Сыскъ и Хаос
Глава 47: Приключение и наказание
Эта ночь была уже отнюдь не обычной для москвичей.
Тучи так плотно закрывали небо, что не было видно ни луны, ни звёзд — только сплошная, тяжёлая пелена, которая, казалось, давила на город сверху. Молния сверкала в этой пелене, разрезая её на мгновение. Гром гремел где-то далеко, раскатываясь по небу, и дождь — мелкий, почти невидимый — висел в воздухе, оседая на лицах прохожих холодной испариной.
Особняк Второва был невероятно красив.
Большое кирпичное поместье, широкие стены, высокие окна с тяжёлыми рамами. Внутри было ещё больше места — просторные залы, длинные коридоры, лестницы, уходящие вверх, в темноту. Свет здесь горел не везде — только в нескольких комнатах, и этот свет казался островками в море мрака.
В одной из таких комнат, за длинным столом, сидели двое.
Сариэль откинулся на спинку стула, его четыре руки были сложены на груди, а цепи тихо позвякивали при каждом движении. Рядом с ним, чуть склонившись над столом, сидел Второв — безупречный, как всегда, в тёмном костюме, с аккуратно зачёсанными волосами и холодными серыми глазами.
Они хихикали.
Тихо, почти беззвучно, как люди, которые знают что-то, чего не знают другие.
— Забавно, что кто-то выкрал Чистильщик,— сказал Сариэль, и в его голосе слышалась та особая, более чем довольная интонация. — И теперь отправляет нам весточку. Хочет продать.
Второв усмехнулся.
— Да еще и думает, что мы заплатим.
— Разумеется, — Сариэль пожал плечами — и четырьмя руками. — Он же не знает, с кем имеет дело.
Они переглянулись и снова захихикали. Тихо, почти по-детски, как заговорщики, которые уже придумали, как обмануть правителя.
Дверь открылась без стука.
На пороге стоял Пётр Глазков.
Он изменился. Сильно. Его волосы — когда-то тёмные, густые — теперь поредели, обнажив лысину на макушке. Затылок и виски, напротив, отросли — длинные, почти до плеч, они были собраны в небрежный хвост. На лице появилась бородка — неровная, неопрятная, с некрасивыми усами, которые, казалось, не знали, что такое ножницы.
Фрида, стоявшая у окна, не сдержалась.
— Ты выглядишь как чёрт, — сказала она, и в голосе её не было ни капли почтения.
Пётр не отреагировал. Он даже не посмотрел на неё. Просто прошёл к столу, сел напротив Сариэля, и в его глазах — тёмных, глубоко посаженных, с тенью под ними — горело что-то, похожее на усталость.
—Как будто раньше не слышал, — сказал он наконец. — Но сейчас это не важно.
Он обвёл взглядом комнату — Сариэля, Второва, Фриду.
— Сегодня мы в худшем случае либо получим Чистильщик, либо избавимся от одного надоедливого врага. А в лучшем исходе получим и то, и другое.
Сариэль улыбнулся — широко, почти искренне.
— У вас хорошее чувство юмора, мисс Гольдман.
Дверь снова открылась. На этот раз вошёл охранник — молодой, с бледным лицом и нервными пальцами.
— Господа, — сказал он, и голос его дрогнул. — Вор прибыл. Тот самый. Имя он раскрывать отказывается, потому мы между собой зовём его Лопухом.
Сариэль поднялся.
— Отлично. Приглашайте.
Резкий переход.
Маргарита поднималась в окно.
Окно было открыто — створка тихо скрипела на ветру, и в комнату вливался холодный, сырой воздух. Она сидела на краю, свесив ноги, и смотрела вниз, на тёмный двор, где редкие фонари выхватывали из темноты мокрую брусчатку.
Она даже не помнила, как забралась сюда.
Она помнила только голос.
— Иди туда, — сказал Кот. — Там будет интересно.
Маргарита выпила флакон и почувствовала, как её тело становится видимым. Сначала руки, потом ноги, потом лицо. Она снова была собой.
Кот появился рядом.
Он не вошёл — он просто возник. Дымчатая фигура, три светящихся глаза, хвост, изгибающийся как змея.
— Зачем ты попросил меня прийти сюда? — спросила Маргарита.
Кот не ответил.
Она обернулась.
Его не было.
Маргарита выдохнула. Медленно, с раздражением. Она уже почти привыкла к его манере исчезать, но это всё равно бесило.
— Как обычно, — пробормотала она.
И в этот момент услышала звук.
Из другой комнаты — глухой, тяжёлый. Как будто что-то упало. Потом — ещё раз. Потом — голоса. Приглушённые, но отчётливые.
Она подошла к двери. Приоткрыла. Заглянула.
Константин стоял в центре комнаты, и вокруг него — в нескольких сантиметрах от его тела — горел круг.
Не огонь. Свет. Яркий, почти ослепительный, он поднимался от пола вверх, образуя невидимую, но ощутимую стену. Костя попробовал шагнуть — и отлетел назад, как будто наткнулся на стекло.
Он был в ловушке.
Рядом, на полу, лежали его вещи — револьвер, бомбы, какие-то бумаги. Всё это было аккуратно сложено в кучу, и рядом с ней стояли двое солдат Братства. Один из них — коренастый, с грубым лицом — держал в руках «Наган» Кости и с усмешкой вертел его в пальцах.
— Хорошая штука, — сказал он. — Жаль, что тебе больше не пригодится.
Второй — молодой, с бледным лицом — подхватил бомбы.
— А это мы, пожалуй, заберём. Пригодятся.
Они засмеялись. Громко, почти издевательски. Потом развернулись и вышли, оставив Костю одного — в круге, без оружия, без вещей.
Сапоги солдат Братства простучали по коридору и стихли. Дверь закрылась с глухим, издевательским щелчком — будто кто-то поставил точку в приговоре.
Константин остался один.
— Ну и что теперь? — раздался голос с его головы. — Гений сыска, покоритель демонов, гроза Братства — сидит в круге, как таракан в банке.
Берти.
Константин не ответил. Он смотрел на линию угля, на тонкую чёрную черту, которая держала его крепче любых цепей.
— Я серьёзно, — не унимался цилиндр. — Просвети меня. Как мы отсюда выберемся? Может, у тебя есть план? Может, ты уже придумал что-нибудь гениальное?
— Замолчи, — сказал Константин. Голос его был ровным, но в нём слышалась та стальная нота, которая появлялась у него, когда он сдерживался из последних сил.
— О, конечно. Замолчать. Это ты умеешь. — Берти фыркнул. — А вот выбираться из магических ловушек — нет. Знаешь, за сто лет можно было бы и научиться.
Константин сжал кулаки. Он хотел ответить — резко, зло, так, чтобы цилиндр замолчал хотя бы на минуту. Но в этот момент дверь приоткрылась.
Тихо. Почти беззвучно.
На пороге стояла Маргарита.
Константин замер. Берти тоже — его поля застыли, глаза на тулье расширились.
— Ты... — начал Константин, и голос его был хриплым, сорванным. — Что ты здесь делаешь?
Маргарита вошла в комнату. Осторожно, почти крадучись, будто боялась, что её увидят. Она остановилась в двух шагах от круга и посмотрела на него — на его лицо, на барьер, на его сжатые кулаки.
— Пришла помочь, боже какие у тебя мешки под глазами, ты вообще спишь, — сказала она.
— Уходи. — Константин сказал это резко, почти грубо. — Это опасно. Ты не должна быть здесь.
— Ага, конечно. — Маргарита усмехнулась. — То есть уксус тебе не нужен, чтобы выбраться?.
Берти на голове Константина приоткрыл один глаз.
— О, — сказал он. — Конечно нужно. Дай-дай.
Маргарита посмотрела на цилиндр.
Константин посмотрел на неё. В его глазах — голубом и фиолетовом — мелькнуло что-то, похожее на удивление.
— У тебя есть уксус?
Она достала из кармана маленький флакон. Стекло блеснуло в тусклом свете.
— Порохов показал, — сказала она. — Он нейтрализует барьер.
— Конечно, открой нас! — сказал он. — А то у меня тут, я повторяю, клаустрофобия может развиться. И это будет на твоей совести.
Маргарита не стала ждать. Она опустилась на колени у края круга, открыла флакон — резкий, травяной запах ударил в нос — и начала лить.
Одной маленькой капли уксуса на точку на окружности хватило, чтобы полностью обезвредить защиту.
Не осталось даже крошечного света.
Константин выдохнул. Он не заметил, как задержал дыхание. Шагнул вперёд — и на этот раз барьер не оттолкнул его. Он был свободен.
Он вышел из круга и остановился, глядя на Маргариту.
— Зачем ты сюда пришла? — спросил он. Голос его был ровным, но в нём слышалась та самая, ледяная интонация, которая появлялась у него, когда он злился.
Маргарита поднялась. Вытерла руки о платье.
— Решила пойти по вашему совету, — сказала она. — Стать чуть более самостоятельной.
— Ты ведь понимаешь, что здесь очень опасно.
— Но ведь, ничего же не случилось, — ответила она. — Я даже помогла.
Берти, до этого молчавший, вмешался.
— Ладно, — сказал он. — Хватит. Оба. У нас есть проблемы посерьёзнее, чем ваши отношения.
Он повернулся к Маргарите.
— Как ты так быстро освоила магию? — спросил он. — Я уверен, что именно благодаря ней ты проникла в особняк. Как ты это сделала?
Маргарита посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на гордость.
— Ну, я даже сама не знаю, — сказала она. — Я просто делала, а там все как-то само усвоилось — она замолчала.
— Звучит убедительно. Я в это не верю
— Но я не знаю, как именно я это сделала, — призналась она. — Как будто руки сами знали, что делать.
Константин, до этого молчавший, решил выдвинуть свою теорию.
—Возможно, татуировка стёрла именно твои воспоминания. Но мышечная память осталась нетронутой. Это значит, что ты раньше занималась магией. А сейчас просто вспоминала то, что твои руки итак помнили.
Тишина.
Маргарита смотрела на него, и в её глазах — голубых, широко раскрытых — было что-то, похожее на страх. И на надежду.
— Ты думаешь... — начала она.
— Я думаю, — перебил Константин, — Что твоя прошла жизнь была как-то связана с магией. Возможно из-за этого, тебе и стерли память.
Маргарита смотрела на него несколько секунд. Потом медленно, почти незаметно, кивнула.
— Интересная теория, — сказала она.
— Это объясняет, почему ты так быстро учишься, — сказал Константин. — Значит, ты просто вспоминаешь, что итак знаешь.
Маргарита хотела что-то сказать — что-то важное, что-то, что вертелось у неё на языке — но Константин не дал ей.
— Ладно, — сказал он, и в его голосе появилась та самая, деловая интонация, которая появлялась у него, когда он принимал решение. — Ты здесь. Ты хочешь помочь. Хорошо.
Он подошёл к ней. Быстро, почти резко. Взял её руку — холодную, тонкую — и вложил в неё пистолет. Тяжёлый, ещё тёплый от его ладони.
— Выгляни в окно. Два выстрела в небо. Это сигнал для людей Шевцовых. Они начнут штурм. — Он сделал паузу. — А потом возвращайся к своим делам.
Маргарита посмотрела на пистолет в своей руке. Потом на него.
— Ты... — начала она, и в её голосе слышалось сильное удивление. — Ты серьёзно?
— Как никогда.
— Ты только что сказал, что здесь опасно. А теперь. Какая муха тебя укусила?
—Чувствую, что ты хочешь побыть самостоятельной. — Константин пожал плечами. — Так будь самостоятельной. Сделай свои дела. И вернись живой, не по кусочкам.
Он сказал это ровно. Без эмоций. Без тепла. Как человек, который отдаёт приказ
Маргарита смотрела на него, и в её глазах — голубых, широко раскрытых — было что-то, что она не смогла скрыть. Это некая смесь радости от поощерения и злость за такое равнодушие
— Ясно, — сказала она тихо. — Не сомневайся, что я вернусь.
Константин уже не слушал. Он развернулся и зашагал к двери, ведущей вглубь особняка. Берти на его голове приоткрыл один глаз, посмотрел на Маргариту, но ничего не сказал. Только вздохнул — тихо, почти беззвучно.
Дверь закрылась за ними.
Маргарита осталась одна. С пистолетом в руке. С тишиной в комнате. С тем самым чувством, которое она не могла назвать.
Она подошла к окну. Открыла створку — та скрипнула на ветру. Высунулась наружу. Холодный воздух ударил в лицо, и она на секунду зажмурилась.
Потом подняла пистолет. Навела в небо — тёмное, тяжёлое, беззвёздное. И нажала на курок.
Выстрел разорвал тишину. Громкий, резкий, почти оглушительный. Эхо прокатилось по двору, отразилось от стен, растворилось вдали.
Второй выстрел.
Маргарита опустила пистолет. Посмотрела вниз — на двор, на редкие фонари, на мокрую брусчатку. И в этот момент услышала.
Из глубины особняка — звуки борьбы. Удары. Голоса. Ещё выстрелы.
Она постояла ещё секунду. Потом развернулась и пошла к двери. Не оглядываясь.
Резкий переход.
Комната.
Второв сидел за столом, сложив руки. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах — серых, цепких — читалась та самая, холодная настороженность, которая появлялась у него, когда что-то шло не по плану.
Пётр Глазков стоял у окна. Он смотрел вниз, на двор, где только что прогремели два выстрела.
— Уверен, что до нас они не доберутся.
Вор — Лопух — сидел в углу, на стуле. В его руках был тот самый Чистильщик. Та самая коробка, которая так сильно манила Петра.
— Продолжим наш конструктивный диалог — сказал Пётр, и голос его был ровным, почти безразличным. — Зачем вы украли Чистильщик у Шевцовых?
Лопух усмехнулся. Криво, болезненно.
— Ты еще спрашиваешь? — сказал он. — Ты знаешь сколько я на них работаю? Меня раздражают как они, так и вся эта мистическая война. — Он сплюнул на пол. — У меня есть инстинкт самосохранения.
— И для этого ты решил продать артефакт?
— Пятнадцать тысяч, — сказал Лопух, и в его голосе появилась та самая, почти отчаянная нота. — Пятнадцать тысяч рублей. Или я его уничтожу. И тогда умру и я , но и все в округе. И ты, он, — он кивнул на Второва, — и все остальные.
Пётр смотрел на него несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, покачал головой.
—Мне кажется вы все усложняете, — сказал он. — Думаете, у вас есть вариант торговаться? Так позвольте, я вам кое-что проясню.
Он сделал шаг к Лопуху. Потом ещё один.
И в этот момент дверь распахнулась.
Константин вошёл — быстро, почти бесшумно. Его глаза — голубой и фиолетовый — метнулись по комнате, от Лопуха к Петру, от Петра к Второву. В руке он держал ружье— то, которое забрал у солдат.
Он не стал ждать.
Выстрел был громким, почти оглушительным. Пуля вошла Лопуху в лоб — точно, чисто, без колебаний. Вор дёрнулся, схватился за голову, и рухнул на пол.
Константин развернулся. Наставил револьвер на Петра и Второва.
— Руки, — сказал он. Голос его был тихим, почти спокойным. — Поднимите руки.
Пётр не двинулся. Он глядел на Костю с выражением, которое тот не мог разобрать. Это было что-то было нечто среднее между удивлением из-за неожиданности и злостью из-за этой самой неожиданности.
— Признаю, я этого совсем не просчитал. Ты умеешь доставлять сюрпризы. Но и у меня тоже есть пара сюрпризов, — сказал Пётр.
Константин усмехнулся. Холодно, без веселья.
— Да? — Он сделал шаг вперёд. — И какой же, что ты сын Павла? Я это знаю.
Пётр посмотрел на него. Потом на Второва. Потом снова на Костю.
— Вообще-то внук. Но это неважно. Важно это, — сказал он.
И бросил ручку.
Движение было быстрым, почти неуловимым. Ручка — обычная, стальная, с острым концом — просвистела в воздухе и вонзилась в дуло револьвера. Прямо в отверстие. Идеально. Точно.
Константин дёрнул курок.
Выстрела не было.
Он дёрнул ещё раз. Ничего. Ручка застряла в дуле, блокировала ствол.
Константин поднял глаза на Петра. В его взгляде — голубом и фиолетовом — было что-то, похожее на удивление. Настоящее, почти детское удивление.
— А это уже было предсказуемо — сказал он.
Пётр не стал ждать, пока Костя придёт в себя. Он просто поднял руку — и бросил.
Второй предмет был меньше первого — металлический, тускло блеснувший в свете лампы. Он просвистел в воздухе, прошёл в каких-то сантиметрах от виска Константина, и врезался в стену над дверью.
Там, у самого потолка, крепился трос. Толстый, натянутый, он держал огромную хрустальную люстру — ту самую, что висела в центре комнаты, сверкая сотнями подвесок.
Металлический предмет перебил трос.
Люстра рухнула.
Константин не успел отскочить. Он даже не успел поднять голову. Просто услышал треск — а потом сверху обрушилась тяжесть, хрусталь, металл, тьма.
Берти на его голове вскрикнул — коротко, испуганно. Потом замолчал.
Тишина.
А потом — кашель. Хриплый, надрывный. Константин лежал на полу, придавленный обломками люстры, и пытался дышать. В боку саднило, на лбу — мокрое. Кровь.
— Чёрт...Вы Глазковы одной породы, хорошо вы оба умеете злить меня, — выдохнул он.
Константин попытался пошевелиться. Обломки люстры были тяжёлыми, но не смертельными. Он рванулся — раз, другой — и выбрался. Медленно, с трудом, но выбрался. Встал на колени, потом на ноги.
Пётр смотрел на него. В его глазах — тёмных, усталых — было что-то, похожее на уважение.
— Ты и в прям крепок, — сказал он. — Не зря он о тебе говорил.
Константин не ответил. Он смотрел на него, и в его глазах — голубом и фиолетовом — горела та самая, холодная ярость.
— Но у меня есть ещё один сюрприз, — сказал Пётр. — Приятный.
И в этот момент Константин почувствовал это.
За спиной. Прямо за спиной. Там, где никого не было секунду назад.
Фрида.
Он не видел её. Не слышал. Но он чувствовал — тот самый звук, высокий, пронзительный, который вонзался в мозжечок. Тот самый, который он уже слышал в больнице.
Он закричал. Не от боли — от дезориентации. Мир вокруг поплыл, стены начали плавиться, пол ушёл из-под ног. Он попытался удержаться, но руки не слушались.
Он упал.
Ружье выскользнуло из рук, заскользил по полу, упал где-то в стороне. Константин попытался дотянуться, но тело не слушалось.
Константин лежал на полу, и мир вокруг него всё ещё плавал — стены качались, пол уходил из-под ног, а в ушах стоял тот самый высокий, пронзительный звон. Он попытался поднять голову, попытался дотянуться до ружья, которое валялось где-то в стороне, но тело не слушалось. Руки дрожали, пальцы скользили по полу, не находя опоры.
А потом он увидел.
Пётр уже стоял над ним. В его руке был уголёк — тот самый, которым солдаты Братства рисовали круг. Он не спешил. Движения его были медленными, почти ритуальными, как у человека, который делал это сотни раз.
— Ты знаешь, что самое забавное? — сказал он, и голос его был ровным, почти задумчивым. — Почти весь путь, что ты проделал, был выложен мной желтым кирпичом.
Он наклонился и начал водить углём по полу. Чёрная линия ложилась вокруг Константина — ровная, точная, как будто её вычерчивали по линейке. Константин попытался отползти, но тело не слушалось. Тот звук, который издала Фрида, всё ещё гудел в голове, и каждое движение отзывалось новой волной тошноты.
Пётр закончил круг. Выпрямился. Достал из кармана что-то острое — маленький нож, с узким лезвием.
—Как в первый раз, — сказал он. — Удовольствия не доставляет.
Он надрезал себе палец. Кровь — тёмная, густая — выступила на коже. Пётр наклонился и капнул ею на линию угля.
Круг вспыхнул.
Свет — яркий, почти ослепительный — поднялся от пола вверх, образуя невидимую стену. Константин почувствовал, как что-то отталкивает его — мягко, но непреклонно. Он попытался дотянуться до края круга — и не смог. Барьер держал крепко.
— Спасибо, швестер, — сказал Пётр — Чтобы я без тебя делал.
Фрида стояла у двери. Её лицо — обычно такое спокойное, почти непроницаемое — сейчас светилось довольством.
— Кондрат смог привести к нам еще одну рыбу. Могу ли я идти ? — сказала она, и в её голосе слышалась та самая, почти детская радость, которая редко у нее появлялась.
Пётр кивнул.
— Иди.
Резкий переход.
Маргарита шла по коридору.
Невидимость окутывала её, как холодное одеяло. Она видела всё — но её не видел никто. Бои кипели вокруг: люди Братства — те самые, с татуировками на запястьях — бросали огненные шары, выпускали из рук кровавые клинки, их когти царапали стены. Люди Шевцовых отвечали — серебряные пули свистели в воздухе, ножи блестели в тусклом свете ламп, кровь — и своя, и чужая — пятнала пол.
Маргарита шла мимо. Медленно, осторожно, стараясь не задеть никого. Один раз она чуть не наткнулась на солдата Братства — тот пробежал прямо перед ней, и она отшатнулась, прижалась к стене.
Она выдохнула.
А впереди — в нескольких шагах — шёл Кот.
Он не оглядывался. Не ждал. Просто шёл — медленно, уверенно, как будто знал, что она последует за ним. Его дымчатая фигура плыла над полом, и хвост изгибался, как змея.
Маргарита шла за ним.
Они свернули в коридор, который был пуст — ни солдат, ни людей Шевцовых. Только тишина и запах пыли. Кот остановился у двери в конце коридора. Обернулся. Посмотрел на неё — тремя светящимися глазами, в которых было что-то, похожее на удовольствие.
И исчез.
Маргарита выругалась.
— Кошак глупый, — сказала она в пустоту. — Мог хоть раз объяснить понятно.
Она толкнула дверь.
Комната была огромной. Гостиная — роскошная, почти музейная. Высокие потолки, лепнина на карнизах, тёмное дерево панелей. Мебель — тяжёлая, антикварная — стояла вдоль стен. Светильники — хрустальные, с подвесками — горели мягким, тёплым светом.
Но что-то было не так.
Маргарита остановилась. Огляделась.
Один из светильников — тот, что висел у дальней стены — был повёрнут не в ту сторону. Все остальные смотрели вправо. А этот — влево.
Она подошла ближе. Посмотрела на него. Потом — на стену за ним.
Она протянула руку и повернула светильник вправо.
Что-то щёлкнуло.
Стена — та самая, за светильником — дрогнула. Медленно, почти бесшумно, часть панели отъехала в сторону, открывая тёмный проход.
Маргарита заглянула внутрь.
— Тут явно уборных не хватает, — сказала она вслух. — Зачем же ещё одну прятать?
Там была комната.
Не такая, как гостиная. Более... деловая. Большой стол — тёмный, дубовый — стоял в центре. На нём — бумаги. Много бумаг. Стопки, папки, разрозненные листы. На стенах — портреты. Менделеев — с бородой, смотрящий вдаль. Попов — с бакенбардами, с выражением сосредоточенности на лице.
Маргарита вошла.
— Так, — сказала она, оглядываясь. — И что здесь такого важного, что это надо было прятать?
Маргарита стояла в центре комнаты, прижимая к груди пачку пожелтевших листов. Пальцы её дрожали — не от страха, от чего-то более сложного, что копилось внутри и не находило выхода.
На полу вокруг неё валялись десятки других записей. Она читала их одну за другой, поднимала, проглядывала, отбрасывала в сторону. И постепенно картина — смутная, обрывочная — начала складываться.
«Пять наших старейшин чудному Старшему брату...»
«...в ближайшее время пройдут выборы на пост святейших пяти старейшин...»
«...кандидаты утверждены, список прилагается...»
Маргарита опустилась на колени, подобрала с пола ещё несколько листов. Фотографии. Много фотографий. Мужчины, женщины, дети — все разные, все чужие. Она переворачивала их одну за другой, пока не замерла.
На неё смотрела она сама.
Молодая. Волосы уложены иначе — строже. Взгляд — прямой, уверенный. Она стояла на фоне какого-то здания, в платье, которого никогда не носила, и выглядела как человек, который знает, куда идёт.
Маргарита смотрела на фотографию несколько секунд. Потом перевернула. На обороте было написано — аккуратным, ровным почерком:
«Алиса Весперова. Кандидат. Одобрена.»
— Алиса... — прошептала она.
И в этот момент за спиной раздался голос.
— Тут надо было бы прибраться. Но для атмосферы бардак подходит лучше.
Маргарита резко обернулась.
На пороге стояла она. Та самая. Убийца. Женщина с ножом, которая приходила в палату к Николаю. Женщина, чьи руки были в крови. Женщина, которая сказала «нет настроения» и всё равно ударила.
Маргарита не знала её имени. Но голос помнила слишком хорошо.
Она схватила со стола первую попавшуюся вещь — тяжёлую металлическую трубу, покрытую пылью. Подняла её перед собой, как меч.
— Не подходи.
Фрида не двинулась с места. Она стояла в дверях, сложив руки на груди, и в её глазах — тёмных, усталых — не было ни страха, ни угрозы.
— Я подсознательно ждала трогательного воссоединения, — сказала она. — Или хотя бы обнимашек. — Она помолчала. — Ты серьёзно собираешься угрожать мне какой-то железякой?
— Не подходи ко мне, убийца.
Фрида медленно подняла руки — ладонями вперёд, показывая, что не держит оружия.
— Прошу. Я понимаю, ты в замешательстве. И не понимаешь, в чём дело. Так позволь мне объяснить.
— С чего я должна тебе верить? — Маргарита не опускала трубу. — Единственное, что я о тебе знаю, — это то, как ты убила одного ненавистного мне человека.
Фрида выдохнула. Медленно, с усталостью.
— Жаль, что у тебя сложилось уже второе плохое впечатление обо мне. — Она сделала паузу. — Но хочу тебе сказать: именно я была тем человеком, что проложил тебе дорогу сюда. Именно я попросила Кондрата дать тебе часть правды, чтобы ты добралась сюда. И мы воссоединились. Чтобы всё было как раньше.
Маргарита смотрела на неё несколько секунд. Труба в её руках дрогнула.
— Ну давай, — сказала она наконец. — Добей окончательно моё представление о себе.
Фрида шагнула в комнату. Медленно, осторожно, как человек, который подходит к дикому зверю.
— Твоё настоящее имя — Алиса Весперова. — Она говорила ровно, без пафоса. — Ты — дочь одного из бывших членов нашего Братства. Григория Весперова. Он сделал хорошую карьеру. Добрался до поста старейшины.
Маргарита молчала.
— Я тоже была в Братстве. И ты тоже. Ты двигалась вверх. Достаточно быстро. Однажды тебе выпал шанс занять должность старейшины — вместо отца. — Фрида сделала паузу. — Но этот человек... твой отец... он предал нас. И самое страшное — он забрал тебя с собой. Стер тебе память. Отправил в какой-то бордель. — Она поморщилась. — Это максимально унизительно.
Маргарита опустила трубу на полдюйма. Потом ещё на полдюйма.
— Ты хоть представляешь, — продолжала Фрида, и голос её стал тише, — этот человек отнял у тебя твоё будущее. То, кем ты могла бы быть. Он лишил тебя семьи. Нас.
— С какой стати мне тебе верить? — повторила Маргарита. Но голос её уже не был таким твёрдым.
Фрида шагнула ближе.
— Ну, скажем так, мы были очень близки.— Она смотрела прямо ей в глаза. — И сейчас я просто хочу вернуть всё как было. — Она выдержала паузу. — Меня зовут Фрида Гольдман.
Маргарита замерла.
— Гольдман... — повторила она. — Так ты сестра Аркадия?
Фрида кивнула. И вдруг улыбнулась — впервые за весь разговор. Искренне, почти по-детски.
— Схватываешь налету. Вообще, я рада, что ты попала в бордель именно к нему. Теперь мы будем вчетвером. И никто нас не разлучит.
Маргарита не улыбнулась в ответ. Она смотрела на Фриду, и в её глазах — голубых, широко раскрытых — боролись два чувства. Надежда. И страх.
—Заткнись, — сказала она наконец, — я знаю, чем вы тут занимаетесь. И не думай, что я буду в этом участвовать. Вы убийцы.
Фрида не отвела взгляда.
— Многим это не нравится. Но это не наша основная деятельность. Скажи, а с кем ты хочешь выжить в этом мире? — спросила она. — Один из твоих друзей абсолютный циник а другой, просто мерзкий, не зря Кондрат на него зуб точит.
Маргарита замерла.
— Кто на кого зуб точит?
Фрида чуть приподняла бровь.
— Потом узнаешь. Суть не в этом. Если вернёшься в Братство — всё будет замечательно. Возможно, ты даже сможешь дорасти снова до старейшины. Это лучше, чем то что ты имеешь сейчас.
Она говорила искренне. Маргарита это видела — по её лицу, по её голосу, по тому, как она смотрела.
Маргарита молчала. Труба в её руках всё ещё была поднята, но уже не так уверенно.
— И что... — начала она, и голос её дрогнул. Она замолчала, сглотнула, попробовала снова: — И что мне нужно сделать? Чтобы вернуться. В... стаю.
Фрида улыбнулась. Не широко — скорее уголками губ, но в этой улыбке было что-то тёплое, почти материнское.
— Вот это уже другой разговор, — сказала она. — Ты должна пройти обряд посвящения. Повторно. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — Но не волнуйся. Я подготовила для тебя нечто особенное, такого не удостаивался ни один человек.
— Особый? — Маргарита нахмурилась. — Объясни?
— Узнаешь, — Фрида шагнула вперёд, и её рука — тёплая, сухая — сжала запястье Маргариты. — А теперь хватит болтать. Вожак стаи, то есть Старший брат ждет.
Резкий переход
— ТЫ САМЫЙ ЧВАНЛИВЫЙ КУСОК МЯСА, ЧТО ВСТАВАЛ НА ПУТИ НАШЕМ, ВОТ ЧТО Я ТЕБЕ СКАЖУ. ВЕДЬ ТОЛЬКО ИСТИННЫЙ ПАВЛИН МОЖЕТ С ТАКОЙ МИНОЙ НАБЛЮДАТЬ ЗА НАМИ В ЭТОМ ПРОКЛЯТОМ КРУГЕ. ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ СДЕЛАЛ, ЭТО ТЕПЕРЬ НАША КРЕПОСТЬ... НАША...
Берти захлёбывался словами — визгливыми, злыми, полными той самой ярости, которая появлялась у него, когда он был по-настоящему напуган. Поля цилиндра тряслись, глаза на тулье сверкали, а рот — тот самый, с острыми зубцами — открывался и закрывался так быстро, что казалось, будто он вот-вот задохнётся.
Голос цилиндра уходил куда-то на второй план — как будто кто-то убавил громкость. Константин слышал его краем уха, но не слушал. Он смотрел на Петра.
— С какой это стати ты всё ещё здесь? — спросил Константин, и голос его был ровным, почти спокойным. — Второв с Чистильщиком давно ушёл. Значит, тебе что-то нужно.
Пётр не ответил сразу. Он стоял у окна, глядя на двор, где всё ещё метались тени — люди Шевцовых и Братства, сцепившиеся в смертельной схватке. Свет фонарей выхватывал из темноты мокрую брусчатку, кровь, обломки.
— Я просто человека одного жду, — сказал он наконец, и в голосе его не было ни угрозы, ни насмешки. — Надеялся, что ты скрасишь моё унылое ожидание. Но я забыл, что ты — иссохший кусок плесени. Прям как мой дед. — Он усмехнулся, коротко, без веселья. — Кстати, спасибо, что помог мне его убрать. А то он меня всё ещё бы раздражал.
Константин смотрел на него, и в его разноцветных глазах — голубом и фиолетовом — медленно закипала ярость.
— Так вот почему вы так легко мне его отдали, — сказал он. — Банальная грызня за власть?
Пётр повернулся. Его лицо — усталое, с глубокими тенями под глазами — оставалось спокойным. Только в уголках губ дрожала та самая, едва заметная усмешка.
— Это того стоило, — сказал он. — Мы же оба получили, что хотели. С тобой было выгодно работать.
— Ясно. — Константин сжал кулаки. — Значит, ты не сильно отличаешься от деда. Такой же неуравновешенный психопат.
Пётр не обиделся. Он даже не изменился в лице.
— Нет, — сказал он, и голос его был ровным, почти терпеливым. — Я просто возглавил то, что осталось от его детища. И доведу дело до конца. Пока ты будешь отсиживаться в этом круге и не мешать мне.
Константин усмехнулся. Холодно, без веселья.
— Да-да, я знаю, в чём твой гениальный план. — Он подался вперёд, насколько позволял барьер. — Использовать Чистильщик, чтобы выкачать души из живых людей. Тем самым накормив своих покровителей. Ты не слишком оригинален.
Пётр посмотрел на него. Долго. В его глазах — тёмных, усталых — мелькнуло что-то, похожее на удивление. А потом он рассмеялся. Тихо, почти беззвучно.
— Боже, Константин, — сказал он. — Не ожидал, что ты столь низкого мнения о нас. Ну кто же в здравом уме ради такого людей убивать будет? Это что за жертвоприношения? — Он покачал головой. — Нет. Суть как раз в другом. Мы забираем души тех, кто уже и не жив вовсе.
Константин замер.
— То есть у мёртвых, — сказал он медленно.
— Похоже, ты ещё не совсем плесень, — усмехнулся Пётр. — Мы, конечно, спокойно можем высасывать души из живых. Но зачем, если есть души тех, кто уже лежит в земле? А сами души остаются на земле. Так пусть они послужат хоть какой-то цели.
Константин смотрел на него, и в его глазах больше не было ярости. Только холодная, ледяная пустота.
— Убедился, — сказал он. — Ты такой же фанатичный, как и твой дедуля.
Пётр не отвёл взгляда.
— В этом суть прогресса. Жертвы будут. Если не мы приблизим его, то жертвы принесут кто-то другие. — Он сделал паузу. — Так что не пытайся ставить себя на ступень выше.
И в этот момент дверь открылась.
Вошли двое. Фрида — в тёмном платье, с аккуратно убранными волосами, и Маргарита — бледная, с глазами, которые смотрели в пол. Она не подняла головы. Не посмотрела на Костю. Просто стояла, как человек, который только что принял решение и ещё не знает, правильное ли оно.
Пётр кивнул Фриде.
— Всё сделай правильно, — сказал он. — Я вернусь позже.
Он прошёл мимо них, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
Тишина.
Фрида шагнула вперёд. Она собиралась что-то сказать — даже подняла палец, готовясь произнести первую фразу. Но не успела.
— Почему от неё несёт опиумом?
Голос Берти — высокий, резкий — прорезал тишину. Цилиндр на голове Константина приоткрыл один глаз, потом другой, и его рот-щель сжался в тонкую линию.
Константин замер. Маргарита — тоже. Они оба посмотрели на цилиндр.
— Почему ты это сказал? — спросил Константин.
— Ты чего? — Берти посмотрел на него с искренним недоумением. — Очевидно же, что она перешла на сторону наших врагов. Я был обязан задать этот провокационный вопрос.
— Это я понял, — сказал Константин, и голос его был тихим, почти спокойным. — А почему ты раньше не сказал?
— Атмосфера, знаешь ли, не располагала к выяснению отношений.
Константин медленно выдохнул. Потом повернулся к Маргарите.
— Откуда и зачем тебе опиум? — спросил он. — Только не говори, что ты зависима.
Маргарита подняла голову. В её глазах — голубых, широко раскрытых — не было ни страха, ни вины.
— Конечно нет, — сказала она. — Это для эликсира.
— А откуда деньги на опиум?
— Ниоткуда.
Константин прищурился.
— Значит, украла. И мне почему не сказала?
— А зачем тебе говорить? — парировала Маргарита, и в её голосе впервые за весь разговор появилась та самая, резкая нота.
— Чтобы я знал.
— А я всё узнавала...
— Хватит.
Голос Фриды — громкий и твёрдый — перебил их.
— Потом займётесь столь важным делом, — сказала она. — А сейчас... — она сделала паузу, обводя взглядом комнату, — ...не портите столь важный момент.
Фрида обхватила плечи Маргариты — не грубо, но твёрдо, как старшая сестра, которая знает, что делает.
— Вот смотри, — сказала она, и в голосе её появилась та самая, почти ласковая интонация, которую она берегла для особых случаев. — Алиса. Или Маргарита. Или Марго. Или Маруся. — Она усмехнулась. — Как тебя вообще лучше называть?
Маргарита пожала плечами.
— Да пока всё равно. Называй как хочешь.
— Хорошо, Алиса. — Фрида чуть сильнее сжала её плечи. — Сейчас ты испытаешь поистине самое незабываемое чувство, которое не смогли постичь многие члены нашего Братства. В том числе и я.
Маргарита нахмурилась.
— О чём ты?
— Ты заключишь сделку с одним из наших покровителей.
Тишина. Маргарита смотрела на неё, и в её глазах — голубых, широко раскрытых — не было ни страха, ни восторга. Только растерянность.
— С покровителем? — переспросила она.
Фрида кивнула.
— Ты думаешь, почему мы — Братство Пяти Печатей? Почему старейшин наших пятеро? — Она сделала паузу. — Потому что у нас пять покровителей. Мы служим им. А они помогают нам. Каждому — своё.
Она чуть отстранилась, глядя Маргарите в глаза.
— У одного из наших покровителей с твоим другом особые отношения. — Она кивнула в сторону Кости, который стоял в круге, слушая всё это с каменным лицом. — Он захотел помочь нам. Предложил сослать этого Тухеса прямо к ним.
— Куда — к ним? — не поняла Маргарита.
— В их измерение, — пояснила Фрида. — Они находятся в другом мире. Попасть туда нам невозможно.
Маргарита молчала.
— Взамен на твоего друга Судья — так мы его ещё называем — пришлёт нам воина. Хорошего воина, который поможет с охраной артефакта.
Маргарита смотрела на неё, и в её глазах — голубых, широко раскрытых — боролись два чувства. Страх. И что-то ещё, похожее на холодный, расчётливый интерес.
— О как много информации, — сказала она наконец, и в её голосе появилась та самая, почти ленивая интонация, которую она использовала, когда пыталась скрыть волнение. — Не успеваю её переваривать. Хорошо. Я готова. — Она выдохнула. — А как собственно позвать нашего покровителя?
Фрида открыла рот, чтобы ответить. Но не успела.
— Ненавижу такие формальности.
Голос раздался из-за её спины. Низкий, спокойный, с той особой, почти ленивой интонацией, которая бывает у людей, привыкших, что их слушают.
Все обернулись.
Сариэль стоял у стены — там, где секунду назад никого не было. Его фигура — высокая, почти неестественно высокая — заполняла пространство. Четыре руки были сложены на груди, цепи на них тихо позвякивали. Глаза — цвета морской волны — смотрели на Маргариту с выражением, которое она не могла разобрать. А на голове у него была шляпа — та самая, которую ему недавно продырявила Мейрис.
Маргарита замерла. Берти на голове Константина приоткрыл оба глаза — и его рот-щель приоткрылся в беззвучном изумлении.
— Ничего себе он длинный, — выдал Берти.
Сариэль не обиделся. Он даже не изменился в лице. Только его глаза — цвета морской волны — на мгновение сузились.
— Не будь у меня моей шляпы, я поносил бы тебя, — сказал он, и в его голосе не было ни злобы, ни насмешки. Только констатация факта.
Фрида шагнула вперёд.
— Алиса, это Сариэль. Один из наших покровителей. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — Сариэль, это Алиса. Наша новая сестра.
Сариэль слегка склонил голову. Жест был вежливым, но в нём не было ни подобострастия, ни тепла.
— Рад знакомству, — сказал он.
Фрида повернулась к Маргарите.
— Тебе нужно заключить сделку. Устно. Обе стороны должны договориться. — Она говорила чётко, почти по-деловому. — После того как вы придёте к общему мнению, вы должны пожать друг другу руки. — Она сделала паузу. — И ещё. До Сариэля нельзя дотронуться просто так. Только во время заключения сделки. И условия нельзя менять в самый последний момент. Надеюсь, я всё понятно объяснила.
Маргарита кивнула. Медленно, почти незаметно.
— Понятно, — сказала она. Потом подняла глаза на Фриду. — Можно тебя попросить отойти? Немного. Я хочу сосредоточиться.
Фрида замерла. Её лицо — обычно такое спокойное, почти непроницаемое — выразило негодование.
— С чего бы? — спросила она, и в её голосе появилась та самая, резкая нота.
— Это слишком ответственный момент, — сказала Маргарита, и в её голосе не было ни вызова, ни насмешки. Только спокойная, твёрдая решимость. — Я не хочу провалить столь важную задачу. Не хочу упасть в твоих глазах.
Фрида смотрела на неё несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Но я буду рядом.
Она отошла на несколько шагов. Остановилась у стены, скрестив руки на груди.
Маргарита повернулась к Сариэлю. Её лицо было спокойным. Голос — ровным.
— Я хочу, чтобы Константин отправился в ваше измерение, — сказала она. — И на землю пришёл ваш солдат. Но только в том случае, если на небе ударит красная молния.
Тишина.
Сариэль переглянулся с Фридой. Та стояла у стены, и на её лице было написано полное непонимание.
— Красная молния? — переспросил Сариэль.
— Да, — сказала Маргарита. — Красная молния.
Сариэль смотрел на неё несколько секунд. В его глазах — цвета морской волны — мелькнуло что-то, похожее на любопытство.
— Позволю уточнить, — сказал он наконец, и голос его был ровным, почти деловым. — Красная молния имеется в виду содержащая в себе красный цвет?
Маргарита выдержала паузу. Её сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным.
— Ну... да, — сказала она.
Сариэль смотрел на неё ещё секунду. Потом медленно, очень медленно, кивнул.
— Тогда согласен.
Маргарита не поверила своим ушам. Она моргнула — раз, другой — и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на изумление. Она не ожидала, что это сработает.
Она протянула руку.
Сариэль протянул свою — правую нижнюю. Их пальцы соприкоснулись.
И в тот же момент вокруг них вспыхнуло свечение. Не яркое — скорее мягкое, цвета морской волны. Оно длилось всего секунду — а потом исчезло, как будто его и не было.
Сариэль убрал руку. Посмотрел на Маргариту с выражением, которое она не могла разобрать.
— Сделка заключена, — сказал он.
Фрида стояла у стены. Её лицо было бледным.
Она зашагала в сторону Маргариты.
— Что ты сделала? — спросила она.
Маргарита не ответила.
Она просто ударила.
Кулак вошёл Фриде в скулу с такой силой, что та отлетела назад — на полшага, на шаг, — и в её глазах на мгновение вспыхнуло чистое, детское изумление. Она не ожидала. Никогда, ни разу за всю свою жизнь, никто не смел бить её по лицу. Особенно — вот так, без предупреждения, без угрозы, без права.
Фрида пошатнулась. Её рука метнулась к лицу, к месту удара, и на пальцах осталась кровь — тонкая струйка из рассечённой губы.
Маргарита не стала ждать.
Она рванула к Косте — через комнату, мимо стола, мимо брошенных бумаг, — и упала на колени у края круга. Флакон с уксусом был у неё в руке ещё до того, как она коснулась пола. Она открутила крышку, и резкий, травяной запах ударил в нос.
— Держись, — сказала она.
Константин не ответил. Он смотрел на неё — на её руки, на флакон, на её лицо, — и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Не благодарность. Не удивление. Что-то более сложное.
Она плеснула уксусом на линию угля.
Круг вспыхнул — коротко, ярко, — а потом погас. Барьер исчез. Константин шагнул вперёд, и на этот раз ничто его не остановило.
Он был свободен.
Фрида уже поднималась. Её лицо было искажено — не болью, а чем-то более глубоким. Унижением. Яростью. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Константин не дал ей и звука.
Он ударил её рукоятью пистолета.
Не сильно — но точно. Прямо в висок. Фрида рухнула на пол, как подкошенная, и на этот раз не поднялась. Только её пальцы дёрнулись — раз, другой, — и затихли.
Маргарита хотела что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что вертелось у неё на языке — про сделку, про молнию, про то, как она всё провернула.
Константин не дал ей.
Он схватил её за руку — сильно, до боли — и рванул к двери.
— Позже поговорим, — бросил он, не оборачиваясь. — Бежим.
Они вылетели в коридор.
Сариэль стоял у стены. Он не двинулся с места. Не попытался их остановить. Просто смотрел — своими глазами цвета морской волны, — и в его взгляде не было ни злобы, ни разочарования.
— Было ожидаемо, — сказал он в пустоту.
Он подождал, пока шаги затихнут. Потом медленно, очень медленно, подошёл к стулу — тому самому, что остался стоять у стены, — и сел. Сложил руки на коленях. Цепи тихо звякнули.
Фрида застонала. Её тело дёрнулось, руки упёрлись в пол, и она поднялась — медленно, с трудом, — прижимая ладонь к виску, где уже наливался тёмный синяк.
Она посмотрела на Сариэля. В её глазах — тёмных, злых — горела ярость.
— При всём уважении... — начала она.
— ...я идиот, — закончил Сариэль.
Фрида замерла.
— Нет, — сказала она, и голос её дрогнул. — Что вы...
— Тогда безмозглый.
— Нет.
— Тогда неважно, — сказал Сариэль, и в его голосе не было ни насмешки, ни злобы. Только усталость. — Понимаю твоё негодование. Но на самом деле уже всё пошло по плану. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Мы получили Чистильщик. И Радзинского увели с шахматной доски. Ты главное свою подругу вразуми. И можно считать, что у нас продуктивный день.
Резкий переход.
Коридор.
Константин и Маргарита бежали. Быстро, почти беззвучно — их шаги тонули в коврах, в грохоте далёких выстрелов, в криках, которые доносились откуда-то из глубины особняка. Они свернули за угол, потом ещё за один, потом ещё — и наконец остановились.
Костя прислонился спиной к стене. Тяжело дышал. Его бок саднил — старая рана, которую он получил в бою, ещё не зажила до конца. Маргарита стояла рядом, согнувшись, уперев руки в колени, и пыталась отдышаться.
— У нас будет долгий разговор, — сказал Константин. Голос его был ровным, но в нём слышалась та стальная нота, которая появлялась у него, когда он сдерживался из последних сил. — Только ты сначала объясни, что это за фокус со сделкой.
Маргарита выпрямилась. В её глазах — голубых, широко раскрытых — вспыхнула та самая, почти детская радость, которую она не смогла скрыть.
— Неужели ты хочешь сказать, что я гений? — спросила она. — Что спасла тебя уже второй раз за день?
Константин посмотрел на неё. Долго. В его глазах — голубом и фиолетовом — не было ни благодарности, ни восхищения. Только холодная, ледяная пустота.
— Ты, безусловно, постаралась, — сказал он наконец. — Только так нагло идти на обман даже самоубийца не пойдёт.
Маргарита фыркнула.
— Ну ты же знаешь, что красные молнии очень редки, — сказала она. — И невозможно, чтобы они сегодня были.
— Согласен, — кивнул Константин. — Погода к ним не располагает.
— Ну вот. Значит, всё успешно.
Константин открыл рот, чтобы что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что вертелось у него на языке — про то, что она не имела права, про то, что она рисковала, про то, что она могла ошибиться.
Он не успел.
Звук — резкий, оглушительный — разорвал тишину. Из окна, которое было где-то за их спинами, полился белый свет. Не мягкий, не тусклый — ослепительный, почти режущий глаза. А под ногами Кости — там, где секунду назад был пол — открылся портал.
Чёрно-оранжевый. Вращающийся. Бездонный.
Костя не успел даже закричать. Он просто упал — вниз, в темноту, в неизвестность.
А следом, с его головы, сорвался Берти.
Цилиндр полетел вниз — беспомощно, кувыркаясь в воздухе, — и его поля отчаянно хлопали, как крылья подбитой птицы. Он падал к счастью не в портал, какая-то сила как будто не пускала его в портал а откинула в сторону.
—Диаволо — пожаловался он.
Но в тот самый момент.
А из него — из этого же портала — вышло оно.
Он схватился руками за рамку портала — и портал задрожал, как будто не выдерживал его веса.
Огромное. Худое. С длинными руками, которые почти касались пола. С короткими ногами, с изогнутыми, как у животного. Его лицо — если это можно было назвать лицом — было почти полностью скрыто подобием шляпы, напоминающей гриб. Под ней, в тени, горели два оранжевых глаза.
Как только оно вылезло, портал под его ногами закрылся.
Костя остался внутри. Берти — снаружи.
Он уже готовился напасть на незнакомку.
Маргарита закричала. Не от боли — от ужаса.
Подхватить Берти не было возможности. Он лежал слишком далеко.
Она развернулась и рванула по коридору — прочь, как можно дальше, как можно быстрее.
Почему? Почему Костя отправился к демонам, если молния была белая?
Она не знала ответа. Она просто бежала.
Коридор кончился. Перед ней был перекрёсток — и на нём, у стены, стоял Сариэль. Он не двинулся с места. Просто смотрел на неё своими глазами цвета морской волны.
— Ну как? — спросил он.
Маргарита не остановилась. Она рванула вперёд — и пробежала сквозь него. Не почувствовав ни холода, ни сопротивления. Просто воздух — и пустота.
Следующий перекрёсток. Сариэль снова стоял там.
— Условия в следующий раз внимательно формируй, — сказал он.
Она снова пробежала сквозь него.
Третий перекрёсток. Сариэль — снова.
— Белый — это сочетание всех цветов, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни злобы. Только констатация. — Значит, содержит в себе красный.
Маргарита пробежала сквозь него — и на этот раз её ноги подкосились. Она остановилась, схватилась за стену, и в её голове что-то щёлкнуло.
Она поняла.
Белый — это все цвета. Красный — в том числе. Она думала, что обманула Сариэля. А на самом деле — обманула себя. И Костю. Разбрасывалась его свободой, как будто это было приключение. А получила наказание.
Она выпрямилась. Нашла ближайшее окно — тяжёлое, с толстой рамой, — и рванула створку. Холодный воздух ударил в лицо. Она выпила эликсир — залпом, до дна, — и почувствовала, как её тело становится невидимым.
А потом прыгнула.
Какое-то время спустя.
Двор особняка.
Солдаты Братства грузили Чистильщик на карету. Чёрная коробка — та самая, с золотыми рунами — уже лежала на сиденье, и двое охранников придерживали её, чтобы не упала.
Второв стоял рядом. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах — серых, цепких — читалась та самая, холодная настороженность, которая появлялась у него, когда что-то шло по плану.
А потом послышался стук копыт.
Из-за поворота вылетел патруль — целый отряд полицейских на лошадях. С собаками. С оружием. Впереди — Аркадий Кошко, в своём безупречном сюртуке, с лицом, которое не выражало ничего, кроме холодной, ледяной решимости.
Он остановил коня. Посмотрел на Второва сверху вниз.
— Господин Второв, позвольте узнать, что за кавардак случился в вашем особняке? — спросил он.
Второв попытался отмахнуться. Что-то про «недоразумение», про «частную собственность», про «не стоит вмешиваться».
Кошко не слушал.
— Это подозрительно похоже на события у особняка Шевцовых, — сказал он, и голос его был ровным, почти спокойным. — Вам так не кажется? — Он сделал паузу. — В связи с расследованием в отношении вас, прошу сдать всё имущество, что вы намеревались вывезти отсюда.
Тишина.
Второв смотрел на него несколько секунд. Его лицо — обычно такое непроницаемое — на мгновение выразило что-то, похожее на ярость. А потом он медленно, очень медленно, кивнул.
Солдаты Братства сдали Чистильщик.
Кошко принял коробку — тяжёлую, холодную, с едва заметной вибрацией внутри, — и передал её одному из своих людей.
Теперь Чистильщик был у полиции.
В это же время.
Костя упал на пол. Лицом вниз. Его тело — избитое, уставшее, покрытое кровью и пылью — не слушалось. Он лежал на животе и краем глаза видел... комнату.
Огромную. С бесконечными книжными полками, уходящими вверх, в бесконечность. С лавовыми лампами, которые струили мягкий, тёплый свет. С полом, выложенным тёмным деревом.
А потом он увидел доску.
Плоскую, прямоугольную, с рунами, которые пульсировали в такт невидимому ритму. Она подлетела к нему — бесшумно, почти нежно, — и на ней стоял Орфан.
Костя не поднял глаз. Он смотрел только на доску. На ноги. На то, что было под ними.
На тень.
У Орфана была тень.
— Сердечно рад тебя здесь видеть, — сказал Орфан, и в его голосе слышалась та самая, почти ласковая интонация, которая всегда пугала больше, чем угрозы. — Старина.
Но Костя уже не слушал, от переутомления и недосыпа, даже бессмертный уступил сну, погружаясь в сон прямо перед самым могущественным существом, когда либо знакомому ему.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
