Такая разная правда
Пролог и Часть 1. Алекс
Пролог
— Спасибо, — раздалось нежно и абсолютно некстати.
У меня желваки исполнили «танец с саблями», зубы проскрежетали. Когда же она замолкнет? Не видит, что ли: я занят. Праздник устраиваю. Ей, между прочим.
— Еще не за что. — Разговор требовалось поддержать. Лучше одобрять или мягко опровергать слова, чем потом исправлять последствия возникших мыслей.
В клубе только мы. Пустой танцпол. Полутьма. Гулкое эхо ее жаркого шепота:
— Чувствую себя королевой мира. Никогда ничего подобного…
— Ты и есть королева.
Не помню, кто процитировал мне «Заратустру», но фраза навсегда запала в душу, и, когда подрос, я применял этот совет, импровизируя в зависимости от ситуаций: «Старая женщина сказала: ты идешь к женщине? Возьми плетку!» Трудно представить, но большинству как писаных красавиц, так и серых мышек, незаметных настолько, что почти невидимы (в которых, кстати, часто прячутся ждущие освобождения чудовища), не хватает кого-то, кто подчинит своей воле.
— Ты больше, чем королева, — мой голос был приторно искренен. — Богиня!
Пять минут — полет нормальный. Нельзя давать передышку. Темп и еще раз темп, а то подопытный кролик заскучать может.
— Потанцуем?
Часть 1. Знакомство первое: Алекс
Не страшно, когда человек находится в нищете, страшно, когда нищета находится в человеке.
Народная мудрость.
1
Бог сотворил мир как нечто правильное, логичное, совершенное. Люцифер изменил мир, подарив людям сомнения. Моисей упорядочил разворошенный улей мира, сообщив ему заповеди и установив правила. Иисус взошел на крест, чтобы спасти людей от самих себя, научить любить ближнего и тем исправить испортившийся мир. В последующие века правила постоянно менялись, люди кидались из крайности в крайность, искали свободы и удовольствий. В результате мир снова испортился.
Меня зовут Алекс, и я знаю, как изменить мир к лучшему.
2
— Акимов, на выход. С вещами.
Меня подбросило.
Недолгие сборы. Стальная дверь настежь. Двое парней в застиранной униформе, погромыхивая ключами, открыли проход в рай. Может, не в рай, но, в любом случае, из ада. Зуб даю, как здесь говорят.
Нахватался за год с лишним.
— Бывай, Алекс-ака, — донеслось вслед хрипло-старческое, но весомое. — Воле привет. Дай Бог, свидимся.
С металлическим стуком затворилась дверь, и «хата шесть ноль» осталась в прошлом. До окончательного закрывания на все замки и запоры меня поставили лицом к стене.
— Ишь ты — «ака»! — хмыкнул один из похожих друг на друга мордатых конвоиров (специально где-то отбирают таких, что ли?).
Второй, что запирал дверь на ключи и засовы, поинтересовался:
— Это типа «уважаемый» или сокращение от Акимова?
— Ни то, ни другое, — сказал я, раз уж дозволили высказаться. — Не ака, а А-Ка, «Автомат Калашникова».
Конвоиры синхронно, как сиамские близнецы, потерли задницы с отвисшими кобурами, по мне скользнули удивленные взгляды.
— Как с Архангельским скорешился? — упал новый вопрос. — Вечный сиделец никого не подпускает, а с тобой — как с родным.
Я пожал плечами:
— Сам ко мне расположился.
— Странно. Это ведь он тюрьму держит. Он, а не Хозяин. Да что тюрьму — вся область под ним.
Вдали послышались шаги и лязг совокупления ключей с промежуточными решетками, по степени скрежета и прилагавшемуся мату больше походиший на изнасилование. Меня резко ткнули лицом в стену. Кого-то провели мимо, путь вновь открылся. Потом я где-то расписывался, получал давно забытые вещи, как во сне вертел в руках когда-то подаренную женой авторучку, которую очень любил. И жену, и авторучку. Обеих.
Дождалась меня только авторучка.
И вот я возвращаюсь. Привет, мир, я иду с тобой разбираться. Прости, что задержался. Отвлекли.
Свобода. Солнце. Люди. Облака. Зелень.
Запахи.
Простор.
Что еще нужно для счастья? Свежий воздух обжег легкие, взор скользнул по чистому небу без полос стальных жалюзи за оконной решеткой.
Я — Алекс. Не Алексей, не Александр, именно Алекс. Родители постарались. Говорили, что это было модно, а то, что внуки будут непонятными Алексовичами, их не смущало. Они в то время за границу собирались, жить и работать. Точнее, работать, чтобы жить. Там отчествами не пользуются. Но судьба сделала сальто, и работать, как и жить, оказалось лучше на родине. К сожалению (или к счастью, если учесть то, что со мной случилось), мама с папой до этих событий не дожили, пусть земля им будет пухом.
Мне двадцать пять лет, внешностью Бог не обидел, а в плане мышц и спортивной формы я Ему в меру сил помогаю — готовлю себя к будущему. Жену зовут… звали Людмила. Она заочница и одновременно менеджер по рекламе. Детей нет, поженились мы аврально, поддавшись порыву. Но не жалели. Жили душа в душу. Не надо пошлить, я в хорошем смысле.
Будучи агентом по недвижимости, я периодически неплохо зарабатывал. Жаль только, что очень периодически. Скопленное было бухнуто в покупку собственного жилья. Как же мы радовались! Как «обновляли» новые стены, которые должны были стать родными! От комода до придверного половичка — ничто не прошло мимо марафона ритмичного счастья. Лампочки краснели, стыдливо перегорая при взгляде на наши веселые безобразия.
Квартиру Людмила продала. Я не в претензии, пусть. У нее теперь своя жизнь, у меня теперь будет своя, с чистого листа.
Вновь прокручиваю в голове то лето. Тот вечер. Ту невразумительную историю.
Каждую свободную от работы минуту я уделял своему увлечению. Время от времени оно присутствует в жизни каждого россиянина, чаще всего на кухне, за чашкой дымящегося чая или запотевшей водочки. Или за бокалом коллекционного винца. Но рано или поздно этим занимаются все. Разговорами как нам обустроить Россию. И — вариантом того же самого — как же сделать так, чтобы все во всем мире были счастливы.
Понятно, что в основном такие дискуссии состоят из огульной ругани всех и вся на чем свет стоит. Так же естественно, что девяносто девять процентов разговоров разговорами и заканчивается.
Но оставшийся один процент вселял надежду. Если среди тотальной ругани кому-то удалось предложить хоть что-то — неважно, дельное или из среднего пальца высосанное — это уже шаг к успеху. И если таких шагов сделать много…
Как вы, наверное, уже поняли, я прошел этой дорожкой до конца, остановившись на тот момент в полушаге от прозрения, боясь сделать последнее движение — необходимое, чтобы оказаться по ту сторону черты. Потому что черта проходит через сознание. Через мозг. Через душу. Через сердце. Новое знание меняет человека. Становится сложно жить в несовершенном мире, где глупые окружающие не понимают очевидных вещей. Где законы тупы, а человеческая цивилизация послушной овечкой бредет к пропасти, куда и грохнется не сегодня-завтра. Почему я говорю такое? А как вы думаете?
Правильно. Потому что ныне я — по ту сторону.
Точнее, по эту. А вы — все еще по ту.
С институтскими друзьями мы часто говорили на подобные темы, обычно замусоливая мысли до полного абсурда. Выхолащивали их, как домашних кошечек, чтобы защититься от «неправильного» потомства, и нашпиговывали картечью недобросовестной софистики по самое не могу — лишь бы показаться умнее и значительнее, чем есть на самом деле. Выпендриться, в общем. Друг перед другом. Но если другие просто тренировали извилины и голосовые связки, то я все принимал всерьез.
Мне было непонятно, почему, скажем, умнейшая Европа, водворившая нынешнюю цивилизацию штыками своих рассыпавшихся в прах империй, упорно идет к концу, не в силах справиться с переселенцами иного миропонимания (ни плохого, ни хорошего, имеющего такие же права, но — иного). Или почему я не могу поставить капкан в салоне собственного автомобиля — ну почему я должен заботиться о здоровье собирающегося отнять у меня машину угонщика, в то время как его угон еще нужно доказать в суде с необходимыми бесспорными уликами на руках? Преступнику достаточно сказать, что он только погреться залез или покатать подругу хотел и что никакого материального интереса ну совершенно не имел— и он уже вроде как не преступник. Почему нельзя защищать свой дом с огнестрельным оружием в руках (сразу вопли: «превышение самообороны!!!»), если у грабителей «всего лишь» ножи? Однозначно влепят «превышение», и ничего с этим не поделать. Брось ружье, тоже бери нож, иначе пострадавшими, когда дойдет до суда, будут несостоявшиеся убийцы, грабители и насильники. И почему у себя на даче я не имею права соорудить замаскированную яму-ловушку? Ну кто еще, кроме вора, окажется внутри моей дачи, когда я отсутствую?
— Ты слышал — на шесть лет посадили деда-ветерана? — спрашивали меня. — Застрелил кого-то из вломившихся к нему вооруженных громил.
— Слышал, — кивал я, и мне было больно. За него, за закон, за нас с вами, допустивших такое законное беззаконие.
— Отпустили! — в другой раз кричали мне приятели, рассказывая об очередном необъяснимом (с точки зрения справедливости) случае. — Их отпустили! Несмотря на прямые улики отпустили «за отсутствием состава преступления»!
Я пожимал плечами.
Привычно. П р и в ы ч н о! Беззаконие — привычно, несправедливость — нормальнаЯвно в правовой системе что-то гниет, и довольно быстрыми темпами.
То, что рыба гниет с головы — оправдание хвоста. Гниет весь организм, и если просто оттяпать башку, оставшееся не спасти. Оно разложится на отдельные больные органы, которые, перевоняв, передерутся между собой в выяснении, чья вонь круче.
Такого плана вопросы и занимали мое воображение, отвлекая от мыслей о дополнительном заработке, от развлечений с женой, которые становились все более редкими и пресными, и вообще от реальной жизни.
Зато я приблизился к пониманию. Друзья смотрели на меня снизу вверх и цитировали, хотя я всего на какой-то дюйм опережал их на невидимом другим странном пути. И когда я понял…
Я стал кем-то вроде гуру в своем кругу. На любой вопрос «как надо поступить в такой-то ситуации» я мгновенно давал обоснованный ответ. Все проблемы имели простые логичные решения. Вокруг меня собралось общество единомышленников, в котором мне было комфортно. Меня уважали, меня слушали, мной восторгались. Все было замечательно. Совсем не так, как дома, где поникшая супруга постоянно чего-то требовала — не понимая, что мы с друзьями стоим на пороге величайшего открытия — открытия людям нового мира. В котором править будет чистая естественная справедливость. Когда поступать по закону станет выгодно. А нарушать закон, соответственно, нет.
В те дни меня познакомили с интересным человеком. Его пригласила одна особа. Указанную особу с ее старшим спутником привел приятель.
— Знакомьтесь, — представил он входящих, — наши новые единомышленники.
Оторванные от тезисов взоры уставились на ту самую особу, с которой меня связывало кое-что, о чем расскажу чуть позже, и солидного мужчину — вышеупомянутого «интересного человека». Лучше без кавычек, ведь вскоре выяснилось, что он действительно интересный.
Наша разношерстная компания собралась на квартире ответственного за сегодняшнее заседание — мы старались не злоупотреблять гостеприимством и ввели очередность. Стулья и тела громоздились вокруг стола, коронованного ноутбуком, куда добровольный секретарь вносил выпестованные ночными бдениями идеи и созревшие до нужной кондиции предложения о спасении цивилизации. Со стороны мы напоминали запорожцев, сочинявших письмо султану. Все были веселы, игривы, остроумны и мудры. До сего момента. Стоило же дверям открыться…
Сначала внимание собравшихся притянуло к себе очаровательное виденье в обтягивающем топике. Со стройными гладкими ножками. С тонкой талией. С плотными бедрами. И с во-от такими ослепительными глазищами, кротко и наивно хлопавшими огромными ресницами. До которых взгляды большинства так и не добрались — утонули в опасных подробностях, нескромно открытых согласно выбранному стилю одежды.
Оно, это не совсем реальное в наших узко известных широтах видение, гордо внесло свои выпуклые барельефы в однополый пространственно-временной континуум, замкнувшийся в точке бифуркации и растерявший возможность перевести для собственного разума даже те слова и термины, которыми, убивая оппонентов доказательствами, только что оперировал.
К счастью, прекрасная чаровница не злоупотребила победой и тактично отошла на второй план. Перед этим она подмигнула мне в память об известном лишь нам двоим. Стушевавшись, я неловко кивнул в ответ и переключился на ее спутника.
— Борис Борисович, — представился тот.
Он по очереди пожал руки всему «клубу по интересам», пока только изучавшему «что такое мир и как с ним бороться», но стоявшему на пороге переноса шлифуемой теории в практику.
Из последующего сумбурного гвалта, что именовался у нас дискуссией, выяснилось, что Борис Борисович — успешный бизнесмен, имевший связи в верхах и туманное прошлое, о котором мне быстренько нашептали.
— Вижу, вы времени зря не теряли, — одобрил Борис Борисович услышанные идеи.
Приятно встретить понимающего человека.
Влившегося в коллектив нового члена стали называть по отчеству — Борисыч.
Я настолько погрузился в предмет обсуждения, что не заметил ухода прелестного создания, посреди разговора упорхнувшего тихо и незаметно. Впрочем… Кроме имевшихся в нашем кругу одиночек это событие никого не взволновало. Ушла, и ладно. Хорошо, что ушла. У нас здесь интересы важнее, чем чьи-то выставочные экстерьеры, предназначенные для бедных духом.
— Вам бы, ребятки, организоваться получше да поумнее, — сказал как-то Борисыч, при этом хитро поглядывая на меня.
Почему на меня — понятно. Я был заводилой и душой всего собрания. Двигателем в машине, без которого она не поедет, какой бы красивой ни была.
— В каком смысле — организоваться?
Партию, что ли, создать? А зачем? Чтобы прослыть экстремистами и загреметь в тюрьму?
Наше дело — выдвинуть идею. Такую, чтобы шарахнула по миру не хуже коммунизма, христианства или ислама.
Ведь Бог — это Любовь.
Любовь — это мир.
Мир — это счастье.
А счастье — это когда вокруг справедливость.
И мы знали, как это устроить.
Но Борисыч посмеивался.
— Поверьте, ребятки, — говорил он, крутя в пальцах дорогую зажигалку, — без упорядочения и систематизации ничегошеньки у вас не выйдет. Только в сказках бывают волшебные слова, которыми свершаются чудеса. В реальной жизни нужно потрудиться, желательно — сразу многим, по единой методике, с непротиворечивыми лозунгами и одним командиром.
— Командиром?.. — морщились мы.
Зачем выстраивать иерархию среди друзей-единомышленников? Нам и так хорошо. Я был неформальным лидером, выделившимся сам собой и признанным всеми. А решения у нас принимались сообща.
Борисыч улыбался.
— Единоначалие — секрет успеха всех великих начинаний. Вспомните великую Речь Посполиту. Где она теперь? Потому что, как вы говорите, «решения принимались сообща». Указами короля безнаказанные шляхтичи сортиры обклеивали. Поскольку не было четко прописанной и обязательной к исполнению процедуры применения наказаний.
Мы снова морщились.
— Каких наказаний? За что?
— Будет за что, — от души смеялся Борисыч, похлопывая по коленям холеными руками в перстнях, — обязательно будет.
Ему просто говорить, он уже величина. Интересно, зачем ему мы? Неужели даже среди тех, у кого есть все, тоже находятся недовольные положением вещей?
Борисыч был наглядным тому подтверждением. А вслед за ним к нам стали подтягиваться и другие коммерсанты, уже не столь высокого полета. Но сам факт говорит о многом.
Короче, наши ряды росли. И тогда произошло э т о.
3
Лето в нашем городе жарой не славилось, поэтому любой солнечный день народом отмечался как праздник. А ночь, как везде, у нас для каждого своя: кому-то отдых, кому-то работа, а кому-то, опять же, праздник. Для любителей ночной жизни в городе существовали три клуба разной степени паршивости, из развлечений там предлагались танцы, бильярд, выпивка и кальян. В расположенных внутри ресторанах можно было хорошо покушать, но, на мой взгляд, это извращение — набивать живот в местах, где танцуют, пьют, курят и дерутся. От ужина, который плавно перетекает в завтрак, пользы ни уму, ни телу, а про душу и говорить не стоит.
В общем, не любил я ночные клубы. Человеку, у которого есть жена, работа и увлечение, они, как ни старайся представить иначе, не давали ничего, только отбирали главную и невосполнимую ценность — время. Мне достаточно было знать про существование сих злачных мест, большего они не заслуживали. Тем не менее, Людмила решила меня «выгулять» и позвала в один из клубов, в единственное в нашем городе «элитное» заведение — во всяком случае, завсегдатаям нравилось так считать.
«Косой заяц». Ну и названьице, прости Господи. Понятно, ничего хорошего от похода я не ожидал и отбрыкивался сколько мог.
— Ну, пожалуйста! — молил я, сидя за ноутбуком и шлифуя формулировки для дискуссии про дорожных хамов. — Что я там забыл? Опять драгоценное время терять…
Пальцы при этом выстукивали: «Победить дорожное хамство можно только организованным сопротивлением автомобилистов. Требуется создание неофициальной и, на первом этапе, негласной структуры, которая помогала бы жертвам, наказывая зачинщиков. Лозунгом должно стать «Прав тот, кто законопослушен». Можно назвать это «Движение за движение с уважением», или «Хамов — за решетку!» (сокращенно: ХЗР, а участников, к примеру, именовать «хазарами». Пусть специалисты по имиджу покрутят эту мысль или предложат что-то свое). Каждый участник движения обязан всеми силами помогать другим участникам по принципу, который в своем цеху применяют дальнобойщики и таксисты, но в данном случае опознавание «свой-чужой» и навешивание определенной метки должно происходить не столько по принадлежности к какому-либо цеху (включая собственную организацию), сколько по степени законопослушности…»
Зря я мечтал открутиться от ненужного мне «развлечения», Людмила отступать не собиралась. Едва не задев пестрящий буквами монитор, она взобралась на мой рабочий стол. Готовая к походу, то есть раскрашенная согласно традициям ночного племени и одетая ярко и коротко, она встала над моими трудами подобно Родосскому колоссу.
Длинные ноги. Широкие бедра и узкая талия. Грудь, вид снизу. Над всем этим великолепием — обиженный взгляд. Мужчине в такой ситуации нужно или культурно отшутиться (можно и некультурно, лишь бы восхищенно), или выдать соответствующий случаю банальный комплимент. Но Людке ли меня не знать? Даже посторонние при общении со мной отмечают, что врать я не умею физиологически. Комплимент — это ложь, иначе он назывался бы констатацией. В жизни и без меня достаточно лжи.
Моя королева высказалась первой, видимо, подталкивая к аналогичному интересу и с моей стороны:
— О чем мечтаешь?
— В данный момент — о времени, когда на дорогах не будет грубости. И преступлений, которые за ней следуют.
— Как же собираешься с этим бороться? Убеждающими плакатами вдоль трасс? Социальной рекламой по телевизору? Увещеванием и чтением нотаций?
Меня атаковали по всем женским правилам, отработанным веками. Уши слышали слова, а глаза видели, как игриво приподнимается окутывавшая бедра ткань. Уже ясно: поход, который замыслила Людмила, состоится, чего бы это ей или мне ни стоило. Можно было лишь ненадолго отложить неминуемое, и я поддержал разговор:
— Перечисленное уже применялось и не сработало.
— Остается только усиление наказания. Для этого все дороги и обочины придется утыкать видеокамерами, вести тотальную слежку везде и за всеми, а после столкновения с хамством участвовать в долгих разбирательствах в судах, куда нормальный человек просто не захочет идти, чтобы не тратить время.
— Все правильно. Поэтому виновных нужно судить по всей строгости нового закона и — в этом суть и отличие — судить сразу.
— Расстреливать, что ли?
— Такой вариант тоже рассматривается. Преступные намерения возникают только при убежденности в безнаказанности. Или в слабом наказании, которого многие не боятся.
— А перебежавших дорогу? — жена посмотрела на меня сверху, как кот на жирного хомяка. — Они тоже нарушают закон. Их тоже расстреливать?
— Почему сразу расстреливать? — скривился я.
— Сажать?
— Зачем транжирить народные деньги на суды и тюрьмы? Лучше давить на месте. Закон един для всех. Жить надо честно и не мешая другим. Что может быть лучше такой свободы? Люди устали бороться или бояться, они поддержат все, что приблизит их к безопасности.
Приподнявшаяся ножка Людмилы захлопнула недовольно булькнувший ноут, прожужжавший на прощание что-то обидное и, наверняка, неприличное.
Калейдоскоп идей сломался и осыпался грустными осколками.
— Зачем? Я не закончил…
— Позволю себе напомнить, я — твоя жена. — Ободок материи в руках Людмилы взметнулся к поясу. — И у тебя имеются кое-какие обязанности.
Вид снизу был великолепен. Людмила понимала, что делала, как делала и зачем делала. Если встала так, чтобы взгляду некуда было деться…
Понимала она и то, что женские хитрости я вижу насквозь. Это выводило ее из себя. Впрочем, не настолько, чтобы идти на попятный.
— Если бы ты дала мне еще пять минут… — обреченно начал я.
— Они превратились бы в час, затем — в день, затем — в неделю.
В общем, Людмила вырвала мое согласие. Как всегда. Лаской и уговорами, моральным кнутом и аморальным пряником. Прошло немного времени, потраченного на окончательное развеивание надежд, и мне пришлось одеться сообразно моменту и обменять счастливую нирвану всепонимания на прокуренную дурноту популярного ночного клуба.
Темнело, где-то на горизонте паслись задумчивые тучки, но затянутое небо у нас в порядке вещей, дождя в ближайшее время можно не бояться. В ожидании такси Людмила поеживалась в легкой блузке и короткой юбке, на меня косились ее злые глаза: «Только вякни что-нибудь по поводу одежды!» Для женщины показать, что у нее красивые ноги — одно из высших удовольствий. Пусть порадуется, хотя мне на нее смотреть больно.
Подъехала вызванная машина, мы сели на заднее сиденье. За окном понеслись серые многоэтажки, из сменили кварталы столь же серого частного сектора с вкраплениями цветных коттеджей, затем вновь появились многоквартирные дома, окружившие остовы заброшенных заводов. Несколько металлообрабатывающих предприятий когда-то располагались на окраине, но город разросся и просочился сквозь и вокруг них, как песок сквозь пальцы. Часть корпусов превратились в торговые и офисные центры, остальные ждали своего часа.
Такси доставило нас к одному из таких бывших цехов, которому повезло. Сбоку уходила в темноту забитая машинами стоянка, у входа в клуб было дымно и шумно, народ гудел, перекрикивался, радостно восклицал, завидев в снующем муравейнике знакомые лица. Мы успешно прошли фейс-контроль (для нашего небольшого города это редкое исключение, но «Косой заяц», напомню, считался элитным) и оказались в эпицентре пустого времяпровождения. Я почти сразу увидел Борисыча — он играл в бильярд с набыченным блондином бандитской наружности. Борисыч прервал игру и подошел поздороваться.
— Тоже здесь? Разведка боем или ориентирование на местности вероятного противника? — Он протянул руку, исподволь глядя на мою супругу, и только потом галантно и восхищенно кивнул ей.
Она расцвела.
— Нет, — отмел я столь изощренное предположение.
— Это я его сюда затащила. Можно сказать, на аркане. — Людмила прижалась к моему плечу, очень по-женски благодарно-кокетливо разглядывая моего эффектного и доселе неизвестного ей знакомого. «Надо же, — сказал ее передавшийся через кожу трепет, — с какими людьми ты знаком. Я и не знала…»
— Это Людмила, — запоздало представил я супругу. — Моя жена.
— Очень приятно, — теперь уже прямым взором Борис Борисович обозрел находившееся напротив него произведение модного искусства, пестрившее известными лейблами на коротких тряпочках. — Борис.
Он склонился над жеманно протянутой ручкой, губы коснулись верхней стороны придерживаемых пальчиков.
Людмилу как током ударило. Она нервно дернулась и тут же расплылась в счастливой улыбке. Я не имею в виду, что импозантный деловар произвел на нее впечатление как мужчина-самец, просто Людмиле нравится нравиться. Нравится, когда ею восхищаются, когда видят и ценят ее красоту. Я, увы, изменился со времени розово-сказочного периода ухаживания и завоевания. Тогда — Господи, как же недавно все это было! — я горы сворачивал, чтобы умница, красавица и всеобщая любимица выбрала меня из несметной когорты поклонников. Пачками совершал подвиги, не понимая, что в глазах окружающих это именно подвиги. Заваливал цветами, купленными на все заработанные деньги. Не стеснялся спеть под окном серенаду. Под окном любимой писал признания большими буквами. Мог автостопом отправиться на юг, куда она уехала отдыхать с родителями, где разыскать и поселиться неподалеку, чтобы просто быть рядом и видеть ее. И т.д. и т.п. в том же невразумительном для прагматичного века духе. И однажды…
— Неужели это правда?! — шептала Людмила, и в зрачках взрывались салюты.
Кто-то рассказал ей, что я отказался от учебы за границей, чтобы остаться с ней. Причем, не именно с ней, а просто быть рядом.
Я смущенно кивнул. Да, отказался. Разве можно поступить иначе?
В ответ она при всех, не стесняясь, крепко поцеловала меня в губы. Через месяц мы расписались.
Так мы оказались вместе. Но оказались немного разными. Хотя… кто скажет, что это плохо?
В то время я считал, что если захваченная крепость пала и столица интересующего меня царства лежит у ног, то застоявшейся от безделья скучающей армии требуется новое занятие. Другая сфера деятельности, а не то, что вы подумали, бесстыжие. Совсем не другие крепости в чужих царствах. Так я понимал жизнь и был на тот момент весьма ею доволен.
А Людмиле по-прежнему требовалось продолжение штурма. Ее крепость больше никому не сдавалась, но ждала прохожих войск в желании потешить душу новыми маневрами, подкопами, стрельбой в воздух и замирением с безуспешно старающимся противником. С этим ничего не поделать, жажда нравиться — такое же свойство женщин, как взрываться — свойство динамита. Если динамит не сдетонировал, это не значит, что он перестал быть динамитом, главное здесь не сам взрыв, понимаете? Взрыв — следствие чудовищных обстоятельств, плохого обращения или истечения срока годности.
С женщинами то же самое.
И вот подвернулся Борисыч. Ручку поцеловал. Внешностью восхитился — вслух не сказав об этом ни слова. Но женщины чувствуют. Людмила сразу как-то подобралась, чуть ли не постройнела на глазах, более выигрышно выпятила передние полушария, настолько декольтированные, будто готовились к прыжку из удерживавших оборочек ткани, и эротично вильнула задними. Не с намеком, а просто от удовольствия. Соскучилась, наверное. Ну, хорошо же, окажемся в постели, я ей припомню виляния. Ух, как, куда и сколько припомню!
— Я здесь, так сказать, по делам бизнеса, — объяснил Борисыч свое присутствие. — Приходится. Лучшие сделки заключаются почему-то именно в таких сперто-дымных условиях. Наверное, атмосфера на мозги влияет. Я и пользуюсь.
Людмила посмеялась, а я потянул внимание на себя: нужно показать, что и мы не лыком шиты. Или не только лыком.
— За мной следят, — сообщил я полушепотом.
Борисыч с опаской оглянулся по сторонам.
— Сейчас уже нет, — успокоил я, — а на днях — было, я уверен. Все же в армии не в стройбате служил.
Пояснять насчет армии я не стал, а насчет слежки — чистая правда. В передвижениях по городу за мной дважды следовали «наседки», передавая друг другу в порядке очереди. Я недоумевал: надо же. Уже. Впрочем, если подумать, за кем еще следить, как не за мной — будущим разрушителем мира, сотрясателем устоев? Ведь почему меня прозвали АКа, автоматом Калашникова? — потому что, как знаменитое оружие, всегда готов бескомпромиссно уничтожать все, что мешает жить честно и правильно. Преступник знает, что он преступник. И ты знаешь. И он знает, что ты знаешь. К чему же разговоры?
Но чтобы мной заинтересовались так быстро…
Сразу всплыла мысль: неужели не могут найти сотрудников поспособнее, чтобы не рисовались так явно? Кризис, видимо. Или я еще слишком мелкий, чтобы по мою душу способных задействовать.
Борисыча, надо сказать, я удивил.
— Думаешь, именно тебя пасли? Уверен, что целью был ты? — переспросил он.
Я понял, что он имел в виду. Не его ли, Борисыча, знакомых отрабатывали недотепистые сотрудники неизвестной структуры?
Ничего не оставалось, как пожать плечами. Такая версия тоже имела право на существование.
На том и разошлись, чтобы встретиться вновь, лишь когда мне понадобилась помощь. Именно Борисыч сплотил всех в беде и помог мне, «сосватав» лучшего адвоката города. Но вернемся к событиям того дня. Не успели мы расстаться с одним знакомым, как пересеклись с другим. Точнее, с другой. Мы встретили Таньку — Людкину закадычную подругу. Впрочем, до сих пор не знаю, можно ли так говорить про существа, у которых кадык отсутствует как явление?
— Людк, а может вы с Танькой… — с надеждой в глазах я выразительно кивнул в сторону бара, а пальцами показал на себя и как ухожу в сторону выхода.
Подружки переглянулись.
— Ну… — начала тянуть Людка.
— Конечно, Алекс, какой разговор! — выпалила Танька. — Уж мы-то повеселимся.
Я с облегчением вздохнул. Передав жаждавшую потусить женушку приятельнице для продолжения банкета без моего скромного участия, я отправился к друзьям по интересам.
За дерзкий развеселый нрав Татьяну, с недавних пор замужнюю даму, называли исключительно Танькой, ничто другое на язык не легло бы. Танька — это ураган, который заключили в бутылку. Внешне — несокрушимая скала, внутри — бурлящий вулкан, в обоих случаях — нечто прекрасное и опасное. И если продолжить ландшафтные сравнения, то она — та самая гора из поговорки, которая идет к Магомету, если тот по какой-то причине не хочет идти к ней. Танька жила по Мичуринскому завету «мы не можем ждать милостей у природы, взять их у нее — наша задача».
Я не понимал ее мужа. Собственно, Таньку тоже не понимал. Зачем выходить замуж, если тело и душа требуют свободы? В нашу первую встречу она глядела на меня как вор на чужой бумажник: «Неплохой экземпляр, и внутри, чувствуется, что-то есть…» К счастью, на стадии взглядов все закончилось, Танька не перешла границ приличий. Со мной. А с другими…
Их семью нормальной не назовешь. Я бы и семьей не назвал, просто два искателя приключений поселились вместе, никак не ограничивая другого в возможностях развлекаться. В том, что все люди разные, я убедился давно. Каждый видит жизнь по-своему, и цели могут кардинально отличаться, и счастье у каждого тоже свое. И понимание закона. Только справедливость одна на всех.
Несмотря на Танькино поведение, я не боялся за жену. Людмилу нельзя испортить, как нельзя сломать песок или выключить солнце. В общем, я уехал, и некоторое время все было замечательно. Часа этак полтора.
За это время от Люды пришло два сообщения. В первом говорилось, что в клубе им с подружкой стало неинтересно, они перебазировались к Таньке домой, и мне не следует волноваться, если она немного задержится. Я и не волновался. Я доверял. Если не доверять — как жить вместе? И главное — зачем?
Второе сообщение ввергло в ступор. «Срочно забери меня отсюда. Жду у «Косого» в дальнем углу стоянки, в Танькиной машине. Быстрее! Прош…»
Послание обрывалось.
Через десять секунд я мчался по проспекту, подгоняя водителя попутки. Через десять минут несся через указанную в послании стоянку. Еще через миг…
Танькина машина стояла почти в конце, под развесистым деревом. Внутри, в непробиваемой тени от дальних слепящих прожекторов, происходило что-то неправильное. Происходило с моей женой.
Но почему — молча?! Солнышко, милая моя, если с тобой делают что-то плохое — почему не кричишь, не вопишь, не зовешь на помощь?!
Молчит — значит, все плохо, кто-то применил силу. То, о чем столько говорилось в «клубе» коснулось меня самого. Подбежав, я рванул на себя дверцу автомобиля. Закрыть изнутри ее не удосужились, это дало выигрыш во времени — не пришлось разбивать стекло. Из-под навалившегося мужского тела Людмила пыталась подать какие-то знаки. На левой щеке расплывалось одутловатое пятно от удара. Так вот почему ты молчала, родимая…
Тело глумившегося мужчины проваливалось в нее волосато-голой серединой. Я схватил насильника за подбородок и затылок. Голова в моих руках пыталась повернуться, чтобы посмотреть на противника… и повернулась. Посмотреть не успела. Мужчина обмяк и рухнул на подломившихся руках — я сломал ему шею.
Жуткий крик Людмилы ударил по ушам. Мозг закрылся на переучет, и время словно бы остановилось.
Со всех сторон к машине бежали люди.
Сноровистые ребята в погонах оттеснили толпу и заломили мне руки назад.
Потом — провал.
Часть 2. Знакомство второе: Людмила
Я при прическе, я и ухожена,
Ногти накрашены — все как положено!
Я вся такая — в браслетах и бусиках,
И супермодных малиновых трусиках,
Красное платье и туфельки модные…
Только в купе все три полки… свободные…
Ольга Королева
1
Меня зовут Мила. Кто как называет. Кто-то — полным именем, кто-то — Людкой, некоторые — Люсей. А мой любимый — Милой. Мне двадцать два года, я замужем, детей нет, и пока не планирую. Ситуация не располагает.
Мужа зовут Алекс. Он хороший человек, умный, сильный, образованный, когда-то сумевший завоевать мое сердце. К великому сожалению, на том он и остановился. Я же понимала любовь и семью по-другому. Грезила о нескончаемой феерии, водевиле, бурлеске, признаниях, танцах и, как минимум, чтобы кофе в постель. А лучше — шампанское. Чтобы треск рвущегося белья и хруст мебели под потными телами. Стоны до утра и вопли от счастья назло соседям в выходные и будни. А он…
Но я счастлива. Я люблю и любима.
Беда и боль в том, что муж и любимый — два разных человека.
Раз уж собралась говорить откровенно, начать, видимо, нужно с Олега. Не будь его, не было бы ни преступления, ни наказания. Но не будь его — не было бы и моей огромной необузданной любви, вся сила которой проявилась лишь в этих страшных событиях.
В ту далекую пятницу мы с девчонками зависли в «Косом зайце». Повод — прощание моей подруги Таньки с холостой жизнью. Про другого человека я сказала бы — с периодом затянувшегося одиночества. В отношении Таньки этот термин не уместен. Жизнь она вела разбитную, приятелей меняла как великосветские аристократы свои перчатки (кстати, никогда не понимала — куда они их девали? Теряли? Для вызовов на дуэли пачками разбрасывали? Непонятно). Алекс был занят «неотложными» делами, которых у него больше, чем часов в сутках. Что-то они с друзьями организовывали в это время и в последние дни ходили, словно меду наелись. Перемигивались загадочно. Главным для меня было, что Алекс опять половину ночи проваландается с ними в спортзале или в гараже, куда смывался при первой возможности. Алекс — в гараже! Никогда не думала, что два этих слова окажутся в одном предложении.
— У тебя есть жена! — с обидой говорила я, выбирая наряд перед выходом.
Вдруг он опомнится, подбежит, поцелует. Не отпустит или отправится со мной. Хотя бы проводит. Хотя бы заметит новую прическу.
— Самая лучшая в мире! — весело неслось в ответ.
Он тоже собирался. Лясы точить. Бегая от одежного шкафа к ноутбуку, ежеминутно что-то правил, стуча по клавишам и не обращая внимания на застрявшую в штанине ногу. Клоун.
— Майку переодень.
Алекс в недоумении остановился.
— Чем плоха? Все равно она под рубашкой.
— Наизнанку.
— Я не суеверный. И не до майки сейчас. Дорогая, мы мир переворачиваем!
— Знаю, осталось рычаг подыскать.
Когда-то меня привлекло в нем именно это — нечто могучее и непонятное, что отличало от остальных. Какой-то необъяснимый драйв. Внутренняя мощь. Энергия. Мужская сила. Настоящая, многоплановая, а не то, что представляется в таких случаях. Решительность. Готовность идти на подвиги и умение стоять на своем. Еще — горящие умом глаза, убеждавшие в грядущих спокойствии и безопасности — которые он зубами выгрызет, но устроит. Казалось, он добьется всего, чего захочет.
Я оказалась права почти во всем. «Почти» — потому что захотел он не меня, как супругу, и не семью, как основу, а цивилизацию спасать.
Так мы пришли к тому, что случилось. Обычное для наших мест прохладно-дождливое лето стояло в самом разгаре, народ радовался солнечным денькам, а те, кто днем работал, старались радоваться еще и вечерам — любым, как теплым, так и холодным, которые легко превращались в теплые с помощью теплой атмосферы в теплой компании.
В общем, мне предстоял очередной вечер в компании нетрезвых подруг, но судьба вдруг повернулась невероятным образом (не церковным, а совсем наоборот) и заставила напрячься, как не желающему отчисления троечнику перед экзаменом.
Этот цепкий взгляд я заметила сразу. Выделивший меня из толпы, хищный и требовательный, он бросил кровь из головы во всхлипнувший забытыми ощущениями живот.
Олег. Чувственный грубовато-прочный блондин, который знал себе цену и одним выстрелом голубых испепеляющих лазеров умел возвеличить, поднять на небеса и одновременно выпотрошить до позвоночника. Достаточно представить банку колы в витрине холодильника супермаркета — запотевшую, тугую, мечтавшую о салюте пузырьков и прильнувших губах — и ее же пустую, смятую, валяющуюся под ногами. Разница между двумя состояниями — в одном случайном (или неслучайном?) взгляде.
Во что Олег был одет? На это я всегда смотрю в первую очередь. Встречают, как известно, по одежке, и провожают по ней же. Поэтому моему Алексу не светит в жизни ничего путного, хотя я старалась — моими усилиями он выглядел если не стильно, то, во всяком случае, не отталкивающе. За его внешностью приходилось постоянно следить. Когда задумается, Алекс даже бриться забывал.
Одежду незнакомца я просто не заметила, я увидела его сразу в целом, как Мужчину — с большой буквы. Детали меня не интересовали. О том, что его зовут Олег, я узнала позже, с тех пор это имя вытеснило все прочее, о чем думалось днем и ночью, оно перекроило реальность и влезло в сны.
Олег, тогда еще безымянный, пересек зал и подсел ко мне.
— Почему пьянство не является смертным грехом, а уныние является?
Поскольку я лишь пожала плечами, он продолжил:
— Прекрасным девушкам самОй природой запрещено скучать в одиночестве. Разрешите быть ее, этой природы, выразителем чувств, а заодно и средством избавления от грусти.
Возможно, слова были другими, и все это я себе намечтала. Важны ощущения и то, что осталось в памяти.
Бархатная речь лилась через сознание, как лава сквозь пенопласт, она обжигала и испаряла. По телу бежали предательские мурашки. Я не верила себе. Такое не могло произойти со мной, я же не Танька, чтобы бросаться на первого встречного.
Впрочем, Танька бросается не на все, что в нужный момент шевелится, она только на словах неразборчивая. Когда на меня сыпались ее исповеди с подробностями по поводу «с кем, где, когда и как», я откровенно не понимала ее, а все вопросы заменялись одним: почему?
«Тебе с Алексом хорошо?» — поинтересовалась она в ответ.
«Да», — соврала я.
К тому времени его отстраненность часто выводила меня из себя, хотелось перемен, но не таких, на которые намекала Танька.
«А без него?» — озадачила она.
Без него было также тоскливо, как с ним. Одиночество вдвоем, так это называется.
«По морде лица вижу, что в обоих случаях — не очень. А у меня, наоборот, отлично — и с мужем, и без него. К сожалению, тебе мой вариант не подходит».
«Твой вариант никому не подходит, он, собственно, и не вариант», — улыбнулась я.
Танька не спорила. Скорее всего, в их с мужем отношениях тоже были сложности, о которых посторонним знать не полагалось. Намеки на это проскальзывали, но деталей Танька не рассказывала, а от вопросов отмахивалась. Оставалось принимать ее такой, какая есть, тем более, что высказанное ею мнение иногда оказывалось очень трезвым. Такого не получишь от тех, кто мыслит как я. От подобных мне слышны только укоры и недовольство.
Танька была не такой, и это было, как минимум, любопытно. С ней было интересно. Сначала меня смущал ее потребительский взгляд на мужчин. Особенно это напрягло после свадьбы с Алексом.
«К нему ты тоже клинья подбивала?» — спросила я однажды, когда Танька в очередной раз хвасталась победами на личном фронте и безоблачным счастьем в тылу.
Я была другого склада и семью воспринимала как все нормальные люди, то есть как нечто сплачивающее, надежное и единственное на всю жизнь.
«Во-первых, твой Алекс — кремень, какого поискать, иначе ты выбрала бы другого, — последовала возмущенная отповедь. — Во-вторых, есть правило, которое категорически не рекомендуется нарушать: не гадь где живешь. К примеру, если, не дай Бог, мне встретится шалава, которую приходует муженек, я с нее без разговоров скальп сниму, причем везде. Муж это знает. Ему с моими приключениями тоже лучше бы не пересекаться. В этом залог спокойствия и стабильности».
Вот и приоткрылось окошко в чужую жизнь. Во всем виновата ревность. И обида, что другой сейчас с кем-то… отчего каждый позволял себе больше, чем, возможно, хотелось и требовалось. А со стороны — счастливая семья с особыми правилами. Складывалось ощущение, что Таньку с мужем не любовь удерживала, а удобство, привычка или безысходность.
Но не стоит лезть в чужую жизнь, у меня своих проблем хватало. Главная сидела напротив и разглядывала кольцо на моей руке. Непроизвольно я спрятала ладонь под себя.
Мужу я никогда не изменяла. Не потому, что не было возможности, просто нечто уныло-привычное родом из детства удерживало в рамках. Алекс отсутствовал часто, и в голову, хочешь не хочешь, лезли недобросовестные мысли. В компании столь же замужне-покинутых подруг я изгоняла такие мысли за рюмкой-другой прозрачного чая или тонула в очередном сериальном омуте.
На этот раз меня словно ужалило. Не я изменилась, и не ситуация. Скорее, судьба взяла давно брошенные вожжи в руки и взмахнула кнутом.
— Полюбуйтесь, какой кадр удалось поймать.
Перед моим лицом возник экран смартфона. На нем среди толпы и дыма виднелся бильярдный стол, на котором в вызывающей позе раскорячилась… я. С фаллическим кием в тянувшихся к недалекому счастью руках. Заползая на зеленое сукно практически всей правой ногой — отчего вид сзади открывался весьма специфичный.
— Хотите это фото на память? — вплыл в сознание дурманящий хрипло-нервный голос. — Давайте сброшу, а у себя сотру. Диктуйте ваш телефон.
2
Суббота протекла томительно, я не выпускала из виду телефон: а вдруг?
Олег позвонил в воскресенье.
— Можно пригласить тебя завтра поиграть в бильярд?
Оказывается, мы уже на «ты». Возражать не хотелось.
— Я плохо играю.
— Я видел, и мне понравилось. Ну так как?
— Где? — сдалась я.
Слишком быстро. Неожиданно даже для себя — поскольку собиралась помучить кавалера как можно дольше, прежде чем осчастливить… что для самой себя уже однозначно решила.
Если муж не хочет, то пусть хоть кто-то привносит жизнь в мою жизнь. Олегу повезло, именно он оказался этим «кем-то».
— Там же, — кратко удовлетворил собеседник мое любопытство. — В семь вечера.
— Завтра понедельник, у них выходной.
— Не для всех.
Экран телефона погас. Я почти рухнула на пол.
Но в понедельник была во всеоружии.
Алекс ни о чем не догадывался. Ему было некогда — так он это называл. Если быть точным, то ему не было дела именно до меня, для других время и возможности находились. Может, оно и к лучшему: мне не хотелось, чтобы меня остановили. Как говорится, есть время собирать камни, а есть — разбрасывать.
Олег встретил меня у остановки, галантно предложил руку и проводил в клуб.
Не доводилось бывать в заведении, которое открыли для тебя одной. Это нечто. Тишина, покой, невероятные пространства — гулкие и мрачные без людей. Волнующая сказка. И ощущение, что здесь водятся привидения. Так и ждешь, что они вынырнут из стены и перехватят на полпути к счастью. Подсознание рисовало их липучие взгляды, желание сгрести и утащить в темные подвалы. В глубине коридоров могли таиться оборотни и прочая жуть, или стоять гробы, где вампиры проводят дни, чтобы ночами развлекаться с ничего не подозревавшими посетителями, выбирая подходящую жертву…
К счастью, Олег был рядом.
— Страшно? — удивлялся он. — Почему?
Я жалась к нему, лицо стыдливо пряталось ему в плечо.
— Не бойся. Это все — для тебя, — успокаивал он. — Весь мир — для тебя. Только ты — и мир. И тишина. И пустота. Почувствуй, как это здорово.
Было не просто здорово, было непередаваемо. Как второй раз родиться. Вторая жизнь с бездной возможностей и воспоминаниями о неудачах первой — что может быть желаннее?
Олег вел меня через холлы, бары, бильярдные залы... К танцполу, как оказалось. От спутника веяло несокрушимостью, мощью, надежностью. Короче, я устала бояться. Пусть будет так, как он хочет. Не в этом ли женское счастье — чтобы рядом было плечо, на которое можно опереться?
— Подожди. — Я на миг остановила его и чмокнула в щеку: — Спасибо.
— Еще не за что.
Я помотала головой:
— Чувствую себя королевой мира. Никогда ничего подобного…
— Ты и есть королева. — Он вывел меня на середину. — Ты больше, чем королева. Богиня.
Обнял. Прижал. Колыхнул.
— Потанцуем? — втек в ухо бархатный шепот.
Ответа не требовалось.
Мы томно качались в полной тишине — одни, под сводами гигантского зала, который вполне можно использовать как бальный.
— Тебе нравится? — спросил он зачем-то.
Большой наивный ребенок. Разве такое может не нравиться? Я вновь ощущала себя Женщиной — которую добиваются, о которой грезят и ради которой идут на безумства. Одновременно я чувствовала себя маленькой девочкой. Фея взмахнула волшебной палочкой, и будни обратились в праздник. Бетонное здание стало хрустальным дворцом, нежный незнакомец — принцем, будущее — сверкающим и прекрасным.
Вокруг звенела немая ночь. Что же, что на улице только шесть часов вечера. Это там, в зазеркалье, в чуждом мне параллельном мире без радости и красок шесть вечера, а у меня на часах ночь. Волшебная. Мистическая. Моя.
Я смотрела куда-то, но ничего не видела. Плыла в лодке странного счастья, сомневаясь в реальности происходящего. Но Олег был реален. Вот он. Его можно потрогать. И я трогала. Неважно, что будет завтра, и будет ли. Будущего нет, жизнь — это то, что происходит сейчас. Мои пальцы гладили крепкую шею и мускулистые, будто стальные, плечи. Моя грудь плющилась, живот плакал, голова кружилась, словно тоже танцевала, только внутри. Чужие руки вели в чарующем гипнотическом ритме, сдавливали, теребили, мяли…
Затем Олег ладонями поднял мое лицо к своим глазам и колюче поцеловал в губы.
Я не могла не ответить.
Олег подхватил меня под бедра и на руках понес назад, к одному из столов для бильярда.
— Хозяева клуба — твои знакомые? — спросила я, просто чтобы что-то спросить. Чтобы поговорить. Чтобы разрушить вновь навалившуюся тишину, которая так счастливо исчезла, когда мы танцевали и, особенно, когда целовались.
Посаженная на угол стола, я сидела перед Олегом как кукла на бампере свадебного лимузина. Он стоял напротив — глаза в глаза.
— Они должны были мне услугу. Не будем об этом.
Его пальцы расстегивали пуговички моей кофты.
Пусть все идет как идет. Пусть Олег делает то, что считает нужным. Лишь бы не требовал от меня подтверждений. Я не осилю подобной тяжести — произнести согласие вслух.
Последними сдались мои любимые джинсы, которые надевала по особым случаям. Сегодня был именно такой. Свесившимся с бортика ногам стало прохладно. Руки я неимоверным усилием воли держала по бокам — желание прикрыться было безумным, но мне хотелось, чтобы Олег видел мою красоту. Красота преходяща, с каждым годом это понимаешь все отчетливее.
Как ни странно, границ приличий Олег не перешел. Я осталась в белье — в тщательно подобранных моменту трусиках и лифчике. К моему бессильному, до дрожи, отчаянию, на них он почему-то не покушался. Тянет время? Что же, это очко в его пользу. В длительном забеге спринтеры проигрывают, мне же хотелось марафона, а не стометровки. Всегда ненавидела пунктир. Удовольствие можно получить только от полноты картины, и встретить понимающую душу было приятно. Но как же трудно сохранять спокойствие, когда впереди сладостная неизвестность, а перед самым краем трамплина тебя останавливают!
Олег прошептал на ухо:
— Не представляешь, как смотрится обнаженное тело на фоне бильярдного сукна.
Я ему верила. Сама не видела — глаза были закрыты. Но я догадывалась. Меня возбуждало наслаждение Олега моей открывшейся — именно ему — обнаженностью, а совсем не красота получившейся экспозиции.
— Сейчас будет сюрприз. — Олег оторвался от меня. — Не вставай, не двигайся. Я быстро.
На некоторое время я осталась одна — в кружевном белье, сидя на столе огромного зала и болтая жаждавшими внимания и ласки голыми ногами.
Сознание, менее всего напоминавшее сейчас это слово, взорвала громкая музыка. Ритмичная мелодия полилась из стен, заполнила воздух, загрохотала в поджилках. От басовых ударов тряслась спина. Я хотела вскочить, но, к счастью, ко мне возвращался Олег. Он нес две чашки с чем-то темным.
— Замерзла? — ему пришлось кричать, чтобы перекрыть музыку. — А вот и лекарство. Глотни.
Я потянула носом воздух:
— Кофе? Не похоже. Какао?
— Горячий шоколад.
Я сделала глоток. Блаженство. Жидкий густой шоколад подействовал непередаваемо, он полился по венам, проник под кожу и устроил необъяснимый оргазм вспыхнувшей в ощущениях крови. В гортани бушевала буря. Напиток остывал на ходу и горячим его можно было назвать с большой натяжкой, но я будто бы превратилась в огонь. В живой всепожирающий огонь.
— Ложись. — Олег опрокинул меня назад, на бархат зеленого сукна.
На бедра и живот пролилось что-то теплое. Я дернулась…
С улыбкой в уголках глаз Олег продолжил поливать шоколадом мою нижнюю половину. Я вновь уронила голову назад, на стол.
Я поняла, что будет дальше.
Обойдя по кругу, сладкий мучитель вынул из кармана две длинные непрозрачные тряпочки. Скорее, ленточки.
— Расслабься. — Одну за другой он отвел мои руки назад за голову, связал их, второй конец ленты закрепил на ободке лузы. — Все будет хорошо.
Растянутая на большом надежном столе, я не сомневалась. Все будет хорошо. Не может быть не хорошо. Главное: сегодня будет хорошо м н е.
Что-что? Муж? При чем здесь муж? В том-то и дело, что он давно ни при чем, и в том, что происходило сейчас, именно его вина. Или… заслуга? Пути Господни неисповедимы.
Голова кружилась. Тело ныло и томилось от предвкушения, мысли расплескивались, как вода в тазу, который несет пьяная от счастья женщина — женщина, которая узнала мир с другой стороны. Обратная сторона медали некрасива лишь для тех, кто туда не заглядывал.
«Красота спасет мир». «Красота требует жертв». «Красота не вечна». Кто задумывался об этом, тот меня поймет, а кто не поймет — и не надо. Каждому свое. Даже неугомонная Танька счастлива, а мне до ее подвигов еще сто лет в плацкарте со всеми остановками.
— Приподними голову.
На глаза легла последняя из повязок.
Мне конец, поняла я. Колюче-влажное касание заставило выгнуться, изо рта вырвался крик, больше похожий на вой. Собственно, это и был вой — единственный на тот момент достойный выразитель чувств.
Для дальнейшего в человеческом языке нет слов. Только эмоциями, только внутренними ощущениями я воспринимала окружающее — как самое лучшее, самое небывалое, самое великое в показавшейся доселе пустой жизни. Музыка грохотала. Губы Олега съедали меня вместе с застывавшим покровом, слизывали его со стягивавшейся, перешедшей в иное измерение кожи, они порхали и околдовывали. Подключились пальцы — они дарили удовольствие там, где наслоения постороннего десерта исчезли. Где десертом была только я.
Что-то скользнуло по телу. Кажется, с меня сняли лишнее. Это правильно. Лишнему нет места в настоящем, оно лишнее, даже когда тоже в шоколаде. Сейчас вся моя жизнь — в шоколаде.
Властное движение перевернуло меня лицом вниз, тело переломилось буквой «г», в живот уперся бортик стола. Ноги достигли земли, а душа — рая. То, что должно случиться, скоро случится, и оно не от слова случка, а от счастливого случая. Когда долго плохо, однажды должно стать хорошо. Жизнь ходит по синусоиде. А еще она играет в детские «классики». Скачок, разворот, перескок…
А еще она играет в прятки. Ты куда спряталась, проказница? Бытие определяет сознание. Хи-хи. Откуда это вылезло? Не вижу ни того, ни другого. Вообще ничего не вижу. Ах да, на глазах — повязка. Олег молодец. Не хочу видеть, хочу только чувствовать. Просто хочу. Просто Олега. Просто напросто. А раньше казалось непросто. Чушь. Бытие, ты тут? Сознание, ау! Куда все подевались?
А вот и оно, мое бытие. Это Олег приблизился вплотную. То, как и чем я его почувствовала, сочетанием глупых букв не передать, это было единение сердец другими местами.
Мужские руки сошлись на моей пояснице. Стиснули. Железные клещи дернули мою талию на себя…
И меня прорвало.
Такого со мной не бывало. Музыка орала громче, но я не отставала: ревела, кричала, вопила, рычала, все во мне рвалось и трескалось, и это было неслыханно. Я проваливалась в безвоздушные дыры ледяного космоса и взмывала, подобно Икару, к расплавлявшему солнцу… чтобы сразу же упасть вновь. Когда мой чудесный рыцарь (рыцарь без страха и упрека — первое с его стороны, второе — с моей) на миг оставлял меня, с досады я рвалась и орала, как недорезанная. Мне было невыносимо без него, он стал частью меня, а я — его Вселенной. Мирозданием, которое сотворил он.
Олег чувствовал мое состояние и появлялся опять — жесткий, жадный, желанный. Мне казалось, что я больше не смогу жить без его ошеломительного присутствия. Вместе мы становились одним. Мне казалось, что я схожу с ума. Чудилось, что каждый из нас раздвоился, нас стало много, и все мы — которые я и которые он — обрели крылья… Я не хотела завершения. Пугающая мысль, что скоро все кончится, что мы перестанем быть о д н и м и должны будем разойтись по унылым домам — эта мысль висела перед глазами огромными буквами как титры в три-дэ фильме. Наверное, именно она, эта безутешная мысль, не давала погрузиться в манившее забытье, не отпускала меня в иллюзию смерти, которая казалась спасением. О спасении молили мои внутренности — но не я.
— Боже… Олег… Что ты со мной делаешь… — вырвалось у меня последнее разумное, что я могла вспомнить.
Затем — пустота.
Взрыв внутри.
Гибель мира снаружи.
Шок.
Раскат грома.
Выплеск сказки в мир, забывший о чудесах.
Жуткий рев Олега.
Мой последний судорожный всхлип.
И — тишина.
Потом он проводил меня домой.
Алекс, конечно же, так ни о чем и не узнал.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
