Тень веков: Кир Великий (Том 2)
Глава 10
Едва забрезжило утро, кавалькада всадников выдвинулась к лесу, который в утреннем тумане, казалось, затаил дыхание в ожидании царской охоты. По опушке, между редкими стволами, уже бежали загонщики. Их крики звучали глухо и ровно, как удары далекого походного барабана. Они гнали зверя к холму, где на небольшом возвышении застыли всадники неподвижные, слившиеся с конями, будто вырезанные из темного базальта.
Чуть выдвинувшись вперед, перед остальными, на коне замер Кир. Его левая рука уверенно сжимала тяжелый лук, а пальцы правой лежали на тетиве, готовые вскинуть оружие в долю секунды. Вокруг воцарилась звенящая тишина. Никто не перешептывался, никто не поправлял амуницию. Это был тот редкий миг, когда даже самые спесивые сатрапы становились просто охотниками. Они знали – сейчас все зависит от одного человека. И каждый втайне мерил себя по царю, гадая: сумеет ли он так же спокойно ждать, когда безжалостная смерть мчится прямо на него?
И вот зверь показался. Мощный леопард выскользнул из тени деревьев пружинистым, тяжелым шагом, прижав уши к пятнистой голове. Он еще не видел людей – или видел, но не верил, что кто-то посмеет встать у него на пути. Зверь сделал шаг, второй... Время будто остановилось.
Кирилл плавно, без единого лишнего движения, вскинул лук. Тетива натянулась с негромким хрустом, упираясь в царское плечо. Его пальцы не дрожали. Царь целился без спешки, будто в его распоряжении была целая вечность, выжидая единственный миг, когда хищник окажется максимально уязвим и одновременно прекрасен в своей яростной силе. И когда этот миг настал, пальцы разжались. В то же миг стрела ушла с коротким, сухим щелчком и глубоко вошла зверю точно в грудь. Леопард рухнул в траву, не успев даже издать прощальный рык.
Только теперь рассветный воздух взорвался криками. Вельможи рванули вперед, на ходу натягивая луки, выкрикивая имена богов и родовые боевые кличи. Загонщики снова подали голоса, указывая, куда бросилась остальная дичь. Все вокруг закружилось в вихре безумной погони.
Но Кир не двинулся с места. Он медленно опустил лук и тихо произнес, скорее для самого себя:
– Хороший зверь. Достойная добыча.
Стоявший рядом Гарпаг на мгновение замер, будто споткнулся о эту тишину посреди чужой бури. Он почтительно поклонился царю и лишь после этого вонзил шпоры в бока скакуна, уносясь вслед за остальными.
Кир еще несколько секунд оставался на холме, наблюдая, как его двор превращается в живую, шумную, яростную лавину. Он знал: именно его стрела дала этой лавине ход. И знал еще одно: пока он здесь, на холме, твердо держит поводья и бьет без промаха, там, позади, за высокой тростниковой оградой женской половины лагеря, его Кассандана и сын в полной безопасности.
✧✧✧✧✧✧
В лагере в это самое время жизнь текла по-своему совершенно особенному руслу, но вовсе не была мирной. За высокой тростниковой оградой, в полумраке просторных женских шатров, голоса звучали вкрадчиво и приглушенно – чтобы не потревожить спящих детей, но от этой вынужденной тишины слова казались еще более острыми, подобно наконечникам стрел.
– Говорят, у воеводы Гиркании новая наложница, – шепнула одна из сатрапш, низко наклоняясь к соседке и прикрывая губы краем тонкого, пахнущего миррой покрывала из сирийского виссона. – Из бактрийских пленниц! Ладная, тихая, как мышь. А жена его, бедняжка, теперь даже не смеет поднять глаза в присутствии мужа.
– Тихая, говоришь? – лениво оправляя тяжелые складки своего калазириса – длинного платья из тончайшей шерсти, ответила вторая. – Такие тихие как раз и подсыпают яд в кубки. Я бы на месте жены перестала спать спокойно.
– Полно вам, – вмешалась третья, грузная матрона, чьи массивные золотые серьги в виде крылатых львов тихо звякали при каждом движении. – Это все забавы для юнцов. У воеводы кровь кипит, он поставлен царем командовать гарнизоном, вот и пытается доказать свою силу. Наш великий Астиаг, да продлят боги его дни в Гиркании, в свои лета на девок и не глядит. Ему, как истинному сатрапу, важнее, чтобы отчеты о налогах сходились, да покой в провинции не нарушался. А этот воевода... молод, горяч. Ему хочется урвать кусок власти побольше, да так, чтобы старый царь его не осаживал. Вот и мечется между волей Астиага и собственными прихотями.
Молодая сатрапша прыснула в кулак, поправляя на запястье литой золотой браслет со скрученными головами змей:
– А старая знать в Гиркании как раз и не против! Поговаривают, люди Астиага сами этому воеводе бактрийку в дом и подсунули. Чтобы отвлечь мальчишку от военных дел и немного смирить его гордыню.
По рядам знатных дам пробежал тихий, довольный смешок. Женщины упивались чужими слабостями.
– А вот у княжны Михридад из племени саков роды были страшными, – проговорила одна из старших женщин, понизив голос до едва различимого шелеста, словно боялась привлечь внимание злых духов. – Три дня и три ночи кричала в муках. Думали, к утру испустит дух и заберет дитя с собой. Но боги миловали, выжила. Теперь лежит в шатре, силы копит, да только глаза у нее, говорят, стали совсем другими. Сухими. Тяжелыми. Не приведи небо родить наследника с таким взором...
От этих слов атмосфера на женской территории изменилась, став тяжелой и серьезной. На миг за тростниковой стеной повисла звенящая тишина. Слышно было лишь, как шуршит сухая трава под циновками да потрескивают угли в походных жаровнях. Женщины замерли, каждая, думая о своем: о рождении сыновей, о шатком положении мужей при дворе Кира и о том, чья звезда закатится следующей.
– А наложнице князя Гидарака из Парфии, так вообще не повезло, – тихо добавила другая сатрапша, глядя в сторону, будто стыдясь собственного голоса. – Не разродилась. И сама ушла в царство теней, и дитя с собой унесла. Князь теперь ходит словно тень, ни на кого не смотрит. Даже на царский совет не является.
Снова повисла пауза. В ней не было злорадства – только привычная дворцовая горечь. Здесь каждая знала, что удача и беда ходят рука об руку. Сегодня они шепчутся о чужом горе, а завтра другие будут шептать об их собственном.
И вот в эту тяжелую, душную тишину, совершенно не чувствуя ни общего настроения, ни момента, звонко вклинилась молодая жена одного из младших сановников:
– А мне муж вчера подарил вот это! – она резко вскинула руку.
На ее тонком запястье вспыхнули тяжелые золотые браслеты. Крупные гранаты в чеканной оправе плеснули багровым огнем, словно капли свежей крови на солнце.
– Сказал, что любит! – продолжала она, сияя от гордости. – Что я у него одна-единственная, и пусть все видят, как он меня ценит!
Девушка улыбалась широко и открыто, будто надеялась этой детской радостью разогнать повисший в шатре морок. Но в ответ на нее посмотрели по-разному. Кто-то – с легкой, снисходительной жалостью, кто-то – со скрытой завистью, а старшие матроны просто отвернулись, не желая видеть этого слепого, хрупкого счастья.
Кассандана сидела чуть поодаль, на низкой скамье в прохладной тени навеса. Она не вступала в разговор, но слушала внимательно, и в ее величавом молчании таилось особое слово. Рядом с ней, на мягком матрасе, безмятежно спал Камбис. Мальчик уткнулся лицом в шелковую подушку и тихонько сопел, не ведая ни про леопардов, ни про смертоносные стрелы, ни про тяжесть царской короны. Кассандана время от времени наклонялась к нему, тонкими пальцами поправляя легкое покрывало из шерсти, и тогда на ее губах мелькала настоящая улыбка – не от придворных сплетен, а от того, что ее сын дышит ровно и спокойно.
Когда молодая жена сановника, так и не дождавшись бурных восторгов, растерянно сникла и опустила руку, Кассандана произнесла – тихо, но так, что ее голос услышали все:
– Пусть боги хранят эту любовь. В нашем мире она – редкий и очень зыбкий дар, и его нужно беречь от постороннего взгляда. Но помни, дитя: истинное чувство не всегда кричит о себе золотом. Иногда оно просто сидит рядом и молча следит, чтобы твой ребенок спал спокойно.
Девушка густо покраснела и смущенно опустила глаза. Только сейчас до нее дошло, как глупо и бестактно звучало ее хвастовство там, где оплакивали погибших. Тягостное напряжение рассеялось. Женщины снова заговорили – но уже совсем иначе: тише, мягче. Они принялись перекидываться словами о целебных травах для восстановления сил, о том, как лучше уберечь дитя от горного ветра, делились рецептами согревающих настоев и вспоминали советы старых, умудренных опытом знахарок.
Где-то неподалеку служанки уже расставляли низкие деревянные столики для полуденной трапезы. Старшие дети с веселым гомоном носились между шатрами, а няньки окликали их вполголоса, боясь разбудить младенцев. Над очагами струился тонкий сизый дым; пахло поджаристым тестом и сушеными пряными травами. И в этом мирном аромате, в ровном, привычном гуле лагеря крылось нечто удивительно надежное – словно весь огромный, мятежный мир на миг сузился до размеров этой залитой солнцем поляны, став простым и понятным.
Ближе к вечеру, когда звуки погони вдали начали затихать и первые всадники потянулись обратно к стоянке, за тростниковой оградой все уже было готово к встрече. Слуги расстелили свежие ковры, согрели воду в медных котлах и разложили чистые одежды, чтобы царь и вельможи могли смыть с себя дорожную пыль, пот и терпкий запах дикого леса.
Когда Кир переступил порог своего шатра, первое, что он увидел, был все тот же заповедный уголок покоя. Проснувшийся Камбис, заметив отца, радостно залепетал и потянулся к нему пухлыми ручками. Кассандана стояла рядом. Она выглядела безмятежной, будто весь этот долгий день не просто преданно ждала мужа, а невидимой рукой оберегала их личную вселенную, сохраняя ее в идеальном, предписанном богами порядке.
– Устал? – тихо спросила она, протягивая ему глиняную чашу с ключевой водой.
Кир кивнул. Он сделал несколько жадных глотков, чувствуя, как уходит напряжение из натруженных плеч, и тепло улыбнулся жене:
– Сегодня был хороший день. Леопард попался достойный, сильный... Но знаешь, Кассандана, сейчас мне кажется, что самое главное я нашел вовсе не в лесу.
✧✧✧✧✧✧
Вечерний пир разительно отличался от вчерашнего. Напряжение ожидания сменилось хмельной, шумной эйфорией сытых и уставших мужчин. Голоса вельмож загремели над поляной, перекрывая треск исполинских костров, которые бросали багровые отсветы на ткань шатров и кроны старых деревьев. Слуги едва успевали разносить кубки с вином и огромные подносы с сочной, дымящейся на углях добычей.
Когда суета немного улеглась, Кир поднялся со своего места. Лагерь мгновенно притих – сотни глаз скрестились на царе в предвкушении исполнения его слова.
– Вчера я обещал драгоценный клинок тому, кто первым сразит леопарда, – громогласно произнес Кир, и на его губах мелькнула легкая усмешка. – Но пятнистый хищник выскочил прямо на мою стрелу. Похоже, боги рассудили, что этот подарок я должен оставить себе.
Сатрапы и воины дружно, одобрительно загоготали, оценив царскую удачу и меткость. Кир дождался, пока гул походного лагеря стихнет, и его взгляд стал серьезным.
– Но второе мое обещание незыблемо. Нашлись те, чьи руки сегодня не знали усталости, а стрелы били без промаха. Слуги подсчитали добычу. Больше всех дичи – двух свирепых кабанов и трех быстроногих косуль – сегодня добыл Мазар!
Придворные расступились, и к царскому костру вышел крепко сбитый мужчина в самом расцвете сил. Он уже успел смыть следы дневной охоты, и теперь на нем была чистая, свежая походная туника из плотной неокрашенной шерсти. Его лицо, потемневшее от степного загара, оставалось спокойным. В его движениях и осанке не было изнеженного столичного лоска, только уверенная, боевая сила опытного воина, чья звезда взошла тогда, когда мидийские полки Гарпага перешли под руку Кирилла. Мазар почтительно, но без капли заискивания склонил голову перед правителем.
– Твоя меткость прославит твоих предков, Мазар, – Кир открыто улыбнулся и указал рукой на почетное место по правую руку от себя. – Подойди и займи свое законное место. Сегодня ты делишь хлеб и вино с царем. Как поживает твоя домашняя голубка? Добыча будет ей по нраву?
Этот мимолетный вопрос царя, понятный лишь им двоим, заставил Мазара едва заметно улыбнуться в усы.
– Она умеет ценить щедрость своего господина, великий царь, – ответил воин, намекая одновременно и на сегодняшнюю дичь, и на ту, что когда-то украсила его дом.
По рядам вельмож пробежал шепоток. Кто-то смотрел на Мазара с уважением, кто-то со скрытой завистью, понимая, что этот полководец только что сделал огромный шаг к вершине власти прямо на глазах у всего двора. Мазар молча опустился на указанную подушку. Кир лично налил ему вина в кубок, и этот жест окончательно закрепил их союз. Мазар вошел в историю царского двора не через интриги за закрытыми дверями, а через честную воинскую доблесть под открытым небом…
Вечер завершился роскошным пиршеством, достойным величия персидского двора. Крепкие напитки развязали языки вельмож, и застолье превратилось в бурное самовосхваление. Знатные охотники, стремясь выделиться перед царем и превзойти соперников, превозносили свои достижения. Грань между правдой и вымыслом быстро стерлась: реальные трофеи смешались с выдуманными подвигами, превращая рассказы о погоне в откровенные сказки.
✧✧✧✧✧✧
На третье утро лагерь проснулся от трубных звуков – но на этот раз Кирилл не сел в седло впереди кавалькады. Объявив вельможам, что этот день отдается им для укрепления доблести под присмотром Гарпага, царь в сопровождении лишь пары десятков самых верных телохранителей-бессмертных покинул лагерь. Вместе с ним на походной повозке ехали Кассандана и маленький Камбис.
Они держали путь к ущелью, где среди серых отвесных скал Альванда шумел водопад Ганджнаме. Дорога была легкой и достаточно ровной, поэтому пару часов спустя они добрались до места, которое Кир так сильно хотел показать жене.
Чтобы попасть к подножью водопада, нужно было некоторое расстояние пройти пешком по узкой извилистой тропе, вьющейся между каменных глыб, будто специально скрытой от чужих глаз. Кирилл взял на руки сына, и они отправились по тропе в сторону шума. С каждым шагом шум нарастал, но не пугал, а обволакивал: он не давал словам разлетаться, заставлял говорить тише, будто сам лес просил не нарушать эту тяжесть воды.
Когда они наконец вышли на открытую площадку, перед ними, как живой занавес из миллиардов искрящихся на солнце нитей, предстал водопад. Поток обрушивался с высоты, разбиваясь о выступы скал и собираясь внизу в небольшое темное озеро – казалось, оно веками копило в себе эту ледяную глубину. От бурлящей чаши поднимался легкий туман, окутывая все вокруг живительной прохладой. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь водяную взвесь, рассыпались в воздухе сотнями крошечных радуг. Они вспыхивали и гасли, как искры, и на мгновение казалось, будто весь мир состоит только из чистого света и влаги.
Кассандана остановилась на краю площадки, чуть приподняв подол, чтобы не замочить его в мокрой траве и щурясь застыла, смотря на ниспадающий сверху поток. Камбис, еще не понимая, куда его привели, потянулся вперед, к этому шуму, но тут же испуганно зажмурился и отпрянул, уткнувшись отцу в шею: слишком громко, слишком сильно. Но уже через миг детское любопытство победило страх. Мальчик снова повернул голову, завороженно глядя, как тяжелые струи летят вниз, словно само небо решило стечь на землю.
Кирилл крепко держал сына, укрывая его широким плечом от резких порывов ветра, которые несли с собой прохладные брызги. Царь не стал ничего объяснять – здесь слова все равно тонули бы в грохоте стихии. Вместо этого он просто протянул руку, безмолвно показывая: смотри, как поток яростно бьет о скалы, как взлетает пена, как рождается радуга. И Камбис смотрел, приоткрыв рот и напрочь забыв обо всем на свете.
У кромки озера густо разрослись папоротники. Их широкие резные листья гнулись к земле, тяжелые от влаги, а валуны вокруг покрывал плотный изумрудный мох – казалось, природа здесь жадно ловила и удерживала каждую каплю. Вода в чаше озера была хрустально-прозрачной, но из-за глубины казалась темной. В ней, как в старинном бронзовом зеркале, отражались суровые скалы и клочки неба, подернутые мелкой рябью от вечного падения воды.
– Какая красота… – выдохнула Кассандана, подставляя лицо влажному дыханию ущелья.
– Я очень хотел показать тебе это место, – Кирилл обнял ее за плечи, глядя на бушующий поток. – Эти горы стояли до нас и будут стоять, когда наши имена станут легендой. Я очень хотел бы, чтобы спустя тысячи лет мы так же стояли здесь, рядом, чувствуя биения сердец друг друга. Если мы действительно застряли в цикле перерождений, как написано в той книге – я хотел бы в каждой жизни быть рядом с тобой.
Дана коснулась своей руки на которой не было браслета, как будто проверяя какую-то невидимую нить. Затем она подняла глаза, и в их глубине Кирилл увидел отблеск первозданной, пугающей глубины прошлого.
– Я буду рядом с тобой в каждой твоей жизни… – Она помолчала, – между нами связь, которую не способно разорвать ни пространство, ни время. Эта связь… Она сильнее…
Кассандана умолкла, устремив взор на бурлящий поток. Кирилл замер, всматриваясь в ее профиль с задумчивым интересом. Но, Кассандана больше не сказала ни слова. Она хранила очень много тайн о их прошлом и, если она не раскрывала их, значит – не хотела. Это порождало в душе Кирилла непреодолимое желание вернуть себе память о прошлом. Но как?! Он не знал… Не знал, но одновременно и хотел, и боялся… Боялся того, что узнает что-то неприглядное о себе и о том прошлом, которое ушло от них.
Хронос – самый ненавидимый бог прошлого!..
Они провели у водопада весь оставшийся день. Походные слуги расстелили скромный шерстяной ковер прямо на теплых, нагретых солнцем камнях у русла реки. Здесь не было ни золотых кубков, ни тяжелой царской суеты. Кирилл, отложив маску Кира Великого, терпеливо учил маленького Камбиса бросать в пенные брызги мелкую плоскую гальку. Мальчик звенел чистым детским смехом, а Кассандана молча наблюдала за ними со стороны.
Казалось, что горы Альванда надежно укрывают их маленькую, хрупкую вселенную от злого глаза и всего остального мира...
Глава 11
Четвертый день охоты стал самым яростным. На этот раз Кирилл не брал в руки лук. Облачившись в парадную царскую одежду, он занял место на высоком скальном уступе, откуда вся долина была видна как на ладони. Рядом с ним, под сенью роскошного царского навеса, устроилась Кассандана с Камбисом. Сегодня царь был не участником, а верховным судьей, и вельможи знали: Кир замечает каждое их движение. На кону стояла не просто дичь, а его милость и уважение.
Загонная охота на Древнем Востоке мало отличалась от настоящей битвы. Сотни пеших слуг и всадников, растянувшись живой цепью на много поприщ, с криками, трещотками и лаем псов сжимали кольцо, выгоняя зверя из чащи в открытую долину.
Воздух над ущельем дрожал от конского топота и гула охотничьих рогов. Из лесной тени на открытое пространство хлынули испуганные стада: быстроногие газели, тяжелые лесные вепри, взрывающие копытами землю, и круторогие горные козлы.
– Смотри, – негромко бросил Кирилл Кассандане, указывая на скачущих внизу всадников. – Охота обнажает нутро человека лучше любого допроса.
С высоты уступа Кирилл видел двор во всей его неприглядной истине. Вот молодой вельможа из мидийской знати, разодетый в расшитый золотом кафтан, упустил крупного кабана, потому что его холеный скакун испугался свирепого щелканья клыков. Вельможа яростно хлестал лошадь плетью, пытаясь скрыть позор, но Кирилл лишь разочарованно качал головой: не ярость, а стыд делал этого всадника неловким.
Рядом князь из племени маспиев, дрался со зверем со злостью обреченного, посылая стрелу за стрелой, словно пытался выплеснуть свою экзистенциальную обиду на ни в чем не повинную дичь. Его стрелы летели мимо, а лицо искажалось не от напряжения, а от бессилия.
Но ярче всех выделялись двое. Гарпаг вел свою охоту как опытный военачальник – расчетливо, хладнокровно, направляя младших сановников так, чтобы они подгоняли зверя под его идеальный выстрел. Он забирал лучшую добычу не силой, а тактикой – и в этом была своя, почти незаметная власть.
А чуть левее, в самой гуще пыли и ярости, лавировал Мазар. На нем снова была простая шерстяная туника, но двигался он как единое целое со своим жеребцом. Мазар не искал легкой дичи. Когда из зарослей камыша выскочил огромный, разъяренный секач и бросился прямо на толпу, Мазар на полном скаку перехватил лук, натянул тетиву до самого уха и одним точным выстрелом в шею уложил тушу вепря.
Наблюдавшие со скалы чиновники восхищенно загудели.
– Этот Мазар… в нем нет лоска, но есть стержень, – тихо заметила Кассандана, переводя взгляд на мужа.
– Именно такие люди будут держать границы моей империи, когда сатрапы запутаются в своих шелках, – ответил Кирилл, и в его голосе промелькнула твердость человека, который строит государство на века. Он сделал мысленную отметку: Мазара нужно продвигать дальше.
К закату солнце окрасило горы Альванда в багровые тона, и рога протрубили отбой. Долина была усеяна добычей. Сатрапы, уставшие, взмыленные, но удовлетворенные, съезжались к подножию царского утеса. Они спорили, хвастались, пересчитывали стрелы. Но когда Кир сошел к ним, у костров воцарилась тишина. Царь прошел мимо рядов вельмож, кивая одним и игнорируя других. Его молчаливый суд был ясен без слов: сегодня каждый показал, чего стоит его доблесть на самом деле.
Пятидневный выезд подошел к концу, и завтра лагерь ждало возвращение в Экбатаны.
Последний вечер в походном лагере прошел без громких речей. Вельможи, утомленные четырехдневным зноем и яростной скачкой, мирно пили вино у гаснущих костров, делясь последними охотничьими байками. А Мазар уже на равных сидел в кругу старых военачальников – не как новичок, а как тот, чье место теперь никто не станет оспаривать.
На рассвете следующего дня, едва горные вершины Альванда окрасились первыми лучами солнца, лагерь пришел в движение. Сотни слуг слаженно и быстро свернули походные шатры, погрузили утварь на повозки и затушили очаги. Царская охота закончилась. Кавалькада всадников и длинный обоз двинулись в обратный путь, оставляя позади леса и вековые скалы. Впереди, за линией горизонта, их ждали величественные Экбатаны – город, где за каждым углом плелись настоящие интриги и где Кириллу вновь предстояло надеть тяжелую маску царя Кира.
✧✧✧✧✧✧
Зима накрыла Экбатаны внезапно, засыпав тяжелым, липким снегом плоские крыши каменных дворцов и превратив величественную мидийскую столицу в монохромную крепость. Снег ложился слоями, будто хотел стереть с города всякий намек на роскошь: золото карнизов пряталось под белыми шапками, мозаичные полы галерей укрывались сугробами, а резные колонны казались просто серыми столбами, вросшими в холод.
Для Кирилла эти месяцы потянулись бесконечной чередой душных, однообразных дней. В роскошных покоях Астиага даже воздух был густым от благовоний и тяжелых шерстяных занавесей, которые не спасали от сырости, а лишь усиливали ощущение замкнутого пространства. Он тонул в рутине: бесконечные суды, споры из-за налогов, доносы сатрапов друг на друга и бесконечный придворный этикет, от которого у человека из будущего сводило челюсти. Экбатаны душили его своим фальшивым блеском – здесь даже тишина была не спокойной, а настороженной, будто каждый коридор подслушивал каждое слово.
Единственной опорой в этот холодный сезон стали Гарпаг и Ариаш. Старый военачальник с безупречной точностью вел государственные дела, доказывая свою абсолютную преданность: он не пытался угодить, не искал выгоды, а просто делал так, чтобы механизм столицы продолжал крутиться. Рядом с ним даже эти душные залы казались чуть просторнее.
Кирилл запланировал поездку в Аншан на самую раннюю весну. Ему было необходимо посетить ставший таким родным за прожитое время дом, да и дел на границе накопилось. Его заждались в Аншане…
Но не только он всем сердцем рвался в Аншан. Кассандана тоже стремилась туда, чтобы навестить старика Салема: она не видела его уже больше трех лет, и в ее голосе, стоило зайти речи о учителе, всегда слышалась тихая, упрямая тоска. Как будто важная часть ее души все это время неизменно оставалась там, на юге – среди знакомых каменистых троп и горьковатых запахов сухих горных трав.
Все дела в Экбатанах Кирилл планировал передать на время своего отсутствия в управление Гарпагу. Он знал, что с ним столица будет в надежных руках.
Поэтому, разобравшись со всем, Кирилл ждал лишь одного – когда сойдет снег. Он ловил каждый признак весны: как солнце чуть дольше держится над горами, как тени становятся резче, как в редкие ясные дни снег на крышах начинает оседать и темнеть.
Едва весеннее солнце растопило лед на горных перевалах, а степь огласилась первым криком перелетных птиц, царский обоз был подготовлен к походу в Аншан.
Накануне отъезда Кирилл стоял посреди своих рабочих покоев и в последний раз оглядывал комнату, прикидывая, что еще взять с собой в Аншан. На глаза ему попалась книга, подаренная Гарпагом, – ее золотой оклад тускло блестел в свете масляных ламп. Рядом в резном деревянном ларце покоилась пустая оправа от разбитого им артефакта.
Он подошел к ларцу, задумчиво провел пальцем по резному рисунку на крышке – по этим завиткам он столько раз водил взглядом в бессонные ночи. Откинул крышку вверх. Внутри, на темно‑бордовой подушечке, покоилась оправа: гладкая, будто отполированная годами ожидания. Взгляд скользнул по тонким надписям, вытравленным на металле, но смысла они для него не несли – только холод и тяжесть далекой древности.
Мысли путались, хаотично цепляясь за незначительные бытовые мелочи: за тяжелые складки войлочных занавесей, за тонкую пыль на самом краю стола, за те далекие воспоминания, которые он всеми силами старался держать подальше от себя. И вдруг в груди шевельнулось странное, почти забытое желание – прикоснуться. Не ради очередного невозможного чуда, а повинуясь какому-то слепому, иррациональному порыву. Точно такому же, который когда-то давно заставил его в самый первый раз взять в руки этот загадочный артефакт на рынке в Хургаде.
Кирилл протянул пальцы к лежащей на подушке оправе и провел по ободу. В следующий же миг перед ним, словно в фантастических фильмах о далеком будущем, ослепительно вспыхнула объемная трехмерная картина. Только это была не голографическая проекция. Иллюзия родилась внутри, развернувшись прямо перед его внутренним взором: разбитый синий кристалл в лаконичной оправе был цел. Он сиял тусклым, глубоким и таинственным светом, будто внутри камня пряталось свое собственное маленькое светило.
А в следующий миг он разлетелся на осколки. Они закружились вихрем, острыми гранями рассекая пространство, и начали яркими искрами вклиниваться в определенные точки проступившей из темноты карты. Сама карта мира начала меняться: границы государств вспыхивали и гасли, новые царства возникали из пустоты и исчезали, словно их и не было. Перед глазами Кирилла промелькнула история мира за две с половиной тысячи лет – калейдоскоп империй, кровопролитных войн и великих падений.
Пораженный увиденным, он отдернул руку, и видение растворилось, как дым. В рабочих покоях снова воцарилась привычная тишина, и только где-то далеко в коридоре, будто вторя его изумлению, негромко звякнула бронзовая пряжка на поясе стражника.
Но смысл увиденного остался – артефакт можно было собрать. И он только что показал, как: нужно найти осколки, разбросанные во времени и пространстве. А наниты в его крови соберут этот артефакт вновь.
Кирилл медленно опустил руку и коснулся пальцами холодного края ларца, будто проверяя, не растворится ли все это вместе с видением. Сердце встревоженно пульсировало, где‑то у самого горла, а в голове крутилась мысль: «Твой путь только начинается! Все впереди!»
✧✧✧✧✧✧
В этот момент дверь тихо скрипнула, и в рабочие покои вошла Кассандана. Заметив, что Кирилл неподвижно стоит у стола, бледный, с тяжело вздымающейся грудью, она нахмурилась и быстро подошла к нему.
– Кир, что случилось? На тебе лица нет, – она ласково, с тревогой коснулась его холодной ладони.
Кирилл перевел на нее расфокусированный взгляд, глубоко вздохнул и медленно указал на открытый ларец, где сиротливо лежала металлическая оправа.
– Я просто дотронулся до нее, Дана… – его голос все еще звучал глухо. – И она ответила. Наниты в моей крови замкнули цепь. Я видел… все. Кристалл разлетелся на осколки, и они прошили карту мира, как раскаленные стрелы. Перед моими глазами за пару секунд пронеслись две с половиной тысячи лет. Государства, которых еще нет, войны, города… Это был калейдоскоп будущего.
Кассандана затаила дыхание, переводя взгляд с мужа на пустую оправу. В ее глазах вспыхнул древний, сакральный огонек.
– Значит, ты собрал его так же, как когда-то собирал купол – из мини-кристаллов, – тихо, почти благоговейно произнесла она, крепче сжимая его пальцы. – Артефакт не разрушен, а просто разобран на модули. Системы зафиксировали разрушение терминала и выбросил осколки артефакта во временную петлю для защиты... Кир, прибор показал тебе твою судьбу. Наниты не просто восстановят твою память титана, они станут компасом. Если ты соберешь артефакт – мы сможем найти хроно-модулятор и изменить его работу или... отключить.
Она с надеждой посмотрела на Кирилла.
– Да, но они разбросаны не только в пространстве, Дана. Они разбросаны во времени, – Кирилл горько усмехнулся, возвращаясь к трезвому инженерному расчету. – Как я заберу осколок, который упадет на землю, например, через триста лет после моей смерти? Это технический тупик.
Дана мягко улыбнулась и покачала головой, переводя взгляд на окно, за которым шумел город:
– Ты забыл, что мы застряли в цикле перерождений? Смерть в нашем случае – это не смерть, а лишь перезагрузка цикла. Ты найдешь то, что спрятано в нашем времени. А остальное… остальное твоя душа заберет потом, когда придет срок. Не думай о двух тысячах лет, Кир. Важно то, что здесь и сейчас.
Кирилл глубоко вздохнул, чувствуя, как ее уверенность возвращает ему привычную твердость. Он аккуратно закрыл крышку резного ларца, бережно положил его в походный сундук и улыбнулся жене:
– Ты права. Сначала разберемся с тем, что под боком.
Он обнял ее и уткнувшись носом в ее макушку глубоко вдохнул, погружаясь в успокаивающий запах мяты, идущий от ее волос. Постояв так несколько минут, они направились заниматься последними приготовлению к завтрашнему походу. Следом засуетились слуги вынося последние походные сундуки, указанные Киром.
Рассвет едва пробивался сквозь плотную пелену тумана, когда царский караван приготовился выступать. В предрассветной сырости воздух казался густым, обжигающе колючим; он пах остывшей за ночь землей, придорожной травой и мокрой конской упряжью. За внешними воротами дворца выстраивалась дорожная кавалькада – малый поход, где всё подчинялось строгому, почти математическому порядку. Каждый вьюк, каждый всадник занимали своё место, выверенное до дюйма, словно шестерёнки в огромном, отлаженном механизме.
Кирилл вышел к строю в простом дорожном плаще поверх туники. Никакого золота, никакого царского блеска, только практичный войлок, способный удержать тепло коварными горными ночами. Рядом, чуть позади и слева, как и полагалось по этикету, шел Гарпаг. Его цепкий, холодный взгляд скользил по строю, отмечая малейшую нестройность, но сегодня не он командовал движением – он оставался.
– Пусть боги хранят тебя в пути и даруют тебе ясное небо над головой и легкие дороги, государь, – тихо произнес Гарпаг, когда строй окончательно сомкнулся и стало ясно, что пора прощаться. Его голос прозвучал глухо в утренней тишине. Кир кивнул, не пытаясь растягивать момент. Слова прощания в походе всегда звучали тяжеловесно, будто заранее обещали разлуку длиннее, чем она будет на деле.
– Экбатаны останутся в надежных руках, – сказал он просто, и этого было достаточно. Гарпаг склонил голову – без раболепия, с достоинством человека, которому доверили большую ответственность.
Кассандана тем временем неспешно подошла к паланкину, приготовленному специально для них с Камбисом. Мальчик ерзал, пытаясь выглянуть наружу, и Кассандана заглянув внутрь, мягко, но твердо успокоила малыша:
– Сиди ровно. Сейчас поедем, – её голос прозвучал мягко, но с той непреклонной материнской твердостью, которая заставила мальчика затихнуть. Она поправила меховую накидку, проверила, чтобы ниоткуда не сквозило, и только потом вернулась и подошла к Киру, чтобы на секунду прижаться лбом к его плечу – так, чтобы никто из вельмож не счел это слабостью, и только он один понял: она рядом, и все у них под контролем.
– Все готово, – сказала она ровным голосом, отступила на шаг и снова повернулась к паланкину: Камбис уже тянулся к завязкам, пытаясь их развязать.
Впереди, недвижимый как скала, уже сидел в седле Ариаш. Командир «бессмертных» смотрел вперед, на ворота, на дорогу, на горизонт, туда, где за горными перевалами лежал Аншан. Его поза была неподвижна, но в ней чувствовалась готовность, в своих мыслях он уже вел караван вперед к холодным Загросским ущельям. Его конь перебирал копытами, выбивая искры из влажного булыжника, а позади ровными, глухими стенами замерли его воины. Ждали только команды.
Глава 12
Еще до того, как над Экбатанами протрубил первый сигнальный рог, в сизую утреннюю мглу ушла разведка. Легкие всадники на невысоких, поджарых, но невероятно выносливых степных лошадях растворились впереди, опережая колонну на несколько поприщ. Их задача была простой, но жесткой: перед тем, как там ступит копыто царского коня, еще раз осмотреть каждый локоть земли. Они проверяли речные броды, высматривали примятую траву на узких горных тропах, где могли затаиться дикие горные племена, и первыми оценить участки земли, выбранные для будущих стоянок.
Охрана каравана двигалась слоями. В авангарде, сразу за разведчиками, шла легкая конница, готовая принять на себя первый удар. За ней – основная часть свиты: кутающиеся в плащи вельможи, писцы с кожаными сумками, хранители печатей, советники. Фланги плотной, неразрывной цепью перекрывала «Бессмертная тысяча» – личная гвардия Кира. Кирилл отбирал их лично – не по знатности рода или богатству доспеха, а по суровому умению намертво держаться в седле и без промаха бить клинком с обеих рук. Они шли плотной цепью, и между ними, в самом защищенном центре, двигался сам царь и его семья. Позади, замыкая колонну, шли обоз и тыловые отряды: повозки с припасами, вьючные ослы с палатками и утварью, котлы, мешки с зерном, тюки войлока. Там же, в шлейфе поднимающейся пыли, шли погонщики, слуги и мастеровые.
Когда рога протрубили и ворота Экбатан распахнулись, дворцовая роскошь осталась позади, словно сброшенная с плеч тяжелая царская мантия. Первые дни пути дались тяжело: огромная, пестрая, неуклюжая змея никак не могла поймать единый шаг, растягиваясь и буксуя на каменистых подъемах. Вельможи поначалу переговаривались, обменивались шутками, хвалились выносливостью своих коней. Но уже скоро разговоры стихли: дорога упрямо забирала вверх, воздух становился тоньше, суше, и вскоре даже самые словоохотливые вельможи замолчали, предпочитая беречь дыхание и скупо сглатывать пыль. Мир вокруг сузился до мерного стука копыт и скрипа тележных осей.
Когда разведчики подавали знак, что впереди удобное место для короткой стоянки у родника, караван сворачивал с тропы. И тут, как часы, начинал работать тыловой обоз. Слуги сноровисто расставляли легкие палатки из промасленной ткани, натягивали навесы от солнца, разводили костры на камнях. Воду кипятили, даже если она казалась чистой.
Пока лагерь обживался, писцы уже сидели у костров, скрестив ноги. В их глиняных табличках и свитках методично фиксировалось всё: точное время стоянки, пройденное за день расстояние, состояние лошадиных копыт. Кирилл приучал этот мир к строгому учету: сколько вьюков, сколько голов скота, сколько полных фляг осталось в запасе. Каждая мелочь имела значение, потому что дорога не прощала ошибок.
После короткого отдыха караван снова трогался в путь. К закату, когда тени становились длинными, разведка выбирала место для ночлега. Место выбиралось очень тщательно: лагерь никогда не разбивали в низинах – там к полуночи скапливалась леденящая, сырая мгла, от которой к утру кашляли и люди, и кони. Не ставили палатки и на открытых вершинах, где яростный горный ветер трепал ткань и сбивал с ног часовых. Выбирали пологие склоны, надежно прикрытые с наветренной стороны отвесными скальными уступами.
Каждый вечер лагерь вырастал из земли по строгому, отработанному шаблону. В самом центре, но обязательно чуть выше остальных, на естественной каменной террасе, ставили царский шатер. Отсюда Киру открывался идеальный обзор, а запахи походных кухонь уносило ветром в противоположную сторону. Вокруг царского жилища защитным кольцом смыкались палатки свиты, а дальше, ровными рядами рассыпались скромные навесы воинов и слуг. Походные костры разводили скупо, строго с подветренной стороны, и ровно столько, сколько требовалось для приготовления пищи.
Дозорные уходили на фланги и вперед, на расстояние полета стрелы. Они замирали неподвижными тенями на скалах, сменяясь каждые два часа, чтобы предрассветный сон не сморил веки. С наступлением темноты над лагерем зависала глухая, почти осязаемая тишина. Любые разговоры велись только шепотом, а хмельной смех пресекался десятниками на корню. Даже вино из походных мехов пили скупо, каплями – горы требовали трезвой головы и обостренного слуха
Так проходили дни. Утро начиналось с холода, который пробирался под войлок, с паров дыхания в воздухе и запаха дыма от гаснущих костров. Пока слуги сворачивали палатки, воины проверяли упряжь и осматривали копыта лошадей: хромая лошадь могла задержать весь караван.
Чтобы размять затекшие ноги и лично проверить строй, Кирилл периодически спускался из седла и шел пешком среди простых воинов. Рядом с ним, подстраиваясь под его быстрый, уверенный шаг, шагал Ариаш. Командир «бессмертных» докладывал скупо, без лишних красок и витиеватых восточных приветствий. Он выдавал сухие, точные факты: донесения передовых постов, состояние троп на милю вперед или слухи из придорожных селений. В этой его сухой, немногословной точности Кирилл находил свою главную опору. Ему не нужны были байки – ему нужна была карта реальности.
Через несколько дней пути кавалькада наконец втянулась в глухие горные перевалы. Здесь вековые скалы сжали дорогу так тесно, что каравану пришлось вытянуться в одну тонкую нить, и движение замедлилось до черепашьего хода. Теперь впереди шли не только всадники, но и пешие проводники из местных: они знали, где тропа осыпается, где после дождей бывают камнепады.
Каждый шаг давался людям и животным всё тяжелее. Но именно здесь, среди векового серого камня, безмолвных вершин и редкого, упрямого кустарника, Кирилл кожей чувствовал, как душная и липкая роскошь Экбатан наконец-то осыпается с него, оставаясь где-то бесконечно далеко позади.
Ночевки в высокогорье были самыми суровыми. Перевалы выстуживали до костей. Топливо приходилось беречь как золото и тащить на вьюках с собой: деревьев почти не было, скалы стояли голыми. Скупые, тусклые костры разводили из сухого навоза и колючих ветвей кустарника, собранных на дальних подступах. Солдаты и слуги спали вповалку, тесно прижавшись друг к другу и укрываясь несколькими слоями тяжелого, колючего войлока, чтобы удержать человеческое тепло. В такие ночи, под бездонным черным небом, разговоры затихали сами собой, а мысли становились глубже и тяжелее. Иногда у костра собирались старые воины, и тогда звучали не байки о подвигах, а простые рассказы о доме, о родных местах, о том, как пронзительно пахнет сухая степная земля после осеннего дождя.
И так день за днем, поприще за поприщем, стирая подошвы и копыта о кремний каменистых дорог Персии, караван продвигался к Аншану. Дорога стирала различия между знатными и простыми, между теми, кто привык отдавать приказы, и теми, кто их молча исполнял. Она оставляла только главное: выносливость, дисциплину и умение держаться вместе.
И когда на горизонте, после очередного изматывающего подъема, впервые показались далекие, изрезанные строительными лесами очертания Пасаргад, над колонной прокатался единый, глухой вздох облегчения. Люди дошли до первого надежного оплота.
Кирилл придержал коня на самом гребне холма, подолгу всматриваясь в долину. В это место, которое когда-то круто перевернуло всю его судьбу. Долго задерживаться здесь он не планировал – всего один день на передышку и осмотр, чтобы затем двинуться дальше, к стенам родного Аншана. Рядом, непоколебимой тенью в седле, замер Ариаш. Верный воевода не нарушал молчания царя; его правая рука привычно лежала на наболдашнике клинка, а взгляд скользил по склонам, оберегая покой своего владыки.
Кирилл не спешил спускаться. Пусть караван подтягивается, пусть слуги готовят стоянку. Сейчас ему нужно было просто постоять на ветру и вдохнуть этот воздух. В нем не было приторного, фальшивого блеска Экбатан, не пахло миазмами придворных сплетен. Здесь, в долине, кипела настоящая, тяжелая, пахнущая потом и обожженной глиной, но абсолютно честная жизнь.
Медленно, но неустанно строящиеся Пасаргады встретили караван оглушительной волной звуков: надрывным скрипом тяжелых телег, мерным, бьющим по ушам стуком кузнечных молотов, гортанными окриками сотен надсмотрщиков и ревом вьючного скота, волокущего большие глыбы белого известняка и вековые стволы ливанского кедра. Из хаоса земли и камня город медленно, но уверенно обретал строгую структуру и четкие формы будущей великой столицы.
Навстречу царской процессии из ворот уже выходил Фарваз, сопровождаемый городскими казначеями и строгими жрецами. У самого въезда, прямо на каменистой земле, жадно полыхали священные очистительные костры. Густой, сизый можжевеловый дым клубами стлался по дороге, окутывая всадников и коней, смывая с них дорожную скверну. Сановники синхронно склонились в глубоком поклоне, безмолвно встречая своего царя.
У Кирилла на душе было одновременно и тревожно, и радостно. Он наконец-то был дома – там, где земля принадлежала ему не по праву завоевателя, а по праву любви. И всё же глубоко внутри, под самым сердцем, ворочалось странное, липкое предчувствие, будто изменчивый горный воздух принес с вершин едва уловимый запах надвигающейся грозы. Кирилл привык доверять своей интуиции, но сейчас упрямо отмахнулся от наваждения. С легкой улыбкой на губах он приветствовал Фарваза и склонившихся сановников. Процессия пестрой, покрытой серой пылью змеей медленно втянулась в раскрытые ворота города.
На целые сутки Кирилл с головой ушел в привычный, спасительный мир точных расчетов, планов и строительных чертежей. Напряжение Экбатан выветривалось из головы, пока он изучал ровные линии будущих кварталов. Фарваз справлялся со своей задачей безупречно – город рос не хаотичным восточным базаром, а медленно и верно обретал строгие, геометрически выверенные и красивые очертания.
Когда через два дня караван покидал Пасаргады, Кир увозил с собой железную уверенность: здесь все хорошо и надежно настроено и работает без необходимости в строгом контроле. Впереди их ждали последние парасанги пути и старый, нежно любимый Аншан – город, который по-настоящему стал для него домом.
Последние дни перехода пролетели стремительно. Казалось, даже капризный горный ветер сжалился над усталыми путниками: он упрямо дул в спину кавалькаде, точно подгонял людей и лошадей, шедших по извилистым каменистым дорогам. И когда в лучах заходящего солнца впереди наконец засияли величественные, дышащие накопленным за день теплом стены Аншана, над строем пронесся выдох искреннего, нескрываемого облегчения. Сорокадневный изматывающий путь был официально окончен. Конечная точка достигнута.
✧✧✧✧✧✧
Дворец встретил Кира и Кассандану родными, въевшимися в сам камень ароматами дорогой мирры, сухого можжевельника и покоя. У парадного входа их ожидали слуги во главе с неизменной Ирдуш. Кирилл поймал себя на мысли, что безжалостное время вообще не касается лица этой женщины – она сияла всё тем же величественным, строгим светом несгибаемой управительницы царского дома.
В покоях царила звенящая, благословенная чистота. К возвращению владыки слуги тщательно вымыли полы и стены, выбили тяжелые шерстяные ковры и проветрили комнаты. После душных мидийских покоев и ледяных палаток на перевалах дворец обнял их ласковой, свежей прохладой и тишиной, в которой наконец-то можно было снять дорожные одежды.
Кассандана не стала долго обживаться в старых аншанских покоях. Едва обозные слуги внесли тяжелые кованые сундуки в залы дворца и растворились в бесконечной анфиладе комнат, занимаясь привычной рутиной, она обратилась к мужу. Глаза её горели тем особым, упрямым блеском, который Кирилл научился распознавать без слов. Она попросила его об одном – немедленно отправиться к Салему.
Разумом она понимала, что со стариком всё в порядке. Из Аншана каждую неделю к уединенной горной обсерватории уходил небольшой отряд. Люди везли Салему свежие продукты, масло, вино и, самое главное, свитки с вестями от самой Кассанданы, которые она регулярно отправляла из Экбатан специально для учителя. В самом оазисе его покой бдительно охраняли преданные слуги – Бахрам, Ниса и Пирам, окружившие старца искренней заботой. И всё же глухая, тягучая тоска по дому, где прошли её детство и юность, упрямо звала её вперед, не давая усидеть на месте.
Кирилл уступил. Инженерная логика подсказывала ему, что эта поездка необходима не только его жене, но и ему самому – Салем оставался единственным, кто возможно мог пролить свет на природу артефакта и его собственное, пугающее прошлое Кроноса. Спустя несколько дней коротких сборов небольшой отряд «бессмертных» и несколько обозных повозщиков уже сопровождали царя и царицу в их путешествии к оазису Салема.
Пять дней пути по каменистым предгорьям – и впереди наконец показалась густая, сочная зелень. Цветущий оазис, надежно укрытый от сухих ветров могучими кронами платанов и дикой алычой, встретил их прохладой и сладким ароматом цветов. В самом центре этого зеленого рая, как и много лет назад, высилась каменная кладка обсерватории Салема.
Едва лошади остановились, Кассандана, позабыв о царском величии и этикете, легко спрыгнула со своей лошадки и быстрым шагом направилась к дому. Кирилл поспешил за ней, бросив короткий взгляд на Ариаша – командир «бессмертных» понимающе кивнул и поднял руку, приказывая гвардейцам остаться снаружи, чтобы не нарушать покой уединения царя и его жены.
Бахрам, возившийся во дворе с метлой, при виде гостей замер, а затем приветливо и искренне улыбнулся госпоже.
– Старик у себя, – тихо сообщил он, уважительно склоняясь перед подошедшим Киром. – На втором этаже отдыхает, в прохладе.
Кассандана не дослушала. На одном дыхании, едва касаясь ногами деревянных ступеней, она взлетела вверх по знакомой с детства лестнице. Щеки её раскраснелись от быстрой ходьбы и волнения, а глаза лихорадочно блестели, когда она толкнула тяжелую дверь и переступила порог комнаты. На пороге, в полумраке комнаты, пропитанной ароматами сушеных трав и старого пергамента, она замерла: старик полулежа сидел в большом раскладном кресле у окна. Несмотря на теплую, дышащую зноем майскую погоду, его хрупкие, усохшие плечи были плотно укутаны тяжелым войлочным одеялом – старческая кровь уже не грела, и холод упрямо пробирался внутрь теряющего последние жизненные силы тела. Салем дремал, погруженный в ту зыбкую, серую полузабывчивость, которая так часто приходит на закате дней.
Но когда Кассандана переступила порог, он открыл глаза, точно уловив родное дыхание. На мгновение его взгляд оставался мутным, подернутым пеленой сна и прожитых веков, но уже секунду спустя туман рассеялся. В выцветших глазах старика вспыхнул живой, хрустальный свет, а на изрезанном глубокими морщинами лице заиграла теплая, лучистая улыбка. Салем был по-настоящему, до глубины души рад возвращению своей любимой ученицы. Для него она всё еще оставалась той маленькой девочкой, что когда-то нарушила его одиночество.
Мгновение спустя в комнату бесшумно шагнул Кир.
Салем перевел взгляд на вошедшего мужчину – и в то же мгновение его улыбка погасла, а лицо на миг оцепенело, скованное сиюминутным, пугающим и леденящим узнаванием. Старик видел это лицо всего раз в своей жизни, много веков назад, но знал твердо: его невозможно забыть или спутать. Перед ним стоял не просто царь Аншана...
Подгоняемый древним, глубоким почтением и священным трепетом, Салем судорожно рванулся вперед, пытаясь подняться на ноги, чтобы встретить гостя как подобает. Но старое, дряхлое тело отказалось повиноваться – колени подогнулись, а немощные руки лишь бессильно скользнули по подлокотникам кресла.
Глава 13
Кассандана, заметив этот порыв, встревоженно наклонилась над стариком. Она бережно положила ладонь на его худое, вздрагивающее плечо, мягко удерживая учителя на месте, и тихо попросила его не беспокоиться и обойтись без пустых церемоний. Она искренне верила, что этот внезапный порыв старца был продиктован простым уважением перед правителями - персидским царем и царицей, и даже мысли не допустила того, какая буря на самом деле бушевала в груди ее учителя, который смотрел на Кира широко распахнутыми, потрясенными глазами.
Кирилл же молча застыл на некотором отдалении в полумраке комнаты. По строгому царскому этикету ему следовало действовать иначе, заставить всех склониться, но здесь, в этих стенах, он чувствовал себя чужаком. Это был учитель Кассанданы – человек, заменивший ей отца, и тот, кто, скорее всего, знал о его собственной прежней жизни гораздо больше, чем он сам. Кирилл осторожно огляделся по сторонам, впитывая запахи сухих трав, после чего тихо присел на невысокий топчан, стоящий чуть поодаль. Он намеренно отступил в тень, давая Кассандане возможность наговориться с тем, по кому она так долго тосковала.
Кассандана, пристроившись на краю кресла, начала радостно и торопливо рассказывать, как сильно она соскучилась, как тянулись эти три года разлуки. Слова лились из нее чистым, звенящим потоком; она призналась, что так сильно спешила к нему, что даже не взяла с собой маленького Камбиса – побоялась, что тяжелая горная дорога из Экбатан измучила мальчика. Она горячо обещала, что в следующий раз непременно возьмет сына с собой, чтобы старик наконец-то познакомился с наследником империи.
Салем молча кивал, его высохшие губы слабо подрагивали. Он бережно, с бесконечной отцовской нежностью гладил Кассандану по руке, которую она доверчиво положила на его сухое, сморщенное запястье. Старик слушал ее звонкий голос, но его взгляд то и дело соскальзывал мимо нее – на сидящего в полумраке, безмолвного и сосредоточенного Кира.
В голове Салема, под этот счастливый девичий лепет, медленно, но неумолимо зрела страшная, окончательная мысль. Они здесь, они вместе. Значит пришло время...
А потом старик глубоко, со свистом вздохнул и тихо, отчетливо произнес:
– Девочка моя, вы приехали очень вовремя. Я стал совсем стар и немощен, моя душа едва теплится в этом изношенном теле. И теперь я наконец понимаю почему... – он снова перевел взгляд на притихшего в тени Кира. – Моя земная миссия выполнена. Пришло мое время отправиться в самый долгий путь – туда, где меня заждался Олам ХаБа.
Кассандана замерла. Она посмотрела на учителя растерянным, непонимающим взглядом, силясь прогнать липкий ужас, который мгновенно заполнил комнату.
– О чем ты говоришь, Салем?! – в ее голосе прорезались умоляющие, детские нотки. – Я же вижу... ты здоров! Твои руки крепки, ты точно такой же, каким был три года назад, когда я покидала этот оазис. Не смей говорить так.
Старик снова накрыл её подрагивающую ладонь своей сухой ладонью и улыбнулся – так тепло и лучисто, словно пытался согреть её своим угасающим внутренним светом.
– Я прожил слишком долго, дитя мое. Моя главная слабость не в дряхлых костях, а в моем духе. Каждый новый день для него – это тяжелое, изматывающее испытание. Мой разум помнит слишком много, а этот оазис... это прекрасное место давно стало моей тюрьмой.
Кассандана часто заморгала, и из ее глаз, прочертив дорожки по раскрасневшимся щекам, брызнули крупные, горячие слезы. До нее наконец дошел истинный, страшный смысл его слов. Учитель устал... Он устал жить в этой вечной, замкнутой клети его собственного тела, и он жаждет долгожданной свободы от всего, что намертво приковывало его к земле. В его тихом голосе не было безумия – там была лишь бесконечная, вековая усталость и безмолвная просьба... Просьба отпустить его.
– Я понимаю твою грусть, моя девочка, – шепотом выдохнул старик, и его пальцы едва заметно дрогнули. – Но и ты пойми мою боль. Я прожил семь человеческих жизней. Семь полных кругов... Это слишком много. Это непомерная тяжесть даже для богов.
Салем замолчал, без сил привалившись к спинке кресла, и снова посмотрел на Кира, который по-прежнему безмолвно и безучастно сидел на топчане, не вмешиваясь в их разговор.
Кассандана не выдержала и тяжелое, надрывное рыдание вырвалось из ее груди. Позабыв обо всем на свете, она отчаянно прижалась лицом к коленям старика, судорожно вцепившись пальцами в его войлочное одеяло, словно пытаясь силой удержать его в этом мире, не желая верить, не желая принимать услышанное.
Старик затих, покорно переживая эту бурю чужого горя. Тонкое шелковое покрывало соскользнуло с головы Кассанданы, рассыпавшись темной волной по ее плечам, и Салем медленно, по-отечески гладил ее по волосам, позволяя этой невыносимой боли вытечь наружу вместе со слезами.
Время в полумраке обсерватории будто остановилось, превратившись в густую, вязкую взвесь. Прошло много минут, прежде чем волна отчаяния Кассанданы начала утихать, а ее плечи перестали судорожно вздрагивать. Плач становился тише, сменяясь глухим, прерывистым дыханием.
Чувствуя, что первая вспышка горя миновала, старик осторожно приподнял голову и обратился к ним обоим:
– Вы нашли друг друга сквозь века. Вы теперь вместе. То великое обещание, что я когда-то давал Господу в обмен на силу, я исполнил...
Салем предпринял отчаянную попытку упереться руками в подлокотники, чтобы оторвать от кресла старческую спину и склониться перед царем как подобает подданному, но изношенные мышцы подвели его и мгновение спустя он снова бессильно, тяжело обмяк в своем кресле.
– Позволишь ли ты мне, владыка, последний разговор?
Кир медленно приподнял брови. Воздух в комнате сгустился, и он отчетливо понял: теперь старик обращается не к абстрактному правителю Аншана, а лично к нему. К тому, чье далекое эхо прошлого он узнал под кожей персидского царя.
Кирилл молча кивнул. Он поднялся, скользнул взглядом по полумраку угла в поисках скамьи, взял тяжелый деревянный табурет, стоявший возле рабочего стола, и перенес его ближе, садясь почти вплотную к креслу старца.
– Я готов выслушать тебя, Салем ибн Дауд, – голос Кира прозвучал ровно, но в нем больше не было царской отстраненности. – О чем ты хочешь мне поведать?
– Прости, что не могу упасть к твоим ногам, о владыка... – едва слышно вымолвил старик, и его иссохшие губы горько дрогнули. – Ты когда-то сделал мне так много бесценных даров, но я... я растерял их все. И молодость, и абсолютную власть, и баснословное богатство.
Старик тяжело, надрывно вздохнул, устремив взгляд куда-то сквозь стену, в далекое прошлое.
– Я думал тогда... в те дни, когда ты одарил меня своей милостью, что стану величайшим и самым мудрым царем на земле. Но судьба посмеялась надо мной. Даже если мое имя и войдет в вековые хроники, то лишь как имя правителя, который не исполнил ничего из того, что так пылко планировал, когда слепо желал власти. Я ведь искренне хотел, чтобы народ мой был богат. Хотел, чтобы они были счастливы...
Салем снова замолчал, сглотнув подступивший к горлу ком. Кассандана, тихо всхлипывая, прижалась щекой к его колену, а старик продолжал говорить, глядя на Кирилла:
– Когда я достиг всего, о чем только может грезить смертный... я отчаянно хотел позвать тебя. Хотел отблагодарить за это могущество. Но ты ушел, не назвав своего имени. И тогда я начал безумствовать – стал возводить колоссальные храмы самым разным, чужим богам, слепо надеясь, что один из этих храмов окажется твоим. Я верил, что ты придешь. Хоть бы на миг, хотя бы тенью явишься посмотреть, какого невероятного величия я достиг благодаря твоему подарку... Но боги, как же жестоко я ошибался. Я был безумно, немыслимо богат. Меня окружали самые прекрасные женщины этого мира, а моя воля была законом для царств. И при всем этом... в какой-то момент... я оказался бесконечно одинок.
Выцветшие глаза Салема наполнились застарелой, невысказанной болью.
– Именно тогда, среди золота и шелка, я понял твои слова о цене жизни и власти. Я долго, годами взывал к тебе. Я разлюбил всех своих писаных красавиц, я отринул всё золото, мне опротивело всё богатство и полностью пропал интерес ко всему, что так сильно пленяло и пьянило меня в начале пути. Но ты не приходил. И тогда... тогда я просто разыграл свою смерть. Сбежал от собственного величия и уехал сюда, на край земли. Я прятался здесь слишком долго. Прятался от своего народа, от чужих взглядов, от собственных удушливых мыслей. И от того липкого, черного страха, что жил на самом дне моей души: страха от осознания, что я ничего не смог. Я не справился, владыка... Я оказался никудышным, плохим царем.
Старик прерывисто, со свистом выдохнул, и эта многовековая исповедь, казалось, лишила его последних физических сил.
– Мой несчастный народ угнан. Они находятся в позорном, тяжелом рабстве у Вавилона. Великий Храм, который я строил, разрушен и осквернен, – он помолчал, собирая остатки духа, и продолжил совсем тихо: – Смогу ли я, уходя, попросить тебя о последней милости? Если рука твоя, великий царь, однажды дотянется до земель Вавилона... если ты сокрушишь эти стены и найдешь мой томящийся в плену народ – даруй им свободу. Умоляю! Пусть они вернутся домой. И пусть... пусть просто живут, по совести. Строят свои города, возводят храмы, растят достойных потомков и...
Старик умолк. Его взгляд на мгновение потерял фокус, точно подернувшись мутной линзой, и он едва слышно, словно обращаясь к самому себе, прошептал:
– Если боги спустились на землю... кому же мы тогда молимся?!
В следующее мгновение Салем резко вздрогнул, сфокусировал взгляд на Кире и в его глазах мелькнул испуг – он вдруг осознал, что только что произнес вслух страшное, непозволительное богохульство.
– Прости меня, владыка... – торопливо, путаясь в укутывавшем его войлоке, забормотал он. – Голова совсем пустая, не думает, что говорит старый язык...
Кирилл коротким, но властным жестом руки оборвал его оправдания на полуслове. В этой комнате ему меньше всего хотелось играть роль карающего божества.
– Если тебе нужна вера, старик, пусть она останется с тобой, – Кир тяжело нахмурил брови. Он не чувствовал себя богом, не помнил никакого безграничного могущества Кроноса и не мог вообразить власть, способную двигать материки. – Я не помню себя того... прошлого...
Он замолчал, вглядываясь в серые, изрезанные морщинами черты лица Салема. Затем тяжело, шумно вздохнул и продолжил – твердо, чеканя каждое слово:
– Но, если мне будет суждено сокрушить Вавилон и помочь твоему народу – я сделаю это. Клянусь. Ты выполнил свое слово, и я исполню свое.
Кирилл опустил взгляд на Кассандану. Она лежала, уткнувшись лицом в колени учителя, ее плечи больше не вздрагивали – истощенная собственной болью и выплаканными слезами, она затихла, проваливаясь в глухое, тяжелое забытье.
– Я сделаю всё, о чем ты просишь, Салем ибн Дауд. Ты был отцом для моей Кассанданы, и я могу отплатить тебе за это сделав все, что ты просишь.
Старик вдруг заметно оживился. Его сгорбленная спина распрямилась, а на дне выцветших глаз, вопреки подступающей смерти, внезапно заплясал тот самый прежний, лукавый и острый огонек истинного мастера.
– У меня есть последняя... сугубо личная просьба, – старец заговорил быстрее, точно боялся, что угасающий речевой центр тела откажет раньше времени. – Ты когда-то подарил мне этот перстень. Он веками удерживал мою жизнь, даровал власть и помогал развивать мудрость. Сейчас договор выполнен, и я должен вернуть дар. Но... позволишь ли ты мне уйти совершенно особенно? Чтобы не гнить в этом тлеющем, слабом мешке из костей и кожи? Позволь мне переместить мое сознание в птицу.
Старик слабо, но с гордостью кивнул в сторону распахнутого окна, где на фоне ослепительно синего, залитого солнцем неба вольно парил одинокий горный орел.
– Когда я усну... ты просто снимешь кольцо с моего пальца – оно твое и должно вернуться к своему истинному хозяину. А моя душа в то же мгновение унесется ввысь вместе с этой птицей. Чтобы никогда больше не знать старческой немощи, не чувствовать боли изношенного тела... и наконец-то обрести истинную, абсолютную свободу.
Старик с надеждой взглянул на Кира.
Кирилл молча кивнул, всем своим существом принимая неподъёмную тяжесть этой секунды.
– Кассандана... и ты, мой повелитель. Я прошу вас об одном: упокойте моё земное тело по обычаям моих предков – в тёмной, сухой пещере, – Салем выдохнул эти слова едва слышно. – Я давно присмотрел это местечко в скалистом ущелье, совсем недалеко отсюда. Если позволишь мне коснуться твоей руки... – его скрюченные, дрожащие пальцы медленно потянулись к Киру, – я покажу тебе, где его искать.
Кирилл, ещё не до конца понимая, что именно задумал старец, беззвучно протянул ему свою широкую ладонь.
Стоило их коже соприкоснуться, как реальность комнаты дрогнула. Перед внутренним взором Кирилла яркой вспышкой возникли незнакомые горные хребты. Сознание, ведомое чужой волей, с головокружительной скоростью понеслось прочь от цветущего оазиса, вверх по каменистому дну высохшего русла, рвануло за высокий, острый скальный уступ и резко замерло перед чернеющим, бездонным зевом глубокого грота. Осязаемый, пахнущий вековой сыростью образ промелькнул перед глазами за долю секунды – и исчез, едва старик обессиленно отнял свои пальцы. Навигатор кольца сработал безупречно, создавая точную объемную картину в памяти Кирилла.
– Хорошо-о, – глухо, растягивая слова, отозвался Кирилл; на его лбу выступила едва заметная испарина. – Если тебе более нечего сказать мне... я могу уйти. Оставлю вас с Кассанданой наедине, чтобы вы могли... – нужные слова застряли в пересохшем горле, – провести ещё немного времени вместе.
Старик слабо, согласно кивнул, вновь прикрывая веки. Кирилл поднялся с тяжелого табурета, на секунду крепко, ободряюще сжал холодные пальцы Кассанданы и тихо прошептал ей на самое ухо:
– Позовешь меня. Я буду внизу, во дворе.
Он развернулся и размашистым, быстрым шагом пересёк комнату, стремясь как можно скорее покинуть это удушливое пространство чужого прощания. Тяжелая дверь закрылась за его спиной, и Кирилл остался один в пустом коридоре обсерватории.
Мысли сумбурной, колючей лавиной путались в его голове, пока он спускался по каменным ступеням на свежий воздух. «Чего я ждал от этого умирающего старика? – зло и горько думал он, шагая по залитому солнцем двору. – Что он с порога откроет мне великую тайну бытия? Что он в деталях поведает, кто я такой на самом деле и по какой причине забыл своё грандиозное прошлое? Наивный дурак...»
Инженерная логика Кирилла безжалостно препарировала его собственные иллюзии. Даже теперешний он – обычный человек из двадцать первого века, обжегшийся на предательствах, – ни за что не стал бы откровенничать с первым встречным. А Кронос, которым он когда-то являлся... кто знает, каким он был? Одно Кирилл понимал теперь предельно четко: Кронос был Богом. А значит – существом бесконечно далеким от этих «человечков-муравьев», копошащихся у подножия его разбитого трона. Станут ли боги отчитываться перед своими творениями?
Последняя робкая надежда на легкие ответы медленно, мучительно гасла в его мозгу, оставляя после себя лишь выжженное пепелище, чувство странной, леденящей пустоты и глухой безнадежности. Он был заперт в этой эпохе. Один на один со своим неведомым прошлым.
Прошло около получаса. Солнце в оазисе стояло в самом зените, нещадно заливая двор ярким, слепящим светом, когда тяжелая деревянная дверь обсерватории тихо скрипнула. Из полумрака дома вышла Кассандана. Её лицо было бледным, осунувшимся от пролитых слёз, а глаза казались огромными и темными.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
