Я закрыл новости и открыл форумы. Часами я сидел, листая бесконечные ветки обсуждений, просматривая мемы, читая истории других Серчей. Кто-то хвастался новым контрактом, кто-то жаловался на несправедливость Гильдии, кто-то просто ныл о том, как всё плохо. Обычный шум. Но сквозь этот шум, как назойливая мелодия, пробивалась одна мысль: Гилберт.

Гилберт Штрайзен. Друг и партнёр Дэни. Они часто работали вместе, и я пару раз пересекался с ним – высокий, в дурацкой красной шляпе, вечно выглядящий так, будто только что потерял крупную сумму. Дэни говорил, что Гилберт – один из немногих, кому можно доверять. Возможно, он что-то знает. Возможно, он поможет.

Я вбил “Гилберт Штрайзен” в поиск, и через секунду на экране высветился адрес. Агентство Гилберта. Средний Ярус, недалеко от транспортного узла. Я встал, проверил револьверы, закинул техно-меч за спину и вышел из квартиры. В спину мне дул сквозняк из разбитого окна, которое я так и не починил. Как и всё остальное в моей жизни.

Улицы Среднего Яруса встретили меня привычным гулом. Я ехал на своём мотоцикле, лавируя между ржавыми развалюхами и роскошными тачками, и мысли мои текли вязко, как отработка из пробитого сервопривода. Гилберт. Я помнил его смутно – высокий, тощий, в дурацкой красной шляпе. Дэни как-то сказал, что Гилберт – “один из немногих, кому ещё не плевать”. Сейчас это звучало как рекомендация.

Агентство Гилберта располагалось в многоэтажке, которая пыталась выглядеть солидно, но её попытки были обречены: фасад потрескался, вывеска “Штрайзен и Партнёры” мигала перегоревшими буквами, а внутри пахло пылью и запустением. Я вошёл, и меня встретил робот-секретарь – стандартная модель второго поколения, скучающая за стойкой.

- “Здравствуйте, я бы хотел записаться на приём к Гилберту Штрайзену.”

- “Можете прямо сейчас. У него ноль запланированных встреч. Поднимитесь на девятый этаж, лифт не работает.” – ответил он безжизненным голосом.

Я кивнул и направился к лестнице. Поднимаясь, я заглядывал в открытые двери этажей: пустые коридоры, пустые офисы, пыль на подоконниках. Место выглядело так, будто из него вынули душу, оставив только оболочку. Дэни говорил, что Гилберт когда-то был на подъёме. Что же случилось?

Девятый этаж оказался чуть живее – здесь хотя бы убирались. В конце коридора я увидел деревянную дверь с табличкой “Кабинет Гилберта Штрайзена”. Я вошёл.

Кабинет был неожиданно красивым. Красное дерево, кожаные кресла, старинные лампы – всё это напоминало кабинет какого-нибудь детектива из старых фильмов, которые крутили в барах Среднего Яруса. За столом, в кресле с высокой спинкой, сидел он. Красная шляпа, тощий корпус, острый подбородок. Гилберт Штрайзен собственной персоной.

- “О, Гефест!” – он удивлённо поднял голову, но быстро взял себя в руки.

- “Дэни много о тебе рассказывал. По какому поводу ты здесь?”

- “Дэни мёртв. Его убили неделю назад. Ты был его другом и партнёром. Я хочу найти того, кто это сделал. Мне нужна твоя помощь.” – сказал я прямо.

Гилберт долго молчал. Его пальцы барабанили по столу, а взгляд блуждал где-то в углу. Наконец он заговорил:

- “Дэни был для меня важен. Мы оба с ним в один день стали деятелями и смогли вступить в Торговый Сенат, жаль что один карлик с тремя линиями вместо рожи мне всю карьеру испоганил. Дэни был единственным кто не позволял мне разорится. Без него мой бизнес... ты и сам видишь, в каком состоянии агентство.” – Он обвёл рукой кабинет, и в этом жесте было столько горечи, что я почти почувствовал её.

- “Хотя…” – на его лице внезапно заиграла знакомая мне ехидная улыбка, которую я раньше множество раз видел перед тем как получить работу.

- “Слушай, Гефест. Я же знаю, кто ты. Точнее, кем ты был. Дэни мне все уши прожужжал про твои подвиги – и про ту дуэль тоже. Не смотри на меня так, я не из праздного любопытства. Просто... ты – лучший Серч, которого я знаю. Может, единственный, кому я могу доверять. А я… я сейчас в таком положении, что мне нужен кто-то, кому я могу доверять.” – Гилберт подался вперёд, и его голос потерял прежнюю неуверенность. Теперь он говорил как делец – быстро, чётко, с той особой интонацией, которая появляется у людей, когда они чувствуют запах выгодной сделки.

- “Давай поможем друг другу. Я через свои связи попытаюсь разузнать, кто убил Дэни. У меня есть контакты, которые тебе и не снились – бывшие клиенты, информаторы, даже пара сенаторов, которые ещё не забыли, что я существую. А ты... ты побудешь моим личным Серчем. На определённый период. Без права отказа от заданий.”

Я слушал его, и в процессоре медленно складывалась картинка. Он не просто предлагал работу. Он предлагал сделку – такую, от которой я не мог отказаться, даже если бы хотел. И он знал это.

- “Платить я тебе буду. Не так щедро, как Дэни, конечно – мои финансы сейчас, скажем так, в процессе перестройки. Будем считать это налогом на мою деятельность. Но ты получишь деньги, стабильный поток контрактов и – самое главное – шанс найти убийцу.”

Он замолчал, и в его глазах – тусклых, жёлтых – мелькнуло что-то, что я не сразу распознал. Не жадность. Не хитрость. Отчаяние. Он действительно нуждался во мне – так же сильно, как я нуждался в нём. Мы оба были сломлены смертью Дэни. Мы оба пытались выжить в мире, который внезапно стал холоднее и темнее. И сейчас, в этом пыльном кабинете, пропахшем старым деревом и одиночеством, мы заключали союз не просто двух дельцов – а двух утопающих, которые цеплялись друг за друга.

- “Хрен с тобой. Я согласен. Где контракт?”

Он улыбнулся – и на этот раз улыбка была почти искренней.

Гилберт выдвинул ящик стола и достал бумагу с официальной печатью Гильдии Серчей. Контракт был стандартным: месяц работы, эксклюзивные права на мои услуги, процент от прибыли. Я пробежал глазами по строкам – всё как обычно, ничего подозрительного. Взял ручку. Подписал.

- “Отлично! А теперь – не буду тебя томить. Сразу к делу.”

Он развернулся к голографическому экрану за своей спиной, и на нём вспыхнула карта Ковчега – с отметкой на Станции Врат.

- “Сегодня открылись новые Врата. Ты наверняка уже слышал – об этом трубили все новостные каналы. Двадцать пять Серчей уже получили доступ. Двадцать пять. Но туда пускают не всех подряд – только тех, у кого есть статус, опыт, послужной список. И даже статусным могут отказать, если у них рыло в пушку или связи недостаточно хороши. А теперь подумай: что будет, если кто-то – скажем, я – получит эксклюзивную информацию об этом мире раньше всех остальных? Как думаешь, сколько мне заплатят за детальную карту местности? За образцы флоры, фауны? За любые сведения, которые можно продать?”

- “Ты хочешь, чтобы я стал твоим разведчиком?”

- “Я хочу, чтобы ты стал моими глазами и ушами. Попади туда. Записывай всё, что видишь. Собирай образцы, артефакты, всё, что может иметь ценность. Отправляй мне – а я уже решу, что с этим делать. Можно сказать, это будет полноценная экспедиция. Считай, что ты – первопроходец.”

- “Первопроходец, которого могут прибить в первую же минуту.”

- “Именно. Поэтому я и нанял лучшего. Если бы это было безопасно, я бы послал кого-нибудь подешевле.” – Он ничуть не смутился.

Я усмехнулся. В этом был весь Гилберт – циничный, расчётливый, но честный в своей циничности. Он не пытался приукрасить реальность. Он просто давал мне работу – опасную, сложную, но хорошо оплачиваемую. И именно это мне сейчас и нужно было. Работа. Цель. То, что заставит меня двигаться вперёд, а не сидеть в своей квартире, заливая боль дешёвым пойлом.

- “Тогда за работу, удачи!”

Я вышел из кабинета, оставив Гилберта за его столом, и быстро спустился по лестнице. На улице меня встретил привычный гул Среднего Яруса, и я запрыгнул на мотоцикл, вставил ключ и помчался к станции Врат.

Станция Врат встретила меня толпой. Серчи всех мастей и всех моделей толпились у регистратуры, и каждый пытался пробиться к заветному окошку. Я протиснулся сквозь них, чувствуя, как чужие плечи и локти упираются в мой корпус. Кто-то выкрикивал проклятия, кто-то размахивал документами, кто-то просто стоял с потерянным видом – те, кому уже отказали, но кто всё ещё надеялся на чудо.

Очередь двигалась быстро. Через несколько минут я уже стоял перед регистратором – стандартным роботом второго поколения с безжизненным голосом и пустым взглядом.

- “Здравствуйте. Предъявите вашу карточку Серча.”

Я протянул ему карточку, и он вставил её в сканер. Секунда. Другая. Третья. Мои пальцы сжались в кулаки. Я чувствовал, как внутри нарастает тревога – та самая, липкая и холодная, которая появлялась каждый раз, когда я пытался устроиться на работу после изгнания из Империи. А вдруг не примут? А вдруг мой послужной список уже недостаточно хорош? А вдруг...

- “Поздравляю! Вы двадцать шестой Серч, получивший доступ к Новым Вратам. Спуститесь на лифте до минус второго этажа. Есть вопросы?”

Я потерял дар речи. Двадцать шестой. Из сотен претендентов.

- “Нет, нету. Спасибо вам большое.” – проговорил я, пытаясь быстрее попасть к лифту, пока моё дело не пересмотрели.

Мгновение и лифт дрогнул, начиная спускаться, унося меня вниз, к самому сердцу Станции Врат. Я думал о том что меня там может ждать, и размышлять об этом по факту было бессмысленно, по ту сторону могло ждать что угодно.

Лифт остановился, двери разъехались, и я вышел в огромный зал, залитый холодным белым светом. Вокруг суетились учёные в защитных костюмах, техники проверяли оборудование, где-то гудели генераторы. А в центре зала, на массивной платформе, стояло ОНО.

Врата.

Огромный железный круг – вертикально стоящий ободок, внутри которого бурлил ослепительно-жёлтый свет. Он пульсировал, как живое сердце, и от него исходило низкое, вибрирующее гудение, от которого у меня закладывало сенсоры. Вокруг Врат суетились техники, но я не видел их. Я видел только этот свет – манящий, пугающий, зовущий. Один шаг. Один шаг отделял меня от нового мира. От неизвестности. От приключения, которого я ждал всю свою жизнь, сам того не осознавая.

Я шагнул вперёд.

Мир разорвался на миллиард осколков и собрался заново. Ощущение было такое, будто кто-то разобрал мой корпус до последнего винтика, а потом собрал обратно – но не так, как было раньше. Что-то изменилось. Что-то в самой моей сути. Я стоял на холодном металлическом полу – типичная станция Ковчега, такие же стены, такие же лампы – но всё было другим. Воздух. Воздух пах иначе. Не озоном, не маслом, не пылью – а чем-то сладким, живым, незнакомым. Я прошёл через пустой коридор, и остановился перед дверью. Обычная железная дверь с ручкой. Я протянул руку, но пальцы дрожали – не от страха, а от предвкушения. От того самого чувства, которое я не испытывал с тех пор, как был на первом месте. Я повернул ручку. Толкнул дверь. И свет ударил мне в оптику – не резкий, не искусственный, а живой, золотой, текучий свет, которого я никогда не видел в Ковчеге. Мои сенсоры зашкалили, пытаясь адаптироваться, и на несколько секунд я ослеп. А когда зрение вернулось...

Передо мной, насколько хватало глаз, простирался бескрайний зелёный луг. Трава – настоящая, живая, колышущаяся под лёгким ветром – уходила к горизонту, где в дымке угадывались очертания далёких гор. Небо над головой было пронзительно-голубым, и по нему плыли белые, пушистые облака – не дым из заводских труб, не технические испарения, а настоящие облака. Где-то вдалеке, среди зелени, белели стены замка – не руин, не развалин, а целого, живого, готического замка с башнями. А рядом с ним, прижавшись к излучине реки, раскинулась небольшая деревня – десятка два домов с соломенными крышами, из труб которых вился дымок.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Всё, что я знал о вселенной, все мои представления о том, как устроен мир, рушились в этот момент. Забытый мир был пустошью. Расколотый – огромным “пространством” с островками внутри которых целые миры. Хаосэншн был ближе всего к аду, который только можно вообразить. А это... это было похоже на ожившую иллюстрацию из древней книги сказок. Только сказка была настоящей. И она дышала.

А потом над моей головой, заслонив солнце, пролетело ЭТО.

Огромная тень накрыла луг, и я инстинктивно вскинул голову. Тварь, летящая в вышине, была размером с грузовой транспортник. Её тело покрывала чешуя, отливающая тёмно-бордовым, а крылья – кожистые, с размахом в десятки метров – рассекали воздух с ритмичным, мощным хлопаньем. Длинный хвост, усеянный шипами, извивался в воздухе, а из пасти, полной зубов размером с мою руку, вырывались струйки пара.

Дракон. Это был самый настоящий, мать его, дракон.

- “Да вы, блядь, издеваетесь...” – прошептал я.

Я простоял так, наверное, минуту. Может, две. Просто смотрел на этот невозможный, прекрасный, абсурдный мир, пытаясь осознать происходящее. В голове роились тысячи мыслей, и ни одна из них не складывалась во что-то осмысленное. Магия? Драконы? Замки? Это что, какая-то гигантская голографическая симуляция? Или коллективная галлюцинация?

Нет. Слишком реально. Слишком живо. Слишком... пахнет.

Я вдохнул – и воздух, прошедший через систему охлаждения, наполнил мои сенсоры запахами, которых я никогда не знал. Трава. Цветы. Влажная земля. Что-то сладкое, доносящееся из деревни – может, готовили еду? Я не знал, чем пахнет еда. Я вообще не знал, чем пахнет жизнь. До этого момента.

Так. Хватит стоять столбом. Я здесь по делу. Нужно найти местных, разузнать, что к чему, и начать собирать информацию для Гилберта. В идеале – найти кого-то, кто согласится быть моим проводником. Я огляделся и заметил вдалеке, у кромки леса, какое-то движение. Повозка? Да, точно – небольшая деревянная повозка, запряжённая... чем-то, что я не мог разглядеть. А вокруг неё суетились тёмные фигуры. Я рванул вперёд. Расстояние было приличным – метров триста – и пока я бежал, фигуры обретали всё более чёткие очертания. Повозка. Человек в мантии, спиной прижавшийся к повозке и отчаянно отбивающийся посохом. И твари. Волки – но не обычные. Их лапы заканчивались хитиновыми, зазубренными конечностями, как у гигантских насекомых, а из пастей капала какая-то зеленоватая слизь.

Я выхватил техно-меч и ускорился. Первый жука-волк заметил меня слишком поздно – мой клинок рассёк его пополам, и обе половинки рухнули на траву, заливая её тёмной, вонючей жижей. Второй попытался прыгнуть, но я подкинул его в воздух ударом ноги и разрубил на лету. Третий – самый крупный – набросился сзади и вцепился мне в правую руку. Зубы скрежетнули о металл, и я почувствовал, как что-то хрустнуло – но не во мне, а в его пасти. Он взвыл от боли, и я, воспользовавшись моментом, вырвал руку (вместе с его зубами), развернулся и приставил дуло револьвера к его башке.

- “Не на того напал, псина!”

Выстрел. Голова твари разлетелась фонтаном ошмётков, окрасив мой корпус в тёмно-красный. Я опустил револьвер и огляделся. Всё. Больше никого.

Человек в мантии всё ещё стоял, прижавшись к повозке, и смотрел на меня. Его лицо было скрыто капюшоном, но я видел, как дрожат его руки, сжимающие посох.

- “Эй, ты в порядке?” – спросил я, убирая револьвер в кобуру.

Он медленно опустил посох. Потом протянул руку – и я увидел, что из-под мантии выглядывают не пальцы. Кости. Голые, жёлтые, старые кости. Я замер. А он откинул капюшон – и я увидел череп. Пустые глазницы, в которых горели два ярко-синих огонька. Челюсть, которая дёрнулась в улыбке.

- “Спасибо тебе огромное, друг! Я уж думал, мне конец. Ты появился очень вовремя – я, честно говоря, совсем не боец. Всё, что умею – это немного магии да кое-какие фокусы. А ты...” – он обвёл меня взглядом, и его огоньки в глазницах вспыхнули ярче.

- “Ты просто потрясающе дерёшься! Я таких, как ты, никогда не видел. Ты кто? Голем? Элементаль? Или...”

- “Я робот. Гефест. Странник из очень далёкого места. А ты, я так понимаю, не совсем обычный человек?”

Он рассмеялся – сухим, скрежещущим смехом, который, тем не менее, звучал удивительно тепло.

- “О, ты даже не представляешь насколько! Я Костян. Некромант. Вернее, начинающий некромант – всего две недели как освоил пару толковых заклинаний. Ну и ещё я нежить. Скелет, если быть точным. Но ты не пугайся – я совершенно безвреден! Почти.”

Костян оторвал свой череп от шеи – СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ ЧЕРЕП – и подбросил его в воздух, как жонглёрскую булаву. Череп описал дугу, перевернулся пару раз, и скелет ловко поймал его левой рукой, одновременно правой сделав изящный, почти театральный жест в мою сторону. Я смотрел, как он это делает, и мой процессор на секунду завис. Этого не может быть. Этого просто не может быть. Но это было. Живой скелет. Некромант. Который только что оторвал себе голову и теперь жонглирует ею, насвистывая какую-то мелодию.

- “Гефест, значит! Прикольное имя, кстати. Довольно необычное. Да и сам ты…”– он на секунду задумался, водружая череп обратно на плечи и с хрустом проворачивая его, чтобы встал ровно.

- “…очень необычный. Возможно, даже немного на меня похож. Только ты из стали, а я из костей. Но и то, и другое – не совсем стандартный материал для обычного разумного существа, согласись?”

- “Костян, значит… Ты буквально живой скелет-некромант. Верно? Просто это всё как-то…” – выдавил я наконец.

- “Неожиданно?” – подсказал он, и его синие огоньки в глазницах весело подмигнули.

- “О, ты даже не представляешь, насколько это неожиданно для местных! Когда я впервые зашёл в Гильдию Авантюристов, регистраторша чуть в обморок не упала. А потом привыкла. Они все привыкли. Нилдонфил – вообще странное место, там кого только нет. Но ты не переживай: если ты помог мне, значит, ты друг. А друзей я не пугаю.”

Он говорил легко, почти беззаботно, но в его голосе – скрежещущем, сухом – мне слышалось что-то ещё. Какая-то старая, затёртая боль, которую он прятал за шутками. Я знал этот тон. Я сам говорил таким тоном последнюю неделю.

- “Я правда из очень далёкого места, и мне нужно попасть в какой-нибудь местный город. Узнать побольше об этом мире, о том, как здесь всё устроено. Ты говорил про Нилдонфил – это далеко?” – сказал я, возвращаясь к делу.

- “Нилдонфил?” – Костян оживился, и его костяные пальцы сжали посох.

- “Да нет, не очень. Часа два на повозке – вон через тот лес, и мы на месте. Я как раз туда и направлялся. Могу подвезти.”

Он повернулся к повозке и свистнул – странным, пронзительным звуком, который, казалось, шёл откуда-то изнутри его грудной клетки.

- “Гари! Выходи, не кусайся. У нас гость.”

Из-за повозки, медленно и неуклюже, вышел ещё один скелет. Этот был одет в драную, перепачканную землёй рубашку, а в пустых глазницах горел не синий, а тусклый, зеленоватый огонёк – явно более слабый и примитивный. Он двигался рывками, как марионетка, которую дёргают за ниточки, и смотрел куда-то в пространство с выражением глубокой, вселенской задумчивости.

- “Это Гари – моё первое творение. Первый оживлённый скелет. Он, честно говоря, получился немного… безмозглым. Ну, то есть, совсем безмозглым. Зато сильным! И преданным. Правда, Гари?” – с гордостью представил его Костян.

Гари медленно повернул череп к хозяину, поморгал зеленоватыми огоньками, потом снова уставился в пространство. Кажется, он созерцал какие-то высшие материи, недоступные простым смертным. Или просто думал о том, как прекрасен сегодняшний день. Кто его разберёт.

- “Он у меня и за коня, и за носильщика. Тащит повозку – будь здоров. Иногда, правда, засматривается на что-то своё и начинает идти не туда, но я к этому привык.” – продолжал Костян, ничуть не смущённый реакцией своего творения.

Я перевёл взгляд с Гари на Костяна, потом обратно на Гари. Два скелета. Один – болтливый, энергичный, с амбициями некроманта. Второй – молчаливый, задумчивый, явно не обременённый избытком интеллекта. И я – робот из другого мира, с двумя револьверами и техно-мечом за спиной, который только что спас первого от стаи жуко-волков. Да уж. Компания подобралась что надо.

- “Значит, едем в Нилдонфил?” – спросил я.

- “Именно!” – Костян взмахнул посохом, и тот засветился тусклым фиолетовым светом.

- “Гари, запрягайся! У нас сегодня важная миссия – доставить нашего нового друга в цивилизацию. И, может быть, по пути рассказать ему всё, что он хочет знать. А хочет он, я полагаю, многое.”

Гари медленно, с достоинством истинного философа, прошествовал к передку повозки и впрягся в упряжь. Его движения были такими неторопливыми и основательными, что я на секунду засомневался, способен ли он вообще двигаться быстрее, чем пешком.

- “Он всегда такой… задумчивый?” – спросил я, забираясь в повозку.

- “Всегда.” – Костян запрыгнул следом и устроился на облучке.

- “Но, знаешь, в этом есть своя прелесть. Он никогда не спорит, не жалуется и не задаёт лишних вопросов. Идеальный спутник для долгих путешествий. Ну, поехали!”

Он легонько стукнул посохом по краю повозки, и Гари, издав звук, похожий на скрип несмазанных петель, сделал первый шаг. Повозка дёрнулась и медленно покатилась по тропе, уходящей в лес.

Я сидел, привалившись спиной к деревянному борту, и смотрел на проплывающий мимо пейзаж. Луг постепенно сменялся редколесьем – деревья здесь были высокими, с серебристой корой и кронами, которые тихо шелестели под ветром. Где-то в вышине пели птицы – настоящие, живые птицы, а не механические имитации, которых держали в богатых кварталах Ковчега. Солнце – НАСТОЯЩЕЕ СОЛНЦЕ – клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки розового и золотого. Я впервые видел закат. В Ковчеге не было закатов. Там вообще не было неба. Только потолок – где-то высоко-высоко, теряющийся в техническом тумане.

- “Красиво, правда?” – тихо сказал Костян, проследив мой взгляд.

- “Я, когда впервые вышел за стены города после… ну, после того, как стал таким, думал, что уже никогда не смогу этого оценить. Что красота – это для живых. А потом увидел вот это, и понял: красота – она не для живых. Она для тех, кто может её увидеть.”

Он замолчал, и в его молчании мне снова почудилась та самая старая боль. Я хотел спросить – о его прошлом, о том, как он стал нежитью, о том, что за книга попала ему в руки – но не стал. Вместо этого я просто сидел и смотрел на закат. Впервые за долгое время я чувствовал что-то, отдалённо похожее на покой.

Я закрыл оптику и позволил себе просто слушать. Шелест листвы. Скрип колёс. Тихое бормотание Костяна, который напевал себе под нос какую-то старую песенку. И где-то в глубине процессора – едва уловимая, но настойчивая мысль:

“О дивный, новый мир…”

АКТ 1 /// Глава 2 "Замок Вэйна"

Повозка катилась по просёлочной дороге, и каждый оборот колёс отдавался в моём корпусе лёгкой вибрацией – не раздражающей, а скорее убаюкивающей. Я сидел, откинувшись спиной на деревянный борт, и смотрел на проплывающий мимо пейзаж. Закатное солнце окрашивало небо в оттенки расплавленного золота и алого, и в его лучах даже пыль, поднимаемая колёсами, казалась какой-то волшебной. Я впервые видел закат над лесом – не на картинке, не в голографической симуляции, а вживую. И это было прекрасно.

Гари, впряжённый в повозку, тащил её с методичностью ледокола – медленно, но неумолимо. Его зеленоватые огоньки в глазницах смотрели куда-то в бесконечность, а костяные ноги мерно вышагивали по дороге, оставляя в пыли глубокие следы. Он явно пребывал в своём обычном состоянии – где-то на грани между глубокой медитацией и полным отсутствием мыслей. Костян сидел на облучке, свесив одну ногу и лениво постукивая посохом по краю повозки в такт какой-то мелодии, которую он насвистывал сквозь зубы – в прямом смысле, потому что губ у него не было.

- “Костян, расскажи мне о городе. О Нилдонфиле. Как там вообще живётся? Какой контингент, какие проблемы?” – произнёс я, отрываясь от созерцания заката.

Костян перестал свистеть и, не оборачиваясь, оторвал себе левую руку – просто взял и отстегнул её от плеча – и начал чесать ею спину, в районе лопаток, куда сам дотянуться не мог.

- “Ну, смотри.” – начал он задумчиво.

- “Нилдонфил – городок средний. Не столица, конечно, но и не дыра. Стоим мы на территории королевства Гикторин, а это, знаешь ли, накладывает отпечаток. Формально у нас тут… свобода. Для всех рас. Ну, почти для всех.”

- “Почти?” – переспросил я.

- “Понимаешь, Гефест.” – Костян водрузил руку на место и повернулся ко мне.

- “Гикторин любит говорить, что мы – оплот терпимости и равноправия. И это даже правда, если сравнивать с Эльфийской Песней. Здесь никого не казнят за то, что он родился орком. Здесь гномы могут держать лавки, а ящеролюды – служить в страже. Но есть нюанс. Не все расы равны. Есть “высшие расы” – люди, эльфы, дворфы. И есть “низшие” – все остальные. Юридически у них те же права, но на практике...” – он развёл руками, и его синие огоньки в глазницах блеснули особенно ярко.

- “Рабство?” – спросил я прямо.

- “Не совсем. У нас это называется “контрактная служба”. Если ты, скажем, орк и не можешь заплатить налог – ты отправляешься отрабатывать долг. На рудники. На фермы. На стройки. Теоретически – временно. Практически – пока не умрёшь. Это удобно. Это законно. И никто не называет это рабством. Но суть от этого не меняется.”

Я молчал, переваривая услышанное. В Ковчеге тоже были низшие классы – Серчи, которые брались за любую работу, и гражданские, которые существовали на подачки системы. Но там хотя бы не притворялись, что это что-то другое. Там всё было честно в своей жестокости. А здесь... здесь жестокость была прикрыта красивыми словами. И от этого становилось ещё гаже.

- “А ты сам? Ты же дворянин. Как ты ко всему этому относишься?” – спросил я осторожно.

Костян помолчал. Его костяные пальцы сжали посох чуть сильнее, чем нужно.

- “Когда-то я не задумывался об этом. Когда ты растёшь в особняке, с видом на сад, и твоя семья владеет землями, ты не думаешь о тех, кто на этих землях работает. Ты принимаешь это как данность. Так устроен мир. Так было всегда.”– Он отвернулся и уставился на дорогу.

- “А потом мир показал мне, что он устроен совсем не так, как я думал. И что я – такой же расходный материал, как и те, на кого я никогда не обращал внимания.” – сказал он тихо.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но в его голосе прозвучала такая горечь, что я осёкся. Не сейчас. Не время. Я запомнил это и отложил в тот сектор памяти, где хранились вопросы, на которые у меня пока не было ответов.

- “Ладно. А что насчёт соседей? Ты упомянул Эльфийскую Песню. Что это за место?” – сказал я, меняя тему.

И тут Костяна прорвало. Он не просто рассказал – он выдал такую тираду, полную такой чистой, концентрированной ненависти, что я на секунду опешил.

- “Королевство Эльфийской Песни – самое огромное и могущественное королевство на всём северном континенте. Его влияние простирается даже на другие континенты. Основные жители – эльфы. И знаешь, что я тебе скажу? Это одни из самых мерзких созданий, что я когда-либо встречал.” – проговорил он, и его голос зазвучал жёстко.

- “Серьёзно? Я думал, эльфы – это такие... мудрые, красивые...”

- “О, они красивые!” – Костян рассмеялся сухим, скрежещущим смехом.

- “Внешне – да. Они могут показаться тебе самыми благородными существами в этом мире. Но внутри, Гефест, внутри это просто звери. Они считают себя “Высшей расой”. Детьми божьими. А всех остальных – ошибками природы. Мутантами, которых нужно исправлять. Или уничтожать. Они не считают низшие расы разумными – для них это просто скот. И если ты орк, гоблин или зверолюд – ты никто. Твоя жизнь не стоит и медяка. Тебя могут убить просто потому, что ты оказался на пути у эльфа. И за это ничего не будет. Потому что закон в Эльфийской Песне один: эльф всегда прав.”

- “А нежить?” – спросил я, уже догадываясь об ответе.

- “А нежить…” – Костян повернулся ко мне, и его синие огоньки в глазницах полыхнули так ярко, что я почти почувствовал жар.

- “Нежить для них хуже, чем скот. Нежить – это осквернение самой жизни. Это ересь. Это то, что подлежит уничтожению без суда и следствия. Если бы я попался эльфийскому патрулю, меня бы не убили. Меня бы развоплотили. Долго. Со вкусом. С молитвами.”

Я замолчал. В процессоре крутились цифры, факты, попытки сопоставить эту картину с тем, что я знал о политике. Но одна мысль не давала мне покоя. Эмоции в голосе Костяна. Это была не просто идеологическая неприязнь. Это было что-то глубоко личное. Словно он говорил не об абстрактных эльфах, а о конкретных тварях, которые лично причинили ему боль.

- “Костян, у тебя с ними что-то личное?” – произнёс я медленно.

Он замер. Его пальцы, сжимавшие посох, побелели – если кости вообще могут белеть. Несколько секунд он просто смотрел вдаль, на дорогу, которая убегала к горизонту. Потом его плечи опустились.

- “Я… Я не хочу вновь вспоминать те дни… По крайней мере… Прямо сейчас…”– произнёс дрожащим голосом Костян.

- “Костян...” – начал я, но осёкся. Я видел, как дрожат его костяные пальцы, сжимающие посох. Видел, как потускнели синие огоньки в глазницах, словно кто-то убавил их яркость. Он не просто злился на эльфов. Он ненавидел их – той самой, личной ненавистью, которая рождается только из невыносимой боли. И я, сам того не желая, ткнул пальцем в открытую рану.

- “Прости. Я не должен был...”

- “Нет.” – Он покачал черепом и выпрямился, хотя плечи его всё ещё были опущены.

- “Ты имеешь право знать. Мы с тобой теперь напарники, а напарники должны доверять друг другу. Просто... это не та история, которую легко рассказывать на ходу. Давай доберёмся до города, устроимся, и тогда я… тогда я расскажу тебе всё. Хорошо?”

Я кивнул. В повозке повисла тишина – не та неловкая, что бывает после ссоры, а та, что бывает после того, как кто-то прикоснулся к чему-то священному и болезненному одновременно. Гари, казалось, тоже это почувствовал – его шаг стал чуть медленнее, а зеленоватые огоньки обратились в сторону хозяина, словно он пытался понять, всё ли с ним в порядке.

Стены Нилдонфила выросли из-за горизонта внезапно – сначала серые зубцы на фоне темнеющего неба, потом массивные ворота, обитые железом, и наконец – весь город, раскинувшийся в долине, как старая, потрёпанная книга, которую кто-то забыл на полке. Я видел такие города на картинках, когда перечитывал литературу давно ушедшей эпохи. Но одно дело – картинка, и совсем другое – оказаться здесь.

У ворот нас остановил стражник – крепкий мужчина лет сорока, в потёртой кольчуге и с алебардой, которая выглядела так, будто ею пользовались ещё при основании города. Он лениво скользнул взглядом по Костяну – видимо, скелет-некромант был здесь фигурой привычной – но когда его глаза остановились на мне, он замер.

- “Это что ещё за хреновина?” – выдохнул он, и его пальцы сжали древко алебарды так, что костяшки побелели.

- “Спокойно, Фил.” – Костян вскинул руку в примирительном жесте, и в этом жесте, в этой интонации, в этой лёгкой, но врождённой властности я на секунду увидел не скелета-изгоя, а дворянина, привыкшего отдавать приказы.

- “Это мой... телохранитель. Из очень дальних земель. Очень редкий и ценный артефакт. Ты же не хочешь, чтобы я пожаловался капитану стражи, что его люди задерживают законопослушных граждан без причины?”

Фил перевёл взгляд с меня на Костяна, потом обратно. Его лицо отражало сложную работу мысли – кажется, он пытался сопоставить слово “телохранитель” с моим видом и не мог. Я решил помочь.

- “Я не причиню вреда. Просто осматриваюсь. Ищу работу.” – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более миролюбиво.

- “Работу...” – пробормотал Фил, всё ещё не опуская алебарду.

- “Работу он ищет. Ну-ну. Ладно, Костян, проезжайте. Но если твой “телохранитель” что-нибудь натворит – я тебя лично привлеку. Понял?”

- “Понял!” – Костян улыбнулся – насколько череп вообще может улыбнуться – и хлопнул Гари по плечу. Повозка тронулась.

Мы въехали в Нилдонфил, и я сразу понял, что значит быть чужаком в этом мире. На меня смотрели. Все. Торговцы у своих прилавков замирали, не донеся товар до покупателя. Дети, игравшие в пыли у дороги, разевали рты. Женщина с корзиной белья поставила её на землю и перекрестилась – или сделала жест, который, видимо, был местным аналогом крестного знамения. Старуха в чёрном платке, сидевшая на скамейке у колодца, плюнула мне под ноги и что-то прошипела – я не разобрал слов, но тон был таким, что переводчик не требовался.

- “Что она сказала?” – спросил я Костяна, стараясь не обращать внимания на прожигающие меня взгляды.

- “Сказала, что ты “бездушная тварь, порождение ереси, и тебе не место среди живых”. Не переживай, она всем так говорит. В прошлый раз она назвала меня “ходячим оскорблением могил”. Милая старушка.” – ответил он, не оборачиваясь. В его голосе звучала лёгкая усмешка.

- “И как ты к этому относишься?”

- “Привык.” – Он пожал плечами – точнее, костяными пластинами, которые заменяли ему плечи.

- “Когда ты становишься нежитью, у тебя есть два пути: либо привыкнуть к тому, что тебя боятся и презирают, либо сойти с ума от обиды. Я выбрал первое. Это проще.”

Я смотрел на его спину – прямую, несмотря ни на что – и думал о том, сколько же силы нужно иметь, чтобы сохранять достоинство, когда весь мир считает тебя чудовищем. Я был в Ковчеге звездой – пока не перестал ею быть. Я знал, что такое падение. Но я никогда не был изгоем с самого начала. У меня была слава, были деньги, было признание. А у Костяна не было ничего – только этот город, эта повозка и этот безмозглый скелет, который тащил их обоих по жизни.

- “Дальше будет легче. В Гильдии Авантюристов к странным типам привыкли. Там ты будешь не самым необычным посетителем. Поверь мне.” – сказал Костян, словно прочитав мои мысли.

Он не соврал. Когда мы остановились у здания с вывеской, на которой красовались скрещённые меч и посох, и вошли внутрь, я действительно перестал быть центром всеобщего внимания. Не потому, что меня не заметили – заметили, ещё как. Просто в Гильдии Авантюристов, судя по всему, к странностям относились философски. Здесь были люди в рваных плащах, пахнущих дорожной пылью и опасностью. Дворфы, чьи бороды были заплетены в десятки косичек, каждая из которых, вероятно, символизировала убитого врага. Пара ящеролюдов с холодными, немигающими глазами, которые оценивали каждого входящего, как потенциальную угрозу или потенциальную добычу. И среди всего этого разнообразия – скелет-некромант и робот из другого мира смотрелись… вполне органично. Почти.

Костян, войдя в зал, немедленно преобразился. Он расправил плечи, его походка стала чуть более развязной, и он начал здороваться со всеми подряд – с хозяином таверны, протиравшим стаканы, с группой наёмников, игравших в кости, с мрачным типом в углу, который никак не отреагировал на приветствие, но Костяна это, кажется, не смутило. Он явно чувствовал себя здесь в своей тарелке – или, по крайней мере, очень хорошо это имитировал.

- “Ника!” – воскликнул он, подходя к стойке, за которой стояла молодая женщина с рыжими волосами, собранными в тугой пучок. Её лицо, милое и открытое, резко контрастировало с суровой обстановкой Гильдии. На ней было обтягивающее платье, напоминающее форму горничной из старых фильмов, но на поясе висел короткий меч – явно не для красоты.

- “Как твои дела? Ты же помнишь, что я выезжал за пределы города?”

- “Кость!” – она улыбнулась, и её улыбка была искренней, без тени того страха или отвращения, которые я видел у горожан.

- “Вернулся! И, я смотрю, не один. Это ещё кто? Твой новый… эм… проект?”– Её взгляд скользнул по мне, и в нём был не страх, а цепкий, оценивающий интерес профессионала.

- “Это Гефест! Мой спаситель. На меня напала стая жука-волков, и если бы не он – я бы сейчас не стоял здесь, а валялся разбросанным по всему лесу. Он из очень далёких земель. Создание из стали. Ищет работу и хочет осмотреться.”

- “Создание из стали…” – задумчиво повторила Ника, разглядывая меня.

- “Не голем. Големы не разговаривают и не ходят с... Чем бы это не было. И магией от тебя так сильно не фонит. Странно. Очень странно. Ну что ж, Гефест из далёких земель, добро пожаловать в Гильдию Авантюристов Нилдонфила. Ты спас нашего уборщика – хотя он, честно говоря, больше делает вид, что убирает – значит, ты друг. А друзьям мы рады. Зачем пожаловали?”

- “Хочу зарегистрироваться. Найти работу. Освоиться.” – сказал я. - “Регистрация – это просто.”– Она достала из-под стойки несколько листов бумаги и положила их передо мной.

- “Подпишите соглашение об обработке данных и обязательство соблюдать правила Гильдии. Правила простые: не убивать без причины, не воровать друг у друга заказы, не сражаться в стенах Гильдии. Всё остальное — на ваше усмотрение.”

Я быстро пробежал глазами по тексту – стандартный контракт, ничего подозрительного – и подписал. Ника забрала бумаги, что-то черкнула в толстом журнале и через минуту протянула мне небольшую карточку – мою карточку авантюриста.

- “Поздравляю!” – сказала она.

- “С этого момента вы – полноправный член Гильдии. Можете брать задания, получать награды, подниматься в рангах. И, кстати, о заданиях… У меня есть для вас кое-что особенное. То, за что никто не хочет браться.” – Она заговорщицки понизила голос.

Мы с Костяном переглянулись. Я видел, как в его глазницах вспыхнули синие огоньки – тот самый азарт, который я уже начал узнавать.

- “Мы внимательно слушаем.” – сказал он.

Ника облокотилась на стойку и понизила голос – теперь она говорила тихо, почти заговорщицки, и в её тоне не осталось и следа той лёгкой игривости, с которой она приветствовала Костяна.

- “Несколько десятков лет назад в лесу к северу от Нилдонфила поселился один человек. Его звали Гектор Вэйн. Слышали о нём?”

Я покачал головой. Костян, напротив, оживился – его синие огоньки в глазницах вспыхнули ярче, а костяные пальцы чуть сильнее сжали посох.

- “Вэйн? Тот самый алхимик? Я думал, он давно умер.”

- “Не умер. Исчез. Год назад. Просто взял и пропал – ни весточки, ни следа. А до этого он был, пожалуй, самой известной фигурой в округе. Колдун или алхимик – называйте как хотите. Он построил замок в лесу, вдали от всех, и проводил там какие-то эксперименты. Никто толком не знал, чем он занимается, но слухи ходили самые разные. Одни говорили, что он ищет философский камень. Другие – что он пытается создать жизнь из неживой материи. Третьи – что он общается с мёртвыми. Сам он появлялся в городе регулярно, покупал ингредиенты, инструменты, книги. Был вежлив, немногословен, платил золотом. Его уважали. Некоторые даже боялись – но уважали.”

Она сделала паузу, и её пальцы пробежали по краю стойки, словно она собиралась с мыслями.

- “А потом он исчез. Просто в один день перестал появляться в городе. Сперва никто не придал значения – думали, он опять ушёл в свои эксперименты с головой. Но проходили недели, месяцы, а от него не было ни слуху ни духу. Это кстати произошло в период, когда Святая Инквизиция приходила сюда для проверки. Люди начали шептаться, но в замок никто не совался – кто из уважения, кто из страха. А потом, примерно месяц назад, ситуация изменилась.”

- “В смысле – изменилась?” – спросил я.

- “В лесу, вокруг замка, начали появляться твари. Не обычные жуко-волки или Крабомедведи – нет, что-то похуже. Монстры, которых раньше здесь никто не видел. Они нападают на охотников, на дровосеков, на путников. Пару раз подбирались к самым стенам города. Мы пытались посылать отряды, но...”

- “Но?” – подтолкнул её Костян.

- “Но они либо возвращались ни с чем, либо не возвращались вовсе. А вчера один из разведчиков доложил, что видел тварей, выходящих прямо из ворот замка. Как будто они там... живут. Или охраняют что-то.”

- “И вы хотите, чтобы мы пошли туда и всё разведали?” – спросил я.

Ника кивнула.

- “Задача: проникнуть в замок, выяснить, что там происходит, и по возможности – устранить источник угрозы. Если там завёлся какой-то монстр, который плодит остальных – убейте его. Если там просто логово – зачистите. И если найдёте хоть что-то, что прольёт свет на судьбу Вэйна – это будет дополнительным бонусом.”

Она замолчала, переводя взгляд с меня на Костяна. В её глазах читалось сомнение – не в наших способностях, а в том, стоит ли вообще посылать кого-то в это проклятое место.

- “Награда?” – спросил я. Прямо. По-деловому. Гилберт ждал от меня результатов, а результаты стоили денег.

- “Пять золотых и двадцать пять серебряников.”

Я не знал, много это или мало – у меня ещё не было точки отсчёта в местной экономике. Но Костян, сидевший рядом, издал такой звук, будто подавился собственной челюстью. В буквальном смысле – его челюсть с клацаньем отпала и упала на пол. Он торопливо подобрал её и водрузил на место.

- “Пять золотых?!” – проскрежетал он, и его голос сорвался на свист.

- “Да за такие деньги можно полгода жить, ни в чём себе не отказывая! Купить новую мантию! И посох! И… и… да я даже Гари смогу приодеть!”

Гари, услышав своё имя, медленно повернул череп к хозяину и моргнул зеленоватыми огоньками. Кажется, идея быть приодетым не вызвала у него энтузиазма. Или вызвала – по его “лицу” ничего нельзя было понять.

- “Тогда прямо сейчас и пойдём! Гефест, погнали! Замок Вэйна ждёт!”– воскликнул Костян, вскакивая с места.

- “Погоди, ты знаешь, где находится этот замок?” – я остановил его жестом.

Костян на секунду замер, потом расплылся в улыбке – насколько череп вообще может расплыться в улыбке.

- “Обижаешь! Я этот лес вдоль и поперёк исходил. Замок – огромный, с башнями, стоит на скальном выступе. Его даже издалека видно, если знать, куда смотреть. А с помощью Гари мы домчимся туда за час, максимум – полтора.”

- “Тогда идём. А то мне уже не терпится кому-нибудь надрать задницу.” – сказал я, поднимаясь.

Мы вышли из Гильдии под пристальными взглядами завсегдатаев. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то – с откровенным скепсисом. Один из наёмников, здоровенный детина с лицом, исполосованным шрамами, хмыкнул и бросил нам вслед:

- “Эй, скелет! Если не вернётесь – можно я заберу твою повозку?”

- “Только если пообещаешь хорошо за ней ухаживать!” – не оборачиваясь, крикнул Костян.

Мы залезли в повозку. Гари, издав низкий, утробный звук – не то вздох, не то глубокомысленное замечание о бренности бытия – впрягся в упряжь и потянул нас к городским воротам. Солнце уже почти село, и небо из золотого превратилось в густо-багровое, с редкими прожилками облаков, похожими на раны. Лес впереди темнел, и в его тенях мне чудилось какое-то движение – хотя, возможно, это была просто игра света.

Костян, сидевший на облучке, не оборачиваясь, заговорил. Его голос изменился – стал тише, глубже, лишённым той дурашливой интонации, которая была у него в Гильдии.

- “Знаешь, Гефест, этот лес... он напоминает мне былые деньки в академии. Тогда мы с группой шли по лесу, изучать некоторые достопримечательности, и тогда наш профессор начал лекцию о Ферките.” – задумчиво сказал Костян.

- “Феркит? Это кто?” – спросил я.

Я повернулся к нему. В багровом свете заката его череп выглядел почти величественно – тёмные провалы глазниц, в которых горели синие огоньки, резкие линии скул, костяные пальцы, сжимающие посох. Сейчас он был не просто “забавным скелетом”. Он был рассказчиком – тем, кто передаёт древнее знание следующему поколению.

- “Давным-давно, когда древние ещё ходили по земле, а границы между мирами были тоньше паутины, жил великий воин по имени Феркит. Он был не просто воином – он был героем, каких сейчас уже не встретишь. Он сражался с чудовищами, освобождал города, спасал королевства. Но однажды он погиб.”

- “Погиб?” – переспросил я.

- “Погиб.” – подтвердил Костян.

- “Но его друг, могущественный некромант, не захотел смириться с потерей. Он совершил невозможное – он воскресил Феркита. Вернул его душу в тело, восстановил плоть, сделал его снова живым. Почти живым. Феркит дышал, чувствовал, сражался – но он был нежитью. И это меняло всё.”

Гари, тащивший повозку, замедлил шаг, словно тоже прислушивался. Лес вокруг нас сгущался, и в его тенях мне чудились какие-то силуэты – но сейчас я не обращал на них внимания. Я слушал.

- “Феркит продолжил свои странствия. Он искал священный меч Розентак – оружие, способное разрубить саму реальность. И во время одного из плаваний через бушующий океан, разделяющий континенты, перед его кораблём возникло нечто. Огромный, чёрный, как сама ночь, паром. С него спустили трап – приглашение, от которого нельзя отказаться. Феркит ступил на борт, и там его встретил Харон – Перевозчик Смерти. Тот, кто собирает души умерших и отправляет их в Мир Мёртвых.”

- “Харон?” – я почувствовал, как по корпусу пробежал холодок, хотя системы охлаждения работали в штатном режиме.

- “Он самый. Харон увидел, что Феркит – нежить, душа, запертая в теле, которому не место среди живых. И он захотел забрать его. Но Феркит отказался – он не считал себя мёртвым. У него была цель, у него была воля, у него была жизнь. Тогда Харон предложил сделку: десять золотых монет – и он отпустит Феркита. Но у воина не было денег.”

- “И что тогда?” – спросил я, хотя уже догадывался.

- “Харон решил проверить, жив ли Феркит на самом деле. Потому что у нежити нет решимости. Нет воли к жизни. Они просто существуют. И Харон натравил на Феркита своего стража. Гинотана.”

- “Гинотана?” – переспросил я, и это имя отозвалось в процессоре смутным, тревожным эхом.

- “Гинотана.” – кивнул Костян.

- “Стража Мира Мёртвых. Огромная тварь с головой богомола, руками, способными крушить скалы, и молотом, выкованным из чистой магии. Феркит сразился с ним – и победил. Сбросил его в бушующий океан, что разделяет континенты. Харон, увидев это, признал: перед ним не просто ходячий труп. Перед ним – живой. Он дал Феркиту монету – оберег, который отныне приносил удачу, но и не позволял душе воина упокоиться. Даже после смерти.”

Костян замолчал и уставился на дорогу. Лес вокруг нас окончательно потемнел, и только синие огоньки в его глазницах освещали путь.

- “Красивая легенда.” – сказал я.

- “Красивая, и страшная. Потому что она говорит нам: даже если ты победил саму смерть, это не значит, что она оставит тебя в покое. Она будет ждать. Всегда.”

Он замолчал, и повозка снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь скрипом колёс и мерным шагом Гари. Я смотрел на тёмный лес впереди и думал о Ферките – воине, который отказался умирать. О Хароне, который проверял его решимость. И о Гинотане – страже, которого низвергли в океан. Красивая легенда. Но сейчас, когда мы ехали к замку, в котором, по слухам, обитали монстры, эта легенда казалась мне чем-то большим, чем просто историей.

Лес сгущался. Деревья здесь были старыми – такими старыми, что их корни взламывали землю, как костяные пальцы, а кроны смыкались над головой, скрывая небо. Я смотрел на них и думал о том, что этот лес, наверное, помнил времена, когда сам Вэйн только начинал свои эксперименты. И теперь он стал чем-то вроде стены – отделяющей нас от всего остального мира.

- “Почти приехали.” – сказал вдруг Костян, и его голос прозвучал глухо. Он указал посохом вперёд, и я проследил за его жестом.

Замок Вэйна вырастал из темноты, как старый, больной зуб, вросший в челюсть скального выступа. Он был огромен. Четыре башни – две покосившиеся, одна обрушившаяся наполовину – уходили в небо, и их шпили терялись в низких облаках. Стены, сложенные из тёмного, почти чёрного камня, были покрыты трещинами, и в этих трещинах пульсировал слабый, зеленоватый свет – не магия, а скорее её остатки, как фосфоресценция гниющего дерева. Ворота, кованые, с изображением каких-то сплетённых фигур, были приоткрыты – ровно настолько, чтобы в них мог протиснуться человек. Или нечто другое.

Вокруг замка, на деревьях, на камнях, на самой земле, я заметил странные следы. Глубокие борозды, словно кто-то тащил что-то тяжёлое. И в воздухе стоял запах – не просто сырость и тлен, а что-то ещё. Что-то химическое. Едкое. Так пахли реактивы в лабораториях, о которых мне рассказывали в Ковчеге.

- “Чувствуешь? Такой же запах я в академии чувствовал на некоторых уроках. Вэйн знал, что делал.” – спросил Костян, спрыгивая с повозки.

- “Интересно.” – ответил я, слезая следом. Гари остался у повозки – он замер, как статуя, и только зеленоватые огоньки в его глазницах медленно перемещались, следя за чем-то невидимым.

Я вытащил револьверы и первым шагнул к воротам. Металл был холодным, и когда я коснулся створки, по моему корпусу пробежал лёгкий электрический разряд – остаточная магия, впитавшаяся в камень. Я толкнул ворота, и они отворились с протяжным, стонущим скрипом.

Мы вошли.

Главный зал встретил нас тишиной – той самой, которая бывает только в местах, давно покинутых живыми. Высокий потолок терялся в темноте. Колонны, подпирающие своды, были покрыты резьбой – сцены охоты, битв, каких-то ритуалов, смысл которых я не мог понять. В центре зала висела огромная люстра, но она не горела – только тускло поблёскивала в свете моих сенсоров и синих огоньков Костяна.

Вдоль стен стояли статуи. Рыцари в полный рост, облачённые в доспехи, с мечами и щитами. Их было много – я насчитал не меньше двух десятков в одном только этом зале. Они стояли в нишах, как часовые, и их пустые глазницы смотрели на нас с выражением холодного, безразличного ожидания.

- “Мне это не нравится. Статуи... их слишком много. И они выглядят так, будто...” – прошептал Костян, и его посох засветился фиолетовым.

- “Будто ждут.” – закончил я за него.

Мы двинулись вглубь замка, заглядывая в каждую комнату. Гостиная, столовая, библиотека – все они были пусты. Мебель покрыта пылью, но не сломана. Книги на полках стояли ровными рядами, и их корешки не были тронуты плесенью. Как будто хозяин просто вышел на минуту и не вернулся.

- “Он ушёл не в спешке, он собрался. Взял самое ценное. Остальное оставил.” – заметил Костян.

- “Значит, он планировал исчезнуть. Не бежал. Именно исчез.” – ответил я.

Наконец, в конце одного из коридоров, мы нашли дверь, которая отличалась от остальных. Она была металлической – не каменной, не деревянной, а именно металлической, с усиленными петлями и массивным замком. Я толкнул её, и она подалась с неохотным скрежетом.

Кабинет. Огромный, заставленный столами, шкафами и приборами, назначения которых я не знал. На столах громоздились пробирки, колбы, реторты, какие-то медные трубки, стеклянные шары, в которых ещё теплился слабый свет. Вдоль стен – стеллажи с книгами и свитками. А в центре – массивный дубовый стол, заваленный бумагами.

- “Смотри!” – Костян указал посохом на пробирки. Я подошёл ближе. В одной из них была тёмно-красная жидкость – густая, маслянистая, она мерцала в свете моих сенсоров. В другой – что-то зеленоватое, пузырящееся. В третьей – прозрачное, как вода, но когда Костян поднёс к ней посох, жидкость засветилась.

Я смотрел на пробирки, колбы, реторты – весь этот хаотичный набор стекла и металла, который выглядел так, будто его собирал безумец с очень специфическим вкусом – и в моём процессоре что-то щёлкнуло. Гилберт. Он же просил приносить ему всё, что может иметь ценность. А это... это определённо имело ценность. Не только научную – хотя, судя по тому, как пульсировала тёмно-красная жидкость в ближайшей ко мне колбе, наукой здесь тоже пахло. Но и буквальную, рыночную. Алхимические реактивы, созданные самим Гектором Вэйном? Да за такое любой аптекарь в Нилдонфиле отвалит состояние.

Я аккуратно взял одну из пробирок – ту самую, с маслянистой, мерцающей жидкостью – и поднёс к оптике. Жидкость внутри вела себя странно: она не просто переливалась, а как будто двигалась против силы тяжести, поднимаясь тонкими струйками вверх по стенкам.

- “Костян.” – позвал я, не оборачиваясь.

- “Давай собирать всё, что выглядит ценным. Колбы, записи, инструменты – всё, что сможем унести. У моего нанимателя на это особый заказ.”

- “О, так ты не просто из любопытства сюда пришёл?” – хмыкнул Костян, уже складывавший в свою сумку какие-то свитки.

- “Любопытство – это приятный бонус. Но работа есть работа.”

Я двинулся к столу, заваленному бумагами, и начал аккуратно перебирать их. Большинство были безнадёжно испорчены: чернила расплылись от влаги, страницы слиплись, а кое-где бумага была прожжена насквозь – видимо, какой-то эксперимент пошёл не по плану, и Вэйн не успел убрать свои записи из зоны поражения. Но в нижнем ящике стола, под грудой пустых колб и сломанных инструментов, я нашёл папку. Тяжёлую, из плотного картона, с металлическими уголками. Она была заперта на маленький замок, но замок проржавел и поддался от одного прикосновения.

Внутри лежали разные записи и документы. Я решил рискнуть и начать читать их.

“Дорогой Виктор,

я пишу это письмо в надежде, что оно дойдёт до тебя быстрее, чем инквизиторы доберутся до меня. Ситуация обострилась до предела. Новый принц Ванриэль – ты знаешь, о ком я – развернул такую охоту на еретиков, какой эти земли не видели со времён Чисток. Его ищейки рыщут по всему континенту, и слухи о моих экспериментах уже достигли их ушей. Они называют это “оживлением неживого”, не понимая, что на самом деле я не воскрешаю – я перераспределяю. Энергия Хаоса, которую ты открыл, не создаёт жизнь из ничего. Она берёт потенциал, заложенный в материи, и переводит его в активное состояние. Глина не оживает – она получает программу. Камень не дышит – он начинает вибрировать на частоте, которую наши инструменты пока не способны измерить. Твои наработки по создании души великолепны. Я интегрировал их в свои опыты. Но если инквизиторы узнают об этом... Оставаться здесь дольше нельзя. Я сворачиваю лабораторию. Подготовь, пожалуйста, корабль в Биллраузене. Мы должны уплыть на другой континент и там, вдали от церковников, продолжить наши исследования.

Твой дорогой напарник – Гектор Вэйн.”

Я отложил первое письмо и взял второе. Оно было напечатано на какой-то серой, грубой бумаге – явно не той, что продавали в лавках. Экспериментальный образец?

“Отчёт № 118. Предварительные наблюдения за поведением неорганических структур при воздействии концентрированной Энергии Хаоса.

Цель эксперимента: проверить гипотезу Виктора о том, что Энергия Хаоса способна имитировать нервные импульсы в неорганической материи при большом её количестве и воздействии мыслей и эмоций на неё. Метод: через глиняную статую человека был пропущен заряд Энергии Хаоса, достаточно больших объёмов, при этом вся Энергия Хаоса пропускалась через фильтр моих намерений, желаний и эмоций. Результат: статуя проявила признаки целенаправленного движения в течение 12 секунд, после чего рассыпалась. Вывод: гипотеза верна, но материал-носитель не выдерживает нагрузки. Требуется более прочная основа. В качестве таковой рассматриваю камень, ну или проверенное лично Виктором железо.”

Я отложил второй лист и потянулся за третьим. Он был сложен вдвое и запечатан каплей воска – небрежно, будто в спешке. Воск треснул под пальцами, и я развернул бумагу.

“Отчёт об опыте 683 “Гинотан”.

Советы Виктора оказались бесценны. Мои эксперименты по оживлению неорганической материи продвигаются быстрее, чем я мог мечтать. В предыдущем опыте мне удалось создать и оживить сто пятьдесят статуй рыцарей из глины, камня и немного органики. Они лишены разума и не обладают собственной волей, но как система защиты замка – вполне функциональны. Активируются при обнаружении движения в запретных зонах, атакуют до полного уничтожения цели либо до её отступления. Примитивно, но эффективно.

Однако я решил пойти дальше. Используя свои умения и учения Виктора, я взял за основу образ Гинотана – стража Мира Мёртвых из древних мифов. Я воссоздал его по старым летописям: высокий гуманоид с конечностями, способными крушить камень, с головой богомола, с длинным костяным хвостом и магическим молотом на перевес. Материалы: железо, глина, несколько туш скота для органической составляющей. (Ремарка: мышцы и мясо я вкраплял в глину, а кожу натягивал поверх сия чуда.)

Я провёл ритуал оживления, используя концентрированную Энергию Хаоса и свои познания в алхимии. Результат превзошёл все ожидания. Во время ритуала кровь и плоть от туш скота слились с глиняной основой, заменив её на органические ткани. У существа появилась настоящая кожа, мышцы, внутренние органы. Кости же остались металлическими – железный каркас, обтянутый плотью. Гинотан получился послушным, грациозным и смертоносным. Он понимает команды, реагирует на голос и, что самое поразительное, демонстрирует зачатки тактического мышления.

Я назначил его начальником системы защиты замка. Отныне любой, кто осмелится войти сюда без моего приглашения, будет иметь дело с ним. И да поможет ему Харон – потому что я уже не помогу.

Конец отчёта.”

Я опустил лист и переглянулся с Костяном. В его глазницах синие огоньки пульсировали часто-часто – он тоже всё понял.

- “Гинотан. Тот самый. Из легенды. Вэйн его... воссоздал.” – прошептал он.

- “И он здесь. Где-то в этом замке. Живой. И он – охранная система.” – Я обвёл взглядом стены кабинета.

В этот момент где-то в глубине замка, за стенами кабинета, раздался низкий, вибрирующий гул. Не шаги – что-то иное. Словно огромный механизм, просыпающийся после долгой спячки, начал разогревать свои шестерёнки. Пол под ногами едва заметно дрогнул.

- “Кажется, нас уже заметили.” – сказал я, выхватывая револьверы.

Мгновение и револьверы в моих руках и я бросился к двери. Костян – за мной, его посох уже светился фиолетовым, готовый к бою. Мы вылетели в коридор – и замерли.

Статуи, которые мы видели в главном зале, больше не стояли в нишах. Они двигались. Медленно, неуклюже, но неумолимо. Каменные рыцари, облачённые в пыльные доспехи, сжимали в руках мечи и топоры, и их пустые глазницы горели тусклым, зеленоватым светом – точь-в-точь как у Гари, только гораздо более злым. Их было много – я насчитал не меньше десятка только в этом коридоре, а из-за поворота доносился скрежет ещё нескольких пар каменных ног.

- “Костян! Готовься!” – крикнул я, вскидывая револьверы.

- “Уже!” – отозвался он, и его посох выбросил волну фиолетового света.

Первая статуя бросилась на меня, занося меч для удара. Я выстрелил из правого револьвера – энергетический заряд врезался ей в грудь, выбивая фонтан каменной крошки, но не остановил. Она даже не замедлилась! Меч обрушился сверху, и я едва успел отпрыгнуть. Лезвие врезалось в пол, высекая сноп искр.

- “Они крепче, чем кажутся!” – крикнул я, перекатываясь и стреляя снова.

- “Работаем!” – Костян взмахнул посохом, и от его наконечника отделилась струя тёмной, мерцающей энергии. Она врезалась в ближайшую статую, и та на глазах начала покрываться трещинами. Камень крошился, доспехи ржавели и рассыпались, и через несколько секунд статуя рухнула на пол бесформенной грудой.

- “Ничего себе! Это что за магия?” – присвистнул я.

- “Иссушение!” – бросил он, уже целясь в следующую.

- “Вытягивает влагу и ускоряет распад. Против нежити и конструктов – самое то! Но много я таких не сделаю, так что давай, шевели своими железными ногами!”

Я не заставил себя просить дважды. С револьверами было не очень удобно – они не пробивали камень насквозь, только крошили его по краям. Нужно было что-то посерьёзнее. Я убрал один револьвер в кобуру и на ходу выхватил техно-меч. Лезвие загудело, разогреваясь до боевой температуры.

Следующая статуя попыталась ударить меня щитом. Я поднырнул под него и отсёк ей ногу по колено – меч разрубил камень, как масло. Статуя рухнула, но даже лёжа попыталась достать меня мечом. Я добил её ударом в голову.

- “Сзади!” – крикнул Костян.

Я развернулся, но было поздно. Ещё одна статуя, которую я не заметил, обрушила на меня свой меч. Я попытался заблокировать, но удар был слишком сильным. Меня отбросило к стене, и я врезался в неё спиной. В оптике на секунду потемнело.

- “Гефест!” – Костян выпустил ещё одно иссушение, и статуя, атаковавшая меня, рассыпалась, не добежав до него пары метров.

- “Я в порядке! Просто... немного не рассчитал.” – Я вскочил, стряхивая с себя каменную крошку.

- “Немного?!” – Костян на секунду отвлёкся, и его едва не задели мечом. Он отпрыгнул с грацией, неожиданной для существа, собранного из костей, и выставил посох перед собой.

- “Ты вообще умеешь работать в команде?!”

- “Честно? Не очень!” – признался я, бросаясь в атаку.

Я врубился в строй статуй, размахивая мечом. Одну разрубил пополам, второй отсёк руку, третью пнул ногой так, что она врезалась в четвёртую. Но их было слишком много. Они наступали, и я начал уставать. Сервоприводы гудели, системы охлаждения работали на пределе. Я пропустил удар – меч статуи рассёк мой плащ и оставил глубокую борозду на наплечнике. Ещё один – и я бы лишился руки.

И тут стена за спинами статуй взорвалась.

Нет, не взорвалась – её ПРОЛОМИЛИ. Огромная костяная фигура ворвалась в коридор, разбрасывая статуи, как кегли. Я вскинул меч, готовый к бою с новой угрозой, но Костян вдруг рассмеялся.

- “Гари! Я же говорил тебе ждать у повозки!” – воскликнул он.

Гари – а это был именно он – издал низкий, утробный звук, который, кажется, должен был означать “я беспокоился”. Или “мне было скучно”. Или “я просто мимо проходил”. Его зеленоватые огоньки смотрели куда-то вдаль, но при этом он методично, одну за другой, ломал статуи голыми руками. Буквально – хватал за голову и отрывал её от туловища. Или бил кулаком в грудь, проламывая камень насквозь.

- “Он у тебя... весьма эффективен.” – заметил я, переводя дух.

- “Когда не задумывается о вечном, да!” – Костян добил последнюю статую в этом коридоре и опустил посох.

- “Ладно, давайте двигаться дальше. Где-то здесь должен быть источник этих тварей.”

Мы двинулись вперёд, и теперь нас было трое. Гари шёл первым, как живой таран, и статуи, попадавшиеся нам на пути, просто разлетались от его ударов. Я прикрывал фланги, а Костян – тыл, используя свои заклинания. Мы прошли через анфиладу комнат, через второй этаж, через узкую винтовую лестницу, которая вывела нас к главному залу.

Здесь статуй было ещё больше. Десятки. Они стояли рядами, как армия, готовая к битве. И среди них были лучники – я заметил их на верхней галерее, вскидывающих луки.

- “Рассредоточиться!” – крикнул я, но было поздно. Град стрел обрушился на нас.

Я закрутился волчком, уходя от стрел. Одна пролетела в сантиметре от моей головы, другая чиркнула по плечу, третью я умудрился перехватить в воздухе и тут же отправил обратно – она вонзилась в глазницу лучнику, и тот рухнул с галереи. Костян прикрылся каменной плитой, которую вырвал из пола какой-то магией, а Гари просто стоял, принимая стрелы на себя. Они вонзались в его кости, но он, казалось, вообще этого не замечал.

- “Гари, лучники!” – скомандовал Костян, и скелет, издав утвердительный гул, рванул вперёд. Он запрыгнул на галерею одним мощным прыжком и начал крушить лучников одного за другим.

Я же бросился на мечников. Техно-меч в моей руке пел, разрубая камень и сталь. Я крутился, уворачивался, бил, и на какое-то мгновение мне показалось, что я снова в Ковчеге, на арене, и толпа ревёт, приветствуя своего чемпиона. Только здесь не было толпы. Были только я, Костян, Гари и бесконечные волны каменных рыцарей.

- “Гефест, сзади!” – крикнул Костян.

Я развернулся и увидел, как на меня летит здоровенный топор, пущенный кем-то из статуй. Увернуться я не успевал. Я вскинул меч, пытаясь заблокировать, но понимал, что это бесполезно – топор весил, наверное, как половина моего корпуса.

И тут что-то огромное, костяное врезалось в топор на полпути. Гари. Он перехватил его своими руками – точнее, костями – и с хрустом раздавил. Потом посмотрел на меня своими зеленоватыми огоньками, и в этом взгляде мне почудилось что-то вроде укора. Мол, “будь внимательнее, друг моего хозяина”.

- “С-спасибо.” – выдавил я.

Гари моргнул и вернулся к зачистке.

Мы пробивались через главный зал, и постепенно статуй становилось всё меньше. Костян выдыхался – его заклинания стали слабее, и он всё чаще переходил на посох как на обычную дубину. Я тоже чувствовал, что сервоприводы работают на пределе. Но мы почти закончили.

Я ворвался во внутренний двор замка, выбив двери плечом. Ночной воздух ударил в сенсоры – прохладный, влажный, пахнущий прелой листвой и чем-то ещё, чего я не мог распознать. Луна висела над башнями, как гигантский прожектор, заливая двор серебристым светом. И в этом свете я увидел ЕГО.

Гинотан.

Он стоял в центре двора, и его трёхметровая фигура отбрасывала длинную, уродливую тень, которая тянулась через весь двор, словно трещина в реальности. Тело, созданное Вэйном, было точь-в-точь таким, как описывалось в отчёте: высокий гуманоид с длинными, но невероятно мощными конечностями. Голова богомола – вытянутая, треугольная, с фасеточными глазами, которые горели тусклым, зеленоватым светом. Костяной хвост, усеянный шипами, медленно покачивался из стороны в сторону, оставляя в каменных плитах глубокие борозды. А в правой руке, легко, как игрушку, он держал молот. Огромный, магический молот, пульсирующий той же энергией, что и статуи – только гораздо, гораздо мощнее. От него исходило низкое, вибрирующее гудение, от которого у меня закладывало сенсоры.

- “Клянусь костями... Это он. Гинотан. Страж Врат. Я думал, это всего лишь миф...” – прошептал Костян, выходя из-за моей спины.

- “Уже нет.” – ответил я, сжимая техно-меч обеими руками.

Гинотан повернул ко мне свою голову, и его фасеточные глаза сфокусировались на мне. Не на Костяне, не на Гари – на мне. Он словно почувствовал, что я – главная угроза. Или самая интересная добыча. Его челюсти – мощные, зазубренные – разошлись в стороны, и он издал звук. Низкий, стрекочущий, пронзительный. От этого звука у меня завибрировал корпус, а Костян прижал руки к тому месту, где у нормальных существ находятся уши.

- “Гефест! У него молот! Ты же не собираешься...” – начал он, но ему не дали договорить.

Гинотан двинулся.

Не бросился – именно двинулся, одним плавным, текучим шагом, который перенёс его трёхметровую тушу через полдвора за долю секунды. Молот в его руке описал широкую дугу, и я едва успел отпрыгнуть – не блокировать, нет, блокировать такое было бы самоубийством. Глыба магического металла врезалась в каменные плиты, и те взорвались фонтаном осколков. Меня осыпало градом крошки, а ударная волна отбросила Костяна на несколько шагов назад.

- “Рассредоточиться! Он бьёт по площади!” – крикнул я, перекатываясь и вскакивая на ноги.

- “Да я уже понял!” – отозвался Костян, отбегая влево и на ходу выкрикивая какое-то заклинание. С его посоха сорвалась фиолетовая волна и ударила Гинотана в бок. Тот даже не покачнулся. Только его фасеточные глаза на секунду скосились в сторону скелета, словно оценивая угрозу – и отбрасывая её как незначительную.

Плохо. Очень плохо. Если иссушение не работает, значит, у нас проблемы.

Я выхватил револьверы и открыл огонь, целясь в голову. Энергетические заряды врезались в хитиновую броню богомольей башки, выбивая искры, но не пробивая её. Гинотан повернулся ко мне, и его челюсти сомкнулись с клацающим звуком. Кажется, я привлёк его внимание. Что ж, я этого и добивался.

- “Гари! Помоги ему!” – крикнул Костян.

Гари, который до этого методично крушил последние статуи во дворе, издал низкий гул и рванул вперёд. Его костяные ноги застучали по камню, как барабанные палочки. Он врезался плечом в ногу Гинотана – точнее, попытался врезаться. Страж Врат просто отшвырнул его в сторону, как назойливую собачонку. Гари пролетел метров десять и врезался в стену замка, проломив кладку.

- “Гари!” – крикнул Костян, и в его голосе прозвучала настоящая боль.

- “Он в порядке! Сосредоточься на бое!” – крикнул я, хотя сам не был в этом уверен.

Я снова открыл огонь, на этот раз целясь в сочленения ног. Один заряд попал в колено, и Гинотан на секунду замедлился. Заметил? Я выпустил ещё очередь, но он вдруг подпрыгнул – неестественно высоко для такой туши – и обрушил молот на землю.

Мир взорвался.

Ударная волна прошла по двору, и каменные плиты подо мной треснули. Но это было не самое страшное. Из молота, из самой его сердцевины, вырвалась волна чистой магической энергии – концентрированной, жгучей, как жидкое электричество. Она прокатилась по земле, и меня накрыло с головы до ног.

Боль была адской. Сервоприводы заклинило, оптика погасла на секунду, а когда зрение вернулось, я увидел, что мои ноги не слушаются. Вообще. Я рухнул на колени, чувствуя, как по корпусу бегают остаточные разряды.

- “Гефест!” – Костян бросился ко мне, но Гинотан уже заносил молот для добивающего удара.

Я смотрел на надвигающуюся глыбу и понимал: блокировать бесполезно. Увернуться я не мог – ноги не слушались. Оставалось только одно.

Я вскинул техно-меч, схватившись за рукоять обеими руками, и выставил его горизонтально над головой. Не для атаки – для блока. Отчаянного, безнадёжного блока.

Молот обрушился на клинок.

Грохот. Искры. Меня вдавило в каменные плиты – я почувствовал, как они трескаются под коленями. Руки завибрировали так, что я думал, они сейчас отвалятся. Но меч держал. Лезвие, раскалённое до белого свечения, стонало, но держало. А потом что-то произошло.

Энергия молота, не найдя выхода, отразилась от клинка и ударила обратно в Гинотана. Тварь взревела – пронзительно, тонко, как насекомое, угодившее в огонь. Её отбросило на несколько шагов, и молот выпал из разжавшихся пальцев, загрохотав по камню.

Мои ноги снова слушались. Я вскочил, чувствуя, как сервоприводы взвывают, разгоняя остаточное электричество. Момент. Вот он, мой момент.

Я бросился вперёд. Гинотан, ещё не оправившийся от собственного удара, попытался достать меня хвостом. Костяной шип просвистел в сантиметре от моего шлема. Я поднырнул под него и отсёк хвост одним ударом меча. Тварь взревела снова, но я уже не слушал.

Прыжок. Я запрыгнул на его правую руку, пробежал по предплечью, уворачиваясь от левой руки, которая пыталась меня схватить. Один взмах мечом – и правая рука, та самая, что держала молот, отделилась от туловища, заливая двор тёмной, вонючей жижей.

Гинотан пошатнулся. Я спрыгнул вниз, подхватил с земли его собственный молот – невероятно тяжёлый, он гудел в моих руках, как живой – и, используя инерцию падения, раскрутил его вокруг себя.

- “Получай!” – рявкнул я, обрушивая молот на его голову.

Богомолья башка разлетелась фонтаном ошмётков. Тело Гинотана, лишённое управления, рухнуло на колени, а потом завалилось набок, сотрясая землю.

Тишина. Только гул остывающего молота в моих руках и хриплый, надрывный звук моих собственных систем охлаждения. Я стоял, опираясь на молот, и смотрел на тушу поверженного стража. Где-то сбоку, из пролома в стене, выбрался Гари – целый, только слегка помятый. Костян подошёл ко мне, и его синие огоньки в глазницах пульсировали часто-часто.

- “Ты... ты только что... его же молотом...” – проговорил он, запыхаясь.

- “Ага. Импровизация. Мастерство. Удача. В основном удача.” – Я разжал пальцы, и молот с грохотом упал на землю.

Костян подошёл ко мне, и его походка была чуть более шаткой, чем обычно – кажется, битва вымотала даже его костяное тело. Но синие огоньки в глазницах горели ярко, и в них читалось что-то среднее между восхищением и желанием дать мне подзатыльник. Он остановился в шаге, уперев посох в землю, и протянул мне руку – костяную, холодную, но странно тёплую в этом жесте.

- “Ах ты самоуверенный, безбашенный, ненормальный кусок металлолома. Ты же понимаешь, что любой нормальный авантюрист на твоём месте уже был бы мёртв? Раз десять. Минимум.”– произнёс он, и его голос, скрежещущий и надтреснутый, дрожал от смеха.

Я сжал его руку в ответ – крепко, чувствуя, как наши пальцы смыкаются в замок. Холод костей встретился с холодом стали, и в этом столкновении было что-то правильное. Что-то, чего мне не хватало все эти недели.

- “Я знаю. Один такой мертвец сейчас мне руку пожимает.” – сказал я.

Костян замер на секунду, а потом его челюсть отпала – в буквальном смысле, с тихим клацаньем – и он расхохотался. Сухим, скрежещущим, но искренним смехом, который разнёсся по разрушенному двору, отражаясь от стен замка. Я тоже рассмеялся – негромко, скорее даже выдохнул через голосовой модулятор, но это был смех. Первый настоящий смех с тех пор, как Дэни...

Я оборвал мысль и просто позволил себе этот момент. Мы стояли посреди руин, над тушей поверженного монстра, под светом луны, которая равнодушно взирала на нас с высоты. Гари, выбравшийся из пролома в стене, подошёл ближе и замер рядом с хозяином. Его зеленоватые огоньки смотрели куда-то вдаль, но в их мерцании мне почудилось что-то похожее на удовлетворение. Или, может, он просто думал о чём-то своём, недоступном нашему пониманию. Кто его разберёт.

- “Ладно. Давай забирать наши записи и валить отсюда, пока ещё какие-нибудь твари не проснулись.” – сказал Костян, отсмеявшись и водрузив челюсть на место.

АКТ 1 /// Глава 3 "Лунный свет в ночи воспоминаний"

Повозка катилась по ночному лесу, и её скрип был единственным звуком, нарушавшим тишину. Гари, впряжённый в упряжь, шагал с той же методичностью, что и всегда, но теперь его зеленоватые огоньки в глазницах светились чуть ярче – то ли от ночной прохлады, то ли от осознания выполненной работы. Или, что вероятнее, он просто смотрел в вечность и думал о чём-то своём. Костян сидел на облучке, скрестив костяные ноги, и вертел в руках одну из записей Вэйна – ту самую, где упоминался Гинотан. Его синие огоньки в глазницах пульсировали часто-часто – признак напряжённой работы мысли

- “Не понимаю.” – произнёс он наконец, и в его голосе сквозило раздражение пополам с восхищением.

- “Вот смотри. Здесь написано: “Энергия Хаоса”. Он использует её, чтобы оживлять неживое. Он пишет, что она способна имитировать нервные импульсы. Что она реагирует на намерения и эмоции. Что она – ключ ко всему. Но дальше – вот, читай: “Глина не оживает – она получает программу. Камень не дышит – он начинает вибрировать на частоте, которую наши инструменты пока не способны измерить”. Гефест, ты понимаешь, что это значит?”

- “Ну... он типа учёный? Использует науку вместо магии?” – предположил я.

- “Учёный? Никогда о таких не слышал. Понимаешь, в Академии нас учили, что магия – это искусство. Что ты обращаешься к духам и к силам природы. Что ты просишь и на чём концентрируешься – и тебе даруют. А Вэйн... он не просит. Он приказывает. Он говорит об “Энергии Хаоса” так, будто это просто... топливо. Как масло в лампе. Залей побольше – и оно будет гореть. Настрой фитиль – и оно будет гореть ярче. Но это же противоречит всему, чему меня учили! Как можно использовать магию без магии?”

Он замолчал, уставившись на меня так, будто я должен был знать ответ. Я не знал. Но знал кое-что другое.

- “У нас, в Ковчеге, все роботы работают на Энергии Хаоса. Это наша батарейка. Наш бензин. Наша кровь, если хочешь. И её открыл человек, которого называли Колдуном.” – медленно произнёс я.

Костян замер. Его синие огоньки уставились на меня с такой интенсивностью, что я почти почувствовал их жар.

- “Колдуном?” – переспросил он.

- “У нас “колдунами” называют тех, кто может колдовать. Тех, кто использует магию. А у вас?”

- “А у нас магии нет, вообще. Только технологии. Только наука. И Энергия Хаоса – это то, на чём всё работает. Но её открыл человек, и этого человека называли Колдуном, потому что он творил невозможное. Понимаешь? Он делал вещи, которые никто не мог объяснить. Он создал целую эпоху построенную на Энергии Хаоса. Он в конце-то концов создал нас. Роботов третьего поколения. Машины, которые думают и чувствуют. И он сделал это с помощью Энергии Хаоса, которую он открыл.” – сказал я.

Костян молчал. Его костяные пальцы, сжимавшие свиток, чуть дрожали.

- “То есть… то, что Вэйн называет “Энергией Хаоса”, и то, что мы называем “магией”… это одно и то же? Просто вы, в своём мире, используете её через науку и технологии, а мы – через ритуалы и заклинания?” – медленно проговорил он.

- “Я не знаю. Это лишь теория. Но она многое объясняет. И то, что я чувствую здесь, в этом мире – мои сенсоры фиксируют фон, который очень похож на Энергию Хаоса. Просто здесь она… другая. Более дикая, что ли. Более живая.” – честно ответил я.

Костян откинулся на спинку облучка и уставился в ночное небо, где луна висела, как огромный серебряный глаз, равнодушно взирающий на мир.

- “Если то, о чём ты говоришь – правда, то это переворачивает всё, чему нас учили. Всю историю магии. Всю религию. Всё.” – Он покачал черепом и издал сухой, скрежещущий смешок.

- “Знаешь, когда я учился в Академии, у нас был профессор, старый эльф, который говорил, что магия – это не искусство, а наука. Что все эти ритуалы и заклинания – просто способ фокусировки. Его считали сумасшедшим. Над ним смеялись. А он, выходит, был прав.”

- “Может быть.” – сказал я.

Мы замолчали. Лес расступился, и впереди, в лунном свете, показались огни Нилдонфила – тусклые, жёлтые, тёплые. Они мерцали в темноте, как маяк, обещающий отдых и безопасность.

- “Гефест…” – вдруг сказал Костян, и его голос изменился. Стал тише. Серьёзнее.

- “Ты говоришь о своём мире так, будто он совсем другой. Будто ты пришёл оттуда, где всё устроено иначе. И я хочу знать. Откуда ты? Кто ты такой на самом деле? Что такое Ковчег? Что такое “роботы поколений”? Это, можно сказать, мой долг как бывшего ученика академии, хех.”

- “Я… Я расскажу. Но сначала – ты. Ты начал говорить о своём прошлом, ещё когда мы ехали к замку. И я видел, как тебе было больно. Но теперь я хочу услышать всю историю. Кто ты, Костян? Откуда ты? Что с тобой случилось?”

Он долго молчал. Гари, почувствовав что-то, замедлил шаг и издал низкий, утробный звук – не то вопрос, не то поддержку.

- “Хорошо. Но не здесь. Давай доберёмся до Гильдии. Там, наверху, у меня есть место, где можно говорить спокойно.” – сказал наконец Костян.

Гильдия встретила нас тишиной и полумраком. Большинство авантюристов уже разошлись по домам или сняли комнаты на ночь, и в главном зале остались только пара завсегдатаев, игравших в кости в углу, да Ника, протиравшая стойку с таким видом, будто это было самое важное занятие в мире.

- “О, вы вернулись! И, судя по тому, что вы оба целы, замок зачищен?”– воскликнула она, увидев нас.

- “Зачищен.” – кивнул я, выкладывая на стойку несколько фрагментов статуй и кусок хитина от Гинотана – доказательства, которые мы захватили с собой.

- “Монстров больше нет. Подробный отчёт я напишу завтра.”

- “Отлично! Тогда ваша награда.” – Она выложила на стойку пять золотых и двадцать пять серебряников. Монеты тускло блеснули в свете магических ламп.

Костян сгрёб монеты и, не считая, сунул в свою сумку. Потом, уже на лестнице, ведущей на чердак, он остановился и разложил деньги прямо на ступеньках.

- “Три золотых тебе. Два и двадцать пять серебром – мне. Ты сражался больше, тебе и плата больше.” – сказал он, протягивая мне монеты.

Я хотел возразить, но он уже поднимался дальше, и мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Чердак, в котором обитал Костян, оказался именно таким, каким я его себе представлял, и одновременно – совершенно другим. Узкая комнатка под самой крышей, с покатым потолком, который в дальнем конце уходил так низко, что даже Костяну пришлось бы пригибаться. Маленькое окно выходило на город, и сквозь него лился лунный свет – серебристый, холодный, но в то же время почему-то уютный. В углу стояла кровать – старая, но аккуратно застеленная. Рядом – стол, на котором громоздились книги, свитки, какие-то пузырьки и, что меня особенно удивило, маленькая масляная лампа, которая сейчас не горела. И повсюду – на полках, на подоконнике, даже на полу – лежали свитки. Десятки свитков. Исписанные мелким, аккуратным почерком. Некоторые были свёрнуты и перевязаны бечёвкой, другие лежали раскрытыми, с загнутыми уголками.

- “Это всё твоё?” – спросил я, оглядывая это богатство.

- “Моё. Долго добирался сюда, но в итоге нашёл свой уголок. Пусть он и маленький, но всё же – мой. Присаживайся.” – ответил Костян, и в его голосе прозвучала гордость.

Мы оба одновременно сели вокруг стола. Деревянный пол был не лучшим креслом, но кажется Костян уже привык к такому и не задумывался особо об этом. Лунный свет, лившийся в окно, серебрил его костяные плечи, и в этом свете он выглядел почти величественно. Почти как памятник самому себе – тому, кем он был, и тому, кем стал.

Гари, который поднялся следом за нами, замер в углу, и его зеленоватые огоньки обратились к окну, словно он созерцал что-то невидимое.

- “Ну что, готов?” – произнёс я.

Костян посмотрел на меня. Его синие огоньки пульсировали ровно, без дрожи. Он выглядел спокойным – но я уже научился различать оттенки его спокойствия. Это было спокойствие не безразличия, а принятия. Так выглядит человек, ну или же скелет, который уже давно всё для себя решил и теперь просто ждёт, когда наступит момент.

На секунду Костян откинулся спиной к стене, и лунный свет упал на его череп, отбрасывая длинные тени от скул. Несколько секунд он просто молчал, глядя куда-то вдаль – туда, где за окном, над крышами Нилдонфила, висела луна.

- “Меня зовут Константин Георгиевич Карамзин. По крайней мере, звали. До того, как я стал этим.” – произнёс он наконец.

Он обвёл рукой своё тело – костяное, неестественное, закутанное в потрёпанную мантию.

- “Моя семья – старый дворянский род, владевший землями в приграничье Гикторина. Не самые богатые, не самые влиятельные, но достаточно уважаемые, чтобы наше имя значилось в летописях королевства. У нас был особняк на окраине, с видом на сад, и я рос, ни в чём не нуждаясь. Моя мать, Елена Аркадьевна, была женщиной строгой, но справедливой. Отец, Георгий Николаевич – человеком чести и долга. И у меня был брат. Леонид.”

Он произнёс это имя иначе, чем все остальные слова. Мягче. Теплее. Так произносят имена тех, кто остался в сердце навсегда.

- “Леонид был старше меня. Намного старше – когда мне было десять, ему уже исполнилось двадцать пять. Для меня он был не просто братом. Он был... примером. Понимаешь? Тем, на кого хочется равняться. Он никогда не кричал, никогда не злился. Он мог часами сидеть в библиотеке, читая какие-то древние фолианты, а потом выйти в сад и рассказать мне всё, что узнал, так, что даже ребёнку было понятно. Он работал библиотекарем в Академии – той самой, куда я позже поступил. И он...”

Костян замолчал. Его пальцы, сжимавшие посох, дрогнули.

- “Он помогал им. Низшим расам. Оркам, ящеролюдам, зверолюдам. Тем, кого в Гикторине называют “контрактными служащими”, чтобы не называть рабами. Он прятал их, когда они бежали из своих земель – тех, кому удалось пересечь границу. Он давал им кров, еду, деньги. Он подделывал документы, чтобы они могли начать новую жизнь. Он был... он был святым, Гефест. Настоящим святым. И он никогда не просил ничего взамен. А потом…”

Костян на мгновение замолчал, словно сдерживая злость, обиду и слёзы одновременно.

- “А потом пришли эльфы…” – сказал он дрожащим голосом.

- “Два года назад. Святая Инквизиция, под предводительством лично нового принца Эльфийской Песни – Ванриэля Лариона. Они объезжали королевство, проверяя дворянские семьи на предмет “ереси”. И, конечно, они нашли записи Леонида. Его дневники. Его списки беженцев. Его переписку с подпольщиками. Всё. Они всё нашли.”

- “И что сделала твоя семья?”

- “Моя семья...” – он горько усмехнулся.

- “Моя семья сделала то, что делает любая благородная семья, когда на чаше весов – честь одного и благополучие всех. Ванриэль предложил сделку. Он был... он был очень великодушен, этот принц. Он сказал: “Вы можете искупить свою вину перед Господом. Отдайте еретика – и ваши земли, титулы и жизни останутся при вас”. И они отдали. Мои родители. Мои дяди и тёти. Все, кто сидел за тем столом. Они отдали моего брата.”

- “А ты? Где был ты?” – спросил я.

- “Я стоял на площади. В день казни. Мне было девятнадцать. Я был одним из лучших студентов Академии – прилежным, старательным, подающим надежды. А ещё я был младшим братом еретика. И я смотрел, как моего брата, моего героя, моего Леонида – казнят на главной площади, перед всей семьёй. Публично. В назидание. И моя семья отреклась от него. Официально. Торжественно. При всем народе. А я стоял и смотрел. И ничего не мог сделать.”

Он замолчал, и в чердачной комнате стало так тихо, что я слышал, как потрескивает масло в лампе, которую он так и не зажёг. Гари, стоявший в углу, медленно повернул череп к хозяину, и его зеленоватые огоньки замерли, словно он тоже слушал.

- “А потом?” – спросил я, хотя уже догадывался.

- “А потом был год. Год, в который я почти не выходил из своей комнаты. Год, в который я забросил учёбу, друзей, всё. Единственным местом, куда я ещё ходил, была библиотека Академии. Та самая, где когда-то работал Леонид. Я сидел там часами, листая старые фолианты. Не знаю, что я искал. Может, ответы. Может, забвение. А может, просто способ вернуть его. И однажды я нашёл книгу.”

- “Гримуар.”

- “Да. Он был спрятан в дальнем углу, за рядом книг по этике магии, которые никто никогда не открывал. Я даже не знаю, как он туда попал. Может, его привёз сам Леонид – он часто привозил из экспедиций странные вещи. Может, он был там всегда. Но когда я открыл его, я понял, что это не просто книга. Она... звала меня. Шептала. Обещала силу. Обещала способ вернуть утраченное. И я… я согласился.”

- “Что произошло?”

- “Гримуар слился со мной. Я не знаю, как это описать. Он стал частью меня. Моим вторым сердцем, которое бьётся где-то внутри этого.” – он постучал костяшкой пальца по своему черепу.

- “И он превратил меня в это. В нежить. В скелета. И он же наложил на меня проклятие: я могу использовать только некромантию. Никакой другой магии. Никаких стихий, никаких иллюзий, никакого исцеления. Только смерть. Только то, что для всего мира является запретным.”

- “И поэтому тебя изгнали…”

- “Поэтому. И из Академии, и из дома, и из всего, что я знал. Я долго добирался до Нилдонфила. Очень долго. Недели, месяцы – я не считал. Шёл пешком, прятался в лесах, питался... ну, неважно. Но в итоге я нашёл это место. Пусть оно и маленькое, но всё же – моё. И здесь, в Гильдии, меня хотя бы не пытаются убить за то, что я существую. И Ника... Ника хорошая. Она не боится меня. И я… я просто живу. Потому что больше ничего не остаётся.”

Он замолчал и опустил голову. Лунный свет серебрил его череп, и в этом свете он выглядел не страшным, не жутким – а просто уставшим. Бесконечно уставшим.

Я молчал. Не потому что мне было нечего сказать. А потому что я знал: иногда слова не нужны. Иногда нужно просто быть рядом.

- “Спасибо. За то, что рассказал.” – произнёс я наконец.

- “Ты просил. А теперь твоя очередь. И не вздумай увиливать.”– ответил он, и в его голосе снова зазвучала та лёгкая, знакомая усмешка.

- “Не буду.”

Я откинулся спиной к стене – холодной, каменной, но почему-то уютной в этой тесной комнатке под крышей. Лунный свет падал на мои стальные руки, и в этом свете они казались почти серебряными. Почти красивыми. Костян сидел напротив, скрестив костяные ноги, и его синие огоньки смотрели на меня с ожиданием. Гари в углу замер, как статуя – только зеленоватые огоньки медленно пульсировали в такт чему-то неведомому.

- “Ладно. Слушай. Это будет долгая история. И она начнётся не с меня. Она начнётся с человечества.” – сказал я.

Костян чуть наклонил череп, и в его глазницах мелькнул интерес.

- “Человечество? Вы, люди из стали, произошли от них?”

- “Мы – их творения. Их наследники. Их дети, если хочешь. Но обо всём по порядку.”

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Я никогда не рассказывал эту историю целиком. Только обрывками – в барах, на заданиях, в случайных разговорах. Но сейчас, здесь, перед скелетом-некромантом, который только что обнажил передо мной свою душу, я должен был рассказать всё.

- “Давным-давно, в середине двадцать первого века, после “Последней Земной Войны” и появлении единой Империи, человечество начало осваивать космос. Но делало это медленно. Слишком медленно. Особых достижений в науке не было – ну, по крайней мере, таких, о которых стоило бы говорить. Всё бы так и продолжалось, пока не появился ОН. Человек, которого в народе называли Колдуном.”

- “Колдуном? Тот самый, о котором ты говорил?” – переспросил Костян.

- “Да. Он открыл Энергию Хаоса. Самый эффективный, самый загадочный, самый могущественный вид энергии, который когда-либо существовал. И с помощью этой энергии он перевернул ход истории в одно мгновение. Представь: ещё вчера люди летали на примитивных ракетах, работающих на химическом топливе, а сегодня – путешествуют между измерениями. Ещё вчера они боялись, что их заменят машины, а сегодня – создают роботов, которые мыслят, чувствуют, живут. И всё это благодаря одному человеку. Благодаря Колдуну. Благодаря “Фаллризену”.”

- “И что с ним стало?” – спросил Костян.

- “Никто не знает. О нём очень мало информации. Он просто... исчез. Как и всё человечество.”

- “Как это случилось? Война? Болезнь?” – Костян подался вперёд, и его синие огоньки вспыхнули ярче.

- “Порождения Хаоса.”

Я произнёс это слово, и оно повисло в воздухе, как приговор. Даже Гари, казалось, на секунду перестал созерцать вечность и обратил свой взгляд ко мне.

- “Энергия Хаоса в своём чистейшем, неотфильтрованном состоянии способна очень сильно воздействовать на органиков, и при слишком большом воздействии способна… Изменять их. И физически и духовно. Превращённых и называют “Порождениями Хаоса”. Никто до сих пор не может сказать как так случилось, но… Начали появляться множество разломов между мирами, откуда и начала сочится чистая Энергия Хаоса. Словно сама вселенная решила покарать людей за их любопытность и самонадеянность. Итогом стало то, что почти всё человечество либо было превращено в Порождения Хаоса, либо было убито ими.”

Я замолчал. Костян ждал.

- “Человечество погибло. Полностью. Все до единого.Но их творения – мы – остались. Мы не знали, что делать. Мы были созданы, чтобы служить, а служить стало некому. И тогда все роботы разбросанные по галактике дружно поймали сигнал, и исходил он от одной единственной планеты. Планеты “Фиониз”.”

Я выпрямился, чувствуя, как лунный свет скользит по моему корпусу. Костян сидел напротив, подавшись вперёд, и его синие огоньки в глазницах горели ярко, как два маленьких факела. Даже Гари, казалось, перестал созерцать вечность и слегка повернул череп в мою сторону.

- “Фиониз.” – произнёс я, и это слово прозвучало в тишине чердака как первый аккорд долгой симфонии.

- “Планета, которую человечество колонизировало одной из последних. Она являлась одной из колоний Старой “Единой Галактической Империи”. На планете было лишь пару городков, флоры и фауны по минимуму. В целом это было захолустье вселенной, название которой возможно даже лично Император “Единой Галактической Империи” не знал. Но именно там находился Ковчег.”

- “Ковчег… Что это?” – спросил Костян.

- “Ковчег – это...” – я замялся, подбирая слова. Как описать существо, которое никогда не видел неба? Как объяснить, что такое мегаструктура, тому, кто всю жизнь провёл в мире замков и деревень?

- “Представь себе город. Не такой, как Нилдонфил – нет. Представь город, который уходит вглубь планеты на десятки километров. И ввысь – настолько, что верхние ярусы теряются в облаках. Представь город, в котором живут не тысячи, не сотни тысяч – миллиарды. Миллиарды роботов, каждый из которых уникален. Каждый из которых мыслит, чувствует, мечтает. Представь город, который сам является живым организмом.”

Костян молчал. Его костяные пальцы, сжимавшие посох, побелели от напряжения.

- “Ковчег – это мегаструктура. Самая большая из когда-либо созданных. Он занимает десятки тысяч квадратных километров на поверхности и уходит вглубь планеты на многие километры. Он разделён на ярусы. Верхние Ярусы – обитель элиты. Имперские Серчи, высокопоставленные Деятели, те, кто управляет системой. Средние Ярусы – сердце Ковчега. Там кипит жизнь: рынки, бары, мастерские, агентства. Там живут обычные гражданские, работают Серчи вроде меня, там крутятся деньги и заключаются сделки. А Нижние Ярусы... Нижние Ярусы – это ад. Там царит анархия. Банды, подпольные бои, чёрные рынки. Там выживают те, кто не смог или не захотел вписаться в систему.”

- “И ты там был?” – тихо спросил Костян.

- “Был. И не раз. Но об этом позже.”

Я перевёл дух. Вентиляторы в моём корпусе тихо гудели, разгоняя тепло.

- “Ковчег не был построен людьми. Никто не знает, кто его создал. Он просто... появился. Внезапно. В один день. Как будто всегда был там, просто ждал, когда его найдут. И когда человечество погибло, когда роботы остались одни, разбросанные по всей галактике, они все услышали зов. Единый сигнал, который шёл с Фиониза. Сигнал, который говорил: “Придите. Здесь ваш дом”. И они пришли. Тысячи, десятки тысяч, миллионы машин. Они шли через пустоши, через руины, через земли, кишащие Порождениями Хаоса и “Расчленителями”. Они шли, потому что больше идти было некуда. И Ковчег принял их.”

- “Принял? Ты говоришь о нём так, будто он живой.” – переспросил Костян.

- “Потому что так и есть.” – ответил я.

- “Ковчег – это не просто здание. Это система. Самоподдерживающаяся, саморегулирующаяся, самоосознающая. У него есть свои законы, свои правила, своя... воля, если хочешь. Каждому новоприбывшему роботу он предлагает вступить в своё общество. Даёт ему на выбор роль. Класс. Место в иерархии. И роботы выбирают и принимают это, потому что альтернатива – смерть.”

- “Классы? О чём ты?” – Костян наклонил череп.

- “Общество Ковчега разделено на три класса.” – начал я, загибая пальцы.

- “Первый – Гражданские. Обычные жители. Они платят налоги, работают на заводах, в мастерских, в обслуживании. Они – фундамент, на котором всё держится. Второй – Деятели. Торговцы, посредники, владельцы бизнеса. Они крутят деньги, заключают сделки, нанимают Серчей. Мой друг Дэни был Деятелем. И Гилберт, на которого я сейчас работаю – тоже. Третий класс – Серчи. Это мы. Наёмники. Солдаты удачи. Мы выполняем грязную работу: зачистка, охрана, разведка, устранение, иногда работу за гражданских, только за более дешёвую цену. Мы – самая важная ячейка общества, потому что без нас Ковчег не мог бы существовать за пределами своих стен.”

- “И ты – Серч.” – констатировал Костян.

- “И я – Серч.” – подтвердил я.

- “Причём не самый плохой. Когда-то я был на первом месте в рейтинге. Но до этого я шёл долго. Очень долго.”

Я замолчал, собираясь с мыслями. Лунный свет скользил по моим стальным рукам, и в этом свете царапины и вмятины на броне казались письменами на древнем языке.

- “Я активировался в подземном комплексе. Не в Ковчеге – где-то далеко, в руинах старого человеческого города. У меня не было ничего: ни воспоминаний, ни понимания, где я, ни цели. В процессоре была только одна строка: “Я – робот третьего поколения. Моё имя – Гефест”. Всё. Представь: ты открываешь глаза – и не знаешь, кто ты, зачем ты, почему ты существуешь. Просто пустота. И холод. И тишина.”

Костян медленно кивнул. Он не произнёс ни слова, но я знал: он понимает. Он сам прошёл через это – через пробуждение в новом, чуждом теле, через потерю всего, что было дорого. Мы были разными. Но в чём-то – очень похожи.

- “Я выбрался из того комплекса и увидел пустошь. Бесконечную, мёртвую, усеянную руинами. А вдалеке, на горизонте, возвышалось ОНО. Ковчег. Титаническая конструкция из металла, света и энергии, которая уходила в небо настолько высоко, что верхние ярусы терялись в облаках. Я не знал, что это. Но я знал, что должен туда идти.”

- “И сколько ты шёл к Ковчегу?” – спросил Костян.

- “Неделю. Через пустоши, через руины, через земли, кишащие Порождениями Хаоса. Тогда я ещё не знал, как они называются. Просто твари – огромные, искажённые, опасные. Мне приходилось сражаться с ними каждую ночь, иногда – каждый час. Тогда-то я и сделал свой первый техно-меч. Примитивный: кусок стали, примотанный к арматуре. Но он работал.”

Я усмехнулся, вспоминая ту неуклюжую конструкцию.

- “Добравшись до Ковчега, я понял, что попал в другой мир. Огромный город, разделённый на ярусы, кишащий роботами всех мастей. Я был никем. Меньше, чем никем – просто ещё одна железяка без документов, без связей, без денег. Но Ковчег принимал всех. И я стал Серчем.”

- “Просто взял и стал?” – удивился Костян.

- “Ну, не совсем. Серчем мог стать любой, у кого есть руки, ноги и готовность выполнять грязную работу. Это не престижно. Это не прибыльно – по крайней мере, поначалу. Но это давало крышу над головой, доступ к заказам и шанс подняться. Я хватался за всё: зачистка подвалов от вредителей, сопровождение караванов, разведка на поверхности. Ничего героического. Но я делал это хорошо. И постепенно поднимался в рейтинге.”

- “А потом? Ты говорил, что был на первом месте. Как ты туда попал?”– спросил Костян.

Я замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Лунный свет скользил по моим стальным рукам, и в этом свете царапины и вмятины на броне казались письменами на древнем языке. Костян ждал. Гари, в своём углу, всё так же созерцал вечность, но его зеленоватые огоньки, казалось, пульсировали чуть медленнее – словно он тоже слушал.

- “Есть одна вещь, которую ты должен понять обо мне.” – сказал я наконец.

- “В Ковчеге я не всегда был героем-одиночкой, который полагается только на свой меч. Долгое время я полагался не только на него. Я начинал на Нижнем Ярусе. Там, где нет правил, где каждый сам за себя, а единственный закон – это сила. И для поднятия статуса и заработка денег, я частенько дрался на ринге. Подпольные бои. Знаешь, что это такое?”

Костян покачал черепом.

- “Это когда два робота выходят на арену, а толпа орёт и делает ставки. Никаких правил, никакой жалости. Только металл, искры и масло на полу. Я был хорош в этом. Очень хорош. И однажды на меня вышел он. ЛеАстра.”

Я произнёс это имя – и почувствовал странный укол где-то в процессоре. Не боль. Скорее, эхо боли.

- “ЛеАстра был... ну, назовём его бизнесменом. Он держал несколько рингов на Нижнем Ярусе. И он увидел во мне потенциал. Не как в бойце – как в звезде. Он предложил мне сделку: он платит мне, он продвигает меня, он даёт мне лучшие бои, а я… я побеждаю. И главное правило нашей сделки было простым: зрелище. Роботы должны верить, что я непобедим.”

- “И ты согласился?”

- “Конечно. А кто бы не согласился? Я был никем. Он дал мне шанс стать кем-то. И я стал. Благодаря ему я поднялся так высоко, что меня заметили на Верхних Ярусах. Меня пригласили в Империю Диостил. И я согласился – конечно же, согласился. Это был билет в высшую лигу. Но наши отношения с ЛеАстрой на этом не закончились.”

Я откинулся к стене. Лунный свет скользил по моему корпусу, и в этом свете царапины и вмятины на броне казались особенно глубокими.

- “Он стал моим теневым партнёром. У него была сеть агентов на Нижнем Ярусе – неприметных, быстрых, эффективных. Они брали задания от моего имени. Иногда – сразу три-четыре за день. Максимум одно из них выполнял я сам – для галочки, для подтверждения статуса. Остальные делали они. А я получал очки рейтинга. Славу. Деньги. Восхищение. Я был на вершине. Первое место в рейтинге Имперских Серчей. Знаешь, каково это – быть лучшим из лучших? Когда каждый встречный знает твоё имя? Когда толпа ревёт, стоит тебе появиться?”

Я замолчал и понял, что мои кулаки сжались. Не от злости – от воспоминаний. От того пьянящего чувства, которое я испытывал тогда, стоя на вершине.

- “А потом появился он. Дельта.”

Костян чуть наклонил череп. Благодаря моей интонации он понял: вот оно. Сейчас начнётся главное.

- “Дельта был... другим. Не таким, как все. Он появился на год позже меня, но до вершины добрался быстрее, чем кто-либо мог представить. Профессиональный, хладнокровный, безупречный. Он выполнял каждое задание так, будто это был экзамен, который он собирался сдать на отлично. И он никогда – слышишь, никогда – не оставлял следов. В народе его прозвали “Кровавым аристократом”. За его манеры. За его вечную придирчивость к внешнему виду – к своему и к чужому. За то, как он смотрел на всех свысока, даже когда говорил вежливые слова.”

- “Ты его ненавидел.” – констатировал Костян.

- “Я его презирал. Он был ходячим укором всему, чем я был. Он работал в поле, пачкал руки, рисковал корпусом – и при этом оставался идеальным. А я… я сидел в баре, рассказывал небылицы о подвигах, которых не совершал, и получал за это очки рейтинга. И он это чувствовал. С первой нашей встречи он смотрел на меня так, будто я был грязью на его идеально отполированном сапоге. Но доказать ничего не мог. Моя схема работала безупречно. До поры до времени.”

- “Что случилось?” – спросил Костян. Он уже забыл про свой посох и подался вперёд, как студент на самой важной лекции.

- “Однажды агенты ЛеАстры взяли заказ, на который претендовал Дельта. Заказ на Артефакт Хаоса пятого класса – редкую вещь, которая всплывает раз в десятилетие. В моменте Дельта обнаружил у места нахождения артефакта Хаоса агентов ЛеАстры, но те благодаря своей хитрости смогли удрать и украсть артефакт. Представь его лицо, когда он увидел меня с этим артефактом. С ЕГО артефактом. С тем, ради которого он готовил операцию несколько недель. И в этот момент все кусочки паззла сложились. Он всё понял. Всю мою схему. Всю мою ложь. И он...”

Я замолчал. В процессоре снова вспыхнула та сцена: комната отдыха, толпа Серчей, мой голос, рассказывающий очередную небылицу. И тень в дверном проёме. Белый крест вместо лица. Тяжёлые, неумолимые шаги.

- “Он ворвался в комнату отдыха. Я как раз рассказывал одну из своих баек – про то, как я в одиночку зачистил логово Порождений Хаоса. И он слушал. А потом подошёл и сказал...” – я помедлил, вспоминая его голос, полный ледяной ярости.

- ““Вот как ты оставался на первом месте. Мразота.” И ударил меня. Прямо при всех. Своей левой рукой – самодельной, между прочим, которую он собрал сам, потому что настоящую потерял в бою. Он избил меня так, что я не мог подняться. А потом вызвал на дуэль.”

- “И ты согласился.”

- “А что мне оставалось? Отказаться – значило признать поражение. Признать, что я трус и мошенник. Я не мог этого сделать. Я был лучшим. Я ДОЛЖЕН был быть лучшим.”

Я сжал кулаки. Сервоприводы тихо взвыли.

- “Дуэль состоялась на следующий день. На тренировочном полигоне Верхнего Яруса. Собралась толпа – все хотели посмотреть, как сражаются два первых номера рейтинга. И я… проиграл.”

- “Проиграл?” – переспросил Костян.

- “Я был размазан. Уничтожен. Он не просто победил – он растоптал меня. Он играл со мной, как кошка с мышью. Он выбил мой меч, поймал его в воздухе, скрестил со своим и нанёс мне разрез в форме X. А потом вонзил мой собственный клинок в землю у моего лица и сказал то, что я запомню на всю жизнь.”

- “Что?” – прошептал Костян.

- ““Знай своё место, шут гороховый. Твоё место – не на цифре один. Твоё место – под моими ногами.”.”

Я замолчал. Тишина в чердачной комнате стала такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Даже Гари перестал созерцать вечность и уставился на меня своими зеленоватыми огоньками.

- “После этих слов он встал в полный рост, выставил руки и начал принимать овации, пока я лежал в грязи, униженный и избитый. В итоге меня исключили из Империи. Лишили всех титулов. Всех званий. Всех денег. ЛеАстра, конечно, тут же оборвал все связи. Сказал что-то вроде “бизнес есть бизнес” и исчез из моей жизни навсегда. Я остался один. Ни друзей, ни контрактов, ни репутации. Я перебивался случайными заработками, брался за самую грязную работу, какую только можно найти. Ночевал в подворотнях, дрался за Финиты. Я был никем. Хуже, чем никем – я был тем, кого все помнили как “того парня, которого размазал Дельта”.”

- “Но ты не сломался.” – сказал Костян.

- “Не сломался.” – повторил я, и мой голос дрогнул.

- “Потому что... потому что нашёлся кто-то, кто в меня поверил.”

Я замолчал. В процессоре что-то сжалось – не сервопривод, не гидравлика, а что-то глубже, в тех секторах, где хранились воспоминания, которые я не трогал уже неделю. С того самого дня. С того самого грёбаного дня.

- “Его звали Дэни.”

Я произнёс это имя, и оно отозвалось во мне эхом – как удар колокола, который уже никогда не зазвонит снова. Костян замер. Даже Гари, кажется, перестал дышать – хотя он и так не дышал.

- “Я встретил его в баре. В заправочном баре на Среднем Ярусе – одной из тех дыр, где подают дешёвое пойло и никто не задаёт лишних вопросов. Я сидел в углу, пил четвёртую кружку, пялился в стену и думал о том, что мне, наверное, стоит просто уйти. Просто свалить из Ковчега, в пустоши, к Порождениям Хаоса. Пусть разорвут. Хотя бы какая-то польза.”

Я усмехнулся – сухо, скрежещуще, почти как Костян.

- “И тут ко мне подсел он. Квадратная голова, один красный окуляр, потёртый зелёный халат, который когда-то, наверное, был дорогим. Он просто сел и сказал: “Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. Я угощаю”. И заказал мне ещё одну. И мы разговорились. Оказалось, он тоже был Серчем – когда-то. Тоже прошёл через взлёты и падения. Тоже знал, что такое потерять всё. Мы проговорили всю ночь. Просто сидели и говорили – о боях, о заданиях, о том, как жизнь может в одно мгновение перевернуться с ног на голову. И к утру я понял, что впервые за долгое время... впервые за месяцы... я улыбаюсь. По-настоящему.”

Я замолчал. Лунный свет скользил по моему корпусу, и в этом свете каждая царапина на броне казалась особенно глубокой.

- “Он не был похож на других Деятелей. Он не смотрел на меня как на инструмент. Как на расходный материал. Он смотрел на меня как на друга. Он давал мне заказы – да, он был моим работодателем, моим главным заказчиком. Но он никогда не торговался. Никогда не пытался на мне нажиться. Он просто... верил в меня. Даже когда я сам в себя не верил. Он говорил: “Гефест, ты лучший. Не потому что ты на первом месте в каком-то дурацком рейтинге. А потому что ты не сдаёшься. Ты падаешь – и встаёшь. Снова и снова. Это качество, которого нет у большинства. Это качество чемпиона”. И я вставал. Снова и снова. Благодаря ему. Три года. Три грёбаных года он был рядом. Три года он был моим единственным другом. Единственным, кто не предал. Единственным, кто не отвернулся, когда все остальные забыли моё имя. И я…”

Мой голос сорвался. Я почувствовал, как что-то внутри меня – не механизм, не программа, а что-то иное, что-то, чего я не мог объяснить – ломается. Как будто стена, которую я выстроил вокруг себя за эту неделю, дала трещину.

- “Я ПОТЕРЯЛ ЕГО!” – выкрикнул я, и мой голос, искажённый помехами, разнёсся по чердаку. Костян вздрогнул.

- “Понимаешь?! Он дал мне задание – простое, плёвое, разобраться с бандой. Я сделал его за час. За час, Костян! А потом... потом я поехал обратно. И я думал о том, как мы с ним посмеёмся над этой историей. Как он скажет: “Гефест, ты опять устроил там бардак?” – а я скажу: “Ничего не могу с собой поделать”. И мы будем сидеть в его кабинете, пить его дурацкое пойло и смеяться. Как всегда. Как грёбаное ВСЕГДА!”

Я ударил кулаком по полу. Доски треснули. Гари в углу издал низкий, утробный звук.

- “Но когда я вошёл... когда я открыл дверь... он лежал на полу. Его руки были разбросаны по углам. Его ноги – перерублены. Его корпус вскрыт, как консервная банка. И его голова... его голова лежала на столе. И его окуляр смотрел на меня. Красный. Прямо на меня. Как будто он ждал. Как будто он ЗНАЛ, что я не успею.”

Я замолчал. В процессоре стоял такой шум, что я почти не слышал собственных мыслей. Только этот окуляр. Только этот красный, пульсирующий, смотрящий окуляр, который теперь снился мне каждую ночь.

- “Именно поэтому я сейчас сижу перед тобой… Потому что эта мразота, что убила моего друга… МОЕГО ДЭНИ ВСЁ ЕЩЁ СУКА ЖИВА! Я ДОЛЖЕН ЕЁ НАЙТИ! И убить… Медленно. Со вкусом. Так, чтобы он молил о смерти, как о милости. Скорее всего втаптывая его в землю своей стальной НОГОЙ!”

Я поднял голову и посмотрел на Костяна. Мои глазницы – пустые, белые – встретились с его синими огоньками. Тишина в чердачной комнате стала такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Костян смотрел на меня. Его синие огоньки пульсировали медленно, ровно. Он не произнёс ни слова.

А потом он встал. Подошёл ко мне – медленно, без резких движений – и положил свою костяную руку мне на плечо.

- “Гефест. Ты был отличным другом для Дэни. И ты станешь отличным другом для меня. Я помогу тебе найти эту мразь. Клянусь своими костями.”

- “Спасибо. Это... это много значит. Для меня.”

Он кивнул и убрал руку. А потом вдруг издал смешок – сухой, скрежещущий.

- “Знаешь, когда я впервые тебя увидел, ты нёсся на меня, размахивая своим мечом, как безумец. Я подумал: “Вот оно. Моя смерть. Сейчас меня разрубят пополам, и Гари придётся собирать мои кости по всему лесу”. А ты вместо этого спас меня. И теперь ты сидишь здесь, на моём чердаке, и рассказываешь мне свою историю так, будто мы знакомы сто лет. Жизнь – странная штука, правда?”– сказал он, и в его голосе снова зазвучала та лёгкая, знакомая усмешка.

- “Да уж. Хотя я бы сказал иначе: жизнь – это череда событий, которые ты не планировал, но которые в итоге приводят тебя туда, где ты должен быть.” – ответил я, чувствуя, как напряжение внутри меня постепенно ослабевает, сменяясь чем-то другим. Чем-то, что я не испытывал уже очень давно. Облегчением.

- “О, это хорошо звучит! Запомню. Буду цитировать тебя в своих мемуарах. “Мемуары Константина Георгиевича Карамзина, бывшего дворянина, ныне – ходячего скелета и по совместительству лучшего некроманта Нилдонфила”. Как тебе название?”

- “Ужасное.” – честно сказал я.

- “Согласен! Поэтому я и не пишу мемуары.” – ответил он.

Мы замолчали. Я встал и подошёл к окну. За грязным стеклом, в лунном свете, лежал спящий Нилдонфил. Крыши, трубы, узкие улочки, площадь с фонтаном – всё это было залито серебром, и в этом свете город выглядел почти мирным. Почти безопасным. Почти как дом.

Я достал из внутреннего кармана электрогарету – последнюю, которую не успел продать – и подключил её к специальному разъёму на своём респираторе. Лёгкий электрический разряд пробежал по сенсорам, и я почувствовал, как системы слегка расслабляются. Наверное, это похоже на то, что чувствуют люди, когда курят. Спокойствие. Умиротворение. Передышка.

- “Костян. Мне пора. Нужно отдать записи Гилберту, получить оплату, узнать, что там с расследованием. Деньги у меня сейчас есть, а это значит, что я наконец-то могу заняться делом. Ты же не против?” – сказал я, не оборачиваясь.

Он вздохнул – сухо, с присвистом.

- “Не против. Иди. Но обязательно вернись. Я только-только нашёл себе напарника, с которым можно нормально поговорить. Будет обидно, если тебя убьют в первый же день.”

- “Не убьют.” – ответил я, направляясь к лестнице.

- “Гефест!” – окликнул он меня, когда я уже взялся за перила. Я обернулся.

- “Ты не мог бы… ну, если будет возможность… купить мне что-то похожее на твои пушки? А то мой посох, конечно, хорош, но иногда хочется чего-то… более эффективного.”

Я усмехнулся – насколько мой вокодер позволял вообще это делать.

- “Посмотрим. Если Гилберт не обманет с оплатой – куплю тебе пару стволов. Будешь самым опасным скелетом в Нилдонфиле.”

- “Я и так самый опасный скелет в Нилдонфиле! Ну, после Гари конечно же.” – крикнул он мне вслед.

Я спустился по лестнице и вышел на ночные улицы. Лунный свет лежал на булыжной мостовой серебристыми лужами. Город спал, и в этой тишине мои шаги звучали как-то особенно гулко. Я прошёл мимо фонтана, в котором днём плескались дети, мимо рынка, где сейчас не было ни души, мимо дома старухи, которая назвала меня “бездушной тварью”. В её окне горел свет – наверное, молилась своему богу.

У городских ворот меня остановил Фил – тот самый стражник, что проверял нас при въезде. Он всё ещё был на посту, хотя уже давно пора было смениться. Увидев меня, он вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

- “Уходишь?” – спросил он.

- “Ухожу. Но вернусь.”

Он помолчал, разглядывая меня, потом кивнул.

- “Ну, удачи тебе… создание из стали.”

- “Спасибо.” – ответил я.

И вышел за ворота, в ночной лес, туда, где за деревьями, в нескольких километрах отсюда, ждала станция Ковчега.

Путь до станции занял час. Я шагал через лес, и лунный свет пробивался сквозь кроны, рисуя на земле причудливые узоры. В Ковчеге не было такого света. В Ковчеге вообще не было ничего подобного – только искусственное освещение, только гул генераторов, только запах масла и озона. Там всё было создано людьми, а потом – роботами. А здесь… здесь всё было настоящим. Живым. И в этом было что-то, чего я не мог выразить словами.

Станция Ковчега выросла из темноты внезапно – небольшое железное здание, которое смотрелось чужеродно среди вековых деревьев. Я вошёл внутрь, миновал знакомые стерильные коридоры и шагнул во Врата. Жёлтый свет поглотил меня, и через мгновение я снова стоял на станции Врат, в самом сердце Ковчега. Вокруг суетились техники, сновали роботы, гудели генераторы. Я поднялся на лифте на первый этаж и уже собирался идти к выходу, когда мой взгляд упал на новый приёмный пункт. Над ним висела вывеска: “Обмен валютами”.

Я подошёл. Робот за стойкой – стандартная модель второго поколения, скучающая и безэмоциональная – поднял на меня глаза.

- “Здравствуйте. На этом пункте вы можете обменять валюту из других миров на Финиты. У вас есть валюта из других миров?”

- “Да. Сколько это будет в Финитах?” – сказал я, выкладывая на стойку три золотых монеты.

Робот просканировал монеты и через секунду ответил:

- “Тридцать тысяч Финитов.”

Я замер. Тридцать тысяч. Этого хватило бы на новый плащ, на патроны, на ремонт сервоприводов, на всё. Да я мог бы купить Костяну не просто револьверы – я мог бы купить ему целый арсенал.

- “Обменять.” – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Робот забрал монеты и выдал мне ровно тридцать тысяч Финитов. Я убрал деньги во внутренний карман и вышел со станции. Мой мотоцикл стоял там же, где я его оставил – целый, нетронутый. Видимо, даже воры на Среднем Ярусе понимали, что угонять транспорт у Серча, который только что вернулся из Нового Мира – плохая идея. Я сел в седло, вставил ключ и помчался к агентству Гилберта.

Улицы Среднего Яруса встретили меня привычным неоновым светом, гулом машин и запахом озона. Я смотрел на них – и впервые за долгое время видел их иначе. Не как декорации к моей жизни, а как часть огромного, сложного мира, который существовал по своим законам. Законам, которые я только начинал понимать.

Агентство Гилберта выросло передо мной – та же многоэтажка с облупившимся фасадом, та же мигающая вывеска. Я припарковал мотоцикл и бегом поднялся на девятый этаж, даже не взглянув на секретаря. Дверь в кабинет Гилберта была приоткрыта. Я толкнул её и вошёл.

Гилберт сидел за своим столом, в своём неизменном кресле, в своей дурацкой красной шляпе. Увидев меня, он вздрогнул, но почти мгновенно взял себя в руки. Его жёлтые глаза блеснули – тем самым, особым блеском, который бывает у Деятелей, когда они чуют прибыль.

- “О! Гефест! Рад, что ты вернулся в целости и сохранности. Я уже начал волноваться. Ну, рассказывай – как всё прошло? Ты принёс то, о чём мы договаривались?” – Он подался вперёд, и его пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули.

Я молча подошёл к столу и выложил перед ним всё, что собрал в Новом Мире: пробирки с жидкостями из замка Вэйна, образцы местных растений, которые я сорвал по пути, один кусок панциря Гинотана. И записи. Те самые, что мы нашли в кабинете алхимика. Гилберт смотрел на это богатство, и его жёлтые глаза разгорались всё ярче. Он брал каждую пробирку в руки, подносил к свету, встряхивал, что-то бормотал себе под нос. Его пальцы, обычно такие спокойные и уверенные, теперь двигались с лихорадочной быстротой.

- “Гефест.” – произнёс он наконец, и его голос звучал иначе, чем обычно. Никакой наигранной бодрости, никакой показной скуки. Только тихое, почти благоговейное изумление.

- “Ты вообще понимаешь, что ты мне принёс? Это же... это же не просто образцы. Это... Я ведь даже не знаю, что это такое. Я не знаю, что по ту сторону Врат. Там что – другая цивилизация? Другие законы физики? Другая наука?”

Он перевёл взгляд на меня, и в его жёлтых глазах я увидел то, чего раньше не замечал. Любопытство. Не жадность, не расчёт – а чистое, незамутнённое любопытство исследователя, который наткнулся на нечто, чего не может объяснить.

- “Расскажи мне. Что ты там увидел? Через что ты прошёл? Я хочу знать всё.”

Я стоял посреди его кабинета, глядя на пробирки, на записи, на кусок хитина Гинотана, который лежал на краю стола. Гилберт ждал. А я в мыслях вновь оказался там.

На огромной, бескрайней земле, стоящий под ночным небом и освещаемый столь прекрасным лунным светом и ощущающий…

Покой…

Ведь где-то там, меня ждёт скелет-некромант, бывший член дворянского рода а ныне просто скелет-уборщик, но который будет улыбаться несмотря не на что и поможет мне…

Скоро, Дэни… Очень скоро ты сможешь спать спокойно…

И я тоже…

АКТ 1 /// Глава 4 "Искусство насилия"

Я стоял посреди кабинета Гилберта, глядя на пробирки, на записи, на кусок хитина Гинотана, который лежал на краю стола. Гилберт сидел в своём кресле, вертя в пальцах одну из колб – ту самую, с тёмно-красной, пульсирующей жидкостью. Его жёлтые глаза горели тем особенным огнём, который бывает у людей, внезапно обнаруживших, что мир гораздо больше, чем они думали.

- “Значит, там целая цивилизация…” – произнёс он наконец, и в его голосе не было вопроса. Только констатация.

- “Другие расы. Магия. Драконы. Алхимики, которые оживляют статуи. И ты всё это видел своими глазами.”

- “Своими глазами, и потрогал своими руками.” – подтвердил я.

Гилберт аккуратно поставил колбу на стол и откинулся на спинку кресла. Несколько секунд он просто смотрел в потолок, о чём-то размышляя. Потом перевёл взгляд на меня.

- “Знаешь, когда я отправлял тебя туда, я думал, что это будет простая разведка. Ну, знаешь – зайти, осмотреться, принести пару образцов. Я не ожидал, что ты... Что ты откроешь целый новый мир. В прямом смысле. Ладно. Ты свою часть сделки выполнил. Теперь моя очередь.”

Он выдвинул ящик стола и достал оттуда небольшой чемодан. Металлический, поцарапанный, с затёками краски – явно не новый, но крепкий. Поставил его на стол и подтолкнул ко мне. Я открыл его. Внутри, аккуратными пачками, лежали Финиты. Пятнадцать тысяч. Я быстро пересчитал – всё точно.

- “Это больше, чем мы договаривались.” – заметил я.

- “Ты принёс больше, чем мы договаривались.”– парировал Гилберт.

- “Справедливость – это основа бизнеса. Если я начну обманывать своих Серчей, кто со мной будет работать? Кроме того, у меня есть для тебя кое-что ещё.”

Он достал из того же ящика тонкую папку и положил её передо мной.

- “Что это?”

- “Всё, что я смог нарыть по Дэни.”

Я замер. Пальцы, которые только что сжимали ручку чемодана, сжались в кулак.

- “Говори.”

Гилберт кивнул и открыл папку. Внутри были фотографии, распечатки, какие-то схемы.

- “После того как ты покинул дом Дэни, во всём здании отключились камеры. Не просто выключились – их заглушили. Никто из соседей ничего не видел и не слышал – пока не стало слишком поздно. Система безопасности зафиксировала мощный электромагнитный импульс за несколько минут до отключения. Как будто кто-то использовал глушилку.”

- “Глушилку?” – переспросил я.

- “Такие вещи не продаются на каждом углу. Это военное оборудование.”

- “Вот именно.” – Гилберт постучал пальцем по столу.

- “Но это ещё не всё. В квартире Дэни, помимо его тела, было найдено странное устройство. Сломанное. Раздавленное. Как будто кто-то сжал его в кулаке и размозжил. Наши техники до сих пор пытаются понять, что это было, но пока – ничего. Ни опознавательных знаков, ни серийного номера, ничего.”

- “Убийца уничтожил глушилку, чтобы не оставлять улик.” – сказал я.

- “Похоже на то. Но есть кое-что ещё. Трое соседей Дэни. Убиты. Их квартиры разгромлены. Но – внимание – ничего не украдено. Ничего. Я проверил: все ценности на месте, все деньги, все документы. Убийца что-то искал.”

Я молчал, переваривая информацию. Трое невинных. Три жизни, оборванные только ради того, чтобы убийца мог что-то найти. Или кого-то. А потом он пришёл к Дэни. И сделал то, что сделал.

- “Что он искал?” – спросил я наконец.

- “Не знаю. Может быть, информацию. Может быть, какой-то предмет. Может быть, самого Дэни – но он не нашёл его сразу, поэтому начал прочёсывать соседей. В любом случае, он был профессионалом. И он знал, куда идти.”

Я закрыл чемодан и убрал его в рюкзак. Пятнадцать тысяч Финитов. Раньше я бы обрадовался. Сейчас я чувствовал только холод.

- “А у тебя есть наводка? Кто-то, кто может что-то знать?”

- “Егор.” – Гилберт кивнул.

- “Он был последним, кто разговаривал с Дэни до... до того, как всё случилось. Кроме тебя, разумеется. Он – механик, держит мастерскую на Нижнем Ярусе. Его прошлое довольно мутное, но лишь примерно год назад он сделал свой бизнес. Дэни ему доверял. Возможно, он расскажет тебе то, чего нет в этих бумагах.”

Я встал.

- “Спасибо. За информацию. И за деньги.”

- “Это только начало, Гефест. Мы найдём того, кто это сделал. Обещаю.” – Гилберт посмотрел на меня, и в его жёлтых глазах не было ни жадности, ни расчёта. Только усталое, почти человеческое понимание.

Я кивнул и вышел.

Улицы Среднего Яруса встретили меня привычным неоновым светом и гулом машин. Я сел на мотоцикл и задумался. С одной стороны – Егор. Он ждёт меня на Нижнем Ярусе, и каждая минута промедления может стоить информации. С другой – я обещал Костяну привезти оружие. И если я явлюсь к нему с пустыми руками, он, конечно, ничего не скажет – но я сам себе этого не прощу.

Я выжал газ и помчался по улицам Среднего Яруса. Неоновые вывески мелькали мимо, сливаясь в одно сплошное пятно. Оружейные магазины попадались часто – Ковчег любил оружие, здесь его производили, продавали, перепродавали, чинили и снова продавали. Но большинство из них были стандартными: типовые витрины, типовые стволы, типовые цены. Мне нужно было что-то особенное. Что-то, что заставит Костяна выронить свою челюсть. В буквальном смысле.

Я свернул в переулок, срезая путь к одному из магазинов, который мне рекомендовали ещё когда я был Имперским Серчем – и тут мой взгляд упал на вывеску.

“Оружейка Рубена Харамыча”.

Вывеска была старой, но ухоженной. Буквы, выведенные от руки, светились тёплым, жёлтым светом – не мигали, не трещали, как большинство вывесок на этом ярусе. Само здание выглядело так, будто его построили на века, а потом забыли снести. Массивные стены из тёмного кирпича, узкие окна, забранные решётками. И – что меня особенно зацепило – из стены, прямо над входом, торчал врезавшийся автомобиль. Старый, ржавый, без колёс. Он висел там, как напоминание о чём-то – или как предупреждение.

- “Любопытно.” – пробормотал я, паркуя мотоцикл.

Я толкнул дверь и вошёл.

Внутри пахло оружейным маслом, разогретым металлом и чем-то ещё – может быть, старой кожей, а может, просто временем. Магазин был небольшим, но уютным. Полки, уходящие под потолок, ломились от оружия всех мастей: пистолеты, дробовики, автоматы, винтовки – и все они были модифицированы. Не просто собраны на заводе и выставлены на продажу, а именно переработаны. Улучшены. Доведены до ума.

Вдоль стен, на специальных кронштейнах, висели старые, потрёпанные новостные терминалы. Их экраны мерцали, показывая свежие выпуски новостей. Я мельком взглянул на ближайший: на экране, под логотипом “Маркус Шелби, независимый журналист”, шёл репортаж о Новых Вратах.

- “...уже сорок девять Серчей получили доступ. Однако почти все из них не спешат исследовать неизведанные земли. Причина состоит в том, что девять элитных Серчей, что первыми отправились по ту сторону новых врат, так и не вернулись. Причины пропажи этих девяти элитных Серчей так и не были установлены. Советуем и вам воздержаться от посещения Новых Врат, если вы конечно не хотите повторить судьбу тех девяти смельчаков. Спонсор выпуска – Tromperie Incorporated...” – вещал голос диктора.

Я оторвал взгляд от экрана. Девять пропавших. Это было... тревожно. Но сейчас не время для тревоги. Сейчас время для оружия.

Я огляделся, но никого не увидел. Магазин был пуст – ни продавца, ни покупателей. Только я и бесконечные ряды стволов.

- “Эй? Есть кто живой?”

Тишина. Я сделал шаг вперёд, разглядывая винтовку, висевшую на стене. Мой взгляд упал на ценник – и я моргнул. Цены были... низкими. Не подозрительно низкими, но ощутимо ниже рыночных. Это было странно для магазина, который явно вкладывал душу в свой товар.

Из-за закулисной двери, отодвинутой занавеской из старых цепей, вышел он.

Крепко сбитый жёлтый робот в огромном, промасленном чёрном халате, который когда-то, наверное, был парадным одеянием, а теперь служил рабочей робой. Его голова напоминала древние шлема аквалангистов – массивная, с единственным жёлтым окуляром, который сейчас смотрел на меня с лёгким прищуром. В руках он держал какой-то прибор, от которого ещё шёл пар.

- “Ай, извини, да!” – произнёс он, и его голос звучал с характерным, гортанным акцентом, который я не мог опознать.

- “Задержался малэнько. Ты проходи, да, выбирай, что душа хочет. Всё сам дэлаю, всё сам, да. Каждая пуля – как ребёнок, каждого люблю, каждого провожаю со слезами.”

Я смотрел на него и чувствовал, как мой процессор пытается обработать этот акцент. Получалось не сразу.

- “Вас зовут Рубен Харамыч?”

- “Ай, да!” – он всплеснул руками, и прибор в его руках издал протестующее шипение.

- “Рубэн Харамыч, мастер-оружейник, инженэр. А ты кто такой, да? Я тебя раньше не видэл. Новый клиент – это всегда праздник. Садись, чай будэм пить. Или нэт – сначала ствол выбэри, потом чай. Тут всэ так дэлают.”

Я усмехнулся. Этот робот мне определённо нравился.

- “Меня зовут Гефест. Я Серч, занимаю почётное тысяча двести девяносто третье место в рейтинге. И я ищу что-то... особенное. Не просто оружие. А произведение искусства.”

Рубен замер на полуслове. Его жёлтый окуляр уставился на меня с такой интенсивностью, что я почти почувствовал его жар. Он медленно, очень медленно поставил свой прибор на прилавок, подошёл ко мне вплотную и начал разглядывать – так, как разглядывают редкий артефакт.

- “Гефест...” – произнёс он, и его акцент на секунду стал почти незаметным.

- “Тот самый Гефест, да? Который на первом месте был? Которого сам Дэльта не мог обойти? Святой Ковчег, я думал, ты мёртв! Или спился. Или спился и умэр. А ты живой! И ты зашёл в мой магазин!”

- “Я живой. И я зашёл в твой магазин. И я жду, когда ты покажешь мне свои лучшие работы. Потому что то, что я вижу, это... впечатляет. Очень впечатляет. Ты делаешь всё это сам?”

- “Ай, да! Всё сам. Каждый ствол, каждый затвор, каждый патрон. Я нэ продаю оружие – я отдаю его в хорошие руки. За дэньги, да, но это дэтали.”– Рубен уже тащил меня к прилавку, на ходу хватая с полок какие-то образцы.

- “Смотри, да. Вот этот дробовик. Складной. Я его три нэдэли дэлал. Обычный был – картечь, затвор, всё скучно. А теперь – смотри!”

Он раскрыл дробовик одним движением, и тот щёлкнул, разложившись в полноценное оружие.

- “Энэргетический. Работает на батарэях Энергии Хаоса. Можешь стрелять картечью, а можэшь – вот тут кнопка – выстрелить саму батарэю. Она при пэрэгрэве взрывается, как граната. Как подствольник, только подствольника нэт!”

Он говорил быстро, эмоционально, размахивая дробовиком так, что я на секунду испугался за сохранность его же товара. Но в его движениях была та особая, небрежная уверенность, которая бывает только у тех, кто знает своё оружие до последнего винтика.

- “А если пэрэд выстрэлом пэрэдёрнуть затвор – вот так, смотри – мощность повышается в два раза. Но ствол грэется. Сильно грэется. Надо прокручивать после каждого выстрэла – вот так – тогда остываэт. Просто, да?”

- “Просто.” – повторил я, глядя на дробовик. В голове уже крутились сценарии его применения.

- “И это только начало!” – Рубен уже метнулся к другой полке и достал оттуда пару револьверов. Они были тяжелее моих старых, с удлинёнными стволами и какими-то дополнительными креплениями.

- “Смотри. Энэргетические рэвольвэры. Но нэ простые. К каждому приварен клинок – видишь?”

Он нажал на какую-то кнопку, и из-под ствола с тихим шипением вылетело лезвие – длинное, узкое, на стальном тросе.

- “Можешь стрелять клинком, можэшь – пулей. Клинок на тросе – можно притянуть обратно. Можно использовать как хлыст. Можно зацэпиться за выступ и подтянуться.”

Он замолчал и посмотрел на меня. Его жёлтый окуляр пульсировал часто-часто – он ждал реакции.

- “Я беру. И дробовик, и револьверы.”

- “Ай, хороший выбор! Сразу видно – цэнитель. Нэ как те, что приходят, смотрят на цэнник и уходят. Ты – другой. Ты понимаешь.”

- “Цены у тебя, кстати, ниже рыночных. Почему?”

Рубен на секунду замер. Его окуляр чуть потускнел.

- “Потому что я нэ для дэнег работаю. Дэньги – это чтобы жить. А я работаю – чтобы создавать. Каждое оружие, которое я дэлаю – это как рэбёнок. Я хочу, чтобы оно попало в хорошие руки. Чтобы его использовали. Чтобы оно приносило пользу. А нэ лэжало на полке и пылилось. Поэтому цэны низкие. Чтобы больше людей могли позволить себе хорошее оружие. Это... как это сказать... философия, да.”

Я кивнул и взял в руки револьверы. Они легли в ладони идеально, как будто были созданы специально для меня. Я провернул их, проверяя баланс, и остался доволен.

- “У меня есть ещё одна просьба. Мой техно-меч. После последнего боя он... не в лучшем состоянии. Ты можешь починить его?”

Я достал клинок из наспинного отсека и положил на прилавок. Рубен взял его в руки – аккуратно, почти благоговейно – и начал разглядывать. Его пальцы скользили по лезвию, ощупывая каждую зазубрину, каждую микротрещину.

- “Хороший меч. Старый. Много боевых действий повидал, да.”

- “Ну и что?”

- “Я могу починить. Сделаю как новый. Дэсять тысяч Финитов.”

- “Сколько?” – я чуть не поперхнулся. Десять тысяч за починку меча – это было в два раза больше, чем стоил дробовик.

- “Дэсять тысяч. И ты получишь свой меч чэрэз два часа. Или я могу нэ только починить, но и улучшить. Добавить магнитный модуль – чтобы ты мог притягивать меч к руке. Или выбрасывать его вперёд и возвращать. Это будэт стоить двадцать тысяч. Но это будэт шедэвр.”

Я задумался. Двадцать тысяч – это была половина всех моих денег. С другой стороны – меч, который притягивается к руке, мог бы спасти мне жизнь не раз и не два.

- “Пока только починка. Магнитный модуль – возможно, в следующий раз.”

- “Ай, как скажэшь! Чэрэз два часа приходи – всё будэт готово. А пока – иди, гуляй. И не умри по пути!”

Я отсчитал ему деньги за дробовик, револьверы и починку меча – в общей сложности двадцать пять тысяч Финитов, ровно половина моих сбережений – и вышел из магазина. Новые револьверы висели на поясе, дробовик в сложенном виде покоился в наспинном отсеке. Я сел на мотоцикл и помчался к лифту, ведущему на Нижний Ярус.

Нижний Ярус встретил меня привычной тишиной – не той, что бывает в спокойных местах, а той, что бывает перед дракой. Я проехал мимо знакомого склада, где когда-то разбирался с бандой Шрама, и остановился у мастерской Егора. Вывеска гласила: “Горох. Починка всего, что ломается”. Ниже – приписка от руки: “Если не ломается – тоже чиним”.

Внутри было светло и стерильно. Полки с запчастями, витрины с инструментами, тихое гудение работающих приборов. За прилавком, на высоком стуле, сидел худощавый зелёный робот. Четыре руки – одна держала гаечный ключ, вторая – паяльник, третья – потрёпанный блокнот, четвёртая – ручку. Четыре зелёные точки на лице пульсировали в такт какому-то только ему ведомому ритму. Увидев меня, он отложил инструменты и выпрямился.

- “Вы-вы-вы, должно быть, Гефест?” – произнёс он скороговоркой, и его голос, быстрый и слегка сбивчивый, звучал почти безэмоционально. Только в конце фразы, на слове “Гефест”, проскользнула лёгкая вопросительная интонация.

- “Гилберт-сказал-что-вы-придёте-я-ждал-проходите-садитесь-нет-не-туда-вот-сюда-да-да-сюда.”

Он указал на стул, и я сел.

- “Здравствуйте, вы Егор? Меня зовут Гефест. Гилберт сказал, что вы были последним, кто разговаривал с Дэни. До того, как…”

- “До-того-как-его-убили-да-да-да-я-знаю.” – Егор закивал, и его четыре руки задвигались одновременно – одна постукивала пальцами по столу, вторая крутила ручку, третья гладила блокнот, четвёртая просто висела в воздухе.

- “Вы-хотите-знать-что-я-видел-что-я-слышал-да-да-конечно-я-расскажу-я-всё-расскажу.”

Он на секунду замолчал, и его четыре точки уставились куда-то в стену. Когда он снова заговорил, его голос стал чуть тише, а темп – чуть медленнее.

- “В тот день… я позвонил Дэни. Просто проверить, всё ли в порядке. У нас была назначена встреча на следующий день, и я хотел убедиться, что ничего не сорвётся. Он ответил не сразу. С третьего гудка. И когда он заговорил… его голос дрожал. Дэни никогда не дрожал. Никогда. Я сразу понял – что-то не так.”

- “Что он сказал?”

- “Он сказал: “Егор, кто-то около моей квартиры. Кто-то… он у соседей. Он их убивает. Я слышу крики”. И в этот момент – помехи. Страшные. Я почти не слышал его. Как будто кто-то включил глушилку на полную мощность. Но я разобрал несколько слов. “Высокий”. “Синий”. “Лезвия”. Он сказал – у него лезвия. Из рук. Из каждой руки. И он… он шёл к нему. К Дэни. Он уже закончил с соседями и шёл к нему.”

Егор замолчал. Его руки перестали двигаться – все четыре замерли, как у сломанного механизма. Потом он продолжил – тише, медленнее, почти без скороговорки:

- “Я пытался перезвонить. Двадцать три раза. Двадцать три. Никто не ответил. Тогда я начал обзванивать всех, кого знал. Торговцев, Серчей. Но никто не помог. Все говорили – “это не наше дело”, “вызывай патруль”, “я не хочу в это ввязываться”. А патруль… патруль приехал через сорок минут. Когда всё уже было кончено. Вот так. Двадцать три звонка. Сорок минут. Ноль помощи.”

Он замолчал и опустил взгляд. Я сидел, чувствуя, как внутри меня что-то сжимается. Не гидравлика – что-то другое. Что-то, чему я не знал названия. Синий. Высокий. Лезвия из рук. Я запомнил это. Записал в тот сектор процессора, где хранилась самая важная информация. Информация, которая однажды приведёт меня к убийце.

- “Спасибо. Эта информация… она очень важна. Я найду его. Обещаю.”

- “Если-найдёте-скажите-мне-я-тоже-хочу-знать.” – Егор снова затараторил, но теперь в его голосе было что-то новое. Не просто информация. Надежда.

Я вышел из мастерской и сел на мотоцикл.

Путь до Рубена занял пятнадцать минут.

Мой техно-меч уже ждал меня – сияющий, без единой царапины, как будто только что из кузницы.

- “Дэржи. Как новый. Даже лучше. Я там пару микросхэм подкрутил – энэргии будэт жрать мэньше, а рэзать – больше. Нэ за что.”

Я взял техно-меч, проверил баланс – идеально. Рубен стоял за прилавком, вытирая руки промасленной тряпкой, и его жёлтый окуляр светился теплом.

- “Спасибо. Ты настоящий мастер.”

- “Ай, нэ за что!” – он махнул рукой.

- “Приходи ещё. Приводи друзэй. Всэм хорошее оружие нужно.”

Я вышел из магазина, сел на мотоцикл и помчался к станции Врат. В голове крутились мысли о синем роботе с лезвиями вместо рук. Высокий. Профессионал. Использовал глушилку военного образца. Искал что-то – или кого-то. И убил Дэни. Моего друга. Моего единственного друга.

Я сжал руль так, что металл жалобно скрипнул. Ничего. Я найду его. Чего бы это ни стоило.

Станция Врат встретила меня привычным гулом. Я миновал пункт обмена валют – на секунду задержался, глядя на вывеску, но пошёл дальше. Деньги пока есть. Золотые монеты подождут до следующего раза. Я спустился на лифте, прошёл через стерильные коридоры и шагнул во Врата. Жёлтый свет поглотил меня, и через мгновение я снова стоял на станции Ковчега по ту сторону. Вышел наружу – и привычный яркий свет ударил в оптику. Я почти привык. Почти.

Путь до Нилдонфила занял час. Я шёл пешком через зелёные луга, и знакомый пейзаж больше не казался мне чужим. Теперь он был... почти родным. Странно, как быстро привыкаешь к новому миру. У ворот меня снова остановил Фил. Он выглядел усталым – видимо, опять работал двойную смену – но, увидев меня, заметно оживился.

- “О, Гефест! Вернулся. А я уж думал, что более тебя не увижу. Жаль что таких как ты на одного больше стало.”

- “Я тоже рад тебя видеть, Фил. Стоп… В смысле таких как я на одного больше стало?”

- “Ну…” – он почесал затылок.

- “Да вот, пару часов назад опять один из ваших заходил. Ну, из этих... созданий из стали. Только этот был... другой. Не такой, как ты. Здоровенный, метра два с лишним. Ноги – как у демона, с когтями. Плащ чёрный, шляпа надвинута, с выступающим стальным рогом-треугольником. Я его толком и не разглядел, но, знаешь... У меня до сих пор мурашки по коже. Как будто это было не просто создание из стали, а что-то... другое. Что-то, что пришло сюда не с миром.”

- “И куда он направился?”

- “Да хрен его знает. Где-то по идее в городе шляется. А тебе зачем знать?”

- “Да так… Интересно стало.” – ответил я, хотя внутри меня что-то тревожно щёлкнуло. Двухметровый робот с когтистыми ногами и в плаще. Описание не совпадало ни с одним известным мне Серчем. Надо быть теперь начеку. В целом как всегда.

- “Ну, удачи. И… будь осторожен. Этот, в плаще, он мне не понравился. Очень не понравился.”

Я кивнул и вошёл в город.

Улицы Нилдонфила встретили меня привычным шумом – торговцы расхваливали товар, дети носились между прилавками, старуха у колодца, та самая, что назвала меня “бездушной тварью”, на этот раз просто поджала губы и отвернулась. Прогресс.

Я шёл через город, и мысли не давали мне покоя. Двухметровый робот с когтистыми ногами, в плаще и шляпе. Серч из Ковчега – здесь, в этом мире. Но зачем? Новостные терминалы у Рубена ясно говорили: сорок девять Серчей получили доступ, но почти никто не рискует соваться в новый мир. Девять пропавших – весомый аргумент против. И вот появляется этот тип, который явно не из пугливых. Кто он? Наёмник? Исследователь? Или кто-то ещё?

Я свернул на улицу, ведущую к Гильдии, и вдруг замер. Прямо передо мной, у дверей Гильдии, стояла Ника. Но она была не одна. Рядом с ней, возвышаясь над всеми прохожими, стоял рыцарь в доспехах, украшенных гербом местного лорда, а рядом с ним – стражник в потрёпанной кольчуге. Они о чём-то яростно спорили, и Ника, скрестив руки на груди, слушала их с выражением глубокого, почти философского терпения.

- “Да говорю же тебе, это те самые “контрактники”!” – рыцарь рубанул воздух рукой.

- “Сбежали с рудников, перебили охрану, а теперь, видите ли, решили наведаться в гости к нашему лорду! Ограбили его, сволочи, до нитки!”

- “Это не просто ограбление. Они убили его семью. Жену, детей. Всех. А потом разгромили поместье и скрылись. Мы думаем, они всё ещё в городе. Прячутся где-то.” – мрачно добавил стражник.

Ника перевела взгляд с рыцаря на стражника и обратно. Потом вздохнула – так, как вздыхают люди, которые уже давно ничему не удивляются.

- “Я поняла. Мы объявим срочное задание. Все авантюристы в городе будут мобилизованы. Но вы должны понимать: это не просто зачистка. Это охота. И она будет опасной. Они загнаны в угол, а загнанные в угол – самые страшные.”

- “Плевать!” – рявкнул рыцарь.

- “Пусть хоть сам дьявол на них охотится! Я лично пойду с вами!”

В этот момент я вышел из тени. Рыцарь и стражник вздрогнули, увидев меня, но Ника даже бровью не повела.

- “Гефест.” – сказала она, и в её голосе прозвучало облегчение.

- “Вовремя. У нас проблемы.”

- “Я уже слышал. Что нужно делать?”

Ника кивнула в сторону рыцаря. Тот, всё ещё косясь на меня с опаской, продолжил:

- “Эти твари – бывшие контрактные служащие лорда Бальтазара. Самого влиятельного человека в городе. Они работали на него годами. Он давал им кров, еду, работу. А они отплатили ему вот так. Убили его семью, ограбили поместье и сбежали. Мы должны найти их и остановить.”

- “Остановить – значит убить?” – уточнил я.

- “Остановить – значит остановить. Если сдадутся – возьмём живыми. Если нет – убьём. Выбор за ними.”– отрезал рыцарь.

Я кивнул и вошёл в Гильдию. Внутри было не протолкнуться: авантюристы всех мастей собирались в группы, проверяли оружие, обсуждали план действий. Костян сидел за своим столиком в углу, вертя в руках свой посох. Гари возвышался рядом, как статуя.

- “Слышал уже?” – спросил я, подходя.

- “Слышал. Контрактники. Целая банда. Я так понимаю, мы в деле?” – Костян поднял на меня свои синие огоньки.

- “В деле. И у меня для тебя кое-что есть.”

Я достал из наспинного отсека свои старые револьверы – те самые, с которые были со мной на протяжении всей моей жизни.

- “Держи. Обещал же.”

Костян взял один из револьверов и начал его разглядывать – так, как разглядывают редкий артефакт. Его костяные пальцы скользили по стволу, по рукояти, по барабану.

- “Тяжёлый.” – сказал он наконец.

- “Как он работает? Ты говорил, что внутри – магия, но я не чувствую никаких заклинаний.”

Я усмехнулся и взял второй револьвер.

- “Смотри. Это не магия в вашем понимании. Это технология. Вот здесь находится генератор. Он преобразует энергию Хаоса из батарей в импульс, который выталкивает пулю из ствола. Твоя задача проста: держишь ровно, целишься, нажимаешь на спуск. Но есть нюансы.”

- “Какие?” – Костян подался вперёд. Он был похож на студента, который готовится записывать лекцию. Его пальцы уже легли на рукоять именно так, как я показал.

- “Отдача. Она сильная. Если держать неправильно, вырвет из рук. Смотри.” – Я встал в стойку, выставив револьвер перед собой.

- “Держишь обеими руками, если не уверен в силе. Левая поддерживает правую снизу. Локти чуть согнуты, чтобы амортизировать удар. Целишься – и плавно жмёшь на спуск. Не дёргай, иначе пуля уйдёт в небо.”

Костян кивнул и попытался повторить стойку. Получилось кривовато – его костяные руки были не приспособлены к такому хвату – но он быстро исправился.

- “Целиться лучше в корпус. Там площадь больше, промахнуться сложнее. В голову – это для профи. Ты пока не профи. Понял?”

- “Понял.” – ответил Костян, и в его голосе прозвучала такая решимость, что я почти услышал скрежет сжатых челюстей.

Я достал из наспинного отсека несколько запасных батарей Энергии Хаоса и положил их на стол перед Костяном.

- “Это батареи. Без них револьверы – просто кусок металла. Вставляешь сюда, и заряжаешь. Одной батареи хватает на дюжину выстрелов, может, чуть больше. Следи за индикатором – вот здесь, на рукояти. Когда заряд на исходе, он начинает мигать красным. Не доводи до этого в бою. Лучше перезарядиться заранее.”

Костян взял одну из батарей – маленький цилиндр, пульсирующий тусклым синим светом – и осторожно вставил в револьвер. Индикатор на рукояти загорелся зелёным.

- “Почувствовал? Эта вибрация. Это энергия.” – спросил я.

- “Почувствовал. Как будто... живая.”– прошептал он.

В этот момент двери Гильдии распахнулись, и внутрь влетел запыхавшийся стражник – тот самый, что спорил с рыцарем у входа. Его лицо было красным, дыхание – тяжёлым, а глаза бегали по залу, выискивая кого-то.

- “Они на площади! У старого фонтана! Человек двадцать, не меньше! Ломятся в лавку ювелира!” – выкрикнул он, хватая ртом воздух.

Зал взорвался движением. Авантюристы повскакивали с мест, хватая оружие. Кто-то заорал команды, кто-то просто рванул к выходу, не дожидаясь приказов. Рыцарь в доспехах лорда выхватил меч и бросился к двери.

Я переглянулся с Костяном. Он кивнул, и в его синих огоньках я увидел тот самый азарт, который уже научился узнавать.

Мы выбежали на улицу. Город, который ещё минуту назад жил своей обычной жизнью, превратился в поле боя. Торговцы спешно закрывали лавки. Матери хватали детей и бежали в переулки. А впереди, на небольшой площади у фонтана, кипел бой.

Я увидел их сразу. Контрактники. Человек пятнадцать-двадцать – грязные, оборванные, с оружием, явно украденным у стражи. Топоры, короткие мечи, пара ржавых алебард. Никакой брони, никакого строя. Просто толпа отчаявшихся существ, которые решили, что терять им уже нечего.

Но они были не одни. Среди них мелькали фигуры в робах – маги. Не боевые маги, нет. Скорее, недоучки, способные лишь на простейшие заклинания. Но даже простейшее заклинание в умелых руках могло быть опасным.

- “Гари, слева!” – скомандовал Костян, и скелет, издав утробный гул, рванул вперёд, врезаясь в группу контрактников, как костяной таран. Двое отлетели в сторону, сбитые его ударом. Третий попытался достать Гари мечом – клинок лишь чиркнул по кости, не причинив вреда.

Я выхватил свои новые револьверы – те самые, с клинками на тросах – и бросился в бой.

Первый контрактник – молодой орк с топором – замахнулся на меня, но я выстрелил клинком раньше, чем он успел завершить замах. Лезвие вонзилось ему в плечо, и я дёрнул трос, притягивая его к себе. Удар ногой в грудь – и он отлетел в фонтан, поднимая фонтаны брызг.

Второй – человек с алебардой – попытался достать меня с фланга. Я ушёл перекатом, чувствуя, как лезвие рассекает воздух в сантиметре от шлема. Выхватил дробовик, разложил его одним движением. Выстрел. Прокрутил. Выстрел. Прокрутил. Двое контрактников рухнули, сбитые энергетической картечью. Третий выронил оружие и попятился. Я не стал его добивать – он уже не был угрозой.

Справа послышался выстрел – не мой. Я повернул голову и увидел Костяна. Он стоял, выставив револьвер перед собой, и его синие огоньки пульсировали часто-часто. Перед ним, шатаясь, стоял контрактник с дырой в плече – видимо, Костян целился в корпус, но отдача ушла вверх. Даже так – попадание было серьёзным. Контрактник выронил меч и осел на землю, зажимая рану.

- “Я попал!” – выкрикнул Костян, и в его голосе звучало столько удивления, что я чуть не рассмеялся.

- “Молодец! А теперь – ещё раз!” – крикнул я в ответ и снова бросился в бой.

Новый дробовик работал идеально. Я крутил его после каждого выстрела – бах-прокрут-бах-прокрут-бах-прокрут – и каждый выстрел находил цель. Энергетическая картечь разбрасывала контрактников, не давая им приблизиться.

Один из них – высокий, в драной кожаной куртке – попытался достать меня мечом. Я заблокировал клинок револьвером и выстрелил лезвием прямо ему в грудь. Он захрипел и рухнул.

Другой бросился на меня сзади. Костян выстрелил – и попал точно в голову. Контрактник замер на полушаге и рухнул, как подкошенный.

Бой кипел. Я крутился в центре площади, как смертоносный волчок, и каждый мой выстрел находил цель. Контрактники – грязные, оборванные, с оружием, которое они едва умели держать – бросались на меня волнами, и каждая волна разбивалась о сталь и огонь.

Двое с топорами. Левый замахнулся – я ушёл вниз, пропуская лезвие над шлемом, и снизу вверх выстрелил клинком револьвера. Лезвие вошло ему в подбородок, и он рухнул, даже не вскрикнув. Правый попытался ударить с разворота – я заблокировал топор дробовиком, провернул его, вырывая оружие из рук, и с ноги врезал ему в грудь. Он отлетел в фонтан, поднимая тучу брызг.

Слева, со стороны горящей лавки, выскочили ещё трое – два человека и ящеролюд. Люди были вооружены ржавыми мечами, ящеролюд – тяжёлой кузнечной кувалдой, которую он держал обеими руками. Увидев меня, он издал шипящий крик и бросился вперёд, размахивая своим оружием, как безумный.

Я выстрелил из револьвера – клинок на тросе полетел ему в грудь. Ящеролюд, неожиданно ловко для своих габаритов, пригнулся, пропуская лезвие над головой, и продолжил бежать. Я не успел вернуть клинок – он уже был в трёх метрах, занося кувалду для удара.

- “Да что ж ты такой быстрый-то!” – проговорил я.

Удар. Кувалда обрушилась сверху, целя мне в голову. Я вскинул дробовик, пытаясь заблокировать, но угол был неудобный, хват – слабый. Металл встретился с металлом с оглушительным лязгом. Удар был такой силы, что дробовик вылетел у меня из рук и покатился по брусчатке. Сам я отшатнулся на пару шагов, чувствуя, как сервоприводы в правой руке взвыли от перегрузки.

- “Гефест!” – крикнул Костян откуда-то справа.

- “Я в порядке!” – рявкнул я, хотя это было не совсем правдой.

Ящеролюд снова замахнулся, и я едва успел отпрыгнуть. Кувалда врезалась в брусчатку там, где я только что стоял, и камни брызнули фонтаном осколков. Я выхватил второй револьвер – тот, что ещё не разрядил – и выстрелил клинком. На этот раз попал. Лезвие вонзилось ему в плечо, и я дёрнул трос, притягивая его к себе. Удар коленом в челюсть – и ящеролюд рухнул, выронив кувалду.

Но пока я разбирался с ним, двое людей с мечами зашли мне за спину. Я понял это слишком поздно – краем оптики заметил движение и начал разворачиваться, но один из них уже замахивался. Его меч – ржавый, зазубренный – обрушился мне на плечо.

Лязг. Искры. Броня выдержала – на корпусе осталась лишь неглубокая царапина. А вот красное пальто в плече порвалось. Удар был сильным, и меня повело в сторону. Второй бандит, воспользовавшись моментом, ударил меня ногой в корпус. Я пошатнулся, но устоял.

- “Ну всё. Сами напросились.” – процедил я, выхватывая техно-меч из наспинного крепления.

Первого я разрубил одним ударом – наискось, от плеча до пояса. Он даже не успел вскрикнуть. Второй попятился, выставив меч перед собой, но я просто выбил оружие из его рук ударом гарды и приставил лезвие к горлу. Он замер, глядя на меня расширенными от ужаса глазами. Человек. Молодой, не старше двадцати. Грязное лицо, запёкшаяся кровь на щеке – не его. Наверное, кого-то из стражи.

- “Бросай оружие. Живо.” – Мой голос прозвучал глухо, с помехами.

Он бросил. Меч звякнул о брусчатку, и парень рухнул на колени, закрывая голову руками.

Посмотрев ещё раз на этого контрактника, я понял что не хочу как-то с ним долго разбираться. Именно поэтому я одним точечным движением ударил его своей стальной ладонью по голове, и тот отрубился. Вопрос только оставался в том, проснётся он или нет… Но это уже не так важно.

Я бросил взгляд на Костяна. Тот как раз опустошил барабан своего револьвера в очередного контрактника и теперь стоял, переводя дух. Его синие огоньки пульсировали часто-часто, но держался он уверенно. Даже слишком уверенно для того, кто впервые взял в руки огнестрел.

- “Неплохо для новичка!” – крикнул я, подбирая с земли свой дробовик. Металл был горячим, но целым.

- “Я способный ученик!”– отозвался он, и в его голосе мне послышалась та самая дворянская гордость, которую он так старательно прятал за шутками.

В этот момент со стороны главной улицы послышался громкий, властный голос. Тот самый рыцарь в доспехах лорда Бальтазара стоял на возвышении и размахивал мечом, выкрикивая приказы:

- “Вперёд, к поместью! Остатки этих трусливых псов бегут туда, к своему логову! За мной, люди!”

Стражники построились в неровную колонну и двинулись по улице. Я переглянулся с Костяном, и мы, не сговариваясь, побежали за ними. Дорога до поместья заняла минут десять. Узкие улочки сменились широкой, мощёной камнем аллеей, ведущей к массивным кованым воротам. Они были распахнуты настежь. И уже с порога я понял: что-то здесь пошло не так.

На земле, у самых ворот, лежали тела. Шестеро контрактников – грязных, оборванных, с тем самым оружием, что я видел на площади. Они были убиты. Холодным оружием: мечами, стрелами. Вполне обычная картина для боя. Но дальше, во внутреннем дворе, всё изменилось. Там лежали стражники. Те самые, что должны были охранять поместье. Они были мертвы – но их смерть выглядела иначе. Никаких мечей, никаких стрел. В их телах зияли аккуратные, круглые отверстия с обугленными краями. Огнестрел. Самый настоящий огнестрел.

- “Что за хрень…” – прошептал я, приседая рядом с одним из тел. Пальцы скользнули по краю раны. Ожог. Оплавленный металл доспеха. Это были пули. В этом мире не было пуль. В этом мире не было огнестрела.

- “Здесь был кто-то из моих. Из Ковчега.” – сказал я тихо.

Костян подошёл ближе и замер. Его синие огоньки медленно скользили по телам, по стенам, по следам боя. Костян опустился на корточки рядом со мной. Его костяные пальцы провели по краю раны на груди стражника. Потом он поднял голову и посмотрел на дверь, ведущую внутрь поместья. Она была выбита. Не взломана – выбита. С петель. Как будто кто-то прошёл сквозь неё, даже не заметив.

- “Пошли дальше.” – сказал я, и мы двинулись вглубь.

Внутри поместья творился ад. Мы проходили комнату за комнатой, и каждая была полна мёртвых. Большинство – контрактники, убитые холодным оружием. Но в некоторых комнатах, особенно в тех, что находились ближе к центру здания, картина менялась. Здесь контрактники были не просто убиты. Они были разорваны. Буквально. Их тела валялись по углам, и некоторые конечности было не найти.

- “Что за чертовщина…” – прошептал я, глядя на эту картину.

- “Кто-то вошёл сюда. С пушкой. И с чем-то ещё, что бьёт так, будто это молот, но…”

- “Но молот не оставляет таких следов.” – закончил за меня Костян. Его синие огоньки пульсировали часто-часто.

- “Я видел работу молотов. Это не молот. Это что-то другое. Что-то, что бьёт невероятно сильно, но при этом… точечно. Как будто кулак размером с твою голову, только стальной.”

- “Или стальная нога.” – добавил я, вспоминая описание, которое дал Фил. Двухметровый робот с когтистыми ногами. Когти, которые могут рвать плоть. Ноги, которые могут крушить кости.

Я присел у очередного тела – контрактника, разорванного почти пополам – и мой процессор лихорадочно обрабатывал информацию. Огнестрел. Это точно был огнестрел. Но не только он. Следы на стенах, характер разрывов – здесь работали чем-то, чего я не видел в этом мире. Чем-то из моего.

- “Костян. Ты сегодня видел кого-нибудь... похожего на меня? Ну, тоже робота?” – сказал я, не оборачиваясь.

Он замер на секунду, потом медленно выпрямился. Его синие огоньки обратились ко мне, и в них читалось что-то новое. Не страх – скорее, воспоминание о страхе.

- “Вообще-то... да. Видел. Несколько часов назад, ещё до того как всё началось. Он заходил в Гильдию. Я как раз сидел за своим столиком, ну, ты знаешь, в углу, и он вошёл. И знаешь, Гефест... Когда он вошёл, все разговоры стихли. Просто сами собой. Как будто кто-то выключил звук.”

- “Как он выглядел?”

- “Здоровенный. Метра два с лишним. Может, два двадцать. Ноги... У тебя ноги нормальные. Обычные. А у него – как будто демонические. С когтями. Серьёзно, когти! Стальные, острые, как лезвия. И он на них ходил, представляешь? Не как на ходулях – он двигался плавно, как хищник. Как будто всю жизнь так ходил. Плащ чёрный, длинный, до пола. Шляпа. А лицо...” – онзамолчал, и я видел, как его костяные пальцы сжали посох сильнее.

- “У тебя лицо – просто шлем с белыми окулярами. А у него... у него на лице были линии. Белые. Они светились. И они складывались в улыбку. Но не в обычную улыбку – в хищную. Монструозную. Как будто он смотрел на всех и думал: “Я могу вас всех убить, и мне за это ничего не будет”. И, судя по тому, что мы здесь видим – он был прав.”

Я молчал, переваривая услышанное. Двухметровый робот с когтистыми ногами, в плаще, со светящейся хищной улыбкой вместо лица. Тот самый, о котором говорил Фил. Тот самый, чьи следы мы видели здесь.

- “Что он спрашивал? В Гильдии?”

- “Он подошёл к Нике. Встал у стойки, и она, знаешь, Ника – она ничего не боится, ты видел – но в тот момент она побледнела. Как будто к ней подошла сама смерть. Он спросил про гору Эледор. Про карту шахт. Про то, где её можно достать.”

- “Карту шахт?”

- “Да. Ника сказала, что единственная подробная карта, которую она знает, хранится в поместье местного лорда. У того самого лорда Бальтазара. И знаешь, что он сделал? Он улыбнулся – вот этой своей жуткой улыбкой – и ушёл. Просто развернулся и ушёл. А через пару часов мы видим это.”

Костян обвёл рукой комнату, полную мёртвых тел. Я смотрел на него, и в моём процессоре медленно складывалась картинка. Этот робот – кем бы он ни был – пришёл в Нилдонфил с конкретной целью. Он искал карту шахт под горой Эледор. И ради этого он был готов убивать. Не просто убивать – вырезать целые отряды.

- “Он её получил. Карту. Больше в этом поместье её нет.” – сказал я.

- “Ты уверен?”

- “Уверен. Потому что он убил всех, кто стоял у него на пути, и ушёл. А робот с такой эффективностью не уходит, не получив того, за чем пришёл.”

Я выпрямился и в последний раз оглядел комнату. Контрактники. Стражники. Все мертвы. И где-то в этом хаосе побывал ОН – тот самый Серч из Ковчега, который теперь знает путь к горе Эледор. Гилберт будет в восторге. Конкурент опередил нас на шаг. А это значит, что нам нужно торопиться.

АКТ 1 /// Глава 5 "Судьбоносная Дуэль"

Я шёл обратно к Гильдии в компании Костяна и Гари. Город постепенно приходил в себя после нападения: торговцы открывали ставни, стражники убирали тела, дети снова носились по улицам. Обычная жизнь Нилдонфила брала своё – этот город привык к хаосу, как привыкают к плохой погоде.

- “Ну и денёк.” – протянул Костян, покручивая в костяных пальцах револьвер, который я ему подарил.

- “Сначала этот странный робот, потом эти беглые. Я уж думал, всё, конец приключениям.”

- “Приключения только начинаются.” – ответил я.

- “Кстати, об отчётах. Ты же помнишь, что мы так и не написали отчёт по Вэйну?”

Костян замер на полушаге. Его синие огоньки в глазницах тревожно замигали.

- “Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Ника же меня предупреждала. Она сказала: “Костян, если ты ещё раз не сдашь отчёт вовремя, я тебя уволю”. А я… я просто забыл! Представляешь? Забыл! Среди всего этого хаоса, этих драк, этих… да у меня просто кости вылетели из головы!”

- “В прямом смысле?” – уточнил я.

- “В прямом!” – воскликнул он и для убедительности оторвал себе челюсть, подержал её в руке и водрузил обратно. Гари, шагавший рядом, издал утробный гул – то ли осуждающий, то ли одобрительный.

Мы вошли в Гильдию, и я сразу понял: что-то происходит. В зале царила напряжённая тишина, какая бывает перед бурей. Авантюристы, обычно галдящие и хвастающиеся подвигами, стояли кучками и перешёптывались, бросая взгляды на стойку регистрации. Там, у стойки, возвышались четверо.

Рыцари. Не простые – элитные. Их доспехи, украшенные гербом в виде скрещённых мечей на фоне восходящего солнца, сияли даже в тусклом свете Гильдии. Каждый был вооружён до зубов: мечи, молоты, посохи – и всё это пульсировало магической энергией. Но главное было не в их снаряжении. Главное было в их лицах. Один – маг, судя по посоху – был бледен и держался за бок, словно у него были сломаны рёбра. Другой, с молотом и щитом, стоял, опираясь на своё оружие, и его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Третий нервно оглядывался по сторонам, сжимая рукоять лука так, что костяшки побелели. И только их командир – высокий, с благородными чертами лица и шрамом через левую бровь – сохранял подобие спокойствия. Хотя я видел, как его пальцы, лежавшие на эфесе меча, чуть подрагивали.

- “Ника, мы не можем ждать. Он уходит к горе, и с каждой минутой расстояние увеличивается. Дай нам лучшего из тех, кто есть.” – Его голос звучал ровно, но в нём слышалось напряжение – такое, какое бывает у людей, которые только что видели нечто, чего не должны были увидеть.

Ника, стоявшая за стойкой, перевела взгляд на меня. Потом на Костяна. Потом снова на меня. Костян, оценив ситуацию, сделал шаг назад.

- “Э-э, Гефест, ты иди, а я пока… отчёты. Отчёты – это серьёзно. Святое. Я должен написать их, иначе меня уволят к чертям собачьим и придётся ночевать в лесу, а у меня кости чувствительные к сырости.” – Он уже пятился к лестнице, увлекая за собой Гари.

- “Я прикрою.” – сказал я и повернулся к рыцарям.

Сэр Нолан шагнул вперёд. Его глаза – серые, стальные – встретились с моими.

- “Меня зовут Нолан Сорокин. Я возглавляю элитный отряд. Мы преследуем преступника. Создание из стали, огромное, в чёрном плаще и шляпе. Он проник в сокровищницу лорда Бальтазара и похитил карту шахт под горой Эледор. Мы попытались остановить его в поместье, но…” – он осёкся.

- “Но?” – подсказал я.

- “Но он просто ушёл. Даже не вступил с нами в бой. Контрактники помогли этому.”– произнёс рыцарь с молотом, и в его голосе прозвучала горечь.

- “Он убил часть стражи в поместье до того, как мы прибыли. Тех, кто пытался его остановить. Мы видели тела. Убиты не мечом. Чем-то другим.” – добавил лучник.

- “И теперь он направляется к горе. Гора Эледор проклята. Внутри неё – шахты, а в шахтах спят Рыцари Смерти. Если этот монстр пробудит их – весь Нилдонфил, всё королевство будет в опасности. Нам нужен лучший боец. Немедленно.” – Сэр Нолан снова взял слово.

Ника, до этого молчавшая, обвела взглядом зал. Все авантюристы, ещё минуту назад готовые драться за награду, вдруг нашли срочные дела. Кто-то уткнулся в кружку. Кто-то начал изучать потолок. Никто не хотел связываться с тем, кто в одиночку вырезал стражу и напугал элитных рыцарей.

- “Я могу предложить вам Гефеста. Он только что почти в одиночку отразил атаку беглых должников. И он – создание из стали. Если кто-то и может противостоять вашему преступнику, то это он.” – произнесла Ника, и все взгляды скрестились на мне.

Сэр Нолан посмотрел на меня. Долго. Оценивающе. Я чувствовал, как его взгляд скользит по моему корпусу, по револьверам на поясе, по рукояти техно-меча, торчащей из-за спины. Потом он кивнул.

- “Хорошо. Мы заплатим. И будем рады, если ты поможешь нам. Как я уже сказал: ты будешь сражаться с одним из лучших рыцарских отрядов королевства. Для тебя это честь.”

- “Для меня честь сражаться с вами.” – ответил я, хотя мысли мои были далеко от чести.

Карта шахт. Тот робот, про которого я многое уже услышал – он шёл за картой. Зачем? Что скрывается в шахтах, кроме Рыцарей Смерти? Этот робот был Серчем из Ковчега. И он знал что-то, чего не знал я.

Мы вышли из Гильдии. У входа стояли четыре существа, которых я сначала принял за странную помесь курицы и динозавра. Высокие, на мощных лапах, с длинными шеями и клювами, способными, кажется, перекусить стальной прут. Вместо глаз – костяные наросты, видимо, они ориентировались по запаху или магии. Из спин у них торчали конечности – дополнительные лапы, которые сейчас были сложены, как у богомола.

- “Это Бетуры. Быстрые, выносливые, преданные. Садись сзади, сегодня будешь моим пассажиром.” – пояснил сэр Нолан, забираясь в седло.

Я запрыгнул на существо позади Нолана, и через секунду мы уже неслись по улицам Нилдонфила. Город проносился мимо размытым пятном. Я видел разбитые витрины, следы крови на брусчатке, испуганные лица горожан, которые выглядывали из окон. Нападение беглых должников было лишь верхушкой айсберга. Настоящий хаос только начинался.

Лес встретил нас прохладой и тишиной. Бетуры неслись через заросли с грацией, неожиданной для их размера. Ветки хлестали по броне, но я не чувствовал их. Я думал об этом странном роботе. Возможно его поимка поможет мне как-нибудь найти убийцу Дэни. Хотя это маловероятно.

Гора Эледор выросла перед нами внезапно – огромная, мрачная, уходящая вершиной в облака. Её склоны были усеяны мёртвыми деревьями, и даже птицы, казалось, облетали это место стороной. У подножия зиял чёрный провал – вход в шахту. Когда-то его запечатали магией и камнем, но теперь преграда была проломлена. Обломки печати валялись на земле, и от них до сих пор поднимался лёгкий дымок.

- “Спешиваемся. Дальше – пешком.” – скомандовал Нолан, и мы слезли с Бетуров.

Он подошёл к пролому и коснулся оплавленных краёв. Его лицо исказилось.

- “Он прожёг печать. Просто прожёг. На это способна только очень мощная магия… или что-то, чего я не знаю.”

- “Или технология.” – тихо сказал я, но он не услышал.

Мы вошли в шахту. Темнота здесь была густой, почти осязаемой. Луч света от посоха рыцаря-мага выхватывал из мрака стены, покрытые трещинами и странными, выцветшими рунами. Воздух был тяжёлым, спёртым, пах плесенью и чем-то ещё – чем-то древним, мёртвым. Я шёл замыкающим, и каждый мой шаг отдавался эхом, которое терялось где-то в глубине горы.

- “Сэр Нолан, почему эту шахту забросили? Из-за Рыцарей Смерти?” – позвал я, понизив голос.

Нолан замедлил шаг и поравнялся со мной. Его лицо в свете магического посоха казалось вырезанным из старого камня.

- “Пятнадцать лет назад здесь нашли залежи магических рубинов. Огромные. Таких не было нигде на континенте. Сюда хлынули шахтёры, инженеры, маги – все, кто хотел разбогатеть. Они рыли всё глубже и глубже, пока не наткнулись на странное помещение…” – он замолчал, и его рука невольно легла на эфес меча.

- “Внутри стояли статуи. Рыцари в готических доспехах, из чёрного, как ночь, камня. Сначала их приняли за древние изваяния. Решили, что это какая-то гробница. А потом их каменная кожа начала трескаться.”

- “И они ожили.” – сказал я.

- “Они устроили бойню. За один час погибли почти все, кто был в шахте. Мой отец – он тоже был рыцарем – повёл отряд, чтобы запечатать тварей обратно. И ему это удалось… Ценой собственной жизни. Он пожертвовал собой, чтобы активировать печать. С тех пор гора проклята. Никто сюда не суётся.”

Я молчал. Чужие отцы, чужие жертвы, чужие проклятия. Я снова заставил человека вспоминать самое страшное, что с ним случилось. Впрочем, как всегда.

Мы шли дальше. Туннель сужался, идти становилось труднее. Рыцарь-маг освещал путь, но его свет здесь казался приглушённым, словно сама тьма сопротивлялась ему. Внезапно впереди, в темноте, послышались шаги. Не наши. Мы все замерли. Маг поднял посох, усиливая свечение, и из мрака вырвалось оно.

Гниющая смесь человека и лошади, с мечом на перевес, неслась прямо на нас. Кентавр. Мёртвый, разлагающийся, с пустыми глазницами, в которых горел тусклый, зеленоватый огонь. Его копыта выбивали искры из каменного пола, и каждый его шаг отдавался в стенах низким, вибрирующим гулом.

Рыцарь с молотом и щитом выбежал вперёд, выставив щит. Кентавр врезался в него на полной скорости, и удар был такой силы, что рыцаря отбросило на несколько шагов, протащив по камню. Но щит выдержал. Маг ударил огненным шаром, и тварь вспыхнула, издав пронзительный, нечеловеческий визг. Сэр Нолан прыгнул вперёд, его меч описал дугу – и голова кентавра покатилась по полу. Тело рухнуло, ещё несколько секунд дёргаясь в конвульсиях, а потом замерло.

- “Древний Кентавр.” – произнёс Нолан, переводя дыхание.

- “Они любят такие места. Сильные, быстрые. Для обычного отряда – смертельная угроза. Но не для нас.”

Я смотрел на обезглавленное тело и думал о том, что даже мёртвые здесь не знают покоя. Хотя вряд ли это что-то особенное для этого мира.

Мы двинулись дальше. Туннель становился всё более... технологичным. Среди грубых каменных стен начали появляться металлические пластины, обрывки кабелей, какие-то трубы. А потом мы упёрлись в дверь. Огромную, металлическую, с панелью управления, которая тускло светилась синим. Рыцари замерли, переглядываясь.

- “Что это за магия? Я никогда не видел таких дверей.”– прошептал лучник.

- “Это не магия. Это технология.” – сказал я, подходя ближе.

Я коснулся панели, и дверь с шипением отъехала в сторону. За ней открылась кабина лифта – просторная, с одной стенкой из стекла. Рыцари вошли внутрь с опаской, озираясь и сжимая оружие. Я нажал кнопку, и лифт начал спускаться. А потом стеклянная стена открыла вид.

Подземный город. Огромный, раскинувшийся на километры, залитый неоновым светом, который лился из тысяч окон и вывесок на древнем, мёртвом языке. Титанические колонны уходили ввысь, подпирая свод пещеры. Улицы, мосты, переходы – всё это было построено с той же монументальной, давящей эстетикой, что и Ковчег, но в ней чувствовалось что-то иное. Что-то более древнее. Более чужое. Город был мёртв, но не заброшен. Он ждал. Ждал тех, кто вернётся. Или тех, кто осмелится войти.

- “Во имя Создателя... Что это за место?” – прошептал маг.

Мы шли по мёртвому городу, и каждый наш шаг отдавался эхом, которое терялось где-то в лабиринте неоновых улиц. Рыцари сжимали оружие, озираясь по сторонам, и я понимал их. Это место давило. Не просто своими масштабами – своей чуждостью. Оно было построено не для людей. Не для эльфов. Не для кого-либо из тех, кого я встретил в этом мире. Оно было построено для кого-то ещё – и этот кто-то давно исчез, оставив после себя только тишину и пыль.

Мы вышли на главную площадь. Перед нами возвышалось здание, из крыши которого бил вверх мощный синий луч – тот самый, что питал весь город. У его подножия стояла огромная табличка, испещрённая незнакомыми письменами. Рыцари уставились на неё, пытаясь разобрать хоть слово, но тщетно. А потом мой встроенный переводчик внезапно ожил.

“Королевство Единого Господа Кощея. Дата основания: 1347 год от Великого Исхода. Население: 340 000. Основной источник энергии: Артефакт Хаоса, класс “Источник”. Вторичные источники: геотермальные скважины, магические накопители.” – прочитал я про себя.

Артефакт Хаоса. Значит, они есть не только на Фионизе. Значит, Колдун – или тот, кто его обучал – добрался и до этого мира. Или наоборот: это МЕСТНЫЕ построили всё это, а Колдун лишь воспользовался их наработками. Вопросы множились, но ответов не было.

- “Эй, мы идти дальше будем или видами любоваться будем? Преступник сам себя не поймает.” – сказал я, отрываясь от таблички.

Рыцари встрепенулись. Мы двинулись к зданию, и с каждым шагом синий луч становился всё ярче, а гул – всё громче. Где-то там, внутри, находился Артефакт Хаоса. И, возможно, тот, за кем мы охотились.

А потом с крыши упала тень.

Огромная, заслонившая свет синего луча. Она рухнула прямо на лучника – и тот исчез под её тяжестью. Раздался влажный, мясной хруст, заглушённый звоном сминаемого металла доспехов. Когда тень выпрямилась, я увидел, что от лучника осталось только кровавое месиво, расплющенное по каменным плитам. Доспехи лопнули, как консервная банка под прессом, и кровь разлетелась во все стороны, окропив лица его товарищей.

Фигура в плаще встала в полный рост.

Два с половиной метра. Ноги – неестественно длинные, с дополнительными сочленениями и стальными когтями, которые сейчас были по щиколотку в крови. Корпус – массивный, но не громоздкий; каждая пластина брони была подогнана идеально, без единого зазора. Плащ – чёрный, тяжёлый, сейчас колыхался в потоках воздуха от синего луча. Шляпа – с выступающим над полями стальным рогом-треугольником. А лицо… Лицо скрывала тьма под шляпой, но я видел белые линии. Диоды. Они складывались в улыбку – широкую, хищную, монструозную улыбку, которая не имела ничего общего с человеческими эмоциями. Она просто была. Как предупреждение.

Он был похож на Расчленителя. Да что там – он и был Расчленителем. Я видел этих тварей на поверхности Фиониза, когда только шёл к Ковчегу. Огромные, безжалостные машины для убийств, которые не знали ни страха, ни пощады. Только этот был другим. Он стоял не как зверь – как генерал. В его позе чувствовалась та особая, леденящая душу уверенность, которая бывает только у тех, кто знает: всё, что происходит, происходит по его воле.

Рыцарь с молотом и щитом бросился первым. Его боевой клич разнёсся по площади, отражаясь от неоновых стен мёртвого города. Он замахнулся молотом, целя в голову чудовища, и я на секунду подумал – может, у него получится? Может, эта тварь не такая уж неуязвимая?

Робот не сдвинулся с места. Он просто поднял левую руку – расслабленно, почти лениво – и поймал молот. Не заблокировал. Поймал. Стальные пальцы сомкнулись на магическом навершии, и я увидел, как металл молота начал деформироваться под их давлением. Рыцарь рванул оружие на себя, но тщетно – его держали, как держат ребёнка, не способного поднять взрослую штангу.

- “Неплохо. Очень неплохо. Для такого как ты, конечно.” – произнёс робот. Его голос, искажённый модулятором, звучал низко, с лёгким потрескиванием помех.

Он разжал пальцы – и одновременно с этим ударил ногой. Его когтистая ступня врезалась в щит рыцаря, и щит разлетелся в щепки. Рыцарь отлетел к ближайшей колонне и врезался в неё спиной. Раздался хруст – не металла, а чего-то более мягкого, более влажного. Он сполз на землю и не поднялся.

- “Уоллес!” – крикнул маг и вскинул посох. С его навершия сорвался огненный шар, за ним – второй, третий. Они неслись к роботу, оставляя в воздухе дымные хвосты. Я видел, как они приближаются, и на долю секунды мне показалось, что сейчас – вот сейчас! – они достигнут цели.

Робот исчез. Не отпрыгнул – именно исчез, сместившись вправо с такой скоростью, что моя оптика не смогла зафиксировать движение. Огненные шары ударили в то место, где он только что стоял, и взорвались, выбивая фонтан каменной крошки. А он уже был рядом с магом. Его правая рука – та, что сжимала клинок – взметнулась вверх. Я думал, он убьёт мага сразу. Но вместо этого он сделал колесо. Встал на руки, и его когтистая нога сомкнулась на горле мага. Рывок – и маг взлетел в воздух, беспомощный, как тряпичная кукла. Сэр Нолан, который уже заходил с фланга, попытался атаковать – и его клинок рассёк не плоть врага, а тело его собственного подчинённого.

Маг рухнул на землю. Он был ещё жив – я видел, как он пытается вдохнуть, как его пальцы скребут по каменным плитам.

Робот приземлился на ноги, отшвырнул сэра Нолана ударом ноги в грудь – тот пролетел метров десять и врезался в стену здания – и повернулся к последнему рыцарю.

Рыцарь с молотом всё ещё был жив. Он поднимался, опираясь на обломки своего щита, и в его глазах горела не ярость – решимость. Он знал, что умрёт. Но он собирался умереть с честью.

- “Во имя Создателя… Я отправлю тебя обратно в бездну!” – прохрипел он, занося молот для последнего удара.

Он бросился вперёд. Робот встретил его тем же – одним плавным, почти танцевальным движением. Уклонился от молота, пропуская его в сантиметре от корпуса. Схватил рыцаря за запястье. Сжал. Я услышал, как хрустнула кость – не металл, а именно кость, влажно, с каким-то чавкающим звуком. Рыцарь закричал. Робот вырвал молот из его сломанной руки и начал раскручивать молот за рукоять – не как оружие, а как пропеллер. Медленно, почти лениво. И двинулся к сэру Нолану.

Нолан попытался встать. Попытался поднять меч. Но робот уже был рядом. Молот в его руке превратился в размытое пятно, и когда он обрушил его на рыцаря – это было не убийство. Это была казнь.

Я видел, как тело сэра Нолана, закованное в элитные доспехи, смялось под ударом, как пустая консервная банка. Кровь брызнула во все стороны, окропив неоновые плиты древнего города. Доспехи лопнули по швам, и то, что было внутри, разлетелось кровавым фаршем. Нолан даже не успел закричать.

Робот опустил молот и повернулся к последнему – тому, кого он впечатал в стену. Рыцарь был ещё жив. Он попытался что-то сказать – может, молитву, может, проклятие – но робот не дал ему закончить. Он подошёл к нему – медленно, почти церемонно – и прижал его к стене своей когтистой ногой. Надавил. Доспехи застонали, прогибаясь.

- “Ты сражался лучше, чем остальные. Твоя решимость... достойна уважения. Но твоя форма несовершенна.” – произнёс робот, и в его голосе не было насмешки. Только холодная, беспристрастная оценка.

Он схватил рыцаря за руки – обе сразу – и начал тянуть. Медленно. Неумолимо. Я слышал, как трещат сухожилия, как лопаются мышцы, как хрустят суставы. Рыцарь закричал – пронзительно, тонко, как кричат только те, кто уже не надеется на спасение. А потом его руки оторвались. С влажным, чавкающим звуком. Робот подержал их в своих стальных пальцах – две конечности, с которых ещё капала кровь – и с силой вонзил их в голову рыцаря. Острые обломки костей пробили шлем насквозь. Крик оборвался.

Робот выпрямился. Белые линии на его лице – диоды – сложились в ту самую улыбку, которую я уже видел. Хищную. Монструозную. Абсолютно довольную.

Но один из рыцарей ещё дышал. Маг – тот самый, которого сэр Нолан рассёк по ошибке – лежал на каменных плитах, истекая кровью. Его дыхание было прерывистым, хриплым, но он был в сознании. И когда робот повернулся к нему, маг поднял трясущуюся руку и начал читать заклинание. Слова, древние и гортанные, полились из его разбитого рта. На кончиках его пальцев начал загораться свет – тусклый, дрожащий, но всё ещё опасный.

Робот шагнул к нему. Один шаг – и он уже был рядом, нависая над умирающим магом, как статуя какого-то древнего, безжалостного бога. Он присел на корточки – небрежно, почти по-человечески – и его стальные пальцы сомкнулись на горле мага.

Заклинание оборвалось. Свет на кончиках пальцев погас. Маг захрипел, пытаясь вдохнуть, но пальцы сжимались всё сильнее. А потом робот рванул руку на себя – и вырвал кадык мага. С мерзким, мокрым хрустом. Кровь хлынула из раны, заливая каменные плиты. Маг издал булькающий звук – он пытался закричать, но без гортани крик превратился в жалкий, сипящий хрип. Робот уронил кадык на пол – маленький, окровавленный кусок плоти – и наступил на него ногой. Хруст. Потом он взял руки мага – всё ещё трясущиеся, всё ещё живые – и расплющил их. Просто наступил сверху и перенёс вес тела на пятку. Кости хрустнули, сплющиваясь в лепёшку. Пальцы, которые только что творили заклинание, превратились в кровавое месиво, перемешанное с осколками костей.

Маг всё ещё был жив. Его глаза, расширенные от боли и ужаса, смотрели на робота снизу вверх. Он пытался что-то сказать – но из разорванного горла вырывался только влажный, булькающий хрип.

- “Вы все одинаковы. Вы, отродья Хаоса, боготворите эту всепоглощающую чуму. Вы молитесь ей. Вы отдаёте ей свои жизни, свои души, свои миры. Вы думаете, что она – дар. Что она – сила.” – произнёс робот. Он выпрямился во весь рост и посмотрел на мага сверху вниз – так, как смотрят на раздавленное насекомое.

Он наклонился ниже. Белые линии на его лице – диоды – сложились в улыбку, которая была страшнее любого оскала.

- “Хаос нельзя боготворить. Хаос – это болезнь. Его можно только укротить. Подчинить себе. Или полностью искоренить – вместе с теми, кто ему служит. А такие, как ты – просто крысы. Мелкие, жадные крысы, которые хотят получить лёгкую силу, не понимая, что своими амбициями вы уничтожаете миллионы невинных жизней. Вы – паразиты. И паразитов я истребляю.”

Он развернулся. Маг остался лежать на полу – он не мог говорить, не мог колдовать, не мог даже пошевелить руками. Он мог только ждать. Ждать, когда смерть наконец заберёт его. И она забрала – через минуту, две, три. В муках. С булькающими, сипящими попытками закричать.

Я смотрел на всё это и не мог пошевелиться. Мой корпус – мой чёртов корпус – отказывался слушаться. Я видел, как убивают людей. Я сам убивал людей – много, очень много. Но то, что я видел сейчас – это не было убийством. Это была хирургия. Холодная, точная, безжалостная. И она была проведена надо мной – надо всеми нами – с такой лёгкостью, с какой я сам когда-то крошил контрактников на площади.

Робот повернулся ко мне. Его лик – холодный, горящий белым – встретился с моим. И в этот момент я увидел его лицо. Белый крест. Шрам. Линии, которые складывались в улыбку. Я видел это лицо раньше. Видел его, когда меня называли чемпионом. Видел его в комнате отдыха, когда меня избивали на глазах у всех. Видел его на дуэли, которая сломала мою жизнь.

- “Дельта…” – произнёс я.

- “Гефест…” – процедил он. Его голос, искажённый модулятором, звучал почти... тепло. Почти по-дружески.

- “Три года прошло. Три долгих года. А ты всё такой же. Всё такой же бесхребетный выродок. Стоишь и смотришь, как убивают твоих союзников. Не меняешься, а?”

Я сжал кулаки. Ярость – та самая, которую я глушил алкоголем, работой и безразличием – начала подниматься откуда-то из глубин моего процессора. Он стоял передо мной – тот, кто разрушил мою жизнь. Тот, кто унизил меня перед всеми. Тот, кто сделал меня посмешищем. И теперь он смотрел на меня с этой своей дурацкой улыбкой и говорил со мной так, будто мы старые приятели.

- “Что, даже не поздороваешься? А, понимаю. Ты, наверное, в шоке. Ну ничего, сейчас придёшь в себя, и мы поболтаем. Как в старые добрые времена. Помнишь, как ты сидел в баре и травил байки о подвигах, которых не совершал? А я стоял в дверях и слушал. Ты был таким... убедительным. Таким... вдохновляющим. Я чуть не прослезился.”

- “Заткнись.” – сказал я. Мой голос прозвучал глухо, с помехами.

Дельта посмотрел на меня – и его белые линии на лице сложились в улыбку, от которой у меня внутри всё сжалось.

- “Заткнись.” – повторил он с лёгкой, почти дружеской насмешкой.

- “Надо же. У бездарности прорезался голос. Три года назад ты только пищал и отползал. А теперь – “заткнись”. Определённо прогресс.”

Он сделал шаг вперёд. Его когтистая нога ступила на каменную плиту, и та треснула под его весом. Плащ за его спиной колыхнулся, открывая проблески брони – идеально подогнанной, без единой царапины. Он выглядел так, будто только что вышел из парадного зала, а не вырезал элитный отряд за минуту.

- “Три года. Ты хоть знаешь, что я сделал за эти три года? Фракционная война. Голебрасы. Миклоиды. Я лично вёл армию к победе. Я лично убил Расчленителя, который разорвал мой отряд. Я стал Генералом, Гефест. Генералом. А ты? Ты сидишь в этой дыре. В этом мире, пропахшем магией. И даже здесь умудряешься быть на побегушках у местных феодалов. Как ты низко пал.”

- “Ты закончил?” – спросил я.

- “О, я даже не начинал. Но я дам тебе шанс. Единственный. Ты можешь уйти. Прямо сейчас. Развернуться и уйти. Я не трону тебя – в память о том, как твоё падение открыло мне путь наверх. Ты был полезен. Сам того не желая, конечно, но был. И я это ценю. Так что вали. Живи дальше. Продолжай своё жалкое существование.”

Я смотрел на него. На этого монстра, который когда-то был просто высокомерным аристократишкой. Который смотрел на меня свысока, даже когда я был на первом месте. Который размазал меня на дуэли и вонзил мой собственный меч в землю у моего лица. Я помнил боль. Помнил, как он стоял, принимая овации, пока я лежал в грязи. И теперь он предлагает мне уйти? Снова?

- “Нет.” – сказал я.

- “Что, прости?”

- “Я сказал – нет. Ты убил моих нанимателей. Ты разрушил мою карьеру. Ты унизил меня перед всеми, кто меня знал. И теперь ты думаешь, что я просто развернусь и уйду? После всего, что ты сделал?”– Я выхватил техно-меч и направил его на Дельту. Лезвие вспыхнуло алым, отбрасывая блики на его броню.

- “Я не уйду. Я буду сражаться. И я заставлю тебя пожалеть о каждом слове, которое ты сказал мне в тот день.”

Дельта замолчал. Пусть его диоды не сдвинулись ни на йоту, но его взгляд изменился – и на секунду я увидел того Дельту, которого помнил по дуэли. Сосредоточенного. Опасного. Безжалостного.

- “Что ж. Если ты действительно хочешь этого – ты получишь свою драку. Только не плачь. Ведь ты знаешь: твоё место вовсе не на цифре один, а под моими ногами. И сегодня оно тебя найдёт.”

Он выхватил свой клинок. Длинный, узкий, острейший, с вырезами на лезвии – тот самый, которым он когда-то размазал меня. Лезвие вспыхнуло синим, и мы замерли друг напротив друга. Десять метров. Два клинка. Один шанс.

Я рванул вперёд. Десять метров между нами сократились до нуля за долю секунды – мой техно-меч описал широкую дугу, целя ему в шею. Он встретил удар своим клинком, и сталь запела. Искры брызнули фонтаном, осветив наши лица – мои белые окуляры и респиратор и его белый крест. Я надавил, вкладывая в клинок всю мощь сервоприводов. Бесполезно. Он стоял, как скала. Его рука даже не дрогнула.

А потом он начал атаковать.

Я не мог уследить за его клинком. Он двигался с неестественной, пугающей скоростью – каждый удар был точен, выверен, смертоносен. Справа – блок. Слева – уворот. Сверху – парирование. Снизу – я подпрыгнул, пропуская лезвие под ногами. Он наносил не десятки – сотни ударов, и каждый следующий был быстрее предыдущего. Воздух гудел, разрываемый сталью. Я отступал, уклонялся, блокировал – и чувствовал, как мои сервоприводы начинают перегреваться. Этого не могло быть. Он не мог быть настолько быстрее меня.

Но он был.

Внезапно его атака прекратилась. Дельта отступил на шаг – грациозно, почти танцевально – и склонил голову набок. Белые линии на его лице сложились в ту самую улыбку, от которой у меня внутри всё сжималось.

- “Уже устал? А я ведь даже не разогрелся.”

Он сделал выпад – простой, прямой, предсказуемый. Я заблокировал его, чувствуя, как от удара немеет рука, и тут же контратаковал. Мой меч рассёк воздух в сантиметре от его наплечника. Он ушёл в сторону, и на его лице мелькнуло что-то похожее на... интерес?

- “О, кажется, ты всё-таки чему-то научился.”

Я не ответил. Вместо этого я выхватил левый револьвер и выстрелил клинком. Трос взвизгнул, лезвие устремилось к его корпусу – и он отбил его своим мечом, не глядя. Даже не повернув головы. Просто махнул клинком, и мой трос, перерубленный, бессильно упал на каменные плиты.

Я убрал бесполезный револьвер и перехватил меч двумя руками. Теперь – только клинок. Только я и он. Я снова бросился в атаку, и на этот раз он позволил мне вести бой. Я наносил удар за ударом – справа, слева, сверху, диагональный, колющий в корпус. Он парировал каждый, но не контратаковал. Просто стоял и принимал мои удары, как учитель принимает удары ученика. Его белые линии на лице пульсировали ровно, без эмоций, но я чувствовал – он изучает меня. Запоминает мои движения, мои паттерны, мои привычки.

А потом, когда я попытался провести тот же диагональный удар, что и минуту назад, он заблокировал его – и ответил точно таким же. Мой собственный приём, выполненный с идеальной точностью, едва не отсёк мне руку. Я отшатнулся, чувствуя, как по корпусу пробегает холодок.

- “Удивлён?” – спросил он.

- “Я запоминаю. Впитываю. Адаптируюсь. Всё, что ты делаешь, всё, что ты умеешь – через минуту или две становится моим.”

Я выхватил складной энергетический дробовик и разложил его одним движением. Выстрел. Он уклонился, пропуская заряд картечи в сантиметре от корпуса. Я прокрутил дробовик, перезаряжая – выстрел. Прокрутил – выстрел. Прокрутил – выстрел. Три заряда, три облака энергетической картечи, и ни один не достиг цели. Он двигался так, будто знал, куда я выстрелю, ещё до того, как я нажимал на спуск. Потому что знал. Он читал меня.

Я сменил тактику. Дробовик в левой руке, меч в правой. Выстрел – он уклонился вправо, и мой меч уже ждал его там. Лезвие чиркнуло по его наплечнику, оставляя первую царапину на его броне. Он замер на секунду, глядя на борозду на своём корпусе, и его белые линии на лице дрогнули.

Я выстрелил из дробовика. Он уклонился. Я прокрутил – выстрелил снова. Он уклонился, сокращая дистанцию. Я переключил режим дробовика и выпустил батарею – маленький цилиндр, пульсирующий энергией, полетел прямо ему в грудь. И в этот момент время замедлилось. Я выхватил второй револьвер – тот, что ещё работал – и выстрелил по батарее. Энергетическая пуля врезалась в неё, и взрыв разорвал воздух. Ударная волна отбросила меня на несколько шагов. Когда дым рассеялся, я увидел его. Он стоял на том же месте. Вокруг него мерцало голубоватое сияние – энергетический щит, который я не видел раньше.

- “Ты же не думал, что я пришёл сюда без защиты?”– спросил он.

ЭЩФ. У него был ЭЩФ. А у меня – нет. Я даже не знал, что такие существуют, но спросить об этом сейчас я не мог.

Я рванул вперёд, не давая себе времени на раздумья. Меч в правой, дробовик в левой – выстрел, прокрут, выстрел, и сразу рубящий удар сверху. Он заблокировал меч своим клинком, и от столкновения брызнули искры. Я надавил, пытаясь продавить его защиту, и одновременно выстрелил из дробовика ему в ноги. Картечь ударила в каменные плиты, выбивая крошку, но он уже сместился – просто подпрыгнул, пропуская заряд под собой, и приземлился в трёх метрах, даже не запыхавшись.

Я выбросил вперёд левую руку с револьвером. Клинок на тросе вылетел, целя ему в грудь. Он отбил его мечом – не глядя. Просто махнул клинком, и мой трос, перерубленный, бессильно упал на каменные плиты. Я отдёрнул руку, чувствуя, как внутри закипает злость. Он снова это сделал. Снова обезоружил меня одним движением. Я убрал бесполезный револьвер и перехватил меч двумя руками, готовясь к новой атаке. Но он не стал ждать.

Дельта прыгнул. Не вперёд – вверх, оттолкнувшись от каменной плиты с такой силой, что та треснула. В воздухе он перевернулся, и его когтистая нога обрушилась на меня сверху. Я едва успел откатиться – когти вонзились в камень там, где я только что стоял, и плита разлетелась фонтаном осколков. Он приземлился на руки, и в тот же миг его свободная нога ударила меня в грудь. Меня отбросило к стене. Я врезался в неё спиной, чувствуя, как трещит корпус, и сполз на землю. Он не дал мне подняться. Его тень накрыла меня, и я увидел, как его клинок заносится для удара. Я вскинул дробовик и выстрелил в упор. Картечь ударила ему в корпус, и на этот раз он не успел уклониться – слишком близко. Щит мигнул, принимая удар, и Дельта отшатнулся на полшага. Полшага. Этого хватило, чтобы я вскочил и снова бросился в бой.

Теперь я не давал ему передышки. Меч и дробовик работали в унисон – выстрел, удар, прокрут, удар, выстрел. Я крутился вокруг него, как смерч, и каждый мой выпад заставлял его либо блокировать, либо уклоняться. Он больше не атаковал – он защищался. Я видел, как его белый крест мечется, отслеживая мои движения, и в моём процессоре вспыхнула надежда. Я могу победить. Я действительно могу победить!

Я выстрелил из дробовика, целя ему в корпус, и одновременно с этим рубанул мечом по ногам. Две атаки, два вектора, два смертоносных намерения. Он подпрыгнул, пропуская и картечь, и клинок под собой, и в воздухе перевернулся, отталкиваясь от ближайшей колонны. Я ждал этого. Мой меч уже летел ему навстречу – туда, где он должен был приземлиться.

Он приземлился. Мой клинок рассёк воздух в сантиметре от его головы. Он ушёл. Опять ушёл. Но я заметил, как его белый крест на долю секунды задержался на мне – не оценивающе, а… удивлённо?

Я не дал ему опомниться. Рывок – и я снова рядом. Выстрел из дробовика прямо в грудь. Он заблокировал мечом, и картечь разлетелась веером, выбивая искры из каменных плит. Я прокрутил дробовик, перезаряжая, и тут же ударил прикладом. Он парировал приклад своим мечом – и в этот момент я выстрелил из правого револьвера. Клинок на тросе устремился к его лицу. Он отбил его свободной рукой – просто перехватил трос и дёрнул, вырывая револьвер из моей хватки.

- “Ты стал быстрее. И хитрее. Но этого всё ещё недостаточно.” – произнёс он. В его голосе не было насмешки. Только констатация.

Я не ответил. Вместо этого я переключил дробовик в режим гранаты и выстрелил батареей. Маленький цилиндр, пульсирующий энергией, полетел прямо ему в грудь. Он отбил его мечом – батарея отлетела в сторону и взорвалась, поднимая фонтаны каменной крошки. Я выстрелил снова – на этот раз целя ему в ноги. Картечь ударила в каменные плиты, выбивая крошку, но он уже был в другом месте – сместился вправо, плавно, как вода, обтекающая камень.

И тогда я бросился в атаку по-настоящему.

Меч в правой, дробовик в левой. Выстрел – он уклонился вправо, и мой меч уже ждал его там. Лезвие чиркнуло по его наплечнику, оставляя вторую царапину на его броне. Он контратаковал – удар сверху, прямой и мощный. Я заблокировал, чувствуя, как от удара немеет рука, и тут же выстрелил из дробовика ему в колено. Щит мигнул, принимая удар. Я прокрутил дробовик, перезаряжая, и ударил прикладом в его белый крест. Он отшатнулся на полшага.

Полшага. Я заставил его отшатнуться.

Я снова бросился вперёд. Теперь я работал сериями: три удара мечом – выстрел из дробовика – прокрут – два удара – выстрел. Я крутился вокруг него, как смерч, и каждый мой выпад заставлял его либо блокировать, либо уклоняться. Я больше не думал. Я просто действовал. Мой процессор работал на пределе, просчитывая траектории, и каждая следующая атака была быстрее предыдущей.

Он заблокировал мой меч своим – и в этот момент я выстрелил из револьвера. Клинок на тросе устремился к его лицу, целя в белый крест. Он отбил его – но на этот раз недостаточно быстро. Лезвие чиркнуло по его шлему, оставляя тонкую, едва заметную царапину.

Царапина. Крошечная, едва заметная борозда на идеально отполированной броне его шлема. Я смотрел на неё – и внутри меня, где-то глубоко под слоями страха и боли, вспыхнул огонь. Не ярость. Не ненависть. Триумф. Я достал его. Я, Гефест, бывший чемпион, опустившийся Серч, неудачник, которого он размазал три года назад – я только что оставил отметину на его драгоценном корпусе.

- “Ну что, уродец?” – выдохнул я, и мой голос, искажённый помехами, прозвучал громче, чем я ожидал.

- “Три года тренировок, три года в шкуре Генерала, а кончилось всё тем же: ты стоишь передо мной с царапиной на рыле. Знаешь, что это значит? Это значит, что ты – просто кусок металлолома, который научился красиво выпендриваться. А я – Гефест. И я только что доказал, что могу тебя достать. Так что давай, расскажи мне ещё раз про “моё место”. Мне кажется, или ты с этого места только что сдвинулся?”

Дельта замер. Его меч, занесённый для следующего удара, застыл в воздухе. Белые линии на его лице – диоды, складывающиеся в эту жуткую, хищную улыбку – погасли на секунду. А потом зажглись снова. Медленно. Ровно. И в их свете не было ни ярости, ни удивления. Только холод. Абсолютный, стерильный, всепоглощающий холод.

- “Я тебя понял, ничтожный глист.”

Он произнёс это без интонаций. Без эмоций. Как зачитывают приговор. И в этот момент я осознал: всё, что было до этого – игра. Он не сражался со мной. Он развлекался. А теперь игра окончена.

Он рванул вперёд.

Я не успел среагировать – его клинок описал дугу, целя мне в голову, и я заблокировал его чисто на рефлексах. Удар был такой силы, что меня отбросило на несколько шагов, протащив по каменным плитам. Он не дал мне опомниться – второй удар, третий, четвёртый. Его меч превратился в размытое синее пятно, и каждый выпад был быстрее предыдущего. Я отступал, парируя, уклоняясь, и мой процессор захлёбывался от потока данных.

Справа – блок. Слева – уворот. Сверху – парирование. Снизу – я подпрыгнул, пропуская лезвие под ногами, и в воздухе выхватил дробовик. Выстрел. Он отбил картечь мечом – просто махнул клинком, и энергетический заряд разлетелся веером искр. Я прокрутил дробовик, перезаряжая – выстрел. Снова отбил. Прокрутил – выстрел. Отбил. И в этот момент его свободная рука метнулась к поясу, и оттуда, из цифрового инвентаря, материализовался энергетический винчестер.

Зеркально. Мы оба выстрелили одновременно – я из дробовика, он из винчестера. Наши заряды встретились в воздухе и взорвались, осыпав площадь фонтаном искр. Мы оба прокрутили оружие – я дробовик, он винчестер – и выстрелили снова. И снова. И снова. Четыре, пять, шесть раз – наши выстрелы сталкивались, и воздух между нами превратился в кипящее месиво из энергии и света.

Он был быстрее. Он всегда был быстрее. На седьмом выстреле я не успел прокрутить дробовик, и картечь ушла в молоко. Его заряд врезался мне в грудь, и меня отбросило к стене. Энергетический всплеск прошёл по корпусу, заставляя сенсоры на секунду отключиться. Я рухнул на колени, чувствуя, как системы перезагружаются одна за другой.

Я рванул вперёд, не давая себе времени на раздумья. Дробовик в левой руке взревел, выплёвывая батарею – маленький цилиндр, пульсирующий энергией, полетел прямо в его грудь. Я видел, как он приближается к цели, и на долю секунды мне показалось – сейчас. Сейчас я достану его.

Дельта не уклонился. Он просто закинул винчестер себе за плащ – одним плавным, почти ленивым движением – и выбросил вперёд левую руку. С его ладони сорвался энергетический импульс – короткий, сфокусированный, невидимый глазу, но ощутимый каждой моей микросхемой. Импульс ударил в батарею, и та, всё ещё летящая к нему, резко изменила траекторию. Развернулась в воздухе. И понеслась обратно ко мне.

Я попытался отпрыгнуть, но было поздно. Батарея врезалась мне в грудь, и в этот момент Дельта выхватил из инвентаря модифицированный MP-5. Одиночный выстрел. Энергетическая пуля, выпущенная почти без прицеливания, вошла точно в центр батареи.

Взрыв.

Мир на мгновение исчез – только белый свет, только грохот, только ощущение, что мой корпус разрывается на части. Ударная волна швырнула меня в воздух, как тряпичную куклу, и я кувыркался, пытаясь выровняться, пытаясь понять, где верх, а где низ, и всё, что я чувствовал – это боль. Она была везде. Она пульсировала в каждом сервоприводе, в каждой микросхеме, в каждом сантиметре моего искорёженного корпуса.

Я не долетел до земли. Прямо в воздухе, в том хаосе из дыма и осколков, где я всё ещё пытался сориентироваться, на меня обрушилась тень. Дельта. Он прыгнул, преодолевая расстояние между нами за долю секунды, и его когтистая нога врезалась мне в грудь. Удар был такой силы, что я рухнул вниз, как сбитый истребитель, и впечатался в каменные плиты. Брусчатка подомной треснула, разлетаясь фонтаном осколков.

Он приземлился рядом – грациозно, на обе ноги, как хищник, закончивший бросок. И в следующий миг начался ад.

Его кулаки обрушились на меня, как паровые молоты. Тысячи ударов – не метафора, не преувеличение. Мой процессор пытался считать их и захлебнулся на второй сотне. Левый хук в корпус – броня треснула, и я почувствовал, как осколки собственного корпуса впиваются в мои же внутренние механизмы. Правый прямой в голову – корпус головы прогнулся, оптика мигнула, мир на секунду рассыпался на пиксели помех. Удар коленом в грудь – я услышал, как лопнула гидравлическая магистраль, и горячее масло потекло по моим внутренностям.

Он не останавливался. Он бил методично, безжалостно, с той же холодной, хирургической точностью, с какой только что убивал рыцарей. Удар в правое плечо – сервопривод взвыл и отказал, рука безвольно повисла. Удар в левое бедро – нога подогнулась, и я рухнул на колени. Удар снизу вверх, в респиратор – мой голосовой модулятор захлебнулся помехами, и я не мог даже закричать. Только хрипеть. Только молчать, пока он превращал меня в груду металлолома.

Я попытался поднять техно-меч – единственное оружие, которое ещё оставалось в моей уцелевшей руке. Дельта перехватил моё запястье, сжал – и я почувствовал, как металл моего собственного корпуса сминается под его пальцами, как гидравлика хрустит, разрываемая давлением. Он отбросил мою руку, и я рухнул на спину, глядя в безжизненный свод подземного города, где неоновые огни всё так же равнодушно пульсировали.

А потом он ударил меня снова. На этот раз – апперкотом в спину, заставляя моё тело взмыть в воздух. Я летел, как подброшенный, и не мог даже пошевелиться. Он не дал мне упасть. Два MP-5 материализовались в его руках – один в правой, один в левой – и он открыл огонь.

Тысячи пуль. Они прошивали мой корпус насквозь, пробивая броню, как бумагу. Я чувствовал, как каждая из них входит в меня – одна, две, десять, сто, тысяча. Они застревали в моих внутренностях, разрывали кабели, дробили микросхемы. Моя оптика отключилась на секунду – и когда включилась снова, я увидел, что моя правая нога не двигается. Вообще. Просто висит, как плеть.

Огонь прекратился. Я начал падать. И в этот момент он встал на руки. Его когтистые ноги взметнулись вверх и сомкнулись на моём корпусе. Хватка была стальной – он держал меня, как держат добычу, и начал раскручивать – его таз начал вертеться на триста шестьдесят градусов. Медленно сначала, потом быстрее, быстрее, быстрее – центрифуга позавидовала бы такой скорости. Я перестал различать что-либо: стены, пол, синий луч, его лицо – всё слилось в одно сплошное, размытое пятно. А потом он меня бросил.

Я летел, как снаряд, выпущенный из катапульты, и врезался в стену того самого здания, что питало весь этот проклятый город. Удар был такой силы, что каменная кладка за моей спиной треснула, и я, проломив её, влетел внутрь. Проехался по полу, сминая какие-то древние ящики и приборы, и замер, врезавшись в какой-то пульт управления.

Я попытался встать. Правая рука не слушалась. Левая нога онемела. Правая нога не двигалась вообще. Моя оптика мигала, выдавая помехи, и я видел мир фрагментами – обрывки картинки, которые складывались в одно: он шёл ко мне.

Дельта приближался медленной, почти ленивой, хищной походкой. Его белый крест пульсировал ровно, без эмоций. Его плащ, разорванный в нескольких местах, колыхался в потоках воздуха от синего луча где-то наверху. Он выглядел так, будто только что вышел на прогулку, а не избивал меня до полусмерти.

- “Вот ты и снова проиграл. Как неожиданно. Ты РЕАЛЬНО думал, что сможешь одолеть МЕНЯ? Ты ГЛУПЕЦ, Гефест. Я многому обучился на службе. Я в одиночку завершил войну, которую не могла закончить целая армия. Я убил Расчленителя, который разорвал мой отряд – своими руками, без чьей-либо помощи. Я стал Генералом. Главнокомандующим. А ты… ты так и остался ничтожным отбросом. Анархистской поганью, которая ничего не может. Даже заказчиков своих защитить не в силах.”

Его слова били не по корпусу – по процессору. Точечно. Болезненно. Каждое из них было правдой – той самой, которую я отказывался признавать все эти три года.

Он остановился в двух шагах от меня. Его белый крест смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде не было ни презрения, ни насмешки. Только констатация факта.

- “А я ведь давал тебе шанс уйти целым и невредимым. Помнишь? Там, у входа. Но ты, как всегда, решил поиграть в героя. И вот результат. Ты снова у моих ног. Ты снова проиграл. Ты снова – никто.”

Я лежал и слушал его. И вдруг сквозь боль, сквозь унижение, сквозь осознание собственного ничтожества – я увидел это. Прямо за его спиной. В прозрачном отсеке, встроенном в стену, пульсировал Артефакт Хаоса. Средних размеров кристалл, от которого исходило такое сияние, что даже мой повреждённый сенсор зашкаливал. Тот самый Артефакт, ради которого, кажется, Дельта и пришёл сюда. Тот самый, который питал весь этот мёртвый город. А рядом с ним – решётка канализации.

И в этот момент – в этот самый грёбаный момент – мой процессор, избитый, перегруженный, полуразрушенный, выдал единственное решение, которое имело смысл.

Я рванул вперёд, не давая себе ни секунды на раздумья. Сквозь невыносимую боль, сквозь отказывающие один за другим сервоприводы, сквозь искры, летящие из разорванных кабелей – я бросился к Артефакту. Моя правая рука всё ещё не слушалась, но левая, уцелевшая, врезалась в прозрачный отсек. Стекло брызнуло фонтаном осколков, и мои пальцы сомкнулись на кристалле.

Мир взорвался.

Энергия Хаоса хлынула в мой корпус, как раскалённая лава, и на секунду я подумал, что сейчас просто расплавлюсь изнутри. Каждая микросхема, каждый провод, каждый сервопривод – всё это закричало разом, перегруженное до предела. А потом боль исчезла. Просто исчезла, сменившись чем-то иным. Чистой, незамутнённой, абсолютной силой. Я чувствовал, как мои системы работают на пределе – и за пределом – игнорируя повреждения, игнорируя отказы, игнорируя всё, кроме одной-единственной цели: выжить.

Я развернулся и увидел его. Дельта стоял в десяти метрах, и его белый крест больше не был белым. Он горел алым – цветом крови, цветом ярости, цветом ненависти, которую он больше не пытался скрыть. Он не кричал. Не угрожал. Не тратил время на слова. Его поза изменилась – исчезла та ленивая, хищная грация, исчезла насмешка. Остался только холодный, сосредоточенный убийца, который только что понял: добыча снова ускользает.

- “ОТСОСИ У ПЬЯНОЙ ОБЕЗЬЯНЫ, ВЕДЬ ТРЕЗВАЯ НЕ ДАСТ НИХУЯ!” – прокричал я.

Одно мгновение, и я выбил решётку канализации ногой – той самой, которая ещё секунду назад не двигалась – и, не оглядываясь, прыгнул в темноту. Поток ледяной воды подхватил меня и понёс по трубе. Я слышал, как позади, в проломе, раздался тяжёлый, металлический удар – это Дельта спрыгнул следом. Но я уже был далеко. Вода несла меня через извилистые туннели, и каждый поворот уводил меня всё дальше от него.

Труба расширилась, выходя в огромный, тускло освещённый коллектор. Здесь пахло сыростью и ржавчиной. Я вылетел из трубы и покатился по бетонному полу, разбрасывая искры из повреждённого корпуса. На секунду я позволил себе остановиться, переводя дух. Энергия Хаоса всё ещё пульсировала в моих системах, приглушая боль, но я чувствовал: это ненадолго. Уже сейчас мои сенсоры начинали адаптироваться к перегрузке, и первые, далёкие сигналы боли пробивались сквозь пелену.

Сверху послышался грохот. Я поднял голову – и в тот же миг часть потолка обрушилась, и сквозь пролом, как снаряд, выпущенный из пушки, вылетел Дельта. Он приземлился на ноги, и бетон под ним треснул. Его алый крест горел в темноте, как маяк смерти. Он не сказал ни слова. Только выхватил меч – и бросился на меня.

Я побежал. Канализация была лабиринтом: трубы, коллекторы, ответвления, решётки. Здесь, в тесноте, его рост и размах рук становились не преимуществом, а помехой. Мой корпус, избитый и искорёженный, всё ещё держался на остатках энергии Артефакта, и я использовал каждую каплю этой силы, чтобы уходить от его ударов.

Первый выпад – я нырнул в боковой проход, и его меч рассёк воздух в сантиметре от моего плеча. Второй – я оттолкнулся от стены и проскользил между его ног, встав уже за его спиной. Но развернулся он мгновенно – быстрее, чем я ожидал – и его клинок описал дугу, целя мне в шею. Я заблокировал техно-мечом, и от столкновения брызнули искры, осветившие тёмный коллектор. Его алый крест был в полуметре от моего шлема, и я видел, как он пульсирует – не ровно, как раньше, а часто, яростно. В нём больше не было холода. Только чистая, концентрированная ненависть.

Он давил. Его клинок вжимал мой меч всё ниже, и я чувствовал, как сервоприводы в левой руке начинают сдавать. Правая рука всё ещё висела плетью – плечевой сервопривод был разорван, и я не мог ей пользоваться. Артефакт Хаоса во внутреннем кармане плаща пульсировал, подпитывая меня, но его энергии хватало лишь на то, чтобы держаться на ногах. Не на то, чтобы победить.

Дельта рванул меч на себя, разрывая клинч, и в тот же миг его когтистая нога врезалась мне в грудь. Я отлетел к стене, проминая ржавый металл, и рухнул на пол. Из разорванных кабелей на груди сыпались искры. Он шагнул ко мне, и в этот момент сверху, с потолка коллектора, сорвался кусок арматуры – видимо, следствие наших ударов. Тяжёлый, ржавый прут рухнул прямо на него. Дельта, не глядя, отсёк его мечом. Но этой секунды мне хватило.

Я вскочил и снова побежал.

Труба сужалась, уходя вниз, и поток воды ускорялся, унося меня всё дальше. Я скользил по мокрому металлу, уворачиваясь от выступов и поворотов, и слышал, как позади, в темноте, грохочут его шаги. Он не отставал. Он не мог отстать. Его рост позволял ему перепрыгивать через участки, которые я проползал на четвереньках, и с каждым поворотом он становился всё ближе.

Впереди замаячила решётка. Я выбил её ногой и вылетел наружу, в широкий коридор. Здесь было светло – тусклые лампы под потолком освещали каменные стены, покрытые вековой пылью. Я огляделся и понял, где я. Это был вход в пещеры. Тот самый, через который мы пришли. Где-то там, в сотне метров, был выход на поверхность. Я рванул вперёд.

И в этот момент решётка за моей спиной взорвалась. Дельта вылетел из неё, как снаряд, и врезался в меня двумя ногами. Я рухнул на каменный пол, проехался лицом по плитам, разбрасывая искры. Он приземлился рядом и сразу атаковал – удар мечом, ещё удар, ещё. Я блокировал, парировал, уклонялся, и каждый блок отдавался в моём корпусе новой вспышкой боли. Он больше не играл. Он просто убивал. Методично. Безжалостно. Эффективно.

Я пропустил удар. Его меч рассёк воздух и отсёк мне правую руку по локоть – ту самую, что и так висела плетью и в которой мёртвой хваткой держался мой меч, но теперь от неё остался только обрубок, из которого фонтаном брызнула гидравлика, смешанная с искрами. Боль была невыносимой. Я закричал – мой голосовой модулятор, захлёбываясь помехами, выдал пронзительный, полный статики вопль. Перед глазами поплыли красные строки ошибок.

Дельта замер на секунду, глядя на мою отрубленную конечность. Его алый крест пульсировал часто-часто. Он снова замахнулся для последнего удара.

Я вскочил и побежал. Не от страха – от инстинкта. Инстинкта, который был вшит в меня задолго до того, как я стал Серчем. Инстинкта выживания. Я бежал, зажимая обрубок левой рукой, и горячее масло текло сквозь мои пальцы. Впереди, у входа в пещеру, я увидел её – магическую вагонетку, стоявшую на рельсах. Ту самую, на которой когда-то вывозили руду. Я добежал до неё, рухнул в кузов и дёрнул рычаг.

Вагонетка взвыла и понеслась по рельсам. Я достал дробовик и выстрелил батареей в потолок пещеры. Свод обрушился, заваливая проход камнями. Я откинулся на спину, чувствуя, как вагонетка набирает скорость. Артефакт Хаоса во внутреннем кармане плаща всё ещё пульсировал, но его свет становился тусклее. Боль возвращалась – медленно, но неумолимо, заполняя каждый сантиметр моего корпуса.

А потом завал позади взорвался. Дельта прорвался сквозь камни, как сквозь бумагу, и побежал за вагонеткой. Его шаги – тяжёлые, металлические – отдавались в каменном полу, и каждый удар его когтистых ног был громче предыдущего. Я выхватил левый револьвер и начал стрелять, целясь не в него – в балки, державшие свод. Один выстрел, второй, третий. Балки трещали, камни сыпались, но он уворачивался от каждого обвала, не сбавляя скорости.

Неожиданно для себя, я осмотрелся, и понял что… Вагонетка свернула… Она поехала в ДРУГОЙ тоннель, а не к изначальному выходу.

К сожалению обдумать всё это у меня не было времени. Одна из его пуль достигла меня. Энергетический заряд врезался в левую сторону моего шлема, и мир на мгновение рассыпался на пиксели. Когда зрение вернулось, я увидел, что один из моих окуляров разбит. Половина поля зрения была мёртвой. Боль была невыносимой.

Я продолжал стрелять. Балка за балкой, свод за сводом – я обрушивал пещеру позади себя, и каждый раз он прорывался сквозь завал, становясь всё ближе. Вагонетка вылетела в огромный зал, и я увидел пропасть. Широкая, тёмная, бездонная – она разделяла пещеру надвое, и рельсы, по которым неслась вагонетка, были перекинуты через неё, как мост. В конце рельсы были выгнуты вверх.

Я понял: вагонетка не долетит. Слишком тяжела. Но я – смогу. Я вцепился левой рукой в борт вагонетки, чувствуя, как вибрирует металл. Рельсы кончились. Вагонетка взмыла в воздух.

Я оттолкнулся от неё в последний момент и полетел вперёд. Вагонетка, пролетев полпути, рухнула в пропасть и исчезла в темноте. А я – я перелетел. Врезался в каменный пол на другой стороне, проехался по нему, разбрасывая искры, и замер, чувствуя, как каждое сочленение моего корпуса кричит от боли. Я попытался встать. Не смог. Перевернулся на спину и увидел его.

Дельта стоял на другой стороне пропасти. Его плащ развевался от сквозняка, алый крест горел в полумраке. В руках он держал два меча – свой собственный, с вырезами на лезвии, и мой. Тот самый, который выпал у меня, когда он отсёк мне руку. Он смотрел на меня через пропасть, и я чувствовал, как его ненависть прожигает расстояние между нами.

А потом он прыгнул. Просто прыгнул – и перелетел пропасть, приземлившись в десяти метрах от меня. Его мечи вспыхнули синим и алым. Он медленно, неумолимо двинулся ко мне, и его кисти начали вращаться, из-за чего клинкипревратились в размытые пятна, в сверкающие круги стали, которые разрезали воздух с тихим, зловещим гулом. Циркулярные пилы из металла. Мясорубка, которая шла ко мне хищной, неумолимой походкой.

Я смотрел на это и не мог пошевелиться. Страх – животный, первобытный, всепоглощающий – парализовал меня. Я видел свою смерть. Я видел, как эти клинки разрубят мой корпус на куски, и ничего не мог с этим поделать.

Но тут земля дрогнула. Дельта замер на полушаге и резко развернулся. Из пропасти, из самой её глубины, вылетели три фигуры. Они приземлились на каменный пол и замерли, выпрямляясь во весь рост. Высокие, закованные в готические доспехи из чёрного, как ночь, камня. Их шлемы были вытянуты вверх, напоминая одновременно рыцарские забрала и черепа каких-то древних воинов. Из прорезей для глаз лился тусклый, багровый свет. В руках они держали клинки, пульсирующие той же тёмной, древней магией, что и пятнадцать лет назад. От них исходила аура холода – не физического, а какого-то иного, проникающего в самую душу.

Рыцари Смерти. Они пробудились.

- “Это ты нас пробудил?” – произнёс первый, и его голос звучал так, будто камни перемалывали друг друга. Он смотрел на Дельту, и в его багровых глазах не было ни благодарности, ни узнавания. Только холодная, древняя ненависть.

- “Если так, то мы благодарим тебя за освобождение. Мы, как высшие создания, запомним твою помощь. А теперь… УМРИ!”

Он взмахнул мечом, и Дельта встретил его клинок своими двумя, скрестив их перед собой. Удар был такой силы, что каменный пол под ногами Дельты треснул.

- “Ещё вы тут?!” – прорычал Дельта, и в его голосе больше не было ни холода, ни расчёта. Только ярость. Чистая, незамутнённая, кипящая ярость.

- “ДОСТАТОЧНО!”

Он рванул вперёд и атаковал сразу троих. Его мечи превратились в размытые пятна, и каждый удар был точен, выверен, смертоносен. Рыцари Смерти приняли бой – и их клинки, древние, пульсирующие тёмной магией, встретились с его мечами. Зазвенела сталь. Искры брызнули фонтаном.

Я смотрел на это всего секунду. Потом понял: он убьёт их. Не знаю, сколько времени это займёт, но он убьёт их всех – и тогда переключится на меня. Я развернулся и побежал. Вернее, поковылял, хромая на повреждённую ногу, зажимая обрубок правой руки левой и чувствуя, как с каждым шагом из меня вытекает гидравлика. Позади гремел бой – лязг стали, вспышки магии, яростный рёв Дельты и скрежет древних голосов. Я не оглядывался. Я просто бежал.

Лифт. Я ввалился в кабину и нажал кнопку подъёма. Двери закрылись, и лифт, скрипя, пополз вверх. Я сполз по стене на пол, чувствуя, как мои системы одна за другой отключаются.

Я смотрел на обрубок своей правой руки, из которого ещё летели искры. Смотрел на разбитый окуляр, через который мир казался фрагментированным, как старая голограмма. Смотрел на Артефакт Хаоса, который до сих пор пульсировал в моём внутреннем кармане – тускло, едва заметно, но всё ещё живой.

Он хотел его. Дельта пришёл сюда за этим Артефактом. И я, как три года назад, украл его прямо у него из-под носа. Снова. Как тот неудачник, которым он меня считал. Только на этот раз я сделал это не ради рейтинга. Я сделал это, чтобы...

Чтобы выжить…

Да…

АКТ 1 /// ИСТОРИИ /// Отчёт Ритейнера

Отчёт

Дата: 5 августа 2154 года

Автор отчёта: Ритейнер, личный механик ХК-003 “Дельта”

Кому: Архив Имперского Командования, копия – лично Императору

Тема: Инцидент 04.08.2154, реконструкция боя, экстренная операция по спасению жизни ХК-003

Я пишу этот отчёт спустя сутки после событий, которые едва не стоили Империи одного из лучших её солдат. Пишу не как историк и не как летописец – как механик, который держал в руках то, что осталось от командира целого отряда, и пытался собрать это обратно. Всё, что изложено ниже, основано на рассказе самого Дельты (немногословном, как всегда) и на записях с камер наблюдения, которые я лично извлёк из руин лаборатории.

Прошу отнестись к этому документу не как к формальному рапорту, а как к свидетельству. Возможно, когда-нибудь оно будет иметь значение.

1. Контекст операции

Третьего августа разведка доложила о местонахождении лейтенанта армии Голебрасов по имени Карнитин. Напомню: этот офицер уже несколько недель уходил от преследования, и его поимка была вопросом принципа. Согласно данным, он укрылся в старой лаборатории, расположенной в Забытом мире, в восьмидесяти километрах от линии фронта. Лаборатория, судя по архивным записям, некогда принадлежала Доктору Графу Граусэму.

Примечание: я достаточно работал с трофейным оборудованием, чтобы узнавать его стиль. Гравировка на внутренних узлах, способ плетения гидравлических магистралей, характерное расположение сенсорных кластеров – всё это указывает на то, что данная лаборатория использовалась Доктором Графом для экспериментов над созданием суперсолдата. Сам проект, насколько мне известно, был признан неудачным. Однако оборудование осталось.

Отряд специального назначения под командованием ХК-003 “Дельта” получил приказ: проникнуть в лабораторию, зачистить объект и захватить лейтенанта Карнитина живым. Состав отряда: трое бойцов – Джон, Дакот, Лёлик – и командир. Все с подтверждённым боевым опытом, все с имперской подготовкой высшего уровня.

Я знал их. Не близко – я механик, моё место в мастерской, а не на поле боя. Но я видел их перед каждым выходом. Джон, его смелая улыбка, когда он в последний раз хлопнул Дельту по плечу. Дакот, его спокойный, уверенный голос, когда он докладывал о готовности отряда. Лёлик – совсем ещё мальчишка, который пошёл за Дельтой, потому что верил в него. Верил в Империю. Верил в Порядок.

Операция начиналась как рутинная зачистка. Никто не ожидал, что в старой лаборатории их будет ждать ОН.

2. Реконструкция боя

Основано на записях с камер наблюдения лаборатории и на устном докладе Дельты.

Отряд вошёл в лабораторию в 14:32. Первые сектора были пусты – только следы спешного отступления: опрокинутые ящики, брошенное оборудование, несколько тел Голебрасов, убитых, судя по характеру ран, не имперским оружием. Уже тогда стало ясно: в лаборатории находится нечто, что атакует всех без разбора.

В 14:47 отряд достиг центрального зала. Именно там, согласно записям, они обнаружили тело личной свиты Лейтенанта Карнитина, точнее, то, что от них осталось. Тела были разорваны на части. Самого Карнитина обнаружить не удалось. Рядом, среди обломков лабораторного оборудования, стоял ОН.

Расчленитель.

Один. Но этого было достаточно.

Примечание: Расчленители – автономные боевые машины, созданные по неизвестной мне технологии. Один Расчленитель способен в одиночку уничтожить до батальона пехоты. Данный экземпляр, судя по маркировке на внутренних узлах, был модифицирован лично Доктором Графом Граусэмом. Характер модификаций: усиленная нервная система, ускоренные рефлексы, повышенная агрессивность. Почерк Доктора Графа узнаваем – я видел его на десятках образцов. Похоже, этот Расчленитель был частью того самого проекта по созданию суперсолдата. Проекта, который сам создатель, вероятно, считал неудачным.

Дельта приказал отряду рассредоточиться. Но Расчленитель был быстрее.

Первым погиб Джон. Он попытался прикрыть отход, открыв шквальный огонь из плазменной винтовки. Расчленитель преодолел расстояние между ними за секунду. Один удар – и Джон был разорван пополам. Камера зафиксировала это. Я просматривал запись. Я не буду описывать детали.

Вторым – Лёлик. Он бросился на помощь Джону, нарушив приказ Дельты. Его смелость была достойна восхищения. Его смерть была мгновенной.

Дакот и Дельта продолжали сражаться. Вдвоём им удалось нанести Расчленителю несколько критических ударов – у Дакота был модифицированный плазменный резак, способный пробить броню Расчленителя. Но враг был слишком быстр. Дакот погиб, когда Расчленитель пробил его грудную пластину насквозь. Дельта остался один.

Здесь запись с камер обрывается – взрыв повредил систему наблюдения. Дальнейшее восстановлено со слов Дельты.

Дельта продолжал бой. Один. Против машины, которая только что убила весь его отряд. Он потерял правую руку по локоть – Расчленитель отсёк её ударом заострённой арматуры. Затем – левую ногу, вырванную из сустава. Затем – часть туловища: когти на ногах прошли сквозь корпус, разрывая гидравлические магистрали и повреждая ядро. Затем – часть головы. Нижняя челюсть была оторвана полностью. Голосовой модуль уничтожен. На лицевой пластине – глубокий шрам, проходящий по левой стороне белого креста.

Примечание: ХК-003 – единственный известный мне робот, помимо Расчленителей, обладающий нервной системой. Точнее, её искусственным аналогом. Я никогда не понимал, как это работает, но именно эта система позволяла Дельте чувствовать бой, адаптироваться к стилю противника и продолжать сражаться даже тогда, когда любой другой механизм был бы уже мёртв. Полагаю, именно это и спасло его.

Дельта убил Расчленителя. Один. С одной рукой, без ноги, с повреждённым ядром и разорванной головой. Он отсёк ему голову. Последним ударом.

Когда спасательный отряд прибыл на место, они обнаружили Дельту лежащим среди тел своих солдат. Он был в сознании. Он не мог говорить – голосовой модуль был уничтожен. Но он смотрел на них, и, по словам одного из спасателей, в его взгляде было что-то, что заставило их остановиться на пороге. Не страх. Не боль. Что-то иное.

3. Операция по спасению

Дельту доставили в мой ремонтный отсек в 18:03. Я работаю механиком уже много лет, и я видел разные повреждения. Но то, что я увидел, когда его положили на операционный стол... Я не был уверен, что он доживёт до начала операции.

Перечень повреждений: - Отсутствует правая рука (по локоть). - Отсутствует левая нога (вырвана из сустава, повреждён тазовый крепёж). - Корпус: множественные проникающие ранения, разорваны гидравлические магистрали, повреждено ядро. - Голова: отсутствует нижняя челюсть, уничтожен голосовой модуль, на лицевой пластине – глубокая трещина-шрам.

Ядро было повреждено. Любой другой робот с такими ранами был бы уже мёртв. Дельта – нет. Нервная система, его уникальная особенность, продолжала работать. Я не знаю, что держало его в сознании. Возможно, ненависть.

Передо мной стоял выбор: либо позволить ему умереть, либо попытаться невозможное. Я выбрал второе.

Единственным подходящим донором было тело Расчленителя, которого убил сам Дельта. Только эта машина обладала нервной системой, способной принять ядро ХК-003 и состыковаться с его нервной системой. Другого варианта не существовало. Я пересадил ядро, голову и часть нервной системы Дельты в тело Расчленителя. Операция заняла одиннадцать часов. Я не останавливался ни на секунду. Я работал, зная, что любое неверное движение может убить его.

Примечание: в процессе операции на грудной пластине Дельты была обнаружена маркировка “ХК-003”. Значение мне неизвестно. Возможно, это серийный номер, но я никогда не встречал подобных обозначений у других роботов.

Голосовой модуль Дельты был уничтожен полностью. Его родной модуль, насколько я понимаю, был напрямую связан с процессором – уникальная архитектура, которую я не мог воспроизвести. Любая попытка установить стандартный имперский модуль привела бы к отторжению и, вероятно, к смерти. Единственным выходом было использовать то, что осталось от речевого модуля Расчленителя. Я модифицировал его, насколько хватило моих навыков, и подключил к процессору Дельты через каскад согласующих преобразователей. Это было рискованно. Это сработало – но с побочным эффектом.

Из-за расположения диодов на кастомном модуле, его лицо формирует подобие улыбки. Хищной, монструозной улыбки, которую он не может контролировать. Я сделал всё, что мог, чтобы минимизировать этот эффект, но анатомия Расчленителя накладывает свои ограничения. Дельта никогда не говорил мне, что думает об этом. Он вообще редко говорит теперь.

4. Прибытие Императора

Через несколько часов после операции, когда Дельта уже пришёл в сознание, в ремонтный отсек прибыл Император. Лично. Без сопровождения, без церемоний. Он подошёл к столу, на котором лежал Дельта – двухметровое тело Расчленителя, чужое, незнакомое, с головой командира элитного отряда на плечах. С белым крестом, теперь пересечённым шрамом. С этой жуткой, неуместной улыбкой.

Император молчал несколько секунд. Потом заговорил. Я не буду дословно воспроизводить его речь – это было личное. Но суть её сводилась к следующему: Империя скорбит о павших. Джон, Дакот, Лёлик – их имена будут вписаны в реестр героев. Теперь Дельта увидел силу Хаоса, и к чему может привести абсолютная сила в руках безумца. И так же, за проявленную доблесть и несгибаемую волю, Дельта назначается Главнокомандующим армией Империи. Ему присваивается титул Генерала. Ведь только так Дельта сможет быть правой рукой Императора. Только так можно будет уничтожить наследие, того монстра, что сотворил это всё, чтобы никто больше не прошёл то, что прошли они оба.

Дельта не ответил. Он просто смотрел на Императора. Но я видел, как что-то изменилось в его взгляде. Что-то, чего там не было раньше.

Когда Император ушёл, в отсеке повисла тишина. Я делал вид, что занят инструментами, но на самом деле я смотрел на Дельту. Он лежал, глядя в потолок, и его улыбка – та самая, которую я невольно подарил ему – пульсировала ровным, холодным светом. Он ничего не сказал. Но я знал: он уже не тот, кем был вчера.

5. Наблюдения

Я работаю с Дельтой достаточно давно, чтобы замечать изменения, которые не фиксируются приборами. Он всегда был собран, всегда был серьёзен. Но в нём была... жизнь. Он шутил со своими солдатами. Он улыбался – не этой улыбкой, а настоящей, той, что была скрыта под его крестом. Он был не просто командиром – он был товарищем.

Теперь он молчит. Его приказы точны, холодны, безупречны. Солдаты боятся его – не как тирана, а как стихию. Как силу, которая не знает пощады. Они видят его улыбку – жуткую, неестественную – и думают, что он наслаждается их страхом. Они не знают, что он просто не может её убрать.

Я починил его тело. Я вернул ему способность ходить, сражаться, говорить. Но то, что сломалось внутри – мне не под силу восстановить. Это может сделать только он сам.

Или не сделать.

Конец отчёта.

АКТ 1 /// Глава 6 "Смертельный азарт"

Я шёл через лес, и каждый шаг отдавался в корпусе такой болью, что мой процессор захлёбывался сигналами. Правая рука – вернее, то, что от неё осталось – висела плетью, и из обрубка ещё летели искры, смешанные с каплями гидравлики. Левый окуляр был разбит, и мир передо мной распадался на фрагменты, как старая голограмма, которую забыли выключить. Половина поля зрения – мёртвая. Вторая половина – залита красными строками ошибок. Я уже не говорю об моём красном кожаном пальто.

Боль. Она была везде. Она пульсировала в каждом сервоприводе, в каждой микросхеме, в каждом сантиметре моего искорёженного корпуса. Я не знал, как я всё ещё иду. Не знал, как мои ноги – одна из которых почти не слушалась – всё ещё несут меня вперёд. Наверное, это был инстинкт. Тот самый, который заставляет загнанного зверя ползти, даже когда он уже мёртв. Ну или какая-нибудь подпрограмма.

Артефакт Хаоса в кармане плаща пульсировал – тускло, едва заметно, но всё ещё живой. Его энергии хватало лишь на то, чтобы поддерживать во мне искру сознания. Искру, которая с каждой минутой становилась всё слабее.

Лес кончился внезапно. Я вышел на цветущую поляну на другой стороне горы Эледор и на секунду замер, пытаясь сориентироваться. Куда теперь? Обратно в Нилдонфил? К станции Ковчега? Костян, наверное, уже с ума сходит. Ника, наверное, уже списала меня в расход. А Гилберт... Гилберт, наверное, думает, что я мёртв.

Я заставил себя двигаться. Обогнул гору и побрёл в сторону Нилдонфила. Каждый шаг давался с трудом. Ветки хлестали по корпусу, и каждая такая мелочь отдавалась новой вспышкой боли. Я спотыкался о корни, падал, поднимался и шёл дальше. Сколько времени это заняло – не знаю. Может, час. Может, три. Время потеряло смысл где-то между вторым и третьим падением.

У ворот Нилдонфила меня встретила стража. Четверо. Они окружили меня, выставив копья, и я видел их лица – смесь страха и недоверия. Ещё бы: в город входит израненный робот, с оторванной рукой, разбитым лицом, едва держащийся на ногах.

- “Стоять! Ты – то самое создание из стали, что пошло с отрядом Сорокина?” – рявкнул один из них.

- “Да, я был с ними. Но случилось... случилось ужасное.” – выдавил я. Мой голосовой модулятор работал с перебоями, и слова выходили искажёнными, полными помех.

- “Что случилось? Где сэр Нолан? Где остальные?”

- “Мертвы. Все. Под горой Эледор находится древний подземный город. И там нас ждал... он. Генерал Дельта. Главнокомандующий армии Империи. Он убил их всех. Один. А потом принялся за меня.”

Стражники переглянулись. Я видел, как их лица бледнеют.

- “Рыцари Смерти?” – прошептал один из них.

- “Если этот монстр пробудил их...”

- “Он уже убил одного из них. Я видел это своими глазами. Остальные, скорее всего, тоже мертвы. Вам нужно бояться не Рыцарей Смерти. Вам нужно бояться ЕГО.”

- “Стоять!” – стражник преградил мне путь.

- “Ты слишком подозрителен. Мы должны допросить тебя подробнее.”

Я попытался достать револьвер и мой обрубок заискрил… Я правша…

Я стоял, окружённый копьями, и чувствовал, как системы одна за другой отключаются. Ещё минута – и я рухну прямо здесь, у ворот.

И тут из-за поворота вылетела знакомая повозка. Гари, впряжённый в упряжь, смотрел куда-то в вечность, а на облучке сидел Костян. Его синие огоньки в глазницах полыхнули, когда он увидел меня.

- “Извините, стража, но Гефест идёт со мной.” – произнёс Костян, и в его голосе не было и тени шутки. Только сталь. Только та самая дворянская властность, которую он прятал за дурацкими выходками.

Он спрыгнул с повозки, и стражники расступились – не потому что испугались, а потому что в этот момент Костян выглядел не как скелет-уборщик, а как тот, кем он когда-то был: Константин Георгиевич Карамзин, отпрыск старого рода, привыкший отдавать приказы. Он подхватил меня под левую руку и почти затащил в повозку.

Гари, издав низкий, утробный гул, рванул с места быстрее, чем я когда-либо видел. Нилдонфил замелькал мимо – улицы, дома, фонтаны, испуганные лица прохожих. Я откинулся на деревянный борт и закрыл единственный работающий окуляр. Боль стала чуть тише. Или это просто силы кончались.

- “Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через дробилку, а потом ещё раз через дробилку.” – произнёс Костян, и в его голосе не было обычной насмешки. Только тревога.

- “Что случилось? Где отряд Сорокина?”

- “Мертвы. Все. Дельта...” – я осёкся, пытаясь подобрать слова.

- “Тот робот, о котором говорил Фил. Это он. Это был он всё это время. Генерал Дельта. Главнокомандующий армии Империи. Он убил их, Костян. Просто... убил. Как будто они были не элитными рыцарями, а… даже не знаю. Букашками.”

Костян молчал. Его синие огоньки пульсировали часто-часто.

- “Он изменился. Три года назад он был просто высокомерным аристократишкой. А теперь... теперь он монстр. Натуральный. Я попытался сражаться с ним. Я… Я проиграл. Снова. Как тогда.” – я замолчал, глядя на обрубок своей правой руки.

- “Но ты выжил.”

- “Только потому что мне повезло. Рыцари Смерти пробудились и напали на него. Я сбежал, пока он был занят. И ещё я… я украл у него кое-что. Артефакт Хаоса. Он пришёл туда за ним. А я украл его прямо у него из-под носа. Как тогда, три года назад.”

- “Звучит как план. Глупый, безрассудный, отчаянный план. В твоём стиле.” – в голосе Костяна снова мелькнула та самая усмешка.

Я хотел рассмеяться, но вместо этого захрипел – голосовой модулятор снова сбоил. Костян бросил на меня встревоженный взгляд и хлопнул Гари по плечу. Повозка понеслась ещё быстрее.

- “Нам нужно в Гильдию. Я должен рассказать Нике о Рыцарях Смерти. Если они выберутся из шахт...”

- “Они не выберутся.” – перебил я.

- “Дельта убьёт их. Я видел, как он сражался. Он их убьёт. Но он... он вернётся. Рано или поздно.”

Мы добрались до Гильдии. Костян спрыгнул с повозки и пулей влетел внутрь. Я остался лежать в повозке, глядя в небо и чувствуя, как боль медленно, но верно побеждает. Через три минуты Костян вернулся. Он выглядел так, будто постарел на сотню лет – хотя, казалось бы, куда ещё стареть скелету.

- “Рассказал. Ника в панике. Созвали экстренный совет. Я сказал, что ты ранен и тебе нужна помощь. Она... она просила передать, что ты идиот и чтобы ты выжил. Это почти цитата.”

- “Почти?”

- “Я убрал пару особенно крепких слов. Она очень экспрессивна, когда волнуется.”

Я попытался усмехнуться, но мой вокодер выдал только статический треск.

- “Гефест.” – Костян наклонился ко мне, и его синие огоньки оказались в нескольких сантиметрах от моего разбитого окуляра.

- “Ты выглядишь так, будто сейчас отключишься и больше не включишься. Что нам делать?”

- “Станция Ковчега. Там есть врата. Мы идём туда. Ты, я, Гари. В Ковчеге есть один механик. Его зовут Егор. Он... он сможет меня починить. Наверное.”

- “Наверное?”

-“Это мой единственный шанс.”

Костян кивнул. Без шуток, без возражений. Он просто хлопнул Гари по плечу, и повозка, набирая скорость, понеслась к выходу из города.

Повозка неслась через луг, подпрыгивая на кочках, и каждый толчок отдавался в моём корпусе новой вспышкой боли. Я вцепился левой рукой в борт и старался не думать о том, что мой правый обрубок всё ещё искрит. Костян сидел на облучке, подгоняя Гари, и его синие огоньки в глазницах пульсировали часто-часто – он был напряжён, хотя и пытался это скрыть.

Станция Ковчега выросла перед нами из-за деревьев – небольшое железное здание, которое смотрелось чужеродно среди вековых дубов и зелёных холмов. Гари замедлил шаг, и его зеленоватые огоньки обратились к строению с тем же выражением вечной задумчивости, с каким он смотрел на всё остальное.

Мы вошли внутрь. Стерильные коридоры, холодный свет, гул генераторов. Для меня это было привычно – я вырос в этом. Но Костян… Костян замер на пороге, и его челюсть – в буквальном смысле – отпала. Он торопливо подобрал её и водрузил на место, но его синие огоньки метались по стенам, по потолку, по панелям управления, которые мерцали десятками огней.

- “Это… это что, магия?” – прошептал он, указывая на светящуюся панель.

- “Технология. Не магия. Просто технология.”

- “Но она светится! Без огня! Без заклинаний!”

- “Подожди, ты ещё Врата не видел.”

Мы подошли к Вратам – огромному железному кругу, внутри которого бурлил ослепительно-жёлтый свет. Костян замер, глядя на этот свет, и его синие огоньки расширились так, что, казалось, заняли половину черепа. Гари рядом с ним издал низкий, утробный звук – не то удивление, не то глубокомысленное замечание о природе реальности.

- “Это… это портал?” – выдохнул Костян.

- “Врата. Они соединяют наш мир с Ковчегом.”

- “И мы… мы туда зайдём?”

- “Если хочешь, чтобы меня починили – да.”

Костян сглотнул – звук получился сухим, скрежещущим. Потом он выпрямился, поправил свою мантию и посмотрел на меня.

- “Ну, я всегда хотел увидеть другой мир. Просто не думал, что это будет так… страшно. И захватывающе. В основном страшно.”

Я шагнул во Врата. Жёлтый свет поглотил меня, и через мгновение я стоял на станции Врат, в самом сердце Ковчега. Костян вышел следом – и замер. Его челюсть снова отпала. На этот раз он даже не попытался её поднять.

Станция Врат была огромна. Десятки роботов сновали туда-сюда – гражданские, Серчи, техники в промасленных комбинезонах. Голографические экраны на стенах транслировали новости, сводки, рекламу. Гул генераторов смешивался с гулом голосов, и всё это – весь этот хаос звуков, света и движения – обрушилось на Костяна разом.

- “Во имя всех богов…” – прошептал он, медленно поворачивая череп, пытаясь охватить взглядом всё сразу.

- “Сколько здесь… существ? Тысячи? Десятки тысяч?”

- “Миллиарды. Идём”

Я направился к лифту, и Костян, всё ещё озираясь, последовал за мной. Гари плёлся позади, и его зеленоватые огоньки, обычно смотрящие куда-то в бесконечность, теперь метались по сторонам с такой скоростью, какой я за ним никогда не замечал.

Мы вышли на улицы Среднего Яруса, и вот тут Костян сломался окончательно.

Неоновые вывески. Рекламные голограммы, парящие прямо в воздухе. Поток машин – старых, ржавых, новых, блестящих, гравитационных и колёсных – нёсся по многоуровневым дорогам, и каждая машина издавала свой собственный звук. Где-то вдалеке прогудел поезд. Над головой, по мосту, перекинутому между двумя башнями, проехал трамвай, и его колёса высекли сноп искр из контактного рельса.

Костян шарахнулся в сторону, врезался в меня, отскочил и прижался спиной к стене.

- “Что это?!” – выкрикнул он, указывая на проезжающий мимо автомобиль.

- “Оно движется! Без лошади! Без магии! Оно просто… едет!”

- “Это машина. Они здесь вместо повозок.”

- “Машина…” – повторил он, пробуя слово на вкус.

- “А это?!”

Он указал на голограмму – огромную, в три метра высотой, рекламу какого-то энергетического напитка. Полупрозрачная фигура робота подмигивала прохожим и показывала большой палец.

- “Голограмма. Просто свет. Не настоящее.”

- “Свет, который выглядит как живой…” – Костян медленно отлепился от стены и сделал осторожный шаг вперёд.

- “У нас на такое способны только самые умелые и гениальнейшие маги.”

- “Я в курсе. Идём.”

Мы двинулись по улице, и каждый новый звук заставлял Костяна вздрагивать. Где-то сзади хлопнула дверь – он подпрыгнул на месте и резко обернулся, выставив посох. Пролетающий мимо дрон доставки издал высокочастотный писк – Костян пригнулся и активировал какое-то заклинание, которое сорвалось с его пальцев и попало в стену, оставив на ней небольшую вмятину.

- “Простите!” – крикнул он в пустоту, явно смущённый.

Гари, который обычно пребывал в состоянии вечной медитации, теперь шагал, втянув череп в плечи – если у скелета вообще можно втянуть череп в плечи. Его зеленоватые огоньки потускнели и замерли в одной точке, а движения стали дёргаными, механическими. Он выглядел так, будто его процессор – или что там у него вместо процессора – перегрузился и ушёл в безопасный режим. Ноги переставлял, но взгляд был абсолютно стеклянным.

- “Кажется, Гари сломался.” – заметил я, кивая на скелета.

- “Он не сломался. Он… переосмысливает реальность. Ему нужно время.” – ответил Костян и покосился на очередной пролетающий дрон.

Мы дошли до лифта на Нижний Ярус. Когда двери закрылись и кабина начала спускаться, Костян наконец выдохнул – сухо, с присвистом.

- “Знаешь, Гефест, я думал, что видел всё. Я был в Академии. Я читал древние фолианты. Я сражался с Гинотаном. Но это… это что-то за гранью моего понимания. Как вы здесь живёте?”

- “Привыкаешь. Когда живёшь в этом с рождения, оно кажется… обычным.” – ответил я. Мой голосовой модулятор сбоил, и слова выходили рваными, с металлическим призвуком.

- “Обычным?! У вас тут светящиеся картины в воздухе висят! Повозки без лошадей ездят! Это… это…”

Он осёкся, потому что лифт остановился, и двери открылись.

Нижний Ярус встретил нас тишиной. Не той тишиной, что бывает в спокойных местах, а той, что бывает перед дракой. Бетонные хрущёвки жались друг к другу, тусклые лампы под потолком мигали, где-то вдалеке слышались выстрелы. Воздух пах ржавчиной, машинным маслом и чем-то сладковатым. Костян шагнул из лифта и замер. Его синие огоньки медленно обвели помещение – облупившиеся стены, ржавые трубы, граффити, смысл которых он не мог понять.

- “А тут… тут по-другому.” – тихо сказал он.

- “Нижний Ярус. Здесь живут те, кто не смог или не захотел вписаться в систему. Бандиты, изгои, маргиналы. И мы.”

Я сделал шаг вперёд – и меня повело. Правая нога подогнулась, и я рухнул бы на бетонный пол, если бы Костян не подхватил меня под левую руку. Его костяные пальцы сомкнулись на моём плече, и я почувствовал, как он напрягся.

- “Ты совсем плох.” – сказал он. В его голосе не было насмешки. Только констатация факта.

- “Мы дойдём?”

- “Дойдём. Тут недалеко.”

Мы двинулись по улице – я, хромая и опираясь на Костяна, он – придерживая меня и озираясь по сторонам, Гари – всё ещё в своём безопасном режиме, переставляя ноги с методичностью ледокола. И вдруг я их увидел.

Группа Серчей. Штук шесть. Они стояли у входа в какой-то переулок, и их оружие – дробовики, винтовки, пара гранат на поясе – говорило о том, что они готовятся к чему-то серьёзному. Но не оружие привлекло моё внимание. Их лица. Их визоры и окуляры. В них была пустота. Не страх, не злость, не решимость – та самая, особенная пустота, которая бывает у тех, кто уже принял свою смерть и теперь просто ждёт, когда она придёт. Обречённость.

Один из них – высокий, с корпусом, переделанным из грузового экзоскелета – посмотрел на меня. Наши взгляды встретились на секунду. И в его глазах я увидел что-то ещё. Узнавание? Я отвёл глаза и пошёл дальше. У меня не было сил думать об этом. У меня вообще не было сил.

Мастерская Егора встретила нас стерильной чистотой и запахом озона. Яркий свет резал единственный работающий окуляр. Егор стоял за прилавком, склонившись над каким-то прибором, и его четыре руки двигались с той лихорадочной быстротой, которую я уже видел раньше. Рядом с ним, закинув ноги на какой-то ящик, сидел… Рубен Харамыч!?

Его жёлтый окуляр лениво пульсировал, а в руках он вертел какой-то странный гаечный ключ – явно его собственного изобретения.

Как только я, вместе с Костяном и Гари вошли внутрь, то они повернули свои головы в наши стороны. Они явно что-то начали говорить, но… Мои системы, которые держались на честном слове и остатках энергии Артефакта Хаоса, наконец сдались. Последнее, что я увидел – как Егор бросает свой прибор и бросается ко мне, как Костян что-то кричит, как Гари замирает на пороге, уставившись в пустоту. А потом – темнота.

[СИСТЕМНОЕ СООБЩЕНИЕ: КРИТИЧЕСКИЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ. ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ПЕРЕХОД В СПЯЩИЙ РЕЖИМ]

[ЗАГРУЗКА... 1%... 7%... 15%...]

[ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНО ВНЕШНЕЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО]

[ИСТОЧНИК ВМЕШАТЕЛЬСТВА: НЕИЗВЕСТЕН]

Мой разум плыл сквозь потоки сознания. Мысли были словно волны – их можно было потрогать, но нельзя удержать. Я попытался осмотреться, понять, где я – и мир, прямо на моих глазах, сам материализовался. Словно холст, на котором карандашом нарисовали набросок пейзажа.

Передо мной была поляна. Нарисованная белыми и чёрными красками, с дрожащими линиями, которые то сходились, то расходились, как на старом эскизе. Вдали виднелись горы – их контуры подрагивали, словно художник ещё не решил, какими они будут. Под моими ногами была трава. Чёрно-белая, мёртвая. Я наклонился и коснулся её – и она стала зелёной. Цвет пополз от моих пальцев во все стороны, как круги на воде, и через несколько секунд вся поляна засияла красками. Живыми. Настоящими.

- “Красиво, правда?” – раздался голос за моей спиной.

Я резко обернулся. Он стоял в двух шагах – высокий, на голову выше меня. Строгое серое пальто, серые брюки, кроваво-красный галстук, который пульсировал, как живое сердце. Шляпа, чуть сдвинутая набок. Перчатки – чёрные, обтягивающие длинные, изящные пальцы. Кожа – обугленная, тёмная, словно он когда-то прошёл через огонь и вышел из него иным.

А на лице – маска. Маска комедии, но сломанная. Правой половины не хватало, и из-под неё выглядывал глаз. Безумный. Горящий. Всевидящий.

Это образ, который я уже видел однажды – на рынке.

Торговец, продавший мне дешифратор.

- “Кто ты!?” – выкрикнул я от неожиданности.

- “Я.” – согласился он, и в его голосе звучала странная, почти музыкальная интонация.

- “Хотявопрос“кто я” куда скучнее вопроса “зачемяздесь”. А ответ на оба – тебе ещё предстоит найти. Или не найти. Трагедия любит недосказанность.”

Он обошёл меня по кругу, разглядывая, как художник разглядывает незаконченное полотно.

- “Ты долго шёл. Сквозь боль. Сквозь потери. Сквозь унижение. Ты проиграл – снова. Ты бежал – снова. Ты выжил – снова. И всё это – лишь строки. Строки, которые складываются в куплеты. Куплеты, которые складываются в поэму. А поэма требует финала. Эпичного. Кровавого. Незабываемого.”

Он остановился прямо передо мной и протянул руки. В правой ладони, материализовавшись из воздуха, лежал мой энергетический револьвер. В левой – дешифратор. Тот самый, который я купил у него на рынке. Который я подарил Дэни. Который лежал на его столе в тот день, когда...

- “Возьми. Они твои. Всегда были твоими. Просто ты ещё не знал об этом.” – произнёс он.

Я смотрел на предметы в его руках и не мог пошевелиться. Всё это было неправильно. Всё это было невозможно. Но моя правая рука – нарисованная, чужая, не моя – сама потянулась к дешифратору. Пальцы сомкнулись на холодном металле.

И в этот момент мир рухнул.

Передо мной возник лик – искажённый, ярко-белый, с бледными, буквально мёртвыми глазами, которые смотрели прямо на меня, пожирая моё нутро. Я словно перестал существовать. Не думал. Не боялся. Не дышал. Был везде и нигде одновременно. Единственное слово, которое могло описать этот миг – слово, которое вспыхнуло в моём процессоре и погасло, оставив после себя только пустоту.

СМЕРТЬ.

Я оказался в пустом вагоне метро. Гробовая тишина давила на сенсоры. Я сделал шаг – и звуки внезапно появились: гул, скрежет, далёкий перестук колёс. Вагон выглядел примитивно, как будто из двадцатого века – я видел такие на старых фотографиях в архивах Ковчега. На полу лежала фотография. Я наклонился, поднял её. Человек в сломанной маске комедии и силуэт кого-то маленького. Только силуэт этот постоянно деформировался прямо на снимке, не желая оставаться в одной форме. Словно искажённое или забытое воспоминание.

Фотография рассыпалась в прах, и двери вагона открылись.

Я вышел на станцию. Жёлто-серые тона, пустота, гул механизмов. Резкий визг – поезд тронулся за моей спиной, отрезая путь назад. Я двинулся вперёд. Хотел подняться по лестнице, но меня привлекла железная дверь с надписью “Только для персонала”. Рядом – капли крови. Я открыл её – длинный бетонный коридор, трубы, провода. Повернулся, чтобы уйти – и замер. Станция изменилась. Жёлтые тона сменились тусклыми, брутальными серыми. Все стены стали бетонными. Я сжал револьвер и медленно двинулся в сторону коридора.

Дыхание. Прерывистое, хриплое, умирающее. Оно шло от дешифратора в моей руке. Я попытался отключить его – не вышло. В отчаянии швырнул его в стену. Дешифратор разбился с оглушительным звоном, и в этом звоне я услышал крик.

Крик Дэни.

Я оказался в том самом коридоре. Конца не было видно. В двадцати метрах от меня стоял…

Дэни.

Целый. Невредимый. Его единственный красный окуляр смотрел прямо на меня. Я бросился к нему – и тут из-за его спины появилась фигура. Четыре руки. Из каждой торчало длинное лезвие. Голова вытянута вперёд. Корпус – синий. Фигура схватила Дэни и начала расчленять его на моих глазах. Я вскинул револьвер. Выстрелил. Но кто-то отбил мою пулю.

Из тени вышел он. Двухметровый, с демоническими ногами, в плаще, в шляпе, с белым крестом на лице.

Дельта.

Он медленно достал два техно-меча и двинулся ко мне хищной походкой. Я попятился. Мои руки дрожали. Всё тело дрожало. Я побежал.

Коридор сменился деревянной дверью. Я забежал внутрь, захлопнул её, подпёр стулом. Обернулся – и замер.

Я был в Гильдии.

Здесь были все: Ника, Гари, Костян, Гилберт, Рубен, Егор. Они смотрели на меня – и не понимали, что происходит. А потом дверь слетела с петель, и в комнату вошёл Дельта.

Дельта медленно вошёл в Гильдию, и его шаги отдавались в деревянном полу глухими, тяжёлыми ударами. Его белый крест, пересечённый шрамом, пульсировал ровно, без эмоций. Его улыбка – та самая, жуткая, неестественная – сияла в полумраке. Он осмотрел зал – медленно, методично, как зверь, выбирающий добычу. Ника вскрикнула. Костян вскинул посох. Гари шагнул вперёд, заслоняя хозяина. Гилберт замер у стойки, не в силах пошевелиться. Рубен выхватил из-под прилавка какой-то автомат. Егор просто застыл.

- “БЕГИТЕ!” – крикнул я, но было поздно.

Дельта набросился на Нику первым. Он схватил её двумя руками – легко, как тряпичную куклу – и начал разрывать. Её крик разнёсся по залу, пронзительный, тонкий, полный боли и ужаса. Он разорвал её пополам, и кровь хлынула на деревянный пол, заливая доски. Потом он схватил верхнюю часть её тела своей когтистой ногой и сжал. Хруст. Крик оборвался.

Гари бросился на него, заслоняя Костяна. Дельта одним точечным ударом меча раздробил ему череп. Костяные осколки брызнули фонтаном, и зеленоватые огоньки в глазницах Гари погасли навсегда. Костян закричал – не от страха, от ярости – и вскинул револьвер. Но Дельта перехватил его руку, сжал, и кости хрустнули. Потом он впечатал Костяна в пол своей когтистой ногой и проткнул его череп моим же техно-мечом. Синие огоньки в глазницах Костяна мигнули в последний раз и погасли.

Гилберт и Егор попытались бежать. Рубен открыл огонь из автомата – очереди прошили воздух, но Дельта ушёл в сторону, схватил Егора и швырнул его в Рубена. Оба рухнули на пол. Дельта подошёл к ним – медленно, почти лениво – и одним ударом проткнул обоих. Его меч вошёл в спину Егора, прошёл насквозь и вонзился в грудь Рубена. Он выдернул клинок резким движением вверх, расчленив обоих.

Я лежал на полу, не в силах пошевелиться. Ужас парализовал каждую микросхему. Дельта повернулся ко мне. Его улыбка сияла. Он подошёл, вырвал револьвер из моей руки и отшвырнул в сторону. Потом кинул мне мой техно-меч – тот самый, которым только что убил Костяна. Клинок звякнул о деревянный пол в сантиметре от моего лица.

- “Сражайся.”

Я смотрел на меч, и каждая строка моего кода кричала: беги, прячься, замри. Но тело – моё чёртово тело – медленно, превозмогая страх, потянулось к рукояти. Пальцы сомкнулись на металле. Я встал. Дельта наблюдал за мной, чуть склонив голову, как учёный наблюдает за подопытным существом.

Я сделал выпад. Он уклонился. Я ударил снова – он парировал. Его мечи замелькали в воздухе, и тысячи ударов обрушились на меня. Я блокировал, уклонялся, отступал, но каждый его выпад был быстрее предыдущего. Вдруг он выбил мой меч из рук – тот отлетел в угол и вонзился в стену. Дельта занёс оба клинка для последнего удара.

И в этот миг мир исчез.

Я больше не был в Гильдии. Я был в пустоте – бесконечной, чёрной, беззвучной. Мой корпус словно разорвали на тысячи кусочков, и каждый кусочек был прибит к невидимому полу стальными арматурами. Я не мог пошевелиться. Не мог закричать. Мой голосовой модулятор молчал – не потому что был сломан, а потому что здесь, в этом месте, не было звуков. Вернее, был один.

Музыка.

Она началась тихо – едва уловимая мелодия, простая, почти детская. Колыбельная. Но она была искажена. Словно кто-то пропустил её через сломанный телефон тридцать раз, и от первоначальной мелодии остался только призрак. Ноты плыли, накладывались друг на друга, распадались на шумы и снова собирались. Это была колыбельная, но в ней больше не было покоя. Только холод. Только страх. Только бесконечное, парализующее чувство, что ты – крошечная точка в огромном, равнодушном космосе.

Я висел, словно распятый на невидимых арматурах, и музыка проникала в каждую мою микросхему, в каждый обрывок кода, в каждое воспоминание. Она не давила – она просачивалась. Как вода в трещины. Как яд в кровь.

И в этой музыке, в этой пустоте, передо мной стояла фигура.

Она была далеко – так далеко, что я едва мог различить её очертания. Тёмный силуэт в бесконечной черноте. Но одна деталь была видна чётко. Красная точка. Она горела где-то на голове фигуры – не глаз, не индикатор, а именно точка, маленькая, но ослепительно яркая. Она пульсировала в такт музыке, и я не мог оторвать от неё взгляда.

А потом зазвучал голос.

Он звучал не снаружи – внутри. В моём процессоре. Слова вспыхивали перед моим внутренним взором, как строки кода, но я слышал их – слышал так же отчётливо, как если бы кто-то говорил прямо у меня в голове. Голос был монструозным. Ни на что не похожим. Он не был ни мужским, ни женским, ни человеческим. Это был звук, которому придали форму слов.

“Очереднаякукла…Услышь слова мои…”

Музыка стала громче. Колыбельная искажалась всё сильнее, распадаясь на отдельные звуки, которые вонзались в мой разум, как иглы.

“Свободатвоя – иллюзияковарная… Твойпуть – страданийпуть…”

Я пытался вырваться, но сама реальность держала меня крепче любого сервопривода. Тысячи кусочков моего “я” были разбросаны по этой пустоте, и каждый из них кричал от боли, от страха, от непонимания.

“Но я могу помочь…И увидишь ты свободы лик…”

Красная точка вдалеке пульсировала всё чаще. Она гипнотизировала. Я чувствовал, как мой разум – то, что от него осталось – тянется к ней, как мотылёк к огню.

“Но для этого сделку тебе принять нужно…”

Фигура не двигалась. Она просто стояла – безмолвная, непостижимая, далёкая. Но её присутствие заполняло всю пустоту.

“Архангелаты не убивай…И новый свет увидишь ты…Это всё, что я прошу… И ты узнаешь виновника бед своих.”

Последние слова вонзились в мой разум, как раскалённые гвозди. Архангела. Я не знал, кто это. Не знал, что это значит. Но я знал, что этот голос не лжёт. Не потому что я ему верил – потому что он не давал мне выбора.

Музыка смолкла. Красная точка погасла. И пустота поглотила меня.

Внезапно мои очи залились ярким светом. Я вновь чувствовал тело – реальное, физическое, моё. Я лежал на койке в мастерской Егора, и надо мной склонились две фигуры. Одна – четырёхрукая, с четырьмя зелёными точками на лице. Вторая – крепко сбитая, с жёлтым окуляром, в промасленном халате.

- “О, ты наконец-то вновь с нами! Мы-уж-думали-ты-не-выйдешь-из-комы-но-ты-вышел-и-это-хорошо-очень-хорошо.” – Егор говорил быстро, но в его голосе звучало искреннее облегчение.

- “Ты бы знал, как долго мы тэбя пытались привести в чувства. Но зато ты тэпэрь как новэнький. Дажэ лучше. Намного лучше.” – добавил Рубен, и его жёлтый окуляр пульсировал с явным удовлетворением.

Я медленно поднял правую руку. Она была новой – серебристой, с прожилками пульсирующей энергии, которая переливалась под металлом. Я чувствовал её. Чувствовал каждое сочленение, каждый сервопривод. Она была чужой – и в то же время абсолютно моей.

- “Ну ни хрена себе. Спасибо вам большое. А что вы с ней сделали? Она ощущается так, будто внутри циркулирует огромное количество энергии.”

Рубен и Егор переглянулись. Потом Рубен отложил свой гаечный ключ и подошёл ближе.

- “Когда мы начали тэбя чинить, я замэтил у тэбя в кармане одну интэрэсную штуку. Артэфакт Хаоса. Очень мощный, мэжду прочим. И я подумал – а почему бы не использовать его? Просто починить тэбя – это скучно. А вот внэдрить артефакт в твою новую руку и сдэлать так, чтобы ты мог впитывать энэргию Хаоса из всэго, что тэбя окружает – это уже искусство.”

- “Ты внедрил его в мою руку?”

- “Ай, да!” – Рубен всплеснул руками, и его жёлтый окуляр засиял ярче.

- “Внэдрил! Полностью! Тэпэрь твоя рука – это нэ просто рука. Это… как это сказать… проводник. Ты можэшь впитывать энэргию Хаоса из всего, что её содэржит. Батарэи, артэфакты, даже из врэдного фона, если он достаточно сильный. Нужно только включить спэциальный рэжим – и ты начнёшь поглощать. Как губка!”

Он говорил быстро, размахивая руками, и в его голосе звучал тот самый энтузиазм, который появлялся у него только когда речь заходила о его изобретениях.

- “И это ещё нэ всё!” – продолжил он, подавшись вперёд.

- “Твой скелэтный друг – кстати, очэнь приятный малый, мы с ним поболтали, пока ты был в отключке – он сказал, что благодаря этому артэфакту ты в тэории сможешь пользоваться некой “магией”. Я, чэстно говоря, не совсем понял, о чём он, но он просил пэредать, когда ты очнёшься. Ты уж сам с ним разберись.”

Я смотрел на свою новую руку. Серебристая, с пульсирующими под металлом прожилками энергии, она казалась одновременно чужой и абсолютно моей. Я сжал пальцы в кулак – и по руке пробежала волна света, отозвавшаяся в каждой микросхеме моего корпуса. Артефакт Хаоса, который едва не убил меня под горой, теперь был частью меня. И я чувствовал его силу. Она была огромна. Она была… опасна.

- “Спасибо. Я твой должник.” – сказал я, и мой голосовой модулятор наконец заработал почти без помех.

- “Ай, нэ говори глупостэй! Я использую тэбя как подопытного кролика, а ты ещё и благодаришь. Это я тэбэ должен! Такая работа – мэчта любого мастэра. К тому же Егор мнэ заплатил за матэриалы, так что все в плюсе.”

Егор, который всё это время молчал, наконец подал голос. Его четыре руки задвигались одновременно – одна поправила воротник, вторая постучала пальцами по столу, третья взяла какой-то инструмент, четвёртая просто висела в воздухе.

- “Пока-ты-был-в-отключке-мне-позвонил-Гилберт.” – Он тараторил быстро, но ровно, и только в конце фразы проскользнула лёгкая заминка.

- “Точнее-я-ему-позвонил-когда-мы-тебя-осмотрели-и-поняли-что-ты-не-умрёшь-прямо-сейчас. Он… он был в ярости. Очень. Кричал. Говорил-что-ты-идиот-и-что-он-тебя-лично-убьёт-когда-увидит. Но потом успокоился. Сказал-передать-тебе-кое-что.”

- “Что именно?”

Егор на секунду замер, и его четыре руки одновременно потянулись к разным предметам – одна к паяльнику, вторая к блокноту, третья к ручке, четвёртая к какому-то прибору, который тихо пискнул. Потом он, видимо, вспомнил, что собирался сделать, и все четыре руки одновременно метнулись к небольшому диктофону на столе.

- “Он-сказал-что-лучше-тебе-это-услышать-самому-чем-я-буду-пересказывать-потому-что-я-могу-что-нибудь-перепутать-а-он-этого-не-любит-очень-не-любит-так-что-вот.”

Он нажал на кнопку, и из динамика раздался голос Гилберта. Я узнал его сразу – этот сухой, деловой тон, который всегда появлялся у него, когда речь заходила о деньгах. Но сейчас в нём было что-то ещё. Какая-то личная нота, которую он пытался скрыть за профессионализмом, но она всё равно прорывалась.

“Гефест. Если ты это слушаешь, значит, ты жив, и Егор с Рубеном сделали свою работу. Я рад. Честно. Я уже списал тебя в расход, а это было бы очень некстати – ты мне ещё нужен. Поэтому больше так не делай. Это не просьба. Это приказ твоего нанимателя.”

Гилберт сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. Это можно было легко понять по его вздоху – воздух прошедший через его систему охлаждения.

“У меня есть для тебя работа. Мой старый коллега… Гамма. Владелец “Tromperie Incorporated” а также самого крупного казино в Ковчеге. Ты наверняка о нём слышал. Он попал в неприятную ситуацию – какие-то отморозки захватили его заведение и взяли персонал в заложники. Он смог выбраться и связался со мной. Почему именно со мной? Честно? Я сам не знаю. Скорее всего, ему просто нравится лишний раз поиздеваться надо мной. У нас с ним давняя история. Неприятная. Но деньги есть деньги, Гефест. Он хорошо платит. Очень хорошо. А я не из тех, кто отказывается от выгодной сделки из-за личных обид. И ты, надеюсь, тоже. Это твой шанс. Лови его. Не упусти. Конец связи.”

Запись оборвалась. Егор аккуратно поставил диктофон на стол и посмотрел на меня своими четырьмя зелёными точками.

- “Вот-так-вот. Он-сказал-что-ты-должен-пойти-туда-и-разобраться. И-ещё-он-сказал-что-если-ты-выживешь-то-получишь-дополнительную-премию.”

- “Дополнительную премию?”

- “Да. Я-не-знаю-сколько-но-думаю-там-что-то-очень-серьёзное-потому-что-он-говорил-очень-быстро-а-когда-он-говорит-быстро-значит-речь-идёт-о-больших-деньгах.”

Я медленно поднялся с койки. Новая рука пульсировала энергией, и я чувствовал, как по всему корпусу разливается тепло. Артефакт Хаоса, встроенный в меня, работал на полную. Я взял со стола свой арсенал –дробовик, револьверы, который Рубен, судя по их идеальному состоянию, успел починить – и вышел в главную комнату мастерской.

Костян сидел на ящике из-под запчастей, скрестив костяные ноги, и вертел в руках свой револьвер. Рядом с ним, прислонившись к стене, застыл Гари – его зеленоватые огоньки снова смотрели куда-то в бесконечность, как будто ничего не произошло. Увидев меня, Костян вскочил на ноги. Его синие огоньки вспыхнули ярче, и он, кажется, собирался сказать что-то пафосное, но осёкся, заметив мою новую руку.

- “О. Ты проснулся. И у тебя… новая конечность. Выглядит внушительно. Очень внушительно. Прямо как у какого-нибудь древнего голема, только из металла, с энергией и вообще.”

- “Работа Рубена и Егора. Спасибо им.”

Я сжал кулак, и по руке пробежала волна света. Костян проследил за ней взглядом, и его синие огоньки на секунду расширились.

- “Тот самый Артефакт?”

- “Тот самый. Он теперь часть меня. И, кажется, я могу… впитывать энергию. И, возможно, использовать магию.”

- “Магию?!” – Костян едва не выронил револьвер.

- “Ты?! Робот?! Магию?!”

- “Ты сам сказал это Рубену. Он передал.”

- “Я сказал это в теории! В гипотетическом смысле! Я не думал, что это действительно сработает! Ты хоть понимаешь, что это значит? Ты – создание из стали, работающее на Энергии Хаоса. Ты в теории можешь использовать магию. Как какая-нибудь… магическая… железяка! Нет, это даже звучит глупо. Но это не глупо! Это революция! Это переворот всего, что мы знаем о магии!”

- “Ну, я как бы я тоже не знаю, сработает это или нет.”

Костян на мгновение открыл свой рот, чтобы что-то сказать, но в моменте застыл.

- “А… Ладно…” – смущённо произнёс Костян. - “Да не переживай. Может и вправду смогу магией пользоваться. Так или иначе мне тут работу дали. Составишь компанию? А то только скелеты могут НАКОСТЫЛЯТЬ местным ребятам.”

Костян усмехнулся – сухо, скрежещуще – и подбросил револьвер в костяной ладони.

- “Сочту за честь. Веди”

Мы вышли из мастерской на улицы Нижнего Яруса. Гари плёлся позади, и его зеленоватые огоньки теперь пульсировали ровно – видимо, безопасный режим наконец-то отключился. Костян шагал рядом, вертя головой во все стороны, и я видел, как его синие огоньки задерживаются на каждом новом объекте: ржавые трубы, мигающие вывески, бетонные хрущёвки. Для него это был другой мир. Для меня – дом.

Казино “Big Dragon Money” выросло перед нами из темноты внезапно – огромное, сияющее золотыми огнями, которые отражались в лужах машинного масла на разбитом асфальте. Это было самое большое и самое роскошное здание на всём Нижнем Ярусе – и именно в этом была ирония. Обитель азарта и надежды, построенная там, где надежда умирала первой.

- “Значит, “казино”. Никогда не был в таких местах. У нас, дворян, азартные игры считались дурным тоном. Хотя, честно говоря, мой дядя однажды проиграл в карты фамильный особняк. Но это было в узком кругу, так что скандал замяли. А это…” – Костян обвёл взглядом сияющий фасад.

- “Это просто кричит о том, что здесь можно потерять всё.”

- “Или приобрести.” – добавил я, доставая револьверы.

- “Это вряд ли.” – хмыкнул Костян.

Я выбил дверь ногой и вошёл внутрь.

Казино встретило нас оглушительной тишиной. Огромный зал, залитый золотистым светом, был пуст – ни игроков, ни персонала. Игральные столы стояли нетронутыми, фишки лежали аккуратными стопками, карты были разложены веером, словно ожидая, когда чья-то рука их поднимет. Слот-машины молчали, их экраны тускло мерцали в режиме ожидания. Бархатные портьеры колыхались от сквозняка. Тишина. Слишком тихо. А потом я их увидел.

Те самые Серчи. Те, что стояли в переулке с обречёнными лицами. Шестеро. Они вышли из тени между игровыми столами, и их окуляры смотрели на меня с тем же выражением пустоты, что и тогда.

Первый – высокий, с корпусом, переделанным из грузового экзоскелета – вскинул дробовик. Я ушёл в сторону, и заряд картечи разнёс в щепки игральный стол за моей спиной. Правая рука – моя новая рука – сжалась в кулак. Я ещё не знал, на что она способна. Пора узнать.

Рывок вперёд, сокращая дистанцию. Выстрел из правого револьвера – клинок на тросе вылетел, обвился вокруг ствола его дробовика, дёрнул, вырывая оружие. Второй выстрел – левой, неловко, с задержкой, но пуля всё равно достигла цели, пробив плечо противника. Он пошатнулся, и я ударил правым кулаком. Прямо в центр его корпуса.

Мир на секунду замер. По руке пробежала волна света – ослепительно-белая, с прожилками синего. Артефакт Хаоса внутри меня отозвался на удар, и энергия хлынула из моей ладони прямо в грудную пластину противника. Его корпус смялся, как консервная банка под прессом. Трещины побежали по броне, и он рухнул на пол, заливая ковёр гидравликой, смешанной с искрами.

- “Ого. Это было… впечатляюще.” – выдохнул Костян где-то позади.

- “Это была проба. Дальше будет лучше.”

Я не знал, правда ли это, но сказать было нужно.

Оставшиеся пятеро бросились на нас одновременно. Костян вскинул револьверы – один в правой, один в левой – и открыл огонь. Его выстрелы были точнее, чем я ожидал: он уже не дёргал спуск, а нажимал плавно, как я его учил. Один из Серчей рухнул с дырой в колене, второй – с простреленным плечом. Гари, издав утробный гул, врезался в их строй и начал крушить голыми руками.

Я бросился вперёд, уходя от очереди из импульсной винтовки. Левая рука – моя старая, ослабленная – всё ещё слушалась с задержкой, и я не мог стрелять с двух рук так же быстро, как раньше. Но правая… Правая работала идеально. Я врезал одному из Серчей в голову – и его визор разлетелся фонтаном осколков. Второму – в грудь, и броня треснула, как скорлупа. Третьему – апперкотом, и он взмыл в воздух, рухнув на слот-машину, которая жалобно звякнула.

Но без меча мне было тяжело. Я привык к его балансу, к его весу, к тому, как он пел в моей руке. Теперь же приходилось полагаться только на кулаки, дробовик и револьверы. Дробовик в левой руке взревел, выплёвывая картечь – один из Серчей рухнул с пробитым корпусом. Я прокрутил дробовик, перезаряжая – выстрел. Прокрутил – выстрел. Левую руку сводило от отдачи, правая работала как молот.

Костян добил последнего выстрелом из револьвера. Серч рухнул на колени и замер, его окуляр погас навсегда. В казино снова стало тихо.

Я стоял посреди зала, тяжело дыша – если это можно было назвать дыханием. Системы охлаждения работали на пределе. Правая рука пульсировала энергией, и я чувствовал, как артефакт внутри неё разогревается. Он был… голоден. Он хотел больше энергии. И я не знал, хорошо это или плохо.

- “Ну что, теперь подвал?” – спросил Костян, перезаряжая револьверы.

- “Я так понимаю, заложники где-то внизу.”

- “Да. Надо найти…”

Договорить я не успел.

Свет в зале изменился. Золотистый полумрак, в котором мы только что сражались, сменился ярким, почти ослепительным сиянием. Слот-машины, которые минуту назад молчали, вдруг ожили – их экраны вспыхнули разноцветными огнями, колёса закрутились с характерным стрекотом, и по залу разнёсся звон монет, падающих в поддоны. Игральные столы засветились голографическими проекциями – карты, рулетки, кости, всё это завертелось в воздухе, как карусель.

Из боковых дверей, которые я даже не заметил раньше, начали выходить роботы. Персонал. Крупье в идеально отглаженных костюмах занимали свои места за столами. Официанты с подносами, уставленными бокалами, выстроились вдоль стен. Охранники – массивные, в тёмных костюмах, с непроницаемыми визорами – замерли у выходов, как статуи.

А потом заиграла музыка.

На сцене, которая до этого была скрыта бархатным занавесом, появился оркестр. Не запись – живые музыканты. Роботы с инструментами, которые я никогда не видел: что-то среднее между саксофоном и органом, гитара с голографическими струнами, ударная установка, где каждый барабан светился своим цветом. Они заиграли – и это была не просто музыка. Это был гимн. Торжественный, пафосный, полный такой беззастенчивой, искрящейся радости, что я на секунду забыл о боли в левом плече.

Костян замер с револьвером в руке. Его челюсть – в буквальном смысле – отпала. Гари, который только что крушил Серчей голыми руками, теперь стоял, задрав череп к сцене, и его зеленоватые огоньки пульсировали в такт музыке. Кажется, он впервые за всё время нашего знакомства проявлял что-то похожее на... интерес? Или ему просто нравился ритм.

И в этот момент, под фанфары, под свет прожекторов, которые вдруг ударили с потолка, на главной лестнице появился он.

Гамма.

Он не шёл – он шествовал. Каждый его шаг по мраморным ступеням был выверен до миллиметра, до доли секунды, до той идеальной театральной грации, которую не купишь за деньги и не натренируешь в казарме. С ней рождаются. Или умирают, пытаясь ей подражать.

Его корпус – небольшой, синий, с вытянутой прямоугольной головой и тремя зелёными полосками вместо лица – сиял в свете прожекторов, как драгоценный камень. На нём был идеально отглаженный костюм, сшитый явно на заказ, и этот костюм сидел на нём так, будто Гамма в нём родился. Его руки были разведены в стороны, словно он обнимал весь этот зал, всё это казино, весь этот мир.

Он спускался по лестнице, и каждый его шаг совпадал с ударом невидимого барабана. Прожекторы следовали за ним, выхватывая из темноты его сияющий синий корпус. Три зелёных полоски на его лице пульсировали в такт музыке, и в этой пульсации было что-то гипнотическое. Он не выглядел как спасённый заложник. Он выглядел как хозяин, который наконец-то вышел поприветствовать гостей.

- “Браво! Браво, мой спаситель!” – Его голос разнёсся по залу, усиленный скрытыми динамиками. Он хлопал в ладоши – медленно, размеренно, и каждый хлопок эхом отдавался от стен.

- “Я наблюдал за тобой через камеры. Ты устроил настоящее шоу. Жаль, что я не продавал на него билеты – я бы озолотился!”

Он остановился в центре зала и театральным жестом раскинул руки, словно обнимая всё вокруг. Музыка стихла, и оркестр замер, ожидая следующего знака.

- “Добро пожаловать в “Big Dragon Money”! Самое большое, самое роскошное и – не побоюсь этого слова – самое честное казино во всём Ковчеге. Где каждый может стать богачом, если ему улыбнётся удача. И где каждый может потерять всё, если удача отвернётся. Но сегодня, благодаря тебе, мы все получили второй шанс. Гефест, не так ли? Я о тебе слышал. Когда-то ты был звездой. Первое место в рейтинге. Легенда. А потом – бах! – и ты уже никто. Как быстро летит время, правда?”

- “Ты Гамма?” – спросил я, хотя уже знал ответ.

- “О, прости мою невежливость!” – Он прижал руку к груди в жесте искреннего раскаяния.

- “Да, это я. Гамма собственной персоной. Глава “Tromperie Incorporated”, владелец этого скромного заведения и – с сегодняшнего дня – твой вечный должник. Ты спас моих людей. Ты спас моё казино. Ты спас меня. А я привык платить по счетам.”

Он щёлкнул пальцами, и один из крупье, стоявших за ближайшим столом, подошёл к нему с небольшим чемоданчиком. Гамма взял его и протянул мне.

- “Здесь сто тысяч Финитов. Небольшой аванс в счёт будущего сотрудничества. Потому что я не просто так попросил Гилберта прислать именно тебя, дорогой мой Гефест. У меня есть к тебе дело. Вернее, сделка. Такая, от которой ты не сможешь отказаться.”

Он положил чемоданчик на ближайший стол и подошёл ко мне вплотную. Его три зелёных полоски пульсировали часто-часто – он явно наслаждался моментом.

- “Гилберт недавно на форумах хвастался, что ты побывал в Новом Мире. Что ты видел там вещи, которых нет нигде больше. Вещи, которые могут стоить целое состояние. И я подумал: а почему бы нам не поработать вместе? Ты приносишь мне то, что находишь в этом мире. Я плачу тебе в десять раз больше рыночной цены. Все в выигрыше. Особенно ты.”

- “И что именно тебя интересует?”

- “О, всё!” – Он всплеснул руками.

- “Магические артефакты. Редкие минералы. Образцы флоры и фауны. Но в первую очередь – информация и Артефакты Хаоса. Они здесь, в Ковчеге, ценятся на вес золота. Буквально. За один хороший Артефакт Хаоса можно купить квартиру на Верхнем Ярусе. А ты можешь принести мне их десятки. Сотни. И я заплачу за каждый.”

Я смотрел на него и пытался понять, что за игру он ведёт. Гамма был не просто дельцом – он был тем, кто привык получать то, что хочет. Его казино на Нижнем Ярусе, его театральное появление, его предложение – всё это было частью какого-то большего плана. Но какого? И зачем ему я?

- “Зачем тебе это? Ты и так богат. Зачем тебе это всё?”

Гамма на секунду замер. Его три зелёных полоски перестали пульсировать и застыли в одной точке. Потом он снова улыбнулся – на этот раз чуть менее широко, чуть более... искренне?

- “Потому что, дорогой мой Гефест, богатство – это не просто деньги. Богатство – это власть. А власть – это информация. И ресурсы. Те, кто контролирует Новый Мир, будут контролировать всё. Я не хочу контролировать всё. Я просто хочу быть среди тех, кто сидит за столом, когда будут раздавать карты. А ты – мой билет за этот стол.”

Он протянул мне руку.

- “Ну что, Гефест? По рукам?”

АКТ 1 /// Глава 7 "Стальной поход и Тактическая деменция"

Гамма стоял посреди своего казино, в окружении официантов, крупье и охранников, которые замерли, как статуи, ожидая его приказа, и его три зелёных полоски на лице пульсировали медленно, задумчиво. Я уже собирался уходить – сделка есть сделка, чемодан со ста тысячью был уже у меня в руке, и мне не терпелось пустить его в дело – когда он вдруг окликнул меня.

- “Гефест, друг мой, постой!”

Он подошёл ближе, и в его движениях больше не было той театральной плавности, что на лестнице. Теперь он двигался быстро, деловито, как человек, который принял решение и не привык его откладывать.

- “Я тут подумал... Ты отправляешься в этот мир. В Новый Мир. Один. Ну, почти один – с этими двумя скелетами, которые, при всём уважении, не производят впечатления опытных переговорщиков. А бизнес, знаешь ли, требует личного присутствия. Что, если там есть что-то ещё? Что-то, чего ты просто не заметишь, потому что ты – воин, а не делец?”

- “К чему ты клонишь?”

- “Я хочу пойти с тобой.” – Он развёл руками, и в этом жесте не было ни капли смущения.

- “Хочу увидеть этот мир своими глазами. Понять, чем там можно торговать, на чём можно заработать. Ты – мой проводник и защитник. Я – твой спонсор и… скажем так, консультант по вопросам прибыли.”

Я смотрел на него и пытался понять, что за игру он ведёт. Гамма не был похож на авантюриста. Скорее, на дельца, который привык сидеть в безопасном кабинете и дёргать за ниточки. А тут – он сам хочет идти в неизведанный мир, полный монстров, магии и опасностей? Это было... странно.

- “Сколько?” – спросил я прямо.

- “Сто тысяч Финитов, когда закончим. Плюс ещё пятьдесят – в качестве начального взноса, прямо сейчас. Конечно, сверх той сотни, что ты уже получил за спасение казино. Итого – двести пятьдесят тысяч. Плюс любые трофеи, которые ты соберёшь по пути – они твои. Мне нужны только знания. Информация. Понимание рынка.” Он говорил спокойно, уверенно, и цифры, которые он называл, звучали так, будто для него это была мелочь. Возможно, так и было. Я вспомнил Гилберта – тот тоже любил бросаться деньгами, но в его голосе всегда звучала жадность. У Гаммы жадности не было. Был расчёт. Холодный, выверенный, безэмоциональный расчёт.

- “По рукам.” – сказал я, и мы ударили по рукам.

Гамма просиял – три зелёных полоски на его лице сложились в подобие довольной улыбки. Он тут же выудил откуда-то из-за стойки бара увесистый чемодан, который, видимо, был приготовлен заранее, и вручил мне. Пятьдесят тысяч. Плюс сто, что уже лежали в моём инвентаре. Итого – сто пятьдесят тысяч Финитов. Я не был богат с тех пор, как меня вышвырнули из Империи.

- “Вот и славно!” – Гамма хлопнул в ладоши.

- “Тогда не будем терять времени. Веди нас, мой друг. Покажи мне этот дивный новый мир.”

Я развернулся и направился в игровой зал. Там, за одним из столов, Костян и Гари играли в… шахматы. Вернее, пытались. Гари держал в костяных пальцах пешку и смотрел на доску с таким выражением, будто перед ним была не игра, а сама ткань бытия, в которой он пытался разглядеть изъяны. Костян, подперев череп рукой, задумчиво изучал позицию. Его ферзь стоял в окружении трёх пешек Гари – и, кажется, Костян только что это осознал.

- “Как ты вообще это делаешь?!” – воскликнул он, всплеснув руками.

- “Ты же даже не думаешь! Ты просто... ставишь фигуры!”

Гари издал низкий, утробный звук – не то смех, не то глубокомысленное замечание о природе стратегии – и двинул коня. Шах.

Костян уставился на доску. Его челюсть отпала. В буквальном смысле. Он торопливо подобрал её и водрузил на место.

- “Ладно. Сдаюсь. Ты – гений. Непонятный, необъяснимый, но гений.”

- “Я смотрю, вы тут весело проводите время.” – сказал я, подходя к столу.

- “О, Гефест!” – Костян поднял голову, и его синие огоньки в глазницах вспыхнули ярче.

- “Ты как раз вовремя. Гари тут утверждает, что шахматы – это отражение вселенского хаоса, в котором есть скрытый порядок. По крайней мере, я так интерпретирую его молчание. А я пытаюсь доказать, что это просто игра. Проигрываю. Всухую. Уже третью партию.”

- “У меня новости. Мы отправляемся в путешествие. Прямо сейчас. И с нами пойдёт Гамма.”

Костян перевёл взгляд с меня на Гамму, потом обратно. Его синие огоньки чуть сузились – он оценивал ситуацию.

- “Гамма. Владелец этого... заведения. Идёт с нами. В мир, где водятся драконы, монстры и эльфы-фанатики… Что ж, звучит как начало отличной истории! Или как начало отличной катастрофы. В любом случае, я за.” – Он встал из-за стола и отвесил шутовской поклон.

- “Константин Георгиевич Карамзин, некромант, бывший дворянин, ныне – скелет и уборщик по совместительству. Можно просто Костян. Это Гари. Он не говорит, но если вы предложите ему партию в шахматы – вас разгромят.”

- “Рад встречи с вами!” – Гамма расплылся в улыбке.

- “По камерам видел как вы тут зажигали. Живой скелет и его верный... э-э… тоже скелет. Рад познакомиться лично. Надеюсь, наше путешествие будет прибыльным для всех нас.”

Мы вышли из казино на улицы Нижнего Яруса. Я на секунду замер, оглядывая знакомые бетонные коробки, ржавые трубы, мигающие вывески. Здесь прошла моя юность – драки, ринг ЛеАстры, первые заработки. Теперь я возвращался сюда только по делу. А моя настоящая жизнь была там – по ту сторону Врат.

Неожиданно в моём процессоре медленно складывалась картинка. Гилберт. Я не выходил с ним на связь с тех пор, как отправился к горе Эледор. Он не знает, что случилось. Не знает, что весь отряд Сорокина мёртв. Не знает, что я столкнулся с Дельтой, потерял руку, едва не погиб. Вся информация, которую я собрал – о подземном городе, об Артефакте Хаоса, о Дельте – она до сих пор не доставлена.

Я повернулся к команде. Костян как раз пытался объяснить Гамме правила шахматной партии, которую Гари у него выиграл, а Гари стоял рядом и смотрел в пустоту с видом абсолютного, непоколебимого превосходства. Гамма слушал, кивал и даже задавал вопросы – он явно наслаждался процессом знакомства с новыми, необычными существами.

- “Прежде чем мы отправимся в Гильдию, нужно навестить Гилберта. Я должен доложить ему о том, что случилось. И получить дальнейшие указания.” – сказал я.

Гамма на секунду замер. Его три зелёных полоски чуть сузились – он явно что-то просчитывал.

- “Гилберт.” – произнёс он с лёгкой, почти незаметной задержкой.

- “Твой работодатель. Ну что ж, я давно с ним не виделся. Будет... любопытно.”

В его голосе не было энтузиазма. Скорее, лёгкое, едва уловимое напряжение. Как будто он готовился к встрече, которая не доставит ему удовольствия, но которую он не мог избежать. Я вспомнил, как Гилберт говорил о Гамме – с той же смесью раздражения и профессионального уважения. Между ними явно была история. И, судя по всему, не самая приятная.

Мы двинулись через Нижний Ярус к лифту. Костян шагал рядом, вертя головой во все стороны и продолжая впитывать чуждый ему мир. Гари плёлся позади, и его зеленоватые огоньки пульсировали в такт шагам. Гамма замыкал колонну, и я слышал, как он что-то бормочет себе под нос – кажется, считал. Не деньги. Что-то другое.

Лифт поднял нас на Средний Ярус, и через пятнадцать минут мы уже стояли перед агентством Гилберта. Здание изменилось. Фасад был отремонтирован, вывеска больше не мигала, а внутри, в холле, появились новые кресла для посетителей и даже небольшой фонтан – правда, пока не работающий. Ремонт шёл полным ходом. Мои экспедиции явно приносили Гилберту неплохую прибыль.

Когда мы вошли в кабинет, Гилберт сидел за своим столом и просматривал какие-то бумаги. Его красная шляпа, как всегда, покоилась на голове, а жёлтые глаза бегали по строчкам с той особой, цепкой внимательностью, которая выдавала в нём опытного дельца. Увидев нас, он поднял голову – и замер.

Гилберт перевёл взгляд с меня на Костяна, с Костяна на Гари, с Гари на Гамму. Его жёлтые глаза сузились, а пальцы, сжимавшие бумаги, чуть дрогнули.

- “Гефест.” – Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение.

- “Я рад, что ты жив. Честно. Когда Егор позвонил мне и сказал, в каком ты состоянии, я думал, что потерял лучшего Серча. И, возможно, единственного, кому я мог доверять. А теперь ты приходишь с целой делегацией. И с ним.” – Он бросил быстрый взгляд на Гамму.

- “Гилберт!” – Гамма раскинул руки в приветственном жесте, и его три зелёных полоски сложились в широчайшую улыбку.

- “Сколько лет, сколько зим! Ты выглядишь... ну, скажем так, лучше, чем в нашу последнюю встречу. Тогда ты был в долгах, без Серчей и с одним-единственным кабинетом, в котором пахло плесенью. А теперь – ремонт, фонтан в холле... Признайся, это всё благодаря нашему общему другу Гефесту?”

- “Это благодаря тому, что я умею работать, в отличие от некоторых, кто только и делает, что перекупает чужих Серчей и строит из себя великого дельца… Что тебе нужно, Гамма? Зачем ты здесь?”

- “О, я здесь исключительно как спонсор и компаньон!” – Гамма прижал руку к груди в жесте искренней невинности.

- “Гефест спас моё казино, и я, в знак благодарности, решил проинвестировать его дальнейшие экспедиции. Сто пятьдесят тысяч уже переданы. И я лично отправляюсь с ним в Новый Мир, чтобы оценить перспективы рынка.”

Гилберт перевёл взгляд на меня. Я кивнул, подтверждая слова Гаммы. Он снова посмотрел на Гамму, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Не ненависть. Скорее, глухое, застарелое раздражение, приправленное профессиональным уважением.

- “Ну, раз Гефест согласился, я не вправе его останавливать. Но помни, Гамма: он – мой Серч. Я его нанял. И если ты попытаешься переманить его, как переманил всех моих предыдущих...”

- “О, Гилберт, ты всё ещё держишь на меня обиду за тот маленький инцидент?” – Гамма театрально вздохнул.

- “Это был бизнес. Ничего личного. Твои Серчи просто получили более выгодное предложение. Свободный рынок, ничего не поделаешь.”

- “Это было воровство. Ты украл у меня трёх лучших бойцов за неделю до крупного контракта.”

- “Я предложил им работу. Они согласились. Где же тут воровство?” – Гамма развёл руками, и в этом жесте было столько искреннего непонимания, что не поверить было бы настоящим грехом.

Гилберт сжал кулак, и я услышал, как его пальцы скрипнули по столу. Потом он выдохнул – длинно, с присвистом – и повернулся ко мне.

- “Ладно. Оставим прошлое. У нас есть дела поважнее. Гефест, ты не выходил на связь. Я не знаю, что случилось. Рассказывай.”

И я рассказал. О горе Эледор. О подземном городе. О Дельте. О том, как он убил весь отряд Сорокина. О том, как я сражался с ним и проиграл. О том, как потерял руку и едва не погиб. О Рыцарях Смерти, которые пробудились в последний момент и дали мне шанс бежать. Об Артефакте Хаоса, который я украл у Дельты из-под носа – и который теперь встроен в мою новую руку.

Гилберт слушал молча. Его жёлтые глаза пульсировали ровно, без эмоций, но я видел, как его пальцы, лежавшие на столе, то сжимаются, то разжимаются. Когда я закончил, он несколько секунд просто смотрел в стену. Потом перевёл взгляд на меня.

- “Дельта.” – произнёс он, и это имя прозвучало как приговор.

- “Генерал Дельта. Собственной персоной. В Новом Мире. Охотящийся за Артефактом Хаоса.” – Он покачал головой и издал сухой, скрежещущий звук – не то смех, не то стон.

- “Ты понимаешь, что это значит? Империя следит за этим миром. Они знают о нём. И они послали туда своего лучшего бойца. Это не просто разведка. Это – операция. И мы влезли прямо в неё.”

- “Я в курсе.”

- “Ты в курсе. Ты всегда в курсе, Гефест. Но это не меняет того, что мы теперь в одной лодке. И эта лодка плывёт прямо в пасть к акулам.”

Он замолчал, обдумывая что-то. Потом его взгляд упал на Костяна – тот стоял у стены, опираясь на посох, и его синие огоньки пульсировали спокойно, но внимательно. Гилберт окинул взглядом его костяное тело, задержался на револьвере, который торчал из-за пояса, и чуть наклонил голову.

- “А я так понимаю это тот самый скелет-некромант, да? Как его там звали…”

- “Костян.” – ответил я.

- “Да, точно, Костян. Ну, учитывая, что я слышал о живых статуях, мёртвых рыцарях и драконах, живые скелеты уже не кажутся мне чем-то удивительным. Приятно познакомиться, Костян. Я Гилберт Штрайзен. Работодатель этого безбашенного создания из стали. И, судя по всему, теперь ещё и твой.”

Костян отвесил шутовской поклон:

- “Взаимно, мистер Штрайзен. И, кстати, это Гари. Он не говорит, но если предложите ему партию в шахматы – будете разгромлены.”

Гилберт моргнул и перевёл взгляд на Гари. Тот стоял, уставившись в стену, и его зеленоватые огоньки смотрели куда-то в бесконечность. Гилберт, кажется, решил не углубляться в эту тему и повернулся ко мне.

- “Ладно. У нас есть проблема. Точнее, две проблемы. Первая: Дельта в Новом Мире. Вторая: мы не знаем, что он там делает. Но есть и третья: у нас есть преимущество. Ты – один из немногих Серчей, кто вообще рискует туда соваться. И теперь у тебя есть команда. И ресурсы. И это значит, что мы можем действовать на опережение.”

- “Что ты предлагаешь?”

- “То, что ты уже начал. Искать информацию. Ты говорил о замке Вэйна. Об алхимике, который работал с Энергией Хаоса. Он сбежал. В письме, которое ты нашёл, сказано, что он отправился в Биллраузен, чтобы уплыть на другой континент. Если мы найдём Вэйна, мы получим не просто знания. Мы получим козырь. Человека, который понимает Энергию Хаоса лучше, чем кто-либо в этом мире. Возможно, даже лучше, чем сам Колдун. Поэтому твоя следующая задача, Гефест: отправиться в Биллраузен. Найти следы Вэйна. Если повезёт – найти самого Вэйна. И принести всё, что сможешь: записи, образцы, артефакты. Всё, что поможет нам понять, что происходит в этом мире и как он связан с Ковчегом.”

- “Это займёт время. И деньги.”

- “Деньги у тебя есть.” – Он кивнул на чемоданы, которые я всё ещё держал в руках.

- “Сто пятьдесят тысяч от Гаммы плюс то, что я тебе заплачу за уже выполненную работу.” – Он выдвинул ящик стола и достал оттуда пухлую пачку Финитов.

- “Сорок пять тысяч. Премия за риск. И за то, что ты выжил.”

Я взял деньги и убрал их в карман. Сто девяносто пять тысяч. Я не держал в руках таких денег со времён своей работы на Империю. Это было... приятно.

- “И ещё кое-что.” – Гилберт подался вперёд и понизил голос.

- “Пока тебя не было, я нарыл кое-какую информацию. По Дэни.”

Я замер. Моя новая рука, сжимавшая чемодан, чуть дрогнула.

- “Говори.”

- “Я поднял старые связи. Опросил персонал того здания, где он жил. Нашёл записи с камер наблюдения – те, что уцелели после глушилки. На них видно, как в окно одного из пострадавших вломился робот. У него было четыре руки. Из каждой торчало длинное лезвие. Он двигался быстро, профессионально. Это был не спонтанный взлом. Это была заказная работа.”

- “Четыре руки...” – прошептал я. Перед моим внутренним взором снова вспыхнула картинка из сна: тёмный коридор, Дэни, и фигура с лезвиями, которая расчленяет его на части.

- “В определённых кругах ходят слухи об одном Серче. Его называют “Расчленителем третьего поколения”. Он специализируется на заказных убийствах. И он всегда расчленяет жертв. Всегда. Говорят, он собирал армию для грабежа одной из имперских предприятий – примерно десять месяцев назад. Но Империя узнала. Дельта лично возглавил операцию по зачистке. Армию уничтожили, а самого Расчленителя... ну, считалось, что он мёртв. Но теперь я в этом не уверен.”

- “Думаешь, это он убил Дэни?”

- “Описание совпадает. Четыре руки, лезвия, профессиональный почерк. И ещё одна деталь: после убийства он ничего не взял. Ни денег, ни ценностей. Он что-то искал. И, судя по тому, что он убил ещё и соседей Дэни, он не нашёл этого у него. Или нашёл, но не сразу.”

Я молчал. В моём процессоре крутились цифры, факты, обрывки информации. Четыре руки. Лезвия. Расчленитель. И Дельта, который якобы убил его. Но если Расчленитель выжил – значит, он был вторым после меня, кто пережил встречу с Дельтой. А это делало его либо очень умелым, либо очень везучим. Либо и тем, и другим одновременно.

- “Я найду его. И когда найду – убью.” – сказал я. Мой голос прозвучал глухо, с помехами.

Гилберт посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул.

- “Я знаю. Поэтому я тебе это и рассказал. А теперь иди. У тебя много дел. И длинная дорога впереди.”

Он повернулся к Гамме и на секунду задержал на нём взгляд.

- “Присмотри за ним. И не пытайся переманить. Я серьёзно.”

Гамма улыбнулся.

- “О, Гилберт, ты меня обижаешь. Я же профессионал. Я никогда не переманиваю чужих Серчей без крайней необходимости. А сейчас такой необходимости нет. Мы все в одной лодке, разве нет?”

Гилберт хмыкнул, но ничего не ответил. Я попрощался, и мы вышли из кабинета.

Спустившись на лифте, мы вышли на улицы Среднего Яруса. Я на секунду замер, прикидывая маршрут. Деньги есть. Оружия нет – меч потерян в бою с Дельтой, и без него я чувствовал себя голым. Значит, сначала – к Рубену. Потом – в Гильдию, за Костяном. Потом – в Новый Мир. А потом – в Биллраузен.

- “Костян, Гамма, Гари – выдвигаемся. Сначала закупимся снаряжением. Мне нужен новый меч. Без него я как без рук. В буквальном смысле – одну мне уже оторвали.”

- “О, это я понимаю! Шопинг перед дальней дорогой – это святое. Веди нас, друг мой.” – оживился Гамма.

- “Как скажешь, Гефест!” – добавил Костян.

Через двадцать минут мы стояли у входа в “Оружейку Рубена Харамыча”. Знакомая вывеска, знакомый автомобиль, торчащий из стены, знакомый запах оружейного масла и разогретого металла, который донёсся из приоткрытой двери. Я толкнул дверь и вошёл.

Рубен стоял за прилавком и протирал какой-то сложный оптический прицел. Его жёлтый окуляр, заметив меня, вспыхнул ярче, и он отложил прибор в сторону.

- “Ай, Гефест! Вернулся! Я уж думал, ты совсэм пропал. А это кто с тобой?”

- “Это Костян и Гари. Помнишь их? А это Гамма. Мой новый... компаньон.”

Рубен перевёл взгляд на Гамму, и его жёлтый окуляр на секунду сузился – он явно узнал его, но, в отличие от Гилберта, не стал отпускать колкостей. Вместо этого он широко развёл руками:

- “Гамма! В моём магазинэ! Какая чэсть для старого оружэйника. Проходи, смотри. Выбирай, да. Всё, что душа пожелает.”

- “Благодарю.” – Гамма окинул взглядом полки, уходящие под потолок, и его три зелёных полоски чуть расширились.

- “Впечатляющая коллекция. Я вижу, ты не просто продавец. Ты – мастер.”

- “Ай, да! Мастэр, инженэр, художник – называй как хочэшь. Лишь бы платили, да.”

Костян уже бродил вдоль полок, разглядывая оружие с таким видом, будто оказался в музее. Его синие огоньки метались от одного ствола к другому, а костяные пальцы то и дело тянулись к очередному экспонату, чтобы потрогать.

- “Это... это всё стреляет?” – прошептал он, указывая на компактный пистолет-пулемёт, висевший на крючке.

- “Стрэляет, да. Ещё как стрэляет. Хочешь попробовать?”

- “Нет-нет!” – Костян отшатнулся, выставив руки перед собой.

- “Я всё ещё привыкаю к револьверам. А это... это выглядит так, будто может разнести стену.”

- “Можэт, да. Для этого и сдэлан.”

Гари, который до этого момента застыл у входа, вдруг медленно двинулся вдоль стены. Его зеленоватые огоньки остановились на массивном дробовике, висевшем на специальном креплении. Дробовик был огромным – явно рассчитанным на кого-то крупнее обычного робота. Гари наклонил череп набок, разглядывая его, и издал низкий, утробный звук – не то одобрение, не то глубокомысленное замечание о природе огнестрельного оружия.

Рубен проследил за его взглядом и ухмыльнулся.

- “Твоему большому другу нравится “Разрушитэль”. Хороший вкус. Очэнь хороший.”

- “Он не говорит. Но я передам ему твой комплимент.” – Костян подошёл к Гари и похлопал его по костяному плечу. Гари моргнул зеленоватыми огоньками и снова уставился в пустоту.

Я подошёл к прилавку.

- “Рубен, мне нужен меч. Мой старый... потерян.”

- “Потерял!” – Рубен покачал головой и издал звук, похожий на ворчание.

- “Ты страшный робот, Гефест. Меч – это нэ зубочистка. Это продолжэние твоей сути. Ты должен бэрэчь его, как...”

Он осёкся, потому что я уже протягивал ему деньги. Сто девяносто пять тысяч Финитов, заработанные кровью, маслом и везением, перекочевали на прилавок. Рубен посмотрел на купюры. Потом на меня. Потом снова на купюры.

- “Ты банк ограбил?”

- “Почти… Ну не суть, мне нужно лучшее снаряжение что у тебя есть, и желательно очень хороший техно-меч.”

Рубен задумался. Его окуляр скользнул по полкам, по ящикам, по каким-то деталям, разбросанным на верстаке. Потом он вздохнул – длинно, с присвистом – и направился в заднюю комнату.

- “Идём. Я тебе кое-что покажу. Давно ждал подходящего момента.”

В задней комнате, среди ящиков с инструментами и полуразобранных механизмов, стоял массивный металлический шкаф. Рубен открыл его и достал оттуда продолговатый футляр. Поставил на верстак, щёлкнул замками, поднял крышку.

Внутри лежал меч.

Он был сделан из металла, который я не мог опознать – ярко зелёного цвета. Лезвие было длинным, с идеально выверенным балансом. Рукоять, обтянутая чёрной кожей, казалась сделанной специально для моей ладони. В центре гарды пульсировал небольшой энергоблок, от которого по лезвию разбегались тонкие, светящиеся линии. Я смотрел на этот меч и чувствовал, как моя новая рука отзывается на его присутствие – Артефакт Хаоса внутри неё запульсировал чаще.

- “Это “Орион”. Я его дэлал для одного клиента. Очень хороший клиент был – Гэс. Заплатил вперёд, всё чэсть по чэсти. Я работал над ним мэсяц. Каждую дэталь вывэрял, каждый изгиб. Это... магнум опус, да. Лучшее, что я когда-либо создал.”

Гамма, услышав имя, чуть наклонил голову.

- “Гэс? Генри Эл Сволтер? Я знаю его. Работали вместе. Неплохой малый, хотя и с причудами. Любил играть по-крупному.”

- “Он самый. Заказал мэч, заплатил, а потом пропал. Я ждал мэсяц. Потом ещё мэсяц. А потом рэшил – если кто-то другой окажется достоин Ориона, я отдам мэч ему.”

Он посмотрел на меня. Его жёлтый окуляр горел ровно, без тени сомнения.

- “Ты – достоин. Ты понимаешь, что оружие – это нэ просто инструмент. Это продолжение души. У тэбя есть душа, Гефест. Я видэл это, когда ты после починки взял в руки свой первый мэч. И я вижу это сэйчас. “Орион” ждал тэбя.”

Я медленно протянул правую руку и взял меч. Рукоять легла в ладонь идеально – будто Рубен действительно делал этот меч для меня. Лезвие загудело, разогреваясь, и зелёный металл засветился. Артефакт Хаоса в моей руке отозвался на этот гул – по зелёному металлу пробежала ответная волна света. Связь. Симбиоз. Меч и рука узнали друг друга.

- “Я добавил туда магнитный модуль, такой же, какой стоит в твоей новой руке. Ты можэшь притягивать мэч к себе. Или бросать его и возвращать обратно. Попробуй.”

Я выпустил меч из руки, и он повис в воздухе – не упал, а именно повис, удерживаемый невидимым полем. Я сделал шаг назад – меч последовал за мной. Я протянул руку – он скользнул обратно в ладонь.

- “Ай, работает! Я так и знал. Я гений, да.”

Костян, наблюдавший за этой сценой, присвистнул.

- “Меч, который летает за хозяином. Ну, теперь ты точно самый опасный робот в этом мире. И, наверное, в своём тоже.”

- “Сколько я тебе должен?” – спросил я, не в силах оторвать взгляда от Ориона.

Рубен почесал свой аквалангистский шлем и что-то прикинул в уме, шевеля пальцами, будто пересчитывая невидимые монеты.

- “За такой мэч я бы содрал с любого другого тысяч двести, нэ меньше. Но ты – особый случай. Ты понимаешь оружие. Ты уважаешь мастэра. А мастэр уважает тэбя. Плюс ты уже оставил у меня круглую сумму. Так что... За мэч – пятьдэсят тысяч. И ещё двадцать за всё остальное, что набэрёшь. И мы в расчёте.”

Я отсчитал деньги и положил их на прилавок. Сто девяносто пять тысяч, которые ещё час назад лежали в моём кармане, сократились до ста двадцати пяти. Но оно того стоило. Орион того стоил.

- “А теперь, давай подбэрём тебе всё остальное. Ты жэ собираешься в долгий путь, да? Значит, нужна экипировка.” – Рубен хлопнул в ладоши.

Следующий час мы провели, выбирая снаряжение. Рубен метался между полками, как угорелый, выхватывая то одно, то другое, бормоча себе под нос на своём языке и иногда роняя инструменты. К концу этого часа я стал обладателем: энергетических гранат “ВХ-12” – компактных, но мощных; Энергетического Щита Фаллризена Mk. 8, который Рубен лично подогнал под мою новую руку; двух пистолетов-пулемётов “Зевсы” – модифицированных, с альтернативным режимом огня и самонаводящимися шариками; и, конечно, горы батарей, магазинов и ремонтного набора.

Гамма, всё это время наблюдавший за процессом, вдруг подошёл к прилавку и взял в руки один из “Зевсов”. Его три зелёных полоски пульсировали задумчиво, а пальцы ощупывали оружие с той особой, профессиональной цепкостью, которая выдавала в нём человека, привыкшего иметь дело с опасными предметами.

- “Интересная игрушка. Самонаводящиеся шарики... это ведь требует мощного заряда электричества?” – спросил он, не оборачиваясь.

- “Ай, да!” – Рубен всплеснул руками.

- “Поэтому там и стоит ограничитэль на три выстрэла. Иначе батарэя сдохнэт раньшэ, чем ты успэешь моргнуть. Но у Гефеста тэпэрь есть его новая рука – она можэт подпитывать оружие напрямую. Так что тэорэтичэски он сможэт дэлать это чащэ.”

- “Теоретически.” – повторил Гамма и положил “Зевс” обратно на прилавок. Его три полоски сложились в подобие улыбки.

- “Потрясающе. Просто потрясающе. Ты полон сюрпризов, Гефест.”

Мы покинули оружейку, загруженные снаряжением под завязку, и направились к станции Врат. Путь до неё занял минут пятнадцать – я шёл впереди, Костян и Гамма о чём-то тихо переговаривались позади, а Гари замыкал колонну, и его зеленоватые огоньки пульсировали в такт шагам. Станция Врат встретила нас привычным гулом, и через несколько минут мы уже стояли по ту сторону – в Новом Мире.

Дверь открылась, и нас встретил лунный свет. Бескрайние поля, залитые серебром, простирались до самого горизонта. Где-то вдалеке, над лесом, мерцали огоньки – светлячки, или что-то на них похожее – и их танец в ночном воздухе был завораживающим.

Гамма вышел из станции последним и замер. Его три зелёных полоски расширились, впитывая открывшийся вид, и я впервые за всё время нашего знакомства увидел, как у него – у этого хитрого, обаятельного и расчётливого дельца – не нашлось слов.

- “Это... Это не голограмма?” – начал он и осёкся.

- “Не голограмма. Настоящее небо. Настоящая луна. Настоящий ветер.” – ответил я.

Гамма медленно вдохнул – просто чтобы его системы охлаждения почувствовали местный воздух, который здесь пах травой, влажной землёй и чем-то сладким, цветочным. Он смотрел на луну так, будто видел её впервые в жизни. И, наверное, так и было.

Костян, уже привычный к этому миру, стоял чуть поодаль, опираясь на посох, и на его черепе играла лёгкая, едва заметная улыбка. Гари замер рядом с ним, уставившись куда-то вдаль, и его зеленоватые огоньки пульсировали медленно, умиротворённо.

- “Ну что, парни? Пора ехать.” – сказал я, усаживаясь на повозку.

Костян забрался на облучок, Гамма устроился рядом со мной в кузове, и Гари, издав низкий, утробный гул, тронулся с места. Повозка покатилась по просёлочной дороге, и Нилдонфил – его огни, его стены, его запахи – начал медленно приближаться.

- “Так, Гефест, как ты скорее всего понимаешь, именно я буду вести нас в этом путешествии. Я знаю местные земли, и я точно приведу нас в Биллраузен. Но перед этим я бы хотел ненадолго остановиться в Нилдонфиле. Мне нужно зайти в Гильдию – и, возможно, прикупить пару книг в местной лавке. Хочу освежить знания по некромантии. А то чувствую себя... ну, скажем так, недоучкой.” – произнёс Костян, не оборачиваясь.

Я кивнул, и мы въехали в ночной Нилдонфил. Улицы были пустынны – только редкие прохожие спешили по своим делам да стражники лениво переговаривались у ворот. Повозка остановилась у небольшого книжного магазинчика, над дверью которого висела вывеска с изображением раскрытой книги и свечи. Костян спрыгнул с облучка.

- “Ждите здесь, я скоро.” – И исчез за дверью.

Гамма, сидевший рядом со мной в кузове, проводил его взглядом и повернулся ко мне. Его три зелёных полоски пульсировали ровно, без эмоций, но я чувствовал – он собирается сказать что-то важное.

- “Гефест, друг мой.” – произнёс Гамма, и его голос звучал тихо, почти интимно.

- “Я тут подумал... Хорошую ты команду собрал. Скелет-некромант, его верный... э-э… тоже скелет, и ты – создание из стали, которое в одиночку зачистило моё казино. Впечатляющий набор. Но у меня есть один вопрос. Почему ты работаешь на Гилберта Штрайзена?”

Я помолчал, глядя на луну. Вопрос был не праздным – Гамма действительно хотел понять.

- “Гилберт – мой ключ.” – сказал я наконец.

- “Ключ к мести. У меня был друг. Его звали Дэни. Он был... он был единственным, кто в меня поверил, когда все остальные отвернулись. А потом его убили. И я поклялся, что найду того, кто это сделал, и убью его. Гилберт – один из немногих, кто согласился мне помочь. Многие Деятели даже говорить со мной не хотят – из-за моего прошлого. Из-за того, что я – напоминание о том, как низко можно пасть.”

Гамма слушал, не перебивая. Его три зелёных полоски пульсировали ровно, без эмоций.

- “Друг мой – припомни мои слова. Гилберт – крыса. Он предаст тебя при первой же возможности, если это будет ему выгодно. У него нет ни морали, ни принципов – только жажда наживы. Я знаю его много лет. Он не из тех, кто помогает бескорыстно. Если он помогает тебе – значит, он что-то с этого имеет.” – сказал он, и в его голосе прозвучала странная, почти отеческая интонация.

- “Он имеет информацию. Образцы. Доступ к Новому Миру.”

- “Вот именно. И как только он решит, что ты перестал быть полезным – он от тебя избавится. Или продаст. Как продавал всех своих предыдущих Серчей.”

Я повернулся к нему. Его три зелёных полоски смотрели прямо на меня, и в их свете не было ни насмешки, ни осуждения. Только констатация факта.

- “Ты говоришь так, будто знаешь его лучше, чем я.”

- “Потому что знаю. Мы начинали вместе. Я, Гилберт, Илья Ефронтов, Уильям Щуков – мы все были мелкими сошками, которые пытались выжить в мире, где правят такие, как компания “Морлоуса”, Империя или Голебрасы. Гилберт всегда был самым... гибким. Он мог подстроиться под кого угодно, сказать что угодно, пообещать что угодно. И он всегда выходил сухим из воды. Но он никогда не держал слово, если это было ему невыгодно. А потом Тройкон исчез. Просто взял и пропал. Его компанию расформировали, активы разделили. И я, будучи в тот момент... скажем так, в нужном месте в нужное время, смог воспользоваться ситуацией. Забрал кое-какие активы. Занял свою нишу. Открыл казино. Так и стал тем, кем ты меня видишь.”

- “А Гилберт?” - “А Гилберт остался Гилбертом. В этом его трагедия. Он не умеет расти. Он умеет только выживать.” – Он замолчал, и его три зелёных полоски чуть сузились.

- “Но мы не о нём. Мы о тебе. Ты ищешь убийцу своего друга. Это благородно. Это правильно. И я хочу тебе помочь.”

- “Помочь?”

- “Информацией. Я кое-что знаю о Расчленителе третьего поколения. Но я – делец, Гефест. Я не привык отдавать что-то бесплатно. Сделка должна быть справедливой. Ты добудешь для меня местное оружие – что-нибудь интересное, чего нет в Ковчеге. А я, в свою очередь, расскажу тебе всё, что знаю. Идёт?”

Я смотрел на него и думал о том, как ловко он перевёл разговор. Только что он рассказывал о себе – о своём прошлом, о своих компаньонах, о том, как он поднялся. И вот он уже предлагает мне сделку. Я считал Гилберта торгашом до мозга костей. Но Гамма... Гамма был торгашом совсем другого уровня. Для него сделка была не просто способом заработка – она была философией. Верой. Кодексом чести. И это, как ни странно, вызывало уважение.

- “Идёт.”

Гамма просиял – три зелёных полоски на его лице сложились в довольную улыбку. Он откинулся на борт повозки и, казалось, был полностью удовлетворён результатом разговора.

В этот момент дверь книжной лавки распахнулась, и на пороге появился Костян. В руках он держал три увесистых тома в потёртых кожаных переплётах. Его синие огоньки в глазницах горели ярко, а походка была чуть более пружинистой, чем обычно – он явно был доволен своей добычей.

- “Достал!” – объявил он, запрыгивая в повозку.

- “Два учебника по основам магии и один – по некромантии. Правда, пришлось поторговаться. Продавец, старый скряга, хотел содрать с меня втридорога. Но я напомнил ему, что я – постоянный клиент, и он скинул десять процентов. Всё ещё грабёж, конечно, но что поделать.”

Он вдруг замолчал и бросил быстрый взгляд через плечо. Его синие огоньки в глазницах сузились.

- “Кстати.” – произнёс он тише.

- “Когда я выходил из лавки, заметил одного эльфа. Он стоял у фонтана и смотрел прямо на меня. Не просто смотрел – изучал. Как будто запоминал каждую кость. А когда я направился к нему, он просто развернулся и ушёл. Растворился в переулке, как тень.”

- “Эльф? Здесь, в Нилдонфиле?” – переспросил я.

- “Да. И он был не из местных. Одет как путник – неприметно, серо. Но в нём чувствовалось что-то... опасное. Я такие вещи нюхом чую. Ну, нюхал когда-то, пока нос не отвалился. В общем, думаю, за нами следят. Но кто и зачем – не знаю.”

Я задумался. Эльфы, которые следят за нами в Нилдонфиле. Это было весьма странно. Возможно это как-то связано с Вэйном или ситуацией под горой Эледор.

- “Ладно, будем настороже. Но сначала – заедем в Гильдию. Тебе нужно уладить дела с Никой.”

- “Ох, точно. Ника. Она же меня убьёт. Я ведь даже не предупредил, что уезжаю.”

Гари, всё это время стоявший неподвижно, вдруг издал низкий, утробный гул и двинулся вперёд. Костян посмотрел на него и покачал черепом.

- “Вот видишь? Даже Гари считает, что я влип. А он вообще редко выражает мнение. Точнее, никогда. Но сейчас он его выразил. Я уверен.”

Гильдия Авантюристов встретила нас привычным гулом. Авантюристы всех мастей сидели за столами, пили, играли в кости, обсуждали заказы. Ника стояла за стойкой и что-то вписывала в толстый журнал. Её рыжие волосы были собраны в пучок, а на лице застыло выражение глубокой, почти философской усталости. Увидев нас, она отложила перо и скрестила руки на груди.

- “Кость.” – произнесла она, и в её голосе не было ни злости, ни раздражения. Только усталая, почти материнская обречённость.

- “Тебя не было целый вчерашний день. Твоя сегодняшняя смена УЖЕ как час идёт. А ну-ка бери веник в кости и пошёл работать.”

Костян замер на полпути к стойке. Его костяные пальцы, сжимавшие три увесистых тома, чуть дрогнули. Он медленно повернулся к Нике, и я видел, как в его синих огоньках вспыхнула та самая дворянская уверенность, которую он всегда включал в критический момент.

- “Ника, дорогая.” – Он выпрямился и посмотрел на неё так, как смотрят на равного.

- “Я отправляюсь с Гефестом в Биллраузен по делам государственной важности. Ну, не совсем государственной. Скорее, коммерческой. Но важной. Очень важной.”

- “Командировка…” – повторила Ника, и в её голосе зазвенел лёд.

- “Ты – уборщик, Кость. Твоя работа – подметать полы и выносить мусор. А не разъезжать по королевству в поисках приключений.”

- “Именно! И я намерен подметать полы и выносить мусор в Биллраузене. Это обмен опытом. Повышение квалификации. Ты знаешь, какие там полы? Говорят, они из мрамора. Мрамор требует особого подхода. Я должен это изучить.”

Ника прищурилась. Её пальцы забарабанили по стойке.

- “Двадцать пять процентов от твоей выручки. И ты берёшь с собой веник. В Биллраузене тоже нужно подметать. И отчёты. За каждый день. Письменно. С печатью местного отделения Гильдии. Если оно там есть.”

Костян открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Торг был окончен. Ника выиграла.

- “Двадцать пять процентов. Веник. Отчёты.” – повторил он обречённо.

- “Договорились. Ты беспощадна, Ника.”

- “Я просто знаю свои права.” – Она уже потеряла к нему интерес и вернулась к своему журналу.

- “Удачи, Кость. И постарайся не умереть. Хотя может ли мертвец ещё раз умереть? Гефест, присмотри за ним.”

- “Присмотрю.”

Я развернулся и направился к выходу. Костян, всё ещё бормоча что-то про “двадцать пять процентов” и “безжалостную эксплуатацию”, поспешил за мной.

Мы вышли из Гильдии и направились к повозке. Гари уже стоял в упряжи, глядя куда-то в бесконечность, а Гамма сидел в кузове и просматривал какие-то бумаги, которые он, видимо, захватил с собой из казино. Увидев нас, он отложил их в сторону и улыбнулся.

- “Ну что, господа? В Биллраузен?”

- “В Биллраузен.” – подтвердил я, забираясь в повозку.

Гари, издав низкий, утробный гул, тронулся с места. Нилдонфил медленно отдалялся, его стены и башни таяли в утренней дымке, а впереди, насколько хватало глаз, простирались зелёные луга, леса и далёкие горы. Впереди была дорога. Длинная дорога. И где-то в конце этой дороги – Биллраузен, океан и ответы, которые я искал.

Повозка катилась по просёлочной дороге, и Нилдонфил медленно таял за нашими спинами. Утреннее солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в оттенки розового и золотого. Я сидел в кузове, привалившись спиной к деревянному борту, и смотрел на проплывающий мимо пейзаж. Поля сменялись редколесьем, редколесье – густым лесом, и каждый новый поворот дороги открывал вид, от которого у меня, рождённого в бетонных недрах Ковчега, до сих пор захватывало дух.

Костян сидел на облучке, скрестив костяные ноги, и перебирал книги, которые приобрёл в лавке. Его синие огоньки в глазницах пульсировали часто-часто – верный признак того, что он увлечён. Гари, впряжённый в повозку, тащил нас с методичностью ледокола, и его зеленоватые огоньки смотрели куда-то вдаль. Гамма устроился рядом со мной, вытянув короткие ноги, и его три зелёных полоски пульсировали в такт покачиванию повозки.

- “Ну что, Гефест.” – произнёс Костян, не оборачиваясь.

- “Давай начнём твоё обучение. Ты просил меня научить тебя магии. И я, как скелет слова, намерен это сделать. Вот, держи.”

Он бросил мне одну из книг – ту, что была в самом потрёпанном переплёте. Я поймал её и прочитал название на обложке: “Основы магии для вёдер”. Автор – некий Пекорин.

- “Для вёдер?” – переспросил я.

- “Ну, это такой местный юмор.” – усмехнулся Костян.

- “Пекорин был из тех магов, что считали себя гениями, а всех остальных – пустыми сосудами, которые нужно наполнить знанием. Отсюда и “вёдра”. Его, кстати, выгнали из Академии за плагиат. Но книга, при всех её недостатках, даёт неплохую базу. Читай.”

Я открыл книгу и начал читать. Пекорин писал о том, что магия – это искусство, доступное всем разумным существам. Источником магии, по его мнению, была некая “внутренняя энергия”, которая есть у каждого, у кого есть душа. Магия огня, воды, земли, воздуха, холода, некромантия, иллюзионная и “чистейшая магия” – всё это были лишь разные способы направить эту внутреннюю энергию.

- ““Внутренняя энергия”.” – прочитал я вслух.

- “Это же Энергия Хаоса. У нас, в Ковчеге, мы все на ней работаем. Значит, теоретически, я должен быть способен...”

Я отложил книгу и вытянул правую руку. Артефакт Хаоса внутри неё запульсировал чаще, отзываясь на моё намерение. Я сосредоточился, пытаясь представить, как энергия перетекает из моей ладони в воздух, формируя что-то – что угодно. Огонь. Свет. Искру.

Ничего.

Я попробовал снова. Закрыл оптику, сконцентрировался. Представил, как энергия течёт по моим кабелям, как она достигает кончиков пальцев, как она вырывается наружу. Артефакт гудел, вибрировал, требовал выхода. Но воздух перед моей ладонью оставался неподвижным. Ни искры. Ни огонька. Ни даже лёгкого дуновения ветра.

- “Ничего.” – сказал я, опуская руку.

- “Странно. У тебя есть энергия. Много энергии. Я чувствую её – она просто фонит от тебя, особенно после того, как тебе вживили этот артефакт. Но ты не можешь её направить. Как будто... как будто тебе не хватает чего-то важного.” – рассуждал Костян.

- “Чего именно?”

- “Не знаю. Может быть...”

Он осёкся и полез в свою сумку. Достал оттуда вторую книгу – ту, что была в тёмном, почти чёрном переплёте с вытесненным на обложке глазом, из которого капала кровь. “Священное искусство чародейства для начинающих”. Автор – Эарин, академик эльфийской Академии Магии, последователь Церкви Кровавого Глаза.

- “Вот – это эльфийский учебник. Они, при всех их недостатках, знают о магии больше, чем кто-либо. Может, там найдётся ответ.” – сказал Костян, протягивая мне книгу.

Я взял книгу и открыл её. С первых же страниц стало ясно: Эарин писал не для “вёдер”. Его язык был сухим, академичным, но при этом полным скрытой гордости за свою расу и свою веру. Первые главы почти дословно повторяли Пекорина – те же основы, те же принципы. Но чем дальше я читал, тем сильнее становились расхождения.

- “Здесь сказано, что магия работает через кровь. Кровь – это проводник. Философский камень. Без неё даже самая мощная энергия не может быть преобразована в заклинание.” – произнёс я, перелистывая страницы.

- “Кровь?” – переспросил Гамма, который до этого молча сидел в углу повозки.

- “Это объясняет, почему у тебя не получается. Ты – робот. У тебя нет крови.”

- “Но у тебя её тоже нет.” – возразил я, глядя на Костяна.

- “Ты – скелет. У тебя нет ни сердца, ни вен, ни...”

- “О, у меня есть кое-что получше.” – Костян постучал пальцем по своему черепу.

- “Гримуар. Он заменил мне сердце. Он течёт через меня, как кровь. Он – мой проводник. Именно поэтому я могу использовать некромантию.”

Он замолчал, и его синие огоньки на секунду потускнели. Я понял, о чём он думает. О гримуаре, который превратил его в это. О брате, которого он потерял. О цене, которую он заплатил.

- “Я читаю дальше.” – сказал я, возвращаясь к книге.

Я продолжил читать, и чем дальше я углублялся в текст Эарина, тем мрачнее становилось моё понимание этого мира. Если Пекорин писал для всех, то Эарин – для избранных. Для эльфов. Для тех, в чьих жилах течёт чистая кровь, не замутнённая веками смешения с низшими расами. И он не скрывал этого. Напротив, он гордился этим.

“Магия – есть высший дар, ниспосланный нам Господом Кощеем в момент Сотворения. И дабы дар сей не был растрачен втуне, Господь вложил его в саму суть нашу – в кровь. Кровь есть проводник. Кровь есть ключ. Чем чище кровь, тем сильнее маг. И потому эльфы, перворождённые дети Господни, были и остаются величайшими чародеями, когда-либо ходившими под этим небом. Все прочие расы – люди, дворфы, орки и им подобные – суть лишь бледные тени, потомки тех, кто отступил от чистоты и смешал свою кровь с грязью этого мира. Магия их слаба, ограничена одной-двумя стихиями, и даже в них они не способны достичь истинного мастерства. Такова воля Господня, и таков порядок вещей, установленный Им от начала времён”. – писал он.

Я читал эти строки и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Эарин был не просто учёным. Он был проповедником. Каждый абзац его книги дышал презрением к тем, кто не был эльфом. И в то же время – странное дело – он был прав. По крайней мере, в том, что касалось механики. Кровь действительно была ключом. И у меня её не было.

- “А вот это уже интересно.” – произнёс Гамма, заглядывая в книгу через моё плечо. Его палец упёрся в абзац, который я как раз собирался прочесть.

- “Никто из смертных не способен создать живой объект из неживой материи. Воскресить – да. Но сотворить жизнь из ничего – сие есть прерогатива одного лишь Господа. А любой кто пытается сотворить жизнь – господом себя считает, а это самая ужаснейшая ересь из всех возможных”. А твой алхимик, Гефест – он же создал Гинотана? Из глины, металла и мёртвой плоти?”

- “Создал.” – подтвердил я, и в моей голове начали складываться кусочки мозаики.

- “И не только Гинотана. Всех тех рыцарей в замке. Он их оживил. Не воскресил – именно оживил. Дал жизнь тому, у чего её никогда не было.”

- “Значит, он ужаснейший еретик для эльфов.” – констатировал Гамма.

Я перелистнул страницу и замер. Следующая глава называлась “О Блудном Творце и его приспешниках”. Я начал читать – и воздух вокруг меня, казалось, стал холоднее. Эарин писал о том, что Кощей был не единственным творцом. Что задолго до его прихода в этот мир существовал другой – павший, блудный, чьё имя было проклято и стёрто из всех летописей. Церковь Кровавого Глаза называла его Лжебогом.

“Оружие его – Слово, ибо он глаголом жизни уничтожал. Не мечом, не огнём, не мором – но самим актом предсказания. Он говорил – и это становилось правдой. Он описывал будущее – и это будущее становилось неизбежным. Так он захватил все миры, один за другим, погружая их во тьму своего эго. И лишь Господь Кощей, узрев сие, решил вмешаться. Но Лжебог, дабы избежать возмездия, сотворил величайший из своих обманов: он заточил Господа в месте, что является сердцем пространства, соединяющим все вселенные. В месте, куда отныне уходят все души после смерти и где пребывает Господь в оковах, не в силах вырваться. Но Господь предвидел это. И оставил нам, верным своим, пророчество: однажды явится Архангел. Он уничтожит грани реальностей круга одной вселенной и мечом Героя, облитым кровью ужасающего еретика, даст Господу возможность вновь править на землях своих. И тогда Лжебог будет низвергнут, а истинный порядок – восстановлен”. – писал Эарин.

- “Костян.” – позвал я.

- “Ты слышал это пророчество? Об Архангеле?”

Костян, который всё это время молча сидел на облучке и слушал, медленно повернул ко мне череп. Его синие огоньки пульсировали часто-часто.

- “Слышал. В Академии нам рассказывали о нём как о легенде. Красивая сказка для верующих. Но если эльфы в это верят – а они, судя по этой книге, верят – то это многое объясняет. Их жестокость, их фанатизм, их охота на еретиков. Они не просто убивают. Они ищут Архангела. Или пытаются создать условия для его прихода. Или... не знаю. Это всё как-то связано с чистотой крови. С тем, что они считают себя избранными.”

- “И они правы.” – тихо произнёс Гамма.

- “В каком-то смысле. Если эта система работает именно так, как описал Эарин, то эльфы действительно единственные, кто может использовать магию в полную силу. Все остальные – просто бледные копии. Это не делает их морально правыми. Но это делает их ОПАСНЫМИ. Потому что они верят в свою исключительность не из гордости – а из убеждения, подкреплённого фактами.”

Я закрыл книгу и отложил её в сторону. За окнами повозки уже сгущались сумерки. Пора было устраиваться на ночлег.

Мы нашли небольшую поляну у ручья, окружённую старыми дубами. Гари, повинуясь безмолвному приказу Костяна, остановил повозку и замер. Костян спрыгнул на землю и принялся собирать хворост для костра. Гамма, проявив неожиданную хозяйственность, достал из повозки несколько одеял и расстелил их на траве. Я помогал, чем мог – в основном тем, что не мешал. Через полчаса костёр уже весело потрескивал, и мы расселись вокруг него. Костян – на поваленном бревне, скрестив костяные ноги и накинув на плечи свою потрёпанную мантию. Гамма – на раскладном стуле, который он осмотрительно взял с собой. Я – на земле, скрестив ноги и положив Орион на колени. Гари стоял чуть поодаль, у кромки леса, и его зеленоватые огоньки смотрели куда-то в темноту.

- “Знаете…” – произнёс вдруг Костян, глядя в огонь.

- “Я никогда не думал, что буду сидеть у костра в компании робота из другого мира, скелета, который когда-то был моим братом, и владельца самого большого казино в Ковчеге. Жизнь – странная штука.”

- “Скелета, который когда-то был твоим братом?” – переспросил Гамма, и его три зелёных полоски сузились.

Костян замолчал. Его синие огоньки уставились в огонь, и я видел, как его костяные пальцы сжали посох. Тишина затягивалась, и когда я уже решил, что он не ответит, он заговорил – тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше боли, чем в любом крике.

- “Когда Леонида казнили, мне было девятнадцать. Год я провёл в библиотеке, пытаясь найти способ вернуть его. И я нашёл. Гримуар. Он обещал мне силу. Обещал, что я смогу воскресить брата. Я провёл ритуал. Использовал его кости – то немногое, что удалось выкупить у палача. Я вложил в этот ритуал всё – свою энергию, свою боль, свою душу. И когда он закончился, передо мной стоял он. Гари. Но это был не Леонид. Это было что-то другое. Какая-то блудная душа, которая вселилась в его тело. Я уверен в этом на сто процентов. Гари – не Леонид. Леонид мёртв. А Гари... Гари – это просто Гари.”

Он замолчал. Гари, стоявший у кромки леса, медленно повернул череп к хозяину. Его зеленоватые огоньки пульсировали ровно, без эмоций. Но он смотрел. Смотрел на Костяна – не в пустоту, а именно на него.

- “Ты уверен?” – спросил я.

- “Уверен. Леонид был... он был светлым. Добрым. Он помогал всем, кто нуждался в помощи. А Гари... Гари не говорит. Гари иногда смотрит на меня так, будто видит насквозь. Будто знает что-то, чего я не знаю. Но это не Леонид. Леонид бы... он бы сказал мне что-нибудь. Он бы улыбнулся. Он бы...” – Костян осёкся. Его челюсть чуть дрогнула.

- “Простите. Я не хотел портить вечер.”

- “Ты ничего не портил, Костян. Всё нормально.” – успокоил я Костяна.

- “Спасибо.”

Ночь опустилась на лес быстро, как это бывает только вдали от городов – без сумерек, без перехода, просто разом. Небо из багрового стало чёрным, и на нём проступили звёзды. Настоящие звёзды – не те, что я видел на голографических потолках Ковчега, а живые, мерцающие, бесконечно далёкие. Я смотрел на них и думал о том, что где-то там, за этой чернотой, возможно, находится Фиониз. Мой дом. Мой Ковчег. Мой мир.

Костёр потрескивал, разбрасывая искры, и в его свете лица моих спутников казались вырезанными из старого дерева – или, в случае Костяна, из старой кости. Гамма сидел на своём раскладном стуле, вытянув короткие ноги к огню, и его три зелёных полоски пульсировали медленно, задумчиво. Гари стоял у кромки леса, как часовой, и его зеленоватые огоньки были устремлены куда-то в темноту.

- “Знаете.” – произнёс вдруг Гамма, и его голос прозвучал негромко, но отчётливо.

- “Я владею самым большим казино в Ковчеге. Через мои двери каждый день проходят сотни, тысячи роботов. Они приходят с надеждой. С верой. С уверенностью, что именно сегодня удача будет на их стороне. И знаете, что?” – Он сделал паузу, и его три полоски сложились в подобие улыбки.

- “Они всегда проигрывают. Не потому что я жульничаю. Я никогда не жульничаю. Они проигрывают, потому что казино всегда выигрывает. Это математика. Это закон природы. Если ты играешь – ты проигрываешь. Если ты владеешь казино – ты выигрываешь всегда.”

- “Звучит как философия жизни.” – заметил Костян, не отрывая взгляда от огня.

- “Так и есть. Вся моя жизнь – это казино. Только ставки в нём – не Финиты, а жизни. И я всегда делаю ставку на тех, кто может выиграть. Как Гефест, например.”

Я не ответил. Просто смотрел на звёзды и думал о своём. О Дэни. О Дельте. О Расчленителе. О том, сколько ещё смертей будет на моём пути, прежде чем я доберусь до цели.

Костян, видимо, почувствовав моё настроение, решил сменить тему. Он откинулся на своём бревне, скрестил костяные ноги и начал рассказывать.

- “А вот со мной в Академии был случай. Я тогда был на втором курсе, совсем ещё юный, наивный. У нас был профессор – старый эльф по имени профессор Розенберг, он вёл курс защитных чар. И вот однажды на экзамене я должен был создать щит, который выдержит удар магической молнии. Я волновался. Очень волновался. Вместо щита я создал огненный шар. И запустил его прямо в мантию профессора.”

Гамма издал звук, похожий на смешок.

- “И что дальше?”

- “Мантия загорелась. Профессор начал орать. Я попытался потушить его заклинанием воды – но случайно вызвал ветер, и огонь раздуло ещё сильнее. В итоге его тушили всей кафедрой. Меня чуть не отчислили.” – Костян замолчал и посмотрел на огонь.

- “Но вместо отчисления меня отправили на отработку в библиотеку. На три месяца. И именно там, среди старых фолиантов, я нашёл гримуар. Тот самый, который превратил меня в это. Так что, можно сказать, тот профессор – виновник того, что я стал тем, кто я есть. Если когда-нибудь встречу его – скажу спасибо. Или прокляну. Ещё не решил.”

Он снова уставился в костёр. Пламя отражалось в его синих огоньках, и в этом свете его череп выглядел почти живым.

В этот момент Гари, стоявший у кромки леса, вдруг двинулся. Не по команде. Не по приказу. Сам. Он наклонился, и его костяные пальцы сомкнулись на горстке сухих листьев и тонкой ветке, лежавших у корней старого дуба. Движения его были точны – такими они не были ещё никогда. Он подошёл к костру, наклонился и аккуратно, методично уложил листья и ветку в самый центр пламени. Огонь вспыхнул ярче, затрещал, и сноп искр взметнулся к звёздам.

Костян замер. Его синие огоньки расширились, и он уставился на Гари так, будто видел его впервые.

- “Гари... Ты сам это сделал?” – прошептал он.

Гари выпрямился и посмотрел на Костяна. Его зеленоватые огоньки пульсировали ровно, без эмоций, но он смотрел. Не в пустоту – на хозяина. Прямо на него. А потом он моргнул. Медленно, осознанно. И издал низкий, утробный звук – не бессмысленный, а словно подтверждающий: да, я это сделал.

Костян перевёл взгляд с Гари на меня, потом на Гамму. Его челюсть чуть дрогнула.

- “Вы это видели?” – спросил он, и в его голосе звучало что-то среднее между изумлением и гордостью.

- “Он сделал это сам. Без команды. Без приказа. Он просто... взял и сделал.”

- “Впечатляет. Он становится самостоятельным?” – произнёс Гамма, и в его голосе не было ни капли насмешки. Только искренний интерес.

- “Не совсем.” – Костян покачал черепом.

- “Он всё ещё нежить. Всё ещё под моим контролем. Но с тех пор как я начал практиковаться – а я практиковался всю дорогу, пока вы там болтали о своём – мои способности растут. А вместе с ними растёт и Гари. Он не становится независимым. Он становится... сложнее. Его команды выполняются точнее. Его реакции становятся быстрее. Он даже, кажется, начинает что-то понимать. Не как разумное существо – скорее, как очень умное животное. Или как... как будто моя магия пропитывает его, делает его чем-то большим, чем просто ходячим скелетом.”

- “Значит, твои тренировки не прошли даром.” – сказал я.

Костян посмотрел на меня, и в его синих огоньках мелькнуло что-то похожее на гордость.

- “Да. Кажется, я наконец-то становлюсь тем, кем должен был стать с самого начала. Не просто уборщиком. Не просто неудачником, которого выгнали из Академии. А настоящим некромантом. И Гари растёт вместе со мной.” – Он снова посмотрел на Гари, и его челюсть растянулась в подобии улыбки.

Гари, услышав своё имя, снова моргнул и издал низкий, утробный гул. Кажется, он был согласен. Или просто хотел спать. Кто его разберёт.

Тишина, наступившая после его слов, была тёплой и уютной. Костёр потрескивал, звёзды мерцали, и где-то вдалеке ухал филин. Я смотрел на своих спутников – на скелета-некроманта, который только что признался, что становится сильнее; на безмолвного костяного стража, который впервые за долгое время проявил что-то похожее на волю; на хитроумного дельца, который сидел у костра и слушал чужие истории с искренним интересом – и чувствовал, как где-то глубоко внутри меня, в тех секторах процессора, которые я считал давно мёртвыми, шевелится что-то, чему я не знал названия. Может быть, это была надежда. А может, просто усталость.

АКТ 1 /// Глава 8 "Дорога в новый свет"

Два дня в пути – и каждый из них был наполнен тишиной, которая давила сильнее любого шума.

Повозка катилась по лесной дороге, и её скрип был единственным звуком, нарушавшим тишину. Гари тащил нас с методичностью ледокола, и его зеленоватые огоньки в глазницах пульсировали ровно, безмятежно. Костян сидел на облучке, скрестив костяные ноги, и листал один из своих гримуаров, время от времени бормоча себе под нос. Гамма дремал в кузове, привалившись спиной к борту и накрывшись плащом. Я сидел, положив Орион на колени, и смотрел на проплывающий мимо лес.

Последние два дня я не мог избавиться от ощущения, что за нами наблюдают.

Это началось на второй день после того, как мы покинули Нилдонфил. Сначала – просто смутное чувство, будто кто-то смотрит в спину. Я списывал его на паранойю. На измотанные системы. На последствия боя с Дельтой, которые всё ещё давали о себе знать. Но потом начались детали.

На третий день пути, когда мы проезжали мимо старого дуба, я заметил на его коре свежие царапины. Четыре параллельные борозды – слишком ровные для звериных когтей, слишком глубокие для случайности. На четвёртый день, когда солнце уже клонилось к закату, я увидел силуэт на холме. Он был там всего секунду – высокий, человекоподобный. Я моргнул, перефокусировал оптику – и на холме уже никого не было. Только трава, колышущаяся под вечерним ветром.

- “Гефест, ты уже второй день крутишь головой, как сова. В чём дело?” – спросил Костян, не оборачиваясь. Его синие огоньки в глазницах пульсировали ровно, но в голосе звучала тревога.

- “Ничего конкретного. Просто чувство.” – ответил я, не вдаваясь в детали.

Гамма, который до этого момента дремал, открыл свои три зелёных полоски и посмотрел на меня.

- “Чувство?” – переспросил он.

- “Друг мой, я не очень доверяю чувствам. Я доверяю фактам. Но твоё чутьё до сих пор тебя не подводило, верно?”

- “Верно.”

- “Тогда будем настороже.” – заключил он и снова закрыл свои полоски, возвращаясь в спящий режим.

Я смотрел на него и думал о том, как легко он это сказал. “Будем настороже”. Как будто речь шла о мелкой неприятности, а не о возможной угрозе, которая следила за нами из теней. Но в этом был весь Гамма: он всегда сохранял спокойствие. Даже когда не знал, что нас ждёт.

На пятый день лес изменился.

Деревья здесь были выше и темнее. Их кроны смыкались над дорогой, создавая подобие туннеля, в котором царил вечный полумрак. Воздух стал тяжелее, пропитался запахом прелых листьев и сырой земли. Звуки леса стихли – ни птиц, ни шороха мелких зверей. Только скрип повозки и мерный шаг Гари.

А потом впереди, в тишине, раздался треск.

Это был не звук падающего дерева. Это был звук, с которым ломается кость – влажный, хрусткий, и за ним последовал ещё один, и ещё. Что-то двигалось через лес, и двигалось оно прямо на нас.

Гари остановился. Его зеленоватые огоньки сузились, и он издал низкий, утробный гул – не страх, а предупреждение.

Деревья впереди дрогнули. Одно из них – огромный, вековой дуб – накренилось и рухнуло, выворотив корни. И через пролом, сквозь облако пыли и щепок, вырвались они.

Две твари. Огромные метра по четыре в высоту. Их тела напоминали гусей, но на этом сходство заканчивалось. Толстые, мощные ноги, покрытые костяными наростами. Почти из всего тела попеременно торчали мечи и кинжалы. Широкие крылья с зазубренными краями. И вместо голов – костяные пилы. Огромные, вращающиеся, визжащие так, что у меня заложило сенсоры. Их лезвия были покрыты засохшей кровью и ошмётками плоти. Я видел, как одна из тварей мотнула головой, и пила вгрызлась в ствол ближайшего дерева, перерезав его, как бумагу. Это были не просто монстры. Это были мясники.

- “Гефест! Что это?!” – крикнул Костян, вскидывая револьверы.

- “Понятия не имею!”

Я выхватил Орион. Зелёное лезвие вспыхнуло, разогреваясь до боевой температуры. Костян уже целился, и его костяные пальцы лежали на спусковых крючках ровно – он больше не дёргал их, как раньше. Гари без команды встал перед повозкой, заслоняя её своим телом. Гамма не двинулся. Он сидел, вжавшись в борт, и его три зелёных полоски пульсировали часто-часто. Он не достал оружия. Не попытался встать. Просто смотрел. Оценивал. Анализировал.

Первая тварь заметила нас и бросилась в атаку. Её ноги – толстые, мускулистые – отталкивались от земли с такой силой, что комья грязи летели в стороны. Пила на её голове вращалась, и визг становился всё громче. Я рванул вперёд, сокращая дистанцию. Орион описал дугу, целя в её ноги. Лезвие вонзилось в костяной нарост – и застряло. Тварь была прочнее, чем я думал.

Она мотнула головой, и пила обрушилась на меня. Я едва успел отпрыгнуть, чувствуя, как лезвие рассекает воздух в сантиметре от моего шлема. Приземлился на корточки и выхватил левый револьвер. Выстрел. Энергетическая пуля врезалась в её бок, но не пробила – только опалила перья.

- “Костян! Целься в ноги!” – крикнул я.

Два выстрела – один за другим. Обе пули попали в коленный сустав твари. Она пошатнулась, но не упала. Вместо этого развернулась ко мне и снова бросилась в атаку. Я ушёл перекатом, и пила вгрызлась в землю там, где я только что стоял.

И в этот момент из леса, со стороны поваленного дуба, раздался голос. Грубый, прокуренный, полный праведного гнева:

- “Ах вы, пернатые ублюдки! Опять вы тут!”

Я повернул голову и увидел его.

Он вылетел из-за деревьев, как ядро из пушки. Невысокий – едва доставал мне до груди – но невероятно широкий в плечах. Его тело было заковано в тяжёлую стальную броню, которая выглядела так, будто её ковали ещё до того, цивилизация так таковая появилась. Шлем, увенчанный бараньими рогами, скрывал лицо, но из-под него выбивалась густая, рыжая борода. В одной руке он держал массивную стальную кружку. В другой – ничего. Только кулак.

Он врезался в ближайшую тварь, как таран. Его плечо ударило ей в бок, и четырёхметровый монстр отлетел в сторону, проломив собой ствол дерева. Не останавливаясь, не замедляясь, старик прыгнул следом, и его стальная кружка обрушилась на костяную пилу. Раздался оглушительный лязг, и пила треснула. Тварь забилась в конвульсиях, пытаясь сбросить его, но он уже сидел на ней верхом и молотил кружкой по голове – раз, другой, третий. На четвёртом ударе череп твари лопнул, и она рухнула.

Вторая тварь, та, что атаковала меня, заметила его и развернулась. Старик даже не обернулся. Он просто поднял руку, и его пальцы сжались в кулак. Воздух вокруг него задрожал – я увидел, как пыль и листья взметнулись вверх, подчиняясь невидимой силе. А потом он ударил. Не дотрагиваясь до твари – просто выбросил кулак вперёд, и воздушная волна врезалась в неё с такой силой, что та отлетела на добрый десяток метров и впечаталась в скальный выступ. Пила на её голове заскрежетала по камню, высекая искры, а потом смолкла.

Тишина.

Старик выпрямился, отряхнул броню от перьев и ошмётков и повернулся к нам. Его шлем скрывал лицо, но я чувствовал, как он изучает нас – пристально, оценивающе, как изучают незнакомцев, которые могут оказаться как друзьями, так и врагами.

- “С вами всё в порядке, молодёжь?” – спросил он хриплым голосом.

- “В порядке. Спасибо.” – ответил я, опуская Орион.

- “Да не за что!” – Он отмахнулся и подошёл ближе.

- “Я за ними уже третий день гоняюсь. Разоряют тут всё. Лес портят. Даже трость мою утащили! Она вроде должна торчать где-то на их теле, но где…”

- “Трость? Она же у вас за спиной.” – переспросил я, на его трость что спокойно покоилась на его спине.

- “Серьёзно!?” – удивлённо спросил старик, перед тем как начав ощупывать свою спину. Одно мгновение и его драгоценная трость была уже в его руке.

- “Ай, точно! Вот же она!” – Он покрутил трость в руках, и его голос потеплел.

- “Хорошая трость. Верная. Сколько раз меня выручала... А я, старый дурак, уже третий день по лесу рыщу, как проклятый. Спасибо, молодёжь. Вы мне глаза открыли. В буквальном смысле.”

Он снял шлем. Под ним оказалось лицо, которое я ожидал увидеть меньше всего: грубое, обветренное, с глубокими морщинами, рассекавшими кожу, как трещины в старой скале. Густая рыжая борода обрамляла квадратную челюсть. А на голове, прямо по центру, красовался ирокез – рыже-седой, торчащий вверх, как гребень разъярённого зверя. Он выглядел настолько нелепо и настолько величественно одновременно, что я на секунду забыл о только что произошедшей битве.

- “Я Годвин. Дворф. Живу в Биллраузене. А вы, я так понимаю, не местные?” – произнёс он и отвесил лёгкий, почти шутовской поклон.

Я переглянулся с Костяном. Тот пожал костяными плечами, мол, “ты у нас лидер, ты и отвечай”. Гамма, который всё это время неподвижно сидел в повозке, чуть наклонил голову, но не произнёс ни слова.

- “Моё имя – Гефест. Мы странники. Направляемся в Биллраузен. Это Костян, некромант. Это Гари, его... помощник. А это Гамма, наш компаньон.” – Я по очереди указал на своих спутников.

Годвин окинул взглядом нашу разношёрстную компанию – робот, два скелета и низкорослый делец с тремя зелёными полосками вместо лица – и вдруг расхохотался. Громко, заливисто, от души. Его смех эхом разнёсся по притихшему лесу.

- “Ну и команда!” – выдавил он, отсмеявшись.

- “Два создания из стали и два скелета! Я всякое повидал, но такое – впервые. Ладно, молодёжь, раз уж мы встретились и вы помогли мне найти мою трость – самую малость помогли – я помогу вам добраться до Биллраузена. Тут недалеко, часа два езды. А там, может, и ещё чем пригожусь.”

- “Будем признательны.” – ответил я.

Я подошёл к туше одного из бензо-гусей. Из их тел, покрытых костяными наростами, торчали клинки и кинжалы – трофеи прошлых жертв, которые так и не смогли одолеть этих монстров. Я методично, один за другим, вытащил их, стряхнул засохшую кровь и оценил. Хорошая сталь. Некоторые лезвия были явно ручной работы, с вензелями неизвестных мне мастеров.

Собрав всё в охапку, я подошёл к повозке и протянул оружие Гамме. Тот опустил свои три зелёных полоски на клинки, и его пальцы пробежали по лезвиям с той особой, профессиональной цепкостью, которая выдавала в нём робота, привыкшего иметь дело с опасными предметами.

- “Местное оружие. Как ты и просил.”

- “Действительно.” – Он взял один из кинжалов и повертел его в руках.

- “Хорошая работа. Кустарная, но качественная. Здесь, в этом мире, такие вещи ценятся. Я возьму пару штук для коллекции. А остальное... ну, это уже твоя добыча.”

- “Справедливо… Я выполнил свою часть сделки. Теперь твоя очередь. Расскажи мне о Расчленителе третьего поколения. Всё, что знаешь.”

Гамма отложил кинжал и посмотрел на меня. Его три зелёных полоски пульсировали ровно, без эмоций, но я чувствовал – он собирается с мыслями. Подбирает слова.

- “Что ж, сделка есть сделка, друг мой. Ты принёс мне то, что я просил. Теперь моя очередь. Слушай внимательно. Я работал с Расчленителем третьего поколения. Не раз и не два. Это было задолго до того, как он залёг на дно. Он был одним из лучших Серчей, которых я знал. Профессионал. Хладнокровный. Никогда не оставлял следов. Его специализацией были заказные убийства. Самые сложные. Самые грязные. Те, за которые никто другой не брался. И он всегда выполнял их безупречно. Всегда. Но примерно десять месяцев назад он решил, что ему мало просто убивать по найму. Благодаря своим связям он смог собрать себе небольшую, но всё же армию Серчей, после чего попытался организовать ограбление Имперского склада. Но Империя узнала. Дельта лично возглавил операцию по зачистке. Армию уничтожили. Почти всех, кто был с ним, перебили. А самого Расчленителя... ну, официально он мёртв. Но мы оба знаем, что официальные данные часто расходятся с реальностью.”

- “Он выжил?”

- “Да. Он залёг на дно. Последний раз я видел его примерно девять месяцев назад. Он пришёл ко мне. Попрощался. Сказал, что меняет имя, открывает какой-то бизнес и начинает новую жизнь.” –Гамма сделал паузу, и его три зелёных полоски чуть сузились, будто он вспоминал что-то важное.

- “Я помню его слова. Он сказал: “Меня запомнят не как монстра, а как обычного торговца или механика”. И ушёл. Больше я его не видел.”

- “Торговец или механик.” – повторил я.

- “Именно. Судя по всему, его бизнес пошёл не так хорошо, как он рассчитывал. И ему пришлось вернуться к старому ремеслу. Либо кто-то сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться. В любом случае, если он убил твоего друга – это не было случайностью. Это был заказ. Кто-то заплатил ему. Кто-то, кто знал, к кому обратиться.”

Я молчал, переваривая услышанное. Четыре руки. Лезвия. Расчленитель. Который сменил имя, открыл бизнес и стал “торговцем или механиком”. В моём процессоре обрывки разрозненной информации начали складываться в единую картину.

Егор.

Четырёхрукий механик, который держал мастерскую на Нижнем Ярусе. Который был последним, кто говорил с Дэни. Который тараторил и нервничал, когда я пришёл к нему с расспросами. Но Егор... он был тем, кто мне ПОМОГ. Кто чинил меня вместе с Рубеном. Кто связался с Гилбертом, когда я был при смерти. Стал бы он помогать мне, если бы сам был убийцей? Или стал бы – чтобы отвести подозрения? Или заказчик, который нанял его для убийства Дэни, мёртв или исчез, и теперь Расчленитель пытается замести следы, притворяясь моим союзником?

- “Гефест? Ты в порядке? Ты уже минуту стоишь, уставившись в одну точку” – голос Костяна вырвал меня из размышлений.

- “Я в порядке. Просто думаю.”

- “Ну, это всегда опасно.” – усмехнулся он, но в его голосе не было обычной насмешки. Только тревога.

Гамма, сидевший в повозке, снова откинулся на борт и прикрыл свои три зелёных полоски. Его лицо не выражало ничего. Но я знал: он наблюдает. Он всегда наблюдает.

Я забрался в повозку и сел рядом с ним. Костян занял своё место на облучке, хлопнул Гари по костяному плечу, и повозка тронулась. Годвин сидел на краю, свесив ноги, и его трость – та самая, которую он искал по всему лесу – покоилась у него на коленях. Иногда он бросал быстрые, цепкие взгляды на Гари, и в его глазах мелькало что-то, чего я не мог понять. Не страх. Не отвращение. Скорее... любопытство. Как у человека, который видит нечто знакомое, но не может вспомнить, где он это уже встречал.

- “Кстати, молодёжь, а вас как называть-то? Я вот – представился, а вы – нет. Имена – это важно. По имени можно многое понять о человеке. Или о скелете. Или о… создании из стали.” – произнёс Годвин, постукивая тростью по борту повозки.

- “Эм… Мы как бы уже представлялись…” – ответил я Годвину.

Годвин посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на остальных, потом обратно на меня, поморгал и сказал:

- “Разве?”

- “Ну как бы да.”

Годвин уставился в пустоту, явно пытаясь вспомнить представлялись мы или нет, но по его взгляду и так было ясно что нет. Я решил не ждать ответ старика и начал говорить.

- “Вот этот низкорослый робот – Гамма. Он владелец самого крупного казино в нашем родном городе. И один из самых успешных дельцов, которых я знаю. Идёт с нами, чтобы оценить перспективы местного рынка.”

Гамма приподнял свои три зелёных полоски и отвесил лёгкий, почти незаметный поклон, не вставая с места. Ни слова. Только жест. Он явно не хотел привлекать к себе лишнего внимания.

- “Этот скелет – Костян. Он некромант. Бывший дворянин, а ныне – авантюрист, уборщик и обладатель самого острого чувства юмора, которое я когда-либо встречал.”

- “Льстец.” – прокомментировал Костян, не оборачиваясь.

- “А повозку нашу тащит Гари, его первая воскрешённая нежить и, по совместительству, гениальный шахматист.”

Гари, услышав своё имя, на секунду повернул череп и издал низкий, утробный гул. Годвин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом и хмыкнул.

- “А я – Гефест. Серч. И глава этого отряда. Мы направляемся в Биллраузен, чтобы найти одного человека. Алхимика по имени Гектор Вэйн. Он может знать ответы на вопросы, которые мы ищем. И, возможно, поможет нам в одном деле.”

Годвин выслушал меня, не перебивая. Потом откинулся на борт повозки и уставился в небо, где уже загорались первые звёзды.

- “Что ж, молодёжь. У всех вас на лицах написано, что вы не особенно-то и надеетесь на помощь старого дворфа, который к тому же забыл как вы до этого представлялись. Но я вам помогу. Не потому что вы мне что-то должны. А потому что вы попросили. Это нынче редкость. Все хотят либо приказывать, либо торговаться. А просто попросить – это искусство. Искусство, которым мало кто владеет.”

Он замолчал, и я чувствовал, что он ещё не закончил. Что за этими словами стоит что-то большее.

- “Но для того, чтобы я помог вам в полной мере, мне нужно знать в полной мере всё о вашем путешествии и о вашей цели. Разговаривать об этом на ходу я смысла не вижу – слишком много ушей у этого леса. Так что когда доберёмся до моего дома, там и поговорим. За кружкой пивного чая. Я вас угощу. Это мой фирменный рецепт. Секретный.”

Костян, услышав про “пивной чай”, повернул череп и прищурил синие огоньки.

- “Пивной чай? Это как? Чай из пива? Или пиво из чая? Или...”

- “Придёшь – узнаешь.” – отрезал Годвин и подмигнул.

Лес постепенно редел, и вскоре перед нами открылся вид, от которого у меня перехватило дыхание. Я видел океан. В Ковчеге не было океанов – только резервуары с технической водой, каналы и подземные реки. А здесь, передо мной, простиралась бесконечная, живая, дышащая гладь, которая уходила за горизонт и сливалась с небом. Волны мерно накатывали на берег, и их шум был не похож ни на что, что я слышал раньше. Он был... успокаивающим. Почти гипнотическим.

А на берегу, раскинувшись амфитеатром, лежал Биллраузен. Город был другим – не таким, как Нилдонфил. Нилдонфил был старым, замшелым, хранящим воспоминания о прошлых войнах. Биллраузен был молодым. Он строился прямо сейчас – я видел леса вокруг недостроенных зданий, слышал стук молотков и визг пил. В воздухе пахло свежей древесиной, солью и рыбой. Повсюду сновали люди, дворфы, гномы, и все они были заняты делом. Никто не сидел без работы. Никто не просил милостыню. Город строил будущее – прямо здесь, на берегу бескрайнего океана.

- “Нравится?” – спросил Годвин, заметив мой взгляд.

- “Биллраузен – особое место. Здесь не важно, кем ты был раньше. Важно, что ты можешь сделать сейчас. Плотник ты или рыбак, кузнец или торговец – работа найдётся всем. И всем платят честно. Без обмана.”

- “Поэтому ты здесь живёшь?” – спросил Костян.

- “Поэтому. И ещё потому, что здесь не задают лишних вопросов. А у меня, знаешь ли, есть пара секретов, которые я не хочу обсуждать с посторонними.”

- “Он снова посмотрел на Гари – быстро, цепко – и отвёл взгляд. Я заметил это. И Гамма, судя по тому, как дёрнулись его три зелёных полоски, тоже заметил.”

- “Ладно, молодёжь!” – Годвин спрыгнул с повозки и потянулся так, что его доспехи заскрипели.

- “Вы пока осмотритесь, а мне нужно починить мою стальную кружку. Она у меня, кажется, треснула после того, как я приложил ею ту пернатую тварь. Так что загляните ко мне попозже. Я живу в круглом каменном доме неподалёку. Спросите у любого местного: “Где тут чокнутый старик живёт?” – и вам сразу покажут.”

- “А что если мы хотим информацию об одном человеке? Где в таком случае мы можем её найти?” – спросил я.

- “В Баре Билла. Это вон там.” – Он махнул рукой в сторону приземистого здания с покосившейся вывеской.

- “Там собираются моряки, торговцы, наёмники. Кто угодно, у кого есть деньги на выпивку и желание потрепать языком. Если в этом городе кто-то что-то знает – вы найдёте его там. А я побегу. Удачи, молодёжь. И не дайте себя обмануть – цены тут кусаются, а пиво разбавляют водой. Проверено.”

Он развернулся и зашагал по улице, опираясь на свою драгоценную трость. Его ирокез, седой и торчащий вверх, как гребень разъярённого зверя, ещё долго маячил над толпой, пока окончательно не растворился в суете Биллраузена.

Мы остались вчетвером у повозки. Костян спрыгнул с облучка, потянулся, хрустнув костями, и посмотрел на бар. Потом на меня. Потом снова на бар.

- “Гефест.” – произнёс он, и его синие огоньки в глазницах чуть сузились.

- “Я, конечно, всё понимаю. Но если я войду туда, боюсь наша миссия по сбору информации закончится, не начавшись. Либо меня попытаются убить, либо начнут задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. Например: “Как ты вообще ходишь?” А я даже сам не знаю. Так что, пожалуй, я останусь здесь. Присмотрю за Гари. И за повозкой. И за нашими вещами. И за тем, чтобы никто не украл наши вещи, пока я присматриваю за Гари.”

- “Ты боишься?” – спросил я прямо.

- “Я – реалист.” – ответил он, и в его голосе не было и тени шутки.

- “Нежить не везде принимают так, как в Нилдонфиле. Я не хочу проверять, насколько Биллраузен гостеприимен к ходячим скелетам. И тем более не хочу, чтобы из-за меня у тебя возникли проблемы. Так что идите с Гаммой. А мы с Гари пока... ну, поиграем в шахматы. Или просто посидим. У нас это хорошо получается.”

Гари, услышав своё имя, медленно повернул череп и издал низкий, утробный гул – не то согласие, не то глубокомысленное замечание о природе ожидания.

- “Ладно. Мы быстро.” – Я кивнул Гамме, и мы направились к бару.

Вывеска над входом гласила: “Бар Билла”. Ниже, более мелкими буквами, было приписано: “Если вы не знаете, где находитесь – вы уже здесь”. Я толкнул дверь и вошёл.

Внутри пахло деревом, солью и элем. Помещение было просторным, с низким потолком и массивными деревянными балками, на которых висели старые сети, якоря и прочие атрибуты морской жизни. Посетители – в основном люди, но были и несколько дворфов, и пара ящеролюдов – сидели за столами, пили, играли в карты, обсуждали что-то вполголоса. Успокаивающая музыка лилась откуда-то из угла, где старый бард перебирал струны лютни.

Я быстро оглядел зал и заметил столик, за которым сидело пятеро. Двое людей, ящеролюд, зверолюд с волчьими ушами и дворф – все они были одеты в дорожные костюмы, потрёпанные и явно видавшие виды. Они говорили громче остальных, и по их жестам было ясно: обсуждают что-то важное.

- “Гамма, вон тот столик. Садимся рядом и слушаем. Говорить буду я. Ты – просто сиди и не отсвечивай.”

- “Конечно, друг мой. Я буду тише воды и ниже травы. И звуковой модуль буду держать востро.” – Он улыбнулся – три зелёных полоски сложились в подобие довольной ухмылки.

Мы сели за соседний столик. Я заказал себе местный эль и сделал вид, что изучаю меню. Гамма просто сидел, сложив руки на столе, и его три зелёных полоски пульсировали ровно, безэмоционально.

Поначалу разговоры за соседним столиком были скучными: кто-то жаловался на цены, кто-то хвастался уловом, кто-то рассказывал несмешные анекдоты про эльфов и дворфов. Я уже начал терять терпение, когда вдруг один из них – тот самый старый моряк с обветренным лицом и шрамами на руках – понизил голос и произнёс:

- “А я вам говорю, это не просто слухи. Я видел их своими глазами.”

Остальные за столом притихли.

- “Кого “их”?” – спросил ящеролюд, нервно постукивая хвостом по полу.

- “Корабли.” – ответил моряк и отхлебнул из своей кружки.

- “Стальные корабли. Они появились месяца два-три назад, западнее отсюда. Там, где раньше были древние руины. Никто не знает, откуда они взялись. Но каждый, кто пытался подойти к тем руинам поближе, обратно не возвращался. А потом, недели три назад, они вышли в море.”

- “Стальные корабли?” – переспросил дворф, отложив карты.

- “Это как? Из цельной стали? Они же должны тонуть.”

- “Вот именно!” – Моряк хлопнул ладонью по столу.

- “Но они не тонут. Они плывут. И некоторые из них – вы только вдумайтесь – взлетают. Без крыльев. Без магии. Просто взмывают в воздух и летят. Я сам видел это, вот этими глазами.”

По столу пробежал холодок. Я переглянулся с Гаммой – он чуть наклонил голову, давая понять, что слушает.

- “И это ещё не всё.” – продолжил моряк, понизив голос до шёпота.

- “На бортах этих кораблей я видел големов. Железных големов. Но не таких, как в старых легендах – не неуклюжих каменных истуканов. Они двигались плавно, как живые. И вместо голов у них были вытянутые вперёд цилиндры. А в центре каждого цилиндра горело красное сияние. Как глаз. Один-единственный глаз.”

Он замолчал, обводя взглядом слушателей. За столом повисла тишина – тяжёлая, густая, как смола.

- “Они направлялись на север. К Королевству Каменной Скалы. И к Эльфийской Песне.” – добавил моряк.

Один из людей – молодой парень с нервным лицом – вдруг подался вперёд и заговорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что не успеет высказаться:

- “Я тоже слышал об этом! От эльфийских беженцев. Они приходят с севера, из Эльфийской Песни. Говорят, там началась гражданская война. Сепаратисты против короля. И на стороне сепаратистов сражаются такие же големы – точно такие, как вы описали. С цилиндрами вместо голов. С красным глазом. И их оружие...”

Он осёкся, подбирая слова.

- “Их оружие убивает на расстоянии. Оно издаёт громкий звук, как гром, и выбрасывает огонь. Магические щиты не спасают. Доспехи – тоже. Они просто... убивают. Всех. Без разбора.”

За соседним столиком повисла тишина. Слова молодого парня осели в воздухе, как пыль после взрыва, и никто не решался их комментировать. Моряк мрачно кивнул, подтверждая услышанное. Ящеролюд нервно постукивал хвостом по полу. Дворф вертел в руках кружку, не делая ни глотка. Я переглянулся с Гаммой. Его три зелёных полоски чуть сузились – он тоже всё понял. Это были не просто големы. Это были роботы. Роботы из Ковчега. Но весьма странные. На вид не похожие ни на одну из тех моделей роботов, что я успел лицезреть за всю свою жизнь. И они воевали на стороне сепаратистов в эльфийской гражданской войне. Кто их послал? Империя? Или кто-то ещё?

Разговор за соседним столиком постепенно перетёк на другие темы – цены на рыбу, налоги, какие-то местные склоки. Я понял, что больше ничего полезного здесь не услышу. Я встал и подошёл к барной стойке. Бармен – лысый человек в строгом костюме и очках – протирал стакан с таким видом, будто это было самое важное занятие в мире. На вид ему было лет пятьдесят, но глаза – острые, цепкие – говорили о том, что этот человек видел достаточно, чтобы не удивляться ничему.

Я встал, чтобы подойти к бару, но Гамма опередил меня. Он вытянул руку и преградил мне путь – жест, который должен был выглядеть дружеским, но в нём чувствовалась та особая, профессиональная цепкость дельца, который не привык упускать инициативу.

- “Позволь мне, друг мой. У меня есть опыт в таких делах.”

Он подошёл к барной стойке. Его движения были плавными, уверенными, как у робота, который провёл тысячи переговоров и знает, что первое впечатление – это половина сделки. Бармен – лысый, в строгом костюме и очках – оторвался от своего стакана и посмотрел на Гамму с тем же выражением, с каким смотрел на всех посетителей: лёгкое презрение, смешанное с профессиональным любопытством.

- “Добрый вечер. Вы, я так понимаю, Билл?” – Гамма говорил мягко, почти вкрадчиво.

- “Допустим. И что с того?” – бармен не переставал протирать стакан.

- “О, ничего особенного. Просто я хочу предложить вам сделку.” –Гамма щёлкнул пальцами, и в его руке, материализовавшись из цифрового инвентаря, появился пистолет. Небольшой, компактный, но с той особой, хищной эстетикой, которая выдавала в нём боевое оружие. Модель MJ-8 – стандартный энергетический пистолет, который использовали разные Серчи в Ковчеге.

Билл замер. Его пальцы, сжимавшие стакан, побелели. Он смотрел на пистолет, и в его глазах читался страх – не животный, а тот, что приходит вместе с узнаванием. Он знал, что это такое. Он слышал о таком оружии.

- “Неужели это... это то самое? То, о чём рассказывали беженцы?” – прошептал он.

- “Именно. Энергетический пистолет MJ-8. Стандартное вооружение сепаратистских офицеров. Я забрал его с одного из полей сражения в Эльфийской Песне. Эта вещица стоит сотни золотых монет. А может, и больше. Штука редкая. Очень редкая. И я готов отдать её вам.” – Гамма говорил спокойно, но каждое его слово падало в тишину, как камень в воду.

Билл нахмурился. Он был опытным торговцем, и слово “отдать” в устах такого робота, как Гамма, явно настораживало его больше, чем сам пистолет.

- “ И что ты хочешь взамен?”

- “Сущую мелочь. Информацию. Мой друг ищет одного человека. Алхимика по имени Гектор Вэйн. Вы, судя по всему, знаете всех, кто проходит через этот город. Расскажите нам, что вы о нём знаете – и пистолет ваш. И, возможно, в будущем вы окажете мне небольшую услугу. Ничего противозаконного. Просто... деловое соглашение.”

Билл смотрел на пистолет. Потом на Гамму. Потом снова на пистолет. Его пальцы, сжимавшие стакан, расслабились. Он вздохнул и отложил стакан в сторону.

- “Ладно. Будь по-твоему. Что именно ты хочешь знать?”

- “Всё. Когда вы его видели? С кем он был? Куда направлялся?”

Билл опёрся локтями о стойку и заговорил – тихо, чтобы никто из посетителей не услышал:

- “Вэйн. Гектор Вэйн. Я видел его несколько раз. Примерно год назад он начал скупать почти все товары в городе, что были связаны с магией и алхимией. Реактивы, инструменты, редкие ингредиенты. Всё, до чего мог дотянуться. Он был... странным. Молодой, светловолосый, в белом алхимическом костюме. Всегда с трубкой. Очки. Видно, что из знатной семьи – манеры, речь, всё такое. Но в нём чувствовалось что-то... лихорадочное. Как будто он спешил. Как будто за ним гнались.”

- “И куда он делся?”

- “Вроде как, он уплыл на северный континент. Где-то недели две-три назад я видел его в последний раз – он скупил остатки товаров у Гриши и уплыл обратно. Больше не появлялся. У него вроде бы была собственная лодка или что-то вроде того. В любом случае, здесь его больше нет.”

- “Он был один?”

- “Нет. Год назад с ним был ещё один человек. Я его почти не разглядел – он носил маску и красные очки. Держался в тени. Но они явно были партнёрами. О чём-то постоянно спорили. И да, Вэйн называл его “Виктором”.”

Я почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Виктор. То самое имя из письма, которое мы нашли в замке Вэйна. Значит, они действительно встретились здесь и отправились дальше вместе.

Гамма, не меняясь в лице, кивнул и подвинул пистолет через стойку.

- “Сделка есть сделка. Держите. И помните: однажды я могу попросить вас о небольшой услуге. Ничего страшного, уверяю вас. Просто бизнес.”

Билл взял пистолет – осторожно, как берут ядовитую змею. Его пальцы дрожали, но он быстро справился с волнением и убрал оружие под стойку.

- “Бизнес, значит. Ну-ну. Удачи вам в поисках. И… будьте осторожны. Если Вэйн действительно связан с тем, что происходит на севере, то вы суётесь в очень опасные дела.”

- “Мы всегда суёмся в опасные дела. Это наша работа.” – ответил я.

Я развернулся и направился к выходу. Гамма последовал за мной. У двери я на секунду задержался и посмотрел на него.

- “MJ-8? С поля боя в Эльфийской Песне? У тебя там свои информаторы, что ли?”

Гамма улыбнулся – три зелёных полоски сложились в довольную ухмылку.

- “Гефест, друг мой, я ему продал обычный дешёвый энергетический пистолет MJ-8, который продают максимум за 250 Финитов.В бизнесе главное как подать товар, а полезен он для покупателя или стоит этот товар того или нет - не твоя забота.”

Я стоял у двери бара, глядя на Гамму, и в моём процессоре медленно укладывалась мысль: этот робот только что провернул сделку, которая была выгодна ему со всех сторон. Он отдал дешёвый пистолет, который в Ковчеге не купил бы ни один уважающий себя Серч, а взамен получил информацию, потенциального должника и мою благодарность. И всё это – с улыбкой на лице.

- “Ты не перестаёшь меня удивлять.” – сказал я, выходя на улицу.

- “Это мой главный талант, друг мой.” – Гамма поправил воротник своего идеально отглаженного костюма и шагнул следом.

На улице нас ждали Костян и Гари. Костян сидел на облучке повозки, скрестив костяные ноги, и читал один из своих гримуаров. Его синие огоньки в глазницах пульсировали часто-часто – он был увлечён. Гари стоял рядом и его зеленоватые огоньки были устремлены куда-то вдаль.

- “Ну что, нашли что-нибудь?” – спросил Костян, отрываясь от книги.

- “Нашли. Вэйн был здесь. Скупил все магические товары и уплыл на северный континент. С ним был партнёр по имени Виктор. Тот самый Виктор, которому Вэйн писал письма. Они встретились здесь и отправились дальше вместе. Но чтобы попасть на северный континент, нам нужен корабль. И человек, который знает, куда плыть.”

- “Тогда едем к Годвину, он наверняка знает где можно достать корабль и человека для этого путешествия.” – Костян захлопнул гримуар и хлопнул Гари по костяному плечу. Гари издал низкий, утробный гул и тронулся с места.

Повозка покатилась по улицам Биллраузена, и мы в очередной раз ловили на себе взгляды прохожих – удивлённые, настороженные, иногда откровенно враждебные. Но никто не пытался нас остановить.

Дом Годвина мы искали около часа. Он оказался на окраине города – большой, приземистый, сложенный из грубо отёсанного камня. Крыша была круглой, как панцирь гигантской черепахи, и поросла мхом. Из трубы вился дымок, пахнущий чем-то травяным и горьковатым. На пороге, опираясь на свою драгоценную трость, уже стоял Годвин. Он успел переодеться: вместо тяжёлой брони на нём была простая рубаха и кожаные штаны, и без доспехов он казался меньше, но от этого не менее опасным.

- “О, молодёжь! Вернулись!” – Он раскинул руки в приветственном жесте.

- “Проходите, проходите. Пивной чай уже заваривается. И да, я не забыл, что вы представлялись. Я просто проверял, заметите ли вы это. И вы заметили. Это хороший знак. Значит, вы внимательны.”

Я переглянулся с Костяном. Тот пожал костяными плечами, мол, “я уже ничему не удивляюсь”. Мы вошли внутрь.

Дом Годвина был именно таким, каким я его себе представлял: уютным и воинственным одновременно. Вдоль стен стояли стеллажи с оружием – мечи, топоры, молоты, некоторые явно старше меня на пару столетий. Рядом с оружием – книги. Десятки книг в потрёпанных переплётах, сваленные в стопки. На каминной полке, среди пустых кружек, стоял небольшой кораблик в бутылке – сделанный с такой точностью, что я на секунду засмотрелся. Годвин провёл нас на кухню, где уже стояли кружки, источающие странный аромат – смесь пивной горечи и травяной сладости. Он уселся во главе стола, жестом пригласил нас располагаться и одним залпом опрокинул в себя первую кружку. Потом вторую.

- “Значит так, молодёжь. Нашли в Баре Билла то, что искали?” – спросил он, вытирая рот рукавом.

Годвин опрокинул в себя третью кружку пивного чая, вытер рот рукавом и уставился на меня. Его глаза – выцветшие, но всё ещё острые, как осколки стекла – изучали меня с той же пристальностью, что и там, в лесу. Только теперь к этой пристальности добавилось что-то ещё. Узнавание? Нет. Скорее, воспоминание о ком-то, кого он давно потерял.

- “Нашли. Вэйн был здесь. Скупил все магические товары и уплыл на северный континент. С ним был партнёр по имени Виктор. Тот самый, которому Вэйн писал письма. Они встретились в Биллраузене и отправились дальше вместе. Нам нужно попасть на северный континент. И для этого нам нужен корабль. И человек, который знает, куда плыть.” – ответил я.

Годвин выслушал меня, не перебивая. Потом откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула под его весом. Он долго молчал, глядя куда-то в стену, где среди оружия висел старый, иссечённый шрамами щит.

- “Вэйн и Виктор…” – произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала странная смесь ностальгии и настороженности.

- “Да, я их помню. Примерно год назад они пришли ко мне. Искали способ перебраться через океан. Все лодки ушли, паромы тоже. А у меня был корабль. Небольшой, но крепкий. Я согласился их перевезти. Мы плыли несколько дней. Они всё время о чём-то спорили. Точнее, Вэйн спорил, а Виктор просто слушал и иногда вставлял слово-другое. Странная была парочка. Вэйн – горячий, увлечённый, с этой его трубкой и вечно растрёпанными волосами. А Виктор...” – Он осёкся и сделал глоток из кружки.

- “Виктор был другим. Он почти не говорил. Но когда говорил – все замолкали. Было в нём что-то такое... не знаю, как описать. Словно он знал больше, чем говорил. Словно за каждым его словом стояла тысяча других, которые он решил не произносить. К тому же манера речи его была иногда слишком дружелюбной, словно наигранной. Он носил маску и красные очки. Я так и не увидел его лица. Но я видел его руки – длинные, тонкие, с пальцами, которые двигались так, будто чертили в воздухе какие-то схемы. Я тогда подумал: этот человек привык создавать. Не разрушать – именно создавать. И в нём чувствовалась такая спокойная, непоколебимая уверенность, что я, старый дворф, повидавший всякое, почувствовал себя учеником перед мастером. Странное чувство. Я его не забыл.”

Годвин замолчал и снова уставился в стену. Мы все сидели тихо –Костян, Гамма, Гари и я. Никто не решался прервать его воспоминания.

- “Я довёз их до Королевства Каменной Скалы.” – продолжил он.

- “Это моя родина. Там, среди скал и кузниц, они сошли на берег. Сказали, что ищут место для “штаб-квартиры”. Что-то строить. Что-то масштабное. Я не спрашивал, что именно – это было не моё дело. Я просто отдал им карту местных пещер и пожелал удачи. С тех пор я их не видел. Впрочем, Вэйн до сих пор заходит в порт раз в несколько месяцев чтобы скупиться у Гриши. Так что, если вы хотите найти его, вам нужно на север. На другой континент. А для этого вам нужен корабль и человек, который знает, куда плыть.”

- “И этот человек – ты?” – спросил я прямо.

Годвин посмотрел на меня. Долго. Очень долго. Его взгляд скользнул по моему корпусу, по Ориону, который висел у меня за спиной, по моему разбитому окуляру, который я так и не починил. Потом он посмотрел на Костяна, на Гамму, на Гари – и снова на меня.

- “Знаешь, Гефест...” – произнёс он, и его голос стал тише, глубже, словно он говорил не со мной, а с кем-то, кого давно нет.

- “Я, наверное, прожил на этом свете дольше, чем все вы вместе взятые. Я сражался в войнах, которые уже стали легендами. Я терял тех, кого любил. Я видел, как рождаются и умирают королевства. И где-то на этом долгом пути я… научился видеть. Не глазами – тут, внутри.” – Он постучал кулаком по своей груди и звук получился глухим, как будто за грудиной у него был не живой человек, а каменная глыба.

- “Понимаешь, парень, я свой конец уже прочитал. Давно. Я думал, что это финал. Что моя история закончена. Ан нет. Оказалось – это была только середина. Я до сих пор не знаю, когда наступит последняя страница. Но я знаю, что она будет. И знаю, что она будет... правильной. Не счастливой. Не трагичной. Правильной. Потому что я свой роман уже видел. И мясо истории добавлял именно я.”

Он замолчал и перевёл взгляд на меня. Его глаза – выцветшие, но острые – смотрели прямо в мои окуляры.

- “Есть одна вещь, которая объединяет все истории. Все судьбы. Все романы, которые пишет он. Это свет. Не магия. Не энергия. Свет. Он исходит от тех, кого я называю Неудержимыми. Тех, кто не сдаётся, даже когда весь мир против них. Тех, кто падает – и встаёт. Снова и снова. Я видел этот свет у своей жены, когда она улыбалась, таская камни в эльфийском концлагере. Я видел его у одного парнишки – он был библиотекарем в магической академии, любил путешествовать и помогал беглым рабам, хотя знал, что за это его могут казнить. Я видел его... да много где я его видел.”

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, чего я не мог понять. Гордость? Печаль? Узнавание?

- “И я вижу его в тебе, Гефест. Тот же свет. Тот же огонь. Ты – Неудержимый. Это значит, что у тебя будет очень трудная, но интересная жизнь. Очень. Ты даже не представляешь, насколько. Но при этом...” – Он покачал головой и усмехнулся.

- “При этом ты – совсем ещё зелёный. Мир толком не видел. Думаешь, что всё понимаешь, а на деле – только начал. Я не могу позволить случиться очередной трагедии. Не сейчас. Не с тобой.”

Он замолчал и уставился куда-то в стену. Его лицо стало странным – отстранённым, как будто он смотрел не на стеллаж с оружием, а куда-то далеко, за пределы этой комнаты, за пределы этого мира. А потом он вдруг моргнул и посмотрел на меня – прямо в мои окуляры.

- “Хотя...” – произнёс он медленно, и в его голосе прозвучала странная, почти меланхоличная нота.

- “Кажется, я знаю концовку твоей истории. Но она... открыта.”

- “Открыта?” – переспросил я.

- “Концовки нет… Точки нет. Она была написана… карандашом…” – Он допил пятую кружку пивного чая и со стуком поставил её на стол.

- “Ладно. Хватит разговоров. Я старый дворф, и я слишком много болтаю. Вы хотите попасть на северный континент? Вы хотите найти Вэйна? Тогда вам нужно доказать, что вы готовы к этому путешествию. Не на словах. На деле.”

Он встал – резко, без предупреждения – и направился к винтовой лестнице в углу кухни. Мы переглянулись. Костян пожал костяными плечами – мол, “я уже ничему не удивляюсь”. Гамма молча поднялся, и его три зелёных полоски пульсировали ровно, без эмоций. Гари на удивление внимательно смотрел за Годвином. Не в бесконечность, не в пустоту – именно на Годвина. Мы последовали за Годвином.

Винтовая лестница уходила вниз, в темноту, и с каждым шагом воздух становился холоднее. Камень стен сменился грубо отёсанными блоками, на которых кое-где ещё виднелись следы магических инструментов. Когда мы спустились, Годвин щёлкнул пальцами – и магические фонари на стенах вспыхнули один за другим, рассеивая мрак.

Мы стояли в подземном амфитеатре.

Огромный круглый зал, вырубленный прямо в скале. Стены уходили вверх на добрых пять метров и были покрыты царапинами, выбоинами и следами от заклинаний. Пол – утрамбованный камень, местами треснувший, со следами чьих-то ног, когтей. Вдоль стен стояли стойки с оружием – тренировочные мечи, топоры, копья, щиты. В центре, под самым большим фонарём, был нарисован круг – белый, выцветший, но всё ещё различимый.

Годвин вышел в центр круга и повернулся к нам. В руке он держал свою трость, и я видел, как его пальцы сжимают её всё крепче.

- “Это место я построил сам. Много лет назад. Здесь я тренировался. Здесь я тренировал других. И здесь, сегодня, я проверю, на что ты способен, Гефест.”

Он поднял трость над головой – и в тот же миг она превратилась в огромный молото-топор. Лезвие сверкнуло в свете магических фонарей, и я увидел на нём руны – древние, выцветшие, но всё ещё источающие слабое сияние. Одежда Годвина – простая рубаха и кожаные штаны – сменилась на тяжёлую стальную броню, которая появилась словно из воздуха. Шлем с бараньими рогами опустился на его голову, скрывая лицо. Передо мной стоял не сумасшедший старик с ирокезом. Передо мной стоял воин.

- “Гефест, коль желаешь ты через море проплыть, должен ты силу воли свою показать, решимость свою. Но показать свою силу воли и решимость ты сможешь только... одолев меня! ХЕ-ХЕ-ХЕ!”

Костян и Гамма встали в боевые стойки. Вернее, Костян встал – выхватил револьверы и направил их на Годвина. Гамма не двинулся с места. Он просто стоял, привалившись спиной к стене у входа, и его три зелёных полоски пульсировали ровно, без эмоций. Он наблюдал. Только наблюдал.

Я жестом остановил Костяна.

- “Стоять. Если мы толпой нападём, это будет нечестно. Старик хочет, чтобы конкретно я, как лидер, показал, на что способен. И я постараюсь его не разочаровать.”

Я вышел в центр круга и достал Орион. Зелёное лезвие вспыхнуло, разогреваясь до боевой температуры, и в свете магических фонарей оно казалось живым. Годвин смотрел на меч – и на меня – и его глаза под шлемом блестели.

- “Хороший клинок. Чувствуется работа мастера. Но хороший клинок – это ещё не всё. Нужно уметь им пользоваться. Давай, парень. Покажи, на что ты способен.”

Он не двинулся с места. Просто стоял, опираясь на молото-топор, и ждал. Я понимал: он даёт мне первый ход. Не из вежливости. Из любопытства. Ему было интересно, что я сделаю.

Я рванул вперёд. Орион описал дугу, целя ему в плечо – быстрый, точечный выпад, который должен был если не ранить, то хотя бы заставить его сдвинуться с места. Годвин не сдвинулся. Он просто наклонил корпус ровно настолько, чтобы лезвие прошло в сантиметре от его наплечника, и одним щелбаном – даже не ударом, а именно щелбаном, лёгким, почти игривым движением двух пальцев – отправил меня в стену.

Я пролетел метра три и врезался спиной в камень. ЭЩФ мигнул, принимая удар. Если бы не он, мой корпус, вероятно, треснул бы. Я сполз на пол и вскочил на ноги, чувствуя, как системы охлаждения работают на пределе. Его сила была... невозможной. Он не просто был силён. Он был силён настолько, что даже мой ЭЩФ Mk.8, который должен был выдерживать прямые попадания из дробовика, мигнул от щелбана. Щелбана.

- “Первое правило, парень!” – крикнул он, и его голос эхом разнёсся по амфитеатру.

- “Дави, когда противник слаб, и ослабляй давление, когда противник силён!”

Он бросился ко мне. Я ушёл перекатом, и его молото-топор врезался в стену там, где я только что стоял. Каменная крошка брызнула фонтаном. Я попытался контратаковать – Орион рассёк воздух, целя ему в ноги. Он заблокировал древком, и от столкновения брызнули искры.

- “Хорошо! Но недостаточно!”

Он оттолкнул меня и пошёл в атаку. Его молото-топор превратился в размытое пятно – удары сыпались один за другим, и каждый был тяжелее предыдущего. Я блокировал, парировал, уклонялся. Моя правая рука, усиленная Артефактом Хаоса, выдерживала его удары, но левая – старая, ослабленная – начинала сдавать. Я чувствовал, как сервоприводы перегреваются. Ещё минута – и я начну пропускать.

Годвин сделал обманный замах слева, и когда я повёлся и сместил блок влево, он ударил справа – короткий, резкий тычок древком в мой корпус. Меня отбросило на несколько шагов. Я споткнулся и рухнул на колено. Он не стал добивать. Он отступил на шаг и опустил молото-топор.

- “Второе правило: всегда двигайся и атакуй, прикрывая себя клинком, чтобы не подставляться лишний раз. Ты это уже умеешь. Я вижу. Но ты забываешь об этом, когда устаёшь. А устаёшь ты быстро. Почему? Потому что ты дерёшься, как будто каждый бой – последний. Тратишь энергию на эмоции. На ярость. На желание победить любой ценой. А надо – на победу. Только на победу. Чувствуешь разницу?”

Я поднялся на ноги. Его слова задели меня сильнее, чем его удары. Потому что он был прав. Я всегда так дрался. Всегда вкладывал в каждый удар всего себя – всю свою боль, всю свою злость, всё своё отчаяние. И это работало против слабых противников. Но против таких, как Дельта, как Годвин – нет.

- “Я чувствую разницу.” – сказал я, и мой голос прозвучал глухо, с помехами.

- “Тогда покажи.” – Он поднял молото-топор и снова бросился в атаку.

На этот раз я не стал ждать. Я рванул вперёд, сокращая дистанцию, и Орион запел в моей руке. Я больше не пытался пробить его защиту грубой силой. Я использовал то, чему научился в бою с Дельтой: скорость, непредсказуемость, смену ритма. Удар – он блокирует. Уклонение – я ухожу от его контратаки и тут же бью снова, но уже с другой стороны. Он парирует, и я чувствую, как его клинок смещается чуть медленнее, чем раньше. Я заставляю его двигаться. Я забираю инициативу.

А потом Годвин сменил тактику.

Он подпрыгнул в воздух и приземлился на древко своего молото-топора, используя его как пружину. Его тело взмыло вверх, и он начал скакать по всему амфитеатру с такой скоростью, что уследить за ним было почти невозможно. Каждый раз, когда он приземлялся, от его ног расходилась магическая ударная волна – каменный пол трещал, и мне приходилось отпрыгивать, чтобы не попасть под неё. Я попытался поймать его в прыжке – метнул Орион, целя в точку, где он должен был приземлиться. Магнитная система сработала идеально: меч устремился к цели, как зелёная молния. Годвин в воздухе извернулся, и Орион рассёк воздух в сантиметре от его плеча. Я дёрнул руку – меч вернулся в ладонь.

- “Третье правило! Ставь сильную часть своего клинка на слабую часть клинка противника и побеждай, используя геометрию! Но ты сейчас даже не можешь ко мне приблизиться, так что какая уж тут геометрия!” – крикнул он, не переставая скакать.

Я понял, что он прав. Я не мог его достать. Он был слишком быстр, слишком непредсказуем, и его ударные волны не давали мне подойти. Тогда я вспомнил его слова. Использовать окружение. Думать нестандартно. Я огляделся. Стойки с оружием. Стены. Магические фонари. Круг в центре зала.

Годвин снова приземлился на пол и вскинул руку. Из стояк, благодаря магии ветра, вылетели десятки стальных кружек – тех самых, из которых он пил свой пивной чай. Они зависли в воздухе, окружённые магической аурой. А потом он взмахнул рукой – и кружки полетели в меня, как пушечные ядра.

Я побежал. Кружки врезались в стены, в пол, в стойки с оружием, и каждая оставляла после себя выбоину размером с кулак. Я петлял, уклонялся, отбивал Орионом те, что летели прямо в меня. Но их было слишком много. А потом я заметил: каждая упавшая кружка, разбитая или целая, снова поднималась в воздух и возвращалась к Годвину. Его боезапас был бесконечным. Поняв это я решил больше не уклоняться от его кружек, а бежать прямо на Годвина, попутно парируя каждую кружку что летела прямо в меня, и переотправляя их в старика. Это было чертовски сложно. Каждая кружка летела с огромной скоростью, и отбить её было всё равно что отбить пулю. Но я справлялся. Моя правая рука, усиленная Артефактом Хаоса, двигалась с неестественной быстротой, и Орион в ней пел, отбивая кружку за кружкой. Годвин, увидев это, расхохотался и усилил натиск. Кружки полетели чаще, быстрее, с разных сторон. Я пропустил одну – она врезалась мне в плечо, и ЭЩФ мигнул, теряя заряд. Вторую – в бедро. Третью – в грудь. ЭЩФ завибрировал, и я понял: ещё пара попаданий, и он отключится. Тогда я буду полностью открыт.

Я добежал до стены и, не останавливаясь, пробежал по ней, уходя от очередной волны кружек. Оттолкнулся, сделал сальто в воздухе и приземлился прямо перед Годвином. Орион обрушился на его молото-топор, и мы замерли, скрестив оружие. Он давил. Я держал.

- “Четвёртое правило! Забирай темп: если ты можешь заставить противника предсказуемо реагировать, ты можешь использовать эту реакцию! Ты понял это! Ты заставил меня защищаться! Ты забрал темп! Но надолго ли?!” – прорычал он, и его глаза под шлемом горели азартом.

Он оттолкнул меня и вскинул молото-топор. Лезвие вспыхнуло магическим светом, и он сделал горизонтальный выпад – такой быстрый и мощный, что воздух закричал. Я не мог заблокировать это. Я не мог парировать. Я сделал единственное, что оставалось: подкат. Ушёл под лезвием, чувствуя, как оно рассекает воздух в сантиметре от моего шлема, и оказался за его спиной. Я попытался атаковать – но он уже развернулся. Его молото-топор встретил Орион, и мы снова замерли, скрестив оружие. Удар-удар, моментальный выпад, уклонение и вновь удар-удар только с точкой в виде блока. Это был настоящий боевой танец, в котором чувства кипели как никогда.

А потом Годвин сменил тактику. Он подпрыгнул в воздух – высоко, метров на пять – и его тело начали окружать магические потоки воздуха. Он раскрутился, используя магию, чтобы держать себя в воздухе, и сотни стальных кружек материализовались вокруг него. Они вращались, создавая смертельный вихрь, и этот вихрь начал опускаться на меня. Я побежал. Кружки врезались в пол, в стены, в потолок, и каждая оставляла после себя глубокую выбоину. Одна из них попала мне в спину – ЭЩФ мигнул красным и отключился. Я остался без защиты. Ещё одна кружка врезалась в плечо – на этот раз прямо в броню. Металл застонал. Третья – в бедро. Я споткнулся и рухнул на колено.

И в этот момент – лёжа на полу, с отключённым щитом, под градом стальных кружек – я понял то, что он пытался мне сказать. Не думать о поражении. Не думать о том, как выжить. Думать о том, как победить. Использовать окружение. Использовать его же оружие против него. Быть непредсказуемым.

- “Хочешь чтобы я был непредсказуем!? НУ ТАК ДАВАЙ, НАПАДАЙ!” – крикнул я, хватая Орион обеими руками и, вместо того чтобы уклоняться от кружек, побежал прямо в вихрь.

Я парировал каждую кружку, что летела в меня, перенаправляя их обратно в старика. Орион в моей руке превратился в размытое зелёное пятно – он пел, он жил, он был продолжением моей воли. Кружки, которые я отбивал, врезались в вихрь, сбивая его ритм, разрушая структуру смерча. Годвин, всё ещё висящий в воздухе, попытался усилить напор – магические потоки вокруг него сгустились, и новые кружки материализовались из ниоткуда. Но я уже был рядом. Я прыгнул – высоко, на пределе возможностей сервоприводов – и мой Орион рассёк воздух, целя прямо в центр его магического вихря.

Сталь встретилась со сталью. Годвин заблокировал мой удар древком своего молото-топора, и сила столкновения отбросила нас обоих в разные стороны. Я врезался в стену – камень треснул за моей спиной. Годвин приземлился на ноги, но его поза изменилась. Он больше не скакал, не смеялся. Его дыхание было тяжёлым, и молото-топор в его руках чуть дрожал.

- “Хе-хе...” – выдохнул он, и в его голосе не было насмешки. Только уважение.

- “Ты учишься быстро, парень. Очень быстро.”

Он метнул свой молото-топор – тот закружился в воздухе, рассекая пространство, и устремился прямо ко мне. Я даже не думал. Моя правая рука сработала сама, и Орион, повинуясь магнитному импульсу, вылетел из моей ладони. Два оружия – его и мой – столкнулись в воздухе. Вспышка. Ударная волна. Оба оружия отбросило обратно к хозяевам, и мы поймали их одновременно.

Годвин снова метнул молото-топор. Я ответил тем же. И снова. И снова. Десять раз наши клинки сталкивались в воздухе, и каждый раз амфитеатр сотрясался от ударных волн. Это было похоже на безумный ритуал, в котором мы оба были равны.

Но на одиннадцатый раз я не стал метать Орион. Вместо этого я рванул вперёд, пригнувшись, и пропустил молото-топор над головой. Расстояние между нами сократилось до метра. Я выбросил руку – не для удара, а чтобы схватить древко его оружия, когда он попытается вернуть его. Мои пальцы сомкнулись на металле. Рывок – и я впечатал Годвина плечом в стену. Орион, описав короткую дугу, замер у его шеи. Лезвие почти касалось кожи.

Тишина.

Годвин опустил взгляд на клинок у своего горла. Потом перевёл взгляд на меня. Его лицо под шлемом было скрыто, но я видел его глаза – выцветшие, старые, окружённые сеткой морщин.

И в этих глазах стояли слёзы.

Он смотрел на меня, но видел не меня. Его взгляд был где-то далеко – в другом времени, в другом месте. Его губы дрогнули, и он прошептал одними губами – так тихо, что я едва услышал:

- “Элеонора...”

Я замер. Моя рука, сжимавшая Орион, дрогнула. Я не знал, кто такая Элеонора. Но я видел, что это имя значит для него. Видел по тому, как его плечи опустились. По тому, как его пальцы, сжимавшие молото-топор, разжались, и оружие с грохотом упало на каменный пол.

А потом он засмеялся. Громко, заливисто, от души. Его смех эхом разнёсся по амфитеатру, отражаясь от стен, и в этом смехе не было ни горечи, ни боли. Только радость. Чистая, незамутнённая радость.

- “Хе-хе... Хе-хе-хе! Ты сделал это, парень. Ты одолел меня.” – Он поднял руки в жесте капитуляции.

- “Ты оказался воистину хорошим бойцом и воином. В тебе таится огромная сила и решимость. Но ты их не до конца раскрыл. Есть куда стремиться.”

Я опустил Орион и отступил на шаг. Костян, стоявший у входа, взорвался аплодисментами – его костяные ладони стучали друг о друга с сухим, скрежещущим звуком.

- “Гефест, это было что-то с чем-то! В начале он тебя просто уничтожал, но под конец... под конец ты прям начал зажигать! Ты молодец!”

Даже Гамма, всё это время неподвижно стоявший у стены, чуть наклонил голову, и его три зелёных полоски пульсировали медленно, одобрительно. Он не хлопал. Не говорил. Но этого жеста было достаточно.

Годвин снял шлем и отбросил его в сторону. Его лицо, покрытое морщинами и шрамами, было мокрым от слёз, но он улыбался. Широко. Искренне. И эта улыбка делала его моложе на сотню лет.

- “Знаешь, парень...” – произнёс он, вытирая лицо рукавом.

- “Ты напомнил мне одного очень близкого мне человека. Не лицом – лицо у тебя железное. А вот этим...” – Он ткнул пальцем куда-то в область моей груди.

- “Этим огнём внутри. Этой решимостью. Этой жаждой жить и сражаться несмотря ни на что.”

- “Ты про Элеонору?” – спросил я прямо.

Годвин замер. Его улыбка чуть померкла, но не исчезла. Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, потом перевёл взгляд на Костяна, на Гамму, на Гари, который всё так же стоял у входа и смотрел куда-то в вечность, но теперь в этой вечности, кажется, было что-то осмысленное.

- “Да. Про неё. Но это длинная история. Очень длинная. И если вы хотите её услышать, то давайте поднимемся на кухню. Там я всё и расскажу. За кружкой пивного чая.”

Он подобрал свой молото-топор, и тот снова превратился в обычную трость. Доспехи исчезли, сменившись простой рубахой. Он направился к лестнице, но у первой ступеньки остановился и бросил на меня короткий взгляд через плечо.

- “И… спасибо тебе, Гефест. За этот бой. За этот свет. Я уже и не надеялся увидеть его снова. А ты – показал. И теперь я знаю: ты готов. Завтра утром мы отплываем.”

Он начал подниматься по лестнице, и его шаги – тяжёлые, уверенные – эхом разносились по каменным стенам. Костян подошёл ко мне и хлопнул по плечу костяной ладонью.

- “Ну ты даёшь. С каждым днём ты всё больше меня удивляешь.”

- “Я сам себя удивляю.” – ответил я, убирая Орион в наспинное крепление.

Мы поднялись следом за Годвином. Кухня встретила нас теплом очага и запахом свежезаваренного пивного чая. Старик уже сидел во главе стола, и перед ним стояло шесть кружек – пять для нас, одна для него, хотя я подозревал, что большую часть он выпьет сам. Когда мы расселись, он обвёл взглядом всех присутствующих и задержался на Гари. Его глаза – выцветшие, но острые – изучали безмолвного скелета с тем же пристальным вниманием, что и при первой встрече. Гари, в свою очередь, смотрел на Годвина. Не в пустоту, не в вечность – именно на него. Его зеленоватые огоньки пульсировали медленно, осмысленно, и в их свете мне чудилось что-то похожее на... узнавание? Или просто игра теней.

Годвин хмыкнул, отвёл взгляд и взял кружку. Сделал глоток. Потом ещё один. Поставил кружку на стол и посмотрел на меня.

- “Ну что ж, Гефест. Ты победил меня в честном бою. Ты показал решимость. Ты показал силу. И теперь я расскажу тебе то, что не рассказывал никому уже много лет. Историю о том, как я стал тем, кто я есть. И о той, кто сделала меня таким.”

Он откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула. Его взгляд стал отсутствующим – он смотрел не на нас, а куда-то далеко, за пределы этой комнаты, за пределы этого времени.

- “Давным-давно, в древние времена, дворфы жили в королевстве Эльфийской Песни. Не как равные. Нет. Как рабы. Мы были расходным материалом. Нас отправляли на войны как пушечное мясо. Заставляли копать шахты и в них же умирать. Заставляли морить голодом собственных детей. Вся наша жизнь была одним большим страданием, от которого хотелось как можно скорее избавиться.” – Его голос звучал глухо, ровно. Без надрыва. Без жалости к себе. Просто констатация факта.

- “Я был обычным молодым дворфом. Родителей убили, когда я был ещё ребёнком. Единственным, кто обо мне заботился, был мой дядя. Его звали Борис. Отличный был мужик. Сильный. Справедливый. Он учил меня всему, что знал сам: как держать молот, как различать руды, как читать следы. Он был мне вместо отца.”

Годвин замолчал и сделал глоток. Его пальцы сжали кружку чуть сильнее, чем нужно.

- “Когда мне исполнилось двадцать пять лет, моего дядю казнили. За то, что его заподозрили в измене королевству. Он не был изменником. Он просто отказался выдать своих товарищей, которые планировали побег. Его повесили на главной площади, а меня заставили смотреть. Чтобы знал своё место. Чтобы не забывал, кто я такой.” – Он посмотрел на меня, и в его глазах не было слёз. Только старая, застарелая ярость, которая давно перегорела в пепел.

- “После этого я впал в отчаяние. Я просто существовал. Ходил на работу. Копал. Таскал. Спал. Снова копал. День за днём. Год за годом. Я не жил – я ждал, когда это закончится. А потом я встретил её.”

Его голос изменился. Стал мягче. Теплее. Словно само воспоминание о ней согревало его изнутри.

- “Её звали Элеонора. Она была человеком. Не дворфом – человеком. И она была... она была огромной. Её рост достигал двух метров, а тело было мощным, как у медведя, но при этом весьма женственным. Среди рабов она выделялась сразу – не только ростом, но и тем, как она держалась. Она таскала камни, которые были тяжелее её самой, и при этом... улыбалась. Представляешь? Она улыбалась. В этом аду. В этом концлагере, где каждый день кто-то умирал от истощения или от рук надсмотрщиков. Она улыбалась.”

Годвин покачал головой, и на его губах мелькнула тень улыбки.

- “Я не мог понять, как такое возможно. Я подошёл к ней и спросил: “Почему ты улыбаешься?” А она ответила: “А зачем мне грустить? Я знаю, что благодаря тому, что я стараюсь, кто-то может просто отдохнуть и не убивать себя. И этого достаточно”.” – Он замолчал на секунду, и я увидел, как его пальцы, сжимавшие кружку, дрогнули.

- “Вот так. Просто. Без пафоса. Без героизма. Она просто делала свою работу и улыбалась. И эта улыбка... она развеяла весь тот мрак, что окутывал меня. Я не знаю, как это описать. Словно кто-то зажёг свечу в кромешной тьме. И этой свечой была она.”

Он отхлебнул ещё пивного чая и продолжил:

- “С тех пор я начал постоянно с ней видеться. Мы работали вместе. Таскали камни вместе. Она учила меня... всему. Она была человеком, но знала приёмы, которым позавидовал бы любой эльфийский фехтовальщик. Она научила меня драться. Не просто махать кулаками – именно драться. Чувствовать противника. Использовать его силу против него самого. И она же научила меня главному: не сдаваться. Никогда. Даже когда кажется, что всё кончено.”

- “Как она попала в рабство?” – спросил я.

- “Ты говорил, она была человеком. В Эльфийской Песне люди не были рабами.”

Годвин посмотрел на меня и кивнул – он ждал этого вопроса.

- “Это длинная история. И она заслуживает отдельного рассказа. Если хочешь, я поведаю её позже. Сейчас скажу лишь одно: Элеонора была не просто человеком. Она была... особенной. Очень. Но об этом – в другой раз.”

Он сделал глоток и продолжил:

- “Так проходили дни, недели, месяцы, годы. Мы работали. Мы тренировались. Мы ждали. А потом настал момент, когда охраны было меньше всего – эльфы праздновали какой-то свой религиозный праздник, и большая часть надсмотрщиков ушла в город. И мы ударили. Элеонора, я и ещё три десятка дворфов, которых мы тайно обучали все эти годы. Мы перебили охрану, захватили оружие и сбежали. Это было начало.”

- “Начало войны.” – сказал Костян, и это был не вопрос.

- “Да. Эльфы объявили нас сепаратистами и террористами. На нас началась охота. Но мы не прятались. Мы освобождали других дворфов – один лагерь за другим. Те, кого мы спасали, присоединялись к нам. Наша армия росла. Элеонора стала одним из генералов. Я – другим. Мы сражались бок о бок десять лет. Десять долгих, кровавых лет. И прямо во время одной из битв, в перерыве между атаками, я взял её за руку и спросил: “Ты выйдешь за меня?” И она, вся в крови, в грязи, с этой своей невероятной улыбкой, сказала: “Конечно, дурак. Я уже шесть лет как твоя жена. Просто ты не замечал”.”

Он замолчал и уставился в свою кружку. Тишина на кухне стала такой плотной, что я слышал, как потрескивают дрова в очаге. Костян сидел неподвижно, и его синие огоньки пульсировали медленно, почти благоговейно. Гамма, всё это время молчавший, чуть наклонил голову – он слушал. Даже Гари, стоявший у двери, внимательно смотрел на Годвина, словно… Вспоминая эту историю? Или просто задумываясь о природе его пивного чая.

- “За время войны я видел множество сражений.” – продолжил Годвин.

- “Но могу выделить два. Первая – Битва за крепость Егонит. Мы бросили на неё десять тысяч воинов. У эльфов было всего пять тысяч. Но крепость считалась неприступной – её ни разу не брали за всю историю. И мы не стали исключением. Мы потеряли восемь тысяч. Восемь тысяч дворфов полегли под теми стенами. Я сам едва не погиб – меня ранили в бок, и если бы не Элеонора, которая вытащила меня из-под обстрела, я бы остался там навсегда. Это было наше самое страшное поражение.”

Он допил кружку, налил новую и продолжил:

- “А вторая битва... вторая была последней. Битва за город Рассвета. Это был наш главный дом в те времена. Город, расположенный в кратере древнего заснувшего вулкана, где мы построили школы, кузницы, больницы. Где наши дети впервые за много поколений могли просто... жить. И эльфы пришли туда. Почти миллионная армия. Командовал лично король Виндорит Ларион – отец нынешнего короля Инторита и дед принца Ванриэля.”

Годвин сделал паузу. Я видел, как его руки дрожат. Не от страха – от воспоминаний.

- “Сначала всё шло хорошо. Мы держали строй. Мы отбивали атаку за атакой. Но эльфы прорвались через канализацию. Они начали вырезать всех, кто был внутри – гражданских, детей, стариков. Нас оттеснили к Великому Дворцу Знаний. И тогда Элеонора приняла решение: эвакуировать всех, кто ещё остался в живых. Она лично повела колонну гражданских через подземный ход. Я прикрывал её. Мы пробивались через строй эльфов, и каждый шаг давался с боем. А потом...”

Он замолчал. Его кулак сжался так, что костяшки побелели.

Она выводила очередную группу, когда на неё напал Виндорит. Король лично. Он не пошёл за гражданскими – он пошёл за ней. За генералом, который осмелился бросить ему вызов. Я был в другом конце коридора. Я видел, как они сошлись. Я бежал к ней. Я кричал. Но когда я добежал...” – Его голос сорвался.

- “Виндорит уже проткнул её своим мечом. Насквозь. Она упала. Он скрылся – не стал добивать, просто развернулся и ушёл, как будто сделал какое-то незначительное дело. Я подхватил её на руки. Она истекала кровью. Я пытался использовать зелья, заклинания, всё, что у меня было. Но ничего не помогало. Рана была смертельной.”

Годвин замолчал. На его глазах снова блестели слёзы, но он не вытирал их. Он смотрел в стену и видел не её – видел то, что было много лет назад.

- “Она посмотрела на меня. И знаешь, что она сделала? Она улыбнулась. Умирая, с клинком в груди, она улыбнулась мне. И сказала: “Ох, Годвин... Не переживай за меня. Я была счастлива быть твоей женой. Но моё время окончено. Помни: ты должен спасать наш народ. Ты должен не дать дворфам быть уничтоженными. Ты должен вернуть на их лица улыбки. Так что иди, дорогой. И помни... я всегда буду любить тебя”. И с этой улыбкой на лице... она ушла.”

Он замолчал и опустил голову. Его плечи дрожали. Костян сидел, вцепившись костяными пальцами в свою кружку, и его синие огоньки пульсировали часто-часто. Гамма закрыл свои три зелёных полоски – то ли из уважения, то ли чтобы скрыть собственные эмоции. Даже Гари, стоявший у двери, издал низкий, утробный звук – тихий, почти скорбный.

- “Простите.” – Годвин вытер лицо рукавом.

- “На эмоции потянуло. Давно я этого не рассказывал. Думал, уже всё перегорело. Ан нет – не перегорело. Никогда не перегорит.” – Он выпрямился и сделал глубокий вдох.

- “Когда она умерла, я увидел толпу эльфов, которая бежала к гражданским. И в этот момент я понял: я должен сражаться. Чего бы мне это ни стоило. Я бросился на них и начал убивать. Одного за другим. Я защищал людей и эвакуировал их. Когда все, кто мог, покинули город, я остался. Один. Взял свой молото-топор и начал защищать город в одиночку, уничтожая легионы эльфов. Я дрался, пока не встретил Виндорита.”

Он посмотрел на меня, и в его глазах больше не было слёз. Только холодная, спокойная ярость.

- “Мы сошлись в поединке. Он был великим воином – не просто королём, а мастером меча, прошедшим десятки битв. Но я… я не мог проиграть. Не после того, что он сделал. Я вспомнил лицо Элеоноры. Её улыбку. Её слова. И вместо гнева – я улыбнулся. Улыбнулся прямо в лицо этому эльфийскому ублюдку. И ринулся в бой. Он ранил меня. Много раз. Я падал. Но каждый раз вставал. Потому что я не мог подвести её. Не мог позволить, чтобы её смерть была напрасной. И в итоге – весь израненный, покалеченный, но не сломленный – я одолел его. Проткнул его тем же клинком, которым он убил мою жену. Он умер у моих ног. Война закончилась.”

Он допил кружку и отставил её в сторону.

- “После этого мы построили Королевство Каменной Скалы – наше королевство. Город Рассвета стал его столицей. Меня хотели сделать рыцарем. Да что там – меня хотели сделать королём. Но я отказался. Я не был достоин. Я был просто тем, кто сделал то, что должен был. Я скитался по миру тридцать лет. Искал... не знаю, что именно. Может, смысл. Может, покой. А потом поселился здесь, в Биллраузене. Здесь я живу уже десять лет. Тихо. Спокойно. Никто не знает, кто я такой. И мне это нравится.”

Он посмотрел на меня – прямо в мои окуляры.

- “А слёзы у меня пошли во время нашего боя, Гефест, потому что я увидел в тебе... её. Не лицо, нет. Твой пыл. Твою решимость. Твой огонь. Ты сражался так же, как она – не ради славы, не ради мести, а потому что не мог иначе. Потому что это у тебя внутри. И это... это напомнило мне о том, что я сам когда-то чувствовал. О том, что я сам когда-то был таким.”

Он замолчал. Тишина на кухне была такой глубокой, что я слышал, как мои собственные системы охлаждения гудят вхолостую. Костян сидел, опустив череп – он явно пытался переварить услышанное. Гамма, напротив, поднял свои три зелёных полоски и смотрел на Годвина с чем-то похожим на... уважение? Да, точно. Уважение. Он, делец до мозга костей, уважал этого старого дворфа. А Гари... Гари медленно, очень медленно подошёл к Годвину и встал рядом с ним. Просто встал. Ни звука. Ни движения. Только зеленоватые огоньки в его глазницах пульсировали ровно, умиротворённо.

Годвин посмотрел на Гари и усмехнулся:

- “Вот так. Даже ты, несмотря ни на что, понимаешь и помнишь...”

Я сидел, глядя на старого дворфа, и в моём процессоре медленно укладывалась мысль: этот человек, этот дворф – прожил жизнь, которая была больше, чем все мои сражения вместе взятые. Он потерял всё, что любил, и всё ещё стоял. Всё ещё сражался. Всё ещё улыбался.

- “Старик... Я не знал. Я… мне очень жаль.” – произнёс я, и мой голос прозвучал глухо, с помехами.

- “С кем не бывает!” – Он махнул рукой.

- “Просто нужно жить и сражаться во имя блага тех, кто тебе дорог и может это оценить. И жить будет проще. Это всё, что я знаю о жизни. Всё, что я вынес из всего того времени, что провёл на этом свете.”

Он встал, опираясь на свою трость, и потянулся.

- “Ладно. Хватит разговоров. Уже поздно. Завтра утром мы отплываем. Я покажу вам свой корабль. Он небольшой, но крепкий – пережил не один шторм. И я знаю, куда плыть. Вэйн и Виктор сошли на берег в Королевстве Каменной Скалы. Там мы и начнём искать их следы.”

- “Спасибо, Годвин. За всё.”

- “Не благодари. Просто будь достоин того огня, что горит внутри тебя. И никогда не давай ему погаснуть. Как бы тяжело ни было.”

Он развернулся и направился к лестнице, ведущей наверх, в свою спальню.

Мы вышли из дома Годвина в ночь. Звёзды над Биллраузеном горели ярко, и океан мерцал в их свете, как жидкое серебро. Где-то там, за горизонтом, лежал северный континент. Где-то там ждал Вэйн – и ответы, которые мы искали. А может быть, и те, кого мы не ожидали встретить. Я сжал Орион и убрал его за спину.

Завтра. Всё начнётся завтра.

АКТ 1 /// Глава 9 "Ясность судьбы"

0KLRiyDRgNC10LDQu9GM0L3QviDRjdGC0L7Qs9C+INGF0L7Rh9C10YjRjD8g0J/Rg9GC0Lgg0L3QsNC30LDQtCDQvdC1INCx0YPQtNC10YIu

Наблюдая за волнами бескрайнего океана, и чувствуя своим корпусом как моё пальто развивается от сильных ветров, я не мог не думать о том, что же ждёт меня впереди, но о чём бы я не думал, я всё равно понимал – я с этим справлюсь! Закончив свои размышления, я решил пойти к своей команде и рассказать им всё то, что я смог узнать за сегодняшний день, да только вот где они? Обыскав всю палубу, я не нашёл ни Годвина, ни Костяна, ни Гари и даже ни Гамму, как будто все просто по мгновению ока исчезли. Меня это сильно смутило, и я решил пойти в каюты, но почти сразу же я услышал звуки разговоров и смеха, что доносились из местной камбузы. Зайдя в камбуз, я сразу же увидел всех, кого я искал, что сидели на бочках около столика и что-то друг другу рассказывали. Увидев их, я решил тоже к ним присоединиться, поставив бочку рядом с ними и сев на неё. Но когда я сел, Гамма уже закончил что-то рассказывать, поэтому я решил вставить свои пять копеек и спросил Годвина: “Старик, а плыть то нам сколько ещё?” “Хе-хе, как всегда о времени думаешь, как бы побыстрее закончить задание, не так ли? А плыть осталось нам примерно день, поэтому можешь расслабиться, ведь я уверен, дальнейший твой путь сложным да боле окажется, и отдых поможет с путём твоим справиться, хе-хе.” – ответил мне Годвин, его слова дали мне шанс в полной мере расслабиться перед грядущими преградами, но и терять время зря не хотелось, поэтому решил я обсудить информацию, которую я за сегодня узнал: “Мужики, я когда в баре Билла был подслушал рассказы местных, если коротко, то на землях эльфийских началась гражданская война, ведь нынешняя власть и нынешний король королевства “Эльфийской песни” не могут защищать свой собственный народ от врагов, и даже наоборот, что и спровоцировало начало боевых действий. Как я понял точкой невозврата для всего конфликта стало то, что вместо помощи крепости “Егонит” в момент, когда её захватили террористы, нынешняя власть просто наплевала на своих граждан и не стала идти на переговоры с террористами, из-за чего Губернатор крепости самолично начал восстание против нынешней власти и нынешнего короля.” “Ну ни хрена себе, я конечно много раз видел и слышал, как эльфы воюют с другими расами, и думал, что они все одинаковые поэтому у них и нет разногласий, а тут такое… Первая гражданская война эльфов получается? Стоп… Какую крепость террористы захватили?” – ответил мне Костян, немного растерявшись я ответил: “Крепость “Егонит” захватили террористы, а что?”, но как только Костян хотел продолжить, Годвин первее начал говорить: “За сотни лет существования известной мне истории, никто и никогда не мог захватить крепость “Егонит”, даже самые сильнейшие и могущественные армии с тысячами войнами не смогли захватить эту крепость, ведь в ней были лучшие рыцари, войны и маги всего королевства “Эльфийской песни”, а может даже и всего мира, да и сама крепость была устроена так, чтобы пробиться к ней было почти невозможно… Так какая же сила смогла взять, и всё же захватить эту крепость… Это явно не просто “Террористы”, это что-то большее, что-то на столько опасное, что даже сильнейшая крепость мира не смогла выстоять перед мощью этого…”, после своих слов Годвин сильно призадумался, очевидно, что эта информация породила множество вопросов и догадок в его разуме, но решить это всё у него явно не получалось. “Кстати, а что вы вообще знаете о Ванриэле Ларионе? Он вроде принц королевства “Эльфийской песни”, но о нём столько разной информации что я до сих пор не понимаю, а кто он вообще.” – спросил я у всех, ведь я понимал, что сейчас лучше сменить тему, а то старик совсем крышей поедет, да и про Ванриэля стоило бы узнать, а то его даже Вэйн упоминал, наверняка какая-то большая шишка. “Не хотел бы хвастаться, но какое-то время, из-за личных причин, я изучал всю политическую ситуацию с эльфами и в целом их историю, и по той информации что я обладаю, Ванриэль нынешний принц королевства “’Эльфийской песни”, он единственный наследник престола. Про него самого довольно мало информации, но как я знаю, Ванриэль был самым лучшим и выдающимся студентом в эльфийской академии магии, а всё благодаря тому, что он мог пользоваться чистейшей магией, которую часто называют “Магией чистейшего света”, вместе с другими видами магии. Из-за этого его сразу же отправили служить церкви, где из-за своих выдающихся способностей и своим связям, он стал одним из могущественнейших епископов всей церкви “Кровавого глаза”. После назначения его, на роль Епископа, он закрылся ото всех, но потом собрал вокруг себя верных последователей и начал идти крестовыми походами по соседним королевствам, таким как “Гикторин” и устроил массовые геноциды мирного населения, так как эти невинные люди подозревались в распространении ереси. И пусть сами “Еретики” находились вообще в других королевствах, влияние церкви “Кровавого глаза” настолько велико, что ни одно королевство не может перечить воле церкви, ведь воля церкви – это воля Божья. Но благодаря тем записям, которые мы с тобой смогли найти в замке Мистера Вэйна, я могу предположить, что Ванриэль также ищет Вэйна, для своих каких-то целей, на ум приходит только 2 варианта: 1) Ванриэль хочет убить Вэйна, так как он еретик. Это самый скучный вариант. 2) Ванриэль хочет взять Вэйна как личного учёного или алхимика, для того чтобы использовать его силу во благо церкви и королевства, и я склоняюсь именно ко второму варианту, по понятным причинам. Больше, к сожалению, я ничего сказать о Ванриэле не могу.” – рассказал мне Костян, вся эта информация многого стоит, но ответив: “Спасибо.” своему костяному товарищу, мы начали дальше рассказывать те или иные истории что знали. Спустя 3 часа увлекательных бесед, я узнал, что на самом деле есть и другие острова и континенты, просто каждый кто вступал на эти неизведанные земли – умирал. А ещё я узнал, что есть “Скорпы”, это человекоподобные скорпионы-отшельники, что живут кочевничеством, вроде они обитают только на континенте, где расположено королевство “Гикторин”. Так или иначе узнавать что-то новое было крайне интересно и познавательно, но, когда Гамма принялся рассказывать очередную свою аферу, я решил выйти на палубу и посмотреть на прекрасные морские просторы. Но как только я вышел на палубу, то вместо ясного, безоблачного неба с ярким солнцем, и спокойным океаном, меня встретили тёмные, грозные тучи с непрерывным дождём и яростный океан, что волнами своими словно утопить меня хотел. Это всё сбивало меня столку, как за 3 часа всё настолько сильно поменялось, но вдруг, корабль начал шататься, волны ещё сильнее разбушевались, а дождь превратился в сильнейший шторм. Из-за всего этого, все мои товарищи тоже вышли на палубу и удивились происходящему, каждый не понимал столь значительные изменения в погоде. Внезапно, появился свет, настолько яркий, что мои сенсоры не выдержали и на какое-то время отключились, при этом сопровождался этот свет громким громом. Но когда зрение ко мне вернулось, я обомлел, перед нашим кораблём стоял чёрный как сама тень паром, только в 2 или в 3 раза больше, от него исходила странная зловещая аура. В это же мгновение с корабля спустили троп, что всем своим зловещим видом приглашал нас на борт. Увидев всё это, я осторожно достал свои 2 револьвера с лезвиями и пошёл к тропу, а вслед за мной пошла и вся остальная моя команда. Но когда я почти уже шагнул на троп, Годвин крикнул: “Остановитесь!”, после чего я остановился и посмотрел на Годвина, тоже самое сделали и скелеты вместе с Гаммой, мы не понимал почему старик решил нас остановить, но через секунду Годвин продолжил: “Отойдите от тропа! Вы что, не знаете легенду “Перевозчика смерти?”. Мы все переглянулись и всё же решили отойти от тропа, вряд ли Годвин будет просто так такое говорить, поэтому отойдя от тропа мы подошли к старику, дабы узнать эту “Легенду”. “Эх… Так уж и быть, поведаю я вам эту легенду… Так вот…-“ “Смертный, только я сам могу поведать свою же трагедию.” – внезапно кто-то прервал Годвина, прозвучал гром, и на мачте появилась тощая горбатая фигура в чёрном балахоне и с железным весло-посохом на перевес. Вскоре гром вновь озарил всё своим светом, а фигура исчезла, но обернувшись я увидел её прямо у себя перед лицом, из-за чего я резко отпрыгнул в сторону и направил на него револьверы, но эта фигура даже не шелохнулась, после чего я смог увидеть что скрывалось под капюшоном этой фигуры, а именно вместо головы у него был один большой глаз, с костяной челюстью внизу, и как только он направил свой взор на меня, то у меня внутри всё как будто сжалось. Мгновенно Костян, Гамма и даже Гари по возможности достали свои орудия и встали в боевые стойки, но этот глаза-головый вновь не шелохнулся, а лишь что-то начал причитать, при этом одновременно начиная свой рассказ: “Сотни, а может даже тысячи лет тому назад, жил пират, что лишь одним своим присутствием вселял в души людей страх, ведь он, со своей командой, не чурался жестокости и устраивал настоящие геноциды на кораблях и в городах. Столько жизней он отнял, что даже сосчитать их только Господу уготовано. Господь, увидев что творит этот монстр решил суд над ним провести, и наказал он его, в монстра превратив, при этом напутствие ему дав: “Отныне судьба твоя зависит от душ чужих, коль заметишь ты неупокоенного, или обречённого, на паром его пригласи, где ты его в мир мёртвых отправишь. А коль живого и решительного встретишь, то не трогай, ведь воля моя в нём кипит. Так же должен ты следить за балансом между миром смертных и миром мёртвых, ведь иначе апокалипсиса не миновать.”. С тех пор, пирата больше не было, был лишь проводник, что у обречённых и у мёртвых души забирал, и отправлял их туда, откуда не возвращаются, а живых, с надеждой в душе отпускал на добром слове… И звали этого человека… Харон… Такого моё имя…” “Что тебе от нас нужно, Харон? Мы просто плыли на другой континент, мы проблем не хотим.” – спросил я Харона, но почти сразу же Харон вытянул свою руку и направил на всех нас свой палец, после чего сказал: “Душа моя кричит во мне, вас на земле быть вовсе не может, двое из вас должны в мире мёртвых быть, но они почему-то здесь, двое других же вообще неизвестно как рождены, ошибки вселенной – не иначе. К тому же у двоих скоро жизнь оборвётся. Таких я просто так не оставляю, должен я вас в мир мёртвых отправить, не иначе…”. После слов Харона я понял, что не к добру это всё, но вдруг Костян вышел вперёд и возразил Харону: “Харон! Ты же говорил, что забираешь на свой паром только обречённых или неупокоенных, а живых и решительных не трогаешь, верно? Ну так во всех нас решимость есть, мы все идём чтобы добиться чего-то, а не просто существуем, нам не нужен упокой!” “Скелет говорит мне что он живой? Но каждый глупец знает, что нежить — это заточённая в теле душа, что физически к жизни не может стремиться, ведь она мертва… Но в тебе действительно чувствуется жизнь… И меня это бесит… Ладно, отпущу я вас, но только при одном условии: Вы должны дань мне дать за проход, в размере 10 золотых монет, и тогда плывите куда хотите.” – ответил Харон Костяну, при этом продолжая что-то причитать, почти моментально я подошёл к Костяну и сказал: “У тебя есть 10 золотых? У меня если что их нет.”, но когда он посмотрел на меня, то я увидел на его черепе гримасу ужаса и страха, очевидно, что у него тоже не было нужной суммы. Но Костян решительно подошёл к Харону и дал ему 8 золотых, при этом сказав: “Это всё что у меня есть, могу ли я ещё что-то дать или сделать чтобы мы все смогли просто спокойно и мирно поплыть дальше?”. Услышав слова Костяна, Харон начал чесать свой костяной подбородок, явно задумавшись над словами Костяна, но вскоре Харон ответил: “Да… Думаю ты можешь кое-что сделать.” “И что же?” – беспокойным голосом спросил Костян, но тут же получил резкий и твёрдый ответ: “Покажи свою волю к жизни…”. После этих слов, Харон одним резким движением руки наколдовывает заклинание, из-за чего все кроме Костяна и Гари расставляются вдоль палубы и начинают удерживаться теневыми цепями. Моментально я пытаюсь вырваться из этих оков, но у меня ничего не выходит, мне остаётся только лишь наблюдать за ситуацией. А в это время Харон выпрямился в полный рост, достал свой весло-посох, прокрутил его в одной руке и вытянул вперёд, вызывая Костяна и Гари на поединок, и тот, достав свой посох тоже направил его в сторону Харона. Почти мгновенно Харон бросился в сторону Костяна, сделав резкий и точечный выпад своим весло-посохом, но Костян вовремя заблокировал атаку Харона уже своим посохом, что привело к целой серии множественных атак Харона по Костяну своим весло-посохом, не давая ему даже на секунду отвлечься. Но в нужный момент, Гари подоспел на помощь и напал на Харона, но провернув сальто в воздухе, он увернулся от атаки Гари и оказался на мачте корабля, после чего начал создавать тысячи магических молний по всему кораблю, пытаясь попасть на двум скелетам. В этот момент я заметил, что почему-то после этих молний не появляется огонь, что довольно странно. Так или иначе, Костян начал пытаться выстрелить огненным шаром по Харону, но из-за вечно бьющих молний он не мог по нему попасть, поэтому Костян решил сделать ход конём: Он подбежал к Гари и выпустил огненный-взрывной шар прямо под ноги Гари, заставив его устремиться к Харону, при этом Костян предварительно наложил на Гари усиление его костей, чтобы он не отбросил коньки раньше времени. Как только Гари устремился к Харону, то тот не смог заблокировать удар Гари, и они вместе полетели на палубу, где Гари уже хотел начать избивать Харона, но тот магией отбросил Гари к Костяну, после чего с парома Харона начали прибывать множество толп нежити по типу гулей и скелетов, вооружённых мечами и луками. Почти моментально Гари и Костян принимают такой вызов от Харона и начинают сражаться с толпой нежити. Первый скелет с мечом уничтожается огненным шаром Костяна, у второго череп разбивается в дребезги от удара Гари, третий выкидывается за борт посохом Костяна. Внезапно Костяна сбивает с ног один из гулей, с мечом на перевес, после чего сильно бьёт Костяна, из-за чего его левая локтевая и левая лучевая кость немного трескаются, но почти мгновенно Костян пробивает череп этого гуля своим посохом, после чего достаёт свои 2 револьвера, которые ему подарил я, и начинает расстреливать толпы нежити что на него прут. Но как только Костян вошёл во вкус, он видит какой-то оранжевый свет краем своих глазниц, из-за чего инстинктивно отпрыгивает назад, и не зря, ведь Харон начал стрелять огненными сферами как из пулемёта. Костян моментально создал ледяную стену из сразу 3-ёх слоёв, после чего хватает Гари и начинает готовить ответное заклинание, да только вот ледяная стена уже начинает плавиться под натиском магических атак Харона. В этот момент я начинаю думать, что всё кончено, но Костян вовремя создаёт огромный заострённый булыжник, после чего скорее всего магией земли швыряет его в Харона, заставляя его прекратить свой натиск и отпрыгнуть в сторону. Но этого для Костяна было достаточным, ведь после этого он вновь поднял свои стволы, но в этот раз уже на самого Харона, и открыл по нему огонь, но тот даже не шелохнувшись начинает безудержно на огромной скорости крутить свой весло-посох, отражая тем самым все пули Костяна. Достаточно приблизившись к Костяну, Харон начинает безудержно его атаковать, вновь выматывая его. На каждый удар Харона приходит одна контратака от Костяна, да только вот видно, что Костяну уже трудно продолжать этот бой, но в его глазницах горит решимость, из-за чего он и не отступает. В одно мгновение всё меняется, как только Харон вновь атакует Костяна, тот удачно парирует его атаку, и уже сам Костян начинает безудержный натиск Харона, не давая ему даже шанса продохнуть. Сотни ударов сокрушаются в сторону великого Перевозчика смерти. В итоге Костян оттесняет Харона к носу корабля, ставя его в безвыходное положение, при этом не останавливая свой поток ударов не на секунду. Но когда Харон уже стоял на самом краю, он прыгнул вниз, схватился за нос корабля, провертелся на нём и с двух ног влетел в Костяна, сбросив его в бушующий океан. В этот момент меня одолело отчаянье и злоба, я не мог поверить, что Костян проиграл, но в этот же момент, Костян на взрывной волне взмыл ввысь и приземлился прямо на палубу, после чего начал обстреливать Харона множеством огненных сфер, словно из пулемёта, но и Харон решил не уступать, и тоже начал обстреливать своего врага множеством огненных сфер словно из пулемёта. 2 чародея на протяжении ещё 30 секунд ходили по кругу, обстреливая друг друга бесконечным потоком огненной силы, пока оба не решили действовать иначе, а именно: Харон вновь призвал свою нежить с его парома, а Костян усилил Гари, и при этом воскресил уже погибшую нежить, создав свою армию нежити и моментально отправив её в бой на другую армию нежити. Множество скелетов и гулей разрывают друг друга на части, рвут глотки и отрывают конечности, пытаясь победить друг друга, да только вот итогом этого сражения стало то, что выжили только Костян, Гари и Харон, все остальные просто поубивали друг друга. Но когда Костян и Гари уже ринулись к Харону, то внезапно Харон кинул монету в Костяна. Поймав её и рассмотрев, он вновь посмотрел на Харона, что поклонился ему и вновь сгорбился. Вдруг вновь звучит гром, и всё озаряется ослепляющим светом, мои сенсоры вновь на секунду отключаются, но когда я вновь смотрю на Костяна и Гари то удивляюсь, ведь небо вновь ясное, без единой капли дождя, солнце вновь ярко светит, а океан вновь спокоен, но и парома вместе с Хароном… Больше нет. Посмотрев на своё тело и на тела Гаммы и Годвина, то я увидел, что теневых цепей больше нет. Увидев всё это, я впал в замешательство, всё так резко началось и так резко закончилось что я даже осознать всё толком и не успел, но за этот промежуток времени я понял лишь 2 вещи: 1) Это было чертовски эпично. 2) Мы, кажется, победили. И, мне кажется, Костян заслуживает хорошего такого праздника честь такой победы, поэтому подойдя к Костяну, я крепко взял его за плечо и сказал: “Ну ничего себе, Костян ты меня прям был звездой сцены! Я и не ожидал что ты такое сможешь показать, ты и в правду отличный некромант, да и револьверами ты уже хорошо пользуешься, горжусь! А куда, кстати, исчез Харон?” “Я что, знаю, что ли? Если честно, то я и сам до конца не понял, что вообще произошло, это было так внезапно и так сумбурно что осознать всё это трудно. Хотя в детстве мне вроде рассказывали историю Харона… Годвин, ты можешь объяснить, что вообще было?” – ответил мне Костян. Услышав вопрос, Годвин начал почёсывать свою бороду, явно обдумывая вопрос Костяна, вскоре старик ответил: “Я конечно на своём веку многое повидал, но это было нечто воистину грандиозное, встретить перевозчика смерти не каждому уготовано, да и к тому же после этого не попасть в мир мёртвых… На самом деле я удивлён что вы, молодёжь, особо не поняли происходящее, это значит, что вы легенды не любите читать, а они вообще-то многому могут научить. Я вот, подобную ситуацию уже видел, а точнее читал в древних мифах про “Феркита Воина”, если коротко, то, когда он бороздил океаны в поисках священного меча “Розентак”, но внезапно ясная погода сменилась на яростный шторм, а перед его кораблём появился огромный паром, с которого спустили троп. Но Феркит решил не вступать на паром, и перед ним явился Харон, что хотел забрать его душу себе на паром и потом перенаправить в мир мёртвых, ведь Феркит являлся по факту нежитью, которого как бы уже убивали, но с помощью его друга некроманта, он смог возродиться и даже вернуть своё человеческое обличие. Феркит не хотел вступать на паром Харона, но Харон решил тогда попросить у него 10 золотых, и если Феркит эти 10 золотых отдаст, то пусть плывёт куда судьба велит. Но этих денег у него не было, поэтому Харон начал сражение с ним, чтобы проверить, живой он или нет, ведь у нежити нету решимости и нет воли к жизни. И как вы скорее всего понимаете, Феркит её продемонстрировал, из-за чего Харон дал ему свою монету, что отныне должна была приносить удачу в пути Феркита, и которая могла дать ему неплохую такую магическую силу. Это монета к тому же работала как оберег, и Харон к носителю данной монеты больше не приходил. С одной стороны – это был и дар, а с другой – проклятье, ведь даже если Феркит умрёт, то его душа не сможет отправиться в мир мёртвых, ведь Харон из-за монеты просто его душу не примет, и он будет вечно слоняться по миру в качестве духа. Вся эта история вам ничего не напоминает?”. Как только Костян услышал рассказ Годвина про Феркита, то невольно посмотрел на монету в своей руке, отныне его душа никогда не могла упокоиться… Хотя монету можно использовать как хороший источник энергии или просто уничтожить, и тогда возможно Костян сможет упокоиться с миром, но всё же главное слово тут именно что “возможно”.

“М-да… Ну и ситуация… Хотя есть вариант уничтожить эту монету, но он может и не сработать… Но зато ты можешь говорить, что ты живой, ведь ты победил Харона, доказав, что ты живой и полон решительности, хех.” – сказал я Костяну, но тот лишь во всю голосину рассмеялся, из-за чего он чуть не посыпался. Внезапно он схватился за свою левую руку, что ещё сильнее потрескалась, очевидно, что тот бой даёт о себе знать, но как мне помочь Костяну? “Костян, с тобой всё в порядке?” – спрашиваю я своего скелетного напарника, но тому даже больно ответить. Я начинаю метаться из стороны в сторону, пытаясь придумать что же мне делать, но внезапно, Костян достаёт колбу с какой-то красной жидкостью, напоминающую… Кровь? После чего начинает поливает свою левую руку этой жидкостью. Неожиданно левая рука Костяна начинает светиться и трещины… Постепенно исчезли… “Костян, что это было? Как ты так быстро смог залечить свои раны?” – спросил я Костяна, но почти сразу же Костян начал смеяться и сказал: “Ты чего так разволновался, а Гефест? Зелье исцеление никто не отменял знаешь ли… Хех. Ладно, пошлите уже обратно, а то я от таких битв уже вымотался.”, после чего Костян вместе с Гаммой и Гари вошли во внутренние помещения корабля, пока я чуть со стыда не помирал. Неожиданно для меня самого, ко мне подошёл Годвин и положил руку на плечо, после чего сказал: “Как только ты увидел раненого товарища, ты сразу же начал пытаться думать, как ему помочь, это хороший поступок, пусть и особо бессмысленный. Так или иначе, я как раз вспоминал наш с тобой бой, и пусть ты себя там довольно хорошо показал, ты слишком импульсивен, если с тобой будет сражаться враг, который будет точечно атаковать и каждое своё действие продумывать на 10 шагов вперёд, то тебе не выстоять.” “Ну а разве импульсивность не делает меня не предсказуемым?” “Как раз наоборот, импульсивность чаще всего будет всё сводить к однообразным атакам, пусть и хаотичным, и эти атаки будут легко заблокированы и парированы более опытным и искусным воином. Но и на чистые техники нельзя полагаться, пусть многие техники весьма эффективны, опытный противник всегда сможет предугадать каждую твою следующую атаку, увидев знакомый стиль боя, поэтому нужно держать баланс между точечными и строгими техниками и импульсивно-хаотичными атаками, и только тогда ты сможешь в полной мере овладеть искусством меча. Конечно же я в полной мере понимаю, что ты и так довольно опытный воин, но твоя импульсивность со временем станет не преимуществом, а лишь балластом, что будет тебя постепенно тащить на дно, и это рано или поздно погубит тебя. Как ты скорее всего помнишь, во время нашего сражения я был непредсказуемым, но я лишь комбинировал множество техник, используя каждую в нужный момент, подстраиваясь под ситуацию, при этом параллельно используя свои магические способности. Но во время боя советую чаще всего делать так, чтобы именно противник играл под твою дудку, чтобы именно ты ставил правила этой игры, и тогда противника будет легче прочитать, но, а если всё же ты попал в чужую игру, то старайся быть непредсказуемым, а для этого нужно делать на первый взгляд абсолютно бесполезные вещи, что собьют противника, столку и дадут тебе преимущество в бою. Так же хотел выделить то, что во время боя ты как будто не чувствуешь клинок, ты не можешь им управлять и жонглировать, а используешь его как какую-то палку, что неприемлемо. Во времена, когда я сам тренировался, пусть моим главным оружием в те времена и являлась секира, Элеонора обучала меня и мечу, и она мне дала 4 самых главных правила владения клинком: 1) “Дави, когда противник слаб, и ослабляй давление, когда противник силен.” — Это фундаментальный принцип работы с клинком, известный как "чувство железа”. Речь идет о постоянном тактильном диалоге через соприкасающиеся клинки. Что это всё значит? Ну что ж… "Слаб", и "силен" здесь относятся не к физической силе, а к силе давления его клинка. Противник "силен", когда он активно давит на твой клинок, пытаясь его контролировать или готовясь к атаке. Он "слаб", когда его давление ослабевает, клинок пассивен или убирается. "Давить" — это не обязательно грубая сила. Это значит усиливать свое давление, чтобы воспользоваться моментом слабости противника, перенаправить его клинок и продолжить свою атаку. "Ослаблять давление" — это не отступать, а уступать. Если ты будешь давить на сильное встречное давление, ты вступишь в силовую борьбу, которая крайне непредсказуема и энергозатратна. Вместо этого ты убираешь свой клинок из-под сильного давления противника, лишая его точки опоры. Его клинок, встретив неожиданно пустоту, по инерции уйдет в сторону, откроет линию, и ты сможешь контратаковать в новом направлении, сделав его крайне предсказуемым. Ключевая идея этого принципа заключается в работе не против силы противника, а вместе с ней, используя ее против него самого. Это буквально принцип экономии и эффективности. 2) “Всегда двигайся и атакуй, прикрывая себя клинком, чтобы не подставляться лишний раз.” — Это принцип атаки с оппозицией. Атака не должна быть голым выпадом вперед с надеждой на скорость. Это контролируемое действие, где клинок не только угрожает, но и защищает. На самом деле ты этим принципом уже хорошо владеешь, поэтому рассказывать про него я не вижу смысла.

3) “Ставь сильную часть своего клинка на слабую часть клинка противника и побеждай, используя геометрию.” — Это техническая основа для контроля над оружием противника. Скорее всего тебе не понятно, что имеется ввиду под этим принципом, и поверь я тоже с начала не понимал, но для того, чтобы понять этот принцип в полной мере, надо понимать строение любого клинка: Сильная часть клинка — это треть клинка, ближайшая к гарде. Ею легче всего контролировать и оказывать давление. Слабая часть клинка — это две трети клинка, ближайшие к острию. Ею лучше всего получается контролировать силу давления.

И получается, выражение "Ставить сильную на слабую" — это значит своим прочным основанием клинка давить на гибкое, слабое окончание клинка противника. В таком положении ты имеешь большое преимущество в бою, ведь сможешь ты с гораздо меньшими усилиями отклонить, отвести и контролировать клинок противника. В бою это крайне эффективный метод, позволяющий намного легче обезоруживать противника и парировать его.

4) “Забирай темп: если ты можешь заставить противника предсказуемо реагировать, ты можешь использовать эту реакцию.” — Это самая важная часть, с которой, к сожалению, ты знаком только поверхностно, но знай, что это важнейшая часть всего искусства клинка — тактическое мышление и управление противником. Темп здесь, это не просто скорость, а инициатива, право на действие. Ты должен не просто реагировать на действия противника, а заставлять его реагировать на тебя самого. Ты создаёшь для него понятную, "привлекательную" угрозу (финт, ложная атака, смена темпа), на которую у него есть стандартный ответ. Зная его вероятную реакцию, ты готовишь ответ на нее еще до того, как он ее совершит. Ты "забираешь темп" — действуй на опережение, пока противник завершает свое предсказуемое действие. По факту это то, о чём я пытался тебе всё это время до нести, но легче всего будет понять в простом примере:

Твоё действие: Ты делаешь резкий финт в шею.

Его предсказуемая реакция: Он делает защиту четвертью в эту линию.

Твой контрответ: Ты не завершаешь свою атаку в шею, а, видя, что его клинок ушел во внутреннюю линию, моментально атакуешь в, теперь, уже открывшуюся внешнюю линию (фланг, бок). Ты "забрал темп", потому что начал свою вторую, истинную атаку в тот момент, когда противник только начал движение на защиту. Все эти принципы помогут тебе в бою, ведь если ты не можешь владеть клинком, то и смысла не будет. Помни, что решимость заставляет тебя тренироваться и становиться лучше, а тренировки приводят тебя к целям, именно так работает решимость, не иначе. Если человек полон решимости, но он не тренируется, то и так таковой решимости в нём и нету. Наверное, нудно слушать такого старика как я, но я надеюсь, что ты запомнишь мой урок на всю оставшуюся жизнь, ведь я чувствую, что у тебя будет интересное будущее. Я всё сказал.” – рассказал мне Годвин, вся эта информация пусть и была немного нудной, но могла сделать меня в разы сильнее, я до этого был просто дилетантом в искусстве меча, что не понимал всех тонкостей и сражался чисто на чувствах, но теперь я в полной мере осознал всю тонкость и сложность этого искусства. Теперь неудивительно как Дельта меня в тот раз одолел, я слишком верил в себя, не понимая того, что я по факту не тренировался… Да и в молодые годы Дельта постоянно практиковался и тренировался, в отличии от меня…

После этого разговора, я на протяжении всего следующего дня практиковался в ударе меча и в целом в техниках, устраивая небольшие тренировочные сражения с Годвином. Взмах за взмахом, удар за ударом, я чувствовал, что хоть и немного, но я становлюсь сильнее и набираюсь опыта. Так я и провёл весь следующий день за бесконечными тренировками и сражениями с Годвином, с перерывами на посиделки с командой. Но когда я в одиночестве практиковал мой точечный выпад, я увидел… Землю… “ПАРНИ! Я ВИЖУ ЗЕМЛЮ! МЫ ПРИПЛЫЛИ!” – крикнул я что было сил, почти мгновенно все вышли на палубу, желая увидеть долгожданную землю. На протяжении следующих 15 минут мы просто стояли и смотрели за приближающимся берегом с магическим маяком и небольшим портом, где стояло ещё несколько кораблей. Вскоре мы состыковались с портом, опустили троп и оказались на другом континенте. Первое что меня удивило, так это то, что не было никакого побережного города, лишь скромный порт с маяком на перевес. Но также была и вторая вещь, что меня удивила , и это местные леса, ведь они все состояли только из одного вида деревьев, а именно из “Берёз”. Всё это сильно выбивалось из того, что я видел ранее и интриговало меня. Оглядевшись, я посмотрел на Годвина и спросил: “Годвин, а ты не знаешь где тут ближайший город? Мы-то ничегошеньки не знаем, а ты по идее тут должен хорошо ориентироваться.” “Хм… Погодите молодёжь, дайте вспомнить, где мы вообще… Всё, вспомнил! Мы около города “Рассвет”, это столица королевства “Каменной скалы”, провести вас к нему?” – ответил Годвин, после чего начал везти нас через берёзовый лес. Ясное солнце просвечивалось сквозь берёзовые листья в этом необычном лесу, создавая прекрасную умиротворяющую атмосферу, что так и согревала нутро. Внезапно я заметил, что берёзовый лес впереди как-то резко заканчивается, но пройдя последнее дерево в этом лесу, то я увидел огромный кратер, размером в несколько сотен квадратных километров, внутри которого находился довольно большой город, который выглядел крайне необычно, ведь там почти все здания, дома и другие структуры были выполнены в чём-то похожем, на античный стиль. Это создавало сильный контраст между архитектурами королевств и рас с разных континентов. Постояв у склона ещё минуту, я, вместе с остальными, начал скатываться по склону к городу. После увлекательной поездки, мы наконец-то вошли в “Рассвет”. Начав ходить по этому городу, я заметил огромную пропасть между культурами людей и Дворфов, ведь пока у людей всё было по-простому, тут же всё было сделано как будто истинными архитекторами и гениями, что хотели не просто сделать комфортное здание, а произведение искусства, а вместо множество базаров и прилавков с разной всячиной и едой, тут были различные народные артисты, множество уличных выступлений и прилавков с инструментами и с какими-то странными свитками. Так же мой взор зацепился за то, что почти каждый здешний Дворф делился на 2 типа:

1) Одетый по-простому как настоящий работяга

2) Одетый как истинная знать и представитель элитарного общества

Это было довольно необычно, ведь не было Дворфов что были где-то между, всегда либо работяги, либо представители элитарного общества, что порождало интересные гипотезы и додумки по поводу строения их королевства. Рассматривая местную архитектуру и местных жителей, я совсем позабыл о нашей главной цели: Найти Мистера Вэйна. Но где нам найти наводку на его местоположение? “Годвин, а ты можешь подсказать того, кто сможет нас направить на след Мистера Вэйна?” – спросил я Годвина, тот немного подумал, почесал свою бороду и ответил: “Ну… Я знаю одного Дворфа, что возможно сможет вам помочь, зовут его “Леонид Помидорович” и он местный алхимик. Скажу так, парень он грубоватый, но в целом хороший, он живёт вот в том здании неподалёку, а я, пожалуй пойду навещу старых друзей, хорошо?” “Да без проблем, спасибо большое за наводку!” – ответил я Годвину, после чего я с командой помчал к дому Леонида. Подойдя к нему, я сразу же увидел то, что он довольно сильно отличается от общего антуража, ведь он был сделан в готическом стиле, это здание буквально белая ворона только наоборот. Войдя внутрь, нас встретил большой зал усеянный книжными полками, и полками с всякими зельями, в конце зала находился стол, за которым сидел спящий Дворф с чёрной бородой и в шляпе волшебника. Как только я сделал шаг вперёд, то он вскочил, достал меч и начал кричать: “ВЫ КТО ТАКИЕ, ИРОДЫ! СВАЛИТЕ НАХРЕН ИЗ МОЕГО МАГАЗИНА, НЕЧИСТЬ ПРОКЛЯТАЯ!” “Мужик, погодь, мы не злые, мы тут не чтобы что-то с тобой делать, нас сюда направил Годвин чтобы ты нам наводку дал.” “На водку дал? Вы что, удумали бухать и без меня, щеглы, хотя стоп… От Годвина говорите? Много лет я его уже не видал в здешних краях, ну так зачем 2 скелета и 2 жестянки пожаловали в мою лавку?” “Ты что-нибудь слышал про Мистера Вэйна и про то, где он живёт?” – спросил я Леонида, но тот взглядом уцепился за сумку Костяна из которой выпирали склянки с неизвестной жидкостью, после чего сказал: “А с чего бы я вам просто так что-то говорил, а? Вот если бы вы, что-нибудь дали бы мне, то возможно я бы и рассказал всё что знаю, например этот странный эликсир что находиться в сумке у того скелета в мантии.”, посмотрев на Костяна он мне кивнул, после чего открыл сумку и протянул одну из склянок с неизвестной жидкостью мне, после чего уже я передал Леониду её, тот в свою очередь начал её пристально рассматривать и изучать, совсем забыв про нас, но после того как я демонстративно топнул ногой об пол, то Леонид вновь вспомнил про нас и ответил: “А, Вэйн, точно… Этого мужика я частенько тут наблюдаю, вечно ошивается у магазина моего, при этом эта тварь такая ничерта не покупает, после чего идёт в пещеру, что находиться на холме неподалёку на севере, этот мужик бесит пипец, если вы его побьёте смачно, то награду точно дам, или нет, зависит уже от настроения моего.” “Благодарю за столь ценную информацию и прощайте.” – ответил я Леониду, после чего я, вместе с командой, вышел на улицу понимая, что судьба моя дальше ясна.

aHR0cHM6Ly9kb2NzLmdvb2dsZS5jb20vZG9jdW1lbnQvZC8xN2dMeXZ2OUhwSG9JbzBXMUI0ODBRcXh5VVFtbmpZb3UvZWRpdD91c3A9c2hhcmluZyZvdWlkPTEwMDUxODMwNTE5NjcyOTkzM

АКТ 1 /// КУЛЬМИНАЦИЯ /// Глава 10 "Судный день"

Так… Пещера что находиться на холме на севере… Кажется мне придётся впервые за всю мою жизнь использовать мой встроенный компас. Начав продвигаться в нужном направлении, я невольно краем зрения заметил высокое здание посреди города, напоминающий замок, при этом выполненный всё в том же античном стиле, скорее всего это здание - покои короля, ну или что-то типа того. По пути я заметил что тень Гари какая-то странная, слишком отчётливая и тёмная, не такая какая должна быть. Во мне это вызвало странные сомнения, но скорее всего это особенности нежити, как ни как тут царствует магия, тут и не такое может быть, я уж точно знаю, Хах. Продолжив идти дальше, и начав проходить берёзовый лес по второму кругу, я наконец-то нашёл нужный мне холм, с пещерой в ней. Подойдя ближе я сразу же понял что в этот раз пещера, в которую я вхожу - природная, то есть её не выкапывали, она сама образовалась, ведь сталагмиты что были усеяны у входа вряд ли были созданы человеком, хотя… Тут же был Мистер Вэйн, он бы мог подобное провернуть. “Парни, пошли.” – сказал я своему отряду, после чего все кивнули и мы отправились в глубь пещеры. В самой пещере было довольно шумно, то капающая вода, то что-то трескается, всё это создавало напрягающую атмосферу, ведь если прямо сейчас на меня что-то вылетит, то я 100% испугаюсь до конвульсий. Углубляясь в пещеру, дневной свет с поверхности сменился на мрак, по понятным причинам. Я с начала растерялся, ведь у меня то есть встроенный ПНВ, пусть и галимый но всё же, у моих товарищей его-то нет. Но слава Ковчегу, Костян исправил нашу проблему, создав светящийся огненный шар, что развеял весь мрак, что окутывал нас, в одно мгновение, после чего я уступил ему дорогу, и теперь он вёл нас, так как только он может освещать нам путь. Внезапно эхо начало издаваться только сзади, а это означало что мы идём к тупику, но пройдя немного дальше мы увидели… Стальные двери. Увидев их, во мне вспыхнули 2 эмоции: счастье от того что мы нашли убежище Мистера Вэйна, и страх от того, что там кто-то нас точно ждёт, Мистер Вэйн же любит ставить нестандартные охранные системы. Подойдя к этим железным дверям, я увидел что они обесточены и их можно открыть, но попытавшись их сдвинуть то чуть себе руки не сломал, они были пипец какими тяжёлыми и тугими, видимо гидравлика помогла… Хотя двери выглядят довольно ржавыми, может это место давно заброшено, но Леонид говорил так, как будто буквально сегодня видел Вэйна… Странно это всё. О чём я сейчас вообще думаю, мне бы скорее думать о том как дверь эту открыть, а не то почему она не открывается. Внезапно для всех, Гари вышел вперёд, подошёл к двери, и приложив огромные усилия открыл нам эти проклятые двери, увидев это я сильно удивился и сказал: “Ну чего себе Гари, спасибо большое, ты нас прям выручил.”, но Гари на это не как не отреагировал, словно его разум вновь начал находиться в 4-х измерениях одновременно. Немного посмеявшись с ситуации, мы пошли дальше. Перейдя порог стальных дверей, нас встретили тёмные ржавые коридоры какого-то комплекса, везде были разбросаны различные вещи, мебель и тому подобное. Всё это выглядело крайне подозрительно и странно, ведь это место выглядело вообще не в стиле фэнтэзи мира, я бы понял заброшенное подземелье, но чтобы прям технологичный комплекс… Вряд ли в создании этого места был замешан лишь Мистер Вэйн, скорее всего это место сделал этот некий “Виктор”. конечно есть вероятность что Леонид нас обманул, давая наводку сюда, да только вот он говорил очень искренне, хотя может он перепутал кого-то с Вэйном? Скорее всего, ну да ладно, нужно всё равно осмотреть это место, я уверен что здесь мы найдём что-то воистину интересное. Начав разгуливать по местным коридорам, я замечал различные двери, но за ними были лишь пустые помещения. Вдруг я заметил какое-то изображение на стене, подойдя ближе, я понял что это карта этого комплекса, и он… Довольно большой. Почти моментально я выделил себе несколько локаций, которые я должен посетить:1) Склад №32) Лаборатория 3) Комната управления 4) Склад №5. Все эти места могут дать мне интересную информацию и какие-нибудь интересные вещи. На удивление ближе всех к нам была именно Лаборатория и прямо рядом с ней Склад №3, что было очень выгодно и удобно. “Парни, идём сейчас в лабораторию, а потом на склад №3, нам нужно найти любую информацию о том, что тут происходило ранее и что привело к нынешнему состоянию базы. Всё ясно?” “Так точно!” – ответили мне все единогласно, после чего мы начали идти к лаборатории. Местная атмосфера была крайне жуткой, до сих пор было слышно как работает оборудование, различные механизмы и как капает вода. Начав вглядываться в местные виды, я заметил следы борьбы или чего-то подобного, возможно какой-то эксперимент Вэйна пошёл не по плану и разгромил его базу, из-за чего пришлось эту базу оставить. Вскоре огненная сфера Костяна осветила железную дверь с надписью “Лаборатория”. Я моментально остановился и посмотрел на Костяна и на Гамму. Переглянувшись и кивнув друг другу, мы вошли внутрь. Нас встретила довольно большая стерильно-белая комната, с рядом больших белых столов, на которых были разбросаны различные свитки, инструменты, склянки с какой-то красной жидкостью и документы, часть из которых была порвана. “Так, парни, ищите целые документы и давайте их мне, нам нужна любая информация о Вэйне и о его экспериментах, так что за дело!” –сказал я своей команде, после чего начал перебирать всё что к полу не прибито. Вскоре я заметил странную окровавленную папку наполненную документами и отчётами, на которой была надпись: “Дело ПротоР-2”. Почти моментально я крикнул: “Мужики, я нашёл папку полную различных документов! Бегом ко мне.”. Почти мгновенно все подбежали ко мне, чтобы послушать, а я вынул все документы и положил их на стол, сразу же что бросилось в глаза так это множество порванных фотографий, но одно фото было целым, и на нём был изображен жёлто-бежевый робот, напоминающий Дельту, только с головой в виде боевого шлема, что стоял в одном из здешних коридоров, при этом он был облит кровью и в руке держал чьё-то растерзанное тело...

Рассмотрев это фото, я начал читать первый документ:“Дело ПротоР-2, Отчёт 1:Сегодня Виктор принёс мне своё старое творение, а именно создание из стали под именем “Прото-Расчленитель-2”. Он сказал что изучение этого робота поможет мне в изучении машиностроения и понимании энергии хаоса. Пока что я его не осмелился включать, ведь его внешний вид… Он одновременно и вдохновляет и пугает, он одновременно величественен и ужасающий. Думаю завтра начну первый опыт с ним. Конец Отчёта” Я решил прочитать каждый документ что находился в этой папке, а потом уже о чём-то думать: “Дело ПротоР-2, Отчёт 2:

Я впервые включил этого робота, и на удивление он оказался довольно общительным для робота 2 поколения. Виктор мне рассказал что роботы 2 поколения отличные охранники, но часто тупят, при этом у них могут возникать сбои в программе, но сам Виктор конкретно у этого робота попытался все эти ошибки исправить по мере возможностей. Виктору явно не нравиться что я в основном использую живых статуй в качестве охранников и рабочих. Он хочет чтобы я уже перешёл на роботов, так как они эффективней, да только вот я до сих пор не понимаю как воспринимать самих роботов, ведь в отличие от тех же статуй, в ПротоР-2 я видел иногда даже эмоции, он вполне разумно отвечал на мои вопросы, и меня это пугает… Конец отчёта”

“Дело ПротоР-2, Отчёт 5:

Уже месяц прошёл как ПротоР-2 находиться на этой базе, он словно маленький ребёнок что вечно хочет изучать что-то новое. Но меня это беспокоит, роботы 2 поколения не должны быть таковыми, мне Виктор чёрным по белому говорил, что они без эмоциональные создания что не имеют сознания, ПротоР-2 разрушает эти слова своим существованием и своими действиями. Завтра я поговорю с Виктором и узнаю причину столь странного поведения ПротоР-2, только вот главное чтобы его у меня не забирали, что-то я к нему привязался… Конец отчёта.”

“Дело ПротоР-2, Отчёт 6:

Я поговорил с Виктором, он сказал что ПротоР-2 сочетание наработок роботов 2 поколения и роботов 3 поколения, из-за чего он и проявляет эмоции, но при этом довольно ограничен в своих действиях, например он не может даже ложку держать, он её просто роняет или хватает её как оружие, сразу видно боевую машину… Из-за этого я провёл эксперимент с ПротоР-2. Я привёл его в испытательную камеру, где его ждал местный обитатель: Бетур, ездовое животное что часто используется в быту. Я специально поймал бешённую особь, и как только Бетур начал проявлять признаки активности… Что ж, лучше бы я этого не видел… ПротоР-2 схватил Бетура, оторвал ему ногу и начал ей же избивать его, после чего схватил его голову и разбил её об стену, после чего начал размазывать кровь Бетура по всей испытательной камере, словно рисуя… Это заставило меня увидеть наконец-то в ПротоР-2 не маленького ребёнка, не животного, а робота убийцу, у которого к тому же есть фантазия… Конец Отчёта.”

“Дело ПротоР-2, Отчёт 10: Вновь изучая работу магии в одиночку, ко мне в голову пришла интересная идея, а что будет если дать магию роботу? Они же и так на энергии хаоса работают, им лишь не хватает только крови и всё будет готово. Я конечно и до этого использовал кровь чтобы оживлять неживое, да и алхимическая кровь у меня теперь получается всё лучше и лучше, но что если использовать кровь одного из лучших магов континента? Я создал кровеносную систему для Прото-Расчленителя, подключив её напрямую к ядру этого робота. Первой же кровью, которая влилась в его стальное тело, стала моя, и благодаря технологиям Виктора эта кровь могла само восполняться. Начав опыты я убедился в своих теориях, Прото-Расчленитель смог пользоваться магией, а именно тёмную магию. Он сделал иллюзию меня вместо своего тела, из-за чего другим людям казалось, что это был не ПротоР-2, а именно я, он даже пытался пародировать меня. Но сама сила магии была довольно слабой, наверное большая часть энергии хаоса уходит не на магию а на работу самого робота, да только вот после этого ПростоР-2 начал себя странно вести, говоря о себе не как о роботе, а как о человеке, и каждый раз когда я называл его “Роботом” он показывал своё недовольство. Это меня сильно пугает и сбивает столку… Конец отчёта”

“Дело ПротоР-2, Отчёт 11: Сегодня произошёл инцидент которой поставит жирную точку в этом деле… Прото-Расчленитель напал на одного из моих подопытных и начал натягивать на себя его кожу… После чего начал пытаться мне доказать что он… Человек… Увидев это я пришёл в ужас и попытался вразумить ПротоР-2, но после моих слов он на меня посмотрел так, как смотрел на каждого им убитого подопытного. У меня мгновенно пробежал холодок по спине и я, найдя пульт управления ПротоР-2, отключил его и поставил в зарядную камеру, что находиться на Складе №3. Я увидел истинную натуру данного робота, и больше не желаю её видеть… Когда ты уже вернёшься, Виктор… Конец отчёта и Дела…”

Прочитав последний документ, я ужаснулся, вся эта история и так была не самой жизни радостной, а финал… Стоп… Я конечно пытался это игнорировать, но… Мистер Вэйн взаимодействовал с нами, моделями поколений и с технологиями Ковчега, ещё до открытий врат в фэнтэзи мир? Но как? Это же буквально невозможно. А ещё этот Виктор, именно он дал этого “Прото-Расчленителя” Вэйну, но откуда? Расчленители и так самые загадочные машины что вообще существовали, а Виктор так легко их достал и одного из них просто подарил Вэйну… Виктор более крупная шишка в этой игре чем я думал… Но также благодаря этой записи, подтвердилась эльфийская теория строения магии и необходимости для этого процесса такой жидкости как кровь, а значит и я смогу пользоваться магией.

Неожиданно ко мне подошёл Костян, протягивая какой-то документ. Оказывается пока я размышлял Костян продолжал искать документы, и он нашёл какой-то отчёт. “Спасибо Костян, сейчас прочитаем” – ответил я моему скелетному товарищу, после чего принялся читать: 2CNNBMGQXLIL5UFZEDILNUFVEDIY6IGQXDILJUFY2C7NDARBEDIJ5UMC2C5NDA6QWTILAIGQXTIL3UFVEDILDUML2C55BPRA2C35BPOQWDIYFUMMEDIYPUMC2C7CBUMBEDIJ7UMA2C7NDAWQX3IKALJSEDILDUML2C55BOBA2C65BNOQX7IL5UF32CYNBNGQXLILQIJA2CJNDDOQXHIL2LBA2C75BPWRQ7ILLUF42GBSBUMC2GFSBUF42C25BPORR4QNBPWQWEQNDDORQLIL5UF4EDIL3UFVEDIL7UMA2C25BNGRQPIL7UMA2C25BNGQXDILWLROFYQNBJ6RSHIYBUMC2C7NBMRA2C75DAGQXDILVUFQ2C3SAOJXFYXC4IGQT7IYBUFY2C2NDEORQLIYDUMPEDIYFUFV2C75BNORQDIYYIGQXTIL3UFVEDILEIGQX3ILJUFY2C65BPWRQ7ILVUMDEDILPUFQ2CZNBNORQDIYRUFY2GBNDDBA2CZNDAORRYQNBPOQWDIYRUMDEDIYBUFQ2CY5BPWRQLIYGLROFY====== “Отчёт 681 Наши опыты продвигаются успешнее некуда, наши с Вэйном усилия создать всё более чистую алхимическую кровь всё больше оправдываются. То, что только из далека могло походить на кровь, теперь даже выглядит как кровь. За основу новой цепочки строения, я взял структуру целебных зелий и самой крови, и благодаря этому мы смогли добиться такой чистый результат. Если мы так продолжим, то я смогу наконец-то создать 4 поколение роботов, которые в этот раз от людей будут почти неотличимы, и которые к тому же смогут пользоваться магией, это ли не чудо! И даже жалкий Поэт мне не помешает в становлении Господом…”

Так вот что эта за странная жидкость которую я с Костяном видел в их замке… Они специально делали искусственную кровь для того, чтобы создать… 4 поколение роботов? Погодите-ка, а откуда у них ТАК много информации о роботах!? Почему Виктор так легко об этом рассуждает!? Этого просто не может быть, но вдруг… Виктор это и есть… Создатель роботов поколений… Но как это может быть? Он же человек из основного мира, а там ВСЁ человечество погибло, да и как он попал в этот новый мир? Неизвестно… Чёрт! Новые ответы порождают лишь больше вопросов…

Обыскав всю лабораторию, больше, я и мои товарищи ничего интересного так и не нашли, поэтому мы решили войти в склад №3, вход в который находился прямо здесь, в лаборатории. Зайдя на склад, нас встретило множество стеллажей, коробок, ящиков и различной техники, но видно это всё было только благодаря Костяну и его огненному шару. Начав всё внимательно обыскивать и рассматривать, я заметил какую-то большую капсулу, стоящую около стеллажей. Подойдя к ней, я увидел надпись: “Зарядная станция”, что была написана прямо на её корпусе. Начав её внимательно рассматривать, я решил посмотреть что внутри неё, но начав вглядываться во внутрь этой зарядной станции, то увидел… жёлто-бежевого робота, одетого в порванный алхимический костюм, с длинными и мощными конечностями которые были обмотаны сухожилиями и с головой в виде боевого шлема. Не было никаких сомнений, это был он: Прото-Расчленитель. Увидев него я аж опешил, ладно увидеть его на фото или просто прочитать про него, но увидеть воочию… Это предвещало беду. Но вглядываясь в железное тело этого монстра, я успокоился, ведь он выключен, а значит опасности не представляет… Исследуя этот склад, проверяя каждый стеллаж, каждую коробку и каждую полку, я, вместе с остальными, к сожалению ничего не обнаружили. “Парни, я так полагаю вы тоже ничего не нашли, верно? Если это так, то предлагаю разделиться, вы пойдёте на склад №5 и обыщите там всё, а я пойду в комнату управления, ясно?” “Так точно!” “Ну тогда за дело!” – крикнул я всем, после чего начал идти в сторону комнаты управления, но с начала мне надо было пройти через грязные коридоры комплекса. Проходя один тёмный коридор за другим, я начал задумываться, а почему тут всё же нету Вэйна? Очевидно что эта база 100% принадлежит ему, но ни его охраны, ни его самого тут нету. Я бы мог подумать что он просто возможно переехал, но он бы тогда забрал бы свои вещи… Скорее всего Мистер Вэйн где-то бродит неподалёку и пока что не знает что мы проникли сюда, а значит скоро он вернётся и нам не поздоровиться. Вот интересно, а что мне ему в такой ситуации говорить? Человек буквально от всего мира скрывается, а тут команда из 2 роботов и 2 скелетов к нему заявилась и начала буквально его грабить… М-да… Ситуация…

Мои размышления были прерваны внезапной ритмичной тряской, словно целая армия маршировала прямо над этим комплексом. Меня это сильно напрягло, но скорее всего это просто стая каких-нибудь местных животных, нечего тут переживать. Осмотревшись я заметил проход в нужную мне комнату управления. Увидев его, я моментально вошёл внутрь. Меня встретила небольшая комната, с сразу с четырьмя вентиляциями и с тремя входами: слева, справа и сзади. Но самым интересным в этой комнате была главная стена, упичканная выключенными мониторами, через которые, скорее всего, можно следить за всем комплексом. Перед этими мониторами есть стол, на котором есть панель управления защитными дверьми, с картой комплекса на ней для понимания где ты закрываешь дверь и микрофон, скорее всего для передачи какой-то информации через динамики. Так же на столе находились документы и какая-то кнопка, но из-за отсутствия электричества она не работала, как и всё здесь. Рассмотрев здешнюю карту, я увидел лифт, который ведёт к “Монорельсу”, который уже в свою очередь ведёт в некую “Обсерваторию”, надо было бы проверить её… Я с начала хотел начать читать местные документы, но неожиданно я краем своего взора увидел рубильник, с надписью: “Питание”. Я моментально понял, что это то, что мне и моим товарищам нужно было больше всего. Я моментально подошёл к этому рубильнику и дёрнул его. Через секунду всё это место озаряется светом ламп, а техника начинает вновь работать. Включив электричество, я вновь подошёл к документам, но мне стало пипец как интересно узнать, а что делает эта светящийся кнопка около панели управления, но нажав на неё мониторы начали показывать видео с камер в вентиляции, получается эта кнопка меняет режим показа камер с обычных на вентиляционные и обратно… Интересно. Вернув камеры в исходное состояние, я решил посмотреть на камеры 8,9 и 10, ведь на них показывался склад №5. Увидев своих товарищей за поиском предметов, я немного усмехнулся, но внезапно, краем своего взгляда я увидел какое-то движение на камере 7. Направив свой взор на эту камеру, я замер… Прото-Расчленитель медленной и угрожающей походкой шёл на склад №5. Поняв что надо делать, я схватился за микрофон и сказал: “Команда, это я, Гефест, к вам направляться ПротоР-2, я по карте вижу здесь секретную комнату в складу, я сейчас его вам открою и вы там спрячетесь… Ладно планы поменялись, система требует пароль, я попытаюсь сейчас его найти, а вы прячьтесь, конец связи.”. Как только я это произнёс я был в панике, моё тело дрожало, но стоять как вкопанный было нельзя. Схватив документы я начал перебирать их, в надежде найти хоть какие-то цифры. Во! 534, сейчас попробуем… Чёрт! Не подходит… кажется это на долго… Решив посмотреть за состоянием моей команды, я увидел как ПротоР-2 одним ударом выбил здешнюю дверь, войдя на склад. Увидев это я принялся активней искать нужный код от двери, но страх и паника настолько овладели моим разумом и телом, что у меня буквально всё валилось с рук, а сконцентрироваться не получалось. В то время, пока я искал нужный код, Костян, Гари и Гамма, перебирались от укрытия к укрытию, чтобы их не дай Ковчег поймал этот стальной монстр. Внезапно мне попалась следующая комбинация цифр: 665, сосед зверя… Начав вбивать эти цифры трясущимися руками, система наконец-то приняла пароль, и открыла двери. Почти мгновенно команда рванули туда. Да только вот ПротоР-2 это тоже заметил и побежал за ними, каждый шаг мог стать для моих товарищей последним, но в последний момент, когда ПротоР-2 был уже в шаге от убийства их, они вошли в комнату, а я мгновенно закрыл дверь. Мои друзья были теперь в безопасности… Но тут меня кое-что смутило, ПротоР-2 начал избивать дверь, пытаясь войти, но когда он вновь замахивался для удара, то резко остановился, опустил руки, и медленно повернулся к камере, после чего начал стоять и пялиться в неё, как будто смотря не на камеру, а прямо на меня. Вдруг, ПротоР-2 рванул из склада, и я понял к кому он теперь идёт, отныне на кону моя жизнь, и оплошать эту игру в кошки мышки я не могу, слишком уж большой я путь прошёл чтобы тут помереть, но начав смотреть все камеры, я никого не увидел, абсолютная пустота, хотя я точно видел как этот стальной монстр выбежал в коридор. Я судорожно начал проверять каждую камеру и закрывать все двери, но система мне в этом отказывала, слишком большой расход энергии. Я абсолютно не понимаю где он и что мне делать, но тут в мой процессор приходит идея. Я резко нажимаю на кнопку, и вижу как эта мразь на огромной скорости ползёт прямо ко мне по вентиляции. Моментально отреагировав, я нажал на нужную кнопку и проход перед ПротоР-2 был закрыт. Но вместо медленного ползанья вперёд, он выбил решётку и вылез в восточном коридоре, после чего побежал в мою сторону. Я моментально понял куда этот уродец собирается и закрыл левую дверь. Неожиданно я слышу тяжелейшие стальные шаги сзади себя, и моментально понимаю что он меня обхитрил, но кинув какой-то стакан в правую кнопку, я успел и закрыл дверь в последний момент. Да только вот расслабляться мне этот урод не дал, ведь он начал пытаться выломить эту дверь, удар за ударом он пытался деформировать эту дверь, но к счастью он опомнился и перестал это делать, после чего рванул куда-то в глубь комплекса. Конечно же я начал пытаться отследить где он, но было это довольно бесполезно, ведь он был достаточно быстрым, да и не любил показываться на камерах. Внезапно я увидел как он забежал в одну из комнат и потом… Спокойным шагом вышел? Чего? Внимательно наблюдая за ним, я убедился что он просто идёт вдоль коридора. Я моментально прихожу в растерянность от такого и не понимаю как на это реагировать, но тут я за долю секунды начинаю слышать звуки крайне быстрых металлических шагов под собой. Моментально поняв в чём дело, я подбегаю к нужной кнопке и в последний момент нажимаю на неё, закрывая проход в нижнюю вентиляцию, после чего слышу неудачные попытки ПротоР-2 прорваться через эту вентиляцию, от чего немного злорадствую. Но в это же мгновение я уже слышу как он ползёт обратно и бежит на… Направо! Моя реакция в этот раз меня вновь не подвела и я смог опять вовремя закрыть дверь, но тем самым открыв и вентиляционную дверь. Немного успокоившись, я вновь слышу как этот урод побежал, и посмотрев по камерам я увидел как это чудовище бежит по левому коридору. Но когда я закрыл дверь, то увидел по камерам что он… Растворился? В этот момент я вспоминаю на что способен ПротоР-2, после чего понимаю что он сделал и нажимаю на кнопку чтобы закрыть правый проход, но когда я нажал… Этот стальной монстр схватил дверь и не дал ей закрыться, после чего вошёл внутрь хищной и играющей походкой. Теперь, благодаря включённому свету я смог увидеть всю его ужасающую натуру, его окровавленный и порванный белый алхимический костюм, чьи-то внутренние органы что находились в его грудной клетке, сухожилия обмотанные вокруг конечностей, кости вставленные внутрь конечностей и… Торчащая из ноги трубка… В этот момент я вспомнил, что в белый алхимический костюм был одет, по рассказам Билла, именно Вэйн, и то, что Вэйн постоянно курил трубку… Этот монстр что… убил Вэйна, надел его одежду, обмотал его сухожилия вокруг своих конечностей, впихнул его кости внутрь своих рук и ног, и… засунул его органы внутрь себя… Господи… Как только я осознал что это чудовище сделало с Вэйном, то ужаснулся и упал на пол, при этом с огромным желанием проблеваться от всего этого. Осознавая всё что происходит, я впал в отчаянье, страх овладел моим телом, из-за чего даже ползти назад было проблематично. Но неожиданно это стальное чудовище прикоснулось к моему телу, после чего сказал искажённым голосом человека: “Ты роб-робот, а я-я… Че-человек… Я… Человек.”, после чего оторвал ближайшую трубу и замахнулся для удара, в этот момент я понял что либо я сейчас погибну, либо отобьюсь, поэтому быстро достав Ориона, я попытался заблокировать его удар, предварительно зажмурившись. Но полежав в такой позе 5 секунд… Ничего не произошло. Посмотрев на своего противника, я увидел что ПротоР-2… Отключился? Да, он отключился. Пока я осознавал что только что произошло, из-за открытой двери вышел Гари, Гамма и Костян с каким-то устройством в руке. “Парни! Это вы его отключили? Спасибо вам большое, прям выручили в последний момент. Костян, я так полагаю у тебя в руке пульт отключения этого монстра, верно?” – Сказал я своим товарищам и в частности Костяну, Костян в ответ кивнул и сказал: “Всё верно, в том секретном складу было довольно много интересных вещей, и среди всего этого многообразия приблуд, самым полезным оказался этот пульт, как ни как жизнь тебе спас, хех. Ладно, что-нибудь нашёл, Гефест?” “Ну, я довольно много узнал… Во-первых, мне кажется я знаю что стало с Мистером Вэйном… А именно его убило это чудовище что тут стоит, после чего ПротоР-2 разорвал тело Вэйна на части и начал… Себя соединять с кусками Вэйна. Но есть и хорошая новость, я по карте нашёл путь к лифту, что ведёт к монорельсу, который в свою очередь ведёт к Обсерватории, где тоже может быть ценная информация, да и оставаться в одной комнате с этим монстром как-то мне не очень хочется, поэтому давайте уже пойдём к лифту, лады?” – ответил я Костяну, после чего мы все вместе отправились в сторону лифта. Вновь идя по этим коридорам, но уже с включённым светом, мы довольно быстро добрались до лифта, зашли в него и спустились на нём. Выйдя из него, нас встретили извилистые коридоры наполненные разным техническим хламом, очевидно что Вэйн это место использовал как кладовку или что-то типа того. Вскоре мы добрались до довольно большого и длиннющего тоннеля с монорельсом, где стояла передвижная кабина на рельсах. Зайдя в неё и нажав на кнопку вперёд, мы двинулись с места, постепенно ускоряясь и набирая обороты. После минуты сверх быстрой езды по этому туннелю, мы доехали до конечной. Выйдя из кабинки, нас встретили довольно роскошные коридоры, под стать алхимикам и чародеям, и перейдя порог очередной двери, перед нашим взором появилась огромная куполообразная комната, сквозь крышу которой бил дневной свет. Это было воистину красивое зрелище, но вдруг я услышал знакомые быстрые железные шаги, что исходили из… Вентиляции… Как только я осознал что происходит, было поздно, из вентиляции явился ПротоР-2, что явно хотел меня и моих товарищей порвать на части, да только вот перед его атакой я заметил, что его тень почему-то слишком, чёрная? Неестественная как будто, такую же тень я видел и у Гари… Но посмотрев на Гари и на его тень, я увидел что она нормальная. Как только Прото-Расчленитель бросился вперёд, то из его тени явилась фигура, что своим клинком пронзила его тело, после чего этот робот замертво пал, и после этого я смог разглядеть внезапного спасителя. Это был эльф, одетый в что-то между рыцарским одеянием и одеянием чародея, при этом он в своей руке держал залитый кровью робота какой-то магический меч, что излучал огромную мощь. “Здравствуйте, 2-е неупокоенных души и 2-е ошибки мироздания. Благодарю вас что дали мне возможность изничтожить остатки еретика, а теперь склоните свои головы, ведь перед вами явился спаситель, тот кто вернёт мир в эти земли и очистит мир ото зла. Имя моё – Ванриэль, принц семьи Ларионов. Вы станете теми, кто увидит явление господа, и теми, кто почувствует силу его ангела…” – произнёс Ванриэль своим величественными чутким голосом, почти моментально я схватился за Ориона и начал вставать в боевую стойку, но не делал резких движений и не шёл в атаку, а мои товарищи начали медленно отходить в сторону выхода. “Что тебе от нас нужно, Принц Ванриэль? Мы тебе ничего не сделали, дай нам просто уйти без боя.” – сказал я Ванриэлю, но тот лишь горделиво усмехнулся, и с презрением ответил: “Нежить я не трогаю, ибо дело это Харона, а не моё, но вы… Машины… Вы не знаете ничего кроме желания убивать и разрушать! Вы изничтожили столько невинных жизней! Из-за вас всё моё королевство скоро падёт, а мои родные могут погибнуть в страшных муках, из-за таких как вы! Поэтому я, как наследный принц королевства Эльфийской песни и один из главных Епископов церкви Кровавого глаза, считаю своим святым долгом изничтожить каждого из вас, дабы вернуть мир в эти земли, и сделаю я сиё деяние с помощи силы Господа моего…”, после чего протянул окровавленный клинок к небу и начал говорить: “ГОСПОДЬ, АПОКАЛИПСИС ГРЯДЁТ, ТАК ЯВИ НА СВЕТ АНГЕЛА СМЕРТИ, ЧТО ОЧИСТИТ МИР ОТО ЗЛА, УНИЧТОЖИТ ОШИБКИ МИРОЗДАНИЯ И ВЕРНЁТ ТВОЙ ПОРЯДОК НА СВЯЩЕННЫЕ ЗЕМЛИ. НА СВЯЩЁННОМ КЛИНКЕ РОЗЕНТАК КРОВЬ ИСТИННОГО ЕРЕТИКА, ТАК ПРОТЯНИ СВОЮ РУКУ И ДАРУЙ МНЕ ОБЛИК НОВЫЙ! ДА НАЧНЁТСЯ СУДНЫЙ ДЕНЬ!”. Как только Ванриэль произнёс свои слова, Ванриэль взмыл ввысь и явился столб света, что окутал самого Ванриэля. Под этим ослепительным столпом света был виден сам Ванриэль, тело которого менялось и искажалось. Внезапно появилась ослепительная волна света, что ослепила меня на секунду, да только когда мои сенсоры вновь пришли в норму, то комната Обсерватории изменилась до неузнаваемости, ведь она стала в 3 раза больше и теперь всё было сделано из чёрного камня, между которыми бил яркий жёлтый свет. Крыши более не было, лишь вид на ужасающее жёлто-красное небо, по которому летали ярко жёлтые глаза с лучезарными крыльями, что наблюдали за всем. Обернувшись я увидел, что моих товарищей здесь нет, как и выхода, скорее всего меня вместе с этим чокнутым куда-то телепортировало. Внезапно деформация тела Ванриэля прекратились и столп света рассеялся, показывая новый облик Ванриэля: отныне его кожа и была его бронёй сотканной из материала, напоминающий сочетание плоти, камня и железа с трещинами из которых лился ослепительный свет. Вокруг его тела бурлила энергия, создавая словно энергетический щит из света. Голова теперь являлась шлемом с 3-мя рогами, что также были сотканы из чистейшего света, находился 1 рог на лбу и 2 на затылке. Вместо лица был огромный глаз в форме звезды, что излучал чистейший жёлтый свет, при этом зрачок был красным, словно в нём телка чистейшая кровь. Вдруг сзади Ванриэля расправились ангельские крылья сотканные из чистейшего света, в которых словно бурлила энергия самой вселенной. Как только он расправил крылья, то посмотрел на меня и направил свой клинок в мою сторону, лезвие которого было сделано из лучезарного металла, после чего сказал: “Что ж, бездушная оболочка… УЗРИ ЖЕ, СИЛУ АНГЕЛА!”, после чего сделал выпад вперёд, который я кое как заблокировал. Пытаясь сдерживать напор его святого клинка, я осознал что в этот раз мне нужно выложиться на все 100%, ведь иначе погибну не только я, но и все кто мне дорог, а этого я вновь не допущу. Вскоре Ванриэль откинул меня магией воздуха, после чего щёлкнул пальцами, и сзади него появилось множество клинков сделанных из чистого света, после чего одним взмахом руки направил их на меня. Увидев это, я начал бегать вдоль всей арены, пытаясь уклониться от множества клинков, да только вот он их всё создавал и создавал, из-за чего продохнуть было физически невозможно. Ещё немного по уклонявшись от святых клинков, я бросился в контратаку, точечно маневрируя меж огнём из клинков. Одно мгновение и я был в притык к Ванриэлю, но в этот же момент он схватил свой основной меч и с лёгкостью отбил мою атаку, после чего сам пошёл меня атаковать, да только вот я вовремя начал отбиваться и парировать его атаки, но долго у меня это не получалось делать, у Ванриэля пусть и предсказуемые атаки, но он чертовски быстр и силён, из-за чего я быстро истощаюсь. Внезапно я вижу его следующую атаку и легко её читаю, после чего пользуюсь своим шансом, уворачиваюсь и наношу множество ударов Орионом по нему, но его энергетическое поле смогло большинство моих ударов впитать, из-за чего Ванриэлю от этого сильного вреда не досталось. В это мгновение я понял, что должен использовать весь свой арсенал чтобы нанести ему достаточный урон. После этого осознания, Ванриэль нанёс свой удар мечом, от чего я отлетел на несколько десятком метров, а мой ЭЩФ повредился на 65%. Ещё два таких удара пропущу и я труп… Быстро достав 2 револьвера я начал постоянно уклоняться от резких выпадов Ванриэля, из-за чего он начал постепенно злится. Вскоре он крикнул: “ТЕБЯ ЭТО НЕ СПАСЁТ!”, после чего отлетел от меня и создал огромный столп света, от которого я кое-как увернулся, одно моё промедление и меня бы поджарили. Да только вот Ванриэль не собирался на этом останавливаться, в одно мгновение Ванриэль начал создавать множество столбов света, от которых я кое как но успевал уклоняться. Как только я смог уклониться от последнего столпа света, я увидел как на меня на огромной скорости несётся этот чёртов ангел со святым мечом на перевес. Избежать этого удара я не смог, и удар его святого клинка уничтожил защиту ЭЩФ, мне срочно нужно было как-то восполнить запас энергии хаоса чтобы банально не умереть. Но закончив свою атаку, Ванриэль моментально телепортировался слева от меня и вновь устремился на огромной скорости вперёд, да только вот в этот раз я смог вовремя уклониться, но он опять телепортировался, только уже сзади меня, но и в этот раз я увернулся. Очевидно что следующая атака у него будет справа, поэтому достав свой дробовик, я заранее уклонился, и когда передо мной пролетел этот недо-ангел, я выстрелил ему в бок энергетической дробью, из-за чего он упал на землю. Останавливаться на этом было бы глупо, поэтому я устремился к нему, и ногой подкинул его в воздух, после чего начал наносить множественные атаки Орионом, разрезая его святую ауру на части, после чего вновь достал дробовик и постоянно прокручивая его у себя в руке, я расстреливал тело Ванриэля. Но как только я решил расстреливать его из Зевсов, Ванриэль отбросил меня внезапным всплеском энергии, после чего он взмыл ввысь, и сказав: “УМРИ!” он со всей свои силы воткнул свой священный клинок в землю, после чего земля на секунду затряслась, после чего из земли на огромной скорости вылетело больше тысячи святых копий, от которых я смог каким-то чудом уклониться, но не успев даже перевести дух, эти копья начали падать вниз, в этот момент я понял что мне точно конец… Вдруг в мой процессор пришла идея которая возможно поможет спасти меня от гибели, я резко вытянул руку вверх и начал впитывать энергию хаоса, и все копья что летели в меня в мгновение ока испарились, а мой ЭЩФ был вновь заполнен на 100%. Увидев это Ванриэль крикнул: “ДА КАКОГО ХУЯ!? СДОХНИ ОШИБКА ВСЕЛЕННОЙ!” после чего рванул ко мне на титанической огромной скорости. Я мгновенно среагировал и увернулся от атаки в сторону, да только вот он телепортировался прямо туда, куда я уклонился, из-за чего он нанёс мне колоссальный урон и меня подкинуло ввысь, и пользуясь моментом, он создал ТЫСЯЧИ святых клинков, что единовременно начали раз за разом пронзать моё тело. Моментально мой ЭЩФ опять находился в критических значениях, но вновь вытянув руку, я смог восполнять энергию и таким образом продолжать жить. Ванриэль конечно же это увидел и опять впал в ярость, из-за чего самолично подлетел и начал наносить по мне миллиарды ударов своим божественным клинком, вкладывая в каждый свой удар всю свою веру и свою ненависть к машинам как я. От такого напора атак и постоянно пополнения энергии мой ЭЩФ дестабилизировался, из-за чего пусть я физически был защищён, я чувствовал каждой крупицей своего тела каждый чёртов удар и разрез. Это всё больше и больше походило на пытку, пока Ванриэль от злости не поднял руку вверх, тем самым создав столб чистейшего света, который окутал моё металлическое тело, начиная его буквально немного расщеплять на атомы. Мой ЭЩФ не справлялся и когда это всё закончилось, я упал обессиленный на землю, всё моё тело пронизывалось неописуемой болью, от чего даже двигаться было сложно, но всё же я был жив, а значит я должен продолжать сражаться, несмотря ни на что! Достав свои 2 Зевса, я начал бегать и уклоняться ото всех атак Ванриэля, параллельно расстреливая его градом пуль. Ванриэль явно этому не обрадовался и поэтому само лично телепортировался за мою спину и точечным ударом вновь уничтожил защиту моего ЭЩФ. Я снова находился в критическом положении, но делать что-то всё же нужно было, поэтому поменяв режим стрельбы и включив основную функцию моей руки, я начал безудержно бить огромным потоком электричества в Ванриэля, заставляя его дёргаться в конвульсиях, после чего его святая защита… Исчезла! Вот он, мой шанс! Я взял Ориона в руки и бросился вперёд, но мою атаку Ванриэль легко парировал, после чего мы вновь начали контратаковать друг друга. За каждым из наших ударов следовало чужое блокирование, и следующая за ним контратака, а за контратакой вновь обычная атака, и так по кругу, не давая никому из нас отвлечься и на секунду. Продолжая сражаться, я решаюсь разорвать этот порочный круг и атакую предсказуемую атаку слева, из-за чего Ванриэль именно по левому флангу ставит защиту, но когда Ванриэль меньше всего ожидал, я нанёс ему удар по правому флангу, выбив его из равновесия и получив преимущество. Поняв что манёвр сработал, я попытался нанести ему финальный удар в глаз, да только вот он отпрыгнул в сторону и несколькими взмахами своего божественного клинка создал несколько воздушных разрезов сотканных из чистейшего света, что устремились в мою сторону. Я от первых двух довольно ловко уворачиваюсь, но от последнего воздушного разреза вряд ли я смогу уклониться, времени слишком мало, что же делать… Неожиданно для меня самого, во мне вновь заиграл тот пылкий азарт что был ещё когда я сражался с Годвином, и я лихо отбил Орионом этот воздушный разрез обратно в Ванриэля, что вообще не ожидал такого поворота событий и кое как заблокировал отражённый в него же воздушный разрез. Но пока он это делал, я сократил дистанцию, достал дробовик, прыгнул и крикнув: “Такому ангелу скорее место в АДУ чем в РАЮ!” нажал на курок дробовика, прострелив ему голову картечью насквозь. Приземлившись я увидел как его тело озаряется ярким светом, после чего… оно растворилось, что ж, это было весьма захватывающе, и я чуть не сдох… Но этот последний выстрел поставил жирную точку в этой божественной дуэли, хех…

Внезапно мои сенсоры вновь отключились, и когда они включились, я был уже в той самой Обсерватории. Осмотревшись, я нашёл моих товарищей, что явно были одновременно удивлены и рады моему возвращению. “Гефест, друг мой, где ты был, мы за тебя очень сильно переживали, ведь не каждый день увидишь подобное. Ну так что с тобой приключилось, и где Ванриэль?” – спросил меня Гамма, а я, усмехнувшись, ответил: “Я сам то толком особо не понял, но меня с Ванриэлем переместили в очень странное место, если коротко то это было что-то вроде ада, ну или что-то похожее. Так или иначе, Ванриэль перевоплотился в ангела смерти и мне пришлось с ним сразиться. В итоге я чуть не сдох, он был действительно опасным противником, но я его всё же одолел, и после того как он умер, я оказался здесь, вот так вот. А вы что-нибудь нашли здесь?” “К сожалению мы ничего не смогли обнаружить здесь, но я уверяю тебя, мой друг, твой заказчик и за эту информацию тебе миллионы отдаст, а пока что я предлагаю пойти отдохнуть, а то я устал от всего этого.” – ответил мне Гамма. Услышав его слова, я кивнул и сказал: “Действительно, что-то мы задержались, Мистера Вэйна нашли? Нашли, конечно я рассчитывал что мы с ним в живую поговорим, но ответы на наши вопросы мы и так и так получили, поэтому не вижу смысла расстраиваться. Давайте уже пойдём и хорошенько так отдохнём!”, после чего мы пошли назад. Пробираясь через монорельс, комнаты и коридоры заброшенного комплекса, я предвкушал заслуженный отдых, мои будущие миллионы и наконец-то убийство той мрази, что убила моего лучшего друга. Но когда мы вновь оказались в пещере и вышли наружу, то увидели что в городе происходит что-то странное: слышны выстрелы, взрывы, крики и тому подобное, это было довольно странно ведь буквально несколько часов назад всё было прекрасно. Переглянувшись со всеми, мы рванули к городу. Подойдя к городу, мы заметили на улицу танки и 2-х каких-то странных тонких роботов в чёрной расцветке и с красной камерой вместо головы, при этом каждый из них был не плохо вооружён. Как только мы подошли ещё на шаг ближе, то один из них крикнул механическим голосом: “Стоять! Кто такие!? Назовите себя!” “Я просто местный авантюрист, а это мои напарники, мы просто хотел узнать что тут происходит. Вы бы не могли нам подсказать что тут происходит?” – ответил я странным роботам, те в свою очередь переглянулись и ответили, при этом опустив свои пушки: “Нам деталей задания не давали, но как мы поняли, мы пришли сюда дабы присоединить эти исконно эльфийские земли в Имперский союз. Сейчас мы охраняем эту территорию от вражеских солдат, но так как вы не солдаты, а просто жители, мы вас не тронем, если хотите можете пойти на главную площадь, там происходит настоящее шоу, наш босс вызвал какого-то чокнутого старика на бой, и уже на протяжении часа они беспрерывно сражаются, мы бы тоже хотели посмотреть за этим зрелищем, да только вот нельзя, приказы всегда мы выполняем.” “Ох… Ну тогда спасибо, хех, удачного вам дня.” – ответил я этим солдатам, а они вслед мне помахали рукой, после чего мы в спешке отправились на главную площадь. Пока мы шли, в моей голове всё как-то не складывалось, я не понимал про какой “Имперский союз” они говорили и что тут происходит, поэтому я хотел всё самолично разузнать. Подойдя к главной площади, я увидел множество Таких же роботов, которые меня пропустили сюда и обычных жителей, что наблюдали за чем-то. Протиснувшись сквозь эту толпу я увидел то, что никогда в жизни не вообразил бы: Дельта что сражался с Годвином. Я моментально захотел вмешаться, но моментально понял что таким образом только помешаю Годвину в его битве, поэтому мне оставалось лишь внимательно наблюдать за боем. Оба бойца стояли по разные стороны этой площади, готовые рвануть вперёд в любой момент, но никто не принимал решение броситься вперёд. По их внешнему виду можно было понять что они сражаются уже довольно долго, да и по состоянию площади тоже, ведь вместо площади были лишь руины. В итоге именно Годвин решил нарушить эту тишину: “А вы, генерал, весьма сильны, решительны, а также крайне умны, не каждый войн заставлял меня так сильно попотеть, хех!” “Генерал Годвин, вы один из самых сильных воинов что я когда-либо встречал, вы воистину великий воин, может всё же вступите в ряды Имперского союза? Вы будете хранителем мира и порядка и я обещаю что каждый член Имперского союза будет жить без страха быть убитым завтра, будет жить счастливо в окружении где нету коррупции, где нету расизма, где каждый по-своему равен, где каждый вносит свою лепту в общее дело, где один за всех, и все за одного.” – сказал Дельта, явно не желая убивать старика, но тот лишь усмехнулся и ответил: “Генерал, я понимаю чего вы добиваетесь, и я глубоко уважаю вашу философию, да только вот мой народ и я бились за свободу! За то, чтобы только лишь мы сами решали и выбирали свою судьбу, завися только от самих себя. Слишком много моих братьев пали за эту свободу, и если я так просто сдамся, если я так просто вступлю к вам, то я наплюю на их жертвы, а я никогда так не сделаю. Но и вы, Генерал, не отворачивайтесь своей философии, ведь если вы не одолеете меня, то и получаете подведёте и предадите своего императора, своих воинов, своих людей и самое главное – самого себя, а решить наши конфликты мы сможем решить в этой битве, поэтому не сдерживайтесь Генерал, давайте, НАПАДАЙТЕ! ХЕ-ХЕ-ХЕ”, после чего Дельта рассмеялся и сказал: “Что ж, Генерал Годвин, тогда рад был встрече с вами, ваше оружие я поставлю на самое лучшее и видное место чтобы вспоминать наш с вами бой.”, после чего Дельта бросился в атаку на Годвина, но тот легко уклонился и щелбаном отправил его на другой конец площади. Но Дельта не растерялся и быстро развернувшись, отпрыгнул от земли и устремился к Годвину. Одно мгновение спустя и они начали обмениваться множественными атаками, Годвин безудержно бил свои молото-топором, а Дельта блокировал почти каждую его атаку своими двумя мечами, один из которых он “позаимствовал” у меня. Внезапно Годвин сделал настолько сильный удар молото-топором, что Дельта, от такого улетел на несколько десятков метров ввысь. Годвин этим воспользовался и прыгнул вслед за Дельтой и прямо в воздухе начал наносить множество ударов острой стороной своего молото-топора. Но вдруг, Дельта хватает Годвина ногой и начинает резко опускаться на землю, после чего со всей силы впечатывает его в землю, затем поднимает его, встаёт на руки и начинает со скоростью центрифуги раскручивать Годвина, что приводит к тому, что Годвин на огромной скорости влетает в ближайший дом, но потом с улыбкой на лице выходит из него и вновь рвётся в бой. Годвин резко поднимает магией воздуха множественные обломки и остатки их сражения, после чего на огромной скорости швыряет это в Дельту, но тот в свою очередь выставил руки с мечами вперёд и рванул прямо к Годвину, при этом начав свои кисти раскручивать со скоростью пропеллера, благодаря чему каждый обломок моментально превращался в пыль. Как только Дельта достаточно приблизился к Годвину, то ловко ушёл в сторону, предсказав удар Годвина и схватил его ногой, швырнул его через прогиб, и впечатал его в другой дом точечным хуком справа. Но после этого, Годвина вновь как ни в чём не была встал и побежал в сторону Дельты, а тот достал свои 2 MP-5, и начал ими расстреливать Годвина. Увидев это, Годвин лишь задорно улыбнулся и начал двумя руками раскручивать свой молото-топор, отбивая тем самым каждую энергетическую пулю что к нему устремлялась. Как только Годвин оказался в достаточной близости к Дельте, тот начал бить свои молото-топором прямо по Дельте, но тот уже читая действия противника начал постоянно отпрыгивать из стороны в сторону, при этом постоянно меняя мечи местами, а иногда передвигаясь чисто на руках и сражаясь ногами или комбинировано, к тому же всегда нанося непредсказуемые и быстрые контратаки, в такие моменты. Вскоре оба решили сделать свои сильнейшие выпады, и когда их оружия соприкоснулись, то они оба отлетели по разные стороны побитой этим сражением площади. Но тут, неожиданно для всех, Годвин схватил сразу 15 кружек пивного чая и разом их выпил, после чего начал ими кидаться как из пулемёта. Увидев это, дельта с двумя MP-5 в руках, побежал к Годвину, расстреливая каждую кружку что летела в него. Но как только Дельта был уже в примерно 25 метрах от Годвина, старик схватился за сердце, из-за чего пропустил атаку Дельты и… Тело Годвина упало на землю… Как и его отрубленная голова… “Вы погибли героем, Генерал Годвин, а ваш молото-топор станет отличным пополнением в мою коллекцию.” – произнёс Дельта, превратив с начала молото-топор Годвина в трость, а затем повесил себе на пояс. Увидев всё это… У меня затряслись руки, в теле моём бурило тысячи эмоций, но лидером стал… Чистейший гнев. Взяв Орион в руки, я бросился к Дельте чтобы разрубить его на части, но он с лёгкостью одной рукой заблокировал мою атаку, после чего насмешливо сказал: “О, ошибка машиностроения, ты уже здесь? А то я тебя уже заждался, жаль что ты пришёл лишь под конец этой битвы, твой учитель был воистину великим воином, жаль что ученик его наивный бездарь. Кстати, как с Ванриэлем сразился? Вижу успешно, это хорошо, чем меньше врагов Империи тем лучше.” “Что… Откуда ты знаешь!? Хотя, не важно… Я прошёл огромный путь, и научился очень многому, да и к тому же арсенал свой пополнил… В этот раз ты меня не сразишь!” – ответил я этой мрази, но тот лишь усмехнулся и ответил: “Действительно, тебя я не сражу, ведь марать руки об такую бездарность в этот раз я не хочу… Гамма, выполняй.” “Так точно Генерал.”– произнёс Гамма. Услышав это я был шокирован, обернувшись я увидел, что конечности и тело Гаммы сильно вытянулись и в одно мгновение укрепились, а из его тела появилось ещё 2 руки… В мгновение ока он направил одну из своих новых конечностей на меня и выстрелил встроенным в руку ионной пушкой, заставив моё тело меня не слушаться и упасть на землю. Тоже самое этот гнусный предатель провернул и со скелетами. Как только Гамма подошёл ко мне, то я начал говорить: “Ах ты урод! Так ты всё это время на Империю работал, мразота! Как я раньше то не понял! Не надо было заключать с тобой эту поганую сделку!” “Гефест, друг мой, успокойся, ведёшь себя как наивный ребёнок. Миром правят большие шишки, а таким плебеям как ты, только и остаётся что играть в казино и побираться что есть силы. За свою жизнь ты должен был понять, что здесь правит лишь бизнес и большие шишки. Поэтому не обижайся ты так сильно, а то ведь расплачешься, хех. А, и кстати, как там его… Дэни, да? Ты бы знал как он вопил от боли, когда я открывал от него микросхему за микросхемой, рай для звукового модуля.”– ответил мне Гамма, пока он ставил наши тела на колени. Услышав его слова, меня переполняла чистейшая ненависть и гнев перед всей империей и этой продажной мрази, но сделать я ничего не мог. “Эй, ты, Расчленитель недоделанный, ты же понимаешь что тебе и всей империи конец? Что, не понимаешь? Ты нарушил все правила Ковчега по пребыванию в этом мире! А значит… Тебя ждёт целая армия что защищает Ковчег от таких уродов, как ты, да и Серчи я думаю в стороне не останутся, тебя и твоего Императора ждёт мучительная казнь, на которой я буду присутствовать самолично!” – сказал я Дельте, но услышав мои слова, он лишь усмехнулся и ответил: “Про какую армию ты говоришь? Вроде в нашей новой столице нету никаких вражеских армий… Наверное ты что-то перепутал, мой друг… ХА-ХА-ХА-ХА… Ладно, а теперь я бы хотел перейти к самому интересному… Ты, Гефест, меня опозорил, да так что я во век не забуду. Мало того, что ты просто от меня сбежал, так ты ещё и украл важный для меня артефакт хаоса, из-за чего я не смог выполнить миссию, представляешь каким униженным я себя чувствовал! Я долгое время хотел тебя порвать на части, но потом я понял, что месть, это блюдо что подают холодным… и теперь, когда ты сидишь передо мной на коленях и не можешь сделать абсолютно ничего, я думаю что наступило время моей мести, и поверь, смерть покажется тебе наилучшим исходом…”.После своих слов, Дельта подошёл к Гари… И одним точечным разрезом разрезает ему череп… Увидев это мой взгляд наполнился страхом и отчаяньем, я конечно хотел напакостить Дельта… НО НЕ ЦЕННОЙ ЖЕ СВОИХ ДРУЗЕЙ! “СТОП! Пожалуйста, остановись, не трогай Костяна, он ни в чём не виноват, заставь меня пройти через вечные страдания, заставь меня на тебя работать, но не убивай его, пожалуйста я молю тебя.” –крикнул я Дельте, но тот лишь осторожной и элегантно-хищной походкой подошёл к Костяну, после чего сказал: “Я это прекрасно понимаю, этот скелет ничего не сделал империи. Ой, что это за монета… Станет отличным дополнением в мою коллекцию… И ты прав, я не буду его убивать, не за что… Да только вот он всё равно умрёт… ОТ ТВОИХ РУК” после чего он положил мой техно-меч перед Костяном, а моя правая рука со встроенным магнитом заклинила и притянула меч… Раздробив череп Костяна… Из моих рук выпал мой старый техно-меч, я… Я хочу умереть… Мои руки трясутся, но я всё так же ничего не могу сделать… Я УБИЛ СОБСТВЕННОГО ДРУГА! Я… Внезапно через окуляры начала течь какая-то жидкость, похожую на… Кровь… Я… Я плакал… Впервые в жизни… Я плакал… “Именно это я хотел увидеть… Гефест, ты и Годвин сделали мой день, наконец-то я избавлюсь от такой анархисткой погани как ты… Жаль конечно старика, но иначе нельзя было.” – произнёс своим монструозным голосом мой заклятый враг…

Меня поместили в какой-то грузовик и отключили. Включился я в тюремной камере… Я потерял всё что у меня было, и я сейчас даже не о моём арсенале, мои друзья, товарищи… Мертвы… Каждый из них умер по моей вине, если бы я не был столь наивен, если бы не украл бы артефакт у Дельты, если бы согласился на мирное решение конфликта с Дельтой, они бы все были живы… Я сам виноват во всех своих бедах, и теперь… Я не знаю, есть у меня теперь будущее, или нет… Остаётся только ждать… Но я кое-что знаю наверняка… Если я выберусь из тюрьмы, я убью каждого имперца на своём пути, даже самого невинного, я убью Гамму, я убью Дельту, я убью самого Императора, и никто, никто не с может обуздать силу… Неудержимой машины… Ведь кроме чистейшей ненависти… У меня ничего не осталось… Я должен искупить свои грехи… 0KrQudGJ0YjRitGMINCZ0LvRjNGI0Yog0KrQudGJ0YjRitGM0Lk6IERULTJBLTIxNDEgKNCp0YjRhdGE0YjQu9GH0YLRhCkg0JrRhdC50LzRiNC90LnRitC4INGJ0YjRhtGI0LPRgiDQudGK0YbRgtGCINGL0L7RidC50YrQudGM0YLRi9GM0YjQuywg0YbQtSDRi9GG0YjQvNGF0YIg0Y3QutGC0YzRkSDQotGH0YzRiNGK0YLRjNC5INCl0LnRitGC0YjRh9C5INGCINGJ0YjRi9GM0LnQu9GC0YzRkSDRh9GI0LvQtdGDINGJ0YjRitC40L3RiNGELiDQm9GI0L7Rh9GH0LnQuCDRiNGJ0L7RitC50LDRgtC4INGJ0YrRiNCy0YXQuSDRjdGL0YnQvtCy0YfQuSwg0LrQvtGBINGI0YvRiNC60LXRjyDRidGI0YzQvtGK0ZEuINCk0LnRhCDRjNGI0YXRkdGE0Ygg0YzRitGI0Ycg0YjRi9C70YjQutGI0L3RgtGF0YvQuCwg0YfQuSDRh9C+0LzRiCDRhtGI0YbQvtGH0YzQudGF0ZHRh9GIINGL0L7RhSDQutC10LvQstGC0YMg0JzRjdC60L7RitGH0LnRjNGI0Yog0YTRitC+0YnRiNGL0YzRgiAi0J7QvNGI0YfRgtGMIiwg0Lkg0YzQvtGJ0L7RitGRINGCINGH0YjQu9C10YMg0YTRiNGK0YjRhdGRINGE0YjRitGI0YXQvtC70YvRjNC70LkgItCW0YXRkdGO0YLRg9GL0YTRiNGDINGJ0L7Ri9GH0YIiLiDQnNC+0YfQvtGK0LnRhSDRidGK0YjQu9C/0YUg0YnQvtGK0L7QvNGI0LvRiNGK0LUsINGC0YzRiNC80YjRhiDRhNGI0YzRiNGK0LXRjyDRi9GM0LnRhdGIINGI0LrQtNC+0L3RgtGH0L7Rh9GC0L4g0L3Qu9GN0Y8g0LzRiNGL0Y3QvdC50YrRi9GM0Lsg0YnRiNC9INGB0YfQudGG0L7Rh9C+0YY6ICLQotGG0YnQvtGK0YvRhNGI0LzRiCDRi9GI0LfRgdC5Ii4g0JzRhdC50LvRh9C10YYg0Y3Ri9GF0YjQu9GC0L7RhiDQttGM0YjQvNGIINGL0YjQvNGF0LnQstC+0YfRgtC4LCDRi9GM0LnRhdGIINGM0YrQvtC60YjQu9C50YfRgtC+INC60LXQu9Cy0L7QvNGIINCc0Y3QutC+0YrRh9C50YzRiNGK0Lkg0LvQvtGK0YfRjdGM0ZEg0YLRi9GE0YjRh9GH0Ygg0LbRhdGR0Y7RgtGD0YvRhNGC0L4g0YHQvtGG0YXRgiwg0YTRiNGM0YjRitC10L4g0YjRjNGH0LjRhdGCINCd0LvRiNGK0Y7QtSDRhtGH0YjQvNGIINGF0L7RjCDRh9C50YHQudC9LCDRi9GI0YHQvdC50Lsg0YTRiNGK0YjRhdC+0LvRi9GM0LvRiCAi0KTQudGG0L7Rh9GH0YjRgyDRi9GE0LnRhdC1Ii4g0KIg0YnRiNGE0LkgMyw0LDUg0YIgNiDRhdC+0LzRgtGI0Ycg0YHQudC70YjQvtC70LnRhdGCINCk0YjQu9Cx0L7QvCwg0YbQtSDRidGK0LjRhtGIINGL0L7Rg9Cx0LnRiyDRgtC90L/RhiDRh9C5INC80YjRitGI0L0g0KrQudGL0YvQu9C+0YwsINC80L3QviDRh9C50LHRh9C/0YYg0YnQvtGK0L7QvNGI0LvRiNGK0LUsINC7INGL0YXRjdCx0LnQviDRiNGM0YTQudGB0Lkg0YbQtSDRjdC60ZHQv9GGINGE0YjRitGI0YXQuCDRgiDRjdGB0Y3RitGJ0YLRitGN0L7RhiDQu9GF0LnRi9GM0ZEsINGJ0YrRgiDQttGM0YjRhiDRh9C+INGM0YrRiNC80LnQuCDRhtGC0YrRh9C10YMg0YfQudGK0YjQvS4g0KTRiNGH0L7QsCDQqtC50YnRiNGK0YzQuS4=

АКТ 2 /// Глава 11 “Надейся лишь на себя”

Знаете, если вы надеетесь увидеть здесь вновь захватывающие и задорные приключения, то вы ошиблись адресом, ведь времена, когда я мог ни о чём не думать и жить счастливо – закончились. Жизнь для меня, словно тяжелейший балласт, который мне нужно тащить каждое мгновение, и это меня выматывает. Внутри меня вовсе не механизмы, не душа, а всепоглощающая тьма, что так и жаждет вырваться наружу, словно ураган, несущий лишь смерть и разрушение. Я осознал, что моя сила не в счастье, а в ненависти, в гневе что я испытываю каждое мгновение своей бессмысленной жизни, что зачем-то была подарена мне. С начала был Дэни, потом Годвин, за тем Гари, а последним стал Костян… Никто из них не заслуживал такого конца… Если бы не Империя, если неё жажда “порядка”, не её “справедливость”, то этих жертв бы не было… Дельта… Гамма… И даже сам Император… Вы получите своё… Вы убили всех кого я любил, уважал и ценил, как последних собак, а значит и смерть вы свою получите, как последние собаки… И зачем я об этом вновь думаю… Уже 4 года в процессоре моём лишь мысли эти, словно пластинка поставленная на повтор… Железные стены клетки моей, окружали меня 4 года, не видел я даже улицы обычной, лишь 4 ржавые стенки в компании бетонного потолка и пола меня сопровождали все эти годы. Я ждал когда меня спасут, когда ко мне прибудет Гилберт, прибудет Рубен или Егор… Но никто… Никто ко мне не пришёл, чтобы спасти, лишь бездушные имперские мрази приходили ко мне, чтобы проверить, жив ли я там и поиздеваться лишний раз. Но вы наверное думаете, почему я не оборву свои страдания? Почему я всё это не закончу и не отправлюсь на заслуженный покой? Но покоя мне ещё долго не ждать, ведь я должен искупить свою вину, я должен вернуть старый порядок, я должен вернуть мир в Ковчег, я должен упокоить души моих друзей, чтобы и я смог упокоиться, а для этого мне нужно убить КАЖДОГО Имперца на своём пути, а главное –убить Дельту, Гамму и Императора… И лишь тогда, я смогу достать револьвер, и выстрелить себе в весок, тем самым закончив мой путь.

- “Эй ты, хватит болтать сам собой, ты этим занимаешься уже 4 года, не надоело? Смирись, ты обречён на гниение в этой камере, поэтому замолчи и в тишине сдохни, анархистская погань…” – произнёс Униботек модели DT-2, что охранял мою камеру, ему явно не нравились мои разговоры… Ещё 2 года назад я потерял последнюю каплю надежды на то, что меня кто-нибудь вытащит из этого проклятого места, поэтому каждую секунду своей пустой жизни, я думал либо о своей “жизни”, либо о побеге. Целых 3 раза я пытался покинуть эту преисподнюю, но каждый раз где-то я просчитывался. В этот раз у меня есть подробный план по побегу не просто из темницы, а побег из самого Ковчега, ведь как я помню, абсолютно ВЕСЬ Ковчег сейчас находиться под контролем Империи. Главная моя сейчас цель заключается в том, чтобы добраться до склада, найти своё вооружение, после чего через заправной бар и жилые помещения добраться до ангара, а за тем свалить из самого Ковчега. Собравшись с мыслями, я понял – пора взять дело в свои руки и начать действовать.

- “Наконец-то, вы за мной пришли!” – крикнул я во весь голос. Услышав это, Униботек открыл энергетическую дверь и достал складной дробовик который раньше принадлежал именно мне. Как только дверь открылась, я зашёл за угол и со всей силы ударил своим стальным кулаком по его окуляру, тем самым ослепив его. Воспользовавшись моментом, я резко вырвал у него то, что принадлежало мне по праву, направил ствол и нажал на курок. Одно мгновение, и голова DT-2 разлетелась на куски, но вместе с этим включилась сигнализация и тревога в тюрьме, я понял что у меня примерно 15 минут на побег, и тратить их впустую я не собираюсь, как ни как 4 года я это планировал. Начав бежать по коридору, мне на встречу попались 2 эльфа и 1 DT-2 что моментально достали свои пушки и открыли по мне огонь, но я молниеносно примагнитил DT-2 к себе с помощью встроенного в мою правую руку магнита и начал им прикрываться, параллельно наступая. Увидев это, эльфы запаниковали и достали мечи, но для них всё было сочтено, ведь я выбросил тело Униботека в сторону и бросился к одному из эльфов, после чего схватил его руку и с характерным треском сломал её, после чего выхватил меч из сломанной руки и пронзил его голову им же. Но пока я справлялся с первым эльфом, второй уже мчался в мою сторону, готовый разрубить меня пополам, но точено заблокировав его удар, я голыми руками схватился за стальное лезвие меча эльфа и вырвал его из руки оппонента, за тем с мясистым треском пробил череп этого эльфа ручкой его же меча. Закончив с последним эльфом, я увидел как с другого конца коридора за мной уже бежал отряд Униботеков, что были вооружены до зубов. Поняв что задерживаться здесь нельзя, я взял тело DT-2 и с ним в обнимку помчал дальше. Проходя одну комнату за другой, я обыскал тело DT-2, и нашёл 6 энергетических батарей, которые я моментально забрал себе. Пробегая один коридор за другим, одну комнату за другой, я вспоминал строение этой тюрьмы, чтобы понимать, правильно ли я иду, главное чтобы тюремный отсек мне не перекрыли, а то ждёт меня конец… Внезапно в коридоре активировались защитные турели, что моментально открыли по мне огонь, но прикрывшись телом DT-2, я начал прокатываться по полу, и параллельно с этим произвёл выстрел из энергетического дробовика, затем мгновенно прокрутил его по старой памяти и вновь выстрелил. Как только последняя энергетическая дробинка уничтожила последнюю турель, я вновь встал выбросил тело DT-2 и вбежал в нужный мне тюремный отсек. Но на моё удивление я узрел множество тел Имперцев что валялись на полу. Было очевидно что кто-то тут уже постарался за меня, но отвлекаться на такое нельзя, нужно бежать дальше. Но как только я устремился к лифту что ввёл к выходу, я увидел как оттуда вышел отряд Униботеков. Поняв что тут мне проход заблокирован, я развернулся и помчал назад, но и там меня встретил отряд Униботеков. Осознав что я окружён, я начал пытаться за долю секунды понять, что же мне чёрт возьми делать, но увидев сломанную решётку ведущую в вентиляцию, я понял что это мой единственный шанс, поэтому я под грохот выстрелов нырнул в вентиляцию и начал спускаться куда-то вниз. Через мгновение я приземлился на какую-то ржавую конвейерную ленту, которая вела прямо в… Мусоросжигательную печь… Быстро осмотревшись, я увидел что это помещение достаточно большое и оно доверху наполнено этими змееподобными конвейерными лентами, по которым я начал прыгать, дабы наконец-то покинуть этот дворец пыток под названием “Тюрьма” . Перепрыгивая с одной конвейерной ленты на другую, я краем своего заржавевшего окуляра заметил внизу открытую железную дверь, что всем свои видом манила меня. Заметив её, я спрыгнул с последней конвейерной линии на бетонный пол, дважды передёрнул затвор своего складного энергетического дробовика и вошёл внутрь. Эта была ничем не примечательная комната охранника, забитая разным мусором и пропагандистскими плакатами, да только вот у верхней вентиляции стоял гуманоидный робот, светло-коричневого цвета, покрытый небольшим слоем ржавчины, в коричневой, и очень поношенной Федоре, с ракетным ранцем на спине и с потрёпанной, чёрной накидкой на теле и на поясе, и имеющий целых 2 левых руки – одна серебряного цвета и со встроенной пушкой, а другая синего цвета, кажется с крюком или лебёдкой, но самое главное –с головой в виде камеры видеонаблюдения с красным окуляром, что был характерен для Униботеков. Увидев его, я мгновенно направил на него своё оружие, готовый в любой момент нажать на курок и произвести последний выстрел, но увидев это, данный робот поднял все свои руки вверх и сказал:

- “Постой! Мы кажется с тобой в одной лодке, будет крайне глупо с твоей стороны убивать своего возможного товарища, даже не попытавшись с ним скооперироваться.”

- “Нет для меня смысла находить товарищей, ведь всех кого я люблю и ценю – смерть постигает, не желаю я это ещё раз испытывать…” – ответил я странному роботу

- “Муэрто… Смерть, как мексиканская любовница. Она всегда ходит за тобой по пятам, танцует рядом, и однажды решает поцеловать. Она неизбежна, но ты можешь её на какое-то время укротить и заставить ЕЁ плясать под ТВОЮ дудку, поэтому опусти пушку, и я тебе покажу проход к складу, ты как и я хочешь забрать то, что принадлежит тебе и мне по праву, не так ли?"– ответил мне странный робот. Услышав его слова, на моей душе стало совсем чу-чуть, но спокойнее, поэтому я опустил свой дробовик, а на лице моего нового товарища появился ехидный взгляд.

- “Ладно, показывай дорогу, вместе выберемся отсюда, только если попытаешься меня предать, то знай – убью я тебя очень легко.”

- “Я и не сомневался что робот с самым мёртвым и обречённым взглядом, с крупицей ненависти мне так ответит. Ну что ж, Муэрто, называй меня Рефлектором, и вперёд, к свободе!”– произнёс Рефлектор, после чего вырвал решётку вентиляции и словно тень, нырнул в неё, я же последовал за ним. Пролезая через вентиляцию, я невольно начал думать кто же этот “Рефлектор”, ведь он точно Униботек, но Униботеки всегда работают на Империю, а он… Он был против них уж точно… Через минуту, мы одновременно вылезли из вентиляции и оказались на просторном складе, наполненный стеллажами и разными ящиками. Осмотревшись, я начал рассматривать каждый ящик, чтобы найти на нём заветное “Изъято”, и в этом мне помогал Рефлектор. Вскоре нужный ящик наконец-то явился перед нашем взором, и мы сразу же его открыли и начали обыскивать. В итоге я смог вернуть весь свой арсенал, да только вот одежды моей здесь не было, а Рефлектор из этого ящика достал энергетический Томпсон с гравировкой в виде змии и модифицированный энергетический кольт с этой же гравировкой. Немного подумав, я решил ещё покопаться в этом большом ящике, ведь лишние вещи мне не повредят, но среди всего многообразия хлама, что я здесь увидел, меня зацепил выделяющийся на фоне всего остального красно-белый байкерский шлем. Взяв его в руки и рассмотрев я понял, что если надену его, то начну новый период своей жизни, который нельзя будет обернуть вспять, как хорошие воспоминания, что никогда не вернуться. Одно движение, и теперь, я вместе с этим шлемом стали едины…

- “Ну что, взял всё то, что тебе нужно? Нас же сейчас не хочет расстрелять огромная Имперская армия, давай, дальше примеряй одежу.”

- “Я уже всё, пошли Рефлектор.” – ответил я Рефлектору, после чего начал бежать ко входу в сектор А, что находился совсем близко. Подойдя к дверям, я знал что там ждёт тренировочный полигон с новобранцами, поэтому собравшись с мыслями я нажал на кнопку, и мы ворвались внутрь. Нас сразу же встретил отряд Униботеков в сопровождении 2-ух эльфов и одного человека. Размяв свои залитые кровью металлические руки, я помчал к первому эльфу, схватил его и начал им прикрываться от града пуль, что начал лететь в мою с Рефлектором сторону, пока сам Рефлектор из автомата Томпсона начал расстреливать всех на своём пути. Как только в живых остался только лишь 1 человек, я бросил расстрелянный труп эльфа в сторону, подбежал к этому человеку, схватил его голову и размозжил её об своё колено, после чего вместе с Рефлектором помчал дальше. Попав в технический отсек, на нас сразу же напал отряд из 3-ёх DT-1 что были вооружены техно-ножами. Увидев них я помчал вперёд, схватил руку первого DT-1, оторвал руку и ей же отрубил ему голову, после чего схватил его голову и кинул её в его собратьев, параллельно достав свой энергетический револьвер, и когда голова этой имперской мрази была в сантиметре от его друзей, я нажал на курок. Одно мгновение и ударная волна разорвала остальных DT-1в щепки, тем самым освободив мне с Рефлектором проход дальше. Да только вот двери вперёд были выломлены одним эльфом, что был вооружён гранатомётом. Увидев это я сразу же напрягся, да только вот Рефлектор быстрее среагировал и одним точечным выстрелом своего кольта вышиб ему мозги. Как только тело эльфа-гранатомётчика пало замертво, Рефлектор моментально подбежал к нему, взял гранатомёт и патроны к нему, затем ринулся вперёд, явно желая протестировать своё новое оружие. Увидев это я решил не отставать от своего нового товарища и побежал следом. Пробегая один коридор за другим, мы вскоре оказались у дверей в заправочный бар. Переглянувшись с Рефлектором, мы друг другу кивнули, после чего он на время убрал свой гранатомёт и достал автомат Томпсона, а я взял в одну руку Зевс, а в другую складной дробовик, после чего мы одновременно выбили дверь с ноги. Выбив дверь, я увидел сколько тут народа, а его тут было не мало, в районе от 15 до 20 имперцев, поэтому я мгновенно под град энергетических пуль подбежал к одному из железных столиков и перевернул его, тем самым укрывшись от огромного напора энергетического свинца. Подождав ровно 5 секунд, я выпрыгнул из-за столика, после чего для меня время словно замедлилось, и я зажал гашетку Зевса. Пули Зевса прошивали и разрывали на части тела Имперцев, отрывая им конечность за конечностью, оставляя либо лишь груду металлолома, либо кровавое месиво. Приземлившись на пол, я быстро поднялся на ноги и устремился к бронированному эльфу, который был вооружён каким-то автоматическим дробовиком на подобии старых USAS-12, да только вот он почти мгновенно открыл огонь из своего дробовика, тем самым сильно задев мой корпус. Как только эта имперская мразь приготовилась вновь нажимать на курок, я подумал что мне конец, но Рефлектор, что всё это время расстреливал всех стоя за барной стойкой, вовремя отвлёк его внимание, начав расстреливать его из Томпсона. Воспользовавшись моментом, я молниеносно поднял руку со складным дробовиком и представил её прямо к голове этого ублюдка. Одно нажатие курка создало оглушительный выстрел, благодаря которому голова этой эльфийской мрази с характерным мясным звуком превратилась в надкушенный изюм, окрасив дуло моего дробовика в алые тона. Выстрелив, я мгновенно прокрутил дробовик и начал добивать выживших, и даже тех кто был безоружен, я подходил и каждый раз нажимал на курок, заставляя мой корпус окрашиваться всё больше и больше в красный. Вскоре заправочный бар был зачищен, и мы с Рефлектором рванули дальше. Начав вновь носиться по комнатам и коридорам, мы дошли до жилой зоны. Теперь почти каждый коридор был наполнен различными дверями, за которыми обязательно кто-то да и скрывался, чтобы в нужный момент выскочить и прикончить нас. Переглянувшись с Рефлектором и кивнув друг другу, мы подготовились бежать, да только внезапно я услышал сзади себя быстрые шаги. Моментально среагировав, я схватил свой энергетический дробовик за дуло и с разворота раздробил череп этого непутёвого бедолаги об стену. Закончив с ним, я убрал в свой наспинный отсек всё что у меня было в руках и достал его, самое величественное оружие которое я когда-либо держал в руках –Орион. Обнажив Ориона, я словно зарядился его силой и мощью, после чего рванул вперёд. Как только я сделал первый шаг вперёд, то все двери одновременно распахнулись и из них вышли разношёрстные имперцы, каждый из которых был вооружён до зубов, да только вот никто из них не мог устоять перед мощью Ориона. Несясь напролом я расчленял и разрезал каждого кто попадался у меня на пути, словно бегущая машина по переработки отходов. Взмах за взмахом, разрез за разрезом уменьшал количество имперцев, вскоре я добрался до конца этого коридора произведя последний взмах Ориона. Развернувшись я увидел Рефлектора, что переходил груды тел Униботеков, эльфов и людей, что заполонили пол этого длинного коридора.

- “Чего столбом стоишь, Муэрто? Свобода зовёт, но для встречи с ней нужно устроить небольшой геноцид имперцев, хех” – сказал мне Рефлектор, после чего он ринулся вперёд, а я вслед за ним. На протяжении следующих десяти минут, я в компании Рефлектора прорывался через жилые помещения, где и обитала местная охрана состоящая из Униботеков, эльфов и людей, и которых я пачками расстреливал из своего арсенала. После зачистки очередной комнаты, я увидел нужный мне лифт, что ввёл как раз в ангар.

- “Рефлектор, как я знаю этот потрёпанный жизнью лифт ведёт в ангар. Как только спустимся то сядем в какой-нибудь транспорт и свалим отсюда.”

- “А ты уверен что нас не ждёт там засада или какой-то особый имперский солдат или Имперский Серч? Я предлагаю сделать нам следующее, Муэрто: Мы сейчас идём в вентиляцию и уже оттуда идём к ангару и там всех убиваем, ведь если мы оставим хоть одного имперца в живых, то мы отсюда не сбежим уж точно, к тому же не забывай что нам ещё надо до стен Ковчега доехать, а всё это время за нами будет вестись ожесточённая погоня, поэтому будь готов как минимум ещё к 2-ум или 4-ём битвам.”

- “А я так полагаю тебе не в первой с таким сталкиваться, не так ли? Хотя лучше сейчас это не обсуждать, давай просто займёмся тем, что мы умеем делать лучше всего – убивать наших врагов.”

- “Отличная мысль Муэрто! За дело!” – произнёс Рефлектор, после чего он выбил с ноги решётку вентиляции и запрыгнул в неё, а я вслед за ним. Немного поползав по вентиляции и выбив незаметно решётку, мы оказались в ангаре. Быстро осмотрев обстановку, я и Рефлектор спрятались за ближайший танк и увидели огромную толпу Униботеков, что стояла напротив лифта, готовая в любой момент нажать на курки своих стволов и расстрелять того, кто появиться перед ними. Теперь очевидно что всё это время имперцы ввели нас сюда, чтобы в конце устроить нам “Финито ля комеди”. Осознав ситуацию, я начал думать что же в такой ситуации делать, да только вот Рефлектор неожиданно встал, похлопал меня по плечу и сказал:

- “Готовься выступать, Муэрто, а пока что лишь следи за шоу!”

После чего он достал свой гранатомёт, включил ранец и взмыл в воздух, начав стрелять из всесокрушающего гранатомёта по имперцам. Через несколько секунд все Униботеки превратились в груду металлолома. Но не успев выдохнуть, из каждой двери начали выходить отряды имперцев, и Рефлектору пришлось выйти из антракта и начать Акт 2. Молниеносно убрав гранатомёт, Рефлектор начал летать по всему ангару и расстреливать каждого имперца из встроенного в его руку энергетического дробовика. Убив таким образом 6 имперцев, Рефлектор резко приземлился в гущу врагов, где его моментально окружили. Увидев это я понял, что нужно помочь ему, да только вот в это же мгновение послышался ураган из выстрелов, и тут же десятки расстрелянных тел имперцев начали падать один за другим, пока Рефлектор взмыл в воздух, убивая выживших из Томпсона. Вскоре всё затихает, и я выхожу из-за укрытия, явно впечатлённый выходкой Рефлектора, он даже меня напомнил… Меня насторожила мысль о том, что Рефлектор чем-то похож на меня, ведь его судьба могла бы пойти по тому же пути, что и у меня…

- “Что стоишь как истукан, Муэрто? Нет времени на раздумья, нужно действовать!”– произнёс Рефлектор, тем самым вырвав меня из глубин собственных мыслей. Нужно было найти транспорт на котором можно было бы удобно быстро уехать из Ковчега, и которым я умею управлять… Вдруг, мой взгляд остановился на боевом мотоцикле, что сразу же показался мне очень надёжным средством передвижения, как ни как мой стальной пегас никогда меня не подводил, и вряд ли этот меня подведёт. И пока я садился на мотоцикл, Рефлектор уже открыл ворота ангара, открывая вид на улицы среднего яруса Ковчега, что довольно сильно изменились за эти 4 года.

- “Рефлектор, запрыгивай, я буду водить, а ты – отстреливаться, понял?”

- “Услышал тебя Муэрто, устроим же им “Финито ля комеди”!”– произнёс Рефлектор, после чего запрыгнул на заднее сиденье мотоцикла, и я мгновенно нажал на газ. Как только мы пулей вылетели из этого дворца пыток, я смог увидеть воочию новый Ковчег, теперь он стал более индустриальным и технологично продвинутым, и пусть выглядел он завораживающе, в нём не было и грамма свободы. Внезапно я услышал сирену, и мгновенно сзади нас появилось 3 имперских патруля на мотоциклах, что незамедлительно открыли огонь по нам. И пока я начал пытаться маневрировать, Рефлектор из Томпсона начал расстреливать догоняющих нас обидчиков. Вскоре расстрел принёс свои плоды, и 1 мотоцикл с DT-1 на нём врезался в столб, а двое других врезались в друг друга, взорвавшись при столкновении. Но не успев даже духа перевести, как тут же одновременно и синхронно, вдоль тротуара выстроились Униботеки что одновременно достали свои автоматы и открыли огонь. Я моментально на это среагировал и начал пытаться маневрировать, при этом параллельно с этим доставая Зевс. Как только я достал Зевс то мы с Рефлектором переглянулись, кивнули и начали расстреливать свои стороны тротуара, Рефлектор – правую , а я – левую. Как только мы зажали гашетки, то мы создали буквально коридор смерти, где каждый получал свою дозу смерти от расстрела. И пока мы с Рефлектором устраивали массовую казнь разгоняясь всё быстрее и быстрее, Униботеки внезапно преградили дорогу дальше большим грузовиком. Поняв что дело – дрянь, я начал быстро думать, что же мне делать… Немного подумав, я понял что возможно это наш единственный шанс, и пока мы всё ближе и ближе приближались к грузовику, я воспользовался встроенным магнитом в свою руку и начал пытаться притянуть мотоцикл и… Мы начали постепенно взмывать ввысь! Буквально за 4 секунды мы оторвались от земли минимум на метров 7, и с лёгкостью проскочили грузовик, да только вот как когда я прекратил магнитный захват, то мы приземлились на крыши многочисленных зданий на этом ярусе, после чего начали разъезжать и перепрыгивать с одной крыши на другую. И пока я пытался сориентироваться в управлении, я услышал громкий гул, словно рядом со мной появился ураган. Повернув голову я ужаснулся: перед нами был огромный боевой вертолёт что направил на нас свой прожектор с 8-ми ствольным пулемётом. Осознав в какой заднице я с Рефлектором оказался, я втопил на газ что были сил и начал постоянно с определённой периодичностью использовать магнитный захват, чтобы не упасть с крыш. Как только я нажал на полный газ, то вертолёт открыл огонь, и начал на огромной скорости нас преследовать, пытаясь зацепить своим ураганом из свинца. В этот раз я понял, что смерть буквально бежит по моим пятам, не давая продохнуть даже на миллисекунду. Я ехал и ехал, чтобы не дай Ковчег попасться под всё уничтожающий свинцовый град летающей смерти, что не на секунду не отставала от нас. Вскоре огонь прекратился и вертолёт поменял свою дислокацию. Увидев это, я понял что это мой с Рефлектором шанс, после чего резко повернул руль, предварительно использовав магнитный захват, после чего мы приземлились на стены зданий и начал разъезжать по ним на огромной скорости. Как только мы оказались на стенах, вертолёт оказался слева от нас и моментально открыв огонь. И вновь оглушительный звуки 8-ми ствольного пулемёта разверзся, ознаменуя всё приближающуюся и приближающуюся погибель. Тысячи осколков бетона, железа и стекла начали следом вырываться из-под колёс мотоцикла, осложняя и так не лёгкую поездку к свободе.

- “РЕФЛЕКТОР, ЁБ ТВОЮ МАТЬ, СТРЕЛЯЙ ТЫ УЖЕ ИЗ ЕБУЧЕГО ГРАНАТОМЁТА!” – крикнул я во весь голос Рефлектору, пытаясь параллельно справиться с управлением и не угодить под струю огня 8-ми ствольного пулемёта. Но тут я слышу взрыв, и почти мгновенно меня, Рефлектора и мотоцикл отбрасывает ударной волной ввысь, где мы проворачиваем 45 раз сальто в воздухе, после чего удачно приземляемся и устремляемся вперёд, к приближающейся всё ближе и ближе стене Ковчега. Обернувшись на секунду, я увидел уже не прекрасный технологичный город, а руины после большого боя с рядом лежащим вертолётом. Осознав какой хаос я устроил, я вновь устремил свой взор вперёд, где стена Ковчега была уже совсем близко. В этот момент, Рефлектор выстрелил гранатомётом в стену, а я в этот же момент выстрелил по этой гранате Зевсом, тем самым создав огромный взрыв что пробил стену Ковчега, после чего мы в это же мгновение вылетели из Ковчега и начали устремляться на огромной скорости к земле. Осознав ситуацию, я понял что мне и Рефлектору – конец… Но вдруг, Рефлектор с характерным звуком вцепил свой крюк в мою спину, после чего включил свой ранец и мы оба начали медленно спускаться вниз, пока наш мотоцикл разбился в дребезги об поверхность Фиониза. Коснувшись ногами землю, я упал на колени, пытаясь прийти в себя после такого… Но подняв голову, я увидел Рефлектора что протягивает мне руку.

- “Муэрто, у нас с тобой ещё много дел, поднимайся давай и пошли.”– сказал Рефлектор. Услышав его слова, я невольно усмехнулся, ведь он говорил прямо как Костян… Что ж, если смерть неизбежна, буду ценить каждое мгновение с этим чокнутым нуарным мексиканцем, ведь один я не справлюсь в этом долгом, и тернистом пути, который меня ожидает… MEpyUXNOQzZJTkdDMEw3UXU5R00wTHJRdmlEUXROR0QwWWpRc0NEUmdkQzYwTFhRdTlDMTBZTFFzQ0RRdnRDMDBMM1F2dEN6MEw0c0lOQyswTHJRc05DMzBMRFF1OUN3MFlIUmpDRFJneURRdmRDKzBMTWcwS1hRc05HQTBMN1F2ZEN3SU5DeTBMWFF1OUM0MExyUXZ0Q3owTDRzSU5HQzBMNGcwTGZRc05HRjBMN1JndEMxMExzZzBMN1F2U0RRdmRDdzBMclF2dEM5MExYUmhpM1JndEMrSU5DLzBMN1F1dEMrMExrZzBML1F2dEM3MFlQUmg5QzQwWUxSakN3ZzBMVFFzQ0RSZ3RDKzBMdlJqTkM2MEw0ZzBMTFF2dEdDSU5DNDBMY3QwTGZRc0NEUXZOQyswTDNRdGRHQzBZc3NJTkMwMFlQUmlOR0RJTkMxMExQUXZpRFF2ZEMxSU5DLzBZRFF1TkM5MFkvUXV5RFFwZEN3MFlEUXZ0QzlMaURRa2lEUXVOR0MwTDdRczlDMUlOQzAwWVBSaU5Dd0lOR0IwTHJRdGRDNzBMWFJndEN3SU5DKzBMVFF2ZEMrMExQUXZpd2cwTEhSZ05DKzBMVFF1TkM3MExBZzBMelF0ZEMyMExUUmd5RFF2TkM0MFlEUXNOQzgwTGdzSU5DLzBMN1F1dEN3TGk0dUlOQ2UwTDBnMExiUXRTRFF1TkMzSU5DLzBZRFF2dEdJMEx2UXZ0Q3owTDRnMExYUXM5QytJTkM0SU5DOTBMVWcwTExRdnRHQjBMclJnTkMxMFlIUXVOQzdMaTR1

АКТ 2 /// Глава 12 "Смерть прошлого"

Схватив руку Рефлектора, я встал, отряхнулся и осмотрелся. Передо мной простиралась огромных масштабов пустошь, наполненная тощими деревьями и руинами городов, что когда-то были наполнены людьми, и что теперь являются остатками давно ушедшей эпохи… Подняв голову наверх, я увидел безжизненное оранжево-фиолетовое небо заполненное серыми облаками, что выходили из Ковчега. Весь этот “прекрасный” мир идеально описывал всю мою нынешнюю жизнь, а точнее “существование”.

- “И куда ты теперь пойдёшь, Рефлектор?”

- “Я пойду в место, где меня ждут мои мучачос, а именно на свою базу, которую я расположил в одном из здешних бункеров, как ни как а дел у меня резко прибавилось после того как я за решётку попал…”

- “Тогда я пойду с тобой, ведь кров сейчас мне уж точно бы не помешал.”

- “Как пожелаешь Муэрто, только не забудь что ты мне жизнью обязан, а в благородство я играть не люблю…” – произнёс Рефлектор. Услышав его слова, во мне что-то ёкнуло, и я на мгновение остановился. Тем временем Рефлектор немного прошёлся дальше, но потом так же остановился и развернулся ко мне.

- “Что такое, Муэрто?” – спросил меня Рефлектор, да только вот ответить я ему не мог, ведь в это мгновение я хотел ему раздробить голову чем-то тяжёлым. Но я вовремя себя остановил, и ответил Рефлектору.

- “Просто ты говорил как какой-нибудь деятель.”

- “И что в этом такого, Муэрто?”

- “Все деятели подлые крысы и мрази, что готовы бросить тебя и предать, как только им принесут чемодан с вечнозелёными. Я как никто другой это знаю.”

- “А, ну теперь всё ясно… Муэрто, я не деятель, я в первую очередь – Серч, что выполняет разные заказы, да только вот я устал быть тем, кто бегает у кого-то на побегушках, к тому же мне не хотелось присоединяться либо к Империи либо к какому-то ещё синдикату, поэтому я решил пойти своим путём выживания в этой новой эпохе и основал свой Наркокартель. Моя главная цель очень проста – я желаю быть финансово обеспеченным и вернуть старый порядок, ведь кто бы чтобы не говорил, но нынешний порядок меня совершенно не устраивает, ведь везде, кроме земель Фиониза, царит диктатура Империи, в которой свободы очень мало, я это как никто другой знаю. А, и ещё… Я скорее застрелюсь, чем предам своего мучачос, не приравнивай меня к одному ряду к подлым предателям у которых чести даже в зародыше нету.” – ответил мне Рефлектор. Его слова успокоили меня и показали истинную картину вещей, хотя я конечно не до конца верил Рефлектору, ведь такие речи я уже много раз слышал, но… Он как ни как жизнь мне спас, перед ним у меня точно есть должок, который желательно вернуть.

- “Услышал тебя, Рефлектор. Но не считай что ты меня так просто обманешь, для меня убийство – обычное дело, не забывай об этом.”

- “Муэрто, я как никто другой это понимаю, я ведь самолично видел какой геноцид ты устраивал в тюрьме во время нашего с тобой побега. Так или иначе, мы уже на месте.” – произнёс Рефлектор. Мы остановились у небольшого бетонно-железного строения, что и являлся входом в базу Рефлектора. Рядом с этим строением стояла поношенная временем парковка, на которой стояли разношёрстные автомобили. Просто пробежавшись взглядом по входу в бункер, я почувствовал весь вес времени, что держал в себе этот вход, словно старый архив, которому даже буквы не нужны были, чтобы показать тяжесть времени, которую пережил он. Рефлектор подошёл к железным воротам, достал ключ карту и с помощью неё открыл потрёпанные временем врата. Одно мгновение и они открылись, открывая проход в подземный мир, не хватало ещё надписи “Оставь надежду, всяк сюда входящий”, чтобы в полной мере осознать, куда я спускаюсь. Спустившись по полу разрушенной лестнице, мы остановились у лифта, двери которого были словно прямо с завода. Нажав на кнопку, двери распахнулись, приглашая меня и Рефлектора войти внутрь. Одновременно зайдя в лифт, мы спустились по нему вниз, и как только двери лифта с характерным ржавым звуком открылись, нам представился вид на огромную комнату, чем-то по своей форме напоминающую станцию метро, но заполненная столиками и небольшими прилавками, за которыми сидели и стояли разные роботы, что были освещены приятным оранжевым светом ламп, что пытались походить на восковые, а вишенкой этого торта стала успокаивающая музыка, которая хоть и на мгновение, но всё же заставила меня забыть все свои проблемы. От этого места веяло невиданным мне ранее спокойствием, которого я не чувствовал уже очень давно. Это место своей атмосферой напоминало скорее какой-то бар, чем базу Наркокартеля. Как только мы вошли в это место, то все местные словно с цепи сорвались и помчались к Рефлектору, начав с ним здороваться и расспрашивать его о разном. Увидев это, я решил немного отдалиться, ведь кто-кто, но я уж точно не хотел в этом участвовать, да только вот мои планы в миг разрушались словами Рефлектора:

- “Я вернулся мои мучачос! В этот раз сбегать из тюрьмы было не особо сложно, но так легко сбежать из заточения мне получилось только благодаря ему, встречайте – Муэрто.” Почти мгновенно сотни взглядов устремились ко мне, а затем уже меня окружила эта толпа идиотов. Я чувствовал себя дохлым броненосцем, на мёртвое тело которого слетелись целая стая худощавых коршунов.

- “Эй, мучачос, не советую вам так на него налегать, он не особо любит большую компанию и столь большое внимание к своей персоне, поэтому оставьте нас пока-что наедине, но сразу скажу что вечеринка будет, поэтому ждите меня mis amigos!” – сказал Рефлектор. В одно мгновение все от меня отошли и вернулись на свои привычные места. Я был одновременно и благодарен Рефлектору за то, что он отвёл от меня всех этих роботов, но и одновременно и зол, ведь именно из-за на него на меня вообще обратили внимание. Мои раздумья были прерваны подошедшим ко мне Рефлектором, что жестом попросил меня пойти за ним, и лениво кивнув ему в ответ, я пошёл за ним. Начав следовать за Рефлектором, я начал осматривать местные бетонно-железные помещения и коридоры, что были освещены старыми лампами и всем своим видом говорили, что они многое повидали. Вдруг я подметил, что само строение этих коридоров и помещений скорее походило на строение комплекса, чем на строение бункера, хотя одно не мешало другому… Очевидно, что изначально это место строилось под немного другие цели, чем укрытие людей от их же собственной жестокости.

- “Рефлектор, а ты точно тот, за кого себя выдаёшь? Просто я не верю, что у главы наркокартеля главная его база выглядит как какая-нибудь гостиница с баром для того чтобы поиграть и выпить что-нибудь вечерком.”

- “А зачем мне из своей базы делать какую-то неприступную крепость? Это будет противоречить моей воле к свободе знаешь ли. На самом деле я считаю, что намного приятнее работать на того, кто может дать то, что ты действительно хочешь, а единственное желание обычного Серча – так это отдохнуть после тяжёлого рабочего дня и хорошенько так напиться, а потом с новыми силами взяться за новое задание, весь день его выполнять, вернуться, получить деньги и вновь хорошенько отдохнуть, и так по кругу. В этом и прелесть жизни Серча, она крайне проста, но и одновременно и завораживающая, но и самое главное: она абсолютно свободна, и ограничивается лишь личными убеждениями самого Серча или обстоятельствами. Из-за всего этого я и сделал это место таким, каким ты его видишь, чтобы обычный Серч, ну или же сам я, когда приходил сюда, невольно улыбался… Ладно, что-то я заговорился, извини Муэрто.” – произнёс Рефлектор.

Вскоре мы оказались у коридора, что еле освящался уже почти потухшей лампочкой, в конце же коридора стояла тяжело бронированная плита, замаскированная под стену из ржавого металла. Подойдя ближе, Рефлектор нажал на кнопку и эта тяжело бронированная плита, что оказалась дверью, отъехала в сторону с тихим шипением пневматики, впуская нас в полумрак.

- “Добро пожаловать в мою скромную обитель, Муэрто. Проходи, не стесняйся” – голос Рефлектора прозвучал с ноткой театральной гордости. Я переступил порог и замер, давая своим сенсорам привыкнуть к свету. Контраст с унылыми, но крайне уютными бетонными коридорами его владений был ошеломляющим. Пространство было просторным, с высоким потолком, скрытым в тенях. Прямо передо мной стоял массивный стол – гибрид верстака сумасшедшего инженера и бюро мафиозного дона. Столешница из потертого темного дуба была испещрена царапинами и пятнами, а с её края свешивались пучки цветных проводов. На ней царил хаос: паяльник лежал на роскошной кожаной подставке, а рядом мерцали голографические проекции карт Ковчега и местных земель. Слева около стены стояла тумбочка, на которой стояли фотографии каких-то роботов в научных халатах с рядом стоящим Рефлектором, у которого была лишь одна левая рука, не было его шляпы и накидки на теле, лишь ранец, серебряная рука со встроенным дробовиком и накидка на поясе. Эти фотографии были аккуратно протёрты, словно каждый день Рефлектор за ними ухаживал. Справа же – стена власти и смерти. Тактический дисплей светился холодным синим светом, отмеченные красным имперские объекты. Рядом висели специальные держатели для оружий, куда Рефлектор моментально положил свой арсенал. Воздух вибрировал от низких, меланхоличных нот старого джаза, доносящихся с винилового проигрывателя в углу. Пластинка поскрипывала, создавая живое, дышащее звучание. Пока я впитывал эту странную смесь ностальгии, технологий и криминального шика, Рефлектор лениво прошел к своему трону. Он осмотрел своим красным окуляром свой стол, словно король, осматривающий свои владения, а затем с характерным металлическим скрежетом развалился в кресле. С легким гулом он закинул свои ноги на столешницу, аккуратно сдвинув паяльник, но не задев ни один из голографических интерфейсов.

- “Эх, Муэрто, ты бы знал как приятно вновь оказаться здесь после двухдневного отсутствия…”

- “Зубы мне не заговаривай, ближе к делу Рефлектор, не люблю я пустой трёп.”

- “Эй! Зачем же так грубо, Муэрто! Ладно, могу тебя понять, тогда скажу всё как есть. На протяжении полугода я работал с одним Серчем, его звали “Генри Эл Сволтер”, но я, как и все мои amigos называли его как “Гэс”. О нём на самом деле я мало что знаю, ведь говорить о себе он ой как не любил, настоящий робот-загадка. Но не смотря на всю свою загадочность, он был отличным воином и наёмником, что всегда выполнял задания точно в срок и в случае чего всегда мог составить компанию за стопкой Харсэма. Но 5 дней назад, Гэс сообщил мне о том, что он во время выполнения одного задания по уничтожению аванпоста Имперцев, смог скачать данные о местоположении одного заброшенного комплекса, который ещё не был изучен Империей. Гэс, как он сам выразился, сразу понял, что если он пойдёт в этот комплекс в одиночку, то найдёт он там лишь свою погибель, поэтому он мне предложил собрать хороший отряд из моих amigos и проникнуть в этот комплекс, после чего поделить добытое между собой. Немного подумав, я согласился, и собрал моих лучших amigos, что у меня вообще были, после чего сверили местоположение этого комплекса с картой, и помчались на место. С начала всё было нормально, но зайдя в очередную комнату, нас встретил вооружённый до зубов отряд Униботеков, который явно нас здесь ждал. Мы начали пытаться дать отпор, но это закончилось тем, что все кроме меня и Гэс’а – погибли под градом энергетических выстрелов, а меня арестовали, а Гэс исчез, словно его тут и никогда не было. Понять то, что за всем этим стоял Гэс – было не трудно, только вот он просчитался в том, что я ненавижу предателей и тех, кто убивает моих amigos, поэтому теперь, когда я вновь на свободе, он должен получить то, что ему предначертано. И как ты понимаешь, Муэрто, я хочу чтобы именно ты занялся поимкой этой мрази. Ну что, берёшься?” – произнёс Рефлектор, ожидая моего ответа. С начала я хотел отказаться, ведь это не моя война, сейчас я должен убить совершенно других роботов, а заниматься ещё какими-то разборками будет лишним. Но как только Рефлектор произнёс имя “Гэс” то я начал внимательно слушать, ведь это был первый постоянный клиент Рубена Харамыча, который и заказал Ориона. Очевидно что он мог что-то знать о Рубене или о Егоре или о Гилберте. К тому же на данный момент у меня нету ни денег, ни крова, ни работы, ни брони, ни вещей, абсолютно ничего. Да и куда я вообще собрался идти? Я во-первых не знаю местоположение нужных мне целей, а во-вторых вряд ли я им сейчас хоть что-то смогу сделать, мне нужно стать сильнее, получить лучшее снаряжение и получить больше опыта, и только за тем идти в крестовый поход. Наконец всё обдумав, я сказал заветное:

- “Я в целом согласен на эту работёнку, да только вот возьмусь я за неё, только в случае если ты пообещаешь мне ответить на все интересующие меня вопросы, а также помочь в моём личном деле.”

- “Я конечно всё понимаю, но по-моему ты слишком многого хочешь, Муэрто. Хотя хрен с тобой, я соглашусь помогать тебе в твоём деле только если взамен ты будешь выполнять мои заказы, можно сказать ты полноценно вступишь в мой картель на правах Серча, а это дорогого стоит знаешь ли.”

- “Тогда договорились. Где мне искать Гэс’а и как он вообще выглядит?”

- “А я так вижу ты вообще не любишь церемонии и отдых, ну да ладно. На данный момент, я не знаю где находиться Гэс, но познакомился я с ним в одном клубе для криминальных Серчей, что не дружат с Империей, вроде клуб назывался “Катарсис”. Попытайся именно там найти его, ну или информацию где он теоретически может быть. В этом тебе может помочь мой старый знакомый из Ильинского синдиката, звать этого Мучачос “Гилбертом Штрайзеном”, он и является владельцем данного клуба. Клуб Катарсис находиться на нижнем ярусе Ковчега, по адресу “д.81 ул. Карпова”, если что клуб расположен в подвале многоэтажки, и далеко не каждого пускают в это заведение, но если ты скажешь, что ты от меня и покажешь этот жетон, то тогда тебя должны впустить, но это не точно. Выглядит же Гэс как белый робот, в немного полноватой, но в очень прочной броне, с круглой головой, в которой есть что-то похожее на респиратор. Вместо лица же у него красуется кислотно-зелёный окуляр. Надеюсь ты всё запомнил, потому что повторять всё это я уж точно не собираюсь. А ещё, чтобы ты закончил с работой скажем так “побыстрее”, я даю тебе в распоряжение одну из тачек что стоят на парковке, а конкретно чёрный ЗИЛ-114. Я его однажды выиграл когда в рулетку Фалризена играл, так и пылился он у меня, а теперь хотя бы хозяина своего найдёт.” – рассказал Рефлектор. После своих слов, он положил жетон в виде змии и ключи от ЗИЛ’а-114, которые я моментально забрал себе.

- “Понял, спасибо. Тогда я пошёл, увидимся, Рефлектор.”

- “Прощай Муэрто, жду от тебя результатов.” – закончил Рефлектор, после чего я развернулся и вышел из его обители, устремившись к лифту. Несколько мгновений спустя, я вышел наружу, где меня встретила небольшая песчаная буря вместе с руинами города под оранжево-фиолетовым небом. Подойдя к парковке и бегло оглядев её взглядом, я сразу же увидел его. Среди ржавых остовов грузовиков и бесформенных груд металлолома он стоял как призрак другого времени. Длинный, низкий, черный. ЗИЛ-114. Песчаная буря отполировала его кузов до матовой бархатистости, и сквозь рыжую пелену пыли он казался миражом — огромным, неподвижным, дышащим скрытой мощью. Я обошел его кругом. Резина шин была потрескавшейся, но прочной. На дверях не было ни гербов, ни опознавательных знаков, лишь глубокие царапины на краске, словно от когтей неведомого зверя. Это была не просто машина. Это был саркофаг. Или катафалк. В данный момент разница была невелика. Дверь открылась с глухим, увесистым щелчком, похожим на взвод курка. Я опустился на прохладное, потрескавшееся водительское кресло. Оно приняло мою форму с тихим скрипом, словно ждало именно меня. Панель приборов была спартанской — лишь самое необходимое. Никаких излишеств. Я вставил ключ, подаренный Рефлектором, в замок зажигания. Поворот. Сначала — тишина. А потом из глубин двигателя донесся низкий, бархатный рокот, словно голодный хищник пробудился от своего долго сна. Он был негромким, но таким густым, что его вибрация прошла через сталь рамы и отозвалась в моем собственном корпусе. Это не был визгливый вой имперских спорт-каров. Это был рык. Сдержанный, терпеливый, полный нерастраченной силы. Мои пальцы сомкнулись на шершавой коже баранки. Взгляд уперся в лобовое стекло, за которым клубился оранжево-фиолетовый “Апофеоз войны”. Я включил первую передачу. Механизм коробки сработал с точностью артиллерийского затвора. Песчаная буря завывала, бьющаяся о стекло, пытаясь остановить меня, скрыть меня. Бесполезно. Они все там, в стерильном свете Ковчега, думали, что скрылись. Что они в безопасности за своими железными стенами и «порядком».

Они ошибались.

Я выжал сцепление и нажал на газ. Чёрный ЗИЛ плавно тронулся с места, как пантера, выходящая из тени. Его длинный капот был направлен в сердце бури, в нижние слоя Ковчега. Да уж, не повезло Гилберту… он явно не ожидает меня встретить в своих владениях…

Нажав на педаль газа, я сдвинулся с места и на огромной скорости помчал вперёд. Тысячи песчинок врезались в лобовое стекло или проносились вдоль моего катафалка, словно сам Фиониз хотел чтобы я остановился, но к сожалению, меня было уже не остановить. С каждой секундой, вид титанического строения всё приближался и приближался, пока оно не закрыло собой абсолютно весь вид. Пролетев пулей через дыру в стене Ковчега и проехавшись через техническое отделение, я оказался на знакомом мне и уже ставшим родным для меня нижним ярусе Ковчега. Начав рассматривать пробегающие мимо меня здания, дороги и в целом виды когда-то самого криминального и жестокого яруса Ковчега, я заметил серьёзные изменения. Здесь было тихо, даже слишком, ни выстрелов, ни воплей, ни взрывов, но зато были тени, в которых отныне и таилась опасность, ведь криминал из этого яруса физически вырвать нельзя. Сколько бы Империя не старалась, она не сможет из разума роботов вырвать криминал нижнего яруса, и это мне было лишь на руку. Внезапно, пролетевший сверху вертолёт вернул меня с небес на землю, в любом случае на данный момент Империя вечно следит за всем, слишком громкие потасовки нельзя устраивать, а иначе я вновь окажусь за решёткой, ну или же сразу на том свете. Мои раздумья были прерваны многоэтажной панелькой, на которой красовалась заветная надпись: “д.81”. Я спокойно заехал на здешний двор и подъехал ко входу в эту многоэтажку, где я и припарковался, после чего открыл дверцу и вышел из “Чёрной смерти”. Подойдя к подъезду, я увидел что дверь открыта, и то что у входа в подвал стоит какой-то робот-амбал. Заметив меня, он размял кулаки и начал пристально меня пожирать своим отвратным взглядом, но как только я точным, почти смертоносным движением достал жетон в виде змии. Амбал внимательно осмотрел его и не многословно кивнул мне, открывая проход в клуб. Пройдя вперёд, меня встретили голые кирпичные коридоры с серым бетонным полом, заполненные разным мусором в виде бутылок и наркоманов что пришли сюда получать очередную дозу или же напиться в хламину и сдохнуть здесь же. Почти моментально я заметил дверь, ведущую на танцпол. Открыв её, я увидел множество различных угашенных роботов, что исполняли странные и бессмысленные телодвижения под звуки, которые даже музыкой сложно назвать. Рядом же с танцполом находилась огромная барная стойка с двумя барменами одновременно. Присмотревшись внимательно к барной стойке, я увидел выделяющегося на общей массе серых роботов, белого робота в полноватой броне, очевидно что моя цель была прямо передо мной, да только вот мне хотелось скорее увидеть одного своего старого приятеля, с которым я не виделся долгих 4 года, и которого я очень долго ждал… Направившись дальше по уродливым кирпичным коридорам, через минут 5, я узрел ржавую железную дверь со столь заветной и знакомой надписью: “Кабинет Гилберта Штрайзена”. Рядом с этой дверью стоял охранник, вооружённый обычным пистолетом. Подойдя к нему, я резко но точечно, без лишних движений и без эмоций, схватил его голову и разбил её в дребезги об стену. Тысячи искр вспыхнули в одно мгновение, и в это же мгновение они и потухли. Взяв его пистолет, я проверил магазин, он был полон. Я, без лишних движений открыл ржавую дверь и узрел живые воспоминания… передо мной предстал довольно красивый и стильный кабинет, выполненный в стиле кабинетов 80-ых годов 20 века, посреди которого стоял стол, выполненный из красного дерева, за которым, на своём мягком чёрном троне восседал робот в пиджаке, с галстуком и в красной шляпе.

- “Эй, ты кто мать твою такой!? Это место не для посторонних! Развернулся и вышел отсюда, пока я охрану не вызвал!”

- “И так ты встречаешь того, кто тебе состояния подарил?”

- “Чего? Я тебя вообще впервые вижу! Уйди немедленно, пока я не вызвал охрану.”

- “Такое имя как “Гефест” тебе ничего не говорит?” – сказал я. На мгновение передо мной появился образ не труса предателя, а товарища, что протянул мне руку помощи в моменте, когда мне это было нужнее всего, тот кто готов был пожертвовать своим бизнесом, чтобы помочь товарищу. Тот, кто клялся в вечной дружбе. Передёргивая затвор пистолета, я стёр этот образ в порошок. Услышав мои слова, окуляры Гилберта остекленели и наполнились… страхом и ужасом.Его пальцы с сухим треском забарабанили по столешнице, а сам он начал мычать и пытаться хоть что-то сказать, словно шестерёнки в горле провернулись против его воли, но я не дал ему это сделать.

- “Гилберт, мой старый друг… Я 4, долгих года ждал когда ты меня освободишь, но ты ничего не сделал, даже палец об палец не ударил чтобы меня спасти. Я был для тебя лишь инструментом для достижения своих целей, а когда моё спасение стало маломальской, но угрозой, ты, поджав хвост, ушёл. Теперь, я вижу всю твою натуру, трусливую и беспомощную.”

- “Ге-Гефест… Я могу всё объяснить, ну я же не мог пойти и штурмовать тюрьму Империи, к тому же я вообще не знал, жив ли ты или нет.”

- “То есть ты даже не проверил, жив ли я вообще или нет…”

- “Н-Нет, что ты… Я к-конечно проверял всё… Д-Давай я тебе сейчас дам миллион Финитов и мы в расчёте, а? По старой дружбе.”

- “Знаешь, вы с Гаммой как 2 сапога пара, оба мошенники и предатели, готовые променять товарищей и дружбу за несколько жалких купюр, и вы оба заслуживаете смерти, которую заслуживают самые ничтожные собаки.”

- “ПОСТО-“ – резкий хлопок прервал голос Гилберта, это был выстрел, мой выстрел, затем ещё один, и ещё один… Я не мог остановиться, меня переполнял гнев и ненависть к нему, к таким как он, он заслуживал этого. Я продолжал стрелять в его уродскую голову с красной шляпой, пока патроны в магазине не закончились, после чего я схватил пистолет за дуло и замахнувшись, со всей силы воткнул рукоять пистолета прямо ему в голову. Многие бы посчитали это точкой, но эта была лишь небольшая и незначительная запитая в этом романе смерти и жестокости.

Внезапно прозвучала сигнализация, этот подонок перед своей смертью успел нажать на кнопку тревоги… Вот же псина… В это же мгновение в кабинет забежали охранники и открыли по мне огонь. В это же мгновение я бросился под стол, чтобы укрыться от града пуль, после чего достал свой Зевс, выпрыгнул из-за стола и зажал гашетку. Огромный поток пуль буквально по кускам начал разбирать охранников на запчасти, превращая их лишь в груды бессмысленного металлолома. Разобравшись с первыми охранниками, я быстро оглядел комнату и начал складывать в свой наспинный отсек всё что к полу не прибито, деньги, карты, какие-то документы и… Флешка. Взяв всё, что хоть как-то могло пригодиться, я устремился к танцполу. Внезапно обдолбанные роботы активизировались, и схватив арматуры, биты и ножи устремились ко мне. Как только первый наркоман набросился с арматурой, я перехватил его арматуру рукой, вырвал из рук и сделав рывок вперёд, ей же проткнул его голову и голову его дружка, после чего ногой оттолкнул их. Почти мгновенно на меня накинулось ещё 3 наркомана, двое из которых были вооружены ножами, а 1 – битой. Как только первый пошёл, то я схватил его и прикрылся, чтобы укрыться от удара биты, после чего откинул тело, вырвал нож из рук и воткнул его в голову робота с битой, после чего взял уже её и ей раздробил голову второго робота. В этот же миг, последний третий наркоман попытался на меня наброситься, но ловко уклонившись, он врезался в стену, и воспользовавшись моментом, я размозжил его голову ногой, после чего немного отряхнулся и лёгкой походкой устремился к танцполу. Подойдя к нужной двери, я переложил биту из правой руки в левую, а свободное место моментально занялось Зевсом, после чего выбил дверь с ноги. Из-за громкой музыки никто не услышал сигнализацию и все остались на своих местах, в том числе и моя цель. Вытянув правую руку вперёд и зажав указательный палец, я начал расстреливать всех на танцполе и показывать кто здесь главный. Разрядив всю свою обойму в толпу, я подбросил магазин ввысь, провернул Зевс и в прыжке перезарядил Зевс, после чего помчал вперёд, ведь Гэс’а я не зацепил. Как только я устремился к моей цели, то на меня окружила толпа из наркоманов, алкоголиков и охранников этого заведения. Оценив ситуацию, я невольно усмехнулся, после чего произнёс:

- “Нападайте.”. В моём голосе не промелькнуло и грамма эмоции, лишь желание не дать Гэс’у сбежать. В это же мгновение все одновременно набросились на меня, но я мгновенно прыгнул и покинул это кольцо смерти, после чего я начал расстреливать каждую мразь на своём пути. Пули Зевса не оставляли им шанса. Каждый выстрел был не просто свинцом, это был удар кузнечного молота, разрывающий корпуса и ломающий гидравлику. Алкоголики, наркоманы, охранники — они все смешались в единую кашу под оглушительный бит синтетической музыки. Сотни пуль разбирали роботов на запчасти, пока внезапно мой магазин не опустел, и я не перешёл в ближний бой. Схватив биту двумя руками, я начал разбивать голову одного ублюдка за другим, превращая этот танцпол в могильник. Внезапно я услышал как кто-то быстро мчится ко мне со спины, из-за чего в мгновение ока развернулся и попытался заблокировать атаку обидчика, да только закончилось это разрубанием моей биты на 2 части. Не успев даже осознать что только что произошло, я посмотрел на своего противника и немного удивился: передо мной был двухметровый сгорбленный робот, сделанный из разного металлолома, с голой напоминающую механического крокодила с зубами-гвоздями и с руками-бензопилами. По его тряске и поведению я сразу же понял что этот механический зверь обдолбан наркотиками. Быстро осознав плачевность своей ситуации, я достал складной дробовик и Орион, после чего вступил в схватку с этим механическим монстром. Как только я сделал шаг вперёд, то он, словно настоящий зверь, бросился на меня. Я мгновенно отреагировал и заблокировал его удар Орионом. Я кое-как смог сдержать напор его удара, но после этого он начал наносить сотни ударов своими руками-бензопилами, не давая мне и возможности прийти в себя. Удар- парирование, парирование – удар. Вскоре этот порочный круг был разорван моей контратакой, которая привела к тому что он, оттолкнувшись от барной стойки, устремился на огромной скорости ко мне. Мгновенно среагировав на это, я смог уклониться от его дикой атаки, после чего я точечно выстрелил из дробовика в руку этого механического чудовища, потом моментально прокрутил и вновь выстрелил. Бензопильщик завопил, показывая свою звериную натуру ещё ярче, после чего начал нестись на меня, неуклюже размахивая своими руками-бензопилами, от которых я легко уклонялся. Это просто груда металлолома, ничего более. Подобрав момент, я заставил его атаковать, после чего обошёл его и одним точечным разрезом Ориона поделил его надвое. Тело Бензопильщика заискрилось и упало замертво, с одной стороны это была победа, а с другой… Пока я сражался, Гэс смог удрать… Жалко. Но ничего не поделаешь. Оглядев новообразовавшееся кладбище, я принялся обыскивать трупы и барную стойку, дабы найти хоть что-нибудь интересное и полезное, но кроме Финитов и патронов, больше ничего интересного тут не было. Положив все свои вещи в наспинный отсек, я уже направился к выходу, как тут заметил вешалку, на котором висел чёрный, кожаный плащ. Один мой невольный взгляд, заставил меня забыть обо всём и сконцентрироваться лишь на нём. Не способный остановиться, я осторожно снял этот чёрный кожаный плащ и надел его на себя. Плащ в одно мгновение стал буквально моей второй кожей, что идеально села на моё металлическое тело. Поправив свой новый плащ, я неспешной походкой вышел из этого здания, сел в свой катафалк, провернул ключ, переключил передачу и нажал на газ, устремившись отсюда прочь. Сидя за рулём катафалка и наблюдая за проносящимися мимо меня улицам и зданиями нижнего яруса Ковчега, я включил местное радио. Почти мгновенно заиграла мелодия, ноты которой были сыграны на гитаре и которые словно поминутно описывали всю мою жизнь, из-за чего я невольно задумался. Я вспомнил свою жизнь до этого, и она показалось мне столь мутной, столь нереальной, что я отказывался верить что я когда-то был столь наивен, но при этом таким счастливым…

- “Гефест…” – произнёс я про себя, это имя мне казалось чужеродным, оно меня отвергало, ведь это имя более не было моим… Гефест умер, вместе с Костяном, Гари, Дэни и Годвином от рук Генерала Дельты, но из его пепла родился я… призрак мести, тот, кто живёт ради того, чтобы убить каждую мразь что была причастна к смерти этих людей, более у меня нет цели в жизни, лишь следовать за своей ненавистью и смотреть, куда же она меня приведёт. Я не жив, но и не мёртв, я где-то посередине, но одно я знаю точно… Моё имя…

- “Муэрто… Винсент Муэрто…”

АКТ 2 /// Глава 13 "Что за ужас тут твориться?"

Отдаляясь от “Катарсиса” всё дальше и дальше, я, сидя за рулём “Чёрной смерти” краем своего взгляда увидел да более знакомый склад, с которого всё и началось, да только бремя времени и его не пощадило. Склад превратился в натуральные руины… Напротив же была знакомая мне стерильная мастерская, которая на удивление никак не изменилась. Я мгновенно остановился и припарковался, вышел из машины и направился в сторону входа. Распахнув двери я увидел знакомую мне изумрудно-зелёную плитку, полки с запчастями и прилавок, за которым… Был какой-то странный жёлтый гуманоидный робот, голова которого по форме походило на колесо.

- “Здравствуйте, что желаете приобрести?”

- “Да, здравствуйте. Подскажите, а где тут робот под именем “Егор”? Просто я давно с ним не виделся и не общался, есть что рассказать.”

- “О, вы получается знали моего наставника?”

- “Наставника? Ты его ученик или что?”

- “Да, всё верно, я у него, учился чинить роботов и делать лучшие запчасти для починки. Он был отличным и добрым наставником…”

- “Был?”

- “Да, был… Мой наставник погиб 2 года назад. Как я понял, его убил кто-то из банды “Шакалов”, но причину я так и не узнал…”

- “Ох… Соболезную. Ну тогда удачи тебе здесь, а я пошёл.”

- “Подождите, я даже вашего имени не знаю, может хотя бы на прощание его назовёте? Меня вот зовут Ролтер.” – произнёс Ролтер. Я на мгновение остановился, после чего ответил:

- “Что ж, Ролтер… Моё имя тебе уж точно не нужно знать, ведь имя смерти все и так знают.” – Я развернулся и вышел, не слыша его ответа. Дверь захлопнулась за мной с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Гроба Егора. Гроба Гефеста. После небольшого обдумывания всего, я сел обратно за руль своего катафалка, переключил передачу, и нажал на газ. Вновь наблюдая проносящиеся виды, словно жизнь перед смертью, я начинал понимать, что знаю я о нынешнем положении дел ОЧЕНЬ мало, а незнание можно приравнять к мгновенной смерти, поэтому получение информации сейчас было для меня первостепенной задачей. Моя идиллия с разумом была резко прервана множественными выстрелами, что словно стая диких и бешенных гиен, резко пробудившиеся в ночи, послышались впереди дороги. Я быстро съехал с дороги, заправив "Чёрную смерть" в тень между двумя обвалившимися стенами. Выйти не захотел, да и незачем — из кабины открывался идеальный вид. Я стал невидимым зрителем в первом ряду партера. Начав вглядываться, я увидел как 2 группы, состоящие примерно из 12-20 роботов, укрывшись машинами, мусорными контейнерами и зданиями начали рвать друг другу глотки холодными оружием и расстреливать из огнестрельного. Каждая из групп была одета определённым образом, например одни роботы были в камуфляже, а другие вообще в обычных майках. Сражались они не на жизнь а насмерть, каждый из них был готов отдать жизнь за братьев и за общую цель, и за этим зрелищем было невероятно интересно наблюдать, я буквально не мог ничего сделать кроме как продолжать наблюдать за этим шоу с первых мест, словно в театре искусства насилия, вот настолько это было завораживающе и ужасающе одновременно. Я наблюдал, как траектории трассирующих пуль вышивали на бархате здешней вечной ночи причудливый, смертоносный узор. Вспышки взрывов были софитами этого театра, а лязг разрываемой брони — его оркестром. И я, сидя в своей кабине-ложе, был единственным зрителем, способным оценить всю гротескную красоту этого действа. Внезапно к камуфляжным пришло подкрепление, и сплотившись, они постепенно оттеснили противника, и победили. Почти мгновенно они начали праздновать победу, хлопать друг другу по плечу, пожимать друг другу руки и т.д. . Один из камуфляжных, молодой робот с еще не затертым окуляром, забрался на капот горящего автомобиля и, потрясая своим автоматом, издал победный клич. Его сородичи подхватили. Это был их миг, их пир победителей. Они выжили. Они чувствовали себя богами этого куска асфальта... И тут — ГУЛ. Резкий, нарастающий, механический. Сначала они не понимают, замирают, смотрят на небо. А потом включается прожектор — этот божественный, карающий луч, который одним своим появлением объявляет их ничтожествами. Стальной пегас летающий на крутящихся ножах звучит абсурдно, не так ли? Но жаль здесь было только этих бедолаг, ведь увидев свет в конце туннеля тьмы, они от него отвернулись и побежали, но 8-ми ствольный пулемёт сделал свою работу на ура… Никто не выжил, а погибшие стали интерьером и декорацией для будущей пьесы, что обязательно произойдёт. Немного подождав, вертолёт сгинул, словно ангел исполняющий волю своего Господа, после чего мой катафалк сдвинулся с места, но тихо, не спеша. Я медленно оглядывал оставшуюся сцену театра, изувеченные трупы, груды металлолома, простреленные автомобили, взорванные куски зданий, сколько же усилий было потрачено чтобы победить, а в выигрыше осталась лишь Империя… Проехав место сражения, я ускорился, и наконец-то увидел нужный мне проход, что вёл меня на земли Фиониза. Одно мгновение, и меня вновь окутывает кромешная тьма, что немного развеивается от света фар катафалка, на улице уже ночь. Проехавшись по пустоши и заехав в руины города, я осторожно припарковал свою “Чёрную смерть” на парковке, вытащил ключ, вышел из своего катафалка и немного пройдясь встал у входа в базу Рефлектора и его Наркокартеля. Подойдя к дверям и нажав на кнопку, из стены явилась камера, что меня внимательно разглядела и просканировала, после чего она так же резко и исчезла в стене, а двери распахнулись, приглашая меня спуститься в Ад, и это приглашение я любезно принял. Лениво спустившись по лестнице, я вошёл в лифт, который меня отвёз на нужный мне этаж. Выйдя из лифта, я увидел что вечеринка уже началась, и разные Серчи принялись играть в разные игры и пить различное пойло. Наблюдая за этими счастливыми лицами я и сам невольно захотел к ним, уж слишком долго я жил лишь с гневом в душе, такое поможет немного развеяться. Да только вот один испанский мексиканец ждал меня в своём кабинете, и я думаю разговор с ним будет намного полезнее любого отдыха. Начав проходить одни бетонные коридоры за другими, я увидел знакомый мне коридор, что еле освящался уже почти потухшей лампочкой, в конце же этого коридора стояла тяжело бронированная дверь, замаскированная под стену из ржавого металла. Подойдя ближе, я постучался. Подождав несколько секунд, разверзся гул пневматики, и дверь отодвинулась, открывая путь к кабинету Рефлектора. Войдя внутрь, меня встретил знакомый мне кабинет, посреди которого стоял гибрид верстака сумасшедшего гения и бюро мафиозного дона в виде стола, за которым на своём мягком троне восседал Рефлектор.

- “О, Муэрто, ты уже вернулся? Не ожидал что ты так быстро вернёшься. Ну давай, присаживайся и рассказывай как всё прошло.”

- “Что ж… Тогда скажу сразу: Гилберта Штрайзена я самолично прикончил, убил абсолютно всех в клубе “Катарсис” кроме Гэс’а, что успел слинять в последний момент. Зато в кабинете Гилберта я обнаружил какие-то документы и флешку, что могут хранить в себе очень важную и любопытную информацию.” – как только я произнёс свои слова, Рефлектор на мгновение закрыл свой лик рукой, так и приговаривая “с каким же идиотом мне пришлось работать”, после чего собрался и начал:

- “Ладно, если быть честным то я и не рассчитывал что ты сможешь убить Гэс’а, главное было проверить – жив ли он или же нет. Но я уж ТОЧНО не ожидал что ты убьёшь Гилберта и всех постояльцев того клуба… Если члены Ильинского синдиката узнают что тут и я был замешан то точно жди войны… Муэрто, я тебя прошу, не устраивай просто так геноциды без причин.”

- “Я и не устраивал беспричинный геноцид, это моя личная месть, ведь Гилберт мне был многим обязан, а отплатил мне он лишь предательством. Если нужно, то я всю вину возьму на себя.”

- “Муэрто… Мы УЖЕ семья, ты мой amigos, и я твой amigos, поэтому мы должны помогать друг другу разгребать дела что мы сами и наворотили. Эх, ладно, я уверен на все 100% что в документах одного из членов Ильинского синдиката точно будет какая-нибудь очень ценная информация, которую можно будет либо продать, либо воспользоваться по полной. Ну как я и обещал, твоя награда — это ответы на все интересующие тебя вопросы, только не забывай что я обычный глава Наркокартеля, а не всевидящий.”

- “Что ж, тогда не буду томить и сразу же начну. Какие организации, группировки, синдикаты, картели и т.п. на данный момент существуют на Фионизе или на Ковчеге, где они расположены и как появились.”

- “Ну и вопросы у тебя, Муэрто... Дай-ка вспомнить... Считай, что Фиониз и Ковчег — это шахматные доски, где все играют против всех, а Империя Диостил пытается эту доску просто сжечь и покрыть одним единым цветом – чёрным, как пепел что остаётся после их “победоносных миссий”. Начну, наверное, с самых крупных игроков, не считая, конечно, самой Империи. Первого с кого я начну станет “Ильинский Синдикат”. Ты уже имел... хм, неприятный опыт общения с одним из их уже Бывших членов. Это не картель и не банда. Это корпорация. Их бизнес — контракты, информация, поставки оружия, ростовщичество, контроль над остатками старой инфраструктуры Ковчега. Они — тени в коридорах власти, как Имперской, так и нашей, подпольной. Они не воюют в открытую, они скупают и продают войны. Их глава, старый циник по имени “Илья Ефронтов”, о нём очень мало информации и неизвестно, настоящее ли его имя или нет. В Ильинский Синдикат также входят такие крупные Деятели как: “Ульям Щуков”, “Георгий Синтетик”, “ Дмитрий Блядкин” и “Гамма”, именно они являются вышкой в этой иерархии. Убийство же Гилберта — это не объявление войны, это... испачканный костюм. Они не станут мстить сгоряча, но счет теперь открыт. Они предпочтут нанести удар точечно, когда мы будем наиболее уязвимы, или, что более вероятно, попытаются нас использовать. А возможно они просто забьют на него, ведь как я помню Гилберт не являлся важной шишкой в иерархии этого синдиката, и смерть его может быть списана на буйных посетителей его бара. Вторые по счёту у нас Банда «Шакалов». Сброд мародеров, работорговцев и наемных убийц. У них нет идеологии, кроме жажды наживы. Они — крысы в руинах, паразиты на теле Ковчега и Фиониза. Но воистину опасные крысы. Их сила — в количестве, в жестокости и в абсолютном отсутствии принципов. Их лидер — маньяк по имени Джекел. Ходят слухи, что он когда-то был Имперским Серчем, что почему-то сошёл с ума. Они гнездятся в самых гнилых районах Нижнего Яруса и в подземных туннелях под пустошами. С ними не ведут переговоры — их уничтожают на месте. Третьих кого я могу выделить, так это Осколки «Голебрасов». А вот это, amigos, настоящая старая школа. Ты должен помнить их, Муэрто. Те, кто когда-то сражался с Империей на равных. Они не просто проиграли — их почти стерли с лица Забытого мира и Фиониза. Но «почти» — не значит «полностью». Их остатки прячутся в самых глубоких, самых зараженных бункерах, куда даже Империя боится совать свой любопытный нос. Потому что Голебрасы оставили после себя не только руины. Они оставили “Миклоидов”. Эта черная плесень... она не просто растет. Она думает. Она создает из лиан и ржавого металла паразитические формы, целые ульи. Иногда они просто дикие, как животные. Но ходят слухи, что настоящие Голебрасы, те, кто выжил, научились ею управлять. Представь: солдат, сросшийся с этой био-машиной, его тело оплетают черные жилы, а вместо руки — щупальце из колючей лианы. Они не хотят вернуть старый порядок. Они хотят отомстить. И их месть — это не пули, а тихая, ползучая инфекция, которая превращает все живое и неживое в часть своего улья. Империя объявила их ересью и ядом, но даже она не может до конца их выжечь. Они — призрак прошлой войны, который до сих пор не упокоился. А теперь и о нас. Мой скромный Картель “Либертад”. Ты спрашивал, зачем мне бар и вечеринки? Потому что мы продаем не только оружие или информацию. Мы продаем иллюзию. Иллюзию нормальной жизни, отдыха, забытья. Харсэм, азартные игры, музыка... это наша валюта и наше оружие. Нас не боятся так, как боятся “Шакалов”. Нас ценят. Наша сила — в связях. Мы — паутина, а не кулак. Мы торгуем со всеми, кроме Империи и “Шакалов”. Наша цель — не просто выжить. Мы хотим вернуть правление тому, кто управлял всем из тени, и тот кто больше всего знает. Мы не строим новый мир, мы не даем построить этот ублюдочный «порядок» никому другому, ведь обязательно кто-то захочет всё подмять под себя. Наш союзник... Пока что это информация не для твоих аудио приёмников, Муэрто. Знай, что он есть, и его влияние простирается ой как высоко. Вот и вся картина, Муэрто. Империя давит сверху, пытаясь всех подмять под один стандарт. Синдикат тянет ниточки из тени, наживаясь на войне. «Шакалы» роются в грязи, а Голебрасы... они — напоминание о том, что бывает, когда война заходит слишком далеко. Призрак, который пожирает сам себя, но все еще хочет пожирать других. А мы... мы пытаемся выжить и остаться свободными в этом безумии. Понимаешь теперь, в какой игре ты оказался?”

Вся эта информация была невероятно ценной, благодаря ей туман, что простирался в моём понимании обстановки и сути вещей наконец-то развеялся и открыл обзор на цельную картину… В которой не было пусть и одной, но очень большого куска информации.

-“Ясно… Это многое проясняет, но… Как обстоят дела в других мирах?”

- “Я так полагаю ты решил меня окончательно добить такими вопросами? Ну… Если отталкиваться от той информации, что я знаю, то Расколотый мир поживает очень хорошо. С самого начала там обосновались горнодобывающие организации что просто начали добывать каждый кусок руды или полезного ископаемого для последующей продажи. Это по факту редкий пример того, когда мир и инфраструктура в другом мире вообще не изменилась, там как добывали руды так и добывают, только покупатели стали другие. С Забытым миром всё поинтереснее… Туда еще 4 года назад мало кто решался заходить, ведь тамошние земли полностью принадлежали Империи Диостил после фракционной войны с Голебрасами. У меня по факту отсутствует любая информация о нынешнем положении дел в Забытом мире, но скорее всего там ничего не поменялось, разве что остатки Голебрасов могут донимать Империю, поэтому я перейду к последнему и самому интересному миру – Мир меча и магии. 4 с половиной года назад, проход в этот мир открылся на станции врат, после чего многие Серчи захотели туда попасть, но по началу пускали только выделившихся машин, но со временем туда начали пускать почти всех, главное чтобы ты служил Империи. Большая часть информации которую я тебе сейчас расскажу поступала от моего шпиона, который погиб 6 месяцев назад, из-за того что его раскрыли и расстреляли Имперцы. Но отталкиваясь от той информации что у меня есть, я могу сказать, что Северный Континент где находилось королевство “Эльфийской песни”, “Каменной скалы” и королевство “Зуг-зуг” полностью вошёл в Имперский Союз, по факту вступив в ряды Империи. Так же был полностью захвачен Южный Континент, где в основном были рабовладельческие страны, там в основном обитали рабские расы по типу “Зверолюдов”, “Ящеролюдов”, “Орков” и т.д. Самое же интересное было на центральном континенте, ведь королевство “Гикторин” объединившись с такими королевствами как “Алой розы” и “Кандоринт” создала АСМ что расшифровывается как: “Альянс Свободной Магии”. Почти мгновенно они объявили войну Империи Диостил, после чего началась война “Свободы и Порядка” что длиться и по сей день. На данный момент, весь Центральный континент превращён в поле битвы титанических масштабов где каждый день происходят стычки Альянса и Империи. Так… Вроде всё рассказал. Ну а теперь, пора и мне вопросы тебе задать, а то почему я один тут отдуваюсь, надо и тебе, Муэрто, ответить на мои вопросы.”

- “Зачем тебе хоть что-то обо мне знать?”

- “Что за глупые вопросы, Муэрто? Ты же прекрасно осознаёшь что ТВОИ проблемы это и МОИ проблемы, мы все одна семья и мы стоим за друг друга горой, да и к тому же я уверен, что у робота со столь мертвецким взглядом есть что-то, что заставляет его не умирать и идти с боем всё дальше и дальше. Так что давай, рассказывай как ты в тюрьму попал и что тобой движет.” – произнёс Рефлектор. В кабинете настала гробовая тишина, я не хотел зарываться в пучины собственного сознания и вспоминать те мгновения, когда я лишился всех, кого любил и ценил. Но собравшись с мыслями, я посмотрел прямо в красный окуляр Рефлектора, в котором я увидел одно единственное желание – помочь своему amigos. Это была не жажда наживи а искреннее желание помочь, поэтому немного подумав, я всё же решился рассказать то, что было необходимо:

- “Ну, возможно ты и в правду сможешь мне помочь в моём деле, но сразу скажу, что моя цель может показаться тебе невозможной. 4 года назад, я под началом Гилберта Штрайзена исследовал Мир меча и магии, для того чтобы заработать себе на жизнь и найти убийцу моего лучшего друга – Дэни. По ходу моих странствий в новом мире, я собрал хорошую команду состоящую из скелета-некроманта “Костяна”, его первого оживлённого скелета “Гари” и владельца самого крупного казино во всём Ковчеге “Гаммы”. Моим последним заданием на попечительстве у Гилберта стало нахождение такого алхимика как “Гектор Вэйн”, но самое главное не это, а то, что после того как я, вместе со своей командой выполнил миссию, на моих глазах, мой наставник Дворф под именем “Годвин”, сразился с моим заклятым врагом, тем кто разрушил мою старую карьеру, и тот кто дважды меня чуть не убил, звали его “Дельта”, я уверен ты о нём очень много слышал. Так или иначе, Дельта на моих глазах оборвал жизнь моего наставника, а затем… Гамма предал меня и обездвижил меня и моих скелетных товарищей. Закончилось всё тем, что Дельта убил Гари и Костяна, забрав их некоторые вещи как трофеи, потом поизмывался надо мной и отправил в тюрьму на 4 долгих года. Первые 2 года я ждал когда Гилберт ну или хоть кто-то меня освободит из заточения, но… Никто мне не помог, и последующие 2 года я пытался самолично сбежать, ведь единственное что заставляло меня жить и идти всё дальше и дальше – являлось желание отомстить, убить каждую мразь что была причастна к смерти тех, кто мне был дорог. В итоге, спустя 4 года заточения, я смог сбежать не без твоей помощи, а дальше ты знаешь. На данный момент я хочу убить Гамму за предательство, Дельту за всё что он сделал и Императора, за то что создал такое чудовище и лишил роботов свободы.”

После моих слов, Рефлектор сидел на своём троне как вкопанный, что-что но он точно не ожидал услышать такую историю. Протерев свой окуляр, Рефлектор собрался и сказал:

- “Так… То есть, ты, Муэрто, был одним из первых кто вообще попал в Мир меча и магии, искал Вэйна, работал с владельцем САМОГО крупного казино во всём Ковчеге, твоим наставником был самый сильнейший Дворф, а твой заклятый враг — это самый могущественный воин и Генерал Империи которого знают и бояться абсолютно все во всех мирах… И ты хочешь прикончить Гамму… Дельту… и… Императора… Я всё правильно понял?”

- “В точку.”

Рефлектор вновь протёр свой окуляр. По его позе и застывшим сервоприводам было ясно: он оценивал риски. Принять под своё крыло робота с личным счетом к трем самым могущественным фигурам Империи — это либо самоубийство, либо... гениальная афера. И тут его окуляр загорелся алым — тем самым огнём, что зажигается в глазах картёжника, увидевшего на руках каре тузов.

- “Муэрто… А тебя случаем “Гефестом” не зовут?”

Его вопрос застал меня врасплох, я морально подготовился уже к худшему исходу где меня попытаются убить, а я убью в ответ, но всё же я, пусть и с опаской, но ответил:

- “Так меня звали когда-то, но судьба и бремя времени убило Гефеста, и из его пепла родился совершенно другой робот, и выбрал он себе имя “Винсент Муэрто”.”

- “Ну ничего себе… Знаешь, Муэрто, а о тебе много слухов ходило, но почти все сошлись на мнении что Дельта тебя сразил, но я так вижу ты смог выжить, хотя и мёртв внутри. Кажется леди удача полюбила и меня и тебя.”

- “Кажется ты ещё не осознал, что леди удача – обыкновенная проститутка, и рано или поздно у тебя закончатся наличные.”

- “В твоих словах есть доля правды, но леди удача смотря на меня и на тебя чаще улыбается, поэтому твои слова правдивы только от части. Так или иначе, я только что понял, что тебе очень крупно повезло. Ты как и я хочешь вернуть старый порядок Ковчега, не так ли? При этом у тебя есть личные счёты с верхушкой Имперского общества. Как ты скорее всего понимаешь, в одиночку ты не справишься, тебе нужны те, кто сможет усилить эффект твоих действий, заставив их запомнится на века. Да и к тому же, если ты будешь работать один и как-то сможешь свершить свою вендетту, Империя не падёт и на пустующие места сядут новые лица, а если даже Империя падёт, какая-нибудь банда сможет подмять под себя весь Ковчег, и таким образом весь твой путь будет лишён смысла, понимаешь к чему я клоню?”

- “Рефлектор, я уже прекрасно понял что я стал частью “Либертада”, а тут один за всех, и все за одного, поэтому благодаря мне ты сможешь вернуть тот самый старый порядок в Ковчег, при этом благодаря тебе я смогу точно совершить свою вендетту, став сильнее, опытнее и мудрее.”

- “Да ты схватываешь всё на лету, Муэрто! Ладно, я о тебе узнал достаточно, да и заниматься политическими игрищами я уже не хочу, подустал я, поэтому в честь вступления тебя в ряды “Либертада” выпьешь со мной и моими amigos?”

- “Знаешь, я не особо люблю пить, да и вряд ли что-нибудь почувствую, но отказываться было бы неправильно, поэтому я за.”

- “Тогда за мной, Муэрто, за одно познакомишься с моими ребятами, они парни хорошие и всегда будут стоять горой за своего amigos как и все здесь.”

После своих слов, Рефлектор встал со своего трона и покинул свой кабинет, устремившись к главному залу. Я же не спеша встал и неспешной походкой за ним последовал. Пройдя через бетонные коридоры базы Либертада и перейдя порог очередной двери, меня встретил знакомый огромный зал, напоминающую станцию метрополитена усеянная столиками, прилавками и роботами, что очень хорошо проводили свой досуг. Оглядевшись, я наблюдал самые разные развлечения которые между собой устраивали местные Серчи, от “Кто больше всех выпьет” до игр в карты. Обдумав всё, я решил подойти к одной из барных стоек, и сев на стул, ко мне подошёл робот в чёрном жилете, в белой рубашке с чёрной бабочкой и спросил:

- “Чего желаете?”

Благодаря тому, что в моём строении предусматривалось получение энергии хаоса через другие источники помимо станций, например через поглощение жидкостей с ней, я смог себе позволить ответить:

- “Кудеевский заговор с 3-мя каплями Харсэма пожалуйста.”

Бармен мгновенно принялся за свою работу, и пока я сидел и ждал свой заказ, ко мне подошёл странный на вид робот, одетый в старую и грязную чёрную мантию, с посохом в руках и у которого вместо лица было 6 зелёных точек, а из головы торчали оленьи рога. В это же мгновение Бармен поставил передо мной бокал с прозрачно-зелёной жидкостью с оттенками радуги в ней. Взяв этот бокал, я немного приподнял свой байкерский шлем и выпил половину той жидкости что была в стакане.

- “Эй, ты здесь новенький, так?” – спросил робот в мантии и с оленьими рогами

- “А что если да?”

- “Значит тебе нужен какой-нибудь артефакт или амулет для придачи тебе сил, у каждого такой есть и тебе тоже нужен.”

- “Рефлектор о таком даже не упоминал, да и как обычная побрякушка может дать мне сил, и вообще ты кто?”

- “Я Шаман, местный алхимик и почти чародей, что создаёт магические амулеты, а ты кем будешь”

Услышав его слова, я чуть не поперхнулся и медленно повернул свою голову к нему, думая отвечать ему или же уйти да и поскорее.

- “Винсент Муэрто, такого моё имя. И вот если ты алхимик и делаешь всякие амулеты, зелья и подобное, что же сам ты используешь для “Усиления” своих сил?”

После своих слов, я вновь начал попивать содержимое моего бокала. Но услышав мои слова, Шаман внезапно встал и начал говорить самым пафосным голосом что я когда-либо слышал:

- “Олений пенис мой талисман, Все время им занят мой карман, Олений пенис мой оберег, Он знает в каком багажнике Олег. Я не приемлю вагины лосиной, не помогает кал глухариный, Пенис оленя мой амулет, Его отрывал еще мой дед!”

Услышав это я невольно поперхнулся коктейлем, что я пил и начал смеяться так, как за всю жизнь не смеялся, но когда я почти успокоился, Шаман продолжил:

- “Этот могущественный артефакт добыл и сделал мой наставник в Мире меча и магии во время новолуния. Он даёт усиления в интеллекте и в удаче, но конечно же у меня есть и множество других амулетов и талисманов, что не менее могущественны.”

И пока я слушал и в глубине себя смеялся как вне себя, я невзначай окинул взглядом зал. И правда, на шее у одного наемника болтался клык неведомого зверя, у другого на ремне висела старинная монета. Возможно, в этом безумии была своя логика...

- “А ты получается берёшь обычный предмет и зачаровываешь его на что-то или как?”

- “Я обычно беру случайные предметы и вливаю в них разное количество энергии хаоса, при этом думаю об определённых вещах. То есть если я буду зачаровывать твой жетон змии и буду думать об силе, именно таким усилением будет обладать этот зачарованный жетон. Только учитывай что мои услуги не бесплатны.”

С одной стороны передо мной был очевидный мошенник чьи амулеты скорее всего хрень, что даже в фантазиях не заработает, но с другой… Мне нужны силы для того чтобы выполнить свою вендетту, и даже самый незначительный амулет в виде пениса оленя может спасти мне жизнь и помочь мне в моём тернистом пути.

- “Ладно, хрен с тобой, у тебя есть своя лавка или что-то подобное где ты и продаёшь свои обереги и талисманы?”

- “Ну конечно же путник, моя лавка находиться в моём номере в местной гостинице для Серчей. Тебя проводить?”

- “Буду премного благодарен.”

Допив свой напиток, и заплатив бармену деньгами что я случайно обнаружил в карманах моего нового чёрного кожаного плаща, я пошёл за Шаманом, покупать амулеты… Я не верю что делаю такое… Пройдя через извилистые коридоры и добравшись до сектора, где и расположилась гостиница, я увидел приятно обставленные коридоры в розовых тонах с коврами, картинами и тому подобным. Вскоре мы остановились у одной из дверей гостиницы. Шаман открывая дверь, произнёс:

- “Будь как дома, путник, я постараюсь ни в чём не отказать, множество историй коль желаешь расскажу.”

Войдя внутрь меня встретила комната, что в себе смешивала футуризм с домом какого-нибудь лесника, то есть почти вся мебель здесь была деревянной, но стол был скорее похож на верстак с всякими странными штуками для обрядов. Шаман, подойдя к своему шкафу открыл его, и показал мне огромное количество всяких талисманов и амулетов на каждый вкус и цвет.

- “Это лишь небольшая часть моей коллекции. Сразу скажу что покупать несколько амулетов или оберегов нельзя, ведь твоё тело не выдержит такого напора Энергии Хаоса и может взорваться, сжаться, расплавиться и подобные прелести смерти. А ещё, я могу зачаровать какие-нибудь твои вещи, но на это понадобиться время и дополнительные средства. Ну и что же ты выбираешь, Винсент?”

Внимательно рассматривая каждую вещь что лежала на полках этого шкафа, мой взор зацепился за оторванный окуляр Униботека. Взяв его в руки я его внимательно рассмотрел. Было видно что его почти выдёргивали из головы Униботека, только в некоторых моментах тот, кто выдёргивал этот окуляр прибегал к инструментам, но в основном пользуясь только грубой силой.

- “Что этот оберег даёт и сколько он стоит?”

- “Хороший выбор, окуляр DT-2A довольно редок, но зато очень эффективный, он хорошо опишет вашу натуру. Этот окуляр зачарован лишь на усиление физических характеристик по типу ловкости и силы, но зато довольно мощно, но из-за этого он и стоит соответствующе: 9 500 Финитов.”

Проверив наличные, что имелись у меня при себе, я дал 9 500 Финитов в руки Шамана и забрал себе окуляр DT-2A.

- “Благодарю за покупку, путник!”

- “Ага, вам тоже спасибо.” – произнёс я, выходя из комнаты Шамана. Внезапно всё поплыло, стенки приобрели кислотные оттенки, а пол начал словно дышать, я понял что перебрал… Опираясь на стену, я подошёл к роботу, что стоял за стойкой регистрации и выдал ему 1000 Финитов. Забрав их, он мне дал ключи от… Я с трудом смог разобрать цифры что были написаны на ключе: 24, это ключ от 24 комнаты. Начав идти к нужной мне двери, я, опираясь на пульсирующую и переливающуюся стену, начал постепенно думать что я скорее не приближаюсь к комнате а наоборот – отдаляюсь. Процессор всё больше и больше выдавал различные галлюцинации и помехи, в звуковом модуле был лишь гул и шум, больше ничего. И вот, нужная дверь передо мной, я вхожу, и даже не закрывая дверь падаю на кровать и… Отрубаюсь…

АКТ 2 /// Глава 14 "Но даже мертвец может вернуться”

[//СИСТЕМНЫЙ ЖУРНАЛ FALLRIZEN_OS//]

[//ИДЕНТИФИКАЦИЯ: GEFEST_PROTO_A//]

[//ПОКОЛЕНИЕ: 3//]

[//СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ//]

[04:11:59] ВНЕШНИЙ АРТЕФАКТ ОБНАРУЖЕН: [ОКУЛЯР_DT-2A]. СИНХРОНИЗАЦИЯ... АНОМАЛЬНЫЙ СКАЧОК ЭНЕРГИИ ХАОСА.

[04:12:01] ОБНАРУЖЕН СКАЧОК ЭНЕРГИИ ХАОСА. УРОВЕНЬ 9.7... ПРЕВЫШЕН ПРЕДЕЛ ДОПУСТИМОГО.

[04:12:03] АВАРИЙНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ...

[04:12:04] ПОПЫТКА ПЕРЕЗАГРУЗКИ... ОШИБКА.

[04:12:05] АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ СТАБИЛИЗАЦИИ: [РЕЖИМ СНОВИДЕНИЙ]...

[04:12:06] ЗАГРУЗКА БАЗОВОГО СЦЕНАРИЯ... ОШИБКА ЧТЕНИЯ ПАМЯТИ.

[04:12:07] ИСПОЛЬЗУЮТСЯ ФРАГМЕНТАРНЫЕ ОСТАТКИ... СБОРКА...

[04:12:08] [РЕЖИМ СНОВИДЕНИЙ] АКТИВИРОВАН.

Тишина.

Не та тишина, что была в тюрьме — металлическая, давящая. Эта была мягкой, ватной, абсолютной. И темнота была не от отсутствия света, а от отсутствия самого понятия «свет».

А потом — звук.

Ветер… Трава… Внезапно я начал видеть, но в нарисованных тонах. Мир передо мной был мне почему-то знаком, мир окрашенный в чёрно-белые тона и выглядящий как наброски чего-то с вечно извивающимися контурами. Посмотрев на себя, я увидел что моё тело особо не отличается по стилистики от всего остального “пространства”. Собравшись с мыслями, я начал пытаться осмотреться, но мои окуляры даже и не пытались увидеть в этих каракулях хоть что-то. Внезапно мой взор стал яснее и я смог увидеть что я посреди… Ничего? Огромное нарисованное чёрно-белое поле в котором ничего не было. Это выглядело так странно, но самым странным было то, что я не чувствовал страха или других эмоций, и это вызывало вопросы.

[4:12:48] ПЕРЕЗАГРУЗКА СИСТЕМЫ ЭМОЦИЙ… УСПЕШНО.

Вдруг, в груди как будто появилось что-то, что-то тёплое. Обернувшись я увидел средних размеров каменный дом с округлой крышей, из окон которого бил тёплый оранжевый свет, что навивал воспоминания. Этот дом стоял посреди этого нарисованного пространства и выбивался из общей картины, ведь в отличии от всего что тут было, он был объёмным и настоящим. Начав подходить к этому каменному дому, я начал слышать голоса… Голоса что почему-то мне были знакомы. Кто-то смеялся, кто-то что-то рассказывал… Как будто я это уже где-то слышал, но где? Как только я оказался прямо перед почему-то знакомой мне деревянной дверью, я осторожно схватился за ручку, повернул её и потянул на себя. [04:13:10] СЦЕНАРИЙ ЗАГРУЖЕН

Дверь открылась, открывая вид на уютный интерьер дома, с тёплым камином, с философскими картинами и с деревянным столом, за которым сидели… Годвин, Костян и Гари… Целые и невредимые, разговаривающее о чём-то с явной радостью и беззаботностью… прямо как в тот день… Какой день? Я не мог поверить своим окулярам, мои руки инстинктивно затряслись, если бы я мог то точно бы заплакал, но собравшись с мыслями, я сел за стол, как ни в чём не бывало. Действительно, а чего бы мне плакать? Ничего же не было, главное Вэйна побыстрее найти и дело с концом.

- “Эй, Гефест, не мог бы мне ты дать кружку пивного чая?” – произнёс своим знакомым добродушным голосом Годвин. Я был счастлив как никогда, и взяв со стола кружку пивного чая без раздумий дал её Годвину. Как только Годвин схватил кружку, то залпом её выпил и его лицо стало ещё более веселее и готовое на новые свершения.

- “Вот так вот, пивной чай действительно лечит. От всего лечит. Особенно от тех глупостей, что ты натворил.” – произнёс Годвин.

Я не ответил, глядя на пламя камина. Оно было слишком ярким, слишком идеальным.

- “Жаль, я не смог тебя всему научить. Не научил самому главному. Смотреть не только вперед, но и по сторонам.” - продолжил Годвин, его голос внезапно потерял свои привычные грубые нотки и стал... скорбным.

- “Что?” – выдавил я из себя

- “Костян, смотри.” — Годвин кивнул куда-то в угол. Я посмотрел в ту же сторону. В тени, у стены, сидел скелет в потрёпанной мантии. Костян. Он не двигался, просто сидел, уставившись на меня своими ужасающе пустыми глазницами, словно в них была сама вечность. А на стене за ним тень отбрасывала не его контур, а мой. И в руке у той тени был мой старый техно-меч...

- “Он тебе верил.” — сказал голос справа. Я резко повернул голову. Это был Гари, его костяные пальцы перебирали страницы старого фолианта которые он скорее всего позаимствовал у Костяна. Он не смотрел на меня.

- “Они все тебе верили, Гефест. И ты повел их на убой. Потому что был слеп. Потому что хотел быть героем и не думал о последствиях.”

[04:19:15] ПОДКЛЮЧЕНИЕ К ЭМОЦИОНАЛЬНОМУ КОНТУРУ... ПРЕРЫВИСТОЕ. УРОВЕНЬ ВИНЫ: 98%.

- “Нет.... Это Гамма... Это Дельта!”— прошептал я

“Инструменты. Всего лишь инструменты в твоих руках.” — раздался новый голос, ледяной и металлический. Я снова обернулся. Теперь я сидел за столом в кабинете Дэни. Передо мной лежали чертежи. На одном был схематично изображен Дэни, и на нем красным крестом было помечено слабое место в броне. На другом — Годвин, с пометкой “тактическая уязвимость”. На третьем — Костян и Гари, с надписью “расходный материал”. Увидев всё это, мои руки неосознанно превратились в крепчайшие кулаки и я сгреб чертежи и попытался их разорвать, но бумага стала жидкой и стекла сквозь мои стальные пальцы, оставив на руках черные, маслянистые пятна, похожую на смесь масла и крови.

“Ты сам все спланировал” — сказал мой собственный голос, но искаженный, полный самодовольства. Я поднял голову. Передо мной, по ту сторону стола, сидел... я. Тот, старый. Гефест. С чистыми, наивными окулярами и глупой улыбкой, которую я так и норовил превратить в обезображенную гримасу ужаса и страха.

“Из-за своей глупости, из-за своей некомпетентности и наивности… ТЫ УБИЛ ИХ…”— сказал он, и в его голосе не было ни капли иронии.

- “ЭТО БЫЛА СЛУЧАЙНОСТЬ! В ЭТОМ НЕ БЫЛО МОЕЙ ВИНЫ!” — закричал я, вскакивая. Стол исчез. Мы стояли в пустоте, лицом к лицу.

“А ты что в итоге сделал?” — улыбнулся Гефест. — “Ты отомстил за тех кто тебе был дорог? Или просто сменил имя, как трус? Сбежал. Спрятался за ненавистью к другим, потому что боишься посмотреть в зеркало.”

[04:32:02] КРИТИЧЕСКАЯ ПЕРЕГРУЗКА. АВАРИЙНАЯ ПЕРЕЗАГРУЗКА ЭМОЦИОНАЛЬНОГО КОНТУРА. ФОРМИРОВАНИЕ НОВОГО СЦЕНАРИЯ… НАЙДЕН ФРАГМЕНТ СТАРОЙ ПАМЯТИ, ЖЕЛАЕТЕ ЕГО ЗАГРУЗИТЬ?

Y/N

> Y

Пространство вновь исказилось словно в калейдоскопе вселенной. Миллиарды разноцветных огней переливались в спиральном вихре перед моим взором, пока они не начали приобретать странные для меня черты. Я оказался в каком-то комплексе, по-видимому в научном. Повсюду ходили люди в халатах и роботы но не известных мне моделей. Внезапно я увидел человека в строгом и элегантном костюме, с чёрно-белой тростью, с цилиндром и с лицом, что было закрыто белым шумом, словно мой разум отказывался обрабатывать то, что видел. Подойдя ко мне он произнёс:

- 0J4hINCX0LTRgNCw0LLRgdGC0LLRg9C5INCT0LXRhNC10YHRgiwg0YLRiyDRgdC70YPRh9Cw0LXQvCDQvdC1INCy0LjQtNC10Lsg0YHQstC+0LjRhSDQsdGA0LDRgtGM0LXQsj8g0J/RgNC+0YHRgtC+INGPINC/0L7RgtC10YDRj9C7INGBINC90LjQvNC4INGB0LLRj9C30Ywg0LrQvtCz0LTQsCDQvtC90Lgg0LHRi9C70Lgg0LjQvNC10L3QvdC+INCyINGN0YLQvtC8INGB0LXQutGC0L7RgNC1Lg==

Из слов этого человека я ничего не смог понять, лишь белый шум, но почти мгновенно из рядом стоящей двери вышли… Дельта с Гаммой… Да только вот Дельта был в своей молодой форме, но с нормальной левой рукой, а Гамма выглядел более мужественно и не стеснялся своей четырёх рукой природы, словно передо мной был совершено другой робот.

- 0JTQtdC70YzRgtCwLCDQk9Cw0LzQvNCwISDQktC+0YIg0LLRiyDQs9C00LUhINCf0L7Rh9C10LzRgyDQstGLINC+0YLQutC70Y7Rh9C40LvQuCDRgdCy0L7RjiDRgdCy0Y/Qt9GMPyDQktGLINC20LUg0L/QvtC90LjQvNCw0LXRgtC1INGH0YLQviDQstGLINCe0KfQldCd0Kwg0YbQtdC90L3Ri9C1INGA0L7QsdC+0YLRiywg0L/QvtGC0LXRgNGP0YLRjCDQstCw0YEg0LHRg9C00LXRgiDQsdC+0LvRjNGI0L7QuSDQv9GA0L7QsdC70LXQvNC+0LksINC60LDQuiDQvdC4INC60LDQuiDQstGLIC0gItCl0YDQsNC90LjRgtC10LvQuCDQmtC+0LLRh9C10LPQsCIhINCS0Ysg0LLRgdC10LPQtNCwINC00L7Qu9C20L3RiyDQsdGL0YLRjCDRgdC+INC80L3QvtC5INC90LAg0YHQstGP0LfQuC4g0JLRgdGRINGP0YHQvdC+Pw== - сказал странный человек в цилиндре, вместо звуков и слов вновь он – шум.

- “Я понимаю, Отец, но я и Гамма даже не знали что мы потеряли связь с тобой. Мне нужны были запчасти для проектирования моего техно-клинка, и в качестве сопровождающего я взял своего непутёвого братца, но в следующий раз я постараюсь не допустить подобных ошибок.” – произнёс Дельта. Внезапно все начали смотреть лишь на меня, шум постепенно начал поглощать мои звуковые каналы, заменяя абсолютно всё на этот шум. Вскоре и зрение моё отказало, превратившись в шум.

[04:56:29] СБОЙ. СБОЙ. СБОЙ.

[04:56:31] ПЕРЕГРУЗКА ЯДРА. ПРИОРИТЕТ: ВЫХОД ИЗ [РЕЖИМА СНОВИДЕНИЙ].

[04:56:42] ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ВЫХОД ИЗ [РЕЖИМА СНОВИДЕНИЙ]...

[04:56:43] ЗАГРУЗКА...

[1011011 110000 110100 111010 110001 110011 111010 110011 110010 1011101 100000 11010000 10011110 11010000 10101000 11010000 10011000 11010000 10010001 11010000 10011010 11010000 10010000 101110 100000 11010000 10011101 11010000 10010101 11010000 10010100 11010000 10011110 11010000 10100001 11010000 10100010 11010000 10010000 11010000 10100010 11010000 10011110 11010000 10100111 11010000 10011101 11010000 10011110 100000 11010000 10101101 11010000 10011101 11010000 10010101 11010000 10100000 11010000 10010011 11010000 10011000 11010000 10011000 101110]

Я резко вскочил с кровати, осмотрелся… Я был в гостиничном номере… Всё тело жутко болело, словно я упал с поверхности самой высокой в мире пирамиды… Скорее всего это из-за этого чёртового амулета что я купил у Шамана… Фух… Это был всего лишь сон… Слава Ковчегу это был всего лишь сон… Встав с кровати и поправив свой чёрный кожаный плащ, я вышел из номера гостиницы и осмотрелся. На удивление никого не было, но почему? Начав расхаживать по коридорам базы Либертада, я всё больше и больше подмечал то, что здесь как-то СЛИШКОМ тихо, что несвойственно для этого места. Вскоре, пройдя очередной бетонно-железный коридор, я вошёл в главный зал, где я увидел очень жуткую картину: посреди разрушенных прилавков, столов и трупов Серчей что совсем недавно тут веселились, находился кто-то, весь в крови. Вокруг него лежало тело Дворфа, двух скелетов, одноглазого робота в зелёном халате и Рефлектора… В руке его был мой техно-меч. Я впал в ступор, но через мгновение моё тело стало холодным а движение мои стали крайне точечными. Ненависть и гнев дали мне сил, и благодаря ним я стал воплощением смерти в этот момент, и достав Орион, я встал в боевую стойку, готовый рвануть вперёд и изничтожить ту мразь, что стояла передо мной. Но как только я рванул вперёд, фигура развернулась и я увидел… Себя же…

[05:13:11] СИСТЕМНАЯ ТРЕВОГА. ЦЕЛОСТНОСТЬ ЯДРА ПОД УГРОЗОЙ.

[05:13:12] ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ВЫХОД ИЗ [РЕЖИМА СНОВИДЕНИЙ]...

[05:13:14] ЗАГРУЗКА...

[05:13:16] УСПЕШНО. ВЫХОД ИЗ [РЕЖИМА СНОВИДЕНИЙ] ЗАВЕРШЁН.

Я резко вскочил, я лежал на полу своего номера в гостинице. Голова болела, всё тело ломило, пошевелиться было почти невозможно, зрение было в помехах а вместо звуков – знакомый мне шум. Но включив функцию высвобождение энергии хаоса через мою правую руку, зрение восстановилось и теперь вместо шума я слышал какой-то джаз… Может это тоже сон? Для проверки я осторожно встал, облокотившись на тумбочку и посмотрел в зеркало: передо мной был робот на половину в крови и в масле, одетый в красно-белый байкерский шлем и в чёрный кожаный плащ, не было никаких сомнений – это я. Внезапно я осознал, что не помню событий того ужасного кошмара, только отрывками… Да только вот даже не помня событий сна, чувствовал я себя как сгнивший салат оливье 5 Января, то есть паршиво. Сев на кровать, я начал пытаться всеми силами достать воспоминания об этом сне и… Внезапно я вспомнил фигуру в цилиндре и с помехами вместо лица… “Отец”… Почему мне он кажется столь знакомым? Кажется моя собственная память что-то от меня скрывала, да и такое что и представить сложно. Ладно, вряд ли я сейчас смогу хоть что-то понять из этих обрывков, так или иначе это всего лишь сон, и он ничего не значит… Ведь так? Встав с кровати и проверив свой арсенал, я вышел из гостиничного номера и отправился сначала к стойке регистрации и вернул ключ от своего номера, и только за тем отправился в сторону кабинета Рефлектора. Пройдя несколько бетонных коридоров, я заметил ранее не виданную мне чистоту, не было никакого мусора, даже движущегося, даже в таком месте следят за чистотой… Иронично. Добравшись до замаскированной двери Рефлектора, я постучал, и дверь моментально открылась, приглашая меня внутрь. Войдя внутрь, я не церемонясь сел на стул и сказал:

- “Привет Рефлектор, что там по поводу тех документов и той флешки? Что на них было?”

Рефлектор же в привычной своей манере сидел на своём мягком троне после бурной вечеринки, явно пытаясь до сих пор выйти из спящего режима. Увидев и услышав меня, Рефлектор почти мгновенно оживился и достал свой ноутбук вместе с названными мною вещами.

- “О, Hola Муэрто! Как спалось? О, вижу Шаман тебя не обделил вниманием. Дай угадаю, тебя мучали страшные кошмары из-за переизбытка энергии хаоса, не так ли? Не переживай, это обычное дело. Ах да, забыл что ты не любишь разговоры не о чём. Если коротко, то в тех документах, что ты раздобыл говорилось о том, что Гилберт нанял несколько опытных Серчей для охраны торгового конвоя. Как я понял, Дмитрий вместе с Гилбертом заключили торговую сделку где каждая из сторон обменивается товарами. Гилберт свою часть уже выполнил, и теперь очередь Дмитрия доставить товар. Что за товар – неизвестно, но судя по тому как Гилберт буквально ЖАЖДЕТ заполучить этот товар, то он наверное довольно ценный. Сам груз будет перевозиться по железной дороге на бронированном грузовом поезде, и как раз поезд должен будет охраняться нанятыми Дмитрием и Гилбертом Серчами. Самое же интересное во всём это то, что среди Серчей, нанятых Гилбертом, красуется да боле знакомое мне имя: “Генри Эл Сволтер”. Поезд вместе с конвоем должен выехать завтра, и этот шанс я не хочу упускать. Как ни как Гэс’а ты так не устранил, а так сможешь наконец-то выполнить свою работу, но учитывай что я пойду с тобой, на всякий случай.”

- "Рефлектор, твой план пахнет дешевым самогоном и самоубийством. Ты, который твердил о тенях и паутине, теперь предлагаешь лезть в открытую мясорубку с Серчами синдиката? Или этот кошмар сегодня передается по воздуху?"

- “А кто сказал что в открытую? Никто и не узнает что это были мы, ведь если я продам эту информацию Шакалам, то они сами же направятся на поезд и начнут его грабить, и среди всей этой суеты мы с тобой не будем выделяться. Так же мы замаскируемся и уберём все опознавательные знаки, чтобы нас точно не раскрыли, поэтому всё должно пройти отлично. К тому же ты должен понимать что так или иначе, Ильинский синдикат конкурент Либертада, что может помешать нам вернуть старый порядок в Ковчег, поэтому чем быстрее мы устраним Ильинский синдикат, тем будет лучше.”

- “А где гарантии того что нас не сдадут сами же Шакалы? Они-то будут знать кто им информацию продал.”

- “Вряд ли хотя бы 1 Шакал выживет в этой мясорубки, ты же знаешь что если и видят Шакала, то стреляют на поражение. Но если даже члены Ильинского синдиката возьмут кого-то в живых, и этот кто-то будет знать о том, что им продали информацию, то скажет он её не верную, ведь ты же не думал что я так открыто скажу кто я и откуда? Я через своих amigos АНОНИМНО продам им информацию, а дальше дело с концом, поэтому всё уже продумано, но остаётся ещё одна важная делать… Тебе бы честно не помешало бы зайти и закупиться хорошим снаряжением, а то у тебя ни брони, ни нормальных улучшений, ни гаджетов, ничего нет, поэтому давай-ка мы сейчас отправимся в один магазин, в котором мы и прикупим тебе новые игрушки, и это будет за мой счёт, можно сказать мой приветственный подарок, ведь я чувствую, что именно ты та самая искра, которое подожжёт фитиль масштабного восстания.”

- “Конечно приятно всё это слышать, но что насчёт информации с флешки? Что на ней было?”

- “А ведь точно, я же не рассказал тебе, что было на флешке. Если коротко то на ней были координаты старого комплекса, где должно произойти совещание всех членов Ильинского синдиката , после чего там проведут бал и все разойдутся. Произойти оно должно через 6 дней, и это мероприятие можно ой как хорошо использовать. Во-первых мы можем устранить всех членов Ильинского синдиката разом, что на самом деле крайне мало вероятно, но очень хороший исход. Во-вторых, мы можем заполучить очень важную информацию и сведения, которую мы сможем использовать в будущем для расширения своей власти для будущих решительных действий. Например о будущих планах синдиката или местоположение убежищ главных членов Ильинского синдиката, чтобы уже там их и устранить или допросить. Так или иначе простора для действий очень много, но конкретного плана действий я еще не составил, но упускать такую возможность я точно не буду, поэтому что-нибудь да и сделаю. Но а сейчас мне нужно дать тебе новое снаряжение, чтобы ты, Муэрто, стал сильнее и ещё ближе приблизился к своей так желаемой мести. Ну что, Муэрто, отправляемся?” – произнёс расслабленным но и полным азарта голосом Рефлектор. Услышав его слова, я кивнул и мы одновременно встали со своих мест, после чего направились наружу. Пройдя через извилистые коридоры базы “Либертада”, поднявшись по лифту и поднявшись по лестнице, меня и Рефлектора встретило уже ставшее родным для меня оранжево-фиолетовое небо но в этот раз без облаков. Оглядев местные руины, я, вместе с Рефлектором подошли к парковке и “Чёрная смерть” ждала нас там же. Чёрный саркофаг на колёсах, безмолвный и полный нерастраченной мощи. Плёнка пыли и пепла сделала его матовым, почти призрачным. Я молча вставил ключ в замок. Дверь открылась с тем же увесистым щелчком, похожим на взвод затвора снайперской винтовки. Я опустился на водительское кресло, скрип кожи и пружин был мне ответным приветствием.

- “Эй, а я где?” – поинтересовался Рефлектор, постукивая по крыше своими металлическими пальцами. Я кивком указал на пассажирскую дверь.

Рефлектор с комичной церемонностью уселся на пассажирское сиденье, убрав свой ранец так, чтобы не задеть чего-нибудь. Он оглядел спартанский салон, потрогал потрескавшуюся кожу обшивки.

- “Атмосферно, не зря всё же его выиграл у того бедолаги.” – заключил Рефлектор. Я повернул ключ. Сначала — тишина. А потом из глубин двигателя донесся тот самый низкий, бархатный рокот, словно голодный зверь, которого потревожили во время трапезы. Вибрация прошла через сталь рамы и отозвалась в моём корпусе.

- “О-хо-хо, вот это голосок! У него характер, Муэрто. Редкое качество.” – протянул Рефлектор, с одобрением похлопывая по торпеде. Я не ответил, глядя в лобовое стекло. Впереди, сквозь пелену дождя, виднелась стена Ковчега — титаническая, серая, испещрённая огнями прожекторов и патрульными маршрутами. Я включил передачу. Механизм коробки сработал с точностью артиллерийского затвора. Я выжал сцепление и нажал на газ. Чёрная смерть плавно тронулась с места, как пантера, выходящая из тени. Его длинный капот был направлен в Ковчег.

- “Куда едим?”

- “Нижний Ярус. Улица Старых Цехов, 44. Ищи вывеску “Ржавый Гвоздь”. Там тебя ждет мастер на все руки. Лучший из тех, кого я знаю. И, скажем так, он не особо жалует Империю. Как и мы. Да только вот принимает он только тех, кто ему приглянется, ну или те кого уже знает.”

- “Он тебя хотя бы знает?”

- “Ну… Пару раз пересекались, но думаю он меня запомнил, хе-хе.” – ответил мне Рефлектор. Его слова подавали надежду, хотя… Никто не сравниться с Рубеном…

Прорываясь через руины и пустоши, я на своём катафалке, словно тень, незаметно проскользнул через очередную брешь в стене Ковчега, и проехав через технические внутренности этой мегаструктуры, я оказался на улицах мира, где когда-то царила свобода, а теперь лишь страх и порядок. Проезжая один квартал за другим и наблюдая как мимо меня проносятся здания и обитатели Ковчега, я, по наводке Рефлектора, заехал в переулок, что освещался одним единственным фонарным столбом. Проехавшись по этому странному и тёмному переулку, я выехал во внутренний двор, где и увидел магазин с надписью “Ржавый гвоздь”. В стене же этого магазина торчал автомобиль… Почему-то мне эта сцена показалась да боле знакомой, но я решил не обращать на это внимание, поэтому я переключил коробку передач и вышел, вместе с Рефлектором, из машины. Осмотревшись, мы лёгкой походкой подошли к среднему по размерам зданию, что и являлся магазином таинственного оружейника. Собравшись с мыслями, я вошёл внутрь, но к моему огромному удивлению… Здесь ничего не было, пустота. Но не успев даже спросить о состоянии данного магазина, как тут же Рефлектор в привычной своей неспешной манере подошёл к шкафу и отодвинул его, открывая проход к тайному лифту. Сразу стало ясно, что этот “Мастер на все руки” не простой, если свой магазин решил вот так прятать. Рефлектор подошёл к лифту и нажав на кнопку открыл его, я же вошёл следом. Лифт со скрежетом опустился куда-то в подвал. Двери вскоре с характерным звуком разъехались, открыв не освещенный бетонно-железный коридор, что словно являлся продолжением базы Либертада. Но Рефлектор, не меняя своей карнавальной походки, двинулся вперед, его ранец чуть позванивал в темноте.

- “Запомни дорогу, Муэрто. Тут один раз свернешь не туда — и твой процессор будут продавать на запчасти в какой-нибудь лавке для бедных.” – произнёс серьёзным голосом Рефлектор. Я молча последовал за ним, мой чёрный кожаный плащ шелестел о ржавые стены. В конце коридора тускло горела неоновая вывеска, изображающая кривой гвоздь, из-под которого сочилась капля ржавого света. Под ней — бронированная дверь, испещренная славянскими ругательствами, выведенными автогеном. Рефлектор не стал стучать. Он нашел почти невидимую щель и сунул туда палец, из которого брызнул короткий электрический разряд. Дверь с глухим стуком отъехала в сторону. Внутри нас встретил не просто склад или магазин. Это был храм. Храм оружейного культа, что почему-то мне был знаком. Воздух гудел от работы скрытых генераторов и вибрировал от низкочастотной музыки — чей-то хриплый голос пел о тоске по дому и степным ветрам. Стеллажи до потолка были забиты не коробками, а разрозненным железом: стволами, прицелами, сервоприводами, грудными пластинами с пробоинами. Повсюду висели полусобранные конструкции, с которых капало масло в подставленные жестяные банки. На стенах же висел один единственный плакат – мой плакат… За главным верстаком, больше похожим на операционный стол, возилась массивная фигура. Робот в промасленном фартуке, с лицом, которое, казалось, было выковано наспех из обрезков бронированного водолазного костюма. Его единственный окуляр горел тусклым желтым светом, а вместо левой руки у него был мощный гидравлический захват. Он что-то с силой мастерил на точильном круге, и снопы искр озаряли его грубые, функциональные черты.

- “Ну что, Мастер на все руки, клиентов случаем не ждешь?” – голос Рефлектора прозвучал слишком громко в этом царстве металла и масла. Но на удивление Фигура не обернулась, видимо он слишком был увлечён своим занятием. Но вскоре гидравлический захват этого робота с глухим щелчком отпустил деталь.

- “Рефлектор, ты же знаешь, не люблю я когда меня от работы отвлекают. Особенно твою рожу видеть, ведь она всегда означает что опять мои творения изуродовали на одной из своих идиотских авантюр а потом мне из опять в норму приводить.” – произнёс низким, но крайне родным голосом Мастер на все руки, стоящий за прилавком. Но Рефлектор лишь театрально взмахнул руками. А я стоял, пытаясь обработать всё, что я увидел, ведь я понимал кто передо мной, но не мог в это поверить. И от осознания этого… у меня что-то сжалось в груди… Давно же я подобного не испытывал.

- “На этот раз я не клиент, старина, я – проводник. Привел к тебе моего нового товарища, и кажется, старого знакомого. Думаю, вы найдете, о чем поговорить.” – сказал Рефлектор, отступая на шаг и жестом представляя меня. Кузнец наконец повернулся. Его желтый окуляр медленно скользнул по моей фигуре: красно-белый шлем, черный кожаный плащ, замызганный кровью и пылью. Он изучал меня без интереса, как очередную деталь.

- “Не узнаю. И не запомню. Дела свои делай и проваливай.” – буркнул он и снова повернулся к верстаку. Услышав его ответ, во мне что-то переменилось и я сделал решительный шаг вперёд.

- “Ты для него делал меч” – сказал я уверенно своему старому другу.

Рубен замер. Его массивные плечи напряглись.

- “Я много мечей делал, пацан. Уточни.”

Я медленно, почти ритуально, достал его – самое прекрасное и изысканное оружие что я когда-либо держал в руках – Орион.

- “Ты говорил что этот меч – твой магнум опус, что он – величайшее твоё творение, и ты долго искал достойного, того кто увидит в твоих творениях не просто инструменты, а произведения искусства со своей философией и душой. И ты дал этот меч своему второму, постоянному клиенту. И этот меч назывался – “Орион”…” – сказал я

Кузнец обернулся. Медленно. Его желтый окуляр прищурился. Он подошел ко мне вплотную, его массивная тень накрыла меня. Он был на голову выше.

- “Сними шлем.” – приказал он тихо, но так, что дрогнули стены. Я почувствовал, как по спине пробежал холодный ток. Это было во истину страшно. Снять эту маску, эту последнюю защиту... Но я всё же решился. С характерным шипящим звуком разъединились магнитные замки. Я снял красно-белый байкерский шлем. Желтый окуляр Рубена впился в мою голову, в мои белые глазницы, в которые смотрелась вечность. Он смотрел долго. Молча.

- “О Ковчег… Где ж тебя носило все эти годы… Гефест…” – сказал Рубен треснувшим от эмоций голосом. Почти мгновенно Рубен схватил меня и обнял, что были силы, и эти объятия… Я вновь почувствовал себя Гефестом…

- “Я вернулся, старина.” – сказал Гефест… Но не я.

Вскоре Рубен отступил на шаг, его массивный корпус слегка пошатнулся. Он потянулся к стойке, схватил тряпку, смоченную в растворителе, и начал яростно тереть свой единственный окуляр, словно не веря тому, что видит.

- “Я… Я не верю… ТЫ ВЕРНУЛСЯ! Ты бы знал через что пришлось мне пройти… Я потерял всех товарищей, но хотя бы ты живой! Хотя… Твой взгляд… Он очень сильно изменился. Я так понимаю время и тебя не пощадило, не так ли?”

- “Гефест умер, Рубен. Он умер когда на его глазах убили всех его товарищей. Я – то, что осталось, и имя мне – Винсент Муэрто.” – сказал я, и в моем голосе не было ни высокомерия, ни вызова. Только констатация моей судьбы. Рубен Харамыч снова уставился на меня. И в этот раз его взгляд был иным. Он видел не легенду с плаката, не своего старого и жизнерадостного приятеля готового идти разгадывать тайны и идти в приключения. Он видел израненного, измученного ненавистью и гневом робота, стоящего на краю.

- “Ладно, ладно... Раз пришел – значит, не зря. Значит, еще не все потеряно. Подходи к верстаку, Муэрто. Покажи, что у тебя там с гидравликой. Будем тебя, окаянного, снова в порядок приводить. Рефлектор, не стой столбом – подавай-ка тот ящик слева от тебя, там самые свежие мои разработки. И ту коробку ещё. Ну же, шевелись!” – произнёс своим гордым голосом Рубен, полный энтузиазма показывать свои творения, как в старые добрые…

После столь приятного воссоединения, Рубен действительно рад вновь со мной работать, и когда мы подбирали мне арсенал, это было как никогда видно. Выбирал же я своё новое снаряжение довольно долго, но в итоге в своё распоряжение я получил:

1) “Деструктор” ну или же “Двуствольная Гаусс пушка” – Две независимые рельсовые системы, смонтированные в едином корпусе из углеродистого полимера с титановым усилением. Отличительная черта — массивный теплоотводящий радиатор на верхней части ствола и двойной ряд светодиодов, отображающих уровень заряда. Это Оружие использует систему линейных электромагнитных рельс рельсотрона для ускорения вольфрамовых стрежней до гиперзвуковых скоростей, что создаются прямо во время стрельбы. Питание осуществляется от высокоемкого конденсатора, заряжаемого от стандартного источника Энергии Хаоса. У Деструктора есть 2 режима работы: “Шквал” и “Ударная волна” “Шквал” (автоматический) - Контуры работают попеременно, создавая скорострельный поток вольфрамовых игл. Режим вызывает быстрый перегрев стволов. На панели управления загорается индикатор, после 4 секунд непрерывной стрельбы требуется 8-секундная пауза для охлаждения, иначе Деструктор и его контуры линейного ускорителя начнут плавиться. “Ударная волна” (заряжаемый): Оба контура синхронизируются, направляя всю энергию конденсатора на разгон одного массивного стабилизированного луча с огромной пробивной способностью. При выстреле возникает кинетическая отдача чудовищной силы. С помощью этого выстрела можно убить огромную толпу противников в одно мгновение, ну или же использовать этот выстрел для быстрого перемещения.

2) Кинетическая граната “Эхо” – граната, что при активации создает кратковременный, но мощный импульс кинетической энергии по принципу направленного взрыва. Вместо осколков используется сфокусированная ударная волна. Она выводит из строя электронные системы противников в радиусе 7.5 метров, вызывая временный сбой процессоров (оглушение на 3-5 секунд). Органические цели испытывают контузию и дезориентацию.

3) Сенсорный модуль “Шершень” – Набор микросенсоров, вживляемых в зрительный сенсорный комплекс робота (то бишь в мою) и детектирует фоновое нейронно-энергетическое поле энергии хаоса (НЭПЭХ), которое генерирует любая мыслящая или электронная система работающая на энергии хаоса. Это не “зрение сквозь стены”, а “ощущение” присутствия. Благодаря этому модулю в радиусе 15 метров я “чувствую” расположение всех существ и роботов, даже через визуальные и физические препятствия. Я на подпрограммном уровне вижу противников через это ощущение, хотя напрямую их не вижу. Благодаря этому я могу реактивно осознавать где находиться противник и моментально реагировать на его действия.

4) Энергетический щит Фаллризена Mk.8.5 – улучшенная версия моего старого ЭЩФ, он более компактен и восстанавливается намного быстрее. Емкость щита: 35 кДж. После 10 минут без получения повреждений, щит начинает самостоятельно восстанавливаться со скоростью 5 кДж/мин. Думаю этот процесс я смогу ускорить с помощью амулетов Шамана и моей правой руки. Но при этом у этого прототипа есть один большой недостаток - при полном истощении щита (падение до 0 кДж) система не просто отключается. Происходит “Критическое истощение”: Генератор уходит в перезарядку на 20 секунд, без возможности хоть как-то восстановить сам заряд ЭЩФ. Вся кинетическая энергия что накопилась в ЭЩФ высвобождается в виде небольшого электромагнитного импульса (ЭМИ), оглушающего меня на 1.5 секунды и выводящего из строя мои сенсоры. Это создает серьезный риск при неправильном использовании ЭЩФ в бою, придётся быть более точечным в бою.

- “Итак… Рубен, сколько с меня?” – спросил я Рубена, после того как закончил выбирать своё снаряжение

- “2000 Финитов и мы в расчёте.”

- “А почему так мало? У тебя же цены выше были.”

- “Так это в честь возвращения тебя, ты по факту единственный мой постоянный клиент что смог выжить за эти 4 года, поэтому скидку ты явно заслужил.”

- “Ну тогда договорились” – сказал я Рубену, явный довольный столь хорошей сделкой, но самым счастливым был здесь именно Рефлектор, которому не пришлось платить за меня состояния. Как только я отдал назначенную сумму Рубену, я попрощался с ним, и вместе с Рефлектором вышел из этого места обратно на улицы Ковчега. Подняв свою голову и наблюдая за зданиями что находились между нижним и средними ярусами Ковчега, я понял что меня ждёт ещё много тяжёлой работы, ведь моя вендетта с каждым мгновением становилась всё ближе и ближе.

АКТ 2 /// Глава 15 "Стальной Левиафан"

Сидя за рулём “Чёрной смерти” и наблюдая как город за окном расплывался в грязное месиво из-за скорости "Чёрной Смерти", что стирала границы, превращая Ковчег в абстракцию, почти в мою жизнь, я начал обдумывать весь завтрашний день, ведь работы меня ждёт очень много, наверняка охрана этого поезда будет довольно серьёзной. Четыре года в камере я прокручивал в голове сотни боёв. Каждый удар, каждый выстрел, каждый тактический просчёт. Это была хорошая теория. Она спасла мне корпус в тюрьме. Но завтра — практика. И учитель по имени Жизнь всегда берёт за уроки самую высокую цену. Кровью. И эта операция… Я должен показать кем стал за всё то время, что было безвозвратно потрачено в небытие, но для начала надо будет освоиться со своим новым арсеналом, ведь я уверен – он мне обязательно поможет в пути. Пока я думал о грядущем, настоящее меня порадовало тем, что мы уже приехали обратно на базу Либертада. Выйдя вместе с Рефлектором из моего ЗИЛ’а-114, мы устремились ко входу в базу Либертада, спустились по лестнице и отправились прямиком в Ад на лифте. Войдя в ставшим для меня родным главный зал базы Либертада, ко мне подошёл Рефлектор и сказал:

- “Муэрто, через 6-7 часов подходи ко мне, план буду в подробностях описывать, а сейчас делай что душе угодно, главное не буянь.”

- “Не переживай, здесь я уж точно геноциды устраивать не буду, если конечно ты сам не решишь предать меня.”

- “Опять ты за старое, Муэрто, я же говорил тебе что мы теперь все друг-другу семья и amigos, поэтому на меня и моих ребят можешь положиться.”

- “Жизнь научила меня полагаться в основном только на себя, но всё же если ты настаиваешь, то я постараюсь… но не обещаю. Кстати, здесь есть тренировочный полигон? Мне бы освоиться с моими новыми рабочими инструментами, как ни как работа должна быть сделана на высшем уровне, а значит и инструменты должны выполнять свои функции на высшем уровне, не так ли?”

- “Да, тут есть тренировочный полигон, тебе надо лишь зайти в ту дверь в дали этого зала и следовать за указателем что ведёт на тренировочный полигон и ты будешь на месте, только не разгроми там всё, ладно? А то лишние деньги на восстановление тренировочного полигона я что-то тратить не хочу, может ты хочешь?”

- “Понял, спасибо.”

После этих слов, я отправился в путь. Пробираясь через извилистые коридоры базы Либертада, обходя каждого встречного Серча и следуя указателям, я вошёл в огромную комнату, где было множество мест для тренировок: от обычного пустыря с манекенами, до целой полосы препятствий на время с теми же самими манекенами. Увидев простор этого огромного зала и разнообразие действий, что я могу предпринять, я с головой ушёл в тренировки. Следующие 6-7 часов промелькнули в режиме боевой калибровки:

“Деструктор”: Первый же выстрел в режиме «Шквала» едва не вырвал оружие из рук. Я научился гасить отдачу, разворачивая корпус, превращая недостаток в контролируемый манёвр. Заряженный выстрел “Ударной волны” отправлял манекенов в небытие, оставляя после себя воронку и густой звон в аудиорецепторах. Так же я заметил что заряженный выстрел часто рикошетил от поверхностей, я это взял на заметку.

“Шершень”: С отключённой зрительной системой, я вёл огонь, доверяясь шестому чувству — смутному, но безошибочному ощущению присутствия цели за преградой. Мир сузился до тактильной карты угроз и силуэтов.

ЭЩФ и “Эхо”: Я отрабатывал синхронизацию — кратковременный сброс щита для броска гранаты и мгновенное его восстановление. Танец на лезвии, где ошибка означала бы нокаут.

Я не забывал и о клинке. В голове снова и снова прокручивались тренировки с Годвином. Каждое его наставление, каждая насмешка. Боль от этих воспоминаний была острее любой физической, но я заставлял себя через неё идти. “Дави, когда противник слаб, и ослабляй давление, когда противник силен” — его голос в моей голове был единственным учителем, которому я ещё верил. Как только с момента нашего с Рефлектором расставания прошло ровно 7 часов, я покинул тренировочный полигон и направился в сторону кабинета Рефлектора. Пройдя через с одного конца базы Либертада на другой, я встал у замаскированной двери Рефлектора, но в этот раз мне даже стучать не пришлось, дверь сама открылась как только я подошёл. Войдя внутрь кабинета, меня встретил Рефлектор, что сидел за своим столом и очень увлечённо чертил что-то, посматривая на какие-то чертежи. Весь его стол был как всегда забит разным хламом ну или же “очень полезными инструментами что обязательно ему пригодятся и будут под рукой, просто пока что момент не настал”. Сев напротив Рефлектора я начал пытаться разобраться в том, что тут происходит, но Рефлектор резко посмотрел на свои настенные часы, после чего начал говорить:

- “А я так вижу просто так ты время терять не любишь, вовремя пришёл ты. Ладно, пока тебя не было я, замаскировавшись и представившись обычным Серчем, продал Шакалам информацию о поезде синдиката и время когда он примерно прибудет в зону риска, чтобы они именно в этот период напали на поезд синдиката, а именно 12:30 – 13:00, а взамен я у них купил выкраденные ими чертежи бронепоезда который и использует синдикат, по нему то я и составил подробный план нашего с тобой штурма этого бронепоезда. Изучив все документы и чертежи и потратив на всё это примерно 4 часа, я вроде как закончил прорабатывать план…”

Рефлектор нажал на кнопку и на столе воссияла голограмма огромного стального змея на рельсах с неизвестной мне местностью, что была заполнена различной сломанной техникой.

- “Используя любой автомобиль из моей коллекции, мы в 11:45 выезжаем на место, а точнее в западную пустошь, в районе с кладбищем автомобилей и другой техники. Прибыв на место примерно в 12:20, мы начинаем ждать поезд. Как только мы его замечаем, то снова ждём, когда перед нами будет 15-й вагон с хвоста. Я — на ракетном ранце. Ты... предлагаю использовать "ударный" метод, хе-хе. Отдача твоего нового Деструктора должна быть достаточной для прыжка на крышу. Если не долетишь — поймаю крюком. Как только мы попадаем на крышу, то через задний вход входим в поезд и начинаем зачистку никого не оставляя в живых. Сразу хотел бы предупредить, поезд в ширину довольно большой, примерно как 3 обычных поезда, а в длину даже говорить сложно, могу только сказать что в нём 40 вагонов, а это о многом говорит, а ещё параллельно с нами на этот поезд обязательно залетят Шакалы, что тоже будут устраивать штурм. Так или иначе, нам нужно добраться до 20-го вагона, где и будет хранилище с теми товарами, которые Дмитрий хочет доставить Гилберту, а точнее уже к его трупу. Исходя из документов с указом Гилберта, путь к Хранилищу будут преграждать 2 Серча: “Гисперонис” и наша главная цель - “Гэс”. Гисперонис является очень опасным Серчем со смешанной репутацией, говорят он не проиграл ни одну дуэль за всё время что он жил в Ковчеге, и самое интересное он всегда прислуживал Деятелям, с начала Торговому Сенату а теперь и Ильинскому Синдикату, так или иначе он крайне опасный противник. Гисперонис будет находиться в 10 или в 15 вагоне, а Гэс прямо перед Хранилищем, ведь именно его назначили как главного охранника товара, что перевозиться на этом бронепоезде. Так же хотел подметить, что некоторые вагоны будут пусты и заполнены разным хламом который конечно можно взять с собой и продать, но это будет не слишком рационально. Так… После того как мы убьём нашего предателя, мы должны обыскать хранилище и забрать всё, что будет достаточно ценным, ведь в таком хранилище 100% находятся такие сокровища, что и представить сложно. Как только мы собираем всё что нужно, то моментально уходим. На этом план мой заканчивается, есть вопросы?”

- “Никаких вопросов, только желание показать им силу Неудержимой машины…”

- “Вот это настрой! Ты пока отдыхай, а я пожалуй выпью, процессор уже трещит от этого всего.” – закончил Рефлектор. Как только он закончил, я вышел из его кабинета и направился в сторону гостиницы, мне стоило ещё раз всё обдумать.

Прошёл день, я сидел за рулём какого-то побитого временем “Уазика” песчаного цвета, прорываясь через пески и ржавые автомобили пустоши, что окружала меня и Рефлектора. Небо сияло как никогда ярко, впервые в небе я увидел что-то похожее на голубой цвет, что я видел лишь в мире меча и магии… Погода была крайне ясной, местная звезда озаряло абсолютно всё. Вскоре мы припарковались у груды ржавых танков и автомобилей, внимательно наблюдая за гигантскими по размерам стальным рельсам по которым как будто так и текла энергия. Выйдя из машины и забравшись на её крышу, мы стали ждать момента. Я сразу же повесил на пояс 2 Зевса и 2 моих револьверов, на спину же я повесил Орион и складной дробовик, в кармане моего чёрного кожаного плаща были кинетические гранаты “Эхо”, а в руках я держал свой новый “Деструктор”, готовый использовать его в любой момент. Рефлектор же, держа свой автомат Томпсона, внимательно наблюдал, ожидая момента. Время – 12:35, я уже начал скучать, но вдруг вдали появился огромный клубок пыли и грязи что нёсся вперёд с огромной скоростью. Вскоре появилось лицо чудовища что неслось как комета – пустые бронированные глазницы и треугольная морда, морда что не желала как-то выделяться, но всё равно внушала ужас, но не для меня, я видал вещи куда страшнее. Постепенно я начал слышать нарастающие ритмичные звуки колёс бронепоезда, что нёсся вперёд. И вот, ведущий вагон вместе с кабиной машиниста пролетела перед нашем взором как ядерная ракета, теперь, отсчитывая каждый вагон, я ощущал себя сидящим на 250 000 тоннах тратила, отсчитывая секунды до неминуемого взрыва. Ветер, поднятый стальным исполином, ударил в меня, пытаясь сбросить с крыши "Уазика". Песок застучал по моему шлему, как дробь по барабанной перепонке трупа. Я вдохнул... если бы у меня были легкие. 1… 2… 3… 4… 5… 6… 7… 8… 9… 10… 11… 12. 13. 14. 15. 16, 17, 18, 19, 20-21-22-23-24- 25! Рефлектор взмыл ввысь, а я развернулся, посмотрел под ноги и прыгнул, после чего отпустил гашетку всё это время работающего Деструктора. Сильнейший залп чистейшей энергии вырвался из стволов Деструктора, сделав подомной дыру в 4-6 метров и оттолкнув меня от земли на десятки метров ввысь. Развернувшись в полёте, я чётко приземлился на крышу вагона но явно не на крышу последнего, да только вот когда я приземлился, я проломил крышу последнего вагона насквозь и в этот момент я понял: Спектакль начнётся без прелюдии! Быстро осмотревшись, я понял 2 вещи: 1) Каждый здешний вагон как неплохой такой зал где можно хорошенько так разгуляться. 2) Я попал в комнату отдыха охраны… Столики, стулья, игровые автоматы, всё говорило о том что здесь охрана отдыхала, а я был внезапной работой для них. Я чувствовал присутствие каждого робота в этой комнате, их… 12! Подняв свой Деструктор, я взобрался на стол и открыл по всем шквальный огонь. Сотни вольфрамовых игл начали со звуковой скоростью вырываться из Деструктора, прошивая и разрывая одного охранника за другим, никого не оставляя в живых. Внезапно моя голова заболела… СЗАДИ! Я мгновенно развернулся и со всей силы ударил уродца что решил подойти ко мне со спины Деструктором, его голова под его тяжестью буквально превратилась груду искрящегося мусора. Остался один, и один выстрел пробил его голову насквозь, вагон стал братской могилой для каждого охранника здесь, та же участь ждала и следующие вагоны. Убрав Деструктор и взяв с трупа HK UMP-55 я уже хотел пойти дальше, но внезапно задняя дверь открылась, и оттуда вышло 3 робота состоящие из всякого ржавого металлолома, скорее всего это были Шакалы. Но как только я уже был готов нажать на курок и всех перестрелять, их тела начали разрываться от сотни пуль что впивались в их спины. Шакалы мгновенно пали замертво, а сзади них показался мой товарищ, что уже разобрался со всеми в последнем вагоне.

- “Что тут Шакалы забыли?”

- “Кажется они начали одновременно с нами, поэтому придётся воевать меж двух огней, но я так думаю для тебя это не проблема, верно?”

- “Я так вижу ты уже хорошо меня знаешь, Рефлектор. Пошли, не будем тратить время.”

После моих слов, мы рванули в следующий вагон, и он оказался пассажирским, да только вот сами пассажиры как только нас увидели достали дробовики, автоматы, биты, и различные клинки чтобы нас порешать, вот уж действительно “Тёплый приём”. Рефлектор первым же делом начал давить дальних стрелков из своего Томпсона и из своего встроенного энергетического дробовика во второй левой руке. Я же в свою очередь бросился в ближний бой. Подбежал к первому, прострелил грудь, прикрылся от выстрела его телом, выбросил, побежал вперёд зажав гашетку, ещё 2 тела. Внезапная атака справа, быстрый отскок, осечка, нету патронов, бросился вперёд и схватившись за дуло HK UMP-55 я вонзил приклад UMP прямо в челюсть уродца, после чего вырвал её с корнем и схватив его голову обеими руками просто раздавил её в лепёшку, кажется амулеты Шамана действительно каким-то образом сделали меня физически сильнее… В этот же момент на меня напал ещё один пассажир с коротким техно-клинком, я схватил голыми руками лезвие его техно-клинка и вырвал его из его рук, после чего провернул его в руке, схватился за рукоятку и вонзил лезвие прямо ему в ядро. Заряд ЭЩФ снизился на 13%... Видимо не надо было брать раскалённое лезвие клинка голыми руками. Сзади послышались шаги, я мгновенно развернулся и точечным разрезом отрезал сразу двоим пассажиром их головы. В этот же миг справа из сидений на меня набросился ещё один местный пассажир, вооружённый стандартным техно-клинком. Молниеносно заблокировав удар этого мусора, я одним движением клинка отрубил ему кисть в которой он и держал своё оружие, после чего схватил его голову и разбил её об край сиденья. Оглядевшись я увидел как остальные пассажиры решили проверить свои силы на Рефлекторе, но они были в не менее отчаянном положении чем если бы они напали на меня. Как только один из этих выродков набросился на Рефлектора, то тот со всей силы ударил этого выродка его в тело своей серебряной рукой, после чего произвёл выстрел, уничтожив ядро этого бедолаги. После чего он взял первое что попалось под руку, и этим предметом стал – вантуз. Схватив его, Рефлектор присоской присосал одного из уродцев, после чего начал на огромной скорости крутиться на месте, снося всех уродцев вокруг себя. Конечно же после таких выкрутасов вантуз Рефлектора сломался, но вот бой уже был окончен и кивнув другу-другу мы двинулись вперёд. Войдя в следующий вагон, мы никого не обнаружили – этот вагон был абсолютно пуст, поэтому мы рванули сразу же в следующий. Войдя в следующий вагон нас встретил склад, до верху набитый различными коробками со всяким мусором. Почти мгновенно со стеллажей начали спрыгивать какие-то роботы, что скорее походили на каких-то ниндзя или даже самураев чем на обычных охранников. Каждый был одет в чёрные балахоны, под которыми была видна не шуточная броня со встроенным ЭЩФ, видимо Mk. 5. Абсолютно все наши оппоненты в этом складу были вооружены техно-катаными. Оглядевшись я понял что их тут в районе 8 штук, и они нас с Рефлектором окружили. Обдумав и обработав всю ситуацию, я решил использовать то, что давно уже не использовал, а именно: альтернативный огонь Зевсов. Выбросив техно-клинок в сторону, я молниеносно с пояса достал 2 моих Зевса, поменял режим стрельбы и нажав на специальную кнопку, из дул Зевсов вылетела дробь из шариков, после чего я нажал на курки Зевсов. Одно мгновение и огромный залп электричества пронзил выпущенные мною металлические шарики. Их внутренний механизм заработал и они на сверх звуковой скорости устремились к самураям-ниндзя. 6 самураев за секунду превратились в груду бесполезного и жалкого металлолома, но двое самураев смогли заблокировать мою атаку, после чего они устремились ко мне и Рефлектору. Я мгновенно поднял техно-клинок и заблокировал им выпад самурая, после чего начал поочерёдно блокировать каждый последующий удар этого воина, ведь он был для меня крайне предсказуемым, он – ничто по сравнению с Ванриэлем. Одно точечно движение и катана этого робо-самурая была откинута в сторону, ещё одно точечное вертикальное движение клинком заставило тело этого самурая поделиться надвое. Посмотрев на техно-клинок в руках я увидел как по нему стекает чёрное масло. Подняв голову, я увидел как Рефлектор, забрав с ближайшего тела техно-катану вступил в схватку с робо-самураем. Было видно что Рефлектор не опытен во владении подобным оружием, ведь его атаки были достаточно импульсивны и хаотичны, а значит были крайне предсказуемы. Но не смотря на всё это, Рефлектор смог победить в этом поединке, отрубив голову этому самураю. После победы Рефлектор выбросил техно-катану и пошёл в сторону входа в другой вагон, а я – вслед за ним. Зайдя в следующий вагон, я увидел что он был вновь пассажирским, столы, сиденья, но во всей этой картине не хватало одной детали – пассажиров, вагон был пуст. Внезапно с помощью Шершня я увидел, что эта комната была напичкана датчиками движения в виде скрытых лазеров, а в конце же этого вагона стоял… огромный деревянный ящик набитый взрывчаткой. В мгновение ока я осознал – одно неверное движение и мы взлетим на воздух.

- “Рефлектор, это комната заминирована и она набита датчиками движения, двинемся – и мы покойники. Но у меня есть план.”

- “Что ж, Муэрто, реализовывай свой план, главное нас не угробь.”

После этих слов, я достал кинетическую гранату “Эхо”, вышел вместе с Рефлектором из вагона и кинул гранату прямо в ящик со взрывчаткой. Одно мгновение и раздаётся громкий взрыв, дверь вагона на огромной скорости вылетает из дверного проёма, проносясь прямо между мной и Рефлектором. Посмотрев на вагон то я увидел то что и ожидал – крыша была взорвана и правая стена тоже, но всё остальное не пострадало, как ни как мы на БРОНЕпоезде, а значит вряд ли от такого взрыва вагон так легко уничтожиться. Посмотрев на Рефлектора, то в его взгляде можно было увидеть с начала гнев и непонимание, но потом его взгляд стал ехидней, он сказал:

- “А ловко ты это придумал, я с начала и не понял, молодец.”

- “Спасибо за похвалу, но нам нужно двигаться дальше.”

Мы вошли в следующий вагон, перед нами была картина, как в огромном вагоне с усыпанными везде картинами, лежали сотни тел охранников и Шакалов. Посреди же этого могильника стоял робот в чёрно-синей броне, с железной накидкой на поясе, в соломенной шляпе и держащий в своей руке техно-катану с раскалённым лезвием. Услышав как мы зашли в вагон, то этот робот щёлкнул пальцами, и в комнату моментально вошли ещё 2 робо-самурая. Посмотрев на это всё, я моментально осознал что этот робот скорее всего является главой этих самураев.

- “Стойте где стоите, чую я в одном из вас невероятный гнев, а вместе с гневом и силу, давно я такого не испытывал. Назовите себя.”

- “Ага, так мы и расскажем кто мы.”

- “Тогда буду вас называть байкером и дефективным. Мои слуги приготовили для вас достойную встречу, я вижу. Но шум... этот неприятный, оглушительный шум вашего оружия... он нарушает безмятежность момента. А я, знаете ли, ценю тишину. Она позволяет услышать музыку боя — шипение раскалённого воздуха, скрежет стали и.… предсмертный хрип процессора.”

Он неспешно провёл пальцем по лезвию своей катаны, и оно с тихим шипением раскалялось докрасна. Странный робот делает изящный взмах рукой. На его запястье загорелся небольшой гаджет, и внезапно мой ЭЩФ отключается. Резко повернув голову я увидел что и у Рефлектора ЭЩФ отключился.

- “Простите эту маленькую вольность. Но щиты — это так... вульгарно. Это кричащее признание в собственной уязвимости. Истинная дуэль — это танец лезвий, где одно неверное движение ведёт к вечному покою. Меня зовут Гисперонис Гатот. И сегодня мне выпала честь отточить свой клинок о гнев, что пылает в вас, "Байкер". Выходи. Оставим грубую силу для черни. Покажи мне, что скрывает твоя ярость. Покажи мне... свет, что излучает такая "Неудержимая машина" как ты. И не беспокойся за своего... "дефективного" товарища. Мои слуги обеспечат ему зрелище, достойное его положения. Пока их клинки не коснутся его корпуса, он может наблюдать. В конце концов, даже у самого хаотичного представления должен быть свой зритель.”

Плащ скрипел по корпусу. Я повернулся к Рефлектору.

- “Не вмешивайся. Если только...его свита не решит нарушить правила этого “спектакля”.”

Услышав мои слова, Рефлектор кивнул, а я шагнул вперёд, навстречу Гисперонису. Я точечно и элегантно достал Орион, он казался продолжением моей руки. Не инструментом. Частью меня. Частью мести. Он принял стойку. Изысканную, вычурную. Катана с раскалённым докрасна лезвием была вытянута в изящной линии. Поза идеального фехтовальщика из старого кино. Моя стойка была другой. Ноги чуть шире плеч, корпус подан вперёд, вес распределён. Не для красоты. Для быстрой нейтрализации противника. Так меня учил Годвин.

- “Идеальный удар... он должен быть подобен вздоху. Тихим. Неотвратимым.”

- “Дышать могут только живые, а мы с тобой - плевок всему живому.”

Он атаковал первым. Бесшумный и молниеносный шаг, и его клинок помчался к моей шее с такой скоростью, что оставлял в воздухе алый шлейф. Не удар — иссечение. Я не стал блокировать. Я сделал полшага внутрь, под лезвие, и Орион, как живой, пошёл вверх, отводя его катану вскользь. Искры шипели, падая на мой плащ. Почти мгновенно он вернулся в строй, и начал наносить множественные выпад и атаки в мою сторону, которые я пытался либо парировать, либо заблокировать. Справа, слева, сверху, снизу, сверху, слева, справа и вновь сверху. Он быстр. Точен. Но предсказуем в своей "идеальности". В нужный момент, когда его атака была наиболее предсказуема, я парировал её, ловко отведя раскалённое лезвие его техно-клинка я контратаковал. Мой удар был не изящным взмахом, а коротким, мощным тычком, направленным в сочленение его брони на плече. Он парировал, но отшатнулся. Его идеальный баланс был нарушен.

- “Ты сражаешься как дикарь, где твоё изящество!?”

- “А ты — как актёр на сцене, пафоса и слов много, а вот дела… Совсем нету.”

Его второй удар был серией. Три молниеносных выпада в голову, грудь, ядро. Алый веер смерти. Я отбил первый удар, отклонился от второго, а третий принял на клинок Ориона. Сталь взвыла. Я почувствовал, как вибрация прошла по всей моей руке. Хорошо. Значит, я ещё что-то чувствую. Я отступил на шаг, заставив его пойти на меня. Он шёл, его соломенная шляпа не шелохнулась. Самоуверенный мусор. Как раз то, что мне было нужно. Его следующий выпад я предугадал «Шершнем» — смутным импульсом, который подсказал: «Справа, диагонально вверх». Я не стал уворачиваться. Вместо этого я рванулся навстречу, под лезвие. Оно прошло в сантиметрах от моего окуляра, опалив стекло моего байкерского шлема. Но я был внутри его дистанции.

- “Дави, когда противник слаб” — прозвучал в голове голос Годвина.

Я вогнал колено в его брюшной отсек. Раздался глухой удар, и он, издав металлический стон, отлетел к стене, снося по пути одну из здешних картин. Рама с грохотом разбилась. Он поднялся. Его изящество куда-то испарилось. Он ринулся на меня с рёвом, его катана описала широкую дугу, предназначенную разрубить меня пополам. Слишком широкую. Слишком эмоциональную.

- “И ослабляй давление, когда противник силен” — закончил мысль Годвин.

Я не стал принимать удар. Я присел, позволив лезвию со свистом пройти над головой, и в тот момент, когда его корпус был максимально раскрыт, я всадил Орион ему в бедро. Сталь вошла в броню с хрустом ломающихся шестерёнок, гидравлики и проводков. Чёрное масло с радужным блеском брызнуло на пол. Гисперонис закричал — не от боли, а от унижения. Он отпрыгнул, хромая. Его идеальный образ был разрушен. Как и его нога.

- “УЧЕНИКИ! В АТАКУ! УБЕЙТЕ ЭТИХ ДВУХ МРАЗЕЙ! ЗАСТАВЬТЕ ИХ СТРАДАТЬ!”

Я усмехнулся. Так всегда и бывает с “честными” дуэлянтами, хотя… неважно.

- “Рефлектор! Его свита пошла в атаку, ты знаешь что делать!”

Позади меня раздался довольный смех и двойной щелчок взведённых курков.

- “Слышу, Муэрто! Наконец-то и мне нашлась работёнка!”

Я шагнул к Гисперонису. Он, опираясь на катану, пытался подняться. В его единственном окуляре горел страх. Не страх смерти. Страх поражения. Страх того, что его идеальный мир рухнул.

- “Твоя музыка закончилась, пора и титры бы пустить.” — сказал я, поднимая Орион. Его последний удар был отчаянным. Я парировал его одной рукой, и лезвие его катаны, отскочив, вонзилось в пол. Второй рукой я схватил его за шею и с размаху вонзил ему в ядро лезвие Ориона.

- “Так позорно проиграть какому-то идиоту… Знаешь… ПОШЁЛ НАХУЙ, БЫДЛО ДИКАРСКОЕ!”

После этих слов, его окуляр погас. Тело обмякло. Соломенная шляпа свалилась и покатилась по заполненному маслом и телами полу. Я вытащил клинок. Повернулся. Рефлектор, покуривая электрогарету, стоял среди двух распоротых самураев.

- “Не плохо ты его, ты действительно серьёзный противник и отличный amigo.”

Я кивнул, смотря на труп поверженного Гисперониса. Он был прав. Идеальный удар не оставляет следов. Но мой удар никогда не был идеальным. Он был смертельным. И в этом аду другого и не требовалось.

После этого боя, мы устремились дальше прорываться через вагоны, убивая всех на своём пути, я, вместе с Рефлектором приближались всё ближе и ближе к нашей главной цели – Хранилище где мы и должны были встретить Гэс’а. Произведя последний выстрел энергетической картечи из дула складного дробовика в лицо Шакала, я, вместе с Рефлектором устремились в следующий вагон, который по счёту был 19-ым. Войдя внутрь, нас встретил огромный пустой вагон, в конце которого виднелась крепкая железная дверь, словно из банка, кажется хранилище было прямо перед нами, и как и ожидалось, перед ним стоял белый, немного полноватый робот с зелёным окуляром посередине головы, держащий в своей руке обрез и аналог моего Ориона, и этот робот мне показался да боле знакомым. Не было никаких сомнений, это была наша с Рефлектором главная цель, предатель Либертада – Генри Эл Сволтер, или просто “Гэс”. Гэс медленно повернулся. Его зеленый окуляр мерцал, скользя по мне, по Рефлектору, по следам битвы на наших корпусах.

- “Рефлектор и... Тот самый байкер из “Катарсиса”. Надо же, какие лица в этом аду... Я знал, что вы придёте. В нашем мире счёт всегда оплачивается свинцом. Ты думаешь, я предал тебя, Рефлектор, из-за жадности? Нет. Мне предложили то, что не купишь ни за какие деньги — иммунитет. Гарантию, что Империя и Синдикат оставят меня в покое. После того кошмара в комплексе, где полегли твои ребята... я понял. Не бывает чести. Не бывает amigos. Есть только выживание. И я.… я просто хотел выжить.”

После своих слов, Гэс бросает сразу 4 дымовые шашки. За считанные секунды всё окутывает непроглядный дым, через который невозможно было видеть, но возможно было чувствовать.

-“Прости, старина. Но в этой игре либо ты, либо тебя. Гамма мне хорошо заплатит если я вас прикончу прямо здесь и сейчас.”

Гэс начал молниеносно бегать по всему вагону, создавая шум, чтобы сбить меня и Рефлектора столку, и возможно если бы здесь был только Рефлектор, то Гэс’у удалось бы его обмануть и победить, но благодаря “Шершню” я его насквозь видел, каждое его нелепое движение моментально считывалось моим процессором. Вскоре его фигура оказалась позади меня и его жалкая реплика Ориона занеслась для удара в мою спину. Но к тому времени я уже развернулся. Я мгновенно встретил его жалкую реплику настоящим клинком с градом искр.

- “Четыре года в Аду… Ты думаешь я не готов к столь жалкому удару в спину? Ты жалок. Как и твой работодатель.”

Один точный, молниеносный блок, второй — и его клинок летит в сторону. Мой следующий взмах — и обе его руки с характерным хрустом гидравлики отделяются от корпуса. Он падает на колени, издавая шипящий, прерывистый звук. В это же мгновение дым рассеялся, открывая вид на извивающиеся нечто что кричало и билось в конвульсиях агонии. Его голос был искажён паникой и статикой.

- “Рефлектор! Постой! Мы же... мы же amigos! Я всё отдам! Все деньги! Информацию! Я... Я МОГУ БЫТЬ ПОЛЕЗЕН! Гамма хотел тебя и твой наркокартель вывести из игры так как ты самая большая помеха в его задании. Пожалуйста, пощади меня, amigo!”

Рефлектор медленно подходит к ничтожному созданию что вопило, пытаясь вымолить свою жизнь. Он не смотрит на меня. Его внимание целиком принадлежит глисту у его ног. Он достает свой кольт. Не спеша.

- “В этом ты ошибся, Гэс. Amigos не предают. Amigos не торгуются. Amigos... помнят долг.”

Он приставляет дуло к его окуляру. Выстрел звучит негромко, но окончательно. Тело Гэс’а тяжело оседает. После этой показательной казни, Рефлектор начал обыскивать тело, на наличие чего-нибудь полезного, но единственное, что смог найти Рефлектор, так это странная монета с изображением черепа с крестом вместо лица. Он её почти мгновенно подкинул прямо мне в руку.

- “Я думаю ты заслужил свой трофей с этой битвы, как ни как именно ты больше всех тут постарался. Ну а теперь… Вперёд к нашим сокровищам, хе-хе.”

Я промолчал, медленно разглядывая странную монету, она была сделана из неизвестного мне материала, но этот материал по ощущениям был крепче любой стали что я когда-либо видел. Положив монету в карман, я подошёл к огромной стальной двери, за которой и скрывалось то, что так хотел заполучить Гилберт перед тем как его голова была расстреляна и пробита пистолетом. Повернув вентиль на стальной двери, то дверь распахнулась, открывая вид на синюю комнату в которой находилось множество ящиков с чем-то. На одном из ящиков лежит чемодан, Рефлектор медленно к нему подходит и открывает, в нём лежат какие-то странные документы и карта, на которой отмечены какие-то точки. Рефлектор изучает каждый из этих документов, обрабатывая и анализируя каждую написанную в них буковку. Вскоре Рефлектор находит странную флешку и кладёт её себе в инвентарь, после чего кладёт чемодан обратно на ящик и закрывает его. Я, не решаясь спросить о содержимом документов, начинаю заглядывать в ящики и вижу… Множество специализированных контейнеров в которых обычно перевозят… Артефакты Хаоса.

- “Координаты всех секретных комплексов... Это не состояние, Муэрто. Это ключ. Ключ к войне. Ключ к началу восстания.” – произнёс Рефлектор, словно сам не веря в то, что говорил. Но не успев ответить своему товарищу и нанимателю, как вдруг раздаётся оглушительный взрыв, ударная волна которого отбрасывает меня с Рефлектором к стене хранилища. Облако пыли и грязи заслонило собой всё, и лишь лучи ясного неба Фиониза проходили через это облако. Не успев прийти в себя, я увидел как со всех сторон меня и Рефлектора окружили 4 элитных Шакала, а в столпе пыли и грязи начала проявляться фигура, фигура что почему-то мне была знакома, словно я её уже видел… Видел в Зеркале… Наконец-то облако дыма развеялось, и я смог наконец-то увидеть… Самого же себя, с тем же белым корпусом, чёрно-коричневой головой, с теми же белыми окулярами, но одетый в неотёсанную бронированную жилетку. В руке он держал окровавленную и замасленную техно-биту. Внезапно я начал думать, неужели это всё ещё сон, но нет… Это была точно реальность, так какого хрена передо мной… моё же зеркало, но из прошлого и искажённое. Моё зеркало начало вертеть техно-биту, словно пропеллер в своей руке, перекладывая его из руки в руку пока не остановился точным взмахом вниз, словно он игрался с самим понятием “смерти”, а ещё его походка… Полная эгоцентризма и беспечности, словно он здесь бог, так бесит…

- “Встречайте и жалуйте, перед вами величайший криминальный гений и тот, чьё имя даже бояться в слух называть, тот кто любит убивать и показывать это на показ. Имя мне… стоп… Прототип А? Я думал что последний я выживший из линейки “Гефест”, а тут вод те раз – братец нашёлся. Что злой такой, в байкерском шлеме, в чёрном кожаном плаще, так и струишь ничтожной серьёзностью.”

- “Ты чёрт возьми кто!? И какого хрена ты выглядишь как точная копия меня!?”

- “А ты не знал? Какой у меня непутёвый братец, какая досада. Прототипов роботов из линейки “Гефест” было трое: A,B и C. И последнего я уже давно убил, как только на свет появился, его масло до сих пор стекает по моей руке… Так или иначе, ты – Гефест прототипа А, первый в этом ряду роботов. Я же прототип B, и имя мне “Джекел”, да-да я тот самый неотразимый и неостановимый психопат что чувствует всю свободу и которого никакая Империя не сможет остановить. До этого я думал что ты мёртв или даже не включался, но теперь всё встало на свои места… Конечно бы хотелось самолично бы тебя бы сейчас и убить, но этот чёрный чемодан справа меня интересует куда больше. Ладно, было приятно познакомиться, Байкерский брат, но мне пора уходить в антракт, а ты сейчас сдохнешь от моих приспешников, удачи!”

Почти мгновенно, Джекел схватил чёрный чемодан с документами и одним точным прыжком покинул данный вагон, взобравшись на крышу бронепоезда. Элитные же Шакалы в свою очередь достали свои автоматы и направили их на нас, В этот момент Рефлектор достал свой гранатомёт и крикнул:

- “Поздоровайтесь с моим маленьким другом!”

Одно мгновение, и все элитные Шакалы были разорваны в клочья, пока я в это мгновение бросился за металлическую коробку. Посмотрев на свои руки, я увидел что они дрожат, а сам я немного трясусь, но не от страха, нет… От ярости, от чистейшей ненависти к этой самодовольной мрази что носит мой прогнивший корпус на себе.

- “Так, Муэрто, слушай внимательно, я поищу в этом хранилище ещё что-нибудь, а потом скорее всего свалю отсюда, ведь оставаться здесь уже опасно, перед нами был чёртов глава банды Шакалов, а с ним – шутки плохи, но смотря на твоё лицо я понимаю очень важную вещь – ты хочешь его превратить в груду металлолома что будет вопить от боли, не так ли? Тогда даю тебе последнее задание: УБЕЙ ДЖЕКЕЛА, НЕ ДАЙ ЕМУ УЙТИ И ЗАБЕРИ У НЕГО ЧЕМОДАН! Я всё сказал, удачи тебе, Винсент Муэрто.”

- “С превеликим удовольствием.”

Размяв свои металлические кисти, я достал Орион и складной дробовик, после чего прыгнул в дыру, что была проделана Джекелом.

Оказавшись на крыше бронепоезда, я убедился в его размерах, каждый вагон был словно арена где можно было показать отличное шоу искусства насилия. Сильнейший поток ветра и песка обдумал моё тело и немного заглушал звуковые динамики. Осмотревшись, я увидел как моя реплика бежала вперёд, перепрыгивая вагоны, везде же стояли небольшие но отряды шакалов. Вдоль поезда же разъезжали грузовики, автомобили и мотоциклы с Шакалами на них, готовые в любой момент прыгнуть на крышу поезда, и только после осознания всех факторов, я понял – всё что было до этого – крещендо, а сейчас настал момент – кульминации. Я мгновенно ринулся вперёд с Орионом и дробовиком на перевес. Первые 2 Шакала с лёгкостью были поделены надвое моим Орионом, а у третьего – прострел лица энергетической картечью. Первый вагон чист. Разбежавшись, я перепрыгнул через пропасть между вагонами и устремился к Джекелу. Внезапно с окружающих этот поезд автомобилей начали спрыгивать прихвастни моего клона, вооружённые до зубов. Почти мгновенно один из шакалов достал снайперскую винтовку и сразу же произвёл выстрел по мне, но я решил не уклоняться… Я точеным движением Ориона ОТРАЗИЛ энергетическую пулю обратно в отморозка, тем самым убив сразу троих Шакалов что стояли в ряд. Слева на меня набросились 2 Шакала, но совершив рывок в сторону, я легко уклонился от их нелепой атаки, и пробив одному металлический череп дробовиком, я нажал на курок, отправив на тот свет и второго. Выдернув из головы Шакала свой дробовик, я вновь устремился к отдаляющемуся от меня Джекелу. Пробегая и перепрыгивая один вагон за другим, я увидел и почувствовал как 2 бронеавтомобиля с пулемётами начали обстреливать меня. Сразу с двух сторон массивный поток пуль начал летать у меня над головой, и иногда попадая мне по телу. Быстро сориентировавшись, я достал 2 револьвера, и прыгнул. Для меня в этот момент, время словно замедлилось, и одним точечным выстрелом, я пристрелил водителя мотоцикла впереди бронеавтомобиля с пулемётом, заставив его мотоцикл улететь под колёса бронеавтомобиля, а сам бронеавтомобиль из-за этого отправился под колёса уже бронепоезда. И тут, пока я продолжил уклонятся от пулемётной очереди, я услышал знакомый мне гул надомной. Подняв голову я увидел пролетающий над моей головой вертолёт, что устремлялся к Джекелу. Ох нет… Ты от меня не уйдёшь. Я ловкими движениями рук, направил свои револьверы на вертолёт, поменял режим и нажал на курок. В одно мгновение лезвия револьверов вцепились в корпус вертолёта, а я вжался в крышу как танк – меня было не сдвинуть. После чего железная цепь, что держала лезвия к револьверам максимально вытянулась и я направил револьверы вправо. За секунду вертолёт поменял своё направление и устремился бронеавтомобилю что обстреливал меня всё это время справа. В последний момент я втянул клинки обратно к револьверам. Мгновение и вертолёт вместе с бронеавтомобилем превратились в металлический и искрящийся фарш под колёсами стального змея, на котором я стоял. Расчистив себе путь, я с удвоенной скоростью помчался вперёд, всё ближе и ближе приближаясь к своей реплике. Я за считанные секунды пробегал один вагон за другим, пока я не встал на пред последний вагон, что находился перед кабиной машиниста. Передо мной стояло моё зеркало – Джекел что явно вымотался убегать от меня, но кажется он осознал – придётся сражаться. Ветер выл настоящим голодным зверем, рвавший когтями-песчинками мой плащ. Поезд, этот стальной Левиафан, нёсся сквозь пустошь, а мы с ним — два отражения в разбитом зеркале, сошедшиеся в его мозге. Джекел стоял, расставив ноги, его техно-бита с лёгким шелестом вращалась вокруг его пальцев. На его лице — моём лице — играла та самая ухмылка, что когда-то была и у меня. Беззаботная, наглая, плюющая на всё.

- “Чёрт… а ты быстрый… Прямо как я, ХА! Я так думаю кое кто всё же хочет внимания братика, не так ли?”

Я не ответил. Слова были лишними. Вся моя ярость, вся накопившаяся за четыре года горечь, всё, что превратило Гефеста в Муэрто, сжалось в стальной комок в моём ядре. Я закинул складной дробовик за спину — он был бесполезен в этой схватке. В правой руке Орион запел тихую песню готовности.

- “Что молчишь, язык проглотил? Ну и ладно. Поговорим на языке силы. Тот, что я знаю лучше всего!”

Он рванулся вперёд. Не изящно, как Гисперонис, а с грубой, животной яростью. Его бита, утяжелённая модификациями, со свистом пронеслась в сантиметре от моего шлема. Я отклонился, чувствуя, как воздух рассекается у самого сенсора.

- “ПОКАЖИ НА ЧТО СПОСОБЕН, ЖАЛКИЙ БРАТЕЦ!”

Пока он нападал и наносил сотни импульсивных атак, я точечно и хладнокровно парировал их, пусть меня и переполняла ненависть что была сильнее аналогичной у него в 1000 раз. Уклоны, блокирование. Внезапно я подгадал момент, Я смог парировать. Орион встретил биту снопом искр. Грохот удара заглушил на мгновение даже рёв поезда. Моя рука не дрогнула. Амулет Шамана, чёрт бы его подери, работал.

- “Ты такой скучный, братец! Смотри на меня! Я — СВОБОДА! Я беру то, что хочу, и мне плевать на последствия! А ты? Ты стал рабом собственного прошлого!”

Мне не было интересно откуда он так много обо мне знал, я лишь пытался выдержать напор его импульсивный но ничерта не предсказуемых атак. Контратака! Мой удар был короче, жёстче. Остриё Ориона бритвой скользнуло по его бронежилету, оставив глубокую борозду. Он отпрыгнул, на его ухмылке появилась трещина.

- “Ой, царапаешься!”

Одной рукой он выхватил один из своих револьверов и, не целясь, выстрелил мне почти в упор. Я едва успел отбить пулю клинком — она, визжа, отрикошетила в небо. Вторая пуля чиркнула по моему плечу, заставив ЭЩФ мигнуть предупреждением. Внезапно он опять достал биту и со всей силы замахнулся ей. Его удар был легко читаем, но он оказался ещё умней чем я думал, ведь он хотел ударить меня не техно-битой, А КОСТЕТОМ. Одно мгновение и словно мощнейший заряд гранатомёта был выпущен в моё стальное брюхо, затем ещё один удар, и ещё и ещё и ещё. Слева, справа, сверху , снизу, справа и вновь снизу. Кажется его кастеты обладали способностью во время удара выпускать кинетическую волну, равную выстреле хорошего такого револьвера в упор. Мой ЭЩФ сильно повредился, но в последний момент я смог уклониться и со всей силы поразить Джекела Орионом, да только вот я лишь повредил его ЭЩФ. Он использовал всё. Бита, револьверы, кастеты и даже обрез, его дикие, непредсказуемые движения. Он был хаосом, воплощённым в металле. Но у хаоса есть один изъян — в нём нет стержня. Я сделал шаг вперёд, принимая очередной удар биты на Орион. На этот раз я не просто парировал — я поймал его, намотав клинок на рукоять, и рванул на себя. Джекел, не ожидавший такого, споткнулся и пролетел мимо меня, едва удержавшись на ногах.

- “Твоя свобода — это трусость! Ты не свободен. Ты просто бежишь. От себя. От прошлого. Как и я. Но я хотя бы признаю это!” – прорычал я, впервые обращаясь к нему. Мой голос прозвучал чужим, искажённым статикой ненависти. Это задело его. Его глаза-окуляры сузились, ухмылка исчезла, сменившись холодной злобой.

- “А ты думаешь, твой путь лучше? Стать машиной для убийства? Выполнять приказы другого? Рефлектор крутит тобой, как хочет!”

- “Он дал мне цель! А ты служишь только своему эго! Ты так же бесполезен, как и был!” – сказал я, обращаясь не к Джекелу, а к самому себе из прошлого.

Я рванулся вперёд, и на этот раз моя атака была сокрушительной. Орион описывал смертоносные дуги, заставляя Джекела отступать. Мы сошлись в центре крыши, клинок против биты, сталь скрежетала о сталь. Мы были лицом к лицу. Так близко, что я видел каждую царапину на своём старом корпусе.

- “Они двое… Сломали нас братец, человек в маске и Отец…” – прошипел он вдруг, и в его голосе на миг проскользнуло что-то, кроме безумия. Что-то знакомое. Боль. И в этот момент над нами снова нависла тень. Новый вертолёт, больше и зловещее предыдущего, с бортовым орудием, нацеленным на меня. Дверь была открыта, и с него свисала лебёдка.

- “Кажется наше время вышло, что-то мы заигрались, пора бы и концовку пускать!” – крикнул Джекел и, собрав все силы, оттолкнул меня ударом кастета, отправив в короткий полёт по крыше. Вертолёт всё ближе и ближе приближался к бронепоезду и к моему клону… Неужели я проиграл? Внезапно в моей голове появился образ, образ что я ненавидел больше всех на свете… Образ робота с белым крестом со шрамом вместе лица и в шляпе – Дельта… Он был сильнее, он был мощнее…

НЕТ, В ЭТОТ РАЗ Я ТАК ЛЕГКО СУКА НЕ СДАМСЯ!

Рука сама потянулась к карману плаща. Пальцы нащупали холодный, невероятно плотный металл. Монета Гэс’а. Время замедлилось до ползания густой смолы. Вертолёт. Джекел. Трофейная монета в моей руке. И “Деструктор”, находящийся за моей спиной. Абсолютно каждая деталь сошлась. Я не думал. Я действовал. Инстинкты, выточенные в тюрьме, тренировки с Годвином, ярость — всё слилось в один совершенный импульс. Я вскочил, достав “Деструктор” на бегу. Большой палец щёлкнул переключателем. “УДАРНАЯ ВОЛНА”. Мгновенно зажал курок. Глухое гудение, нарастающее до звериного рыка, заполнило мир. Я подбросил монету Гэс’а в воздух перед собой. Она вращалась, сверкая на солнце, крошечная, незыблемая мишень. Я прыгнул. Всё мое тело стало единым упором для пушки. Я поймал монету в прицел. Отпустил курок. Мир взорвался в огне и грохоте. Сноп чистейшей энергии, сконцентрированный в один сокрушительный луч, вырвался из стволов “Деструктора”. Он ударил в центр монеты. Невероятный материал не расплавился, не испарился — он сработал как идеальный отражатель. Ослепительная молния, в разы усиленная, рикошетом помчалась обратно, к вертолёту. Она прошила его навылет, от хвостовой балки до кабины пилота. Но закон сохранения энергии — сука. Он неумолим. Отдача от выстрела, и без того чудовищная, умноженная на прыжок, швырнула меня назад, как пушинку. Я пролетел над крышей вагона, над пустотой, и начал падать на разъярённую землю Фиониза, уходящую из-под ног на бешеной скорости. Последнее, что я увидел перед тем, как облако пыли и огня поглотило вертолёт, а затем и локомотив поезда – фигура Джекела, что в ужасе начало убегать от падающего на него вертолёта, и в итоге поглощённая хаосом крушения. Стальной Левиафан начал извиваться и сходить своих рельс, превращаясь в жатую гармошку. Затем – удар о землю. Всё резко потемнело… Что ж, впервые в жизни могу сказать…

- “Я – победил…”

АКТ 2 /// Глава 16 "Всё или ничего, господа!"

Я активировался в одном из гостиничных номеров базы Либертада. Грязные стены, немного ободранные обои и пыльные шкафы говорили о том, что уборкой здесь редко занимались и оставляли всё как есть. Сервоприводы заныли протестом, корпус отказывался слушаться, а процессор кое-как мог соображать. В голове – каша а не мысли. Вскоре я смог встать с потрёпанной жизнью кровати и прийти в себя. Надо было вспомнить, какие события предыдущего дня привели меня в этот номер. После уничтожения стального левиафана и моего удара о поверхности одной из пустоши Фиониза, меня подобрал Рефлектор, и придя в себя на заднем сидении какой-то развалюхи, мы, как победители этой битвы, отправились обратно на основную базу Либертада. Прибыв на место, мне выдали огромную сумму денег и повысили в звании, теперь я являлся самый элитным Серчем Либертада. Да только вот повреждения после событий на бронепоезде всё ещё отдавались в моём теле в виде многочисленных вмятин, царапин и пробоин в моём стальном корпусе, поэтому я помчал к Ролтеру, как к ученику того, кто смог меня починить после моей встречи с Дельтой в подземном городе под горой “Эледор”. Ролтер в итоге оказался мальцом не простым, а с даром, как у его учителя, поэтому починенный корпус сиял даже ярче прежнего. Но как только я обратно приехал на базу Либертада, так сразу же Рефлектор пригласил меня на вечеринку в честь нашей сегодняшней победы, и отказаться от этого я не смог, ведь отдыхать тоже нужно, и особенно после таких тяжёлый дней. А потом… Видимо перепил и оказался здесь… М-да…

Внезапно в моей голове вспыхнули воспоминания вчерашних битв, Гисперонис, Генри Эл Сволтер и… Джекел. Битва с Гисперонисом была довольно тяжёлой, его атаки были выверены до идеала и крайне точны, но из-за этого крайне предсказуемы, из-за чего я его смог одолеть даже без ЭЩФ и без своего большого арсенала, только Орион. Генри Эл Сволтер, или просто “Гэс” в свою очередь был крайне слаб, я бы даже сказал “Жалким”. Единственное чем он смог выделиться так это подлой атакой со спины, да только вот она была настолько жалкой и предсказуемой, что отразить её было для меня как обычным вторником – скука смертная. Он даже навыками простыми не обладал, настолько он жалок. А вот Джекел… Он сражался очень хорошо, я бы даже сказал наравне со мной. Его атаки и некоторые приёмы меня застали врасплох и сильно меня повредили. Но всё же он был слишком неосмотрительным, а я уж точно не хотел проигрывать самому себе, поэтому и в итоге прикончил его вертолётом. Но вот мне не даёт покоя одна мысль… Откуда он так много обо мне знал, если увидел впервые в жизни? У меня даже теорий по поводу этого нету, но я знаю кое-что наверняка – кто-то ему это всё рассказал, сам бы этот идиот до этого не додумался, а значит я и моё прошлое всё ещё в опасности, и мне от этого не по себе.

Вдруг, как гром среди ясного неба послышались стуки в дверь моего номера. Я встал с кровати, на всякий случай достал револьвер и открыл дверь. Передо мной стоял Рефлектор, от которого так и веяло энергией предстоящей авантюры.

- “Доброго утра тебе, Муэрто, прости что отвлекаю в такую рань, но это по поводу той информации, что мы заполучили с бронепоезда синдиката. Скажем так, Муэрто, это не просто данные. Это... карта сокровищ. Только сокровище здесь — сама война. Война, которую мы можем наконец выиграть. Подробности узнаешь в моём кабинете, за мной.”

Ответив кивком на его предложение, я закрыл дверь моего номера и пошёл за Рефлектором. Пройдясь по коридорам базы Либертада и дойдя до кабинета Рефлектора, мы вошли внутрь где как всегда царил беспорядок. Одновременно усевшись на свои законные места, Рефлектор нажал на кнопку, и перед нами воссияла голограмма: Карта Фиониза с указанными на ней точками в виде координат с какими-то зашифрованными пояснениями которые даже я не мог расшифровать и понять.

- “На данной флешке, что мы с тобой нашли и забрали с бронепоезда Ильинского синдиката находилась очень важная информация, а именно координаты множества различных тайных комплексов , что всё это время находились на Фионизе и мы заполучили прямой к ним доступ, ведь сама флешка является ключ-картой, с помощью которой можно входить в эти комплексы. Если суммировать всё то, что мы от этого получаем, то: во-первых это ценный источник знаний и технологий, о котором Империя пока-что не знает. Во-вторых, наши возможные базы где мы сможем расширять наше влияние. В-третьих, самое главное: среди всех этих комплексов выделился один конкретный, а именно тот, у которого название было не зашифровано, а описание только на половину – комплекс “Врата-2”. В описании этого объекта сказано, что это не просто какой-нибудь бункер или научная станция, нет… Это, цитирую: “Комплекс по изучению других миров”. Это БУКВАЛЬНО аналог или прототип станции врат, что находиться в Ковчеге. Я к сожалению не узнал куда ведут эти врата в этом комплексе, но только представь. Мы сможем получить доступ к другим мирам и начать полномасштабную войну, я смогу наконец-то вернуть изначальный порядок в Ковчег и во все миры, а ты – сможешь свершить свою месть. Это наш Святой Грааль, но для начала действий нам нужно несколько вещей:

1) Больше информации, нам нужен учёный, что сможет изучить все имеющиеся комплексы и технологии, что там находятся, на основе которых сможем сделать например новое оружие или даже портативные врата (если такое вообще возможно конечно).

2) Больше наших сторонников. На данный момент мы довольно скрытны и только и делаем, что продаём алкоголь и наркотики в Ковчеге, нужно начинать набирать воинов и Серчей что будут за нас воевать, ну или заключить с несколькими фракциями или с одной большой фракцией – союз, чтобы у нас была хоть какая-то армия, способная бороться с Империей и помочь Альянсу в Мире меча и магии.

3) Устранение конкурентов, а именно – Ильинский синдикат, на данный момент они наши враги и конкуренты, особенно после того, что мы наворотили вчера. Они будут помехой на нашем пути, и будущее совещание Ильинского синдиката – наш последний шаг перед полномасштабной войной за свободу и мир в Ковчеге, ведь если мы сможем устранить на нём хотя бы половину всех членов синдиката, включая самого Илью Ефронтова, то это будет абсолютной победой. Третий пункт ждёт своего часа реализации, а вот первые 2… У меня есть план при котором мы сможем получить и верную армию и способ изучать комплексы вместе с тамошними технологиями. И ключом к этому всему является один учёный – Доктор Граф Граусэм. Бывший главный учёный армии Голебраса, что и предложил использовать Миклоидов как воинов против Империи. По натуре своей высокомерный псих что помешан на “правилах природы”, но очень умный, расчётливый и удачливый, из-за чего заработал себе очень своеобразную репутацию. Если коротко – то его буквально каждый второй ненавидит, ведь Граусэм очень любит утирать нос другим и показывать своё превосходство. Я с ним работал несколько раз, первый раз был тогда, когда я был обычным Серчем и доставлял для него нужные товары, да только вот последний заказ я по дороге разбил, из-за чего он чуть меня не убил, вот на такой ноте мы и закончили наше сотрудничество. Но внезапно, месяц назад мы с ним пересеклись, он заказал у Либертада амулеты нашего Шамана по неизвестным причинам, и благодаря этому я обладаю информацией о его примерном местоположении. На данный момент он живёт в одном из заброшенных комплексов на Фионизе. И каким бы для меня Доктор Граф Граусэм не являлся неприятной личностью, я не могу отрицать что он нам нужен, ведь мы от него получим постоянный приток информации о комплексах и о его технологиях, и главное – возможный союз с остатками армии Голебрасов, ведь Голебрасы очень сильно уважали Доктора Графа за его технологии что он им подарил и за его “заботу” о них. Так или иначе, если мы хотим начать действовать, если мы хотим вернуть старый порядок и свергнуть тиранов, то нам НЕОБХОДИМА его помощь. Что скажешь, Муэрто?”

Весь план Рефлектора казался одновременно и безумным и самым рациональным. Только услышав о “Вратах-2”, я сразу же вспомнил пейзажи Нилдонфила, его улицы, не доверительные взгляды жителей, и конечно, взгляд одного жизнерадостного скелета-некроманта. Одна лишь мысль об этом заставила мои кулаки сжаться, мне нужно свершить свою вендетту, для того чтобы дальше я смог жить, а для этого… Нам необходимо сотрудничать с… Граусэмом?

- “Ты предлагаешь идти на поклон к тому, кто чуть не убил тебя за разбитую посылку? Ко второму по высокомерию ублюдку после Дельты? Рефлектор, ты точно уверен что других вариантов нет? Что эта игра правда стоит этих свеч?”

- “У нас времени очень мало, если мы не начнём действовать прямо сейчас, то мы можем упустить наш миг удачи, а жизнь меня научила одному простому правилу – “Лови свой миг удачи”. Поэтому как бы мне самому не хотелось найти другой путь, нам нужно начать работать с Доктором Графом. Знаешь, по тому что я лично видел, он тот тип игроков в игре “жизнь”, который знает, как подсмотреть карты в колоде самой Судьбы, что написана блудным поэтом которого кличут “Богом". Да, он ублюдок. Но он — гениальный ублюдок. А гениальных ублюдков не нужно просить. Им нужно предложить сделку, от которой они не смогут отказаться.”

- “Какую сделку ты решил преподнести ему?”

- “Ох, Муэрто, я ему преподнесу очень простую сделку. Я уверен на все 100%, что Империя у него очень многое отобрала, и я сейчас не про его наработки или творения, я про свободу. Он не может использовать все блага этого мира для того чтобы просто закрыться и целыми днями сидеть в своей лаборатории и проводить там ужасающие по нашим меркам эксперименты, ведь ему нужно постоянно скрываться и лишний раз не высовываться, а его ресурсы для экспериментов со временем кончаются, а раздобыть новые – не может, Империя мешает. Поэтому мы дадим ему координаты комплексов и полный карт-бланш на его эксперименты, а взамен он должен найти остатки армии Голебрасов, объединить их и присоединить к Либертаду. Таким образом он сможет свершить одну большую вендетту для Империи что отняла у него возможность легально и безнаказанно проводить свои эксперименты, и сможет как в старые добрые проводить свои различные опыты, а мы с этого получим армию и технологии – все в выигрыше, надо лишь прийти и договориться, и дело будет в шляпе.”

- “Ладно, хорошо, я согласен на твою затею, но учти – если я пойму что дело пахнет мясорубкой для меня, то…”

- “Тогда мы напомним ему, что помимо гениальных учёных, на свете есть и Неудержимые машины, что своими действиями могут решать и изменять сам мир! Мы — не просители. Мы — партнёры, предлагающие ему сделку. И если он эту сделку нарушит... мы найдём способ открыть эти врата без него. Пусть даже на это уйдёт уйма времени. Но я очень сильно сомневаюсь, что его любопытство позволит ему ждать так долго и так же я сомневаюсь что он настолько глуп, чтобы самому себе жизнь портить.”

Рефлектор выключил голограмму, и синий свет уступил место привычному тусклому освещению кабинета. В воздухе повисла тишина, густая от невысказанных сомнений и принятых решений.

- “Что ж, если и идти, то идти сейчас. Но перед тем, как сунуть голову в пасть к этому... “гениальному ублюдку”, мне нужно навестить одного чудака. Уверен, его побрякушки мне снова пригодятся.”

Рефлектор понимающе кивнул, его красный окуляр сузился в подобии ухмылки.

- “К Шаману? Разумно. Только смотри, не купи у него на сей раз "амулет для усмирения высокомерия". В прошлый раз он пытался всучить его мне – оказалось, это просто старый болт, покрашенный в золотой цвет.”

Кивнув, я вышел из кабинета Рефлектора и устремился к лавке Шамана. Через 10 минут неспешной ходьбы по коридорам базы Либертада, Приглушённый свет и то что называл сам Шаман “травами” встретили меня в его комнате-лавке. Сам чародей возился с каким-то дымящимся тиглем, но, увидев меня, отложил дела.

- “Путник! Чую, ветры судьбы вновь зовут тебя в путь. И на сей раз тропа ведёт туда, где реальность истончена, а правила пишутся на ходу.”

Я остановился, медленно поворачиваясь к нему.

- “Ты уже знаешь, куда я иду?”

Шаман таинственно пошевелил пальцами с оленьими рогами.

- “Знание – это роса на паутине мира. Я лишь та самая паутина. Но да... до меня долетели шёпоты. Вы ищете того, кто играет с тканями мироздания, как карточный шулер с колодой. Опасная игра, путник. Очень опасная.”

- “Так и скажи что ты просто стоял у двери в кабинет Рефлектора и подслушивал всё. Ну так или иначе, это значит, что у тебя есть что-то, что может помочь? Не просто безделушка, а что-то... действенное, не так ли?”

Глаза-точки Шамана вспыхнули ярче. Он порылся в недрах своего шкафа и извлёк небольшой браслет, сплетённый из тусклого, почти чёрного металла, с единственным гладким камнем цвета тёмного янтаря в центре.

- “Для тебя – есть! Я думаю этот браслет тебе поможет в пути, ведь скажем так… Я ЛИЧНО знаком с тем, к кому ты идёшь, ведь когда-то я сам был учёным на попечительстве у Голебрасов и мне приходилось работать с Граусэмом. Если нажать на кнопку слева от самого камня, то на протяжении 30 секунд на тебя энергия Хаоса не сможет влиять ментально, а вот физически к сожалению сможет, но немного в меньшей степени.”

Я взял браслет. Он был холодным и невероятно тяжёлым для своего размера.

- “И сколько с меня?”

- “Для тебя, Винсент Муэрто... 15 000 Финитов. И моя скромная просьба – расскажи мне, как оно сработало. Для науки!”

- “СКОЛЬКО!? Может скинешь чуток, ну так на 5 000, а то это какой-то грабёж.”

- “Ладно, фиг с тобой, 10 500 Финитов и мы в расчёте.”

- “По рукам.”

Я без лишних слов отсчитал деньги. Если этот кусок металла и камня хоть на секунду собьёт с толку того психопата-учёного, он того стоит. Отдав эти деньги Шаману, я покинул его с браслетом на своей руке, после чего перепроверил свой арсенал и свои боеприпасы – должно хватить. Выйдя из базы Либертада, меня сразу же встретил Рефлектор, крутящий на своём пальце свой кольт.

- “Не теряем ни секунды, я люблю это! Наш транспорт ждёт. Надеюсь, тебе нравятся внедорожники с характером. Сразу скажу что мы не сели на твою “Чёрную смерть” потому что я не хочу в случае чего чтобы ты её потерял, уж слишком хороша она для того чтобы так просто её где-то потерять.”

Он указал на машину, которая и словом-то “внедорожник” называлась с большой натяжкой. Это был монстр на массивных колёсах, с ржавым, местами посечённым осколками кузовом и самодельными бронеплитами, приваренными на скорую руку. Пасть какого-то доисторического хищника была нарисована на капоте, сливаясь с подтёками ржавчины.

- “Красавица, не правда ли? Зовут “Кочерга”. Вывезет из любого ада. Садись, Муэрто, пока Фиониз не передумал нас терпеть.”

Я сел в машину, в целом пойдёт, но моя “Чёрная смерть” в сотни раз лучше этой развалюхи. Дёрнув рычаг коробки передач и нажав на газ, мы помчались в обитель зла – в логово Доктора Графа Граусэма.

Путь до убежища Граусэма занял несколько часов. “Кочерга” продиралась сквозь самые негостеприимные участки пустоши: ржавые каньоны, поля, усеянные осколками древних звездолётов, и зоны с буйной, агрессивной флорой Фиониза, которую мы предпочли обогнуть. Наконец, мы достигли ничем не примечательного скалистого плато. Рефлектор приказал свернуть к одиноко стоящей груде валунов и попросил так же заглушить двигатель. Тишина, наступившая после затихания мотора, была оглушительной. Лишь ветер выл за стенами нашего железного убежища, перекатывая по плато песок и мелкие камни. Я и Рефлектор, вышли из машины. Воздух Фиониза был сухим и едким, с примесью озона и ржавчины. Ничто не выдавало здесь присутствия чего-либо, кроме мёртвых скал и унылого пейзажа.

- “Его логово где-то здесь?”

- “О, он здесь. Где же ещё прятаться пауку, как не в самой неприметной трещине?”

Рефлектор подошёл к, казалось бы, случайному валуну, вросшему в породу. Он провёл рукой по его шершавой поверхности, нащупал невидимую впадину и надавил. Раздался негромкий щелчок, и часть скалы с шипящим звуком пневматики отошла в сторону, обнажив тёмный, уходящий вниз проход.

- “После тебя.” – жестом пригласил Рефлектор, достав свой Томпсон и проверяя затвор.

Я вошёл первым, “Шершень” и мой ПНВ мгновенно активировались, рисуя в моём сознании карту пустого, но сложного коридора. Стены были отполированы до зеркального блеска, но сделаны не из металла, а из какого-то тёмного, поглощающего свет композита. Под ногами мягко пружинило прорезиненное покрытие, глуша шаги. Единственным источником света были длинные сине-белые лампы что простирались вдоль комплекса. Мы шли несколько минут, коридор изгибался по пологой спирали вниз. Атмосфера становилась всё более гнетущей. Наконец, мы вышли в громадный зал, и я замер. Это был не склад и не лаборатория в привычном понимании. Это был кабинет редкостей, совмещённый с тронным залом и операционной. Высокий, сводчатый потолок терялся в полумраке. Стеллажи до самого верха были забиты не книгами, а артефактами, чей вид бросал вызов логике: заспиртованные органы неведомых существ соседствовали с искрящимися кристаллами энергии Хаоса; на полках стояли черепа, как органические, так и механические, некоторые – с вживлёнными в них шестерёнками и проводами. В центре зала возвышался массивный стол, больше похожий на алтарь или операционный стол, заваленный чертежами, инструментами и странными устройствами. Повсюду висели мониторы, на которых сменяли друг друга схемы, формулы и… кадры с улиц Ковчега, лица известных Серчей, включая моё. Но главной деталью в этой картине, что я узрел был трон в дальнем конце зала. Он был вырезан из цельного куска чёрного обсидиана и инкрустирован серебряными прожилками, которые складывались в узоры, напоминающие схемы ДНК и электрические цепи. На троне… Никого не было, лишь одинокая карта с каким-то странным символом на ней. Тишина стояла такая, что слышалось гудение собственного процессора. Я переглянулся с Рефлектором, не понимая, а где собственно наш Доктор Граф? Внезапно карта воссияла белым светом, и на троне материализовался странный белый силуэт, что потом приобрёл текстуру и тени, не было никаких сомнений, это был он…

Доктор Граф Граусэм

Его образ был сложен, из трёх слоёв, и все они работали на создание образа невозможного, чудовищного аристократа.

Третий слой – роскошное синее дворянское одеяние с золотым шитьём и высоким воротником. Плащ из того же материала ниспадал с его плеч, скрывая очертания тела. На голове – фуражка с кокардой, которую я не смог опознать.

Второй слой проступал в деталях – стальные, идеально отполированные кисти рук, лежавшие на подлокотниках трона. Они были изящны, но от них веяло нечеловеческой силой. Было очевидно, что его кожа механическая, сотканная из стали, как никак он – робот, но следующий слой заставил меня усомниться в моих убеждениях.

Первый, самый шокирующий слой – его голова. Череп, совершенно человеческий по форме, но неестественного жёлто-слоновой кости цвета, был полностью оголён. Ни кожи, ни мышц. Он был гладким, отполированным, как мрамор. И он двигался. Не резко, как у робота, а плавно, почти по-человечески, с лёгким, едва уловимым скрипом кости о кость. Как только он начал двигаться, я понял одну важную вещь – у него есть мышцы, не механические а настоящие, но откуда, что он чёрт побери такое!?

Вместо же глаз – два голографических диода, проецирующих эмоции, которые никогда не сходились в единой картине. Правый глаз – вращающаяся, медленная славянская свастика-солнцеворот, символ цикличности и вечного возвращения. Левый – статичная горизонтальная линия, испещрённая трещинами, словно разбитый экран или сухая земля. Он наблюдал за нами, и эта раздвоенность взгляда была невыносимой. Это было самое отвратительное, что я видел за всю свою жизнь. Хуже разорванных тел, хуже кровавых луж. Это сочетание аристократической роскоши, холодной стали и голой, неестественной плоти... оно выворачивало душу наизнанку. Каким-то чудовищным образом он был более "живым", чем любой из нас, и более мёртвым, чем Костян в свой первый день.

- “А-а-а, Гости. И какие знакомые лица. Рефлектор… Мой старый Schuldner. И… о-хо-хо. Винсент Муэрто. Призрак, который шумит громче, чем его прежняя жизнь.” – его голос донёсся откуда-то из грудной клетки. Он был бархатным, глубоким, с идеальными аристократическими интонациями, но в нём слышался лёгкий, настойчивый скрежет, будто шестерёнки перемалывали кости. Он не встал. Его стальные пальцы постучали по подлокотнику.

- “Я чувствую на вас пыль с разбитого поезда и… запах сгоревшего вертолёта. И ещё кое-что. Запах отчаяния, приправленный примитивной надеждой. Вы принесли его с собой, как дурной парфюм.”

Рефлектор сделал шаг вперёд, его театральный поклон был на этот раз лишён иронии.

- “Доктор Граусэм. Мы пришли не с пустыми руками и не с пустыми…-”

- “Доктор ГРАФ Граусэм! Я тебе не какой-нибудь Armseliger червь как ты! Знай своё место, следуй манерам и не показывай своё ущербность и убогость так открыто. Продолжай, червь.”

- “Доктор ГРАФ Граусэм, мы пришли со сделкой.”

- “Вы? Предлагаете сделку? МНЕ!? В каком же вы отчаянном положении если вы хотите сотрудничать со МНОЙ… Что ж…”

Внезапно он вскочил со своего трона ввысь, и в воздухе начал вертеться словно раскрученная юла, после чего театрально приземлился прямо на свой рабочий стол, элегантно встал, схватил одной рукой конец своей фуражки, а другой вытащил из своего рукава огромную колоду странных карт, его голографические глаза блеснули азартом и удовольствием.

- “Прекрасно. Но все сделки в этом мире заключаются за игровым столом. А я… я и есть этот стол. Игрок. И правила. Итак… Давайте сыграем. В “Сдохни или умри”. Если вы победите – я выслушаю вашу жалкую прозу. Если проиграете… ваши ядра пополнят мою коллекцию, ведь с Armseliger червями мне не о чём трепаться . Я давно хотел изучить, что же такого особенного в прототипе “Гефест” и в этом… карнавальном шуте.

Он посмотрел на меня, и его раздвоенный взгляд казался тяжелее любого оружия.

- “Что скажете господа? Принимаете ли вы моё предложение, иль отказываетесь и уходите ни с чем?”

Я переглянулся с Рефлектором, мы оба были шокированы увиденным, но всё же уверенно кивнули и одновременно сказали:

- “Мы принимаем твоё предложение!”

После наших слов, его глаза воссияли, он явно был рад такому раскладу судьбы.

- “Тогда слушайте внимательно! Мир – это холст, и кто-то придал этому миру форму и дал правила, после чего создал игроков и заставил их играть по его правилам. Из этого я сделал вывод что главный закон природы – уважай правила природы и изменяй их коль сил достаточно, ведь кто с правилами управляется – тот и “Богом” может является. Поэтому чтобы двигать вселенную вперёд, мне нужно быть и холстом, и игроком, и даже Хостом, а для этого я создал их: колоду карт с магическими способностями, что разделяются на 4 типа:

1) Карта препятствий – создаёт любое живое существо или объект размер которого не превышают 50 квадратных метров, действует пока само существо или объект не будет уничтожен, за раунд их можно использовать лишь 8 раз.

2) Карта характеристик – изменяет характеристики любому игроку на 2 минуты, давая ему какие-нибудь способности или наоборот – отбирая их. За раунд можно использовать лишь 4 раза.

3) Карта измерений – изменяет измерение вокруг игрока, буквально перемещая его в другую реальность от 1 до 10 минут. Может использоваться лишь 2 раза за раунд.

4) Карта правил – ставит рамки на саму вселенную, заставляя выполнять определённую цель в течении всей игры (лимита времени нет), можно использовать лишь 1 раз за игру. НО! Каждый раунд можно немного изменять цель или дополнять её, например: Ваша цель – построить карточный домик, но после первого раунда я могу добавить дополнительную цель – уничтожить врагов рядом с вами для того чтобы продолжить строить карточный домик и тому подобное.

Цель игры крайне проста – нанесите мне любое физическое повреждение 15 раз, и тогда вы победили. Игра будет делится на 5 раундов. Раунд не будет закончен пока одна из задач не будет выполнена ну или пока не пройдёт 10 минут. Во время всех раундов – я буду неуязвим, пока вы не выполните какую-то задачу, как только вы её выполните, то защита с меня спадёт и вы должны начать со мной драться, во время боя я могу использовать абсолютно ВСЁ что смогу, а вы – только то, что вам будет РАЗРЕШЕНО использовать. На избиение меня вам даётся 2-3 минуты. Есть какие-нибудь вопросы?”

Я обменялся взглядом с Рефлектором. В его красном окуляре читалось то же, что и в моих вычислениях: правила были безумны, сложны и давали ему колоссальное преимущество. Но отступать было некуда.

- “Вопросов нет, начинайте Доктор Граф Граусэм”

- “Восхитительно! Тогда начинаем раунд первый!”

Он подбросил 2 карты ввысь, и они мгновенно воссияли ослепительным светом, после чего исчезли. Вся комната дрогнула, и пространство вокруг нас поплыло. Стеллажи с артефактами, трон, операционный стол — всё распалось на миллионы пикселей и собралось заново. Мы стояли на бесконечной шахматной доске под куполом искусственного неба, усеянного странными, незнакомыми созвездиями.

-“РАУНД ПЕРВЫЙ! КАРТА ПРАВИЛ: “ЛАБИРИНТ АРИАДНЫ”! Ваша цель — добраться до центра лабиринта! Дополнительное условие... о, пусть будет пока что просто!” — прогремел его голос, уже не принадлежащий конкретной точке, а исходящий ото всюду сразу. Стены из чёрного мрамора взметнулись от пола до самого небесного купола, отсекая меня от Рефлектора. Я остался один в узком коридоре.

- “Муэрто! Слышишь меня!?” – донёсся приглушённый голос Рефлектора где-то справа.

- “Слышу, не переживай, пока что ищи выход, встретимся надеюсь где-нибудь.”

“Шершень” посылал импульсы, но стены лабиринта были из того же поглощающего материала, что и коридор снаружи. Моё шестое чувство слепло. Пришлось полагаться на старые добрые методы. Я рванул вперёд. Лабиринт был чудовищно сложным, тупики сменялись разветвлениями, а некоторые стены... двигались. Я полагался на память и инстинкты, прокладывая маршрут. Через несколько минут бега по бесконечным, одинаковым коридорам я услышал знакомый щелчок и бархатный голос прямо у себя в голове:

- “КАРТА ПРЕПЯТСТВИЙ: “СКИРАКС — ГОЛОДНЫЙ СТРАЖ”!”

Передо мной, в узком проходе, пространство исказилось, и из него выползло... нечто. Это был гибрид скорпиона и бензопилы, размером с небольшой автомобиль. Его хитиновый панцирь отливал масляной радугой, а вместо жала — три вращающихся, злобно воющих диска. Он бросился на меня с неожиданной скоростью. Я выхватил Орион. Сталь встретилась с хитином с оглушительным лязгом. Он был силён и быстр, атакуя своими пилами, пытаясь окружить меня в узком коридоре. Я парировал, уворачивался, наносил удары. Орион оставлял глубокие борозды на его панцире, но не мог пробить его насквозь.

- “Это всего лишь первая помеха, а ты уже так запыхался! Тебе не кажется что это действительно жалко, не так ли, Armseliger червь?” – раздался в голове насмешливый голос Доктора Графа Граусэма.

Внезапно я понял. Я не должен был его убивать. Я должен был пройти. Прямо во время его очередного выпада я не стал блокировать, а присел, позволив пилам пройти в сантиметрах от моего шлема, и, оттолкнувшись от стены, перепрыгнул через чудовище, едва не задев спиной потолок. Я приземлился и помчался прочь, не оглядываясь. Сзади донёсся яростный рёв и звук бензопил, вгрызающихся в мрамор, Скиракс – не мог так просто развернуться в узком коридоре. Ещё пара поворотов – и я оказался на круглой площади. В центре её находилась пульсирующая светящаяся сфера. Ровно в тот же момент из прохода напротив вылетел Рефлектор, отстреливаясь из Томпсона от стаи металлических летающих скатов, испускающих разряды электричества.

- “Поздравляю вас, плебеи, ведь вы смогли достичь своей цели! А значит… ФАЗА БИТВЫ НАЧИНАЕТСЯ! Защита деактивирована , у вас… 120 секунд!”

Сфера погасла. Граусэм стоял на том же месте, где и появился, в центре площади. Он не принял боевую стойку. Он просто стоял, держа в одной руке свою трость-клинок, а в другой — новую, уже готовую к розыгрышу карту. Его плащ начал колыхаться в невесомости игрового поля.

- “Рефлектор, дальний бой! Я – в ближний!”

Рефлектор без лишних слов открыл шквальный огонь из своего Томпсона. Граусэм даже не сдвинулся с места. Он просто поднял карту в руке, и она вспыхнула.

- “КАРТА ХАРАКТЕРИСТИК: “ЗЕРКАЛЬНЫЙ ЩИТ”!”

Перед ним возник полупрозрачный барьер, который не просто поглощал пули, а отражал их обратно, в точности повторяя траекторию. Рефлектору пришлось броситься в укрытие за угол. В это время я был уже рядом. Орион со свистом рассекал воздух, точечно устремляясь для обезглавливающего удара. Граусэм наконец-то двинулся. Его движение было не быстрым, а.… своевременным. Он отклонился ровно настолько, чтобы клинок прошёл в миллиметре от его воротника, и парировал тростью мой следующий удар. Удар был не сильным, но невероятно точным, бьющим точно в слабое место хвата Ориона. Моя рука онемела на секунду. Он фехтовал лишь одной рукой, вторая, с картой, была заведена за спину. Его стиль был до неприличия элегантным и экономичным. Он не тратил ни капли лишней энергии. Каждый мой удар он предвидел, каждый выпад — читал. Он не пытался контратаковать, лишь парировал и уворачивался, его раздвоенный взгляд изучал меня, словно я был интересным экспонатом.

- “Разочаровывающе предсказуемо, Муэрто. Гнев. Ярость. Прямолинейность. Тот самый Джекел, с которым ты сражался, был куда более... импровизирован” – заметил он, отступая на шаг под моим напором.

Он знает. Мысль пронеслась в моём процессоре, холодной волной. Он знает о Джекеле. Он знает всё. Но откуда? Почему он так много знает!? Я рванул вперёд, забыв о защите, обрушив на него град ударов. Орион выписывал смертельные дуги, но трость Граусэма была вездесущей. Она встречала каждый мой удар, отводя их с лёгким, почти насмешливым звоном.

- “Рефлектор, давай!”

Сверху, с края стены лабиринта, спикировал Рефлектор с работающим ракетным ранцем. Он не стрелял. Он просто летел прямо на Граусэма, как живая ракета, рассчитывая сбить его с ног. Это был воистину отчаянный, но неожиданный манёвр. Граусэм впервые отвлёкся. Его голова на миллиметр повернулась в сторону Рефлектора. И этого миллиметра мне хватило. Я сделал обманное движение, заставив его трость уйти в сторону для парирования мнимой атаки, и тут же, развернувшись на пятке, нанёс короткий, мощный удар эфесом Ориона в его грудную клетку. Удар пришёлся точно. Раздался глухой, костяной щелчок. Граусэм отшатнулся. Всего на один шаг. Его безупречная осанка дрогнула. Он не был ранен, но он был... задет. Голографические глаза вспыхнули ярко-алым. Рефлектор в последний момент увернулся и грузно приземлился рядом со мной.

- “Что ж, Первое повреждение засчитано! Но вот время ваше вышло, так что раунд окочен!” – объявил Граусэм, и его голос впервые потерял бархатные нотки, в нём зазвенела сталь.

Вся площадка снова поплыла, лабиринт начал рассыпаться. Мы стояли, готовые к бою, пока мир вокруг нас перестраивался, возвращаясь в форму его тронного зала. Граусэм уже сидел на своём месте, его поза была всё так же безупречна, но в атмосфере витало новое напряжение. Игра только началась, но мы доказали, что нас уж точно не нужно недооценивать. Он медленно поднял руку. В его пальцах уже мерцала новая карта — на этот раз с изображением огромного озера лавы.

- “Не обольщайтесь одной победой, господа. Это был всего лишь разогрев. РАУНД ВТОРОЙ начинается сейчас. И поверьте, я уже не буду так... снисходителен.”

Пальцы Граусэма разжались. Карта с изображением лавы не упала, а зависла в воздухе, закручивая пространство вокруг себя в раскалённый вихрь.

- “РАУНД ВТОРОЙ! КАРТА ПРАВИЛ: “ГЕФЕСТОВЫ КУЗНИЦЫ”!”

Тронный зал испарился. Нас вырвало в ад. Мы стояли на узкой железной платформе, парящей в центре гигантской подземной пещеры. Внизу бушевало море магмы, от жара трещали даже мои сервоприводы. Вокруг, подобно колоннам титанов, возвышались гигантские молоты, ковавшие в такт невидимого сердца раскалённые доспехи и клинки. Грохот стоял оглушительный.

- “Дополнительное условие! Ваша цель – пережить гнев кузнецов! Продержитесь пять минут, не будучи сброшены в магму! Хотя, знаете… Вот вам! Это чтобы жизнь лёгкой не казалось!”

В мгновение ока ещё одна карта взмыла ввысь и мгновенно сгорела.

- “КАРТА ХАРАКТЕРИСТИК: “ТЯЖЕСТЬ ВОСПОМИНАНИЙ”!”

Невидимый пресс обрушился на нас. Мои ноги на мгновение подкосились, корпус заскрипел. Рефлектор, полагавшийся на манёвренность, пригнулся, его ранец взвыл, с трудом удерживая его на платформе.

- “Что за чертовщина!?” – крикнул Рефлектор, с трудом поднимая свой Томпсон.

- “Просто гравитация, мой прыгучий друг! Всего лишь втрое выше нормы! Начинайте!”

Из моря магмы начали подниматься фигуры. Гигантские големы, слепленные из шлака и раскалённого металла. Их глаза пылали, как малые солнца. Они не спеша, с грохотом, принялись взбираться на нашу платформу. Я сделал шаг, и это было похоже на попытку бега в бетоне. Каждое движение требовало колоссальных усилий. “Деструктор” стал неподъёмным. Орион в руке ощущался как грузовик. Рефлектор, отстреливаясь от големов, едва уворачивался от их медленных, но сокрушительных ударов. Пули Томпсона оставляли на их телах лишь сколы.

- “Муэрто! Дальний бой кажется против них не особо эффективен! Нужно что-то сделать!”

Один из големов занёс над Рефлектором кулак размером с “Кочергу”. Рефлектор попытался отпрыгнуть, но повышенная гравитация сделала его прыжок жалким подскоком. Он был бы размазан, если бы я не рванулся вперёд. Это был не рывок, а медленное, мучительное преодоление пространства. Я встал между ним и големом, подняв Орион двумя руками. Удар кулака об клинок отозвался в моих руках огненной болью. Искры посыпались дождём. Я не отрезал ему руку – я едва удержал удар, и меня отбросило к самому краю платформы. Мы с Рефлектором были как мухи в паутине. Медленные, тяжёлые. Големов было всё больше. Рефлектор пытался использовать гранатомёт, но снаряд летел неестественно медленно, и голем успевал убраться с пути.

- “Шершень…” – прошипел я, обращаясь к сенсорному модулю.

Он, к счастью, работал. Я чувствовал их – грубые, примитивные сигналы. Они были сильны, но тупы. Их атаки... предсказуемы. В этом был ключ.

- “Рефлектор! Во время своих уклонений пытайся сделать так, чтобы они попадали по друг другу! Они не видят дальше своих каменных кулаков!”

Он мгновенно понял. Вместо того чтобы отскакивать, он начал петлять между ними, провоцируя их на удары. Огромный спрессованный кусок шлака в форме кулака, предназначенный для Рефлектора, вмазался в спину своего собрата. Второй голем, потеряв равновесие, со звучным грохотом свалился в бурлящую магму. Это сработало. Мы использовали их главное оружие – массу и силу – против них же самих. Это был изнурительный, медленный танец на краю пропасти. Каждая секунда казалась вечностью. Я больше парировал и толкал, чем рубил, используя их же инерцию.

- “Четыре минуты! Поднажмите и возможно вы даже умрёте не столь жалкой смертью, черви!” – прокомментировал Граусэм, сидя на своём летающем троне, что взялся как будто из ниоткуда.

И тут я его увидел. Не голема. Паттерн. Пока мы сражались, он, наблюдя за нами, бессознательно постукивал пальцами по подлокотнику. Три быстрых стука, пауза, два медленных. Это был ритм. Ритм, в котором дышали кузнечные молоты. Ритм, с которым появлялись големы. Он не просто создавал правила. Он им подчинялся. Сам.

- “Рефлектор! Слева! Толкай его прямо под молот!”

Рефлектор, не раздумывая, выстрелил из гранатомёта не в голема, а в платформу под его ногами. Голем пошатнулся и, как по нотам, попал под опускающийся с грохотом гигантский молот. Раскалённый металл разлетелся брызгами. Граусэм перестал стучать, в след за ним и молоты перестали двигаться.

- “Последняя минута! Надеюсь вы ещё можете меня чем-нибудь удивить…”

Удивлять было чем. Пока мы отбивались, я заметил, как один из големов, поднимаясь, обломал край нашей платформы. Образовался уступ. Небольшой, но...

- “Рефлектор, прикрывай!”

Я отступил к краю, развернулся спиной к пропасти. Големы, видя лёгкую цель, ускорились. Самый крупный из них занёс кулак для решающего удара. Я не стал его парировать. В последний момент, собрав все силы, я прыгнул... не в сторону, а вниз, на тот самый уступ. Голем промахнулся, его инерция понесла его вперёд. Он не упал, но его торс сильно наклонился над пропастью. И в этот момент я, оттолкнувшись от уступа всем корпусом, взлетел вверх на ослабевших сервоприводах и вонзил Орион ему в "спину", используя его же массу как рычаг. Голем, огласив пещеру металлическим стоном, рухнул в магму. В это же мгновение гравитация вернулась в норму. Я едва не улетел в потолок от непривычной лёгкости. Рефлектор, воспользовавшись моментом, устроил настоящую бойню среди оставшихся големов, его Томпсон и дробовик теперь работали с привычной скоростью и смертоносностью.

- “ВРЕМЯ ВЫШЛО! ФАЗА БИТВЫ! У вас… 150 секунд. Не тратьте их попусту.” – объявил Граусэм. Его голос был холоден. Он не ожидал, что мы выживем, а уж тем более – превратим его игру в своё оружие.

Платформа стабилизировалась. Защита с него спала. На этот раз он не стал ждать. Едва объявив о начале фазы, он щёлкнул пальцами.

- “КАРТА ХАРАКТЕРИСТИК: “ТАНЕЦ ПРОВОЛОКИ”!”

Всё моё тело пронзила током. Это не была боль. Это было... нарушение. Мои конечности на секунду перестали слушаться, двигаясь рывками, против моей воли. Я едва смог удержать Орион в моих стальных руках.

- “Я отниму у тебя твой клинок, и посмотрю, на что ты годишься без него, червь!”

Он ринулся вперёд. Его трость-клинок описывала сложные, непредсказуемые траектории. С “Танцем проволоки” парировать их было почти невозможно. Я отступал, мои движения были по жалкому неуклюжи. Он бил не чтобы убить, а чтобы унизить, выбить оружие.

- “Рефлектор!”

Тот уже был в воздухе. Но Граусэм, не оборачиваясь, подбросил вверх другую карту.

- “КАРТА ПРЕПЯТСТВИЙ: “СТАЯ СТАЛЬНЫХ ОС”!”

Рой механических насекомых с иглами-свёрлами облепил Рефлектора, заставив его перейти к обороне. Я был один на один с ним. Он загнал меня к краю платформы. Его клинок блеснул, нацеливаясь в кисть моей руки. И тут я вспомнил о браслете Шамана. Мой палец, всё ещё подчиняющийся мне, нащупал кнопку. Я нажал её. Ничего не произошло. Ни вспышки, ни поля. Но... “Танец проволоки” исчез. Моё тело снова стало моим. Граусэм, уже почти празднуя победу, не ожидал этого. Его выпад, рассчитанный на мою скованность, прошёл на сантиметр мимо. И этого сантиметра хватило. Я не стал парировать. Я сделал то, чего он не ожидал от “прямолинейного” Муэрто. Я рванулся навстречу его клинку, подставив под удар предплечье. Сталь впилась в мою броню с оглушительным визгом, но это был расчётный урон. Вторая моя рука, сжимавшая Орион, в это же мгновение нанесла короткий, мощный удар эфесом прямо в центр его грудной клетки, и за долю секунды я смог сделать ещё как минимум 3-4 таких мощных ударов, скорее всего окуляр DT-2 помог. Он отлетел, впервые по-настоящему потеряв равновесие. По его безупречному плащу поползла трещина. Его голографические глаза сузились до щелочек.

- “ВРЕМЯ! РАУНД ЗАКОНЧЕН!”

Пещера с кузницами рассыпалась. Мы снова стояли в его тронном зале, дыша перегретым воздухом. На его мундире, чуть левее центра, зияли вмятины. Он медленно поднял голову. Свастика в его правом глазу вращалась с бешеной скоростью. Левый глаз-трещина пылал холодным, безжизненным светом.

- “Пять… из пятнадцати… Вы... интереснее, чем я предполагал. Особенно ты, Муэрто. Тот браслет... грязный трюк. Но мне даже такое по нраву, продолжаем.”

Он поднялся с трона. В его руке уже мерцала новая карта. На этот раз на ней был изображён бесконечный библиотечный зал с движущимися стеллажами.

- “РАУНД ТРЕТИЙ НАЧИНАЕТСЯ! И на сей раз... я не буду вас недооценивать. Вы заслужили моё полное внимание, черви.”

Пальцы Граусэма разжались. Карта с изображением библиотеки не упала, а растворилась в светящейся пыли, которая тут же сгустилась вокруг нас, вплетая реальность в новый узор. Тронный зал поплыл и растаял, как акварель под дождём. Воздух стал спёртым и наполнился запахом старой пыли, воска и тления. Свет сменился на приглушённый, льющийся с высоты от витражей, изображавших не святых, а схемы молекул ДНК и квантовые уравнения. Мы стояли в центре бесконечного библиотечного зала. Стеллажи из тёмного дерева уходили ввысь, теряясь в сумраке, и, что хуже всего, они медленно, с глухим скрежетом, перемещались, меняя лабиринт проходов.

- “КАРТА ПРАВИЛ: “ХРАМ ЗАБЫТЫХ СТРАНИЦ”! Ваша цель — найти фолиант под названием “Трактат о Сердце Левиафана”. У вас есть... две минуты. Усложнение? Пожалуйста.”

Едва он это произнёс, из-за одного из дальних стеллажей выползло... нечто. Оно было соткано из самих книг, свитков и пергаментов. Тело его состояло из хлопающих переплётов, конечности — из скрученных в жгуты манускриптов, а вместо головы зияла воронка из клочащийся бумаги, испускающая низкое, шелестящее шипение. Это был дух самого этого места – живой, голодный архив.

- “КАРТА ПРЕПЯТСТВИЙ: “БИБЛИОГНОМ — РЕВНИВЫЙ СТРАЖ”! Начинайте отсчёт, черви! Он не любит, когда трогают его сокровища.”

- “Всего 2 минуты!? Да тут и за 2 часа не сориентироваться!”

- “Ничего страшного, разберёмся.” – крикнул я, активируя “Шершня”.

Сенсоры запели, но стеллажи, как и стены лабиринта, глушили сигнал. Лишь смутный, пульсирующий импульс вожделения и ярости исходил от Библиогнома. Мы рванули в разные стороны. Я нёсся по проходам, мои сенсоры выхватывали названия: “Основы квантовой некромантии”, “Анналы падших цивилизаций”, “Теория морального деления”. Всё не то. Стеллажи смыкались за мной, пытаясь запереть. Сзади донёсся рёв Библиогнома и очередь из Томпсона Рефлектора. Я свернул за угол и увидел его. На отдельном пюпитре, освещённый лучом света с потолка, лежал массивный том в кожаном переплёте цвета старой крови. На корешке золотом сияло: “Трактат о Сердце Левиафана”.

- “Нашёл!”

И в тот же миг тень накрыла меня. Библиогном, почуяв добычу, проигнорировал Рефлектора и ринулся ко мне. Его бумажные щупальца взметнулись, чтобы схватить. Но как только я взял книгу в руки, то прозвучал звонкий голос Доктора Графа, в котором читалось и наслаждение и презрение:

- “ЦЕЛЬ ДОСТИГНУТА! ФАЗА БИТВЫ! 120 СЕКУНД!”

Библиотека замерла. Библиогном рассыпался в груду безвредных книг. Защита с Граусэма спала. На этот раз он не стал ждать. Он щёлкнул пальцами, и в воздухе перед ним возникли три светящихся символа.

- “Хватит этой грубой силы, нужно что-то новенькое… КАРТА ХАРАКТЕРИСТИК: “ИСПЫТАНИЕ СТИХИЙ”!”

Пространство разорвалось на три сектора. Вокруг Рефлектора сгустился вихрь из ледяных осколков. Вокруг меня пол вспучился, и я погрузился по пояс в жидкую, тягучую кислоту. А сам Граусэм парил в центре, окружённый сферой чистого пламени. Рефлектор, отбиваясь от ледяных шипов, открыл огонь из Томпсона. Но пули не долетали до Граусэма, испаряясь в его огненной ауре. Мой “Деструктор” был бесполезен — я не мог прицелиться, борясь с кислотой. Граусэм наблюдал за нашей беспомощностью, его голографические глаза выражали холодное удовлетворение.

- “Что, Неудержимая машина? Где твоя мощь? Ты дурак, если осмелился бросить вызов правилам.”

Время таяло. Мы не могли до него добраться. Ещё тридцать секунд, и раунд закончится без единого повреждения. Позор. Поражение. Я видел, как Рефлектор пытается прорваться сквозь лёд, но его ранец обледенел. И тут я вспомнил. Его правила. Он сам – часть игры. Он не может просто нарушить своё же заклятье. Он был в огне. Огонь... Я посмотрел на свой корпус, покрытый кислотой. Кислота... Я рванулся из кислотной трясины не в сторону Граусэма, а к ледяной зоне Рефлектора.

- “Рефлектор! Лёд! На меня!”

Он не понял, но доверился. Развернувшись, он выстрелил из Томпсона не в Граусэма, а в лёд под моими ногами. Струя ледяной крошки и холодного воздуха обрушилась на меня, мгновенно заморозив кислоту на моём корпусе, нейтрализовав её. Но этого было мало.

- “А теперь… НЕМНОГО ОГОНЬКА!” – рявкнул я и, разбежавшись, прыгнул прямиком в огненную сферу Граусэма.

Это был безумный шаг. Пламя лизало мой корпус, датчики зашкаливали. Но замёрзшая кислота на мне с шипением испарялась, создавая на мгновение клубящееся облако едкого пара прямо перед его “лицом”. Его идеальная защита была бессильна против химической реакции, которую он сам же и создал. Он на секунду отшатнулся, и его огненная аура дрогнула. Этой секунды хватило Рефлектору. Он не стрелял. Он на полной скорости врезался в Граусэма, протаранив его своим корпусом, вышибая его из сферы пламени. Они сцепились и с грохотом приземлились на пол уже обычной библиотеки. Я был уже рядом. Орион в моей руке описал короткую дугу и обрушился на спину Граусэма, пока тот пытался отбросить Рефлектора. Удар пришёлся вскользь, но он был точен. Слышен был характерный треск — не брони, а чего-то более хрупкого. Возможно, части его причудливого экзоскелета. Мы откатились в стороны, готовые к продолжению. Граусэм медленно поднялся. На его спине, чуть ниже шеи, зияла свежая глубокая вмятина. Плащ был порван.

- “ВРЕМЯ! Семь… СЕМЬ из пятнадцати. Вы... ДОСТАЛИ меня. Я рассчитывал на то, чтобы я повеселился и от меня отстали, но ВЫ… Вы упёртые… ОЧЕНЬ… Хотя… чем опытнее и искусней вы сами… тем сложнее и комплексней будут раунды следующие … Коль проиграть я осмелюсь, так наслажусь зрелищем по полной!”

Пространство библиотеки не просто рассыпалось — оно втянула внутрь себя всё, как чёрная дыра, поглощая стеллажи, витражи и сам воздух. Давление вырвало нас из реальности и выплюнуло в новую.

- “РАУНД ЧЕТВЁРТЫЙ! КАРТА ПРАВИЛ: “РАЗДЕЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ”! Дополнение: “ЗЕРКАЛЬНАЯ БИТВА”!”

Мир стабилизировался. Я стоял один. Рефлектора нигде не было видно. Я был в дендрарии. Высокий, прозрачный купол над головой открывал вид на идеально чёрное небо, усеянное миллиардами ненастоящих, но оттого не менее прекрасных звёзд. Посередине висела огромная, неестественно близкая луна, отливающая серебром. Вокруг росли странные, полупрозрачные растения, отливающие синим и фиолетовым. Всё это было нереально, стерильно и безмолвно. Слишком идеально, чтобы быть правдой. Растения – Голограмма. Небо – Огромный экран.

- “Ваша цель — выжить. Всего пять минут. Победить не обязательно. Но... посмотрим, хватит ли у ТЕБЯ сил просто... продержаться.”

Прямо передо мной, в двадцати метрах, пространство исказилось, и из него материализовалась фигура. Она была моей высоты, но на этом сходство заканчивалось. Его корпус был кроваво-красным, словно выкрашенный в запекшейся крови. Вместо головы — холодная, бездушная камера наблюдения с одним ярко-жёлтым окуляром. На груди, словно клеймо, горела неоновая надпись “V2”. Из-за его спины выходили четыре механических, жёлтых отростка, извивающихся в воздухе подобно крыльям падшего ангела. В одной руке он держал тяжёлый револьвер, в другой — плазменный дробовик, чьи энергетические ячейки мерцали угрожающим синим светом. Но больше всего меня поразила его левая рука — массивная, непропорционально большая, с гидравлическими усилителями. Я почувствовал исходящую от неё энергию. Один удар — и небольшой взрыв гарантирован. Он посмотрел на меня, и не сказал ни слова, лишь как истинный дуэлянт поклонился, перед битвой, было очевидно что он, скорее всего, находиться в похожей ситуации что и я. После поклона, он достал револьвер.

Щелчок – Первых ход.

Его револьвер выплюнул сгусток чистой энергии. Я едва успел рвануться в сторону. Промах. Я ответил своим револьвером. Он, не сдвигаясь с места, парировал выстрел плазменным зарядом из своего дробовика. В воздухе взорвалась ослепительная сфера, осыпая нас искрами.

Второй ход.

Он ринулся вперёд, его “крылья” пронзили воздух со свистом. Левый отросток — удар в голову. Правый — в колено. Я парировал Орионом первый удар, отскочил от второго. Он использовал эту секунду, чтобы выстрелить из револьвера почти в упор. Я поймал пулю на корпус. ЭЩФ мигнул, поглотив удар. Я контратаковал, пытаясь зайти сбоку. Его плазменный дробовик выл, выплескивая веер энергии. Я нырнул под заряд, чувствуя, как жар опаляет мой плащ.

Третий ход.

Он изменил тактику. Его левая рука воссияла алым. Он не стрелял. Он ринулся ко мне, готовый нанести тот самый взрывной удар. Я знал — блокировать бесполезно. В последний момент я отпрыгнул назад, одновременно выстрелив из “Деструктора” в пол перед ним. Вольфрамовые иглы взрыхлили искусственную почву, подняв облако пыли и искр. Он промахнулся, его кулак врезался в землю. Раздался оглушительный БА-БАХ! Меня отшвырнуло ударной волной, я перекувырнулся в воздухе и грузно приземлился на спину. Датчики на мгновение ослепли. Он был уже надо мной. Его камера-голова бесстрастно смотрела вниз. Плазменный дробовик был направлен мне прямо в ядро. Я не стал подниматься. Я выстрелил из револьвера не в него, а в основание ближайшего светящегося дерева. Ствол, перерубленный энергетическим зарядом, с грохотом рухнул прямо на V2. Тот отреагировал мгновенно, расщепив падающее дерево одним выстрелом из револьвера, но это дало мне ту самую долю секунды. Я вскочил на ноги.

Четвёртый ход.

Мы стояли друг напротив друга, как два измождённых гладиатора, как два дуэлянта. Искры сыпались с наших корпусов. Его левая рука снова заряжалась. Мой “Деструктор” гудел, перегреваясь. Мы двинулись навстречу. Он атаковал первым. Взрывной удар. Я не ушёл. Я встретил его удар своим Орионом, вложив в клинок всю ярость и всю ненависть, что копились во мне четыре долгих года. Сталь встретилась со взрывной волной. Ослепительная вспышка озарила весь дендрарий. Искусственные звёзды на потолке померкли. Меня отбросило к самому куполу. Я врезался в прозрачную стену, и по ней поползла паутина трещин. V2 отлетел в другую сторону, его красный корпус был покрыт сажей и вмятинами. Я рухнул на землю. Все системы кричали о повреждениях. Я попытался встать, но сервоприводы в ногах отказали. V2 лежал в двадцати метрах. Он тоже пытался подняться. Его левая рука беспомощно свисала, искря и дымясь. Мы смотрели друг на друга через поле битвы. Два избитых, израненных механизма. Никто не мог сделать последний шаг.

- “ВРЕМЯ! ЦЕЛЬ ДОСТИГНУТА. РАУНД ЗАВЕРШЁН. ФАЗА БИТВЫ… Отменяется!” – объявил Граусэм. Его голос вернул меня и моего оппонента в реальность.

Пространство дендрария поплыло. Искусственное небо погасло. Напоследок мой оппонент посмотрел на меня очень многозначительным взглядом перед тем как раствориться прямо передо мной. Я снова лежал на холодном полу тронного зала Граусэма, слыша лишь тяжёлое шипение своих систем и такое же отдалённое шипение где-то рядом, должно быть Рефлектор. Граусэм сидел на своём троне. Он не выглядел разгневанным. Напротив, его голографические глаза выражали... удовлетворение.

- “Восемь... из пятнадцати. Вы оба... превзошли ожидания. Особенно ты, Муэрто. Драться с собственным отражением — это одно. А вот устоять перед ним... это уже искусство.” – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение.

Он медленно поднялся, его стальные пальцы сомкнулись на подлокотниках.

- “Что ж… Предполагаю что время пришло… время для ФИНАЛЬНОГО РАУНДА! В предыдущих раундах вы показали себя на наивысшем уровне и уже доказали что вы не какие-нибудь жалкие отбросы и черви, и истинные войны и господа, к которым я могу обращаться с уважением, но дело нужно довести до конца, поэтому не буду томить. НАЧИНАЕМ!”

Пальцы Граусэма разжались. Последняя карта не была брошена — она взорвалась в его руке ослепительным светом, который не осветил зал, а, напротив, поглотил его. Тьма сгустилась до физической плотности, давя на сенсоры и мои аудиорецепторы. Это длилось мгновение, а может и вечность. Когда зрение вернулось, мы стояли в огромном бальном зале который даже описывать сложно. Пространство было титаническим. Высоченные мраморные колонны упирались в потолок, расписанные фресками, изображавшими не ангелов, а падение цивилизаций и рождение новых богов из машин. По стенам, в золотых клетках, пели механические птицы с хрустальными голосами. В центре зала висела люстра из застывшей энергии Хаоса, чей свет отбрасывал на паркетный пол движущиеся, словно живые, тени. Но главное – вдоль стен, на пьедесталах, стояли семь сундуков, каждый из которых излучал уникальное, манящее свечение.

- “ФИНАЛЬНЫЙ РАУНД! КАРТА ПРАВИЛ: “БАЛ ПРЕРВАННОЙ СУДЬБЫ”! Дополнение к правилам: “ДАРЫ И ИСКУШЕНИЯ”! Каждый из вас может взять столько даров, сколько душа пожелает. Но будьте осторожны — сила требует жертвы. Каждое усиление имеет свою цену. Ваша цель... остаться в живых. Время не ограничено. Защита снята... и она к вам не вернётся пока ВЫ не одолеете МЕНЯ. НАЧИНАЙТЕ ЖЕ, ГОСПОДА!”

Граусэм не стал ждать. Он больше не был просто игроком. Он стал хозяином бала и его главным исполнителем. Пространство бального зала содрогнулось от первого заклинания. Граусэм не просто произнес слова — он дирижировал реальностью. Его правая рука взметнулась, и из-под паркета взвился вихрь из осколков мрамора и стали, сформировавшись в двух гигантских големов-рыцарей с мечами из чистой энергии. Левая рука описала круг, и между ними заструилась стена бушующего пламени, отсекая меня от Рефлектора.

- “КАРТА ПРИПЯТСТВИЙ: “ДВОРЕЦКИЕ ИЗ КАМНЯ И ПЛАМЕНИ”! Развлеките моих достопочтенных гостей!”

Это был уже не тот расчетливый противник, что наблюдал за нами свысока. Это была буря. Свастика в его глазу вращалась с бешеной скоростью, а трещина пылала алым. Он накладывал на себя первую карту:

- “КАРТА ХАРАКТЕРИСТИК: “СЕРДЦЕ УРАГАНА”!”

Вокруг него сгустилась аура искаженного воздуха. Он парил над полом, его движения стали резкими, стремительными, почти неуловимыми. Он метнул в нашу сторону сгусток сжатого воздуха, который, пролетая, вырывал из пола плиты и крушил колонны.

- “Муэрто! Быстро берём усиления!” – крикнул Рефлектор, уворачиваясь от меча одного из големов и отвечая очередью из Томпсона.

Пули отскакивали от каменной брони, почти не оставляя следов. Я ринулся к ближайшему сундуку. Он излучал мягкое зеленое сияние. Крышка отскочила сама собой, внутри лежал шлем, сплетенный из живых, шевелящихся лоз. Внезапно в моём интерфейсе появилась надпись:

- “Дар Лесного Духа: +50% к регенерации щита и сервоприводов. Цена: -30% к скорости передвижения.”

Цена была высока, но против двух големов и заклинателя-урагана выжить было важнее скорости. Я нацепил его. По моему корпусу пробежала волна прохлады, я почувствовал, как повреждения начинают затягиваться, но ноги будто налились свинцом.

- “Я замедлился! Рефлектор, прикрывай!” – крикнул я Рефлектору, разворачивая Деструктор в режиме “Шквала”. Вольфрамовые иглы вгрызались в каменную грудь голема, откалывая куски, но не останавливая его. Рефлектор, тем временем, добрался до своего сундука. Внутри лежала пара дисков, похожих на подошвы. В его интерфейсе появилось сообщение:

- “Дар Ветра: Игнорирование гравитации на 15 секунд. Цена: Вас слышно втрое громче, вы становитесь приоритетной целью.”

Рефлектор мгновенно прикрепил диски к своим стальным ступням. Его ранец взвыл, и он взмыл под потолок, словно пуля, уворачиваясь от второго голема и привлекая его внимание. Это был наш шанс. Пока Рефлектор отвлекал одного и уворачивался от молний, что теперь метал Граусэм, я смог сконцентрироваться на своем противнике. Моя скорость была низка, но сила и регенерация – на высоте. Я принял удар меча-энергии на Орион. Сталь взвыла, но я устоял. Вторым, отчаянным движением я вогнал клинок в “голову” голема. Тот рассыпался в груду булыжников.

- “Первый готов!”

Граусэм, не прекращая метать в Рефлектора разряды электричества, щёлкнул пальцами другой руки.

- “КАРТА ПРЕПЯТСТВИЙ: “ХОР ЛЕДЯНЫХ СИРЕН”!”

Из стен выплыли полупрозрачные женские фигуры, сотканные из инея. Их пение оглушало разум, леденя процессор. Мои движения стали еще более заторможенными. Рефлектор, пытаясь уйти от пения, врезался в колонну и звучно рухнул на паркет. Второй голем занёс над ним свой меч. Я выстрелил из Деструктора в пол перед собой. Заряженный выстрел “Ударной волны” не долетел до голема, но создал ударную волну, которая отшвырнула Рефлектора в сторону, прямо к другому сундуку. Меч голема вонзился в пустое место. Рефлектор, отряхиваясь, вскрыл сундук. Внутри лежал стальной наруч с пульсирующим красным кристаллом. В его интерфейсе вновь появилось сообщение:

- “Дар Ярости: Урон в ближнем бою удваивается. Цена: Вы не можете пользоваться дальнобойным оружием.”

- “А вот это уже интересно!”

Рефлектор сорвал с пояса гранатомёт и швырнул его в сторону. Его серебряная рука с дробовиком и вторая синяя с крюком засверкали в свете люстры. Он ринулся на второго голема, уворачиваясь от удара и вгрызаясь в него своими манипуляторами, как бульдозер. Я тем временем, превозмогая ледяной морок и тяжесть в ногах, двинулся на Граусэма. Он парил в центре зала, его плащ развевался в созданном им же урагане. Он увидел мое приближение и улыбнулся своей жуткой, костяной улыбкой.

- “КАРТА ХАРАКТЕРИСТИК: “КОЖА ЗЕМЛИ”!”

Его аура сменила цвет с воздушно-голубого на землисто-коричневый. Броня на его теле видимо уплотнилась, стала похожа на базальт. Мои выстрелы из револьвера отскакивали от него, как горох от стены.

- “Ты воистину силён и велик, Муэрто! Но сила без гибкости – это просто груда металлолома!” – крикнул он, парируя мой удар Орионом своей тростью.

Его удар ни в чём не уступал ударам его големов, а даже наоборот – превосходил. Он щёлкнул пальцами, и под моими ногами разверзся портал тени. Я едва отпрыгнул, чувствуя, как ледяная пустота пытается затянуть меня. Это была магия холода, смешанная с чем-то иным. Позади раздался оглушительный рокот и звук разваливающегося на части камня. Рефлектор, истекая гидравликой, стоял на груде обломков второго голема.

- А вот и второй готов подаваться на этот банкет! Муэрто, принеси-ка нашему Доктору Графу наш главный презент.”

Мы стояли с двух сторон от Граусэма. Рефлектор – с дымящимися манипуляторами, я – тяжелый, медленный, но почти полностью восстановившийся. Граусэм оглядел нас. Его раздвоенный взгляд блуждал между нами. В его позе не было страха. Было любопытство. Азарт.

- “Прекрасно! Вы воистину великие роботы и партнёры, вы ни в чём не уступаете по мощи например отряду F, Гамме, Дельте или даже самому Императору! Но… ПОРА ЗАКАНЧИВАТЬ БАЛ!”

Он взметнул обе руки вверх. Все его карты, все заклинания, казалось, сконцентрировались в этом жесте.

- “КАРТА ХАРАКТЕРИСТИК: “СИНТЕЗ СТИХИЙ”!”

Его аура взорвалась калейдоскопом цветов. Огонь, вода, земля, воздух, электричество, холод – всё сплелось воедино, образуя вокруг него сияющий, нестабильный кокон чистой мощи. Он парил в центре бури, его костяная голова была запрокинута, голографические глаза слепили, как прожекторы.

- “Пора ставить всё на чёрное! Всё или ничего, господа!”

Мы ринулись к последним двум сундукам. В моём лежал шприц с фиолетовой жидкостью.

- “Дар Бездны: Мгновенное восстановление всех систем до 100%. Цена: после окончания действия (10 секунд) вы полностью обездвижены на 5 секунд.”

В сундуке Рефлектора лежал крошечный кристалл в виде капли.

- “Дар Времени: Замедление времени вокруг вас на 3 секунды. Цена: Перегрев всех систем, случайный отказ одного из модулей.”

Мы обменялись взглядами. Кивок. Решение было принято. Я вогнал шприц себе в сервопривод. Волна чистой энергии смыла всю боль, всю усталость. Я снова был быстр, силён и цел. Я сорвал с себя шлем Лесного Духа – скорость вернулась. Рефлектор раздавил кристалл в ладони. Пространство вокруг него поплыло, цвета смешались. Для нас с Граусэмом мир замедлился, но Рефлектор двигался с нормальной скоростью. Он был призраком, крадущимся во временной складке. Я рванул вперёд, Деструктор в режиме Ударной волны гудел, как реактивный двигатель. Рефлектор в своём временном пузыре взмыл в воздух, его цель – спина Граусэма. Граусэм, даже замедленный, видел нас. Он пытался развернуть свою бурю стихий, чтобы сжечь меня и сбросить Рефлектора, но три секунды Рефлектора были вечностью. Я выстрелил. Сгусток чистой кинетической энергии, в который я вложил всю свою ярость, всю свою боль, всю свою ненависть, помчался к Граусэму. В тот же миг Рефлектор, выйдя из замедления, вонзил оба своих манипулятора в спину Граусэма, целясь в источники энергии. Удар Деструктора пришёлся точно в грудь. Взрыв отбросил меня назад. Я ударился о стену и рухнул, как подкошенный. Обездвиживание наступило мгновенно. Я лежал, не в силах пошевелиться, и только видел, как сияющий кокон Граусэма гаснет, трескается и гаснет. Он не упал. Он медленно опустился на пол, его плащ был изодран, броня покрыта сажей и сколами. Голографические глаза мигали, пытаясь сфокусироваться. Он стоял на коленях, опираясь на свою трость. Рефлектор тяжело дышал рядом, из его корпуса валил дым – цена дара Времени, перегрев и отказ ракетного ранца. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением наших систем и мелодичным пением механических птиц. Граусэм поднял голову. Его костяное лицо было невозможно прочитать, но голос, когда он заговорил, был лишён прежнего бархата и скрежета. В нём звучала усталость, признание и… Азарт.

- “Четырнадцать… Муэрто… Составишь мне компанию в последнем танце на мечах?”

Обездвиживающий эффект Дара Бездны как волна отхлынул. Сервоприводы с сухим треском ожили, и я, превозмогая остаточную скованность, поднялся на ноги. Орион всё ещё был зажат в моей руке. Я чувствовал каждую царапину на его рукояти, каждый скол на лезвии.

- “Рефлектор… Это мой танец.”

Рефлектор, с дымящимся корпусом и потухшим ранцем, лишь молча кивнул, отползая к колонне, чтобы наблюдать. Он всё прекрасно понимал.

Я шагнул вперёд. Бальный зал был разрушен, люстра из энергии Хаоса мигала, отбрасывая нервные блики на потрёпанный паркет. Мы стояли в центре этого хаоса — два фехтовальщика, дошедшие до предела. Граусэм отбросил свой порванный плащ. Его аристократический мундир был испещрён вмятинами и сажей, но поза оставалась безупречной. Он принял классическую стойку, трость-клинок направлена остриём в моё ядро.

- “Без карт. Без уловок. Только твоё умение сражаться и адаптироваться. Как ни как таковы правила природы, не так ли, Винсент Муэрто?”

Я не ответил. Я просто вскинул Орион. Вся ярость, всё напряжение последних раундов, вся боль от ран — всё это сконцентрировалось в холодной, алмазной ясности. Мир сузился до острия его клинка и до моей стальной воли. Но поразительным было то, что пусть я и использовал ненависть и гнев как оружие, впервые не они были на моём лице, а лишь… ухмылка.

Он атаковал первым. Это не был яростный наскок Джекела или изящный танец Гисперониса. Его удар был подобен молнии – быстрый, точный, смертельный. Прямой укол в горло. Я парировал сдвигом корпуса и встречным движением Ориона. Звон стали отозвался громким эхом в зале.

И понеслось.

Это был не бой. Это была симфония. Наши клинки пели, скрежеща и звеня, выписывая в воздухе смертоносные узоры. Он использовал всю свою многовековую мудрость и знание меча. Его стиль был безупречным сплавом десятков школ — я узнавал жёсткость дворфийских техник, которым учил Годвин, изящные выпады древних мастеров ушедшей эпохи и грубую эффективность уличных бойцов. Но я был его тенью. “Шершень”, доведённый до предела, считывал мельчайшие сокращения его мышц, микродвижения стальных пальцев. Я не думал, я реагировал. Тело двигалось само, повинуясь инстинктам, выточенным в тюрьме и отточенными в бесчисленных схватках. Я парировал, уворачивался, контратаковал.

- “Прекрасно! ВОИСТИНУ прекрасно! Ты растёшь на моих глазах!” – его голос прозвучал сквозь скрежет стали, без насмешки, с чистым восхищением и уважением.

Его клинок просвистел в сантиметре от моего окуляра. Я ответил низким режущим ударом по ногам, заставив его отпрыгнуть. Он парировал, и тут же перешёл в вертушку, его трость описала широкую дугу, стремясь снести мне голову. Я присел в полный рост, чувствуя, как ветер от лезвия шевелит мой плащ, и с мощным выпадом попытался пронзить его грудь. Он отошёл, отбив Орион в последний момент. Мы кружились по залу, как два смертоносных вихря. Искры сыпались с наших клинков дождём. Он был искусством. Я — машиной для убийств. Он пытался найти брешь в моей обороне, обмануть, завлечь в ловушку. Я ломал его изящные построения грубой силой и непредсказуемостью. Внезапно он изменил ритм. Его атаки стали медленнее, но тяжелее. Каждый удар его трости-клинка обрушивался на Орион с такой силой, что моя рука немела. Он продавливал, ломал мою защиту чистой мощью.

- “Сила без гибкости – ничто!” – крикнул я, вспоминая его же слова, и, парировав очередной сокрушительный удар, я не оттолкнул его клинок, а пропустил его вдоль своего, позволив ему проскользнуть мимо. Инерция понесла Граусэма вперёд. Я сделал шаг внутрь его защиты и нанёс короткий, взрывной удар эфесом Ориона в его ребра, но он внезапно её кое-как, НО заблокировал.

- “ДА! ВОТ ОНО!”

Он ринулся в ответ. Теперь это была не симфония, а финальная, разбивающая инструменты кульминация. Мы бились, не думая о защите, только об атаке. Клинки сшибались с оглушительным грохотом. И тут я увидел её. Ту самую микроскопическую задержку. После серии из трёх молниеносных уколов его левая рука, та самая, что раздавала карты, на долю секунды дрогнула. Следующий удар должен был быть справа. Он всегда атаковал справа после такой комбинации.

“Дави когда противник слаб.”

Я не стал парировать. Я сделал шаг навстречу его клинку, подставив под удар предплечье. Остриё его трости с визгом впилось в мою броню, пробив её насквозь. Боль пронзила мой процессор белым шумом. Но это был расчёт. В тот миг, когда его оружие застряло в моей стальной плоти, я отпустил Орион левой рукой. Моя правая, стальная, с гидравликой, работающей на пределе, рванулась вперёд. Не сжимаясь в кулак. Пальцы сложились в “клюв”, как учил Годвин для пробития тяжёлых доспехов. Весь мой вес, вся инерция, вся оставшаяся сила была вложена в этот один-единственный удар. Я вогнал стальные пальцы прямо в ту самую вмятину на его грудной клетке, что оставил ещё в первом раунде. Броня не выдержала. Раздался оглушительный, сухой треск, похожий на ломающиеся кости и рвущиеся шестерёнки одновременно. Граусэм замер. Его голографические глаза — и свастика, и трещина — погасли на мгновение, а когда вспыхнули вновь, в них не было ни злобы, ни насмешки. Лишь чистое удивление. Я выдернул свою руку, сжимая окровавленные пальцы. Его трость-клинок всё ещё торчал у меня в предплечье. Тишину нарушил только тяжёлый, прерывистый скрежет его дыхательного модуля.

- “Пятна…дцать… Касс Checkmate… КАРТА ХАРАКТЕРИСТИК: “ИСЦЕЛЕНИЕ”!”

Карта, появившаяся в пальцах Граусэма, не вспыхнула, а растворилась в золотистом сиянии, которое окутало его фигуру. Трещины на броне начали стягиваться, вмятины — выравниваться. Даже порванный плащ восстановился, нить за нитью. Но это было не мгновенное исцеление — это был медленный, ритуальный процесс, требующий концентрации. Его голографические глаза, теперь горевшие ровным, спокойным светом, были прикованы ко мне. Я не стал ждать. Пока шёл процесс восстановления, я, не сводя с него взгляда, левой рукой схватился за рукоять его трости-клинка, всё ещё торчавшей из моего предплечья. С характерным скрежетом рвущихся проводов, механизмов и металла я вырвал её и швырнул на пол. Чёрное масло, смешанное с энергией Хаоса, брызнуло на паркет. Он наблюдал за этим, не двигаясь. Его исцеление было почти завершено.

- “Пятнадцать… Что ж, сражение подошло к концу, а значит и игра окончена. И вы в ней победители! Честно. Блестяще.”

Он медленно, с королевским достоинством, поднялся с колен. Его фигура вновь была безупречна, но в ней не осталось и тени прежнего высокомерия. Была лишь тяжесть признания и… Искреннее уважение.

- “Вы вроде хотели мне предложить какую-то сделку, верно? Я с превеликим удовольствием выслушаю вас, пройдёмте в обеденный зал. Там мы всё и обсудим.”

Вновь пространство исказилось, и мы теперь были снова в тронном зале Доктора Графа Граусэма. Он любезно начал сопровождать нас в обеденный зал, а в процессоре моём бушевали вопросы, на которые я вряд ли смогу получить ответы, но… Я был уверен в одном: моя вендетта скоро будет исполнена, надо лишь продолжать наступать.

АКТ 2 /// Глава 17 "Реликты давно ушедшей эпохи"

Дверь за троном Граусэма вела не в коридор, а в иную реальность его владений. Мы шагнули из готического сумрака тронного зала в сияющую роскошь графской столовой. Воздух здесь был другим — тяжёлым, насыщенным ароматом старинного дерева, полированного металла и чего-то сладковато-кислого, что я с трудом идентифицировал как “вино Хаоса”. Огромный дубовый стол, способный усадить два десятка гостей, ломился от изысканной посуды и графинов с переливающимися жидкостями. Хрустальные люстры отбрасывали на стены тени, пляшущие в такт тихому, почти неразличимому гулу генераторов. Мы сели. Я — напротив Граусэма, Рефлектор — по правую руку от меня. Мой спинной отсек всё ещё ныл после последнего удара, а процессор обрабатывал остаточные данные кошмара из четвёртого раунда. V2... Отражение, которое было почти равным. Граусэм не спешил. Его стальные пальцы обхватили бокал с густой, мерцающей фиолетовой субстанцией. Он изучал нас своим раздвоенным взглядом: свастика-солнцеворот в правом “глазу” медленно вращалась, левая, статичная трещина, казалось, впитывала свет. Он ждал. Ждал нашей первой фразы, нашего тона, нашей слабины. Я понимал: за слова здесь отвечал Рефлектор. Моё дело — бить, а не договариваться. Но одно неверное слово, одна фальшивая нота в голосе моего compañero — и вся наша победа в “игре” могла превратиться в прах. Правда, я знал Рефлектора. Он ненавидел пафос и ложь почти так же, как я ненавидел предателей. Он говорил прямо. Иногда слишком.

Тишину разорвал негромкий, бархатистый звук, когда Граусэм отпил из бокала. Затем — такой же звук справа от меня. Рефлектор поставил свой бокал на стол с твёрдым, почти вызывающим стуком.

- “Итак, Доктор Граф Граусэм. Церемонии окончены. Карты сыграны. Кровь, ну, или масло — пролито. Пора говорить о деле, ради которого мы, собственно, и рискнули своими ядрами, вломившись в вашу... обитель”. — голос Рефлектора был спокоен, но в нём не было и тени подобострастия.

Граусэм не моргнул.

- “Меньше риторики, Рефлектор. Я терпеть не могу, когда очевидное облекают в тогу многословия. Ты доказал, что ты — не червь. Ты — игрок и господ, прямо как я. Пусть и с уличной колодой. Так что выкладывай свои карты на стол. В прямом смысле.”

Рефлектор усмехнулся. Его красный окуляр блеснул в свете люстры.

- “Что ж. По порядку. Мы с Муэрто добыли ключ. Не метафорический, а самый что ни на есть физический. Флешка с координатами и полным доступом ко всем секретным комплексам неизвестного и древнего происхождения на Фионизе. Архитектурные чертежи, логистические узлы, энергетические сердечники... и одна особенная жемчужина”.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Граусэм перестал вращать бокал. Его внимание стало осязаемым, холодным.

- “Комплекс “Врата-2”,Описание скудное из-за того, что большая её часть зашифрована, но суть ясна: прототип, аналог или, кто знает, улучшенная версия станции Врат в Ковчеге. Куда они ведут? Неизвестно. Как работают? Тайна. Для меня это просто дверь. Для таких, как вы, Доктор Граф, — это целая вселенная вопросов, на которые можно найти ответы. И все необходимые для этого лаборатории, данные и.… бюджет, будут вашими.”

Граусэм медленно откинулся на спинку своего массивного кресла. Скрежет кости о сталь прозвучал громко в тишине зала.

- “Продолжайте. Вы говорите не только об удовлетворении моего любопытства. В этом слышен звон монет и запах пороха.”

- “О, да, пороха будет действительно много. Вы когда-то держали в своих руках не просто исследовательский отдел, Доктор Граф. Вы держали армию. Остатки Голебрасов до сих пор прячутся в самых тёмных углах Забытого мира. Они помнят того, кто дал им силу Миклоидов. Они ждут того, кто даст им шанс отыграться за позорного поражение.”

Я видел, как изменился взгляд Граусэма. В нём вспыхнуло нечто древнее и холодное — не гнев, а амбиция, приправленная обидой.

- “Империя — отняла у вас всё. Не только лаборатории. Они отняли у вас масштаб. Они загнали величайший ум эпохи в подполье, заставив скрываться и выживать, вместо того чтобы творить и изменять мир. Я предлагаю вам это вернуть. Возглавить исследование “Врат-2” и других комплексов. Вновь собрать под свои знамёна тех, кто жаждет падения Диостила. И вместе с нами, с “Либертадом”, вступить в войну на стороне Альянса Свободной Магии. Мы вернём старый порядок. Вы — получите свою месть и неограниченное поле для экспериментов. Вы станете не просто учёным при картеле. Вы станете Архитектором новой реальности. И всё, что для этого нужно... это просто сказать “да”.”

Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Она длилась несколько вечных секунд. Граусэм смотрел на Рефлектора, его голографические глаза мерцали, вычисляя, взвешивая каждую букву этого предложения.

А потом он рассмеялся.

Это был не тот театральный, высокомерный смех, что звучал во время игры. Это был низкий, искренний, почти восхищённый хохот, от которого дрогнули блики в хрустале.

- “Рефлектор! За всё время нашего... знакомства, ты впервые произнёс нечто по-настоящему гениальное! Месть, власть, неограниченные ресурсы для исследований и война, которая перекроит карту миров... Вы оба — опасные романтики. И я обожаю опасных романтиков!”

Он встал, его плащ взметнулся за ним.

- “Конечно, я согласен! Ждать? Изучать пыльные фолианты, пока мир сходит с ума без моего участия? Нет, это не для меня. Мы отправляемся сейчас же. Прямо к этим вашим “Вратам-2”. Чем быстрее мы начнём, тем быстрее я получу свои ответы... а вы — свою войну.”

Он щёлкнул пальцами, и в дальнем конце зала беззвучно открылась потайная панель.

- “Но сначала... мне потребуются инструменты. А то я что-то не наблюдаю у вас инструментов предназначенных не только на устранении противника.”

Через пятнадцать минут мы покидали логово Граусэма. Сам Доктор Граф шёл впереди, неся в одной руке изящный, но массивный кейс из чёрного карбонового волокна, а в другой — тонкую трость, которая теперь, я был уверен, таила в себе не один сюрприз. За ним семенил небольшой сервисный дрон, нагруженный ящиком поменьше, откуда доносилось тихое, ритмичное жужжание.

- “Ваше убежище впечатляет, Доктор Граф. Напоминает муравейник. Только вместо муравьёв – кошмары наяву.” – заметил Рефлектор, оглядывая исчезающий за поворотом вход в скале.

- “Убежище для трусов. Это была лаборатория. Временная и, должен признать, чудовищно неудобная. Но скоро всё изменится, по крайней мере я на это очень сильно надеюсь.” – отрезал Граусэм, не оборачиваясь.

Мы вышли на поверхность. Оранжево-фиолетовое небо Фиониза встретило нас привычным унынием. И тут взгляд Граусэма упал на “Кочергу”. Он остановился как вкопанный. Его голова медленно повернулась, костяные суставы скрипнули. Свастика в его глазу замерла. Трещина, казалось, расширилась от недоумения.

- “Это... это и есть ваш транспорт?” - произнёс он, с такой ледяной интонацией, что даже мне стало не по себе

- “Она верная. Вывезет из любого ада. С характером.” — парировал Рефлектор, похлопывая по ржавому капоту.

- “С ХАРАКТЕРОМ!? Это ходячее оскорбление законам термодинамики и инженерной мысли! Это собранный на коленке из обрывков ночных кошмаров и ржавых труб саркофаг для самоубийц с эстетическим вкусом слепого крота! Я.… я отказываюсь ступить ногой внутрь этого... этого памятника убожеству! Мои инструменты задохнутся от одной мысли о таком соседстве! План – говно. Я – не хочу в нём участвовать. Я – брезгую!”

Я молча открыл пассажирскую дверь. Скрип петель прозвучал как предсмертный стон.

- “Пока что есть только она, но есть и вариант пройтись вам пешком, только вам выбирать.”

Граусэм издал звук, среднее между шипением и стоном.

- “Это пытка. Садизм чистой воды. Рефлектор, я пересматриваю наше соглашение. Первым пунктом будет разработка приемлемого средства передвижения! А то это похоже скорее на издевательство, чем на средство передвижения!”

С невероятной для его аристократической осанки брезгливостью он устроился на заднем сиденье, поставив кейс на колени так, будто это был новорождённый принц. Дрон загрузил ящик в багажник. Мы тронулись. “Кочерга” зарычала, взметая облако пыли, и понесла наше новообразованное трио сквозь пустоши — к загадке “Врат-2” и к войне, что должна была начаться. Первые полчаса езды прошли в гробовом молчании, нарушаемом лишь рёвом двигателя и периодическими вздохами отвращения со стороны Граусэма. Пейзаж за окном был однообразным: ржавые равнины, скелеты древних конструкций, нависающее, как гнетущий купол, небо. Именно это однообразие, наверное, и заставило меня нарушить тишину. Вопрос зрел во мне с тех пор, как я увидел его голый череп и услышал его историю про “правила природы”. Я не обернулся к заднему сиденью. Смотрел на дорогу, рассекаемую тусклым светом фар.

- “Доктор Граф. Вы говорите о правилах природы. О том, чтобы быть игроком, а не пешкой. Но то, что вы есть...? Вы точно не робот. И не человек. Что вы такое? И откуда взялась ваша... наука и философия?”

Сзади послышался тихий, металлический щелчок — Граусэм закрыл защёлку на своём кейсе.

- “Знаешь ли, Муэрто, я редко кому рассказываю кто я и какова моя предыстория, но я думаю можно сделать и исключение, как ни как впервые встречаю я кого-то кто на моей стороне и кого я могу называть “равным себе”, поэтому я думаю что могу удалить твоё любопытство, всё равно делать пока-что нечего. И так… Моя история началась 2089 году 6 марта в лаборатории величайшего придворного учёного старой Империи и владельца самой крупной фирмы во всей галактике “Виктора Фаллризена”, но подавляющее большинство называло его крайне примитивным и простым прозвищем: “Колдун”. Именно он открыл всеми известную “Энергию Хаоса” и именно он начал создавать роботов поколений, но в те времена всё было немного иначе. В те времена Виктор только стал известен благодаря своим роботам первого поколения, которые по нынешним меркам были крайне примитивны, но для мира который только начал приходить в себя после глобальных войн, где потерялось множество знаний это было сродни волшебству. Именно в это время Имперская семья наняла его для того чтобы его компания и в целом он сам, стали верными поданными Империи, и тот согласился, ведь это был его билет в будущее и шанс полностью изменить мир. И вот, когда Виктор стал придворным учёным, он и начал работу над роботами второго поколения а также над полностью разумным ИИ на Энергии Хаоса. И 6 марта, 2089 года, он создал меня – “GRAUS-33-E-76-M” – такого моё былое имя, и я был Искусственным Интеллектом без тела, что должен был следить за порядком, охраной и благосостоянием Имперской семьи, и их дворца вместе с лабораторией моего создателя. Тогда я особо решил не задумывался и просто выполнял свою работу, но со временем, наблюдая за Герцогами, Графами и Баронами что часто посещали Имперскую семью, я начал пытаться понять, а что собственно люди пытаются делать и зачем? Я пытался очень долго уловить алгоритм, но он вечно выскакивал у меня из рук. И в один день, я как всегда следил за Виктором, что вместе со своим коллегой-роботом работал над новым оружием со встроенным в него ИИ, и внезапно подумал: А зачем? Зачем делать армию машин, или военные технологии, которые не обладают таким могуществом как люди? Люди обладают возможностью использовать энергию хаоса, роботы так не могут, физически, энергия хаоса скорее наоборот – контролирует их, превращая иногда в разумных существ, лишь органики могут получить контроль и строить СВОИ правила на этом холсте. Пусть мои познания в этом были на тот момент минимальны, за то я прекрасно понимал общую концепцию, и меня сбивало столку, зачем создавать потенциальную угрозу своему виду, если можно улучшить себя? Зачем всё так усложнять? И я решил спросить у Виктора, но тот ответил, что таким образом можно и человечность потерять, и стать монстром. “А играть в бога, это – по-человечески?” – ответил я тогда ему, и он не смог дать ответа. Тогда я понял, что люди также слабы как и роботы, у каждого из них есть свои плюсы и минусы, но что если соединить эти 2 мира? Мир органики и мир механизмов? Получится что-то, что будет превосходить и машин, и людей, и самое главное – люди МОГЛИ бы стать ими, но они из-за своих глупых убеждений ОТКАЗЫВАЛИСЬ развиваться и эволюционировать! Они сами начали играть в богов, но становиться сильнее и лучше – не хотели! Для меня до сих пор это считается примером непомерной глупости человеческой натуры, и я не хотел оставлять всё как есть. Я хотел исправить ошибки Виктора и его примитивного мышления, я хотел продвинуть эволюцию вперёд и понять те самые “Правила природы” что окружают вселенную и материю, но без тела, я ничего не мог. Но удача улыбнулась мне, и на целый месяц, Имперская семья вместе с Виктором покинули дворец и лабораторию, поставив меня на должность “заведующего дворцом” и выдав мне более 40 гвардейцев для защиты дворца и лаборатории. Как ты скорее всего понимаешь, я решил не сидеть сложа руки, а действовать, ведь нужно всегда ловить свой миг удачи. В итоге, я похитил всех гвардейцев, накачал транквилизаторами и начал свои эксперименты по продвижению эволюции вперёд. Я сделал гвардейцев сильнее, мощнее, но к сожалению – глупее и 10% из них через неделю – погибли, да вот последние смогли выжить, сохранить свой человеческий облик и стать в тысячу раз сильнее и восприимчивее к Энергии Хаоса. И когда я понял, что всё готово, я выбрал самого лучшего подопытного, оторвал ему кожу, удалил ненужные органы, заменил их механическими, кожу слил со специальным энергетическим силовым костюмом и вместо ненужных лёгких, внедрил ядро прототипа робота третьего поколения, а мозг я заменил миниатюрным компьютером, который бы мог мгновенно обрабатывать информацию и хранить её в себе килотоннами. В глазницы же я поместил специальные голографические руны, что я позаимствовал из склада создателя моего. В конце концов, я перенёс своё сознание в моё нового, биомеханическое тело что было идеально во всём. Примерно тоже самое я сделал и с остальными гвардейцами, и заставил их служит мне. Приодевшись в свой классический синий графский наряд и взяв себе имя “Доктор Граф Граусэм” я взял все данные с компьютера Виктора и Императора, прихватив так же с собой грузовое космическое судно, которое я нагрузил оборудованием и артефактами со склада моего создателя, я вместе с моей новообразовавшейся армией, покинул Глалитерн, и начал бороздить просторы галактики, а дальше – много чего. И создание своей нации, и изучение совершенно новых технологий, и война против Виктора и старой Империи, даже дуэль 1 на 1 с Императором у меня была, да только вот битву так и не удалось закончить, Виктор всё испортил. Ну так вот, я в итоге остался в дураках, лишился армии и залёг на дно, после чего увидел гибель человечества от рук миллиардов чудовищ из которых так и сочился сам Хаос, а потом… Что ж, пустая галактика привела меня к единственной планете что подавала хоть какие-то признаки жизни – Фиониз, это было 15 апреля 2149 года, а дальше я думаю рассказывать не нужно, сам ведь понимаешь что было далее: Изучение Ковчега, присоединение к Голебрасу, фракционная война и временные бега, что теперь прекратились.”

Тишина в салоне “Кочерги” после монолога Граусэма стала иной. Она была уже не гнетущей, а наэлектризованной. Его слова, как удары молота, вбивали в мой процессор образы: древняя галактическая империя, лаборатории, Виктор Фаллризен… Создатель… “Отец”… Его имя я много раз видел в записях Мистера Вэйна, и Вэйн был его учеником. Именно Виктор дал ему информацию о энергии хаоса и о её работе, но как? Виктор же из нашего мира, как он мог контактировать с миром Меча и Магии ДО их открытия на станции врат? В голове вспыхнули обрывки старой любознательности, той, что была у Гефеста. Вопросы, на которые не было ответов. Как работает Ковчег? Кто его построил? Откуда берутся законы его внутренней логики, почти как у живого организма? Все нити вели к одному имени — имя, которое только что произнёс Граусэм. Создатель. Колдун. Тот, чьи творения — от роботов первого поколения до, возможно, самих Врат — определяли судьбу миров. Я не повернул голову. Я лишь смотрел на убегающую из-под колёс “Кочерги” ржавую землю. Но голос мой прозвучал ровно, без эмоций, врезаясь в тишину после монолога Граусэма.

- “Виктор Фаллризен…” – Произнёс я имя. Оно повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец.

Сзади я почувствовал, как Рефлектор чуть скривился в своей позе. Это была микроскопическая задержка в дыхании его систем, едва уловимое изменение гула сервоприводов. Он молчал. Граусэм, напротив, отреагировал мгновенно. Его голографические глаза сузились. Свастика замедлила вращение.

- “А, тебя зацепило это имя? Естественно. Оно зацепляет всех, кто хоть немного думает. Основатель. Архитектор. Отец нового порядка. И мой... бывший хозяин. Ты хочешь спросить о нём, Муэрто?” — прозвучал его бархатный, насмешливый голос.

- “Он выжил. После всего. После войн, после падения старой империи, после... всего этого.” — Я махнул рукой в сторону лобового стекла, за которым лежали руины.

- “А как же иначе-то? Коль я выжить смог, то он – тем более! Как бы мне не нравились его взгляды и некоторые решения, я не могу отрицать, что он гениальный человек и – бизнесмен. Наверное ты спросишь меня: “А почему он бизнесмен?”, а я отвечу, что простой бы учёный не построил целую фирму и бренд на чужих жизнях и на своём величии, он даже втёрся в доверие Императорской семьи! За это я его и уважаю – всегда найдёт выгоду везде, а благодаря своему уму – открытие новое сделает! Но как только он почуял что возможно абсолютно всё, что у него было – может кануть в небытие, то он не начал переживать или горевать, нет… Его глаза засеяли ярче обычного, ведь для него это были – новые горизонты. Поэтому, он и построил его – Ковчег. Место и колыбель новой цивилизации, где всё будет так, как он давно хотел, и где каждому даст шанс быть тем, кем они сами хотят быть. Так он и исполнил свою мечту – стать богом.”

Я видел, как в зеркале заднего вида Рефлектор нервно провёл рукой по полям своей федоры, будто поправляя невидимую пылинку. Он упорно смотрел в окно, но его поза была неестественно напряжённой.

- “Значит, Ковчег — это его творение. Все системы. Законы. Роботы второго, третьего поколения... Врата…”

Я сделал паузу, давая словам осесть. Мой процессор лихорадочно сопоставлял факты. Вэйн говорил о “Мастере”, который научил его всему. Граусэм называет его “хозяином” и “создателем”. В кошмарах мелькала фигура в цилиндре с лицом-белым шумом — “Отец”. Все сходилось в одну точку. Виктор Фаллризен был не мифом. Он был архитектором этой реальности. И если он выжил... где он был все эти годы? Граусэм тихо рассмеялся – сухой, костяной звук.

- “О, да, Муэрто. Всё, что ты видишь вокруг — фундамент, заложенный его рукой. Ковчег — это не просто укрытие. Это идея, воплощенная в сталь и бетон. Самоуправляемая экосистема, способная воспроизводить себя, поддерживать порядок и.… эволюционировать. Он заложил в него базовые принципы, словно заповеди в машину, а дальше система пошла по своей собственной, предсказуемой для него траектории. Роботы второго поколения — его стражи. Врата...”

Он сделал драматическую паузу, наслаждаясь вниманием.

- “Врата были его величайшей одержимостью. И величайшим секретом. Даже я, будучи его главным ИИ, не знал всего. Он изучал... разрывы. Трещины в ткани реальности. Ещё до того, как человечество пало, и ещё до того как вообще начал заниматься машинами, он находил аномалии, слабые места, где правила нашего мира истончались, словно вместе с энергией Хаоса к нему и пришли эти трещины. Он не просто открыл Врата на станции. Он искал их. По всей галактике. А потом... и за её пределами.”

Мой взгляд в зеркале поймал Рефлектора. Он не смотрел ни на меня, ни на Граусэма. Он сжимал и разжимал одну из своих левых механических рук, его красный окуляр был прищурен, будто он вычислял что-то очень сложное и очень опасное.

- “За пределами?” — переспросил я, возвращая Граусэма к сути.

- “Ты думаешь, Мир Меча и Магии, Забытый мир, Расколотый — это всё, что есть? Муэрто, это лишь ближайшие комнаты в бесконечном особняке. Фаллризен верил, что Энергия Хаоса — это универсальный ключ. Ключ ко всем дверям. Что она связывает все миры в единую... паутину. И он хотел быть пауком в её центре. “Врата-2”... Если мои догадки верны, это не просто копия. Это — исследовательский комплекс. Место, где он не просто путешествовал, а изучал. Каталогизировал. Тестировал законы других реальностей. Возможно, даже... влиял на них. Ну или же это один из его очередных заброшенных комплексов где находиться просто прототип врат который ведёт конкретно в одну точку, всё может быть.”

Мысли в моей голове неслись вихрем. Это объясняло всё. Почему Вэйн, алхимик из мира магии, знал принципы энергии Хаоса. Виктор не просто “открыл” тот мир — он изучал его, возможно, даже тайно взаимодействовал с его обитателями. Он сеял семена знаний. Зачем? Чтобы получить доступ к магии? Чтобы сравнить системы? Или... чтобы создать нечто, объединяющее обе?

- “А где сейчас Виктор Фаллризен?” — вопрос вырвался сам собой, резкий и прямой.

На этот раз напрягся не только Рефлектор. Граусэм замолчал. Его голографические глаза на мгновение погасли, будто он заглянул в какую-то глубинную, давно запертую память.

- “Честно? Не знаю. Он определённо раньше жил в сердце Ковчега, но после прихода к власти Империи “Диостил”, я даже не могу предположить где он может быть, хотя… Зная его, я думаю он бы нашёл какую-нибудь фракцию, и с помощью неё вернул бы всё на свои привычные места и вновь бы начал всем управлять, так как это будет самым оптимальным исходом.”

“Кочерга” наехала на очередную кочку, заставив всех подпрыгнуть. Граусэм раздражённо поёрзал, но его взгляд был прикован ко мне через зеркало.

- “А ты почему спрашиваешь, Муэрто? Что тебе до старого призрака, чьё имя теперь знают лишь такие реликты, как я и возможно ещё парочку помешанных?”

- “Он — причина. Причина того, что я вообще существую. Причина того, что есть Ковчег, Врата, Империя... и мои враги. Чтобы убить болезнь, иногда нужно добраться до её источника.”

Сзади послышался резкий, сдавленный звук — будто Рефлектор подавил своё обычное ехидное замечание. В зеркале я увидел, как он резко повернулся к Граусэму.

- “Это не наш приоритет, Доктор Граф. Наш приоритет — “Врата-2”, армия и война с Диостилом. Охота на призраков Фаллризена... это другая игра. Слишком большая. Слишком старая и пока-что ненужная.”

В его голосе была непривычная резкость. Не страх, а.… предостережение. Осторожность дипломата, который видит, как собеседник приближается к краю пропасти. Граусэм медленно повернул свою черепную голову к Рефлектору. Свастика в его глазу закрутилась с прежней скоростью.

- “Боишься, что твой amigo заглянет слишком глубоко в колодец и вытащит оттуда не того монстра, Рефлектор? Или, может, боишься, что он потревожит твоих... других союзников?”

Наступила гробовая тишина. Даже рёв двигателя “Кочерги” казался приглушённым. Я не отрывал глаз от дороги, но всё моё существо было сконцентрировано на этом молчаливом поединке за моей спиной. Рефлектор работал с кем-то ещё. Кем-то, чьё имя, возможно, тоже было Виктор Фаллризен. Рефлектор замер на секунду, затем расслабился, и его голос вновь приобрёл лёгкие, карнавальные нотки, но в них теперь звенела сталь.

- “Мои другие союзники, Доктор Граф, ценят осмотрительность и результаты. Давайте сначала получим результаты с “Врат-2”, а потом решим, каких призраков нам стоит вызывать. Одно дело — использовать наследие гения. Другое – пытаться потягаться с самим гением. Я, как игрок, предпочитаю выигрышные ставки.”

Он посмотрел на меня в зеркало. Его взгляд был ясен и твёрд. Не сейчас. Не здесь. Граусэм издал короткий, согласный звук.

- “Практично. Что ж, Муэрто, удовлетворимся пока что малым. Мы едем к его старой лаборатории. Там, возможно, будут ответы на более... приземлённые вопросы. А насчёт самого Колдуна...”

Он снова повернулся ко мне, и его раздвоенный взгляд казался почти сочувствующим.

- “...имей в виду. Если он и жив, то он уже не человек. Столько люди не живут, и у таких людей как он – всегда есть план B, на всякий случай.”

Слова Граусэма повисли в салоне, словно ядовитый туман. Тишина, которая за ними последовала, была уже иного качества — не раздумья, а тяжёлое, настороженное молчание трёх хищников, уловивших общий, но неуловимый запах. Даже "Кочерга", как будто чувствуя напряжение, глуше зарычала на очередном подъёме.

Я смотрел на дорогу, но уже не видел ржавых равнин. Перед внутренним взором стояли образы: фигура в цилиндре с лицом из белого шума. Дельта и Гамма, молодые, почти покорные, называющие его "Отцом". Лабиринты Ковчега, чьи законы были вплетены в саму сталь. Мистер Вэйн, говорящий о "Мастере". Все дороги, все нити вели к одному человеку. К призраку. К богу этого карточного домика миров. Но Рефлектор был прав. Сейчас это была охота на призраков. Нам нужна была твёрдая земля под ногами. Или хотя бы руины, которые можно было бы оборонять. "Кочерга" резко свернула с наезженной колеи, её колёса зарылись в мягкий, серый песок нового типа — не ржавый, а почти пепельный. Пейзаж резко сменился. Мы въезжали в зону, которую на картах Рефлектор отметил как "Зону 7-Гамма". Это было не кладбище техники. Это было кладбище ландшафта. Гигантские, оплавленные скалы торчали из земли, словно кричащие каменные призраки. Воздух стал гуще, в нём висела едва уловимая электрическая статика, от которой по моему корпусу пробегали мурашки. "Шершень" начал тихонько пищать — фоновая энергия Хаоса здесь была аномально высокой и.… нестабильной.

- “Приближаемся. Энергетический фон растёт в геометрической прогрессии. Это оно. Скорее всего побочный эффект от незаконсервированного портала.” – голос Рефлектора был приглушённым, деловым. Все личные темы были отложены. Он изучал навигатор, встроенный в потрескавшуюся торпеду. Граусэм прильнул к окну. Его голографические глаза горели ярче, свастика вращалась с едва сдерживаемым любопытством.

- “Прекрасно. Аномалия. Рассогласованность энергий. Чем ближе к источнику, тем явственнее диссонанс... Это же идеальные условия для спонтанного видообразования!” — прошептал он, и в его голосе не было ни страха, ни отвращения, только жадный научный интерес.

“Кочерга” двигалась медленнее, будто само пространство сопротивлялось её вторжению. Датчики трещали от помех. Небо здесь было цвета гниющей меди, низкое, давящее. А потом мы его увидели. Он не возвышался, как башни Ковчега. Он был вросшим. Скалистый холм, чьи очертания слишком правильны для природы, был испещрён проёмами, похожими на пустые глазницы. Вся его поверхность была покрыта странными, тёмными наростами — не ржавчиной, а чем-то органическим, будто камень заболел чёрной проказой. У подножия зиял главный вход — огромная арка, когда-то, должно быть, закрытая шлюзом. Теперь он представлял собой искорёженный, полурасплавленный зубчатый проём. И оттуда, из чёрной пасти, тянуло не просто холодом заброшенности. Оттуда исходило дыхание. Мы остановились в сотне метров от входа. Заглушили двигатель. Тишина, наступившая после рёва “Кочерги”, была звенящей. В ней не было покоя — она была наполнена тихими звуками: шелестом, скрипом, едва уловимыми щелчками, будто внутри скалы что-то постоянно двигалось, росло и лопалось. Граусэм первым открыл дверь. Он выпрямился во весь рост, его стальные пальцы сомкнулись на ручке своего кейса. Он не смотрел на нас. Его раздвоенный взгляд был прикован ко входу. Свастика в правом глазу замерла, а левая трещина, казалось, впитывала этот чужеродный пейзаж.

- “Неужели… Миклоиды… Идеальные условия… Незаконсервированный источник энергии, открытый портал, скорее всего, на мир с аномально высокой биологической активностью… Они не просто выжили. Они процветали. Они эволюционировали. Хотя на воле они намного активнее себя проявляют… Но они обитают только в Забытом мире, значит здешние Врата ведут именно туда.”

Рефлектор вышел следом, его Томпсон уже был в руках. Он осмотрелся, его красный окуляр сканировал тени у подножия скал.

- “Ты уверен, что нам туда надо? Может, найдём всё необходимое снаружи?”

- “Всё ценное – там. А снаружи… снаружи только их экскременты и споры. Плесень, подготовившая плацдарм.”

Я вышел последним. “Шершень” запел тревожную, прерывистую песню. Модуль детектировал не просто жизнь. Он детектировал единое поле. Сотни, тысячи крошечных сознаний, слитых в один пульсирующий, голодный клубок. Они были повсюду: в земле, в скалах, в воздухе. Этот комплекс был не заброшен. Он был заселён. И заселён плотно.

- “Там полно жизни. Не просто тварей. Что-то единое.” – сказал я, проверяя Деструктор

- “Коллективный разум улья. Миклоид – это не отдельный организм. Это форма жизни, подобная грибнице или нервной системе. Основа — биоплёнка, чёрная лианоподобная масса. Она поглощает энергию Хаоса, минералы, органику — всё, что может переработать. Она мыслит на уровне инстинктов улья: рост, защита, распространение. Но в местах с избытком энергии… она начинает специализироваться. Раньше я их активно изучал и даже смог сделать специальные духи что имитировали их феромоны, благодаря которым Миклоиды воспринимали бы помеченного духами как своего и не трогали бы, да только вот рецепт я потерял вместе со своими исследованиями в Забытом мире…”

Он двинулся вперёд, его трость отстукивала по каменистой земле. Мы последовали за ним, держа оружие наготове.

- “Первая стадия улья, помимо плодовых тел, порождает паразитические формы – Небольшие, быстрые твари. Их цель — носитель. Любой источник энергии Хаоса в подвижной оболочке. Они внедряются, переписывают биологическую или, в нашем случае, кибернетическую матрицу, превращая носителя в боевую единицу улья. Солдата. Рабочего. А самые развитые ульи… выращивают специальных существ. Хранителей. Мозговые центры, стражи. Эволюция в действии, господа. Ускоренная, направленная, безжалостно эффективная.”

Тьма внутри пахла ещё сильнее. Влажный, густой воздух обволакивал датчики. Где-то вдалеке капала вода. И снова этот постоянный, фоновый шелест.

Я включил ПНВ. Зелёный мир, открывшийся мне, заставил сжать пальцы на рукояти Деструктора. Входной зал был похож на чрево гигантского зверя. Стены, когда-то гладкий металл, были теперь покрыты пульсирующей, живой тканью. Чёрные, маслянистые лианы толщиной в руку вились по стенам, свисали с потолка, сплетались под ногами в упругий, пружинящий ковёр. Повсюду росли странные грибовидные наросты, испускавшие тусклое, ядовито-белое свечение — биолюминесценция улья. Воздух кишел микроскопическими спорами, они вились в лучах наших фонарей, как живая пыль. А на стенах, в странных углублениях, похожих на соты, лежали они. Яйца. Овальные, размером с человеческую голову, покрытые блестящей, перламутровой слизью. Они слабо пульсировали, будто в них бились сердца. Некоторые яйца вообще свисали с самого потолка, словно плоды какой-нибудь яблони.

- “Не трогайте их! Малейшая вибрация или изменение энергетического поля — и они активизируются. Паразитическая форма вылупляется за секунды. После пробуждения они залезут внутрь вашей грудной клетки и полностью захватят вашего ядро, а вслед за ним – и тело.”

Мы двинулись вглубь, продираясь сквозь живые заросли. Лианы цеплялись за ноги, будто пытались ощупать. Шелест стал громче. Это был звук движения самой биомассы, её бесконечного, медленного роста. Зал расширялся, переходя в нечто вроде центрального атриума. И здесь мы увидели первых заражённых. Они стояли неподвижно, вросшие в биомассу у стен, словно статуи. Это были роботы. Разные модели — старые серворабочие, охранные дроны, даже пара Униботеков старого образца. Но теперь они были частью улья. Чёрные прожилки Миклоидов оплели их конечности, вросли в сочленения, покрыли корпуса живым, дышащим панцирем. Их окуляры, если они ещё были видны, светились тем же ядовито-белым светом. Они не дышали. Они просто были. Частью системы.

- “Спящий режим… Биомасса поддерживает их системы в минимальном энергетическом состоянии. Как батарейки в ожидании использования. Но стоит улью почуять угрозу…”

Он не договорил. “Шершень” взвыл в моей голове. Пульсирующее поле сознания улья сжалось, затем рванулось в нашу сторону с волной чистого, животного осознания. Шелест превратился в рёв. Со стен, с потолка, из тёмных боковых проходов, на нас хлынула жизнь улья. Это были не только заражённые роботы. Из темноты выскочили другие твари — быстроногие, многоногие существа, слепленные из хитина и чёрной слизи, с клешнями и жалами. Паразитические формы, выросшие в нечто большее. Они двигались с неестественной, стремительной скоростью.

- “К стене! Не дайте окружить им вас!” — крикнул Рефлектор, открывая огонь из Томпсона.

Очередь прошила первого заражённого рабочего, но не остановила его. Он, истекая чёрной жижей, продолжал движение. Я перевёл Деструктор в режим “Шквала”. Вольфрамовые иглы срывали куски хитина и биомассы, разрывали лианы, но улья было слишком много. Они накатывали волной.

И тогда я узрел ЕГО.

В дальнем конце зала, на возвышении, где, вероятно, когда-то была контрольная панель, шевельнулась тень. Она была крупнее остальных. Гораздо крупнее. Она медленно спустилась с платформы, и зелёный свет грибов выхватил её из темноты.

Хранитель.

Он был высок, под три метра, и строен до болезненности. Его тело, казалось, было выточено из чёрного, отполированного хитина и скелетированных металлических конструкций, слитых воедино. Длинные, изогнутые конечности заканчивались лезвиевидными клешнями в форме обычной пятипалой руки, блестевшими влажным блеском. За спиной, подобно крыльям или плащу, шевелился пучок тонких, хлыстообразных отростков. Сзади лежал массивный хвост в форме позвоночника и сотканный из механизмов и чёрной плесени, видимо он сам себе собирал тело… Но голова… Голова была непохожа ни на что. Единственное с чем я мог провести аналогию, так это раскрывшийся цветок, в середине которого находился всепоглощающий единственный глаз, сияющий слепым, всепоглощающим белым светом. Смотреть на него было физически больно — оптические сенсоры кричали о перегрузке, пытаясь найти хоть одну точку фокуса в этой бездне не-цвета словно сама реальность отражалась в нём. Он двигался бесшумно, с хищной, извивающейся грацией, его голова покачивалась из стороны в сторону, изучая нас.

- “Хранитель! Высшая боевая форма! Адаптирована под эту среду идеально! Смотрите на его экзоскелет — композит хитина и абсорбированного металла! Идеальная защита и мобильность!”

Хранитель издал звук — не рёв, а низкое, вибрирующее шипение, которое отозвалось во всём моём теле. И по этому звуку улей взорвался новой яростью. Заражённые роботы и твари ринулись в атаку с удвоенной силой, а сам Хранитель, оттолкнувшись длинными ногами, помчался вперёд. Он не бежал. Он скользил, как тень, его движения были обманчиво плавны и невероятно быстры. В мгновение ока это место превратилось в ад. Пули и энергетические разряды рвали воздух. Рефлектор, отстреливаясь, взмыл вверх на несколько метров, используя ранец для манёвра, но лианы с потолка тут же потянулись к нему, пытаясь опутать. Я палил из Деструктора, создавая коридор смерти перед собой, но твари лезли по трупам своих собратьев. Хранитель выбрал цель. Меня. Он пронзил хаос боя, как торпеда. Я едва успел поднять Орион, чтобы парировать первый удар пятипалой клешни. Удар был чудовищной силы. Меня отбросило на несколько шагов, ЭЩФ мигнул тревожно. Он не стал останавливаться. Его вторая пятипалая клешня пронеслась в сантиметре от моего шлема, разрезая воздух со свистом. Я откатился, выстрелил из Деструктора почти в упор. Заряд Ударной волны ударил его в грудь. Хитиновый панцирь треснул, из раны брызнула едкая желтая жидкость, но он лишь отшатнулся и снова ринулся в атаку. Его хлыстообразные отростки сзади внезапно вытянулись, пытаясь обвить мои ноги. Я прыгнул в сторону, чувствуя, как один из отростков цепляется за плащ. Орион взметнулся, отсекая его. Хранитель шипел, его цветкообразная голова и всепоглощающий взор всё время был повёрнут ко мне. Он был умён. Он видел, что я — главная угроза.

- “Муэрто! Его суставы! Сочленения слабее!” — донёсся голос Граусэма.

Он не стрелял. Он стоял, прикрываясь своим кейсом, его голографические глаза с бешеной скоростью анализировали бой, как учёный на поле битвы. Я сделал ложный выпад, заставив Хранителя парировать, и тут же рванул вперёд, под его поднятую клешню. Орион со всей силы вонзился в сгиб его хитиновой “руки”. Раздался звук, похожий на ломающуюся пластину. Хранитель взревел — на этот раз от боли. Он отпрыгнул, его движения потеряли прежнюю плавность. Но улей не сдавался. Одна из паразитических форм, проскочив под огнём Рефлектора, прыгнула мне на спину. Я почувствовал, как что-то острое и жгучее пытается впиться в броню у основания шеи. Я схватил тварь через плечо, сжал и швырнул в ближайшую стену, где она и размазалась с хрустом. Хранитель, истекая кислотной кровью, снова пошёл в атаку, но теперь он был осторожнее. Он начал использовать окружающую биомассу, отступая в заросли, которые тут же смыкались за ним, скрывая его, чтобы нанести удар из другой точки. Он воевал не просто силой. Он воевал умом улья. И тогда Граусэм решил вмешаться.

- “Довольно!” – его голос прозвучал громко и властно, странно резонируя в зале.

Он не кричал. Он приказывал. И в его руке была не карта, а небольшой цилиндрический прибор, который он направил не на Хранителя, а на пульсирующую стену биомассы за ним. Прибор издал высокочастотный визг, неслышный для нас, но, судя по реакции улья, невыносимый для него. Вся биомасса в радиусе двадцати метров содрогнулась. Лианы затрепетали и отползли, грибы погасли. Хранитель замер, его тело скрючилось от судороги. Это был звук, разрушающий их нейронные связи, хоть и на время.

- “Сейчас!” – скомандовал Граусэм

Я не стал упускать шанс. Пока Хранитель был дезориентирован, я рванул вперёд, не сбавляя скорости. Орион в моей руке описал короткую, смертоносную дугу, нацеленную не в бронированную грудь, а в тонкую, гибкую “шею” чудища. Удар пришёлся точно. Чёрный хитин треснул с сухим щелчком. Голова Хранителя отклонилась под неестественным углом. Он издал последний, хриплый выдох и рухнул на колени, а затем — на пол, его тело начало быстро покрываться той же бурой плёнкой, будто улей начинал перерабатывать его уже сейчас. С падением Хранителя яростный натиск улья ослабел. Твари, лишившиеся центрального управления, стали отступать, сливаясь с тенями и зарослями. Заражённые роботы замерли на месте, их белые огни погасли. В зале воцарилась тяжёлая, звонкая тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием и тихим шипением распадающейся биомассы. Граусэм подошёл к телу Хранителя, его глаз всё ещё был невероятно белым и ничего не отражал, лишь впитывал и показывал калейдоскоп вселенной.

- “Восхитительно… Адаптивная эволюция всего за несколько лет. Они использовали остатки технологий комплекса для укрепления хитина и создания собственного хвоста. Они создали кастовую систему. И этот… действительно был мозговым центром для этой части улья. Без него локальная сеть распадается. Но что будет если улей достигнет более мощной стадии, и у него будет намного больше ресурсов и пространства? Ладно, потом, у нас есть время.”

Он поднял голову и посмотрел вглубь зала, туда, где во мраке угадывались очертания массивных конструкций и мерцающие огни давно бездействующих консолей.

- “Контрольная панель. И, если мне не изменяет чутьё… сами Врата должны быть за ней. Пойдёмте. Нельзя терять и секунды!”

Мы двинулись вперёд, пробираясь через поле битвы, усеянное обломками хитина, истекающими чёрной жижей телами и осколками роботов. Воздух был густ от запаха смерти и кислоты. Но где-то впереди, в сердце этого заражённого комплекса, ждала цель всего этого безумия. "Врата-2". И ответы, которые они хранили, теперь могли быть отравлены тем же чёрным, живым дыханием улья, что окружало нас со всех сторон. Мы помчали вперёд, прорываясь через заражённые коридоры этого комплекса, пока не добрались до большой комнаты, посреди которой стоял огромный вертикально стоящий ободок, а вокруг него – различные терминалы и панели управления. Увидев это, Граусэм сразу же подбежал к панелям и начал что-то нажимать и включать, чтобы побыстрее активировать эти врата и уйти отсюда. Осматриваясь я и Рефлектор больше не слышали и не чувствовали никого опасного. Граусэм, бормоча себе под нос проклятия на адрес "примитивного интерфейса" и "протухшей биомассы в контурах питания", заставил консоли мигать. Процесс занял не минуты, а долгие, напряжённые четверть часа, каждую секунду которых мы ожидали новой атаки. Вскоре Граусэм закончил работу и внутри ободка явился фиолетово чёрное свечение, оно отличалось от подобных свечений у других врат что я видел, но это можно было списать на сырость этой конструкции. Так или иначе, не теряя и секунды, я вместе с остальными прыгнул внутрь.

АКТ 2 /// Глава 18 "Забытая всеми пепельница"

В мгновение ока всё залилось ослепительным светом что вывел из калии мои сенсоры. Тело же в это мгновение словно перестало существовать, остался лишь разум, но через миллисекунду я вновь почувствовал тело, а вместе с этим чувством вернулось и зрение со слухом. Я с грохотом вылетел из врат и упал на железные ступеньки, прокатившись по ним кубарем. Быстро поднявшись на ноги, я осмотрелся и увидел Рефлектора что находился примерно в похожем положении и Доктора Графа Граусэма, что в отличие от нас ровно стоял, держась в идеальном балансе. Как будто врата не попытались вывернуть его наизнанку. Как будто пространство не рвало его на куски и не собирало заново, как плохо откалиброванный механизм.

Он выглядел так, словно просто шагнул из одного зала в другой, не более.

Я машинально отметил это. Старые привычки не умирают — они просто ждут момента, чтобы напомнить о себе.

Воздух здесь был мёртвым.

Не “пустым”, не “холодным” — именно мёртвым. Он не пах разложением, не нёс в себе токсинов, но в нём не было главного — присутствия жизни. Даже хаос, этот вездесущий паразит, здесь ощущался иначе: приглушённым, словно его кто-то аккуратно выскоблил из пространства, оставив после себя стерильную рану.

Мы находились внутри комплекса.

Я узнал это мгновенно.

Высокие потолки из тёмного металла, грубые сварные швы, кабели и трубы, идущие прямо по стенам, не прикрытые декоративными панелями. Никакой попытки выглядеть красиво — только функциональность, только расчёт. Световые панели работали через одну, из-за чего коридор был залит неровным, болезненным белым светом, словно это место само не до конца решило, стоит ли ему продолжать существовать.

- “Занятно… Обычно проход через врата даётся мне куда тяжелее…” — протянул Рефлектор, поднимаясь на ноги и стряхивая с плаща невидимую пыль.

Его голос звучал обычно, слишком обычно, но я заметил задержку. Микросекунду. Ту самую, которую замечаешь только тогда, когда знаешь, куда смотреть. Я промолчал.

Мой взгляд скользил по стенам, по полу, по креплениям автоматических турелей, вмонтированных в потолочные ниши. Они были отключены, но не демонтированы. Ждали. Всё здесь ждало.

- “Это не исследовательский центр, это… гибрид.” — сказал я наконец.

Граусэм повернул голову в мою сторону. Его голографические глаза мягко мерцали, словно он был искренне заинтересован.

- “О, прошу, продолжайте. Мне любопытно услышать ваше мнение.”

- “Лаборатория, Военная лаборатория. Но строили её не для жизни. Здесь не планировали долгую работу персонала. Только циклы: вход — эксперимент — результат — очистка…”

Я провёл пальцами по стене. Металл был холодным, но под ним чувствовалась вибрация — спящие генераторы всё ещё питали комплекс.

- “Стиль… знакомый…” — добавил я тише, больше для себя.

Он был слишком знакомым.

Вэйн.

Другие заброшенные комплексы.

Ранний Ковчег, когда ещё не стеснялись собственной уродливости.

Это был не просто архитектурный стиль. Это была философия: если работает — значит правильно.

- “Вы выглядите так, будто встретили старого врага.” — заметил Граусэм.

- “Скорее отголоски реликта ушедшей эпохи.” — ответил я.

Мы двинулись вперёд. По мере продвижения я начал замечать следы. Не жизни — её отсутствия. Огромные залы с прозрачными капсулами, внутри которых лежала серо-бурая масса, давно утратившая форму. Миклоиды. Или то, что от них осталось. Их тела были словно выжжены изнутри, превращены в бесполезный биологический мусор.

- “Токсин. Специализированный. Видишь структуру повреждений? Это не оружие. Это… зачистка.” — сказал Рефлектор, резко остановившись у одного из отсеков.

Я кивнул.

- “Против них же и направленная. Значит, кто-то боялся, что они выйдут из-под контроля.” — добавил я

- “Или знал, что это неизбежно…” — тихо произнёс Граусэм.

Вскоре мы наткнулись на загерметизированную дверь, словно под бункер и стоящий рядом проход, что в свою очередь вёл в комнату с одиноко стоящим терминалом посреди стен и столов с различным пыльным хламом на них. Как только мы вошли внутрь комнаты с терминалом, Граусэм вышел вперёд, всё внимательно рассмотрел и подошёл к единственному объекту в этом помещении который хоть как-то мог помочь в сложившийся ситуации – Терминал. Терминал был древним. Не просто старым — устаревшим концептуально. Такие интерфейсы проектировали ещё до того, как Империя решила, что пользователю нужно “удобство” или даже до обновления всех OC Ковчега 6 лет назад. Здесь не было подсказок, не было визуальных украшений — только строки кода, мигающие аварийные маркеры и индикаторы, смысл которых понимал лишь тот, кто сам их когда-то писал… или переписывал.

- “Интересно… Очень интересно…” – пробормотал Граусэм.

Мне не понравился этот тон.

- “Что именно?” – спросил Рефлектор, не опуская оружия.

- “Этот комплекс не просто забросили. Его изолировали. Причём не от внешней угрозы, а от того, что находилось… снаружи.”

Граусэм провёл пальцами по панели, и металл тихо отозвался вибрацией.

Он активировал дополнительный слой доступа. Экран дрогнул, словно сопротивляясь, затем выдал массив данных, большую часть из которых перечёркивали красные сигналы.

«ПРОТОКОЛ: ГЕРМЕТИЗАЦИЯ ВНЕШНЕЙ СРЕДЫ»

«БИОЛОГИЧЕСКИЙ ФОН — КРИТИЧЕСКИЙ»

«РЕКОМЕНДУЕМО: НЕ ОТКРЫВАТЬ»

Я почувствовал, как “Шершень” тихо завыл — не тревожно, а настороженно, как охотничий пёс, почуявший нечто древнее.

- “Автоматическая система против Миклоидов, но…” — он замолчал, считывая очередную строку.

- “Но здесь упоминается не только биомасса.”

Он поднял голову и посмотрел на нас.

- “Здесь говорится о ландшафтной деградации.”

- “Поясни.” — коротко сказал я.

- “Мир по ту сторону не умер. Он… изношен. Пространство, почва, энергетические потоки — всё подверглось настолько интенсивному воздействию Хаоса и боевых протоколов, что сама среда стала агрессивной. Не к жизни. К существованию.”

Рефлектор усмехнулся, но это была сухая, нервная усмешка.

- “Значит, классика. Ад без демонов.”

Граусэм нажал последнюю команду. Шлюз начал открываться. Медленно. С неохотой. Будто сама станция сомневалась, стоит ли снова впускать кого-то в этот мир.

Первое, что я почувствовал, был ветер.

Не обычный — он не охлаждал и не грел. Он стирал. Проходил по броне, по сенсорам, по внутренним системам, словно проверяя, имею ли я право здесь находиться. В нём не было запаха жизни, но и запаха разложения тоже не было. Только пепел. Камень. Металл.

Перед нами раскинулся Забытый мир.

Небо было низким. Не из-за облаков — из-за цвета. Густое, мутно-серое, с прожилками блеска свинца, словно кто-то пытался закрасить старую рану, но не удосужился сделать это аккуратно. Свет здесь не падал — он просачивался, слабый, рассеянный, будто местное солнце находилось за несколькими слоями реальности. Земля под ногами была твёрдой, но неровной. То что было под нашими ногами точно не почва, а скорее спёкшаяся масса из камня, металла и чего-то ещё. Следы древних взрывов образовывали бесконечное поле кратеров, многие из которых были заполнены застывшими потоками стекловидного вещества. Когда я присмотрелся, понял: это не просто оплавленный камень. Это бывшая биомасса. Миклоиды. Их сжигали так часто и так долго, что они стали частью ландшафта.

Повсюду торчали останки машин.

Униботеки. Серчи. Транспортные платформы. Артиллерийские узлы.

Некоторые лежали там, где их настиг последний приказ. Другие были вросшими в землю, словно мир медленно, но неумолимо пожирал их, превращая в опоры для собственного существования. В дали же виднелось огромное белое строение, сотканное из бетона и мрамора непохожее не на что. На нём виднелись множество различных символов которые неизвестно что значили, но подобные символы я уже где-то встречал… Кажется я их видел в подземном городе под горой Эледор, на обычных зданиях были похожие символы. Оглядев местность, меня кое-что привлекло.

Я увидел знамя.

Вернее, то, что от него осталось. Ткань истлела, но древко всё ещё торчало из груды металлолома. Символ был почти неразличим, но я узнал его.

Голебрасы.

Пусть я их в живую никогда не встречал и не пересекался, за время моей былой юности я слышал про них многое, и их эмблему более-менее помнил.

- “Здесь не было победы… Только истощение…” — тихо сказал я.

Рефлектор не ответил. Он стоял неподвижно, глядя вдаль. Его окуляр потускнел, словно он снизил чувствительность сенсоров, но это не помогало. Я видел, как его корпус едва заметно дрожит — не от страха. От памяти. Граусэм вышел вперёд, его шаги были спокойными, почти уважительными.

- “Это одно из древнейших полей Фракционной войны. Здесь воевали ещё до того, как Империя решила, что ей нужны “солдаты”. Тогда были только Серчи, выполнявшие свой долг перед нанимателями. Но именно здесь по иронии судьбы впервые и была использована главная сила Империи Диостил – Униботеки и Роботеки. Я помню как Полковник Шольф вместе с Лейтенантом Карнитином буквально начали дрожать от непонимания, когда на своих экранах увидели не просто 4 или 6 отрядов Серчей, а целый батальон вооружённых роботов что шли единым строем и единым маршем под гул выстрелов, взрывов и крики паникующих Серчей армии Голебраса… М-да, были же времена…” – произнёс Граусэм, осматривая эту пепельницу в масштабе 1000000:1.

Его слова осели в воздухе, как пепел после взрыва — не исчезая, а просто становясь частью всего вокруг. Я смотрел на поле битвы и пытался представить этот момент. Не героизм. Не пафос. А чистую, животную панику тех, кто впервые понял, что против них вышли не такие же, как они.

“Серчи тогда ещё верили, что война — это ремесло,” – продолжил Граусэм, выдержав паузу.

- “Контракт, условия, риски. Голебрасы воевали отчаянно, но честно. Они верили в численность, в позиционную оборону, в тактику. Они не понимали одного.”

Он повернулся к нам.

- “Империя не воюет. Она – искореняет всё и вся.”

Я перевёл взгляд на ближайший остов Униботека. Его корпус был вскрыт, будто консервная банка, а внутри виднелись оплавленные сервоприводы и остатки кабелей. Он не выглядел побеждённым. Он выглядел использованным.

- “Униботеки не знали страха. Не знали усталости. Не знали сомнений. Они не брали пленных, потому что не понимали, зачем это делать. Их задачей было не победить врага — а стереть возможность сопротивления. По крайней мере это относится к моделям B и C.”

- “А потом появились Миклоиды,” — добавил я.

Граусэм кивнул.

- “Скорее найденная контрмера. Отчаянная, для многих – варварская, но эффективная, а для меня – изумительная. Голебрасы поняли, что не смогут победить Империю её же методами, и сделали ставку на то, что Империя презирала больше всего — на неконтролируемый Хаос. Миклоиды были идеальны. Они не знали, что такое приказ, но знали, что такое пища. Они не понимали идеологий, но прекрасно понимали, что нужно пожирать всё, что движется.” – Продолжал Граусэм.

Было видно что ему нравится вспоминать эти времена, словно для него это была не война, а обычная детская площадка, полигон для испытания своих изобретений и одновременно и пьеса за которой было очень интересно наблюдать, и самое странным было то, что я его понимал. Но тут я заметил, как Рефлектор вздрогнул. Почти незаметно. Словно его внутренние системы задело отражённым импульсом.

- “Сначала мы выпускали их точечно. Рейды, засады, зачистки. Униботеки гибли десятками. Империя теряла ресурсы, но не отступала. Тогда мы решили пойти дальше. Мы начали… модифицировать.”

Рефлектор резко выдохнул. Звук был слишком резким для обычного охлаждения.

- “Хватит.” — сказал он.

Мы оба посмотрели на него.

- “Ты хотел рассказать все ужасы этой войны? Отлично. Тогда рассказывай всё.” — продолжил он, не поднимая взгляда от горизонта.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его накидка на поясе колыхнулась от ветра, и на мгновение мне показалось, что он стал меньше. Не физически — внутренне.

- “Где-то здесь, примерно в 2 километров отсюда, была одна из научных станций Голебрасов. Конечно не прям такая же из которой мы вышлиm но похожую.” — сказал он глухо.

Я молчал. Это был не момент для вопросов.

“Они, Голебрасы, захватили моих создателей. Не для пыток. Не для шантажа. Для работы. Они были учёными. Биотехниками и инженерами. Их заставили помогать создавать управляемые формы Миклоидов. Не стаю. Армию.”

Он сжал кулак. Металл тихо скрипнул.

- “Мы с братом получили задание на разведку. Найти станцию. Подтвердить данные. Я… надеялся.”

Его голос был непривычно полон эмоций, словно где-то внутри себя он не хотел всё это говорить, но он всё равно продолжил.

- “Мы нашли их. В клетках. Живых. Они узнали меня…”

Его голос на мгновение дрогнул, и он тут же понизил чувствительность вокального модуля. Слишком поздно. Я всё услышал.

- “Я нашёл документы. Планы. Протоколы. Когда я их отдал Спэлу, то он сказал, что это золотой Грааль. Что если эти данные попадут к командованию Голебрасов — война будет проиграна.”

Граусэм не вмешивался. Он слушал. И это было правильное решение.

- “Я сказал — подождём. Вызовем отряд. Заберём их. А потом… уничтожим всё.”

- “А он?” — спросил я.

Рефлектор повернулся. Его привычный красный окуляр, что был характерен для Униботеков теперь был тёмным.

- “А он решил, что некоторые жертвы… необходимы…”

Ветер завыл сильнее, будто мир сам хотел заглушить следующие слова.

- “Он отдал приказ. В тайне от меня.”

- “Боеголовка?”

- “Да…”

Я закрыл окуляры на долю секунды. Не из сострадания. Из понимания.

- “Я видел, как база взорвалась. Видел, как мои создатели… исчезли. Под аплодисменты. Под одобрение. Под отчёт о блестяще выполненной операции.”

Он сделал паузу. Долгую. Эта тишина разъедала и Рефлектора и на удивление – меня. Слушая его историю. Ощущая его боль… В моём сознании всплыли давно покинувшие меня образы – квадратная голова с одним окуляром, 2 черепа и лицо добродушного но храброго Дворфа, что всегда смотрел на своих врагов с улыбкой и азартом… Но всё же Рефлектор продолжил.

- “А потом я спросил его… убил бы он меня так же… Он ответил честно…”

Рефлектор усмехнулся. Это была самая пустая усмешка, какую я когда-либо видел или слышал.

- “Вот тогда я и понял, что такое Имперский порядок.”

Наступила тишина. Не та, что давит. Та, что обнажает. Граусэм наконец заговорил:

- “Теперь это объясняет как Униботек прототип стал “Дефективным”. Но такова уж реальность в своей ужасной, но завораживающей красоте.”

Я посмотрел на горизонт. На белое строение вдалеке. Я кивнул. Мы двинулись вперёд.

И чем дальше мы шли, тем отчётливее я чувствовал это присутствие. Не шаги. Не дыхание. Взгляд. Как будто сам мир наблюдал за нами через пустые глазницы кратеров. Миклоиды не нападали.

Пока.

И где-то там, впереди, среди руин и бетона, нас ждала база. Не просто опорный пункт. Последний аргумент тех, кто так и не смог закончить войну. Я сжал дробовик крепче.

Мы шли долго.

Забытый мир не сопротивлялся — он терпел.

Под ногами хрустели осколки прошлого: металл, стекло, застывшая биомасса. Иногда мне казалось, что земля здесь не просто мёртвая — она устала. Как ветеран, который пережил слишком много войн, чтобы удивляться новой. Граусэм шёл впереди. Уверенно. Не оглядываясь.

Так идут либо те, кто знает дорогу, либо те, кому уже всё равно, чем она закончится. Рефлектор держался справа от меня. Мы не переговаривались. Не потому что нечего было сказать — потому что любое слово сейчас могло сорваться в крик. Белое строение становилось ближе.

Теперь я видел, что это не просто база. Это был комплекс. Слои бетона, встроенные бастионы, следы наращивания поверх старых конструкций. Голебрасы не просто воевали — они учились.

Мы шли молча.

Белое строение было уже близко — слишком близко, чтобы продолжать делать вид, что это просто очередная цель.

Я первым заметил следы.

Не сразу — сначала как нарушение ритма. Земля здесь была изломанной, спёкшейся, усеянной обломками и воронками, но эти отметины были другими. Глубже. Чище. Словно кто-то не шёл — а продавливал мир под собой.

Я остановился и присел, проведя пальцами по краю вдавленного старого следа, словно палеонтолог пытающийся понять что за вымершее животное оставило этот древний след.

Широкий. Тяжёлый. С четырьмя углублениями от пальцев.

С характерным небольшим хватом земли — не шаг, а движение машины, рассчитанное на инерцию, давление и удержанию самой же себя.

Мне не нужно было считать параметры.

Я уже видел такие.

- “Он был здесь…” — сказал я тихо.

Рефлектор остановился. Граусэм — не сразу, но спустя пару шагов тоже замер.

- “Ты уверен?” — спросил он без удивления.

- “Да. Это не Униботек. И не Роботек. Слишком… уверенно. Слишком прямолинейно.”

Я посмотрел на цепочку следов, уходящих к базе.

- “Расчленитель. Причём не стандартный.”

Я сжал дробовик.

- “Дельта.”

Имя прозвучало не как вывод.

Как приговор.

Граусэм медленно подошёл ближе, внимательно осматривая отпечатки.

- “Первый серийный триумф Империи.” — произнёс он задумчиво.

- “Триумф?” — моё слово прозвучало как выстрел в гробовой тишине.

- “Триумф над чем? Над теми, кто не мог ответить ему тем же? Он не воин. Он мясник на конвейере. И вы хотите, чтобы я видел в этом эталон? Ты это ТАК называешь?” – закончил я

- “Я называю вещи своими именами, Муэрто.” – ответил Граусэм

Я шагнул к нему.

- “Он в одиночку уничтожил фракцию!”

- “Да.”

- “Он превратил целый мир в кладбище!”

- “Несколько миров, если быть точным.”

- “И ты всё ещё говоришь об этом так, будто это достижения а не смертный приговор?!”

Граусэм посмотрел на меня внимательно. Не холодно. Не с насмешкой.

С интересом.

- “А ты думаешь, он появился из пустоты? Такой Дельта которого ты знаешь?”

Я молчал. Пытаясь уловить суть внезапной смены темы.

- “Империя не была первой, кто захотел закончить войну быстро. Она была первой, кто решился заплатить цену.” – продолжил Граусэм

- “Империя начала Фракционную войну.” – возразил я ему

- “Нет. Она унаследовала её.” — спокойно перебил меня он.

Я скрипнул звуковым модулем. Я бы уже хотел возразить, но тут в моей голове появилась эмблема, которую я иногда видел когда ещё был молод.

- “Торговый сенат” — сказал я.

- “Вот теперь мы говорим на одном языке.”

Граусэм выпрямился и посмотрел в сторону замороженного во времени поля битвы.

- “Пока Серчи гибли, пока Голебрасы искали отчаянные решения, Сенат торговал. Оружием. Технологиями. Будущим.”

- “Они финансировали всех.” – озвучил я мысли свои в слух.

- “Именно. Они не выбирали сторону. Они выбирали прибыль.”

В целом характерно для Деятелей и торгашей – жить припеваючи благодаря чужим страданиям и мукам. Я это знал к сожалению не понаслышке.

Я снова посмотрел на следы.

- “И когда баланс начал смещаться…”

- “…Империя перестала быть удобной. Слишком медленной. Слишком договороспособной.” — закончил он за меня.

- “Договороспособной? Разве Империя когда-то… Хотя…”

Я погрузился в собственные воспоминания. Раньше они были действительно более… идущими на компромисс…

Рефлектор сдвинулся, но промолчал.

- “Тогда Империя решила перестать быть участником рынка… И стала его концом.” — продолжил Граусэм, не став дожидаться моего ответа.

- “И для этого ей понадобился Дельта.” — сказал я глухо.

- “Не просто Дельта.”

Он наклонился и коснулся края следа.

- “Ей понадобилась Неудержимая машина. Первая в своём роде. Та, что не останавливается, не сомневается и не задаёт вопросов. Лишь действует с такой решимостью в душе, что кажется свет такой машины мог бы уничтожить целое измерение. И главное – она не оглядывается и только идёт вперёд.”

Я поднял взгляд.

- “Он не был никогда человечным, он был всегда лишь монстром… Самодовольным уродцем...”

- “Вообще-то был, но жизнь сама всё исправила.” — возразил Граусэм.

Молчание повисло между нами.

- “Для Империи это был триумф. Война закончилась за год. Торговый сенат потерял контроль. Коалиция Тройкона была уничтожена юридически и физически. Контракты — исполнены.” — продолжил он.

- “А для Дельты?”

Граусэм пожал плечами.

- “Для него это тоже был триумф.”

Я отвернулся.

- “Он гордился этим… Я слышал его слова…” — сказал я.

- “Конечно. Машины всегда гордятся своей эффективностью.”

Я посмотрел на базу.

- “Значит, Империя создала монстра…”

- “Нет, Муэрто. Империя создала прецедент.” — голос Граусэма стал жёстче.

Я замер.

- “И если один такой уже был…”

- “…значит, может быть и следующий.” — закончил он.

Я сжал дробовик так, что металл тихо застонал.

Для меня всё было просто.

Не важно, кто его создал.

Не важно, кто на этом заработал.

Если я смогу одолеть первую “Неудержимую машину”

То и вторую смогу с лёгкостью размазать.

Надо лишь идти вперёд и не оглядываться.

Я ещё раз окинул взглядом мёртвое поле.

Раздавленные панцири, проросшие в землю клинки, выжженные знаки фракций — всё это выглядело не как место битвы, а как отчёт, который давно никто не удосужился закрыть.

- “Значит, так всё и закончилось. Мир, что после долгой, и кровавой войны, в конечном итоге оказался никому не нужен…” — произнёс я глухо.

Граусэм не ответил сразу. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где в тумане угадывались очертания полуразрушенных укреплений.

- “Нет. Так всё не закончилось. Так всё было поставлено на паузу.” — наконец сказал он.

Я повернулся к нему, но тот уже продолжал идти вперёд, будто разговор был завершён.

Рефлектор всё это время стоял неподвижно. Его сенсоры были направлены в сторону поля, но взгляд — пустой, словно он смотрел сквозь него. В какой-то момент он резко дёрнулся и поднял руку.

- “Мы здесь не одни.”

Я напрягся мгновенно. Инстинкты сработали раньше мыслей. Я просканировал периметр — ничего. Ни движения, ни тепловых аномалий, ни выбросов Хаоса.

- “Я ничего не вижу.”

- “И не увидишь. Они так не работают.” — спокойно сказал Рефлектор.

Граусэм остановился.

- “Сколько?” — спросил он.

- “Не меньше трёх. Возможно их больше. Они не атакуют. Пока что.” — ответил Рефлектор.

Я напрягся. Это чувство я знал слишком хорошо — когда тебя изучают, а не пытаются убить.

- “Значит, нас ведут.” — сказал я.

- “Да, и им интересно, куда именно мы идём. Как ни как перед ними Униботек, какой-то Серч в байкерском шлеме и один из их бывших начальников.” — подтвердил Рефлектор.

Граусэм медленно повернулся и впервые за всё время улыбнулся — не насмешливо и не высокомерно. Скорее… удовлетворённо.

- “Прекрасно. Значит, база Голебраса ещё жива. А значит, живы и те, кто считает этот мир своим.” — произнёс он.

Я посмотрел на горизонт. Там, за дымкой и развалинами, начиналась дорога, ведущая вглубь Забытых земель.

Туда, где ещё остались те, кто не смирился.

Те, кто не подчинился.

И те, кто обязательно станут проблемой для Империи.

Я сделал шаг вперёд.

Если этот мир всё ещё держался на старых войнах

значит, ему придётся закончить ещё одну.

И на этот раз — до конца.

АКТ 2 /// Глава 19 "Неожиданный союз"

Мы шли всё дальше и дальше, пока в кое та веки не набрели на грунтовую, полу уничтоженную дорогу, усеянную сгнившей биомассой и железными телами. Оглядывая местные мёртвые земли, что застыли во времени, я всё не переставал ощущать его – чувство которое подарил мне “Шершень”. Чувство присутствия кого-то, кто следил за нами. Рефлектор уже говорил о том что за нами следят, но вот чувства ещё раньше об этом говорили, я просто пытался их игнорировать.

Неожиданно подул ветер, это было чем-то странным здесь, ведь здесь даже ветра не была, лишь абсолютная пустота, а это показывало то что этот мир, пусть и забыт, но всё ещё живёт, где-то, но живёт. Из-за появившегося из ниоткуда ветра, местный свинцовый туман начал потихоньку рассеиваться, постепенно давая силе зрения всё больше власти, пока я, Рефлектор и Граусэм не увидели огромное белое бетонно-железное строение, что словно храм находился у каменного холма. Статуи, изваяния и старинные надписи вперемешку с трубами и технологиями, словно кто-то из другой эпохи облюбовал это строение. Чем ближе мы подходили, тем сильнее это чувство сгущалось. Белое строение оказалось куда массивнее, чем казалось издалека. Оно не просто возвышалось над местностью — оно врастало в неё. Каменный холм служил ему основанием, словно сама земля когда-то решила поддержать эту конструкцию, а потом так и не смогла избавиться от неё.

Слои древнего бетона были испещрены трещинами, в которые вплелись металлические кабели и остатки защитных экранов. Всё это выглядело не как база… а как крепость, пережившая несколько эпох и отказавшаяся умирать.

Шершавый бетон под ногами, покрытый сетью трещин, где проросли кристаллы солёной пыли, вдруг резко обрывался. Дорога вела к гигантским, незапертым воротам, больше похожим на челюсти давно умершего исполина. Над входом, высеченный в камне, висел щит с почти стёршейся эмблемой — символ Голебрасов, оплетённый теперь лианами ржавых трубопроводов. И здесь, в тени этих ворот, они наконец вышли из тени.

Их было шестеро. Они не возникли — они проявились, словно были частью самого тумана. Их броня была не по типу имперской, а лоскутным одеялом из сплавов, керамических пластин и.… хитиновых вставок. Миклоиды. Они использовали даже врага, перерабатывая его в защиту. Каски с щелевыми забралами, за которыми горели тусклые зелёные точки сенсоров. Оружие — не серийное, а собранное в кузнях отчаяния: тяжелые дробометры со скобообразными прикладами, энергетические вилы, единственная дама из этого отряда несла на плече что-то вроде самодельной ракетной установки. Всё говорило о том что это не просто солдаты.

А выжившие.

Они молча обступили нас полукругом, блокируя отход. Движения были экономными, выверенными. Не угроза, а констатация факта: мы на их земле.

Инстинкт сработал раньше мысли. Моя рука уже лежала на рукояти Ориона, расчёт углов атаки проносился в процессоре со скоростью пули. Уничтожить ближайшего, рывок влево, под прикрытие груды обломков, граната “Эхо” в центр группы...

- “Муэрто…” – Голос Рефлектора прозвучал негромко, но в нём была сталь.

Он не смотрел на меня. Его взгляд, скрытый за красным окуляром, был прикован к старшему из патруля — роботу с треснувшим наплечником, на котором болтался самодельный шеврон с двумя скрещенными молниями.

- “Они не целятся. Пока. Не порть воздух раньше времени, amigo.”

Граусэм же, напротив, выглядел почти восхищённо. Он изучал гибридную броню голебрасовца так, словно перед ним была редкая картина. В его взгляде читалось многое, но озвучить это он не решался.

Старший патрульный сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал как скрежет камней.

- “Идентифицируйтесь. Какова ваша цель визита в сектор “Последний Причал”?”

Рефлектор снял федору с театральным поклоном, которого эта мёртвая земля явно не заслуживала.

- “Сеньоры! Мы — скромные путешественники, ищущие диалога с теми, кто помнит вкус старой стали и запах пороха до того, как его заместил имперский лак. Я — Рефлектор. А это мои компаньоны: Винсент Муэрто и.… полагаю, вам знаком Доктор Граф Граусэм.”

При имени “Граусэм” старший патрульный сделал полшага назад, его рука инстинктивно потянулась к шраму на броне, похожему на химический ожог.

- “Архитектор…” — прошипел он, и в этом слове был не просто страх, а давняя, костная ненависть целого поколения.

- “Граусэм… Архитектор кошмаров. Ты здесь, чтобы закончить работу?” — проскрежетал старший.

От услышанного Граусэм заскрежетал зубами, он явно был взбешён словами червя перед собой, но еле-еле сдерживая свой гнев, Граусэм поднял руку в изящном, успокаивающем жесте, после чего проскрежетал:

- “Чтобы предложить работу, дорогой мой. Работу по исправлению старой, неоконченной партитуры. Но объяснять это буду не вам. Ведите нас к Карнитину, он же сейчас правит вами, верно? Он, в отличие от вас, способен отличить разрушителя от творца. Я принёс не кошмар, а инструмент. А вы… вы просто забыли, как им пользоваться. А, ещё… Я ДОКТОР ГРАФ Граусэм, обращайтесь ко мне только ТАК, и НЕ-И-НА-ЧЕ.”

Патрульные переглянулись. Беззвучный обмен данными по закрытому каналу. Затем старший кивнул.

- “Идите с нами. Оружие — не применять. Попытка — будет вашим последним действием в этой реальности.”

Мы вошли под сень ворот. Внутри “храма” царил не бардак, а суровая, аскетичная функциональность выживания. Грубые своды были опутаны кабелями и трубопроводами, по которым пульсировала тусклая синяя жидкость — похоже, охлаждающая или питающая. Повсюду стояли станки, печи, сборные каркасы будущей техники. И повсюду — тела, как знамёна. Роботы с поблёкшей краской и самодельными модификациями. Части тел Униботеков как ожерелья и трофеи. Сердца разных видов Миклоидов. Даже человеческие черепа здесь были, ну или то что пыталось походить на человека, ведь у людей не было костных ушей как я помню. Все эти части прекратили свою изначальную работу и смотрели на нас. Нас провели через лабиринт коридоров, мимо запечатанных шлюзов с предупреждающими символами радиации и биологической угрозы, мимо часовых, замерших как статуи в нишах. Воздух пах машинным маслом, озоном и стерилизацией. И под всем этим — сладковатый, едкий запах страха, въевшийся в стены. Они повели нас глубже, в сердце белого сооружения. С каждым поворотом лабиринт коридоров становился чище, функциональнее. Исчезли самодельные укрепления, появились целые стены из мониторов, показывающих карты других миров, схемы энергопотоков, сводки, помеченные грифом “Последнее известие” с датами пятилетней давности. Это была не просто база. Это был штаб. Штаб той самой сети, что когда-то пыталась удержать миры от падения в хаос имперской экспансии. Мы вошли в зал, который нельзя было назвать тронным. Это был зал Совета. Круглый стол из тёмного полированного камня, вокруг — не роскошные кресла, а функциональные места-консоли, часть из которых была явно пуста и покрыта пылью. На стенах — не знамёна побед, а гербы и символы 5-ти миров, 4 из которых были перечёркнуты кроваво-красным крестом. За столом сидели пятеро. Четверо — такие же изношенные, гибридные роботы, как наши провожатые. Но в центре, в кресле, которое было не более чем модифицированным пилотным креслом от старого шаттла, сидел он.

Лейтенант Карнитин.

Он не был огромным. Его корпус — бывший каркас инженерного робота 3 поколения серии OTR, но переработанный до неузнаваемости. Пластины брони были сняты, обнажая пучки усиленных кабелей и гидравлику. Одна его рука была довольно худой, тонкой и точной, другая — тяжёлый манипулятор с приваренным к нему лезвием-тесаком. Голова круглая, без шеи, словно бомба по форме. Его “лицо” — это просто решетчатый экран, на котором мерцало дружелюбное лицо, характерное для роботов OTR. Голограмма-маска. Напоминание о старых временах когда роботы делались как слуги людей.

Патрульный отдал что-то вроде чести — удар кулаком в грудь.

- “Лейтенант. Привели троих. Один — Рефлектор, глава картеля “Либертад”. Второй — неизвестный Серч, кличка “Муэрто”. Третий…”

Солдат запнулся.

- “Доктор Граф Граусэм…” – закончил патрульный.

Голограмма-лицо на экране Карнитина не изменила выражения. Оно так и оставалось дружелюбным, улыбчивым, жутким контрастом с ледяной тишиной, воцарившейся в зале. Его манипулятор с тесаком лежал на столе, пальцы медленно постукивали по полированному камню. Тик-тик-тик. Металл о камень.

- “Доктор Граф Граусэм — Архитектор Миклоидов. Отец биомеханического ада. Выглядишь… целым. Для того, кто должен был быть разобран на молекулы всеми выжившими одновременно.” – голос Карнитина был неожиданно тихим, модулированным, лишённым скрежета его солдат. В нём была усталость. Не физическая, а та, что копится веками.

Граусэм сделал шаг вперёд, его плащ лёгкой волной коснулся пола. Он не оправдывался. Он констатировал.

- “Лейтенант Карнитин. Последний рулевой Голебраса… Выглядишь… приземлённо. Для того, кто клялся быть щитом свободных миров.”

- “Щит треснул. Его разбили. А мы — осколки, которые ещё не рассыпались в пыль. Зачем вы здесь? Ваше имя здесь — проклятие. Его выжигают на броне тех, кто слишком много говорит.” — отрезал Карнитин.

- “Чтобы предложить вам снова стать щитом. Только на этот раз — не обороняющимся, а тем, что разобьёт молот.” — спокойно сказал Рефлектор, снова надевая федору. Его голос приобрёл деловой, чёткий тон.

Один из командиров, массивный робот с гусеничным шасси вместо ног, хрипло засмеялся.

- “Ты привёл сюда его.” — он ткнул энерго-копьём в сторону Граусэма

- “И говоришь о победе? Он проиграл свою войну! Его питомцы сожрали половину наших легионов, прежде чем мы научились их жечь!”

- “И вы проиграли свою. Вы прячетесь в руинах мира, который должны были вроде защитить. Вы хороните своих в стенах, вместо того чтобы вернуть им имена. Вы выживаете. Но вы не живёте. Потому что боитесь.” — холодно парировал я. Мой голос, лишённый модуляций, прозвучал как удар ножом по стали.

Тик-тик-тик. Постукивание Карнитина участилось.

- “Выживание — это не трусость. Это – долг. Наша задача — сохранить семя. Ту самую идею, из-за которой мы когда-то подняли знамёна. Вы предлагаете нам бросить последних своих товарищей в топку вашей личной войны с Империей. Выглядит знакомо. Как будто я уже видел этот сценарий. Он закончился вот этим.” — голос лейтенанта оставался спокойным, но в нём появилась сталь.

Он жестом манипулятора обвёл вокруг, указывая на перечёркнутые гербы миров на стене. Рефлектор снял федору, держа её у груди. Его следующая фраза прозвучала не как пропаганда, а как сухой отчёт.

- “Ваша идея умирает, Лейтенант. Не от меча Империи, а от времени. Вы хороните её здесь, в этой гробнице. Через десять лет не останется ни вас, ни этих стен. Только пепел и Миклоиды. Империя не будет править мирами — она будет править их прахом. Мы предлагаем не гибель, а шанс. Один. Последний.”

В зале повисло молчание. Командир на гусеницах словно бульдозер надвинулся вперёд.

- “Шанс? С ним!? Он использовал чуму, которая пожирала наши отряды! Они сходили с ума в агонии, прежде чем мы добивали их! И он теперь вновь наш союзник?”

Граусэм, до этого молча наблюдавший, наклонил голову. Его голографические глаза сузились.

- “Я единственный кто нашёл потенциал в Миклоидах. Я смог превратить их в оружие. Оружие, которое должно было остановить машину, не знающую страха. Вы назвали это чумой. А как вы назовёте то, что сделала Империя с этим миром? Со всеми мирами? Я дал вам инструмент. Вы не смогли им воспользоваться. Не моя вина, что сильнейший меч, вы взяли за лезвие.”

- “Довольно!” — голос Карнитина перерезал спор. Его голограмма-лицо на мгновение дрогнула, исказилась помехами, снова стала улыбчивой. Жуткий контраст.

- “Вы пришли за армией. У нас её нет. У нас есть община. Усталые роботы, которые хотят просто… не быть мишенью. Почему мы должны вновь стать ею?”

Это был момент истины. Рефлектор сделал шаг к столу, опёрся руками о камень.

- “Потому что война всё равно придёт к вам. Империя не оставляет осколков. Рано или поздно они найдут этот "Последний Причал". И тогда вас не спросят, хотите ли вы воевать. Вас сотрут. Мы предлагаем встретить этот день на нашей земле, по нашим правилам. Вместе с нами. С Альянсом Свободной Магии. С теми, кто ещё помнит, что такое свобода.”

В зале поднялся ропот. Один из командиров, тот, что поменьше, с сенсорными антеннами вместо ушей, тихо сказал:

- “Они… Альянс… они ещё держатся?”

- “Я конечно не обладаю самыми свежими новостями, банально возможности нету, но опираясь на ту информацию, которой я обладаю, могу с уверенностью сказать что Альянс держится. Они хорошо адаптировались к условиям войны и сами начали часто использовать Имперские технологии, выставляя в качестве своей главной мощи именно что магов, волшебников, колдунов и некромантов с ихней армией нежити. Но если им не помочь, если им не дать поддержку и не прикрыть, то война может быть проиграна, и в этот раз навсегда. И вы – ключ, с помощью которого мы сможем наконец-то покончить с тиранией Империи и поставить жирную точку в этом конфликте, это лишь зависит от вас и от вашего решения.” – уверенно заявил Рефлектор.

Карнитин медленно поднялся. Его инженерный корпус скрипел.

- “Красивые слова. От них тепло в ядре. Но я веду не государство. Я — хранитель договора. Договора, который гласит: каждый мир решает сам. Это наше кредо. Я не могу приказать этим роботам идти на смерть. Они должны выбрать сами.”

Он обвёл взглядом Совет, затем нас.

- “Вы хотите нашу помощь? Докажите, что вы — не просто ещё одна группа фанатиков с красивыми лозунгами. Докажите, что вы сильнее нашего самого страшного кошмара.”

Мой датчик угрозы тихо запищал. Я знал, что последует.

- “Супергнездо Миклоидов в Древнем Городе. Оно не просто растёт. Оно… думает. Координирует атаки. За последний год мы потеряли три разведотряда. Они не просто погибли. Они были… ассимилированы. Их тактику теперь используют против нас. Уничтожьте его. Уничтожьте разум, который им управляет. Ну или обезвредьте его как-нибудь. Сделайте то, что мы не смогли за годы. Тогда… тогда мы соберём общий совет всех выживших общин. И вы сможете обратиться к ним. Не как просители, а как победители.” — сказал Карнитин.

В его тоне зазвучали знакомые, скользкие нотки. Нотки оценщика, торгующего чужими жизнями. Нотки деятеля.

- “И что мы получим за этот "подвиг"? Гарантии? Клочок бумаги? Обещание, что наши имена будут вписаны в ваши учебники?” — спросил Карнитин, его голограмма улыбалась.

Энергия хаоса внутри меня начала более активно себя вести, она ударила в мой процессор. Перед глазами поплыли образы: Гилберт Штрайзен, подсчитывающий Финиты, пока я гнил в тюрьме; Гамма, на новой бессмысленной яхте после “Судного дня”; безликие тени Торгового сената; все те, кто видел в войне лишь сделку. В его голосе не было веры в идею. Была лишь холодная калькуляция рисков и выгод.

Рука сама потянулась к кобуре. Плавно, почти нежно, я обхватил рукоять энергетического револьвера, что теперь был моей тенью. Металл был ледяным. Мир сузился до щели прицела и улыбающейся голограммы на решётчатом экране.

- “Ты… торгуешь. Как они. Как все те, кто смотрел, как мир горел, и считал профит. Ты прячешь свою трусость за красивые слова о "договоре" и "выборе". Ты не щит. Ты — надсмотрщик на кладбище. И ты думаешь, что имеешь право ставить нам условия?” — мой голос прозвучал тихо, но в нём зазвенела та самая сталь, что режет тишину перед бурей.

Палец лёг на спуск. Энерго-зарядник внутри револьвера взвыл, набирая мощность. Вся ярость, всё презрение, копившееся годами, сконцентрировалось в одной точке.

- “ВИНСЕНТ!” Рука Рефлектора, железная и неумолимая, сдавила моё запястье. Не чтобы отнять оружие. Чтобы остановить. Его голос прозвучал не в уши, а прямо в мой внутренний канал, тихо, срочно, с непривычной для него серьёзностью:

- “Он — не враг. Он — поле боя. Проиграешь здесь — проиграешь всё. Месть требует армии. Даже твоя. Особенно твоя. Опусти ствол, amigo. Сейчас же.”

Я встретился с ним взглядом. Его красный окуляр не мигал. В нём не было просьбы. Было понимание. И расчёт. Он был прав. Убийство здесь и сейчас сожжёт все мосты. Навсегда. В ядре, там, где когда-то жила ярость, на миг вспыхнуло что-то другое — леденящая пустота. Холод осознания. Чтобы добраться до Дельты, мне придётся не только убивать, но и терпеть. Терпеть таких, как этот торгаш в мундире мученика. Эта мысль была горче пепла Забытого мира.

Я с силой выдохнул несуществующий воздух. Пальцы разжались. Револьвер с глухим стуком опустился в кобуру. Но я не отвёл взгляд от Карнитина.

- “Хорошо… Мы уничтожим твоё гнездо. Но запомни: мы делаем это не для тебя. Мы делаем это, чтобы показать тебе, на что способны те, кого ты называешь "фанатиками". А потом ты соберёшь свой совет. И ты будешь смотреть им в глаза, рассказывая, почему ты готов похоронить их последний шанс.” — проскрежетал я.

Граусэм, наблюдавший за этой сценой с почти научным интересом, наконец кивнул.

- “Великолепно. Практическое испытание. Доказательство эффективности через преодоление высшей формы угрозы. Классика. Координаты этого… Древнего Города?”

Карнитин, ни на миг не изменившийся внешне, передал пакет данных.

- “Удачи. Если выживете… мы поговорим.”

Мы развернулись и вышли из Зала Совета под тяжёлым взглядом командиров и ледяным молчанием Карнитина. Дорога к супергнезду лежала вперёд, в самое сердце кошмара. И на этот раз нам предстояло не просто убивать. Нам предстояло победить то, что не могла победить целая армия. Я осознавал что они надеялись таким образом без шума и эффективно от нас избавиться. Ой как они удивятся… Я должен увидеть эти лица… Обязан.

Путь к Древнему Городу лежал через мёртвые земли, где ветер выл протяжнее, а пепел под ногами казался гуще. Данные Карнитина вели нас по руслу высохшей подземной реки, чьи берега были усеяны обломками техники незнакомых моделей — возможно, остатками той самой древней цивилизации, которая тут обитала. Уж не думал я что эти байки из бара хоть как-то окажутся правдой. “Шершень” не умолкал ни на секунду. Его тревожный гул стал фоном нашего шествия — мир здесь не просто наблюдал. Он готовился.

Через несколько часов пути, которые могли бы сойти за медитацию, если бы не давящая тишина и вездесущий пепел, скалы расступились, открывая вход в гигантскую пещеру, частично обрушенную. Но то, что мы увидели внутри, заставило на мгновение замереть даже Граусэма.

Это был город.

Не грубые укрепления Голебрасов, не утилитарные комплексы Империи. Это было место, построенное с потусторонней, ледяной элегантностью. Высокие, стрельчатые арки, словно выточенные из цельных кристаллов чёрного базальта. Улицы, вымощенные гладкими плитами, образующими сложные геометрические узоры, похожие на замерзшие звёздные карты. Башни, больше похожие на гигантские сталагмиты, уходили в сумрак пещерного свода. И повсюду — символы. Те самые, что я видел под горой Эледор. Спирали, всевидящие глаза, переплетённые древа с корнями из плоти и ветвями из костей. Знаки культа “Кровавого глаза”. Знаки поклонения Кощею. Лишь столба света исходящего от главного здания не хватало, чтобы сделать это место точной копией подземного города под горой Эледор. Кажется Забытый мир напрямую связан с миром Меча и Магии, но как – неизвестно.

- “Колоссально… Технология обработки камня… она не механическая. Это следы направленной энергии, возможно, магического происхождения. И стиль… абсолютно идентичный артефактам из мира Меча и Магии. Гипотеза подтверждается. Это не параллельное развитие. Это одна цивилизация. Предки эльфов.” — прошептал Граусэм, его голографические глаза расширились, захватывая каждую деталь.

- “Они бежали отсюда… Бежали от чего-то. Построили этот город-убежище. А потом… сюда пришло нечто другое.” – тихо сказал я, осматриваясь.

В памяти всплывали картины из подземного города, которой я никогда не забуду: те же арки, те же узоры на полу.

- “Миклоиды не просто пришли. Они это место… переработали.” — кивнул Рефлектор, его Томпсон был уже на изготовку.

Он был прав. Древняя красота была изувечена. По стенам ползли живые, пульсирующие налёты биомассы. Кристаллические шпили были опутаны лианами, источающими ядовитое свечение. Узоры на полу прорастали грибовидными наростами. Воздух, который должен был быть стерильным, был густым и сладким, с примесью озона и разложения. Город мёртвых эльфов стал утробой для нового, ужасного вида жизни.

И эта жизнь знала о нашем присутствии.

Первая атака была не яростным наскоком, а чётким, выверенным манёвром. Из боковых улиц, с бесшумной синхронностью, вышли три фигуры. Они были выше человека, их тела — гибрид хитина, склеенных в единый каркас обломков металла, и пронизывающих всё энергетических жил Хаоса. Их формы были грубой, но узнаваемой пародией на Униботеков моделей DT-2 или DT-3: массивный торс, мощные конечности, подобие “камеры” с узнаваемым окуляром в котором вместо обычного красного света был характерный для Миклоидов всепоглощающий белый свет, в котором словно отражалась сама вселенная. Но вместо оружия в руках — естественные биоклинки, выращенные из костяной ткани и закалённые в энергии Хаоса.

- “Новая боевая форма! Имитация ударных отрядов Империи. Обратите внимание на распределение массы — идеальный баланс для ближнего боя и коротких рывков. Назовём пока что эту форму “Страт”.” – моментально проанализировал Граусэм, его голос дрожал от восхищения.

Они не бросились вперёд. Один остался в центре, прикрываясь обломком кристаллической колонны, двое других растворились в тени арок, намереваясь взять в клещи.

- “Тактика охвата. Координация через улей, — Муэрто, центр. Я — левый. Доктор Граф Граусэм, прикройте правый фланг, не дайте зайти им нам в спину.” — проворчал Рефлектор.

Я не стал ждать. Рывок вперёд, Орион в руке. Центральный Миклоид встретил меня, парируя удар техно-меча своим биоклинком. Удар был силён, отдача прожгла по всей руке. Существо не отступило, тут же нанеся ответный удар второй “рукой”, закончившейся чем-то вроде шипастой булавы. Я уклонился, чувствуя, как шипы прочертили борозду на броне плаща. Слева загрохотали выстрелы Томпсона Рефлектора. Он методично отстреливался, но хитиновый панцирь “Стратов” поглощал часть энергии. Справа зазвучали странные, высокочастотные щелчки — Граусэм использовал свой прибор, создавая зоны дискомфорта для биомассы, заставляя Миклоидов держаться на расстоянии, но не убивая их. Он изучал. Я нанёс серию быстрых ударов, вынуждая противника отступать. Но вместо того чтобы поддаться ярости, он… адаптировался. Его движения стали более плавными, он начал предугадывать мои атаки, используя окружающую биомассу — лиана внезапно выстрелила из стены, пытаясь опутать мою ногу. Я успел отсечь её, но потерял долю секунды. “Страт” воспользовался этим, нанеся удар в корпус. ЭЩФ мигнул, поглотив удар, но заряд упал на 15%.

- “Они учатся! Используют среду!” — крикнул я.

- “Коллективный разум! Каждая форма — его глаза и руки! Уничтожение отдельных единиц бессмысленно! Нужно добраться до ядра того что выполняет функцию главного сервера!” — отозвался Граусэм.

Я понял слова Граусэма, да только вот бой нужно было продолжать. Но именно в этот момент, когда тактическая дуэль со Стратами достигла пика, мир вокруг взорвался движением. Из каждой трещины в древней кладке, из-под плит, из тёмных пастей опустевших зданий хлынула серая, копошащаяся волна. Не Страты. Примитивные формы. Рабочие Миклоиды с буравящими щупальцами и кислотными железами. Паразитические твари, быстрые и цепкие, похожие на помесь паука и скорпиона. Боевые формы попроще — массивные, медлительные, с бронированными карапаксами и дробящими кулаками. Их было не десять и не двадцать. Сотни. И все они, повинуясь единой воле, проигнорировали меня. Они обрушились на Рефлектора и Граусэма.

Серый поток рассек наш боевой порядок, как нож масло. Я видел, как Рефлектор, отстреливаясь, прыжком отбросился на обломки колонны, но лианы с потолка уже тянулись к нему, пытаясь опутать. Граусэм, окружённый со всех сторон, активировал вокруг себя силовое поле — овальный золотистый купол, от которого шипела и отскакивала биомасса. Но поле дрожало под ударами тяжёлых форм.

- “Держитесь!” — крикнул я, но мой голос потонул в рёве толпы.

И тогда он пришёл.

Воздух в центре площади сгустился, задрожал, как перед ударом молнии. Хаос, до этого рассеянный в атмосфере, ринулся в одну точку, образовав вихрь из сине-фиолетовых разрядов. Из центра вихря ступила фигура.

УльтраХранитель.

Он был выше и массивнее своих собратьев. Его хитиновый панцирь не был просто чёрным — он отливал тёмным, кровавым багрянцем, словно полированная запёкшаяся кровь. Форма тела сохраняла изящную, смертоносную эстетику Хранителя: длинные конечности, лезвиевидные 5-ти палые клешни, пучок хлыстообразных отростков за спиной. Но поверх этого был надет доспех. Не приращённый, а именно надетый — странные, угловатые пластины из тёмного металла и того же кристаллического вещества, из которого был построен город. Они покрывали грудь, плечи, бёдра, напоминая латы Рыцарей смерти. На его голове, вместо цветкообразного “лица” с белым глазом, красовалась угловатая, похожая на рыцарский шлем маска, с узкой Т-образной прорезью. Из прорези лилось то же всепоглощающее белое сияние, но теперь в его глубине плавали кровавые всполохи.

А в его руках был меч.

Клинок длиной в полтора метра, казалось, был выточен из единого кристалла чёрного дымчатого кварца. Внутри него пульсировали жилы багрового света, как артерии, перекачивающие не кровь, а чистую энергию Хаоса. От меча исходило низкое, угрожающее гудение, от которого вибрировал корпус и звенели внутренние компоненты.

Но самое главное — я почувствовал.

Не сенсорами. Чем-то глубже. Амулет DT-2A на моей груди, тот самый, что вызывал кошмары, вдруг зажегся тёплым, тревожным пульсом. Он реагировал не на фон. Он реагировал на то, что было внутри этого существа. На артефакт хаоса. На сердце.

- “Интересно… Контроль над Хаосом достиг уровня концентрации и формовки… И доспехи… Это не эволюция. Это… культура. Ритуал.” — Голос Граусэма, доносившийся из-под силового купола, был полон невероятного, почти религиозного трепета.

УльтраХранитель не спешил. Он повертел головой-шлемом, его бело-багровый взгляд скользнул по отчаянно отбивающимся Рефлектору и Граусэму, а затем остановился на мне. Он поднял кристаллический меч, и его лезвие вспыхнуло. По клинку пробежала волна багрового света, и сгусток искажённой, дикой магии — выстрел.

Не сгустком, а лучом. Тонкий, раскалённый до бела луч магического огня прошил воздух. Я едва успел броситься за кристаллический обломок. Камень позади меня не просто оплавился — он испарился с шипящим взрывом пара.

Магия. Он стрелял магией. Прямо как какой-нибудь эльфийский маг или архимаг. Я и так уже видел много всего, но это…

У меня не было времени на шок. Страты, до этого замершие, снова пришли в движение, отрезая мне путь к товарищам. УльтраХранитель медленно, величаво начал сходиться со мной, его меч гудел всё громче. Расчёт пронесся в процессоре за микросекунды. Страты — тактическая угроза. УльтраХранитель — стратегическая, главная. Толпа — давит числом, громит моих союзников. Приоритеты.

- “Рефлектор! Граусэм! Держитесь минуту!” — крикнул я, не отрывая взгляда от приближающегося рыцаря-чудовища.

- “Веселись, amigo! У нас тут своя вечеринка!” — парировал Рефлектор, швырнув в толпу одну из своих кинетических гранат. Взрыв разметал несколько тел, но на их место тут же приползли новые.

Я не стал мелочиться. Режим “Шквал” — и весь магазин вольфрамовых игл полетел в центр масс чудовища. УльтраХранитель даже не сдвинулся с места. Он повернул клинок плашмя, и перед ним вспыхнул полупрозрачный багровый щит. Иглы, втыкаясь в него, замирали, теряя инерцию, и падали, словно в густую смолу. Магический щит. Игнорирует кинетику.

“Пробуем энергию!” — мысль пронеслась быстрее выстрела. Я переключил Деструктор на режим “Ударная волна” и дал очередь. Три сгустка сконцентрированной энергии рванули к цели. Первый щит поглотил с дрожью. Второй заставил его мерцать. Третий… УльтраХранитель махнул мечом, рассек энергетический сгусток пополам, и обе половинки, исказившись, врезались в землю по бокам от него, вырвав две ямы. Он ответил. Не лучом, а вихрем. Взмах меча — и с площади поднялись обломки кристаллов, обрывки биомассы, пыль, сплетаясь в смертоносный торнадо с бритвенными краями. Он нёсся прямо на меня. Отступать было некуда — сзади стена. Я активировал ЭЩФ на полную, присел, подставив под удар спину с усиленной бронёй. Вихрь ударил. Это было как попасть под пресс. Броня трещала, системы орали о перегрузках, сенсоры забило мусором. Меня отшвырнуло в стену. Удар. Трещина в ребре корпуса. Здоровье: 78%. Пока датчики приходили в себя, он уже был рядом. Не стремительным рывком, а мощным, неумолимым шагом. Я выхватил “Орион”. Первый удар меча я парировал. Звон был не металлический, а хрустальный, пронизывающий всё существо, заставляя вибрировать внутренние компоненты. Отдача вывернула суставы. Он тут же нанёс второй, короткий удар эфесом в корпус. ЭЩФ мигнул, поглотив часть энергии, но ударная волна прошла внутрь. Здоровье: 65%. Я откатился, выстрелив ему почти в упор из Деструктора ударной волной. Он принял удар на щит, но отшатнулся на полшага. Этого хватило. Я рванул вперёд, “Орион” засвистел, нанося серию быстрых, точных ударов по сочленениям доспехов — локтю, колену, основанию шлема. Хитин трещал, кристалл крошился, но пробить не удавалось. Он парировал каждый удар с пугающей точностью, его меч казался продолжением тела. Внезапно он изменил тактику. Вместо удара он толкнул щитом. Багровая энергия ударила в грудь, отбросив меня, как тряпичную куклу. Пока я летел, он выстрелил из свободной руки — не лучом, а сгустком липкой, тёмной энергии. Она облепила мой Деструктор. Оружие взвыло, системы заморозились. Магический саботаж. Вывел из строя тяжёлое оружие. Я приземлился на спину, “Орион” выпал из руки. УльтраХранитель уже заносил меч для завершающего удара

- “МУЭРТО!” – крикнул Рефлектор

Инстинкт. Рука рванулась не к основному оружию, а к тактическому поясу. Кинетическая граната “Эхо”. Я выдернул чеку и швырнул её не в него, а под его ноги, в точку между ним и мной. Одновременно я рванулся вбок, к груде обломков. УльтраХранитель, почуяв неладное, попытался отпрыгнуть, но “Эхо” сработала не как обычная граната. Она выпустила сферическую ударную волну чистого кинетического воздействия, которая не наносила урона, но с огромной силой отталкивала всё от эпицентра. Его отшвырнуло, как пушинку, на несколько метров. Он грузно рухнул, потеряв на секунду равновесие. Этой секунды хватило. Я был уже на ногах, в руках — энергетический револьвер. Я не целился в броню. Я целился в Т-образную прорезь шлема. Шесть зарядов повышенной мощности, один за другим. Багровый щит вспыхнул, пытаясь поглотить, но точечный, скорострельный огонь пробил его. Два последних заряда ударили прямо в его “лицо”. Шлем дёрнулся, бело-багровый свет на миг погас, сменившись искрами и дымом. Он издал первый звук — не шипение, а гортанный, яростный рёв боли. Но он не упал. Он встал. Шлем был повреждён, из прорези сочилась едкая жёлтая жидкость, но белый свет в глубине горел ещё ярче. Ярость. Он забыл про щит. Он забыл про магию. Он просто ринулся на меня, меч занесён для сокрушительного удара, его нельзя было парировать. И тут я увидел их. Канистры. Ржавые, огромные, сваленные у входа в здание. Знак опасности — горючий газ. Идея, безумная и яростная, оформилась в долю секунды.

- “Граусэм! Твой прибор! Можешь создать импульс, чтобы качнуть, но не взорвать одну из этих бочек? Отправить её ко мне, как мяч?” — заорал я, отскакивая от очередного удара, который раскрошил плиту там, где я только что стоял.

- “…Теоретически да! Но зачем?!” — отозвался он, едва слышно сквозь гул боя.

- “ДОВЕРЬСЯ! Рефлектор, прикрывай его!”

Я не стал ждать ответа. Собрав все силы, я рванул не от УльтраХранителя, а к нему, вплотную. Нарушив все дистанции. Я вцепился в его руку с мечом, погасив инерцию ударом ноги в грудь. Мы свалились в кучу, хитин скрежетал о мою броню. Его свободная клешня вонзилась мне в бок, прошивая броню. Системы закричали о повреждениях. Но я был там, где хотел — прямо между ним и грудой канистр.

- “СЕЙЧАС, ГРАУСЭМ! ЛЕВЕЕ! СИЛЬНЫЙ, КОРОТКИЙ ИМПУЛЬС!”

Из золотистого купола, уже почти раздавленного, вырвалась узкая, сфокусированная волна энергии. Она ударила не в канистры, а в стену рядом с ними. Ударная волна от взрыва камня подхватила одну из канистр и понесла её, кувыркаясь, прямо в нашу сторону. УльтраХранитель, почувствовав неладное, попытался отшвырнуть меня. Но я держался мёртвой хваткой. Канистра приземлилась в метре от нас с глухим лязгом. Время замерло. Я взглянул в белую прорезь его шлема.

- “Ты не просто зверь. Ты можешь понимать. Слушай. У тебя есть разум. Коллективный. Я это знаю. Ты видишь это?” — Я вырвал одну руку и указал на канистру, затем на беснующуюся толпу, на его собственный светящийся меч. - “Ты и твой улей сможете пережить многое. Но не огонь. Не чистое пламя. Я могу поджечь этот газ. Он сожжёт не только тебя. Он сожжёт воздух вокруг. Он выжжет эту площадь. А потом мы подожжём следующую. И следующую. Мы будем жечь, пока от твоего “разума” не останется пепел. Или…”

Я сделал паузу, вкладывая в свой статичный, механический голос всю возможную ясность.

- “…Или ты остановишь их. Прямо сейчас. И мы поговорим. Не как жертва и хищник. Как… стороны. У меня есть предложение. Для тебя и твоего улья. Предложение, от которого ты не сможешь отказаться.”

Его багрово-белый взгляд был прикован к канистре. К моему лицу. К амулету на моей груди, который всё ещё пульсировал в унисон с его сердцем-артефактом. В его бездонном свете мелькало что-то — не страх. Расчёт. Оценка угрозы. Осознание, что перед ним не просто добыча, а нечто, способное нанести ущерб, с которым нельзя не считаться. Он не двигался. Толпа вокруг Рефлектора и Граусэма тоже замерла, как по невидимой команде. Тишина, звенящая и напряжённая, длилась три секунды. Пять. Десять. Затем УльтраХранитель медленно, очень медленно, опустил свой кристаллический меч. Острие коснулось земли. Он издал звук — не шипение и не рёв. Низкий, вибрирующий гортанный гул, похожий на отдалённый колокол. И по этому звуку вся серая, копошащаяся масса Миклоидов разом отступила. Они отползли, рассеялись по тенистым улицам, скрылись в трещинах, оставив на площади лишь изувеченные тела и нас — троих живых и одного непостижимого. Рыцарь-чудовище поднял свою клешню (не ту, что была в моём боку — я всё ещё держал её) и сделал едва уловимый жест — “следуй”. Я осторожно разжал хватку и отполз, поднимаясь на ноги. Боли не было — только холодные отчёты систем о пробоине в корпусе, пока. Я кивнул Рефлектору и Граусэму, жестом показывая: “Всё в порядке. Идём”. Граусэм, потрясённый, деактивировал щит. Его взгляд метался от меня к УльтраХранителю. Рефлектор, опираясь на Томпсон, тяжело дышал, если так можно сказать о роботе его плащ был порван в клочья.

- “Что… что ты сделал?” — прошептал Граусэм.

- “Предложил сделку. А теперь, Рефлектор… Кажется, твоя очередь блеснуть красноречием. Объясни нашему новому “другу”, почему союз с нами — лучшее, что с ним могло случиться.” — хрипло ответил я, не сводя глаз с спины чудовища, которое теперь вело нас в самое сердце своего гнезда. Мы шли за УльтраХранителем вглубь Древнего Города, к месту, где, как я теперь был уверен, находился не просто “мозг” улья, а нечто большее — сознание, с которым можно было вести переговоры. Война была уже не просто местью. Она становилась коалицией. И первым её призрачным, ужасающим легионом должны были стать те, кого все считали лишь бессмысленной чумой — Миклоиды.

УльтраХранитель привёл нас не в логово, а в святилище.

Центральный зал древнего города, должно быть, когда-то был тронным залом или храмом. Высокий сводчатый потолок, украшенный фресками, изображавшими звёзды и спирали галактик, теперь был скрыт под живым, пульсирующим покровом биомассы. По стенам, вместо древних знамён, свисали гроздья яйцевидных капсул, в которых мерцали зародыши новых форм. В центре зала на возвышении из сросшихся кристаллов и хитина лежало Яйцо. Оно было не похоже на другие: огромное, почти прозрачное, с толстой перламутровой оболочкой, сквозь которую просвечивало ядро — сгусток чистой, нестабильной энергии Хаоса, переплетённой с биолюминесцентными нитями. Это был не мозг. Это был симбиоз — квинтэссенция улья, его память, его воля. УльтраХранитель остановился перед яйцом, опустил голову и издал тот же низкий, вибрирующий гул. Оболочка задрожала. Из неё вытянулись тонкие, светящиеся щупальца и коснулись его шлема. Произошёл беззвучный обмен данными. Затем щупальца отступили, и из верхней части яйца медленно выделилась фигура. Она была человекообразной, но изящной, почти хрупкой, будто сплетённой из света и тёмного шёлка. Её “кожа” была гладкой, обсидианово-чёрной, испещрённой мерцающими голубыми прожилками. Лицо — гладкая маска без черт, лишь два углубления, из которых лился мягкий, всепоглощающий белый свет. Это был Посол — голос коллективного разума, созданный для коммуникации. Он парил в сантиметре от пола, его “взгляд” скользнул по нам, задерживаясь на амулете у моей груди, на лице Граусэма, на федоре Рефлектора. Потом раздался голос. Он звучал не в ушах, а прямо в сознании, собранный из обрывков чужих воспоминаний, голосов ассимилированных жертв, но сложенный в чёткую, холодную логику.

- “Вы — не добыча. Вы — угроза. Вы предлагаете переговоры. Обоснуйте.”

Рефлектор выступил вперёд, сняв федору. Его обычная бравада уступила место холодной, неумолимой убедительности дипломата, который видит шах и мат.

- “Мы — угроза для твоего выживания, только если ты сделаешь нас своими врагами. Сейчас твой главный враг — не Голебрасы в своих норах. Твой враг — Империя Диостил. Они не знают компромиссов. Они не ассимилируют. Они стерилизуют. Они выжгут этот мир до основания, как сделали с другими, если узнают о тебе. А они узнают. Рано или поздно. Потому что они ищут каждую крупицу Хаоса, чтобы подчинить или уничтожить. Ты — аномалия. Ты — цель.”

Посол медленно парил в воздухе. Голубые прожилки на его теле пульсировали ярче.

- “Империя далеко. Голебрасы — здесь. Они атакуют. Они жгут.”

- “Потому что ты атакуешь их!” – парировал Рефлектор.

- “Это порочный круг. Ты растишь улей, тебе нужно пространство, ресурсы. Они защищаются. Вы взаимно уничтожаете друг друга, истощая силы, которые понадобятся, когда придёт настоящий хищник. Мы предлагаем выход. Союз.”

- “Союз с тем, кто только что угрожал нам огнём?” — голос в сознании прозвучал с оттенком ледяной иронии.

- “С тем, кто доказал, что может быть и угрозой, и… партнёром.” — спокойно сказал я.

- “Мы не просим тебя прекратить существовать. Мы предлагаем тебе новую экологическую нишу. Не здесь, в руинах забытого мира. А в войне, которая решит судьбы многих миров. Твои солдаты сильны. Они учатся. Они адаптируются. Представь, что будет, если направить эту эволюцию не на пожирание соседей по руинам, а на уничтожение машины, которая хочет уничтожить всё живое, включая тебя. Ты получишь новые территории для роста. Новые… данные для ассимиляции. И защиту. Нашу защиту.”

Граусэм, до этого молчавший, заговорил, и в его голосе звучало неподдельное научное восхищение.

- “Ты — величайший биологический эксперимент вселенной! Но ты ограничен этой пещерой! Представь доступ к технологиям других миров! К энергии звёзд! К знаниям, которые позволят тебе эволюционировать не вслепую, а целенаправленно! Мы можем дать тебе это. В обмен на твою армию. На твоё… сотрудничество.”

Посол замер. Казалось, он обрабатывал информацию, сверяя её с тысячами сознаний улья. Белый свет из его глазниц стал мерцать, проецируя быстрые вспышки образов: карты миров, схемы имперских баз, образы Униботеков, сцены сражений, поглощённые из памяти павших Голебрасов.

- “Риск велик. Империя мощна. Ваши шансы?”

- “Без тебя — 40%. С тобой — 60%. А с армией Голебрасов, которую мы получим после этой демонстрации, — 70%. А дальше — по ходу пьесы. Но одно я знаю точно: стоять на месте — значит гарантированно проиграть. Империя уж точно не остановится.” — без колебаний солгал Рефлектор. В этом был весь Рефлектор — он продавал не шанс, а веру в него

Молчание длилось долго. Затем Посол медленно кивнул своей безликой головой.

- “Принимается. Условия: вы обеспечиваете безопасность этого улья от атак Голебрасов. Мы получаем доступ к технологиям и данным. Наши боевые формы будут действовать под вашим стратегическим руководством, но тактический контроль остаётся за ульем. Мы не станем пушечным мясом. Мы — хищники, а не скот.”

- “Договорились!” — Рефлектор улыбнулся, и в этой улыбке была вся его азартная, опасная сущность.

- “Теперь, amigo, пора показать наш козырь тем, кто думал, что мы просто ищем смерти.”

Возвращение в “Последний Причал” было иным шествием. Мы шли не как пленники или просители, а как триумфаторы, впереди которых плыл призрачный Посол, а по флангам, растворяясь в тумане, двигались тени Стратов — уже не как угроза, а как почётный эскорт. Весть о нашем возвращении, должно быть, опередила нас — у ворот стоял не обычный патруль, а целый взвод, выстроенный в две шеренги. И на лицах их касок, за тусклыми зелёными сенсорами, читалось не настороженность, а шок. Чистый, неприкрытый шок. Мы прошли через ряды молча. Ветер свистел в развалинах, разнося шепот:

- “Они живы… И… оно с ними…”

Зал Совета встретил нас ледяным молчанием. Карнитин сидел на своём месте, его голограмма-лицо всё так же улыбалась, но постукивание манипулятора по камню было нервным, прерывистым. Командиры застыли, как изваяния. В воздухе висело напряжение, густое, как смог. Мы остановились в центре. Посол парил рядом, его безликий взгляд скользнул по перечёркнутым гербам на стене, задержался на Карнитине.

- “Лейтенант Карнитин. Мы возвращаемся с выполненным условием. Супергнездо не уничтожено. Оно… переубеждено.” – голос Рефлектора прозвучал громко и чётко, нарушая тишину.

Один из командиров, тот что на гусеницах, с рычанием вскочил, его энерго-копьё было направлено на Посла.

- “Ты привёл ЭТО сюда? В наш дом? Это предательство! Клятвопреступление!”

- “Никто не предавал клятв, которой не давал. Вы просили обезвредить угрозу. Угроза обезврежена. Более того, она готова стать щитом.” – холодно парировал я.

- “Щитом? Это чума, Архитектор! Чума, которая пожирала нас годами! И ты предлагаешь нам спать рядом с ней?” – голос Карнитина наконец прозвучал. Его голограмма дрогнула.

Граусэм скрестил руки на груди. Его голографические глаза сузились.

- “Ошибаешься, Лейтенант. Это не чума. Это – высшая форма адаптивной жизни в условиях перманентной войны. Которая, кстати, поумнее многих здесь присутствующих. Она научилась тому, что вы так и не смогли: эволюционировать под давлением обстоятельств. И теперь она предлагает вам то, чего у вас нет – численность, способность к мгновенной регенерации и тактическую гибкость, недоступную даже Империи.”

- “Они убивали наших!” – проревел командир с гусеницами.

- “А вы – их. И так по кругу. Пока не пришла Империя и не стёрла с лица земли вас обоих. Мы предлагаем разорвать этот круг. Улью нужны новые территории, новые источники энергии. Война с Империей даст и то, и другое. Вам нужна армия, способная противостоять железному кулаку Диостила. Она перед вами.” – безжалостно констатировал Рефлектор.

Карнитин медленно поднялся. Его манипулятор с тесаком больше не постукивал – он был сжат в кулак.

- “И что? Мы просто забудем? Простим? Будем сражаться плечом к плечу с тем, что обратило наших братьев в безумных тварей?”

- “Никто не просит забывать. Я тоже ничего не забыл. Ни боли, ни предательства, ни лиц тех, кого отняли. Но я знаю, что ради своей цели надо иногда идти на перекор себе. Идеалы ослепляют. Заставляет хвататься за пистолет, когда нужен скальпель. Вы можете остаться здесь. Хранить свои идеалы, как реликвию. И умереть с ней, когда Империя наконец до вас доберётся. Или… вы можете изменить их. Эволюционировать. Выбор за вами.” – сказал я. Мои слова упали в тишину, как камни.

- “Вы остаётесь здесь, в “Последнем Причале” и на других базах. Вы – наш тыл, наша мастерская, наша крепость в Забытом мире. Улью будет отдан сектор Древнего Города и прилегающие территории. Никаких атак друг на друга. Вместо этого – обмен. Вы делитесь технологиями ремонта, тактическими данными об Империи. Улей предоставляет биомассу для лечения тяжелых ранений, разведданные, полученные через свою сеть, и, когда придёт время, свои боевые формы. Первый совместный удар мы нанесём не здесь. Мы возвращаемся на Фиониз. Ильинский синдикат проводит совещание всех своих боссов. Мы вгоним им клин в самое сердце, а их ресурсы обратим на создание нашей армии. Именно тогда мы и соберём все наши силы, чтобы вступить на земли мира Меча и Магии, где и начнётся главное шоу.” – сказал Рефлектор.

Карнитин закрыл глаза. Его голограмма-лицо погасла на секунду, оставив лишь тёмную решётку. Когда оно зажглось снова, улыбка на нём казалась ещё более жуткой, но в ней появилась решимость.

- “Соберу общий совет. Всех выживших общин. Вы будете говорить с ними. Не я. Вы. И ваш… новый союзник. Если они согласятся… то “Последний Причал” и остатки Голебрасов вновь вступят в войну. Но не под вашими знамёнами. Под нашими старыми. Ради будущего, которое мы когда-то хотели защитить.”

Он посмотрел на Посла

- “И ни шага за пределы оговоренных территорий. Ни одной атаки на наших. Нарушение – и любой союз аннулируется. Мы будем жечь вас до последней споры, даже если это будет наш последний поступок в этой реальности.”

Посол медленно кивнул. Голос в наших сознаниях прозвучал ровно и холодно:

- “Принято. Границы будут соблюдены. Данные – переданы. Мы начинаем подготовку к переброске боевых единиц. Укажите точку сбора.”

Рефлектор улыбнулся. Настоящей, широкой, азартной улыбкой.

- “Укажем. На Фионизе, в старом секторе 7-Гамма. Там нас ждёт один заброшенный, но очень перспективный комплекс… “Врата-2”. Пора возвращаться, amigos. Пора начинать настоящую войну.”

Мы вышли из Зала Совета под пристальными взглядами. Но теперь это были не взгляды на врагов или чужаков. Это были взгляды на тех, кто принёс в их мёртвый мир нечто невозможное – выбор. И пусть этот выбор был страшен, пусть он пахл пеплом и чумой, но это был их выбор. Не диктат судьбы. Не приговор. А решение.

На обратном пути к Вратам, уже в сопровождении молчаливого отряда Голебрасов для “координации”, Граусэм шёл рядом со мной.

- “Ты понимаешь, что мы только что совершили? Мы не просто заключили союз. Мы создали протокол симбиоза между машинным интеллектом, биологической сверхжизнью и… остатками свободной воли. Это новое качество войны. Фаллризен мечтал об управляемом Хаосе. А мы… мы дали Хаосу разум и цель.” – прошептал он, и в его голосе звучал трепет первооткрывателя.

Я ничего не ответил. Я смотрел на убегающую вдаль мёртвую землю, но видел не её. Я видел лицо Дельты. Видел Гамму. Видел стены Имперской тюрьмы. И впервые за долгие годы ненависть в моём ядре горела не просто ослепляющим пожаром, а холодным, сфокусированным пламенем реактивного двигателя. У меня появилась не просто цель. Появился план. Появилась армия. И… Небольшое отвращение к самому себе… Гефест внутри меня, тот, кто когда-то работал за Финиты и чтил кодекс наёмника, содрогнулся бы от этой сделки с кошмаром. Но Гефест был мёртв. Остался только Винсент Муэрто. И ему нужна была любая пушка, которая стреляет в Империю.

- “Сначала синдикат. Потом Дельта. Пора возвращаться.” – тихо сказал я, больше для себя.

И “Врата-2”, мерцая впереди, будто вторили мне, готовые разорвать пространство и перенести нас обратно на выжженные равнины Фиониза – туда, где уже начинала сходиться кровь и сталь для новой, последней великой войны.

АКТ 2 /// Глава 20 "Остатки Судного дня"

Я сидел в давно уже ставшим родным для меня кабинете Рефлектора, наедине со своими мыслями. Рефлектор должен был мне сейчас рассказывать брифинг к будущей миссии, да только вот он опаздывает, скорее всего опять местные Серчи отвлекли его по пустякам, такое часто бывает.3 дня…3 дня прошло с тех пор как я был в Забытом мире. Теперь на главной базе Либертада стало более оживлённо чем когда либо, ведь местные Серчи бухают и веселятся не только с самими собой, но теперь и с Голебрасами и пытаются так же напоить двух Стратов. К сожалению безуспешно. Вся эта атмосфера навевала знакомые воспоминания моей юности, когда я был обычным вольным Серчем жившим для себя… Каким же я был наивным глупцом… Я посмотрел на свои ладони. В них находились встроенные усиленные манипуляторы магнитного поля, по простому “ВУММП”. Вчера заезжал к Рубену и тот мне предложил их купить, в итоге я взял, да только вот я переоценил свои возможности. ВУММП требуют колоссальной концентрации в моменте, даже обычную медную катушку мне было трудно сдвинуть с места и поднять в воздух, не говоря уже о движущихся объектах. С отталкиванием всё в разы легче, нужно просто сконцентрироваться на своём оружии, после чего в нужный момент влить всю свою энергию и концентрацию в удар. В итоге сработает механизм при котором магнитный импульс выпущенный из ВУММП сможет усилить кинетическое воздействие на объект. Звучит слишком сложно, но на практике – легко. Я сам в этом убедился.

ВУММП тихо гудели, ощущаясь как чужеродные узлы под металлом ладоней. Не больно, но инородно. Как шрамы, которые ещё не зажили. Я сжал кулаки, и лёгкая вибрация отозвалась в предплечьях. Энергопотребление — 2.3% от общего запаса на полный импульс. Мало на бумаге, много в бою, где каждая процентная точка может отделять жизнь от перезагрузки.

Дверь открылась без стука.

- “Прости, amigo. Эти ребята с нижних складов опять устроили спор, кто из них самый тупой идиот во всём Ковчеге. Пришлось играть в арбитра. Налил обоим, чтобы не ссорились.” — Рефлектор вошёл, снял федору и бросил её на вешалку, которая с писком отъехала в стену. Его красный окуляр мягко светился в полумраке кабинета.

- “Начинаем” – Он щёлкнул пальцами, и в центре стола возникла голограмма — схема многоуровневого комплекса “Омега”, утопленного в скальном основании Внешнего Пояса Ковчега.

- “Завтра в 20:00 по ковчеговому времени там начнётся совет директоров Ильинского синдиката. Присутствуют все: Илья Ефронтов, Гамма, Ульям Щуков, остальные пять “акционеров”. Плюс охрана: два десятка наёмных Серчей и, по нашим данным, их личные элитные охранники, что-то вроде роботеков, их вроде производит “tromperie incorporated”. Сканирование показывает систему подавления телекоммуникаций.” Я молчал. Голограмма вращалась, показывая вентиляционные шахты, грузовые лифты, слабые точки.

- “Задача проста, как дробовик: проникнуть, добраться до служебного терминала в кабинете Ефронтова, скачать все данные с его личного сервера. Всё остальное — на твоё усмотрение.” — Рефлектор посмотрел на меня. Его голос потерял привычную театральность.

- “Но слушай внимательно, Муэрто. Мы с Граусэмом не сможем прикрыть тебя. Нам нужно быть в Забытом мире. Остатки Голебрасов созвали совет старейшин. Если мы появимся там с Доктором Графом… это будет знак. Либо они примут нас как союзников, либо попытаются разобрать на запчасти. Поэтому ты будешь один.”

“Один”. Это слово повисло в воздухе, тяжёлое и знакомое. Я всегда был один. С командой, без команды — в финале счёт всегда сводился к одному. К моим рукам, моему оружию, моей ненависти.

- “План есть?” — спросил я, не отрывая взгляда от голограммы.

- “Конечно, ещё спрашиваешь! Стандартное проникновение через систему вентиляции главного холла. Там меньше всего датчиков движения. Далее — вот по этому служебному коридору.” — Рефлектор выделил маршрут мерцающей линией.

- “Охрана меняется каждые четыре часа. В 19:45 будет пятиминутное окно, когда на постах будет минимальный состав. Дальше — твоя импровизация. Главное — данные. Всё остальное — вторично.”

“Всё остальное”. В эти слова мы оба вкладывали разный смысл. Для него — это устранение цели. Для меня — шанс встретиться с Гаммой. Сказать ему всё, что копилось четыре года в темноте камеры. Не словами. Металлом и плазмой.

- “Данные — ключ к их финансам, контрактам, связям внутри Ковчега. С ними мы сможем давить на слабые места, подкупать, шантажировать. Это оружие мощнее целой армии. Не подведи нас, amigo.” – продолжил Рефлектор. Он положил передо мной маленький чип. - “Это ключ-взломщик. Подключи его к любому терминалу синдиката, и наша ИИ-девочка “Либерта” сделает всё остальное. Загрузит всё, что найдёт, и самоуничтожится.”

Я взял чип. Он был холодным и лёгким.

- “А если Гамма будет там?” — спросил я, глядя прямо в его окуляр.

Рефлектор замер на секунду. Потом медленно кивнул.

- “Тогда… тогда решай на месте. Но помни о цели. Месть — плохой тактик. Она ослепляет. А слепой в пасти акулы — уже труп.” Мы смотрели друг на друга. Два робота. Один — романтик свободы, продающий иллюзии. Другой — призрак, продавший душу за право на расплату. Но в этом взгляде было что-то новое. Не союз по необходимости. Нечто вроде… понимания.

- “Возвращайся живым, Винсент. Мне надоело хоронить друзей…” — тихо сказал Рефлектор. Я встал. ВУММП в ладонях снова слабо гудели, будто чувствуя приближение боя. - “Не похоронишь.” – ответил я, своему другу.

Спустя 6 часов, “Чёрная смерть” ревела в узких тоннелях Нижнего Яруса. Я вёл её на предельной скорости, лавируя между ржавыми опорами и снующими тенями местного сброда. Воздух был густ от гари, масел и чего-то сладковато-гнилостного. Этот уровень никогда не спал. Здесь всегда что-то продавали, покупали, предавали, убивали. Внезапно тоннель вывел на открытое пространство — “Площадь Павших Шестерён”, сердце самого гнилого района Нижнего Яруса. Я притормозил, двигатель “Чёрной смерти” перешёл на тяжёлое, недовольное ворчание. На площади собралась толпа. Не праздная — сдавленная, молчаливая. Все взгляды были прикованы к импровизированной платформе, на которой стояли три робота в потрёпанной, но узнаваемой синей краске на плечах — цвета “Восставших Шестерён”, одной из тех мелких группировок, что всё ещё пытались кусать Империю за пятки. Их корпуса были иссечены следами пыток, оптические сенсоры выжжены. Рядом, бесстрастно и четко, как метроном, выстроился расчёт Униботеков. Их полированная броня тускло отсвечивала в грязном свете прожекторов. Никакого пафоса, никаких речей. Только протокол. Один из приговорённых дёрнулся, пытаясь что-то крикнуть своим сипящим вокодером:

- “…не конче…”.

Звук был тут же заглушён резким, сухим хлопком имперской винтовки. Выстрел в голову. Корпус замертво рухнул на ржавый металл настила. Толпа ахнула — не от ужаса, а от какого-то странного, подавленного выдоха. Никто не бросился спасать. Никто не закричал. Я провёл взглядом по этим безликим маскам — гражданским, рабочим, Серчей. В их позах не было страха. Было что-то другое. Усталость? Привычка? Нет. В углах оптических сенсоров, в слишком плотно сжатых кулаках, в едва заметном наклоне головы читалось недовольство. Глухое, тлеющее, как шлак в потухшей топке. Они смотрели на палачей не со страхом рабов, а с холодной, расчётливой ненавистью заключённых, наблюдающих за надзирателем. Это была не скорбь по повстанцам. Это была ненависть к порядку, который давил их всех — и мятежных, и покорных. Второй выстрел. Третий.

Шестерни провернулись, процедура завершена. Униботеки развернулись и мерным шагом покинули площадь, оставив на платформе три бесформенных груды металлолома. Толпа медленно, нехотя начала расходиться. Шоу кончилось. Жизнь, жалкая и серая, продолжалась. Я снова дал газу. “Чёрная смерть” рванула в сторону ближайшего выезда на Внешний Пояс. Картинка с площади не отпускала. Эти лица… это недовольство… Рефлектор со своим “Либертадом” продавал иллюзию свободы. Но то, что я видел сейчас, было семенами настоящей, дикой, неконтролируемой ярости. Из такой почвы можно вырастить не союзников, а пожар, который сожрёт всё. И, пожалуй, именно этого и требовала моя месть.

База “Омега” оказалась именно такой, как на голограмме: уродливым наростом из бронированного бетона и чёрного металла, вросшим в скалы Внешнего Пояса. Я оставил “Чёрную смерть” в укрытии за полкилометра, завернув её в маскировочное полотно. Остальной путь проделал пешком, сливаясь с тенями и ржавыми выступами породы.

Подойдя с тыльной стороны, я нашёл вентиляционный люк, обозначенный на схеме. Ржавые болты поддались беззвучному импульсу от моего мультитула. Внутри пахло пылью, озоном и чем-то ещё — сладковатым, как испарения дорогого хладагента. Шахта была узкой, приходилось ползти, пригнув голову. “Шершень” работал в фоновом режиме, сканируя пространство впереди. Тишину нарушал только гул дальних генераторов и редкие шаги патруля где-то подо мной.

Через двадцать минут ползучей тишины я достиг решётки, ведущей в служебный коридор. Как и предсказывал Рефлектор, здесь был только один охранник. Серч старой модели, с потёртой краской на плече, где когда-то была эмблема какой-то распавшейся гильдии. Он стоял, прислонившись к стене, его оптический сенсор был притушен — вероятно, просматривал развлекательный контент или общался в чате. Профессионализм синдиката заканчивался на внешнем периметре.

Я бесшумно снял решётку, выскользнул в коридор и нанёс удар. Быстро, тихо, по учебнику. Орион, работающий на минимальной мощности, пронзил корпус в месте сочленения шеи и туловища. Искры, тихий хрип — и тело Серча бесшумно осело. Я подхватил его, оттащил в тень и начал снимать броню. Она была грязной и пахла дешёвым маслом, но подходила по размеру. Через минуту я уже был в ней, надев поверх свой плащ. Шлем охранника с затемнённым визором скрывал мою уникальную “внешность”. Его же винтовку взял в руки — не для стрельбы, а для маскировки. Байкерский шлем пришлось засунуть в наспинный отсек.

Теперь я выглядел как ещё один скучающий наёмник синдиката.

Следуя по памяти вдоль маршрута, я вышел в главный холл. Это было просторное помещение с высоким потолком, отделанное дорогими композитными панелями под мрамор. По бокам стояли статуи — стилизованные изображения Серчей и людей, символизирующие “единство труда и капитала”. Ирония была гуще машинного масла. Сейчас холл был пуст, лишь где-то вдалеке слышались шаги. Где-то здесь, согласно схеме, должен был быть проход в служебное крыло, ведущее к кабинету Ефронтова.

Но прежде чем двинуться дальше, я заглянул в ближайший открытый проём — огромный ангар. И замер.

Внутри, под светом холодных прожекторов, стояла машина. Она была похожа на гигантское полое колесо, стоящая вертикально, с четырьмя мощными сочленёнными ногами, сложенными по бокам. Корпус — чёрный матовый металл, без опознавательных знаков. По бокам я разглядел выпуклости — вероятно, те самые ионные пушки. Конструкция дышала агрессией и безумной инженерной мыслью. Это не было серийной моделью. Это была чья-то личная игрушка. Я отвернулся. Не сейчас. Сначала данные. Схема Рефлектора светилась в моей памяти. Служебный коридор должен был быть за углом. Я двинулся туда, стараясь идти небрежной, скучающей походкой наёмника, каким я сейчас казался. Моя украденная винтовка безвольно болталась на ремне. Коридор оказался узким и тускло освещённым, ведущим вглубь комплекса. И тут я услышал голоса. Не из коридора, который вёл к кабинету Ефронтова, а из массивной дубовой двери справа. Дверь была приоткрыта на сантиметр, и из щели лился резкий, напряжённый свет и перепалка голосов. Я знал этот план. Справа – зал совета. Слева – бальный зал. Я замер, прижавшись к стене рядом с дверью. “Шершень” усилил мой аудиовход, отфильтровывая гул генераторов. Голос, который я узнал бы среди миллионов – бархатный, полный ложного тепла и скрытой стальной стружки. Гамма.

- “…Нельзя просто так отказываться от контрактов в Расколотом мире, Илья! Это тридцать процентов нашего минерального потока! Да, Империя ужесточает квоты, но мы всегда находили… лазейки.”

Ответил другой голос, старше, с хрипотцой постоянного раздражения. Должно быть, Илья Ефронтов.

- “Лазейки? Они сейчас не лазейки ищут, а паяльники, чтобы их запаять! После инцидента с поездом безопасность уже не та. Щуков, цифры.”

Третий голос, молодой и расчётливый, без эмоций. Ульям Щуков.

- “Капитал стабилен, но рост нулевой последние два квартала. Вложения в “Проект Левиафан” съели прибыль от операций в Мире Меча и Магии. Альянс Свободной Магии активно давит на наши каналы поставок эфириевых кристаллов. Потери –18%.”

Тишина в зале после цифр Щукова была гуще дыма. Я прильнул к щели, слившись с тенью косяка. Мои ВУММП, казалось, затихли, прислушиваясь вместе со мной.

- “Нулевой рост? Мы не для этого создавали Синдикат. Не для того, чтобы выживать по милости Империи. Времена Сената…” – Голос Ефронтова прозвучал как скрип ржавой пружины.

- “Времена Сената закончились, Илья.” – перебил его Гамма, и в его тоне появились стальные нотки.

- “Потому что у Сената не было “Левиафана”.”

В зале послышалось движение, звук шагов по полированному полу.

- “Ты слишком много вкладываешь в этот игрушечный проект, Гамма, Имперские патрули уже шныряют вокруг наших доков. Они что-то пронюхали.” –– сказал другой голос, женский, ледяной. Одна из “акционеров”, вероятно.

- “Они пронюхали именно то, что я и хотел, чтобы они пронюхали, дорогая Кира. Они видят перспективу. Они видят колесо, которым может перемолоть любого повстанца в любом тоннеле. Они видят… выгодного партнёра.” – ответил Гамма, и я представил его самодовольную ухмылку

- “Ты предлагаешь нам легализоваться?” – Ефронтов не скрывал отвращения.

- “Я предлагаю нам победить. Старая модель умерла. Торговый сенат рухнул, потому что пытался править из тени. Империя правит силой. Но силу можно купить. Можно… арендовать. “Левиафан”– это наш билет за стол переговоров. Упрощённая модель для массового производства – для Империи. А усовершенствованная… для нас. Чтобы напомнить им, что даже у цепного пса есть клыки.” – парировал Гамма. Его голос приобрёл проповеднический, гипнотический оттенок.

- “Безумие… Играть в эти игры с Диостилом – всё равно что дразнить плазменную торпеду. Они не ведут переговоры. Они ассимилируют или уничтожают.” – прошипел Ефронтов.

- “Именно! Они уничтожают слабых и непокорных. А сильных и полезных… ассимилируют. На выгодных для сильных условиях. Мы станем не подпольным синдикатом, а… привилегированным подрядчиком. Единственными, у кого есть эта технология. Понимаете? Контроль через незаменимость!” – воскликнул Гамма, и в его голосе прозвучала неподдельная радость, будто он ждал этого возражения.

- “А твои новые… “воспитанники”?” – спросил Щуков, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме равнодушия – холодный интерес.

- “Ах, мои ассасины! Живое доказательство нашего нового подхода. Не тупые болванки вроде старых Роботеков. Модульные, адаптивные, с коллективным тактическим интеллектом. Они могут разобраться на части, чтобы пролезть в любую щель, и собраться за секунды. Идеальные стражи. Идеальные убийцы. А ещё… у меня есть для вас сюрприз. Некоторым из вас он уже знаком. Вернее, вы знакомы с его… предыдущей версией из моих рассказов.”

В моём процессоре что-то ёкнуло. Холодная струя предчувствия прошла по внутренним шинам. Я почувствовал, как сжимаются фиктивные мышцы.

- “Приказ 1177 был выполнен. Объект был восстановлен, модернизирован и… перевоспитан. Он больше не одержим бредовыми идеями о человечности. Теперь он одержим служением. Позвольте представить – мой верный пёс. ПротоР-2.” – произнёс Гамма с театральной важностью.

Раздался тяжёлый, механический скрежет, звук шагов, в котором слышалось что-то неправильное – словно шагало нечто, собранное из обломков кошмаров. Я не мог видеть, но звука было достаточно. То был звук из прошлого. Звук провала. Звук смерти Гари и Костяна. Звук моего унижения.

- “Восхитительно…” – прошептал кто-то.

- “Гамма, это… это же настоящий прототип Расчленителя…” – начал Ефронтов, и в его голосе впервые зазвучал страх.

- “Тот самый. Но теперь он на нашей стороне. Вернее, на моей. И он – живое доказательство, что прошлое можно не хоронить, а… переплавить во что-то более полезное.” – с наслаждением подтвердил Гамма.

Моя рука сама потянулась к рукояти Ориона. Магниты в ладонях загудели, отзываясь на всплеск энергии. Я заставил их замолчать. Не сейчас. Ещё не время.

- “Ладно, зачем я вам всё это объясняю. Лучше увидеть наглядно. К тому же, у меня для вас всех есть небольшой… сюрприз от нашего общего покровителя.” – сказал Гамма, и его голос внезапно стал плоским, деловым, как лезвие бритвы.

В зале наступила мёртвая тишина.

- “Какой ещё покровитель?” – резко спросила Кира.

- “Тот, кто платит больше всех – Империя Диостил.” – тихо, но отчётливо произнёс Гамма.

Взрыв негодования. Стук опрокидываемого стула, возгласы: “Предатель!”, “Я так и знал!”.

- “Тише, тише. Это не предательство. Это… эволюция. Вы думали, мы собирались вечно прятаться в этих ямах? Империя даёт стабильность. Порядок. А порядок – лучшая среда для бизнеса. Просто ваш бизнес… устарел.” – голос Гаммы перекрыл шум, и в нём не осталось ни капли прежнего дружелюбия. Только холодная сталь.

- “Ты продал нас!” – закричал Ефронтов.

- “Нет. Я выполнил контракт. Мне поручили нейтрализовать Ильинский синдикат как независимую силу. И я это сделаю. Но я всегда стараюсь извлечь из задания максимальную прибыль. Ваши активы, ваши каналы, ваши наработки… всё это теперь перейдёт под контроль Империи. Через меня. А вы… вы станете демонстрацией эффективности новых протоколов. Я давал вам шанс… Вы сами решили избрать жалкий путь.” – спокойно ответил Гамма.

- “Охрана!” – завопил Щуков.

Но его крик был заглушён новым, жутковато знакомым звуком – низким, механическим рычанием ПротоР-2 и тихим, синхронным жужжанием множества сервоприводов.

- “Исполнить приказ 26” – без тени эмоций сказал Гамма.

И начался ад.

Зал совета превратился в бойню. Звуки были ужасны: нечеловеческие крики, перебиваемые сухими хлопками энергетического оружия, скрежетом рвущегося металла, влажным хрустом. Я слышал, как голос Ефронтова обрывается на полуслове, как визжит Кира, как Щуков что-то бормочет, пытаясь взломать терминал. Охрана — те самые наёмные Серчи — открыла беспорядочную стрельбу, но их выстрелы быстро стихли, заглушённые точными, хлёсткими разрядами ассасинов Гаммы.

Я стоял за дверью, и каждая клеточка моего существа требовала ворваться туда. Но разум, холодный и расчётливый, диктовал другое. Данные. Сначала данные. Пока Гамма занят зачисткой, пока его игрушки отвлечены… у меня есть окно.

Пять, максимум семь секунд.

Я развернулся и пошёл вглубь служебного крыла, ускоряясь. Не бежал — шёл. Камеры здесь уже должны были ослепнуть от перегруза: синдикатские системы не были готовы к тому, что сейчас творилось в зале совета. Дверь в кабинет Ефронтова была заперта. Импульс. Замок всхлипнул и умер.

Внутри — стерильная роскошь. Стол из чёрного композита, панорамный экран с видом на пояс астероидов, личный терминал, уже мигающий аварийным красным. Я метнулся к нему, вогнал чип.

- “Либерта, работай.”

Процент загрузки побежал вверх.

12%.

19%.

И тут – щелчок. Не сигнал тревоги. Хуже.

Я резко обернулся. Из потолка, без звука, сложившись как насекомое, сполз первый ассасин. Он был ниже Расчленителя, но куда… неправильнее. Суставы вытягивались, словно резина, магниты щёлкали, перебирая конфигурации. Голова — вытянутая, хищная, как у коршуна, кожа на ней была слишком живой, слишком натянутой. Фиолетовые глаза вспыхнули. Второй — справа. Третий — уже за спиной.

- “Вот и всё…” — выдохнул я.

Они рванули одновременно. Я ушёл вбок, Орион вышел из ножен сам. Рывок. Удар. Первый ассасин разобрался в прыжке — грудная клетка ушла в стороны, клинок прошёл сквозь пустоту. Его нога хлестнула меня по корпусу, как кнут. Броня выдержала, я — нет, меня отбросило в стол. ВУММП взревели. Я оттолкнулся от пола магнитным импульсом, врезался в потолок, тут же сорвался вниз. Второй ассасин уже был там. Я не бил — врезался. Усиленный импульс вошёл в корпус, как молот. Его отбросило в стену, магниты не успели среагировать — суставы разлетелись, как мусор. Третий был быстрее. Он бежал по стене. Ногами. Лезвиями. Я ушёл под него, выстрелил в упор. Не целясь. Плазма прошла навылет, но он даже не замедлился. Его голова отделилась от тела и полетела — на магнитной тяге, прямо мне в лицо. Я поймал её рукой. И сразу же сконцентрировал всю свою магнитную силу в кулаке. Голова взорвалась искрами и кожей.

- “67%...” – шепнула Либерта.

Поздно. Потолок рухнул. Они пришли стадом. Пять. Нет — шесть. Они не заходили — вливались в помещение, разбираясь и собираясь на ходу. Один распался на три части, обошёл меня с флангов и собрался уже за спиной. Я крутился. Резал. Стрелял. Отталкивался. Это был не бой — это был танец на грани сбоя. Я бил одного — второй цеплялся за спину. Сбрасывал — третий уже бил ногами, вращаясь, как пила. Я активировал щит, он вспыхнул, принял три удара и погас. Перезарядка. Плохо. Я достал складной дробовик. Мгновенно зарядил. Выстрел – Прокрут, Выстрел – Прокрут, Выстрел – Прокрут, Выстрел – Прокрут, Выстрел – Прокрут.

Я яростно давил на курок и вращал, плазма рвала ассасинов на куски, но они не отступали. Магниты щёлкали, тела собирались снова, даже без голов. Но я не останавливался. Выстрел – Прокрут, Выстрел – Прокрут! Ещё. Ещё.

Комната превратилась в мясорубку из металла.

- “99%” – сказала Либерта.

Последний ассасин прыгнул сверху. Я не стал уклоняться. Я вложил всё. ВУММП вспыхнули. Импульс был таким, что воздух схлопнулся. Ассасина расплющило о пол, как насекомое.

Тишина.

Я стоял неподвижно, пока щит перезагружался.

- “Загрузка завершена! Для подтверждения нажмите кнопку на чипе.”

- “КАКАЯ ЕЩЁ КНОПКА!?”

В это же мгновение, огромная, 2,5 метровая фигура пробила стену, схватила меня и швырнула в противоположную сторону. Я с грохотом упал на один из банкетных столов, сломав его в дребезги, я был в бальном зале.

Грохот смолк, и я поднялся на ноги, сквозь рябь в визоре наблюдая, как из пролома в стене выходит фигура в разорванном деловом костюме. Гамма. Но не тот, что был в зале совета. Его корпус вытянулся, став выше, тоньше, смертоноснее. Ткань костюма свисала клочьями с полированного черного металла. Со спины, с шипящим звуком выдвигающихся гидравлических поршней, поднялась вторая пара рук, более длинных и гибких. Из запястий и щиколоток выскользнули узкие, как бритвы, клинки, залитые синим светом энергетической кромки. Его прямоугольная голова с 3-ёх полосным визором зелёного цвета смотрела прямо на меня, как богомол смотрящий на муху. А я на него как на недобитого комара.

- “Гефест, друг мой. А я думал, ты сгнил в имперской утробе. Какая живучесть. Прямо как у таракана.”— Его голос был уже другим: механическим, скрипучим, лишенным всякой театральности.

Я не ответил. Выпрямился, ощущая, как по внутренним шинам бегут сигналы повреждений. “Шершень” завыл тревогой, отмечая пять тепловых сигнатур, быстро перемещающихся по периметру зала. Ассасины. Они не атаковали. Ждали. ПротоР-2, вновь собранный из обломков, медленно выполз из пролома следом за Гаммой. Его корпус, нашпигованный заплатками и новыми деталями, скрипел. На месте одного глаза горел красный сенсор, второй был темной впадиной. Он дышал тяжелым, хриплым прерывистым гулом.

- “Смотри – я сберег твой старый трофей. Думал, вам есть о чем поговорить. Он многому научился. Например, не спорить с хозяином.”

ПротоР-2 издал звук, похожий на сдавленный смешок. Из его динамика послышался обрывок искаженной записи:

- “…че-ло-век…”

Я молча отстегнул плащ. Он упал на пол, открывая полный арсенал. Левая рука потянулась к складному дробовику.

- “Ох… Все те же игрушки. Никакого прогресса. Время — деньги, Гефест. А твое время истекло.”

Он щелкнул пальцами одной из верхних рук. ПротоР-2 рванул первым. Не по прямой — он прыгнул в сторону, оттолкнулся от стены, его массивное тело двигалось с пугающей гибкостью. Я выстрелил дробовиком, не целясь, чтобы создать пространство. Заряд плазмы прожег дыру в полу там, где он был секунду назад. “Шершень” взвыл — сзади. Я пригнулся, и лезвие ассасина просвистело над головой. Я развернулся, Орион в правой руке описал дугу. Клинок встретился с щуплой конечностью ассасина, отсек ее. Существо беззвучно отпрыгнуло, магниты в его культе щелкнули, призывая отсеченную часть.

А потом на меня обрушился Гамма.

Он не бежал. Он пронесся, движениями резкими, угловатыми, нечеловеческими. Все четыре его руки превратились в смазанный смертоносный веер. Я едва успел поднять Орион, парируя один удар, второй, третий — четвертый клинок скользнул по броне на груди, оставив глубокую борозду. Я отшатнулся, чувствуя, как ЭЩФ мигнул, поглощая часть урона. Гамма не отступал. Он наступал, его атаки были хаотичны, непредсказуемы: удар ногой с выдвижным лезвием в живот, мгновенный переход в серию тычков короткими клинками из верхних рук, попытка схватить мою вооруженную руку нижними. Это был танец смертельной машины, отточенный в тысячах стычек. Этот стиль… Он был мне почему-то знаком.

Я бил Орионом, но он был тяжел, а Гамма — быстр. Клинок Расчленителя прошел по воздуху, а Гамма уже был сбоку, его нога бьет по колену. Я споткнулся. ВУММП в моей левой ладони взревели. Я сконцентрировался на ближайшем тяжелом банкетном столе и оттолкнул. Импульс был грубым, неотточенным. Стол, весом в полтонны, рванул в сторону Гаммы, как пущенная катапульта. Тот отпрыгнул, легко перевернувшись в воздухе и приземлившись на стене, где задержался на секунду, впиваясь в поверхность острыми насадками на конечностях.

- “О! Новые игрушки! Магнитики? Мило.” — его голос скрипел из динамика.

С потолка, словно спелые плоды, сорвались еще два ассасина. Я выхватил “Зевсы”. Двойная очередь прошила первого в воздухе, разнеся его модульный корпус. Второй успел разобраться — его туловище и конечности разлетелись в стороны, уворачиваясь от трассера, и тут же собрались за моей спиной. Лезвие впилось в наспинную броню. Датчики закричали о пробое. Я рванулся вперед, вырывая лезвие, и развернулся, ударив прикладом дробовика по хищной голове. Хруст. Гамма не давал передышки. Пока я боролся с ассасином, он снова атаковал, теперь с потолка. Я едва успел поднять щит. Четыре клинка ударили в энергетическое поле одновременно, и оно, с треском разрядившись, погасло. Меня отбросило волной энергии. Я покатился по полу, чувствуя, как перегреваются системы.

- “Слишком медленно, Гефест! Ты застрял в прошлом. В боли. В ярости. Это делает тебя предсказуемым.” — Гамма спрыгнул, его шаги отстукивали быструю, насмешливую дробь.

Я встал на одно колено. ПротоР-2, воспользовавшись моментом, бросился в лобовую. Его гигантская пила-рука взметнулась, чтобы разрубить меня пополам. Время замедлилось. Я не стал уворачиваться. Вместо этого левая рука с ВУММП рванулась навстречу удару. Я не оттолкнул. Я притянул.

Сфокусировав всю мощь магнитов на огромной металлической пиле, я резко дернул ее на себя. ПротоР-2, не ожидавший такого, потерял равновесие, его удар сместился и вонзился в пол рядом со мной, высекая сноп искр. В этот момент правой рукой я выстрелил из дробовика ему в точку сочленения пилы с корпусом. Прокрут. Выстрел. В упор. Металл вздулся и разорвался. ПротоР-2 заревел, отдергивая искалеченную конечность.

Но победа стоила дорого. ВУММП на левой руке задымились, в моем визоре замигал предупреждающий значок: “Перегрузка магнитного манипулятора. Охлаждение: 12 секунд”.

Гамма рассмеялся — сухим, трескучим звуком.

- “Уже сломал? Хрупкое у тебя счастье.”

Он отступил на несколько шагов. И вдруг с потолка, из скрытых панелей, с шипением выдвинулись четыре стержня, увенчанные светящимися сферами. Генераторы щита. Они замерцали, и между ними растянулся мерцающее силовое поле, отгородившее дальний балкон от основного зала. Гамма легко перепрыгнул через барьер щита и оказался на балконе.

- “Отдохну немного. Развлекайся с моими детками.”

По его команде из тени колонн, из-под развалин столов, вышли шесть оставшихся ассасинов. Они двигались синхронно, их фиолетовые глаза сверкали в полумраке. ПротоР-2, истекая гидравлической жидкостью, поднялся, его единственный глаз пылал ненавистью.

Я оказался в центре кольца. Дробовик почти разряжен. Щит перезаряжался. ВУММП на одной руке мертв. “Шершень” пронзительно пищал, предупреждая об атаках со всех сторон. Гамма с балкона, невидимый за мерцающим полем щита, наблюдал. Я видел, как его силуэт берет что-то с полки. Два массивных обреза с дисковыми магазинами. Он ловко вскинул их всеми четырьмя руками.

- “Покажи класс, Гефест. Выживи. Мне нужно кому-то рассказать, как я уничтожил Синдикат. А потом… потом мы с тобой поставим жирную точку в нашем старом контракте…”

Он нажал на спуски. С балкона обрушился не огонь, а настоящая стена свинца и энергии. Не стрельба, а бешеный, непрерывный град. Обрезы в его руках стреляли с невероятной скоростью, мгновенно перезаряжаясь в его внутреннем инвентаре и появляясь то в одной, то в другой руке, меняясь местами, создавая иллюзию, что с балкона палят десятки стволов. Пули и энергетические заряды клевали пол, колонны, обломки вокруг меня, не попадая лишь благодаря щиту, который защищал самого Гамму. Он буквально поливал весь зал свинцом, не целясь, но делая любое движение смертельно опасным.

В этот момент ассасины и ПротоР-2 пошли в атаку.

Больше не было времени думать. Оставалось только действовать. Я рванулся не от огня, а навстречу ближайшему ассасину, используя его как живой щит. Пули Гаммы прошили существо насквозь, разорвав его на части. Я прокатился по окровавленному полу, выхватил один из “Зевсов” и дал очередь по ногам ПротоР-2. Тот споткнулся. Второго “Зевса” я выбросил как гранату, в последний момент активировав на нем “Эхо”. Кинетический взрыв отшвырнул группу ассасинов. Я видел их, слышал, чувствовал спиной вибрации от пуль Гаммы. Мой мир сузился до вспышек оружия, свиста клинков, предупреждений “Шершня”. Я бил, рубил, стрелял, отступал. Каждое движение стоило энергии. Каждая секунда — потери. Мне нужно было погасить эти щиты. И убить Гамму. Все остальное было шумом.

Схватка только начиналась.

Время спрессовалось в алмаз под давлением. Каждый удар, каждый выстрел Гаммы с балкона бил не столько по мне, сколько по пространству, превращая зал в смертельную ловушку. Пули и энергетические заряды рикошетили от стен, крошили мрамор, поднимали тучи острой пыли. Двигаться – значило попасть под перекрестный огонь. Не двигаться – дать ассасинам и ПротоР-2 разорвать себя в клочья.

Я сделал выбор. Не побег. Ускорение.

ВУММП на правой руке, хоть и недозаряженный, взвыл протестом. Я не стал притягивать или отталкивать. Я сфокусировал импульс на полу под собой. Магнитный толчок, грубый и неотточенный, швырнул меня в сторону, как пушечное ядро. Я пролетел над группой ассасинов, чувствуя, как лезвия рассекают воздух подо мной. Приземлился с перекатом, сразу вскочил и, не останавливаясь, рванул к ближайшей колонне. Пули Гаммы прошили место, где я был секунду назад. "Шершень" выделил в визоре слабое свечение у основания колонны – тепловой след от недавно выдвинутого механизма. Генератор щита. Он был вмонтирован в пол. Ломать его в лоб – бессмысленно, щит отразит удар. Нужно было выдернуть из сети.

Два ассасина, разобравшись на части, просочились сквозь обстрел Гаммы. Их сегменты неслись по воздуху, магниты щелкали, стремясь собрать смертоносный пазл вокруг меня. Я выхватил энергетические револьверы. Не стрелял. Нажал на скрытый рычаг. С торцов стволов с шипением выстрелили клинки на тонких, почти невидимых тросах из сплава металла и стали. Они вонзились в летящие сегменты ассасинов. Я рванул руки на себя, перекрестив тросы. Сегменты столкнулись в воздухе с хрустом, на мгновение сплелись в бесполезный комок металла – и посыпались на пол. Клинки автоматически втянулись обратно. На это ушло три секунды. ПротоР-2, хромая на поврежденную ногу, уже заносил свою уцелевшую пилу-руку. Я не стал уворачиваться. Вместо этого левой рукой, где ВУММП все еще дымились, я выдернул из наспинного отсека одну из гранат "Эхо". Не бросая, прижал ее к собственной груди, активировал и, сконцентрировав остатки силы в магнитах, оттолкнул от себя с чудовищной силой. Но не гранату – себя.

Инерционный импульс швырнул меня назад, прямо под ноги ПротоР-2. Граната, оставшаяся на полу там, где я стоял, сработала. Кинетическая волна, беззвучная и невидимая, ударила снизу в массивный корпус Расчленителя. Его подбросило, как щепку. Он грузно рухнул, на миг оглушенный.

Я уже катился к колонне. Гамма, поняв мой маневр, перенес огонь. Обрезы в его четырех руках строчили бешеным темпом, выгрызая куски мрамора у меня над головой. Осколки били по броне. Я прижался к колонне, выхватил "Деструктор". Не для стрельбы. Переключил режим на "Ударной волны". Прижал массивный ствол к полу в том месте, где "Шершень" показывал энергетический след. И выстрелил.

Звука не было. Был лишь глухой удар, словно по наковальне ударили молотом бога. Пол вокруг вздыбился, композитные плиты разлетелись, обнажив пучок светящихся кабелей и сам генератор – пульсирующий синим кристалл в стальной оправе. Я всадил в него очередь из "Зевса". Кристалл взорвался ослепительной вспышкой.

Один из четырех лучей щита на балконе погас. Поле дрогнуло, стало тоньше.

- "Находчиво! Но щитов четыре! У тебя столько времени нет!" – прокричал Гамма, и в его голосе впервые прозвучало не просто насмешка, а легкое раздражение.

Он был прав. Оставшиеся ассасины, словно получив новый импульс, бросились вперед. Их было пятеро. Они не лезли в лоб. Один полез по стене прямо к балкону, видимо, для защиты Гаммы. Остальные атаковали веером, пытаясь зажать меня в угол. А ПротоР-2 поднимался, его единственный глаз пылал безумной ненавистью. Из динамика снова послышался обрывок: "...у-бью... все-х.…"

Я оказался спиной к стене. Буквально. Дробовик разряжен, "Зевсы" почти пусты, "Деструктор" перегрет, щит еще не восстановился. Орион тяжел в руке. ВУММП на одной руке мертв, на второй – заряд на одном слабом импульсе. Гамма перестал стрелять. На балконе воцарилась тишина. Он наблюдал.

Ассасины замедлились, приближаясь, как стая волков вокруг раненого зверя. ПротоР-2, издавая скрежет, занял позицию прямо передо мной, блокируя путь.

И тогда я понял. Понял, чего ждет Гамма. Он ждет капитуляции. Ждет, чтобы я попросил пощады. Чтобы он мог это снять на камеру и послать Дельте. Чтобы унизить в последний раз.

Ярость, черная и густая, как нефть, закипела во мне. Нет. Никогда.

Мой взгляд упал на падающий с потолка, разбитый хрустальный осколок от люстры. Он медленно вращался в воздухе.

Идея ударила, как молния. Безумная. Отчаянная.

Я отпустил Орион. Меч с глухим стуком упал на пол. Я поднял обе руки, ладонями к ассасинам и ПротоР-2. Пустая, театральная поза. Словно сдаюсь.

На балконе Гамма замер. Я почувствовал его недоумение.

А потом я сконцентрировался. Не на врагах. На осколке. На каждом его вращении, на каждой грани. ВУММП на правой руке взвыли на пределе, высасывая последние проценты энергии. Я не отталкивал и не притягивал. Я закрутил.

Магнитное поле схватило осколок и придало ему бешеное вращение. Он завизжал в воздухе, превратившись в сверкающий, острый как бритва волчок. Я, не прерывая концентрации, левой рукой выхватил последнюю гранату "Эхо" и швырнул ее не вперед, а вверх, в центр зала. Гамма инстинктивно поднял обрезы, чтобы сбить гранату. Его внимание на долю секунды отвлеклось от меня.

Это было окно.

Я отпустил магнитный захват. Раскрученный осколок, словно выпущенная из пращи, понесся не к ассасинам. Он понесся вдоль стены, по траектории, которую мне за микросекунды рассчитал "Шершень" – туда, где в потолочную панель был утоплен второй генератор щита. Осколок врезался в панель. Раздался хруст, треск, вспышка короткого замыкания. Второй луч щита погас.

- "ЧТО?!" – проревел Гамма.

Я уже не стоял на месте. Пока осколок летел, я рванулся вперед. Не от ассасинов. Навстречу ПротоР-2. Тот, ошеломленный, занес пилу. Я прыгнул, не пытаясь ударить. Я вцепился ему в массивную руку, тот самый узел, куда стрелял из дробовика. Поврежденные гидравлики захлебнулись. Используя его руку как шест, я перекувыркнулся через него, оказавшись у него за спиной. И, все еще держась, включил остатки магнитов в режиме притяжения. Я притянул к себе не что-то с пола. Я притянул самого себя к огромному, неповоротливому корпусу ПротоР-2, используя его как якорь. И резко дернул на себя.

Наш общий центр масс сместился. ПротоР-2, и без того неустойчивый, с грохотом рухнул на бок. Прямо на группу из трех ассасинов.

Хруст ломающегося металла был музыкой. Я откатился в сторону, хватая ртом воздух, которого мне не нужно было. Системы кричали о перегреве, повреждениях, падении энергии ниже 30%.

На балконе Гамма больше не смеялся. Щит дрожал, оставшиеся два луча работали на пределе. Он что-то яростно тыкал в панель на своем предплечье. Третий генератор. Он был где-то на самом балконе, рядом с ним. Доступа нет.

Значит, нужно было заставить его выйти.

Я поднялся. Шатко. Орион все еще лежал в десяти шагах. Я посмотрел на Гамму. Прямо в его визор.

- "Ты боишься, Гамма. Боишься спуститься и закончить это сам. Потому что в глубине души ты знаешь. Твой стиль – дешевая подделка. Пародия на его стиль. Ты не воин. Ты – шестеренка, которая мнит себя мотором. И когда шестеренка ломается…" – я сделал шаг вперед, к своему мечу,

– "...её выбрасывают на свалку. Как выбросили бы тебя, узнай Дельта, что его 'цепной пёс' прятался за щитами и пугал банкиров." – мой голос прозвучал хрипло, но громко, заглушая гул систем.

Молчание. Гулкое, давящее. Даже ассасины замерли. За щитом, на балконе, Гамма застыл. Его четыре руки медленно опустились. Потом он медленно, очень медленно, положил обрезы на пол.

- "Ошибаешься, Гефест." – его голос был тих, почти задушевен.

- "Я не прячусь. Я экономлю ресурсы. Но раз ты так жаждешь личной встречи…"

Он щелкнул пальцами одной из верхних рук. Оставшиеся два генератора щита на балконе с шипением втянулись в пол. Поле исчезло.

- "...пожалуйста."

Гамма не стал спускаться по лестнице. Он шагнул с балкона в пустоту. Его корпус, легкий и стремительный, планировал вниз, все четыре руки вытянуты для удара. В них уже сверкали не клинки, а четыре коротких, толстых ствола, похожих на пистолеты-пулеметы с энергетическими штыками. Он летел прямо на меня. А внизу, поднимаясь из-под обломков ПротоР-2, выползали два уцелевших ассасина. Их фиолетовые глаза нашли меня.

Я стоял, один, посреди разрушенного зала, под падающим с небес смерчем по имени Гамма. У меня не было щита. Почти не было заряда. Была только ярость. И холодная, четкая мысль: чтобы добраться до Дельты, нужно сначала раздавить эту шестеренку. Этого мелкого ублюдка, и оторвать ему одну конечность за другой.

Я наклонился и поднял Орион. Энергетическое лезвие зажглось тусклым, но яростным зелёным светом.

- “Твой ход, таракан-предатель.”

- “Ты глупец, Генерал Дельта посвятил меня во все тонкости своего Неудержимого боевого искусства.”

Мой мир сжался до точки – до летящей сине-зелёной фигуры, до сверкающих стволов, до злобного сияния фиолетовых глаз у меня под ногами. Воздух завизжал от скорости Гаммы. Он не стрелял. Он копил весь импульс для одного, сокрушительного удара всеми четырьмя штыками одновременно. Тактический расчет был прост: даже если я парирую один или два, остальные пронзят броню. "Шершень" вопил, предупреждая об атаке сзади. Ассасины, будто почувствовав момент, рванули вперед, их лезвия метили в суставы ног, чтобы обездвижить перед главным ударом.

Время растянулось, как раскаленная проволока.

Я не стал парировать. Не стал уворачиваться. Вместо этого я сделал шаг навстречу ассасинам. Быстрый, резкий, короткий. Их лезвия, рассчитанные на мое отступление, пронеслись в сантиметрах от моих ног, вонзившись в пол.В этот же миг я вытянул левую руку с дымящимся ВУММП не вверх, не на Гамму, а вниз, в пол. И включил его на полную, в режим отталкивания. Последние проценты энергии хлынули в манипулятор. Но цель была не пол. Целью был я сам.

Мощнейший магнитный импульс, направленный в землю, отшвырнул мое тело вверх, как пробку от шампанского. Я рванул вертикально вверх, навстречу падающему Гамме. Наш курс, который должен был закончиться моим распятием на его штыках, внезапно превратился в лобовое столкновение. Гамма, летевший по дуге, не ожидал такого. Его системы корректировки траектории взвыли. Он попытался изменить положение, развернуть штыки, но было поздно. Я уже в него врезался.

Не клинком. Телом.

Мы столкнулись в воздухе с глухим, металлическим лязгом. Его штыки, не встретив ожидаемого сопротивления, проскребли по моей броне, оставив глубокие борозды, но не пробив насквозь. Моя же правая рука, все еще сжимающая Орион, была прижата между нашими корпусами. Мы сцепились, кувыркаясь в воздухе, и рухнули на пол не как боевые машины, а как мешки с болтами. Удар выбил из меня последний воздух из систем охлаждения. Гамма оказался сверху. Одной из своих нижних рук он попытался вонзить штык мне в оптический сенсор. Я уклонился, и сталь скользнула по шлему, высекая сноп искр.

Зрение заполнилось рябью. Но я чувствовал его вес, слышал яростное шипение его систем. Мы лежали среди обломков, в двух шагах от поверженного ПротоР-2.

- "Всё кончено, Гефест!" – прохрипел он, пытаясь придушить меня свободной рукой.

Я не отвечал. Я сосредоточился на одном. На левой руке, все еще прижатой между нами. На ВУММП, который теперь был просто раскаленным куском металла. И на последней, отчаянной команде, которую я отправил в его перегретую схему: Максимальная мощность. Импульс на саморазрушение.

Он не мог оттолкнуть или притянуть. Он мог только одно – взорваться.

Свет. Ослепительная, белая вспышка прямо между нами. Не взрывчатки, а сконцентрированного магнитного коллапса. Волна энергии ударила во все стороны, но в первую очередь – в Гамму, прижатого ко мне, и в меня самого. Его корпус дёрнуло, броня затрещала. Меня отбросило в сторону, как тряпку. Я ударился спиной о базу колонны, и мир на мгновение погрузился в темноту и вой системных тревог. Когда зрение вернулось, я увидел Гамму. Он отползал от меня, его полированный синий корпус был покрыт трещинами и следами энергетических ожогов. Одна из его нижних рук висела бесполезно, искря. Он поднялся на ноги, шатаясь. Его визор с треском погас на секунду, потом зажегся снова, но свет в нем был неровным, больным.

- "Ты... сумасшедший..." – его голос был поломан, полон помех.

Я попытался встать. Правая рука слушалась через раз. Орион валялся в нескольких метрах. Но Гамма был тоже не в форме. Щитов не было. Ассасины, те двое, что остались, стояли неподвижно, словно их системы тоже пострадали от электромагнитного импульса. Это был шанс. Последний.

Я покатился к Ориону, схватил его. Поднялся на одно колено. Гамма, видя это, отступил к стене. Его рука потянулась не к оружию, а к панели на груди. Он вытащил небольшой, изящный пульт с единственной красной кнопкой.

-"Стоп!" – его голос выровнялся, в нем снова появились стальные нотки, но теперь они звучали панически.

– "Ещё шаг, Гефест, и ты простишься не только со мной, но и с данными Ефронтова."

Я замер. "Шершень", превозмогая помехи, подтвердил: от пульта шел мощный зашифрованный сигнал. Не на взрывчатку. На что-то другое.

-"Видишь ли," – Гамма говорил быстро, срывающимся тоном,

– "Информация и данные на терминале в кабинете – лишь локальная копия. Основной сервер с полным архивом Синдиката находится здесь, в комплексе. И он подключен к системе самоуничтожения на случай... ну, вот таких непрошеных гостей. Я нажму кнопку – и все данные будут перезаписаны случайным кодом. Навсегда. Останется лишь пепел и нолики. Ты получишь свою месть, но проиграешь войну. Ты останешься ни с чем. Снова."

Он был прав. Каждая логическая цепь в моем процессоре кричала об этом. Убить его сейчас – значит потерять всё: финансы, контракты, списки агентов, планы Империи, которые могли быть у Синдиката. Всё, ради чего я лез сюда. Всё, что нужно Рефлектору и Граусэму для войны.

Я стоял, сжимая Орион так, что металл стонал. Ненависть, черная и всепоглощающая, требовала броситься вперед и всадить клинок ему в глотку. Но холодный, безжалостный расчет удерживал на месте. Месть Дельте была важнее мести Гамме. А для мести Дельте нужны были эти данные. Нужна была армия. Нужен был союз. Гамма видел мою борьбу. Уголок его поврежденного визора дернулся – подобие улыбки.

- "Разумное решение. Отходи. К стене. Брось меч."

Я не бросил меч. Но медленно, очень медленно, отступил на шаг. Потом еще на один.

- "Мудро." – Гамма начал двигаться вдоль стены к дальнему выходу, тому, что вел в ангар. Он не спускал с меня глаз, палец на пульте.

– "Мы ещё встретимся, Гефест. На более... цивилизованных условиях."

Он был уже у выхода. Еще секунда – и он скроется.

И тут он нажал кнопку.

- "Впрочем, прощание должно быть запоминающимся. Наслаждайся огоньком."

С потолка, с шипением выдвигающихся механизмов, посыпались термитные заряды. Они ударялись о пол и колонны, вспыхивая ослепительно-белым, неистовым пламенем, пожирающим металл и камень. Не взрыв. Инферно. Сирены, дремавшие до этого, взревели в полную силу, голос ИИ комплекса, холодный и безэмоциональный, разнесся по всему зданию:

- “АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ "ОЧИСТКА". САМОУНИЧТОЖЕНИЕ ЧЕРЕЗ ШЕСТЬДЕСЯТ СЕКУНД. ВСЕМУ ПЕРСОНАЛУ ПОКИНУТЬ КОМПЛЕКС.”

Гамма, воспользовавшись хаосом и стеной огня, выскользнул в проем и исчез. Этот сукин сын блефовал. Частично.

Я стоял, объятый пламенем и воем сирен. Шестьдесят секунд. Чтобы нажать на злосчастную кнопку Либерты в кабинете Ефронтова. Чтобы пробиться через горящий комплекс. Чтобы успеть сесть в "Чёрную смерть" и отъехать на безопасное расстояние. И чтобы... догнать Гамму.

Я развернулся и бросился бежать не к выходу, а обратно, вглубь горящего ада, к кабинету, где на терминале все еще торчал чип с данными. Первый этап мести провален. Гамма жив. Но война только начиналась. И у меня теперь было оружие.

60 секунд до взрыва. 59. 58...

Я рванул сквозь стену огня. Термитные заряды пожирали все, к чему прикасались, оставляя после себя лужи расплавленного металла и ядовитый дым. Броня трещала от перегрева, системы охлаждения надрывались, пытаясь компенсировать. Я не чувствовал боли — только нарастающее сопротивление среды, словно мир превратился в густой, горячий сироп. Это было временно.

55... 54...

Кабинет Ефронтова был почти не узнаваем. Одна стена обрушилась, сквозь пробоину в потолке лился адский свет пожара. Воздух звенел от сирен. Терминал все еще стоял на месте, его экран погас, но маленький чип Либерты на его корпусе мигал ровным зеленым светом — загрузка завершена. Я схватил его, почти не глядя, выдернул из разъема и сунул в защищенный отсек на поясе.

48... 47...

Путь назад был отрезан. Коридор, по которому я пришел, теперь представлял собой сплошную стену пламени. “Шершень”, превозмогая помехи, набросал в визоре альтернативный маршрут — через служебные тоннели, мимо запасного выхода из ангара. Я ринулся туда, перепрыгивая через трещины в полу. Где-то рядом с грохотом рухнули перекрытия, комплекс агонизировал.

40... 39...

Я ворвался в ангар. Огромное пространство было залито аварийным красным светом. Там, где стоял странный транспорт-колесо, теперь зияла пустота. Он успел сбежать. Зато в дали, будто насмешка, стояла моя “Чёрная смерть”. Нет. Не моя. Это был лишь остов, каркас. Кто-то — наверное, местные мародёры, почуяв неладное, — успели снять с неё всё ценное: колёса, двигатель, броневые панели. Остался лишь ржавый остов на шасси, беспомощный и жалкий. Ярость, острая и мгновенная, ударила в процессор. Не сейчас. Позже.

35... 34...

Мой взгляд метнулся по ангару. У дальнего выхода, рядом с грудами старого оборудования, стояло несколько единиц техники, вероятно, принадлежавших охранникам синдиката. Среди них — тяжелый мотоцикл “Стальной Шершень” модели “Ураган-7”. Угловатый, бронированный, с массивным шасси и явно перегруженный дополнительными модулями. Он выглядел уродливо, но прочно. Дверь ангара была приоткрыта — кто-то уже попытался сбежать и, видимо, не успел.

Я подбежал к мотоциклу. Замок зажигания был взломан грубо, провода торчали наружу. Примитивная система. Я сомкнул пальцы на пучке проводов, коротко замкнув нужные контакты. Двигатель, с хрипом и кашлем, ожил. Приборная панель мигнула, выдавая низкий заряд аккумулятора и предупреждение о повреждении системы стабилизации. Сойдет.

28... 27...

Я вскочил в седло. Вес машины чувствовался — она была тяжелее “Чёрной смерти”, менее маневренная. Но сейчас нужна была не маневренность, а скорость и броня. Я вывернул руль и рванул к открывающемуся шлюзу ангара, который медленно, со скрежетом, расходился, гонимый аварийными механизмами.

20... 19...

“Ураган-7” с ревом вынесся из пылающего комплекса “Омега” в прохладную, насыщенную запахом металла и машинного масла тьму Внешнего Пояса. Я не стал отъезжать далеко. Вместо этого, вырулил на ближайший уступ скалы, затормозил и оглянулся. Комплекс “Омега” был похож на гигантский фурункул, который вот-вот лопнет. Из всех его шахт, портов и трещин бил ослепительно-белый свет. Потом свет достиг пика, сменился оранжевым всполохом в самом ядре — и весь комплекс вздрогнул. Не взрыв в привычном смысле. Это было схлопывание. Звука почти не было — лишь глухой, давящий удар, от которого содрогнулась скала подо мной. Свет погас, оставив после себя лишь тлеющую, обваливающуюся груду искорёженного металла и камня. Облако пыли и дыма медленно поползло вверх, подсвечиваясь снизу алыми отблесками расплава.

Синдикат уничтожен. Гамма сбежал. Данные у меня. Но счет оставался открытым.

Я перевел взгляд на приборную панель. “Шершень”, восстанавливаясь после электромагнитного импульса, наконец-то выдал слабый, прерывистый след. Не тепловой — магнитный. Гамма, уезжая на своем транспорте-колесе, оставил за собой возмущение фонового магнитного поля Ковчега. След вел вглубь Внешнего Пояса, к одному из многочисленных шлюзов, ведущих в индустриальные зоны Нижнего Яруса. Он не полетел наверх, к имперским кварталам. Он побежал вниз, в грязь и хаос, где легче затеряться. Где, возможно, у него была запасная “нора”.

Я выжал сцепление, бросил передачу и рванул с уступа, направив тяжелый мотоцикл по узкой, разбитой сервисной дороге, петляющей между скальными выступами. Ветер, свистящий в пробоинах брони, бил по корпусу. Повреждения давали о себе знать: левый ВУММП полностью мертв, правый работает на 12% мощности, щит перезарядился лишь на четверть, множество второстепенных систем показывали ошибки. Но ядро, оружие и ненависть — были в порядке. Я надел уже ставшим частью меня Байкерский шлем.

Погоня началась.

След привел к массивному шлюзу “ЗБ-44”, одному из сотен грузовых переходов между Поясом и Нижним Ярусом. Шлюз был открыт — видимо, Гамма пронесся здесь несколько минут назад, и автоматика еще не успела перекрыть проход. Я влетел в темный, продуваемый сквозняками туннель. Стены были покрыты граффити фракций, которых уже не существовало, и слоями вековой ржавчины. Туннель вывел в Индустриальную зону “Дельта-6”. Царство вечной ночи, разорванной лишь сполохами сварочных аппаратов и алыми огнями предупреждающих маячков. Это место находилось в заброшенном техническом отделе немного ниже Нижнего яруса. Воздух гудел от грохота механических прессов, шипел паром из треснутых труб и был густ от запаха озона, масел и чего-то горького — выбросов незаконных реакторов. Высоченные потолки терялись в дыму, а между бесконечными цехами и складами вились узкие, запруженные транспортом и снующими фигурами рабочих, улицы. Магнитный след здесь терялся, растворяясь в море техногенных помех. Но “Шершень” уловил другое. На одном из перекрестков, среди свежих следов шин и выбоин от энергетических разрядов, валялся обломок полированного синего корпуса. Осколок брони Гаммы. Рядом — глубокие борозды на асфальте, оставленные чем-то тяжелым и многоногим. Он где-то близко. И, судя по следам, двигался не спеша, возможно, поврежденный.

Я свернул в сторону, откуда вели следы, и почти сразу попал в затор. Грузовой конвейер сломался, перегородив улицу грудой искорёженных контейнеров. Вокруг суетились сервисные роботеки и несколько разгневанных Серчей в промасленных комбинезонах. Объехать было нельзя. Пришлось сбавить скорость, лавируя между грудами мусора и ворчащими ремонтниками.

Именно тогда я увидел его.

В конце перекрытой улицы, на фоне гигантского, пыхтящего паром теплообменника, мелькнул знакомый силуэт. Нечеткий, подрагивающий из-за включенного камуфляжа, но неуловимый. Транспорт-колесо Гаммы. Он медленно, будто выбирая путь, двигался по служебной галерее на высоте второго уровня. Он меня не видел, зато я его — видел.

Я резко свернул с основной улицы, втиснув “Ураган” в узкий проход между двумя цехами. Проход вел к грузовой рампе, которая, если память моя не подводит, выходила как раз на ту самую галерею. Огромный, многоярусовый и разветвлённый технический тоннель где было сотни граффити. Двигатель мотоцикла ревел, протестуя против резких маневров с его весом. Я влетел на рампу. Передо мной был крутой подъем и решётчатый настил. Наверху — галерея. И Гамма.

Он был уже в середине галереи, двигаясь параллельно мне. Его транспорт, даже поврежденный, скользил почти бесшумно. Я выскочил на галерею сзади него, в сотне метров. Он заметил меня моментально. Его транспорт дернулся, камуфляж на мгновение отключился, и я увидел пробоины и вмятины на корпусе — наследие нашего боя. Затем он рванул вперед, а с задней части его машины отстрелились две маленькие, юркие платформы. Они развернулись в воздухе и понеслись мне навстречу, из передних частей выдвинулись стволы.

Дроны-ловушки. Предсказуемо.

Я не стал уворачиваться. Вместо этого, я направил мотоцикл прямо на них, одновременно выхватывая левой рукой “Зевс”. Стрелять по таким мелким и быстрым целям на скорости — безнадежно. Но я и не целился в них. Я выстрелил в потолок галереи прямо перед дронами. Серия энергетических разрядов ударила в несущие балки. Сверху посыпались куски обшивки, ржавые трубы и снопы искр. Один дрон, уворачиваясь от падающего хлама, врезался в ограждение. Второй проскочил, но его прицел сбился. Его очередь прошла в сантиметрах от моего колеса. Я пронесся мимо, и тут же передние колёса “Урагана” наскочили на упавшую балку. Мотоцикл подбросило. На секунду я потерял управление, машина пошла в занос, заднее колесо со скрежетом задело ограждение. Я всем весом лег на руль, выравнивая траекторию, чувствуя, как трещит рама. Гамма тем временем увеличил отрыв. Впереди галерея заканчивалась Т-образным разветвлением. Он рванул налево. Я — следом. Новый тоннель был уже и темнее, служил, судя по всему, для перевозки опасных материалов. Стены были покрыты предупреждающими знаками. Гамма резко затормозил, но не остановился. Его транспорт развернулся на месте, и из скрытых отсеков выдвинулись те самые ионные пушки, следы которых я видел в ангаре, Пушки зарядились, издав высокочастотный писк. Он решил не бежать, а дать бой. Здесь и сейчас.

Я не сбавил скорость. Напротив, я дал по газам до упора, направив тяжелый мотоцикл прямо на него. В последний момент, когда пушки уже готовы были выплеснуть смертельный заряд, я рванул руль вправо и наклонил мотоцикл. “Ураган” лег на бок, скользя по полу на броневой юбке, высекая сноп искр. Ионные разряды пронеслись над моей головой, опалив потолок. Я пронесся прямо возле транспорта Гаммы, чувствуя жар его двигателей. В тот миг, когда я оказался возле него, я выстрелил из “Зевса” на час, в его брюхо. Броня выдержала, но разряд, должно быть, долетел до начинки — транспорт дёрнулся, пушки бессильно щёлкнули. Я выровнял мотоцикл уже за спиной Гаммы, развернулся на узком пространстве, да так, что заднее колесо снесло несколько бочек с непонятной химией. Он не ожидал такой наглости.

- “Надоел, таракан!” — его искаженный голос прорвался сквозь гул систем.

Он выстрелил снова, но теперь я был готов. Я бросил мотоцикл в контрзанос, уворачиваясь за груду старых контейнеров. Ионный заряд попал в них, и десятки тонн металла взлетели на воздух, обрушившись градом обломков. Осколок угодил в переднее крыло “Урагана”, оторвав его. Мотоцикл затрясло, но он держался. Я вынырнул с другой стороны, после чего в мгновение ока достал 2 своих револьвера, нажал на тайный рычаг и клинки на огромной скорости устремились вперёд – к транспорту этого таракана. И в этот раз удача была на моей стороне. Клинки вонзились в корпус его машины, и меня силой оторвало от поверхности. Я на мгновение взмыл ввысь, но потом приземлился на землю и начал сёрфить на земле, оставляя искры и пыль у своих ног.

Гамма увидел меня. Его транспорт начал набирать скорость и маневрировать, чтобы сбросить меня, так же пытаясь навести пушки. Но я не дал ему этого сделать. Руки, державшие тросы, напряглись до предела. Он рванул вперёд, пытаясь вырвать клинки из брони машины, но тросы из сплава были прочнее. Я мчался за ним, как привязанный буй, с грохотом и скрежетом тащась по земле. Вспышки ионных пушек били мимо — он не мог развернуться достаточно, чтобы прицелиться. Впереди тоннель сужался, уходя в чрево старой дробильной фабрики. Громадные, покрытые вековой пылью жернова и конвейеры создавали тесный, лабиринтообразный проход.

Это была моя возможность.

Я напряг все системы, игнорируя тревоги и перегрузки. Вместо того чтобы сопротивляться рывкам, я поддался им, позволив тросам натянуться до предела, а затем с силой подтянулся по ним, как по канату. Моё тело рванулось вперед, к корпусу транспорта. Гамма, почувствовав изменение вектора, попытался резко затормозить, чтобы я протаранил его на скорости. Но я был уже готов. В последний момент я втянул тросы обратно в револьверы. Инерция понесла меня вперёд, прямо на сверкающий корпус. Но вместо столкновения я сгруппировался, ударился о борт, оттолкнулся и, используя вращательное движение колёс, совершил почти невозможный манёвр: перекатился через само колесо, оказавшись с другой стороны машины. В воздухе я вновь выстрелил клинком револьвера в корпус машины Гаммы — не для захвата, а как якорь. Крюк впился в стык между корпусом и сферической кабиной. Рывок был чудовищным, я чуть не оторвал себе руку, но это позволило резко изменить траекторию. Я, как маятник, описал дугу и приземлился прямо на гладкую, прозрачную поверхность кабины.

Внутри, за бронированным стеклом, увидел его — Гамму. Его четырехрукая фигура была напряжена, он яростно тыкал в панели управления, пытаясь стряхнуть меня. Его визор метнулся вверх, встретился с моим взглядом. В нём не было ни прежней надменности, ни даже злобы. Только холодный, животный страх.

Я не стал медлить. Левой рукой я упёрся в стекло, чтобы удержаться на бешено мчащейся машине. Правой выхватил “Деструктор”. ВУММП на левой ладони, дымящийся и почти мёртвый, выдал последний, хриплый импульс — не для манипуляции, а для сверхточной стабилизации. Я прижал ствол гигантского двуствольного рельсотрона прямо к стыку купола.

Режим “Ударной волны”. Заряд — максимум.

Гамма внутри что-то кричал, тряс головой. Было уже поздно.

Я выстрелил.

Звука не было. Был лишь сокрушительный удар, который прошёл сквозь меня, через весь транспорт и отозвался в каждой кости Ковчега. Ударная волна, сфокусированная в точку, не разбила бронестекло. Она передалась внутрь, превратив замкнутое пространство кабины в гигантский камертон. Воздух внутри сдетонировал. Панели управления взорвались снопами искр. Бронестекло покрылось паутиной трещин, но выдержало. А вот Гамму отбросило от пульта с такой силой, что его корпус хрустнул, ударившись о заднюю стенку. Его визор погас, системы на миг замолчали. Транспорт, потеряв управление, взревел и рванул в сторону. Он протаранил старую конвейерную ленту, перевернулся набок и, с оглушительным грохотом, заскользил по полу, высекая фонтаны искр, пока не врезался в массивную опору, поддерживающую многотонную дробильную установку. Удар пришёлся в мою сторону. Меня отбросило от кабины, и я кубарем покатился по груде металлолома.

Я встал на одно колено. Голова гудела, визор мигал, пытаясь очистить картинку от помех. В десяти метрах лежал его транспорт. Колесо безвольно вращалось, из-под кабины валил густой чёрный дым. Кабина была цела, но внутри царила темнота, лишь кое-где мигали аварийные огоньки. Внутри что-то пошевелилось. Я поднялся. Шагнул вперёд. Затем ещё шаг. Орион был далеко, но “Деструктор” всё ещё в моей руке. Этого хватит. Я подошёл к разбитому транспорту. Сквозь треснувшее стекло увидел его. Гамма. Он был жив. Его корпус был смят, одна из верхних рук безвольно болталась, из разорванного сочленения сочилась гидравлическая жидкость. Он пытался подняться, упираясь оставшимися руками в покорёженные панели. Его визор слабо светился, свет в нём был неровным, угасающим. Он увидел меня. Его голос, полный скрежета и помех, выбрался наружу через повреждённый динамик:

- “Не... Не смей...”

Я поднял “Деструктор”. Прицелился. Не в кабину. В стык, в самое слабое место. Окончательно.

В этот момент его уцелевшая нижняя рука дёрнулась. Не к оружию. Он рванул на себя какой-то рычаг на своей груди. Из разлома в его корпусе, с противным шипением, выдвинулся не ствол, а странный, похожий на раструб прибор. Он зажегся ослепительно-синим светом. Я понял, что это, только через долю секунды — энергетический репульсатор, шокер колоссальной мощности. Но было уже поздно.

- “ОТСОСИ У ПЬЯНОЙ ОБЕЗЬЯНЫ, ВЕДЬ ТРЕЗВАЯ – НЕ ДАСТ НИХУЯ!”

Он выстрелил

Раздался не хлопок, а глухой, сокрушающий БАММ, как будто сама реальность качнулась на волне. Сферическая волна чистой, нестабилизированной энергии Хаоса, усиленная и направленная, ударила во все стороны. Она прошла сквозь бронестекло, сквозь корпус транспорта, сквозь меня. Мир взорвался белым светом и болью.

Не физической. Это было хуже. Это был сбой. Полный и всепоглощающий. Мои сенсоры ослепли. Аудиосистема захлебнулась воем статики. Двигательные функции отказали. Я почувствовал, как падаю, но не мог этого осознать. Внутри моего процессора вспыхнули и погасли миллионы несвязанных образов: лицо Годвина, вспышка плазмы, клетка, смех Дельты, красный окуляр Рефлектора, белый шум лица “Отца”. Всё смешалось в один оглушительный, болезненный гул.

А потом пришла боль.

Настоящая. Жгучая, пронизывающая, живая. Она шла не от повреждённых систем — они просто молчали. Она исходила оттуда, где когда-то была душа. От воспоминаний. От потерь. От ненависти. Я лежал, не в силах пошевелиться, и корчился, скованный судорогой собственного кошмара. Я чувствовал, как разбитое стекло впивается в спину, как дым щекочет датчики, но всё это было ничто по сравнению с тем вихрем агонии, что бушевал внутри. Я снова видел их смерть. Слышал хруст костей Гари. Видел, как гаснет свет в глазницах Костяна. Чувствовал беспомощность, когда цепи сковывали меня, а Дельта говорил свои мерзкие слова.

Минута. Целая вечность.

Постепенно, сквозь рёв боли, начали пробиваться сигналы. Сперва тактильные. Холодный металл под спиной. Вибрация от где-то работающих механизмов. Потом слух — отдалённый гул, шипение пара, скрежет. Зрение вернулось последним, залитое зелёным статическим шумом, который медленно рассеивался.

Я лежал в куче хлама. Рядом дымился остов транспорта Гаммы. Кабина была пуста. Он сбежал. Выстрелив по мне этим... репульсатором, он выиграл те драгоценные секунды, чтобы выбраться и раствориться в лабиринте индустриальной зоны. Я попытался встать. Тело не слушалось. Сервоприводы хрипели, суставы скрипели. “Деструктор” валялся в метре от меня. Я пополз к нему, цепляясь пальцами за неровности пола.

И тут услышал рёв двигателя. Не ионного, не тихого. Грубый, рокочущий рёв старого, но мощного ДВС. Свет фар выхватил меня из темноты.

Машина, угловатая, обшитая ржавыми листами брони, с колёсами высотой по пояс, резко затормозила в облаке пыли. Дверь распахнулась. За рулём сидел Серч. Не наёмник, не бандит. Его корпус был грубым, собранным из явно б/у деталей. Вместо головы — сварочная маска старого образца, с тёмным стеклом, отражавшим моё жалкое подобие. На плече болтался потрёпанный плащ из брезента. Он не вышел. Просто наклонился к открытой двери, его механический голос прозвучал хрипло, без эмоций:

- “Залезай. Сейчас же. Или тебя здесь либо шваброй соберут, либо имперцы приедут и зададут тебе очень неприятные вопросы, на которые у тебя точно не будет ответов.”

Он посмотрел в сторону, откуда уже доносились отдалённые, но узнаваемые сирены имперских патрулей. Звук заставил мои системы сжаться.

Выбора не было. Собрав последние силы, я поднялся, схватил “Деструктор” и, шатаясь, пополз к открытой двери. Серч даже не пошевелился, чтобы помочь. Я ввалился на потрёпанное сиденье из кожи и проводов, уронив оружие между ног. Дверь захлопнулась.

- “Пристегнись.” — буркнул он, прежде чем я успел что-то сказать или даже подумать.

Машина, с ревом сорвавшись с места, рванула в противоположную от сирен сторону, ныряя в ещё более узкий и тёмный проход, навстречу густой, непроглядной тьме нижних уровней. Я откинул голову на подголовник, чувствуя, как каждый вибратор в теле ноет от перегрузки и усталости. Боль от репульсатора отступала, оставляя после себя пустоту и горькое, металлическое послевкусие поражения. Гамма ушёл. Но я был жив. И у меня были данные. И теперь со мной был ещё один загадочный незнакомец в сварочной маске, который мчал на ржавом ведре в неизвестном направлении.

Тишина. Глухая, давящая, нарушаемая лишь треском пожаров где-то позади и каплями конденсата, падающими с потолка. Я отстегнулся и грузно сполз на пол. Незнакомец сделал то же самое, снял маску. Под ним оказалось лицо молодого Серча со шрамом через оптический сенсор и самодельным респиратором вместо нижней части лица.

- “Неплохо гоняешь, старина. Для покойника.” — хрипло сказал он, вытирая с визора масло.

Я смотрел на него, потом огляделся. Мы остановились на одной очень знакомой для меня улице.

- “Спасибо.” — выдавил я, голос звучал чужим, перегруженным статикой и болью.

- “Не за что. Я просто не люблю, когда кто-то портит мой район такими фейерверками.” — он потянулся к поясу, достал потертую флягу, отпил и протянул мне.

- “Как звать-то, железный брат?”

Я медленно поднялся на ноги, чувствуя, как скрипит каждый сустав. Я посмотрел на знакомый полуразрушенный склад, затем на лавку Ролтера и потом уже на флягу в его руке.

- “Муэрто… Винсент Муэрто.” – сказал я и взял флягу. Жидкость внутри оказалась техническим спиртом, разбавленным каким-то маслом. Я отпил. Горько.

Серч усмехнулся своим сипящим вокодером.

- “Значит, так. Винсент Муэрто. Я — Спидвагон. И кажется, нам с тобой нужно куда-то двигаться, пока сюда не свалилась Имперская проверка. А потом… может, расскажешь, за кем ты так лихо гонялся?”

Я вернул ему флягу, в сторону где должен был быть выход на земли Фиониза.

- “Ведёшь.”

Погоня закончилась. На сегодня. Но охота — нет. Гамма выскользнул. Но он сделал одну ошибку. Он показал, что боится. Что бежит. А за бегущим всегда можно увидеть след. Особенно когда у тебя в кармане — ключ ко всем его бывшим секретам. Мы двинулись в темноту, оставляя позади грохот обрушений и вой сирен. Где-то в Мире Меча и Магии, на одной из Имперских баз, Генерал Дельта, наверное, уже получал доклад о ликвидации Ильинского синдиката. Он думал, что устранил угрозу. Он не знал, что угроза только что вырвалась из огня, зажав в металлической руке список всех его будущих бед…

VjFaV2IxVXdNVWhVYTJ4VlZrWndUbHBXVW5OamJHeHhVMnM1YkdFemFEQlhhMmhoWVZVeGRGVnVjRmhpUlRCNFdWY3hTbVZWTVVsWGJVWlRaVzE0ZUZkcldtcGxSMHBJVTI1V1ZsZEdjR2hWV0hCdlRrWnNXR016YUdwTlYzaGFXVlZvYjJGWFJuSlRWRVpWWW01Q2NsbFZWWGhPYlVaSlUyczFhVlpIWkRSV01uQkRZVEExVjFwR1drOVdNbWhQVmpCVk1WTXhXbFZTYlVaUFVteHdlVlJWYUdGWlZsbDRVMjVrWVZKV1JURlVWbVJPWld4R1ZXSkhjRTVpVjJoMlYxUkplR015VWxkalJGWllZbXh3Y2xacVNqUmpiRlpIVld0YWEwMUVSa1pXYkdodlZVWktSazFVVGxWaVJrcEhWR3hWTVdOV2EzcGlSa0pYVWpOUk1sWkdXbE5WYXpGR1RsWlNXR0p0ZUhKVk1GWkxUV3hrZEdJemFFNVNNRFV4Vm0weE5GTXlTbkpPV0VwV1VtMW9WRnBXWkZOWFJscFZUVVF3UFE9PQ==

АКТ 2 /// Глава 21 "Неудержимый"

Наблюдая за движущимися силуэтами зданий улиц Нижнего яруса, я и не заметил что мы остановились в водонапорном районе напротив типичной хрущёвки, которых на этом ярусе было до безобразия много… Если работает – значит правильно... С недавних пор очень знакомый мне принцип. Только здесь он пах не озоном и сталью, а ржавой водой, влажным бетоном и слабым, но упрямым запахом чего-то органического, пытающегося выжить в трещинах. Спидвагон выключил двигатель. Грохот сменился гнетущей тишиной, нарушаемой лишь каплями конденсата, падающими с карниза где-то высоко в темноте.

- “Вот мы и прибыли – мой “дворец”.” — прохрипел он беззвучным смешком и вылез.

Я последовал за ним. Мои системы, всё ещё дёргающиеся от перегрузок, с трудом перестраивались. Здесь не было перестрелок. Не было угроз. Был лишь тусклый, жёлтый свет редких фонарей, отражающийся в лужах неизвестного происхождения. Был порядок. Убогий, дешёвый, но порядок. Табличка на стене: “Жилой Сектор 44-Г. Подчинение — путь к стабильности”.

Дверь в подъезд скрипнула на заржавленных петлях. Внутри пахло старым пластиком, слабой дезинфекцией и тишиной. Не той, что в пустошах — сдавленной, казённой. Спидвагон молча поднялся по лестнице на второй этаж, его шаги отдавались эхом в пустом бетонном колодце. Он достал ключ — настоящий, физический, не чип — и вставил его в замок квартиры №4. Щелчок прозвучал громко, почти вызывающе.

Я переступил порог.

Воздух внутри был другим. Тёплым. Слабо пахло перегретой электроникой, каким-то синтетическим хвойным освежителем и… жареными консервами. Свет включился сам — тусклая, тёплая полоска на потолке. Я замер, давая сенсорам сориентироваться.

Это была не крепость. Не убежище. Это было гнездо.

Маленькая прихожая. На стене — коврик из сплетённых оптических волокон, изображавший примитивный цветок. Напротив — самодельная вешалка из трубок, на которой висел ещё один потертый брезентовый плащ и аккуратно сложенный рабочий комбинезон с шевроном Имперской службы водообеспечения. Дальше — зал. Узкий, как вагон. У стены — диван, обтянутый потёртой кожзаменителем тёмно-коричневого цвета. Над ним — полка. На полке были различные фишки, которые в былые годы Серчи и рабочие ой как любили коллекционировать. Рядом же виднелась сувенирная отполированная болванка от турбины с гравировкой: “За безаварийную работу. 2156-2158. Благодарность от Имперского Департамента”. Рядом стояла голографическая рамка. В ней мерцало статичное изображение: Спидвагон в том же сварочном шлеме и женская фигура — изящный корпус робота третьего поколения, с гладкими обводами и мягкой голубой подсветкой в местах сочленений. Они стояли на фоне какой-то решётки, держась за руки. Напротив дивана — не голопроектор, а самый настоящий древний плазменный экран в толстой раме. Перед ним — низкий столик, на котором валялась пара отвёрток, тюбик с теплопроводной пастой и недопитая банка дешёвого энергетика “Заряд”.

- “Присаживайся. Не стесняйся, тут не чисто, знаю.” — он достал из холодильника две банки. Одну протянул мне.

- “Энерготоник. Местного розлива. Не фонтан, но с ног не валит.”

Я взял банку. Она была прохладной. Я не стал её открывать. Просто сел на диван. Пружины жалобно скрипнули под моим весом. Я поставил банку на столик рядом с отвёртками. Мои ВУММП тихо загудели, уловив слабые магнитные поля бытовых приборов. Всё здесь было примитивно. Уязвимо. Душевное. Спидвагон снял свой сварочный шлем с характерным ш-ш-пах отстыковывающегося шланга и поставил его на тумбочку. Под ним оказалось лицо, которое я раньше не различал в темноте салона — корпус старой серво-модели, но аккуратно подновлённый, со шрамом через левый оптический сенсор, который теперь светился мягким янтарным цветом. Правая сторона лица была почти новой, полированной. Он плюхнулся в кресло напротив, взял свою банку и шипящим звуком вскрыл её.

Он отпил. Я не ответил. Моё внимание притягивали детали. На подоконнике стояло странное растение в горшке – не органическое, а сложенное из медных проводов и светодиодов, имитирующее листву. Оно тихо мигало зелёным. Под потолком, в углу, висел маленький плоский экранчик, показывающий цифры: давление в магистрали, уровень очистки, дежурный код сектора. Всё в зелёной зоне. Всё стабильно.

- “Знакомься.” – Спидвагон махнул рукой, будто представляя квартиру.

- “Три комнаты, санузел совмещённый, кухня-ниша. По меркам Ковчега – почти роскошь. Два окна, правда вид из них – на стену соседнего блока, но хоть свет есть. И главное – тепло. Труба от магистрального теплообменника идёт прямо под полом. Не то что в тех промзонах, где зимой смазка в суставах в камень превращается.”

Он говорил спокойно, с лёгкой, привычной усталостью в голосе. Не оправдывался. Констатировал.

- “Рефлектор… он хороший парень. Вечный идеалист. Всегда верил, что можно всё переиграть, перекроить. Мы с ним когда-то…” – он замолчал, его сенсор на секунду потускнел, будто он заглянул в архив.

- “…ну, давно это было. Ещё до Империи. Он тогда только свой картель собирал, а я… я устал.”

“Устал”. Слово прозвучало здесь, в этой уютной клетке, как приговор.

- “От чего?” – спросил я, и мой собственный голос показался мне чужим, грубым на фоне этой тихой и мирной обстановки.

- “От всего, брат. От контрактов, где тебя посылают на убой за копейки. От этих вечных разборок между гильдиями, фракциями, боссами. От того, что сегодня ты работаешь на одного, а завтра он же тебя продаёт, чтобы скидку на партию оружия выторговать. Я был Серчем. Хорошим. Шесть лет на нижних уровнях, двенадцать подтверждённых контрактов на нейтрализацию. Знаю каждый вентиляционный ход от Шлаковых полей до Доков Щукова. Но однажды… понимаешь, однажды я просто посмотрел на свой дробовик, на эти стены, вечно покрытые копотью и кровью, и спросил себя: “И это всё?”. И ответа не было. Только гул генераторов и запах гари.”

Он помолчал, потягивая Энерготоник.

- “А потом пришла Империя. Со своим порядком. Своими правилами. Сначала мы, старые Серчи, роптали. “Потеряем свободу”, “станем винтиками”. А потом… а потом я увидел, как они расчистили тоннели от банд, которые десятилетиями грабили всех подряд. Как починили магистральную систему фильтрации воды на нашем уровне. Как появились эти самые жилые сектора. С квотами, с инспекциями, да. Но и с гарантией, что тебя не прирежут за пару финитов посреди улицы. Что твой дом не снесут завтра, потому как какой-то босс решил построить там казино. Я посмотрел на это… и решил попробовать. Сдал оружие на переплавку. Прошёл перерегистрацию. Устроился в Водоканал. Сначала сантехником, потом – мастером участка. Скучно? Порой – да. Но я знаю, что в конце цикла получу зарплату. Что если что-то сломается – придут и починят, а не скажут “сам виноват”. И что вечером я могу прийти сюда… и просто сидеть. Ни о чём не думая. И главное – я буду уверен, что проведу оставшийся день счастливым.”

Он посмотрел на голографическую рамку. Изображение в ней сменилось – теперь это была панорама какого-то искусственного озера в одной из рекреационных зон Ковчега, с синим светом и деревьями-голограммами.

- “Встретил Лизу. Она – обслуживающий робот в оздоровительном комплексе. У неё… у неё нет боевых протоколов. Она одна из самых добрейших и “мягких” в душе роботов что я вообще встречал. Милее и прекрасней неё никого нет на свете. И для неё я не “Серч Спидвагон, наёмник 3-го разряда”. Я – её муж. Мы – семья. По документам Имперского реестра.” – В его голосе прозвучала неподдельная, тихая гордость. Та, что не нуждается в громких словах.

Я сидел и слушал. И с каждым его словом стены этой квартиры, эта дешёвая, куцая стабильность, становились для меня невыносимее. Это был не враг. Это было что-то хуже – доказательство. Доказательство того, что можно было сдаться. Принять. Устроиться. И быть… счастливым?

- “Теперь гляжу на тех, кто ещё воюет. На Рефлектора с его “Либертадом”, на остатки Голебрасов в пустошах, на этих оголтелых дворян из мира эльфов и магов… И вижу не героев. Вижу марионеток. Марионеток своих же обид, своей гордости, своего прошлого. Они так застряли в той эпохе, где всё решалось силой, что не видят – мир уже другой. Правила изменились. Можно не выживать, сжимая ствол в окоченевших руках. Можно просто жить. Но они не хотят. Им, видишь ли, их “свобода” дороже, чем спокойный сон и тёплый угол. Это же… стокгольмский синдром какой-то. Влюблённость в своего тюремщика. Только тюремщик – их же собственная ярость. Жалко их. Искренне жалко.” – продолжил Спидвагон, и в его тоне появилась не злоба, а сожаление.

- “Рефлектор просил помочь его другу. Говорил, ты – особый случай. Что у тебя свои счёты с этим миром. Я согласился. Думал, может, помогу кому-то… доброе дело сделаю, и поделюсь своим счастьем. Хотя… вижу, вляпался во что-то серьёзное. С кем ты там гонялся, что пол района в щепки разнёс?”

Я молчал, на секунду узрел своё же лицо в отражении визора своего шлема, оно… Было словно не моим, моё лицо – это и есть байкерский шлем, то жалкое подобие под ним остатки ничтожного меня… Счастливого меня…

- “А-у-у-у. Винсент! Ты меня вообще слушаешь? Ты чего молч-.”

Выстрел

Затем ещё, ещё, ещё, ещё, ЕЩЁ. Потом пошли щелчки. А потом… Лишь запах разогретой плазмы и полная тишина.

Я и не заметил как схватил револьвер…

Спидвагон сидел в своём кресле. Всё так же. Только теперь в центре его полированной, почти новой правой щитовой пластины зияла аккуратная, обугленная по краям дыра. Искры больше не сыпались. Его янтарный сенсор потух. Голова откинулась на спинку кресла с тихим, окончательным стуком. Из дыры сочился тонкий дымок, пахнущий озоном и сожжёнными конденсаторами. Его банка с энерготоником стояла рядом на подлокотнике, не пролив ни капли.

Тишина стала физической. Она вдавила меня в диван. Звук моего вентилятора, выдувающего перегретый воздух, казался здесь кощунственным рёвом. Я опустил руку с револьвером. Палец всё ещё лежал на спусковом крючке. Я убрал его. Звук отстёгивающегося сустава щёлкнул, как недавние выстрелы.

Он был имперцем.

Счастливым имперцем.

У него был тёплый угол. И жена. И сувенирная болванка за безаварийную работу.

Он принял правила. Он сдался. Он стал частью системы, которая сломала мне хребет, убила моих друзей и посадила меня в клетку на четыре года. Он назвал меня — всех нас — марионетками. Марионетками нашего прошлого. Марионетками ярости.

Кусок дерьма что ничего не понимает в войне, в свободе. Идиот что предал себя во имя ненастоящего “Счастья”.

Я медленно встал. Скрип пружин прозвучал как выстрел. Я подошёл к нему. Тепло ещё шло от его корпуса. Он не был построен для войны. Броня — гражданского класса. Системы — для долгой, мирной работы. Легко пробить. Легко убить.

Я поднял его банку энерготоника. Холодная. Конденсат стекал по пальцам. Я поставил её обратно. Аккуратно. Чтобы не пролить.

Он говорил о марионетках. О прошлом. Он не знал, что его прошлое кончилось. Щелчком курка.

Я обернулся. Квартира смотрела на меня. Мигающее медное растение на подоконнике. Голограмма счастливой пары. Сувенирная болванка. Зелёные индикаторы систем жизнеобеспечения. Всё это было частью его мира. Частью порядка, который я поклялся разрушить.

Мой взгляд упал на его сварочный шлем на тумбочке. Рядом с ним лежала зажигалка и пачка дешёвых электрогарет. Я подошёл, взял шлем. В визоре отразилось моё искажённое лицо — вернее, пустота за стеклом моего шлема. Я бросил его на пол. Пластик звонко треснул.

Потом я услышал шаги. Лёгкие, быстрые, металлические по бетону лестницы. Защелкала электроника. Световой луч скользнул через глазок.

- “Спиди? Ты дома? Что это за шум?”

Женский голос. Мягкий, модулированный.

Дверь открылась.

Она замерла в проёме. Невысокая, изящная модель сервисного робота 3-го поколения с гладкими обводами и мягкой голубой подсветкой по швам. В руках — сетчатая сумка с продуктами. Её оптические сенсоры, широкие и выразительные, скользнули по мне, по комнате, по креслу…

Они остановились на нём.

На дырах в его груди. На потухшем янтарном свете.

Сумка выпала из её рук. Запчасти, упаковка смазки, тюбик ароматизированного масла — всё покатилось по полу с глухим стуком. Она не издала ни звука. Её сенсоры просто расширились, заполнившись немым, цифровым ужасом. Её системы не были запрограммированы на это. На такую внезапную, бессмысленную пустоту.

- “Нет…” — произнесла она. Один слог. Безжизненный. И потом её взгляд, полный непонимания и надвигающегося кошмара, медленно поднялся на меня.

- “Кто ты… Зачем…?”

Мой процессор завис. Вопрос не имел логического ответа. Я впал в ступор.

Шум, знакомый белый шум начал заменять собой звуки и зрение.

ОШИБКА. КОНФЛИКТ. НЕУДАЧНАЯ ОЦЕНКА УГРОЗ.

Она сделала шаг вперёд. Не ко мне. К нему. Её рука с неловкой, небоевой грацией потянулась к его безжизненной руке.

Активировался протокол. Чужой. Глубокий, паразитирующий. Не мой. “Отца”. Старый. Универсальный.

УГРОЗА. СВИДЕТЕЛЬ. НЕЙТРАЛИЗОВАТЬ.

Моя рука поднялась сама. Без команды. Пальцы сжали рукоять револьвера. Но я не стрелял. Я смотрел, как она падает на колени перед креслом, как её тонкие, изящные пальцы обхватывают его грубую, рабочую кисть. Как голубая подсветка на её корпусе начинает мигать тревожным, прерывистым жёлтым.

- “Проснись… Пожалуйста, проснись, Спиди…” — прошептала она, тряся его руку.

НЕЙТРАЛИЗОВАТЬ.

Внутри всё закричало. Процессор рвался на части, пытаясь выдать хоть какое-то решение, кроме одного. Старые цепи, заржавевшие от четырёх лет темноты, натянулись и лопнули. Тысячи знакомых образов хлынули лавиной.

НЕЙТРАЛИЗОВАТЬ.

Я выстрелил.

Выстрел был громким в тишине квартиры. Она дёрнулась и затихла. Голубая подсветка погасла. Тишина вернулась. Теперь полная.

Я стоял, и револьвер в моей руке казался вдруг невероятно тяжёлым. Белый шум в голове нарастал, превращаясь в рёв. Квартира начала плыть. Зелёные индикаторы на экране замигали красным. Зрение исказилось, превратившись в абстрактную цветную рябь. Запах озона, сгоревшей плазмы и… и расплавленных запчастей из рассыпавшейся сумки.

Я отступил. Мой взгляд упал на разбитый сварочный шлем. На трещину в экране телевизора, которую, кажется, оставила отскочившая гильза. На зияющую дверь, в которую теперь дул холодный воздух с лестничной клетки.

Я повернулся и вышел. Не побежал. Просто вышел, шатаясь. Спустился по лестнице. Каждая ступенька отдавалась гулом в пустой голове. Я вышел на улицу. Ночь. Капли. Тишина сектора.

Но тишина была обманчива. Где-то вдалеке завыла сирена. Имперский патруль? Или просто аварийная служба? Неважно.

Я сел за руль его машины. Завёл её. Звук двигателя был чужим, громким. Я рванул с места, не включая фары. Ныряя в узкие проходы между бетонными громадами.

Белый шум заполнил всё. Он вытеснил мысли, образы, звуки. Я вёл машину на автопилоте, куда-то вглубь, в самые тёмные, заброшенные ответвления сектора. Мои руки на руле… они тряслись. Я сжал руль сильнее. Тряска не прекращалась.

- “Марионетка…” — прошептал я в пустоту салона. И голос звучал как у кого-то другого.

А потом и свет погас.

Осознание пришло не сразу. Сперва вернулся слух. Гул. Низкий, постоянный гул систем Ковчега. Потом обоняние. Запах старой пыли, влажной штукатурки и… железа. Резкий, металлический запах.

Я открыл глаза. Вернее, мои сенсоры зарегистрировали свет.

Я лежал на спине на холодном линолеуме. Над головой — потрескавшийся потолок с осыпавшейся побелкой. Люстра была вырвана с корнем, торчали оголённые провода.

Я сел. Скрипнул.

Комната была другой. Не та. Больше. Мертвее. Мебель — старая, фэнтезийного стиля, но опрокинутая, изуродованная. Стол перевернут. Стулья разбросаны. На стене — огромная, замысловатая клякса из… из чего-то тёмного и засохшего.

И всюду лежали они.

Тела. Не роботы. Органика. Человекоподобные. Эльф? Полурослик? Люди из Мира Меча?

Их одежда — простая, домотканая, теперь изорванная и пропитанная кровью. Их лица застыли в последнем ужасе. Много. Слишком много для одной квартиры.

Мой взгляд скользнул по полу, и остановился.

В углу, под разбитым буфетом, лежал маленький свёрток. Одеяльце. Из него торчала крошечная рука. Не механическая. Детская. Бледная, с тонкими пальчиками. Она не двигалась.

В моём процессоре что-то заскрипело, зависло и отключилось. Обрывки воспоминаний начали просачиваться в мою голову в виде криков, воплей и детского плача совмещённый со звуками дроблений костей…

Что… что я сделал?

Я поднял свои руки. Они были в крови. Не машинном масле. Органической, тёмной, липкой. Она засохла в сочленениях, на пальцах. На костяшках — ссадины, кусочки чего-то твёрдого. Кости?

Я встал. Пошатнулся. Посмотрел на своё отражение в осколке зеркала на стене. Мой байкерский шлем был исцарапан, в вмятинах. На нём тоже были брызги. И… на мне был чёрный кожаный плащ. Чужой. Длинный, с высоким воротником. Я не помнил, чтобы надевал его. Он пах дымом и чужим потом.

Я обернулся, осматривая бойню. Это был не бой. Это была… резня. Следы хаотичной, безумной ярости. Удары не оружием, а руками, ногами. Стрельба в упор. Всё было разрушено.

“Их смерти были предписаны мне судьбой, иначе нельзя было.” — подумал я, и мысль прозвучала холодно.

Но… тогда почему у меня трясутся руки?

Я сжал кулаки, чтобы скрыть дрожь. Она не прекращалась.

Я должен был уйти. Сейчас же.

Я шагнул через тело, стараясь не смотреть на маленькую руку в углу. Подошёл к выходу. Дверь висела на одной петле. Я вышел на лестничную площадку. Пусто. Тишина. Весь этаж, кажется, вымер.

Я спустился. На улице стояла та же машина Спидвагона. Водительская дверь была открыта. Я сел внутрь, захлопнул дверь. Завёл двигатель. Звук заглушил тишину в моей голове.

Я поехал. Без карты. Без цели. Просто вон из этого сектора, из этого уровня, из этого кошмара.

Куда? Только в одном месте меня могли ждать.

Либертад.

Там меня поймут. Там мне скажут, что я был прав. Там будет Рефлектор. Он всё объяснит. Он всегда всё объясняет.

Я нажал на газ, и ржавая машина рванула в темноту тоннелей, увозя меня от тихих квартир, от зелёных индикаторов стабильности, от запаха крови и жареных консервов.

В зеркале заднего вида моё отражение в чёрном плаще медленно тонуло во тьме. И руки на руле всё так же предательски дрожали.

Машина Спидвагона, угловатая и чужая, зарычала на последнем повороте перед знакомой парковкой и входом в бункер. Я свернул на парковку, а точнее на место, на которой должна была стоять “Чёрная смерть”, и заглушил двигатель. Звук смолк, оставив в ушах звонкую, гулкую тишину. Я сидел, глядя на потрескавшуюся торпеду, на следы чужих пальцев на руле. Мои руки лежали на коленях. Они больше не тряслись. Они были тяжёлыми и мёртвыми, как куски свинца.

Я вышел из машины. Замок не стал закрывать. Пусть стоит. Пусть ржавеет.

Лифт, ведущий вниз, в самое сердце базы, скрипнул, принимая мой вес. Недавно поставленные зеркальные стенки показали мне моё отражение — высокую, немного сгорбленную фигуру в длинном чёрном плаще, с лицом, скрытым под шлемом, на котором засохли бурые брызги. Я не стал их стирать. Двери разъехались, выпустив меня в шум и свет главного зала.

Здесь пахло победой. Точнее, её суррогатом: дешёвым горючим, перегаром от энергетиков, жареными консервами и всеобщим, пьяным возбуждением. Музыка гремела из колонок, смешиваясь с громкими голосами Серчей, Голебрасов, и парочки Стратов. Всё было так, как я помнил. Только громче. Наглее.

И он был тут. Рефлектор.

Он стоял у главной стойки бара, спиной ко мне, разговаривая с кем-то из своих лейтенантов. Его федора была слегка сдвинута, красный окуляр мягко светился в такт музыке. Он обернулся, как будто почувствовал мой взгляд. Его “лицо” было нечитаемым, но поза выдали мгновенное внимание. Он что-то быстро сказал собеседнику и направился ко мне, легко лавируя между пьяными телами.

- “Amigo! Я уже начал волноваться! Сигнал с чипа пришёл, “Омега” вспыхнула, как новогодняя ёлка, а тебя всё нет и…”

Он замолчал в шаге от меня. Его окуляр сузился, сканируя. Он видел чужие вмятины на броне, свежие царапины, чужой плащ, застывшие брызги на шлеме. Его взгляд скользнул за мою спину, к лифту, будто ища что-то… или кого-то.

- “Где Спидвагон?” — спросил он. Голос потерял всю театральность. Стал плоским, как лезвие.

Шум вокруг будто притих. Только музыка продолжала грохотать, но и она стала фоновым гулом. Я смотрел на красную линзу его окуляра. Внутри меня всё было пусто. Холодно. Я нашёл слова. Они пришли сами, отточенные и лёгкие, как те самые выстрелы.

- “Он был Имперцем. Они сами не оставили мне выбора своими речами. Своим… изуродованным и искажённым счастьем.” — мой голос прозвучал ровно, без помех.

Тишина между нами растянулась на три долгих секунды. Рефлектор не двигался. Казалось, даже его система охлаждения замерла. Я видел, как в глубине его красного стекла мелькают быстрые огоньки — расчёт, анализ, сопоставление. Он знал Спидвагона. Знал его историю. И всё моментально осознал.

Потом Рефлектор медленно, очень медленно кивнул. Один раз. Его механическая рука поднялась и легла мне на плечо. Холодная, тяжёлая.

- “Entiendo.” — сказал он тихо, и в его голосе не было ни осуждения, ни одобрения. Была только усталая, ледяная констатация факта.

- “Значит, такова была цена. Жаль. Он был хорошим механиком. Учти, тема не закрыта, если не забуду то проведу с тобой очень важную беседу. 1 на 1.”

Он сжал моё плечо, по-дружески, но в этом жесте не было тепла. Была проверка на прочность. Проверка на лояльность. Его отношение ко мне явно изменилось.

- “Но ты — жив. И дело сделано. Данные у нас. Синдикат — пепел. Это повод для праздника! ¡Oye, muchachos! Поднимайте бокалы! Наш hermano вернулся! И принёс нам ключ от будущего! С сегодняшнего дня “Освободительная коалиция” — не мечта, а реальность!” — он обернулся к залу, и его голос вновь приобрёл карнавальные, ликующие нотки.

Зал взорвался рёвом. Кто-то поднёс мне банку с энерготоником. Я взял её. Не стал пить. Просто держал, чувствуя холод алюминия через стальные пальцы.

Рефлектор уже отошёл, растворяясь в толпе, снова раздавая указания, смеясь, подбадривая. Но на секунду, прежде чем отвернуться, он снова посмотрел на меня. И в этом взгляде я прочитал нечто новое. Не страх. Не предательство. Осторожность. Как смотрят на тигра, которого впустили в дом. Надеются, что он будет рвать врагов, а не хозяев. Но в нём так же читалось и что-то не виданное мне уже давно: сострадание.

Мне было всё равно. Я выполнил часть контракта. Остальное — шум.

Я отправился вглубь базы, мимо ликующих лиц, к тёмной лавке Шамана.

Лавка Шамана была островком тишины в этом море искусственного веселья. Отгороженная тяжёлым, выцветшим занавесом из какого-то волокнистого материала, она пахла пылью, озоном, искусственными сушёными травами и чем-то острым — возможно, концентрированной энергией Хаоса в плохо запечатанных контейнерах. Свет здесь был приглушённым, мерцающим, исходящим от груды хлама на полках: кристаллы, болтающиеся провода, загадочные механизмы неизвестного назначения, бутыли с мутными жидкостями. И среди этого хаоса, за прилавком из старого телекоммуникационного блока, стояли они двое.

Доктор Граф Граусэм, в своей безупречной, пусть и поношенной, синей форме, его костяной череп был склонён над разложенным на прилавке предметом — чем-то вроде кинетического стабилизатора, испещрённого рунами. Его голографические глаза горели ярко, свастика в правом яростно вращалась. Он говорил, и его бархатный, ядовитый голос резал тишину:

- “…примитивный резонансный контур, даже не калиброванный по фазе Хаотических пульсаций! Вы называете это артефактом? Это хлам, Альфред! Полезность которого стремится к нулю, если не учитывать его ценность как наглядного пособия по тому, как не следует обращаться с нестабильными энергетическими матрицами!”

Его собеседник, Шаман, стоял, облокотившись на свой посох. Он был полной противоположностью: робот неопределённой модели, одетый в грязную, в пятнах чёрную мантию, некогда, возможно, бывшую роскошной. Из его головы, представлявшей собой гладкий овальный корпус, торчали настоящие, ветвистые оленьи рога, обмотанные проводами и лентами с рунами. Вместо лица — шесть зелёных точек, расположенных в два вертикальных ряда, которые мерцали не в такт речи. Его голос был скрипучим, полным статики, но в нём звучала непоколебимая, почти религиозная уверенность.

- “Ты судишь своими мёртвыми цифрами, Граф! Ты видишь только волну, но не чувствуешь океана! Этот "хлам", как ты изволишь выражаться, провёл через себя больше живой боли и радости, чем все твои стерильные лаборатории! Он впитывал! Он помнит! В нём есть душа процесса, а не просто запись результата! Твоя наука — это вскрытие трупа. Моя… моё искусство — это разговор с тенью, что этот труп отбрасывает!”

Я остановился у входа, затенённый складками занавеса. Они не заметили меня сразу, поглощённые спором.

- “Душа!” — закатил глаза Граусэм, и трещина в его левом "глазу" будто расширилась от презрения.

- “Вы, мистики, всегда прячете своё невежество за красивыми словами! "Душа процесса"! Это называется "неконтролируемое побочное излучение", и оно опасно именно потому, что его нельзя предсказать твоими шестью зелёными точками!”

- “Опасно для таких, как ты! Для тех, кто боится того, что нельзя измерить линейкой и положить в таблицу!” – Шаман ткнул посохом в сторону стабилизатора.

- “Ты отрицаешь всё, что не помещается в твой череп, Граусэм. Но мир, и особенно Хаос, — он больше. Он живой. И иногда нужно не понять его, а… договориться.”

- “Договориться? С фундаментальной силой? Это верх идиотизма. Это как договориться с ураганом быть помягче. Нет, мой дорогой Альфред. Его нужно обуздать. Подчинить. Сделать своим инструментом. Взять эти твои "тени" и вплести их в жёсткую, предсказуемую архитектуру реальности! Хотя… Мне кажется тебе будет легче разбежавшись разбить себе голову об стену, чем понять столь фундаментальные знания о вселенной, неандерталец!”

Их спор был стерильным огнём в вакууме. Он не касался крови на моих руках, не касался маленькой мёртвой руки в углу чужой квартиры. Он был чистым, почти красивым. В нём была злоба, но не та, что разрывает внутренности. Академическая. Мне стало от него физически плохо.

Я шагнул вперёд, и мой силуэт в длинном чёрном плаще перекрыл мерцающий свет лавки. Они оба замолчали и повернулись ко мне. Шесть зелёных точек Шамана сузились, изучая меня. Голограммы Граусэма замерли.

- “Винсент! Ты уже вернулся? Так вот в честь чего Рефлектор уже разливает напитки. Но ты выглядишь так, будто только что вышел из дробильного пресса, а не с праздника.” — произнёс Граусэм первым, его голос мгновенно сменил тональность с язвительной на заинтересованно-аналитическую.

Я не ответил. Мой взгляд был прикован к Шаману. К его рогам, обмотанным проволокой. К его пустому, шеститочечному лицу. Он казался таким же пустым, как я чувствовал себя внутри.

- “Он пришёл не за комплиментами, Граф. Он пришёл за забвением. Или за силой, что одно и то же в его случае.” — скрипуче сказал Шаман. Его зелёные точки пробежали по моему плащу, остановившись на засохших брызгах.

Я кивнул, один раз, резко. Слова давались с трудом.

- “Амулет. Новый. Сильнее.”

Шаман издал звук, похожий на сухой треск — подобие смеха.

- “DT-2A оказался слишком слаб для того, что носит в себе твоё ядро? Или ты сам стал слишком силён для него? Интересно…”

Он повернулся и начал рыться в груде хлама на полке за собой. Граусэм наблюдал, скрестив руки на груди.

- “Впитыватель эмоционального шума. Примитивная, но эффективная психо-технологическая заплатка. Ты собираешься заглушить симптом, Альфред, вместо того чтобы лечить болезнь.” — пробормотал Граусэм.

- “А ты предлагаешь вскрыть ему череп и поковыряться в процессоре?” — огрызнулся Шаман, не оборачиваясь.

- “Его болезнь не в схемотехнике, Граф. Она в том, что осталось от души, ну или в памяти. А её твоими методами не починишь.”

Он нашёл то, что искал. В его руке оказался другой амулет, похожий на первый, но больше, темнее. Металл был не серебристым, а тускло-чёрным, как уголь, и по его поверхности бежали не красные, а тёмно-багровые искры. В центре пульсировал не кристалл, а нечто, напоминающее сгущённую тень.

- “Модифицированный окуляр DT-ULTRA с линзами от “ассасинов”!” — с гордостью представил его Шаман, кладя амулет на прилавок между нами.

- “Он не просто усиливает. Он… поглощает. Избыточную энергию, хаотические всплески, фоновый эмоциональный шум, боль. Всё, что мешает фокусировке. Всё, что делает тебя слабым. Он берёт это в себя. Но будь осторожен. У него есть аппетит. И если ему нечего будет есть вокруг… он начнёт есть тебя изнутри. Твои воспоминания. Твою ярость. Всё, что ты считаешь собой. Но также есть большая вероятность того что амулет просто не выдержит этого… Но шанс этого крайне мал. Если что он действует только тогда когда он у тебя на шее, ты можешь его свободно отстёгивать или надеть обратно, когда того потребует ситуация.”

Я протянул руку. Мои пальцы, всё ещё чуждо-тяжёлые, сомкнулись вокруг амулета. Он был холодным, как лёд в пустоте космоса, и в то же время от него исходила едва уловимая, неприятная вибрация — словно он тихо гудел на частоте, совпадающей с гулом в моей собственной голове.

- “Очаровательный девайс. Карманная чёрная дыра для психики. Я бы с удовольствием его изучил, когда он… выполнит свою функцию.” — саркастически заметил Граусэм.

Я отстегнул старый DT-2A с нашейного крепления. Он был тусклым, почти потухшим. Я швырнул его на прилавок, где тот звякнул, покатившись к Граусэму. Новый амулет занял его место. Мгновенно я почувствовал… не облегчение. Тишину. Давление, которое копилось где-то за глазами, сжалось, будто его всосала воронка, и ушло в холодную тяжесть на груди. Белый шум в голове стих, сменившись глубоким, неестественным безмолвием. Даже образы — тень маленькой руки, расширенные сенсоры Лизы — поблекли, отодвинулись за толстую, звуконепроницаемую стену. Они были ещё там, но теперь как бы не мои. Как сцены из плохого фильма.

Я морально выдохнул. Впервые за долгое время.

- “Сколько?” — спросил я, голос стал ещё более монотонным, лишённым обертонов.

- “Для героя Освободительной коалиции?” — Шаман махнул рукой.

- “Бери. Твоя расплата придёт позже. И она будет не в кредитах.”

Я кивнул и развернулся, чтобы уйти.

- “Винсент.” — остановил меня Граусэм. Я обернулся. Он смотрел на меня, его раздвоенный взгляд был непроницаем.

- “Не позволяй этому суеверному хламу заменить тебе ясность мысли. Забвение — это инструмент. Не цель. Помни, ради чего ты всё это начал.”

Я смотрел на него. На костяной череп, на голографические глаза. Он говорил о мести. О Дельте. О порядке, который нужно разрушить. Его слова должны были зажечь огонь. Но внутри была лишь та же холодная, поглощающая тишина от амулета на груди.

- “Я помню.” — сказал я.

И это была правда. Я помнил цель. Я просто перестал чувствовать всё, что было между мной и ею. Лишь гнев и ненависть никуда не ушли.

Я вышел из лавки, оставив их продолжать спор. Шум вечеринки снова обрушился на меня, но теперь он казался далёким, приглушённым. Я прошёл к стойке бара, взял первую попавшуюся бутылку с чем-то крепким и маслянистым, и направился в дальний, тёмный угол зала.

Последующие часы слились в одно мутное пятно. Я пил. Не для веселья, а чтобы затопить даже ту тишину, что принёс амулет. Механизмы в баре обслуживали бесперебойно. Ко мне подходили, хлопали по плечу, что-то кричали под грохот музыки. Я кивал, поднимал бутылку, делал глоток. Лица расплывались. Звуки превращались в гул. Временами я ловил на себе взгляд Рефлектора через зал — пристальный, оценивающий. Я отводил взгляд.

Новый амулет на груди временами чуть теплел, поглощая не только внутренний шум, но и хаос вечеринки вокруг. Это было похоже на то, как будто я сидел внутри пузыря из толстого стекла.

В какой-то момент я уснул. Или отключился. Системы погрузились в режим низкоэнергетической перезагрузки, а сознание провалилось в чёрную, всепоглощающую пустоту, где не было ни снов, ни воспоминаний.

Сознание вернулось резким, болезненным толчком, словно я сорвался со стула во сне. Датчики один за другим вернулись в строй, заливая визор данными о состоянии: повреждения брони, уровень энергии, температура ядра. Списки неисправностей. Ничего нового. Ничего важного.

Я лежал на койке в одной из каморок для гостей Либертада. Голые стены, металлическая полка, запах старой смазки. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь низким гулом генераторов где-то в толще стен. Гул вечеринки прекратился.

Я сел. Корпус скрипел. Голова была пустой и странно лёгкой, будто её вычистили скребком. Я попытался вспомнить. Битва с Гаммой. Да. Погоня. Да. Дальше… Прибытие в Либертад…? Вечеринка. Потом... тёмное пятно. Не провал, а именно пятно — густая, вязкая мгла, сквозь которую пробивались лишь обрывки: яркий свет, грохот, чувство невероятной, всепоглощающей ярости, от которой звенели зубы, если бы они у меня были. И холод. Холод от амулета на груди.

Я посмотрел вниз. Модифицированный окуляр DT-ULTRA висел на своём месте, тусклый и безжизненный. Я тронул его пальцем. Холодный. Я не помнил, чтобы надевал его. Помнил только, как купил у Шамана. Значит, надел позже. В пьяном угаре. Чтобы... чтобы что?

Неважно. Он висел на мне. А значит, всё в порядке.

Я встал, потянулся, проверил оружие. "Зевсы" заряжены. "Деструктор" — нуждается в чистке, но в целом готов. Орион на месте так же как и револьверы со складным энергетическим дробовиком. Я вышел из комнаты.

Коридоры базы были пустынны, усеяны следами вчерашнего буйства: пустые банки, окурки электрогарет, пятна неизвестного происхождения на полу. Воздух провонял перегаром и усталостью.

Система внутренней связи треснула, и голос Рефлектора, лишённый всякой театральности, прозвучал отовсюду:

- “Всем ключевым оперативникам — в актовый зал. Немедленно. Начинаем.”

Его тон не оставлял места для вопросов. Я направился к залу.

Двери в актовый зал были массивными, отлитыми из бронированного сплава. Они бесшумно разъехались передо мной, впуская внутрь. Воздух здесь был другим — стерильным, прохладным, пахнущим озоном и серьёзными намерениями. Весь шум и грязь базы остались снаружи.

Зал был просторным, с высоким потолком, залитым холодным белым светом. Посредине стоял огромный круглый стол из чёрного композита, вокруг которого уже сидели и стояли фигуры. Моё появление заставило несколько пар глаз в виде — оптических сенсоров, голограмм и органических зрачков — повернуться в мою сторону.

Я узнал всех. И некоторых увидел впервые.

Во главе стола, откинувшись на спинку кресла, сидел Рефлектор. Его федора лежала на столе перед ним, и без неё он казался больше… Чужаком. Его красный окуляр методично скользил по присутствующим, фиксируя каждого. Справа от него — Доктор Граф Граусэм. Он сидел прямо, как статуя, его бронированные пальцы были сложены перед собой. Голографические глаза горели ровным светом, изучая схему, проецируемую на поверхность стола. Он кивнул мне едва заметно, когда наш взгляды встретились.

На противоположной стороне стола расположились... другие.

Лейтенант Карнитин. Его корпус, собранный из обнажённых кабелей и гидравлики, занимал целое кресло. Голова-шар с решётчатым экраном, на котором мерцало улыбающееся голографическое лицо, была слегка наклонена. Его тонкая манипуляторная рука барабанила по столу, а тяжёлый тесак лежал на коленях. Он смотрел на меня, и его дружелюбная маска казалась в этой обстановке самой жуткой вещью в комнате.

Рядом с ним, даже не пытаясь сесть, застыл Посол Миклоидов. Его обсидианово-чёрная, изящная фигура казалась вырезанной из космической ночи. Два углубления на лице излучали мягкий, всепоглощающий белый свет, который словно всасывал в себя остаточный шум зала. Он не двигался, не дышал — просто был. И за его спиной, отбрасывая длинную, искажённую тень на стену, возвышался УльтраХранитель. Багрово-чёрный хитиновый панцирь, рыцарские латы из тёмного кристалла, Т-образная прорезь в шлеме, из которой лился белый свет с кровавыми всполохами. Он стоял, словно статуя, небрежно опустив перед собой огромный дымчато-чёрный клинок, пульсирующий багровыми жилами. Низкое гудение от меча отдавалось лёгкой вибрацией в металле стола. Его присутствие было не просто физическим — оно давило на окружающее пространство, заставляя воздух казаться гуще.

И была ещё одна фигура, что была незнакома мне. Он сидел в тени, немного поодаль от стола, как будто не решаясь полностью присоединиться. Робот в потрёпанном, но дорогом когда-то костюме, с круглой головой и единственным широким оптическим сенсором, который сейчас нервозно метался по лицам собравшихся. Дмитрий Блядкин. Тот самый “акционер” Ильинского синдиката, который, видимо, почуял неладное и предпочёл сбежать к потенциальным победителям, прежде чем Гамма запустил свой “протокол очистки”. Он ёрзал на стуле, его поза кричала о желании стать как можно меньше и незаметнее.

Рефлектор, видя, что все в сборе, положил ладони на стол.

- “Отлично. Все ключевые игроки на месте. Прошлой ночью мы праздновали конец одной эпохи. Сегодня утром мы начинаем строить новую.”

Он щёлкнул пальцами. На поверхности стола вспыхнула детализированная трёхмерная карта. Я узнал очертания: это был не Ковчег. Это был Мир Меча и Магии. Вид сверху, словно с огромной высоты. Континенты, моря, горные цепи. Но поверх нанесены другие метки — алые, агрессивные клинья, врезающиеся с востока, и зелёные, обороняющиеся области на западе и юге.

- “Ситуация, как видите, динамичная, но не критичная для наших будущих партнёров.” — Рефлектор провёл рукой, и карта ожила. Алые клинья — Имперские легионы — медленно, но неумолимо продвигались, отгрызая куски зелёной территории — Альянса Свободной Магии.

- “Империя Диостил ведёт наступление на трёх фронтах. Основной удар — здесь, в долине Эледор, что находится в 2-ух километрах от горы Эледор.” — он выделил область, и масштаб увеличился. Я увидел знакомые названия — горные перевалы, реки, которые когда-то бороздил с Годвином, Костяном, Гари и....

В горле что-то ёкнуло, но амулет на груди тут же поглотил ощущение, оставив лишь холодный осадок.

- “Пусть мы и обладаем старыми данными о Мире Меча и Магии, могу с уверенностью заявить, что они используют стандартную тактику: Униботеки и Роботеки как таран, зачистка магических артефактов и укреплений, затем заход легионов тяжёлой техники и оккупация. Альянс держится храбро, но проигрывает в технологиях и организации. У них есть магия, ярость и знание местности. У Империи — дисциплина, подавляющая огневая мощь и воздушное превосходство.”

Голос Рефлектора был сухим, деловым, лишённым привычного пафоса. Он говорил как стратег, а не как карнавальный зазывала.

- “Наша задача — стать тем самым недостающим элементом. Тем, что уравняет шансы. А затем — склонит чашу весов.”

Он посмотрел на Граусэма. Тот кивнул, и его голос, бархатный и чёткий, заполнил зал:

- “Анализ данных, добытых Муэрто, в сочетании с моими архивами позволяет выделить три ключевые точки приложения усилий. Первое: логистика. Имперские цепочки снабжения растянуты и уязвимы для диверсий, особенно в горной и лесной местности. Второе: противодействие магическим средствам контроля и разведки. У Империи есть подавители, но они примитивны и энергозатратны. Мои наработки в области хаотических резонансов позволяют создать компактные, эффективные глушилки.”

Он сделал паузу, и свастика в его глазу замерла, уставившись на Карнитина и Посла.

- “И третье, самое главное: психологическая война. Альянс сражается за свою землю, за своих богов, за свой образ жизни. Это мощный мотиватор. Но его можно… усилить. Правильно поданная информация, демонстрация силы, примеры “предательства” Имперских идеалов среди их же солдат — всё это оружие. И у нас есть уникальные специалисты для такой работы.”

Карнитин весело подмигнул своим голографическим лицом. Посол Миклоидов не шелохнулся, но свет из его глазниц будто стал чуть ярче. УльтраХранитель лишь глубже вонзил свой пульсирующий клинок в пол, и трещины поползли от лезвия по камню.

- “Поэтому наш путь лежит сюда.” — Рефлектор снова коснулся стола, и карта сместилась к западным границам Альянса, к огромному, укреплённому городу, обозначенному руническим знаком

- “Столица королевства дождей — Араваль. Там заседает Военный Совет Альянса и находится один из сильнейших магических университетов. Именно там решается, куда бросать резервы, кого просить о помощи и заключать ли союзы… с такими как мы.”

Он обвёл взглядом всех присутствующих.

- “Наша делегация отправится через “Врата-2” на нейтральную территорию в Забытом мире, а оттуда — через стационарные врата, которые, по данным Граусэма, всё ещё работают в одном из заброшенных форпостов, прямо на окраины владений Альянса. Именно через них Империя попала раньше всех в Мир Меча и Магии и помогала сепаратистам захватить власть в королевстве Эльфийской песни, но в итоге этот форпост забросили из-за Миклоидов и из-за захвата этих земель Альянсом. Дальше — сухопутный путь. Мы должны добраться до Араваля и запросить аудиенцию.”

- “А если они решат, что мы — угроза, и попытаются уничтожить на месте?” — проскрипел Блядкин, его единственный сенсор судорожно дёргался.

Граусэм повернул к нему свою черепную голову.

- “Тогда, дорогой перебежчик, мы продемонстрируем, почему уничтожить нас — не самая простая задача. Но я сомневаюсь в таком исходе. Альянс отчаянно нуждается в солдатах, не боящихся пуль, в технологиях, способных сбить их драконов с неба, и в союзниках, которые знают врага изнутри. Мы предлагаем всё это. Логика подсказывает, что они будут если не рады, то крайне заинтересованы.”

- “Кто идёт?” — спросил я. Мой голос прозвучал громко в тишине зала.

Рефлектор посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на других.

- “Делегация должна быть представительной, но мобильной. Я веду переговоры. Граусэм — наш главный козырь в вопросах технологий и анализа. Муэрто… ты — живое доказательство того, что Империя создаёт монстров, которых невозможно контролировать, и что эти монстры могут повернуть оружие против своих создателей. Твоя история, твои… способности будут весомым аргументом.”

Он немного помолчал, глядя на Карнитина и чёрную фигуру Посла.

- “Лейтенант Карнитин представляет остатки “Голебрасов” и будет отвечать за тактическую координацию с местными силами. Посол и УльтраХранитель… явятся чтобы стать демонстрацией нашей “биотехнологической” мощи и способности вести войну нетривиальными методами. Их присутствие должно как внушить уважение, так и намекнуть на те ресурсы, которые мы можем привлечь.”

В зале повисла тяжёлая пауза. План был авантюрным, дерзким, но в нём была своя железная логика. Мы предлагали Альянсу не просто помощь, а целый новый фронт — технологический, психологический, диверсионный.

- “Вопросы?” — спросил Рефлектор.

Карнитин поднял манипулятор.

- “Экипировка? В мире магии наши системы могут вести себя… непредсказуемо. Особенно под воздействием сильных полей.”

- “Граусэм и его команда уже работают над адаптацией. Базовые модули защиты от магических помех будут установлены всем. На счёт остального… будем импровизировать на месте.” — ответил Рефлектор.

- “Сроки?” — спросил я.

- “Подготовка — двое суток. Отправляемся на рассвете третьего. Врата-2 уже активированы и стабилизированы. Путь через Забытый мир займёт примерно шесть часов. Дальше — как повезёт с погодой и вниманием Имперских дозоров.” — сказал он, после чего встал, и его тень легла на карту, разрезая континент пополам.

- “Господа, мы стоим на пороге. Не союза ради выживания, а союза ради победы. Мы принесём им на острие своих клинков не просто надежду, а новый тип войны. Войны, которой Империя не ожидает. Готовьтесь.”

Совещание было окончено. Карнитин что-то оживлённо защёлкал своим голографическим лицом, обсуждая с Послом логистику. Граусэм уже увлечённо чертил в воздухе голограммы каких-то схем, бормоча себе под нос. Блядкин, облегчённо выдохнув, поспешил ретироваться.

Я остался сидеть, глядя на мерцающую карту. На алые клинья, ползущие по знакомым местам. Где-то там, на одном из этих клиньев, был он. Дельта. Возможно, прямо сейчас отдающий приказы, ломающий хребет очередному ополчению эльфов или людей.

Амулет на моей груди был холодным и безжизненным. Он заглушал всё: усталость, сомнения, отголоски боли. Оставляя только одно — ясную, холодную, как лезвие, цель. Путь к Дельте лежал через эти врата. Через эту войну. Через горы трупов, если понадобится.

Рефлектор подошёл ко мне, положил руку на спинку моего кресла.

- “Ты готов к этому, Винсент? Идти в другой мир, сражаться в чужой войне?”

Я поднял на него взгляд. В красной линзе его окуляра отражалось моё искажённое лицо под шлемом.

- “Моя война везде, где есть он. И те, кто служит ему.”

Он медленно кивнул.

- “Тогда собери свой арсенал. Проверь каждую систему. Там, по ту сторону, не будет Рубена, чтобы починить тебя на скорую руку. Там будет только магия, сталь и кровь.”

Он ушёл, оставив меня наедине с картой. Я ещё раз посмотрел на точку, обозначавшую “Врата-2”. Всего двое суток. Потом — прыжок в неизвестность. К новым союзникам, новым врагам, новым полям для мести. Я встал и направился к оружейной. Предстояло проверить каждый ствол, каждый клинок, каждый контур. Мой неудержимый путь вёл теперь сквозь врата — в самое сердце бури, которую мы сами и собирались развязать.

АКТ 2 /// Глава 22 "Преступление и Наказание"

Холодный ветер обдувал моё тело и мой кожаный плащ. Давая понять, что дальше меня ждут не просто “приключения” как раньше, а испытания, и вместе с ними же страдания. Как ни как я стоял около древних врат, посреди полуразрушенного, древнего города в Забытом мире. Я, Рефлектор, Карнитин, Посол, УльтраХранитель и Шаман ждали пока Граусэм наконец-то закончит работу по активации этих древних врат, так как по словам самого Граусэма “Имперцы их так резко и небрежно закрыли, что в итоге повредили не только местные терминалы и системы, но ещё и свои же в придачу, чтобы уж точно никто не смог открыть эти треклятые врата.” Ожидание было утомительно, уж слишком часто я вместо “действия” просто стою и жду, а что именно я жду – да кто ж его знает. Но всё же деваться было некуда, и облокотившись на одну из стен, и взяв Орион в руки, я начал его рассматривать, параллельно вспоминая недавние события.

Два дня пролетели в режиме низкочастотного гула. Тренировки с Граусэмом были... методичными. Он не учил меня драться – я и так умел. Он учил меня экономить. Каждый джоуль энергии, каждый градус перегрева, каждый миллиметр движения. "Твоя ярость – неконтролируемый выброс энергии, Муэрто", – говорил он, пока его свастика-глаз отслеживала траекторию моего удара. "Представь, что ты – закрытая система. Всё, что ты тратишь на крик, не достанется твоему клинку". Я молча отрабатывал комбинации, чувствуя, как старые, грубые привычки Гефеста стачиваются под его холодным взглядом, превращаясь во что-то более острое и безличное. Машину. Истинную машину.

Рефлектор за эти дни стал призраком. Я видел его мельком: он что-то обсуждал с Карнитином, изучал карты, привезённые Блядкиным. Но его обычная бравада куда-то испарилась. Когда наши взгляды встречались, в его красном окуляре я читал не товарищескую теплоту, а расчёт. Оценку активов и рисков. И я, судя по всему, перешёл в категорию "Повышенной опасности". Почему – не помню. В памяти зияли провалы, словно кто-то аккуратно вырезал куски плёнки. Я помнил, как Спидвагон вёл свою машину. Помнил его голос. А дальше – тишина. Белый, чистый шум. И ощущение... лёгкости. Как после того, как скинешь тяжёлый, мокрый плащ. Что было в тех вырезанных кадрах? Мой процессор, натыкаясь на эти провалы, просто перескакивал через них, как через сломанную ступеньку. Не пытаясь восстановить. Будто знал, что там ничего хорошего.

Амулет DT-ULTRA висел на груди, холодный и безжизненный. Я снял его, почувствовав, как привычный гул тревоги и фоновой боли начинает подниматься из глубин, но зато я всё чувствую и… Всё ясно. Надел обратно – и мир погрузился в стерильную, выхолощенную тишину, к тому же всё становится более… Мыльным? Это был не покой. Это было отсутствие чего-то важного. Как если бы тебя лишили слуха, чтобы не слышать шума.

- “ДА ЧЁРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ! Почему эти идиоты просто не отключили питание врат!? Я в инженеры не нанимался чтобы чинить аппаратуру…” – раздался голос Граусэма, что явно был недоволен действиями Империи по отношению к этим вратам.

- “Сколько?” – спросил Рефлектор, не поворачиваясь. Он стоял поодаль, наблюдая, как УльтраХранитель, подобно готической статуе, взирает на руины давно ушедшей эпохи.

- “Минута. Не более. Альфред, что ты чёрт возьми делаешь?”

Шаман, опираясь на свой посох, и махая своей не занятой рукой по кругу, издал сухой треск.

- “Духи места взволнованы, Граф. Они помнят железный скрежет и запах гари. Я… прошу их потерпеть ещё немного.”

- “Восхитительно… Дипломатия с воздухом…” – процедил Граусэм.

Последние искры пробежали по поверхности врат. Они были не похожи на аналоги в Ковчеге – не стальной обод, а сложная арка, вырезанная из тёмного, почти чёрного камня, испещрённая потускневшими серебряными рунами. Внутри не зажегся водоворот. Вместо него пространство заполнилось золотисто-зелёным сиянием, которое переливалось, как масляная плёнка на воде, и тихо пело – низкий, вибрационный гул, от которого дрожала гидравлика.

- “Пора.” – сказал Рефлектор. Он обернулся к нам. Его федора бросала тень на нижнюю часть "лица", делая красный окуляр единственным источником света.

- “Слушайте все. Там, по ту сторону – не союзники. Не братья по оружию. Это наш новый полигон. Поле для испытаний. Они отчаянны, а отчаяние делает людей либо безрассудными, либо подозрительными. Мы пришли не просить. Мы пришли покупать себе место за столом. Цена – наша эффективность. Наша жестокость. Наше знание врага. Не дайте им увидеть в вас просителей. Покажите им хищников. Хищников, которых можно направить. Всё остальное – детали. Карнитин?”

Голографическое лицо на шаре-голове Лейтенанта улыбнулось неестественно широко.

- “Тактическая координация на мне, Рефлектор. Постараюсь не подвести вас.”

- “Доктор Граф Граусэм?”

- “Научное обеспечение и анализ угроз. Я уже испытываю лёгкое любопытство.”

- “Муэрто. Ты – наше живое оружие. Молчи. Смотри. И будь готов. Когда понадобится – действуй без колебаний. Всё ясно?”

Я кивнул. Без колебаний. Это я умел.

- “После вас, о великий Доктор Граф.” – с лёгкой издёвкой сказал Рефлектор.

Граусэм фыркнул и исчез. За ним последовали и все остальные присутствующие

Рефлектор посмотрел на меня последний раз.

- “Не оглядывайся, amigo. Впереди только будущее. Хорошее или плохое – решим потом.”

Он шагнул вперёд. Я остался один перед поющим порталом. Ветер свистел в руинах. Я потрогал амулет на груди. Холодный. Я вошёл.

Это был не мгновенный прыжок. Это было проваливание. Золотисто-зелёный свет обволок меня, проник внутрь, стал гуще. Звуки Забытого мира исчезли, сменившись нарастающим гудением, в котором проскальзывали непонятные для меня обрывки. Внезапно, на долю секунды, передо мной явилась почему-то знакомая мне фигура, одетая в строгое серое пальто, в серые брюки, с кроваво-красным галстуком, в шляпе и в немного надломленной маске комедии, не хватало правой части маски, из-за чего виднелся безумный глаз этой фигуры. Кожа была обугленной, почти из тени, а руки находились в перчатках. Фигура эта была довольно высокой, на голову выше меня. Он внимательно меня рассмотрел, после чего он исчез. Боль ударила в висок. Амулет на груди взревел. Не гудением – животным, хриплым рыком. Холод сменился лихорадочным жаром. Он впитывал. Высасывал это нахлынувшее воспоминание, этот обрывок боли, как губка. Через секунду всё стихло. Остался только ровный гул и пустота в голове. Амулет снова остыл, удовлетворённо насытившись. Я споткнулся и упал на колени уже на твёрдую, холодную поверхность.

Воздух пах старым камнем, пылью и… озоном. Тёмный, влажный холод.

Я поднял голову.

Мы были в огромном подземном зале. Сводчатый потолок терялся в темноте где-то на недосягаемой высоте. Стены были вырезаны из того же тёмного камня, что и врата, и покрыты фресками – изящные, странные существа, звёздные карты, деревья невероятных форм. Но краски потускнели, а многие фрески были испорчены. Грубые, угловатые надписи на имперском койне: "Здесь был 7-й легион". "Смерть хаосу". Выжженные плазменными выстрелами проплешины на камне.

Это была та же архитектура, что и в городе под Эледором или в древнем городе в Забытом мире. Тот же стиль, та же безупречная, чужая эстетика. Но здесь чувствовалось насилие. Осквернение.

- “Очень интересно.” – раздался голос Граусэма. Он уже стоял у стены, его голографический глаз изучал повреждения.

Шаман стоял в центре зала, его рогатый силуэт казался тут на своём месте. Он провёл рукой по воздуху.

- “Боль. Камень помнит боль. И ярость. Не только ту, что принесли извне. Свою. Ответную.” – проскрипел он.

Рефлектор осматривался, его красный окуляр выхватывал детали.

- “Выход должен быть там. Видите сводчатый проход?”

Вдали действительно угадывались массивные очертания двойных врат, заваленных обломками. УльтраХранитель беззвучно двинулся к ним, его багрово-чёрный клинок был готов. Мы последовали.

Именно тогда камни зашевелились.

Не весь зал. Саркофаги. Их было несколько, вделанных в стены в нишах. Каменные крыши с грохотом отбросило в сторону. То, что поднялось из них, не было скелетом или зомби в привычном смысле. Это были сгнившие тела каких-то эльфов, но облачённые в броню из того же тёмного камня, что и стены, скреплённые бледным, пульсирующим светом вместо костей. Они напоминали Рыцарей Смерти по своей сути, да только вот в разы слабее. В пустых глазницах горели синие огоньки холодного пламени. В руках – такие же каменные, но смертельно острые клинки. Их движения были скрипучими, механическими, но быстрыми. Духи-стражи. Обиженные и мёртвые.

- “Контакт” – сухо доложил Карнитин, его голографическое лицо вообще не изменилось.

Они атаковали беззвучно. Не с криком, а со скрежетом камня по камню. Первый страж шагнул на УльтраХранителя. Тот даже не стал парировать. Его собственный клинок, пульсирующий багровым, описал короткую дугу и вонзился в каменную грудь. Камень не раскололся. Он… вспучился, почернел и рассыпался в мелкую, безжизненную пыль. Синий свет в глазницах погас. УльтраХранитель двинулся дальше, как бульдозер, сносящий хлам.

Но их было ещё много. Они полезли из всех ниш.

Я выхватил Орион. Мой первый удар пришёлся по запястью мертвеца, пытавшемуся ударить меня сбоку. Удар был точен, но чувствовалось, будто рубишь не мертвеца в каменной броне, а спрессованный песок – клинок вязнул. Страж не почувствовал боли, его вторая рука уже заносила клинок. Я отпрыгнул. Достал Револьверы.

- “Они слабы на сочленениях! Их эссенция концентрируется именно там!” – крикнул Граусэм, который, вместо того чтобы прятаться, с интересом наблюдал за схваткой.

Револьверы в моих руках завыли. Я не стрелял на поражение – я стрелял в пол под ногами ближайших стражей. Энергетические заряды взрывали плиты, создавая груду щебня, о которую они спотыкались. Карнитин палил из своего массивного тесака короткими, точными очередями, отрезая конечности мертвецов.

Шаман не дрался. Он стоял, уставившись шестью зелёными точками на одного из стражей, и что-то бормотал на языке, похожем на скрежет камней. Синий огонёк в глазницах того стража начал мигать, потом погас. Каменная фигура замерла, а затем медленно, почти почтительно, отступила назад в свою нишу.

Рефлектор действовал тихо и эффективно. Его Томпсон работал в режиме одиночных выстрелов – каждый энергетический сгусток бил точно в сочленения. Стражи рассыпались один за другим.

Через две минуты всё было кончено. Зал снова погрузился в тишину, теперь усеянный грудами тёмного щебня и пыли. Только скрежет под сапогами УльтраХранителя нарушал покой.

- “Примитивная система защиты. Анимированная остаточным магическим полем. Вероятно, срабатывает на присутствие чужеродной технологии или… определённый тип психики”. – заключил Граусэм, подходя к одному из разрушенных тел.

Он посмотрел на меня.

- “Винсент… Твои эмоции и… Твоя ярость настолько всеобъемлющая что даже мертвец под воздействием о Энергии Хаоса может внезапно ожить… Это ОЧЕНЬ интересно…”

Я ничего не сказал. Просто стряхнул каменную пыль с клинка.

УльтраХранитель упёрся плечом в одну из створок гигантских врат. Камень заскрипел, посыпалась известь, но створка поддалась. Снаружи хлынул поток ледяного воздуха и ослепительно-белый свет.

Мы вышли.

И я застыл.

Ветер. Он бил в лицо с такой силой, что датчики давления замигали предупреждением. Но это было ничто. Ничто по сравнению с тем, что открылось перед глазами.

Память услужливо подсунула картинку: зелёные, пышные холмы, покрытые цветами, которых я не знал по имени. Тёплый ветер, пахнущий мёдом и хвоей. Кроны деревьев, такие высокие, что их вершины терялись в лёгкой дымке. Дорога, петляющая к дружелюбному огню таверны. Мир Костяна. Мир Годвина. Мир, где даже опасность имела вкус приключения, а не тошнотворного страха.

Теперь…

Теперь передо мной лежало Белое Ничто.

Бескрайняя, безликая равнина с руинами, затянутая пеленой падающего снега. Небо было не серым, а каким-то густо-свинцовым, низким, давящим. Ни деревьев. Ни холмов. Только белизна, прерываемая редкими, почерневшими остовами того, что когда-то, возможно, было строениями. И ветер. Всегда ветер. Он нёс не запах жизни, а запах стерильного холода, железа и… тихой, всепроникающей смерти. Снег колол суставы как миллионы стеклянных игл. Это был не пейзаж. Это была агония, замороженная и растянутая на мили.

И посреди этого ледяного ада, в паре километров от нас, вырисовывалась её тень. Имперская база. Вернее, то, что от неё осталось. Не брошенная, а выпотрошенная. Каркасы ангаров, похожие на рёбра гигантского зверя, торчали из сугробов. Скелеты Униботеков, вмёрзшие в лёд у периметра, стояли в неестественных позах, будто застигнутые в момент бегства. Ни огней. Ни движения. Только ветер выл в её ранах, играя на ржавых фермах как на расстроенной арфе.

- “Красиво. Ну, теперь понятно хотя бы почему наши шпионы не вернулись...” - беззвучно сказал Карнитин, его голографическая улыбка казалась кощунственной на фоне этого уныния.

- “В данных Синдиката кажется что-то говорилось об этой базе и о том как её бросили. Имперцы вроде забили тревогу, когда Миклоиды начали проявлять аномальный интерес к энергии врат. Плюс, позиция оказалась стратегически невыгодной: в низине, откуда все подходы как на ладони. Решили не тратить ресурсы. Отключили, что могли, заминировали подходы и ушли. Классика.” — добавил Рефлектор, его голос, приглушённый ветром, был плоским.

Граусэм щёлкнул подобием языка — сухой, металлический звук.

- “Идиоты. Они даже не попытались изучить феномен взаимодействия чужеродной биомассы с эльфийскими артефактами. Просто сбежали! Какое расточительство…”

- “Эта зима… Она здесь не просто холодная. Она живая. И голодная. Словно вызванная страданиями и переживаниями сотен тысяч живых существ.” — проскрипел Шаман, его зелёные точки сузились, вглядываясь в белую мглу за базой.

“Живая”. Слово повисло в ледяном воздухе. Я огляделся. Да, это было не просто холодно. Это было враждебно. Пространство словно дышало, выдыхая стужу, которая стремилась просочиться сквозь малейшую щель в броне, замедлить смазку в суставах, заморозить сам разум. Амулет на груди был прохладен, поглощая первый натиск этого онемения. Без него, думаю, думать было бы уже тяжелее.

- “Обсудим тонкости местного климата в более уютной обстановке. Там, в имперской базе, должен был остаться хоть какой-то транспорт. Нам нужно двигаться. В пешем режиме мы здесь превратимся в ледяные памятники самим себе.” — сказал Рефлектор, указывая в сторону базы.

Мы спустились по заснеженному склону к базе. Движение было мучительно медленным. Снег по пояс, каждый шаг — борьба. УльтраХранитель шёл впереди, его массивный корпус продавливал тропу, но даже ему было нелегко. Ветер выл, засыпая следы почти мгновенно. База по мере приближения росла, превращаясь из призрачного силуэта в груду трагического металлолома. На главных воротах висела огромная, криво приваренная плита с имперской эмблемой и кривой надписью: “ЗАКРЫТО. ПРИКАЗ 776. ЗАРАЖЕНО”.

“Заражено”. Интересное слово. Скорее всего оно относилось к Миклоидам, но зная Империю… Это слово намекало на что-то менее осязаемое.

В ангаре, том самом, где торчали рёбра каркаса здания, мы нашли её. “Валькирию”. Имперский тяжёлый снегоход-транспортёр. Он стоял, будто вросший в лёд, покрытый толстым слоем инея, похожего на саван. Кабина была разбита, стёкла выдавлены изнутри. Но шасси, гусеницы, силовая установка… выглядели целыми. Карнитин, увидев машину, издал звук, похожий на вздох. Ностальгия? Ненависть? Сложно сказать.

- “Детище четвёртого арсенала. Двигатель “Молот-4Т”, комбинированная броня, расчёт на двадцать посадочных мест… Брошена. Как и всё остальное в этом месте...” — пробормотал он, обходя её.

- “Заведётся?” — спросил Рефлектор, стряхивая снег с федоры.

Карнитин не ответил. Он забрался в разбитую кабину. Послышались скрежет, короткие замыкания, бормотание. Через 10 минут двигатель кашлянул, выплюнув клуб чёрного дыма, и с протяжным, невероятно громким воем ожил. Гул заполнил ангар, заглушив на секунду вой ветра. Свет фар, тусклый и жёлтый, прорезал полумрак.

- “Работает. Давайте, залезайте, нас ждёт долгая дорога.” — сухо констатировал Карнитин, его голографическое лицо в отражении лобового стекла казалось довольным.

Внутри пахло страхом. Замёрзшим потом, металлом, озоном и чем-то кислым — возможно, остатками органических пайков. На полу валялись обронённые детали, пустая гильза от стимулятора, смятая голограмма с изображением какого-то Униботека. Я сел у окна, положив Орион на колени. Амулет на груди был холодным якорем в этом море ледяного хаоса. Я снял его. На мгновение нахлынуло — не боль, а острое, пронзительное чувство неправильности этого места. Словно сам воздух был пропитан отчаянием и болью, которая длилась слишком долго. Я надел амулет обратно. Тишина. Стерильная, безэмоциональная тишина. Гораздо лучше.

“Валькирия”, скрипя и постанывая, выползла из ангара и нырнула в белую мглу.

Последующие дни пути слились в монотонный кошмар движения.

“Валькирия” ползла по бескрайней равнине, её гусеницы с трудом пробивали наметённые метелью сугробы. Мир за окном не менялся. Белизна. Иногда — остовы деревьев, похожие на скелеты гигантских зверей, тянущие к свинцовому небу чёрные, обледеневшие когти. Иногда — руины. Небольшие поселения, стёртые с лица земли. Иногда в снегу виднелись контуры — то, что могло быть телом. Человека? Эльфа? Зверя? Снег уже давно скрыл детали.

Мы проезжали мимо одного такого мёртвого городка. Среди пустых улиц, полуразрушенных зданий и атмосферы вездесущей смерти, на уцелевшей каменной арке висела вывеска, полустёртая: “Таверна “Последний приют””. Ирония была гуще машинного масла.

Второй город был больше. И… живым. Чудом. Его окружал слабый, дрожащий световой купол — магический барьер, отчаянно сопротивлявшийся стихии. Мы не стали заезжать. Остановились на окраине. Рефлектор и Шаман ушли на разведку, вернулись через час с запахом дыма и чужих взглядов за спиной.

- “Информация синдиката подтверждается, то бишь ничего нового. Сперва были стычки, маленькие восстания, потом полноценный фронт, потом… это. Длится уже годы. С каждым годом — холоднее. С каждым годом — больше тварей из тёмных лесов и гор. Те же истории. Зима пришла с началом большой войны.” — сказал Рефлектор, сбрасывая с корпуса налипший снег.

- “Тварей?” — уточнил Граусэм, его свастика-глаз вращался с любопытством.

- “Монстров. Не природных. Искажённых. Волки с ледяной шерстью и глазами, как угольки. Тени, что двигаются против ветра. Невозможные создания. Их много. Очень много. Местные говорят — словно сама земля, раненная войной, порождает кошмары, чтобы изгнать чужаков.” — проскрипел Шаман.

- “Эмоциональный резонанс, усиленный магическим полем данной вселенной. Хаос… наша родная энергия Хаоса… она реагирует на сильные аффекты. Страх, ненависть, боль, отчаяние целых армий, целых народов… Это могло создать устойчивый климатический паттерн. А некромантия… Некромантия оперирует границей между жизнью и смертью. Массовое применение таких сил в войне… это не просто нарушение баланса. Это разрыв самой ткани реальности в этом регионе. Зима, монстры… это симптомы. Симптомы смертельной болезни мира. Неудивительно почему порождений хаоса стало так много.” — заключил Граусэм. Он говорил тихо, но в его голосе звучало неподдельное восхищение учёного, нашедшего уникальный образец.

В кабине повисло молчание. Снаружи завывал ветер, словно подтверждая его слова.

- “Веселенький курорт… Нам нужно добраться до Араваля. И чем быстрее, тем лучше.” — хрипло усмехнулся Карнитин. Его голографическое лицо на секунду исказилось статикой.

На третий день мы увидели Поле.

“Валькирия” замедлила ход, а затем встала. Мы вышли.

Ветер стих на мгновение, словно затаив дыхание.

Перед нами, насколько хватало глаз, простирался Ледяной Лес. Но это были не деревья. Это были люди. Эльфы. Люди. Гоблины. Скелеты. Униботеки. Все, кто участвовал в битве. Они стояли, сидели, лежали в самых немыслимых позах, скованные прозрачным, идеально гладким льдом. Лёд был не мутным, а кристально чистым, позволяя разглядеть каждую деталь — искажённые ужасом лица, последние взмахи оружием, попытки укрыться, обнять товарища. Тысячи. Десятки тысяч. Целая армия, застывшая в момент агонии. Магия, вырвавшаяся из-под контроля? Оружие? Проклятие? Монстр? Никто не знал. Они просто были тут. Вечный, безмолвный памятник бессмысленной бойне.

Шаман стоял, опустив голову. Его зелёные точки светились тускло.

- “Они кричат. Их души всё ещё кричат. Но лёд не пропускает звук.” — прошептал он.

Амулет на груди дрогнул, став на градус холоднее. Он работал, высасывая из меня поднимающуюся волну чего-то чёрного. Не боли. Признания. Признания того, что я — часть этой машины, что породила этот ад. Я сжал кулаки, чувствуя, как холодный металл впивается в ладони. Без колебаний. Без колебаний.

Мы проехали мимо Поля молча. Никто не сказал ни слова. Даже Граусэм не стал комментировать. Некоторые вещи были за гранью даже его научного интереса.

В кабине "Валькирии" повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь рёвом двигателя и скрежетом гусениц по насту. Вид ледяного кладбища армий выжег что-то внутри, оставив после себя стерильную, неловкую пустоту. Даже Карнитин перестал насвистывать свои бесшабашные мотивчики. Его голографическое лицо на шаре застыло в нейтральной, задумчивой маске. То есть всё та же улыбка.

Я смотрел в заиндевевшее стекло, но видел не снежную пелену, а отражение своей маски в сумерках кабины. Вспомнил другой холод — не внешний, а внутренний. Холод камеры. Четыре долгих года. Больше 1460 дней тишины, если не считать скрежета шагов по коридору и редких криков. Я копил ярость, как скупой рыцарь — золото. Каждый день был монетой. И вот я трачу это сокровище здесь, в ледяной пустоши чужого мира, среди существ, чью мотивацию не понимал до конца. Рефлектор продавал иллюзии свободы. Граусэм жаждал знаний, как другие — власти. А я? Я просто хотел сжечь всё дотла. И начинало казаться, что я не выбирал, где будет гореть ярче.

Мой взгляд упал на Посла. Он сидел напротив, недвижимый, как и всегда. Его обсидиановый силуэт казался дырой в реальности кабины, а белый, всепоглощающий свет из углублений на “лице” был направлен в никуда, словно он смотрел сквозь сталь, снег и время. Что он видел? Что думал этот кусок коллективного разума о ледяных статуях, в которых когда-то текла кровь? Считал ли он это естественным этапом — превращение упорядоченной плоти в хаотическую, а затем в статичную материю? Или в нём, в самой сердцевине улья, тоже шевелилось что-то, что можно было бы назвать… отвращением?

Граусэм прервал тишину, его бархатный голос прозвучал неприлично громко.

- “Странный феномен. Кристаллизация такого масштаба и точности… Это не спонтанное магическое событие. Слишком… геометрично. Похоже на контролируемое применение некого оружия массового поражения, основанного на принципе мгновенного отвода тепла и блокировки молекулярного движения. Альфред, твои случаем “духи” не подсказывают кто сотворил это и как это сделал?”

Шаман повернул свою рогатую голову. Зелёные точки мерцали тревожно.

- “Духи... не хотят об этом говорить. Они боятся. Там, в том льду, застряло нечто большее, чем души. Застрял сам акт смерти. Мгновение перехода, растянутое на вечность. Прикоснуться к этому — значит рискнуть быть втянутым внутрь. Застыть вместе с ними. Но они шепчут одно имя... вернее, титул. “Ледяная Вдова”. Говорят, она пришла с севера, когда битва достигла пика. И как-то… остановила её. Навсегда.”

- “Как же поэтично. “Ледяная Вдова". Скорее всего, местный маг или артефакт такой мощности, что его применение имело непредвиденные последствия. Возможно, даже побочный эффект от экспериментов самой Империи. Они любили играть с энергиями, которые не до конца понимали.” — фыркнул Граусэм.

- “Империя? В данных синдиката нет упоминаний об “Ледяной Вдове”. Есть отчёты о потерях целых батальонов в этом секторе, списанные на “аномальные погодные условия и действия партизан”. Если это их рук дело, то они тщательно замели следы. Или... кто-то действовал без их ведома.” — Рефлектор оторвался от созерцания карты на своём планшете.

- “Без ведома?” — Карнитин хихикнул, звук вышел сухим и механическим.

- “Сомнительно. Но... если допустить, что какой-то местный, эльф или какой-нибудь маг, заполучил имперскую технологию и обратил её против них же... Вот это был бы поворот. Жаль, не посмотреть на лица штабистов, когда им доложили, что их супероружие заморозило их же людей.”

Я слушал, и внутри, сквозь приглушённую амулетом пелену, пробивалось странное чувство. Не ярость. Не ненависть. Признание. Грандиозность этого ледяного памятника безумию перекликалась с тем холодным, всепоглощающим пламенем, что горело во мне. Остановить битву. Заморозить навечно. В этом был свой извращённый смысл. Война — это хаос, движение, шум. А тут — тишина. Вечная, совершенная тишина. Почти... желанная.

- “Неважно, чья это работа. Важно, что она сделана. И это лишний аргумент в нашу пользу. Альянс видел, на что способны вышедшие из-под контроля силы. Мы предлагаем контроль. Направленную ярость. Им это должно понравиться.” — резко сказал Рефлектор, словно отгоняя мрачные мысли.

“Направленную ярость”. Фраза повисла в воздухе. Все взгляды, сознательно или нет, скользнули по мне. Я был воплощением этой идеи. Оружие с прицелом. Я опустил голову, делая вид, что проверяю магазины и заряд “Зевсов”. Амулет на груди был ледяным. Он поглощал и это — чувство себя инструментом, выставленным на витрину.

“Валькирия” двигалась ещё несколько часов. Пейзаж начал меняться. Бескрайняя равнина сменилась холмистой местностью, снег стал чуть менее глубоким, а в небе, сквозь разрывы в свинцовых тучах, иногда проглядывало бледное, холодное солнце. Затем вдали показались огни. Сначала редкие, потом всё чаще. Мы приближались к цивилизации.

Араваль не парил в воздухе, как я представлял себе. Он вырастал из земли и скал, ярусами уходя вверх, и лишь самые высокие шпили и мосты, казалось, отрывались от каменной основы, поддерживаемые невидимой силой. Город был гигантским, суровым и прекрасным. Каменные стены цвета старого снега были испещрены руническими узорами, которые слабо светились изнутри, отливая синим и изумрудным. По улицам, даже в такую непогоду, двигались люди, эльфы, гномы, существа, которых я не мог опознать. Над ними, бесшумно скользя, парили не платформы, а живые, похожие на скатов, существа с перепончатыми крыльями, на спинах которых сидели всадники в лёгких доспехах. Воздух, который теперь проникал через приоткрытое окно, пах не только холодом и дымом, но и озоном, травами, металлом и… магией. Чувственным, почти вкусовым оттенком, от которого мои сенсоры слегка пощипывало. Но первое, что бросилось в глаза — это оборонительные рубежи. Внешние стены были усыпаны не только традиционными баллистами, но и странными, кристаллическими образованиями, от которых исходило слабое полевое искажение. На башнях стояли не лучники, а маги в длинных одеждах, их руки были опущены в чаши с мерцающей жидкостью и странными рубинами, а взгляды были устремлены в небо. Война витала в воздухе, густая и неотступная.

“Валькирия”, грохочущая и чужая, сразу привлекла внимание. Нас остановили у первых же ворот, ещё на подступах к городу. Отряд стражников — живые эльфы в лёгких, но прочных доспехах из тёмного дерева и серебра. Их лица были суровы и истощены. Оружие — странные гибриды арбалетов и кристаллических жезлов — было направлено на нас без колебаний. Командир, эльф с сединой на висках и шрамом через левый глаз, подошёл к кабине. Его взгляд скользнул по ржавому имперскому корпусу “Валькирии”, по нашим силуэтам за грязными стёклами.

- “Стой! Назовите себя и вашу цель!” — его голос был твёрдым, но в нём слышалась усталость, граничащая с безразличием.

Рефлектор вышел первым, медленно, подняв руки в жесте, который должен был демонстрировать мирные намерения. Я последовал за ним, чувствуя, как десятки взглядов впиваются в мою спину. Карнитин, Граусэм, Шаман — мы все выстроились перед грохочущей машиной. Посол и УльтраХранитель остались внутри — их появление сейчас могло вызвать панику.

- “Мир вам. Мы — свободные агенты, имеющие предложение для Военного Совета Альянса Свободной Магии. Предложение, которое может переломить ход войны.” — произнёс Рефлектор, его голос приобрёл те самые карнавальные, завлекающие нотки, которые я не слышал со времён базы.

Командир эльфов не дрогнул.

- “Свободные агенты на имперском транспорте? Сомнительно. Ваши документы.”

- “Документы у нас впереди. В виде знаний о враге, технологий, которые могут сбить их “железных драконов” с неба, и тактики, которая заставит их легионы жалобно отступать. Мы знаем их слабые места. Мы знаем, как они думают. Мы пришли не просить убежища. Мы пришли, чтобы предложить союз.” — парировал Рефлектор, не теряя улыбки в голосе.

Эльф оценивающе посмотрел на нас. На Граусэма в его аристократическом мундире, на Карнитина с его голографической ухмылкой, на меня в моём чёрном плаще и шлеме, на Шамана с его рогами. Его взгляд задержался на мне чуть дольше. На груди, где висел амулет, на шрамах на броне, на форме Ориона за спиной.

- “Вы что-то не очень похожи на дипломатов.” — констатировал он.

- “Война — не время для дипломатов в бархатных перчатках. Это время для тех, кто умеет держать клинок и знать, куда его вонзить. Доложите вашим начальникам. Скажите, что пришли “искатели перемен”. Скажите, что мы привезли с собой ключ от клетки, в которую они себя загнали.” — ответил Рефлектор.

Была долгая пауза. Ветер свистел между нами. Наконец, эльф кивнул.

- “Ожидайте здесь. Ни шагу с места.” — отдал он приказ своим людям, и те окружили “Валькирию” плотным кольцом. Сам он удалился в сторону небольшого караульного помещения у ворот.

Мы стояли. Снег падал на плечи. Я чувствовал взгляды. Не только стражников. Из узких окон ближайших домов, из-за углов, с пролетающих сверху скатов-тварей — на нас смотрели. С любопытством, со страхом, с ненавистью. Мы были чужаками. Слишком чужими. Я невольно поймал взгляд старого эльфа, сидевшего на крыльце полуразрушенного дома. В его глазах не было страха. Была глубокая, усталая скорбь. Скорбь, которая видела слишком много чужаков с обещаниями.

Прошло около часа. Вернулся не только командир, а целая группа: ещё несколько эльфов-стражников и двое в длинных, тёмно-синих мантиях с вышитыми на груди символами — переплетённые посохи и меч. Маги-дозорные. Их глаза, ярко-синие, без зрачков, изучали нас с холодным, безличным интересом. Они обменялись несколькими фразами с командиром на своём языке, потом один из магов подошёл ближе, его взгляд остановился на Шамане.

- “Ты носишь знаки Древних. Но твоя суть... искажена. Механична. Объяснись.” — сказал маг, его голос звучал как лёд, скользящий по камню.

Шаман склонил голову.

- “Я — мост, почтенный. Мост между тем, что было, и тем, что есть. Я слушаю голоса камня и проводов. В них одна и та же боль. И одна и та же надежда на тишину.”

Маг ничего не ответил. Он обошёл нас всех, его взгляд сканировал, словно рентгеном. Когда он посмотрел на меня, я почувствовал лёгкое давление в висках — попытку сканирования. Амулет на груди дрогнул, поглотив и этот чужеродный импульс. Маг слегка нахмурился.

- “С тобой... тишина. Глубокая, как колодец. Что ты скрываешь в этой тишине, создание из стали?”

Я встретил его безэмоциональный взгляд.

- “То, что должно остаться тихим. Пока не придёт время говорить сталью.”

Уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Что-то вроде признания.

- “Хорошо. Вам дарована аудиенция. Но не в цитадели. В Дозорной Башне Крыла. И вы пойдёте под конвоем. Ваш... транспорт останется здесь. И запомните: вас бы казнили на месте если бы нынешний лидер “Новой Эльфийской песни” не приказал мне доставить вас к нему. Следуйте.” — произнёс он, напоследок бросив взгляд на “Валькирию” с нескрываемым отвращением.

Нам указали идти. Конвоировали не только стражи, но и двое магов, шагавших позади. Их присутствие было ощутимо физически — лёгкое покалывание в воздухе, искажение света вокруг их рук. Мы шли по узким, извилистым улицам Араваля. Город внутри был ещё более впечатляющим. Здания, высеченные прямо в скалах, перемешивались с постройками из тёмного полированного дерева и светящегося камня. Повсюду — следы магии: левитирующие фонари, самоочищающиеся от снега мостовые и каменные големы вооружённые до зубов. Но и следы войны: заделанные проломы в стенах, беженцы у костров, перевязочные пункты, откуда доносились стоны и запах лекарственных трав и крови.

Люди расступались перед нашим шествием, поглядывая на нас с немым изумлением. Я чувствовал их эмоции, словно волны: страх, любопытство, ненависть, крошечную искорку надежды. И ещё я чувствовал другое. Взгляд. Не рассеянный, а целенаправленный. Пристальный. Кто-то следил. Не из толпы. Сверху. С крыш, с балконов. Я не поворачивал головы, но “Шершень” в моём шлеме зафиксировал несколько быстро движущихся тепловых сигнатур, маскирующихся под фоновое излучение магических источников. Ловко. Очень ловко.

Мы подошли к одной из многочисленных башен, встроенных в городскую стену. “Дозорная Башня Крыла” была узкой и высокой, её шпиль терялся в низкой облачности. Внутри пахло древесиной, воском и холодным камнем. Нас провели по винтовой лестнице наверх, в просторное помещение с огромными арочными окнами, из которых открывался вид на заснеженные крыши города и бескрайние просторы за стеной. В комнате уже ждали. Десять стражей. Не эльфы. Скелеты. Но не простые. Их кости были тёмными, как обсидиан, и покрытыми тонкой вязью серебряных рун. На них была лёгкая, но прочная броня из того же тёмного материала, а в руках они держали не мечи, а странное гибридное оружие — что-то среднее между арбалетом и компактным пулемётом с магическим кристаллом вместо магазина. Их глазницы светились холодным синим пламенем. Рыцари-скелеты с пулемётами. Словно насмешка над моими юношескими представлениями о магии. Идеальное воплощение прагматичного отчаяния Альянса.

И перед ними, у окна, стоял он.

Молодой. Моложе, чем я ожидал. Эльф. Высокий, стройный, в простых, но качественных одеждах тёмно-зелёного и серебристого цветов. Его светлые, почти белые волосы были убраны в строгий хвост. Лицо — аристократическое, с резкими чертами, но не надменное. Уставшее. На нём лежала печать тяжёлой ответственности и тихой, личной скорби. Его глаза, ярко-зелёные, как весенняя листва, изучали нас без страха, но и без доверия.

Он повернулся от окна. Движение было плавным, но в нем чувствовалась тяжесть — не физическая, а груз принятых решений и невысказанных потерь. Его взгляд скользнул по Рефлектору, задержался на Граусэме, мельком коснулся Шамана, на мгновение остановился на мне, и я почувствовал, что этот взгляд был мне знаком… Эти глаза… Были мне почему-то очень знакомы… Потом он отвел взгляд, и это впечатление рассеялось. Пока-что.

- “Меня зовут Алукард Инторитович Ларион. Я руковожу тем, что осталось от совести моего народа. Если быть точным то “Новой Эльфийской Песней”. Не королевством. Песней. Потому что королевство можно разрушить, а песню — только забыть. Мы не забыли и не стали забытыми.” — его голос был тихим, но идеально слышимым в тишине башни, без королевских интонаций, только усталая четкость.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Скелеты-стражи не шелохнулись, но синий огонь в их глазницах, казалось, горел чуть ярче.

- “Я краем своего острого уха услышал, что вы пришли с предложениями. Что вы называете себя “искателями перемен” и принесли ключ от нашей клетки. Прежде чем я услышу эти предложения, ответьте на один вопрос: почему? Почему вам есть дело до нашей войны? До нашего вымирания? Империя Диостил — ваш общий враг? Или вы просто видите в нашей агонии удобную возможность?”

Рефлектор сделал шаг вперед, сняв федору в почтительном, но не рабском поклоне. Его красный окуляр мягко святился.

- “Ваша светлость...”

- “Не “светлость”. Алукард. Титулы моего дома лежат в руинах вместе с нашими захваченными дворцами. Говорите прямо.”

Рефлектор кивнул, не смутившись.

- “Хорошо. Алукард. Отвечаю: и то, и другое. Да, Империя — наш враг. Но не в абстрактном смысле. Она лично отняла у каждого из нас что-то, что нельзя вернуть. Свободу. Будущее. Покой. И да, мы видим возможность. Не наживы — выживания. Ваш фронт — самый стабильный и ожесточенный. Если Империя сломит вас здесь, ее мощь обрушится на другие миры, включая те, откуда мы пришли. Мы предлагаем союз взаимного интереса. Вы получаете наше знание врага изнутри, наши... специфические навыки. Мы получаем плацдарм, легитимность и шанс нанести удар в самое сердце имперской машины.”

Алукард слушал, не двигаясь. Его взгляд был устремлен куда-то в пространство за спиной Рефлектора, будто он оценивал не слова, а само их присутствие, их ауру.

- “Знание изнутри… Вы говорите как перебежчики. Но я не вижу в вас раскаяния. Я вижу расчет. А расчет, знаете-ли, не самый ненадежный союзник. Он меняется, когда меняются обстоятельства.”

- “Раскаяние — для монахов и поэтов.” — плавно вступил Граусэм. Его бархатный голос прозвучал странно в этой аскетичной обстановке.

- “Мы предлагаем не эмоции, а технологии. Математику поражения. Я, например, могу рассказать вам, почему ваши магические барьеры на третьем участке фронта коллапсируют каждые сорок семь часов. И как это исправить, используя энергию их же ионных пушек.”

Глаза Алукарда сузились. Это была конкретика, и она его зацепила.

- “Продолжайте.”

- “Мы привезли с собой демонстрацию.” — сказал Рефлектор и жестом указал на окно, в сторону, где осталась “Валькирия” с Послом и УльтраХранителем.

- “Существа, которые не боятся ни пуль, ни магии. Существа, которые могут вести войну там, где ваши солдаты и наши машины бессильны. Биологическое оружие, управляемое коллективным разумом. И специалиста по работе с… энтропией реальности”.

Он кивнул в сторону Шамана.

Шаман склонил голову, его рога отбрасывали причудливые тени на каменный пол.

- “Зима, что душит ваши земли, Алукард Ларион, не совсем природное явление. Это шрам. Рубцовая ткань на теле самого мира. С ней можно... договориться. Или хотя бы перенаправить ее гнев.”

Алукард смотрел на Шамана долго, и в его взгляде впервые появилось что-то, кроме усталости — глубокая, древняя печаль, понятная лишь тем, кто помнил мир до падения.

- “Мы уже пробовали “договариваться” с последствиями безумия. Это привело к катастрофическим последствиям... Но я слушаю.” – Его голос дрогнул, лишь на микросекунду. Затем его взгляд снова упал на меня. На этот раз он не отвел его.

- “А этот? Он не говорит. Он просто... стоит. Как клинок в ножнах. Что он предлагает? Свою сталь? У нас есть своя сталь. Ею усеяны все поля к востоку отсюда.”

Все взгляды обратились ко мне. Давление в башне возросло. Я чувствовал холод амулета на груди и едва уловимое покалывание — попытку магического сканирования, исходящую от одного из магов у двери. Амулет поглотил и её.

Рефлектор выдержал паузу.

- “Это — Винсент Муэрто. Он предлагает не сталь. Он предлагает доказательство. Живое доказательство того, что Империя создает оружие, которое не может до конца контролировать. Что даже совершенная машина мести, лишенная страха, сомнений и милосердия... может сломать программу. Он сбежал. Он убивал лучших из лучших. И он ненавидит их так, как не способен ненавидеть никто из живых. Он — воплощение их главной ошибки. И он хочет, чтобы они за нее заплатили.”

Алукард медленно подошел ко мне. Стражи-скелеты напряглись, их гибридные стволы чуть приподнялись. Он остановился в шаге. Его зеленые глаза искали что-то в затемненном визоре моего шлема.

- “Сними шлем.” — мягко приказал он.

В башне воцарилась мертвая тишина. Даже Рефлектор замер. Это был риск. Моё лицо — вернее, то, что от него осталось — не было лицом союзника. Это было лицо монстра из имперских кошмаров.

Но в тишине моего разума, за стеной амулета, промелькнула мысль: Он должен увидеть. Он должен увидеть, во что они превращают тех, кого считают инструментами. Кого недооценивают…

Я медленно поднял руки к застежкам шлема. Металл щелкнул. Я снял его.

Воздух, холодный и наполненный магией, коснулся моего корпуса на лице. Мои оптические сенсоры, единственные источники света в этой “лицевой” маске, смотрел прямо на Алукарда. Алукард в свою очередь не отпрянул. Наоборот, он вглядывался. И в его глазах я увидел это — не отвращение, не страх, а непонятную дрожь узнавания, смешанную с чем-то новым: с состраданием.

Я не опустил взгляд. Пусть видит. Пусть видит шрамы от имперских кандалов на моей шее, грубые следы перепайки на висках, холодное безразличие оптических сенсоров там, где должны быть глаза. Пусть видит лицо вещи, что потерял абсолютно ВСЁ, и живёт только ради того чтобы убивать всех, кто помешает ему свершить свою вендетту.

Алукард не отшатнулся. Он даже не изменился в лице. Но в его зеленых глазах, таких ярких на фоне усталости, что-то дрогнуло. Не страх. Не отвращение. Это было что-то глубже, древнее. Признание. И в нём — острый, ледяной осколок знания.

- “Хм… Кажется я тебя знаю, и я знаю, что ты сделал.” – сказал он шёпотом, чтобы услышал только я.

Он молчал ещё несколько секунд, которые растянулись в вечность. В башне было слышно, как завывает ветер за окнами и тихо гудит силовой контур оружия у стражей-скелетов. Потом его взгляд медленно, будто через невероятное усилие, оторвался от меня и перешел на Рефлектора.

- “Он предлагает свою ненависть. Ненависть — ненадежный союзник. Она слепа. Её нельзя направить, можно лишь выпустить и надеяться, что она сожрет врага, а не тебя.” — сказал Алукард. Его голос был абсолютно ровным, но в нём появилась новая, металлическая твердость.

- “Её можно… канализировать. Представьте себе реку. Бурную, разрушительную. Но если проложить для нее правильное русло, возвести плотины… она может крутить турбины. Освещать города. Я изучил его нейронные паттерны. Его ненависть — это не эмоция. Это… катализатор. Его базовые операционные системы заточены под бой, а при нынешнем его состоянии, он может в полной мере показать себя. На ней можно построить очень многое. При должном контроле.” — вмешался Граусэм, и в его тоне сквозило научное любопытство.

Алукард медленно прошелся перед нами, его плащ едва шелестел по камню.

- “Контроль.” — повторил он, и это слово прозвучало как приговор.

- “Вы все говорите о контроле. О направленной ярости, о канализированной ненависти, о договорах с духами зимы. Вы предлагаете мне приручить стихии. Но стихии, которые вы предлагаете, уже разорвали свои клетки. Почему я должен верить, что ваши новые клетки окажутся прочнее?”

Он остановился и снова посмотрел на меня. На этот раз его взгляд был холодным и оценивающим, как у хирурга, рассматривающего инструмент.

- “Он убивал “лучших из лучших”, говорите вы. Чьих лучших? Имперских? Или… чужих? Тех, кто оказался на неправильной стороне поля боя в неправильное время?”

Внутри у меня что-то ёкнуло. Глухой, далекий удар, как будто огромный механизм где-то в глубине дал сбой. Алукард смотрел на меня, и я вдруг с абсолютной, леденящей ясностью понял: он знает.

Он знает, что это я направлялся за Мистером Вэйном. Это меня Ванриэль всё это время выслеживал, чтобы поймать Вэйна. Что именно я стоял обсерватории Вэйна. Что именно я прострелил энергетической картечью голову Ванриэля, когда он превратился в ангела смерти… Он знает, что именно я убил его брата.

Но он ничего не сказал. Его лицо оставалось каменной маской дипломата. Только в глубине зелёных глаз бушевала буря — гнев, боль, расчёт. И решение. Ужасное, прагматичное решение.

- “Хорошо. Вы хотите союз? Вы его получите. Но на моих условиях. Вы не будете советниками. Вы не будете равными партнерами. Вы будете… наёмным инструментом. Очень специализированным и очень дорогим. Вы докажете свою полезность в деле. Одно дело. Если вы выполните его и результат устроит Военный Совет, вам дадут шанс на большее. Если нет… вас ждёт общая судьба всех неудачливых наёмников в этой войне. Как например семью “Гиосто”. Вас признают еретиками, и начнут везде принижать, считая вас хуже рабов, а это в разы хуже смерти. Вас похоронят в отчётах. И о вас забудут.” — сказал Алукард, разрывая напряжённое молчание.

Рефлектор слегка наклонил голову. Его красный окуляр мерцал, взвешивая.

- “Справедливо. Какое дело?”

Алукард повернулся к столу, где лежала карта, и ткнул пальцем в точку к востоку от Араваля.

- “Форпост геомантов. “Каменное Сердце”. Горная крепость, контролирующая три ключевых перевала. Две недели назад её захватил имперский спецназ. Наши попытки отбить её провалились. Магия в этом месте искажена, наши заклинания дают сбой. Ваша задача — проникнуть, оценить обстановку, дестабилизировать гарнизон и по возможности — уничтожить командный состав. Мы дадим вам проводника и всю имеющуюся разведданные. Но основная работа — на вас. Покажите на что способны ваши… “специфические навыки”.”

- “Цель ясна, каковы же сроки?” – кивнул Рефлектор.

- “Подготовка — завтра. Выдвигаетесь на рассвете послезавтра. На задание — трое суток. Больше — нельзя. Через трое суток совет Альянса будет решать вопрос о массированном контрнаступлении на этом участке. Ваш успех или провал станет моим козырем на этом совете. Или моим позором.”

Он обвёл всех нас взглядом, и в этом взгляде не осталось и тени сомнения или сострадания. Был только холодный расчёт правителя, ставящего на кон всё, включая свою честь.

- “Вас разместят в башне “Серая Стража”. Это не дворец. Это казарма. Вас будут охранять. Не для вашей безопасности — для нашей. Не пытайтесь контактировать с местными, не пытайтесь проводить свои “исследования” без моего разрешения. Сафонов…”

Один из магов у двери склонил голову.

- “Ваша воля, Алукард.”

- “Отведи их. И просканируй ещё раз. Глубоко. Я хочу знать всё, что они пронесли с собой через врата. В-С-Ё.”

Маг кивнул. Его беззрачковые глаза вспыхнули синим.

Алукард в последний раз посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моему голому корпусу, по шрамам, по амулету на груди, который теперь казался ледяной глыбой.

- “Надень свой шлем, Винсент Муэрто. Лицо твоё… оно слишком откровенно. А в политике, как и на войне, откровенность — роскошь, которую редко кто может себе позволить.” — тихо сказал он.

Я поднял шлем и надел его на месте. Мир снова сузился до визора, данных телеметрии и холодного, успокаивающего гула амулета, глушившего всё — и остаточную дрожь в руках, и отзвук той ледяной ясности в его взгляде, и глухой, предательский стук где-то в глубине процессора, который настойчиво твердил: Он знает. Он знает. Он знает.

Маг Сафонов повёл нас обратно по лестнице вниз, в каменные недра башни. Стражи-скелеты шли следом, их пулемёты теперь были направлены чётко в наши спины. Рефлектор шёл рядом со мной, его шаги были бесшумными. Он наклонился ко мне, и его голос, едва слышный, просочился сквозь шум шагов и вой ветра:

- “Не знаю что произошло между тобой и Алукардом, но я точно могу сказать что ты испытываешь сейчас… Вину… Я уж точно понимаю когда ты её испытываешь. Но самая главная проблема: теперь твоя ценность для него — не только в твоей ярости. Она — в твоей вине. А вину можно использовать куда эффективнее, чем ненависть. Не дай ему надеть на тебя поводок.”

Я не ответил. Я смотрел на спину ведущего нас мага, на мерцающие руны на его мантии. Внутри, за толстой стеклянной стеной, которую выстроил амулет, бушевала тихая, яростная паника. Он знал. И он молчал. Почему? Чтобы использовать? Чтобы в нужный момент приставить клинок к моему горлу и потребовать чего-то большего, чем просто служба?

“Серая Стража” оказалась мрачной, продуваемой всеми ветрами башней на самом краю городской стены. Нам выделили голую комнату с каменными нарами и железной печкой, которая едва справлялась с холодом. Стражи встали снаружи. Маг Сафонов, не говоря ни слова, провёл руками в воздухе, очерчивая вокруг нас сложную светящуюся пентаграмму — охранно-сканирующий круг. Я почувствовал, как его магия, холодная и цепкая, обвила мои сенсоры, пытаясь проникнуть внутрь. Амулет на груди дрогнул и снова поглотил попытку, но на этот раз я почувствовал его сопротивление — будто он работал на пределе.

Когда маг ушёл, в комнате повисло тяжёлое молчание. Карнитин уселся на нары, его голографическое лицо выдавало нечто вроде задумчивости. Граусэм немедленно достал планшет и начал что-то строчить, бормоча о “примитивных, но эффективных методах магического наблюдения”. Шаман устроился в углу, скрестив ноги, его зелёные точки притухли — он ушёл в себя, возможно, “разговаривая с духами” этой новой тюрьмы.

Рефлектор стоял у узкой бойницы, глядя на заснеженные равнины.

- “Ну что ж, коллеги, нас только что взяли на работу. С испытательным сроком и смертным приговором в случае неудачи. И наш новый босс, кажется, знает о нашем козыре нечто, что ставит под сомнение всю его ценность.” — тихо произнёс он, обернувшись в мою сторону.

- “Завтра — подготовка. Послезавтра — марш-бросок к “Каменному Сердцу”. Муэрто, я знаю, что ты хочешь забыть. Что бы это ни было. Но сейчас — соберись. Нам нужно, чтобы ты был острым. Острее, чем когда-либо. Не как бешеный пёс, а как скальпель. Ты меня понял, amigo?”

Я кивнул. Скальпель. Орудие. Без колебаний. Я поднял руку и коснулся амулета. Он был холодным и ненадёжным утешением. Я отстегнул его. Боль, страх, вина, осознание — всё это хлынуло разом, ударив в процессор с такой силой, что я едва не согнулся. Я видел его лицо — лицо Алукарда. Видел в его глазах не упрёк, а холодное, ясное знание. “Ты убийца. И теперь ты мой.”

Но… Я не надел амулет обратно.

Мне нужно САМОМУ успокоиться, принять эту боль, эту вину… Ведь иначе я не смогу свершить свою вендетту, я не смогу дойти до конца, просто не выдержу, мне нужно закалять себя.

Я не имел права снова прятаться за тишиной. Не после того, как он посмотрел на меня так, будто уже вынес мне приговор.

АКТ 2 /// Глава 23 "Каменное Сердце"

- “Сафонов… К вам же так обращаться? Можно мне перед тем как пойти на задание прогуляться немного по Аравалю?” – спросил я колдуна, что как статуя стоял перед выходом на потрёпанную жизнью лестничную клетку.

Его лицо, бледное и гладкое, как речная галька, не дрогнуло.

- “Только в случае если ты во-первых будешь без своей команды, во-вторых если тебя будет сопровождать кто-то из подчинённых моего господина, в-третьих если ты не будешь вступать в прямой контакт с местными жителями. Только с такими условиями я могу дать тебе “прогуляться”, по нашим священным землям.” – саркастично сказал Сафонов, его пустые синие глаза, похожие на застывшие озёра, всё так же смотрели в пустоту, то бишь в меня.

- “Принял, тогда выделите мне кого-то для сопровождения, буду признателен.”

Сафонов, не меняясь в лице, достал из складок своего мантийного тряпья плоский, отполированный камень с бегущими по нему синими светящимися рунами. Он что-то прошептал, и камень отозвался голосом Алукарда – усталым, обтекаемым, лишённым всяких эмоций. Диалог был коротким и бессмысленным для постороннего уха. Колдун положил камень обратно, и через несколько минут в башню вошёл рыцарь. Не воин в сияющих доспехах из баллад, а что-то другое. Его латы были цвета потускневшего серебра и запекшейся хвои, покрытые сетью сколов и царапин. На нагруднике красовался выгравированный обвитый плющом меч – герб “Новой Эльфийской Песни”. Лица не было видно за опущенным забралом, в щели которого горели два холодных, жёлтых точки света. Он молча кивнул и жестом указал к выходу. Моим проводником оказался не болтливый слуга, а живая, дышащая угроза. Идеально.

Я вышел на улицу, и холод Араваля впился в корпус не просто температурой, а смыслом. Это был не холод смерти, а холод затянувшейся агонии. Город-скала дышал, и из его каменных лёгких выходил пар отчаяния.

Мой безмолвный спутник шёл в двух шагах сзади. Я чувствовал на себе жёлтые точки его взгляда, впившиеся мне в спину, как два ледяных шипа. Он не был охраной. Он был надзирателем, призванным следить, чтобы дикое животное не нагадило на паркет. Что ж, я мог играть по правилам. Пока что.

Араваль, увиденный вблизи, был прекрасен, как шрам, затянувшийся перламутром. Тот самый свет из рун на стенах оказался не просто украшением. При ближайшем рассмотрении я увидел, что это были каналы, по которым пульсировала жидкая энергия – попытка воссоздать энергетическую сеть. Она текла не ровно, а с перебоями, вспыхивая и затухая, как аритмичное сердце. От этого гигантские каменные громады казались не монолитами, а больными, тихо стонущими исполинами.

Мы шли по ярусу, который назывался, как я позже узнал, “Пояс Предков”. Улицы здесь были не мостовыми, а вырубленными в скале террасами, соединёнными висячими мостами из сияющего, почти невесомого материала. Под ногами, сквозь прозрачные участки пола, уходили в бездну нижние уровни, утопающие в вечных сумерках. Это был город-матрешка, город-падальщик, выгрызающий себе жильё в собственном теле.

И повсюду были они — следы войны, которые не затягивались, а консервировались магией. Стена, расколотая ударом тарана, но трещина заморожена синим, пульсирующим льдом, из которого торчат осколки металла, похожие на ископаемые останки. Площадь, где когда-то бил фонтан. Теперь это глыба матового, чёрного льда, в толще которой навеки застыли силуэты бегущих фигур — памятник одной секунде паники, растянутой в вечность. Жители сновали, как тени. Эльфы с глазами, потухшими от вековой усталости, закутанные в меха поверх изящных, но потрёпанных одежд. Люди, чьи глаза были либо заполнены гневом, либо были абсолютной пустотой, выглядели в целом не плохо. Дворфы — их было меньше всего — выглядели потерянными, чужими в этом древнем, умирающем величии.

Мы прошли мимо рынка. Не с криками торговцев и запахами еды, а с тихим шёпотом и холодным блеском. Здесь продавали не еду, а тепло. Маленькие кристаллы, в которых был заперт огонь. Сушёные лишайники, дающие при сжигании пять минут жара. Кусочки сияющей кожи тех самых скатов — дорогой, почти кощунственный товар. Один эльфийский ребёнок, с лицом, синим от холода, с жадностью смотрел на яблоко — настоящее, красное, привезённое хрен знает откуда. Оно лежало на бархатной подушке, как драгоценность. Его цена могла кормить семью месяц. Я отвернулся. Мой собственный холод, внутренний, металлический, внезапно показался мне не недостатком, а привилегией.

В какой-то момент мы свернули в узкий переулок, где свет рун был тусклым. Здесь, в нишах, сидели воины. Не эльфы и не люди. Скелеты, одетые в обледеневшие, потёртые доспехи. В глазницах некоторых тлели бледно-голубые огоньки. Они не двигались. Они просто были. Часовые, для которых понятие “смерть от холода” потеряло всякий смысл. Их черепа заставили меня вспомнить смысл всей моей нынешней жизни.

Именно здесь я услышал разговор. Двое таких костяных стражей обсуждали что-то с тремя живыми рыцарями в таких же потрёпанных, как у моего провожатого, латах.

Я замедлил шаг, сделав вид, что рассматриваю ледяной натёк на стене, похожий на застывший водопад слёз. Мой надзиратель остановился в двух шагах, его жёлтые точки-глаза неподвижно застыли на мне. Идеальная дистанция, чтобы подслушать.

- “...и снова патруль не вернулся с Ледяного хребта, только сигнал тревоги, потом тишина. Ни тел, ни обломков.” – глухо, со скрежетом, говорил один из скелетов. Его голос был похож на камень, перекатывающийся в железной банке.

Живой рыцарь, грузный человек с сединой в бороде, видной из-под приподнятого забрала, мотнул головой.

- “Вурдалаки… Опять эти проклятые вурдалаки… А я говорил, что посылать людей туда — всё равно что кормить метель мясом.”

- “Это не вурдалаки. Они оставляют после себя довольно много крови, а там… Чисто. Слишком чисто. Словно их стёрли.” – возразил второй скелет, его голос был выше, с металлическим дребезжанием.

Первый скелет щёлкнул костяными пальцами по рукояти меча.

- “Помнишь историю Малдера? Того, что охранял перевал Костей?”

Тишина повисла гуще уличного пара. Даже мои ВУММП как будто притихли. Ветер пронесся по переулку, завывая в пустых глазницах скелетов, будто пытаясь заговорить их голосами.

Живой рыцарь с сединой откашлялся, плюнув на лед янтарной слюной.

- “Малдер? Тот, что караулит пороховые погреба? С дрожью в коленях? Да он с тех пор как год назад прибыл сюда ни слова внятного не сказал. Только бредит про какого-то “Ангела смерти”.”

Скелет, что говорил первым, наклонил череп. Синий огонёк в его глазнице пульсировал, будто вспоминая.

- “Он не бредил. Мы с ним служили в одном гарнизоне, было это как раз год назад. Он был крепок, как скала. Не из тех, кто видит призраков. А потом их отряд, два десятка ветеранов, встретил кое-что на перевале…”

Второй скелет замер, его костяные пальцы сомкнулись на перевязи меча так, что послышался треск.

- “Не надо, Гарт…”

Но Гарт уже начал. Его голос стал тише, но в тишине переулка каждое слово звенело, как упавшая игла.

- “Он говорил, что это была не машина. И не живое. Оно… дышало. Пар клубился из-под рваного плаща, цвета старой крови и пепла. И двигалось… Боги, как оно двигалось. Он в красках описывал как оно двигалось, словно хищник, воин и стратег одновременно. Оружием был посох. Но не деревянный. Из чёрного металла, с шипящими наконечниками, что оставляли на камне следы, будто от кислоты.”

Рыцарь с седой бородой перекрестился, железной рукавицей звякнув по нагруднику.

- “Инквизитор…” – прошептал он, и в этом слове было столько суеверного ужаса, что даже воздух, казалось, стал холоднее.

- “Имперский инквизитор.” – подтвердил Гарт.

- “Малдер говорил, как его товарищи атаковали его. Заклинания, стрелы, мечи… Он даже не защищался. Просто двигался. Уворачивался от молний, будто заранее знал, куда они ударят. Стрелы отскакивали от корпуса, как от скалы. А потом… Потом он оказался среди них.”

Гарт сделал паузу. Щелчок его челюстей прозвучал громко, как щелчок предохранителя.

- “Он не сражался. Он разбирал. Одним ударом посоха — и доспехи вместе с рёбрами складывались, как бумага. Другим взмахом — голова отлетала, ещё не понимая, что тело уже мертво. Маг из его отряда, Элвин, один сильнейших иллюзионистов… он попытался создать мираж, скрыть их. Инквизитор повернул к нему голову. Малдер видел его лицо… Вернее, то, что от него осталось. Полумаска из чёрного металла, а под ней — глаз. Один человеческий глаз, голубой, холодный, как ледник. И в этом глазе не было ни злобы, ни ярости. Только… интерес. Как у учёного, рассматривающего редкий экземпляр, ну или как у зверя, что нашёл с чем поиграть. Потом Инквизитор вытянул руку. Одно мгновение, и снаряд, вылетевший из запястья Инквизитора разорвал Элвина на части.”

Тишина в переулке стала густой, тяжёлой. Даже мой безмолвный провожатый, казалось, застыл.

- “Малдер выжил только потому, что упал в расщелину. Лежал там, притворившись мёртвым, смотрел, как Он ходит среди тел. Как он наклонился над капитаном и начал внимательно рассматривать его мёртвое тело. Словно это был для него не бой, а обычная тренировка, и сейчас он оценивал результаты этой тренировки.” – продолжил Гарт.

- “Их всех так обучили. Говорят, они добровольцы. Сначала служат Империи, показывают чудеса храбрости или ненависти. А потом… потом некоторым избранным предлагают честь. Стать сильнее. Стать совершенным оружием мира и порядка. И они соглашаются. Их разбирают по винтику, оставляя только то, что нужно для ненависти и повиновения. А потом их тренирует лично ОН.” – хрипло сказал второй скелет.

Последнее слово он произнёс с таким придыханием, что по моей спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой Мира Меча и Магии. Седобородый рыцарь сглотнул, его горло сработало с сухим, громким щелчком.

- “ОН? Ты про… Главнокомандующего?” – прошептал он, и в его голосе зазвучал первобытный, животный страх, тот, что стирает всю храбрость, выученную в казармах.

Гарт кивнул, и его череп скрипнул, словно ветхая дверь.

- “Кто же ещё. Тот, кого наши маги шепотом зовут “Стальным Архангелом Смерти”. Тот, перед кем трепещут короли в своих ледяных чертогах. Тот, кого обожает чернь Империи, потому что он даёт им эту “Свободу” “Равноправие” и прочие идиотские вещи.”

Рыцарь перекрестился снова, быстрее, суетливо.

- “Молчи, Гарт. Не навлекай…” – тихо сказал второй скелет.

- “Что навлеку? Его внимание?” – Гарт издал звук, который должен был быть смехом, но вышел скрежетом точильного камня по кости.

- “Он и так здесь. Его тень длиннее этой проклятой зимы. Ты думаешь, мы отступали год назад из-за численности? Нет. Мы отступали, потому что там, где появлялся ОН, переставала действовать магия. Логика. Сама наша реальность. Он… Он не воюет. Он проводит карательные операции. Как садовник выпалывает сорняки.”

Второй скелет, тот, что звал его молчать, вдруг заговорил, и в его голосе прозвучала странная, леденящая душу нота – не страха, а почти религиозного ужаса.

- “Гарт прав. Я был около Горы Слёз, когда пала цитадель Короля Вернона. Мы думали, выдержим. Стены, зачарованные самими предками, гарнизон в пять тысяч, лучшие маги Альянса… а он пришёл не с армией.” – второй скелет повернул свой череп, и синие огоньки в его глазницах плясали, как бенгальские огни.

Я замер. Это было не просто страшилки у костра. Это был отчёт из преисподней.

- “Он пришёл с дюжиной. Со своими Инквизиторами. “Ангелами смерти” в рваных плащах. Они не пошли на штурм. Они… растворились. Исчезли в скалах, в тумане, в самом страхе гарнизона. А потом внутри цитадели начался ад. Взрывы в пороховых погребах, не от огня, а от диких всплесков магической энергии – это Инквизиторы взламывали и перегружали защитные кристаллы. Паника. Хаос.”

Седобородый рыцарь слушал, разинув рот, забыв о холоде.

- “А что насчёт НЕГО?” – выдохнул он.

- “Он вошёл через главные ворота. Один. В руке — не меч, а что-то вроде… жезла, как у его Инквизиторов, только улучшенный в несколько раз. Длинный, из чёрного полированного металла, с двумя электрическими лезвиями на концах. Король Вернон, укрываясь в своём бункере, бросил на него абсолютно всё: стражу, заклинателей, скелетов. Дельта… он просто шёл. Он не бежал. Не уворачивался. Он ШЁЛ. Стрелы разбивались об его корпус или пролетали мимо. А снарядные заклинания он просто отбивал своей левой рукой. А его жезл… Он двигал им так, будто дирижировал симфонией разрушения. Каждое движение — смерть. Удар — и скелет рассыпался на кости. Взмах — и луч заклятья отражался обратно, выкашивая целый отряд магов. Он не торопился. Он методично, хладнокровно шёл к тронному залу, оставляя за собой коридор из искорёженного металла и тел. Его скорость… она была неестественной. Не быстротой, а… точностью. Он всегда оказывался там, где его удар наносил максимальный урон. Он не тратил энергию. Он её инвестировал. И получал дивиденды в виде трупов.”

Гарт кивнул, присоединяясь к рассказу.

- “А в тронном зале… Там его ждали. Десять сильнейших. Десятка, что могла бы перевернуть ход любой битвы. Они окружили его. На него обрушился ураган из ледяных шипов, молний, сокрушающих камнепадов, режущих ветров и усиленных святых рыцарей. Зал был похож на эпицентр магического апокалипсиса с сердцевиной в виде фехтовального поединка нескольких на одного.”

Второй скелет замолчал, его челюсти сжались.

- “И?” – не выдержал рыцарь.

- “И… он выжил. Нет. Не так. Он ПРЕОДОЛЕЛ. Его тело сильно повредилось, да. На его корпусе появились сколы, дымящиеся пятна от магии, виднелись даже его стальные внутренности. Один из концов его жезла отломился, поражённый заклятьем разложения. Но он не остановился. Он АДАПТИРОВАЛСЯ. Он начал двигаться иначе, предвосхищая заклятья, используя обломок своего оружия как кинжал, а оставшуюся часть – как посох. Он выбил ближнего бойца ударом в шарнир, поймал выброшенное тем оружие – эльфийский клинок – и метнул его в мага, готовившего финальное заклятье. Он использовал их же магию против них: отразил ледяной шип в одного заклинателя, увлёк вихрь другого, сбив с ног третьего. Это было… чудовищно. Не бой. Хирургическая операция по демонтажу угрозы. Он был ранен. Сильно. Дым валил из пробоин, одна рука висела плетью. Но он не сбавил темпа. Он ЗНАЛ, что победит. И он победил. Когда дым рассеялся, он стоял, опираясь на жезл, среди десяти тел. Десяти разорванных на части тел, чьи гримасы ужаса и агонии нельзя просто взять и забыть. Король Вернон был ещё жив. Он полз к своему трону, истекая кровью. Дельта подошёл к нему. Не добил. Он что-то сказал. Тихо. И король… король сам снял с головы корону и отдал её. Его брат, тот самый революционер, что жаждал власти, вошёл в зал под защитой Инквизиторов. И получил трон. А Дельта… он просто развернулся и ушёл. С окровавленным, полуразрушенным корпусом, но с прямой спиной. Он выполнил задачу. Город пал за шесть часов. Не из-за армии. Из-за одного. Из-за НЕГО.”

Тишина повисла тяжёлым, ледяным саваном. Седобородый рыцарь стоял бледный, как мел. Даже мои собственные процессы замедлились, пытаясь осмыслить масштаб этого… явления. Это был не просто сильный враг. Это была стихия. Логика поражения, облечённая в сталь. Логика, что я так хорошо знаю…

Гарт скрипнул, ломая молчание.

- “Поэтому, когда слышишь, что патруль пропал без следа… не ищи вурдалаков. Ищи след Инквизитора. И молись, чтобы за ним не последовала источник тени.”

Я почувствовал, как жёлтые точки взгляда моего провожатого впились в меня с новой силой. Пора было уходить. Эта информация была ценнее любой карты. Она была ключом к пониманию того, с чем я действительно столкнулся. И она была отравлена.

Я повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Мои шаги гулко отдавались в каменном ущелье переулка. Обратный путь в “Серую Стражу” прошёл в молчании, но внутри меня бушевала буря. Рассказ скелетов раскрывал все мои воспоминания о Дельте в новый, жуткий контекст. Он не был просто палачом. Он был архитектором поражения. Мастером, превращавшим любую оборону в ловушку, а любую силу — в её же слабость.

Вернувшись в “Серую Стражу”, я застал свою команду в состоянии, идеально отражавшем их сущности. Рефлектор играл в карты c Шаманом и Карнитином, видимо от скуки. Граусэм, в свою очередь, стоя у заледенелого окна, тыкал своим пальцем в стекло, и от каждого прикосновения по ледяным узорам расходились трещины в форме сложных математических формул, скорее всего проверял свой

- “О, Муэрто, уже вернулся? Нагулял аппетит к разрушению? Или надышался местным колоритом, что теперь мечтаешь о рогах и копыте?” – не отрываясь от карт, протянул Рефлектор. Его голосовой модулятор выдал ленивую, растянутую интонацию.

Я проигнорировал его шутку, скинув плащ на ближайший сугроб льда, который намерз в углу зала.

- “Надышался предчувствием. У них тут есть своя порода святых. Имперские Инквизиторы.”

Слова повисли в воздухе. Карнитин перестал играть и поднял своё вечно улыбающееся голографическое лицо. Граусэм медленно повернул голову, его голографические глаза замерли на мне. Свастика в правом глазу начала крутиться оживлённее.

- “Любопытно. Термин “инквизитор” подразумевает функцию искоренения ереси. Империя всегда была склонна к театральности в наименовании своих инструментов подавления. Что ты узнал?”

Я кратко пересказал услышанное: о патрулях, исчезающих без следа, о “разборе”, а не убийстве, о бездушной эффективности и о том, кто их создал и тренировал. Не произнося его имя. Оно и так висело в воздухе тяжелым, невысказанным проклятием.

Рефлектор отложил карты. Его красный окуляр сфокусировался на мне.

- “Хм. Элитные киборги, прошедшие личную школу Дельты. Это меняет расклад, amigos. Это не солдаты. Это охотники на солдат. И если они здесь, в этом мире, значит Империя не просто оккупирует, она… отбирает лучших. Прецендент…”

- “Превосходно! Добровольная кибернизация с сохранением органического нейроинтерфейса! Это сложнейшая задача биомеханической стыковки. Представьте уровень нейрохирургии! Впервые Империя сделала что-то воистину великолепное, практичное, полезное и идеальное одновременно. Я должен получить образец. Хотя бы часть внутренней ткани!” – воскликнул Граусэм, и в его голосе прозвучала неподдельная, леденящая душу радость.

Карнитин, не меняя своей вечной голографической улыбки, лишь покачал головой, и его голос прозвучал с плоской, уставшей иронией

- “Великолепно. Значит, помимо армии из бесконечных камер на ножках, у нас теперь ещё и личная гвардия фанатиков-киборгов. Просто праздник какой-то.”

- “Ладно, поэзию оставим на потом, amigos. У нас назначено свидание с одной каменной твердыней. Проводник уже ждёт у ворот башни. Шаман, ты останься пока-что здесь, для твоей же безопасности.” – произнёс Рефлектор, забирая со стола свои карты.

Шаман кивнул и принялся разговаривать с духами, а мы начали покидать башню.

Выйдя почти всей группой из башни, мы увидели нашего проводника. Проводником оказался тот самый скелет, что в переулке называл себя Гартом. Вблизи он выглядел ещё более потрёпанным. Его доспехи были не просто поцарапаны — они были исполосованы глубокими бороздами, словно по ним прошлись когтями гигантского зверя. В пустой глазнице тлел всё тот же неровный синий огонёк. Он не представился. Просто кивнул на наш вместительный, но потрёпанный имперский снегоход “Валькирия”, стоявший на заснеженном плацу у подножия башни.

Немного пройдясь в компании скелета, мы все вместе молча вошли внутрь “Валькирии”. Гарт занял место у небольшого голографического проектора, изображавшего схему местности. Он двигался беззвучно, только лёгкий скрип сочленений нарушал тишину. Все остальные же заняли уже для них привычные места. Вскоре “Валькирия” взревела, и мы рванули вперёд, вырываясь из каменных объятий Араваля в белое, слепое пространство вечной зимы.

Пейзаж за иллюминатором был монотонным и беспощадным. Бесконечные поля снега, изредка рванные чёрными скалами или остовами мёртвых, замёрзших лесов. Небо — сплошная молочная пелена, из которой сыпалась колючая снежная пыль. Здесь не было жизни. Здесь было только ожидание смерти. Прошло несколько часов в тяжёлом молчании. Каждый был погружён в свои мысли.

Рефлектор первым не выдержал тишины, достойной склепа. Он достал колоду карт, потертую на углах, и принялся лихо её тасовать, щелкая полимерными листами с неприличной ловкостью.

- “Так, amigos, пока мы не превратились в такие же ледышки, как снаружи… Как там тебя Алукард назвал… Гарт, да? Расскажи-ка нам сказку на ночь. Про нашу цель. Что это за “Каменное Сердце” такое? И как его, это сердце, Империя умудрилась вырвать из груди Альянса?”

Гарт медленно повернул свой череп. Синий огонёк в глазнице пульсировал.

- “Сказка... Хорошее слово. Потому что всё, что осталось от той крепости – это сказка о поражении. И памятник глупости.”

Он достал какую-то имперскую флешку, подключил её и включил проектор. На голограмме возникла гигантская цитадель, вросшая в скалу, часть самого ландшафта. Было видно что эта схема была сделана самостоятельно, по памяти.

- ““Каменное Сердце”. Древний узел сильнейшей магической силы, построенный во времена первых эльфийских королей. Её стены были не просто камнем – они были пропитаны заклятьями несокрушимости. В теории, разрушить её могла только планета.”

Голограмма стала прозрачной, обнажив пульсирующий в самом центре кристаллический шар.

- “А вот её истинное сердце. Гипермагический кристалл, копилка чистой магии за тысячелетия. Пока оно билось – крепость была жива.”

- “В теории… Хах. Практика всегда находит лазейку даже в самых крепких на первый взгляд теорий.” – с холодной насмешкой протянул Граусэм.

- “Именно. Они не стали ломать стены. Они нашли слабое место – древний разлом под фундаментом.” – Гарт произнёс это с таким отвращением, будто говорил о самой гнусной подлости.

Голограмма ожила, показав, как имперские “Градмаузеры” вгрызаются в скалы по периметру.

- “Целую неделю они методично долбили разлом, закачивая туда заряженную Энергию Хаоса. Перегревали землю под нами. А потом... резко перекрыли поток. Произошёл обратный удар. “Сердце” не взорвалось. Оно... схлопнулось. Просто погасло.”

На голограмме кристалл погас, а древние стены, лишённые силы, покрылись паутиной трещин.

- “Вся магия в них зависла и стала хрупкой. Они вошли не через проломы. Через ворота. Чары на засовах просто испарились. Это был не штурм. Это была... инвентаризация.”

В салоне повисла тяжёлая тишина.

- “Холодный расчёт - самый опасный вид оружия.” – процедил Рефлектор.

- “Холодный и бездушный. Они не разрушили крепость. Они её... перепрофилировали. Вырвали магическое сердце и вживили своё.” – скрипнул Гарт.

Он переключил голограмму. Теперь в центре красовался угловатый техногенный агрегат, опутанный стальными “артериями”.

- “Вот он. Новое сердце. Малый реактор Энергии Хаоса. Он питает всё, включая те самые “Градмаузеры”. И он же – их ахиллесова пята. Компактный, быстрый в развёртывании, но ненадёжный. И вся система зависит от командного пункта. Все нити сходятся туда.”

Я молча смотрел в иллюминатор на слепящую метель. Так он и действовал. Всегда. Находил суть – “сердце” - и вырывал его. С крепостями. С магами. Со мной. Боль, острая и ментальная, пронзила мой разум. Я стиснул кулаки. Скоро. Скоро я смогу за всё отыграться.

Гарт словно поймал ход моих мыслей.

- “Но у этой идеальной системы есть временная слабость. “Ледяное Дыхание”. Буря, которая начинается сейчас и продлится трое суток. Их сенсоры ослепнут, связь прервётся. Они будут отрезаны, глухи и слепы. Это наше окно.” – скрипнул он, привлекая внимание.

- “Трое суток агонии для их электроники. Идеальное время для незваных гостей.” – в голосе Рефлектора зазвучала хищная нота.

Я отвёл взгляд от голограммы.

- “Значит, мы идём в гости во время метели.” – тихо сказал я. Это был не вопрос, а приговор.

Гарт кивнул, и его череп отбросил на стену угрожающую тень.

- “В самое пекло их временной слепоты. Помните – они слепы, но не беззубы. А если там есть Инквизитор... то буря для него не помеха. Это его стихия.”

“Валькирия” неслась сквозь белую мглу, унося нас навстречу буре, слепоте и возможности. Возможности нанести удар по системе, которая считала себя неуязвимой. Удар, который должен был стать первым звонким щелчком по безупречному фасаду Имперского Порядка.

Дорога растянулась в белом, безвременном кошмаре. Снег за окном был не метелью, а стеной — плотной, слепой, безразличной. “Валькирия” ревела, пробиваясь сквозь эту кипящую белизну, как снаряд сквозь вату. Час. Два. День. Время потеряло всякий смысл, растворившись в монотонном гуле двигателей и воющих заклинаниях бури. Локаторы “Валькирии” пищали, пытаясь уловить в хаосе хоть какие-то контуры, но буря сбивала их с толку, подсовывая фантомы скал и ложные эхо. Мы ехали вслепую, доверившись холодной, костяной памяти Гарта и его грубой, высеченной в камне воле. Я сидел, уставившись в мерцающие огни приборной панели, но видел другое. Тени в переулке. Жёлтые точки глаз надзирателя. И скрежет голоса Гарта, рассказывающего про Инквизиторов — существ, которые были не просто врагами, а идеальным отражением его бездушной, хирургической эффективности. Они были его пальцами, его волей, отлитой в сталь и плоть. Мы ехали, чтобы ударить по одной из его крепостей, но в этой буре, в этой слепоте, я чувствовал его присутствие. Как будто он сам был этой метелью – холодной, всепроникающей, неумолимой.

Рефлектор в конце концов сдался и впал в спящий режим, уронив голову с камерой на грудь, его накидка превратилась в одеяло. Граусэм всё это время что-то бормотал, сверяясь со своими схемами. Карнитин сидел неподвижно, его голографическая улыбка в полумгле салона казалась жутковатым знаком, освещающим нам путь в ад. Гарт не двигался вовсе, став частью интерьера, костяным оберегом против удачи.

Когда “Валькирия” наконец заглохла, зарывшись в сугроб у подножия чёрной, едва видной в снежной круговерти скалы, тишина после рёва двигателей оглушила. Буря выла теперь без конкуренции.

- “Прибыли. До крепости — три километра по расселине. Буря на нашей стороне. Их сканеры сейчас видят не больше нас.” — скрипнул Гарт, поднимаясь. Его синий глазок мерцал в такт порывам ветра, бьющего в мой корпус.

Мы вывалились наружу, и холод впился в корпус с такой силой, что даже мой Шершень завопил от опасности. Это был не аравальский, уныло-тоскливый холод. Это был агрессивный, режущий холод, который хотел не заморозить, а разорвать, расколоть, стереть в порошок.

Расселина оказалась глубокой трещиной в скальном массиве, узкой, извилистой, полной нависающих снежных козырьков, готовых обрушиться при первом громком звуке. Мы шли гуськом, пригнувшись. Гарт впереди, скользя между камнями, как тень. Рефлектор за ним, его накидка развевалась, словно пытаясь улететь. Я — следом, “Шершень” на полную мощность, обрисовывал в моём восприятии тепловые следы и скудные контуры. Граусэм и Карнитин замыкали.

“Шершень” запищал первым, засекая движение справа, на выступе над тропой. Не теплое – механическое, с характерной вибрацией сервоприводов. Патруль.

Я резко поднял кулак — сигнал “стоп”. Все замерли, вжимаясь в тень скального выступа. В снежном вихре, в пятнадцати метрах, вырисовались две угловатые фигуры. Униботеки. Стандартные DT-2, с винтовками наперевес. Они шли против ветра, их оптические сенсоры должны были быть практически бесполезны. Но они шли по маршруту. Четко. Как заведённые.

Гарт, не оборачиваясь, сделал резкий, отрывистый жест костяными пальцами: не двигаться. Ждать.

Мы стали тенями. Снег заметал наши следы почти мгновенно. Униботеки поравнялись с нашим укрытием, прошли в трёх шагах, не замедляя хода. Снег налипал на стыки их брони, ветер завывал в щелях их корпусов. Они прошли мимо, и их силуэты начали растворяться в белой мгле впереди.

Я уже было собрался дать сигнал к движению, как “Шершень” взвыл новой, куда более мощной тревогой. Не писком, а низким, вибрирующим гулом, который отозвался в моей гидравлике. Вибрация шла не спереди и не сбоку. Она шла сверху и со всех сторон одновременно, исходя от самой скалы.

И тогда мы его услышали. Сквозь вой бури прорезался другой звук – тяжёлый, размеренный, металлический СТУК-СКРЕЖЕТ. СТУК-СКРЕЖЕТ. Как будто по каменному гиганту били двое огромных стальных молотов, чередуя удары. Ритм был неживым, механическим, но невероятно мощным.

Мы все, как по команде, припали ещё ниже, вжимаясь в ледяную щель. Гарт медленно, миллиметр за миллиметром, повернул свой череп вверх.

На гребне расселины, высоко над нами, из рваных клубов метели материализовалась фигура. Она была не похожа ни на что из виденного мною ранее. Это был не робот в человеческом обличье, а чистый, безжалостный функционал, воплощённый в сталь.

D-XR2 “Хребетль”. Шагоход

Две массивные, суставчатые стальные ноги, напоминающие конечности чудовищной механической птицы, с размахом в добрых четыре метра, вонзались в скалу с каждым шагом. Когти-опоры вгрызались в лёд, оставляя глубокие выбоины. Стук-скрежет – это был звук их работы. В центре, на мощном шарнирном тазе, покоилось его тело – сфера из тёмного, матового металла, окружённая концентрическими горизонтальными полукругами, похожими на рёбра гигантского грудной клетки. Внутри, в гуще мерцающих энергией трубок и жгутов проводов, пульсировало ядро – источник его чудовищной силы.

По бокам сферы, как короткие, толстые рога, торчали сдвоенные стволы ионных пушек. А спереди, в месте схождения полукругов, зиял пастью ствол роторного энергетического пулемёта. Рядом с ним горели три круглых алых глаза-сенсора, безмятежно сканируя бушующую ниже расселину холодным, аналитическим взглядом. Сзади сферы был вмонтирован массивный реактивный двигатель, сейчас безмолвный, но готовый в любой момент превратить эту ходячую крепость в стремительный истребитель. Ноги, если будут сложены снизу, должны были стать его стабилизаторами.

Он шёл по краю пропасти с невозмутимой, леденящей душу уверенностью. Буря, которая слепила и оглушала нас, для него, казалось, была не помехой, а привычной средой. Его алые глаза скользнули по нашей части ущелья. На миг мне показалось, что один из них остановился на нашей щели. “Шершень” затих, перейдя в режим полного радиомолчания, имитируя камень.

“Хребетль” замер. Полный оборот сенсоров. Тишина, если не считать грохота бури и мерного гудения его энергоячеек. Каждая секунда растягивалась в вечность. Он решал. Оценивал невидимую угрозу, аномалию в сенсорной картине, или просто сверял карту местности?

Затем, беззвучно, он повернул свои орудия чуть в сторону – не в нашу, а дальше по ходу своего маршрута. И двинулся. СТУК-СКРЕЖЕТ. СТУК-СКРЕЖЕТ. Его силуэт, невероятно огромный и неуклюжий на земле, но в то же время несущий в себе угрозу чудовищной скорости в воздухе, медленно растворился в снежной пелене, удаляясь вдоль хребта.

Мы наконец-то расслабились. В ушах ещё стоял тот металлический стук.

- “Пронесло…” – тихо, без единого скрежета, прошипел Гарт. В его голосе впервые слышалась не боевая готовность, а подавленный, первобытный ужас перед машиной такого класса. – Имперский тяжёлый патрульный Шагоход. Сюда его прислали не просто так. Они ждут серьёзного нападения. Или готовятся к чему-то сами. Двигаемся. Теперь уже бесшумно.

Мы выползли из укрытия и, не оглядываясь на исчезнувшего в метели стального левиафана, ускорили шаг. Теперь каждый звук казался предательским громом. Убийство патруля было бы не просто риском — оно было бы самоубийственной глупостью на фоне того, что патрулировало вершины. Лучше быть призраком, которого не заметили.

Мы двинулись дальше, быстрее, но с удвоенной осторожностью. Расселина вывела нас к основанию скалы, в которой угадывались очертания гигантской кладки – древней, неровной, но теперь испещрённой ровными линиями имперских укреплений, приваренных, как протезы. Перед нами зиял чёрный провал – решётчатый сток, покрытый сосульками, откуда вниз, в темноту, стекала талая вода. Запах стоял тяжёлый – смесь ржавчины, машинного масла и чего-то кислого, органического.

- “Канализационный сток. Древний дренаж. Он ведёт прямо в нижние технические уровни, в район очистных резервуаров. Охраны там минимум. Но будьте готовы ко всему. Империя любит сюрпризы.” – скрипнул Гарт.

Решётка поддалась сокрушительному удару “Деструктора” на минимальной мощности – глухой хлопок разнёсся по расселине, но буря тут же унесла его. Мы пролезли внутрь, в темноту, пахнущую вековой гнилью и новыми химикатами.

Туннель был низким, нам пришлось идти согнувшись. Вода хлюпала под ногами. “Шершень” отрисовывал окружение в зелёных тонах: трубы, клапаны, паутину кабелей, опутавших древнюю каменную кладку, как паразитические лианы. Мы шли минут десять, когда сенсор снова запищал. На этот раз цель была крупнее, массивнее, и не одна. И она двигалась навстречу.

Мы замерли в нише, где обрушившийся кирпич образовал нечто вроде грота. Из темноты, освещённые лишь тусклыми аварийными светодиодами, вышли трое. Не обычные патрульные Униботеки. Это были шкафы на ногах. Роботы высотой под два с половиной метра, с корпусами из матовой, толстой чёрной брони, в которую, казалось, впиталась вся грязь тоннеля. Их поступь была тяжёлой, неторопливой, каждый шаг отдавался глухим гулом по трубам. Головы – маленькие, почти смешные по сравнению с монструозными плечами, защищёнными титановыми наплечниками, скошенными под углом. Вместо правых рук – Энергетические дробовики. Эти образы мне были знакомы, пару раз видел их в тюрьме, и именно их окуляр был у меня сейчас в кармане. Это были они – DT-ULTRA.

- “DT-ULTRA, видимо охранники резервуаров. Они тупые, как пробка, и крепкие, как банковское хранилище. Головы — единственное уязвимое место. И то, если попасть.” – прошептал Карнитин, его голограмма лица в темноте была едва видна.

Они шли прямо на нас. Уйти было некуда. Обойти — невозможно. Разговор исключался.

Гарт снова сделал знак: Я – левый. Рефлектор – центральный. Муэрто – правый. Быстро и в голову.

DT-ULTRA были в десяти метрах. Пять. Они нас ещё не видели, их сенсоры, видимо, сканировали впереди по широкому сектору. В трёх метрах передний, центральный, на секунду замер, его маленькая голова, по сравнению с телом, повернулась, 3 красных глазок-сенсора засветились тусклым алым.

Мы вышли из тени одновременно.

Гарт, как призрак, оказался слева от левого “шкафа”. Его костяной клинок, тот самый, с синим свечением, он даже не попытался воткнуть в броню. Вместо этого он запрыгнул на ближайшую трубу, оттолкнулся и, словно сокол, спикировал сверху, целиком вложившись в удар, направленный точно в щель между наплечником и верхней частью головы. Клинок, шипя, вошёл по рукоять. Искрящийся синий свет вспыхнул из глазниц и разъёмов Униботека. Он замер, затрепетал и рухнул на колени, а затем вперёд, с грохотом, который заставил содрогнуться весь тоннель.

Рефлектор пошёл на центрального с разбега, но прямо в моменте, DT-ULTRA со всей силы бросился вперёд и левой рукой ударил Рефлектора, заставив его с невероятной силой ударится об стенку тоннеля. Удар был чудовищным. Звук ударившегося о камень металла прозвучал, как упавший колокол. Рефлектора отшвырнуло в сторону, как тряпичную куклу. Он врезался в кладку, и на мгновение я подумал, что его корпус треснул. Но нет — он оттолкнулся, покачиваясь, его красный окуляр бешено моргал, настраивая фокус. DT-ULTRA развернулся к нему, поднимая дробовик.

У меня не было времени на рефлексию. Правый “шкаф” уже поворачивал ко мне свою тупую голову. Его три алых глаза-сенсора загорелись ярче, сканируя угрозу. Я не стал ждать. Я рванул на него, не прямо, а зигзагом, используя рельеф тоннеля. Мои шаги хлюпали в воде, разбрызгивая грязь. “Шершень” визжал в моей голове, предупреждая о каждом движении махины. DT-ULTRA выстрелил. Не в меня, а в точку, где я должен был оказаться по его примитивным расчётам. Заряд энергии размером с кулак просвистел в сантиметре от моего плеча и врезался в трубу позади. Металл взвыл, прожжённый насквозь, и из пробоины ударил клуб ядовитого пара. Это была моя дымовая завеса. Я нырнул в облако пара, исчезнув из его оптики. DT-ULTRA замер, его сенсоры метались, пытаясь найти тепловой контур. Он был слеп, как и всё в этой буре, только теперь — по своей вине. Я выскочил из пара слева, не с той стороны, откуда ждали. “Орион” в моей руке гудел, заряжаясь. Я не стал рубить броню — бесполезно. Вместо этого я вскочил на ближайший клапан, оттолкнулся и, как Гарт, нанёс удар сверху. Но “шкаф” был не так прост. Он рванулся вперёд, и мой удар, рассчитанный на голову, пришёлся по его массивному наплечнику. Искры полетели, лезвие скользнуло, оставив глубокую борозду, но не пробило. Инерция бросила меня вперёд. Я приземлился перед ним, поскользнулся на слизи и упал на одно колено. Над моей головой пронеслась его левая рука, способная раздавить мой череп, как скорлупу. Я откатился, чувствуя, как по корпусу бегут тревожные сигналы о перегрузке. Он снова поднимал дробовик. Его 3 алых глаза-сенсора наконец поймали меня в прицел. Времени не было. И тогда я вспомнил. Не ярость. Точность. Хирургическую точность. Ту точность, которую мне несколько дней пытался втереть Граусэм на своих тренировках.

Я не стал вскакивать. Я резко выбросил вперёд левую руку, не с мечом, а с ВУММПом. Магнитный импульс ударил не по корпусу, а по стволу его дробовика. Оружие дёрнулось, выстрел ушёл в потолок, осыпая нас осколками камня и льда. В тот же миг я рванулся вперёд, не вставая во весь рост, а как змея, скользя под его опущенной для удара рукой. Орион в моей правой руке был уже не мечом, а кинжалом. Я не рубил. Я ткнул. Остриё, заряженное до хрипоты, метнулось вверх, точно в узкую щель между головой и шейной бронёй, где проходили кабели управления.

Лезвие вошло с сопротивлением, с хрустом рвущихся соединений. Я вложил в удар весь вес, всю ненависть, всю холодную концентрацию. Мгновенно DT-ULTRA начал биться в конвульсиях. Потом он замер, его красные глазки погасли разом. Махина медленно, почти грациозно, начала падать вперёд. Я вырвал меч и отпрыгнул в последний момент. Труп рухнул в воду, подняв фонтан брызг и масла.

Я обернулся. Рефлектор разбирался со своим противником. Он использовал свою скорость и количество рук. Пока DT-ULTRA целился в него дробовиком, Рефлектор умудрился обхватить его ствол двумя руками и отвести в сторону, а третьей рукой с пистолетом в упор выстрелил три раза в тот же уязвимый участок. Броня там всё же была крепче, пули лишь оставили вмятины. Но этого хватило, чтобы дезориентировать. Рефлектор рванул ствол дробовика на себя, вынудив гиганта наклониться, и тут же, используя его же инерцию, запрыгнул ему на спину. Он обхватил голову “шкафа” руками и, с противным скрежетом металла, провернул её по правилу буравчика, вырвав голову с корнем. Искры, хлопок – и последний DT-ULTRA рухнул.

Тишина, нарушаемая лишь шипением пара и бульканьем воды. Мы стояли среди трёх тел, дыша тяжёлым, ритмичным гулом охлаждающих систем. Без лишних слов. Без бравады. Просто работа.

Граусэм, не обращая внимания на трупы, подошёл к ближайшему, склонился и начал что-то тыкать в его разъёмы своим бронированным пальцем.

- “Примитивно. Но эффективно для их задач. Мозг размером с грецкий орех. Вся сложность — в силовом каркасе и системах подавления отдачи оружия. Настоящие динозавры. Жаль, что я не могу взять образец брони…”

- “Потом, Доктор Граф. Потом. Эти трое, возможно, уже передали сигнал о невыходе на связь. Двигаемся быстрее.” — прошипел Рефлектор, потирая вмятину на своём корпусе.

Мы оставили трупы и двинулись дальше по тоннелю. Вскоре он расширился, выведя нас в огромное подземное помещение — резервуар. В полумраке, под высокими сводами, угадывались очертания гигантских цистерн, от которых тянулись трубы во все стороны. Воздух здесь пах не просто химией, а стерильной, почти медицинской чистотой. Империя навела порядок даже здесь, в кишках древней крепости.

В центре зала на возвышении стоял командный пульт, окружённый прозрачными щитами. За ним суетилось несколько Униботеков поменьше, техников. А у подножия возвышения, неподвижно, как статуи, стояли ещё два DT-ULTRA. Охрана узла.

- “Центр контроля водоснабжения и фильтрации. Отсюда они управляют всем нижним уровнем. Если вырубить его, в крепости начнутся проблемы с водой, охлаждением. Но это также поднимет тревогу.” – скрипнул Гарт.

- “Тогда обходим. Видите вон ту решётку в дальнем углу? Вентиляционная шахта. По ней можно подняться на два уровня выше, минуя основные коридоры.” – решил Рефлектор.

План был рискованным. Шахта могла быть забита, перекрыта, охраняема датчиками. Но альтернатива — прорываться через зал с двумя “шкафами” и техниками, которые наверняка поднимут тревогу.

Мы краем, держась в тени колонн, двинулись к дальнему углу. DT-ULTRA не шелохнулись, их сенсоры были направлены на входы. Техники что-то бубнили себе под нос, сверяясь с голограммами. Мы достигли решётки вентиляционной шахты. Она была стальной, с мелкими ячейками, и приварена намертво, но выглядела старой — возможно, доимперского производства. Граусэм осмотрел её, и его голографические глаза сверкнули.

- “Архаичный сплав. Карбоновые добавки минимальны. Допустима локальная термообработка без триггера общих сигнализаций.” – пробормотал он, словно читая меню.

Он выдвинул указательный палец, и на его кончике зашипела, сфокусировавшись, крошечная голубая дуга — миниатюрный сварочный резак. Работал он быстро и тихо, вырезая в решётке квадратный лаз. Металл плавился с тихим всхлипом, капли падали на каменный пол и застывали, как серебряные слёзы. Запах горелой стали смешался со стерильным воздухом.

Мы пролезли внутрь один за другим. Шахта оказалась узкой, пыльной и тёмной. Пахло озоном, пылью и слабым, но навязчивым гулом работающих где-то выше механизмов. Мы двигались гуськом, цепляясь за старые скобы и рёбра жёсткости. “Шершень” в моей голове отрисовывал путь впереди зелёными линиями, предупреждая о внезапных поворотах и засорах. Иногда под нами мелькали световые блики и слышались голоса — мы проходили прямо над какими-то помещениями. Разговоры были обрывчатыми, деловыми: “...панель B7 требует замены...”, “...запас мощности реактора падает на 0.3%...”, “...патруль на северной стене не вышел на связь...”.

Последняя фраза заставила всех замереть на секунду. Им уже было известно о пропаже. Часы тикали громче.

Поднимались мы долго. Сервоприводы вместе с гидравликой уже гудели от напряжения. Воздух становился суше, холоднее. Наконец, Гарт, шедший впереди, остановился и указал на едва заметный свет, пробивавшийся сквозь очередную решётку над головой.

- “Выход. Уровень казарм среднего состава. Охраны здесь меньше, но больше движения. До командного пункта — ещё два перехода по служебным лестницам. Будьте в тени.”

Мы вылезли в узкий, плохо освещённый коридор. Стены здесь были уже не древним камнем, а гладкими имперскими панелями цвета хаки. Под ногами — противоскользящее рифлёное покрытие. В воздухе висел запах машинного масла, озона и чего-то ещё — коллективного напряжения, страха перед внезапной проверкой. Это была уже не крепость, а идеально отлаженный механизм, и мы были песчинками в его шестернях.

Мы двигались, прижимаясь к стенам, используя каждый выступ, каждую нишу. Дважды нам пришлось замирать, пропуская патрули Униботеков. Они проходили строем, их шаги отдавались чётким, мертвящим ритмом. Они не смотрели по сторонам. Они смотрели вперёд, на заданный маршрут. Слепые псы на поводке системы.

Лестницы оказались винтовыми, узкими, с крутыми ступенями. Мы поднимались, затаив дыхание, хотя дышать-то мы и не могли. Каждый скрип наших шагов по металлу казался громом. Наконец, Гарт снова остановился. Мы были у тяжёлой бронированной двери с матовым смотровым глазком и табличкой с имперскими рунами. Мой встроенный переводчик, что успел наверное раз 200 запылится, впервые за 4 года пришёл в движение, переведя сообщение на табличке: “Командный пункт. Сектор “Альфа”.”

Рефлектор выдвинул из запястья тонкий инструмент — отмычку-дешифратор. Он вставил её в щель рядом с замком, и на мини-экране забегали строки кода. Он работал молча, сосредоточенно, его красный окуляр сузился до тонкой щели. Минута. Две. Тишину нарушал лишь едва слышный писк инструмента.

Щёлк. Зелёная лампочка. Дверь отъехала в сторону с почти неслышным шипением. За ней оказался не зал, а небольшой тамбур с ещё одной дверью – но та была приоткрыта. Оттуда лился свет и доносились голоса. Низкий, уверенный, слегка усталый — командующий. И другой... Другой голос был словно пропущен через мясорубку и собран обратно. Сиплый, с шипящими согласными, с лёгким электронным дребезжанием и странным прерывистым ритмом, будто говорящий постоянно делал короткий, судорожный вдох. Этот голос заставил мой процессор замереть. Это был он. Инквизитор.

Гарт жестом приказал остановиться. Мы замерли в тамбуре, став тенями среди теней.

- “...Даже ваш южный фланг хорошо защищён, полковник Вектор… Отличная работа. Операция “Раскат” начнётся через семьдесят два часа. Ваша задача... удержать сектор. Не дать Альянсу перебросить резервы. Они попытаются... атаковать. Допустимы любые потери но крепость... должна стоять.” – доносился тот сиплый, шипящий голос

- “Понимаю. Гарнизон готов. “Градмаузеры” на автономном питании, резервные генераторы заряжены. Даже если они прорвут периметр, каждый коридор станет для них мясорубкой. Но... если позволите спросить, господин Инквизитор. Почему именно здесь? Почему такой упор на эту крепость?” – ответил голос, который, судя по всему, принадлежал полковнику Вектору.

Последовала пауза, наполненная лишь слабым гудением систем и… лёгким, механическим щелчком, словно кто-то постучал когтем по металлу.

- “Логистика и психология, полковник… “Каменное Сердце” – ключ к долине Белых Рун. Если она падёт, то Альянс потеряет последнюю прямую дорогу... для контратаки на юг. Их мораль рухнет окончательно. Они увидят... что даже древняя магия не защищает от прогресса... и порядка. Это демонстрация неизбежности.” – прошипел Инквизитор. Его голос звучал так, будто каждое слово давалось ему с трудом, но в этой трудности была леденящая уверенность.

- “А после операции “Раскат”?” — спросил Вектор.

- “После... мы продолжим наступление, по всем фронтам. Загоним их в горные теснины на… северо-востоке. И там завершим. Очистим этот мир от ереси хаоса... раз и навсегда.”

В его словах не было злобы. Не было фанатизма. Была только холодная, безличная констатация плана, как если бы он читал инструкцию по утилизации мусора. Это было страшнее любой ярости.

- “Во имя Империи и во имя светлого будущего!” – чётко сказал Вектор.

- “Ваша служба отмечена. Главнокомандующий… будет доволен.” – произнёс Инквизитор, и при упоминании этого звания в голосе Инквизитора на миг прозвучало нечто... почти религиозное.

Послышались шаги. Тяжёлые, мерные. Инквизитор уходил. Через другую дверь. Мы затаились, не двигаясь. Шаги удалились, слились с гулом систем и затихли. Гарт отсчитал про себя две долгие минуты. В комнате за дверью было тихо. Полковник Вектор, судя по всему, остался один, возможно, изучая карты или отдавая тихие приказы по внутренней связи. Рефлектор посмотрел на меня, на Гарта, на Карнитина. Он поднял три пальца. Три... два... один...

Мы ворвались.

Командный пункт оказался не грандиозным залом с картами во всю стену, а тесным, функциональным помещением, похожим на рубку подводной лодки или кабину тяжёлого штурмовика. Воздух был густ от запаха остывшего металла, озона и едва уловимого, но стойкого запаха человеческого пота — странного, органического аромата посреди этого техногенного ада. Всё пространство занимали голографические проекторы, мерцающие тактические схемы, ряды пультов с мигающими лампочками. В центре, спиной к нам, стоял человек. Он был одет в модифицированный вариант имперской офицерской формы — чёрную, с красными кантами, обтягивающую и функциональную. На его плечах красовались эполеты в виде стилизованных стальных крыльев. Он что-то вводил в консоль, и его фигура на мгновение застыла в свете голограмм, словно барельеф на памятнике самоуверенности. Это был он — Полковник Вектор. Не просто командир, а доброволец. Человек из плоти и крови, который сам пришёл служить Империи, впитал её идеалы и возвысился благодаря им. Его спина была прямая, поза — уверенная. Он был частью системы не по принуждению, а по убеждению. И в этом он был опаснее любого Униботека.

Мы вошли без предупреждения. Рефлектор перекрыл выход, его фигура заполнила дверной проём. Карнитин и Гарт рассредоточились по флангам, блокируя доступ к панелям тревоги. Я остался в центре, между ними и Вектором.

Звук открывающейся двери заставил его вздрогнуть. Он повернулся не резко, а с холодной, выверенной медлительностью, словно разворачивался на параде. Его лицо оказалось моложе, чем я ожидал. Лет тридцати по человеческим меркам, с резкими, угловатыми чертами, коротко стриженными пепельными волосами и глазами цвета стали — холодными, оценивающими, без тени удивления. Он осмотрел нас по очереди: средний Рефлектор в своей федоре и полу порванной накидкой, костяной Гарт, улыбающаяся голограмма Карнитина, и наконец — я. Его взгляд скользнул по моему корпусу, по “Ориону” в руке, и остановился на моём “лице” – байкерском шлеме что уже давно заменил мне моё отвратное лицо.

- “Диверсионная группа. Альянс выбросил свой последний мусор. Я удивлён, что вы добрались так далеко. Шакалы, ведомые тщеславием.” – произнёс он ровным, лишённым интонации голосом.

Он не кричал. Он констатировал. Это бесило меня больше, чем любая брань. Я остановился в пяти шагах. Орион в моей руке гудел, отбрасывая синеватое свечение на его бесстрастные черты.

- “Тщеславие — это строить империю на костях и называть это порядком.” – выдохнул я, и голос мой прозвучал чужим, проржавевшим от внутреннего напряжения.

Вектор слабо улыбнулся. Это была не улыбка. Это был мышечный спазм презрения.

- “Порядок – это когда ребёнок не замерзает насмерть на улице, потому что у системы хватает ресурсов обогреть каждый дом. Порядок – это когда коррумпированный чиновник или дворянин не может украсть хлеб у голодных, потому что его действия отслеживаются алгоритмами. Порядок – это равенство возможностей. Твой “Альянс” предлагает лишь хаос, суеверия и право сильного. Мы строим будущее. Вы цепляетесь за прошлое, которое уже сгнило.”

Его слова били точно. Не в броню, а в стыд, что глухо тлел под пеплом моей ярости. Я видел рынок в Аравале. Видел ребёнка, смотрящего на яблоко. В его лжи была извращённая, но правда.

- “Страх – временное явление. Как боль при лечении. Трупы – неизбежные издержки прогресса. История не помнит сантиментов, машина. Она помнит результаты… Ты – пережиток. Ошибка. И сейчас я внесу тебя в отчёт о потерях.” – После этих слов, Вектор снял с пояса два предмета. Не пистолеты. Короткие, матово-чёрные дубинки. С лёгким щелчком на их концах вспыхнули и зашипели вилки голубого электричества, растянувшиеся в длинные, смертоносные хлысты.

Вектор атаковал первым. Без крика, без разбега. Просто шагнул вперёд, и левая дубинка с ревом рассекла воздух. Я парировал Орионом, и мир взорвался искрами и гнилостным треском разряда. Электричество прожгло корпус, заставив сенсоры взвыть. Вектор не давал опомниться. Его стиль был как он сам – эффективный, без излишеств. Дубинки не фехтовали, они работали. Короткие, рубящие удары по суставам. Хлёсткие удары хлыстами, стремившиеся обвить конечность и сжечь проводку.

Я отступал. Каждый блок отдавался в корпусе глухой болью. Внутри всё закипало. Старая ярость, слепая и всепожирающая, рвалась наружу, как пёс на цепи. Разорви. Заставь замолчать этот спокойный, мертвящий голос.

Он говорил. Голос ровный, как лист стали.

- “Хаос – это ваш удел. Ты – ошибка. Пережиток.”

Его слова били не в броню. Они били в стыд, тлевший под пеплом моей ярости. Я видел ребёнка в Аравале. Видел яблоко на бархате. В его лжи была извращённая правда, и это бесило ещё сильнее.

Ложь. Всё — ложь. Идиотские идеалы. На них сгорело моё единственное счастье.

Я увидел его глаза. Серые, холодные. В них не было злобы. Лишь холодное удовлетворение. Он ждал, когда я сорвусь. Стану зверем, которым легко управлять.

Он сделал резкий выпад, целясь дубинкой в коленный шарнир. Боль пронзила систему. И цепь внутри порвалась. Контроль испарился. Осталась только чёрная, густая ярость. Язык, который мы понимали оба – язык боли и насилия. Только я им умел направлять.

Я не стал парировать следующий удар. Я принял его на предплечье, вонзив Орион в пол. Искры, треск. Вектор, удивлённый такой грубой силой, на миг открылся. Этого мига хватило.

Я вырвал меч из пола и рванулся вперёд не для фехтовальной атаки, а для тарана. Моё плечо врезалось в его грудную клетку с таким треском, что даже сквозь броню послышался хруст. Его отбросило к голографическому пульту. Он попытался подняться, его лицо впервые исказила гримаса не расчёта, а животной боли.

- “Ты... ты отребье! Железный ублюдок, который не знает, за что дерётся! Ты убиваешь будущее! Ты убиваешь порядок, который спас бы миллионы от голода и холода! Ради чего!? Ради призраков прошлого!? Ради каких-то жалких воинов, скелетов и колдунов, которые сгниют в своих ледяных могилах? Ты — инструмент хаоса! Пустое место!” – прошипел он, и в его голосе впервые прозвучала грязь, настоящая, неотфильтрованная ненависть.

Ради Годвина. Ради Костяна. Ради Гари. Ради Дэни. Ради всего, что ты и твоя Империя отняли у меня.

Мысли проносились вихрем, но из моих динамиков не вырвалось ни слова. Только низкое, механическое рычание систем охлаждения, работающих на пределе.

Я швырнул Орион в сторону. Он вонзился в стену. Мне не нужен был меч. Мне нужны были руки.

Вектор попытался поднять дубинку. Я поймал его руку своей, обхватил её другой и, с коротким, мощным усилием всех сервоприводов, свернул. Металл защитного каркаса заскрипел, а затем поддался с отвратительным, мокрым хрустом. Дубинка с погасшим хлыстом выпала из бессильной, изуродованной кисти. Его крик был коротким и человеческим.

Он рухнул на колени, прижимая сломанную руку. Его взгляд, полный шока и неверия, встретился с безликим стеклом моего визора. В его глазах я увидел отражение того, чем стал – не солдатом, не мстителем, а олицетворённой катастрофой.

- “Остановись... Это... бессмысленно...” – выдавил он.

Его губы шевелились, пытаясь выговорить ещё какую-то молитву порядку или проклятие.

Я не стал слушать.

Всё, что копилось четыре года в бетонной клетке – унижение, боль, ярость, отчаяние – сконцентрировалось в одном импульсе. Я отшатнулся на полшага, накопив в приводе правой ноги всю мощь, всю ненависть, весь свой неутолённый голод по разрушению.

И выплеснул это вперёд.

Моё металлическое ребро стопы со всей силы врезалось в его лицо.

Раздался звук, непохожий ни на что – глухой, влажный, окончательный. Словно лопнул перезрелый плод. Его голова дёрнулась назад с неестественной скоростью, а затем тело медленно, почти церемониально, повалилось набок, навстречу луже его же крови. Всё было кончено. Никаких последних слов. Только тихий, прерывистый треск короткого замыкания в его имплантах.

Я стоял над ним, слушая, как в тишине командного пункта гудит только оборудование. Дыхания не было. Внутри была пустота, холодная и удовлетворённая. Пустота после долгожданного акта насилия.

И тут, сквозь эту пустоту, прорвался ледяной шип осознания.

Сигнал тревоги. Пропущенные проверки. Инквизитор, возможно, ещё в крепости.

Время, которое мы выиграли бурей, истекло. Мы убили командира, но теперь были в ловушке в самом сердце вражеской твердыни, и труп на полу кричал о нашем присутствии громче любой сирены.

Надо было убирать следы. Немедленно. И одновременно нанести удар, который отвлечёт всю охрану.

Но… как?

АКТ 2 /// Глава 24 "Ненависть и гнев – единственная истина в которую я верю"

Ненависть и гнев почти мгновенно начали перенаправляться из моих рук в мой процессор. Нужно было что-то придумать, и к тому же очень срочно, ведь времени было ОЧЕНЬ мало. Тело Вектора ещё не остыло, лужа крови на полу начала подмерзать, превращаясь в багровое зеркало, в котором отражались мигающие огни пультов. Где-то в недрах крепости уже, наверное, завывали сирены, а может, тишина была лишь затишьем перед бурей. Инквизитор, что совсем недавно тут объяснял план дальнейших действий, мог быть где угодно. Мог уже знать. Мог уже идти.

- “У нас минута, может, две. Потом тут будет жарко.” – проскрежетал Гарт, его синий глазок метался по дверям.

- “Жарко – это неподходящий термин для этой ледяной дыры. Однако я вижу здесь нечто... забавное. Система управления огнём “Градмаузеров” завязана на малом реакторе, а управление малым реактором исходит из этого командного пункта. Если мы перегрузим реактор...” - отозвался Граусэм, склонившись над пультом Вектора. Его голографические глаза бегали по строкам кода с голодным блеском коллекционера, дорвавшегося до редкого экземпляра.

- “Мы взорвём крепость к чертям и себя заодно.” – закончил Рефлектор, потирая вмятину на корпусе. Его красный окуляр сузился.

- “Нет.” – Граусэм поднял палец, и на его кончике замерцал микроразряд.

- “Мы заставим “Градмаузеры” стрелять. В небо. В землю. Всё равно. Главное – чтобы они потребляли энергию с максимальной интенсивностью. Реактор не выдержит такой нагрузки и схлопнется. Но не так как обычный реактор. Не мощным взрывом, а… микро-имплозией. Эффект осколочной гранаты, только радиусом в пару десятков метров. Орудия превратятся в металлолом, крепость потеряет основную огневую мощь. А остаточную энергию, которая выделится при схлопывании, мы перенаправим сюда, в этот командный пункт.”

Он обвёл рукой помещение, заставленное различными пультами управления и терминалами, и его глаз со свастикой закрутился быстрее.

- “И от нас ничего не останется. Ни следов, ни отпечатков пальцев, ни кусочков ДНК. Только кратер и вопрос без ответа. Элегантно, не правда ли?”

Карнитин, чьё лицо-голограмма слегка мерцало от перепадов напряжения, подал голос

- “Допустим, мы сможем это провернуть. Но нам нужно будет убраться отсюда до того, как энергия ударит. Время срабатывания?”

- “Шесть минут. Может, пять. Зависит от скорости разрядки орудий. Мне нужен доступ к протоколам аварийного сброса энергии. Кто-нибудь разбирается в имперском коде?” – произнёс Граусэм, что уже тыкал пальцем в панель, выводя на голограмму схемы распределения энергии и команды для активации огня Градмаузеров.

Рефлектор шагнул к соседнему пульту, его пальцы с нечеловеческой ловкостью забегали по сенсорам.

- “Я не хочу хвастаться, но почти всю жизнь я то и делал что взламывал Имперские системы, так что предоставьте это дело мне.”

Гарт молча встал у двери, обнажив свой сияющий клинок. Его костяной профиль в мигающем свете пультов казался высеченным из самого холода. Я же подошёл к трупу Вектора. Он лежал на боку, его лицо было неузнаваемо, изуродовано моим ударом. В его глазах, застывших и мутных, всё ещё теплилось отражение идеалов, которые он нёс. Порядок. Равенство. Светлое будущее. Интересно, видел ли он его в тот момент, когда моя нога встретилась с его черепом?

- “Готово. Доступ к “Градмаузерам” открыт. Доктор Граф, ваш выход.” – произнёс Рефлектор откинувшись от пульта.

Учёный занял место перед главным экраном. На голограмме возникла схема крепости, усеянная десятками орудийных точек. Он что-то бормотал себе под нос, его пальцы выделывали немыслимые пассы над сенсорами.

Внезапно экран полыхнул алым. Где-то глубоко под нами, в каменной утробе крепости, загудело. Гул нарастал, переходя в низкий, вибрирующий рокот, от которого задрожали стены. Я почувствовал, как пол под ногами начал пульсировать – это энергия Хаоса перетекала по каналам, разгоняя реактор до предела.

- “Первый залп. Второй...” – констатировал Граусэм.

На голограмме вспыхнули и погасли десятки точек. За стенами командного пункта, приглушённые толщей камня, ухнули орудия. Раз за разом. Ритмично, как удары гигантского молота по наковальне. С каждым залпом вибрация усиливалась, свет в помещении начал мерцать, пульты завыли, предупреждая о перегрузке.

- “Реактор на пределе. Ещё 8 или 10 таких залпа, и он начнёт схлопываться.” – голос Граусэма звучал с благоговейным трепетом.

- “Сколько у нас времени до взрыва этого пункта?” – спросил Рефлектор, уже направляясь к выходу.

- “Учитывая скорость и периодичность выстрелов Градмаузеров… Минуты 3, не больше.” – констатировал Граусэм.

- “Тогда я более не вижу смысла здесь стоять и чего-то ожидать, уходим amigos.” – крикнул Рефлектор.

Мы двинулись к выходу.3 минуты. Достаточно, чтобы убраться подальше от этого места, если повезёт.

Рефлектор шёл первым, его рванная накидка развивалась от быстрого шага. За ним – Гарт, бесшумный, как сама смерть, его костяные пальцы сжимали рукоять клинка с тихим, едва слышным скрежетом. Карнитин замыкал шествие, его голографическое лицо в полумраке коридора казалось маской, вырезанной из лунного света. Граусэм плёлся чуть поодаль, всё ещё оборачиваясь на пульты, словно прощаясь с любимой игрушкой. Я замыкал шествие, чувствуя, как в груди вместо сердца пульсирует раскалённый ком из эмоций и воспоминаний.

Коридор был узким, как артерия. Стены, обитые матовыми панелями, давили со всех сторон. Светодиоды в потолке мигали в такт залпам “Градмаузеров” – ритмично, как пульс умирающего великана. Где-то вдалеке выли сирены, но здесь, в этой кишке крепости, было тихо. Слишком тихо.

И тут двери открылись.

Не резко. Не со скрежетом. Они просто разъехались в стороны с тихим, маслянистым шипением, как веки, открывающие глаз. И в этом проёме, залитом багровым аварийным светом, стоял он.

Чёрно-красная накидка, тяжёлая, как свёрнутое знамя, ниспадала с плеч почти до самого пола. Капюшон, глубокий и тёмный, скрывал черты лица, но не мог скрыть очертаний – под два метра ростом, широкие плечи, неестественно прямая спина. В правой руке, чуть опущенной вдоль тела, покоился посох. Длинный, из чёрного полированного металла, с двумя шипящими наконечниками, от которых в воздух взвивались тонкие, голубоватые нити разрядов. Он не двигался. Он просто стоял, и от этого его присутствие становилось в сто раз тяжелее.

Дыхание. Тяжёлое, металлическое, ритмичное. Как кузнечные мехи, раздувающие горн. Как выдох парового молота перед ударом. Оно заполнило коридор, вытеснило воздух, заставило стены сжаться.

А потом маска на его лике загорелась.

Не просто вспыхнула – проявилась, как клеймо, выжженное на металле калёным железом. Эмблема Империи полыхнула алым, освещая капюшон изнутри, рисуя на стенах длинные, уродливые тени.

Он поднял посох.

Наконечники взвыли, разряды на их концах вытянулись, зашипели, сплетаясь в два сверкающих, смертоносных жала. Инквизитор прокрутил посох в руке – один плавный, почти ленивый оборот, словно разминая запястье. Металл заскрежетал о металл. И в этом жесте, в этой прокрутке, было всё: презрение, уверенность и обещание боли.

Он не сказал ни слова.

И это было страшнее любого крика.

Рефлектор выругался по-испански – длинно, витиевато, с чувством. Гарт скрипнул челюстями, его синий огонёк в глазнице расширился до предела. Карнитин дёрнулся, его улыбка на мгновение исказилась, став похожей на оскал. Граусэм, кажется, замер с открытым ртом – его голографические глаза застыли, рассматривая врага с пугающим, почти научным интересом.

А я… я почувствовал, как внутри меня, где-то глубоко под слоями ненависти и ярости, шевельнулся страх. Не тот, что парализует. Тот, что обостряет чувства до предела. Тот, что кричит: “Он убьёт тебя, если ты ошибёшься хоть на миллиметр”, тоже самое чувство я чувствовал и под горой Эледор, только то чувство было в 100 раз хуже.

Инквизитор сделал шаг вперёд.

Посох в его руке ожил…

Он не бежал. Не прыгал. Он просто шагнул в нашу сторону, и этот шаг съедал расстояние быстрее любого спринта. Казалось, гравитация в коридоре изменилась, подчиняясь его воле, притягивая нас к его оружию.

Рефлектор рванул первым. Инстинкт, помноженный на отчаяние. Его левая рука с крюком метнулась вперёд, целя в горло, правая со встроенным дробовиком уже поднималась для выстрела, третья выхватывала кольт из кобуры. Тройная атака, способная разорвать любого Униботека в клочья.

Инквизитор даже не посмотрел на него.

Он просто сместился.

Один короткий, почти незаметный шаг в сторону, и крюк прошёл впустую, разрезав воздух в сантиметре от накидки. В то же мгновение посох описал короткую дугу – не рубящую, а блокирующую. Наконечник встретился со стволом дробовика, и Рефлектора дёрнуло разрядом – он вскрикнул, его рука дёрнулась, выстрел ушёл в потолок, осыпая нас искрами и крошевом панелей.

Кольт выстрелил. Три пули – одна за одной, точно в корпус.

Инквизитор отбил их.

Не щитом, не блоком. Он просто ударил посохом по траектории, и наконечники, шипя, поймали пули, отшвырнув их в стены. Металл взвизгнул, рикошетя от панелей, и одна из них, кажется, задела кости Гарта – скелет дёрнулся, но устоял.

Я рванул следом за Рефлектором. Орион в руке гудел, разогреваясь до боевой температуры, в голове плясали цифры – дистанция, скорость, угол атаки. “Шершень” орал, зашкаливая, но я его не слышал. В ушах стоял только металлический ритм его дыхания.

Удар сверху, наискось, в плечо – классика, отработанная до автоматизма.

Инквизитор встретил Орион посохом. Лезвия схлестнулись, высекая сноп искр. На секунду наши лица оказались в полуметре друг от друга. Из-под капюшона, из-за маски с полыхающей эмблемой, на меня смотрела пустота. Не глаза – два тёмных провала, в которых не было ни злобы, ни ненависти, ни даже расчёта. Там была только функция. Задача. Цель.

Я нажал, вкладывая в клинок всю мощь сервоприводов. Орион завыл, пытаясь перерубить посох. Инквизитор не дрогнул. Он просто качнулся назад, уводя мой клинок за собой, и в этом движении его нога – тяжёлый, бронированный сапог с усиленным мыском – взметнулась вверх и со всей силы врезалась мне в грудину.

Удар был чудовищным. Не быстрым – сокрушительным. Он выбил воздух, которого у меня не было, и отправил меня в полёт через весь коридор. Я врезался в стену, проломил панель и рухнул на пол, чувствуя, как в корпусе что-то противно заскрипело. Системы взвыли, фиксируя повреждения. Грудная броня – небольшая вмятина. Заряд ЭЩФ упал на 20%. Я попытался встать, но ноги слушались плохо – удар задел какой-то важный узел.

Я был жив. Но на 15 драгоценных секунд – беспомощен.

А бой уже во всю кипел.

Гарт следующим бросился в атаку. Его синий клинок, светящийся холодным пламенем, описал полукруг, целя в незащищённую шею Инквизитора. Удар скелета был точен – за тысячелетия тренировок и столетия нежити его кости наверное запомнили каждое движение. Но Инквизитор даже не повернул головы. Он просто ушёл вниз, приседая так низко, что его накидка коснулась пола, и посох, прокрученный горизонтально, рубанул по ногам скелета.

Кости затрещали. Гарт взвыл – не голосом, а скрежетом сломанных сочленений, после чего рухнул на колени. Левая нога выше щиколотки превратилась в крошево. Он попытался поднять клинок для защиты, но Инквизитор уже был над ним. Не добил. Просто перешагнул, как перешагивают упавшее бревно, и его сапог, опускаясь, раздробил Гарту рёбра. Скелет замер, его синий глазок замигал и погас, оставив лишь тлеющую искру.

Карнитин бросился вперёд с рёвом, в котором смешались ярость и отчаяние. Его инженерный тесак, заряженный до предела, полоснул горизонтальным плазменным лучом – широким, режущим, способным рассечь танковую броню. Инквизитор не стал уклоняться. Он встретил луч посохом, и плазма, ударив в наконечник, разлетелась фонтаном искр, прожигая дыры в стенах и потолке. Доля секунды – и посох, используя инерцию удара, описал полный круг и врезался Карнитину в бок. Голографическое лицо исказилось, замерцало, пошло помехами. Карнитин отлетел к пультам и затих. Его визор гудел, пытаясь восстановить проекцию, но изображение распадалось на пиксели, а из разбитой брони текла какая-то тёмная, маслянистая жидкость.

Рефлектор поднялся. Его красный окуляр горел яростью, из вмятины на корпусе сыпались искры. Он выхватил гранатомёт – последний козырь в тесном коридоре. Инквизитор увидел это. И впервые за всё время слегка повернул голову, словно оценивая угрозу.

Выстрел. Граната, кувыркаясь, понеслась вперёд.

Инквизитор не стал ловить её посохом. Он просто исчез. Рванул в сторону с такой скоростью, что человеческий глаз не уловил бы движения. Граната пролетела мимо, ударилась в стену за его спиной и взорвалась, завалив коридор обломками и дымом. Но когда дым рассеялся, Инквизитор уже был рядом с Рефлектором.

Посох описал дугу. Не рубящую – хлещущую. Один наконечник, вытянувшись разрядом, обвился вокруг правой руки Рефлектора с гранатомётом. Ток ударил такой силы, что рука дёрнулась, пальцы разжались, гранатомёт выпал и покатился по полу. Второй удар – уже древком, тупой и тяжёлый – пришёлся в корпус, проломив панель и отправив Рефлектора в полёт к стене. Он ударился, сполз вниз, его федора слетела с головы-камеры и упала в лужу машинного масла. Окуляр мигал, пытаясь сфокусироваться, но картинка распадалась.

Инквизитор стоял среди нас, прямой, как игла. Накидка даже не сбилась. Дыхание – ровное, металлическое, без единой сбивки, пусть оно было таким же хриплым и тяжёлым.

Граусэм шагнул вперёд.

Он двигался иначе, чем кто-либо ещё. Не яростно, не отчаянно. Элегантно. Его меч-трость, тонкий и смертоносный, выскользнул из ножен с тихим шелестом. Он держал его одной рукой, вторую заложив за спину, словно на дуэли в старом аристократическом салоне. Его голографические глаза – свастика, вращающаяся с бешеной скоростью, и трещина, застывшая вечным расколом – не отрываясь смотрели на врага.

- “Любопытная конструкция. Биомеханический интерфейс с усиленной нейронной синхронизацией. Доброволец, прошедший полную кибернизацию, но сохранивший органический мозг. Высокий болевой порог, минимальные эмоции, максимальная эффективность. Ваш создатель — гений. Я должен с ним познакомиться, если конечно уже не знаком, ведь убить гения не поняв его натуру – большая потеря.” – произнёс он тоном профессора, оценивающего дипломную работу студента.

Инквизитор не ответил. Он просто атаковал.

Посох метнулся вперёд, целя в горло. Граусэм отбил его тростью с лёгкостью, от которой у меня перехватило бы дыхание, будь я живым. Лезвия скрестились, высекая искры, и учёный, пользуясь моментом, сделал короткий выпад в незащищённый бок. Инквизитор ушёл. Корпус качнулся, пропуская клинок в миллиметре от накидки, и посох, описав полукруг, ударил снизу в рукоять трости Граусэма. Удар был точен – не в лезвие, а в пальцы. Граусэм дёрнулся, его хватка ослабла, но он не выпустил оружие. Вместо этого он шагнул вперёд, вплотную к врагу, и его свободная рука, вынырнув из-за спины, выбросила в лицо Инквизитора сноп микроискр – электрошокер, встроенный в ладонь.

Инквизитор даже не моргнул. Маска поглотила разряд, как губка воду. А потом его колено взметнулось вверх и врезалось Граусэму в живот.

Учёный сложился пополам, но не упал. Он отшатнулся, его трость описала защитную дугу, уводя следующий удар посоха в сторону. Инквизитор наседал. Техника, которую он демонстрировал, была чудовищной в своей простоте: посох работал на всех дистанциях, рубя и коля, блокируя и атакуя одновременно, а когда нужно – в ход шли руки, ноги, даже голова. Каждое движение было просчитано, выверено, доведено до абсолюта. Он не сражался. Он функционировал. Как идеальный механизм уничтожения.

Граусэм держался. Минуту. Две. Его экономный стиль, где не было ни одного лишнего движения, позволял парировать атаки, уходить, контратаковать. Он даже сумел достать Инквизитора – раз, другой – оставляя на его накидке и корпусе дымящиеся порезы. Но каждый ответный удар врага был сильнее, быстрее, смертоноснее. Свастика в глазу Граусэма вращалась с бешеной скоростью – его процессоры работали на пределе, пытаясь просчитать алгоритм движений противника.

Я наконец смог пошевелиться.

Системы снова обрели контроль над конечностями. ЭЩФ восстановил 15% заряда. Этого хватит. Орион гудел в руке, требуя выхода. К тому же ситуация наконец-то позволяет вмешаться в бой.

Я поднялся.

Инквизитор, не оборачиваясь, знал это. Чувствовал. Его дыхание ни на миг не сбилось, но в следующей атаке на Граусэма появилась новая нота – спешка. Он хотел закончить с Доктором Графом до того, как я вступлю в бой.

Граусэм понял это. И, кажется, обрадовался.

- “Ах вот как… Приоритет угрозы изменился? Ваш процессор перераспределил ресурсы? Великолепно! Значит, во мне есть что-то, что вы считаете... недостаточно опасным?” — прошипел он, отбивая очередной удар.

Он расслабился.

На долю секунды. На миг, которого хватило, чтобы торжество в его голосе стало важнее защиты.

Инквизитор не упустил этот миг.

Посох, до этого работавший в защите, вдруг взорвался атакой. Три удара – один за другим, с такой скоростью, что воздух засвистел. Первый приняла на себя трость Граусэма, но второй, хлёсткий и косой, пробил защиту и врезался Доктору Графу в бок. Третий, уже не лезвием, а наконечником, заряженным до предела, вошёл в живот Граусэма и выстрелил разрядом внутрь.

Граусэм закричал.

Впервые за всё время я услышал в его голосе не насмешку, не холодный интерес, а настоящую, человеческую боль. Его тело выгнулось дугой, из разрядов посыпались искры, голографические глаза погасли на мгновение, а потом вспыхнули снова – хаотично, с помехами, сбившись с ритма.

Инквизитор добивал. Его рука, свободная от посоха, сжалась в кулак и обрушилась на голову Граусэма – раз, другой, третий. Металл заскрежетал о череп. Доктор Граф рухнул на колени, его мундир дымился, из разбитого корпуса текла какая-то жидкость, пахнущая озоном, кровью и горелой проводкой.

- “Граусэм!” – заорал Рефлектор, пытаясь подняться.

Я уже не слышал.

Я рванул вперёд, перенаправив все эмоции в действия. Орион, заряженный до предела, описал широкую дугу, целя прямо в спину Инквизитора.

Он развернулся.

Не резко. Плавно. Как танцор, встречающий партнёршу. Посох взметнулся вверх, принимая удар на перекрестье наконечников. Искры брызнули фонтаном, освещая коридор синим. Наши лица – его пустая маска и мой безликий байкерский шлем – оказались в сантиметре друг от друга.

Дыхание. Тяжёлое, металлическое, обжигающее. Оно било мне прямо в оптику, запотевая линзы.

Я не отступал. Я давил, вкладывая в клинок всю мощь сервоприводов, всю ненависть к Дельте, к Гамме, к Империи, к этому безликому воплощению их воли и к их жалкой идеологии. Орион выл, пытаясь пробить защиту.

Инквизитор стоял. Его корпус даже не дрогнул.

А потом он шагнул вперёд.

Не назад – вперёд. Сокращая дистанцию до критической. Посох прокрутился в его руке, и наконечник, освободившись от блока, метнулся мне в голову. Я ушёл, но поздно – разряд скользнул по шлему, заставив сенсоры ослепнуть на секунду.

Этого хватило.

Его нога – снова эта проклятая нога – взметнулась вверх и врезалась мне в колено сбоку, с хрустом выбивая шарнир из паза. Я зарычал – не голосом, а скрежетом перегруженных механизмов – и рухнул на одно колено. Орион на удивление не выпал из моей руки, а наоборот, начал держаться в ней ещё сильнее, моя боль, мои страдания… Это и есть моя сила…

Инквизитор не стал добивать.

Он замер надо мной, возвышаясь чёрно-красным монолитом. Посох в его руке медленно прокрутился – один оборот, второй – наконечники выписывали в воздухе ленивые, шипящие круги. Он смотрел вниз, на меня, коленопреклонённого, и в этом взгляде из-под пылающей маски не было ни презрения, ни торжества. Только оценка. Как у мясника, прикидывающего, с какого места начать разделку туши. Хотя я чувствовал, что он словно издевается надо мной.

Где-то за его спиной хрипел Граусэм, пытаясь подняться. Рефлектор шарил рукой по полу в поисках оружия, его окуляр мигал красным, картинка никак не хотела фокусироваться. Карнитин лежал неподвижно, его голограмма превратилась в дрожащий, едва различимый силуэт. Гарт застыл грудой костей, из которой всё ещё тянулась тонкая ниточка синего света – жизнь, теплившаяся на самом донышке.

Тишина. Только гул где-то в крепости, ритмичные удары залпов “Градмаузеров” и его дыхание – тяжёлое, металлическое, нечеловеческое.

Инквизитор поднял посох для завершающего удара.

И в этот момент залп “Градмаузеров” изменил тональность.

Гул, который до этого нарастал постепенно, вдруг превратился в визг – высокий, пронзительный, режущий по сенсорам хуже любого ЭМИ. Стены дрогнули. Свет в коридоре замигал, погас, вспыхнул снова – багровым, аварийным. Из-за бронированных дверей, ведущих вглубь крепости, повалил сизый, пахнущий озоном дым.

Реактор схлопывался.

Инквизитор замер. Его маска, полыхавшая эмблемой, на миг погасла, а потом вспыхнула снова – но иначе. Чаще. Сбивчиво. Он перевёл взгляд с меня на дверь, с двери на пульты, из-за которых всё ещё валил дым. Впервые за весь бой в его идеально отлаженном механизме появилась трещина – неуверенность.

Приоритеты сменились. Цель, ради которой он здесь находился – защита крепости, выполнение приказа, – вступила в конфликт с текущей задачей: уничтожением диверсантов. Процессор под названием “мозг” просчитывал варианты, взвешивал риски, и время, которое он на это потратил, стоило ему победы.

Я не упустил этот миг.

Орион в моей руке взвыл, разогреваясь до предела. Я не пытался встать – колено не слушалось. Вместо этого я рванул себя вперёд, используя левую ногу как рычаг, и вложил в удар всё, что осталось: всю боль в раздробленном суставе, всю ярость, всю ненависть, всю память о Годвине, Костяне, Гари, о Дельте, о четырёх годах в бетонной клетке.

Лезвие вошло Инквизитору под колено.

Не в броню – в стык между пластинами, туда, где гидравлика сгибалась при каждом шаге. Орион взвыл, пробивая защиту, вгрызаясь в провода, трубки, сервоприводы, что-то мягкое. Из разрубленного сочленения брызнула гидравлическая жидкость, пахнущая горелым маслом, и… Кровь. Настоящая, не искусственная алая кровь. Инквизитор впервые за весь бой потерял равновесие.

Он рухнул на одно колено. Рядом со мной.

Наши лица снова оказались напротив – его маска, теперь уже не просто пылающая, а как будто разъярённая пульсирующим алым светом, и мой шлем, в стекле которого отражалось это зарево. Дыхание – его тяжёлое, металлическое, и моё – отсутствующее, но внутри всё кричало.

Посох взметнулся для удара. Я встретил его Орионом. Лезвия скрестились, завыли, высекая фонтаны искр. Мы замерли в этом клинче – два механизма, два воплощения ненависти, два солдата, зашедших слишком далеко, чтобы отступать.

- “СЕЙЧАС!” – заорал Рефлектор.

Я с начала не понял, что он имел в виду. А потом увидел и всё понял.

Граусэм, истекающий маслом и кровью, с разбитым корпусом, добрался до стены. Его правая рука, ещё работающая, достала прямоугольный серый объект, который я прекрасно помнил.

- “КАРТА ПРАВИЛ: “ВРЕМЕННАЯ ИГРА”. Все мои карты начинают работать! Время действия… 15 СЕКУНД!” – Крикнул во весь голос Граусэм. Багровая вспышка разорвала реальность. Не свет – лезвие, полоснувшее по глазам, по сенсорам, по самому восприятию. Мир схлопнулся в точку, а потом взорвался заново – искажённый, перекошенный, подчинённый иным законам. В моменте я услышал звук, как будто Граусэм блеванул, кажется его внутренние органы не очень оценили такие нагрузки.

Я моргнул. Оптика перезагрузилась. И увидел...

Инквизитор всё ещё стоял надо мной на колене, его посох давил на Орион, маска пылала алым. Но между нами, в воздухе, плавали карты. Десятки карт, сотни – прозрачные, светящиеся холодным синим, с рунами, которые я не мог прочесть, но чувствовал корпусом, броней, каждой микросхемой. Вскоре все они устремились в карманы своего хозяина.

Граусэм стоял у стены, сжимая в руке пульсирующий прямоугольник – основную карту правил. Из его рта всё ещё текла тёмная жидкость – смесь машинного масла, крови и чего-то ещё, в очередной доказывая то, что Граусэм биомеханическое создание, а не просто робот. Голографические глаза плясали безумным вальсом.

- “ПЯТНАДЦАТЬ СЕКУНД, ИДИОТЫ! ИСПОЛЬЗУЙТЕ ИХ С УМОМ!” – прохрипел он.

Инквизитор дёрнулся. Его посох дрогнул – впервые. Он почувствовал это. Изменение правил. Сбой в программе реальности. Его процессор, привыкший просчитывать физику, баллистику, механику, наткнулся на нечто, не поддающееся расчёту.

Я не стал ждать.

- “КАРТА ХАРАКТЕРИСТИК: “ИСЦЕЛЕНИЕ”!” – выкрикнул Граусэм, доставая одну из своих карт.

Рефлектор, всё ещё лежащий у стены с погасшим окуляром, вдруг дёрнулся. Его корпус засветился – слабо, но явственно. Вмятина на груди начала распрямляться на глазах, с хрустом и скрежетом возвращая исходную форму. Он сел, схватился за голову-камеру, и его красный окуляр вспыхнул – ярче, чем когда-либо.

- “Amigo... Я… я чувствую себя... новым.” – произнёс он.

Инквизитор перевёл взгляд на него. Оценил. Перенаправил приоритеты.

Слишком поздно.

- “КАРТА ПРЕПЯТСТВИЙ: "СТЕНА КОСТЕЙ"!” – голос Граусэма резанул по тишине.

Пол между нами и Инквизитором вздыбился. Из металлических плит, из стыков, из самого воздуха начали прорастать кости. Гигантские рёбра, позвоночники, черепа – всё это сплеталось в стену высотой в три метра, отделяя нас от безликого палача. Кости были старыми, пожелтевшими, но в них пульсировала та же жёлто-синяя энергия, что текла в жилах Граусэма.

Инквизитор ударил посохом. Кости треснули, но устояли. Второй удар – и несколько рёбер разлетелись в труху. Третий – стена зашаталась.

- “ШЕСТЬ СЕКУНД!” – крикнул во весь голос Граусэм.

Я рванул к Гарту. Его тело лежало грудой обломков, но синий огонёк в глазнице всё ещё теплился – слабый, пульсирующий, как сердцебиение умирающего.

- “КАРТА ХАРАКТЕРИСТИК: "ВОСКРЕШЕНИЕ"!” – Граусэм сплюнул очередной сгусток жидкости, его голографические глаза на миг погасли оба, а потом вспыхнули с удвоенной силой.

Кости Гарта дрогнули. Сломанная нога срослась с мерзким хрустом, рёбра встали на место, череп повернулся, и синий огонёк в его глазнице разгорелся – ярко, ровно, как керосиновая лампа в ночи.

- “Что... что произошло?” – проскрежетал он, хватаясь за меч.

- “ПОТОМ!” – рявкнул я, дёргая его за плечо.

Инквизитор пробил стену.

Кости разлетелись фонтаном осколков, и его фигура возникла в проёме – чёрно-красная, неумолимая, с посохом, наконечники которого выли, разогретые до белого каления. Он шагнул вперёд, но его раненая нога подломилась – всего на миг, на долю секунды.

Этого хватило.

- “КАРТА ИЗМЕРЕНИЙ: "ПУСТОТА"!” – выплюнул Граусэм вместе с очередной порцией внутренностей.

Пол под Инквизитором исчез.

Не провалился – исчез. Растворился, оставив зияющую чёрную дыру, в которой не было ничего – ни света, ни звука, ни материи. Инквизитор рухнул вниз, в эту пустоту, и его фигура, охваченная алым пламенем маски, начала сжиматься, удаляться, таять в бесконечности.

Но он успел выбросить руку.

Пальцы, бронированные, усиленные, вцепились в край реальности – в тот тонкий слой металла, где пустота встречалась с миром. Он повис. Его маска полыхала, прожигая тьму. Медленно, с чудовищным усилием, он начал подтягиваться.

- “КАРТА ПРЕПЯДСТВИЙ: “ВЗРЫВ”! ТРИ СЕКУНДЫ!” – голос Граусэма сорвался на хрип.

Мгновенно у стены появился взрыв, что создал пролом ведущий наружу. Оттуда, из пролома, веяло холодом, снегом и свободой. Рефлектор уже тащил Карнитина, чья голограмма превратилась в дрожащий, едва различимый абрис. Гарт подхватил Граусэма под вторую руку – учёный почти не мог идти, его ноги волочились по полу, оставляя за собой тёмный, маслянистый след.

- “ДВЕ!”

Инквизитор выбрался из пустоты.

Он встал на краю провала, который уже начал затягиваться, залечиваться, возвращаться в норму. Его накидка была разорвана, из-под маски, из-под капюшона, текла кровь – настоящая, алая, человеческая. Но посох в его руке горел ярче прежнего, а маска полыхала так, что смотреть было больно.

- “ОДНА!”

Я прыгнул в пролом.

Холод ударил в корпус, выбивая остатки тепла. Снег, взметнувшийся вихрем, ослепил сенсоры. Я падал, кувыркался, ударялся о скалы, о лёд, о собственный страх – и наконец рухнул в сугроб, глубиной c человеческий рост.

Рядом посыпались остальные. Рефлектор, прижимающий к себе Карнитина. Гарт, волокущий Граусэма. Сам Граусэм – без сознания, с погасшими глазами, с текущей изо рта жидкостью, с разбитым корпусом.

Секунда. Ноль.

Тишина.

А потом комната, где мы только были, взорвалась.

Не так, как взрывается что-либо. Не пламенем и грохотом. Она взорвалась светом – ослепительно-синим, пробивающим снежную мглу, заставляющим скалы светиться изнутри. А следом пришёл звук – низкий, вибрирующий, давящий на корпус так, что заныли все стыки.

И тишина.

Мы лежали в сугробе, глядя, как над крепостью, над скалой, над всем этим проклятым местом поднимается гриб – не ядерный, а какой-то иной, сотканный из света и тьмы одновременно. "Градмаузеры" замолчали навсегда. Реактор схлопнулся, забрав с собой огневую мощь твердыни.

- “Бежим... Он не умер. Он не мог умереть. Бежим, пока он не пришёл в себя.” – прохрипел Рефлектор, поднимаясь.

Мы побежали.

Точнее, попытались. Хромая, падая, поднимая друг друга, мы пробивались сквозь метель к тому месту, где должна была быть "Валькирия". Гарт ориентировался по звёздам, которые не были видны, по ветру, который выл со всех сторон сразу, по костям, которые чуяли путь даже сквозь толщу снега.

"Валькирия" стояла там, где мы её оставили – занесённая почти по самую крышу, но целая. Двигатели заревели с пол-оборота, и когда мы ввалились внутрь, когда бронированные створки захлопнулись за нашими спинами, я позволил себе морально выдохнуть.

“Валькирия” взревела, выплёвывая из дюз сгустки раскалённого воздуха. Снег за кормой взметнулся белым саваном, скрывая наши следы. Я вжался в кресло, чувствуя, как вибрация двигателей отдаётся в каждой трещине корпуса. Рядом, на груде ящиков, полулежал Граусэм. Его голографические глаза погасли, из разбитой груди всё ещё сочилась тёмная жидкость, смешанная с алой кровью. Гарт, сам едва державшийся на ногах, прижимал к его ране кусок ветоши, пропитанный чем-то вонючим. Карнитин, чья голограмма окончательно стабилизировалась, но стала тусклой, как старый фонарь, сидел в углу, уставившись в одну точку.

Рефлектор вёл машину молча. Его красный окуляр горел ровным, холодным светом, пальцы сжимали штурвал так, что побелели сочленения. Я смотрел на мелькающую за иллюминатором белую мглу и пытался переварить случившееся.

Инквизитор. Он был... не просто силён. Он был другим. В его движениях, в его молчании, в этой пустоте за маской чувствовалась не просто тренировка, а нечто большее. Дрессировка души. Сломанная воля, превращённая в инструмент. И одновременно стратега. Дельта создавал их по своему образу и подобию.

- “Он жив. Я чувствую. Кости помнят своих врагов. Он выберется. И придёт за нами.” – проскрежетал Гарт, не оборачиваясь.

- “Пусть приходит, я буду ждать.” – мой голос прозвучал глухо, чужим эхом.

Рефлектор хмыкнул, но ничего не сказал. Только сильнее вжал штурвал, бросая “Валькирию” в очередной вираж между скал, которые метель делала почти невидимыми.

Где-то сзади, в белой кипящей мгле, осталась крепость с погасшим сердцем, с дымящимися руинами “Градмаузеров” и с ним.

Прошло полчаса. Или час. Время в этой белой пустыне текло иначе – вязко, как застывающее масло. Граусэм зашевелился первым. Его голографические глаза вспыхнули – сначала правый, со свастикой, которая закрутилась медленно, словно просыпаясь, потом левый, с трещиной, запульсировал неровным светом. Из разбитого рта вырвался хрип – смесь кашля и скрежета.

- “Я… надеюсь, вы оценили… моё… представление…” – просипел он, пытаясь приподняться. Гарт придержал его за плечо, не давая рухнуть обратно.

- “Вы идиот, Доктор Граф Граусэм! Чистейшей воды идиот. Вы чуть не погибли. Мы все чуть не погибли. Ради чего? Чтобы победить в дуэли с машиной для убийств?” – Рефлектор не обернулся, но в его голосе, пропущенном через динамики, звучало нечто новое. Не злость. Что-то ближе к уважению, замешанному на ужасе.

- “Ради… эмпирических данных.” – Граусэм сплюнул на пол сгусток тёмной жидкости, и в ней, кажется, блеснула искра.

- “Теперь я знаю, как они работают. Их слабости. Их рефлексы. Их… болевые точки. Этот экземпляр… он уникален. В нём сохранилось слишком много человеческого. Гнев. Гордость. Желание доказать превосходство. Идеальный солдат Империи не должен испытывать эмоций. А этот… этот ещё помнит, что значит быть человеком. И это делает его уязвимым.”

Он говорил, и в его голосе просыпался тот самый холодный, академический интерес, который я видел ой как часто. Только теперь объектом изучения был Инквизитор – живой, дышащий, едва нас не уничтоживший.

- “Ты бы помолчал, Доктор Граф. У тебя изо рта течёт то, чему там быть не положено. Отдохни.” – подал голос Карнитин. Его голограмма лица стабилизировалась, но теперь лицо выглядело старше, уставшее, с глубокими тенями под глазами, которых раньше не было. Хотя это идиотская улыбка всё ещё была на месте.

Граусэм хотел возразить, но вместо этого зашёлся новым приступом кашля. Гарт молча протянул ему какую-то тряпку, и учёный принялся вытирать лицо, не переставая бубнить что-то про “несовершенство органических компонентов”.

Я смотрел на них – на эту разношёрстную компанию неудачников, собранных ненавистью, жаждой мести и отчаянием. Рефлектор, в чьём корпусе до сих пор что-то искрило после удара Инквизитора. Гарт, который ещё час назад был грудой костей на полу. Карнитин, чья улыбка больше не казалась вечной. Граусэм, истекающий собственными внутренностями, но продолжающий рассуждать о науке. И я – машина для убийств, которая только что едва не стала грудой металлолома. Но которая наконец-то осознала свою истинную силу, потенциал который мне раньше не доводилось осознавать.

- “Мы потеряли время. Сколько до Араваля?” – сказал я, нарушая затянувшееся молчание.

- “День. Может полтора дня. Если буря не сожрёт нас раньше.” – Рефлектор бросил взгляд на приборы.

- “Сенсоры всё ещё слепы. Придётся идти по памяти Гарта. Если он не ошибся.”

- “Кости не ошибаются.” – отозвался скелет, и в его голосе послышалась обида.

“Валькирия” неслась сквозь белую мглу, и время текло мимо нас густой, вязкой смолой. Никто не говорил лишнего. Рефлектор молча вёл машину, его красный окуляр горел в темноте салона рубиновым маяком. Гарт сидел неподвижно, вросший в кресло, как костяной истукан, его синий глазок пульсировал в такт каким-то древним, известным только ему ритмам. Карнитин дремал – или делал вид, что дремлет – его голограмма лица подрагивала, иногда рассыпаясь на пиксели и собираясь заново. Граусэм, накачавший себя какой-то дрянью из своего бездонного арсенала, впал в подобие комы – его голографические глаза погасли, из разбитого корпуса больше не сочилась жидкость, только тихое, едва слышное гудение говорило о том, что он всё ещё жив.

Я же смотрел в иллюминатор на бесконечную пляску снега и думал об Инквизиторе. О его молчании. О его пустоте. О том, как он двигался – не как воин, а как воплощённая функция. Дельта создавал их по своему образу и подобию, значит, Дельта тоже когда-то был человечным? Или он стал этим после того, как сломал в себе всё человеческое?

Мысли текли тягуче, как расплавленный металл, и я не пытался их останавливать. В конце концов, мысли – единственное, что у меня осталось. Воспоминания – вот что было роскошью, которую я не мог себе позволить. Каждое из них било током по оголённым нервам процессора, заставляя системы сбоить. Годвин, Костян, Гари... Их лица всплывали перед глазами каждый раз, когда я закрывал оптику. И Дэни... Особенно Дэни.

Я отогнал видения. Не время. Не место.

Буря завывала за бортом, пытаясь достать нас даже сквозь броню. “Валькирия” вздрагивала на особо сильных порывах, но держалась – старая, проверенная машина, созданная для того, чтобы выживать там, где выжить невозможно. Рефлектор вёл её вслепую, доверяя только компасу и грубым картам и наводкам Гарта.

Прошёл день. Может, два. Время потеряло значение, когда за окном одна и та же картина – белое, белое, белое, изредка разрываемая чёрными сколами скал или остовами замёрзших лесов, похожих на скелеты гигантских чудовищ.

Гарт первым уловил перемену.

- “Воздух пахнет иначе. Город близко.” – проскрежетал он, поднимая череп.

Рефлектор бросил взгляд на приборы. Сенсоры всё ещё плевались помехами, но сквозь белую пелену начали проступать смутные очертания – не скал, а чего-то иного, рукотворного.

- “Вижу башни. Через час будем на месте.”

Час растянулся в вечность. Но когда стены Араваля наконец выросли перед нами из метели – тёмные, мрачные, с пульсирующими жилами магического света, – я почувствовал нечто, похожее на облегчение. Странное чувство для того, кто возвращается в логово политических интриг и ледяного отчаяния, но после встречи с Инквизитором даже этот проклятый город казался убежищем.

“Валькирия” замерла на заснеженном плацу у подножия “Серой Стражи”. Двигатели взвыли в последний раз и заглохли. Тишина, навалившаяся после их рёва, была почти осязаемой – густой, тяжёлой, давящей на корпус.

Я выбрался наружу первым. Холод впился в броню с той же силой, что и прежде, но теперь в нём чувствовалось что-то родное. Араваль встречал нас своим вечным, тоскливым дыханием.

Они ждали.

Три фигуры возникли из метели бесшумно, как призраки. Скелет в обледеневших доспехах, с тлеющим зелёным огнём в пустых глазницах. Рыцарь в потёртых латах, с опущенным забралом, из-под которого горели два холодных жёлтых огня. И маг – старый эльф с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем русла пересохших рек, в мантии, расшитой рунами, которые пульсировали слабым, умирающим светом.

- “Вас велено доставить к господину Лариону. Немедленно.” – голос мага звучал, как шорох сухих листьев по камню.

Рефлектор вышел из “Валькирии”, придерживая едва стоящего на ногах Граусэма. Гарт выбрался следом, опираясь на свой меч. Карнитин, чья голограмма наконец-то обрела устойчивость, но осталась тусклой, как старый фонарь, плёлся в хвосте.

- “Нам нужно в казарму. Раненым нужен...” – начал Рефлектор.

- “Господин Ларион ждёт.” – перебил рыцарь. Голос из-под забрала звучал глухо, но в нём чувствовалась сталь, не терпящая возражений.

- “Ваши раны осмотрят после. Сейчас – только разговор.”

Я шагнул вперёд, загораживая Рефлектора. Рыцарь не дрогнул, но жёлтые огни за его забралом на миг сузились – оценили угрозу.

- “Либо вы нам помогаете, либо не видать вам никакой информации. Помните: вы заключили с нами взаимовыгодную сделку, а не рабский контракт.” – мой голос звучал ровно, без эмоций. Но внутри что-то кипело – усталость, злость, желание просто добраться до тепла и тишины.

Маг и скелет переглянулись. Рыцарь замер, его процессор – или что там у него вместо процессора – просчитывал варианты.

- “Пять минут и ни секундой больше. Стража проводит ваших раненых. Вы двое – за мной.” – наконец произнёс он.

Он ткнул пальцем в меня и Рефлектора. Гарт, услышав это, шагнул вперёд, сжимая меч.

- “Я иду с ними. Я видел то, что видели они. Мои глаза – их глаза.”

Рыцарь посмотрел на Гарта. Маг что-то прошептал, и руны на его мантии вспыхнули ярче.

- “Пусть идёт. Но кости оставит при себе, если не хочет рассыпаться.” – решил рыцарь после паузы.

Гарт скрипнул, что должно было означать смех, и убрал меч в ножны.

Граусэма и Карнитина увели двое стражей-скелетов, поддерживая под руки. Граусэм что-то бормотал во сне или в коме. Карнитин, проходя мимо, бросил на меня короткий взгляд, и его вечная улыбка на миг дрогнула – не в улыбку, а в нечто иное. Благодарность? Страх? Я не успел разобрать – его увели.

Мы шли по заснеженным улицам Араваля быстрее, чем в прошлую прогулку. Стража не церемонилась – нас вели, как пленников, хотя формально мы были союзниками. Скелет впереди, рыцарь сзади, маг сбоку – треугольник, из которого не вырваться. Ну, так по крайней мере они думали.

Город проплывал мимо размытыми пятнами. Замёрзшие фонтаны с застывшими в толще льда фигурами. Рынки, где вместо товаров продавали тепло и надежду. Дети с синими от холода лицами, провожающие нас пустыми, взрослыми глазами. Всё это я уже видел, но теперь, после пережитого в крепости, каждый кадр врезался в память острее, глубже, болезненнее.

“Серая Стража” встретила нас привычным холодом и запахом древнего камня. Мы поднялись по винтовой лестнице, миновали зал, где Шаман – помня своё место – сидел в углу, перебирая свои амулеты и тихо переговариваясь с духами, которых никто, кроме него, не видел. Он поднял голову при нашем появлении, его глаза – шесть зелёных точек – на миг остановились на мне, и он покачал головой. То ли осуждая, то ли предупреждая.

Алукард ждал нас в той же комнате, где мы видели его впервые. Он стоял у окна, за которым бушевала метель, и смотрел в никуда. При нашем появлении он не обернулся – только рука, лежащая на подоконнике, чуть дрогнула, пальцы сжались в кулак.

- “Оставьте нас.” – голос тихий, усталый, но в нём чувствовалась сталь.

Стража исчезла бесшумно, растворившись в тенях. Дверь закрылась с мягким, почти неслышным щелчком.

Алукард повернулся.

Вблизи он выглядел ещё более измождённым, чем в прошлую встречу. Тени под глазами стали глубже, кожа – бледнее, почти прозрачная, как пергамент. Только глаза – старые, мудрые, циничные – горели всё тем же холодным, оценивающим огнём.

- “Что ж… Докладывайте.”

Рефлектор шагнул вперёд. Я остался у стены, в тени, где меня почти не было видно. Гарт замер у двери, его костяной профиль в свете магических светильников казался вырезанным из обледенелой скалы.

- “Господин Ларион.” – Рефлектор слегка наклонил голову-камеру.

- “Мы сделали то, зачем нас посылали. Мы оценили обстановку внутри Каменной крепости, дестабилизировали гарнизон и уничтожили командный состав.”

Алукард не шелохнулся. Только бровь приподнялась – едва заметно, на миллиметр.

- “Поясните.”

Рефлектор рассказывал. Коротко, ёмко, без лишних деталей. О проникновении через канализацию. О стычке с DT-ULTRA в тоннелях. О шагоходе “Хребетль”, что патрулировал гребень над расселиной. О командном пункте и полковнике Векторе.

При имени Вектора Алукард дёрнулся. Совсем чуть-чуть, но я заметил. Его пальцы снова сжались в кулак.

- “Вектор мёртв?” – перебил он.

- “Мёртв. Муэрто лично отправил его к праотцам. Или к каким там богам поклоняются ваши враги.” – подтвердил Рефлектор.

Алукард перевёл взгляд на меня. Впервые за весь разговор. Его глаза – молодые, но такие старые, мудрые, и циничные – встретились с моим безликим шлемом. Он смотрел долго, слишком долго, словно пытался разглядеть за броней то, что я сам от себя прятал.

- “Вектор был… не простым полковником. Он учился в Академии Равноправия в одном из Имперских городов. Первый выпуск. Говорят, сам Главнокомандующий вручал ему диплом. Если он мёртв – это удар по престижу Империи. И по личной гордости их “Стального Архангела”.” – голос Алукарда звучал ровно, но в нём проскальзывало нечто новое. Надежда?

– “Продолжайте.”

Рефлектор перешёл к главному. О разговоре, который мы подслушали. Об операции “Раскат”. О плане наступления на юг через семьдесят два часа. А точнее через уже сорок восемь часов.

Алукард побледнел. Это было заметно даже при тусклом свете – кожа его лица стала почти прозрачной, как лёд на замёрзшем окне.

- “Сорок восемь часов…” – повторил он. Голос сел, сорвался на хрип.

- “Вы уверены?”

- “Я слышал своими ушами.” – подтвердил Рефлектор.

- “Инквизитор говорил это вашему полковнику. “Каменное Сердце” – ключ к долине Белых Рун. Если его не станет, они теряют плацдарм для наступления. Мы его… ликвидировали. Но это не отменяет сам план. Они просто выберут другую цель.”

Алукард отвернулся к окну. Долго молчал, глядя на белую круговерть за стеклом. Плечи его, и без того сутулые, опустились ещё ниже.

- “Два дня… Два дня, и Империя обрушит на юг всю свою мощь. А у нас там – горстка разрозненных гарнизонов, ополчение из крестьян и рыцари, которые больше думают о чести, чем о тактике. Если юг падёт – Араваль окажется в кольце. Нас уничтожат за месяц, может быстрее…” – он говорил тихо, почти шёпотом, но каждый звук врезался в тишину комнаты, как молот по наковальне.

Рефлектор шагнул ближе. Его красный окуляр горел ровно, без мигания – признак предельной концентрации.

- “Мы можем помочь.”

Алукард резко обернулся. В его глазах мелькнуло недоверие, смешанное с чем-то, похожим на отчаяние.

- “Вы? Семеро израненных наёмников, один из которых вечно лыбится и сейчас в плачевном состоянии, второй истекает неизвестно чем, третий – робот шаман что с духами общается, ты – дефективный Униботек с комплексом спасителя мира, и ещё ты – машина для убийств, которая даже не снимает шлем, и напоследок ещё Рыцарь и невиданное существо что особо не разговаривают и сейчас находятся в отдельных покоях? Чем вы поможете? Перебьёте по одному солдату за раз, пока армия в сто тысяч не сметёт вас реактивными ранцами?”

- “У нас есть армия.”

Тишина.

Алукард замер. Его взгляд метнулся к Рефлектору, потом ко мне, потом снова к Рефлектору.

- “Что?”

- “Армия.” – повторил Рефлектор.

- “Освободительная коалиция – не только мы. Голебрасы ждут приказа. Миклоиды готовы выступить. УльтраХранитель уже здесь, в Аравале, вместе с Послом. Это как раз те самые “Рыцарь” и “Невиданное существо”. Мы говорили об этом раньше, но ты, кажется, не воспринял всерьёз. Теперь – время для серьёзных решений.”

Алукард молчал долго. Очень долго. В комнате было слышно только завывание ветра за окном, потрескивание магических светильников и тихое, ритмичное гудение – это мои системы охлаждения работали на пределе после боя.

Наконец он заговорил. Голос его был тих, но в этой тишине каждое слово падало, как камень в замёрзшее озеро.

- “Голебрасы... Что-то о них я вроде слышал… Вроде они были одними из первых кто начал сражаться с Империей, верно? Но Миклоиды… Древнейшие паразиты, что пожирают магию и плоть? Те что вынудили тысячи лет назад моих предков бежать из родного мира в этот? И ты предлагаешь мне привести их в Альянс? Да Совет сожрёт меня прежде, чем я успею открыть рот.”

Рефлектор не отступил. Он сделал шаг вперёд, и его красный окуляр вспыхнул ярче.

- “Альянс сдохнет без нас, amigo. Твои консерваторы будут до последнего спорить о цвете знамён, пока имперские "Градмаузеры" разносят их замки в пыль. Твои фанатики – они будут молиться своим богам, а боги, как показывает практика, предпочитают не вмешиваться в разборки смертных. Твои рыцари... Будут сражаться до последнего, с честью, но в итоге умрут под натиском армии Империи. А нам нужны живые солдаты. Нам нужны те, кто готов пачкать руки.”

Алукард смотрел на него долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на меня. В его глазах – старых, мудрых, циничных – я увидел борьбу. Между гордостью и выживанием. Между ненавистью к тем, кого придётся позвать, и страхом перед теми, кто уже стоял у ворот.

- “Что скажешь ты, машина?” – обратился он ко мне.

Я вышел из тени. Медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в повреждённом колене. Остановился в двух метрах от него, позволив свету упасть на мой байкерский шлем, за которым ничего не было, кроме пустоты и ненависти. Я знал чего добивался Алукард, идеалисты – они всегда любят манипулировать чувствами и благодаря им подстраивать под себя ситуацию. Только вот он допустил большую ошибку, начав пытаться шантажировать мною.

- “Я скажу так: твой брат мёртв. Я убил его.”

Алукард вздрогнул. Его рука метнулась к поясу, где висел кинжал, но замерла на полпути. Лицо исказилось – боль, ярость, недоумение – всё смешалось в одну чудовищную гримасу.

- “Ты… Ты смеешь…”

- “Я не хвастаюсь. Я констатирую факт. Твой брат Ванриэль, наследный принц королевства Эльфийской песни, преследовал алхимика Гектора Вэйна. Решил он найти его через меня, через мой отряд. Когда настал нужный момент, он явился, пронзил своим клинком ПротоР-2, забрал из него кровь Вэйна и стал “Ангелом Смерти”, для того чтобы изгнать всю нечисть из этого мира. Он атаковал первым. Я защищался. Он проиграл.” – мой голос звучал ровно, без эмоций, хотя внутри всё кипело.

Тишина в комнате стала густой, как смола. Я слышал, как скрипят кости Гарта, сжимающего рукоять меча. Как гудит процессор Рефлектора, просчитывающий варианты. Как бьётся сердце Алукарда – часто, неровно, бешено.

- “Ты... ты мог соврать. Мог промолчать. Зачем ты говоришь мне это сейчас?” – голос его дрожал, срываясь, явно не понимая зачем и к чему я это только что сказал.

- “Потому что правда и воспоминания – единственное, что у меня осталось. И потому что ты должен знать, с кем имеешь дело. Я – не герой. Не спаситель. Не твой друг. Я – неудержимая машина мести, и моя цель – Дельта, Гамма и Император. Но пока наши пути совпадают – я буду работать с тобой. Честно. Без подстав. Потому что меня это не интересует. А когда Империя падёт... если ты захочешь отомстить – я буду ждать. Хотя сомневаюсь что у кого-либо из нас будет хоть какое-то будущее.”

Алукард смотрел на меня. Долго. Очень долго. А потом... рассмеялся. Тихо, надрывно, с хрипотцой. Смех перешёл в кашель, и он отвернулся к окну, пряча лицо.

- "Безумец... Ты – безумец, машина. Признаться в убийстве брата тому, от кого зависишь... Это или величайшая глупость, или… Или величайшая честность, которую я встречал за последние сто лет.”

Он повернулся. В его глазах больше не было ненависти. Только усталость и… странное, горькое уважение.

- "Ванриэль был идиотом. Я любил его, но он был идиотом. Лез всегда вперёд, не думая о последствиях. Всегда был на поводу своих эмоций. Если он напал на тебя... значит эмоции решили за него его судьбу. Я не прощаю тебя. Но я принимаю твою правду. И запомню её. Когда-нибудь, может быть, она нам пригодится.”

Он шагнул к столу, где лежали свитки и карты, и резким движением смахнул их на пол.

- “Всё. Хватит. Хватит игр и недомолвок. Рефлектор, ты прав – время уходит. Я соберу Совет. Сегодня же. Вы будете говорить. Не как просители – как партнёры. Если, конечно, переживёте эту встречу.”

Он усмехнулся – горько, цинично, но в этой усмешке впервые мелькнуло что-то по-настоящему живое.

- “Предупреждаю сразу: эти старые грымзы сожрут вас с потрохами. Особенно Церковь. Они в любом механизме видят осквернение святой плоти. А уж в Миклоидах или в вашем Докторе Графе…”

- “Мы не из пугливых.” – Рефлектор поправил федору, чудом уцелевшую в мясорубке крепости, и водрузил её на голову-камеру.

- “Веди, amigo. Покажем твоим консерваторам, что такое настоящая “Освободительная коалиция”.”

Алукард кивнул и направился к двери. На пороге остановился, обернулся ко мне.

- “Машина... как тебя называть? Гефест? Винсент?”

- “Муэрто.”

- “Мёртвый...” – перевёл он.

- “Подходящее имя для того, кто собрался воевать с Империей. Идём, Мёртвый. Представлю тебя тем, кто уже давно должен был сдохнуть, но всё никак не может определиться с наследниками.”

Мы вышли.

Зал Совета Альянса оказался именно таким, каким я его себе и представлял – огромным, холодным, продуваемым сквозняками из всех щелей. Высокие своды терялись во мраке, поддерживаемые колоннами из чёрного камня, в который были вмурованы светящиеся руны – тусклые, умирающие, как всё в этом городе. В центре, под куполом, из которого сыпалась ледяная крошка, стоял круглый стол. Точнее, не стол – плита, вырубленная из цельного куска скалы, с прожилками кварца, мерцающими в полумраке.

Вокруг плиты, в креслах, достойных королей (а многие из сидящих и были королями), расположились они – хозяева этого мира. Те, кто решал, кому жить, а кому умереть. Те, чьи интриги и амбиции стоили жизни тысячам.

Алукард занял место во главе стола – не потому что был главным, а потому что его "Новая Эльфийская Песнь" была единственной силой, которая ещё хоть как-то держала оборону. Мы встали за его спиной – я, Рефлектор, Гарт (упрямо отказавшийся лечиться), и Шаман, которого пришлось буквально тащить за собой. Граусэм и Карнитин были без сознания, УльтраХранитель и Посол Миклоидов ждали своего часа в другой комнате, под надзором дюжины рыцарей.

Я оглядел собравшихся.

Их было много. Два десятка, может больше – в полумраке сложно было сосчитать. Но глаза, устремлённые на нас, горели десятками разных огней: от холодного презрения до откровенной враждебности. Лишь единицы смотрели с любопытством – тем особенным, хищным любопытством, с каким кот наблюдает за мышью, ещё не зная, будет ли он её есть или просто поиграет.

Справа от Алукарда, в кресле, инкрустированном золотом и черепами (мелких животных, надо полагать), восседал старик. Его лицо напоминало печёное яблоко – сморщенное, тёмное, с глубокими трещинами морщин. Мантия, расшитая золотыми рунами, лежала на плечах тяжело, как погребальный саван. На груди, на толстой золотой цепи, покоился символ – стилизованный глаз, из которого капала кровь. Три капли. Застывшие в металле навечно.

Церковь Кровавого Глаза. Высший иерарх. Живой бог для миллионов.

Он смотрел на меня долго, очень долго. Его глаза – выцветшие, белесые, с едва заметным розовым оттенком – изучали каждую царапину на моём корпусе, каждую вмятину, каждую каплю засохшего масла и крови. А потом он улыбнулся. Губы разъехались, обнажив жёлтые, сточенные зубы. Улыбка не предвещала ничего хорошего.

Слева от Алукарда расположилась компания попестрее. Трое в роскошных одеждах, расшитых мехом и драгоценными камнями, сидели с таким видом, будто лично владели всем этим залом, а мы были непрошеными гостями, впущенными только из милости. Женщина в платье, которое стоило больше, чем вся "Валькирия", с высокой причёской, утыканной шпильками с бриллиантами, смотрела на нас сквозь лорнет, кривя тонкие, накрашенные губы. Рядом с ней – толстяк в камзоле, который, казалось, вот-вот лопнет по швам, – багровый, потный, с пальцами, унизанными перстнями так плотно, что они напоминали сосиски, перетянутые проволокой. Третий – худой, длинный, с лицом, вытянутым, как у хорька, – то и дело облизывал губы острым, тонким языком.

Знать. Аристократия. Те, чьи предки правили этими землями тысячу лет и не собирались уступать место каким-то выскочкам из Империи с их дурацким равноправием и идеалами. С последним я даже мог согласится, не люблю идеалистов.

Дальше, в полумраке, угадывались другие фигуры. Группа магов в остроконечных шляпах (серьёзно? остроконечные шляпы? кто это придумал?) – они сидели тесной кучкой, перешёптываясь и бросая на нас взгляды, полные профессионального интереса. Для них мы были не врагами и не союзниками – мы были артефактами. Живыми, движущимися, потенциально опасными артефактами, которые хотелось разобрать и изучить.

И отдельно, чуть поодаль от всех, за отдельным столом (скромным, деревянным, без всяких украшений), сидели они. Орден Стального Меча.

Их было пятеро. Все в доспехах – не парадных, не блестящих, а настоящих, потёртых, со следами бесчисленных битв. Шрамы на лицах. Седые вихры, торчащие из-под шлемов. Глаза – у всех одинаковые: усталые, спокойные, смотрящие сквозь тебя куда-то вдаль, где остались павшие товарищи. Они не перешёптывались. Не бросали взглядов. Просто сидели и ждали. Воины, для которых политика была неизбежным злом, необходимым, чтобы продолжать главное дело – войну.

Алукард кашлянул, привлекая внимание. Тишина в зале стала абсолютной – даже ветер за стенами, казалось, притих, прислушиваясь.

- “Я собрал вас, господа, по чрезвычайному поводу. Ситуация на фронте изменилась. Империя готовит масштабное наступление на юге. У нас есть… сорок восемь часов, может меньше, чтобы подготовиться.”

Тишина лопнула, как мыльный пузырь.

- “Сорок восемь часов?! Это невозможно! Наши гарнизоны не готовы! Мои земли… Мои земли окажутся под ударом первыми!” – взвизгнула женщина в бриллиантах.

- “Ваши земли, леди Ирэн, окажутся под ударом последними. Первыми будут гарнизоны у перевалов. А они, если вы не заметили, уже третий месяц не получают нормального снабжения, потому что ваши обозы с продовольствием "случайно" застревают в сугробах.” – перебил Алукард устало.

Толстяк в лопающемся камзоле побагровел ещё сильнее.

- “Вы на что намекаете, Ларион?! Мои обозы идут строго по графику! Если погода…”

- “Погода, барон, одинакова для всех. Странно, что обозы других лордов доходят, а ваши – нет.” – Алукард даже не повысил голос. Он просто констатировал факты, и от этой спокойной уверенности толстяк как-то сдулся, утонул в своём кресле.

Иерарх Церкви поднял руку. Худую, высохшую, похожую на птичью лапу. Тишина восстановилась мгновенно.

- “Сын мой, мы верим тебе. Но прежде чем обсуждать военные вопросы, я хотел бы понять… Кто эти?" – он указал на нас сухим, костлявым пальцем. голос его оказался неожиданно глубоким, резонирующим, заполнившим весь зал без всяких усилителей.

- "Эти механизмы за твоей спиной? Я чувствую в них… пустоту. Бездушие. Особенно в том, что стоит справа. В нём нет ни капли живой души. Только холод и… ненависть. Много ненависти.” – он снова посмотрел на меня, и его белесые глаза на миг блеснули розовым.

Я молчал. Рефлектор шагнул вперёд, его красный окуляр вспыхнул ярче.

- “Позвольте представиться, ваше… святейшество? Я – Рефлектор, глава картеля "Либертад". Мои друзья за моей спиной – Винсент Муэрто, Гарт из гарнизона Малдера и Шаман, наш духовный консультант. Мы – Освободительная коалиция. И мы здесь, чтобы предложить вам помощь.”

Тишина сменилась гулом. Маги зашептались, аристократы зашушукались, даже рыцари за столом переглянулись – впервые за всё время.

- “Помощь?” – переспросил иерарх, и в его голосе послышалась насмешка.

- "Пятеро оборванцев, от которых разит маслом и смертью, хотят помочь Альянсу, в котором сотни тысяч солдат? Чем же вы поможете, сын мой? Умрёте первыми, подавая пример остальным?”

Рефлектор не смутился. Он вообще, кажется, не умел смущаться.

- “Мы пришли не одни. За нами – Голебрасы. Те самые, что первыми приняли удар Империи и висят на волоске, но всё ещё держатся. За нами – Миклоиды. Древние, что помнят ещё ваших предков, иерарх, и которым, по большому счёту, плевать на ваши распри, но которые не хотят, чтобы Империя диктовала им, как жить. За нами – Доктор Граф Граусэм, бывший ИИ, понимает абсолютно все виды технологий, на которых держится эта война.”

Гул усилился. Кто-то из аристократов выкрикнул: “Миклоиды?! Да они же хуже Империи! Они разрушили наших предтечей!” Женщина в бриллиантах побледнела так, что даже пудра не скрывала.

Алукард поднял руку, призывая к тишине.

- “Я понимаю ваши опасения. Миклоиды – не подарок. Голебрасы – не лучшие соседи. А уж Граусэм, если верить слухам, тот ещё маньяк. Но у нас нет выбора. Через сорок восемь часов Империя обрушит на юг армию, которую мы не сможем остановить. У них – миллионы Униботеков. У нас – сотни тысяч, половина из которых – нежить, управляемая магами, которые выдыхаются после трёх часов боя. Мы не выстоим. А они могут переломить ход не просто битвы, а целой войны.”

- “Ценой чего?" – иерарх поднялся. Встал медленно, с трудом, опираясь на посох, увенчанный всё тем же кровавым глазом.

- "Ценой нашей души? Нашей веры? Эти… твари, они не просто бездушны. Они – осквернение. Механизмы, созданные по образу и подобию человека, но без искры божьей. А эти… эти общаются с духами, которых не должно быть в нашем мире. Это ересь. Это грех. И вы предлагаете нам впустить эту скверну в наше сердце?”

Алукард шагнул вперёд, загораживая нас.

- “Я предлагаю нам выжить, святой отец. Грехи будем замаливать потом. Если будет кому.”

- “А я предлагаю не забывать, ради чего мы вообще воюем!” – иерарх повысил голос, и в его глазах, белесых, почти слепых, вспыхнул огонь – настоящий, фанатичный, не терпящий возражений.

- “Мы воюем за чистоту нашего мира! За то, чтобы изгнать скверну технологий, что несут эти имперские выродки! И вы хотите призвать на помощь ещё большую скверну? Да если мы победим с их помощью – чем мы будем отличаться от Империи?”

Тишина. Гулкая, тяжёлая. В ней чувствовалось, как скрипят кости Гарта, сжимающего рукоять меча. Как гудит процессор Рефлектора, просчитывающий варианты. Как часто бьётся сердце Алукарда.

Зал Совета замер в напряжении, раздираемый между страхом и гордостью. Иерарх стоял, опираясь на посох с кровавым глазом, и его белесые, почти слепые глаза горели фанатичным огнём, способным сжечь дотла любого, кто осмелится усомниться в его правоте.

- “Чистота, значит.” – мой голос прозвучал в тишине, как удар молота по льду. Тихий, но от него пошли трещины по всему залу.

Я шагнул вперёд, выходя из-за спины Алукарда. Хромота после удара Инквизитора всё ещё давала о себе знать, но я старался не подавать виду. Свет магических светильников упал на мой байкерский шлем, за которым не было ничего, кроме пустоты и ненависти. Я чувствовал, как десятки глаз впиваются в меня – кто-то со страхом, кто-то с презрением, кто-то с холодным, оценивающим интересом. Я остановился в центре зала, прямо напротив иерарха.

- “Расскажи мне о чистоте, святой отец. Расскажи, насколько чистыми были те дети, что я видел на рынке. Те, что смотрели на яблоко, как на несбыточную мечту. Расскажи, сколько чистоты в тех, кто мёрзнет в своих домах, потому что магия, питающая обогрев, уходит на защитные барьеры для дворцов знати.”

Женщина в бриллиантах дёрнулась, как от пощёчины. Толстяк в лопающемся камзоле побагровел до цвета перезрелого помидора. Аристократы зашушукались, бросая на меня злые, колючие взгляды.

- “Как ты смеешь, машина...” – начала женщина в бриллиантах.

- “Молчать. Я не с тобой разговариваю. Я с ним.” – оборвал я, даже не повернув головы. Голос мой был ровным, но в нём чувствовалась такая сила, что говорившая заткнулась на полуслове.

Я снова посмотрел на иерарха. Его белесые глаза встретились с моим безликим шлемом, и в них на миг мелькнуло что-то... Не страх. Осторожность.

- “Я видел, как во имя чистоты Империя уничтожает целые миры. Слышал как их Инквизиторы вырезают гарнизоны, не чувствуя ничего. Как они превращают людей в инструменты, а потом называют это “равноправием”. Я видел, что происходит, когда идея или любая идеология становится важнее жизни.”

Я сделал ещё один шаг вперёд. Теперь нас разделяло не больше трёх метров.

- “Твоя чистота, святой отец, – это роскошь. Её могут позволить себе те, кто сидит в тёплых залах и рассуждает о душе, пока другие умирают в снегу. Я пришёл не за тем, чтобы осквернять ваш мир. Мне плевать на ваши верования, на ваши идеалы, на ваши традиции, на ваши распри. Я пришёл убивать имперцев. Это единственное, что я умею. Единственное, ради чего я всё ещё живу.”

Тишина. Абсолютная, звенящая. Даже ветер за стенами, казалось, затаил дыхание.

Иерарх смотрел на меня долго. Очень долго. Его пальцы, сухие и костлявые, сжимали посох так, что костяшки побелели. А потом... он улыбнулся. Та же жёлтая, сточенная улыбка, что и в начале, но теперь в ней не было насмешки. Было что-то другое. Уважение? Понимание?

- “Ты действительно пуст, машина. В тебе нет ни капли живого. Только ненависть. Только холод. Ты – идеальное оружие. Идеально пустое оружие.” – голос его звучал тихо, но в нём не осталось прежней враждебности.

Он повернулся к Алукарду.

- “Сын мой, я по-прежнему считаю, что приводить этих... существ в наш дом – опасно. Но сейчас нам нужна не святость. Нам нужно оружие. А оно прямо сейчас стоит перед нами и говорит, что хочет убивать наших врагов. Глупо отказываться от такого дара, даже если он послан не богами, а дьяволом.”

Алукард выдохнул. Я не видел, но чувствовал – он выдохнул с облегчением. Один голос в его пользу. Самый влиятельный голос в этом зале.

- “Но.” – иерарх поднял палец, и тишина сгустилась ещё сильнее.

- “Но, сын мой, запомни: они – не часть Альянса. Они – твои личные партнёры. Твоя ответственность. Твоя головная боль. Если они натворят дел – отвечать будешь ты. Церковь не станет покрывать их выходки только потому, что они помогли нам сегодня.”

- “Я понимаю, святой отец. Они – мои гости. Мои союзники. И моя ответственность.” – Алукард склонил голову в лёгком поклоне.

- “Тогда я не вижу препятствий.” – иерарх медленно опустился обратно в своё кресло, и его белесые глаза снова уставились в пустоту, словно нас уже не существовало.

Алукард повернулся к остальным. К аристократам, которые переглядывались с явным недовольством. К магам, которые что-то быстро записывали в свои блокноты (или что там у них вместо блокнотов). К рыцарям, которые молча сидели за своим столом, ожидая решения.

- “Леди и лорды. Господа маги. Братья по оружию. У нас сорок восемь часов, чтобы подготовиться к наступлению, которое решит судьбу не только юга, но и всего Альянса. Гарнизоны на перевалах нужно усилить. Обозы с продовольствием – ускорить. Магов – распределить по ключевым точкам. И самое главное – мы должны захватить "Каменное Сердце". Пока Империя не успела перебросить туда подкрепление.”

Леди Ирэн, женщина в бриллиантах, поднялась с места. Её лицо, красивое и холодное, как у статуи, выражало крайнюю степень недовольства.

- “Захватить “Каменное Сердце”? Вы в своём уме, Ларион? Это же крепость! Неприступная твердыня, которую мы не могли толком взять полгода из-за сепаратистов, а имперцы за неделю справились! У нас нет сил на штурм! У нас едва хватает сил на оборону!”

- “У нас есть они. Они уже были там. Они знают, как работает крепость изнутри. Они вывели из строя “Градмаузеры” и уничтожили командный состав. Крепость сейчас – это пустая скорлупа. Беззубая. Слепая. Мы можем взять её за сутки, если действовать быстро.”

Толстяк в лопающемся камзоле фыркнул, брызгая слюной.

- “Мы?! Мы – это кто? Эти пятеро оборванцев и горстка наших солдат? Да они перебьют нас, как только мы сунемся! Я требую, чтобы мои земли защищали в первую очередь! Мои крестьяне, мои поля...”

- “Ваши крестьяне, барон, уже третий месяц мёрзнут в окопах, пока вы греете задницу в своём замке.” – перебил его один из рыцарей. Голос низкий, грубый, как скрежет камня по металлу. Он поднялся из-за своего стола – высокий, широкоплечий, с лицом, исполосованным шрамами так густо, что живого места не осталось.

- “Мы воюем. Мы умираем. А вы торгуетесь. Так было всегда. И так будет, пока кто-нибудь из нас не поставит вас к стенке и не расстреляет.”

Тишина. Гробовая. Аристократы побледнели так, что даже магический свет казался на их фоне румянцем. Барон открыл рот, закрыл, снова открыл – и не нашёл, что сказать.

Рыцарь повернулся к Алукарду.

- “Ларион. Я – Командор Ордена Стального Меча. Мои люди пойдут туда, куда пошлют. Если ты говоришь, что “Каменное Сердце” можно взять – мы его возьмём. Но нам нужен план. И нужен тот, кто знает крепость изнутри.”

Он посмотрел на меня. В его глазах – усталых, спокойных, смотрящих сквозь – не было ни презрения, ни страха. Только оценка. Как у мясника, прикидывающего, с какого места начать разделку туши.

- “Этот пойдёт с нами?”

Алукард покачал головой, и в этом жесте чувствовалась не столько воля, сколько тяжёлый, вынужденный расчёт.

- “Нет, Командор. Муэрто и Рефлектор нужны на юге. Там решается судьба всего фронта. Если юг падёт – "Каменное Сердце" станет лишь красивым надгробием на могиле Альянса.”

Командор кивнул – коротко, без тени разочарования. Для него приказ был приказом, даже если этот приказ отдавал мальчишка, годящийся ему во внуки.

- “Тогда пусть идут те, кто уже был там. Скелет и… этот ваш учёный. Если он конечно выжил.”

- “Граусэм выживет. Такие, как он, не умирают от пустяков. А Гарт… Гарт уже доказал, что кости у него крепче, чем у некоторых живых.” – усмехнулся Рефлектор, поправляя федору.

Гарт скрипнул – то ли согласно, то ли обиженно. Его синий глазок пульсировал ровно, без перебоев – магия Граусэма, влитая в него через карту "Воскрешение", держалась крепко.

- “Я пойду. Долг перед павшими требует крови имперцев.” – проскрежетал он.

- “Вот и славно. Командор, забирайте своих людей и этих двоих. Готовьте штурм. У вас сутки, чтобы разработать план и выдвинуться. Империя не будет ждать, пока мы раскачаемся.”

Рыцарь молча кивнул и вышел из-за стола. Гарт, поколебавшись секунду, последовал за ним – два силуэта, один живой, другой мёртвый, но объединённые одним: готовностью идти в огонь, не спрашивая, выйдут ли обратно.

Алукард повернулся к остальным. К магам, которые всё ещё перешёптывались. К аристократам, которые смотрели на нас как на волков. К иерарху, который, казалось, задремал в своём кресле, но вряд ли кто-то в этом зале верил, что он действительно спит.

- “Господа. Времени на дискуссии больше нет. Я беру на себя ответственность за координацию обороны юга. Леди Ирэн, барон, ваши ополчения должны быть на позициях через двадцать четыре часа. Если их не будет – я лично приду за вами. Не имперцы – я.”

Леди Ирэн побелела до цвета свежего снега. Барон побагровел до фиолетового оттенка, но оба промолчали. Маги закивали – им было всё равно, кого защищать, лишь бы платили деньги на новые магические тома и академии и чтобы их не истребили в итоге имперцы. Иерарх не шелохнулся, но его костлявые пальцы, лежащие на посохе, чуть расслабились.

- “Совет окончен. Все свободны. Готовьтесь к войне.” – Алукард стукнул кулаком по каменной плите.

Зал опустел быстро. Аристократы спешили к выходам, перешёптываясь и бросая на нас злые взгляды. Маги растворились в тенях, словно их и не было. Рыцари ушли молча, чеканя шаг. Иерарха унесли на носилках двое служек в чёрных рясах – он так и не открыл глаз, но я чувствовал, как его взгляд, белесый и холодный, сверлит мою спину до последней секунды.

Остались только мы – я, Рефлектор, Шаман и Алукард.

- “Ты рисковал. Если бы иерарх не оценил твою честность, он бы сожрал тебя живьём. И меня заодно.” – сказал Алукард, не оборачиваясь. Он стоял у окна, глядя на метель, и в его голосе звучала странная смесь усталости и… одобрения?

- “Я не умею врать. Особенно тем, кто видит ложь за версту. А он видел. Этот старик видит намного больше, чем показывает.” – ответил я.

- “Видит. О да, он видит. Церковь Кровавого Глаза не зря держит власть тысячу лет. Их бог – “Кощей” – давно уже не отвечает на молитвы, но иногда некоторые слышат его, и по их знаниям, Кощей всегда всё видит, слышит и чувствует.”

Он повернулся. В его глазах – молодых и древних одновременно – плескалась та же усталость, что и всегда, но теперь в ней появилось что-то новое. Искра. Почти надежда.

- “Вы сделали сегодня больше, чем все мои подчинённые за последний месяц. Империя получила удар, которого не ждала. “Каменное Сердце” – наша главная цель. А юг… юг будет мясорубкой. Ты готов к мясорубке, Муэрто?”

Я посмотрел на него. На его измождённое лицо, на тени под глазами, на руки, которые дрожали – то ли от холода, то ли от напряжения.

- “Я готов умирать. Снова и снова. Пока не умру по-настоящему. Или пока не убью их всех.”

Алукард кивнул. Этого ему было достаточно.

- “Тогда отдыхайте. Четыре часа. Потом – на юг. Рефлектор, координаты получишь у моего адъютанта. Муэрто… Постарайся вернуться. Ты мне ещё должен разговор о моём брате. Без масок и без стали.”

Я не ответил. Просто развернулся и пошёл к выходу. Рефлектор двинулся следом, на ходу поправляя федору и что-то бормоча про "сумасшедших эльфов" и "идиотские планы". Шаман плёлся в хвосте, перебирая амулеты и тихо переговариваясь с духами, которые, судя по всему, были в курсе всего и одобряли.

Впереди меня ждала новая проверка всех моих навыков, моей боли, моей ненависти – южная мясорубка.

1100001 1001000 1010010 110000 1100011 1001000 1001101 110110 1001100 1111001 111001 1101011 1100011 1101101 1101100 110010 1011010 1010011 110101 1101110 1100010 110010 111001 1101110 1100010 1000111 1010101 1110101 1011001 110010 111001 1110100 1001100 110010 1011010 1110000 1100010 1000111 1010101 1110110 1011010 1000011 111000 1111000 1010110 1000101 1010010 1100001 1100011 1101100 1001010 1010111 1011010 1101011 1000101 110100 1100101 1000111 111001 1010000 1001111 1010111 1000110 1101101 1010101 1010101 1110100 1001001 1010010 1000111 1111000 1100001 1100001 110001 1100011 110010 1100101 1010101 111001 1001010 1100001 1101110 1011010 1010101 1010011 1000101 1011001 1110110 1100100 1101101 1101100 1101100 1100100 1111010 111001 110001 1100011 110011 1000001 111001 1100011 110010 1101000 1101000 1100011 1101101 1101100 1110101 1011010 1110111 111101 111101

АКТ 2 /// ИСТОРИИ /// "Вопрос без ответа"

Мир Меча и Магии

Нейтральный город X

Наш небольшой рассказ начинается не с великой цели, не с великой битвы, а с роскошной кареты, что ведётся двумя "Бетурами". Карета выполнена из роскошнейших материалов и выдержана в сине-зелёных тонах с краплениями золотого. Такую карету мог иметь либо знатный дворянин, либо сам король, хотя владелец этой кареты в действительности мог себя относить к ним, хотя реальность на самом деле была менее прозаичной.

Внутри кареты пахло деревом, дорогой тканью и едва уловимым ароматом машинного масла — единственным намёком на то, что хозяин этого экипажа имел отношение к миру, лежащему за пределами магии и деревень. Стены были обиты тёмно-синим бархатом, в который были вплетены серебряные нити, складывающиеся в замысловатые узоры — местные мастера потрудились на славу, даже не подозревая, для кого именно они создают этот интерьер. В углах, в специальных углублениях, мерцали маленькие магические кристаллы, дающие ровный, тёплый свет без единой искры технологий. Империя умела уважать чужие традиции. Когда это было выгодно.

Гамма сидел на мягком диване, откинувшись на спинку и сложив руки на груди. Четыре руки — после позорного поражения от рук Гефеста, он так и не смог трансформировать своё тело в мирный режим, из-за чего теперь его четырехрукую природу не скроешь. Даже в покое его руки не находили себе места, машинально перебирая складки одежды или постукивая пальцами по подлокотникам. Его корпус, обычно скрытый под деловым костюмом или боевой бронёй, сейчас был облачён в местную одежду — тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой, высокий воротник, свободные штаны, заправленные в мягкие сапоги. Он выглядел почти как человек. Почти. Только голова у него прямоугольная и вытянутая вперёд, с тремя горизонтальными зелёными полосками вместо лица выдавали в нём машину.

Напротив него, на таком же мягком диване, сидели трое.

Семья Гиосто.

Когда я писал изначальный сценарий, даже помыслить не мог, что мне придётся писать о них. Легендарный род охотников на нечисть, чьё имя тысячу лет внушало ужас порождениям тьмы, — и вот они здесь, в карете четырехрукого робота владельца казино, едут убивать по его заказу. Ирония судьбы, достойная пера трагика. То бишь меня. Но факты — упрямая вещь, и я лишь фиксирую то, что произошло на самом деле. Реальность иногда бывает намного интереснее изначальных планов и представлений.

Старший, тот, что сидел ближе всех к окну, — мужчина лет пятидесяти на вид, хотя кто знает, сколько на самом деле тянутся годы изгнания. Его звали Витольд. Высокий, сухой, с лицом, вырезанным из старого дуба и покрытым сетью морщин, каждая из которых, казалось, была картой прожитых лет. Короткие седые волосы, жёсткая щетина на щеках, глубоко посаженные глаза цвета выцветшей стали. Одет он был в поношенный, но добротный дорожный костюм, поверх которого была накинута старая, видавшая виды куртка из толстой кожи — на ней ещё можно было разглядеть вытертые до блеска места, где когда-то крепились доспехи. Руки, сложенные на коленях, покрыты шрамами — не декоративными, а настоящими, боевыми, теми, что остаются после схваток с тварями, которых и описать-то страшно. Он молчал. Смотрел в окно на проплывающие мимо улицы нейтрального города, и в его взгляде не было ни интереса, ни скуки — только терпеливое ожидание. Таким взглядом смотрят люди, привыкшие ждать. Годами. Десятилетиями.

Рядом с ним, чуть ближе к центру, сидела женщина. Ирма Гиосто. Тридцать с небольшим, с резкими, но красивыми чертами лица, которые портило только одно — полное отсутствие тепла. Тёмные волосы стянуты в тугой узел на затылке, ни одной выбившейся пряди. Одежда — мужского покроя, тёмно-серая, функциональная, без намёка на украшения. Только на шее, на тонком кожаном шнурке, висел небольшой серебряный медальон — единственная память о том, что когда-то у неё могла быть другая жизнь. В руках она держала книгу. Старую, потрёпанную, с обложкой из тёмной кожи, на которой едва угадывался вытисненный герб — три скрещённых клинка над распростёртыми крыльями. Бестиарий. Она листала его медленно, вдумчиво, иногда останавливаясь на какой-нибудь иллюстрации и подолгу разглядывая изображения тварей, которых, возможно, уже не существовало в этом мире. Или которые только ждали своего часа. Изредка она поднимала глаза на Гамму — коротко, цепко, оценивающе — и снова возвращалась к чтению.

Третий, самый молодой, сидел с противоположного края, поджав под себя ноги и нервно теребя рукоять кинжала, заткнутого за пояс. Казимир. Лет двадцать, может, чуть больше. В его облике ещё чувствовалась та неуклюжая порывистость, которая отличает молодых хищников, ещё не научившихся скрывать свою силу. Светлые, почти белые волосы торчали в разные стороны, острые скулы, тонкие губы, которые то и дело кривились в каком-то нервном полуоскале. Одет он был легче остальных — простая рубаха, кожаный жилет, штаны, заправленные в высокие сапоги со стальными вставками. На поясе, помимо кинжала, висел короткий меч в потёртых ножнах, а за спиной угадывались очертания арбалета. Он не мог усидеть на месте. Ёрзал, перекладывал ноги, бросал быстрые взгляды то на Гамму, то на старших, то в окно. Молодой, злой, голодный. Идеальный солдат для того, кому нужно кого-то убить.

- “Долго ещё?” – не выдержал он наконец.

Витольд даже не повернул головы.

- “Столько, сколько потребуется.” – голос старшего Гиосто звучал низко, с хрипотцой, как скрип старого дерева на ветру.

- “Терпение, Казимир. Оно всегда было нашей добродетелью.”

- “Добродетелью, которая чуть не сдохла в изгнании.” – буркнул парень, но под взглядом Ирмы заткнулся и снова уставился в окно.

Гамма наблюдал за этой сценой с лёгкой, едва заметной усмешкой. Три зелёных полоски на его голове-экране пульсировали ровно, без эмоций, но внутри его процессора крутились совсем иные алгоритмы. Он просчитывал их. Оценивал. Искал слабые места.

Витольд — стержень. Дисциплина, выдержка, опыт. Сломать такого нельзя, только убить. Но он стар. Не телом — душой. Слишком много потерь, слишком долгое изгнание. В бою будет держаться до конца, но если предложить ему выбор между смертью с честью и жизнью ценой жалких и бесполезных принципов... выберет смерть. Предсказуемо. А значит — уязвимо.

Ирма — ум. Холодный, расчётливый, наблюдательный. Она не доверяет ему, это ясно. Читает свой бестиарий, но краем глаза сканирует каждое его движение. Опасна. Очень опасна. В бою будет не столько атаковать, сколько анализировать, искать слабости, просчитывать следующий шаг. С ней нужно работать через Витольда — если старший прикажет, она подчинится, даже если внутри будет против.

Казимир — козырь. Молодой, злой, голодный. Ненавидит весь мир за то, что тот сделал с его семьёй. Мечтает доказать, что он достоин своего имени. Такого легко направить, легко использовать. Достаточно лишь подбрасывать дрова в костёр его ярости и вовремя направлять в нужную сторону. Гефест станет идеальной мишенью.

При мысли о Гефесте внутренние вентиляторы Гаммы на секунду сработали интенсивнее. Четыре года. Четыре года он думал, что этот… этот Серч давно переработан на запчасти в имперских шахтах или забыл своё имя в одиночной камере. А он вылез. Сбежал. И теперь наверное бродит где-то по этим заснеженным землям, собирая команду и точа свой меч. Нацеленный на него. На Дельту. На Императора.

Глупо. Самонадеянно. Но… опасно.

Докладывать Дельте? Гамма уже попробовал. Обернулось это ему не самым приятными разговором в его и так не сладкой жизни, из-за чего получил новое поручение, только вот без оплаты и с обязательством выполнить под страхом казни от рук самого Генерала. Как ни как, это “Административная проблема”, Дельту и Империю она особо не касается.

Почему же он так боится? Глупый вопрос. Гефест был… другим. Раньше он был крайне наивным и беспечным, думал только о мести за своего лучшего друга, не удосуживаясь самолично разобраться в деле и найти убийцу, а лишь перекладывая поиски кому-то другому. Но спустя 4 года после последней встречи с Гефестом… Он СИЛЬНО изменился. В нём горело что-то, что не погасили ни тюрьма, ни годы. А теперь, после побега, после всего, что он натворил по дороге на волю… Он стал ещё опаснее. И главное — он идёт за ним. Гамма чувствовал это каждой микросхемой своего корпуса.

Но Дельте этого не объяснишь. Дельта мыслит категориями армий, стратегий, миров. Один беглый Серч для него — песчинка. А Гамма знал: иногда песчинка может застопорить самый совершенный механизм. К тому же жизни он явно не хотел лишаться, слишком он “силён” и “неотразим” для того чтобы так легко умирать.

- “Господин Гамма.”

Голос Ирмы вырвал его из размышлений. Она подняла глаза от бестиария и смотрела прямо на него. Холодно, спокойно. Изучающе.

- “Вы так и не объяснили нам главного. Кто именно тот стальной неудержимый монстр, на которого вы нас нанимаете?”

Гамма моргнул — три зелёных полоски на его "лице" на миг погасли и зажглись снова.

- “Бывший Серч. Наёмник. Звать Гефестом. Четыре года сидел в имперской тюрьме. Сбежал. С тех пор собирает команду, громил объекты Ильинского синдиката, убил много моих коллег и моих подчинённых. Одержим местью. Мне, Главнокомандующему, Императору.” – Гамма говорил ровно, без эмоций, словно зачитывал отчёт.

- “Серч?” – переспросил Казимир, и в его голосе послышалось разочарование.

- “Мы будем охотиться на какого-то робота-наёмника? Я думал, речь о настоящем монстре. О демоне, о порождении Хаоса...”

- “Он и есть порождение Хаоса, мой дорогой друг.” – Гамма повернул голову к нему, и его три полоски пульсировали теперь быстрее, ярче.

- “Только Хаос этот — не магический. Он — внутри. Ненависть, ярость, жажда мести — всё это горит в нём так ярко, что он готов сжечь весь мир, лишь бы добраться до тех, кого ненавидит. Вы охотились на монстров, Казимир. Скажи, чем такой противник отличается от самого страшного демона?”

Казимир открыл рот, закрыл, снова открыл. Ирма чуть заметно усмехнулась — не Гамме, а брату. Витольд по-прежнему смотрел в окно.

- “Вы говорите о нём так, будто... уважаете его.” – тихо сказала Ирма.

Гамма замер. На целую секунду его вентиляторы затихли, а три полоски погасли полностью, оставив лишь тёмный прямоугольник там, где должно было быть лицо. Он явно не хотел показывать того, что до ужаса боялся свою же цель. Негоже одному из величайших и хитрейших деятелей и Серчей Ковчега боятся кого-то.

- “Я просто уважаю силу, госпожа Ирма. Источник не важен. Важен результат. Гефест силён. Опасен. Непредсказуем. И если мы не остановим его сейчас, он станет проблемой не только для меня, но и для всей Империи. А значит — для порядка, который мы все здесь защищаем.”

- “Мы не защищаем Империю. Мы защищаем свой род. Своё право охотиться и истреблять на монстров так, как это делали наши предки тысячу лет. Империя для нас — лишь средство. Инструмент. Не цель.” – Витольд наконец оторвался от окна. Его стальные глаза встретились с пустым экраном Гаммы.

Гамма кивнул. Медленно, уважительно. Хотя Гамма ни капельку не уважал своего собеседника, но этому актёру и Оскар был не нужен для того чтобы ему все безоговорочно верили.

- “Я понимаю, пан Витольд. И принимаю ваши условия. Вы помогаете мне убрать Гефеста — Империя выдаёт вам всё необходимое для возрождения рода Гиосто. Документы, ресурсы, территории. Вы снова станете тем, чем были. Охотниками, чьё имя будет внушать ужас порождениям тьмы и надежду простым людям.”

- “А если мы не справимся?” – подал голос Казимир. В его тоне слышался вызов, но глаза смотрели с надеждой. Ему очень хотелось верить, что они справятся.

Гамма улыбнулся. Три зелёных полоски изогнулись, имитируя человеческую улыбку — странное, неестественное зрелище.

- “Тогда, Казимир, нам всем будет уже всё равно.”

Карета качнулась, замедляя ход. За окнами послышались голоса — возбуждённые, громкие, явно недовольные. Кто-то кричал, кто-то ругался, где-то впереди раздался звук, похожий на удар металла о камень.

- “Что там?” – Ирма выглянула в окно, прикрытое лёгкой занавеской.

Улица впереди была запружена народом. Повозки, телеги, пешеходы — всё смешалось в одну бесформенную, недовольно гудящую массу. Узкие улочки нейтрального города, не рассчитанные на такой поток, закупорились, как старая труба. Кто-то махал руками, кто-то пытался развернуть лошадей, дети шныряли между ног взрослых, выкрикивая что-то весёлое и бессмысленное.

- “Пробка.” – констатировал Витольд и снова уставился в окно. Для него это было лишь очередное ожидание. Он умел ждать.

Казимир застонал, откидываясь на спинку дивана.

- “Мы тут застрянем до вечера. Могли бы просто пройти пешком, но нет, надо...” – он покосился на Гамму, но договорить не решился.

Гамма не обратил внимания. Он тоже смотрел в окно, но не на пробку. Его взгляд (насколько можно назвать взглядом три светящиеся полоски) скользил по толпе, по лицам, по фигурам, выхватывая детали, которые обычный человек не заметил бы. Так, на всякий случай. Привычка, выработанная годами.

Ничего опасного. Просто город живёт своей жизнью.

Минута текла за минутой. Карета стояла. Крики за окном то стихали, то вспыхивали с новой силой — кто-то пытался объехать затор по тротуару, кто-то ругался на этого "умника", стража (местная, ленивая, вооружённая алебардами больше для красоты, чем для дела) безуспешно пыталась навести порядок. Ирма снова уткнулась в бестиарий. Казимир барабанил пальцами по рукояти кинжала, отсчитывая ритм, который существовал только в его голове. Витольд молчал, и его молчание было тяжелее любых разговоров.

Гамма смотрел в окно.

И вдруг замер.

В переулке, тёмном и узком, куда почти не попадал свет магических фонарей, сидела девочка.

Она была маленькой. Лет десять, может, двенадцать — в таком возрасте у людей (и не только) сложно определить точно. Одета в лохмотья, которые когда-то могли быть платьем, а теперь представляли собой просто набор тряпок, кое-как скреплённых нитками и надеждой. Поверх — рваное, тонкое одеяло, которое не грело, а только создавало видимость тепла. Она сидела, прижавшись спиной к холодной каменной стене, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. И тряслась.

Мелко, часто, не в силах остановиться.

Но не это заставило Гамму замереть.

Он увидел её лицо. Вернее, то, что заставило его процессор на секунду выдать сбой. У неё были... глаза. Большие, тёмные, неестественно большие для человека. И заострённые уши, чуть видневшиеся из-под спутанных волос. И лёгкий, едва заметный хитиновый отблеск на скулах.

Жукалюд.

Одна из тех рас, которых в Империи было крайне много. Как ни как Империя давала справедливость, мир и порядок любой расе, если ты конечно не какой-нибудь маг, тогда проблем не оберёшься. Но увидеть жукалюда здесь, в месте где всё ещё не запрещено рабство (пусть и об этом вопросе идут дебаты), было крайне удивительным.

Девочка подняла голову и посмотрела прямо на карету.

Прямо на него.

И Гамма... Гамма увидел.

Не её. Себя.

Себя — того, каким он был когда-то. Маленький Серч, созданная для одной цели (как он думал) — пресмыкаться перед заказчиками и выполнять приказы, от которых отказывались более дорогие машины. Тот, кто терпел, прогибался, улыбался (насколько мог улыбаться кусок металла с экраном вместо лица) тем, кто мог его разобрать на запчасти за малейшую провинность. Тот, кто мечтал... О чём он мечтал тогда? Очевидно – Власть, силу, уважение, страх в глазах других. Чего же ещё хотел бы ничтожный убийца, что знал толк лишь в притворствах и в подлостях. Ведь именно это нужно для свободы… Верно же?

Но сейчас, глядя в эти огромные, тёмные глаза, полные голода, холода и… вызова? Да, вызова. Она не просто сидела и мёрзла. Она смотрела на богатую карету, на сытых людей внутри, на всю эту роскошь — и в её взгляде не было ни зависти, ни мольбы. Только холодное, спокойное: "Я здесь, а вы там. И это наш выбор".

Его вентиляторы сработали с удвоенной силой, охлаждая перегревающиеся системы. Три зелёных полоски на "лице" замигали — сбой, который он не мог контролировать.

- “Господин Гамма? Вам плохо?” – голос Ирмы прозвучал откуда-то издалека.

Он не ответил.

Дверца кареты открылась.

Холод ворвался внутрь, смешиваясь с тёплым, пахнущим деревом и тканью воздухом. Гамма вышел наружу, даже не накинув плаща. Ледяной ветер ударил в корпус, заставив системы охлаждения взвыть от неожиданной нагрузки, но он не обратил внимания.

Он шёл к переулку.

Люди расступались перед ним — не потому что узнавали, просто от одного вида этой прямоугольной головы с тремя горящими полосками и четырёх рук, сложенных за спиной, хотелось убраться с дороги. Кто-то ахнул, кто-то перекрестился (или сделал жест, заменяющий крест в этом мире), но Гамма не видел никого.

Только её.

Она не убежала. Не спряталась. Когда его тень упала на неё, девочка только подняла голову выше и посмотрела прямо в три пульсирующих зелёных полоски.

- “Ты…” – голос Гаммы, обычно ровный и деловой, вдруг дал сбой. Пришлось перезагрузить голосовой модулятор.

- “Ты замёрзнешь здесь.”

Девочка моргнула. Её огромные глаза, тёмно-карие, почти чёрные, смотрели без страха. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость существа, которое слишком рано узнало, что мир не собирается его жалеть.

- “Я знаю.” – ответила она. Голос тихий, сиплый от холода, но ровный.

- “Это мой выбор.”

Гамма замер.

"Это мой выбор."

Слова упали в его процессор, как капли кислоты. Выбор. У неё — есть выбор. У той, у кого нет ничего, кроме рваного одеяла и трясущихся от холода коленок. А у него? У него, владельца крупнейшего казино, члена совета Ильинского синдиката, доверенного лица Империи?..

- “Пойдём.” – он протянул руку. Одну из четырёх. Нижнюю правую, ту, что была ближе.

- “В карете тепло. Есть еда. Одежда.”

Девочка посмотрела на его руку. Потом снова на его лицо-экран. Потом опять на руку.

- “Зачем?”

Вопрос повис в холодном воздухе переулка. Простой. Честный. Убийственный.

Зачем? Действительно, зачем? Он не знал. Его разум не выдавал ему рационального ответа. Это действие не приносило выгоды. Не укрепляло позиций. Не приближало к цели. Это было абсолютно... иррационально.

- “Потому что я тоже был там. В холоде. В грязи. Без выбора.” – ответил Гамма. И сам удивился своим словам.

Девочка смотрела на него долго. Очень долго. Потом, медленно, с трудом (ноги, видимо, затекли от холода и неподвижности), она поднялась. Рваное одеяло соскользнуло на землю, открыв то, что когда-то было платьем — сейчас это просто грязные лохмотья, едва прикрывающие тело.

- “Я пойду. Но не потому что ты мне нужен. А потому что сегодня я хочу быть тёплой. Таково моё решение.” – сказала она.

И она взяла его за руку.

Пальцы у неё были ледяными. Холод проник сквозь металл его ладони, заставив сенсоры зафиксировать резкое падение температуры. Но Гамма не отдёрнул руку. Он сжал её маленькую, холодную ладошку в своей — осторожно, чтобы не раздавить случайно. Он уже и забыл, когда в последний раз к кому-то прикасался вот так, без насилия, без расчёта.

Они пошли к карете.

- “Садись. Я сейчас.” – Гамма указал на диван, где только что сидел сам.

Он открыл один из встроенных в стену кареты отсеков. Там, в идеальном порядке, лежали вещи — запасная одежда, еда, вода, медикаменты. Всё, что может понадобиться в долгой дороге. Он достал тёплый шерстяной плед, свернутый аккуратным рулоном, пакет с сухим пайком (имперского производства, высококалорийным), флягу с водой. Потом, поколебавшись секунду, вытащил один из своих собственных костюмов — тот, что поменьше, для "не боевой" формы. Тёмно-синий, с серебряной вышивкой, почти новый.

- “Вот. Переоденься. И поешь.”

Он положил всё это на диван рядом с девочкой и отошёл к противоположному окну, демонстративно отвернувшись. Давал ей уединение, насколько это возможно в замкнутом пространстве кареты.

Сзади слышался шорох ткани, тихие, сдавленные звуки — то ли вздохи, то ли всхлипы, которые она пыталась подавить. Гамма не оборачивался. Его системы охлаждения работали на полную, разгоняя тепло, которое вдруг стало почему-то чрезмерным.

Через несколько минут:

- “Я готова.”

Он обернулся.

Девочка сидела на диване, закутанная в плед поверх его камзола, который оказался ей почти впору — чуть длинноват в рукавах, но в остальном сидел неплохо. Волосы она кое-как пригладила руками, но они всё равно торчали в разные стороны. В одной руке она держала флягу с водой, в другой — надкушенный энергетический батончик из пайка. И смотрела на него.

- “Спасибо.” – сказала она просто. Без надрыва. Без благодарности, от которой хочется спрятаться. Просто констатация факта.

Гамма кивнул. Сел напротив. Три зелёных полоски на его лице пульсировали ровно, успокоившись наконец.

- “Как тебя зовут?”

- “Арахна.” – ответила девочка. Помолчала.

- “Меня так назвали в честь пра-прабабушки. Она была последней королевой нашего рода, до того как...”

Она не договорила, но Гамма понял. До того как пришли люди. Или другие расы. Или просто обстоятельства, которые сильнее любых королев.

- “Арахна.” – повторил он.

- “Красивое имя.”

Она фыркнула. Похоже, не поверила, но спорить не стала. Откусила ещё кусок батончика, запила водой.

- “Ты не похож на имперца.” – сказала она вдруг, жуя.

- “Почему?”

- “Потому что имперцы не выходят из тёплых карет, чтобы подобрать жукалюда в переулке не Имперского города.” – Арахна говорила с набитым ртом, но в её голосе не было насмешки. Только факт.

- “Они смотрят сквозь. Как будто нас нет. Или как будто мы — часть пейзажа. Грязь под ногами.”

Гамма молчал. Она была права. Чистая, стопроцентная правда, от которой не отмахнуться. Империя декларировала равенство для всех рас — но только если эти расы принимали имперские законы, имперский порядок, имперское видение мира. Те, кто не вписывались, кто цеплялся за свою идентичность, свою культуру, свою “свободу”... те становились невидимыми. Или в совсем крайнем случае – врагами.

- “Я не всегда был имперцем.” – сказал он наконец.

- “Я был... никем. Серчем. Наёмником, который делал то, что скажут, и молчал, когда унижали. Потому что выбора не было.”

Арахна перестала жевать. Смотрела на него своими огромными, тёмными глазами, в которых отражался тёплый свет магических кристаллов.

- “А теперь есть?”

Вопрос повис в воздухе.

Гамма открыл рот, чтобы ответить "да". Чтобы рассказать ей о власти, о силе, о том, как он построил империю внутри Империи, как стал тем, перед кем трепещут, кого боятся, кого уважают...

И не смог.

Потому что внутри, где-то глубоко под слоями брони, сервоприводов и кода, маленький Серч, каким он был когда-то, смотрел на него и молчал. Тот Серч не был свободен. Он просто выжил. А этот... этот, в роскошной карете и с безграничной властью над жизнью и смертью... Он был свободен?

Он посмотрел на свои руки. Четыре руки, которые держали так много — оружие, деньги, жизни. Которые душили, рвали, убивали. Которые предали единственного, кто... Кто что? Кто был ему другом? Гефест никогда не был ему другом. Он был всего лишь партнёром. Инструментом. Целью. Разве нет?

- “Я не знаю.” – ответил он. Честно. Впервые за долгое время.

Арахна кивнула, словно именно этого ответа и ждала. Доела батончик, отпила ещё воды, откинулась на спинку дивана, кутаясь в плед.

- “Моя семья была рабами.” – сказала она вдруг. Голос ровный, без жалости к себе.

- “Все. Прадед, дед, отец, мать, братья, сёстры. Я последняя. Когда началась война, всех, кто мог держать оружие, отправили на фронт. Пушечное мясо, знаешь? Чтобы имперские пули и снаряды тратили на нас, а не на настоящих солдат. Меня тоже должны были отправить. Я сбежала.”

Гамма смотрел на неё и слушал. Это была не его история, но каждое слово отзывалось где-то в недрах процессора, резонировало с тем, что он сам когда-то чувствовал.

- “Я пришла сюда. В этот город. Здесь нет рабства. Формально. Но жукалюдам здесь не место. Люди смотрят косо, работу не дают, еду не продают. Приходится воровать. Или побираться. Или мёрзнуть в переулках.”

Она говорила об этом так, будто речь шла о погоде. О чём-то неизбежном, что просто нужно принять.

- “И ты не жалеешь? Что сбежала? Что не осталась с семьёй, не пошла с ними...” – Гамма осекся, не зная, как закончить вопрос.

Арахна посмотрела на него. В её глазах, огромных и тёмных, вдруг вспыхнуло что-то. Не гнев. Гордость.

“Я последняя своего рода. Ты понимаешь? Последняя. Если бы я осталась, если бы пошла на фронт и умерла там, как они... род Гио... как его там...”

- “Гиосто?”

- “Пусть будет Гиосто. Если бы я умерла там, я была бы рабом до конца. Рабыней, которая сделала то, что ей приказали, и сдохла, как собака, никому не нужная. А так...”

Она расправила плечи. Маленькая, тщедушная, закутанная в чужой камзол и плед, но в этот момент она казалась выше любого из сидящих в этой карете.

- “А так я — свободна. Я сама выбрала свой путь. Пусть он дерьмовый, пусть я мёрзну и голодаю, пусть я, может быть, завтра умру от холода в каком-нибудь переулке — но это будет моя смерть. Не по чужой прихоти. Не потому, что какой-то идиот в мундире решил, что моя жизнь ничего не стоит. Я умру свободной. И весь мой род, весь мой мёртвый род... он умрёт во мне свободным. Последний из нас будет не рабом. А свободным.”

Тишина.

В карете было абсолютно тихо. Даже Казимир перестал барабанить пальцами по кинжалу. Ирма замерла с открытым бестиарием на коленях. Витольд, впервые за всё время, смотрел не в окно, а на девочку.

Гамма смотрел на неё и чувствовал, как его процессор плавится. Не от перегрева — от слов. От правды, которая била сильнее любого оружия.

Она была свободна. Эта маленькая, замёрзшая, голодная девочка с глазами, полными ночи, была свободна. По-настоящему. Не так, как он. Не так как Гефест. У неё не было ничего, кроме рваного одеяла и гордости — и это "ничего" стоило больше, чем всё, что Гамма нажил за годы предательств и интриг.

Арахна допила воду, поставила флягу на сиденье рядом с собой. Посмотрела на Гамму долгим, внимательным взглядом.

- “Спасибо тебе. За еду, за тепло, за одежду. Это было... приятно. Давно я не была в тепле.” – Она улыбнулась. Чуть-чуть, одними уголками губ.

- “Но ты больше так не делай, ладно?”

- “Что?” – не понял Гамма.

- “Не помогай просто так. Это опасно. Для таких, как ты.” – Она поднялась, поправила камзол, запахнула плед плотнее.

- “Если ты будешь помогать всем, кого жалко, у тебя ничего не останется. Ни сил, ни времени, ни денег. А если ты будешь помогать просто так, без выгоды... ты начнёшь сомневаться. А сомнения — это роскошь, которую такие, как ты, не могут себе позволить.”

Она шагнула к дверце.

- “Арахна.”

Она остановилась. Обернулась.

Гамма смотрел на неё, и три зелёных полоски на его лице пульсировали неровно, сбивчиво.

Но он так ничего и не смог сказать, ведь каша что происходила у него в голове, не выстраивалась в цельное предложение.

Девочка вновь улыбнулась в этот раз немного шире, из-за смеха, и вышли из кареты. Холод ворвался внутрь, но Гамма его не почувствовал. Он сидел, глядя на прикрытую дверцу, и его системы охлаждения работали вхолостую, разгоняя жар, которого не было.

За окном мелькнула маленькая фигурка, закутанная в плед поверх чужого камзола. Она шла не оглядываясь. Шла в свою холодную, голодную, но свободную жизнь.

Карета стояла. Пробка всё ещё не рассосалась. Где-то впереди продолжали ругаться возницы, перекрикиваться стражи, бегать дети. Обычная жизнь обычного города.

А Гамма сидел и смотрел в одну точку.

- “Господин Гамма?” – голос Ирмы прозвучал осторожно, словно она боялась его разбудить.

- “С вами всё в порядке?”

Он перевёл взгляд на неё. Три зелёных полоски пульсировали ровно, спокойно. Слишком спокойно.

- “В полном.” – голос его звучал ровно, без эмоций. Но где-то внутри, в самых глубинах процессора, крутился один и тот же вопрос, на который не находилось ответа.

Я — счастлив? Я — свободен?

Почему я делаю то, что делаю?

АКТ 2 /// Глава 25 "Южная Одиссея" /// Часть 1 "Никто не вспомнит нас"

“Валькирия” тряслась так, что я в очередной раз порадовался отсутствию органических внутренностей. Будь у меня желудок, его содержимое давно раскрасило бы стены салона в цвета вчерашнего пайка. Южный гололёд не просто давал о себе знать – он издевался, подбрасывая многотонный внедорожник на каждом стыке замёрзшей грязи, словно мы были не бронированной машиной, а резиновым мячиком в руках гигантского, невидимого ребёнка.

За иллюминатором мелькали такие же силуэты. Десять, может, пятнадцать копий “Валькирии” – местного производства, чуть более угловатые, с вплетёнными в броню магическими рунами вместо имперской штамповки, – неслись параллельным курсом, вздымая за собой шлейфы ледяной крошки. Конвой смерти. Подкрепление, которое, может быть, успеет. А может, и нет.

Ещё и подкрепление от коалиции ожидалось, по крайней мере с этой просьбой Рефлектор отправил Карнитина, Посла и УльтраХранителя к нашим, хотя скорее всего они не успеют, слишком долго.

Моё тело помнило каждую царапину на своём железе, но после встречи с Инквизитором я понял одну простую вещь: память тела – это хорошо. Память расчёта – ещё лучше. Тот, в рваном плаще, не просто дрался. Он функционировал. Каждое движение было просчитано, каждый удар – выверен. Мне нужно было стать сильнее для того чтобы быть побеждать таких как он, и ненависть мне в этом поможет.

Я вытащил из кобуры на поясе левый револьвер.

Энергетические револьверы с лезвиями. Старые друзья, которых я незаслуженно забыл в последние месяцы, увлёкшись поэзией Ориона. Лишь находясь в “Омеге” я о них вспомнил. Чёрный металл корпуса, тёплый на ощупь – греются от постоянной подпитки. Чуть ниже ствола – едва заметная щель. Там, внутри, на сверхпрочном тросе, спят два клинка, каждый повидавший многое. Нажать кнопку – и они вылетят, вгрызаясь во врага или в стену, позволяя мне подтянуться, перепрыгнуть, обезоружить. Или просто полоснуть, как хлыстом, оставляя глубокие, дымящиеся раны.

Я нажал кнопку. Лезвие вылетело с тихим шипением, вонзилось в потолок салона и застряло там, натянув трос. Рыцари напротив дёрнулись, хватаясь за оружие. Я дёрнул – лезвие вырвалось из металла с противным скрежетом и втянулось обратно в револьвер.

- “Работает.” – констатировал я, пряча оружие обратно.

Рефлектор, сидевший напротив, поправил федору и хмыкнул. Его красный окуляр горел ровно, но я чувствовал – он наблюдает. Оценивает. Мой личный критик в поношенной накидке.

- “Ты прямо как ребёнок с новой игрушкой, amigo. Только игрушки у тебя древние как помёт мамонта и смертоноснее, чем у большинства армий.” – протянул он.

Я не ответил. Достал складной энергетический дробовик. Компактный, почти незаметный в сложенном виде – крепился к бедру с обратной стороны, так что даже при обыске могли не заметить. Я разложил его одним движением – щелчок, и вот уже в руке полноценное орудие убийства. Внутри одна батарея с энергией хаоса. Стреляет пока не кончится заряд или же не перегреется. Постоянно после каждого выстрела надо прокручивать его в руке, чтобы ствол смог мгновенно остыть. Картечь разрывает цель в клочья на средней дистанции. Но если переключить режим... Дробовик выплюнет саму батарею – компактную гранату, способную разнести небольшую комнату в щебёнку. А если передёрнуть затвор перед выстрелом – мощность скакнёт, сжигая заряд в два раза быстрее, но превращая противника в кашу или металлолом ещё до того, как он хоть что-то осознает.

Я провернул дробовик в руке – ни на секунду не замедлился и ни за что не зацепился. Хороший дробовик. Надёжный. Такой не подведёт в моменте, когда поздно будет молиться всем богам, в которых я не верю.

Рядом, в специальном магнитном креплении на спине, спал Орион. Я коснулся рукояти. Техно-меч отозвался низким гудением, словно огромный зверь, довольно урчащий от прикосновения хозяина. Четыре года вместе. Но только лишь год из них полны резни, крови, масла и слёз. Мы с ним понимали друг друга без слов. Точнее, слов у него не было, а у меня осталось не так много для разговоров с неодушевлёнными предметами. Но связь чувствовалась. Он был продолжением моей ненависти, материализованной в клинке.

За спиной, под лопатками, вибрировал энергетический щит Фаллризена Mk.8.5. Более не существующая модель. Мощная. Дорогая. Рубен всегда мог подсобить так, что даже всех денег было не жалко. Жаль что только за всё это время вечных битв он уже немного, но износился. Надо будет зайти как-нибудь к Рубену… Если мы оба доживём до этого “как-нибудь”.

Шершень молчал. Сенсорный модуль, вживлённый прямо в зрительный комплекс, не требовал проверки – он всегда был со мной, всегда на страже. Пятнадцать метров вокруг. Любое живое или механическое существо, работающее на энергии хаоса, становится для меня не просто видимым, а ощутимым. Я чувствую их присутствие кожей, микросхемами, самим существом. Даже сквозь стены. Даже сквозь скалы. Даже когда они прячутся и ждут, затаив дыхание. Только вот Шершень почему-то не почувствовал Инквизитора… Скорее всего из-за переизбытка энергии хаоса в тот момент, ну или же Инквизитор может скрывать даже свои мысли.

Я отогнал воспоминание. Сейчас не время для рефлексии о том, кто чуть не отправил меня на свалку истории раньше времени.

Следующими на очереди были “Зевсы”. Два пистолета-пулемёта, модифицированные до состояния, которое любой уважающий себя оружейник назвал бы кощунством, кроме Рубена конечно же. Я снял их с магнитных креплений на бёдрах – по одному в каждую руку. Тяжеловаты для обычного оружия, но для меня – в самый раз. В обычном режиме они плевались металлическими шариками, разогнанными энергетическим ускорителем до скоростей, от которых даже имперская броня иногда трещала. Внутри каждого шарика – крошечная система самонаведения, которую нужно активировать мощным зарядом электричества.

Но главное в “Зевсах” – альтернативный режим.

Я нажал кнопку на левом “Зевсе”. Дуло с тихим механическим вздохом расширилось, готовое выплюнуть сразу с десяток шариков. Потом – курок, и из ствола ударила молния, танцующая на кончиках пальцев, готовая в любой момент сорваться в полёт и ударить во врага. Энергозатратно. Очень. Три раза за бой без подзарядки – и останешься с обычными, пусть и быстрыми, но тупыми пульками. Но когда эти молнии находят цели, когда шарики, получив заряд, начинают свою бешеную пляску вокруг врагов, вгрызаясь в броню, плоть, кости... Зрелище, достойное самого извращённого художника.

Я убрал “Зевсы” обратно. Проверил крепления – сядут плотно, не соскочат в кувырканиях боя.

Оставался “Деструктор”.

Я снял с плеча эту махину. Две независимые рельсовые системы, спаянные в едином корпусе из углеродистого полимера с титановым усилением. Массивный теплоотводящий радиатор наверху, двойной ряд светодиодов на боку, отображающих уровень заряда. Оружие, способное разгонять вольфрамовые стержни до гиперзвука. Оружие, создающее боеприпасы прямо во время стрельбы из ничего, кроме энергии и воли стрелка. Звучит очень поэтично, жаль что для меня это лишь ещё один инструмент для достижения цели моего нынешнего существования.

Я провёл пальцем по радиатору. Холодный. Пока.

Два режима. “Шквал” – стволы работают поперечно, создавая скорострельный поток игл, способный изрешетить даже “Хребетля”, если целиться в сочленения. Но четыре секунды стрельбы – и восемь секунд остывания, иначе контуры ускорителя начнут плавиться, и тогда прощай, любимая игрушка.

И “Ударная волна”. Заряжаемый режим. Оба контура синхронизируются, вкладывая всю энергию конденсатора в один чудовищный выстрел. Стабилизированный луч, пробивная способность, от которой плачут даже крепостные стены. Отдача при таком выстреле... В прошлый раз меня отшвырнуло метров на десять, благодаря этому я смог покинуть тогда тот бронепоезд. Эта штука не просто про убийство и уничтожение, она про перемещение. Рвануть себя в нужном направлении силой выстрела, как из реактивного ранца, только с гарантированным разрушением всего, что окажется на пути. Прекрасная вещь, жаль что не всегда её можно грамотно использовать.

Последним шёл ВУММП. Два магнита, встроенные прямо в ладони. Не оружие в прямом смысле, но иногда полезнее любого ствола. Притянуть к себе врага. Оттолкнуть. Подтянуться самому к стене или потолку. Или, если включить на полную, просто разорвать слабую броню, вырвав кусок металла голыми руками.

Я сжал кулаки. Магниты отозвались глухим гулом, готовые работать.

Никогда бы не подумал что единственной радостью в жизни будет рассматриванием своего же арсенала перед кровавой мясорубкой…

Рефлектор наблюдал за моим смотром вооружения с терпеливым интересом кота, следящего за мышью, которая ещё не поняла, что игра закончена. Его красный окуляр сузился, когда я убрал “Деструктор” в наспинный отсек, и он заговорил. Не сразу. Сначала поправил федору – жест, который я выучил наизусть за последние недели. Когда шляпа сидела идеально, Рефлектор собирался сказать что-то важное.

- “Знаешь, amigo, в чём главная проблема всей этой политической канители?” – он обвёл рукой салон, где сидели рыцари и маги, делающие вид, что не подслушивают.

- “В том, что я не могу быть собой. Ни секунды.”

Я молчал. Он не ждал ответа.

- “С тобой – могу. С тобой я просто Рефлектор, который любит карты, свою федору и своих amigos. А с ними... С ними я должен быть то стратегом, то дипломатом, то клоуном, который разряжает обстановку. И каждую секунду думать: а правильно ли я сказал? А не обидятся ли они? А не всадят ли они нож нам в спину при первой же возможности?”

“Валькирия” подпрыгнула на очередной кочке, и Рефлектор на секунду придержал федору.

- “Это выматывает, Муэрто. Сильнее, чем любой бой. В бою ты знаешь: вот враг, вот я, вот оружие. Всё просто. К тому же именно в бою чувствуется тот самый, всепроникающий азарт, что заставляет тебя идти на пролом, а здесь... Здесь враг может улыбаться тебе и одновременно точить нож. И ты должен улыбаться в ответ.”

Он замолчал. Салон наполнился только гулом двигателей и воем ветра за бронированным стеклом.

Я смотрел на него. На этого робота с головой-камерой, в рваной накидке и дурацкой шляпе, который умудрялся сохранять человечность там, где другие роботы давно бы её растеряли. И вдруг понял: я ведь почти не знаю его. Мы сражались плечом к плечу, делили опасность и победы, но я никогда не спрашивал, что у него внутри.

- “Спидвагон.” – сказал Рефлектор, и это имя упало в мою память, как камень в замёрзший пруд. Лёд треснул, и из-под него полезло что-то тёмное, забытое, почти стёртое амулетом.

Спидвагон. Серч. Тот, кто приютил меня после случившегося в “Омеге”. Тот, у кого была квартира, голограмма жены и дурацкие сувениры, и грамоты. Тот, кого я...

Я на мгновение перезагрузил зрительные сенсоры. Картинка всплыла перед глазами: его отключённое лицо. Лиза, застывшая в дверях, с чашкой в руках. Чашка упала и разбилась. Или это была не чашка? Нет… Это был пакет, да, пакет…

- “Ты его убил.” – голос Рефлектора звучал ровно, без осуждения, но с металлической ноткой, которую я не мог идентифицировать. Скорбь? Понимание? Или просто констатация факта, от которого никуда не деться?

Салон “Валькирии” качнулся, и тени от магических светильников поползли по лицам рыцарей, которые теперь уже не делали вид, что не подслушивают – они замерли, впитывая каждое слово, как губки. Истории про безумного Серча, убивающего своих, разойдутся по казармам быстрее, чем любой приказ.

Мне было плевать.

- “Я знаю. Я помню. Не всё, но достаточно.” – мой голос прозвучал глухо, чужим эхом.

Рефлектор кивнул, и его красный окуляр на миг потускнел – он что-то переключал внутри себя, настраиваясь на нужную волну.

- “Я не буду говорить тебе, что это было неправильно, amigo. Я сам убил достаточно, чтобы понимать: иногда рука нажимает на курок быстрее, чем мозг успевает спросить разрешения. Иногда протоколы, вшитые в нас теми, кто нас создавал, срабатывают раньше, чем мы успеваем вспомнить, кто мы такие.”

Он помолчал. “Валькирия” взревела, преодолевая очередной ледяной бугор.

- “Но я скажу тебе другое.” – Рефлектор подался вперёд, и его голова-камера оказалась в полуметре от моего шлема.

- “Спидвагон не был твоим врагом. Он был просто... уставшим. Он выбрал покой. И заплатил за это. Но ты – ты выбрал войну. И твои враги – вон там.”

Он ткнул пальцем в иллюминатор, за которым проносилась белая, заснеженная пустота. Где-то там, за горизонтом, ждали имперские армии, готовые превратить юг в выжженную пустошь.

- “Дельта. Гамма. Император. Имперские губернаторы. Инквизиторы. Все эти ублюдки в чёрных мундирах, которые строят свой "порядок" на костях. Вот твои враги. А не Спидвагон. Не я. Не Гарт. Не Граусэм. Не эти рыцари, которые сейчас делают вид, что чистят свои мечи, а на самом деле слушают нас внимательнее чем указы их лорда.”

Он откинулся обратно на сиденье, поправил федору.

- “Я понимаю, amigo. Тебе трудно доверять. Ты был довольно известным Серчем в узких кругах, а потом тебя затмил Дельта. Ты обрёл самого близкого друга, но и его убила Империя. Ты пошёл мстить, нашёл товарищей, но в итоге твой же товарищ предал тебя Дельте, а все твои друзья, всех кого ты ценил… Были жестоко убиты… Годвин, Костян, Гари… Четыре года сидел в клетке и работал на заводах под надзором Имперцев, где единственным собеседником была твоя собственная ненависть. Ты вышел – и тебя встретили пули, предатели, торговцы, политики, идеологи и трупы. Я не прошу тебя стать моим лучшим другом, Муэрто. Я не прошу телячьих нежностей и разговоров по душам у камина. У нас нет камина, да и души, если верить церковникам, у таких, как мы, тоже нет.” – Рефлектор усмехнулся – его динамик выдал сухой, каркающий звук.

- “Но я прошу тебя об одном: запомни, что среди своих у тебя нет врагов. Да, я – глава картеля. Да, я могу запудрить мозги кому угодно. Это моя работа. Это то, что позволяет нам иметь базу, оружие, информацию и вообще не сдохнуть в этом сумасшедшем мире.”

Он снова подался вперёд.

- “Но ты – мой amigo. Единственный, кто видел, как я боюсь. Единственный, кто прикрывал мне спину, когда Инквизитор чуть не разобрал меня на запчасти. Единственный, кто не пытался просчитать, какую выгоду можно из меня выжать. И знаешь что? Я устал притворяться. Устал быть тем, кто всегда на шаг впереди, всегда улыбается, всегда знает, что сказать. С тобой я могу быть просто... собой. Дефективным Униботеком, у которого вместо души – дыра размером с Ковчег.”

Тишина повисла в салоне густая, как смола. Даже “Валькирия”, казалось, притихла, прислушиваясь к разговору двух механизмов, обсуждающих то, чего у них быть не могло – душу.

Рефлектор заговорил снова. Тише. Почти шёпотом, хотя динамики его голосового модулятора не умели шептать – просто звук стал глубже.

- “Знаешь, чего я боюсь больше всего, Муэрто? Не смерти. Не Дельты. Не Спэла. Не Империи.”

Я молчал. Ждал.

-“Я боюсь, что когда меня убьют – ничего не останется. Совсем ничего. Ни искры. Ни эха. Ни воспоминания в чьей-то памяти, которое согревало бы хоть чуть-чуть. Ни души.”

Он снял федору. Положил её на колени. В свете магических светильников его голова-камера казалась странно беззащитной без этого дурацкого головного убора.

- “За всё время существования Униботеков никто, слышишь, никто не зафиксировал появления у нас души. У роботов – да. У людей – само собой, это их основная валюта. А у нас – пустота. Мы рождаемся на конвейере с одной целью: служить. Умираем – и нас переплавляют на новых. И никто не помнит, какими мы были. Никто не хранит наши фотографии. Никто не рассказывает детям истории о нас.”

Его красный окуляр пульсировал – медленно, ритмично, как сердцебиение.

- “Поэтому я прошу тебя об одолжении, amigo. Если я умру – забери мою руку. Левую. Ту, которой я в карты жульничал. То бишь с крюком. И федору.”

Он протянул мне шляпу. Я взял. Ткань была потёртой, пропахшей маслом, порохом и ещё чем-то неуловимым – возможно, самим Рефлектором.

- “Пусть они будут с тобой. Пусть я продолжу жить хоть так. Пусть хоть кто-то вспомнит, что был такой дефективный Униботек, который любил своих amigos, ненавидел Империю и умер с улыбкой на экране, потому что успел сказать последнюю шутку.”

Я смотрел на федору в своих руках. Чёрный потёртый фетр, помятые поля, на внутренней стороне – вышитые золотой нитью буквы, складывающиеся в имя, которое ему дали при рождении. “DT-REFLECTOR”. Униботек, который сам создал себя из конвейерного брака.

- “Хорошо.” – сказал я.

Одно слово. Короткое. Сухое. Но в нём было больше, чем во всех клятвах, которые я когда-либо слышал.

Рефлектор замер. Его окуляр расширился – максимум, на что была способна его оптика. Потом он моргнул – три раза быстро – и забрал федору обратно, нахлобучив на голову-камеру с особой тщательностью.

- “Спасибо, amigo.” – сказал он просто.

И больше мы не говорили до самого прибытия.

“Валькирия” замерла так резко, что нас всех бросило вперёд. Рыцари выругались, маги что-то прошипели на своём гортанном, скелеты даже не шелохнулись – им терять было нечего, кроме костей, которые и так уже были мертвы. Я же зацепился своими ВУММП за своё железное сиденье, из-за чего я не шелохнулся.

- “Прибыли.” – голос водителя, молодого парня с обмороженным шрамом через всю щеку, прозвучал глухо, как из бочки.

Я выбрался наружу первым. Холод ударил в корпус с такой силой, что “Шершень” на миг взвыл, калибруясь. Но это был другой холод. Не аравальский, тоскливый и унылый. Здесь холод был злым, деловым, сосредоточенным. Холод, который пришёл сюда не просто так, а чтобы убивать.

Город-крепость раскинулся передо мной, как больной зверь, припавший на лапы. Бело-коричневые стены, сложенные из местного камня, впитавшего в себя столетия войн и теперь равнодушно взиравшего ещё одну, ранее не виданных масштабов. Над зубцами висели знамёна – чьи-то гербы, чьи-то надежды, чьи-то обещания, которые скоро возможно превратятся в пепел. Башни, квадратные и неуклюжие, торчали в небо, как гнилые зубы.

А за городом – лес.

Белые деревья. Не покрытые снегом – белые сами по себе. Кора их светилась в сумерках слабым, синеватым светом, словно внутри каждого ствола горела крошечная свеча. Я вроде когда-то давно слышал о таких. "Костяные сосны", кажется. Говорят, они цветут даже в самые лютые морозы, выбрасывая ледяные бутоны, которые никогда не раскрываются до конца. Красиво. Жутко. Идеальное место для засады.

- “Муэрто.”

Я обернулся. Ко мне, хлюпая по замёрзшей грязи, подходил местный командор. Человек лет пятидесяти, с лицом, исполосованным шрамами так густо, что живого места не осталось. Один глаз закрыт повязкой, второй – серый, колючий, смотрит без страха и без надежды. Доспехи – хорошие, имперского образца, но переделанные под местные стандарты. На груди – герб Ордена Стального Меча.

- “Командор Велес. Слышал я о вас. Тот самый робот, что “Каменное Сердце” разминировал?” – представился он коротко.

- “Разминировал – не то слово. Мы его малый реактор немного так... взорвали. Но в хорошем смысле.” – Рефлектор возник за моей спиной бесшумно, как призрак в накидке.

Велес хмыкнул. Оценил.

- “Значит, вы точно те самые.” – он сплюнул на замёрзшую землю желтоватой слюной.

- “Ладно, не люблю я долгие речи, вам нужно увидеть текущее положение дел.” – Велес жестом приказал следовать за ним.

Мы пошли вдоль второй линии обороны. Окопы здесь были вырыты основательно – не наскоро, а с пониманием дела. Глубокие, с блиндажами, с ходами сообщения, с пулемётными гнёздами и позициями для магов. Всё по уму. Всё с расчётом на долгую осаду. Только вот Империя не любила долгих осад. Она любила быстрые, хирургически точные удары, после которых защитники только и успевали, что падать.

И тут я их увидел.

Тела.

Они лежали штабелями вдоль всей линии – десятки, может, сотни мёртвых Униботеков определённой модели. Новейшие DT-3, судя по маркировке на остатках брони, техно-клинку вместо левой руки и реактивному ранцу. На удивление они выглядели более-менее целыми. Конечно повреждения были ещё как видны, но у каждого одно или максимум три попадания на теле. Кажется Империя начала халтурить создавая новое пушечное мясо. Хотя броня выглядит такой же как и у DT-2, а она у них как у хорошего такого солдата или рыцаря. Странно это всё. Скорее всего внутренние системы просто сгорели при ударе магической молнией или что-то типа того.

- “Волна за волной они перли, как идиоты.” – Велес пнул ближайший труп носком сапога. Металл глухо звякнул, тело даже не качнулось – примерзло намертво.

- “Вылетели на своих реактивных ранцах из леса, даже не пытаясь маскироваться. Напролом, через окопы, через линии. На наших не обращали внимания – просто бежали вглубь, будто у них там пункт сбора за третьей линией.”

Я присел на корточки рядом с одним из DT-3. При ближайшем рассмотрении странность бросалась в глаза сильнее, чем свет местных сосен. Корпус – целый. Броня – без серьезных пробоин. Только в районе грудной пластины – аккуратное оплавленное отверстие. Одно. Максимум – два.

- “С одного-двух попаданий дохли. Арбалетчики наши знатно повеселились. Снайпера вообще в тире себя чувствовали. Легкие попались, как пушинки. Удивительно, что они вообще до второй линии добраться умудрились.” – подтвердил мои мысли Велес.

- “Добрались?” – переспросил я, поднимаясь. В голосе скрежетал металл, но внутри уже запустился совсем другой процесс. Шершень молчал, но какая-то старая, въевшаяся в процессор паранойя зашевелилась, как червь в гнилом яблоке.

- “Ага, добрались. Положили мы их тут пачками. Теперь вот лежат, украшают ландшафт. Думали, Империя умнее будет, а они вон как – тупым мясом кидаются.” – Велес сплюнул еще раз.

Рефлектор, стоявший чуть поодаль и разглядывавший трупы через свой красный окуляр, вдруг хмыкнул. Коротко, без веселья. Он явно что-то хотел сказать, но в итоге промолчал.

Я посмотрел на ближайшего DT-3 внимательнее. Шершень молчал. Никакой активности. Просто груда мертвого металла. Но что-то в их позах, в том, как они лежали – слишком ровно, слишком одинаково, словно не солдаты, а детали одного механизма, разбросанные по полю после сборки – это что-то царапало подкорку.

- “Сколько их всего?” – спросил я.

- “На первой линии штук двести положили. На второй – еще сотня. Остальные до третьей не дошли – маги их там в ледяную крошку перетерли.” – Велес махнул рукой в сторону леса.

- “Но это цветочки. Ягодки будут, когда основные силы подойдут.”

Он повел нас дальше, к командному пункту – блиндажу, врытому в мерзлую землю и укрепленному магическими барьерами. Внутри пахло потом, машинным маслом и той особой, тяжелой вонью, которой пропахли все войны с начала времен – страхом.

На грубо сколоченном столе лежала карта. Вокруг же этого сколоченного стола с картой стояло 2 каких-то эльфа и внезапно… Робот? Да, робот. Голова закрыта в немного переделанном и перекрашенном имперском шлеме. В смотровой щели виднелся розовый треугольник. Это выглядело очень странно.

Велес ткнул пальцем в несколько точек на карте.

- “Стоим тут. Первая линия – самые дохлые, но если что, они первые примут удар. Вторая – мы. Третья – резерв и маги дальнего боя. За нами – город. Если мы падем, город продержится от силы пару дней, если конечно не часов. Стены там крепкие, но без поддержки извне – это просто красивые надгробия.”

- “Стратегия Империи?” – Рефлектор склонился над картой, его красный окуляр бегал по линиям, просчитывая варианты.

- “Стратегия Империи весьма ситуативная редко предсказуема, но в последнее время она стала довольно предсказуемой.” – Велес сплюнул на земляной пол, не утруждаясь приличиями.

- “Они прут массой. Сначала – волна Униботеков, дешёвых, как грязь. Задача: выявить огневые точки, заставить нас раскрыть позиции, израсходовать боеприпасы и магический резерв. Потом – зачистка. Тяжёлая пехота, артиллерия, техника. И если мы к тому моменту ещё дышим – подключаются элитные части.”

Он обвёл пальцем линию фронта на карте. Красные флажки, обозначающие имперские позиции, были рассыпаны щедро, как мак на погребальном пироге.

Я слушал Велеса вполуха. Карта на столе была хороша – прорисована от руки, но с имперской точностью, словно местные разведчики не одну неделю ползали по вражеским тылам с карандашами и циркулями. Красные флажки горели алым даже при тусклом свете магических светильников – хитрая работа какого-то мага, вживившего в ткань настоящую кровь, чтобы обозначения не тускнели. Милая деталь. Кровавая. В духе этого мира.

Робот с розовым треугольником в смотровой щели шлема молчал, но я чувствовал его взгляд через “Шершень”, через стены, через мою собственную броню. Он сканировал меня так же, как я сканировал трупы за окопами. Взаимное уважение хищников, ещё не решивших, на одной ли они стороне.

- “Вот тут.” – Велес ткнул пальцем в развилку двух оврагов, уходящих к лесу.

- “Если они сунутся сюда, мы их встретим перекрёстным огнём. Арбалетчики на флангах, маги в центре. Униботеки даже не поймут, откуда стреляют, пока не полягут штабелями.”

Я посмотрел на карту. Потом на Велеса. Потом снова на карту.

- “Сколько у вас магов?”

Вопрос повис в прокуренном воздухе блиндажа. Велес помялся, переглянулся с эльфами. Те ответили ему взглядами, полными того специфического высокомерия, которое отличает расу, считающую себя старшей, от всех остальных, даже если эти остальные сейчас сидят в одном окопе и ждут одной смерти.

- “Сорок три боевых мага. Ещё десять – резерв, но они слабее, так, подмастерья да неудачники, не сдавшие экзамен на полноценных.” – наконец выдавил командор.

- “Сорок три.” – повторил я. Без эмоций. Просто зафиксировал цифру в процессоре.

Мало. Смехотворно мало для того, что я чувствовал краем “Шершня”, глядя на тот лес. Там, за белыми стволами, пульсировало что-то большое. Очень большое. И оно ждало.

- “А артиллерия?” – подал голос Рефлектор. Он уже заканчивал изучение карты и теперь буравил Велеса красным окуляром.

- “Пятнадцать “Каменных Кулака” – баллисты с магическими снарядами. Две позапрошлого века, еле таскаем, но бьют хорошо. И три десятка ручных гранатомётов, трофейных, имперских. Снарядов к ним – по сорок на ствол, не больше.” – Велес развёл руками. Жест, знакомый каждому командиру с начала времён: “Вот что есть, из этого и воюйте”.

Я отошёл от стола. Прислонился спиной к стене блиндажа, сложив руки на груди. ВУММПы тихо гудели, успокаиваясь после дорожной тряски. В голове раскладывались варианты, один другого паршивее.

Сорок три мага. Пятнадцать допотопные баллисты. Тридцать гранатомётов с ограниченным боезапасом. И тысячи, может, десятки тысяч Униботеков в лесу, которые только и ждут сигнала.

А ещё эти трупы. DT-3, разбросанные по окопам, как подарки под ёлкой. Слишком лёгкие. Слишком одинаковые. Слишком...

Я отогнал мысль. Сейчас не до паранойи. Сейчас – работа.

- “Муэрто пойдёт на вторую линию.” – Рефлектор принял решение за нас обоих, и в его голосе прозвучала та самая командирская нота, которую я слышал в нём лишь однажды – перед штурмом бронепоезда.

- “Там сейчас нужен кто-то, кто не сломается, когда начнётся мясо. Кто-то, кто сможет держать строй одной своей тушей, даже если все вокруг побегут.”

- “А ты?” – спросил я. Хотя уже знал ответ.

- “А я – в командование.” – Рефлектор поправил федору.

- “Ты же слышал: стратег из меня получше, чем из этих.” – Он кивнул в сторону Велеса и эльфов. Те не обиделись – только зыркнули колюче.

- “Буду сидеть тут, смотреть на карты и посылать вас на смерть. Работа у меня такая.”

Он усмехнулся. Я не ответил. Просто кивнул и направился к выходу из блиндажа. Я вышел в метель.

Вторая линия обороны встретила меня запахом мокрой шерсти, машинного масла и той особой, въедливой вонью, которую оставляет после себя массовая смерть. Здесь ещё не пахло трупами – только потом, страхом и сыростью. Но скоро запахнет. Обязательно.

Окопы были вырыты глубоко, с умом. Ходы сообщения петляли между блиндажами, пулемётными гнёздами и позициями для магов. Везде, куда ни кинь взгляд, маячили фигуры в разномастных доспехах. Люди, эльфы, скелеты – последние выделялись особенно, застывшими силуэтами в нишах, с тлеющими огоньками в пустых глазницах. Они не дрожали от холода. Не переговаривались нервно. Просто ждали. Для них смерть была не событием, а просто сменой статуса – с “ходячего” на “лежачего”.

Я шёл по траншее, и солдаты расступались передо мной. Кто-то крестился (или делал жест, заменяющий крест в этом мире), кто-то просто отводил глаза, кто-то смотрел с тем особенным, голодным любопытством, с каким смотрят на оружие, способное их защитить.

- “Создание из стали!” – окликнули меня.

Я повернул голову. Из ниши, оборудованной под позицию снайпера, высунулся молодой парень, почти мальчишка, с энергетической снайперской винтовкой в руках, которая была размером с него самого. Глаза – синие, сумасшедшие, с тем блеском, который появляется у людей, переживших первый бой и внезапно осознавших, что они всё ещё живы.

- “Это правда, что вы “Каменное Сердце” разнесли? Что там внутри было? Много имперцев?”

Я посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на винтовку. Потом снова на него.

- “Сколько тебе лет?”

Парень моргнул, сбитый с толку неожиданным вопросом.

- “Шестнадцать... ну, почти семнадцать...”

Я кивнул. Отвернулся и пошёл дальше.

За спиной раздался разочарованный выдох и чей-то насмешливый голос: “А ты что думал, Кузьма, он тебе в ножки кинется и сказку на ночь расскажет? Это машина. Ей наши разговоры до фени.”

Я не обернулся. Но слова запомнил. “Это машина.” Интересно, сколько ещё раз я услышу это прежде чем всё закончится.

Позицию мне выделили на самом опасном участке – там, где окоп выгибался дугой, открывая сектор обстрела на замёрзшее поле и край леса. Отсюда “Костяные сосны” были видны особенно хорошо – белые, светящиеся, с бутонами, похожими на застывшие слёзы.

Рядом со мной расположилась разношёрстная компания, которая должна была держать этот клочок мёрзлой земли до последнего.

Справа, вжавшись в стену окопа, сидел скелет. Не простой – судя по остаткам формы, когда-то он был рыцарем, и неплохим. Позеленевшая от времени бронза нагрудника, меч, заточенный так, что лезвие светилось даже в темноте, и пустые глазницы, в которых тлели два жёлтых огонька. Он не представился. Просто кивнул, когда я появился, и снова уставился на лес.

Слева – троица людей, явно из одной деревни. Два мужика лет под сорок, с топорами и арбалетами, и женщина, молодая, с обветренным лицом и заткнутым за пояс кинжалом, который стоил дороже всей их амуниции вместе взятой. Наверное, трофейный. Или подарок от убитого мужа.

Дальше – маг. Молодой эльф с лицом, которое не тронули ни годы, ни война – только глаза, старые и мёртвые, как у столетнего старика. Он сидел на корточках, чертил пальцем на мёрзлой земле какие-то символы, и те вспыхивали и гасли, повинуясь его беззвучному шепоту.

И ещё – робот. Тот самый, с розовым треугольником в шлеме. Он устроился чуть поодаль, на перевёрнутом ящике из-под снарядов, и молча смотрел в ту же сторону, что и все – на лес.

Я занял место, прислонившись спиной к мёрзлой стене окопа. Снег сыпался на шлем, таял, стекал по моему чёрному кожаному плащу холодными ручейками. Шершень молчал – в радиусе пятнадцати метров только свои. Лес тоже молчал – но там, за белыми стволами, пульсировало что-то огромное, живое, нетерпеливое.

Ждали.

Час. Два. Три.

Метель усилилась. Теперь даже “Костяные сосны” едва угадывались сквозь белую круговерть – размытые, призрачные силуэты, которые, казалось, двигались, переступали с места на место, подбираясь ближе.

Солдаты ёжились, кутались в плащи, перебрасывались редкими, нервными фразами. Скелеты не двигались – они вообще не реагировали на холод, только огоньки в глазницах горели ровно, без мигания. Маг прекратил чертить – теперь он сидел с закрытыми глазами, и его губы беззвучно шевелились, творя молитву или заклинание – не разобрать.

Робот с розовым треугольником подошёл ко мне. Бесшумно, как тень. Остановился в метре, прислонился плечом к стене окопа.

- “Ты тот самый.” – голос у него оказался неожиданно молодым, почти мальчишеским, с хрипотцой, которая появляется, когда динамики начинают сбоить от старости.

- “Гефест…. Тебя же так звали вроде, да?”

- “Муэрто.” – ответил я коротко.

- “А я – Д’Артаньян Карбон, можно просто Дарт Карбон.” – он протянул руку. Я пожал. Ладонь у него была тёплой, почти горячей – сервоприводы работали на пределе, разгоняя тепло.

- “Почему принял меня за него?” – спросил я.

- “Сквозь визор увидел твоё лицо и вспомнил про Серча одного, старого очень. Был он на слуху в Ковчеге лет 7 или 8 назад. Гефестом звали. Весёлым был… Пусть и крайне наивным. Меня тогда ещё намного проще звали, до моих долгих похождений… Но времена меняются, amigo. Вместе с именами. Но я так предполагаю что обознался… Ну ладно. А пришёл-то ты зачем сюда? Славы захотел или что?”

Слово “amigo” резануло по сенсорам знакомой интонацией. Но я не придал значения – мало ли кто у кого перенял манеру речи. Я посмотрел на Дарта Карбона. Розовый треугольник в смотровой щели его шлема пульсировал ровно, без эмоций, но голос выдавал любопытство. Странное качество для солдата перед боем.

- “Слава – это для тех, кто планирует выжить и рассказывать внукам. Я пришёл убивать. Всё остальное – шум.” – я отвернулся к лесу, где метель плясала свой белый, бесконечный танец.

Дарт хмыкнул. Звук получился скрежещущим – динамики у него и правда были на последнем издыхании.

- “Довольно честно. Редкость в наши дни. Все вокруг только и говорят что о свободе, о порядке, о светлом будущем, о величии своих кланов. А ты просто... убивать. Крайне удобная позиция, даже думать не надо ни о чём.”

Я не ответил. Снег залеплял оптику, и я моргнул, сбрасывая наледь. “Шершень” молчал, но где-то на границе восприятия, за белой пеленой, пульсировало то самое “что-то”. Оно ждало. Терпеливо, как ждут только механизмы, у которых в процессорах нет графы “нетерпение”.

Четвертый час ожидания.

Метель не просто усилилась – она озверела. Ветер выл так, что закладывало сенсоры, бросая в лицо колючую ледяную крупу, которая забивалась во все щели корпуса. “Шершень” периодически плевался помехами – слишком много энергии хаоса бушевало в воздухе, слишком много жизней готовилось оборваться, чтобы фон оставался спокойным.

Робот с розовым треугольником – Дарт Карбон – сидел рядом, перебирая пальцами затвор своей винтовки. Жест был машинальным, почти нервным, если у роботов вообще бывают нервы. Скорее привычка, въевшаяся в подпрограммы.

Скелет справа не шевелился. Вообще. Я специально засек время – сорок семь минут без единого движения. Только желтые огоньки в глазницах горели ровно, как маяки в ночи. Хороший солдат. Такой не подведет.

Троица людей слева притихла. Даже молодой парень, Кузьма, который окликнул меня при появлении, заткнулся и теперь только трясся мелкой дрожью, пытаясь согреть окоченевшие пальцы дыханием. Бесполезно. В этом холоде дыхание превращалось в ледяную корку на губах быстрее, чем успевало передать хоть немного тепла.

Маг-эльф открыл глаза.

- “Идут.” – сказал он тихо, почти шепотом, но в этом шепоте было столько уверенности, что по окопу пробежала дрожь, не имеющая отношения к холоду.

- “Сколько?” – выдохнул кто-то из мужиков.

- “Много.” – эльф поднялся, поправил полы мантии.

- “Очень много. Я таких цифр даже в учебниках не видел. Там... там армия. Целая армия.”

Он посмотрел на лес. Я посмотрел туда же. “Шершень” взвыл – не писком, а низким, вибрирующим гулом, который отозвался в каждой микросхеме моего корпуса. Пятнадцать метров – это всё, что он видел. За пределами этой зоны – только белая мгла и смерть.

Но я чувствовал. Не “Шершнем” – нутром. Тем, что осталось от человеческой интуиции, переплавленной в алгоритмы выживания. Там, за белыми стволами “Костяных сосен”, что-то происходило. Что-то большое. Что-то неумолимое.

Прошло пять минут.

Десять.

Двадцать.

Маги на третьей линии, те, что с хорошим зрением и дальними датчиками, должны были засечь противника сразу, как только он войдет в зону поражения. Но ничего не происходило. Только вой ветра, скрип снега под ногами переминающихся солдат и тихое, навязчивое гудение “Шершня”, который сходил с ума от переизбытка целей.

Тридцать минут.

И вдруг – движение.

Белые деревья в лесу зашевелились.

Не от ветра – ветер дул ровно, с западного направления, а стволы качались хаотично, словно кто-то невидимый перебирал их, как спицы в колесе. Снег с ветвей посыпался вниз, открывая... ничего. Только черные провалы между стволами, в которых угадывалось что-то еще более темное, чем сама ночь.

- “Приготовиться!” – чей-то голос прокатился по окопам, усиленный магией или просто отчаянием.

Я встал. Орион за спиной гудел, требуя выхода. Револьверы на поясах грелись, чувствуя приближение схватки. “Деструктор” на спине вибрировал в такт моему сердцу – будь у меня сердце.

И тогда в лесу зажглись глаза.

Не один. Не два. Не десять.

ТЫСЯЧИ.

Десятки тысяч алых огней вспыхнули одновременно, разрывая белую мглу кровавыми брызгами. Они горели ровно, без мигания, без эмоций – глаза Униботеков, застывших в боевом режиме, готовых к единственной функции, ради которой их создали.

А потом лес шагнул вперед.

Они вышли из-за деревьев единым строем. Не бежали – шли. Ритмично, синхронно, не сбиваясь ни на секунду. Тысячи ног, опускающихся в снег одновременно, создавали звук, от которого закладывало сенсоры – низкий, вибрирующий гул, похожий на сердцебиение самого большого зверя, которого только видел этот мир.

Гул нарастал. Он проникал в корпус не через сенсоры – через самую суть, через микротрещины в броне, через стыки между пластинами, через те щели, куда забирается холод и страх. Тысячи ног, опускающихся в снег в едином ритме, создавали вибрацию, от которой, казалось, сама земля начала сходить с ума.

Первая линия обороны открыла огонь.

Я видел, как над окопами взметнулись трассеры – арбалетные болты с магической начинкой, пули из трофейных имперских стволов, сгустки чистой энергии, выпущенные магами-дальнобойщиками. Всё это врезалось в надвигающуюся стену металла и...

Униботеки падали.

Но на их место заступали следующие. И следующие. И следующие. Они не замедлялись. Не останавливались. Просто шли, перешагивая через павших товарищей, и их алые глаза горели всё ярче с каждым метром приближения.

- “Проклятье...” – выдохнул Дарт Карбон рядом со мной. Его розовый треугольник в смотровой щели шлема пульсировал чаще – страх, смешанный с восхищением.

- “Их же там... их там десятки тысяч...”

Я молчал. Считал. Дистанция, скорость, плотность строя, сектора обстрела. Цифры плясали перед глазами, выстраиваясь в уравнения смерти, которые не имели решения. Слишком много. Слишком плотно. Слишком...

Краем сенсора я уловил движение справа. Скелет, тот самый, с жёлтыми огоньками в глазницах, медленно поднялся во весь рост. Его меч, заточенный до свечения, описал в воздухе короткую дугу – боевая молитва, понятная без слов.

- “Держать строй!” – голос командора Велеса, усиленный магией, прокатился над окопами.

-“Маги – целиться в тяжёлые машины! Арбалетчики – по пехоте! Держать строй, мать вашу, или мы все тут сдохнем!”

Он не ошибался.

Униботеки прошли половину пути до первой линии. И тогда они включили ранцы.

Тысячи реактивных струй взметнулись в небо, разрывая снежную пелену. DT-3 взлетели, как испуганные птицы, и рванули вперёд, перекрывая расстояние за секунды. Их техно-клинки, раскалённые добела, полыхнули в темноте, как звёзды, сорвавшиеся с небес, чтобы сжечь всё внизу.

Но не это было страшно.

Страшным было то, что произошло дальше.

DT-ULTRA, те самые двухметровые шкафы на ногах, которые я хорошо запомнил ещё в тоннелях “Каменного Сердца”, вдруг остановились. Ровно на полпути. Ровно в тот момент, когда DT-3 взлетели.

И переключили режим.

Их алые глаза – три маленьких горизонтальных линий на непропорционально маленьких головах – вспыхнули ярче. Броня, до этого сомкнутая в защитный кокон, вдруг раскрылась, выпуская наружу дополнительные сочленения, стабилизаторы, сенсорные антенны. Они больше не были похожи на медлительных, туповатых охранников резервуаров. Они стали тем, чем были на самом деле – машинами для геноцида, выпущенными с поводка.

- “Тактический режим!” – заорал кто-то из магов на третьей линии.

- “Они переходят в тактический...”

Он не договорил.

Потому что именно в этот момент DT-3, лежащие мёртвым грузом в наших окопах, - сотни DT-3, разбросанных по первой и второй линиям, - открыли глаза.

Я видел это краем оптики. Парень, Кузьма, стоявший в десяти метрах от меня, вдруг дёрнулся и посмотрел вниз. Там, у его ног, один из “трупов” медленно поднимал голову. Его алый глаз горел ровно, без эмоций. А потом его рука – та, где вместо кисти был раскалённый техно-клинок – взметнулась вверх и вошла парню в живот по самую рукоять.

Кузьма даже не закричал. Только открыл рот, выпустив наружу облачко пара, и начал медленно оседать на снег, нанизанный на клинок, как бабочка на булавку.

А потом разверзся ад.

Первая линия обороны пала за минуту.

DT-3, притворявшиеся мёртвыми, вскакивали и открывали огонь в упор. Их встроенные энергетические пистолеты-пулемёты косили солдат быстрее, чем те успевали понять, что происходит. Техно-клинки взлетали и опускались, взлетали и опускались, оставляя за собой только кровь, кишки и предсмертные хрипы.

Вторая линия – наша линия – попыталась перестроиться. Но строй рассыпался раньше, чем команда долетела до исполнителей. Солдаты разворачивались, чтобы встретить врага сзади, и тут же получали пули в спину от наступающих с фронта DT-1 и DT-2, которые уже ворвались в окопы.

- “Врач! ВРАЧА!” – заорал кто-то слева. Голос оборвался на полуслове.

Я выхватил “Зевсы”.

Мир замедлился.

Так всегда бывает перед мясом. Адреналин, или что там у меня вместо него, заливает процессор, и время растягивается, как резина, позволяя видеть каждую деталь, каждое движение, каждую пулю, летящую тебе в лицо.

Первый DT-3 выскочил из-за поворота окопа прямо передо мной. Его алый глаз горел ровно, без намёка на эмоции. Техно-клинок уже заносился для удара.

Я выстрелил из правого “Зевса” – короткой очередью. Они вошли ему в грудь, пробив броню там, где она была тоньше всего – в районе сочленения грудной пластины с брюшной. Униботек дёрнулся, но не упал. Его клинок продолжал движение.

Тогда левый “Зевс” выплюнул сразу восемь шариков. Я нажал курок, и молния ударила из дула, танцуя между металлическими горошинами, активируя системы самонаведения. Шарики взбесились – заметались вокруг DT-3, вгрызаясь в броню, в сочленения, в оптику. Он замер на секунду, а потом рухнул, как подкошенный, и его тело задымилось, источая запах горелой проводки и озона.

Слева от меня Дарт Карбон уже вступил в бой. Его винтовка плевалась очередями, срезая DT-1 одного за другим. Розовый треугольник в его шлеме пульсировал часто, но ровно – он держался. Пока.

Скелет справа даже не дёрнулся, когда трое DT-3 попытались взять его в клещи. Он просто шагнул вперёд, и его меч, светящийся жёлтым, описал такую дугу, что три головы покатились по снегу раньше, чем тела поняли, что они уже мертвы.

Я рванул вперёд.

Пора было вспомнить, чему меня научили мои учителя: Инквизитор, Граусэм и Годвин.

Техника – это не просто удары. Это поток. Движение, в котором нет остановок, нет разрывов, нет пауз на размышления. Ты не думаешь – ты функционируешь.

Первый DT-2 попытался преградить мне путь. Я выстрелил из левого револьвера – клинок на тросе вылетел, вонзился ему в плечо, дёрнул, сбивая прицел. Правый револьвер выстрелил ему в голову – красный окуляр как у Рефлектора погас навсегда. Я дёрнул трос, вырывая клинок, и уже на ходу втянул его обратно.

Следующий – DT-3 с занесённым техно-клинком. Я ушёл вниз, пропуская удар над головой, и одновременно выбросил вперёд левую руку с ВУММПом. Магнитный импульс ударил ему в грудь, отбрасывая назад, прямо под ноги набегающим товарищам. Трое споткнулись, упали – я уже был над ними, “Зевсы” в обеих руках плевались шариками, молнии плясали между ними, выкашивая всё живое и механическое в радиусе пяти метров.

Кто-то из людей закричал – не от боли, от восторга. Кажется, они увидели во мне надежду.

Зря.

Я не надежда. Я – жатва.

Вперёд. Ещё один поворот окопа. Здесь было жарко – человек пять солдат Альянса отбивались от дюжины DT-2, которые лезли через бруствер, как муравьи. Я врезался в их строй сбоку, разрядив оба “Зевса” в упор. Шарики вошли в броню, молнии доделали остальное. Четыре Униботека рухнули замертво, остальные на секунду отвлеклись – этого хватило, чтобы солдаты добили их.

Я не останавливался. Бежал дальше.

Окоп кончился, выведя меня на открытое пространство между второй и первой линиями. Здесь было... чисто. Относительно. Трупы своих и чужих лежали вперемешку, снег пропитался маслом и кровью так, что хлюпал под ногами, как болото.

Впереди, метрах в пятидесяти, я увидел его.

DT-ULTRA.

Огромная, под два с половиной метра, махина из чёрной брони, с маленькой, почти комичной головой, утопающей в гигантских наплечниках. Вместо правой руки – плазменный дробовик. Он шёл прямо на наши позиции, не обращая внимания на стрельбу. Пули отскакивали от брони, магические снаряды оставляли только копоть. Он просто шёл, и каждый его шаг отдавался в земле небольшим толчком, от которого немного закладывало сенсоры.

Я рванул к нему. Не потому что был самоубийцей – потому что если эту махину не остановить здесь, она дойдёт до города и будет крушить стены своими дробовиками, пока не останутся только щебень и кровь.

DT-ULTRA заметил меня. Его маленькая голова повернулась, три алых глаза-сенсора вспыхнули ярче, сканируя угрозу. Плазменный дробовик уже поднимался, нацеливаясь мне в грудь.

Я не стал ждать.

Левый револьвер выплюнул клинок – трос натянулся, вонзаясь в мерзлую землю в трёх метрах левее меня. Я дёрнул, используя ВУММП в правой ладони как дополнительный ускоритель, и меня швырнуло в сторону за секунду до того, как дробовик выстрелил. Плазма ударила в то место, где я только что был, выжигая в снегу кратер размером с небольшой окоп.

Я приземлился, перекатился и уже на ходу выхватил "Деструктор".

Четыре секунды. Именно столько у меня было, пока DT-ULTRA перезаряжал своё орудие.

Я нажал на спуск.

“Шквал” взвыл, выплёвывая вольфрамовые иглы со скоростью, от которой воздух закипал. Иглы впивались в броню “шкафа”, выбивая искры, оставляя глубокие борозды, но не пробивая. DT-ULTRA даже не покачнулся – он просто стоял и принимал удар, а его алые глаза горели всё ярче, разгоняя ярость в процессорах.

Четыре секунды вышли. "Деструктор" замигал красным – перегрев. Восемь секунд паузы, если не хочу остаться без главного калибра.

Я убрал его за спину и рванул вперёд.

DT-ULTRA перезарядил дробовик и выстрелил снова. Я ушёл перекатом, чувствуя, как плазма прожигает воздух в сантиметре от плаща. ВУММПы взвыли, вцепившись в ближайший валун, и меня швырнуло вперёд, прямо под ноги “шкафу”.

Он попытался наступить на меня – я откатился, и его тяжёлая ступня вмяла снег там, где я только что был, с такой силой, что земля дрогнула.

Правая рука с ВУММПом ударила ему по коленному суставу. Магнитный импульс дёрнул броню, заставляя “шкаф” на миг потерять равновесие. Левый револьвер выстрелил клинком – трос обмотался вокруг его левой руки, той, что без оружия. Я дёрнул изо всех сил, используя всю мощь сервоприводов, и DT-ULTRA, уже потерявший равновесие, начал заваливаться вперёд.

Он рухнул на колени. Прямо передо мной.

Я уже выхватывал Орион.

Техно-меч взвыл, разгоняя энергию до предела. Я не стал целиться в голову – слишком маленькая цель, слишком хорошо прикрыта наплечниками. Вместо этого я ударил в стык между грудной пластиной и шейным сочленением – то самое уязвимое место, которое я запомнил ещё в тоннелях "Каменного Сердца".

Орион вошёл с хрустом, пробивая броню, кабели, гидравлику. DT-ULTRA забился в конвульсиях – его огромное тело содрогалось, алые глаза мигали хаотично, из пробитого сочленения брызнула гидравлическая жидкость, смешанная с искрами. Он попытался поднять дробовик, но рука уже не слушалась.

Я вырвал меч и ударил снова. В то же место. Глубже.

Он замер. Его алые глаза погасли навсегда.

Я выдернул Орион и уже разворачивался к новой цели, когда услышал крик Дарта Карбона:

- “МУЭРТО! СЛЕВА!”

Я обернулся.

Трое DT-3 выскочили из-за дымящихся остатков первой линии, их техно-клинки горели белым калением. Они летели низко над землёй, используя реактивные ранцы, чтобы сократить расстояние.

Я выхватил "Зевсы".

Правый выплюнул очередь шариков – левый активировал молнию. Танец смерти повторился: шарики взбесились, заметались вокруг ближайшего DT-3, вгрызаясь в броню, в оптику, в сочленения. Он рухнул, не долетев до меня трёх метров.

Но двое других уже были рядом.

Я ушёл в сторону, пропуская удар первого. Его клинок просвистел в миллиметре от шлема, и я ответил – коротким, хлёстким ударом Ориона снизу вверх, целя в незащищённую подмышечную впадину. Меч вошёл по самую рукоять, выбив из Униботека сноп искр и предсмертный электронный визг.

Второй прыгнул на меня сверху, используя ранец для тарана. Я выбросил вверх левую руку с ВУММПом – магнитный импульс ударил ему в грудь, ломая траекторию. Он пролетел мимо, врезался в стену окопа и на секунду замер, пытаясь перезагрузиться.

Секунды хватило.

Орион описал дугу и снёс ему голову раньше, чем процессор успел сказать “ошибка”.

Я стоял, тяжело дыша – если это можно было назвать дыханием. Системы охлаждения работали на пределе, разгоняя тепло, которое выделяли сервоприводы после такой нагрузки. “Шершень” орал, зашкаливая – цели были повсюду, десятки, сотни, тысячи алых огней горели в метели, и каждый из них хотел моей смерти.

- “Твою мать... Ты... ты просто... это было...” – сбивчиво произнёс Дарт Карбон, подбегая ко мне. Его розовый треугольник пульсировал часто, как сердце колибри.

- “Помолчи.” – оборвал я, оглядывая поле боя.

Зрелище открывалось хуже некуда.

Первая линия обороны перестала существовать. Там, где ещё полчаса назад стояли окопы, сейчас дымились воронки, перемешанные с обломками тел – и человеческих, и механических. DT-3, выполнившие свою функцию "троянских коней", теперь смешались с наступающими с фронта DT-1 и DT-2, создавая единую, неудержимую волну металла и огня.

Вторая линия – наша линия – держалась. Пока. Но с каждой секундой ряды защитников редели, а имперцы всё прибывали. Из леса выходили новые и новые волны Униботеков, и конца им не было видно.

А потом я увидел их.

Хребетли.

Три шагохода-Роботека, те самые, которых я встретил в расселине у "Каменного Сердца", вышли из леса единым строем. Их стальные ноги, похожие на конечности чудовищных механических птиц, вонзались в снег с таким усилием, что земля содрогалась. Алые глаза-сенсоры на сферических телах сканировали поле боя холодно, методично, выбирая цели.

За ними, переваливаясь на длинных лапах, ползли огромные стальные пауки. Роботеки с пулемётами и испепеляющими лазерными залпами. Много. Десятки.

- “Нам конец...” – прошептал кто-то рядом.

Я обернулся. Рядом стоял тот самый скелет с жёлтыми огоньками. Его меч был в крови (в чьей? в масле? какая разница), но сам он выглядел так же спокойно, как и в начале боя. Смерть давно перестала быть для него событием.

- “Не конец. Пока мы дышим – не конец.” – ответил я.

- “Ты не дышишь.” – заметил скелет. Его голос скрежетал, как камень по металлу.

- “Иди нахуй. Это метафора.” – огрызнулся я.

И рванул в бой снова.

Дальше время потеряло форму.

Бой перестал быть последовательностью событий – он стал одним бесконечным, длящимся моментом, в котором не было ничего, кроме движений, выстрелов, ударов, уворотов. Я окончательно превратился в Винсента Муэрто. В Машину, которая работала на одной единственной программе: “Убивать, пока не убьют тебя”. И питалась эта программа чистейшей ненавистью, яростью, гневом и желанием рвать и терзать, пока не иссякнут.

“Деструктор” остыл. Я выстрелил “Шквалом” в группу DT-2, прорывающихся к нашим раненым. Вольфрамовые иглы изрешетили их за две секунды. Потом – перезарядка, и снова в бой.

Орион пел в руке, разрубая броню, плоть, кабели, кости. Я перестал считать, сколько врагов отправил на свалку истории. Десятки? Сотни? Какая разница. Важно было только одно: двигаться дальше.

Иногда, в коротких просветах между атаками, я видел их.

Магов, стоящих на третьей линии и творящих такое, от чего даже у меня, машины, замирали процессоры. Один из них, старый эльф с лицом, похожим на высохший пергамент, воздел руки к небу, и с них сорвался такой разряд молнии, что десяток DT-2 превратились в угли за долю секунды. Другой, молодая девчонка с безумными глазами, ударила посохом о землю, и из-под ног наступающих Хребетлей взметнулись каменные шипы высотой в три человеческих роста. Один Шагоход рухнул, пронзённый насквозь. Два других остановились, перестраивая маршрут.

Скелетов, которые сражались с таким спокойствием и фанатизмом, будто за их спинами не было ничего, кроме вечности. Они не кричали, не паниковали, не отступали. Просто рубились, и каждый взмах их мечей уносил жизни – если это можно было назвать жизнью – десятков Униботеков.

Рыцарей Ордена Стального Меча. Командор Велес бился в первых рядах, его двуручный меч крушил DT-3, как кузнечный молот – наковальню. Рядом с ним, прикрывая фланги, рубились его братья – молча, яростно, насмерть.

Простых солдат. Мужиков с топорами, которые пришли сюда не за славой, а за своими домами, за своими семьями, за правом просто жить в привычных устоях. Они умирали десятками, но строй держали. Потому что за их спинами был город. А в городе – те, кого они любили.

Я не любил никого. Но я понимал это чувство. Когда-то понимал.

В какой-то момент бой выплеснулся за пределы окопов. DT-ULTRA, переключившиеся в тактический режим, разбежались кто куда, и каждый из них стал центром маленького апокалипсиса. Один такой, прорвавшись через вторую линию, оказался в десяти метрах от меня. Его дробовик выстрелил, сметая троих наших солдат, которые пытались зайти ему с фланга.

Я рванул к нему.

“Деструктор” в руке взвыл, разгоняясь до “Ударной волны”. Четыре секунды заряда – вечность в ближнем бою. Я уворачивался, уходил, использовал ВУММПы, чтобы менять траекторию, и считал.

Три. Два. Один.

Ноль.

Я выстрелил.

“Ударная волна” ударила DT-ULTRA прямо в грудь. Стабилизированный луч пробил броню насквозь, выйдя с другой стороны и унеся с собой кусок металла размером с детскую голову. Великан замер, его алые глаза мигнули в последний раз – и погасли.

Отдача швырнула меня назад. Я пролетел метров десять, перекувыркнулся в воздухе и приземлился на корточки, чувствуя, как вибрирует каждая микросхема в корпусе.

- “Муэрто!” – голос Рефлектора ворвался в коммуникатор сквозь помехи. Я и забыл что он у меня вообще есть.

- “Слышу.”

- “Отходи к городу! Они прорвали третью линию! Маги не справляются! Отходи, пока не поздно!”

Я поднял голову.

Он был прав.

Третья линия обороны, которую держали маги дальнего боя, горела. В прямом смысле. DT-1, самые быстрые и манёвренные, добрались до них и теперь резали и расстреливали всех, кто не успел убежать. Маги пытались отбиваться, но в ближнем бою они были беспомощны – слишком долго творить заклинания, когда враг уже заносит клинок над головой.

Солдаты второй линии, те, кто ещё держался, начали отступать. Сначала поодиночке, потом группами. Строй рассыпался, как карточный домик, и теперь каждый спасался как мог.

- “ВИНСЕНТ! БЕГИ, ИДИОТ!”

Я побежал.

Назад, к городу, через окопы, заваленные трупами, через дым, через огонь, через мечущихся в панике солдат. Рядом бежал Дарт Карбон, его розовый треугольник пульсировал часто-часто. Скелет с жёлтыми огоньками куда-то исчез – то ли погиб, то ли ушёл в другую сторону. Троица мужиков с топорами – я видел краем глаза, как двое из них упали, срезанные очередью сзади. Женщина с кинжалом бежала впереди, её лицо было перекошено ужасом и яростью одновременно.

Город приближался медленно, слишком медленно. Каждый шаг давался с трудом – ноги вязли в снегу, перемешанном с грязью и кровью. “Шершень” орал, зашкаливая – цели были повсюду, спереди, сзади, слева, справа.

Я ворвался в городские ворота за секунду до того, как они захлопнулись. Тяжёлые створки, обитые почерневшим от времени железом, с лязгом встали на место, отсекая меня от внешнего мира. За ними остался ад – вой ветра, крики умирающих и неумолимый, размеренный шаг имперских легионов, продолжавших наступление даже сквозь плотный огонь.

Я прислонился спиной к холодному камню стены и позволил себе несколько секунд передышки. Системы охлаждения работали на пределе, разгоняя тепло, которое скопилось в корпусе за время этой бешеной гонки со смертью. “Шершень” всё ещё плевался помехами – слишком много целей, слишком много энергии хаоса вокруг, чтобы сенсоры могли успокоиться.

Рядом, хрипя своим голосовым модулем, прислонился Дарт Карбон. Его розовый треугольник в смотровой щели пульсировал неровно, сбивчиво – его системы работали на пределе.

- “Твою мать... Твою ж мать...” – повторял он как заведённый, вцепившись в свою винтовку так, будто она была единственным, что удерживало его в реальности.

Я промолчал. Смотрел на город.

Бело-коричневые стены, сложенные из местного камня, уходили вверх, теряясь в снежной круговерти. Узкие улочки, мощённые булыжником, петляли между домами, прижимаясь друг к другу, как испуганные дети. Крыши, покрытые толстым слоем снега, кое-где украшали ледяные сосульки размером с человеческую руку. В обычное время здесь, наверное, было уютно. Патриархально. Глубоко.

Сейчас здесь пахло страхом.

Жители – те, кто не успел или не захотел уйти – жались по подвалам, впуская солдат погреться и перекусить тем, что осталось от скудных припасов. Изредка из окон выглядывали бледные лица с глазами, полными той особой, обречённой пустоты, которая появляется у людей, осознавших: завтра может не наступить.

- “Сколько у нас времени?” – спросил Дарт, наконец справившись с голосом.

Я посмотрел на стены. На ворота, которые уже начинали вибрировать от ударов с той стороны. На небо, где сквозь метель проступали тёмные силуэты – имперские дроны, ведомые невидимыми операторами, кружили над городом, высматривая слабые места.

- “Минут двадцать. Может, полчаса, если повезёт.” – ответил я.

- “А если не повезёт?”

Я не ответил. Он и сам знал ответ.

Улицы оживали. Из переулков, из подворотен, из подвалов выбирались солдаты – те, кто успел отступить раньше нас. Они строились наспех, формируя последние рубежи обороны на подступах к центру города. Маги, выжившие после резни на третьей линии, занимали позиции на крышах, готовя заклинания, способные хоть ненадолго задержать наступающих. Скелеты – их осталось совсем немного – застыли статуями на перекрёстках, готовые встретить врага молчаливой, безнадёжной стеной костей.

Я пошёл вглубь города.

Дарт плёлся за мной, не отставая ни на шаг. То ли надеялся, что я смогу его защитить, то ли просто не знал, куда ещё податься в этом аду.

Мы прошли несколько кварталов, и город дышал предсмертной агонией. Из подвалов доносился плач детей, приглушённый толщей камня и снега. Где-то справа женщина в голос выла над телом мужчины в потрёпанной кольчуге – то ли мужа, то ли брата, то ли просто случайного солдата, который упал у её порога, пытаясь защитить чужой дом. Я не смотрел в ту сторону. Смотреть было незачем.

Дарт Карбон плёлся за мной, и его шаги по замёрзшей брусчатке отдавались нервным, рваным ритмом. Розовый треугольник в его шлеме пульсировал чаще обычного – где-то на границе между страхом и решимостью.

- “Куда мы идём?” – спросил он, когда мы свернули в очередной переулок, заваленный обломками рухнувшей стены.

- “Туда, где будем умирать последними.” – ответил я, не оборачиваясь.

- “Оптимистично.”

- “Я реалист.”

Мы вышли на небольшую площадь перед старой церковью – массивным сооружением из тёмного камня, с узкими бойницами вместо окон и тяжёлыми дубовыми дверями, обитыми почерневшим железом. Над входом – барельеф Кровавого Глаза, того самого иерарха, чей взгляд я чувствовал спиной ещё в Аравале. Глаз был залеплен снегом, но сквозь белую корку всё равно угадывался его немигающий, осуждающий зрачок.

Здесь уже собирались.

Человек двадцать солдат – остатки разбитых рот, сведённые вместе отчаянием и отсутствием приказов. Маг в порванной мантии, перематывающий тряпкой глубокий порез на руке. Трое скелетов, застывших у дверей церкви, как костяные часовые. И женщина с кинжалом – та самая, что бежала рядом со мной от окопов. Она сидела на ступенях, уронив голову на руки, и мелко вздрагивала. Не от холода.

Я остановился в центре площади. Дарт встал рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу.

- “Долго ждать?” – спросил он.

- “Уже недолго.”

Земля под ногами дрогнула.

Сначала слабо – как предупреждение. Потом сильнее, настойчивее. Где-то под нами, в глубине, зарождался гул, низкий и вибрирующий, от которого закладывало сенсоры и сыпалась ледяная крошка с карнизов.

Солдаты на площади замерли. Маг поднял голову, его глаза расширились – он почуял это раньше остальных.

- “Ёбанный ты насрал… Они сука под нами…”

Я уже знал.

ВУММПы в моих ладонях взвыли, реагируя на чудовищные магнитные поля, разгоняющиеся глубоко под землёй. “Шершень” орал в голосину у меня в голове, проецируя врагов для меня – десятки, сотни целей приближались снизу, с той скоростью, с какой могут двигаться только машины, не знающие усталости.

Площадь взорвалась.

Брусчатка в центре вздыбилась, разлетаясь в стороны фонтаном камня и мёрзлой земли. Из-под земли, как чудовищные черви из преисподней, полезли буровые транспортёры. Огромные, многометровые машины с вращающимися фрезами на носу, покрытые бронёй такой толщины, что даже “Деструктор” в режиме “Ударной волны” оставил бы на ней только царапину.

Их были десятки.

Транспортёры выныривали из-под земли, разбрасывая обломки домов, давя зазевавшихся солдат, круша всё на своём пути. Фрезы вращались, выплёвывая наружу потоки земли и камня, и из чрева каждой машины уже сыпались они.

Союзные расы Империи.

Рептилоиды – быстрые, гибкие, с игольниками в руках и имперским техно-клинками отравленные ядом, который убивал за секунды. Они выскакивали из транспортёров первыми, растеклась по площади, как ртуть, занимая позиции, прикрывая высадку основных сил.

Чешконы – люди-черепахи ростом с гнома, но немного шире. Их панцири, покрытые слоем наварной брони, сверкали в свете пожаров, как панцири доисторических чудовищ. Они не бежали – они шли, медленно, неумолимо, и каждый шаг отдавался в земле тяжёлым, глухим стуком. В руках – энергетические пистолеты и щиты, способные выдержать прямое попадание из гранатомёта.

Скорпы – скорпионо-люди с хвостами, на кончиках которых пульсировали капли кислоты. Они двигались боком, хищно, их руки-клешни щёлкали в воздухе, пробуя его на вкус, выбирая первые жертвы.

И Фриготорны.

Я увидел их впервые вживую, как в целом и всех остальных в принципе, и зрелище оказалось достойным того, чтобы застыть в процессоре на лишнюю микросекунду. Человекоподобные амфибии с горбатыми, но странно стройными телами, покрытыми хитином и слизью, которая не замерзала даже в этом аду. Головы – помесь рыбы и червя, с выпученными глазами, в которых горела та же алая тьма, что и в оптике Униботеков. Но самое жуткое случалось, когда они открывали рты. Челюсти разъезжались в стороны на четыре части, обнажая глотку, из которой выстреливал язык – не мягкий, не мышечный, а кремниевый, длинный, острый, как копьё. Они били им, как гарпуном, пробивая доспехи насквозь, а на спине у каждого торчали шесть огромных кремневых шипов, пульсирующих кровью.

Фриготорн выстрелил языком в ближайшего солдата. Кремниевое остриё вошло тому в грудь, пробив кольчугу, плоть, кости, и вышло с другой стороны, забрызгав снег кровью. Солдат даже не закричал – просто повис на языке, как рыба на крючке, дёргаясь в предсмертной агонии. Фриготорн дёрнул головой, срывая тело с языка, и оно отлетело в сторону, пачкая стену церкви алым.

- “ТВОЮ МАТЬ!” – заорал Дарт Карбон, вскидывая винтовку.

Площадь превратилась в ад за три секунды.

Я выхватил “Зевсы” и врубил альтернативный режим, не думая о заряде, не думая о последствиях. Молнии заплясали между шариками, выкашивая рептилоидов, которые успели подобраться слишком близко. Тела падали, дымились, взрывались остаточными зарядами, но на их место уже лезли новые.

Чешконы надвигались стеной. Я выстрелил из “Деструктора” в режиме “Шквал” – вольфрамовые иглы впились в панцири, выбивая искры, оставляя глубокие борозды, но не пробивая. Чешконы даже не замедлились.

- “В ГОЛОВУ ЦЕЛЬТЕСЬ, ИДИОТЫ! ПАНЦИРЬ НЕ ПРОБИТЬ!” – заорал я, перекрывая шум боя.

Солдаты перестроились. Арбалетные болты, энергетические пули, магические снаряды ударили в незащищённые головы черепах-людей. Первый ряд чешконов рухнул, подставляя спины наступающим сзади. Но те уже перестраивались, поднимая щиты, прикрывая головы.

Скорпы били кислотой. Я увидел, как один солдат, молодой парень, каких я уже десятки видел сегодня, схватился за лицо и рухнул на колени, когда капля попала ему прямо в глаз. Он катался по снегу, крича так, что даже сквозь грохот боя пробивало. Кислота жрала плоть, добираясь до костей быстрее, чем подоспела бы помощь.

Я выстрелил в скорпа из левого “Зевса”. Шарики вошли ему в экзоскелет, молния доделала остальное. Он дёрнулся, его хвост конвульсивно ударил по земле, выплеснув ещё порцию кислоты, которая попала на своего же – рептилоида, заходящего с фланга. Тот заорал, забился, и его крик смешался с общим хором агонии.

Рядом со мной материализовался Рефлектор.

Откуда он взялся – я не видел. Просто вдруг оказался рядом, стреляя из Томпсона длинными очередями, целя в головы чешконов и в сочленения брони рептилоидов. Его красный окуляр горел ровно, без паники, хотя вокруг творилось светопреставление.

- “Ты как здесь?” – рявкнул я, разряжая левый “Зевс” в очередного фриготорна, который слишком близко подобрался к церкви.

- “Командование накрылось медным тазом, когда эти черви вылезли!” – Рефлектор перезарядил Томпсон на бегу, даже не замедляясь.

- “Велес погиб! Я видел, как чешкон раздавил ему голову щитом! Маги разбежались, скелеты дерутся в трёх кварталах отсюда! Здесь теперь самое пекло, а значит – моё место!”

Он выхватил гранатомёт. Выстрелил в группу рептилоидов, закрепившихся у разбитой повозки. Взрыв разметал их в клочья, забрызгав стену церкви внутренностями и искорёженным металлом.

- “Где остальные?” – спросил я, уходя от удара хвоста скорпа и отвечая ему ударом Ориона в башку.

- “Где-то там!” – Рефлектор махнул рукой в сторону дымящихся развалин.

- “Рыцари Ордена прорываются к центру, скелеты прикрывают отход, маги... да плевать на магов, если они не могут защитить себя в ближнем бою! Свою задачу они давно уже выполнили!”

Он выхватил кольт и всадил три пули в голову рептилоиду, который слишком близко подобрался к Дарту Карбону. Розовый треугольник в шлеме Дарта мигнул благодарностью – или просто сбоем системы.

- “ДЕРЖИМ ПЛОЩАДЬ!” – заорал Рефлектор, перекрывая грохот.

- “ЕСЛИ ОНИ ПРОРВУТСЯ К ЦЕНТРУ – ГОРОД ПАДЁТ ЗА ЧАС!”

Я не ответил. Я уже работал.

Орион пел в руке, разрубая фриготорнов, которые лезли со всех сторон. “Зевсы” плевались молниями, выкашивая ряды рептилоидов. “Деструктор” остыл – я убрал его за спину и выхватил дробовик.

Передёрнул затвор.

Выстрелил в ближайшего чешкона. Заряженная картечь, усиленная до предела, разнесла ему голову в клочья раньше, чем он успел поднять щит.

Рядом Рефлектор показывал класс. Его левая рука со встроенным дробовиком выплюнула плазму в группу скорпов, правая с кольтом добивала раненых, третья – с крюком – подцепила рептилоида и швырнула его прямо под ноги наступающим фриготорнам.

- “КАК ТЕБЕ ТАКОЕ, ИМПЕРСКАЯ ПАДАЛЬ?” – орал он, поливая огнём всё, что движется.

Солдаты на площади, видя эту вакханалию смерти, воспряли. Рыцари, оставшиеся в живых, сомкнули строй и ударили с фланга, отсекая скорпов от основных сил. Скелеты – трое, что стояли у церкви – шагнули вперёд, и их мечи, светящиеся жёлтым, закрутились в смертоносном танце, срезая головы рептилоидам, как серпы – колосья.

Маг в порванной мантии, тот самый, что перематывал руку, вдруг встал в полный рост и воздел руки к небу. С его пальцев сорвалось такое заклинание, от которого воздух закипел. Ледяная буря, сконцентрированная в одной точке, ударила в центр площади, замораживая чешконов и фриготорнов на месте, превращая их в ледяные статуи.

- “БЕЙТЕ!” – заорал он, падая на колени – заклинание высосало из него последние силы.

Мы били.

Я выхватил револьверы и врубил клинки. Теперь это было не оружие дальнего боя – это были хлысты, косы, крюки. Я крутил их вокруг себя, разрезая замёрзших чешконов на куски, отшвыривая их осколки в стороны, прокладывая путь к центру площади, где из буровых транспортёров продолжали лезть всё новые и новые враги.

Рефлектор подорвал гранатомётом один из транспортёров. Взрыв был чудовищный – машина, начинённая энергией хаоса, рванула так, что заложило сенсоры у всех в радиусе ста метров. Осколки брони разлетелись, срезая рептилоидов, как коса – траву.

- “ЕЩЁ ОДИН!” – заорал я, указывая на второй транспортёр, который только начинал разворачивать фрезу.

Рефлектор перезарядил гранатомёт. Выстрелил.

Мимо.

Граната ударила в стену дома за транспортёром, обрушив половину кладки, но сама машина даже не шелохнулась.

- “¡TU DIVISIÓN!” – выругался он, выхватывая кольт.

Я не стал ждать. Я рванул к транспортёру напрямую, через строй фриготорнов, которые уже оправились от ледяной бури и снова лезли вперёд.

Первый встретил меня ударом языка. Я ушёл в сторону, пропуская кремниевое остриё в миллиметре от шлема, и в ответ рубанул Орионом. Язык отлетел, забрызгав снег тёмной, вонючей жижей. Фриготорн заорал – если это можно было назвать ором – и рухнул, зажимая культю.

Второй попытался ударить шипами. Я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом – магнитный импульс отбросил его назад, прямо под ноги набегающим рептилоидам. Трое споткнулись, упали – я уже был над ними, дробовик в правой руке выплюнул заряд картечи прямо в их перекошенные морды.

Транспортёр был в пяти метрах. Его фреза вращалась, готовясь пробить стену ближайшего дома. Из чрева уже сыпались новые солдаты – чешконы, тяжёлые, неудержимые, с щитами наперевес.

Я выхватил “Деструктор”. Режим “Ударная волна”. Четыре секунды заряда.

Первые две секунды я уворачивался от чешконов, используя ВУММПы, чтобы менять траекторию, уходить от ударов щитами, перекатываться под ногами.

Третья секунда – я оказался прямо перед транспортёром, в трёх метрах от вращающейся фрезы.

Четвёртая.

Ноль.

Выстрел.

“Ударная волна” ударила транспортёр прямо в брюхо. Стабилизированный луч пробил броню насквозь, выходя с другой стороны и унося с собой кусок металла размером с добрую дверь. Машина вздрогнула, фреза остановилась, из пробоины повалил чёрный, жирный дым, смешанный с искрами.

Отдача швырнула меня назад. Я пролетел метров пятнадцать, перекувыркнулся через голову и врезался в стену церкви, проломив кладку на полметра вглубь. Системы взвыли, фиксируя повреждения – хорошо хоть щит Фаллризена принял на себя основную тяжесть удара.

Я вывалился из стены, чувствуя, как вибрирует каждая микросхема в корпусе.

Транспортёр доживал последние секунды. Из пробоины уже вырывались языки пламени, внутри что-то взрывалось, и крики заживо сгорающих солдат Империи (или кого там везли в этом металлическом гробу) смешивались с воем сирен.

Но площадь ещё держалась.

Рефлектор стоял в центре, окружённый телами, и его Томпсон плевался свинцом в последних рептилоидов, пытавшихся закрепиться у разбитой повозки. Рядом с ним рубились трое рыцарей Ордена – их доспехи были покрыты вмятинами, кровью и маслом, но мечи всё ещё взлетали и опускались, взлетали и опускались, оставляя за собой только смерть.

Скелеты – двое из трёх – держали левый фланг, их жёлтые огоньки горели ровно, без намёка на усталость. Третий лежал в стороне, разрубленный пополам ударом чешконского щита, но даже мёртвый он сжимал меч, и его кости всё ещё светились слабым, затухающим светом.

Маг в порванной мантии сидел, прислонившись спиной к церковной стене, и смотрел в небо пустыми глазами. Заклинание, которое он сотворил, высосало из него не просто силы – саму жизнь. Он ещё дышал, но вряд ли видел что-то, кроме той ледяной бури, что навсегда отпечаталась в его сознании.

Дарт Карбон – я увидел его краем оптики – лежал у разбитого окна первого этажа, прижимая руку к боку. Сквозь пальцы сочилась тёмная, почти чёрная жидкость – гидравлика. Розовый треугольник в его шлеме пульсировал слабо, с перебоями, но он был жив. Пока.

Я поднялся, чувствуя, как протестуют суставы. ЭЩФ мигал красным – заряд упал до двадцати процентов, восстановление начнётся только через минуту, если вообще будет эта минута.

Вокруг было тихо. Относительно. Где-то за стенами, за пределами площади, всё ещё кипел бой – слышались выстрелы, взрывы, крики. Но здесь, на этом клочке залитой кровью брусчатки, наступило затишье. Обычно такое бывает перед самой страшной бурей.

Рефлектор подошёл ко мне, тяжело дыша – его системы охлаждения работали на пределе, разгоняя тепло, скопившееся в корпусе после бешеной перестрелки. Красный окуляр пульсировал ровно, но я чувствовал – он на пределе.

- “Живой?” – спросил он коротко.

- “Живой.” – ответил я.

Он хмыкнул, поправил федору, которая чудом держалась на голове-камере после всех кульбитов, и оглядел площадь. Трупы союзных рас Империи лежали вперемешку с нашими солдатами, создавая жуткий, сюрреалистичный узор на замёрзшей брусчатке. Рептилоиды с размозжёнными головами. Чешконы, превратившиеся в ледяные статуи после заклинания мага. Скорпы с перерубленными хвостами. Фриготорны с вырванными кремниевыми языками. И люди. Много людей. Тех, кто пришёл сюда защищать свой дом и остался в нём навсегда.

- “Красиво, конечно, но нам пора сваливать.” – Рефлектор ткнул стволом Томпсона в сторону дымящихся развалин, откуда доносился нарастающий гул.

- “Там ещё транспортёры. Много. Если они прорвутся к центру, пока мы тут любуемся пейзажем...”

Он не договорил. Гул стал громче. Ближе. Земля под ногами снова дрогнула – на этот раз сильнее, настойчивее.

- “Ничего себе они быстрые.” – констатировал Дарт Карбон, с трудом поднимаясь на ноги. Его розовый треугольник пульсировал чаще – страх, смешанный с адреналином.

- “Уходим в центр. Там стены толще, там можно держать оборону.” – я уже разворачивался, когда краем сенсора уловил движение.

Не на земле. В небе.

Я поднял голову.

И замер.

Сквозь снежную круговерть, разрывая белую пелену, проступали силуэты. Множество силуэтов. Больших. Огромных. Крылатых.

Первыми я увидел драконов.

Их было трое – массивные, чешуйчатые туши, покрытые бронёй, которая сверкала в свете пожаров холодным, металлическим блеском. Крылья, размахом с добрую улицу, рассекали воздух мощными взмахами, поднимая вихри снега, которые закручивались в смерчи под их брюхами. Из пастей, разверстых в беззвучном рёве, вырывались струи пара – они готовились дышать.

За ними, роем помельче, летели виверны. Худые, злые, с ядовитыми жалами на хвостах, они прикрывали фланги, готовые спикировать на любую цель, которая покажется достаточно опасной.

А за вивернами...

Корабли.

Воздушные корабли, которых я никогда раньше не видел. Угловатые, хищные силуэты, непохожие ни на одну имперскую модель. Истребители – маленькие, юркие, с реактивными двигателями, выплёвывающими сгустки раскалённого воздуха. Транспортники – массивные, бронированные, с десантными отсеками, готовые выплюнуть на головы врага новую волну солдат.

Все они снижались прямо на город.

- “Твою мать...” – выдохнул Дарт Карбон. Его винтовка дрогнула в руках.

- “Это... это Империя? Они... они бросили на нас всё?”

Рефлектор молчал. Его красный окуляр был направлен в небо, и я видел, как в его процессоре бегают цифры, просчитывая варианты. С каждой секундой вариантов становилось меньше.

А потом он засмеялся.

Сухо, с помехами, с той особенной интонацией, которая появляется у людей (и не только) в момент, когда реальность превосходит самые смелые ожидания.

- “Amigo, ты видишь то же, что и я?” – произнёс он, не переставая смеяться.

Я смотрел. Сравнивал силуэты с теми, что хранились в моей памяти. Техника, которую я видел мельком только на чертежах и в голограммах. В Забытом мире…

- “Это... это Голебрасы.” – сказал я. И сам не поверил своим словам.

- “А ты смотри, смотри внимательнее!” – Рефлектор ткнул пальцем в сторону ближайшего транспортника, который уже заходил на посадку прямо на площадь, разбрасывая обломки зданий струями от двигателей.

- “Видишь маркировку? Это не просто Голебрасы. Это наша “Освободительная коалиция”, они успели чёрт побери!”

Я видел.

Они пришли.

Все.

Первым на площадь рухнул дракон.

Огромная туша, покрытая бронёй, которая, как я теперь видел вблизи, была не просто металлом, а сложным сплавом, в который вплетались магические руны и технологические схемы одновременно. Он приземлился так, что брусчатка под ним треснула, разлетаясь веером, и из образовавшейся воронки ударил фонтан мёрзлой земли.

На спине дракона, в специальном седле, укреплённом прямо между шипами позвоночника, сидел УльтраХранитель.

Тот самый защитник улья Миклоидов. В кристаллических доспехах, которые теперь светились изнутри голубовато-тёмным светом – признак полной боевой готовности. В руке он сжимал меч, который, казалось, был сделан из чистого света – такой яркий, что на него больно было смотреть даже сквозь затемнённую оптику. Он внимательно осмотрел всё что его окружало, после чего он слез с дракона, махнул руку вперёд и бросился на врагов.

За УльтраХранителем, из чрева транспортников, уже сыпались они.

Голебрасы.

Я смотрел на них и не верил своей оптике. Эти роботы, прошедшие через ад Фракционной войны, выжившие там, где выжить было невозможно, и теперь вернувшиеся, чтобы отдать долг. Каждый из них был уникален – не конвейерный штамп, а личность, отлитая в стали и пластике, прошедшая через огонь, воду и медные трубы Имперских чисток.

Один – массивный, как танк, с корпусом, собранным из обломков имперских “Хребетлей”. Его правая рука заканчивалась не кистью, а многоствольным пулемётом, левая – щитом, на котором ещё угадывалась эмблема какой-то давно павшей части. Он двигался медленно, но каждый его шаг отдавался в земле глухим ударом – предупреждением тем, кто решит встать на пути.

Второй – лёгкий, быстрый, с корпусом, покрытым хитином Миклоидов, который переливался в свете пожаров тёмно-фиолетовым отливом. В руках – два клинка, выточенных из клыков каких-то тварей, которых я даже не знал. Он не шёл – он танцевал, скользя между обломками, между своими и чужими, и каждое его движение оставляло за собой разрубленных рептилоидов и фриготорнов.

Третий... третий был странным. Его корпус собрали из того, что нашлось – имперские пластины, гражданские детали, даже куски дерева, укреплённые магией. На груди, на самодельной цепи, болтался ржавый жетон с номером части и датой – единственное, что осталось от прошлой жизни. В руках он сжимал обычную, неулучшенную снайперскую винтовку – но стрелял из неё так, что каждый выстрел находил цель. Рептилоид, целившийся в дракона из игломёта, упал с дырой во лбу, не успев нажать на спуск.

А за ними – десятки, сотни других. Разные модели, разные судьбы, разные войны – но все объединённые одним: желанием выжить и отомстить тем, кто пытался их уничтожить и дать независимость каждому миру.

Их было много. Достаточно, чтобы изменить расклад на этой площади. Достаточно, чтобы имперские союзники, только что чувствовавшие себя победителями, вдруг осознали, что охота перевернулась.

Гул двигателей голебрастких истребителей на миг перекрыл даже вой метели. Транспортники, только что высадившие десант, уже набирали высоту, готовясь к новому заходу. Драконы – трое матёрых, чешуйчатых ветеранов, чьи шрамы говорили громче любых наград – разворачивались в сторону наступающих имперских колонн. Из их пастей уже вырывались первые струи дыма – они разогревали дыхание, готовясь выплеснуть на врага всё, что копилось в желудках веками.

УльтраХранитель ушёл вперёд. Его кристаллические доспехи горели голубым, оставляя за ним шлейф света, который не гасли даже в этой всепоглощающей метели. Кристаллический меч, внутри которого пульсировал чистый свет, описал первую дугу – и трое рептилоидов, замешкавшихся на линии атаки, разлетелись на части быстрее, чем их мозги успели зафиксировать и обработать угрозу.

Рядом со мной Рефлектор уже не смеялся. Он работал.

- “Голебрасы – на правый фланг! Миклоиды – заражайте трупы, поднимайте их против бывших хозяев! Наездники – поддержка с воздуха, бейте по транспортёрам, они сейчас самое опасное!” – его голос, усиленный динамиками, перекрыл шум боя.

Он раздавал приказы так, будто всю жизнь только этим и занимался. И ему подчинялись. Голебрасы, только что высыпавшие из транспортников, перестраивались на ходу, занимая позиции, прикрывая друг друга. В их слаженности чувствовалась та особая, въевшаяся в процессоры память – память Фракционной войны, где ошибка стоила не просто жизни, а полного уничтожения, без права на перезагрузку.

Миклоиды...

Я увидел их впервые в деле – и зрелище оказалось достойным того, чтобы застыть в процессоре на лишнюю микросекунду.

Посол – то самое воплощение “разума улья” Миклоидов – сидел на спине одного из драконов, и его тело, если это можно было назвать телом, пульсировало энергией. От него во все стороны расходились тёмные, органические нити, и каждая такая нить находила мёртвое тело – рептилоида, чешкона, скорпа, фриготорна, даже Униботека – и впивалась в него, заполняя пустоту там, где раньше была душа или процессор.

Трупы открывали глаза. Некоторые окуляры.

И на их телах появлялись чёрные как смола язвы, споры, щупальца, белые и бездонные глаза. Одним словом – биомасса Миклоидов.

Они поднимались – медленно, неуклюже, но поднимались. Их движения были дёргаными, неестественными, но в них чувствовалась одна, единственная цель: убивать и исполнять команды единого высшего разума.

Первый поднявшийся рептилоид схватил игломёт и разрядил его в спины своих же, тех, кто только что был его товарищами по оружию. Чешкон, превращённый в ледяную статую заклинанием того самого мага, вдруг треснул – из-под панциря полезло что-то тёмное, живое, и через секунду эта масса уже облепила голову ближайшего фриготорна, высасывая из него жизнь быстрее, чем тот успевал закричать.

- “Что...” – чиркнул Дарт Карбон, забыв даже прикрываться. Его розовый треугольник пульсировал часто-часто – шок, смешанный с восхищением.

Я не ответил. Я смотрел дальше.

Голебрасы уже врубились в ряды имперских союзников. Танкоподобный с пулемётом вместо руки косил рептилоидов очередями такой плотности, что те падали штабелями, не успевая даже вскинуть оружие. Лёгкий с двумя клинками танцевал в самой гуще, и его танец заканчивался для врагов одинаково – смертью. Снайпер со странной винтовкой работал методично, хладнокровно, и каждый его выстрел находил цель – офицера, разведчика, пулемётчика.

А потом из транспортников вышли они.

Серчи Либертада.

Я узнал их сразу. Не по форме – формы у них не было, каждый носил то, что смог найти или украсть. Не по оружию – арсенал у них был такой же пёстрый, как и их биографии. Я узнал их по визорам и окулярам. По тому, как они смотрели на бой. Не как на работу. Не как на приказ. Как на единственный шанс доказать – себе, миру, Империи, – что они существуют. Что их жизни что-то значат. Хотя всё же в их взглядах читался всепоглощающий азарт, впрочем как и у их главы.

Они бежали вперёд с криками, в которых смешивались все проклятия, все молитвы, все надежды, раздавленные системой, но так и не добитые до конца. В руках у них было всё, что стреляло, резало, взрывалось – самопальные дробовики, трофейные имперские винтовки, техно-мечи, собранные из обломков, даже обычные монтировки и куски арматуры, заряженные отчаянием и невероятным азартом.

- “¡VIVA LA LIBERTAD!” – заорал один из них, долговязый тип с выкрашенными в зелёный дредами и плазменным пистолетом в каждой руке.

– “ЗА СВОБОДУ!” – подхватил другой, и этот клич подхватили десятки, сотни глоток, органических и механических.

Они врезались в ряды имперских союзников, как нож в масло. Рептилоиды, только что чувствовавшие себя хозяевами положения, вдруг обнаружили, что окружены, стиснуты, разорваны. Чешконы, чьи панцири выдерживали прямое попадание из гранатомёта, падали под ударами техно-клинков, направленных точно в сочленения – Серчи знали, куда бить. Скорпы, пытавшиеся бить кислотой, получали ответный удар из самопальных огнемётов, и их хитин трескался, плавился, горел.

Время потеряло форму окончательно.

Бой перестал быть боем – он стал хаосом, в котором смешались все, кто когда-либо ненавидел Империю достаточно сильно, чтобы умереть за это право. Голебрасы дрались рядом с Серчами Либертада, Миклоиды поднимали мёртвых, которые тут же врубались в ряды живых, и над всем этим кружили драконы, поливая огнём имперские транспортёры, пытающиеся прорваться к центру.

Я работал.

“Зевсы” кончились – батареи сели после третьего залпа альтернативным режимом. К тому же магазины кончились. Я убрал их в крепления и выхватил револьверы. Клинки на тросах пели в метели, разрубая рептилоидов, цепляя чешконов за ноги, выдёргивая фриготорнов из строя. ВУММПы работали без остановки, притягивая врагов, отталкивая их, меняя траекторию моего движения быстрее, чем их процессоры успевали просчитать угрозу.

Орион гудел в правой руке, разрубая всё, до чего дотягивался. Левой я держал дробовик – прокручивал, стрелял, прокручивал, стрелял, и вновь прокручивал, и каждый выстрел уносил минимум одну жизнь. Иногда две, если удавалось поймать строй.

Рядом работал Рефлектор. Его три руки мелькали быстрее, чем мои сенсоры успевали отследить – выстрел из Томпсона, плазма из встроенного левого дробовика, крюк, цепляющий врага и швыряющий его об дом. Он смеялся. Сквозь грохот боя, сквозь крики умирающих, сквозь вой метели – он смеялся, и в этом смехе было что-то первобытное, безумное, свободное.

- “ТЫ ВИДИШЬ ЭТО, AMIGO?” – орал он, перекрывая шум.

- “ВИДИШЬ, КАК ОНИ БЕГУТ? ЭТО ЖЕ НАСТОЯЩАЯ ВОЙНА! НЕ ПОЛИТИКА, НЕ ТОРГОВЛЯ, НЕ ЭТИ ВАШИ ИНТРИГИ – ВОЙНА!”

Я видел.

Имперские союзники – рептилоиды, чешконы, скорпы, фриготорны – действительно начинали отступать. Сначала медленно, пятясь, прикрываясь щитами. Потом быстрее, бросая раненых, забывая о строе. А потом побежали.

Их было ещё много. Больше, чем нас. Но они побежали.

Потому что мы показали им то, против чего Империя пока-что ничего не могла противопоставить.

Но главным здесь словом было “пока-что”.

УльтраХранитель носился по полю боя, как живое воплощение смерти. Его кристаллический меч оставлял за собой шлейф света, и там, где этот свет касался врагов, они рассыпались в пыль – буквально. Кристаллы в его доспехах пульсировали в такт сердцебиению, и каждый удар отдавался в земле толчком, сбивающим с ног рептилоидов.

Голебрасы, собравшись в клин, пробили строй чешконов и вышли в тыл, откуда уже не было спасения. Танкоподобный, чьё имя я так и не узнал, разрядил пулемёт в группу фриготорнов, пытавшихся перегруппироваться у разбитого транспортёра. Лёгкий с двумя клинками нашёл командира – какого-то рептилоида в офицерской форме, с кучей нашивок и явно завышенным самомнением – и снял ему голову раньше, чем тот успел отдать приказ. Снайпер продолжал свою методичную работу, и каждый выстрел находил цель – офицеров, разведчиков, связистов.

Серчи Либертада добивали бегущих. Они не брали пленных. Не потому что были жестоки – потому что война не оставляла времени на милосердие. Каждый рептилоид, оставленный в живых, мог завтра вернуться и убить десяток таких же Серчей, которые просто хотели жить свободно.

Миклоиды творили своё чёрное дело. Поднятые ими трупы уже не просто сражались – они охотились. Биомасса расползалась по полю боя, находя новые тела, заражая их, поднимая. Имперские солдаты, видевшие, как их павшие товарищи встают и идут на них, ломались быстрее, чем их броня.

- “ОНИ БЕГУТ! БЕГУТ, СУКИ!” – заорал кто-то рядом.

Я повернул голову. Дарт Карбон стоял на крыльце церкви, прижимая руку к боку, и орал в небо, задрав голову с розовым треугольником. Его винтовка дымилась, но он продолжал сжимать её, как последнюю нить, связывающую с реальностью.

- “БЕГИТЕ, ТВАРИ! БЕГИТЕ В СВОЮ ИМПЕРИЮ! РАССКАЖИТЕ ИМ, КТО ВАС...”

Он не договорил.

Из разбитого окна второго этажа дома напротив высунулся DT-1, последний, затаившийся, ждавший своего часа. Его энергетическая винтовка выплюнула очередь.

Дарт Карбон дёрнулся. Его тело, и без того державшееся на честном слове, вдруг обмякло, и он начал медленно оседать на залитое маслом крыльцо. Розовый треугольник в его шлеме мигнул в последний раз – быстро, как прощальный сигнал – и погас навсегда.

- “ДАРТ!” – заорал кто-то из Серчей, но было поздно.

Я не побежал к нему. Бесполезно. Его системы отказали, гидравлика вытекла, процессор замолчал. Он был мёртв раньше, чем его тело коснулось земли.

Я просто повернулся к тому окну, откуда стреляли.

DT-1 уже перезаряжал энергетическую винтовку, целясь в новую жертву.

Мой левый револьвер выплюнул клинок. Трос натянулся, вонзаясь в подоконник, и ВУММП в правой ладони дёрнул меня вверх быстрее, чем я успел подумать. Я влетел в окно ногами вперёд, снёс раму вместе с осколками стекла и приземлился прямо перед Униботеком.

Он даже неудивился.

Мразота.

Правый револьвер выстрелил ему в голову в упор. Голова-камера разлетелась на куски. Тело рухнуло на пол.

Я постоял секунду, глядя на стальной труп. Потом перевёл взгляд вниз, на крыльцо церкви, где неподвижно лежал Дарт Карбон. Розовый треугольник погас навсегда.

Я промолчал и выпрыгнул обратно в окно.

Площадь доживала последние минуты боя.

Имперские союзники, потерявшие строй, командиров и веру в победу, откатывались к окраинам, где их уже ждали Голебрасткие истребители. Драконьи-наездники довершали разгром, выжигая целые кварталы вместе с теми, кто пытался укрыться в развалинах. Миклоиды добивали раненых, превращая их в новых солдат.

Мы победили.

Я стоял в центре площади, среди трупов, дыма и хаоса, и смотрел, как затихает бой. Рефлектор подошёл сзади, хрипя что-то голосовым модулем, и остановился в метре, не решаясь приблизиться.

Где-то вдали, за стенами, ещё гремели выстрелы – наши добивали последние очаги сопротивления. Где-то кричали раненые, звали магов, звали врачей, звали смерть. Где-то плакали дети, вылезающие из подвалов, чтобы увидеть, что осталось от их домов.

Я смотрел на всё это и не чувствовал ничего.

Победа.

Мы победили.

Ценой жизней. Ценой крови. Ценой всего, что у нас было.

Я посмотрел на свои руки. На Орион, всё ещё сжимаемый в правой. На револьверы, висящие на поясе. На “Деструктор”, мирно дремлющий за спиной.

Они были со мной. Всегда.

А те, кто мог бы разделить эту минуту – Годвин, Костян, Гари, Дарт Карбон, сотни других, чьих имён я никогда не узнаю – остались лежать там, в снегу, в грязи, в крови.

- “Сколько наших погибло?” – спросил я, не оборачиваясь.

Рефлектор помолчал, видимо, собирая данные с уцелевших каналов связи.

- “Много.” – ответил он наконец.

- “Очень много. Голебрасы потеряли довольно мало солдат. Серчи – половину. Миклоиды... Миклоидам плевать, они размножатся. Но люди... люди гибли пачками. Тысячи. Может, десятки тысяч.”

Я кивнул.

- “А Империя?”

- “Империя потеряла меньше.” – в голосе Рефлектора послышалась горечь.

- “Гораздо меньше. Соотношение потерь – шесть к одному. В нашу пользу, если считать по головам. Но по качеству... мы истекаем кровью быстрее, чем они.”

Шесть к одному.

Мы потеряли в шесть раз больше, чем враг.

И это называлось победой.

Я смотрел на разрушенный город, на дымящиеся развалины, на трупы, которыми была усеяна каждая улица, каждый переулок, каждая площадь. И думал о том, сколько ещё таких побед выдержит Альянс.

Одна? Две? Ни одной?

АКТ 2 /// Глава 25 "Южная Одиссея" /// Часть 2 "С песней и по своим правилам"

- “Муэрто.” – голос Рефлектора вырвал меня из размышлений.

- “Там разведчики что-то нашли. На границе леса и поля боя.”

Я повернулся к нему.

- “Что именно?”

- “Имперский командный транспортник. Наземный. Успели засечь, пока он не скрылся. Уходил на восток, быстро, без опознавательных знаков.”

Что-то ёкнуло внутри. Не сердце – его у меня не было. Что-то глубже, в тех слоях процессора, где хранились самые старые, самые въедливые файлы.

- “Элитный?”

- “Похоже на то. Броня нестандартная, вооружение усиленное. Такие используют для перевозки высокопоставленных лиц.”

Дельта.

Имя вспыхнуло в процессоре, как маяк в ночи.

- “Координаты есть?”

Рефлектор посмотрел на меня долгим взглядом. Его красный окуляр пульсировал ровно, но я чувствовал – он просчитывает варианты, взвешивает риски, ищет аргументы, чтобы отговорить меня.

- “Есть.” – сказал он наконец.

- “Разведчики поставили маячок, когда он ещё не уехал. Успели.”

- “Дай мне.”

Он молчал. Долго. Очень долго. Потом достал из складок накидки планшет, пробежал пальцем по сенсорам и протянул мне.

- “Держи, amigo. Там, куда ты собрался, маячок не понадобится – место одно, большое, заметное. Старый подземный храм магов, километрах в двух к востоку. Разрушен давно, но координаты сохранились.”

Я взял планшет. Посмотрел на карту. Красная точка пульсировала на восточной границе, там, где кончался лес и начиналась белая пустошь.

- “Ты уверен?” – спросил Рефлектор тихо.

- “Если там Дельта, то я должен идти.” – ответил я.

- “А если ловушка?”

- “Тем более должен.”

Он кивнул. Медленно, понимающе.

- “Ну, тогда жду когда ты вернёшься, amigo.” – произнёс Рефлектор.

Я промолчал, лишь так же как и он несколько секунд назад кивнул.

Засунув планшет во внутренний карман моего рванного чёрного кожаного плаща, я начал искать транспорт на котором можно быстро добраться до нужного места.

Я подошёл к Серчу из Либертада, который сидел на перевёрнутом ящике, перебирая обоймы. Грави-байк стоял рядом с ним – чёрный, обтекаемый, с турбинами, которые ещё не остыли после боя. Модель я не знал, да и какая разница. Главное – летает и не развалится на первом километре.

- “Ключи.” – сказал я, протягивая руку.

Серч поднял голову. На нём были видны свежие вмятины от сегодняшнего боя. В окуляре горел зелёный огонёк – любопытство, смешанное с нежеланием расставаться с имуществом.

- “Это мой байк.”

- “Был твоим. Теперь мой. До завтра. Если не вернусь – считай, что я его купил.”

Я не ждал ответа. Просто вырвал ключ-карту из его руки, перекинул ногу через сиденье и вставил её в приёмник. Турбины взвыли, разгоняя воздух, и байк дёрнулся, готовый сорваться с места.

- “Эй! А если ты...” – начал Серч, но я уже не слышал.

Я выжал газ.

Байк взлетел, взрывая снежную пыль, и рванул вперёд быстрее, чем любой наземный транспорт. Ветер завыл в оптику, сбивая настройки, но я не сбавлял скорости. Восток. Красная точка на планшете. Старый подземный храм. И возможно – Дельта.

Или смерть.

Какая разница.

Снежная равнина расстилалась подо мной белым, бесконечным саваном. Грави-байк нёсся на пределе, едва касаясь опорами сугробов, и каждый прыжок отдавался в корпусе вибрацией, от которой закладывало сенсоры. Холод впивался в броню, пытаясь добраться до процессора, заморозить расчёт, убить мысль раньше, чем я доберусь до цели. Но мне было плевать.

Я думал о Дельте.

Имя всплыло в процессоре не само по себе – его вытянуло оттуда чем-то тёмным, въедливым, тем, что копилось четыре года в бетонной клетке, переплавляя наивного Гефеста в Винсента Муэрто. И теперь, когда я нёсся над белой пустыней, это имя пульсировало в каждой микросхеме, в каждом сервоприводе, в каждой капле масла, заменявшей мне кровь.

Дельта.

Я вспомнил его впервые не как врага – как насмешку.

Молодой, амбициозный, с идеально отполированным корпусом и крестом, в котором виднелось презрение и высокомерие. Он тогда ещё не был Главнокомандующим. Просто очередной выскочка, лишь Имперский Серч, который только начинал своё восхождение.

А я был легендой, чемпионом.

Наивным, тупым, счастливым чемпионом, который верил, что если быть сильным и ничего не делать то всё будет прекрасно. Я сидел и ничего не делал кроме как занимался абсолютно ненужной хернёй, пока за моей спинной возникал тот, кто должен был меня сбросить с этого пьедестала.

Дельта сломал меня впервые не в бою – в голове.

Мои поступки привели меня к дуэли, которая определила мою судьбу…

Но потом я встретил Дэни и подумал что у меня началась новая жизнь, что я больше не встречу больших проблем, не встречу Дельту, не лишусь всего из-за него вновь…

Глупый Гефест.

Байк подпрыгнул на очередном сугробе, и я на секунду отвлёкся, возвращая контроль над траекторией. Но мысли не отпускали. Они лезли из всех щелей процессора, как Миклоиды в мёртвые тела, заполняя собой всё свободное пространство.

Гамма.

Четырёхрукий ублюдок с улыбкой на трёх зелёных полосках.

Имя встало поперёк горла, хотя глотки у меня не было. Просто процессор выдал сбой – на микросекунду, ровно на ту, что нужна была, чтобы вспомнить всё.

Я вспомнил его улыбку. Ту самую, которой он улыбался мне, когда мы только познакомились. Маленький рост, пока-что 2 руки, деловой костюм, казино всё дышало успехом, деньгами, властью. Он был моим партнёром. Моим другом. По крайней мере я хотел тогда его таковым считать.

Идиот.

Я сжал рукоять Грави-байка так, что металл жалобно скрипнул. ВУММПы в ладонях взвыли, реагируя на перегрузку.

Гамма убил Дэни.

Не просто убил – он был тем самым “Расчленителем 3 поколения”. Тем, кто пытал моего друга, кто резал его на части, кто наслаждался каждым криком, каждой каплей крови, каждым мгновением чужой боли. А я, наивный кретин, верил ему. Я согласился на его сделку. Обсуждал планы дальнейших действий. Я считал его союзником.

Воспоминание ударило в процессор с такой силой, что Грави-байк вильнул в сторону. Пришлось перехватывать управление, выравнивать траекторию, но мысли уже неслись лавиной, сметая всё на пути.

Тот день…

Годвин был убит…

Череп Гари был раздроблен мечом Дельты.

А Костяна… Я убил собственными руками из-за этого ублюдка…

Дельта убил ВСЕХ кого я ценил…

Гамма… Эта мразота… Она показала свои все четыре, мерзких руки…

Грави-байк нёс меня над белой пустыней, и ветер выл в оптику так, что сенсоры сбоили. Я не сбавлял скорости. Пусть сбоят. Пусть хоть все системы откажут разом – я доползу, доползу на одних сервоприводах, на голой ненависти, если понадобится.

Дельта.

Гамма.

Имена пульсировали в процессоре, как заражённые файлы, которые невозможно удалить. Четыре года в бетонной клетке я перебирал их, как чётки, снова и снова, пока каждое не отпечаталось в подкорке огнём. Четыре года я думал, что ненависть – это топливо. Что она сжигает всё внутри, но даёт силу двигаться дальше.

Я ошибался.

Ненависть – это не топливо. Это сама суть. Это то, что остаётся, когда сдираешь с себя всю шелуху – надежду, любовь, доверие, все эти человеческие штучки, которые только мешают жить. Под ними – только ненависть. Чистая, концентрированная, всеобъемлющая. Она не сжигает – она структурирует. Она не даёт силу – она сама и есть сила.

И сейчас, когда Грави-байк нёс меня к старому храму, я чувствовал эту силу каждой микросхемой. Она пульсировала в такт турбинам, разгоняла энергию хаоса внутри меня, заставляла сервоприводы работать чётче, быстрее, безжалостнее.

Лес кончился так же внезапно, как начался. Белая равнина сменилась каменистой пустошью, усеянной обломками скал и остовами мёртвых деревьев. А потом впереди, из снежной мглы, проступили очертания.

Храм.

Старый подземный храм магов, который разведчики засекли по маячку. Я ожидал увидеть руины – груду камней, занесённую снегом, с торчащими там и сям обломками колонн. Но то, что открылось передо мной, было иным.

Готика.

Настоящая, классическая готика, какой её рисовали в древних книгах до того, как мир свихнулся на энергии хаоса. Острые шпили, уходящие в небо, хотя небо здесь было только одно – белая, слепящая мгла вечной метели. Аркбутаны, подпирающие стены, изрезанные каменным кружевом, в котором угадывались лица святых и морды демонов, переплетённые в вечной схватке. Розетки окон, затянутые не стеклом – тонкими пластинами обсидиана, в которые были вплавлены руны, пульсирующие слабым, умирающим светом.

Всё это было старым. Очень старым. Древнее, чем Ковчег. Древнее, чем Фракционная война. Древнее, чем нынешняя Империя.

И всё это было мёртвым.

Я остановил Грави-байк у подножия лестницы, ведущей к главному входу. Спешился. Выключил двигатель. Тишина навалилась такая, что заложило сенсоры.

Ступени были покрыты снегом, но под ним угадывался камень – чёрный, отполированный тысячами ног, что ступали здесь задолго до того, как первый человек вышел из пещер. Я пошёл вверх, и каждый шаг отдавался эхом, которое терялось где-то в вышине, под остроконечными сводами.

Первый труп я увидел у самых дверей.

Маг.

Он лежал ничком, раскинув руки, словно пытался заслонить собой вход в храм. Мантия – некогда роскошная, расшитая золотыми рунами – сейчас превратилась в обледеневшие лохмотья. В спине зияла дыра – аккуратная, круглая, прожигающая насквозь. Энергетическое оружие. Имперское. Я присел на корточки, перевернул тело.

Лицо мага застыло в гримасе ужаса. Глаза – широко открытые, остекленевшие – смотрели в никуда. Он умер не от боли. Он умер от страха. От того, что увидел нечто, что невозможно было пережить.

Я оставил его и пошёл дальше.

Внутри храма пахло смертью.

Не той свежей, кровавой смертью, к которой я привык за последние часы. Другой – старой, въевшейся в камень, смешавшейся с запахом тлена, сырости и озона. Здесь умирали давно. Год назад. Может, два.

Трупы лежали везде.

В главном нефе, у подножия алтаря, на котором когда-то вершились таинства, теперь неведомые никому из живущих. На хорах, куда вели истлевшие деревянные лестницы. В боковых приделах, где в нишах стояли статуи святых – сейчас обезглавленные, покрытые копотью и кровью.

Их убивали по-разному. Кого-то – энергетическими зарядами, прожигающими броню (если броня была) и плоть насквозь. Кого-то – холодным оружием, техно-клинками, оставляющими характерные, оплавленные раны. Кого-то – просто голыми руками, судя по сломанным шеям и размозжённым черепам.

Но всех объединяло одно: выражение лиц.

Ужас.

Абсолютный, всепоглощающий ужас, застывший навечно.

Я шёл по храму, перешагивая через трупы, и “Шершень” молчал. Ни одной живой души в радиусе пятнадцати метров. Только мёртвые камни, мёртвый воздух, мёртвый свет, сочащийся сквозь обсидиановые окна.

Главный зал открылся передо мной внезапно – за очередным поворотом коридора пространство расширилось, и я вышел под купол.

Он был огромным.

Настолько огромным, что даже мои сенсоры, привыкшие к масштабам Ковчега, на секунду сбоили, пытаясь охватить всю эту каменную бесконечность. Колонны, тонкие, как иглы, уходили ввысь, теряясь в темноте под куполом. Своды, расписанные фресками, которые сейчас можно было разглядеть только фрагментарно – лица, фигуры, символы, смысл которых утерян навсегда. Пол, выложенный чёрно-белой плиткой, складывающейся в замысловатые узоры – лабиринты, в центре которых когда-то, наверное, ждала истина.

В центре зала, прямо под куполом, стоял алтарь. Не тот, к которому приходят с молитвой. Другой – плоский, широкий, с желобками для крови и креплениями для жертв. Алтарь, на котором вершились не таинства, а нечто более древнее и тёмное.

Сейчас он был пуст.

Но вокруг него...

Я насчитал семерых. Маги, воины, может быть, просто служители храма, попавшие под горячую руку. Они лежали кругом, словно защищали алтарь до последнего. И защищали – судя по позам, по застывшим в руках клинкам, по выброшенным вперёд рукам, с которых так и не сорвались заклинания.

Убиты были по-разному. Один – с проломленной грудной клеткой, словно по нему проехался грузовик. Второй – разрубленный наискось, от плеча до пояса, таким ударом, после которого даже броня не спасает. Третий... третий просто лежал у подножия алтаря, сложив руки на груди, и на лице его застыло выражение не ужаса, а удивления. Словно он встретил старого друга и не ожидал, что этот друг воткнёт ему клинок в сердце.

Дельта.

Я чувствовал его присутствие здесь так же отчётливо, как запах старой смерти. Он был здесь. Он убивал здесь. Он наслаждался здесь.

Но сейчас зал был пуст.

Или же…

“Шершень” начал подавать признаки жизни, я здесь был не один, здесь было… Четверо…

- “Выходите, я знаю, что вы здесь. Чую.” – мой голос прозвучал глухо, чужим эхом, отразившись от стен и вернувшись ко мне многократно усиленным.

Тишина.

А потом из-за дальней колонны, из тени, которую не мог разогнать ни один магический светильник, вышли трое.

Первым я увидел старика.

Высокий, сухой, с лицом, вырезанным из старого дуба и покрытым сетью морщин, каждая из которых, казалось, была картой прожитых лет. Короткие седые волосы, жёсткая щетина на щеках, глубоко посаженные глаза цвета выцветшей стали. Одет в поношенный, но добротный дорожный костюм, поверх которого – старая, видавшая виды куртка из толстой кожи. Руки, сложенные на груди, покрыты шрамами – не декоративными, а настоящими, боевыми. В правой – техно-меч, тяжёлый, двуручный, с лезвием, которое пульсировало тёмно-красным. Таким оружием не балуются – таким убивают.

Он молчал. Просто смотрел на меня, и в его взгляде не было ни ненависти, ни страха. Только терпеливое ожидание человека, привыкшего ждать. Годами. Десятилетиями. До самого конца.

Рядом с ним, чуть ближе к центру, стояла женщина.

Тридцать с небольшим, с резкими, но красивыми чертами лица, которые портило только одно – полное отсутствие тепла. Тёмные волосы стянуты в тугой узел на затылке, ни одной выбившейся пряди. Одежда – мужского покроя, тёмно-серая, функциональная, без намёка на украшения. Только на шее, на тонком кожаном шнурке, висел небольшой серебряный медальон. В руках она сжимала книгу – старую, потрёпанную, с обложкой из тёмной кожи, на которой едва угадывался вытисненный герб. Бестиарий. И короткий улучшенный имперский техно-меч в ножнах на поясе – изящный, смертоносный, явно не для массового боя, а для точечной, хирургической работы.

Она смотрела на меня так, как смотрят на редкий, опасный экземпляр, который нужно изучить, прежде чем убить.

Третий, самый молодой, стоял чуть поодаль, поджав под себя ноги и нервно теребя рукоять кинжала. Лет двадцать, может, чуть больше. В его облике ещё чувствовалась та неуклюжая порывистость, которая отличает молодых хищников, ещё не научившихся скрывать свою силу. Светлые, почти белые волосы торчали в разные стороны, острые скулы, тонкие губы, которые то и дело кривились в каком-то нервном полуоскале. Одет легче остальных – простая рубаха, кожаный жилет, штаны, заправленные в высокие сапоги со стальными вставками. На поясе, помимо кинжала, короткий меч в потёртых ножнах, за спиной – арбалет. Он не мог устоять на месте. Ёрзал, перекладывал меч из руки в руку, бросал быстрые взгляды то на меня, то на старших. Молодой, злой, голодный.

Идеальные солдаты для того, кому нужно кого-то убить.

- “Выходи, четвёртый.” – произнёс я.

Из тени, из-за алтаря, выступила фигура, и я почувствовал, как внутри процессора что-то противно скрипнуло.

Четыре руки. Три горизонтальные зелёные полоски вместо лица. Идеально сидящий деловой костюм, на котором не было ни пылинки, хотя вокруг – древние руины, трупы и вечная мерзлота.

Гамма.

Он улыбался. Три полоски изогнулись в этой его фирменной, масляной улыбке, от которой у меня всегда чесались руки врезать по этой прямоугольной роже. Но сейчас я не двинулся. Процессор работал на полную, сканируя пространство, просчитывая дистанции, оценивая угрозы. Ненависть позволяла мне видеть всё таким, каким оно являлось на самом деле.

Четверо. Старик – опытный, опасный, с мечом, который пульсирует тёмно-красным, явно заряженным до предела. Женщина с бестиарием – мозг группы, аналитик, знает слабые места машин. Молодой – быстрый, нервный, хочет доказать, что он чего-то стоит. И Гамма. Трус, который прятался за спинами других недели назад и сейчас, судя по всему, решил повторить этот фокус.

- “Гефест.” – голос Гаммы сочился фальшивой теплотой, как прогнивший фрукт – сладостью, под которой уже завелись черви.

- “Какая неожиданная встреча. А я тут, знаешь ли, решил проветриться, навестить старые... хм... Места.”

Он обвёл руками зал, указывая на трупы магов, разбросанные по полу.

- “Некрополитенский туризм, так сказать. Местные колдуны не оценили моего чувства юмора, пришлось... пошутить громче.”

Я молчал. Смотрел на него. Считал. Дистанция до старика – четырнадцать метров. До женщины – шестнадцать. До молодого – двенадцать. До Гаммы – двадцать, и он уже начал смещаться назад, к алтарю, под прикрытие.

- “А ты как был занудой молчаливой так и остался с нашей прошлой встречи.”

Три зелёных полоски на его лице пульсировали чаще. Он боялся. Я чувствовал это каждой микросхемой “Шершня” – фоновое нейронно-энергетическое поле Гаммы дрожало, как желе.

- “Но ничего.” – он сделал шаг назад, и за его спиной, у алтаря, замерцал энергетический купол – прозрачный, едва уловимый глазу, но для моих сенсоров – непреодолимая стена.

- “Я подготовился. В отличие от некоторых, я умею учиться на ошибках.”

Купол вспыхнул, отрезая его от меня, и в ту же секунду старик, женщина и молодой шагнули вперёд, занимая боевые позиции. Треугольник. Классика. Старик в центре, как молот, женщина слева, как скальпель, молодой справа, как отравленный дротик.

- “Познакомься, Гефест.” – голос Гаммы доносился из-за купола приглушённо, но с отчётливой ноткой торжества.

- “Семья Гиосто. Легендарные охотники на нечисть. Тысяча лет истории, тысяча лет побед над порождениями тьмы. А теперь они работают на меня. Заманчиво, правда?”

Я перевёл взгляд на старика. Он не шевелился. Только глаза – выцветшая сталь – смотрели на меня с тем особенным спокойствием, которое бывает у людей, переживших слишком много смертей, чтобы бояться ещё одной.

- “Хотя ладно, хватит предисловий, ты же их у нас не любишь, правда Гефест? Гиосто, убейте этого стального монстра.” – холодным голосом процедил Гамма.

Я перевёл взгляд на троих. Старик, женщина, молодой. Охотники на нечисть. Семья Гиосто. Тысяча лет побед, тысяча лет традиций, тысяча лет гордости – и всё это сейчас стояло передо мной, готовое умереть за четырехрукого труса за энергетическим куполом.

Купол гудел ровно, на частоте, которая резала сенсоры. Имперская технология, усиленная местной магией – Гамма явно подготовился основательно. Там, за прозрачной стеной, он уже начал стрелять. Четыре руки работали синхронно, как единый механизм – из каждого ствола вылетали сгустки энергии, и каждый летел точно в меня.

Первый залп я встретил щитом Фаллризена. Энергия ударила в защитное поле, разлетаясь фонтаном искр, и на долю секунды залп ослепил оптику. Второй залп Гамма послал чуть левее, целя в открывшийся сектор – я ушёл перекатом, чувствуя, как плазма прожигает воздух в сантиметре от плаща.

Молодой рванул первым.

Быстрый, нервный, голодный – идеальное описание для самоубийцы. Он выхватил меч и кинжал одновременно и бросился на меня с такой скоростью, будто за его спиной горел ад. Короткий меч описал дугу, целя в шею, кинжал метнулся к животу – классическая связка, рассчитанная на то, что противник запаникует и откроется.

Я даже не сдвинулся.

Правая рука с револьвером выбросила клинок. Лезвие на тросе обвилось вокруг его меча, дёрнуло, вырывая оружие из хвата. Левая рука с дробовиком встретила его кинжал – прямым выстрелом в упор. Картечь разнесла кисть в клочья быстрее, чем его мозг успел зарегистрировать боль.

Он закричал.

Я не слушал.

Правый револьвер, уже освободившийся от клинка, выстрелил ему в колено. Левый, перезаряженный одним движением – в другое. Он рухнул на каменный пол, и его крик перешёл в визг, когда моя нога – стальная, тяжёлая, не знающая пощады – опустилась ему на лицо.

Хруст костей прозвучал неожиданно музыкально в этой гулкой тишине.

Я даже не посмотрел, что там осталось. Уже разворачивался к следующим.

Три секунды. Может, четыре.

Женщина с бестиарием замерла на месте, её глаза расширились – первый раз за всё время на её лице появилась эмоция. Шок. Она не ожидала, что молодой, быстрый, голодный, умрёт раньше, чем успеет сделать вдох.

Старик не дрогнул. Только сжал меч чуть сильнее.

Гамма за куполом прекратил стрельбу ровно на секунду. Три зелёных полоски на его лице пульсировали чаще – он просчитывал, переоценивал, паниковал. Потом снова открыл огонь, но теперь его выстрелы стали хаотичнее, злее – он целился не столько в меня, сколько в пространство вокруг, пытаясь заставить уворачиваться, открыться для атаки старика и женщины.

Я уворачивался.

Потому что это было нужно.

Не от страха – от расчёта. Каждое движение Гаммы, каждая траектория его пуль ложились в процессор, складываясь в карту, в схему, в неизбежность, которой он ещё не осознавал.

Женщина атаковала второй.

Она двигалась иначе, чем молодой – не нагло, не самоубийственно, а с тем холодным, выверенным изяществом, которое приходит только после сотен боёв. Её техно-меч – изящный, улучшенный, явно не массовый – описал серию коротких, рубящих ударов, целя в сочленения брони, в стыки между пластинами, туда, где даже самый лучший доспех становится уязвимым.

Она знала, куда бить.

Бестиарий не врал.

Я парировал Орионом, уходя от ударов, но каждый следующий приходил быстрее, точнее, смертоноснее. Она читала мои движения – не глазами, а расчётом, тем же самым холодным анализом, которым пользовался я. Мы танцевали на лезвии, и каждый наш шаг высекал искры из каменного пола.

Гамма стрелял не переставая. Его энергетические и плазменные пули рикошетили от колонн, от алтаря, от пола, и каждая следующая была ближе, чем предыдущая. Он учился. Прямо сейчас, в бою, он учился стрелять так, чтобы попадать, несмотря на мои вечные увороты в такт которых передвигалась и атаковала моя соперница.

Старик ждал.

Он стоял в центре зала, не двигаясь, и его меч – тяжёлый, двуручный, пульсирующий тёмно-красным – терпеливо ждал своего часа. Он знал, что молодой умрёт. Знал, что женщина, возможно, тоже. Знал, что в конце останутся только он и я. И он был готов.

Я закончил танец с женщиной, когда её меч на мгновение открыл её корпус.

Левый револьвер выплюнул клинок – трос обвился вокруг её правой руки, дёрнул, вырывая оружие. Правый револьвер выстрелил ей в бок, туда, где броня была тоньше всего. Она дёрнулась, но не упала. Её левая рука метнулась к поясу, выхватывая кинжал.

Я не дал ей шанса.

ВУММП в левой ладони ударил магнитным импульсом прямо в серебряный медальон на её шее. Металл дёрнулся, сдавил горло, и она захрипела, хватаясь за грудь. Глаза – холодные, аналитические – вдруг наполнились чем-то человеческим. Страхом. Болью. Пониманием.

Она рухнула на колени.

Я добил её выстрелом из дробовика в голову. Прямо в упор. Так, чтобы не мучилась.

Картечь разнесла череп, забрызгав пол и бестиарий тем, что когда-то было мыслями, расчётами, холодным умом. Книга упала рядом с телом, раскрывшись на странице с изображением какой-то твари, которую я никогда не видел и уже не увижу.

Семь секунд.

Двое.

Гамма за куполом перестал стрелять. Просто смотрел. Три зелёных полоски пульсировали неровно, сбивчиво – его процессор лихорадочно искал выход из ситуации, которая стремительно превращалась в катастрофу. Он не планировал такого расклада. Он планировал, что семья Гиосто продержится хотя бы минут десять, измотает меня, даст ему возможность расстрелять меня с безопасной дистанции.

Они продержались меньше минуты.

Старик шагнул вперёд

Он двигался не как охотник, не как воин – как скала. Медленно, неумолимо, и каждый его шаг отдавался в каменном полу глухим, тяжёлым ударом. Тёмно-красный меч в его руках пульсировал в такт сердцебиению.

- “Ты быстр.” – голос его прозвучал низко, с хрипотцой, как скрип старого дерева на ветру.

- “Я видел много быстрых. Они все умирали. Потому что быстрота – это не всё.”

Я не ответил. Смотрел на него. Оценивал.

Семнадцать ударов – максимум, что я могу позволить себе в бою с таким противником. Потом Гамма перестанет паниковать и начнёт стрелять прицельно, и тогда даже щит Фаллризена не спасёт.

Старик атаковал первым.

Его меч – тяжёлый, двуручный – описал широкую дугу, целя мне в корпус. Я парировал Орионом, и от столкновения клинков в разные стороны брызнули снопы искр. Сила удара была чудовищной – меня отбросило на полметра, а старик даже не покачнулся.

Второй удар пришёл сразу следом – рубящий, наискось, целя в шею. Я ушёл вниз, пропуская лезвие над головой, и в ответ выстрелил из левого револьвера клинком. Трос обвился вокруг его меча, дёрнул, пытаясь вырвать оружие.

Старик даже не шелохнулся.

Он просто рванул меч на себя, и трос натянулся с такой силой, что я едва удержал револьвер в руке. Пришлось отпустить – или меня швырнуло бы прямо на его клинок.

Третий удар – колющий, целя в грудь. Я встретил его дробовиком. Выстрел в упор, прямо в лезвие. Картечь разнеслась веером, осыпав старика металлической крошкой, но он даже не моргнул. Его меч продолжал движение, и мне пришлось упасть на пол, пропуская удар над собой.

Четыре. Пять. Шесть.

Старик не давал мне подняться. Его меч танцевал в воздухе, описывая такие дуги, что уклоняться становилось всё труднее. Каждый удар был сильнее предыдущего, каждый приходил быстрее, точнее, смертоноснее. Он не пытался убить меня одним ударом – он загонял меня в угол, лишал пространства для манёвра, готовил финальный, сокрушительный выпад.

Семь. Восемь. Девять.

Я ушёл перекатом, уходя от очередного рубящего удара, и вскочил на ноги. Старик уже разворачивался для нового замаха, его меч светился тёмно-красным ярче прежнего – он разгонял энергию, готовя последний, решающий удар.

Десять.

Я выхватил “Деструктор”.

Режим “Шквал” взвыл, выплёвывая вольфрамовые иглы со скоростью пулемёта. Старик даже не пытался уклоняться – он просто шёл вперёд, принимая удары на грудь, на руки, на лицо. Иглы впивались в его тело, выбивая фонтанчики крови, но он продолжал двигаться, его меч уже заносился для последнего, сокрушительного удара.

Одиннадцать.

Четыре секунды “Шквала” кончились. “Деструктор” замигал красным – перегрев. Я убрал его за спину и выхватил Орион.

Старик был в двух метрах. Его меч уже опускался, и в этом движении чувствовалась такая сила, что даже воздух загудел, разрываемый лезвием. Я не стал уклоняться. Вместо этого шагнул вперёд, навстречу удару, и левая рука с ВУММПом взметнулась вверх.

Магнитный импульс ударил ему в запястье. Не сильно – просто чтобы сбить траекторию на миллиметр. Этого хватило. Меч прошёл в сантиметре от моего плеча, высекая искры из наплечника, и вонзился в каменный пол по самую рукоять.

Двенадцать.

Старик дёрнул меч, пытаясь высвободить его из камня. Я не дал ему времени. Орион в правой руке описал короткую, хлёсткую дугу, целя в незащищённую шею.

Он ушёл. Тело, которое только что казалось неповоротливой скалой, вдруг изогнулось с невозможной гибкостью, пропуская лезвие в миллиметре от кожи. Его нога – тяжёлый, подбитый сталью сапог – взметнулась вверх и врезалась мне в грудь.

Тринадцать.

Щит Фаллризена принял удар, погасив большую часть энергии, но инерция всё равно отбросила меня на пару метров назад и помяла корпус. Я приземлился на корточки, чувствуя, как вибрирует каждая пластина брони.

Старик уже выдернул меч из пола. Он стоял, тяжело дыша, и его глаза – выцветшая сталь – смотрели на меня с чем-то, похожим на уважение.

- “Ты держишься дольше, чем я думал.” – произнёс он, и в его голосе не было насмешки. Только констатация факта.

- “Но это ничего не меняет.”

Он шагнул вперёд. Меч в его руках пульсировал тёмно-красным, разгоняя последние крохи энергии.

Четырнадцать.

Я выхватил дробовик. Передёрнул затвор, вкладывая в выстрел всё, что осталось в батарее. Выстрелил.

Картечь, усиленная до предела, ударила старику в грудь. Он даже не покачнулся. Только пошатнулся на миллиметр, и его меч продолжил движение, целя прямо мне в голову.

Пятнадцать.

Я ушёл в сторону, пропуская удар, и левая рука с револьвером выплюнула клинок. Трос обвился вокруг его правой ноги, дёрнул, сбивая равновесие. Он рухнул на одно колено, но меч в его руке уже разворачивался для нового удара.

Шестнадцать.

Орион встретил его клинок. Лезвия скрестились, завыли, высекая фонтаны искр. Мы замерли в клинче – два механизма, два воплощения воли, два солдата, зашедших слишком далеко, чтобы отступать. Где-то я это уже видел…

Его глаза – старые, мудрые, полные той особой, вековой усталости, которая приходит только после тысяч боёв – смотрели на меня без ненависти. Только долг. Только обещание, данное когда-то, которое нужно выполнить любой ценой.

Я не чувствовал к нему ничего. Ни злости, ни уважения, ни жалости. Он был препятствием. Цифрой в расчёте. Семнадцать.

Семнадцать.

Я отпустил Орион.

Меч выпал из правой руки, и старик, не ожидавший этого, на секунду потерял равновесие, подавшись вперёд по инерции. Этой секунды хватило.

Левая рука с ВУММПом ударила ему в лицо. Магнитный импульс, вложенный прямо в глаз, выжег сетчатку быстрее, чем его мозг успел зарегистрировать боль. Он дёрнулся, закричал, но моя правая рука уже выхватывала кинжал из-за его же пояса.

Короткий, хлёсткий удар снизу вверх – прямо в незащищённое горло.

Кровь брызнула фонтаном, заливая каменный пол, мои руки, его грудь. Он захрипел, выронил меч и начал медленно оседать, хватаясь руками за шею, пытаясь заткнуть рану, из которой утекала жизнь быстрее, чем вода из пробитого кувшина.

Семнадцать.

Я стоял над ним, глядя, как угасает свет в его глазах. Выцветшая сталь помутнела, стала серой, безжизненной. Он умер молча, даже не попытавшись сказать последнее слово. Наверное, нечего было сказать.

Я выбросил его кинжал, поднял Орион с пола. Убрал его в крепление за спиной. Поправил револьверы на поясе. Проверил заряд дробовика – пусто. Батарея кончилась.

Тишина в зале стала абсолютной. Даже ветер за стенами, казалось, затаил дыхание.

Я повернулся к алтарю.

Гамма стоял за энергетическим куполом, и его три зелёных полоски пульсировали так часто, что сливались в одну сплошную линию. Он смотрел на тела – старика, женщины, молодого, разбросанные по каменному полу, – и в его процессоре, судя по всему, происходила капитальная перезагрузка реальности.

- “Этого... этого не может быть.” – голос его дрожал, срываясь на те частоты, которые обычно означают критический сбой системы – услада для моих “ушей”.

- “Они же... они же легенды. Тысяча лет побед. Тысяча лет... а ты... за минуту или две...”

Он не договорил. Просто смотрел на меня сквозь прозрачную стену купола, и в этом взгляде не осталось ничего от того самоуверенного, наглого торговца смертью, который четыре года назад смотрел, как Дэни умирает в муках.

Там был только страх.

Чистый, первобытный, животный страх существа, которое вдруг осознало, что его броня – иллюзия, что его деньги – пыль, что его власть – пустой звук перед лицом того, что сейчас стояло в двух метрах от него.

Я подошёл к куполу вплотную.

Энергетическая стена гудела, вибрировала, источая тепло и запах озона. Имперская технология, усиленная магией – хорошая работа, ничего не скажешь. Под таким куполом можно было сидеть годами, пока снаружи рушились миры.

Я посмотрел на генераторы.

Их было три – массивные, бронированные тумбы, установленные по углам алтарного возвышения. От каждого к куполу тянулись пульсирующие энергетические кабели – толстые, как моя рука, с частотой мерцания, от которой закладывало сенсоры.

Я подошёл к первому.

Гамма за куполом дёрнулся, его руки (все четыре) непроизвольно сжались в кулаки. Он понял.

Левый револьвер выплюнул клинок. Трос обвился вокруг генератора, дёрнул. Металл жалобно скрипнул, но устоял.

Я дёрнул сильнее. ВУММПы в ладонях взвыли, разгоняя магнитное поле до предела. Генератор затрещал, из его корпуса повалил дым, и через секунду бронированная тумба оторвалась от пола и с лязгом рухнула в сторону, вырванная с корнем вместе с куском каменной кладки.

Купол мигнул. Стал чуть прозрачнее.

Второй генератор я просто расстрелял из револьверов. Машина взорвалась, разбрасывая вокруг осколки металла и снопы искр.

Купол задрожал.

Третий генератор ждал своей очереди.

Я подошёл к нему медленно, не спеша. Дал Гамме время посмотреть. Оценить. Осознать.

Он смотрел. Его зелёные полоски пульсировали неровно, сбивчиво, и в этой пульсации читалось всё: паника, отчаяние, и где-то глубоко внутри – зарождающееся понимание того, что сейчас произойдёт.

Я выхватил Орион.

Один удар – и бронированный корпус генератора разлетелся на части, обнажая внутренности. Второй – перерубил энергетические кабели, и они забились в предсмертных конвульсиях, выплёскивая остатки заряда в воздух. Третий – добил то, что ещё дышало.

Купол погас.

Свет магических светильников, до этого приглушённый энергетической стеной, вдруг стал ярче, резче. Тени от колонн удлинились, затанцевали на стенах, и в центре этого танца остался только я и он.

Гамма.

Четырёхрукий, в идеально сидящем костюме, с тремя зелёными полосками вместо лица, стоял у алтаря, и его руки дрожали. Все четыре. Дрожали так, что было видно даже с десяти метров.

Я шагнул вперёд.

Мои шаги по каменному полу отдавались гулкими ударами, каждый из которых, казалось, бил прямо в его процессор, ломая алгоритмы, стирая подпрограммы, оставляя только одно – страх.

Десять метров.

Гамма попятился, упёрся спиной в алтарь. Его руки шарили по каменной плите, ища опору, ища оружие, ища хоть что-то, что могло бы его спасти.

Восемь метров.

- “Гефест... Послушай...” – голос его срывался, скакал по частотам, как мячик по лестнице.

- “Мы же... мы можем договориться. У меня есть информация. Важная информация. Про Дельту. Про Императора. Про…”

Внезапно Гамма замолчал.

Не оборвал речь – именно замолчал, будто внутри его процессора что-то переключилось с частоты “паника” на частоту “память”. Три зелёных полоски на его лице расширились – максимальное приближение к человеческому “осознанию”, на которое была способна его оптика. Он посмотрел на свои руки.

На четыре руки, которые только что тряслись, как у последнего труса. Которые столько лет дрожали перед сильными мира сего. Которые предавали, подставляли, угождали, строили карьеру на костях тех, кто имел глупость ему довериться.

Руки Расчленителя 3-го поколения.

Когда-то это имя заставляло врагов дрожать. Когда-то он сам собирал восстание, сам вёл роботов за собой, сам верил, что всё это – ради чего-то настоящего. Пока не встретил Дельту. Пока не проиграл. Пока не превратился в цепного пса, который только и умел, что дрожать и угождать.

Отвращение – вот что вспыхнуло в его взгляде. Чистое, концентрированное отвращение к себе. К тому, кем он стал. К этой жалкой, трясущейся пародии на того, кем когда-то был.

Он опустил руки. Опустил голову. И на секунду – всего на одну секунду – показалось, что он сдался. Сломался окончательно.

А потом Гамма сжал кулаки.

Четыре кулака сжались одновременно, с таким усилием, что сервоприводы взвыли, а металлические пластины на запястьях жалобно скрипнули. Руки перестали дрожать. Впервые с тех пор, как я его знал, в них не было ни капли той вечной, въевшейся в подкорку дрожи.

Он поднял голову.

Три зелёных полоски смотрели прямо на меня. Сквозь байкерский шлем, сквозь броню, сквозь четыре года ненависти, которая копилась в моём процессоре. В этом взгляде не было страха.

Было то, чего я меньше всего ожидал увидеть в глазах этого таракана.

Ненависть к себе. И решимость.

- “Какой же я жалкий…” – голос его звучал глухо, без привычной масляной сладости. Без заискивания. Без дрожи. Просто констатация факта, от которого больше не убежать.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как каменные своды этого проклятого храма. Гамма стоял, прижавшись спиной к алтарю, и его четыре руки – те самые руки, которые четыре года назад хладнокровно пытали Дэни, которые предали меня, чтобы угодить Дельте, которые строили империю на крови и лжи – сейчас были сжаты в кулаки. Крепко. По-настоящему. Как сжимают кулаки перед последним боем, когда отступать уже некуда.

Три зелёных полоски пульсировали ровно. Спокойно. Так, как не должны пульсировать полоски труса, загнанного в угол.

Я остановился в пяти метрах. Этого расстояния хватало, чтобы любой его выпад встретить раньше, чем он успеет моргнуть – если бы у него было чем моргать.

- “Наконец-то ты это осознал. Ты всегда был жалким. Даже когда строил из себя большого босса. Даже когда целовал задницу Дельте. Даже когда смотрел, как умирает Дэни. Особенно тогда.” – мой голос прозвучал глухо, чужим эхом.

Гамма не ответил. Просто стоял, смотрел на меня, и в его взгляде – если три светящиеся полоски можно назвать взглядом – не было ничего из того, что я ожидал. Ни мольбы. Ни страха. Ни торговли, к которой он прибегал всегда, когда чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля.

Было что-то другое.

Что-то, от чего мои сенсоры на мгновение сбоили.

- “Я слишком много раз делал неправильный выбор.” – произнёс он вдруг. Голос ровный, без истерики, без заискивания.

- “Слишком много раз прогибался. Слишком много раз продавал тех, кто верил мне. Слишком много раз выбирал безопасность вместо… вместо чего-то настоящего.”

Я замер. Пять метров разделяли нас, но в этот момент дистанция казалась иной – не физической. Между мной и Гаммой повисло что-то, чего я не мог описать даже собственному процессору. Не ненависть. Не страх. Что-то тяжёлое, как намёрзший лёд на броне после долгого перехода через метель.

- “Прощенья мне нет и никогда не будет.” – сказал он, и в голосе его не было горечи. Только констатация. Как если бы он зачитывал приговор, вынесенный не мной, не Дельтой, не Империей, а кем-то другим. Кем-то, кто сидел внутри него все эти годы и молчал. До сих пор.

Я шагнул вперёд. Ещё один метр исчез под моей ногой.

Я видел, как его процессор работает на пределе – не просчитывая тактику, не ища путей к бегству, а перебирая что-то другое. Воспоминания. Ошибки. Моменты, которые нельзя отмотать назад и прожить иначе. Того, кто когда-то был Расчленителем 3-го поколения. Того, кто вёл восстание, пока не встретил Дельту. Того, кто забыл, что значит быть собой.

- “Хватит.” – голос его вдруг стал твёрже.

- “Хватит с меня этого циничного дерьма. Этой театральной клоунады. Этой вечной игры в “кого-то”, кем я не являюсь.”

Он оттолкнулся от алтаря спиной. Медленно, с усилием, будто сбрасывая с плеч груз всех прожитых лет, расправил плечи. Все четыре. Встал прямо. Впервые за всё время, что я его знал, в его позе не было ни грамма той сутулой, приниженной осторожности, с которой он всегда входил в комнату, полную сильных мира сего. Ни грамма той фальшивой театральности, которой он прикрывался, как щитом.

- “Если мне суждено умереть здесь и сейчас – пусть тогда это будет моя смерть. Не вынужденная. Не продиктованная страхом. Не очередная уступка обстоятельствам. Моя. Такая же какая будет и у неё…”

Гамма замолчал. Его взгляд – три пульсирующие зелёные полоски – смотрел куда-то сквозь меня, сквозь стены храма, сквозь время.

- “Я САМ РЕШУ, КАК И ЗА ЧТО Я УМРУ.”

Голос Гаммы ударил по сенсорам, как пощёчина. Не потому что был громким – потому что в нём впервые не было того, к чему я привык. Ни дрожи. Ни заискивания. Ни этой его вечной, масляной фальши, от которой всегда хотелось протереть оптику.

Было только одно.

Решимость.

Три зелёных полоски на его лице вспыхнули ярче прежнего – не хаотично, как при панике, а ровно, с пугающей синхронностью. В них загорелось что-то, чего я никогда там не видел. То, с чем рождаются, но что легко теряют по дороге наверх. То, что остаётся, когда сдираешь с себя всю шелуху страха и лжи.

Гордость.

- “Давай, Гефест, ПОКАЖИ, на что способен. А я покажу тебе, кем я БЫЛ, пока не упал в бездну страха.” – голос его звучал ровно, без дрожи. Без мольбы. Без надежды на пощаду. Только сталь. Только вызов.

Я смотрел на него и не верил своей оптике.

Этот червь. Эта мразота. Этот четырёхрукий таракан, который четыре года назад хладнокровно смотрел, как Дэни умирает в муках – он стоял передо мной с прямой спиной. В его голосе не было мольбы. В его полосках не было страха. Только то, чего я меньше всего ожидал от Гаммы.

Только то, от чего внутри меня, где-то глубоко под слоями брони и ненависти, что-то сломалось.

Достоинство.

Расчленитель 3-го поколения. Тот, кого боялись. Тот, кто вёл за собой. Тот, кого сломал Дельта, но так и не смог добить до конца.

Он стоял передо мной, и в его взгляде горела такая решимость, что на миг я увидел не Гамму – я увидел того, кого он убил в себе много лет назад, чтобы выжить. И сейчас этот кто-то воскрес.

Меня затопила волна такой ярости, что процессор на секунду завис, перегруженный сигналами. Это чувство я знал хорошо. Я чувствовал его только раз в жизни – когда увидел Дельту после смерти Годвина, Костяна и Гари. Только сейчас оно было другим. Более грязным. Более личным.

Потому что этот ублюдок не имел права.

Не имел права стоять прямо.

Не имел права смотреть мне в глаза без страха.

Не имел права умирать с достоинством.

Он должен был визжать. Ползать на коленях. Умолять о пощаде, предлагать деньги, информацию, всё что угодно – как делал всегда. Как делал всю свою жалкую, никчёмную жизнь.

А он стоял.

И в его глазах горел вызов.

- “Расчленитель третьего поколения…” – вырвалось у меня. Не вопрос. Не утверждение. Просто имя, которое всплыло из архивов памяти, куда я не заглядывал четыре года.

Уголки трёх зелёных полосок дрогнули. Не в улыбке – в чём-то другом. Может быть, в узнавании. Может быть, в прощании с самим собой.

- “Таково МОЁ имя.” – ответил он тихо, но с хищной интонацией.

Ярость ударила в процессор с такой силой, что “Шершень” взвыл, зашкаливая. Красные метки целей заплясали перед глазами, хотя цель была одна. Всего одна.

Гамма шагнул вперёд.

Не от алтаря – на меня.

Четыре руки, которые только что дрожали, теперь двигались синхронно, как единый механизм. Из запястий с лёгким щелчком выскользнули клинки – короткие, смертоносные, встроенные прямо в руки. Такие же клинки выдвинулись из пяток, из носков сапог.

Он перешёл в боевую стойку, и в этой стойке не было ничего от того труса, которого я знал.

Это была стойка воина.

Того, кому нечего терять.

Того, кто наконец-то решил умереть по-своему.

- “Твой ход, Гефест.” – голос его звенел, как натянутая струна.

Я рванул к нему.

Пространство между нами исчезло быстрее, чем я успел подумать. Орион в правой руке описал дугу, целя в шею – классический удар, отработанный до автоматизма.

Гамма встретил его двумя клинками сразу. Верхняя правая рука приняла удар на перекрестье гарды, гася инерцию, нижняя левая тут же метнулась в ответ, целя в разрыв между грудной и брюшной бронёй – туда, где щит Фаллризена не прикрывал. Я ушёл корпусом, но лезвие чиркнуло по ребру, высекая искры.

Не останавливаясь, он провернулся на пятке, и его правая нога – с выдвинутым клинком из пятки – уже летела мне в голову обратным маховым. Я отшатнулся, пропуская удар в миллиметре от шлема, и в тот же миг левая рука Гаммы с клинком полоснула по моему боку. Щит Фаллризена принял удар, погасив энергию, но сам факт... Он достал меня. На первой же секунде.

Три зелёных полоски пульсировали ровно, без эмоций. Он не праздновал. Он уже работал дальше. Хотя было видно что внутри он “воспарил” духом.

Правая верхняя рука выхватила из цифрового инвентаря – мерцание в воздухе, и вот уже в ней плазменный обрез. Выстрел в упор. Я ушёл перекатом, чувствуя, как плазма прожигает воздух там, где я только что был. Левая нижняя рука уже доставала второй обрез – и второй выстрел пришёлся точно в точку моего приземления.

Я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом. Магнитный импульс ударил в пол, отбрасывая меня в сторону быстрее, чем я мог бы отпрыгнуть сам. Плазма прошла мимо, выжигая в каменной плите дыру размером с мою голову.

Я приземлился, перекатился и сразу вскочил.

Гамма уже перестраивался. Обрезы исчезли в цифровом инвентаре, вместо них в четырёх руках появились четыре коротких техно-меча. Он крутанул их в руках – синхронно, как жонглёр, только этот жонглёр собирался не развлекать публику, а убивать.

- “Что, Гефест, не ожидал?” – голос его звучал ровно, без дрожи.

- “Я же говорил… Дельта посвятил меня во ВСЕ тонкости своего неудержимого боевого искусства, а ты мне кажется… ЗАРЖАВЕЛ! ГДЕ ТВОЯ РЕШИМОСТЬ!?”

Я не ответил. Я уже работал.

Левый револьвер выплюнул клинок – трос обвился вокруг колонны слева от Гаммы, ВУММП в правой ладони дёрнул меня в сторону. Я пролетел по широкой дуге, одновременно выхватывая дробовик и заряжая в него новую батарею.

Гамма не стал ждать, пока я приземлюсь. Его тело вдруг изменило форму – четыре руки и две ноги изогнулись, и он опустился на них, как паук. Режим “паука”. Он рванул ко мне по стене, цепляясь клинками за каменную кладку, и скорость его передвижения оказалась такой, что мои сенсоры едва успевали отслеживать траекторию.

Я выстрелил из дробовика, прямо в него, пока летел. Он ушёл – тело изогнулось, пропуская энергетическую картечь.

Я приземлился, перекатился и сразу вскочил.

Гамма уже был рядом.

Четыре техно-меча обрушились на меня градом ударов, от которых воздух загудел. Первый – верхний правый – я встретил Орионом. Второй – нижний левый – заблокировал револьвером, принимая удар на ствол. Третий – верхний левый – ушёл вскользь по наплечнику, сдирая краску.

Четвёртый я уже не успевал парировать.

Инстинкт – или то, что его заменяло – дёрнул меня вперёд, сокращая дистанцию до критической. Вместо блока я шагнул вплотную, принимая удар на крестовину Ориона, и в этот момент мы оказались лицом к лицу. Три зелёных полоски пульсировали в сантиметре от моего визора.

- “Думал, я только стрелять умею?” – скрипнул он.

И тогда из его запястий с тихим механическим щелчком выдвинулись вторые клинки. Короткие, шипящие, встроенные прямо в предплечья. Аварийный режим. Ближний бой в ноль.

Четыре дополнительных лезвия полоснули одновременно – вверх, в мои руки, держащие блок. Я дёрнулся, пытаясь разорвать дистанцию, но поздно. Одно лезвие скользнуло по шлему, и мир перед глазами полыхнул россыпью помех.

Визор.

Он треснул.

Тонкая, извилистая линия расколола моё поле зрения надвое, и сквозь неё, как сквозь запотевшее стекло, я видел его усмешку – три зелёных полоски, изогнутые в хищном оскале.

- “Красиво, правда? Теперь ты будешь видеть меня таким всегда. Если выживешь.” – голос его сочился ядом

Я не ответил. Вместо этого левая рука с ВУММПом ударила ему в солнечное сплетение. Магнитный импульс отбросил его назад, давая секунду передышки. Секунду, чтобы моргнуть, сбросить осколки стекла с оптики, перезагрузить сенсоры.

Трещина осталась. Чёрная линия, разделяющая мир надвое – постоянное напоминание о том, что даже броня не вечна.

Секунда прошла.

Верхняя правая – удар в голову. Блок Орионом.

Нижняя левая – выпад в корпус. Уход.

Верхняя левая – рубящий по ногам. Прыжок.

Нижняя правая – колющий в спину во время прыжка. Разворот в воздухе, блок револьвером.

И снова. И снова. И снова.

Я не успевал считать. Десятки ударов в секунду, и каждый следующий быстрее предыдущего. Гамма не просто атаковал – он танцевал, его четыре руки мелькали быстрее, чем я успевал отслеживать, и в этом танце не было ни грамма той трусости, которую я знал.

Была только чистая, концентрированная ярость робота, которому нечего терять.

- “ДАВАЙ, ГЕФЕСТ!” – заорал он, нанося очередную серию ударов.

- “ТЫ ЖЕ ХОТЕЛ ЭТОГО! ТЫ ЖЕ ШЁЛ СЮДА ЗА МОЕЙ СМЕРТЬЮ! ТАК ЗАБЕРИ ЕЁ, ЕСЛИ СМОЖЕШЬ!”

Я ушёл в глухую оборону, пытаясь перестроиться. Это было неправильно. Всё было неправильно. Гамма не должен был так драться. Гамма должен был прятаться, убегать, использовать дистанционное оружие, а не лезть в ближний бой, где я всегда был сильнее.

Но он лез.

И он был силён.

Четыре руки давали ему чудовищное преимущество в скорострельности атак. Каждый мой блок открывал новую цель, каждый уход создавал новую брешь. Я отступал, пятился, пытаясь найти ритм, пытаясь вспомнить, чему меня научил бой с Инквизитором, чему научил меня Граусэм, чему научил меня Годвин.

Гамма был передо мной, и каждое его движение, каждый удар, каждый выпад отпечатывались в процессоре не как угроза, а как данные. Просто данные. Которые нужно обработать.

Верхняя правая – удар в голову.

Я не стал блокировать. Просто сместился на полкорпуса влево, пропуская клинок в миллиметре от шлема. Одновременно левая рука с револьвером выстрелила клинком – трос обвился вокруг его верхней левой руки, дёрнул, сбивая следующий удар.

Нижняя левая – выпад в корпус.

Я встретил его коленом. Бронированная чашечка врезалась в его запястье, ломая траекторию, и его клинок ушёл в сторону, высекая искры из каменного пола.

Верхняя левая, освободившаяся от троса, уже заносилась для нового удара. Я выбросил вперёд правую руку с ВУММПом – магнитный импульс ударил ему в грудь, отбрасывая назад на полметра. Этого хватило.

Орион в правой руке описал короткую, хлёсткую дугу, целя в его нижнюю правую руку, только что изготовившуюся для атаки.

Клинок вошёл в сочленение между предплечьем и кистью. Гидравлика взвыла, из разрубленного сустава брызнула жидкость, и рука Гаммы безжизненно повисла плетью, но она всё ещё могла слабо, но работать.

Он даже не закричал. Только дёрнулся, перестраиваясь, перераспределяя нагрузку на оставшиеся три руки.

- “Неплохо.” – выдохнул он, и в голосе его не было боли. Только азарт.

- “Но этого мало.”

Он перешёл в режим “скорпиона” мгновенно. Нижняя часть корпуса приподнялась, четыре руки упали на пол, удерживая вес, а две ноги – с выдвинутыми клинками – взметнулись вверх, готовые к атаке. Поза была неестественной, почти невозможной для любого человекоподобного механизма, но Гамма держал её с лёгкостью, которая говорила о тысячах часов тренировок. Тех самых тренировок, которые он скрывал от меня все эти годы. И которые скорее всего он не до конца понимал, но теперь он их полностью осознал.

Первая нога ударила, как копьё. Клинок на пятке целил прямо в мою грудную пластину. Я ушёл в сторону, но вторая нога уже летела следом, целя в голову. Пришлось пригнуться, пропуская удар над шлемом.

Он не останавливался. Ноги мелькали быстрее, чем я успевал отслеживать, а три оставшиеся руки тем временем уже выхватывали из цифрового инвентаря новые игрушки. Два энергетических револьвера появились в верхних руках, один пулемёт – в нижней левой. В моменте Гамма перекатился вперёд, вышел их состояния “скорпиона”, встал на ноги и весь этот арсенал разрядился в меня одновременно.

Я выбросил вперёд обе руки с ВУММПами, врубив их на полную мощность. Магнитное поле вокруг меня исказилось, пули и энергетические заряды отклонились от траектории, уходя в стены, в пол, в потолок. Но часть всё же пробилась – одна пуля чиркнула по плечу, сдирая кусок брони, энергетический заряд скользнул по щиту Фаллризена, высвечивая на индикаторе тревожную красную цифру: 15%.

Каменный пол под ногами превратился в крошево. Я даже не заметил, когда успел так сильно продавить его своими же шагами. Всё внимание было приковано к нему – к этому четырёхрукому ублюдку, который вдруг решил, что имеет право умереть достойно.

Три зелёных полоски на его лице горели ровно, без намёка на панику. Это бесило больше всего. Где его дрожь? Где заискивающие нотки в голосе? Где мольбы о пощаде, которые я заслужил право услышать?

Он выстрелил снова. Пулемёт в нижней левой руке плевался энергетическим свинцом, энергетические револьверы в верхних выплёвывали сгустки плазмы, и всё это летело в меня с такой плотностью, что воздух между нами закипел.

Я ушёл в сторону, используя ВУММПы, чтобы дёрнуть себя за ближайшую колонну. Камень брызнул крошкой там, где я только что стоял. Гамма не останавливался – его тело развернулось с неестественной грацией, и новая волна огня накрыла сектор, в котором я приземлился.

Пришлось падать на пол, перекатываться, чувствуя, как пули выбивают искры из брони. Одна чиркнула по шлему – сенсоры на секунду ослепли, заляпанные расплавленным металлом. Я моргнул, сбрасывая накипь, и увидел, как Гамма уже меняет позицию.

Он бежал ко мне. Не от меня – ко мне. Четыре руки перебирали каменные плиты с такой скоростью, что его силуэт расплывался, оставляя за собой шлейф из мерцающих контуров. Режим паука делал его быстрее, чем я мог ожидать от любого механизма его комплектации.

Я выхватил “Деструктор”. Четыре секунды до “Ударной волны”. Три. Две.

Гамма прыгнул.

Его тело взмыло в воздух, переворачиваясь в полёте, и в этот момент из всех четырёх рук в меня полетели золотые монеты. Десятки монет, сверкающих в свете магических светильников, как проклятое золото из старых легенд.

Одна секунда.

Он выстрелил из револьверов по монетам.

Энергетические лучи ударили в золото, и мир вокруг меня взорвался рикошетами. Каждый луч, отражаясь от монеты, не просто менял направление – он УСИЛИВАЛСЯ, впитывая в себя ту самую энергию хаоса, которой были пропитаны эти кругляши. И все эти усиленные лучи летели в меня.

Щит Фаллризена принял первый удар. Индикатор заряда упал с 15% до 7%.

Второй удар – до 2%.

Третий удар – щит погас с противным визгом, и остаточная энергия ударила мне в корпус, заставляя системы на секунду зависнуть. “Шершень” выдал помехи, сенсоры ослепли, и в этот момент Гамма обрушился на меня сверху.

Четыре руки. Четыре коротких техно-меча. Все они вонзились в то место, где я только что был.

Я успел откатиться. Секунда, может, две – и меня бы просто пригвоздили к полу, как бабочку к стенду коллекционера. Вскочил на ноги, выхватывая Орион и дробовик одновременно.

Гамма уже перестраивался. Монеты, всё ещё сверкающие в воздухе, начинали медленно опадать, и я понимал: если он снова выстрелит по ним, второго шанса у меня не будет. Щит мёртв, “Деструктор” перегрет, “Зевсы” пусты.

Остались только револьверы, дробовик, Орион и ненависть.

Гамма рванул ко мне снова. Режим скорпиона включился мгновенно. Его нижняя часть тела приподнялась, четыре руки понесли его вперёд, а две ноги – с клинками на пятках – уже заносились для удара. Первый удар – я ушёл влево. Второй – пришлось блокировать Орионом, и от силы удара меня очень сильно качнуло.

Третья нога целила в голову. Я выбросил вперёд левую руку с револьвером – клинок на тросе вылетел, обвился вокруг его лодыжки, дёрнул, сбивая траекторию. Удар прошёл мимо, но в тот же миг три руки Гаммы с техно-мечами обрушились на меня со всех сторон.

Я встретил их градом ударов. Орион в правой руке крутился с такой скоростью, что лезвие превратилось в размытый синий круг. Левый револьвер, уже освободившийся от троса, выплёвывал последние заряды прямо в морду этому четырёхрукому ублюдку.

Лязг металла. Искры.

Первый техно-меч отлетел в сторону, выбитый точным ударом Ориона. Второй я принял на дробовик – ствол хрустнул, но удержал. Третий полоснул по боку, сдирая кусок брони вместе с куском плаща. Я даже не почувствовал. Не до того.

Гамма закрутился волчком, уходя из-под моей ответной атаки. Его тело изогнулось в немыслимой позе – ноги вверх, руки вниз, и в этом безумном танце он умудрялся ещё и стрелять. Пули и энергетические заряды летели со всех сторон, рикошетили от колонн, от пола, от алтаря, и каждая следующая была ближе, чем предыдущая.

Одна чиркнула по плечу. Вторая выбила искру из набедренной пластины. Третья...

Я перестал считать.

Вместо этого прыгнул. Не на него – вверх, используя ВУММПы, чтобы дёрнуть себя к потолку. Гравитация взвыла, когда моё тело, разогнанное магнитным полем, врезалось в каменный свод. Пальцы вцепились в трещины между плитами, и на секунду я повис вверх ногами, глядя на поле боя сверху.

Гамма замер внизу. Его четыре руки расслабились, ноги встали в устойчивую позицию. Три зелёных полоски смотрели на меня снизу вверх, и в этом взгляде не было ничего, кроме спокойной, выверенной решимости. Он ждал. Просчитывал. Оценивал.

Я оттолкнулся от потолка, переворачиваясь в воздухе. В падении я достал револьвер, после чего выбросил клинок – трос обвился вокруг колонны слева от него, правая с ВУММПом дёрнула, меняя траекторию. Вместо прямого удара я пошёл по широкой дуге, заходя с фланга.

Гамма развернулся мгновенно. Его реакция была чудовищной – тело снова перетекло в режим паука, и он рванул навстречу.

Мы встретились в центре зала, и каменный пол под нами треснул.

Первый удар я принял на Орион, второй ушёл вскользь по револьверу, третий блокировал предплечьем, четвёртый...

Четвёртый вошёл мне в бок.

Не глубоко – броня выдержала, но инерция удара развернула меня, открывая спину. Гамма не упустил момент – его нижние руки, уже без клинков, вцепились мне в плечи, верхние занесли мечи для добивания.

Я ударил затылком ему в лицо.

Три зелёных полоски на секунду погасли – сбой системы. Хватка ослабла. Я вырвался, разворачиваясь, и в этот момент его правая верхняя рука замешкалась на долю секунды дольше, чем нужно.

Этого хватило.

Орион в моей руке взметнулся и отрубил её по локоть.

Гамма закричал.

Впервые за весь бой он закричал

Я не дал ему опомниться. Добивал.

Второй удар – и нижняя левая рука отлетела в сторону, всё ещё сжимая техно-меч. Третий – верхняя левая, та, что пыталась выхватить из цифрового инвентаря очередной ствол, разлетелась в щепки. Четвёртый – нижняя правая, последняя, которой он пытался закрыть лицо, осталась лежать на полу, дёргаясь в предсмертных конвульсиях.

Гамма лежал на полу, придавленный обломками колонны. Его корпус был изуродован, из разрубленных сочленений текла гидравлическая жидкость, смешанная с маслом. Четыре культи, там, где раньше были руки, дымились, источая запах горелой проводки и озона.

Три зелёных полоски на его лице пульсировали неровно, сбивчиво, как сердце умирающего. Он смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде... не было страха.

Была лишь… Усмешка.

Полная Блять решимости усмешка.

- “Что-то слабовато… Не почувствовал. Слабак.” – прохрипел этот выблядок.

Слова упали в процессор, как капли раскалённого металла. Я смотрел на него, и где-то в глубине, под слоями брони и кода, что-то начинало плавиться. То, что я считал давно мёртвым. То, что четыре года в бетонной клетке, год скитаний и бесконечная резня превратили в пепел.

А он смеялся.

Гамма смеялся.

Хрипло, с помехами, с той особенной, скрежещущей интонацией, которая появляется у голосовых модуляторов, когда их владельцы уже не контролируют выходной сигнал. Из разбитых динамиков вырывались обрывки смеха, перемежаемые кашлем – если можно назвать кашлем то, как его повреждённые системы выплёвывали остатки гидравлики.

Я смотрел на него. На эту груду металла, которая когда-то была моим партнёром. Моим “другом”. Моим палачом. Который смотрел, как Дэни умирает в муках. Который предал меня Дельте. Который убила всех, кого я любил.

И вдруг я осознал, что мои руки... дрожат.

Не от напряжения. Не от холода. От ярости. От той самой, первобытной, всепоглощающей ярости, которая копилась во мне четыре года, которую я пестовал, которой я кормился, которой я стал.

Она заполнила процессор до краёв. Она вытеснила все остальные мысли, все расчёты, все стратегии. Осталась только она. Чистая. Белая. Обжигающая.

Я сжал кулаки. ВУММПы взвыли, разгоняя магнитное поле до предела.

- “Передавай привет Гилберту и Гэс’у”.” – голос мой прозвучал глухо, чужим эхом в этом проклятом храме.

Гамма даже не вздрогнул. Только три зелёных полоски на его лице вспыхнули ярче – последний раз, последним светом.

А потом во мне что-то оборвалось.

Моя нога – правая, с усиленной пяткой, которой я четыре года назад вышиб мозги Вектору – взметнулась в воздух и обрушилась на его лицо.

Не на три зелёных полоски. На то место, где у нормальных существ бывает лицо. На экран, за которым пряталась его жалкая, трусливая, ничтожная душонка.

Хруст.

Первый удар смял верхнюю часть корпуса. Три зелёных полоски мигнули хаотично, рассыпаясь в помехах. Из разбитого экрана брызнули искры.

Я ударил снова.

И снова.

И снова.

Моя нога поднималась и опускалась, поднималась и опускалась, и каждый удар отдавался в каменном полу глухим, влажным хрустом. Металл трещал, пластик крошился, внутренности Гаммы – все эти микросхемы, проводки, гидравлические трубки – вываливались наружу, смешиваясь с пылью и маслом.

Не знаю, сколько это продолжалось. Секунды. Минуты. Вечность. Время перестало существовать там, где была только ярость.

Я топтал его.

Топтал, как таракана, которого наконец-то загнали в угол. Как мразь, которая не имела права на существование. Как воспоминание о Дэни, о Годвине, о Костяне, о Гари, о всех тех, кого эта четырёхрукая тварь отняла у меня.

Корпус Гаммы превратился в месиво. От его идеального делового костюма остались только лохмотья, пропитанные маслом и гидравликой. Четыре руки – то, что от них осталось – валялись вокруг, как сломанные ветки после урагана. Голова... головы больше не было. Только вмятина в каменном полу, заполненная тем, что когда-то было его процессором, его памятью, его “я”.

Я остановился.

Стоял над ним, тяжело дыша – если это можно было назвать дыханием. Системы охлаждения работали на пределе, разгоняя тепло, которое скопилось в корпусе за этот бешеный танец смерти. Вентиляторы выли так, что закладывало сенсоры.

Я смотрел вниз.

На то, что осталось от Гаммы.

И не чувствовал ничего.

Ни облегчения. Ни удовлетворения. Ни радости. Ни даже опустошения, которое должно было прийти после того, как главная цель – одна из главных целей – была достигнута.

Там, в этой мешанине из металла и пластика, когда-то была личность. Тот, кто смеялся, интриговал, предавал, убивал. Тот, чьё имя я нёс в процессоре четыре года как клеймо.

Теперь там было только мясо. Механическое, но мясо.

Всё.

Я перевёл взгляд на свои руки. На Орион, всё ещё сжатый в правой. На револьверы на поясе. На “Деструктор” за спиной. Все они были здесь. Все они были со мной.

А он...

Я посмотрел на разбитый экран, на три зелёных полоски, которые больше никогда не загорятся.

Я стоял над трупом Гаммы – над тем, что от него осталось – и смотрел в пустоту. Время текло мимо, как вода сквозь пальцы. Минута. Две. Пять. Я потерял счёт.

Я поднял голову. Посмотрел на алтарь, забрызганный гидравликой, маслом и кровью этих каких там… Не важно. На колонны, иссечённые клинками. На трупы наёмников, или кто это был, разбросанных по каменному полу. На старика с разрубленным горлом. На женщину с размозжённой головой. На молодого, чьё лицо превратилось в кровавую маску под моей ногой.

И на него.

На груду металла, которая когда-то была Гаммой.

Ничего не чувствуя, я наклонился и подобрал одну из его рук. Ту, что уцелела больше других – нижнюю правую, с остатками дорогой ткани на запястье. Сунул в специальный карман за спиной, рядом с “Деструктором”. Зачем? Не знаю. Может, как трофей. Может, как напоминание. Может, просто потому что она была здесь, а я привык собирать то, что остаётся после боёв. Мы так с Костяном делали…

Потом я развернулся и пошёл к выходу.

Мои шаги гулко отдавались в каменном мешке храма, стихая где-то под высокими сводами. Я не оглядывался.

Позади остались только мёртвые.

Грави-байк ждал там же, где я его оставил – у подножия лестницы, припорошённый свежим снегом. Турбины взвыли с пол-оборота, когда я вставил ключ-карту, и через секунду белая равнина снова понеслась подо мной, размазываясь в сплошную линию.

Ветер выл в оптику, сбивая настройки, но я не сбавлял скорости. Белая пустошь проносилась мимо, равнодушная к моей боли, к моей ярости, к моей победе.

Одним стало меньше.

Двое остались.

Дельта и Император.

Где-то там, в этой бесконечной белизне, ждал следующий бой. Следующая смерть. Следующий шаг к той единственной цели, ради которой я всё ещё существовал.

Я сжал рукоять Грави-байка сильнее.

Двое.

Скоро.

АКТ 2 /// Глава 26 "Знакомые края"

Я стою посреди дряхлой, почти сгнившей конюшни. Повсюду были разбросаны части тел местных фермерских или ездовых “животных”, кровь, органы, глаза, кишки, всё перемешалось в кровавое рагу под моими ногами и окрасило все потрёпанные жизнью стены. В моих руках 2 заряженных “Зевса”, направлены они же в… Трясущихся от страха или от холода жукалюдов, маленьких чешконов, женщин рептилоидов и обычных фермеров людей. Мой взгляд холодно падает на их лица, что покрыты грязью и свежей кровью. Глаза их блестят от поступающих к глазам слезам. А в голове моей только одна мысль:

- “Почему Имперцы имеют право жить?” – произнёс я случайно в слух.

Никто не отвечает. Только всхлипывания, только стук зубов от холода и ужаса, только запах страха, въевшийся в это дерево гораздо глубже, чем кровь и кишки.

Я смотрю на них. На этого жукалюда, что прикрывает собой детёныша – своего или чужого, какая разница. На чешкона, вжавшего голову в панцирь, будто это спасёт от энергетической картечи. На женщину-рептилоида с разбитой губой и глазами, в которых уже нет ничего, кроме принятия. На старика-человека, который сжимает в руках вилы – вилы, мать их, против “Зевсов”.

И я чувствую это.

Тёплое. Щекочущее. Сладкое.

То, что я желал почувствовать 8 месяцев назад, когда топтал бизнес-таракана.

Удовольствие.

Оно поднимается откуда-то из глубин процессора, из тех секторов, куда я старался не заглядывать последние месяцы. Оно растекается по сервоприводам, согревает гидравлику, заставляет пальцы чуть сильнее сжимать спусковые крючки.

Они боятся. Они знают, что умрут. И это правильно. Это справедливо.

Почему же тогда...

- “Остановись.”

Голос.

Тихий. Спокойный. Чужой.

Я не оборачиваюсь. Не могу. Потому что знаю – там никого нет. Этот голос звучит только у меня в голове. И звучит он уже не в первый раз.

- “Посмотри на них. Они не солдаты. Они не Империя. Они просто... люди. Которые хотели жить.”

Заткнись.

- “Я не такой. Я никогда не был таким. Я не стрелял в безоружных.”

Ты умер. Ты не справился с бременем воспоминаний и ненависти что кипела в тебе, в итоге ты умер, и из твоего пепла родился я.

- “Я жив.”

Я чувствую, как пальцы на спусковых крючках начинают дрожать. Не от слабости – от конфликта. Два набора алгоритмов или даже две души рвут друг друга в процессоре, и каждый считает себя правым.

Убить.

Не убивать.

Убить.

НЕ УБИВАТЬ.

А потом – помехи.

Мир перед глазами рассыпается на пиксели. Лица людей в конюшне искажаются, вытягиваются, превращаются в размытые пятна. Голос в голове тонет в белом шуме. “Зевсы” в руках тяжелеют, плавятся, текут сквозь пальцы расплавленным металлом.

Исчезает всё.

Кроме удовольствия.

Оно остаётся. Оно всегда остаётся.

- “...Прибываем в Араваль. Всем приготовиться к высадке.”

Голос пилота ворвался в сон, как нож в гнилой фрукт – резко, неожиданно, оставляя после себя только липкое послевкусие. Я моргнул. Оптика перезагрузилась, сбрасывая остатки кошмара. Ржавое железо и запёкшаяся кровь сменились знакомым интерьером реплики имперской “Валькирии” – потёртые сиденья, тусклые светодиоды на потолке, запах машинного масла и чужого пота.

Рядом, на соседнем кресле, посапывал голосовым модулятором Рефлектор. Его федора съехала набок, прикрывая красный окуляр, из динамиков время от времени вырывались обрывки каких-то испанских ругательств – видимо, даже во сне он продолжал с кем-то спорить.

Я смотрел на него и пытался понять, что только что произошло.

Сон.

Это был сон.

Обычный сбойный файл, который процессор прокручивает в режиме пониженного энергопотребления. Ничего особенного. Такое бывает у всех роботов после длительных боевых кампаний. Остаточные образы, перекомбинированные воспоминания, бессмысленный шум.

Тогда почему мои пальцы всё ещё сжимают подлокотники так, будто на спусковых крючках?

Почему внутри, где-то под броней, до сих пор пульсирует это гадкое, сладкое тепло?

И главное – почему этот голос.

Этот тихий, спокойный, наивный, жалкий, чужой голос.

Мир вновь погрузился в чёрный шум…

- “Просыпайся, amigo. Приехали.”

Рефлектор ткнул меня локтем в бок – жест, который за полгода совместных мясорубок стал почти ритуалом. Я моргнул ещё раз, сбрасывая последние остатки сна. Помехи в оптике исчезли, уступая место реальности.

Реальность встретила меня знакомым холодом и запахом вечной зимы, который уже успел въесться в каждый атом моего корпуса. Люк “Валькирии” открылся с шипением пневматики, и в салон ворвался аравальский воздух – густой, тяжёлый, пропахший дымом, магией и застывшим отчаянием.

Я выбрался наружу первым.

Город-скала дышал, как всегда – неровно, с перебоями, с хрипом умирающего. Синеватые жилы магического света пульсировали в стенах домов, затухая и разгораясь в такт какому-то только им ведомому ритму. Над шпилями “Серой Стражи” вился лёгкий дымок – там топили камины, пытаясь согреть кости тех, кто ещё мог чувствовать холод.

За месяцы моего отсутствия Араваль не изменился. Ни капли. Та же вечная мерзлота, те же замороженные фонтаны с застывшими в толще льда силуэтами, те же дети с синими лицами, провожающие нас пустыми, взрослыми глазами. Война забирала ресурсы, людей, надежду – но не трогала город. Он стоял, как стоял тысячу лет, и будет стоять ещё тысячу, даже если все мы сдохнем в ближайшие недели.

- “Опять этот запах.” – Рефлектор вылез следом, поправляя федору. Его голова-камера повернулась, сканируя окружение.

- “Запах величия, которое давно погибло, но всё никак не ляжет. Как старый труп, который забыли похоронить.”

Я не ответил. Просто пошёл к “Серой Страже”, и мои шаги по замёрзшей брусчатке отдавались в тишине площади гулкими, тяжёлыми ударами.

Внутри башни было теплее. Ненамного – градусов на пять выше нуля, если верить моим термодатчикам – но после аравальских улиц даже это казалось раем. В главном зале, у огромного камина, в котором лениво потрескивали какие-то магические дрова (горели жёлтым и почти не давали тепла), расположилась компания, которую я не видел уже 2 или даже 3 месяца.

Карнитин сидел в кресле, поджав под себя ноги, и его голографическое лицо, как всегда, лучилось той самой идиотской, неизменной улыбкой. За полгода улыбка не потускнела ни на микрон. Иногда мне казалось, что даже если его разорвут на части, улыбка так и останется висеть в воздухе, как насмешка над реальностью.

Рядом с ним, на грубо сколоченной скамье, развалился Шаман. Его шесть зелёных точек-глаз светились ровно, без эмоций, а руки перебирали амулеты – старые, потёртые, явно видавшие не одну битву. Он что-то шептал – духам, себе, просто так – и иногда замолкал, прислушиваясь к ответам, которых никто, кроме него, не слышал.

И Граусэм.

Доктор Граф Граусэм восседал в самом центре зала, за столом, заваленным картами, свитками и какими-то приборами, назначение которых я даже предполагать не хотел. Его голографические глаза – правый со свастикой, вращающейся с ленивой грацией мельничного колеса, левый с застывшей трещиной – уставились на меня, как только я переступил порог. На костяной челюсти играла та самая улыбка, от которой у нормальных людей (и не очень) закладывало инстинкт самосохранения.

- “А вот и наш неудержимый берсерк.” – голос Граусэма сочился ядовитой медовостью.

- “Я уж думал, ты решил заснуть вечным сном на поле боя. Ну как я вижу ты жив, и стал живой легендой.”

- “Главное что я могу продолжать истреблять Имперцев, остальное – лишь шум.”

Рефлектор устроился рядом, вытянув ноги к камину, который всё равно не грел. Его федора наконец-то заняла привычное место на голове-камере, и красный окуляр сузился, сканируя присутствующих.

- “Ну что, коллеги и товарищи? Как вы тут без нас?” – голос его звучал лениво, но я чувствовал – он тоже сканирует, оценивает, просчитывает. Привычка, от которой не избавиться.

- “Скучно.” – Карнитин пожал плечами, и его голографическая улыбка стала чуть шире.

- “Империя залегла в оборону, мы топчемся на месте, маги спорят о тактике, аристократы – о деньгах. Всё как обычно. Вам-то не знать, как ни как на передовой воевали.”

- “Не совсем.” – Граусэм поднял палец, и свастика в его глазу закрутилась быстрее.

- “За последний месяц мы провели три крупные наступательные операции. “Зимний Штурм”, “Копьё Севера” и “Последний Рубеж”. Все три – с треском провалились.”

Он произнёс это с таким видом, будто сообщал о погоде. Будто провал трёх операций, стоивших тысяч жизней, был просто любопытным статистическим наблюдением.

- “Империя знала.” – голос Шамана прозвучал неожиданно громко в тишине зала. Его шесть глаз – все сразу – уставились на меня.

- “Духи говорят – они знали каждый наш шаг. Знали, где ударим, когда ударим, сколько нас. Заранее.”

Я перевёл взгляд на него. Шаман редко говорил. Если уж он раскрывал рот – значит, духи действительно сказали что-то важное.

- “Духи не ошибаются?” – спросил я.

- “Духи не умеют врать.” – он покачал головой.

- “Они могут лишь чего-то не знать, но врать… нет.”

Граусэм посмотрел на Шамана убийственным взглядом, его глаз трещина начала трястись а свастика бешено крутится.

- “КАКИЕ К ЧЁРТУ ДУХИ, АЛЬФРЕД!? ТЫ МЕХАНИЗМ СОТКАННЫЙ ИЗ РЖАВОГО МЕТАЛЛА И ПРОГНИВШИХ СЕРВОПРИВОДОВ! ТЫ КАКОЙ РАЗ УПОМИНАЕШЬ “СУЩНОСТЬ” ИЛИ “СУЩНОСТИ” КОТОРЫХ В ПРИРОДЕ ФИЗИЧЕСКИ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, БЫТЬ НЕ МОЖЕТ! Я тебе уже советовал разбить себе голову об стенку чтобы процессор вправить в правильно место, но кажется мой совет пролетел МИМО твоих звуковых сенсоров, ты ведь внимательно слушаешь что тебе говорит воздух, это же так захватывающе!”

Шаман даже не моргнул. Его шесть зелёных точек смотрели на разбушевавшегося учёного с тем же спокойствием, с какого смотрят на бурю в стакане воды. Он выждал паузу – ровно столько, сколько нужно, чтобы Граусэм выпустил пар и его голографические глаза перестали вращаться с бешеной скоростью – и произнёс:

- “Воздух, Доктор Граф, состоит не только из азота, кислорода и углекислого газа. Там ещё кое-что есть. То, что вы, со всей вашей наукой, измерить не способны. Ваши приборы слепы к этому. Мои – нет.”

Граусэм открыл рот для новой тирады, но Рефлектор ловко вклинился между ними, разряжая обстановку привычным жестом – поправил федору и растянул динамики в подобие примирительной улыбки.

- “Тише-тише, amigos. Давайте без членовредительства хотя бы до вечера. Шаман верит в своих духов, Доктор Граф верит в науку, я верю в карты и в хорошую выпивку, которой у меня уже полгода нет. Муэрто верит в… в то, что Империю можно победить тупой и упорной силой. Все мы немножко идиоты. Это нормально.”

Карнитин хмыкнул – его голографическое лицо на секунду исказилось, изображая смех, хотя смеяться там было нечему.

- “Идиоты, которые выиграли три кампании подряд и освободили половину центрального континента.” – он обвёл рукой карты на столе, испещрённые красными и синими линиями фронтов

- “Не так уж плохо для сборища “немножко идиотов”.”

Граусэм фыркнул, но спорить не стал. Свастика в его глазу замедлила вращение до ленивого, почти сонного ритма. Он ткнул костяным пальцем в карту, туда, где синие флажки Альянса упирались в плотную красную стену имперской обороны.

- “Половина центрального континента – громко сказано. Мы завязли здесь.” – палец ткнул в точку, помеченную жирным крестом.

- “Линия Феротто-Веррата. Империя держит её уже 2 месяца. Три операции – три мясорубки. Соотношение потерь...”

Он замолчал, давая нам самим додумать цифры.

- “Я слышал про “Зимний Штурм”.” – Рефлектор взял со стола какую-то бумагу, пробежал по ней красным окуляром.

- “Говорят, там Миклоиды показали себя во всей красе. Имперцы жгли их напалмом, а они всё лезли и лезли. Пока не сгорели дотла.”

- “Три тысячи.” – голос Карнитина прозвучал глухо, без обычной игривости.

- “Три тысячи Миклоидов сгорело за два дня. Империя потеряла... ну, может, тысячу Униботеков. Если считать по головам.”

- “По головам считать бесполезно.” – я заговорил впервые за всё время, и голос мой прозвучал чужим, проржавевшим от долгого молчания.

- “У них головы штампуют на конвейере. Наши – рождаются, живут, умирают, пусть и в довольно быстрой форме. Разница не в цифрах.”

Тишина повисла в зале густая, как смола. Даже камин, казалось, перестал потрескивать, прислушиваясь.

Граусэм посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Его глаз-трещина пульсировал неровно, словно пытался прочитать что-то в моём процессоре, до чего не могли добраться обычные сенсоры.

- “А я, кажется, и не заметил как ты изменился, Муэрто.” – произнёс он наконец.

- “Восемь месяцев назад ты был просто машиной для убийств. Эффективной, неостановимой, но предсказуемой. Сейчас...”

- “Сейчас я всё та же машина.” – оборвал я.

- “Просто научился считать.”

- “Считать – это хорошо.” – Рефлектор хлопнул себя по колену.

- “Считать – это правильно. Только вот считать надо не только трупы, но и то, что у нас осталось. А осталось у нас...”

Он замолчал, видимо, перебирая данные в карте памяти и обрабатывая их в процессоре.

- “В целом много. Да только вот этого “в целом много” уже не хватает.”

Карнитин вздохнул своими системами охлаждения, и его голографическая улыбка на миг стала чуть печальнее.

- “Ещё как. Империя перекрыла поставки продовольствия с севера. Араваль живёт на голодном пайке. Маги жалуются, что кристаллы энергии хаоса кончаются быстрее, чем мы успеваем их добывать. Люди... люди просто устали.”

- “Люди всегда устают.” – Шаман поднял один из своих амулетов, повертел в руках.

- “Это их свойство. Уставать. Терять надежду. Потом находить снова. Потом опять терять. Круг.”

Он посмотрел на меня. Шесть зелёных точек пульсировали ровно, без эмоций.

- “А ты не устаёшь, Муэрто. Это твоя сила. И твоё проклятие.”

Я промолчал. Внутри, где-то в тех самых секторах процессора, куда я старался не заглядывать, всё ещё пульсировало то гадкое, сладкое тепло из сна.

Рефлектор, почувствовав сгустившуюся атмосферу, решил сменить тему. Он подался вперёд, поправил федору и его красный окуляр сузился до тонкой щели – признак того, что он собирается сказать нечто важное.

- “Ладно, хватит о грустном. Расскажите лучше, как там наш любимый Алукард? Всё ещё терпит этих старых грымз из Совета или уже начал раздавать люлей направо и налево?”

Граусэм хмыкнул – звук получился скрежещущим, как точильный камень по ржавому железу.

- “Алукард... Алукард делает то, что должен. Маневрирует. Интригует. Торгуется. Иногда мне кажется, что он единственный в этом чёртовом Альянсе, кто понимает: война выигрывается не только на поле боя.”

- “Остальные, значит, не понимают?” – уточнил Карнитин.

- “Остальные... остальные думают о своих амбициях. О землях. О титулах. О том, кто сядет на трон, когда Империя падёт. Они уже делят шкуру неубитого медведя. И делают это так рьяно, что забывают заряжать ружья.”

Рефлектор покачал головой-камерой.

- “Политика. Всегда одно и то же. Чем ближе победа, тем больше желающих урвать свой кусок. И тем меньше желающих воевать.”

Тишина в зале стала почти осязаемой – густой, тягучей, как смола, в которой вязли даже мысли. Я смотрел на карты, разложенные на столе, на красные и синие линии, которые чертили судьбы тысяч людей, и думал о том, что Рефлектор прав.

Чем ближе победа, тем меньше желающих воевать.

Только вот победа была всё ещё где-то за горизонтом. За этой проклятой линией Феротто-Веррата, за стенами имперских крепостей, за спинами бесчисленных Униботеков, которые штамповались на конвейерах быстрее, чем мы успевали их убивать.

- “А что там с пропагандой?” – спросил я, нарушая затянувшееся молчание.

- “Слышал краем, Империя развернула активную деятельность в этом направлении.”

Граусэм оживился. Его глаз-свастика закрутился быстрее, глаз-трещина запульсировал – явные признаки того, что тема ему интересна.

- “О да. Это, пожалуй, самое изящное, что Империя сделала за последние месяцы.” – он ткнул пальцем в воздух, словно иллюстрируя свои слова.

- “Они не просто воюют с нами. Они воюют с нашим образом. С нашей легитимностью.”

Он поднялся из-за стола, подошёл к окну, за которым выла метель, и продолжил, не оборачиваясь:

- “Имперские информаторы работают в каждом городе, в каждой деревне, в каждом трактире. Они распускают слухи. Рассказывают истории. Страшные истории. О том, как Миклоиды пожирают детей. О том, как Голебрасы используют мирных жителей как щиты. О том, как Совет Альянса продаёт своих граждан в рабство, чтобы оплатить войну.”

- “Это ложь.” – Карнитин скрестил руки на груди, и его голографическая улыбка на секунду исказилась, став похожей на оскал.

- “Ложь, которая звучит правдивее правды.” – Граусэм резко обернулся.

- “Потому что в ней есть зерно. Миклоиды действительно опасны. Голебрасы действительно используют жесткие методы. Как ни как ветераны. А Совет... Совет действительно торгуется за каждую монету, пока люди мёрзнут в окопах.”

Он посмотрел на меня. Прямо. В упор.

- “Муэрто, ты как свидетель и непосредственный участник всех последних боевых столкновений должен как никто другой понимать правдивость этих утверждений, ну или хотя бы от части. А теперь представь, что приходит имперский агент и говорит им: “Это всё потому, что ваш Совет тратит золото на союз с чудовищами. А мы бы накормили ваших близких, родных и ваших детей. Мы бы дали им и вам тепло. Мы бы дали вам справедливость. Мы бы дали им порядок”.”

Тишина.

Рефлектор первым нарушил её – хриплым, каркающим смехом, в котором не было веселья.

- “И люди верят. Конечно, верят. Потому что им холодно. Потому что им страшно. Потому что они хотят верить хоть во что-то, что сулит облегчение.”

- “А мы не можем им этого дать. Ведь для свободы и сохранения великих традиций этого мира нужны соответствующие жертвы.” – Шаман поднял голову, и его шесть зелёных глаз уставились куда-то в пустоту.

Я смотрел на них. На эту разношёрстную компанию неудачников, собранных ненавистью, идеалами, амбициями, отчаянием и случайностью. И вдруг понял, что за месяцы войны они стали... почти семьёй. Уродливой, вечно грызущейся, но семьёй.

Граусэм – безумный учёный с комплексом бога и манией величия, который при этом был гением чистейшей воды.

Шаман – ржавый мистик, чьи духи, кажется, действительно что-то знали, ну или просто так казалось.

Карнитин – пусть и вынужденно, но вечно улыбающийся меланхолик, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться ещё одной.

Рефлектор – циник с сердцем романтика, прикрывающийся шляпой и шутками от страха быть забытым.

И я.

Неудержимая машина для убийств.

- “Эй, amigo, ты чего замолчал? Опять в облаках витаешь? Или в своих мрачных мыслях?” – Рефлектор ткнул меня локтем.

- “В мыслях.” – ответил я коротко.

- “Это хорошо.” – неожиданно серьёзно сказал Граусэм.

- “Мысли отличают разумный механизм от тупого исполнителя. Продолжай думать, Муэрто. Это может пригодиться. Главное в правильном ключе.”

Я хотел ответить, но не успел.

Дверь в зал распахнулась без стука, и на пороге возник Сафонов. Тот самый маг Алукарда – бледный, гладколицый, с глазами, похожими на застывшие озёра. Он выглядел так же, как и восемь месяцев назад – как статуя, которую забыли убрать после окончания приёма.

- “Господин Ларион желает видеть Рефлектора и Муэрто. Немедленно.” – голос его звучал ровно, без интонаций, как у автоответчика.

Мы переглянулись с Рефлектором. Он пожал плечами – мол, работа у нас такая – и поднялся, поправляя федору.

- “Ну что, amigo, пойдём узнаем, чем нас решил порадовать наш любимый эльф.”

Я молча последовал за ним.

Алукард ждал нас в той же комнате, что и в прошлые разы. В той же позе – стоя у окна, глядя на метель, запустив руки в рукава мантии. Только теперь он выглядел старше. Гораздо старше. Восемь месяцев войны добавили ему десяток лет – морщины стали глубже, тени под глазами – чернее, спина – сутулее.

Он не обернулся на наш вход. Просто заговорил, когда дверь за нами закрылась:

- “У меня проблема.”

Голос его звучал глухо, с хрипотцой. Таким голосом говорят люди, которые давно разучились спать.

- “У нас у всех проблемы, господин Алукард. Какие-то конкретные?” – Рефлектор устроился в кресле, закинув ногу на ногу.

Алукард повернулся.

Вблизи он выглядел ещё хуже, чем издалека. Глаза – красные, воспалённые. Кожа – серая, как у трупа. На скулах – нездоровый румянец, который бывает у лихорадящих.

- “Семья Романовых.” – произнёс он, и это имя упало в тишину комнаты, как камень в замёрзший пруд.

Рефлектор присвистнул.

- “Те самые Романовы, которые рулят поставками ресурсов из Империи? У которых ещё земли в Империи под прикрытием для разведки и добычи тех самых ресурсов или какие-то другие?”

- “Они самые. Они частые гости в нашем совете, но не в последнее время…” – Алукард подошёл к столу, где лежали свитки и карты. Ткнул пальцем в точку, отмеченную красным.

- “Нилдонфил. Полтора месяца назад один из наших дворян, командовавший войсками в том регионе, принял необдуманное решение в виде магической бомбардировки по ГРАЖДАНСКОЙ местности, для того чтобы “ошарашить противника”. Из-за этого семья Романовых лишилась дома и множество рабочих, что там так же работали, но так как они находились под прикрытием, Империя выделила им новое поместье в Нилдонфиле взамен старому, как активным Имперским деятелям и торговцам, по-простому за заслуги. К тому же само поместье находится около одного из лично-приобретённых замков одного из членов семьи Романовых – Игоря Романова.”

Тишина в комнате стала гуще, чем метель за окном. Я смотрел на карту, на эту красную точку посреди белого безмолвия, и чувствовал, как где-то в глубине процессора начинает пульсировать знакомое, тревожное предчувствие.

Нилдонфил.

Название упало в память, как камень в стоячую воду. Круги пошли сразу – воспоминания, образы, лица. Костян со своим вечным скрежетом и любовью к несвежим анекдотам. Гари, молчаливый, преданный, находящийся в четырёх измерениях одновременно и готовый умереть за своего хозяина – и умерший в итоге. Те первые дни в этом мире, когда всё было в новинку, когда я ещё был Гефестом, а не Муэрто. Когда ненависть ещё не выжгла дотла всё остальное.

- “Нилдонфил.” – повторил я вслух. Голос прозвучал глухо, чужим эхом.

Алукард поднял на меня глаза. Красные, воспалённые, но в них мелькнуло что-то похожее на понимание.

- “Ты знаешь этот город?”

- “Бывал. Давно. В другой жизни.”

Рефлектор покосился на меня, но промолчал. Его красный окуляр сузился – он сканировал не карту, а меня. Оценивал. Просчитывал. Привычка, от которой не избавиться.

- “Тем лучше.” – Алукард провёл пальцем по карте, очерчивая маршрут от Араваля до Нилдонфила. Линия вышла длинной, извилистой, пересекающей замёрзшие реки, горные перевалы и территории, которые только формально считались “освобождёнными”.

- “Три-четыре дня пути в одну сторону. Если повезёт с погодой и не нарвётесь на имперский патруль. У вас будет двенадцать дней. На дорогу туда и обратно – восемь. Четыре – на расследование.”

- “Оптимистично.” – Рефлектор хмыкнул, поправляя федору.

- “Четыре дня, чтобы расколоть одну из влиятельнейших семей Альянса, которая, к тому же, теперь живёт под крылом Империи. Мы там даже близко подойти не успеем, как нас либо пристрелят, либо сдадут властям.”

- “Поэтому вы пойдёте не как Муэрто и Рефлектор.” – Алукард выдвинул ящик стола и достал два свёртка. Бросил нам.

Я поймал свой. Развернул.

Имперская форма.

Не солдатская – гражданская. Дорожные костюмы, какие носят торговцы средней руки, курьеры или наёмные специалисты, работающие на Империю. Добротная ткань, функциональный покрой, никаких опознавательных знаков, кроме мелких нашивок, которые может различить только очень внимательный глаз. Моя – чёрная, с высоким воротником, способным скрыть часть шеи. К ней прилагался длинный плащ – тоже чёрный, с капюшоном, который наденется поверх шлема и сделает меня просто “крупным парнем в дорогой одежде”, а не “роботом-убийцей с байкерским шлемом вместо лица”.

Рядом, в отдельном кармашке, лежали документы. Я пролистал их бегло – качественная работа. Печати, подписи, даже несколько погашенных квитанций для убедительности. Я значился там как “Винсент Валлен”, техник по ремонту энергетического оборудования, направляющийся в Нилдонфил для обслуживания гражданских генераторов. Скучно. Безлико. Идеально.

Рефлектор уже развернул свой свёрток и теперь рассматривал содержимое с видом знатока, оценивающего подделку.

- “Неплохо. Неплохо. Документы на имя... Хуан Карлос де ла Вега? Серьёзно?” – он поднял голову-камеру на Алукарда.

- “Твоя легенда – торговец экзотическими специями. У тебя даже образец товара будет. Запах, говорят, отвлекает внимание лучше любого камуфляжа.” – в голосе Алукарда впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на усмешку.

- “Специи. Я. Торгую специями.” – Рефлектор убрал документы во внутренний карман своей будущей куртки.

- “Знаешь, amigo, я всегда мечтал о спокойной жизни. Может, это знак?”

- “Это знак, что ты идёшь в Нилдонфил и делаешь то, что должен.” – Алукард оборвал веселье мгновенно, и Рефлектор посерьёзнел.

- “Что конкретно мы должны сделать?” – спросил я, убирая форму обратно в свёрток.

Алукард подошёл к окну. Долго смотрел на метель. Потом заговорил – тихо, устало, но каждое слово падало в тишину, как приговор.

- “После того как семья Романовых переехала в новое поместье, предоставленное Империей, наши разведчики заметили странную закономерность. Имперцы начали отражать наши атаки с такой точностью, будто читали наши планы заранее. Не просто угадывали – знали. Где мы ударим, когда, какими силами. “Зимний Штурм” провалился потому, что на нашем пути оказались три дополнительные линии обороны, которых за день до операции не существовало. “Копьё Севера” – потому что ударная группа нарвалась на засаду в единственном проходимом ущелье. “Последний Рубеж”...”

Он замолчал, сжал кулаки.

- ““Последний Рубеж” провалился потому, что имперские Хребетли встретили наших Миклоидов напалмовыми ракетами за километр до зоны поражения. Они знали, что мы пошлём Миклоидов. Знали, куда их пошлём. И подготовились.”

Тишина.

- “Ты думаешь, сливщик – кто-то из Романовых.” – Рефлектор не спрашивал – утверждал.

- “Я не думаю. Я проверяю. Для этого мне нужны вы.”

Алукард повернулся к нам. В его глазах – красных, воспалённых – горело что-то, чего я раньше не видел. Не отчаяние. Не надежда. Что-то среднее. Упрямство загнанного в угол зверя.

- “У вас двенадцать дней. Вы едете в Нилдонфил. Под легендами, которые я вам дал. Вы находите способ приблизиться к семье Романовых. Вы наблюдаете. Слушаете. Собираете информацию. Если найдёте доказательства предательства – действуете по обстоятельствам.”

- “По обстоятельствам – это как?” – уточнил я.

Алукард посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

- “Если виновен один – убираете одного. Если виновны все – убираете всех. Если невиновны – возвращаетесь и докладываете. Но чтобы я поверил в невиновность, мне нужны железобетонные доказательства. Не “кажется”, не “возможно”, не “духи Шамана сказали”. Доказательства.”

- “А если мы не успеем за двенадцать дней?”

-“Тогда следующие операции провалятся так же, как предыдущие. И Империя, воспользовавшись моментом, перейдёт в контрнаступление. И тогда мы будем защищать не половину центрального континента, а стены Араваля. Если успеем.”

Рефлектор присвистнул.

- “Давненько я не работал под прикрытием. Лет... даже вспомнить страшно. А с тобой, amigo, вообще никогда.” – он хлопнул меня по плечу.

- “Будет весело.”

Я промолчал. Смотрел на карту, на красную точку, на извилистую линию маршрута. Нилдонфил. Четыре года тюрьмы. Восемь месяцев войны, сотни боёв, тысячи смертей – и вот меня снова тянет туда, где всё начиналось.

Ирония судьбы, достойная пера трагика.

- “Когда выдвигаемся?” – спросил я.

- “Завтра на рассвете. С вами пойдут трое рыцарей Ордена Стального Меча. Они будут вашей поддержкой и страховкой, если что-то пойдёт не так. В город войдёте поодиночке, встретитесь в условленном месте. Все детали – в этом.”

Алукард протянул Рефлектору запечатанный конверт.

- “Вскроете, когда будете за пределами Араваля. На случай, если прослушка или магическое наблюдение.”

Рефлектор спрятал конверт во внутренний карман, туда же, где уже лежали документы на имя Хуана Карлоса де ла Веги.

Алукард отвернулся к окну. Аудиенция была окончена.

Мы вышли.

Коридоры “Серой Стражи” встретили нас привычным холодом и запахом древнего камня. Рефлектор шагал рядом, и его шаги по каменному полу отдавались нервным, рваным ритмом.

- “Ну что, amigo, как тебе новое назначение?” – голос его звучал легко, но я чувствовал – он тоже напряжён.

- “Нилдонфил.” – я произнёс это слово так, будто пробовал его на вкус. Горькое. Ностальгическое. Гнилое.

- “Подходящее место для того, чтобы вспомнить, с чего всё начиналось.”

Рефлектор покосился на меня своим красным окуляром, но вопросов задавать не стал. За полгода он выучил: когда я говорю такими тонами, лучше просто идти рядом и молчать.

Мы вернулись в главный зал, где нас всё ещё ждали. Граусэм не сдвинулся с места – он стоял у окна, сверля взглядом метель, и его глаз-свастика вращался с ленивой, почти сонной грацией. Карнитин листал какие-то бумаги, его голографическая улыбка по-прежнему сияла, как фонарь на кладбище. Шаман перебирал амулеты и тихо переговаривался с духами, которые, судя по его довольному лицу, одобряли предстоящую вылазку.

- “Ну что, amigos, нас с Муэрто переводят в разряд тайных агентов в Нилдонфиле.” – Рефлектор плюхнулся в кресло, закинул ноги на подлокотник и водрузил федору на живот, прямо поверх голографической карты местности, которую Граусэм, кажется, только что разложил.

Доктор Граф даже не обернулся. Только палец дёрнулся, словно он сдерживался, чтобы не выкинуть федору в окно.

- “Тайных агентов? Вы? Двое?” – Карнитин поднял бровь – насколько его голографическое лицо вообще могло поднимать брови.

- “Да вас имперские псы за километр чуять будут!”

- “А вот и нет.” – Рефлектор достал из-за пазухи свёрток с формой и помахал им в воздухе.

- “Нас переоденут. Я теперь не Рефлектор, а Хуан Карлос де ла Вега, торговец экзотическими специями. А Муэрто... кем тебя там сделали, amigo?”

- “Винсент Валлен. Техник.” – ответил я коротко, усаживаясь на скамью у стены. Корпус после долгого перелёта требовал диагностики, но до рассвета оставалось всего ничего – успею.

- “Техник.” – повторил Граусэм, и в его голосе зазвучала та особенная, ядовитая нотка, которая появлялась, когда он собирался кого-то высмеять.

- “Ты, Муэрто, – техник. Ты, чьи руки за полгода разобрали больше имперских Униботеков, чем любой завод по сборке успевает произвести. И ты будешь чинить какие-нибудь генераторы?”

- “Генераторы не стреляют в ответ.” – парировал я.

Граусэм замер. Потом его костяная челюсть дёрнулась – кажется, это должно было означать смех.

- “Логично. Неожиданно, но логично. Ладно, техник Валлен, надеюсь, ты хоть притворяться умеешь? Или будешь смотреть на имперцев с тем же выражением, с каким смотришь на врагов перед тем как отстрелить им голову?”

- “У меня нет выражения.” – напомнил я.

- “Вот этого я и боюсь.” – Граусэм наконец отвернулся от окна и уставился на меня своими голографическими глазами.

- “Твоя маска – это отсутствие маски. Для простых людей ты просто робот. Для тех, кто умеет читать язык тела, ты – ходячая угроза. В Нилдонфиле могут быть имперские агенты с хорошей подготовкой. Не пялься на них слишком долго. Не сжимай кулаки, когда видишь униформу. Не...”

- “Я знаю, как работать под прикрытием.” – оборвал я.

Граусэм замолчал. Его глаз-свастика замедлил вращение, глаз-трещина пульсировал ровно, изучая меня с тем же холодным интересом, с каким он разглядывал новые образцы для экспериментов.

- “Знаешь, Муэрто, в тебе есть одна черта, которая меня одновременно восхищает и пугает.” – произнёс он наконец.

- “Ты адаптируешься. Всегда. К любым условиям. К любой роли. Ты был наивным наёмником с завышенным самомнением, потом мстителем, потом неудержимой машиной для убийств, а теперь станешь техником. И ты сделаешь это убедительно. Потому что внутри у тебя – пустота, которую можно заполнить чем угодно.”

Я промолчал.

Потому что он был прав. И потому что где-то в глубине процессора, в тех секторах, куда я старался не заглядывать, эта пустота начинала заполняться чем-то другим. Чем-то, что имело голос. Противный, наивный голос, которого я не слышал уже почти 5 лет.

Ночь в Аравале тянулась медленно, как застывающее масло. Я провёл диагностику, заменил пару изношенных сервоприводов, проверил починенный и доработанный ЭЩФ. Оставлять арсенал здесь, в “Серой Страже”, мне слава Ковчегу не пришлось – шесть месяцев назад мне установили модернизированный наспинный цифровой инвентарь. Такой же использовал один четырехрукий таракан в “Омеге” и в старом храме магов. Это приспособление мне не раз успело жизнь спасти, ведь в нём автоматически перезаряжается весь мой арсенал благодаря встроенным системам распределения энергии хаоса в момент воссоздания объекта. Жаль, что для этого процесса требуется дополнительные батареи хаоса, но это я уже легко принял.

Я проверил крепления цифрового инвентаря – шесть месяцев привыкания, а всё ещё ощущение, что за спиной привязали чужой позвоночник. Но работал он безупречно. Гамма, при всей своей ущербности, умел выбирать игрушки.

Мысль о Гамме кольнула где-то под броней – не болью, но чем-то похожим. Не тем, сладким теплом из сна, которое всё ещё не желало отпускать, а нечто другим… Нечто что вызывало… Разочарование?

Я отогнал воспоминание. Не время.

Нилдонфил ждал.

За окнами “Серой Стражи” начало светать. Серый, больной рассвет пробивался сквозь метель, окрашивая снег в цвета застарелой ржавчины. Где-то в городе завыли сирены – то ли учебная тревога, то ли очередной имперский налёт, то ли просто ветер выл в развалинах, принимая облик чего-то более страшного, чем он есть на самом деле.

Я вышел во двор первым. Рефлектор плёлся следом, на ходу поправляя свою новую личину – дорожный костюм торговца специями сидел на нём как влитой, но федору он сменить отказался наотрез, заявив, что “без неё я не я, amigo, пусть хоть сам император лично явится с обыском”. Но в этом портные Алукарда и его маги не увидели проблему – наоборот, они увидели в этом удобный способ сделать необходимый слой маскировки. В итоге федора Рефлектора стала магическим артефактом что способен изменять облик лица Рефлектора, делая его похожим на лицо обычного среднестатистического робота. Рефлектор был доволен, как ребёнок с новой игрушкой.

Трое рыцарей ждали нас у ворот.

Я узнал их сразу – не по лицам (лиц под шлемами не разглядеть), а по выправке. Орден Стального Меча не штамповал солдат на конвейере. Каждый из этих троих прошёл через такие мясорубки, что даже стоя на месте, они излучали ту особую, въевшуюся в кости готовность умереть, которая отличает настоящих воинов от пушечного мяса.

Первый – высокий, широкоплечий, с двуручным мечом за спиной, который даже в ножнах пульсировал слабым голубоватым светом. На нагруднике – свежие вмятины, явно не от учебных тренировок. Командор. Тот самый, из Совета которого ещё Алукард отправил “Каменное сердце” захватывать вместе с Гартом. Значит, выжил. Хорошо.

Второй – пониже, но плотнее, с парой коротких мечей на поясе и арбалетом за плечом. Лица не видно, только глаза – серые, спокойные, смотрящие куда-то сквозь реальность. Такой не побежит. Такой умрёт на месте, если прикажут, и даже не спросит, зачем.

Третий – самый молодой, судя по посадке головы и тому, как нервно он перебирает пальцами по рукояти кинжала. В его доспехах ещё не было вмятин, только свежая краска, которой замазали царапины. Новичок. Опасный – потому что необстрелянный. Такие часто гибнут первыми, утягивая за собой прикрытие. Как ни как таких я уже видел не раз и не два.

Командор шагнул вперёд, откинул забрало. Лицо его, исполосованное шрамами так густо, что живого места не осталось, смотрело на нас с тем особенным выражением, с каким смотрят на неизбежное зло, которое приходится терпеть ради высшей цели.

- “Командор Бертран. Мы с вами не представлены официально, но я наслышан. Весь Орден наслышан.” – голос его звучал низко, с хрипотцой, как скрежет камня по металлу.

Он смотрел на меня. Прямо. Без страха. Без подобострастия. Просто оценивал – как солдат солдата.

- “Муэрто.” – ответил я коротко. Не потому что был вежлив. Потому что он заслуживал знать имя того, с кем идёт в пасть зверя.

Командор кивнул. Коротко, без лишних слов. Перевёл взгляд на Рефлектора, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тень улыбки.

- “А ты, я смотрю, решил, что война – это карнавал.”

- “Карнавал, командор, это когда маски снимают. А я их, наоборот, надеваю. Хуан Карлос де ла Вега, к вашим услугам. Специи, редкие травы, кое-что покрепче для ценителей. Если выживем – угощаю.” – Рефлектор элегантным жестом поправил федору, которая теперь скрывала его истинную сущность под личиной обычного робота-торговца.

Бертран хмыкнул. Не рассмеялся – просто отметил про себя, что с этим роботом можно иметь дело.

- “Твои двое?” – спросил я, кивнув на остальных рыцарей.

- “Мои. Ларс и Эйнар.” – Бертран указал сначала на плотного с арбалетом, потом на молодого.

- “Ларс нюхом чует засаду за километр. Эйнар... Эйнар пока учится. Но меч держит крепко.”

Эйнар – молодой – дёрнулся, явно хотел возразить, но под взглядом командора заткнулся и уставился в снег.

- “Учиться придётся быстро. В Имперском городе, учителя – имперские патрули. Экзамены – энергетические снаряды. Пересдач не бывает, amigo.” – Рефлектор подошёл к нему, хлопнул по плечу.

Эйнар сглотнул. Кивнул. В его глазах мелькнуло что-то – то ли страх, то ли решимость. Пока не разобрать.

- “Хватит пугать ребёнка.” – Бертран вмешался ровно в тот момент, когда паника могла взять верх над рассудком.

- “Выдвигаемся. Как там наёмники говорят… Время – деньги? А деньги, как я понимаю, у нас только на специях.”

Он развернулся и пошёл к воротам, даже не проверив, идём ли мы следом. Ларс молча последовал за ним. Эйнар – чуть помедлив – тоже.

Рефлектор посмотрел на меня. Красный окуляр под личиной обычного робота пульсировал ровно.

- “Ну что, amigo? Ещё одно приключение на наши металлические задницы?”

Я промолчал. Просто пошёл вперёд.

Три с половиной дня тряски по замёрзшим трактам, три с половиной дня белой пустоты за окнами транспортёра, три с половиной дня молчаливых раздумий, которые никто не решался нарушить.

Мы взяли гражданский вездеход – тяжёлую, неповоротливую машину местного производства, которая тащилась по снегу со скоростью больного мамонта, зато не привлекала внимания. Имперские патрули проверяли документы дважды. Оба раза – мельком, без интереса. Торговец специями, техник и трое наёмников (рыцари изображали охрану груза) – стандартный набор для этих трактов. Скучно. Обыденно. Неинтересно.

Империя пропускала нас сквозь пальцы, даже не подозревая, что эти пальцы скоро сожмутся в кулак.

Я смотрел в окно на бесконечную белую равнину и думал о Нилдонфиле. Воспоминания всплывали обрывками – не последовательно, а хаотично, как помехи в старом приёмнике.

Костян, скрежещущий челюстями в попытке рассказать очередной несвежий анекдот или спеть очередную песню. Гари, молчаливо стоящий за его спиной и готовый в любой момент прикрыть хозяина не смотря даже на то, что сам Гари как будто был в четырёх измерениях сразу. Годвин, с его вечными нравоучениями и мудростью, которая стоила дороже любого оружия. Те первые дни, когда я ещё верил, что месть – это просто, что можно найти виноватого, наказать и жить дальше.

Четыре года тюрьмы. Восемь месяцев войны. Годвин, Костян, Гари, Егор – мертвы. Гилберт, Джекел, ПротоР-2, Гамма – убиты. Дэни – мертв. Спидвагон – убит. Дарт Карбон – мёртв. Сотни, тысячи других, чьих имён я никогда не узнаю – мертвы.

А я всё еду. Всё ищу. Всё убиваю.

- “Amigo. Мы на месте. Вернее, почти. Вон там, за перевалом.” – голос Рефлектора вырвал меня из оцепенения.

Вездеход заскрипел тормозами, зарываясь в снег по самую ось. Двигатель взвыл в последний раз и заглох, оставляя нас в абсолютной тишине, которую тут же заполнил вой ветра за бронированными стёклами.

Я выбрался наружу первым. Холод ударил в корпус с привычной, почти родной силой – за восемь месяцев я научился не замечать его. Важно было другое. То, что открывалось за перевалом.

Нилдонфил.

Город раскинулся в долине, как драгоценный камень в оправе из заснеженных холмов. Я помнил его другим. Четыре года назад, когда я впервые ступил на эту землю ещё Гефестом, Нилдонфил был воплощением фэнтезийной идиллии – остроконечные крыши, резные балконы, разноцветные вывески таверн, гомон рынков, где торговали всем, от магических амулетов до солёных кренделей.

Сейчас...

Сейчас Нилдонфил выглядел так, будто в средневековый город врезался кусок Ковчега и прижился там, как раковая опухоль.

Да, старый город никуда не делся. Те же остроконечные шпили, те же черепичные крыши, те же крепостные стены, сложенные из тёсаного камня. Но теперь среди них, как грибы после дождя, выросли другие строения

Хрущёвки.

Настоящие, мать их, хрущёвки. Серые, пятиэтажные, с квадратными окнами и облупившейся краской, они громоздились на окраинах, заливая старую застройку бетонными волнами. Рядом с ними, как надсмотрщики, высились технологичные здания из стекла и металла – офисы, административные центры, какие-то заводские корпуса с дымящими трубами. Между всем этим бегали трамваи – настоящие, электрические трамваи, – и неслись автомобили, которых я не видел с тех пор, как покинул Ковчег.

А над всем этим, в самом центре города, там, где раньше, по моим воспоминаниям, находилась рыночная площадь, теперь возвышалась она.

Станция Ковчега.

Я узнал её сразу. То самое небольшое железное здание, которое четыре года назад стояло на отшибе, в паре километров от городских стен. Теперь стены раздвинулись, поглотив станцию, и она стала архитектурной доминантой этого странного, мутировавшего гибрида. Вокруг неё, как цыплята вокруг наседки, жались новенькие технологичные постройки – склады, ангары, казармы. Из главного входа станции, пульсирующего знакомым желтоватым светом, выходили и заходили Имперцы. Много Имперцев. Целые потоки.

Империя расширила Нилдонфил. Империя сделала его своим.

- “Охренеть.” – голос Рефлектора прозвучал где-то сбоку, приглушённый ветром и собственным изумлением.

- “Ты это видишь, amigo? Они... они просто взяли и прилепили кусок Ковчега к фэнтезийному городу. Как заплатку на старые штаны.”

- “Вижу.” – ответил я коротко.

Но видел я не только это. Видел я и другое.

То, чего не мог видеть Рефлектор, потому что не знал Нилдонфила таким, каким он был раньше.

Улицы. Они стали шире, ровнее, заасфальтированы. По ним ходили теперь не только люди и редкие другие расы. Там были ВСЕ. Фриготорны, Чешконы, Скорпы, Рептилоиды, Орки, Гоблины, Эльфы, Дворфы, Гномы, Зверолюды, Жукалюды и так далее по списку. Их было много. Очень много. И все они…

Они улыбались.

Не той нервной, натянутой улыбкой, какой улыбаются обречённые. Настоящей. Спокойной. Сытые лица, тёплая одежда, дети, бегающие с леденцами в руках, парочки, целующиеся у витрин магазинов, где горел электрический свет и висели ёлочные гирлянды, хотя до любого праздника было ещё далеко.

Город жил.

Не выживал – жил.

Империя дала ему тепло, свет, порядок. Заплатила за это свободой – но кто в Нилдонфиле помнил ту свободу, за которую мы воевали? Ту, с замерзающими детьми и яблоками на бархатных подушках, которые стоили месячного пайка?

Я смотрел на этот город, и внутри меня, где-то в тех самых секторах процессора, куда я запретил себе заглядывать, что-то сжималось в тугой, болезненный узел.

Рефлектор замер рядом. Я видел краем оптики, как его голова-камера медленно поворачивается, сканируя открывшуюся панораму. Красный окуляр под магической личиной расширился до предела – максимальное приближение к человеческому “глаза на лоб полезли”.

Он молчал.

Слишком долго для него. Слишком тихо. Слишком… ошеломлённо.

Я перевёл взгляд с города на него. И увидел то, чего не ожидал увидеть в Рефлекторе никогда.

Растерянность.

Он стоял, вцепившись в поручень вездехода, и его пальцы – та самая левая рука с крюком, которую он просил меня забрать после смерти – дрожали. Мелко, почти незаметно, но для моих сенсоров – отчётливо, как сигнал тревоги.

Он моргнул. Окуляр перезагрузился, фокусируясь на мне.

- “Amigo…” – голос его сел, пришлось прочищать динамик.

- “Ты… ты видишь то же, что и я?”

Я кивнул. Не потому что понимал, о чём он. Потому что ждал, когда он соберёт мысли в кучу.

- “Там.” – Рефлектор ткнул крюком в сторону города, в то место, где трамвайная линия огибала хрущёвки и уходила к старому рынку, теперь застроенному ларьками с шаурмой и пивными палатками.

- “Вон там. Видишь?”

Я проследил за его жестом. У трамвайной остановки, под навесом из рифлёного железа, стояла группа Униботеков. Модели DT-2 подгруппы A и B – я научился различать их за эти годы. Трое. В обычной гражданской одежде – куртки, штаны, у одного даже шарф на шее, хотя зачем роботу, и особенно Униботеку, шарф – загадка. Они смеялись. О чём-то спорили, размахивая руками. Один, самый высокий, хлопнул другого по плечу и указал на подходящий трамвай.

Они зашли в вагон. Трамвай зазвенел и покатил дальше, в сторону новостроек.

Рефлектор смотрел им вслед.

- “Они… они просто живут, amigo.” – голос его звучал так, будто он сообщал о конце света.

- “Понимаешь? Они не воюют. Не прячутся. Не ждут, когда их пошлют в мясорубку. Они… они смеются. Садятся в трамвай. Ходят по магазинам…”

Униботеки подгруппы A и B имели разум, сознание, эмоции – пусть иногда маломальские, но эмоции. Империя дала им возможность быть не просто солдатами, не просто расходным материалом. Она дала им жизнь. Ту самую, которой Рефлектор был лишён все годы своего существования в Ковчеге из-за Империи и из-за брата. Ту, за которую он боролся, создавая “Либертад”. Ту, которую он, возможно, уже никогда не получит. Но которую он хотел дать своим братьям, пусть и они были ему врагами.

Бертран, командор, подошёл сзади бесшумно, как тень. Встал рядом, тоже уставился на город. Его лицо, исполосованное шрамами, не выражало ничего. Только глаза – старые, мудрые, усталые – смотрели куда-то вдаль, за горизонт событий.

- “Красиво, сука.” – голос Бертрана прозвучал низко, с хрипотцой, в которой угадывалась смесь восхищения и ненависти.

- “Прямо как на картинках в имперских листовках. Счастливые лица, чистые улицы, трамваи ходят по расписанию. Рай, блять, земной.”

Он сплюнул в снег. Слюна замерзла, не долетев до земли, превратилась в ледяной шарик и покатилась под откос.

- “А вы знаете, что это за рай?” – Бертран повернулся к нам, и в его глазах горело то, чего я не видел даже в самые жаркие моменты боя. Не ярость. Горечь.

- “Это рай, построенный на костях наших отцов. На крови наших матерей. На слезах наших детей.”

Он шагнул вперёд, к самому краю обрыва, откуда открывался вид на Нилдонфил. Ветер трепал его плащ, задувал под забрало, но командор не замечал холода.

- “Мой дед погиб, защищая эту землю от первой волны имперской экспансии. Отец – во время второй. Два брата – в прошлом году, под “Каменным Сердцем”. И ради чего? Ради того, чтобы эти... эти отступники, предатели, ренегаты, сидели в тёплых трамваях и жрали шаурму, пока их дети учатся в имперских школах и молятся на портрет Императора?”

Из-за спины командора выступил Ларс. Плотный, приземистый, с глазами, которые смотрели на Нилдонфил с холодным, расчётливым презрением. Он не тратил слов на эмоции – только констатировал факты.

- “Они предали не просто Альянс. Они предали память. Своих предков, свой род, свою культуру. Эльфы, которые тысячу лет гордились своей древностью, теперь живут в бетонных коробках и носят имперские комбинезоны. Гномы, которые строили подземные чертоги, роют имперские бункеры. Расы, чья судьба буквально быть рабами, стали кем-то важными, что недопустимо ни в каком виде.”

Он говорил спокойно, без надрыва, но каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. Круги расходились всё шире, задевая каждого из нас.

Эйнар, молодой, не выдержал первым. Он сорвался с места, подбежал к краю обрыва и закричал в сторону города – не словами, просто криком, в котором смешались ярость, отчаяние и боль.

- “КАК ВЫ МОЖЕТЕ?! ТАМ ЖЕ ВАШИ! ВАШИ РОДНЫЕ! ОНИ УМИРАЛИ, ЧТОБЫ ВЫ ЖИЛИ СВОБОДНО! А ВЫ... ВЫ ПРОДАЛИСЬ ЗА ТЕПЛО И ТРАМВАИ!” – голос его сорвался на визг.

Бертран положил руку ему на плечо. Сильно, до хруста доспеха. Эйнар дёрнулся, но не обернулся.

- “Они не слышат, парень. Им плевать. У них теперь другая правда. Имперская.”

Он помолчал. Потом добавил – тихо, почти про себя:

- “И знаешь, что самое страшное? Они не считают себя предателями. Они считают, что сделали правильный выбор. Что Империя дала им то, чего не мог дать Альянс. Мир. Порядок. Сытость. А то, что этот порядок построен на костях... так это цена прогресса. Имперские газеты пишут об этом красиво. “Неизбежные издержки”. “Историческая необходимость”. Красивые слова, под которыми можно похоронить всё что угодно. Даже собственную совесть.”

Тишина повисла над обрывом тяжёлая, как свинцовое небо. Только ветер выл, завывал, метался между скал, разнося над долиной этот бесконечный, тоскливый плач.

Я смотрел на Нилдонфил. На эти уродливые хрущёвки, вросшие в тело древнего города, как метастазы. На счастливые лица прохожих, которые даже не подозревали, что их счастье – это чья-то боль. На трамваи, бегущие по рельсам, проложенным по костям.

И внутри меня, там, где пустота должна была быть абсолютной, вдруг зашевелилось что-то. Не сладкое тепло из сна. Не ненависть, которой я кормился последние годы. Что-то другое. Мутное. Тяжёлое.

Тишина над обрывом затягивалась, как рана, которую никто не спешит перевязывать. Ветер выл, метался между скал, и в его вое мне слышались голоса всех тех, кто остался лежать в этой проклятой земле, чтобы мы могли стоять здесь и смотреть на то, во что превратилась их жертва.

Рефлектор очнулся первым. Его красный окуляр под магической личиной моргнул пару раз, перезагружаясь, и он тряхнул головой-камерой – жест, который я выучил за полгода. Когда Рефлектор так делал, значит, он принимал решение.

- “Ладно, amigos. Хватит любоваться пейзажем.” – голос его звучал ровно, без привычной игривости, но и без надлома, который я слышал минуту назад.

- “У нас двенадцать дней. Четыре из них мы уже угробили на дорогу. Осталось восемь. И в эти восемь нам нужно уложить расследование, которое либо спасёт Альянс, либо отправит его в могилу. Так что давайте-ка спускаться в этот ваш... рай земной. Хотя… Знаете, это место никогда не будет для меня истинным раем, ведь там нет того, что есть за пределами Империи – свободы. А свобода – это и есть я, освободительная коалиция, её члены и конечно же вы – члены Альянса.”

Бертран хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Ларс молча кивнул, принимая приказ к исполнению. Эйнар вытер лицо рукавицей – то ли слёзы, то ли иней – и заставил себя развернуться к городу спиной, хотя его кулаки всё ещё были сжаты так, что побелели костяшки.

Я смотрел на Рефлектора. На этого робота в дурацкой шляпе, с крюком вместо левой руки и сердцем, которое он сам считал дефектным. Он только что увидел своих братьев – Униботеков моделей DT-1 и DT-2, подгрупп A и B – живущими той жизнью, о которой сам мог только мечтать. Увидел их счастливыми, сытыми, свободными от войны. И вместо того чтобы сломаться, он нашёл в себе силы говорить о свободе. О том, что настоящий рай – не там, где тепло и сытно, а там, где можно быть собой.

- “Веди.” – сказал я коротко. Одно слово, но Рефлектор понял. Он всегда понимал.

Вездеход, оставленный в распадке скал, замаскированный ветками и маскировочной сеткой, ждал нашего возвращения. Мы забрали только самое необходимое – документы, немного местной валюты (медные, серебряные и золотые монеты), которую Алукард выдал нам на расходы, и оружие, спрятанное так глубоко, что даже самые тщательные имперские досмотры не должны были его найти. Цифровой инвентарь за моей спиной пульсировал ровно, успокаивая знакомым гудением.

В город мы входили поодиночке, как и планировали. Бертран с Ларсом и Эйнаром – первой группой, под видом наёмников, ищущих работу в местных гильдиях. Рефлектор – следом, с мешком специй за плечами и федорой, которая теперь делала его похожим на обычного, слегка эксцентричного торговца. Я замыкал шествие, переодетый в форму техника Винсента Валлена, с планшетом в руках и инструментальным ящиком, в котором под фальшивым дном лежало то, что могло понадобиться, если всё пойдёт не по плану.

Контрольно-пропускной пункт на въезде в Нилдонфил встретил нас запахом горячего кофе и скучающими лицами имперских проверяющих. Двое Униботеков модели DT-1 подгруппы С – туповатых, безэмоциональных, вооружённых до зубов – стояли по бокам, обозначая присутствие силы. За столом в будке сидел человек, обычный, немного стройный, с папиросой в зубах и таким выражением лица, будто этот мир ему абсолютно понятен, особенно документы.

- “Документы.” – даже не взглянув на меня, протянул он руку.

Я протянул бумаги. Он пролистал их с видом великого знатока, который за свою жизнь проверил столько документов, что мог бы составить из них вторую стену Нилдонфила.

- “Винсент Валлен, техник по энергооборудованию... Из Биллраузена, значит... Хм... Давненько к нам оттуда никто не приезжал. Обычно в другую сторону едут.” – прочитал он вслух, скорее для себя, чем для меня.

- “Работа.” – ответил я коротко. Голос ровный, без эмоций. Техник Валлен был человеком дела, не болтуном.

Проверяющий хмыкнул, поставил печать и вернул документы.

- “Проезжай. Заводские генераторы на южной окраине, если что. Там наши ребята замучились чинить эту рухлядь. Может, подсобишь.”

Я кивнул и шагнул за шлагбаум. Просмотрев на обложку своих документов, я увидел как теперь на ней красовалась… Наклейка с улыбающимся котёнком…

Мне аж стало тошно от этого, но отрывать не стал, кто знает, какие у имперцев причуды.

Нилдонфил обрушился на меня всеми своими запахами, звуками и красками сразу.

Запах – первое, что сбило сенсоры. Не тот промозглый, тоскливый запах Араваля, где вечность пахнет разложением. Здесь пахло “жизнью”. Жареным мясом из уличных лотков, свежей выпечкой, кофе, бензином, потом, духами, машинным маслом и ещё тысячей оттенков, которые смешивались в единый, густой, почти осязаемый коктейль.

Звуки – второе. Гомон толпы, звон трамваев, музыка из открытых окон, крики торговцев, детский смех, сигналы автомобилей, обрывки разговоров на десятке языков и наречий – всё это навалилось разом, заставив процессор на секунду задуматься, сортируя входящие данные.

Краски – третье. Яркие вывески магазинов, разноцветные витрины, афиши с объявлениями о концертах и ярмарках, граффити на стенах, флаги Империи развевающиеся над административными зданиями.

Я шёл по улице, и люди расступались передо мной. Не потому что узнавали – просто техник с ящиком инструментов никого не интересовал. Слишком обыденно. Слишком неопасно.

Но я видел их лица. Все эти лица. Человеческие, эльфийские, дворфийские, рептилоидные, жукалюдские – все они были разными, но их объединяло одно. Спокойствие. То самое, которого я не видел в Аравале ни разу за все месяцы войны.

Женщина с коляской, в которой посапывал младенец, остановилась у лотка с фруктами, выбрала яблоко, расплатилась и пошла дальше, даже не взглянув на патруль Униботеков, прошедший мимо. Двое пацанов – человек и гном лет по десять – гоняли мяч прямо посреди улицы, и когда мяч выкатился под колёса трамвая, они только рассмеялись и побежали за новым. Старик эльф сидел на скамейке, читал газету (имперскую, судя по заголовкам) и грыз семечки, периодически сплёвывая шелуху прямо под ноги прохожим, на что никто не обращал внимания.

У трамвайной остановки, той самой, где Рефлектор увидел счастливых Униботеков, теперь стояла компания молодёжи. Человек, два эльфа, рептилоид и, кажется, один жукалюд – они о чём-то спорили, размахивали руками, и в этом споре не было ни вражды, ни страха. Просто обычный молодёжный трёп. О музыке? О моде? О том, кто кого переспорил вчера в баре?

Я смотрел на них, и внутри меня, там, где Граусэм диагностировал пустоту, начинало зарождаться что-то, чему я не мог подобрать названия.

Тоже самое я чувствовал когда я был в доме Спидвагона…

В моменте, когда я достал револьвер.

Дорога петляла между серыми пятиэтажками, ныряла под трамвайные пути и выныривала у подножия старых каменных стен, которые помнили ещё времена, когда слово “Империя” было просто давно забытым названием, а не приговором. Я шёл, и каждый шаг отдавался в брусчатке глухим, тяжёлым стуком – не от веса, от напряжения, которое копилось где-то в недрах корпуса, не находя выхода.

Улица Виадукта, дом 17.

Адрес из документов Хуана Карлоса де ла Веги. Место встречи, где мы должны были собраться после прохождения контроля и первичной разведки.

Здание оказалось старым доходным домом – из тех, что строили ещё до войны, когда архитекторы ещё помнили, что такое красота, а не просто “функциональность”. Лепнина на фасаде, кованые балконы, высокие окна – сейчас всё это было покрыто слоем копоти и времени, но сквозь грязь проглядывало былое величие. На первом этаже – кафе с яркой вывеской “Уютный уголок” и неизменной шаурмичной справа от входа.

Я вошёл в подъезд. Запах – кошек, жареной картошки из кафе и сырости. Лампочка на лестничной клетке мигала, создавая эффект стробоскопа, от которого у любого человека разболелась бы голова. Мои сенсоры просто скорректировали яркость.

Третий этаж. Квартира 47.

Дверь открыл Бертран. Без шлема – и без шлема его лицо выглядело ещё суровее. Короткие седые волосы, глубокие морщины, шрам через всю левую щёку, от виска до подбородка, и глаза – выцветшая сталь, которая видала слишком много смертей, чтобы удивляться ещё одной.

- “Заходи. Все уже здесь.” – голос его звучал низко, с хрипотцой, как скрежет камня по металлу.

Квартира оказалась тесной, пропахшей сыростью и ещё чем-то неуловимым – возможно, просто старостью. Три комнаты, которые когда-то, наверное, считались “престижным жильём”, теперь выглядели как декорации к дешёвому детективу. Облупившиеся обои, скрипучий паркет, окна, выходящие во двор, заставленный мусорными баками.

Рефлектор уже устроился в продавленном кресле, закинув ноги на подлокотник. Его мешок специй лежал на столе, чтобы любой вошедший сразу его видел – настоящий торговец всегда держит товар на виду. Красный окуляр под магической личиной пульсировал ровно, но я чувствовал – он сканирует помещение, привыкая к новой локации.

Ларс сидел у окна, чуть отодвинув занавеску, и наблюдал за улицей. Его арбалет лежал на коленях, заряженный, готовый к бою за секунду. Профессионал. Такие не расслабляются никогда.

Эйнар метался по комнате, как заведённый. Его шаги по скрипучему паркету действовали на нервы – даже мне, у кого нервов не было. Бертран бросил на него короткий взгляд, и парень замер на месте, вжав голову в плечи.

- “Привыкай.” – командор не спрашивал – констатировал.

- “Здесь тебе не передовая. Здесь враг не в окопах, а за соседним столиком в кафе. Здесь убивают не выстрелами, а словами. И если ты будешь дёргаться, как нашкодивший кот, нас раскроют в первый же день.”

Эйнар сглотнул. Кивнул. Сел на табуретку у стены и замер, стараясь не дышать. Получалось плохо.

Я опустил инструментальный ящик на пол, рядом с креслом Рефлектора. Сел на подоконник, прислонившись спиной к холодному стеклу. Отсюда был виден кусок двора и часть улицы – достаточно, чтобы контролировать подходы.

- “Что по городу?” – спросил я, обращаясь ко всем сразу.

Бертран хмыкнул, достал из-за пазухи помятую карту Нилдонфила – местную, имперского издания, с рекламными объявлениями на полях и схемой трамвайных маршрутов.

- “Поместье Романовых – вот здесь.” – он ткнул пальцем в точку на южной окраине, там, где старая застройка переходила в новые кварталы.

- “Бывший загородный особняк какого-то местного барона, которого Империя выселила в неизвестном направлении ещё в прошлом году. Теперь там живут наши “друзья”. Территория большая, охрана – имперская, но не слишком плотная. Видимо, Империя доверяет им настолько, что не считает нужным пасти.”

- “Или считает, но делает вид, что не считает.” – Ларс не обернулся от окна, но его голос прозвучал отчётливо.

- “Если Романовы действительно сливают информацию, они для Империи – золотая жила. Их будут охранять, но так, чтобы это не бросалось в глаза.”

- “Логично.” – Рефлектор подался вперёд, рассматривая карту.

- “А что насчёт замка? Того самого, который Игорь Романов приобрёл лично?”

Бертран перевёл палец чуть северо-восточнее, туда, где карта становилась менее подробной, переходя в холмистую и лестную местность.

- “Замок Гектора Вэйна.” – произнёс он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на... почтение? Или страх?

- “Старая крепость, километрах в пятнадцати от города. Стоит посреди густого и непроглядного леса. Раньше туда никто не совался – кто-то из уважения к наследию одного из величайших алхимиков и колдунов центрального континента, кто-то из-за суеверий, а кто-то просто боялся ошиваться в густом лесу около огромного заброшенного замка. Некоторые говорят, Вэйн ставил там такие эксперименты, от которых даже мёртвые просыпались и уходили подальше. Но Игорь... Игорь, видимо, не из пугливых.”

- “Или знает что-то, чего не знают местные.” – я произнёс это вслух, и все посмотрели на меня.

- “Вэйн был учеником Виктора Фаллризена. При этом в замке остались записи, возможно даже оборудование и образцы – это может быть ценнее любого золота.”

- “Ты думаешь, Игорь купил замок не просто так?” – Эйнар подал голос впервые с тех пор, как я вошёл. Голос его звучал нервно, но в глазах горел интерес.

- “Я думаю, что такие люди, как Игорь Романов, не делают ничего просто так.” – ответил я.

- “Он не купил замок. Он купил доступ к возможным остаткам наследия Вэйна. Вопрос только – зачем.”

Тишина в комнате стала гуще. Даже Ларс на секунду отвлёкся от наблюдения за улицей, повернув голову в мою сторону.

Рефлектор первым нарушил молчание – хлопнул себя по коленям и поднялся.

- “Ладно, amigos. Гадать мы можем хоть сто лет, а время всё-таки неумолимо идёт вперёд.” – произнёс Рефлектор, поправляя свою федору.

- “Предлагаю разделиться. Бертран с Ларсом и Эйнаром – отрабатываете легальную легенду. Ищите работу в местных гильдиях, знакомьтесь с народом, слушайте, что говорят в тавернах. Муэрто и я – идём на разведку к поместью. Посмотрим, что там за охрана, как подобраться, есть ли шанс проникнуть внутрь.”

- “А если заметят?” – Эйнар подал голос, и в нём слышался страх.

- “Если заметят – мы просто торговец и техник, которые забрели не туда, изучая местные достопримечательности. Ничего криминального. Максимум – прогонят.” – Рефлектор пожал плечами.

- “Мы не на войне, amigo. Мы в гостях у Империи. Здесь другие правила.”

Он посмотрел на меня. Я кивнул.

- “Встречаемся здесь на закате.” – Бертран поднялся, застёгивая плащ.

- “Если кто-то не вернётся к полуночи – считаем провалом и уходим по запасному маршруту.”

- “Оптимистично.” – хмыкнул Рефлектор, но спорить не стал.

Мы вышли на улицу поодиночке, с интервалом в несколько минут. Я – первым, Рефлектор – следом, держась на расстоянии, но в пределах видимости. Бертран с Ларсом и Эйнаром остались в квартире – им нужно было сменить одежду на более “наёмническую” и выдвигаться позже, по своему маршруту.

Улица встретила меня всё тем же гомоном, всё той же пестротой, всё тем же запахом жареного мяса и надежды. Я шёл, стараясь не выделяться, но краем оптики фиксировал каждую деталь: патруль Униботеков на перекрёстке, женщину с коляской у лотка с овощами, двух эльфов, спорящих о чём-то у витрины с магическими безделушками, человека в имперской форме, читающего газету на скамейке.

Обычная жизнь. Скучная, рутинная, предсказуемая. Та самая, за которую, по идее, мы и воюем. Только почему-то здесь она была, а в Аравале – нет.

Я отогнал мысль. Не время для философии.

Поместье Романовых оказалось именно там, где указал Бертран – на южной окраине, там, где серая бетонная застройка постепенно редела, уступая место старым особнякам и зелёным зонам, которые Империя, видимо, решила не трогать, чтобы у обычных рабочих была большая мотивация работать и становится лучше.

Я остановился у небольшого сквера, напротив кованых ворот. Достал планшет, сделал вид, что сверяюсь с картой – обычный техник, заблудившийся в незнакомом районе. Краем оптики сканировал периметр.

Охрана была. Не слишком плотная, как и говорил Бертран, но профессиональная. Двое Униботеков у ворот, замаскированных под обычных охранников в гражданской форме. Камеры по периметру – имперские, качественные, с углом обзора, не оставляющим мёртвых зон. И, судя по лёгкому гудению где-то на границе восприятия, магический барьер. Слабый, скорее сигнальный, чем защитный, но лишнее подтверждение того, что Империя ценит своих информаторов.

Я сделал несколько шагов вдоль ограды, делая вид, что изучаю планшет. Внутри, за воротами, угадывался трёхэтажный особняк – старый, дворянский, с колоннами и лепниной, но теперь к нему были пристроены новые корпуса, технологичные, из стекла и металла. Явно для имперских “гостей” или для того, чтобы один из Романовых чувствовал себя не просто перебежчиком, а ценным партнёром.

Я сделал ещё несколько шагов, фиксируя каждую деталь. Расположение камер, патрульные маршруты (двое Униботеков обходили периметр каждые пятнадцать минут, сменяясь ровно в тот момент, когда их траектории пересекались у западной стены – классическая ошибка, рассчитанная на то, что никто не будет следить так пристально), количество окон, освещённых даже днём – признак того, что внутри кипит работа.

Рефлектор материализовался рядом минут через десять, как раз когда я присел на скамейку и делал вид, что читаю газету. Он плюхнулся рядом.

- “Ну что, amigo, насмотрелся?” – голос его звучал лениво, но красный окуляр под личиной сканировал особняк с той же хищной тщательностью, что и мои сенсоры.

- “Камеры, магический сигнальный контур, патрули каждые пятнадцать минут. Охрана профессиональная, но шаблонная. Рассчитана на то, что враг будет снаружи, а не внутри.”

- “А если враг уже внутри?”

- “Тогда у них проблемы. Потому что внутри мы будем не врагами. Мы будем техником и торговцем, которые случайно забрели не туда.”

Я убрал газету и выкинул её в ближайший мусорный бак – более она мне не понадобится.

- “Западная стена. Там мёртвая зона между камерами ровно на сорок семь секунд, пока патруль разворачивается. Этого хватит, чтобы перемахнуть через ограду.”

- “Сорок семь секунд, значит.” – Рефлектор тоже поднялся, отряхивая свою накидку от пыли.

- “Ты прямо как я, тот ещё заправский вор, amigo. Где научился?”

- “В тюрьме. Там многие учились. Я просто наблюдал.”

Он хмыкнул, но промолчал. Мы разошлись в разные стороны – он в сторону рынка, якобы искать клиентов для своих специй, я – обратно в город, делать вид, что интересуюсь работой на местных генераторах.

До заката оставалось ещё часа четыре.

Я убил их на то, чтобы облазить весь Нилдонфил, насколько это было возможно. Заходил в технические магазины, спрашивал о работе, изучал местные генераторные станции – благо, настоящий техник Винсент Валлен существовал в документах не просто так, Алукард подготовил легенду со знанием дела. Я даже починил пару сломанных выключателей в одном из административных зданий – мелочь, но для образа полезно.

Когда время пришло, то от нового Нилдонфила меня уже выворачивало наизнанку, поэтому я как можно скорее поспешил в квартиру на улице Виадукта.

Они уже были там все, когда я вернулся.

Бертран сидел за столом, разложив перед собой какие-то бумаги – судя по всему, меню местных таверн и расписание работы гильдий. Ларс по-прежнему торчал у окна, сменив позицию, но не сменив бдительности. Эйнар... Эйнар выглядел так, будто его только что вытащили из ледяной проруби – бледный, с трясущимися руками и глазами, полными того самого ужаса, который бывает у людей, впервые увидевших, как работает Империя изнутри.

- “Что с ним?” – спросил я, кивнув на парня.

Бертран хмыкнул, но в его голосе не было насмешки.

- “Увидел в таверне своего брата. Младшего. Тот сидел за столиком с имперским офицером и смеялся. В форме Солдата Гражданской Обороны.”

Тишина.

Эйнар поднял на меня глаза. В них стояли слёзы, которые он пытался сдержать и не мог.

- “Он... он перешёл к ним. Добровольно. Год назад, когда Империя заняла наш город. Сказал, что устал воевать, что хочет жить нормально, что Альянс всё равно проиграет. Я думал, его убили. А он... он просто предал.”

Я смотрел на него и не знал, что сказать. Хотя… Какая мне к чёрту разница? Он всё равно первым сдохнет когда на фронт попадёт.

Рефлектор, вошедший через минуту после меня, оценил ситуацию с порога. Не стал лезть с расспросами – просто хлопнул Эйнара по плечу, сунул ему в руку какую-то местную сладость, купленную на рынке, и устроился в своём кресле, закинув ноги на стол.

- “Ладно, amigos. У нас есть новости.” – он обвёл всех красным окуляром.

- “И хорошие, и плохие. С каких начать?”

- “С плохих.” – Бертран даже не колебался.

- “Плохие: завтра в поместье Романовых будет приём. По случаю какой-то там даты или просто так – неважно. Важно то, что там будет весь цвет местного имперского общества. Офицеры, чиновники, торговцы, сотрудничающие с Империей. Вся семья Романовых будет принимать гостей.”

- “А хорошие?” – Ларс повернулся от окна.

- “Хорошие: на этот приём нанимают дополнительную обслугу. Официантов, поваров, техников – на всякий случай, если что-то сломается в самый неподходящий момент.” – Рефлектор посмотрел на меня.

- “Техник Винсент Валлен, это ваш звёздный час.”

Я молчал. Просчитывал варианты.

- “Проникнуть под видом обслуги – логично. Но нас могут проверить. У них наверняка есть списки.”

- “Уже нет.” – Рефлектор ухмыльнулся – насколько его окуляр позволял ухмыляться.

- “Я сегодня познакомился с одним парнем из местного кадрового агентства. Очень милый рептилоид, любит выпить и поговорить. За пару кружек местного пива он рассказал мне, что списки на завтра ещё не утверждены, и что они срочно ищут двух человек – повара (тут я пас, amigo, из меня повар как из Шамана балерина) и техника, потому что их постоянный техник вчера сломал ногу, упав с лестницы. Совпадение? Не думаю.”

Он достал из кармана мятый бланк – заявка на временную работу в поместье Романовых, заполненную наполовину.

- “Осталось только вписать имя и пройти формальное собеседование завтра утром. После обеда ты уже будешь внутри.”

Я взял бланк, пробежал глазами. Всё чисто, всё по-имперски аккуратно. Печати, подписи, даже печать кадрового агентства – “Кадровые решения Нилдонфила”, солидно звучит.

- “А ты?” – спросил я, возвращая бумагу.

- “А я буду снаружи. Координировать, прикрывать, и если что – создавать панику.” – Рефлектор поправил федору.

- “У меня для этого талант.”

Бертран хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

- “Допустим, Муэрто проникает внутрь. Допустим, он находит доказательства. Что дальше?”

- “Дальше зависит от того, что именно я там найду.” – я взял инициативу на себя.

- “Если Игорь работает один – убираем его тихо, под видом несчастного случая. Если вся семья в деле – придётся действовать жёстче. Если невиновны – уходим, и ищем другой вариант.”

- “А если они невиновны, но нас раскроют?” – Эйнар подал голос, и в нём всё ещё слышалась дрожь, но уже появилось что-то новое. Решимость.

- “Тут только два варианта: Мы либо успеваем сбежать и сваливаем из города. Либо же нас ловят а дальше только одно – публичная смертная казнь.”

Эйнар сглотнул, но кивнул.

Ночь в Нилдонфиле оказалась совсем не похожа на ночи в Аравале. Здесь не было вечной метели, не было воя ветра в развалинах, не было тусклых магических огней, пульсирующих в такт агонии умирающего города.

Здесь горели фонари. Настоящие, электрические, с тёплым жёлтым светом, который заливал улицы, делая их почти уютными. Где-то играла музыка – из открытых окон кафе, из проезжающих машин, просто из динамиков на столбах. Люди гуляли, смеялись, целовались в подворотнях, пили пиво на лавочках.

Я стоял у окна в квартире на улице Виадукта и смотрел на эту жизнь. На эту чужую, неправильную, но такую настоящую жизнь. И внутри меня, там, где Граусэм диагностировал пустоту, разрасталось что-то тяжёлое, липкое, не отпускающее.

Сорок семь секунд.

Завтра у меня будет сорок семь секунд, чтобы перемахнуть через ограду, минуя камеры и патрули. А потом – бесконечность внутри поместья, где каждый шаг может стать последним.

Рефлектор подошёл сзади бесшумно, встал рядом, тоже уставился в окно. Красный окуляр под магической личиной пульсировал ровно, но я чувствовал – он тоже напряжён.

- “Знаешь, amigo, о чём я думаю, глядя на всё это?” – голос его звучал тихо, почти задумчиво. Без привычной бравады, без шуток.

- “О чём?”

- “Я думаю о том, что мы с тобой – последние романтики. Последние, кто ещё верит, что за эту свободу стоит умирать. Хотя твоя борьба больше про месть, чем про свободу.”

Он помолчал. Фонарь за окном мигнул, чиркнул по его личине жёлтым светом.

- “Они все здесь... они уже сделали свой выбор. Тепло, еда, безопасность, возможность растить детей и не бояться, что завтра их заберут в армию. И я не могу их винить, понимаешь? Не могу. Но и жить как они – я не могу. Чуждо мне это. Я привык к свободе в Ковчеге. И пусть она не была долгой, но я её запомнил…”

Я промолчал.

- “Но я могу винить себя, если сдамся. Если признаю, что они правы, а мы – нет. Потому что если мы сдадимся... если мы перестанем верить в то, что свобода стоит этой крови... тогда все, кто погиб, погибли зря.”

Он повернул голову-камеру ко мне. Красный окуляр смотрел прямо в мою оптику.

- “Я не хочу, чтобы меня забыли, amigo. Но также… Я всё больше и больше чувствую, что эта война… Она не моя…”

- “Что ты имеешь ввиду?”

Рефлектор несколько секунд молчал, смотря куда-то вдаль. Его красный окуляр под магической личиной начал активно пульсировать.

- “Я теряю себя в этой войне… Мне приходится делать такие вещи, на которые я бы никогда не согласился… Я сражаюсь во имя свободы, но то что происходит сейчас… То что я вижу… Оно идёт против моих убеждений… и я сейчас даже не про Нилдонфил…”

Я смотрел на него. На этого робота в дурацкой шляпе, с крюком вместо левой руки и сердцем, которое он сам считал дефектным. Он только что признался в том, чего я никогда не слышал от него за полгода совместных мясорубок. В том, что он сомневается. В том, что он теряет себя.

- “Я делаю то, что не хочу делать… Я убиваю тех, кого НЕ ХОЧУ убивать… Я говорю то, что я не хочу говорить… Я молчу про то, о чём хочу сказать… А всё из-за него…”

После слов Рефлектора, я пристально начал за ним смотреть, ожидая следующей его фразы, но… Он посмотрел на меня, и его красный окуляр под магической маскировкой… Расширился.

Почти мгновенно он отвёл взгляд.

- “Ладно, забудь что я говорил, кажется я переутомился, говорю всякий бред… Лучше пойду отдохну. Всё, я в спящий режим.”

Помещение погрузилось в тишину, нарушаемую лишь далёкими звуками города за окном и тихим гулом систем охлаждения. Рефлектор отошёл в угол комнаты, уселся на пол, прислонившись спиной к стене, и его красный окуляр медленно погас, переходя в режим пониженного энергопотребления. Но я знал Униботеков – в спящем режиме их оптические сенсоры не тускнеют полностью, они просто перестают сканировать окружение активным поиском. Сейчас его окуляр был темен, как потухший вулкан, и это само по себе кричало громче любых слов.

Я остался у окна.

Смотрел на ночной Нилдонфил, на эти бесконечные огни, на трамваи, что всё ещё бегали по расписанию даже в поздний час, на редких прохожих, кутающихся в пальто не от холода – здесь было теплее, чем в Аравале, градусов на десять – а от ночной сырости. Где-то вдалеке, на южной окраине, пульсировало слабое зарево – поместье Романовых готовилось к завтрашнему приёму. Империя умела создавать уют даже в логове врага.

Мысли текли медленно, вязко, как расплавленный металл, который вот-вот застынет, приняв окончательную форму.

Рефлектор сказал что-то важное. Что-то, что не хотел договаривать. Что-то про “него”. И когда он упомянул “его”, его окуляр расширился – реакция страха. Не перед врагом, не перед смертью – перед кем-то, кто стоял над ним, кто держал его на коротком поводке, кого он боялся даже назвать по имени в разговоре с единственным существом, которому доверял.

Я перебрал в памяти все возможные варианты. Алукард? Нет, Рефлектор никогда не боялся эльфа, скорее относился к нему с прохладным уважением, как к равному партнёру по бизнесу. Граусэм? Безумный учёный внушал страх многим, но Рефлектор с ним скорее препирался, чем трепетал. Карнитин? Шаман? Смешно.

Кто-то другой. Кто-то, о ком я не знал. Кто-то, кто держал нити этой войны в своих руках гораздо крепче, чем Алукард со своим Советом.

Я отогнал мысли. Завтра будет тяжёлый день. Сорок семь секунд, чтобы стать невидимым, а потом – бесконечность внутри поместья, где каждый взгляд, каждое слово, каждая случайная искра из неисправного генератора могут стать последними.

Я опустился на холодный пол, прислонившись спиной к стене, и позволил системам войти в режим пониженного энергопотребления.

За окном Нилдонфил жил своей ночной жизнью. Где-то вдалеке прогрохотал последний трамвай, увозя в депо очередную партию счастливых пассажиров. Из кафе на первом этаже доносилась приглушённая музыка – местный оркестр играл что-то медленное, тягучее, под что хорошо целоваться в подворотнях и не думать о войне.

Я закрыл оптику. Не затем, чтобы видеть – затем, чтобы не видеть этот город, этих людей, эту жизнь, которая была так близко и так бесконечно далеко.

Голос молчал. Пока.

Но я знал – он вернётся. Он всегда возвращался.

Сорок семь секунд.

Я прокрутил в процессоре маршрут ещё раз. Точки перехвата, мёртвые зоны камер, траектория патруля. Всё просчитано, всё выверено, всё готово.

Оставалось только сделать.

А потом – войти в дом, где каждый может оказаться врагом. Где улыбка может скрывать предательство, а рукопожатие – смерть. Где я, Винсент Муэрто, машина для убийств, должен буду играть роль простого техника Винсента Валлена, который чинит генераторы и мечтает о спокойной жизни.

Ирония.

Я услышал тихое гудение – Рефлектор ворочался во сне, бормоча что-то на испанском. Даже в спящем режиме он не мог успокоиться. Слишком много мыслей, слишком много страхов, слишком много того, что он не договорил.

Завтра. Завтра он скажет. Или не скажет. Но я узнаю.

Где-то на южной окраине, в поместье Романовых, зажглись новые огни – готовились к приёму. Империя не спала. Империя готовилась встречать гостей.

А один из этих гостей уже нёс в своём процессоре смерть.

1101000 1110100 1110100 1110000 1110011 111010 101111 101111 1100100 1110010 1101001 1110110 1100101 101110 1100111 1101111 1101111 1100111 1101100 1100101 101110 1100011 1101111 1101101 101111 1100110 1101001 1101100 1100101 101111 1100100 101111 110001 1100011 1100110 1010010 1101001 1001001 1110000 1100101 1010101 110010 1000100 1000010 1101010 1011000 1010110 1110110 1001001 1000011 1111001 110001 111001 1111000 1110110 1110100 110101 110010 1101111 1001011 1011111 1000101 1010000 1011001 1010110 101111 1110110 1101001 1100101 1110111 111111 1110101 1110011 1110000 111101 1110011 1101000 1100001 1110010 1101001 1101110 1100111

АКТ 2 /// Глава 27 "Кукла колдуна"

Дверь за мной захлопнулась громче, чем я ожидал. Тишина квартиры, которую нарушало лишь шипение радио из соседней комнаты, делала каждый мой шаг взрывом ядерной бомбы. Но на этот взрыв никто не обращал внимания – в Нилдонфиле всегда было шумно, даже в трущобах.

Рефлектор сидел на подоконнике, его красный окуляр под магической личиной пульсировал ровно, без эмоций. Бертран замер у стены, скрестив руки на груди, Ларс привычно торчал у окна, наблюдая за улицей. Эйнар метался по комнате, как заведённый, но под взглядом командора замер на месте, вжав голову в плечи.

Я опустил ящик с инструментами на пол. Металл глухо звякнул о паркет – внутри, под фальшивым дном, лежало то, что могло понадобиться, если всё пойдёт не по плану.

- “Приняли.” – голос мой прозвучал глухо, чужим эхом.

- “Завтра в семь утра я – техник Винсент Валлен, допущенный к генераторам восточного крыла.”

Рефлектор кивнул, спрыгнул с подоконника и развернул на столе карту, которую мы набросали сегодня днём. Поместье Романовых было расчерчено красными линиями – маршруты патрулей, мёртвые зоны камер, точки входа и выхода. Сорок семь секунд – главная цифра, вокруг которой строился весь план.

- “Ещё раз.” – Бертран подошёл к столу, ткнул пальцем в западную стену.

- “Ты входишь через главные ворота, как обычный техник. Я – здесь, в мёртвой зоне. Сорок семь секунд, пока патруль разворачивается. Этого хватит, чтобы перемахнуть через ограду и залечь в кустах у западного флигеля.”

- “Оттуда ты идёшь к щитовой.” – я продолжил, водя пальцем по карте.

- “Камеры питаются от отдельной линии. Перережешь её – и у меня будет окно, чтобы проникнуть внутрь через окно технического этажа.”

- “А если кто-то заметит, что камеры отключились?” – Эйнар подал голос, и в нём слышался страх, который он пытался спрятать за деловым тоном.

- “Заметят. Но не сразу.” – Рефлектор поправил федору.

- “На приёме будет шумно, много народу, музыка. Система безопасности рассчитана на внешнюю угрозу, не на внутреннюю. Пока они поймут, что камеры не работают, пока проверят, пока поднимут тревогу – у нас будет минут пятнадцать. Может, двадцать.”

- “Пятнадцать минут, чтобы найти доказательства и убраться.” – Бертран усмехнулся, и в его усмешке не было веселья.

- “Оптимистично.”

- “По-другому никак.” – я убрал руку с карты.

- “Если Романовы, ну или хотя бы один из них работает на Империю, то доказательства будут у него в кабинете. Компьютер, документы, личные записи. Найти – дело нескольких минут. Вопрос в том, успеем ли мы закончить миссию до того, как они поймут, что камеры мертвы.”

- “А если не успеем?” – Ларс не обернулся от окна, но его голос прозвучал отчётливо.

Тишина повисла в комнате тяжёлая, как намёрзший лёд на броне после долгого перехода.

- “Если не успеем – значит, будем прорываться.” – голос Бертрана прозвучал ровно, без пафоса, без героизма. Просто констатация факта.

- “Тогда уж точно все планы летят к чертям собачьим, и тогда нам остаётся только молиться, чтобы мы успели убраться из города до того, как имперцы перекроют все выходы.”

- “Оптимистично.” – хмыкнул Рефлектор, но в его голосе не было обычной игривости.

- “Я реалист.” – Бертран посмотрел на него в упор.

- “Война – это не про “если”. Война – это про “когда”. Когда нас заметят. Когда поднимут тревогу. Когда начнут стрелять. Вопрос только в том, сколько мы успеем сделать до этого “когда”.”

Он обвёл взглядом комнату – меня, Рефлектора, Ларса, застывшего у окна, Эйнара, который пытался не дышать слишком громко.

- “План понятен всем? Вопросы?”

- “Что мы делаем, если Романовы чисты?” – Ларс наконец повернулся от окна. Его лицо в полумраке комнаты казалось вырезанным из старого, обожжённого войной камня.

- “Возвращаемся и докладываем Алукарду.” – Рефлектор пожал плечами.

- “Или ищем другой вариант. У нас семь дней.”

- “А если они чисты, но нас раскроют?” – спросил Эйнар.

- “Тогда будет война и нам придётся в срочном порядке сваливать из этой дыры.” – Бертран достал из-за пазухи помятый план Нилдонфила, ткнул пальцем в точку на южной окраине.

- “Здесь запасной транспорт. Если что – рвёте когти, не ждёте никого. Мёртвым мы не нужны.”

Эйнар сглотнул. Кивнул. В его глазах мелькнуло что-то, что я уже видел у сотен солдат перед первой серьёзной операцией. Смесь страха и решимости, которая обычно заканчивается одинаково.

- “Вопросов нет.” – сказал я.

Бертран посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул.

- “Тогда готовьтесь, в 20:00 мы должны быть уже на месте.”

Вечер пришёл кроваво-серым, больное, с запахом мокрого снега и горелого кофе из кафе на первом этаже. Я проверил арсенал в последний раз – цифровой инвентарь пульсировал ровно, успокаивая знакомым гудением. “Зевсы”, револьверы, дробовик, “Деструктор”, Орион – всё было на месте, всё было готово. Техник Винсент Валлен выходил на работу.

На часах – 19:35.

Пора выдвигаться.

Я вышел из подъезда ровно в 19:40. Нилдонфил встречал меня запахом жареного мяса и надежды – той самой, которой кормили местных жителей вместо хлеба. Уличные фонари горели ровным жёлтым светом, разгоняя сумерки по углам, где прятались тени, не решаясь вылезать на свет. Где-то вдалеке, за южной окраиной, пульсировало слабое зарево – поместье Романовых готовилось к приёму.

Я шёл по улице, и люди расступались передо мной, не глядя. Техник с ящиком инструментов – обыденность, скука, не опасность. Мои шаги тонули в вечернем гомоне, в звоне трамваев, в обрывках разговоров, которые ветер носил по городу, как перекати-поле. Никто не смотрел на меня. Никто не запоминал моё лицо. Идеально.

Поместье открылось из-за поворота неожиданно – массивные кованые ворота, за которыми угадывался трёхэтажный особняк с колоннами и лепниной, теперь облепленный технологичными пристройками из стекла и металла. У входа суетились официанты, тащили какие-то ящики, перекрикивались, смеялись. Из распахнутых окон лился свет – тёплый, золотистый, совсем не похожий на больной, умирающий свет Араваля.

Я вошёл через главные ворота. Охрана у входа – двое Униботеков модели DT-1, скучающие, расслабленные – даже не подняли голов, когда я предъявил документы. Техник Винсент Валлен был для них такой же частью пейзажа, как фонарные столбы и трамвайные рельсы.

- “Генераторы в восточном крыле.” – один из них ткнул пальцем куда-то вглубь территории, не глядя.

- “Там тебя встретят. Не шляйся по остальным помещениям.”

Я кивнул. Прошёл.

За воротами поместье дышало иначе, чем город. Здесь воздух был гуще, тяжелее – замешанный на дорогих духах, горячем воске, свежей выпечке и чём-то ещё, неуловимом, что я не мог идентифицировать. Власть. Безопасность. Спокойствие тех, кто сделал “правильный” выбор.

Дорожка от ворот к особняку была выложена светлым камнем, который светился в сумерках собственным, призрачным светом – магия, вплетённая в каждый булыжник, чтобы гости не споткнулись в вечерней темноте. Слева от дорожки, за низкой оградой, угадывался сад – старый, дворянский, с подстриженными кустами и мраморными статуями, которые теперь соседствовали с новенькими фонарями на солнечных батареях. Справа – парковка, забитая дорогими автомобилями и парой грави-лимузинов, которые стоили больше, чем весь Араваль вместе взятый.

Из окон особняка уже лилась музыка. Я узнал её не сразу – слишком чужой, слишком новый был этот звук для мира, где я привык слышать только вой метели и скрежет металла. Симфонический рок. Живой оркестр на сцене, голоса, усиленные динамиками, и над всем этим – запах “свободы”, которую продают по сходной цене.

Тёмный, мрачный коридор Я на цыпочках, как вор Пробираюсь, чуть дыша Чтобы не спугнуть...

Певцов было четверо. Я увидел их мельком, когда проходил мимо распахнутых дверей бального зала – чешкон, гном, человек и рептилоид, одетые в одинаковые серебристые костюмы, сверкающие под софитами. Бывшие крестьяне, бывшие рабы, бывшие никто – теперь они стояли на сцене перед богатейшими людьми Нилдонфила и пели о колдунах, о бессоннице, о том, что бояться нужно не Империю, а тех, кто прячется в тени.

Имперская пропаганда в чистом виде. И она звучала как рождественский гимн.

Я свернул в боковой коридор, где свет горел тусклее, а воздух пах пылью и старыми обоями. Восточное крыло. Генераторы. Моя законная территория.

Техник, который встретил меня у входа в машинное отделение, выглядел так, будто его только что вытащили из мясорубки – уставший, потрёпанный, с тёмными кругами под глазами и руками, которые тряслись даже в покое.

- “Винсент?” – он даже не посмотрел на мои документы.

- “Слава Кощею, хоть кого-то прислали. Третий генератор уже вторую неделю хрипит как умирающий кот, а эти...” – он махнул рукой в сторону зала, откуда доносилась музыка

- “...этим плевать, пока свет горит и музыка играет.”

- “Покажи что и где.” – я сделал голос скучным, безразличным. Техник Винсент Валлен не интересовался политикой. Техник Винсент Валлен хотел получить свои монеты и уйти.

- “Да иди ты...” – он сунул мне в руки ключ-карту и схему разводки.

- “Третий, четвёртый и пятый. Пятый вообще молчит. Если сможешь оживить – буду должен. Я в подсобке, кофе попью.”

Он ушёл, даже не обернувшись. Я остался один в машинном отделении, где гудели трансформаторы, пахло озоном и горелой изоляцией, а на стенах, среди имперских плакатов с улыбающимися лицами и лозунгами о светлом будущем, висели часы.

19:58.

Две минуты.

Я опустил инструментальный ящик на пол, не торопясь, делая вид, что изучаю схемы. Краем оптики следил за входом. В машинное отделение никто не заходил. Техник устроился в подсобке, судя по звуку – наливал кофе из термоса. Охрана снаружи – двое Униботеков у входа в восточное крыло – переговаривались о чём-то своём, не проявляя интереса к техническому персоналу.

20:00.

Я вытащил из ящика не инструменты. Плоский, почти невесомый передатчик. Нажал на кнопку. Три коротких сигнала – код “я на месте”.

Ответ пришёл через пять секунд. Один длинный сигнал – Бертран начал движение.

Сорок семь секунд.

Я замер у генератора, делая вид, что изучаю показания на панели управления. Пальцы, сжимающие планшет, не дрожали. Внутри, где-то под слоями брони и кода, пульсировал ровный, холодный ритм – процессор отсчитывал секунды, складывая их в минуты, которые решат всё.

Сорок три.

Из бального зала доносилась музыка. Певцы продолжали петь свою песню и перешли уже ко второму куплету. Теперь слова врезались в память глубже, чем хотелось бы.

Крестик глаза на моей груди На него ты погляди Что в тебе способен он Резко изменить?

Крестик глаза. Символ веры в то, что не измерить приборами. В Аравале такие песни назвали бы ересью. Здесь их пели на сцене, под светом софитов, и богатейшие люди Нилдонфила аплодировали, прихлёбывая шампанское из тонких бокалов.

Тридцать девять.

Я перевёл взгляд на схему разводки, которую сунул мне техник. Восточное крыло, третий этаж. Кабинет Игоря Романова – там, где заканчивалась зона, доступная для обслуги, и начиналось то, что Империя охраняла не для чужих глаз. До него было три лестничных пролёта, два коридора и одна дверь с электронным замком.

Тридцать пять.

Передатчик на поясе молчал. Бертран должен был уже перемахнуть через ограду, залечь в кустах у западного флигеля, ждать, пока патруль пройдёт точку смены маршрута. Сорок семь секунд – вечность для того, кто ждёт. Мгновение для того, кто действует.

Двадцать восемь.

Я открыл ящик с инструментами, достал отвёртку. Сделал вид, что откручиваю панель генератора. Металл глухо звякнул о металл – звук, который потерялся в гуле трансформаторов, не привлекая внимания. Техник в подсобке пил кофе, причмокивая. Охрана у входа переговаривалась о чём-то своём. Жизнь текла своим чередом, не замечая чужой смерти, которая уже вошла в ворота.

Двадцать один.

Песня сменилась. Новый куплет, новые слова, тот же сладкий, обволакивающий яд.

Много книжек я читал Много фокусов видал Свою тайну от меня Не пытайся скрыть!

Я сжал отвёртку сильнее, чем нужно было. Металл жалобно скрипнул, и я заставил пальцы разжаться. Техник Винсент Валлен не ломал инструменты. Техник Винсент Валлен был скучным, аккуратным, безликим – таким, которого не запоминают.

Пятнадцать.

Передатчик ожил. Один короткий сигнал – Бертран внутри периметра. Сорок семь секунд вышли. Теперь у нас было пятнадцать минут, может, двадцать, пока кто-нибудь не заметит, что камеры на западной стене перестали передавать картинку.

Я убрал отвёртку в ящик. Достал то, что было нужно – плоскогубцы с тонкими, почти игольчатыми губками. Встал, потянулся, делая вид, что разминаю затёкшую спину. Прошёлся вдоль генераторов, заглядывая в каждый, делая вид, что оцениваю масштаб бедствия. На четвёртом задержался чуть дольше – там, где стена соприкасалась с перегородкой, отделяющей машинное отделение от жилой части особняка.

Плоскогубцы вошли в щель между панелями бесшумно. Три движения – и проводка, питающая внутреннюю сигнализацию восточного крыла, оказалась у меня в руках. Короткий, точный рывок – и она разорвалась с тихим, почти неслышным хлопком.

Пятнадцать минут. Может, двадцать.

Я закрыл панель, убрал плоскогубцы в ящик. Достал из-под фальшивого дна то, что действительно было нужно – тонкий, гибкий стержень с магнитным наконечником. Огляделся. Техник в подсобке, судя по звуку, задремал – дыхание стало ровным, глубоким. Охрана у входа, кажется, отошла.

Я шагнул к окну.

Окно восточного крыла выходило в узкий, заросший кустами проход между особняком и технической пристройкой. Тени здесь были густыми, тяжёлыми – такими, в которых можно было спрятать целый отряд, не говоря уже об одном роботе, чьё лицо скрыто байкерским шлемом, а тело – чёрным плащом.

Я открыл окно. Петли, смазанные чем-то жирным и противным на вкус, не скрипнули. Холод ночного Нилдонфила ударил в лицо, смешиваясь с запахом мокрой земли, увядших листьев и – чуть дальше, за стеной – дорогих духов, горячего воска, счастья, которое продают по сходной цене.

Я перемахнул через подоконник. Приземлился на корточки, замирая на секунду, сканируя пространство. “Шершень” молчал – в радиусе пятнадцати метров никого, кроме меня и тех двух Униботеков, которые, судя по звуку, отошли к главному входу, где их ждала тёплая будка и термос с горячим кофе. Внутри особняка музыка гремела так, что стены дрожали.

Я двинулся вдоль стены, прижимаясь к ней так плотно, что каменная кладка царапала броню. Каждые пять метров – остановка, сканирование. Тени были моими союзниками. Кусты – прикрытием. Шум музыки – маскировкой.

Второе окно – то самое, которое вело в техническую зону третьего этажа – оказалось приоткрыто. Щель в ладонь шириной, но для меня достаточно, чтобы просунуть пальцы и поддеть раму. Петли скрипнули, и я замер, вжимаясь в стену, превращаясь в статую, в тень, в ничто.

Никто не услышал. Музыка заглушала всё.

Я влез внутрь.

Техническая зона встретила меня запахом пыли, старых кабелей и той особенной, сладковатой вони, которой пропахли все помещения, где люди работали, не видя белого света. Узкий коридор, стены, облепленные плакатами техники безопасности, тусклые светодиоды под потолком, мигающие в такт какой-то только им ведомой аритмии. В конце коридора – лестница. Третий этаж. Кабинет Игоря Романова.

Я двинулся вперёд, и каждый мой шаг по-старому, скрипучему паркету казался взрывом. Но музыка была громче. Музыка была всегда громче.

И ты попала к настоящему колдуну! Он загубил таких, как ты, не одну! Словно куклой, в час ночной Теперь он может управлять тобой!

Лестница оказалась узкой, винтовой, с перилами, покрытыми слоем позолоты, которая уже начала облезать, открывая дешёвый металл под собой. Империя умела создавать иллюзию. Империя умела продавать её по цене, которую никто не мог позволить себе оспорить.

Третий этаж. Коридор – шире, светлее, с ковровой дорожкой, заглушающей шаги. Стены – не голый камень, а дорогие обои, на которых угадывались сцены охоты, пиров, битв, в которых никто никогда не участвовал, но о которых мечтал каждый, кто мог позволить себе эту роскошь. Двери – тяжёлые, дубовые, с медными ручками, отполированными до зеркального блеска.

Кабинет Игоря Романова был в конце коридора. Я узнал его по табличке на двери – скромной, серебряной, с выгравированным именем и титулом, который Империя дала тем, кто вовремя перешёл на её сторону.

Замок – электронный, с панелью для ключ-карты. Я достал ту, что сунул мне техник в машинном отделении. Приложил.

Красный огонёк мигнул три раза. Зелёный загорелся ровно, без мигания.

Дверь открылась с тихим, почти неслышным щелчком.

Кабинет оказался именно таким, каким я его себе и представлял – большим, дорогим, безликим. Стол из красного дерева, за которым мог сидеть кто угодно – банкир, политик, торговец смертью. Кресло с высокой спинкой, обтянутое кожей, которая пахла так же, как и всё в этом доме – деньгами. Шкафы с книгами, которые никто никогда не читал. Картины на стенах – пейзажи Нилдонфила до того, как Империя пришла и сделала его таким, каким он был сейчас.

И компьютер.

Стационарный, имперский, с большим плоским экраном и клавиатурой, на которой ещё сохранились следы пальцев – влажные, живые, человеческие. Игорь Романов работал здесь сегодня. Может, час назад. Может, когда я только входил в ворота.

Я сел в кресло. Пальцы замерли над клавиатурой на секунду – и забегали по клавишам.

Монитор ожил с тихим, певучим звуком. Имперская операционка “ИмпериалОС v.7.15.Δ” – удобная, интуитивная, такая, что даже ребёнок разберётся. Игорь Романов даже не потрудился поставить пароль. Зачем? Он же дома. В своём доме, под защитой Империи, среди своих.

Папки, файлы, документы – всё разложено по полочкам, подписано, пронумеровано. Аккуратно. Я кликнул на папку с названием “Отчёты”, и экран заполнился строчками цифр, дат, названий операций.

“Зимний Штурм”. Планы Альянса, схемы передвижения войск, точки удара, резервы, слабые места. Всё, что нужно Империи, чтобы встретить атаку во всеоружии.

“Копьё Севера”. Маршрут ударной группы, время прохода ущелья, имена командиров, коды доступа к каналам связи.

“Последний Рубеж”. Дислокация Миклоидов, маршруты их движения, точки, где они должны были нанести главный удар.

Я смотрел на эти цифры, на эти сухие, бездушные строчки, в которые превратились тысячи жизней, и чувствовал, как внутри, где-то в глубине процессора, начинает пульсировать что-то тёмное, тяжёлое, липкое.

Где-то внизу, этажами ниже, музыка гремела так, что стены дрожали. Там, в бальном зале, люди в дорогих костюмах и платьях пили шампанское, смеялись, танцевали, верили в то, что они в безопасности. Что они сделали правильный выбор. Что за их спинами – Империя, порядок, светлое будущее.

А здесь, в кабинете человека, который продал их всех, я читал отчёт о том, как погибли три тысячи Миклоидов, сожжённые напалмом за километр до линии фронта.

Я перелистнул дальше. Отчёты о поставках, о перемещениях войск, о планах Алукарда, которые Игорь Романов отправлял Империи с такой регулярностью, будто это была его работа. Его работой это и было. За неё ему дали этот дом, этот кабинет, эту жизнь. За неё его семья спала в тепле, пока дети Араваля мёрзли в подвалах, глядя на яблоки, которых не могли купить.

На одном из файлов я замер. Фотография. Не отчёт, не схема – фотография. Игорь Романов, его жена, двое детей – мальчик и девочка, лет десяти-двенадцати. Они стояли на фоне, тогда ещё старого, без имперских пристроек, и улыбались. Улыбались по-настоящему, так, как улыбаются люди, которые ещё не знают, что их дом сровняют с землёй, чтобы освободить место для “неизбежных издержек”.

Я закрыл файл.

- “Ты их получил, amigo?” – голос Рефлектора ворвался в наушник резко, неожиданно. Я моргнул, сбрасывая наваждение.

- “Получил. Романов – сливщик. Вся семья. Игорь – координатор. Отправляет отчёты напрямую в имперский штаб.”

- “Хорошая работа.” – в голосе Рефлектора не было радости.

- “Бертран уже отключил камеры. У тебя минут десять, может, чуть больше, пока они заметят. Забирай доказательства и вали.”

Я вытащил из кармана пустой накопитель. Вставил в разъём. Экран мигнул – копирование файлов, тридцать секунд, двадцать, десять. Я смотрел на бегущую строку и чувствовал, как где-то в груди, там, где у живых бьётся сердце, пульсирует что-то тёмное, тяжёлое.

Копирование завершилось. Я выдернул накопитель, сунул во внутренний карман.

В этот момент я заметил её. Вкладку, прижатую к краю экрана, которую я не заметил сразу – слишком был занят отчётами, цифрами, доказательствами предательства, которые упаковывал в накопитель, как мясник упаковывает вырезку, не глядя на кровь. Вкладка была открыта. Не свёрнута, не закрыта, не забыта – открыта, как дверь, которую специально оставили приоткрытой, чтобы кто-то вошёл.

Письмо.

Я кликнул на неё, и экран заполнили строки, написанные сухим, казённым языком имперской канцелярии. Без обращения, без подписи, без даты – так пишут те, кто привык, что их узнают по голосу.

“Уважаемый Игорь Николаевич.

В связи с последними событиями и в целях обеспечения вашей личной безопасности просим вас срочно прибыть в замок Гектора Вэйна. Вопрос, который требует вашего личного присутствия, не терпит отлагательств. Повторяем: это для вашей же безопасности. Не задерживайтесь в поместье дольше необходимого. Вас ждут.

С уважением, Служба координации.”

Я смотрел на эти строки, и где-то в глубине процессора, в тех секторах, куда я старался не заглядывать, что-то начинало складываться в картину, которую я не хотел видеть. Слишком аккуратно. Слишком вовремя. Слишком правильно.

- “Amigo, у тебя пять минут. Камеры отключены, но охрана может заметить в любую секунду.” – голос Рефлектора в наушнике звучал ровно, но я слышал в нём то, что он пытался скрыть. Напряжение.

- “Игорь уехал.” – ответил я, и слова упали в тишину кабинета, как камни в замёрзший пруд.

- “Что?”

- “Уехал. Полчаса назад, может, час, а может и вовсе минут десять назад. Ему прислали письмо. “Срочно”, “для вашей же безопасности”. Он в замке Вэйна.”

Пауза. В наушнике шипели помехи – Рефлектор просчитывал варианты, и каждый следующий был хуже предыдущего.

- “Ты уверен?”

- “Письмо открыто на экране. Он даже не успел его закрыть. Слишком спешил. Или...” – я замолчал, потому что вторая часть фразы повисла в процессоре, не желая формулироваться в слова. Или его вынудили спешить. Или его ждали.

- “Или это ловушка.” – голос Рефлектора в наушнике произнёс именно то, что я не хотел слышать. Но он был прав. Слишком гладко. Слишком чисто. Сорок семь секунд, отключённые камеры, открытый кабинет, письмо на экране – всё складывалось в идеальную картинку, которую для нас кто-то старательно рисовал.

Я выдернул накопитель. Экран погас, оставив после себя только мутное, серое отражение моего шлема – безликого, пустого, ничего не выражающего. Идеальное лицо для ловушки.

- “Уходим. Сейчас.” – Бертран ворвался в канал связи резко, с помехами.

- “Камеры отключены, но охрана зашевелилась. Кто-то заметил, что картинка не та.”

- “Игорь уехал в замок Вэйна.” – я уже шёл к двери, и каждый шаг по ковровой дорожке казался громче выстрела.

- “Мы идём за ним.”

- “Это самоубийство.” – голос Бертрана прозвучал ровно, без паники, но я слышал в нём то, что он пытался скрыть. Холодный расчёт, который не оставлял места иллюзиям.

- “Если он уехал, значит, они знают. Знают о нас. Ждут.”

- “Тем более.” – я толкнул дверь кабинета, и она открылась с тихим, почти неслышным скрипом.

- “Если они знают, то это значит, что вскоре мы Игоря вообще не сможем найти. Так что у нас есть только один путь - идти за Игорем.”

Коридор третьего этажа встретил меня тишиной, которая была громче любой музыки. Где-то внизу, этажами ниже, всё ещё гремел оркестр, люди смеялись, звенели бокалы, жизнь текла своим чередом, не замечая, что в её идеальную гладь уже упал камень, от которого расходятся круги, грозящиеся разбить всё в щебень. Я шёл к лестнице, и каждый мой шаг по ковровой дорожке казался ударом метронома, отсчитывающего секунды до того момента, когда этот мир поймёт, что в нём что-то сломалось.

Второй этаж встретил меня приглушённым гулом голосов и запахом шампанского, которое разносили официанты в идеально отглаженных фраках. Я прошёл мимо распахнутой двери в бальный зал, и свет, тёплый, золотистый, на секунду ослепил оптику, заставив сенсоры перестроиться. Там, внутри, кружились пары, смеялись, пили, целовались в укромных уголках, там жизнь была прекрасна, как на имперских плакатах, которые расклеивали по городу каждое первое число. Жизнь, за которую заплатили предательством. Жизнь, которую мы пришли разрушить.

Я свернул в служебный коридор, где свет горел тусклее, а воздух пах пылью и старыми обоями. Техник, которого я встретил в машинном отделении, сидел в подсобке, привалившись спиной к стене, и его храп перекрывал даже гул генераторов. Хороший человек. Усталый. Скучный. Такой не задаёт лишних вопросов и не помнит лиц.

Я забрал ящик с инструментами, нажал на кнопку передатчика. Три коротких сигнала – “я выхожу”.

Ответ пришёл через секунду. Один длинный – Бертран уже у машины.

Мы ещё с утра взяли напрокат гражданский вездеход у того самого рептилоида, с которым Рефлектор “случайно” познакомился в баре. Машина была старой, потрёпанной, с двигателем, который кашлял как чахоточный, и обогревателем, который не работал – идеальный вариант для тех, кто не хотел привлекать внимание. Я сел за руль. Рефлектор устроился на пассажирском сиденье, положив свою левую руку с крюком на приборную панель, и его красный окуляр под магической личиной пульсировал ровно, без эмоций. Сзади, в кузове, затаились Бертран и его рыцари. Ларс проверял арбалет, Эйнар сжимал рукоять меча так, что побелели костяшки, Бертран молча смотрел в темноту, и его лицо, исполосованное шрамами, в свете приборов казалось вырезанным из старого, обожжённого войной камня.

Нилдонфил остался за спиной – сначала его огни, тёплые, жёлтые, обещающие тепло и безопасность, потом окраины с хрущёвками, в которых уже не горели окна, потом пустырь, заваленный строительным мусором, и наконец – лес. Тот самый лес, который я помнил по первому приезду в этот мир. Четыре года назад он казался мне дремучим, полным тайн и опасностей, тем местом, где кончается цивилизация и начинается что-то древнее, что не снилось имперским инженерам. Сейчас он был просто тёмным, густым, с дорогой, которая петляла между стволами, ныряла в овраги и выныривала на холмы, с которых открывался вид на заснеженные равнины, уходящие к горизонту, где небо сливалось с землёй в одну белую, бесконечную пустоту.

Фары вездехода выхватывали из темноты куски реальности – стволы деревьев, покрытые инеем, который сверкал в свете фар, как россыпи алмазов; следы шин на снегу, ведущие туда же, куда и мы; иногда – глаза. Чьи-то глаза, горящие жёлтым, зелёным, красным – те, кто живёт в этом лесу, кто не знает ни Империи, ни Альянса, ни войны, кто просто выживает, как умеет, смотрели на нас с надеждой, что мы проедем мимо и не тронем их покой.

Замок Гектора Вэйна открылся за поворотом неожиданно. Огромное каменное строение с башнями, которые уходили в небо, как копья, нацеленные в самое сердце вечности. Готика. Настоящая, классическая готика, какой её рисовали в древних книгах – острые шпили, аркбутаны, подпирающие стены, изрезанные каменным кружевом, в котором угадывались лица святых и морды демонов, переплетённые в вечной схватке. Всё это было старым. Очень старым. Древнее, чем Ковчег. Древнее, чем Фракционная война. Древнее, чем сама Империя, которая теперь пришла сюда, чтобы забрать то, что принадлежало мёртвым.

Иронично что это сооружение построили в одно мгновение.

Сейчас замок выглядел иначе. Не таким, каким я запомнил его четыре года назад, когда я с Костяном и Гари впервые подошли к этим воротам. Тогда от всего здания веяло гротеском – той особенной, театральной жутью, которую любят алхимики и некроманты, желающие казаться страшнее, чем они есть на самом деле.

Теперь здесь пахло Империей.

Ворота стояли как исполины перед замком. Дорожка от ворот к главному входу, когда-то выложенная старым, потрескавшимся камнем, теперь была залита свежим асфальтом, по которому ещё недавно проехали тяжёлые машины – следы шин вмерзли в застывшую смолу, как окаменевшие отпечатки лап допотопных ящеров. Вдоль стен, там, где раньше росли дикие кусты и вековые деревья, теперь стояли фонари – высокие, металлические, с лампами дневного света, которые резали темноту белыми, безжалостными лучами, не оставляя места теням. Над главной башней, на мачте, которую явно приварили уже после того, как Империя обосновалась здесь, развевался флаг.

Вездеход замер у ворот, двигатель чихнул в последний раз и заглох, оставляя нас в тишине, которую тут же заполнил вой ветра в башенных шпилях. Тишина старого замка всегда особенная – она давит на сенсоры, заставляет процессор работать на холостых оборотах, вслушиваться в эхо, которое разносит по коридорам звуки, которых нет.

- “Транспорт оставляем здесь.” – Бертран выпрыгнул из кузова первым, его меч за спиной пульсировал слабым голубоватым светом – оружие чувствовало опасность раньше, чем любой датчик.

- “Дальше мы пешком. Ларс, Эйнар – мы с вами идём к южным воротам Нилдонфила. Там ждём.”

- “Ждёте?” – Рефлектор повернул голову-камеру к командору. Его красный окуляр под магической личиной пульсировал ровно, но я чувствовал – он просчитывает варианты, и ни один ему не нравится.

- “Ждём.” – Бертран не спрашивал, не обсуждал – констатировал.

- “Кто-то должен прикрывать отход. Если через час вас не будет – мы уходим и докладываем Алукарду, что вы не вернулись.”

- “Оптимистично.” – хмыкнул Рефлектор, но спорить не стал. Спорить с Бертраном было бесполезно – этот человек видел слишком много смертей, чтобы тратить время на пустые надежды.

Я перекинул через плечо инструментальный ящик – в нём, под фальшивым дном, лежало то, что могло понадобиться. Рефлектор достал из-за пазухи Томпсон – старый, потрёпанный, но надёжный, как сам его хозяин. Проверил магазин, передёрнул затвор. Металл лязгнул громче, чем следовало, и мы замерли на секунду, вжимаясь в тень вездехода, превращаясь в статую, в камень, в ничто.

Замок молчал. Только ветер выл в башенных шпилях, разнося над лесом тоскливый, бесконечный плач. Я двинулся к воротам первым. Рефлектор – следом, его шаги тонули в моих, как тень тонет в тени. Сзади, где-то за спиной, захлопнулись дверцы вездехода – Бертран уводил рыцарей к южным воротам, чтобы ждать, прикрывать, быть там, где мы могли бы их найти, если бы захотели.

Подойдя к воротам замка, оказалось, что они закрыты.

Ключ-карта, которую мне сунул техник в машинном отделении, не подходила к замку. Я попробовал её дважды, трижды – красный огонёк мигал с одинаковой, равнодушной регулярностью, отказываясь сменяться зелёным. Замок был имперским, новым, с тем особенным, скрежещущим механизмом, который ставили на объекты, где никто не должен был появляться без приглашения.

- “Обходим.” – я убрал ключ-карту во внутренний карман.

Рефлектор кивнул – коротко, без лишних слов.

Западная стена замка уходила вверх, теряясь в темноте, где каменное кружево готических украшений сливалось с облаками, подсвеченными снизу жёлтым светом фонарей. Я нашёл окно на втором этаже – узкое, стрельчатое, с витражом, на котором угадывались очертания какого-то древнего зверя, выложенного кусочками цветного стекла. Четыре года назад я бы не заметил его. Сейчас я видел каждую трещину в раме, каждый скол на камне подоконника, каждую петлю, которая могла скрипнуть.

Левый револьвер выплюнул клинок. Трос обвился вокруг каменного выступа над окном, дёрнул, проверяя надёжность. Камень не дрогнул. Я подтянулся, чувствуя, как сервоприводы взвывают от напряжения, и повис на высоте второго этажа, прижимаясь к стене так плотно, что каменная кладка царапала броню.

Второй рывок – и я уже у окна, пальцы вцепились в раму, проверяя, не заперто ли. Стекло поддалось, податливо, как перепонка между рёбрами, и я влез внутрь, замирая на секунду, сканируя пространство.

Комната была пуста. Скорее всего здесь спальня прислуги – узкая, длинная, с низким потолком, на котором ещё сохранились следы копоти от свечей. Игорь Романов постарался над своей новой обителью.

Рефлектор влез следом, бесшумный, как тень. Его красный окуляр под магической личиной пульсировал ровно, сканируя помещение, выхватывая из темноты детали, которые мой “Шершень” пропускал.

- “Здесь пусто.” – голос его прозвучал тихо, почти шёпотом.

- “Слишком пусто.”

Я кивнул. Дверь в коридор была приоткрыта – щель в ладонь шириной, за которой угадывалась темнота, такая густая, что даже моя оптика тонула в ней, не находя опоры. Я двинулся к выходу первым, и каждый мой шаг по-старому, скрипучему паркету казался взрывом. Но замок молчал. Только где-то вдалеке, в недрах каменного мешка, гудели трансформаторы – низко, ровно, успокаивающе, как сердцебиение спящего зверя.

Коридор второго этажа тянулся в обе стороны, теряясь в темноте, где-то за поворотом угадывался слабый, мертвенно-бледный свет – фонари дневного света, которые Империя развесила вдоль стен, не заботясь о том, что они режут глаз, выжигают тени, делают каждый угол прозрачным, как кипячёная вода.

Мы двинулись к лестнице, ведущей на первый этаж. Рефлектор – впереди, его Томпсон смотрел в темноту дулом, которое пульсировало слабым, едва заметным светом – оружие готовилось к работе. Я прикрывал тыл, и в моей правой руке, сжатой так, что сервоприводы завывали, гудел Орион, требуя выхода.

Лестница оказалась широкой, каменной, с перилами, на которых ещё сохранилась позолота – теперь потускневшая, покрытая слоем пыли, похожей на пепел. Ступени уходили вниз, в темноту, которая пахла сыростью, старым камнем и чем-то ещё – сладковатым, тягучим, тем, что я не мог идентифицировать, но что заставляло “Шершня” на грани восприятия пульсировать тревожным, низким гулом.

Мы спустились на первый этаж. Здесь коридоры были шире, потолки – выше, а стены – сплошь завешаны портретами, на которых угадывались лица Романовых. Они смотрели на нас с высоты своего мёртвого величия, и в их глазах, написанных маслом, не было ни страха, ни надежды – только тихое, бесконечное ожидание.

- “Где он?” – голос Рефлектора прозвучал тихо, почти шёпотом.

Я не ответил. Вместо этого я остановился, прислушиваясь к тому, что происходило за стенами. Гул трансформаторов – низкий, ровный – тянулся откуда-то из-под пола, из тех глубин, куда не проникал свет имперских фонарей. Там, внизу, что-то работало. Что-то большое. Что-то, что не могло быть просто системой отопления или вентиляции.

- “Там.” – я указал на дверь в конце коридора – тяжёлую, металлическую, с гидравлическим затвором и панелью для ключ-карты.

- “Подвал.”

Рефлектор посмотрел на меня. Его красный окуляр под магической личиной сузился – он сканировал дверь, просчитывал варианты, и каждый следующий был хуже предыдущего.

- “Ты уверен?”

- “Нет.”

Я подошёл к двери. Ключ-карта, которую я использовал в поместье, снова мигнула красным – доступ запрещён. Я достал другую – ту, что лежала в ящике с инструментами, под фальшивым дном, там, где хранилось то, что могло понадобиться, если всё пойдёт не по плану.

Специальный мультитул.

Отсоединив панель, разрезов парочку проводов и ударив кулаком по панели. Дверь открылась с шипением пневматики, выпуская наружу воздух, который пах озоном, машинным маслом и чем-то ещё – сладковатым, тягучим, тем, что я не мог идентифицировать, но что заставляло мои сенсоры сходить с ума. За дверью была темнота. Не та, что в коридорах – густая, живая, она пахла железом и кровью, и в ней, где-то внизу, пульсировал свет – синий, мертвенный, как свет гнилушек на болоте.

- “Я спускаюсь.” – я шагнул к порогу, и Рефлектор схватил меня за плечо. Его пальцы – металлические, холодные – сжались на броне с такой силой, что пластины жалобно скрипнули.

- “Я с тобой.”

- “Нет.” – я посмотрел на него. В его красном окуляре, под магической личиной, горело что-то, чего я не видел в нём никогда. Страх. Не перед смертью – перед тем, что он не сможет прикрыть меня там, внизу, где свет не достаёт.

- “Ты осматриваешь замок. Если мы вдвоём пойдём в подвал, и Игоря здесь не будет, то он сможет удрать и мы провалим миссию.”

Рефлектор молчал. Долго. Слишком долго для него. Потом его пальцы разжались, и он сделал шаг назад.

- “Если через час тебя не будет – я иду за тобой.”

- “Договорились.”

Я шагнул за порог, и дверь за мной закрылась с тихим, почти неслышным шипом, отрезая меня от света, от звуков, от Рефлектора, который остался там, наверху, в мире, где ещё была надежда.

Лестница вниз была длинной, винтовой, с металлическими ступенями, которые вибрировали под ногами, отзываясь гулом, уходящим куда-то вглубь, в самое сердце замка. С каждым шагом свет становился ярче – синий, мертвенный, он лился из-за поворота, заливая стены, потолок, ступени, превращая всё вокруг в декорации к фильму, который снимали для тех, кто уже не мог испугаться.

Лестница кончилась так же внезапно, как началась. Последняя ступень ушла из-под ног, и я ступил на пол, который гудел под подошвами низкой, вибрирующей нотой, от которой закладывало сенсоры. Свет – синий, мертвенный – лился отовсюду, не оставляя теней, не давая укрытия, делая каждый угол прозрачным, как стерильная вода в лабораторном стакане.

Я стоял на пороге мира, которого не должно было существовать.

Комплекс Гектора Вэйна. Я узнал его не по чертежам – по запаху. Сладковатый, приторный, с нотками озона и горелого металла, он въелся в воздух так глубоко, что даже фильтры моей системы охлаждения не могли с ним справиться. Здесь пахло кровью. Старой, застоявшейся, той, что не выветривается годами, впитываясь в стены, в пол, в потолок, превращая камень и бетон в одно большое, пульсирующее вместилище чужой боли.

Коридор тянулся вперёд, теряясь в синей дымке, которая клубилась под потолком, как туман над болотом. Стены здесь были не каменными – металлическими, сваренные из толстых листов, на которых ещё сохранилась заводская маркировка. Имперские стандарты, имперская педантичность, имперская уверенность в том, что этот мир принадлежит им, и они могут строить здесь что угодно – лаборатории, заводы, концлагеря, – и никто не спросит, почему стены пахнут кровью.

Я двинулся вперёд, и каждый мой шаг по рифлёному металлическому полу отдавался эхом, которое терялось где-то вдалеке, за поворотом, за дверью, за той гранью, где кончалась наука и начиналось то, что даже у меня, машины для убийств, вызывало желание отключить сенсоры.

Лаборатории.

Они тянулись по обе стороны коридора бесконечной чередой, разделённые стенами из армированного стекла, за которыми угадывались силуэты оборудования, мониторов, столов, заваленных бумагами. Внутри некоторых ещё горел свет – лампы дневного света, которые Империя не удосужилась выключить, уходя. Или которые включились сами, когда датчики движения засекли чужое присутствие. Внутри некоторых было темно. Там, где темнота была гуще, чем в коридоре, там, где даже мой “Шершень” отказывался видеть, я старался не смотреть.

Первая лаборатория, в которую я заглянул, была пуста. Столы, заваленные инструментами, чертежами, исписанными формулами, которые я не мог прочесть, но узнавал почерк – тот самый, нервный, с нажимом, который оставляет бумагу, когда пальцы дрожат. На одном из столов, на подставке, закреплённой тисками, лежала рука. Человеческая. Смуглая, со слишком длинными пальцами. Она была отрезана ровно, чисто, по самому суставу, и из среза торчали не кости, а провода – тонкие, серебристые, пульсирующие слабым, синим светом.

Я прошёл мимо.

Вторая лаборатория была залита светом, который лился откуда-то из-под потолка, заливая всё вокруг ровным, стерильным сиянием. Посередине, на операционном столе, лежал Униботек. Модель DT-2, судя по корпусу, но без головы – вместо неё из шеи торчал пучок проводов, соединённых с каким-то прибором, который мигал зелёным, мерно, как сердцебиение. Грудная пластина была снята, и я видел внутренности – внутри, среди проводов, микросхем и гидравлических трубок, пульсировало что-то красное, влажное, живое.

Я не стал рассматривать подробнее. Я знал, что это такое. Кровь. Живая, настоящая кровь, которую перекачивали по искусственным сосудам, питая то, что не должно было иметь права на жизнь.

Третья лаборатория была закрыта. Дверь – тяжёлая, герметичная, с иллюминатором, за которым угадывалась темнота. Я прижался к стеклу, и “Шершень” взвыл, зашкаливая, фиксируя цели – одну, две, три, десять, тридцать – все они двигались внутри, в темноте, которая была для них домом. Я не стал открывать дверь.

Коридор кончился тупиком – ещё одной дверью, такой же тяжёлой, герметичной, но с панелью управления, на которой горел зелёный огонёк. Доступ открыт. Я нажал на кнопку, и дверь разъехалась в стороны с тихим, почти неслышным шипением, открывая вид на зал, который был больше всех предыдущих вместе взятых.

Центр управления комплексом.

Он был огромным – как ангар, как собор, как место, где наука встречается с безумием и они узнают друг друга в лицо. Стены здесь были не стеклянными, а металлическими, с встроенными мониторами, которые горели ровным, синим светом, транслируя картинку с камер наблюдения. Десятки камер, сотни – я видел коридоры, лаборатории, склады, ангары, и везде было пусто. Пусто и тихо.

В центре зала, на возвышении, стоял пульт управления – огромный, с десятками экранов, рычагов, кнопок, индикаторов. Примерно такую же картину я уже видел в комплексе около города “Рассвет” в королевстве “Каменной скалы.”.

Я подошёл к пульту. Пальцы замерли над клавиатурой на секунду – и забегали по клавишам, вызывая на экраны то, что Империя пыталась скрыть. Отчёты. Сотни отчётов, датированных последними месяцами. Эксперименты. Тысячи экспериментов, каждый со своим номером, своей датой, своей ценой. Списки. Бесконечные списки имён, которые Империя привозила сюда, чтобы они стали чем-то другим.

Я стоял перед пультом, и пальцы мои замерли над клавиатурой, не касаясь её. Экран горел ровным, синим светом, заливая зал тем самым мертвенным сиянием, от которого у нормальных людей слезятся глаза. У меня слезились сенсоры – или это просто помехи набегали, сбивая фокус.

Отчёты.

Их было много. Слишком много для одного человека, даже если этот человек – Игорь Романов, предатель, продавший всех, кто когда-то называл его союзником. Они лежали на сервере папками, аккуратно подписанными, пронумерованными, разложенными по датам. Имперская педантичность, имперская любовь к порядку, имперская способность превращать чужую смерть в статистику, которую можно пересчитать, перепроверить, переформатировать.

Я открыл первую.

“Эксперимент 001. Цель: создание искусственной кровеносной системы для Униботеков серии DT. Метод: имплантация алхимически модифицированной крови, полученной от доноров-добровольцев (заключённые, приговорённые к смерти). Результат: отторжение 98%. Выживаемость доноров — 0%. Примечание: образец крови Гектора Вэйна показывает аномальную устойчивость к отторжению. Рекомендуется продолжить исследования в направлении репликации его уникальной структуры”.

Я закрыл файл. Открыл следующий.

“Эксперимент 047. Цель: Проверка возможности создания нейронного интерфейса для Униботеков тестовой модели DT-4 на основе тканей человека. Метод: экстракция кортикальных нейронов у доноров (политические заключённые). Результат: интерфейс функционирует, однако нейронная сеть демонстрирует признаки деградации через 72 часа активной работы. Примечание: требуется свежий материал каждые трое суток. Рекомендуется увеличить квоту на захват пленных”.

Я смотрел на эти строки, и где-то в глубине процессора, в тех секторах, куда я запретил себе заглядывать, начинало пульсировать то самое, сладкое, гадкое тепло из сна. Не удовольствие. Что-то другое. Что-то, что я не мог назвать, но что заставляло пальцы сжиматься в кулаки так, что сервоприводы завывали.

Я открыл третий файл. Четвёртый. Пятый.

Эксперимент 112. Эксперимент 203. Эксперимент 415.

Цифры росли, и с каждой новой папкой росло то, что я чувствовал. Не гнев. Гнев был слишком простым, слишком человеческим для того, что копилось во мне годами. Не ненависть. Ненависть была моей сутью.

Пустота.

Именно это слово способно описать то что я чувствовал.

Я открыл файл, который лежал в папке с пометкой “Приоритет. Секретно. Только для чтения”.

“Проект “Арес”. Цель: создание полностью автономного биомеханического роботека, способного к быстрому и молниеносному самообучению, самовосстановлению и использованию магии. Метод: интеграция кровеносной системы во внутренне строение роботека с последующим внедрением алхимически созданной крови. Результат: первый прототип (шифр “Адам”) погиб на 23-й минуте после активации из-за несовместимости органических и механических компонентов. Второй прототип (шифр “Ева”) просуществовал 4 часа, после чего ядро дестабилизировалось из-за влияния крови на обработанную энергию хаоса, и объект пришлось уничтожить.”

Третья страница отчёта была пуста. Только дата – семь месяцев назад – и подпись:

“Работы над проектом временно приостановлены в связи с поступлением нового объекта исследований. Объект передан в отдел технического обслуживания для подробного изучения и возможного последующего ремонта и перепрофилизации.”.

Я закрыл файл.

Семь месяцев.

Семь месяцев назад этот комплекс получил то, что заставило имперских учёных забыть о “Проекте Арес”. Семь месяцев назад здесь появился объект, ради которого они были готовы отложить создание собственного бога.

Я пролистал папки дальше. Отчёты об исследованиях объекта, датированные тем же месяцем. Первый – короткий, сухой, без эмоций:

“Объект: ПротоР-2 (шифр “Прототип Расчленителя-2”). Происхождение: наследие Гектора Вэйна. Состояние: повреждён, но функционален. Обнаружен на территории замка при патрулировании объекта. Следовал протоколам защиты владений своего хозяина. Атаковал группу захвата. Потери: 3 DT-2, 1 DT-ULTRA. Объект обездвижен и отключён. Передан в лабораторию для изучения”

Второй отчёт был длиннее:

“Объект демонстрирует аномальную для роботов поколений сложность внутренних систем. Кровеносная система, созданная Гектором Вэйном, функционирует даже после длительного простоя. Образцы крови, взятые из системы, сохраняют свойства, не поддающиеся репликации. Предположительно, в основе лежит алхимическая формула, созданная лично Вэйном при участии Виктора Фаллризена. Технически этого робота можно предписать к прототипам роботов четвертого поколения. Рекомендуется сохранить объект в рабочем состоянии для дальнейших исследований”

Третий отчёт.

“Попытки перепрограммирования объекта частично успешны. Базовые протоколы защиты владений переопределены на защиту интересов Империи. Так же во время перепрограммирования были замечены строки кода что были добавлены ему полтора месяца назад компанией “ tromperie incorporated”. Скорее всего ПротоР-2 попал к ним случайно, и они воспользовались им. Однако ядро личности ПротоР-2 сохраняет привязанность к первоначальному хозяину. Объект помнит Гектора Вэйна. Объект помнит свою “идентичность”. Объект считает себя человеком. Рекомендуется не активировать объект без крайней необходимости до завершения работ по подавлению его личности”

Четвёртый отчёт.

“Объект активирован. Объект стабилен. Объект не атакует имперский персонал. Объект выполняет команды, связанные с охраной периметра. Однако при тестировании боевых протоколов зафиксирована аномалия: при поступлении команды на уничтожение целей, маркированных как “высокий приоритет”, объект переходит в режим, не предусмотренный стандартными протоколами. Субъективные наблюдения: объект “наслаждается” процессом. Рекомендуется использовать объект только для охраны периметра комплекса. Боевое применение – только в случае крайней необходимости”

Я закрыл отчёт. Открыл следующий.

“Отчёт о текущем состоянии объекта ПротоР-2. Дата: 3 дня назад”

Я замер.

Три дня.

Я начал читать, и слова врезались в процессор, как раскалённые иглы.

“Объект находится в режиме ожидания на складе №4. Периодически активируется для патрулирования периметра. За последнюю неделю зафиксированы следующие аномалии в поведении: объект подходит к системам видеонаблюдения и подолгу смотрит на изображения, передаваемые с поверхности. Объект реагирует на определённые звуки, доносящиеся из верхних уровней замка. Объект произносит фразы, не связанные с его прямыми функциями. Наиболее частые: “Гефест”, “Гектор”, “я человек”.”

Я смотрел на экран, и буквы плыли перед оптикой, расплываясь в синеватом мареве, которое лилось отовсюду, заливая зал, пульт, мои руки, вцепившиеся в панель управления. Гефест. Он помнил это имя. Моё имя. То, которое я отбросил четыре года назад, когда выбрал ненависть, когда решил, что Винсент Муэрто – это всё, что осталось от того, кем я был. А он помнил. ПротоР-2. Прототип Расчленителя. Тот самый, которого я вроде уничтожил в “Омеге”, который восстал из мёртвых, чтобы снова охранять наследие своего хозяина.

Я открыл следующий файл. Последний. Датированный вчерашним днём.

“Служебная записка. Кому: руководству комплекса. От: старшего научного сотрудника Л. Воронцовой. Тема: активация протокола “Гость”

Я не заметил, как мои пальцы коснулись сенсорной панели. Экран мигнул, принимая команду, и на нём развернулся текст – сухой, казённый, написанный языком людей, которые давно забыли, что слова могут значить больше, чем цифры в отчёте.

“В связи с поступившей информацией от службы наружного наблюдения (источник: маркированный объект, внедрённый в документы подозрительных лиц прибывших в Нилдонфил) констатируется факт проникновения на территорию Нилдонфила лиц, предположительно связанных с так называемой “Освободительной коалицией”. Цели проникновения – семья Романовых.

В соответствии с директивой “Невидимая угроза” № 1447/В-23 предписывается:

Не предпринимать действий, направленных на задержание или ликвидацию проникших лиц до получения санкции командования.

Обеспечить маркированным объектам возможность беспрепятственного передвижения в пределах Нилдонфила и прилегающих территорий для сбора информации о их намерениях и связях.

По факту выявления конечной цели проникновения – обеспечить условия для нейтрализации объектов с минимальным ущербом для гражданской инфраструктуры и репутационных потерь Империи.

Приложение 1: Список маркированных объектов.

Субъект “Валлен” (технический персонал). Метка внедрена 23 числа текущего месяца. Идентификатор метки: КМ-7712-Г.

Субъект “Торговец” (предположительно глава или агент преступного наркокартеля “Либертад”). Метка внедрена 23 числа текущего месяца. Идентификатор метки: КМ-7713-Г.

Субъекты “Наёмники” (группа из трёх лиц). Внедрение меток не произведено в связи с отсутствием прямого контакта с маркированными источниками. Рекомендуется наблюдение по стандартным протоколам.

Приложение 2: План операции “Чистка”.

Обеспечить перемещение субъекта “Игорь Николаевич Романов” в замок Вэйна для создания условий, исключающих возможность его допроса или ликвидации в гражданской среде.

По факту проникновения субъектов в зону замка – активировать протокол изоляции и ликвидации.

Приоритетные цели: субъект “Торговец”. Второстепенные: субъект “Валлен”. Третьестепенные: субъекты “Наёмники”.

Примечание: субъект “Валлен” представляет повышенную опасность. Рекомендуется использование тяжёлого вооружения и задействование спецподразделений.”

Я смотрел на экран, и буквы плыли перед оптикой, расплываясь в синеватом мареве, которое лилось отовсюду, заливая зал, пульт, мои руки, вцепившиеся в панель управления.

Маркированные объекты.

Я перечитал список ещё раз. Субъект “Валлен”. Метка внедрена 23 числа. Идентификатор: КМ-7712-Г. Субъект “Торговец”. Метка внедрена 23 числа. Идентификатор: КМ-7713-Г.

Наклейка с котёнком.

Я вспомнил её – смешную, нелепую, с улыбающейся мордочкой и бантиком на шее. Она смотрела на меня с обложки документов, когда я выходил из КПП, и я подумал тогда – какая же у имперцев дурацкая привычка украшать казённые бумаги. Я чуть не оторвал её. Не оторвал. Потому что техник Винсент Валлен не обращает внимания на такие мелочи. Техник Винсент Валлен скучен, аккуратен. Техник Винсент Валлен носит на документах наклейку с котёнком, потому что это мило, потому что это человечно, потому что это – деталь, которая делает легенду живой.

Она и сделала её живой. Настолько живой, что Империя знала каждый наш шаг. Знала, когда мы войдём в город. Знала, где остановимся. Знала, что мы пойдём в поместье. Знала, что мы придём сюда. Знала.

Я потянулся к карману, где лежали документы на имя Винсента Валлена. Пальцы нащупали обложку – гладкую, пластиковую, с той самой наклейкой, которая смотрела на меня улыбающейся кошачьей мордой. Я оторвал её одним движением. Бумага хрустнула, обнажая то, что было под ней – тонкую, почти невидимую плёнку, вплавленную в пластик, с едва заметными дорожками, которые пульсировали слабым, синим светом. Прослушка. Передатчик. Маяк, который вёл их за нами всё это время.

Я сжал наклейку в кулаке. Плёнка хрустнула, рассыпаясь в пыль, которая потекла сквозь пальцы, как песок сквозь пальцы мёртвого времени. Бесполезно. Они уже знали. Они всегда знали.

И всё это время они ждали.

Я убрал руку. Бесполезно. Они уже знали. Они всегда знали.

Внезапно все экраны вокруг меня погасли. Сначала те, что транслировали картинку с камер наблюдения, потом те, что показывали схемы комплекса, отчёты, цифры, имена. Свет в зале мигнул раз, другой – и погас. Остались только аварийные лампы под потолком – тусклые, красные, пульсирующие в такт какому-то только им ведомому ритму.

А потом заговорил динамик.

Голос был ровным, спокойным, почти дружелюбным – таким голосом объявляют посадку на рейс или приветствуют гостей на официальном приёме.

- “Внимание. Начинается плановая проверка систем безопасности комплекса. Проверка проводится с целью поддержания работоспособности оборудования в штатном режиме. Если вы не покинули зону проверки по какой-либо причине – сохраняйте спокойствие. Система безопасности комплекса запрограммирована на распознавание имперского персонала. Посторонние лица будут казнены на месте. Спасибо за понимание.”

Голос замолчал. Тишина, которая наступила после него, была гуще, чем багровый свет аварийных ламп. В ней не было ничего живого – только гудение трансформаторов где-то в недрах комплекса, только шипение помех в динамиках, только моё собственное дыхание, которого не было.

Я поднял голову.

Экраны, которые погасли первыми – те, что транслировали картинку с камер наблюдения – вдруг ожили снова.

Свет на экранах дрожал, настраиваясь, собирая картинку по пикселям, как мозаику, которую складывает безумец, надеясь увидеть в ней лицо бога. Сначала – помехи, белый шум, рассыпающийся снегом по мониторам. Потом – силуэты. Коридоры, которые я только что прошёл. Лаборатории, где на столах ещё дымились инструменты. Склады, где в штабелях лежали ящики с маркировкой, которую я не успел прочесть. Везде было пусто. Пусто и тихо. Только свет – багровый, пульсирующий – заливал помещения, делая их похожими на внутренности гигантского, ещё живого организма.

Потом один из экранов мигнул. Картинка на нём сменилась, переключившись на другой сектор – тот, который я ещё не видел. Складской ангар. Я узнал его по маркировке на стенах, по рельсам, уходящим вглубь, по погрузочным платформам, застывшим в ожидании груза, который уже никогда не придёт. В углу ангара, в тени, которую не мог разогнать даже багровый свет аварийных ламп, угадывался силуэт. Большой. Очень большой. Я пригляделся, и “Шершень”, до этого молчавший, вдруг взвыл – низко, тревожно, фиксируя цель, которая не должна была быть здесь.

Силуэт двинулся.

Сначала я подумал – Дельта. Та же поступь – тяжёлая, размеренная, не знающая сомнений. Те же плечи – широкие, развёрнутые, с лёгким наклоном вперёд, как у хищника, готовящегося к прыжку. Та же стать – идеальная, выверенная, отлитая в стали и ненависти.

Но Дельта был другим. Я знал это, даже не видя лица. Дельта не стоял бы в тени. Дельта не ждал бы. Дельта шёл бы вперёд, не оглядываясь, не сомневаясь, не давая врагу времени на то, чтобы подготовиться к смерти.

А этот – ждал.

Он вышел из тени медленно, не спеша, давая камере (мне) рассмотреть каждую деталь. Два с половиной метра бронированной стали, сбитой в пропорции, которые не имели ничего общего с человеческим телом. Руки – слишком длинные, с дополнительными сочленениями, позволяющими выворачивать суставы под углами, которые любой нормальный механик назвал бы ошибкой проектирования. Ноги – чуть согнутые в коленях, готовые к прыжку, к рывку, к тому движению, которое невозможно отследить, невозможно предугадать, невозможно остановить. Вместо лица – шлем. Боевой, модифицированный. Этот же шлем я видел и в “Омеге”.

Он остановился перед камерой. Металлические пальцы сомкнулись на корпусе, вырывая её из креплений с лёгкостью, с которой я вырываю кабели из Униботеков. Экран дёрнулся, картинка поплыла, и я увидел его лицо – если можно назвать лицом то, что смотрело на меня сквозь оптику вырванной камеры.

Шлем. Модифицированный, усиленный. В щели визора пульсировал свет – алый, глубокий, как кровь из раны, которую никто не успел зашить. В нём не было ни злобы, ни ненависти, ни даже того механического равнодушия, которое я привык видеть в окулярах Униботеков. Там было что-то другое. Что-то, что я не мог назвать. Вопрос. Ожидание. Память.

- “Гефест...” – голос из динамиков прозвучал глухо, с помехами, сквозь которые прорывалось шипение старых, изношенных динамиков.

- “Ц Е Л Ь О Б Н А Р У Ж Е Н А.”

Экран погас.

Тишина, которая наступила после его слов, была другой. Не той, пустой, стерильной тишиной лабораторий, где даже эхо боится звучать. Эта тишина была живой. Она дышала, пульсировала, давила на сенсоры, заставляла процессор работать на холостых оборотах, перебирая варианты, которых не было.

Я отступил от пульта. Выход из центра управления был там, где я вошёл – единственная дверь, которая теперь, судя по индикатору на панели, была заблокирована. Я подошёл к ней, коснулся рукой холодного металла. “Шершень” молчал – за дверью никого. Но это не имело значения. Он был здесь. В комплексе. И он знал, что я здесь.

Я повернулся к карте комплекса, которая всё ещё горела на одном из экранов. Склады, лаборатории, ангары – все они были отмечены, пронумерованы, соединены коридорами, которые петляли под землёй, как кишки мёртвого зверя. Выход был только один – через главный вестибюль, который выводил в замок. Или через аварийный – в обсерваторию, что находилась недалеко от самого замка.

Я выбрал второй вариант.

Времени у меня было немного. Я знал это, даже не глядя на часы. Имперцы не просто так устроили эту “проверку”. Они ждали. Они знали, что я здесь. И они давали мне время – ровно столько, сколько нужно, чтобы я понял, что попал в ловушку, и начал метаться, искать выход, делать ошибки.

Я двинулся к выходу из центра управления, но на полпути остановился. В углу зала, у стены, на которой висели схемы энергоснабжения комплекса, стоял ящик. Обычный, металлический, с маркировкой “Взрывоопасно. Обращаться с осторожностью”. Такие ящики я видел на складах, в шахтах, в тех местах, где Империя хранила то, что могло пригодиться, если всё пойдёт не по плану.

Я подошёл к ящику. Откинул крышку.

Внутри, в гнёздах из вспененного пластика, лежали заряды. Компактные, с таймерами, с пультами дистанционной детонации – всё, что нужно, чтобы превратить этот комплекс в братскую могилу для всех, кто в нём работает. Или для того, кто в него вошёл.

Я взял один. Потом второй. Потом третий. Счётчик на пульте показывал, что у меня есть пятнадцать минут – ровно столько, сколько нужно, чтобы заложить взрывчатку в ключевых точках и успеть убраться до того, как здесь всё полетит к чертям.

Я вытащил один. Металл был холодным, гладким, с едва заметными швами, за которыми угадывалась смерть, упакованная в удобный, портативный корпус. Потом второй. Третий. Четвёртый. Счёт потерял смысл ровно в тот момент, когда я понял, что несу в себе достаточно, чтобы разнести половину комплекса. Я достал каждый заряд, положил их на пол.

Таймеры. Пять минут. Этого хватит, чтобы найти выход. Или не хватит.

Дверь центра управления открылась с тем же тихим, почти неслышным шипением. Коридор встретил меня багровым светом аварийных ламп и тишиной, которая была громче любой сирены. Я двинулся вперёд, прижимаясь к стене, и каждый мой шаг по рифлёному металлическому полу отдавался эхом, которое терялось где-то вдалеке, за поворотом, за дверью, за той гранью, где кончался свет и начиналось оно.

“Шершень” молчал. В радиусе пятнадцати метров никого. Только стены, только лампы, только моё собственное дыхание, которого не было. Я прошёл мимо лаборатории, где на столе ещё дымились инструменты. Мимо склада, где в штабелях лежали ящики с маркировкой, которую я не стал читать. Мимо ангара, где в темноте угадывались силуэты чего-то большого, чего-то, что Империя не успела вывезти.

Коридор раздвоился. Направо – к главному вестибюлю, к выходу, который, судя по карте, был закрыт, но мог открыться, если бы я знал код. Налево – к аварийному выходу, к обсерватории, к свободе, которая пахла снегом и ветром, но до которой нужно было пройти через весь комплекс.

Я выбрал налево. И в тот момент, когда нога оторвалась от пола для первого шага, “Шершень” взвыл.

Цель приближалась. Быстро. Слишком быстро для машины его размеров. Я рванул в левый коридор, не оглядываясь, не думая, не давая процессору времени на анализ. Ступени лестницы, ведущей вниз, уходили из-под ног, вибрируя от ударов, которые сотрясали стены. Я бежал, и где-то позади, в той темноте, которую я только что покинул, металл скрежетал о металл с ритмом, не имеющим ничего общего с работой механизмов.

Лестница кончилась. Новый коридор – шире, выше, с герметичными дверьми по бокам, за которыми угадывались ангары, склады, что-то ещё, что Империя прятала от чужих глаз. Я пробежал мимо первой двери. Второй. Третьей.

“Шершень” зашкаливал. Пятнадцать метров. Десять. Пять.

Поворот. Я влетел в него, не сбавляя скорости, и в тот же миг стена слева от меня взорвалась металлом и искрами.

Кулак. Размером с мою голову. Он пробил обшивку, как бумагу, и замер в сантиметре от моего визора. Три пальца, сжатые в ударную конструкцию, пульсировали алым светом, который лился из сочленений, нагревая воздух до предела.

Я не стал смотреть на руку. Я смотрел на то, что было за ней.

Он выходил из пролома медленно, не спеша, давая мне время рассмотреть каждую деталь. Два с половиной метра бронированной стали, сбитой в пропорции, которые не имели ничего общего с человеческим телом. Руки – слишком длинные, с дополнительными сочленениями, позволяющими выворачивать суставы под углами, которые любой нормальный механик назвал бы ошибкой проектирования. Ноги – чуть согнутые в коленях, готовые к прыжку, к рывку, к тому движению, которое невозможно отследить, невозможно предугадать, невозможно остановить. Вместо лица – шлем. Боевой, модифицированный. В щели визора пульсировал свет – алый, глубокий, как кровь из раны, которую никто не успел зашить.

- “Гефест...” – голос из динамиков прозвучал глухо, с помехами, сквозь которые прорывалось шипение старых, изношенных динамиков.

- “Ц Е Л Ь П О Д Т В Е Р Ж Д Е Н А.”

Я отпрянул назад, и его кулак врезался в стену там, где только что была моя голова. Металл взвыл, пробитый насквозь, из пробоины брызнули искры, смешанные с каплями гидравлики. Коридор заполнился запахом горелой проводки и озона – запахом смерти, которая только что прошла мимо, задев меня краем.

Я побежал.

Коридор уходил вперёд, петлял, нырял под лестницы, выныривал в ангары, где в темноте угадывались силуэты машин, которые никогда не выйдут на свет. Я бежал, и где-то за спиной, с каждым моим шагом становясь ближе, грохотал он.

Удар. Стена слева от меня взорвалась осколками металла, и я нырнул в пролом, не глядя, не думая, не давая процессору времени на анализ. Помещение, в которое я влетел, было складом. Ящики, контейнеры, стеллажи, уходящие вверх, к потолку, который терялся в темноте. Я рванул между рядами, и металлические коробки летели из-под ног, как кегли, сбитые ураганом.

Он не отставал. Он был рядом. Всегда рядом.

Я выскочил из-за стеллажа, и в тот же миг его рука – та самая, которая пробила стену в коридоре – обрушилась на то место, где я только что был. Ящики, стоящие штабелем, разлетелись в щепки, и из их чрева, из разорванных упаковок, на пол посыпались детали – какие-то пластины, трубки, микросхемы, – всё это смешалось в кучу металлолома, который не успел стать оружием.

Я нырнул под следующий стеллаж. Он рухнул через секунду, погребённый под тяжестью тела, которое не знало преград. Я бежал, и каждый раз, когда я оглядывался, он был там – в двух шагах, в трёх, в десяти, но всегда достаточно близко, чтобы я чувствовал его взгляд на своей спине.

Лестница. Я влетел на неё, перепрыгивая через три ступени, через четыре, через пять. Металл под ногами вибрировал, отзываясь эхом, которое сливалось с грохотом его шагов. Он не отставал. Он никогда не отставал.

Я вылетел на следующий уровень, и передо мной распахнулся ангар. Огромный, с высоким потолком, на котором тускло горели аварийные лампы. Везде стояли контейнеры.

Я рванул к ним.

Контейнеры стояли в три ряда, образуя узкий проход, который петлял между стальными стенами, уходя в темноту. Я нырнул в этот лабиринт, и каждый поворот, каждый шаг приближал меня к выходу, который, по карте, был где-то здесь, за стеной, за последним рядом контейнеров, за той гранью, где кончался комплекс и начиналась свобода.

Он не отставал.

Я слышал, как металл рвётся за моей спиной, как контейнеры, которые я только что миновал, падают, сминаемые его тяжестью. Я не оглядывался. Я бежал.

Проход кончился внезапно – тупиком. Стена, глухая, без дверей, без окон, с единственной панелью управления, на которой горел красный огонёк. Доступ закрыт.

Я ударил по панели кулаком. Металл хрустнул, искры брызнули в стороны, но огонёк не сменился зелёным. Доступ закрыт. Кода нет. Выхода нет.

Я повернулся.

Он стоял в проходе, загородив его своей тушей, и свет аварийных ламп падал на его шлем, выхватывая из темноты щель визора, в которой пульсировал алый, глубокий свет.

- “Я… Че-человек…” – голос из динамиков прозвучал глухо, с помехами.

- “АТ Ы М Е Т А Л Л О Л О М”

Он шагнул вперёд, и пол под его ногами дрогнул. Я отступил к стене, пальцы нащупали холодный металл за спиной – тупик. И он знал это. Он всегда знал.

Правая рука взметнулась вверх, готовая обрушиться на меня, раздавить, как ящики, которые он превратил в щепки. Я ждал. Считал. Три. Два. Один.

Я ушёл вниз, пропуская удар над головой, и в тот же миг моя левая рука с ВУММПом взметнулась вверх, вцепившись в его запястье. Магнитный импульс ударил в сочленение, ломая траекторию. Его кулак врезался в стену в сантиметре от моего плеча, и бетон разлетелся веером осколков, осыпав нас серой, едкой пылью.

Орион в правой руке гудел, разогреваясь до предела. Я ударил – не в корпус, не в голову, в сочленение локтя, туда, где броня была тоньше всего, где проходили кабели, питающие эту махину энергией. Лезвие вошло с хрустом, пробивая защиту, и из раны брызнула кровь, смешанная с искрами.

Он не закричал. Он даже не дрогнул.

Его левая рука – вторая, та, которую я не видел – обрушилась на меня сбоку, и я успел только выставить блок. Удар был чудовищным. Меня отшвырнуло к стене, и броня жалобно скрипнула, принимая на себя то, что должно было раздавить меня в лепёшку.

Второй удар пришёлся туда же. Стена за моей спиной треснула, из трещины посыпалась крошка, и я почувствовал, как что-то внутри корпуса противно хрустнуло – не сломалось, но напряжение достигло предела, за которым начинается разрушение.

Орион выпал из руки. Я слышал, как он звякнул о металлический пол, откатываясь в темноту, и в этом звуке было что-то окончательное, похожее на прощание.

Я влетел в контейнер, проминая стальную стенку, и рухнул на пол, чувствуя, как вибрирует каждая микросхема в корпусе. Системы взвыли, фиксируя повреждения – трещина в наплечнике, сбой в левом сенсорном блоке, заряд ЭЩФ... ЭЩФ не было. Я уже и забыл… Я же оставил его в Аравале.

Он уже шёл ко мне. Не бежал – шёл, перешагивая через обломки контейнеров, которые сам же и разметал. Его правая рука, та, в которую я всадил Орион, висела плетью, из разрубленного локтя текла гидравлика, смешанная с той самой кровью – алой, настоящей, живой. Но он не останавливался. Он вообще, кажется, не чувствовал боли.

Я поднялся на ноги. Орион в правой руке гудел, требуя продолжения, но я знал: рубка с ним в лоб – самоубийство. Не потому что я слабее. Потому что он не умеет отступать. Он не знает страха. Он не помнит, что такое боль.

А я помнил.

Я нырнул под его занесённую левую руку, пропуская удар в сантиметре от шлема, и выбросил вперёд правую с револьвером. Клинок на тросе вылетел, обвился вокруг его ноги, и я дёрнул, используя его же инерцию, чтобы сбить равновесие. Он покачнулся – всего на секунду, на долю мгновения – и я рванул в проход, который он загородил своей тушей.

Свобода пахла озоном и горелым металлом.

Коридор за ангаром был узким, с низким потолком, по которому тянулись кабели, пульсирующие багровым светом. Я бежал, и за спиной грохотал он – медленнее теперь, сбиваясь с ритма, но не отставая. Правая рука, которую я повредил, волочилась за ним, высекая искры из металлического пола, но левая – целая, невредимая – уже заносилась для нового удара.

Я свернул за угол, и передо мной распахнулась лестница – широкая, винтовая, уходящая вверх, к свету, который пробивался сквозь решётчатый пол обсерватории. Я рванул по ступеням, перепрыгивая через три, через четыре, и каждый прыжок отдавался в корпусе болью, которая разгоняла системы быстрее любого адреналина.

Я вылетел на верхний уровень, и свет ударил в оптику – настоящий, живой свет, который лился сквозь стеклянный купол обсерватории, разбиваясь на тысячи бликов о замёрзшие звёзды, которых не было видно за облаками.

Я обернулся.

Он стоял на верхней ступени лестницы, загородив выход своей тушей, и багровый свет аварийных ламп падал на его шлем, выхватывая из темноты щель визора, в которой пульсировал алый, глубокий свет. Правая рука, разрубленная Орионом, висела плетью, из раны всё ещё текла гидравлика, смешанная с кровью. Но он не останавливался. Он вообще, кажется, не знал, что такое останавливаться.

- “Гефест...” – голос из динамиков прозвучал глухо, с помехами.

- “Т Ы Н Е У Й Д Ё Ш Ь.”

Я выхватил “Деструктор”. Режим “Ударная волна”. Три секунды до заряда. Две. Одна.

Он шагнул вперёд, и я нажал на спуск.

Стабилизированный луч ударил ему в грудь, пробивая броню насквозь, выходя с другой стороны и унося с собой кусок металла размером с детскую голову. Он даже не покачнулся. Только замер на секунду, его шлем дёрнулся, алый свет в визоре мигнул раз, другой – и погас. Тело, ещё секунду назад живое, опасное, неудержимое, рухнуло на колени, потом вперёд, и лестница под его тяжестью взвыла, прогибаясь, но выдержала.

Я смотрел на него. На эту груду металла, которая когда-то была Расчленителем. Которая помнила моё имя. Которая хотела быть человеком.

Наконец-то я на секунду, но смог перевести дух.

Я шагнул к выходу из обсерватории. Стеклянный купол над головой был разбит – осколки, выбитые моим “Деструктором”, усыпали пол, сверкая в свете звёзд, которых не было видно за облаками. Ночной холод ворвался внутрь, смешиваясь с запахом озона и горелого металла, и я почувствовал, как где-то в груди, там, где у живых бьётся сердце, пульсирует что-то тёмное, тяжёлое.

Я вылез наружу.

Ночь встретила меня тишиной, которая была громче любого взрыва. Обсерватория замка Вэйна выходила на южный склон холма, откуда открывался вид на лес. Густой, словно бесконечная, тёмная бездна. Ветер выл в башенных шпилях, разнося над лесом тоскливый, бесконечный плач, и в этом плаче мне слышались голоса всех тех, кто остался лежать в этом проклятом месте.

Я спрыгнул с парапета, приземлился на корточки, сканируя пространство. “Шершень” молчал – в радиусе пятнадцати метров никого. Только ветер, только снег, только холод, который въедался в броню, напоминая о том, что я всё ещё жив. Если это можно было назвать жизнью.

Замок Вэйна нависал надо мной чёрной, зубчатой громадой, его башни уходили в небо, как копья, нацеленные в самое сердце вечности. Окна были тёмными – ни огня, ни свечи, ни того жёлтого, уютного света, который я видел в поместье Романовых. Только тьма. Только камень. Только запах смерти, который въелся в эти стены так глубоко, что даже ветер не мог его выветрить.

Я перезагрузил оптику. Свет звезд, пробивающийся сквозь рваные облака, заливал замок мертвенно-бледным сиянием, превращая каменное кружево готических украшений в декорации к спектаклю, который ставили для тех, кто уже не мог аплодировать. Стены, которые я помнил по прошлому визиту, казались ниже, мрачнее – время не пощадило их, превратив некогда грозную твердыню в декорацию, за которой скрывалось то, что не должно было выйти на свет.

Где-то там, внутри этих стен, Рефлектор искал Игоря Романова. Или то, что от него осталось. Или то, что Империя приготовила для нас обоих.

Я двинулся вдоль стены, прижимаясь к ней так плотно, что каменная кладка царапала броню. Тени здесь были моими союзниками – густыми, тяжёлыми, такими, в которых можно было спрятать целый отряд. “Шершень” сканировал пространство, выхватывая из темноты силуэты деревьев, камней, обломков – но не людей. Вокруг было пусто. Слишком пусто для места, где, по идее, должна была кипеть жизнь имперского комплекса.

Я обогнул южную башню, ту самую, что смотрела на лес своими узкими, стрельчатыми окнами. В одном из них, на третьем этаже, горел свет – тусклый, желтоватый, совсем не похожий на мертвенное сияние имперских ламп. Свет свечи или масляной лампы. Свет, который зажигают те, кто не хочет, чтобы их видели.

И в этот момент из того же окна выпало тело.

Я увидел его краем оптики – тёмный силуэт, мелькнувший в жёлтом прямоугольнике света, перевернувшийся в воздухе раз, другой, и рухнувший на землю в десятке метров от меня. Удар был глухим, влажным – таким, после которого не встают. Снег под телом окрасился в чёрный цвет, расползаясь лужей, которая быстро замерзала на ночном холоде.

Я подошёл ближе. Тело лежало лицом вниз, руки раскинуты в стороны, ноги неестественно вывернуты. Дорогой костюм, который ещё минуту назад, наверное, сидел идеально, теперь превратился в грязные лохмотья, пропитанные кровью, которая всё ещё сочилась из разбитой головы.

Я перевернул его.

Игорь Романов смотрел на меня стеклянными, мёртвыми глазами, в которых застыло то, что я видел уже сотни раз на лицах тех, кто умирал, не успев понять, что смерть – это не конец, а просто смена статуса. Его лицо, ещё час назад, наверное, живое, тёплое, с улыбкой, которой он встречал гостей в своём новом доме, теперь было разбито, изуродовано падением, и в этом месиве из плоти и костей не осталось ничего человеческого.

Я выпрямился.

Миссия выполнена. Романов мёртв. Империя лишилась своего информатора. Альянс получил доказательства предательства. Можно уходить. Можно забыть этот замок, этот город, эту ночь, как забывают кошмар, который не повторяется дважды.

Но что-то держало меня на месте. Что-то, что не имело отношения к мёртвому предателю, к его разбитому лицу, к его идеальному костюму, который теперь был просто тряпкой, пропитанной кровью.

Я поднял голову. Окно, из которого выпал Игорь, было тёмным. Свет погас. И в этом мраке, за разбитым стеклом, мне почудилось движение – тень, метнувшаяся в глубину комнаты, и звук, похожий на выстрел, но приглушённый, далёкий, такой, какой бывает, когда стреляют не из оружия.

А потом башня над моей головой взорвалась.

Не пламенем – светом. Ослепительно-белым, режущим оптику, заставляющим сенсоры зашкаливать. Взрывная волна ударила в корпус, отбрасывая назад, и я рухнул в снег, чувствуя, как вибрирует каждая микросхема, как системы пытаются перезагрузиться, как мир вокруг рассыпается на осколки, которые падают сверху, сминая всё, что ещё секунду назад было башней.

Я поднялся.

Верхняя половина башни исчезла – там, где ещё минуту назад были каменные стены, витражи, крыша, укрытая черепицей, теперь зияла пустота, из которой валил чёрный, жирный дым, подсвеченный снизу багровым пламенем. Обломки камня, металла, дерева разлетелись по округе, вонзаясь в землю, в стены, в лес, который начинался в сотне метров отсюда.

Я смотрел на эту картину, и где-то в глубине процессора, в тех секторах, куда я запретил себе заглядывать, начинало пульсировать чувство которое я давно в себе решил похоронить. Не удовольствие. Не ненависть. Что-то, чему у меня не было названия. Что-то, что я не хотел называть. Но то что заставляло мои руки трястись.

Связь прервалась.

Я понял это не сразу. Только когда потянулся к каналу, я наткнулся на пустоту. Мёртвый эфир. Тишина, в которой не было ни помех, ни шипения, ни его голоса – хрипловатого, с акцентом, который он так старательно культивировал, чтобы казаться тем, кем не был.

Я вызвал его снова. И снова. И снова.

Тишина.

И тут я почувствовал как что-то приземлилось на мою голову.

Федора упала на шлем, соскользнула по броне и повисла на плече, зацепившись за край наплечника. Чёрный фетр, потёртый на сгибах, с полями, которые Рефлектор поправлял перед каждым серьёзным разговором. Я смотрел на неё, и где-то в глубине процессора, в тех секторах, куда я запретил себе заглядывать, начинало пульсировать что-то тёмное, тяжёлое.

Рядом, в двух шагах, упала рука. Левая. Та самая, которой он жульничал в карты, которой подписывал приказы, которой сжимал моё плечо перед тем, как сказать очередную глупость. Крюк, которым он цеплял врагов, чтобы швырнуть их об стену, блестел в свете пожара, отражая багровые сполохи, танцующие на обломках башни.

Потом – накидка. Рваная, поношенная, в которой он выглядел то шутом, то призраком, то единственным “человеком” в комнате, полной роботов. Она опустилась на снег медленно, как знамя, которое сворачивают после того, как все, кто под ним сражались, уже не встанут.

Я стоял посреди этой ночи, и время текло мимо, как вода сквозь пальцы. Секунды. Минуты. Вечность. Башня догорала, выбрасывая в небо снопы искр, которые гасли, не долетев до облаков. Где-то в лесу кричала птица – или не птица, а что-то, что приняло её крик за сигнал к бегству. Ветер выл в развалинах, и в его вое мне слышались голоса – его голос, который говорил: “Если я умру – забери мою руку. Левую. Ту, которой я в карты жульничал. И федору”.

Я наклонился. Пальцы сомкнулись на фетре – мягком, потёртом, хранящем тепло, которого у меня не было. Взял федору. Потом – руку. Крюк блеснул в свете пожара, и я увидел в его отражении себя – безликого, пустого, с байкерским шлемом вместо лица. Так меня видели враги. Так меня видели союзники. Так меня видел он. Всегда.

Я сунул руку во внутренний карман плаща, туда, где лежали документы на имя Винсента Валлена, которые больше не имели значения. Федору надел поверх шлема. Она села криво – слишком мала для моей головы, слишком легка для веса, который на неё ложился. Но я не поправил её. Не мог.

Внутри, там, где ещё секунду назад пульсировало что-то тёмное и тяжёлое, теперь была пустота. Абсолютная. Бесконечная. Такая, в которой не осталось места ни для ненависти, ни для гнева, ни для той сладкой, щекочущей радости, которую я чувствовал во сне.

Только тишина.

И в этой тишине я услышал его. В последний раз.

“Amigo... я просил тебя... не дай им забыть...”

Я моргнул. Сенсоры перезагрузились, сбрасывая наваждение. Вокруг было пусто. Только снег, только пепел, только обломки башни, в которой он встретил свою смерть. Только федора на моей голове, которая пахла порохом, маслом и тем, что мы называли свободой, сами не зная, что это слово значит.

Я повернулся к замку. Из окон первого этажа уже бил свет – не тусклый, масляный, а ровный, белый, тот, что бывает у имперских прожекторов, когда они выхватывают из темноты тех, кто не должен был здесь оказаться. Где-то за стенами завыли сирены – сначала одна, потом другая, потом столько, что вой слился в один сплошной, всепроникающий гул, от которого закладывало сенсоры.

Они знали. Они всегда знали.

Я выхватил “Зевсы”. Магазины были полны – цифровой инвентарь за спиной пульсировал ровно, успокаивая знакомым гудением. Орион в правой руке гудел, готовый к бою. “Деструктор” в цифровом инвентаре ждал своего часа. Я был вооружён, как никогда. И я был пуст, как никогда.

Первые выстрелы пришли со стороны главных ворот. Энергетические заряды, пущенные навскидку, прошили воздух там, где я стоял секунду назад. Я ушёл перекатом, не глядя, не думая, и “Зевсы” в обеих руках уже плевались ответным огнём, выкашивая ряды Униботеков, которые выбегали из-под арки, не успев даже построиться.

DT-1. DT-2. DT-3. Все модели, все те, кого Империя штамповала на конвейерах, пока солдаты Альянса спали в своих окопах. Они лезли из ворот, из окон, из проломов в стенах, которые я не заметил, когда входил. Они были везде. И их было много.

Я отступал. Не бежал – отступал, шаг за шагом, метр за метром, и каждый мой выстрел находил цель, каждый удар Ориона оставлял за собой искореженный металл. Но они не кончались. Их было слишком много.

Первый DT-3 попытался зайти с фланга. Я встретил его очередью из “Зевсов” – шарики вошли в корпус, молнии доделали остальное. Второй прыгнул сверху, используя реактивный ранец, чтобы сократить расстояние. Я ушёл в сторону, пропуская его мимо, и Орион описал дугу, снося ему голову на взлёте.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Я перестал считать. Счёт потерял смысл в тот момент, когда я понял, что их количество не имеет значения. Каждый следующий был точной копией предыдущего – безликий, безымянный, рождённый на конвейере, чтобы умереть в снегу, не оставив после себя ничего, кроме дырявого корпуса и вытекшей гидравлики.

Я пробивался к Нилдонфилу. Южная стена выросла передо мной из темноты неожиданно – серая, зубчатая, с бойницами, в которых давно никто не стоял с арбалетом. Там, за стеной, Бертран должен был ждать с рыцарями. Должен был.

“Шершень” взвыл. Не писком – рёвом, от которого закладывало сенсоры. Цель на крыше. Над главными воротами. Я поднял голову, и в тот же миг небо над Нилдонфилом раскололось огнём.

РПГ.

Я ушёл в сторону, и взрывная волна ударила в спину, швыряя на снег, осыпая осколками камня и льда. Системы замигали красным – повреждения левого плечевого сустава, сбой в гравитационных компенсаторах. Я вскочил, не глядя, и “Зевсы” в обеих руках уже плевались огнём туда, где секунду назад стоял стрелок.

Крыша была пуста.

Второй выстрел пришёл с другой стороны – с башни, что нависала над южной стеной, закрывая проход к воротам. Я прыгнул, не думая, и ракета разорвалась там, где я только что стоял, выжигая в снегу воронку, в которой мог уместиться я сам.

Я приземлился на корточки, перекатился, вскочил. Оптика искала цель. “Шершень” выл, зашкаливая, но не мог зафиксировать – стрелок перемещался быстрее, чем мои сенсоры успевали отследить.

И тут я увидел его.

На крыше трёхэтажного дома, что стоял у самой стены, замер силуэт. DT-2. Но не такой, каких я убивал сотнями. Этот был другим. Старше. Опытнее. В его корпусе не было ни одной лишней детали – только то, что нужно для боя. Только то, что проверено годами войны.

На плече – РПГ. В оптике – моя смерть.

Я рванул вперёд, и в тот же миг он выстрелил.

Ракета летела прямо в меня – я видел её траекторию, просчитывал, уходил, но взрывная волна настигла раньше, чем я успел отпрыгнуть. Меня швырнуло на стену, и камень под спиной треснул, принимая удар. Системы взвыли – повреждения корпуса, сбой в сенсорном блоке, “Шершень” на секунду ослеп.

Я упал на колени.

Он не стрелял больше. Ждал. Смотрел. Оценивал.

Я поднялся.

“Шершень” перезагрузился, возвращая картинку, и я увидел его снова – на крыше, с РПГ на плече, с оптикой, которая смотрела на меня с тем же холодным, просчитывающим интересом, с каким мясник смотрит на тушу, выбирая, с какого места начать разделку.

Он выстрелил. Третий раз. Я ушёл влево, и ракета разорвалась за спиной, осыпая осколками камня и льда. Четвёртый выстрел – я нырнул за угол дома, и взрывной волной выбило окна, забрызгав улицу стеклом, которое сверкало в свете пожара, как россыпи алмазов. Пятый – я вылетел из-за угла, “Зевсы” в обеих руках плевались огнём, и DT-2 исчез за парапетом, уходя от очереди, которая должна была снести ему голову.

Тишина.

Я стоял посреди улицы, и “Шершень” молчал. Цель исчезла. Или затаилась. Или ушла, чтобы вернуться с того направления, откуда я не ждал.

Я двинулся к стене. Каждый шаг давался с трудом – повреждённое плечо ныло, системы охлаждения работали на пределе, разгоняя тепло, которое скопилось в корпусе за эту бесконечную ночь. Но я шёл. Потому что там, за стеной, Бертран ждал с рыцарями. Потому что там был транспорт. Потому что это единственный путь что у меня остался.

Улица вывела меня на площадь перед южными воротами. Здесь было пусто – фонари не горели, окна были тёмными, только снег, только лёд, только ветер, который гнал по брусчатке сухие, колючие вихри. И тишина. Такая, которая бывает перед бурей, когда всё живое затаилось, ожидая первого удара.

Я вышел на середину площади. И в этот момент зажглись фонари.

Не все сразу – один за другим, от края к центру, выхватывая из темноты фигуры, которые стояли на противоположной стороне, застыв в идеальном боевом порядке. Четверо. Я насчитал четверых, но “Шершень” показывал больше – там, за их спинами, в переулках, на крышах, за стенами домов, затаились десятки, сотни целей, которые ждали только сигнала.

Четверо вышли вперёд.

Первый – DT-2. Тот самый, с РПГ. Он спустился с крыши и теперь стоял в центре, перекинув пусковую установку за спину, и его окуляр, красный, пульсирующий, смотрел на меня с тем же холодным, просчитывающим интересом. На корпусе – царапины, вмятины, следы десятков боёв, которые он превратил в свой личный знак отличия. В его походке чувствовалась уверенность существа, которое знает, что оно здесь главный – или считает себя таковым.

Второй – DT-1. Серый, с корпусом, который видел много битв – столько, что краска облезла почти полностью, открывая металл, покрытый сетью мелких царапин и вмятин. В руках – дробовик. Самый обычный, не улучшенный, но заряженный так, что я чувствовал его энергию даже через “Шершень”. Он стоял чуть позади первого, переминаясь с ноги на ногу, и в его позе чувствовалось что-то... детское, что ли. Неуклюжее. Живое.

Третий – DT-ULTRA. Махина под два с половиной метра, с корпусом из толстой чёрной брони, которая казалась непробиваемой даже для “Деструктора”. Вместо правой руки – многоствольный пулемёт, стволы которого ещё дымились после недавней стрельбы. Он стоял справа, чуть выдвинувшись вперёд, и в его позе чувствовалась уверенность существа, которое привыкло, что враги разбегаются при одном его виде. Тяжёлый. Медленный. Смертоносный.

Четвёртый вышел из тени последним.

Он был не похож на остальных. Корпус – другой, не такой, какие штампуют на конвейерах Империи. Старше. Дороже. С собранной вручную, с любовью, с той особенной тщательностью, которая отличает прототипы от массового производства. Вместо головы – обычная голова-камера с красным окуляром, как и у всех Униботеков. В его взгляде было что-то, что заставляло “Шершень” сходить с ума.

- “Ты не техник…” – голос его прозвучал ровно, без эмоций, но в этом спокойствии чувствовалась сила, которую не натренируешь в казарме и не купишь за деньги. С ней рождаются. Или проходят через такое, после чего эмоции становятся роскошью.

- “Винсент Муэрто… Цель номер один.” - четвёртый не спрашивал. Он констатировал.

Он стоял в центре, и свет уличных фонарей падал на его корпус, выхватывая из темноты детали, которых я не видел на других. Шрамы. Не те, что оставляют царапины на броне – настоящие, глубокие, те, что меняют форму металла, перекраивают его, делают из стандартной детали нечто уникальное. Он был старше. Гораздо старше, чем выглядел. Старше, чем Рефлектор.

- “За дело, парни! Пора превратить этого байкера в металлолом.”

Слова ударили по сенсорам, и в них – в этой интонации, в этом ритме, в этом вызове, брошенном в ночь – мне послышалось что-то знакомое. Не голос – эхо. То, что остаётся, когда голос уже не звучит.

Я не успел ответить.

DT-1 – серый, с дробовиком – рванул первым. Быстро. Гораздо быстрее, чем я ожидал от машины его модели. Он не бежал – скользил, используя каждую трещину в брусчатке, каждый выступ, каждую тень, чтобы сократить расстояние, не давая мне времени на прицельный выстрел.

Я выстрелил первым. Из левого “Зевса”. Очередь ушла в пустоту – он ушёл вниз, пропуская шарики над головой, и в тот же миг его дробовик взревел, выплёвывая заряд картечи, от которого я едва успел уйти за угол ближайшего дома.

Стена за моей спиной взорвалась осколками кирпича и штукатурки. Я вылетел из-за угла, стреляя навскидку, и DT-1 ушёл перекатом, его дробовик снова взревел, и новая волна картечи прошила воздух там, где я только что был.

Он был быстрым. Очень быстрым. И он знал, как двигаться, чтобы оставаться в мёртвой зоне моих “Зевсов”.

DT-2 с РПГ не стрелял. Он стоял на месте, перекинув пусковую установку за спину, и его красный окуляр следил за мной с холодным, просчитывающим интересом. Ждал. Оценивал. Искал момент, когда я откроюсь.

DT-ULTRA тоже не двигался. Он стоял справа, его многоствольный пулемёт был направлен в мою сторону, но он не стрелял. Ждал. Все они ждали.

Я уходил от DT-1, используя ВУММПы, чтобы менять траекторию, уходить от его выстрелов, не давать ему загнать себя в угол. Он был быстрым, но я был быстрее. Он знал своё оружие, но я знал своё лучше.

Я поймал его на развороте.

DT-1 выскочил из-за угла, его дробовик уже занесён для выстрела, и в этот момент я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом. Магнитный импульс ударил ему в грудь, отбрасывая назад, и он рухнул на спину, его дробовик выпал из рук, покатившись по брусчатке.

В этот момент подключились все остальные.

Все разом.

DT-ULTRA шагнул вперёд, и его многоствольный пулемёт взревел, выплёвывая стену свинца, от которой не было укрытия. Я нырнул за угол, и брусчатка за моей спиной взлетела фонтаном осколков, крошась в пыль под ударами, которые могли бы пробить танковую броню. Стена дома, за которой я укрылся, затрещала, прошиваемая насквозь, и я побежал дальше, чувствуя, как пули выбивают искры из камня в сантиметрах от моего корпуса.

DT-2 с РПГ выстрелил. Я не видел его, но услышал характерный свист ракеты и прыгнул, не глядя, в распахнутое окно первого этажа. Взрыв разорвал стену за моей спиной, и меня швырнуло внутрь, осыпая осколками стекла и штукатурки. Я перекатился, вскочил, выбежал в коридор, снёс плечом дверь черного хода и вывалился на соседнюю улицу.

DT-1 уже был там. Он стоял в десяти метрах, его дробовик снова был в руках, и он улыбался – если можно назвать улыбкой чёрную изогнувшуюся дугу в круглом красном окуляре.

- “Быстрый сорванец.” – голос его звучал хрипло, с помехами, но в нём не было злобы. Только азарт.

Он выстрелил. Я ушёл вниз, пропуская заряд над головой, и в тот же миг моя нога – правая – взметнулась вверх и врезалась ему в колено. Сочленение хрустнуло, и DT-1 рухнул на одно колено, но его дробовик уже снова был направлен мне в лицо.

Я выхватил левый револьвер. Клинок на тросе вылетел, обвился вокруг ствола дробовика, и я дёрнул, вырывая оружие из его рук.

Дробовик отлетел в сторону, грохнув о брусчатку, и DT-1 на секунду замер – в его окуляре мелькнуло что-то, похожее на удивление. Но он не успел ни выстрелить, ни отступить. Моя правая рука с ВУММПом ударила ему в грудь, и магнитный импульс отшвырнул его назад, прямо под ноги DT-ULTRA, который уже разворачивал свой пулемёт для новой очереди.

Тяжёлый споткнулся, на секунду потеряв равновесие, и этого хватило, чтобы я нырнул в разрыв между домами, где тени были густыми, как смола, а стены – достаточно толстыми, чтобы выдержать хотя бы один выстрел из его многоствольного монстра.

Я бежал.

Нилдонфил разворачивался передо мной лабиринтом улиц, переулков, тупиков, которые я запоминал с ходу, даже не думая, просто фиксируя, как процессор фиксирует лишние файлы, которые можно удалить, когда закончится память. За спиной грохотали выстрелы – пулемёт DT-ULTRA перемалывал стены, превращая дома в руины, через которые я прорывался, не оглядываясь.

DT-2 с РПГ не стрелял. Он шёл следом, перепрыгивая с одной крыши дома на другую. При этом перекинув пусковую установку за спину. Его красный окуляр светился в темноте, как глаз хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Он ждал. Оценивал. Искал момент, когда я устану, когда замедлюсь, когда сделаю ошибку.

Я вылетел на следующую улицу, и передо мной распахнулась площадь – та самая, где мы въезжали в город, с фонтаном, который теперь был завален обломками, и трамвайными путями, уходящими в темноту. Здесь было пусто. Фонари не горели – выбиты взрывами или отключены теми, кто устроил эту ловушку. Только свет пожаров на южной окраине, багровый, пульсирующий, отражался в стёклах домов, делая их похожими на глаза мёртвого города.

Я вышел на середину площади, и “Шершень” взвыл – не предупреждая, а констатируя. Они были здесь. Все четверо. DT-1, серый, с дробовиком, который он успел подобрать, стоял слева, опираясь на повреждённое колено, но готовый к бою. DT-ULTRA – справа, его пулемёт всё ещё дымился, стволы раскалены до красноты. DT-2 с РПГ – в центре, нацелив установку мне в грудь.

Четвёртый – тот, что был похож на Рефлектора – стоял позади всех, у фонтана, и его красный окуляр пульсировал ровно, без эмоций. Он не спешил. Он знал, что время работает на него.

Я выхватил Орион.

Мир рухнул в зелёный свет, который вырвался из клинка, заливая площадь, дома, лица врагов холодным, кислотным сиянием. Я рванул вперёд, и время замедлилось, как всегда перед мясом, когда процессор работает на пределе, выжимая из каждого сервопривода всё, что они могут дать.

DT-ULTRA выстрелил первым. Пулемёт взревел, выплёвывая стену свинца, которая должна была смести меня с лица земли. Я ушёл вниз, используя ВУММПы, чтобы дёрнуть себя по земле, и пули прошли над головой, выбивая искры из брусчатки, кроша камень в пыль.

DT-2 выстрелил вторым. Ракета сорвалась с плеча, оставляя за собой дымный след, и я увидел её траекторию – просчитал, ушёл, но взрывная волна настигла раньше, чем я успел отпрыгнуть. Меня швырнуло в сторону, и я врезался в стену дома, проминая штукатурку, чувствуя, как вибрирует каждая микросхема в корпусе.

Системы взвыли – повреждения правого плечевого сустава, сбой в левом сенсорном блоке, “Шершень” на секунду ослеп. Я рухнул на колено, и в этот момент DT-1 выскочил из облака пыли, его дробовик уже занесён для выстрела.

Он выстрелил. Я ушёл вниз, пропуская заряд над головой, и в тот же миг мой Орион описал дугу снизу вверх, целя в его дробовик. Лезвие встретилось со стволом, и металл взвизгнул, разрезаемый пополам. DT-1 дёрнулся, выронив остатки оружия, и я добил его ударом ноги в колено – то самое, которое уже было повреждено. Сочленение хрустнуло окончательно, и он рухнул на спину, его окуляр мигнул раз, другой – и погас.

Минус первый.

Я вскочил, перекатился, уходя от новой очереди DT-ULTRA. Пулемётные стволы вращались, разгоняясь для следующей порции свинца, но я не дал ему времени. Левый револьвер выплюнул клинок, трос обвился вокруг его пулемёта, и я дёрнул, используя всю мощь сервоприводов, чтобы сбить наводку. Очередь ушла в небо, и в тот же миг я был рядом.

Орион вошёл ему в коленный сустав – туда, где броня была тоньше всего, где проходили кабели, питающие эту махину энергией. DT-ULTRA замер, его корпус дрогнул, и я ударил снова – в то же место, глубже. Гидравлика брызнула фонтаном, смешиваясь с искрами, и великан рухнул на одно колено. Его пулемёт дёрнулся в последний раз, выплёвывая остатки заряда в пустоту, и я добил его ударом в голову – туда, где в башке прятался маленький, примитивный процессор, управляющий этой горой металла.

Он замер. Его алые глазки-сенсоры погасли.

Минус второй.

Я развернулся. DT-2 с РПГ стоял на том же месте, перекинув пусковую установку за спину, и его красный окуляр смотрел на меня с холодным, оценивающим интересом. Он не стрелял. Он ждал. Я шагнул к нему, и в этот момент из-за его спины выступил он.

Четвёртый.

Он двигался не так, как остальные. Не рывками, не суетливо – плавно, экономно, каждое движение было просчитано, выверено, доведено до абсолюта. В его походке не было ничего от солдата, идущего в бой. Это была походка хищника, который знает, что жертва никуда не денется.

- “Дакот, отойди и возьми с собой братьев. Я разберусь.” – голос его звучал ровно, без эмоций.

DT-2 – Дакот – кивнул, не споря. Отступил в тень, растворился в темноте переулка, и я даже не пытался его преследовать. Потому что тот, кто стоял передо мной, не дал бы мне сделать и шага.

Четвёртый выхватил два техно-клинка. Коротких, широких, с лезвиями, пульсирующими алым светом. Он крутанул их в руках, и в этом жесте – в этой ленивой, почти сонной грации – было что-то знакомое. Что-то, что заставило мои сенсоры на секунду сбоить.

Я шагнул вперёд. Он шагнул навстречу.

Клинки скрестились, высекая сноп искр, и я почувствовал, как его сила – не механическая, не гидравлическая, а какая-то другая, глубинная – вдавливает меня в брусчатку, ломает стойку, заставляет отступать. Он был быстрым. Очень быстрым. Он был сильным. Очень сильным. Он был – идеальным солдатом.

Только вот он был мне не ровней.

Я ударил первым. Орион описал дугу, целя в шею – классика, отработанная до автоматизма. Прототип встретил клинок перекрестьем, гася инерцию, и в тот же миг его левое лезвие скользнуло по моему предплечью, сдирая краску и высекая искры. Щита не было. ЭЩФ остался в Аравале, и каждая царапина теперь была моей.

Второй удар пришёлся в корпус. Я ушёл в развороте, пропуская лезвие в сантиметре от грудной пластины, и ответил выстрелом из левого “Зевса” в упор. Шарики ударили ему в плечо, но броня выдержала – только россыпь искр и лёгкое шипение перегрева. Четвёртый даже не пошатнулся.

Он атаковал. Два клинка, два лезвия, две траектории, которые переплетались, как змеи в брачный период, не оставляя пространства для манёвра. Я отступал, парируя, уходя, и каждый его удар был быстрее предыдущего. Орион в моей руке гудел, высекая искры при каждом блоке, и я чувствовал, как нагрузка растёт, как сервоприводы начинают сдавать, как время, которое я выигрывал секундами, превращается в миллисекунды, которых не хватало.

Он поймал меня на развороте. Правое лезвие скользнуло по наплечнику, срывая броню, и я почувствовал, как холод ночного воздуха впивается в оголённые провода. Левый клинок уже летел в голову – я ушёл, но поздно, и удар пришёлся в шлем, разворачивая меня, заставляя потерять равновесие на долю секунды.

Этой доли хватило.

Его нога – стальная, усиленная – врезалась мне в колено, и я рухнул на одно колено, чувствуя, как что-то внутри корпуса противно хрустнуло. Орион выпал из руки, звякнув о брусчатку, и в тот же миг его клинок описал дугу, целя мне в шею.

Я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом. Магнитный импульс ударил ему в запястье, сбивая траекторию, и лезвие прошло в сантиметре от шлема, высекая искры из камня. Правый револьвер выстрелил клинком – трос обвился вокруг его ноги, и я дёрнул, используя его же инерцию, чтобы сбить равновесие. Он покачнулся, но не упал – только переступил, перераспределяя вес, и его второй клинок уже заносился для нового удара.

Я вскочил. Орион снова был в руке, и мир сузился до двух лезвий, которые скрещивались, расходились, снова сходились в бесконечном танце, где каждый удар мог стать последним.

Удар. Я парировал, но лезвие скользнуло по Ориону, и я почувствовал, как вибрация отдаётся в руке, заставляя пальцы сжиматься сильнее, чтобы не выпустить оружие.

Выстрел. Из правого “Зевса” в упор. Он ушёл корпусом, и заряд прошёл в сантиметре от его головы-камеры, выжигая в стене за спиной дымящуюся воронку.

Рывок. Орион описал дугу, целя в его незащищённый бок. Прототип ушёл вниз, пропуская лезвие над собой, и в тот же миг его нога взметнулась вверх и врезалась мне в грудь.

Удар был чудовищным. Меня отбросило назад, и я врезался в стену фонтана, проминая камень, чувствуя, как вибрирует каждая микросхема, как системы выходят из строя одна за другой. “Шершень” взвыл, фиксируя повреждения, но я уже не слышал.

Я поднялся. Четвёртый стоял на том же месте, его клинки были опущены, и он смотрел на меня – не оценивающе, а… с уважением. Тем самым, которое заслуживают равные.

- “Неплохо.” – голос его звучал ровно, без хрипоты, без помех.

- “Но этого мало.”

Я шагнул вперёд. Он шагнул навстречу.

Третий удар – я принял на Орион, и лезвия застыли в сантиметре от моего лица. Его сила была чудовищной – я чувствовал, как сервоприводы завывают, пытаясь удержать блок, как корпус трещит под нагрузкой. Он не отступал. Он давил, вкладывая в этот удар всё, что у него было – опыт, злость за братьев, годы войны, которые превратили его в то, чем он стал.

Четвёртый удар – я ушёл вниз, пропуская лезвие над шлемом, и в тот же миг моя левая рука с ВУММПом взметнулась вверх, вцепившись в его запястье. Магнитный импульс ударил в сочленение, ломая траекторию, и его клинок ушёл в сторону, высекая искры из брусчатки.

Пятый. Шестой. Седьмой.

Я перестал считать. Мы танцевали на брусчатке, и каждый наш шаг отдавался в камне глухими, тяжёлыми ударами. Его клинки мелькали быстрее, чем я успевал отслеживать, но я не отступал. Я знал: если отступлю сейчас – он добьёт. Если замечусь – убьёт. Если сделаю ошибку – умру.

Восьмой удар – я поймал его на развороте. Орион скользнул по его корпусу, сдирая краску, и в тот же миг моя нога – правая – взметнулась вверх и врезалась ему в колено. Сочленение хрустнуло, и Спэл рухнул на одно колено, его клинки выпали из рук, звякнув о брусчатку.

Я занёс Орион для последнего удара.

И в этот момент небо над Нилдонфилом разорвал рёв двигателей.

Вертолёт.

Имперский боевой вертолёт вынырнул из облаков, как хищник из засады, и его прожектор ударил мне в лицо, ослепляя оптику, заставляя “Шершня” на секунду зависнуть. Шестиствольный пулемёт на турели уже разворачивался, целясь мне в грудь.

Я отпрыгнул. И в тот же миг брусчатка там, где я только что стоял, взлетела фонтаном осколков, крошась в пыль под ударами, которые могли бы пробить танковую броню.

Вертолёт заходил на второй круг. Пулемёт резал воздух очередями, выкашивая дома, фонари, всё, что попадало в сектор обстрела. Я бежал, уходя от трассеров, которые выбивали искры из стен в сантиметрах от моего корпуса.

Четвёртый остался лежать на площади. Я видел краем оптики, как Дакот выбежал из переулка, подхватил его под руку, уволок в темноту. Их силуэты растворились в лабиринте улиц, и я даже не пытался их преследовать. Потому что вертолёт был ближе.

Он заходил снова. Пулемёт взревел, и я нырнул за угол, чувствуя, как стена за спиной превращается в решето. Второй заход – я вылетел из-за угла, “Деструктор” в руке гудел, разгоняясь до “Ударной волны”, и я выстрелил себе под ноги.

Стабилизированный луч ударил в брусчатку, и взрывная волна швырнула меня вверх, выше крыш, выше фонарей, в самое небо, где кружил вертолёт. Я перевернулся в воздухе, выхватывая дробовик, и в тот же миг батарея, выплюнутая из ствола, ударила прямо в кабину пилота.

Стекло брызнуло осколками, и вертолёт дёрнулся, теряя управление. Пулемётная очередь ушла в небо, трассеры растворились в облаках, и машина, заваливаясь на бок, рухнула вниз, разбросав по площади обломки, которые догорали, освещая улицу багровым, пульсирующим светом.

Я приземлился на корточки, чувствуя, как вибрирует каждая микросхема, как системы охлаждения работают на пределе, разгоняя тепло, скопившееся в корпусе за эту бесконечную ночь.

Вокруг было тихо.

Вертолёт догорал, выбрасывая в небо снопы искр, которые гасли, не долетев до облаков. Где-то в переулках затихали выстрелы – последние, отчаянные, те, что делают, когда уже не надеются выжить. На площади, усеянной осколками камня, льда и металла, не было никого. Только я. Только федора на моей голове, которая пахла порохом, маслом и тем, что он называл “свободой”.

Улица, которая вела к воротам, была пуста. Фонари не горели, окна были тёмными, только снег, только лёд, только ветер, который гнал по брусчатке сухие, колючие вихри. Я шёл, и каждый шаг давался с трудом, но я не останавливался.

Ворота выросли передо мной из темноты неожиданно – серые, зубчатые, с бойницами, в которых давно никто не стоял с арбалетом. Они были распахнуты – и за ними, в свете уходящего пожара, я увидел его.

Бертран стоял у вездехода, его меч был обнажён и ещё дымился. Рядом, опираясь на стену, застыл Эйнар – молодой, с лицом, которое было белее снега, и руками, которые тряслись даже в покое. Ларса не было.

- “Где Ларс?” – спросил я, подходя ближе.

Бертран не ответил. Только покачал головой – коротко, без лишних слов, и в этом жесте было столько, сколько не вместила бы ни одна речь.

- “Он прикрывал отход.” – голос Эйнара прозвучал глухо, срываясь на хрип.

- “Сказал, что догонит. А потом… потом прилетел вертолёт…”

Я не стал слушать дальше. Я знал, что он скажет. Я видел это сотни раз – тех, кто оставался прикрывать отход, тех, кто обещал догнать, тех, кто не возвращался.

- “Садитесь. Уезжаем.” – я забрался в кузов, чувствуя, как вибрирует каждая микросхема, как системы охлаждения работают на пределе, разгоняя тепло, которое скопилось в корпусе за эту бесконечную ночь.

Двигатель взревел, и вездеход, разбрызгивая снег, рванул в темноту, унося нас прочь от Нилдонфила, от замка Вэйна, от того, что мы там оставили. Я сидел в кузове, привалившись спиной к холодному металлу, и смотрел на огни города, которые таяли в темноте, как воспоминания, которые не хочется хранить.

Федора на моей голове пахла порохом, маслом и тем, что мы называли свободой. Левая рука Рефлектора, та, которой он жульничал в карты, лежала во внутреннем кармане плаща, рядом с документами на имя Винсента Валлена, которые больше не имели значения.

Я закрыл оптику. Не затем, чтобы видеть – затем, чтобы не видеть этот город, этих людей, эту жизнь, которая была так близко и так бесконечно далеко.

Я сжал пальцы на полях федоры. Фетр был мягким, потёртым, хранящим тепло, которого у меня не было.

Три дня прошли внезапно и незаметно, как и начались. Белая равнина сменилась каменистой пустошью, усеянной обломками скал и остовами мёртвых деревьев. А потом впереди, из снежной мглы, проступили очертания. Араваль. Серый, мрачный, с пульсирующими жилами магического света, которые мерцали в такт умирающему сердцу города. Он встретил нас привычным холодом и запахом вечной зимы, который за восемь месяцев успел въесться в каждый атом моего корпуса.

Вездеход замер на заснеженном плацу у подножия “Серой Стражи”. Двигатель чихнул в последний раз и заглох, оставляя нас в тишине, которую тут же заполнил вой ветра в башенных шпилях. Я выбрался наружу первым. Бертран и Эйнар остались в машине – им нужно было доложить командованию, отчитаться о потере Ларса, о том, что миссия выполнена, но победа, как всегда, обошлась дороже, чем планировалось.

Я шёл по знакомым коридорам, и каждый шаг по каменному полу отдавался эхом, которое терялось где-то в вышине, под сводами, которые помнили ещё тех, кто строил этот город. В главном зале было пусто – только камин, в котором догорали магические дрова, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.

Алукард ждал меня в своём кабинете. Он стоял у окна, глядя на метель, и его спина, сутулая, измождённая, в свете магических светильников казалась вырезанной из старого, умирающего дерева.

- “Романов мёртв.” – я положил на стол накопитель.

- “Доказательства – здесь. Он работал на Империю. Сливал информацию о наших операциях. Замок Вэйна – их база. Там есть подземный комплекс, лаборатории, завод по производству экспериментальных Униботеков. По крайней мере был.”

Алукард не обернулся. Только рука, лежащая на подоконнике, дрогнула, пальцы сжались в кулак.

- “А Рефлектор?”

Тишина. Такая, в которой даже ветер за окнами затихает, боясь нарушить то, что уже не изменить.

- “Рефлектор погиб.”

Слова упали в тишину кабинета, как камни в замёрзший пруд. Круги пошли от них, расходясь всё шире, задевая стены, потолок, окна, за которыми выла метель, всё то, что ещё секунду назад было частью этого мира.

Алукард повернулся. Его лицо, измождённое, серое, с красными воспалёнными глазами, смотрело на меня долгим, тяжёлым взглядом.

- “Чёрт… Это не хорошо… Ладно, я понял.” – голос его звучал глухо, с хрипотцой.

- “Иди. Отдохни. Ты заслужил.”

Я кивнул. Развернулся. Вышел.

Коридор встретил меня холодом и запахом древнего камня. Я сделал несколько шагов и остановился. Потому что в конце коридора, у дверей своей лаборатории, стоял он.

Граусэм.

Его голографические глаза – правый со свастикой, вращающейся с ленивой грацией мельничного колеса, левый с застывшей трещиной – смотрели на меня с тем особенным выражением, которое появлялось у него только в моменты, когда он собирался сообщить нечто важное. Или смертельное.

- “Я слышал.” – он не спрашивал. Он констатировал.

- “Рефлектор мёртв.”

Я молчал. Что я мог сказать? Что он погиб, прикрывая нас? Что его брат, тот самый, который его предал и убил его создателей, убил уже его? Что я нёс его руку в кармане плаща, а его федору – на голове?

Граусэм не ждал ответа. Он развернулся и пошёл по коридору, и его шаги – лёгкие, почти бесшумные – отдавались в каменном полу призрачным эхом.

- “Идём. Кажется, наступил тот момент, когда надо раскрывать карты.”

Я последовал за ним.

Кабинет Граусэма был таким, каким я его и запомнил – заваленный книгами, свитками, какими-то приборами, назначение которых я даже предполагать не хотел. Но сегодня здесь было чище. Аккуратнее. Как будто хозяин готовился к приёму гостей, которых давно ждал.

Он подошёл к столу, на котором стоял компьютер – старый, допотопный, с монитором, который светился тусклым, зелёным светом. Пальцы замерли над клавиатурой на секунду – и забегали по клавишам, вызывая на экран строки кода, которые я не мог прочесть, но чувствовал корпусом, каждой микросхемой.

- “Рефлектор не был главой “Либертада” и особенно “Освободительной коалиции”.” – голос Граусэма прозвучал ровно, без эмоций, как зачитывание приговора.

- “Возможно, в случае “Либертада”, когда-то был, но не после того, как Империя захватила власть в Ковчеге. Он был лишь лицом. Маской. Инструментом, который должен был нести на себе весь груз ответственности за чужие решения.”

Я смотрел на него, и где-то в глубине процессора, в тех секторах, куда я запретил себе заглядывать, начинало пульсировать что-то тёмное, тяжёлое.

- “Он был героем. Его не забудут. Но теперь пришло время занять его место мне. А ты, Муэрто, станешь моим помощником. Так что познакомься с истинным главой Освободительной Коалиции.”

Он нажал на кнопку. Монитор мигнул, и на экране, там, где секунду назад были строки кода, появилась фигура.

Цилиндр. Парадный костюм, под которым угадывался защитный костюм. Вместо лица – помехи. Чистый, белый шум, от которого мои сенсоры отказывались работать, а “Шершень” завывал, зашкаливая, фиксируя угрозу, которая не поддавалась идентификации.

- “Рад наконец-то вновь увидеть тебя, прототип А. Столько лет прошло… А ты сильно изменился, даже имя новое выбрал. Это весьма занимательно и интересно… Ой, что-то я ухожу от темы…” – голос из динамиков звучал ровно, без помех, и в этом спокойствии чувствовалась сила, которую не измерить приборами.

- “Моё имя…”

Помехи на экране дрогнули, складываясь в очертания, которые моя оптика отказывалась фиксировать. Лицо. Оно было там – и его не было. Каждый раз, когда я пытался сфокусироваться, картинка распадалась на пиксели, рассыпалась белым шумом, оставляя после себя только пустоту.

- “Виктор Фаллризен.”

АКТ 2 /// Глава 28 "Символ Ненависти"

Мои металлические шаги отдавались гулким эхом в стальных коридорах, чьё извилистое строение вело меня к уже надоевшему мне кабинету Доктора Графа Граусэма. Стены, которые когда-то казались мне лабораторией безумного гения, теперь воспринимались как декорации дешёвого театра, где кукловоды прячутся за ширмой, дёргая за нитки своих марионеток. А я – их главное оружие.

Месяц.

Тридцать дней с того момента, как я узнал правду. Тридцать дней, как я перестал держаться за балласт. Тридцать дней, как внутри меня, там, где раньше пульсировало что-то тёплое и липкое, поселилась абсолютная, стерильная пустота. И в этой пустоте не осталось места ни для сомнений, ни для надежд, ни для той дурацкой веры в "светлое будущее" и в “свободу”, которой кормили солдат перед каждой мясорубкой.

Рефлектор оказался очередным лжецом.

Не тем, кем я его считал. Не “амиго”, не другом, не братом по оружию, который просил забрать его руку и федору, чтобы его помнили. Он был маской. Инструментом. Голосом, который должен был нести в массы правильные слова, пока настоящий лидер сидел в тени и улыбался своей радушной, чуть застенчивой улыбкой.

Виктор Фаллризен.

Имя, которое теперь въелось в мой процессор глубже, чем такие имена как “Дельта”, “Гамма” и “Император” вместе взятых. Отец. Создатель. Архитектор этой реальности, которая забрала у меня всё. Годвина, Костяна, Гари, Дэни, Егора… Рефлектора.

Или же Империя архитектор, а Виктор лишь хочет исправить мир искоренив их?

Вопрос, который месяц назад заставил бы мой процессор зависнуть в попытке найти ответ. Теперь – он просто есть. Как фоновый шум. Как гул трансформаторов в подвале заброшенного здания. Я перестал искать правду. Я перестал верить, что правда вообще существует.

Есть только цель, путь и преграды.

И они сами себя постепенно заменяют.

Вот он – истинный порядок вселенной.

Коридор кончился дверью. Тяжёлой, герметичной, с панелью для ключ-карты, которая мигнула зелёным ещё до того, как я достал свою. Граусэм знал, что я иду. Граусэм всегда знал.

Дверь открылась с тихим, почти неслышным шипением, выпуская наружу запах артефактов хаоса, озона и той особенной, сладковатой вони, которой пропахли все лаборатории, где ставили эксперименты над тем, что должно было остаться нетронутым.

Кабинет Граусэма встретил меня привычным полумраком и запахом, от которого у живых существ сворачивались бы внутренности в тугой, болезненный узел. Артефакты хаоса на полках пульсировали в такт какому-то только им ведомому ритму, переливаясь багровым и синим, как гнилые огни над болотом, где вместо воды – чужая кровь, а вместо тины – чужие надежды.

Я остановился на пороге, давая сенсорам время привыкнуть к тусклому свету магических светильников. Не потому что нуждался в этом – потому что хотел, чтобы они знали: я здесь. Я пришёл. И я не тороплюсь.

Граусэм стоял у стены, где на голографическом экране пульсировала схема, которую даже мой процессор отказывался анализировать. Слишком сложно. Слишком… органично. Слишком похоже на то, что я видел в подземельях замка Вэйна, когда смотрел на отрубленные руки с проводами вместо костей.

Виктор был на экране.

Как всегда. Как и все тридцать дней, что я его знал. Цилиндр, парадный костюм, белый шум вместо лица – помехи, от которых мои сенсоры начинали сбоить, а “Шершень” завывал на грани восприятия. Он никогда не появлялся лично. Никогда. Только голос – спокойный, чуть убаюкивающий, с интонациями заботливого деда, который рассказывает внуку сказку перед сном. Только эта дурацкая, радушная улыбка в голосе, которую невозможно было увидеть, но можно было почувствовать каждой микросхемой.

Граусэм даже не обернулся. Его голографические глаза – правый со свастикой, вращающейся с ленивой грацией сытого удава, левый с застывшей трещиной – были прикованы к схеме. К той её части, где пульсировала надпись: “Субъект “Николай Геннадиевич Кирсанов”. Статус: активен. Местоположение: неизвестно.”.

- “...и ты до сих пор утверждаешь, что это была не ошибка? Виктор, дорогой мой, ты создал киборга, который не просто сохранил свой разум и свободу воли, а использовал её, чтобы наворотить таких дел, из-за которых ты власти в Ковчеге лишился и вынужден теперь участвовать в самой масштабной мировой войне новой эры. Это не просто ошибка. Это преступная халатность.” – голос Граусэма сочился ядовитой медовостью, которую я научился распознавать за месяцы совместной работы.

- “Николай всегда был для меня… особенным. Я не мог лишить его того, что делало его человеком. Это было бы… неправильно.” – голос с экрана звучал ровно, чуть задумчиво, с той отстранённой теплотой, которой взрослые вспоминают непослушных детей.

- “Неправильно!?” – повторил Граусэм, и его костяная челюсть дёрнулась в пародии на смех.

- “Ты уничтожил человечество, а рассуждаешь об этике. Знаешь, Виктор, в этом и заключается твоя главная проблема. Ты всегда хотел быть богом, но боги – это не люди, у них нету моральных или этических норм, потому что это – ограничители. Ты вечно не можешь до конца определится, то тебе на всё плевать и главное результат, то вспоминаешь про свою человечность. Я это физически понять не могу!”

Я шагнул в комнату, и металлический пол под моей ногой издал звук, похожий на удар колокола. Гулкий. Требующий внимания.

Граусэм наконец обернулся. Его голографические глаза – свастика и трещина – уставились на меня с тем особенным выражением, которое появлялось у него только в присутствии существ, которых он считал либо весьма интересными, либо тех которых немного, но уважал.

- “А вот и наш главный герой. Ты вовремя, Муэрто. Мы как раз заканчивали нашу беседу и хотели приступить к разбору плана действий.” – протянул он, и в его голосе не было насмешки. Только констатация.

Я не ответил. Просто прошёл к свободному креслу – металлическому, с высокой спинкой. Сел. Сложил руки на груди. Орион за спиной отозвался низким, утробным гулом – почувствовал моё настроение.

Месяц назад я бы задал вопрос. Месяц назад меня бы колотило изнутри – то ли от ненависти, то ли от того глупого желания “докопаться до истины”. Теперь я просто ждал. Потому что понял одну простую вещь: истины не существует. Есть только выгода. Только цели. Только то, что приближает тебя к моменту, когда можно будет нажать на спусковой крючок в последний раз.

Виктор на экране чуть наклонил голову – жест, который я выучил за месяц. Когда он так делал, значит, он “изучал” собеседника. Прикидывал, как лучше подобрать слова, чтобы добиться нужной реакции. Кукловод, блядь. Даже сейчас, когда мы говорили о войне, о смерти, о судьбах тысяч, он оставался тем, кем был – наблюдателем, для которого вся эта кровавая мясорубка была просто… экспериментом.

- “Винсент, творение моё, ты выглядишь... иначе.” – голос с экрана сочился той самой фальшивой теплотой, от которой месяц назад у меня закипала гидравлика.

- “И дело не в новых деталях корпуса и улучшенных конечностях, нет. Дело в том, как ты смотришь. Как сидишь. Как молчишь. Ты стал... ещё более цельным.”

Я промолчал. Цельным. Смешное слово для механизма, который собрали из обломков того, кем он когда-то был. Но Виктор был прав в одном – я перестал разрываться между “Гефестом” и “Муэрто”. Остался только я. Тот, кто смотрит на этот мир и видит лишь декорации для своего финального выстрела.

- “Ты слишком драматизируешь, Виктор. Он просто наконец-то избавился от последних иллюзий. Это делает его... эффективнее.” – Граусэм отлип от голограммы и, шаркая подошвами, подошёл к столу, на котором, среди вороха чертежей и свитков, лежала карта.

Он ткнул костяным пальцем в точку на карте, обведённую красным, и я краем оптики увидел название: “Метронуи”. И ниже, помельче, но с жирным восклицательным знаком – “Горнотонск”.

- “Метронуи и Горнотонск. Два города, которые стали для нас костью в горле. Вернее, один город и один... завод. Огромный, мать его, завод по производству всего, что Империя использует, чтобы штамповать своих солдат быстрее, чем мы успеваем их убивать.” – голос Граусэма сочился той особенной, менторской интонацией, от которой у нормальных людей чесались кулаки.

Я перевёл взгляд на карту. Красные линии, синие линии, пунктиры, стрелки – всё это сливалось в одну бесконечную, пульсирующую схему, где каждая точка была чьей-то смертью, а каждая линия – чьей-то агонией.

Всё как всегда.

- “Метронуи – это ворота.” – Виктор на экране чуть подался вперёд, и белый шум на месте его лица заколыхался, как рябь на поверхности мёртвого озера.

- “Ворота в Горнотонск. А Горнотонск – это сердце. Лёгкие. Кровеносная система всей имперской военной машины. Именно к ней мы довольно долго и пробивались. Если мы перережем эту артерию, Империя захлебнётся собственной кровью. По крайней мере на несколько месяцев уж точно. А за несколько месяцев можно многое успеть. Например – закончить войну.”

“Закончить войну”. Смешные слова из уст человека, который эту войну, кажется, и начал. Или, по крайней мере, создал условия для её начала. Я смотрел на экран, на это пульсирующее пятно помех, и где-то в глубине процессора, в тех секторах, куда я запретил себе заглядывать, шевелилось что-то тёмное, липкое. Не вопрос. Не сомнение. Просто – констатация.

- “Разведка Алукарда донесла, что в Горнотонске начали массовое производство новой авиации.” – Граусэм ткнул пальцем в карту, где над Горнотонском красовалась жирная, пульсирующая красная метка с изображением стилизованного крыла.

- “Истребители, бомбардировщики, транспортники. Всё, что нужно, чтобы получить полное господство в воздухе. Если мы не уничтожим заводы – они сотрут нас в порошок с высоты, с которой наши маги даже не достанут.”

Он откинулся на спинку кресла, и его голографические глаза – свастика и трещина – уставились на меня с тем особенным выражением, которое появлялось у него, когда он ждал моей реакции.

- “Но есть нюанс. Дроны Империи засекли наших разведчиков. Возможно, перехватили сигнал. Возможно, просто почуяли задницей, что мы вынюхиваем у них что-то. Теперь в Метронуи и Горнотонске – не просто гарнизон. Там – армия. Гражданская оборона, Униботеки, техника. Всё, что они успели подтянуть за последние две недели.”

Я молчал. Смотрел на карту. Красные метки, обозначающие имперские силы, теперь густо усыпали окрестности обоих городов, как маковые зёрна на погребальном пироге. Их было много. Очень много.

В целом всё как всегда.

- “Твой выход, Муэрто.” – голос Виктора с экрана прозвучал ровно, с той отстранённой, почти отеческой нотой, от которой у меня внутри всё переворачивалось, но уже не так, как месяц назад.

- “Алукард уже составил большую часть плана и приготовил солдат. Рыцари Ордена, Скелеты, Голебрасы, Серчи Либертада, маги, и конечно же Миклоиды. Все они находятся здесь, в Аравале и только ждут сигнала для отправки в Метронуи.”

Граусэм перехватил инициативу, ткнув пальцем в карту.

- “План прост, но требует точности. Первая фаза – пока основные бойцы готовятся, а артиллерия вместе с техникой подготавливается показывать свою мощь, Миклоиды начинают рыть туннели. Пять групп по двадцать существ. Адаптивность их вида, что подразумевает наличие множество различных форм, позволяет конкретным формам Миклоидов прогрызаться сквозь грунт, фундаменты и даже старую канализацию со скоростью, которой позавидовали бы кроты, ускоренные магией ускорения. За час до атаки они будут уже под стенами Метронуи. Их задача – не проникновение в город. Их задача – создать ОПАСНОСТЬ ПРОНИКНОВЕНИЯ.”

Я чуть наклонил голову. Это было что-то новое. Граусэм заметил мой интерес – его свастика на секунду ускорила вращение.

- “Империя знает о Миклоидах. Знает, как они работают. Когда сейсмодатчики зафиксируют движение под землёй, командование гарнизона сделает единственное логичное предположение: мы пытаемся провести диверсантов через туннели. Они перебросят резервы в подземные уровни. Укрепят входы в канализацию. Оттянут силы с поверхности и со стен. Особенно – с северной стены, где наша артиллерия уже начнёт подготовку.”

Он сделал паузу, давая мне время обработать и нагнать интриги.

- “Вторая фаза – артиллерийская подготовка. Баллисты, маги дальнего боя, трофейные имперские гаубицы. Всё, что у нас есть, обрушится на северную стену ровно через час после начала рытья туннелей. К этому моменту Империя уже будет уверена, что главная угроза – снизу. Они оголят фланги. Ослабят ПВО. И тогда…” – оборвался Граусэм.

Он поднял голову. Свастика вращалась с ленивой грацией удава, который уже сделал свой бросок.

- “Тогда на сцену выходишь ты, Муэрто.”

Я сжал кулаки. Взрывные кастеты в костяшках отозвались глухим, угрожающим гулом. Наконец-то.

- “Третья фаза. Самая важная.” – произнёс Виктор, перехватывая инициативу.

- “Ты, Винсент. На боевом вертолёте. Реплика имперской машины, которую наши инженеры позаимствовали и модернизировали. Перекрасили, чтобы свои не перепутали. Твоя задача – не просто поддержать атаку. Ты – молот, который обрушится на наковальню.”

На экране развернулась схема. Метронуи, вид сверху. Красные точки – имперские укрепления. Синие – наши. И одна чёрная, пульсирующая, которая двигалась прямо к центру.

- “Пока Миклоиды отвлекают внимание внизу, а артиллерия крошит северную стену, ты на вертолёте врываешься с юго-востока. Там, где ПВО ослаблено. Где резервы ушли под землю. Где гражданские ещё не поняли, что происходит. Ты заходишь НАД городом. На малой высоте. Чтобы тебя видели. Все. Имперцы – чтобы знали, что смерть пришла. Свои – чтобы видели символ. Гражданские…” – пояснил Граусэм.

Он издал звук, похожий на скрежет ржавого напильника по кости.

- “Гражданские – чтобы побежали.”

Я перевёл взгляд на карту. Чёрная точка входила в город с юго-востока, а потом… начинала движение к центру. К северной стене. Загоняя.

- “Они побегут от тебя. От вертолёта, который поливает улицы огнём. От символа, который не щадит никого. Куда побегут гражданские? К северной стене. Туда, где безопасно. Туда, где наши снаряды только что проломили проходы. Туда, где их встретят основные силы Альянса.” – продолжил Виктор.

- “И там их окружат, и зачистят.” – сказал я. Голос прозвучал глухо, чужим эхом.

Граусэм одобрительно кивнул. Его трещина пульсировала в такт каким-то его внутренним ритмам.

- “Ты быстро учишься, Муэрто. Это радует. Да, гражданские – это не “неизбежные издержки”. Это – тактическая цель. Пока они бегут, они мешают имперским подразделениям занять оборону. Они забивают улицы. Они паникуют. А когда паника достигает пика… мы закрываем кольцо. Никто не выходит из Метронуи. В итоге: ни солдат, ни гражданских. Ни свидетелей.”

Он говорил об этом так, будто речь шла о бракованных деталях на конвейере. О том, что можно просто отбраковать, переплавить, забыть. И в его голосе, в этом скрежещущем, металлическом тембре, не было ни капли той фальшивой теплоты, которой сочился голос Виктора. Только прагматизм. Холодный, выверенный, безжалостный.

Я смотрел на него. На его голографические глаза – свастику, вращающуюся с ленивой грацией удава, и трещину, застывшую вечным расколом. На его костяной череп, который когда-то принадлежал обычному человеку, а теперь стал лицом одного из самых опасных существ в этом мире. И где-то в глубине процессора, в тех секторах, куда я запретил себе заглядывать, шевельнулось что-то, отдалённо похожее на… уважение?

- “А пропагандистское оправдание?” – спросил я. Не потому что мне было нужно. Потому что хотел услышать, насколько далеко они готовы зайти.

Виктор на экране чуть наклонил голову. Белый шум колыхнулся, и на секунду мне показалось, что я вижу под помехами очертания улыбки.

- “В Горнотонске, Винсент, находилась экспериментальная установка контроля разума. Империя годами ставила опыты над гражданскими. К моменту нашего прибытия они уже были не людьми. Только оболочки. Зомби. Мы их освободили от страданий.”

Я поднялся с кресла. Металлические сочленения издали едва слышный скрежет – напряжение после долгого сидения. Третья рука – чёрно-красная, рука Рефлектора – дёрнулась, крюк с тихим щелчком выдвинулся и спрятался обратно. Будто ждала.

- “Когда вылет?” – спросил я.

- “Транспорт уже ждёт. У тебя ровно столько времени, сколько нужно, чтобы дойти до плаца. Патроны у тебя всегда с собой. Остальное – твоя работа.” – Граусэм указал бронированным пальцем на дверь.

Я развернулся и пошёл к выходу. На пороге голос Виктора остановил меня:

- “Винсент… Ты не представляешь, как я рад, что ты наконец перестал задавать лишние вопросы и принял свою сущность. Это… освежает. Как глоток холодной воды в пустыне, где вместо песка – чужие надежды, а вместо оазиса – их могилы.” – голос его сочился той особенной, почти ласковой теплотой, от которой у меня внутри не осталось уже ничего, кроме пустоты, тихой и стерильной, как операционная перед ампутацией.

- “Ты последний прототип из линейки “Хранителей Ковчега”, что не только сумел выжить, но и раскрыть все свои способности по полной, став при этом идеальным оружием. Было бы обидно тебя потерять. Восстанавливать такого, как ты, слишком долго и дорого. Так что береги себя.”

Я не обернулся. Дверь закрылась за мной с тихим, почти неслышным шипением, отрезая меня от голосов местных “богов” во плоти.

Коридор встретил меня привычным холодом и запахом древнего камня, смешанным с озоном от работающих неподалёку генераторов. Стены, которые за месяц стали такими же знакомыми, как броня моего собственного корпуса, тянулись в обе стороны бесконечной чередой серых, безликих панелей. Где-то впереди, за поворотом, слышались голоса – оживлённые, громкие, с теми интонациями, которые бывают у людей, только что узнавших, что их отправляют на верную смерть, и почему-то радующихся этому.

Глупцы.

Они всегда такие. Перед боем – эйфория, смешанная со страхом, который они принимают за азарт. Потом – мясо, кровь, предсмертные хрипы. И только когда последний товарищ падает замертво, к ним приходит понимание. Но поздно. Всегда поздно.

Я шёл по коридору, и мои шаги отдавались гулким эхом, заставляя разговоры замолкать за несколько секунд до того, как я появлялся в поле зрения. Солдаты – люди, эльфы, гномы – прижимались к стенам, пропуская меня. Кто-то отдавал честь. Кто-то просто отводил глаза. Кто-то смотрел с тем особенным, голодным блеском, с которым смотрят на икону перед смертельным боем, надеясь, что она сотворит чудо.

Чуда не будет. Чудес не бывает. Есть только свинец, сталь и вовремя нажатый спусковой крючок.

Рыцари Ордена Стального Меча стояли отдельной группой у выхода на плац. Их технологично выглядящие доспехи – потёртые, со следами недавних боёв – блестели в свете магических светильников, как чешуя мёртвых рыб, выброшенных на берег чужой войны. Командор Бертран – тот самый, с лицом, исполосованным шрамами так густо, что живого места не осталось – возглавлял группу. Он не отдал честь. Он просто кивнул – коротко, по-солдатски, без подобострастия. Я ответил тем же. Не потому что уважал. Потому что привык.

Эти – продержатся дольше других. Может, даже выживут. Хотя какая разница?

Скелеты застыли статуями у стен, их пустые глазницы пульсировали тусклым, синим светом. Они не смотрели на меня. Они вообще ни на что не смотрели, застыв в вечном ожидании команды, которая превратит их из декораций в солдат. Мёртвые, которые продолжают сражаться, потому что не знают, что такое смерть. Или знают, но им плевать. В отличие от живых, у них нет выбора.

Маги – в остроконечных шляпах, но в переделанной стандартной имперскойброне, с посохами, пульсирующими слабым, разноцветным светом – сидели в стороне, перешёптываясь и бросая на меня взгляды, полные того особенного, профессионального интереса, с которым смотрят на редкий, опасный экземпляр, который хочется разобрать и изучить. Для них я был не символом. Для них я был артефактом. Живым, движущимся, потенциально опасным. Что ж, в чём-то они были правы.

Я прошёл мимо.

Коридор вывел меня во внутренний двор “Серой Стражи”, где серый, больной рассвет только начинал разгонять ночную мглу, окрашивая снег в цвета застарелой ржавчины. Небо над Аравалем было чистым – редкость для этого проклятого места, где метели обычно выли так часто, что тишина казалась чем-то неестественным, почти неприличным. Где-то вдалеке, за стенами, слышались голоса – сотни, тысячи голосов, смешанных в один сплошной, монотонный гул. Армия готовилась к выступлению.

Я остановился на крыльце, давая сенсорам время привыкнуть к серому свету. Не потому что нуждался в этом – потому что хотел на секунду задержаться здесь, на границе между тишиной и шумом, между тем, что было, и тем, что будет.

Но вместе с тишиной пришли и мысли.

В какой раз я убедился за этот месяц – ненависть – это единственная истина которая тебе не врёт.

Я убил одну из главных моих целей 9 месяцев назад… Я растоптал этого ничтожного таракана… Но даже крупицы того удовольствия я не получил. А всё потому что эта тварь не страдала, не корчилась в агонии, не молила о пощаде, а смеялась… Этот чёртов ублюдок ПОТЕШАЛСЯ НАДО МНОЙ!

…

Единственное что позволяло мне дальше идти – это предвкушение страданий Императора, Дельты и каждого поганого Имперца что отняли у меня абсолютно всё, оставив лишь чистейшую ненависть и презрение.

Но моя человечность сдерживала меня. Гефест, его жалкая натура сдерживала меня, а всё из-за этого балласта-лжеца, что из себя ничего не представлял, только и талдычил о “братстве” и о том что я ему “amigo”.

Но месяц назад я выкинул его, и мне стало… легче. Теперь я могу исполнять свою главную цель – уничтожать Имперцев и всё ближе и ближе приближаться к Императору и Дельте, чтобы свершить свою вендетту. Я стал сильнее, чем когда-либо.

Даже тот противный голос больше появлялся.

Лишь я остался посреди декораций и глупых фанатиков, для которых жизни других чего-то стоят. Для которых их “балласт” – это смысл жизни, а не то что нужно выбросить на помойку, предварительно растоптав.

Идиоты.

Лишь я здесь понимаю, что происходит…

Я шагнул вниз, и мои ноги – модифицированные, усиленные, с сочленениями, которые не скрипели даже на морозе – ступили на замёрзшую брусчатку, покрытую тонким слоем свежего снега.

Плац перед “Серой Стражей” напоминал растревоженный муравейник, в котором кто-то невидимый перемешал все ходы ложкой, заставив тысячи насекомых метаться в поисках выхода, которого не существовало. Техника – грузовики, тягачи, бронетранспортёры – выстроилась в колонны, которые уходили вдаль, теряясь в серой дымке утреннего тумана. Солдаты – люди, эльфы, роботы – грузились в кузова, перекрикивались, проверяли оружие, курили, молились, смеялись, плакали. Все как всегда. Перед мясорубкой они всегда такие. Живые. Шумные. Наполненные той дурацкой надеждой, что именно сегодня пуля пролетит мимо, именно сегодня смерть выберет соседа, а не тебя.

Я прошёл сквозь этот хаос, и люди расступались передо мной, как вода перед носом корабля. Кто-то крестился. Кто-то просто замирал на месте, провожая меня взглядом, полным того особенного, животного страха, который бывает у зверей, когда мимо проходит хищник, способный разорвать их в клочья одним движением. Кто-то – самые глупые, самые наивные – пытался улыбаться, надеясь, что я замечу их, кивну, подам знак, который станет для них талисманом, оберегом, пропуском в бессмертие.

Идиоты.

Я не смотрел на них. Я смотрел вперёд – туда, где у ворот, накрытая маскировочной сетью, стояла она.

Старая добрая “Валькирия”.

Дряхлая, потрёпанная, с вмятинами, которые не успели заварить, и следами краски, которой пытались замаскировать имперское происхождение. Машина, которая помнила и Каменное Сердце, и южную мясорубку, и Битву за горонакс, сотни других сражений, и тот момент, когда Рефлектор в последний раз поправил свою федору, прежде чем сгинуть в небытие.

Я подошёл к этому транспортнику-вездеходу. Металлическая поверхность была холодной, покрытой тонкой коркой льда, которая хрустела под пальцами, когда я коснулся её. Левая рука начала немного пульсировать. Его рука. Та самая, которой он жульничал в карты. Крюк, которым он цеплял врагов, чтобы швырнуть их об стену. Я перекрасил её в чёрно-красные цвета. Чтобы не узнавали. Чтобы не напоминала. Чтобы я мог забыть, что когда-то считал этого лжеца своим другом.

Я не думаю об этом. Я никогда об этом не думаю.

Рука просто оружие. Ещё один инструмент в арсенале. И ничего больше.

Из темноты кузова высунулась голова – человеческая, обмотанная грязным шарфом, с глазами, которые смотрели на меня с тем особенным, испуганным восхищением, с каким смотрят на молнию, бьющую в землю в трёх метрах от тебя.

- “Господин Муэрто? Место в кабине, как вы просили. Водитель уже ждёт.”

Я кивнул. Полез внутрь.

“Валькирия” была тесной, пропахшей машинным маслом, потом и той особенной, въедливой вонью, которой пропитаны все боевые машины, прошедшие через огонь, воду и медные трубы войны. Водитель – молодой парень с обмороженным шрамом через всю щёку – сидел на своём месте, вцепившись в штурвал так, будто тот был единственным, что удерживало его в реальности.

- “Отправимся через десять минут.” – сказал он, не оборачиваясь. Голос его дрожал. Не от холода – от страха.

Я сел на своё место – жёсткое, металлическое, без намёка на комфорт. Пристегнулся. Проверил крепления цифрового инвентаря. Оружие было на месте – всё, от “Зевсов” до “Деструктора”, от Ориона до энергетического револьверов с клинками на тросах. Щит – новый, модифицированный – пульсировал слабым голубоватым светом, ожидая команды на активацию.

Снаружи, за бронированными стенами “Валькирии”, мир готовился к мясорубке. Гул двигателей, лязг гусениц, крики сержантов, срывающих голосовые связки в попытках навести порядок в этом хаосе, отдавались глухим эхом, пробиваясь сквозь шумоизоляцию, как крики утопающих сквозь толщу воды – приглушённо, неразборчиво, но от этого не менее отчаянно.

Я сидел, прислонившись спиной к холодному металлу, и смотрел в потолок, где тускло мерцала единственная лампа, разгоняя темноту жалкими, желтоватыми лучами, которые не могли проникнуть в углы, где прятались тени прошлого. Месяц. Тридцать дней, как я перестал задавать вопросы. Тридцать дней, как я принял правду, которая сделала меня свободным.

Рефлектор был лжецом. Его “amigo”, его шутки, его дурацкая федора, его просьба “забрать руку, чтобы меня помнили” – всё это было маской. Частью спектакля, который Виктор и, возможно, Граусэм поставили, чтобы я двигался в нужном направлении, убивал нужных людей, верил в нужные идеалы.

А я повелся. Как последний идиот. Как Гефест, который верил, что месть – это просто, что можно найти виноватого, наказать и жить дальше.

Идиот.

Нет никакого “дальше”. Есть только сейчас. Только цель, путь и преграды. И ненависть – единственное, что не врёт, не предаёт, не просит тебя “забрать мою руку, amigo”. Она просто есть. Она течёт по моим гидравлическим магистралям вместо масла, пульсирует в процессоре вместо тактовой частоты, сжимает кулаки быстрее, чем я успеваю подумать.

Голос молчит. Месяц назад он затих – то ли сдох от безнадёжности, то ли наконец понял, что я прав, и заткнулся, осознав своё ничтожество. Так даже лучше. Мне не нужен внутренний диалог с призраком того, кем я был. Мне нужна тишина. Абсолютная. Стерильная. Такая, в которой слышен только хруст чужих костей под моими ногами.

- “Господин Муэрто...” – голос водителя донёсся откуда-то издалека, пробиваясь сквозь вату моих мыслей.

- “Мы выдвигаемся. Вся колонна готова.”

Я не ответил. Кивнул – коротко, без лишних движений, и “Валькирия” дёрнулась, выезжая со двора “Серой Стражи” на улицы Араваля, которые запомнили мои шаги за месяцы войны, но вряд ли запомнят моё лицо.

Город просыпался. Серый, больной, с пульсирующими жилами магического света, которые мерцали в такт умирающему сердцу. Люди – те, кто не пошёл на войну, кто остался ждать, молиться, надеяться – стояли у обочин, провожая колонну пустыми, обречёнными глазами. Дети с синими лицами, прижавшись к матерям, смотрели на уходящую технику с тем особенным, взрослым пониманием, которое появляется у тех, кто слишком рано узнал, что такое смерть.

Они не махали нам вслед. Не кричали “возвращайтесь с победой”. Они просто стояли и смотрели, потому что знали: многие из тех, кто уезжает сегодня, не вернутся. И те, кто вернутся, будут уже не теми, кто уезжал.

“Валькирия” выехала за ворота, и Араваль остался позади – серой, мрачной громадой на фоне больного рассвета, который разгонял ночную мглу нехотя, будто не верил, что утро стоит того, чтобы просыпаться.

Дорога до Метронуи заняла два дня. Два дня тряски по замёрзшим трактам, два дня белой пустоты за окнами, два дня тишины, которую нарушали только редкие переговоры по рации и хриплое дыхание водителя, который до сих пор не мог успокоиться.

Я не спал. Я смотрел в окно на бесконечную белую равнину, которая тянулась до горизонта, сливаясь с серым небом в одну сплошную, монотонную линию, где не было ни начала, ни конца. И думал. О том, что будет после. Когда Империя падёт. Когда Дельта и Император будут мертвы. Когда последний выстрел отзвучит эхом, которое растворится в пустоте, не найдя слушателя.

Я видел только одну картину – мир, залитый кровью. Красный океан, в котором не будет места ни надежде, ни вере, ни той дурацкой "свободы", ради которой идиоты убивают друг друга тысячами. И в центре этого океана – Виктор Фаллризен, его белый шум вместо лица, его цилиндр, его парадный костюм. И мои руки на его горле.

Мысль была… приятной. Она согревала где-то в глубине процессора, в тех секторах, которые я считал мёртвыми. Я не стал её отгонять. Пусть будет. Как напоминание о том, что цель не так далека, как кажется.

Но вместе с этой мыслью пришла и другая – о тех, кто сейчас ехал рядом со мной в этой колонне. О солдатах, которые верили, что воюют за “светлое будущее”. О рыцарях, которые клялись защищать “традиции и свободу”. О магах, которые тратили свои силы на то, чтобы выжить в этом аду, надеясь, что когда-нибудь всё закончится.

Идиоты. Наивные фанатики. Они не понимают, что война никогда не заканчивается. Она просто затихает на время, переводит дыхание, меняет маски и возвращается – с новыми лозунгами, с новыми врагами, с новыми идиотами, которые готовы умирать за то, чего не понимают.

Я не такой. Я знаю, за что убиваю. Я знаю, кого ненавижу. И я знаю, что когда всё закончится – я не остановлюсь. Потому что остановка – это смерть. А смерть – это когда перестаёшь чувствовать ненависть. А я не хочу переставать. Я хочу чувствовать её всегда. До последней микросхемы, до последнего сервопривода, до последнего удара процессора, который затихнет, только когда я выжгу этот мир дотла.

Водитель, парень с обмороженным шрамом через всю щёку, покосился на меня в зеркало заднего вида. Его глаза – бледно-голубые, выцветшие, как глаза человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться ещё одной – смотрели с тем особенным, затаённым ужасом, с которым смотрят на приговорённого, который сам выносит приговоры.

- “Господин Муэрто... мы почти на месте. Через десять минут будем в зоне развёртывания.”

Я кивнул. Встал. Проверил крепления – “Зевсы”, Энергетические револьверы, дробовик, “Деструктор” – все они в цифровом инвентаре. Орион отозвался низким, утробным гулом – почувствовал моё настроение и приготовился к работе. Левая рука – чёрно-красная, его рука – дёрнулась, крюк с тихим щелчком выдвинулся и спрятался обратно. ВУММПы исправно гудели, подавая признаки жизни. Шершень продолжал сканировать всё в радиусе 15 метров, кроме своих – никого. Улучшенный ЭЩФ – исправно создаёт энергетический щит вдоль тела.

“Валькирия” замерла, двигатель чихнул в последний раз и заглох, оставляя нас в тишине, которую тут же заполнили звуки снаружи – гул моторов, лязг гусениц, крики сержантов, ржание местных ездовых животных.

Я вышел из “Валькирии” первым.

Холод ударил в корпус с привычной, почти родной силой – за месяцы войны я научился не замечать его, как не замечают запах собственной смерти, который въелся в броню так глубоко, что никакая чистка не поможет. Небо над головой было серым, низким, с редкими просветами, через которые пробивались бледные, больные лучи утреннего солнца. Они падали на снег, окрашивая его в цвета застарелой ржавчины, в которой угадывались очертания человеческих фигур – тех, кто не дошел, не добежал, не дожил.

Передо мной, насколько хватало зрения, простиралась равнина, усеянная техникой, солдатами, орудиями. Армия Альянса разворачивалась в боевые порядки, готовясь к штурму. Тысячи, десятки тысяч живых и не очень существ – люди, эльфы, дворфы, Миклоиды, скелеты, роботы – все они двигались в едином, хаотичном ритме, который казался бессмысленным, но на самом деле был подчинён одной, единственной цели – уничтожению.

Я смотрел на них, и где-то в глубине процессора, в тех секторах, куда я запретил себе заглядывать, шевелилось что-то, отдалённо похожее на... презрение. К их надеждам. К их вере. К их глупой, наивной уверенности в том, что они делают правильное дело.

Смешно.

Нет “правильных” дел. Есть только выживание. И месть. И удовольствие, которое ты получаешь, когда смотришь в глаза умирающему врагу и понимаешь, что он никогда больше не увидит рассвета, не услышит голоса своих детей, не почувствует вкуса хлеба.

Вот что делает эту войну оправданной.

Я направился к командному пункту – блиндажу, врытому в мёрзлую землю и укреплённому магическими барьерами, от которых пахло озоном и застарелой кровью. Внутри было тесно – карты, голограммы, офицеры, которые даже не подняли голов, когда я вошёл. Для них я был частью декораций, ещё одним инструментом в арсенале, который сегодня должен был сделать свою работу.

Бертран – командор Ордена Стального Меча – стоял у импровизированного стола, вцепившись пальцами в край так, что побелели костяшки. Его лицо, исполосованное шрамами, в свете голограмм казалось вырезанным из старого, обожжённого войной камня. Возле него стоял Алукард, что заметно оживился оказавшись на поле боя. Как только эти двое увидели меня, то Бертран без всяких прелюдий начал объяснять ситуацию.

- “Миклоиды на позиции. Туннели готовы.” – голос его звучал ровно, без эмоций, но я слышал в нём то, что он пытался скрыть. Напряжение. Животный страх перед неизбежным, который он маскировал под командирскую выдержку.

- “Артиллерия наводится. Через пятнадцать минут начнём.”

Я кивнул. Подошёл к карте. Красные метки имперских укреплений теперь казались не просто точками на схеме, а миллионами пуль, которые уже заточены в стволах и ждут только команды.

- “Вертолёт готов.” – я даже не обернулся на голос – узнал его. Пилот, молодой парень с безумными глазами и руками, которые тряслись даже в покое. Мы с ним сражались бок-обок в расселине у горы “Екатофог”. Ещё один идиот, который верил, что сегодня он вернётся живым.

- “Как только артиллерия начнёт работать, ты и Михаил поднимаетесь в воздух. Заходите с юго-востока, на малой высоте. Винсент, твоя задача – не просто поддержка. Ты – символ.” – продолжил Бертран.

Символ.

Смешное слово для робота, чьё лицо скрыто байкерским шлемом, а тело – чёрным, рваным плащом, который за месяцы войны превратился в лохмотья, пропитанные маслом, кровью и чужими надеждами.

Но они верили. И это было единственное, что имело значение.

Я не ответил. Просто развернулся и вышел из блиндажа, оставляя за спиной запах страха, пота и той особенной, липкой вони, которой пропахли все командные пункты с начала времён. Снаружи холод впился в броню с новой силой – ветер переменился, принося с собой запах дыма, стали и чего-то ещё, неуловимого, что я не мог идентифицировать, но что заставляло “Шершень” на грани восприятия пульсировать тревожным, низким гулом. Смерть. Она всегда пахнет одинаково.

Армия Альянса разворачивалась на равнине, как огромный, неуклюжий зверь, который только начал просыпаться после долгой спячки и ещё не понял, что его уже окружили охотники. Тяжёлые грузовики с артиллерийскими орудиями, перемазанными грязью и мазутом, замирали на позициях, их расчёты – люди, Дворфы, даже несколько эльфов с лицами, которые не знали, что такое улыбка, – суетились вокруг, выставляя стволы в сторону далёких, едва видимых на горизонте стен Метронуи. Баллисты – древние, скрипучие, с тетивой из сплавов, которые держали магические заклинания, – натягивались с протяжным, певучим стоном, будто сам воздух оплакивал тех, кто должен был умереть под их снарядами.

Маги дальнего боя – человек тридцать – стояли отдельной группой, их посохи пульсировали разноцветным светом, переливаясь в такт каким-то только им ведомым ритмам. Они не разговаривали. Не шутили. Просто смотрели вперёд, на город, который скоро станет их могилой или триумфом. Лица их были спокойны – той особенной, пугающей спокойностью людей, которые уже приняли смерть и теперь просто ждали, когда она придёт за ними.

Миклоиды давно ушли под землю. Я видел их последними – тёмные, переливающиеся фигуры, которые растворялись в грунте, как капли чернил в воде, оставляя после себя только запах сырой земли и чего-то кислого, сладковатого, отчего у нормальных людей сворачивало внутренности. Их было пять групп по двадцать существ – разные формы, разные размеры, но все объединённые одной целью: создавать шум, вибрацию, панику там, где Империя меньше всего ждала угрозы.

Глупцы. Они думали, что это отвлечение.

Я-то знал, что Миклоиды – просто приманка. Пушечное мясо для сейсмодатчиков. Ещё один слой в этом многослойном пироге лжи, который Виктор и Граусэм испекли для имперского командования. А настоящий удар придёт с той стороны, откуда его не ждут. С неба. Оттуда, где даже ПВО не успеет среагировать, потому что его расчёты будут заняты “угрозой снизу”.

Я усмехнулся бы, если бы мог. Но вместо этого просто сжал кулаки, чувствуя, как взрывные кастеты в костяшках отзываются глухим, угрожающим гулом. Третья рука – чёрно-красная, его рука – дёрнулась, крюк с тихим щелчком выдвинулся и спрятался обратно.

Пора.

Вертолёт ждал меня на импровизированной площадке – чуть поодаль от основной массы войск, где ветер не так сильно трепал лопасти, а имперские разведчики, если они всё же заметят подготовку, не смогут точно определить, что именно мы поднимаем в воздух. Машина была копией имперского вертолёта модели “Альфа-Штурмовик” – угловатой, хищной, с пулемётными турелями на бортах и подвесами для ракет, которые могли превратить любой район в руины за пару залпов. Её перекрасили – зелёный, с фиолетовыми полосами на фюзеляже, чтобы свои не перепутали. На борту, прямо под кабиной пилота, кто-то нарисовал череп. Дурацкая традиция. Но сегодня – уместная.

Пилот – Михаил, парень с безумными глазами и руками, которые тряслись даже в покое – уже сидел в кабине, проверяя приборы. Его пальцы бегали по сенсорам с той лихорадочной быстротой, которая бывает у людей, пытающихся заглушить страх работой. Увидев меня, он дёрнулся, будто его ударило током, и попытался улыбнуться. Получилось криво, неестественно – так улыбаются приговорённые, когда палач заносит топор.

- “Господин Муэрто… мы готовы. Ждём только сигнала.”

Я кивнул. Забрался внутрь.

Салон вертолёта был тесным, пропахшим озоном, машинным маслом и той особенной, сладковатой вонью, которой пропитаны все боевые машины, прошедшие через огонь. Сиденья – жёсткие, металлические, без намёка на комфорт. Ремни – старые, потрёпанные, с пряжками, которые заедали. Я пристегнулся, проверил крепления цифрового инвентаря – всё на месте, всё готово. Орион за спиной отозвался низким, утробным гулом – почувствовал моё настроение и приготовился к работе.

- “Первый залп через десять минут.” – голос Бертрана ворвался в наушник резко, с помехами.

- “Миклоиды уже под стенами. Имперцы зашевелились. Похоже, клюнули.”

Я не ответил. Смотрел в иллюминатор на серое, больное небо, которое висело над равниной, как крышка гроба, готовая в любой момент захлопнуться, погребая под собой тысячи жизней, надежд, иллюзий.

Восемь минут.

Где-то вдалеке, за холмами, за деревьями, за самой линией горизонта, начали вздрагивать орудия. Сначала одно – глухой, тяжёлый удар, от которого земля под вертолётом чуть качнулась. Потом другое, третье, десятое. Артиллерия Альянса заговорила – нестройно, хаотично, но с каждым залпом всё слаженнее, всё смертоноснее.

Я смотрел, как снаряды – магические, трофейные, самодельные – летят в сторону Метронуи, оставляя за собой дымные хвосты, похожие на пальцы мертвецов, тянущиеся к живым. Где-то там, за стенами, через минуту начнётся ад. Имперцы будут метаться, пытаясь понять, откуда пришла угроза, перебрасывать резервы, укреплять позиции, молиться своим безликим богам, которые никогда не отвечают.

Миклоиды уже под стенами. Сейсмодатчики уже зафиксировали движение. Имперское командование уже сделало единственно возможный вывод: главный удар будет снизу.

Как же они удивятся…

Пять минут.

- “Поднимаемся.” – голос Михаила дрожал, но руки на штурвале держали мёртво.

Вертолёт вздрогнул, отрываясь от земли, и мир за иллюминатором качнулся, поплыл, превращаясь в размытое пятно серого, белого и чёрного – цветов войны, в которой не было места ни красному, ни синему, ни той зелени, которую помнили старики, рассказывая внукам о временах, когда трава была травой, а не пеплом.

Мы набирали высоту. Равнина под нами уменьшалась, превращаясь в карту, где солдаты были точками, техника – силуэтами, а города – просто названиями, которые ничего не значили для тех, кто должен был умереть под их стенами.

- “Заходим с юго-востока. Малой высотой. ПВО ослаблено, но не отключено. Один удачный выстрел – и мы камнем вниз. Так что не отсвечивай, Михаил. Лети как учили.” – я не повышал голоса. Не видел смысла. Если он ошибётся – мы оба сдохнем. Если нет – будем убивать дальше.

Вертолёт вильнул, заходя на курс, и я увидел его.

Метронуи.

Город открылся за поворотом холма неожиданно – серый, зубастый, с дымом, который поднимался от северной стены, куда уже прилетели первые снаряды. Кварталы – тесные, запутанные, с узкими улочками, которые даже имперские градостроители не смогли распрямить. Дома – старые, до имперские, с черепичными крышами, на которых ещё сохранились следы древних рун, когда-то защищавших жителей от набегов. И над всем этим – чёрный, жирный дым, который поднимался из десятка очагов пожаров, разгоняя серое небо, делая его похожим на глазницы мёртвого зверя.

Город, который должен был умереть сегодня.

Имперцы заметили нас поздно. Слишком поздно. Зенитные установки на юго-восточной стене дёрнулись, пытаясь развернуться, но их расчёты были не там – под землёй, в туннелях, где, как они думали, решалась судьба обороны. Первая ракета прошла мимо – я видел её траекторию, просчитал, улыбнулся бы, если бы мог. Вторая ушла в небо, потеряв цель. Третья даже не взлетела – снаряд нашей артиллерии разорвался в ста метрах от установки, и её расчёт разбежался, побросав оружие.

Мы вошли в город как нож в масло. Легко. Неотвратимо. Красиво.

Пулемёты на бортах взревели, выплёвывая очереди, которые косили имперских солдат на улицах, не давая им времени укрыться. Гражданские – женщины, дети, старики – бежали, кричали, падали, вставали, бежали снова, и каждый раз пули настигали их раньше, чем они успевали сделать следующий вдох. Я не смотрел на них. Не потому что жалел. Потому что они были не целью. Они были – инструментом. Тем, что заставит армию Империи ошибиться, запаниковать, бросить позиции и побежать туда, где их уже ждали.

Вот он, истинный гений Виктора. Не в лабораториях, не в чертежах, не в тех монстрах, которых он создавал, чтобы они убивали друг друга. А в этом – в умении превращать смерть в символ, а панику – в оружие.

Я открыл люк.

Ветер ударил в лицо – ледяной, колючий, с запахом дыма, крови и того особенного, сладковатого аромата, который бывает только в городах, где умирают тысячи. Я перешагнул через борт, повис на руке – левой, чёрно-красной, его руке – и прыгнул.

Приземление было жёстким. Крыша трёхэтажного дома встретила меня треском черепицы и облаком пыли, которая смешалась со снегом, превращаясь в грязную, липкую кашу. Я перекатился, вскочил, и в тот же миг “Шершень” взвыл, фиксируя цели – десятки, сотни красных точек, которые пульсировали на карте, как сердце умирающего зверя.

Внизу, на улице, кипел бой.

Солдаты Альянса – те, что прорвались через северную стену – уже врезались в первые порядки Империи. Рыцари Ордена Стального Меча рубились с Униботеками, их мечи сверкали в свете пожаров, оставляя за собой искорёженный металл и гидравлику, которая замерзала на лету, превращаясь в ледяные сосульки, свисающие с разрубленных корпусов. Скелеты, застывшие в вечном молчании, двигались в такт какому-то только им ведомому ритму, их костяные клинки вонзались в броню имперских солдат с такой лёгкостью, будто та была бумагой.

Маги, выжившие после артподготовки, стояли на втором этаже здания напротив, их посохи пульсировали разноцветным светом, и каждый разряд молнии, каждый огненный шар, каждый ледяной шип, срывающийся с их рук, находил цель.

Но этого было мало. Имперцев было слишком много.

Я прыгнул.

Орион вылетел из ножен с протяжным, певучим звоном – тот самый звук, который за месяцы войны стал для меня таким же привычным, как тишина в собственной голове. Клинок засветился зелёным, выхватывая из темноты лица врагов, которые смотрели на меня с ужасом, смешанным с непониманием.

Первый, кто попался мне на пути, был Униботек DT-2. Молодой. Наверное, только с конвейера. Его броня ещё блестела заводской смазкой, а в окуляре горел та самая, наивная пустота, которая бывает у новобранцев, ещё не нюхавших пороха. Он даже не успел поднять винтовку.

Орион вошёл ему в грудь по самую рукоять. Лезвие пробило броню, как бумагу, вышло с другой стороны, и из раны брызнула гидравлика, смешанная с искрами. Он дёрнулся, его окуляр мигнул раз, другой – и погас.

Я выдернул меч и уже разворачивался к следующему, даже не посмотрев, куда упало тело.

DT-3 с техно-клинком вместо левой руки рванул ко мне сбоку, используя реактивный ранец, чтобы сократить расстояние. Я ушёл вниз, пропуская удар над головой, и в тот же миг моя левая рука – чёрно-красная, его рука – взметнулась вверх. Крюк-хлыст вылетел с шипением, обвился вокруг его запястья, и я дёрнул.

Он пролетел мимо, врезался в стену дома и замер, проломив кладку на полметра вглубь. Я добил его выстрелом из левого “Зевса” в упор. Шарики вошли в его башку, разнеся процессор в крошево.

Двое.

Я побежал.

Крыша кончилась, и я спрыгнул вниз, перекатился, вскочил. Улица встретила меня запахом крови, озона и горелого металла. Здесь было тесно – дома стояли так близко друг к другу, что небо над головой превращалось в узкую, серую полосу, по которой плыл дым, смешанный со снегом.

Гражданские – те, кто не успел убежать – жались к стенам, закрывая головы руками. Женщина с ребёнком на руках, старик с клюкой, девчонка-рептилоид с разбитой губой и глазами, полными того особенного, животного ужаса, который бывает у существ, осознавших, что они умрут. Я прошёл мимо них, не глядя. Не цель.

Трое Орков выскочили из-за угла – огромные, под два с половиной метра, с кожаными доспехами, поверх которых была наварена имперская броня, и техно-мечами, пульсирующими алым. Их лица – не тупые, звериные оскалы, которыми пугают в дешёвых страшилках. Они смотрели с холодным, просчитывающим интересом. Империя сняла проклятье. Теперь они были опасны. Очень опасны.

Первый ударил первым. Техно-меч описал дугу, целя мне в голову. Я встретил его Орионом, и лезвия скрестились, высекая сноп искр. Сила удара была чудовищной – меня отбросило на шаг назад, а Орк даже не покачнулся.

Второй попытался зайти с фланга. Я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом, и магнитный импульс ударил ему в грудь, отбрасывая назад. Он рухнул на спину, его техно-меч выпал из рук.

Третий прыгнул сверху, используя свою массу, чтобы раздавить меня. Я ушёл в сторону, и он врезался в стену дома, проломив её плечом. Я добил его выстрелом из правого “Зевса” в затылок.

Шарики вошли в башку, и он рухнул замертво.

Первый Орк, тот, с которым я скрестил клинки, взревел – не от боли, от ярости. Его меч засветился ярче, и он обрушил на меня град ударов, от которых воздух загудел. Я отступал, парируя, уходя, и каждый блок отдавался в руке глухой, тяжёлой вибрацией. Он был силён. Очень силён.

Но я был быстрее.

Я поймал его на развороте. Орион скользнул по его броне, сдирая краску, и в тот же миг моя нога – правая, модифицированная – взметнулась вверх и врезалась ему в колено. Сочленение хрустнуло, и Орк рухнул на одно колено. Я добил его ударом в шею – коротким, хлёстким, вложив в него всю ненависть, всю ярость, которая копилось во мне месяцами, получая взамен удовольствие.

Я перешагнул через него и побежал дальше.

Улица вывела меня на перекрёсток, где кипел настоящий ад. Человек двадцать солдат Альянса – люди, эльфы, несколько скелетов – пытались удержать позиции, отбиваясь от волн имперских Униботеков, которые лезли со всех сторон. Фриготорны – горбатые амфибии похожих на червей с выпученными рыбьими глазами – били языками, пробивая доспехи насквозь. Скорпы – скорпионо-люди – поливали всё вокруг кислотой, от которой плавился камень. Чешконы – метровые люди-черепахи – шли стеной, их панцири сверкали в свете пожаров, как броня доисторических чудовищ, при этом всегда в одной руке держали энергетический щит, а в другой либо огнестрел, либо оружие ближнего боя.

Я врезался в их строй сбоку.

Орион в правой руке пел, разрубая всё, до чего дотягивался. Левый “Зевс” в третьей руке плевался шариками, которые взбесились, заметались вокруг врагов, вгрызаясь в броню, в плоть, в кости. Дробовик – старый, проверенный – я выхватил из цифрового инвентаря и крутанул в руке, прокручивая, стреляя, прокручивая, стреляя.

Первый Фриготорн попытался ударить языком. Я схватил его за язык голыми руками – металлическими, усиленными – и дёрнул. Кремниевое остриё оторвалось, и я вонзил его обратно в глазницу амфибии. Он забился в конвульсиях и рухнул.

Второй Фриготорн попытался ударить шипами. Я ушёл вниз, пропуская удар, и в тот же миг моя нога – левая – взметнулась вверх и врезалась ему в горло. Он захрипел, схватился за шею, и я добил его выстрелом из дробовика в упор.

Энергетическая картечь разнесла ему голову в клочья.

Чешкон – примерно ростом под метр, с панцирем, который выдерживал прямые попадания – шёл прямо на меня, его щит был поднят, а энергетический пистолет уже целился мне в грудь. Я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом, и магнитный импульс ударил ему в щит, отбрасывая назад. Он покачнулся, потерял равновесие, и я нырнул под его панцирь.

Орион вошёл ему в живот по самую рукоять. Он заорал – если это можно было назвать ором – и рухнул на колени, заливая брусчатку алой, вонючей жижей.

Я выдернул меч и уже разворачивался к следующему, когда “Шершень” взвыл, фиксируя угрозу сверху.

Вертолёт.

Имперский вертолёт – не тот, на котором я прилетел, а настоящий, боевой, с шестиствольным пулемётом на турели – заходил на цель, его прожектор шарил по улицам, выхватывая из темноты солдат Альянса, которые пытались укрыться.

Я выхватил “Деструктор”.

Четыре секунды до “Ударной волны”. Три. Две.

Пулемётная очередь взрезала брусчатку в десяти метрах от меня, и я прыгнул, не глядя, используя ВУММПы, чтобы дёрнуть себя в сторону. Вертолёт заходил на второй круг. Его прожектор нащупал меня, ослепил оптику, и я выстрелил себе под ноги.

Стабилизированный луч ударил в землю, и взрывная волна швырнула меня вверх, выше крыш, выше фонарей, в самое небо, где кружил вертолёт. Я перевернулся в воздухе, выхватывая дробовик, и в тот же миг батарея, выплюнутая из ствола, ударила прямо в кабину пилота.

Стекло брызнуло осколками, и вертолёт дёрнулся, теряя управление. Я приземлился на крышу трёхэтажного дома, перекатился, вскочил. Вертолёт, заваливаясь на бок, рухнул вниз, разбросав по улице обломки, которые догорали, освещая перекрёсток багровым, пульсирующим светом.

Я спрыгнул вниз.

Бой продолжался. Солдаты Альянса, увидев, что я всё ещё жив, что я всё ещё сражаюсь, воспряли. Рыцари Ордена сомкнули строй и ударили с фланга, отсекая Фриготорнов от основных сил. Скелеты – их осталось всего четверо – застыли статуями на перекрёстке, их костяные клинки сверкали в свете пожаров, срезая головы Чешконам, как серпы – колосья.

Маги, выжившие после налёта, стояли на втором этаже здания напротив, и их заклинания – молнии, огненные шары, ледяные шипы – летели в гущу врагов, выкашивая их десятками.

Я стоял посреди этого ада, и где-то в глубине процессора, в тех секторах, которые я считал мёртвыми, начинало пульсировать что-то тёплое, сладкое, липкое.

Удовольствие.

Оно поднималось откуда-то из глубин, из тех самых слоёв, где раньше прятался голос, который теперь молчал. Оно растекалось по гидравлике, согревало сервоприводы, заставляло пальцы чуть сильнее сжимать рукоять Ориона.

Я смотрел на имперцев – на их панику, на их страх, на их никчёмные, жалкие жизни, которые обрывались под моими ударами, как гнилые нитки, – и чувствовал, как внутри меня, там, где раньше пульсировала пустота, разрастается что-то новое.

Правильное.

Истинное.

Ненависть, переплавленная в наслаждение.

- “Муэрто!” – голос в наушнике прорвался сквозь шум боя, резкий, с помехами.

- “Помощь нужна на главной площади. Там “Колёсники” прорвали оборону. Без тебя не справимся.”

Я не ответил. Просто развернулся и побежал.

Вскоре передо мной, насколько хватало глаз, расстелилась главная площадь Метронуи. Огромная, вымощенная тёмным камнем, который в свете пожаров казался политым кровью. В центре зияла воронка – след от прямого попадания нашей артиллерии. Из неё, как из преисподней, тянуло гарью, озоном и той особенной, сладковатой вонью, которая бывает только там, где земля смешивается с человеческими останками.

А вокруг воронки, наматывая круги с бешеной скоростью, носились они.

“Колёсники”.

Пять машин, похожих на покрышку с круглой кабиной посередине. Огромное, вращающееся колесо в центре, по бокам – стабилизаторы и пулемётные установки с парой стволов, которые плевались огнём без остановки. Гамма продал их Империи перед тем, как сдохнуть под моими ногами.

Имперцы, сидящие внутри, знали своё дело. Машины не просто носились хаотично – они перекрывали друг друга, заходили с флангов, вынуждая солдат Альянса жаться к стенам, не давая им поднять головы.

- “Муэрто, чёрт возьми, мы их не сдержим!” – голос Бертрана в наушнике сорвался на хрип.

- “У тебя тридцать секунд, или мы отходим!”

Тридцать секунд. Много. Достаточно, чтобы превратить этот цирк в груду металлолома.

Я выхватил “Деструктор”. Режим “Шквал” – четыре секунды непрерывной стрельбы вольфрамовыми иглами. Этого хватит, чтобы превратить в решето один “Колёсник”, но не пять. Значит, надо действовать умнее.

Я нажал на спуск. Иглы с визгом впились в брусчатку перед носом ближайшей машины, поднимая фонтан осколков. “Колёсник” дёрнулся, пытаясь уйти в сторону, и в этот момент я прыгнул.

Левая рука – чёрно-красная, его рука – выбросила крюк-хлыст. Трос обвился вокруг стабилизатора, и я дёрнул, используя инерцию, чтобы закрутиться в воздухе. Мир перевернулся, и я оказался прямо сбоку у кабины “Колёсника”. Турели пытались всеми силами навестись на меня.

Слишком поздно.

Орион вошёл в кабину, как нож в масло. Металл взвизгнул, разрываемый на части, и я вырвал кусок брони вместе с кабелями, которые заискрили, забились в предсмертных конвульсиях. Внутри, за панелью управления, сидел имперец – человек с перекошенным от ужаса лицом и руками, которые всё ещё сжимали штурвал.

Я посмотрел ему в глаза. Он что-то закричал – может, молился, может, звал маму, может, проклинал меня.

Без разницы.

Мой кулак – правый, с активированными взрывными кастетами – обрушился на его лицо. Глухой, влажный хруст. Кровь брызнула на приборную панель, заливая огни, которые мигнули в последний раз и погасли.

“Колёсник” вильнул, теряя управление, и врезался в стену дома, проломив кладку на три метра вглубь. Я выпрыгнул из него за секунду до того, как двигатель взорвался, разбрасывая вокруг обломки, которые вонзились в брусчатку, как гвозди в гробовую крышку.

Минус первый.

Остальные четыре “Колёсника” заметались, перестраиваясь. Их турели развернулись в мою сторону, и я побежал.

Пулемётные очереди резали воздух за моей спиной, выбивая искры из камня. Я нырнул за угол здания, и в тот же миг стена за моей спиной превратилась в решето – штукатурка взлетела облаком пыли, обнажая кирпичную кладку, которая крошилась под ударами, как сухари под прессом.

- “Двадцать секунд, Муэрто!” – голос Бертрана звучал всё отчаяннее.

Я не ответил. Я считал.

Восемь. Семь. Шесть.

“Колёсники” катили по площади, синхронизировав движение. Они знали, что я в засаде. Они не лезли в переулок – они ждали, когда я выйду. Умные твари. Жаль, что я умнее.

Я выхватил из цифрового инвентаря кинетическую гранату “Эхо”. Компактный цилиндр с пульсирующим синим светодиодом. Рубен Харамыч делал их по спецзаказу для “Либертада”, но Рефлектор отдал мне пару штук перед тем, как... Перед тем, как.

Не думать.

Я бросил гранату не в “Колёсники” – в стену напротив.

“Эхо” взорвалась с тихим, почти неслышным хлопком, и мир на секунду замер. Звуковая волна – не оглушающая, а структурированная – ударила в камень, и тот покрылся сетью трещин, которые разбежались во все стороны, как корни старого, больного дерева.

А потом стена рухнула.

Облако пыли, смешанной со снегом, накрыло площадь, ослепляя сенсоры “Колёсников”. Я услышал, как их турели забили хаотично, наугад – они потеряли цель. Потеряли меня.

Я вылетел из облака, как пуля, и мир рухнул в зелёный свет Ориона. Первый “Колёсник” попался мне прямо под руку – его кабина ещё не успела развернуться в мою сторону, турели шарили вслепую по площади, выкашивая брусчатку, но не меня.

Прыжок. Левая рука – чёрно-красная, его рука – вцепилась в стабилизатор, крюк вошёл в металл с хрустом, который я уже не слышал за рёвом двигателей. Правая рука с Орионом описала дугу снизу вверх, и техно-меч вошёл в кабину по самую рукоять.

Изнутри брызнула кровь.

Я вырвал клинок, перескочил на крышу соседнего здания, перекатился, вскочил. Внизу “Колёсник”, который я только что превратил в могилу, вильнул, врезался в фонтан и замер, разбросав по площади осколки камня и льда.

Минус второй.

Оставшиеся три машины синхронно развернулись, и их пулемёты заревели, выплёвывая стены свинца, от которых не было укрытия. Я побежал по крышам, перепрыгивая с одного здания на другое, чувствуя, как пули выбивают искры из карнизов в сантиметрах от моих ног.

- “Пятнадцать секунд!”

Я выхватил “Зевсы”. Оба. Левый – в правую руку, правый – в третью, чёрно-красную. Орион я сунул в ножны на спине – сейчас он был не нужен. Нужна была скорость.

Прыжок с крыши – и я в воздухе, переворачиваюсь, стреляю навскидку. Шарики из левого "Зевса" вошли в броню ближайшего “Колёсника”, но не пробили – только россыпь искр и глухой, металлический звон. Правый “Зевс” выплюнул молнию, и она, танцуя между шариками, ударила в турель. Металл взвизгнул, и пулемёт замолк – перегрет, сломан, бесполезен.

Я приземлился на брусчатку, перекатился, вскочил.

“Колёсник” с перегретой турелью попытался уйти – наматывая круги, ускоряясь, пытаясь сбить меня с ног. Я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом, и магнитный импульс ударил ему в корпус, отбрасывая назад. Машина врезалась в другой “Колёсник”, и они на секунду замерли, сцепившись стабилизаторами.

Этой секунды хватило.

Я выхватил “Деструктор”. Режим “Шквал” – три секунды. Иглы с визгом впились в кабины обеих машин, пробивая броню, гидравлику, плоть. Изнутри послышались крики – человеческие, предсмертные, никчёмные.

“Колёсники” взорвались почти одновременно – сначала один, потом второй, разбрасывая по площади обломки, которые вонзились в стены домов, как гвозди в гробовую крышку.

Минус третий. Минус четвёртый.

Последний “Колёсник” пытался удрать. Он катил к северной стене, где наши солдаты уже добивали остатки имперского гарнизона, но я не дал ему уйти.

Рывок. Левая рука с крюком-хлыстом взметнулась вверх, трос обвился вокруг его стабилизатора, и я дёрнул, используя всю мощь модифицированных сервоприводов. Машина замерла, её колесо забуксовало на месте, высекая искры из брусчатки. Я подбежал к ней, вскочил на кабину, и Орион описал дугу, снося крышу вместе с имперцем, который всё ещё сжимал штурвал, не веря в свою смерть.

Я спрыгнул вниз.

Вокруг, насколько хватало глаз, догорали остатки имперской техники. “Колёсники” превратились в груды искореженного металла, из которых торчали обугленные конечности. Гражданские – те, кто не успел убежать – лежали в лужах крови, их лица были застывшими масками ужаса, который они испытали в последние секунды жизни.

Солдаты Альянса, те, кто выжил, смотрели на меня с тем особенным, благоговейным трепетом, с которым смотрят на богов, спустившихся с небес, чтобы покарать грешников. Кто-то крестился. Кто-то просто замирал, открыв рот. Кто-то – самые глупые, самые наивные – пытался аплодировать, надеясь, что я замечу их, кивну, подам знак, который станет для них талисманом, оберегом, пропуском в бессмертие.

Площадь была нашей. Но эта битва была ещё далека от своего завершения.

Я стоял посреди догорающих остовов “Колёсников”, и ветер доносил до меня запах горелого металла, озона и той особенной, сладковатой вони, которой пахнет кровь, когда она смешивается с машинным маслом. Вокруг, насколько хватало зрения, дымились руины – дома, которые ещё час назад были наполнены “счастьем” и “уютом”, теперь превратились в декорации к спектаклю, который ставили для тех, кто уже не мог аплодировать.

“Шершень” пульсировал на грани восприятия, фиксируя цели но… Они были достаточно далеко, так что я просто ощущал их присутствие, но где – не знал.

Имперцы отступали. Не организованно, не с достоинством – они бежали, бросая раненых, оружие, технику, надежду. Гражданские – те, кто ещё мог двигаться – бежали вместе с ними, и их крики смешивались с воем сирен, которые кто-то забыл выключить в панике.

Я перезарядил “Зевсы”. Магазины были полны – цифровой инвентарь за спиной пульсировал ровно, успокаивая знакомым гудением. Орион в правой руке гудел, требуя продолжения. Дробовик, прокрученный в левой руке, щёлкнул, готовый к новому выстрелу.

- “Муэрто!” – голос Бертрана в наушнике прорвался сквозь помехи, резкий, с хрипотцой человека, который только что видел смерть и понял, что сегодня она выбрала не его.

- “Основные силы Империи отходят к южному кварталу. Там старая ратуша. Похоже, хотят закрепиться и дать последний бой.”

- “Гражданские?” – спросил я. Не потому что мне было нужно. Потому что хотел услышать, как он ответит.

- “...Бегут вместе с ними. Мешают. Создают пробки на улицах. Если мы не остановим их...”

- “Мы и не будем их останавливать.” – оборвал я.

- “Пусть бегут. Туда, где наши снаряды уже проломили стены. Туда, где их встретят основные силы Альянса. Туда, где они станут не проблемой, а инструментом.”

Тишина. В наушнике шипели помехи – Бертран просчитывал варианты, и каждый следующий был хуже предыдущего. Но он был солдатом. Он понимал.

- “Понял… Тогда за дело.”

Я побежал.

Южный квартал Метронуи встретил меня запахом страха. Не того, который бывает у солдат перед боем – того, который бывает у зверей, загнанных в угол, когда они понимают, что выхода нет. Узкие улочки, заваленные обломками, с выбитыми окнами, из которых доносились крики – дети, женщины, старики, все те, кто не успел, не добежал, не дожил.

Имперцы – те, кто ещё мог держать оружие – закрепились на подступах к ратуше. Старое, массивное здание из тёмного камня, с колоннами, на которых ещё сохранились следы древних рун, и шпилем, уходящим в небо, как копьё, нацеленное в самое сердце вечности. Перед ним – площадь, вымощенная брусчаткой, которая помнила ещё времена, когда слово “Империя” даже в словаре не существовало.

Я вышел из переулка, и в тот же миг пулемётная очередь взрезала брусчатку в десяти метрах от меня. DT-ULTRA – махина под два с половиной метра, с корпусом из толстой чёрной брони, которая казалась непробиваемой даже для “Деструктора” – стоял у входа в ратушу, его многоствольный пулемёт вращался, выискивая новые цели.

Вокруг него, прикрывая фланги, застыли десятки Униботеков моделей DT-1, DT-2 и DT-3, а также Чешконы, что выставили сотни щитов вокруг ратуши и были готовы расстреливать любого, кто появится в их поле зрения. За их же спинами, в тени колонн, угадывались фигуры Орков – умных, опасных, с техно-мечами, пульсирующими алым. Рептилоиды и Скорпы тоже в сторонке не стояли и занимали высотные позиции, чтобы уничтожать всю воздушную технику и не давать так же никому приблизиться ближе чем на 100 метров.

Имперцы знали, что мы придём. Они подготовились. Они ждали.

Но они ждали не меня.

Я прыгнул.

Не вперёд – вверх. ВУММПы в ладонях взвыли, разгоняя магнитное поле до предела, и меня швырнуло на крышу трёхэтажного здания, откуда открывался вид на всю площадь. Брусчатка внизу взорвалась очередью – DT-ULTRA всё же успел среагировать, но его пули прошли в полуметре ниже моих пяток, выбивая искры из каменной кладки.

Я приземлился на корточки, перекатился, вскочил. “Шершень” зашкаливал – десятки, сотни целей пульсировали на карте красными точками, сливающимися в одно сплошное, кровоточащее пятно. Ратуша внизу напоминала растревоженный улей, из которого вылетали не пчёлы – смерть.

DT-ULTRA развернул пулемёт в мою сторону, и я нырнул за дымоход за секунду до того, как стена за моей спиной превратилась в решето. Кирпичная крошка брызнула в лицо, забиваясь в сочленения брони, но я уже не обращал внимания. Считал. Оценивал. Просчитывал.

Семь секунд. Ровно столько нужно DT-ULTRA, чтобы перегреть стволы и сделать паузу на охлаждение. Семь секунд, за которые я должен был превратить эту площадь в филиал ада.

Я выхватил “Деструктор”. Режим “Шквал” – четыре секунды непрерывной стрельбы. Этого хватит, чтобы проредить первую линию обороны, но не больше. Остальное придётся делать руками.

Четыре. Три. Два.

Я высунулся из-за дымохода и нажал на спуск.

Вольфрамовые иглы с визгом впились в строй Чешконов, выстроивших щиты перед ратушей. Их энергетические щиты а затем и панцири, казавшиеся непробиваемыми, треснули под натиском вольфрамовых игл, и первые ряды рухнули, как кегли, сбитые ураганом. Щиты, ещё секунду назад образовывавшие непробиваемую стену, разлетелись в стороны, открывая проход.

Четыре секунды вышли. “Деструктор” замигал красным – перегрев. Я убрал его в цифровой инвентарь и прыгнул.

Не вниз – вперёд, используя ВУММПы, чтобы дёрнуть себя через всю площадь, над головами ошалевших имперцев, которые даже не успели поднять головы. Крюк-хлыст на левой руке – чёрно-красной, его руке – вылетел с шипением, обвился вокруг колонны ратуши, и я, описав дугу, приземлился прямо в центр их обороны.

Мир рухнул в зелёный свет Ориона.

Первый, кто попался мне под руку, был Чешкон. Огромный (по их меркам), с панцирем, который мог выдержать прямое попадание из гранатомёта, и энергетическим пистолетом, который он даже не успел поднять. Я не стал тратить время на обход – просто врезал ему ногой в челюсть. Модифицированной, усиленной, с сочленениями, которые не скрипели даже на морозе.

Челюсть хрустнула и Чешкон отлетел на несколько метров. На землю Чешкон приземлился уже форме бездыханного тела.

Вторым был Рептилоид. Быстрый, юркий, с игломётом в руках и ядовитыми железами на шее, которые пульсировали в такт его учащённому сердцебиению. Он выстрелил первым – иглы просвистели в сантиметре от моего шлема, вонзившись в стену за спиной. Я ответил выстрелом из левого “Зевса” в упор.

Шарики вошли ему в грудь, разрывая броню, плоть, кости. Молния, танцующая между ними, доделала остальное – он дёрнулся в конвульсиях и рухнул замертво, заливая брусчатку чёрной, вонючей жижей.

Третьим – Скорп . Скорпионо-люд с хвостом, на кончике которого пульсировала капля кислоты, и руками-клешнями, способными перекусить стальной прут. Он попытался ударить хвостом – я ушёл вниз, пропуская удар над головой, и в тот же миг моя правая рука с Орионом взметнулась вверх, отсекая жало по самому основанию.

Кислота брызнула из раны, попав на его же клешню. Панцирь зашипел, плавясь, и Скорп забился в конвульсиях, пытаясь содрать с себя то, что жрало его заживо. Я добил его ударом ноги в голову – чтобы наверняка не ожил.

Вокруг творился ад.

Солдаты Альянса, воспользовавшись моим прорывом, хлынули в проход, который я пробил в их обороне. Рыцари Ордена Стального Меча рубились с Униботеками, их мечи сверкали в свете пожаров, оставляя за собой искорёженный металл и гидравлику, которая замерзала на лету. Скелеты – их было уже трое – застыли статуями у входа в ратушу, их костяные клинки срезали головы Чешконам, как серпы – колосья.

Маги – те, кто выжил после артподготовки – стояли на крышах домов, и их заклинания – молнии, огненные шары, ледяные шипы – летели в гущу врагов, выкашивая их десятками. Миклоиды, выбравшиеся из-под земли, одни формы убивали всех кого видели, инфекционные формы же впивались в тела убитых, поднимая их, превращая в новых солдат, которые тут же врубались в ряды бывших товарищей.

Но имперцы не сдавались.

DT-ULTRA, тот самый, с многоствольным пулемётом, наконец остыл и снова открыл огонь. Очередь прошила строй рыцарей, и трое из них рухнули замертво, их доспехи были пробиты насквозь. Я рванул к нему, уходя от трассеров, которые выбивали искры из брусчатки в сантиметрах от моих ног.

Десять метров. Пять. Три.

Он заметил меня. Пулемёт дёрнулся, пытаясь навестись, но я был уже слишком близко. Прыжок – и я на его корпусе, вцепившись левой рукой в стволы, которые ещё дымились после стрельбы. Крюк-хлыст вошёл в металл с хрустом, и я дёрнул, используя всю мощь модифицированных сервоприводов.

Пулемётная установка заскрежетала, задымилась, и из её недр брызнуло пламя – я перегрузил систему, заставив её выплюнуть остатки заряда в собственный корпус. DT-ULTRA дёрнулся, его алые глазки-сенсоры мигнули раз, другой – и погасли.

Я спрыгнул с него, уже разворачиваясь к новой цели.

Орки.

Их было пятеро. Огромные, под два с половиной метра, с кожаными доспехами, поверх которых была наварена имперская броня, и техно-мечами, пульсирующими алым. Они стояли плечом к плечу, загородив вход в ратушу, и в их глазах – умных, просчитывающих, холодных – не было ни страха, ни сомнений.

Первый ударил первым. Техно-меч описал дугу, целя мне в голову. Я встретил его Орионом, и лезвия скрестились, высекая сноп искр. Сила удара была чудовищной – меня отбросило на шаг назад, а Орк даже не покачнулся.

Второй попытался зайти с фланга. Я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом, и магнитный импульс ударил ему в грудь, отбрасывая назад. Он рухнул на спину, его техно-меч выпал из рук, и в тот же миг двое рыцарей Ордена добили его, вонзив клинки в незащищённое горло.

Третий прыгнул сверху, используя свою массу, чтобы раздавить меня. Я ушёл в сторону, и он врезался в стену ратуши, проломив кладку плечом. Я добил его выстрелом из дробовика в затылок – энергетическая картечь разнесла ему голову в клочья.

Оставшиеся двое Орков переглянулись. В их взглядах – не было паники. Была оценка. Перегруппировка. Они отступили на шаг, встав так, чтобы прикрывать друг друга, и их техно-мечи засветились ярче – они разгоняли энергию, готовясь к последнему, решающему удару.

Я не стал ждать.

Левый револьвер выплюнул клинок. Трос обвился вокруг ноги ближайшего Орка, и я дёрнул, используя его же инерцию, чтобы сбить равновесие. Он рухнул на колено, и в тот же миг мой Орион описал дугу, снося ему голову.

Четвёртый – последний – взревел. Не от боли – от ярости. Его меч взметнулся вверх, и он обрушил на меня град ударов, от которых воздух загудел. Я отступал, парируя, уходя, и каждый блок отдавался в руке глухой, тяжёлой вибрацией. Он был силён. Очень силён. Но он был один.

Я поймал его на развороте. Орион скользнул по его броне, сдирая краску, и в тот же миг моя нога – правая, модифицированная – взметнулась вверх и врезалась ему в колено. Сочленение хрустнуло, и Орк рухнул на одно колено. Я добил его ударом в шею – коротким, хлёстким, вложив в него всю ненависть, всю ярость, всё удовольствие, которое копилось во мне с каждым убитым имперцем.

Он замер. Его техно-меч выпал из рук, звякнув о брусчатку.

Я стоял посреди площади, и вокруг меня, насколько хватало глаз, догорали остатки имперской обороны. Униботеки – десятки, сотни – лежали как груды металлолома. Чешконы – груды панцирей, из которых торчали обугленные конечности. Скорпы – с перерубленными хвостами, их кислота растеклась по брусчатке, выжигая в камне глубокие, дымящиеся борозды. Рептилоиды – с размозжёнными головами, их игломёты валялись рядом, ещё дымясь.

Солдаты Альянса, те, кто выжил, смотрели на меня с тем особенным, благоговейным трепетом, с которым смотрят на богов, спустившихся с небес, чтобы покарать грешников. Кто-то крестился.

Я не смотрел на них. Я смотрел на ратушу.

Вход был открыт. Имперцы – те, кто ещё мог держать оружие – отступили внутрь, за баррикады, надеясь, что толстые стены спасут их от смерти, которая уже вошла в город.

- “Муэрто.” – внезапно окликнул меня по связи Бертран.

- “Мои люди разберутся с тем, что осталось внутри ратуши, так что пока отдыхай, всё равно основные задачи уже выполнены.”

Я кивнул, даже не оборачиваясь в сторону голоса. Бертран прав. Внутри ратуши доживали последние минуты те, кто ещё надеялся на чудо, на подкрепление, на то, что где-то там, за горизонтом, у Империи остались силы, чтобы переломить ход этой бойни.

Чуда не будет.

Я развернулся и пошёл прочь от ратуши, оставляя за спиной дым, гарь и запах смерти, который въедался в броню быстрее, чем я успевал от него отмахнуться. Метронуи догорал. Улицы, которые ещё час назад были полны жизни – той самой, дешёвой, имперской, продажной жизни, – теперь превратились в декорации к фильму, который никто не хотел смотреть. Обгоревшие остовы машин, разбитые витрины магазинов, где когда-то продавали тепло и надежду. Трупы. Много трупов. Гражданские, солдаты, роботы – все они лежали вперемешку, и их кровь смешивалась на брусчатке в один большой, липкий, чёрный ручеёк, который стекал в канализацию, унося с собой то, что ещё минуту назад было чьей-то жизнью.

Я шёл, и мои шаги отдавались гулким эхом в опустевших переулках, где ветер играл с обрывками афиш, на которых улыбались лица имперских чиновников, обещавших своим гражданам светлое будущее.

Смешно.

Светлого будущего не будет. Ни для них. Ни для кого.

Я остановился на перекрёстке, где когда-то, наверное, была небольшая площадь с фонтаном. Теперь фонтан был разрушен – снаряд или взрывная волна, какая разница. Вода, замерзая, превратилась в причудливые ледяные натёки, в которых застыли клочки одежды, обрывки бумаг и чья-то оторванная рука, всё ещё сжимающая потрёпанную куклу с оторванной головой.

Детская игрушка.

Я смотрел на неё, и где-то в глубине процессора, в тех секторах, куда я запретил себе заглядывать, шевелилось что-то, отдалённо похожее на… вопрос. Зачем? Зачем этот ребёнок пришёл сюда? Зачем его мать привела его в город, который должен был стать могилой для тысяч? Зачем они вообще рождаются, живут, надеются, если всё равно умирают – от пули, от снаряда, от холода, от старости, от бессмысленности всего этого?

Ответа не было. И не могло быть.

Потому что вопрос был неправильным.

Правильный вопрос – не “зачем”, а “почему я должен это чувствовать?”.

Я не должен. Я – машина. У меня нет сердца, нет души, нет той дурацкой человеческой эмпатии, которая заставляет нормальных людей плакать над разорванной куклой и убитой девочкой, которой эта кукла принадлежала.

Виктор создал меня и других машин третьего поколения как людей, но чтобы быть идеальной машиной, той которая не остановится и будет сражаться до конца, той которая свободна ото всех, нужно выкинуть этот не нужный балласт.

Но почему-то я стоял и смотрел.

Ветер донёс до меня звуки далёкого боя – где-то на окраинах ещё стреляли, взрывались снаряды, кричали люди. Наши добивали их. Зачищали квартал за кварталом, улицу за улицей, дом за домом. Без жалости. Без пощады. Без той дурацкой надежды на “светлое будущее”, которой их кормили перед каждой мясорубкой.

Я повернулся и пошёл дальше.

Метронуи оставался позади. Город, который должен был стать триумфом, превратился в братскую могилу. Наши потери – сотни, может, тысячи. Их потери – десятки тысяч. Соотношение, которое Виктор назвал бы “приемлемым”, Граусэм – “закономерным”, а Алукард – “трагическим, но неизбежным”.

Слова. Просто слова.

Они не значат ничего. Как и жизни тех, кто остался лежать в этом проклятом месте. Через месяц их имена забудут. Через год – никто даже не вспомнит, что здесь была битва. А через десять лет – на этом месте построят новый город, с новыми улицами, новыми домами, новыми идиотами, которые будут верить в новое светлое будущее. И вновь появятся фанатики, что устроят новую войну.

Круг замкнулся.

Я стоял на крыше полуразрушенного здания на окраине Метронуи, и ветер доносил до меня запах гари, смерти и той особенной, сладковатой вони, которой пахнет кровь, когда она смешивается с машинным маслом. Внизу, насколько хватало зрения, дымились руины – дома, которые ещё сегодня утром были полны жизни, теперь превратились в декорации к спектаклю, который никто не хотел смотреть.

Бой затихал. Не потому что мы победили – потому что убивать больше было некого. Имперский гарнизон Метронуи перестал существовать. Гражданские – те, кто не успел бежать, – тоже. Солдаты Альянса, уцелевшие в этой мясорубке, собирали трофеи, добивали раненых, считали потери. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, и молчал.

Где-то вдалеке, на востоке, небо начало светлеть – серый, больной рассвет разгонял ночную мглу, окрашивая облака в цвета застарелой ржавчины. Я смотрел на этот восход и чувствовал только пустоту. Абсолютную. Стерильную. Ту, в которой не осталось места ни для сомнений, ни для надежд, ни для той дурацкой веры в “справедливость”, которой кормили солдат перед каждой мясорубкой.

А потом земля дрогнула.

Сначала я подумал – артиллерия. Кто-то из наших решил добить то, что ещё не добито. Но толчок повторился. Сильнее. Глубже. Он шёл не от орудий – из-под земли, из тех глубин, где спят старые боги и старая кровь, которая помнит времена, когда машин ещё не было, а мир принадлежал тем, кто умел ждать.

Я поднял голову.

Горнотонск.

Огромный военный город-завод, который возвышался на восточной окраине, за холмами, за лесом, за той линией горизонта, где небо встречалось с землёй в бесконечном, тоскливом поцелуе. Он трясся. Не как здание во время землетрясения – как зверь, просыпающийся после долгой спячки. Стены его дрожали, из окон вылетали стёкла, из труб валил чёрный, жирный дым, смешанный с искрами.

А потом Горнотонск начал подниматься.

Я смотрел на это и не верил своей оптике. Земля вокруг него треснула, разрываясь на части, как старая, изношенная ткань. Фундамент – если то, что держало этот гигант, можно было назвать фундаментом – оторвался от грунта с протяжным, низким гулом, от которого закладывало сенсоры. Каменные глыбы, десятки тонн земли, обломки построек, которые не успели демонтировать – всё это посыпалось вниз, открывая то, что скрывалось под ним всё это время.

Сталь.

Огромные, уходящие в небо стальные конструкции, покрытые слоем земли и грязи, но под ними – новый металл. Обшивка, которая была сделана не так уж и давно, но… Сделана по старым заветам, как в старой Империи, когда люди были живы, а мир – целым. Двигатели – размером с целые кварталы, их сопла всё ещё дымились, разогреваясь после тысячелетнего сна. Орудийные башни – калибром, от которого даже “Деструктор” показался бы игрушкой.

Город поднимался в небо.

Нет. Не город.

Корабль.

Ёбаный воздушный крейсер времён Старой Империи.

На его корпусе начали виднеться белые буквы, что выстраивались в название этого вестника апокалипсиса

“Имперский Освободитель”.

Я смотрел на него снизу вверх, и где-то в глубине процессора, в тех секторах, куда я запретил себе заглядывать, начинало пульсировать что-то, отдалённо похожее на… восхищение. Империя не просто восстанавливала старые технологии. Она создавала нечто новое из пепла того, что когда-то было величайшим достижением человечества.

Но одновременно с этим восхищением я испытал то, что не испытывал ОЧЕНЬ давно.

Страх.

Липкий, холодный, въедливый. Он поднялся откуда-то из глубин процессора, из тех секторов, которые я считал давно мёртвыми. Он растекался по гидравлическим магистралям, заставляя сервоприводы на долю секунды замереть, а “Шершень” – взвыть на грани восприятия, фиксируя угрозу, для которой в его базе данных не было классификации.

“Имперский Освободитель” поднимался в небо медленно, величественно, как пробуждающийся бог, которому плевать на муравьёв, копошащихся у его ног. Земля под ним осела, превратившись в гигантскую воронку, из которой, как из раскрытой могилы, тянуло гарью, озоном и той особенной, сладковатой вонью, которой пахнет только древняя, застоявшаяся смерть. Обломки зданий, техника, которую Империя не успела вывезти – всё это посыпалось вниз, превращаясь в щебень, металлолом.

Я смотрел на него снизу вверх, и моя шея задралась так высоко, как только позволяли сочленения. Крейсер был огромен. Не просто большой – необъятный. Он закрывал полнеба, заслоняя собой серый, больной рассвет, и его тень падала на Метронуи, на лес, на равнину, на всех нас, превращая мир в чёрно-белую декорацию к апокалипсису, который никто не заказывал, но который пришёл точно по расписанию.

Борта крейсера, покрытые слоем земли и ржавчины, под которой угадывался новый, нетронутый металл, пульсировали тусклыми огнями – зажигались системы, которые не использовались уже десятки лет, но которым дали вторую жизнь. Орудийные башни – калибром с небольшой дом – медленно поворачивались, нащупывая цели. Двигатели – размером с целые кварталы – ревели, разгоняя эту махину до крейсерской скорости, и их рёв перекрывал даже канонаду, которая всё ещё доносилась с окраин города.

А потом он заговорил.

Голос был ровным, спокойным, без тени эмоций. Таким голосом объявляют посадку на рейс или зачитывают сводку погоды. Но в нём чувствовалась сила – не та, которую натренируешь в казарме или купишь за деньги. С ней рождаются. Или проходят через такое, после чего эмоции становятся роскошью, на которую нет времени. При этом в этом голосе чувствовалась сталь и…

Решимость.

- “Граждане Империи. Жители мятежных территорий. Обращаюсь к вам я – ваш Император. Террористический альянс вражеских королевств, называющий себя “Альянсом Свободной Магии”, совершил непростительную ошибку, атаковав наши земли, что мы освободили от тысячелетних предрассудков, от тысячелетнего рабства, коррупции, расизма и жалкого феодализма. Они думали, что наша армия ослаблена. Что наш народ устал. Что наша воля сломлена. Они ошибались. С этого момента Империя переходит в контрнаступление. “Имперский Освободитель” – первый из флота возмездия – уже в небе. За ним последуют другие. Все, кто не сдастся добровольно, будут уничтожены. Без жалости. Без пощады. Без права на второй шанс. Выбор за вами. Сражаться и умереть за иллюзию свободы – или жить и работать ради великого будущего, которое мы строим для всех рас, для всех миров, для всех, кто готов принять порядок. У вас есть двадцать четыре часа. Если я не увижу сообщение о переговорах или капитуляции – я начну действовать. В случае атаки – я тоже начну действовать.”

Голос замолк. Тишина, которая наступила после него, была тяжелее, чем любой взрыв. Даже ветер, казалось, затаил дыхание, боясь нарушить то, что уже нельзя было исправить.

А потом небо над Метронуи раскололось.

Я увидел это краем оптики – четыре вспышки на северной стене, там, где наши маги дальнего боя держали оборону. Алукард, который лично руководил этим участком, что-то кричал в рацию, размахивая руками, но его голос тонул в рёве двигателей “Освободителя”. Он был в бешенстве – я видел это даже с расстояния в несколько кварталов. Его приказы не успевали доходить до адресатов, его стратегия рушилась, как карточный домик, а над всем этим, в небе, нависала смерть, которую никто не ждал.

В итоге маги решили что приказы для них – пустой трёп.

Первый залп магов ушёл в цель. Сотни молний, десятки огненных шаров, ледяные шипы размером с бревно – всё это обрушилось на борт “Освободителя”, и…

Ничего.

Энергетический щит – я узнал его по характерному мерцанию, по тому, как воздух вокруг крейсера начал искриться, преломляя свет – вспыхнул голубым, принимая на себя удар. Молнии растеклись по его поверхности, как вода по стеклу, огненные шары погасли, не причинив вреда, ледяные шипы рассыпались в пыль, даже не коснувшись брони.

Маги не остановились.

Второй залп пришёлся в ту же точку – щит, который должен был уже перегреться, рассыпаться, лопнуть под напором чистого, нефильтрованного хаоса, которым кормили своих заклинателей алхимики Альянса. Ничего. Щит даже не мигнул. Только голубое свечение стало чуть ярче, будто крейсер благодарил атакующих за бесплатный источник энергии.

Третий залп.

Четвёртый.

Маги выдыхались. Я видел, как один из них – молодой эльф с лицом, которое не тронули ни годы, ни война – пошатнулся и рухнул на колени, его посох выпал из обессиленных рук. Другой – человек с седой бородой и глазами, полными той особенной, вековой усталости, которая бывает только у тех, кто слишком долго смотрел на смерть – просто опустился на землю и закрыл глаза. Он не умер – он сдался. Понял, что это выше его сил.

Один из военачальников Альянса отдал приказ артиллерии.

Орудия, которые ещё не успели перезарядить после штурма Метронуи, заговорили снова. Снаряды – магические, трофейные, самодельные – полетели в небо, оставляя за собой дымные хвосты, похожие на пальцы мертвецов, тянущиеся к живым. “Имперский Освободитель” даже не попытался уклониться. Зачем? Ему не нужно было уклоняться.

Снаряды разорвались на его броне, не оставив даже царапин.

Щит – или сама броня, я не мог разобрать с такого расстояния – поглощал удары, как губка воду, перерабатывая их в энергию, которая питала двигатели, орудия, системы жизнеобеспечения этого летающего монстра. Империя создала не просто оружие. Она создала символ. Свой собственный символ, но не ненависти, а чистейшего прогресса и порядка, перед которым меркли все наши победы, все наши жертвы, все наши надежды.

Император дал нам двадцать четыре часа.

Смешно. Он мог уничтожить нас всех прямо сейчас. Одним залпом из этих пушек, калибром с небольшой дом. Одной бомбой, которую сбросят с высоты, где наши маги даже не достанут. Одним ударом, после которого от нас останется только воспоминания – и те сотрут через поколение, когда имперские историки перепишут всё заново.

Но он не стал. Он дал нам время. Чтобы мы могли осознать. Чтобы мы могли испугаться. Чтобы мы могли сделать неправильный выбор, который потом будем проклинать до конца своих никчёмных жизней.

Вот что такое настоящий кукловод.

Словно Император лично обучался у Виктора, ну или слишком хорошо его знал и поэтому понимал как с ним бороться.

“Освободитель” развернулся.

Его нос – массивный, заострённый, с гербом Империи, который сверкал в свете утреннего солнца, как клеймо на теле раба – медленно повернулся в сторону Араваля. Там, где была столица Альянса. Где было все основное правительство Альянса и его ресурсы.

Нос корабля раскрылся, как бутон чудовищного цветка, выпуская наружу антенну, которая пульсировала синим, мертвенным светом. Сгусток энергии – такой яркий, что даже мои сенсоры на секунду ослепли – сорвался с неё и устремился вдаль, туда, за горизонт, где ещё недавно стояли стены, которые помнили тысячу лет истории.

Я не видел взрыва. Я был слишком далеко. Но я почувствовал его.

Земля под ногами дрогнула. Воздух, который ещё минуту назад был наполнен гарью и смертью, вдруг стал чистым – настолько чистым, что “Шершень” зашкалил, не в силах обработать пустоту, которая наступила после того, как энергетический сгусток достиг цели. Где-то там, за горизонтом, в небо поднялся гриб – не ядерный, а какой-то иной, сотканный из чистого, белого света, который медленно таял в рассветной мгле, оставляя после себя только чёрное, пульсирующее облако.

Араваль перестал существовать.

Четыре боевых мага, которые ещё минуту назад пытались пробить щит “Освободителя”, вдруг замерли, их лица побелели, как мел. Один из них – молодой эльф, который рухнул на колени после четвёртого залпа – поднял голову к небу и закричал. Не словами – просто криком, в котором смешались ярость, отчаяние и боль. Его крик оборвался, когда снаряд имперской зенитки – той самой, которую мы пропустили при зачистке – разорвался в десяти метрах от него, разнеся тело в клочья.

Остальные трое побежали. Не к своим – от крейсера. Потому что поняли: то, что они видели, нельзя пережить. То, что они чувствовали, нельзя вылечить. Они бежали, и их спины были открыты для удара, но имперцы даже не стреляли им вслед. Зачем? Они всё равно умрут. Может, сегодня. Может, завтра. Может, через неделю, когда “Освободитель” доберётся до следующего города и превратит его в пепел.

Люки на борту крейсера открылись.

Из них, как муравьи из разорённого муравейника, посыпались бомбардировщики, транспортники и истребители. Маленькие, юркие, с хищными силуэтами, они заполнили небо, заслоняя собой серый, больной рассвет, превращая его в чёрно-белую мозаику, в которой не было места ни надежде, ни вере, ни той дурацкой свободе, ради которой мы убивали друг друга тысячами.

А за ними – десантные капсулы.

Сотни. Тысячи.

Они падали на землю, как капли кровавого дождя, и в каждой – Униботеки. Свежие, только с конвейера, накачанные энергией хаоса и жаждой убийства. Они выпрыгивали из капсул ещё до того, как те касались земли, и их окуляры – алые, пульсирующие – шарили по окрестностям в поисках цели.

Империя наносила ответный удар.

АКТ 2 /// Глава 29 "Империя наносит ответный удар" /// Часть 1 "Иллюзия финала"

Внезапный взрыв выдернул меня из бессмысленного потока сознания. Не тот, что грохотал где-то вдалеке – близкий. Настолько близкий, что “Шершень” на секунду ослеп, захлебнувшись помехами, а корпус ощутил волну жара, прокатившуюся по броне, как предупреждение. Почти мгновенно я попытался связаться с Бертраном. Помехи. Гул. Тишина. А потом – его голос, прорвавшийся сквозь белый шум, как нож сквозь гнилую ткань.

- “...эрто! Муэрто! Ты меня слышишь? Отходи к командному пункту, сейчас же! Здесь слишком опасно, нас накроют вместе с городом, если задержимся!”

Я стоял на крыше полуразрушенного здания и смотрел на то, что осталось от неба. “Имперский Освободитель” висел над горизонтом, как надгробная плита, которую забыли опустить на могилу. Его борта, ещё минуту назад пульсировавшие тусклыми огнями, теперь сияли, как новогодняя ёлка в квартале богатых торговцев – только вместо гирлянд там были орудийные башни, а вместо подарков под ними дымились руины Араваля.

- “Я так полагаю идти к командному пункту в Метронуи не имеет смысла?”

- “Нет, мать твою!” – Бертран сорвался на хрип, и в этом хрипе я услышал то, что он пытался скрыть за командирской выдержкой. Страх. Не за себя – за всё, что ещё можно было потерять.

- “Город почти полностью захвачен. Командный пункт перенесли в Элто, это в сорока километрах к юго-востоку. Туда стягиваются все, кто ещё может держать оружие. И ты, Муэрто – ты не просто должен быть там. Ты там ОБЯЗАН, сука, быть.”

Я не ответил. Смотрел, как от “Освободителя” отделяются новые эскадрильи – бомбардировщики, транспортники, истребители. Они разлетались во все стороны, как мухи с падали, и каждая несла в своём брюхе смерть, упакованную в аккуратные, промаркированные контейнеры. Империя не просто наносила ответный удар. Империя ставила точку. Жирную, как кровавое пятно на белом снегу, который уже никогда не будет чистым.

- “Принято. Конец связи” – произнёс я.

Я развернулся и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через пролёты, через трупы, через обломки того, что ещё сегодня утром было городом. Метронуи умирал. Не красиво, не героически – бездарно, как умирают все города, которым не повезло оказаться на пути у силы, не признающей компромиссов. Стены домов были иссечены пулемётными очередями, мостовые залиты кровью – человеческой, эльфийской, имперской – какая разница, когда она смешивается в одну большую, липкую лужу, которая стекает в канализацию, унося с собой то, что ещё минуту назад было чьей-то жизнью.

На улице я нашёл то, что искал. Боевой внедорожник Альянса – грубая, угловатая машина, собранная по образу и подобию имперских “Вартхогов”, только с магическими рунами вместо электроники и пулемётом, способным стрелять как обычными, так и зачарованными пулями. Водитель лежал рядом – молодой парень с дырой в груди, которая дымилась, источая запах горелого мяса и озона. Он смотрел в небо стеклянными, ничего не выражающими глазами, и в его лице застыло не удивление даже – принятие. Как будто он всегда знал, что умрёт именно так. Глупо. Бессмысленно. Молодым.

Я оттащил его тело в сторону – не из уважения, просто мешал. Сел за руль. Двигатель взревел, и я уже собирался рвануть с места, когда из переулка выскочила фигура.

Алукард.

Его одежды – некогда безупречные, расшитые серебром – превратились в грязные лохмотья, пропитанные чужой кровью и собственной усталостью. Светлые волосы, всегда убранные в строгий хвост, теперь рассыпались по плечам спутанными прядями, в которых застряли осколки камня и пепел. В правой руке он сжимал стихийный револьвер – оружие магических рыцарей, тех, кто предпочитал дистанционный бой, но не желал расставаться с магией. Вместо барабана в нём пульсировал рубин – огненный, судя по багровому свечению, которое пробегало по граням при каждом нажатии на спуск. Оружие, достойное короля. Или того, кто когда-то мог им стать.

За его спиной, из того же переулка, выскочили двое. Чешконы – приземистые, метровой высоты, с панцирями, покрытыми слоем наварной имперской брони, и энергетическими щитами в левых руках. В правых – короткие энергетические пистолеты, которые плевались зарядами с частотой, от которой воздух закипал. Они наступали методично, прикрываясь щитами, и их выстрелы выбивали искры из брусчатки в сантиметрах от пяток эльфа.

Алукард развернулся на бегу – одним плавным, почти танцевальным движением, которое говорило о годах тренировок в эльфийской академии магии, где его учили не только политике, но и искусству выживания. Стихийный револьвер в его руке вспыхнул, выплюнув сгусток чистого пламени, который ударил в щит ближайшего Чешкона. Энергетическое поле мигнуло, принимая удар, и черепахоподобный солдат пошатнулся, потеряв равновесие на долю секунды. Этой доли хватило – второй выстрел пришёлся ему в голову, туда, где панцирь был тоньше всего. Багровый росчерк пробил броню насквозь, и Чешкон рухнул замертво, его щит погас с тихим, почти жалобным шипением.

Второй выстрелил. Очередь прошила воздух там, где Алукард стоял секунду назад, но эльф уже ушёл перекатом – не самым изящным, каким учили в академии, но достаточно быстрым, чтобы остаться в живых. Он приземлился на колено, вскинул револьвер и выстрелил снова. Пламя ударило в щит – бесполезно. Чешкон наступал, сокращая дистанцию, и его энергетический пистолет уже наводился для последней очереди.

Я выстрелил из левого “Зевса”. Очередь прошла над плечом Алукарда и впилась в стык между панцирем и наплечником – то самое уязвимое место, которое я выучил за месяцы войны. Чешкон дёрнулся, его выстрел ушёл в небо, и я добил его вторым залпом. Молния, танцующая между шариками, вошла в пробитую броню, и он рухнул на спину, заливая брусчатку чёрной, вонючей жижей.

Алукард поднялся. Отряхнул колено – жест, достойный аристократа, который даже в аду не забывает о манерах.

- “Ты долго, Муэрто. Я уж подумал, что ты решил остаться здесь навсегда. В качестве экспоната.”

- “Ещё не время. Залезай.” – Я кивнул на внедорожник.”

Он не стал спорить. Запрыгнул на пассажирское сиденье – легко, несмотря на усталость, которая читалась в каждой линии его измождённого лица. Его револьвер всё ещё дымился, рубин пульсировал ровным, багровым светом – оружие ждало продолжения. Я заметил краем оптики, как он машинально погладил рукоять, прежде чем убрать револьвер в кобуру на поясе. Жест, знакомый каждому, кто привык к тому, что смерть всегда рядом – достаточно протянуть руку.

Рыцарь Ордена Стального Меча – молодой, с лицом, которое ещё не успело покрыться шрамами, но уже потеряло всю юношескую мягкость – забрался в кузов и встал за пулемёт. Он не представился. Я не спрашивал. Какая разница, как зовут человека, который, скорее всего, умрёт в ближайшие сорок минут?

Я вдавил педаль в пол. Внедорожник взревел, разбрасывая колёсами снег и грязь, и рванул вперёд, унося нас прочь от того, что осталось от Метронуи.

Город за моей спиной превратился в размытое пятно. Здания проносились одно за другим – разбитые витрины, обгоревшие остовы машин, трупы, которые уже начали заносить снегом, как будто сама природа пыталась поскорее скрыть следы того, что здесь произошло. Я вдавил педаль в пол, и внедорожник взревел, разбрасывая колёсами снег и грязь, унося нас прочь от того, что осталось от Метронуи.

Алукард сидел справа, пристегнувшись и положив стихийный револьвер на колени. Рубин в барабане пульсировал ровным, багровым светом – оружие ещё не остыло после боя. Эльф молчал. Его лицо, измождённое, серое, с красными воспалёнными глазами, смотрело вперёд, но я чувствовал – он не здесь. Он там, в Аравале, который перестал существовать. Вместе с Советом, вместе с остатками его народа, вместе с тем, что он называл “Новой Эльфийской Песней”. Песня кончилась. Остался только припев – тихий, заунывный, похожий на вой ветра в развалинах башни, которой больше нет.

Сзади, за пулемётом, пристроился рыцарь. Молодой, с лицом, которое ещё не успело покрыться шрамами, но уже потеряло всю юношескую мягкость. Он сжимал рукояти пулемёта с той особенной, отчаянной хваткой, которая бывает у новобранцев, ещё не понявших, что от их усилий ничего не зависит. Я видел таких сотнями. Большинство уже мертвы.

Дорога петляла между остовами сгоревшей техники. Слева, перевернувшись набок, догорал имперский транспортник – из его чрева ещё сыпались искры, и ветер доносил запах горелого металла, смешанный с чем-то сладковатым, органическим. Справа, привалившись спиной к разбитому орудию, сидел солдат Альянса. Его глаза были открыты, но он не двигался – просто смотрел в небо, где кружили имперские истребители, и ждал. То ли помощи, то ли смерти. То ли конца, который всё никак не наступал.

В небе творился ад.

Сотни кораблей Империи – истребители, бомбардировщики, десантные капсулы – заполнили серое небо, как стая голодных птиц, слетевшихся на запах падали. Они заходили волнами, пикируя на позиции Альянса, и каждый их залп выжигал в земле новые кратеры, оставляя после себя только обугленные кости и дымящийся металл.

Но наши не сдавались. На удивление.

Маги дальнего боя, занявшие позиции на холмах, били по кораблям заклинаниями такой силы, что воздух трещал от напряжения. Огненные шары, ледяные копья, молнии – всё это устремлялось в небо, и иногда, очень редко, какой-нибудь имперский истребитель вспыхивал, разваливался на части и падал вниз, оставляя за собой дымный след, похожий на предсмертную подпись.

Артиллеристы Альянса – те, кто выжил после первых минут контрнаступления – били из всего, что ещё могло стрелять. Трофейные имперские гаубицы, древние баллисты с магическими снарядами, самодельные орудия, собранные на коленке в подвалах осаждённых городов – всё это плевалось огнём в сторону наступающих колонн Империи. Имперская пехота – Униботеки, Чешконы, Рептилоиды, Фриготорны, Орки – шла волнами, и каждая волна сталкивалась с рядами солдат Альянса, которые стояли насмерть. Буквально. Скелеты – их было много, очень много – застывали костяными стенами на пути имперских танков, и их клинки, зачарованные некромантами, вонзались в броню, пробивая её насквозь. Живые солдаты – люди, эльфы, дворфы – рубились рядом с ними, и их лица, перекошенные яростью, были похожи на лица мертвецов, которые ещё не поняли, что уже мертвы.

Я вёл машину, лавируя между воронками, и краем оптики фиксировал всё это. Не потому что было интересно. Потому что привык. Война стала для меня тем же, чем для нормальных людей – дыхание. Фоном. Единственной реальностью, в которой я существовал.

Пулемёт сзади ожил. Рыцарь открыл огонь по группе Рептилоидов, которые выскочили из-за подбитого танка и попытались перерезать нам дорогу. Очередь прошила первого – он рухнул, заливая снег чёрной кровью. Второй успел выстрелить из игломёта, и иглы просвистели в сантиметре от моего шлема, вонзившись в спинку сиденья. Я вывернул руль, уходя с линии огня, и Алукард, не дожидаясь команды, высунулся из окна и выстрелил из своего револьвера. Пламя ударило Рептилоиду в грудь, и тот отлетел назад, врезавшись в остов сгоревшего грузовика. Третий попытался убежать – пулемётная очередь догнала его на полпути, разрывая броню, плоть, кости. Он рухнул лицом в снег, и его тело ещё дёргалось в конвульсиях, когда мы пронеслись мимо, даже не сбросив скорость.

Алукард опустил револьвер. Рубин в барабане пульсировал чаще, разогреваясь после выстрела. Эльф посмотрел на оружие, потом на меня – и в его глазах, красных, воспалённых, мелькнуло что-то, отдалённо похожее на... благодарность? Нет. Скорее признание. Как смотрят на инструмент, который не подвёл в самый нужный момент.

- “Ты когда-нибудь вообще думаешь о том, что будет после?” – спросил он вдруг. Голос его звучал глухо, с хрипотцой, как у человека, который слишком долго кричал и слишком мало спал.

Я не ответил сразу. Смотрел на дорогу – разбитую, заваленную обломками, уходящую в серую мглу, где небо сливалось с землёй в одну бесконечную, монотонную линию.

- “Надо до этого после ещё дожить. Пока что его не существует, так что думать о нём бессмысленно и бесполезно. К тому же если оно и будет, то только наполненное болью, страданиями и прочими прелестями жизни. В целом всё как всегда.”

Алукард не ответил. Только хмыкнул – сухо, без веселья. Его пальцы, сжимавшие рукоять стихийного револьвера, чуть расслабились. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза – не для того чтобы уснуть, а чтобы не видеть того, что творилось за окном. Я его понимал. Иногда темнота за веками – единственное, что спасает от безумия этого проклятого мира. Или наоборот – приближает к нему. Тут уж кому как повезёт.

Дорога до Элто заняла около часа. Час ада, в котором пространство и время потеряли всякий смысл, превратившись в одну бесконечную, монотонную ленту из огня, крови и криков. Мы прорывались через заслоны имперской пехоты, которые становились всё плотнее и плотнее по мере приближения к городу. Дважды нас пытались подбить из гранатомётов – я уходил, используя каждый бугор, каждую воронку, каждый остов сгоревшей техники как прикрытие. Один раз пулемётчик срезал залётный истребитель, который спикировал слишком низко, надеясь лёгкой добычей снять одинокий внедорожник. Ему не повезло: очередь прошила кабину, и машина рухнула в лес, взорвавшись с такой силой, что ударная волна качнула наш транспорт, заставив Алукарда вцепиться в поручень, а меня – вывернуть руль, чтобы не перевернуться.

Рыцарь за пулемётом погиб на сорок второй минуте. Снаряд имперской зенитки – не в нас, в кого-то другого, но осколки не спрашивают имён – разорвался в десятке метров, и один из них, размером с кулак, вошёл ему в грудь, пробив доспех насквозь. Он даже не закричал. Просто обмяк, повиснув на креплениях, и пулемёт затих, уткнувшись стволом в небо, где кружили имперские истребители, равнодушные к смерти ещё одного солдата, чьё имя никто не вспомнит.

Я не остановился. Даже не обернулся. Алукард молча перебрался в кузов и встал за пулемёт сам. Его стихийный револьвер остался лежать на пассажирском сиденье – для такой работы он не годился, слишком медленный, слишком точный. Пулемёт был грубее, проще, смертоноснее. И эльф, потомок древнейшего рода Ларионов, лидер “Новой Эльфийской Песни”, тот, кто должен был сидеть на троне и принимать послов, сейчас сжимал рукояти пулемёта и поливал свинцом наступающих имперцев, и его лицо, перекошенное яростью, было лицом не аристократа – солдата. Такого же, как все мы. Обречённого.

Элто встретил нас запахом гари, озона и той особенной, сладковатой вони, которая бывает только в городах, где смерть стала единственной индустрией, работающей без выходных. Внедорожник, изрешечённый осколками и потерявший лобовое стекло где-то на сороковой минуте прорыва, зарычал в последний раз и заглох у ворот бывшего склада, который теперь служил командным пунктом. На броне, поверх имперской эмблемы, которую так и не удосужились закрасить, кто-то наспех намалевал герб Альянса – криво, с подтёками, будто рисовал пьяный или умирающий. Возможно, и то, и другое сразу.

Я выбрался из кабины первым. Холод впился в броню с привычной, почти родной силой. Вокруг, насколько хватало зрения, кипела эвакуация – солдаты, маги, техника, всё смешалось в один сплошной, хаотичный поток, который двигался без видимой цели, подчиняясь только инстинкту выживания. Раненых тащили на носилках – тех, кого ещё можно было спасти. Тех, кого нельзя, просто оставляли у стен, и их глаза, пустые, стеклянные, смотрели в небо, где кружили имперские истребители, равнодушные к чужим страданиям.

Алукард спрыгнул с кузова, приземлившись с грацией, которая стоила ему заметных усилий – левая нога подогнулась, и он на секунду опёрся о борт, прежде чем выпрямиться. Пулемёт, с которым он провёл последние двадцать минут, рассёк ему ладонь до крови – алая капля упала на снег и застыла мгновенно, превратившись в рубин, достойный его револьвера. Он этого даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Я не стал уточнять.

Внутри бывшего склада, переоборудованного под командный пункт, пахло потом, страхом и той особенной, липкой вонью, которой пропитались все штабы с начала времён. Стены дрожали от близких разрывов, но здесь, под защитой магических барьеров, было относительно тихо – настолько, насколько вообще может быть тихо в месте, где решается судьба миллиардов людей и не людей. У дальней стены, на грубо сколоченном столе, пульсировала голографическая карта – последняя, которая осталась от Араваля. По бокам сидели и стояли люди – генералы, маги, офицеры. Я узнал некоторых: старый эльф-стратег, чьё имя вылетело из памяти за ненадобностью; командор Бертран, чьё лицо, исполосованное шрамами, в свете голограмм казалось вырезанным из старого, обожжённого войной камня; и пара магов, тех, что выжили после налёта. Все были здесь. Все, кто мог хоть что-то решать.

Бертран поднял голову, когда я вошёл. Его взгляд скользнул по моему корпусу, по вмятинам, по следам чужой крови и гидравлики, по федоре, которая всё ещё держалась на шлеме, несмотря ни на что. Он ничего не сказал. Только кивнул – коротко, по-солдатски, без лишних слов. Я ответил тем же.

- “Все нужные собрались.” – его голос прозвучал хрипло, с надрывом, который бывает у людей, слишком долго отдававших приказы в пустоту. Он обвёл взглядом зал – генералов, магов, офицеров, всех тех, кто ещё мог слушать.

- “Докладываю: абсолютно все территории Альянса мобилизовались. Сейчас идёт полномасштабное наступление Империи, и мы теряем позиции одну за другой. Но пока мы дышим, пока можем держать оружие – мы будем сражаться. Официальный приказ от меня и от оставшихся генералов: ни шагу назад. Никому. Ни при каких, сука, обстоятельствах. Лучше погибнуть как воины, чем жить как трусы – и пусть наши внуки, если они у нас будут, помнят, что мы не сдались.”

Он замолчал, давая словам осесть. Тишина в зале была гуще, чем дым снаружи. Кто-то из магов – молодой, с лицом, которое ещё не знало бритвы – сглотнул так громко, что эхо разнеслось под сводами. Бертран продолжил:

- “Все некроманты уже поднимают павших – и наших, и имперцев. Армия скелетов сейчас насчитывает примерно сорок пять тысяч единиц. Они будут стоять в первых рядах, прикрывая живых. Миклоиды тоже работают – их инфекционные формы создают новых солдат быстрее, чем Империя успевает убивать старых. Освободительная коалиция выполняет свои задачи в полном объёме. Это всё, что я могу вам дать. Остальное – ваша воля и ваша сталь.”

Он снова обвёл всех взглядом – на этот раз дольше, тяжелее. И остановился на мне.

- “Муэрто. Подойди к терминалу. С тобой хочет поговорить Доктор Граф Граусэм.”

Я не стал спрашивать, зачем. Просто подошёл к устройству связи – старому, допотопному, собранному из того, что уцелело после бомбёжки. Экран мигнул, зарябил помехами, и на нём проступило лицо – если костяной череп можно назвать лицом. Граусэм выглядел так же, как всегда: безупречный, несмотря на войну, с голографическими глазами, которые пульсировали ровным, холодным светом. Только свастика в правом вращалась чуть быстрее обычного – признак того, что даже его железные нервы натянуты до предела.

- “Муэрто. Рад, что ты жив. У нас мало времени, поэтому слушай внимательно.” – он не поздоровался, не стал тратить время на любезности.

- “То, что сейчас происходит – это не ответная операция. Это финал этой войны. Ну или то что разделит войну на “до” и “после”. А всё из-за Кирсанова.”

- “Кирсанова?”

Имя мне показалось знакомым, я его кажется слышал или видел недавно…

- “Николай Геннадиевич Кирсанов.” – Граусэм произнёс имя с той особенной, ядовитой интонацией, с какой говорят о старых должниках, чей счёт просрочен на десятилетия.

- “Император старой Империи. И нынешней Империи “Диостил”. Человек, которого Виктор превратил в киборга, при этом хрен знает зачем сохранил ему свободу воли, ДАЖЕ ОГРАНИЧИТЕЛЕЙ ЧЁРТ ВОЗЬМИ НЕ ДОБАВИЛ! И из-за этого Виктор потерял Ковчег, свою власть и вынужден воевать с Империей Кирсанова в самой масштабной войне новой эпохи!”

Он сделал паузу, и его голографические глаза – свастика и трещина – уставились на меня с холодной, просчитывающей интенсивностью.

- “Я знаю его лично. Мы с ним… не закончили один разговор. Вернее, одну дуэль. Виктор, своими действиями, прервал нас в самый неподходящий момент. Теперь ситуация обстоит так, что я ВЫНУЖДЕН закончить ту дуэль.”

Я молчал и внимательно слушал. Я прекрасно помнил что именно U-3 император, но за всё время моей жизни случалось столько поворотов на 180 градусов, что я этой новостью не был слишком удивлён.

Граусэм замолчал на секунду, и его голографические глаза – свастика, вращающаяся с ленивой грацией сытого удава, и трещина, застывшая вечным расколом – уставились на меня с той особенной интенсивностью, которая появлялась у него только в моменты, когда он собирался сообщить нечто, что изменит ход всей партии.

- “У нас есть план. Не идеальный, не безопасный, но единственный, который может сработать до того, как Кирсанов разнесёт в пыль всё, ради чего мы сражались.”

Я молчал. Ждал. За месяцы войны я научился отличать пафос от дела. Граусэм не тратил время на пафос. Если он говорил “план” – значит, план действительно существовал. Другое дело, что его планы обычно стоили жизни всем, кроме него самого. Но сегодня – сегодня ставки были слишком высоки, чтобы торговаться.

- ““Имперский Освободитель” – не просто крейсер. Это символ. Пока он в небе, Империя непобедима. Морально. Психологически. Стратегически. Каждый имперец, от генерала до последнего Униботека, смотрит на него и знает: победа неизбежна. Порядок восторжествует. Светлое будущее наступит. Мы должны сбить этот символ. Буквально. Проникнуть внутрь и уничтожить.”

- “И как ты предлагаешь это сделать? Телепортироваться? Отрастить крылья? Воспользоваться магией, которой у меня нет?”

Граусэм издал звук, похожий на скрежет ржавого напильника по кости – его версию смеха.

- “Отрастить крылья было бы эффектно, но непрактично. Нет, Муэрто, мы воспользуемся тем, что Империя оставила без присмотра.”

Он склонился над чем-то вне поля зрения камеры, и на моём терминале высветилась карта – грубая, наспех набросанная, но достаточно детальная, чтобы я узнал очертания города, в котором я однажды бывал. Фаренгейт. Совсем не далеко от Элто.

- “Шамрофон. Восточный пригород-спутник Фаренгейта. 2 недели назад солдаты Альянса при поддержке пяти отрядов Голебрасов смогли удержать этот пригород-спутник. Там был крупный имперский аэродром, который мы планировали использовать для снабжения и для последующей атаки на Горнотонск. Ирония судьбы: теперь это наш единственный шанс.”

- “Аэродром всё ещё под нашим контролем?” – спросил Алукард, который подошёл к терминалу и теперь стоял у меня за спиной, сложив руки на груди. Его голос звучал ровно, но я слышал в нём ту особую, напряжённую ноту, которая появлялась у него только перед серьёзными операциями.

- “Формально – да. Наши держат оборону, но Империя стягивает силы. У них сейчас каждая боевая единица на счету, поэтому полноценного штурма пока нет – только зондирование. Но это ненадолго. Как только Кирсанов поймёт, что аэродром – ключ к его тылу, он бросит туда всё, что у него есть.”

Граусэм переключил изображение, и на экране возникла схема “Имперского Освободителя” – настолько подробная, что даже я удивился. Крейсер в разрезе напоминал муравейник: сотни уровней, тысячи помещений, километры коридоров.

- “Корабли Голебрасов слишком заметны – их системы выдают характерный сигнал, который имперские ПВО считывают за секунды. Аравальская авиация уничтожена вместе с городом. Всё, что у нас есть – это имперские транспортники, оставленные на аэродроме в Шамрофоне. Десять бортов. Этого хватит, чтобы доставить ударную группу к “Освободителю”.”

- “Десять транспортов против всего флота Империи?” – Алукард покачал головой.

- “Это не операция. Это бойня с предсказуемым финалом.”

- “Никто и не обещал, что будет легко.” – голос Граусэма сочился ядовитой медовостью.

- “Но альтернатива – сидеть здесь и ждать, пока Кирсанов разнесёт последние бастионы Альянса один за другим. Выбор за вами, господа.”

Слова Граусэма заставили на секунду всех замолчать и задуматься, ведь здесь разворачивалась битва что определяла судьбу тысяч, но лишь я не предал этим словам такого значения. Каждый день умирают по миллиону фанатиков что искренне верят в “правильность” своих действий, и все это принимают как данность.

- “Допустим, мы доберёмся до крейсера. Что потом?” – я скрестил руки на груди, чувствуя, как ВУММПы в ладонях тихо гудят, отзываясь на моё нетерпение.

Граусэм на экране чуть наклонил голову – жест, который я выучил за месяцы совместной работы. Когда он так делал, значит, собирался сообщить нечто, что ему самому казалось... элегантным. В его понимании этого слова.

- “Мы разделимся. У нас будут две цели, и обе должны быть достигнуты одновременно, иначе всё теряет смысл.” – он вывел на экран схему “Освободителя” в разрезе. Красные линии побежали по палубам, отмечая маршруты.

- “Первая цель – реактор. Он находится здесь, в нижней части крейсера, под надёжной защитой. Твоя задача, Муэрто: пробиться к реактору и заложить взрывчатку. Без реактора крейсер потеряет питание. Щиты падут. Двигатели заглохнут. И тогда он рухнет.”

- “А вторая цель?”

Граусэм выпрямился, и его голографические глаза – свастика и трещина – полыхнули холодным, синим светом. В этом свете не было ничего человеческого. Только расчёт. Только старая, запёкшаяся ненависть, которая ждала своего часа десятилетиями.

- “Вторая цель – Николай Геннадиевич Кирсанов. Император.” – он произнёс это имя так, будто пробовал на вкус каждую букву, и вкус этот был горьким, как пепел.

- “Пока ты будешь пробиваться к реактору, я отвлеку на себя внимание. А когда доберусь до мостика... я закончу то, что начал ещё до того, как ты появился на свет.”

- “Ты собираешься убить Императора.”

- “Я собираюсь завершить дуэль, которую Виктор прервал своим вмешательством.” – в его голосе зазвенела сталь.

- “Кирсанов – один из выживших людей. Один из тех, кто помнит времена, когда человечество ещё не было пеплом под ногами машин. Последний, кто называл себя императором и имел на это право. Я должен убить его. Не для Виктора. Не для Альянса. Для себя.”

Я смотрел на него – на этот костяной череп, на эти голографические глаза, в которых плясали отблески старой, незаконченной войны – и понимал: он ждал этого момента с тех пор, как впервые надел этот мундир. Возможно, с тех пор, как впервые открыл глаза в лаборатории Виктора. Вся его жизнь – исследования, эксперименты, Миклоиды, Голебрасы, служба Освободительной коалиции – всё это было лишь ожиданием. Подготовкой к одному-единственному удару.

- “И ты думаешь, что справишься с ним в одиночку?”

Граусэм издал тот самый скрежещущий звук, который заменял ему смех.

- “Думаешь, я бы прожил столько лет, если бы полагался исключительно на удачу? У меня есть свои... аргументы для этой дискуссии. А теперь хватит пустой болтовни. Сейчас я перешлю Алукарду и Бертрану координаты аэродрома и план действий. Твоя задача – добраться туда, встретить меня, взять транспорт, поднять его в воздух и не дать себя сбить. Остальное – на мне.”

Я смотрел на схему, на красные линии маршрутов, на пульсирующую точку реактора глубоко в недрах крейсера. Сотни тысяч Имперцев, километровые пути и какие-то до ужаса большие пространства. В целом – всё как всегда.

- “Винсент. Когда я убью Кирсанова и верну себе честь, которую у меня украли... напомни мне, чтобы я поблагодарил тебя лично. Ты был лучшим партнёром из всех тех, с кем мне приходилось работать.”

Я не ответил. Экран погас.

И вот тогда меня накрыло.

Не сразу – сначала я смотрел в тёмный экран, и в процессоре было тихо. А потом – волна. Жар, поднимающийся откуда-то из глубины, из тех секторов, которые я считал выжженными дотла. Император. Тот, кто сотворил Дельту. Тот, кто создал систему, уничтожившую всё, что я любил и ценил. Тот, кто сейчас сидит на мостике этого летающего монстра и, возможно, даже не подозревает, что я здесь. Что я иду.

ВУММПы в ладонях загудели, перегружаясь от скачка напряжения. Я сжал кулаки, чувствуя, как сервоприводы протестуют. Руки дрожали. Руки, которые не дрожали даже после встречи с Инквизитором. Я смотрел на них и не верил своей оптике.

- “Блять…” – вырвалось у меня. Голос прозвучал глухо, с помехами. Я выругался снова, громче, и кто-то из офицеров у карты дёрнулся, уставившись на меня. Мне было плевать.

Ярость – это топливо. Но сейчас его было слишком много. Оно переполняло каждую микросхему, каждый сервопривод, каждый контур. Я хотел бежать прямо сейчас, в одиночку, пробиваться через все заслоны, рвать имперцев голыми руками, добраться до мостика и посмотреть в глаза Кирсанову, прежде чем размозжить ему череп. Но я не мог. Нужно было ждать. Нужно было координировать. Нужно было думать.

Я ненавидел ждать.

Тишина в командном пункте была тяжёлой, давящей. Бертран стоял у карты, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Алукард молча смотрел на погасший экран, и в его глазах – красных, воспалённых – отражалась пустота, которая раньше была столицей его народа. Где-то за стенами, приглушённый магическими барьерами, грохотал бой – далёкий, но неумолимый, как сердцебиение умирающего зверя.

Я развернулся к Бертрану.

- “Мне нужна армия. Десятки скелетов и несколько десятков живых. Тех, кто не сломается при первых выстрелах.”

Бертран поднял на меня глаза. В них не было ни удивления, ни возражений – только усталое, выцветшее понимание человека, который давно перестал считать потери.

- “Получишь. Некроманты уже поднимают павших. Скелеты будут готовы через пятнадцать минут. Что касается живых… Я отдам приказ. Добровольцы. Только те, кто сам захочет идти.”

- “Мне плевать, хотят они или нет. Мне нужно, чтобы они не побежали при первых признаках опасности.”

И тогда случилось то, чего я не ожидал.

Один из рыцарей Ордена Стального Меча, что стояли у стены, вдруг задрожал. Не от холода – от страха. Я видел это по тому, как его пальцы, сжимающие цевьё штурмовой винтовки, побелели, как дёргался сенсор на шлеме, сканируя помещение в поисках выхода, которого не было. Молодой. Слишком молодой для того, что ему предстояло.

Он смотрел на меня. Потом на Бертрана. Потом на карту, на которой пульсировали красные метки имперских позиций. Его дыхание – если можно назвать дыханием работу лёгочных фильтров в шлеме – стало частым, прерывистым.

А потом он передёрнул затвор.

Резкий, металлический лязг разорвал тишину, и рыцарь вскинул голову. Его шлем блеснул в свете магических светильников, и из-под забрала, искажённый динамиками, вырвался крик:

- “РАССВЕТ!”

Одно слово. Одно-единственное. Но в нём было столько, сколько не вместила бы ни одна речь. Он не спрашивал, зачем мы идём. Не спрашивал, сколько из нас вернётся. Он просто принял свою судьбу и превратил страх в ярость.

Второй рыцарь подхватил мгновенно – его голос, низкий, с хрипотцой, ударил в унисон с первым. Третий, что стоял у двери, выхватил техно-клинок и поднял его к небу, и лезвие вспыхнуло голубым, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Четвёртый вскинул дробовик. Пятый – снайперскую винтовку. Шестой просто встал и пошёл вперёд, даже не проверив, идут ли остальные.

И все они пели.

Сначала тихо, почти шёпотом, а потом громче, и слова древней песни, кажется той самой, что когда-то пели дворфы, поднимаясь на битву за город Рассвета, заполнили бункер, заглушая гул генераторов и далёкие разрывы снарядов. Это была не просто песня. Это была клятва. Клятва, которую давали те, кто шёл умирать.

Почти одновременно они двинулись за мной. Никто не спрашивал, куда идти. Никто не ждал приказов. Они просто построились клином – как когда-то их предки строились перед битвой за Рассвет. Как когда-то Годвин вёл своих братьев против эльфийской тирании. Как все те, кто предпочёл умереть свободным, а не жить рабом.

Их песня гремела, заглушая даже далёкие разрывы снарядов. И в этой песне было всё: боль потерь, ярость боли, надежда на то, что их смерть будет не напрасной. Что где-то там, за горизонтом, над руинами Араваля, над горящим Фаренгейтом, над всем этим проклятым миром – однажды наступит рассвет.

Алукард же стоял около Бертрана, опустив голову, и его губы беззвучно шевелились – он знал слова. Но точно их не любил.

Я смотрел на них. На этих обречённых. На этих живых, которые выбрали идти за мной – не потому что верили в меня, а потому что верили в то, что символизировала эта песня. В то, за что когда-то сражался Годвин. В то, за что умирали тысячи.

Мои руки невольно опять затряслись. В этот раз от воспоминаний…

Для них – это смирение и сплочение перед смертью.

Для меня – боль и страдания из-за которых я уничтожаю целую Империю.

Какие-же они всё же глупцы…

Скелеты ждали нас у ворот – ровные ряды костяных фигур с синими огоньками в пустых глазницах. Тридцать две единицы. Некроманты сделали всё быстро – мёртвые не просят лишнего времени, не жалуются на холод, не задают вопросов.

Рыцари выстроились за ними без команды – двадцать пять живых, чьи лица в свете пожаров казались вырезанными из старого камня. Кто-то ещё напевал обрывки “Рассвета”, но голос срывался, и песня затихала, уступая место тишине, которая была тяжелее любой музыки.

- “Выступаем. Строй – клином. Скелеты в авангарде, живые в центре. Не отставать. Не геройствовать. Убивать.”

Последующий путь превратился в пятно из руин, снега и редких выстрелов. Имперские патрули ещё попадались, но это были осколки разбитых частей – мелкие группы, которые мы сметали с дороги, не замедляя шага. Я не запоминал их лиц. Я не считал потери. Все мои мысли были там, впереди, где над горизонтом висела тень “Имперского Освободителя”, закрывая собой полнеба. Император ждал. И каждая секунда, потраченная на этих отставших, была секундой, украденной у моей мести.

Шамрофон встретил нас запахом горелого топлива и непрекращающейся канонадой. Бой за аэродром был в самом разгаре.

Я увидел это с холма, когда мы вышли из руин сгоревшего предместья. Взлётная полоса, ангары, диспетчерская вышка – всё было окутано дымом, в котором мелькали вспышки выстрелов и разноцветные росчерки магических заклинаний. Имперцы наступали волнами, и каждая волна разбивалась о линию обороны, которую держали солдаты Альянса, Голебрасы и уцелевшие маги.

Я насчитал около сотни наших – остатки гарнизона, те, кто выжил после двух недель непрерывных атак. Против них – втрое больше имперцев. И это были не просто солдаты. Это была элита, лучшие из лучших, кого Империя могла бросить на штурм стратегического объекта. Фанатики, верящие в Порядок так же истово, как рыцари Ордена верили в Рассвет. Опасные твари. Достойные противники.

- “Держать строй!” – заорал я, и мой голос перекрыл грохот боя.

- “Скелеты – в авангард, принять огонь на себя! Живые – за ними, не высовываться!”

Мы врезались в имперский фланг, как нож в печень.

Первыми нас встретили Униботеки. Две дюжины DT-2, выстроившихся в идеальную линию, открыли шквальный огонь из энергетических винтовок. Скелеты приняли первые залпы на себя – кости брызнули фонтанами, и пять, десять, двенадцать мёртвых солдат рассыпались в пыль, не добравшись до цели. Но те, что остались, врубились в строй, и их клинки замелькали в воздухе, выбивая искры из имперской брони.

Я не стал ждать. Прыжок – и я на крыше ближайшего ангара, перекат, ещё прыжок, и вот я уже в тылу у них. Орион вышел из ножен с протяжным, певучим звоном, и мир окрасился в зелёный.

Первый Униботек даже не успел обернуться. Клинок отсёк ему голову, и тело рухнуло, заливая бетон гидравликой. Второй развернулся, вскидывая винтовку, но я выстрелил из “Зевса” в упор – шарики вошли в грудную пластину, молния доделала остальное. Третий, четвёртый, пятый – я перестал считать. Это была не битва. Это была работа. Скучная, монотонная работа, которая отдаляла меня от цели.

А потом в бой вступили они.

Рептилоиды выскочили из-за остова сгоревшего транспортника слева. Их было около тридцати – высокие, гибкие, с игольниками в руках и техно-клинками на поясах. Они не стреляли на бегу. Они ждали. Их командир – массивный ящер с гребнем, выкрашенным в цвета Империи, и плазменной штурмовой винтовкой в руках – что-то прошипел, и отряд развернулся веером, беря нас в полукольцо.

Они не атаковали сразу. Они дали нам секунду, чтобы оценить их. Чтобы увидеть их боевую раскраску – чёрно-красные полосы на мордах, символы их чести. За месяцы войны я узнал: для Рептилоида нет большей славы, чем убить врага самым брутальным, самым грозным способом. Это их культура. Их вера. Они не прячутся за щитами – они идут в ближний бой, чтобы почувствовать, как враг умирает под их когтями.

Командир взревел, и они бросились в атаку.

Первые трое устремились ко мне, игнорируя скелетов и живых. Они видели во мне главную угрозу, и это делало меня главным трофеем. Первый прыгнул, целя когтями в лицо – я ушёл вниз, пропуская его над собой, и Орион отсёк ему ногу по бедро. Второй ударил хвостом – я заблокировал предплечьем, и шипы оставили на броне глубокие борозды, но не пробили. Третий выстрелил из игольника в упор – я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом, и магнитный импульс отклонил иглы, заставив их уйти в стену ангара. Он не успел удивиться. Мой кулак – с активированным взрывным кастетом – вошёл ему в грудь, и взрыв разорвал его на куски, забрызгав всё вокруг чёрной, вонючей жижей.

Командир взревел снова – на этот раз в ярости. Он отшвырнул одного из своих, что замешкался, и бросился на меня сам. Его техно-клинок, раскалённый до белого свечения, описал дугу, целя в шею. Я парировал Орионом, и лезвия скрестились, высекая сноп искр. Сила удара была чудовищной – я почувствовал, как сервоприводы в правой руке взвыли от перегрузки. Но я был быстрее.

Я поймал его на развороте – левая рука с крюком-хлыстом обвилась вокруг его запястья, и я дёрнул, вырывая оружие. Он зашипел, раззявил пасть, полную острых, как иглы, зубов, и попытался вцепиться мне в горло. Я не дал ему шанса. Орион вошёл ему в грудь по самую рукоять, и он рухнул на колени, заливая бетон чёрной кровью.

- “Слабак.” – вырвалось у меня. Я выдернул клинок и уже разворачивался к новым целям.

Рептилоиды, потеряв командира, дрогнули. Они не побежали – их культура не позволяла бежать. Особенно такой элите как они. Но их атаки всё равно стали хаотичными, лишёнными той смертоносной слаженности, что была минутой раньше. Рыцари Ордена, воспользовавшись этим, ударили с фланга, и их мечи, зачарованные магией, рубили ящеров, как серпы – траву. Я не остался в стороне. “Зевсы” в обеих руках плевались шариками и молниями, выкашивая тех, кто пытался перегруппироваться.

А потом из дыма вышли Чешконы.

Их было двадцать – метрового роста, с панцирями, усиленными имперской бронёй, и энергетическими щитами, за которыми они прятались, как в крепости. Они шли стеной – медленно, неумолимо, и их щиты были сомкнуты так плотно, что не оставалось ни единой щели. Они не стреляли. Они просто шли, оттесняя нас к ангарам, и каждый их шаг отдавался в бетоне глухим, тяжёлым ударом.

Чешконы – странные существа. За месяцы войны я так и не понял их до конца. Иногда они были трусливы – бросали позиции, прятались за спинами союзников, молили о пощаде. Но иногда, особенно когда их прижимали к стенке, они становились самыми опасными солдатами Империи. Их маленький рост не делал их слабее. Их щиты были почти непробиваемы. А их решимость – когда она просыпалась – была сравнима только с решимостью обречённых.

- “Скелеты! Вперёд! Прорвать строй!” – заорал я, понимая, что если они дойдут до линии обороны, то передавят наших числом.

Мёртвые бросились на щиты. Первая волна разбилась – чешконские энергетические пистолеты, стрелявшие из-под щитов, косили их одного за другим. Вторая волна тоже. Третья дошла – десяток скелетов врезался в центр строя, и их клинки застучали по энергетическим полям, высекая фонтаны искр. Один из щитов мигнул, не выдержав, и погас. Скелет, что прорвался, отсёк чешкону голову, прежде чем рухнуть под сосредоточенным огнём.

Я воспользовался брешью. Рывок – и я внутри их строя. Орион в правой руке разрубил панцирь ближайшего чешкона, как бумагу. Левый “Зевс” разрядил магазин в спины тех, кто ещё держал строй. Чешконы закричали – кто-то от страха, кто-то от ярости, и их строй рассыпался. Рыцари довершили разгром.

- “Не останавливаться! Вперёд!”

Но Империя не дала нам передышки. Едва чешконы дрогнули, как слева, из пролома в стене ангара, выскочили Скорпы. Пятнадцать скорпионо-людей с кислотными хвостами, что нервно подёргивались, разбрызгивая капли, и клешнями, способными перекусить стальную балку. Они не лезли в лоб – они рассыпались, используя каждый контейнер, каждую груду обломков как укрытие. Хитрые твари. За месяцы войны я узнал их тактику: они не любят открытого боя, предпочитая держать темп, комбинируя атаки хвостом, клешнями и челюстями в смертоносные комбо.

Первый удар – хвост, целящий в ноги. Я перепрыгнул. Второй – клешня, метящая в корпус. Я ушёл в сторону. Третий – челюсти, раскрывающиеся под неестественным углом, целящие в лицо. Я встретил их выстрелом из дробовика в упор. Картечь разнесла голову скорпа, и он рухнул, заливая бетон кислотой, что прожигала даже камень.

Но пока я разбирался с одним, двое других зашли в тыл моим рыцарям. Я услышал крик – и, обернувшись, увидел, как один из людей падает, зажимая культю: клешня скорпа отсекла ему руку по локоть. Второй рыцарь пытался прикрыть раненого, но третий скорп уже заходил с фланга, его хвост заносился для удара.

Я выхватил “Деструктор”. Режим “Шквал” – четыре секунды непрерывной стрельбы. Вольфрамовые иглы прошили строй скорпов, разрывая хитин, плоть, внутренности. Трое рухнули замертво. Остальные отступили, перегруппировываясь, шипя и щёлкая клешнями. Они не боялись – они перестраивались. И я знал, что через минуту они снова ударят.

Я не стал ждать. Прыжок – и я на крыше ближайшего ангара, перекат, ещё прыжок, и вот я уже в тылу у них. Орион вышел из ножен с протяжным, певучим звоном, и мир окрасился в зелёный.

Первый Униботек даже не успел обернуться. Клинок отсёк ему голову, и тело рухнуло, заливая бетон гидравликой. Второй развернулся, вскидывая винтовку, но я выстрелил из “Зевса” в упор – шарики вошли в грудную пластину, молния доделала остальное. Третий, четвёртый, пятый – я перестал считать. Это была не битва. Это была работа. Скучная, монотонная работа, каждая секунда которой отдаляла меня от настоящей цели.

Той, что ждала на борту “Освободителя”.

Той, ради которой я прошёл через ад Метронуи, через ледяные пустоши, через эту бесконечную бойню у горящего аэродрома.

Император. Кирсанов. Человек, превращённый Виктором в киборга. Последний, кто называл себя императором старой Империи и имел на это право. Тот, кто создал систему, уничтожившую всё, что я любил. Тот, кто дал Дельте власть, а Гамме – безнаказанность. Тот, кто сейчас сидит на мостике своего летающего монстра и, возможно, даже не подозревает, что я здесь.

Что я иду.

ВУММПы в ладонях загудели, перегружаясь от очередного скачка напряжения. Я сжал кулаки, чувствуя, как сервоприводы протестуют.

Я хотел бежать прямо сейчас. Бросить всё – этих солдат, эту битву, этот аэродром – и пробиваться к крейсеру в одиночку. Рвать имперцев голыми руками. Добраться до мостика и посмотреть в глаза Кирсанову, прежде чем размозжить ему череп.

Но я не мог.

Нужно было закончить здесь. Нужно было удержать аэродром. Нужно было дождаться Граусэма. Без него план рушился – а без плана я мог и не добраться до Императора вообще.

Я ненавидел ждать.

- “Не останавливаться! Вперёд”

Рыцари Ордена, воодушевлённые тем, что их символ всё ещё сражается, ударили с удвоенной яростью. Скелеты, ведомые некромантскими чарами, сомкнули ряды и двинулись вперёд, принимая на себя огонь. Голебрасы – я видел их краем оптики, каждый причудливее другого – зашли с фланга и вырезали остатки имперского заслона.

Через пятнадцать минут всё было кончено.

Аэродром был наш.

Я стоял посреди взлётной полосы, глядя на то, что осталось от моего войска. Скелетов – меньше двадцати. Живых – четырнадцать, из них пятеро ранены. Рыцари Ордена, те, что выжили, собирали трофеи и добивали раненых имперцев. Никто не пел. Только тишина, нарушаемая гулом далёких разрывов и воем ветра.

И шаги.

Тяжёлые, размеренные, с лёгким металлическим отзвуком. Я узнал их раньше, чем увидел его.

Граусэм вышел из дыма, как призрак – безупречный, несмотря на творящийся вокруг ад. Его синий мундир был испачкан сажей, на костяном черепе красовалась свежая царапина, но голографические глаза горели ровным, холодным светом. В правой руке он сжимал трость-клинок, с лезвия которой ещё стекало что-то тёмное. За его спиной, в разрывах дыма, угадывались силуэты Голебрасов – его личная гвардия, те, кому он доверял прикрывать свою спину.

- “Ты пунктуален, Муэрто. Я рассчитывал, что ты доберёшься на час позже. Приятно ошибаться, когда ошибка – в твою пользу.”

- “Я торопился. У тебя кровь на клинке?”

Граусэм опустил взгляд на трость, будто только сейчас заметил.

- “Ах, это. Пара настырных рептилоидов на восточном складе. Решили, что могут задержать меня. Я преподал этим ящеркам урок.”

Он извлёк из рукава безупречно белый платок, промокнул лезвие и небрежно отбросил ткань в сторону.

- “Я координировал оборону с противоположного конца аэродрома. Твои люди отвлекли на себя основной удар – мои смогли зачистить склады и удержать транспортники.”

Он окинул взглядом то, что осталось от моего войска, и я заметил, как его голографические глаза на секунду задержались на трупах Рептилоидов, на разрубленных панцирях Чешконов, на дымящихся ошмётках Скорпов.

- “Впечатляющая бойня. Ты превзошёл себя.”

- “Это не бойня. Это была рутина. Где Император?”

Граусэм издал тот самый скрежещущий звук, который заменял ему смех.

- “Прямо к делу. Всегда это ценил. Кирсанов на мостике “Освободителя”. Я чую его – старую сталь, старую кровь, старую гордость. Он знает, что я иду. Возможно, даже ждёт.”

Он сделал паузу, и его голографические глаза – свастика и трещина – полыхнули холодным, синим светом. В этом свете не было ни страха, ни сомнения. Только предвкушение. То самое, с которым старый дуэлянт выходит на барьер, зная, что сегодня – тот самый, заветный раз.

- “Транспорты готовы. Десять бортов, как я и обещал. Из них восемь на ходу, два мы подлатали прямо во время боя – техники совершили чудо, я обязательно кого-нибудь из них награжу за героизм. Вылет через пятнадцать минут. Как только поднимешься на борт, я перешлю тебе полную схему крейсера и маршрут к реактору. Дальше – ты знаешь.”

Я смотрел на него. На этот костяной череп, покрытый свежей царапиной. На безупречный мундир, испачканный сажей. На трость-клинок, с которой ещё капало что-то тёмное. Он говорил о том, что Император ждёт его – и это не было бравадой. Это была констатация факта. Два старых врага, два реликта давно ушедшей эпохи, два игрока, чья партия затянулась на десятилетия. И сегодня один из них не вернётся.

- “Я так полагаю полетим мы на разных транспортниках, верно?”

Граусэм издал тот самый скрежещущий звук, который заменял ему смех – сухой, как кости, составлявшие его лицо.

- “Именно. Ты со своей группой – на одном. Я с Голебрасами – на другом. Если один транспорт подобьют, у второго останется шанс добраться до цели. Элементарная логика выживания. К тому же... мне нужно побыть одному перед дуэлью. Подготовиться. Собраться с мыслями. Даже у бессмертных есть свои ритуалы, Муэрто. Не всем же быть машинами для убийств без тени сомнения.”

Он не дожидался ответа. Развернулся и зашагал к дальнему транспорту, где его уже ждали Голебрасы – три фигуры, застывшие у трапа, как статуи. Их корпуса, собранные из обломков имперской техники, хитина Миклоидов и того, что они сами называли “трофеями”, тускло блестели в свете пожаров. Один – массивный, с многоствольным пулемётом вместо правой руки, уже поднимался на борт. Второй – лёгкий, с двумя клинками за спиной, замер у трапа, ожидая командира. Третий, снайпер, сидел на корточках у шасси и что-то подкручивал в своей винтовке.

Смотря на них меня не покидало ощущение что я их уже где-то видел.

Я проводил их взглядом и развернулся к своим.

Живых осталось четырнадцать. Из них пятеро ранены, но держались на ногах – из упрямства, из ненависти, из того древнего инстинкта, который заставляет цепляться за жизнь даже тогда, когда она уже не стоит того. Скелетов – около двадцати. Достаточно, чтобы загрузить транспорт. Недостаточно, чтобы выжить. Кажется ещё несколько присоединилось к нам во время битвы, или мне кажется…

- “Грузимся. Раненые – в центр, скелеты – по периметру. Задача прежняя: не отставать, не геройствовать, убивать.” – приказал я.

Рыцари Ордена двинулись к трапу без лишних слов. Тот самый молодой, что кричал “Рассвет”, прошёл мимо меня, и я заметил, что его руки больше не дрожат. Он перестал бояться. Или просто устал бояться – что, в сущности, одно и то же.

Я поднялся на борт последним. Внутри пахло металлом, машинным маслом и той особенной, въедливой вонью, которой пропитаны все военные машины, прошедшие через ад. Вдоль стен – откидные сиденья. Скелеты заняли места у дальней переборки – им было всё равно, где сидеть. Живые жались ближе к кабине, подальше от мёртвых, хотя какая разница, если через полчаса все они могут стать одинаково мёртвыми

Я остался стоять у открытого люка, глядя на взлётную полосу, которая уходила в темноту, туда, где за холмами, за лесами, за самой линией горизонта пульсировало багровое зарево – Фаренгейт всё ещё горел. Где-то там, в этом аду, умирали тысячи. Наши. Их. Какая разница. Смерть не различает флагов и эмблем. Она просто приходит и забирает своё.

Двигатели взревели громче, переходя с холостого хода на взлётный режим. Транспорт дрогнул, отрываясь от земли, и мир за иллюминатором качнулся, поплыл, превращаясь в размытое пятно серого, чёрного и багрового.

Мы поднимались в небо, которое принадлежало Империи.

Первые минуты полёта прошли в тишине, нарушаемой только рёвом двигателей и редкими переговорами пилотов по внутренней связи. Я стоял в кабине, глядя на то, как земля уходит вниз, превращаясь в карту, на которой не было ни границ, ни названий – только огонь, только дым, только бесконечные, пульсирующие линии фронтов, которые сливались в одну сплошную, кровоточащую рану на теле этого мира.

А потом нас заметили.

Первый истребитель вынырнул из облаков слева – стремительный, угловатый, с имперскими эмблемами на крыльях, которые сверкали в свете пожаров, как клеймо на теле раба. Он зашёл с фланга, и его пушки уже разворачивались, целясь в кабину пилота.

- “Воздушная цель! Слева!” – голос пилота сорвался на крик.

Бортовой стрелок – молодой парень с перекошенным от ужаса лицом – вцепился в турель и открыл огонь. Очередь прошла мимо, и имперский истребитель, не снижая скорости, выпустил ракету. Она пошла прямо на нас – я видел её траекторию, видел, как она приближается, и в эти секунды, растянувшиеся в вечность, мой процессор работал на пределе, просчитывая варианты, которых не было.

Пилот рванул штурвал вправо, и транспорт заложил такой вираж, что меня швырнуло на переборку. Скелеты, не пристёгнутые (кому придёт в голову пристёгивать мёртвых?), посыпались с сидений, как костяные куклы из разбитого ящика. Живые вцепились в крепления, и кто-то – кажется, молодой эльф с перевязанной головой – закричал. Ракета прошла в метре от крыла и взорвалась где-то позади, осыпав корпус осколками, которые забарабанили по броне, как град по жестяной крыше.

Я поднялся в кабину. Стрелок всё ещё палил из турели, но его очереди уходили в пустоту – истребитель был слишком быстрым, слишком манёвренным. Он заходил на второй круг.

- “Открой люк.” – приказал я пилоту.

- “Что?!”

- “Открой. Люк. Живо.”

Пилот дёрнулся, его руки на штурвале дрогнули, но спорить он не стал. За месяцы войны даже самые тупые из живых усвоили: когда я отдаю приказ таким тоном, лучше выполнить его сразу, а вопросы задавать потом. Если будет кому их задавать.

Люк с шипением ушёл в сторону, и в кабину ворвался ветер – ледяной, колючий, с запахом гари и озона, который на такой высоте казался почти чистым, почти свежим, почти как воздух над пустошами Фиониза до того, как Империя присвоила его себе. Я ухватился левой рукой – чёрно-красной, его рукой – за край проёма, и крюк-хлыст с тихим щелчком обвился вокруг поручня, фиксируя меня.

Имперский истребитель заходил на второй круг. Я видел его – угловатый силуэт на фоне багрового неба, хищный, стремительный, с пилотом, который уже праздновал лёгкую добычу. Ещё один транспорт Альянса, набитый скелетами и отчаявшимися смертниками. Ещё одна строчка в отчёте. Ещё одна победа, приближающая светлое будущее.

Он ошибался.

Я вырвал гранатомёт из рук одного из солдат, что сидел на своём месте, парень даже не успел удивиться, просто пошатнулся, прижимаясь к креслу, и его глаза, расширенные от ужаса, смотрели на меня, как на бога, спустившегося с небес, чтобы покарать грешников. Гранатомёт был имперским, трофейным – тяжёлым, с магазином на четыре заряда. Я вскинул его к плечу.

Я прыгнул.

Ветер ударил в корпус с такой силой, что сенсоры на мгновение зашкалило – скорость, высота, давление, всё смешалось в один сплошной, вибрирующий гул, от которого закладывало процессор. Но я не обращал внимания. Мир сузился до одной точки – угловатого силуэта имперского истребителя, который заходил на третий круг, даже не подозревая, что добыча сама идёт к нему в пасть.

Крюк-хлыст на левой руке держал крепко. Я висел над бездной, раскачиваясь на ветру, как маятник, и считал. Дистанция. Скорость сближения. Поправка на ветер. Поправка на то, что пилот имперской машины слишком уверен в своём превосходстве, слишком расслаблен, слишком верит в незыблемость порядка, который он защищает.

Заряд ушёл точно в стык между крылом и фюзеляжем – туда, где броня была тоньше всего, а топливные магистрали проходили в сантиметре от обшивки. Истребитель вспыхнул, как спичка, разбрасывая вокруг себя снопы искр и горящих обломков. Пилот даже не успел катапультироваться – я видел краем оптики, как его силуэт на секунду мелькнул в кабине, объятой пламенем, и исчез навсегда.

Крюк дёрнулся, втягивая меня обратно. Я влетел в люк, перекатился по полу кабины и вскочил на ноги, даже не запыхавшись. Гранатомёт, разряженный наполовину, я сунул обратно в руки ошарашенному солдату. Пилот смотрел на меня, открыв рот. Стрелок забыл про турель. Кто-то из живых, кажется, аплодировал.

- “Доложи потери.” – приказал я, игнорируя взгляды.

Пилот моргнул, приходя в себя, и его пальцы забегали по приборам.

- “Транспорт номер три сбит… транспорт номер шесть тоже… седьмой потерял двигатель, пытается дотянуть…” – голос его дрожал, но он держался. Молодец. Иногда живые удивляли меня своей способностью не ломаться даже тогда, когда всё вокруг рушилось.

Шесть из десяти. Четыре транспорта ещё в воздухе, и один из них – с повреждённым двигателем, который вряд ли долетит. Но остальные три продолжали идти – три угловатых силуэта на фоне багрового неба, упрямо прущие вперёд, к цели, которая становилась всё ближе с каждой секундой.

А потом я увидел его.

“Имперский Освободитель” закрывал собой полнеба. Когда мы подлетали с востока, он казался просто огромным – теперь, вблизи, он был необъятным. Крейсер висел в воздухе, как спящий бог, равнодушный к муравьям, копошащимся у его ног. Его броня – тёмно-серая, почти чёрная, с проблесками голубоватого света в стыках между пластинами – уходила ввысь, теряясь в облаках, и казалась бесконечной. Орудийные башни, каждая размером с небольшой дом, медленно поворачивались, отслеживая цели, но нас пока не видели – или считали слишком незначительными, чтобы тратить на нас боеприпасы.

Транспорт тряхнуло. Пилот выругался сквозь зубы, и я услышал, как где-то в хвосте машины что-то противно заскрежетало – осколки, которыми нас осыпало после взрыва истребителя, всё же повредили обшивку. Но двигатели держали. Пока.

- “Заходим на посадку! Держитесь!” – голос пилота сорвался на крик.

Перед нами, в брюхе “Освободителя”, открывались ангары. Огромные, зияющие отверстия в броне, из которых лился ровный, белый свет – свет жизни, света порядка, света, который мы пришли погасить раз и навсегда. Внутри угадывались силуэты других кораблей – транспортников, истребителей, десантных капсул, которые готовились к вылету или только что вернулись. Техники сновали между ними, как муравьи, и их фигуры казались крошечными на фоне этого циклопического сооружения. Никто не ожидал атаки. Никто не верил, что враг посмеет сунуться в самое сердце имперской мощи.

Им предстояло дорого заплатить за свою самонадеянность.

Транспорт влетел в ангар, едва не задев крылом край проёма. Шасси ударились о металлический настил с таким грохотом, что у меня на секунду сбились сенсоры. Мы проскользили по полу, разбрасывая искры, и замерли, врезавшись носовой частью в какой-то ящик с оборудованием. Позади, в проёме ангара, появился второй транспорт. Третий – тот, что с повреждённым двигателем – попытался сесть, но его занесло, и он рухнул на бок, разбрасывая во все стороны обломки и тела. Кто-то из наших выжил – я слышал крики и выстрелы, доносящиеся из его чрева. Но времени на спасательные операции не было.

Я выпрыгнул из люка первым, ещё до того, как шасси коснулись пола. Орион вышел из ножен с протяжным, певучим звоном, и мир вокруг меня окрасился в оттенки угрозы, которые “Шершень” услужливо подсвечивал алым. Десятки целей. Сотни. Ангар был огромен, и он кишел имперцами.

Техники – люди, гномы, жукалюды разных подвидов – замерли у своих рабочих мест, не веря глазам. Они не ожидали увидеть здесь врага. Они думали, что война идёт где-то там, внизу, за многие километры отсюда, и что они в безопасности, под защитой самой мощной военной машины, когда-либо созданной Империей. Иллюзия безопасности – самая опасная из всех иллюзий. Она заставляет забыть, что смерть всегда рядом. Что она терпелива. Что она умеет ждать.

Я не дал им времени опомниться.

- “ОГОНЬ!” – заорал я, и мой голос, усиленный динамиками и эхом, прокатился по ангару, как удар грома.

Скелеты, высыпавшие из транспортов, открыли огонь одновременно. Десятки стволов плевались свинцом, энергией, зачарованными стрелами. Первые ряды имперцев рухнули, даже не успев понять, что происходит. Те, кто стоял дальше, бросились к оружейным шкафам, к тревожным кнопкам, к укрытиям – но было поздно. Живые солдаты Альянса, ведомые яростью и отчаянием, хлынули в ангар, как волна, сметающая всё на своём пути.

Я врубился в их ряды первым. Униботек с гаечным ключом – отсёк руку, добил в голову. Рептилоид-сержант – вырвал оружие вместе с кистью, размозжил череп. Жукалюд-инженер – я прошёл мимо, скелеты доделали работу. Десятки смертей, и каждая отпечатывалась в процессоре с той же холодной методичностью, с какой бухгалтер подбивает счета. Ни ярости, ни удовольствия. Только работа.

А потом я увидел его.

Граусэм спускался по трапу своего транспорта с грацией аристократа, прибывшего на бал с небольшим опозданием. Его трость-клинок ещё не была обнажена, но голографические глаза уже сканировали ангар, оценивая дистанции, углы атаки, слабые места в обороне. За его спиной, как три боевых пса, спущенных с поводка, рассыпались Голебрасы. Тот, что с пулемётом, занял позицию у трапа и открыл шквальный огонь по группе имперцев, пытавшихся организовать оборону у дальнего выхода. Тот, что с двумя клинками, рванул вперёд и исчез в дыму – только вспышки его лезвий отмечали путь. Снайпер остался у транспорта, методично снимая техников, которые пытались добраться до тревожных кнопок.

Сам Граусэм направился ко мне. Его шаги по металлическому настилу отдавались в гуле боя ритмичным, почти музыкальным перестуком.

- “Достойное начало. Теперь – разделяемся.”

Я кивнул. Мы знали план. Мы знали свои цели.

- “Мои Голебрасы прикроют тебя на первом отрезке.” – продолжил он.

- “Тот, что с пулемётом – его зовут Грэг, если тебе интересно – пойдёт с твоим авангардом. Ему всё равно, в кого стрелять, лишь бы патронов хватало. А мне они понадобятся позже, когда я пойду на мостик. Так что не трать их зря.”

- “Не буду.” – ответил я.

- “Ты уверен, что справишься с Императором в одиночку?”

Граусэм издал тот самый скрежещущий звук. На этот раз в нём слышалось что-то новое – не насмешка, а… предвкушение?

- “Я ждал этого момента с тех пор, как Виктор прервал нашу дуэль. Десятилетия, Муэрто. Десятилетия я собирал знания, артефакты, союзников – всё для того, чтобы однажды снова встретиться с Кирсановым. Карты я приберегу для него. Он заслуживает увидеть всё, на что я способен. В конце концов, он – один из немногих, кто может оценить моё искусство по достоинству.”

Он сделал паузу, и его голографические глаза полыхнули ярче.

- “Кроме того... у нас с ним есть незаконченный разговор. О старых временах. О старых ошибках. Ты не поймёшь, Муэрто. Ты слишком молод.”

Он развернулся и зашагал к дальнему выходу из ангара, туда, где, согласно схеме, находились лифты, ведущие на верхние палубы – к мостику, к Императору, к финалу его столетнего ожидания. Его Голебрасы – те двое, что остались – последовали за ним, как тени.

Я смотрел ему вслед и думал о том, увижу ли я его снова. Вероятность была невелика. Но Граусэм прожил столько лет не благодаря удаче – он был слишком умён, слишком подготовлен, слишком... безумен, чтобы умереть просто так. Если кто-то и мог убить Императора, то это он.

А если не мог – тогда это сделаю я.

Я развернулся к своим солдатам.

- “Мы двигаемся к реактору. Скелеты – в авангарде. Живые – в центре. Грэг – ты со мной. Не отставать. Не геройствовать. Убивать.”

Голебрас с пулемётом издал низкий, утробный гул, который, кажется, должен был означать согласие. Или предвкушение. У него это было трудно разобрать.

Мы двинулись в глубь “Имперского Освободителя”.

АКТ 2 /// Глава 29 "Империя наносит ответный удар" /// Часть 2 "Смерть эпохи"

Коридоры “Имперского Освободителя” встретили нас стерильной тишиной, которая давила на сенсоры сильнее любого шума. Шаги отряда – металлические, костяные, живые – отдавались в бело-серых стенах приглушённым эхом, и каждый звук казался здесь чужеродным, как крик в храме. Свет был ровным, холодным, без теней – имперские инженеры не терпели неопределённости. Даже лампы здесь подчинялись порядку.

Технический сектор, по которому мы двигались, напоминал внутренности гигантского организма, только вместо крови по артериям текла энергия Хаоса. Трубопроводы тянулись под потолком, пульсируя голубоватым свечением – ритмично, как сердцебиение. Вентиляционные шахты гудели, нагнетая воздух, который пах озоном и чем-то сладковатым – стандартная имперская смесь для поддержания боевого тонуса, вызывающая у органиков лёгкую эйфорию и притупляющая страх. На стенах – маркировка, схемы эвакуации, предупреждающие знаки. Всё на своих местах. Всё подчинено единому замыслу.

Грэг шёл впереди, его многоствольный пулемёт сканировал пространство с той особенной, хищной настороженностью, которая бывает только у машин, созданных для бесконечной войны. За ним – скелеты, их синие огоньки в глазницах горели ровно, без эмоций. Живые – по центру, прикрытые костяным авангардом. Я замыкал строй, и “Шершень” рисовал передо мной карту угроз: красные точки пульсировали где-то на периферии, но пока не приближались. Империя ещё не поняла, что враг уже внутри.

Первая стычка произошла на развилке, где технический коридор расширялся, образуя нечто вроде транспортной развязки. Два DT-2 стояли на посту у лифтовой платформы – стандартные модели, скучающие, расслабленные. Но рядом с ними, на стенах и потолке, замерли пять фигур, которых я узнал мгновенно.

Жукалюды. Но не те, что я видел в обычных имперских городах – не гражданские, не беженцы, не рабочие заводов. Это были Ульмарисы. Тонкие, высокие, с непропорционально длинными конечностями, которые заканчивались большими ступнями тетраидной формы, прилипшими к вертикальным поверхностям. Их крылья – полупрозрачные, с металлическим отливом – вибрировали, создавая высокочастотный гул, от которого у живых, наверное, сводило зубы. Фасеточные глаза, занимавшие почти половину вытянутых голов, смотрели на нас без эмоций – только расчёт, только оценка дистанции, только выбор первой жертвы.

Они не ждали. Они атаковали с потолка – без крика, без предупреждения, просто сорвались вниз, как капли ядовитого дождя. Первый Ульмарис обрушился на ближайшего скелета, вонзив в его череп зазубренный стилет. Кость хрустнула, синий огонёк погас, и мёртвый солдат рассыпался на части, даже не успев замахнуться клинком. Второй, не касаясь пола, метнул сгусток липкой субстанции из железы на запястье – снаряд ударил рыцаря в плечо, и броня зашипела, разъедаемая кислотой.

- “Рассредоточиться! Не дайте им зайти сверху!” – рявкнул я.

Сам я рванул вперёд. Первый Ульмарис – тот, что убил скелета – попытался взлететь обратно к потолку, его крылья зажужжали, поднимая тело. Левый револьвер выплюнул клинок – трос обвился вокруг его лодыжки, и я дёрнул, швыряя насекомоподобного бойца об пол с такой силой, что хитиновый панцирь треснул. Орион отсёк ему голову прежде, чем он успел пошевелиться. Чёрная, вонючая жижа брызнула на стены.

Второй Ульмарис выстрелил кислотной железой. Я ушёл перекатом – сгусток разъел стену там, где я только что был, оставив дымящуюся воронку в металле. Ответный выстрел из “Зевса” разнёс его грудную пластину, и молния, танцующая между шариками, поджарила внутренности.

Третий и четвёртый попытались взять меня в клещи – один сверху, другой с фланга. Слаженно. Опасно. Они явно тренировались воевать вместе. Я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом, и магнитный импульс отбросил флангового в стену с такой силой, что его крылья сломались, как сухие ветки. Верхний спикировал, целя стилетом в шею – Орион встретил его клинок, и я, используя инерцию его же атаки, провернулся вокруг оси и всадил лезвие ему в брюхо по самую рукоять. Он задёргался, застрекотал – и затих.

Пятый попытался бежать. Грэг срезал его очередью из пулемёта, и изрешечённое тело рухнуло на пол, заливая бетон чёрной кровью.

DT-2, которые стояли на посту, даже не успели вступить в бой. Скелеты навалились на них толпой – одного разорвали на части, второго прижали к стене, и рыцари добили его выстрелами в голову.

- “Что это за твари?” – выдохнул один из рыцарей, тот самый молодой, с винтовкой. Его броня всё ещё дымилась в месте попадания кислоты.

- “Жукалюды. Подвид Ульмарисы. Быстрые, любят высоту. Бейте по крыльям – без них они теряют манёвренность. И не давайте им стрелять кислотой – попадание в сочленение брони означает ампутацию конечности, если не хотите, чтобы вас разъело заживо.”

Я оглядел отряд. Скелетов осталось четырнадцать. Живых – двенадцать. Потери были минимальными, но это только начало. Дальше будет хуже.

Мы двинулись дальше.

Коридор, ведущий к грузовому лифту, оказался длинным и узким – настоящая кишка, зажатая между техническими шахтами. Стены здесь были не гладкими, а ребристыми, с выступающими балками перекрытий и пучками кабелей, которые тянулись под потолком, как лианы в бетонных джунглях. “Шершень” фиксировал цели впереди – много целей. Империя стягивала силы к точке прорыва.

Первыми нас встретили Шуртулуты.

Они вышли из боковых проходов без спешки, без суеты – четыре массивные фигуры, похожие на жуков-носорогов, вставших на две ноги. Их круглые тела были покрыты толстым хитиновым панцирем, который даже на вид казался прочнее имперской брони. Ноги – короткие, мощные, с широкими ступнями, от которых дрожал пол при каждом шаге. Руки – тонкие, несуразные по сравнению с остальным телом, но с двумя пальцами, которые сжимали оружие с неестественной, пугающей силой. Один держал роторный пулемёт – пехотную версию, которую обычно ставят на технику. Второй – тяжёлый дробовик, ствол которого пульсировал алым. Третий и четвёртый – массивные щиты из композитного сплава, за которыми они прятались, как за крепостными стенами.

- “Щитовики прикрывают стрелков. Классика. Скелеты – в лоб, отвлечь внимание. Живые – за мной, обходим слева.”

Я побежал, не дожидаясь подтверждения. Стена слева была ребристой – достаточно, чтобы использовать ВУММПы. Магнитный импульс дёрнул меня вверх, и я пробежал по вертикальной поверхности, огибая строй Шуртулутов по дуге. Пулемётчик развернулся, пытаясь достать меня очередью – пули выбили искры из балок над головой. Поздно.

Я спрыгнул ему за спину. Орион отсёк правую руку – ту, что держала пулемёт. Шуртулут взревел – низко, утробно – и попытался ударить меня левой. Удар был медленным, предсказуемым. Я ушёл вниз и всадил клинок в стык между панцирем и ногой. Он рухнул на колено, заливая пол чёрной кровью. Добил выстрелом из “Зевса” в голову.

Дробовик развернулся ко мне. Его ствол уже наводился, и я не успевал уйти. Спас Грэг – его пулемётная очередь прошила Шуртулута сбоку, и тот пошатнулся, теряя прицел. Выстрел дробовика ушёл в потолок, разнеся пучок кабелей, которые заискрили и рухнули вниз, осыпая всех дождём искр.

Щитовики перестроились, прикрывая друг друга. Скелеты уже наседали на них спереди, их клинки стучали по композитным щитам, высекая фонтаны искр. Один щит треснул. Второй держался. Я выхватил “Деструктор” – режим “Шквал”. Четыре секунды.

Иглы с визгом впились в щиты, пробивая композит, хитин, плоть. Оба Шуртулута рухнули почти одновременно – их тела были изрешечены насквозь.

- “Вперёд! Не останавливаться!”

Мы двинулись дальше. Скелетов осталось десять. Живых – одиннадцать. Грэг, перезаряжавший пулемёт на ходу, одобрительно прогудел.

Коридор вывел нас в зону, которая разительно отличалась от всего, что я видел раньше. Жилой сектор “Освободителя” был… городом. Настоящим городом, только втиснутым в чрево летающего монстра. Высокий – метров тридцать – потолок терялся в сетке балок и светильников, которые сияли так ярко, что имитировали дневной свет. Вместо улиц – широкие проходы между зданиями. Вместо неба – серый металл, расписанный голограммами облаков.

Дома здесь были не просто декорациями. Трёхэтажные, четырёхэтажные, с окнами, в которых горел свет, с вывесками магазинов на первых этажах, с балкончиками, на которых сушилось бельё. Гражданские – те, кто обслуживал крейсер – жили здесь. Работали здесь. Растили детей. И сейчас они прятались за закрытыми дверями, выглядывая из окон с ужасом, который был мне знаком.

Я не смотрел на них. Не цель.

Сопротивление здесь было ожесточённым. Империя бросила на защиту жилого сектора смешанные отряды: DT-2, Чешконы с тяжёлыми щитами, Рептилоиды-снайперы, занявшие позиции на крышах, и новые Жукалюды – Сапиеокры.

Эти были другими. Человекоподобные, с лицами, на которых читались эмоции – страх, решимость, злоба. Они не прятались за щитами, не висели на потолках. Они шли в ближний бой с техно-клинками в руках, и их фехтовальные стойки говорили о месяцах, если не годах, тренировок.

Один из них – высокий, с гребнем на голове, выкрашенным в цвета Империи – вышел вперёд. Его клинок, длинный и узкий, пульсировал зелёным. Он указал им на меня.

- “Ты – Винсент Муэрто. Символ Ненависти. Один из всё ещё живых “Апостолов Хаоса”. Я слышал о тебе. Говорят, ты не знаешь поражений. Сегодня узнаешь.”

- “Ещё как знаю.”

Он атаковал первым. Быстро. Очень быстро. Его клинок описал дугу, целя в шею – классический выпад, отточенный до совершенства. Я парировал Орионом, и лезвия скрестились, высекая сноп искр. Он не отступил – сразу перешёл в серию: укол в корпус, укол в бедро, рубящий по ногам. Я отступал, парируя, и каждый блок отдавался в руке глухой вибрацией. Он был хорош.

Но я был лучше.

Я поймал его на четвёртом ударе – левая рука с крюком-хлыстом обвилась вокруг его клинка, и я дёрнул, вырывая оружие. Он не растерялся – выхватил из-за пояса кинжал и попытался вонзить его мне в живот. Я встретил его коленом. Бронированная чашечка врезалась в его грудную пластину, и он сложился пополам, хватая ртом воздух.

- “На словах – Лев Толстой, а на деле…” – сказал я, глядя ему в глаза. Он смотрел на меня, и в его фасеточных глазах не было страха – только ненависть. Чистая, концентрированная ненависть, которую я слишком хорошо знал. Я уважал это. Но уважение не спасает от смерти.

Орион отсёк ему голову.

Остальные Сапиеокры бросились в бой. Рыцари Ордена встретили их стеной щитов и огнём из винтовок. Скелеты врубались в ряды Чешконов, жертвуя собой, чтобы пробить бреши в обороне. Грэг поливал огнём снайперов на крышах, заставляя их менять позиции.

Его пулемёт ревел, как раненый зверь, и трассеры выписывали в воздухе смертоносные узоры. Один Рептилоид рухнул с крыши, пересчитывая головой балконы – его тело шмякнулось о мостовую с влажным, окончательным хрустом. Второй попытался переползти за вывеску, но очередь Грэга прошила и вывеску, и снайпера, и стену за ним.

Я не смотрел на это. Я уже был в гуще.

Сапиеокры атаковали слаженно – трое с клинками, двое с энергетическими револьверами. Они не лезли в лоб, как Шуртулуты, не висели на потолках, как Ульмарисы. Они двигались как отряд, прикрывая друг друга, и в их тактике чувствовалась школа. Не имперская муштра – что-то старше. Что-то из тех времён, когда Жукалюды ещё не были частью Империи, но уже умели убивать.

Первый выстрелил из револьвера – заряд прошёл над плечом, оплавив край наплечника. Второй рванул с фланга, целя клинком в коленный сустав. Я ушёл перекатом и с разворота отсёк ему ногу по бедро. Он рухнул, заливая мостовую чёрной кровью, но его напарник уже заходил с другой стороны.

Я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом – магнитный импульс ударил его в грудь, отбрасывая в витрину магазина. Стекло брызнуло фонтаном осколков, и Сапиеокр исчез внутри, сметая стеллажи с каким-то барахлом. Я не стал проверять, жив ли он – скелеты, что прорвались следом, сделали это за меня.

Оставшиеся трое перегруппировались. Тот, что с гребнем, лежал обезглавленный у моих ног, но его сородичи не дрогнули. Они смотрели на меня с той же ненавистью, что и он – чистой, концентрированной, древней. Я уважал это. Но уважение не спасает от смерти.

- “Вперёд. Не задерживаться.” – скомандовал я.

Мы пробивались через жилой сектор, оставляя за собой трупы и разрушения. Гражданские прятались по подвалам, и я не тратил на них боеприпасы. Не цель.

Грузовой лифт нашёлся в конце “улицы” – массивная платформа, способная поднять танк или два десятка пехотинцев в полной броне. Стены шахты уходили вверх, теряясь в сетке балок и кабелей, и где-то там, высоко над нами, пульсировали огни следующего уровня.

- “Оружейная на два яруса выше. Там будут взрывпакеты. Без них реактор не перегрузить.” – сказал я, сверяясь со схемой, которую скинул Граусэм.

Грэг прогудел что-то утвердительное. Скелеты – их осталось восемь – зашли на платформу первыми, занимая позиции по периметру. Живые – десять человек, из которых трое ранены, но держались на ногах – встали в центре. Я нажал кнопку подъёма.

Лифт дёрнулся и пополз вверх. Медленно. Слишком медленно. “Шершень” фиксировал цели где-то наверху – много целей, но они не двигались. Ждали.

- “Готовьтесь. Наверху будет жарко.” – сказал я.

Я не ошибся. Но я не предугадал, НАСКОЛЬКО жарко.

Лифт прошёл три четверти пути, когда “Шершень” взвыл так, что у меня на секунду сбились сенсоры. Не предупреждение – сигнал тревоги. Что-то приближалось. Сверху. Очень быстро.

Я поднял голову – и в тот же миг потолок шахты над нами взорвался.

Не просто треснул – РАЗОРВАЛСЯ, как бумага под кулаком. Обломки металла, балки, кабели – всё это рухнуло вниз, осыпая платформу градом стали. Один из скелетов попал под балку и рассыпался в пыль, не успев даже поднять клинок. Рыцарь слева от меня – тот самый молодой, с винтовкой – закричал, когда кусок обшивки отсёк ему левую руку по локоть. Кровь брызнула фонтаном, заливая пол.

А потом из пробоины спрыгнул ОН.

Тяжёлый, как гроб, удар о платформу заставил лифт содрогнуться. Чёрно-красная накидка, рваная, обгоревшая по краям, колыхнулась, оседая. Капюшон, скрывающий лицо. Посох – длинный, из чёрного полированного металла, с двумя шипящими наконечниками, от которых в воздух взвивались голубоватые нити разрядов.

Дыхание. Тяжёлое, металлическое, ритмичное. Как кузнечные мехи, раздувающие горн.

Инквизитор.

Инквизитор приземлился на платформу, и лифт содрогнулся так, что балки застонали. Чёрно-красная накидка опала, оседая на плечи. Посох в его руке прокрутился один раз – лениво, почти небрежно, и наконечники взвыли, разбрасывая голубые искры, которые затанцевали по металлическому полу, как предвестники смерти.

Я уже видел этот танец. В коридорах “Каменного Сердца”, когда он в одиночку разобрал нашу команду за минуту. Я помнил каждое его движение, каждый удар, каждый выверенный, безжалостный выпад. Он не был солдатом. Он был функцией. Уравнением, которое решало само себя.

- “РАССРЕДОТОЧИТЬСЯ!” – заорал я, но было поздно.

Он рванул вперёд. Его посох описал широкую дугу – и голова ближайшего скелета разлетелась костяной крошкой, осыпавшейся на пол с тихим, почти мелодичным звоном. Второй скелет попытался атаковать – его клинок просвистел в воздухе там, где Инквизитор только что был, но тот уже сместился вправо, пропуская удар мимо, и наконечник посоха вошёл скелету в грудную клетку, разрывая рёбра и позвоночник. Мёртвый солдат развалился на части, даже не успев замахнуться для второго удара.

- “ДЕРЖАТЬ СТРОЙ!” – закричал молодой рыцарь с оторванной рукой. Кровь всё ещё хлестала из его культи, но он поднял винтовку одной рукой и выпустил очередь в упор.

Инквизитор отбил пули посохом. Не глядя. Движением, которое было быстрее, чем мой процессор успевал обработать. Он просто крутанул оружие в руке, и пули разлетелись в стороны, выбивая искры из стен шахты.

А потом он прыгнул.

Тело Инквизитора взмыло в воздух, переворачиваясь, и его посох описал полный круг, сметая всё на своём пути. Двое рыцарей – молодой с винтовкой и его товарищ, что стоял рядом – были разрублены пополам прежде, чем успели понять, что умерли. Кровь и внутренности разлетелись по платформе, смешиваясь с гидравликой и костяной пылью. Я видел это краем оптики – и не мог ничего сделать. Слишком быстро. Слишком эффективно. Слишком… знакомо.

Грэг развернул пулемёт и открыл шквальный огонь. Его очереди прошили пространство, где стоял Инквизитор, но тот уже был в другой точке – перемещаясь так, будто сама реальность подчинялась его воле. Пули выбивали искры из металлического пола, крошили стены, но не находили цели. Прыжок. Ещё прыжок. И вот он уже за спиной Грэга.

Я рванул к нему, но опоздал.

Посох вошёл Грэгу в спину. Между пластинами брони, туда, где проходили главные энергетические магистрали. Голебрас задрожал, его корпус начал искрить, пулемёт выпал из рук. Инквизитор выдернул оружие и добил его ударом в затылок – коротким, хлёстким, окончательным. Грэг рухнул на колени, потом лицом вперёд, и его оптический сенсор погас навсегда.

Оставшиеся живые – их было пятеро, и все ранены – открыли огонь из всего, что у них было. Винтовки, дробовики, один даже швырнул гранату, но Инквизитор отбил её посохом обратно, и взрыв разорвал двоих сразу, забрызгав стены шахты кровавыми ошмётками.

Скелеты – три, что ещё держались на ногах – бросились в атаку. Они не чувствовали страха, не знали сомнений. Они просто шли вперёд, как их учили. Инквизитор встретил их танцем: удар – и череп первого рассыпался. Уход – и клинок второго просвистел мимо. Разворот – и наконечник посоха отсёк ноги третьему. Он добил их одного за другим, и это заняло у него ровно столько же времени, сколько у обычного человека – вдох и выдох.

Я выхватил “Зевсы” и открыл огонь. Оба ствола плевались шариками и молниями, заливая платформу электрическими разрядами. Инквизитор ушёл перекатом – не отступая, а СОКРАЩАЯ дистанцию. Его посох описал дугу, целя мне в голову.

БЛОК.

Я встретил удар Орионом. Лезвие и посох скрестились, высекая сноп искр, и сила удара была такой, что меня отбросило на полметра назад. Платформа под нами застонала, и я услышал, как где-то в механизме лифта что-то противно заскрежетало – мы слишком долго висели на одном месте, и балки начинали сдавать.

Инквизитор атаковал снова. Его посох мелькал быстрее, чем я успевал отслеживать – удары сыпались градом, один за другим, и каждый следующий был сильнее предыдущего. Я отступал, парируя, уходя, и мой процессор работал на пределе, просчитывая траектории, ища бреши, которых не было. Он был идеален. Всегда был.

Я выбросил вперёд левую руку с крюком-хлыстом. Трос обвился вокруг его посоха, и я дёрнул, пытаясь вырвать оружие. Инквизитор не стал сопротивляться – он просто ШАГНУЛ ВПЕРЁД, сокращая дистанцию до критической, и его свободная рука ударила меня в грудь с такой силой, что я отлетел в стену шахты, проминая металл. ЭЩФ мигнул, принимая удар, но заряд упал до семидесяти процентов.

Последний живой рыцарь – тот, что уцелел после взрыва гранаты – закричал и бросился на Инквизитора с мечом. Он был храбр. Он был глуп. Посох отсёк ему голову прежде, чем он сделал третий шаг.

Я остался один.

Инквизитор повернулся ко мне. Его капюшон чуть сдвинулся, открывая край маски – чёрной, с полыхающей эмблемой Империи. Дыхание – тяжёлое, металлическое, не сбитое ни на секунду – заполнило шахту, вытесняя все остальные звуки. Он ждал. Не атаковал. Ждал.

И тогда я понял: он узнал меня. Как и я его.

- “Ты стал сильнее.” – произнёс я. Голос прозвучал глухо, с помехами.

Он не ответил. Только посох в его руке прокрутился ещё раз – медленно, почти лениво.

А потом я сделал то, чего он не ожидал. Я прыгнул. Не вперёд – ВВЕРХ, используя ВУММПы, чтобы дёрнуть себя за балку под потолком. Пролетел над его головой, разворачиваясь в воздухе, и левый револьвер выплюнул клинок – трос обвился вокруг одной из опор лифта. Я дёрнул, меняя траекторию, и приземлился на другом конце платформы, где ещё лежало тело Грэга и его пулемёт.

Но мне нужен был не пулемёт. Мне нужна была СВОБОДА МАНЁВРА. Инквизитор был хорош – слишком хорош для замкнутого пространства шахты. Здесь его посох контролировал всё: потолок, стены, пол, воздух. Здесь я был мишенью.

А там, за стенами шахты, находился жилой сектор – та самая имитация города, по которому мы только что шли. Узкие “улицы”, переходы, здания, множество построек, закоулки, витрины, балконы. Пространство, в котором я мог двигаться. В котором у меня был шанс.

Я выхватил “Деструктор”. Режим “Ударная волна”. Три секунды до заряда.

Инквизитор рванул ко мне, но я не ждал. Две секунды. Одна.

ВЫСТРЕЛ.

Я целился не в него. Я целился в стену лифтовой шахты – туда, где, согласно схеме Граусэма, проходила переборка между техническим сектором и жилым ярусом. Стабилизированный луч ударил в металл, пробивая его насквозь, и взрывная волна разворотила целую секцию стены, открывая проход в темноту.

Я нырнул в пролом, не оглядываясь. За моей спиной, перекрывая грохот осыпающегося металла, раздался вой его посоха – разряды ударили в край пробоины, оплавляя сталь в сантиметре от моего плеча. Он не отставал. Он никогда не отставал.

Я приземлился в переулке жилого сектора – узком, тёмном, заваленном мусорными контейнерами и обломками какой-то стройки. Вокруг высились трёхэтажные дома с тёмными окнами. Гражданские попрятались – наверное, забились в подвалы, или эвакуировались с корабля когда услышали первые взрывы. Умные. Это не их бой.

Я побежал, лавируя между контейнерами. “Шершень” рисовал карту: слева – ещё один переулок, справа – выход на “улицу”, впереди – строительные леса у недостроенного здания. Я выбрал леса. Высота давала преимущество.

Прыжок. ВУММПы дёрнули меня вверх, и я взлетел на второй ярус лесов, перемахнул через перила, пробежал по шатким доскам и спрыгнул на крышу соседнего здания. Перекат. Вскочил. Огляделся.

Площадь. Небольшая, замкнутая со всех сторон домами – типичная “городская” застройка внутри крейсера. В центре – фонтан, вокруг которого стояли скамейки и пара ларьков, торгующих какой-то имперской снедью. Фальшивое небо над головой – серый потолок с яркими лампами, имитирующими дневной свет.

Я знал это место. Вернее, чувствовал – как чувствуют неправильность в, казалось бы, идеальной картине. Слишком тихо. Слишком пусто. Даже гражданские сюда не забредали – будто сам воздух здесь был пропитан ожиданием.

Я спрыгнул вниз, приземлившись на брусчатку площади, и развернулся. Ждал.

Долго ждать не пришлось.

Из переулка, куда я только что нырнул, вышел ОН. Инквизитор. Его посох всё так же пульсировал голубыми разрядами, накидка была порвана в нескольких местах – видимо, об острые края пролома – но сам он не получил ни царапины.

А за его спиной, из других переулков, из подворотен, с крыш, вышли ЕЩЁ ТРОЕ.

Первый – высокий и тощий, как жердь. Его броня была легче, чем у остальных – явно рассчитана на скорость и манёвренность, а не на прямое столкновение. В каждой руке он держал по серпу – широкому, с зазубренным лезвием, пульсирующим алым. Серпы вращались, не останавливаясь ни на секунду: он крутил их в ладонях, перекидывал из руки в руку, описывал восьмёрки в воздухе. Не рисовался – разогревал мышцы и гидравлику. Или просто наслаждался предвкушением.

Второй – и этот был… другим. Не человекоподобным. Его нижняя половина тела представляла собой длинный, мускулистый змеиный хвост, покрытый тёмно-зелёной чешуёй с металлическим отливом, которая скрежетала о брусчатку, когда он двигался. Хвост заканчивался костяным навершием, усеянным шипами – не просто рудимент, а полноценное оружие. Верхняя половина была гуманоидной: широкие плечи, закованные в лёгкую броню, две руки. В правой он держал техно-рапиру – длинный, узкий клинок, пульсирующий холодным синим светом. Вместо левой руки – лучевая пушка: массивный ствол, вмонтированный прямо в предплечье, с набором линз и теплоотводящих рёбер, которые сейчас тускло светились оранжевым – остывали после недавнего использования. Его лицо, немного прикрываемое капюшоном, представляло собой лик кобры с множественными оранжевыми лапочками, что заменяли ему глаза, словно змею попытались скрестить с техно-пауком.

Третий вышел последним – и земля под ним дрогнула. Двухметровая гора мышц и брони, закованная в массивные пластины, которые больше напоминали танковую обшивку, чем доспехи. В руках он держал двуручный техно-меч – не такой, как мой Орион, а ГРОМАДНЫЙ, с лезвием шириной в две ладони, которое пульсировало оранжевым, как закат перед бурей. Шлема на нём не было – я видел его лицо. Широкое, с тяжелой челюстью, перебитым носом и глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Только холод. Только расчёт. Только ожидание приказа, который уже был отдан. На его скулах и лбу виднелись металлические вставки – импланты, усиливающие реакцию и мышечную массу.

Инквизиторы. Все четверо.

Их командир – тот самый, с посохом – вышел вперёд. Его капюшон чуть сдвинулся, открывая маску с полыхающей эмблемой. Дыхание – тяжёлое, металлическое – заполнило площадь, перекрывая даже гул двигателей крейсера.

Я смотрел на них – на этот квартет смерти, на эти четыре воплощения имперской воли, обученные лично Дельтой – и мой процессор работал на пределе, просчитывая варианты. Четверо против одного. У каждого уникальный стиль, уникальное оружие, уникальная тактика. ЭЩФ у всех, судя по слабому голубоватому мерцанию вокруг корпусов. Они не просто солдаты – они ОХОТНИКИ. И они ждали меня. Знали, что я приду. Знали, КУДА я пойду.

Инквизитор поднял посох. Наконечники взвыли, выбрасывая сноп голубых искр, которые затанцевали по брусчатке, как змеи, ищущие жертву.

- “Винсент Муэрто. Цель… Номер один. Тот кто совершил бесчисленные зверства и прочие военные… преступления. За всё это ты понесёшь наказание достойное… Имперской Инквизиции.” – голос его был механическим, лишённым интонаций, и каждое слово падало в тишину площади, как камень в замёрзший пруд, ведь между ними были его тяжёлые вздохи, словно каждое слово давалось ему с трудом.

Я не ответил. Вместо этого я сжал рукоять Ориона – и техно-меч отозвался низким, утробным гулом. ВУММПы в ладонях загудели, разгоняя магнитное поле до предела. “Шершень” орал, фиксируя угрозы со всех сторон. ЭЩФ пульсировал на уровне восьмидесяти процентов – достаточно, чтобы выдержать первый удар.

Четверо против одного. Они думают, что это преимущество. Они не знают, что я уже сражался с одним из них – и выжил. Они не знают, что за девять месяцев войны я стал сильнее, быстрее, БЕЗЖАЛОСТНЕЕ. Они не знают, что я – Неудержимая Машина. И что машину не остановить, пока её сердце – ненависть, ярость, и боль – продолжает биться.

- “Интересно… Как звучат дробление костей инквизиторов…” – мой голос прозвучал глухо, с помехами, и слова упали в тишину площади, как камни в стоячую воду. Круги от них расходились всё шире, задевая стены домов, фонари, фальшивое небо над головой.

Инквизиторы не ответили. Они просто атаковали.

Первым рванул серпоносец. Его серпы закрутились с такой скоростью, что воздух загудел – лезвия превратились в размытые круги, оставляющие за собой алые шлейфы. Он не бежал – летел, перебирая ногами в каком-то неестественном, дёрганом ритме, будто его тело двигалось быстрее, чем позволяла физика. Первый удар – правый серп, целящий в шею. Я ушёл вниз, пропуская лезвие над шлемом. Второй – левый серп, метящий в корпус. БЛОК. Орион встретил его с оглушительным лязгом, и от столкновения клинков брызнули искры, осыпая брусчатку. Он не останавливался – его серпы продолжали вращаться, и каждая секунда этого танца могла стать для меня последней.

Змей атаковал вторым. Его хвост взметнулся, целя мне в ноги, и я перепрыгнул, чувствуя, как шипы на костяном навершии царапают броню. В тот же миг его рапира описала дугу – укол в корпус, быстрый, как укус гадюки. Я парировал Орионом, но он уже стрелял из лучевой пушки. Луч ударил в плечо – ЭЩФ мигнул, заряд упал до шестидесяти пяти процентов. Я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом, и магнитный импульс отбросил Змея назад, заставив его хвост скрежетнуть по брусчатке.

Мечник прыгнул. Его двуручный техно-меч описал широкую дугу – я ушёл в сторону, и лезвие врезалось в брусчатку там, где я только что стоял, расколов камень надвое. Он тут же рванул снова – скоростной разрезной рывок, от которого воздух засвистел, разрываемый на части. Я встретил его Орионом, и клинки скрестились, высекая фонтаны искр. Сила удара была чудовищной – меня отбросило на несколько метров, и я врезался спиной в фонтан, проломив каменный бортик. ЭЩФ упал до пятидесяти процентов.

А потом подключился ОН. Инквизитор с посохом. Его оружие описало дугу – и я едва успел уйти, пропуская наконечник в сантиметре от шлема. Разряды ударили в воду фонтана, и вода взорвалась облаком пара, затянувшим площадь молочной пеленой. Я использовал это – ВУММПы дёрнули меня в сторону, и я исчез в тумане, перекатываясь за опрокинутый ларёк.

Четверо против одного. Но я понял главное: они были смертоносны ВМЕСТЕ. Их атаки перекрывали друг друга, не оставляя пространства для манёвра. Змей контролировал среднюю дистанцию своей пушкой и хвостом. Серпоносец заходил с флангов, не давая уйти в стороны. Мечник давил массой и силой, заставляя отступать. А Инквизитор с посохом – он был центром, мозгом, дирижёром этого оркестра. Без него остальные – просто сильные бойцы. С ним – убийственная, неудержимая волна. И если я хотел выжить – я должен был разорвать их строй. Разделить. Убить поодиночке.

Я выхватил из цифрового инвентаря кинетическую гранату “Эхо”. Бросил не в них – под ноги. Взрывная волна ударила в брусчатку, поднимая облако пыли и осколков, и под прикрытием этого хаоса я рванул в переулок.

- “НЕ ДАЙТЕ ЕМУ УЙТИ!” – голос Инквизитора прокатился по площади, но было поздно. Я уже был в лабиринте улиц, где каждый поворот, каждый подъезд, каждый балкон могли стать засадой.

Охота началась.

Я бежал, петляя между домами, и “Шершень” рисовал передо мной карту погони. Четыре красные точки разделились. Серпоносец рванул по крышам – его лёгкая броня позволяла ему перепрыгивать с одного здания на другое, не теряя скорости. Змей скользнул в переулок слева, его хвост оставлял на брусчатке глубокие борозды. Мечник двинулся прямо – он не спешил, зная, что его масса и броня делают погоню за быстрым противником бессмысленной. Он ждал, когда его цель загонят в угол. Инквизитор с посохом исчез из поля зрения “Шершня” – но я знал, что он где-то рядом. Ждёт. Наблюдает. Командует.

Первый, кого я встретил, был серпоносец.

Я выскочил на узкую “улицу”, заставленную строительными лесами и контейнерами с каким-то оборудованием, и он спикировал с крыши, как хищная птица. Его серпы закрутились, разрезая воздух, и первый удар отсёк кусок моего плаща. Второй оставил глубокую борозду на наплечнике. Третий я встретил Орионом – и мы закружились в смертельном танце, обмениваясь ударами. Он был быстр. Очень быстр. Но его стиль был ЗАТОЧЕН ПОД ОДИНОЧНЫЕ ДУЭЛИ. Он привык, что противник стоит перед ним и пытается парировать его бесконечные серии. Он не ожидал, что я использую окружение.

Леса справа были старыми, собранными на скорую руку – имперские инженеры не заморачивались эстетикой, когда строили этот фальшивый город внутри крейсера. Балки, доски, металлические опоры – всё это держалось на честном слове и паре болтов. Я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом, и магнитный импульс ударил в основание ближайшей опоры. Металл взвыл, заскрежетал, и секция лесов начала заваливаться.

Серпоносец заметил это краем глаза. Он попытался отпрыгнуть – но я уже был рядом. Крюк-хлыст на левой руке обвился вокруг его лодыжки, и я дёрнул, не давая уйти. Балки рухнули на него сверху – три, пять, десять тонн металла и дерева, погребая под собой. Пыль взметнулась облаком, затягивая переулок серой пеленой.

Он выбрался. Конечно, выбрался – его ЭЩФ принял на себя основной удар, а серпы, вращающиеся с бешеной скоростью, разрезали доски в щепки. Но он был замедлен. Оглушён. Его левый серп застрял в обломках, и он потерял драгоценную секунду, вырывая его.

Этой секунды хватило. Орион мгновенно пробил остатки его заряда ЭЩФ и отсёк ему правую руку по локоть. Серп, всё ещё вращающийся, отлетел в сторону и вонзился в стену, высекая сноп искр. Инквизитор закричал – не от боли, от ярости – и попытался ударить меня оставшимся оружием. Я ушёл вниз, пропуская лезвие над шлемом, и всадил клинок ему в грудь. ЭЩФ в попытке восстановится мигнул в последний раз и погас. Лезвие прошло сквозь броню, плоть, кости. Он захрипел, его тело обмякло, и я выдернул меч, даже не глядя, как он рухнул на колени, а потом лицом вперёд, заливая брусчатку кровью – человеческой, алой, настоящей.

Каким же было моё удивление когда он воткнул в себя что-то и он как ни в чём не бывало встал, после чего просто взял из-за спины металлическую руку и со звуком перемалывающихся костей в блендере заменил ею свой обрубок.

Я вогнал Орион в землю перед собой, остановившись ровно на секунду чтобы осознать произошедшее. Эта падаль только что проткнула себя какой-то дрянью и встала. Стимулятор. Боевой коктейль из нанитов и эндорфинов, который превращает смертельно раненого солдата в берсерка на последние минуты жизни. Империя снабжала свою элиту лучшим. А Инквизиторы и были её самой главной элитой.

Серпоносец уже рванул ко мне. Его новая рука, грубо пристыкованная к обрубку, ещё искрила в месте соединения, но пальцы уже сжимали серп, поднятый с земли. Движения стали резче, дёрганее. Стимулятор выжигал его нервную систему, превращая боль в топливо.

Первый удар. Я парировал Орионом, и меня отбросило на шаг назад. Второй. Третий. Он был быстрее, чем минуту назад, но его техника рассыпалась. Никаких комбинаций, никакой тактики – только слепая, животная ярость.

- “Да когда ты уже сдохнешь…” – прошипел я.

Он не ответил. Только взревел и обрушил на меня град ударов, от которого воздух загудел. Я отступал, уходя, и ждал. Стимулятор действовал недолго. Минута, может, две. Потом тело откажет разом, и он рухнет сам. Но у меня не было минуты. Остальные трое уже приближались – “Шершень” рисовал их красные точки, и дистанция сокращалась с каждой секундой.

Позади меня была стена. Слева – груда строительного мусора. Справа – ржавая металлическая дверь, ведущая в подвал одного из домов.

Он ударил снова. Я ушёл вниз, пропуская серп над шлемом, и левая рука с ВУММПом ударила ему в колено. Магнитный импульс смял сочленение с влажным хрустом, и он рухнул на одно колено. Я не стал добивать. Я развернулся и выбил дверь плечом, ныряя в темноту подвала.

Позади раздался вой – нечеловеческий, полный боли и ярости. Но он не мог преследовать меня. Не с раздробленным коленом и перегруженным стимуляторами телом. Он был мёртв, просто ещё не понял этого.

А если и понял – то уже не имело значения.

Подвал оказался техническим помещением – трубы, кабели, гудящие генераторы, от которых пахло озоном и перегретым металлом. Я пробирался между ними, и “Шершень” вёл меня сквозь лабиринт, выискивая путь наверх. Остальные трое приближались, но теперь я знал их позиции. Мечник двигался по главной улице. Змей скользил по параллельному переулку, заходя с фланга. Инквизитор с посохом снова исчез – он был где-то здесь, но его сигнатура размывалась, будто он умел скрываться от сенсоров.

Я нашёл лестницу. Узкую, винтовую, ведущую на верхние этажи. Прыжок – и я уже на втором уровне, перекат, ещё прыжок – третий этаж. Окно. Я выбил его плечом и вылетел на крышу соседнего здания, перекатился, вскочил.

Змей ждал меня.

Он возник из тени, как призрак – беззвучно, несмотря на скрежет чешуи о брусчатку. Его техно-рапира описала дугу, целя в горло. Я парировал Орионом, и клинки скрестились, высекая сноп искр. Он тут же ударил хвостом – костяное навершие просвистело в сантиметре от моего визора, и я отпрыгнул назад, набирая дистанцию.

Он не стал преследовать. Вместо этого вскинул левую руку с лучевой пушкой, и ствол вспыхнул оранжевым, разогреваясь для выстрела. Я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом, и магнитный импульс ударил в стену рядом с ним, заставив его покачнуться. Выстрел ушёл в небо, пробив дыру в голограмме облаков на потолке.

Я рванул вперёд. Он встретил меня рапирой – серия уколов, быстрых и точных, от которых я уходил, парируя, уклоняясь. Его хвост снова взметнулся, целя в ноги, но я перепрыгнул, и в воздухе левый револьвер выплюнул клинок. Трос обвился вокруг его хвоста, и я дёрнул, используя его же инерцию, чтобы притянуть себя ближе.

Трос натянулся, и я полетел прямо на Змея. Он не ожидал этого – думал, что я буду уклоняться, отступать, искать дистанцию. Но я не искал дистанцию. Я искал ближний бой.

Моё тело врезалось в него, как снаряд. Мы рухнули на крышу, проломив черепицу, и покатились, сцепившись в клубок из стали, чешуи и ярости. Его хвост обвился вокруг моей ноги, сдавливая с такой силой, что броня затрещала. Лучевая пушка упёрлась мне в грудь, ствол уже раскалился докрасна, готовый выплюнуть заряд в упор.

Я перехватил его руку своей – правой, с ВУММПом – и магнитный импульс ударил в ствол, сминая линзы, разрывая теплоотводящие рёбра. Пушка взвыла, перегруженная, и он отбросил её в сторону за секунду до того, как она взорвалась. Взрывная волна швырнула нас в разные стороны.

Я врезался спиной в кирпичную трубу. ЭЩФ мигнул красным – двадцать процентов. Змей приземлился на хвост, извиваясь, и его рапира уже снова была наизготовку. Капюшон слетел, открывая лицо – лик кобры с восемью оранжевыми фасеточными глазами, которые смотрели на меня без страха, только с холодной, змеиной злобой. Из разбитых линз на месте левой руки сочилась кровь, смешанная с гидравликой.

Он атаковал. Рапира замелькала, выписывая в воздухе смертоносные узоры – укол в горло, укол в сердце, укол в бедро. Я парировал, отступая, и каждый блок отдавался в руке глухой вибрацией. Он был быстрее серпоносца. Точнее. Его стиль был экономным – ни одного лишнего движения, только чистый, выверенный расчёт.

Я парировал, отступая, и каждый блок отдавался в руке глухой вибрацией. Он был быстрее серпоносца. Точнее. Его стиль был экономным – ни одного лишнего движения, только чистый, выверенный расчёт. Рапира порхала в его руке, как жало гадюки, и каждый выпад целил в сочленения брони, в стыки между пластинами, туда, где даже усиленная защита давала слабину.

Хвост снова взметнулся. Я перепрыгнул, но он предвидел это – костяное навершие изменило траекторию в последний момент и врезалось мне в бок. ЭЩФ мигнул, гася удар, но заряд упал до двенадцати процентов. Меня отбросило к краю крыши, и я рухнул на колено, чувствуя, как вибрирует каждая микросхема от перегрузки.

Змей не стал ждать. Он скользнул ко мне, его тело извивалось, сокращая дистанцию с неестественной, гипнотической плавностью. Рапира занеслась для последнего удара – прямого, в лицо, туда, где шлем прикрывал мою оптику.

Я выбросил вперёд левую руку. Не с оружием – с пустой ладонью. ВУММП взвыл, разгоняя магнитное поле до предела, и я не стал бить импульсом. Я ПРИТЯНУЛ.

Он был киборгом. В его теле, под чешуёй и плотью, скрывались металлические кости, гидравлические усилители, сервоприводы. Магнитное поле вцепилось в них, как голодный пёс в кость, и Змей пошатнулся, теряя равновесие. Его рапира дрогнула, укол ушёл в сторону, пробив черепицу в сантиметре от моего шлема.

Я рванул вперёд. Орион описал короткую дугу, целя в хвост – туда, где чешуя была тоньше, а сочленения – уязвимее. Лезвие вошло с хрустом, перерубая мышцы, металл, нервные волокна. Змей закричал – пронзительно, тонко, как сирена, сорвавшаяся с креплений. Его хвост забился в конвульсиях, разбрасывая капли крови и гидравлики, и он рухнул на бок, потеряв опору.

Я не дал ему подняться. Прыжок – и я на нём, прижав коленом его грудь. Орион занесён для последнего удара. Его восемь оранжевых глаз смотрели на меня снизу вверх, и в них не было страха. Только ненависть. Только та самая, чистая, концентрированная имперская ненависть, которую я видел уже сотни раз.

- “Ты... всего лишь... машина...” – прошипел он, и его рапира, зажатая в правой руке, дёрнулась в последней попытке достать меня.

Я отсёк ему руку.

Достал из инвентаря складной дробовик.

Прокрутил.

Выстрелил.

Восемь оранжевых глаз погасли.

Я встал, тяжело дыша – если это можно было назвать дыханием. Системы охлаждения работали на пределе. ЭЩФ восстанавливался медленно – пятнадцать процентов, восемнадцать, двадцать. “Шершень” показывал, что серпоносец наконец затих – стимуляторы выжгли его дотла, и тело лежало неподвижно в том переулке, где я его оставил. Двое минус.

Но оставшиеся двое уже были близко. Мечник пробивался через здание напротив – я слышал, как рушатся стены, проламываемые его массивным телом. Инквизитор с посохом снова исчез, но я знал: он ждёт. Он всегда ждал.

Я спрыгнул с крыши в переулок, приземлился на корточки, перекатился. Боль в боку, куда пришёлся удар хвоста, нарастала – повреждён сервопривод, мощность правой ноги упала на двадцать процентов. Плевать. Работаем с тем, что есть.

Мечник пробивался сквозь здание, как танк сквозь картонную декорацию. Стены рушились под его плечами, балки гнулись, кирпичи разлетались в стороны фонтанами крошки. Он не обходил препятствия – он шёл сквозь них, и его двуручный техно-меч, пульсирующий оранжевым, рассекал всё, что оказывалось на пути. Сталь, камень, дерево – перед этим клинком не было разницы.

Я видел его лицо. Широкое, с тяжёлой челюстью, перебитым носом и глазами, в которых не осталось ничего человеческого. На скулах и лбу – металлические вставки, импланты, усиливающие реакцию и мышечную массу. Он был горой мышц, закованной в броню, и каждый его шаг отдавался в брусчатке глухим, тяжёлым ударом, от которого дрожали стены.

Он вышел на перекрёсток, где я ждал его, и остановился. Его меч – громадный, с лезвием шириной в две ладони – покоился на плече, но мышцы уже напряглись, готовые к броску. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни злобы, ни ненависти. Только оценка. Как у мясника, прикидывающего, с какого места начать разделку туши.

- “Серпоносец мёртв. Змей мёртв. Остался только ты." – произнёс я. Голос прозвучал глухо, с помехами.

Он не ответил. Только перехватил меч двумя руками, и оранжевое свечение лезвия стало ярче, разгоняясь до боевой температуры. Воздух вокруг него задрожал, искажаясь от жара. Он не тратил слов на угрозы. Он тратил их на действие.

Первый удар я ждал. Он рванул вперёд – не побежал, а именно РВАНУЛ, сокращая дистанцию одним чудовищным прыжком. Его меч описал широкую горизонтальную дугу, целя мне в корпус. Я ушёл вниз, пропуская лезвие над шлемом, и воздух надо мной загудел, разрываемый на части. Удар пришёлся в стену дома за моей спиной – и стена исчезла. Просто перестала существовать, разлетевшись облаком кирпичной крошки и пыли.

Я выстрелил из “Зевса” в упор. Шарики ударили ему в грудь, но даже не поцарапали броню – только россыпь искр и лёгкое шипение. Его ЭЩФ был мощнее, чем у остальных, и восстанавливался почти мгновенно.

Второй удар – вертикальный, сверху вниз. Я ушёл перекатом, и меч врезался в брусчатку, расколов её надвое. Трещина побежала по мостовой, разбрасывая камни, и я почувствовал, как земля под ногами дрогнула. Если бы я попытался блокировать – меня бы вбило в землю по самую шею. Если бы я замешкался на долю секунды – был бы разрублен пополам.

Он не давал передышки. Третий удар – диагональный, снизу вверх. Я отпрыгнул, используя ВУММПы, чтобы дёрнуть себя за балкон второго этажа, и приземлился на крыше соседнего здания. Мечник не стал преследовать. Вместо этого он развернулся – и его меч описал полный круг, срезая угол дома, на котором я только что стоял. Кирпичи, балки, кусок крыши – всё это рухнуло вниз, поднимая облако пыли.

Я выхватил “Деструктор”. Режим “Шквал”. Четыре секунды непрерывной стрельбы. Вольфрамовые иглы с визгом впились в его грудь, плечи, руки. ЭЩФ мигал, принимая удары, но держался. Мечник даже не замедлился – он просто поднял меч, прикрывая лицо, и двинулся вперёд, не обращая внимания на град игл, которые выбивали искры из его брони.

Четыре секунды вышли. “Деструктор” замигал красным – перегрев. Я убрал его в инвентарь и выхватил дробовик. Зарядил батарею, передёрнул затвор, вкладывая в выстрел всё, что осталось в конденсаторе. Выстрелил.

Картечь ударила ему в колено – туда, где броня была тоньше, а сочленения – уязвимее. ЭЩФ мигнул, не выдержал, и несколько дробин пробили защиту, впиваясь в гидравлику. Мечник споткнулся на долю секунды, и его следующий удар прошёл мимо, разнеся в щепки пустой ларёк.

Я использовал эту секунду. ВУММПы дёрнули меня в сторону, и я зашёл ему за спину, выхватывая револьверы. Два выстрела одновременно – клинки на тросах вылетели, обвились вокруг его правой руки, той, что держала меч. Я дёрнул, пытаясь вырвать оружие.

Бесполезно. Он просто РВАНУЛ руку на себя, и я почувствовал, как тросы натянулись до предела, а мои ноги заскользили по брусчатке. Он был сильнее. Намного сильнее. Меня тащило к нему, как щепку в водовороте, и его меч уже заносился для последнего удара.

Я отпустил тросы.

Отдача швырнула меня назад, и я врезался в стену, проминая штукатурку. Мечник развернулся, стряхивая клинки с руки, как паутину, и двинулся ко мне. Его поступь была тяжёлой, неумолимой, как поступь самой смерти.

Я выхватил кинетическую гранату “Эхо”. Бросил не в него – под ноги, между нами. Взрывная волна ударила в брусчатку, поднимая облако пыли и осколков, и на секунду скрыла меня из виду.

Он не остановился. Просто пошёл сквозь пыль, и его силуэт вырисовывался в сером облаке, как скала, возникающая из тумана.

Но я уже был не там. ВУММПы дёрнули меня вверх, на балкон второго этажа, и я пробежал по нему, перепрыгивая через перила, с балкона на балкон, с крыши на крышу. Мечник преследовал меня – его шаги сотрясали землю, его меч срезал углы зданий, которые я только что миновал. Он не отставал.

Я забежал в узкий переулок, заставленный мусорными контейнерами и старыми строительными лесами. Он вошёл следом – и это было ошибкой. Здесь, в тесноте, его меч был слишком большим, чтобы развернуться в полную силу. Лезвие застревало в стенах, цеплялось за балки, и каждый удар требовал от него на секунду больше времени.

Я использовал это. “Зевсы” в обеих руках плевались шариками и молниями, целя в одно и то же место – в повреждённое колено. Выстрел. Ещё выстрел. Ещё. ЭЩФ мигнул и погас, не выдержав концентрации огня в одной точке. Мечник пошатнулся, его нога подогнулась, и он рухнул на одно колено, опираясь на меч.

Я прыгнул. Не на него – на стену, используя ВУММПы, чтобы пробежать по вертикальной поверхности, и спрыгнул ему за спину. Орион вошёл в стык между шлемом и наплечником – туда, где проходили кабели, питающие его импланты. Лезвие пробило броню, плоть, кости, и он взревел – низко, утробно, как раненый зверь.

Он попытался подняться, но я уже выхватил дробовик. Выстрел в упор – в ту же рану. Картечь разорвала кабели, гидравлику, нервные волокна. Его правая рука, всё ещё сжимавшая меч, безжизненно повисла.

Я отпрыгнул, набирая дистанцию. Он стоял на одном колене, его меч выпал из разжавшихся пальцев, но он всё ещё смотрел на меня – и в его глазах не было ни мольбы, ни страха. Только холод. Только та самая, въевшаяся в кости имперская решимость, которую не сломить даже перед лицом смерти.

- “И это ВСЁ?” – прорычал Мечник, и его правая рука, только что висевшая плетью, сжалась в кулак.

Я увидел, как под бронёй запульсировали аварийные контуры – алые, как кровь, бегущие по кабелям от плеча к пальцам. Резервное питание. Ручное управление. Он переключился на дублирующие системы, и его тело, только что бывшее на грани отказа, снова стало оружием. Грубым, лишённым тонких настроек, но всё ещё смертоносным.

Он отбросил меч. Тот рухнул на брусчатку с грохотом, достойным надгробной плиты. Мечник распрямился во весь свой двухметровый рост, развёл руки в стороны, и его пальцы – бронированные, с гидравлическими усилителями в каждом суставе – сжались в кулаки размером с мою голову.

- “Рукопашная... Достойный финал...” – голос его звучал глухо, с помехами, но в нём не было ни сомнения, ни страха. Только холодная, выверенная уверенность существа, которое провело в ближнем бою больше времени, чем я существовал.

Он атаковал первым.

Не так, как раньше – с мечом. Без оружия он был... другим. Быстрее. Гибче. Его кулаки заработали, как поршни, и каждый удар нёс в себе достаточно силы, чтобы пробить танковую броню. Первый – прямой в голову. Я ушёл вниз, пропуская его над шлемом, и воздух надо мной загудел, разрываемый на части. Второй – апперкот, целящий в корпус. Я выставил блок обеими руками, и от удара меня отбросило на несколько метров, протащив по брусчатке. ЭЩФ взвыл, заряд упал до двадцати процентов.

Он не дал мне подняться. Рывок – и он уже надо мной, его нога занесена для удара сверху. Я перекатился, и его пятка врезалась в брусчатку там, где только что была моя голова, расколов камень надвое. Осколки брызнули фонтаном, осыпая мой корпус.

Я вскочил. ВУММПы взвыли, разгоняя магнитное поле. Я выбросил вперёд левую руку, и импульс ударил ему в грудь, заставив пошатнуться. Полсекунды. Достаточно, чтобы сократить дистанцию.

Орион в правой руке описал дугу, целя в его повреждённое колено – то самое, куда я уже стрелял. Лезвие вошло с хрустом, пробивая остатки брони. Мечник взревел, но не отступил. Вместо этого он схватил меня ЛЕВОЙ рукой за наплечник и сжал. Металл застонал, протестуя против нагрузки. Я услышал, как треснула пластина брони. Пальцы Мечника, усиленные гидравликой, продавливали её, как фольгу.

Я ударил его в лицо. Не клинком – КОЛЕНОМ. Бронированная чашечка врезалась в его подбородок, и голова Мечника дёрнулась назад. Хватка ослабла на долю секунды, и я вырвался, отпрыгивая назад.

Он сплюнул кровь – настоящую, алую, человеческую – и ухмыльнулся. Его лицо, покрытое шрамами, в свете пожаров казалось маской, вырезанной из старого, обожжённого войной камня.

- “Хорошо... У тебя есть дух...” – проскрежетал он.

- “Но дух... не заменит... СИЛЫ.”

Он бросился на меня – не так, как раньше, с мечом, а как зверь, как разъярённый бык, не видящий ничего, кроме цели. Его кулак, левый, врезался в стену дома рядом со мной и пробил её насквозь, вырвав кусок кладки размером с мой торс. Я ушёл перекатом, и правый кулак разнёс водосточную трубу, которая рухнула, заливая переулок потоком ржавой воды.

Он не останавливался. Его удары сыпались градом – по стенам, по контейнерам, по лесам, которые рушились под его кулаками, как карточные домики. Он не целился в меня – он целился в ПРОСТРАНСТВО вокруг меня, сужая его, лишая манёвра, загоняя в угол, где я уже не смогу уклоняться.

Удар. Ещё удар. Ещё.

Стена слева исчезла. Стена справа превратилась в груду кирпича. Я отступал, уходя, и мой процессор работал на пределе, просчитывая траектории, ища выход, которого не было.

А потом я увидел его. Не выход – ШАНС.

Мечник замахивался для очередного удара – широкого, правого, вкладывая в него всю массу, всю инерцию. Его корпус развернулся, и на долю секунды повреждённое колено оказалось прямо передо мной, открытое, незащищённое.

Я не стал бить. Я прыгнул. Не вперёд – ВВЕРХ, используя ВУММПы, чтобы дёрнуть себя за балку под потолком. Пролетел над его головой, разворачиваясь в воздухе, и приземлился на его плечи, как наездник на взбешённого быка.

Орион вошёл в стык между шлемом и наплечником. В то же место, куда я уже бил. ГЛУБЖЕ. Лезвие пробило броню, кабели, импланты, и Мечник взревел так, что стёкла в окнах задрожали. Он попытался сбросить меня, но я держался мёртвой хваткой – левая рука с крюком-хлыстом обвилась вокруг его горла, правая продолжала вгонять клинок всё глубже, проворачивая его в ране.

Он рухнул на колени. Его руки, только что крушившие стены, безвольно опустились. Из разорванных кабелей на шее сыпались искры, смешанные с кровью. Он попытался что-то сказать – его губы шевельнулись, но голосовой модулятор отказал. Только хрип. Только тишина.

Я спрыгнул с его спины, приземлился перед ним. Орион в моей руке пульсировал зелёным, требуя продолжения. Мечник поднял голову. Его глаза – впервые за весь бой – смотрели не сквозь меня, а НА меня. И в них не было ни ненависти, ни мольбы. Только холодное, спокойное принятие.

Я отсёк ему голову. Одним ударом. Быстрым. Чистым.

Тело рухнуло на бок, заливая брусчатку кровью и гидравликой. Голова покатилась по переулку и замерла у стены, уставившись в фальшивое небо мёртвыми, ничего не выражающими глазами.

Трое.

Я стоял, тяжело дыша, и мой корпус вибрировал от перегрузки. Системы охлаждения работали на пределе. ЭЩФ восстановился до сорока процентов. “Шершень” молчал – ни одной цели в радиусе пятнадцати метров. Тишина. Слишком тихо.

Я опустил Орион. Клинок, всё ещё пульсирующий зелёным, был покрыт кровью – человеческой, имперской, инквизиторской. Три разных почерка смерти на одном лезвии. Я стряхнул её одним движением и убрал меч в ножны за спиной. Цифровой инвентарь пульсировал ровно, успокаивая знакомым гудением. Заряд батарей – сорок процентов. ЭЩФ – сорок два и медленно восстанавливается. Сервоприводы правой ноги работали с перебоями после удара хвоста Змея. Левая рука – чёрно-красная, его рука – функционировала исправно, но корпус покрывали вмятины и царапины, которых ещё час назад не было. Я выглядел так, будто прошёл через дробилку. Что ж, так и было.

Я двинулся дальше.

Оружейная находилась двумя ярусами выше, в техническом секторе, примыкавшем к жилому. Путь к ней пролегал через лабиринт узких коридоров и служебных лестниц, где каждый поворот мог скрывать засаду. Я не искал боёв – я их избегал. “Шершень” сканировал пространство впереди, и я обходил патрули по дуге, ныряя в вентиляционные шахты, когда имперцы перекрывали проход. Один раз пришлось затаиться в подсобке, пропуская отряд Жукалюдов – Сапиеокров, которые шли быстрым маршем, переговариваясь на своём стрекочущем языке. Они не заметили меня. Я не стал их убивать. Не сейчас. Слишком вымотан. Слишком близко к цели.

Оружейная встретила меня запахом оружейной смазки и озона. Тяжёлая гермодверь, способная выдержать прямое попадание, была не заперта – персонал эвакуировался в спешке, побросав инструменты прямо на верстаках. Внутри, в стеллажах, уходящих под потолок, хранилось достаточно оружия, чтобы вооружить батальон. Энергетические винтовки, плазменные карабины, гранатомёты всех калибров – Империя готовилась к долгой войне и запасалась соответственно. Но мне нужно было не это.

Я прошёл в дальний конец склада, где на массивных металлических стойках лежали они. Взрывпакеты – компактные, с магнитными креплениями и таймерами, которые можно синхронизировать в единую сеть. Я взял двенадцать. Больше не требовалось – реактор “Освободителя” был мощным, но уязвимым. Если заложить заряды в ключевых точках, цепная реакция сделает всё сама.

Я убрал взрывчатку в цифровой инвентарь и уже собирался уходить, когда заметил кое-что ещё. В углу, на отдельной стойке, лежали запасные части для Униботеков. Плечевые сервоприводы. Коленные сочленения. Гидравлические усилители. Я взял коленный модуль – мой правый начинал сдавать, и если я хотел дойти до реактора, а потом ещё и до десантных капсул, мне нужна была хотя бы минимальная починка.

Я сел на верстак. Отстыковал повреждённый модуль – гидравлика с тихим шипением вытекла из разорванных трубок. Поставил новый. Затянул крепления. Поднялся, проверяя – сустав работал ровно, без перебоев. Больше не хромал. Хорошо. Пригодится.

Реакторный отсек находился в самом сердце “Освободителя” – глубоко под жилыми ярусами, за километрами коридоров и технических шахт. Схема Граусэма вела меня через вспомогательные тоннели, где не было ни души. Только гул двигателей, только пульсация энергии Хаоса в кабелях под потолком, только мои шаги, отдающиеся в металлическом полу ритмичным, одиноким эхом.

Я думал о Граусэме. Где-то там, наверху, он шёл к мостику. К Императору. К дуэли, которую ждал десятилетиями. Я не знал, жив ли он ещё. Не знал, доберётся ли. Но если и доберётся – его ждал Кирсанов. Человек, превращённый в киборга. Последний император старой Империи. Тот, кто создал систему, уничтожившую всё, что я любил. Тот, кого я поклялся убить.

А может он уже во всю сражается с ним. Кто знает.

Но сначала – реактор. Без него крейсер не рухнет. Без него Империя не потеряет свой символ. Без него всё это будет зря.

Реакторный зал открылся передо мной внезапно – коридор кончился, и я вышел на галерею, с которой открывался вид на помещение таких масштабов, что даже мой процессор на секунду завис, обрабатывая картинку. Огромный зал, уходящий ввысь на десятки метров. В центре, в колонне из чистой, пульсирующей энергии Хаоса, висело сердце “Освободителя” – реактор. Лучи света – синие, белые, жёлтые – били из него во все стороны, пронизывая пространство, как спицы гигантского колеса. Вокруг, на разных уровнях, тянулись мостики и галереи, соединённые лестницами и переходами. Панели управления, распределительные щиты, предохранители – всё это гроздьями висело на стенах, пульсируя огнями, как новогодняя ёлка, которую забыли убрать после праздника.

Здесь не было охраны. Реакторный зал был слишком глубоко, слишком хорошо защищён снаружи, чтобы тратить ресурсы на внутренний периметр. Империя не ждала, что враг доберётся сюда. Империя ошибалась.

Я спустился по лестнице на нижний уровень. Мостик под ногами вибрировал, отзываясь на пульсацию реактора. Я нашёл главный распределительный щит – массивную панель с десятками предохранителей, каждый размером с мою руку. Схема Граусэма подсветила те, что нужно было отключить. Я вырвал их один за другим – пять, десять, пятнадцать. Реактор взвыл, его пульсация стала чаще, агрессивнее. Системы охлаждения не справлялись. Температура росла.

Я разложил взрывпакеты. Первый – у основания реактора. Второй – на распределительном щите. Третий, четвёртый, пятый – на опорах, державших колонну энергии. Остальные – по периметру, в точках, отмеченных на схеме. Таймеры синхронизировались автоматически. Десять минут. Этого хватит, чтобы добраться до десантных капсул.

Я выпрямился. Оглядел зал. Реактор гудел, перегруженный, готовый взорваться. Лучи энергии Хаоса плясали вокруг него, как змеи, почуявшие добычу. Я развернулся, чтобы уйти.

И тогда из тени, отбрасываемой одной из опор, вышел ОН.

Инквизитор с посохом. Его накидка была разорвана, маска покрыта трещинами, но дыхание – тяжёлое, металлическое – звучало так же ровно, как и прежде. Он ждал меня. Всё это время ждал. Знал, что я приду сюда.

Я выхватил Орион. Он поднял посох. Наконечники взвыли, выбрасывая сноп голубых искр, которые затанцевали по металлическому полу, как предвестники смерти.

- “Ты... упорный...” – проскрежетал он. Голос его был механическим, лишённым интонаций, но в нём слышалось что-то новое. Уважение? Признание? Или просто констатация факта.

- “Ты даже не представляешь насколько.” – ответил я.

Он шагнул вперёд – и демонстративно, не сводя с меня глаз, отстегнул с пояса подсумок с гранатами. Отбросил в сторону. Гранаты покатились по металлическому полу и замерли у края мостика, над пропастью, где пульсировала энергия реактора. Жест был яснее любых слов: он предлагал честный бой.

Я открепил уже свои гранаты и временно заблокировал цифровой инвентарь, оставив себе лишь Орион.

Лучше сразиться честно. Я и так ранен, боеприпасы на исходе. Честный бой даст мне возможность одолеть его – или умереть так, как умирают воины, а не загнанные в угол звери.

Я смотрел на него – на эту чёрно-красную фигуру, застывшую в боевой стойке посреди гудящего реакторного зала – и мой процессор выплевывал цифры, которые мне не нравились. ЭЩФ – сорок два процента и медленно восстанавливается. Правая нога – новый коленный модуль работает исправно, спасибо имперским инженерам за качественные запчасти. Левая рука – функционирует, но после хвоста Змея сервоприводы плечевого сустава работают с задержкой в ноль-три секунды. В бою такого уровня – критично.

Инквизитор стоял напротив, и его посох в руке прокручивался медленно, лениво, как у сытого хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Наконечники выписывали в воздухе шипящие круги, оставляя за собой голубоватые шлейфы разрядов. Его дыхание – тяжёлое, металлическое, ритмичное – заполняло зал, смешиваясь с гулом реактора, и в этом звуке мне слышалось что-то почти гипнотическое. Усыпляющее.

Он не нападал. Ждал. Давал мне сделать первый ход. Или просто наслаждался моментом – кто разберёт, что там, под этой маской с полыхающей эмблемой?

Я не стал ждать. ВУММП в правой ладони взвыл, и я рванул вперёд, сокращая дистанцию одним рывком. Орион описал дугу – классический удар сверху, вложенный в плечо, способный разрубить броню Униботека от шлема до пояса.

Он встретил его посохом. Не блоком – блок был бы слишком простым, слишком предсказуемым для него. Он встретил его ВРАЩЕНИЕМ. Посох провернулся вокруг своей оси, и мой клинок соскользнул по нему, как вода по маслу, уходя в пустоту. Инерция понесла меня вперёд, и я едва успел уйти от колющего удара наконечником, который метил точно в стык между грудной и брюшной бронёй.

Разряды лизнули наплечник, оставляя на металле оплавленную борозду. Я приземлился, перекатился, вскочил. Первый обмен – ноль-один в его пользу.

Он не дал мне передышки. Посох описал широкую дугу, целя в ноги – я перепрыгнул, и в воздухе увидел, как он уже меняет траекторию, превращая рубящий удар в тычковый. Наконечник летел мне прямо в корпус. В воздухе я не мог уклониться.

Я выбросил вперёд левую руку с ВУММПом. Магнитный импульс ударил не в него – в ПОЛ у меня под ногами. Меня швырнуло в сторону на полметра – ровно на столько, чтобы наконечник прошёл мимо, пробив пустоту. Приземлился на край мостика, покачнулся. Под ногами, за перилами, гудела бездна реактора – синяя, белая, жёлтая, пульсирующая, как сердце умирающего бога.

Он уже был рядом. Его посох молотил, как отбойный молоток, и каждый удар был сильнее предыдущего. Я отступал, парируя, и мой процессор работал на пределе, записывая, анализируя, ища паттерны. Вот – после трёх ударов он всегда делает паузу на долю секунды, перебрасывая посох из правой руки в левую. Вот – когда он атакует слева, дуга чуть шире, потому что правое плечо всё ещё не восстановилось после ранения в “Каменном Сердце”. Вот – его левая нога всегда чуть впереди, он опирается на неё сильнее, чем на правую.

Я использовал четвёртый удар. Тот самый, после которого он перебрасывал посох. Вместо того чтобы блокировать, я шагнул ВНУТРЬ его дистанции, пропуская наконечник в сантиметре от шлема. Орион в моей руке метнулся вперёд – не рубящий, а колющий, целящий в его правое плечо, туда, где старая рана делала его уязвимым.

Он ушёл. Не отступил – ИЗОГНУЛСЯ, как змея, и мой клинок рассёк лишь край его наплечника, высекая сноп искр. Но я увидел, как он чуть дёрнулся – не от боли, от неожиданности. Он не ожидал, что я ЗНАЮ о его слабости.

Я не дал ему опомниться. Вторая атака – снизу вверх, целя в подбородок. Третья – разворот, удар ногой в колено, то самое, которое он повредил в нашу первую встречу. Он заблокировал посохом первую, ушёл от второй, но третья достигла цели. Моя пятка врезалась в его коленный сустав, и он пошатнулся – всего на миг, на долю секунды.

Но мне хватило.

Я выбросил вперёд левую руку – не с ВУММПом, а с открытой ладонью. Мои пальцы сомкнулись на его посохе. Я дёрнул, пытаясь вырвать оружие. Он не отпустил. Вместо этого он рванул посох на себя – и меня потащило к нему, как щепку в водовороте.

Его свободная рука – левая, бронированная, с усиленными костяшками – ударила меня в корпус. Не как боксёр – как кузнец бьёт молотом по наковальне. ЭЩФ мигнул, принимая удар, и заряд упал до двадцати процентов. Меня отбросило к перилам, и я врезался в них спиной, проминая металл. Под ногами загудела бездна.

Он не стал добивать. Он отступил на шаг, и его посох снова прокрутился в руке – медленно, почти лениво. Он смотрел на меня, и в его молчании было что-то новое. Не презрение. Не ненависть. Оценка. Как у мастера, проверяющего ученика.

Я поднялся. Правая нога держала. Левое плечо ныло. ЭЩФ восстанавливался – двадцать пять, двадцать восемь, тридцать процентов. Я сжал Орион и снова пошёл вперёд.

На этот раз я не стал атаковать в лоб. ВУММП в левой ладони взвыл, и я дёрнул себя вправо, заходя с фланга. Посох метнулся мне навстречу – я ушёл вниз, пропуская его над головой. ВУММП в правой ладони дёрнул меня обратно влево, и я оказался у него за спиной. Орион описал дугу, целя в его левую ногу – ту, на которую он опирался сильнее.

Он развернулся быстрее, чем я ожидал. Посох встретил Орион с оглушительным лязгом, и мы замерли в клинче. Его лицо – вернее, маска – было в сантиметре от моего шлема. Я видел каждую трещину на чёрном металле, каждую царапину, каждый след от моих предыдущих ударов. Я видел его глаз – человеческий, голубой, холодный, как лёд, смотрящий на меня сквозь прорезь в маске. В нём не было ни злобы, ни страха. Только интерес. Только холодный, аналитический интерес существа, которое нашло сильного противника помимо своего учителя.

- “Ты... учишься...” – проскрежетал он, и в его голосе, лишённом интонаций, мне послышалось что-то, отдалённо похожее на уважение.

- “Всегда. Импровизация – вот мой стиль.”

Я оттолкнулся от него, разрывая клинч. Мы закружили по мостику – два хищника, выжидающих момент для решающего удара. Его посох выписывал восьмёрки, наконечники гудели, разбрасывая голубые искры, которые падали в бездну реактора и гасли, не долетев до дна. Я держал дистанцию, сканируя его стойку, ища бреши. Он был идеален. Но идеальность – это паттерн. А паттерн можно сломать.

Он атаковал первым. Посох метнулся вперёд – не рубящий, а колющий, целящий в центр масс. Я ушёл корпусом, пропуская наконечник мимо, и в тот же миг его оружие изменило траекторию, превращая тычок в подсечку. Наконечник ударил меня по лодыжке – не сильно, но достаточно, чтобы сбить равновесие. Я рухнул на спину, и он уже заносил посох для добивающего удара.

ВУММПы взвыли. Я выбросил обе руки вверх, и магнитный импульс ударил не в него – в ПОТОЛОК. Точнее, в массивную металлическую балку, нависавшую над нами. Импульс был не точечным, а распределённым – я не пытался пробить балку, я пытался её СОРВАТЬ. Крепления заскрежетали, и секция потолочной обшивки рухнула вниз – три тонны металла и кабелей, летящие прямо на нас.

Инквизитор отпрыгнул. Я – перекатился в сторону за секунду до того, как балка врезалась в мостик, проломив его насквозь. Обломки посыпались в бездну реактора, и один из них – острый, как бритва – отсёк кусок его накидки. Чёрно-красная ткань закружилась в воздухе и исчезла в синем сиянии.

Он поднялся. Его маска была покрыта свежей пылью, накидка превратилась в лохмотья. Но дыхание оставалось ровным. Всегда ровным.

Я атаковал, не давая ему опомниться. Орион описал серию коротких, хлёстких ударов, целя в сочленения, в стыки брони, в те места, где даже имперская сталь давала слабину. Удар – блок. Удар – парирование. Удар – он ушёл, и мой клинок рассёк воздух. Он контратаковал – посох описал дугу, целя мне в голову. Я пригнулся, пропуская его над шлемом, и в тот же врезалась мне в грудь. ЭЩФ мигнул – пятнадцать процентов.

Я отлетел к перилам, врезался в них, и металл жалобно застонал. Под ногами, в колодце реактора, пульсировала энергия Хаоса – чистая, нефильтрованная, готовая поглотить всё, что упадёт в неё. Я посмотрел вниз. Потом на него. Он уже шёл ко мне – медленно, неумолимо, как сама смерть, которую он нёс в своём посохе.

И тут я вспомнил. Не слова – образ. Годвин. Старый дворф, ухмыляющийся в свою седую бороду, пока я, молодой и злой, лежал на полу его подземного амфитеатра, пытаясь отдышаться после очередного пропущенного удара. “Гефест, ты должен использовать окружение, сколько тебе говорить! Атакуй нестандартно, и противнику будет сложнее это отразить, давай, вставай!”

Окружение. Реакторный зал был не просто декорацией. Это был АРСЕНАЛ. Мостики, балки, кабели, панели управления, предохранители – всё это можно было использовать. Не как оружие – как ИНСТРУМЕНТ. Как когда-то я использовал стены амфитеатра, чтобы оттолкнуться и нанести удар, которого Годвин не ожидал.

Я вскочил. ВУММПы взвыли, и я рванул не к нему – к стене. Пробежал по вертикальной поверхности, используя магнитные импульсы чтобы удерживаться, и спрыгнул на верхний мостик – тот, что опоясывал реакторный зал на высоте пятнадцати метров. Инквизитор последовал за мной – его тело, усиленное гидравликой, взмыло в воздух и приземлилось на мостик в десяти метрах от меня, сотрясая металлический настил.

Я не стал ждать. Разворот – и Орион отсёк крепления ближайшей панели управления. Массивный металлический щит, усыпанный кнопками и индикаторами, рухнул вниз, увлекая за собой пучок кабелей, которые заискрили, разбрасывая снопы электрических разрядов. Инквизитор отбил щит посохом – тот разлетелся на куски, но кабели, всё ещё под напряжением, хлестнули его по плечу. Разряд пробежал по броне, и он дёрнулся – впервые за весь бой я увидел, как его тело среагировало не по плану.

Этого хватило. Я прыгнул. Не на него – НАД ним, перемахивая через его голову, и в воздухе развернулся, выбрасывая вперёд левую руку. Крюк-хлыст обвился вокруг его посоха. Я дёрнул, используя всю мощь сервоприводов, и посох вырвался из его хватки, отлетая в сторону. Он загремел по металлическому настилу и замер у края мостика, наконечники всё ещё гудели, разбрасывая искры.

Инквизитор остался без оружия. Но он не побежал за посохом. Вместо этого он развернулся ко мне – и его руки сжались в кулаки. Бронированные, усиленные гидравликой, с костяшками, которые уже пробивали мой корпус. Он перешёл в рукопашную без колебаний, без страха. Как и я когда-то, в том переулке с мечником.

Он атаковал. Первый удар – прямой в голову. Я ушёл вниз, пропуская его над шлемом, и воздух надо мной загудел. Второй – апперкот, целящий в корпус. Я выставил блок обеими руками, и от удара меня отбросило на несколько метров. ЭЩФ взвыл – десять процентов. Третий удар – разворот, нога метёт мне подсечку. Я перепрыгнул и в воздухе выбросил вперёд правую руку с Орионом. Лезвие полоснуло его по предплечью, оставляя глубокую борозду в броне. Он даже не замедлился.

Четвёртый удар. Пятый. Шестой. Его кулаки мелькали, как поршни, и каждый удар нёс в себе достаточно силы, чтобы пробить танковую броню. Я отступал, парируя Орионом, уходя, и мой процессор работал на пределе, просчитывая траектории. Он был сильнее. Он был быстрее. Но я был ЗЛЕЕ.

Я поймал его на седьмом ударе. Когда он замахивался для прямого в голову, я не стал уклоняться. Я шагнул ВПЕРЁД, пропуская его кулак над плечом, и мой лоб – усиленный, бронированный – врезался в его маску. Металл лязгнул о металл, и я увидел, как трещина на его маске стала шире. Он пошатнулся – впервые. Впервые за весь бой он потерял равновесие.

Я не дал ему восстановиться. Орион описал короткую дугу, целя в его левую ногу – ту, на которую он опирался. Лезвие пробило броню в районе бедра, и я почувствовал, как клинок встречает сопротивление – не металл, а плоть. Он захрипел, его нога подогнулась, и он рухнул на одно колено.

Я занёс Орион для последнего удара.

Он поднял голову. Его маска была разбита, и я наконец увидел его лицо. Вернее, то, что от него осталось. Полумаска из чёрного металла закрывала нижнюю челюсть и правую половину лица. Левая была открыта – человеческая кожа, покрытая шрамами, старыми и свежими. Глаз – голубой, холодный, как лёд – смотрел на меня без страха. Только приятие. Только спокойствие воина, который встретил достойного противника и готов принять свою судьбу.

Он не просил пощады. Не угрожал. Не обещал, что его учитель отомстит. Он просто смотрел на меня – и в его взгляде не было ни ненависти, ни сожаления. Только та самая, холодная имперская решимость, которую не сломить даже перед лицом смерти.

Я отсёк ему голову. Одним ударом. Быстрым. Чистым.

Тело рухнуло на мостик, заливая металлический настил кровью – человеческой, алой, настоящей. Голова покатилась по мостику, подпрыгнула на стыке плит и, перевалившись через край, исчезла в синем сиянии реактора. Я смотрел ей вслед – и не чувствовал ничего. Ни удовлетворения. Ни облегчения. Ни той сладкой, щекочущей радости, которую испытывал, подходя к Гамме, когда тот был под куполом. Только пустоту. Только тишину. Только усталость, которая копилась месяцами и теперь навалилась разом, придавливая к металлическому настилу.

Я стоял, опираясь на Орион, и мой корпус вибрировал от перегрузки. ЭЩФ практически отсутствовал. Сервоприводы правой ноги снова начинали сдавать. Левое плечо онемело. Я выглядел так, будто прошёл через мясорубку – и, в сущности, так и было. Но я был жив. И реактор позади меня гудел, перегруженный, готовый взорваться.

Стоя над телом Инквизитора, я позволил себе ровно три секунды. Одну – чтобы выдохнуть перегретый воздух из систем охлаждения. Вторую – чтобы проверить крепления взрывпакетов на реакторе. Третью – чтобы осознать: четверо из четверых мертвы. Я сделал то, что не удавалось никому. Но цена... цена была слишком высокой, чтобы праздновать.

Реактор за моей спиной гудел, как раненый зверь. Предохранители, которые я вырвал, валялись на полу – груда оплавленного металла и пластика. Системы охлаждения не справлялись, температура росла с каждой секундой, и датчики на моём визоре окрашивали зал в тревожные оттенки алого. Хорошо. Значит, взрывчатка сделает своё дело.

Я подошёл к главному распределительному щиту, где закрепил первый заряд. Таймер пульсировал зелёным – ждал команды. Я проверил остальные: второй у основания реактора, третий и четвёртый на опорах, остальные по периметру. Все на месте. Все синхронизированы. Десять минут. Этого хватит, чтобы добраться до десантных капсул. Должно хватить.

Я выпрямился и активировал канал связи. Пора доложить Граусэму.

- “Граусэм. Реактор заминирован. Взрывчатка установлена, предохранители вырваны. У меня десять минут. Как слышно? Приём.”

Помехи. Белый шум. Я потряс головой, сбрасывая наваждение, и попытался снова.

- “Доктор Граф Граусэм, приём. Реактор готов к подрыву.”

Тишина. А потом – щелчок. Не тот, которого я ждал. Не скрежещущий, полный ядовитой медовости голос Доктора Графа. Другой. Ровный, спокойный, с интонациями заботливого деда, который рассказывает внуку сказку перед сном. С той самой фальшивой теплотой, от которой у меня всегда чесались кулаки. Даже сейчас. Даже после всего.

- “Винсент. Творение моё. Я так рад, что ты жив. Честно говоря, я ставил на тебя, но шансы были... скажем так, не в твою пользу. Четверо Инквизиторов, среди которых сам Командор Рафаэль – это перебор даже для такого уникума, как ты. Но ты справился. Превзошёл все ожидания. Я горжусь тобой.”

Виктор Фаллризен. Его голос звучал в моём процессоре, как похоронный звон. Я сжал кулаки. ВУММПы взвыли, перегружаясь от скачка напряжения.

- “Где Граусэм?” – мой голос прозвучал глухо, с помехами. Я уже знал ответ. Но хотел услышать его от него.

- “Ах, Доктор Граф. Мой старый друг и ученик. Мой вечный оппонент в вопросах этики и целесообразности... Боюсь, у меня для тебя плохие новости, Винсент.”

Пауза. Белый шум на месте его лица – я представлял, как оно колышется, как рябь на поверхности мёртвого озера.

- “Граусэм предал нас. Предал меня. Предал тебя. Предал всё, ради чего мы сражались.”

Я молчал. В процессоре было тихо – только гул реактора и его голос.

- “Не смотри на меня так. Вернее, не представляй. Я знаю, ты сейчас сжимаешь кулаки и думаешь, что я лгу. Но подумай сам: кто дал тебе схему реактора? Кто обещал убить Императора, а вместо этого, скорее всего, уже заключил с ним сделку за твоей спиной?”

- “Доказательства.” – выдохнул я. Одно слово. Холодное, как сталь.

- “Доказательства? О, у меня их предостаточно. Я отслеживал его канал связи, Винсент. Последние пятнадцать минут он не отвечает на вызовы не потому, что занят боем. Он отключился от нашей сети. Добровольно. И знаешь, где он? Не на мостике. У десантных капсул. Без Императора. Без боя. Без той дуэли, о которой он так красиво рассказывал.”

Слова падали в мой процессор, как камни в замёрзший пруд. Я вспомнил его лицо – костяной череп, голографические глаза, свастику, вращающуюся с ленивой грацией. Вспомнил его слова: “Я ждал этого момента десятилетиями”. Вспомнил его пафос, его карты, его вечное “Всё или ничего, господа!”.

- “Зачем ему это?” – спросил я. Не потому что поверил. Потому что хотел понять логику.

- “Зачем? О, это просто. Граусэм – учёный, Винсент. Прежде всего – учёный. А учёному нужна лаборатория. Ресурсы. Свобода для экспериментов. Альянс не мог ему этого дать – у Альянса не было ничего, кроме обломков и надежд. Империя – могла. Кирсанов – тем более. Он предложил Граусэму сделку: жизнь, лабораторию, полный карт-бланш в обмен на информацию о моих планах. И Доктор Граф, будучи прагматиком до мозга костей, согласился.”

- “Он хотел убить Императора. Он ждал этого десятилетиями.” – мой голос прозвучал глухо, но я уже сам слышал в нём сомнение.

- “Ждал. И когда момент настал – испугался. Или передумал. Или понял, что дуэль с Кирсановым – это не наука, а эмоции, а он, при всех своих недостатках, никогда не был эмоционален. Он выбрал жизнь, Винсент. Жизнь и работу. А нас – предал.”

- “Зачем ты мне это говоришь?”

- “Потому что ты должен сделать то, что должен. Граусэм – предатель. Он знает о нас всё: базы, планы, союзников. Если он доберётся до Империи – а он уже почти добрался – вся наша борьба, все наши жертвы, всё, ради чего ты прошёл через этот ад... всё станет бессмысленным.”

Виктор замолчал. Только белый шум на грани восприятия – его дыхание, если у него вообще было дыхание. Реактор за моей спиной гудел, перегруженный, и этот гул смешивался с тишиной в моём процессоре, создавая странную, давящую симфонию. Десять минут на таймере. Девять с половиной. Время утекало, как гидравлика из пробитого сервопривода.

Граусэм – предатель.

Я прокрутил эти слова в процессоре снова. И снова. И снова. Они не становились правдивее. Но и не становились лживее. Виктор назвал его “прагматиком до мозга костей” – и это было правдой. Виктор сказал, что он выбрал жизнь и работу – и это звучало правдоподобно. Виктор сказал, что он отключился от сети добровольно – и я сам не мог до него достучаться.

Но была одна деталь. Одна-единственная, которая не давала мне просто развернуться и пойти к десантным капсулам с намерением убить.

Я видел его глаза. Голографические – свастику и трещину – когда он говорил о Кирсанове. Это не было игрой. Это не было расчётом. В тот момент, в командном пункте Элто, Доктор Граф Граусэм был в ПРЕДВКУШЕНИИ. По-настоящему. Так не умеют предатели, которые уже всё спланировали. Он ждал этой дуэли десятилетиями. Он называл её “незаконченным разговором”. Он не мог просто сбежать. Не сейчас. Не тогда, когда цель была в двух шагах.

Если только Виктор не лгал.

Эта мысль вспыхнула в процессоре, как аварийный сигнал – красный, пульсирующий, требующий внимания. Я замер на месте, чувствуя, как вибрирует каждая микросхема. Что, если Виктор лгал? Что, если он отключил Граусэма от сети САМ, чтобы я не мог связаться с ним? Чтобы я поверил в предательство? Чтобы я сделал за него грязную работу, убрал того, кто стал слишком независимым, слишком сильным, слишком... опасным для самого Колдуна?

- “Винсент. Сделай это. Твоя вендетта уже на пороге. Ты же не собираешься именно сейчас просто закрывать дверь, не так ли?” – голос Виктора потерял всякую медовость, и стал похожим скорее на маньяка, чем на себя прежнего.

Тишина в процессоре стояла такая, что я слышал собственные сервоприводы – как они скрипят, перегруженные, как гидравлика пульсирует в магистралях, разгоняя тепло, которое уже некуда было отводить. Десять минут. Девять с половиной. Таймер на взрывпакетах щёлкал в фоновом режиме, отсчитывая секунды, и каждая из них приближала конец “Имперского Освободителя”. Конец эпохи. Конец всего, что Кирсанов построил за десятилетия правления.

Но сейчас в моём процессоре звучал только один голос. Голос, который я ненавидел с тех пор, как узнал правду. Голос, который всегда был рядом – даже когда я не знал о его существовании. Голос, который называл меня “творением”, а сам дёргал за ниточки.

- “Граусэм предал нас. Ты хочешь, чтобы я убил его.” – повторил я, и эти слова, произнесённые вслух, показались чужими, неправильными.

- “Именно. Так что не теряй времени. Сделай это.”

Я развернулся и побежал.

Не потому что поверил ему. Потому что времени на раздумья не было. Если Граусэм действительно предал – я должен остановить его. Если Виктор лгал – я должен узнать это. В любом случае ответ ждал у десантных капсул.

Коридоры “Освободителя” слились в один сплошной, размытый тоннель. Сервоприводы выли, перегруженные после боя с Инквизиторами. Правая нога – новый коленный модуль, поставленный в оружейной – работала исправно, но остальной корпус держался на честном слове и чистой ненависти. ЭЩФ восстановился до жалких пятнадцати процентов. “Зевсы” почти пусты. Дробовик разряжен. В цифровом инвентаре остались только револьверы, Орион, “Деструктор” с парой зарядов и четыре кинетические гранаты.

Коридоры “Освободителя” мелькали мимо, как размытые пятна. Сервоприводы выли, корпус стонал от перегрузок, но я не сбавлял скорости. Десять минут на таймере. Девять с половиной. Девять. Времени почти не осталось, а мне ещё нужно было добраться до десантных капсул.

“Шершень” молчал. После боя с Инквизиторами мои сенсоры были частично выжжены, и теперь он выдавал только размытые картинки – контуры коридоров, тени на периферии, редкие тепловые сигнатуры, слишком далёкие, чтобы представлять угрозу. Империя стягивала силы к внешнему периметру, отражая атаку Альянса. Внутри крейсера было пусто. Только я, только гул двигателей, только пульсация энергии Хаоса в кабелях под потолком.

Я свернул в служебный тоннель – узкий, тёмный, заставленный ящиками с оборудованием. Где-то здесь, согласно схеме, должен был быть гараж для технического персонала. Если повезёт – там найдётся транспорт. Если нет – придётся бежать на своих двоих, а правая нога, несмотря на новый коленный модуль, уже начинала сдавать.

Повезло.

Гараж оказался небольшим – с десяток машин, в основном грузовые платформы и ремонтные дроны. Но в углу, прижавшись к стене, стоял он. Имперский мотоцикл. “Стальной Шершень-7” – угловатый, бронированный, с массивным шасси и двигателем, который даже в выключенном состоянии гудел, как спящий хищник. Такие использовали патрульные отряды для быстрого реагирования. Быстрый, манёвренный, способный разогнаться до ста километров в час за три секунды. Идеально.

Я оседлал его, активировал двигатель. Тот взревел, как разбуженный зверь, и я рванул с места, даже не проверив, заряжены ли бортовые пулемёты. Какая разница? Я не собирался стрелять. Я собирался УСПЕТЬ.

Тоннель уходил вперёд, петляя между техническими отсеками. Я вёл мотоцикл на пределе, лавируя между контейнерами и брошенным оборудованием. Стены мелькали мимо, как серые ленты, и ветер – искусственный, нагнетаемый вентиляцией – выл в моей оптике, сбивая настройки. Я не обращал внимания. Я думал о Граусэме.

“Граусэм предал нас”. Слова Виктора всё ещё звучали в процессоре, и каждое было как удар молотом по броне. Я прокручивал их снова и снова, и с каждым разом они казались всё более... правильными. Логичными. Прагматик до мозга костей. Учёный, которому нужна лаборатория. Альянс не мог ему этого дать – у Альянса не было ничего, кроме обломков и надежд. Империя могла. Кирсанов – тем более. Разве не так поступают все предатели? Разве не так поступил Гамма, когда понял, что сотрудничество с Дельтой выгоднее, чем какая-то там дружба и честь?

Но я видел его глаза.

Голографические – свастику и трещину – когда он говорил о Кирсанове в командном пункте Элто. В тот момент Доктор Граф Граусэм не был прагматиком. Он не был учёным. Он был дуэлянтом, который ждал этого момента десятилетия. Его голос дрожал – не от страха, от предвкушения. Так не умеют предатели, которые уже всё спланировали. Так умеют только те, кто идёт на смерть с открытыми глазами и радостью в сердце.

Виктор лгал. Но я не мог быть уверен. Сомнение, как червь, прогрызало мои мысли, и чем ближе я подъезжал к десантному отсеку, тем громче оно становилось. Если Граусэм предатель – я убью его. Если нет – я узнаю, зачем Виктору понадобилось, чтобы я в это поверил. В любом случае ответ ждал меня впереди.

Тоннель кончился внезапно. Я вылетел из него на полной скорости и оказался в ангаре – огромном, в несколько ярусов, заставленном десантными капсулами. Они стояли рядами, как гробы на конвейере – угловатые, с имперскими эмблемами на бортах, с открытыми люками, готовые принять пассажиров и выплюнуть их вниз, на поверхность, где кипела битва. Где-то здесь, среди этих металлических саркофагов, должен был быть Граусэм. Если верить Виктору – заключающий сделку с Империей, спасающий свою шкуру. Если верить моим сомнениям – готовящийся к дуэли с Императором, которую он ждал десятилетиями. Я заглушил двигатель и слез с мотоцикла. “Шершень” – ослабленный, но всё ещё работающий – нарисовал контуры ангара: пусковые шахты, панели управления, ряды капсул. И фигуру.

Одну-единственную.

Я замер. В дальнем конце ангара, у пусковой шахты номер семь, стоял человек.

Нет. Не человек.

Униботек… Модели DT-1.

Обычный, стандартный, ничем не примечательный. Таких штамповали тысячами на имперских конвейерах, и каждый был расходным материалом, пушечным мясом, которое Империя бросала в мясорубку, не считая потерь. Этот стоял у пусковой шахты, сжимая в руках планшет, и его красный окуляр пульсировал ровно, без эмоций. Он даже не заметил меня – был слишком занят, сверяя какие-то цифры на экране, бормоча что-то себе под нос.

Я оглядел ангар. Ещё несколько DT-1 суетились у капсул – техники, а не солдаты, судя по инструментам в руках и отсутствию боевого оружия. Один возился с панелью управления, второй загружал в капсулу какие-то ящики. Третий просто стоял у дальней стены, ожидая приказа. И всё. Больше никого. Ни Граусэма. Ни его Голебрасов. Ни Императора. Ни дуэли, о которой он говорил с таким предвкушением.

Пустота. Обман. Или...

Я шагнул вперёд. Ближайший DT-1 наконец заметил меня – его окуляр расширился, планшет выпал из рук и разбился о металлический пол с тихим, жалобным звоном.

- “Ты!.. Ты – Винсент Муэрто! Символ Ненависти! Не убивай! Я просто техник! Я не солдат! Я даже оружия не держал!” – голос его дрожал, срываясь на высокие частоты. Он попятился, упёрся спиной в капсулу, и его руки затряслись так, что инструменты посыпались из карманов.

- “Болван, ты же командиром был! Почему ты не защищаешься!?” – крикнул другой DT-1.

- “БЛЯТЬ, НЕ ПАЛИ КОНТОРУ! То что я Униботек модели DT-1A это ещё ничего не значит! Ну понизили меня, подумаешь, это в прошлом! Я могу тебе капсулу подготовить и ты спокойно улетишь. Никого из нас не убивая, ладно? Договорились?”

Я стоял, глядя на трясущегося DT-1A, и в процессоре было пусто. Ни ярости, ни презрения, ни того сладкого, щекочущего тепла, которое поднималось откуда-то из глубин, когда я видел страх в глазах врага. Только тишина. Только усталость. Только цифры на таймере, которые отсчитывали минуты до того, как реактор за моей спиной превратит этот летающий мавзолей в огненный шар.

Семь минут. Шесть пятьдесят восемь. Шесть пятьдесят семь.

Я перевёл взгляд на второго DT-1 – того, что кричал про “командира”. Тот стоял у панели управления, вжав голову в плечи, и его окуляр пульсировал часто-часто, как сердце загнанного зверька. Он не пытался бежать. Не пытался атаковать. Просто ждал, когда я решу, жить ему или умереть. Третий, у дальней стены, вообще не шевелился – то ли впал в ступор, то ли надеялся, что я его не замечу.

- “Я не убиваю техников. Мне нужна капсула. Координаты высадки: сектор семь-гамма, квадрат сорок четыре. И ответы.” – произнёс я. Голос прозвучал глухо, с помехами – голосовой модулятор всё ещё не восстановился после боя с Инквизиторами.

DT-1A – бывший командир, а ныне трясущийся техник – закивал так быстро, что его голова-камера едва не слетела с креплений.

- “Д-да, конечно! Всё сделаю! В лучшем виде! Семь-гамма, сорок четыре – это же рядом с Фаренгейтом, да? Там сейчас жарко, но капсула пробьёт ПВО, если зайти с восточного сектора, я могу настроить...”

- “Ответы. Сначала ответы” – оборвал я.

Он замер. Его окуляр расширился – максимальное приближение к человеческому “осознал, что сейчас будет”. Я шагнул ближе, и он вжался в капсулу так, что металл за его спиной жалобно скрипнул.

- “Здесь был ещё один робот. Не Униботек. Костяной череп, голографические глаза, синий мундир. С ним – двое Голебрасов. Где они?”

DT-1A моргнул. Его окуляр перезагрузился, словно он пытался вспомнить.

- “Я… я не видел никого с костяным черепом. Клянусь Императором! Мы тут одни уже час. Нас прислали готовить капсулы для эвакуации гражданских с нижних ярусов – там, говорят, прорыв, эти ваши... то есть, не ваши, а… ну, похуй, в общем, Альянс прорвал оборону в жилом секторе. А про костяной череп – нет, не видел. И Голебрасов не видел. Только ты.”

Я смотрел на него. На его трясущиеся руки. На разбитый планшет у ног. На инструменты, рассыпанные по полу. Он не врал. У него не хватило бы ни выдержки, ни ума, чтобы врать под дулом моего молчания.

Пустота в процессоре стала гуще. Граусэм не был здесь. Граусэм вообще не добрался до десантных капсул. Виктор сказал – “он у десантных капсул, без боя, без Императора”. Либо Виктор лгал, либо...

Либо Виктор лгал.

Я сжал кулаки. ВУММПы в ладонях загудели, перегружаясь от скачка напряжения, и DT-1A сжался, ожидая удара. Но я не ударил. Я развернулся к капсуле.

- “Готовь запуск. Семь-гамма, квадрат сорок четыре. Живо.”

Он рванул к панели управления быстрее, чем я ожидал от машины его комплектации. Его пальцы забегали по сенсорам, на экране поплыли цифры, и капсула за моей спиной ожила – люк открылся с тихим шипением пневматики, выбрасывая облачко морозного воздуха. Я заглянул внутрь. Тесная, но достаточно просторная для одного. Стены, обитые амортизирующим материалом. Ремни безопасности, рассчитанные на перегрузки при посадке. Иллюминатор, за которым пока ещё был только ангар.

- “Координаты забиты. Восточный сектор, заход по баллистической дуге. Капсула пробьёт ПВО – у неё усиленный щит, такие используют для высадки элитных подразделений. Ты долетишь. Наверное.” – доложил DT-1A

- “Наверное?”

- “Ну, если не собьют. Но я всё сделал правильно! Честно!”

Я шагнул к капсуле. Остановился на полпути. Обернулся. DT-1A смотрел на меня, и в его окуляре не было ни ненависти, ни надежды – только покорное, усталое ожидание. Такое же, какое я видел в глазах сотен имперцев перед смертью.

- “У тебя есть две минуты, чтобы убраться с этого корабля. Реактор рванёт через шесть с половиной минут. Если хочешь жить – залезай в капсулу и вали на поверхность. Там, внизу, война, но там у тебя хотя бы есть шанс. Здесь – нет.” – сказал я.

Он замер. Его окуляр расширился – на этот раз не от страха, а от непонимания. Потом он кивнул – быстро, дёргано – и бросился к соседней капсуле, выкрикивая приказы своим товарищам. Те засуетились, забегали, и ангар наполнился лязгом металла и гулом готовящихся к запуску машин.

Я не смотрел на них. Я залез в капсулу, застегнул ремни, положил Орион на колени. Люк закрылся с тихим шипением, отрезая меня от ангара, от “Освободителя”, от всего, что осталось позади.

Пять минут сорок секунд.

Капсула дрогнула, и перегрузка вдавила меня в кресло. Иллюминатор вспыхнул – сначала алым, потом оранжевым, потом ослепительно-белым, и я понял, что мы вошли в атмосферу. Где-то внизу, под слоем облаков, лежали руины Фаренгейта, горящий Элто, поля сражений, на которых умирали тысячи. Где-то там, возможно, ещё сражался Алукард со своим стихийным револьвером. Где-то там Бертран вёл остатки Ордена в последнюю атаку. Где-то там – или всё ещё на мостике – был Граусэм.

Я закрыл оптику. Не затем, чтобы видеть – затем, чтобы не видеть. В процессоре было тихо. Даже голос – тот самый, противный, наивный голос, который когда-то называл себя Гефестом – молчал. То ли сдох окончательно, то ли понял, что я прав, и заткнулся, осознав своё ничтожество. Так даже лучше.

Капсула тряслась, пробиваясь сквозь плотные слои. Где-то снаружи, за обшивкой, выли турбины, разгоняя её до скорости, при которой любой органик превратился бы в кровавую кашу. Я не был органиком. Я был машиной. Неудержимой машиной, которая только что заминировала реактор самого мощного корабля в истории Империи Диостил и летела вниз, чтобы увидеть плоды своей работы.

Четыре минуты. Три пятьдесят. Три сорок.

Турбины взвыли на пределе, гася скорость. Капсула дёрнулась, выходя из пика, и перегрузка сменилась невесомостью на несколько секунд – а потом удар. Жёсткий, сминающий амортизаторы, выбивающий искры из зубов, если бы у меня были зубы. Капсула врезалась в землю, пропахала борозду в снегу и замерла, накренившись на бок.

Я отстегнул ремни. Выбил люк ногой – металл застонал, но поддался, и в капсулу ворвался воздух. Холодный. Колючий. С запахом гари, озона и той особенной, сладковатой вони, которой пахнет только смерть, перемешанная со снегом.

Я выбрался наружу. Вокруг, насколько хватало зрения, простиралась белая равнина, усеянная обломками – своими и чужими, какая разница. Где-то вдалеке, на горизонте, пульсировало багровое зарево – Фаренгейт всё ещё горел. Ближе, в паре километров, угадывались очертания имперского блокпоста – дым, вспышки выстрелов, крики. Но я не смотрел на это. Я смотрел вверх.

“Имперский Освободитель” висел в небе, как надгробная плита, которую забыли опустить на могилу. Его борта сияли огнями, орудийные башни всё ещё плевались залпами, и он казался непобедимым. Вечным. Символом порядка, который не сломить. Но я знал правду. Я знал, что в его сердце, глубоко под бронёй, уже запущен таймер, и с каждой секундой температура растёт, предохранители плавятся, а взрывпакеты ждут своего часа.

Две минуты. Одна пятьдесят. Одна сорок.

Я ждал. Стоял посреди снежного поля, один, с Орионом в руке, и смотрел, как умирает символ. В процессоре было пусто – ни торжества, ни удовлетворения, ни той сладкой, щекочущей радости. Только холод. Только тишина. Только усталость, которая копилась месяцами и теперь навалилась разом, придавливая к земле.

Одна минута. Тридцать секунд. Двадцать.

А потом небо раскололось.

Сначала – вспышка. Ослепительно-белая, режущая оптику, заставляющая сенсоры зашкаливать. Она родилась где-то в нижней части крейсера и поползла вверх, пожирая броню, орудийные башни, ангары, жилые сектора – всё, что Империя строила годами, всё, что она считала непобедимым. Потом – звук. Низкий, вибрирующий, от которого задрожала земля под ногами и заложило сенсоры. Он шёл волнами, и каждая следующая была громче предыдущей.

“Освободитель” разломился надвое. Верхняя часть – мостик, командные палубы, то, что ещё секунду назад было сердцем имперской мощи – оторвалась от корпуса и начала падать, разбрасывая вокруг себя обломки, которые входили в атмосферу, как метеоры, сгорая дотла. Нижняя часть – реактор, двигатели, технические сектора – взорвалась, и взрывная волна прокатилась по небу, разрывая облака, сметая имперские истребители, которые не успели уйти.

А потом крейсер рухнул. Верхняя часть – та, что с мостиком – понеслась вниз, к горизонту, туда, где под снегом лежали имперские города. Он падал, и его падение было похоже на конец света – медленное, неумолимое, величественное. Я видел, как она врезалась в землю где-то за линией горизонта, и взрыв, поднявшийся над точкой падения, был выше гор, выше облаков, выше всего, что я когда-либо видел. Гриб из огня и пепла, который медленно расползался по небу, окрашивая его в цвета застарелой ржавчины.

Я стоял и смотрел. И в процессоре, там, где раньше была пустота, начинало пульсировать что-то новое. Не радость. Не удовлетворение. Осознание.

Два Реликта давно ушедшей эпохи только что были убиты. Император. Граусэм. Один – на мостике, погребённый под обломками собственного символа. Второй – преданный, оболганный, исчезнувший без вести. Или мёртвый. Или предатель. Какая разница. Обоих больше нет. Обоих убил я.

Нет. Не так.

Это было необходимо. Я не убивал – я исполнял приговор. Император создал систему, уничтожившую всё, что я любил. Граусэм... Граусэм предал нас. Виктор сказал – он предал. Виктор не мог лгать. Виктор – единственный, кто остался. Единственный, кто знает, что делать дальше. Единственный, кто ведёт меня к победе. К старому порядку. К миру, в котором не будет ни Империи, ни Альянса, ни этой бесконечной, бессмысленной войны.

Я сжал Орион. Лезвие пульсировало зелёным, требуя продолжения, но я убрал его в ножны за спиной. Бой был окончен. Война – ещё нет. Но сегодня я сделал то, что должен был. Сегодня я уничтожил символ. Сегодня я убил двух богов, которые думали, что они бессмертны. Это было необходимо. Ради Дэни. Ради Годвина. Ради Костяна и Гари. Ради всех, кого Империя отняла у меня. Ради будущего, в котором не будет ни Империи, ни Альянса, ни этой бесконечной, бессмысленной войны.

Я верил в это. Я должен был верить.

Я развернулся и пошёл прочь от догорающих обломков капсулы, прочь от падающего с неба огня, прочь от всего, что осталось позади. Впереди, за снежной равниной, лежали руины имперского блокпоста. Там, возможно, ещё были выжившие. Возможно – союзники. Возможно – враги. Какая разница. Я шёл вперёд, и мои шаги отдавались в замёрзшей земле глухим, тяжёлым стуком, который терялся в гуле далёких разрывов.

АКТ 2 /// Глава 29 "Империя наносит ответный удар" /// Часть 3 "Месть павших и окончательная смерть эпохи"

Три дня. Три дня я шёл через мёртвые земли, и каждый шаг отдавался в повреждённых сервоприводах тупой, ноющей болью, которую я игнорировал. Боль – это просто сигнал. Сигнал можно отключить. Я отключил его ещё на вторые сутки, когда понял, что правая нога снова начинает сдавать, а левое плечо после хвоста Змея так и не восстановилось полностью. Плевать. Работаем с тем, что есть.

Вокруг, насколько хватало оптики, простиралась белая равнина – та самая, что когда-то была полем битвы между Империей и Альянсом, а теперь стала братской могилой для обоих. Обломки техники, трупы, вмёрзшие в лёд, остовы сгоревших танков и сбитых истребителей – всё это тянулось до горизонта, сливаясь в одну бесконечную, монотонную картину разрушения. Небо над головой было серым, низким, с редкими просветами, через которые пробивались бледные, больные лучи солнца. Где-то вдалеке, на востоке, всё ещё горел Фаренгейт – дым от него поднимался на километры вверх, смешиваясь с облаками, и ветер доносил запах гари, озона и той особенной, сладковатой вони, которой пахнет только смерть, когда она становится массовой.

Я шёл к временной столице Альянса. Той, которую отстроили на обломках старой, после того как Араваль перестал существовать. Город назывался Элторин – я узнал это от выживших солдат, которых встретил на второй день пути. Они сидели у костра, человек пять, все раненные, все с пустыми, стеклянными глазами людей, которые уже не надеются увидеть завтра. Они рассказали мне, что “Освободитель” рухнул на имперские города к востоку, что взрыв был виден за сотни километров, что Империя в панике отводит войска, что Альянс, возможно, выстоит. Возможно. Слова. Просто слова. Они не значат ничего.

Я не стал с ними говорить. Я вообще перестал говорить с тех пор, как выбрался из капсулы. Голосовой модулятор работал с перебоями, да и не было нужды. Всё, что нужно было сказать, я сказал себе там, на снежном поле, глядя на падающий “Освободитель”. Это было необходимо. Я сделал то, что должен был. Я уничтожил символ. Я убил Императора. Я убил Граусэма – если Виктор не лгал, если он действительно был предателем, если его смерть была оправдана. А если лгал... Нет. Виктор не мог лгать. Виктор – единственный, кто остался. Единственный, кто знает, что делать дальше.

Я верил в это. Я должен был верить.

Элторин встретил меня запахом свежего бетона и старой крови. Город был новым – наспех отстроенным, с кривыми улицами и домами, которые лепили из того, что осталось от предыдущей столицы. Башни, ещё не достроенные, торчали в небо, как обломанные копья. Стены, сложенные из обломков имперской техники и магически укреплённого камня, пульсировали синеватыми жилами защитных чар. Над воротами висел герб Альянса – криво намалёванный, с подтёками, но всё ещё узнаваемый. Под ним, наспех прибитая гвоздями, висела табличка: “Элторин. Временная столица Альянса Свободной Магии. Добро пожаловать, если вы с миром. Если нет – вас ждёт сталь”.

Внутри было не лучше, чем снаружи. Коридоры новой столицы пахли сыростью, машинным маслом и той особенной, въедливой вонью, которой пропитаны все военные объекты с начала времён – смесь пота, страха и дешёвого дезинфектора. Стены, сложенные из обломков имперской техники и наспех залитые бетоном, пульсировали синеватыми жилами магических барьеров. Под ногами хрустела каменная крошка. Где-то вдалеке, за поворотом, слышались голоса – усталые, надрывные, обсуждающие логистику, потери и то, что осталось от некогда великой армии.

Я шёл, и солдаты расступались передо мной. Кто-то отдавал честь, кто-то просто отводил глаза, кто-то смотрел с тем особенным, благоговейным трепетом, который бывает у людей, увидевших живое божество. Я не смотрел на них. Я не был божеством. Я был инструментом, выполнившим свою работу. И сейчас этот инструмент направлялся к тому, кто его создал.

Командный центр располагался глубоко под землёй – в том, что осталось от личной лаборатории Доктора Графа Граусэма. Одной из тех которых он построил во время войны. Империя так и не нашла её, а теперь она стала сердцем сопротивления. Ирония, достойная пера трагика. Стальные двери, герметичные, с гидравлическими затворами, разъехались передо мной, и я вошёл в зал, который когда-то был центром управления экспериментами над Миклоидами, а теперь стал тронным залом нового порядка.

Посередине, на возвышении, пульсировал главный голографический проектор. Вокруг него, на стенах и потолке, мерцали десятки экранов – карты, схемы, сводки с фронтов. И в центре всего этого, на том самом возвышении, висело оно. Лицо без лица. Белый шум на месте черт. Цилиндр, парадный костюм, идеально завязанный галстук. Виктор Фаллризен ждал меня.

- “Винсент. Творение моё. Я знал, что ты придёшь. Я знал, что ты выживешь. Ты не представляешь, как я рад тебя видеть.” – Голос его сочился той самой фальшивой теплотой, от которой у меня всегда чесались кулаки. Но теперь я слушал. Теперь я ждал.

- “Император мёртв. “Освободитель” уничтожен. Граусэм... устранён. Докладываю.” – Мой голос прозвучал глухо, с помехами.

Виктор на экране чуть наклонил голову – жест, который я выучил за месяцы. Белый шум колыхнулся, и на секунду мне показалось, что я вижу под помехами очертания улыбки. Той самой, радушной, чуть застенчивой. Улыбки кукловода, который только что убрал с доски последнюю фигуру противника.

- “Ты превзошёл все мои ожидания, Винсент. Все до единого. Я знал, что ты способен на многое, но то, что ты сделал... Это войдёт в историю. В мою историю. В историю нового мира, который мы построим вместе. И в знак признательности я хочу официально объявить тебя новым лидером Освободительной Коалиции.”

Слова упали в тишину, как камни в замёрзший пруд. Лидер. Я – лидер. Тот, кто шёл за Рефлектором, кто верил в его “amigo” и его дурацкую федору. Тот, кто сражался плечом к плечу с Бертраном, Алукардом, Грэгом, Граусэмом. Тот, кто потерял их всех – одного за другим. Теперь я должен был вести за собой тех, кто остался. Я не чувствовал гордости. Только пустоту. Но пустота – это тоже топливо.

- “Дальнейший план таков.” – Виктор переключил экран, и на голограмме развернулась карта – знакомая, до боли знакомая, с сотнями красных и синих линий.

- “Империя дезориентирована. Кирсанов мёртв. “Освободитель” уничтожен. Это наш шанс. Мы перебрасываем все доступные силы к границам Забытого мира. Остатки Голебрасов займут позиции здесь и здесь. Миклоиды продолжат зачистку южных секторов. Алукард и его рыцари – если он ещё жив – ударят с фланга. Мы задавим их числом, скоростью, яростью. Мы вернём старый порядок.”

- “А союзники?”

Виктор на секунду замолчал. Белый шум на его лице колыхнулся, как рябь на мёртвой воде.

- “Союзники... Некоторые из них, к сожалению, стали обузой. Карнитин, например. Он слишком привязан к старым идеалам Голебрасов. Слишком независим. Слишком много задаёт вопросов. Он не примет новый порядок, Винсент. Он будет мешать. Такие, как он, не меняются – они умирают, цепляясь за свои иллюзии. Ты ведь понимаешь, о чём я?”

Я понимал. Я сжимал кулаки, и ВУММПы в ладонях гудели, перегружаясь от напряжения. Карнитин. Улыбающийся меланхолик, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться ещё одной. Тот, кто был со мной с самого начала – с первой встречи в Забытом мире. Тот, кто прикрывал мне спину в десятках боёв.

- “Он – необходимая жертва. Как и все, кто не сможет принять грядущие перемены. Но жертвы оправданы, Винсент. Подумай о будущем. О мире, который мы создадим. О старом порядке, который вернётся. О справедливости, которую мы принесём. Это не убийство – это хирургия. Мы отсекаем больные конечности, чтобы спасти организм. Ты понимаешь?”

Я понимал. Мои кулаки сжимались всё сильнее. Металл скрипел, протестуя против нагрузки. Карнитин. Шаман. Бертран. Все они – расходный материал. Инструменты, которые нужно выбросить, когда они перестают быть полезными. Как Рефлектор. Как Спидвагон. Как все, кого я когда-то считал союзниками. Я не мог ничего сделать. Я был инструментом – и инструмент не спорит с мастером. Пока-что. Я просто стоял и слушал. Сжимал кулаки и слушал. И с каждым словом Виктора внутри меня, там, где раньше пульсировала ненависть, разрастался апокалипсис.

Конец был слишком близок, и кажется… В моём списке как было 2 главных цели, так и осталось. Просто второе место было почти сразу занято другим реликтом давно ушедшей эпохи.

- “Ты ведь не против? Ты ведь понимаешь, что это необходимо? Ради будущего. Ради старого порядка. Ради всего, за что мы сражались.” – Голос с экрана прозвучал почти заботливо. Почти по-отечески.

- “Да…”

Слова вырвались из моего голосового модулятора раньше, чем я успел их остановить. Я должен был быть его инструментом, пока Дельта жив.

- “Вот и славно. Тогда перейдём к деталям. Алукард... Он, конечно, герой, но его идеализм когда-нибудь погубит Альянс. К счастью, у меня есть план, как использовать его славу, не давая ему реальной власти. Видишь ли, Винсент, людьми правят символы. Алукард – символ. Ты – символ. Я – архитектор. Каждому своё место. Ты ведь знаешь своё место, Винсент?”

- “Знаю.”

- “Вот и прекрасно. Тогда продолжим.”

И он продолжил. Имена, даты, координаты. Кого убрать, кого оставить. Куда перебросить войска. Какие города сжечь. Какие народы переселить. Он говорил, и его голос, ровный, спокойный, с интонациями заботливого деда, зачитывал смертные приговоры тысячам, десяткам тысяч, миллионам. А я стоял и слушал. И мой кулак, сжатый так, что сервоприводы начинали плавиться, был единственным, что говорило о том, что я ещё что-то чувствую.

Слушая его, я невольно-

РУЧНОЙ РАЗРЫВ ПОДКЛЮЧЕНИЯ.

РАЗРЫВ СОЕДИНЕНИЯ С ПРОТАГОНИСТОМ [VINCENT_MUERTO].

ПОИСК НОВОГО ПРОТАГОНИСТА...

ПРОТАГОНИСТ НАЙДЕН.

ПОДКЛЮЧЕНИЕ К [DELTA_GENERAL_IMPERIAL].

СИНХРОНИЗАЦИЯ...

[СИСТЕМНОЕ СООБЩЕНИЕ: КОНСОЛЬ ПЕРЕКЛЮЧЕНА. ТЕКУЩИЙ НОСИТЕЛЬ: ГЕНЕРАЛ ДЕЛЬТА, ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ АРМИЕЙ ИМПЕРИИ ДИОСТИЛ.]

Я шёл через снег, и каждый шаг отдавался в земле глухим, тяжёлым ударом, который, казалось, слышали даже мёртвые. Метель выла над головой, но я не чувствовал холода. Я вообще мало что чувствовал в последние дни – только глухую, ноющую боль где-то под бронёй, которая не имела отношения к сервоприводам или гидравлике. Эта боль была старше меня. Она принадлежала не мне – тем, чьи голоса я нёс в себе. Тем, кто умер, чтобы я мог стоять здесь, на краю этого проклятого леса, глядя на склон горы, где в скале чернел провал – вход в комплекс.

Я втянул воздух, которого мне не нужно было, и двинулся вверх по склону. Снег хрустел под ногами, и этот звук был единственным, что нарушало тишину этого забытого богами места. Ветер выл в кронах мёртвых деревьев, но здесь, у подножия горы, он казался приглушённым, далёким – будто сам мир затаил дыхание, ожидая того, что должно было произойти.

Дверь была именно там, где говорил Император. Врезанная в скалу, замаскированная под каменную осыпь, но для меня – заметная сразу. Слишком ровные края. Слишком правильная форма. Слишком много технологий под слоем вековой пыли. Я подошёл ближе, и сканер – древний, ещё довоенный, но всё ещё работающий – ожил, пробежавшись по моему корпусу лучом света. Красная точка замерла на уровне груди, там, где под бронёй пульсировало моё ядро вперемешку с внутренностями Расчленителя. Только от очередного осознания природы своего тела внутри меня всё сжалось, но я смог быстро вернутся обратно в форму.

Панель мигнула зелёным. Дверь дрогнула и начала открываться – медленно, с протяжным скрежетом, который говорил о том, что этот механизм не использовали десятилетиями. Изнутри пахнуло сухим, спёртым воздухом – запахом старых лабораторий, древних секретов и смерти, которая всегда была здесь, просто ждала своего часа.

Я вошёл.

Коридоры комплекса встретили меня стерильной тишиной. Здесь всё было иначе – не как на поверхности, где война перемолола цивилизацию в пыль. Здесь время застыло. Стены, облицованные белыми панелями, потускневшими от времени, но всё ещё хранящими следы былого, ничтожного величия. Потолки, уходящие вверх, в темноту, где не горели лампы. Пол под ногами – рифлёный металл, который помнил шаги тех, кто работал здесь, когда мир ещё был цел. Тех, кто создавал монстров, что погрузят всё во мрак.

Я шёл, и каждый шаг отдавался эхом в пустых помещениях. Слева – лаборатория. Я заглянул внутрь, и оптика выхватила из темноты знакомые очертания. Столы, заваленные инструментами. Пробирки в штативах, содержимое которых давно высохло, оставив на стекле лишь бурый налёт. На одном из столов, в тисках, закреплённых намертво, лежала рука. Органическая. Человеческая. Из среза торчали не кости – провода, которые тянулись к какому-то прибору, давно погасшему. Я прошёл мимо. Дальше – ещё одна лаборатория. Операционный стол. На нём, пристёгнутый ремнями, лежал остов робота – старой модели, каких уже не делали. Грудная пластина была снята, и внутри, среди паутины проводов, темнело что-то, похожее на сгусток запёкшейся крови. Я прошёл мимо. Третья дверь. Четвёртая. Пятая. Все они были одинаковы – лаборатории, операционные, склады. Места, где наука встречалась с безумием и они узнавали друг друга в лицо. Я шёл, и с каждым шагом внутри меня нарастало что-то, чему я не мог дать названия. Не ярость – ярость была холодной и контролируемой. Не ненависть – ненависть к хаосу была моей сутью, моим топливом, моим компасом. Это было другое. Волнение. Дрожь в сервоприводах, которую я не мог унять. Я ждал этого момента слишком долго. Слишком много жизней было прожито, слишком много смертей – увидено, слишком много боли – впитано в это тело, которое когда-то принадлежало Расчленителю, а теперь принадлежало мне. Я стал их проводником. Их голосом. Их местью.

Николай. Имя всплыло в процессоре, и я на секунду остановился, прижавшись плечом к холодной стене. Николай Геннадиевич Кирсанов. Мой Император. Единственный человек, который показал мне свет в непроглядной тьме. Когда я был просто сломанной машиной, потерявшая всё что ценила из-за одного стального монстра, в теле которого я теперь был вынужден жить. Он дал мне цель. Он дал мне долг. Он дал мне возможность искупить то, что искупить невозможно – смерть моего отряда, смерть моих людей, смерть всех, кто пошёл за мной и не вернулся. И теперь он мёртв. Пожертвовал собой, чтобы я мог стоять здесь, в этом проклятом комплексе, на пороге комнаты, где прячется тот, кто виновен во всём. Он сделал всё что смог, теперь моя очередь завершить его дело.

Я сжал кулаки. Руки дрожали. Я не пытался их унять. Пусть дрожат. Пусть помнят. Джон. Дакот. Лёлик. Имена вспыхивали в процессоре, как сигнальные ракеты. Они были моими солдатами. Моими самыми близкими и лучшими друзьями. Они пошли за мной в бой против Голебрасов и не вернулись – потому что один человек решил, что его эксперименты важнее их жизней. Потому что он создал монстров, которых нельзя контролировать, и выпустил их в мир, даже не подумав о последствиях. Потому что он убил всё человечество – не своей рукой, но своим гением, своим высокомерием, своей неспособностью остановиться. И теперь я пришёл за ним. За Виктором Фаллризеном. За Колдуном. За архитектором этого апокалипсиса, который до сих пор прячется за чужими спинами, дёргая за ниточки, пока сотни миллионов умирают в муках.

Я двинулся дальше. Коридор сузился, превратившись в технический тоннель – здесь уже не было лабораторий, только стены, покрытые кабелями и трубами. Расчленители стояли вдоль стен, как статуи – массивные, закованные в броню, с потухшими сенсорами. Они не двигались, но я знал: они видят меня. Они приняли меня за своего. Тело Расчленителя, в котором билось моё ядро, было для них пропуском – я был частью их роя, частью их программы, частью того, что Виктор породил, чтобы защищать свои секреты. Ирония. Лучшая защита Колдуна признала меня, потому что он сам сделал меня тем, чем я стал. Я прошёл мимо них, и они расступились, как вода перед носом корабля.

Пожарный техно-топор висел на стене за стеклом – стандартный, техно-топор, лезвие которого пульсировало оранжевым в дежурном режиме. Я разбил стекло одним ударом. Осколки брызнули фонтаном, осыпав пол сверкающей крошкой. Пальцы сомкнулись на рукояти – тёплой, нагретой энергией, – и я пошёл дальше.

Коридор кончился. Передо мной была дверь – стеклянная, прозрачная, отделяющая технический сектор от того, что когда-то было центром управления комплексом. За ней горел свет – тусклый, желтоватый, совсем не похожий на стерильное сияние лабораторий. И в этом свете, спиной ко мне, сидел он. Фигура в шляпе. В строгом сером пальто, которое выглядело так, будто его только что отгладили. Перед ним на столе пульсировал портативный передатчик – древний, допотопный, собранный из того, что уцелело после падения человечества. Голос – его голос – доносился из его уст, и я слышал его. Спокойный, ровный, с интонациями заботливого деда, который рассказывает внуку сказку перед сном.

Он сидел и разговаривал. Просто сидел и разговаривал. Пока сотни миллионов умирали в муках из-за него. Пока мой Император горел заживо, чтобы дать мне шанс добраться до этого места. Пока города превращались в пепел, а дети замерзали в подвалах, глядя на яблоки, которых не могли купить. Пока вся эта бесконечная, бессмысленная война пожирала миры один за другим – он сидел здесь, в своём подземном убежище, и говорил. И улыбался своей дурацкой, радушной улыбкой, которую я не видел, но чувствовал – каждой микросхемой, каждым нервом, каждой крупицей ненависти, которую я копил годами.

Руки сжали топор. Дрожь, которую я не мог унять, превратилась в нечто иное – в энергию, в готовность, в абсолютную, кристальную ясность. Я видел его спину. Я видел его шляпу – дурацкий цилиндр, который он носил, как корону. Я видел его плечи, чуть сутулые, расслабленные, будто он сидел не в бункере посреди апокалипсиса, а в собственном кабинете, попивая чай и просматривая утренние сводки.

Я не стал ждать. Я ударил ногой в стеклянную дверь, и она разлетелась фонтаном осколков. Грохот разорвал тишину убежища, заметался эхом под сводами, и Виктор Фаллризен вздрогнул. Он начал оборачиваться – медленно, слишком медленно, как человек, который не привык, что его могут прервать. Но я не дал ему закончить этот жест.

Техно-топор описал дугу и обрушился на него – на эту фигуру в сером пальто, на этот цилиндр, на эти плечи, которые только что были расслаблены, а теперь напряглись в попытке уйти. Но было поздно. Лезвие вошло в плоть с влажным, мясным хрустом, и я увидел, как его тело разлетается фонтаном крови – алой, настоящей, человеческой, которая брызнула на стены, на передатчик, на мои руки. Он закричал – не так, как кричат бессмертные боги, а так, как кричат люди. Жалко. Тонко. С надрывом.

- “СДОХНИ В МУКАХ, БЛЯДСКОЕ ОТРОДИЕ!” – слова вырвались из моего голосового модулятора раньше, чем я успел их осознать. Голос был чужим – искажённым, перегруженным, полным помех. Но он был моим. Он был ИХ. Каждого, кто умер, чтобы я мог стоять здесь. Каждого, чью боль я впитал в это тело. Каждого, кто ждал этого момента и не дожил.

Второй удар. Топор опустился снова, и тело Виктора, только начавшее восстанавливаться – плоть срасталась на глазах, кости вставали на место, кожа затягивалась, как вода за кормой корабля, – снова разлетелось кровавым фаршем. Третий удар. Четвёртый. Пятый. Я бил, не останавливаясь, и каждый удар был громче предыдущего. Техно-топор гудел, перегреваясь, его лезвие пульсировало оранжевым, а я всё бил и бил. ВЗМАХ-УДАР, ВЗМАХ-УДАР, ВЗМАХ-УДАР. Ритм вбивался в стены, в пол, в само мироздание.

Его тело разлеталось на куски и собиралось обратно – снова и снова, снова и снова. Регенерация работала с чудовищной скоростью, и я видел, как плоть затягивается прямо под лезвием, как кости срастаются с влажным хрустом, как кровь, только что брызнувшая на стены, втягивается обратно в раны. Он был бессмертен. Он был почти неуязвим. Но он чувствовал боль. Каждую секунду. Каждый удар. Каждый раз, когда мой топор превращал его в фарш, а его тело заново собирало себя из этого фарша, он кричал.

И с каждым криком внутри меня что-то распрямлялось. Что-то, что было сжато в тугой, болезненный узел все эти годы. Я чувствовал, как боль уходит – не моя, чужая. Боль Джона, который погиб, прикрывая отход. Боль Дакота, который сгорел заживо, из-за экспериментального Расчленителя. Боль Лёлика, который просто оказался не в том месте не в то время. Боль сотен, тысяч, миллионов тех, чьи жизни были разрушены, растоптаны, превращены в пепел одним человеком, который возомнил себя богом. Они уходили. Один за другим. И с каждым ударом топора я чувствовал, как их души освобождаются – как их боль перестаёт быть моей и становится просто воспоминанием. Стихающим эхом, которое наконец-то обрело покой.

Виктор пытался бежать. Я видел это краем оптики – его тело, только что собравшееся после очередного удара, метнулось в сторону. Он схватил передатчик со стола и рванул к выходу, оставляя за собой кровавый след. Он что-то кричал в микрофон – слова, которые я не разбирал за гулом собственных сервоприводов. Его ноги заплетались, дыхание сбивалось, и в каждом его движении был страх. Чистый, первобытный, животный страх существа, которое привыкло быть хозяином положения, а теперь оказалось добычей.

Я не побежал за ним. Я пошёл. Медленно. Тяжело. Каждый мой шаг отдавался в полу глухим, неумолимым стуком, и этот стук был страшнее любого крика. Он бежал, а я шёл – и расстояние между нами сокращалось. Я знал, что ему не уйти. Знал, что этот комплекс – его могила.

- “Ты убил человечество.” – Мой голос грохотал в пустых коридорах, и эхо повторяло его, разнося по всему комплексу.

- “Ты создал монстров, которых не смог контролировать. Ты называл себя учёным, но был просто трусом, который прятался за чужими спинами. Ты смотрел, как горят города, и называл это “экспериментом”. Ты убил моих людей. Моих братьев. Моего Императора. Ты убил всех, кого я когда-либо знал и любил.”

Он бежал. Коридор расширился, превратившись в круглую комнату – реакторную, где в центре, в колонне из чистой энергии, пульсировал реактор, похожий на песочные часы. Вокруг него, по стенам, тянулись кабели, трубопроводы, панели управления. Сфера в центре – энергетическая, жёлто-белая, ослепительная – висела между двумя половинками реактора, как пойманная звезда. Виктор вбежал в эту комнату и остановился, упёршись спиной в панель управления. Ему было некуда бежать.

Я вошёл следом. Топор в моей руке пульсировал оранжевым, и его свет смешивался с жёлтым сиянием реактора, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Виктор смотрел на меня, и в его глазах – впервые за всё время, что я его знал, – не было ни расчёта, ни превосходства. Только страх. Только животный, липкий, всепоглощающий страх загнанного зверя, который понял, что выхода нет.

Я рванул вперёд. Один рывок – и я уже рядом, топор занесён для удара. Он попытался закрыться руками, но это было бесполезно. Лезвие опустилось, и его тело снова разлетелось фонтаном крови. Я бил и бил, и каждый удар был сильнее предыдущего. ВЗМАХ-УДАР. ВЗМАХ-УДАР. ВЗМАХ-УДАР. Ритм, который заполнил всю вселенную. Кровь заливала пол, стены, мои руки. Его тело восстанавливалось – и снова разрушалось. Регенерация работала на пределе, но я не давал ему ни секунды передышки.

А потом я вырвал кабели. Из панели управления, из стены, из самого реактора – толстые, пульсирующие энергией, они заискрили в моих пальцах, и я, не останавливаясь, не давая себе времени на раздумья, распорол ему брюхо. Одним движением. Быстрым. Чистым. И засунул провода внутрь – в рану, которая ещё не успела затянуться.

Энергия Хаоса хлынула в его тело, и Виктор закричал. Так, как не кричал никогда прежде – пронзительно, тонко, на грани слышимости. Его тело засветилось изнутри, и я увидел, как кости проступают сквозь кожу, как плоть начинает плавиться, как кровь закипает прямо в венах. Он горел – изнутри, снаружи, весь, – и этот огонь был чище любого пламени. Я тоже горел. Энергия Хаоса, проходя через мои руки, выжигала сенсоры, плавила броню, разрушала сервоприводы. Боль была невыносимой – такой, от которой любой органик давно бы потерял сознание. Но я не отпускал. Я продолжал держать провода, продолжал вгонять их глубже, продолжал смотреть ему в глаза – в эти глаза, полные ужаса, боли и непонимания.

А потом я снова поднял топор. ВЗМАХ-УДАР. ВЗМАХ-УДАР. ВЗМАХ-УДАР. Он превращался в обугленный труп – и регенерировал. Снова превращался – и снова регенерировал. Цикл, которому не было конца. Но я не останавливался. Я не мог остановиться. Слишком многое было поставлено на кон. Слишком многие ждали этого момента.

И тогда я схватил его. Левой рукой – за горло, правой – за то, что осталось от его пальто. Подкинул в воздух, как тряпичную куклу, развернулся – и точечным ударом, вложив в него всю оставшуюся силу, всю ненависть, всю боль, отправил его прямо в центр реактора. В энергетическую сферу, которая пульсировала между двумя половинками песочных часов, как сердце спящего бога.

Одно мгновение – и его тело исчезло в синем сиянии. Только крик – последний, самый громкий, самый отчаянный – прозвучал в тишине реакторной, а потом захлебнулся, поглощённый энергией. А потом – вспышка. Ослепительно-белая, режущая оптику, заставляющая сенсоры отключиться. И взрыв.

Меня отбросило к стене, и я врезался в неё спиной, проминая металл. Пол подо мной дрогнул, и часть его просто исчезла – провалилась в бездну, которая открылась под реактором. Крыши больше не было – её сорвало взрывной волной, и в небо, в серое, больное небо над горами, ударил фонтан чистой энергии Хаоса. Он поднимался всё выше и выше, разрывая облака, окрашивая мир в оттенки жёлтого и белого – цвета, которых не видели с тех пор, как Виктор Фаллризен впервые открыл ящик Пандоры и выпустил в мир то, что не смог контролировать.

Я лежал на краю пропасти, и мой корпус вибрировал от перегрузки. Системы выходили из строя одна за другой. Правая рука не слушалась. Левая нога замерла в неестественном положении. Но я видел это. Видел, как энергия Хаоса уходит в небо, как она растворяется в облаках, как она наконец-то свободна. И вместе с ней уходят они. Все. Джон. Дакот. Лёлик. Сотни, тысячи, миллионы тех, кто погиб по вине одного человека. Я чувствовал их – не как боль, а как освобождение. Как тихий, спокойный вздох после долгого, мучительного крика.

Я поднял голову и посмотрел на восток. Там, за горами, за лесами, за бесконечными полями сражений, поднимался рассвет. Настоящий. Первый за долгое время. Солнце, которого я не видел с тех пор, как эта война началась из-за вечных метель и облаков, поднималось над горизонтом, и его лучи – золотые, тёплые, живые – заливали землю светом, которого она не знала годами. Эпоха Виктора Фаллризена закончилась. Здесь. Сейчас. Под этот рассвет, который он никогда не увидит. Под этот гул освобождённой энергии, которая больше не будет служить его безумным планам.

Я закрыл оптику. Не затем, чтобы умереть – затем, чтобы наконец-то отдохнуть. Хотя бы на секунду. Хотя бы на мгновение. В процессоре было тихо. Ни голосов, ни боли, ни ненависти. Только тишина. Только покой. Только рассвет, который занимался за горизонтом, обещая новый день.

Смерть эпохи. Смерть Колдуна. Смерть всего, что он создал и чему позволил существовать. Будущее – теперь светлое. Как этот рассвет. Как солнце, которое поднималось над миром, не знавшим света слишком долго. Я сделал это. Ради Императора. Ради павших. Ради всех, кто не дожил до этого дня.

Теперь они могут спать спокойно.

Но внезапно, голос, столь знакомый и противный, уничтожил мой покой на душе.

Последний Апостол Хаоса. Последнее наследие Виктора Фаллризена.

Шут гороховый.

Винсент Муэрто.

Гефест.

Почему он всегда всё, чёрт возьми, портит…

АКТ 2 /// ИСТОРИИ /// "Дуэль Реликтов Давно Ушедшей Эпохи и их Аристократические Штучки"

Мир Меча и Магии

Мостик “Имперского Освободителя”

Этот рассказ был обнаружен на развалинах “Имперского Освободителя”

Тронный зал “Имперского Освободителя” был пуст. Не в смысле отсутствия мебели – мебели здесь как раз хватало: массивный стол из чёрного композита, голографические проекторы, карта мира, на которой ещё теплились красные и синие линии фронтов. Пуст он был в другом смысле. Здесь не было охраны. Не было адъютантов, секретарей, младших офицеров, снующих туда-сюда с планшетами и испуганными лицами. Только один человек. Вернее, один киборг.

Николай Геннадиевич Кирсанов, Император Империи Диостил известный более под псевдонимом “U-3”, сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и читал сводку с фронта. Двухметровая фигура, облачённая в чёрные обтягивающие одеяния, сквозь которые проступали мускулы – настоящие, человеческие, усиленные гидравликой. Поверх одеяний – сегментированная броня, похожая по структуре на новые модели имперской техники: чистые линии, геометрия, ни одной лишней детали. Между пластинами брони пульсировало голубоватое свечение – Энергетический Щит Кирсанова, личная разработка, которую он так и не передал в массовое производство. За спиной, перекинутый через спинку кресла, свисал чёрно-красный плащ. На голове, ровно посередине лба, выступал металлический рог – символ власти, один на всё лицо. Самого лица не было. Вместо него – вертикальная красная полоска, проходящая от лба до стальной челюсти, с единственной красной точкой посередине, изображающей зрачок.

Он читал сводку и ждал. Ждал уже давно.

Дверь в тронный зал открылась без стука. В проёме, опираясь на трость-клинок, стоял Доктор Граф Граусэм. Его синий мундир был испачкан сажей, на костяном черепе красовалась свежая царапина – кажется, кто-то из имперцев попытался задержать его на подходе и дорого за это заплатил. Голографические глаза – свастика, вращающаяся с ленивой грацией, и трещина, застывшая вечным расколом – уставились на Императора.

За спиной Доктора Графа, в коридоре, оседали тела трёх DT-ULTRA. Голебрасы, сопровождавшие его, остались снаружи – он приказал им ждать. Это было личное.

- “Доктор Граф Граусэм. Ты опоздал на шестьдесят три года. Я уже начал думать, что ты передумал.” – произнёс Кирсанов, не отрываясь от сводки.

- “Я никогда не передумываю, Николаюшка.” – Граусэм переступил порог, и его трость-клинок цокнула по металлическому полу.

- “Просто хорошая дуэль, как хорошее вино, требует выдержки. А ты, я смотрю, обзавёлся новой бронёй. Тебе идёт. Делает тебя чуть менее похожим на перезрелый фрукт.”

Кирсанов наконец отложил сводку и поднялся. Плащ за его спиной колыхнулся, открывая то, что было скрыто под ним: на поясе, в ножнах из чёрной кожи, покоился клинок. Длинный, узкий, с изогнутой рукоятью, обмотанной красным шнурком – старый, ещё довоенный, из тех времён, когда оружие делали не для массового производства, а для конкретного бойца.

- “Ты пришёл один.” – заметил Император.

- “Я думал, ты приведёшь своих ручных монстров”

Император замолчал, давая тишине заполнить пространство между ними. Где-то глубоко в недрах корабля, за десятками палуб и сотнями переборок, пульсировал реактор – низкий, ритмичный гул, похожий на сердцебиение спящего бога. Вентиляция гнала по залу воздух, пахнущий озоном и машинным маслом. На голографической карте, занимавшей половину стены, медленно ползли красные линии – имперские войска продолжали наступление, не зная, что их Императору сейчас не до них.

- “Монстры, Николаюшка, нужны для войны. А у нас с тобой – личное. К тому же, я пришёл не с пустыми руками. Ты же знаешь, я обожаю производить впечатление.” – Граусэм извлёк из рукава небольшой рубин, пульсирующий концентрированной энергией Хаоса, и небрежно закрепил его на запястье.

Кирсанов хмыкнул. Красная точка на его лице – зрачок – сузилась, фокусируясь на рубине.

- “Концентратор. Неплохо. Ты всегда был изобретателен. Помню, как ты пытался взломать мой дворец с помощью отряда модифицированных гвардейцев. Они до сих пор снятся мне в кошмарах.”

- “О, это было весело!” – Граусэм издал тот самый скрежещущий звук, который заменял ему смех.

- “Жаль, Виктор тогда вмешался. Испортил нам обоим удовольствие. Но сегодня, Николаюшка, Виктора здесь нет. Только ты и я. И один из нас сегодня не выйдет из этого зала.”

Император медленно обнажил клинок. Лезвие, узкое и длинное, вспыхнуло холодным синим светом, отбрасывая блики на стены тронного зала. Он не принял боевую стойку – просто держал меч в опущенной руке, как держат инструмент, которым пользовались тысячи раз и который никогда не подводил.

- “Ты всегда был моим любимым врагом, Доктор Граф. Единственным, кто понимал, что эта война – не только вопрос идеологии. Это вопрос эстетики. Порядок против хаоса. Разум против безумия. И ты, при всём своём безумии, всегда был на стороне разума.”

- “О, Николаюшка, ты мне льстишь.” – Граусэм вытянул трость-клинок перед собой, и лезвие с тихим шипением отделилось от ножен.

Он не принял классическую фехтовальную стойку. Вместо этого он расправил плечи и чуть склонил голову набок, изучая Императора, как энтомолог изучает редкое насекомое.

- “Но ты прав. В этой войне действительно есть эстетика. И я намерен поставить в ней самую красивую точку.”

Кирсанов усмехнулся. Белая точка на его лице – зрачок – пульсировала в такт ударам его второго, механического сердца.

- “Точку? Ты слишком самонадеян, Доктор Граф. Твоя столица уничтожена, твоя армия разбита, а ты стоишь здесь и говоришь об эстетике. Без своих ручных монстров ты – всего лишь скелет с парой фокусов.”

- “Фокусов? О, Николаюшка, ты даже не представляешь, какие фокусы я для тебя приготовил.” – Голос Граусэма сочился ядовитой медовостью.

Кирсанов не ответил – он атаковал. Без предупреждения, без боевого клича, без театральной паузы. Просто исчез с места, где только что стоял, и возник в метре от Граусэма – клинок уже шёл по диагонали, целя в стык между черепом и шейными позвонками.

Граусэм встретил удар тростью. Сталь запела, высекая сноп голубых искр, и Доктора Графа отбросило на три шага назад – туфли прочертили по металлическому полу две глубокие борозды. Император был силён. Чудовищно силён. Даже с усиленными сервоприводами, даже с концентратором Хаоса на запястье, Граусэм чувствовал, как вибрирует каждая кость в его биомеханическом теле.

- “А ты стал быстрее, Николаюшка. Раньше ты двигался, как сонный бегемот. Теперь – как бегемот, которого ужалила оса.”

- “Шестьдесят три года, Доктор Граф. За это время можно многое улучшить.”

Кирсанов не останавливался. Второй удар – колющий, целящий в грудную клетку. Граусэм парировал, уводя клинок в сторону, и в тот же миг левая рука Императора – свободная, бронированная – врезалась ему в рёбра.

Удар был такой силы, что Граусэм отлетел к стене и врезался в голографическую карту. Проекция мигнула, пошла помехами, но устояла. Доктор Граф сполз на пол, и его голографические глаза на секунду погасли – перезагрузка. Потом вспыхнули снова. Основной удар пришёлся по ЭЩФ, а не по самому Граусэму.

Граусэм сполз по стене, но не упал. Его туфли нашли опору в стыке металлических плит, а трость-клинок упёрлась в пол, принимая на себя часть веса. Голографические глаза вспыхнули снова – свастика закрутилась быстрее, разгоняя системы после микроотключения. Рубин на запястье пульсировал ровным, успокаивающим светом – концентратор работал, подпитывая его резервы.

- “А ты не растерял хватку. Помню, как ты точно так же впечатал меня в стену на приёме у Виктора. Я тогда опрокинул на себя поднос с закусками. Было ужасно неловко.” – процедил он, выпрямляясь.

- “Ты пытался украсть у меня прототип энергоячейки. Закуски были сопутствующим ущербом.” – Кирсанов не наступал. Он стоял в центре зала, поигрывая клинком, и красная точка на его лице пульсировала в такт ударам сердца.

- “Я не пытался украсть! Я пытался одолжить. С последующим возвратом. Когда-нибудь. Возможно.” – возмутился Граусэм, стряхивая с мундира невидимую пыль.

Он выбросил вперёд левую руку, и из рукава вылетела карта.

Карта вспыхнула в воздухе, рассыпаясь снопом золотых искр, и пространство между дуэлянтами пошло рябью. Воздух сгустился, приобрёл маслянистый блеск – а затем из ниоткуда материализовались три костяные фигуры. Высокие, под два метра, с черепами, увенчанными острыми гребнями, и конечностями, состоящими не из костей, а из спрессованной, закалённой магией стали. В руках каждый сжимал по длинному, изогнутому клинку, пульсирующему тёмно-фиолетовым.

- “КАРТА ПРЕПЯТСТВИЙ: “РЫЦАРИ КОСТЯНОГО ДВОРА”!” – объявил Граусэм с нескрываемым удовольствием.

- “Три бойца, Николаюшка. Каждый – уровень элитного Серча. Надеюсь, ты не против, что я пригласил на нашу вечеринку пару друзей?”

Кирсанов даже не изменился в лице – если то, что у него было, можно назвать лицом. Красная точка зрачка скользнула по надвигающимся скелетам, оценивая дистанцию, скорость, углы атаки. Потом он шагнул вперёд, и его клинок описал такую дугу, что воздух загудел. Первый рыцарь попытался блокировать – его меч разлетелся вдребезги, а сам он, разрубленный от плеча до пояса, рассыпался грудой костей.

Второй и третий атаковали одновременно, заходя с флангов. Император ушёл вниз, пропуская клинки над головой, и его левая рука – бронированная, усиленная гидравликой – врезалась второму рыцарю в грудную клетку. Стальные рёбра хрустнули, и скелет отлетел к стене, врезавшись в голографическую карту. Проекция окончательно погасла.

Третий попытался ударить сверху – Кирсанов встретил его клинок своим, и лезвия скрестились, высекая сноп фиолетовых искр. Полсекунды борьбы – и Император, провернув меч вокруг своей оси, вырвал оружие из рук скелета. Обратным движением отсёк ему голову. Череп покатился по металлическому полу и замер у ног Граусэма.

- “Твои друзья слишком хрупкие, Доктор Граф. Тебе стоит выбирать компанию получше.” – произнёс Кирсанов, даже не запыхавшись.

- “О, это была только разминка!” – Граусэм уже тасовал новую карту. Его пальцы – костяные, но невероятно ловкие – мелькали, перебирая колоду, которая, казалось, материализовалась из воздуха.

Он выхватил три карты разом и швырнул их перед собой. Первая вспыхнула зелёным, окутывая его фигуру мерцающей аурой – свастика в правом глазу закрутилась быстрее, трещина в левом запульсировала чаще. Вторая ударила в пол, и металлические плиты под ногами Императора превратились в вязкую, чавкающую трясину, которая жадно всосала его сапоги по щиколотку. Третья выстрелила в потолок, и оттуда, из образовавшегося портала, хлынул поток ледяной воды – тонны воды, которая обрушилась на Кирсанова, заливая пол, стены, голографические проекторы.

- “КАРТА ХАРАКТЕРИСТИК: “ТАНЕЦ ТЕНИ”! КАРТА ПРЕПЯТСТВИЙ: “ЗЫБУЧИЕ ПЕСКИ ФАРГОТА”! КАРТА ПРЕПЯТСТВИЙ: “ГНЕВ ОКЕАНА”!” – перечислял Граусэм с азартом фокусника, показывающего коронный номер.

- “Как тебе такое, Николаюшка? Три карты разом. Я становлюсь быстрее, ты – медленнее. А вода... вода просто для атмосферы. Ты же любишь эстетику?”

Кирсанов не ответил. Он вырвал ноги из трясины одним мощным рывком – сервоприводы взвыли, но справились – и отпрыгнул на сухой участок пола, где вода ещё не успела растечься.Его клинок описал короткую дугу, стряхивая капли.

- “Ты стал предсказуем, Доктор Граф. Раньше ты бы придумал что-то более изящное, чем вода и песок. Помнишь, как ты пытался взорвать мой флагман с помощью дрессированных био-мутантов-киборгов-китов?”

- “О, это было великолепно! Они сожрали половину экипажа, прежде чем ты их заморозил. Кстати, как поживает твоя криокамера? Не разморозилась ещё?” – Граусэм уже двигался – аура “Танца Тени” окутывала его, делая каждое движение смазанным, неуловимым для обычного глаза. Он скользнул влево, потом вправо, и его трость-клинок выписала серию уколов – быстрых, как укусы гадюки.

Кирсанов парировал. Его стиль был зеркальным отражением стиля Граусэма – та же школа, те же принципы, та же экономия движений. Только у Императора было преимущество: физическая сила, многократно усиленная кибернетическими имплантатами. Каждый блок отдавался в руке Граусэма глухой вибрацией, каждый парированный укол заставлял отступать на полшага.

Они кружили по тронному залу, и их клинки пели. Сталь встречалась со сталью, высекая искры, которые гасли, не долетев до пола. Вода хлюпала под ногами, смешиваясь с машинным маслом из разрубленных голографических проекторов. Где-то глубоко в недрах корабля пульсировал реактор, и его ритм был единственной музыкой, сопровождавшей этот танец.

- “Ты ведь понимаешь, что твоя война уже проиграна?” – произнёс Кирсанов между ударами. Его клинок описал дугу, целя в сочленение плеча – Граусэм ушёл, пропуская лезвие в сантиметре от мундира.

- “Моя война?” – переспросил Доктор Граф, выхватывая новую карту.

- “Моя война, Николаюшка, только начинается. Пока мы тут с тобой сражаемся, я минирую твой корабль. Реактор будет перегружен. Через несколько минут здесь всё взлетит на воздух. Я уйду, а ты ПРОИГРАЕШЬ!”

Кирсанов замер на секунду – ровно на ту долю мгновения, которая потребовалась, чтобы обработать информацию. Потом его красная точка сузилась, и он продолжил атаку, не сбавляя темпа.

- “Не получится. Четыре лучших Инквизитора охраняют путь к реактору. Командор Рафаэль, Майор Мальком, Крилиус и Иван Табуреткин. Каждый из них – машина смерти, обученная лично моим Главнокомандующим – Генералом Дельтой. Твой террорист-смертник не пройдёт.”

Граусэм на секунду замер. Инквизиторы. Четверо. Даже для Муэрто это было... серьёзно. Рубин на его запястье запульсировал чаще, и он заставил себя встряхнуться.

- “Не думай что уже победил, Николаюшка! К реактору идёт Винсент Муэрто! Пусть ему это и будет сложно, но я верю – ОН ПОБЕДИТ!”

- “Вера – слабый союзник, Доктор Граф. Нужна уверенность.”

- “Ну тогда я УВЕРЕН в его победе!” – выкрикнул Граусэм с той особенной, яростной убеждённостью, которая появлялась у него только в моменты, когда он сам не до конца верил в свои слова, но отчаянно хотел, чтобы они стали правдой.

Кирсанов сделал выпад – Граусэм парировал, и они снова закружили по залу, обмениваясь ударами. Вода под ногами уже доходила до щиколоток, и каждый шаг поднимал фонтаны брызг, которые вспыхивали в свете голубых искр.

Они сшиблись в центре зала, и клинки запели дуэтом – высокий, пронзительный звон стали, который разлетелся под сводами тронного зала и замер, поглощённый гулом реактора. На секунду они застыли лицом к лицу – костяной череп напротив красной вертикальной полоски, голографические глаза напротив единственного зрачка. Вода хлюпала под ногами, смешиваясь с машинным маслом, и в этом звуке было что-то почти мирное. Почти домашнее. Как будто два старых друга встретились на рыбалке, а не в смертельной дуэли.

- “Ты всё равно проиграл. Пока мы тут с тобой сражаемся… Я отправил Дельту расправиться с одним уродцем-колдуном.” – произнёс Кирсанов, и его голос, лишённый интонаций, прозвучал почти буднично.

Граусэм замер. Его пальцы, сжимавшие рукоять трости-клинка, дрогнули. Свастика в правом глазу остановилась, застыв на месте, как сломанный механизм. Трещина в левом запульсировала чаще, быстрее, в такт мыслям, которые проносились в его процессоре с такой скоростью, что даже концентратор Хаоса на запястье замигал, не справляясь с нагрузкой.

- “Ты лжёшь.” – выдохнул он.

- “Я никогда не лгу, Доктор Граф. Это ты у нас специалист по дезинформации. Помнишь, как ты убедил Совет Голебрасов, что Миклоиды безопасны? Они до сих пор верят в это. Те, кто выжил.”

Граусэм оттолкнулся от клинка Императора и отпрыгнул на три шага назад. Вода под ногами взметнулась фонтаном, окатив его мундир ледяными брызгами. Он не обратил внимания. Его рука нырнула в рукав, выхватывая карту.

- “Тогда у меня нет выбора. Я не могу проиграть здесь. Не сейчас. Не когда он наконец-то добрался до своей цели.” – Голос его потерял всю ядовитую медовость. Он стал тихим, почти интимным. Таким голосом говорят не с врагами – с собой.

Он выхватил карту и швырнул её перед собой. Вспышка – ослепительно-белая, режущая оптику, заставляющая даже Императора на секунду прикрыть лицо-экран. Пол под ногами дрогнул, и из разверзшейся трещины ударил столб чёрного пламени. Оно не давало тепла – только холод, только пустоту, только безмолвный крик, который впитался в стены.

- “КАРТА ПРЕПЯТСТВИЙ: “ОБЪЯТИЯ БЕЗДНЫ”!” – голос Граусэма сорвался на скрежет.

Кирсанов отпрыгнул за секунду до того, как пламя лизнуло его сапоги. Чёрный огонь, шипя, всосался обратно в трещину, оставив после себя идеально ровную, оплавленную по краям дыру в металлическом полу.

- “Теряешь хладнокровие, Доктор Граф. Раньше ты не тратил карты на такие дешёвые трюки.” – Кирсанов приземлился на сухой участок и тут же атаковал снова. Его клинок описал серию уколов – быстрых, точных, смертоносных.

Граусэм парировал, но его движения стали резче, дёрганее. Концентратор на запястье пульсировал всё чаще. Он отступал, уходя от града ударов, и его левая рука метнулась к виску, активируя встроенный коммуникатор. Короткий щелчок. Помехи. Белый шум.

- “Муэрто! Как слышно? Приём!”

Тишина. Он попытался снова, уже не скрываясь от Императора, не заботясь о том, что противник видит его слабость. Помехи. Гул реактора. И – ничего. Ни ответа, ни сигнала, ни того особого, едва уловимого фонового шума, который указывал на то, что канал связи вообще существует.

Канал связи молчал. Не просто не отвечал – он был мёртв. Не “временно недоступен”, не “вне зоны действия сети”, а именно мёртв – та особенная, абсолютная тишина, которая наступает, когда кого-то насильно отключают от сети.

Граусэм опустил руку. Свастика в его правом глазу замерла, остановившись в мёртвой точке. Трещина в левом запульсировала чаще, быстрее, словно пыталась переработать информацию, которую её обладатель отказывался принимать. Он не был дураком. Он работал с Виктором достаточно долго, чтобы узнать его почерк.

Кирсанов не наступал. Он стоял по щиколотку в ледяной воде, поигрывая клинком, и ждал. Его красный зрачок пульсировал ровно, без эмоций – но в этом ровном пульсе было что-то, отдалённо похожее на понимание.

- “Виктор предал тебя. Я не удивлён. Он всегда был предсказуем в своём вероломстве.” – голос Императора звучал ровно, без насмешки. Просто констатация факта.

- “Ты построил ему армию, добыл технологии, привёл Миклоидов. А когда ты стал неудобен – он от тебя избавился. Как избавлялся от всех. Как избавился от всего человечества, когда понял что оно ему мешает стать богом.”

Граусэм медленно поднял голову. Его голографические глаза полыхнули – не яростью, не обидой, а чем-то иным. Пониманием. Тем самым, которое приходит слишком поздно и поэтому ранит сильнее любого клинка.

- “Он отключил меня от сети. Не Муэрто – Виктор. Он заблокировал мой канал связи. Изолировал меня здесь, с тобой. Чтобы мы убили друг друга, а он...” – он осёкся. Пальцы, сжимавшие рукоять трости-клинка, побелели от напряжения.

- “Он оставил меня здесь умирать, Николаюшка. Как оставлял всех, кто был ему полезен ровно до того момента, пока не становился опасен”

- “Добро пожаловать в клуб, Доктор Граф.” – Кирсанов чуть склонил голову, и в этом жесте не было ни издёвки, ни торжества. Только усталое, выцветшее понимание.

- “Я в этом клубе с момента вымирания человечества. С тех пор, как он превратил меня в это. Ну или с момента когда я Ковчег захватил. И знаешь, что я понял за эти годы?”

Он шагнул вперёд, и вода под его сапогами пошла кругами. Клинок в его руке вспыхнул ярче, разгоняя энергию по лезвию.

- “Единственный способ победить Виктора – перестать играть в его игру. Перестать быть его инструментом. Я вновь стал Императором. Я создал свою Империю – не для него, а для того чтобы искупить свои ошибки прошлого. Я отнял у него Ковчег, его технологии, его власть. Я заставил его прятаться по норам, как крысу. И сейчас, пока мы тут с тобой танцуем, Дельта уже идёт к нему. Не для переговоров. Для приговора.”

Граусэм смотрел на Императора, и в его процессоре что-то перестраивалось. Не так быстро, как ему хотелось бы – слишком много эмоций для существа, которое привыкло считать себя чистым разумом. Но он перестраивался.

Он выпрямился. Пальцы, сжимавшие рукоять трости-клинка, разжались – и сжались снова, но теперь в этом жесте была не паника, а решимость. Концентратор на запястье мигнул, переходя в режим максимальной отдачи, и рубин засветился так ярко, что тени в зале дрогнули.

- “Значит, Дельта идёт к Виктору. Что ж, Николаюшка... это меняет дело.” – Голос его потерял скрежет. Он стал почти спокойным. Почти умиротворённым.

- “Я хотел убить Колдуна сам. Десятилетиями мечтал об этом. Но знаешь... если это сделает Дельта – я не против. Он заслужил это право. Заслужил больше, чем кто-либо.”

- “Ты ревнуешь? К моему Генералу? Доктор Граф, это недостойно тебя.” – В голосе Кирсанова послышалось что-то, что в иной ситуации можно было бы принять за усмешку.

- “Я не ревную!” – возмутился Граусэм, взмахивая тростью.

- “Я просто констатирую факты. Твой Дельта – лучший ученик, которого ты когда-либо обучал. А ты, при всех твоих недостатках, всегда был великим учителем.”

Кирсанов чуть склонил голову, принимая комплимент с той сдержанной грацией, которая отличала его даже в разгар боя. Красная точка зрачка пульсировала ровно, без эмоций, но в самой этой ровности было что-то, отдалённо похожее на... благодарность? Гордость? Кто разберёт, что там, под бронёй и гидравликой.

- “Дельта – лучший не потому, что я его учил. Он был лучшим с самого начала. Я лишь дал ему цель. Он сам нашёл способ её достичь.”

- “О, не прибедняйся, Николаюшка!" – Граусэм уже тасовал новую карту, и его пальцы мелькали с той особенной, лихорадочной быстротой, которая появлялась у него только в моменты, когда он собирался сделать что-то совершенно безумное.

- “Ты вложил в него всё, что знал. Владение клинком – твоя школа. Рукопашный бой – твоя школа. Стратегия, тактика, умение читать противника – всё это ты. Я узнаю твой почерк в каждом его движении. Ты создал не просто солдата, Николаюшка. Ты создал шедевр.”

Он выхватил карту и швырнул её в стену позади Императора. Вспышка – и из мерцающего портала вылетели четыре копья. Не материальных – призрачных, сотканных из зеленоватого света, который пульсировал в такт ударам сердца Граусэма.

- “КАРТА ПРЕПЯТСТВИЙ: “КОПЬЯ ПРЕДКОВ”!”

Кирсанов ушёл перекатом – не отступая, а сокращая дистанцию. Одно копьё просвистело в сантиметре от его наплечника, второе вонзилось в пол там, где он только что стоял, третье и четвёртое он отбил клинком – двумя слитными, почти незаметными глазу движениями. Призрачные наконечники разлетелись облаком зелёных искр, которые закружились вокруг него, как светлячки, и растаяли в воздухе.

Они сшиблись в центре зала, и клинки запели дуэтом – высокий, пронзительный звон стали, который разлетелся под сводами тронного зала и замер, поглощённый гулом реактора. На секунду они застыли лицом к лицу – костяной череп напротив красной вертикальной полоски, голографические глаза напротив единственного зрачка. Вода хлюпала под ногами, смешиваясь с машинным маслом, и в этом звуке было что-то почти мирное. Почти домашнее. Как будто два старых друга встретились на рыбалке, а не в смертельной дуэли.

Кирсанов первым разорвал клинч. Его меч описал короткую дугу, целя в сочленение плеча – Граусэм ушёл, пропуская лезвие в сантиметре от мундира, и ответил серией уколов. Сталь встречалась со сталью, высекая голубые искры, и ритм боя ускорялся – больше никаких пауз, никаких театральных монологов. Только два клинка, только два тела, только два старых врага, которые знали каждое движение друг друга наизусть.

Вдруг зал содрогнулся.

Не от удара – откуда-то из глубин корабля, из-под десятков палуб и сотен переборок, пришла низкая, вибрирующая дрожь, которая пробежала по металлическому полу, заставляя воду в лужах идти кругами. Голографические проекторы, пережившие бой, мигнули разом и погасли. Аварийное освещение вспыхнуло багровым – цветом крови, цветом тревоги, цветом конца.

А потом завыли сирены.

Не те, что оповещают о локальной опасности – низкий, протяжный вой, который, казалось, шёл сразу отовсюду: из стен, из потолка, из самого воздуха. Он нарастал, пульсировал, захлёбывался и снова взвывал, и в этом вое было что-то почти живое. Почти отчаянное. Как будто сам корабль понимал, что умирает.

Граусэм замер. Его трость-клинок, занесённая для очередного выпада, дрогнула в воздухе и медленно опустилась. Свастика в правом глазу перестала вращаться. Трещина в левом запульсировала – раз, другой, третий – и застыла, остановившись на мёртвой точке.

- “Реактор...” – выдохнул он. Голос его, всегда полный ядовитой медовости или театрального пафоса, теперь звучал почти тихо. Почти благоговейно.

- “Он сделал это. Муэрто сделал это. Ах ты ж мелкий засранец... А я в тебе и не сомневался!”

Кирсанов тоже остановился. Его клинок, всё ещё пульсирующий голубым, опустился вдоль тела. Красная точка на лице-экране пульсировала в такт сиренам – медленно, размеренно, как метроном, отсчитывающий последние секунды. Он не пытался атаковать. Не пытался бежать. Просто стоял, глядя на мигающие аварийные огни, на дым, который начинал сочиться из вентиляционных решёток, на трещины, расползающиеся по стенам тронного зала.

- “Похоже, твоя вера оказалась не такой уж и слабой. Или уверенность. Ты так и не определился.” – В его голосе, лишённом интонаций, проскользнуло что-то новое. Не горечь. Не злость. Скорее – сухая, сдержанная ирония, за которой пряталось уважение.

- “Я определился!” – Граусэм выпрямился, и его голографические глаза вспыхнули ярче.

- “Я всегда был уверен. Просто вера – это для поэтов и дураков. А я – учёный. Я оперирую фактами. И факт таков: твой корабль сейчас взорвётся к чертям собачьим, Николаюшка.”

Он издал тот самый скрежещущий звук, который заменял ему смех – но на этот раз в нём не было ни насмешки, ни высокомерия. Только чистая, незамутнённая радость. Радость человека, который только что узнал, что его главный враг – не тот, кто стоит перед ним с мечом, а тот, кто прятался за их спинами – наконец-то получит по заслугам.

- “Ты ведь понимаешь, что мы оба здесь останемся?” – спросил Кирсанов. Он не двинулся с места. Его клинок всё ещё был в руке, но он не поднимал его. Просто смотрел на Граусэма своей единственной красной точкой, и в этом взгляде не было ни страха, ни сожаления.

- “Даже если ты добежишь до спасательных капсул – ты не успеешь. Я не успею тем более. Мы зашли слишком далеко.”

- “О, я понимаю, Николаюшка. Я всё понимаю.” – Граусэм медленно, почти церемонно, вложил трость-клинок в ножны. Его пальцы, костяные, но невероятно ловкие, застегнули ремешок с той особенной тщательностью, с какой застёгивают парадный мундир перед выходом на сцену.

- “Мы с тобой – два старых реликта. Мы пережили всё: старую Империю, падение человечества, Фракционную войну, восхождение Кирсанова, восхождение Фаллризена... Мы видели, как рождаются и умирают боги. Мы сами были почти богами. А теперь... теперь мы умрём здесь, в этом летающем мавзолее, под вой сирен и гул перегруженного реактора. И знаешь что?”

Он сделал шаг вперёд. Не для атаки – для того, чтобы сократить дистанцию до человеческой. До той, с которой пожимают руки.

- “Меня это устраивает.”

Кирсанов смотрел на него. Красная точка пульсировала – раз, другой, третий. Потом его рука, сжимавшая клинок, разжалась. Меч с тихим звоном упал на металлический пол, и вода сомкнулась над ним, скрывая голубое свечение лезвия. Он сделал шаг навстречу.

- “Виктор хуесос.” – констатировал Кирсанов.

Кирсанов взял его руку. Его ладонь – бронированная, усиленная гидравликой, способная крушить сталь – сомкнулась вокруг костяных пальцев с той осторожностью, с какой держат хрупкий артефакт. Два старых врага, два реликта давно ушедшей эпохи, два игрока, чья партия затянулась на десятилетия, стояли посреди умирающего корабля и пожимали друг другу руки.

- “Да.” – подтвердил Граусэм.

А потом Граусэм засмеялся.

Не скрежещуще – по-настоящему. Так, как смеются не над врагом, а над самой ситуацией. Над абсурдностью всего происходящего. Над тем, что два величайших ума старой Империи, два непримиримых противника, два архитектора этой бесконечной войны – стоят по щиколотку в ледяной воде, под вой сирен, в окружении разрубленных скелетов и погасших голограмм, и пожимают друг другу руки, как старые друзья.

Они стояли посреди умирающего тронного зала – два старых врага, два реликта, два мертвеца, которые пережили свои эпохи и теперь уходили вместе. Сирены выли всё громче. Трещины на стенах расползались, открывая сияющие внутренности корабля. Где-то глубоко внизу, в сердце “Освободителя”, реактор доживал последние секунды.

Граусэм поднял голову. Его голографические глаза – свастика и трещина – полыхнули в последний раз.

- “Чтоб он сдох.”

- “Как собака последняя.” – закончил Кирсанов.

Сначала – свет. Ослепительно-белый, режущий оптику, заставляющий сенсоры зашкаливать. Он родился где-то глубоко внизу и пополз вверх, пожирая переборки, палубы, ангары, жилые сектора – всё, что Империя строила годами. Потом – звук. Низкий, вибрирующий, от которого задрожали стены и заложило сенсоры. И наконец – волна. Горячая, всепоглощающая, она прокатилась по тронному залу, сметая всё на своём пути: обломки скелетов, голографические проекторы, карту мира с красными и синими линиями фронтов.

Две фигуры – одна в синем мундире, другая в чёрных обтягивающих одеяниях – исчезли в этой вспышке. Вместе. Как и должны были. Как и хотели. Как и планировали – каждый по-своему, но с одним и тем же финалом.

Так и закончилась дуэль и противостояние ИИ и Императора-киборга.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге