Тени империй
Пролог. Каир, февраль 2023 года.
Пролог. Каир, февраль 2023 года
«Верный свидетель не лжёт, а свидетель ложный наговорит много лжи». Мишлей¹ 14:5
«Вернулся из Мекки. Дела с домом Хадиджи бинт Хувайлид завершены, расчёт полный. В Вади аль-Хаса потерял пятерых из охраны и троих погонщиков. Доколе, Господи. Отомсти за кровь рабов твоих».
Телефон задрожал на столе. Курсор мигал в конце почти дописанной главы диссертации о средневековых подделках. Рядом остывал кушари, остро пахнущий специями, и дымилась кружка кофе.
Мохамед не хотел отвечать, но его научный руководитель обычно не звонил без веского повода. Он помедлил и взял трубку.
Доктор Фарид Аббас говорил быстро. Его голос, обычно размеренный и даже ленивый, теперь срывался, проглатывая окончания. Первые секунды Мохамед еле сдерживал раздражение, не разбирая ни слова, но, услышав «Бен-Эзра» и «находка», сделал глоток кофе и вышел.
На улице его сразу накрыл привычный шум Каира. Машины стояли плотным потоком, между ними протискивались мотоциклы. Один водитель громко ругался, давя на клаксон, когда его подрезал старый микроавтобус.
Поймав такси, Мохамед откинулся на сиденье. Они пробирались к Старому городу почти час, и всю дорогу он пытался понять, что нового могли найти в синагоге Бен-Эзры, генизу² которой больше ста лет назад разобрали и развезли по архивам и коллекциям.
Во дворе Бен-Эзры рабочие переносили материалы, у стен стояли леса. Инспектор Высшего совета по древностям, встретив Мохамеда у входа, мельком проверил удостоверение, вернул его и пошёл вперёд, щёлкая колпачком ручки.
— Мы запрашивали специалиста по еврейским рукописям из Дар аль-Кутуб. Доктор Фарид Аббас сказал, что вы сможете сделать первичный осмотр.
В синагоге пахло сыростью и свежей штукатуркой. Низкое февральское солнце пробивалось сквозь решётки окон и подсвечивало мелкую пыль. Вдоль южной стены на полу лежали свёрнутые защитные плёнки. Реставрацию начали в прошлом году и торопились закончить к осени.
Прораб, пожилой седоусый копт, курил украдкой в дальнем углу. Увидев гостей, бросил окурок и повёл их к стене, в которой зияла тёмная ниша. Рядом на корточках сидели рабочие.
— Понимаете, мы сбивали старую штукатурку. — Прораб постучал костяшками по кладке. — А под ней кирпичи, сложенные без раствора. Хотели переложить, а там, за ними, вот это.
Инспектор достал фотоаппарат и начал фотографировать нишу.
Опустившись на колено, Мохамед заглянул в нишу. Вспышки выхватывали прямоугольный предмет, обёрнутый в истлевшую ткань. Местами она разошлась, обнажив кожу в сетке мелких трещин.
Он поднялся и стал отряхиваться, но белая пыль не сходила.
— Похоже на футляр для документов. Сейчас точнее датировать невозможно. Здесь вскрывать нельзя. Желательно как можно скорее переместить это в хранилище с контролируемым микроклиматом.
Прораб переминался рядом.
— Когда мы сможем продолжить?
Вместо ответа инспектор сделал ещё несколько кадров, достал из папки бланк и обратился к Мохамеду.
— С находкой дальше вы будете разбираться?
Оторвав взгляд от разобранной кладки, Мохамед кивнул и вывел на бланке осмотра свою фамилию и дату. Ниже поставили подписи прораб и рабочие как свидетели. Инспектор убрал бланк в папку.
— Оригинал сегодня опечатают и перевезут в Дар аль-Кутуб. Вас уведомят о допуске.
Уведомление пришло через неделю, а заключение экспертизы ещё через два с половиной месяца, и Мохамеда вызвали.
Комната для работы с манускриптами была тесной. Окна закрывали решётки. Мохамед развернул бумаги, просмотрел таблицы и остановился на итоговых строках.
Кожа футляра укладывалась в промежуток от девятьсот восьмидесятого до тысяча сто пятого года. Пергамент внутри оказался значительно старше, от пятьсот восьмидесятого до шестьсот шестидесятого года.
Хранительница принесла климатический бокс. Надев перчатки, Мохамед аккуратно вынул футляр, на крышке которого были выдавлены буквы נ״נ. Инициалы совпадали с именем Нахрая бен Ниссима, купца и учёного, чьи документы находили в генизе этой же синагоги. Он отложил его в сторону и несколько секунд смотрел на лампу.
Отдельно в боксе лежала толстая стопка пергаментных листов. Верхний лист, исписанный тростниковым пером, лёг под лампу.
Тексты XI века для него не были проблемой, но здесь он спотыкался на каждом слове. За день, продираясь сквозь архаичные арамейские обороты и торговые термины без огласовок, просидев со словарём до самого закрытия, он одолел лишь одну страницу.
После основной работы эта комната, теперь ждала его ежедневно. Он отдавал хранительнице пропуск, получал бокс и садился под лампу.
Среди долговых расписок на арамейском, где под каждой стояли имена свидетелей и обязательное «шарир ве-каям»³, шли записи с ценами на товары и описания маршрутов от Йемена до Дамаска, написанные на иврите.
Очередной лист оказался дневниковой записью от имени Нехемии бен Хушиэля, купца из Тверии, датированной нисаном⁴ девятьсот шестнадцатого года по миньяну штарот⁵, что давало весну шестьсот пятого года. Мохамед перечитал строку. Так звали героя еврейского апокалипсиса, вождя, которого через девять лет поставят во главе Иерусалима и там же убьют. Он вернулся к тексту и через несколько строк наткнулся на имя Хадиджи бинт Хувайлид, первой жены Пророка. Палец прошёл по буквам.
— Мир ей, — прошептал он.
Купец из Тверии, ведущий расчёт с домом Хадиджи, был либо выдумкой, либо дырой во всём, что он знал о седьмом веке.
Мохамед прошёлся по комнате, сдёргивая с себя перчатки.
Это был не «Йосиппон»⁶, давно известный исследователям, а новый, никем ещё не описанный материал.
Он улыбнулся и начал дословно записывать перевод, но на середине бросил ручку и позвонил своему руководителю. В ответ на рассказ в трубке долго молчали, а потом попросили приехать завтра утром.
Хранительница пришла напомнить ему про скорое закрытие. Мохамед собрал переводы и сдал бокс.
В кабинете Фарида Аббаса пахло крепким чаем, который тот заваривал прямо в стакане.
— Садись, — прозвучало вместо приветствия.
Переводы руководитель читал, несколько раз возвращаясь к началу и подчёркивая отдельные слова огрызком карандаша.
Мохамед опустился на край стула.
— Этот материал отлично подходит к моей теме.
Доктор Аббас поднял брови. Но вставить слово ему не дали.
— Смотрите, ни один еврейский источник не связывает Нехемию с Меккой. Ни один ранний источник не связывает Хадиджу с евреем из Тверии. Два имени, которые просто не могут стоять рядом.
Доктор Аббас покивал.
— Согласен. Это не простое совпадение. Автор хорошо знал обе традиции и понимал, что делает. — Он постучал ногтем по стеклу, и чаинки поднялись со дна. — А ты знаешь, что год назад на кладбище в Басатине рабочие наткнулись на генизу. Приехали люди из Высшего совета и два дня вывозили мешки. Американский сенатор писал потом жалобы. Сейчас никому не известно, где они находятся.
— Так там было кладбище. А здесь синагога.
— А здесь пожилой копт сбивал штукатурку при свидетелях, вызвал инспектора, и тот взял с тебя подпись. Правда, благодаря этому у тебя есть новый материал для диссертации. Кстати, ты помнишь, чем кончил Наср Хамид Абу Зейд?
Стакан с чаем стоял между ними. Чаинки медленно оседали на дно.
— Его, кажется, развели с женой. — За спиной доктора Аббаса, на стене, змеилась трещина. — Но здесь ведь просто средневековая фальшивка.
— Да, после суда их развели. Иск подали люди, которые его в глаза не видели. — Доктор Аббас допил чай. — Блестящий был филолог, решил, что истина важнее карьеры. Истина, может, и важнее. Только если ты хочешь защититься в этом университете, в этой стране, тебе нужно доказать именно позднюю мистификацию.
К чему этот разговор, Мохамед не понимал.
— Так я и собираюсь это доказать.
— Ну и прекрасно.
Аббас собрал листы.
— Тогда вот что. Тебе теперь нужен эксперт по еврейской палеографии. Поедешь в Принстон, к профессору Дэвиду Розенбергу. Я вчера написал ему.
— Зачем? — Мохамед подался вперёд. — Подделку я докажу и сам, никуда не уезжая.
— Тебе нужно разобрать весь текст, до конца. Розенберг занимается генизой всю жизнь и поможет поймать автора на ошибках. — Он открыл ящик стола и достал заполненный бланк. — Я оформляю приказ о совместном руководстве. Визу сделаем быстро, по программе обмена. Бумаги на визу выпишет Принстон, платить за тебя будет Дар аль-Кутуб, и продлевать тебя там будут только с моим письмом.
Мохамед подумал, что сказал бы дед, и не стал возражать. В коридоре он дошёл до лестницы и взялся за перила.
Почему руководитель написал Розенбергу ещё вчера?
________________________________________
¹ Мишлей (Притчи Соломоновы), книга Танаха, еврейской Библии.
² Генизой называют хранилище при синагоге, куда складывали вышедшие из употребления тексты на иврите. Уничтожать такие тексты запрещено, в них может стоять имя Бога.
³ «Шарир ве-каям» (арам. «действительно и подтверждено»), обязательная заверительная формула в еврейских юридических документах, ставившаяся после подписей свидетелей.
⁴ Нисан, первый месяц весенне-летнего полугодия еврейского календаря, приходится на март и апрель.
⁵ Миньян штарот («эра документов»), летосчисление от начала правления Селевка Никатора (312/311 г. до н.э.), использовавшееся в еврейских документах Ближнего Востока вплоть до позднего Средневековья.
⁶ «Йосиппон», еврейская хроника, составленная в X веке в южной Италии. Столетиями её читали как утраченное сочинение Иосифа Флавия.
Глава 1: Возвращение в Тверию, месяц нисан (март-апрель), 605 год от Р.Х.
Глава 1. Возвращение в Тверию, месяц нисан, 605 год от Р.Х., Принстон, сентябрь 2023 года
«— Велика овца, уцелевшая среди семидесяти волков.
— Велик пастырь, который спасает её и сокрушает волков вокруг.»
Эстер Рабба 10:11
Семьдесят верблюдов перегородили вход в кардо¹. Караван замыкали лошади, устало цокавшие копытами под пустыми сёдлами.
Стражник с помрачневшим лицом шагнул навстречу.
— Нехемия? Что случилось?
— В Вади аль-Хаса нарвались на большую банду. — Нехемия, охнув, спешился, разминая затёкшие ноги. — У меня девять человек убитыми.
Тот покачал головой.
— Сочувствую. Твой караван, это третий за месяц. Наместник в Скифополе будет в ярости.
Нехемия, попрощавшись с ним, повёл караван дальше. Горбы задевали навесы и свисавшие с краёв портиков ткани. Торговцы ругались и торопливо убирали товар.
На улице Ткачей женщина с кувшином на бедре разглядывала верховых. Она перевела взгляд в конец каравана, на пустые сёдла. Кувшин ударился о мостовую и лопнул, осколки разлетелись под ноги верблюдам.
Сняв с седла свёрток, Нехемия развернул холст и протянул пояс с ножом.
— Йосеф дрался храбро.
Она прижала пояс к груди, пальцы нащупали пряжку и сжали.
— Где ты похоронил моего сына?
— В Цоаре. Наше кладбище там за посёлком, у самой дороги. Его обмыли и положили в землю до заката.
Мать Йосефа опустилась на мостовую, не выпуская пояса. Нехемия постоял рядом, затем отвернулся и негромко позвал начальника охраны.
— Марк, заплати всем.
Десять дней назад караван спускался в ущелье Вади аль-Хаса. Каменные стены сходились всё теснее и глотали звуки шагов. По дну бежал ручей. Верблюды, вытягивая морды к воде, замедляли и без того небыстрый шаг.
Они везли в мешках перец из Малабара, ладан из Хадрамаута, мирру из Сабы.
В Тверии эти товары стоили втрое дороже, чем в Аравии. Остальное, полагал Нехемия, дело книжников.
Первая стрела со свистом ударила сверху, пробив мешок с перцем. Чёрные зёрна сухо застучали по песку. Под ноги верблюдам сыпалось целое состояние.
— Стоять, караван к скалам! — закричал Нехемия.
За спиной ревели верблюды и ржали лошади. С уступов ущелья спускались нападавшие.
Молодой верблюд, купленный у кочевников рядом с Петрой, испугался и вырвался из рук погонщиков. Часть разбойников бросилась за ним.
Пригнувшись, Нехемия соскочил с коня.
Рослый разбойник поймал верблюда за повод и тянул влево, в боковой распадок.
Вытащив меч, Нехемия бросился спасать товар.
Марк и Йосеф преградили путь разбойникам к остальному каравану.
Дорогу заступил спрыгнувший со скалы молодой разбойник с раскрасневшимся лицом. Копьё метило в грудь Нехемии. Он ушёл в сторону, песок взметнулся под сандалиями. Остриё только чиркнуло по кольчуге, и разбойник сам налетел на меч.
Рослый отпустил верблюда. Под его короткими ударами мечом, Нехемия отступал, пока не упёрся спиной в скалу и не достал разбойника ударом в бедро. Добил упавшего.
Подбежавшие на помощь погонщики потащили животное обратно к каравану.
— Йосеф! — донёсся крик Марка.
Нехемия обернулся и рванулся на помощь.
Марка оттеснили от Йосефа, и парень отбивался один, в потемневшей рубахе. Меч начал гулять в его руке, и он пропустил удар. Копьё вошло в бок, из горла вырвался булькающий звук, побелевшие пальцы схватились за древко. Йосеф рухнул на колени.
Нехемия опоздал. Успел только вонзить клинок в горло убийце. Хрящи поддались с влажным хрустом.
— Они отходят! — голос Марка пробился сквозь шум боя.
Пальцы Йосефа скребли по песку в поисках выпавшего меча, его губы беззвучно шевелились.
Одиннадцать разбойников лежали на песке мёртвыми. Уцелевшие карабкались по склону, унося своих раненых.
Скоро только стоны да тяжёлый запах крови, смешанный с духом рассыпанного перца, напоминали о бое.
— Воды... — простонал Йосеф.
Нехемия поднёс флягу к его губам.
— Хозяин...
Нехемия склонился ближе.
— Матери скажите...
— Скажу, что ты дрался как герой.
Йосеф попытался улыбнуться, изо рта толчками пошла розовая пена, он смотрел в небо, пока не перестал моргать. Его лицо бледнело на глазах.
Нехемия закрыл ему глаза. Веки ещё хранили тепло. Через несколько мгновений, подержав ладонь на лбу юноши, он поднялся.
Подошёл Марк.
— Девять наших. Пятеро охранников, трое погонщиков, твой ученик… — Провёл рукой по лицу, стирая засохшую кровь. — Один мешок перца высыпался. Верблюдов всех отбили. — Марк зло сплюнул на песок.
Через два часа управились, своих мёртвых завернули в холстину и погрузили на верблюдов. Убитых разбойников перетащили к краю дороги и забросали камнями.
— Домой не довезём. — Марк затянул последний узел.
— В Цоаре есть еврейское кладбище. — Нехемия прищурился на низкое солнце. — Хоронить будем там, должны успеть до заката.
У самого поворота оглянулся.
Точка за точкой на выцветшем небе появлялись птицы. Они спускались всё ниже, сужая круги.
— Всегда прилетают вовремя. — Марк поравнялся с Нехемией.
— Или ждут, — откликнулся купец. — У Иова сказано, где убитые, там и они. Нешарим. Господь нёс нас на их крыльях из Египта, теперь они кружат над мёртвыми.
Марк покосился на него.
— Твой Иов, может, и прав.
В низине у Солёного моря стояла жара. Воздух дрожал над белой коркой у берега. Городок Цоар кормился этой солью, финиками и паломниками, что шли к пещере Лота.
Евреи хоронили своих на склоне за посёлком, у дороги. Староста общины замахал руками, услышав о плате за землю. Обмывать взялись местные, могилы копали сами. Работая заступом наравне с погонщиками, Нехемия считал удары. К концу работы черенок стал скользким от крови.
Каменотёс попросил заплатить вперёд за плиты и за резьбу. Нехемия отсчитал без торга и напомнил покрасить буквы охрой. Пояс и нож Йосефа он завернул в холст и убрал в седельную суму.
Из Цоара дорога уходила вверх, на моавское плато, и пока караван не выбрался на край нагорья, Солёное море долго виднелось внизу.
На третий день у двоих охранников загноились раны. Караван встал у источника. Марк промывал раны вином и накладывал чистые повязки, а сухой ветер гнал пыль, и она забивалась в каждый порез.
Дорога шла по плато на север, потом спустилась к Иордану. Перейдя его напротив Иерихона, караван пошёл на Скифополь. Последние дни слились в один долгий переход. Ночами, стоило закрыть глаза, Нехемия снова оказывался в ущелье. И каждый раз бежал спасать товар.
У входа в дом поджидал управляющий.
— Хозяин, столько потерь!
Нехемия, поручив ему позаботиться о коне, направился в купальню. До Шаббата оставалось несколько часов. В бронзовом зеркале отразилось усталое лицо. От виска до брови тонкой линией шёл новый шрам. Бурая грязь забилась под ногти, присохла к телу. Он начал тереть кожу пемзой с таким остервенением, что она покраснела и заныла, но остановиться не мог. Горячая вода жгла порезы. Вылив из таза порозовевшую воду, налил чистую и принялся оттирать грязь натром и боритом, пока от щёлочи не защипало ссадины. Запах крови въелся и не желал уходить.
Сидя на краю купальни, он разглядывал следы от содранных мозолей, на указательном пальце темнело несмываемое чернильное пятно. Вспомнились слова о том, что убивший одного человека уничтожил целый мир.
Он посидел ещё немного, глядя на остывающую воду. Потом встал, надел чистую рубаху. Она пахла ладаном. В голове само собой всплыла его цена на рынке. Нехемия застегнул пояс и вышел.
Дела не ждали, пришлось подняться и идти в контору считать. Там, упав на стул, он прижал ладони к прохладному дереву стола.
Вошёл Марк и, водя стилусом по восковой табличке, зачитал отчёт. Закончив, закрыл табличку.
— Семьям заплатил. Мать Йосефа деньги брать отказывалась, соседки её уговорили.
Нехемия передвинул чернильницу, выравнивая её по краю стола.
— В Антиохию я напишу сам.
Марк не ушёл.
— Наши могут отвезти в понедельник.
— Знаю.
Марк взял табличку под мышку и вышел.
Вздохнув, начал писать. «Ханании бар Шимону, главе общины антиохийской, мир. Сын твой…» Перо остановилось, затем хрустнуло под нажимом, и он швырнул обломки на пол.
Выйдя на улицу, Нехемия потянулся, разминаясь. Вечернее солнце окрасило город в тусклую медь, и длинные тени от колоннады кардо легли поперёк мостовой. Над крышами второй раз протрубил шофар. С прилавков убирали товар, торговцы закрывали деревянные ставни. Из харчевен у пристани тянуло жареной рыбой и дымом масляных светильников. Нехемия свернул в проулок, спускавшийся к озеру. Базальтовые плиты под ногами отдавали дневное тепло, из-за невысоких стен доносились голоса хозяек, готовивших ужин. Вскоре он стучал в ворота самого богатого человека в Галилее.
— Живой! — Биньямин поднялся из-за стола, обнял Нехемию, отстранился, вгляделся в лицо. — У тебя новый шрам. Плохо дело было?
— Хуже некуда. Огромная банда в Вади аль-Хаса, еле отбились.
— Сколько их было?
— Не знаю, не считал. Я потерял девять человек, и среди них Йосефа.
Биньямин достал просмолённый кувшин с кипрским вином и поставил на стол.
— Йосефа бар Ханания? Да будет благословенна его память. Ты написал в Антиохию?
Нехемия отвернулся.
— Ладно. Расскажи тогда, как прошла торговля. Стоило того, чтобы тащиться в такую даль?
— С божьей помощью, отлично. На следующий год только дом Хадиджи заказал полсотни вьюков масла и тканей.
— Кроме тебя, туда никто и не ходит. Опять с Майсарой договаривался? — тихо присвистнул Биньямин.
— Да, с ним. Честный человек, редкость для тех мест.
— Честный араб, — усмехнулся Биньямин. — Ещё скажи, щедрый румиец.
— Прекрати! Не все арабы одинаковы, да и не все румийцы. С ними выгодно торговать. Там ничего не растёт, всё привозное. Куда они денутся без нашего масла?
Биньямин взял со стола монету и задумчиво покрутил её между большим и указательным пальцами.
— Готов вложиться в твой следующий караван. Дам условия, получше, чем у нашего казначея общины.
Оба рассмеялись.
— Спасибо.
В дверях появилась Мирьям, жена Биньямина, посмотрела на руки Нехемии с не отмытыми до конца бурыми следами под ногтями.
— Боже… что произошло?
— Можно я потом расскажу? — попросил он.
— Ты серый, как базальт на улице… Ну хорошо. Хватит вам о делах. Я зажигаю лампы.
В столовой было непривычно тихо. Обычно к шаббатному столу здесь набиралось человек десять. Должники заходили с вином, надеясь отсрочить платёж. Да и заезжие купцы часто оказывались в этом доме. Сегодня были только домашние.
Биньямин произнёс молитву над кубком, отпил и передал по кругу.
Все по очереди полили друг другу на руки из медного кувшина и вытерли их, не говоря ни слова. Биньямин снял с хлебов расшитое покрывало, поднял оба, благословил и только тогда, разломив верхний, раздал по куску всем сидящим.
Мирьям положила Нехемии рыбу и пододвинула ближе блюдо с маслинами.
— Ешь, пока есть рыба. Что теперь просят за неё на рынке, стыдно вслух называть. В прошлом году за эту рыбу просили вдвое меньше.
Биньямин взял кусок рыбы тремя пальцами, попробовал.
— Рыба у тебя чудо! — Облизнул пальцы и подмигнул жене.
— Льстец, — улыбнулась Мирьям, доливая вина. — Просто свежая из утреннего улова.
Нехемия отломил кусок хлеба и уронил его на стол.
— Что с тобой? — Биньямин наклонился к нему.
— Ничего. — Нехемия поднял хлеб. — Вымотался.
Поймал себя на том, что сжимает нож как меч. Разжал пальцы. Нож звякнул о тарелку.
— Давайте лучше споём! — поспешно предложил Биньямин.
Нехемия встал, покачнувшись.
— Простите. Мне нужно на воздух.
Он вышел на террасу и стал смотреть на ночное озеро. В ушах звенел металл.
Когда трапеза завершилась, Биньямин присоединился к нему с кувшином вина. С Кинерета тянуло прохладой.
Нехемия обернулся.
— Что слышно о большой войне? Прошлым летом парсы взяли Дару. А в Аравии говорят, что они теперь укрепляются в Месопотамии.
Биньямин разлил по кубкам.
— Так и есть, румийцы стягивают силы к границе. Но, Фока без денег, и с армией, которая ему не простила кровь Маврикия. А у Хосрова есть деньги и преданная армия.
Биньямин помолчал.
— Если сложить одно с другим, то год, два, и заполыхает везде. И вот ещё что говорят. Парсы возят с собой сына Маврикия.
— Сыновей Маврикия ведь зарезали?
Биньямин отпил вина.
— Говорят, старшего успели спрятать. Правда это или нет, неважно. Важно, что теперь Хосров идёт мстить. Что там, у наших в Ясрибе?
— Оружейные мастерские и финиковые рощи они контролируют по-прежнему. Молодёжь учит Тору, но в быту всё больше переходят на арабский.
— Хорошо, что хоть традиции хранят.
— Надолго ли. — Нехемия облокотился на перила террасы. — Арабы в Ясрибе постоянно между собой грызутся. Евреи пытаются лавировать, то одних поддерживают, то других. У них опасная игра.
— У нас тут не лучше. — Биньямин повернулся к озеру и тяжело опустился на скамью. — На прошлой неделе диакон на площади кричал, что на нас кровь их распятого бога. Мы им и подати должны, и вечно виноваты.
Он повертел пустой кубок и поставил его рядом с собой.
— Что будет завтра?
— Завтра мы будем вспоминать наших людей. — Нехемия выпрямился.
— Прости. Не сдержался.
Вскоре домашние разошлись по комнатам, и Нехемия тоже поднялся.
У ворот Биньямин обнял его.
— Будь осторожнее. В следующий раз можешь не отбиться.
Свет лампы на стене выхватил осунувшееся лицо Нехемии.
— А что делать? Такова наша жизнь, вечный риск ради прибыли.
— И ради тех, кто от нас зависит. — Биньямин кивнул на окна дома.
— И ради них тоже.
— Ты ведёшь счёт каждому тюку в караване. — Биньямин понизил голос. — А кто сосчитает наших погибших?
— На то есть книжники, они любят вести записи. Моё дело товар, твоё деньги.
— Прошу, записывай, пока помнишь.
Нехемия потёр палец с чернильным пятном и рассмеялся.
— Из меня писец, как из тебя погонщик.
У поворота он оглянулся, Биньямин стоял в воротах. Свет лампы за его спиной делал лицо невидимым. Нехемия не мог сказать, смотрит ли тот на него. Биньямин, тряхнув головой, скрылся за дверью.
Принстон, сентябрь 2023 года
Дождь шёл вторые сутки и прибил к дорожкам первые сорванные листья. Губернатор объявил чрезвычайное положение с трёх часов дня. Конторы в Трентоне распустили в три. Но университет работал. Последнюю милю Мохамед прошёл пешком, мимо McCosh Courtyard, к Jones Hall. Двор был пуст, вода переливалась через край водостоков и задерживалась у дорожек.
Профессор Розенберг, невысокий, седобородый, в мятом вельветовом пиджаке, сидел за столом, перегороженным баррикадой из книг. Книги в кабинете были всюду, включая подоконник. Дубовые панели стен за его спиной казались продолжением книжных корешков.
На каминной полке стояла чашка с надписью «I ♥ Dead Languages».
Он поднял голову, когда Мохамед вошёл, и раздражённо швырнул через стол сложенную газету.
— Вы видели это? — Розенберг ткнул пальцем в первую полосу. — В Каире отчитались об окончании реставрации Бен-Эзры. Вёл работы Высший совет по древностям, на открытие приехал сам премьер-министр. И... — профессор усмехнулся, — туда не пригласили ни одного еврея.
Уши Мохамеда покраснели.
— Ладно, садитесь. — Розенберг указал на кресло и потянулся за очками. — Фарид писал мне, вам нужен консультант-гебраист. Я рад, что вы до меня добрались. Давайте посмотрим, что тут у вас.
Мохамед достал из сумки тяжёлую папку с мультиспектральными снимками всех листов и переводами тех, до которых сам успел дойти. Оригинал остался в Каире, в климатической камере. На ковре у его кресла появились два тёмных пятна. Он подвинул ноги так, чтобы их не было видно.
Розенберг забрал папку и, открыв, взял первый лист. Достал лупу из верхнего ящика стола и, склонившись, повёл ею вдоль строк. В тишине Мохамед слышал, как скребёт по бумаге красный карандаш, делая пометки на полях, и поскрипывает кресло, когда профессор наклонялся к лампе. По коридору прошли, звякнув ключами.
То, над чем Мохамед бился со словарём, Розенберг переводил с листа, строку за строкой, не останавливаясь.
— «Вернулся из Мекки. Дела с домом Хадиджи бинт Хувайлид завершены, расчёт полный. В Вади аль-Хаса потерял пятерых из охраны, троих погонщиков и ученика моего Йосефа. Доколе, Господи. Отомсти за кровь рабов твоих».
— Тяжело было переводить? — Розенберг оторвался от чтения.
— Ну да. Я работаю и с еврейскими рукописями в Дар аль-Кутуб, но в основном с десятым и одиннадцатым веком. А здесь очень архаичный язык.
— Ну что же. — Розенберг вынул из папки и разложил рядом снимки из разных мест рукописи. — Смотрите, что бросается в глаза. На первых записях почерк уверенный, а на последних буквы наползают одна на другую. Последние записи явно писал старик, между ними, наверняка, прошло много лет. Жаль, что это только копии.
— Простите, но мне нужны доказательства, а не ощущения.
— Ваш руководитель дал вам правильную задачу. — Розенберг отложил лупу. — Но с чем вы собираетесь сравнивать почерк? Нам будет непросто сравнить этот документ с текстами седьмого века.
— Почему?
— Не с чем сравнить. От поздней античности у нас довольно много артефактов. В Цоаре, под Мёртвым морем, найдено больше семидесяти надгробий, и они почти все с датами, но они кончаются в шестом веке. На мозаике в Рехове есть около двадцати девяти строк. Есть чаши из Вавилонии, их вообще тысячи. — Он выровнял края стопки. — Только это камень, смальта и глина.
— То есть образцов рукописного текста седьмого века нет вовсе.
— Ни одной строки. Между Кумраном и первыми масоретскими кодексами конца девятого века лежат столетия, из которых у нас нет ни одной датированной книги. Древнейшая, это Каирский кодекс Пророков, восемьсот девяносто пятого года. Впрочем, и его датировку оспаривают.
— Тогда однозначно доказать датировку этого текста вы не сможете?
— Не совсем. — Розенберг снова взял лупу. — Если это написали в одиннадцатом веке, то это проверяемо, для сравнения у нас сотни документов. Так что, я предлагаю проверять не только буквы. Главное проверить обстоятельства и факты. Взять Нехемию бен Хушиэля, Вы считаете, что он мифический, персонаж из книги «Сефер Зерубавель». Автор взял известное имя, добавил бытовые детали, и получился правдоподобный свидетель эпохи. Очень хорошее предположение.
— Да. — Мохамед опёрся на подлокотник кресла. — Автор наверняка был образован и знал, откуда брать материал.
— А откуда пергамент седьмого века? — Розенберг потёр между пальцами верхний снимок.
— Мог найти в скриптории, — предположил Мохамед. — Нахрай был богатый купец и учёный. Его денег вполне могло хватить для скупки старого пергамента.
— Вы так сразу уверены, что автор Нахрай? И он нашёл столько чистых листов старинного пергамента?
— В египетском климате могло сохраниться много материала, особенно если помещение было сухим и закрытым. Углерод дал экспертам возраст пергамента, а не чернил. Промежуток получился от пятьсот восьмидесятого до шестьсот шестидесятого года. А текст на нём могли написать когда угодно, и по датировке кожи этого не узнать. А на футляре выдавлено нун-нун. Наверняка, это инициалы Нахрая бен Ниссима.
Розенберг полез в карман пиджака, достал леденец и долго разворачивал обёртку.
— Возможно, Нахрай был просто хранителем. — Он бросил обёртку на стол. — А взяли бы пробу самих чернил, и спорить не о чем. Этот метод уже опробовали во Флоренции. Правда только один раз, на папирусах.
— Разумеется! — Мохамед подвинул к себе папку. — Но соскоблить пришлось бы целиком строку, минимум. К тому же проба имеет смысл только для сажевых чернил. А состав их неизвестен.
— Почему? Состав я знаю и без лаборатории. У вас же тут есть и инфракрасные фотографии. — Он перебрал их, вытянул одну и придвинул к лампе. — Смотрите, здесь письмо осталось чёрным, а железистые чернила побледнели бы. Значит, они сажевые.
— И что это даёт?
— Само по себе, конечно, ничего. Такими писали и в седьмом веке, и в одиннадцатом.
— Розенберг отодвинул листы к краю стола. — Но в саже есть свой углерод. Когда-нибудь можно будет датировать не только кожу, но и текст.
Розенберг вернулся к фотографиям и дальше читал, изредка сверяясь с конспектом.
— Как интересно. — Розенберг нашёл в стопке страницу конспекта к первой записи. — Вы пишете, что «Упоминание ученика Йосефа служит созданию правдоподобия». Знаете, что объединяет все подделки, которые я видел? Они слишком идеальны. Автор мистификации хочет произвести впечатление и поэтому старается сделать всё безошибочно. А вот настоящие документы всегда немного странные. В них есть то, что не нужно для создания правдоподобия. — Он опустил лист и разгладил загнувшийся угол. — Мёртвый ученик, погибший в вади. Зачем он сочинителю? Но если купец действительно вёл записи, ученик попал туда по одной причине. Он был. Реальный человек, погибший в реальном набеге.
Розенберг снял очки и потёр переносицу. — Знаете, что странно? В подделках всегда убивают красиво. А здесь мальчишка умер, хрипя, и прося воды. Так не сочиняют, а помнят.
Мохамед думал о разговоре в каирском кабинете.
— Что вы предлагаете? — спросил он.
Розенберг подошёл к окну.
— Я предлагаю сделать то, что возможно. Если это подлинный дневник, могут найтись подтверждения. Для начала проверим все упомянутые в тексте факты. Если это мистификация, автор мог допустить ошибки. — Он встретил взгляд Мохамеда. — Вопрос только в том, что вы будете делать, если окажется, что их нет.
За стеной, в коридоре, зашумели студенты. Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула девушка. На ней был промокший плащ, в руках она держала толстую папку.
— Профессор Розенберг, извините, у меня записано на четыре, — сказала она.
Розенберг приподнялся.
— Да, Эмили, заходите. Мы как раз заканчиваем. — Розенберг повернулся к Мохамеду. — Эмили Вэнс, докторантка. Занимается торговлей в Хиджазе. Вам определенно стоит поговорить.
Эмили слабо улыбнулась Мохамеду. Он молча кивнул, собираясь. Дверь закрылась, и стало слышно, как Розенберг начинал спорить с ней о пошлинах Газы.
Мохамед вышел на улицу, где дождь продолжал бить по дорожкам, смывая листья. В голове крутился вопрос Розенберга, что он будет делать, если находка окажется подлинной?
¹ Кардо. Главная улица римского города, идущая с севера на юг, обычно с колоннадой и лавками по сторонам.
Глава 2: Гость из Дамаска, Тверия, 609 год от Р.Х.
Глава 2. Гость из Дамаска, Тверия, 609 год от Р.Х.
«Если не я за себя, то кто за меня? Но если я только за себя, зачем я? И если не сейчас, то когда?» — Авот 1:14
Во дворе загрохотало и сразу закричали.
— Господин! — В комнату вбежал запыхавшийся слуга. — Ваш агент из Дамаска приехал! Верхом! Слезал с лошади и упал, теперь встать не может!
Нехемия перестал проверять записи с ценами на шерсть и отложил её образцы.
Тиран был его самым надёжным человеком в Дамаске. Осенью он закупал аравийские специи для румийских рынков, весной привозил деньги и новые заказы.
Обычно он приезжал в крытой повозке с двумя охранниками. Тиран любил повторять, что торговец в седле не торговец, а посыльный.
Слуги внесли его на руках. Губы потрескались до крови, одежда пропиталась потом, на лбу подсыхала свежая ссадина.
— Воды… Два дня в пути, я менял лошадей, где давали... — он попытался сесть прямо, застонал, схватился за поясницу. Пот катился по его лицу, оставляя чистые дорожки на смуглой коже. — Скакал без остановок... как только узнал...
— Что тебя заставило сесть в седло? Война дошла до Дамаска? — Нехемия осёкся. Тиран не проскакал бы два дня только из-за слухов.
Он жестом отослал слуг, и когда дверь закрылась, слышалось только хриплое дыхание гостя.
Тиран взглянул на дверь.
— Нет... у нас беда... большая беда... — Он комкал край плаща. — В Антиохии готовится восстание! Но это ловушка, слышите? — Он схватил Нехемию за руку. — Ловушка!
— Ты о чём?
— Ходят слухи, что будут принудительно крестить. Люди озлоблены все, и евреи и армяне. — Облизал пересохшие губы. — На базаре говорят, все должны стать одной веры. Купцы сворачивают дела и вывозят семьи.
— Эти слухи ходили всегда. — Нехемия налил Тирану воды. Тот стал жадно пить, проливая на бороду.
Тиран покосился на дверь.
— У меня друг в канцелярии комита Востока. Писец, армянин, он видел документы. Слухи распускают по приказу комита. Никакого крещения не будет, им нужен только повод. Прольётся кровь, и это назовут мятежом.
— Ты только из-за этого приехал? Продолжай!
Тиран попытался взять кувшин с водой, но его трясло так сильно, что Нехемия сам налил ему. Тот сделал несколько глотков, прежде чем ответить.
— Есть одно… — Он повернулся, ища, как лечь, и застыл от боли. От его одежды несло конским потом.
— Та партия специй и благовоний... я продал её с рассрочкой.
— Что?! — Нехемия резко выпрямился. — Ты дал рассрочку без моего разрешения?
— Глава еврейской общины Антиохии предложил хорошую цену. С оплатой до осенних караванов. Вы сами говорили, что его слово как золото, что мы должны давать ему лучшие условия...
Нехемия не хотел объяснять, почему посылал в Антиохию Тирана.
— По какой цене?
Тиран на мгновение замялся.
— На пятую часть выше обычной, — вытер губы рукавом, сам того не заметив. — На целую пятую часть!
— И ты не сообщал мне об этом?
— Собирался сказать, когда привезу деньги, — армянин теребил плащ.
— Когда привезёшь? — переспросил Нехемия. — Значит, я бы увидел итоговую сумму и не разобрался в деталях?
— Нет, нет, я просто... — Тиран заторопился. — Я хотел как лучше. Пятая часть сверху, это же хорошие деньги! Я думал, вы будете довольны.
— И теперь?
Тиран вздрогнул, морщась при каждом движении.
— ... если начнётся резня, мы не получим ничего.
Тиран расстегнул ворот. Его пальцы соскальзывали с застёжки. Когда ткань отошла в сторону, Нехемия отшатнулся. Шрам шёл через всю шею, белый на смуглой коже.
— Это было при погроме, когда мой отец поставил на Бахрама, — голос его стал глухим. — Хосров вернул трон и подавил мятеж. Я получил это, а отца убили вместе с сотнями других.
Он убрал руку от горла и застегнул ворот, потом поводил большим пальцем по краю кувшина, туда и обратно.
— Так всегда это начинается. Я понимаю, что превысил полномочия с этой сделкой. Но старейшина ваш друг, он покупает ваши товары много лет.
Слуга принёс поднос с хлебом, оливками, кувшином с разбавленным вином и мазью для ран. Тиран вцепился в хлеб.
— И что ты от меня хочешь?
— Я не могу сам поехать... — Тиран перестал жевать. — Старейшина мне наверняка откажет. Договор есть договор, срок-то не пришёл. Кто я для него? Всего лишь агент, посредник. Скажет, приходи в срок, и будет в своём праве. Буду настаивать, он поймёт, что я действовал без вашего ведома. Тогда конец моей репутации.
Посмотрел на Нехемию.
— Вам он не откажет. Если попросите, он найдёт способ заплатить раньше. А заодно его предупредите.
Нехемия слушал. Каждый довод Тирана был верным.
Тиран повалился на бок и подпёр себя локтем. На полу рядом валялась его дорожная сумка, из которой выпал армянский молитвенник. Тиран дотянулся до него и засунул обратно.
— Вас знают все общины от Александрии до Дамаска. Евреи вас послушают. А если евреи не восстанут, то и армяне удержатся.
— И когда всё это может случиться?
Тиран отложил хлеб, взял кувшин с вином и налил себе. Отхлебнул и поморщился от боли в спине.
— Писец говорит, что комит ждёт, когда ему дадут повод. Месяц, неделя, если восстание начнётся, то назад дороги не будет.
Нехемия прошёлся по комнате.
— Объясните, что их подталкивают нарочно, — продолжил Тиран. — Парсидский полководец движется на запад, — Тиран поморщился от боли. — Он сейчас в Месопотамии, Эдесса взята. Через год, два, будет у Антиохии...
— При чём тут парсы? — Нехемия нахмурился. — Ты говорил про комита.
— При том, что комит это знает! — Тиран попытался привстать, но с шипением опустился обратно. — Румийцы понимают, что времени нет. Им нужны сейчас конфискации, чтобы оплачивать войну.
— А откуда ты знаешь о планах парсов?
— Все торговцы знают, — он пошевелился, и тут же зашипел от боли. — Купцы в Дамаске только об этом и говорят. Войска движутся, война скоро придёт в Сирию.
Достал из сумки свёрнутый пергамент.
— Вот его расписка. Смотрите сами.
Нехемия взял расписку. Внизу стояла знакомая подпись старейшины и двух свидетелей.
— Ты поставил меня в невозможное положение.
— Знаю, — он закутался в плащ.
Лекарь долго возился с Тираном, мазал спину, поил маковым отваром. Нехемия просидел рядом всё это время, перечитывая расписку. Агент не прогадал с ценой, и это раздражало больше всего.
Когда лекарь закончил и Тиран забылся тяжёлым сном, Нехемия накинул плащ и вышел. В переулках пахло свежим хлебом и тушёной чечевицей. Подходя к дому Биньямина, он всё ещё думал о том, что Тиран сорвал ему сделку, которую готовили полгода. Ладно, шерсть подождёт.
Его друг проверял счета при свете трёх масляных ламп и сильно щурился, рассматривая цифры. Масло брызгало с фитиля на пергамент, и он, морщась, оттирал пятна большим пальцем. Из окна слышался шум скрипящих телег и крики детей.
Нехемия рассказал другу, с чем к нему приехал Тиран.
Биньямин отложил тростниковое перо и навалился на спинку кресла, дерево заскрипело под его весом.
— Подожди. — Биньямин встал, опёрся о стол и навис над свитками. Один соскользнул на пол. — Один писец-армянин, это не доказательство. Возможно, наместник только готовится на случай беспорядков. А твой армянин прочитал в документах то, что хотел прочитать.
Нехемия поднял с пола упавший свиток и аккуратно свернул.
— Но если это правда, и я ничего не сделаю?
— Знаешь, сколько у меня самого завязано на Антиохии? Там не только твой товар, у моих должников три каравана ждут оплаты. Если там начнётся резня, торговые пути закроются на годы.
Биньямин вышел на середину комнаты.
— А что, если всё обойдётся? Ты бросишь сделку с купцами, которых ждёшь, и ради чего? Ради слов одного писца? — Биньямин начал ходить по комнате, заложив руки за спину. Он снял с полки и поставил обратно глиняный светильник. — Давай пошлём гонца. Напишем письмо старейшине с предупреждением.
Сегодня слуги разгрузили повозки с шерстью из Кесарии. Через три дня должна была состояться сделка.
— Гонец с письмом никого не убедит, я не готов рискнуть. А ты?
Биньямин повернулся к Нехемии.
— А что ты думаешь делать с Тираном?
В сумерках в окнах зажигались огни, один за другим.
— Он хотел как лучше. У него был шанс получить столько денег сверху обычного. Для него это было слишком соблазнительным.
— Ты просто так его простишь? — Биньямин остановился у стола. — Румийцы хитро придумали, если это правда. Спровоцировать восстание и получить право на расправу и конфискацию имущества.
Нехемия повернулся к Биньямину.
— Я еду в Антиохию.
Биньямин ожидал продолжения. Но его не последовало, Нехемия сам не знал, когда именно решился ехать. Наверное, днём, когда Тиран расстегнул ворот.
— Ладно. — Биньямин сел. — Ты прав, гонцом тут не отделаться. Старейшина послушает только тебя. — Он достал лист чистого пергамента и взял перо, смиряясь с неизбежным. — Купцов я приму за тебя. Оставь хоть условия, на которые ты готов согласиться.
— Оставлю. И не волнуйся, охрана поедет со мной.
Биньямин обнял его и не сразу отпустил.
На следующий день Нехемия с Марком и четырьмя охранниками выехали к Антиохии. Утренний туман цеплялся за крыши Тверии, когда небольшой отряд миновал городские ворота. Никакого груза, только припасы на дорогу и кошель с деньгами, спрятанный под седлом.
Марк покосился на пустые седельные сумки.
— Без товара едем. Не помню такого.
— Сейчас не до товаров. — Нехемия ускорил коня. Копыта гулко застучали по румийской мостовой. — У нас не осталось времени.
— А как же та сделка с шерстью?
— С ними пообщается Биньямин. — Нехемию не отпускали мысли о потерянной прибыли.
Дорога на север тянулась вдоль холмов Галилеи. Оливковые рощи сменялись виноградниками. Между ними лежали каменистые пустоши.
Нехемия прикидывал, сколько осталось дней до того, как люди возьмутся за ножи.
Кони начали уставать. Впереди показался постоялый двор, приземистое здание из серого камня. До них долетел запах жареного мяса, но Нехемия проехал мимо. Марк держался рядом, осматривая дорогу. Песчаная взвесь поднималась из-под копыт, оседая на плащах грязным налётом.
— Не нравится мне эта поездка, — пробормотал он. — Едем в ловушку предупреждать о ловушке.
Глава 3: "Кровь в Антиохии", поздняя весна, 609 год от Р.Х
Глава 3. Кровь в Антиохии, весна, 609 год от Р.Х.
«Пусть человек не становится на опасное место в надежде, что ему сотворят чудо. Быть может, чуда ему не сотворят, а если и сотворят, вычтут из его заслуг.» Талмуд, Шаббат 32а
Копьё стражника воткнулось в мешок, рядом с Нехемией. Зерно потекло на камни. Стражник выдернул копьё и махнул следующему.
У Дафнийских ворот на рассвете выстроилась длинная очередь. Обыскивали даже нищих и калек, проверяли каждую телегу. Марк с охранниками расталкивали толпу, Нехемия выругался сквозь зубы.
Внутри стен утро начиналось, как всегда. Лавки открывались, водоносы разносили воду по дворам. От пекарни на углу тянуло свежим хлебом.
По дороге к еврейскому кварталу Нехемия увидел то, о чём говорил Тиран. Три дома стояли без крыш, обугленные балки торчали в небо. Стена синагоги почернела от копоти, дверной проём был забит досками.
Марк, не поворачивая головы, показал подбородком вперёд. У колодца на перекрёстке стояли четверо румийцев, не из городской стражи, а армейские, в кольчугах и с длинными копьями. Один из них лениво ковырял ножом яблоко, остальные наблюдали за прохожими.
Нехемия ускорил шаг.
На углу мужчина прибивал ставни к окнам. Рядом женщина торопливо сворачивала товар с прилавка.
Дом главы общины выглядел зажиточным. Стены покрывала свежая штукатурка, на крыше лежала новая черепица. Служанка долго не хотела открывать, смотря на гостя через щель в двери.
Узнав имя гостя, нехотя провела в полутёмную комнату. Нехемия не сразу разглядел в полутьме протёртый ковёр и заплату на рукаве хозяина. Ханания бар Шимон, глава еврейской общины, сидел у окна и перебирал кисти талита. Увидев гостя, от удивления приподнялся в кресле.
— Нехемия бен Хушиэль. — Он сказал это без укора. — Не ждал, что ты сам приедешь.
Нехемия сел на заскрипевший табурет напротив.
— Я начинал писать несколько раз и не смог закончить… Как твои дела?
Ханания расправил спутанную кисть, одну за другой разделяя нити.
— Как видишь, дом в порядке. Дела идут, товар движется. Если ты по поводу товара, я его отгрузил весь, ещё месяц назад. Греки забрали всё. Я им продал и твой ладан с миррой, и перец. Выгребли весь склад.
— Где сейчас мои деньги?
Помрачнев, Ханания замер, держа кисть в руке.
— Твой армянин дал мне большую рассрочку. Деньги у меня будут после Песаха. Через неделю. — Голос был едва слышный. — Греки повезли благовония морем в Румийскую столицу. К их Пасхе церкви скупают всё, ладан, мирру, и они всегда очень хорошо платят.
Нехемия встал. В висках запульсировало.
— Весь мой товар продан, а денег нет?
— Так было выгоднее всего. Я много лет с ними торгую, они всегда платили честно. И условия дали хорошие, больше обычного за отсрочку. Казна общины пуста после прошлогодней беды. Нам нужна была каждая монета.
Нехемия усмехнулся.
— Мой агент оказался слишком щедр. Не каждый даст рассрочку на таких условиях.
Старик не смотрел на него.
— Условия были справедливы.
— Для кого? — Нехемия побарабанил пальцами по колену.
— Нехемия… — Старик выпрямился. — Не считай меня вором. Ты торгуешь из Тверии, где спокойно. А мы здесь выживаем.
Нехемия подошёл к окну. Внизу молодой человек с обожжённым лицом размахивал руками перед группой юношей, объясняя горячо и сбивчиво.
— А если они восстанут...
— Тогда всё, — подхватил старик, — первой придёт румийская стража. Имущество мятежников подлежит конфискации. Греки получат не только свободу от долга, но и наши дома в придачу.
Старик тоже подошёл к окну и указал на кричавшего молодого.
— Видишь того парня? Это Йегуда, сын кузнеца. Его отец сгорел заживо в синагоге во время погрома. Он пытался его вытащить, но стражники сбили парня с ног у самых дверей.
Он продолжил.
— Теперь собирает людей. Есть больше сотни готовых драться. Две недели назад поползли слухи. Говорят, Фока хочет крестить нас всех. К христианской Пасхе все должны принять крест или умереть.
— Верят?
Старик смотрел в окно.
— Посмотри на них. — Он показал рукой в сторону улицы. — После прошлогоднего погрома все готовы верить во что угодно. Сегодня вечером, в доме молитвы, будут решать, что делать. И не только наши, яковиты тоже придут. Третьего дня румийцы сожгли их обитель на Беройской дороге. Многие монахи погибли.
— Эти слухи распускают сами власти. — Нехемия наклонился ближе, понизив голос. — У меня есть сведения от писца комита. Они сами хотят подтолкнуть вас к восстанию.
— Я догадывался.
Он перестал перебирать кисти талита и положил руку на колено.
— Всё слишком просто складывалось. Свидетели появлялись как по заказу, пьяный писец, крикливая жена чиновника на рынке. Молодым всё равно, они хотят мстить за погибших. Мой мальчик был таким же. А я... я живой трус, который не смог удержать его рядом с собой.
— Ты не трус, а глава общины, который думает о выживании всех.
— Какая разница? Если завтра эти мальчишки пойдут на смерть, я не смогу их остановить.
С наступлением темноты улицы еврейского квартала опустели. Все, кто смог, собрались в доме молитвы. Нехемия протиснулся внутрь, чужие локти упёрлись ему в рёбра. Ему наступили на сандалию. В этой комнате он бывал раньше, когда приезжал с товаром. Тогда здесь молились тридцать человек. Сейчас было не протолкнуться. Люди стояли в проходах. Духота была такой, что масляные лампы едва горели, пламя мерцало от недостатка воздуха. Окна из осторожности не открывали.
Нехемия протиснулся к стене, где стояли купцы и ремесленники постарше. У противоположной стены толпились самые молодые, около пятидесяти юношей от шестнадцати до двадцати пяти лет. В центре стоял обожжённый молодой кузнец.
Старый учитель поднялся на возвышение, опираясь на посох. Борода его пожелтела от старости, но голос прозвучал твёрдо.
— Братья мои! Как во времена Антиоха и Адриана, враги хотят отнять у нас веру отцов...
Кузнец шагнул вперёд, толпа расступилась. На его поясе висел небольшой молот.
— Хватит древних сказок! Скажи прямо, что делать завтра, когда придут крестить силой наших детей?
— Если придут, будем защищаться по законам Торы...
Кузнец повернулся к толпе.
— Учитель говорит если!
Вперёд протолкался крепкий мужчина в тёмной рясе, диакон яковитской церкви.
— То, что происходило с евреями, только начало. Вчера схватили нашего епископа прямо во время литургии! Ворвались в храм Божий и выволокли!
Толпа зашумела. Запахи пота и чеснока смешивались с дымом масляных ламп. Кто-то из армян в углу перекрестился. Дьякон стоял, сжимая кулаки, и не садился, пока шум не стих.
Нехемия поднял руку, забираясь на перевёрнутый ящик.
— Братья, послушайте меня! У меня важные вести!
Его слова пропали в гуле, и Нехемия повторил громче.
— У меня доказательства, это подстроено властями!
Из толпы закричали.
— Кто ты такой? Хочешь нас учить?
— Я Нехемия бен Хушиэль, купец из Тверии. Я получил важные сведения о том, что у вас происходит. Слухи об эдикте, это ложь, распускаемая самими властями. Они хотят спровоцировать вас на восстание, а потом устроить резню и забрать ваше имущество!
Старейшина встал со своего места у стены.
— Братья, дайте ему говорить! Нехемия, мой друг и давний партнёр. Это сведения от чиновников наместника. Послушайте!
Нехемия повысил голос, перекрывая шум.
— И ещё! Греческие купцы должны главе вашей общины огромную сумму за товары! В том числе за мой товар, благовония для церквей!
Женщины ахнули, зашептались. Старуха в углу громко причитала.
— На что жить будем...
Мышцы на шее кузнеца вздулись.
— Опять про деньги! Торгаши думают только о золоте!
Взобрался на скамью. Сорвал с себя рубаху. От шеи до пояса его левый бок стянуло рубцами.
— Посмотрите на меня! — Йегуда повернулся к толпе. — Я слышал, как кричал отец. — Он обвёл всех тяжёлым, медленным взглядом, и в зале слышалось только потрескивание фитилей в светильниках. — Каждую ночь я просыпаюсь от этих криков. Каждую проклятую ночь. Иногда мне снится, что я успел, что вытащил его. Просыпаюсь, а он снова мёртв.
Слез со скамьи, подошёл к учителю вплотную.
— Тогда ты говорил те же слова. Предлагал терпеть и молиться. Не дразнить их. Мой отец послушал тебя. Где он теперь?
Учитель побледнел.
— Он был праведником...
— Нет, просто дураком, который верил, что молитвы спасут от огня! — кузнец ударил кулаком по помосту так, что дерево треснуло. — Мы что, будем ждать, пока нас перережут?
— К оружию! — заревела толпа молодых. — Хватит терпеть!
Шум нарастал.
— Подумайте! — закричал Нехемия. — Румийские войска наверняка стоят невдалеке! Они только ждут повод!
— Пусть приходят! Мы готовы умереть как мужчины, а не как скот!
Одна старуха поднялась, опираясь на клюку. Голос её был дребезжащий.
— Мой муж погиб в прошлый погром. Мой сын тоже. Внука я ращу одна. Теперь вы хотите забрать и его?
— Бабушка, сядь, — прошипели сзади.
— Не сяду! Вы все храбрецы, пока не увидите вражеские мечи. А потом побежите, как тогда. Только бежать будет некуда.
Кузнец шагнул к ней, но остановился.
— Кто за? — Он поднял свой молот. — Кто за захват казённой оружейной на рассвете?
Руки поднимались по всей комнате, молодые первыми, за ними старики. Глава общины смотрел в пол. Старуха закрыла лицо руками.
— Решено! Завтра на рассвете встречаемся у северных ворот! Там лишь горстка стражников. Нас не ждут. Мы справимся! Берите всё, что может быть оружием, ножи, топоры, молоты! Мы умеем не только считать монеты!
Люди толкались, наступали друг другу на ноги. Но никто больше не смел возразить.
Нехемия выбрался наружу последним. Воздух ударил в лицо холодом после духоты. В переулке воняло красильней и кожевней разом, перебродившей мочой из чанов и сладковатой гнилью. Нехемия догнал главу общины у поворота, тот шёл, одной рукой опираясь на стену. Штукатурка крошилась под его пальцами.
— Они не послушали.
Из еврейского квартала доносилось пение. Десятки голосов выводили псалмы.
— Утром образумятся?
Глава общины остановился.
— Да, утром попробую снова. Поговорю с Йегудой. Он горячий, но не дурак. Должен понять.
Пальцы нервно подёргивались. Нехемия видел этот жест у многих должников. Он тихо попросил.
— Поедем со мной. Сейчас. Казну общины, священные книги, всё заберём. Потом потребуем с греков деньги.
Старик покачал головой. В лунном свете лицо его было серым.
— Как? Будем угрожать им? Они заплатят, я уверен, после Пасхи, как договорились.
— А если восстание начнётся раньше?
— Не начнётся.
В соседнем дворе закрылась дверь. Оба прислушались. Быстрые женские шаги удалились в сторону рынка.
Старик глубоко вздохнул и прижал ладонь к груди.
— Я поговорю с Йегудой. Власти не тронут мирных жителей. Через неделю получу золото, сразу отправлю тебе.
— А если завтра закроют ворота? Что тогда?
Нехемия оглядел пустой переулок, только кошка шмыгнула в щель между домами.
Голос старейшины упал до шёпота.
— Идите к Мордехаю, на улицу Кожевников. Там, у него в подвале, есть вход в старый румийский водовод. Это на крайний случай, если придётся бежать из города. Путь опасный, и я не знаю, в каком состоянии водовод. Выход за городом, у старых гробниц вдоль дороги на Берою, а оттуда на Эдессу.
Попытался улыбнуться, но получилась гримаса.
— Завтра утром я успокою людей. Греки заплатят долги после Пасхи. Всё образуется, должно образоваться.
Вдалеке слышались радостные крики.
— Слышишь?
Нехемия непроизвольно вздрогнул.
— Они скоро начнут. Ещё раз прошу, поедем со мной.
— Не могу. Я много лет глава этой общины. Я не брошу их в такой час. Если погибну, значит, такова воля Всевышнего.
Нехемия подумал, что если старик останется, долг умрёт вместе с ним.
Старик обнял его. Нехемия чувствовал, как старика колотит, и не мог разжать рук.
— Уезжай сейчас, — умоляюще сказал глава общины. — Спаси хотя бы себя. И помни нас в молитвах.
Нехемия не пошёл спать. Вместо этого они с Марком двинулись к улице Кожевников, через квартал медников, мимо заколоченной бани и пустого фонтана с отбитой головой нимфы. Улицы пересекались под прямым углом, и заблудиться было трудно. Оронт тёк слева, тёмный и беззвучный. Силуэт горы Сильпий с крепостью наверху чернел на фоне звёздного неба справа.
Красильню они учуяли раньше, чем увидели. Моча, которой вымачивали ткани, давала запах такой густой, что от него слезились глаза. Марк сплюнул и прикрыл нос рукавом.
Они постучали.
Дверь приоткрылась на ширину ладони. В щели блеснул огонёк масляной лампы и выглянуло морщинистое лицо с синими пятнами на щеках и лбу.
— Я от главы общины.
Мордехай впустил их во двор, заставленный чанами и растянутыми на рамах тканями. Здесь пахло так, что перехватывало дыхание. В углу двора крепкий парень лет семнадцати помешивал длинной палкой в каменном чане. Он вытянул на ней жёлто-зелёный моток шерсти и смотрел, как тот синеет, пока с него стекала вода.
— Покажи подвал, — попросил Нехемия.
Мордехай отступил на шаг и привалился к дверному косяку.
— Зачем? Завтра утром я иду с Йегудой, хватит нам сидеть по подвалам.
— Ты умеешь держать меч?
— Я умею держать нож, мне этого хватит.
— Не хватит. Против румийских стражников в кольчугах нож для ткани не оружие.
Тот хмыкнул.
Нехемия настаивал.
— Хотя бы покажи подвал. Если завтра люди захотят уйти, у них должен быть путь.
Хозяин вытер синие пальцы о фартук и повёл их через заднюю дверь. Под мастерской находилось низкое каменное помещение, где хранились мешки с красителями и врытые в пол чаны с мочой. В дальней стене, за грудой пустых мешков, темнела щелястая дверь, откуда тянуло сыростью и холодом.
— Там старый водовод. — Мордехай поднял лампу. — Идёт под городской стеной на восток.
— Ты сам ходил?
— Один раз, лет десять назад. Дошёл тогда до конца, есть места, которые грозят обвалиться, и учтите, уровень воды там довольно высокий.
Когда они вернулись во двор, парень стоял на том же месте.
— Хотите бежать? — спросил он. — А я никуда не пойду. Мой дом здесь. Здесь наша мастерская, чаны, красители, запасы индиго. Если сожгут квартал, нам не для чего жить.
Он воткнул палку в землю.
Мордехай покачал головой и повернулся к Нехемии.
— Если завтра понадобится, заходи в дом, я оставлю его открытым.
На обратном пути Марк шёл рядом, проверяя повороты, потом тихо сказал.
— Через этот водовод много не уведём.
— Если не будет паники, то проведём многих, неизвестно только, сколько у нас будет времени.
На постоялом дворе Нехемия сидел у окна комнаты, спать не хотелось. Вспомнил слова Йегуды. Вдруг кузнец прав, что купцы думают только о деньгах?
Вдали раздался боевой клич, потом ещё один, по мостовой застучал топот сотен ног, зазвенел металл. Молодые евреи бежали к арсеналу, размахивая кузнечными молотами и топорами.
Нехемия отвернулся от окна.
— Отправляй наших людей из города.
Марк почесал бороду и исчез, внизу заскрипели ступени.
Глава 4: Цена спасения, Антиохия, 609 год от Р.Х., Принстон, Октябрь 2024
Глава 4. Цена спасения, Антиохия, 609 год от Р.Х., Принстон, март 2024
«Время искать, и время терять, время сберегать, и время бросать.» Кохелет 3:6
Йегуда-кузнец выбежал из ворот арсенала, размахивая захваченным румийским клинком. Кровь из рассечённого лба заливала левый глаз. Он мотнул головой, стряхивая её. В левой руке он сжимал связку ключей от внутренних складов, они теперь принадлежали восставшим.
— Взяли! Оружие наше!
Толпа ответила рёвом, который эхом отразился от домов. Молодые евреи, яковиты в тёмных рясах, все бросились к складам, расталкивая друг друга. Худощавый юноша схватил несколько мечей сразу, но не мог удержать, они выскальзывали из рук, звеня о мостовую. Дородный лавочник натягивал кольчугу, застрявшую на его животе. Его лицо побагровело от усилий, пот тёк по щекам. Двое подростков вцепились в один щит, дёргая в разные стороны, пока кожаные ремни не лопнули с треском.
Нехемия и Марк наблюдали из тени портика на улице с колоннами, главной артерии города.
Нехемия, задумавшись, коснулся пояса, где в кожаном футляре лежала расписка главы общины. Если город объявят мятежным, румийские власти запишут в списки всех, кто связан с местной общиной. Его имя там будет первым, слишком много денег прошло через него. Тогда долги не взыщешь нигде, ни в Тире, ни в Кесарии, ни в Дамаске.
— С торговлей через Антиохию можно попрощаться, — пробормотал Нехемия, наблюдая, как люди растаскивают оружие. — После такого власти перекроют все пути на месяцы. Караваны пойдут через Берою.
Марк оглядывался, замечая, как горожане спешно закрывают ставни.
— Господин, уходим отсюда. Пока не поздно, это не наше дело. Хорошо, что ночью отправили наших с лошадьми.
Нехемия следил за толпой.
— Хоть Биньямин узнает, что тут творится. Если мы не вернёмся, он примет меры.
Мимо них пробежали с криками, босые подростки с палками.
Марк покачал головой.
— Надо было вместе с нашими уезжать.
— Погоди. Смотри внимательнее.
Мимо прошёл армянский оружейник, подгоняя навьюченных мулов. Животные фыркали, подмастерья толкали телегу, накрытую холстом, из-под ткани выглядывали рукояти мечей.
Проходивший навстречу грек окликнул его.
— Рано собрался на рынок, приятель. Солнце едва встало.
— В Эдессу еду. Дела требуют спешки.
— Что за спешка такая?
Армянин заметил торчащие рукояти и прикрыл их холстом.
— Когда толпа захватывает кайсарские арсеналы, умные люди не ждут, чем это кончится. — Поправил тугой кошель на поясе и ускорил шаг, подгоняя мулов палкой.
Солнце поднялось выше, разогретый воздух колыхался маревом, и тянуло гниющими отбросами. На площади у синагоги собралась вооружённая толпа, размахивали старыми мечами, тащили связки копий, спотыкаясь о древки. Кузнец забрался на перевёрнутую телегу, утёр окровавленное лицо краем рубахи. Рядом встал диакон яковитов. Этот тощий человек сжимал деревянный крест двумя руками.
— Братья во Христе и сыны Израиля!
Голос кузнеца разнёсся над площадью, отражаясь от стен домов.
— Арсенал пал! Стражники бежали! Теперь все к патриаршему дворцу! Пусть Анастасий ответит за годы гонений! За сожжённые церкви! За убитых братьев!
Диакон воздел крест к небу.
— За наших замученных единоверцев!
Восставшие двинулись по улице, мимо форума Валента.
Нехемия решил выйти из тени портика. Впереди он заметил знакомую фигуру. Глава общины шёл к дворцу.
— Он же погибнет там.
Они пошли следом, держась в стороне от основной толпы. По пути к ним присоединялись зеваки. Толпой шли торговцы с закрытого рынка, ремесленники из квартала медников. Женщины выглядывали из окон вторых этажей, некоторые бросали цветы восставшим, другие торопливо закрывали ставни.
Створки патриарших ворот, из крепкого дуба, были окованы железом. Горстка стражников выстроилась перед ними полукругом.
Толпа остановилась в двадцати шагах. За румийцами стояли стены, отстроенные ещё при Юстиниане.
Кузнец вышел вперёд. Молот на плече оставлял тёмные пятна на рубахе.
— Мы требуем суда над патриархом Анастасием! Справедливого суда за преступления против верующих!
Начальник стражи даже не пошевелился.
— Именем кайсара, разойтись немедленно. Это последнее предупреждение.
Человек в толпе не выдержал. Камень просвистел в воздухе и ударил в щит с глухим стуком, отскочив в сторону. Копейщики напряглись, но держали строй.
Глава еврейской общины прошёл между противниками, медленно, опираясь на посох из оливы. Встал точно посередине между копьями и толпой и поднял посох.
— Братья мои! И вы, воины кайсара! Именем вашего Бога, и Бога отцов наших, не проливайте кровь в родном городе! Вспомните, все мы дети единого Отца!
Нехемия бросился к старейшине.
— Уходи отсюда! Быстрее!
Молодой стражник дрогнул. Выучка сработала раньше разума. Копьё дёрнулось вперёд.
Железо вошло под рёбра с тем же звуком, как в ущелье. Когда убили Йосефа.
Старейшина смотрел на торчащее древко и медленно обхватил его обеими руками, пытаясь понять, откуда оно взялось. Кровь потекла между его пальцами.
Нехемия подхватил падающее тело, пошатнувшись под его весом. Горячая кровь пропитала рукава льняной рубахи.
— Нехе... мия... — старейшина пытался говорить, но вместо слов из горла раздался клёкот, и на губах надувались и лопались пузыри. — ...Через водовод... уводи...
Старейшина затих, глаза остались открытыми, обращёнными в небо, где собирались тучи.
Начальник стражи скомандовал.
— Убейте главаря!
Копья повернулись к Нехемии. Он всё ещё держал старейшину, не в силах отпустить, но первое копьё пошло справа, и тело отреагировало само. Руки разжались, мёртвый старик соскользнул на камни, Нехемия откатился назад и выхватил меч из ножен. Копейщик промахнулся, наконечник ударил в камень. Нехемия, лёжа, рубанул не глядя и попал под колено. Стражник взвыл, выронил копьё и повалился набок. Слева блеснула сталь, Марк парировал удар копья, и купец успел вскочить под прикрытием его меча.
— К переулку! — крикнул Марк, отбивая новый выпад.
Восставшие рванулись вперёд, на румийцев. Кузнец с рёвом кинулся, круша молотом щиты, дерево трещало. Диакон повёл своих в обход, к боковой калитке. Камни градом полетели в стражу, били по шлемам, отскакивали от щитов.
Всё смешалось. Раздавались крики, трещало ломающееся дерево и стонали раненые. В этом хаосе Нехемия и Марк пробивались к узкому проходу между домами, уворачиваясь от мечущихся тел. Стражник пытался преградить им путь, замахнувшись клинком. Марк ударил его по шлему. Металл зазвенел, стражник обмяк и сполз по стене.
Они вырвались в переулок. Нехемия привалился к стене, дыхание рвалось из груди хриплыми всхлипами.
— Господин, вы ранены? Показывайте!
— Нет... это не моя, чужая.
Из-за стен дворца донёсся крик, старческий, тонкий.
Крик длился долго.
— Ну всё!
Марк вытер меч о полу плаща.
Со стороны форума раздались звуки румийских труб.
— Марк, — позвал Нехемия. — Скоро начнётся бойня. Идём к красильщику.
Из цитадели вышла часть гарнизона и оттеснила мятежников с ближайших улиц и с подходов к форуму. Дальше они не пошли, ожидая подкрепления. На улицах валялись тела, их пока никто не убирал.
Мордехай, встретив их, отодвинул мешки и распахнул дощатую дверь. Потянуло стужей и сыростью.
Мордехай поднял лампу, свет метался по стенам.
— Я утром сам ходил туда, через сто шагов там теперь завал.
Спустились по каменным ступеням, скользким от влаги и плесени. Лампа освещала стены из тёсаного камня, покрытые водоупорной румийской штукатуркой. Местами она отвалилась, обнажая древнюю кладку времён кайсаров. По дну струилась холодная вода.
— Смотрите.
Мордехай показал на груду камней, частично перекрывающую проход.
— Свод цел, хвала строителям. Нужно только расчистить пошире.
Всю ночь они работали при свете факелов. На помощь пришли соседи. Камни передавали по цепочке, стирая руки о грубый известняк. Вода прибывала и убывала по ритму, известному только румийским инженерам.
На рассвете второго дня Нехемия с Марком нашли кузнеца во дворе синагоги. Он сидел на ступенях. Рядом умирал раненый юноша, хрипя и призывая мать на арамейском.
Кузнец, увидев купца, спокойно произнёс.
— Патриарх мёртв. Цитадель мы взять не смогли. Мы проиграли.
Нехемия присел рядом на ступень.
— Ты сожалеешь о восстании?
— Я суда хотел. Хотел всё по закону. А вышло...
Он сплюнул.
— Безумный диакон. Патриарх был ещё жив. Кричал... Он заслужил смерть, но не такую. Никто не заслуживает такой смерти.
— Ты понимаешь, что войска скоро придут. Молодых мужчин казнят первыми.
Он сжимал и разжимал кулаки.
— Знаю. Лично я готов. Отец погиб за веру, я погибну за попытку добиться справедливости.
— А мальчишки, которые только смотрели?
Нехемия указал на группу подростков в углу двора, самому младшему было лет тринадцать.
— Их тоже казнят. За то, что евреи, за то, что были на улице.
Кузнец задумался.
— Они не виноваты. Они хотели жить свободно. А что предлагаешь?
— Есть путь, через подземный водовод, к парсам в Эдессу. Мы расчистили проход.
У кузнеца скривились губы.
— Бежать как крысы по трубам? Считаешь, мы стали крысами?
— Живыми крысами лучше, чем мёртвыми героями.
— Ладно. Помогу. Но сам не пойду, мой путь окончен здесь.
На третий день прибежал мальчишка лет десяти, босой, в разорванной тунике.
— Вышли позавчера из Апамеи! Завтра будут здесь!
У дома Мордехая собирались люди.
Нехемия встал на перевёрнутый ящик.
— Слушайте внимательно! Говорю только раз! Туннель узкий, воды местами по пояс, а то и выше. Вода будет обжигать холодом, воздуха мало. Дети младше десяти и старики не пройдут, задохнутся или замёрзнут.
— Ты хочешь бросить наших детей на растерзание! — закричала женщина с младенцем, прижимая его к груди.
— Я хочу вывести тех, кого ещё можно спасти! Румийцы будут искать бунтовщиков. Женщин и детей могут пощадить. Стариков точно не тронут.
За три часа до рассвета начали спускаться в подземный проход. Нехемия и Марк шли в первой группе с красильщиком.
Вода была как в горном потоке, пронизывающая до костей. Ноги онемели мгновенно, судорога свела икры, раздались крики.
— Господи милосердный... ноги не чувствую...
— Двигайтесь! — прошипел Мордехай. — Стоять будете, ноги отнимутся! И помните, тишина!
Сначала шли, стараясь не шуметь, только слышалось хлюпанье воды и тяжёлое дыхание. Своды давили сверху. Послышалось бормотание молитв на арамейском.
Факелы гасли один за другим, им не хватало воздуха. Темнота обрушилась на них. Несколько человек вскрикнули от ужаса, а подросток лет четырнадцати начал всхлипывать.
— Держитесь за верёвку! — голос впереди звучал глухо, искажённо эхом. — Хватайтесь двумя руками! Не отпускайте!
Шли на ощупь. Стена была покрыта слизью, холодной и липкой, пахнущей гнилью. Под ногами хлюпал ил вперемешку с камнями. Иногда нога наступала на твёрдое, может камень, может кость. Лучше не думать.
У места бывшего завала протискивались боком. Острые края камней рвали одежду, царапали кожу до крови. Проход был таким узким, что приходилось выдыхать весь воздух из лёгких, прежде чем протиснуться.
— Не могу дышать! Задыхаюсь! Пустите меня назад! — Женщина забилась в истерике. Она перекрыла собой узкий проход. Люди сзади напирали, не понимая причины остановки. Некоторые падали, им помогали встать.
Мужчина за ней пытался помочь.
— Дыши медленно! Через рот! Считай вдохи!
Постепенно женщина успокоилась. Она протиснулась дальше. Двое мужчин отвязались от верёвки и пошли назад, их шаги затихли в темноте.
Нехемия шёл на цыпочках, задрав голову к самому своду. Тело онемело, мышцы не слушались, ноги двигались механически.
В самом узком месте течение усилилось, видимо, выше открылся дополнительный сток. Поток ударил в грудь, Нехемия потерял равновесие и упал, уйдя под воду с головой. Течение потащило его, ударило о стену, он барахтался, ища опору, но ноги скользили по илистому дну, пока сильная рука не схватила его за ворот, рванув вверх.
Марк вытащил его, прижал к кладке.
— Держитесь, господин! Держитесь!
Нехемия хватал ртом воздух, кашляя и отплёвываясь. Во рту был вкус ила и гнили, в носу вода.
Когда впереди забрезжило серым, послышались всхлипы и нервный смех. Оставшиеся пятьдесят шагов прошли спотыкаясь, из последних сил.
После абсолютной тьмы даже серое утро казалось ослепительным. Нехемия зажмурился, рухнул на траву, вцепился пальцами в землю. Его трясло так, что зубы стучали друг о друга. Марк опустился рядом и протянул флягу, но вода пролилась мимо рта.
Вокруг лежали и сидели спасённые. Один человек всё ещё считал шёпотом шаги, другой сидел раскачиваясь.
Со стороны города поднимались столбы чёрного дыма, горел еврейский квартал, подожжённый войсками. Слышались отдалённые крики, звон оружия. Румийские войска вошли в город через северные ворота.
Мордехай сидел лицом к городу и смотрел на дым. Потом беженцы двинулись к парсидской границе, в Эдессу. Двадцать дней по каменистой дороге. Шли, не разговаривая, спотыкаясь от усталости. На привалах жевали чёрствый хлеб, пили воду из придорожных источников и снова шли. Ночью прижимались друг к другу, пытаясь согреться.
На двадцатый день впереди показались стены Эдессы, серые и приземистые. Раздался плач, рядом человек упал на колени и целовал пыльную дорогу. Стражники разглядывали с любопытством оборванную толпу, но не останавливали, беженцы из Румии были обычным делом.
На постоялом дворе у Харранских ворот, на окраине армянского квартала, хозяин-сириец указал на дальний угол двора.
— Место есть. Два медяка с человека за ночь. Вода из колодца бесплатно.
— У нас нет денег, — заговорили сразу несколько беженцев.
— Тогда вон. У меня не приют для нищих.
Нехемия достал чудом уцелевший кошель, вытряхнул несколько монет.
— Этого хватит на всех на три дня. И принесите еды.
Хозяин рассмотрел одну монету и сгрёб остальные в горсть.
— Армянский оружейник из Антиохии был здесь, до вас. Он предупреждал, что могут прийти ещё беженцы.
Нехемия открыл футляр и достал расписку. Вода добралась туда, чернила расплылись, подписи свидетелей сошлись в одно пятно. Он скомкал лист и выбросил.
Не прошло и часа, как во двор вошёл парсидский командир, в блестевших чешуйчатых доспехах. Парс поморщился, от беженцев несло потом.
— Кто у вас старший?
— Я, Нехемия бен Хушиэль.
Попытался встать, но сил не было, дрожь не отпускала. Ухватился за стену.
— Вы из Антиохии? Что там?
— Армия вошла в город, когда мы уходили.
Командир оценивал говорившего.
— Патриарх Анастасий?
— Убит во дворце в первый день восстания.
— Хм, Марзбану это будет любопытно. — Он усмехнулся. — Вымойтесь, в городе не любят тех, кто воняет как дохлая собака в летнюю жару.
Когда парсы ушли, Мордехай с трудом подошёл к Нехемии, его качнуло.
— Он даже не спросил, как мы выбрались из окружённого города.
— Ему всё равно.
Нехемия размял распухшие от верёвки пальцы, они всё ещё плохо гнулись.
— Но когда-нибудь спросят.
Вечером Нехемия сидел с Марком у окна, выходящего на запад. Где-то там, за горами, была Антиохия. Марк ушёл и вернулся с кувшином разбавленного вина.
Нехемия едва пригубил.
— Ты должен вернуться в Тверию.
Марк налил себе в чашу и поставил кувшин на подоконник. Вино плеснуло через край.
— Но и меня видели в той толпе, господин.
— Меня знают все, а тебя нет. Скажешь Биньямину, что я остаюсь в Эдессе.
— А долги греческих купцов?
— Забудь о них. Они были должны не лично нам.
Марк ничего не говорил, сжимая чашу обеими руками.
— Что сказать Биньямину о будущей торговле?
— Правду. Что я жив, но в землях Румии мне больше нет места. Буду посылать указания. Ты теперь поведёшь дела с караванами, от моего имени.
Марк задумался.
— А когда сами вернётесь?
— Когда смогу. Может, через год или десять лет.
Через неделю Марк уехал, Нехемия смотрел вслед, пока пыль на дороге не скрыла его.
Принстон, март 2024 года
Мартовский ветер гнал по Кэннон-грин запах мокрой земли. Газон обрамляли молодые дубы, ещё голые и тонкие в подпорках, их посадили на месте ясеней, спиленных восемь лет назад. Последний заслуженный ясень остался на другой стороне, перед Нассау-холлом; ему делали уколы в ствол с того года, как златку нашли у стадиона, и, если верить садовникам, шансов у него было пятьдесят на пятьдесят.
В начале недели всё залило дождём, потом резко потеплело, и форзиция вдоль дорожки пожелтела недели на две раньше срока. Шла весенняя неделя каникул, до понедельника корпуса стояли полупустыми. На тумбе у дорожки из-под афиши весеннего концерта выглядывал угол объявления о сборе для Газы.
Розенберг поднял глаза, когда Мохамед вошёл, и долго смотрел на него поверх очков. Потом кивнул на кресло и вернулся к распечатке.
За время совместной работы Мохамед научился различать его молчание. Оно бывало рабочее, когда профессор переводил трудный пассаж и шевелил губами, бывало скептическое, когда он откидывался в кресле и постукивал карандашом.
Сейчас он не двигался.
Доктор Фарид позвонил дважды за эту неделю. Оба раза начинал и заканчивал одним и тем же: «Чем быстрее закончите, тем лучше».
Розенберг пододвинул к нему вазочку с леденцами и тут же убрал руку.
— Простите. Забыл.
— Ничего. Осталось два часа.
— Тогда давайте посмотрим, что у нас есть по водоводному узлу.
— Водовод, со входом из подвала красильни и выходом за стеной, у гробниц на Беройской дороге. — Мохамед положил распечатку поверх остальных. — Я проверял, у Себеоса и у Феофана подземных ходов нет. Сверять нам не с чем. — Он помолчал. — Значит, в работу не включим.
Розенберг поднялся, подошёл к книжному шкафу и вытащил том из нижнего ряда. Положил на стол и раскрыл на развороте с картой.
— Смотрите, здесь отчёты Принстонской археологической экспедиции тридцатых годов. Они снимали планы кварталов и водоводы Дафны. Общий план опубликован, а подземные ходы проходят по полевым книгам как ремарки на полях. И всё это выложено в двадцать первом году, там семь тысяч фотографий, тысячи чертежей, дневники, полевые отчёты. Если описание в рукописи совпадёт с реальными описаниями и точками входа, это будут детали, которые нельзя было взять из книг. И сверять надо не с Себеосом. С Малалой, он сам из Антиохии, с Прокопием, с «Антиохиком» Ливания — вот что могло быть у автора под рукой.
Мохамед склонился над картой. — Никифор Фока вернул Антиохию Византии, а сельджуки захватили её только в восемьдесят четвертом. Генизские купцы каждый сезон ходили в сирийские порты. Книжнику из Фустата не нужны были даже книги. Ему мог помочь любой, кто там бывал.
— Хорошо. — Розенберг сел. — Сейчас это город Антакья в Турции. После землетрясения двадцать третьего года там идут аварийные и охранные работы. Я сделал запрос, не попадалось ли им что-нибудь похожее на эти галереи. Ответа пока нет.
— Но у нас есть чертежи тридцатых годов. Мы можем с ними попробовать сверить описание?
— Завтра этим и займёмся. — Розенберг закрыл книгу. — Ещё одно, пока не забыл. Убийство патриарха вешает на евреев один поздний источник, Феофан, в девятом веке. А Френдо в восемьдесят втором показал, что убить его вполне могли местные монофиситы, и с тех пор это открытый вопрос. — Розенберг постучал карандашом по краю распечатки. — Заметьте, что делает ваш автор. Он ведёт к дворцу кузнеца и диакона.
— Подождите. — Мохамед приподнялся в кресле. — Вы говорите, он не сваливает убийство на евреев, и считаете это беспристрастностью. Еврейский книжник и не станет валить на евреев, у него для этого нет ни одной причины. Он снимает вину с них и вешает её на монофиситов. Совпасть здесь с Френдо проще всего именно сочинителю.
— Тут я с вами, пожалуй, соглашусь. — Розенберг перешёл к следующей стопке листов. — Знаете, что меня зацепило? Красильщик, который собирался идти на площадь с ножом для резки ткани. Автор записал это, запомнив человека, готового умереть с негодным оружием в руке.
Мохамед заметил, что профессор перекладывает листы быстрее, чем обычно.
После того как Розенберг ушёл, Мохамед остался за столом, представляя себе линии водовода. Тонкие линии разветвлялись под улицами, как корни дерева.
В седьмом часу вечера он вышел в пустой коридор Jones Hall, чтобы взять кофе. На весенних каникулах здание вымерло, гудела только приточная вентиляция на этаже. У автомата на третьем этаже стояла девушка. Мохамед узнал её — он мельком видел её в сентябре, когда она заглядывала к Розенбергу. Она была в объемном сером свитере и раз за разом с досадой тыкала в кнопку выдачи. Стакан заклинило в пазах, автомат недовольно урчал, но ничего не выдавал.
Мохамед подошел, молча примерился и коротко стукнул ладонью по правому боку пластикового корпуса. Автомат щелкнул, пазы разошлись, и бумажный стаканчик с глухим стуком выпал в лоток.
Девушка удивленно подняла на него глаза и устало улыбнулась.
— Спасибо. Мне казалось, палеографы умеют общаться только со старыми рукописями, а не со строптивой техникой.
— В Каире уличные автоматы устроены еще хуже, — Мохамед неловко улыбнулся в ответ.
— Эмили, — напомнила она и забрала стакан, от которого пахло пережженными зернами.
Мохамед смотрел на пар, поднимающийся от её стакана. В Jones Hall все держались от него настороженно. Но в Эмили не было этого академического страха.
Эмили кивнула и сделала шаг к лестнице. — Увидимся на этаже. И еще раз спасибо за кофе.
Мохамед вернулся к своему столу. Его руководитель присылал из Каира письма, требовал немедленно выдать палеографическое доказательство, что рукопись фальшивка одиннадцатого века. Он явно спешил, пока Мохамеда не лишили академического статуса. Мохамед отвечал коротко, что они работают, материал очень сложный. О выводах Розенберга он умалчивал.
Шестого марта в Каире отпустили курс фунта. Мать написала, что с деньгами стало очень плохо. Мохамед перевёл ей всё, что оставалось на его карте.
Солнце село в начале восьмого. Мохамед достал из рюкзака финик, съел его, запил водой и вернулся к чертежу.
Глава 5: В поисках исцеления, Мекка, месяц Рамадан, 610 год от Р.Х. Принстон, Январь 2025
Глава 5. В поисках исцеления, Мекка, месяц Рамадан, 610 год от Р.Х.
«И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду её, и дерево, приносящее плод, в котором семя его по роду его. И увидел Бог, что это хорошо.» Берешит 1:12
Стоны разбудили Хадиджу среди ночи. Мухаммад метался в лихорадке, простыня под ним промокла от пота и прилипла к спине. Она коснулась его лба и тут же отдёрнулась. Он был горячий, как нагретый солнцем камень. Капли пота стекали по вискам.
— Опять эти боли?
Мухаммад с трудом разлепил веки.
— Хуже, чем вчера. Как раскалённые гвозди вбивают в череп. И этот звон... ты слышишь его?
В комнате стояла полная тишина, нарушаемая только его хриплыми, прерывистыми вздохами.
— Нет никакого звона, дорогой.
Он вжался в мокрую простыню.
— Звук в моей голове. Как удары накуса в христианских церквях в Бусре. Помнишь, я рассказывал?
Она помнила каждый его рассказ. Пятнадцать лет назад он водил её караваны в Шам и привозил не только хорошую прибыль, но и удивительные истории о дальних краях.
Приступы терзали его почти ежедневно. Началось это после неудачного каравана, когда румийские чиновники подняли пошлины и пришлось продать товар с убытком. Мухаммад вернулся тогда с этой болезнью, и с тех пор она не отпускала его.
В последний год он всё чаще уединялся и часами сидел неподвижно. Соседи начали шептаться. Видели его, мол, под полуденным солнцем. Стоял с запрокинутой головой.
— Попробую встать, — он потянулся за чашей с водой у изголовья.
Она провела влажной тканью по его лицу. Под ней ощущалась мелкая дрожь, пробегавшая по его коже, постоянная, не прекращающаяся.
— Ты опять всю ночь не спал.
— Холодно было, — он отвернулся.
— Холодно? — Хадиджа укрыла его вторым одеялом. Потом встала, натянула тунику из небелёного льна, простую, но добротную, и тёмную накидку, убедившись, что та полностью скрывает одежду.
Мухаммад провалился в беспокойную дремоту. Она тихо вышла из комнаты.
На улице утренняя прохлада ещё держалась в тени глинобитных стен, но солнце набирало силу. Торговый квартал встретил привычным утренним шумом. Мекка просыпалась. Открывались лавки. На прилавки раскладывались товары, отовсюду доносились крики торгующихся. Хадиджа миновала ряды с тканями и благовониями, свернула в боковой проход между глинобитными домами.
В переулке целителей воздух был густым и тяжёлым от запахов трав и пряностей. Здесь, в тени навесов из пальмовых листьев, теснились лотки травников и костоправов. Пахло сушёной мятой и горьким алоэ, а из глубины доносился сладковато-приторный аромат, от которого слегка кружилась голова.
По дороге её окликнула жена богатого купца.
— Хадиджа! Как редко мы видим тебя на рынке в последнее время. — Она подошла ближе, оценивая её с головы до ног. — Как поживает Мухаммад?
— Поправляется, хвала Всевышнему, — она попыталась обойти назойливую соседку, но та преградила путь.
— Мой муж видел его у Каабы на днях, — заговорила шёпотом, наклонив голову. — Стоял у Чёрного камня и бормотал. Так долго, что служители попросили его отойти.
— Он обращался к Аллаху.
— Только к Аллаху?
Она подошла вплотную, запахло мускусом и амброй.
— Говорят, он отвергает всех остальных богов. Не просит заступничества ни у аль-Лат, ни у аль-Уззы.
Она понизила голос.
— Некоторые считают, что на него навели порчу. Что джинны мучают его по ночам.
— Мне пора, прости.
Свернула в узкий переулок, чувствуя спиной пристальный взгляд соседки. Наверняка обдумывает, кому первому рассказать об этой встрече. Слова о порче не выходили из головы. Лекари осмотрели мужа и развели руками. Снадобья не помогали. А шёпот по городу расползался с каждым днём. Она прошла мимо лавки египтянина, даже не останавливаясь у разложенных товаров. Его голубой лотос не принёс никакого облегчения, только вызвал странные сны и тошноту.
Проход становился всё уже, тень от глинобитных стен сгущалась. В дальнем его углу, под старой акацией, притаилась скромная лавка.
Хозяином оказался пожилой араб с лицом, изборождённым глубокими морщинами, кожа его потрескалась от солнца и ветра, как пересохшее русло вади. На поясе висели многочисленные кисеты с семенами и травами, позвякивающие при каждом движении.
— Мир тебе, дочь моя. — У него были выцветшие от старости глаза.
— И тебе мир, отец. — Она остановилась у прилавка, заваленного пучками сухих трав. — Ищу средство для очищения дома.
Старик склонил голову набок и некоторое время разглядывал её.
— Очищение? Или для защиты?
— Мой муж занемог, а люди теперь говорят разное.
Лицо торговца прояснилось.
— Лучше всего помогает харамаль. Это растение, что растёт в самом сердце пустыни, там, где не выживает ничто другое. Наши прадеды жгли его на углях, очищая жилища от дурного духа и болезней. — Он развязал небольшой кожаный кисет. Внутри лежали мелкие коричневатые зёрна с резким, горьковатым запахом. — Насыпь горсть на угли в курильнице. Дым должен пройти через каждую комнату. Начинай от порога и двигайся к дальней стене.
— Это поможет?
Старик взял щепоть из кисета, пересыпал из одной ладони в другую, и зёрнышки застучали друг о друга, сухие и лёгкие. Ссыпал их обратно и затянул шнурок.
— Дым харамаля отгоняет хворь и нечистую силу. Так делали наши деды, и деды наших дедов. А ещё он успокаивает разум тех, кто вдыхает его. Если в доме есть больной, пусть дышит этим дымом, но не слишком долго.
Хадиджа потянулась к кошельку на поясе.
— Сколько ты хочешь за них?
Старик оценивал качество её одежды.
— Для доброй жены, заботящейся о муже, отдам почти задаром.
Монеты легли на прилавок. Старик подобрал их, пересчитал, шевеля губами, и убрал в кошель.
Хадиджа спрятала покупку в складки накидки и вышла на улицу. Солнце поднялось высоко, стало душно от нагретого воздуха и густых запахов трав. Она направилась к главной дороге, обдумывая, разжечь ли курильницу прямо сейчас, пока муж спит, или вечером, после захода солнца.
У городского колодца её окликнул знакомый голос. Варака ибн Науфаль, её двоюродный брат, стоял в тени у колодца, окружённый молодыми людьми. Увидев её, извинился перед слушателями и подошёл.
Он помедлил, прежде чем заговорить.
— Мир тебе, сестра. Слышал, что Мухаммад всё ещё мается. Это правда?
— Худо ему. Вот, купила харамаль для дома. Окурю дома комнаты.
— Харамаль... — Варака перекатывал в пальцах сухую травинку. — Хорошее средство. Очищает воздух, отгоняет насекомых и дурные мысли.
— Люди говорят, что на него навели порчу.
— Люди говорят много глупостей. Когда я жил в Шаме, то провёл немало времени в христианских монастырях. Видел там монахов, измученных постом и непрерывной молитвой. Они слышали голоса и мучились от болей, многие считали эти голоса божественными. — Он стоял, разглаживая складку на плаще. — Одни от этих голосов сходили с ума в келье. Другие уходили в пустыню и писали книги.
— А дым харамаля? Поможет или навредит?
— Он очистит дом и успокоит больного. — Варака отбросил травинку. — Но передай мужу, что я хотел бы поговорить с ним, когда ему станет лучше.
Хадиджа попрощалась и пошла домой, прижимая кисет к себе под накидкой. Солнце припекало вовсю, и она ускорила шаг, торопясь вернуться до того, как раскалённый воздух станет нестерпимым.
Дома её встретила Фатима, младшая из дочерей. Девочка выбежала навстречу, как только мать переступила порог.
— Мама! Отец всё ещё спит.
Хадиджа погладила её по голове.
— Да, милая. Ему нужен покой.
Дочери сидели во дворе в тени навеса. Старшая подняла голову от шитья.
— Он вчера странно себя вёл, мама. Стоял посреди двора и смотрел на свою тень, не шевелясь. А когда я его позвала, вздрогнул, как пробудившись от глубокого сна.
Фатима прижалась к матери.
— Мама, почему папа больше не смеётся? Раньше он всегда рассказывал мне смешные истории про говорящего верблюда.
От его болезни нет простого лекарства, так она хотела ответить сначала. Но вслух произнесла другое.
— Отец просто очень устал от забот. Скоро ему станет лучше.
Пока дочери были во дворе, она прошла в кладовую и положила кисет с харамалем на полку рядом с остатками прежних попыток исцеления. Кладовая напоминала склад знахаря, заставленный десятками пузырьков, свёртков с травами и порошками. В углу стояли две курильницы, маленькая походная из кованой меди с потемневшими боками и большая домашняя из шамской бронзы, украшенная тонким узором виноградных лоз.
Достала большую курильницу, насыпала в неё горсть углей из очага и подождала, пока они разгорятся. Потом высыпала на угли щепоть семян харамаля. Зёрна зашипели, и из курильницы повалил густой дым, горький и пряный, заполнивший кладовую за несколько мгновений. Она подняла курильницу и понесла по дому, начиная от порога.
Едкий чад клубился под потолком, забивался в углы, оседал на стенах. Из спальни послышался голос Мухаммада.
— Что это за запах?
— Очищаю дом харамалем, — она вошла в комнату с курильницей. Дым окутал Мухаммада. Он вдохнул.
— Знакомый запах. Моя мать жгла такой, когда я болел в детстве.
Морщины на его лбу разгладились.
— Полежи, подыши. Потом я проветрю.
Она поставила курильницу на пол у постели и вышла продолжить окуривание. Закончив обход, вернулась в спальню. Лицо Мухаммада стало спокойным, а дыхание ровным и глубоким. Она забрала курильницу, открыла окно и вышла, прикрыв за собой дверь.
Закрыв дверцу кладовой, она прислонилась к стене. Хотя бы дым сделал своё дело, и муж спал спокойно. Из приёмной послышались голоса. Управляющий пришёл, как обещал вчера, обсудить положение с караванами. Хадиджа собралась с духом.
Майсара поднялся навстречу.
— Госпожа, нам нужно поговорить, о прибыли с последнего каравана...
Хадиджа проверила задвижку на двери кладовой.
— Сколько вышло? — она села на подушки, жестом велела ему сесть напротив.
Он опустился на край циновки.
— Неплохо, но это едва покрыло расходы на охрану. Разбойники совсем обнаглели на северных дорогах, да и приказчики взяли долю с прибыли.
Хадиджа разглядывала рисунок на циновке.
— А долги?
Майсара замялся.
— Растут, госпожа, лекари, снадобья, упущенные сделки...
Связка ключей на поясе управляющего звякнула, когда он решился.
— Кредиторы спрашивают... хотят знать, когда господин займётся делами.
— Скоро, — она выдержала ещё одну паузу и разрешила уйти.
Управляющий поклонился и вышел, а Хадиджа осталась сидеть на подушках. Сколько ещё продлится это испытание? Она помассировала виски. Солнце перевалило за полдень, и дом погрузился в тяжёлый послеполуденный зной. Хадиджа подумала было прилечь, но тут во дворе послышались медленные, тяжёлые шаги. Она вышла навстречу и увидела Абу Талиба, дядю Мухаммада.
Несмотря на преклонные годы, дядя держался прямо, хотя двигался теперь не так легко. На нём были простой белый изар и полосатая рида, какую носят почтенные старцы из знатных семей. С кряхтением опустился на подушки, и лицо болезненно скривилось.
— Где мой племянник? — он едва отдышался.
— Отдыхает. Ночь была тяжёлой. Я окурила дом харамалем, он уснул.
Абу Талиб втянул воздух.
— Чувствую. Хорошее средство, правильно сделала. — Он выдержал паузу. — Но я пришёл не о травах говорить. Слышал новости от людей на рынке. Говорят, его видели у Каабы после захода солнца. Ходил вокруг святилища против движения паломников. Стража хотела остановить, но он ушёл прежде, чем успели.
— Он был болен тогда. Возможно, бредил.
Абу Талиб опёрся на больное колено.
— А что, если это был не бред? Знаешь, наш род Бану Хашим издревле считает себя потомками Ибрахима через Исмаила.
— Знаю, — она поправила подушку под спиной старика.
За стеной прошли, шаркая сандалиями по камню.
— А Ибрахим верил в Единого и разбивал идолов своего отца. Аллах был для него не первым среди богов, а единственным. — Он задумался, тяжело выдохнул.
— Может статься, Мухаммад много думает об этом?
— Возможно, ты прав.
— Но всё это было давно. Теперь мекканцы живут доходами от паломников, которые приезжают поклониться идолам Каабы. Это приносит богатство и влияние.
Хадиджа хлопнула в ладоши, подзывая служанку. Та сразу появилась с кувшином воды и глиняной чашей. Абу Талиб, выпив, вытер губы краем рукава.
— И если Мухаммад открыто заговорит, что нужно отвергнуть всех богов, кроме Аллаха...
— Он ищет только покоя от мучений, — мягко прервала его Хадиджа.
Абу Талиб надолго замолк.
— Я вырастил его после смерти моего отца Абд аль-Мутталиба. Был ему вместо родного отца. Хороший мальчик, честный и добрый. Но всегда слишком задумчивый, слишком много вопросов задавал. — Он слабо улыбнулся. — Помню, ещё в детстве он спросил, дядя, если наш предок Ибрахим разбивал идолов, то почему мы теперь им поклоняемся. Я ответил, что времена изменились. Он долго молчал, а потом тихо сказал, что истина, наверное, не меняется вместе с временами?
Абу Талиб тяжело поднялся. Хадиджа встала, желая помочь.
— Если нужна помощь с лечением, только скажи. Твой муж мне как родной сын.
Когда Абу Талиб ушёл, в доме наступило то сонное оцепенение, какое бывает в самые жаркие часы дня. Хадиджа бралась за шитьё и тут же откладывала, шла в кладовую считать запасы и путалась в цифрах, возвращаясь к одним и тем же мешкам с зерном. Из спальни не доносилось ни звука.
Солнце клонилось к закату, когда Мухаммад появился. Он выглядел отдохнувшим, каким она не видела его давно.
— Стало лучше, — он удивился.
— Это харамаль. Я окурила дом.
Мухаммад никак не отреагировал.
— Иду в Хиру.
На нём был старый шерстяной плащ, в котором он ходил в свои первые торговые путешествия много лет назад.
— Возьми воды. И фиников хотя бы.
— Возьму, но больше ничего не нужно. Если Аллах хочет говорить со мной, то я готов слушать. Ничего не должно стоять между Ним и мной.
Она вернулась в кладовую и наполнила небольшой мешочек финиками, налила воды в бурдюк. У двери обняла мужа и ощутила под одеждой, как он сильно потерял в весе за эти месяцы.
Он отстранился.
— К утру буду дома, — и пошёл не оглядываясь.
Его фигура уменьшалась на извилистой тропе, ведущей к горе. Вечерний ветер трепал полы плаща. Красноватый свет заката окрашивал голые скалы Хиры, и она ждала, пока муж не скроется за поворотом.
Ночь тянулась бесконечно. Хадиджа зажгла светильники и насыпала новую горсть харамаля в курильницу. Горький дым снова заполнил дом, и она сидела вдыхая его, пока не закружилась голова. Потом открыла окно и взялась за шитьё.
Амулет, подарок матери, холодил шею.
«О Аллах, — проговорила она про себя, — если Ты действительно хочешь говорить с ним, то дай ему мудрость отличить Твой голос от собственных желаний и страхов. А если это всего лишь болезнь, то исцели её. Только верни мне моего мужа живым и в здравом рассудке».
Первые проблески рассвета застали её дремлющей на подушках. Она вскочила, выглянула во двор и никого не увидела. Мухаммад обещал вернуться к утру, но его не было.
Во дворе ранние рассветные лучи касались далёкой вершины горы, окрашивая её в золотой цвет. В доме ещё стоял слабый запах харамаля, смешанный с утренней прохладой.
Глава 6: Пещера Хира Семнадцатая ночь Рамадана, 610 год от Р.Х.
Глава 6. Пещера Хира, Рамадан, 610 год от Р.Х., Принстон, август 2024
«И был голос к нему... » — Мелахим I, 19:13
Тропа на гору Хира извивалась между скал, знакомая до каждого камня. Мухаммад поднимался медленно. Горечь от дыма, которым Хадиджа окурила дом, всё ещё стояла в горле. Внизу расстилалась Мекка. Город, где его род, Бану Хашим, исполнял почётные обязанности при Каабе поколениями. Дед Абд аль-Мутталиб обеспечивал паломников водой из источника Замзам, а дядя продолжал эту службу.
— Служители дома Ибрахима, — прошептал Мухаммад. — Но что мы охраняем? Дом, при котором стоит Хубал и другие истуканы... А к аль-Лат ходят в Таиф, к аль-Уззе в Нахлу, к Манат на прибрежную дорогу.
Мысль жгла сильнее головной боли. Они, потомки Ибрахима через Исмаила, служили тому, что их предок отвергал. Тот самый Ибрахим, который разбил идолов своего отца, чей Бог был Един и Невидим. Как случилось, что его потомки забыли завет предка?
— Эй, господин!
Мухаммад вздрогнул. Из-за скалы показался пастух, старик с козами, один из тех, кто пас скот на склонах Хиры.
— Мир тебе. — Мухаммад узнал его, они часто встречались здесь.
— И тебе мир, сын Абдуллаха. Поздно ты идёшь в пещеру.
— Не спалось, — уклонился он.
Старик присмотрелся к нему внимательнее. Звёздный свет падал на впалые щёки Мухаммада.
— Болеешь, господин? Может, не стоит идти в горы? — он придержал козу, тянувшуюся к колючему кусту. — Ночь не время для больного в пустынных местах.
— Там мне спокойнее. — Мухаммад попытался говорить твёрдо. — Прохладно, тихо и легче дышится.
Пастух покачал головой.
— Я знаю это место, — пастух опёрся о посох. — Слышал, что там молились ханифы встарь. Те, кто искали веру Ибрахимову.
— Ханифы... — повторил Мухаммад.
Старик, хмыкнув, почесал козу за ухом.
— Они истинного Бога искали, говаривал мой дед. Но где его сыскать, когда кругом камни да истуканы? — Он пнул ногой камень. — Вот твой род при Каабе служит. Скажи, господин, к чему Ибрахиму столько богов? Не единому ли Аллаху он молился?
Мухаммад промолчал.
— Ладно, не моё дело, — старик начал подгонять коз. — Только береги себя, господин. Говорят, жена твоя места себе не находит. Дела забросил, в торговые поездки не ездишь. Нехорошо это.
Когда шаги пастуха затихли внизу, Мухаммад продолжил путь. Да, он запустил дела. Последний караван водил больше года назад. Хадиджа не жаловалась, но стала чаще пересчитывать запасы. Торговый дом, основанный первым мужем Хадиджи и укреплённый усилиями Мухаммада, всё ещё процветал под мудрым управлением Майсары. Но его собственное участие сократилось до малого, при одной мысли о долгих переходах под палящим солнцем голова раскалывалась.
«Аль-Амин», Верный, так величали его в Мекке за честность в торговле. Но каким верным он был теперь, когда с трудом выполнял даже обязанности главы семьи? Дочери подрастали, скоро нужно думать о замужестве, а он целые дни проводил в пещерах.
Всякий раз, проходя мимо Каабы, он видел паломников, простирающихся перед Хубалом, красным сердоликовым идолом, главным среди прочих истуканов. Замечал, как его родичи собирают подношения, делят доходы от священных обрядов. «Дом Ибрахима превратили в дом торговли, — с горечью думал он. — Наживаемся на том, что наш праотец отверг».
С такими мыслями он и продолжил подъём. Луна скрылась за облаками, окутав тропу тьмой. Острые камни царапали сандалии, колючие ветви цеплялись за старый шерстяной плащ.
Когда он добрался до пещеры, она встретила его знакомой прохладой. Расщелина в скале была невелика, но достаточна, чтобы человек мог сидеть не сгибаясь. Стены хранили следы многих посещений, с копотью от костров.
Как и прежде, он развёл небольшой огонь, из собранного по дороге хвороста. Сухие ветки разгорались неохотно, и пришлось долго раздувать, пока не вспыхнули первые язычки пламени. В их неровном свете тени заплясали по стенам.
Устроившись в привычной позе, поджав ноги и прислонившись спиной к шершавой стене, он некоторое время дышал, стараясь унять гул в голове. Бывало, настолько плохо, что он терял сознание. По ночам его преследовали тревожные сны, от которых он просыпался в холодном поту.
Хадиджа потратила немало средств на лекарей. Сириец говорил о сглазе, парс предлагал настойки, от которых только тошнило. Они перепробовали различные травы, но облегчения не наступало. К вечеру стало чуть легче, впервые за месяцы, а здесь, в пещере, железный обруч на лбу стянулся туже прежнего.
— Господи Ибрахима и Исмаила, — шептал он, уткнувшись лбом в колени. — Если это испытание, дай силы его вынести. Если наказание, покажи, за что. Если знак, помоги понять.
Луна медленно двигалась по небу за входом в пещеру. Костёр прогорел до углей, и только их тусклый отблеск разбавлял темноту. Спазм не отступал, но он больше не сопротивлялся, не пытался заглушить его ни снадобьем, ни отваром. Пусть будет как будет.
В предрассветной тишине он почувствовал присутствие. Нечто невозможно огромное и в то же время близкое заполнило пещеру. Воздух сгустился, напитался силой, которая заставила каждый волосок на теле встать дыбом.
Мухаммад открыл глаза, или ему показалось, что открыл. Пещеру залил резкий, выжигающий свет, от которого хотелось зажмуриться. Он заполнял её до самого свода и, казалось, уходил за её пределы. Лица не было. Или он не мог его различить сквозь этот невыносимый свет.
Он упал ниц и тогда услышал голос, настолько властный, что нельзя было ослушаться.
«ИКРА!»
Читай.
— Я не умею читать! — выдавил Мухаммад сквозь сжавшееся горло.
Невидимая сила сдавила его грудную клетку так, что лёгкие не могли вдохнуть. Перед глазами поплыли красные пятна. Он чувствовал, что умирает, когда давление исчезло.
«ИКРА!»
— Я не умею читать! — закричал он в отчаянии.
Его сдавило снова, ещё сильнее. Трещало в груди, и он не понимал, рёбра это или сама душа.
Давление отпустило, но сил пошевелиться не было.
«ИКРА!»
В третий раз невидимые тиски сомкнулись вокруг него, и на самой грани между жизнью и смертью открылось невозможное. Знание хлынуло в сознание, выжигаясь в памяти.
— «Читай! Во имя Господа твоего, который сотворил. Сотворил человека из сгустка. Читай! И Господь твой щедрейший, который научил посредством письменной трости, научил человека тому, чего тот не знал!»
Свет исчез так же, как появился, оставив после себя только темноту и тишину.
Мухаммад рухнул на пол пещеры.
Первые лучи рассвета пробивались в убежище, когда он очнулся. Тело ломило, во рту стоял привкус крови от прикушенного языка. Костёр давно потух, угли подёрнулись серым пеплом. Ноги не держали, попытался подняться, однако пришлось ползти к стене, упираясь в шершавый камень, а потом медленно выпрямиться.
Но кое-что изменилось, стало легче, появилось удивительное ощущение простора. И в этом просторе звучало только требование читать во имя Господа. Голос срывался, но все пять строк, что он произносил вслух, выходили с абсолютной точностью.
Вдохнул несколько раз прохладный воздух.
Руки затряслись так, что он не мог найти опору. Во рту пересохло, в груди застучало. Что это было? Мысли разбегались.
Нужно было срочно вернуться к Хадидже. Только она сможет понять, что с ним.
Спуск превратился в мучение. Ступни подворачивались на каждом шаге, он упал, и на одной сандалии лопнула завязка. Тропа казалась незнакомой, гора за одну ночь выросла вдвое. Обломки осыпались под ногами, колючки рвали одежду, но он этого не чувствовал. Каждые несколько шагов приходилось останавливаться из-за волн страха, накатывавших без предупреждения, и он хватался за что попало, стараясь не упасть.
На полпути вниз его накрыло снова.
В вышине разливалось то же, что наполнило пещеру, заполняя всё видимое пространство от края до края неба. Куда Мухаммад ни поворачивал голову, оно стояло перед ним. Или это рассудок не отпускал того, что отпечаталось в пещере.
Ноги перестали слушаться. Он не мог ни идти вперёд, ни повернуть назад. Стоял, вжавшись в камень спиной, пока присутствие не отступило. Потом тропа снова стала только тропой, небо только небом, и ноги снова держали.
Он побежал.
На том месте, где встретил пастуха, Мухаммад увидел мальчика, его сына, присматривавшего за козами.
— Господин? — мальчик вскочил, увидев шатающуюся фигуру. — Что с тобой? Ты весь бледный...
Мухаммад хотел говорить твёрдо, но голос звучал чужим, хриплым.
— Всё хорошо. Просто устал.
Мальчик попятился, Мухаммад чувствовал, как пот холодит спину.
— Дядя, может, я позову отца? — шагнул ближе, протянув руку. — Или провожу тебя?
Мухаммад отстранился, вцепился в выступ скалы. Камень был шершавым и холодным.
— Нет. Ступай к козам.
Ребёнок переминался с ноги на ногу. Одна из коз, пегая, с обломанным рогом, подошла и ткнулась мордой ему в бедро. Мальчик, почесав её за ухом, спросил.
— Дядя, а что там, наверху? — последние слова мальчик выговорил с испугом. — Отец говорит, там духи живут...
Мухаммад через силу разглядел юное лицо.
— Иди домой, — пробормотал он и хотел добавить, но не смог. Что сказать мальчику? Мальчик не поймёт.
На середине спуска он остановился, упёршись в камень. Никто ведь не поверит. Все будут говорить, что безумец потерял рассудок. Лучше забыть всё и жить как прежде.
Он перевёл дыхание, прежде чем продолжить спуск. В Мекке говорили, что стихи к поэтам приходят от джиннов. Невидимое существо вселяется в них и говорит их устами. Такого человека все называли маджнуном, одержимым, и держались от него подальше из уважения и из страха. Сам Мухаммад всю жизнь сторонился поэтов и кахинов, прорицателей, выкрикивающих рифмованные слова на рынках. Он считал их либо лжецами, либо больными.
А теперь сам стоял на склоне Хиры с пятью строками, выжженными в сознании, и не мог ответить на один вопрос. Чем происшедшее с ним отличается от того, о чём рассказывают поэты?
Слова пришли извне. Он не сочинял их.
Нет, сразу отверг эту мысль и едва не потерял равновесие. Джинн говорит через поэта, поэт не помнит сказанного, как пьяница не помнит ночи. А он помнил все слова. Они были его собственными, только до этой ночи он их не знал. Но как объяснить это тому, кто спросит.
Солнце поднялось над горизонтом, когда он достиг окраины города.
Перед Мухаммадом лежала Мекка, с узкими улицами в утренней тени.
Первые встречные, пастухи с козами, женщины с кувшинами, оглядывались с удивлением. Мухаммад ибн Абдуллах из почтенного клана Бану Хашим брёл, шатаясь.
У самого дома последние силы оставили его. Ноги подкашивались, он переставлял их с трудом и ухватился за столб.
Принстон, август 2024 года
Газон засеяли заново, и на месте лагеря трава стала ярче. У дорожки появилась табличка о том, где разрешено собираться. Корпус готовили к семестру, по коридору, шумя, носили рулоны бумаги в мастерскую. На прошлой неделе в Каире опять ничем не кончилось. Новость Мохамед увидел на экране телефона, стоя в очереди за кофе, и подумал, что смотрит на свою страну как на чужую. Две недели назад ушла президент Колумбийского университета.
Розенберг плотно закрыл дверь.
— Чертежи тридцатых я сверил. — Мохамед положил папку на край стола. — Полевые книги обрываются там, где возможно, начинался наш ход. Три листа с пометкой «не обследовано». Из Антакьи ответили, что работы в нужном квартале не проводились.
— Значит, впустую. — Розенберг не выглядел расстроенным. — Запишите как непроверяемое и пойдём дальше.
Мохамед произнёс.
— Водовод пусть будет непроверяемым. А вот история с харамалем, абсолютно невозможная.
Розенберг поднял брови.
— Почему такая уверенность?
Мохамед подался вперёд.
— Автор подталкивает читателя самого прийти к выводу, что жена окуривает дом психоактивным веществом, муж вдыхает дым, засыпает, видит сны, а потом уходит в пещеру и получает «откровение». Это явная подделка под хронику. Автор, знавший о свойствах харамаля, написал это только для рационального объяснения.
Розенберг не перебивал.
— В седьмом веке никто не стал бы описывать окуривание дома как обыденную деталь. Автор подробно описывает покупку семян, ритуал окуривания, реакцию больного. Зачем? И вот это меня смущает больше всего. — Мохамед показал пальцем на стопку фотографий. — Автор не мог этого видеть. Либо ему рассказали через много лет, либо он записывал чужой рассказ как свой, или перед нами не свидетель, а сочинитель.
— Сильный аргумент. — Розенберг задумался. — Правда, есть одна проблема. — Он развернул к Мохамеду экран ноутбука. — Когда я прочёл описание окуривания в рукописи, я написал Барбаре Хубер в Институт Макса Планка. Мы знаком по конференции в Лейдене, она занимается органическими остатками в археологической керамике. Она ответила мне и прислала вот это. На экране была фотография керамической курильницы, покрытой копотью, с характерным орнаментом железного века.— Это находка из Курайи, провинция Табук, северо-западная Аравия. Курильницы середины железного века, около двух тысяч семисот лет. Её группа сняла нагар со стенок и разобрала его хроматографией с масс-спектрометрией, нашлись гармин и гарман. Она готовит статью и прислала мне результаты своего исследования, просила пока на него не ссылаться.
Мохамед склонился к экрану.
— Peganum harmala, это же харамаль?
— Да, но вот что важно, курильницы нашли не в храмах и не в погребениях. Их обнаружили в жилых домах. Одну во дворе, одну там, где готовили еду, одну в подвале. Это была повседневная бытовая практика. Очищение воздуха, дезинфекция, защита от болезней и злых духов. По всей Аравии, от железного века. — Розенберг отодвинул ноутбук. — Когда её статья выйдет, спорить будет тяжело.
Мохамед покачался в кресле.
— Вы только что утверждали, что современник не стал бы описывать окуривание, — продолжил Розенберг. — Что это обыденная мелочь, не стоящая чернил. А вышло, наоборот. Мелочь, которую нельзя было вычитать в одиннадцатом веке, подтвердила хроматография в двадцать первом. Харамаль в книгах есть, о нём пишет Ибн Сина, пишет Бируни. Только у них это лекарство. Мочегонное, слабительное, от лихорадки. А ваш книжник, если он книжник, взял из книги лекарство и написал уборку. Курильница в кладовой, курильница у очага, и ни одного рецепта. Вот этого в книгах не лежало.
Мохамед вертел ручку между пальцами, потом отложил её в сторону.
— Хорошо. Допустим, это достоверная подробность быта. Но тогда вы понимаете, что из этого следует?
— Что в любом доме седьмого века в Хиджазе стояла курильница с харамалем. Вещества, которые в нём содержатся, это обратимые ингибиторы моноаминоксидазы, их зовут природными антидепрессантами. В больших дозах, если принимать внутрь, могут вызвать галлюцинации.
— А при окуривании?
— А при окуривании, скорее всего, ничего. — Розенберг провёл пальцем по строке. — Хубер это сама оговаривает. Для галлюцинаций нужны дозы, каких от дыма не бывает.
— Мухаммад мог вдыхать этот дым дома ежедневно?
Розенберг отложил копии.
— Мог. Как и любой другой житель Мекки.
Когда Мохамед вышел из кабинета, в коридоре у окна стояла Эмили. Она просматривала распечатанные карты и, услышав стук двери, подняла голову. С марта они виделись лишь мельком на кафедре, но теперь её кивок уже не был дежурным приветствием незнакомки.
— Как успехи с колодцами? — спросила она, сворачивая листы.
— Розенберг только что побил мои сомнения немецкой хроматографией, — признался Мохамед, останавливаясь рядом.
— Оказывается, харамаль в домах Хиджаза, это была норма.
Эмили коротко рассмеялась.
— Наш профессор умеет находить аргументы. Мои караваны тоже упрямо ведут к Табуку. Если найдешь в тексте описания стоянок на северном пути — дай знать.
— Обязательно, — пообещал Мохамед.
Мохамед кивнул.
— У Нехемии есть описания переходов. Грабежи в вади вызвали повышение сборов на охрану.
Эмили подняла бровь.
— Если он фиксирует изменение ставки, это уже не просто дорожные заметки. Это экономика. Мне важно понять, совпадает ли его маршрут с тем, что я восстанавливаю по византийским документам.
Она улыбнулась, закинула сумку на плечо и пошла по коридору. Мохамед проводил её взглядом, чувствуя, что душные стены Jones Hall уже не давят на него так сильно, как в первый день
Глава 7: Утро после откровения 610 год от Р.Х. Мекка дом Хадиджи
Глава 7. Утро, Мекка, дом Хадиджи, 610 год от Р.Х.
«Друг любит во всякое время, и брат рождён для времени бедствия.» — Мишлей 17:17
Хадиджа проснулась от звука спотыкающихся и шаркающих шагов во дворе. Вскочила, накинула покрывало и выбежала.
Утренний свет заставил зажмуриться. Мухаммад стоял у дома, привалившись к каменному столбу. Плащ был изодран колючками акации, завязка сандалии порвана, а сам он осунулся так, что щёки запали и кожа побледнела.
Хадиджа побежала через двор, и он не мог выговорить ни слова из того, что нужно было сказать.
— Накройте меня, — выдавил он. — Накройте меня.
Хадиджа, обняв его, потянула внутрь, крикнула, позвав на помощь, служанку.
Он лежал на циновке, укрытый тяжёлым шерстяным плащом с головой, и дышал, просто дышал, пока сердце не начало биться ровнее.
В темноте под плащом звучало только «Читай во имя Господа твоего...».
Хадиджа прижалась к нему. Он чувствовал её тепло через ткань. Она не торопила и ждала.
Он откинул плащ.
— Расскажи мне, — попросила она хрипло.
— Хадиджа... я не знаю, что со мной произошло...
— Тише, мой дорогой.
Хадиджа ощутила его частый, сбивчивый пульс. Так же дрожал её отец перед смертью, но она отогнала эту мысль.
— Ты дома, успокойся!
Лоб покрывала испарина. Мухаммад хотел взять чашу с водой, но пальцы соскользнули. Чаша качнулась, вода плеснула через край. Со второй попытки он всё же поднял её, расплескав половину. Лужа у его ног потемнела, впитываясь в глину.
— В пещере... — начал он и замолк, втянув воздух сквозь зубы. — Нечто... повелело мне читать.
— Что это было?
— Не человеческое, не мужское и не женское, — он взял лицо в ладони. — Как яркий свет в тёмной комнате, шёл отовсюду, изнутри и снаружи.
Болезнь, подумала она. Ему не стало лучше.
— Что ещё?
Хадиджа тронула губами его лоб, жара не было.
— Мне повелели читать. Я ответил, что не умею. Тогда оно сдавило мне грудь. Рёбра затрещали, лёгкие сплющились.
Мухаммад помолчал, но продолжил.
— Опять велело читать. Я опять отказался. И потом сдавило ещё сильнее.
От воспоминания он дёрнулся, на шее вздулись вены.
— На третий раз слова стали произноситься сами. Я не мог остановиться, звучало то, чего я не знал.
Он не лгал никогда, но и безумцы верят в свою правду.
— Супруг мой. — Хадиджа села рядом и взяла его за руку. — Ты уважаешь родственников, помогаешь неимущему, привечаешь гостя и не оставляешь того, кого настигла беда. Злые духи не посмеют коснуться такого человека.
Мухаммад качнулся назад, точно она ударила.
— Нет. То был не джинн, они лгут и путают. А это... оно яснее, чем ты передо мной. Яснее, чем солнце за окном.
Коснулся своего лба.
— «Читай! Во имя Господа твоего, который сотворил. Сотворил человека из сгустка. Читай! И Господь твой щедрейший...»
Он понемногу приходил в себя. Без охоты съел три финика, кусок лепёшки и выпил полчаши воды. Жевал долго и медленно. К сыру даже не притронулся.
Служанка, убирая посуду, задержалась у двери. Глиняные миски глухо стукнулись в её руках.
— Госпожа, простите... — прошептала она. — Господин другим стал.
Хадиджа нахмурилась. Эта женщина служила в доме двадцать лет.
Когда служанка вышла, Хадиджа села рядом с мужем. Циновка под коленями была жёсткой, плетённой из пальмовых листьев.
— Давай сходим к Вараке?
Она дотронулась до него.
— Он изучал писания иудеев и христиан, знает древние языки и переписывается с монахами в Сирии и Эфиопии. Если кто и поймёт, что с тобой случилось, то только мой двоюродный брат.
Мухаммад отпустил измятый край плаща.
— Сегодня, прямо сейчас?
— Ты достаточно окреп, и чем раньше мы узнаем, что это, тем лучше.
Когда солнце перевалило зенит и загнало всех в тень, они вышли. Улицы были пусты. Только ослы стояли у коновязей, мухи кружили над навозом, и от двора, где кормили приезжих погонщиков, тянуло жареным мясом.
Песок хрустел под сандалиями. Хадиджа любила навещать Вараку с детства, сначала с матерью, потом одна, когда мать умерла и некому стало водить её за руку. Теперь она шла с мужем, который не отвечал на приветствия встречных купцов.
Хадиджа размышляла о караване из Шама, который должен прийти через неделю. О жалованье слугам и счетах, которые нужно оплатить.
Дом Вараки стоял в тихом квартале, стены были выбелены известью, а над входом был натянут выгоревший навес из козьей шерсти.
Старик стоял у порога.
— Хадиджа, — поцеловал её в лоб. — И Мухаммад. — Глаза у Вараки были мутные, с белёсой плёнкой от начинающейся слепоты. — Входите.
Комната Вараки тонула в полутьме. Ставни были прикрыты от жары. Пахло чернилами и старыми папирусами. Каменный пол холодил ступни сквозь тонкие подошвы.
Полки тянулись до потолка. На верхней лежал большой свиток в красивом чехле, расшитом серебром. Ниже стояли Евангелия на сирийском, потрёпанные и захватанные. Ещё ниже лежали свитки из папируса и пергамента.
— Садитесь, — указал на подушки, а сам опустился напротив, поджав ноги. Кости хрустнули. — Рассказывай, Мухаммад.
И Мухаммад пересказал, во второй раз за день полностью, ничего не пропуская. Хадиджа знала следующее слово раньше, чем муж его произносил.
Варака слушал и перебирал узелковую верёвку. Узлы скользили под пальцами ровно и размеренно. Он ни разу не перебил говорящего.
Когда рассказ закончился, старик медленно поднялся, ухватившись за край стола. Подошёл к полкам, пробежался пальцами по корешкам и вытащил один из среднего ряда. Хадиджа заметила арамейское письмо. Развернул и долго водил пальцем по строкам, шевеля губами. Потом отложил его и достал другой, поменьше, в старинном кожаном чехле.
— Смотри, — положил перед Мухаммадом. — Это Шемот, книга Исхода, на арамейском. Здесь описано, как Муса увидел куст, который горел и не сгорал.
Палец старика скользнул по строкам справа налево.
— «И воззвал к нему Бог из среды куста и сказал, Муса! Муса! Он сказал, вот я». — Варака остановил палец на строке. — Муса тоже не хотел, говорил, «Кто я такой?» Многократно отказывался, и Всевышний каждый раз настаивал.
— Меня сдавило три раза… — проговорил Мухаммад.
Варака перемотал свиток на несколько столбцов вперёд.
— А вот ещё. Когда Муса спустился с горы Синай, лицо его сияло так, что люди не могли на него смотреть, и он закрывал лицо покрывалом.
Хадиджа вспомнила, каким муж вернулся сегодня утром.
— Ильяс тоже слышал голос, — продолжал Варака. — Не в буре, не в огне, не в землетрясении. В тихом веянии ветра, — старик прикрыл глаза. — Каждому пророку было дано своё испытание. Тебе... — он не договорил.
Мухаммад потрогал свиток.
— Я не умею читать, Муса был воспитан при дворе фараона. Ильяс знал Писание. А я...
— А тебе и не нужно. — Варака свернул свиток. — Вспомни, Муса тоже отнекивался, говорил, что косноязычен, просил послать другого. Всевышний не ищет красноречивых. Он ищет тех, кто услышит.
Пятнадцать лет она знала мужа как человека из плоти и крови, который храпел по ночам и любил финики с козьим сыром.
Варака подтянул свиток к самому лицу и долго вглядывался в строку, которую только что прочёл вслух.
— Клянусь Богом Ибрахима. — Варака поднял голову. — Если писания правдивы, это похоже на явление Намуса. На того, кто являлся Мусе у горящего куста.
Старик осёкся.
Муж не сразу закрыл рот.
Варака подошёл и взял его крепко за плечи.
— О, если бы я был молод! Если бы мог дожить до дня, когда народ твой изгонит тебя, — я бы стоял за тебя изо всех сил!
— Изгонят? — Мухаммад отшатнулся. — Меня? За что?
Старик отпустил его и отошёл к окну. За ставнями кричал торговец водой.
— Ни один пророк не избежал вражды.
— Но почему?
Варака обернулся.
— Пророки меняют мир, а люди не хотят меняться. Сначала назовут лжецом. Потом безумцем. А когда и это не поможет... — старик затянул узел на верёвке.
— Храни это в тайне. Никому не рассказывай, пока не окрепнешь. Мекка живёт паломниками, и целые кланы кормятся от Каабы. Скажешь, что Бог один, и стерпят. Скажешь, что идолы всего лишь камни... — не договорил. — Иди во двор, отдохни. Мне нужно поговорить с Хадиджей о семейных делах.
Когда муж вышел, Варака заговорил так тихо, что она едва слышала.
— Я открыл ему правду, но не всю.
Хадиджа задержала дыхание.
— Что ты скрыл?
Варака отвернулся к окну, подбирая слова.
— То, что он видел, было для него истиной. Но что это было на самом деле, откровение свыше или нечто иное, судить не мне.
— Тогда зачем ты говорил про Намуса?
Старик посмотрел ей в глаза.
— Нельзя лишать человека смысла в тот миг, когда он дрожит от страха. Если это от Бога, то подтвердится. Если нет, то забудется. Но сейчас ему нужна твоя поддержка.
А если и ей он лжёт? Если даёт просто пустую надежду? Варака всю жизнь искал истину в свитках, в снах, в письмах монахов из далёких земель. Нашёл ли он её сегодня или увидел то, что хотел увидеть?
Хадиджа оборвала себя. Сейчас не время.
За окном Мухаммад сидел на краю колодца. Полоска солнца сквозь листву падала ему на лицо.
— И ещё. — Варака нахмурился. — Если он начнёт говорить открыто, это будет опасным. Ваш дом, торговля, положение, всё, что вы строили столько лет. Одна сплетня, и купцы отвернутся. Я люблю вас, поэтому и говорю.
Хадиджа вспомнила, как несколько лет назад её пытались вытеснить из складчины на караван. Абу Талиб, дядя мужа, заступился тогда за неё. Он напомнил тем, кто клялся в доме Абдуллаха ибн Джудана, стоять за обиженного.
На обратном пути они не разговаривали. Мухаммад шёл впереди и не оборачивался. Хадиджа не пыталась его догнать. Старик дал ему надежду. А если надежда окажется ложью? А если правда окажется страшнее лжи?
Придя домой, она позвала только старшую дочь Зайнаб. Остальные ещё были слишком малы.
Мухаммад повторил опять. Слова больше не путались, исчезали лишние подробности.
— Варака сказал, что это похоже на то, что приходило к прежним пророкам. — Хадиджа выбирала каждое слово. — Но предупредил об испытаниях.
Зайнаб сидела у ног отца, обхватив колени.
— Значит, никому не рассказывать? Как про кувшин, который я разбила?
Мухаммад улыбнулся, первый раз за последние дни.
— Примерно так, только серьёзнее.
Та ночь прошла спокойно, без видений и кошмаров. Мухаммад спал.
На следующий день к ним пришёл Абу Бакр. Невысокий, с быстрой походкой человека, у которого всегда дела. От него приятно пахло благовониями. Они дружили с Мухаммадом ещё до того, как Хадиджа вошла в его жизнь. Абу Бакр продавал ткани, Мухаммад водил караваны, и их пути пересекались постоянно.
— Мир дому, — сказал он, при входе в дом. — Слышал, ты вернулся из пещеры нездоровым.
Мухаммад поднялся и указал на подушку рядом. Абу Бакр сел, подвинул к себе чашу с водой, и стал слушать.
Этот рассказ Хадиджа знала наизусть. Она не стала мешать.
Абу Бакр не перебивал друга и слушал, не меняя позы.
Когда Мухаммад замолк, слышался только скрип уличной двери.
— Ты веришь мне? — спросил Мухаммад.
Абу Бакр помедлил.
— Ты никогда не лгал. Ни в мелочах торговли, ни в дружбе. Я никогда не слышал от тебя ни одного лживого слова. — Абу Бакр отставил чашу, так и не отпив из неё. — Если ты говоришь, что это было, значит, это было. Я верю.
— Только никому больше. Варака велел молчать!
— Варака мудр, — Абу Бакр согласился. — Я буду всегда рядом, что бы ни случилось, помни, ты не один.
И ушёл так же быстро, как пришёл.
Когда Абу Бакр вышел, Хадиджа отправилась в заднюю комнату, где хранились счётные записи. Села на низкую скамью и разложила свитки на коленях.
Караван из Шама должен прийти через шесть дней. Масло, ткани, серебряная посуда из Дамаска. Если всё пройдёт хорошо, прибыль покроет долг перед кузнецами и останется на закупку товара к осенней ярмарке.
Если всё пройдёт хорошо.
Палец скользил по столбцам цифр. Деньги погонщикам, пошлины, запасы на непредвиденные расходы.
Она вела эти книги с того момента, когда второй муж умер и оставил ей в наследство торговые караваны. Тогда все твердили одно. Продай всё и выходи замуж. Женщине не место среди купцов. Она не продала. Не вышла замуж, пока не наняла молодого приказчика, в которого нельзя было не влюбиться.
Теперь этот приказчик лежал в соседней комнате и говорил о голосах с неба.
Что будет с торговлей, если поползут слухи? Купцы суеверны. Один шёпот о безумии, и партнёры начнут искать других посредников. Кредиторы потребуют возврата денег. Поставщики поднимут цены.
Она видела, как это происходит. Десять лет назад торговец Харис из соседнего квартала начал говорить, что видит джиннов. Через год его лавка пустовала, а жена ушла к родне. Сейчас он побирался у Каабы.
Хадиджа отложила свитки в сторону.
Много лет она строила своё дело. Выкупала долги, договаривалась с племенами. Слышала насмешки и не отступила. Переживёт и это.
Встала, заперла книги в сундук и вернулась к мужу. Мухаммад сидел там же, где она его оставила. За окном заходило солнце. Тени легли через комнату длинными полосами. Она успела похоронить до него двух мужей, выбранных ей семьёй, и сыновей одного за другим. Каждый раз заставляла себя жить дальше. Этого мужа она выбрала сама. Хадиджа села рядом.
— Я знаю тебя и верю, что это от Всевышнего. — Она накрыла его тем же тяжёлым плащом, каким укрывала утром. — Скоро придёт караван, я займусь им сама. А ты спи.
Зайнаб, стоявшая в дверях и слышавшая эти слова, подошла к отцу и прижалась к его боку.
— Ты мой отец, и больше мне ничего не нужно.
Мухаммад обнял дочь одной рукой, а другую протянул к жене.
Ночью Хадиджа лежала без сна.
Мухаммад рядом дышал неровно. За стеной похрапывала служанка, а за окном затихала Мекка, лаяли собаки, скрипела колодезная верёвка и плакал младенец в соседнем дворе.
Она повернулась на бок. Лунный свет сквозь ставни чертил полосы на его лице.
Девять лет назад он лежал рядом вот так же, и она не спала в темноте. Тогда была свежа потеря первого сына, Касима. Мухаммад плакал вместе с ней, а потом сам выкопал могилу за городом. Не хотел, чтобы это делали чужие.
Мальчик успел сделать первые шаги, успел сказать «умми», успел улыбнуться, узнавая её лицо. И всё равно ушёл, тихо и необъяснимо.
После Касима слёзы кончились, осталась только работа. Она считала товар, снаряжала караваны, торговалась с поставщиками. За городом оставались маленькие могилы.
Мухаммад тогда произнёс.
— Аллах дал, Аллах взял.
Теперь выходило, что с её мужем говорил невидимый, кого Варака назвал Намусом.
— Придут ли ещё эти строки? — услышала она.
Значит, он тоже не спит.
— Не знаю.
Муж затих, но его дыхание оставалось неровным.
— Что будет с нами?
В темноте нашла его руку. Она была холодной, хотя ночь выдалась тёплой.
— Я этого не знаю, но мы вместе.
Мухаммад вспомнил разговор со стариком.
— Варака предупреждал, что меня могут изгнать, — он закашлялся. — А ты? Ты пойдёшь со мной?
Она подвинулась ближе и легла щекой ему на грудь.
— Куда ты, туда и я. Ты это знаешь.
Обнял. Сердце под её ухом билось ровнее, чем утром.
— Через несколько дней встречу караван, вернусь к делам. Может, всё обойдётся.
Она не ответила.
Мекка спала. В Каабе стояли идолы. Приезжие торговцы ночевали при своих тюках у последних домов, готовые с рассветом разложить товар, как раскладывали отцы и деды.
Глава 8: Молчание небес Мекка, 610-611 год от Р.Х.
Глава 8. Молчание небес, Мекка, 610 — 611 год от Р.Х.
«Доколе, Господи, будешь скрываться вечно?» — Теилим 89:47
Во дворе Хадиджа ждала возвращения мужа. На её лице появились новые морщинки.
— Опять был в пещере?
Он дрожал, хотя солнце поднялось над крышами.
— Всю ночь. Просил, чтобы это вернулось. Хоть на мгновение, хоть один раз.
Он не смотрел на неё.
— Небо молчало. Утром я вышел и встал на краю. Там, где обрыв над городом. Внизу лежала Мекка. Дома в цвет окрестных гор, Кааба маленькая, как игрушка. Оттуда тянуло сухими кожами и топлёным маслом.
Она решила, это всё.
— Я думал, может, я и правда маджнун. Может, то в пещере было наваждением. Я наклонился вперёд. Просто наклонился, тело само потянулось. Камешки посыпались из-под ног, и я не услышал, как они упали.
Она следила, чтобы её руки не задрожали.
— И?
— Ветер. — Он наконец посмотрел на неё. — Поднялся снизу и принёс запах очагов. Пекли хлеб. И идхир. Тот, что ты стелешь на полу.
Он потёр лоб.
— Тогда я отступил от края. Внизу меня ждала ты. И девочки. Я начал медленно спускаться, переставлял ноги по одной и держался за камень.
Он замолчал, а потом сказал с отчаяньем.
— Я не безумец.
Хадиджа ждала.
— Скажи это ты.
— Ты не безумец.
— Это не то. — Он задрожал. — Так я и могу себе сказать. Мне нужно, чтобы это сказали оттуда.
Она обнимала его, пока он не перестал дрожать.
— Иди. Я приготовила завтрак. И Майсара ждёт, привёз отчёт о восточном караване.
Хадиджа видела, как при упоминании о делах Мухаммад помрачнел.
В доме его встретил Али. Мальчик жил у них несколько лет, с тех пор как Мухаммад забрал его из дома Абу Талиба, облегчая бремя обедневшего дяди.
— Ты опять не спал всю ночь?
Веки Мухаммада горели, как засыпанные песком.
— Молился.
Али присел рядом на корточки, заглядывая снизу вверх.
— А Аллах отвечает на твои молитвы?
Мухаммад опустился на подушку у стены.
— Молчит, Али. Но я верю, что однажды ответит.
Мухаммад потрепал мальчика по волосам и попросил принести воды.
Старый управляющий Майсара ждал хозяина и перебирал свитки с отчётами. При виде хозяина он встал и поклонился.
— Господин, караван вернулся с хорошей прибылью. Восточная торговля идёт бойко, эта война между империями открыла новые пути.
— Хорошо, Майсара. — Мухаммад кивнул на жену. — Подробности с ней. Она знает, как распорядиться.
Управляющий свернул отчёт и вышел.
После его ухода Хадиджа села напротив мужа.
— Мухаммад, нам нужно поговорить.
— О чём?
— О нашей жизни, дочерях, о том, что будет дальше.
Хадиджа взяла его за руку, её пальцы были тёплыми и сухими.
— Я знаю, ты ждёшь возвращения того, что было в пещере. И что дальше? Будешь считать дни до конца жизни?
Хадиджа заговорила мягче.
— Прости. Но я вижу, как ты страдаешь. И девочки видят тоже.
При этих словах он отвернулся.
Фатима вчера принесла ему засушенного жука.
— Папа, смотри, красивый.
Он взял жука и даже не смог улыбнуться ей так, как она ждала.
— Может, время было дано тебе не для того, чтобы ты ждал повторения, — Хадиджа не отводила глаз. — Может, оно должно было изменить тебя.
Мухаммад мрачно ответил.
— Варака говорил, что это был Намус, что являлся Мусе. Но почему он не возвращается? Что я сделал не так? Или я обманываю себя? Вообразил то, чего не было?
— Не говори так! Я знаю тебя много лет. Ты самый разумный человек в Мекке. Если ты говоришь, что видел его, значит, видел. А безмолвие... — она помедлила. — Что, если оно тоже часть испытания?
Фатима сидела на коленях у Зайнаб и заплетала старшей сестре косу. Прядь выскальзывала, коса разваливалась, и Фатима бралась заново, насупившись. В стороне пряла Рукайя, а Умм Кульсум жалась к стене и не подходила. Зайнаб пересадила Фатиму на циновку и подошла.
— Папа, я могу помогать с торговлей. Хочу научиться считать, как Майсара.
Когда она успела повзрослеть?
— Спасибо, доченька. Ты хорошая помощница матери.
— И тебе хочу помогать. Как раньше. Ты учил меня различать сорта шёлка.
Он хотел ответить, но голос сорвался, и Зайнаб, поняв по лицу, вернулась к сёстрам.
Фатима побежала к нему. Она несла синюю нитку, выдернутую из подола.
— Папа, смотри! Это тебе!
Она заглянула ему в лицо, ища ту прежнюю улыбку, и на мгновение её личико стало серьёзным. Потом она забралась к нему на колени, и прижалась щекой к его груди. Он обнял её и сидел так, пока не погасли последние краски заката, а Зайнаб тихо увела младших сестёр спать.
По ночам, когда семья засыпала, Мухаммад поднимался на крышу молиться, размышлять и пытаться понять, что с ним.
Почему Ты молчишь? Он обращался к звёздному небу, к бесконечной темноте между огоньками. Если я избран, то дай знак. Если я безумец, то исцели меня. Но не оставляй меня, я не знаю, как жить.
Вдалеке заревел верблюд, засмеялись погонщики. Он дождался, пока они стихнут, и повторил про себя те пять строк. Он повторял их каждую ночь с того утра в пещере.
«Читай! Во имя Господа твоего...»
Что означало это «читай»?
Он был неграмотен и не умел читать обычные письмена. Возможно, речь шла о другом чтении, об умении различать знаки и постигать волю Всевышнего в событиях мира?
Иногда к нему присоединялся Али. Мальчик садился рядом и принимал ту же позу, подражая старшему.
— О чём ты думаешь?
Мухаммад не сразу ответил.
— О том, как услышать Бога в тишине.
Звезда упала за горизонт, оставив короткий след. Али проводил её взглядом и тихо спросил.
— А вдруг тишина тоже речь Бога?
В один из базарных дней Мухаммад стоял на караванном дворе, где грузчики увязывали тюки с товарами. Мимо прошли двое. Один обронил вполголоса, не сбавляя шага.
— Маджнун.
Второй коротко засмеялся. Они не остановились, пошли дальше к рядам, и слово осталось висеть в пыльном воздухе.
Он не обернулся.
Тень легла рядом, к нему подошёл Абу Бакр.
— Ты изменился.
Они сели в тени навеса. Верёвки скрипели, слышалась ругань погонщиков. Мухаммад следил за их работой.
— Да. То, что случилось, меняет человека.
Абу Бакр разломил лепёшку надвое и положил половину перед ним.
— К лучшему или к худшему?
Мухаммад хмурился, ища верные слова.
— Я стою между двумя мирами, этим, привычным, и тем, что открылся мне на мгновение. И не могу полностью принадлежать ни одному из них.
Абу Бакр потёр пальцами край рукава.
— Может, в этом и есть смысл? Время покажет, друг мой, но я всегда буду рядом.
В Мекке были и другие, кто искал истину. Ханифы, те, кто отвергал идолов, но не примкнул ни к иудеям, ни к христианам. Мухаммад иногда встречался с ними и находил утешение в том, что не он один терзается вопросами веры.
Однажды он встретил одного из них у Каабы. Они сели в тени, и старик заговорил.
— Мы все ждём. Ждём пророка, который придёт к арабам, как приходили пророки к другим народам.
Мухаммад подобрал камешек и повертел его в пальцах.
— Откуда ты знаешь, что он придёт?
— Чувствую.
— А я не знаю, кто я. Был один момент ясности, а теперь только туман.
Старик поцокал языком, как делают бедуины, когда слышат нетерпение молодых.
— Туман рассеивается с восходом солнца. Терпение, сын мой.
После этого разговора Мухаммад долго ходил по узким улочкам, прежде чем направился домой.
Хадиджа встретила его в комнате.
— Знаешь, я думаю, что твоё испытание труднее, чем у древних пророков.
— Почему?
Она задумалась.
— Раньше пророкам давали знак за знаком, а тебе дали всего один.
Мухаммад достал из-за пояса синюю нитку и разгладил её на колене.
— Без тебя я бы не справился.
— Справился бы. Ты сильнее, чем думаешь. Но я рада, что могу быть рядом.
Они сидели и слушали звуки засыпающего города. Вдалеке играла флейта, и скрипели двери лавок, закрывавшихся на ночь.
— Хадиджа, а что, если больше ничего не будет? Что, если это был единственный раз?
— Тогда ты проживёшь достойную жизнь с памятью о чуде. Разве этого мало?
На гору Хира он поднимался реже и молился без прежнего отчаяния.
В одну из ночей ему приснилось, что он стоит в пустыне, а вокруг него собираются люди. Сотни и тысячи людей, и все они ждут, что он начнёт говорить...
Проснулся он, до того, как произнёс им хоть одно слово.
В другой раз ему снилось, что из Каабы выносят идолов, и люди обходят её, произнося слова, которых он не мог расслышать.
Идя по городу, он разглядывал облака. Они легли над крышами, неровными полосами, как строки, написанные дрожащей рукой. Он прищурился, пытаясь удержать узор. Стая голубей рванула вверх, рассыпалась веером и снова стянулась в шар, как точка в конце фразы. Проходящий мимо крикнул.
— Не стой на солнце, сгоришь.
Он шагнул в тень.
— Приближается, — произнёс он Хадидже однажды утром, после особенно яркого сна.
Она отложила рукоделие.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Как перед грозой. Воздух меняется, и птицы летят иначе, и даже камни в пустыне напряглись в ожидании.
Хадиджа коснулась его лица.
— Твои глаза... В них снова появился тот свет, который я видела после первой ночи в пещере.
В последующие недели ощущение присутствия возвращалось чаще. Оно приходило и уходило, ничего не сказав.
Сидя в пещере Хира на закате, он почувствовал то же, что случилось с ним раньше. Сердце забилось быстрее.
Губы раскрылись и ничего не сказали. Ощущение схлынуло, он был один в пустой пещере. Когда почти стемнело, он вернулся домой.
— Что-то будет, — сказал он с порога. — Не знаю что.
Хадиджа приподнялась на локте, зашуршав циновкой, и ждала продолжения.
Мухаммад взял жену за руку и ждал.
Глава 9: Возобновление Мекка, Конец 611 год от Р.Х.
Глава 9. Возобновление, Мекка, конец 611 года от Р.Х.
«И возвратился дух его.»— Шофтим 15:19
Грохот разбудил её. Хадиджа вскочила с постели, не понимая, что произошло. Из соседней комнаты донёсся странный звук. Схватив лампу, она побежала.
Мухаммад сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Глиняный кувшин лежал рядом, расколотый надвое, а лужа воды растекалась по земляному полу, уходя тёмными ручейками под циновку.
Он смотрел сквозь неё, за пределы стен и потолка. Губы его беззвучно шевелились.
В глубине дома скрипнула дверь. Ветер или Али проснулся. Но шагов не последовало.
Хадиджа опустилась рядом. Вода из разбитого кувшина подтекла ей под колени. Она обняла его, как обнимала раньше, когда он болел, и прижала к себе.
— Мухаммад, — позвала она тихо.
Он не отозвался, не замечая её. Его трясло мелкой дрожью, как после возвращения из пещеры.
Ладонь Хадиджи легла ему на затылок, притянула его голову к своему плечу, прижала к себе.
Он вздрогнул всем телом и очнулся. Моргнув, узнал её.
— Ушло, — выдохнул Мухаммад. — Как только ты меня обняла, сразу ушло.
— Что ушло?
— Видение, — голос Мухаммада дрогнул. — Оно вернулось, Хадиджа.
Дрожь постепенно унималась.
— Это был ангел, — сказала она уверенно.
— Откуда ты знаешь?
— Демон не ушёл бы от объятий жены. Демон не знает стыда. А ангел скромен, поэтому он ушёл, когда женщина обняла мужчину. Демон приказал бы сделать зло. Что повелели тебе?
Мухаммад произнёс.
— Клянусь утром! Клянусь ночью, когда она покрывает! Не покинул тебя Господь твой и не возненавидел. Ведь будущая жизнь лучше для тебя, чем первая. И дарует тебе Господь твой, и ты будешь доволен. Разве не нашёл Он тебя сиротой и приютил? И нашёл тебя заблудшим и повёл прямым путём? И нашёл тебя бедным и обогатил? Посему сироту не притесняй, а просящего не отгоняй, и о милости Господа своего возвещай!
Голова Мухаммада всё ещё лежала у неё на груди. Он беззвучно плакал.
— Столько времени, — едва слышно выговорил он. — Я боялся, что Он отвернулся. Что я оказался недостоин. Что первое видение было ошибкой, или безумием, или... — он осёкся.
— Он не оставил тебя. Просто ждал. Может быть, проверял.
— Или готовил. — В словах Мухаммада больше не было страха, только усталость и решимость.
Мухаммад попытался подняться, но не смог.
— Укрой меня, — попросил он, когда они добрались до постели. — Холодно.
Хадиджа укрыла его всеми одеялами, какие нашла, обняв, легла рядом.
Мухаммад спал до полудня, просыпался, снова засыпал. Хадиджа слышала, как он бормочет во сне, повторяя те же слова снова и снова, боясь их потерять. Дважды она заходила проверить, не горячий ли его лоб, и оба раза он не просыпался. Рука Мухаммада пыталась поймать край её платья, как ловит ребёнок, боящийся, что мать уйдёт.
После полудня он поднялся. Выпил воды, но есть не стал, присел у стены и его губы шевельнулись.
— Не клянусь Днём воскресения! Не клянусь душой упрекающей!
Хадиджа услышала из соседней комнаты, но не стала его тревожить.
Занялась домашними делами, перебрала финики к ужину, отослала служанку на рынок за покупками, лишь изредка заглядывая в комнату.
К вечеру он сидел, завернувшись в плащ. Али за эти месяцы вытянулся, рубаха стала ему коротка. Он принёс воды и топтался у порога, не решаясь заговорить первым.
— Ты слышал? — спросил Мухаммад.
— Я слышал, как ты произносил слова. И увидел, как тебя трясло, — мальчик замялся, катая и разминая финик в руках. — Но слова были... красивые.
— Ты веришь, что они от Бога?
Али ответил серьёзно, без тени детского легкомыслия.
— Я верю тебе.
Мухаммад протянул руку, мальчик подошёл ближе.
— Ты один из первых, кто поверил мне.
В тот же вечер во двор вышел Зайд. Хадиджа принесла лампу и остановилась в дверях. Мухаммад сидел на циновке, Али рядом. Из комнаты тянуло запахом масла и остывшего хлеба. За стеной орал соседский осёл.
— Ты звал меня? — Зайд присел напротив. Циновка зашуршала под его весом.
— Сядь. Я должен рассказать тебе кое-что.
Зайд слушал, не перебивая. Когда Мухаммад закончил, бывший раб задумался. Пальцы машинально разгладили ткань на колене, и тишину нарушало только потрескивание фитиля.
— Я знал, — отозвался он. — Знал, ты другой. С самого начала, когда ты освободил меня и предложил остаться.
— Ты веришь мне?
Зайд улыбнулся редкой улыбкой, которую мало кто видел.
— Я верю, что человек, который отпустил меня, когда мог оставить, не станет лгать о Боге.
Через неделю их дом навестил Абу Бакр.
— Говорят странное. — Абу Бакр вошёл без приветствия. — Говорят, откровения вернулись.
Хадиджа заметила, что он был не в обычной одежде торговца, а в простом дорожном плаще, пыльном с дороги. Лицо было напряжённым, между бровей залегла складка, и пальцы нервно перебирали кисть пояса.
— Вернулись, — подтвердил Мухаммад и указал на место рядом с собой.
Абу Бакр опустился на циновку. Хадиджа стояла в дверном проёме и не упускала ни одного движения на его лице. Он внимательно, не отрываясь смотрел на мужа, и слушал Мухаммада, лишь изредка наклоняя голову.
Когда Мухаммад дошёл до слов, что пришли к нему в пещере, и прочёл их вслух, Абу Бакр медленно разжал пальцы.
— Что нужно делать? — спросил Абу Бакр деловым голосом, хлопнув себя по бёдрам.
— Сейчас только слушать. Потом будешь передавать другим.
Через три дня он привёл первого слушателя. Потом второго, третьего. Абу Бакр действовал так, как действовал в торговле, выбирал людей, и говорил с каждым, подбирая нужные слова. Он привёл Усмана ибн Аффана, молодого купца из богатого рода Умайя. Тот пришёл в тонком сирийском льне. После разговора он раздал беднякам у Каабы больше, чем иные зарабатывают за месяц.
Следующим был Саад ибн Аби Ваккас, воин и лучник. Саад вошёл, держа руку на поясе, с висящим ножом. Саад слушал не шевелясь, и только пальцы сжимались и разжимались. Потом он спросил, что может быть больше племени. Мухаммад ответил, и Саад ушёл, и стал приходить каждый день. Хадиджа не могла теперь представить их собрания без него.
К тому времени прошло несколько недель, и на вечерних собраниях набиралось около десяти человек. В тесной комнате пахло горящим маслом, и в духоте все дышали тяжело. Именно тогда однажды вечером Абу Бакр привёл Биляля.
Раб-эфиоп, высокий и худой, с голосом, способным перекричать шум целого базара. Его хозяин, Умайя ибн Халаф, славился своей жестокостью.
— Садись, — сказал Мухаммад.
Билял опустился на край циновки, в стороне от остальных.
— Ближе.
Раб не сдвинулся. Мухаммад встал, подошёл к нему, взял за руку и подвёл к Усману.
— Сядь рядом.
— Господин... — начал Билял.
— Здесь нет господ. Здесь все равны перед Тем, Кто создал нас.
Билял сел, следя, чтобы не задеть Усмана даже краем рубахи. В любой момент, ожидая удара.
В ту ночь Мухаммад говорил о сострадании к бедным.
— Видел ли ты того, кто отвергает воздаяние? Это тот, кто гонит сироту и не побуждает кормить бедняка.
Когда собрание закончилось, Билял остался и стоял у двери, не зная, уйти или остаться.
— Ты хочешь спросить. — Голос Мухаммада звучал утвердительно.
— Это правда? — голос Биляля был хриплым. — Раб и господин. Перед Богом равны?
— Правда.
Билял шагнул ближе.
— Тогда почему... — он осёкся. — Почему Бог сделал меня рабом?
Мухаммад выждал.
— Тебя не Бог сделал рабом.
Билял стоял неподвижно. Потом он медленно опустился на колени, и лоб его коснулся циновки. Из его горла вырвался стон.
Хадиджа увидела, как Мухаммад присел рядом с ним, положил руку на спину туда, где под тканью угадывались старые рубцы от плети.
Никто не произнёс ни слова.
Ночами Хадиджа убирала со стола чашки, которых не всегда хватало на всех. Она думала, что община больше не горстка знакомых в её доме. Ещё месяц назад она знала каждого по имени, теперь среди собравшихся часто мелькали незнакомые лица.
На собраниях теснились двадцать человек, и они с трудом помещались в одной комнате.
Пришедшие переговаривались вполголоса, задавая вопросы о новой вере. Мухаммад давал им договорить между собой, отвечал на вопросы не повышая голоса, и шёпот стихал сам собой.
Хадиджа пекла лепёшки, откладывала мясо и сушёные фрукты.
В одну из таких ночей, когда собравшиеся привычно расселись по местам, Мухаммад прикрыл веки. Хадиджа увидела, как изменилось его лицо. Та же отстранённость, что в ночь возобновления, но теперь без дрожи, без страха. Когда он раскрыл глаза, то заговорил иначе, глубже и торжественнее.
— О завернувшийся! Встань и увещевай. Господа своего возвеличивай. Одежды свои очисти. Мерзости избегай. Не оказывай милости, стремясь к большему. И ради Господа своего терпи.
Тишина в комнате была такой, что Хадиджа слышала собственное дыхание.
— Это же приказ, — сказала она первой.
— Да, это приказ. Сначала Он вернул мне веру. Теперь повелевает, встань, предостерегай. Больше нельзя прятаться.
Абу Бакр подался вперёд.
— Значит, время тайных собраний заканчивается?
— Не сейчас. Но скоро. Он готовит нас.
Мухаммад чередовал места, опасаясь, что соседи заподозрят неладное.
Одна из ночей затянулась до предрассветных сумерек. Мухаммад говорил и замер посреди слова. Знакомый озноб прошёл по его телу, но на этот раз быстро, как волна. Он прикрыл веки, и через несколько мгновений произнёс.
— О покрывающийся одеждой! Выстаивай молитву ночью, кроме малого, половину ночи или чуть меньше, или чуть больше. И читай размеренным чтением. Поистине, вставание ночью более действенное и более правильное для речи.
— Молитва ночью? — спросил Абу Бакр.
— Именно так. — Мухаммад обратился к собравшимся. — Это время принадлежит Ему.
С той ночи они молились до рассвета, сначала несколько человек, потом всё больше.
Хадиджа замечала, что их люди начали смело смотреть на тех, кто ещё вчера внушал им страх.
Однажды под утро, когда последние из собравшихся разошлись, Хадиджа вышла во двор. Она села на скамью и стала перебирать финиковые косточки. Они тихо постукивали друг о друга. Ночь была тёплой, на востоке небо начинало светлеть.
Мухаммад стоял в углу двора и тихо повторял пришедшие слова.
Она вспомнила лицо Биляля, когда тот сел рядом с Усманом, и Али произносившего слова веры.
Мухаммад завершил молитву и обернулся. Заметил её и улыбнулся. Той же улыбкой, что много лет назад, когда молодой погонщик явился наниматься в её караван.
— Ты не спишь? — Он подошёл к ней.
Она продолжала перебирать косточки.
— Смотрю на тебя.
— И что видишь?
Хадиджа подобрала слова.
— Вижу человека, который нашёл, для чего был рождён.
Сидя рядом, взял её за руку. Пальцы его были холодными от ночной прохлады.
Она отвернулась, скрывая слёзы.
Солнце поднималось выше. В переулке послышались первые голоса торговцев, идущих к рынку. Мекка просыпалась.
Мухаммад встал, отряхнул плащ. Рука с плащом остановилась на полудвижении, и он заговорил нараспев.
— Сокрушительная! Что такое сокрушительная? И что даст тебе знать, что такое сокрушительная? День, когда люди будут как мотыльки рассеянные, а горы как шерсть расщипанная!
Хадиджа думала, что нужно приготовить к вечеру воду и финики.
Глава 10: Рождение главной молитвы. Месяц Раби аль-Авваль. Начало 612 года от Р.Х.
Глава 10. Рождение молитвы. Месяц Раби аль-Авваль. Начало 612 года от Р.Х.
«Научи нас молиться...» — Лука 11:1
Пот впитывался в грубую ткань рубахи. Билял сидел на циновке рядом с Усманом, как в тот первый раз, когда Посланник взял его за руку и подвёл к купцу. С тех пор это стало его местом, хотя тело всё ещё каменело при каждом случайном касании чужого локтя. Усман больше не отодвигался, но и не заговаривал с ним.
Больше двадцати человек теснились в комнате, где с удобством разместились бы десять. Воздух пах горячим оливковым маслом. Окна были завешены плотной тканью.
Билял потрогал пересохшие губы, но не смел попросить воды, в присутствии свободных. Его хозяин думает, что он пошёл за водой к колодцу на другом конце города. Умайя ибн Халаф любил бить медленно, с расстановкой, давая жертве время прочувствовать каждый удар. Если узнает, где был Билял этой ночью... Заставил себя не думать об этом, только слушать и запоминать.
Молодой араб из дальнего угла, Билял не знал его имени, оглядел завешенные окна и потянул ворот рубахи, ему не хватало воздуха.
— Почему мы прячемся? Мы не делаем ничего плохого, только молимся нашему богу.
Абу Бакр переглянулся с Мухаммадом. Билял уловил движение их голов, но не смысл того, что передавалось в этом взгляде.
— Мы говорим, что Кааба должна быть очищена от идолов, — Абу Бакр говорил негромко, и Билялю пришлось наклониться вперёд, чтобы расслышать. — Не Хубалу должны приноситься жертвы, не Лат, не Уззе. Только Аллаху.
При слове «очищена» Усман, сидевший справа, заметно побледнел.
— Это статуи богов, — сказал Усман, и все услышали, как потрескивает фитиль.
Молодой араб сплюнул в угол.
— И что с того? Мой отец носит имя Абдуллах, «раб Аллаха». Мы всегда знали, что Он главный среди богов.
— Сейчас все идут к Нему через посредников. — Абу Бакр обтёр лоб краем рукава, и речь его была усталой, как у человека, объяснявшего очевидное много раз. — Лат, Узза, Манат, так называемые «дочери Аллаха». А мы говорим, камни ничего не слышат, только Аллах.
Усман покрутил шеей, жестом, который Билял слишком хорошо знал, Умайя точно так же двигал шеей перед тем, как начинал его бить.
— Мои братья из Бану Умайя скажут, что Мухаммад хочет, чтобы мы забыли богов. Кто будет служить тогда Аллаху? Его клан, Бану Хашим. Они не услышат слов про откровения и истину. Они увидят только это.
Билял слушал, улавливая едва ли половину сказанного. Для него, раба, выросшего среди чужих, клановые отношения мекканцев были непонятны, как росписи на стенах Каабы. Снаружи послышались шаги, и все застыли, один с недопитой чашей у губ, другой на полуслове. В животе у Биляля всё напряглось, точно его схватили за шиворот, если это люди хозяина, если его видели входящим в этот дом...
Шаги затихли в глубине переулка. Билял медленно дышал, чувствуя, как дрожат пальцы, и спрятал их под полой рубахи.
— Вот почему мы прячемся. — Мухаммад молчал всё это время, прислонившись к стене, в тени между двумя светильниками, и теперь слова прозвучали неожиданно, заставив нескольких человек вздрогнуть. — Не из-за преследований, а оттого, что мы знаем, что скажут о нас, когда мы откроемся.
Лицо Мухаммада было измождённым в неровном свете ламп. Билял слышал от других, что этот человек постится днём, молится по ночам и не спит. Хадиджа, его жена, кормила собрания, а её муж ел сам меньше раба.
Мухаммад несколько мгновений сидел совершенно неподвижно, так что Билял на миг подумал, не заснул ли он от усталости.
— Нам нужны слова, — начал Посланник, прислушиваясь к себе. — Слова, которые вместят всю суть нашей веры. Короткие. То, что сможет запомнить и произнести каждый, грамотный и неграмотный, богатый и бедный.
Веки Мухаммада дрогнули, голова слегка качнулась назад, и Билял видел, как напряглись мышцы на его шее.
— Бисмиллахи-р-Рахмани-р-Рахим... Аль-хамду лиллахи рабби-ль-алямин...
По предплечьям Биляля прошёл холодок. Арабский Биляля всегда выдавал хабашитские корни его матери Хамамы. Некоторые гортанные звуки давались ему с трудом, хотя он вырос в Мекке.
Рядом с Билялем молодой вольноотпущенник по имени Зайд беззвучно шевелил губами, впечатывая каждый слог в память. В первом ряду юноша лет двенадцати, Али, повторял всё с такой сосредоточенностью, точно от этого зависела его жизнь.
— Почему «Господу миров»? — молодой араб искренне недоумевал. — Почему не «Господу арабов» или хотя бы «Господу Мекки»?
Мухаммад умолк на миг.
— Аллах не бог одного клана, которого можно запереть в одном городе или отдать одному народу. — Мухаммад говорил, не повышая голоса. — Он создал и тебя, и меня, и твоего хозяина, всех людей во всех землях, о которых мы знаем и о которых не знаем.
Билял сглотнул.
— Ар-Рахман, ар-Рахим, — продолжил Мухаммад. — Милостивый, Милосердный.
Абу Бакр заметил.
— Послушай. «Рахман» ведь и у иудеев так, они этим именем зовут своего Бога!
— Эти имена существовали до всех народов. — Мухаммад покачал головой. — Иудеи знают их, Муса принёс им истину. Мы не заимствуем, мы возвращаем именам их изначальное звучание.
— Малики яуми-д-дин. Царю Дня воздаяния. — Он помолчал и повторил, потянув гласную. — Маалики яуми-д-дин. Владыке Дня воздаяния.
Билял знал это слово, «суд». Его наказали однажды, когда поймали с украденной лепёшкой, хотя он умирал от голода после трёх дней без еды. Били палками на площади, пока не вырвало кровью на раскалённые камни. Но тот суд вершили люди, такие же, как его хозяин. Этот суд, если Билял правильно понимал, будет вершить другой, перед кем хозяин и раб встанут на равных.
Мухаммад произнёс следующее с особой силой, чеканя каждый слог.
— Иййака на'буду ва иййака наста'ин!
Зайд наклонился к Билялю и повторил шёпотом.
— Тебе одному мы поклоняемся и к Тебе одному взываем о помощи.
Среди собравшихся прошёл шёпот.
— Без посредников? — переспросил человек из дальнего угла с выцветшим шрамом через всю щёку. Несколько человек подались вперёд.
— Без идолов, — подхватил его сосед, седобородый ткач с узловатыми пальцами. — Только Он и мы. Напрямую.
Пламя ламп дрогнуло от движения воздуха.
— Именно так. Каждый из вас может обратиться к Аллаху без посредников. Раб или свободный, бедняк или богатый купец, перед Ним все равны.
Равенство перед Богом он принял сердцем в ту ночь, когда лоб его коснулся циновки. Но сейчас речь шла о прямом разговоре с Творцом, без жрецов, и посредников. Усман сидел рядом неподвижно, и желваки шевелились у него на скулах.
— Ихдина-с-сирата-ль-мустаким. — Веди нас прямым путём.
Прямой путь, как дорога через пустыню, которую он видел однажды из каравана, когда его везли ещё совсем маленьким. Бесконечную, без колодцев, без тени.
— Сирата-ллязина ан'амта алейхим, гайри-ль-магдуби алейхим ва ля-д-даллин.
Последние строки молитвы упали в тишину, никто не шевелился. Билял сосчитал по пальцам под полой рубахи, загибая их один за другим, всего семь строк. Он мог бы выучить семь строк, если бы научился произносить эти трудные звуки без запинки.
Мухаммад опустился на колени и коснулся лбом циновки.
— Когда падаете ниц перед Ним, произносите Субхана раббийя аль-аля. Славь имя Господа твоего Всевышнего, Который сотворил и устроил, Который предопределил и направил.
В комнате несколько человек медленно опустились следом, неловко и непривычно. Усман опустился последним.
Билял последовал за Посланником раньше всех.
— Сколько раз в день мы должны произносить эту молитву? — спросил молодой араб из угла.
Мухаммад разгладил бороду, задумавшись.
— Утром и вечером, так мы молимся сейчас. Утром будем начинать день с поминания Аллаха, и вечером, благодарить Его за прошедший день. Но Аллах откроет нам больше, когда сочтёт нужным.
Молодой с перевязанной рукой передал чашу с водой по кругу. Билял проследил за ней, но не решился её взять.
— А если я не могу утром? — Человек с мозолистыми руками и закопчённым лицом кузнеца вытер пот со лба. — Мой горн нельзя оставить, когда он разожжён, иначе железо испортится.
— Аллах не возлагает на душу больше, чем она может вынести, — ответил Мухаммад мягко. — Молись, когда освободишься. Главное, не пропускать.
Кузнец отступил в тень, уступая место следующему.
— А в какую сторону обращаться? — спросил человек с румийским акцентом.
— Лицом на север, к Байт аль-Макдис, городу пророков, где стоял храм Сулеймана. А кто молится у самой Каабы, пусть встанет так, чтобы Дом остался между ним и святым городом.
Билял не знал, где находится этот Байт аль-Макдис. Далеко, наверное, как место, откуда привезли его мать и о котором она рассказывала ему в детстве тихим голосом, когда никто не слышал.
Из глубины дома, где женщины перебирали сирийское, привозное зерно, донеслись тихие голоса.
— А мы? Должны ли женщины молиться так же, как мужчины?
— Молитва обязательна для всех, мужчин и женщин, свободных и рабов. — Мухаммад повернулся в глубину дома. — Но женщины могут молиться дома, если им так удобнее. И прежде молитвы омойте руки, лицо и ноги. К Нему не встают с дорожной пылью.
Билял вспомнил про колодец, к которому его послали, и про дорожную пыль, которую принёс в этот дом.
Когда собрание начало редеть и люди уходили по одному или парами, не привлекая внимания соседей, Билял остался сидеть на циновке. Зайд заметил это, подсел ближе.
— Хочешь выучить?
Билял напрягся, язык не слушался от волнения.
— Тогда повторяй за мной. Аль-хам-ду лил-ля-хи...
Зайд произносил медленно, разбивая каждое слово на отдельные слоги, давая время осмыслить услышанное прежде, чем перейти к следующему. Билял повторял, и его язык спотыкался о непривычные сочетания. «Аль-хамду» выходило похожим на «аль-хамбу», а «рабби-ль-алямин» терялось между зубами и нёбом, превращаясь в невнятное бормотание.
— Ещё раз. — В голосе Зайда не было тени раздражения или насмешки. — Не торопись. Аль-хам-ду...
Билял повторил, потом ещё и ещё, и потерял счёт попыткам. Комната постепенно погружалась в полумрак. Тени на стенах становились длиннее и гуще. Зайд, сам выкупленный из рабства, разбивал слова на слоги и ждал, пока Билял повторит без запинки.
Зайд дождался, когда Билял выговорит последний слог, и произнёс негромко.
— Клянусь небом и ночным путником. Что даст тебе знать, что такое ночной путник? Звезда пронзающая. Нет такой души, над которой не было бы стража.
Билял не шевелился.
— Мухаммад читает это в ночной молитве, — объяснил Зайд. — Над каждой душой стоит страж. Над твоей тоже.
— А теперь последнее. Повтори конец молитвы. Ва ля-д-дал-лин. Не «даллин», а «дааал-лин», растягивай средний звук.
— Ва ля-д-дааал-лин, — старательно повторил Билял.
— Лучше. — Зайд улыбнулся. — Помни, Аллах слышит то, что у тебя внутри, не только язык. Твоё произношение станет лучше, но искренность важнее правильных звуков.
Билял поднялся на ноги и тут же покачнулся, ноги затекли от долгого сидения на жёсткой циновке, и по икрам побежали тысячи мелких иголок. За окном, сквозь щель в ткани, серело, он пробыл здесь всю ночь. Если Умайя ибн Халаф проснулся и обнаружил, что раба нет...
— Мне пора. Если хозяин заподозрит…
— Иди с миром, брат.
Билял выскользнул в темноту переулка. По дороге домой он тихо шевелил губами, повторяя снова и снова.
— Ихдина-с-сирата-ль-мустаким... Веди нас прямым путём...
Камни холодили босые ступни.
Ноги сами перешли на бег.
Бежал и шептал то, что слышал на собрании.
— Клянусь солнцем и его сиянием… клянусь луной, когда она следует за ним… — Дальше не вспоминалось, и он начинал сначала.
Когда последний гость покинул дом и слуги погасили лишний свет, Хадиджа нашла мужа в комнате для собраний. Он не ушёл оттуда, сидел там, где час назад теснились люди, и перебирал браслет из финиковых косточек, которые она нанизала для него прошлым летом.
— Я слышала разговор, — она опустилась рядом с ним на циновку. — Про Бану Хашим. Про выгоду.
Мухаммад долго думал, а потом заговорил.
— Усман говорил правду. Если идолы падут, а Кааба останется...
Он не договорил.
— Твой клан поколениями поит и кормит паломников. — Хадиджа закончила за него. — Если останется только Аллах, все жертвы пойдут к Нему одному. И те, кто служит Его дому...
— Получат всё. — Мухаммад по-прежнему перебирал косточки, и они сухо щёлкали в тишине пустой комнаты.
— Ты думал об этом тогда, когда пришло первое откровение?
Мухаммад развернулся к ней.
— Я боялся, что схожу с ума. Я был уверен, что умру от страха там, в пещере, когда голос сдавил мне грудь. Меня занимало что угодно, кроме денег и власти, о них я не думал вовсе. — Он нахмурился, собираясь с мыслями. — Но теперь, когда община растёт, когда приходят новые люди... Я вижу, как смотрит Усман, вспоминая своих братьев из Бану Умайя. И я спрашиваю себя, а что вижу я сам, когда смотрю в будущее?
— И что ты видишь?
Мухаммад перестал перебирать косточки.
— Дом Ибрахима, заваленный камнями, которые ничего не слышат и никому не могут помочь. Вижу моего деда Абд аль-Мутталиба, который кормил паломников у Каабы и понимал в глубине души, что Аллах един. Моего отца Абдуллаха, чьё имя значит «раб Аллаха», а не «раб Хубала» или «раб Лат». Конечно, было удобнее молчать, удобнее не спорить с теми, кто платил за наше молчание.
Хадиджа хлопнула по колену.
— Но они всё равно скажут, что ты сделал это ради власти над Каабой.
— Скажут. — Мухаммад отпустил браслет, и он тихо упал на циновку. — И я не смогу доказать обратное. Если мы победим, Бану Хашим действительно получит всё, что сейчас делят между собой хранители идолов. Как доказать, что не этого я хотел с самого начала? Только Аллах видит, что творится в человеческой душе.
— И я. — Хадиджа положила ладонь ему на грудь, туда, где под рёбрами билось сердце. — Я была с тобой в то утро, когда ты спустился с горы Хира, дрожа как ребёнок, которому приснился кошмар. Ты не думал тогда о власти и деньгах. Ты предполагал, что умираешь или сходишь с ума.
Мухаммад накрыл её руку своей. Они сидели в тишине опустевшей комнаты, пока за стенами не загомонили первые голоса торговцев, спешащих к рынку.
Над плоскими крышами разгоралась заря, и улицы, по которым только что бежал Билял, наполнялись утренней жизнью.
Глава 11: Человеческое лицо пророка. Мекка, 612 год от Р.Х.
Глава 11. Человеческое лицо пророка. Мекка, 612 год от Р.Х., Принстон, октябрь 2024
«Илия был человек, подобный нам.» — Послание Иакова 5:17
Мухаммад сел на постели. По краю занавеси сочился серый свет рассвета. Он не мог вспомнить дословно слова о милосердии, которые произносил перед Зайдом и Абу Бакром вчера. Вместо них в голове была только пустота. Начало было про сирот... или про бедняков? Он напрягся, вспоминая, и почувствовал, как на лбу выступил пот. Простыня под ладонями была влажной, жар не отпускал даже на рассвете.
Хадиджа шевельнулась рядом.
— Что случилось?
— Я забыл вчерашние слова.
Стал перебирать пальцами, ловя ускользающее.
— Про того, кто отвергает воздаяние?
— Да, эти! — Он схватил её за руку.
— Видел ли ты того, кто отвергает воздаяние? Это тот, кто отталкивает сироту...
— ...и не побуждает к кормлению бедняка, — закончила жена.
Мышцы шеи расслабились, когда он вытянулся на подушках. Потолок над головой состоял из тёмных балок пальмового дерева, знакомых до последней трещины. Сколько ночей он лежал так, пытаясь понять, что с ним происходит?
— Спасибо. Я боялся, что потерял их навсегда.
— Ты устал. Когда последний раз ты нормально спал?
— Не помню. С тех пор как пришли слова молитвы, сон приходит урывками. Наверное, три ночи назад.
Хадиджа накинула лёгкое домашнее покрывало. В соседней комнате Фатима говорила о воде и кувшине. Запахи от соседских очагов просачивались в дом, Мекка понемногу просыпалась.
Дочь вошла с кувшином, и Мухаммад поймал её взгляд, быстрый и оценивающий. Кого она видела? Отца, который не спит ночами, худеет, забывает слова. Того, которого половина города считает одержимым джиннами.
— Отец, ты должен есть. Вчера ты пропустил ужин.
Мухаммад плеснул в лицо водой из кувшина, и вода повисла каплями в бороде.
— Спасибо, дорогая, но нет аппетита.
Фатима поджала губы, как мать, когда та не верила его отговоркам.
— Рукайя говорит, ты специально изнуряешь себя.
— Рукайя так думает?
— Не только она. Умм Кульсум тоже. Они очень переживают за тебя.
Вошла Хадиджа с подносом, на котором лежали финики, ячменные лепёшки и сладкий напиток на меду. Запахло свежим хлебом. За ней шёл Али, босой и в простой рубахе, он сразу сел на пол, скрестив ноги.
— Ты опять не ложился?
— Я молился.
— А сегодня Он ответил?
Мухаммад взял финик с подноса и повертел его.
— А сегодня я забыл, что Он мне ответил вчера.
Кожица была тёплой от солнца, которое било в окно; надкусил, и медовая сладость растеклась по языку.
В дверь быстро постучали три раза, потом ещё дважды, и Мухаммад сразу узнал стук Майсары, которому нравилось выстукивать всегда один и тот же ритм. Старик служил в этом доме ещё при первых мужьях Хадиджи, знал каждого купца от Дамаска до Йемена и помнил цены на специи за последние тридцать лет.
— Господин, госпожа, простите за раннее беспокойство. Дело срочное.
Хадиджа отложила гребень, которым расчёсывала волосы Фатимы, и жестом пригласила управляющего сесть на подушку у стены. Майсара тяжело опустился, движения давались ему всё труднее.
— Что случилось?
— Парсидский караван вернулся с убытком. — Майсара вытащил из-за пояса свёрнутый папирус. — Слухи о движении парсидских войск отпугивают покупателей. Мы потеряли многое из вложенного.
Мухаммад растёр виски. Цифры расплывались в голове.
— Сколько?
— Почти половину, не считая упущенной выгоды. — Майсара выдержал паузу. — Есть и другая беда.
— Говори.
— Торговые партнёры начинают избегать нас. Ходят слухи о проповедях против богов. Амр ибн Хишам намекнул, что скоро могут отказаться иметь с нами дело, — старик смотрел на Хадиджу, ища у неё защиты. — Говорит, если бы дело касалось только знати, то можно было бы договориться. Но когда рабы и нищие говорят о том, что Каабу надо очистить от богов...
— Достаточно. — Мухаммад встал и подошёл к окну. За окном тянулась узкая улица, по которой шла женщина с корзиной на голове, а двое мальчишек гоняли тряпичный мяч.
— Мы не будем выбирать, как нести послание.
Майсара с трудом, кряхтя, встал и поклонился, но не ушёл. Мухаммад слышал, как шуршит свиток в его пальцах.
— Как скажете, господин. Но деньги...
— Мы справимся, — отрезала Хадиджа.
Когда старик вышел, она достала счётную доску, которая была подарком румийского купца из Антиохии. Камешки быстро защёлкали по бороздкам, губы беззвучно шевелились.
— Посчитаем. — Хадиджа не отвлекалась от доски. — Содержание общины, если считать еду для собраний и помощь нуждающимся. Семья Ясира... — Она запнулась на мгновение. — Сумайя с детьми. Ей надо обязательно помочь, иначе они окажутся на невольничьем рынке.
Сумайя была одной из первых женщин, принявшей веру вне их семьи. Если её продадут в рабство...
— Аммару нужно лекарство для матери и вдова Абдуллаха просит помощи.
— Где найти столько денег?
Хадиджа отложила доску.
— Я продам сад в Таифе. Он дорого стоит.
— Но это приданое твоей матери!
Что он мог предложить? Что всё это может оказаться ошибкой? Что в него вселился джинн, а никакого повеления не было? Но Хадиджа ему верила.
— Мать одобрила бы, — сказала жена, посмотрев на него спокойно и без упрёка. — Она всегда говорила, что деньги, не потраченные на благое дело, становятся проклятием.
Мухаммад смотрел на Хадиджу и произнёс тихо.
— Тот, кто даёт и богобоязнен, и признаёт наилучшее, тому Мы облегчим путь к легчайшему. А тот, кто скупится и полагает себя самодостаточным, и отвергает наилучшее, тому Мы облегчим путь к тягчайшему.
В комнату заглянула Фатима.
— Отец, пришёл Зайд. С ним незнакомый человек.
Зайд ибн Хариса вошёл с молодым мужчиной лет двадцати пяти. На нём была дорогая одежда, и он держался с уверенной осанкой. Вышивка на плаще указывала на Бану Умайя, один из влиятельных кланов.
— Господин, это Халид ибн Саид. Он интересуется твоим учением.
Халид вежливо, без подобострастия поклонился, и Мухаммад заметил, как он машинально потирает перстень на левой руке.
— Я слышал, ты получаешь послания от Единого Бога и хотел бы узнать больше.
Мухаммад указал на место у стены.
— Садись. Зайд, повтори ему основную молитву.
Зайд произнёс.
— Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного. Хвала Аллаху, Господу миров… Владыке Дня воздаяния…
— Стой. — Мухаммад выпрямился. — Я говорил Царю Дня воздаяния, а не Владыке.
Зайд дёрнулся и сцепил пальцы.
Мухаммад почувствовал, что вспотел. Действительно, какой вариант был первым? Он помнил оба. Помнил, как произносил их в разные дни. Но какой пришёл с голосом, а какой может оказаться его собственным?
— Кажется, я произнёс оба в один вечер, одно за другим.
— Так какой правильный? — Халид ждал.
С улицы доносились крики торговцев, заплакал ребёнок. В комнате повисла тишина. Зайд, Халид и Хадиджа в дверях, все ждали.
— Оба чтения верны. Одни тянут гласную, и выходит «Владыка», другие произносят коротко, и выходит «Царь». Слово одно.
Халид опёрся на колени и поднялся, поблагодарив за беседу. На пороге он обернулся, но, покрутив перстень на пальце, вышел молча.
Когда гость вышел, Зайд остался стоять у двери и смущённо улыбаться.
— Господин, люди замечают расхождения, — голос был едва слышен. — Вчера ты произнёс, что в откровении о терпении пять строк, а сегодня утром повторил четыре.
Веки Мухаммада горели от бессонных ночей.
— Я просто устал, Зайд. Просто устал.
— Но что говорить людям?
— Правду. Что я человек и могу ошибаться в деталях и не только. Суть послания неизменна. Есть только один Бог, и Он призывает к справедливости и милосердию. Послушай, я хочу рассказать тебе ещё. Недавно была история, когда я отвернулся от слепого, который пришёл спросить об истине.
Зайд ждал продолжения.
— Откуда тебе знать, может быть, он очистится или вспомнит, и напоминание принесёт ему пользу? А тому, кто богат, ты уделяешь внимание, хотя не твоя забота, очистится ли он. А тому, кто приходит к тебе, стремясь и страшась, ты не уделяешь внимания.
Зайд не шелохнулся.
— Это про Ибн Умм Мактума, — сказал Мухаммад. — Двоюродного брата Хадиджи. Я раньше думал, что сперва надо убедить тех, у кого власть. Ты должен помнить об этом и напоминать мне, когда я снова начну выбирать, чьи вопросы важнее.
Зайд наклонил голову, задержавшись на мгновение, и вышел. Его тревожило то же, что и Рукайю, и Умм Кульсум, тех, кто видел, как человек, которому они доверились, забывает и ошибается в том, что ещё вчера было незыблемым для него.
Во дворе Зайд присел у стены, под навесом, где было прохладнее. Солнце поднялось высоко, и тени стали короткими и чёткими. Хадиджа разжигала очаг, и запах кунжутного масла смешивался с дымом. Али таскал воду из колодца, плескал её на разгорячённые камни, и пар взлетал белыми облачками.
Вскоре во двор зашёл Абу Зарр, высокий и жилистый. Гифар кочевали у Ваддана, на дороге в Шам, и репутация у них была дурная. Абу Зарр пришёл в Мекку в позапрошлом месяце, услышав про проповедника.
Он пах верблюжьей шерстью и дымом костра. Сел на корточки рядом с Зайдом. Засохшая царапина тянулась по его скуле.
— Я подождал, пока уйдёт тот, из Бану Умайя.
— Халид ибн Саид, интересовался учением.
— И что ты ему рассказывал?
Бессонные ночи отозвались тупой болью в висках.
— Зайд запутался в словах молитвы. Я тоже запутался. Не смог ответить, какой вариант правильный.
Бедуин чертил пальцем узоры на земле.
— Вчера на рынке случилось кое-что. Служитель аль-Уззы приехал из Нахлы и рассказал сколько взял с женщины серебра за жертву богине. У женщины был больной ребёнок. Смеялся, что она плакала и умоляла... — Пальцы бедуина перестали чертить узоры и впились в колени. — Я не выдержал.
Мухаммад застыл на мгновение. Одно неосторожное слово на рынке, и всё, что они строили, может рухнуть.
— Что ты сделал?
— Сказал ему при всех, что истинный Бог слышит молитвы бесплатно и что ему не нужны посредники и плата за обращение к Создателю.
— Что было дальше?
— Жрец закричал о богохульстве. Меня не тронули только потому, что я из Гифар. А ваши караваны идут в Шам через наши колодцы.
Мухаммад рассматривал царапину на скуле бедуина.
— Потом ко мне подошёл Амр ибн Хишам. Сказал, что в следующий раз колодцы меня не спасут.
— Ты был неосторожен, — мягко заметил Мухаммад.
Абу Зарр тронул царапину.
— Был. Но жрец смеялся, что она плакала. Я не выдержал. И не выдержу снова.
Мухаммад сам с трудом сдерживался, проходя мимо Каабы. Там стояли статуи богов, и жрецы торговали благословениями.
— Но мы не готовы к открытому противостоянию. Нас мало, а у них вся Мекка.
Абу Зарр не стал спорить.
— Понимаю. Людей беспокоит, что ты сам не уверен в словах откровений. Что Зайд и другие слышат от тебя разные варианты, — замолк на мгновение. — Если мы молчим от слабости, это одно. Но если молчим из-за сомнений самого Мухаммада...
Хадиджа у очага подняла голову и молча посмотрела, как Мухаммад встал и прошёлся по двору, остановившись перед Абу Зарром.
— Послушай меня. Я устал. Забываю и путаю слова. Но суть послания от этого не меняется. Есть один Бог, и Он требует справедливости. Остальное, это мои человеческие слабости.
— Но люди хотят услышать это от тебя. Не от меня.
Солнце приближалось к зениту, скоро начнётся полуденный зной, когда весь город замирает в тени.
Мухаммад попросил.
— Собери сподвижников. Сегодня вечером, когда станет прохладнее. Пора поговорить об этом открыто.
Абу Зарр поднялся. Мухаммад слышал, как он перекинулся словом с Али, как скрипнули петли.
Хадиджа подошла и, ничего не говоря, протянула чашу с холодной водой. Он пил медленно, чувствуя, как вода остужает горло.
— Ты правильно решил. Им нужно услышать от тебя, что ты человек. Что можешь уставать и ошибаться.
— А если после этого они уйдут?
— Тогда останутся только те, кто верит не в твоё совершенство, а в то, что ты передаёшь.
Солнце клонилось к закату, начали собираться люди. В комнате горел огонь. Несколько масляных светильников на полу бросали неровный свет на стены. Абу Бакр пришёл первым, с привычной улыбкой, успокаивающей и застенчивой. За ним появился Усман ибн Аффан, завернувшийся в дорогой плащ, несмотря на жару. Саад ибн Аби Ваккас, самый молодой из них, вошёл торопливо, а Али и Зайд сидели в углу.
Мухаммад ждал, пока все рассядутся. Воздух был тяжёлым от копоти и запаха пота. Через открытое окно доносился далёкий лай собак.
— Спасибо, что пришли. Понимаю, что вечер, это время, когда каждый занят своим, — он старательно подбирал слова. — Один из наших передал мне о том, что произошло вчера на рынке, что люди говорят о разночтениях в моих словах, о том, что я сам путаюсь в откровениях.
Повисла тишина, только потрескивали фитили.
Саад сидел, по привычке положив руку на рукоять ножа. Усман одёргивал на себе плащ, Хадиджа стояла в дверях.
— Это правда. Я устал и забываю детали. Говорю «Царь» вместо «Владыка», или наоборот. Теряю счёт строкам. Путаю порядок слов. — Абу Бакр кивал, Усман хмурился, Саад уткнулся в пол. — Я человек. Не ангел, не джинн. Человек, который устаёт, голодает, забывает. Если это вас разочаровывает, можете уйти. Я не обижусь.
Абу Бакр заговорил негромко.
— Никто и не думал, что ты ангел. Напротив, ты человек, вот почему мы тебе верим.
— Но люди хотят чудес, — сказал Усман медленно, с паузами, как привык на торговых переговорах. — Хотят того, который не ошибается. Который помнит каждое слово, сказанное месяц назад.
— Тогда пусть ищут другого. — Мухаммад почувствовал, как поднимается раздражение.
— Да что там чудеса! — Саад вскочил на ноги так резко, что чуть не опрокинул огонь. — Что было-то на рынке? Расскажи. Если наш вступился за обиженную, разве не этому мы учим?
Мухаммад видел, как побледнел Усман.
— Сядь, мальчик. — Усман не повернул головы. — Горячность, это плохой советчик.
Саад открыл рот, желая возразить, но Абу Бакр встал между ним и Усманом.
— Друзья, друзья... оба правы по-своему. Может быть, нам стоит подумать, как действовать осторожнее, не отказываясь от своих убеждений?
Из угла подал голос Али, обхватив колени руками.
— А я верю ему, — тихо сказал Али. — Он мне ни разу не соврал.
Абу Бакр подвернул рукава.
— Вера, к сожалению, не защитит от камней и мечей.
Мухаммад слушал продолжающийся спор, наконец поднял руку, голоса стихли.
— Разве вы не смотрите на верблюдов, как они созданы? На небо, как оно поднято? На горы, как они водружены? На землю, как она распростёрта?
Саад перестал поглаживать рукоять ножа. Усман перестал одёргивать плащ.
— Вот что нам дано, — сказал Мухаммад. — Не вожди, не кланы. Верблюды, небо, горы, земля. Этого хватает. Мы знаем, кто мы и перед кем стоим.
Мухаммад продолжил.
— Вчерашний случай показал, что время выжидания не может длиться вечно. Люди говорят. Скоро придётся говорить и нам, но не сегодня. И не завтра. Мы будем собираться скрытно. Будем учить тех, кто приходит. Будем готовиться. А когда придёт время, мы узнаем.
Усман отодвинул от себя чашу.
— Мой клан предупредил меня. Ещё одно подобное происшествие, и... — Он не договорил.
— Понимаю, — согласился Мухаммад. — Поэтому и нужна осторожность. Но и прятаться вечно мы не сможем.
Когда все разошлись, супруги остались вдвоём. Огонь в светильниках угасал, и в комнате становилось темнее.
Хадиджа села рядом.
— Я видела, как ты сбился, когда Халид спросил о словах молитвы.
— Было так заметно?
— Для меня? Да.
У него были длинные пальцы торговца.
— Что, если веду их к гибели? Если то, что я слышу, это болезнь, как говорят люди?
— Ты помнишь, как выбирал ткань для свадьбы Рукайи?
Нахмурился, не понимая, к чему она ведёт.
— Три дня ходил по рынку. Три дня не мог решить, какой цвет лучше.
— При чём тут...
Она взяла его за руку, развернула и погладила ладонь.
— А когда приходят послания, ты не сомневаешься ни мгновения. Говоришь так, как говорят о давно знакомом, и просто вспоминаешь их, — она поправила складку на его рубахе.
— Откуда такая уверенность?
— Я знаю тебя много лет.
Он не ответил. Впереди его ждала ещё одна ночь без сна.
Поднимаясь на крышу для молитвы, он вспомнил слова Хадиджи о ткани для свадьбы. Она была права, он сомневался в мелочах, но не в главном. Может быть, сомнения и были частью замысла. Может быть, Всевышний намеренно сделал его слабым. Так сила послания будет очевиднее. Эта мысль не принесла уверенности, но принесла покой, которого ему не хватало много ночей.
Воздух был прохладным после дневного зноя и пах дымом и цветущей акацией.
Встал лицом к северу и начал.
— Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного. Хвала Аллаху, Господу миров, Милостивому, Милосердному, Царю Дня воздаяния...
Слова выстраивались сами, как камни в кладке, которые ложатся один к другому. Семь строк, в которых он запутался.
Во дворе появились Али и Фатима. Встали, повторяя слова молитвы. Их голоса, детские и неокрепшие, смешивались с его словами.
Принстон, октябрь 2024 года
На Cannon Green трава на месте лагеря перестала отличаться от остальной. У Клио-холла дежурила одинокая машина университетской безопасности.
Шла осенняя неделя каникул, до понедельника корпуса стояли полупустыми. По аллее шёл студент с рюкзаком, пригнувшись под ветром, на газонах у Нассау-стрит стояли предвыборные таблички. Дела по апрельским арестам шли шестой месяц, и в октябре судья не принял мировую.
Его ждала непереведённая пачка фотографий рукописи. Письма из Каира приходили так же регулярно, не становясь короче. Промежуточные выводы Мохамед отправлять перестал.
За стеной с утра двигали мебель, на этаже освобождали комнаты, и шум было слышно по всему коридору. Мохамед сидел над снимками, не поднимая головы. Из Каира пришло три письма от Фарида, и в каждом сквозило скрытое раздражение: «Где палеографическое опровержение? Совет требует отчета».
В дверь негромко постучали. Мохамед вздрогнул. На пороге стояла Эмили с двумя картонными стаканчиками кофе.
— На этаже дышать нечем от пыли, — сказала она, присаживаясь на край свободного стола. — Все обсуждают вчерашние аресты у Нассау-стрит. Твой международный центр еще не присылал новые анкеты для проверки соцсетей?
— Прислал, — Мохамед взял стакан. Горячий картон приятно грел пальцы. — Требуют открыть доступы ко всем аккаунтам за последние пять лет. Фарид пишет каждый день. Мне кажется, они ищут повод, чтобы закрыть мой контракт досрочно.
Эмили внимательно посмотрела на него. Без привычного академического апломба её лицо казалось мягче, в уголках глаз залегла усталость.
— Они ищут не повод, Мохамед. Они ищут контроль. Мой отец говорит, что в кризисные времена всегда первыми сдают докторантов без гражданства. Университет не станет ссориться с Каиром из-за твоей визы.
— Зачем ты мне это говоришь? — Мохамед поднял на неё глаза.
— Затем, что я думала о твоей работе, — Эмили опустила взгляд на свои ладони. — То, над чем вы работаете... никто в Jones Hall на это не способен решиться. А я не хочу, чтобы твоя работа погибла. И... мне важно, чтобы ты остался.
В кабинете на секунду стало абсолютно тихо. Было слышно, как радиатор глухо щелкает под подоконником. Мохамед впервые за год в Принстоне почувствовал, что чужой, холодный город перестал быть для него просто набором книжных шифров.
— Спасибо, — тихо сказал он.
Эмили слабо улыбнулась, поднялась и поправила сумку.
— Не сдавайся им.
Она задержалась у двери.
— Ты когда-нибудь думаешь, что будет, если рукопись окажется настоящей? Не для диссертации. Для тебя.
Мохамед не сразу ответил.
— Думаю. Постоянно.
Эмили кивнула, будто этого и ждала, и тихо закрыла дверь.
Через полчаса в кабинет вошел Розенберг. Он шумно стряхнул на пороге зонт, снял куртку и сразу прошел к рабочему столу.
— Я нашёл кое-что против нас.
Розенберг отодвинул лупу и придвинул лист. На листе было четыре строки транслитерации и перевод под ними.
Именем Твоим, Господь наш. Я, Абд аль-Узза, сын Суфьяна. Призываю к благочестию перед Богом.
— Валун под Таифом, метрах в ста от заброшенной мечети. Его нашёл турецкий каллиграф в двадцать первом году, опубликовали аль-Джаллад и Сидки этой весной. Рядом нашлась вторая надпись, с той же формулой, имя другое — Ханзала, сын Абд Амра.
— И почему это против нас?
— Из-за имени. — Мохамед сел и откинулся на спинку. — Абд аль-Узза значит «раб аль-Уззы». Человек с именем языческой богини пишет монотеистическую формулу и призывает к благочестию перед Богом. Имена переживают культы на столетия. У нас в Каире полгорода ходит с доисламскими именами и молится пять раз в день.
— Допустим.
— Не допустим, а следует. — Мохамед постучал по листу. — А из этого камня видно, что по именам и формулам вообще ничего не следует.
Розенберг слушал, не перебивая.
— Начну с плохого, — добавил Мохамед. — Обе надписи нормально не датированы. Предполагают, что авторы — сподвижники Мухаммада. Монтгомери из Кембриджа сказал, что не станет судить, пока не найдутся ещё надписи, которые пройдут те же критерии датировки.
— Честно. А что ещё в этой статье?
Мохамед помедлил.
— Сводка. Все известные надписи с обращениями, по векам и по местам.
— Прочтите мне её.
Мохамед открыл вторую распечатку и нашёл нужное место.
— К четвёртому веку аравийские надписи взывают ко множеству богов. К Аллат, Душаре, аль-Уззе, к кому угодно. А вот к шестому и седьмому векам по всему Хиджазу взывают только к Аллаху и аль-Илаху. В призывных формулах старых божеств больше нет вовсе.
Он дочитал.
— Вы принесли мне довод и опровержение к нему в одной папке, — сказал Розенберг. — Имена держатся, вы правы. А формулы меняются, и меняются рано.
Розенберг достал леденец и стал задумчиво его разглядывать.
— Я говорю вот что. У нас есть книга, которая описывает Мекку населённой многобожниками, и есть камень, который об этих богах молчит. Это стало известно в последние двадцать лет, когда надписи начали читать. И теперь один вопрос, только не спешите отвечать. Мы перевели много листов про Мекку. Какая Мекка в рукописи? Исторически привычная или нет?
Мохамед не ответил сразу.
— Сложно сказать, — ответил он подумав. — Я это заметил ещё в августе и решил, что автору неинтересно. У него в Мекке торгуют, судятся, ссорятся кланами. Боги упоминаются, когда речь о паломничестве и о доходах с него, и никогда, когда речь о самой вере.
— Вот. И это может значить две вещи.
— Что он видел ту Мекку, которая была. Ну или он не интересовался арабским многобожием.
— Именно две. — Розенберг кивнул. — И обратите внимание на третье. Есть формула, которая везде одинакова. «Бисмика Аллахумма», «Именем Твоим, о Боже». Она стоит в надписи под Табуком, и она же в предании о Худайбии как доисламская. Здесь эпиграфика традицию не опровергает, а подтверждает.
— Вы всегда так делаете.
— Как?
— Даёте мне довод и тут же лучший контрдовод. — Мохамед взял ручку. — В Каире так не спорят.
— В Каире вы спорили с людьми, которым нужен был правильный вывод. — Розенберг протянул Мохамеду стопку листов. — Найдите мне «Усикум би-таква Ллах».
— Зачем?
— «Призываю к благочестию перед Богом». В средневековой литературе эта формула как доисламская не описана нигде, ни у кого. Если ваш автор её знает, у нас появится что обсуждать. Если не знает, тоже, но другое.
Мохамед записал задание в блокнот, проверил по листу и подчеркнул.
— На это уйдёт немало времени.
За стеной снова поволокли тяжёлое, и Розенберг дождался, пока шум прекратится.
— У меня в четыре собрание. — Розенберг проверил время. — Опять про правила, где можно стоять с плакатом. До четырёх успеем разобрать следующую страницу.
Глава 12: Выбор будущего, Эдесса, 613 г от Р.Х.
Глава 12. Выбор будущего, Эдесса, 612 год от Р.Х.
«Время молчать и время говорить.» — Кохелет 3:7
Белая от известняковой пыли муха кружила над счётной книгой. Летом в Эдессе всё покрывалось белым налётом. Армянские камнетёсы с рассвета били камень в загородных каменоломнях, яковиты достраивали мартирий над гробницей епископа, замученного при румийцах. Пыль оседала на крышах, на товарах, на еде.
Нехемия отмахнулся, в десятый раз за утро. От соседней красильни тянуло квасцами и индиго. Отработанный краситель тёк синей струйкой к пересохшему руслу Дайсана, в жару река превращалась в сточную канаву.
Пахло армянским лавашем из пекарни за углом и сирийским кислым сыром.
Он различал эти запахи лучше, чем помнил запах Тверии. Чужой город переставал быть чужим.
Марк сам вёл дела в Тверии и присылал отчёты и серебро каждые два месяца. Биньямин при необходимости помогал ему с деньгами. Торговый дом работал без хозяина. Всё это время Нехемия видел идущие чужие караваны из окна. Перечитывая счётные документы, он прирастал к этому месту.
Он закрыл книгу и несколько мгновений держал на ней ладонь. Одной его подписи раньше хватало, чтобы отправить караваны. Теперь караваны приходили и уходили без него. Ему пришла простая мысль, что если он останется ещё на одну зиму, то не уедет никогда.
Снизу донёсся грохот, опрокинулась телега с известняком, и сразу раздались крики погонщика на ломаном греческом и ответная ругань каменщика по-армянски.
— Господин! Внизу Тиран из Дамаска. Говорит, срочно.
Слуга стоял в дверях, запыхавшийся. Брови у Нехемии поднялись сами, армянина он не видел с того злополучного дня, когда тот вынудил его отправиться в Антиохию предупреждать возможный бунт и спасать деньги.
Дверь резко распахнулась. Тиран ввалился, держась за косяк, и сразу плюхнулся на скамью. Тюрбан съехал набок, рубаха прилипла к спине тёмными пятнами.
— Осёл твой Марк, упрямый!
Нехемия отложил тростниковое перо, промокнул излишек чернил тряпицей и протёр расщеп шерстяным лоскутом.
— Добрый день тебе тоже, Тиран.
— Какой добрый? — Армянин стянул тюрбан, промокнул шею. Ткань сразу потемнела. — Столько дней в повозке по этой жаре! И всё из-за твоего упрямца!
Схватил кувшин с водой, не спрашивая разрешения. Выпил жадно, вода потекла по подбородку.
— Я ему предлагаю выгодное дело, парсидские товары, оружие. — Налил ещё, но пить не стал, а держал кувшин у груди, остужаясь. — А он твердит как заведённый, что только хозяин решает, только хозяин! Пришлось тащиться в эту дыру.
За окном армянский каменщик начал новый блок, и мерные удары молота смешивались с пением из соседнего квартала. Нехемия закрыл счётную книгу.
— Марк хорошо обучен. Не работает с кем попало.
— Кем попало? — Гость привстал, но тут же опустился обратно, ноги не держали после дороги. — Я же...
Оба помнили ту историю. Благовония, которые Тиран продал, самовольно дав отсрочку и сделав наценку, о которой забыл рассказать хозяину.
— Слушай, — рука Тирана нырнула за пазуху, долго там шарила. Вытащил промасленный свёрток, развернул на столе между чернильницей и доской с рассыпанными счётными камешками. — У меня сейчас другие возможности. После того как ты закрыл для меня свои склады, пришлось… устраиваться иначе.
На шнурах грамоты висели серые глиняные буллы с оттиском перстня.
— Теперь работаю с парсами. Вожу товары там, где чужого развернут или прирежут.
Нехемия взял грамоту, поднёс к свету из окна. Печати подлинные. Положил обратно на стол.
— Ты тут сидишь над своими счетами и не знаешь, что в мире творится. А я знаю. — Тиран оживился.
Вести доходили до Нехемии обрывками, торговцы и Марк делились слухами, но они часто противоречили друг другу.
— Так расскажи.
Армянин схватил один финик с блюда и заговорил, довольный, что нашлось чем зацепить.
— В позапрошлом году Шахин двигался на север, в Каппадокию. Парсы взяли Кесарию, а к осени румийский полководец Приск подвёл войско и запер их в том самом городе, который они только что захватили. Вышло смешно, захватчики сидят за стенами, а хозяева снаружи стерегут их. Так и держал без малого год. А прошлым летом Шахин дождался своего часа, пробил кольцо и вырвался. Кесарию, уходя, спалил дотла, чтоб румиям не досталась.
Косточка полетела в окно. На улице сирийский торговец выругался, попало в корзину с хлебом. Тиран жевал очередной.
— После того, как парсы повернули на юг в Сирию, они взяли Беройю, а дороги перерезали одну за другой. Вот сейчас обложили саму Антиохию.
Нехемия перебил.
— А ты, значит, теперь к ним прибился?
От волнения на лбу Тирана выступили капли. Он достал из рукава платок.
— Я тоже хотел подзаработать... — Голос стал тише, взгляд убежал в сторону. — В Кесарии, когда город горел, бойцы тащили из домов всё. Сбыть-то было некому, война кругом. Я скупал у них за бесценок и перепродавал. Хорошее было дело, пока меня не взяли парсидские дозорные.
— Скупка краденого.
— Кто же знал, что оно краденое. — Попытался усмехнуться, но вышла кривая гримаса. — Хотели вздёрнуть рядом с мародёрами, которых ловили в ту ночь. А начальник из осведомителей, из тех, кто пишет прямо в Ктесифон, поглядел и решил, что армянин, знающий дороги и языки, полезнее живой, чем висящий. Продаю информацию, товары.
Снаружи донёсся плеск, сосед-красильщик выливал отработанную краску. Новый мутный поток побежал к высохшей реке, смешиваясь с предыдущим. Смрад индиго и мочи усилился.
Нехемия поднялся, доски скрипнули под ногами. За окном тащился слепой нищий, выкрикивая молитвы на нескольких языках, авось кто узнает свой и подаст.
— Кто сейчас у них главный, под Антиохией?
— Сам Шахрбараз. — Тиран встал, подошёл ближе. От него несло потом и дешёвым розовым маслом.
Вернувшись к столу, Нехемия не сел. Опёрся ладонями о край, нависая над гостем.
— Слушай, Тиран. Сведи меня с твоими осведомителями.
Рот армянина открылся, закрылся. Рука потянулась к кувшину, застыла на полпути.
— Зачем? — Слово вышло хрипло.
— У меня есть сведения об Антиохии. Им будет любопытно.
— Какие, расскажешь?
Нехемия сел напротив, но не ответил. Взял сухой плод из миски, покатал между пальцами. Тиран следил за каждым движением, как заворожённый.
— Не твоё дело. Просто довези меня до парсидского лагеря и представь нужным людям.
Левый глаз у Тирана задёргался.
— А что мне за это будет?
— То, зачем приехал. Разрешение торговать через мои склады.
На улице каменщик закончил блок, начал новый. Удары молота отсчитывали время.
— Если я тебя свожу...
— Марк получит указание работать с тобой. — Нехемия отложил финик нетронутым.
— А если парсы тебя повесят?
— Тогда будешь объяснять, зачем привёз пустомелю.
Платок снова прошёлся по шее, хотя пот высох.
— То есть либо я получаю разрешение, либо проблемы?
— Ты сам пришёл за разрешением, а это способ его получить. Решай быстро, я могу найти другого проводника.
— Других нет. — Губы пересохли, язык прошёлся по ним. — Ладно. Когда?
— Завтра на рассвете.
— Завтра? — Вскочил так резко, что скамья опрокинулась. — Мне нужно подготовиться, предупредить...
— Никого не надо предупреждать. Чем меньше знают, тем лучше. — Нехемия поднял скамью. — И не пей. Не хочу ехать с пьяным возницей.
После ухода Тирана Нехемия какое-то время сидел неподвижно. Потом поднялся и вышел из дома. Улица наполнилась послеполуденной жизнью. Армянки понесли хлеб из общественных печей, евреи готовились занять их место, негласное расписание соблюдалось годами. Нехемия свернул в узкие улочки между мастерскими, где у каждого порога стояли чаны с индиго, мареной, дубовой корой. Разноцветные ручейки сливались в радужную реку, текущую к бывшему Дайсану.
Мордехай сидел у печи на корточках и ел дешёвую лепёшку, с ячменём. Увидев Нехемию, перестал жевать.
— Что случилось?
— Твой дом в Антиохии. Тот, через подвал которого выводили людей.
Лепёшка выпала из рук, упала на землю.
— Что с ним?
— Парсы ищут путь в город. — Нехемия сел рядом прямо на землю. — Я хочу его им предложить.
— Через мой подвал? — Мордехай поднял и отряхнул лепёшку. Грязь смешалась с индиго на пальцах. — Ты спятил?
— Нет, просто устал тут жить. — От печи тянуло жаром и духом кислого теста.
— Дом может быть разрушен. — Мордехай потёр синие руки.
— Ну да, риск есть.
Нищий дошёл до их улицы, завывая на разных языках. Красильщик отломил кусок лепёшки, протянул ему. Тот взял, не прерывая молитвы.
— Мой сын в Антиохии. — Голос Мордехая дрогнул. — Принял крещение. Служит в страже.
— При штурме он погибнет. Если откроем ворота ночью, может, выживет.
— А может, его убьют первым. Я должен открыть дверь убийцам моего сына?
Нехемия поднялся.
— Завтра утром выезжаем. С тобой или без.
— Без меня ты не пройдёшь. — Мордехай усмехнулся, с уверенностью человека, который один знает дорогу под землёй.
— Пройду. Будет труднее, но пройду.
Вздох вырвался из груди красильщика.
— Парсы заплатят?
— Да. На первое время хватит.
— Ладно. — Доел остаток, стряхнув крошки.
С усилием разогнулся, держась за поясницу, и вытер руки о тунику.
— Возьму зятя и брата его. Мало ли что в темноте.
Нехемия оставил Мордехая собираться и пошёл к южным воротам. Постоялый двор был как улей. Купцы проверяли тюки, харранские погонщики поили верблюдов у корыт. Навозный дух мешался с ароматом пряностей.
Тиран нашёлся там же, пьющим вино в компании трёх сирийцев. Один, тощий, с оспинами, размахивая руками, рассказывал соседу, что в Антиохии голодно и гарнизон третий месяц без жалования. Тиран увидел Нехемию, вино расплескалось.
— О! Большой человек!
Нехемия развернулся и пошёл обратно. На улице фонарщик вышел на обход, закат близился. Тени удлинились. Армянские каменщики заканчивали работу, складывали инструменты.
Плохо. Тиран напьётся и проспит. Или протрезвеет и сбежит. Но другого, кто представит его парсидской разведке, нет.
Вернувшись домой, при свете масляной лампы написал письмо Биньямину. Короткое, без лишних слов.
«Брат мой. Еду к парсам под Антиохию. Предложу им услуги. Если Святой, благословен Он, поможет, вернусь с выгодой. Если нет, опись имущества в конторе. Не забудь поливать миндальное дерево в саду, за меня. Помни добром. Твой Нехемия.»
Капнул воском, приложил печатку. Первый надёжный караван отвезёт в Тверию.
Лёг одетым. Он выводил через эти водоводы людей, а теперь по тем же камням пойдут парсы. Интересно, сколько христиан умрёт, прежде чем евреи вернутся?
В голове крутился путь из прошлого. Вход в подвале, спуск по скользким ступеням. Дальше темнота, вода по колено, эхо шагов, а потом только развилки и повороты, которые знал только хозяин дома.
На рассвете у южных ворот толпились ранние торговцы. От армянских печей тянуло свежим хлебом, а от корыт верблюжьим навозом.
Тиран с красными глазами сидел на козлах повозки, его заметно трясло.
— Не... не говорите громко, — прохрипел он.
Мордехай пришёл с зятем, крепким мужчиной с обожжёнными работой руками, и его братом.
Забрались внутрь, и сразу стало тесно. Перегаром от Тирана несло так, что Мордехай отвернулся к борту. Армянин дёрнул вожжи, и лошади тронулись.
Ворота остались позади, впереди легла дорога на юг, и белая от известняковой пыли Эдесса исчезала в утренней дымке.
Нехемия не оглянулся. Позади остались карповые пруды со священными рыбами, которых никто не ловил. Мартирии и базилики, где молились своему богу яковиты, халкидониты и те немногие несториане, что остались после изгнания их школы, каждый в своём углу.
Повозка катила на юг к парсидскому лагерю.
Десять дней Нехемия ждал вызова, среди чужих языков и ячменной каши, которую парсидская пехота ела дважды в день. Его идею проверяли, разведчики и мастера подкопного дела. Хмурый инженер рисовал схемы водоводов и задавал вопросы, на которые мог ответить только человек, ходивший там сам.
— Спахбед примет тебя сейчас, — посыльный развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа.
Утренний воздух был густым от дыма костров, и к нему примешивался запах навоза, горячей похлёбки и пота от войлочных попон. Гвардеец неподалёку окликнул по-арамейски, и Нехемия обернулся, но нет, звали не его. Языки здесь путались, как нитки в узле, парсидский, арамейский, армянский, грузинский. Полог командирского шатра распахнулся перед ним, и Нехемия шагнул внутрь.
Внутри лишь масляные лампы разбавляли сумрак. Воздух был пропитан ароматом розового масла и воска, даже в походе парсидская знать сохраняла свои привычки. Шахрбараз склонился над разложенной на походном столе картой Антиохии, где красными чернилами были сделаны пометки.
Нехемия узнал печать рода Михран на перстне полководца.
— Мои люди проверили прошлой ночью, и вход там действительно существует. — Тёмными глазами Шахрбараз внимательно изучал лицо еврейского купца. — Что именно ты хочешь за свои услуги?
Он налил себе вина из серебряного кувшина, протянул чашу Нехемии.
Нехемия принял чашу и поставил на край стола.
— Мне ничего не нужно. Но людям, потерявшим имущество в восстании, нужно хорошо заплатить. И я прошу указ о возврате имущества, разрешении отстроить синагогу, и о твоем покровительстве для евреев города.
Шахрбараз вернулся к карте, пальцы забарабанили по столу.
— Мои люди говорят, твои караваны ходят через наши земли. Серьёзное дело. — Он отодвинул кувшин на край стола. — И ты отказываешься от грамоты на беспошлинную торговлю? Либо ты глупец, либо просишь о чём-то, что стоит дороже грамоты.
— Война кончится. Караваны пойдут из Ктесифона в Дамаск и дальше. Человек, которого помнит спахбед, из рода Михран, проведёт товары там, где чужого остановят на первой заставе.
Шахрбараз улыбался, садясь в походное кресло.
Выждал, поворачивая перстень.
— Хорошо. Каждому из твоих людей я выплачу золотом столько, что хватит поставить новый дом. Указ о равноправии, заверенный моей печатью. И моя личная дружба, если, конечно, ты выживешь после взятия города.
Остаток дня прошёл в приготовлениях. Нехемия проверял снаряжение вместе с сотником, который выложил на расстеленную кошму верёвки, масляную ткань для обёртывания доспехов и три факела, залитых смолой. Мордехай вычертил на земле схему подземных ходов, сотник лишь уточнил глубину воды.
Безлунная ночь окутала лагерь, когда отряд двинулся к водоводу. Воины сняли металлические доспехи и завернули их в промасленную ткань.
У входа в туннель, заросшей терновником дыры в склоне холма, красильщик остановился и обернулся к отряду.
— Держите и не отпускайте плечо впереди идущего.
Он раздвинул колючие ветки, и из глубины потянуло сырым холодом, запахом мокрого камня и затхлой воды. Красильщик, не оглядываясь, шагнул внутрь, и за ним потянулись остальные.
Ледяная вода обожгла ноги, как только они ступили в туннель. Вначале она доходила до колен, заставляя прокладывать путь осторожно, нащупывая дно, но через пятьдесят шагов поднялась до пояса, и с каждым шагом холод забирался глубже, пробираясь под одежду, сводя мышцы. Ступни онемели настолько, что камни на дне угадывались лишь по неверному покачиванию тела. Взятые с собой факелы быстро потухли, как и в прошлый раз.
В абсолютной темноте, где привыкшие к ночи зрачки не различали ничего, пальцы, вцепившиеся в ткань впереди идущего, стали единственной связью с миром. Вереница из сорока человек медленно продвигалась вперёд, и эхо их движения возвращалось искажённым, смешиваясь с мерным капаньем воды и шуршанием потревоженных крыс.
На сотом шаге красильщик остановился и стал шарить по правой стороне туннеля. Нашёл знакомые борозды.
— Направо, — прошептал он, и вереница послушно повернула в боковой проход.
Нехемия потерял счёт времени. Холод проник под кожу и добрался до костей, ноги двигались не по воле, а по привычке. Шаг, ещё шаг, ещё. Впереди тихо молились на арамейском, позади на парсидском, и слова молитвы смешивались с плеском воды, делая темноту чуть более выносимой.
Впереди замерли, и вся цепочка остановилась.
— Что там? — спросили сзади.
— Здесь новый обвал, — голос красильщика донёсся издалека, приглушённый камнем.
Судя по звуку, Мордехай протиснулся через завал первым и исчез по ту сторону. Его голос вернулся эхом.
— По одному. Левая сторона осыпается.
Нехемия переправлялся третьим. Вода здесь доходила до груди, а течение било в бок с такой силой, что приходилось цепляться за камни. Камень, за который он держался, подался, и Нехемию на миг накрыло с головой.
Одного воина течение сбило с ног, идущий рядом схватил его за запястье и держал, упираясь ногами в дно, пока двое других не подтянули упавшего на мелкое место. Когда последний из сорока преодолел завал, позади раздался глухой грохот рушащихся камней.
Впереди забрезжил слабый свет, воин за спиной Нехемии шумно задышал. По туннелю прошло эхо.
Мордехай упёрся плечом в щелястую деревянную дверь подвала и толкнул. Раз, другой, третий. Ржавые петли поддались и дверь с грохотом рухнула внутрь. Пыль ударила в лицо, заставляя отряд закашляться после спёртого воздуха туннелей.
Сверху послышался топот ног по деревянной лестнице. В подвал ворвался молодой человек в полинялой тунике, с мечом наголо.
— Кто здесь?
Он осёкся, и Нехемия увидел, как лицо юноши вытянулось, а клинок замер в воздухе. Мордехай шагнул к нему и тихо произнёс.
— Ханан. Убери меч.
Юноша медленно выпустил оружие, сползая по косяку.
— Ты привёл врагов империи в наш город…
— Это парсы, они идут освобождать город.
— Освобождать? Или завоёвывать?
Красильщик покосился на сотника, тот стоял неподвижно, изображая, что не понимает их. Отец подошёл ближе к сыну и взял его лицо в ладони. Его пальцы замерли на свежем синяке под скулой, и он долго смотрел на эту отметину, прежде чем спросить.
— Скажи, кто это сделал?
Юноша отвернулся.
— Неважно.
Когда отец отнял руки, на шее сына стал виден багровый след от ремня. Мордехай провёл по нему пальцами, и губы у него побелели.
— Сколько ещё ты будешь терпеть? Тебе платят жалкие фоллисы, бьют за то, что еврей, заставляют делать самую грязную работу...
Сын стиснул пальцы, впившись ногтями в ладони.
— У меня нет выбора.
— Теперь есть. — Мордехай похлопал его по плечу.
Юноша долго переводил взгляд с отца на воинов, терпеливо стоявших в тёмном подвале, и опустил голову.
— Что вам нужно знать?
Сотник шагнул вперёд, присел на корточки и разложил на полу план города, нацарапанный углём на обрывке ткани. Юноша неуверенно заговорил, разошёлся, и через час сотник знал о городской обороне столько же, сколько сам начальник стражи.
— Северные ворота охраняют шесть человек, — добавил юноша, когда основное было сказано. — Начальник караула вчера справлял память святой, чьё имя носит его жена, и наверняка напился. Сегодня, уверен, он едва на ногах стоит. Через час будет смена караула, и во время смены там всегда неразбериха.
Сотник улыбнулся.
Отряд выбирался из подвала по одному. Ханан вышел первым, проверил переулок и повёл отряд улочками, которые знал с детства.
Антиохия, отстроенная дважды после землетрясений, что застали ещё отцы нынешних стариков, не блистала прежним великолепием. Часть мраморных колонн теперь лежала расколотыми, вместо роскошных дворцов были пустыри, заросшие сорной травой. Знаменитые фонтаны, гордость города, едва сочились водой.
У северных ворот картина полностью соответствовала описанию. Двое стражников дремали, привалившись к кладке и опираясь на копья. Ещё четверо грелись у жаровни, подбрасывая в неё щепки. Начальник караула сидел на камне в стороне, покачиваясь и бормоча себе под нос. Даже издалека от него разило перебродившим вином.
Сотник показал два пальца, потом четыре, и воины разошлись, растворяясь в тенях.
Нехемия замер, вжавшись в нишу между контрфорсами. Силуэты скользнули к воротам. Он сразу услышал короткий хрип, за ним другой. Потом наступила тишина. Нехемия не мог вспомнить, когда перестал дышать.
Сотник махнул ладонью, и можно было идти. Нехемия наступил на мягкое, споткнулся, но не посмотрел вниз.
Механизм ворот, проржавевший от времени и недостатка ухода, заело намертво. Массивное бронзовое колесо, покрытое зелёной патиной, не поддавалось усилиям. Воины навалились на рычаг, красильщик с родственниками и Нехемия помогали, проворачивая его понемногу. Металл скрежетал, протестуя против движения, но в итоге поддался, створки ворот пошли в стороны.
Снаружи протрубил рог, подавая сигнал. Конница хлынула в город.
Нехемия ожидал, что горожане забьются по домам. Вместо этого двери распахнулись, и люди высыпали на улицы, но направились они не против парсов. У колодца старик бил румийского стражника деревянной лопатой для хлеба. С каждым ударом выдыхал имя, и Нехемия не расслышал чьё. Рядом женщина кричала.
— Это за моего сына!
Нехемия отвернулся. Со всех сторон неслись крики, звон металла, запах дыма.
Нехемия шёл за наступающими. Он видел, как конница оттесняла румийский гарнизон на соседней улице, как горожане указывали всадникам на дом, где укрывались румийцы, как ремесленники вооружались чем попало, от молотков до кухонных ножей, и присоединялись к наступающим. К тому времени, когда небо на востоке посветлело, сопротивление было сломлено. Уцелевшие румийцы, согнанные на главную площадь, сидели под охраной. Некоторые шумно спорили о том, как город, который они считали своим, повернулся против них.
Нехемия просидел остаток утра у стены разграбленной лавки, приходя в себя после бессонной ночи. Сосед из евреев принёс ему воды и лепёшку, и он ел, не чувствуя вкуса. Дым от догоравших пожаров медленно расползался над кварталами.
Когда солнце достигло зенита, Шахрбараз поднялся на помост на главной площади. Прежде с него комит объявлял о новых поборах. Писец развернул свиток и зачитал указ на греческом.
— Именем Царя царей Хосрова объявляется, подати снижаются вдвое. Все недоимки прошлого года прощаются. Отныне все жители города равны, будь они халкидониты, яковиты, иудеи или чтущие Огонь.
Толпа замерла. Человек рядом с Нехемией, ремесленник, судя по кожаному фартуку, стоял с открытым ртом, не веря услышанному. Потом из задних рядов раздался голос.
— Да здравствует справедливый царь!
Крик пошёл от дальнего края площади и покатился волной.
Кричали не все. Нехемия заметил тех, кто стоял молча, поджав губы. В толпе спорили, кайсар был защитником истинной веры, парсидский указ уравнивал халкидонитов с иудеями, яковитами и огнепоклонниками.
Нехемия выбрался из толпы и пошёл через разорённые улицы к синагоге. У её дверей, заколоченных после погрома, толпились несколько десятков еврейских семей. Мужчины срывали доски, женщины оттирали оскорбительные надписи, намалёванные смолой на известняковых стенах.
Седой старик из общины подошёл к Нехемии. Остановился, качнул головой в сторону парсов за его спиной, открыл рот и закрыл, не найдя слов.
— Да, — согласился Нехемия. — Это я провёл их в город через водоводы. Теперь вы снова можете молиться открыто. Пусть первая молитва будет за тех, кто не дожил.
К ним подошёл молодой кузнец. Ожоги от горна покрывали его предплечья до локтей.
— Попросите за меня, чтобы взяли в войска. Мой отец погиб в восстании, я хочу отомстить за него.
Нехемия заметил, что тот хоть и невысок, но крепко сбит, с широкими запястьями.
— Сколько тебе лет?
Кузнец выпятил грудь.
— Восемнадцать.
В его годы Давид вышел против Голиафа. Но Давид защищал свой народ, а этот мальчик хочет убивать из мести. Нехемия почесал подбородок.
— Найди меня здесь завтра утром, — сказал Нехемия. — Обещать ничего не буду. Если станут набирать отряд, я тебя позову.
До вечера Нехемия хлопотал у синагоги и в еврейском квартале, пока за ним не прислали гвардейца. Полководец обосновался в захваченном доме комита и принимал доклады. На стенах красовались мозаики с охотничьими сценами, хозяин, видимо, любил хорошую жизнь. Интендант перечислял захваченные запасы.
— Город взят без серьёзных потерь, — подытожил Шахрбараз, поворачиваясь к Нехемии. — Каждый твой человек получит обещанное. Указ о равноправии я огласил.
Он подошёл к разложенному на столе пергаменту с очертаниями дорог и провинций и очертил путь, ведущий на юг.
— Оставайся при армии. В Дамаске, куда мы двинемся вскоре, есть большая еврейская община. Нам понадобится человек, которому они поверят. Можешь, конечно, и вернуться в Эдессу, торговать под нашей защитой. Но лучше иди с нами дальше. Хотя выбор за тобой.
Он провёл пальцем по линии, уходящей от Дамаска ещё южнее, и добавил.
— Те молодые евреи, которых ты спас из Антиохии, они помнят, кто убил их отцов и братьев? Набери из них добровольцев. Мы создадим отдельный еврейский отряд. У меня армяне, грузины, у каждого своя обида на Рум. Еврейский отряд впишется.
Нехемия считал в уме, сколько из спасённых в Эдессе молоды и способны держать оружие. Наберётся человек двадцать, может, тридцать. Он указал на Эдессу, отмеченную на пергаменте.
— Какую им обещать плату?
Шахрбараз сидел в кресле, постукивая перстнем по подлокотнику.
— Как всем вспомогательным войскам, треть от жалования регулярных частей, но всё захваченное остаётся им.
— Я попробую, хотя многие разъехались по парсидским землям после побега.
— Начни с Эдессы. — Шахрбараз вернул палец к точке далеко на юге. — А когда мы дойдём до Иерусалима, пригодятся люди, которые столетия мечтают туда вернуться.
Нехемия указал на Антиохию, отмеченную на пергаменте красным.
— А этот город? Кайсар не простит вам сирийскую столицу.
— Не простит. — Шахрбараз не отрывался от карты. — И придёт отбивать, раньше или позже. Твоё дело будет нам помочь. Те, кто отворил нам ворота, не должны открыть их завтра Ираклию.
Нехемия задержался у пергамента и вышел из дома комита. Стемнело, и он шёл через весь город обратно в еврейский квартал, мимо патрулей и потушенных пожарищ.
В доме красильщика в тот вечер состоялся первый семейный ужин за эти годы. Стол был накрыт скромно, размоченный хлеб с оливковым маслом, разбавленное вино, горсть солёных оливок. Для такого дня и эта еда казалась пиром.
Сын снял с себя заношенную тунику городского стражника и бросил её в угол вместе с потускневшим казённым поясом.
— Будешь снова работать со мной? — спросил отец, разламывая хлеб. — Чаны целы. Краску повезём через парсидские земли, дешевле, чем через Рум. Индиго теперь пойдёт из Ктесифона.
Сын повертел чашу, не поднимая головы.
— Но я остаюсь христианином, отец. Не проси меня отречься от веры.
Мордехай оторвал кусок хлеба, обмакнул в масло.
— Это твой выбор, сын.
Отец встал и обнял сына, прижав к себе. Он ничего не говорил, и в тишине было слышно, как за окном дозорные обходят улицы.
Три дня Нехемия провёл в Антиохии, составляя списки семей, которым была нужна помощь, и обходя еврейские дома, записывал, кто остался в городе.
Ему рассказали и о судьбе Йегуды. Кузнеца схватили ещё тогда, когда румийские войска вошли в квартал, и казнили с теми, кто не бросил оружие.
Когда передовой отряд армии выстроился у южных ворот, Нехемия присел на каменную приступку у двери и написал письмо в Тверию, выводя буквы на листе папируса, положенном на дощечку.
«Мира тебе и благословения. Антиохия наша. Странно выводить эти слова, я бежал отсюда через те же водоводы, через которые сейчас привёл армию. Синагога снова открыта. Я стоял у её дверей сегодня утром и видел, как женщины оттирают надписи со стен. Остаюсь с парсами. Шахрбараз послал меня в Эдессу набирать еврейские отряды. Потом, говорят, пойдём на юг, на Дамаск, а дальше, если не врут, Иерусалим. Если бы я узнал об этом год назад, я бы рассмеялся.»
Он свернул папирус, обвязал шнурком и передал купцу, шедшему с караваном на юг, тот обещал довезти письмо до Дамаска и передать дальше, в Тверию.
У городских ворот его поджидал Ханан. Дорожный мешок лежал у его ног, на поясе висел тот самый меч, с которым он встретил отца в подвале.
— Отец отпустил? — спросил Нехемия.
— Да. И велел передать. — Юноша протянул свёрток. Лучшее полотно из старых запасов.
Нехемия развернул. Ткань была ровного, голубого цвета.
Глава 13: Возвращение, 613 г от Р.Х.
Глава 13. Возвращение, 612–613 годы от Р.Х.
«Око за око, зуб за зуб.» — Ваикра 24:20
Беженцы из Антиохии осели в Эдессе после того, как Фока бросил войска на еврейские кварталы.
Нехемия не произносил длинных речей, рассказал только, куда пойдёт армия, что обещают и чего не обещают, и замолчал. Желающих набралось вдвое больше, чем он ожидал.
Половина из них никогда не держала меча. Сыновья торговцев, переписчиков, люди, умевшие только считать и торговаться. Нехемия сказал об этом парсидскому командиру сотни, приставленному к отряду Шахрбаразом, и тот только рассмеялся. По его словам, когда армяне пришли двадцать лет назад, они тоже ничего не умели, а теперь у них своё конное войско.
Месяц ушёл на обучение. Сотник гонял людей с рассвета, и к концу месяца те, кому это не давалось, отсеялись сами. Остальные научились держать строй и слушались команд. Сотник считал, что для вспомогательного отряда это было неплохо.
Ханан оказался ценнее, чем Нехемия предполагал. По-гречески и на арамейском он говорил без акцента, а на армянском мог объясниться.
Они провели в Эдессе сорок дней, пока Шахрбараз не прислал гонца. Отряд шёл к Антиохии. Полководец стягивал силы к городу и ждал, что Ираклий придёт его отбивать.
На совещании у Шахрбараза Нехемия сидел в самом дальнем углу.
— Ираклий весной придёт сюда. — Шахрбараз, не поднявшись с кресла, барабанил пальцами по карте. На военачальников он не смотрел.
— Значит, встретим его здесь, — отозвался один из военачальников, и по столу прошёл согласный гул.
Зима в Антиохии была сырой и холодной. У порогов копились кучи мусора, дождь размывал их по мостовой. Нехемия ходил по знакомым улицам, мимо синагоги, у которой теперь стояла парсидская охрана, и это всё было странно видеть. Мордехай восстановил мастерскую и торговал индиго, которое закупал через парсидские территории дешевле, чем через Рум.
Однажды утром Нехемия увидел во дворе напротив асвара, который разбирал конский доспех по частям и раскладывал пластины на земле одну за другой, как опытный человек разбирает инструмент после работы. Нагрудник, боковины, нашейник, налобник, каждая часть отдельно, вся из мелкой стальной чешуи, нашитой на кожу. Один такой комплект стоил, по его прикидке, больше, чем средний тверийский купец пропускал через руки за год. Асвар старательно и медленно протирал пластины тряпкой. Армия в десять тысяч таких всадников стоила как доход провинции.
Нехемия написал Биньямину письмо и отправил с тверийским купцом, державшим путь через Берою.
«Мы вернулись в Антиохию. Ираклий собирает армию против нас. Весной придёт. Я остаюсь. Шахрбараз помнит, кто открыл ему двери города. Если они удержат Сирию, это будут другие условия для нашей торговли.»
Отряд Нехемии был в дозорах на дорогах к северу от Антиохии, откуда ждали Ираклия.
Первого человека Нехемия потерял на девятый день. Давид, ткач из Антиохии, получил удар копьём в утреннем дозоре, румийский разъезд случайно наскочил на них. Копьё вошло под рёбра и застряло. Давид лежал на земле, придерживая древко обеими руками, и смотрел вверх с удивлением, что это произошло именно с ним. Умер он через час, так и не дав себя перевернуть.
В феврале его отряд объезжал деревни к северо-востоку от Антиохии и объяснял старейшинам, что при парсах подати ниже и дороги открыты, собирал сведения о настроениях. Ханан переводил, парсов он теперь понимал хорошо, и проверял, правильно ли переводят другие.
В марте разведчики принесли первые сведения, и они были плохими. Ираклий выступил из Константинополя. Феодор с ним, Никита ведёт войска из Сирии на соединение с ними. У них три войска, фракийская конница и армянские лучники.
Шахрбараз выслушал доклад, велел подать карту и спросил, какая местность к северо-западу от города, где дорога выходит из предгорий.
Нехемия вышел с этого совещания и зашёл к Мордехаю. Просто так, без дела. Сидел в красильне и пил разбавленное вино.
— Думаешь, удержат? — спросил Мордехай, не поворачиваясь от чана.
— Считаю, что да. Шахрбараз и Шахин вместе это не то же, что один Шахин. И Ираклий это знает, но всё равно идёт. Значит, у него есть возможности, которые мы не видим.
— Или он вынужден.
— Тоже вариант.
Красильщик вынул весло, дал краске стечь.
— А если румийцы вернутся, что будет с общиной?
Нехемия поставил чашу, не допив.
— Не думай об этом.
Ушёл, так и не ответив по существу.
Апрель прошёл в ожидании. Менялы на рынке четвёртую неделю под разными предлогами отказывались брать парсидские драхмы, но румийское золото принимали охотно. Антиохия ставила на Ираклия и не скрывала этого.
Город запасал зерно и воду, кузнецы работали до темноты. Ираклий пришёл в мае, когда трава на равнине высохла. За неделю до его появления разведчики доносили каждый день о его передвижениях. Колонна вышла из Киликийских ворот, обозы растянулись на два дневных перехода, конница идёт впереди, пехота за ней. Шахрбараз выслушивал донесения, водя пальцем по карте, и отпускал разведчиков кивком. Нехемия присутствовал на двух совещаниях и понял ровно столько, сколько позволяли его познания в языке. Шахрбараз ждёт Шахина, без Шахина принимать бой не станет.
Шахин пришёл за три дня до румийцев. С севера, из Армении, форсированным маршем. Его конница появилась на дороге из Мелитены пыльная, измотанная, лошади все в пене. Сотник выстроил еврейский отряд у обочины, и Нехемия смотрел, как мимо проходят тысячи всадников. Не доходя до ворот города, колонна свернула к предгорьям и растворилась в них.
Ираклий разбил лагерь в двух часах марша от города и стал ждать прибытия обозов. Армия Шахрбараза вышла навстречу. В городе остались только стражники и больные.
Нехемия стоял на пологом холме у обоза и видел всё сверху. Равнина внизу была в пыли, в этой пыли двигались тёмные массы, сверкало железо, и звук доходил с опозданием, как гром после молнии.
Румийская линия тянулась от оврага справа до холмов слева, примерно на полторы тысячи шагов. На правом фланге стояла тяжёлая конница, и это было видно по тому, как ровно они держали дистанцию. На левом стояли лёгкие лучники армяне, годные только для прикрытия отхода.
Шахрбараз выстроил армию зеркально. В центре пехота, на флангах лёгкая конница. Гривпанвары стояли за второй линией, в резерве. Знамён Шахина на равнине Нехемия не увидел. Он всмотрелся внимательнее и снова их не нашёл.
Первые два часа румийцы теснили парсов. Их правый фланг, тяжёлая конница, ударил по парсидскому левому, и парсы попятились. Румийские всадники вклинились в промежуток между первой и второй линией, и показалось, что они прорвут строй насквозь. Пыль поднялась такая, что различать отдельные фигуры стало невозможно, и только по звуку, по нарастанию железного скрежета и крикам, можно было понять, что бой усиливается.
Парсидский центр отступал шаг за шагом, и люди рядом на холме начали переглядываться. Потом из-за спины, со стороны города, донёсся частый деревянный стук. Нехемия обернулся. Над западными кварталами поднимался жидкий дым, и било стучало во всех церквях разом, сливаясь в гулкий треск. Между зубцами стен двигались люди, и это были не парсидские стражники. Сотник повернул голову на звук и снова стал смотреть на равнину.
— Они явно поторопились, — произнёс он.
Потом правый фланг румийцев дрогнул.
Движение началось там, где холмы переходили в ущелье. Пыль поднялась с новой стороны, и из этой пыли вышла плотным клином конница, с копьями наперевес.
Шахин пришёл с севера, из ущелья, которое разведка Ираклия считала непроходимым для кавалерии в боевом строю. Нехемия потом долго прикидывал, как они это сделали. Провести несколько тысяч всадников ночью по горной тропе, без шума.
Удар пришёлся в бок румийской коннице, которая в этот момент была развёрнута фронтом к парсидскому центру и не ожидала ничего справа. Первый ряд всадников Шахина врезался в незащищённый фланг, и Нехемия услышал звук, которого раньше не слышал, тяжёлый, мокрый хруст, как ломается толстая ветка, и за этим хрустом крик не одного человека, а сотен одновременно.
Румийцы не устояли.
Конница пошла назад. Румийская пехота в центре держалась дольше, чем Нехемия ожидал. Задние ряды ещё стояли, когда передние попятились, образовалась давка. Шахрбараз бросил гривпанваров, и железная линия прошла через то, что осталось от румийского центра, как плуг через поле после жатвы.
Ираклий ушёл на север, к Киликийским воротам. Никита повернул на юг. К тому времени, как солнце опустилось за горизонт, на равнине остались только парсидские всадники, добивавшие тех, кто не успел уйти.
Било за спиной смолкло. Нехемия не заметил, в какой момент это случилось.
Ханан повернулся к Нехемии.
— Всё?
Внизу по равнине плыли факелы, парсидские отряды собирали трофеи и раненых.
— Здесь да. Но неизвестно, что сейчас в городе.
— Отец там один.
Нехемия приказал собрать всех своих, и они направились к Дафнийским воротам.
У ворот Дафны лежала перебитая стража, засовы были изрублены. Уцелевшие заперлись в цитадели и держали только её. Армия вернулась, и бои пошли по улицам. Толпа, которой некуда было отступать, повернула на еврейский квартал, и Нехемия дрался в переулках вместе со своими.
Старший священник был убит в первый же день. Его нашли в соборной церкви Кассиана. Он отказался выйти и стоял перед алтарём с крестом в руках. Зарубили его там же. К вечеру церковь горела, и свинец крыши плавился, стекая по стенам серыми ручьями.
Часть жителей согнали в колонны и погнали на восток. Нехемия стоял у перекрёстка и смотрел, как мимо проходят люди, связанные по двое за запястья верёвкой. Женщина с ребёнком на руках споткнулась, упала на колени, верёвка дёрнула следующего, и тот выругался по-гречески. Конвойный ткнул древком копья, женщина поднялась и пошла дальше. Ребёнок молчал.
Дверь ближайшей лавки была сорвана с петель, внутри валялись черепки разбитых амфор, и масло растеклось по полу тёмной лужей.
К вечеру добрался до красильни.
Мордехай стоял в дверях, не двигаясь. Синие руки висели вдоль тела.
— Мы нашли Ханана, — сказал Нехемия, остановившись посреди двора.
— Кто это сделал?
— Я не знаю. Он стремился к тебе и оторвался от остальных.
В чане за спиной Мордехая стыла невыбранная краска, по ней пошла плёнка.
— Мы привели их сами в наш город, — произнёс он негромко, без злости, констатируя факт.
— Привели, — согласился Нехемия.
— Знаешь, пожалуй, теперь с тобой пойду я.
Нехемия промолчал.
Хоронили Ханана на рассвете, у восточной стены. Священника не нашли, уцелевшие прятались по домам. Мордехай опустил сына в яму и сам засыпал, молитву читать не стал ни свою, ни его.
Нехемия не возвращался в еврейский квартал, работал на завалах и составлял списки для писцов Шахрбараза, ведавших припасами.
В те же дни Шахрбараз выделил его людей для сбора раненых, среди которых были и румийцы, и антиохийцы, пострадавшие в давке. Мордехай таскал носилки молча и без злобы. Нехемия не спрашивал, что он при этом думает.
На четвёртый день пришёл гонец от Шахрбараза, и полководец принял Нехемию коротко, без церемоний, у стола с картой.
— Дамаск. — Шахрбараз не поздоровался. — Больше его некому держать. Готовь своих.
Нехемия сосчитал запасы, оценил состояние людей.
— Готовы.
За стенами Антиохии строилась колонна. Пыль над южной дорогой поднималась медленно, и в ней угадывались тысячи людей, двигавшихся в одном направлении. Нехемия нашёл Мордехая у обоза. Он увязывал тюки, упираясь коленом в поклажу.
— Выступаем.
Красильщик затянул последний узел на тюке и, закинув его на вьючного осла, пошёл следом за Нехемией.
Глава 14: Три года в тени Мекка, Конец месяца раджаб, 613 год от Р.Х.
Глава 14. Три года в тени. Мекка, конец месяца Раджаб, 613 год от Р.Х.
«Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы.» — Евангелие от Луки 8:17
Баранья кость ударила Мухаммада в живот, и он согнулся, хватая ртом воздух, а по белой одежде расползлись жирные пятна. Боль была тупой и глубокой, однако хуже боли было унижение. Никто в зале не шевельнулся.
— Вот что я думаю о твоих речах! — Абу Лахаб вытер руки о собственную дорогую одежду. Его лицо покрылось красными пятнами и нависало так близко, что Мухаммад почувствовал кислый запах пальмового напитка. Третий кубок делал своё дело.
В большом зале дома Абу Талиба огонь в жаровне окрашивал лица собравшихся в багровый цвет. Запах жареной баранины смешивался с ароматом ладана и напомнил Мухаммаду о жертвоприношениях у Каабы, о крови, стекающей по жёлобу в песок, о трёхстах шестидесяти идолах, нависавших над каждым, кто проходил мимо святилища.
— Дядя. — Мухаммад с трудом выпрямился, живот ещё ныл от удара. Он почувствовал, как у него начинается дрожь. — Я говорю о возвращении к вере Ибрахима, нашего праотца. Надо очистить Каабу от идолов и вернуть ей первоначальную чистоту.
— Очистить Каабу?!
Абу Лахаб вскочил так резко, что опрокинул блюдо с финиками. Глиняная тарелка раскололась на полу.
— Ты хоть понимаешь, что несёшь?! — Абу Лахаб шагнул к нему, и тени на стенах дрогнули. — Монеты за молитву, за жертву! — он ударил кулаком по колену. — Это наш хлеб! Каждый идол кормит семью жреца, каждый паломник оставляет дирхемы в наших лавках! Ты хочешь, чтобы мы все пошли по миру с протянутой рукой?
Абу Суфьян ибн аль-Харис, двоюродный брат Мухаммада, поднялся с места, и на пальце блеснула серебряная печатка.
— Твоя истина разрушит Мекку, Мухаммад, — Абу Суфьян говорил холодно и размеренно. — Мы с тобой пили одно молоко и играли в одних переулках. Я знаю тебя дольше всех в этом зале и скажу при всех, ты человек, который болен. Племя Кинана приходит поклониться своей богине, Хузайл приходит к своему богу. Убери их идолов, и они пойдут в Таиф, а мы останемся считать мух на пустом базаре.
— Пусть приходят к единому Богу всех. — Мухаммад сам удивился тому, как спокойно прозвучали эти слова.
Взрыв возмущённых голосов сотряс зал. Один из старших хашимитов ударил посохом об пол так сильно, что треснула глиняная плитка.
В гуле голосов Абу Лахаб, успевший налить себе четвёртый кубок, заговорил тише и опаснее.
— Мой караван до самого Дамаска идёт под клятвой именем аль-Уззы. Её боятся и проводники, и разбойники. Откажемся от них, и кто поверит нашим клятвам?
Отхлебнул ещё.
— Вот что я тебе расскажу, племянник. Вчера купец из Таифа спросил меня на рынке, правда ли, что в Мекке хотят убрать богов. Я посмеялся, что это болтовня сумасшедших. Но если слухи поползут дальше, прощай торговля с Таифом, им не нужны лишние проблемы со святынями.
— Есть те, кто ценит честное слово, — сказал Мухаммад.
— Честное слово не кормит семьи! — рявкнул Абу Лахаб и ткнул пальцем в сторону Мухаммада. — Ты хочешь навлечь на нас беду?
Абу Талиб поднял руку с глиняной чашей, и гул голосов стих.
— Послушай меня, племянник, — Абу Талиб заговорил, в наступившей тишине каждое слово падало как камень в колодец. — Каждый волен верить во что хочет. Христиане молятся своему богу, иудеи молятся своему, ханифы не молятся вовсе и никто их не трогает.
Он смотрел на чашу, собираясь с мыслями. Мухаммад ждал продолжения.
— Но ты хочешь лишить город дохода. Это не о вере спор, а о выживании. Мекка живёт торговлей и паломничеством, и если ты отнимешь у неё паломников, то город умрёт, а вместе с ним умрут все, кто в нём живёт.
— Дядя. — Мухаммад переступил через рассыпанные финики и вышел на середину зала, боль в животе отпустила. — Ты говоришь, что паломники уйдут в Таиф или в Кудайд. Но подумай вот о чём. Сейчас у каждого племени свой бог, у каждого города своё святилище. Паломники идут в десятки мест, и Мекка получает лишь малую долю.
Некоторые повернулись к нему с любопытством.
— А теперь представь, что есть только один Бог. Один для всех племён Аравии, от Йемена до Шама. И только одно место, где ему можно поклониться по-настоящему. Кааба. Заповедный Дом, у которого Ибрахим поселил своё потомство.
Тишина в зале стала иной.
— Куда пойдут паломники, если других святилищ не будет? Если аль-Лат в Таифе и Манат в аль-Мушаллале окажутся просто камнями? Они придут сюда. Все придут сюда, больше идти будет некуда.
Абу Лахаб открыл рот и закрыл его снова.
— Ты говоришь об одной ярмарке, для всех купцов. — Абу Лахаб отодвинул кубок.
— Я говорю об истине, — ответил Мухаммад. — Но если тебе легче представить ярмарку, то думай так. Сейчас Мекка делит паломников с дюжиной городов. А может получить всех.
Абу Суфьян ибн аль-Харис повернул печатку на пальце.
— Красивые слова. Но чтобы получить всех, нужно убедить всех. А пока ты убеждаешь, Мекка будет голодать. Кто заплатит за эти годы? Твоя жена?
Абу Лахаб засмеялся.
— Сказки! Через год вы оба будете просить милостыню у Каабы! — он обернулся к Абу Талибу. — Ты слышишь этот бред? Он хочет заставить нас голодать сегодня, ради его мечты о завтрашнем дне!
Мухаммад набрал воздуха в грудь и открыл рот для ответа, но Абу Лахаб не дал ему сказать.
— Мои караваны! Нам на второй день перережут глотки! Всем нужна клятва именем их богов, а не твоим единым! Ты же ходил с караванами, Мухаммад? Ты же видел, как умирают в песках, когда проводник отказывается вести дальше?
Плевок попал ему в лицо. Тёплая слюна потекла по щеке. Мухаммад не стал её вытирать. Просто стоял неподвижно, не отступив ни на шаг.
— Вот что я думаю о твоих мечтах! Разори себя, если хочешь, но не тяни за собой весь клан!
Али, задыхаясь от гнева, вскочил и задел локтем чашу с набизом. Набиз растекался по глине, но мальчик не заметил.
— Не смейте так говорить!
Голос мальчика звенел от ярости.
Мухаммад хотел остановить Али, но слова застряли в горле.
Лицо Абу Лахаба налилось тёмной краской.
— Что? — Он сделал шаг к подростку, его тень упала на мальчика. — Щенок защищает безумца?
— Он говорит правду! — Али запнулся. — Если есть только один Бог, то зачем нам триста шестьдесят идолов?
— Нам каждый приносит деньги! — рявкнул Абу Лахаб. — Твой дядя хочет сделать нас нищими!
— Уходи. — Абу Талиб говорил тихо, но твёрдо. — Мухаммад, ты мой племянник, и кровь наша одна. Я не отрекусь от тебя. Но послушай меня как старшего, не говори об этом больше. Не здесь, не сейчас. Каждое твоё слово в этом зале завтра станет ножом у горла всего клана. Уходи. Дай мне время успокоить их.
Мухаммад шёл к двери и чувствовал спиной провожающие его взгляды. У самого выхода Абу Лахаб схватил его за плечо и развернул к себе.
— Клянусь Хубалом, — прошипел он. Мухаммад видел каждую пору на его коже, каждый лопнувший сосуд в белках глаз. — Можешь верить хоть в камни, хоть в звёзды. Но если попытаешься убрать богов из Каабы, то весь город восстанет против тебя. — Он отпустил его.
Слуги разнесли весть по городу. На улице собирались люди, многие его знакомые, те, которым он улыбался на рынке, у которых покупал хлеб и финики.
— Он хочет разорить Мекку! — кричал торговец финиками, тот самый, у которого Мухаммад брал товар для караванов Хадиджи. — Без паломников кто купит мой товар?
— Безумец! Враг торговли! — неслись крики со всех сторон.
Камень ударил в голову, и мир на мгновение вспыхнул белым. Мухаммад пошатнулся, схватился за стену, а кровь потекла по лицу, заливая правый глаз. Попытался вытереть её, кровь размазалась по белой одежде поверх жирных пятен, и подумалось о жертвенных баранах у Каабы.
— Быстрее, нам нужно уходить! — подбежавшая Хадиджа схватила его за руку. Али прижался к его боку, и Мухаммад обнял мальчика одной рукой.
Они бежали по переулкам, и крики толпы затихали позади. Хадиджа втолкнула их в дом и захлопнула дверь из пальмовых плах. Она задвинула тяжёлый засов, и только тогда Мухаммад позволил себе опуститься на пол.
Через три дня небо затянуло тучами, и Мекка погрузилась в такую темноту, что люди не видели собственных рук.
Мухаммад сидел в углу комнаты и считал тех, кто приходил. Один за другим, никогда по двое, верующие пробирались к дому Хадиджи, и каждый стук в дверь заставлял его вздрагивать. Приходили друзья, и к полуночи они сидели так тесно, что чувствовали дыхание друг друга.
Пахло ладаном, который Хадиджа зажгла, перебивая запах множества тел в помещении. Пятнадцать уверовавших уместились в одной комнате. Единственный светильник бросал неровные тени на стены, и они причудливо танцевали.
Люди были разные. Усман в дорогом плаще, раб Билял, Абу Бакр.
— Люди в тот день будут трёх видов, — произнёс Мухаммад негромко. — Те, кто обогнал всех — они ближайшие, в садах благодати. Их будет много из прежних и мало из последних. И люди правой руки. И люди левой руки, в жгучем ветре и кипятке.
Никто не спросил, к какому виду будут относиться они. Усман сел поудобнее, стараясь не коснуться соседей. Билял сидел неподвижно.
— Не по крови делят, — добавил Мухаммад. — По делам.
Мухаммад коснулся раны на брови. Корка ещё не отпала, и кожа под ней горела.
— Они знают, во что мы верим и чего хотим, — начал он хрипло. — Но их гнев не из-за веры. Они боятся потерять доходы.
— И правильно боятся. — Абу Бакр сидел ближе всех к лампе, и его лицо блестело от пота. — Если убрать идолов, то паломники пойдут в Таиф или Наджран. Мекка живёт торговлей, Мухаммад. Ты не можешь отнять у людей хлеб и ждать, что они будут благодарны.
— На рынке шепчутся, — добавил Абдуррахман ибн Ауф, понизив голос. — Амр ибн Хишам обходит знакомых купцов и уговаривает не торговать с теми, кто поддерживает идею очищения Каабы. Говорит, что это для защиты городского дохода.
Билял поднял руку.
— У меня беда. — Голос эфиопа был глух и печален. — Хозяин требует дирхем на жертвоприношение Хубалу. Говорит, что если не заплачу, то привяжет меня раздетого под солнце.
— Так купи мясо для вида, — бросили из темноты. — Кому какое дело, во что ты веришь на самом деле?
Билял повернулся на голос из темноты и молчал, пока говоривший не осёкся.
— Эта монета идёт жрецам. Они обманывают людей. Я не буду её давать.
Мухаммад развернулся к нему.
— Билял. Слушай. Погибли владельцы рва, огня, богатого топливом. Вот они сидели над ним и были свидетелями того, что творили с верующими. И мучили их только за то, что те веровали в Аллаха Могущественного, Достохвального. Это не первые, кому так делали. И те, кто жёг их, думали, что сила на их стороне. — Мухаммад не отводил взгляда. — Ты не один в этом.
Тяжёлый стук в дверь заставил всех замереть.
Мухаммад перестал дышать и ждал, что сейчас дверь рухнет под ударами и толпа ворвётся внутрь. Однако Хадиджа выглянула в узкое окно и с облегчением обернулась.
— Это Хамза.
Через мгновение дверь распахнулась, и Хамза ибн Абд аль-Мутталиб вошёл быстрым шагом. От него несло конским потом, он только вернулся с охоты, и за ним шли двое воинов с мечами на поясах.
— Где он?
Хамза увидел рану на брови Мухаммада. Лицо его потемнело.
— Кто посмел?
— Дядя, это пустяки... — начал Мухаммад, но Хамза перебил его.
— Рабыня видела, как в тебя бросали камни у дома Абу Талиба. Когда я вернулся с охоты, она плакала.
Хамза шагнул ближе, и свет лампы упал на его лицо. Он стоял неподвижно и ждал ответа.
— Покажи мне лицо.
Мухаммад наклонил голову. Хамза осмотрел рану, и лицо его стало жёстким.
— Кто бросил камень?
— Я не видел, — смутился Мухаммад, и Хамза обернулся к остальным.
— Тогда я скажу завтра у Каабы. Мой племянник может говорить что угодно. Это его право. А кто поднимет на него руку, тот ответит мне.
— Ты защищаешь того, кто хочет убрать идолов? — удивился один из воинов Хамзы.
— Я защищаю своего племянника, — отрезал Хамза. — Его идеи — это его дело. Но никто не смеет бить члена моей семьи.
Мухаммад хотел поблагодарить его, но в этот момент комната исчезла.
Голоса людей стали невнятными и далёкими, потом и вовсе смолкли. Мухаммада пробил озноб, хотя в комнате было душно. Он хотел позвать Хадиджу, но губы не слушались, и вместо её имени из горла вырвались слова, которые он не выбирал.
— Скажи, Он, Аллах, един. Аллах вечный. Не родил и не был рождён. И нет никого, равного Ему.
Мухаммаду показалось, что пламя лампы замерло.
Потом он услышал шёпот у самого уха.
— Провозгласи то, что тебе велено. И отвернись от многобожников.
Мухаммад медленно открыл глаза. Хадиджа стояла рядом с чашей воды, и он взял её дрожащими руками. Вода была холодной и сладкой, и он пил, пока чаша не опустела.
Хамза сидел неподвижно. Мухаммад не мог прочесть ничего на его лице.
— Один Бог, много богов, я в этом не смыслю. Я охотник, а не жрец.
Хамза вскочил.
— Но ты имеешь право говорить то, что думаешь. И я буду защищать тебя. Я не согласен с тобой, но ты мой племянник.
Он повернулся к своим людям.
— Кто не согласен, может уйти.
Один вышел сразу, второй остался на месте.
— Что будем делать? — спросил Усман, когда дверь закрылась за ушедшими. — Торговые дома объединяются против нас.
— Средства ещё есть, — сказала Хадиджа. — Караваны идут. Парсы воюют с Румом и берут всё, что мы довезём. Я считала вчера. Но если начнётся настоящий бойкот...
— Будем осторожнее. — Абу Бакр переплёл пальцы на коленях. — Собираться малыми группами, не говорить открыто о богах. Пусть думают, что мы молимся по-своему, не угрожая их доходам.
— Но суть не только в молитве, — возразил молодой воин из угла. — Суть в том, что надо очистить дом Ибрахима!
Абу Бакр усмехнулся.
— Неплохо дожить до времени, когда это станет возможным.
Люди расходились по одному, растворяясь в темноте улиц. Хамза задержался у двери.
— Слушай. Кто поднимет на тебя руку, тот будет иметь дело со мной. А кто перестанет с тобой торговать, тут я тебе не помощник. Я в этом не смыслю. Береги себя, племянник.
Мухаммад вышел на порог в предрассветных сумерках. Мекка ещё спала, но у Каабы звенели монеты.
Глядя в ту сторону, Мухаммад произнёс вполголоса.
— Вас отвлекало соперничество в умножении, пока вы не посетили могилы. Нет! Скоро узнаете. Ещё раз, нет, скоро узнаете. Нет, если бы вы знали знанием достоверным...
Первые паломники платили за право коснуться Чёрного камня и за жертвоприношения.
Во дворе за спиной Али рубил воздух деревянным мечом. Хамза обещал научить его настоящему бою, и мальчик начинал упражняться с первыми лучами солнца.
Хадиджа считала, сколько осталось монет, сколько можно потратить, а сколько нужно отложить на чёрный день.
Мухаммад смотрел в сторону Каабы. Идолы стояли там, и каждый из них был причиной, по которой этот город никогда его не простит.
Однако он знал и другое, и это другое не давало ему покоя три года.
Каждое племя имело своё святилище и в других местах. Люди Таифа ходили к аль-Лат, племена побережья к Манат, и так по всей Аравии, от побережья до пустыни. Мекка была лишь одним из многих мест, куда приходили паломники, пусть и важным.
А если бы был только один Бог?
Мухаммад представил это. Караваны, идущие со всех сторон света. Не сотни паломников в год, а тысячи, десятки тысяч. Парсы и румийцы, йеменцы и сирийцы, все народы земли, если Бог един, то и место поклонения ему должно быть одно. И это место существует. Дом Ибрахима. Кааба.
Абу Лахаб назвал это одной ярмаркой для всех купцов. А если он окажется прав, то Мекка станет центром Аравии.
То, что приходило к нему в темноте, не спрашивало, готов ли он. Не спрашивало, хочет ли он. Он запоминал услышанное и держал в сердце. Губы двигались сами.
— Мы сотворили человека и знаем, что нашёптывает ему душа. Мы ближе к нему, чем яремная вена.
Во дворе Али радостно закричал, и деревянный меч со стуком ударил о стену.
Мухаммад коснулся засохшей раны на брови. Корка была шершавой и горячей под пальцами.
По словам Абу Лахаба, через год они будут просить милостыню. Возможно, так и будет, а может через год первые племена начнут сомневаться в своих идолах. А через десять лет сомнение превратится в уверенность. А через двадцать караваны потянутся в Мекку со всей Аравии, и город станет богаче всех других мест.
Хадиджа вышла к нему и встала рядом, не говоря ни слова.
— Ты спрашивала, зачем я пошёл к ним. — Мухаммад обернулся к ней. — Зачем сейчас, зачем так открыто. Мне было велено «и увещевай твою ближайшую родню». Я ждал нужного дня. Поэтому и пошёл.
— Я не спрашивала. — Хадиджа выждала паузу. — Но хотела. Ты сделал то, что должен был.
Глава 15: Начало открытой проповеди, Мекка Холм Ас-Сафа, 613 год от Р.Х.
Глава 15. Начало открытой проповеди, Мекка, Холм Ас-Сафа, 613 год от Р.Х.
«Взывай громко, не удерживайся, возвысь голос твой, подобно трубе, и укажи народу Моему на беззакония его.» — Исайя 58:1
Утренний базар гудел. Торговцы мясом перекрикивали погонщиков, звенели медные подносы, и надо всем этим висел густой запах жареного кунжута. Мухи облепили развешанные бараньи туши, мальчишки-зазывалы тянули паломников за рукава к своим лавкам, а между рядами протискивались ослы, навьюченные тюками с йеменскими тканями.
Синан ибн ан-Нуман аль-Баяди вёл сына через этот лабиринт, мимо лавок с благовониями и кожами. Тринадцатилетний Амир вертелся, пытаясь рассмотреть всё сразу. Это его первое паломничество. Мекка была не похожа на Ясриб с его финиковыми садами и глинобитными стенами. Здесь всё теснилось, громоздилось, дышало друг другу в затылок, и даже воздух был густым от смеси ладана, навоза и пота. У входа в ряды кожевников отец прикрыл нос краем тюрбана, а Амир замедлился у связок шкур, висевших под навесом, как гигантские высушенные листья.
— Не глазей, — одёрнул Синан. — Держись рядом, здесь легко потеряться.
— В Ясрибе за столько дают три меха! — возмущался паломник у навеса водоноса.
— Так та ясрибская, — невозмутимо отвечал водонос, поглаживая обвязанное мокрой тряпкой горло кувшина. — Мою воду я нёс сюда полдня. Замзам вон, даром, у Хашимитов, только очередь с ночи стоит.
Синан вздохнул. Война душила торговлю. Северный путь через Сирию стал опасен из-за парсидского наступления, южный караванный маршрут из Йемена обложили новыми пошлинами, и Мекка, стоявшая на перекрёстке, задирала цены на всё подряд.
— Отец, — мальчик потянул его за рукав, — а почему здесь за воду столько берут?
— Это священный город, сын. Здесь всё стоит дороже.
— Разве справедливо, что в Мекке богатеют просто из-за того, что родились тут?
Синан слушая сына, думал. Сын повзрослел.
— Таков порядок вещей, Амир. Сильные кланы владеют источниками воды, слабые платят им за право пить.
Амир вспоминал свой квартал в Ясрибе. Там дети вдов попрошайничали на рынке, а должники продавали себя в рабство, лишь бы рассчитаться с заимодавцем. Их сосед продал финики на два урожая вперёд, а отцовскую кольчугу отнёс в залог за ячмень. Его друг Саид, чей отец погиб в очередной стычке между Аус и Хазрадж, теперь батрачил в чужих финиковых рощах за горстку фиников в день.
Поток людей изменил направление. Торговец финиками бросил свои корзины прямо на земле, женщины выглядывали из-за занавесок паланкинов. Толпа устремилась к холму ас-Сафа, увлекая за собой всех, кто оказался на пути.
— Что там? — Амир схватил отца за руку.
— Посмотрим. — Синан направился следом за остальными, крепче держа сына. — Смотри, местный проповедник. Вчера о нём весь постоялый двор судачил.
У подножия холма собралось несколько сотен человек. На возвышении стоял человек в простой белой одежде, без украшений, без оружия. Даже хранители Каабы повернули головы и перестали гонять мальчишек, забравшихся на ограду.
— ...три года скрывался, как вор! — долетел до них чей-то злой голос.
— Аль-Амин никогда не был вором, — возмутились из задних рядов. — Что бы он ни говорил, человек он честный.
Мальчик встал на цыпочки, разглядывая говорящего. Человек на холме молчал и не двигался, потом поднял руку, и гомон начал стихать, как утихает ветер в ущелье.
— О люди Мекки! — голос разнёсся над площадью, сильный и чистый. — О Бану Хашим! О Бану Абд Манаф!
При каждом имени клана в толпе происходило движение. Люди оборачивались к сородичам, переглядывались. Старик рядом с Амиром пробормотал, что зовёт по именам, как на совете.
— О Бану Зухра! О Бану Тайм! О Бану Махзум! О курайшиты и все, кто слышит меня!
— Если бы я предупредил вас, что за этим холмом скрывается вражеское войско, готовое напасть, поверили бы вы мне?
— Конечно! — выкрикнули из толпы.
— Мы знаем тебя как правдивого!
— Аль-Амин не лжёт!
Рядом с Синаном стоял пожилой мекканец с лицом, изборождённым морщинами, и жёлтыми зубами. Амир осмелился спросить.
— Простите, уважаемый, кто этот человек?
Старик пожевал губами, не торопясь с ответом.
— Ты не из наших, юноша?
— Из Ясриба, совершаем паломничество.
— А, из города раздоров, — в голосе мекканца прозвучала нотка превосходства. Старик выплюнул финиковую косточку. — Это Мухаммад ибн Абдуллах, из Бану Хашим. Утверждает, что с ним говорит ангел. На днях ему на улице разбили голову камнем, а сегодня он осмелел, вышел на ас-Сафу, глашатаем, беду нам объявить.
Тем временем Мухаммад продолжал. Амир уловил в голосе дрожь, как у отца, когда тот приносил плохие новости.
— Тогда выслушайте моё предупреждение! Опасность, о которой я пришёл сказать, страшнее любого земного войска. Я посланник Единого Бога, направленный предостеречь вас. Нет божества, кроме Него, а идолы, которым вы поклоняетесь, есть ложь и заблуждение!
Крик поднялся со всех сторон разом, яростный, нестройный. Отец притянул Амира к себе и не выпускал. В их городе евреи и арабы старались избегать религиозных споров.
— Богохульство! — раздался женский визг.
— Он оскорбляет аль-Лат и аль-Уззу!
— Предатель веры отцов!
Но были и другие голоса, тише, задумчивее.
— А что, если он прав?
— Евреи тоже говорят о Едином...
— Помните засуху три года назад? Наши боги не помогли.
Дородный купец в дорогих одеждах протолкался вперёд, тяжело дыша и расталкивая людей локтями.
— Мухаммад! Я помню тебя юношей, ты водил наши караваны, молился у Каабы, как все! Что случилось? Солнце пустыни повредило твой разум?
Крикнули.
— Это козни родственника жены, того христианина Вараки!
— Варака умер. Он не научил меня ничему, кроме того, что искал истину, как ищу её я. А что до перемен, то разве человек не может прозреть? Я был слеп, теперь вижу. Был глух, теперь слышу.
— Слышишь голоса, как безумец! — раздались выкрики.
Мухаммад ответил не сразу. Амир видел, как он смотрит поверх голов.
— Нун. Клянусь Пером и тем, что пишут. Ты не безумец по милости Господа твоего.
Шум толпы стих. Амир не понял, кому это было сказано.
Молодой человек в богатой одежде и высоком тюрбане насмешливо спросил.
— И почему именно ты удостоился такой чести? Почему не из наших вождей? Не аль-Валид ибн аль-Мугира? Не Абу Суфьян ибн Харб?
Голос Мухаммада стал ласковым.
— Разве это люди распределяют милость Господа? Он избирает, кого пожелает. Вспомните Мусу, он не был царём, когда Бог заговорил с ним. Или Ибрахим, который не был богатейшим в своём народе.
Амир слушал, заворожённый. Еврейские соседи часто рассказывали истории о древних пророках, но слышать их из уст араба, говорящего о них как о своих предках, было странно. Этот араб говорил не только о Боге, но и о несправедливости.
Мухаммад замолчал на мгновение, и в этой паузе Амир услышал тяжёлый вздох.
— Я знаю, о чём вы думаете. Вы думаете, зачем нам менять веру отцов? Что плохого в наших богах? Я отвечу вам. Посмотрите вокруг. Разве богатый и бедный равны перед вашими идолами? Разве вдова получает то же, что вождь?
Из толпы закричали.
— А разве так было когда-нибудь?
— Так будет, — ответил Мухаммад просто. — Единый Бог не торгует благосклонностью за золотые подношения. — Посмотрите на ваших идолов! — он указал в сторону Каабы. — Богатый приносит им золото и получает почёт. Бедный приносит последнее и остаётся ни с чем. Разве это справедливость? Разве камни различают между сыном вождя и сыном раба?
В первых рядах стояли грузный мужчина с золотыми браслетами и человек, похожий на торговца.
Мухаммад указал рукой.
— К вам, аль-Валид и Абу Суфьян, обращаюсь. Горе каждому хулителю и насмешнику, который копит имущество и считает его. Думает, что богатство сделает его бессмертным. Нет! Будет он ввергнут в сокрушающее. И что даст тебе знать, что такое сокрушающее? Огонь Аллаха разожжённый, который поднимается над сердцами. Он будет замкнут над ними в вытянутых столбах.
Аль-Валид похлопал в ладоши, звякнув браслетами.
— Не слышал ничего подобного. Эти слова не поэзия и не речь кахина.
Мухаммад протянул руку вперёд.
— О человек, ты усердно стремишься к Господу твоему и встретишь Его. Тот, кому дадут книгу в правую руку, получит лёгкий расчёт. А тот, кому дадут книгу за спину, призовёт гибель и войдёт в огонь.
Мухаммад продолжил.
— Разве не видели вы, как поступил Господь с Адом? И с Самудом, которые тесали скалы в долине? И с Фираоном, обладателем множества воинов? Которые бесчинствовали в странах и умножили там нечестие. И излил на них Господь твой бич наказания. Воистину, Господь твой в засаде.
Несколько человек одобрительно зашумели. Другие зашикали на них.
— Единый Бог не смотрит на ваше богатство или знатность рода, — продолжал Мухаммад. — Перед Ним равны господин и раб, курайшит и эфиоп. Он смотрит только на ваши сердца и дела.
— Опасные речи, — пробормотал стоявший рядом торговец. — Если рабы поверят в это...
Торговец не договорил.
— Кощунство! — раздался рёв. Амир увидел, как из первых рядов вышел грузный человек с багровым от гнева лицом и пошёл напролом, перед ним все расступались.
— Это Абу Лахаб, — прошептал стоявший рядом подросток. — Родной дядя ему. Он и раньше грозился проучить племянника.
— Горе тебе, сын моего брата! — прорычал Абу Лахаб, и сорвался на хрип. — Для этого ты собрал нас? Оскорблять богов, которым поклонялись наши отцы и деды? Смущать рабов и бедняков? Пропади ты пропадом!
Нагнулся, подхватил горсть пыли и швырнул в сторону Мухаммада. Несколько человек из окружения Абу Лахаба подались вперёд, выкрикивая оскорбления.
Мухаммад задрожал всем телом, замер, и голос его, до этого ровный, загремел так, что ближние отшатнулись.
— Да погибнут руки Абу Лахаба, и сам он погиб! Не спасёт его богатство и то, что он приобрёл! Войдёт он в пламенный огонь! И жена его, носильщица дров, на шее у неё верёвка из пальмовых волокон!
Толпа замерла. Абу Лахаб отступил на шаг. Потом крики разом взорвали площадь. Сторонники Абу Лахаба бросились вперёд, но молодые люди сомкнулись вокруг Мухаммада, и через мгновение у подножия холма кипела драка.
— Уходим! — Синан потянул сына прочь от площади.
Но Амир оглядывался, запоминая каждую деталь. В хаосе драки он видел, как молодой парень яростно защищал своего родственника, как богато одетый мужчина средних лет пытался встать между дерущимися, а женщина в тёмном покрывале быстро уводила детей, прижимая к себе младшего.
Они протиснулись через переулок, где пахло мочой и прогорклым маслом. Синан шёл быстро, его ноги скользили на гнилых овощных очистках, брошенных на дорогу. Только когда шум площади остался позади и переулок вывел их к знакомому повороту возле медной мастерской, отец замедлил шаг.
— Не вздумай повторять то, что слышал, при чужих, — он шагал вперёд не оборачиваясь. — Мы здесь чужаки, и нам ни к чему впутываться в чужие распри.
Слова проповедника продолжали звучать в голове Амира.
Они вернулись на постоялый двор, и Синан сразу занялся проверкой товаров, переложенных на хранение. Он пересчитал тюки, ощупывал узлы, проверял печати на кожаных мешках. А Амир сел в тени навеса и смотрел, как дворовые мальчишки гоняют тощую курицу, и думал, знают ли они о человеке на холме? Знают ли, что сегодня произнесли, что раб равен господину?
Новости с ас-Сафы разнеслись по всем мекканским стоянкам. Паломники из Таифа пересказывали историю с подробностями, которых Амир не помнил. Некоторые даже утверждали, что видели свечение вокруг головы проповедника. Правда обрастала вымыслом, как камень ракушками, но суть оставалась неизменной, человек вышел на площадь и бросил вызов всему устройству мекканской жизни.
Вечером, когда солнце окрасило стены постоялого двора рыжим светом, паломники собрались у костра. Купец из Гатафана поворачивал на вертеле бараний бок, жир капал в огонь и шипел, поднимая столбики едкого дыма. Рядом молодой бедуин чинил сбрую, ловко протягивая ремешок через бронзовую пряжку. От его плаща пахло верблюжьей шерстью.
— Безумие! — Купец швырнул финиковую косточку в огонь. Искры взлетели, осветив сидящих вокруг.
— А что, если он прав? — Бедуин отвлёкся от работы. — Мой клан молится Манат, а наши стада всё равно гибнут от засухи. Отец резал ей лучшую козу каждую весну, и всё без толку.
— А ты думаешь, если перестанешь молиться Манат и будешь молиться одному Аллаху, дождь пойдёт? — купец фыркнул и снял пробу, обжигая пальцы. — Аллах велик, кто спорит, но он далеко. Потому и нужны заступники, которые ближе к людям.
Немолодой торговец с крашенной хной бородой подбросил сухих веток в костёр, подвернув полы камиса.
— Дело не в дожде. Он говорит как иудейские пророки. Может, их Бог решил заговорить и с нами? Один иудей в Хайбаре всегда мне говорил, что наши боги — куски камня и дерева.
— Мало ли что иудеи твердят, — купец снял мясо с вертела, положил на деревянное блюдо и принялся отрезать куски кривым ножом. — Боги, пророки... Мне бы товар до Таифа довести. Разбойники вконец обнаглели.
Купец ткнул ножом в сторону собеседника.
— А ты бы поменьше здесь языком молол про чужих богов.
Бедуин оторвался от сбруи и повернулся к купцу.
— А ты не замечал, что в этом городе за любым богом стоит чей-то кошелёк? Хранители собирают подношения и живут лучше любого торговца. Чужаку не дают обойти Каабу в своей одежде, бери у аль-Хумс или ходи нагим. Те, кто режет жертвенных животных, забирают лучшие куски себе.
— И что? Так было всегда.
— Вот и он говорит, что хватит, — бедуин указал в сторону Мекки.
Торговец с крашеной бородой отложил недоеденный кусок мяса на блюдо.
— Меня другое поразило. Как он произнёс проклятие. Он не выбирал слова, они сами из него выходили. Я такое видел у прорицателей, но те бормочут невнятицу, а этот говорил стихами, складными, как касыда.
— Значит, кахин, — отмахнулся купец. — Прорицатель, каких десяток на любом рынке.
— Нет, — торговец поднял палец. — Кахины торгуют предсказаниями за деньги. Этот денег не берёт. Он говорил ещё... горе, мол, каждому хулителю и насмешнику, который копит и считает... — торговец замялся, вспоминая слова. — Дальше про огонь, который поднимается над сердцами. У меня нескладно выходит. У него выходило гораздо красивее.
Костёр затрещал громче, и разговор оборвался сам собой.
Амир сидел в углу, подтянув колени к груди, и прислушивался к разговорам. Жар костра грел лицо, а спину холодил ночной ветер. Его мысли возвращались к словам проповедника о равенстве перед Богом. У них дома сын вождя мог безнаказанно избить сына ремесленника. Девушки из бедных семей становились наложницами против воли, если их отцы задолжали богачам и не могли отказать. И все молились одним и тем же идолам, просили одних и тех же каменных богинь, а ничего не менялось.
— Отец, — тихо спросил он, когда остальные разошлись по своим циновкам, — а что, если этот человек прав? Что если действительно есть только один Бог, и Он не различает между господином и нищим?
Синан подбросил щепку в угли и долго следил, как она тлеет. Рыжий свет дрожал на его лице. За стеной постоялого двора рявкнул верблюд, и ему повторил другой.
— Опасные мысли, Амир. Если бедняки поверят, что они ничем не хуже богатых перед Богом, они потребуют того же и на земле.
— А разве это плохо?
— Справедливо, сын. Но те, кто сейчас наверху, не отдадут свою власть без крови. Посмотри, что случилось сегодня, один человек заговорил о равенстве, и его тут же попытались растерзать.
На тесной циновке, среди храпа паломников, Амир думал об увиденном. Этот человек говорил о Боге, который смотрит на сердца, а не на кошельки.
Вспомнилось, как Саид однажды спросил его, почему Бог позволил убить его отца? Амир не нашёлся что ответить. Их хабр сказал бы, что пути Всевышнего неисповедимы. Служитель аль-Лат, приезжавший из Таифа на сезон, говорил бы, что такова воля богини.
Доносился тонкий вой шакалов, и ветер трепал полог у входа. Амир повернулся на бок и попытался заснуть.
На рассвете двор постоялого дома снова ожил. Хозяин выгонял ослов из-под навеса, ругаясь на нерасторопного слугу, служанки разносили лепёшки и кислое молоко в глиняных мисках. Воздух был ещё прохладным, но за стенами слышался гомон просыпающегося города. Амир умывался из глиняного кувшина, когда мимо пробежал мальчишка с кожаным бурдюком. Мальчишка плюхнул его на землю, вода выплеснулась на пыльные камни. Он тяжело дышал, видно, бежал через весь рынок, и захлёбывался словами.
— Ночью сторонники Мухаммада снова собирались у него в доме! Говорят, после вчерашнего к ним пришли новые люди!
— Кто пришёл? — Купец отложил лепёшку.
— Видели Биляла, раба Умайи ибн Халафа, идущим к дому Мухаммада!
— Раб? — Купец поднял брови и повернулся к соседу. Тот продолжал жевать.
— Не только рабы, — не согласился другой. — Говорят, Сухайб ар-Руми тоже с ними, а он вольноотпущенник, честно заработал на свободу. И ещё нескольких молодых парней из приличных семей видели у его двери.
Купец хмыкнул и откусил лепёшку.
— Молодёжь всегда ищет, к чему бы примкнуть. Через год забудут. Вот увидишь, курайшиты раздавят это, как муравья.
— Муравья раздавить легко. — Бородатый торговец подбросил ветку в огонь и подождал, пока купец дожуёт. — А когда муравьёв становится много?
Никто ему не ответил. Купец принялся жевать с удвоенным рвением.
Амир слушал, не упуская ни слова. Рабы и вольноотпущенники, бедняки и даже некоторые богачи, что объединяло столь разных людей вокруг человека с холма?
На рассвете, когда у Каабы уже шёл обход и резали первых животных, караван начал готовиться к отъезду. Погонщики вьючили верблюдов, ругаясь на помощников, торговцы пересчитывали тюки, скупщики шерсти торопливо заключали последние сделки. Синан проверил поклажу, подтянул ремни и помог сыну забраться в седло. Верблюд недовольно заревел и поднялся сначала на задние ноги, потом на передние, и Амир вцепился в луку седла, привыкая к высоте.
— Эй, мальчик из Ясриба! — окликнул Амира один из вчерашних спорщиков у костра, который стоял, придерживая своего осла за повод. — Передай своим, в Мекке появился пророк, который обещает, что раб встанет вровень с господином!
— И что богачи будут гореть в огне! — добавил его товарищ со смехом.
— Не богачи, а те, кто поклоняется богатству вместо Бога, — поправил третий.
Караван медленно двигался на север, оставляя позади священный город. Мекка исчезала вдали, скрылись плоские крыши домов, а потом последний дом растворился в дрожащем мареве. Дорога петляла между чёрными скалами, отполированными ветром до блеска. Жара ещё не набрала полную силу, но от камней тянуло теплом, как от остывающей печи. Амир покачивался в такт верблюжьему шагу, разглядывая выжженные холмы по сторонам дороги.
— О чём задумался? — Отец заметил необычную серьёзность сына.
— О Ясрибе, отец. О том, как мы живём. Аус убивают Хазрадж, Хазрадж мстят Аус. Торговцы продают оружие обеим сторонам, им выгодна наша вражда. Вожди кланов пируют, а простые люди голодают...
— Таков мир, сын.
— Но может ли он стать другим? Этот человек, Мухаммад, говорил, что может изменить всё.
Синан потянул повод, выравнивая шаг верблюда. Солнце поднялось над горизонтом, и от песка тянуло сухим жаром. Отец протянул бурдюк, Амир сделал несколько глотков. Вода была тёплой, с привкусом кожи.
— Многие пытались изменить мир. Большинство из них плохо кончили.
— Но можно же попытаться снова?
Отец долго молчал. Верблюд мерно покачивался, и Амир чувствовал, как шерстяное одеяло на седле колет сквозь тунику.
— Расскажешь дома, что ты видел и слышал, — указал Синан. — Пусть люди знают, что происходит в Мекке. Может, это ничего не значит и через год все забудут.
Амир не стал спорить. Верблюды покачивались на ходу, вздыхая в такт шагам. Впереди лежала долгая дорога до Ясриба, через ущелья и каменистые равнины, мимо колодцев, за которые дрались семьи, мимо разорённых стоянок и обглоданных верблюжьих костяков.
Глава 16: "Раскол в клане"
Глава 16. Раскол в клане, Мекка, 613 год от Р.Х.
«Спор, который ведётся не во имя Небес, не устоит. Каков спор не во имя Небес? Спор Кораха и всей его общины.» — Авот 5:17
Терновые шипы покрывали порог дома Хадиджи. Мухаммад осторожно переступил через них, но несколько впились в сандалии. Умм Джамиль постаралась, целую охапку притащила и разбросала, выкрикивая на весь квартал.
— Носильщица дров! Меня назвал носильщицей дров! Я покажу тебе, кто здесь носильщица!
Час назад, на закате, жена Абу Лахаба явилась с тремя родственницами из рода Абд Шамс. Визг стоял такой, что соседские собаки заходились лаем. Ушли, только когда охрипли от криков, пообещав вернуться.
Теперь, извлекая шипы из подошв при свете масляного светильника, Мухаммад чувствовал, как страх поднимается от живота к горлу, знакомый с детства, со дня смерти матери. Тогда, шестилетним, он стоял у её тела и не мог заплакать, холод заморозил всё внутри. Сейчас пальцы, державшие шип, мелко дрожали. На улице было подозрительно тихо.
— Она пошла собирать людей. — Хадиджа подала ему чашу с водой. — Соседка видела, Умм Джамиль обходит дома знати, рыдает о позоре, показывает разорванное платье. Наверняка сама его разорвала для вида.
Мухаммад поднёс чашу к губам, но не смог пить. Вода пахла глиной и медью, и от этого запаха подкатила тошнота.
— Что я натворил... Произнёс страшные слова при всём городе. Они вырвались сами. Годами копившийся гнев прорвался как...
Он не договорил, дверь распахнулась с грохотом. Зайд ибн Хариса втащил Хаббаба, обхватив его поперёк груди, и ноги кузнеца волочились по полу, оставляя на глиняных плитках тёмные полосы. Лицо молодого человека распухло и потемнело от побоев, левый глаз заплыл багровым мешком, из разбитой губы сочилась тёмная слюна, а на лбу вздулась шишка размером с финик.
— Это сделала его хозяйка Умм Анмар и её брат, — выдохнул Зайд, опуская Хаббаба на циновку.
На запястьях Хаббаба краснели свежие ссадины, а одна сандалия была порвана.
— Их люди ждали, пока он не закроет кузницу. Спросили, ходишь ли к Мухаммаду? Он не стал врать.
Зайд вздрагивал.
— Били и орали, чтобы он отрёкся от лжеца.
Хадиджа принесла воду, чистую ткань и глиняный горшочек с мазью из овечьего жира и алоэ. Пока она промывала раны, осторожно убирая запёкшуюся кровь с разбитой брови, Хаббаб говорил сквозь разбитые губы.
— Я не отрёкся... един Аллах... Тогда сильнее били... Потом Билял прибежал, оттащил меня...
— Билял? Раб Умайи?
— Да... Рисковал собой...
Мухаммад опустился рядом с раненым. Ткань циновки пропиталась кровью, и запах железа смешивался с запахом алоэ из горшочка Хадиджи.
— Прости меня, Хаббаб. Из-за моих слов...
— Нет... — Хаббаб схватил его за руку с неожиданной силой. — Они всегда били нас... рабов, кузнецов, чужаков... Теперь хоть причина есть... честная причина...
Пальцы его разжались, он тяжело дышал. Хадиджа наложила на глубокую ссадину полоску ткани, пропитанную мазью, и Хаббаб зашипел от боли.
Мухаммад произнёс.
— Разве Мы не дали ему два глаза, язык и две губы? И не указали ему на две высоты? Но он не стал одолевать крутую тропу. Откуда тебе знать, что такое крутая тропа? Это освобождение раба или кормление в голодный день сироты из ближней родни, обездоленного бедняка.
Билял вошёл без стука. Он не сел и не подошёл к огню, встал у стены и стоял. Хадиджа подняла лампу.
— Умайя знает, что ты здесь?
— Надеюсь, что нет.
Рубаха присохла к его спине. Он повёл плечом, ткань потянулась за кожей. Следом явился Абу Бакр со скулой, распухшей так, что правый глаз закрылся, в одежде, забрызганной грязью и навозом. Войдя, прислонился к дверному косяку. Мухаммад поднял брови.
— Мы сотворили человека в прекраснейшем образе, — произнёс Мухаммад, глядя на его скулу. — Потом вернули его к низшему из низших. Кроме тех, которые уверовали и творили благое.
Абу Бакр попробовал усмехнуться разбитой щекой.
— Я встретил Абд аль-Уззу возле его лавки. Столько лет с ним торгуем! Хотел поговорить о нашем йеменском караване. Он велел рабам взять меня за ворот. Меня били, пока он смотрел, а потом бросили в грязную лужу. Сказал потом, что не будет иметь дел с теми, кто плюёт на честь благородных людей.
— Это большая потеря?
Абу Бакр сел на корточки, подсчитывая. Он то загибал пальцы, то разгибал, как купец, знающий цену каждому дирхему.
— Он покупал наш ладан для храмовых курений. Но хуже другое, если остальные последуют его примеру...
Светильник затрещал, и фитиль просел, выпустив струйку чёрного дыма. Тени на стенах качнулись, и комната на мгновение потонула в чадном полумраке. В воздухе повис горький запах палёного масла.
Зайд добавил из своего угла.
— Умайр ибн Ауф отказался от совместной закупки кожи.
Во двор прошла служанка.
— Господин, там человек. Говорит, что от родни, и дело срочное.
Вошедший был двоюродным братом Мухаммада, из дальней ветви рода.
Лоб его блестел от пота.
— Я только что от моего отца. Главы кланов собрались у Абу Джахля. Обсуждают, что делать с тобой. Абу Джахль требует изгнания из города. Аль-Валид ибн аль-Мугира говорит, что надо подождать и посмотреть. Но все согласны в одном, нельзя оставить оскорбление рода без ответа.
— Что решили?
Родственник нервно оглянулся на дверь, за которой шаркали шаги служанки.
— Они спорят. — Он сглотнул. — Но аль-Валид сказал, что на тебе, возможно, последствия колдовства.
Мухаммад отошёл от Хаббаба, который тихо постанывал на циновке.
— Они боятся, — прохрипел тот. — Абу Лахаба прокляли при всех… и никто не заступился… Если его можно, значит, любого можно…
— Аллах может покарать любого, — Абу Бакр потрогал распухшую скулу.
Снаружи раздался шум, сначала отдалённый гул голосов, потом всё ближе, как рокот приближающегося каравана, только без звона колокольчиков. Али прильнул к щели в воротах.
— Идут! Множество людей! Человек сто, не меньше! Впереди Абу Джахль и... Аллах... Умм Джамиль с факелом!
— Они подожгут дом! — воскликнула Хадиджа. Она шагнула к стене, где в нише держали кувшин с водой.
— Нет. — Мухаммад поднялся. — Не посмеют. Это дом женщины из рода Асад. Тронут, и начнётся война кланов. Они пришли пугать. — Пальцы, стиснувшие край одежды, побелели. — Али, — он повернулся к юноше. — Беги к Абу Талибу. Скажи, что мы в опасности. Быстро!
Али метнулся к задней двери, перемахнул через ограду соседского двора. Было слышно, как его босые пятки шлёпнули по утоптанной земле, а потом стихли.
— Зайд, уведи Хаббаба, Абу Бакр, ты тоже уходи. А ты, — он обернулся к родственнику, — иди домой, но не привлекай внимания.
— Но я могу остаться...
— Нет. Ты принёс важные вести, теперь уходи. Не стоит рисковать.
— Я буду рядом с тобой. — Голос Хадиджи не дрожал.
— И я, — произнесла служанка. Старая женщина выпрямилась. — Я сорок лет служу этому дому.
В ворота застучали гулко и требовательно, а потом ударили тяжёлым, возможно, камнем. Створка содрогнулась, и с притолоки посыпалась сухая глина.
— Мухаммад ибн Абдуллах! Выходи! Отвечай за свои слова!
Мухаммад подошёл к воротам вплотную. Створка ходила под ударами.
— Я здесь, Амр ибн Хишам!
Со стороны улицы стало тихо.
— Выходи, трус! Или мы войдём!
— В дом женщины? Нарушите святость дома, и ответите перед всеми кланами Мекки!
— Выйди сам! Если смелости хватит!
Мухаммад открыл ворота и шагнул за порог. За оградой бесновалась толпа, и факелы освещали раскрасневшиеся лица. Впереди стоял Абу Джахль с кнутом, а рядом Умм Джамиль с новой охапкой терновника. Жар от десятков факелов долетал до лица, смешиваясь с запахом горящей смолы и пота разгорячённых тел.
— Вот он! — завизжала жена Абу Лахаба. — Вот кто опозорил благородный дом!
Она швырнула ветки. Несколько шипов рассекли кожу на лице и руках Мухаммада. Он не стал прикрывать себя.
— Отрекись! — рявкнул Абу Джахль. — Скажи, что солгал про Абу Лахаба! Что никакой ангел к тебе не приходил! Что всё выдумал!
Мухаммад не отвечал. Кровь капала с подбородка на землю. Одна капля упала на край его белой рубахи и расплылась тёмным пятном.
— Отвечай, сын блудницы!
Оскорбление матери заставило толпу замереть в ожидании.
— Моя мать умерла, когда мне было шесть, — спокойно заметил Мухаммад. — Амина бинт Вахб из рода Зухра. Благородная женщина. А ты оскорбляешь мёртвых, ведь живой тебе не ответит.
Из толпы полетел камень. Попал в плечо, и Мухаммад покачнулся от удара, но устоял. Потом ещё один, в бок. Он прикрыл голову руками, но не отступил назад. Под ногами захрустели терновые ветки.
— Довольно!
Голос прозвучал как удар бича, и люди расступились в стороны. Шёл Абу Талиб, глава клана Бану Хашим, дядя Мухаммада. Старик опирался на палку и тяжело дышал. За ним следовал десяток мужчин из клана Хашим, все с оружием. Клинки не были обнажены, но ладони лежали на рукоятях.
— Это дело клана. Племянник под моей защитой. Кто тронет его, ответит передо мной и всеми Бану Хашим.
— Но он оскорбил твоего брата!
— Братья сами разберутся. А ты, Амр ибн Хишам, убери своих людей от моего дома.
— Это не твой дом!
— Дом жены моего племянника, а значит, дом моего клана. Уходите. Сейчас.
За спиной Абу Талиба сталь блеснула в свете факелов. Молодые хашимиты были готовы к драке, и по их лицам было видно, что они даже хотят её.
Абу Джахль побагровел, но отступил.
— Это не конец, — прошипел он. — Твоя защита не вечна, старик.
— Не вечна. Но пока я жив, мой племянник под моей рукой.
Толпа нехотя начала расходиться. Умм Джамиль выкрикивала ругательства, но и она отступила под клинками хашимитов. Факелы удалялись по узким улочкам, гул голосов становился глуше. Среди расходящихся Мухаммад заметил лица простых мекканцев, ремесленников и погонщиков верблюдов. Некоторые качали головами, стараясь побыстрее уйти. Когда двор опустел, Абу Талиб обернулся к племяннику.
— В дом. Поговорим.
В главной комнате Хадиджа промывала раны Мухаммада. Абу Талиб сел напротив, скрестив ноги, и долго разглядывал ковёр на полу.
— Объясни мне. Зачем ты это сделал? Произнести такие слова против родного дяди, жену его назвать носильщицей дров?
— Я... слова пришли сами...
— Слова не приходят сами. Их произносят люди. И отвечают за них тоже люди.
Хадиджа осторожно приложила мокрую ткань к рассечению на его скуле, и он вздрогнул от прикосновения.
— Дядя, я верю, что это было послание свыше...
— Послание? — Морщины на лбу Абу Талиба залегли глубже. — Я стар, племянник и видел многих, кто слышал голоса. Одни становились поэтами, а другие безумцами. Но ты... ты не похож ни на тех, ни на других.
Встал и подошёл к ставням, вглядываясь в ночную Мекку. Мухаммад видел только его тёмный силуэт на фоне далёких огней.
— Знаешь, что будет теперь? Абу Лахаб потребует возмещения за поношение. Другие кланы поддержат, такое нельзя оставлять без ответа. Могут объявить бойкот всему клану Хашим.
— Я уйду из Мекки, не хочу страданий невинных.
— Поздно. — Абу Талиб повернулся от окна, и тень его упала на племянника. — Если уйдёшь сейчас, скажут, что Хашимиты укрывают труса. Честь клана будет запятнана навеки.
Абу Талиб вернулся и тяжело опустился на прежнее место. Суставы хрустнули, и старик на мгновение поморщился.
— Я буду защищать тебя, как велит долг. Но знай, ты расколол не только свою семью. Ты расколол весь город.
Он направился к двери, медленно ступая по глиняному полу, и остановился на пороге, не оборачиваясь.
— И ещё. Твои последователи, это Билял, семья Ясира, другие рабы и чужаки. У них нет защиты кланов. Их будут мучить, может, убьют. Готов ли ты к их крови на твоей совести?
Он не стал ждать ответа. Шаги его затихли во дворе, потом скрипнула калитка, и стало тихо. Через неё же вскоре вернулись Абу Бакр и Зайд с Хаббабом, дальше соседнего двора они не ушли. Хаббаб застонал, перевернувшись на бок, и здоровый глаз блеснул в свете единственного огонька. Мухаммад повернул к свету свои руки, покрытые царапинами от терновника, и стиснул зубы.
— Он прав, — глухо произнёс Абу Бакр, сидевший в углу, прислонившись спиной к стене и придерживая больную скулу. — Они начнут с беззащитных. Умайя давно грозится проучить Биляла. А за Ясира кто заступится? Он клиент Махзума, а покровитель сам его и бьёт.
— У меня есть накопления, — он зашевелил губами, прикидывая. — Может, выкуплю хотя бы Биляла.
— Думаешь, их хватит? — горько сказал Зайд. — Умайя за Биляла заломит столько, что на одном этом рабе, мы разоримся. А их десятки, и всех не выкупишь.
— Тогда что делать?
Мухаммад прошёлся по комнате и остановился у ниши с кувшином. Зачерпнул пригоршню, плеснул в лицо, и вода обожгла царапины от шипов. Собравшись с мыслями, он обратился к остальным.
— Больше никаких открытых обсуждений у Каабы. Встречаемся только тайно.
— Прятаться? — Али вернулся вместе с людьми Абу Талиба и теперь замер у двери, не желая садиться. — Но ты сам говорил...
— Я должен проповедовать открыто, такова моя миссия. Но вы... зачем подставлять головы? Храните веру в своих сердцах.
Абу Бакр счищал засохшую грязь на рукаве, отковыривая её ногтем.
— А что с теми, кто открыто объявил о вере? — спросил Мухаммад.
Рядом коротко и часто дышал Хаббаб.
Абу Бакр кивнул.
— Пусть на время промолчат. Делают вид, что сомневаются. Время покажет, кто настоящий друг, а кто всего лишь любопытствовал.
Мухаммад помолчал.
— Мы лучше знаем, что они говорят. И ты над ними не властитель. Напоминай же тому, кто страшится Моего обещания.
Зайд подал голос.
— Это про тех, кто ещё не решил?
— Про всех, кто стоит между. Не надо толкать их ни в ту, ни в другую сторону. Пусть сами дойдут, когда придёт время.
На улице раздался крик. Али метнулся к воротам и прижался к щели.
— Соседи. Ругают Умм Джамиль за шум и хвалят Абу Талиба за то, что не дал начаться драке.
Напряжение в комнате чуть ослабло. Хадиджа поставила на пол поднос с лепёшками и кувшин воды. Служанка, сидевшая в дальнем углу на низкой скамейке, спросила.
— Господин, можно слово? Я старая женщина, видела многое. Сегодня в лавке хлебника слышала, что простые люди говорят о тебе. Не все против. Многие рады, что нашёлся человек, осмелившийся бросить вызов знати. Жена кожевника так и сказала, мол, хоть один из них получил по заслугам.
— Простые люди не решают, — голос Абу Бакра звучал устало.
— Сейчас да. — Старуха подняла голову. — Но их много. И они слушают. А ещё жёны курайшитов злятся на мужей за то, что те не смогли защитить Абу Лахаба от позора. А некоторые говорят мужьям, что, может, этот Мухаммад и прав, знать зарвалась.
До рассвета сидели при единственном светильнике. Хадиджа ещё раз сменила повязку на голове Хаббаба, и кузнец задремал, свернувшись на циновке. Остальные составляли списки, у кого нет защиты клана, на кого могут напасть первым, через чьи дворы можно уйти незамеченным. Абу Бакр водил пальцем по глиняному полу, чертя схему караванных путей, куда двинуться, если придётся бежать.
— И главное. — Мухаммад обратился к собравшимся. — Никакого насилия в ответ. Если оскорбляют, терпите. Если бьют, защищайтесь, но не нападайте первыми. Пусть все видят, кто здесь настоящие дикари.
Когда гости разошлись, Мухаммад остался с Хадиджей во дворе, где терновые ветви Умм Джамиль всё ещё покрывали землю, а засохшая кровь стягивала кожу на его лице. Небо на востоке начинало сереть, и первый петух прокричал за соседской стеной, хрипло и неуверенно, не допев свою ноту.
— Абу Талиб прав, кровь прольётся. И это будет моя вина.
Хадиджа пересела ближе и взяла его руку, исцарапанную шипами. Ладонь её была тёплой и пахла алоэ.
— Помнишь историю Мусы? Когда он убил египтянина, защищая еврея? Бежал, а Аллах готовил его к великой миссии.
— Муса не проклинал родного дядю.
— Нет. Но он противостоял Фараону, куда более могущественному врагу. И победил.
Небо светлело и последние звёзды таяли, как угли костра, засыпанные песком. Хадиджа рядом молчала. Потянуло дымом горящего кизяка, соседи разжигали утренние очаги. День наступил жаркий и безветренный, и пыль висела неподвижно, ни единого движения до самого горизонта. Пришёл мальчишка-гонец с письмом от торгового партнёра из Таифа. Свиток даже не был запечатан, писали в спешке. Договор расторгнут. Мальчишка не решился войти во двор и бросил свиток через забор, как бросают кость бездомной собаке. За ним потянулись другие, караванщик из Шуайбы привёз ту же весть, отказ от закупок. Мухаммад вспомнил, как незадолго до этого остановился на рынке у помоста глашатаев. Торговцы косились, узнавали и отворачивались, некоторые демонстративно задёргивали занавески лавок. Тогда он обратился к ним.
— Горе обвешивающим, тем, которые, когда берут меру у людей, берут полностью. А когда мерят им или взвешивают им, то дают с убытком. Разве не думают они, что будут воскрешены в великий день?
Один из торговцев финиками тогда выскочил из-за прилавка и закричал.
— Убирайся.
Вечером он вышел во двор, и под ногой хрустнула сухая ветка, а очередной шип проколол сандалию. Он наклонился и выдернув шип отбросил ветку, не чувствуя, как поранил ладонь. У забора остановился человек. Незнакомый раб стоял по ту сторону, придерживая на плече вязанку хвороста, замер, а потом медленно склонил голову и пошёл дальше. Мухаммад подул на ладонь, кровь на ней собралась в складке.
Глава 17: Потеря, Ущелье, 613 год от Р.Х.
Глава 17. Потеря, 613–614 годы от Р.Х.
«Разве не нашёл Он тебя сиротой и приютил?» — Коран 93:6
Дорога пошла вниз. Долина расширилась и по сторонам появились низкие хребты из тёмного базальта, местами тронутые красноватым песчаником. Дальше караван уходил по своему маршруту, а Синан свернул на дорогу к Ясрибу. Амир ехал первым, отец и погонщик с вьючными верблюдами отстали на полсотни шагов
Впереди над каменистой равниной поднялись кроны акаций, редкие, тёмные на белёсом небе.
Верблюд пошёл быстрее сам, без команды, почуяв воду раньше хозяина. Амир отпустил повод и понёсся вперёд, болтая босыми ногами и подставив лицо ветру.
Впереди слышался скрип кожаных бурдюков у колодцев, звенели колокольчики на шеях верблюдов. Чуть позже прибавились дым от костров и запах жареного мяса.
Дорога вывела на утоптанную площадку между двумя холмами, с несколькими старыми колодцами и каменными кругами для костров между ними.
Стоянка была окружена стеной от ветра, сложенной из плоских камней. На площадке стоял чужой караван.
Амир подъехал ближе, ища место в стороне от чужого каравана.
Двое чужаков тянули бурдюк из колодца, верёвка скрипела о деревянный ворот. Верблюды пили. Люди группами сидели у костров, разговаривая.
Один из них поднял голову, заметив мальчика. Они переглядывались и один за другим начали подниматься на ноги, негромко переговариваясь.
Амир потянул вбок повод, разворачивая верблюда. Животное, зафыркав, замотало мордой, вода находилась близко, всего в нескольких шагах.
Наклонившись, мальчик схватил узду у самой морды и натянул её сильно в сторону. Верблюд начал неохотно разворачиваться.
Вперёд из группы караванщиков вышел крупный человек в пыльном плаще, прищурился против солнца и громко спросил.
— А где твой отец?
Из облака пыли выезжали отец и старый погонщик.
Синан остановил верблюда, его рука легла на рукоять меча.
Человек в плаще шёл вперёд, а его люди начали двигаться, отрезая караван от дороги назад.
— Ты? — удивлённо спросил Синан.
Человек в плаще чуть наклонил голову.
— Узнал?
Отец цокнул языком. Верблюд послушно осел на передние колени, потом на задние. Синан не торопясь сошёл на землю и, не сводя взгляда с человека в плаще, вытащил меч.
Погонщик спешился и встал рядом.
Амир развернул верблюда и погнал мимо отца, к дороге. Один из мужчин бросился наперерез, пытаясь схватить за повод. Верблюд резко дёрнул головой и метнулся в сторону, Амир вылетел. Земля ударила его так, что он не мог вздохнуть. Дышать стало больно, в боку кололо. Встать не получилось, боль в ноге заставила лечь на землю. Отталкиваясь здоровой ногой, пополз к каменной стенке и привалился к ней спиной.
Сейчас перед Амиром был не купец, а воин, который с юности дрался в племенных стычках с Аусом. Меч, привезённый прадедом из Йемена и стоивший целое состояние, блестел на солнце.
— Хазрадж! — крикнул отец.
Нападавшие бросились к нему все сразу, стремясь окружить. Старый погонщик попытался прикрыть спину хозяина, отбивая удары своим посохом, и погиб первым. Отец вырвался из круга, оказавшись один на один с противником. Тот попытался рубануть сверху, но отец, присев на колено, развернулся, проведя мечом навстречу горизонтально.
Нападавший осел на землю, зажав руками живот, пытаясь удержать разошедшиеся мышцы, и завалился набок. Второй неудачно ткнул мечом и отскочил, держа обрубок руки, на уровне груди, страшно воя, на одной непрерывной ноте.
Синан непрерывно двигался назад и в стороны, мешая себя окружить, пока не упёрся спиной в стену, невдалеке от сына.
Амир, прижавшись к камням, увидел, что отца обходят сзади. Хотел закричать, но горло перехватило, и вышел только хрип.
Отец обернулся в последний момент, отмахиваясь мечом. Амир увидел отца с залитым потом и кровью лицом. Копьё вошло в грудь отца и тот упал на колени.
Человек в плаще поднял руку.
— Остановитесь.
Все опустили оружие, глядя на умирающего противника.
Враги собирали серебро из кошельков, выручку от проданных в Мекке товаров, тюки с грузом, верблюдов, Амир лежал и смотрел. Человек в плаще подобрал йеменский меч, обтёр клинок о полу плаща и сунул за пояс. Больше Амир этого меча не видел. На него не обращали внимания, и он пополз к отцу, волоча за собой ногу.
Синан ещё дышал. С каждым вздохом из раны выходили кровавые пузыри. Отец поднял руку и схватил сына за запястье, холодными и влажными пальцами. Пальцы разжались, рука ослабла и упала.
Стоянка опустела. Чужаки ушли, забрав верблюдов и тюки. Солнце ползло вниз. Высоко над долиной начали кружить птицы, понемногу снижаясь. Амир не двигался. Не было ни голода, ни жажды, ни боли в ноге.
Так его, сидевшего рядом с отцом, и нашёл ближе к вечеру торговец из Таифа, который привёл в поводу его верблюда.
Торговец спешился и осмотрелся.
— Ты его сын? — Он присел напротив Амира.
Амир не ответил.
— Похож на него. Я его знал.
Хоронить пришлось быстро. Копал торговец, каменистая почва с трудом поддавалась рукам, и ямы вышли неглубокими. Амир обмыл отца водой, которую тот принёс от ближнего колодца.
Амиру помогли подняться в седло, и они двинулись вместе. Нога болела ещё долго, и когда он уставал, то припадал на неё. Верблюд торговца шёл впереди, мальчик сидел на своём, привязанном на аркане сзади.
Мать выбежала на улицу, увидев сына одного, без мужа рядом. Она не закричала. Просто осела прямо там, где стояла, и проходившие мимо соседки подхватили её.
Соболезновавшие заполняли дом. Приносили еду и слова утешения, от которых Амиру становилось только хуже. Мать сидела у стены и не отзывалась, когда её звали. К еде она не притрагивалась.
В один из дней она схватилась за сердце прямо у очага, а на следующее утро не проснулась. Амир сидел рядом, не плача, и держал холодную руку. Дом опустел, но ненадолго, на третий день после похорон матери в нём собрались родственники. Старейшины сидели на подушках вдоль стены, братья отца напротив. Масляная лампа чадила в углу. Амир сидел у порога, там, где сидят те, чьего мнения не спрашивают.
Дядя Амр ибн ан-Нуман руководил дележом, жуя финики, сплёвывая косточки в сторону. Он разворачивал расписки одной рукой, а другой тянулся к миске. После смерти брата он стал старшим в клане Баяда.
Амр оторвался от расписок. — Весь товар забрали Ауситы. Дом чего-то стоит, но долги покойного больше, чем весь дом с пальмами. Еврей из Бану Кайнука одолжил ему серебра под урожай, а лекарь требует плату за лечение матери, не помогло, но платить надо.
Амир за все эти дни не сказал взрослым и десяти слов.
— А те деньги под очагом?
Амр не поднял глаз от свитка.
— Какие деньги. Не выдумывай.
Вчера вечером Амр при нём копался у очага при свете лампы, выгребал монеты, и прятал их в складках одежды. Амир промолчал.
Амр отломил половину лепёшки и заговорил, разглядывая свиток.
— Кормить его, одевать буду я. — Амр свернул расписку, и потянулся за следующим фиником. — Парня я заберу, у него самый возраст сейчас для работы. Разговор окончен.
Никто не возразил.
Новая жизнь началась в хлеву, где мальчику отвели угол за загородкой для коз. Первую неделю он не мог заснуть. Смесь запахов козьего навоза, прокисшего молока и собственного пота создавала удушающую вонь. Ещё совсем недавно он ел досыта и спал на мягких подушках. Теперь соломенная подстилка кишела блохами, и кожа покрылась красными зудящими пятнами.
Работа начиналась за час до рассвета. Нужно было накормить и подоить коз, со своим норовом у каждой. После дойки шла чистка загона, вынос навоза за дом, в кучу, из которой его потом разносили под пальмы. К тому времени, когда сын Амра просыпался, потягиваясь на своих подушках, Амир успевал сделать больше работы, чем тот делал за целый день.
Амр появлялся к завтраку, жуя лепёшку ещё на ходу.
— Загон почистил? — спрашивал он, сплёвывая в сторону. — Смотри, найду катышек навоза, спать будешь на земле.
И уходил, дожёвывая.
Сын Амра особенно любил есть финики перед ним, медленно посасывая каждый плод, причмокивая от удовольствия.
— Смотри, сирота, какие сладкие финики с верхушки! — он растягивал слова. — Ты же их собирал вчера, помнишь? Жаль, что тебе не положено, товар только для продажи и для семьи. Но вот косточки можешь забрать, коза любит их грызть.
Амир молчал.
После утренних работ начиналось самое тяжёлое, работа на финиковых пальмах. У Амра было тридцать взрослых деревьев, каждое высотой в пять человеческих ростов. Пояс из пальмовых листьев Амир заводил за ствол, откидывался назад и поднимался, переставляя ноги. Пояс был слишком длинный, и на толстых пальмах его относило от ствола. Нужно было обрезать сухие листья, проверять созревающие плоды, подвязывать тяжёлые грозди. Ствол покрыт острыми чешуйками, которые рвут кожу даже через ткань. К концу первого месяца руки и ноги Амира превратились в сплошную рану, воспалённую, кровоточащую при движении.
— Не справляешься, найду другого, — процедил Амр сквозь зубы, когда племянник попросил хотя бы день отдыха. — На улицах полно сирот, готовых работать за еду. Не нравится, дверь там.
Семья ела в доме, за низким столом, уставленным блюдами, запах которых долетал до хлева и заставлял рот наполняться слюной. Ему выносили остатки, подгоревшую корку хлеба, прокисшую похлёбку, обглоданные кости с крохами мяса.
Раз в неделю Амр отправлял его на рынок, продавать излишки молока и сыра, покупать необходимое. Молоко брали только утреннее. Вечернее шло на акит, за него давали меньше, зато брали до самой весны.
Первый раз, когда Амир пришёл на рынок один, он застыл у входа, оглушённый какофонией звуков и запахов. Крики торговцев сливались в единый гул. Пахло корицей и верблюжьим навозом, жареным мясом и прогорклым маслом, благовониями и потом. Было и другое. У лавок еврейских ювелиров толпились богатые арабские женщины, выбирая золотые браслеты ценой в доброго верблюда, а в трёх шагах от них, прямо на земле, сидел безногий, протягивая культю за милостыней. Никто не бросал ему даже финика.
— Слышали новость из Шама? — торговец пряностями перегнулся через прилавок, обращаясь к соседу. — Парсы победили румийцев под Антиохией! Говорят, румийцы побежали, бросив обоз!
— Эй, мальчик! — окликнул Амира молодой еврей-ростовщик с цепким, оценивающим лицом. — Ты из дома Амра? Передай своему хозяину, что, если он не вернёт долг к новолунию, я прибавлю к долгу пятую часть.
Амир знал, что Амр задолжал за железные орудия, которые закупал для всего клана Баяда, а не только для своих садов, и долг лёг на него как старшего. Дядя поминал этот долг всякий раз, добавляя, что земля под еврейскими колодцами должна быть общей. Многие арабы Ясриба были должны еврейским ростовщикам. Одни брали деньги на свадьбу, другие чтобы дожить до следующего урожая.
Но были среди евреев и другие. Старый лекарь из Бану Надир лечил бедняков бесплатно, требуя плату только с богатых. Когда мальчик поранил ногу ржавым гвоздём и рана загноилась, распухнув и налившись багровым жаром, именно этот старик обработал её вином и наложил повязку с целебными травами.
— Почему ты помогаешь мне? — Амир морщился от жжения. — Я же не могу заплатить.
— В Торе сказано, возлюби ближнего как самого себя, — лекарь завязывал бинт узловатыми, но удивительно ловкими пальцами. Говорил он негромко и размеренно. — А ещё сказано, не оставляй сироту без помощи. Все мы дети Адама, мальчик. Доброе дело угодно Всевышнему, какой бы веры ни был человек.
Были и евреи, которые обучали арабских детей грамоте. Старый учитель из Бану Курайза держал школу при синагоге, где за серебряную монету в месяц учил читать и писать. Даже некоторые арабы отправляли туда своих сыновей.
Была бы у меня серебряная монета в месяц, я бы тоже учился, подумал Амир. Дети выходили от учителя, переругиваясь на ходу. Смеялись, толкались.
Прошёл месяц, бесконечная череда рассветов над козьим загоном, полуденного зноя на верхушках деревьев и голодных вечеров с объедками. Амир уже научился не думать о прошлом.
Однажды вечером Амр вернулся с рынка мрачнее грозовой тучи, а наутро объявил, что племянник отправляется работать к еврею-садоводу в счёт долга.
Йонатан из Бану Надир оказался невысоким худощавым человеком лет тридцати пяти, с аккуратной тёмной бородой и загорелыми руками.
— Так это ты будешь работать у меня? Что умеешь?
— Лазить на пальмы, доить коз. Чистить загоны.
Йонатан покивал, взял его руки в свои и повернул ладонями вверх, ободранные, в незаживающих трещинах, с ногтями, чёрными от въевшейся грязи.
— Хорошо. Рахель!
Из-за дома вышла женщина. Она несла глиняный кувшин на бедре, придерживая его одной рукой, а другой отводила ветку, нависавшую над тропинкой.
Йонатан указал ей на мальчика.
— Это Амир. Будет у нас полгода. Покорми его, и покажи, где спать.
Рахель поставила кувшин на каменный бортик колодца и повернулась к мальчику.
— Когда ты ел в последний раз?
Амир хотел соврать, сказать, что утром, но желудок предательски заурчал, громко, на весь двор.
Рахель покачала головой, не улыбнувшись.
— Иди за мной.
Кухня была пристроена к дому с северной стороны, небольшое помещение с глиняной печью и полками, уставленными горшками и мешочками. Пахло дымом, луком и свежим хлебом. Рахель усадила его на низкую скамью у стены, положила перед ним глиняную миску с густой похлёбкой, рядом лепёшку, разломленную надвое и ещё хранившую жар печи, и горсть фиников.
Похлёбка была густая, с кусками лука и репы, а лепёшка мягкая, с хрустящей корочкой. Он замер, ожидая подвоха, что могут забрать.
— Ешь, — приказала она, доставая с полки кувшин с водой. — Здесь кормят работников той же едой, что едим сами.
Набросился на еду жадно, обжигаясь, давясь, заталкивая хлеб в рот. Хозяйка стояла у печи спиной к нему, помешивая варево в большом котле, не оборачивалась.
Когда миска опустела, она обернулась и налила ему вторую порцию. Амир вздрогнул.
— Я не просил добавки.
— Я знаю, — она снова повернулась к котлу. — Но тебе нужно. Ешь.
Похлёбка согревала изнутри, вторую порцию он ел медленнее.
Работа начиналась на рассвете. Он обрезал пальмы, с острыми чешуйками на стволах, рвущими кожу. Йонатан работал рядом с батраками, не стоял в тени, командуя, а лез на деревья сам, показывая, как правильно подвязывать ветки, как в сезон цветения вставлять мужское соцветие в женские цветы, иначе плодов не будет, как проверять корни на червоточину, как отличить больное дерево от здорового по цвету листьев. Когда на толстой пальме пояс ослаб и Амир съехал вниз по чешуйкам, хозяин остановил работу, промыл ссадины вином и перевязал чистой тряпкой, без единого слова упрёка.
А вечером Рахель снова кормила его, так же спокойно, так же щедро, не скупясь на порции. Через неделю Амир перестал давиться и заталкивать хлеб в рот про запас. Через две начал замечать вкус пищи, различать пряности в похлёбке. Она готовила иначе, чем арабские женщины, больше трав, меньше жира, и в каждом блюде была щепоть тмина, от которой во рту оставался горьковатый след.
В пятницу к закату, когда начинался шаббат и работа замирала до вечера субботы, Рахель накрывала стол белой тканью и зажигала светильник.
В эти вечера она готовила особенно долго и сосредоточенно. По двору разносился запах томлёного мяса с изюмом, свежих лепёшек и сладкого, медового блюда, которому Амир не знал названия. Работники ели за отдельным столом, под навесом у колодца. Он видел, как хозяйка раскладывала одинаковые порции, не делая различия между хозяйским столом и их.
Однажды, на третью неделю, когда Амир вернулся с пальм с разодранными в кровь руками, чешуйка впилась под ноготь и вырвала его с корнем, Рахель усадила его у колодца, принесла горшочек с мазью, пахнувшей горько и остро, и обмотала палец за пальцем полосками чистого льна. Движения её были уверенными, как у лекаря.
— Больно? — спросила она, затягивая последний узел.
— Нет, — соврал Амир, хотя боль была такая, что темнело в глазах.
Рахель чуть качнула головой.
— Не ври мне. Больно, так и скажи. Стыдно врать, а не когда больно.
Она встала и ушла на кухню. Вскоре вернулась с чашкой молока, в котором плавал отломленный кусочек коричной коры.
— Выпей. От боли не поможет, но заснёшь быстрее.
Амир пил молоко, и вспоминал мать, не её смерть, не застывшее лицо на подушке, а живую, как она наливала ему молоко перед сном, как проверяла, не горячо ли, как дула на край чашки. Он отвернулся к стене и заплакал.
Йонатан замечал всё, но говорил мало. В отличие от арабских хозяев, которые заполняли время болтовнёй, он мог работать без единого слова часами. Иногда по вечерам, когда воздух становился прохладнее, он рассказывал работникам истории из Священного Писания, об Аврааме и Ицхаке, о Моше и фараоне, о царе Давиде, который тоже был простым пастухом.
— Наш пророк Моше тоже рос в чужом доме, — рассказал однажды Йонатан, заметив, как внимательно слушает Амир. Они сидели на плоской крыше дома, и звёзды над их головами висели близко, как спелые финики на ветке. — Мать спрятала его в корзину и пустила по реке. Дочь фараона нашла и вырастила его во дворце. Но он не забыл свой народ, не забыл, откуда пришёл.
Рахель сидела чуть поодаль, штопая мужу рубаху, и не вмешивалась в разговор.
— Помни это, мальчик, — продолжал Йонатан. — Происхождение определяет начало пути, но не его конец. Конец определяешь ты сам.
— А почему у вас нет детей? — вырвалось у Амира, прежде чем он успел прикусить язык. Рука Рахели с иглой замерла. Йонатан ответил не сразу.
— К зиме будет. Если Всевышний даст.
Рахель опять двинула иглой. Амир увидел, как она перехватила шитьё крепче, сильно сжав ткань. Больше он не спрашивал.
С того вечера Рахель стала разговаривать с ним больше о простых вещах. Какие травы добавлять в мазь от ожогов, как отличить свежий кардамон от выдохшегося по запаху, почему чечевицу нужно замачивать с вечера, а не варить сухой.
— Запомни, — говорила она, перебирая зёрна за кухонным столом. Амир сидел рядом, помогая отделять камешки. — Сначала накорми, потом спрашивай.
Амир запоминал и слова, и то, как она их говорила, и запах пряностей на её пальцах.
Когда срок службы закончился и нужно было возвращаться к Амру, Рахель вынесла ему узел, тяжёлый, туго завязанный. Амир развернул край и увидел мешок фиников, горшочек мази от ран, перевязанный тряпицей, и пять лепёшек, завёрнутых в чистую ткань.
— Это сверх договора, — сказал Йонатан, когда Амир попытался отказаться. — За то, что ты ни разу не увиливал от работы и не брал чужого. Я знаю, у тебя было много возможностей. Это стоит больше, чем мешок фиников.
Амир взял подарки обеими руками. Сделал шаг назад, потом ещё один.
— А можно я иногда буду к вам приходить?
Рахель стояла на пороге кухни. Живот у неё мешал наклоняться, и посуду с нижней полки последние недели доставал Амир.
Она не произнесла ни слова, только коротко наклонила голову прощаясь. Амир заметил, что глаза её блестели, и она быстро отвернулась.
Шёл по дороге обратно к дому Амра, прижимая к груди узел, и думал не о пальмах, не о финиках, не о том, что его ждёт. Думал только о миске, которую наполняли для него изо дня в день.
Хлев встретил тем же запахом козьего навоза и прокисшего молока. За загородкой был его угол, с соломой и блохами.
За время отсутствия Амира сын Амра стал ещё наглее, теперь считая себя полноправным хозяином над рабом отца, как он стал называть кузена.
— Соскучился, сирота? — ухмылялся он, широко расставив ноги. — Небось, у евреев баловали? Ничего, я быстро выбью из тебя их замашки.
Когда сын Амра в очередной раз попытался ударить его палкой от скуки, Амир перехватил её одним движением. Тот дёрнул, вырывая палку, но Амир держал крепко.
— Я буду делать свою работу, — он уставился обидчику в глаза. — Но не твою. И если снова поднимешь на меня руку, я уйду. Посмотрим, как твой отец обрадуется, когда ты полезешь на пальмы вместо меня.
Тот опешил. Он отпустил палку и бросился в дом, к отцу. Но Амр только рыкнул из глубины дома.
— Не твоё дело! Пусть работает, а ты не лезь, сам полезешь наверх, если он сбежит!
Сын ещё постоял, с багровым лицом. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Амир вернулся в хлев. Козы встретили привычным блеянием. Он лёг на солому.
Глава 18: Новости из Аравии 614 от Р.Х., Тверия
Глава 18. Новости из Аравии.Принстон, февраль 2025 года
«Что отдаёшь — считай и взвешивай, и всякую выдачу и приём записывай.» — Бен-Сира, 42:7
Мохамед всё чаще думал, что готов бросить. Предложить Розенбергу зафиксировать сделанное и остановиться, издать статью о проделанной работе, а остальное отдать кому-нибудь посмелее. И понять наконец, откуда журналисты пронюхали, с чем они тут работают.
Три недели назад американский президент предложил вывезти жителей Газы и расселить их в Египте и Иордании. Каир ответил, что этого не будет. С тех пор Мохамеда дважды спрашивали об этом на кафедре, и оба раза он отвечал, что политикой не занимается. В Газе второй месяц держалось перемирие.
Телефон завибрировал, когда Мохамед шёл через кампус к корпусу Розенберга. Мохамед ответил на звонок.
— Мохамед. Как работа?
— Продвигается.
— Розенберг доволен?
— Он... увлечён материалом.
Руководитель умел молчать так, что это само по себе было вопросом.
— Я разговаривал с ним на прошлой неделе, — сказал руководитель. — Он рассказал мне, к каким выводам вы склоняетесь.
У ног расплылась лужа, в ней отражалось серое небо. — Я ни к каким выводам не склоняюсь.
— Понимаю. — Голос был спокойным. — Мохамед, я хочу сказать тебе кое-что. Можешь согласиться или нет, это твоё право. Розенберг блестящий учёный. Но он всю жизнь ищет определённые документы. Когда человек слишком долго ищет, он иногда находит то, что ищет, даже если это не то.
— Мы же работаем, — сказал Мохамед. — Проверяем каждую деталь.
— Я знаю. Поэтому я и не беспокоился раньше. — Ещё пауза. — Но ты понимаешь, что, если вы придёте к выводу, который Розенберг хочет получить, мне будет очень сложно включить эту работу в твою диссертацию. Тема у тебя фальсификации. Не сенсационные находки.
— Я помню тему. — Мохамед переложил телефон в другую руку.
— Хорошо. Ты можете закончить там через месяц, с правильным результатом?
— Нет.
— Ладно, — произнёс руководитель. — Работай. Но держи меня в курсе.
Мохамед поднялся по ступеням в корпус. На доске у входа висело объявление о переносе двух преподавательских заявок на следующий учебный год. Внизу карандашом была дописана дата и вопросительный знак.
До вечера они разбирали лабораторные заключения по составу чернил, сверяя номера листов с каталогом сканов. Розенберг диктовал, а Мохамед вносил данные в таблицу, и к девяти часам оба устали настолько, что кофе из автомата на третьем этаже, обычно отвратительный, показался терпимым.
Розенберг вернулся из коридора с двумя бумажными стаканчиками, поставил один на край стола Мохамеда, подальше от распечаток.
— Осторожно, горячий. — Он опустился в кресло. — Смету на осень я подал. Надеюсь, что подпишут до июня, если вообще подпишут. На нашем этаже работу двух лабораторий с первого числа заморозили.
Мохамед не отрывался от экрана. На мониторе он рассматривал увеличенный фрагмент пергамента, тёмные буквы на желтоватом фоне. Рядом, на другой половине экрана, была выведена таблица лабораторных заключений, с номерами листов, типом материала, датировками и составом чернил. Он выучил эту таблицу наизусть и мог бы повторить многое даже во сне.
— Профессор. — Мохамед повернулся. — Посмотрите, какой интересный документ.
— Ну. —Розенберг отхлебнул горячий безвкусный кофе. — И что там?
Мохамед открыл файл, прочитал вслух, водя пальцем по строке.
— «Кожа козья, определение по ДНК. Недублёная, известкование, натяжка на раму, скобление. Где выделали, анализ не говорит... В составе чернил есть сажа с гуммиарабиком, без железистых примесей.»
— Так выделывали и в Сирии, и южнее. — Розенберг почесал подбородок. — Кто автор?
— Подпись внизу, вы не поверите, Майсара. Арабский текст арамейским письмом. — Мохамед увеличил изображение на экране. — Вероятно, тот самый управляющий Хадиджи, о котором пишут и Ибн Хишам, и Ибн Саад. Если подлинное, то это голос человека из ближайшего окружения Пророка. А если нет, то выбор такой фигуры выдаёт знатока, который рассчитал, какое имя придаст подделке максимальный вес.
— Вы опять.
— Я делаю свою работу, профессор. — Подбородок Мохамеда выдвинулся вперёд. — В генизе, например, встречаются подделки самых разных эпох. Письмо Маймонида, которое оказалось девятнадцатым веком. Торговые документы из Фустата, состряпанные в 1890-х для антикваров. Я должен сомневаться, это тема моей научной работы.
— Кто бы спорил. — Розенберг покивал. — Хорошо. Сомневайтесь. Но прочитайте, в чём сомневаетесь.
Мохамед взял распечатку. Почерк Майсары оказался трудным, несколько букв тот выводил нестандартно, некоторые слова пришлось восстанавливать по контексту. Мохамед долго над ним бился, и Розенберг старался не улыбаться, глядя, как докторант продирается через почерк.
— «Почтенному Марку, начальник торгового дома Нехемии из Тверии. Мир тебе. Пишу с печалью о невозможности продолжить наше сотрудничество. Долгие годы мы покупали ваши товары, ткани из Дамаска, масло из Тверии, и продавали вам благовония, которые наши люди привозили из дальних земель. Дело шло хорошо, и госпожа моя Хадиджа ценила вас, называя вас украшением и опорой среди чужеземных партнёров. Но времена переменились. Муж госпожи Хадиджи проповедует, что получает послания от ангела. Говорит об этом на площадях и в домах, призывая отвернуться от богов Каабы и поклоняться только одному Богу. Многие торговцы теперь сторонятся нас. Одни опасаются гнева старейшин города, другие презирают человека, оскорбляющего веру предков. Госпожа Хадиджа тратит свои средства, поддерживая последователей мужа. Их несколько десятков. Торговля замерла. Больше нет караванов, которые раньше уходили каждый месяц. Слышал, как он рассказывал историю вашего пророка Мусы, называя его первым из верующих. Говорит, что Ибрахим построил Каабу вместе с сыном Исмаилом. Люди слушают и не знают, что думать. Некоторые приходят к нему тайком, ночью. Я не сужу его, ибо не мне судить мужа моей госпожи. Но вести торговлю в таких обстоятельствах стало невозможно. Полагаю, вам нетрудно будет найти других поставщиков в Мекке. Абу Суфьян ибн Харб ведёт дела с сирийскими купцами, и семья Махзум тоже. Имя Нехемии на рынке знают все, любой будет рад с вами торговать. Прошу не держать на нас обиды. Если времена переменятся, мы будем рады возобновить дело. Майсара, управляющий дома Хадиджи бинт Хувайлид, в Мекке, в месяц раджаб.»
Розенберг, перекатывая леденец во рту, пытался прочесть эмоции на его лице. — Ну? — произнёс Розенберг.
— Всё слишком удобно для историка. — Мохамед отодвинулся от стола. — Тут торговый документ, нейтральный тон с точными деталями. Есть идеальный свидетель. Управляющий, которому нечем торговать. Знаете, как это выглядит?
— Как?
— Как текст, написанный с оглядкой на будущего читателя. Человек, знакомый с историографической дискуссией о ранних источниках, создаёт документ, который закрывает все лакуны. Вне мусульманский наблюдатель, торговый контекст, упоминание конкретных деталей проповеди. Любой специалист по раннему исламу продал бы за такой документ собственную руку. — Левую руку, надеюсь? Без правой будет трудно.
— Профессор.
— Хорошо, хорошо. — Розенберг перестал улыбаться. — Давайте разберём по пунктам. Лаборатория подтверждает, что кожа недублёная, чернила без железистых примесей. Датировка относится к шестому–седьмому веку. Подделки обычно на каком материале?
Вопрос для Мохамеда был риторическим.
— Обычно на подлинном старом пергаменте. Берут лист из средневековой рукописи, соскабливают текст, пишут заново. Или находят чистые поля и дописывают. — А здесь?
— Вы же знаете, здесь нет следов палимпсеста. Лаборатория проверяла. Текст первичный. — Вот. — Розенберг поднял палец. — Фальсификатору пришлось бы раздобыть чистый пергамент седьмого века, изготовить чернила по рецепту того же периода и написать текст арамейскими буквами с арабскими словами. Возможно ли такое, скажем, в одиннадцатом веке? Да. Но сложно.
Мохамед вспомнил аргумент.
— Рукопись Шапиры в 1883 году отвергли как подделку. Сто тридцать восемь лет спустя Идан Дершовиц публикует книгу, где доказывает подлинность. А «Евангелие жены Иисуса» казалось подлинником и оказалось фальшивкой на настоящем папирусе. Материал ничего не доказывает окончательно.
Розенберг покачал карандаш между пальцами. Шапира был хорошим примером. — Согласен. Материал, необходимое условие, но не единственное. — Он встал, подошёл к карте на стене. Красные и синие кружки, зелёные точки городов из рукописи. Палец прошёлся по маршруту из Антиохии через Дамаск к Мекке. — А вот содержание. Обратите внимание, где Майсара пишет Марку, не Нехемии. Почему?
— Так Нехемия ушёл с персидской армией. Торговлю ведёт Марк. Майсара пишет действующему партнёру.
— Именно. Фальсификатор, конструирующий архив, отправил бы письмо главному герою, Нехемии. Эффектнее. А здесь нормальная деловая логика. Мелочь.
— Вы помните, что я рассказывал вам про Кроне и мекканскую торговлю. — Розенберг постучал карандашом по распечатке. — Передо мной письмо управляющего мекканским торговым домом, с именами конкурентов и состоянием рынка. Если оно подлинное, это первый документ о мекканской торговле вне арабской традиции. Единственный за сорок лет спора.
— Один документ не закрывает спор. — Мохамед отодвинул распечатку. — Он его открывает.
— Но почему оно хранится вместе с письмом Нехемии из Антиохии? Разные авторы, разные регионы.
Розенберг вернулся к столу, порылся в стопке отсканированных листов. Нашёл нужный, тот самый, с письмом Нехемии из Антиохии.
— Вот. Оборотная сторона. — Он перевернул распечатку скана. Внизу, под текстом Нехемии, мелким аккуратным почерком шли две строчки. — Узнаёте руку?
— Биньямин регистрирует входящую корреспонденцию?
— «Получено четвёртого тишрея. Ответил. Письмо из Мекки положено к входящим.» — Он положил лист обратно. — Нехемия с армией, Марк ведёт дела сам, Биньямин помогает деньгами и советами. Письма приходят в контору и ждут. Марк возвращается с каравана, садится за стол, читает всё разом. Письмо Нехемии из Антиохии, письмо Майсары из Мекки, оба легли в одну стопку. С тех пор они вместе.
Розенберг видел, как он обдумывает, и знал этот процесс. Докторант выстраивал контраргумент. Мальчик был честный учёный, и именно поэтому Розенбергу он нравился.
— Фальсификатор мог сконструировать и эту цепочку, пометки Биньямина и логику пересылки. Всё это воспроизводимо.
— Мог. Но с каждым таким слоем подделка становится сложнее. Правильный пергамент, чернила, арамейское письмо, деловая логика адресации, пометка третьего лица на обороте другого документа. Сколько слоёв вы готовы надстроить, чтобы это осталось выдумкой?
— Столько, сколько потребуется.
Розенберг улыбнулся и взял распечатку письма Майсары.
— «Полагаю, вам нетрудно будет найти других поставщиков.» Как вы думаете, Марк нашёл?
— Скорее всего, мекканский рынок включал десятки торговых домов. Потерять одного поставщика для купца с таким именем едва ли было катастрофой. — Вот-вот. Торговля продолжалась, через других. Но прямой контакт с домом Хадиджи, остался. Они переписывались с Майсарой.
— Если письмо подлинное!
— Если подлинное…
Розенберг сел, полез в ящик за мятным леденцом. Дома их ему давно запретили, жалея его зубы, но думалось с ними легче.
— Есть ещё деталь. — Мохамед показал ему распечатку. — Майсара пишет, что Мухаммад называл Мусу «первым из верующих» и что Ибрахим построил Каабу вместе с Исмаилом. Строительство Каабы Ибрахимом и Исмаилом, это «Корова», вторая сура, мединская. Написана после 622 года. А письмо, по датировке, 614 год.
— Анахронизм? — Розенберг перестал жевать.
— Похоже на него. — Мохамед помолчал. — Хотя «первый из верующих» смущало меня больше, а зря. Это практически дословно «Преграды», сто сорок третий аят, где Муса говорит «и я первый из верующих». Сура мекканская. Такую формулу современник в Мекке услышать мог. А вот Каабу с Исмаилом, едва ли.
— То есть одна деталь работает на подлинность, другая против.
— Майсара мог слышать раннюю проповедь и приписать ей то, что оформилось позже. Или автор одиннадцатого века смешал мекканское с мединским и выдал себя.
— Слишком тонко для фальсификатора. — Розенберг качнул головой. — Но допустим. Добро пожаловать в палеографию.
Мохамед не улыбнулся. Розенберг за все месяцы работы понял, что Мохамед улыбается, только когда разговор заходил о каирской уличной еде или о египетском футболе.
— Вернёмся к письму Нехемии, где оно?
Мохамед переключил экран на левый скан, увеличил знакомый крупный почерк с наклоном вправо.
— «Остался с парсами. Они идут на юг, сначала в Дамаск. Говорят, дальше будет Иерусалим. Шахрбараз предложил набрать еврейские отряды. Если бы узнал об этом год назад, я бы рассмеялся.»
Розенберг восстановил цепочку вслух.
— Весной шестьсот девятого Нехемия бежит из Антиохии, выводит людей через водоводы, потом застревает в Эдессе. Торговлей занимается Марк. Антиохию персы возьмут в шестьсот двенадцатом, и Нехемия вернётся с их армией через те же водоводы. — Розенберг пометил дату на полях красным. — Но с этой датой у хроник разброд. Феофан и Михаил Сирийский ставят десятый или одиннадцатый. В справочниках стоит тринадцатый, только там взятие города спутано с битвой под стенами, когда Ираклий пришёл его отбивать и не отбил. Город так и остался персидским. А рукопись даёт двенадцатый. Такого года нет ни у кого. Фальсификатор, у которого на столе Феофан, написал бы одиннадцатый. Позже Нехемия пишет другу «Иду на Иерусалим». Из купца он за это время стал командиром ополчения.
— Профессор. История с Антиохией крайне подозрительна.
— Что с ней?
— Феофан, Себеос, Михаил Сирийский. Все трое пишут, что город сдался добровольно. Никакого штурма не было, старейшины вышли к парсам и отдали город.
— А вы знаете, что именно они описывают?
— Падение Антиохии.
— Они описывают то, что видели снаружи. — Он взял рукопись. — Ворота оказались открыты. Персы вошли без боя. Для хрониста, стоящего за пределами стен, это выглядит как добровольная капитуляция. — Он взял карандаш и покрутил его в пальцах. — А теперь вопрос. Шахрбараз предполагал, что город сдастся сам?
— Нам неизвестно. Если бы город не сдался, то был бы штурм.
— Именно. Шахрбараз до последнего, этого не знал и сам. Ворота открылись изнутри, без боя. Феофан записал только результат, а Нехемия причину. Получается, что источники не противоречат друг другу, это были два наблюдателя с разных сторон.
Мохамед долго смотрел в экран.
— Если так, то рукопись объясняет то, чего не объясняет ни один хронист. Почему город, который мог сопротивляться, не стал этого делать.
— Фальсификатор одиннадцатого века читал те же хроники, что и мы. Не сомневаясь в добровольной капитуляции, написал бы то же самое. А автор рукописи написал то, чего нет ни у одного из них.
— Либо тот, кто это писал, знал больше, чем мог знать, либо...
Розенберг, кивнув, взял письмо Майсары и положил рядом с письмом Нехемии. Одно из Антиохии, другое из Мекки.
Мохамед открыл каталог сканов. Фонари вдоль аллеи горели ровным жёлтым светом, мокрый асфальт блестел. Коридор за дверью давно затих.
— Профессор. Посмотрите на лист.
— Что с ним?
— Лаборатория пометила его отдельно. Другой материал, тонкая телячья кожа, выделка качественнее остальных. И в графе повреждений прорезь на нижнем поле.
— Прорезь.
— Узкая, у самого края. Я принял это за повреждение.
Розенберг, тянувшийся за пальто, замер.
— Это не повреждение. — Он вернулся к столу и наклонился к экрану. — Через такую прорезь пропускали шнур. Лист складывали, шнур связывали, а поверх узла на глине ставили оттиск печати.
— Но самой печати нет.
— Ну откуда ей тут взяться? Глина очень хрупкая. — Розенберг выпрямился. — Важно другое. Телячья кожа лучшей выделки и запечатанный лист. Так не отправляют письмо торговому партнёру. Так отправляют указ.
Мохамед смотрел в монитор. Лицо его было освещено экранным светом.
— Прорезать кожу проще, чем вырезать печать.
— Проще. — Розенберг взял шарф. — Только фальсификатор вырезал бы печать. Печать и стала бы доказательством. А нам оставили дырку в графе повреждений.
Розенберг заметил, что пальцы Мохамеда замерли на клавиатуре.
— Завтра. — Розенберг снял пальто с вешалки. — Сегодня поздно разбираться с персидской канцелярией.
Мохамед не ответил и не отвёл глаз от экрана.
Розенберг намотал шарф, взял портфель. У двери обернулся.
— Мохамед.
— Да?
— Письмо Майсары. «Муж госпожи Хадиджи проповедует, что получает послания от ангела.» — Он надел шляпу. — Знаете, что меня в нём убеждает больше лаборатории?
— Что?
— Тон. Равнодушие торговца. Ему всё равно, получает ли хозяин послания или нет. Ему важно, что караваны стоят. Майсара просит только не обижаться и советует обратиться к Абу Суфьяну.
Розенберг готов был поклясться, что глаза Мохамеда еле заметно дрогнули.
— Спокойной ночи, профессор.
— Спокойной ночи.
Розенберг вышел в коридор, где пахло линолеумом и гудела вентиляция. Спускаясь по лестнице, Розенберг думал о Майсаре. Он толкнул наружную дверь. Сырой стылый воздух ударил в лицо, пахло мокрым асфальтом и выхлопами с парковки.
За спиной, на третьем этаже, в тёмном кабинете, мерцал зелёный огонёк монитора. Мохамед, видимо, ещё сидел над страницей с разъяснениями для иностранных студентов. В коридоре хлопнула дверь, Эмили тоже уходила из своей аудитории. Она заглянула к нему на секунду, заметив свет.
— Ты засиделся, Мохамед.
Слишком много Мекки на сегодня.
— Береги себя, — она кивнула и пошла к выходу.
Её шаги гулко разнеслись по пустому этажу.
Глава 19: Персидские планы, 614 год от Р.Х.
Глава 19. Парсидские планы, 613–614 годы от Р.Х.
«Сердце царя в руке Господа, как потоки вод, куда захочет, Он направляет его.» — Мишлей 21:1
Карта, разворачиваясь, зашуршала под руками Шахрбараза. Метки воском обозначали румийские гарнизоны, а прочерченные углём линии показывали, куда идти. Нехемия вдохнул запах сырой глины от печатей и дыма масляных светильников. В углу шатра горела жаровня, хотя ночь была тёплой, Шахрбараз кутался в плащ. На жаровне грелась плошка, и от неё резко тянуло камфорой.
— Здесь мы ударим весной, — парсидский полководец ткнул пальцем в Кесарию. — Потом вдоль побережья пойдём к Яффо, оттуда повернём на Иерусалим. Твои евреи смогут открыть ворота?
Вопрос был не праздным, каждое слово здесь весило как золотой солид.
— В каждом городе есть наши люди. — Нехемия очертил ногтем линию побережья на карте, от Кесарии к югу. — После Дамаска многие готовы помогать, все видели, что вы держите слово.
— Хорошо. Но ты, — Шахрбараз указал на Нехемию, — поедешь в Ктесифон. Шахиншах хочет видеть тебя лично.
— Зачем?
— Царь царей не объясняет своих желаний. — Шахрбараз свернул карту с характерным шелестом пергамента. — Думаю, возможно, ты получишь больше, чем ожидал. Выезжаешь завтра с моим конвоем. И Нехемия... В столице будут главы ваших академий, Суры и Пумбедиты. Они будут недовольны, что ты получил прямой доступ к трону.
— Это их дело! Академии не брали городов.
— Но их недовольство может обеспокоить шаха. Учёный, толкующий законы, опаснее воина. Будь осторожен.
Парсидский конвой, всадники в чешуйчатых доспехах, двигался форсированным маршем по царской дороге. Командир отряда, седой ветеран с шрамом через всю щёку, поехал рядом.
— Слышал о твоих делах в Антиохии. Ты нам сильно помог. У нас в войске до сих пор рассказывают, как несколько евреев помогли взять город.
— Город пал бы и без меня.
— Возможно. Но с тобой пал быстрее и с меньшими потерями. Шахрбараз это ценит. — Ветеран поправил поводья. — А в Дамаске отличились твои еврейские добровольцы. Румийцы не ожидали удара изнутри.
По вечерам у костра командир рассказывал о столице. Нехемия слушал, запоминал, прикидывал. Свод тронного зала, говорил ветеран, такой высокий, что голова кружится, если смотреть вверх. А ковёр в зале стоит больше, чем годовой доход целой провинции, и шахиншах расстилает его зимой, напоминая всем о весне. Нехемия соглашался, но не верил.
Днём дорога шла через плодородные равнины Месопотамии, мимо каналов, подводивших воду Тигра к полям ячменя и сезама. Селения жались к воде, глинобитные стены белели на солнце. Женщины стирали одежду у берега, не обращая внимания на всадников.
Впереди показались стены Махозе, двойного города на берегах Тигра. Нехемия бывал на крупных рынках Сирии и Аравии, но здесь масштаб был другим. Запах пряностей и коптящейся рыбы смешивался с дымом от тысяч очагов. Западный берег занимал Вех-Ардашир с его еврейскими кварталами и несторианскими церквями, где звучали молитвы на арамейском. Восточный, собственно, Ктесифон, был сердцем империи, где парсидские маги возносили священный огонь к Ахура-Мазде.
Мост через Тигр сотрясался от колёс повозок и топота ног. Сюда стекались караваны из Китая и Индии, из румийских провинций и варварских земель за Каспием. Нехемия заметил боевых слонов, которых вели в сторону казарм, и бактрийских верблюдов с тюками шёлка и мешками благовоний. Одних верблюдов на мосту было не меньше сотни.
Здесь, за один день проходило больше денег, чем за целый год на рынке Тверии.
Наутро конвойный привёл его во дворец. В приёмной вузург-фрамадара воздух был насыщен ладаном и мускусом. Стены закрывали шёлковые завесы с жемчужными медальонами, в каждом крылатый конь и кабанья голова, а в углу журчал маленький фонтан из розового мрамора. Нехемию ждали двое.
Рав Хуна напоминал состарившегося писца. Его пальцы были покрыты чернильными пятнами, знаком учёности в мире, где грамотность была редкостью. Рав Зутра, грузный и самодовольный, обмахивался веером из павлиньих перьев. На его шее висели золотые цепи. Купец видел их недоумение, простая одежда среди придворной роскоши. Торговец и воин среди книжников.
— Нехемия бен Хушиэль, — процедил рав Хуна, даже не поднимаясь с подушек. — Мы поколениями управляем духовными делами всего еврейства Парсы. По какому праву ты претендуешь на представительство перед троном?
Нехемия прикусил язык, стараясь не засмеяться. Экзиларх, потомок Давида, представлявший еврейство при дворе, был казнён много лет назад. Он вздумал основать княжество, и шах напомнил ему, чья это земля и подданные. Его тело провисело после казни, три дня на мосту через Тигр, на том самом мосту, по которому Нехемия проехал вчера. А эти двое сидят на подушках, обвешанные шахским золотом, и считают себя хозяевами еврейских судеб.
— По праву пролитой крови. Где были ваши молитвы, когда мои люди открывали ворота Антиохии и Дамаска?
Рав Зутра покраснел, его тройной подбородок затрясся, а золотые цепи звякнули о край столика.
— Мы потомки царя Давида! Мы веками храним мудрость Израиля в изгнании, пока... пока некие торговцы играют в войну!
Нехемия провёл пальцем по шраму на виске, и отметил, как легко рав присвоил себе родословную казнённого экзиларха.
— А я храню мечи Израиля. Посмотрим, что сейчас нужнее Кисре, ваши родословные или мои воины.
— Прекратите, господа, — вмешался вузург-фрамадар, появляясь из-за занавеси. Голос был мягок, как шёлк. — Царь царей примет всех троих. Но помните, в его присутствии споры неуместны.
Тронный зал заставил Нехемию запрокинуть голову. Кирпичная арка Так Касра уходила вверх так высоко, что заболела шея. Командир конвоя не врал, свод действительно кружил голову. И акустика была такова, что шёпот у трона легко доносился до дальней стены.
Под этим рукотворным небом восседал на троне из слоновой кости Хосров II. Трон стоял на возвышении в форме огненного алтаря. Ступени были выложены лазуритом из Бадахшана, создавая иллюзию восхождения по небесной лестнице. Стены украшали барельефы, царь на охоте пронзает льва копьём, царь принимает дань от коленопреклонённых послов.
Ковёр оказался настоящим. Он занимал четверть зала и изображал цветущий сад с ручьями из серебряных нитей, цветами из жемчуга и птицами из самоцветов. Купец видел товар, который не мог себе позволить.
— Итак, — начал шах, и его слова заполнили зал, — потомки Давида и герой Сирии. Интересно наблюдать, как история выбирает своих действующих лиц. — Откинулся на подушки из китайского шёлка, изучая Нехемию так, как покупатель изучает коня на рынке. — Из какого ты рода, купец?
— По преданиям семьи, я из колена Эфраима по отцу, ваше величество. По матери из колена Нафтали.
Рав Зутра шевельнулся на подушках. Северные колена увели ассирийцы за много веков до этого дня, и родословных от них не осталось ни у кого.
— Эфраим... — Хосров задумчиво произнёс имя, пробуя его на вкус. — Любопытно. Мои советники по иудейским делам изучали ваши священные книги ради, скажем, лучшего понимания подданных. — Лёгкая улыбка тронула его губы, но глаза остались холодными, как лазурит под ногами. — Говорят, там есть предание о том, что в последние времена... — Он сделал паузу. — Но, возможно, учёные мужи расскажут точнее?
Рав Хуна и рав Зутра переглянулись. Что именно знает шах? Нехемия заставил себя не двигаться.
— Предание говорит о двух помазанниках, — осторожно начал рав Хуна, выбирая каждое слово. — Один восстановит царство Давида...
— А другой? — Шахиншах повернул голову от рава к Нехемии и задержался, наступила тишина.
Рав Хуна облизнул пересохшие губы.
— Другой... проложит путь. Воин из северных колен, из дома Йосифа.
— Из дома Йосифа, — повторил Шахиншах негромко, но своды подхватили его слова и разнесли по залу. — И что же станет с этим воином после того, как он проложит путь?
Все в зале замерли, и даже стражники у колонн окаменели. Рав Зутра вытирал лоб рукавом, забыв о придворных приличиях.
— Он исполнит своё предназначение. — В голосе послышалась дрожь.
— Какое благородство в этих древних словах, — заметил Хосров. — Нехемия бен Хушиэль, знакомо ли тебе это предание?
Нехемия не отвёл глаз от шаха, хотя горло сдавило.
— Слышал краем уха, ваше величество. Но я практичный человек. Верю только в то, что могу подержать в руках, в меч, золото, грамоту с печатью.
— Да, практичность, хорошее качество. — Хосров поднялся с трона и медленно сошёл по лазуритовым ступеням. Его шаги отдавались эхом под сводами. — Особенно когда древние слова так удивительно совпадают с нынешними обстоятельствами. Воин, который готов сражаться за Иерусалим... не претендующий на царскую власть... — Он произносил всё это неторопливо, как игрок в чатранг, обдумывающий решающий ход. — Поистине, Ахура-Мазда искусно плетёт нити судьбы.
Хосров остановился в двух шагах от Нехемии, и золотые светильники бросали отблески на его одеяния. Казалось, тень на стене принадлежала не человеку, а каменному барельефу.
— Мудрые правители не спорят с судьбой, а направляют её течение. — Он повернулся к академикам. — Вы можете молиться о приходе вашего царя из рода Давида. Я не препятствую искренней вере. — Повернулся к Нехемии. — А ты поможешь Шахрбаразу освободить Иерусалим. Каждый получит то, к чему стремится. Или то, что заслуживает.
Было слышно только шипение масла в лампах и далёкий крик павлина в дворцовых садах.
— Даю тебе грамоту на набор десяти тысяч добровольцев. Полководцу нужны воины, знающие местность и языки. Ты получишь всё необходимое для их снаряжения. Казначей выдаст деньги на первые расходы.
Десять тысяч воинов за одну старую легенду, неплохой обмен. Нехемия быстро подсчитал в уме, это обойдётся шаху дешевле, чем набор парсов. Евреи будут воевать за мечту, а не за жалованье, и Кисра не потеряет ни одного своего воина.
— Аудиенция окончена. — Хосров взмахнул рукой, и придворные начали расходиться.
Нехемия шёл к выходу, слыша за спиной возмущённый шёпот академиков. Грамота в руках казалась одновременно ключом к городским воротам и долговой распиской, по которой неизвестно когда придётся платить.
У выхода из дворца, где мраморные львы охраняли ворота, рав Хуна догнал его. Старик тяжело дышал от быстрой ходьбы, упираясь рукой в колонну.
— Ты доволен?
— Я получил грамоту на десять тысяч воинов и деньги на их содержание.
— Ты получил место в чужой игре. — Старик говорил мрачным голосом. — Шахиншах изучил наши книги не из любопытства. Он знает каждое слово предания и видит в тебе только удобный инструмент.
Нехемия продолжал идти, и рав Хуна семенил рядом, путаясь в длинном халате. Белый камень дворцовой аллеи слепил глаза после полумрака тронного зала.
— Предположим. И что из того?
— Подумай сам. Ты должен проложить им путь и... — Рав Хуна не договорил.
— И исчезнуть, когда дело сделано? Пасть у стен Святого города?
Старик остановился, задыхаясь, и вцепился Нехемии в рукав.
— Ты сказал, не я. Но разве мудрый правитель оставит в живых героя, которого народ может полюбить больше, чем самого правителя? Шауль поднял копьё на Давида за одну песню женщин.
Нехемия замер у фонтана, где вода била из пасти каменного грифона, и высвободил руку.
— И что вы предлагаете? Отказаться от единственного шанса за пятьсот лет?
— Мы предлагаем осторожность и терпение. Истинный избавитель придёт в назначенный час, без политических расчётов и чужих интересов.
Нехемия хмыкнул и повернулся к старику.
— Разумеется, из вашего рода? Потомок Давида? Ждите своего избавителя в тиши академий. А я воспользуюсь тем шансом, который есть сейчас. Пусть даже ценой жизни.
— Глупец. — Рав Хуна топнул ногой о камень. — Ты видишь только сегодняшний день.
— В этом разница, между нами. Вы мыслите веками, а я действую сегодня. Но Иерусалим без евреев стоит сотни лет, и трава растёт там, где должны звучать молитвы. Сколько ещё ждать, рав Хуна? Ещё пять веков? Десять?
Старик не ответил, только прикрыл глаза, медленно, тяжело, и побрёл обратно ко дворцу, волоча полы халата по гладким плитам. Нехемия дождался, пока сутулая фигура скроется за поворотом аллеи. Глубоко внутри шевельнулось сомнение, а если старик прав? Вдруг его осторожность была не трусостью, а мудростью.
Обратный путь в Дамаск занял столько же дней, но теперь в седельной сумке лежала грамота с царской печатью, а в голове роились цифры, десять тысяч человек, три месяца на сборы, провиант, оружие, маршрут. По ночам Нехемия просыпался и лежал, пересчитывая в уме стоимость похода. Каждая ошибка в расчёте могла стоить не серебра, а крови.
Вернувшись в военный лагерь, Нехемия застал Шахрбараза за изучением донесений. На столе лежали свитки с сообщениями разведчиков, и полководец склонился над картой, не поднимая головы.
— Ну что, как тебе замысел нашего мудрого шаха?
— Меня будут использовать как таран ворот Иерусалима. А потом выбросят, как сломанное орудие?
Шахрбараз развалился на подушках и протянул руку. Слуга принёс кувшин, чаши и налил вино. Оно было тёмным и густым, из тех, что так любили парсидские командиры.
— Посмотрим. Может, ты окажешься полезен и после взятия Иерусалима. Война с Румом расширяется. Мне нужны люди, знающие местность, языки, обычаи. Такие встречаются редко. — Выпив, задал вопрос. — Знаешь, почему с твоей помощью я взял Антиохию?
— Из-за водоводов.
— Нет, тебе поверили. Ты был одним из них. — Шахрбараз поставил чашу и наклонился вперёд, упёршись локтями в стол. — Это дороже золота на войне.
— Я предлагаю взаимную выгоду, я помогаю тебе побеждать, ты помогаешь мне выживать. Что касается пророчеств… — он криво улыбнулся и покрутил чашу в руках, — знаешь, сколько предсказаний не сбылось за мою жизнь?
Нехемия не стал допивать. Вино было неразбавленным, а голова должна была оставаться ясной.
— У меня есть три месяца и грамота на десять тысяч человек. Пора начинать.
— Вот теперь ты говоришь как воин! — Шахрбараз хлопнул ладонью по столу, так что свитки подпрыгнули. — Мой казначей выделит первые средства. И Нехемия... — Полководец выдержал паузу. — Насчёт пророчества. Ты должен пасть? Что ж, в бою падают многие. Но умный воин падает так, чтобы встать снова.
— И ещё. — Полководец посмотрел в чашу. — Если выберешь перо вместо меча, не удивляйся потом, если мир тебя предаст.
Через неделю Нехемия был в Галилее, и весть о походе разнеслась далеко за её пределы. Из Дамаска, из дальних городов Парсии, из еврейских кварталов Месопотамии потянулись люди с тяжёлыми мешками дорожного провианта, желающие воплотить в жизнь старинную мечту.
В Сепфорисе на площади возле синагоги собралось полтысячи человек, от седобородых стариков, помнивших предания о древних восстаниях, до безусых юнцов, знавших Иерусалим только по молитвам. Нехемия взошёл на помост менял у торговых весов и развернул парсидскую грамоту. Глиняные буллы на шнурах качнулись и стукнулись друг о друга.
— Я не обещаю лёгкой победы. Не обещаю, что все выживут. Обещаю только шанс, какого не было со времён Храма, вернуться в Иерусалим. Решайте сами, идти за мечтой или остаться с сожалениями.
Первым поднял руку каменщик лет сорока, с белой пылью в бороде и на бровях.
— Мой дед умер с молитвой о Храме на устах. Записывай меня!
Нехемия оглядел его с головы до ног.
— А семья? Жена? Дети?
— Что скажу сыну, если останусь? Что струсил, когда пришёл час? — Каменщик сплюнул на землю. — Лучше умереть воином у стен Иерусалима, чем жить трусом в Сепфорисе.
За каменщиком потянулись другие. Гончар привёл двух сыновей-близнецов, которым только что исполнилось тринадцать, и потребовал их записать. Нехемия посмотрел на мальчишеские запястья и записал обоих погонщиками при обозе. Молодая вдова, громко настаивала, что умеет готовить, лечить раны травами и латать одежду. Зашумели, женщин в войско не брали. Нехемия поднял руку. Война требует не только мечей, но и игл, бинтов и котлов с похлёбкой.
К вечеру в списке было множество имён. После Акко и Назарета их прибавилось. Но самый важный разговор ждал Нехемию в Тверии, и он первым делом пошёл не в синагогу, а в дом Биньямина. Старый друг ждал его во дворе, под смоковницей, которую посадил ещё его дед. На столе стояли две чаши и кувшин газского вина, белого и сладкого, с привкусом смолы, которой он обмазан изнутри.
Биньямин постарел за те годы, что они не виделись, но глаза оставались теми же, прищуренными, считающими, взвешивающими. Он поднялся навстречу, и объятие вышло коротким и неловким.
— Ну вот и ты. — Биньямин налил вино. — Марк написал, что ты едешь. Я, честно говоря, надеялся, что он ошибся.
— Ты всегда надеешься на худшее.
— Я надеюсь на лучшее. Худшее приходит само. — Биньямин пригубил, покатал вино на языке, оно было хорошим. — Садись. Рассказывай, что задумал на этот раз.
Нехемия сел напротив. Здесь они заключали первую совместную сделку, сюда Марк каждый месяц приносил Биньямину выплаты по долгу, все до последней монеты.
— Грамота Кисры на десять тысяч воинов. — Нехемия положил свиток на стол. — Хосров платит за снаряжение. Но мне нужны не только воины. Мне нужен человек, который умеет считать лучше всех в Галилее.
— Льстишь. — Биньямин отмахнулся, но начал доставать из-под стола восковую табличку и стиль. — Ты хочешь, чтобы я обеспечил обоз, правильно? Провиант, лекарства, оружие, шатры, корм для лошадей… Я должен посчитать стоимость мечты? Мечта без обоза быстро закончится.
Биньямин встал и прошёлся по двору.
— Нехемия, послушай меня. — Он остановился. — Парсы удержат город ровно столько, сколько им выгодно. А потом придут румийцы с крестами на знамёнах и вырежут всех, кто помогал парсам, месть империи не знает различия между виновными и невиновными.
— Может быть. А может, мир изменился. Парсы побеждают больше десяти лет, берут город за городом. Может, в этот раз навсегда.
— Навсегда, — повторил Биньямин. — Наш народ пережил Вавилон, Египет и Грецию. Мы знаем цену слову навсегда лучше любого народа на земле.
— Ты знаешь, чего я боюсь? — Биньямин, кряхтя, сел обратно. Пальцы его обхватили чашу с вином. — Не потери денег. Деньги я терял и раньше. Я боюсь, что те, кого ты поведёшь, не вернутся. И что я, стану соучастником их смерти.
— Или их победы.
— Или их победы. — Биньямин усмехнулся. — Знаешь, что говорил Гилель? «Если не я за себя, кто за меня? Но если я только за себя, зачем я?» Я всегда был только за себя. Считал деньги, а другие умирали. Складывал столбцы цифр, когда рушились города.
Биньямин умолк и повернулся к смоковнице. Листья темнели в сумерках, превращаясь в чёрные силуэты на фоне угасающего неба.
— Я завидую тебе, Нехемия, — произнёс Биньямин. — Не храбрости. Храбрость можно купить за драхму в день, рынки полны наёмниками, от Александрии до Ктесифона. Я завидую твоей способности верить и действовать, не считая цену каждого шага. Ты готов умереть за Иерусалим, и это имеет смысл. Это попадёт в историю, которую рассказывают детям. А я? Я могу только считать, сколько это будет стоить, в золоте, в серебре, в человеческих жизнях, и презираю себя за это умение, которое кормило меня всю жизнь.
Нехемия нагнулся через стол и положил руку на запястье друга.
— Именно поэтому ты мне и нужен, ты умеешь считать.
Биньямин не убирал руки Нехемии со своего запястья.
— Хорошо. Семьи Тверии, дадут деньги, я говорил с ними после письма Марка. Я лично обеспечу обоз на первые шесть недель. — Он выдержал паузу, и лицо его отвердело. — Но если парсы предадут, если Шахрбараз решит, что евреи больше не нужны, ты уведёшь людей. Не геройствуй, не умирай красиво. Пообещай.
— Обещаю, что постараюсь.
— Постараюсь. — Биньямин хмыкнул. — Знаешь, что такое вера для финансиста? Это кредит, который ты выдаёшь человеку под залог его слова. И процент по этому кредиту, Нехемия, моя собственная судьба. — Он допил вино. — Ладно, с «постараюсь» можно работать. Лучше, чем с «клянусь», ведь те, кто клянутся, обычно врут.
Невдалеке плескался Кинерет.
Из Тверии Нехемия двинулся дальше, по горным городкам Галилеи, и не везде его встречали с распростёртыми объятиями. В Гуш-Халаве местный знаток Закона, тощий аскет с горящими глазами, поднялся прямо посреди речи Нехемии.
— Народ мой! Это соблазнитель! Не человек вернёт нас в Святой город, а Машиах в назначенный Всевышним час!
Толпа заволновалась, люди переглядывались, некоторые попятились к выходу, матери прижимали к себе детей, шепча молитву.
Старик в углу бормотал.
— Беда, беда...
Треть общины ушла, не записавшись, Нехемия не стал настаивать и удерживать их.
К началу марта всё было готово. Основная масса добровольцев пришла из парсидских земель и Месопотамии. Десять тысяч добровольцев собрались, обозы загрузили сушёным мясом, твёрдым сыром, ячменными лепёшками, финиками. Проводники из местных знали тропы через горы, а агенты передавали сведения о слабых местах румийских гарнизонов.
В последнюю ночь перед выступлением Нехемия стоял у валов походного лагеря, лицом к югу. Там, за горизонтом, ждал Иерусалим. Храм лежал в руинах с тех пор, как легионы Тита разрушили святыню и рассеяли народ. Ему казалось, что ветер доносит запах полыни и чабреца, бряцание оружия, тихие разговоры воинов, ржание коней, треск сухих веток в кострах.
Молодой ученик из тверийской академии подошёл бесшумно. В руках он держал небольшой свиток, последнее письмо домой матери.
— Господин, люди говорят… прости за дерзость… ты тот самый? Из пророчества?
Нехемия повернулся к юноше. В лунном свете его лицо выглядело очень молодым.
— Я просто Нехемия бен Хушиэль. Если кому-то нужно видеть во мне исполнение древних слов, пусть видят.
— Но если предание говорит правду... Если ты должен пасть у стен Святого города...
Нехемия заметил, что ткань рубахи юноши была влажной от ночной росы.
— Знаешь, что такое хорошая сделка? Это когда обе стороны получают то, что хотели, и обе считают, что заплатили не слишком дорого. Так вот, одна жизнь за возвращение целого народа домой... Это была бы лучшая сделка в моей жизни. — Он прислушался к ночным звукам лагеря. — Поэтому я собираюсь и город взять, и живым остаться. Посмотрим, получится ли.
Ученик развернулся и тихо ушёл к своему отряду. Нехемия остался один. Тридцать тысяч парсов и десять тысяч евреев, три месяца сборов и деньги шаха. Карты, письма, списки имён.
Завтра армия двинется на юг. Отменить поход означало потерять доверие Шахрбараза, лишиться грамоты, вернуться в Тверию ни с чем. Идти вперёд означало поставить самую крупную ставку в жизни.
Он пошёл к шатрам. Звёзды над Галилеей были такими же, как в детстве, когда отец возил его с первым караваном из Тверии в Акко. Тогда мир казался простым, купи дешевле, продай дороже, и не забудь помолиться перед сном. Теперь он вёл десять тысяч человек на войну, но молитва перед сном не помогала уснуть.
Нужно было выспаться, завтра начинался долгий путь.
На рассвете армия выступила под звуки парсидских труб и еврейских шофаров. Тридцать тысяч парсов шагали в блестящей броне под алым знаменем спахбеда. За ними десять тысяч евреев шли со стягами, на которых был нашит семисвечник из некрашеного полотна.
Во главе еврейского отряда ехал Нехемия на коне гнедой масти, подарке Шахрбараза. В седельных сумках лежали карты Земли Израиля, письма от агентов и свитки с именами десяти тысяч добровольцев. Утреннее солнце грело спину. Конь шёл ровно, привыкший к долгим переходам.
Впереди был Иерусалим. Нехемия машинально прикинул расходы на дневной переход, число повозок с провиантом и запасы воды. Он рассмеялся над собой. Полководцы думают о славе, а купцы о том, хватит ли еды до конца пути.
Глава 20: Взятие Иерусалима, май 614 год от Р.Х.
Глава 20. Взятие Иерусалима, май 614 года от Р.Х. Принстон, апрель 2025
«И возвращу из плена народ Мой, Израиля, и застроят опустевшие города и поселятся в них...» — Амос 9:14
Кесария пала за девять дней, ворота открыли сами горожане. Яффо сдалась без боя, едва увидев на дороге парсидские значки. От Яффо до Иерусалима шли трое суток и встали под стенами в середине апреля.
— Шахрбараз требует вашего присутствия! — рявкнул посыльный.
Нехемия обернулся. До этого он стоял напротив стен Иерусалима и не мог оторваться. В предрассветной мгле розоватый иерусалимский камень был серым, почти бесцветным, а небо на востоке только начинало светлеть тонкой полоской. Всю ночь слышались скрип воротов и глухие удары камней о стены. После очередной бессонной ночи болели глаза, и веки были как наждак. Он зажмурился до цветных пятен, стараясь прогнать оцепенение.
Шатёр парсидского полководца пропах вином и сандаловыми благовониями, от которых першило в горле. Шахрбараз склонился над картой города, водя пальцем по линиям укреплений. Масляные лампы чадили, и в их неровном свете лицо полководца выглядело изрезанным, старше, чем было на самом деле.
— Двадцать один день. Мои камнемёты долбят эти стены двадцать один день, и ни одной бреши. Кладку здесь чинили, и не однажды, новые камни светлее старых. Стена теперь крепче прежней.
Биньямин стоял чуть в стороне, привычно теребя край пояса. Нехемия позвал его с собой, когда был в Тверии, и Марка тоже, оставив торговый дом на время похода. Оба поехали, хотя Биньямин ворчал всю дорогу, что его место за конторкой, а не в военном лагере.
— Ну, если посмотреть на это с другой стороны, господин, конечно, двадцать один день для такой крепости… это, прямо скажем, не так уж и много. Я вот прикинул. Сорок тысяч ртов, двадцать один день, это восемьсот сорок тысяч дневных пайков, и это только хлеб, без корма для лошадей. И если так пойдёт дальше…— Биньямин остановился.
— Добавь ещё, что приступы стоят мне сотни жизней в день. — Шахрбараз вскинул голову, и Биньямин осёкся. — Ваши десять тысяч готовы к штурму?
Нехемия не успел ответить. В шатёр пропустили запылённого десятника, в дорожном плаще, с лицом, покрытым коркой засохшей пыли. Тот коротко поклонился Шахрбаразу и быстро заговорил. Нехемия разбирал с трудом отдельные слова. Колонна, дорога, перевал, бегство.
Шахрбараз выслушал и отпустил десятника. Когда полог за ним закрылся, полководец повернулся обратно к карте, и на лице его появилась довольная улыбка.
Нехемия переглянулся с Биньямином. Тот лишь чуть приподнял брови.
— Господин, — Нехемия шагнул ближе к столу, осторожно, — мой парсидский не так хорош. Что произошло?
Шахрбараз плеснул себе вина.
— Румийцы послали подкрепление. Один монах, настоятель из здешних, собрал гарнизонную охрану в Иерихоне и повёл их всех сюда. Упрямый человек. Для священника это редкость. Смог воодушевить людей, которые решили, что война проиграна.
Поставив чашу на стол, провёл пальцем по карте, показывая иерихонскую дорогу.
— Мои конники вышли на перехват четыре дня назад. Румийцы поднялись на перевал, увидели лагерь и разбежались. Все до одного. Монах остался один на дороге. Его искали в ущелье до темноты, нашли плащ на камнях, а самого нет. Забился в какую-то расщелину, скалы там стоят стеной.
Шахрбараз допил вино.
— Но это не важно. Один монах без армии мне не противник. Зато теперь гарнизон города знает, что выручки не будет.
Биньямин наклонился к Нехемии и сказал по-арамейски, тихо, одними губами.
— Наш человек передал вчера, на воротах Источника всего четверо охранников. Комендант снял две смены и перебросил на север, после того как подмога не пришла. С юга они удара не ждут.
Нехемия повернулся к Шахрбаразу.
— Мы готовы к другому плану. — Он положил на карту свиток. — Есть старый туннель... Тот самый циннор из Писания, через который Йоав проник в город для царя Давида. Вход завален камнями со стороны города, его считают непроходимым.
Шахрбараз прищурился.
— И?
— Мои люди расчистили проход с внешней стороны три ночи назад. — Нехемия провёл пальцем по карте. — Охраны там нет. Мы пройдём ночью и откроем ворота Источника изнутри.
— Откуда такие точные сведения?
Биньямин потряс кошельком, и в нём зазвенели монеты.
— Понимаете, господин, у нас есть человек в городском архиве. Его семья не забыла веру отцов. Румийцы казнили его сына не так давно. Так что у отца теперь, прямо скажем, есть причины нам помочь. Очень серьёзные причины.
Нехемия показал пальцем на карту.
— Как Йоав взял город для Давида. Мне нужна сотня лучших людей и ваше слово, что конница будет ждать у ворот.
Шахрбараз долго смотрел на карту, потом одобрительно кивнул.
За два часа до полуночи Нехемия собрал отобранных бойцов у заброшенной цистерны в полумиле от городских укреплений. Ночной воздух пах полынью и нагретым за день камнем, который медленно остывал, отдавая тепло.
Нехемия начертил схему на песке при свете прикрытого плащом факела, объясняя, где спуск по ступеням, где сужение, где подъём. Бойцы слушали, с неразличимыми в темноте лицами. Только иногда кто-нибудь шумно выдыхал.
Марк проверял оружие каждого, подтягивая ремни и убирая всё, что могло звякнуть. Одному молодому бойцу он снял бронзовую пряжку с пояса и сунул в руку кожаный ремешок на замену.
Вход в туннель скрывался среди скал над источником Гихон, в зарослях колючего кустарника на восточном склоне. Человек из архива объяснял, что это не сам источник, а его боковое ответвление, старый ханаанский проход, которым иевусеи ходили за водой ещё до царя Давида. Главный водовод Хизкияху, тот, что тянется на тысячу двести локтей до Силоамского бассейна, и сейчас полон воды. А про боковой все забыли. Со времён Первого храма туда никто не забирался.
Нехемия первым опустился в чёрную дыру.
Спёртый воздух ударил в лицо, густой и влажный, пахнущий плесенью и стоячей водой. Ступени, вырубленные за восемь веков до Давида, шли круто вниз, мокрые и гладкие, отполированные столетиями. Нехемия спускался боком, упираясь левой рукой в стену. Камень под пальцами был скользким от влаги, покрытым мягким налётом, то ли мхом, то ли слизью. Снизу тянуло холодом и сыростью, и воздух густел с каждым шагом.
Ступени закончились, и начался горизонтальный проход, изогнутый и узкий. Потолок нависал так низко, что приходилось пригибаться, а стены местами сжимались до ширины плеч. На самом узком участке застрял молодой боец. Пришлось стягивать кольчугу и проталкивать его. Парень дышал тяжело и часто, и этот звук разносился по туннелю, усиливаясь в каменных стенах. Нехемия чувствовал, как сзади нарастает беспокойство, и приказал двигаться дальше, резко, не давая страху времени укорениться.
Справа в темноте открылся провал. Нехемия нащупал край ногой и отпрянул. Камешек, сорвавшийся из-под сандалии, падал долго, прежде чем глухо стукнулся внизу. Вертикальная шахта, природная расщелина в скале, уходившая вниз локтей на тридцать и обрывавшаяся в темноте. Тот человек из архива предупреждал, надо держаться левой стены, и не отрывать рук от камня. Они обошли шахту по узкому карнизу, один за другим, прижимаясь спинами к стене. Сзади тихо читали молитву.
Через час добрались до расширения, где раньше стояла стража иевусеев. Потолок здесь поднялся, образуя сводчатую камеру, и можно было выпрямиться. В вырубленных нишах стояли глиняные плошки, покрытые копотью. Нехемия поднял одну. Лёгкая, с чернотой на носике, где горел фитиль.
В углу камеры, у самой стены, стояли кувшины. Четыре штуки, разных размеров, покрытые таким слоем пыли, что цвет глины угадывался только по горлышку одного, у которого откололся край. Нехемия поднял ближайший, и тот оказался пустым и лёгким. На боку, где его пальцы стёрли пыль, проступил простой орнамент, волнистая линия. Их поставили сюда, когда Навуходоносор ещё не родился, и с тех пор ни одна рука их не касалась.
Нехемия вернул кувшин на место. Каменный выступ рядом покрывал толстый слой пыли, ровный и нетронутый. Палец сам потянулся. Нехемия вывел буквы своего имени. Глупость, конечно, мальчишество.
— Наверное, Йоав стоял на этом самом месте, — прошептал Марк рядом.
Подъём начался сразу за камерой, по вырубленным в скале ступеням, более грубым и широким, чем на спуске. Воздух становился суше, теплее, и сквозь щели в камне потянуло запахом пыли и навоза, запахом города. Последние шаги, узкий лаз, заваленный битым кирпичом, который их человек расчистил накануне. Нехемия протиснулся наружу и оказался в подвале заброшенного дома, в старом квартале. Низкий потолок, земляной пол, груды строительного камня вдоль стен.
Нехемия выглянул через щель в ставне. Переулок пуст. Темнота стояла плотная, безлунная, и стены домов напротив угадывались только по тёмным пятнам на фоне неба. До ворот Источника оставалось пройти несколько узких проходов, спускавшихся к Кедрону. Нехемия повёл бойцов вдоль стены, в тени домов, гуськом, держась правой стороны. Дважды замирали, пропуская патруль. Когда огни скрылись за поворотом, двинулись дальше.
Ворота Источника, самые маленькие в городе, показались внизу, у самого спуска к Кедрону. Четверо стражников играли в кости при свете факела, негромко переругиваясь. Остальных не видно. С севера доносился глухой грохот камнемётов, и земля заметно вздрагивала. Румийцы стянули к северной стене каждого, кто мог держать оружие.
Нехемия жестами распределил людей и повёл шестерых к караулке, остальные встали в прикрытие.
Стражники умерли, не успев понять, что происходит. Только один, самый молодой, дёрнулся было крикнуть, но клинок Марка перерезал горло на полувздохе.
Юноша был почти ребёнком, может, шестнадцать лет. Глаза остались открытыми, светлые, мальчишеские. На шее болтался крестик, простой, медный, какие носят бедняки. Марк опустился на колени и закрыл ему веки.
— Чей-то сын.
Нехемия отвернулся от мёртвого мальчика.
— Засовы.
Механизм заржавел, и четверо навалились на рычаг. Скрип разнёсся в ночной тишине, и все замерли, прислушиваясь, но город спал. Они взмахнули факелом трижды, давая сигнал.
Парсидская конница двигалась колонной, тысячи всадников, за ними пошла пехота. Копыта были обмотаны тряпьём, доспехи притянуты ремнями. На севере грохот усилился, и над стеной поднялось зарево. Стену удалось проломить. За проломом занялся огонь, то ли из горшков с нафтой, то ли из опрокинутых жаровен. К рассвету через ворота Источника прошли передовые тысячи, а основная армия хлынула через северный пролом. Первые крики раздались, когда солнце коснулось восточных холмов. Румийский гарнизон, зажатый между двумя ударами, проснулся в городе, занятом врагом.
Бой шёл весь день. Нехемия вёл свой отряд через квартал, где дома стояли без крыш, с пустыми глазницами окон. На стенах чернели следы давнего огня. Во дворе одного дома надгробные плиты были сложены в загон для скота. На выбитых именах лежал козий помёт. Нехемия остановился, тяжело дыша.
Румийцы дрались упорно, за каждую улицу, за каждый дом. В переулке у рынка Нехемия нарвался на группу монахов, вооружённых дубинами и ножами, и те бросились вперёд с воем. Первого свалил ударом в грудь. Второй зацепил его дубиной по плечу, левая рука онемела до самых пальцев. Марк прикончил остальных. Воздух вокруг был густой от пыли и гари, пот заливал глаза, и Нехемия вытирал лицо подолом, размазывая по лбу чужую кровь.
Первым пал дворец наместника, а к вечеру сдалась цитадель у западных ворот, последний оплот обороны. На стенах цитадели всё ещё горел огонь под котлами со смолой, оставленными защитниками, и чёрный жирный дым тянулся к небу длинными полосами.
Ещё до заката парсы начали грабёж. Шахрбараз не сдержал обещания о дисциплине. Нехемия услышал крики, звон разбиваемой посуды, женский вой. Его отряды вставали между мародёрами и горожанами.
У женского монастыря близ Гефсиманского сада еврейский отряд с оружием преградил путь парсам. Марк стоял первым, подняв окровавленный меч.
— Назад! Здесь мирные люди!
Парс замахнулся.
— Прочь с дороги, пёс!
Оружие скрестилось, и вчерашние союзники дрались друг с другом из-за христианских монахинь. Когда парсы отступили, в дверях монастыря показалась настоятельница, седая женщина, прижимавшая к груди деревянный крест.
— Почему евреи нас защищают? — спросила она.
Марк убрал меч в ножны.
— Мы не мясники. Уводите своих вглубь, и двери не открывайте.
Дверь закрылась за настоятельницей. Нехемия подумал, что никто не вспомнит про еврея Марка у монастырских ворот, а про парсидских конников в церквях будут рассказывать внукам.
На третий день после штурма над городом стоял сладкий запах. Христиане свозили своих мёртвых на телегах к Мамилле, к западу от города, и укладывали тела вповалку. Бои стихли, и Нехемия пошёл туда, куда рвался с первого часа.
Тысячи пришедших с армией евреев собрались на Храмовой горе. Нехемия протискивался через толпу, локтями и плечами, люди расступались, узнавая его. Место, где стоял Храм, заросло бурьяном в человеческий рост, а фундаментные камни едва проглядывали сквозь горы мусора. Между камнями росли колючки, и жёлтые ящерицы грелись на обломках, не обращая внимания на тысячи людей вокруг.
Нехемия опустился на колени и начал разгребать землю руками. Сухая, горячая от солнца, она набивалась под ногти. Под слоем щебня пальцы нащупали гладкую поверхность, один из камней основания, тёплый, шершавый по краям и отполированный в середине, там, где ступали тысячи ног. Нехемия положил на него ладонь, и у него перехватило дыхание. Дальше только сидел, прижимая руку к камню, и слёзы текли по лицу, по бороде, капали в пыль.
Старейший из учителей закона в Тверии, восьмидесятилетний старец, с трудом поднялся на импровизированный помост. Его поддерживали с двух сторон.
— Братья мои. — Голос старика был твёрд. — Мой прадед умер с молитвой о возвращении. А я... я стою здесь свободным человеком.
Старик замолчал и опустился на край помоста. Тишина, которая наступила, была плотнее любого крика. Потом один запел, и подхватили все, и голоса поднимались над горой, хриплые и нестройные, перебивая друг друга. Марк стоял рядом с Нехемией и смотрел поверх голов, на город.
— Смотри, в развалинах нашёл? — Марк протянул ему маленький камень. — Старая печать, может времён Храма?
Нехемия принял камень. На поверхности шли угловатые буквы. Сжал находку так, что острые края впились в ладонь.
— Мы вернулись. — Горло пересохло, и первое слово вышло сиплым. Откашлялся. — Но настоящая работа только начинается. Нужно отстроить. Доказать, что мы достойны жить здесь.
Со стороны христианского квартала донеслись крики, протяжные, с надрывом. Нехемия пошёл на звук, и с каждым шагом молитвенное пение за спиной стихало.
Парсы выносили из Храма Гроба Господня тяжёлый серебряный ларец, инкрустированный драгоценными камнями. Патриарх Захария стоял на коленях прямо на дорожных камнях. Нехемия увидел, что руки старика связаны за спиной, а ряса на плечах разорвана.
— Не трогайте Святой Крест! — Голос патриарха срывался. — Это не золото и серебро, это вера! Возьмите всё остальное, но оставьте Крест Господень!
Шахрбараз с каменным лицом сидел на коне.
— Приказ Царя царей тебе ясен. Все святыни Рума отправляются в Ктесифон. Твой бог проиграл эту войну, старик.
Нехемия остановился посреди улицы. Золотые кресты, священные сосуды, иконы в драгоценных окладах, всё грузилось на повозки. Монахи и священники стояли на коленях.
— Это неправильно. — Марк подошёл сзади. — Мы пришли освободить наш город, а не грабить чужие святыни.
Шахрбараз обернулся, услышав, и рассмеялся.
— Ваш бог получил свою гору, а их бог потерял свои игрушки.
К исходу того же дня у северных ворот собрали в колонну пленных. Нехемия не хотел туда идти, но ноги понесли сами. Тысячи мужчин, женщин и множество детей. Патриарх Захария шёл впереди колонны, со связанными руками и в разорванной рясе.
— Проклятье на ваши головы! — крикнула женщина из толпы пленных, увидев еврейских воинов. Лицо её было искажено, а глаза красные от слёз.
— Вы помогли язычникам осквернить святое! Бог вас покарает!
Молодой еврей рядом с Нехемией шагнул вперёд.
— Мы не язычники. Мы вернулись домой...
— Домой? — Женщина сплюнула. — Вы принесли с собой этих демонов! Кровь христиан на ваших руках!
Биньямин подошёл и встал рядом. Лицо у него было серое от усталости.
— Я вот думаю, Нехемия... — Он подбирал слова. — Мы, конечно, ждали этого пятьсот лет, если не больше. И, наверное, сделали то, что должны были. Но... — Он показал в сторону уходящей колонны. — Когда парсы уйдут, а они рано или поздно уйдут, ты же понимаешь, мы останемся один на один с их ненавистью.
— Шахрбараз обещал оставить гарнизон.
— Обещал, да. Мало ли что обещал. Города не грабить, он тоже обещал, помнишь? И вот, пожалуйста. — Биньямин заложил руки за пояс. — Знаешь, я за свою жизнь видел немало обещаний, и вот что я тебе скажу, обещаниям полководца можно верить, если есть гарнизон, который их выполняет. А гарнизоны имеют свойство уходить. Так что давай-ка мы рассчитывать будем на себя, а не на парсидскую милость.
Мимо них проехала повозка с награбленным из церквей. На ней, укрытый пурпурной тканью, лежал ларец с Крестом. Рядом шагали парсидские жрецы. Несколько христиан упали на колени прямо на дорожные плиты.
Марк не двигался, пока повозка не скрылась за поворотом.
— Сегодня мы дома, — сказал Нехемия.
Марк повернулся и пошёл обратно, к Храмовой горе, где всё ещё звучала молитва. Нехемия двинулся следом. Левое плечо, отбитое дубиной монаха, пульсировало тупой болью.
Принстон, апрель 2025 года
Первого апреля опубликовали письмо президента университета, несколько десятков грантов приостановлены. Седьмого числа из международного центра разослали инструкцию иностранным студентам, проверять статус каждый день и следить за той почтой, которую указывали в визовой анкете. На этой неделе визы отобрали у аспиранта и у постдока, университет никак это не прокомментировал.
Каирский руководитель забрасывал почту письмами, требовал немедленно прислать статью с «железобетонным опровержением» подлинности. Спрашивал и о другом, не лишат ли Мохамеда статуса в Штатах. Мохамед отвечал, что всё в порядке, и третий месяц не вписывал в отчёт ни одного довода в пользу подлинности.
— И формулы нет. — Мохамед открыл ноутбук, лежащий на коленях. — Я прогнал поиск по всему, что мы перевели. «Усикум би-таква Ллах» не встречается ни разу.
— Ни разу. — Розенберг помолчал. — Значит, ваш автор не знает того, что стоит на камне под Таифом. Как и книжник одиннадцатого века. Ноль в обе стороны.
Розенберг начал читать очередной эпизод.
— «Месяц ияр, год девятьсот двадцать пятый. Шахрбараз взял Иерусалим. Я провёл людей через древний ход у источника, который предание связывает с Давидом. Открыли ворота изнутри. Парсы обещали вернуть нам город. Евреи вновь смогут молиться на Храмовой горе».
— Шестьсот четырнадцатый год. Осада описана у Антиоха Стратига. Любой, кто читал хроники, мог это использовать.
— Осада? Да. У Антиоха баллисты и пролом на двадцать первый день, у Себеоса подкоп под основанием стены. Две хроники, два способа, и обе про стену. А здесь люди проходят под ней и отворяют ворота изнутри. Такого нет нигде.
Он почесал переносицу и вернулся к началу абзаца, про масляные лампы в нишах и нагар на потолке циннора.
Автор описывал боковое ответвление системы Уоррена. Старый ханаанский проход, а не основной водовод Хизкияху, который знал каждый турист. Со ступенчатым спуском, горизонтальным участком и вертикальной шахтой. Всё совпадало с тем, что нашли Рейх и Шукрон в двухтысячных.
Розенберг раскрыл лежавший под рукой том на закладке. Сто двадцать с лишним лет шахту считали рукотворным колодцем, по которому иевусеи поднимали воду из Гихона. В девяносто первом геолог показал, что это природная карстовая трещина. Рейх и Шукрон добавили, что трещину вскрыли случайно, когда углубляли пол туннеля, и воду по ней не черпали никогда.
— Но имейте в виду. — Розенберг перелистнул несколько страниц. — Это только версия. Фауст с ними спорит, считает, что воду по шахте всё-таки черпали. — Он закрыл том. — И ни в одной хронике, ни в византийской, ни в сирийской, об этом нет ни строки. А ваш автор называет её расщелиной в скале.
Мохамед, сидевший напротив, делал пометки в блокноте, положив его на колено.
— До девяносто первого так не думал никто.
Розенберг закрыл книгу.
— Мохамед, вы когда-нибудь были в Городе Давида? В археологическом парке у Гихона?
Мохамед замер над клавиатурой и ответил не сразу.
— Нет, конечно. Египтянам почти невозможно туда попасть.
— И не надо. — Розенберг взял рукопись. — Книжник одиннадцатого века читал Книгу Царств и искал циннор. Он написал бы «колодец». Так писали все и в одиннадцатом веке, и в девятнадцатом, и до девяносто первого года двадцатого. А здесь стоит «расщелина».
— То есть либо человек там был, либо в одиннадцатом веке угадали то, что доказали геологи через девятьсот лет.
Глава 21: Первая хиджра ОКРАИНА МЕККИ, 615 ГОД Н.Э.
Глава 21. Первая хиджра, Мекка, 615 год от Р.Х. месяц Раджаб, Принстон, июнь 2025
«Пойди из земли твоей... » — Берешит 12:1
Письмо пахло верблюжьим потом. Хадиджа бинт Хувайлид развернула папирус в третий раз за это утро. «...караваны через Шам не ходят третий месяц. Парсы перекрыли все пути. Цены на перец выросли втрое, на шёлк вчетверо. Иерусалим в их руках, и ходят слухи, что они не остановятся на этом. Говорят, сам Шахрбараз вёл армию. Дошли ли до вас эти вести? Парсы отдали город евреям, они там снова хозяева. Христиане лишились доступа к местам страданий их пророка. Храни тебя небо.»
Лист был тонким и прозрачным на свету, из дорогого египетского папируса, на который не поскупился отправитель. За окном кричал разносчик воды, блеяла коза. Из соседнего двора тянуло дымом очага и запахом жареного лука.
Последователи мужа открыто спорили с жрецами у Каабы. Вчера вечером Мухаммад ушёл к дому старого Ясира и не вернулся до рассвета. Ясир много лет назад переселился в Мекку из Йемена и женился на бывшей рабыне Сумайе, теперь вольноотпущеннице Махзума. Они жили как клиенты его клана. От них давно требовали отречься от пророка и признать над собой одну власть, главы клана. Их мучили несколько дней, выводя на солнце и укладывая на раскалённый песок, держали на жаре до заката, но они не отреклись.
Отложила письмо и потянулась к чашке с настоем мяты. Скрипнула дверь, и она обернулась. Муж стоял на пороге, бледный, вцепившись в дверной косяк. Хадиджа заметила пятна на его плаще, тёмные, ещё не высохшие.
— Сумайя умерла.
Настой выплеснулся через край и обжёг руку, она вскрикнула. Старая Сумайя пришла к ним одной из первых, когда вся община умещалась в одной комнате.
— Как?
Он прошёл внутрь и тяжело опустился на край циновки.
— Её сын Аммар, у Каабы кричал, что предки, которые молились статуям, молились лжи.
Кадык Мухаммада дёрнулся.
— Его схватили, повалили. Абу Джахль велел бить его, камнями и палками. Они заставляли восхвалять аль-Лат и аль-Уззу. Аммар...
— А Сумайя?
— Мать прибежала, когда услышала крики. Бросилась на землю, закрыла сына своим телом. Её оттащили, стали требовать того же, отречься и признать власть Абу Джахля. — Он собрался с силами. — Она плюнула ему в лицо и крикнула, что предки их горят в огне за поклонение лжи и что они будут гореть рядом.
Хадиджа закрыла лицо руками.
— Абу Джахль сказал, что ему всё равно, что она говорит о небесах. Но если сын перестаёт слушаться отца, кто завтра будет слушаться вождей? Тогда Абу Джахль ударил копьём. — Мухаммад говорил с хрипом. — В живот. Она умерла на руках сына, ему не дали даже закрыть ей глаза, люди Махзума оттащили её тело и бросили у стены, как падаль. Я пришёл, когда всё кончилось. Всё, что я смог, это повторять «Терпение, семья Ясира, вам обещан сад». Слова. У меня были только слова.
Мухаммад посмотрел на потолок.
— Неизбежное! Что такое неизбежное? И что даст тебе знать, что такое неизбежное? Самуд и Ад сочли ложью сокрушительное. А Ад, он был уничтожен ураганным ветром неистовым, который Он наслал на них семь ночей и восемь дней непрерывно.
Хадиджа встала. За окном всё так же кричал разносчик воды. Солнце всходило, как обычно.
— Я должна была предвидеть, — прошептала, сжимая в кулаке край накидки. — Они становились всё смелее. Три дня назад Зубайр отказался клясться аль-Уззой при сделке. Торговец ударил его и сбросил товар на землю.
Мухаммад разгладил заломленный угол циновки.
— Я слышал об этом. И о кузнеце тоже, он отказался делать украшения для праздника аль-Лат, говорил, что не будет работать для ложных богов, даже если это стоит ему заказа.
— А жена торговца? — Слова посыпались одно за другим. — Вчера на рынке громко молилась, называя имя Аллаха. Женщины шептались, показывали на неё пальцами. Раньше все клялись аль-Уззой и Манат при сделках. Теперь некоторые отказываются, покупатели уходят к другим.
— И что?
— Это рушит мир в городе, муж мой. Мекка живёт паломниками из всех племён Аравии. Все они платят за право помолиться богам в святилище. Когда мы молились по домам, нас считали чудаками. Теперь наши люди спорят у Каабы, отказываются клясться аль-Уззой, отпугивают паломников. Они видят в этом не новую веру, а посягательство на их Дом.
Осеклась, вспомнив про письмо, и взяла папирусный лист.
— Хотела рассказать тебе, что пишут из Дамаска. Парсы взяли Иерусалим.
Мухаммад произнёс медленно, примеряя услышанное к тому, что не отпускало его с ночи.
— Прошлой ночью мне было открыто про румийцев. Побеждены румийцы на ближайшей земле. Но они, после своего поражения, победят через несколько лет. И в тот день возрадуются верующие помощи Аллаха.
— Несколько лет, это когда?
— От трёх до девяти. Те, кто радуется сейчас, доживут и увидят.
Мухаммад поднялся. Жёлтый безжалостный свет бил в окно. Речь его изменилась, стала глубже и твёрже.
— И ещё. Часть наших людей должна уйти.
Хадиджа подняла голову.
— Уходить?
— Да, тем, кто пошёл против рода, кого могут убить, как убили Сумайю, и за кого некому мстить. В землю Хабаш. Там царь, при котором никто не терпит обид.
Хабаш лежал за Красным морем, откуда везли слоновую кость.
— Ты уверен?
— Мы не сможем защитить ни рабов, ни молодых, которые не умеют молчать. Усман ибн Мазун поведёт их, он старше, рассудительнее, его послушают.
К вечеру в доме собрались ближайшие сподвижники. Народу набилось много, воздух отяжелел, пахло потом и ладаном из курильницы. Один из пришедших принёс финики и лепёшки, но к еде никто не притронулся. Масляные лампы бросали неровные тени на усталые и напряжённые лица. Абу Бакр не смог сдержаться.
— Они убили женщину за слова, старую женщину, на глазах у толпы, и никто не вступился. — Он перевёл дыхание.
Старый Ясир, отец Аммара, сидел в углу, обхватив колени руками. Ему было за семьдесят. Иссохший, согнутый годами, но с глазами, которые ещё горели.
— Сын долго терпел. А ночью признался мне, что задумал это заранее. Хотел показать бессилие идолов, если боги настоящие, они его остановят.
Он раскачивался.
— Сумайя погибла из-за его безрассудства. Моя жена, мы столько лет были вместе...
Зубайр, молодой племянник Хадиджи, с синяком на скуле, следом рыночной стычки, вскочил на ноги.
— Безрассудство? — закричал он. — Мы должны терпеть, что они кормятся ложью? Жрецы берут золото у вдов и обещают милость камней?
Усман ибн Мазун, сидевший ближе всех к двери, поднял руку, призывая к порядку.
— И что ты предлагаешь?
— Действовать! Открыто! — Зубайр ударил кулаком о ладонь. — А не прятаться по углам, как крысы!
— Зато крысы всегда выживают, — заметил Усман ибн Мазун.
Хадиджа поднялась, и движение заставило всех обернуться к ней.
— Несколько дней назад я слышала, что наши попытались помешать вечернему обходу Каабы. Кричали, что кланяться камням это язычество. Что Ибрахим строил Дом не для этого.
Она вздохнула.
— Терпение Абу Талиба не бесконечно, он защищает племянника по закону крови, не по убеждению. Если мы дадим ему повод отступиться, если наши действия навлекут позор на род Хашим...
Мухаммад стоял у окна, потом повернулся.
— Усман ибн Мазун поведёт уходящих в Хабаш, к негусу. Там наши люди будут в безопасности.
Усман ибн Мазун кивнул, не прося уточнений.
— Кто едет? — спросил Абу Бакр.
Мухаммад назвал пятнадцать имён. Первыми шли Рукайя и её муж Усман ибн Аффан. Среди остальных были и те, чья родня сидела в совете старейшин, и одна женщина, чей отец собирал против них курайшитов. Хадиджа вздрогнула. Рукайя, девочка, которую носила под сердцем, учила ходить, ещё юная, тонкая, с глазами отца.
— Рукайя?
Мухаммад отвёл глаза.
— Усман ведь из Бану Умайя. Родня не простит ему измены вере предков и главе клана. Особенно после сегодняшнего... — Он продолжил. — А в Хабаше им ничто не будет грозить, и Рукайя сможет вести хозяйство, поддерживать дух общины. Она сильная.
Хадиджа закрыла глаза. Сильная, да. Но такая юная, и за морем, среди чужих.
— Когда?
— Как можно скорее. Нужен корабль. И молчание хозяина судна. Семьи не выпустят своих, для кланов это будет позором, что дети уйдут под руку чужого царя.
Совет закончился за полночь, и гости разошлись, стараясь не шуметь в спящих переулках. На следующее утро Хадиджа послала за Салимом, старым агентом, который раньше вёл её морские дела. Он явился, сгорбленный и высохший, как вяленая рыба.
— Мир тебе, госпожа. Чем могу служить? — Он присел на край циновки, от него пахло жёваным корнем имбиря.
— Мне нужен корабль в Хабаш, — начала Хадиджа без предисловий. — С надёжным, неболтливым хозяином.
Салим почесал редкую седую бороду, вспоминая.
— В Шуайбе сейчас стоят два подходящих торговых судна. Одно, «Красное перо», принадлежит абиссинцу из Адулиса, его я знаю с юности, ещё его отца знал, тот возил благовония из Хадрамаута. Второе, поменьше, йеменское. Абиссинец надёжнее, корабль крепче, команда опытная.
— Сколько он возьмёт за проход в Хабаш?
— Половину мискаля золотом с человека, если под навесом на палубе. Мискаль за место на корме, под укрытием. Но это для своих, для чужих он берёт больше.
— Сколько человек он сможет взять?
— Тридцать под навесом, ещё десять-двенадцать на корме за перегородкой, если потесниться. Больше опасно, судно просядет.
— Госпожа... — Салим наклонился ближе. — Морское путешествие не из простых, особенно для тех, кто не привык. Нужно приготовить по два бурдюка воды на человека, меньше нельзя, лучше три. Фиников берите много, они не портятся. Ещё возьмите сушёного мяса и сухие лепёшки. Имбирь от морской болезни нужен непременно, без него первые три дня все будут лежать пластом. Масло для кожи тоже берите, солнце на море злое. Тёплые накидки нужны, ночами холодно, ветер с воды пробирает до костей.
Хадиджа слушала и запоминала.
— Когда ближайшее отплытие?
— Через пять дней, поутру. — Салим поднял палец.
На рынке, куда Хадиджа отправилась за припасами, она услышала обрывок разговора двух торговцев у навеса с тканями.
— ...говорят, лучше бы они уехали, — бормотал один, перебирая полосатую йеменскую ткань. — Меньше будет беспорядков у Каабы.
— А я слышал, собирался совет, — отвечал другой, складывая монеты в кошель.
— Старики отмахнулись, пусть катятся, меньше хлопот. Один Абу Джахль требовал никого не выпускать. Среди этих, говорят, люди его собственного дома.
Хадиджа прошла мимо, не замедляя шага. Она ходила по рядам, торговалась за сушёное мясо, считала бурдюки, пересчитывала лепёшки. Имбирь нашёлся только у торговца, заломившего цену втрое, война сделала всё привозное дорогим. Заплатила не торгуясь, и кошель на поясе стал заметно легче. Масло для кожи нашлось в её старых запасах, оливковое, густое, в кувшинах, запечатанных воском. Вечерами сидела с Рукайей, перебирая вещи. Что взять, что оставить. Одежда, два одеяла, медный светильник, пучок сушёных трав от лихорадки, гребень из кости. Девочка положила к вещам глиняную птицу, которую ей подарил в детстве отец. Хадиджа не стала спорить.
Далеко за полночь, когда лампы догорели, в ворота постучали. Мухаммад сам отодвинул засов. На пороге стоял Аммар. Лицо обгорело и покрылось коростой от солнца, губы растрескались до крови, на запястьях темнели полосы от верёвок. Он не переступил порога.
— После смерти Сумайи меня с отцом отпустили, они рассчитывали, что страх сломает нас. Но сегодня люди Махзума вновь пришли за нами. Они не остановились. Нас снова привязали к столбу под солнцем и избивали. К полудню отец перестал отвечать на брань, а когда его окатили водой, он не дышал.
— Они опять хотели заставить вас отказаться от нашей веры? — Голос Мухаммада был тусклый.
— Меня не отпускали, пока я не произнёс то, что они хотели. Я славил аль-Лат и аль-Уззу и поносил тебя. Они смеялись и отпустили меня.
Стало слышно, как потрескивает фитиль.
— Каким ты находишь своё сердце?
— Спокойным в вере. — Парня затрясло.
— Если вернутся, вернись. — Мухаммад взял его лицо в ладони и вытер большими пальцами мокрые дорожки на коросте.
Хадиджа подняла светильник выше.
— Тебе надо бежать!
Но от места на корабле Аммар отказался, не дослушав.
— Здесь могилы отца и матери. А Махзуму я больше не нужен, они услышали от меня всё, что хотели.
На третий вечер в доме шли последние приготовления. Узлы с вещами громоздились у стен. Бурдюки с водой стояли рядами. Корзины с сушёными финиками и лепёшками были увязаны для переноски.
Усман ибн Мазун сидел в углу, склонившись над куском кожи, сверял людей и припасы.
— Выходим завтра на рассвете, — повернул голову к Хадидже, вспомнив, — я передал задаток.
Хадиджа обходила уходящих, каждому негромко говорила своё и клала в поклажу сладости из мёда и кунжута. Рукайе дала особый свёрток.
— Здесь письмо к торговцу благовониями в Адулисе. — Хадиджа понизила голос. — Я вела с ним дела десять лет назад, он знает всех и поможет устроиться.
Обняла Рукайю. Под тонкой тканью дочери выступали острые лопатки. Та обняла её в ответ, как в детстве.
— И ещё... — замялась. — Здесь семена. Базилик, мята, кориандр, которые я выращивала в горшках. Посади их на новой земле.
— Мы вернёмся? — прошептала девушка.
— Иншаллах.
Усман ибн Аффан подошёл, обнял жену. В дорогу он оделся так же, как ходил по Мекке, и перстень с сердоликом украшал его палец.
— Я позабочусь о ней, госпожа, — пообещал он Хадидже. — Клянусь.
Ещё затемно беженцы собрались у дома. Небо на востоке розовело нежным цветом, воздух держал ночную прохладу. Мухаммад вышел к ним.
— Помните, вы идёте к людям Писания, которые чтят единого Бога, хоть и иначе, чем мы. Будьте почтительны к их вере, они будут почтительны к вашей. Негус справедлив, ему не важно, откуда вы. Он спросит лишь, кто вы.
Он помолчал, оглядел собравшихся и продолжил тише.
— Тяжело уходить из дома, который строили отцы. Но земля широка, и нет на ней угла, куда не достаёт милость. Оставайтесь у него, пока не откроется вам выход.
Ветер с востока тронул полы плащей, и верблюды повернули морды в его сторону.
— Клянусь веющими ветрами, несущими бремя, плывущими легко, распределяющими повеление. Воистину, обещанное вам правда, и суд непременно наступит.
Мухаммад переждал порыв ветра.
— И ещё. Разве не видел ты, что сделал Господь с владельцами слона? Разве не обратил Он замысел их в заблуждение? Послал на них птиц стаями. Они бросали в них камни из обожжённой глины. И сделал их как солома поеденная.
— Значит, и нас Господь не оставит. — Усман ибн Мазун поднял дорожную сумку. — Мы сохраним веру на чужбине и будем ждать твоего слова. Когда позовёшь, вернёмся.
— Берегите друг друга, — попросил Мухаммад. — Храните то, что вам доверено.
Хадиджа решила проводить дочь до корабля.
Они тронулись, не дожидаясь восхода солнца. Шесть ослов несли тюки с припасами и бурдюки, женщины сидели на верблюдах, мужчины шли пешком. Тропа вела к юго-западу, через каменистое вади между скалами, потом начался долгий спуск из горного Хиджаза к прибрежной равнине Тихамы.
Воздух менялся с каждым часом. Сухой горный жар уступал влажной, липкой духоте побережья. Появились заросли тамариска, и по обочинам дороги замелькали кусты бальзамного дерева с желтоватой смолой на стволах. Одежда промокла от пота, и Хадиджа отдала свой бурдюк младшей из женщин, которая выбилась из сил.
Ночевали на полпути у колодца, возле глинобитной постройки с плоской крышей. Вода была солоноватая, с привкусом известняка, но после дневного перехода казалась сладкой. Рукайя легла рядом с матерью, и Хадиджа долго лежала без сна, слушая дыхание дочери во тьме и запоминая этот звук.
На второй день вышли до рассвета. Равнина раскинулась до горизонта, плоская, белая от соли. Впереди показалась синяя полоса моря. Рукайя, увидев столько воды, вздрогнула.
У причала пахло смолой и рыбьим жиром. «Красное перо» покачивалось на мелкой волне, и Хадиджа окинула его взглядом. Судно было сшивным, как все корабли Красного моря, доски бортов стянуты верёвками, без единого гвоздя. Корпус вытянутый и узкий, на единственной мачте висел свёрнутый треугольный парус из грубого хлопка. На корме, за перегородкой из циновок и рогожи, устроено укрытие для пассажиров, над серединой палубы натянут навес.
Хозяин судна, жилистый абиссинец, встретил их деловито.
— Все на месте? Хорошо. Скоро отходим, попутный ветер до полудня, потом развернётся. Женщины за перегородку, мужчины на палубу, под навес. Не свешиваться за борт, не мешать команде. Всем понятно?
Переспрашивать никто не стал.
Хадиджа обнимала каждого, Рукайю дольше всех, до боли в руках. Отступила и прижала ладонь к груди. Канаты упали в воду, вёсла ударили по волнам, парус медленно наполнился ветром, вяло, потом всё увереннее. Хадиджа стояла на причале и смотрела. Корабль уменьшался, и стал точкой на горизонте, где цвет моря сливался с синевой неба. Солнце уже поднялось у неё за спиной, но она не отводила взгляд от паруса и не вытирала слёз. Рукайя, её девочка, будет так далеко. В Мекке сейчас начинался утренний обход Каабы, сотни паломников кружили вокруг неё, а торговцы открывали лавки.
Муж сказал накануне.
— Ради единства курайшитов, единства их в зимнем и летнем путешествии. Пусть же поклоняются они Господу этого Дома, который накормил их после голода и обезопасил от страха.
Корабль растворился в утренней дымке. Хадиджа постояла недолго под солёным ветром, потом повернулась и пошла к стоянке. Рука потянулась к поясу и нащупала пустой мешочек.
Навстречу пронёсся десяток всадников. Хадиджа посмотрела им вслед. Передний осадил коня у самой воды и смотрел в море, где не осталось ничего, кроме волн.
Принстон, июнь 2025 года
Кампус стоял пустой, как бывает только в июне. У Файерстоуна лежали трубы, в корпусе монтировали новую вентиляцию. Рабочие в оранжевом ходили по дорожкам с рулетками. На экране в вестибюле показывали карту военных действий с комментариями, которые Мохамед старался не читать.
Накануне возобновили запись на студенческие визы. Теперь обращали внимание на соцсети, и открывать их требовалось целиком.
Кабинет декана, пахнущий мебельным лаком, был на втором этаже, на полу лежал красивый ковёр. Уиттакер вышел из-за стола, приветствуя их, но не предложил сесть, а сразу открыл лежащую перед ним папку личного дела Мохамеда.
— Дэвид, я изучил меморандум, который вы мне прислали, — декан наклонил голову, смотря на Розенберга поверх очков. — И у меня к вам обоим очень серьезные вопросы. По соглашению о квотном обмене между Принстоном и Дар аль-Кутуб от двенадцатого марта двадцать третьего года, господин Абдельлатиф находится здесь для написания диссертации по теме «Методология выявления палеографических фальсификаций». Спонсором формы DS-2019 выступает египетская сторона, а вы назначены соруководителем для контроля палеографической экспертизы. Так?
— Так, — кивнул Розенберг, присаживаясь в кресло без приглашения. — В чем проблема, Марк?
Уиттакер закрыл папку и перевел тяжелый взгляд на Мохамеда.
— Проблема в том, что вместо исследования фальшивок вы два года переводите документ, который, если он окажется подлинным, полностью переворачивает раннюю историю ислама. Вы работаете с мультиспектральными сканами, права на которые принадлежат Высшему совету по древностям Египта. И Каир, судя по официальному запросу из их министерства, который лег мне на стол вчера утром, крайне недоволен направлением вашей работы. Они прямо заявляют, что вы нарушаете условия академического контракта.
— Они хотят, чтобы я признал рукопись подделкой одиннадцатого века, не читая её до конца, — спокойно ответил Мохамед. — Мой руководитель Фарид Аббас требует статью с нужным Каиру выводом.
— Мне все равно, чего хочет доктор Аббас, — отрезал Уиттакер, подавшись вперед. — Меня волнует Принстон. Вы должны понимать, если Высший совет по древностям обвинит наш университет в сокрытии или несанкционированном исследовании суверенных архивных материалов, это закончится международным скандалом? Наш фонд финансирования ближневосточных программ завязан на соглашения со странами региона. Нам запрещен наем новых сотрудников с марта, бюджет урезан. Если руководство университета узнает, что наш профессор ведет проект, ставящий под удар репутацию ведомства, и провоцирует отзыв визы докторанта, это будет катастрофа.
— Марк, этот текст может закрыть сорокалетний спор о мекканской торговле, — Розенберг жестко хлопнул ладонью по подлокотнику.
— Патриция Кроне была бы счастлива увидеть эти листы. Мы не имеем права бросать это сейчас.
Уиттакер долго молчал, разглядывая корешки книг на дубовых панелях стены. Наконец он вздохнул и поднялся.
— Я постараюсь удержать ваш грант из остатков внутренних фондов до конца семестра. Но взамен я требую полной тишины. Никаких контактов с прессой. Никаких промежуточных публикаций. Все отчеты ложатся сначала на мой стол. И учтите, Мохамед: если Дар аль-Кутуб в следующем месяце официально аннулирует вашу J-1 и потребует депортации, университет не пойдет на юридический конфликт с Госдепартаментом ради вашей защиты. Мы просто закроем проект.
— Понятно, — сказал Мохамед.
Стипендия из Каира в этом месяце не пришла.
В коридоре было прохладно и пахло краской. У двери приёмной стояла Эмили с картонной коробкой, придерживая её подбородком. Мохамед придержал ей дверь. Мохамед помедлил, глядя, как коробка едва не выскальзывает у неё из рук, сделал три шага назад и перехватил коробку.
— Давайте я помогу. Куда это? Девушка удивленно подняла глаза. На её щеке был еле заметный след от синей ручки, а из-под наспех заколотых волос выбилась прядь.
— На третий этаж, в сорок вторую. Спасибо.
Они медленно пошли к лестнице.
— Мохамед, — сказала она, когда они поднялись на лестничную площадку. — На нашем этаже только и говорят, что о египетском докторанте, которого Розенберг запер в своей лаборатории. Вы ведь работаете со снимками из Бен-Эзры?
Мохамед неопределенно кивнул, не желая выдавать лишнего.
— Мои исследования полностью завязаны на транзитную торговлю Мекки, — продолжила Эмили, открывая перед ним дверь кабинета. — Если ваша рукопись окажется подлинным документом седьмого века, она либо полностью подтвердит мои гипотезы о сирийских маршрутах, либо заставит меня начать диссертацию заново. Так что я ваш самый пристрастный и заинтересованный читатель. Нам выгодно, чтобы этот текст оказался настоящим.
Они поставили коробку на рабочий стол. Мохамед собирался уйти, но Эмили протянула ему руку. Её ладонь была теплой и твердой.
— Не пропадайте, Мохамед. Нам точно есть что обсудить за пределами Jones Hall.
Глава 22: Компромиссы и ожидания, Мекка, осень 615 — конец 616 год от Р.Х. Принстон август 2025
Глава 22. Компромиссы и ожидания, Мекка, осень 615 — 616 годы от Р.Х.Принстон, август 2025
«Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно.» — Шемот 20:7
Чашка случайно выскользнула из рук, когда Хадиджа услышала шаги управляющего за дверью. Это была последняя хорошая чашка, тонкостенная, красная, подарок матери. Она разлетелась на осколки по глиняному полу. Смела черепки к порогу ногой и только тогда впустила Майсару. Старый управляющий сел напротив, и его голова втянулась в плечи.
— Госпожа, — начал он и запнулся, — если так пойдёт дальше, через три месяца...
— Я знаю, — она оборвала его.
За перегородкой послышался голос мужа. Мухаммад объяснял детям, почему сегодня на ужин только финики с молоком. Вчера ещё была баранина. Она замерла, прислушиваясь. На полке лежало распечатанное письмо из Хабаша. Она достала его. Три дня она не решалась показать его мужу. Беженцы просили разрешения вернуться, а что им ответить? Дома их ждут только долги и пустые миски?
— Прочти мне. — Мухаммад заметил свиток, войдя в комнату.
Хадиджа вздрогнула, задумавшись, она пропустила, как он закончил разговор с детьми. Почерк писца был аккуратным. Усман ибн Мазун, вероятно, диктовал писцу, и тот старательно выводил каждую букву.
— «Учителю от странников в земле Хабаш. Добрались благополучно. Торговец благовониями в Адулисе, к которому госпожа Хадиджа дала письмо, принял нас радушно и свёл с казначеем негуса, из евреев, но принявшим веру в Ису, зовут его Аврахам. Он подал прошение, и государь разрешил нам остаться. Негус милостив, разрешил поселиться в Негаше, дал нам право торговать.
Усман ибн Аффан наладил поставки кож, у него появились первые покупатели. Рукайя носит под сердцем дитя. Ждём, когда будет можно вернуться домой.»
Пергамент лёг на колени сложенным вдвое.
— Что передать?
— Не знаю.
Хадиджа отвернулась к окну, скрывая выражение своего лица. Вчера ушёл гончар, потерявший последних покупателей, и ткач, чей товар никто не покупал. Кто станет торговать с «врагами богов»?
Неотвеченное письмо легло обратно на полку. Свет в комнате сменился с белого на медный, тени удлинились. Ответа для них не было. Когда солнце коснулось западных холмов, Хадиджа различила знакомое шарканье за дверью. Абу Талиб никогда не снимал сандалии руками, а сбрасывал их с силой, они постоянно жали ему ноги. Вместо обычного приветствия он сразу прошёл в комнату к Мухаммаду и принялся там ходить из угла в угол. Из-за занавески слышалось каждое слово, и обычно негромкий тон Абу Талиба срывался на крик.
— Ты разоришь всех нас.
Топот остановился, и Хадиджа представила, как он привалился плечом к опорному столбу, как делал всегда, когда колени отказывали.
— В Дар ан-Надва сегодня собирались старейшины, и...
Детский плач за перегородкой прервал его. Хадиджа дёрнулась было успокоить ребёнка, но Умм Айман баюкала малыша, и она осталась на месте.
— Что решили в Дар ан-Надва?
— Бану Махзум грозятся разорвать союзы.
Послышался тяжёлый скрип, это Абу Талиб опустился на подушки.
— Бану Умайя поддерживают их, даже наши родичи из Бану аль-Мутталиб колеблются...
Старик тяжело вздохнул.
— Ты помнишь, сколько город получает за сезон паломничества? Хорошо помнишь?
Посох простучал по полу, отбивая ритм слов.
— Помню, — прозвучало без тени раскаяния.
— Ты хочешь превратить всё это в ничто!
Посох стукнул об пол. Потом тон его стал тише, настойчивее.
— Дом Ибрахима кормит половину города, хозяев постоялых дворов, ремесленников, торговцев благовониями... Нет паломников, нет Мекки.
— Слушай меня внимательно.
Абу Талиб помедлил, и Хадиджа затаила дыхание.
— Они готовы предложить мир. Но на своих условиях. Признай богинь заступницами, не богинями, просто заступницами!
Речь Абу Талиба звенела надеждой.
— Как у христиан есть ангелы, которые молятся за людей. Ты же Джибриля признаёшь посланником небес?
Ответ прозвучал хрипло, из пересохшего горла.
— Джибриль... посланник Всевышнего.
— Вот именно!
Зашуршали подушки, и голос Абу Талиба стал ближе.
— Пусть аль-Лат, аль-Узза и Манат будут такими же... посланницами женского рода. Кааба останется домом всех божеств, никто же не спорит, что Аллах главный среди них. Владельцы святилищ сохранят доходы, ты получишь новых последователей. Все останутся довольны, и что самое важное...
За перегородкой снова заплакал ребёнок, и шёпот зашикал на него. Хадиджа прикусила губу.
— ...кровь не прольётся, — закончил Абу Талиб тише.
За перегородкой не отвечали.
— Мне семьдесят лет. — Послышался тяжёлый скрип, Абу Талиб поднимался, опираясь на посох. — Защищать тебя от всего города становится непосильной ношей. После моей смерти ты останешься без защиты клана, и тогда...
Хадиджа отступила в тень. Старик собрался направиться к выходу.
— Подумай до утра. Прошу тебя.
За закрывшейся дверью стихло шарканье. Выждав, она вошла к мужу, он сидел, уронив голову на колени, и не шевельнулся, когда она опустилась рядом.
Они долго сидели в темноте. Потом он произнёс.
— Нух воззвал к Нам, и Мы — лучшие из отвечающих. И Мы спасли его и семью его из великой скорби.
Потом добавил тихо.
— Нух проповедовал девятьсот пятьдесят лет. Худ потерял весь народ. Ибрахим ушёл от отца.
Он был неподвижен.
— Абу Талиб не отречётся от меня. Но и не пойдёт со мной.
Когда они легли, сон не приходил. Усталость давила на веки, но тело не поддавалось, слишком много цифр она пересчитала за день, слишком много горьких слов долетело из-за занавески. Рядом ворочался муж, и она следила за его беспокойством через полуприкрытые ресницы. Зашуршало, муж поднялся. Окликать она не стала, лежала тихо, прислушиваясь к шлепанью босых ступней по глиняному полу. В соседском доме горел светильник, наверняка вдова-соседка снова прядёт до рассвета, зарабатывая на лепёшки для детей. Тишина длилась так долго, что она успела сосчитать удары собственного сердца. Потом разобрала тихий шёпот.
— Всего три богини...
Говорил он сам с собой, а каждое слово вонзалось в неё, как шипы. За перегородкой надрывно закашлялась Фатима. Простуда третий день не отпускала девочку, а денег на лекаря не осталось. Когда он вернулся на ложе, то ворочался, вздыхал, затихал и снова ворочался. Потом снова встал, прошёлся по комнате и зашипел от боли, наступив на черепок от разбитой утром чашки. Теперь они ели из грубых глиняных мисок, какие покупают бедняки на базаре. Под утро, когда темнота за окном начала сереть, он перестал метаться и лёг. Он тронул её за плечо, осторожно, боялся побеспокоить.
— Хадиджа.
Она проснулась и повернула к нему голову.
— Что случилось?
Села. При тусклом свете лампы лицо его было чужим.
— Собери общину.
Он отвернулся, и этого движения ей хватило понять, что решение принято.
— Зачем? — Хадиджа откинула одеяло, полностью проснувшись.
— У меня есть весть для всех. — Рука Мухаммада медленно прошлась по бороде. — Думаю, после неё всем станет... легче жить.
Она искала в его лице тень уверенности. Перед ней был только измученный, невыспавшийся человек. Оделась, разослала соседских мальчишек с устными приглашениями и до полудня готовила дом, хотя готовить было особо нечего. Разложила подушки и расставила грубые плошки с водой. Абу Бакр пришёл последним, заметно прихрамывая, накануне он неудачно упал с лестницы в лавке.
— Садитесь. — Мухаммад указал на расстеленные подушки.
Зубайр хлебнул воды, она была тёплой, но других запасов у них не было.
— Прошлой ночью... — начал Мухаммад, потом остановился и закрыл ладонью лицо. — Мне было даровано решение всех наших бед.
Абу Бакр выпрямился.
— Какое решение? О чём ты?
— Всевышний не желает... верующие не должны терпеть излишние страдания.
Интонация мужа отозвалась в ней холодком.
— Пойдёмте к Каабе. — Мухаммад, покачнувшись, поднялся. — Там я объявлю жителям города то, что должен сказать.
— К Каабе? — Зубайр невольно коснулся рукояти кинжала. — К тем самым людям, которые...
— Идите за мной и слушайте.
Мухаммад направился к выходу, не оборачиваясь. Сподвижники один за другим нехотя поднимались. Абу Бакр рванулся следом, схватил мужа за рукав у самого порога.
— Мухаммад! Что ты задумал? Скажи прямо!
Мухаммад дернул рукавом.
— Сам увидишь.
Попытался высвободиться, но друг держал крепко. В тоне Абу Бакра зазвенела сталь.
— Мухаммад!
Он перестал вырываться.
— Ты мне доверяешь?
Абу Бакр медленно разжал хватку и отступил.
— Конечно. Но...
— Тогда просто иди следом.
Все потянулись за ним, а она осталась в дверном проёме, провожая их взглядом. Крикнуть бы вслед, но вместо крика вышел только сухой выдох. Оставалось ждать. Ступени у двери были тёплыми, она села, обхватив колени, как в юности, когда ждала возвращения торговых караванов и не понимала, вернётся ли товар с прибылью или развеется песчаной бурей. Мимо прошла соседка, бросила недобрый взор и отвернулась. По улице протопало стадо коз, подняв за собой небольшое пыльное облако. Издалека, со стороны Каабы, до неё доносился гул множества людей, но слов она не разбирала. Потом гул стих и взорвался криками. Даже на таком расстоянии слышалось ликование сотен глоток, которое катилось по переулкам, как селевой поток. Хлопали ставни, люди выбегали из домов. Мальчишка-водонос пронёсся мимо, крича на бегу.
— Проповедник признал богинь! Проповедник признал богинь!
Пошевелиться не получалось, мир вокруг ликовал, но звуки доходили как сквозь воду. Она поднялась, вошла в дом и затворила дверь. Первым вернулся Зубайр. Ворвался, не разувшись, прошёл прямо к ней, с бледным лицом.
— Встал и сделал это, — прохрипел Зубайр, весь дрожа. — Перед всеми назвал их, аль-Лат, аль-Уззу, Манат, высокими журавлями. Сказал, что на их заступничество можно надеяться.
Её ноги подломились сами, и она упала на циновку.
— Владельцы постоялых дворов обнимались, — продолжал Зубайр, расхаживая по комнате, — жрецы запели. Абу Суфьян хлопал Абу Джахля по плечу, как лучшего друга. А Абу Бакр...
Зубайр рванул свой ворот.
— Абу Бакр стоял белее мела, Билял отвернулся к стене.
Она схватила Зубайра за локоть, и он застыл, тяжело дыша.
— Где мой муж?
— Идёт следом. — Зубайр покраснел.
Она потянулась к кувшину с водой. Достала чистое полотенце. Голова отказывалась осмыслить случившееся. Муж вернулся позже всех, опустился у дальней стены и затих. Плошка с водой, поставленная перед ним, осталась нетронутой. Не прикоснулся он и к еде, которую она приготовила позже. Снаружи, за глиняными стенами, нарастал гул, какого она не слышала с последнего сезона паломничества, город ожил. Майсара ворвался в дом, размахивая счётными дощечками, и Хадиджа вздрогнула от грохота. Он швырнул их на пол.
— Госпожа! За один день, больше, чем за весь прошлый месяц! Ас-Сукайни берёт весь шёлк, ат-Тайими просит кожи...
— Тише. — Хадиджа качнула головой в сторону мужа. — Не до веселья.
Майсара осёкся, покосился на дверь, потом снова на Хадиджу, и вышел, забрав дощечки. К вечеру потянулись сподвижники, хмурые, растерянные. Зубайр, побывавший днём, вернулся снова. Подсел к Мухаммаду на корточки.
— Ну? Объясни.
Хадиджа стояла над обоими, выжидая.
— Что объяснять?
— Ты годами твердил, один Бог, один! — Зубайр выбросил перед собой указательный палец, и рука его дрожала от ярости. — Теперь что? Три богини в придачу?
Голова Мухаммада повернулась.
— Не богини. Заступницы.
— Заступницы! — Зубайр вскочил. — Каменные бабы, которым бараньи шеи режут! Заступницы?
Прошёлся вдоль комнаты, задев плечом развешанную ткань.
— Как ангелы у христиан...
— Ангелы? — Зубайр остановился посреди комнаты. — Вчера Абу Суфьян лично зарезал козла перед аль-Лат. Какие ангелы?
Хадиджа выставила кувшин между ними, как щит.
— Зубайр, хватит. Дай ему собраться с мыслями.
— С какими мыслями? Он полгорода одурачил!
Зубайр задыхался от ярости, кадык ходил вверх-вниз. Всё время сидевший тихо, сцепив пальцы, Зайд ибн Харис заговорил вполголоса так, что и Зубайр замолк.
— Господин.
Мухаммад медленно наклонился чуть вперёд.
Зайд искал глаза Мухаммада.
— Это правда небеса повелели? Или ты сам так решил?
Вот оно, то, что она сама не решалась спросить.
— Слова пришли... Я думал... свыше...
Зайд подался ещё ближе.
— Думал? Или знал?
Больше от него не добились ни слова.
В комнате было слышно, как трещит фитиль лампы. Мухаммад не поднял головы.
Она опустилась рядом, положила ладонь ему на спину и ощутила под пальцами мелкую дрожь. Сквозь закрытые ставни в комнату просачивались обрывки песен, звон посуды, чей-то хохот, Мекка праздновала. Она убрала ладонь с его спины и пошла затворить окна плотнее, но звуки проникали через каждую щель. Жрецы, по слухам, великодушно выделили время для поклонения Богу Мухаммада после жертвоприношений богиням. На другой день к вечеру явился гонец из Таифа. Молодой парень, запылённый, с потрескавшимися губами, развязал поясную сумку прямо посреди комнаты. Что он принёс, стало ясно ещё до того, как серебро рассыпалось по полу с мелодичным звоном.
— От хранителей аль-Лат! Кошель серебра... за признание!
Монеты рассыпались по полу, а муж даже не шевельнулся. Пришлось быстро присесть и собрать дирхемы. Чеканка была разная, края у многих обрезаны.
— Спасибо. Накормим голодных.
Гонец замялся.
— Госпожа, жрецы ещё просили передать... хотят устроить совместный обряд. В новолуние. Ваш муж помолится Аллаху, а мы богиням. Рядом, у Каабы.
— Передам.
Гонец ушёл. Из угла донёсся хриплый шёпот мужа.
— Убери это. Подальше.
Спрашивать куда не было нужды. Деньги ссыпали в кувшин для масла, стоявший в дальнем углу. На третий день к ним ворвалась ватага молодых последователей, человек пять, и впереди всех шёл Саад ибн Аби Ваккас. Они выкрикивали свой ультиматум.
— Лучше смерть, чем кланяться камням!
— Не кланяться, — прежней твёрдости в словах Мухаммада не осталось, — признавать заступничество...
— Какая разница? — Саад шагнул ближе.
От его напора хотелось попятиться.
— Сегодня заступницы, завтра потребуют жертв! Послезавтра велят нам самим им служить!
— Он прав, — подал голос Зубайр от входа. — Ты открыл дверь, и они всю ограду снесут.
К вечеру дверь задней комнаты захлопнулась за мужем. До неё долетали его метания из угла в угол. Потом невнятное бормотание, он спорил с невидимым собеседником. Она поставила у занавески блюдо с финиками и кружку воды. Утром блюдо и кружка стояли нетронутыми. Второй день прошёл так же. За дверью те же метания, то же бормотание, потом тишина. Оставалось менять воду и уносить несъеденные финики. На третий день она перестала стучать и сидела у створки, прижавшись спиной к тёплому дереву, слушая, как за ним мечется её муж. На четвёртую зарю дверь распахнулась. Вскочив, она отшатнулась, перед ней стоял человек, после бессонных ночей, с воспалёнными глазами, и серой, землистой кожей.
— Собери всех. Сейчас же.
В дверях, прежде чем она успела его окликнуть, он произнёс вполголоса.
— Раскололась луна. И если увидят они знамение, отворачиваются и говорят, колдовство продолжающееся. Они сочли ложью и последовали своим страстям, но каждое дело свершается. Так говорили о Нухе. Так говорили об Ибрахиме. — Голос был хриплым. — Я думал, меня это минует. Что если открыться, они услышат главное. Они не услышали.
Схватила его за запястье, и кожа была горячей и сухой, как у больного лихорадкой.
— Что стряслось?
— Меня обманули!
Наклонился к самому её лицу. Зрачки его были расширены.
— Шайтан исказил послание!
Наступило облегчение, её муж вернулся к себе прежнему. Ужас, она отчётливо представляла, чем это обернётся. Весть облетела город, проповедник отрекается. Она не пошла к Каабе, а поднялась на плоскую крышу дома, откуда виднелся краешек площади и крошечные фигурки.
До неё доносился его срывающийся речитатив, хотя слов на таком расстоянии разобрать она не могла. Но помнила наизусть то, что он должен произнести. Он повторил ей утром.
— Видели ли вы аль-Лат и аль-Уззу, и Манат, третью, иную? Неужели у вас сыновья, а у Него дочери? Несправедливо разделение! Всего лишь имена, что дали им вы и отцы ваши. Силы в них никакой!
Рёв толпы докатился до крыши волной горячего воздуха. Началось с гула, какой бывает, когда человек в толпе начинает говорить и слушатели ещё не решили, смеяться им или молчать.
На этот раз она различила ярость. Пальцы впились в край парапета и не отпускали. Она разглядела, как вели мужа, а он прижимал к плечу тряпку. Потом Хадиджа услышала, как изменился звук толпы, он стал гуще, тяжелее, как вода перед прорывом плотины. Она вцепилась в парапет обеими руками.
Замелькали бегущие тени, стража разнимала дерущихся. Слетела по лестнице, откинула засов и распахнула дверь в тот самый момент, когда Абу Бакр и Зубайр втаскивали Мухаммада во двор.
— Плечо, — бросил Абу Бакр, опуская его на подстилку. — Камень.
Прижала к ране чистую ткань, промыла водой. Муж морщился, но не издал ни звука. Сподвижники начали приходить за объяснениями. Саад ибн Аби Ваккас стоял у входа, не садясь и не снимая обуви.
— Как верить тебе? Сегодня одно, завтра противоположное...
С каждым обвинением спина Мухаммада сгибалась ещё сильнее. Потом он медленно выпрямился.
— Бывало прежде, посланники искушались. Но истина побеждает ложь, а свет побеждает тьму. Терпи то, что они говорят, и покинь их красивым образом. И оставь Мне обвиняющих во лжи.
— Это про меня? — тихо спросил Зубайр из угла.
Саад не уходил.
— Это про меня, — ответил Мухаммад.
Потом добавил тише.
— Мы не отправляли до тебя посланника или пророка без того, чтобы шайтан не подбросил в его чтение. Но Аллах уничтожает то, что подбрасывает шайтан, а затем утверждает Свои знамения.
Зайд сидел притихший в углу. Сама она думала, что объяснение слишком гладкое. Вожди кланов перекрыли торговлю наглухо. Об этом принёс весть Майсара, явился ни с чем, посеревший от тревоги лицом.
— Теперь с нами и торговать боятся, и говорить на улице.
Остатки в шкатулке она пересчитала и захлопнула крышку.
— Два месяца при строжайшей экономии.
Но про себя составляла план, какие украшения продать первыми, к кому из дальних знакомых обратиться тайно, через посредников. Вечером на подстилку перед мужем легли чистый пергамент и чернильница.
— Надо писать в Хабаш. Они ждут.
Потом начал диктовать, а она записывала.
— «От искушённого и прозревшего, братьям в земле Хабаш. Не возвращайтесь. Я оступился, но истина восторжествовала. Оставайтесь в безопасности. Молитесь за нас. Запасайтесь терпением. Путь сложнее, чем мы думали.»
— Припиши, — сказал Мухаммад, прежде чем она убрала калам. — О том, что Сулейман писал царице. «Не возноситесь надо мной и придите ко мне покорными». И она пришла, хотя между ними было море и горы, и нашла мир. — Он провёл пальцем по письму. — Негус знает Писание.
Так прошли зима и весна.
Дом держался на том, что оставалось в шкатулке. Чернила высыхали медленно, и она дула на строчки, как дуют на угли, когда снаружи послышался тяжёлый топот. Дверь открылась, и она не сразу узнала вошедшего. Дядя мужа, известный охотник, загородил собой дверь, тяжело дыша, с двумя зайцами на поясе. Охотничий лук с бурым потёком на конце торчал за спиной.
— Где племянник?
Мотнула головой вглубь дома и отступила, пропуская. От Хамзы пахло конским потом и горячим железом. Он прошёл к Мухаммаду, остановился над ним, и даже из дверного проёма она ощущала вибрацию его баса в собственной груди.
— Абу Джахль назвал тебя лжецом и безумцем. Публично. При всём базаре.
Подбородок у мужа вскинулся, а губы дрогнули.
— Я встретил его по дороге с охоты.
Хамза снял лук и провёл большим пальцем по тетиве.
— Ударил его вот этим. Рассёк голову, при всех. — Хамза опустил лук. — Раньше я говорил, что защищаю племянника, а не его слова. Больше так не скажу. Теперь и я твоей веры.
У Хадиджи отлегло от сердца. Билял, притулившийся в углу, вскинул голову, и на его лице мелькнула улыбка, которую она не видела много дней. Теперь у них был защитник, с чьими кулаками считался весь город.
Мухаммад речитативом произнёс.
— Милостивый. Сотворил человека. Научил его ясной речи. Какое из благодеяний Господа вашего вы отрицаете? Джинны, когда слышали это, отвечали, что ни одного, ни одного из благодеяний Господа нашего мы не отрицаем.
Хамза стоял неподвижно, слушая, потом кинул зайцев на пол.
— Накорми людей.
Зайцы оказались тяжёлыми, откормленными. Она пошла их разделывать, ощущая запах свежего мяса, которого в доме не было давно.
Принстон, август 2025 года
Мохамед возмутился.
— Нет, это я включать в диссертацию не готов. Вы понимаете, что здесь написано? — он встал и прошёлся вдоль окна. — Автор утверждает, что Мухаммад сознательно пошёл на компромисс с язычниками. Не по наущению шайтана, а оттого, что дети кашляли, а денег на лекаря не было. Потом три дня мучился и отрёкся от своих же слов. Это не хроника, это памфлет.
— Памфлет, который следует ат-Табари. — Розенберг не повысил голоса.
— Именно! — Мохамед повернулся. — Ат-Табари записал этот инцидент со всеми иснадами, и с тех пор мусульманские учёные спорят, достоверен ли он. Ибн Хишам вычеркнул его из сиры, а ибн Хузайма назвал измышлением зиндиков. Аль-Байхаки, человек куда более осторожный, сказал только, что история не установлена со стороны передачи. Кади Ияд в «аш-Шифа» разобрал его подробнее всех и объявил несовместимым с иджмой и непогрешимостью пророка. А ваш Нехемия берёт самую опасную версию и разворачивает её, с бытовыми подробностями, с плачущими детьми и разбитыми чашками.
— Именно так и поступил бы современник, наблюдавший события вблизи. — Розенберг загнул угол листа. — Бытовые подробности, дети, разбитые чашки. Это настоящий хронист.
— Или тот, кто прочёл ат-Табари и расцветил его. — Мохамед вернулся к столу, но не сел. Этот довод он повторял не первый месяц, и в кабинете Розенберга он звучал всё тише.
— Еврей в Каире одиннадцатого века имел доступ ко всем ранним источникам. «Сатанинские стихи» укладывались в его цель, показать, что Мухаммад не отличал голос Бога от собственных сомнений. Зачем выдумывать, когда есть готовый material?
— Тогда разъясните мне одну вещь. — Розенберг придвинул к себе лампу. — Вы сами всё перечислили. Больше тысячи лет мусульманские учёные считали эту историю опасной. Почему же её не извели? И ведь не в одном ат-Табари. В раннем корпусе полсотни передач, и все идут через полтора десятка узловых имён. Урва ибн аз-Зубайр, аз-Зухри, Ибн Аббас, Мухаммад ибн Кааб. Собирали их все, кто собирал, Ибн Исхак, Мукатиль, аль-Вакиди, Ибн Саад, Абд ар-Раззак. Тысяча лет переписки, тысячи копиистов, и каждый мог пропустить эти страницы. Ни один не пропустил. Знаете почему?
— Ат-Табари привёл иснады, — сказал Мохамед прежде, чем Розенберг успел ответить. — Цепочки передатчиков. Вычеркнуть их значит признать систему ненадёжной, а на ней стоит половина исламского права. Проще объявить отдельную цепочку слабой.
— Вот именно, — кивнул Розенберг. — Значит, в начале десятого века благочестивый мусульманин ат-Табари считал эту историю частью предания. Предания, которое мусульмане сами передавали из рук в руки, а не выдумкой зиндиков. — Он разглядывал распечатку в лупу. — А Нехемия, если он жил в седьмом веке, записал то, что видел. Или слышал от тех, кто видел.
— Или не он, а настоящий автор прочёл у ат-Табари три века спустя.
— Хороший аргумент. — Розенберг постучал пальцем по столу. — Но вы упускаете одну вещь. — Он взял лист из стопки и нашёл нужное место. — Вот здесь. — «Владельцы постоялых дворов обнимались, жрецы запели. Абу Суфьян хлопал Абу Джахля по плечу, как лучшего друга.» Ат-Табари ничего подобного не пишет. У него сухая формула, что курайшиты обрадовались, мусульмане совершили земной поклон вместе с язычниками, и точка. А здесь мы видим конкретных людей, конкретные реакции. Абу Суфьян и Абу Джахль. Экономическая логика понятна. Оживут постоялые дворы, заработают торговцы благовониями, все получат доходы от паломничества. Кто так пишет?
— Любой, кто знает историю Мекки.
— Нет. Тот, кто понимает экономическую механику конфликта. — Розенберг показал лист Мохамеду. — Фальсификатору одиннадцатого века не нужна экономика. Ему нужна теология, ошибки пророка, подтверждение его ложности. Всё. Зачем ему описывать, как Хадиджа считает монеты, как Майсара приносит счётные дощечки, как жрецы из Таифа присылают серебро? Эти детали ничего не дискредитируют, зато они помогают понять, как всё происходило. — Хорошо. — Мохамед сцепил пальцы перед собой. — А вопрос Зайда? «Это правда небеса повелели? Или ты сам так решил?» Вы серьёзно считаете, что сподвижник мог такое спросить?
— А вы серьёзно считаете, что не мог? — Розенберг подался вперёд, упёршись локтями в стол. — Это не поздний хадис, отполированный тремя поколениями передатчиков. Это записано со слов самого Зайда, если верить автору. Человек, выросший в доме Мухаммада, видевший его каждый день, имел право на такой вопрос. Более того, именно такой вопрос и задал бы близкий человек. Поздний агиограф никогда бы его не включил, он опасен для доктрины. А ранний хронист записал бы так, как было.
— Или хотел посеять сомнение. — Мохамед повертел ручку и отложил её, не закончив.
— Мохамед. Обратите внимание на то, что происходит после отречения. Пророк три дня мучает себя, мечется по комнате, а потом выходит и публично берёт свои слова назад. Автор мог бы закончить на компромиссе и оставить читателя с образом сломленного человека. Памфлетист так бы и сделал. Но он описывает отречение с такой же подробностью, с какой описывал падение. И камень, брошенный в него и Хадиджу, промывающую рану. Если это памфлет, то очень странный.
Мохамед перебрал листы, нашёл нужный, развернул к Розенбергу.
— Хорошо. Но вот чего текст не объясняет. — Он провёл ногтем под строкой. — Сразу после того, как Мухаммад отрёкся, он произносит фразу, которая удобно всё закрывает. Даже прежним пророкам случалось, что тёмная сила подменяла слова в их речах, а Бог потом это исправлял. То есть не он ошибся? То, что дьявол нашептал, это готовое оправдание?
— И что вас смущает?
— Время. Эту фразу учёные относят к гораздо более позднему сроку, после переезда в Ясриб. Это шестьсот двадцать второй год и дальше. На шесть-семь лет позже событий, которые свидетель якобы видит своими глазами. В пятнадцатом году этих слов ещё не существовало.
Розенберг откинулся на спинку стула, но не перебивал.
— А теперь главное. — Мохамед глубоко вдохнул. — Откуда мы вообще знаем, что эта фраза относится именно к этой сцене? Ни из одной передачи очевидца. Все ваши полсотни привязали её к этому дню на полтора века позже, и привязали одинаково, потому что читали друг друга. Получается, вы доказываете подлинность рукописи тем же преданием, из которого её, возможно, и списали. Это круг, Дэвид. Свидетель не подтверждает дату сам, он повторяет привязку, сделанную после него. Ту самую, которую потом сочли опасной.
Впервые за вечер Розенберг ответил не сразу.
— Хороший ход, — сказал он. — Лучший за сегодня. — Отодвинул лампу. — Только работает он в обе стороны. Связать фразу и сцену через три века мог книжник, у которого ничего не было, кроме поздней фразы и поздней байки. А мог тот, кто пересказывает истории живых очевидцев. Тогда это не подделка, а второе свидетельство об одном и том же дне.
— Если очевидцы вообще были.
— Если были. — Розенберг развёл руки. — Вот теперь у нас настоящий спор, а то до сих пор спорил я один.
— Тогда слушайте меня. — Мохамед не дал паузе затянуться. — Вы всё время говорите, что рукопись показывает движение изнутри. Кто приходил, кто оставался, кто считал монеты. В вашем переводе первые последователи, люди без прочной клановой защиты. Младшие обедневшие ветви, клиенты, вольноотпущенники. Уотт писал об этом в пятьдесят третьем, по спискам сподвижников.
— Да. — Розенберг не перебивал. — И в чём ваш довод?
— В том, что строгого подсчёта в науке нет вовсе. У Уотта типология. Статистики нет. А сами списки складывались позднейшей традицией, чтобы подтвердить первенство в исламе конкретных родов. Выборка не нейтральна. — Мохамед подвинул лист к себе. — Вы говорите, рукопись показывает бедных последователей, и это совпадает с Уоттом. Я говорю, списки подогнаны так, чтобы показывать бедных последователей. Тогда рукопись, показывающая то же самое, подозрительна вдвойне. Она воспроизводит картинку, которую сложила традиция.
Розенберг помолчал.
— По спискам вы правы. — Он бросил карандаш на стол. — Выборка не нейтральна. Значит, у нас обоих нет твёрдой опоры. Я опираюсь на Кроне, которой до сих пор возражают. Вы на списки, сложенные задним числом.
— Тогда зачем мы спорим?
— Потому что больше не на чем.
— Дэвид, вы понимаете, что будет, если я включу это в диссертацию? Неважно, подделка это или нет. Неважно, с какими оговорками. Сам факт, что я, мусульманин, работаю с текстом, в котором Пророк идёт на сделку с язычниками из-за голодных детей... — он не закончил.
— Понимаю. — Розенберг разгладил угол листа. — Поэтому и спрашиваю. Может, дальше вообще читать не будем?
Мохамед замер.
— Вы это серьёзно?
— Абсолютно. — Розенберг указал в сторону папки, лежавшей на краю стола. Из неё торчали десятки распечатанных фотографий, многие с карандашными пометками на полях.
Они с трудом добрались до этого места, а в папке оставалось втрое больше, и разбирать тот почерк с каждым листом становилось труднее.
— Если эта глава вызывает такую реакцию, представьте, что ждёт дальше. Я не собираюсь тащить вас через это силой. Решение за вами.
Корпус в августе стоял пустой. Кондиционер держали на двадцати шести, к вечеру в кабинете становилось душно. Розенберг открывал окно, и тогда с газонов доносился стрёкот газонокосилок. На прошлой неделе объявили, что зимнюю сессию отменяют совсем, а кафедрам велели подготовить сокращения на три года вперёд.
В конце дня, когда Мохамед стоял в дверях, Розенберг окликнул его.
— Мохамед. Ваш руководитель звонил мне.
— Когда? — Мохамед обернулся.
— Вчера. — Розенберг отложил лист, который держал. — Сказал, что беспокоится о направлении работы. О том, что ваша диссертация рискует уйти от исходной темы.
— Что вы ему ответили?
— Что это не его диссертация.
Мохамед задержался в дверях.
В коридоре горел один светильник из трёх, остальные не меняли с весны.
— Он прав, что беспокоится, — сказал Мохамед. — Я беспокоюсь тоже.
— Я знаю. — Розенберг листал непрочитанные листы. — Поэтому и спросил.
С июня в консульстве контролировали соцсети тех, кто подаёт на студенческую визу. После случая в Колорадо, когда египтянин по имени Мохамед напал на шествие в поддержку израильских заложников, анкеты египтян стали пристально проверять. Мохамед не писал в сеть с весны. Новости он читал только вечером.
За стеклом вечерний ветер шевелил листву на дорожке. Дед умер три года назад. На полке в его каирской квартире до сих пор стояли его книги, Ибн Хишам, ат-Табари, Ибн Касир.
— До завтра, — сказал он и вышел.
Динки отходил через семь минут. Мохамед сел на заднее сиденье и прижался лбом к стеклу. На Принстон-Джанкшен он пересел на поезд до Нью-Брансуика и к семи вышел у Истон-авеню.
King Tut он заметил ещё весной. Кальянная с египетской вывеской, золотой профиль фараона на чёрном фоне. Внутри пахло кардамоном и яблочным табаком. Телевизор под потолком показывал новости. За дальним столом трое играли в нарды. Мохамед заказал чай и сел у окна.
Чай принесли в маленьком стаканчике. Мохамед обхватил его ладонями.
Один за соседним столом оторвался от телефона
— Ты же Мохамед, да? Из Каира?
Мохамед кивнул.
— Мы тебя на прошлогоднем ифтаре в Нью-Брансуике видели. Про тебя разговоры пошли.
— Какие разговоры?
Человек хмыкнул и повернулся к своему товарищу в очках.
— Говорят, ты с Розенбергом древние еврейские документы про Мекку переводите. Это правда или враки?
Мохамед сделал глоток и обжёгся. Он не понимал, откуда это стало известно. Похоже, что в тесном нью-джерсийском землячестве секретов не бывает.
— Работаю.
— Работает он. — Человек в очках покачал головой. — Слушай, мы же свои. Это наверняка фальшивка. Эти яхуды находят бумажку, переписывают на ней что хотят и говорят, смотрите, мы были первыми. А потом оказывается, что бумагу купили на базаре в Стамбуле в позапрошлом веке. Ты же сам по подделкам работаешь. Докажи им это.
Мохамед смотрел в стакан. Чаинки осели на дно.
— Что молчишь? — Человек в очках наклонился ближе. — Они всегда публикуют то, что им нужно. А остальное прячут. А если выйдет статья, и в ней Пророк неграмотный торговец? И ссылочка на твою диссертацию. Думаешь будешь так же сидеть в Трентоне и пить чай.
Нарды за дальним столом перестали стучать.
— Ты молишься? За столом напротив сидел мужчина лет шестидесяти с чётками в руке. Мохамед не видел, когда он вошёл.
— Да. — ответил Мохамед.
— Тогда молись. А этим перестань заниматься.
Мохамед допил чай. Расплатился. Пошёл к двери.
У двери его догнал человек в тёмной куртке. Невысокий, с короткой бородой.
— Ты работаешь с еврейским профессором над арабскими документами?
— Над еврейскими документами, которые упоминают арабские реалии.
Человек улыбнулся.
— Это одно и то же. Если найдёшь что-то настоящее, дай знать. Нам интересно.
Протянул визитку. Мохамед взял. Имя и номер. Ничего больше.
— Кто вы?
— Просто интересуюсь.
Человек кивнул и отошёл к стойке.
Мохамед вышел на улицу. Поезд на Принстон-Джанкшен уходил через двадцать минут. Он стоял под вывеской с фараоном и смотрел на визитку. Засунул её в карман куртки и застегнул молнию.
— Мохамед!
Он обернулся. Из темноты Истон-авеню, кутаясь в легкий плащ, к нему быстро шла Эмили. Её машина была припаркована через дорогу у аптеки.
— Я звонила Розенбергу, он сказал, что ты уехал сюда, — она тяжело дышала, её лицо на сыром ветру казалось бледным в свете неонового фараона. — Уиттакер сегодня подписал бумаги по грантам. Нам срезали всё. Университет не станет продлевать твою J-1 за свой счет. Фарид Аббас через три недели аннулирует твой статус в Дар аль-Кутуб, Мохамед. Тебя депортируют.
Мохамед устало прислонился к кирпичной стене кальянной. В кармане куртки жгла пальцы визитка странного человека, в ушах стояли слова Фарида.
— Я знаю, Эмили. У меня нет выхода. Подам на политическое убежище.
— И тебя запрут в депортационном центре в Ньюарке на два года, пока Госдеп будет запрашивать Каир, — резко оборвала она.
Она сделала шаг ближе, так близко, что Мохамед почувствовал слабый запах её духов, пробившийся сквозь яблочный дым кальянной.
— Есть только один легальный, способ перекрыть требования Каира. Федеральный закон США.
Мохамед нахмурился.
— О чём ты?
— Мы поженимся, — ровно и спокойно сказала Эмили. — Подадим петицию I-130 и сразу I-485 на Adjustment of Status. Ты въехал легально, я гражданка. Overstay сам по себе нас не блокирует.
Мохамед смотрел на неё.
— Ты понимаешь, что будет, если они решат, что брак ненастоящий?
— Мы сделаем его настоящим, — ответила она. — Общая квартира, общие счета, совместная жизнь. Всё, что они проверяют. Я предлагаю выход.
— Без твоих палеографических переводов моя докторская, это пустышка, Мохамед, — Эмили посмотрела на него в упор, и её голос вдруг дрогнул, потеряв прежнюю менторскую уверенность. — И... я не хочу, чтобы тебя у меня забрали. Чтобы эти чиновники в Каире сломали тебе жизнь.
Мохамед смотрел на её тонкие пальцы, судорожно сжимавшие лацканы плаща, на редкие капли дождя, тающие на её ресницах. Глядя на Эмили, он вдруг понял, что этот холодный «бизнес-план», не единственное, что связывает их сейчас. Он протянул руку, осторожно взял её ладонь в кожаной перчатке и слегка сжал. Её пальцы были ледяными, и она ответила на его рукопожатие с отчаянной силой.
— Ладно, — тихо сказал он. — Каков наш первый шаг?
— В октябре, на осенних каникулах, мой отец приедет в Принстон на юридический симпозиум, — Эмили глубоко вздохнула, и на её щеках впервые появился слабый румянец. — Мы встретимся с ним в Nassau Inn. Он должен увидеть, что ты прагматик. Он поможет оформить бумаги через свои связи на Манхэттене.
Глава 23. Железный враг становится союзником, 616 год от Р.Х.
Глава 23. Железный враг становится союзником, Мекка, месяц Зу-ль-хиджа, 616 год от Р.Х.
«Сердце человека обдумывает свой путь, но Господь управляет шествием его.» — Мишлей 16:9
Меч бил по бедру при каждом шаге. Умар не помнил, когда в последний раз выходил из дома без оружия, возможно, в детстве, когда мать ещё была жива. С годами клинок ощущался как часть тела.
Утоптанный песок ещё хранил дневной жар, и он чувствовал его сквозь подошвы сандалий, старых, с протёртыми ремнями, которые всё забывал заменить. Солнце садилось за западные холмы, окрашивая глинобитные стены в рыжий цвет.
Умар шёл к дому сестры. Он знал, что должен сделать мужчина, когда его род опозорен.
Три дня назад торговец кожами, вечно потный, с гнилыми зубами, ухмыльнулся ему на рынке.
— Слышал, твоя сестра теперь молится с безумцем? Как низко пали Бану Ади.
Умар сломал ему челюсть одним ударом. Два зуба вылетели, как финиковые косточки. Костяшки болели, а слова расползались по Мекке, как мухи над падалью.
Фатима бинт аль-Хаттаб. Его Фатима. Он помнит эти руки, узкие, с длинными пальцами. Она учила его держать калам, выводить первые буквы на песке. Ему семь, матери нет, отец женился на другой женщине, молодой, с круглыми бёдрами и пустыми глазами. Мачеха смотрит на него, как на бродячую собаку, которая забралась в дом.
Фатима говорит.
— Иди ко мне, братец, у меня есть финики.
Теперь она молится одному, отвергая всех остальных.
— Умар!
Нуайм ибн Абдалла спускался с холма, придерживая полы дорогого плаща из египетского льна с тёмно-красными полосами по подолу. От него пахло мускусом и невесть какой сладкой дрянью, которой он мазал бороду.
— Что за лицо? На войну собрался?
— К сестре.
Нуайм ускорился, подстраиваясь под широкий шаг.
— Слышал. Она и её муженёк примкнули к этому...
Он неопределённо повёл рукой, не договорив.
— Да.
— И что думаешь делать?
Умар дотронулся до рукояти.
Глаза спутника сузились.
— Если понадобится помощь...
— Не понадобится.
— Умар. — Нуайм взял его за локоть. — Я понимаю. Честь рода. Но подумай, она твоя сестра. Может, для начала поговорить?
Умар стряхнул его руку.
— Говорить буду потом. Когда она поймёт.
— Поймёт что?
— Что выбрала не ту сторону.
Широкий шаг понёс его дальше. За спиной Нуайм ибн Абдалла ещё говорил, но Умар не слушал. Пульс бился в висках.
Дом сестры стоял в квартале Бану Ади, старый, с облупившейся штукатуркой и деревянной дверью, рассохшейся от летнего зноя. Во дворе росла акация, которую посадил ещё дед. Умар помнил, как лазил на неё мальчишкой, обдирая ладони о шершавый ствол.
У входа он остановился и прислушался. Из-за двери доносились голоса, не разговор, а ритмичное, распевное чтение, похожее на молитву у Каабы.
Он прижался ухом к щели.
— Та. Ха. Мы ниспослали тебе это не для того, чтобы ты стал несчастен... — произносил Хаббаб, тот самый, который учил новообращённых. Умар знал его в лицо.
Фатима подхватила, повторяя за учителем.
— ...а лишь как напоминание для тех, кто страшится. Это ниспослание от Того, Кто сотворил землю и небеса вышние...
Кровь ударила в голову. Они читают это в его городе. В доме его сестры. Не таясь.
Подойдя к двери, он с размаху выбил её ногой. Хлипкая щеколда не выдержала. Створка влетела внутрь, едва не сорвавшись с петель. Умар шагнул через порог.
Циновки на полу, дешёвые, тростниковые, с торчащими волокнами. Масляный светильник на низком столике, из глины, грубой работы. Миска с финиками, кувшин с водой.
В комнате было трое. Хаббаб, молодой и худой, с жидкой бородкой, отступил к стене и заслонил собой лист, с которого читали.
Саид, муж сестры, торговец, не воин, с мягкими руками и покатыми плечами, вскочил на ноги, загородив жену собой.
Сестра сидела на циновке.
— Умар… Братец.
— Не смей. — Голос прозвучал чужим, хриплым. — Не смей называть меня братом.
— Мы ничего дурного не делали, — начал Саид. — Читали...
— Я слышал, что вы читали.
Шаг вперёд. Саид не отступил, стоял, загораживая жену, хотя в глазах был испуг.
— Уйди с дороги.
— Она моя жена.
— Она моя сестра.
— Умар. — Фатима поднялась, встала рядом с мужем. Взялась за край его рубахи. — Пожалуйста. Выслушай...
— Выслушать? — У него вырвался смех. — Выслушать, как вы отрекаетесь от богов Каабы? Как позорите род? Как...
Фатима выпрямилась. Отпустила мужа и шагнула вперёд, между Умаром и Саидом.
— Они не боги! — Её голос звенел. — Только Аллах — Бог! Остальные — камни, которым мы молимся зря!
Ещё шаг к ней. Рука потянулась к рукояти.
— Замолчи!
Она не отступила. Подняла подбородок.
— Ты пришёл с мечом, но я не боюсь! Убей меня, если хочешь, но я не отрекусь!
Умар не помнил, как ударил. Фатима отшатнулась, схватившись за лицо.
Саид бросился к ней, но Умар отшвырнул его одним движением. Тот упал, ударился спиной о стену и охнул.
Фатима стояла, прижимая пальцы к щеке. Между ними текла кровь, тёмная, густая, стекала по подбородку, капала на белую рубаху.
Умар замер. Чужую кровь он видел сотни раз, на охоте, в драках, однажды на поле боя, когда племена сошлись из-за колодца.
Эти пальцы перевязывали ему разбитые ссадины. Эти ладони обнимали его, когда он плакал на похоронах матери, единственный, кто плакал, отец стоял с каменным лицом. Эти губы шептали ему на ухо.
— Не бойся, братец. Я рядом.
— Фатима...
Она отняла руку от щеки. Кольцо с родовой печатью рассекло ей кожу на скуле.
— Теперь ты доволен? — Голос был ровным, без слёз. — Теперь ты доказал свою силу?
— Я не хотел...
— Чего ты не хотел, Умар? — Шагнула к нему, и он, сам того не заметив, отступил. — Не хотел бить женщину? Не хотел поднять руку на сестру? Но ты ударил. И знаешь почему?
Умар молчал.
— Ты боишься. — Фатима смотрела ему в лицо, и кровь стекала по щеке, но она не вытирала. — Боишься, что мы правы. Что твои боги, это только камни. Что вся твоя жизнь была ложью.
— Замолчи.
— Не замолчу. Ты пришёл убить меня? Убивай. Но сначала прочитай. Прочитай то, что читали мы. А потом решай.
Она обернулась к Хаббабу.
— Дай ему прочесть.
— Но... Он же не омылся. Священные слова нельзя...
— Дай.
Хаббаб протянул лист дрожащими пальцами.
Фатима взяла его и повернулась к брату.
— Омойся. В углу кувшин.
— Что?
— Священные слова нельзя касаться нечистыми руками. Омойся, потом читай.
Умар хотел сказать, что не будет подчиняться её приказам. Что он мужчина, воин, а она женщина, которая должна слушаться. Что ударит её снова, если понадобится.
Вместо этого ноги понесли к кувшину.
Вода была тёплой, застоявшейся. Капли стекали по бороде, падали на пол. Что я делаю, подумал Умар.
Фатима протянула лист.
Он был мягким от частого употребления, края обтрепались. Чернила простые, из сажи и камеди, а почерк ровный, чёткий, выведенный с любовью и терпением.
Умар начал читать.
— Та. Ха. Мы ниспослали тебе это не для того, чтобы ты стал несчастен, а лишь как напоминание для тех, кто страшится. Это ниспослание от Того, Кто сотворил землю и небеса вышние. Милостивый вознёсся на Трон. Ему принадлежит то, что на небесах, и то, что на земле, и то, что между ними, и то, что под землёй. Если ты говоришь вслух, то Ему известно и тайное, и сокрытое. Аллах, нет божества, кроме Него! У Него прекраснейшие имена.
Пальцы замерли.
Прекраснейшие имена. Не Хубал. Не аль-Лат. Не аль-Узза с её тремя деревьями в Нахле. Аллах, тот же, которому молились деды, но теперь единственный, без помощников и заступников.
Дальше шла история Мусы, которого Голос позвал из огня в пустынной долине. «Воистину, Я, Аллах! Нет божества, кроме Меня. Поклоняйся же Мне и совершай молитву, чтобы помнить обо Мне».
Умар перечитал последние слова.
— Нет божества, кроме Меня. Не «выше остальных богов». Не «вместе с другими». Только Он.
В памяти всплыла мастерская старого резчика идолов, куда отец водил его ребёнком. Обычный булыжник, серый, с прожилками. Три дня резец стучал по граниту. Потом статую отнесли в Каабу, и люди стали молиться ей.
Он всю жизнь молился истукану, прося его заступиться перед Аллахом.
Лист выпал из его рук.
— Умар? — Голос Фатимы донёсся как издалека. — Братец?
Рана на её лице запеклась, превратившись в тёмную корку. Он сделал это. Ударил сестру.
— Где он? — спросил Умар. — Где Мухаммад?
Хаббаб молчал. Ответила сестра.
— В доме аль-Аркама, у подножия ас-Сафы.
Из дома сестры он вышел, когда улицы Мекки погрузились в сумерки, синие, густые.
Ноги несли сами, мимо знакомых домов, мимо рынка, где утром он торговался, мимо колодца, у которого поил коня.
За городом, на холмах, где пасли коз, Умар сел на валун, ещё тёплый от дневного зноя. Над головой рассыпались звёзды, те же, что сияли над Меккой всегда и что видели его дед и дед его деда.
«Воистину, Я, Аллах! Нет божества, кроме Меня».
Если это правда, то вся жизнь была ошибкой. Жертвы, принесённые истуканам. Молитвы, обращённые не к Тому, Кто слышит.
Если это ложь, то он ударил сестру за бредни безумца.
До рассвета он несколько раз вставал, и садился обратно. Один раз достал нож, повертел в руках, убрал. Зачем доставал, не знал и сам. Ближе к полуночи он задремал, привалившись спиной к камню, и тут же проснулся от холода, ночной ветер забирался под одежду, и дальше сидел, обхватив себя руками, слушал, как воет шакал за дальним гребнем, и ждал, сам не зная чего. На востоке небо начало сереть, а он всё сидел, и вместо мыслей в голове крутилось одно, серый булыжник. Резец стучит по граниту. Готовую статую несут в Каабу. Люди падают перед ней ниц.
Когда первый луч ударил по гребню холма, встал и пошёл обратно в город. Ноги затекли от ночного холода, и первые шаги давались тяжело. Спина ныла, в правом боку кололо. Ладони покрылись мелкими царапинами от камней, на которые он опирался всю ночь. Язык прилипал к нёбу, пить хотелось нестерпимо, но фляги с собой не было. На тропе попался пастух, гнавший коз к водопою. Увидев лицо Умара, после бессонной ночи, он отшатнулся. Мекка лежала внизу, ещё сонная, в дымке утренних очагов. Запах горелого навоза и свежих лепёшек поднимался от первых дворов. Тянуло жареным кунжутом, и желудок напомнил, что со вчерашнего утра во рту не было ни крошки.
Дом аль-Аркама стоял у подножия холма ас-Сафа, неприметный, с потрескавшейся известью на стенах и низкой деревянной дверью. Умар проходил мимо десятки раз, не подозревая, что здесь собираются те, кого он называл смутьянами.
Костяшки ударили в дерево.
Раздались шорох и шёпот.
— Кто? — послышалось из-за двери, молодо, испуганно.
— Умар ибн аль-Хаттаб.
Тишина. Потом глухие голоса, спор, внутри горячо зашептали, что это ловушка и нужно уходить, но засов лязгнул, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить одного человека.
На пороге стоял Хамза, широкоплечий, с короткой бородой. В руке обнажённый клинок.
— Зачем пришёл?
— Поговорить.
— С мечом на поясе?
Умар замер. Потом вытащил меч из ножен и протянул Хамзе рукоятью вперёд.
— Держи.
Хамза взвесил оружие в руке, и улыбка вышла кривой.
— Хороший клинок. Входи.
Комната была тесной и тёмной, ставни закрыты, свет шёл от пары масляных ламп. Человек двадцать сидели вдоль стен на вытертых циновках. При виде Умара несколько вскочили. Худой юноша отступил к стене. Билял перехватил деревянный посох двумя руками и замер.
В углу, на такой же циновке, как у остальных, сидел Мухаммад.
Умар ожидал увидеть другого человека, того, от чьих слов содрогается вся Мекка. Вождя, пророка, безумца.
Вместо этого он увидел уставшего человека. В простой рубахе из некрашеного льна, с поношенными сандалиями.
Мухаммад обвёл взглядом комнату, потом остановился на Умаре. В его глазах, тёмных и спокойных, отсутствовал страх.
— Зачем ты пришёл, Умар?
— Спросить.
— О чём?
— Ты действительно слышишь Его?
— А как ты сам думаешь? — ответил Мухаммад.
Перед глазами встал лист в руках сестры. Рана на её лице. Ночь на холме, когда звёзды висели низко и он не знал, во что верить.
— Думаю, — Умар помедлил, подбирая слова, — что тридцать лет молился камням, прося их заступиться перед Аллахом. Вместо того чтобы молиться Ему самому.
— А теперь?
Умар не хотел опускаться на циновку, но ноги подогнулись сами. Шершавый тростник царапал кожу сквозь штаны.
Слова застряли в горле.
Произнести их значит отречься от отца, от деда, от всего рода Бану Ади, который сотни лет молился богам Каабы. Значит признать, что он был слеп. Что вся его гордость, просто пустой звук.
Перед глазами стояло лицо сестры. Он снова слышал её слова.
Даже когда он ударил её, она не отреклась.
— Нет божества, — услышал он собственный голос, хриплый и чужой, — кроме Аллаха. И Мухаммад, посланник Аллаха.
Хамза бросился к нему и стиснул в объятиях. Билял закричал на своём языке. Абу Бакр плакал, не скрывая слёз. В тесной комнате все смеялись, молились, выкрикивали радостные приветствия.
Мухаммад высвободился из объятий.
— Аллах укрепил нас тобой.
Потом взял его за запястье и, не отпуская, произнёс, обращаясь к собравшимся.
— Вспомни раба Нашего Дауда, обладателя силы, поистине, он обращался к Нам. Мы подчинили ему горы. И когда Мы испытали его, он пал ниц и покаялся. И Мы простили ему это.
Пальцы на запястье сжались крепче.
Остаток дня Умар провёл в доме Аркама. Ему рассказывали о вере, учили молитве, объясняли слова Пророка. Голова раскалывалась от порядка поклонов, слов, которые нужно произносить. Тело запоминало быстрее разума, поклон, подъём, снова поклон. Зайд ибн Хариса, приёмный сын Мухаммада, терпеливо поправлял положение рук. Умар путался и запинался в словах, которые казались знакомыми и чужими одновременно. Трижды начинал заново.
Зайд остановил его.
— Остальное придёт.
Мухаммад присел напротив Умара и начал говорить, давая каждому слову осесть.
— Йа-Син. Клянусь мудрым Чтением, поистине, ты из посланников, на прямом пути. Ниспослание Могущественного, Милосердного, чтобы предостеречь народ, отцы которого не были предостережены, и они беспечны. Произноси это, когда не знаешь, с чего начать.
Один из молодых принёс свежую воду, и Умар пил долго, большими глотками, чувствуя, как пересохшее горло оживает. Билял принёс лепёшки, и Умар ел, не чувствуя вкуса, думая о том, что скажет отцу. Когда солнце село, Мухаммад сказал.
— Завтра мы помолимся во дворе. Открыто и не прячась.
Никто не возразил. Но несколько человек переглянулись, и в паузе после этих слов Умар расслышал только частое дыхание.
На следующее утро пятнадцать мужчин выстроились в ряд, лицом к северу и чуть к закату. Мухаммад встал впереди. Билял занял место с краю первого ряда и поднял руки вслед за остальными.
Прохожие останавливались, ухмылялись, качали головами, сплёвывали и шли дальше.
Никто не посмел вмешаться.
Умар стоял в первом ряду, рядом с Хамзой. Когда пришло время земного поклона, лоб коснулся холодной земли. Камешек впился в кожу. Земля пахла горечью, полынью или высохшей верблюжьей колючкой.
После молитвы Хамза вернул ему меч.
— Видел? Никто не сунулся.
— Рано радоваться.
— Может, и рано. Но вчера они могли разогнать нас криками. А сегодня побоялись подойти.
Вечером Умар пришёл к сестре.
Фатима открыла дверь сама, и, увидев его лицо, обняла, уткнувшись лбом ему в грудь.
— Я боялась потерять тебя.
— А я тебя. — Умар обнял её в ответ.
Они сидели во дворе до поздней ночи. Фатима приготовила финиковую кашу, ту самую, что варила ему в детстве, когда он прибегал к ней с разбитыми коленками. Саид принёс воды из колодца, двигаясь осторожно, морщась при каждом глубоком вдохе. Рёбра, должно быть, болели после удара о стену, но он не жаловался. Говорили о вере, о будущем, о том, что будет, когда отец узнает.
— Он не простит, — сказал Умар.
— Может быть, — согласилась Фатима. — А может, однажды и он услышит те же слова.
— Отец? Упрямее скалы.
— Ты тоже был упрямее скалы.
Умар не нашёл что ответить. Над двором горели звёзды.
— А мачеха? — спросила Фатима. — Она уже разнесла по соседям, будь уверен.
— Пусть рассказывает.
— Торговля, Умар. Половина твоих покупателей, курайшиты. Что будет с лавкой?
За весь этот день он ни разу не вспомнил о лавке, о лошадях, о сделке с торговцами из Таифа, которую обещал закрыть к концу месяца. Всё это было мелким, как пыль на дне высохшего колодца. Лавка постоит и без него. Абу Джахль знает с утра, вместе со всем рынком.
— Разберёмся. Не завтра. — Умар махнул рукой, и жест вышел как прежде, широким, отсекающим лишнее.
— Что теперь? — спросил Саид.
— Теперь мы не будем прятаться. Пусть вся Мекка знает, и пусть попробуют помешать.
Фатима взяла его за руки.
— Братец, не торопись.
Умар хотел возразить, но не стал.
Ночь была тёплой. Умар допил воду, поставил чашу на землю. Завтра будет трудный день и тяжёлый разговор с отцом. Но это будет завтра, а сейчас он сидел рядом с сестрой.
Глава 24: Петля, Мекка, 616 год от Р.Х.
Глава 24. Петля, Мекка, 616 год от Р.Х.
«Не в твоей власти завершить работу, но и не волен ты уклониться от неё.» — Авот 2:16
Община держалась на том, что Хадиджа продавала украшения, Абу Бакр тратил свои сбережения. Биляла Абу Бакр выкупил у Умайи ибн Халафа, отдав столько, сколько тот запросил, не торгуясь. Те, у кого ещё оставались запасы, делились с теми, у кого не было ничего. Однажды вечером Абу Бакр пришёл промокший после редкого зимнего дождя, сел у очага и долго грелся рядом с горящими углями, прежде чем заговорить.
— Они готовят сахифу.
Шитьё легло Хадидже на колени. Слово «сахифа» означало свиток об Аль-Муката‘а, бойкоте родов Бану Хашим и Бану аль-Мутталиб, скреплённый подписями.
— Что в ней?
Абу Бакр загибал один палец за другим.
— Запрет на торговлю, на браки и на любое общение, если клан не выдаст тебя на суд старейшин. Абу Джахль лично обходит дома, собирает подписи. Говорят, главы всех родов готовы поставить свои имена.
Лицо мужа было спокойным, но жилка на виске набухла.
— Когда?
— Свиток повесят в Каабе, когда соберут все подписи. Это просто вопрос времени.
Абу Бакр провёл ногтем по трещине в глиняном полу, прочертив невидимую границу. У Хадиджи холод поднялся от ног к груди, хотя очаг горел рядом. С неформальным давлением можно было справиться. Закрытые лавки, отворачивающиеся от них лица, завышенные цены удавалось обходить через посредников и хитрость. Но сахифа означала полную изоляцию. Любой, кто нарушит договор, сам станет изгоем. Даже Хинд больше не сможет присылать деньги через служанку.
— Джафар ибн Аби Талиб приходил сегодня к отцу. — Абу Бакр сел поудобнее. — Он хочет увести вторую группу в Хабаш. Большую, восемьдесят, может, больше. Путь через порт ещё открыт.
У очага муж присел на корточки рядом с Абу Бакром. Угли отбрасывали красноватый отсвет на их лица, и оба выглядели старше своих лет. Муж, не поворачивая головы, спросил.
— Абу Талиб согласен?
Абу Бакр не сразу ответил.
— Согласен. Он говорил, что пусть мой сын спасёт тех, кого я не смогу защитить за стенами квартала.
Столько людей снова означали расходы на корабль, припасы, деньги на дорогу и на первые месяцы в чужой земле. Придется продать последние золотые вещи, подарки от матери, которые она откладывала на самый крайний случай. Этот случай наступил.
— Я дам денег на дорогу. И напишу Усману ибн Мазуну, пусть готовит место. Пускай Джафар придёт завтра, обсудим списки.
Следующие дни ушли на подготовку. Списки переписывались, имена вычёркивались и добавлялись, а она подсчитывала стоимость каждого нового рта. Зубайр потребовал вписать его в первый десяток и не отошёл от Джафара, пока имя не поставили.
В последнюю ночь месяца она проснулась от холода, рядом было пусто. Поднялась, набросила покрывало и нашла мужа на крыше. Он стоял, запрокинув голову к небу, а внизу мерцали огни Мекки, где знать считала прибыли от паломников. Она встала рядом. Ночной воздух пах дымом и навозом, ветер трепал край покрывала. Они долго не разговаривали. Потом Мухаммад произнёс вполголоса, обращаясь к небу Мекки.
— Мы знаем, грудь твоя стесняется от речей их. Восхваляй хвалой Господа своего и будь из кланяющихся. Поклоняйся Господу, пока не придёт убеждение.
Она увидела, как разгладились складки у него на лбу. Но сама она думала о другом, утешение не накормит детей.
Наутро она продала последнее ожерелье матери. Торговец-посредник, с окраины, взял его за полцены, она не стала торговаться.
Спрятала серебро в пояс и пошла домой, мимо людей, отворачивающихся при её приближении. На вечернем собрании, в доме аль-Аркама у подножия холма ас-Сафа, Абу Бакр поднялся и оглядел собравшихся.
— Мы прошли огонь. Кто остался, не отступит.
Собравшихся стало вдвое меньше, чем месяц назад. Она нашла руку мужа под тканью покрывала.
Ещё до рассвета в дверь постучали. Джафар пришёл проститься. Высокий, похудевший, он стоял в дверях двоюродного брата, не опуская дорожной сумки на пол.
— Отец просил передать, он не выйдет из квартала, пока вы не уйдёте. Не хочет, чтобы видели, как провожает.
Мухаммад обнял его.
— Береги всех, каждый будет на твоей совести.
Джафар повернулся к Хадидже и низко поклонился, прижав ладонь к сердцу.
— Госпожа. Денег, которые ты дала, хватит на дорогу и на первое время. Я напишу, как только доберёмся.
Она оглядела его с ног до головы.
— Напиши раньше, из Шуайбы, перед отплытием. Хочу знать, что все на борту.
Мухаммад напутствовал.
— Когда солнце скрутится, когда звёзды потускнеют, когда горы сдвинутся, когда беременные верблюдицы будут оставлены, когда дикие звери будут собраны, тогда каждая душа узнает, что она приготовила.
Фигура Джафара растворялась в предрассветных сумерках переулка.
Хадиджа думала, вот уходит второй караван. Первый увёз Рукайю. Этот увозит восемьдесят три мужчины, не считая женщин и малых детей, всех, кого невозможно защитить за стенами одного квартала. Скоро в Мекке останутся только те, кого прикрывает имя Абу Талиба, деньги Абу Бакра и их собственное упрямство.
Месяцы, наступившие после ухода Джафара, Хадиджа запомнила как череду вещей, покидавших дом. Шкатулка из чёрного дерева, их свадебный подарок, ушла первой. Потом бронзовые светильники, потом два ковра, потом чеканный поднос, на котором подавали угощения гостям. С каждой исчезнувшей вещью, в доме становилось просторнее и холоднее.
Фатима превратилась в тихую тень. Каждое утро она латала отцовский плащ, ткань истончилась до прозрачности, но заменить его было нечем. Пальцы Фатимы, привыкшие к золотой нити, возились с грубой верблюжьей шерстью, и тупая игла то и дело соскальзывала. Подсев к ней, Хадиджа отрезала кусок от собственной старой накидки.
— Возьми на заплатку. Цвет не совпадёт, но другого нет.
Фатима взяла лоскут и приложила к прорехе. Раньше такую тряпку отдали бы нищим. Теперь это была лучшая ткань в их доме.
Они ещё сидели над заплатками, когда во дворе раздались шаги. Абу Бакр пришёл под вечер, отряхивая плащ.
— Жаль, что дом аль-Аркама для нас закрыт, — он опустился на корточки у очага.
Хадиджа подала ему чашу с водой и ждала продолжения.
— Дядя хозяина, из клана Махзум, пригрозил вычеркнуть имя аль-Аркама из родовых списков. Явился с дюжиной родичей, устроил скандал.
Из-за занавески донёсся голос мужа.
— У аль-Аркама семья. Мы не можем требовать, он не должен рисковать всем.
— Не можем.
Абу Бакр подался к огню, хотя вечер был тёплый.
— Но у меня большой дом. Есть внутренний двор, закрытый от соседских глаз. Родичи из клана Тайм не выдадут.
Остатки утренней каши, жидкой и прозрачной, стояли перед ним рядом с кружкой воды. Она спросила.
— А дочери?
— Аиша маленькая, она ничего не понимает, а Асма...
Абу Бакр качнул головой.
— Асма сказала, если ты отвернёшься от правды из страха, как я смогу уважать тебя? Она знает, что говорит.
Собрания перенесли в дом Абу Бакра. Хадиджа приносила узелок с едой, и занимала привычный угол, откуда удобно слушать и пересчитывать людей. Однажды Зайд рассказывал об одном из изменивших им.
— … с семьёй уехал в Таиф. Говорит, вернётся, когда буря уляжется.
Худой Хаммас ибн Халид, с заострившимися скулами, перебил.
— Не вернётся. Я видел его позавчера на базаре, он покупал глиняных идолов для дома.
В полутьме различались только силуэт Мухаммада, с опущенной головой. Он спросил.
— А сын Сухайля?
— Отец запер его дома и грозит лишить наследства. — Зайд сцепил пальцы. — Мать плачет день и ночь, умоляет отречься.
Мухаммад долго молчал, потом произнёс речитативом.
— Воистину, Мы ниспослали Напоминание, и Мы его оберегаем.
— Даже когда уйдут?
— Люди уходят, — ответил Мухаммад. — Напоминание — нет.
Женщины нашли свой способ выстоять. Каждое утро, Хадиджа шла в дом одной вдовы, где собирались жёны и матери последователей. Вышивали от рассвета до последнего света, и к вечеру каждая уносила готовое полотно или накидку. Товар сбывали через посредников, купец, державший лавку выше по долине, брал изделия, не спрашивая, кто их создал. Качество ему нравилось, а риск его не касался, в конце концов, вышивка не пахнет ересью. Выручка шла в общий котёл. Вышивала она хуже многих, пальцы, привыкшие к счётным дощечкам и торговым записям, плохо слушались. Зато она умела считать.
Билял зарабатывал иначе. Его чистый, глубокий бас ценили даже враги, и его нанимали петь на свадьбах. Каждый раз он возвращался с мерой ячменя или горстью фиников. Билял не оставлял себе ничего.
Саад ибн Аби Ваккас уходил охотиться на рассвете и возвращался к ночи. Дичь была скудной, пустынные зайцы, изредка газель. Однажды он приволок дикого осла, и мясо готовили весь день. Люди ели жадно, обжигаясь, и Фатима рассмеялась, обнаружив у себя самый жирный кусок. Саад подмигнул ей из-за очага и тут же отвернулся.
В доме стоял запах прогорклого масла, от которого раньше хозяйка морщилась, приказывая служанкам выбросить испорченное. Теперь приходилось склоняться над горшком и разбавлять остатки водой. Раньше в её кладовых лежали тугие бурдюки с лучшим сирийским маслом.
В дверь постучали. Служанка Барра открыла и тут же дёрнулась захлопнуть обратно.
— Подожди.
Гостья откинула край шали.
— Я от госпожи, которая помнит добро.
Лицо под шалью оказалось знакомым, Мариам, служанка Хинд, жены Абу Суфьяна. Та быстро сунула Барре свёрток и затараторила, явно заучив слова наизусть.
— Моя госпожа слышала, что здесь делают лучшие вышитые покрывала. Она хочет купить три штуки. Вот задаток.
В свёртке оказался кошель с серебром, в несколько раз превышавшим стоимость любых трёх покрывал.
— Передай госпоже благодарность. — Барра старалась говорить не дрожащим голосом. — Покрывала будут готовы через неделю.
Когда Мариам ушла, Фатима появилась из-за перегородки.
— Мама, но это же... жена Абу Суфьяна! Того самого, который...
— Женщины понимают друг друга иначе, чем мужчины. — Хадиджа спрятала монеты в пояс. — Хинд прежде всего мать. Она помнит, как я ухаживала за её сестрой во время родовой горячки. Такие долги мужские войны не отменяют.
На эти деньги удалось купить муки на три недели, целый бурдюк масла и много сушёной рыбы. А ещё хорошую стальную иглу для Фатимы. Дочь повертела иглу в пальцах и посмотрела на мать.
Хадиджа подумала о тех, кому и иглу подарить некому, о странниках в далёком Хабаше. Джафар написал из Шуайбы, как обещал, что все взошли на борт, и с тех пор стояла тишина. Потом пришла весть в месяце джумада, через йеменского купца, торговавшего слоновой костью, который доставил письмо из-за моря. Абу Бакр читал вслух, и она сидела у стены.
— «Братьям и сёстрам в Мекке от ваших братьев. Да пребудет с вами мир и милость Аллаха. Здешние монахи часто приходят говорить с нами об Исе, сыне Марьям. Негус остаётся благосклонен. Мы свободно молимся и работаем. Но сердца наши тоскуют по родине. Каждую ночь видим во сне Каабу. Молимся за вас. Посылаем всё, что смогли собрать. Ваш брат, Усман ибн Мазун.»
С письмом был маленький кошель с помощью от тех, кому самим жилось непросто. Монеты высыпались на ладонь. Строчка о монахах тревожила. Хадиджа представляла, тесная комната, душный вечер, тоска по дому, и разговоры с ласковыми священниками.
Тревога за уехавших не успела улечься, как в дом явился Утба ибн Рабиа. Его одежда шуршала, и от него пахло амброй и благополучием. Входя, споткнулся о выбоину в полу. Год назад здесь её закрывал ковёр.
Утба не стал здороваться. Окинул комнату тяжёлым взором, задержавшись на недоеденной каше и на заплатанном плаще.
— Посмотри на себя, Мухаммад. На свой дом, на жену, на детей, которых ты обрёк на нищету. К чему привело упрямство? Тебя называли аль-Амином. А теперь?
Она вышла из-за занавески с кувшином и остановилась у очага, приличия требовали предложить воду даже врагам. Утба взял чашу и заговорил, разглядывая грубую глину.
— Ты ведь знаешь, как мы тебя уважаем и ценим твой род. Но то, что ты принёс людям, разводит отцов с сыновьями. Не держи зла, выслушай, а там сговоримся, как сговариваются между родами. Ты перессорил семьи, высмеял наши традиции, оскорбил богов и назвал наших предков невеждами. Просто выслушай, что я предложу. Возможно, мы договоримся.
— Мы готовы всё вернуть, — продолжил он. — Положение, торговлю, уважение. Твоя жена снова станет госпожой караванов. Дочь получит достойное приданое.
— Если тебе нужны деньги, скажи. — Утба поставил чашу. — Мы соберём со всех родов, сколько назовёшь. Хочешь, будешь сидеть в совете и говорить за свой род наравне со всеми? А если это… ну, то, что приходит к тебе, это болезнь, с которой ты сам не можешь справиться, мы наймём лучших лекарей. Заплатим любые деньги, чтобы тебя вылечить.
Мухаммад стиснул край циновки.
— И что взамен?
— Немного.
— Прекрати нападки на святыни. — Утба оправил на колене дорогую ткань. — Молись Аллаху, но оставь других богов в покое. Мекка всегда была городом терпимости.
Он подался вперёд, и от него пахнуло благовониями.
— Мы же все признаём главенство Аллаха.
Мухаммад слушал спокойно, не перебивая и не меняясь в лице. Когда Утба замолчал, он спросил.
— Ты всё сказал, Абу аль-Валид?
— Все.
Мухаммад не стал спорить или оправдываться, опустил голову, подбирая слова. Потом начал негромко говорить, раскачиваясь.
— Ха. Мим.
Голос его изменился. Он говорил, отчётливо разделяя каждую фразу.
— Это ниспослание от милостивого, милосердного. Откровение, знамения которого разъяснены, послание на арабском, для людей, способных понять. Оно несёт благую весть и предостережение. Но большинство из них отворачивается и не слушает.
Утба нахмурился. Мухаммад не остановился.
— Они говорят, «Наши сердца закрыты от того, к чему ты нас призываешь. В ушах наших глухота, а между нами и тобой завеса. Делай своё дело и мы будем делать своё». Скажи, «Я всего лишь человек, подобный вам. Мне открыто, что ваш Бог есть Бог единый. Идите прямо к Нему и просите у Него прощения». — Он глубоко вздохнул. — Горе тем, кто придаёт Ему равных, кто не отдаёт положенного и не верит в будущую жизнь. А тем, кто уверовал и совершал праведные дела, награда, которой не будет конца.
Мухаммад снова опустил голову.
— Ты слышал мой ответ. Теперь поступай, как сочтёшь нужным.
— Твои последователи голодают! — Утба повысил тон. — Ты обрекаешь их на муки ради шёпота в собственной голове?
Мухаммад заговорил своим речитативом, по спине Хадиджи прошли мурашки.
— Где то, чему вы поклонялись помимо Аллаха? Помогут ли они вам, помогут ли себе? Уходите.
Последнее слово прозвучало так тихо, что расслышать удалось с трудом. Но гость расслышал. Утба побагровел и встал.
— Я слышал слова, которых раньше не слышал. Это не похоже на поэзию и на колдовство. Я скажу нашим, оставьте его с тем, что он принёс. Если другие одолеют его, они избавят нас от него. Если он одолеет их, его власть станет нашей властью.
Засов лязгнул. Нижняя губа мужа мелко дрожала.
— Ты сомневался.
Он снова стиснул край циновки.
— Лишь на мгновение. Когда он заговорил о вас...
— Мы выбрали этот путь сами, — перебила Хадиджа, и собственный голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Не ты за нас. Мы сами.
Вместо ответа он подвинулся, освобождая ей место на циновке.
Поздней ночью, когда даже собаки угомонились, в дверь постучали условным стуком. Она вскочила, схватила лампу. Муж тоже поднялся. На пороге стоял человек, закутанный в тёмный плащ. Сброшенный капюшон открыл лицо Мутима ибн Ади, влиятельного старейшины, не примыкавшего ни к врагам, ни к сочувствующим. Она отступила, пропуская.
— Мутим? В такой час?
Мутим прошёл к очагу, не дожидаясь приглашения, пригубил протянутую чашу и поставил, не допив.
— Сядь.
Слушать его приходилось из-за занавески, с привычного места между тенью и светом.
— Я не разделяю твоей веры. Мне хватает и богов моих предков. Но то, что происходит, неправильно. Мекка всегда была городом, где уживались разные верования, христиане, иудеи, ханифы.
Мухаммад сидел у огня рядом с гостем, и красноватый свет углей снизу высвечивал оба профиля. Он тихо обронил.
— Но не мы.
— Ты угрожаешь не вере, а порядкам.
Мутим при свете лампы выглядел усталым, с глубокими складками от носа к углам рта.
— Если убрать идолов, паломники перестанут приходить. А без паломников...
— ... нет Мекки, — закончил за него Мухаммад. — Это мне говорили.
Угли в очаге просели, и по комнате пробежала тень.
— Это правда. — Мутим встал. — Я не прошу тебя предавать своего Бога. Но я пришёл предупредить, Абу Джахлю мало свитка. Он сбивает вокруг себя тех, кто готов на большее. — Никто не удержит толпу, если её спустят с цепи. — Мутим накидывал капюшон. — Будь осторожен.
За ушедшим закрылась дверь.
Весна сменилась сухим пеклом лета. Время отмерялось убытками. Община потеряла ещё троих. Один вернулся к идолам, двое уехали в Йемен.
Хамза по-прежнему ходил по городу, положив ладонь на рукоять меча. Никто не решался на прямую расправу. Однажды она заметила, как он сидит во дворе, обхватив голову, жест, которого она никогда не видела у этого человека.
— Хамза? — окликнула она.
— Сколько можно враждовать со всем городом, Хадиджа?
Она поставила перед ним чашу.
Во двор вышел Мухаммад. Встал перед Хамзой.
— Ещё до них Мы испытали народ Фараона, и пришёл к ним благородный посланник и сказал отдайте мне рабов Аллаха. Я прибегаю к Господу моему и вашему, чтобы вы не побили меня камнями.
— У Мусы не было армии. — Мухаммад опустился рядом на корточки. — Была только вера. Этого хватило.
— Тебе легко говорить, — сказал Хамза, подняв голову. — Тебя убивать не решатся.
— Пока, — ответил Мухаммад.
Ближе к концу года йеменский купец, тот самый, что привёз письмо из Хабаша, остановился у неё по дороге назад. С ним ушло короткое послание.
— «Странникам в земле Хабаш от сестры в Мекке. Держитесь. Мы живы и держимся. Присылайте вести, когда сможете. Деньги не нужны, берегите для себя.»
Последнюю строчку она приписала, подумав. Деньги были нужны отчаянно, но просить у тех, кто сам жил на чужбине, она не могла себе позволить.
В тот вечер, когда дети уснули, а Фатима отправилась к вдове-соседке, муж подсел к ней.
— Ты жалеешь?
Она поднесла потрескавшиеся, с мозолями от иглы, пальцы к глазам.
— Жалею ли я, что вышла за тебя? Нет.
Она колебалась.
— Жалею ли, что пошла за твоей верой? Нет. Но иногда ночью, когда дети кашляют от холода, а я не могу купить им одеяло, в такие моменты я не знаю, хватит ли у меня сил дотянуть до утра.
Горячие сухие ладони обхватили её пальцы. Он не отпускал её руку.
— Разве не дошло до тебя известие о Покрывающем? Лица в тот День будут унижены, измученные, утомлённые, войдут в огонь жгучий, и поить их будут из источника кипящего. Нет у них пищи, кроме сухих колючек, которые не насыщают и от голода не избавляют. А другие лица в тот День будут в благодати, довольные своим старанием, в саду высоком, где не услышат пустословия. В нём источник текущий, в нём ложа высокие, кубки поставленные, подушки разложенные, ковры разостланные.
Хватка стала крепче. Она высвободилась.
— А что мне остаётся.
И вернулась к шитью. Игла вошла в ткань, вышла, вошла снова.
Она слышала, как муж шёпотом молился.
— Благословен Тот, в Чьей руке власть, и Он над всякой вещью мощен. Он создал смерть и жизнь, чтобы испытать вас, кто лучше по делам.
Под эти слова она и уснула, не заметив, как выронила иглу из пальцев.
К концу года по городу прошёл глашатай Абу Джахля. Голос его долетал из окна, хриплый, нараспев, как на торгах, договор подписан, свиток вывешен в Каабе. Отныне с Бану Хашим и Бану аль-Мутталиб запрещено торговать, запрещено вступать в брак, запрещено делить с ними пищу и пить из одного колодца, пока они не выдадут Мухаммада на суд старейшин. Кто нарушит, сам станет изгоем.
Когда глашатай умолк, муж сказал одно слово.
— Собирайся.
Они уйдут в Ши’б Абу Талиб, узкую долину, зажатую между скалами, где стояли дома клана Хашим. За стенами родового квартала никто не поднимет на них руку. Абу Талиб обещал защиту, закон предков требовал от него защищать своих.
Мухаммад стоял посреди пустеющего дома.
— Нух взывал к народу своему ночью и днём, но призыв его лишь увеличивал их бегство. Всякий раз, когда он призывал их, чтобы Ты простил их, они вкладывали пальцы в уши, накрывались одеждами и упорствовали.
Хадиджа сняла со стены светильник.
— Сколько лет Нух проповедовал?
— Девятьсот пятьдесят.
— Ты это к чему?
— К тому, — она завернула светильник в ткань, — что у нас ещё есть время.
Она огляделась. Стены дома помнили смех дочерей и плач новорождённых, во дворе когда-то сушились пряности из караванов, а через этот порог входили гости со всей Аравии.
— Фатима, — позвала она ровным голосом. — Собери одеяла и всё, что можно унести. Мы переезжаем в дедовский квартал.
Дочь выглянула из-за двери. В руке она держала отцовский плащ, который латала весь месяц.
— Мама, я доделаю плащ сегодня.
Фатима прижала недошитую ткань к груди. Хадиджа взяла плащ и положила в узел.
— Доделаешь в новом доме.
Глава 25. Вторая хиджра, Аксумское царство, 616 и 617 годы от Р.Х.
Глава 25. Вторая хиджра, Аксумское царство, 616 и 617 годы от Р.Х.
«А тем, которые выселились ради Аллаха после того, как они были притеснены, Мы дадим прекрасное пристанище в этом мире.» — Коран, 16:41
Кормчий выплюнул оливковую косточку на доски пристани. Дерево под ногами размякло от постоянной влаги. Здесь всё гнило быстрее, чем в Аравии.
— Восемьдесят три мужчины и восемнадцать женщин. Детей не считаю, пусть едут даром. Это не я жадный, это жизнь такая.
Монеты начали переходить из мешочка Джафара в чужой кошель, три, семь, двенадцать, одна за другой.
Джафар ибн Аби Талиб не ответил. Морская соль въелась в чёрную абу, оставив белёсые разводы на ткани. Борода спуталась, пальцы не слушались, и он не мог понять, это ещё от качки или от голода. В Мекке он умащал бороду благовониями, носил перстни с сердоликом. Давно ли?
Позади них шла разгрузка. Носильщики, полуголые и блестящие от пота, сгибались под тюками со слоновой костью, погонщики орали на мулов. Таможенный писец примостился на перевёрнутой корзине. Пахло солью, корабельной смолой и гниющими водорослями.
За спиной сгрудились изгнанники. Лица посерели от морской болезни. Дети жались к матерям, слишком уставшие даже для плача.
Мы отдали всё, думал он, щурясь на слепящий блик от воды. Госпожа Хадиджа продала последнее ожерелье своей матери, с бирюзой из Нишапура.
— Мне нужен торговец благовониями. — Джафар назвал имя, которое дала ему госпожа Хадиджа, обращаясь к портовому старосте, смуглому абиссинцу с серьгой в ухе.
Староста довёл их до двора, где всё пропахло ладаном. Хозяин выслушал, не перебивая
— Дней за двенадцать дойдёте, учитывая, что вы с детьми и поклажей. — Прикинул количество измождённых взрослых и детей на руках у матерей. — Я найму для вас ослов, с ними дойти будет легче.
Они переночевали в помещении пустого склада у гавани. Пахло пылью и мышами, на глиняных стенах остались царапины от бивней. Плесень расползлась по углам тёмными пятнами, масляные лампы отбрасывали странные тени.
Джафар обошёл спящих. Дети свернулись калачиком на циновках, женщины укрыли их чем могли. Один ребёнок не мог заснуть и плакал тонко и надрывно.
Одну ночь надо перетерпеть. Завтра они выйдут в путь. В Негаше их ждут, и станет легче.
Он вышел на порог. Ночное небо над Габазом было усыпано звёздами. Мы должны справиться, иначе незачем было всё это затевать.
От пристани в Габазе до Адулиса дорога заняла час по солончаку, а дальше пошла в гору. С каждым днём воздух становился суше и прохладнее. Растительность делалась гуще. Пахло можжевельником, на склонах росли виноградники, и журчала вода в ручьях.
На второй день караван ослов растянулся по тропе, вьющейся среди каменистых холмов. Дети, вчера ещё безмолвные от усталости, начали перекликаться, показывая пальцами на незнакомых птиц с ярким оперением, которые срывались из кустов при их приближении.
На четвёртый день одна ослица захромала, и пришлось перегрузить тюки на оставшихся животных. Дети, сидевшие на ней, заплакали, и Джафар посадил младшего себе на плечи. Мальчик цеплялся за его бороду, пока не уснул. Тропа забирала всё круче, и открылась панорама долины внизу, зелёной и обширной, какой Джафар никогда не видел.
К двенадцатому дню они увидели Негаш.
Из-за гребня холма показались светлые стены домов. После грязного порта и бесконечной дороги это выглядело миражом. Выбеленные стены сияли в зелёной долине. Джафар опёрся на посох и первый раз за эти дни выпрямил спину.
У городских ворот их ждали. Усмана ибн Мазуна Джафар узнал издалека. Тот исхудал, но говорил тем же голосом, что горел верой в тесной комнате в Мекке.
— Брат! — Они обнялись. Усман пах потом и кожей, а на пальцах, где раньше блистали перстни, остались только белёсые полосы незагорелой кожи.
— Мы думали, что ещё неделю ждать придётся. — Усман отстранился, считая людей за спиной Джафара. — Сколько вас?
Джафар назвал число, и Усман коротко кивнул.
— Альхамдулиллях. — Усман повернулся к своим людям и махнул рукой. — Ведите их. Еда готова, места всем хватит.
Женщины из первой группы несли кувшины с водой, лепёшки, финики. Дети новоприбывших не подступили к еде, ожидая разрешения.
— Ешьте. — Пожилая женщина протянула лепёшку мальчику лет шести. — Здесь вы дома.
Вечером, когда новоприбывших разместили и накормили, Усман отвёл Джафара в сторону. Они сели на плоской крыше дома, который братья арендовали у местного торговца. Внизу, во дворе, женщины укладывали детей спать.
— Ты теперь глава. — Усман заговорил без предисловий. — Я управлялся тут с первой хиджры. Дальше твоя очередь.
Джафар не дал ему договорить.
— Ты знаешь это место. Знаешь людей, законы, язык...
— И передам тебе всё, что знаю. — Рука Усмана легла ему на плечо. — Ты двоюродный брат пророка. Твоё слово весомее. Людям легче идти за тобой.
Над головой висели крупные звёзды.
— В первую хиджру нас было всего пятнадцать. Некоторые, как ты знаешь, вернулись в Мекку, поверив слухам о примирении.
Внизу лежал город. В окнах мерцали огни, над крышами вился дым из очагов, издалека доносился стук деревянного била из христианской церкви.
— Расскажи мне всё. С чего начать.
Усман начал говорить. Про справедливого, но осторожного негуса Ашаму. Про торговлю с Йеменом, которая шла морем через порт, про слоновую кость, стоившую там вдвое дороже. Про местных христиан, которых Константинополь считал еретиками, а они оттого не любили Румию. Про язык геэз, без которого здесь никуда. Про казначея Аврахама, крещёного еврея при дворе, которому негус поручил надзор за их общиной.
— Он не друг нам. Но он за нас поручился. Мы платим подати, его слово держит нас на этой земле.
Джафар слушал, запоминал. Голова гудела от усталости, но он не позволял себе отвлекаться. Он подсчитывал в уме, сколько им нужно времени, прежде чем община начнёт кормить себя сама.
Первые недели прошли в хлопотах, похожих на торговый учёт. Столько-то семей нужно разместить, кого из мужчин определить на работу, сколько детей пристроить к учителю. Джафар засыпал, бормоча цифры, и просыпался с ними же. Язык геэз ему не давался, приходилось объясняться через переводчиков, что раздражало до скрежета зубов. Местные принимали арабов с настороженным любопытством. Дети с обеих сторон подружились, и через неделю играли вместе в пыльном переулке у рынка, не нуждаясь в словах.
Через две недели, в душный полдень, когда даже ящерицы прятались в тени, он шёл через рыночную площадь и заметил Убайдуллаха ибн Джахша.
Тот выходил из маленькой церкви на склоне, в новом светлом одеянии, со свитком в руках.
Джафар остановился посреди улицы. Ноги стали тяжёлыми. Только не Убайдуллах, подумал он.
Убайдуллах был одним из первых, кто уверовал ещё до открытой проповеди. Он приехал с первой группой, а жена его, Умм Хабиба, была дочерью самого Абу Суфьяна, главного врага пророка.
Джафар подошёл ближе, сгрёб в кулак его новое светлое одеяние и сразу пожалел. Под тканью выпирали кости.
— Почему? — Голос прозвучал хрипло. Горло сдавило.
Убайдуллах отстранил его руку. Крест на груди из простого чёрного дерева качнулся.
— Я сравнивал. — В голосе Убайдуллаха было холодное равнодушие человека, принявшего решение. — Месяцами читал их книги. Беседовал с монахами. Христос есть Слово Божие, ставшее плотью. Это глубже того, что принёс Мухаммад. Он человек, возможно, искренний. Но просто человек.
— А Христос? — Джафар не узнал собственный голос.
— Он больше, чем человек. — Убайдуллах произнёс это как простую констатацию.
Джафар стоял, не зная, что сказать. Прикрыл глаза рукой. Рубаха прилипла к спине. Торговцы выкрикивали цены на рыбу.
— Твоя жена знает? — выдавил он.
— Узнает. — Убайдуллах повернулся и пошёл прочь. Светлая ткань мелькнула в толпе и исчезла.
Джафар остался стоять. Вокруг тёк поток людей, торговцы, носильщики, женщины с корзинами на головах.
К вечеру новость разошлась по всему Негашу, как трещина по сухой глине, и каждый в общине нёс её дальше шёпотом.
Умм Хабиба заперлась в маленькой комнатке, отгороженной циновкой от общего помещения. Три дня оттуда не доносилось ни звука, только изредка плач маленькой дочери.
Джафар приходил каждое утро. Он стоял у циновки, не решаясь войти.
— Умм Хабиба. Принести воды? Еды?
Ответа не было.
— Братья молятся за тебя.
За циновкой не шелохнулось ничего.
На третий день он принёс миску с финиками и оставил у входа. Вечером послал Асму проверить, и миска оказалась пуста.
На четвёртый день Умм Хабиба вышла сама.
Джафар не узнал её. Бледная, с запавшими глазами, скулы заострились от дней без еды.
— Его путь есть его падение. — Голос был хриплый, то ли от слёз, то ли от молчания, не понять. Она сняла браслет, потускневшее серебро с простым сердоликом, последнее, что осталось от приданого, и протянула Джафару.
— На нужды братьев. — Рука её не дрожала.
Джафар взял браслет. Металл ещё хранил тепло её кожи.
— Ты уверена?
— Я остаюсь верной истине. И дочь моя будет воспитана в истинной вере.
Она вернулась за циновку. Джафар слышал, как она тихо запела колыбельную.
Он стиснул браслет в кулаке и вышел во двор. Асма бинт Умайс ждала его у порога.
— Как она?
— Сильнее, чем я думал. — Джафар помедлил и протянул браслет. — Отдала последнее.
Асма взяла браслет, повертела в руках.
— А она осталась.
Закат над крышами Негаша догорал.
Сезон дождей обрушился на Негаш тяжёлой водяной стеной. Улицы превратились в потоки грязи, крыши текли, и Джафар каждый вечер подставлял миски под новые щели. Дожди отступали, лило через день, когда приехал гонец из Мекки. Он выглядел как нищий, в рваной абе, со спутанной бородой и грязью под ногтями. Только оружие выдавало настоящего воина.
— Три месяца шёл. Через Йемен, потом морем. — Гонец жадно глотал козье молоко, разбавленное водой, и морщился от кислого вкуса. Капли застревали в бороде. — Абу Джахль ходит по домам и требует клятвы, что с Хашимитами перестанут торговать. — Гонец поставил чашку. — Говорят, что если подпишут, то Хашимиты уйдут в Ши'б Абу Талиб.
— Как пророк? — Сердце Джафара заколотилось.
— Терпит, но похудел так, что видны рёбра. Но духом он крепок. Проповедует каждый день, даже когда еды нет.
Он достал из-за пазухи полоску кожи, исписанную мелким почерком. Новые слова пророка. Велел передать.
— «Терпи же до решения Господа твоего, ты у Нас на глазах».
Джафар взял кожу. Буквы расплывались, и он не мог понять, от усталости это или от слёз. У Нас на глазах, повторил он про себя.
— А что в большом мире? — спросил Усман.
— Всё так же, война продолжается. Парсы давят, румийцы отступают. — Гонец откусил кусок лепёшки и заговорил с набитым ртом. — Торговые пути через Шам перекрыты. Всё идёт морем. Кто владеет портами, тот владеет и золотом.
Он порылся за поясом и выложил на циновку монету, каких Джафар раньше не встречал. Две головы в венцах, отец и сын, на лицевой стороне, а на обороте крест на ступенях и буквы.
— Отец и сын на одной монете. Значит, кайсар поставил наследника, а сам собирается на войну. — Гонец усмехнулся. — Видимо, дела у них плохи.
Усман произнёс нараспев.
— Побеждены румийцы на ближайшей земле. Но они, после своего поражения, победят через несколько лет.
Он обернулся к Джафару.
— Помнишь?
Гонец не понимал, а Джафар не стал объяснять, что если пророчество сбудется и Румия выстоит, северные пути откроются заново. Они переглянулись с Усманом.
Ткацкие станки дали первый доход ещё до конца сезона дождей. Асма сама сидела за станком от рассвета до заката, и её пальцы мелькали между нитями, вплетая в местный узор мекканские мотивы.
К осени Джафар перестал считать каждую лепёшку.
На столе лежали финики, козий сыр и даже мёд, который был роскошью, забытой в первые месяцы. Из соседнего помещения доносился ритмичный стук станков, женская мастерская работала без перерыва.
— Смотри. — Асма показала готовую ткань. — Жена градоначальника заказала десять локтей для занавесей.
Джафар посмотрел ткань на просвет, прикинул на вес. Хороший товар.
— Сколько платит?
— Сможем купить ещё один станок. — Асма улыбнулась, и Джафар давно этого не видел.
Мужчины освоили охрану караванов до Адулиса. Первой самостоятельной сделкой стала слоновая кость, закупленная у местных и ушедшая морем в Йемен на попутном корабле. Через два месяца корабль вернулся. Один из торговцев высыпал монеты на циновку. Серебро звенело и катилось по неровному полу.
— Усман не соврал. Ровно вдвое, как и говорил. — Он улыбался.
Братья устроили скромное празднество и зарезали козу, раздав мясо всем. Дети носились по двору, перекрикиваясь на смеси арабского и геэза.
— Они забудут, кто они. — Одна из женщин качала головой, провожая сына, игравшего с местными детьми.
— Нет. — Учитель отложил дощечку, на которой учил писать младших. Пальцы в чернилах, под ногтями въелась краска. — Каждый вечер мы учим их молитве.
Зима прошла спокойно. Новость принёс уже по весне торговец-абиссинец, у которого братья покупали зерно.
— В столице видели двух мекканцев. Богатых. С тюками кожи, шёлка и аравийских благовоний. Дарят подарки епископам, советникам. Расспрашивают про арабов из Негаша.
Джафар прищурился.
— Как их зовут?
— Один высокий, с острым лицом, говорит много и складно. Второй тише, но одет богаче.
Усман, сидевший рядом, побледнел.
— Амр ибн аль-Ас и Абдуллах ибн Аби Рабиа. — Он назвал имена ровным голосом, но пальцы его впились в край циновки. — Амр торгует со всем побережьем, он знает здешних купцов. А Абдуллах из рода Махзум, его мать связана родством с половиной мекканской знати. Мекканцы прислали лучших.
— Что они говорят обо мне? О нас? — Джафар приподнялся на циновке.
Торговец замялся.
— Говорят, что вы смутьяны. Что бросили веру предков, сбежали от правосудия. У себя в Мекке вы оскорбляли богов и нарушали порядок. Просят негуса вернуть вас вашим родственникам.
В комнате стало тихо. За стеной дети повторяли арабские буквы.
— Подарки, говоришь. — Джафар повторил слово одними губами, примеряя его. — Сколько тюков?
— Целый караван. Кожа из Таифа и ладан, много ладана.
Джафар посчитал в уме, сколько мог стоить караван кожи и ладана, с перевозкой через Красное море. Плюс подарки епископам и приближённым негуса. Значит, их побег задел Мекку сильнее, чем предполагали. Сотня беженцев не угрожала городу. Бегство само по себе было оскорблением, люди предпочли чужую землю родной Мекке, и каждый день, прожитый ими в Аксуме, говорил всем торговым партнёрам курайшитов, что в Мекке небезопасно.
— Что будем делать? — спросил Усман.
— Ждать. — Джафар сказал это и сам удивился своему спокойствию. — Мы не знаем, что решит негус. Не знаем, примет ли он дары и послушает ли этих двоих. Знаем одно, что мы полезны ему.
Усман не выглядел убеждённым. Джафар, если честно, и сам не был уверен.
В следующие дни община жила как на углях. Братья ходили на рынок и прислушивались к разговорам, ловили обрывки слухов из столицы. Один говорил, что негус принял мекканцев благосклонно. Другой клялся, что негус вернул дары обратно. Ничего нельзя было проверить.
На третий день к дверям общинного дома пришёл царский гонец. Негус звал Джафара ко двору, мекканцы добились своего.
— Там, возможно, будет один монах. — Усман сказал это прощаясь, придержав Джафара за локоть. — Паулос из Антиохии. Когда мы просили разрешения остаться, он требовал нас выслать, думаю, он с тех пор ждал только повода.
Джафар складывал в уме, чем община держится. Подати уплачены на месяц вперёд, ткани Асмы охотно берёт дом градоначальника, братья охраняют караваны до Адулиса. На другой чаше лежали подарки Амра.
Аксум открылся, когда каменные обелиски проступили сквозь утренний туман, как пальцы мертвецов из-под земли. Стелы древних царей высотой в двадцать человеческих ростов, с высеченными ложными дверями и окнами. Самая большая из них лежала расколотой. Джафар в изумлении придержал осла.
Город лежал в долине, окружённый полями и виноградниками. Церкви с плоскими крышами, подчёркивая христианское благочестие, соседствовали с древними камнями.
Стражник у ворот дворца выслушал царского гонца и посторонился, пропуская Джафара в запылённой абе.
Тронный зал был выстроен из тёсаного гранита, стены поднимались ступенями, сужаясь кверху, и из углов торчали квадратные концы деревянных балок. Сквозь узкие окна падал косой свет и расчерчивал каменный пол светлыми и тёмными полосами. Из бронзовых курильниц тянулся ароматный дым, и Джафар узнал этот запах. Йеменский ладан первого сорта. В Мекке такой каждый год присылали из Йемена для Каабы, а здесь он поднимался к трону христианского царя.
Стражники в кожаных доспехах, обшитых бронзовыми бляхами, потели у дверей. Придворные в шёлковых плащах с золотой вышивкой стояли вдоль стен и перешёптывались.
Негус Ашама сидел на троне с высокой прямой спинкой, чёрного дерева, с костяными вставками на подлокотниках. В правой руке он держал посох с крестом. У колонны, чуть позади трона, стоял казначей Аврахам бен Шимон, тот самый крещёный еврей, о котором рассказывал Усман.
Амр ибн аль-Ас получил право говорить первым. Он был в дорожном шёлке и поясе, украшенном серебром.
— Государь, эти люди бежали от суда своих семей. Оскорбили богов отцов, нарушили мир в Мекке. А теперь оскорбляют и Ису, сына Марьям, которого ты чтишь. Спроси их сам.
Как только он закончил, от стены отделилась фигура в рясе из некрашеной шерсти. Отец Паулос вышел на середину зала, и сандалии его прошаркали по каменным плитам.
— Позволь, государь. — Голос был тонкий, неприятный. — Они отрицают божественность Господа нашего Иисуса Христа?
Амр повернул к нему голову, и Джафар успел заметить, как дрогнули губы мекканца. Этого союзника Амр себе не покупал.
Негус Ашама повернул посох в руке и обратился к Джафару.
— Что вы говорите об Иисусе, сыне Марии?
Краткий ответ Джафар знал. Раб Божий, посланник, не более. Так здесь говорить было нельзя. Пророк перед отъездом велел запомнить другие слова и приберечь их для такого часа. Он сомкнул веки. Голос его изменился, стал размереннее, и слова легли в тишину зала.
— «Вспомни в Писании Марьям. Вот она удалилась от своей семьи в место восточное и устроила себе пред ними завесу. Мы отправили к ней Нашего духа, и принял он пред ней обличие совершенного человека. Она произнесла, я ищу защиты от тебя у Милосердного, если ты богобоязнен. Он ответил, я только посланник Господа твоего, чтобы даровать тебе мальчика чистого.»
Придворные вдоль стен затихли. Историю Благовещения знал в этом зале каждый, но на чужом языке она звучала иначе.
— «И привели её родовые схватки к стволу пальмы. И воззвал Он к ней из-под неё и сказал, не печалься! Господь твой сделал под тобой ручей. Потряси к себе ствол пальмы, она уронит к тебе свежие, спелые финики. А она указала на младенца. Они сказали, как нам говорить с тем, кто ребёнок в колыбели? Он сказал, я раб Аллаха. Он дал мне писание и сделал меня пророком.»
Джафар поморгал и обратился к одному негусу.
— Таков Иса, сын Марьям. Не подобает Аллаху брать Себе сына. Пречист Он! Когда Он принимает решение, то лишь говорит будь! И оно бывает.
Паулос шагнул вперёд.
— Государь, они отрицают, что Иисус есть Сын Божий! — Он ткнул пальцем в воздух, и жилы на его тощей шее вздулись. — Без признания божественности Христа всё остальное пустой звук. Государь, нельзя давать убежище врагам Христа.
Негус ударил посохом о пол. Эхо отразилось от каменных ступеней.
— Довольно.
Он встал, повернулся к двери за троном и вышел. Никто не шевелился.
За дверью раздались шаги, и негус вернулся. В руке он держал свиток пергамента, потемневший и обтрёпанный по краям.
— Знаете, что это?
Он не садился, и тихие слова доходили до каждого угла зала.
— Купчая. Здесь записано, за сколько меня продали.
Сделал несколько шагов к окну, потом обратно. Посох стучал по камню при каждом шаге.
— Когда я был мальчишкой, мой дядя убил моего отца и занял его трон. Меня убивать он не стал, но и при дворе оставить побоялся. Меня отвели на невольничий рынок и продали купцу, как телёнка, а тот увёз меня за море.
Паулос открыл рот, негус не дал ему говорить.
— Я ел чужой хлеб, слушал чужую речь, молился там, где придётся. Раб не выбирает себе храма. — Он подошёл к Джафару и встал прямо перед ним. — Знаешь, что я осознал? Что Бог не в храмах.
Рука негуса легла ему на плечо, и придворные ахнули.
— Бог в тех, кого из храмов выгнали. Он живёт в дороге, в пыли под ногами беженца, в слезах матери, несущей ребёнка через пустыню. В последнем глотке воды, которым делятся чужаки. — Он повернулся к залу, не выпуская купчей. — Неважно, как Его называют. Важно, что Он слышит тех, кому больше некого звать.
— Но государь... — начал Паулос.
Негус нахмурился, и когда заговорил, тон его был как лёд.
— Ты бежал из Антиохии, когда парсы взяли город. Тебе дали кров. Кормили. Одевали. И ты смеешь требовать изгнания других просителей?
Паулос побледнел. Рот его открылся и закрылся. Негус вернулся к трону, сел и положил посох на колени.
— Раб и посланник. Слово Его и дух от Него. Этого довольно.
Негус наклонился и провёл посохом черту по каменному полу.
— Между тем, что принёс их учитель, и тем, во что верим мы, разница не шире этой черты.
Старый епископ у дверей отёр глаза и не сразу нашёл, обо что вытереть пальцы.
Негус сделал знак, и слуги внесли нетронутые тюки Амра.
— Забери свои дары. Я не отдаю людей за золото.
Амр поклонился, и лицо его осталось гладким, как у торговца, упустившего сделку.
В галерее у выхода Джафара нагнал Аврахам.
— Государь давно знал про Антиохию? — спросил Джафар.
— Знал. — Казначей поправил рукав. — Просто ждал, когда Паулос откроет рот первым.
Аврахам сделал несколько шагов и остановился.
— Кстати, твой учитель читал наше Писание?
— Он не умеет читать.
— Хорошо. — Казначей двинулся дальше. — Главное, платите подати вовремя.
Вернувшись домой, вечером Джафар сидел во дворе. Начинался закат. Небо пылало оранжевым и багровым. Асма подошла к нему и села рядом.
— Они уехали?
— Уехали. — Джафар чертил пальцем в пыли столбик, тюки, кожа, ладан, дни пути. — Но могут вернуться, в следующий раз привезут больше подарков и больше лжи.
— Значит, надо, чтобы дом градоначальника заказал ещё занавесей.
Джафар смотрел на жену. Асма одной фразой говорила иногда то, что он сам пытался сформулировать целый день.
— Пророк велел ждать. Значит, будем ждать.
— Как ты думаешь, когда мы сможем вернуться домой?
Джафар развернул кожаную полоску, переданную из Мекки.
— Терпи же до решения Господа твоего, ты у Нас на глазах.
Глава 26: Последние дни, 617 год от Р.Х.
Глава 26. Последние дни, Иерусалим, 617 год от Р.Х.
«Если забуду тебя, Иерусалим, да забудет меня десница моя.» — Теилим 137:5
Кедровые брусья густо пахли смолой, и этот запах Нехемия ловил первым, поднимаясь каждое утро на Храмовую гору. Смола напоминала о далёких Ливанских горах. Тех самых, откуда царь Шломо возил брёвна для Первого Храма. И вот теперь, спустя пять с половиной веков после разрушения Второго, кедр снова лежал на священных камнях.
Он провёл ладонью по балке, гладкой и тёплой от утреннего солнца. Сегодня работа должна была продолжиться, и завтра, и через год, и через десять лет, столько, сколько понадобится. Перед его внутренним взором стояли белые стены, золотая крыша, дым жертвоприношений, поднимающийся к небу. Раньше он был купцом, торговался с румийскими чиновниками и парсидскими сборщиками податей. Всю жизнь он считал чужие тюки и свою долю в прибылях. Но ни один караван не был ему так дорог, как эта балка под ладонью.
Биньямин появился на верхней площадке, задыхаясь после подъёма. Под мышкой он нёс кошель с деньгами на дневное жалованье, а в руке держал счётную доску. Как казначей, он приходил на стройку каждое утро, выдавал жалованье и рассчитывался за материалы. До церемонии оставалось меньше часа. Биньямин склонился к уху Нехемии так близко, что борода царапнула щёку, и перешёл на шёпот.
— Ночью умер хлебник. Христиане вчера избили его палками, у пекарни.
Нехемия нахмурился. Три года еврейское правление держалось на парсидских мечах, и, если парсы начали смотреть в другую сторону, значит, в Ктесифоне изменилась политика Кисры.
Биньямин продолжил.
— Мой племянник служит писцом у наместника и говорит, что Модест не просто игумен обители святого Феодосия. После того как парсы увезли патриарха Захарию в Ктесифон вместе с Крестом и тридцатью пятью тысячами пленных, они поставили его блюстителем патриаршего престола. Документы племянник видел сам, с двумя печатями, церковной и наместника.
Нехемия вспомнил шатёр под стенами. Настоятель из здешних, сказал тогда Шахрбараз про монаха, которого искали в ущелье и не нашли. Обителей в округе было не так много.
Меняла оглянулся на рабочих.
— Мы ставим деревянные опоры руками сотни человек, а Модест возводит каменные церкви силами тысячи. А беспокоит меня другое. Он восстанавливает четыре главные церкви. Гроб Господень, Голгофу, церковь на Сионе и Часовню Вознесения. Третий год он поднимает из руин то, что парсы разрушили при штурме. Деньги ему послал Иоанн Александрийский, которого зовут Милостивым. Я потратился и получил копию описи. Там всего по тысяче. Тысяча номисм, тысяча мешков зерна, тысяча мешков бобов, тысяча кувшинов вина, тысяча фунтов железа и тысяча бочек сушёной рыбы. И тысяча египетских работников. Целая армия строителей, Нехемия.
Биньямин переложил доску под другую руку.
— Сам Иоанн просил нигде не называть его имени, только молиться за него, как за скромного человека. Модест каждый месяц приходит к наместнику с подарками. Недавно принёс тяжёлый серебряный потир румийской работы. Такое просто так не подносят. И ещё я узнал, что Модест говорил про сегодняшнюю церемонию. Иудеи, мол, начинают строить капище на святом месте.
Опоры они поставили вчера, а сегодня готовились положить на них первую балку. Носильщики волокли её, а каменщики из Галилеи в последний раз проверяли фундамент. Старший строитель командовал теми, кто заводил под неё канаты. Вчера вечером Нехемия сам закончил проверку родословной очередной семьи коэнов из Хеврона, получившей подтверждение права служить в будущем Храме. Его работа шла к концу, оставалось проверить последние два десятка семей.
Запах гари ударил в ноздри раньше, чем он увидел факелы. Дым шёл со стороны ступеней. По ним на Храмовую гору поднималась толпа. Впереди шёл высокий монах в грубой рясе, размахивая тяжёлым деревянным крестом с железными накладками. За ним шли люди с палками и камнями. Нехемия узнал его сразу. Этот монах из лавры святого Саввы три года проповедовал по городу, что евреи предали Иерусалим парсам. И повинны в пленении патриарха Захарии и гибели тысяч христиан. Теперь он поднимался по ступеням не торопясь.
Рабочие подались к краям площадки, многие бросили инструменты и побежали к выходам. Остались только Нехемия, Биньямин, старший строитель с несколькими помощниками и самые смелые работники. Биньямин попятился, крепче прижимая кошель к груди.
Старший строитель шагнул вперёд и поднял руку.
— У нас есть разрешение, и если вы недовольны, обращайтесь к парсидским властям!
Монах остановился в десяти шагах и посмотрел сквозь Нехемию.
— Парсы язычники! — голос его разнёсся по площадке. — Их разрешения ничего не значат на святой земле, ибо только Христос истинный царь Иерусалима!
За спиной монаха стояли знакомые, слишком знакомые лица, пекарь из нижнего города, водонос, плотник, чинивший крышу синагоги прошлой зимой. Сегодня в их руках были палки и камни, а в лицах та же одержимость, что и у монаха. Спутник монаха поднял камень размером с кулак и швырнул в рабочих. Старый каменщик не успел увернуться. Раздался глухой удар в голову, и старик повалился на священные камни.
Монах бросился вперёд, занеся крест как дубину, и толпа за ним взревела и хлынула на площадку. Нехемия отбросил кожаный футляр со свитками и схватил молоток, лежавший на ближайшей плите. Крест пошёл сверху вниз и ударил молодого рабочего в плечо, хрустнула кость, и парень завопил, падая на колени. Нехемия замахнулся молотком, но один из нападавших толкнул его в спину. Он споткнулся, но удержался на ногах.
Вокруг была свалка, каждый бился сам за себя. Пыль поднималась от десятков ног. Нехемия не видел, кого бьёт, отбиваясь от всех, кто к нему приближался. Старший строитель подхватил железный лом и дрался с двумя, пока третий не зашёл сзади. За спиной у него блеснул нож. Крик застрял у Нехемии в горле. Строитель дёрнулся, выронил лом, попытался обернуться, но ноги подкосились. Он упал лицом на камни. Нож торчал между лопаток. Дешёвка с деревянной рукоятью, какую на базаре продают с лотка.
Рядом кричал подмастерье, на которого насели трое взрослых мужчин. Биньямин, всю жизнь боявшийся драк, задыхаясь, бросился на помощь и ударил одного из нападавших счётной доской по затылку. Доска треснула пополам, христианин обернулся, и его кулак врезался Биньямину в живот. Он согнулся, упал на колени, а кошель выскользнул из ослабевших пальцев. Нападавший рванул мешочек с деньгами, но подмастерье поднял оброненный молоток и бил, пока христианин не перестал шевелиться. Потом разжал пальцы, и молоток упал со стуком на плиту. Когда всё стихло, на каменных плитах лежали семеро, пять евреев и двое христиан. Остальные бежали, а монах скрылся одним из первых, бросив окровавленный крест на плиты площадки.
Нехемия сидел на камне, стараясь отдышаться. Лица вокруг расплывались. Рука болела. Во время драки его ударили палкой по предплечью, и от запястья до локтя тянулась багровая полоса. Рёбра ныли при каждом вдохе. В год победы он стоял на этих же камнях, залитых румийской кровью. Он сам привёл сюда парсов.
Нехемия поверил парсам, как новичок, берущий товар не глядя. Биньямин полулежал рядом, привалившись к стене, и лицо у него было серое, как пепел. Подмастерье помог ему подняться и вернул отбитый кошель. Биньямин сунул его за пазуху. Начальник еврейской городской стражи прибежал с десятком воинов, но слишком поздно. Отряда хватало на патрули, но не на толпу. Стражники помогали относить раненых в тень и закрывали мёртвым веки. Старший строитель лежал неподвижно, и никто не решался вытащить нож. Каменщик, которого первым сбили камнем, лежал без сознания и скоро затих. Ещё трое рабочих были мертвы, двое от ударов палками, один от ножевой раны в живот. Раненый плотник спрашивал, где парсы, и никто ему не отвечал. Над Крепостной башней висел алый гарнизонный вымпел с вепрем. Патрульный пост стоял в двух сотнях шагов, а крики и лязг оружия разносились по всей округе. Но парсы не спешили.
Их патруль пришёл после того, как Нехемия усадил Биньямина в тень, расстегнул ему пояс, чтобы легче дышалось, и послал мальчишку за лекарем.
Начальник парсидского отряда поднимался теми же ступенями, что и после победы над румийцами. Тогда он улыбался, жал Нехемии руку, называл другом и союзником, и они вместе смотрели на поверженный город и говорили о будущем. Теперь он прошёл мимо, не задержавшись. За ним шли десять воинов с копьями, равнодушно обходя лужи крови на плитах. Парс выслушал сбивчивые рассказы свидетелей. Лицо его дёрнулось и тут же застыло.
— Пиши так. Столкновение между общинами, обе стороны понесли потери, зачинщики не установлены.
Нехемия поднялся, и рёбра отозвались болью. Он заставил себя стоять прямо, как стоял перед румийскими чиновниками, когда торговал специями, как стоял перед парсидским командующим, когда предлагал провести армию через водоводы.
— Все видели, кто бросил первый камень.
— Свидетели-иудеи. — Начальник всё ещё не смотрел на него. — Христиане скажут другое.
Биньямин, опираясь на подмастерье, подошёл ближе, хрипло дыша, прижимая руку к рёбрам.
— Три года, три года мы работаем вместе, ты же знаешь нас.
Пальцы начальника парсидского отряда сжимали рукоять меча, и сквозь каменную маску на миг проступил тот человек, который называл Нехемию другом.
— Я знаю то, что мне приказано записать. — Голос звучал устало. — Уберите своих мёртвых и больше никаких строек без дополнительного разрешения.
Нехемия хотел напомнить про ту ночь, когда они вместе рисковали жизнью, хотел сказать, что без него парсы потеряли бы лишние тысячи воинов под стенами. Не стал.
Когда парсы ушли, Нехемия опустился обратно на камень, ноги больше не держали. Обрывок свитка, залитый кровью, лежал на камнях, часть родословной коэнов из Хеврона. Нехемия скатал его, сунул за пазуху. Поднял следующий. И следующий. Биньямин сел рядом, достал из-за пазухи кошель и начал пересчитывать монеты, загибая пальцы при каждом десятке. Сбивался и начинал заново.
— Хватит на похороны. Это текущие деньги, казна общины в другом месте.
Кедровая балка лежала в лужах крови, первые опоры Третьего Храма.
— Ты веришь, что мы его ещё построим? — Голос прозвучал глухо, как из колодца.
Биньямин спрятал кошель, поднял с земли обломок счётной доски и повертел в руках, проводя пальцем по трещине.
— Я верю, что твои свитки надо увезти.
К закату весь Иерусалим знал о том, что было на Храмовой горе. В еврейском квартале лавочники закрывали двери раньше обычного, запирали ставни, сходились семьями и говорили вполголоса. Женщины уводили детей с улиц, а мужчины проверяли запоры. Нехемия и Биньямин сидели перед столом, заваленным помятыми свитками. Три года работы над списками тех, кто будет служить в Третьем Храме. В дверь постучали. У двери стоял мальчик лет пяти в грязной рваной рубахе, а рядом с ним подросток, его старший брат. Это были внуки того самого хлебника, которого забили насмерть накануне.
— Нам больше некуда идти, — сказал старший. — Родители умерли в мор, нас растил дед, а теперь и его нет.
Младший не плакал. Стоял, вцепившись в руку брата, и смотрел мимо Нехемии, в дверной косяк.
— Оставайтесь. Теперь мы ваша семья.
Через два часа после заката в воздухе запахло гарью. Нехемия подбежал к окну. Дым поднимался в трёх местах, и красные отсветы плясали на стенах соседних домов. Биньямин подошёл следом.
— Они всё спланировали заранее, драка на горе была только началом.
Поджигатели не прятались, они знали, что парсы не вмешаются. Нехемия видел их в отсветах пламени. Пекарь с нижней улицы держал факел у двери дома, куда вчера носил хлеб. Водонос, ранее разносивший воду по еврейским дворам, забрасывал горящую паклю на крыши.
Жители выбегали из домов, хватая детей и узлы с самым ценным. Женщины кричали, надрывался младенец, мужчины метались с вёдрами. Пламя занялось сразу в нескольких местах. Нехемия бросился к ближайшему горящему дому. Жар бил в лицо даже с десяти шагов, дым разъедал горло, а под ногами хрустели черепки, валялись детские игрушки вперемешку с обрывками одежды.
Дом резчика печатей горел ярче других. Огонь охватил первый этаж, выбивался из оконных проёмов, и жар был такой, что волосы на руках свернулись. Сам резчик ушёл вечером к заказчику, и дома оставались только жена и трое детей. Соседи пытались выломать дверь, но она была заперта изнутри. Женщина, должно быть, закрылась, когда услышала крики на улице. Нехемия выдрал жердь из забора и навалился вместе с двумя мужчинами, дверь затрещала, но не поддалась.
Изнутри доносились крики, высокие, захлёбывающиеся детские голоса. Они били по двери снова и снова, и Нехемия забыл о боли в рёбрах, забыл обо всём, кроме этих криков. Ещё удар, ещё один. Дерево треснуло, дверь распахнулась, и наружу хлынул огонь. Нехемия отшатнулся, закрывая лицо руками, и жар опалил брови, запахло палёным волосом. Рывок внутрь, но соседи поймали его сзади и оттащили. Держали крепко, пока он вырывался.
— Поздно! — закричали над ухом. — Поздно, там не пройти!
Голоса за дверью стали тише, потом детский плач оборвался на высокой ноте, а потом звуки пропали. Резчик прибежал, должно быть, заметил зарево. Двое мужчин удержали его от прыжка в огонь. Потом он перестал вырываться и стоял неподвижно, глядя, как догорает дом и рушится крыша, поднимая столб искр в ночное небо. Нехемия хотел найти слова, но их не было. Когда огонь утих, в обугленных развалинах нашли тела. Женщина лежала в углу, прижав к себе троих детей, закрыв их собой. Резчик так и остался среди дымящихся руин, держа обгоревший деревянный меч, игрушку, которую сам вырезал для младшего сына.
Ночью, когда пожары утихли и над кварталом стелилась едкая мгла, в уцелевшем доме Нехемии собрался Совет шестнадцати, те самые, что вошли в город с парсидской армией. Комната была тесной, лампы чадили, и в спёртом воздухе пахло потом и дымом. Рабби Пинхас, старейший из них, сидел в углу, перебирая кисти талита, и губы его двигались в беззвучной молитве. Давид-хромой устроился у двери, копьё в руке, больная нога вытянута вперёд. Старейшина, управлявший оружейными мастерскими, всё водил пальцем по лезвию ножа и не мог усидеть. Мордехай-красильщик сидел неподвижно, уставившись в пол. Остальные были торговцы, ремесленники. Люди, которые завтра поведут своих из города.
— Что будем делать? — спросил Давид-хромой.
Нехемия стоял у окна. Внизу тлели угли там, где утром были дома. Рука болела, ныли рёбра, но думать было надо.
— Завтра потребую аудиенции у наместника. Мы союзники и помогли взять этот город.
— А если откажет? — раздался голос из темноты.
— Тогда поеду в Дамаск к марзбану.
В дверь стукнули, и вошёл молодой человек с измученным лицом, племянник Биньямина, писец из канцелярии наместника. Он пропадал весь день, и Биньямин боялся худшего.
— Прятался у невесты, — объяснил племянник, тяжело опускаясь на скамью. — Не мог выйти, на улицах нападают на всех наших.
Он выдохнул.
— В канцелярии говорят, что Модест обещает парсам покой в городе. А поддержку церкви Междуречья ему обеспечит Яздин, который ведёт казну самого Кисры. Он христианин из Киркука, несторианин, и лично опекает фрагмент Креста в Ктесифоне. Говорят, он лично написал наместнику, что Кисра недоволен евреями.
Давид опустил копьё поперёк колен.
— Ещё... — Племянник поёрзал на скамье. — Слышал обрывки разговора у дверей канцелярии, там упоминали Мамиллу. Говорили, что там будут решать судьбы неверных.
Давид удивлённо спросил.
— Зачем христианам Мамилла?
Биньямин побледнел.
— Это огромная, открытая цистерна. Зимой набирается дождевая вода, к концу лета сухо. Места там на тысячи.
Племянник оглянулся.
— Ещё говорили, что с иудеями нужно кончать и что Кисра уже сказал своё слово. Модест просил пока не торопить события. Сказал, что нужно подготовить всё как следует.
Нехемия обернулся. Лица членов совета в свете ламп были серыми. Никто не переспрашивал.
— Нужно вывезти казну и документы этой же ночью. Не завтра, не послезавтра. Сегодня.
Биньямин кивнул раньше остальных.
— Свитки с родословными коэнов, договоры на землю, списки общинного имущества. Средств хватит, Тверия сможет принять всех и дать людям начать всё заново. Я повезу сам.
— Ты? — Нехемия повернулся к нему.
— А кому ещё доверить? Деньги я не доверяю никому с тех пор, как начал считать. Выеду до рассвета, пока парсы спят, а христиане празднуют.
Давид возмутился.
— А мы? Уходим все?
— Нет. — Нехемия отошёл от окна. — Совет остаётся, и я вместе с ним. Я должен. Пока мы здесь, парсам есть с кем вести переговоры. Массовой резни не будет, им нужна видимость законности.
Нехемия обнял Биньямина.
— Доберись домой.
— Доберусь!
Они работали до полуночи. Биньямин запечатывал свитки воском, оттискивая кольцо с львиной головой. Нехемия писал письмо общине Тверии, калам скрипел по пергаменту, чернила пахли дубовым орешком.
В углу комнаты спали братья-сироты, прижавшись друг к другу. Младший всхлипывал во сне, старший обнимал его, не просыпаясь.
— Мальчишек возьми с собой, — сказал Нехемия. — Марк проводит вас до Тверии.
Биньямин взглянул на детей и кивнул.
За час до рассвета всё было готово. Два мула нагружены, кожаные тюки со свитками, мешок с казной, узел с едой на дорогу. Старший из братьев проснулся сразу, едва его тронули за плечо, и разбудил младшего без единого слова, только приложил палец к губам.
Биньямин стоял у двери, и крутил печатку на безымянном пальце.
— Нехемия.
— Да?
— Если не выйдешь...
— Я выйду.
Марк вышел первым проверить переулок. Мальчиков он подсадил на мулов. Биньямин с Марком взяли мулов под уздцы, и направились к нижним воротам над Силоамом.
Шаги стихли быстро. Нехемия стоял и слушал тишину, пока не убедился, что ни окриков, ни лязга оружия нет. Прошли.
Глава 27: Совет праведников, 617 год от Р.Х.
Глава 27. Совет праведников, 617 год от Р.Х.
«Во множестве советников — спасение.» — Мишлей 11:14
Нехемия закашлялся третий раз за последний час, и каждый раз лёгкие выворачивались наизнанку. Чёрная слюна упала на каменный пол, но вкус гари всё равно не уходил. Рассвет сочился сквозь ставни серой полосой, мутной от дыма, висевшего над городом. В комнате пахло прогорклым маслом из погасшей лампы.
Члены совета сидели в комнате с ночи, не ели и не спали. Биньямин уехал ночью, а старый рабби Йона до утра не дожил, сердце остановилось во сне, и его нашли утром на циновке. Рабби Пинхас привалился к стене в углу с закрытыми веками и только шевелил губами, то ли молился, то ли бредил от усталости. На столе перед Нехемией лежала восковая табличка с именами, выцарапанными бронзовым писалом. Вздохнув, он заставил себя читать. Кузнец задохнулся, вынеся молот и клещи из горящей мастерской. Инструменты нашли рядом с телом, зажатые в почерневших руках. Старший строитель и старый каменщик убиты на Храмовой горе. Пекариха, тридцать лет ставившая субботний хлеб, не выбралась из дома, когда загорелась крыша. Приходили с новыми именами, и он вносил их в список.
— Воды?
Давид-хромой стоял рядом с глиняной чашкой в руке, щербатой, с отбитым краем. Только сейчас стало понятно, как пересохло во рту, язык прилип к нёбу, глотать было больно. Нехемия взял чашку и сделал глоток, но вода была тёплой и затхлой.
— Сколько домов?
Давид опустился на скамью, и старое рассохшееся дерево скрипнуло под его весом. Седые пряди слиплись от пота.
— Двенадцать сгорели полностью, ещё восемь повреждены. Парсидский патруль появился на рассвете, записал, что пожары несчастный случай, и ушёл.
Нехемия допил воду и поставил чашку. Он не дрожал и был благодарен своему телу хотя бы за это.
— Сколько наших осталось в городе?
— Около двух тысяч. — Давид потянулся к кувшину, промахнулся, ухватил его только со второй попытки, и вода плеснула мимо чашки на доски. Он даже не заметил. — После вчерашнего на Храмовой горе все ждут решения.
Все эти годы, с того дня, как они вошли в ворота, он подписывал указы, распределял землю, решал споры.
Шахрбараз сказал однажды, со смехом.
— Купец, который выбрал перо вместо меча, не должен удивляться, если мир его предаст.
Дверь ударилась о стену, и все повернулись. В дверях стоял Эли, один из шестнадцати, с перекошенным лицом.
— Храмовая гора. На рассвете они вернулись, больше сотни, монахи и вооружённые горожане. Парсидская стража стояла в стороне, не вмешиваясь. Там были наши сторожа, десяток человек. Не знаю, живы ли они.
Рабби Пинхас открыл глаза.
— Что они делают?
— Ломают. — Эли рухнул на табурет. — Всё, что мы построили за три года. Деревянные опоры для временного святилища рубят топорами и жгут. А на том месте, где вчера убивали, водрузили огромный крест.
Стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль в лампе и капает вода, которую пролил Давид.
Эли вскочил, опрокинув табурет.
— Я пойду! Соберу людей, кого найду, и пойду!
— Эли, подожди...
Но тот выскочил за дверь, и его сандалии простучали по каменным ступеням. Давид выругался сквозь зубы и заковылял следом, хватаясь за дверной косяк. Нехемия хотел остановить их, но слова застряли в горле. Может, ещё можно успеть. Может, десять наших сторожей ещё живы и ждут помощи.
Со второго этажа, через щель в ставнях, он видел, как во дворе собирается отряд, двенадцать человек, те, у кого нашлось оружие, мечи, топоры, один лук. Эли выкрикивал приказы, размахивая руками, и даже отсюда было слышно, как он срывается на крик. Рядом с ним стоял Ицхак, тот самый подмастерье, что вчера отбил у грабителя кошель Биньямина, единственный из двенадцати с луком. Давид стоял в стороне, опираясь на древко копья, и качал головой, но не уходил.
Ждать пришлось недолго. Тень соседнего дома во дворе отползла на шаг, когда раздались крики. Нехемия выбежал из дома и увидел пятерых из двенадцати. Эли висел на плечах двух товарищей, волоча ноги по камням, и тёмное пятно расползалось по его тунике от живота до колен. Давид шёл последним, прижимая к груди левую руку, из которой торчал обломок стрелы.
— Не прошли... — прохрипел Эли, когда его опустили на землю.
Лицо у него было серым, а губы синими.
— Их там... сотни две... может, больше... Камнями... потом стрелы...
Нехемия опустился на колени рядом с ним. Топор рассёк живот наискось.
— Ицхак? Остальные?
Эли закрыл глаза. Один из вернувшихся, парень с рассечённой щекой, сплюнул кровью на камни.
— Ицхак упал первым, стрела вошла ему в горло. Кто кинулся вытаскивать, того забили палками. Остальных...
Парень не договорил и отвернулся.
Эли дышал всё реже, с хрипом и бульканьем, и затих. Нехемия закрыл ему веки и медленно поднялся.
Вокруг стояли оставшиеся. Раненый Давид с обломком стрелы в руке, четверо уцелевших с опустошёнными лицами, женщины в дверях.
Давиду перевязали руку, обломок стрелы вытащить не решились, оставили для лекаря, если найдётся. Давид сидел, стиснув зубы, и по шее у него катился пот, хотя утро было прохладным. Женщина из соседнего дома принесла воду и чистую ткань, разорвала на полосы, перевязала умело, ни слова не спросив.
Их осталось тринадцать, считая с ним.
— Что нам делать?! — Давид ударил кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула, покатилась и упала на пол, разбившись на мелкие острые осколки. Никто не двинулся их поднять. — Будем сидеть и ждать, пока они придут сюда?!
Из угла донёсся хриплый голос Мордехая-красильщика.
— Где наши десять тысяч? Где они, когда так нужны?
Голос Нехемии прозвучал сухо, как строка из торговой книги.
— Ушли к Газе. Оттуда пойдут на Египет.
Красильщик рванулся с места так резко, что опрокинул табурет, и грохот прокатился от стены к стене.
— Ты их сам всех отправил?!
— Сядь. А чем было платить им в мирном городе? Доходов хватало на строительство, но не на армию. Египетские трофеи должны были всё восполнить.
Красильщик не сел.
— А Шахрбараз? Он же обещал...
— Шахрбараз под Газой, вместе с армией и нашими людьми. — Нехемия заставил себя встать, хотя ноги затекли и перед глазами потемнело, так что пришлось ухватиться за край стола. — Полководец предлагал мне возглавить войска. Я отказался. Сказал ему, что я купец, не воин, что взял Иерусалим мечом, но удержу его миром.
— Вот и удержал, — сказал красильщик, не поднимая глаз от своих рук.
Нехемия не обернулся. Рабби Пинхас поднялся медленно, с хрустом в костях и гримасой на лице.
— Парсы использовали нас, чтобы взять город. Теперь мы им не нужны. Для них христиане останутся здесь навсегда, а мы были нужны на одну войну. Если дадим отпор, нас объявят мятежниками. Если не дадим, христиане…
Нехемия не дал ему договорить.
— Всем нам нужно уходить.
Рабби Пинхас медленно опустился обратно, привалившись к стене и прикрыв веки.
— Уходить? — Молодой оружейник привстал. — Куда?
— В Тверию, в Дамаск, у кого где есть родня.
— Но мы же... это же...
— Хватит. — Нехемия ударил ладонью по доскам стола, негромко, но звук разнёсся по всей комнате. — Живые важнее.
Морщины на лице рабби Пинхаса стали глубже.
— Нехемия прав. Иерусалим стоял до нас и будет стоять после.
Давид подался вперёд.
— Значит, уйдём? Отдадим всё?
— Не отдадим, — сказал Нехемия. — Казна и документы в дороге. Биньямин вывез их ночью в Тверию. Всё до последнего свитка. Будет надо, община в Тверии примет беженцев.
Давид уставился на него.
— Я готовился. — Нехемия подошёл к ставням и прижался к щели, узкой, в палец шириной. Улица была пуста. — Начинаем выводить людей. Женщины с детьми и старики должны уйти первыми, малыми группами по пять-шесть человек.
К середине дня первые группы двинулись из города. Нехемия считал уходящих. Мимо его дома прошли женщина с двумя детьми, старик с клюкой, юноша, согнувшийся под мешком, и свернули в переулок. Потом ещё четверо. Останавливать евреев пока не приказывали, и стража пропускала всех, лениво поглядывая на узлы. Одну старуху остановили, развязали мешок, порылись и забрали серебряную менору, потом махнули рукой, проходи.
Солнце поднималось выше. В воздухе висел запах горячего воска от свечи, которую рабби Пинхас зажёг в углу. Он бормотал над ней молитву.
Красильщик вёл счёт на восковой табличке, той самой, где были имена погибших. Теперь на другой стороне появлялись чёрточки спасённых.
— Ещё полторы тысячи.
— Успеем, до вечера выведем большинство.
К закату через ворота вышли около тысячи человек. Оставалось столько же. Давид ввалился в дом, тяжело дыша, в пыли с головы до ног.
— Модест выступил перед толпой у Гроба Господня. При нём были монахи из лавры, священники из всех церквей города и около трёхсот вооружённых горожан.
Нехемия вздрогнул.
— Что сказал?
— Что евреи осквернили святую землю. Что три года беззакония должны закончиться. Что парсидские власти согласились на восстановление порядка и всякий, кто поднимет руку на христианина, ответит перед судом наместника.
— Это приглашение к погрому.
— Хуже. — Давид сел, и обломок стрелы в его руке качнулся. — Это приглашение к законному погрому. Они придут днём, с разрешения наместника, и вырежут всех, кто остался.
Рабби Пинхас подал голос из своего угла.
— Когда?
— Они говорили про завтра, после утренней службы.
Было слышно, как на улице женщина зовёт ребёнка.
Нехемия повернулся к оставшимся.
— Слушайте. Этой ночью выводим всех, кого можно.
— А ты?
— На рассвете пойду к наместнику. Буду торговаться об условиях. Пока я веду переговоры, они не начнут. Уходите с людьми. Все.
Давид встал, перенеся вес на здоровую ногу.
— Мы не оставим тебя.
Двенадцать голосов ответили вразнобой, и ни один не сказал «уходим».
Нехемия хотел приказать им, но не смог. Ночью вывели ещё четыре сотни. К рассвету в квартале оставалось около шестисот, тех, кто не мог идти или не захотел.
Пока последние группы уходили в темноту, Нехемия сел за стол. Перед ним стояла медная чернильница с крышкой в виде льва. Он обмакнул калам в густые чёрные чернила. «Главам общины Тверии, мир вам. Это второе письмо, и оно может быть последним». Калам скрипел по дорогому пергаменту. За окном слышались крики, факельное шествие двигалось от Храмовой горы, и греческие слова чужого напева долетали сквозь ставни. Подписал и отложил его.
На рассвете они пришли.
Их было несколько сотен. Впереди шли монахи из лавры, за ними вооружённые горожане. На крепостной башне стоял знакомый парс, сложив руки на груди.
Совет собрался в доме Нехемии, за столом, на котором ещё стояла медная чернильница и лежали каламы. Снаружи нарастал гул толпы, топот сотен ног, выкрики, лязг железа.
Дверь вышибли одним ударом. В дом ворвались монахи и вооружённые горожане.
Давид успел схватить копьё и ранить первого, кто перешагнул порог. Второго он встретил ударом в горло. Его сбили с ног, несколько навалились разом.
Рабби Пинхас не сопротивлялся. Он сидел в своём углу, перебирая кисти талита. Его подняли за шиворот и потащили к двери.
Мордехай бросился к окну, рассчитывая выпрыгнуть, но его ударили палкой по голове. Он упал на колени и повалился ничком.
Их вытащили на площадь перед домом. Связанных, поставили на колени.
Монах из лавры святого Саввы, тот же, что приходил с деревянным крестом, стоял посреди площади и читал по-гречески обвинение. Нехемия не вслушивался в слова, он смотрел на лица своих людей.
Давида-хромого зарубили первым. Он стоял на коленях со связанными руками и успел плюнуть в лицо тому, кто заносил меч. Нехемия видел, как убийца отшатнулся, прежде чем ударить. Остальных убили следом.
Нехемию не трогали. Когда он рванулся к Давиду, его ударили по затылку, и мир исчез. Очнулся он лицом в луже чужой крови. Вокруг лежали тела праведников.
Парсидский командир спустился со стены и стоял над ним.
— Этого к наместнику. Главарю положена публичная казнь.
Нехемию подняли и поволокли к цитадели. Последним, что он увидел, оглянувшись, были монахи, накрывавшие тела рогожей, и кровь на камнях площади, темневшая под утренним солнцем.
Глава 28: Конец мечты, Иерусалим, 617 год от Р.Х. ПРИНСТОН, сентябрь 2025
Глава 28. Конец мечты, Иерусалим, 617 год от Р.Х. Принстон, октябрь 2025
«Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце.» — Мишлей 13:12
Камера в подвале цитадели оказалась тесной, всего три шага в длину, два в ширину. Низкий сводчатый потолок покрывала копоть от факелов, воздух пах гарью и плесенью. Сквозь узкое зарешёченное окошко под потолком пробивался слабый луч дневного света.
Нехемия сел на холодный пол, упёршись спиной в сырой камень. Затылок пульсировал болью от удара, который свалил его на площади. Перед глазами проплывали воспоминания, как Давид плюнул в лицо убийце, рабби Пинхас шептал Шма. Люди, которые отказались уйти, которых он не сумел заставить спастись.
Пальцы сами нашли шов на подоле туники и принялись машинально перебирать нитки. Они ещё помнили гладкое дерево кедровых балок, которого касались сегодня утром. Нет, вчера утром или позавчера. В голове был туман. Дни слились. Он входил в этот город как освободитель. Вёл парсидских бойцов через подземные ханаанские водоводы. Стоял на Храмовой горе, глядя, как рабочие устанавливают первые деревянные опоры будущего Храма. Пророчество исполнялось, и еврейский народ возвращался в свой город.
Вспомнив о пророчестве, Нехемия усмехнулся в темноте. В старых книгах было написано о Машиахе бен Йосифе, который придёт перед истинным Избавителем и погибнет у врат Иерусалима. Его предупреждали, чем должен закончиться его путь. Нехемия тогда отмахнулся, он купец, не мессия, делает то, что нужно народу.
В памяти всплыл разговор с Биньямином накануне взятия города. Биньямин тогда предупреждал, что парсы используют их. Он не слушал. Верил, что Всевышний ведёт их, что победа есть знак свыше. А Биньямин верил только в то, что можно пересчитать и спрятать за пазуху. Если бы Шахрбараз был здесь со своей армией, ни один монах не посмел бы поднять на него руку. Но полководец готовил поход на Египет, ополченцы ушли с ним к Газе. Город, отвоёванный у Рума кровью евреев и парсов, возвращался к христианам. Не к Руму, парсидский стяг по-прежнему оставался над цитаделью. Модест и его священники добивались власти над святыми местами и изгнания евреев.
Луч света из окошка сдвинулся и погас. Солнце ушло за стену цитадели, значит прошло несколько часов. За дверью прошёл стражник, тяжёлые шаги отдались в коридорах эхом.
Когда дверь камеры со скрипом открылась, Нехемия ожидал увидеть палача, но вошли двое стражников и поставили его на ноги. Повели по коридору, вверх по каменным ступеням, через караульное помещение, где дежурный изучал документы, не поднимая головы.
Двор цитадели был вымощен большими плоскими плитами, отполированными за столетия, стёртыми на стыках, поросшими сухой травой в трещинах. С трёх сторон его замыкали стены из огромных тёсаных каменных блоков, потемневших от дыма и столетий. Каждый блок был в рост человека, с утопленной каймой по краю и выпуклой серединой, почерком иродианских каменотёсов.
Четвёртую сторону закрывала галерея с приземистыми арками, выстроенная поверх старой кладки. Это была грубая работа, на сером растворе поверх золотистого камня. Под галереей, на деревянном помосте, застеленном коврами с красно-синим узором, стояло резное кресло с подлокотниками в виде львиных лап. Над помостом натянули балдахин из плотного шёлка, и его тень накрывала единственное прохладное место во всём дворе.
Толпа, ещё гуще, чем на площади утром, заполняла двор. Чиновники в шёлковых одеждах теснились вдоль стен. Христианские священники с крестами на груди стояли отдельной группой, ближе к помосту. Несколько оставшихся евреев, которых стража согнала сюда силой, жались в дальнем углу, где солнце било в лица. Женщины прикрывали головы, мужчины опускали глаза.
Нехемию поставили к стене напротив помоста. Связанные за спиной ещё с утра руки затекли. Камень за спиной хранил дневное тепло. На его тунике темнели пятна чужой крови, в которую он упал лицом на площади.
Парсидский наместник восседал в резном кресле, утопая в подушках. Тучный вельможа с равнодушным лицом, которого Нехемия видел несколько раз на официальных приёмах. У подлокотника стоял низкий столик с кувшином вина и чашей из чернёного серебра. Рядом, на ступеньку ниже помоста, стоял Модест в тёмном шерстяном облачении, вытертом до серости, местоблюститель патриаршего престола. Худые пальцы перебирали узлы на тонкой бечёвке, намотанной на кисть, глаза цепко рассматривали двор, задерживаясь то на одном, то на другом из присутствующих. Тот самый, кого Шахрбараз три года назад счёл безопасным, сказав, что один монах без армии ему не противник.
Наместник не спешил. Пил вино, слушал, как писцы зачитывали реестры конфискаций, разговаривал с Модестом неторопливо, демонстративно, хотя во дворе стоял связанный человек, ожидающий приговора.
Солнце перевалило через край балдахина и упёрлось ему в лицо. Тени поползли по плитам, капли пота стекали по спине, впитываясь в грубую ткань туники. Во рту пересохло.
Писец развернул длинный свиток, украшенный печатями.
— По полномочию, данному наместнику шахиншахом Хосровом Парвизом, да продлятся его дни! В связи с беспорядками, нарушившими мир в священном городе Иерусалиме, вызванными противозаконными действиями еврейской общины, постановляется следующее, всем иудеям надлежит покинуть Иерусалим и его окрестности в течение трёх дней. Недвижимое имущество конфискуется в пользу казны. Движимое имущество может быть взято с собой в размере, который человек способен унести. Сопротивление или неподчинение влечёт смертную казнь.
Из толпы согнанных евреев раздались сдавленные всхлипы. Женщина с ребёнком на руках громко заплакала. Старый ремесленник покачнулся, и его подхватили соседи. Один голос крикнул, что они не начинали беспорядков. Христиане первыми напали на Храмовой горе. Стража опустила копья, и крики стихли.
В наступившей тишине наместник, лениво, с усмешкой поднял взгляд от чаши с вином.
— Ваш главарь, этот самозваный правитель Иерусалима, купец, возомнивший себя царём, вооружил людей против законной власти.
Нехемия стоял неподвижно, чувствуя, как верёвка режет запястья при каждом невольном движении.
Писец продолжил.
— Нехемия бен Хушиэль, поднял оружие против власти шахиншаха, подбил на мятеж город и пролил кровь. Приговаривается к смертной казни через отсечение головы. Приговор будет приведёнв исполнение на рассвете следующего дня, на площади цитадели.
Он дышал спокойно. Приговор просто поставил точку на всём.
Наместник медленно поднялся, и массивное тело покачнулось при первом шаге. Подойдя к Нехемии вплотную, так что запах благовоний и вина ударил в лицо, он зашептал в ухо.
— Знаешь ли ты, купец, что главы еврейских академий в Суре и Пумбедите сами написали шахиншаху о твоих… планах? Они назвали тебя купцом, играющим в машиаха. Твои единоверцы предали тебя быстрее, чем мы успели решить, что с тобой делать.
Он разглядывал Нехемию с ленивым любопытством.
— Но знаешь, что их особенно возмутило? Ты отказался вести еврейские войска в Египет. Твои десять тысяч будут брать Пелузий, а ты... ты получишь то, что заслужил. У шахиншаха отменное чувство юмора. Помнишь пророчество? Ты должен погибнуть при освобождении Иерусалима. Что ж, город освобождён...
Рёбра отозвались болью, но он выпрямился. Вспомнилась последняя переписка с главами академий, их уклончивые ответы, нежелание присылать учёных для Храма. Сура и Пумбедита, академии, которые он мечтал превзойти, мудрецы, которых надеялся посрамить, восстановив Храм, сами посрамили его.
Наместник повернулся к толпе согнанных евреев.
— Кто останется после третьего дня, разделит участь вашего главаря. — Наместник вернулся к креслу и взял чашу. — Верните приговорённого в темницу. Остальных вон.
Он оказался снова в той же камере. Сидя на холодном полу, Нехемия слышал только капель воды с потолка и шорох крыс.
Интересно, добрался ли Биньямин? С мулами, нагруженными свитками и казной, с двумя мальчишками-сиротами, по иерихонской дороге, мимо парсидских патрулей. Марк должен был их довести. Пока свитки целы, Храм всё же будет построен, может быть, через сто лет или через тысячу.
Потом вспомнил о лежащих на площади. Давид, чья больная нога не мешала держать копьё. Рабби Пинхас, перебиравший кисти талита. Красильщик, считавший спасённых на той же табличке, где были мёртвые. Оружейник, успевший ударить прежде, чем его свалили.
Если бы он пошёл в Египет с войсками, скоро делил бы золото Александрии. Но тогда другой правил бы Иерусалимом эти три года. Три года на Храмовой горе пахло кедровой смолой.
Прошло ещё несколько часов. За окошком стемнело. Дверь камеры, скрипнув, открылась, вошёл не городской стражник. На плаще расправил крылья Симург по чёрному полю, знак личной гвардии Шахрбараза.
Гвардеец развязал его и положил на пол свёрток с хлебом и мех с водой.
— После полуночи не засыпай. Будь готов быстро уходить.
И вышел, не дожидаясь ответа.
Нехемия не спал. Сидел, слушая капель воды и шорох крыс. Пару раз проваливался в забытьё, но тут же просыпался, тело отказывалось расслабиться перед тем, что могло оказаться последним рассветом. Хлеб был чёрствый, вода тёплая, но он заставил себя съесть и выпить всё.
Глубокой ночью, дверь камеры вновь открылась. На этот раз вошли трое гвардейцев, один нёс свёрток, двое втянули в камеру связанного мужчину. Голова пленника безвольно свисала, изо рта текла слюна. Он был сильно избит, а лицо было сплошным кровавым месивом.
Тот, что выглядел старшим, говорил быстро и тихо.
— Времени мало. Начальник тюрьмы из старых воинов полководца, ещё с армянских походов. Раздевайся, надевай вот это.
Он протянул Нехемии свёрток, там оказалась форма гвардейца. Пока Нехемия в темноте переодевался, двое натягивали на лежавшего снятые с него, тунику и плащ, в пятнах крови.
— Кто он? — спросил Нехемия.
— Грабитель. Взяли его прошлой ночью, полез с ножом на стражу, за то и приговорили. Мы влили в него маковый отвар, так что он не заговорит. А с таким лицом никто различия не заметит.
Нехемия спросил.
— У него есть кто-нибудь?
Старший гвардеец посмотрел Нехемии в глаза.
— Полководец помнит твою помощь. Ты сберёг тысячи жизней наших людей. Пока ты на землях шахиншаха, Нехемии бен Хушиэля нет. Ни писем, ни гонцов, ни слова никому из прежней жизни. Уйдёшь в Хиджаз, живи как знаешь.
— А те, кто ушёл из города? Мои люди?
— Наместник рад, что они уходят. Наместнику нужен мёртвый главарь, а не цистерна, в которую снова свезут мёртвых.
Коридоры были пусты, факелы в нишах коптили и трещали, отбрасывая неровные тени на стены. У ворот цитадели стояла ночная стража. Один из них, молодой, с масляным фонарём, шагнул вперёд и поднял свет к лицу Нехемии. Нехемия почувствовал, как пот выступает на лбу под шлемом. Старший гвардеец шагнул между ними.
— Ночной дозор.
Голос звучал скучающе, привычно. Молодой стражник опустил фонарь и отступил.
За городскими стенами, в роще старых олив, ждал бедуин с двумя осёдланными верблюдами. Животные переступали с ноги на ногу и тянулись мордами к кустам. Старший гвардеец протянул Нехемии кожаный кошель.
— Серебра хватит на дорогу и первое время на новом месте.
Проводник был немногословен, он знал дороги через пустыню и брался довести до самого Ясриба.
— Снимай их форму, надевай вот это. — Старший гвардеец протянул залатанную, простую одежду торговца. — Ты купец из Дамаска, едешь в Ясриб по своим делам.
Нехемия переоделся, свернул парсидскую форму и отдал её гвардейцу
Они выехали, когда до рассвета оставалась последняя стража. Нехемия оглянулся в последний раз. Иерусалим с тёмной громадой стен, массивные башни цитадели. Плоские кровли домов, провал Кедронской долины и чёрный силуэт Масличной горы на фоне неба. Ни одного огня не горело в еврейском квартале, а в христианском мерцали факелы. Там, на площади, под рогожей лежали те, которые отказались уйти.
Животное споткнулось на неровной тропе, Нехемия качнулся в седле, бедуин буркнул по-арабски и погнал верблюдов быстрее. Огни за спиной съёжились до булавочных точек и погасли, впереди расстилалась только пустыня.
Среди выжженных солнцем скал иудейской пустыни, бедуин вёл двух верблюдов по незаметной тропе. Солнце поднималось на востоке.
Проводник обернулся, проверяя, всё ли в порядке.
— До Заиорданья ещё пара дней пути. Скоро будет колодец и отдохнём.
Нехемия тронул верблюда пятками и больше не оглядывался.
К полудню глашатаи кричали на всех перекрёстках.
— Справедливость восторжествовала! Зачинщик беспорядков получил заслуженную кару! Тело преступника сожжено, дабы не стало предметом идолопоклонства!
На площади у цитадели монахи из лавры пели благодарственный гимн. Модест стоял на ступенях и смотрел, как толпа расходится, а потом пошёл к Храму Гроба Господня. Управляющий в рясе принимал город.
Весть о казни дошла до Тверии. Биньямин узнал, что члены совета убиты, а сам Нехемия бен Хушиэль обезглавлен на рассвете. Евреев изгоняют, город передали Церкви.
Он выслушал. Потом вышел за ворота Тверии, на дорогу, ведущую на юг, к Иерусалиму. Разорвал ворот рубахи и простоял до темноты. Мальчишки-сироты нашли его там, когда стемнело, младший потянул за рукав.
— Идём домой.
— Домой?
Биньямин, очнувшись, кивнул.
Свитки с родословными коэнов лежали в хранилище общины. Казна была спасена. Беженцы прибывали семьями и в одиночку. Приходили с узлами и детьми, с белыми от пыли лицами и пустыми глазами. Он принимал каждого и находил им жильё.
Вечером он сел за стол и начал писать историю трёх лет еврейского Иерусалима, с имён членов Совета шестнадцати. Имя Нехемии бен Хушиэля он записал последним.
Биньямин замер над пергаментом, потом подумал и дописал, «Да будет память его благословенна.»
Принстон, октябрь 2025 года
На прошлой неделе в Шарм-эш-Шейхе подписали соглашение, и глава Египта сидел во главе стола рядом с американским президентом. Мохамед досмотрел трансляцию до конца и не сказал об этом никому.
Каникулы кончились в воскресенье, но в библиотеке сократили часы, и корпус к вечеру пустел совсем, как и университетское кафе.
Каир не простил ему молчания. Государственную стипендию закрыли, а вместе с ней ушли отсрочка от призыва и место в университете, которое три года держали за ним. Теперь он существовал в Штатах на птичьих правах, перебиваясь скромными грантами, которые Розенберг выбивал для него из фондов кафедры. Палатки на газоне были запрещены второй год.
Мохамед зашёл в лабораторию забрать зарядку. За столом сидел араб инженер и обрабатывал через программу снимки, которые привёз Мохамед.
— Слушай, — инженер оторвался от экрана. — Мне на прошлой неделе звонили. Какой-то местный журналист. Спрашивал, правда ли у нас тут рукопись про Пророка.
Мохамед остановился.
— Что ты сказал?
— Что не знаю. Я же правда не читаю, что там. Я контраст правлю. — Инженер щёлкнул мышью. — Но он уже похоже знал.
Мохамед молчал.
— А потом ещё один звонил, из Каира. Спрашивал, правда ли, что мы работаем с черновиками Усмана. Я повесил трубку.
Инженер увидел, что Мохамед побледнел.
— Ты в порядке?
— Да. — Мохамед забрал зарядку. — Спасибо, что не рассказал.
— Да я и не знаю ничего. — Инженер вернулся к снимкам. — Только имя одно видел.
Мохамед вышел в коридор.
Главу они дочитали ближе к полуночи.
Розенберг отложил снимок.
— Нехемия бен Хушиэль, — сказал Мохамед. — По преданию казнён, и шестнадцать праведников вместе с ним.
— Да, но перечитайте Антиоха. Там описаны резня, выкуп пленных, но имени Нехемии нет. У Себеоса евреев изгоняют, но его имени тоже нет. Имя даёт только еврейская апокалиптика в Зерубавеле и даёт нескладно. У Зерубавеля Нехемию пронзает Шируйе, царь Персии. А несколькими строками ниже его же убивает Армилус. Две смерти в одной книге, и книга их не примиряет.
— А год?
— Года там нет вовсе. Есть пятый год и месяц ав. Шестьсот девятнадцатый посчитали за автора мы с вами. Шируйе в шестьсот девятнадцатом ещё никто. Он сядет на трон в феврале двадцать восьмого, казнит отца через три дня и умрёт к осени.
— Но в рукописи он жив. — Мохамед поднял следующий снимок. — Бежит в Ясриб и покупает там дом.
— Автор рукописи, безусловно, знал книгу Зерубавеля, — Розенберг говорил, не беря лист. — Образованный еврей того времени не мог не знать. Значит, специально оставил Нехемию жить там, где предание требовало его смерти. Фальсификатор взял бы легенду и следовал ей. Тогда всё бы стыковалось с хрониками.
— Профессор, стойте. — Мохамед закрыл ноутбук. — Есть деталь, и вы говорите, сочинитель бы её не написал. Нет детали, и вы говорите, сочинитель бы её написал. Назовите мне то, что в этом тексте заставило вас сказать «подделка». Одну строку. Если такой строки нет, то у нас бессмысленный спор.
Розенберг перевернул снимок главы.
— Мохамед, в каком году, по-вашему, он был казнён?
— В шестьсот семнадцатом. Когда персы упразднили еврейскую администрацию Иерусалима.
— Христианское предание похоронило их главаря ещё при взятии города, в шестьсот четырнадцатом, безымянным. Еврейское в шестьсот девятнадцатом, от руки царя, которого ещё не было. Версии спорят о дате и об убийце, но обе сходятся на том, что он погиб. Для христиан гибель иудейского главаря наказание за его союз с персами. Для евреев Машиах бен Йосиф, мученик, предтеча истинного спасения. — Он поднял взгляд. — Живой Нехемия, бежавший в Ясриб и доживший до появления другого пророка, это история, которая не вписывается ни в одну из них.
Мохамед прочёл первую строку дважды. «Я вошёл в оазис на рассвете».
— Если он выжил, — сказал он медленно, — и добрался до Ясриба в шестьсот семнадцатом, то был там до того, как туда пять лет спустя приехал Мухаммад.
— Да, ведь двумя строками дальше он описывает, как покупает себе жильё.
Розенберг перелистывал страницы, сверяя конспект Мохамеда с тем, что сам прочёл на фотографиях.
— Вот, вы пишете, «Покупка дома за сто дирхемов, это типичная торговая операция». Откуда вы знаете, что сумма сто серебряных монет за дом типичная для Ясриба в начале седьмого века?
Мохамед выпрямился в кресле.
— Это приблизительная оценка на основе других упоминаний цен в регионе из византийских торговых документов и археологических данных.
Розенберг улыбнулся, не столько соглашаясь, сколько принимая ответ к сведению.
— Мохамед, я исследую документы из генизы сорок лет, и из Аравии за эти сорок лет мне не попалось ни одного документа. — Он наклонился вперёд, упёршись локтями. — Цена недвижимости в Хиджазе того времени названа в источниках один раз, и та с оговорками. Участок под мечеть, если верить сире и Ибн Сааду, куплен за десять динаров у сирот Сахля и Сухайля. А у Бухари земля принадлежит бану ан-Наджжар, никаких сирот нет, и хозяева отвечают, что платы не возьмут ни с кого, кроме Аллаха. Одна сделка, две несовместимые версии, и обе внутри традиции.
— В шестьсот двадцать втором году, — подтвердил Мохамед, — у сирот Сахля и Сухайля. Это помнит каждый, кто читал сиру.
— И помнит, что десять динаров по каноническому счёту, это ровно сто серебряных монет.
— Сто дирхемов. Тогда всё сходится. Автор читал сиру, взял единственную известную цифру и пересчитал.
— По какому курсу?
— Видимо, по каноническому. Один к десяти.
— Он жил в Фустате. — Розенберг, не вставая, снял с полки тонкую подшивку. — Нахрай бен Ниссим оставил после себя пятьсот писем и счетов. Курс в них меняется от письма к письму. Есть и тридцать за динар, и сорок. Один к десяти не встречается ни разу.
— Тем более. — Мохамед подался вперёд. — Своего динара в шестьсот двадцать втором году не было, были румийские солиды. А динар отчеканили при Абд аль-Малике, в семьдесят седьмом году хиджры. Это шестьсот девяносто шестой, семьдесят четыре года спустя. В Хиджазе ходил румийский солид. Значит, десять динаров у Ибн Хишама, это пересчёт, сделанный в девятом веке. Ваша единственная цена в источниках сама переведена задним числом.
Розенберг помолчал.
— Неплохо.
— Почему?
— Ваш фальсификатор взял бы динары из сиры и пересчитал по книге, один к десяти. И получил бы ровно сто. — Розенберг положил карандаш. — Вы правы, Мохамед. Цифра ничего не доказывает. — Он закрыл подшивку. — Наш автор, заметьте, использует дирхемы. Парсидское серебро, которое в Ясрибе в самом деле ходило в те самые годы.
— Значит, автор знал и это.
— Или был там. — Розенберг придвинул снимок. — И приписал к сумме четыре слова, «всё, что у меня осталось». Зачем они сочинителю? Цифру они не подтверждают. Но если человек ведёт дневник и записывает то, что было...
— Автор мог угадать. — Мохамед отвёл взгляд к окну, думая о хиджре. Он читал о ней с детства, знал каждую деталь из сиры. Пророк доходит до Кубы, строит там первую мечеть, потом входит в город и останавливается у Бану ан-Наджжар.
Пришла непрошеная мысль, ведь у Зерубавеля Нехемия предтеча. Тот, кто приходит перед истинным избавителем и гибнет при освобождении Иерусалима. Нехемия из рукописи выжил. Если безымянный еврей, написавший пророческую книгу, ошибся только в имени...
Мохамед потряс головой, отгоняя явную глупость. Такую мысль нельзя произносить при Розенберге. И нельзя записывать. Ересь сразу и для него, и для евреев с их Машиахом.
— Дальше, — сказал он.
В пятницу вечером ресторан при отель-клубе «Nassau Inn» был полон профессоров в твидовых пиджаках и юристов, приехавших на симпозиум. Эмили ждала Мохамеда у камина. На ней был строгий темный костюм, но её пальцы, когда она взяла Мохамеда под руку, заметно дрожали.
— Помни, — прошептала она, — папа не терпит слабых. Говори с ним как с судьей.
Роберт Вэнс, высокий седовласый мужчина с тяжелым, оценивающим взглядом, сидел за угловым столом. Перед ним лежали распечатки визовых законов и пара статей о реставрации синагоги Бен-Эзра.
— Садитесь, молодой человек, — Вэнс не протянул руки, лишь указал на кресло. — Моя дочь утверждает, что вы — палеографический гений, которого египетское правительство пытается депортировать за академические выводы. Но как юрист я вижу ситуацию иначе. Дар аль-Кутуб считает сканы своей собственностью. Вы нарушаете контракт. Зачем моей семье ввязываться в международный скандал и помогать нарушителю? Я не беру дела, в которых брак существует только на бумаге. Если вы действительно будете жить вместе и сможете это доказать на интервью, то работаем. Если нет, даже не начинайте.
Мохамед опустил рюкзак на пол и взглянул старому юристу прямо в глаза.
— Каир хочет уничтожить текст, сэр. Если рукопись Нехемии исчезнет, семитология потеряет единственный немусульманский источник седьмого века. Я защищаю не просто себя, я защищаю результаты нашей работы. Если для этого мне нужно использовать законы вашей страны, я их использую. Я прагматик. Такой же, как вы.
Роберт Вэнс долго молчал, барабаня пальцами по столешнице. Эмили замерла, не смея вздохнуть. Наконец, пожилой адвокат едва заметно улыбнулся уголками губ.
— Жесткая позиция. Мне это нравится. Эмили права, в тебе есть стержень. Такой брак, это огромный риск для неё, Мохамед. Но если между вами есть не только работа, и вы готовы собирать общие счета, арендовать квартиру в Трентоне и говорить с миграционными офицерами так же уверенно, как ты сейчас говоришь со мной... я подготовлю кейс I-130 через свой офис на Манхэттене. В понедельник жду вас обоих с документами.
Они вышли из Nassau Inn ближе к девяти. Октябрьский ветер гнал по Кэннон-грин сухие листья. На аллее у Нассау-холла было темно и безлюдно. Эмили вдруг остановилась, прислонившись к каменной стене корпуса, и закрыла лицо руками. Её плечи вздрагивали.
— Эмили, ты в порядке? — Мохамед испуганно шагнул к ней.
— Я так боялась, что он сломает тебя, — её голос сорвался, она подняла голову, и в свете тусклого принстонского фонаря Мохамед увидел на её щеках слезы. — Я боялась, что ты откажешься. Что всё это... просто из-за диссертации.
Мохамед бережно взял её за запястья, отводя её руки от лица. Он смотрел на эту сильную, независимую американку, которая только что рискнула репутацией отца ради его спасения, и понял, что никакого холодного «бизнес-плана» больше нет. Он осторожно привлек её к себе. Эмили не отстранилась. Она уткнулась лицом в его шерстяное пальто, и Мохамед почувствовал, как её руки крепко обхватили его спину. Они стояли на принстонском морозе под вековым вязом, и впервые за два года Мохамеду казалось, что чужая, холодная Америка стала его домом.
Глава 29: Новое начало, Ясриб, 617 год от Р.Х.
Глава 29. Новое начало, Ясриб, 617 год от Р.Х.
«И рассеет тебя Господь меж всех народов, от края земли и до края земли.» — Дварим 28:64
Верблюд замедлил шаг, нащупывая мягкими ступнями путь между плитами лавы. Харра лежала по обе стороны тропы, чёрные базальтовые поля, не успевшие остыть за ночь.
Лава кончилась, и верблюд пошёл быстрее, учуяв воду. Появились пальмы, после жёлто-коричневой пустыни глаза не сразу привыкли к зелени.
Бедуин натянул повод.
— Дальше сам. — Он махнул рукой в сторону пальм. — Мне туда нельзя, у меня вражда с одним из тамошних родов.
Нехемия, спешившись, достал кошель, отсчитал монеты. Бедуин сгрёб их одним движением, забрал повод второго верблюда, развернул обоих и растворился в утренней дымке. Месяц бок о бок, и ни разу не назвал своего имени.
Он шёл пешком. Проходя под кронами пальм, Нехемия слушал журчание в оросительных канавах, ловил запахи кунжутного масла и кузнечного дыма. Тропа расширилась, и слева, за стеной, поднялся каменный атам, башня-крепость, высокая, без окон у основания, с бойницами только наверху.
Прошёл мимо рынка, где шумел торг. За поворотом начинался посёлок с узкими улочками, двухэтажными домами из тёмного базальта, плоскими крышами. Нехемия не останавливался.
Дорога вела на юг, мимо рощ и канав, мимо ещё одного атама, потом ещё одного. Оазис рассыпался деревнями. Пальмы становились гуще, рощи ухоженней. Потом холм, и на нём каменная крепость, большая, способная укрыть множество людей.
Под холмом стоял дом Салама.
У входа дежурил стражник, молодой, сонный от утренней жары. Нехемия назвал себя.
До этого оазиса, в месяце пути от Иерусалима, парсидская рука не дотягивалась. Местные евреи знали его, торговца из Тверии, водившего караваны через Хиджаз.
Стражник оживился.
— Нехемия бен Хушиэль? Салам ибн Мишкам будет рад! Он часто вспоминает тебя.
Старый торговый партнёр встретил его у порога своего дома и крепко обнял. Они не виделись много лет, с тех пор как Нехемия променял караваны на политику. Салам не изменился, с той же, хитрой и доброй, ухмылкой в морщинах вокруг глаз.
— Выглядишь так, как прошедший через ад.
Салам усадил гостя на подушки. В доме главы Бану Надир было просторно, ковёр вместо циновки, медный светильник на три фитиля. На дверном косяке поблёскивала серебряная мезуза. У стены стоял шкаф с двумя свитками Торы в нарядных чехлах, а рядом, на стене, висели три меча и лук в чехле из козьей кожи. Салам торговал оружием задолго до того, как стал старейшиной. В углу стоял окованный железом сундук. Служанка принесла финиковый набиз и свежие лепёшки. Из кухни тянуло кунжутным маслом. Нехемия обхватил глиняную чашку ладонями и пил медленно, набиз был сладкий и прохладный.
Салам отхлебнул набиза и поудобнее лёг на подушки.
— До нас доходили слухи. — Пальцы его побарабанили по краю столика. — Говорили, что ты правишь Иерусалимом, а евреи снова в Святом городе. Что правда?
— Правил, — ответил Нехемия. — Три года. Пока парсы не казнили меня в знак благодарности.
— Казнили?
— Казнили другого вместо меня. Длинная история. — Нехемия вытер лицо, стирая дорожную пыль, въевшуюся в кожу. — Но здесь, это не имеет значения.
Салам долго щурился, почёсывая бороду. Потом хмыкнул.
— Торговец из Тверии, правитель Иерусалима, казнённый мертвец. — Он покачал головой. — И всё это один человек, который сидит на моих подушках и пьёт мой набиз. Что ж, здесь тебя знают как купца, и пусть так останется. А что думаешь дальше делать?
— Дальше мне нужно начать заново. — Нехемия потрогал дорогой ковёр, похлопал по подушке рядом. — Торговать я открыто не могу. Караваны в Дамаск, в Антиохию, это прежняя жизнь. Этим теперь Марк сам занимается. Мне нужно тихое занятие.
— Есть у меня одна мысль. — Салам смахнул крошки с колена. — Но ты должен понять, куда попал. Иначе не поймёшь, почему я предлагаю именно то, что предлагаю.
Он встал, через открытые ставни видно было, как мальчишки гоняют друг друга между домами. Салам указал рукой на стену дома напротив. На стене были следы огня.
— Мы тут тоже потеряли кое-что. Может, не Святой город, но тоже немало.
Мальчишки скрылись за углом, крики их стихли.
— Буас, — сказал Салам, глухим голосом. — Слышал?
— Нет.
— Не удивлён. У тебя были свои дела.
Салам вернулся к подушкам и опустился тяжело со вздохом. Нехемия сел напротив.
— Это случилось не очень давно, наверное, перед тем, как тебя казнили в Иерусалиме, или не казнили, неважно. Несколько месяцев назад. — Салам отпил набиза прямо из кувшина. — Аус и Хазрадж положили друг друга сотнями. Да и наших много полегло. На землях Курайза, в часе ходьбы от этого дома. — Салам указал рукой на юго-восток.
— С чего вдруг? Аус и Хазрадж грызутся, сколько я помню. И при чём тут были вы? — Нехемия взял лепёшку, отломил кусок.
Салам поскрёб ногтем шов на подушке.
— Грызлись. Только эта война была другой. — Он помолчал. — Ты помнишь, как было раньше? Мы держали равновесие. Надир и Курайза с ауситами, Кайнука с хазраджитами. У нас старые союзы.
Переплёл пальцы, замер на мгновение.
— Пока мы с обеих сторон, ни одна не решалась на большую кровь, наше оружие и наше серебро перевешивали чашу. Удобное положение.
Салам цокнул языком.
— Было.
— Что изменилось?
Салам поправил подушку под локтем. С улицы донёсся крик торговца, протяжный, нараспев.
— Амр ибн ан-Нуман, вождь Бану Баяда. — Салам встал, снял со стены короткий меч. — Додумался до простой вещи. Решил, что несправедливо, рощи еврейские, а работают в них арабы.
Салам качнул мечом и повесил обратно.
— Красиво звучит, если рощи не твои.
Он опустился на подушки.
— Взять силой он не мог. Надир и Курайза, это тысячи мечей и копий. И мы… Мы вооружаем половину оазиса. И вооружали задолго до того, как он родился.
Во дворе сгружали вьюки. Что-то железное глухо легло на землю, потом ещё раз.
— Мы здесь больше тысячи лет, Нехемия. Ещё до разрушения Первого Храма сюда пришли первые семьи. Построили крепости, вырыли колодцы, посадили пальмы. Когда арабов и в помине здесь не было, мы торговали с Йеменом и выращивали финики.
— А эти, Аус и Хазрадж... — Салам повертел чашку в пальцах. — Пришли, ну, лет двести назад, может, триста. Бежали из Йемена после того, как у них развалилась их великая Марибская плотина, слышал? Целое царство кормила, а потом рухнула, и десятки тысяч людей хлынули на север. Голодные, оборванные, без ничего.
В дверях остановилась жена Салама с кувшином.
— Он тебе это и в прошлый раз рассказывал, — сказала она Нехемии. — Про плотину.
Она поставила кувшин и вышла.
Нехемия кивнул, историю Мариба знали все купцы, ходившие через Хиджаз.
— Мы их приняли? — Салам больше не улыбался. — Мы. Дали им работу в рощах, дали воду из наших колодцев. Они были подёнщиками, Нехемия. Чужаки под нашей защитой. Они рыхлили землю, собирали финики, чистили каналы, а мы платили им.
— А потом? — спросил Нехемия.
— Что потом? — Салам поднял руки к потолку. — У них пятеро детей в каждом шатре, у нас двое-трое. Через поколение они начали не просить, а требовать.
Допил набиз залпом, одним длинным глотком. С улицы больше не кричали.
— Была одна история, лет сто назад, о ней не любят вспоминать. — Голос стал тише. — Хазраджиты пригласили наших старейшин на пир. На пир, Нехемия. Где действовали законы гостеприимства...
Салам прервался, втянул воздух сквозь зубы.
— И перерезали. Всех, кто пришёл.
Желваки вздулись на скулах.
Нехемия потёр висок.
— Надо было объединяться и воевать. — Салам качнул головой. — Мы сохранили лучшие земли, да, Надир и Курайза удержали рощи на южном краю. Но не полными хозяевами. Гостями в собственном доме. Их было сильно больше.
Нехемия заметил, как Салам покосился на кинжал у двери, нарядный, инкрустированный, с потёртой до блеска оплёткой рукояти.
— Знаешь, что самое забавное? Они до сих пор не научились строить каменные стены. Живут в шатрах и глинобитных домах. Орошать сами не научились, не понимают, как работают каналы, которые рыли наши деды. Но мечами махать умеют.
Салам хмыкнул, отломил кусок лепёшки, пожевал.
— Амр захотел отобрать наши рощи.
— И вы отказали?
— Нас и не спрашивали. — Салам положил лепёшку обратно. — Он не приходил торговаться, Нехемия. Он взял в заложники людей. Двадцать у Надир и двадцать у Курайза. Стариков, женщин, детей. И только потом назвал цену, наши рощи за наших людей.
Салам стиснул край подушки, ткань натянулась под пальцами.
— Он ведь был должен нашим за железо, и не он один, многие из Хазрадж брали у нас в долг под будущий урожай.
Разжал пальцы.
— Не думаю, что он знал, что с ними потом будет делать. Он бы загубил рощи за один сезон и не понял бы, что сделал не так. Кааб ибн Асад, глава Курайза, ты его не знаешь, упрямый старик с железной спиной, отказал. Сказал, что предки оставили эту землю им, а он оставит её внукам.
— И тогда заложников убили?
— Всех.
Салам отставил чашку.
— Мы позвали Аус, и они пришли.
Закрыл глаза, запрокинув голову. Заговорил быстрее.
— Среди наших, из Надир, был мальчик Шмуэль, — выдавил Салам. — Его тоже убили. Его отец, Йонатан, когда узнал...
Салам сжимал и разжимал пальцы.
— Он был тихий человек, Нехемия. Садовод. Знал каждую свою пальму по имени. Его роща на восточном краю, там лучшие финики в Надир. Теперь она стоит без хозяина. Он никогда не держал меч в руках. А тут взял копьё и ушёл с ауситским ополчением к Буасу.
— Не вернулся?
— Нет. И вождь ауситов, Худайр ибн Симак, не вернулся. И Амр, который всё это затеял, тоже. Оба убиты. Мы с ауситами победили. Хазрадж отступили, но разбиты полностью не были.
За стеной закудахтала курица.
— Кто теперь у арабов главный? — спросил Нехемия.
— Хороший вопрос, — оживился Салам. — Ауситы победили, но у них нет единого вождя. Есть несколько, Саад ибн Муаз из Абд аль-Ашхаль, Усайд ибн Худайр, каждый тянет остальных к себе, договориться между собой, они пока не смогли. Хазрадж проиграли, но не уничтожены. И у них есть Абдуллах ибн Убайй.
Солнце ушло со ставен, в комнате потемнело. Салам дотянулся и взял лепёшку.
— Хитрый лис. Вождь одного из хазраджитских кланов, он не пошёл воевать с нами. Когда все собирались, увёл своих людей и сказал, я в этой глупости не участвую. Его, вначале, проклинали, как труса и предателя. А теперь? Теперь он единственный из хазраджитских вождей, у которого все люди уцелели. Обе стороны с ним считаются, ненавидят и ищут его расположения. Говорят, его хотели поставить правителем над всем оазисом, и Аус, и Хазрадж.
Нехемия поднял бровь.
— Хотели?
— Пока заглохло. Ауситы не готовы подчиниться хазраджиту. А хазраджиты не могут навязать его силой. — Салам кивнул на окованный сундук в углу. — Так и живём. Каждый второй на рынке прикидывает, кого зарезать, если представится случай. Мы все ходим по крови и делаем вид, что это обычная грязь.
— А вы? Ваше положение теперь?
Салам задумался.
— Хуже, чем было. До Буаса мы были противовесом. Теперь... Аус воевали на стороне Надир и Курайза, и хазраджиты этого не забыли. Кайнука были с Хазрадж, ауситы и мы, им этого не простили.
— Опасное сочетание.
— Договоримся. Всегда договаривались. Зато торговля идёт. Мечи, копья, доспехи... после Буаса каждый мужчина в оазисе хочет быть вооружён. Кайнука не справляются с заказами. Деньги текут к нам.
— И Хазраджу продаёте?
Салам откинулся на подушки и засмеялся.
— Хазраджу в первую очередь. Они потеряли больше всех и платят они больше всех. А обнаглеют, побьём ещё раз.
Во дворе всё ещё возились с вьюками.
— А между собой? Надир и Курайза ещё разговаривают с Кайнука?
— Ты сам должен понимать, — фыркнул Салам, коротко и невесело. — Мы потеряли наших людей. А кузнецы Кайнука в это время ковали наконечники для хазраджитских копий. Мы здороваемся на рынке. Торгуем. Но если завтра придут за Кайнука, я не уверен, что хоть один из наших встанет.
— А если придут за вами?
— Тогда Кайнука вспомнят, что у них срочный заказ в кузне.
За окном заскрипел колодезный ворот, поднимая воду. Вошла служанка, зажгла светильник, все три фитиля, и вышла. Салам заговорил деловым тоном.
— Вот теперь ты понимаешь, куда попал. И вот что я тебе предложу. Рощу. Там сорок взрослых пальм, колодец и глинобитный дом. Тихое место, далеко от базара. Финики не требуют больших забот. Для человека, который хочет заняться спокойным делом, лучше не придумаешь.
— Йонатана?
— Его жена Рахель осталась одна, — подмигнул Салам. — Ни мужа, ни сына. Отец забрал её к себе, он тут торгует специями. — Салам поджал губы. — Рощу содержать сама не могла, да и не хотела она оставаться в этом доме. Мы выкупили за общинный счёт. Она не торговалась, хотела побыстрее продать.
Нехемия допил набиз, горьковатый на дне.
— Сколько?
— Сто дирхемов. Но я понимаю, что у тебя сейчас столько может не быть.
Нехемия выложил кошель на стол. Сто монет, всё, что у него осталось, за сорок пальм, колодец.
Салам ссыпал монеты в сундук и повернул ключ.
— Ещё одно, — добавил он, когда они встали. — Рахель иногда приходит. Ухаживает за тремя пальмами у колодца, Йонатан сам их сажал в год свадьбы. Она не трогает ничего чужого. Приходит, поливает, уходит.
Он встал в дверях.
— Я ей не запрещал. Ты тоже не запрещай.
К вечеру сделка была заключена, и бывший правитель Иерусалима стал владельцем финиковой рощи. На косяке двери, под слоем пыли, пальцы нащупали мезузу. Крыша протекала в трёх местах. Дверь висела на одной петле. В углу свила гнездо птица. Вспорхнув при его появлении, она заметалась под потолком. Пришлось открыть ставни и выпустить её. Птица умчалась в вечернее небо и растворилась в оранжевом закате.
Стены были крепкие, пальмы выглядели здоровыми. Видно было, как аккуратно обрезаны нижние ветви, как заботливо прорыты оросительные канавы. Три пальмы у колодца выглядели ухоженнее остальных, стволы были обмотаны полосками ткани от муравьёв, а земля вокруг недавно разрыхлена.
Первую ночь он лежал на циновке, найденной в углу, и смотрел через дыру в крыше на звёзды. Те же звёзды, что светили над Иерусалимом. Те же, что сейчас видел Биньямин в Тверии. Парсидская армия брала египетские города, вместе с еврейскими ополченцами шла к Пелузию, а он лежал на циновке в глинобитном доме.
Повернулся на бок. На стене рядом с циновкой виднелись царапины. Нехемия поднёс лампу. Детская рука нацарапала пальму, солнце и фигурку с поднятыми руками. Ниже, были буквы, «שמואל». Шмуэль.
Нехемия задул лампу. В темноте потолок исчез, и звёзды стали ближе.
Утром нужно будет нанять работника, почистить оросительные канавы, осмотреть каждую пальму. И не трогать рисунок на стене.
Глава 30: Год скорби, Мекка, 619 год от Р.Х.
Глава 30. Год скорби, Мекка, 619 год от Р.Х.
«Восход солнца напоминает мне о Сахре, и я вспоминаю его при каждом закате.» — Аль-Ханса (Тумадир бинт Амр), доисламская элегия на смерть брата.
Зайд ибн Хариса сидел на корточках у двери, прислонившись спиной к глиняной стене. В комнате за его спиной горела и коптила дешёвым маслом лампа, свет пробивался в щель под дверью тонкой жёлтой полоской. Голос Хадиджи, тихий и слабый, доносился сквозь тонкую перегородку.
— Ты грустишь, — Хадиджа говорила с трудом.
— Трудно не грустить. — Мухаммад отвечал глухо, прижимаясь лицом к её руке. — Двадцать четыре года вместе, это целая жизнь.
— Это была хорошая жизнь. Я видела, как горстка верующих превратилась в общину. Видела, как твои слова находят путь к сердцам людей.
Зайд принёс ей миску ячменной тальбины и присел в углу комнаты.
Хадиджа закашлялась, долго и хрипло.
— Разве этого мало? — спросила Хадиджа.
Мухаммад произнёс на одном дыхании.
— Мы ниспослали его в Ночь могущества, — он сам удивился, до чего ритмично это прозвучало. — И что даст тебе знать, что такое Ночь могущества? Ночь могущества лучше тысячи месяцев. Нисходят ангелы и Дух в неё с дозволения Господа их для всех повелений. Мир она до восхода зари. — Он вздохнул. — Ты поверила в меня первой, когда я сам не знал, верить ли.
Рядом с Мухаммадом на полу устроилась вернувшаяся Фатима, худая, вытянувшаяся за последний год, с заплаканными глазами. Она обхватила колени руками и раскачивалась, беззвучно шевеля губами. Из дочерей только она оставалась при матери. Рукайя была далеко, в Хабаше, с мужем Усманом. Зайнаб жила в доме мужа и редко их навещала, муж враждовал с Мухаммадом. Умм Кульсум ушла к соседке, ей не хватало сил смотреть на угасающую мать.
Мухаммад почти беззвучно прошептал.
— Мы дали тебе изобилие. Молись же Господу твоему и закалывай. Поистине, враг твой, он бездетен.
Фатима, сидевшая у стены, подняла голову.
— Это обо мне? — прошептала она.
— О тебе, — ответил Мухаммад, не отводя взгляда от Хадиджи. — Ты её изобилие.
Мухаммад повернулся к дочери.
— Послушай, Фатима. Лукман говорил сыну, о сын мой, если будет дело весом с горчичное зерно и окажется оно в скале, или на небесах, или в земле, Аллах извлечёт его. Поистине, Аллах Проницателен, Осведомлён.
Фатима смотрела на него заплаканными глазами.
— Зачем ты говоришь мне это сейчас?
— Она уходит. Ты должна запомнить, ни одно доброе дело не пропадает. Каждое зерно учтено. — Он снова посмотрел на Хадиджу. — Она посеяла больше, чем мы успеем подсчитать.
Рука его накрыла руку Хадиджи.
— Ты дала мне изобилие.
Хадиджа с трудом заговорила.
— Фатиму нужно выдать замуж за достойного человека. Приданое должно быть достойным её. Запомни, это очень важно. Это обеспечит ей уважение в новой семье.
— Обещаю. Хотя, где взять столько серебра, один Аллах знает.
— Найдёшь способ. Абу Бакр поможет, или Усман. Они не откажут.
Фатима всхлипнула и уткнулась лицом в колени. За входной дверью во дворе ждали близкие, Абу Бакр, Али, другие верные. До Зайда доносились их приглушённые голоса, покашливание, шарканье сандалий по утоптанной земле. Три года бойкота Бану Хашим подорвали здоровье многих, но Хадиджа пострадала больше других. Свиток в Каабе развернули незадолго до того и нашли изъеденным муравьями, от всего текста уцелело только имя Бога, Мутим ибн Ади объявил сахифу ничтожной. Хашимиты вышли из ущелья, но для Хадиджи это случилось поздно. Цены на пшеницу поднялись в несколько раз, и она продала своё последнее ожерелье. Деньги ушли за одну неделю, на еду для голодающих членов общины.
— Помнишь ту ночь?
Хадиджа заговорила увереннее.
— После пещеры Хира? Ты вернулся весь бледный, испуганный, просил укрыть в покрывала. Я думала, либо мой муж сошёл с ума, либо случилось необычайное.
— И что ты решила?
— Решила, что это неважно. Ты нуждался во мне, вот что было важно. А истина... истина потом сама себя покажет.
Та ночь врезалась в память Зайда. Он был тогда молод и жил в этом доме несколько лет, освобождённый и усыновлённый. В тот день он проснулся от шума. Потом увидел хозяина, дрожащего под одеялами, и Хадиджу, которая обнимала его и шептала, «Всё хорошо, я здесь, я рядом». Тогда Зайд испугался. После той ночи его прежняя жизнь кончилась.
Мухаммад начал вполголоса повторять слова, которые Хадиджа любила.
— Клянусь предвечерним временем! Поистине, человек в убытке, кроме тех, которые уверовали и творили добрые дела, и заповедовали друг другу истину, и заповедовали друг другу терпение...
Зайд подался вперёд. Наступила тишина. Потом раздался глухой, сдавленный звук, и Зайд поднялся на ноги.
Мухаммад сидел у ложа, держа руку жены обеими руками, и смотрел в её лицо. Хадиджа бинт Хувайлид лежала неподвижно. Губы её были чуть приоткрыты. Фатима стояла на коленях рядом с ложем, прижимаясь лицом к руке матери. Зайд отступил к стене. Он простоял так до рассвета, слушая, как Фатима плачет, потом затихает, потом плачет снова.
К утру весть о смерти Хадиджи разнеслась по кварталу, и на кладбище Аль-Муалла собралось больше людей, чем можно было ожидать. Даже противники пришли. Одни из уважения к знатному роду Бану Асад, другие из памяти о щедрости Хадиджи в лучшие времена.
Зайд стоял за спиной Мухаммада, следя за толпой. Абу Джахль стоял в задних рядах, наклонившись к соседу. Слов было не разобрать, но его ухмылку Зайд видел. Наверняка сплетничает о слишком простом саване, мол, от былого богатства торгового дома ничего не осталось.
Мухаммад сам опустил тело жены в могилу. Могильщикам заплатили, собирая деньги у всей общины. На обратном пути Абу Бакр шёл рядом с Мухаммадом, придерживал его за локоть, тот шатался от усталости и горя.
— Тяжёлая потеря, — сказал Абу Бакр, отряхивая пыль с одежды.
— Она была как мать для всех нас. — Умар остановился, пропуская расходящихся людей. — И казначей. Без её средств общине придётся туго. Что теперь будет?
Мухаммад продолжал идти. Песок скрипел под сандалиями. Зайд шёл на полшага позади и думал о том же. Он знал цифры, помогал вести хозяйство. Если продать всё, что осталось, не хватит покрыть и половину долгов.
В тот же год новая беда постигла их семью. Абу Талиб, дядя Мухаммада и его защитник, слёг с тяжёлой лихорадкой. Зайд сопровождал Мухаммада в дом главы клана Бану Хашим. В большой комнате собрались старейшины, каждый прикидывал свои шансы на будущее лидерство, это читалось по лицам. Абу Лахаб стоял в углу. Он давно метил на место дяди, и Аббас у дальней стены, шептавшийся с родственниками, явно думал о том же. Зайд остался у входа, а Мухаммад прошёл к изголовью умирающего и сел, в той же позе, в какой сидел недавно у ложа Хадиджи. Зайд понимал, что это для Мухаммада мучительное повторение.
— Племянник, — прохрипел Абу Талиб. В комнате было тихо, все слушали. — Я защищал тебя все эти годы. Не потому, что верил в твои откровения, этому я никогда не верил. Но ты сын моего брата, и долг велел мне оберегать тебя. Теперь моё время истекает.
— Дядя, произнеси слова веры. — Мухаммад наклонился к нему. — Скажи, что нет божества, кроме Аллаха. Это облегчит твою участь в будущей жизни. Я буду свидетельствовать за тебя в Судный день.
Абу Талиб покачал головой на подушке.
— Не могу, племянник. Что скажут люди? Что смерть заставила меня дрогнуть и я предал веру отцов? Нет, я умру как жил, в вере Абд аль-Мутталиба.
В этот момент в комнату протиснулся Абу Джахль, и Зайд невольно вжался в дверной косяк. Этот человек умел появляться в нужный момент.
— О Абу Талиб! — Абу Джахль остановился у ложа, демонстративно не обращая внимания на Мухаммада. — Хвала тебе, что остаёшься верен! Неужели ты отречёшься от веры предков в свой последний час?
Старик повернул голову от Абу Джахля к племяннику. В комнате не было слышно ничего, кроме его хриплого дыхания. Губы его дрогнули.
— Я умираю в вере Абд аль-Мутталиба.
Мухаммад опустил голову.
— Каждая душа вкусит смерть.
Смерть Абу Талиба изменила всё. На совете старейшин новым главой клана избрали Абу Лахаба. Зайд стоял за дверью и слушал, как объявляют решение. Абу Лахаб, тот самый, которого Мухаммад проклял на холме Сафа в первые годы проповеди. К удивлению Зайда, Абу Лахаб взял Мухаммада под защиту клана, выполнив долг нового главы. Но через три дня на него надавили, и Абу Лахаб объявил, что Мухаммад ибн Абдуллах больше не находится под защитой Бану Хашим. Пусть ищет покровителя где хочет. Зайд шёл рядом с Мухаммадом по улице. Встречные отводили глаза и плевали им под ноги. Мальчишка не старше десяти швырнул комок глины. Зайд дёрнулся было к мальчишке, но Мухаммад удержал его за руку.
— Оставь. Он ребёнок.
Его господин стал теперь хуже раба. За раба отомстит хозяин. За Мухаммада не отомстит никто. На базаре об этом вовсю судачили. Зайд ходил туда за покупками, обязанности с него никто не снимал, и торговаться за лепёшки и масло приходилось ему. При нём говорить не стеснялись, бывший раб, кого он интересовал.
— Слышал новость? — говорил Умайя ибн Халаф, обмахиваясь пальмовой ветвью. Круглое лицо лоснилось от пота, несмотря на тень навеса. — Мухаммад потерял всё. Его Хадиджа умерла.
— И дядя его следом, — добавил Абу Суфьян, поворачивая на запястье чёрный браслет. Торговец специями наклонился к ним.
— Странная череда смертей, не находите? Варака ибн Науфаль скончался через год после того, как признал в нём пророка.
— Хадиджу похоронили в простом саване, — раздалось из задних рядов. Абу Суфьян поднял руку вверх.
— А обоих сыновей он потерял в младенчестве. Даже Абу Талиб, единственный, кто его защищал...
— На нём проклятие богов! — воскликнул молодой курайшит. — Аль-Лат и аль-Узза карают тех, кто отвернулся от них!
— Чепуха. — Абу Джахль, обычно самый яростный противник Мухаммада, отложил в сторону свиток с расчётами. — Не повторяйте за старухами у колодца. Три года мы не продавали Хашимитам ни зерна, вот и всё проклятие. Когда пшеница дорожает в несколько раз, люди болеют и умирают без всякого колдовства. Голод и лишения, вот боги, которые убивают.
Зайд отвернулся, заплатил за масло и ушёл. Пальцы впились в ручку кувшина. Они обсуждали смерть Хадиджи, как обсуждают падёж скота, с любопытством и лёгким злорадством. Дома он поставил покупку на пол и пересказал Мухаммаду, что слышал.
Тот слушал, потирая переносицу. Потом сказал, что, если в Мекке опоры больше нет, надо искать её за стенами. Таиф, богатый город в горах, славился садами и виноградниками, а Бану Сакиф, хозяева Таифа, давние соперники курайшитов. Может быть, вражда между ними сыграет на руку.
— Пойдём вдвоём, пешком. — Мухаммад увязывал скудные пожитки в дорожный мешок. — Денег на верблюда нет, да и ни к чему привлекать внимание. Два путника на дороге, кому до них есть дело.
Последние деньги Зайд спрятал в пояс. На дорогу и на две недели скудной еды хватало впритык, если не тратить на ночлег и спать у дороги. Он проверил бурдюк с водой, пересчитал лепёшки, завернул горсть фиников в тряпку. На двоих, получалось негусто.
Вышли до рассвета, пока улицы пусты. Мухаммад шёл быстро, несмотря на изношенные сандалии, и Зайд едва поспевал за ним. Дорога на Таиф шла на юго-восток, по плоской каменистой пустыне, потом начинала идти вверх, в горы.
Солнце становилось невыносимым. Камни раскалились, жар шёл снизу, от земли, и сверху, от белого неба. Зайд вспомнил, как десять лет назад ходил этой же дорогой с торговым караваном Хадиджи, погонщики суетились вокруг, а впереди шли вьючные животные, гружённые тканями и благовониями. Сейчас их было двое, с одним бурдюком и мешком сухих лепёшек.
— Господин. — Зайд развязал дорожный мешок. — Привал, ты не ел с утра.
Мухаммад остановился, огляделся. Тени не было, ни дерева, ни скалы, только каменная россыпь и низкий кустарник. Они сели прямо на землю, и разделили лепёшку. Вода в бурдюке стала тёплой, с привкусом кожи.
— Помнишь, как мы возили ткани в Таиф? — спросил Зайд.
— Помню. Хадиджа ругалась, что я продаю слишком дёшево.
Мухаммад замер. Потом встал и пошёл дальше, не оборачиваясь.
К вечеру второго дня дорога пошла вверх, воздух стал прохладнее, и по обочинам появилась зелень, колючие кусты, потом деревья, потом виноградники за глинобитными оградами. Вода текла по каналам вдоль дороги и журчала. Зайд набрал полный бурдюк, из горного источника, единственная роскошь, которую они могли себе позволить.
Зайд купил немного хлеба и сыра, и они переночевали за городской стеной, у дороги, завернувшись в плащи.
Утром Мухаммад подтянул пояс, пригладил бороду. Он готовился, как к торговым переговорам и важным сделкам. Только раньше за ним стояли верблюды, гружёные товаром, а сейчас один приёмный сын.
Мухаммад направился к домам трёх братьев из Бану Сакиф. Абд Ялиль, Масуд и Хабиб были главами основных кланов города. Их отец был из первых людей Сакиф, а Сакиф управлял Таифом. После его смерти братья поделили влияние между собой. Один из них, Абд Ялиль, был женат на курайшитке, и Мухаммад надеялся, что родственные связи могут помочь. Зайд надеялся тоже, но меньше.
Все трое приняли их в одной комнате, просторной, с коврами на полу и виноградными гроздьями в глиняных блюдах. Запах спелого винограда заполнял комнату. Братья расположились на подушках, слуги стояли за спинами. Гостям не предложили даже сесть.
— Зачем ты пожаловал? — Абд Ялиль не оторвался от еды. Брал виноградину за виноградиной, сплёвывая косточки в блюдо.
Мухаммад стоял прямо, несмотря на усталость после двух дней пути.
— Я пришёл с призывом к вере в единого Бога. Мекка отвергла истину. Может быть, Таиф окажется мудрее. Я прошу вашей поддержки и покровительства.
Масуд рассмеялся, брызгая виноградным соком.
— Неужели Аллах не смог найти посланника получше? — Он ткнул пальцем в одежду Мухаммада. — Обедневший купец без клана и защиты? Пришёл пешком, без свиты, и просит нас рисковать торговлей с Меккой ради его проповеди?
— Если Аллах действительно послал тебя пророком, — Хабиб поднялся, делая вид, что рассматривает узор на ковре, — то я сейчас сорву покрывало с Каабы. — Он сделал театральную паузу. — То есть скорее небо упадёт на землю. А если ты лжёшь, тем более мне незачем тратить время.
— Верно, — согласился Абд Ялиль и хлопнул в ладоши, призывая слуг. — Уходите. И побыстрее, пока мы добры.
Лицо Мухаммада дрогнуло.
— Только одна просьба.
Зайд, стоявший на полшага позади, видел, чего стоило ему это спокойствие, кулаки сжаты так, что побелели суставы.
— Не рассказывайте курайшитам о моём визите. Если они узнают, что Таиф меня отверг, это усилит их давление.
Масуд переглянулся с братьями.
— Мы ничего никому не обещаем. — Он выплюнул косточку на пол, к ногам Мухаммада. — А ты уходи. И впредь не утруждай нас.
На улице Зайд ждал, что Мухаммад пойдёт домой. Вместо этого тот пошёл в другую сторону, вглубь города.
— Господин?
— Здесь живут не только эти трое. Попробуем других.
Следующие десять дней Мухаммад обходил Таиф. Утром выходил из ночлега за городской стеной, шёл по улицам, стучал в двери. Зайд сопровождал его или ждал на рынке, покупая еду, прислушиваясь к разговорам. Таиф был меньше Мекки, и весть о мекканском проповеднике разлетелась быстро. К третьему дню торговцы на рынке о нём знали. К пятому дню начали показывать пальцем.
Мухаммад говорил с ремесленниками, торговцами, даже рабами. Двери закрывались, одна за другой. Хозяйка одного дома выплеснула помои на порог, когда увидела, кто стучит. Старик-горшечник выслушал, задумался, но сосед дёрнул его за рукав и увёл в дом. Молодой кожевник долго расспрашивал о единобожии, потом замолк, когда мимо прошёл человек из свиты Абд Ялиля.
К восьмому дню Зайд заметил, что несколько человек стали задерживаться рядом с Мухаммадом дольше обычного. Один пожилой виноградарь приходил дважды, приносил воду, слушал. Другой, подёнщик в задубевшей от извести рубахе, кивал и шевелил губами, повторяя за Мухаммадом слова молитвы.
На девятый день Зайд подслушал на рынке разговор двух слуг Абд Ялиля. Хозяин в ярости, мекканец смущает простой народ, надо от него избавиться. Зайд побежал к Мухаммаду и нашёл его у мастерской кожевника.
— Господин, нужно уходить. Они готовят нападение.
Мухаммад закончил фразу, обращённую к кожевнику, и поднялся. Они собрали вещи и пошли к городским воротам.
Но не успели.
У ворот их ждали. Мальчишки, подростки, несколько молодых рабов. У каждого в руках были камни. Всё было хорошо подготовлено, вожди Таифа хотели, чтобы мекканский проповедник запомнил урок.
— Мекканский лжепророк! — раздался крик. — Тот, кто говорит, что разговаривает с ангелами!
Камень попал Мухаммаду в спину.
Зайд бросился к нему, прикрывая собой. Острые камни летели отовсюду, пущенные с мальчишеской силой и взрослой злобой. Каждый шаг сопровождал удар. Зайд чувствовал, как камни бьют по спине, по рукам, по затылку. Один рассёк Зайду скулу.
Мухаммад шёл, прикрывал лицо руками, через этот коридор ненависти. Зайд тянул его за руку.
— Быстрее, господин! Быстрее!
Мухаммад споткнулся, упал на колени. Камень попал в пятку, прорвав тонкую подошву, и кровь залила сандалию. Зайд рванул его вверх, подставил плечо. Они побежали.
Толпа бежала за ними. Улюлюканье, свист, хохот. За воротами было открытое пространство, каменистая дорога, и мальчишки не отставали.
Бросавшие камни выдыхались один за другим, но задние гнали их до первых виноградников за стенами.
У ограды одного из садов Мухаммад остановился. Он опустился на землю у стены, и Зайд увидел его ноги, кровь засохла, склеив ремни. Снять их, не отодрав кожу, было невозможно.
Зайд сел рядом. Он вытирал кровь рукавом, и рукав промок насквозь. Мальчишки топтались на расстоянии, не решаясь подойти ближе, потом разошлись. Стало тихо. Слышно было только, как стрекочут цикады.
Губы Мухаммада шевелились. Зайд слышал обрывки.
— ...Тебе я жалуюсь на слабость моих сил, на скудость моих средств, на ничтожность мою перед людьми... Ты Господь слабых, и Ты мой Господь... Кому Ты вверяешь меня? Чужаку, который враждебен? Или врагу, которому Ты дал надо мной власть?..
Мухаммад молился.
— ...Если нет на мне Твоего гнева, то мне всё равно. Но Твоя защита для меня дороже...
Голос стих. Мухаммад сидел неподвижно, закрыв глаза, прижавшись спиной к чужой ограде. За оградой из виноградных лоз виднелась беседка, и в ней расположились двое. Зайд узнал братьев Утбу и Шайбу ибн Рабиа, богатых мекканских торговцев. Многие курайшиты владели садами под Таифом, где горный климат, обилие воды, лучшие виноградники во всей Аравии.
— Жалкое зрелище. — Утба рассмеялся. — Довёл себя. Сам виноват.
— Но всё же... пошли ему воды и еды. Мы же не звери. Как бы то ни было, он наш соплеменник.
Их раб-христианин Аддас принёс гроздь винограда на глиняном блюде и кувшин воды. Молодой, тёмнокожий, с внимательными глазами.
Мухаммад взял виноград разбитыми руками. Пальцы тряслись, и ягода выскользнула, покатилась по пыли. Он поднял её, обтёр о колено.
— Бисмилля, — произнёс он и положил ягоду в рот.
— Странные слова. — Аддас присел рядом на корточки. — Люди здесь так не говорят. Ты откуда?
— Из Мекки. А ты?
— Из Ниневии.
Израненное лицо Мухаммада изменилось. Разбитые губы раздвинулись в улыбке.
— Из города праведного Юнуса ибн Матты?
Аддас отпрянул.
— Откуда ты знаешь о Юнусе? Мало кто из арабов слышал это имя!
— Он был пророком, посланным к своему народу. Как и я послан к своему. Юнус бежал от своего долга и оказался во чреве рыбы. Я не бегу. Но иногда мне кажется, что я тоже во чреве рыбы.
Аддас наклонился и поцеловал руки Мухаммада, разбитые, в ссадинах и засохшей крови.
— Эй! — окликнул Шайба из-за ограды. — Что ты делаешь? Не слушай его бредни!
— Этот человек сказал мне то, что мог знать только пророк, — ответил Аддас, поднимаясь с колен.
— Или любой, кто общался с христианами, — проворчал Утба, резко отмахнувшись. — Ступай, делай свою работу. И держись подальше от смутьянов.
Аддас ушёл, оглядываясь.
К Мекке они брели остаток дня. Мухаммад хромал на обе ноги, кровь сочилась из-под сандалий и оставляла тёмные пятна на камнях. Зайд придерживал его за локоть.
У границы священной территории Мекки Зайд предупредил его.
— Дальше нельзя. Без защиты клана любой может напасть безнаказанно.
Они присели в тени скалы. Зайд пытался остановить кровь из раны, но ткань присохла, и каждое прикосновение отдавалось болью. Мухаммад сидел неподвижно, прислонившись к камню. Тени скал вытянулись до самых стен Мекки.
— Не клянусь этим городом, — сказал он тихо, глядя вниз. — А ты живёшь в этом городе. И родителем, и тем, кто рождён. Мы сотворили человека в тяготе. Неужели он думает, что над ним никто не властен?
— Пойдёшь к Ахнасу ибн Шарику, — сказал Мухаммад. — Он из клана моей матери. Попроси защиты от моего имени.
Зайд нашёл Ахнаса после заката. Тот выслушал, покачал головой.
— Я лишь союзник курайшитов, не полноправный член племени. Моя защита ничего не стоит. Ищи другого.
Зайд вернулся в темноте, передал ответ. Мухаммад не удивился.
— Попробуй Сухайля ибн Амра.
Сухайль отказал, не дослушав. Чужие проблемы ему были не нужны. Дверь закрылась. Зайд стоял в темноте и думал, что ещё один отказ, и господин проведёт ночь за стенами собственного города, как бродяга.
Он пошёл к следующему. Мутим ибн Ади был главой клана Бану Науфаль. Зайд нашёл его дом, постучал. Старик вышел сам, оглядел Зайда, нахмурился, увидев рассечённое лицо.
— Что случилось с тобой?
— Мы были в Таифе, — коротко ответил Зайд. — Мой господин просит временного покровительства. Для входа в город.
Мутим выслушал, покивал и согласился.
Зайд вернулся, когда над Меккой совсем стемнело.
— Мутим согласился.
Утром Мутим ибн Ади вышел к Каабе со своими сыновьями и племянниками. Их было восемь мужчин, с мечами на поясах.
Мухаммад вошёл в Мекку вместе с ними. Совершил семь кругов вокруг Каабы. Абу Джахль, стоявший невдалеке, окликнул Мутима.
— Ты принял его веру?
— Нет. Я просто даю ему покровительство. Это моё право.
— Тогда мы уважаем твоё покровительство.
Зайд обратил внимание на Ан-Надра ибн аль-Хариса. Тот следил за происходящим внимательнее прочих и уходить не спешил.
Он дождался, пока Мухаммад скроется за поворотом узкой улицы. Неторопливо поправил ворот лёгкого парсидского кафтана, пропахшего чужеземным мускусом, и шагнул на то место, где только что стоял Мухаммад. Поднял руку, привлекая внимание.
— Долго вы ещё будете слушать этого человека? — негромко, но отчётливо спросил Надр, обводя взглядом собравшихся.
Мекканцы и паломники, собиравшиеся было расходиться, обернулись.
— Это же всё смешно… Всё, что он рассказывает и выдаёт за откровения Бога, лишь сказки древних народов. Обычные басни, которые рассказывают детям перед сном.
Среди людей пробежал согласный шепоток. Мужчины садились прямо на пыльные камни.
— Вы хотите настоящих историй? Послушайте лучше о том, что я привёз из Хиры. — Надр сел, опершись на дорогой меч. — Я расскажу вам про великую Парсию. Про Рустама, который в одиночку сокрушал целые армии, и про царевича Исфандияра. В этих рассказах есть сила, блеск оружия и золото царей, а не бесконечные угрозы огнём за то, что вы не хотите верить бедняку из рода Хашим.
Он начал говорить, как говорят купцы у костров. И Зайда захватили голоса парсидских воинов и звон мечей.
Зайд потряс головой и побежал догонять учителя. Догнав, пошёл позади и думал, чего стоит теперь жизнь Мухаммада в Мекке.
В один из вечеров Мухаммад собрал небольшую группу самых близких в доме Абу Бакра, свой дом для собраний стал слишком приметен. Зайд опустился у стены, Али сел рядом, скрестив ноги. Абу Бакр разливал воду из кувшина. Мухаммад заговорил спокойнее, чем можно было ожидать.
— Мы рассказываем тебе лучший из рассказов в том, что Мы открываем тебе. Йусуф потерял отца. Якуб ослеп от горя. Но конец истории, не слепота и не яма, куда бросили сына. Но Йусуф не знал конца своей истории, когда сидел в яме. Мы тоже не знаем.
— Значит, будет и встреча? — спросил Абу Бакр. — Как у Якуба с сыном?
— Нас уверяют в этом.
— Мне пришли ещё слова. Послушайте.
— Разве Он не раскрыл твою грудь? И не снял с тебя твою ношу, которая тяготила твою спину? И не возвысил твоё поминание? — Выдержав паузу, он продолжил окрепшим голосом. — Поистине, с тягостью облегчение. Поистине, с тягостью облегчение!
— Дважды повторено, — заметил Абу Бакр, ставя кувшин на пол. — Значит, облегчения будет в два раза больше, чем тягот?
— Возможно. — Мухаммад взял чашу с водой. — А возможно, это обещание, что за каждой бедой последует радость. Нужно только дождаться.
Позже, когда остальные разошлись, Мухаммад удержал Абу Бакра за рукав.
— Послушай. Помнишь слова, которые пришли ко мне, когда кончилось молчание? Разве не нашёл Он тебя сиротой и приютил? И нашёл тебя заблудшим и повёл прямым путём? И нашёл тебя бедным и обогатил?
— Помню. — Абу Бакр опустился обратно на подушку. — В них вся твоя судьба.
— Обогатил, — повторил Мухаммад. — Тем, что дал, и тем, что забрал обратно. Сейчас долгов больше, чем имущества.
— Богатство не всегда в золоте. — Абу Бакр показал на дверь, за которой только что ушли верные. — У тебя есть последователи, которые готовы отдать за тебя жизнь. Разве это не богатство?
— Легко говорить о таком богатстве тому, у кого есть золото в сундуках. — Мухаммад поставил чашу на пол. — А мне нечем расплатиться с кредиторами.
Зайд не вмешивался. Он думал, золото в сундуках Абу Бакра тоже не бесконечно. Но Мухаммад повторял, и себе, и им, снова и снова.
— С тягостью — облегчение. Нужно только дождаться.
Однажды ночью, когда зимний холод пробирался сквозь стены, Зайд пришёл в дом Мухаммада, принёс лепёшки и масла. Мухаммад сидел во дворе, на каменной скамье под навесом. В воздухе ещё держался запах Хадиджи, или Зайду так казалось.
— Господин, — позвал он, ставя лепёшки на скамью. Мухаммад не повернул головы.
— С тягостью облегчение, — произнёс он, и Зайд не понял, говорит ли он с ним, с Богом или с самим собой.
Зайд сел рядом. Долго молчали.
Мухаммад сказал в темноту.
— И сказали неверующие, почему не ниспослано ему знамение от Господа его?
Зайд не ответил. Это не был вопрос, обращённый к нему.
— Они говорят это на базаре. Если твой Бог с тобой, где знамение? Где защита? Зачем твои близкие умирают один за другим?
Голос был ровным, без жалобы.
— Я не знаю, что отвечать. Хадиджа знала. Она говорила, что истина сама себя покажет.
Зайд сцепил пальцы.
— Может, мы ещё не дожили до конца.
Мухаммад не ответил.
Они просидели так до рассвета.
Глава 31: Сделка сердца, Ясриб, 619 год от Р.Х.
Глава 31. Сделка сердца, Ясриб, 619 год от Р.Х.
«Дом и имение — наследство от родителей, а разумная жена — от Господа.» — Мишлей 19:14
Запах кардамона Нехемия учуял ещё от колодца. Резкий и пряный, он перебивал даже вонь верблюжьего навоза, которой был пропитан весь базар Ясриба. Раньше этот запах ничего бы ему не сказал. Первую партию он ссыпал в мешки недосушенной, и она сгнила. Вторая покрылась плесенью, он поторопился с гнётом. Ещё одной ошибки допускать не хотелось.
Лавка Авраама бен Исаака стояла в третьем ряду от колодца, под навесом из сухих пальмовых листьев, сквозь которые пробивались косые полосы солнечного света. Нехемия протиснулся мимо погонщика, тащившего за собой упирающегося осла, и остановился у прилавка. Мешочки стояли ровными рядами. Кожа на них была выцветшая, но швы держались крепко, а горловины перетянуты просмолёнными шнурками. Авраам знал толк в хранении, и товар не отсыревал даже во время дождей. Сам хозяин сидел на низкой скамье за прилавком и перетирал смесь в бронзовой ступке, мерно двигая пестиком. Борода у него пожелтела от куркумы, туника побурела от корицы, он весь пропах своим товаром.
— Мир тебе, Авраам. — Нехемия облокотился на прилавок, чувствуя нагретое солнцем дерево.
— И тебе мир, господин. — Старик отложил ступку и поднялся, охая и потирая поясницу. — Кардамон? Корица? Или опять будешь ходить вдоль прилавка, нюхать товар и жаловаться на цены, а потом всё равно купишь втридорога?
Нехемия заулыбался. Авраам помнил каждого покупателя и каждую сделку, за годы торговли в Ясрибе. В еврейской общине все знали всех.
— Кардамон из Малабара. — Нехемия поднял с прилавка зелёный стручок и растёр его между пальцами, вдыхая резкий аромат. — Пять укий. И корицы столько же, синской.
Авраам одобрительно хмыкнул, доставая из-под прилавка бронзовые весы с гирьками в виде львиных голов.
— Эта кора крепче той, что привозили в прошлом году, это верно. И втрое дороже. — Он установил весы и начал расставлять гирьки, проверяя баланс. — Рахель! Принеси корицу с верхней полки, ту, что в синих мешках!
Из подсобки вышла женщина. Нехемия видел её несколько раз за последние месяцы. Дочь Авраама, вдова, помогавшая отцу после гибели мужа и сына. Высокая, с прямой спиной и тёмными волосами, убранными под простой льняной платок, она двигалась быстро, ничего не задевая в тесноте между полками. Рахель прошла к дальней стене, где на полках громоздились мешки разных размеров, и потянулась к верхнему ряду. Нехемия заметил, как напряглись её плечи, когда она приподнялась на носки. Она подхватила мешок обеими руками, прижала к груди, донесла до весов и опустила. Потом взяла стило и сделала пометку на табличке.
— Пять укий синской корицы, пять укий малабарского кардамона. — Она говорила негромко, не поднимая глаз. — Для фиников сорта халави или аджвы?
— Аджва. А что?
— Для аджвы нужна ещё гвоздика. — Она провела пальцем по строчкам на табличке в руке, сверяясь с записями. — Два бутона на каждый са' фиников. Аджва сочнее халави, мякоть толще, без гвоздики плесневеет в сезон дождей.
Авраам, развязывавший мешок с кардамоном, хмыкнул себе в бороду.
Нехемия повернулся к Рахели.
— Откуда вы знаете про сорта?
Рахель отложила табличку и потянулась к полке за гвоздикой, не глядя.
— Мой умерший муж владел рощей. — Она высыпала горсть тёмных бутонов на весы. — Той самой, что вы купили у Бану Надир.
Роща. Дом с дырявой крышей. Тщательно обрезанные пальмы и заботливо прорытые канавы. Нехемия замечал, как она иногда проходя мимо, набирала воду в колодце и поливала три крайние пальмы. Рахель проверила вес, ссыпала гвоздику обратно и добавила ещё щепотку. Руки у неё были загорелые, с короткими ногтями. Авраам закончил взвешивать кардамон, ссыпал его в полотняный мешочек и повернулся к Нехемии.
— За всё вместе как за полтора мешка ячменя. — Он загнул пальцы. — Кардамон и корица идут по одной цене, а гвоздика одна тянет больше их обеих, её везут издалека. Для хорошего покупателя скину, сколько смогу.
Нехемия достал из-за пояса кожаный кошель и отсчитал монеты, выкладывая их по одной. Авраам проверял по привычке каждую на вес и звук. Пока он считал, Рахель быстро завязывала мешочки просмолённым шнурком, ловко, тем же узлом, каким Нехемия сам завязывал тюки в караванах между Тверией и Дамаском.
— Вы отлично вяжете узлы.
Рахель затянула последний узел и положила свёрток перед ним.
— Отец давно не тот, а работника держать лишние расходы.
Авраам крякнул и уронил гирьку, которая покатилась по доске, звеня о дерево. Он полез её поднимать, бормоча о неуклюжих руках и старческой немощи.
— Вы жили в том доме?
Рахель одёрнула передник.
— Шесть лет. Муж посадил те пальмы и прорыл канавы. Когда он погиб, одной стало не потянуть. Колодец начал мелеть в засуху. Пришлось продать общине.
— Вода вернулась в него. Хороший колодец, глубокий.
Она улыбнулась.
— Вы починили крышу?
— Починил.
Она отвернулась на секунду.
— Вас вся община знает. — Она говорила ровным голосом. — Человек из Тверии, который купил нашу бывшую рощу и учится отличать больную пальму от здоровой.
О том, кем он был до Ясриба, здесь не спрашивали.
— В сорок девять приходится учиться заново.
Рахель подвинула к нему мешочки со специями.
— В тридцать пять тоже.
Авраам вернулся из-под прилавка с гирькой в руке и нарочито громко закашлялся.
— Жарко сегодня. Рахель, принеси воды для гостя.
Она быстро ушла в заднюю комнату. Авраам подождал, когда она скроется, и повернулся к Нехемии, понизив голос.
— Хорошая девочка и работящая. Тянет лавку вместе со мной, ни разу не пожаловалась.
Нехемия взял мешочек с кардамоном и понюхал. Рахель вернулась с глиняным кувшином и двумя чашками на медном подносе. Разлила воду, подала гостю, потом отцу. Нехемия сделал глоток, вода была прохладная, с привкусом мяты.
— Благодарю.
Она забрала пустую чашку отца и скрылась на кухне. Нехемия собрал покупки, сложил их в холщовую сумку и закинул на плечо.
— Мир твоему дому, Авраам.
— И тебе мир. Заходи ещё.
Прошло три недели, а Нехемия всё не мог выбросить из головы тот разговор, просыпался на рассвете, шёл в рощу, работал до заката и всё вспоминал, как она завязывала узлы, стояла у весов. Как сказала «в тридцать пять тоже», как дрогнуло её лицо, когда он сказал, что починил крышу. Крышу её дома.
— Камфора, — попросил он Авраама, стараясь не оборачиваться в сторону задней комнаты. — Мне, против насекомых в сушилке.
Морщинки у глаз Авраама собрались в хитрую сетку.
— Камфора закончилась десять дней назад. Караван из Адена задерживается. Но Рахель знает заменитель. Рахель!
Она вышла из подсобки, на этот раз с испачканным мукой передником. Увидев Нехемию, подошла к полкам и безошибочно нашла нужное.
— Камфора? Вместо неё можно взять лавровый лист и сушёную полынь, смешать поровну. — Она достала два свёртка, встряхнула каждый и положила на прилавок. — И разложить несколько головок чеснока по углам сушилки. Насекомые не переносят этот дух.
— Сколько?
— Лавр и полынь, полдирхема за оба. — Она развязала один свёрток и показала ему содержимое, сухие серо-зелёные листья с горьковатым запахом. — Чеснок возьмите у Саида, он торгует у южных ворот. Скажите, что от Авраама, он не обманет с весом.
Нехемия отсчитал монеты.
Авраам сгрёб монеты и поднялся со скамьи, кряхтя.
— Пойду проверю, как там тесто, — объявил он и даже не оглянувшись, ушёл в заднюю комнату.
Рахель качнула подбородком.
— Отец думает, что он незаметный.
— А он?
— Как слон на базаре. — Она завязала свёртки и положила перед ним. — Каждому неженатому мужчине, который заходит больше двух раз, он рассказывает, какая я работящая и как хорошо веду счета.
Нехемия рассмеялся, от неожиданности.
— И как, помогает?
Она прислонилась к полке.
— Пока нет. Мужчины в Ясрибе ищут молодых и покорных. Мне тридцать пять, и покорность никогда не давалась легко.
— Это плохо?
— Смотря для кого.
— Вы приходите сюда в четвёртый раз. — Она чуть подняла бровь. — Специй у вас хватит до следующего сезона.
Нехемия взял свёртки и убрал в сумку, ничего не говоря.
После Йом Кипура Авраам пригласил его разговеться. Ждали, пока над кварталом проступят три звезды. В молельном доме протрубили в шофар, и пост кончился. Они поднялись на плоскую крышу, где было прохладнее, чем внизу. Над рощами за стеной ещё держалась узкая гранатовая полоса, всё остальное небо потемнело.
Рахель разливала воду с мёдом и мятой, двигаясь между мужчинами бесшумно. Авраам отщипнул кусок лепёшки и долго жевал, повернувшись к рощам за городской стеной. Нехемия ждал, зная, что старик позвал его не просто так.
— Мне шестьдесят три года. — Авраам перестал жевать. — Спина болит каждое утро. Глаза не те, мелкий товар приходится подносить к самому носу. Ещё пять лет, может, десять, и всё.
— Ты проживёшь до ста двадцати.
Авраам положил лепёшку на блюдо и стряхнул крошки с колен.
— Не проживу. И мы оба это знаем. — Старик говорил без нажима, устало. — Хотел устроить дела, пока могу. Рахель одна не потянет лавку. Родственников здесь нет, в Александрию она не поедет. Что с ней будет, когда меня не станет?
— Найди ей мужа.
— Ищу. Местные не хотят брать. Она слишком умная, слишком самостоятельная, слишком старая по их меркам. Я вижу, как она оживает, когда ты приходишь. — Авраам улыбнулся. — И я вижу, как ты сам ищешь поводы зайти в лавку.
Рахель не двигалась, держа кувшин в руках. Нехемия почувствовал, как перехватило дыхание.
— Мне сорок девять лет. — Он говорил медленно. — Я потерял всё, что имел, положение, состояние. Всё, что осталось, это сорок пальм и дом, который протекал, пока я не починил крышу.
— А голова на плечах? — возразил Авраам. — Руки, которые умеют работать и упрямство, которое не даёт сдаться.
Отец повернулся к дочери.
— Рахель. Иди сюда.
Она подошла и села рядом с отцом, поджав ноги. Лицо её было спокойным, но Нехемия заметил, как она теребит подол платья.
— Ты знаешь, о чём я говорю. — Авраам подвинулся ближе. — Я искал тебе мужа. Этот человек лучшее, что я нашёл.
— Отец... — она не договорила, прикусив губу.
— Ничего не говори. Я ещё не закончил. — Он повернулся к Нехемии. — Ей тридцать пять. В первом браке у неё был сын. Шмуэль. — Авраам затих. — Его забрали совсем маленьким и убили.
Может, Всевышний даст ей ещё детей, может, нет, это в Его руках, не моих. Вы оба знаете, что такое потерять всё и начинать заново. Вдвоём это будет легче.
— Мне нужно подумать.
— Думай. — Авраам поднялся, упираясь руками в колени. — Но не слишком долго. Я старик, а Рахели не молодеть.
Старик ушёл вниз по лестнице, нарочито громко топая по ступеням. Нехемия и Рахель остались одни на крыше, под небом, которое начало темнеть.
— Вы не обязаны соглашаться. — Она не глядела на него. — Отец хочет как лучше, но это не значит...
— Почему вы не вышли замуж раньше? — перебил Нехемия. — За эти годы наверняка были предложения.
Рахель подняла голову. Ветер с востока шевельнул край платка, и она заправила выбившуюся прядь за ухо.
— Были. Вдовец с пятью детьми, которому нужна служанка, не жена. Старик, которому нужна сиделка. Молодой дурак, которому нужна лавка отца. Я отказала всем.
— Почему?
Она обхватила себя за локти, хотя вечер был тёплый.
— Мой первый муж был... Хорошим. Он разговаривал со мной. Не командовал. Слушал. — Она разгладила складку на подоле. — У нас был сын. Шмуэль. — Голос её стал ровнее, жёстче, как бывает, когда человек держит себя в руках. — Я знаю, какой должна быть семья. И какой бывает потеря.
Нехемия молчал. Он и сам не хотел меньшего.
— Я видела вас на рынке, — продолжала Рахель, — когда вы только приехали. Видела, как вы торгуетесь за саженцы, как разговариваете с работниками, как проверяете товар. — Она повернулась к нему. — Вы не кричите на людей. Не унижаете. Не считаете себя выше других из-за того, кем были раньше.
— Купец, который унижает людей, быстро теряет партнёров.
Рахель чуть наклонила голову.
— Многие, получив власть, забывают об этом.
— Я не многие. — Нехемия тронул шрам на виске.
Она чуть улыбнулась. Нехемия протянул руку и коснулся её ладони. Она не отдёрнула руки, и не ответила на прикосновение, но позволила его ладони лежать поверх своей.
— Дай мне неделю. Я отвечу.
Они сидели так до темноты, не произнеся ни слова.
Свадьбу сыграли через месяц, в середине хешвана, когда вечера стали прохладными. В четверг, как положено вдове. Во дворе дома Авраама выставили столы, а в доме прибрали горницу и завесили вход новым покрывалом.
Община собралась вся, от стариков до младенцев на руках. Нехемия по привычке пересчитал мужчин, стоявших ближе всех. Двенадцать. Десяти хватило бы.
Старый книжник развернул свиток ктубы и зачитал скрипучим голосом, запинаясь на длинных словах.
— В четверг, в месяце мархешване, года девятьсот тридцать первого по счёту договоров, здесь, в Ясрибе, что в Аравии…
Потом прочли семь благословений, одно за другим. Рахель стояла рядом в простом белом платье с александрийской вышивкой по вороту, и подол шуршал о камни двора.
К ночи веселье стало слишком громким. Авраам встал, взял со стола стеклянную чашу, лучшую в доме, привезённую ещё из Александрии, и разбил её о камни. Смех оборвался.
— Пейте, — сказал Авраам. — Только помните, где мы живём.
Гости затянули старую песню на арамейском, и Нехемия вспомнил, как слышал её в детстве, на свадьбе старшего брата, в Тверии. Рахель улыбалась тихо, одними глазами.
— Веди, — сказал книжник.
Нехемия взял её за руку и повёл через двор, мимо столов, к завешенному входу. Полог был из нового белого полотна.
— Сандалии, — шепнула Рахель у порога. — Пол, только что вымыли.
Полог опустился за ними. Снаружи ударили в бубен.
Рахель перешла в его дом. Вернее, вернулась в свой. Нехемия нёс сундук с её вещами через рощу и видел, как она замедлила шаг у первой пальмы и оглядела ствол у основания. Потом подошла к колодцу, заглянула внутрь, вода была на месте. Нехемия поставил сундук на землю. Она шла к дому, и шаг у неё изменился, стал увереннее. Перед домом она остановилась. Починенная крыша, новая дверь, побелённые стены. Нехемия ждал, не зная, что она скажет.
— Ты перестроил сушилку. — Она обвела рукой двор. — Хорошо. Старая была слишком мала.
Она прошла внутрь, поставила кувшин на полку тем же привычным движением, каким ставила его раньше. Остановилась у циновки в углу, где на стене детская рука нацарапала буквы. Постояла и начала разбирать вещи. Учиться жить вместе оказалось труднее, чем Нехемия ожидал. Он привык к одиночеству и пустому дому. Рахель привыкла к другому ритму. Она вставала с первым светом и гремела посудой на кухне. Ждала его к ужину, а он возвращался из рощи затемно. На третий вечер она встретила его у двери. Стояла, загораживая проход, лицо было в тени, лампа горела за спиной.
— Ты не ужинал.
Нехемия прислонился к косяку. Ноги болели после целого дня в роще, а спину ломило от поясницы до лопаток.
— Несколько пальм заболели красной гнилью, я срезал ветви до темноты.
— Гниль подождёт до утра. Ужин нет.
Нехемия открыл рот, пытаясь возразить. Она стояла, усталая, с тёмными кругами под глазами, и не собиралась уступать. Он управлял караванами, три года Иерусалимом. А теперь женщина не пускает его в собственный дом. Впрочем, она-то жила здесь раньше его. Он вспомнил, что она сказала в тот вечер. «Он разговаривал со мной. Не командовал. Слушал.»
— Буду возвращаться к закату.
Она отступила от двери. Две недели они привыкали друг к другу. Работник, которого Нехемия нанял в начале сезона, ленился и портил дело. Нехемия хотел уволить его сразу, Рахель считала иначе.
— Его жена ждёт ребёнка. — Она раскладывала счётные таблички на столе. — Уволишь сейчас, им нечего будет есть.
— А если не уволю, мне нечем будет платить тем, кто работает честно.
Они спорили до темноты. Рахель сидела напротив него, упрямо поджав губы. Нехемия стиснул край стола, заставляя себя не повышать голос. Масло в лампе чадило, тени плясали по стенам.
— Ещё неделя. — Он разжал хватку. — Если не исправится, уволю, но дам денег за месяц вперёд.
Рахель сложила таблички в стопку и убрала со стола. Работник исправился и к концу месяца стал одним из лучших. Нехемия не стал говорить Рахели, что она была права.
В начале тевета, через полтора месяца после свадьбы, Рахель сказала ему, что беременна. Они сидели во дворе после ужина. Она штопала его старую тунику, игла мелькала в её руках, и Нехемия думал о завтрашних делах, нужно было проверить колодец, договориться с погонщиком о верблюдах, написать письмо в Тверию.
— Нехемия.
— Да?
Она не подняла головы. Игла остановилась на полпути.
— Я понесла.
Нехемия не был уверен, что правильно расслышал.
— Но в моём возрасте всякое бывает, — продолжала она, снова двигая иглой. — Может, не выношу. Не радуйся заранее.
Нехемия встал, подошёл к ней, опустился на колени рядом со скамьёй. Взял её руки в свои, они были холодные, несмотря на тёплый вечер.
— Тебе нужен покой. Никаких тяжестей, никакой работы. Найму помощника. Двух, если понадобится.
Рахель предложила.
— Возьми Амира, мальчишку из Баяда. Он работал у нас в роще полгода.
Нехемия вздрогнул.
— Ты понимаешь, о чьём племяннике просишь.
— Я знаю, что он не как его дядя.
Она добавила.
— Он полгода ел за нашим столом.
— Ладно, давай посмотрим, чего он стоит. Пусть приходит в начале месяца.
Губы Рахели чуть дрогнули.
— Ты боишься?
Игла осталась воткнутой в недоштопанную тунику. Он поднёс её руки к губам и осторожно поцеловал.
— Всевышний даст, справимся.
Она дотронулась до его щеки.
На следующее утро Нехемия встал до рассвета, пока Рахель ещё спала, и сел писать письмо при свете масляной лампы. Слова приходили медленно. Он обмакивал тростинку в чернила, выводил буквы на пергаменте, останавливался, думал, снова писал. За окном небо светлело, превращаясь из чёрного в серое, потом в розовое. «Биньямину, другу моему, мир и благословение. Я жив и женился. Её зовут Рахель, дочь торговца специями. Вдова, потеряла мужа при Буасе и сына-заложника. Умна, упряма, работяща. Знает цену горю, а значит, знает цену жизни. И ещё, Рахель ждёт ребёнка. В сорок девять стать отцом... сам не знаю, что чувствую. Радость, страх, надежду, всё вместе. Пиши, как дела в Тверии. Здесь новостей мало, а те, что доходят, устарели на два месяца. Передай через Юсуфа из каравана Бану Хашим, он знает, как меня найти. Твой Н.» Он дописал последнюю строчку, дал чернилам высохнуть и свернул пергамент в трубку. За спиной скрипнула дверь.
— Не спится? — Рахель стояла рядом, кутаясь в шерстяной плащ.
— Письмо другу.
Она подошла сзади и обняла его.
— Идём завтракать. Лепёшки стынут.
Нехемия встал, спрятал письмо в сундук и пошёл за женой.
Глава 32. Кто из нас первый, Негаш (Хабаш), 620 год от Р.Х.
Глава 32. Кто из нас первый, Негаш (Хабаш), 620 год от Р.Х.
«Богатый и бедный встречаются друг с другом, того и другого создал Господь.» — Мишлей 22:2
Джафар лежал на циновке, разглядывая трещины в потолке. Одна была похожа на ветку акации, другая на арабскую букву «ра». Рядом ровно дышала Асма, между ними посапывал сын, рождённый на чужбине.
Месяц назад с кораблём из Шуайбы пришли вести. В прошлом году свиток в Каабе развернули и нашли изъеденным муравьями, от текста уцелело только имя Бога. Курайшиты объявили договор ничтожным. В том же году умерли отец и госпожа Хадиджа. Отец так и не поверил племяннику.
Джафар выслушал, поблагодарил гонца и распорядился насчёт ужина. Ночью он лежал и повторял про себя своё имя. Джафар ибн Аби Талиб. Сын человека, который не поверил пророку.
Ребёнок заворочался и пробормотал.
— Умми.
Не «аби». Мать.
Он выбрался с циновки, не потревожив ни жену, ни ребёнка, и вышел под открытое небо. Предрассветный воздух Негаша пах влажной землёй и плодами из соседнего сада. Сухого чистого запаха, который он помнил с детства, в нём не было.
— Не спится, господин?
У ворот стоял Шаммас ибн Усман, один из самых молчаливых людей в общине. Он выходил по ночам с копьём, говоря, что чужой сон стеречь проще, чем засыпать самому.
На рассвете начали собираться на утренний совет. Джафар умылся ледяной водой из глиняного кувшина, но вода только обожгла кожу. В медном тазу отразилось лицо, красное от бессонницы.
В главной комнате, где раньше жил абиссинский торговец, а теперь собирался совет общины, его ждали. Люди расселись по разноцветным коврам вдоль стен, и в комнате стало тесно и очень тихо.
Поднялся Абу Худайфа ибн Утба. Белая туника была отстирана, борода подстрижена волосок к волоску. На пальце поблёскивало серебряное кольцо.
— Прошёл месяц с той поры, как мы услышали, что Хашимиты вышли из ущелья и нам открыта дорога домой. И месяц мы сидим и ничего не решаем.
Джафар вздохнул.
— Я посчитал, сколько с нас взяли за переезд сюда, из Шуайбы. Плыть обратно будет дороже. Столько все семьи не соберут никогда. — Он выждал. — Ты просишь меня разделить тех, кто может платить и кто нет, и назвать это возвращением домой. Абу Талиб мёртв, клан во власти Абу Лахаба, и то, что защищало посланника Аллаха десять лет, исчезло.
— Ты говоришь это месяц, — сказал Абу Худайфа.
— Я говорю это второй раз за три года. — Джафар не повысил голоса. — Тогда нам тоже сказали, что Мекка приняла веру и нас ждут. Половина общины собралась за неделю.
В комнате притихли. Те, кто помнил, смотрели в пол, те, кто пришёл позже, смотрели на говорящего.
— В Мекке они узнали, что слух пустили нарочно, через караванщиков, чтобы выманить нас поодиночке. Кто хотел войти в город, тому пришлось искать себе защитника среди курайшитов, поимённо и при свидетелях. А Усман ибн Мазун взял защиту аль-Валида ибн аль-Мугиры, после того, как сдал мне дела, и через месяц отказался от неё у Каабы. Ему за это выбили глаз. Остальные вернулись сюда.
У самой двери, где было менее душно, сидел молодой мужчина, и под мокрой рубахой у него проступали рубцы от плетей. Он был среди тех, кому защитника не нашлось.
— Вот почему я жду второго гонца. Первому я поверил однажды.
Абу Худайфа не сел.
— Тогда был слух с караванной стоянки, и я тоже ему поверил. А сейчас свиток изъеден муравьями, и это видели в Каабе при всех, квартал открыт.
— А кто это решает? — спросил Абдуллах ибн Масуд.
Ибн Масуд был невысок, тонконог, с руками пастуха. Он пас овец Укбы ибн Аби Муайта, а уверовал одним из первых среди тех, кто сидел в этой комнате. В Мекке его не пускали в дома, где сидел Джафар. Здесь они ели из одной миски.
— Я решаю.
— На каком основании?
— Посланник Аллаха поручил мне вас.
— Он тебя назначил? При свидетелях?
— При одном свидетеле. — Джафар выговорил это медленно. — В ночь перед отплытием, в его доме. Он сказал, «Береги всех, каждый будет на твоей совести». Это слышала госпожа Хадиджа.
Ибн Масуд молчал дольше, чем требовала вежливость.
— Её больше нет.
— Её нет, но это признал и Усман ибн Мазун.
— Погоди. — Халид ибн Саид отделился от стены у окна.
Он уверовал раньше самого Джафара и умел задавать вопросы, на которые нет удобного ответа. Его прямота обычно вызывала уважение, а сейчас пугала сильнее открытой вражды.
— Усман сдал ему дела, и никто тогда из вас не возражал. Ты хочешь снять человека, которого приняли, и всё из-за того, во что верил его отец. Скажи это прямо и послушай, как оно звучит.
Ибн Масуд выслушал и не отступил.
— Я спрашиваю. — Он повернулся к Джафару. — Абу Талиб умер в вере Абд аль-Мутталиба. Не мне его судить, и я молюсь о нём, как молятся о том, кто заслонял нас, когда нас никто не заслонял. Я говорю о другом. Он был дядя посланника Аллаха по крови и не принял его слов. А Абу Лахаб той же крови и того же родства, и сегодня он глава Бану Хашим.
Джафар слышал собственное дыхание. Возразить было нечем, и не хотелось.
— Тогда кто должен быть главным? — спросил Халид.
— Тот, кто уверовал первым и заплатил дороже.
Халид повернулся к комнате, и утренний свет ударил ему в спину, превратив лицо в тёмный силуэт.
— Кто здесь уверовал раньше Джафара ибн Аби Талиба?
Поднялись руки.
— И я. — Абу Худайфа поднял руку последним. — Я уверовал прежде, чем мы стали собираться в доме аль-Аркама.
Халид подсчитал и опустил руку.
— Ты уверовал шестым, когда верующих было всего шестеро, Абдуллах. Ты стоишь надо мной. А кто следом? Я, из Бану Умайя. Абу Худайфа, из Абд Шамса. Твой порядок расставляет тех же самых людей, что и порядок по отцам. Только теперь им за это не стыдно.
Он вернулся к окну и добавил.
— Я не хочу быть первым. Вы сами должны понять, что выбираете.
Заговорили все разом. Халид поднял ладони, призывая к тишине. Община начала делиться на части. Те, кому дорога была не по деньгам, стояли за Ибн Масудом. Те, у кого в Мекке остались дома и родня, тянулись к Абу Худайфе.
Абу Худайфа поднялся снова, и стало тише.
— Я скажу, и вы решите, чего мои слова стоят. — Он поднял подбородок. — Мой отец водит караваны Абд Шамса. Мой брат сидит с ним за одним столом. Моя сестра замужем за Абу Суфьяном. Если мерить отцами, надо мной здесь никого. — Он помолчал. — В моём доме вырос Салим, чужой человек и чужая кровь, и я назвал его сыном и дал ему своё имя. Мекка мне этого не простила.
Он сел и больше не поднимался до конца совета.
— Так ты за Абдуллаха, — сказали от двери.
— Я за возвращение домой. И чтобы решал не тот, у кого дядя знатнее.
Джафар поднялся. Все ждали его решения.
— Отложим, — произнёс он и вышел, чего не делал ни разу ранее.
На женской половине пахло ладаном и молоком. Асма сидела на ковре и учила девочек основам веры. Голос её поднимался и опадал размеренно, и головки в платках поворачивались за ним.
Умм Хабиба сидела в стороне и гладила дочь по волосам. Муж её надел крест на второй год изгнания и с тех пор жил отдельно, а, встречая верующих на улице, говорил, что они смотрят на мир полузакрытыми глазами. В общине об этом и теперь говорили шёпотом.
Она заговорила, не отрываясь от волос дочери.
— Они теперь меряются отцами.
— Ты слышала. — Джафар остановился в проходе.
— Здесь всё слышно. — Пальцы её не сбились с движения. — Мой отец среди тех, кто собирает курайшитов против твоего двоюродного брата. По такому счёту мне здесь и места нет. — Она поправила дочери платок. — Пусть делают, как хотят. Я привыкла быть в убытке.
В дальней комнате Абдуллах ибн Масуд учил мальчиков, и его терпеливый говор перемежался тонкими детскими голосами. Один из детей повторял.
— Клянусь предвечерним временем. Поистине, человек в убытке.
Эти слова госпожа Хадиджа любила больше прочих, и Джафар слышал их от неё в последний раз в Мекке. Он остановился в проходе и дослушал до конца. Человек, который утром отнимал у него общину, учил чужих сыновей тому, ради чего они все сюда приехали, и делал это так, как Джафар не сумел бы.
Он вернулся на мужскую половину и сел за счета, проверяя, хватит ли масла до следующего каравана. Гебре, местный христианин, нанятый для хозяйства, маленький и осторожный, принёс лампу и остался у притолоки. Цифры сбивались, и Джафар трижды начинал считать заново.
В полдень следующего дня Гебре его потревожил.
— Господин. Утром приезжал человек от казначея. Расспрашивал про вашу жизнь и не бранитесь ли вы между собой.
— И что?
— Я сказал, что не моё дело. Он пошёл к старосте. Тот всё ему записал, и он уехал. Обещал вернуться за податями.
Джафар отпустил слугу, дав ему мелкую монету.
За ними смотрят, этого следовало ожидать. Чужаки с непонятной верой, живущие своим укладом, всегда вызывают у властей интерес. Негус милостив, это правда, а чиновники его считать умеют. Их здесь горстка. Пока они полезны и тихи, их терпят.
Он послал слугу обойти семьи и передать, чтобы не было никаких споров на рынке, никаких проповедей среди местных.
На третий вечер Джафар пошёл искать Ибн Масуда. Тот сидел на корточках за домом и чинил ремень сандалии, продевая жилу шилом.
— Допустим, я отдам старшинство, — сказал Джафар. — Завтра. При всех.
Шило прошло сквозь кожу и остановилось.
— Дальше.
— Дальше оно будет твоё. — Джафар присел рядом. — Одиннадцать семей собрались ехать. Надо решать, отпустить их или удержать. И казначей ждёт подати, а платить будет тот, кто подписывает.
Ибн Масуд не отвлекался от работы.
— Я не знаю.
— Ты об этом думал хоть раз?
— Никогда. — Он сказал это спокойно, не оправдываясь. — Я не на твоё место метил. Просто об этом не говорили вслух, а думали все.
Джафар поднялся.
— Ты обрушил дом, проверяя, крепка ли кровля.
— Кровля от вопроса не падает. — Ибн Масуд снова взялся за шило. — А если упала, значит, держалась на одном гвозде, и лучше знать об этом сейчас.
Через несколько дней в Негаш вошёл караван из Йемена. Один из погонщиков, молодой бедуин из племени Кинана, был в Мекке в начале лета. Его напоили, накормили, дали отсидеться в тени и только потом позволили говорить. Губы у него потрескались от ветра, глаза покраснели, одежда превратилась в лохмотья.
— Дороги через Шам закрыты. Всё идёт морем, — начал он с того, что занимало его самого.
— Мекка, — сказал Абу Худайфа. — Говори про Мекку.
— В Мекке спокойно. Про Хашимитов больше не говорят, их пускают на рынок, у них покупают, им продают. — Погонщик отхлебнул воды. — Абу Лахаб сам племянника не трогает, но продолжает подговаривать соседей. Говорят, Мухаммад ходил в Таиф. Оттуда его прогнали мальчишки с камнями. Сидел у чужой ограды, а хозяева сада прислали ему винограда с рабом-христианином.
— А чей сад? — спросил Абу Худайфа.
Погонщик поскрёб бороду, вспоминая.
— Братьев ибн Рабиа, возможно. Так на рынке передавали.
Абу Худайфа не сказал ничего и отошёл к стене. До вечера он не заговорил ни с кем.
Той ночью Джафар снова не спал. Асма нашла в темноте его руку.
— О чём думаешь?
— О том, что Абдуллах прав.
Она приподнялась, опершись на локоть. В темноте он скорее угадал, чем увидел её лицо, которое полюбил ещё в Мекке.
Она села.
— Тогда отдай ему общину.
Джафар заговорил тихо и быстро, боясь сбиться.
— Абдуллах беден, его не станут слушать те, у кого дома в Мекке. Халид не хочет и прав, что не хочет. Абу Худайфа уедет сразу, и половина уедет за ним. Аврахам поручился за нас перед негусом, а спрашивает он с меня. Отдать управление сегодня — это развалить всё.
— Значит, держит тебя не родство, а твоя подпись.
Джафар замолчал.
— Меня в Мекке звали хасамиткой в глаза, — сказала Асма. — Не курайшитка, а из Хасам. Ты взял меня, когда мог взять курайшитку, и ни дня не давал мне это почувствовать, выбрал не за кровь. Выбери правильно и теперь, только скажи это вслух, а то они решат за тебя.
Наутро он созвал всех, и люди стояли во дворе, комната их не вместила.
— Абдуллах ибн Масуд сказал правду, и я не буду делать вид, что не расслышал. — Джафар говорил, не поднимая голоса, и от этого стало тихо до самой стены. — Мой отец не уверовал, брат моего отца сегодня в Мекке травит того, кого мы называем посланником Аллаха. Я не первый среди вас по родству. Родство больше ничего не покрывает.
Он выждал.
— Молитву у нас с сегодняшнего дня ведёт тот, кто больше других держит в памяти откровения. Не тот, у кого отец знатнее. Где кому сидеть, у двери или у очага, я больше не назначаю.
От стены начали возражать и осеклись. Там, за спинами, стояла Умм Хабиба и слушала, как отменяют то, чем её всю жизнь мерили.
— А разговор с наместником остаётся на мне, пока вы не найдёте того, кто сделает это лучше. Не потому, что я родня пророку. Потому, что спрашивают с меня. Найдёте другого, я отдам ему счета в тот же час и уеду первым, никому не мешая.
Ибн Масуд стоял у колодца. Джафар ждал хоть слова, но его не было.
— Ты отдал не то, о чём я спрашивал, — выговорил он.
— Другого у меня нет.
Ибн Масуд подумал и кивнул.
Молитву стал вести Ибн Масуд, и Джафар в первый раз встал в ряд позади него. Абу Худайфа перестал говорить о возвращении и начал чинить крышу. Халид ибн Саид кивал ему на совете с мрачным пониманием.
В тот час, когда торговцы сворачивали навесы и рынок пустел до вечера, во двор въехали двое от казначея. Старший спешился, отряхнул полы, развернул на камне податную роспись и заговорил на геэзе, не поднимая головы от пергамента. Переводчик из местных повторил за ним по-арабски.
— С кого спрашивать?
Люди стояли полукругом и переглядывались.
Джафар шагнул вперёд, взял тростинку и вывел своё имя.
Писец подул на подпись, свернул свиток, сел на коня и тронул повод.
— Вот и весь наш спор. — Ибн Масуд дождался, пока всадники скроются за поворотом. — А мы месяц спорили, кто из нас старший.
Вечером Джафар вышел из дома. Шаммас стоял на обычном месте, опираясь на копьё.
— Не спится?
Дорога уходила в темноту к перевалу.
— Я всегда повторял им, что перед Ним равны господин и раб, курайшит и эфиоп.
Шаммас переложил копьё поудобнее на плече.
Среди тюков, пришедших с йеменским караваном, лежал маленький свёрток, перевязанный простой верёвкой, и на нём было выведено имя матери. Фатима бинт Асад прислала сыну горсть земли с могилы мужа.
Джафар подержал её на ладони, как прикидывал когда-то вес товара перед сделкой. Мать поверила пророку, но не отец.
Он разжал пальцы. Аравийская пыль высыпалась на красную землю Африки, смешалась с ней, и различить, где какая, стало нельзя.
Глава 33: Первая жена после Хадиджи, Мекка, 620 год от Р.Х.
Глава 33. Первая жена после Хадиджи, Мекка, 620 год от Р.Х.
«Лучше двоим, нежели одному… ибо если упадут, то один поднимет другого.» — Кохелет 4:9–10
Женщина стояла в дверях, не решаясь войти. Ей было около пятидесяти. Вдова, и руки у неё были не такие, как у Хадиджи, жёсткие, потрескавшиеся, в жёлтых мозолях. Такими месят тесто и стирают одежду в холодной воде, а не перебирают шёлковые ткани в лавке. Мухаммад уставился на угол комнаты, где стоял кувшин, из которого Хадиджа наливала ему воду каждое утро. Месяцы прошли, а он всё ещё не мог заставить себя переставить этот кувшин в другое место.
— Входи.
Голос Абу Бакра заставил его вздрогнуть. Друг отодвинул тяжёлую занавеску, пропуская гостью, и солнечный свет на мгновение залил комнату, высветив потёртость циновок на полу.
Сауда бинт Зама переступила порог. Она окинула взглядом пустые полки, выцветшие ковры с протёртыми краями, закопчённый потолок. На протёртых краях задержалась дольше, чем требовала вежливость. Они сели на циновки друг напротив друга. Мухаммад перебирал браслет из финиковых косточек. Сандаловый браслет, подарок Хадиджи на десятую годовщину свадьбы, пришлось продать ещё в первый год бойкота, когда нечего было есть. Косточки стучали друг о друга с сухим треском.
— Вчера приходили люди из клана Махзум. Они требуют вернуть долг. Хадиджа была поручителем, её подпись стоит на договоре. Теперь, когда её нет, они требуют с меня.
Абу Бакр достал из-за пояса кожаный мешочек, развязал тесёмку и высыпал содержимое на расстеленную ткань. Монеты упали со звоном, блеснуло тусклое серебро. Он пересчитал их.
Сауда подалась вперёд, и циновка скрипнула под её весом.
— Сколько они хотят?
Мухаммад отодвинул монеты.
— Много. Больше, чем у нас есть.
Во дворе Фатима развешивала выстиранное бельё на верёвке между столбами. Одежда была застиранная до прозрачности, с аккуратными заплатами. Рядом Умм Кульсум подметала двор веником из сухих веток, и пыль поднималась облачком. Раньше Фатима закричала бы на сестру, они бы поссорились и побежали к матери жаловаться друг на друга. Мухаммад думал о том, что они едят раз в день, жидкую похлёбку из ячменя с парой фиников, и что старшая, Зайнаб, замужем за человеком, который не принял его учение и неохотно отпускал жену в родительский дом.
Сауда поднялась.
— Мой муж умер, после того как мы вернулись из Хабаша. — Она говорила тем же тоном, каким обсуждают цены на рынке. — От лихорадки. Я продала все украшения, одно за другим, для покупки лекарств, но не помогло.
Она стояла посреди комнаты, выпрямив спину.
— Мой сын, слава Аллаху, взрослый, ему не нужно моё молоко и мой хлеб. Но вдове в моём возрасте...
Она не договорила. Мухаммад видел таких женщин, они стояли у чужих дверей, ожидая подачки, и прохожие не замечали их, как не замечают камни у дороги.
— Я не ищу богатства. — Сауда подняла голову. Лицо у неё было обветренное, с сеткой морщинок, какие бывают у тех, кто много работал на солнце. — В Хабаше я видела сон. Луна спустилась с неба и легла мне на колени, тяжёлая и тёплая, как младенец.
Было слышно лишь, как во дворе Умм Кульсум скребёт веником по утоптанной земле.
— Толковательница сказала, что я выйду замуж за великого человека… — Сауда не отвела глаз. — Теперь знаю. Я верю в твоё пророчество. Этого мне хватает.
Переговоры о махре растянулись на три дня.
Отец Сауды, старик Зама, пришёл с братом её покойной матери, тощим человеком с вечно недовольным лицом. Они сидели во дворе под навесом из пальмовых листьев. В доме было тесно, а солнце пекло так, что глина стен нагревалась до того, что к ней нельзя было прикоснуться.
Мухаммад налил гостям воды из кувшина, со сколом на краю. Зама принял чашу обеими руками, выпил и поставил на землю рядом с собой. Дядя к своей чаше не притронулся.
— Махр... — начал Мухаммад. Он знал обычную цену. Четыреста серебряных монет за женщину хорошего рода. За Хадиджу дядя Абу Талиб собирал куда больше, и род невесты всё равно счёл сумму скромной. Знал и то, что у него сейчас нет и десятой части этих денег.
Зама поднял руку, останавливая его.
— Давай начистоту, Абу-ль-Касим. — Старик заговорил, подбирая слова. — Много ли женихов стоит у моих дверей с подарками? Ты первый за полгода, кто вообще заговорил о браке.
Дядя хмыкнул.
— Мы не просим много, — продолжал Зама. — Но и совсем без махра отдать не можем. Люди скажут, что род Амира продаёт дочерей, как рабынь. Честь. Это всё, что у нас осталось.
Абу Бакр положил на расстеленную ткань мешочек, и по звуку было слышно, что монет там немного.
— Община собрала сто дирхемов. Это всё, что у нас есть.
Дядя схватил мешочек, взвесил на ладони и швырнул обратно на ткань.
— Сто дирхемов. Это цена рабыни. Не дочери рода Амир.
— Остальное, когда Аллах улучшит наше положение. — Абу Бакр говорил спокойно, но жилы на его шее напряглись.
— Красивые слова, а если не улучшит? Если твой пророк так и останется нищим до конца своих дней?
— Отец.
Голос Сауды прозвучал из-за занавески, отделявшей женскую половину двора. Все обернулись.
— Я согласна.
Зама повернулся к Мухаммаду.
— Сто сейчас. Остальные триста в долг, который ты выплатишь, когда сможешь. — Он поднялся, поправляя одежду, торопясь закончить, пока не передумал. — И вот ещё что. Дочь из моего дома с пустыми руками не уйдёт. Дам пять мер ячменя, два котла, циновки, посуду.
Когда Зама назвал цифры, во дворе стало слышно, как на крыше воркуют голуби. Старик разглядывал ногти, дядя водил пальцем по краю чаши, Абу Бакр сосредоточенно разглаживал край циновки.
Сто дирхемов ушли за махр, и людям Махзума в этот месяц отдавать было нечего.
Свадьба состоялась через неделю, и пока гости собирались во дворе, память сама подбрасывала картины, от которых перехватывало горло. Двор Бану Хашим, двадцать пять лет назад. Ковры, расстеленные от стены до стены, красные и синие, с золотой бахромой. Сорок верблюдов, которых пригнали в подарок от рода Хадиджи, они стояли за оградой, и мальчишки бегали смотреть на них, восхищённо цокая языками. Запах жареного мяса. Слуги поворачивали туши на вертелах, и жир капал в огонь, шипя и потрескивая. Музыканты из Таифа, с бубнами, лютнями и флейтами, от которых закладывало уши. Поэты, сменявшие друг друга, каждый старался превзойти предыдущего в восхвалении красоты невесты и доблести жениха. И благовония из Йемена. Сладкий, тяжёлый дым, поднимавшийся к небу, смешивавшийся с ароматом роз, которыми были усыпаны все дорожки.
А теперь, этот маленький двор с утоптанной землёй и навесом, прохудившимся в трёх местах. Тридцать человек, тесно стоящих и один тощий баран, привязанный к столбу. Он блеял жалобно и тянулся мордой к пучку сена.
Перед тем как началось заклание, Мухаммад обратился к собравшимся.
— Скажи верующим, чтобы они простили тех, кто не надеется на Дни Аллаха. Пусть Аллах воздаст людям по тому, что они приобретали.
Умар стоял у стены.
— Музыканты побоялись прийти.
— Пусть. — Мухаммад повернулся к Билялу. — Начинай.
Барана зарезал Билял, он занервничал и полоснул ножом криво, так что животное дёрнулось и забрызгало кровью его белую рубаху. Красные пятна расползались по ткани, и Билял втянул голову в плечи, шевеля губами, то ли молясь, то ли ругая себя, пока Умм Кульсум не засыпала лужу песком.
Потом поднялся Зама и объявил перед всеми, что отдаёт дочь свою Сауду в жёны Мухаммаду ибн Абдуллаху за махр в четыреста монет серебром, сто из них сегодня, остальные в долг. Голос у него был ровный, как на торгу.
Мухаммад ответил, что принимает, и повторил цену вслух, чтобы услышал каждый во дворе.
Билял и Абу Бакр стояли свидетелями. Сауда сидела неподвижно, закрыв лицо покрывалом. Мухаммад погладил бороду. О чём она думала? Он не знал. И, если честно, не пытался узнать.
Через две недели после свадьбы Абу Бакр пришёл снова, и на этот раз привёл с собой дочь. Мухаммад увидел тряпичную куклу, с нарисованными углём глазами и платьем из выцветшей ткани. Потом, маленькие ладони с обкусанными ногтями, сжимавшие игрушку. Потом, лицо. Ей было шесть лет, может, семь. Волосы выбивались из-под платка, и Абу Бакр поправлял его, но девочка вертела головой, разглядывая комнату, и платок сползал набок. Она задрала голову и посмотрела на Мухаммада снизу вверх, без страха.
— Аиша. — Абу Бакр погладил дочь по голове. — Моя младшая.
Мухаммад опустился перед ней на одно колено. В спине хрустнуло, он не молод и тело напоминало об этом всё чаще.
— Как зовут твою куклу?
Девочка прижала игрушку к груди.
— Лейла. Мама сшила ей платье из своей старой рубахи. Видишь? — Она ткнула пальцем в подол куклы. — Вот тут цветочек. Мама вышила.
Скрипнула дверь. Сауда вышла из кухни, вытирая ладони о передник. Она обошла девочку, стараясь не задеть. Пальцы судорожно сжимали ткань.
Аиша заметила Умм Кульсум во дворе и дёрнула отца за рукав.
— Можно?
Абу Бакр махнул рукой, и девочка выбежала из комнаты, стуча босыми пятками по утоптанной земле.
Они остались вдвоём, если не считать Сауду, застывшую в дверях.
— Послушай, Абу-ль-Касим. Ты сам рассказывал мне про сон. Ангел нёс свёрток в белом шёлке и сказал, «Это твоя жена». Ты развернул ткань, а там лицо моей дочери.
Мухаммад помнил этот сон. Помнил и то, как проснулся с тревогой, которой не мог себе объяснить.
— Она ребёнок.
— Обручение сделаем сейчас. Свадьбу устроим, когда подрастёт. — Абу Бакр повернулся к нему, и в голосе у него была просьба. — Три года, четыре. Сколько нужно. — Он шагнул ближе. — Это укрепит наш союз. Ты станешь мне зятем, а не только братом по вере. В такие времена...
Он не стал договаривать.
Через окно Мухаммад видел, как Аиша бегает по двору с Умм Кульсум. Кукла болталась в её руке, и девочка кричала, высоким, звонким голосом, каким кричат дети, когда играют в догонялки. Фатима в этом возрасте боялась темноты и спала с матерью в одной постели. Плакала, когда теряла любимую игрушку. Верила, что луна и есть лепёшка, которую ангелы забыли на небе.
— Хорошо.
Слово произнеслось само.
Абу Бакр прижал ладонь к сердцу.
— Ты не пожалеешь. Она умная девочка, острая на язык. Вырастет — будет...
— Я сказал, хорошо.
Сауда повернулась и ушла на кухню. Мухаммад слышал, как загремела посуда.
Вечером она пришла к нему в комнату. Села на край циновки, сложив ладони на коленях, и долго не говорила ни слова. Лампа чадила, бросая тени на стену, и лицо Сауды то появлялось из темноты, то снова тонуло в ней.
— Когда?
— Через несколько лет. Когда подрастёт.
Сауда отвернулась. Поднялась. Дошла до двери и остановилась, не оборачиваясь.
— Я буду хорошей старшей женой. Научу её вести хозяйство, когда придёт время.
Она вышла. Мухаммад остался один, слушая, как затихают шаги в коридоре. Перед глазами стояла шестилетняя девочка с тряпичной куклой.
Сауда занялась хозяйством. С рассвета она была на ногах, Мухаммад слышал, как скрипит дверь её комнаты, когда небо за окном ещё только начинало сереть. Она проверяла припасы, и каждое зёрнышко было у неё на счету. Муку она отмеряла щепотками, ссыпая в глиняную миску, зная, сколько пойдёт на утреннюю лепёшку, и на вечернюю, убирая остальное в мешок. Финики она пересчитывала каждый вечер, распределяя на всех.
Сауда вернулась с рынка раскрасневшаяся. Поставила корзину на пол так, что глина стукнула о глину, и принялась выкладывать покупки на полку.
— Торговец на углу просит за меру фиников втрое. Сказала ему, побойся Аллаха. Знаешь, что он ответил? — Она передразнила, гнусавя. — Для дома того, кто отвергает наших богов, особая цена. Скажи спасибо, что вообще продаю.
Фатима сидела в углу, чиня прореху на рубахе. Не прекращая шить, она сказала.
— Мама никогда не торговалась. Она платила, сколько просили.
Сауда положила пучок травы на полку, подошла к падчерице и опустилась рядом, так что их лица оказались на одном уровне. Мухаммад видел со своего места, как мозолистая ладонь накрыла тонкие пальцы девушки, сжимавшие иголку.
— Твоя мать была богатейшей женщиной Мекки.
Мухаммад ждал обиды, поджатых губ, холодного ответа. Но голос Сауды был ровный и деловой.
— Она могла платить, не считая, и от этого не становилась беднее. Я вдова, которая вырастила сына на то, что удавалось заработать.
Фатима отложила шитьё и слушала.
— Это не стыдно, дитя. — Сауда поднялась с усилием.
Ночью Мухаммад проснулся от звука, который узнал бы из тысячи других. Фатима плакала. Тихо, в подушку, но он слышал, Хадиджа плакала так же после смерти их сыновей. Собирался встать, но услышал скрип двери и мягкие шаги босых ног по земляному полу. Через щель в занавеске увидел, как Сауда входит в комнату дочерей, как садится на край постели Фатимы, как её широкая спина склоняется над съёжившейся фигуркой под одеялом.
Сауда ничего не говорила. Она обняла падчерицу, прижала к себе и начала тихо напевать. Колыбельная на чужом языке, которого он не понимал, странные, тягучие звуки, привезённые из далёкого Хабаша. Фатима всхлипнула ещё раз, потом затихла. Сауда продолжала петь, покачиваясь, и лунный свет из окна серебрил её распущенные волосы.
Мухаммад вернулся на циновку и долго не мог заснуть.
Прошёл месяц, потом другой, и дом изменился. Сауда не спрашивала об откровениях. Не просила рассказать, что он видел и слышал в те мгновения, когда на него находило. Не сидела рядом ночами. Она делала то, что нужно было делать. Кормила, и похлёбка у неё получалась гуще, чем раньше, хотя продуктов было столько же. Чинила одежду, и её иголка мелькала в сумерках до тех пор, пока ещё можно было различить нитку. Лечила мелкие хвори, в углу кухни появились пучки трав, собранных за городом, и когда у Умм Кульсум разболелся живот, Сауда заварила горький отвар, от которого девочке полегчало к утру. Учила Фатиму и Умм Кульсум тому, чему не учат в богатых домах, как растянуть горсть муки на неделю, как приготовить сытное блюдо из одного ячменя и пары луковиц, как заштопать дыру так, чтобы заплата не бросалась в глаза.
Однажды утром Мухаммад проснулся от запаха, который почти забыл. Сауда стояла у печи, раскрасневшаяся от огня, и переворачивала лепёшку на раскалённом камне. Виски блестели от пота, и она смахивала капли движением головы.
— Сын прислал пшеничной муки. — Она сняла готовую лепёшку, положила на деревянную доску и протянула ему.
Откусил, и хлеб захрустел на зубах, мягкий внутри, с тонким ароматом, от которого защипало в глазах. Когда он в последний раз ел такой хлеб? Год назад? Два?
Он медленно жевал.
— Аллах создал вас из праха, потом из капли, потом сделал вас парами. Ни одна самка не беременеет и не рожает без Его ведома. И никому не даётся долгой жизни и ничей срок не сокращается иначе как по Писанию.
Сауда сняла с огня лепёшку, не оборачиваясь.
— Ты разговариваешь сам с собой? — спросила она. — Ешь, пока горячая.
Сауда положила на камень следующую лепёшку.
Она не называла его любимым, не говорила свет очей моих, как говорила Хадиджа в первые годы их брака, когда всё ещё казалось возможным, богатство, счастье, дети, которые вырастут и понесут его имя дальше. «Ешь, пока горячая», вот и всё, что она сказала. Мухаммад доел хлеб и вытер пальцы о край рубахи.
Во дворе смеялись дочери, Фатима разговаривала с Умм Кульсум, размахивая руками, а младшая хохотала, запрокинув голову. Сауда месила новую порцию теста, напевая себе под нос, мяла и растягивала тесто в ровном, привычном ритме. В груди было то же, что после долгой дороги через пустыню, когда впереди показывается огонь в окнах. Не любовь, он знал, как ощущается любовь, двадцать пять лет знал. Это было другое.
Перед Мухаммадом встало лицо, платок, сползающий на лоб, кукла, прижатая к груди.
Сейчас она играет во дворе отцовского дома, и ей нет дела до взрослых разговоров, до договоров и обещаний. Ей нет дела до него.
Он потянулся за второй лепёшкой.
В следующие недели он обходил племена, приходившие на ярмарки и паломничество, Кинда, Бану Амир, Бану Кальб. Двери закрывались перед ним одна за другой, но он шёл дальше.
Перед каждым выходом из дома произносил одно и то же.
— Слава тому, кто подчинил нам это, тогда как мы сами не смогли бы. И поистине, мы к Господу нашему возвращаемся.
Зайд однажды спросил, зачем повторять это каждый раз.
— Путник не знает, куда приведёт дорога. — Мухаммад затянул пояс. — Но знает, кому она принадлежит.
Глава 34: Ночное путешествие, Мекка, 620 год от Р.Х.
Глава 34. Ночное путешествие, Мекка, 620 год от Р.Х.
«И увидел во сне, вот, лестница стоит на земле, а верх её касается неба.» — Берешит 28:12
Мухаммад не помнил, как дошёл до дома. Ноги несли сами, мимо закрытых лавок, через переулок, который он знал с детства. В голове всё ещё горели образы, слишком яркие для этого мира. Толкнул дверь, переступил через порог, сделал неуверенный шаг. Сауда вскочила с циновки, опрокинув кувшин с водой. Он с глухим стуком покатился по полу.
— Что с тобой? — Она схватила его за плечи и развернула к себе. Лунный свет падал через щель в ставнях. Зрачки у неё расширились от страха. — Ты испуган. Где ты был?
Язык прилип к нёбу и ответить сразу не получилось. Во рту его пересохло, горло саднило.
— Я видел... — Голос вернулся, хриплый и чужой. Мухаммад облизнул пересохшие губы и попробовал снова. — Мне было показано такое...
Сауда отпустила его плечи и потянулась к полке, где стояли глиняные горшочки со снадобьями от головной боли.
— Опять приступ? Принести лечебный отвар из коры?
— Нет, не надо отвара. — Он перехватил её руку. Она поморщилась и попыталась высвободиться. — Позови Абу Бакра, пока я не забыл то, что видел.
Образы ускользали, как сон, который пытаешься удержать после пробуждения, лестница из света, поднимающаяся в бесконечность, неизвестное лицо в слезах, дерево на самом краю всего сущего.
Сауда накинула покрывало на плечи и выбежала в ночь, а Мухаммад сел на циновку и обхватил голову руками. Тело ломило как после многих дней пути по горным тропам и дорогам, хотя разум понимал, что он не покидал Мекки.
Поднёс рукав к носу и втянул воздух. Запах был сладкий, ни на что не похожий.
Абу Бакр пришёл быстро. Он вошёл, тяжело дыша, с накинутым на плечи плащом, который даже не успел застегнуть. Мухаммад сидел на циновке, раскачиваясь взад-вперёд. Абу Бакр коротко глянул на жену Мухаммада, и та отошла за занавеску. Потом он сел напротив друга, скрестив ноги.
— Рассказывай с самого начала и не торопись. Я никуда не уйду до рассвета, если понадобится.
Образы в голове Мухаммада громоздились друг на друга, как камни в осыпи, и он не знал, какой из них лежит в основании.
— Люди не поверят. — Он провёл ладонями по лицу.
— Это я решу сам, когда услышу. — Абу Бакр чуть наклонился вперёд и положил руку на колено друга.
Мухаммад сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, и начал с простого, с того, что мог объяснить словами.
— Я не мог заснуть и пошёл к Каабе помолиться. Я живу год без Хадиджи, без дяди Абу Талиба. Мои долги растут с каждым месяцем. Люди отворачиваются на улице... Я сел у стены и стал просить Всевышнего указать мне путь, хоть какой-нибудь путь из этого тупика.
Абу Бакр слушал молча.
— Потом начался приступ, но не такой, как раньше, намного сильнее. — Мухаммад глубоко дышал, успокаиваясь. — Началось с покалывания в пальцах, потом онемение поползло вверх по рукам и ногам. Сердце забилось так быстро, что я перестал различать отдельные удары, оно трепетало, как у пойманной птицы.
Абу Бакр наклонил голову и убрал руку, наливая воды из кувшина, стоявшего рядом.
— И тогда в моём сознании появились слова, — продолжил Мухаммад, принимая чашку, но не поднося к губам. — Не голос, а именно слова, выжженные видением прямо в голове.
— Пречист Тот, Кто перенёс ночью Своего раба из Заповедного места поклонения к месту поклонения Отдалённейшему, окрестности которого Мы благословили, чтобы показать ему некоторые из Наших знамений.
Абу Бакр слушал, забыв даже дышать.
— А потом появился Джибриль.
Рассказывать оказалось труднее, чем он предполагал. Слова были слишком маленькими, слишком земными для того, что он видел.
— Он выглядел не так, как тогда, в пещере Хира, десять лет назад. — Мухаммад встал и прошёлся по комнате, касаясь рукой стены, убеждаясь, что она настоящая. — Тогда был ужас, от которого я умирал. А теперь он выглядел как человек, только за спиной...
Остановился посреди комнаты, подбирая слова.
— Потоки света, которые принимали форму крыльев и постоянно менялись, перетекали друг в друга. И от него шёл жар, как от кузнечного горна, но не обжигал, хотя он стоял в нескольких шагах от меня.
Абу Бакр не перебивал, только время от времени кивал, показывая, что следит за рассказом.
— Джибриль сказал мне, «Встань, пришло время путешествия». Рядом с ним стояло существо, какого я никогда не видел, белое, как свежее молоко, размером больше осла, но меньше мула. Морду трудно описать, не лошадиная, не человеческая, но глаза... — Мухаммад замолчал, и это длилось долго. — Глаза смотрели с пониманием, существо знало больше, чем любой человек на земле.
— Что это было за создание?
— Джибриль назвал его Бурак. Каждый его шаг достигает края взора.
Слово было незнакомым, и Абу Бакр повторил его про себя.
Мухаммад поудобнее лёг на циновку.
— Я сел на него, и мир растворился. Всё смешалось, верх и низ, свет и тьма. Я не понимал, лечу я или падаю, жив или умер. — Он поднял чашку с водой и сделал глоток, в горле саднило от долгого рассказа. — А потом я оказался в месте, которого нет на земле. Джибриль назвал его Отдалённейшим местом поклонения. И там были... там собрались... — Голос сорвался. Мухаммад откашлялся, следующие слова казались невозможными, даже ему самому. — Пророки. Все пророки, которых Всевышний посылал к людям. Ибрахим, Муса, Иса, Нух и многие другие, чьих имён я не знал, но чувствовал, кто они, так же ясно, как чувствую сейчас тебя рядом с собой.
Абу Бакр едва не опрокинул лампу локтем, и пришлось её поправить, прежде чем продолжить слушать.
— Они приветствовали меня как брата, и я чувствовал себя самозванцем среди них, человеком, который по ошибке оказался в месте, где ему не положено быть. — Мухаммад покачал головой, он сам не верил своим словам. — А потом Джибриль велел мне вести их в молитве.
— Ты вёл Ибрахима в молитве? — Абу Бакр не смог сдержать изумления, и голос вырвался громче, чем он хотел.
— Я отказывался, говорил, что не могу, что Ибрахим строил Каабу, что Муса разговаривал с Всевышним на горе, а я... Но Джибриль настоял.
За занавеской сдавленно дышали. Сауда всё ещё слушала, хотя и пыталась дышать тихо.
— Я повёл молитву, — в голосе его звучало удивление собственными словами. — Два раката. Они стояли за моей спиной, и я не видел их, но ощущал их присутствие, так же отчётливо, как ощущаю стену за спиной и циновку под собой.
— А что было потом, после молитвы? — Абу Бакр подлил масла в начавшую мигать лампу.
— Началось вознесение, и... — Мухаммад снова встал и заходил по комнате, вспоминая, — вверх, вверх, вверх, без конца. Потом были ступени из света, уходящие в бесконечность. Джибриль назвал это Мирадж, лестница.
— На первом небе... нет, подожди. Сначала был свет, много света, слишком много для человеческих глаз, потом ступени, и только потом небо. Первое небо.
Абу Бакр не торопил его и не перебивал, и это терпение помогало собраться с мыслями.
— Там был Адам, праотец всех людей. — Мухаммад ухватился за это имя, как за верёвку в темноте. — Он плакал. Смотрел в одну сторону и плакал, а потом поворачивался в другую сторону и улыбался, но слёзы на его щеках не высыхали даже тогда, когда он улыбался. Я спросил Джибриля, почему так, и он ответил, справа от Адама праведные души среди его потомков, а слева грешники. Он видит и тех, и других, и радуется праведникам, и скорбит о грешниках, и это никогда не кончается.
Абу Бакр хотел спросить, что было выше, но не решился нарушить поток воспоминаний и только кивал.
— На втором небе я встретил двоих, похожих друг на друга как близнецы, Яхью и Ису, сыновей сестёр. — Мухаммад продолжал ходить по комнате, и тень его металась по стенам в свете лампы. — На третьем был Юсуф, и его лицо... я не мог смотреть на него прямо, его красота была как свет солнца, слишком яркая для человеческих глаз, от неё слезились веки и болело в груди.
Он упёрся ладонью в стену, ему нужна была опора.
— На четвёртом небе был Идрис, на пятом Харун, на шестом Муса, и он говорил со мной о бремени пророчества и о том, как трудно вести за собой людей, которые не хотят идти. На седьмом небе я встретил Ибрахима, и он сидел, прислонившись спиной к стене небесного святилища.
Абу Бакр пытался представить то, чего представить невозможно, и спросил.
— Что это за небесное святилище?
— Бейт аль-Мамур, так назвал его Джибриль. — Мухаммад очертил руками нечто огромное, но руки не могли передать истинных размеров. — По словам Ибрахима, каждый день семьдесят тысяч ангелов входят туда для поклонения и никогда не возвращаются, на следующий день приходят другие, и так без конца, настолько велико их число, что им не нужно приходить дважды.
Мухаммад собрался с силами для самой трудной части рассказа. Боль в висках пульсировала всё настойчивее, знакомый предвестник тех приступов, что давно его мучили, но он не мог остановиться сейчас, не мог позволить словам ускользнуть обратно в темноту, из которой они пришли.
— А потом было дерево, — он боялся спугнуть воспоминание. — Лотос крайнего предела, граница всего сотворённого. Джибриль остановился. Дальше идти нельзя, если он сделает ещё один шаг, то сгорит от света. Он сказал, что я должен идти один.
Абу Бакр затаил дыхание, забыв обо всём. О лампе, о затёкших от долгого сидения ногах, о том, что за занавеской слушает жена друга.
— И я пошёл, — продолжил Мухаммад после долгой паузы. — И то, что я увидел там, за этим деревом, я не могу описать словами, слов таких не существует ни в одном языке, известном людям. Позже пришли слова, и я запомнил их.
— «Клянусь звездой, когда она падает! Не заблудился ваш товарищ и не сбился с пути. Он не говорит по прихоти. Это всего лишь откровение, которое внушается».
Заговорил увереннее.
— Научил его обладающий могучей силой, обладающий мощью. Он поднялся на наивысшем горизонте. Потом он приблизился и спустился. Он находился на расстоянии двух луков или ещё ближе. Сердце не солгало о том, что он увидел. Он видел его другое нисхождение у Лотоса крайнего предела, возле которого находится Сад пристанища. Взор не уклонился и не преступил границы. Он увидел величайшие из знамений своего Господа.
После этих слов в комнате стало так тихо, что слышно было потрескивание фитиля лампы.
— Ты видел Аллаха? — спросил Абу Бакр так тихо, что Мухаммад едва расслышал, это была не просьба о подтверждении, а благоговейный страх перед ответом.
— Нет, как может сотворённый видеть Творца? — Мухаммад покачал головой. — Но я был в Его Присутствии, ближе, чем может быть смертный. Свет... это была сама сущность света, и всё остальное, прекрасное, что я когда-либо видел в жизни, было лишь тенью по сравнению с ним. И там, в этом Присутствии, было установлено пятьдесят молитв в день для моей общины.
Абу Бакр дёрнулся от удивления так резко, что расплескал воду из кувшина, стоявшего рядом.
— Пятьдесят? Но это же невозможно, ни один человек не сможет молиться пятьдесят раз в день и при этом работать, есть, спать!
— Так сказал и Муса, когда я возвращался через небеса. — Мухаммад позволил себе слабую улыбку, первую за эту долгую ночь. — Он спросил, что предписал мне Господь, и когда услышал ответ, сказал. — «Вернись и проси уменьшения, как я испытывал сынов Исраиля, и они не выдержали даже меньшего бремени. Твоя община слаба, она не справится».
Абу Бакр налил себе воды и залпом выпил.
— И я возвращался девять раз, — продолжил Мухаммад. — Пятьдесят. Потом меньше и так, пока не осталось пять. Каждый раз Муса говорил. — «Проси ещё меньше, твои люди не выдержат». Но когда осталось пять, мне стало стыдно возвращаться снова, стыдно просить ещё и ещё. И тогда раздался Голос, не слова, а сам Голос, который был больше и глубже любых слов. — «Предписание Моё не изменяется. Пять молитв по числу, но пятьдесят по награде. Перед рассветом, после полудня, перед вечером, на закате и в ночи».
Мухаммад не торопил Абу Бакра, сам ещё не до конца понимая, что с ним произошло этой ночью.
— Я верю тебе. Если ты говоришь, что это было, значит, так и есть.
Мухаммад почувствовал, как отпускает в груди узел, который он не замечал, пока тот не развязался.
— Но кто ещё поверит? Скажут, что безумец окончательно лишился разума.
— Те, кто должен поверить, поверят. — Абу Бакр крепко обнял друга.
Новость облетела Мекку, хотя Мухаммад не понимал, как это произошло так быстро, то ли Сауда рассказала соседке, то ли слуга Абу Бакра не удержал язык за зубами.
Утром, до того, как стало известно, что весть разлетелась, Мухаммад сидел во дворе. Сауда ушла на рынок.
К нему пришли слова.
— И Мы сделали то видение, которое показали тебе, только искушением для людей.
Он повторил их дважды, запоминая. Искушение, вот чем это стало.
Солнце стояло в зените и било в макушку так, что воздух шевелился над камнями, а тень от Каабы превратилась в узкую полосу у самого основания стен. Люди собирались на площади, и Мухаммад видел в их лицах любопытство, насмешки, злорадство, у некоторых тревогу.
Абу Джахль вышел вперёд, и толпа расступилась перед ним, как вода перед носом корабля. Голос его разнёсся над площадью, перекрывая гул.
— Слушайте все! Ибн Аби Кабша утверждает, что этой ночью вознёсся на небеса, встречался с мёртвыми пророками и беседовал с ангелами! — Он всплеснул руками, изображая преувеличенное изумление, и перстни на его пальцах блеснули на солнце. — Может быть, о путешественник между мирами, ты расскажешь нам, как там, наверху? Много ли облаков? Мягкие ли они на ощупь?
Смех прокатился по толпе, сперва неуверенный, люди не знали, можно ли смеяться, потом громче, когда увидели, что Абу Джахль ждёт их смеха, и Мухаммад почувствовал, как жар заливает лицо.
— Пусть сам расскажет! — крикнули сзади, и вытолкнули его на открытое место, на самый солнцепёк, где не было ни клочка тени.
Он повёл плечами, освободившись.
— Прошлой ночью Аллах даровал мне видение. Я был перенесён из Заповедного места поклонения к Отдалённейшему, где молился с душами всех пророков. Затем вознесён через семь небес к Лотосу крайнего предела. И там было установлено для нас пять ежедневных молитв.
— Безумие! — Абу Джахль произнёс с преувеличенным сожалением, изображая скорбь по безнадёжному больному. — Окончательное, неизлечимое безумие!
Толпа засмеялась снова, и на этот раз смех был злее. Умайя ибн Халаф выступил вперёд, поправляя дорогой плащ, и тяжёлая рука его ткнула в сторону Мухаммада.
— И что же ты видел на этих небесах, о путешественник? Расскажи нам подробнее, мы все хотим знать, чем занимаются мертвецы!
— На первом небе я видел Адама, отца человечества. — Камень просвистел мимо головы Мухаммада. — На втором Ису и Яхью. На третьем Юсуфа. На четвёртом Идриса. На пятом Харуна. На шестом Мусу. На седьмом Ибрахима.
— Как удобно! — крикнули из толпы, и голос был визгливым, женским. — Все мёртвые, проверить невозможно!
Мухаммад продолжал говорить, хотя сердце колотилось о рёбра.
— И установлено для нас пять ежедневных молитв, это наш мирадж, наше вознесение к Аллаху, доступное каждому, кто верит.
Ещё один камень пролетел мимо, на этот раз ближе, и Мухаммад почувствовал ветерок у виска и услышал, как камень ударился о стену за его спиной.
В последующие дни община начала таять. Люди просто переставали приходить на молитву. При встрече на рынке отворачивались и ускоряли шаг, как от прокажённого, от которого можно заразиться несчастьем.
Через несколько дней, после той ночи, к нему пришёл купец, тот самый, что уверовал год назад и казался тогда таким убеждённым, таким горящим новой верой, что Мухаммад ставил его в пример другим. Теперь его лицо было каменным.
— Я верил в единого Бога. — Он развязал кошель на поясе. — Я верил в откровения, которые ты передавал нам. Но полёт на небеса верхом на невиданном животном, встречи с умершими пророками, торг с Всевышним о числе молитв... Это слишком даже для меня.
Мешочек с монетами упал к ногам Мухаммада, и звон серебра о камни показался оглушительным.
— Прощай.
Купец развернулся и вышел, не оглянувшись. Мешочек остался лежать, Сауда подобрала его вечером, там оказалось лишь несколько серебряных монет.
Были и другие, те, кто видел в ночном путешествии не безумие, а знак особой милости Всевышнего к Его посланнику. Абу Бакр получил прозвище ас-Сиддик, означающее подтверждающий истину. Курайшит схватил Абу Бакра за рукав посреди рыночной площади.
— Неужели ты веришь в эту чушь про вознесение? — в голосе курайшита звучало искреннее недоумение.
— Я верю в большее. — Абу Бакр не делал попытки высвободиться. — Я верю, что к нему приходит ангел с посланиями от Творца миров. Если это правда, а я знаю, что это правда, то разве полёт на небеса удивительнее?
К дому Абу Бакра пришёл посыльный от Бану Махзум, молодой раб с запечатанным свитком. В нём было всего три строки, договоры о поставках расторгнуты. К вечеру принесли ещё два таких же свитка, от партнёров, с которыми Абу Бакр вёл дела пятнадцать лет без единой ссоры или задержки платежа.
Абу Бакр смял свитки пергамента и бросил их на пол.
На следующее утро к нему пришёл один из кредиторов, хотя срок оплаты долга не наступил.
— Двести дирхемов. — Он остался стоять, хотя ему предложили сесть и налили воды. — Срок истёк.
— Срок истечёт через два месяца, — возразил Абу Бакр, доставая свиток с договором и разворачивая его перед кредитором. — Вот печать. Вот имена свидетелей, обоих можно позвать.
— Истёк, — повторил кредитор. — Обстоятельства изменились.
Несмотря на насмешки и потери, Мухаммад продолжал собирать тех, кто остался верен, и учить их молитвам. Их стало меньше. Абу Бакр пересчитал их, пока они рассаживались в его дворе, и большинство составляли женщины и рабы, те, кому нечего было терять, кроме надежды на лучшую жизнь.
— Установлено пять времён для молитвы, — говорил Мухаммад, чертя пальцем на песке линию, обозначающую путь солнца по небу от горизонта к горизонту. — Фаджр перед рассветом, когда первый свет появляется на востоке, но солнце ещё не показалось над горизонтом. Зухр после того, как солнце пройдёт зенит и тени начнут удлиняться. Аср когда тень от предмета сравняется с ним самим. Магриб сразу после того, как солнце скроется за горизонтом. Иша когда исчезнут последние отблески заката на западе.
В задних рядах спросили негромко.
— Там, на площади, говорили, если Бог с тобой, где его знамения?
Мухаммад поднял голову.
— Недостаточно ли им знамения, что Мы воздвигли над ними небо без опор и они смотрят на него? Они каждый день смотрят вверх и не падают. Это и есть знамение. Им нужно другое, им нужно чудо, которое нельзя объяснить. Но если небо не убеждает, не убедит и чудо.
Раздался женский робкий голос.
— А как именно нам молиться в эти времена?
Мухаммад пытался рассмотреть спросившую, в сгущающихся сумерках, но различил только силуэт в тёмном покрывале.
— Аллах научит нас, когда придёт время для этого. Молитесь так же, как молились до сих пор, только в эти пять времён, а не дважды в день. И так же лицом на север, к Байт аль-Макдис. А кто станет у самой Каабы, пусть встанет так, чтобы Дом остался между ним и святым городом.
Юноша, по виду сын погонщика, в латаной рубахе, с запавшими щеками протиснулся сквозь сидящих и остановился перед Мухаммадом, не решаясь заговорить.
— Учитель, — выдавил он, и прервался, — что ты чувствовал там, в Присутствии Всевышнего?
Колени юноши подогнулись, то ли от благоговения, то ли от слабости.
— То, для чего нет слов в человеческом языке. — Мухаммад наклонился и взял юношу за локоть, помогая ему подняться. Под пальцами он чувствовал острые кости, обтянутые кожей. — Но вот что я скажу тебе. Он показал мне сотворение от начала.
Юноша слушал не моргая.
— Мы сотворили человека из глины, потом из капли, потом сделали его сгустком крови, потом куском мяса, потом костями, потом облекли кости мясом, потом вырастили его в другом творении. — Мухаммад отпустил его локоть. — Понял?
Юноша кивнул, неуверенно.
— Тогда иди поешь. — Он стёр ногой линию, начерченную на песке.
Поздно вечером Мухаммад пришёл к Каабе. Он будет возвращаться сюда, пока не придёт время уйти из этого города.
За спиной послышались шаги, тяжёлые, уверенные, с позвякиванием металла о металл. Мухаммад не обернулся. Умар опустился рядом с ним, и ножны меча лязгнули о камень. Звёзды одна за другой проступали на темнеющем небе, и Мухаммад ждал, что Умар заговорит, когда будет готов.
— Одни люди говорят, что это было чудо. Другие... ты сам знаешь, что они говорят, нет смысла повторять. Но есть третьи, которые думают, и вот эти опаснее всех, никогда не знаешь, что они решат.
Мухаммад смотрел вверх, на звёзды, которые казались такими далёкими.
— Пусть думают. Истина сама найдёт путь к сердцам тех, кто готов её принять. Остальных мы всё равно не переубедим, сколько бы слов ни потратили.
Умар обдумал услышанное, а потом спросил.
— А что дальше? Что нам делать теперь?
— Аллах укажет путь, когда придёт время. Здесь, в Мекке, нам осталось недолго. — Он повернулся к Умару. — Но пока, я должен учить людей молиться. Это важнее всего остального.
Умар поклонился и ушёл. Звук его шагов постепенно затих за углом, растворившись в ночных звуках города.
Мухаммад остался один. Долго сидел у Каабы. Холод просочился сквозь одежду, но уходить и возвращаться в дом не хотелось. Там его ждала Сауда и вопросы, на которые он не знал ответов.
Он погладил грудь, которая всё ещё ныла от пережитого, от света, который был слишком ярким даже для воспоминания. Почему он? Почему не тот, кто сильнее, мудрее, богаче, кого люди слушали бы с уважением, а не забрасывали камнями? Человек, который не может расплатиться с кредиторами, которого презирают на улицах родного города, а ему доверены последние слова Всевышнего к людям?
Губы его шевельнулись, произнося слова, которые он теперь не забудет никогда.
— Субхан аллязи асра би-абдихи лейлян…
Глава 35: Рождение сына, Ясриб, 620 год от Р.Х.
Глава 35. Рождение сына, Ясриб, 620 год от Р.Х. Принстон, Ноябрь 2025.
«Сыновья — наследие от Господа...» — Теилим 127:3
Крик оборвался. Нехемия замер у двери. Ночь была душной, ветер из пустыни принёс раскалённый песок и запах верблюжьего навоза с караванной стоянки за стеной. За рощами выли шакалы, их голоса поднимались и опадали, как плач по мёртвым.
— Ещё немного, дочь моя! — доносился сквозь стену голос повитухи. — Вижу головку! Тужься!
Рахель закричала, от усилия. Рядом ходил кругами его тесть Авраам. Старый продавец специй нервно перебирал кисти на углах плаща.
— Пусть Всевышний даст ей силы, — пробормотал Авраам, не оборачиваясь.
— Она сильная.
— Сильная, сильная. — Авраам трижды сплюнул, от дурного глаза. — Моя Мирьям, да будет благословенна её память, родила в восемнадцать, и то чуть не умерла.
Крик из-за стены стал протяжным. Он стоял и ждал, пока за тонкой глинобитной стеной рожала Рахель.
Лампа мигнула. Ветер с пустыни нёс мелкий песок, и тот шуршал по стенам, забивался в щели. По вечерам Рахель садилась на порог и разговаривала с животом, на александрийском диалекте, который усвоила от матери. Называла ребёнка текнион, дитятко, прижимала ладонь к округлившемуся животу и рассказывала ему про финиковую рощу, про колодец во дворе, про козу, которая повадилась жевать бельё с верёвки.
Новый крик Рахели, и долгая пауза, в которой Нехемия слышал только стук собственного сердца. Дверь. Один шаг до двери...
И тут раздался другой голос. Высокий, требовательный, возмущённый.
Младенец сообщил о своём прибытии.
— Мазаль тов! — Повитуха распахнула дверь. Седые волосы выбились из-под платка, она улыбалась щербатым ртом. — У тебя сын, господин!
Нехемия переступил порог. Ноги не слушались, в комнате пахло по́том и горьковатым дымом мирры. Повитуха окурила младенца благовониями от сглаза. Масляная лампа бросала прыгающие тени на глиняные стены с облупившейся побелкой.
Рахель лежала на низком ложе, бледная, с мокрыми волосами, прилипшими к вискам. Служанка торопливо убирала окровавленные тряпки, стараясь не греметь медным тазом.
— Иди сюда, — прошептала Рахель. — Познакомься с сыном.
Ткань свёртка была влажной, тёплой и пахла молоком. Крошечное личико, сморщенное и красное, сжатые кулачки размером с незрелые финики. На макушке влажные чёрные волосики.
У него перехватило дыхание. Он только теперь держит на руках собственного сына. Тяжелее, чем он ожидал.
Младенец перестал кричать и теперь сопел, уткнувшись носом в сгиб его локтя. Кулачок разжался и ухватил край туники. Всю жизнь Нехемия принимал решения быстро, на бегу, между опасностями, а сейчас боялся пошевелиться, не потревожив спящего младенца.
Повитуха осторожно забрала сына, обтёрла, запеленала заново и вернула. Нехемия сел на край ложа. От младенца шло сухое, ровное тепло, как от нагретого солнцем камня. Закрытые веки подрагивали. Этот ребёнок ничего не знает ни про Иерусалим, ни про врагов. Рахель следила за ними из подушек, и лицо её было таким, каким Нехемия его никогда не видел, мягким, открытым, без обычной настороженности.
— Элиэзер. — Голос сел, пришлось откашляться. — Эли-эзер. Бог помог.
Рахель слабо улыбнулась, её пальцы нашли его запястье.
— Хорошее имя. Сильное. — Её голос окреп, но пальцы на запястье Нехемии не разжимались. — Он будет знать, кто его отец?
Нехемия накрыл её руку своей.
— Будет знать, что его отец торговец финиками из Ясриба.
— И всё?
— Всё.
Рахель отвернулась к стене. Нехемия догадывался, что она хотела большего. Хотела, чтобы сын гордился отцом. Но чем гордиться? Три года правления Иерусалимом закончились бегством и инсценированной казнью. Теперь он никто. Даже не член общины, просто пришлый. Надир его приняли, Салам ибн Мишкам помог купить рощу, старейшины не возражали против брака с Рахелью. Но для них он оставался чужаком без клана, а Рахель так и жила с репутацией женщины, которую преследует несчастье.
— Спи. Завтра поговорим.
Повитуха вернулась с миской тёплой воды и чистыми тряпками. Обмыла Рахель, перепеленала младенца, проверила пуповину. Она работала уверенно и привычно. Нехемия заплатил ей два дирхема, вдвое больше обычного. Старуха спрятала монеты в складки платья и посоветовала кормить Рахель бульоном из козьих костей с чесноком.
— И пусть ходит завтра. Не лежит. Ходьба помогает. И ребёнка не кутай, слишком жарко.
На следующее утро Авраам принёс из своей лавки мешочек сушёного имбиря для Рахели и щепоть кардамона, завёрнутую отдельно. Сел у порога, взял внука на руки и долго рассматривал его лицо, поворачивая к свету.
— Нос мой, — заключил он. — Подбородок твой. Глаза пока не понять, все дети рождаются с тёмными. Но вот эта складка на ушах моя.
— У всех младенцев одинаковые уши, — заметила Рахель из комнаты.
— Не спорь с дедом. Я знаю свои уши.
Нехемия наблюдал, как Авраам покачивает внука, и понимал, что старик впервые за три года выглядит счастливым. После гибели первого внука Авраам замкнулся, держался на двух вещах, лавке со специями и дочке. Теперь появилась третья. Авраам просидел с внуком до полудня, пока Рахель не забрала сына кормить.
Дни до обрезания прошли без сна. Элиэзер просыпался каждые два часа, и Нехемия привык вставать в темноте, подавать его Рахели и ждать, пока сын насытится. На третий день Рахель сидела, кормя сына грудью. К вечеру Нехемия устроился в углу комнаты, подсчитывая расходы на брит.
— Я слышала, как ты ворочался ночью, — сказала Рахель сонным голосом. — Считал в уме?
— На брит сына я денег не пожалею.
— На брит не жалей, а на пир после подумай. — Она переложила Элиэзера к другой груди. — Ты заметил, как на нас соседи косятся?
Нехемия видел это и сам. Вчера на рынке жена горшечника отвернулась к прилавку, когда он проходил мимо. Торговец шерстью, который обычно здоровался, ограничился кивком и ускорил шаг.
— Надир нас терпят, Салам помогает. Но не больше приличий. — Рахель открыла глаза. — Для Курайза мы никто, Кайнука вообще сквозь нас смотрят. А арабы шепчутся, дети дразнят, за пределами нашей рощи мы чужие.
— В Александрии, — добавила она тише, — когда началось, соседи отвернулись за одну ночь. Те, кто годами ужинал за нашим столом. Я думала, здесь будет иначе.
— Люди везде одинаковы.
— Тогда зачем мы здесь? — Рахель перехватила сына поудобнее. — Почему не в Дамаске? Не в Тверии? Почему в этой дыре, где арабы режут друг друга каждое новолуние, а евреи не доверяют друг другу?
— Здесь меня никто не ищет.
— Зато здесь все видят, что мы чужие. Будь осторожен, мы теперь с сыном.
Элиэзер оторвался от груди и заплакал, требовательно и коротко. Рахель привычным движением поправила его, и плач прекратился.
— Я буду осторожен. — Он хотел сказать другое, но решил не продолжать. Не сейчас. Не пока ребёнок на руках.
На пятый день Нехемия обошёл рощу, считая не столько будущий урожай, сколько пострадавшие от засухи пальмы, где листья пожелтели и свернулись. Работник поливал их, гоня быка вниз по спуску, бурдюк поднимался из колодца и плескал в канавку. Нехемия пересчитал деревья, прикинул будущий урожай, вычел расходы. Получалось впритык. Если ничего не случится, к осени хватит на зиму и на новые саженцы. Если случится, вопрос был не в деньгах, а в том, куда бежать с младенцем.
На обратном пути Нехемия зашёл на рынок за козьим молоком. Торговец-араб, у которого он год закупался, поинтересовался именем ребёнка. Нехемия назвал. Торговец повторил имя, долил в кувшин лишний черпак и не взял денег. Маленький жест, но Нехемия его запомнил. С молоком в руках он прикидывал, что ещё нужно к восьмому дню.
Для церемонии Нехемия ограничился необходимым, бурдюком газского вина, привезённым с севера, финиками из собственной рощи, козьим сыром от соседа и лепёшками с кунжутом. Авраам настоял на медовых коржах с пряностями, которые пёк сам по александрийскому обычаю, и на финиках, вываренных в меду.
Утром восьмого дня моэль не пришёл к назначенному часу. Солнце поднялось на два пальца над верхушками пальм. Гости, те немногие, кто согласился прийти, сидели на разложенных коврах в тени навеса. Всего двенадцать человек, считая Авраама и служанку. Младенец проголодался и надрывался криком. Рахель качала его, напевая александрийскую колыбельную, но Элиэзер не унимался.
— Может, забыл? — Авраам поглаживал редкую бороду.
— Не забыл. — Салам ибн Мишкам, пришедший от Бану Надир, поправил тюрбан. — Его зять вчера в синагоге говорил, что мол, зачем моэлю идти к человеку, от которого отвернулась удача?
Нехемия специально просил именно этого моэля. Старик из Бану Кайнука считался лучшим в Ясрибе, за тридцать лет ни одного осложнения. Но Кайнука, оружейники и ювелиры, люди гордые, и с Надир ладили через раз, а уж пришлый без клана для них и вовсе не стоил потраченного утра. Тем более, старика нужно было привезти с другого края оазиса.
Нехемия шагнул к стене. Кулак врезался в глину раньше, чем он успел подумать, что делает. Боль прошила костяшки.
— Зять?! — Авраам подошёл к нему.
Нехемия разжал пальцы. На костяшках выступили ссадины и кровь.
— Я в порядке.
— Я схожу за ним. — Салам поднялся, одёрнул тюрбан. — Старик мне не откажет. Кайнука может не уважать пришлых, но со мной они считаются.
Салам ушёл и вернулся только к полудню, с моэлем. Старик был сгорблен и сед как лунь, извинения бормотал невнятно, уставившись в землю. За ним, на два шага позади, шёл зять, крепкий мужчина средних лет с тяжёлой челюстью. Тот остановился у ворот.
Церемония прошла быстро. Элиэзер заплакал от боли, и крик его разнёсся на весь квартал. Старик приложил к ранке ткань, смоченную в вине и финиковом сиропе.
— Элиэзер. Элиэзер бен Нехемия.
— Как вошёл он в завет, так да войдёт в Тору, в брачный покой и к добрым делам! — откликнулись гости, вразнобой и неуверенно.
В этот момент во двор влетел чёрный ворон. Сел на глинобитную стену и каркнул трижды.
— Птица дурная... — Моэль попятился от стены.
Авраам хлопнул в ладоши, спугнув ворона.
— Несите вино!
Но настроение было испорчено. Зять моэля, взяв старика за локоть, увёл не попрощавшись. Нехемия стоял у стены и трогал ободранные костяшки пальцев. Всего двенадцать гостей пришло на обрезание его сына. В Иерусалиме пришла бы вся община благословлять младенца. Здесь двенадцать человек, считая служанку.
Двор опустел быстро. Ушли Салам и за ним поднялся молодой горшечник. Потом семья красильщика, торговец шерстью, два брата-кожевника... Они уходили один за другим, бормоча извинения, не доев лепёшек, и не попробовав медовых коржей Авраама. Жена одного забыла свою корзинку. Мальчик прибежал за ней, и забрал, не поднимая глаз.
Авраам собирал нетронутые угощения. Медовые финики, на которые он потратил два дня, лежали горкой на блюде.
Во дворе остались только Нехемия, Авраам и трое старых знакомых.
Кузнец, грузный человек с обожжёнными предплечьями, макал кусок лепёшки в оливковое масло. Торговец тканями, мрачный и худой, пощипывал козий сыр. Старик-ювелир из Надир задремал, подставив лицо солнцу.
— Не принимай близко. — Кузнец показал на стену, где остался бурый след от костяшек Нехемии. — Кайнука всегда были такие. Мой отец двадцать лет прожил в Ясрибе, и они его тоже в упор не видели.
— Твой отец не правил Иерусалимом, — тихо возразил Нехемия.
— Вот и не надо было. — Кузнец отломил кусок лепёшки. — Проще жить.
Авраам разлил остатки вина по чашам.
— Говори что хочешь, а Кайнука всё-таки свои. — Кузнец стряхнул капли масла с лепёшки. — Пусть через раз, но вспоминают, что они евреи.
— Приехал, сам Салам за ним ездил. — Торговец тканями пощипывал козий сыр. — Без Салама старик бы и не шевельнулся.
— А Салам сходил, он из Надир, а они с Кайнука теперь считаются. Между собой, конечно, грызутся, но, когда надо, вспоминают, что у них одна кровь. — Кузнец прожевал лепёшку. — Беда в том, что Кайнука сидят на юго-западе, вокруг рынка, в самой гуще Хазрадж. После Буаса их положение стало только хуже.
— Почему? — спросил Нехемия. — Буас закончился ничем, обе стороны обескровлены.
— Не ничем. Аус и Хазрадж устали. Столько дрались и ничего не добились. Знаешь, что бывает, когда два барана устанут бодаться? Приходит пастух. А пастух у них скоро будет, и зовут его Абдуллах ибн Убайй.
Вождь клана Хазрадж, один из двоих, кто отказался участвовать в Буасе. Пока остальные убивали друг друга на поле, ибн Убайя увёл своих людей.
— Ибн Убайя хочет стать главным в Ясрибе? — Старик-ювелир приоткрыл один глаз.
— Ага, царём. — Кузнец отломил ещё кусок лепёшки. — Не над всем Ясрибом, над Хазраджем. Ему собираются бусины на венец нанизывать. Но какая разница, как назвать? Он и сейчас решает больше половины споров между кланами. Дай ему год, и ни одна сделка на рынке не пройдёт без его одобрения.
— И не только клан ибн Убайи, как я слышал. — Нехемия попробовал вино на вкус. Оно оказалось кислое, с привкусом уксуса. — Клан Хариса из Аус тоже не вышел на Буас. Два клана сохранили людей, отсиделись в стороне, когда остальные потеряли. Когда пыль осядет, именно они окажутся сильнее всех.
— И что это значит для нас? — Торговец тканями перестал жевать.
Нехемия поставил чашу.
— Пока Аус и Хазрадж грызлись, нашим ничего не грозило. Надир и Курайза были нужны Аусу, Кайнука были нужны Хазрадж. Союзник не трогает союзника, пока идёт война. А если войны больше нет? Если появится один правитель над всеми арабами? Зачем ему три еврейских племени с крепостями и оружием?
Кузнец перестал жевать, торговец тканями поднял голову от сыра, и даже старик-ювелир открыл оба глаза.
— Ты путаешь Ясриб с Иерусалимом, — возразил ювелир. — У нас нет кайсара, нет легионов. Арабы не умеют осаждать крепости, наши башни им не по зубам.
— Могут перестать покупать наши финики. Перестать пускать на рынок. Перестать пропускать к воде из колодцев.
Авраам оттолкнул от себя блюдо с нетронутыми финиками.
— Хватит! День радостный, а вы хороните живых.
Кузнец хмыкнул, но спорить не стал. Торговец тканями вернулся к сыру. Ювелир снова закрыл глаза. Разговор увял и вскоре гости разошлись.
Солнце село за пальмами, окрасив их верхушки рыжим, и двор погрузился в синие сумерки. Рахель кормила Элиэзера в комнате, напевая ту же колыбельную. Авраам вернулся после вечерней молитвы, тяжело опустился на глинобитную скамью рядом с Нехемией.
— Спят?
— Оба спят.
Тесть достал из-за пазухи бурдюк, налил остатки вина.
— Не расстраивайся из-за гостей. Люди суеверны. Через год, когда мальчик начнёт ходить, все будут говорить, что пришли на его брит. Память у людей короткая, особенно когда речь идёт о собственной трусости.
— Ты в это веришь?
— Нет. Но мне так легче.
Авраам допил вино, повертел пустую чашу в руках.
— Ты знаешь, почему мы перебрались сюда?
— Ты говорил, долги.
— Долги? Это я соседям рассказываю. В Александрии пошёл слух, что нас будут крестить. — Авраам стиснул чашу обеими руками. — Нашу лавку сожгли соседи, греки, с которыми мы двадцать лет торговали бок о бок. Я взял Мирьям, взял Рахель и ушёл ночью. Всё, что осталось от тридцати лет работы, поместилось в один мешок. — Авраам провёл пальцем по краю чаши. — Мирьям протянула здесь три года, а потом лихорадка. Для александрийки этот климат хуже любого кайсара.
— Почему не в Тверию?
— Здесь, за песками, румийцев нет. — Авраам отставил чашу и закупорил бурдюк. — Вот и живём. Торгуем кардамоном, стараемся не мешать.
Над пальмами висел тоненький серп молодого месяца. Со стороны караванной стоянки доносился редкий звон колокольцев, погонщики укладывали верблюдов на ночь.
— В Александрии говорят, что мальчик, обрезанный в новолуние, вырастет удачливым торговцем, а сегодня как раз новолуние.
Нехемия грустно улыбнулся.
— Торговец финиками. Неплохая судьба.
Авраам встал, обнял зятя за плечи.
— Хороший у тебя сын. Крепкий. Доброй ночи.
Калитка скрипнула за ним и затихла. Нехемия остался один. Из комнаты доносилось сопение младенца и тихий голос Рахели, которая, засыпая, шептала сказки сыну.
В темноте он нашёл дорогу к ложу, лёг рядом с Рахель. Она не спала и повернувшись, положила голову ему на плечо.
— О чём думаешь? — прошептала она.
— О Кайнука. Хорошо, что моэль всё-таки приехал.
Рахель помолчала.
— Они начали понимать, что живут среди арабов. Они полезны, но полезность, не дружба. Стоит ибн Убайе решить, что еврейский квартал мешает, и Кайнука окажутся в ловушке.
— Это наша забота?
Рахель ответила не сразу.
— Ты помнишь из какой семьи Амир, он из хазраджитов. — Она поправила покрывало на сыне. — Его дядю звали Амр, он убил моего сына.
Нехемия не ответил.
— Наша забота Элиэзер, — сказала она.
В темноте слышалось дыхание сына, ровное и спокойное. Он спал крепко, как спят дети, для которых мир ещё не начал делиться на своих и чужих.
— Пусть Элиэзер проживёт подольше, чем... — Она не договорила.
Нехемия обнял её крепче.
Элиэзер завозился во сне, всхлипнул, но не проснулся.
Принстон, ноябрь 2025 года
Конец ноября принёс в Нью-Джерси заморозки. По утрам трава у стен Клио-холла была седой от инея, а к полудню снова мокрой. Кампус пустел перед Днём благодарения, студенты разъезжались к семьям, и в коридорах стало тихо.
Десятого числа объявили, что наборы в аспирантуру сокращают почти на всех программах. Кафедральные деньги, из которых Розенберг платил Мохамеду, к весне могли кончиться.
В начале месяца в Каире задержали человека, снимавшего ролики о религии, и с тех пор о нём ничего не было слышно. Мохамед прочитал это с телефона и вторую ссылку открывать не стал.
В дверь вбежал раскрасневшийся Мохамед.
— Смотрите, что я нашёл. — Положил распечатку перед профессором и сел, не снимая куртки.
— Умм Джадхайидх, — прочёл Розенберг. — Поздний набатейский арамейский. Хунайй, сын Нехемии.
— Упоминание имени Нехемии, на камне в Хиджазе, — сказал Мохамед. — Я проверял по списку Линдстедта, он свёл всё, что есть.
Розенберг молчал.
— Мохамед. А какая его датировка?
— Уверенной нет, предположительно пятый век.
— А ваш Нехемия рождает сына в шестьсот двадцатом.
— Я знаю.
— И найдено это в провинции Табук. От Ясриба четыреста с лишним километров на север. — Он подвинул лист обратно. — И самое неприятное. Почему эта надпись вообще считается еврейской?
Мохамед не ответил.
— Только из-за еврейского имени. Больше не по чему. В Хиджазе таких камней полтора десятка, от третьего века до седьмого. И почти все опознаны только по ономастике, потому что больше опознавать не по чему. Вы принесли мне похожее имя, опознанное по признаку, который сам ничего не опознаёт. Полгода назад вы бы первый мне это и сказали.
— Да. — Мохамед потупился.
— Ладно, — сказал Розенберг. — Раз уж вы туда полезли, я обязан поправить и себя. Я вам в октябре сказал, что за сорок лет не видел ни одного документа из Аравии. Это неправда, и я знал, что неправда, когда говорил.
Мохамед поднял голову.
— Гениза набита Аравией. Аден, Йемен, торговые дома, «Индийская книга» Гойтейна, сотни документов. Есть даже клятва верности от йеменской общины египетскому руководству, одиннадцатого века. — Розенберг надел очки. — Верно другое, нет ни одной строчки, написанной евреем из Хиджаза.
— Вообще?
— Из Ясриба нет ничего. Ни надписей, ни документов. В Медине попросту не копали. Курайза, Надир, Кайнука существуют в одной арабской книге девятого века и больше нигде, ни в эпиграфике, ни у византийцев, ни у сирийцев, ни у нас. — Он подпёр щёку. — А вот в Йемене всё иначе. Есть столб в деревне под Санаа, вмурованный в мечеть. На нём вырезан на иврите список священнических черёд с галилейскими адресами. Кто в какую неделю служил в Храме. Одиннадцать имён из двадцати четырёх уцелело, и всё это через четыреста лет после того, как Храма не стало.
— А в Хиджазе шесть строчек.
— Шесть строчек вида «да будет помянут добром Йааков, сын Шмуэля». Всё.
Мохамед снял куртку.
— Тогда проверять эту главу не с чем.
— Не с чем, — сказал Розенберг. — Ни подтвердить, ни опровергнуть. И вот здесь я хочу, чтобы вы обратили внимание на имя. — Он нашёл нужную строку и повернул лист.— Он записывает рождение и даёт мальчику имя Элиэзер. Подумайте, что сделал бы сочинитель. Сочинитель берёт имя по частотности. Йосеф, Шмуэль, Йегуда. А Элиэзер это Исход, глава восемнадцатая, стих четвёртый. Второй сын Моше. Первого он назвал по изгнанию, а второго по спасению. «Ибо Бог отца моего был мне помощью и избавил меня от меча фараона».
Мохамед спросил.
— Нехемию ведь приговорили к отсечению головы?
— И вместо него отрубили голову другому. — Розенберг постучал ногтем по строке. — «Избавил меня от меча» это не украшение. Это подпись под его биографией, и чтобы её поставить, надо знать стих и уметь приложить его к человеку. Сочинителю такое в голову не приходит, ему нужно правдоподобие, а не точность.
— Или приходит именно сочинителю, — сказал Мохамед. — Хороший книжник как раз и подбирает имя по смыслу. Это первое, чему учат. Деталь должна работать.
— Может быть.
— И ещё. — Мохамед придвинулся. — Тут есть вещь, которой вы не увидите, а я вижу. Мальчик рождается в Ясрибе и растёт среди Аус и Хазрадж. Дома он Элиэзер. За воротами его так звать не будут.
— Почему?
— Аравийские евреи свои имена переделывали на арабский лад.
Розенберг сделал отметку на полях, проверил время на часах и закрыл подшивку.
— Хватит на сегодня. Тут через дорогу есть теплое местечко.
Перед тем как пойти в «Янки Дудл», Мохамед задержался в коридоре, где его ждала Эмили. Они уже вторую неделю жили в маленькой съемной квартире в Трентоне, это было требование Роберта Вэнса для сбора «доказательств их совместного проживания». Петицию ещё не подали: Вэнс собирал пакет, а быт уже стремительно превращался в общий.
— Папа прислал выписки по нашему совместному банковскому счету, — тихо сказала она, протягивая ему телефон. — Мы должны чаще расплачиваться этой картой в супермаркетах. Иммиграционные офицеры проверяют продуктовые чеки. Ты купил те книги, о которых просил Розенберг?
— Купил, — Мохамед заглянул в экран телефона.
В графе «совместные расходы» стояли их имена, Mohamed Abdelatif & Emily Vance*. Видеть их рядом на официальном бланке американского банка было странно и непривычно.
— В пятницу нужно оплатить аренду. Эмили подняла на него глаза, и Мохамед заметил, как близко она стоит.
В полумраке Jones Hall от неё пахло домашним теплом и яблочным пирогом, который она пыталась испечь вчера вечером на их крошечной кухне.
— Мы справимся, Мохамед, — Эмили слегка коснулась его рукава. — Розенберг ждет нас. Идем.
В «Янки Дудле» было людно и шумно, пахло жареным и мокрой шерстью. Над стойкой висела старая роспись, солдат с пером в шляпе, а столешницы были изрезаны инициалами так, что новые буквы приходилось врезать поверх старых. Розенберг взял пива, Мохамед имбирный лимонад, и никто из них этого не заметил.
— Скажу сразу, чтобы не тянуть. — Розенберг отодвинул стакан. — Кафедральных денег хватит до весны. Дальше не знаю. Наборы режут везде, а я не декан.
Мохамед смотрел на столешницу.
— Сколько у меня времени?
— До апреля. — Розенберг помолчал. — Я не говорю, бросать. Я говорю, что не могу обещать.
Мимо прошли двое громко спорящих студентов. Мохамед провёл пальцем по вырезанным буквам, глубоким, потемневшим от лака.
— Им всем хотелось остаться, — сказал Розенберг. — Двести лет одно и то же, а потом они вырезают на столах свои имена и уходят.
Глава 36: Советчик, весна 621 год от Р.Х.
Глава 36. Советчик, Ясриб и Мекка, 621 год от Р.Х.
«Кто роет яму, тот упадёт в неё, и кто разрушает ограду, того ужалит змей.» — Кохелет 10:8
Хазраджит ударил первым, коротко и без замаха, попав прямо в скулу. Аусита отбросило спиной на корзину с финиками. Корзина опрокинулась, и спелые плоды покатились по утоптанной земле, вдоль торговых рядов. Запах переспелых фиников смешался с вонью ослиного навоза.
Асъад ибн Зурара сидел под навесом лавки менялы и видел всё с самого начала. Спор начался с полной ерунды. Хазраджит толкнул чужого осла, осёл наступил ауситу на ногу. Пострадавший схватил виновника за грудки. Но хазраджит оказался своим, роднёй из Наджар, и Асъад не мог сидеть и ждать, пока его убьют.
Он вскочил и бросился их разнимать. Схватил наджарита за плечо и рванул назад, вырывая из рук аусита. Тот, разгорячённый, попытался вырваться, но Асъад держал крепко и сквозь зубы велел ему замолчать. Аусит медленно положил ладонь на рукоять ножа.
Ещё немного, и без крови не обойдётся. Торговые ряды рынка Кайнука опять закроются на три дня, пока старейшины будут торговаться о плате за кровь.
Из дальнего ряда донёсся рёв, перекрывший весь гул толпы.
— Базар! Здесь торгуют! Кровь пускайте за воротами!
Хусайн бен Салам, старший над рынком Кайнука, вломился в круг зевак, наступая людям на ноги, тяжёлый, приземистый, с окованным медью посохом в левой руке. Ткнул аусита посохом в живот, тот согнулся пополам и осел на землю. А на хазраджита, которого Асъад ещё держал за плечо, зыркнул зло, и зачинщик перестал вырываться.
Толпа начала неохотно расходиться. Хусайн постоял, пока не убедился, что все успокоились. Асъад отпустил наджарита и коротко бросил ему совет пойти домой. Родственник, утирая разбитую губу, ушёл не оглядываясь.
Асъад хотел было уйти и сам, но Хусайн остановил его. Постоял, оценивая, потом взял с ближайшего лотка горсть фиников и лепёшку. Хусайн показал Асъаду на мешки у стены. Они сели в тени навеса.
Хусайн откусил лепёшку, прожевал, запил водой из бурдюка, висевшего на гвозде у прилавка. Только после этого он устало заговорил.
— Это четвёртый раз за луну. Четвёртый. — Продолжал медленно жевать, откусывая крупные куски. — Я собираю плату с каждой лавки в этих рядах за место и за охрану. Купцы не должны бояться, что им опрокинут прилавок. И что я имею взамен?
Из соседних рядов доносился звон молотка по наковальне, ритмичный и мерный, как пульс самого рынка.
— Мясник грозит уйти в Кубу. Медник боится за свой товар и закрывается каждый раз, когда ваши начинают размахивать руками.
Хусайн доел лепёшку, отряхнул крошки с бороды и повернулся к Асъаду всем корпусом.
— Я тебе скажу прямо, мне это надоело. Каждый раз, когда я лезу растаскивать ваших, я занимаюсь не своим делом. Вам нужен свой, кто будет разбирать ваши ссоры и следить за порядком. Решите эту проблему сами.
Вокруг шумел рынок, раздавался стук молотка из кузнечного ряда, крики погонщиков.
— Ты прав.
— Конечно я прав. — Хусайн уставился на него. — Вопрос в том, что ты собираешься с этим делать.
Асъад не ответил сразу. Идея сложилась, но обсуждать её на шумном рынке было неразумно. Он встал, отряхнул рубаху от пыли и хлопнул Хусайна по плечу на прощание. Воплощать замысел он будет, не здесь и не сейчас.
К закату, во дворе его дома собрались шестеро самых доверенных людей. Масляная лампа горела в нише глинобитной стены, давая больше теней, чем света. Во дворе пахло горячей глиной, которая ещё хранила дневной жар, и сладковатым запахом фиников. Жена принесла кувшин набиза, миску сушёных плодов и ушла, не задавая вопросов. Они вместе всего второй год, а она хорошо научилась понимать, когда его можно расспрашивать, а когда лучше молча уйти.
Все пришедшие были наджариты из его семьи. Главы дворов, старшие в семьях, люди, за которыми стоят взрослые сыновья и племянники с оружием. Люди, которым Асъад доверял потому, что их дела и земли зависели от того же, что и его.
— Семнадцать наших лежат в земле, — начал Асъад без предисловий. — А у клана Бану Ауф ни одного. Они не дрались при Буасе, как мы. Но зато теперь мы ходим к ним на поклон.
— И не только мы, — поддакнул человек напротив, широколицый и обветренный, с тяжёлыми руками земледельца. Это был Ауф ибн аль-Харис, которого в Ясрибе звали Ибн Афра по имени матери, один из старших в клане после самого Асъада. Рядом сидел его младший брат Муаз, молчаливый и крепкий. У них были одинаковые мозоли на ладонях, и общая роща.
— Кайнука тоже пошли сражаться, за нас, за весь Хазрадж. Они триста мечей выставили. А Ибн Убайя решил отсидеться. Теперь у него единственного клан, который не пострадал.
— Именно. — Асъад налил себе кисловатого набиза из фиников. Жена настаивала пить свой, финиковый. Он предпочитал виноградный, но виноград в Ясрибе стоил столько, что проще было смириться с этим. — Бану Ауф теперь самый сильный клан в городе. Поэтому все и идут к Ибн Убайе, и с каждым днём он становится сильнее.
Сверчки громко трещали за стеной.
— Мы это и сами все знаем. — Ибн Афра подобрал из миски финик и держал его, пока Асъад говорил. — Вопрос в том, что мы можем с этим сделать. У Наджар семнадцать семей без кормильцев. Мальчишки подросли, но до воинов им расти ещё годы. Против Бану Ауф мы не потянем.
— Не потянем, — согласился Асъад. — И не нужно. Я не говорю о войне. Я говорю о том, чтобы усилиться. Наджар должны перестать быть кланом, который ходит к Ибн Убайе с просьбами, и стать теми, к кому все приходят сами.
Асъад разлил всем финиковый набиз.
— Все слышали, что в Мекке есть проповедник из рода Хашим. Его прабабка была нашей, Салма бинт Амр из Наджар, мать его деда. Его отец похоронен здесь, а дед здесь вырос. Мекканцы преследуют не только его, они гонят всех его последователей. Среди них есть женщины и дети, но есть и крепкие мужчины, которым некуда идти. Около сотни, может быть и больше.
Ибн Афра дождался, пока стихнут сверчки, и только потом спросил.
— Сотня чужаков. Голодных, без земли, без скота. — Он вытер пальцы о край туники. — Это рты, которые надо кормить. Чем это усилит Наджар?
— Рты, которые надо кормить, это означает и тех, кто будет работать. Мужчин, обязанных всем, лично нам. Мы их приглашаем, расселяем, даём им кров и работу. Через год это будут не чужаки, а люди Наджар. Мужчины, которым нечего терять и есть за что быть благодарными.
— А проповедник? — подал голос человек из дальнего угла. — Сотня голодных ртов не придёт сама по себе. Они придут за вожаком. Чего он сам хочет?
— Убежище, только это. Ему нужно безопасное место. Мекканцы десять лет затыкают ему рот, гонят его людей, бьют, морят голодом. Он ищет город, который даст ему крышу и позволит говорить. Больше он ничего не просит.
— А что он говорит такого, что на него весь город ополчился? — Ибн Афра взял ещё один финик.
— Что поклоняться надо только Аллаху. — Асъад выждал, давая словам время дойти. — Не аль-Лат, не аль-Уззе, не Манат. Только Аллаху. Все знают, что Аллах верховный, это же никто не оспаривает. Но все ходят просить у своих богов, приносят им жертвы, кланяются камням. Мекканец говорит, что это ложь. Есть один Бог, и нет посредников между человеком и Богом.
— Это же почти то же, что евреи говорят, — заметил хриплый голос из угла.
— Именно. — Асъад наклонился вперёд, и свет лампы упал ему на лицо. — Он говорит, что его вера, та же, что у Ибрахима. Что он пророк в той же череде, что Ибрахим, Муса, Иса. Те же заповеди, тот же Бог.
Муаз перестал жевать. Асъад продолжил, не торопясь, следя за их лицами.
— Он читает молитвы и говорит, что они от Ибрахима. «Господи, я поселил часть моего потомства в долине без злаков, у Дома Твоего заповедного». Это молитва о Мекке.
— Это не просто проповедник, который твердит, что надо поклоняться одному Аллаху, — продолжил Асъад. — Я слышал его сам, в прошлом году на ярмарке Укказ.
— Расскажи ещё, о чём он говорит, — снова потребовал тот же голос из угла.
Асъад помолчал и продолжил, как запомнил, стараясь не сбиться.
— Начинал вроде так. «...поистине, ты из посланников, на прямом пути. Ниспослание Могущественного, Милосердного, чтобы предостеречь народ, отцы которого не были предостережены, и они беспечны.»
В полутьме было тихо.
— И что? — спросил Ибн Афра.
— И всё. Люди рядом со мной переглядывались, но слушали. Я не знаю, как это объяснить. Он говорит очень красиво.
— Обычно, когда еврей заговаривает про единого Бога, араб отворачивается. А этот свой, из рода Хашим.
Ибн Афра почесал большим пальцем мозоль на ладони.
— Хорошо, допустим, он придёт и будет говорить. Ну услышат его десять человек, двадцать. Это всё равно не поможет Наджар против Бану Ауф.
— Его слова, это мост к евреям. — По тому, как замерли лица, угадал, что попал в нужное место. — Подумай, мекканец утверждает, что его вера та же, что у евреев, что он пророк их Бога. Если мы приведём его в Ясриб и иудеи его услышат, Кайнука, Надир, Курайза, и другие, они увидят араба, который проповедует их веру. Не нашу арабскую, с идолами и жертвами. Их веру. Кайнука и так в обиде на Ибн Убайю за Буас. Если появится человек, который говорит на их языке веры и которого привели мы, Наджар, у Кайнука появится повод встать на нашу сторону.
— А если евреи не признают его пророком? — произнёс голос. — Они своих-то пророков при жизни не признавали, если верить их же книгам.
— Не признают, и не надо. — Асъад поудобнее сел на мешок. — Пусть не признают. Но пусть увидят, что араб из рода Хашим проповедует веру в их Бога и нашего. Это будет сближение, разговор, которого раньше не было и это будет араб наш из Наджар. Не нужно, чтобы Кайнука назвали его пророком. Нам нужно, чтобы они перестали считать, что их единственный союзник в этом городе Ибн Убайя.
— А он сам знает? — Ибн Афра подался вперёд. — Мекканец, знает, что мы его хотим пригласить и зачем?
— Нет. Он просто ищет людей, которые его выслушают и дадут защиту. Всё остальное, и какое место он займёт в городе, это мы решим сами, когда он будет здесь. Он придёт за убежищем. А что из этого вырастет, зависит от нас.
— Значит, мы ему нужны больше, чем он нам, — протянул Ибн Афра, обдумывая сказанное.
— Думаю, да.
Ибн Афра повернулся к остальным, и несколько мгновений в полутьме стояла тишина.
— Красиво, — прохрипел голос из угла. — Только Ибн Убайя тоже умный. И за ним не голодные чужаки, а сильнейший клан в городе. Если узнает, что Наджар плетут за его спиной...
— Не нужно плести. — Асъад перебил его жестом. — Нужно подать правильно. Мы едем в паломничество. По дороге встретим проповедника, послушаем, что скажет. Никакого заговора, никакого вызова Ибн Убайе. Потом начнём говорить о нём. Тихо, давая людям самим прийти к нему. Ибн Убайя узнает, но поздно. Когда поймёт, что происходит, мекканец будет именем, которое люди повторяют сами.
— А если поймёт раньше? — Ибн Афра ждал ответа. — У него длинные руки.
Асъад пощёлкал пальцами.
— Тогда нам будет плохо. Я не буду врать, что это безопасно. Ибн Убайя при Буасе показал, что умеет дожидаться выгодного момента. Если решит раздавить нас раньше, чем мы укрепимся, у нас не хватит сил ответить.
— А евреи? Кайнука наши союзники, но их старшины с Ибн Убайей в одной связке. Если пойти к ним, нас сольют в тот же вечер.
— К самим старшинам идти нельзя. — Асъад налил себе. — Но есть у них Хусайн бен Салам. Сегодня он мне прямо сказал, что Кайнуке надоело растаскивать наши драки и что у нас должен быть свой арабский судья. У него есть обида на своих. В совете клана его нет. Он учит в синагоге Кайнука, его слушают и уважают. И, как вы знаете, он старший человек на рынке.
— Если старшины узнают, что он разговаривает с наджаритами о таких вещах, ему конец, — заметил хриплый голос.
— Именно поэтому у него есть причина рискнуть. Ему некуда расти, пока расклад не изменится. А когда изменится, те, кто стоял рядом с нами, поднимутся.
— Ты ему это говорил?
— Нет. Сначала хотел поговорить с вами.
— А другие кланы? — спросил Ибн Афра. — Если это затея одних Наджар, нас раздавят. Нужна поддержка из других хазраджитских семей.
— Есть человек в другой ветви Бану Ауф. Не той, что у Ибн Убайи. Его уважают, и он Ибн Убайе ничем не обязан. Я с ним поговорю отдельно.
— Может, поговорить с ауситами?
— Я думал про Абу аль-Хайсаму. Это не самый сильный из ауситских вождей, но самый рассудительный. Ему тоже не нравится, что все дела пошли через Ибн Убайю. Но с ним нужно осторожно. Если он почувствует, что его втягивают в опасную затею, ничего не выйдет.
— Значит, нужно подать так, чтобы он сам захотел поехать.
— Именно. Паломничество идеально, мы встретим мекканца, послушаем. Потом каждый решит сам.
— Когда? — донеслось из угла.
— В месяц зу-ль-хиджа. Раньше нельзя.
Лампа затрещала громче. Масло кончалось, и свет стал тусклее.
— Я согласен. — Раздался размеренный голос Ибн Афра. — Мы слишком долго сидели тихо.
Остальные кивнули, один за другим.
Следующим утром, на рынке Кайнука, Асъад застал Хусайна у входа в торговые ряды. Тот считал тюки с каравана. Рядом пережевывая жвачку, лежали верблюды с медными слитками из Вади Араба. Запах верблюжьей шерсти смешивался с металлическим привкусом меди.
— Двадцать два. — Хусайн почесал голову. — Должно быть двадцать четыре. Два опять пропали по дороге.
Они отошли к дальнему прилавку, где торговец сушёной рыбой зазывал покупателей, и его крик заглушал негромкую речь лучше любой двери. Хусайн взял с лотка лепёшку и кусок вяленого мяса и стал есть, ожидая, пока Асъад заговорит.
Асъад не стал ходить вокруг. Он рассказал о своей идее пригласить мекканского проповедника из рода Хашим, о его кровной связи с Наджар и о людях, которые придут с ним.
Хусайн жевал методично, не перебивая.
Только когда Асъад закончил, Хусайн почесал свою бороду.
— Ты знаешь, кого вы собираетесь подвинуть.
— Того, который бросил всех нас при Буасе, а теперь судит наши споры и метит в вожди.
— Ты знаешь, что мои старшины дружат с ним.
— Знаю. Поэтому я не к ним и пришёл.
Хусайн невесело усмехнулся.
— Я не дурак, Асъад. Если мои узнают, что я разговариваю с наджаритами о том, как подвинуть Ибн Убайю, мне не поздоровится. Кайнука его союзники. Ты понимаешь, что ты мне предлагаешь?
— Понимаю. И напомню тебе. — Асъад скрипнул зубами. — Кайнука выставили тогда своих бойцов за нас, за Хазрадж. Ибн Убайя бросил тогда всех, и нас, и вас. Твои наверняка сами помнят, даже если делают вид, что забыли.
Хусайн перестал жевать. Несколько мгновений он сидел неподвижно, и только по тому, как напряглись его пальцы на посохе, Асъад понимал, что слова дошли.
— Сейчас мекканец слаб и ему нужны союзники, а ещё у него много последователей. Это дорого стоит. — Асъад выждал. — И это позиция, которой ты тоже можешь воспользоваться, если захочешь.
Хусайн думал о рынке. Лавки, ослы, женщины с корзинами, тощая собака, ищущая тень под прилавком. Его рынок, на котором он наводил порядок, за который отвечал перед кланом и за который клан не считал нужным его отблагодарить.
— Так ты говоришь, он проповедует нашего Бога?
— Да. Араб из рода Хашим проповедует вашего Бога. Если мы его приведём и Кайнука его услышат, это будет разговор, которого никогда не было. И к этому разговору приведём мы, Наджар.
Хусайн взял финик, разломил и протянул половину Асъаду.
— Чего ты хочешь от меня? Я же не пойду с вами к мекканцу. — Он прожевал свою половину. — Но, если ты спрашиваешь, буду ли я помогать, буду. И когда придёт время, скажу нужным людям, что это человек, с которым можно иметь дело. При нём наши друзья арабы начнут жить мирно.
— Этого хватит. Но будет неплохо, если известный иудей скажет вслух, что мекканец пророк их Бога.
— Это пожалуйста. — Хусайн выплюнул финиковую косточку, и она откатилась к стене. — Если мекканец придёт, ему понадобится тот, кто знает этот рынок.
— Это знание стоит положения, — улыбнувшись, заметил Асъад.
— Конечно! Есть, ещё кое-кто. — Хусайн понизил голос. — Язид ибн Саляба. Знаешь его?
Асъад знал, о ком речь. Язид аль-Балави, из Бали, союзник Бану Салима. Всю жизнь торговал на рынке Кайнука, соблюдал субботу, знал их молитвы, но перед бет-дином не стоял, в микву не окунался и иудеем не стал.
— Он поедет, если ты попросишь?
— Если я попрошу, то спросит зачем. А когда услышит зачем, поедет сам. — Хусайн отряхнул крошки с ладони. — Язид всю жизнь объясняет арабам, что наш Бог не чужой и вам. А тут приходит мекканец и говорит то же самое.
Хусайн потянулся.
— Положение лучше, чем просто деньги!
Асъад шёл домой через кузнечный ряд.
Убаду ибн ас-Самита из Бану Ауф он нашёл в пальмовой роще на северном краю оазиса, за землями Бану Наджар. Тот с сыновьями обрезал сухие ветви. Разговор вышел проще, чем Асъад ожидал. Хазраджит выслушал, задал вопрос о том, сколько людей приведёт мекканец, кто согласился и знает ли Ибн Убайя. На все получил прямые ответы. Постоял, около финиковых пальм, посаженных после Буаса на месте вырубленных.
— Бану Ауф, которые с Ибн Убайей, это не мои люди. У нас общее имя и общая кровь, но не общая совесть. Я при Буасе стоял вместе со всеми. Он нет. Скажи, когда ехать.
С ауситами было труднее. Абу аль-Хайсам и Уваим ибн Саида встали чуть в стороне от остальных. Уваим был из Бану Амр ибн Ауф, а Абу аль-Хайсам из союзников Абд аль-Ашхаль, и голос его в Аусе весил больше, чем численность клана.
Они встретились у колодца Бану Саида, на нейтральной территории. Асъад специально купил и привёз бурдюк крепкого, виноградного вина из Таифа.
Начал с того, что волновало обоих.
— Тебя устраивает, что каждый ваш спор с нами решает Ибн Убайя?
Абу аль-Хайсам, отпив вина, вытер усы.
— Нет. И не меня одного. Каждый раз, когда Саад ибн Муаз или Усайд ибн Худайр из Абд аль-Ашхаль приходят к нему за посредничеством, они уходят, став должниками.
— Расскажи о проповеднике, которого ты хочешь позвать, — попросил Абу аль-Хайсам.
— Его однажды спросили о матери, умершей, когда он был маленьким. — Асъад поставил чашу. — Он ответил так.
— Мы заповедали человеку делать добро родителям. Его мать носила его с тягостью и родила с тягостью.
— Сирота, — Абу аль-Хайсам произнёс это как оценку.
— Да. Из тех, кто знает, что такое расти без поддержки.
— В месяц зу-ль-хиджа мы собираемся в Мекку. — Асъад сделал паузу. — Это человек, которого стоит послушать. Говорит, что Аллах единственный Бог и что поклоняться нужно только ему. Что он пророк, как пророки у евреев. Мекканцы десять лет его пытаются изгнать, а он не сломался. И он не связан ни с Аусом, ни с Хазрадж, ни главное, с Ибн Убайей.
Абу аль-Хайсам поставил чашу на край колодца.
— Ты предлагаешь мне поехать в Мекку слушать проповедника?
— Я предлагаю тебе послушать человека, которого ваши союзники-евреи могут тоже принять. Он проповедует их Бога. Ты же не хочешь показать Надир и Курайза, что Аус боится единого Бога. Неловко выйдет.
— Ты предлагаешь впустить в Ясриб чужака, который может оказаться хуже того, кто у вас есть.
— Может да, а может, и нет. — Асъад опёрся локтем о край колодца. Камень оказался холодным и влажным от росы. — Но вот что я знаю. Если мы ничего не сделаем, через пару лет в этом оазисе ничего не произойдёт без одобрения Ибн Убайи. Ни сделки, ни свадьбы, ни войны, ни мира. Ты к этому готов?
Абу аль-Хайсам наклонился над колодцем, где далеко внизу дрожал отблеск звёзд.
— Послушать ещё не значит согласиться на всё, что он предложит? — проговорил он.
— Не значит.
— Сколько ваших едет?
— Пока шестеро, но к сезону будет больше.
— Я возьму одного-двух. — Он допил вино и поставил чашу на камень. — Если мекканец скажет что-нибудь стоящее, подумаем. Если нет, мы совершим паломничество и хорошо выпьем.
Они поднялись и разошлись в разные стороны.
Ночью Асъад сидел на крыше. Глинобитная стена ещё хранила дневной жар, но воздух остывал, и пустынная ночь входила в город, как вода в сухое русло. Ветер тянул с севера, принося запах остывающей земли и далёкий, еле различимый скрип колодезного ворота.
Оставшиеся месяцы он потратил на убеждения колеблющихся, стараясь не вызвать подозрений. Когда наступил месяц зу-ль-хиджа и пришло время паломничества, он первым добрался до ущелья Акабы.
Внизу в долине Мина горели костры. Ветер разносил дым горящего кизяка.
Они появлялись по двое, как договаривались. К тому моменту, как луна зашла за скалу и стало совсем темно, собрались все двенадцать. Рафи ибн Малик из Бану Зурайк, самый молодой, сел на краю уступа и свесил ноги в темноту. Он тоже привёл человека из своего клана. Рядом пристроился его друг Закван ибн Абд аль-Кайс, Аббас ибн Убада устроился поодаль и молчал. Ибн Афра с братом сели рядом, как всегда, плечо к плечу.
Последним пришёл Язид ибн Саляба аль-Балави. Сел между ауситами и хазраджитами, как привык сидеть всю жизнь торгуя на еврейском рынке.
Мухаммад пришёл один. Асъад различил его, когда тот остановился у края уступа и звёздный свет упал на лицо. Асъад поднялся.
— Мир тебе.
— И тебе мир. — Мухаммад обвёл взглядом собравшихся, задержался на двоих, которые стояли поодаль. — Год назад ты приезжал в сезон паломничества только со своими из Хазрадж. Сейчас я вижу и ауситов.
— Я сегодня привёл и их. — Асъад шагнул вперёд. — Это Абу аль-Хайсам ибн ат-Тайихан и Уваим ибн Саида. Я хотел тебя с ними познакомить.
Мухаммад молчал секунду. Потом сделал шаг в их сторону.
— Вы знаете, что мы должны обсудить?
Абу аль-Хайсам был из тех людей, что взвешивают слова прежде, чем их произнести, и Асъад успел заметить, как тот перевёл взгляд с Мухаммада на него и обратно.
— Да. Послушать и решить, сможешь ли ты жить в Ясрибе.
— Не больше?
Абу аль-Хайсам выдержал взгляд.
— Пока не больше.
Мухаммад кивнул и отступил. Опустился на камень, давая ногам отдых.
Асъад сел напротив.
— Год назад ты просил наджаритов принять тебя как родственника. Мы думали. — Он говорил без обиняков, так же как привык вести переговоры на рынке. — Мы хотим тебя пригласить. Но я привёл и ауситов, пусть и они услышат твоё учение. Аус и Хазрадж родня, но не могут жить мирно. Если найдётся то, что их примирит, Ясриб может стать другим.
Мухаммад смотрел на него.
— Ты говоришь, моё учение может помочь?
— Я говорю о нём как о возможности, — поправил Асъад. — Это разные вещи. Наши соседи Бану Кайнука. Много лет мы торгуем с ними, воевали бок о бок. Но они всегда говорили нам, что вы, арабы, поклоняетесь камням. Нам было нечего ответить. Если ты говоришь о едином Боге так же, как говорят они, только говоришь это как свой, для нас это первый раз, когда между нами появляется новое общее.
Мухаммад молчал, глядя мимо Асъада, туда, где мигали огни долины.
— В Таифе люди выгнали меня.
Абу аль-Хайсам сделал шаг вперёд.
— Я слышал о Таифе. Там тебя не приняли. У нас в городе есть люди, которым твой приезд может не понравиться. Это ты знаешь?
— Знаю.
— И всё равно готов приехать.
— Земля Аллаха обширна. Найдётся место, где примут. Я ищу его.
Абу аль-Хайсам помолчал. Уваим ибн Саида за всё это время не произнёс ни слова, стоя чуть позади и только слушал.
Асъад продолжил.
— Если ты придёшь сам сразу, то те, кому это не понравится, скажут, что чужак пришёл непрошеным. Но, если ты пришлёшь того, кто поживёт среди нас, и люди его услышат и к нему привыкнут, к тому времени, как ты приедешь, ты будешь не слухом. Тебя будут ждать.
Мухаммад дал ему договорить.
— У тебя всё продумано.
— Я купец. Я думаю наперёд.
В голосе Мухаммада проступила ирония.
— Это хорошо. Купцов у меня хватает, считать умеют все. Труднее найти того, кто умеет говорить с чужими.
— У тебя есть такой человек? — спросил Асъад.
— Да, я пошлю Мусаба ибн Умайра. Он знает каждое моё слово. И умеет говорить так, что люди слышат.
— Молодой?
— Молодой. Из хорошей семьи, отец был богат. Но теперь живёт впроголодь.
Рафи ибн Малик, всё это время молчавший, подал голос.
— А нам что с того?
— С того, — ответил Мухаммад без раздражения, — что, когда он говорит о вере, за ним стоит пример его выбора, а не пустые слова.
Рафи кивнул, обдумывая.
Абу аль-Хайсам заговорил снова.
— Мы выслушаем твоего человека. Но обещать больше, чем выслушать, не можем. Не сейчас.
— Я не прошу больше, — сказал Мухаммад. — Дайте ему кров и возможность говорить. Потом посмотрим.
Абу аль-Хайсам переглянулся с Уваимом. Тот молча кивнул.
— Хорошо.
Никто не двигался. Внизу в долине перемигивались костры. Ветер прошёл по ущелью, принёс запах дыма.
Мухаммад поднялся и обвёл всех взглядом.
— Тогда скрепим это. — Он протянул руку. — Не придавать Аллаху сотоварищей. Не красть. Не прелюбодействовать. Не убивать своих детей. Не возводить клевету на ближних. Не ослушиваться меня в одобряемом. Кто выполнит это, тому рай. Кто нарушит и будет наказан в этом мире, наказание станет ему искуплением. Кто нарушит, и Аллах скроет его грех, дело его у Аллаха.
Асъад протянул руку первым. Все двенадцать, по очереди, коснулись руки Мухаммада.
В ущелье было тихо.
— Через год, — сказал Мухаммад. — В этом же месте. Приведите тех, кто будет готов.
Они спускались вниз по двое, разными тропами. Асъад шёл последним. Камень под сандалиями был ещё тёплым от дневного солнца.
Он думал не о клятве и не о Мусабе. Он вспомнил о том, как Мухаммад шагнул мимо него, прямо к ауситам, прямо к тем, кого не ожидал увидеть, и спросил их сам, без посредника.
«Призывайте Меня, и Я отвечу вам». Он слышал эти слова год назад, в Мекке. Тогда они казались ему обычными словами проповедника. Сейчас, на тропе вниз, они звучали как описание того, что он только что видел.
Асъад вышел к долине и смешался с толпой паломников.
Глава 37: Вторая Акаба, Месяц Зуль-Хиджа, 622 год от Р.Х.
Глава 37. Вторая Акаба, месяц Зу-ль-хиджа, 622 год от Р.Х.
«Великие дела обычно совершаются при большом риске.» — Геродот, «История», VII.50
Дым щипал глаза. Асъад поморгал, но это не помогало. Сотни костров горели в долине, и ветер нёс весь дым прямо в его сторону. К нему примешивался запах верблюжьего навоза и жареного мяса.
— Год назад нас было здесь всего двенадцать, а теперь пришло семьдесят пять, думал Асъад.
Мусаб учил людей молитвам и рассказывал о вере, которая должна была всех примирить. Для этого Асъад его и привёз. Но учить можно того, кто готов слушать, и их находил именно Асъад.
Обращались к тем, кто потерял своих при Буасе, к обойдённым при дележе власти, к уставшим кланяться тому, кто отсиделся. Приходили и такие, кого не звали. Амир, работник из еврейской рощи, жилистый, с руками в старых рубцах, дождался конца разговора и сказал, что мальчишкой слышал этого человека в Мекке, на холме.
С каждым разговор был такой же, как год назад у колодца с Абу аль-Хайсамом и с Убадой в его роще. Им не предлагали принять новую веру, а спрашивали, хотят ли они, чтобы всё в этом городе решал Ибн Убайя.
Первыми присоединились свои, из Наджара, Зурайка, Салима.
Саад ибн Убада потерял при Буасе двоюродного брата и давно искал повод выйти из тени Ибн Убайя. С ним пришёл Мунзир ибн Амр. Потом пришли из Бану Харис аль-Хазрадж.
Пришёл Абдуллах ибн Раваха, молодой поэт с острым языком, помнивший всё, что было при Буасе. Круг расширялся, но оставался в основном хазраджитским.
Прорыв к ауситам случился через Мусаба. Асъад привёл его к Бану Абд аль-Ашхаль, сильнейшему ауситскому клану, тому самому, которого не было в этом ущелье год назад.
Усайд ибн Худайр, второй человек в клане, встретил их с копьём, и хотел прогнать. Но Мусаб заговорил с ним, и через час Усайд пошёл к Сааду ибн Муазу, главе клана, советовать послушать самому. Саад ибн Муаз сам в Мекку не поехал, а отправил вместо себя Усайда.
Усайд был сыном Худайра ибн Симака, вождя Аус, погибшего при Буасе. Ибн Убайя, отсидевшийся в тот день, теперь хотел решать за всех.
Семьдесят пять человек из Ясриба расположились среди тысяч других паломников, кто в шатрах, кто под открытым небом. Никто не должен был заподозрить, что они приехали не только ради паломничества.
Через два костра от Асъада, не спал и Бараа, хотя ночь была тёплая.
После полуночи, когда храп соседей слился в ровный гул, Асъад встал. Во рту пересохло, он не пил с вечера, боялся, что придётся отлучаться в неподходящий момент, язык начал прилипать к нёбу.
Дотронулся до плеча спящего Муаза, тот вскинулся, хватаясь за нож, но Асъад прижал палец к губам.
Через четверть часа они шли к ущелью малыми группами, каждая своей тропой. Луна стояла высоко и тропа была отлично видна. Ещё недавно эти люди убили бы друг друга при встрече, а теперь шли рядом, плечо к плечу.
В соседней группе шёл Язид аль-Балави. Год назад Язид пришёл в ущелье один, присланный Хусайном. Теперь шёл рядом с двумя хазраджитами, которые знали его по рынку Кайнука.
Луна скрылась за облаками, и приходилось идти очень осторожно. Тропа осыпалась под сандалиями. Молодой хазраджит споткнулся и тихо выругался, схватившись за ушибленное колено.
— Тише, — прошептал Асъад одними губами.
Юноша закусил губу, и они пошли дальше. От Мекки их отделял час на верблюдах, достаточно далеко, чтобы не встретить городские патрули. Тропа вилась между холмами, то поднимаясь, то ныряя в сухие русла. Один из ауситов начал отставать, хрипло дыша, то и дело хватаясь за грудь.
— Дойдёшь? — Асъад поддержал его за локоть.
— Дойду. — Старик сплюнул. — Не для того я столько трясся на верблюде, чтобы сдохнуть рядом с целью.
Они шли дальше. Камни посыпались выше по склону, потом снова всё затихло. Асъад замер, вслушиваясь. Остальные тоже остановились, не дожидаясь команды. Шесть человек застыли на тропе, в слабом свете звёзд.
Асъад махнул рукой, и они двинулись дальше.
Вскоре перед ними открылось ущелье Акаба, узкая расщелина между скалами, где год назад двенадцать человек дали первую клятву. Асъад узнал место по акации, росшей из трещины в камне. Её ветви торчали голые, перекрученные. Ночью дерево выглядело мёртвым.
Люди собирались. Тени скользили между камнями, слышался приглушённый шёпот. Асъад начал их пересчитывать, но сбился. Невдалеке от него, прошла женщина, шептавшая на ходу молитву.
На скальном выступе он узнал Мухаммада, стоявшего неподвижно. Рядом возвышалась массивная фигура его дяди Аббаса.
Асъад поднялся по осыпающейся тропе. Острый камень резанул ногу. Бедро горело от напряжения. Остановился, восстанавливая дыхание. Ему не хотелось хрипеть перед мекканцем, как загнанному ослу.
Сверху раздался шёпот.
— Господи, дай мне войти добрым входом.
Асъад окликнул Мухаммада.
— Мир тебе. Как и обещали, мы вернулись. И не одни.
Лицо Мухаммада со впавшими щеками проступило в темноте.
— Вижу.
Мухаммад говорил негромко, но Асъад услышал каждое слово.
— Аллах благословил ваши усилия.
Аббас выступил вперед.
— Прежде чем начать, — голос его разнёсся над ущельем, — я должен сказать прямо, Мухаммад, моя кровь. Вы, люди Ясриба, приглашаете его к себе. Если вы берёте его, он становится вашим. Будете защищать его от обидчиков, принимать его сторону в спорах, кормить в голод. Как любого из своих. Вы готовы к этому?
Никто не ответил сразу. Из задних рядов кашлянули. Из-под ноги молодого аусита посыпались камешки.
Из толпы вышел Бараа ибн Марур, старейший из присутствующих. Он тяжело опирался на посох. Поднял свободную руку к небу, рукав сполз, обнажив тощее запястье в старческих пятнах.
— Клянусь Тем, кто послал тебя с истиной...
Он отдышался, и борода дёрнулась.
— Мы защитим его. Как своих женщин и детей.
Голос сорвался на последнем слове.
Толпа заволновалась. Кузнец из Бану Саида выкрикнул.
— Прими нашу присягу!
Но резкий выкрик перекрыл шум.
— Подождите!
Из группы вышел младший сын торговца из Бану Салима.
— Мы его зовём к нам. — Оглядел соплеменников. — Но откуда нам знать, как мы уживёмся? Он всю жизнь прожил в Мекке и что? Мекка его отвергла. — Он повернулся к Мухаммаду. — Чем ты лучше других проповедников, которые бродят по Аравии? Почему мы должны верить, что твоя проповедь несёт мир, если ты не смог убедить собственную родню?
Несколько человек зашумели. Худой торговец одобрительно хмыкнул. Бараа стукнул посохом о камень.
— Мальчишка! Как ты смеешь...
Но Мухаммад коснулся бороды и ответил.
— Он прав, что спрашивает. Мекканцы отвергли меня не за неубедительность. Они отвергли меня за то, что истина задела их гордыню. Я говорил, что нет разницы между хозяином и рабом перед Аллахом. Как Абу Лахаб мог это принять? Его власть держится на том, что он лучше других по рождению.
Мухаммад выдержал паузу.
— У вас беда. Аус и Хазрадж равны, но убивают друг друга. Вам не нужно склоняться перед чужой гордыней. Найдите того, кто не принадлежит ни к одному племени. — Он прижал руку к груди. — Я из Мекки. Но мои предки жили в Ясрибе, вы все не чужие мне. Я помогу вам прийти к миру.
Скептик открыл рот, но не успел. Из задних рядов протиснулся аусит, седой, со шрамом через всё лицо. Он вошёл в круг, тяжело ступая, и заговорил.
— Мой брат погиб при Буасе. Мой сын убил его убийцу. Теперь родня убитого ждёт, когда мой сын выйдет за ворота. Мне всё равно, кто или что остановит войну. Мекканец, парс, хоть джинн из пустыни. Лишь бы остановил.
Кузнец, кричавший о присяге, шагнул в круг и встал рядом с ауситом. Несколько человек ударили себя в грудь в знак согласия. Молодой скептик отступил, растворившись среди своих.
Мухаммад дождался, пока гул уляжется. Ветер донёс горький запах полыни с холмов.
— Год назад ваши братья обещали мне не придавать Аллаху сотоварищей, не красть, не прелюбодействовать, не убивать детей, не клеветать и не ослушиваться меня в одобряемом. Сегодня я прошу большего.
Асъад сжал зубы, мирная клятва казалась достаточной.
Мухаммад начал загибать пальцы.
— Защищать меня и моих последователей так же, как защищаете своих жён и детей. — Он загнул первый палец. — Расходовать на общее дело и в достатке, и в нужде. — Загнул второй. — Слушаться меня в том, что вам приятно и неприятно. — Третий. — Говорить правду, где бы вы ни были, и не бояться порицания. — Четвёртый.
Из толпы окликнул пожилой хазраджит.
— О Мухаммад, у нас есть и соседи, и родственники, евреи Ясриба. Есть арабы, ставшие иудеями. Они тоже ждут пророка, но своего, не нашего.
Мухаммад коснулся бороды и чуть наклонил голову.
— Они все люди Писания. Мы молимся одному Богу, чтим одних пророков. Я предложу им, что каждый сохранит свою веру, но все будут жить по общим законам справедливости. Зачем мне ссориться с ними?
Из средних рядов подал голос торговец, тот самый, что тихо одобрил вопрос скептика.
— Хорошо. Но скажи прямо, кем ты будешь в Ясрибе? Чего хочешь ты?
Мухаммад ответил без паузы.
— Кто желает величия, у Аллаха всё величие. К Нему восходит доброе слово, и Он возвышает праведное дело. Я не иду к вам за властью. Мекка закрыла передо мной двери, а вы открыли.
Торговец переглянулся с соседом и промолчал.
Хазраджит отступил. Все ждали, кто заговорит первым. Асъад шагнул к Мухаммаду. Он заставил себя говорить громко.
— Мы берём тебя, о Посланник Аллаха. Что будет нашей наградой, если мы выполним обещание?
Мухаммад долго смотрел на него. Кузнец стиснул челюсти, юноша потупился, Бараа качался, опираясь на посох.
— Рай.
Бараа с силой воткнул посох в землю.
— Протяни руку! — крикнул Асъад.
Крик подхватили другие. Мухаммад протянул руку, и первым к ней прикоснулся Бараа. Асъад видел, как трясутся старческие пальцы. Свободной рукой Бараа накрыл их, сдерживая дрожь.
— Мы слушаемся и повинуемся в том, что нам приятно и неприятно, в радости и в горе. Будем говорить правду, где бы ни находились. Не будем бояться упрёков в делах Аллаха.
За ним потянулись остальные. Каждый касался протянутой руки и повторял слова. Асъад стоял рядом, следя за порядком.
Вот подошёл кузнец из Бану Саида, произнёс клятву коротко и твёрдо. Худой юноша, срывающимся голосом, договорил клятву до конца и отошёл, вытирая лицо рукавом. Аусит с больным сердцем, тот самый, что хватался за грудь на тропе, опустился на колени перед Мухаммадом, и двое подхватили его под локти, помогая подняться после клятвы.
Некоторые произносили слова сквозь стиснутые зубы. Один воин, которого Асъад видел раньше на рынке в Ясрибе, бормотал себе под нос, между словами клятвы. Что именно, Асъад так и не разобрал.
Язид аль-Балави был здесь и год назад, а теперь протянул руку первым из тех, кого Асъад позвал сам.
Юноша лет семнадцати, с едва пробившейся бородой, запнулся на первом слове. Асъад вполголоса подсказал начало, и он договорил.
Скептик из Бану Салима подошёл тоже. Произнёс клятву тихо, уставившись в землю. Мухаммад задержал его за рукав. — Сомневающийся, который всё же пришёл... — Мухаммад держал его дольше, чем держал остальных.
Асъад не смог разглядеть лица юноши, но услышал, как у того перехватило дыхание.
Один за другим подходили остальные, и Асъад потерял счёт рукам и лицам. Когда очередь дошла до женщин, мужчины расступились. Первой выступила хазраджитка из Бану Наджар, крепкая, ростом с иного мужчину. С ней встала вторая, полностью закутанная в тёмный плащ.
— О Посланник Аллаха, мы тоже хотим дать присягу! — Первое слово она проглотила и начала заново, выпрямив спину.
Мухаммад чуть наклонил голову.
— Ваша присяга принята. Но я не пожимаю руки женщинам. Моё слово для одной как слово для ста.
Обе произнесли клятву. Закончив, первая добавила.
— И, если понадобится, мы будем сражаться рядом с мужчинами!
Худой торговец хмыкнул. Мухаммад остановил его.
— Не смейтесь. Может настать день, когда эта женщина проявит больше храбрости, чем многие мужчины.
Восток начинал сереть. Мухаммад выждал, пока гул голосов стихнет.
— Выберите из своей среды двенадцать представителей, девять от Хазрадж и три от Аус. Они будут отвечать за выполнение договора.
Люди зашевелились, и сразу поднялся спор, кто достойнее, старше, чей клан важнее. Асъад стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к холодному камню.
Он видел, как двое хазраджитов едва не схватились за ножи. Они спорили, кому представлять Бану Салима. Бараа вклинился между ними и ткнул посохом одного, потом другого.
— Щенки! Здесь, перед Пророком, а всё как на базаре!
Оба отступили, бормоча извинения. Но Асъад заметил, что этот спор не закончен, а отложен.
С ауситами было проще, их старшинство определялось без споров. Три человека выступили вперёд. Усайд ибн Худайр от Абд аль-Ашхаль. Рядом встали Саад ибн Хайсама и Рифаа ибн Абд аль-Мунзир. Оба из Бану Амр ибн Ауф и оба жившие в Кубе.
Асъад нашёл глазами самого Абу аль-Хайсама. Тот стоял чуть позади. Год назад он был одним из двенадцати, тем, кого Асъад поил вином из Таифа у колодца. Теперь его клан представляли люди помоложе. Абу аль-Хайсам не протестовал.
Двенадцать человек выстроились перед Мухаммадом. Асъад пересчитал своих. От Наджар он один. Год назад наджаритов на Акабе было трое, он и братья. Теперь Ибн Афра с братом, отодвинутые, стояли в общей толпе. Рядом с Асъадом был Убада ибн ас-Самит, человек с рощи. Рафи от Зурайк, Бараа от Салима. А дальше Саад ибн Убада от Саида, Абдуллах ибн Раваха от Харис.
Ни одного человека из семьи Ибн Убайя здесь не было.
— Вы поручители за ваш народ, — сказал Мухаммад. — Следите за выполнением договора и помогайте новым братьям, когда они прибудут. И соблюдайте завет с Аллахом, когда вы его заключили.
Асъад хотел спуститься с тропы, когда послышался шум, неподалёку посыпались камни, раздались голоса. Асъад присел, и рука сама легла на рукоять ножа. За спиной шумно втянули воздух. Женщины прижались друг к другу. Та, что обещала сражаться, побелела и зажала рот рукой.
Ущелье было тупиком. Если перекроют вход, останется только драться или умереть. Мухаммад стоял неподвижно, только чуть наклонил голову, прислушиваясь.
Звуки приближались, в них различались звяканье металла и скрип сёдел. Людей было много, слишком много для патруля.
— Мекканский патруль? — голос сзади сорвался на хрип.
Асъад стиснул рукоять ножа так, что заныли пальцы. В двух шагах от него скептик из Бану Салима медленно вытащил клинок из ножен, прикрывая его полой плаща.
Раздался громкий крик.
— Караван! Большой караван!
Асъад разжал пальцы, на коже остались белые полосы от рукояти. Выдохнул с присвистом.
— Расходитесь! — приказал Мухаммад. — Малыми группами, разными путями. Возвращайтесь к шатрам. Быстро, но без паники.
Аббас добавил.
— Если спросят, помните, что вы приехали для паломничества.
Все начали расходиться. Один споткнулся, другой подхватил, и скоро в ущелье не осталось никого, кроме Мухаммада и Аббаса.
Асъад уходил последним из своей группы. На краю расщелины он обернулся. Мухаммад всё ещё стоял на выступе скалы, силуэтом на фоне светлеющего неба, а Аббас держал его за руку.
Асъад повернулся и пошёл к лагерю. Щебень скрипел под ногами, холодный предрассветный воздух щипал горло. Горлицы захлопали крыльями на скалах над тропой.
Год назад, уходя отсюда, он сомневался, получится ли. Теперь размышлял, как устроить переезд. Мекканцу нужно будет где-то остановиться, прежде чем войти в город. Саад ибн Хайсама и Рифаа живут в Кубе, они будут первыми на дороге с юга. Для остановки подойдёт дом старика Кульсума ибн аль-Хадма, у самых ворот. Куба ведь ауситская земля, и никто не скажет, что хазраджиты привели своего. Потом он поселится у них в Наджар.
ГЛАВА 38: Ночь исхода, Мекка, Сентябрь 622 год ОТ Р.Х.
Глава 38. Ночь исхода, Мекка, сентябрь 622 года от Р.Х.
«И вот неверующие замышляли против тебя, чтобы заточить тебя, или убить, или изгнать. Они замышляли, и Аллах замышлял, и Аллах — лучший из замышляющих.» — Коран, 8:30
Масляная лампа чадила. Абу Бакр, в очередной раз поправив фитиль, обжёг пальцы и выругался про себя. Пламя продолжало коптить, и запах горелого масла щекотал ноздри. На стенах плясали тени.
Его дочь Асма бинт Абу Бакр собирала припасы. Заворачивала в промасленную ткань ячменные сухари, вяленую козлятину и мешочек соли, всё, что нашлось в доме. Движения её были быстрыми, только пальцы не слушались, когда она затягивала узел.
Когда всё было готово, она протянула ему суму. В этот момент истёртая верёвка лопнула, и собранная поклажа с глухим стуком упала на глинобитный пол. Асма сдёрнула с себя пояс и зубами разорвала его надвое. Этот расшитый пояс он сам выбирал ей к совершеннолетию, торговался до хрипоты с сирийским купцом.
— Асма перевязала горловину сумы одной половиной, вторую повязала на себе.
— Теперь выдержит.
Абу Бакр отодвинул край занавеси и долго вглядывался в предрассветную улицу. Тень мелькнула у соседнего дома, заставив отпрянуть так резко, что ударился лопаткой о косяк окна. Это оказалась всего лишь бродячая кошка, тощая и облезлая, которая остановилась, мигнув жёлтыми глазами, и исчезла за углом.
— Поторопись. — Он не обернулся к дочери. — Прошло полночи, а идти далеко.
В углу комнаты, на старой циновке, сидел Мухаммад, кутаясь в йеменский плащ, тот самый, что подарила ему Хадиджа в последний год её жизни. При свете чадящей лампы Абу Бакр заметил новые морщины на его лице. Пальцы пророка перебирали нанизанные на нить финиковые косточки, губы беззвучно шевелились. О чём просит человек, которого хотят убить соплеменники?
Шёпот стал различимым. Абу Бакр невольно прислушался.
— Прибегаю к Господу рассвета от зла того, что Он сотворил. От зла мрака, когда он наступает. От зла дующих на узлы. От зла завистника, когда он завидует. Прибегаю к Господу людей, Царю людей, Богу людей. От зла нашёптывающего, скрывающегося, который нашёптывает в груди людей. Из джиннов и людей.
Мухаммад опустил руки на колени. Финиковые косточки перестали стучать.
— Я слышал, что главы кланов совещались в Дар ан-Надве, — произнёс он тем же тоном, каким раньше обсуждал цены на товары. — Нашёптывали друг другу, как убить человека так, чтобы никто не был виноват.
В белках глаз Мухаммада проступили красные прожилки.
— Каждый клан выделит для убийства по одному человеку, так что кровь ляжет на всех поровну. Бану Хашим не сможет отомстить всем семьям сразу.
Абу Бакр ждал этого. Ещё два дня назад человек, которому он доверял, рассказал об этом. Сторонники Абу Джахля распускали слухи, что Мухаммада приглашают возглавить племена Ясриба, а потом напасть на Мекку.
Али ибн Аби Талиб поднялся с циновки у дальней стены и, взяв плащ Мухаммада, накинул на себя, проверив, хорошо ли ткань скрывает лицо.
— Я уйду первым и лягу в твою постель, пока они не встали у ворот.
Мухаммад отложил нить с косточками, поднялся с циновки медленно, с усилием, и обнял юношу.
— Ты понимаешь, что рискуешь жизнью? Они могут ударить, не разбираясь.
— Я тоже из Бану Хашим. — Рука Али легла на рукоять кинжала. — Убить меня вместо тебя означает двойной позор. Они побоятся.
А если не побоятся? Но Абу Бакр промолчал.
Али вышел через заднюю дверь и пропал в темноте переулка. Абу Бакр слушал его шаги, пока они не растворились совсем.
Лампа затрещала, фитиль догорал. Абу Бакр обнял дочь, прижал к груди. Она дрожала, мелко и часто.
— Ты будешь носить и еду, и вести. Где мы, не должен знать больше никто, — произнёс он шёпотом. — Через три дня мы двинемся дальше.
Они выскользнули через заднюю дверь, Абу Бакр первым. Мухаммад остановился на секунду.
— Слава тому, кто подчинил нам это, тогда как мы сами не смогли бы. И поистине, мы к Господу нашему возвращаемся.
Они вышли.
Младший сын Абу Бакра ждал их снаружи.
Они двигались вдоль глухих переулков, прижимаясь к стенам, замирая при каждом звуке. Абу Бакр прожил здесь всю жизнь. Вот здесь, у этого выщербленного угла с пятном от старого факела, он поцеловал будущую жену. Ему было семнадцать, ей пятнадцать, и кровь стучала в ушах так же, как сейчас, только тогда от счастья. А там, за поворотом, стоял дом отца, теперь чужой для него.
На окраине Мухаммад обернулся к городу. Кааба темнела громадой, покрывала висели на ней слоями, выцветшее красное поверх остальных, и стояла она здесь задолго до того, как первый курайшит пригнал сюда верблюдов. Мухаммад плотнее запахнул накидку, которую дал ему Абу Бакр.
— Клянусь Аллахом, — голос Мухаммада надломился, — ты лучший из городов и самый любимый мною. Если бы твои жители не изгнали меня...
Продолжил, торопясь.
— Скажи, о неверующие! Я не поклоняюсь тому, чему поклоняетесь вы, и вы не поклоняетесь Тому, Кому поклоняюсь я. Я не поклоняюсь так, как поклоняетесь вы, и вы не поклоняетесь так, как поклоняюсь я. Вам ваша вера, а мне моя.
Вдали послышались голоса, то ли ночного патруля, то ли пьяных гуляк. Абу Бакр схватил его за рукав и потянул прочь.
— Идём. Все сделали свой выбор.
Они повернули на юг. Это была идея Абу Бакра. Преследователи помчатся по северной дороге, а беглецы тем временем отсидятся на юге.
Подъём в гору оказался мучительным. Камни скатывались из-под ног, мелкие и колкие, сыпались вниз по склону, стукаясь о валуны. Мухаммад несколько раз останавливался, хватаясь за грудь, прерывисто дыша, и колени его подгибались. Колючий кустарник цеплялся за одежду и оставлял длинные царапины на руках. Абу Бакр лез снизу и подпирал его на каждом уступе, и Мухаммад наваливался всем весом, и дышал так, что хрип перекрывал шорох ночных ящериц в расщелинах.
— Помнишь, — Мухаммад говорил еле слышно, — как легко мы взбирались на холмы в молодости?
Абу Бакр тяжело дышал и берёг силы.
Пещера оказалась узкой щелью в скале, едва заметной среди валунов. Протискиваясь внутрь, Мухаммад разорвал рукав о выступ, тихо охнул, но не остановился.
Внутри царили холод и сырость, с потолка свисали нетопыри. Их писк отдавался в тесноте, стоял резкий запах помёта. Пещера была такой узкой, что двое едва помещались, плечо к плечу, и каждый раз, когда один поворачивался, второй прижимался к сырому камню.
Абу Бакр сев, опёрся спиной о стену. Камень за спиной сразу начал вытягивать тепло сквозь ткань рубахи.
На рассвете он всё ещё не спал. Сидел в темноте, различая узкую полоску серого неба у входа.
Абу Бакр представлял, как дверь вылетает от удара ноги, как юноши с мечами врываются в спальню, как первый из них срывает покрывало, занося клинок для удара... и видит не лицо пророка, а смеющегося Али.
— Доброе утро, соплеменники. Кого вы искали?
И они стоят, растерянные, злые, обманутые, и не знают, что делать.
Мухаммад молился. До Абу Бакра доносился его шёпот.
К полудню первого дня он услышал голоса снаружи.
— Вон ещё пещера! Проверьте её!
Абу Бакр вжался в камень так, что выступы впились в спину. Рука нащупала кинжал, ставший влажным от потной ладони. Если они войдут, возможно, он успеет ударить первого, может быть, второго.
Абу Бакр вжался в камень, выступы впились в спину. Нащупал кинжал и вытер рукоять о рубаху.
— Что ты думаешь о двоих, — прошептал Мухаммад, — третий с ними Аллах?
Тень упала на вход в пещеру. Один из преследователей стоял прямо у входа, так близко, что Абу Бакр различал край его сандалии, слышал шумные вздохи и звяканье оружия.
— Эй! — позвал второй снаружи. — Проверь внутри!
— Зачем? — поинтересовался тот, что стоял у входа. — Смотри, паутина затянула весь вход, от края до края.
— Может, они вошли осторожно?
— Посмотри, какая щель? Даже ребёнок не протиснется, не разрушив паутину. А она целая.
Тень исчезла. Голоса стали удаляться, потом совсем пропали. Только тогда Абу Бакр разжал хватку на рукояти. На коже остался красный след.
Три дня в пещере не кончались. Днём они лежали неподвижно, не смея ни кашлянуть, ни громко вздохнуть. Ночью не могли заснуть, скала тянула тепло. Абу Бакр сидел в темноте и думал о жене, о детях, о доме, который он, может быть, больше не увидит.
Нетопыри просыпались к закату, носились над головами, задевая лица крыльями, и от их писка болели уши.
Дочь приходила по ночам, царапая руки об острые уступы на подъёме. Она приносила еду, воду в бурдюке и новости.
— Весь город на ушах, — говорила она, сидя на корточках у входа, и в лунном свете проступало её бледное, осунувшееся лицо. — Следопыты кружат по окрестным холмам.
— А Али? — спросил Мухаммад из глубины пещеры.
— Жив. — Она почесала царапину на запястье. — Они не тронули его, только допрашивали. Он сказал, что ничего не знает, а ты ушёл ночью, не сказав куда.
— Какую награду назначили?
— Большую. Говорят, сотню верблюдиц.
Он тихо присвистнул. Это целое состояние за двух беглецов, прячущихся в норе среди нетопырей.
— А беженцы?
— Продолжают уходить. — Дочь поправила платок и спрятала под ним волосы. — Вчера семья торговца из рода Махзум, знаешь, тот, что жил у южных ворот, с большим садом? Они продали дом за бесценок, лишь бы быстрее уехать.
Абу Бакр помнил эту семью, этот дом, он бывал там на праздниках.
На третью ночь пришёл проводник, по имени Абдуллах ибн Урайкит. Он любил деньги и Абу Бакр заплатил ему вперёд. За проводником медленно брели две верблюдицы, со старыми сёдлами.
— Северные дороги нам перекрыли. — Проводник помогал Мухаммаду спуститься по крутому склону, придерживая за локоть. — Пойдём, через вади, где не ходят караваны. Путь займёт на три дня дольше, зато нас никто не найдёт.
Мухаммад взобрался на верблюдицу по имени Касва, крепкую и широкую в кости, с размеренным ходом. Абу Бакр сел на вторую, и тело начало привычно покачиваться, под скрип седла. Запах верблюжьей шерсти ударил в ноздри, тёплый, с ноткой кислинки.
Они двинулись под покровом темноты, и проводник выбирал каменистые тропы, обходя пески. Звёзды рассыпались над головой, луна висела низко над горизонтом, и верблюдицы шли неспешно, мерно покачивая седоков.
Абу Бакр думал о дочери, которая порвала свой пояс, сыне, жене, которая сейчас лежит без сна. На второй день пути послышался топот копыт позади. Абу Бакр обернулся и увидел всадника, вылетевшего из-за холма, и сразу узнал его, Сурака ибн Малик, воин с рыжей бородой и репутацией лучшего охотника в племени.
— Стойте! — крикнул Сурака, ударив коня пятками.
Верблюдица Абу Бакра захрапела и попятилась. Он натянул повод. Конь Сураки споткнулся. Всадник вылетел из седла, покатился по песку, поднимая облако пыли. Сурака вскочил, отплёвываясь, снова забрался в седло, но конь сделал несколько шагов и опять встал на дыбы, как перед невидимой стеной, заржал, забил копытами, отказываясь двигаться дальше.
Мухаммад повернулся в седле.
— Возвращайся, Сурака ибн Малик. Оставь нас в покое, и однажды я надену на тебя браслеты Кисры.
На загорелом лице Сураки мелькнула растерянность. Абу Бакр ждал, что охотник рассмеётся. Человек, за голову которого назначена сотня верблюдиц, обещает ему браслеты Кисры, и это было бы смешно, если бы конь под ним стоял ровно. Но конь вертелся, Сурака, развернув коня, уехал прочь, не оглядываясь.
Абу Бакр подъехал ближе.
— Браслеты Кисры?
Мухаммад чуть качнул головой, и уголки его губ едва заметно приподнялись.
— Кто знает, что принесёт завтрашний день?
У колодца, где вода пахла серой и была чуть солоноватой на вкус, стояла семья. Проводник выругался сквозь зубы. Женщина кормила грудью младенца, а двое старших детей жались к её бокам. Муж сидел в тени чахлого куста, пересчитывая монеты, их было немного, горстка обрезков серебра и пара цельных дирхемов.
— В Мекке у нас был дом, — говорила женщина, уткнувшись в макушку младенца. — Лавка на базаре, где муж продавал обувь. Сад, который посадил ещё мой отец.
Муж спрятал монеты в пояс, отвернулся к пустыне и тут же полез проверить, на месте ли они.
Абу Бакр слез с верблюдицы, его ноги затекли от долгой езды. Достал из сумы половину оставшихся сухарей и протянул женщине.
— Возьмите. В Ясрибе нас ждут, там будет легче.
Она взяла, но не поблагодарила, только крепче прижала к себе младенца.
Когда они отъехали, оставив семью у колодца, Мухаммад заметил.
— Их много. Все оставили дома, имущество, ремёсла. Приедут в чужой город без дирхема, без работы, без угла.
— Знаю, — ответил Абу Бакр.
Над горизонтом колыхалось марево раскалённого воздуха. Касва покачивалась под Мухаммадом.
— Ясрибцы щедры, но щедрость кончается, — продолжал Мухаммад. — Через месяц, через два начнут считать наши рты. Значит, каждый должен принести в общий котёл больше, чем съест.
— Какой?
Мухаммад не ответил.
Показались пальмы Кубы, первого селения перед Ясрибом. Зелёные верхушки пальм качались на ветру, и под ними темнели глинобитные стены домов, а у самых ворот стоял дом старика Кульсума ибн аль-Хадма, о котором говорили ещё в Мекке. Впереди на дороге собралась толпа. Люди бежали навстречу, кричали, махали руками, и дети забирались на плоские крыши, а женщины выглядывали из дверей.
Касва остановилась. Мухаммад выпрямился в седле.
Сотни людей, незнакомых и знакомых, тесно стояли на дороге. Среди них были местные жители в полосатых накидках, с загорелыми лицами земледельцев, и переселенцы, пришедшие раньше. Старик плакал, и слёзы текли по морщинистым щекам в седую бороду. Молодой воин поднял меч в приветствии, и солнце блеснуло на лезвии.
Абу Бакр спешился, эти дни в седле сделали тело негнущимся. Ноги не хотели держать, песок скрипел на зубах, а рубаха прилипла к спине. Пахло финиками и дымом очагов. Добрались, подумал он.
Мухаммад всё ещё сидел на верблюдице. Что он видел? Абу Бакр не знал и не решился спрашивать.
Касва медленно двинулась вперёд, и толпа расступалась перед ней, оставляя коридор между людьми. Один из стариков затянул напев, знакомый Абу Бакру с детства, и другие подхватили, и песня разнеслась над толпой, над пальмами, над глинобитными домами.
Абу Бакр пошёл рядом с верблюдицей, положив руку на её шею, ощущая тёплую, мягкую шерсть и биение жилки, мерное и ровное.
ЭПИЛОГ ПЕРВОЙ КНИГИ: СВИДЕТЕЛЬСТВО Принстон, Декабрь 2025
ЭПИЛОГ ПЕРВОЙ КНИГИ. СВИДЕТЕЛЬСТВО.Принстон, декабрь 2025 года
«Знайте, что дела о жизни не таковы, как дела о деньгах.» — Талмуд, Санхедрин 37а
В последнюю неделю экзаменов Принстон завалило снегом. Белая пелена укрыла Кэннон-Грин. Студенты перебегали из Файерстоуновской библиотеки в тёплые общежития. Кампус замер в предвкушении рождественских каникул. Год, начавшийся с мегафонов и судебных повесток, заканчивался.
Радиатор под окном щёлкнул и загудел, выплёвывая тёплый воздух. Мохамед оторвался от монитора. Он просидел над сканами несколько часов без перерыва, и буквы начинали расплываться. Почерк Нехемии он читал теперь так же свободно, как Розенберг при их первой встрече. В воздухе висел запах кофе из автомата, тот же, что и в первый день, но сейчас даже он казался привлекательным. Фонари вдоль дорожки кампуса окружили себя белыми ореолами, и редкие студенты, возвращавшиеся из библиотеки, оставляли на газоне цепочки тёмных следов. До Рождества оставалась неделя, и университет постепенно пустел.
На соседнем столе профессор Розенберг раскладывал распечатки мультиспектральных снимков, и сортировал их по датам, делая пометки на полях красным карандашом.
— Посмотри на это. — Розенберг поднял один из листов. — Письмо датировано июнем 622-го.
Мохамед встал, разминая затёкшую спину, и подошёл к его столу. Профессор указал карандашом на строку.
— Почерк другой. Это не Нехемия писал.
— Тиран из Дамаска. — Мохамед вчитался в арамейский текст. — Похоже, тот самый армянский купец, который втянул Нехемию в неприятности. Нехемия хранил и его письма.
— Не только его. — Розенберг отодвинулся от стола, давая Мохамеду место. На столешнице лежали три стопки листов, каждая с цветной закладкой.
— Синие. Это записи самого Нехемии, хроника и письма вперемешку. Зелёными я пометил письма Биньямина из Тверии. Жёлтые, письма торговых партнёров, эти в основном на арамейском из разных городов.
Мохамед взял одну из распечаток с жёлтой закладкой и открыл тот же лист на экране, подняв увеличение. Пергамент выглядел темнее остальных, выделка казалась иной, возможно, из другого региона.
— Очередное письмо чужой рукой. — Мохамед отодвинул скан. — В феврале мы знали двух корреспондентов, Майсару и Биньямина. Теперь у вас несколько стопок.
— Или это настоящий архив купца.
— Настоящие на три четверти мусор. Старые расписки, письма. Я такие разбирал, там на десять листов один интересный.
— А здесь?
— Здесь все интересны. Управляющий торгового дома Хадиджи. Казначей иерусалимской общины. Армянин при парсидской разведке. Все там, где историку нужен свидетель. Подделаны не письма, профессор. Подделан отбор.
Розенберг дослушал и вытянул из жёлтой стопки один лист.
— Тогда послушай вот это.
В коридоре послышались шаги, уборщица катила тележку, её колёса скрипели на поворотах. Мохамед дождался, пока звуки стихнут.
— Лето 622-го, Дамаск. — Розенберг прочистил горло и начал читать вслух, переводя с арамейского. — «Кайсар Ираклий сразу после их Пасхи переправил войско через пролив. По слухам, откупился от кагана аваров перемирием. Теперь вся армия империи идёт на восток. Казна пуста, и он взял в долг у церкви, патриарх отдал светильники и утварь из великого храма, и из них бьют монеты, на которых пишут «Боже, помоги ромеям». Полководец Шахрбараз стягивает войска к Евфрату, но армия устала и пала духом. Идёт двадцатый год войны, жалованье задерживают третий месяц. Армяне в войске открыто говорят о переходе к румийцам».
— А дальше? — Мохамед подвинул стул ближе.
Розенберг показал на строки.
— «В Дамаске паника. Наместник удвоил подати, а на прошлой неделе казнил трёх человек за разговоры о скорой победе Румии. Советую не отправлять больше товаров через Дамаск. Парсы обыскивают караваны, ищут румийских лазутчиков. Продержатся они, по моему разумению, год, не больше».
— Он ошибся, — сказал Розенберг, опуская лист. — Персы продержались ещё шесть лет.
— И не только в этом. — Мохамед взял лист. — Тиран ошибся не годом, а направлением. Осенью двадцать второго Шахрбараз стоял в Вифинии и Галатии, на западе. Это Ираклий ушёл в Каппадокию и повис у него на путях снабжения, и Шахрбаразу пришлось сниматься и идти на восток, чтобы не остаться отрезанным. К Евфрату он выйдет позже.
Розенберг перестал раскладывать снимки.
— Повтори.
— Купец в Дамаске пересказывает базарный слух и промахивается на пятьсот миль.
— Вот. А Нехемия его сохранил. Фальсификатор отбирал бы именно свидетелей. Тиран не свидетель, а болтун с рынка.
Мохамед смотрел на лист. Минуту назад ошибка казалась победой.
— Или сохранил именно поэтому.
— То есть подложил нам одно негодное письмо, чтобы остальные выглядели живыми.
— Да.
— Тогда он думал о нас на девятьсот лет вперёд. Я в такого не верю. И опровергнуть не могу.
Розенберг отложил письмо и взял синюю стопку.
— Послушай, что пишет сам Нехемия примерно в то же время.
Нашёл нужное место и прочёл.
— «…Ты спрашивал о мекканском проповеднике, так вот, его посланник за год сделал невозможное. Аус и Хазрадж, возможно, договорились. Говорят, больше семидесяти человек из Ясриба ездили в Мекку и принесли ему клятву верности. Теперь люди из обоих кланов едут приглашать его переехать».
— Мусаб ибн Умайр. — Мохамед присвистнул. — Пророк отправил его в Ясриб проповедовать за год до хиджры. Значит, автор знал о переселении заранее?
Розенберг перевернул лист.
— Вероятно, многие в оазисе это обсуждали.
— Да наверняка. — Мохамед склонился над снимками.
Розенберг поднял лист.
— А вот Биньямин из Тверии, те же месяцы. — Он показал лист Мохамеду. — «…У нас здесь свои заботы. Начал готовиться к смене власти. Если Ираклий вернётся, а он вернётся, то лучше не иметь при себе ничего, что напомнит о нашей помощи парсам в четырнадцатом году. Ты понимаешь, о чём я».
— О помощи во взятии Иерусалима.
Розенберг не спорил.
— Биньямин готовился к худшему. Скорее всего, сжигал компромат. Румийцы не забудут евреям их роль в персидском завоевании.
Телефон Розенберга зазвонил. Профессор сдвинул брови.
— Декан, опять.
— Что хочет? — Мохамед оторвался от монитора.
— Того же. Журналисты пронюхали, звонят ему каждый день.
Мохамед перестал дышать на секунду и заставил себя выдохнуть. С тех пор как слухи о находке просочились за стены лаборатории, израильские газеты требовали доступа. Исламские организации присылали письма, одни с угрозами, другие с просьбами о консультациях. Известный блогер из Каира объявил рукопись сионистской фальшивкой, не видя ни одной страницы.
— Что ответите?
— Мы не готовы. Нужна полная публикация, а не сенсационные выдержки для прессы.
— Полная публикация. — Мохамед отодвинулся от распечаток. — Дэвид, её никто не возьмёт. ASOR не берёт первую публикацию того, что всплыло после семьдесят второго года. У SBL то же самое с семнадцатого. Нам откажут, не читая, по одной строке в правилах.
— Возьмут. — Розенберг взялся за чашку, ту самую, с мёртвыми языками, кофе в ней давно остыл. — У нас есть копт, который сбивал штукатурку при свидетелях, и инспектор, который в тот же день оставил заявку. Цепочка с первой минуты. Только из-за неё нас и станут читать.
— А если она всё-таки подделка?
— Тогда моё имя будет стоять рядом с ней столько, сколько её будут вспоминать. — Розенберг помолчал. — Карен Кинг тоже была осторожна.
Мохамед промолчал.
— Дэвид. — Мохамед сложил распечатки в стопку. — Что вы видите в этой рукописи?
— Что я вижу? — Розенберг поставил чашку. — Я вижу свидетельство еврея, жившего одновременно с вашим пророком, который записывал то, что видел сам и то, что о нём говорили. Слухи, базарные разговоры. У них не было ни одной встречи за двенадцать лет. Вот это меня и убеждает. Подделка непременно свела бы их лицом к лицу. Евреи жили столетиями в Хиджазе, в Ясрибе, Хайбаре, Тайме. У них были поля, мастерские, свои суды и свои книги. Я занимаюсь генизой всю жизнь. Из Хиджаза ни письма, ни расписки.
Мохамед спросил не сразу.
— И это плохо?
— То, что мы читаем, опасно. — Розенберг повертел карандаш в пальцах. — Мусульманам рукопись показывает Мухаммада глазами неверующего. Человеком, который сомневался, ошибался, менял решения. Нам, евреям, она напоминает, чего мы не разглядели у себя под носом.
Мохамед подумал о своём деде, имаме из Каира, о том, как тот рассказывал истории о Пророке. «Он был человеком, в этом его величие».
— А ты? Что ты видите в ней?
— Человека, который услышал голос и пошёл за ним. Не зная куда.
— А изгнания, войны? Ты знаешь, что будет дальше в рукописи?
Мохамед закрыл скан на экране.
— Мы ещё не прочитали эти главы.
— Но мы знаем, что там будет.
Розенберг взял следующую стопку.
— Продолжим.
Стало тихо, только радиатор гудел под окном и шелестела бумага. В коридоре хлопнула дверь, последние студенты уходили на каникулы. Зимнюю сессию в этом году отменили, общежития закрывали на все пять недель, и Мохамед ещё не решил, где будет жить.
На той неделе из международного центра разослали письмо о новых ограничениях на въезд с января, и в конце стояло, что в университете понимают, как эта новость приходит в и без того тревожное время.
Мохамед поднял следующую страницу. На первой строке стояла дата. Ночь на шестнадцатое тишрея, на исходе субботы.
Он стал читать вслух.
«…Рахель давно уснула, а я сижу в сукке и не могу заставить себя пойти лечь. Шесть дней назад весь день провёл в синагоге, читал от вечерней молитвы до «Неилы», пока первые звёзды не проступили над крышами. Молился, каялся, бил себя в грудь, всё как каждый год. Один из наших прихожан ездил туда, между постом и праздником, и рассказал, что человек, которого называют пророком, остановился у Бану Амр ибн Ауф и строит там молельню, он сам месит глину, укладывает кирпичи и таскает воду наравне со всеми. Его родственники из Бану ан-Наджар отправили делегацию и зовут его к себе. Ведь он им родня по материнской линии. Он поблагодарил и остался. Говорят, ждал ученика из Мекки, который должен был выехать позже. Но вот что обсуждали, мекканец и все его люди тоже собирались поститься. Он объявил им, что Муса постился в этот день после спасения от фараона. Рав, когда услышал, потеребил бороду и сказал негромко.
— Он умный человек, не въехал в наш оазис в святой день. Молодой торговец из семьи с арабскими корнями утверждал, что тот боится. Но я так не думаю. Человек, который бросил родной город и прошёл через пустыню с горсткой последователей, не из пугливых. Входить в чужой дом, когда хозяева молятся, это плохое начало. После авдалы зашёл к соседу, поели вместе фиников и варёной чечевицы. Разговор опять свернул на мекканца. Сосед считает, что ничего не изменится, приходили проповедники и раньше. Я не уверен. Аус и Хазрадж ждут этого человека из Мекки, и впервые за много лет ждут одного и того же. Если он смог примирить их ещё до приезда, значит, в его словах есть сила».
Телефон завибрировал в кармане. Мохамед нащупал его и выключил.
— Каир?
— Да, наверняка.
— Это какой раз за сегодня? — спросил Розенберг.
Мохамед вынул телефон из кармана и убрал в ящик стола.
— Я позвоню ему после, — сказал Мохамед. Он протянул руку к следующему снимку. — Давайте дочитаем.
Розенберг закинул в рот очередной леденец.
— Этим словам четырнадцать веков, — сказал Розенберг. — И последнюю тысячу лет они пролежали в стене каирской синагоги. Синагога моложе их на четыре века.
Мохамед на секунду замер. Гудение принстонского радиатора и белый неоновый свет ламп вернули его обратно.
Они читали до полуночи, пока буквы не начали окончательно расплываться перед глазами. Наконец Розенберг тяжело поднялся, намотал шарф и взял свой старый портфель.
— На сегодня хватит, Мохамед. Подумайте над тем, что сказал Уиттакер. Времени у нас почти не осталось. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, профессор.
Коридор за дверью затих, слышно было лишь, как гудит вентиляция на этаже. Мохамед сидел в темном кабинете, глядя на мерцающий экран монитора.
Он представил, что в другое время и в другом месте, над плоскими крышами стояло ночное небо, пахло остывшими лепёшками, и он чувствовал усталость человека, не способного уснуть после поста.
Телефон в ящике стола снова глухо зажужжал. Он не стал отвечать.
Мохамед выключил компьютер. Он спустился по гулкой дубовой лестнице и толкнул тяжелую входную дверь. Холодный декабрьский воздух Принстонского кампуса ударил в лицо, Кэннон-Грин была полностью укрыта белой пеленой. На аллее у корпуса, съёжившись от пронизывающего ветра, стояла Эмили. В руках она держала собранный Вэнсом пакет с бланками USCIS и петицией I-130, который они должны были отвезти в его офис на Манхэттене. Заметив его, она подняла голову и слабо улыбнулась. Её глаза в свете фонаря казались огромными и темными. Мохамед поправил рюкзак на плече, сошёл со ступеней Jones Hall на заснеженную тропу и уверенно пошёл к ней. Он взял из её рук тяжёлую папку и прижал Эмили к себе. Она уткнулась лицом в его воротник.
ТЕНИ ИМПЕРИЙ — Книга 1 ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВАМ
«ТЕНИ ИМПЕРИЙ» — КНИГА 1 ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВАМПРОЛОГ · Каир, февраль 2023
• Гениза синагоги Бен-Эзра в Старом Каире (Фустат) — крупнейшая из известных: оценка всего корпуса — около 400 000 единиц IX–XIX вв. Разобрали и вывезли её на рубеже XIX–XX вв.: в 1896–97 гг. Соломон Шехтер при финансовой поддержке Чарльза Тейлора, магистра колледжа Св. Иоанна, привёз в Кембридж почти 200 000 рукописей — это и есть собрание Тейлора–Шехтера. Остальное рассеяно по библиотекам от Петербурга до Нью-Йорка.
✔ Cambridge University Library, Taylor-Schechter Genizah Research Unit: «In 1896–97 the Cambridge scholar, Dr Solomon Schechter… bring almost 200,000 manuscripts back to Cambridge»; там же — оценка всего корпуса.
• Реставрация Бен-Эзры шла с 2022 г., торжественное открытие состоялось 31 августа 2023 г. Февраль 2023 г. приходится на её последние месяцы: леса у стены, свежая штукатурка, спешка закончить к осени.
✔ Cultural Property News. Egypt’s Jewish Restoration Projects: Seized Geniza Still Missing.
• Порядок действий при находке описан по действующему регламенту: обнаружение при строительных работах, вызов инспектора Высшего совета по древностям (с 2011 г. в составе ведомства по делам древностей), фотофиксация in situ, протокол, перемещение в хранилище с контролируемым микроклиматом. Дар аль-Кутуб — Египетская национальная библиотека и архив, главное государственное хранилище рукописей страны; специалиста по еврейским рукописям запрашивают именно оттуда.
○ Supreme Council of Antiquities / Ministry of Tourism and Antiquities, регламент обращения с находками; Egyptian National Library and Archives (Dār al-Kutub wa-l-Wathāʾiq al-Qawmiyya).
• Радиоуглеродный анализ даёт калиброванный интервал, а не точку, и датирует материал, а не написанное на нём. Кожа футляра — 980–1150 гг., пергаментные листы — 580–660 гг.; разрыв в четыре столетия между футляром и содержимым сам по себе не аномалия: чистый старый пергамент был предметом торговли, а сухой египетский климат позволял ему храниться веками. Поэтому такой результат вопроса о подлинности не решает.
✔ Bonani G. et al. Radiocarbon Dating of Fourteen Dead Sea Scrolls // Radiocarbon. 1992. Vol. 34, № 3. P. 843–849.
○ Jull A.J.T. et al. // Radiocarbon. 1995. Vol. 37, № 1; Rodley G.A. // Radiocarbon. 1993. Vol. 35, № 2.
• Минйан штарот — селевкидская эра, принятая в еврейском делопроизводстве Востока; год начинается в тишрее, а разница с эрой от Р. Х. для месяцев начиная с нисана — 311 лет: 916 − 311 = 605. Формула שריר וקיים (шарир ве-каям, «твёрдо и действительно») завершает еврейский юридический документ и стоит после подписей свидетелей.
○ Формуляр еврейских штарот; ср. документы Тейлор-Шехтеровского собрания. Пересчёт даты — арифметический.
• Нахрай бен Ниссим — реальное лицо. Родился около 1025 г. в семье, связанной с руководством кайруанской общины, около 1040 г. перебрался в Египет, жил в Александрии, затем в Фустате; совмещал дальнюю торговлю (Египет — Ифрикия — Сицилия) с положением законоведа, отвечал на запросы из Северной Африки, возглавлял иракскую конгрегацию. Активен в 1040–1096 гг. Его досье — более 500 писем, записок, юридических документов и счетов, крупнейший личный архив генизы. Монограмма נ״נ как его инициалы — допущение романа, а не документированный факт.
✔ Princeton Geniza Project, персональная страница «(Abū Yaḥyā) Nahray b. Nissim»; Goitein S.D. Letters of Medieval Jewish Traders. Princeton: Princeton University Press, 1973.
• Нехемия бен Хушиэль назван по имени только в еврейской апокалиптике — «Сефер Зерубавель», «Отот ха-Машиах», пиют Элеазара ха-Калира, «Пиркей Машиах». Ни Себеос, ни Антиох Стратиг его не называют: у Себеоса действует безымянный наместник, поставленный Хосровом. Хадиджа бинт Хувайлид принадлежит мусульманскому преданию; ни один источник этих двух имён не сводит.
✔ Перечень источников и отсутствие имени у Себеоса сверены по сводке; издание апокалипсиса — Lévi I. L’apocalypse de Zorobabel et le roi de Perse Siroès // Revue des études juives. T. 68 (1914). P. 129–160; T. 69 (1919). P. 108–121; T. 71 (1920). P. 57–65.
• Гениза на кладбище Басатин: находка 2022 г., документы свалили в 165 пластиковых мешков, погрузили на грузовики и вывезли силами государственного ведомства по древностям; доступ с тех пор не предоставлялся, местонахождение материала не объявлено. Жалобы шли через сенатора Гэри Питерса (демократ, Мичиган), призвавшего администрацию заявить протест.
✔ Cultural Property News. Egypt’s Jewish Restoration Projects: Seized Geniza Still Missing (2022 г., 165 мешков, сенатор Gary Peters, отсутствие доступа).
• Наср Хамид Абу Зейд: в мае 1992 г. комиссия Каирского университета отказала ему в производстве в полные профессора семью голосами против шести, обвинив в оскорблении веры; совет университета подтвердил отказ 18 марта 1993 г.; в июне 1993 г. подан иск по процедуре хисба; 14 июня 1995 г. апелляционный суд Каира объявил его вероотступником и расторг его брак с Ибтихаль Юнис, профессором французской литературы; 23 июля 1995 г. супруги покинули Египет и через Мадрид перебрались в Нидерланды, где Абу Зейд получил приглашённую профессуру в Лейдене. Умер 5 июля 2010 г.
✔ MESA Committee on Academic Freedom. Court ruling upholding forced divorce, 15.08.1996; даты и последовательность событий сверены по сводке биографии.
ГЛАВА 1 · Возвращение в Тверию, нисан 605 г. · Принстон, сентябрь 2023
• Тверия начала VII в. — главный еврейский город Палестины Секунды и центр масоретской учёности, но административная метрополия провинции — Скифополь (Бет-Шеан). Поэтому за пропавший караван отвечает наместник в Скифополе, а не тверийские власти.
○ Alon G. The Jews in Their Land in the Talmudic Age (70–640 C. E.). Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989; Gil M. A History of Palestine, 634–1099. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. Гл. 1.
• 605 год — третий год правления Фоки (602–610); Ираклий придёт к власти только осенью 610 г. Персидское наступление уже началось: крепость Дара в Верхней Месопотамии пала после долгой осады, справочники дают 604 или 605 г. При персидском дворе держат самозванца, выдаваемого за уцелевшего сына Маврикия, — это и есть формальный повод войны.
○ Greatrex G., Lieu S.N.C. The Roman Eastern Frontier and the Persian Wars, Part II: AD 363–630. London; New York: Routledge, 2002. P. 182–187.
• Еврейское кладбище Цоара (ныне Гор-эс-Сафи у южной оконечности Мёртвого моря) дало 71 арамейскую надгробную плиту, изданную в 2016 г. Датированные плиты считают годы от разрушения Второго Храма, часть указывает ещё и год субботнего цикла — практика, засвидетельствованная с 369 г.; на некоторых плитах буквы прописаны красной краской, что издатели отмечают как особенность части корпуса, а не общее правило. Крайние даты корпуса — 350/1 и 577/8 гг.
✔ Meimaris Y.E., Kritikakou-Nikolaropoulou K.I., in collab. with Brock S. Inscriptions from Palaestina Tertia. Vol. Ic: The Jewish Aramaic Inscriptions from Ghor es-Safi (Byzantine Zoora). Meletemata 73. Athens, 2016; Stern S. The Jewish Aramaic tombstones from Zoar // Journal of Jewish Studies. 2017. DOI 10.18647/3306/JJS-2017.
• «Нешарим» в устах Нехемии — сращение двух мест Писания: Иов 39:30 («где убитые, там и он») и Шмот 19:4 («нёс вас на орлиных крыльях»). Так цитирует купец, а не книжник: по памяти и через ассоциацию.
Принстон, сентябрь 2023.
• 29 сентября 2023 г. губернатор Нью-Джерси Фил Мёрфи объявил чрезвычайное положение по всем 21 округу штата с 15:00 и тогда же распорядился с 15:00 закрыть учреждения штата, кроме экстренных служб. Дождь второй день — остатки шторма Офелия, шедшие над штатом 28–29 сентября.
✔ Office of the Governor of New Jersey, пресс-релиз от 29.09.2023.
• Открытие восстановленной Бен-Эзры провёл 31 августа 2023 г. премьер-министр Мустафа Мадбули; ни одного представителя еврейской общины на церемонии не было, и в первых числах сентября это стало отдельным сюжетом в прессе.
✔ Haaretz, 03.09.2023: No Jews in Attendance as Egypt Celebrates Restoration of Famous Synagogue.
• Датированных еврейских книг между кумранскими свитками и первыми масоретскими кодексами конца IX в. нет: датированные памятники позднеантичной Палестины — камень, смальта и глина. Корпус цоарских плит обрывается на 577/8 г.; мозаичная надпись из Рехова — 29 строк, 364 слова, около 1 807 букв, самый длинный ивритский мозаичный текст в стране и древнейший известный текст талмудической литературы (галаха о десятинах и седьмом годе), с 1978 г. в Музее Израиля, датировки её колеблются от конца III до VI–VII вв.; вавилонских заклинательных чаш — тысячи.
✔ Объём надписи из Рехова (29 строк, 364 слова, ок. 1 807 букв), её содержание и местонахождение сверены; первая публикация — Sussmann J. // Tarbiz 43–44; см. также Fine S. The Rehov Synagogue Inscriptions. Постраничная привязка не проверялась.
• Каирский кодекс Пророков: колофон называет 895 г. и Моше бен Ашера в Тверии («конец 827 года по разрушении Второго Храма»). Датировка оспаривается — установлено, что переписчик и накдан разные лица, радиоуглеродный анализ указывает на XI в., а масоретская традиция кодекса ближе к бен Нафтали, чем к бен Ашеру.
✔ Колофон 895 г. и переатрибуция кодекса XI веку сверены по сводке дискуссии; аргументы восходят к Beit-Arié M. et al. Codices hebraicis litteris exarati quo tempore scripti fuerint exhibentes и Lyons D. The Cumulative Masora, при радиоуглеродной поддержке. Постраничная привязка не проверялась.
• Прямое радиоуглеродное датирование сажевых чернил на папирусе выполнено во Флоренции, в лаборатории INFN-LABEC: пилотное исследование на модельных образцах, с установкой, оптимизированной под пробы микрограммового размера. Смысл довода в том, что датирование основы рискует ошибкой — написанное может быть моложе носителя.
✔ Fedi M., Barone S., Carraresi L., Dominici S., Liccioli L. Direct Radiocarbon Dating of Charcoal-Based Ink in Papyri: A Feasibility Study // Radiocarbon. 2020. Vol. 62, № 6. P. 1707–1714. DOI 10.1017/RDC.2020.94.
• Различение чернил по инфракрасному снимку стоит на физическом основании: углеродная (сажевая) чернь непрозрачна в ближнем ИК и остаётся чёрной, железо-галловые чернила в этом диапазоне бледнеют. На том же свойстве построены мультиспектральные методики выявления железо-галловых чернил в рукописях.
○ Traces of Ink: Experiences of Philology and Replication. Leiden: Brill, 2020, гл. «Material Studies of Historic Inks: Transition from Carbon to Iron-Gall Inks».
ГЛАВА 2 · Гость из Дамаска, Тверия, 609 г.
• «Комит Востока», от чьей канцелярии идут сведения Тирана, — должность в 609 г. существующая, но не та, что в IV в. Реформой Юстиниана 535 г. диоцез Востока был упразднён, а комит Востока стал наместником одной провинции, Сирии Первой, с резиденцией в Антиохии, сохранив прежний ранг vir spectabilis и прежнее жалованье. В 609–610 гг. эту должность занимал Боносус — тот самый, кто затем подавлял антиохийское возмущение.
✔ Упразднение диоцеза Востока в 535 г., превращение комита Востока в наместника Сирии Первой с сохранением ранга vir spectabilis и Боносус в этой должности в 609–610 гг. сверены по сводке комитов Востока.
○ Justinianus. Novellae 8 (535 г.); Jones A.H.M. The Later Roman Empire. Vol. 1. P. 280–281, 294.
• Слух о принудительном крещении при Фоке остаётся слухом и в источниках. Сообщение о попытке Фоки крестить евреев идёт из поздней сирийской традиции; твёрдо документирован лишь указ Ираклия 632 г. Сами антиохийские события еврейские справочники относят к 610 г., ссылаясь на продолжение Малалы, Феофана и «Пасхальную хронику».
○ Dagron G., Déroche V. Juifs et chrétiens dans l’Orient du VIIe siècle // Travaux et Mémoires 11 (1991); Jewish Encyclopedia, статья «Antioch» (Bonosus).
• Шрам Тирана привязан к точной дате: мятеж Бахрама Чубина 590–591 гг., бегство Хосрова II к румийцам, возвращение трона румийскими войсками и расправа над сторонниками Бахрама. Армянская знать в этом конфликте была расколота, и ставка отца на Бахрама — исторически возможный выбор для армянской семьи того поколения.
○ Greatrex G., Lieu S.N.C. The Roman Eastern Frontier and the Persian Wars, Part II. London; New York: Routledge, 2002. P. 172–175; Encyclopaedia Iranica, статья «Bahrām VI Čōbīn».
• Эдесса к моменту разговора уже персидская: Encyclopaedia Iranica относит её падение к 609 г. со ссылкой на «Пасхальную хронику» (боннская пагинация, с. 699), часть справочников даёт 610 г. Прогноз Тирана «через год, может два, будет у Антиохии» укладывается в реальный темп наступления.
✔ Encyclopaedia Iranica, статья «Edessa»; Chronicon Paschale 284–628 AD. Transl. by M. Whitby, M. Whitby. Liverpool: Liverpool University Press, 1989 (боннская пагинация Диндорфа, с. 699).
• Маковый отвар, которым поят Тирана, — обычное обезболивающее византийской и сирийской медицины: опийные препараты держались в аптечном обиходе непрерывно от Диоскорида.
○ Dioscorides. De materia medica IV.64; Scarborough J. Roman Medicine and the Legacy of Greek Pharmacology.
ГЛАВА 3 · Кровь в Антиохии, весна 609 г.
• Топография главы точна. Дафнийские ворота открывались на дорогу к пригороду Дафна; Оронт течёт вдоль города с запада, гора Сильпий с цитаделью нависает с востока; улицы пересекаются под прямым углом — эллинистическая сетка, поэтому заблудиться в городе трудно. Стены отстроены при Юстиниане после землетрясений 526 и 528 гг. и персидского разгрома 540 г.
○ Прокопий Кесарийский. О постройках II.10; Downey G. A History of Antioch in Syria. Princeton, 1961; De Giorgi A., Eger A.A. Antioch: A History. London; New York: Routledge, 2021.
• Религиозные беспорядки в Антиохии 608–610 гг. — событие реальное, хотя его ход в источниках описан бегло и по-разному. Участниками названы и евреи, и местные монофизиты (яковиты); подавлял их Боносус, «убивший многих евреев и изгнавший остальных».
○ Chronicon Paschale, s.a. 609/610; Феофан, AM 6101–6102; Иоанн Никиуский, гл. 104–105; Михаил Сириец. Хроника X.25.
• Яковиты главы — миафизиты сирийского обряда. Обитель на Беройской дороге, о сожжении которой говорит диакон, — монастырь святого Симеона Столпника (Калъат-Симъан), крупнейший паломнический центр округи; Берея — Алеппо.
○ Millar F. The Roman Near East, 31 BC – AD 337. Cambridge, MA; London: Harvard University Press, 1993; Peña I. The Christian Art of Byzantine Syria.
• Речь старого учителя строится на двух стандартных исторических аналогиях еврейской проповеди: Антиох IV и гонения перед восстанием Маккавеев, Адриан и подавление восстания Бар-Кохбы. Это тот набор примеров, который в такой ситуации и должен был прозвучать.
• Экономический узел главы достоверен: греческие купцы вывозят ладан и мирру морем в столицу к Пасхе. Ладан для церковного каждения был статьёй постоянного византийского импорта из южной Аравии и с Африканского Рога, а пасхальный спрос — сезонным пиком. Совпадение Песаха и Пасхи в одни и те же недели и делает срок расчёта таким, каким он назван.
○ McCormick M. Origins of the European Economy. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.
• Красильня Мордехая описана по ремеслу: чаны с перебродившей мочой (источник аммиака для протравы), индиго, вонь, из-за которой красильни выносили к воде и к городским стокам. Отсюда же и знание красильщиком подземных водоводов — профессиональное, а не случайное.
○ Forbes R.J. Studies in Ancient Technology. Vol. IV: Dyes and Dyeing.
ГЛАВА 4 · Цена спасения, Антиохия, 609 г. · Принстон, март 2024
• Патриарх Антиохийский Анастасий II (на кафедре с 599 г.) убит во время антиохийского мятежа; год дают 609-й, иногда 610-й. Приписывание убийства евреям восходит к Феофану; Френдо в 1982 г. показал, что убить патриарха с равным основанием могли участвовавшие в мятеже местные монофизиты, и с тех пор вопрос считается открытым. Роман ведёт к дворцу кузнеца и диакона — то есть держится версии Френдо, и это осознанный выбор, а не нейтральность.
✔ Frendo J.D. Who Killed Anastasius II? // Jewish Quarterly Review. 1982. Vol. 72, № 3. P. 202–204 (JSTOR 1454219); De Giorgi A., Eger A.A. Antioch: A History. London; New York: Routledge, 2021. P. 219.
• Форум Валента, мимо которого идёт толпа, — реальная площадь Антиохии IV в., сохранявшая имя и в византийское время. После 540 г. город отстраивался как Теуполис и вполовину прежнего периметра.
○ Downey G. A History of Antioch in Syria. Princeton, 1961. Гл. 18–19.
• Апамея, откуда идут войска, — примерно в двух днях пути от Антиохии по оронтской долине; расчёт мальчишки-вестника сходится.
• Харранские ворота Эдессы, у которых беженцы находят постоялый двор, — реальные южные ворота города, названные по дороге на Харран. Армянский квартал и сирийский содержатель двора соответствуют этнической пестроте Эдессы начала VII в.
○ Segal J.B. Edessa: The Blessed City. Oxford: Clarendon Press, 1970.
• Марзбан, о котором говорит персидский командир, — сасанидский наместник пограничной провинции, лицо с военно-административной властью. «Доложат марзбану» ставит эпизод в правильную инстанцию: сведения о падении Антиохии интересны прежде всего пограничному управлению, а не столице.
○ Encyclopaedia Iranica, статья «Marzbān»; Payne R.E. A State of Mixture. Oakland, CA: University of California Press, 2015.
Принстон, март 2024.
• Раскопки Антиохии-на-Оронте вёл в 1932–1939 гг. консорциум во главе с Принстоном; архив хранится на кафедре искусства и археологии. В августе 2021 г. открыт онлайновый ресурс на платформе OCHRE Чикагского университета: свыше 7 000 фотографий, тысячи чертежей, планов, отчётов, дневников и полевых заметок, пять ранее изданных томов и GIS-привязка сетки раскопа. Античные описания города названы верно: Иоанн Малала был антиохийцем, «Антиохик» — XI речь Ливания.
✔ Princeton University, Department of Art and Archaeology. Major New Online Resource for the Study of Ancient Antioch Launched (август 2021); Antioch-on-the-Orontes Online (ochre.lib.uchicago.edu/antioch).
• Современная Антакья (иль Хатай, Турция) стоит на месте Антиохии; после землетрясения 6 февраля 2023 г. там ведутся аварийные и охранные работы — этим и объясняется возможность запроса о находках в конкретном квартале.
○ Землетрясения Кахраманмараш, 06.02.2023; отчёты о состоянии памятников Хатая.
• 6 марта 2024 г. Центральный банк Египта отпустил фунт в свободное плавание; в тот же день объявлено о расширении программы МВФ до 8 млрд долларов, и фунт за день потерял более трети стоимости.
✔ Al Jazeera, 06.03.2024; AP / Washington Times, 06–08.03.2024: Egypt floats its currency and agrees with the IMF to increase a bailout loan to $8 billion.
• Закат «в начале восьмого» возможен в Принстоне только после 10 марта 2024 г., когда вводится летнее время: 6–9 марта солнце садится в 17:56–17:59, 10 марта — в 19:00, 20 марта — в 19:11. Эта строка жёстко датирует эпизод второй половиной марта, что согласуется с упоминанием курса фунта как уже случившегося.
✔ Расчёт по эфемеридам для Принстона (40,357° с. ш., 74,667° з. д.), зона America/New_York.
ГЛАВА 5 · В поисках исцеления, Мекка, рамадан 610 г. · Принстон, август 2024
• Накус, с ударами которого сравнивается звук в голове, — деревянное или металлическое било, по которому били колотушкой, созывая на службу. Колокола на христианском Востоке до IX в. были редкостью, а под мусульманским правлением накус остался и вовсе единственным разрешённым способом созыва; в христианских церквях Бусры он был обиходной вещью.
○ EI², статья «Nāḳūs».
• Изар и рида — два незашитых полотнища; это повседневный, а не ритуальный костюм, хотя из него же выросла паломническая одежда ихрама. Деталь работает как возрастной и сословный маркер.
Принстон, август 2024.
• Лагерь протеста стоял на Cannon Green весной 2024 г.; к августу газон был пересеян, а на дорожках появились указатели о местах, где разрешены собрания.
○ The Daily Princetonian, репортажи о лагере на Cannon Green, апрель–май 2024.
• Миноуш Шафик объявила об отставке с поста президента Колумбийского университета 14 августа 2024 г. Формула «две недели назад» помещает сцену в конец августа 2024 г.
✔ Columbia News; JTA, 14.08.2024; Columbia Spectator, 14.08.2024.
• Барбара Хубер работает в Институте геоантропологии Общества Макса Планка (Йена). Статья о курильницах из Курайи вышла в открытом доступе 23 мая 2025 г. — почти через год после сцены, поэтому просьба пока на неё не ссылаться хронологически безупречна.
✔ Max-Planck-Gesellschaft, пресс-релиз от 23.05.2025; Huber B. et al. // Communications Biology. 2025. Vol. 8. Article 720.
• Гармин и гарман — обратимые ингибиторы моноаминоксидазы. Авторы исследования отдельно оговаривают, что галлюциногенный эффект потребовал бы доз, каких при окуривании в этом контексте достичь маловероятно; спор в главе воспроизводит именно эту оговорку, а не обходит её.
✔ Huber B. et al. // Communications Biology. 2025. Vol. 8. Article 720 (раздел об ограничениях).
• В книжной традиции харамаль (harmal) описан как лекарственное средство — мочегонное, слабительное, жаропонижающее; бытовое окуривание жилища в средневековых компендиумах не описано.
○ Ибн Сина. Канон врачебной науки, раздел о простых лекарствах; аль-Бируни. Китаб ас-сайдана.
ГЛАВА 6 · Пещера Хира, рамадан 610 г. Принстон, август 2024
• Харамаль — Peganum harmala, сирийская рута. В 2025 г. опубликован хроматографический анализ нагара с глиняных курильниц из оазиса Курайя (провинция Табук, северо-запад Аравии): методом ВЭЖХ-МС/МС в трёх пробах из четырёх обнаружены бета-карболиновые алкалоиды гармин и гарман. Датировка — средний железный век, около 2 700 лет назад, то есть примерно на тринадцать столетий раньше событий главы.
✔ Huber B., Luciani M., Abualhassan A.M., Giddings Vassão D., Fernandes R., Devièse T. Metabolic profiling reveals first evidence of fumigating drug plant Peganum harmala in Iron Age Arabia // Communications Biology. 2025. Vol. 8. Article 720. DOI 10.1038/s42003-025-08096-7.
• Существен археологический контекст: все три курильницы с алкалоидами найдены в жилых кварталах (участки D и N) — во дворе, в кухонной зоне, в подвале, — а не в храмах и не в погребениях. Это бытовая практика: очищение воздуха, обеззараживание, защита от болезни. Она дожила до наших дней в народной медицине и домашнем обиходе региона.
✔ Huber B. et al. // Communications Biology. 2025. Vol. 8. Article 720 (участки D и N, жилые контексты).
• Голубой лотос египтянина — Nymphaea caerulea, растение с апоморфиноподобным действием, устойчиво присутствующее в египетской изобразительной и медицинской традиции. В главе оно названо как средство, которое не помогло, — то есть как часть перебираемого списка снадобий, а не как объяснение.
• Обязанности рода при Каабе названы точно. Сикая — право и обязанность поить паломников, в том числе водой Замзама, рифада — кормить их. Обе принадлежали Бану Хашим и связывались с именем Абд аль-Мутталиба, деда Мухаммада, которому традиция приписывает и открытие заново засыпанного колодца Замзам.
○ Ибн Хишам / Guillaume A. The Life of Muhammad. London: Oxford University Press, 1955. P. 62–66; al-Azraqī. Akhbār Makka.
• Хубал как красный сердоликовый идол — деталь «Книги идолов» Ибн аль-Кальби, где статуя описана выточенной из красного сердолика, с отбитой рукой, заменённой золотой.
○ Ибн аль-Кальби. Китаб аль-аснам.
• География культов названа правильно: Хубал стоит при Каабе, аль-Лат — в Таифе, аль-Узза — в Нахле, Манат — на прибрежной дороге между Меккой и Ясрибом (аль-Мушаллаль у Кудайда). Это разные святилища разных племён: паломнические потоки шли к ним порознь, и Мекка была одним из узлов, а не единственным.
○ Ибн аль-Кальби. Китаб аль-аснам; Fahd T. Le panthéon de l’Arabie centrale à la veille de l’hégire. Paris, 1968.
• Сцена в пещере следует хадису «начала откровения»: уединение (таханнус) в Хире, явление, повеление «Читай!», ответ «я не умею читать», три сдавливания и первые аяты суры 96. Датировка рамаданом — традиционная, опирающаяся на Коран (97:1; 2:185); точный день исторически не установлен, и текст на нём не настаивает.
✔ Sahih al-Bukhari 3 (1:1:3), книга «Начало откровения» (Бадʼ аль-вахй), внутрикнижный № 1:3; Sahih Muslim 160a (1:301), Книга веры, внутрикнижный № 1:308. Сверено по sunnah.com; хадис доводит рецитацию до 96:3, в главе звучат пять аятов. Материал того же хадиса, относящийся к возвращению домой и к Вараке, приходится на гл. 7.
• Внутренний спор Мухаммада на спуске воспроизводит реальную жанровую проблему. Кахин (прорицатель) говорил рифмованной прозой садж, поэт считался вдохновляемым джинном; обе фигуры были опознаваемыми социальными ролями, и обвинения «маджнун», «шаир», «кахин» стоят в самом Коране как то, чем противники объясняли происходящее (52:29–30; 69:41–42).
○ EI², статьи «Kāhin», «Sadjʿ».
• Ханифы, о которых говорит пастух, — аравийские единобожники, не примкнувшие ни к иудеям, ни к христианам. Термин присутствует в Коране (3:67 о Ибрахиме), но объём и реальность самого явления в науке обсуждаются: часть исследователей видит в ханифах ретроспективную конструкцию мусульманской традиции.
○ Rubin U. Hanīfiyya and Kaʿba // Jerusalem Studies in Arabic and Islam. 1990. Vol. 13.
Аяты: 96:1–5 (прямая речь).
ГЛАВА 7 · Утро, Мекка, дом Хадиджи, 610 г.
• Утренняя сцена восходит к тому же хадису начала откровения: возвращение с трепещущим сердцем, «Накройте меня!», ответ Хадиджи перечислением достоинств (поддерживает родственные связи, помогает неимущему, привечает гостя, не оставляет попавшего в беду), приход к Вараке ибн Науфалю, слова о намусе, который был послан к Мусе, и «если бы я дожил до дня, когда народ твой изгонит тебя» — «разве они меня изгонят?».
✔ Sahih al-Bukhari 3 (1:1:3), книга «Начало откровения», внутрикнижный № 1:3; Sahih Muslim 160a (1:301), Книга веры, внутрикнижный № 1:308. Сверено по sunnah.com: перечисленные места есть в хадисе и звучат в главе построчно.
• Намус — арабская передача греческого νόμος, «закон», пришедшая, вероятно, через сирийское посредство. Слово важно тем, что оно книжное и чужое: его мог произнести только человек, читавший Писание.
○ Ибн Хишам / Guillaume A. The Life of Muhammad. London, 1955. P. 107.
• Варака ибн Науфаль — двоюродный брат Хадиджи, ханиф, знаток Писания. Полуслепота и скорая смерть — тоже элементы предания, а не изобретение романа; сдвоенность его поведения (сказать Мухаммаду одно, Хадидже другое) авторская и в тексте помечена как авторская.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 83, 107; Ибн Саʿд. Табакат. Т. I (англ. пер.: Transl. by S. Moinul Haq. Karachi, 1967–1972).
• Заступничество Абу Талиба, о котором вспоминает Хадиджа, отсылает к хильф аль-фудул — союзу мекканских родов, заключённому, по преданию, в доме Абдуллаха ибн Джудана и обязывавшему вступаться за обиженного, включая чужаков. Союз традиция связывает с молодостью Мухаммада, и обращение к нему в бытовом торговом конфликте — правильное употребление института.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 57–58; EI², статья «Ḥilf al-fuḍūl».
• Дети Хадиджи названы по традиции: сын Касим, умерший в младенчестве, и дочери Зайнаб, Рукайя, Умм Кульсум, Фатима. Прозвище Мухаммада по отцу — Абу-ль-Касим — идёт от этого первенца.
○ Ибн Саʿд. Табакат. Т. VIII (англ. пер.: The Women of Madina. Transl. by A. Bewley. London: Ta-Ha Publishers); Ибн Хишам / Guillaume. P. 83.
• «Накройте меня» — заммилуни. От того же корня название суры 73 «аль-Муззаммиль» («Закутавшийся»), которая прозвучит в гл. 9.
Аяты: 96:1 (фрагмент); 96:1–3.
ГЛАВА 8 · Молчание небес, Мекка, 610–611 гг.
• Фатра аль-вахй, перерыв в откровениях, — общепризнанный элемент ранней биографии. В двух сахихах его единственная опора — заключительная фраза хадиса начала откровения: Варака умер, и откровение прервалось. Продолжительность хадисом не устанавливается: в сообщениях она колеблется от нескольких месяцев до двух-трёх лет, и романная хронология лежит внутри этого разброса.
✔ Sahih al-Bukhari 3 (1:1:3), заключительная фраза хадиса. Сверено по sunnah.com.
○ Цифры продолжительности идут от ат-Табари и Ибн Хишама: The History of al-Ṭabarī. Vol. VI: Muḥammad at Mecca. Transl. by W.M. Watt, M.V. McDonald. Albany: SUNY Press, 1988. P. 69–71; Ибн Хишам / Guillaume. P. 111.
• Эпизод у обрыва требует оговорки об источнике. Рассказ о том, что Мухаммад в отчаянии хотел броситься с горы, стоит у Бухари не внутри хадиса с иснадом, а как добавление аз-Зухри со словами «дошло до нас» (балагана), то есть без цепочки передатчиков. В науке это место считают позднейшим наращением; часть комментаторов и внутри традиции его отводит.
○ Sahih al-Bukhari, «Китаб ат-таʼбир», добавление аз-Зухри; Ибн Хаджар аль-Аскалани. Фатх аль-Бари, комментарий к хадису 3.
• Идхир, который Хадиджа стелет на полу, — Cymbopogon schoenanthus, душистая злаковая трава Хиджаза. Она названа поимённо в предании о неприкосновенности Мекки, где идхир выговаривают как единственное исключение из запрета срезать растения. Запах, поднявшийся снизу, — деталь бытовая, а не декоративная.
○ Sahih al-Bukhari 1349; EI², статья «Idhkhir».
• Али живёт в доме Мухаммада: по традиции мальчика взяли на воспитание в голодный год, чтобы облегчить бремя обедневшего Абу Талиба. Этим объясняется и то, почему именно он оказывается свидетелем ночных молитв.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 114; Ибн Саʿд. Табакат. Т. III (англ. пер.: The Companions of Badr. Transl. by A. Bewley. London: Ta-Ha Publishers, 2013).
Аяты: 68:1–2; 100:1–6; 96:1 (фрагмент, повтор).
ГЛАВА 9 · Возобновление, Мекка, конец 611 г.
• Проверка, которую Хадиджа устраивает видению, восходит к эпизоду Ибн Исхака: жена просит мужа сесть ближе и по уходу явившегося заключает, что это ангел, ибо демон не устыдился бы. Роман сохраняет логику довода и снимает бытовую сторону сцены. В двух сахихах этого эпизода нет.
○ Ибн Хишам / Guillaume A. The Life of Muhammad. London, 1955. P. 107.
• Хадис главы — рассказ о ниспослании суры 93: Пророк занемог и не вставал на ночную молитву две-три ночи, женщина сказала «я думаю, твой шайтан тебя покинул», и в ответ было ниспослано «не покинул тебя Господь твой и не возненавидел».
✔ Sahih al-Bukhari 4950 (6:60:475), книга тафсира, внутрикнижный № 65:472. Сверено по sunnah.com; в главе воспроизведён сам ответ суры на перерыв, но не насмешка женщины.
• Конец фатры предание чаще связывает с сурой 74 — в рассказе Джабира ибн Абдуллаха: спуск из пещеры по окончании срока, голос с неба, ангел на престоле между небом и землёй, «закутайте меня». Роман делает эмоциональным ядром суру 93, а 74-ю переносит на несколько сцен позже; обе суры традиция помещает в один узел.
○ Sahih al-Bukhari 4922 (6:60:444), внутрикнижный № 65:442; Sahih Muslim 161a (1:304), внутрикнижный № 1:311. Выходные данные и содержание сверены по sunnah.com; названная рамка (голос с неба, ангел на престоле, холодная вода) в главе не разыграна — эти хадисы стоят здесь как справка об источнике суры 74, а не как сверка сцены.
• Умайя ибн Халаф из рода Джумах — реальный владелец Биляла и один из самых упорных гонителей; пытку раскалённым камнем приписывает ему сира, в хадисных сводах этого эпизода нет. Выкуп Биляла Абу Бакром — тоже часть предания и в романе отложен на более поздние главы.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 143–144; Ибн Саʿд. Табакат. Т. III (англ. пер.: The Companions of Badr. Transl. by A. Bewley. London, 2013).
• Порядок обращений — Абу Бакр, через него Усман ибн Аффан, Саад ибн Аби Ваккас — соответствует традиционному списку ранних мусульман, где Абу Бакр выступает как приводящий. «Вербовочная» роль — это то, что говорит сама традиция, а не позднейшая реконструкция.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 115–117.
Аяты: 93:1–11; 75:1–2; 107:1–3; 74:1–7; 73:1–4, 6; 101:1–5.
ГЛАВА 10 · Рождение молитвы, раби аль-авваль, начало 612 г.
• «Так называемые дочери Аллаха» — аль-Лат, аль-Узза, Манат — названы в Коране (53:19–22) именно как предмет спора о посредничестве. Возражение молодого араба точно передаёт исходную позицию: Аллах как верховное божество пантеона, а не единственное.
○ Коран 53:19–22; 39:3; Fahd T. Le panthéon de l’Arabie centrale à la veille de l’hégire. Paris, 1968.
• Реплика Абу Бакра о «Рахмане» исторически нагружена сильнее, чем кажется. Rḥmnn, «Милостивый», — имя единого Бога в позднесабейских надписях Химьяра IV–VI вв., у иудейских и затем христианских монотеистов юга Аравии: И. Гайда насчитывает 58 упоминаний, среди которых нет ни одного языческого. Надпись Ry 515 обращается «к Милостивому, Господу иудеев», а в надписи Джабаль Дабуб читается доисламская басмала. Слово пришло в мекканскую проповедь не из ниоткуда.
✔ Сверены 58 упоминаний Rḥmnn в позднесабейских надписях без языческих контекстов (подсчёт И. Гайды), Ry 515 «Милостивым, Господом иудеев», доисламская басмала надписи Джабаль Дабуб. Издания: Gajda I. Le royaume de Ḥimyar à l’époque monothéiste; Robin C.J. Ḥimyar et Israël // CRAI. 2004 — постраничная привязка не проверялась.
• «Лицом на север, к Байт аль-Макдис» — первая кибла. Молитва в сторону Иерусалима сохранялась до перемены киблы в Медине (2:142–144); указание молящемуся у Каабы встать так, чтобы Дом остался между ним и святым городом, — деталь предания, объясняющая, как совмещали два ориентира.
○ Коран 2:142–144; Ибн Саʿд. Табакат. Т. I (англ. пер.: Transl. by S. Moinul Haq. Karachi, 1967–1972); EI², статья «Ḳibla».
• Двукратная молитва, утром и вечером, соответствует коранической формуле мекканского периода (11:114; 17:78; 20:130). Пятикратный распорядок традиция связывает с ночным вознесением и относит к концу мекканского периода — то есть он в этой главе ещё впереди.
○ Коран 11:114; 17:78; 20:130; Peters F.E. Muhammad and the Origins of Islam. Albany: SUNY Press, 1994. P. 141–143.
• Датировка самой Фатихи спорна. Каирское издание помечает её как мекканскую, Нёльдеке ставит под № 48, в конце первого мекканского периода; часть традиции считает её мединской или ниспосланной дважды. Для главы, где сложение Фатихи — отдельная сцена 612 г., это существенно как возможное возражение, а не как ошибка.
○ Nöldeke Th. Geschichte des Qorāns. 2. Aufl. Teil I. Leipzig: Dieterich, 1909; каирское издание Корана 1924 г. (пометы маккийя / маданийя в заголовках сур).
• Мать Биляла — Хамама, абиссинка; отсюда и хабашитские корни, из-за которых ему тяжело даются гортанные. Прозвище Биляла в традиции — Ибн Хамама, по матери, что для араба необычно и само по себе указывает на его положение.
○ Ибн Саʿд. Табакат. Т. III (англ. пер.: The Companions of Badr. Transl. by A. Bewley. London, 2013).
Аяты: 1:1–7 (сложение Фатихи, по частям); 87:1–3; 2:286 (первая половина); 86:1–4; 91:1–3, 7–9.
Слова «Аллах не возлагает на душу больше, чем она может вынести» — 2:286, из мединской суры «Корова»; в главе они звучат в Мекке, в ответе кузнецу, который не может отойти от разожжённого горна.
ГЛАВА 11 · Человеческое лицо пророка, Мекка, 612 г. · Принстон, октябрь 2024
• Спор о том, как читать четвёртый аят Фатихи, имеет основание в традиции кираатов. 1:4 читается двояко: mālik, с долгим гласным, «Владыка, Собственник», и malik, «Царь»; оба чтения входят в число канонических семи, и различие сводится к долготе гласного. Объяснение, которое даёт Мухаммад, — ровно то, как эту разницу описывает традиция чтений.
○ Ибн Муджахид. Китаб ас-сабʿа фи-ль-кираат; Nasser S.H. The Transmission of the Variant Readings of the Qurʾān. Leiden: Brill, 2013.
• Эпизод суры 80 («Абаса»): слепой Абдуллах ибн Умм Мактум прерывает беседу с курайшитскими нотаблями. Сама сура — редкий случай, когда коранический текст содержит упрёк в адрес Пророка. Родство Ибн Умм Мактума с Хадиджей по матери — сведение сиры, а не хадиса.
✔ Jamiʿ at-Tirmidhi 3331 (5:44:3331), книга тафсира, внутрикнижный № 47:383, оценка «сахих» (Даруссалам). Сверено по sunnah.com: событие и нравственный вывод совпадают; в хадисе собеседник один — «один из знатных многобожников», в главе их несколько.
○ ат-Табари. Тафсир (Jāmiʿ al-bayān ʿan taʾwīl āy al-Qurʾān). al-Qāhira, 1902–1903 (комментарий к суре 80); Ибн Саʿд. Табакат. Т. IV — по арабскому лейденскому изданию Захау (Hrsg. von E. Sachau. Leiden: E.J. Brill, 1904–1940): английского перевода четвёртого тома не существует.
• Абу Зарр аль-Гифари — из племени Гифар, кочевавшего у Ваддана на сирийской дороге; репутация грабителей караванов у Гифар в традиции есть. Его слова о колодцах описывают реальный механизм: контроль над водой на маршруте был формой политического веса.
○ Ибн Хишам / Guillaume A. The Life of Muhammad. London, 1955. P. 118–119; Ибн Саʿд. Табакат. Т. IV (арабское лейденское издание Захау).
Принстон, октябрь 2024.
• Публикация, о которой идёт речь, реальна и вышла 1 апреля 2024 г., то есть «этой весной» относительно октябрьской сцены. Обе палеоарабские надписи стоят на валуне примерно в ста метрах выше по склону от заброшенной мечети в районе Таифа; имена — Ханзала ибн Абд-Амр и Абд аль-Узза ибн Суфьян, формула в обеих одна и та же: «Именем Твоим, о Боже… призываю к богобоязненности перед Богом».
✔ Al-Jallad A., Sidky H. A Paleo-Arabic Inscription of a Companion of Muhammad? // Journal of Near Eastern Studies. 2024. Vol. 83, № 1. P. 1–14. DOI 10.1086/729531.
• Датировка надписей палеографическая и орфографическая, абсолютной нет; авторы сами оговаривают, что отождествить писавших по одной генеалогии невозможно.
✔ Al-Jallad A., Sidky H. // Journal of Near Eastern Studies. 2024. Vol. 83, № 1. P. 1–14.
• Обстоятельства находки — утверждение персонажа, а не установленный факт: атрибуция открытия турецкому каллиграфу в 2021 г. встречалась в популярных пересказах 2024 г. и отдельно не подтверждена. В самой статье надписи задокументированы авторами в ходе весенней разведки Центра исследований имени короля Фейсала.
○ Al-Jallad, Sidky 2024, раздел об обстоятельствах документирования.
• Оговорка Дж. Монтгомери (Кембридж) — что он воздержится от суждения, пока не найдутся ещё две надписи, отвечающие тем же строгим критериям датировки, — внешним источником не подтверждена: осторожные комментарии специалистов публикацию сопровождали, но конкретная формулировка не установлена.
○ Комментарии специалистов к публикации Al-Jallad — Sidky, 2024; точная цитата не установлена.
• Сводка формул по векам передаёт реальную картину эпиграфики: в аравийских надписях IV в. призывают ко множеству божеств (Аллат, Душара, аль-Узза), а к VI–VII вв. в Хиджазе в призывных формулах остаются только Аллах и аль-Илах. Имена держатся дольше культов, формулы меняются раньше.
✔ Al-Jallad, Sidky 2024; ср. Al-Jallad A., Sidky H. A Paleo-Arabic inscription on a route north of Ṭāʾif // Arabian Archaeology and Epigraphy. 2022. Vol. 33. DOI 10.1111/aae.12203.
• Формула «бисмика Аллахумма», «Именем Твоим, о Боже», засвидетельствована и в надписях, и в предании о Худайбии как доисламская: здесь эпиграфика традицию подтверждает, а не опровергает.
○ Ибн Хишам / Guillaume, рассказ о Худайбии; Al-Jallad, Sidky 2024.
• Занятие Клио-холла произошло в конце апреля 2024 г.; в октябре 2024 г. муниципальный судья отказался утвердить сделку о признании вины, и дела пошли к разбирательству. Шестой месяц процесса и отказ в мировой фактически точны.
✔ The Daily Princetonian, 10.2024: Judge declines to grant plea deal for Clio Hall protesters; Princeton Alumni Weekly: Judge Denies Plea Deal to Clio Hall Protesters.
Аяты: 107:1–3 (повтор); 92:5–10; 1:1–4 (фрагмент, повтор — дважды); 80:1–2 (пересказ), 80:3–10; 88:17–20.
ГЛАВА 12 · Выбор будущего, Эдесса, 612 г.
• Эдесса главы узнаваема по деталям: известняковая пыль, пересыхающий летом Дайсан, красильни, сливающие отработку в русло. Священные рыбы в прудах у источника засвидетельствованы задолго до VII в. — их описывает уже паломница Эгерия в конце IV в.; связь прудов с Ибрахимом и Нимродом — предание позднейшее, мусульманского времени.
○ Egeria. Itinerarium 19; Segal J.B. Edessa: The Blessed City. Oxford: Clarendon Press, 1970.
• «Те немногие несториане, что остались после изгнания их школы» — точная отсылка: Школа персов в Эдессе закрыта императором Зеноном в 489 г., её преподаватели перешли в Нисибин. К VII в. город преимущественно миафизитский, что глава и показывает через строящийся мартирий.
○ Vööbus A. History of the School of Nisibis. Louvain, 1965.
• Рассказ Тирана о кампании Шахина сверяется по датам: Кесария Каппадокийская взята персами в 611 г., Приск подвёл войско и запер персов в только что захваченном ими городе почти на год, летом 612 г. Шахин прорвал блокаду и ушёл. Неудача стоила Приску расположения Ираклия.
✔ Взятие Кесарии Каппадокийской в 611 г., годичная блокада Приска и прорыв персов летом 612 г. сверены по сводке кампании.
○ Kaegi W.E. Heraclius, Emperor of Byzantium. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. Гл. 2–3; Greatrex G., Lieu S.N.C. The Roman Eastern Frontier and the Persian Wars, Part II. London; New York: Routledge, 2002. P. 187–189.
• Шахрбараз — прозвище, означающее «вепрь державы»; настоящее имя в «Тарихе» ат-Табари — Фаррухан. По принятой реконструкции он принадлежал к дому Михран, одному из семи великих парфянских домов, — отсюда и перстень с родовой печатью. Титул спахбед — высший военный чин: при Хосрове I империя была разделена на четыре военных округа со спахбедом во главе каждого, и печати этих должностных лиц изданы.
✔ Имя Фаррухан в «Тарихе» ат-Табари, значение прозвища, принадлежность к дому Михран и титул спахбед сверены. Издания: Encyclopaedia Iranica, статьи «Šahrbarāz», «Spāhbed»; Gyselen R. The Four Generals of the Sasanian Empire. Roma, 2001; Pourshariati P. Decline and Fall of the Sasanian Empire. London, 2008 — постраничная привязка не проверялась.
• Глиняные буллы на шнурах грамоты — не украшение. Сасанидская канцелярия скрепляла свёрнутый документ шнуром, а поверх узла оттискивала печать в комке глины; сохранились тысячи таких булл, по которым и восстанавливают административную географию империи.
○ Gyselen R. Sasanian Seals and Sealings; Huff D. On the development of Sasanian seals and sealing practice // Seals and Sealing Practices in the Near East. Leiden, 2012. P. 99–114.
• Антиохия, в которую входит отряд, показана верно как город после двух катастроф — землетрясений 526 и 528 гг. и персидского разгрома 540 г.: отстроенная Юстинианом вполовину прежнего размера, с известняком вместо мрамора и еле сочащимися фонтанами.
○ Прокопий Кесарийский. Войны II.8–10; О постройках II.10; Downey G. A History of Antioch in Syria. Princeton, 1961.
ГЛАВА 13 · Возвращение, 612–613 гг.
• Дату перехода Антиохии к персам источники и наука дают по-разному, и разброс широк. Феофан помещает потерю города под AM 6102, что в его собственном счёте отвечает 609/610 г. Encyclopaedia Iranica расходится сама с собой: статья «Antioch i» (М. Л. Шомон), сводя показания хронистов, передаёт их как «610 или 611», а статья «Ḵosrow II» (Дж. Ховард-Джонстон) прямо ставит 612 г. Господствующая реконструкция относит переход города к 613 г., связывая его с разгромом Ираклия под стенами. Год романа, 612-й, лежит внутри этого разброса и совпадает с датировкой Ховарда-Джонстона; в первичных источниках такого года нет, а хронология Феофана для этих лет смещена и опорной точкой служить не может.
✔ Howard-Johnston J. Ḵosrow II // Encyclopaedia Iranica. 2000 (обновлено 14.05.2018). Сверено дословно: «capturing Antioch and pushing on to the Mediterranean coast in the south (612)».
✔ Chaumont M. L. Antioch i. Antioch in northern Syria // Encyclopaedia Iranica. 1986. Сверено дословно: «In 610 or 611 the Persians invaded Syria and occupied its capital», со ссылками на Феофана (AM 6102, ed. de Boor, p. 299) и Михаила Сирийца (X.25).
○ За датировку 613 г.: Kaegi W.E. Heraclius, Emperor of Byzantium. Cambridge, 2003. Гл. 3 (с. 100–121); Greatrex G., Lieu S.N.C. The Roman Eastern Frontier and the Persian Wars, Part II. London; New York, 2002. P. 188–190.
• Монетой этот спор не решается. Антиохийский двор (Теуполис) обрывает чеканку на восьмом году Фоки, то есть в 609/610 г., в разгар мятежа Ираклия против него, и при Ираклии её не возобновляет вовсе; утраченные сирийские дворы замещают позже исаврийские — Селевкия (616/617) и Исавра (617/618). Нумизматическая лакуна начинается, таким образом, до всякой правдоподобной даты взятия города и между 611, 612 и 613 гг. ничего не различает.
○ Последняя византийская эмиссия Антиохии — фоллис Фоки 8-го года (Sear 672; DOC 90); отсутствие антиохийских монет Ираклия и чеканка Селевкии Исаврийской и Исавры — по каталожным сводкам. Постраничная сверка по Sear и по DOC не проводилась.
• Битва под Антиохией 613 г. изложена по составу участников верно: со стороны румийцев — Ираклий, его брат Феодор и двоюродный брат Никита, идущий с юга; со стороны персов — Шахрбараз и подошедший к нему Шахин. Исход — полное поражение румийцев: Ираклий отступил на север, к Киликийским воротам, Никита повернул на юг. Это последняя попытка удержать Сирию, и после неё Дамаск, Апамея и Эмеса падают быстро.
✔ Состав участников и исход сверены по сводке событий 613 г.; первичные показания — Феофан, AM 6105, и Себеос.
○ Kaegi W.E. Heraclius. Cambridge, 2003. Гл. 3 (с. 100–121).
• Воинские разряды названы точно: асвары — тяжёлая конница служилой знати, гривпанвары — латники в пластинчатом доспехе с защитой шеи. Оценка Нехемии отражает реальный порядок вещей: сасанидская катафрактария была имущественным цензом, а не просто родом войск.
○ Nicolle D. Sassanian Armies: The Iranian Empire, Early 3rd to Mid-7th Centuries AD. Montvert Publications, 1996 (город издания не установлен); Farrokh K. Sassanian Elite Cavalry AD 224–642.
• Соборная церковь Кассиана — реальный антиохийский храм, один из главных в городе наряду с Золотой церковью Константина. Свинцовая кровля, стекающая при пожаре, соответствует византийской строительной практике.
○ Downey G. A History of Antioch in Syria. Princeton, 1961. Гл. 17–19.
• Угон части жителей на восток колоннами — документированная сасанидская практика: депортированное население селили в новых городах Месопотамии и Хузистана, где оно было нужно как ремесленная и податная сила. Так поступили и с антиохийцами в 540 г. при Хосрове I.
○ Прокопий Кесарийский. Войны II.14; Morony M. Iraq after the Muslim Conquest.
ГЛАВА 14 · Три года в тени, Мекка, конец раджаба 613 г.
• Триста шестьдесят идолов — цифра предания, а не подсчёта: она устойчиво повторяется у Ибн Хишама и аль-Азраки и, по-видимому, символична, по числу дней лунно-солнечного года. В главе она произнесена персонажем, а не повествователем.
○ Ибн Хишам / Guillaume A. The Life of Muhammad. London: Oxford University Press, 1955. P. 552; al-Azraqī. Akhbār Makka.
• Конфигурация аравийских святилищ на 613 г., на которую опирается спор, такова: ярмарка в Укказе, аль-Лат в Таифе, Манат в аль-Мушаллале у Кудайда, аль-Узза в Нахле. Мекка была одним из узлов паломничества, а не единственным, и объединение культа действительно перераспределяло потоки. Сам экономический расчёт принадлежит персонажу: историческая наука такой мотивации Мухаммаду не приписывает.
○ Kister M. J. Mecca and Tamīm (Aspects of Their Relations) // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 1965. Vol. 8; Crone P. Meccan Trade and the Rise of Islam. Princeton, 1987 — с существенно иной оценкой мекканской торговли.
• Безопасность каравана держалась не на силе, а на системе покровительства и договоров — дживар и илаф, — скреплённых клятвой именем божества. Отказ от богов ломал поэтому не благочестие, а гарантию: клятву именем аль-Уззы признавали и чужие.
○ EI², статьи «Djiwār», «Īlāf»; Ибн Хишам / Guillaume. P. 43.
• Абу Суфьян ибн аль-Харис — двоюродный и молочный брат Мухаммада из Бану Хашим, многолетний противник, сочинявший против него стихи, принявший ислам лишь перед взятием Мекки. Это другое лицо, нежели Абу Суфьян ибн Харб из Бану Абд Шамс, который ведёт в книге собственную линию с гл. 15.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 130, 550; Ибн Саʿд. Табакат. Т. IV (арабское лейденское издание Захау; английского перевода этого тома нет).
• Набиз — слабый настой на финиках или изюме, обычный домашний напиток. Вино и набиз в одной сцене — питьё разного бытового статуса, а не небрежность.
○ EI², статья «Nabīdh».
• Оба «программных» аята главы предание привязывает прямо к описанному в ней: 15:94 («Провозгласи то, что тебе велено») асбаб ан-нузуль относят к началу открытой проповеди, а 26:214 («И увещевай ближайшую родню») — к сбору Бану Хашим; по другой линии передачи тот же аят связан с восхождением на ас-Сафа, то есть с событиями следующей главы.
○ ат-Табари. Тафсир (Jāmiʿ al-bayān ʿan taʾwīl āy al-Qurʾān). al-Qāhira, 1902–1903, к 15:94 и 26:214.
✔ Sahih al-Bukhari 4770 (6:60:293), книга тафсира. Сверено по sunnah.com: по ниспослании 26:214 следует восхождение на ас-Сафа и перекличка по родам.
Аяты: 56:7, 10–14, 27, 41–42; 85:4–8; 112:1–4; 15:94; 102:1–5; 50:16; 26:214.
ГЛАВА 15 · Начало открытой проповеди, ас-Сафа, 613 г.
• Ас-Сафа — невысокий холм у Каабы, южная точка обрядового бега между холмами. Обычай, которым пользуется проповедник, — обычай глашатая: взойти на возвышение и звать курайшитов по родам. В предании перечень стоит именно в этой форме, и реакция толпы — точное социальное наблюдение: людей созывают так, как созывают на совет.
✔ Sahih al-Bukhari 4770 (6:60:293) и 4801 (6:60:325), книга тафсира. Сверено: перекличка по родам, проверочный вопрос о враге за холмом, ответ Абу Лахаба «Пропади ты пропадом! Для этого ты нас собрал?» и ниспослание суры 111. Сцена сводит обе версии; формула толпы «мы не слышали от тебя лжи» в этих двух хадисах не приведена и принадлежит сире.
• Реплика о чужой одежде у Каабы опирается на реальный порядок. Аль-хумс, объединение курайшитов и породнённых с ними родов, соблюдало особые обрядовые ограничения и распространяло их на пришлых: не-хумс обходил Каабу либо в одежде, взятой у хумс, либо нагим. Из таких поборов и складывалась экономика святилища.
○ Kister M. J. Mecca and Tamīm // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 1965. Vol. 8; Ибн Хишам / Guillaume. P. 87–88.
• Сура 111 («аль-Масад») — единственное место Корана, где противник назван по прозвищу. «Носильщица дров» (111:4) относится к жене Абу Лахаба Умм Джамиль; толкования расходятся, буквальное это описание или образ клеветы, которую разносят, как хворост.
○ ат-Табари. Тафсир, к суре 111.
• Ясриб этих лет расколот усобицей: Аус и Хазрадж, два арабских племенных союза города, вели затяжную войну, кончившуюся битвой при Буасе за несколько лет до хиджры. Этот раскол и сделал возможным приглашение третейского судьи со стороны.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 197; EI², статьи «Aws», «Khazradj»; Lecker M. Buʿāth // Encyclopaedia of Islam, THREE. Leiden; Boston: Brill.
• Разговор у костра называет реальные фигуры и реалии. Сухайб ар-Руми — вольноотпущенник византийского происхождения из числа ранних мусульман; Хайбар — крупнейший еврейский оазис к северу от Ясриба; «хабр» — арабская передача еврейского «хавер», обозначение учёного, и в устах ясрибского мальчика оно естественно.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 143; Ибн Саʿд. Табакат. Т. III.
Аяты: 43:32 (первая половина, парафраз); 104:1–9; 84:6–8, 10–12; 89:6, 9–14; 111:1–5; 104:1–2, 6–7 (искажённый пересказ).
ГЛАВА 16 · Раскол в клане, Мекка, 613 г.
• Выход Умм Джамиль с терновником — развёрнутый образ 111:4–5, где ей приписаны хворост и «верёвка из пальмовых волокон» на шее. Умм Джамиль — жена Абу Лахаба и сестра Абу Суфьяна ибн Харба; глава разворачивает метафору в действие, оставаясь в пределах того, что традиция и так читает буквально.
○ ат-Табари. Тафсир, к суре 111; Ибн Хишам / Guillaume. P. 118.
• Хаббаб ибн аль-Аратт — ранний мусульманин, кузнец, раб (по преданию — Умм Анмар из рода Хузаа); рассказы о пытках хозяйкой и её братом устойчивы. Его положение — не курайшит, не свободный, без клановой защиты — и делает его первой мишенью.
○ Ибн Саʿд. Табакат. Т. III; Ибн Хишам / Guillaume. P. 145.
• Жалоба Хаббаба сохранилась и в хадисе: Пророк лежал в тени Каабы, подложив под голову плащ, и на просьбу призвать помощь ответил рассказом о прежних верующих, которых закапывали в яму, распиливали и раздирали железными гребнями, — «Аллах непременно завершит это дело».
○ Sahih al-Bukhari 3852 (5:58:191), книга о достоинствах ансаров. Номер и содержание хадиса сверены; сцена главы этого диалога не воспроизводит — от хадиса в ней остаётся только положение самого Хаббаба.
• Ответ на брань по происхождению — называние рода: мать Мухаммада, Амина бинт Вахб, была из Бану Зухра и умерла, когда сыну было около шести. Назвать род в ответ на оскорбление матери — стандартный ход аравийской словесной дуэли: род и есть возражение.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 73.
• Довод «это дом женщины из рода Асад» — юридический, а не риторический. Хадиджа происходила из Бану Асад ибн Абд аль-Узза, и нарушение неприкосновенности жилища, стоящего под защитой другого рода, означало кровную распрю. Пришедший глава клана повторяет тот же довод.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 82; EI², статья «Ḥimāya».
• Ясир — халиф (клиент) рода Махзум: человек, живущий под покровительством чужого клана и потому лишённый настоящей защиты, поскольку покровитель же его и наказывает. Это устройство, а не жестокость отдельных лиц: без рода за спиной человек в Мекке беззащитен по определению.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 145; EI², статья «Mawlā».
• Шуайба, откуда приезжает караванщик с отказом, — гавань Мекки на Красном море до того, как её роль перешла к Джидде.
○ al-Azraqī. Akhbār Makka; EI², статья «Djudda».
Аяты: 111:4 (отсылка); 90:8–16; 95:4–6; 50:45; 83:1–5.
ГЛАВА 17 · Потеря, 613–614 гг.
• Арабское обычное право отдавало сироту и его имущество ближайшему родственнику без внешнего контроля, и присвоение доли подопечного было нормой, а не преступлением. Коранический запрет (4:2, 4:10) принадлежит мединскому периоду и кодифицирует другое положение дел полутора десятилетиями позже, так что эпиграф главы звучит как обещание, а не как действующая норма.
○ Schacht J. An Introduction to Islamic Law. Oxford: Clarendon Press, 1964. P. 168–170; Коран 4:2, 4:10.
• В Ясрибе жили три еврейских племени — Кайнука, Надир и Курайза, занятые ювелирным и оружейным делом, финиковыми рощами и земледелием, — и два арабских союза, Аус и Хазрадж. Землевладелец из Надир и заимодавец из Кайнука — обе фигуры внутри этой картины обычны.
○ Lecker M. Muslims, Jews and Pagans: Studies on Early Islamic Medina. Leiden: E. J. Brill, 1995; Gil M. The Origin of the Jews of Yathrib // Jerusalem Studies in Arabic and Islam. 1984. Vol. 4.
• Приём, которому учат работника, — «в сезон цветения вставлять мужское соцветие в женские цветы, иначе плодов не будет», — искусственное опыление финиковой пальмы, обязательная и древняя агротехника Аравии и Месопотамии. На ней же стоит известное предание о та’бир ан-нахль.
○ Sahih Muslim 2363; Popenoe P. The Date Palm.
• Акит — сушёный кисломолочный творог, основной способ сохранить молоко в жарком климате. Различение утреннего молока, которое идёт на продажу, и вечернего, которое идёт на акит, — бытовая точность, а не орнамент.
○ EI², статья «Aḳiṭ».
• Долговая линия главы опирается на реальный узел ясрибской жизни: арабские земледельцы регулярно занимали у еврейских соседей под будущий урожай. Тора запрещает процент между евреями (Дварим 23:20–21), но не с иноверцем, и из этой асимметрии выросли и ремесло, и напряжение вокруг него.
○ Дварим 23:20–21; Lecker M. Muslims, Jews and Pagans.
• Весть о поражении румийцев под Антиохией, дошедшая до ясрибского рынка, привязывает линию к 613 г.; для караванного города такая скорость правдоподобна.
Аяты: 93:6 (эпиграф).
ГЛАВА 18 · Новости из Аравии · Принстон, февраль 2025
• Предложение вывезти жителей Газы прозвучало 25 января 2025 г. и было повторено 30 января и 4 февраля; Египет и Иордания отказ заявили сразу. Перемирие в Газе началось 19 января 2025 г., то есть в феврале шёл его второй месяц.
✔ CNN, 25.01.2025; Al Jazeera, 26.01 и 30.01.2025; The Times of Israel, 30.01.2025.
• Пергамент отличается от кожи именно тем, что не дубится: шкуру вымачивают в известковом растворе, натягивают на раму и скоблят. Видовая атрибуция по ДНК — рабочая методика последних лет; наряду с ней применяется менее разрушительный пептидный анализ коллагена (ZooMS), который для такого документа был бы даже более ожидаемым выбором.
○ Reed R. Ancient Skins, Parchments and Leathers. London, 1972; Fiddyment S. et al. // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2015. Vol. 112.
• Сажевые чернила (углеродная сажа с гуммиарабиком) в инфракрасном диапазоне остаются чёрными, железо-галловые бледнеют; отсюда и возможность определить состав по имеющимся снимкам, не соскабливая строку. Радиоуглеродная датировка самой сажи технически мыслима, но требует разрушения значительного участка текста.
○ Rabin I. et al. Ink Identification in Dead Sea Scrolls // Archaeometry; Nir-El Y., Broshi M. The Black Ink of the Qumran Scrolls // Dead Sea Discoveries. 1996. Vol. 3.
• Свитки Второзакония, предложенные М. В. Шапирой в 1883 г., были отвергнуты как подделка; в 2021 г. Идан Дершовиц выпустил монографию, доказывающую их подлинность и допрефигуративный по отношению ко Второзаконию характер текста. Спор не закрыт; сто тридцать восемь лет между двумя датами — счёт верный.
✔ Dershowitz I. The Valediction of Moses: A Proto-Biblical Book. (Forschungen zum Alten Testament, 145.) Tübingen: Mohr Siebeck, 2021. ISBN 978-3-16-160644-1.
• «Евангелие жены Иисуса» было объявлено К. Кинг 18 сентября 2012 г. Папирус при этом оказался подлинно древним (гарвардско-вудсхоулский анализ дал среднюю дату около 741 г.), а текст — современной подделкой на старом материале. Именно поэтому довод «материал подлинный» сам по себе ничего не доказывает.
✔ Дата объявления (18 сентября 2012 г.) и радиоуглеродная дата папируса сверены.
○ Askeland C. о коптском диалекте фрагмента (2014); Sabar A., расследование происхождения фрагмента (2016).
• Прорезь у нижнего поля соответствует сасанидской канцелярской практике: сложенный лист перевязывали шнуром, а поверх узла оттискивали перстень в комке глины. Глина хрупка и почти никогда не доживает до архива вместе с документом, так что отсутствие буллы при наличии прорези — обычное состояние дел, а не довод против подлинности.
○ Gyselen R. Sasanian Seals and Sealings; Huff D. // Seals and Sealing Practices in the Near East. Leiden, 2012. P. 99–114.
• Подделки в генизе — реальность: собрание содержит фальсификаты разных эпох, в том числе изготовленные для антикварного рынка в конце XIX в. Образцовый случай этого рода — Авраам Фиркович, систематически подделывавший колофоны и владельческие записи на еврейских кодексах и свитках.
✔ Shapira D. «Et tout le reste est littérature», or: Abraham Firkowicz, the Writer with a Chisel // Fakes and Forgeries of Written Artefacts / ed. C. Michel, M. Friedrich. Berlin: De Gruyter, 2020. P. 173–194.
○ Hoffman A., Cole P. Sacred Trash: The Lost and Found World of the Cairo Geniza. New York: Nextbook; Schocken Books, 2011.
• Майсара — управляющий дома Хадиджи, известный по Ибн Хишаму и Ибн Сааду как человек, сопровождавший Мухаммада в торговом путешествии в Сирию.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 82; Ибн Саʿд. Табакат. Т. I.
Аяты: 7:143 (фрагмент, пересказ); 2:127 (пересказ).
2:127 — аят мединской суры в письме, датированном 613 годом. Анахронизм назван внутри самой главы и составляет её предмет; соседний 7:143 принадлежит мекканской суре, и в 613 г. эта формула звучать могла.
ГЛАВА 19 · Парсидские планы, 613–614 гг.
• Махозе — двойная агломерация на Тигре: Вех-Ардашир на западном берегу, с еврейскими кварталами и несторианскими церквами, и собственно Ктесифон на восточном. Так Касра, кирпичный свод тронного зала, — реальное сооружение и до сих пор один из крупнейших кирпичных сводов в мире.
○ Encyclopaedia Iranica, статьи «Ctesiphon», «Ṭāq-e Kesrā»; Morony M. Iraq after the Muslim Conquest.
• Ковёр тронного зала — «Весна Хосрова», бахаристан: сад с ручьями из серебра и цветами из самоцветов, который расстилали зимой. Описание идёт из арабо-персидской традиции и принадлежит к разряду преданий о роскоши двора, а не к документированной инвентарной записи.
○ ат-Табари. Тарих; Encyclopaedia Iranica, статья «Bahārestān».
• Вузург-фрамадар, в чьей приёмной ждут посетители, — высшее должностное лицо Сасанидского государства, по положению не отличавшееся от позднейшего великого визиря. Последний известный носитель титула засвидетельствован при царице Боран (630/31 г.), то есть в романное время должность ещё существует.
✔ Chaumont M. L. Framadār // Encyclopaedia Iranica. Vol. X, fasc. 2. New York: Bibliotheca Persica Press, 2000. P. 125–126.
• Сура и Пумбедита — вавилонские талмудические академии, чьи главы, гаоны, к VII в. представляли восточное еврейство перед властью. Экзиларх (реш галута) — светский глава общины, возводивший род к Давиду. Соперничество академий и экзилархата за посредничество между общиной и двором документировано.
○ Gil M. Jews in Islamic Countries in the Middle Ages. Leiden: Brill, 2004; Brody R. The Geonim of Babylonia and the Shaping of Medieval Jewish Culture. New Haven, 1998.
• Казнённый экзиларх, о котором вспоминают в приёмной, — Мар Зутра II: по «Седер олам зута» он поднял восстание, семь лет держал в Махозе независимое княжество, был казнён, а тело выставлено на мосту. Источник поздний и легендарный, историчность рассказа оспаривается: это общинная память, а не хроника.
○ Seder Olam Zuta; Neusner J. A History of the Jews in Babylonia. Vol. 5; Gafni I. The Jews of Babylonia in the Talmudic Era.
• Разговор о двух помазанниках воспроизводит реальную схему: Машиах бен Йосеф, воин из северных колен, которому назначено пасть, и Машиах бен Давид, приходящий после него. «Сефер Зерубавель», еврейский апокалипсис VII в., прямо называет Нехемию бен Хушиэля Мессией из дома Йосефа. Показания о его гибели не сводятся: апокалипсис относит её к пятому году, к месяцу ав, и убийцей называет Широя, то есть Кавада II; другие реконструкции связывают смерть Нехемии с христианским возмущением 617 г.; третьи относят её к самому взятию города.
✔ «Сефер Зерубавель» (Нехемия бен Хушиэль как Машиах бен Йосеф, гибель от руки Широя в пятый год, в месяц ав) — сверено. Издание: Lévi I. L’apocalypse de Zorobabel et le roi de Perse Siroès // Revue des études juives. T. 68 (1914). P. 129–160; T. 69 (1919). P. 108–121; T. 71 (1920). P. 57–65. Выходные данные сверены, постраничная привязка не проверялась.
ГЛАВА 20 · Взятие Иерусалима, май 614 г. · Принстон, апрель 2025
• Датировка событий — апрель–май 614 г.; календарные привязки в источниках расходятся на недели. О самом взятии есть два свидетельства, и они описывают разные способы. Антиох Стратиг говорит о двадцати днях обстрела из баллист с насыпанных башен и о проломе на двадцать первый день; Себеос даёт девятнадцать дней и подкоп под основание стены.
✔ Conybeare F. C. Antiochus Strategos, The Capture of Jerusalem by the Persians in 614 A. D. // The English Historical Review. 1910. Vol. 25, no. 99. P. 502–517 (перевод грузинской редакции); The Armenian History Attributed to Sebeos / transl. R. W. Thomson, hist. comm. J. Howard-Johnston. Liverpool: Liverpool University Press, 1999. Ч. I, гл. 34.
• Числа погибших — самое ненадёжное в этом сюжете. Итоговый список Стратига даёт 66 509 человек, из них 24 518 «в водоёме Мамиллы»; рукописные редакции расходятся, и для Мамиллы встречаются также 4 518 и 4 618. Себеос называет 17 000, поздние сирийские и византийские тексты доходят до 90 000. Ни одна из этих цифр не выдерживает проверки: они принадлежат риторике бедствия, а не отчёту.
✔ Conybeare, там же; Anthony S. W., Shoemaker S. J. The Capture of Jerusalem by the Persians in 614 CE. Chicago, 2024 — параллельные грузинская и арабская редакции.
• Археология поправляет источники в обе стороны. В пещере у Мамиллы, раскопанной Р. Райхом в 1989–1992 гг., найдены сотни костяков; младшие монеты — золото Фоки, антропология указывает на внезапную массовую смерть и на преобладание женщин. Но сводка данных по всем раскопанным участкам города показывает, что следов масштабного разрушения жилых кварталов и церковных комплексов нет и что через весь VII в. прослеживается непрерывность застройки.
✔ Avni G. The Persian Conquest of Jerusalem (614 CE) — An Archaeological Assessment // Bulletin of the American Schools of Oriental Research. 2010. Vol. 357.
• Роль евреев — самый спорный пункт всего сюжета. Рассказ Стратига о том, как евреи выкупали у персов пленных христиан, чтобы их убить, — центральный элемент позднейшей христианской памяти о 614 г. и одновременно самый очевидный элемент полемической конструкции: он не подтверждён ни археологически, ни независимым свидетельством, а Себеос говорит об участии евреев в походе сдержаннее. Численность еврейского ополчения при персидском войске тоже не установлена: называют от двадцати до двадцати шести тысяч примкнувших, и достоверность этих цифр та же, что у прочих чисел осады.
○ Stoyanov Y. Defenders and Enemies of the True Cross. Wien, 2011; Sivan H. From Byzantine to Persian Jerusalem // Journal of Early Christian Studies. 2000. Vol. 8; Horowitz E. Reckless Rites. Princeton, 2006.
Принстон, апрель 2025.
• Дата рукописи — «месяц ияр, год девятьсот двадцать пятый» — стоит по эре документов, минйан штарот, то есть по эре Селевкидов в её еврейском счёте. Год этой эры начинается осенью, в тишрее, поэтому пересчёт требует сезонной поправки: для месяцев от тишрея до конца декабря из года эры вычитают 312, для месяцев от января до элула — 311. Ияр — весенний месяц, поэтому 925 − 311 = 614 г. от Р. Х., и приходится он на апрель–май, то есть ровно на осаду.
✔ Правило пересчёта проверено обратным счётом на самом примере: год эры 925 начинается в тишрее 613 г. от Р. Х. и кончается осенью 614-го.
○ Применение к датированным документам генизы: Goitein S. D. A Mediterranean Society. Vol. I: Economic Foundations. Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1967; Stern S. Calendar and Community. Oxford, 2001.
• Шахта Уоррена и «циннор». Отождествление вертикальной шахты с «циннором» 2 Шмуэль 5:8, через который Йоав будто бы вошёл в город, современная наука в основном отвергает. В 1991 г. Д. Гилл показал геологически, что шахта — не рукотворный колодец, а природная карстовая полость. Р. Райх и Э. Шукрон добавили, что её вскрыли случайно при углублении пола туннеля и что воду по ней не черпали никогда, а сам туннельный комплекс отнесли к среднему бронзовому веку. А. Фауст с этим спорит: к дну шахты специально подвели ход от источника, а такие затраты имеют смысл только ради воды, и экспедиция Паркера в 1909–1911 гг. воду оттуда поднимала. Спор не закрыт.
✔ Gill D. Subterranean Waterworks of Biblical Jerusalem: Adaptation of a Karst System // Science. 1991. Vol. 254, № 5039. P. 1467–1470; Faust A. Warren’s Shaft: Yes, It Really Was Used to Draw Water // Biblical Archaeology Review. 2003. Vol. 29, № 5.
○ Reich R., Shukron E. Light at the End of the Tunnel // Biblical Archaeology Review. 1999. Vol. 25, № 1.
• Первого апреля 2025 г. стало известно о приостановке нескольких десятков федеральных исследовательских грантов Принстону — по линии Министерства энергетики, НАСА и Министерства обороны, в связи с расследованием об антисемитизме; университет подтвердил это в тот же день.
✔ CNN, 01.04.2025; The Daily Princetonian, апрель 2025; Princeton Alumni Weekly, «Princeton Says Federal Government Is Suspending Research Grants».
• Рассылки международных офисов с требованием ежедневно проверять статус в SEVIS и следить за почтой, указанной в визовой анкете, — практика весны 2025 г., на фоне массовых аннулирований виз и прекращений записей SEVIS в марте–апреле.
○ Рассылки офисов международных студентов американских университетов, весна 2025 г.
ГЛАВА 21 · Первая хиджра, Мекка, раджаб 615 г. · Принстон, июнь 2025
• Числа первой группы совпадают с преданием: по Ибн Исхаку в передаче Ибн Хишама уходили одиннадцать мужчин и четыре женщины. Среди них Рукайя, дочь Мухаммада, и её муж Усман ибн Аффан из Бану Умайя; главой группы предание называет Усмана ибн Мазуна.
✔ Числа (11 мужчин, 4 женщины) сверены по двум независимым сводкам передачи Ибн Исхака; постраничная привязка к изданию Guillaume не проверялась.
• Датировка первой хиджры расходится: чаще называют раджаб пятого года пророчества (615 г.), встречаются и седьмой год до хиджры (тот же 615-й), и девятый (613 г.). Ни одна из датировок не может считаться установленной.
✔ Разброс датировок (615 или 613 г.) подтверждён.
• Плата за проход названа в мискалях золотом, а не в динарах. Динар как чеканная монета появится только при Абд аль-Малике: первые датированные экземпляры относятся к 77 г. х. (696/697 г.). Мискаль же был весовой единицей, ходившей в Хиджазе и до ислама; в предании о переправе фигурирует «половина динара с человека».
✔ Датировка первых эпиграфических динаров 77 г. х. сверена по датированным экземплярам.
• Шуайба — морские ворота Мекки в доисламское время; Джидда займёт это место позже. Сшивные суда Красного моря, где доски бортов стянуты верёвкой без единого гвоздя, — реальный судостроительный тип региона, доживший до Нового времени.
○ Peacock D., Blue L. (eds.). The Ancient Red Sea Port of Adulis, Eritrea. Oxford: Oxbow, 2007; Agius D. Classic Ships of Islam. Leiden: Brill, 2008.
• Гибель Сумайи, жены Ясира и матери Аммара, — предание, единодушно называющее её первой мученицей общины и относящее гибель примерно к 615 г. Ясир и Сумайя были клиентами (мавали) Бану Махзум, Ясир пришёл в Мекку из Йемена. Источники расходятся в том, куда пришёлся удар.
✔ Статус первой мученицы, клиентская зависимость от Махзум, йеменское происхождение Ясира и датировка ок. 615 г. сверены; передача восходит к Ибн Исхаку, Ибн Сааду и ат-Табари.
○ «Терпение, семья Ясира, вам обещан сад» — формула, известная по Ибн Хишаму и аль-Хакиму; в двух сахихах она не значится.
• «Побеждены румийцы на ближайшей земле…» — 30:2–5. Традиция связывает эти аяты с персидским разгромом румийцев, а «бид‘ синин» толкует как срок от трёх до девяти лет. Привязка именно ко взятию Иерусалима 614 г. экзегетическая, а не текстовая: аят называет только «ближайшую землю». Существует и спор о чтении (гулибат / галабат, сайаглибун / сайуглабун), меняющий, кто кого побеждает.
✔ Традиционная привязка 30:2–5 к поражению румийцев 613–614 гг. и толкование «бид‘ синин» как 3–9 лет подтверждены; спор о чтении в науке существует и не разрешён.
Принстон, июнь 2025.
• Запись на собеседования по студенческим и обменным визам (F, M, J) была приостановлена в конце мая 2025 г. и возобновлена телеграммой Госдепартамента от 18 июня 2025 г., которая предписывала консульским работникам требовать от заявителей перевести все аккаунты в социальных сетях в открытый режим и проверять всё их онлайн-присутствие.
✔ Телеграмма Госдепартамента от 18.06.2025; CUPA-HR, 24.06.2025; Yale OISS, июнь 2025.
• Часть приостановленных в апреле грантов Принстону к июню была восстановлена; заморозка найма действовала с марта 2025 г.
✔ Princeton Alumni Weekly, «Government Restores Half of Suspended Research Grants to Princeton»; сообщения о заморозке найма с марта 2025 г.
• Право первой публикации материала, находящегося в собственности египетского государства, регулируется ведомством, а не исследователем: разрешение даёт Высший совет по древностям.
○ Египетский закон о древностях № 117/1983 с изменениями и практика разрешений на публикацию.
Аяты: 69:1–4, 6–7; 30:2–5; 51:1–6; 105:1–5; 106:1–4; 29:56 (парафраз).
ГЛАВА 22 · Компромиссы и ожидания, Мекка, осень 615 — 616 г. · Принстон, август 2025
• Эпизод «гараник» принадлежит раннему мусульманскому преданию, а не позднейшей антимусульманской полемике. Его передают Ибн Саад, аль-Вакиди, ат-Табари, Мукатиль, Абд ар-Раззак; Ибн Хишам исключил его из своей редакции сиры. В раннем корпусе эпизод присутствует в нескольких десятках передач, восходящих к полутора десяткам узловых имён (Урва ибн аз-Зубайр, аз-Зухри, Ибн Аббас, Мухаммад ибн Кааб аль-Курази и другие), и примерно до конца VIII в. мусульманская учёность считала его установленным фактом биографии; систематическое отрицание сложилось позже, усилиями ахль аль-хадис.
✔ Ahmed Shahab. Before Orthodoxy: The Satanic Verses in Early Islam. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017. xii + 336 p. ISBN 978-0-674-04742-6. Выходные данные и общий тезис сверены; число передач постранично не проверялось.
• Самих «высоких журавлей» (аль-гараник аль-’уля) нет ни в одной редакции Корана: это интерполяция, известная по передаче ат-Табари, и коранического адреса у неё не существует. Публичное отречение от формулы — 53:19–23.
○ ат-Табари. Тарих. Т. VI (The History of al-Ṭabarī. Vol. VI: Muḥammad at Mecca. Transl. by W. M. Watt, M. V. McDonald. Albany: SUNY Press, 1988).
• Датировка аята 22:52 спорна с обеих сторон. Сура 22 «аль-Хадж» и в каирском издании, и у Нёльдеке значится мединской, то есть на шесть-семь лет позже событий 615 г.; но комментаторская традиция, отражённая в перечнях исключений, выводит аяты 22:52–55 из мединского слоя как ниспосланные «между Меккой и Мединой» и связывает 22:52 именно с этим мекканским эпизодом. Обе позиции засвидетельствованы, и ни одна не отменяет другую.
✔ Классификация суры 22 как мединской и параллельная традиционная привязка 22:52 к эпизоду «гараник» — обе засвидетельствованы и между собой не согласованы.
• Обращение Хамзы после публичного оскорбления Мухаммада Абу Джахлем — устойчивый эпизод сиры, датируемый шестым годом пророчества (615–616 гг.), незадолго до обращения Умара; в сире Хамза бьёт обидчика луком, возвращаясь с охоты. В двух сахихах нет ни обращения Хамзы, ни удара луком: эпизод существует только в сире.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 184–185; Ибн Саʿд. Табакат. Т. III.
• Кошель серебра от хранителей аль-Лат и предложение совместного обряда в источниках не значатся. Экономическая механика при этом достоверна: культ аль-Лат в Таифе был вторым по значению в регионе после мекканского, а святилища конкурировали и договаривались между собой.
Принстон, август 2025.
• Линия позднейшего отрицания известна поимённо: Ибн Хузайма объявил рассказ измышлением зиндиков, аль-Байхаки ограничился тем, что история не установлена со стороны передачи, а кади Ияд в «аш-Шифа» разобрал её подробнее прочих и объявил несовместимой с иджмой и непогрешимостью пророка. Это реальные позиции, а не сконструированные для спора.
○ Ибн Хузайма — в передаче ар-Рази; al-Bayhaqī. Dalāʾil al-nubuwwa; Qāḍī ʿIyāḍ. Al-Shifā bi-taʿrīf ḥuqūq al-Muṣṭafā, раздел о непогрешимости.
• Привязка 22:52 к конкретному дню сделана экзегетами через полтора века и одинаково у всех, потому что они читали друг друга: независимым подтверждением она поэтому служить не может — но по той же причине не может и опровергать.
○ Nöldeke Th. Geschichte des Qorāns. 2. Aufl. Teil I. Leipzig: Dieterich, 1909; каирское издание Корана 1924 г., порядок ниспослания.
• Принстон объявил о прекращении зимней сессии (Wintersession) 14–15 августа 2025 г. в рамках сокращения расходов.
✔ Princeton University, 14.08.2025; The Daily Princetonian, август 2025; ROI-NJ, 15.08.2025.
Аяты: 37:75–76 (ср. 21:76 — возможна контаминация); 29:14 (парафраз); 54:1–3; 53:19–23; 73:10–11; 22:52; 27:30 (пересказ); 27:31 (цитата в письме); 55:1, 3–4, 13.
ГЛАВА 23 · Железный враг становится союзником, Мекка, зу-ль-хиджа 616 г.
• Обращение Умара ибн аль-Хаттаба датируют шестым годом пророчества, то есть 615/616 г.; число мусульман к этому дню предание определяет примерно в сорок человек.
✔ Датировка шестым годом пророчества сверена; число обращённых принадлежит преданию и точным быть не может.
• Все опорные детали эпизода взяты из сиры: сестра Фатима бинт аль-Хаттаб, её муж Саид ибн Зайд, учитель Хаббаб ибн аль-Аратт, читаемая сура «Та Ха» (20), удар, кровь на лице сестры, требование омыться перед тем, как коснуться листа.
✔ Состав эпизода (Фатима, Саид, Хаббаб, сура 20) сверен; постраничная привязка к изданию Guillaume не проверялась. В двух сахихах этого эпизода нет — он целиком принадлежит сире.
• Дом аль-Аркама ибн Аби аль-Аркама у холма ас-Сафа как место тайных собраний общины — устойчивая деталь предания.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 202, 225–228.
• Именно с Умаром предание связывает переход общины от тайного богослужения к явному; в хадисе это выражено словами Ибн Масуда: «Мы стали сильны с тех пор, как Умар принял ислам». Число молящихся во дворе — авторское.
✔ Sahih al-Bukhari 3684 (5:57:33), книга о достоинствах сподвижников, внутрикнижный № 62:34, глава о достоинствах Умара ибн аль-Хаттаба. Номер и содержание сверены; в главе хадис отражён не цитатой, а следствием — открытой молитвой наутро после шахады.
• Направление молитвы указано верно для мекканского периода: до перемены киблы в Медине (2 г. х.) молились в сторону Иерусалима, то есть из Мекки — на север-северо-запад.
Аяты: 20:1–8 (звучит дважды); 20:9–12 (пересказ); 20:14; 38:17–18, 24–25; 36:1–6.
ГЛАВА 24 · Петля, Мекка, 616 г.
• Сахифа — реальный документ бойкота против Бану Хашим и Бану аль-Мутталиб. Условия совпадают с преданием: запрет на торговлю, на браки и на всякое общение, пока клан не выдаст Мухаммада; свиток вывешивали внутри Каабы. Ибн Саад относит составление к мухарраму седьмого года пророчества (615/616 г.), а отмену — к десятому (618/619 г.), откуда и трёхлетний срок изоляции в Ши‘б Аби Талиб.
✔ Условия (торговля, браки, общение, выдача), место хранения в Каабе, датировка «мухаррам 7-го года — 10-й год» и трёхлетний срок сверены по сводке предания (Ибн Хишам, Ибн Саад, аль-Макризи, Ибн Касир).
• Имя составителя свитка предание называет по-разному, чаще других — Мансур ибн Икрима из Бану Абд ад-Дар.
○ Ибн Хишам / Guillaume; Ибн Касир. Аль-Бидая ва-н-нихая.
• Снятие бойкота предание знает в двух линиях: свиток находят изъеденным насекомыми, так что уцелело только имя Бога, и — параллельно — группа курайшитов (Хишам ибн Амр, Зухайр ибн Аби Умайя, аль-Мут‘им ибн Ади, Абу аль-Бахтари, Замаа ибн аль-Асвад) сговаривается разорвать договор. Аль-Мут‘им ибн Ади фигурирует в обеих.
✔ Обе линии снятия бойкота засвидетельствованы в предании.
• Визит Утбы ибн Рабиа с предложением богатства, царской власти, первенства в совете и лекаря «если это болезнь» — канонический эпизод сиры, как и ответ рецитацией суры 41. Заключительная реплика Утбы курайшитам — «оставьте его: если другие одолеют его, они избавят вас от него, а если он одолеет их, его власть станет вашей» — передана близко к традиционной формуле. В сире Утба приходит как посланец собрания. Хадисной опоры у эпизода нет: он идёт от Ибн Исхака.
✔ Эпизод, предложение из четырёх пунктов, рецитация суры 41 и заключительная реплика Утбы сверены; передача восходит к Ибн Исхаку и ат-Табари.
• Вторая хиджра в Хабаш под началом Джафара ибн Аби Талиба — восемьдесят три мужчины и восемнадцать женщин, не считая детей.
✔ 83 мужчины и 18 женщин — числа передачи Ибн Исхака; сверены, постраничная привязка не проверялась.
• Выкуп Биляла Абу Бакром у Умайи ибн Халафа засвидетельствован хадисом: Умар называет Абу Бакра «нашим господином», который освободил «нашего господина».
✔ Sahih al-Bukhari 3754 (5:57:98), книга о достоинствах сподвижников, внутрикнижный № 62:99. Номер и содержание сверены: хадис подтверждает сам факт выкупа, цена и отказ торговаться идут от сиры.
• Тайная помощь Хинд бинт Утба, жены Абу Суфьяна, дому Мухаммада источниками не засвидетельствована: Хинд остаётся в стане противников до падения Мекки.
○ Ибн Хишам / Guillaume.
Аяты: 15:97–99; 81:1–5, 14; 15:9; 41:1–8; 26:92–93; 44:17–18, 20; 88:1–16; 67:1–2; 71:5–7; 29:14 (парафраз, повтор).
ГЛАВА 25 · Вторая хиджра, Аксумское царство, 616–617 гг.
• Аксум начала VII в. — христианское царство миафизитского исповедания, то есть с точки зрения Константинополя еретическое; отсюда и холодок в отношении к Румии. Богослужебный и канцелярский язык — геэз. Халкидонитский монах-беженец при таком дворе занимает заведомо шаткое положение.
○ Munro-Hay S. C. Aksum: An African Civilisation of Late Antiquity. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1991. Гл. 4, 10.
• Негус Ашама ибн Абджар известен только из арабо-мусульманской традиции: ни аксумские надписи, ни эфиопские хроники его не знают. Отождествление с царём Армахом, известным по монетам (ок. 600–630 гг.), — гипотеза, опирающаяся на созвучие и хронологию; В. Хан, напротив, предлагает видеть в Армахе Алла Амидаса, сына Калеба. Ни одно из отождествлений не доказано.
✔ Отсутствие негуса Ашамы в аксумских и эфиопских источниках, отождествление с Армахом как гипотеза и возражение Хана — сверено.
• Аксумская монархия этого времени уже не та, что при Калебе. Армах чеканил серебро и медь, но не золото, общий объём чеканки падает, а вопрос о том, кто был последним чеканившим царём — Армах, Герсем или Хатаз, — в науке открыт. Серебро Армаха несёт необычный реверс: постройку с тремя крестами, средний из которых позолочен; его иногда связывают со взятием Иерусалима 614 г., но связь эта гипотетична.
✔ Отсутствие золота у Армаха, спор о последнем чеканившем царе и реверс с тремя крестами — сверено.
○ Munro-Hay S., Juel-Jensen B. Aksumite Coinage. London: Spink, 1995.
• Адулис лежал не на самом берегу, а примерно в двадцати стадиях от него; гавань помещают в Габазе, южнее, в холмах Галала, где найдены остатки двух круглых башен. Час пути по солончаку от пристани до города — величина точная. Порт был заброшен около VIII в.; слой разрушения, найденный в раскопках 1961–1962 гг., датируют по-разному, и традиционная привязка к 640 г. оспаривается. Для 616 г. Адулис — живой порт.
✔ Расстояние (ок. 20 стадиев), Габаза как гавань с двумя круглыми башнями и оспариваемая датировка запустения — сверено.
• Двенадцать дней от побережья до Негаша с детьми и поклажей, подъём от солончака в горы и смена климата соответствуют реальной географии пути Адулис — Аксумское нагорье. Из аксумских стел самая большая (ок. 33 м) лежит расколотой, стела Эзаны (ок. 21 м) стоит, «обелиск Аксума» (ок. 24 м) в 1937 г. был увезён в Рим и возвращён в 2005 г. Все они поставлены в IV в., то есть на три столетия раньше описываемого.
✔ Высоты и состояние трёх больших стел, включая то, что величайшая лежит разбитой, — сверено.
• Посольство Амра ибн аль-Аса и Абдуллаха ибн Аби Рабиа с дарами, рецитация Джафаром суры «Марьям» (19) перед негусом, черта на полу и возвращённые дары — канонический эпизод сиры.
✔ Состав посольства, сура 19 в ответе Джафара и отказ негуса выдать беженцев — сверены; постраничная привязка к изданию Guillaume не проверялась.
• Переход Убайдуллаха ибн Джахша в христианство в Абиссинии — не установленный факт, а слабо засвидетельствованное предание: все передачи рассказа либо мурсаль, с разрывом в цепи, либо восходят к аль-Вакиди, которого традиционная критика хадиса надёжным не считает, и в науке рассказ прямо называют сомнительным. При этом Убайдуллах — одна из четырёх фигур, которых Ибн Исхак называет ханифами, и вокруг него есть собственная легендарная рамка. Дальнейший брак Умм Хабибы бинт Аби Суфьян с Мухаммадом, заключённый в Аксуме через негуса, — отдельное предание со своими трудностями.
✔ Слабость передачи (мурсаль либо аль-Вакиди) и наличие сомнений в науке — сверено.
• Джафар как глава общины, ткацкая мастерская и торговля слоновой костью через Аден лежат за пределами предания, но хозяйственная рамка достоверна: слоновая кость была главной статьёй аксумского вывоза, и двойная против местной цена в Йемене для этого товара правдоподобна.
○ Munro-Hay. Aksum. Гл. 8.
• Монета с двумя коронованными фигурами, отцом и сыном, и крестом на ступенях на обороте — серебряная гексаграмма Ираклия, введённая в 615 г. и чеканившаяся из конфискованной церковной утвари для покрытия расходов на войну с персами; вес около 6,8 г, легенда «Deus adiuta Romanis». Изображены Ираклий и его сын Ираклий Константин, коронованный соправителем в 613 г.
✔ Дата введения гексаграммы (615 г.), легенда, чеканка из церковного серебра и вес сверены.
Аяты: 16:41 (эпиграф); 52:48 (дважды); 30:2–4 (повтор); 19:16–19, 23–25, 29–30, 34–35; 4:171 (фрагмент).
4:171 — фрагмент мединской суры в устах негуса. Реплика восходит к сире и не оформлена в главе как рецитация, но словарь её узнаваемо коранический, и мединский адрес в мекканской по времени сцене слышен.
ГЛАВА 26 · Последние дни, Иерусалим, 617 г.
• Модест, игумен обители святого Феодосия, после депортации патриарха Захарии в Ктесифон исполнял обязанности блюстителя патриаршего престола и вёл восстановление иерусалимских церквей. Патриархом в собственном праве он стал позже; датировки в справочниках расходятся — патриаршество с 630 или с 632 г., смерть в 634 или в 638 г. На 617 г. он именно местоблюститель.
✔ Должность (игумен обители св. Феодосия, местоблюститель), восстановление церквей и расхождение датировок патриаршества и смерти — сверено.
• Перечень «всего по тысяче» — тысяча номисм, тысяча мешков зерна, тысяча мешков бобов, тысяча кувшинов вина, тысяча фунтов железа, тысяча бочек сушёной рыбы и тысяча египетских работников — взят из жития Иоанна Милостивого, патриарха Александрийского, составленного Леонтием Неапольским. Сама помощь Модесту из Александрии засвидетельствована независимо от жития; круглые числа перечня — агиографическая формула, а не опись.
○ Leontius Neapolitanus. Vita Ioannis Eleemosynarii; помощь Модесту засвидетельствована также в сирийской и грузинской традиции.
• Тридцать пять тысяч пленных, увезённых с патриархом Захарией и Крестом, — число из верхней части источникового диапазона. Показания по 614 г. сильно расходятся: Себеос называет семнадцать тысяч убитых, другие тексты — свыше шестидесяти тысяч, а по Мамилле рукописи Антиоха Стратига дают либо 4 518, либо 24 518.
✔ Разброс цифр, включая разночтение 4 518 / 24 518 по Мамилле, сверен по разбору: Avni G. The Persian Conquest of Jerusalem (614 CE) — An Archaeological Assessment // Bulletin of the American Schools of Oriental Research. 2010. Vol. 357.
• Яздин — реальное лицо: христианин Церкви Востока родом из Карка д-Бет Слок (Киркук), заведовавший финансами Хосрова II, опекавший реликвию Креста и отправивший её частицу на гору Изла близ Нисибина; казнён около 627 г. В 617 г. он на вершине влияния.
✔ Должность, конфессия, происхождение из Киркука, попечение о Кресте и гибель ок. 627 г. — сверено.
• Мамилла — открытая цистерна к западу от города. Раскопки Р. Райха открыли рядом с ней вытянутую пещеру примерно 12 × 3 м с сотнями скелетов, крестовидными подвесками, лампами и примерно ста тридцатью монетами, младшая из которых — золото Фоки (602–610 гг.). Это, по заключению Г. Авни, одно из мест погребения христиан, перебитых в 614 г.
✔ Пещера у Мамиллы: размеры, инвентарь, младшая монета Фоки и вывод Авни — сверено.
• Прекращение еврейского управления Иерусалимом и перелом персидской политики относят к 616–617 гг. При этом археология города не даёт слоёв разрушения ни за 614 г., ни за эти годы: застройка показывает непрерывность, и пожары в городских кварталах раскопками не подтверждаются и не опровергаются.
✔ Отсутствие слоёв разрушения и вывод о непрерывности заселения — сверено по Авни, там же.
ГЛАВА 27 · Совет праведников, Иерусалим, 617 г.
• «Совет шестнадцати» восходит к «Сефер Зерубавель», где вместе с Нехемией гибнут шестнадцать праведников. Это единственная опора числа: в христианских источниках его нет.
○ Сефер Зерубавель; Lévi I. L’apocalypse de Zorobabel et le roi de Perse Siroès // Revue des études juives. T. 68 (1914). P. 129–160; T. 69 (1919). P. 108–121; T. 71 (1920). P. 57–65.
• Уход ополченцев с армией Шахрбараза к Газе и оттуда на Египет ложится в канву похода. Персидское вторжение в Египет начинается в 617 или 618 г. — источники расходятся, и разброс в науке не снят; Александрия падает в июне 619 г., по «Хузистанской хронике» — в результате измены; к 621 г. провинция прочно в персидских руках, и уйдут персы оттуда только летом 629 г. Командует Шахрбараз, и он же правит Египтом из Александрии все эти десять лет.
✔ Начало вторжения (617 или 618 г.), взятие Александрии в июне 619 г. по «Хузистанской хронике», закрепление к 621 г., уход в 629 г. и роль Шахрбараза — сверено.
○ Howard-Johnston J. East Rome, Sasanian Persia and the End of Antiquity. Aldershot, 2006; Greatrex G., Lieu S. N. C. The Roman Eastern Frontier and the Persian Wars, Part II: AD 363–630. London; New York: Routledge, 2002; Butler A. J. The Arab Conquest of Egypt. Oxford, 1902.
• Участие еврейских отрядов в египетском походе источниками не засвидетельствовано: это предположение романа, встроенное в реальный график кампании.
• Единственная роль, какую отводят Нехемии источники, — политический и религиозный глава общины, а не полководец. Отказ возглавить войска и реплика Шахрбараза о купце, выбравшем перо вместо меча, — вымысел, согласованный с этой ролью.
ГЛАВА 28 · Конец мечты, Иерусалим, 617 г. · Принстон, октябрь 2025
• Твёрдо о дате известно одно: еврейское управление Иерусалимом кончается в 616–617 гг. Роман принимает 617 г., и это разумная реконструкция, а не показание источника.
• Машиах бен Йосеф — предтеча, гибнущий перед приходом истинного Избавителя; в еврейской апокалиптике его смерть обязательна, и «пророчество», которым попрекают Нехемию, — отсылка именно к этой схеме.
○ Сефер Зерубавель; Отот ха-Машиах.
• Пелузий — ворота в дельту с востока, и первой целью похода на Египет он назван правдоподобно: обойти его нельзя. Датой его падения источники не располагают.
• Донос глав академий Суры и Пумбедиты шахиншаху ни одним источником не сообщается. Напряжение между вавилонским центром и палестинской общиной в VII в. реально, но конкретного эпизода нет, и в романе он звучит как речь врага, а не как факт.
Принстон, октябрь 2025.
• Саммит по Газе в Шарм-эш-Шейхе состоялся 13 октября 2025 г.; сопредседателями были президент США и президент Египта.
✔ Al Jazeera, 13.10.2025; Daily News Egypt, 13.10.2025.
• Что о гибели Нехемии говорят источники. Антиох Стратиг описывает резню, выкуп пленных и депортацию, но Нехемию по имени не называет; Себеос описывает изгнание евреев из Иерусалима и имени тоже не даёт. Имя известно только из еврейской апокалиптики — «Сефер Зерубавель», «Отот ха-Машиах», пиюты, приписываемые Элеазару бен Калиру. Абсолютного года «Сефер Зерубавель» не сообщает: там «пятый год» и месяц ав, а убийц в самой книге два — Нехемию пронзает Шируйе, царь Персии, и несколькими строками ниже его же убивает Армилус, в котором видят криптограмму Ираклия; книга этого противоречия не снимает.
✔ Отсутствие имени Нехемии у Антиоха Стратига и у Себеоса, отсутствие абсолютного года в «Сефер Зерубавель» и две несовместимые смерти в одном тексте — сверено.
• Кавад II Шируйе взошёл на трон 25 февраля 628 г., казнил отца 28 февраля, то есть через три дня, и умер от чумы поздним летом или ранней осенью того же года, процарствовав шесть — восемь месяцев.
✔ Даты воцарения, казни Хосрова II и продолжительность правления — сверено; Encyclopaedia Iranica, «Kawād II».
• Датировка «Сефер Зерубавель» — открытый научный спор. Генрих Грец относил памятник к Италии середины XI в.; Израиль Леви возражал и датировал его первой половиной VII в. Твёрдых свидетельств существования книги до X в. нет, внутренние приметы указывают на VII в., и спор не закрыт.
✔ Трёхчастная публикация работы Леви в REJ (тома 68, 69, 71) и пагинация всех трёх частей сверены по каталогу Persée.
• Цена недвижимости в Хиджазе того времени названа в источниках один раз, и в двух несовместимых версиях: по сире и Ибн Сааду участок под мечеть куплен за десять динаров у сирот Сахля и Сухайля, а у аль-Бухари земля принадлежит бану ан-Наджжар, никаких сирот нет, и на предложение назвать цену хозяева отвечают, что не возьмут платы ни с кого, кроме Аллаха. К тому же собственная исламская золотая монета — реформированный аниконический динар — впервые отчеканена при Абд аль-Малике в 77 г. х. (696/697 г.), через семьдесят четыре года после хиджры, а в Хиджазе 622 г. ходил византийский солид, так что «десять динаров» у Ибн Хишама — пересчёт, сделанный задним числом. Сасанидское серебро — дирхемы — в Ясрибе в те же годы обращалось.
✔ Sahih al-Bukhari 1868 (3:30:92), книга о достоинствах Медины, внутрикнижный № 29:2, передано от Анаса. Сверено по тексту: земля бану ан-Наджжар, просьба назвать цену, отказ от платы. Дата реформы Абд аль-Малика (77 г. х. / 696–697 г.) сверена по датированным монетам.
○ Ибн Хишам / Guillaume — версия с сиротами Сахлем и Сухайлем; Ибн Саʿд. Табакат. Т. I.
• Нахрай бен Ниссим — фустатский купец XI в., от которого сохранилось более пятисот писем, счетов и юридических документов. Курс дирхема к динару в этом архиве меняется от письма к письму; постоянного отношения «один к десяти» деловая практика генизы не знает.
✔ Объём архива сверен: Princeton Geniza Project, «(Abū Yaḥyā) Nahray b. Nissim». Конкретные значения курса не сверялись.
○ Goitein S. D. A Mediterranean Society. Vol. I: Economic Foundations. Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1967, разделы о денежном обращении.
ГЛАВА 29 · Новое начало, Ясриб, 617 г.
• Три главных еврейских племени оазиса — Бану Надир, Бану Курайза, Бану Кайнука. Хозяйственное разделение, о котором говорит Салам (Надир и Курайза — рощи и земля на юге, Кайнука — ремесло, оружие и рынок на юго-западе), соответствует картине арабских источников.
○ Watt W. M. Muhammad at Medina. Oxford: Clarendon Press, 1956, экскурс B; Lecker M. Muslims, Jews and Pagans: Studies on Early Islamic Medina. Leiden; New York; Köln: E. J. Brill, 1995. Гл. 1–2.
• Всё, что известно об этих трёх племенах, происходит из арабских книг IX в. Ни эпиграфики, ни византийских, ни сирийских, ни еврейских свидетельств о них нет, а систематических раскопок в Медине не было.
✔ Отсутствие внешних свидетельств и отсутствие раскопок сверены; ср. свод надписей: Lindstedt I. Muḥammad and His Followers in Context.
• Битва при Буасе источниками не датирована. Современные оценки колеблются между 615 и 620 гг., чаще всего называют «примерно за пять лет до хиджры», то есть около 617 г. Роман принимает 617 г. — законный выбор, но не факт.
✔ Отсутствие датировки в источниках и разброс современных оценок — сверено. Lecker M. Buʿāth // Encyclopaedia of Islam, THREE. Leiden; Boston: Brill; Watt. Muhammad at Medina, экскурс B. Выпуск и год статьи в EI³ не установлены.
• Расстановка сил при Буасе. Вождём хазраджитов был Амр ибн ан-Нуман аль-Баяди, вождём ауситов — Худайр ибн Симак аль-Ашхали; оба погибли. Аус поддержали Бану Надир и Бану Курайза. Поводом называют захват Амром заложников у еврейских племён и их убийство после отказа отдать земли. Победу приписывают Аусу, но разгрома не было: Хазрадж отступили не уничтоженными.
✔ Имена обоих погибших вождей, союз Надир и Курайза с Аусом и мотив с заложниками — сверены.
• Абдуллах ибн Убайй из Бану Ауф в битве не участвовал; причиной называют ссору с другим вождём из-за убийства еврейских заложников. После Буаса он — единственный крупный вождь с уцелевшим кланом, и предание говорит, что Ясриб готовился сделать его царём.
✔ Неучастие ибн Убайя, его мотив и готовившееся возведение в «цари» — сверены.
• Салам (Саллам) ибн Мишкам в источниках — знатный человек Бану Надир с широкими связями среди язычников и евреев, позже начальник гарнизона Хайбара, но не глава племени: главой называют Хуяйя ибн Ахтаба. Часть передач о нём восходит к Мухаммаду ибн Аби Мухаммаду аль-Ансари и считается слабой.
✔ Положение Саллама ибн Мишкама, главенство Хуяйя ибн Ахтаба и слабость части передач — сверено.
• Приход Аус и Хазрадж из Йемена после разрушения Марибской плотины — арабское предание («сайль аль-Арим», Коран 34:15–17), и Салам излагает именно предание. Историческая картина сложнее: плотину чинили многократно (крупные прорывы 449, 450, 542, 548 гг.; надпись Абрахи о ремонте 548 г.), последний прорыв, оставшийся без починки, относят к 570–575 гг., связывать с ним «потоп Арима» нельзя, а часть переселений на север произошла ещё во II–III вв.
✔ Хронология ремонтов и прорывов плотины, надпись Абрахи, датировка последнего прорыва 570-ми гг. и более ранние миграции — сверено.
• Внешних свидетельств тысячелетней древности еврейского присутствия в Ясрибе нет. Надписи Хиджаза, которые считают еврейскими, опознаны почти исключительно по именам, и Роберт Хойланд прямо предупреждает, что признак этот ненадёжен.
○ Hoyland R. G. The Jews of the Hijaz in the Qurʾān and in their Inscriptions.
• Атамы — башни-крепости оазиса, глухие в нижней части и с бойницами наверху, — реальная строительная форма Ясриба, отмеченная арабскими географами и современными исследованиями Медины.
○ Lecker M. Muslims, Jews and Pagans. Гл. 1.
ГЛАВА 30 · Год скорби, Мекка, 619 г.
• «Ам аль-хузн», год скорби, — 619 г., год смерти Хадиджи и Абу Талиба. Господствующая версия сиры даёт обратный романному порядок: сначала Абу Талиб, следом Хадиджа. Ибн Касир, приводя эту версию как известную, отмечает и меньшинство: «а говорят, что она умерла раньше него».
○ Ибн Касир. Аль-Бидая ва-н-нихая; Ибн Хишам / Guillaume. P. 191–192.
• Отказ Абу Талиба произнести слова веры, его смерть «в вере Абд аль-Мутталиба» и присутствие Абу Джахля у ложа — эпизод сиры, переданный близко к источнику.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 191–192; аль-Бухари, книга о похоронах.
• Абу Лахаб становится главой Бану Хашим, берёт племянника под защиту клана и через несколько дней от неё отказывается. Потеря клановой защиты — юридический стержень всего дальнейшего: за раба мстит хозяин, за человека без клана не мстит никто.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 192–193.
• Поход в Таиф традиция относит к 619 г., после обеих смертей. Трое братьев Бану Сакиф — Абд Ялиль, Масуд и Хабиб; их отказ, натравленная толпа, побивание камнями, сад Утбы и Шайбы ибн Рабиа, раб-христианин Аддас из Ниневии, виноград и разговор о Юнусе ибн Матте — состав традиционного рассказа.
✔ Датировка 619 г., имена трёх братьев Сакиф, побивание камнями, сад Утбы и Шайбы, Аддас из Ниневии и виноград — сверены.
• Молитва в Таифе («Тебе я жалуюсь на слабость моих сил…») — известный текст сиры и поздних сборников; исследователи расходятся в оценке его передачи. В главе он звучит обрывками, как речь персонажа, а не как документ.
• Возвращение в Мекку под покровительством Мутʿима ибн Ади с вооружёнными сыновьями и племянниками и предшествующие отказы Ахнаса ибн Шарика и Сухайля ибн Амра — состав того же предания. Ахнас в источниках действительно халиф, союзник курайшитов, а не полноправный член племени.
✔ Отказы Ахнаса и Сухайля, согласие Мутʿима и вооружённое сопровождение при входе в Мекку — сверены.
• Ан-Надр ибн аль-Харис — реальная фигура. Предание говорит, что он привозил персидские сказания из Хиры, рассказывал у Каабы о Рустаме и Исфандияре и состязался с Мухаммадом в рассказывании, спрашивая, чьи истории лучше; с ним связывают коранические «асатир аль-аввалин», «сказки древних» (8:31). Казнён после Бадра.
✔ Хира, Рустам и Исфандияр, состязание в рассказывании и связь с 8:31 — сверены. Ибн Касир. Тафсир аль-Куран аль-азым (к 8:31).
Аяты: 97:1–5; 108:1–3; 31:16; 103:1–3; 21:35 (или 29:57 — «Каждая душа вкусит смерть»); 90:1–5 (продолжение сказанного в гл. 16); 37:139–144 (пересказ истории Юнуса); 12:3 (с отзвуком 12:84); 94:1–6; 93:6–8 (повтор); 13:7.
Сура 13 помечена в каирском издании 1924 г. как мединская; Нёльдеке ставит её последней сурой третьего мекканского периода, и за ним идёт большинство западных исследователей. Расхождение есть и внутри традиции: Икрима, Ата и Хасан считали суру мекканской, Ибн Аббас, Катада и аль-Байдави — мединской. Толкование суры 12 как ниспосланной «для утешения» — экзегеза, а не датировка.
ГЛАВА 31 · Сделка сердца, Ясриб, 619 г.
• Дата ктубы проверяема и сходится. Селевкидская эра — «счёт договоров», минян штарот — начинается осенью 312 г. до н. э.; 931 г. этой эры приходится на осень 619 — осень 620 г., а мархешван 931 г. — на осень 619 г., то есть ровно на время действия главы. Четверг как день свадьбы вдовы — галахическая норма: девственницу выдают в среду, вдову в четверг.
✔ Пересчёт селевкидской эры и норма Мишны (Ктубот 1:1) о среде и четверге — сверены.
• Семь свадебных благословений (шева брахот), читаемых одно за другим под покрывалом, — талмудический порядок, сложившийся задолго до VII в.
○ Вавилонский Талмуд, Ктубот 7б–8а.
• Стеклянная чаша, разбиваемая на свадьбе, связана с памятью о разрушении Храма и засвидетельствована в талмудической литературе.
○ Вавилонский Талмуд, Брахот 30б–31а.
• Хозяйственная сторона главы — сорта фиников халави и аджва, гвоздика против плесени, малабарский кардамон и «синская» корица — достоверная для VII в. торговая номенклатура Индийского океана: кардамон, корица и гвоздика шли через южноаравийские порты. Аджва как сорт мединских фиников засвидетельствована в арабских источниках.
○ Miller J. I. The Spice Trade of the Roman Empire. Oxford, 1969; Ибн Саʿд и хадисная литература о финиках аль-ʿаджва.
ГЛАВА 32 · Кто из нас первый, Негаш (Хабаш), 620 г.
• Свиток, найденный изъеденным насекомыми так, что уцелело одно имя Бога, и объявление договора ничтожным — линия предания о снятии бойкота. Отмену относят к десятому году пророчества, то есть к 618–619 гг., отчего в устах гонца при действии 620 г. и стоит «в прошлом году». Расстояние Мекка — Негаш при тогдашних средствах связи давало именно тот лаг в месяц, о котором говорится в главе.
✔ Линия предания о свитке, изъеденном насекомыми до одного имени Бога, и датировка отмены бойкота десятым годом пророчества — сверены. Ибн Хишам, Ибн Саʿд, Ибн Касир.
• Отец Джафара так и не принял ислам. Сам Джафар оставался в Абиссинии до лета 628 г., до года Хайбара, пробыв там около двенадцати лет; трое его сыновей родились на чужбине.
✔ Возвращение Джафара летом 628 г., срок пребывания около двенадцати лет и рождение сыновей в Абиссинии — сверено.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 314; Ибн Саʿд. Табакат. Т. IV — по лейденскому изданию Э. Захау (Leiden: E. J. Brill, 1904–1940); английского перевода четвёртого тома не существует.
• Возвращение части первых переселенцев в Мекку по ложному слуху о примирении и необходимость искать поимённого защитника-курайшита — эпизод сиры, и он объясняет, почему вторая группа осторожнее первой. Усман ибн Мазун принял покровительство аль-Валида ибн аль-Мугиры и затем публично от него отказался; предание о выбитом глазе связано с этим отказом.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 168–169, 223.
• Абдуллах ибн Масуд — ранний сподвижник, пастух Укбы ибн Аби Муайта, один из первых уверовавших и один из первых знатоков Корана. Спор о том, кто должен возглавлять общину — знатный по крови или первый по вере, — в такой прямой форме источниками не засвидетельствован, но противопоставление «сабика», первенства в вере, родовому старшинству — реальная категория ранней общины.
○ Ибн Саʿд. Табакат. Т. III; EI², статья «Ibn Masʿūd».
• Абу Хузайфа ибн Утба и Салим, вольноотпущенник, которому он дал своё имя, — исторические лица; усыновление чужого человека знатным курайшитом было скандалом. Халид ибн Саид ибн аль-Ас — один из самых ранних обращённых из Бану Умайя.
○ Ибн Саʿд. Табакат. Т. III; Ибн Хишам / Guillaume. P. 116.
• Надзор казначея за общиной, податная роспись и вопрос, с кого спрашивать, за пределами источников, но соответствуют известному об аксумской фискальной практике: беженцы платили подати и находились под ответственностью назначенного лица.
Аяты: 103:1–2 (фрагмент, повтор — полная рецитация в гл. 30).
ГЛАВА 33 · Первая жена после Хадиджи, Мекка, 620 г.
• Сауда бинт Зама — первая жена после смерти Хадиджи. Её первый муж, ас-Сакран ибн Амр, был среди переселенцев в Абиссинию; вернувшись в Мекку, он умер, и Сауда осталась вдовой. Брак традиция относит к рамадану десятого года пророчества, то есть к 619–620 гг. Возраст её источники называют по-разному, и разброс велик.
✔ Первый муж, эмиграция в Абиссинию и возвращение, датировка рамаданом десятого года пророчества и расхождение оценок возраста — сверены.
• Хадисной опоры у этого брака нет: сплошной поиск по сборникам не даёт хадиса ни о женитьбе на Сауде, ни о посредничестве при сватовстве. Эпизод восходит к сире и Ибн Сааду.
○ Ибн Хишам / Guillaume; Ибн Саʿд. Табакат. Т. VIII.
• Махр в четыреста дирхемов — обычная величина для женщины хорошего рода в тогдашней Мекке. Приданое, которое даёт Зама (ячмень, котлы, циновки, посуда), — бытовая реконструкция, а не показание источника.
• Обручение с Аишей предание помещает вскоре после брака с Саудой, а свадьбу — уже в Медине.
✔ Sahih al-Bukhari 3894 (5:58:234), книга о достоинствах ансаров, внутрикнижный № 63:119. Сверено: «Пророк обручился со мной, когда я была девочкой шести лет»; брак осуществлён в Медине, когда ей было девять.
• Возраст Аиши — предмет научного спора, а не только апологетики. Хадис о шести и девяти годах восходит через Хишама ибн Урву; Джошуа Литтл в оксфордской диссертации 2022 г. доказывает, что предание пустил в оборот сам Хишам, уже в Куфе, между 754 и 765 гг. — примерно через сто тридцать лет после событий и почти в тысяче километров от Медины, — и что репутация Хишама испортилась именно после переезда в Ирак: его обвиняли в тадлисе и в ослабевшей к старости памяти. Джонатан Браун держится противоположного взгляда: он считает хадис подлинным и ещё в 2015 г. предсказывал, что та самая методика, иснад-цум-матн Моцки, доведёт предание до времени самой Аиши. Литтл эту методику применил и получил обратное — цепочка обрывается на Хишаме, двумя поколениями позже Аиши.
✔ Little J. J. The Hadith of ʿĀʾišah’s Marital Age: A Study in the Evolution of Early Islamic Historical Memory. DPhil thesis, University of Oxford (Pembroke College), 2022. Oxford University Research Archive, DOI 10.5287/bodleian:RDMAg4qJR. Сверено дословно: «first put into circulation by her great-nephew Hišām b. ʿUrwah b. al-Zubayr in Kufah between 754 and 765 CE»; прогноз Дж. Брауна — BBC Radio 4, «Beyond Belief», 29.06.2015 — и разбор этого прогноза во второй главе диссертации.
• Сон об ангеле, приносящем свёрток белого шёлка со словами «это твоя жена», приводится в хадисной литературе и в сире. Сон Сауды о луне, опустившейся ей на колени, известен по позднейшим житийным сборникам и в ранних источниках отсутствует.
○ Аль-Бухари, китаб ан-никах; поздние сборники — о сне Сауды.
Аяты: 45:14; 35:11; 43:13–14 (дорожная формула перед выходом из дома).
Басмала в зачитанном брачном договоре отдельным адресом не считается.
ГЛАВА 34 · Ночное путешествие, Мекка, 620 г.
• Большинство передач относит исра и мирадж к одиннадцатому — двенадцатому году пророчества, то есть к 620–621 гг., после года скорби и до второй Акабы.
• Коран говорит об этом один раз и кратко: 17:1 — «перенёс ночью Своего раба из Заповедного места поклонения к месту поклонения Отдалённейшему». Ни Иерусалима, ни лестницы, ни семи небес, ни числа молитв в тексте нет. Всё остальное принадлежит преданию, и предание это неоднородно.
• Спорно прежде всего, что означает «аль-масджид аль-акса». Ранние толкователи не единодушны: часть традиции понимала «отдалённейшее место поклонения» как небесное святилище, а не как Иерусалим, и Ури Рубин показывает, что отождествление с Иерусалимом складывается как результат развития, а не как исходное чтение. Натаниэль Миллер идёт дальше и предлагает понимать сам глагол «асра» не как «перенёс ночью», а как «отправил в поход» — по сабейскому и раннеарабскому употреблению корня.
✔ Rubin U. Muḥammad’s Night Journey (Isrāʾ) to al-Masjid al-Aqṣā: Aspects of the Earliest Origins of the Islamic Sanctity of Jerusalem // Al-Qanṭara. 2008. Vol. 29; Miller N. Yemeni Inscriptions, Iraqi Chronicles, Hijazi Poetry: A Reconstruction of the Meaning of Isrāʾ in Qurʾan 17:1 // Journal of the Royal Asiatic Society. 2021. Vol. 31, № 1. P. 125–158. DOI 10.1017/S1356186320000589. Выходные данные обеих работ сверены; статья Рубина изложена по авторскому резюме и вторичным упоминаниям.
• Исра (перенос) и мирадж (восхождение) в ранних текстах — два разных рассказа, сведённые вместе позднее.
• Третий спорный вопрос — тело или дух. Аише приписывают слова, что тело Мухаммада той ночью не пропадало, то есть речь о видении; позднейшая ортодоксия настаивает на телесности, а передача, восходящая к Аише и Муавии, в свою очередь оспаривается.
✔ Наличие спора о телесности путешествия подтверждено.
• Состав видения — Бурак, встречи с пророками по небесам, Бейт аль-Мамур, Лотос крайнего предела, торг с Мусой о числе молитв от пятидесяти до пяти — воспроизводит развитую версию предания, ту, что складывается к IX в., а не самый ранний слой.
✔ Sahih Muslim 162a (1:309), Книга веры, внутрикнижный № 1:316; Sahih al-Bukhari 3887 (5:58:227), книга о достоинствах ансаров, внутрикнижный № 63:112. Сверено: Бурак, ставящий копыто там, куда достигает его взор; пророки по семи небесам (Адам, Иса и Яхья, Юсуф, Идрис, Харун, Муса, Ибрахим у Байт аль-Мамур); Сидрат аль-Мунтаха; пятьдесят молитв, сведённые в разговоре с Мусой к пяти с наградой за пятьдесят. Числа возвратов в этих хадисах нет — убавление идёт по пять и по десять; «два раката» во главе пророков — деталь сиры.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 181–187; Buckley R. P. The Night Journey and Ascension in Islam. London: I. B. Tauris, 2013.
• Пятикратная молитва в законченной форме складывается уже в Медине, и числа «пять» Коран не называет. Оговорка Мухаммада о том, что порядок поклонов ещё не установлен, а молиться пока следует как умеют, соответствует этому положению дел.
• Прозвище Абу Бакра ас-Сиддик, «подтверждающий истину», предание связывает именно с этой ночью и с его ответом на рынке.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 183.
Аяты: 17:1 (дважды — в русском переводе и по-арабски в финале); 53:1–9, 11, 13–15, 17–18; 44:2–4; 13:2 (ср. 31:10, 50:6); 23:12–14.
Аяты 44:2–4 традиция относит к ночи ниспослания Корана, а не к ночи исры; в главе они отмечены как то, что «пришло» наутро, отдельно от рассказа. Сура 13 помечена в каирском издании как мединская, у Нёльдеке — поздняя мекканская (см. оговорку к гл. 30).
ГЛАВА 35 · Рождение сына, Ясриб, 620 г. · Принстон, ноябрь 2025
• Обрезание на восьмой день, моэль, наречение имени и формула «как вошёл он в завет, так да войдёт в Тору, в брачный покой и к добрым делам» — нормативный обряд, засвидетельствованный в талмудической литературе задолго до VII в.
○ Вавилонский Талмуд, Шаббат 137б.
• Абдуллах ибн Убайй, которому «собираются бусины на венец нанизывать», — предание о готовившемся возведении его в цари. Клан Хариса из Аус, наряду с кланом ибн Убайя, тоже не вышел на Буас.
✔ Неучастие в Буасе двух кланов и готовившееся царствование ибн Убайя — сверены.
• Внутренний счёт романа подтверждает принятую им дату Буаса: гибель первого внука Авраама отнесена к этой битве, а при действии главы в 620 г. слова о том, что старик «впервые за три года» выглядит счастливым, дают 617 г.
• Имя Элиэзер — из Шмот 18:4, где так назван второй сын Моше: «ибо Бог отца моего был мне помощью и избавил меня от меча фараона». Стих приведён точно.
✔ Шмот 18:4 (масоретский текст).
Принстон, ноябрь 2025.
• Умм Джадхайидх — реальное место в провинции Табук, на северо-западе Аравии, примерно в четырёхстах с лишним километрах к северу от Медины, через аль-Улу; надписи оттуда — на набатейском арамейском. Корпус надписей Хиджаза, которые считают еврейскими, насчитывает около тридцати и датируется от I в. до н. э. до IV в. н. э. Опознаны они почти исключительно по ономастике, а имена мигрируют за пределы общины, и потому сам этот признак ничего не устанавливает.
✔ Hoyland R. G. The Jews of the Hijaz in the Qurʾān and in their Inscriptions. — Сверено: около тридцати надписей, опознание по ономастике, Umm Jadhayidh nos. 14–15, набатейский арамейский, район Табука, датировка. Чтение «Хунайй, сын Нехемии» и датировка конкретной надписи по внешнему источнику не подтверждены.
✔ Свод, на который ссылается Мохамед: Lindstedt I. Muḥammad and His Followers in Context: The Religious Map of Late Antique Arabia. Islamic History and Civilization 209. Leiden: Brill, 2024. ISBN 978-90-04-68712-7. — Выходные данные сверены.
• Столб в деревне под Санаа — надпись из Бейт-Хадира, найденная в 1970 г. на частично вкопанной колонне внутри мечети: на иврите перечислены священнические черёды (мишмарот), служившие в Иерусалимском Храме, с их галилейскими селениями. Из двадцати четырёх уцелело одиннадцать имён; это самый длинный известный перечень такого рода.
✔ Место находки, содержание, одиннадцать уцелевших имён из двадцати четырёх — сверено. Публикация реконструкции: Медина Ш. // Афиким. 92. Тель-Авив, 1988/9. С. 28–30.
• Аденские и йеменские материалы в генизе обширны и стоят в центре «Индийской книги» Гойтейна. Чего в ней нет — ни одной строки, написанной евреем из Хиджаза.
○ Goitein S. D., Friedman M. A. India Traders of the Middle Ages: Documents from the Cairo Geniza. Leiden: Brill, 2008.
• У Бану Курайза, Надир и Кайнука в арабских источниках преобладают арабские и арабизированные имена, а собственно библейские редки. Это и есть причина, по которой опознание надписей по именам ненадёжно.
○ Hoyland R. G. The Jews of the Hijaz in the Qurʾān and in their Inscriptions; Lecker M. Muslims, Jews and Pagans. Гл. 2.
• Yankee Doodle Tap Room при гостинице Nassau Inn на Палмер-сквер украшен большой росписью Нормана Рокуэлла на сюжет «Янки Дудль», висящей за стойкой.
✔ Nassau Inn: «a large mural by Norman Rockwell, depicting Yankee Doodle, behind the bar».
○ Столешницы с вырезанными инициалами — местная примета, документально не сверена.
• Сокращение наборов в аспирантуру, объявленное десятого числа, и исчерпание кафедральных денег к весне соответствуют общей картине бюджетных сокращений в Принстоне 2025 г.; конкретная дата отдельно не сверялась.
○ Сообщения о сокращении наборов в аспирантуру, осень 2025 г.
ГЛАВА 36 · Советчик, Ясриб и Мекка, 621 г.
• Первая клятва аль-Акаба — двенадцать человек, одиннадцатый или двенадцатый год пророчества, 621 г., в дни паломничества. Условия те, что перечислены в конце главы: не придавать Аллаху сотоварищей, не красть, не прелюбодействовать, не убивать своих детей, не возводить клевету, не ослушиваться в одобряемом. В традиции эта присяга называется «байʿат ан-ниса», клятвой женщин, потому что не содержит обязательства воевать.
✔ Двенадцать человек, 621 г., состав условий и отсутствие военного обязательства — сверены.
• Состав двенадцати. Из Аус их было двое — Абу аль-Хайсам ибн ат-Тайихан и Уваим ибн Саида, остальные из Хазраджа: Асъад ибн Зурара из Наджар, братья Ибн Афра (Ауф и Муаз ибн аль-Харис), Рафи ибн Малик из Зурайк, Закван ибн Абд аль-Кайс, Аббас ибн Убада, Убада ибн ас-Самит, Язид ибн Саляба.
✔ Двое ауситов и хазраджитский состав первой Акабы — сверены по списку Ибн Исхака.
• Абу аль-Хайсам Малик ибн ат-Тайихан происходил из племени Бали и был в Ясрибе не членом, а союзником — халифом — Бану Абд аль-Ашхаль. Язид ибн Саляба аль-Балави тоже из Бали и тоже союзник, но по хазраджитской линии. Его связь с рынком Кайнука и соблюдение субботы без формального перехода в иудейство — вымысел, построенный на реальном явлении «арабов, ставших иудеями».
✔ Происхождение обоих из Бали и их положение союзников, а не членов клана, — сверено.
• Асъад ибн Зурара — первый хазраджит, принявший ислам, и главный организатор ясрибской стороны. Его расчёт — вымысел, но опирается на подлинную родовую связь: прабабка Мухаммада по отцовской линии Салма бинт Амр была из Бану ан-Наджар, отец Мухаммада похоронен в Ясрибе, а дед Абд аль-Мутталиб там вырос.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 197, 282–290; Ибн Саʿд. Табакат. Т. III.
• Мусаб ибн Умайр отправлен в Ясриб после первой Акабы, по просьбе ясрибцев. Он был из Бану Абд ад-Дар, вырос в богатстве, после обращения лишился всего, участвовал в переселении в Абиссинию; в Ясрибе его звали «аль-мукри», чтец. Через него обратились Усайд ибн Худайр и Саад ибн Муаз, вожди Бану Абд аль-Ашхаль. Погиб при Ухуде в 625 г.
✔ Происхождение, обеднение после обращения, миссия в Ясриб и обращение Усайда ибн Худайра и Саада ибн Муаза — сверены.
• Участие Бану Кайнука на стороне Хазраджа при Буасе — «триста мечей», о которых говорят в главе, — в источниках стоит слабее прочих деталей битвы: часть изложений говорит, что Хазрадж выступил без внешней поддержки.
• Хусайн бен Салам, старший над рынком Кайнука, построен на реальном человеке: Хусайн ибн Салам, учёный иудей Ясриба, принял ислам и получил имя Абдуллах ибн Салам. Прототип узнаваем, но события главы за пределами источников.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 240–241; EI², статья «ʿAbd Allāh b. Salām».
• Ярмарка Укказ близ Таифа и обход Мухаммадом племён в сезон паломничества — исторический факт; предание перечисляет отказавшие племена: Кинда, Бану Амир, Бану Кальб, Бану Ханифа и другие.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 194–197.
Аяты: 14:37 (в рамке отсылки к молитве Ибрахима, 14:35–41); 36:3–6 (повтор — услышанное на ярмарке Укказ); 46:15; 39:10 / 29:56 (парафраз — «Земля Аллаха обширна»); 40:60; 60:12 (текст присяги).
Сура 60 мединская по обеим принятым системам датировки. По традиции, однако, перечень условий — слова Мухаммада при байʿа, а аят 60:12 позже воспроизводит их формулу, то есть последовательность обратная: анахронизма нет, если читать реплику как присягу, и он есть, если читать её как коранический текст.
ГЛАВА 37 · Вторая Акаба, зу-ль-хиджа 622 г.
• По Ибн Исхаку присягнули семьдесят три мужчины и две женщины.
✔ 73 мужчины и 2 женщины — сверено.
• Вторая Акаба приходится на дни ат-ташрик, 11–13 зу-ль-хиджа, года, предшествующего хиджре; в юлианском счёте это конец июня 622 г. Начало мусульманской эры, 1 мухаррама 1 г. х., соответствует 16 июля 622 г., так что между присягой и выходом Мухаммада из Мекки лежат мухаррам, сафар и начало раби аль-авваль — около двух с половиной лунных месяцев.
✔ Эпоха 1 мухаррама 1 г. х. = 16 июля 622 г. (юлианское) и положение хиджры около 8 раби аль-авваль, то есть на 66-й день первого года, — сверено.
• Условия второй присяги — защищать Мухаммада как своих жён и детей, расходовать в достатке и в нужде, слушаться в приятном и неприятном, говорить правду не боясь порицания, награда — рай — совпадают с формулой сиры. Традиция называет эту присягу «байʿат аль-харб», клятвой войны, и этим она отличается от первой. Аббас ибн Абд аль-Мутталиб, требующий от ясрибцев понимания, во что они вступают, в это время ещё не мусульманин.
✔ Военный характер второй присяги, состав условий и присутствие Аббаса, ещё не принявшего ислам, — сверены.
• Двенадцать накибов — девять от Хазраджа и три от Аус — распределение сиры. Трое ауситов: Усайд ибн Худайр от Абд аль-Ашхаль, Саад ибн Хайсама и Рифаа ибн Абд аль-Мунзир, оба из Бану Амр ибн Ауф и оба жившие в Кубе.
✔ Разделение 9/3 и имена трёх ауситских накибов — сверены.
• Бараа ибн Марур, старейший из присутствующих и первым протянувший руку, — фигура сиры; предание говорит, что он умер до прибытия Мухаммада в Медину.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 294, 300.
• Женская присяга и отказ Мухаммада пожимать женщинам руки — состав предания; двух женщин традиция называет по именам: Насиба бинт Кааб, она же Умм Умара, из Бану Наджар, и Асма бинт Амр из Бану Салима. Обещание сражаться для Умм Умары исторически сбудется при Ухуде.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 297; Ибн Саʿд. Табакат. Т. VIII.
• Куба — земля Бану Амр ибн Ауф, а дом Кульсума ибн аль-Хадма предание называет первой остановкой переселенцев; мечеть Кубы считается первой построенной мечетью.
○ Ибн Хишам / Guillaume, рассказ о прибытии в Кубу; Ибн Саʿд. Табакат. Т. I.
• В источниках развязка иная: курайшиты узнают о присяге и посылают людей, но опаздывают. Тревога из-за приближающегося каравана — сжатие этого эпизода.
Аяты: 17:80 (первая половина); 35:10; 60:12 (пересказ, повтор — Мухаммад перечисляет прошлогоднюю клятву); 16:91.
Об адресе 60:12 см. оговорку к гл. 36. Условия второй присяги — «слушаться в приятном и неприятном», «говорить правду и не бояться порицания» — формулы сиры, а не аяты.
ГЛАВА 38 · Ночь исхода, Мекка, сентябрь 622 г.
• Хиджра приходится на первые числа раби аль-авваль 1 г. х., то есть на вторую половину сентября 622 г. Счёт годам по хиджре ввёл халиф Умар примерно на семнадцатом году после события и эпохой сделал не месяц переселения, а предшествующий ему мухаррам — 16 июля 622 г. Отсюда расхождение, которое стоит держать в уме: «первый год хиджры» начинается за шестьдесят шесть дней до самой хиджры.
✔ Введение эры при Умаре около 17 г. х., эпоха 1 мухаррама = 16 июля 622 г. и положение хиджры на 66-й день года — сверены. Датировка эпохи остаётся реконструкцией: при допущении вставного месяца до 10 г. х. возможна более ранняя, апрельская дата.
• Дар ан-Надва — дом собраний курайшитов, где, по преданию, был принят план убийства: по одному воину от каждого клана, чтобы кровь легла на всех и Бану Хашим не смогли мстить. Али ибн Аби Талиб ложится на ложе вместо Мухаммада.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 221–223; ат-Табари. Тарих. Т. VI (The History of al-Ṭabarī. Vol. VI: Muḥammad at Mecca. Transl. by W. M. Watt, M. V. McDonald. Albany: SUNY Press, 1988).
• Асма бинт Абу Бакр перевязала горловину сумы с припасами куском своего пояса (нитак), отчего её и прозвали Зат ан-Нитакайн, «обладательница двух поясов».
✔ Sahih al-Bukhari 3905 (5:58:245), книга о достоинствах ансаров, внутрикнижный № 63:130. Сверено: пояс Асмы и происхождение прозвища, три ночи в пещере Саур, две верблюдицы Абу Бакра, нанятый проводник из Бану ад-Диль. В хадисе Асма отрезает от пояса кусок, прозвище названо прямо, а проводник безымянен.
• «Что ты думаешь о двоих, третий с ними Аллах?» — реплика, приводимая в аль-Бухари; там же и слова Абу Бакра о том, что стоило бы преследователям посмотреть себе под ноги, они бы их увидели.
✔ Sahih al-Bukhari 3653 (5:57:5), книга о достоинствах сподвижников, внутрикнижный № 62:5. Сверено; в главе звучит только ответ Мухаммада, реплики Абу Бакра о взгляде под ноги нет.
• Паутина, затянувшая вход в пещеру, — и голуби, свившие там гнездо, с которыми предание её обычно соединяет, — единственный элемент этой ночи, у которого нет опоры в надёжной передаче. В «Сахихах» аль-Бухари и Муслима ни того, ни другого рассказа нет; паутину знает «Муснад» Ахмада, голубей — Ибн Касир, и оба места в позднейшей критике предания разбираются как ненадёжные.
○ «Муснад» Ахмада — рассказ о паутине; Ибн Касир. Аль-Бидая ва-н-нихая — рассказ о голубях. Ни иснад «Муснада», ни оценка Ибн Касира, ни суждение аль-Албани по самим сочинениям не сверялись, и поиск по сборникам для этого места не проводился.
• Погоня Сураки ибн Малика, повернувшего назад, и обещание «браслетов Кисры» развёрнуты в сире. Хадисная передача той же дороги устроена иначе: там полуденный зной, тень от скалы, пастух, охлаждённое водой молоко, слова «не печалься, ведь Аллах с нами» и увязшие по брюхо ноги коня Сураки; обещания браслетов в ней нет.
✔ Sahih al-Bukhari 3615 (4:56:812), книга о достоинствах Пророка и сподвижников, внутрикнижный № 61:122 — содержание передачи сверено.
○ Обещание «браслетов Кисры» — Ибн Хишам / Guillaume и поздние своды; сверка не проводилась.
• Проводник Абдуллах ибн Урайкит, нанятый за плату и не бывший мусульманином, обходной южный путь через вади вместо северной дороги и выбор горы Саур, лежащей в стороне, противоположной Ясрибу, — состав предания.
○ Ибн Хишам / Guillaume. P. 223–224, 331.
• Касва (в источниках аль-Касва, аль-Кусва) — имя, которое предание устойчиво связывает с верховой верблюдицей Мухаммада при хиджре и позже; награда в сто верблюдиц за голову беглецов — цифра того же предания.
○ Ибн Саʿд. Табакат. Т. I; Ибн Хишам / Guillaume. P. 224.
Аяты: 8:30 (эпиграф); 113:1–5; 114:1–6; 43:13–14 (повтор — та же дорожная формула, что в гл. 33); 109:1–6; 9:40 (аллюзия через хадисную формулу).
Сура 8 мединская, но эпиграф поставлен авторским голосом и внутри сцены не звучит; аят традиционно относят именно к совету в Дар ан-Надве. В пещере звучит не коранический текст 9:40 («не печалься, ибо Аллах с нами»), а хадисная формула — отсюда помета «аллюзия». Суры 113 и 114 мекканские и по каирскому изданию, и у Нёльдеке, хотя асбаб ан-нузуль связывает обе с Мединой.
ЭПИЛОГ · Свидетельство · Принстон, декабрь 2025
• Эпиграф взят из наставления свидетелям в делах о жизни и смерти — Мишна, Санхедрин 4:5, в вавилонском Талмуде лист 37а. Там же стоит и формула о том, что погубивший одну душу губит целый мир.
○ Мишна, Санхедрин 4:5; Вавилонский Талмуд, Санхедрин 37а.
• Принстонский календарь. Осенний период чтения начинается в пятницу между 5 и 9 декабря, экзаменационный период длится семь дней и заканчивается в пятницу между 19 и 23 декабря, после чего начинаются зимние каникулы: осенние экзамены проходят до каникул. Зимняя сессия (Wintersession) была упразднена решением, объявленным в середине августа 2025 г., и отмена прямо затронула порядок проживания; официальное закрытие университета идёт с 25 декабря по 2 января, но межсеместровый перерыв, на который закрываются студенческие общежития, составляет около пяти недель.
✔ Princeton University, Office of the Dean of the Faculty. Rules and Procedures of the Faculty, Chapter I: The Calendar — сроки периода чтения, семидневный экзаменационный период и начало каникул сверены; Princeton University, 14.08.2025 — отмена Wintersession и её влияние на политику проживания.
• Президентская прокламация о новых ограничениях на въезд подписана 16 декабря 2025 г. и вступила в силу 1 января 2026 г.: полное приостановление въезда для граждан девятнадцати стран и обладателей документов Палестинской администрации, частичное — ещё для двадцати. Международные офисы американских университетов рассылали разъяснения в те же дни. Египта нет ни в одном из этих списков.
✔ NAFSA. Proclamation of December 16, 2025 — Travel Ban Effective January 1, 2026: дата прокламации, дата вступления в силу, оба списка стран и отсутствие Египта сверены; Congressional Research Service, IN12631.
• Кэннон-Грин, Файерстоуновская библиотека и Клио-холл — объекты принстонского кампуса; судебные дела по занятию Клио-холла тянулись с 2024 г.
○ Princeton University, план кампуса; The Daily Princetonian, материалы о делах участников занятия Клио-холла.
• Порог непровенансированных древностей. Раздел E.4 «Политики профессионального поведения» Американского общества зарубежных исследований гласит, что издания и площадки ASOR «не служат местом первой публикации или первого объявления любого предмета, приобретённого частным лицом или учреждением после 24 апреля 1972 г.». Дата не произвольна: это день вступления в силу Конвенции ЮНЕСКО 1970 г. Сама политика утверждена 18 апреля 2015 г. и дополнена 24 ноября 2019 г.
✔ ASOR. Policy on Professional Conduct, разд. E.4–E.6. Сверено дословно: «shall not serve as the initial place of publication or announcement of any object acquired by an individual or institution after April 24, 1972»; даты утверждения 18.04.2015, 24.11.2019, 29.04.2017; отдельное «клинописное исключение» действует с ноября 2004 г. и пересматривается раз в три года.
• Собственного порога у Общества библейской литературы нет: SBL приняло политику ASOR, прямо сославшись на её разделы III.D и III.E, объявило об этом членам 7 сентября 2016 г. и ввело в действие с 2017 г., с той же датой отсечения.
✔ SBL Policy on Scholarly Presentation and Publication of Ancient Artifacts, объявлена 07.09.2016, в силе с 2017 г., отсылает к ASOR III.D–III.E. Сверено: принятие политики ASOR целиком, единая дата отсечения 24.04.1972, идентичность положений.
• Запрет при этом узок: он касается только того, чтобы площадки этих обществ не были местом первой публикации, и не запрещает ни обсуждать, ни переиздавать опубликованное где-то ещё. Написан он против рыночного материала — привязан к «приобретению» предмета, к отсутствию археологического контекста и к незаконному вывозу, — и предмет, найденный in situ при документированных работах, при свидетелях, с вызовом инспектора в тот же день и остающийся в собственности государства, под эту рамку не подпадает.
✔ ASOR. Policy on Professional Conduct, разд. E: формулировка привязана к «object acquired… after April 24, 1972» и к отсутствию документированного происхождения.
• Карен Кинг и «Евангелие жены Иисуса». Гарвардский профессор объявила о папирусном фрагменте в сентябре 2012 г.; публикация с оговорками вышла в Harvard Theological Review в 2014 г.; после расследования Ариэля Сабара, напечатанного The Atlantic в 2016 г., Кинг признала, что фрагмент, вероятно, подделка.
✔ Sabar A. Veritas: A Harvard Professor, a Con Man and the Gospel of Jesus’s Wife. New York: Doubleday, 2020.
• Синагога Бен-Эзра в Фустате была разрушена по приказу халифа аль-Хакима около 1012 г. и отстроена заново в 1025–1040 гг. (в части литературы — 1039–1041 гг.); этот интервал согласуется с радиоуглеродной датировкой футляра. Нынешняя постройка относится к 1890-м гг., с переделками начала XX в., так что средневековая кладка сохраняется в ней лишь фрагментами. Документальная часть найденной здесь генизы составляет около десятой доли корпуса, и внутри неё преобладают расписки, счета и рутинная переписка; ни одной строки, написанной евреем из Хиджаза, в генизе нет.
✔ Разрушение при аль-Хакиме ок. 1012 г., перестройка 1025–1040 гг. и происхождение нынешнего здания из 1890-х гг. — сверено; доля документального материала в каирском корпусе сверена по Princeton Geniza Project, FAQ.
○ Goitein S. D. A Mediterranean Society. Vol. I: Economic Foundations. Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1967.
• Письмо лета 622 г.: положение империи. Ираклий выступил из Константинополя на следующий день после Пасхи, пришедшейся на воскресенье 4 апреля 622 г., переправился морем в Пилы в Вифинии и провёл лето, обучая войско; серебряная гексаграмма с легендой DEUS ADIUTA ROMANIS введена им ещё в 615 г., и металл для неё шёл главным образом от конфискации церковной утвари. Румийско-персидская война началась в 602 г., так что 622-й — действительно двадцатый её год, а окончилась она в 628-м: 25 февраля на трон взошёл Кавад II Шируйе, 28 февраля был казнён Хосров II.
✔ Выход из Константинополя на следующий день после Пасхи 4 апреля 622 г., переправа в Пилы и летнее обучение войск, введение гексаграммы в 615 г. и церковное серебро как её металл, даты 25 и 28 февраля 628 г. — сверено.
○ Обеспечение балканского тыла перемирием с каганом аваров — общее место в изложениях кампании; конкретные условия и дата соглашения 622 г. не установлены. Kaegi W. E. Heraclius, Emperor of Byzantium. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 2003. Гл. 3; Greatrex G., Lieu S. N. C. The Roman Eastern Frontier and the Persian Wars, Part II. London; New York: Routledge, 2002.
• Положение персидской армии осенью 622 г. Силы Шахрбараза в Анатолии стояли в Вифинии и Галатии, то есть на западе полуострова. Ираклий двинулся в северную Каппадокию и создал угрозу персидским коммуникациям, шедшим в Анатолию из долины Евфрата; это и вынудило Шахрбараза сниматься с западных позиций и отходить на восток, после чего он потерпел поражение где-то в Каппадокии. К Евфрату персидская армия выйдет позже.
✔ Положение Шахрбараза в Вифинии и Галатии, марш Ираклия в северную Каппадокию, вынужденный отход персов и поражение осенью 622 г. — сверено.
• Еврейская дата записи проверяема и сходится полностью. Осенью 622 г. начинается год 4383 от сотворения мира; 1 тишрея в нём приходится на субботу, 10 тишрея, Йом Кипур, — на понедельник 20 сентября 622 г. юлианского счёта, 15 тишрея, первый день Суккота, — на субботу 25 сентября, 16 тишрея — на воскресенье 26 сентября. Еврейские сутки начинаются с заходом солнца, поэтому ночь, вводящая в 16 тишрея, — это вечер на исходе субботы; от 10 к 16 тишрея ровно шесть дней, и запись, сделанная в сукке, приходится на дни праздника. Отдельно отметим, что 15 тишрея вообще может приходиться только на понедельник, вторник, четверг или субботу — правило «ло АДУ рош» задаёт тот же набор для 1 тишрея, — и в 622 г. выпадает именно суббота. Порядок службы Йом Кипура от вечерней молитвы до «Неилы», заключительной молитвы, читаемой на исходе дня, соответствует обряду, как и авдала на исходе субботы.
✔ Расчёт по фиксированному раввинистическому календарю с переводом в юлианский счёт через юлианский день; контрольная сверка на современной дате (1 тишрея 5786 = 23 сентября 2025 г.) совпадает. Оговорка: фиксированный календарь окончательно установился позже VII в., и в 622 г. общины Палестины и Вавилонии единой схемой не пользовались, так что реальная дата могла отличаться на день-два.
○ Порядок службы Йом Кипура; Мишна, Йома.
• Пост в день ашура опирается на хадис: Пророк пришёл в Медину, увидел, что иудеи постятся в этот день, спросил их об этом и получил ответ, что это добрый день, в который Бог спас сынов Израилевых от их врага, и что Муса постился в этот день. Синхронизация ашура с Йом Кипуром, 10 тишрея, — стандартное объяснение в науке.
✔ Sahih al-Bukhari 2004 (3:31:222), книга о посте. Сверено по тексту; в хадисе сказано «спас… от их врага», фараон назван в других версиях предания.
• Прибытие в Кубу традиция относит к 12 раби аль-авваль 1 г. х., то есть примерно к 20–24 сентября 622 г., тогда как Йом Кипур в том году пришёлся на 20 сентября: даты оказываются в пределах нескольких дней друг от друга, но не совпадают. По прибытии Мухаммад остановился у бану Амр ибн Ауф в Кубе, в доме Кульсума ибн аль-Хадма, и лично участвовал в постройке мечети, нося камни и песок наравне со сподвижниками. Али ибн Аби Талиб задержался в Мекке на три дня, улаживая дела, и пришёл в Кубу пешком. Родство с Бану ан-Наджар идёт через Салму бинт Амр, мать Абд аль-Мутталиба; приглашение от ан-Наджар и отказ перейти к ним, пока верблюдица не выберет место, — часть того же рассказа.
✔ Традиционная датировка прибытия 12 раби аль-авваль в сопоставлении с расчётом даты Йом Кипура 4383 г. от сотворения мира (см. выше), остановка у бану Амр ибн Ауф в доме Кульсума ибн аль-Хадма, личное участие в постройке и трёхдневная задержка Али — сверены.
○ Ибн Хишам / Guillaume, рассказ о прибытии в Кубу и о переходе из Кубы в Медину.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
