Обложка Терапия для Дьявола (часть №1)

Терапия для Дьявола (часть №1)

Weronika Petscherskaja

0% прочитано
Стандартный
Weronika Petscherskaja

Терапия для Дьявола (часть №1)

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! Которое вы всё равно не прочитаете...

ВНИМАНИЕ! АВТОР СНИМАЕТ С СЕБЯ НИМБ И ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ВАШИ ОЖИДАНИЯ

18+ | Читать на свой страх, риск и чувство юмора.

Данная книга может оскорбить чувства:

верующих — потому что у Бога здесь непростые семейные отношения, а Дьявол посещает психотерапию;

атеистов — потому что выяснится, что вся эта небесная братия всё-таки существует;

зумеров — потому что даже бессмертным приходится работать над собой, а отменить Люцифера пока никому не удалось;

вегетарианцев — потому что некоторые персонажи предпочитают мясо. Иногда с характером;

романтиков — потому что любовь здесь не всегда спасает, зато регулярно создаёт проблемы;

психологов — потому что профессиональные границы в этой истории проходят испытания, не предусмотренные ни одним учебником;

любителей здоровых отношений — потому что красные флаги здесь не развешивают. Из них шьют парадные знамёна;

защитников традиционных ценностей — потому что местные семейные разборки начались задолго до появления человечества;

людей с тонкой душевной организацией — потому что автор свою, похоже, давно продала ради хорошего сюжетного поворота.

В книге присутствуют: жестокость, насилие, откровенные сцены, ненормативная лексика, чёрный юмор, религиозные и мифологические переосмысления, морально неоднозначные персонажи и отношения, которые не следует использовать как инструкцию к собственной личной жизни.

Все персонажи, включая небесных и адских, являются частью художественного вымысла. Их взгляды, поступки и методы решения конфликтов не обязательно совпадают с позицией автора.

Открывая эту книгу, вы добровольно соглашаетесь с тем, что:

Вас могут шокировать, разозлить, рассмешить, довести до слёз и заставить пересмотреть симпатии к отдельным представителям мироздания.

Автор не гарантирует счастливого финала, психического комфорта и сохранности ваших любимых персонажей.

Если вы всё-таки решили читать — выбор за вами.

Претензии по поводу разбитых сердец, уничтоженных иллюзий и внезапной симпатии к Дьяволу принимаются исключительно в письменном виде.

Желательно на пергаменте.

Кровью подписывать необязательно. Маммон и без того найдёт способ выставить счёт.

С любовью, заботой и полным отсутствием литературных тормозов,

Вероника Печерская

P. S. Вы предупреждены. А вот герои — нет. И это их главная проблема.

Часть I. «Монстры тоже плачут (но чаще — угрожают)»

НАЧАЛО ИГРЫ

Время: четверг, 19:45. Начало октября.

Октябрь окончательно вступил в свои права. За окном третий час моросил мелкий, холодный дождь, от которого не спасали ни воротник пальто, ни оптимизм. Особенно если зонт остался дома.

Я сидела в своём кабинете на первом этаже старого особняка, переоборудованного под офисы, наслаждаясь редкими минутами тишины. Высокие потолки с лепниной, потемневший паркет, массивная дубовая дверь, два мягких кресла у журнального столика и книжный шкаф — за годы практики эта комната стала моим вторым домом. Тёплый свет торшера смягчал вечерний полумрак, за бордовыми шторами шумел дождь, а в воздухе едва уловимо пахло лавандой.

Последний клиент сегодня не пришёл, и, признаться, меня это совершенно не расстроило. После нескольких консультаций подряд, особенно семейной сессии, где супруги сорок минут выясняли, кто из них испортил другому жизнь, а затем дружно попытались назначить виноватой меня, перспектива провести остаток вечера в одиночестве казалась почти неприлично привлекательной.

Я с удовольствием потянулась, поправила выбившуюся прядь тёмных кудрей и заглянула в ежедневник. Завтра предстоял насыщенный день, а первая запись выглядела особенно любопытно.

09:00. Люк Морнингстар. Первичная консультация.

Новый клиент записался через ассистента, настоявшего на самом раннем свободном времени.

Морнингстар. Утренняя звезда.

Либо родители обладали весьма своеобразным чувством юмора, либо мужчина решил, что обычной фамилии недостаточно для отражения масштабов собственной личности. Впрочем, клиенты нередко представлялись вымышленными именами, особенно когда хотели сохранить конфиденциальность.

Гораздо больше меня заинтересовала предоплата. Сумма превышала стоимость консультации настолько, что позволила бы оплатить аренду кабинета на несколько месяцев вперёд. Я даже дважды перепроверила перевод.

Не то чтобы я имела что-то против щедрости. Просто за годы практики заметила любопытную закономерность: некоторые люди искренне полагают, что большие деньги автоматически освобождают их от необходимости соблюдать договорённости.

Что ж, посмотрим, к какой категории относится господин Морнингстар.

Я закрыла ежедневник и потянулась за чашкой остывшего чая. Вечер обещал быть прекрасным: горячая ванна, ужин, книга и, возможно, бокал вина. Никаких чужих психологических травм, эмоциональных катастроф и, что особенно приятно, мужчин, уверенных, что весь мир обязан вращаться вокруг их бесценной персоны.

Именно в этот момент в дверь постучали.

Три размеренных, настойчивых удара. Кто-то уверенно стучал костяшками пальцев по массивному дереву, словно не спрашивал разрешения войти, а предупреждал о своём прибытии.

Я опустила чашку на блюдце.

— Войдите…

Договорить я не успела.

Дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина, чья высокая фигура почти полностью заполнила дверной проём. Широкие плечи подчёркивало длинное чёрное пальто безупречного кроя, на котором поблёскивали капли октябрьского дождя.

Незнакомец окинул кабинет неторопливым, оценивающим взглядом, словно проверял помещение на соответствие каким-то исключительно высоким требованиям. Затем вошёл, и комната словно стала теснее.

Вместе с ним проникла промозглая сырость, смешавшись с привычным ароматом лаванды и дорогим мужским парфюмом. Дымные ноты, сандал и что-то едва уловимое, металлическое, напоминающее озон после грозы.

Мужчина неспешно снял кожаные перчатки и наконец посмотрел на меня.

— Мисс Вероника?

Глубокий баритон с лёгкой хрипотцой и ленивой насмешкой. Такие голоса обычно принадлежат мужчинам, прекрасно осведомлённым о впечатлении, которое они производят на окружающих, и совершенно бессовестно использующим это преимущество.

Я поднялась с кресла, машинально разгладив бордовую блузу.

— Вероника Ланская, — поправила я. — Добрый вечер.

Вместо ответа незнакомец откровенно осмотрел меня с головы до ног. Его взгляд задержался на лице, скользнул по тёмным кудрям, губам, затем оценил чёрные брюки и блузу. Всё это заняло несколько секунд, но демонстративность осмотра не оставляла сомнений: мужчина прекрасно понимал, что я замечу его поведение.

Так. Проверяем границы или просто привыкли, что окружающие существуют исключительно для вашего эстетического удовольствия?

Уголок его рта приподнялся.

— Люк Морнингстар, — представился он с лёгким поклоном. — Прошу прощения за внезапность. Мне не терпелось начать нашу… терапию. Надеюсь, вы не будете слишком строги к моему нетерпению.

Извинение прозвучало безупречно вежливо и совершенно неискренне.

Он улыбнулся, и именно тогда я рассмотрела его глаза.

Золотые. Не светло-карие или янтарные, а именно золотые, с тонким тёмным ободком вокруг радужки и непривычно узкими зрачками. В свете торшера они казались почти нереальными.

Контактные линзы?

Вполне возможно. Сейчас существуют такие варианты, что можно превратить человека хоть в вампира, хоть в персонажа японского аниме. Хотя эти выглядели удивительно естественно.

— Мистер Морнингстар, насколько помню, ваша консультация назначена на завтра. На девять утра.

— Совершенно верно, — невозмутимо согласился он. — Однако обстоятельства изменились.

— И вы решили, что мой рабочий график должен измениться вместе с ними?

Он приподнял бровь. Несколько секунд рассматривал меня, затем тихо рассмеялся.

— Полагаю, вы могли бы выразиться и так.

— Тогда предлагаю начать с простого правила. Если обстоятельства меняются, предупреждайте заранее. Это позволит нам обоим избежать ненужных неудобств.

— Вы всегда настолько строги, доктор?

— Только с теми, кто приходит на тринадцать часов раньше назначенного времени.

На этот раз он улыбнулся почти искренне.

— Очаровательно.

Вот и познакомились. Даже удивительно, что никто пока не потребовал красную ковровую дорожку.

Я указала на свободное кресло напротив.

— Поскольку сегодня у меня образовалось свободное время, я могу вас принять. Присаживайтесь, пожалуйста.

Люк направился к вешалке с таким видом, словно решение уже давно было принято, а моё согласие являлось приятной, но совершенно необязательной формальностью. Сняв пальто, он аккуратно повесил его на плечики, позволив мне наконец рассмотреть костюм.

Безупречная тройка цвета запёкшейся крови. Дорогая тёмно-бордовая ткань казалась почти чёрной в тени и приобретала насыщенный винный оттенок под светом торшера. Белоснежная рубашка, шёлковый галстук, идеально сидящий жилет, массивные часы и запонки, которые, подозреваю, стоили дороже моего автомобиля.

Люк расположился в кресле напротив, непринуждённо закинув ногу на ногу. Я устроилась напротив, положив блокнот на колени.

Он наблюдал за мной с ленивым любопытством. Не скрываясь, не притворяясь, что изучает картины или книжные корешки. Просто рассматривал, словно решал, стоит ли тратить время на очередное человеческое развлечение.

Его внимание задержалось на моих очках. Тонкая оправа, прозрачные стёкла без диоптрий. Он чуть склонил голову, а когда я поправила очки указательным пальцем, уголок его рта дрогнул.

Кажется, нашёл что-то забавное.

Ну что ж. Посмотрим, кто из нас сегодня больше удивится.

— Итак, мистер Морнингстар, — произнесла я, открывая блокнот на чистой странице. — Расскажите, с чем вы хотели бы поработать.

Люк не ответил сразу. Он склонил голову набок, рассматривая меня с таким снисходительным любопытством, словно вопрос был совершенно неважен, а вот моя способность терпеливо ждать заслуживала отдельного исследования.

— Видите ли, доктор… — начал он, растягивая слова с явным удовольствием. — Меня мучают… ужасные кошмары.

Последнюю фразу он произнёс с таким театральным трагизмом, что мне пришлось приложить усилие, чтобы сохранить серьёзное выражение лица. Брови скорбно сошлись, голос приобрёл страдальческие интонации. Ещё немного — и можно было продавать билеты на премьеру.

Ну что ж, начинаем. Интересно, сколько драматических актов предусмотрено сегодняшней программой?

— Расскажите о них подробнее, — предложила я.

Люк подался вперёд, опершись предплечьями на колени. Пальцы переплелись в почти молитвенном жесте, совершенно не соответствовавшем выражению его глаз.

— Мне снится, что я чудовище, — негромко произнёс он.

Я не перебивала.

— Настоящее чудовище, Вероника. Не какое-нибудь жалкое создание из человеческих страшилок, которым пугают непослушных детей перед сном. Нет, нечто гораздо более… впечатляющее.

На его губах появилась улыбка, словно он вспомнил что-то исключительно приятное.

— И знаете, что самое страшное? — продолжил он, понизив голос до доверительного шёпота. — Во сне мне это безумно нравится.

В ту же секунду за моей спиной раздался оглушительный удар.

Я вздрогнула так, что едва не выронила ручку. Что-то тяжёлое врезалось в оконное стекло, заставив его жалобно задребезжать. За бордовой шторой мелькнула тёмная тень, послышался скрежет когтей по подоконнику, а затем всё стихло.

— Господи! — вырвалось у меня.

Я обернулась. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы всё ещё сжимали ручку с такой силой, будто от этого зависела безопасность человечества.

— Прошу прощения, — сказала я, поднимаясь. — Похоже, птица врезалась в окно.

Я отодвинула штору.

На мокром подоконнике остались грязные следы, а внизу, возле кустов, шевелилось что-то чёрное. Крупная ворона неловко переступила лапами, встряхнула крыльями и, словно вспомнив о собственном достоинстве, взлетела на ближайшую ветку.

— Живая, — с облегчением выдохнула я. — Ну и хорошо.

Птица повернула голову и уставилась на меня одним блестящим глазом.

Надеюсь, сотрясения мозга у тебя нет, пернатая. Хотя судя по выбору траектории, некоторые вопросы к твоей голове возникли ещё до столкновения.

Я задёрнула штору и вернулась в кресло.

Люк не шелохнулся.

Он сидел в прежней позе, сцепив пальцы, и смотрел на меня с таким неподдельным интересом, будто внезапное появление вороны оказалось гораздо занимательнее его собственного признания.

— Итак, — произнесла я, поправляя блокнот. — На чём мы остановились?

— На чудовищах, доктор, — мягко напомнил он.

— Ах да. На чудовищах.

Я бросила короткий взгляд на окно.

— Хотя одно из них, кажется, только что попыталось попасть на консультацию без записи.

Уголок его рта дрогнул.

— Ты испугалась.

Я чуть приподняла бровь. Пальцы на мгновение замерли на ручке, а затем медленно разжались.

Уже на «ты»? Как быстро мы сближаемся, господин Морнингстар.

Я оставила обращение без комментария.

— Разумеется. Когда в полуметре от тебя что-то с грохотом врезается в стекло, нервная система обычно не запрашивает письменного разрешения на реакцию.

— Но теперь ты совершенно спокойна.

— Теперь я знаю, что произошло. И что птица жива. — Я чуть удобнее устроилась в кресле. — А вот о твоих кошмарах пока знаю значительно меньше.

Люк медленно улыбнулся. Не той широкой, театральной улыбкой, которой сопровождал свои откровения, а гораздо более сдержанной.

— Любопытно.

Его взгляд задержался на моей руке. Я проследила за ним и обнаружила, что всё ещё слишком крепко сжимаю ручку. Ослабила пальцы и положила её на блокнот.

Прекрасно, Ника. Клиент рассказывает о наслаждении чужим ужасом, а ты едва не получила инфаркт из-за вороны. Впрочем, птица хотя бы не требует признать её исключительность.

— Ты ведь не боишься чудовищ, доктор? — спросил Люк.

— Я пока не уверена, что мы одинаково понимаем это слово.

Его золотистые глаза на мгновение изменились. Зрачки вытянулись в тонкие вертикальные щели, а радужки словно вспыхнули изнутри.

Я моргнула.

Опять эти линзы. Где он их только достал?

Люк заметил мой взгляд и довольно улыбнулся.

— Что ты на это скажешь? Должен ли я ужаснуться собственной испорченности? Или ты сейчас объяснишь мне, что всё дело в недостатке материнской любви?

— Для начала я бы предпочла разобраться, что именно ты называешь кошмаром, — ответила я. — И почему рассказываешь о нём с таким удовольствием.

Он чуть приподнял бровь.

— Разве я недостаточно ясно выразился?

— Вполне ясно. Но пока ты гораздо охотнее рассказываешь о том, какое впечатление твои слова должны произвести на меня, чем о том, что происходит с тобой самим.

На несколько секунд его улыбка застыла.

Я не стала заполнять паузу.

За окном снова зашумел дождь. Люк медленно откинулся на спинку кресла и провёл большим пальцем по массивному кольцу.

— Осторожнее, доктор, — произнёс он с ленивой насмешкой. — Ты рискуешь испортить мне всё удовольствие.

Вот теперь, кажется, мы действительно начинаем разговаривать.

Люцифер откинулся на спинку кресла. Взгляд его задержался на моей руке, затем переместился к лицу. Казалось, он всё ещё пытался понять, почему внезапный испуг не помешал мне вернуться к разговору.

— Люк, прежде чем мы продолжим, я хотела бы уточнить одну деталь. Ты не возражаешь, если я буду делать письменные заметки во время нашей встречи?

Я взяла ручку, лежавшую поверх раскрытого блокнота, и немного удобнее устроилась в кресле.

Он проследил за движением моей руки, затем перевёл взгляд на плечи. Уголок его рта приподнялся.

Заметил подстройку? Похоже на то.

Люцифер чуть изменил положение тела, словно невзначай повторяя мой жест.

— Можно просто Люк, — произнёс он мягко, почти доверительно. — Или Люцифер, если тебе так больше нравится.

Второе имя прозвучало с особенным удовольствием.

— Говорят, я бываю сущим дьяволом.

Вот уж неожиданность. С такими глазами и фамилией я бы скорее удивилась, если бы ты представился бухгалтером.

Я слегка приподняла бровь.

— Как тебе будет комфортнее. А что касается записей?

Люк усмехнулся и постучал ногтем по подлокотнику.

— Стенограмма? Неужели каждое моё слово заслуживает увековечения?

— Боюсь, дословная стенограмма твоих откровений займёт слишком много места. Я ограничусь тем, что имеет отношение к нашей работе.

— Какая дотошность. Мне это нравится.

Он подался вперёд и посмотрел мне прямо в глаза.

— Пиши, конечно. Только записывай тщательно, Ника. Уверен, эта запись станет… весьма ценным документом.

Последние слова он произнёс с такой многозначительностью, что я невольно задержала ручку над страницей.

Вот интересно, у него вообще бывают обычные разговоры? Например, о погоде? Или даже прогноз осадков он зачитывает так, словно объявляет начало Апокалипсиса?

Я не стала комментировать очередное «Ника».

— Благодарю, Люк. Это будут рабочие заметки, а не стенограмма. Они помогут сохранить важные детали разговора, чтобы впоследствии мы могли к ним вернуться.

Я записала дату, время и имя клиента, а затем несколько предварительных наблюдений.

Визит вне назначенного времени. Демонстративное поведение. Проверка границ. Сообщает о сновидениях с агрессивным содержанием, сопровождающихся удовольствием. Характер переживаний требует уточнения.

Последнюю фразу подчеркнула.

Когда я подняла глаза, Люцифер всё ещё наблюдал за движением ручки. Он слегка вытянул шею, пытаясь рассмотреть написанное, но я спокойно прикрыла страницу ладонью.

— Любопытно, — протянул он.

— Профессиональная тайна, — ответила я с улыбкой. — Даже от самого объекта наблюдения, пока мы не договорились обсуждать записи.

Он тихо рассмеялся.

— Итак, доктор, насколько я помню, я задал вопрос. И пока не удостоился ответа.

— Ты рассказал о кошмарах, которые доставляют тебе удовольствие, — напомнила я. — Но пока я не услышала, что именно тебя в них беспокоит.

Улыбка Люцифера стала шире.

— Ах, Вероника. Ты удивительно настойчива.

Он неспешно провёл большим пальцем по массивному кольцу. Тёмный камень на мгновение поймал свет торшера, и в его глубине мелькнул багровый отблеск.

— Мне снится, что я чудовище. И во сне я совершаю вещи, от которых у обычного человека застыла бы кровь в жилах. Полагаю, твоё профессиональное воображение вполне способно дорисовать необходимые подробности.

— Я предпочитаю не дорисовывать за клиентов, — заметила я.

— Как скучно.

— Зато меньше риск ошибиться.

Люцифер прищурился, затем улыбнулся так, словно решил всё-таки наградить меня подробностями.

— Я наслаждаюсь запахом страха, Ника. Чувствую его прежде, чем человек успевает осознать, насколько сильно напуган. Знаешь, у страха множество оттенков. Есть резкий, почти животный ужас, который лишает способности думать. Есть тихий, медленно нарастающий, когда человек ещё надеется, что всё обойдётся. А есть тот особенный момент, когда надежда наконец исчезает…

Он замолчал. Его пальцы перестали двигаться, а взгляд на несколько секунд расфокусировался, словно перед ним возникла картина, недоступная мне.

Когда Люцифер снова посмотрел на меня, на его губах появилась почти мечтательная улыбка.

— Я пью его, как старое вино, — закончил он мягко, почти ласково.

От этой интонации по спине пробежал неприятный холодок. Я незаметно расправила плечи и удержала взгляд.

Любопытный выбор слов. Особенно для человека, который утверждает, что его мучают кошмары.

Я не перебивала. Люцифер рассказывал о чужом страхе с такой чувственной обстоятельностью, с какой ценитель вин описывает редкий урожай. И всё же за красивыми словами пока не было ничего, что объясняло бы причину его обращения.

— И когда я просыпаюсь… — начал он, но неожиданно замолчал.

Его взгляд опустился к собственным рукам. Большой палец медленно скользнул по кольцу, остановился на тёмном камне. Когда Люцифер заговорил снова, в голосе почти не осталось прежней театральности.

— Единственное, что меня расстраивает, доктор… это то, что я проснулся.

Он подался вперёд, сокращая расстояние между нами.

— Скажи мне как психолог, Вероника. Это означает, что я болен?

Я чуть склонила голову, ожидая продолжения.

— Или, может быть, я просто гораздо честнее с собой, чем всё остальное человечество? Ведь люди так любят притворяться добродетельными. Осуждают жестокость, наслаждаясь чужими наказаниями. Ужасаются насилию, но с удовольствием наблюдают за ним, если оно происходит на безопасном расстоянии.

Люцифер усмехнулся.

— И называют собственные желания чудовищными лишь до тех пор, пока уверены, что никто о них не узнает.

Он развёл руками, словно представил передо мной неопровержимое доказательство.

— Так что же ты скажешь, доктор? Мне следует лечиться от собственной природы или поздравить себя с редкой способностью не лицемерить?

Я положила ручку на блокнот.

А вот и экзамен. Два варианта ответа, оба неправильные, зато экзаменатор собой чрезвычайно доволен.

— Что же ты молчишь, милая? — поинтересовался Люцифер. — Неужели мои маленькие откровения поставили тебя в затруднительное положение?

На слове «милая» я слегка приподняла бровь. Он заметил, и его улыбка стала шире.

Сначала «ты», теперь «милая». Такими темпами к концу консультации мы успеем отметить серебряную свадьбу.

— Вероника, — спокойно поправила я.

— Прошу прощения?

— Меня зовут Вероника. Для близких — Ника. А для клиентов, как правило, Вероника. Полагаю, нам обоим будет комфортнее, если мы пока остановимся на этом варианте.

Он несколько мгновений разглядывал меня, затем чуть склонил голову.

— Как скажешь, Вероника. Не хотел оскорбить твою профессиональную чувствительность.

— Прекрасно. Тогда вернёмся к твоему вопросу, Люк. Или всё-таки Люцифер? Ты сам предложил оба варианта.

— Выбирай тот, который тебе больше нравится, доктор.

— Хорошо, Люцифер.

Я устроилась удобнее, положив ладони на подлокотники.

— Представь двух людей, которым снится один и тот же кошмар. Первый просыпается в ужасе. Его преследуют увиденные образы, он испытывает отвращение, вину, страх перед самим собой. Возможно, даже начинает бояться засыпать.

Люцифер слушал, не перебивая.

— А второй просыпается с совершенно иным чувством. Ему не страшно и не стыдно. Он не хочет избавиться от увиденного. Напротив, ему жаль, что сон закончился.

— И какой из них болен? — спросил он.

— Пока я не могу сказать, что болен хотя бы один.

Его бровь чуть приподнялась.

— Как разочаровывающе.

— Содержание сна само по себе не является диагнозом. Важно, как человек относится к пережитому, влияет ли это на его жизнь и есть ли другие основания предполагать расстройство.

Я ненадолго замолчала.

— Но если судить по твоим словам, ты ближе ко второму варианту. Тебя не пугает содержание сна. Ты грустишь лишь о том, что пир закончился.

Улыбка Люцифера медленно исчезла.

— Если позволишь метафору, ты не болеешь тьмой, Люцифер. Ты просто пригласил её за свой стол и, кажется, прекрасно с ней поладил.

Он перестал поглаживать кольцо.

За окном шумел дождь. Люцифер смотрел на меня неподвижно, и впервые за вечер мне не удалось прочитать на его лице ни насмешки, ни намерения немедленно возразить.

— При этом я не собираюсь ставить тебе диагноз на основании нескольких эффектных признаний, — продолжила я. — Как и объявлять тебя совершенно здоровым только потому, что ты умеешь красиво рассказывать о жестокости.

Уголок его рта дрогнул.

— Какая предусмотрительность.

— Профессиональная осторожность.

Я чуть наклонилась вперёд.

— Но меня интересует другое. Если тебе настолько комфортно с тем, что ты видишь во сне, почему ты захотел рассказать об этом психологу?

Люцифер не ответил.

Его пальцы медленно разжались на подлокотнике. Он перевёл взгляд на окно, за которым по стеклу стекали дождевые капли, затем снова посмотрел на меня.

Впервые с момента появления в кабинете пауза возникла не по его инициативе.

— Ты не собираешься меня исправлять, — произнёс он наконец. Это прозвучало не как вопрос.

— А ты пришёл за тем, чтобы тебя исправили? —Он слегка прищурился. Золотистые радужки потемнели, зрачки на мгновение вытянулись в узкие вертикальные щели.

Опять. Нет, мне определённо нужно узнать марку этих линз.

— Большинство людей, услышав подобное, немедленно начинают искать объяснения, — сказал он. — Болезнь. Травма. Несчастное детство. Что-нибудь достаточно удобное, чтобы не признавать очевидного.

— А что для тебя очевидно? — Люцифер посмотрел на свои руки. Его большой палец вновь коснулся кольца, но на этот раз движение вышло медленным, почти рассеянным.

— Что некоторые чудовища становятся чудовищами по собственной воле. — Я выдержала паузу.

— Возможно. Но ты ведь пришёл не для того, чтобы я подтвердила твоё право называться чудовищем? — Он поднял глаза. — А ты весьма настойчива, Вероника.

— Это входит в стоимость консультации. —На его губах появилась улыбка, но теперь она выглядела скорее задумчивой, чем насмешливой. Люцифер откинулся на спинку кресла и несколько секунд смотрел на меня так, словно впервые за вечер всерьёз решал, стоит ли отвечать. Затем неожиданно поднялся.

Он поправил манжету белоснежной рубашки и направился ко мне. Я предположила, что Люк решил размяться или закончить встречу, однако он обогнул журнальный столик и, не произнеся ни слова, оказался за спинкой моего кресла.

Слишком близко.

Я услышала шелест дорогой ткани, уловила знакомый запах сандала и дыма. Когда он наклонился, его дыхание коснулось моего виска. Мышцы между лопатками мгновенно напряглись, а по затылку пробежали мурашки.

Ну здравствуй, нарушение личных границ. А я уже начала надеяться, что мы обойдёмся исключительно словесными провокациями.

— Ты не боишься меня, — произнёс Люцифер почти шёпотом.

Его голос прозвучал возле самого уха. Я почувствовала, как напряглась шея, но осталась сидеть.

— Ты даже не вздрогнула. Почему? — Он выдержал паузу. — Ты не веришь в чудовищ, Ника? Или… сама с ними знакома?

Ладонь Люцифера легла на спинку кресла в нескольких сантиметрах от моего плеча. Он не касался меня, но его присутствие ощущалось почти физически — тепло тела, близость дыхания, лёгкое движение воздуха, когда он менял положение.

Так, господин Морнингстар. Проверили словами, теперь решили перейти к практическим занятиям?

Я положила ручку на блокнот и повернулась в кресле, чтобы видеть собеседника.

Люцифер убрал ладонь со спинки и немного отступил. Теперь мы оказались лицом к лицу, хотя из-за внушительной разницы в росте мне пришлось поднять подбородок.

Вблизи он выглядел ещё более неприлично красивым. Резкая линия скул, чётко очерченный рот, тёмные ресницы. И эти невозможные золотые глаза, в которых узкие вертикальные зрачки казались совершенно настоящими.

Я невольно задержала на них взгляд.

Надо будет выяснить, где он покупает линзы. Для Хеллоуина — просто находка. Хотя с его бюджетом они, наверное, стоят как половина моего кабинета.

— Ты подошёл со спины, откуда я не могла тебя видеть, — произнесла я спокойно. — Мне интересно, Люк, ты хотел проверить, отступлю ли я?

Он не ответил. Лишь чуть склонил голову, продолжая рассматривать меня.

— Когда мои реакции не совпадают с твоими ожиданиями, ты меняешь способ воздействия. Сначала слова, теперь расстояние. — Я слегка улыбнулась. — Что дальше? Будем мериться ростом? Сразу предупреждаю: у тебя несправедливое преимущество.

Уголок его рта дрогнул.

— Ты удивительно смелая женщина, доктор.

— Я бы предпочла слово «практичная». Разговаривать с человеком гораздо удобнее, когда он находится перед тобой, а не дышит тебе в затылок.

— А если мне нравится именно так?

— Тогда у нас возникнет первое серьёзное разногласие по поводу организации рабочего пространства.

Он тихо усмехнулся, но не приблизился.

Я заметила, как его взгляд на мгновение опустился к моим рукам. Пальцы лежали на подлокотниках спокойно, хотя напряжение в плечах ещё не исчезло.

— Ты ведь хотел, чтобы я испугалась? — спросила я.

— А ты испугалась?

— Мне стало некомфортно. Это разные вещи. — Я выдержала его взгляд. — И если ты рассчитывал увидеть овечку, которая бросится наутёк при первом рыке, боюсь, придётся тебя разочаровать. Я не добыча, Люцифер.

Его улыбка стала тоньше.

— А кто же ты тогда?

— Психолог, которому ты заплатил весьма внушительную сумму за консультацию. — Я чуть приподняла бровь. — Но если тебе необходима более эффектная метафора…

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Я здесь — зеркало. А зеркалу, знаешь ли, совершенно всё равно, кто в него смотрится.

На несколько секунд он замер. Пальцы, лежавшие на спинке кресла, медленно сжались, затем разжались.

— Зеркало, — повторил Люцифер.

В его голосе прозвучало что-то похожее на удивление.

Я кивнула на свободное кресло.

— Садись, Люк. Давай поговорим о том, чего ты на самом деле хочешь. И, пожалуйста, без прогулок за моей спиной. Мне гораздо удобнее разговаривать с человеком, когда я могу видеть его лицо.

Он посмотрел на кресло, потом снова на меня.

Дисциплинированная.

Люциферу вдруг представилось, как эта невысокая женщина с тем же невозмутимым выражением лица предлагает одному из древнейших владык Ада присесть поудобнее, перестать нарушать чужие границы и наконец поговорить о собственных потребностях.

Он представил выражение лица несчастного владыки. Затем — как тот сносит половину кабинета, прежде чем осознаёт, что его только что совершенно вежливо поставили на место.

И рассмеялся.

Не привычным насмешливым смешком, которым сопровождал человеческую глупость, а по-настоящему — низко, раскатисто, с таким неподдельным удовольствием, что на несколько мгновений даже забыл о намерении производить впечатление.

Я невольно улыбнулась. Смех оказался неожиданно заразительным, хотя понятия не имела, что именно так его развеселило.

— Зеркало, — повторил Люцифер, покачав головой. — Ты назвала себя зеркалом.

— Надеюсь, это не противоречит каким-нибудь древним законам?

Он сделал шаг ближе, но остановился, не вторгаясь снова в моё пространство.

Надо же. Уже учитываю её правила.

Улыбка ещё оставалась на его губах, однако взгляд постепенно становился серьёзнее.

— Знаешь ли ты, что происходит с зеркалами, которые осмеливаются показывать Дьяволу его истинное лицо?

Я почувствовала, как по предплечьям побежали мурашки. Вопрос прозвучал негромко, почти ласково, но в его голосе появилась холодная твёрдость, которой прежде не было.

— Полагаю, некоторые из них разбиваются, — ответила я. — Но обычно это происходит не по вине отражения.

Люцифер медленно улыбнулся.

— Осторожнее, доктор. У тебя опасная привычка.

— Какая именно?

— Отвечать на вопросы, которые разумнее было бы оставить без ответа.

— А у тебя — задавать их человеку, которому ты платишь именно за ответы.

Он усмехнулся, но не отвёл взгляда.

— Ты даже не представляешь, насколько опасным бывает знание, Вероника.

— Вполне допускаю. Но пока мы обсуждаем не государственные тайны, а твои кошмары.

Люцифер прищурился. На мгновение мне показалось, что он собирается возразить, однако вместо этого мужчина неожиданно опустил глаза к кольцу на своей руке. Большой палец провёл по тёмному камню, задержался на нём.

Его плечи едва заметно опустились. Всего на секунду с лица исчезло выражение снисходительного превосходства, и я увидела нечто совсем другое: усталость. Не обычную усталость после тяжёлого рабочего дня, а какую-то глубокую, почти безысходную.

Но стоило мне чуть изменить положение головы, чтобы лучше рассмотреть его лицо, как Люцифер снова улыбнулся.

— Пожалуй, ты права, доктор. Мы отвлеклись. — Он обошёл журнальный столик и вернулся в своё кресло. Старый паркет под его шагами почти не скрипнул, хотя обычно безжалостно выдавал любого посетителя.

Великолепно. Помимо внешности голливудского злодея, у него ещё и походка профессионального квартирного вора.

На этот раз Люк сел иначе: подался вперёд, опираясь локтями на бёдра, и сцепил пальцы. Прежняя демонстративная небрежность исчезла.

— Я пришёл, чтобы сломать тебя, Вероника, — произнёс он.

Спокойно, почти буднично, словно сообщал прогноз погоды.

У меня неприятно сжалось под ложечкой. Пальцы сами собой крепче обхватили подлокотник, и я заставила их разжаться.

А вот это уже стоит запомнить дословно.

— Довольно необычная цель для первичной консультации, — заметила я.

— О, поверь, доктор, я рассчитывал на совершенно другой вечер. Думал, найду очередного блёклого психолога, который начнёт трястись от одного моего взгляда, а затем с умным видом пропишет мне антидепрессанты. — Люцифер развёл руками, изображая разочарование. — А вместо этого нахожу женщину, которая за пять минут прочитала меня лучше, чем кто-либо за последние тысячелетия.

Тысячелетия?

Он произнёс это так естественно, словно действительно сравнивал нашу встречу с событиями многовековой давности.

— Люк, я бы не стала утверждать, что прочитала тебя. Пока я лишь наблюдаю за тем, что ты мне показываешь.

— Какая восхитительная скромность.

— Профессиональная осторожность.

— И в чём разница?

— Скромность предполагает, что я недооцениваю собственные возможности. Осторожность — что не переоцениваю их.

Люцифер задумчиво прищурился.

— А если я скажу, что ты уже увидела больше, чем следовало?

— Тогда я спрошу, почему ты решил мне это показать.

Он открыл рот, но не ответил. Провёл большим пальцем по кольцу, посмотрел в сторону окна. Дождь по-прежнему барабанил по стеклу, размывая отражения уличных фонарей.

— Чего я хочу? — повторил он мой вопрос, словно только теперь решил отнестись к нему всерьёз. — Я хочу игру, Ника. Настоящую игру. С достойным противником. Не с тем, кто сдаётся после первого хода, начинает умолять о пощаде или воображает себя победителем только потому, что сумел произнести несколько дерзких фраз.

Я чуть приподняла бровь, но промолчала.

— Ты даже не представляешь, Вероника, насколько утомительно заранее знать, чем всё закончится. Люди так отчаянно стремятся казаться непредсказуемыми, но стоит немного присмотреться — и обнаруживаешь одни и те же желания, страхи, слабости. Меняются лица, обстоятельства, эпохи… а игра остаётся прежней.

Последние слова он произнёс с такой неприязнью, что мне невольно вспомнилось его лицо несколько минут назад, когда на нём впервые мелькнула усталость.

— И чего тебе не хватает в этой игре? — спросила я.

Люцифер медленно повернул ко мне голову.

— Не хватает? — Он усмехнулся. — Какая занятная формулировка.

— Ты говоришь, что заранее знаешь исход. Что противники тебя разочаровывают. Что всё повторяется. Похоже, дело не столько в желании играть, сколько в том, что прежняя игра больше ничего тебе не даёт.

Он перестал улыбаться.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь сумел удивить меня, — произнёс он тише. — Заставить меня…

Его губы чуть разомкнулись, затем сомкнулись снова. Пальцы замерли на кольце.

— Чувствовать, — закончил Люцифер.

Слово прозвучало непривычно глухо. Без бархатной насмешки, без эффектной паузы, рассчитанной на впечатление. Он словно сам удивился тому, что произнёс.

Я не стала задавать следующий вопрос. Просто оставила ему возможность продолжить.

Но Люцифер уже выпрямился. На губы вернулась знакомая улыбка, плечи расправились, а взгляд снова приобрёл опасную, почти ленивую насмешливость.

— Ты ведь спрашивала, не хочу ли я тебя поглотить?

— Припоминаю.

— О да, Вероника. Очень хочу. — Он наклонился вперёд, неторопливо скользнув взглядом по моему лицу. — Но не так, как ты думаешь.

А вот откуда тебе известно, о чём именно я думаю?

— Тогда поясни, — предложила я.

Люцифер откинулся на спинку кресла.

— У меня есть предложение.

— Я слушаю.

— Для начала предлагаю отказаться от этой очаровательной условности, согласно которой я твой пациент, а ты мой психолог. Мы оба прекрасно понимаем, что я пришёл сюда не за диагнозом, советами по управлению эмоциями или рекомендацией пить ромашковый чай перед сном.

На словах о ромашковом чае он поморщился с таким искренним отвращением, будто я предложила ему выпить содержимое канализационного коллектора.

Надо же. У человека, который наслаждается запахом страха, нашлась настоящая фобия. Ромашка.

— Тем не менее я хочу продолжать наши… встречи, — добавил он, намеренно растянув последнее слово. — Назовём их беседами. Или интеллектуальными упражнениями. Впрочем, если тебе непременно нужны профессиональные определения, можешь оставить свои консультации. Я не стану лишать тебя удовольствия заниматься любимым делом.

Он улыбнулся, явно ожидая благодарности за проявленное великодушие.

Я чуть удобнее перехватила блокнот.

— Продолжай.

— Я буду рассказывать тебе о своей тьме. О желаниях, которые твои собратья предпочитают прятать даже от самих себя. О поступках, которые они называют чудовищными, пока не обнаруживают в них что-нибудь привлекательное. О вещах, для которых у вас придумано множество красивых названий, но которые вы по-прежнему боитесь понимать.

Люцифер выдержал паузу, наблюдая за моим лицом.

— А ты будешь отражать всё это. Как и обещала. Без благоговейного ужаса, без нравоучений и без отчаянных попыток убедить меня, что где-то в глубине души я непременно должен оказаться хорошим мальчиком. И, разумеется, без попыток вылечить то, что не является болезнью.

Я молчала. Предложение было любопытным, но слишком уж напоминало договор, составленный одной стороной исключительно в собственных интересах.

— А взамен… — Люцифер подался вперёд, опираясь предплечьями на колени.

На журнальном столике коротко завибрировал телефон.

Оба посмотрели на экран, вспыхнувший рядом с его перчатками. Я успела заметить лишь несколько светящихся символов — непривычных, угловатых, — прежде чем Люцифер перевернул аппарат дисплеем вниз.

Вибрация прекратилась.

Он даже не извинился.

— Так на чём я остановился? — спросил он с безупречной невозмутимостью.

— На том, что собирался предложить взамен.

— Ах да. Самое интересное.

Телефон снова коротко дрогнул. Люцифер опустил на него взгляд, и улыбка исчезла с его лица. Он нажал боковую кнопку, не поднимая аппарата со столика, и вернулся ко мне.

— Продолжим.

Кому-то сегодня очень не повезло с выбором времени для звонка.

Я кивнула.

— Взамен я обещаю быть с тобой честным, — произнёс Люцифер, вновь приобретая прежнюю бархатную мягкость. — Абсолютно, бескомпромиссно честным. Никаких утешительных выдумок, никаких красивых оправданий, никаких попыток представить собственные желания благороднее, чем они есть на самом деле.

Он чуть склонил голову.

— Дьявол не лжёт, Ника. Он просто говорит правду, которую никто не хочет слышать.

Люцифер улыбнулся и откинулся на спинку кресла, предоставляя мне возможность оценить щедрость предложения.

Дьявол, значит? Ну что ж, мистер Морнингстар. Посмотрим, насколько хорошо вы знакомы с мелким шрифтом собственных договоров.

Я смотрела на Люцифера, ожидая, что он продолжит, но тот, похоже, считал предложение исчерпывающим. Он сидел напротив с выражением человека, только что оказавшего мне исключительную честь.

Абсолютная честность. Как заманчиво. Особенно когда можно говорить исключительно правду и при этом умолчать обо всём существенном.

Люцифер протянул руку над журнальным столиком. Движение получилось плавным, почти церемониальным. Открытая ладонь застыла между нами, а массивное кольцо с тёмным камнем поймало отблеск лампы.

— Сделка? — спросил он. — Только ты и я, Вероника. Никаких посредников, никаких скучных условностей. Ты получишь возможность заглянуть туда, куда большинство людей боится даже мысленно приблизиться. А я выясню, насколько далеко простирается твоя знаменитая профессиональная невозмутимость.

— Звучит почти как приглашение в туристическую поездку. Только без страховки.

— Я предлагаю тебе нечто гораздо более увлекательное. — Он улыбнулся. — Игру без правил. Без заранее определённого победителя. Без права жаловаться, если результат окажется неожиданным. Посмотрим, кто устанет первым.

Я перевела взгляд на его руку. Длинные пальцы, аккуратные ногти, безупречные манжеты. Он держал ладонь совершенно неподвижно, словно не сомневался, что рано или поздно я её пожму.

Обычно мне хотя бы дают прочитать договор, прежде чем требовать подпись. А здесь даже мелкий шрифт не предусмотрен.

Я поправила блокнот на коленях, оставив руки при себе.

— Ты делаешь три ошибки, Люцифер.

Его улыбка не исчезла, но взгляд стал внимательнее.

— Неужели? — Он чуть подался вперёд. — Просвети меня, доктор.

— Первая. Ты полагаешь, что достаточно отказаться от ролей психолога и клиента, чтобы исчезли все ограничения. Но эти роли существуют не ради таблички на двери и не для того, чтобы я чувствовала себя важной.

Я обвела рукой кабинет.

— У наших встреч есть время, договорённости, границы и ответственность. В терапии это называют рамкой. Она нужна, чтобы человек мог говорить даже о самых неприятных вещах, не опасаясь, что разговор превратится в борьбу за власть.

— А если я предпочитаю борьбу за власть? — поинтересовался Люцифер.

— Тогда тебе, вероятно, больше понравится шахматный клуб. Хотя там тоже придётся соблюдать правила.

Он усмехнулся.

— Продолжай.

— Рамка защищает нас обоих. Ты можешь говорить о жестокости, страхе, ненависти, желаниях, которые не принято произносить вслух. Я могу задавать вопросы, с которыми тебе будет неуютно. Но ни одному из нас не нужно превращать эти переживания в действия друг против друга.

Люцифер медленно оглядел кабинет. Его взгляд скользнул по двум креслам, книжным полкам, коробке салфеток на столике.

— И ты всерьёз полагаешь, что несколько правил способны удержать человека от того, чего он действительно хочет?

— Не всегда. Но они позволяют вовремя заметить, когда разговор перестаёт быть безопасным.

Он посмотрел на меня с новым интересом.

— И что ты тогда сделаешь?

— Остановлю встречу, если это потребуется.

Улыбка Люцифера стала шире.

— Даже если я буду против?

— Даже тогда.

Несколько секунд мы молчали. Он не отводил взгляда, а его протянутая рука по-прежнему оставалась между нами.

— Ты ведь назвала себя зеркалом, — напомнил он.

— Помню.

— И теперь собираешься заключить зеркало в рамку?

Я невольно улыбнулась.

— Именно. Без рамок зеркала бьются, Люцифер. А об осколки можно серьёзно порезаться.

Его пальцы едва заметно согнулись.

Она предупреждает меня об опасности?

Люциферу захотелось рассмеяться. Эта женщина рассуждала о правилах с существом, которое видело, как рушатся империи, обращаются в пепел храмы и исчезают законы, объявленные вечными. Он мог бы показать ей, насколько хрупки человеческие представления о безопасности.

Но Вероника не утверждала, что рамка сделает её неуязвимой.

Она всего лишь отказывалась отказываться от неё.

Любопытно.

— Вторая ошибка, — продолжила я, подняв ещё один палец. — Ты предлагаешь игру без правил. Но это неправда.

— Неужели?

— Ты уже определил, кто участвует, что мы должны делать и какой результат тебя устроит. Ты рассказываешь о своей тьме, я её отражаю. Ты обещаешь честность, а от меня ожидаешь бесстрашия и отсутствия осуждения. При этом заранее запрещаешь мне сомневаться в твоём представлении о себе.

— Я ничего тебе не запрещал, доктор.

— Тогда почему ты сразу потребовал, чтобы я не пыталась ничего в тебе изменить?

Люцифер чуть склонил голову.

— Потому что это бессмысленное занятие.

— Возможно. Но решать, что именно мы будем исследовать, до начала работы — всё равно что требовать от врача не замечать перелом, потому что пациент пришёл пожаловаться исключительно на головную боль.

— Ты сравниваешь меня с человеком, который не замечает собственных переломов?

— Я привожу пример. Но если он тебя заинтересовал, можем обсудить.

Он тихо рассмеялся.

— Ты невыносима.

— Это тоже иногда входит в стоимость консультации.

Люцифер покачал головой. Руку, однако, не убрал.

— Итак, твоя претензия заключается в том, что я не обсудил с тобой условия?

— Именно. Возможность отказаться — ещё не равноправное обсуждение. Ты называешь это игрой без правил, хотя уже придумал их все. Просто слово «правила», кажется, вызывает у тебя острую аллергическую реакцию.

— У меня довольно крепкое здоровье, доктор.

— Прекрасно. Значит, небольшая доза ограничений тебя не убьёт.

Его смех на этот раз прозвучал громче.

Я дождалась, пока он стихнет, и подняла третий палец.

— И последняя ошибка.

— С нетерпением жду.

— Ты предлагаешь сделку, но старательно жонглируешь словами, чтобы не называть вещи своими именами.

Люцифер перестал улыбаться.

— Ты хочешь продолжать наши встречи, но отказываешься от самого понятия терапии. Предлагаешь особый формат общения, существующий только между нами, однако не желаешь признавать взаимные обязательства. Говоришь, что готов быть честным, но почему-то сама возможность оказаться моим клиентом вызывает у тебя такое сопротивление.

— Возможно, мне просто не нравится это слово.

— А что именно в нём тебе не нравится?

Он чуть прищурился.

— Неужели это так важно?

— Для меня — да. Ты ведь не сказал, что тебе не о чем говорить с психологом. Напротив, сам предложил продолжать встречи. Значит, дело не в отсутствии тем.

Я посмотрела на его руку. Пальцы уже не были расслаблены: большой упирался в основание указательного, а на запястье проступила напряжённая жилка.

— Скажи, Люцифер, что для тебя означает согласиться быть клиентом? Отказаться от контроля? Позволить другому человеку задавать вопросы, на которые не всегда захочется отвечать?

Он не шевельнулся.

— Или признать, что даже у тебя могут возникать трудности, с которыми необязательно справляться в одиночку?

Линия его челюсти напряглась.

Я немного смягчила голос.

— Я не утверждаю, что тебе непременно нужна помощь. Мы ещё слишком мало знакомы, чтобы делать такие выводы. Но мне интересно, почему сама возможность в ней нуждаться вызывает у тебя такое сопротивление.

Люцифер смотрел на меня молча.

В его глазах больше не было ни прежнего веселья, ни ленивого любопытства. Протянутая рука оставалась между нами, но пальцы медленно сжимались.

Похоже, этот вопрос ему совсем не понравился.

Он мог бы ответить шуткой. Напомнить о своём превосходстве. Сказать что-нибудь настолько оскорбительное, чтобы я забыла, о чём спрашивала.

Но вместо этого Люцифер медленно разжал пальцы.

Помощь? Мне?

Само слово казалось почти непристойным. В его мире просили милости, вымаливали спасение, предлагали сделки. Нужда означала зависимость, а зависимость — власть другого над тобой.

И эта человеческая женщина только что предложила ему допустить подобную возможность.

Он поднял глаза.

Улыбка вернулась, но теперь в ней не осталось тепла.

— Продолжай, доктор, — произнёс он тихо. — Мне становится интересно.

— Я согласна на сделку, — сказала я.

В золотистых глазах Люцифера вспыхнуло удовлетворение. Настолько откровенное, что я едва удержалась от улыбки. Кажется, его величество уже праздновало победу, хотя мы ещё даже не обсудили условия.

— Но на моих условиях, — добавила я.

Удовлетворения заметно поубавилось. Люцифер прищурился с видом человека, внезапно обнаружившего мелкий шрифт в договоре.

Вот теперь гораздо лучше.

Я немного подалась вперёд, но его протянутую руку по-прежнему оставила без ответа.

— Первое. Я остаюсь психологом, а ты — клиентом. Это не делает меня блёклой, а тебя больным. Просто определяет характер нашей работы. Ты можешь называть наши встречи игрой, если тебе так нравится, но профессиональные границы остаются.

— Какая непреклонность, — протянул Люцифер.

— Всего лишь условия работы.

— Ты всегда так торгуешься?

— Только когда мне предлагают купить воздух, который и без того принадлежит мне.

Он негромко хмыкнул. Я подняла второй палец.

— Второе. Я не собираюсь тебя переделывать. Но и обещать, что мы никогда не коснёмся неприятных тебе вопросов, не стану. Ты говоришь, что тьма — твоя природа. Хорошо. Меня интересует, что ты с ней делаешь.

— Какая разница, если природу невозможно изменить?

— Огромная. Ураган не виноват в том, что он ураган. Но человек, который знает о его приближении и всё равно направляет других прямо ему навстречу, уже несёт ответственность за свой выбор.

Люцифер задумчиво прищурился.

— А если урагану нравится ломать деревья?

— Тогда мне особенно интересно, почему он решил прийти к психологу.

На этот раз он не рассмеялся. Только медленно провёл большим пальцем по кольцу, не сводя с меня глаз.

Всё-таки мы вернулись к тому же вопросу, дорогой. И ты по-прежнему не хочешь на него отвечать.

Я подняла третий палец.

— И последнее. Наша работа — не соревнование «кто кого». Представь шахматную партию, в которой мы сидим по одну сторону доски и вместе разбираем твои ходы. Не пытаемся доказать, кто умнее или сильнее, а смотрим, почему ты выбираешь именно эти решения и к чему они приводят.

На слове «шахматы» Люцифер едва заметно изменился. Он выпрямился, а пальцы, до этого лениво касавшиеся кольца, замерли. Внимание стало почти осязаемым.

— Шахматы? — переспросил он.

— Удобная метафора. Ты любишь шахматы?

— Больше, чем ты можешь себе представить, доктор.

Он произнёс это с таким странным удовольствием, что я невольно задержала на нём взгляд.

Надо же. Нашли тему, способную заинтересовать мистера Вселенская Скука.

— Тогда тебе будет понятен мой последний пункт. Ты можешь злиться, спорить со мной, не соглашаться и даже демонстрировать свои знаменитые клыки. Но если решишь превратить меня в добычу, наша работа закончится.

Улыбка Люцифера исчезла.

— Я могу обсуждать с тобой жестокость, желание причинять боль и любые другие переживания, — продолжила я. — Но обсуждать их и позволять тебе направлять их на меня — разные вещи. Угрозы и запугивание не станут частью нашей работы. Если безопасность встречи окажется под угрозой, я её прекращу.

Он медленно опустил взгляд на собственную ладонь, всё ещё протянутую между нами.

— Ты предлагаешь мне добровольно принять твои ограничения?

— Я предлагаю тебе решить, готов ли ты работать в этих условиях. Это и будет настоящий выбор.

Люцифер поднял глаза.

— А если я откажусь?

— Тогда сделки не будет. Мы можем обсудить другой формат работы или завершить встречу. — Я слегка улыбнулась. — Никаких проклятий мелким шрифтом.

Он тихо усмехнулся, но руку не убрал.

Шахматы.

Из всех возможных сравнений эта женщина выбрала единственное, имевшее непосредственное отношение к происходящему. Причём произнесла его с такой невозмутимостью, словно речь шла об обыкновенной партии, где двое могут мирно сидеть по одну сторону доски.

Если бы она только видела настоящую доску. Знала, чьи руки направляют фигуры и сколько судеб поставлено на кон.

По одну сторону, доктор? Какое восхитительное заблуждение.

Люцифер посмотрел на Веронику. Она не торопила его, не пыталась склонить к согласию и даже не протянула руку навстречу. Просто обозначила условия и ждала ответа.

Он мог отказаться. Рассмеяться, подняться и закончить этот нелепый спектакль. Никто не смел диктовать ему правила, тем более человеческая женщина с непослушными кудрями и возмутительной привычкой задавать вопросы без должного почтения.

И всё же он продолжал сидеть.

Какого дьявола я вообще это обсуждаю?

— Что ж, Вероника, — произнёс Люцифер наконец. — Полагаю, ради столь занимательного знакомства я могу позволить себе некоторые неудобства.

— Это согласие?

— Не заставляй меня повторять, доктор. Я могу передумать.

— Значит, согласие, — заключила я и наконец протянула руку.

Его ладонь оказалась неожиданно тёплой, почти горячей. Длинные пальцы сомкнулись вокруг моих — уверенно, но без лишнего давления. Рукопожатие было крепким, спокойным и безупречно вежливым.

Я ощутила прохладную поверхность массивного кольца и лёгкую шероховатость подушечки большого пальца.

Красивые руки. Такими скорее берут желаемое, чем просят разрешения.

Вероника, по рукам характер не диагностируют.

Именно в этот момент между нашими ладонями вспыхнула искра.

Крошечная, почти невидимая, сопровождаемая сухим электрическим треском. По коже пробежало покалывание, а следом короткая волна тепла скользнула от пальцев к запястью.

Я невольно моргнула.

Статика?

Люцифер не отдёрнул руку. Его взгляд оставался прикованным к моему лицу, и я не могла понять, заметил ли он произошедшее.

Прекрасно. Ещё немного — и начну искать мистическое объяснение обычному физическому явлению. Осталось только достать хрустальный шар.

— Я не боюсь твоей тьмы, Люцифер, — произнесла я тихо. — Но и тонуть в ней не собираюсь.

Его пальцы на мгновение замерли.

— Представь, что ты оказался посреди тёмного моря. Я могу стоять на берегу и светить фонарём, чтобы ты видел, где суша. Могу помочь разобраться, почему тебя снова и снова тянет на глубину. Но плыть или оставаться там, где ты есть, — решать тебе.

Я слегка улыбнулась.

— И, пожалуйста, не пытайся утопить смотрителя маяка. У него довольно плотное расписание.

Первой разжав пальцы, я завершила рукопожатие и положила ладонь на блокнот. Кожа ещё слегка покалывала.

Люцифер медленно опустил руку на подлокотник. Несколько мгновений он смотрел на свои пальцы, затем поднял глаза.

— Ты весьма необычная женщина, Вероника Ланская.

— Спасибо. Обычно мне это говорят после третьей консультации.

Он рассмеялся.

А я взяла ручку и перевернула страницу блокнота.

— Ну что, Люцифер? Раз уж мы договорились, предлагаю наконец заняться тем, ради чего ты сюда пришёл.

Люцифер медленно провёл большим пальцем по ладони, которой только что коснулась Вероника.

Что это было?

Едва заметная искра, короткий электрический разряд — и нечто другое, чему он пока не мог подобрать названия. На долю мгновения внутри отозвалось что-то древнее, словно кто-то осторожно коснулся струны, о существовании которой он давно забыл.

Он знал магию во всех её проявлениях. Узнавал силу по малейшему следу, различал её природу так же безошибочно, как человек отличает запах дождя от запаха дыма.

Но сейчас не узнавал ничего.

Занятно.

Он снова посмотрел на Веронику. Та уже перевернула страницу блокнота и терпеливо ждала ответа, совершенно не подозревая, какое недоумение вызвало её прикосновение.

Что ты такое, Вероника Ланская?

— О чём я хочу поговорить? — повторил Люцифер, возвращая голосу привычную ленивую насмешливость. — Пожалуй, доктор, начнём с того, что ты совершенно не представляешь, с кем заключила свою очаровательную сделку.

Я подняла глаза от блокнота.

— Это справедливо. Мы знакомы чуть больше часа.

— И тебя нисколько не беспокоит, что ты можешь совершить ужасную ошибку?

— Беспокоит возможность ошибиться в оценке человека. Именно поэтому я стараюсь не делать поспешных выводов.

Люцифер медленно поднялся. На этот раз он не приблизился ко мне, а направился к окну. Отодвинув край бордовой шторы, некоторое время смотрел на дождь, серебристыми дорожками стекавший по стеклу.

— Ты так уверенно рассуждаешь о границах, ответственности и собственном выборе, — произнёс он, не оборачиваясь. — Но что произойдёт, если однажды я решу, что больше не намерен соблюдать твои правила? Если мне надоест изображать примерного пациента?

Он повернул голову. В полумраке его глаза напоминали тлеющие угли.

— Ты предлагаешь мне контракт, даже не представляя, с кем его заключаешь, Вероника. Это либо невероятная смелость, либо поразительная глупость.

А вот и повторная проверка. Видимо, договор заключён, но испытательный срок никто не отменял.

Я положила ручку на блокнот.

— Люк, мы уже обсудили, что произойдёт, если ты начнёшь угрожать мне или нарушать условия встречи. Я не стану менять ответ каждый раз, когда ты задаёшь вопрос более устрашающим голосом.

Он несколько секунд смотрел на меня. Затем медленно улыбнулся.

— Ты умеешь испортить драматический момент, доктор.

— Приходится. Иначе мы рискуем потратить всю консультацию на спецэффекты.

Люцифер тихо рассмеялся, но от окна не отошёл. Его отражение проступало в тёмном стекле смутным силуэтом, почти сливавшимся с ночной улицей.

— Знаешь, что самое раздражающее? — произнёс он после паузы. — Ты права в одном. Я действительно не хочу уходить.

Я промолчала.

— Ты не испугалась, не бросилась меня исправлять, не принялась объяснять, что в глубине души я непременно должен оказаться хорошим человеком. Ты просто… — Он поморщился, словно следующее слово было неприятно произносить. — Отразила.

— Как зеркало? — уточнила я.

— Не злоупотребляй метафорой, Вероника. Она и без того действует мне на нервы.

Он вернулся в кресло, поправил манжеты, а затем неожиданно провёл рукой по волосам, откидывая со лба тёмные пряди. Жест вышел таким естественным, почти нервным, что я невольно задержала на нём внимание.

— Хорошо, — произнёс Люцифер, усаживаясь. — Настоящая сессия. Давай попробуем по твоим правилам, психолог.

— Прекрасно. О чём ты хотел бы поговорить?

— О тебе, разумеется.

Я приподняла бровь.

— Боюсь, для этого придётся записаться на отдельную консультацию. И не факт, что я соглашусь поменяться креслами.

Люцифер негромко рассмеялся.

— Жестокая женщина. Ладно. О скуке, Ника. Я хочу поговорить о скуке.

Несколько секунд Люцифер сидел неподвижно. Затем его губы дрогнули.

— Ты ведь понимаешь, насколько нелепо всё это выглядит? — спросил он, не открывая глаз. — Я сижу в твоём кресле и пытаюсь определить местонахождение собственного любопытства.

— Пока ты сидишь в своём кресле. Моё я никому не уступаю.

Он фыркнул.

— Какая предусмотрительность.

— И всё же попробуй. Не нужно ничего специально искать. Просто обрати внимание на то, что ощущаешь сейчас.

Люцифер медленно согнул пальцы, разжал их, а затем положил ладонь чуть ниже грудины.

— Здесь, — произнёс он после паузы. — Странно. Не в голове. Я привык, что всё происходит именно там. Мысли, планы, стратегии, решения. Всё можно рассчитать, разобрать на части, предусмотреть последствия.

Он нахмурился, сильнее прижав ладонь к ткани жилета.

— Но это… ниже. И горячее. Словно я проглотил уголёк, и он застрял где-то между сердцем и желудком.

— Уголёк, — повторила я. — А что с ним происходит?

— Ничего.

Он замолчал. Большой палец медленно прошёлся по ткани, будто пытался нащупать что-то под ней.

— Нет. Не совсем. Он не обжигает. Скорее тлеет. И я постоянно ощущаю его, хотя понятия не имею, откуда он взялся.

— А если представить это ощущение в виде картины?

Люцифер издал звук, подозрительно напоминающий обречённый вздох.

— Я не умею рисовать, Ника.

— Художественное образование не требуется. Даже диплом Академии художеств проверять не стану.

— Какая щедрость. — Он чуть склонил голову, но глаза не открыл. — Если бы я всё-таки попытался это изобразить… это был бы лабиринт.

Я не торопила его.

— Нет, — поправил себя Люцифер. — Не сам лабиринт. Момент, когда ты входишь в него и внезапно понимаешь, что он живой. Стены дышат. Пол меняет положение под ногами. Коридоры возникают там, где секунду назад ничего не было. У тебя нет карты, нет нити Ариадны, и ты не знаешь, существует ли вообще выход.

Его пальцы слегка надавили на жилет.

— И самое нелепое заключается в том, что тебе не страшно.

— А что ты чувствуешь вместо страха?

— Любопытство, — произнёс он почти с недоверием к собственным словам. — Ты не знаешь, что ждёт за следующим поворотом, и впервые за тысячу лет это не раздражает тебя до желания уничтожить весь проклятый лабиринт. Тебе, блядь, интересно, что будет дальше.

Последняя фраза прозвучала с такой искренней досадой, что я едва не улыбнулась.

Бедный Люк. Кажется, любопытство оказалось для него более тяжёлым испытанием, чем все чудовища из собственных кошмаров.

Он открыл глаза.

Несколько секунд смотрел на меня без привычной насмешки. Затем убрал ладонь с груди, расправил жилет и откинулся на спинку кресла.

— А теперь, полагаю, ты скажешь, что я переживаю кризис среднего возраста?

— Для этого мне сначала пришлось бы уточнить твой возраст.

— Боюсь, нам не хватит времени консультации.

— Тогда оставим возраст в покое. Ты ещё не ответил на один вопрос.

Он приподнял бровь.

— Какой именно?

— Цвет.

Люцифер посмотрел на меня так, словно я окончательно злоупотребила его терпением.

И в этот момент на журнальном столике снова завибрировал телефон.

Я перевела взгляд на аппарат. Люк не шевельнулся, однако выражение его лица изменилось. Едва заметно напряглась челюсть, а пальцы правой руки сомкнулись на подлокотнике.

— Кажется, тебя настойчиво ищут, — заметила я. — Если что-то срочное, можешь ответить.

— Ничего срочного, доктор.

Телефон умолк.

Через секунду экран вспыхнул снова.

Настойчивость у абонента, конечно, выдающаяся.

Люцифер бросил на аппарат короткий взгляд. Затем, не меняя положения тела, взял его со столика.

На экране светилось имя:

БЕЛИАН

Под ним — сообщение.

ВЛАДЫКА, БЛЯДЬ! АРХИВЫ ПОДТВЕРДИЛИ!

Люцифер нахмурился.

Какого хрена?..

Следом пришло второе сообщение.

ПРОШЛУЮ ИГРУ СВЕТ ВЫИГРАЛ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПЕШКОЙ!

И почти сразу третье:

ОБЫЧНЫЙ, СУКА, ЧЕЛОВЕК! КАК ЭТО ВООБЩЕ ВОЗМОЖНО?!

Люцифер замер.

Какого. Ебучего. Хрена.

Он перечитал сообщение.

Двести лет назад. Поражение Тьмы. И теперь выясняется, что Свет выиграл партию, выставив против него человека.

ЧЕЛОВЕКА?!

Пальцы с такой силой стиснули телефон, что корпус жалобно хрустнул.

Белиан, мать твою! Ты двести лет где был?! В архиве задницей пыль протирал?!

Он уже собирался ответить, когда экран вспыхнул снова.

И ЭТО ЕЩЁ НЕ ВСЁ. ЧАСТЬ ДОКУМЕНТОВ, БЛЯДЬ, ИСЧЕЗЛА!

Ну разумеется. Почему бы и нет?!

Люцифер медленно выдохнул сквозь зубы.

Двести лет. Двести грёбаных лет мне никто не мог сказать, что нас обыграл человек. Великолепно. Просто охуительно.

— Люк?

Он поднял глаза.

Вероника сидела напротив, слегка склонив голову, и внимательно смотрела на него.

— Всё в порядке? — спросила она.

Нет, блядь. Вообще ничего не в порядке.

Люцифер заставил пальцы разжаться. На корпусе телефона осталась тонкая трещина.

Спокойно. Не здесь. Не сейчас.

Он заблокировал экран, положил аппарат на столик дисплеем вниз и улыбнулся с таким безупречным спокойствием, что даже самому стало противно.

— Разумеется, доктор. Небольшое недоразумение, не заслуживающее твоего внимания.

Я посмотрела на его руку. Пальцы всё ещё были напряжены, хотя улыбка выглядела совершенно беззаботной.

Вот теперь действительно интересно. Что же там такого написали?

Но спрашивать я не стала.

— Если потребуется перерыв, скажи, — предложила я. — Мы можем продолжить, когда ты будешь готов.

— Как заботливо. — Он поправил манжету, скрывая треснувший корпус телефона под ладонью. — Не беспокойся, Ника. Я весь в твоём распоряжении.

А Белиан, сука, после этой консультации будет в моём.

Я взяла ручку.

— Тогда вернёмся к цвету.

Люцифер медленно повернул ко мне голову.

— Ты действительно собираешься довести это до конца?

— Я только спросила. Можешь не отвечать.

Он несколько секунд изучал моё лицо, затем негромко усмехнулся.

— Цвет… — повторил Люцифер, будто пробуя слово на вкус. — Я вижу мир в оттенках тьмы, Ника. Люди почему-то считают, что тьма — это отсутствие света. Какая примитивная мысль. У неё есть собственный спектр. Чёрный, угольный, пепельный, графитовый, сизый… Я знаю сотню оттенков черноты и различаю их там, где человеческий глаз не увидит ничего.

Он говорил почти увлечённо. В голос вернулась знакомая горделивая интонация, но теперь она словно помогала ему подобрать точное описание.

— Однако то, что я чувствую сейчас… — Люцифер замолчал.

Его взгляд задержался на моём лице.

— Оно не чёрное.

— А какое?

Он чуть склонил голову, разглядывая меня с неожиданной сосредоточенностью.

— Оно цвета твоих глаз, Вероника.

Я моргнула.

Вот это поворот. Мы начинали с чудовищ, а закончили комплиментами. Надеюсь, за подобные терапевтические достижения не лишают лицензии.

Люцифер улыбнулся. На этот раз без насмешки.

И почему-то именно эта улыбка показалась мне гораздо более опасной, чем все его предыдущие угрозы.

Люцифер смотрел на меня с таким неподдельным возмущением, что я всё-таки улыбнулась.

— Очень выразительное описание.

— Чудовищное описание, — поправил он и коротко рассмеялся. Смех прозвучал непривычно — без прежнего холодного превосходства. Люцифер почти сразу провёл ладонью по лицу, словно пытался стереть следы собственной откровенности. — Я только что произнёс самую нелепую вещь за всё своё существование. Я, повелитель легионов, князь Бездны, описываю собственные чувства через цвет глаз женщины, которую знаю от силы час. Если мои подчинённые узнают об этом, меня свергнут ещё до заката.

— Надеюсь, у тебя предусмотрен достойный пенсионный план.

Он посмотрел на меня, и его улыбка стала шире.

— Ты невыносима, доктор.

— Мне уже говорили.

— И ты, разумеется, не приняла мер?

— Как видишь, результат пока неудовлетворительный.

Люцифер покачал головой. Однако его взгляд всё ещё сохранял ту странную сосредоточенность, с которой он несколько минут назад пытался обнаружить внутри себя загадочный уголёк.

— Ты довольна, психолог? — спросил он наконец. — Заставила меня говорить о цветах и рисовать воображаемые картины. Что дальше? Попросишь завести дневник эмоций и наклеивать стикеры с аффирмациями на зеркало?

— Стикеры с аффирмациями — это вторая сессия, Люцифер. Не будем забегать вперёд.

Он прищурился.

— Ты шутишь?

— Пока да. Но если будешь настаивать, подготовлю особенно вдохновляющий набор. Например: «Я принимаю свою тьму, но не позволяю ей портить мне настроение».

— Даже не думай.

— Тогда придётся ограничиться обычной психотерапией.

Люцифер посмотрел на меня так, словно только что осознал, что заключённая сделка содержит куда больше неприятных сюрпризов, чем он предполагал.

Я не удержалась от улыбки, но затем вернулась к разговору.

— А если серьёзно, Люк, обрати внимание на одну вещь. Когда мы начали обсуждать твои переживания, ты пытался всё объяснить через контроль, стратегии и привычные представления о себе. Но потом сумел заметить ощущение в теле, описать его и даже подобрать цвет.

— Звучит так, будто я совершил выдающийся подвиг.

— Для человека, привыкшего всё контролировать, позволить себе чего-то не знать бывает непросто.

— И ты считаешь, что я справился?

— Я считаю, что ты попробовал. А главное — не стал немедленно высмеивать собственное переживание или избавляться от него.

— Разве я не высмеиваю его прямо сейчас?

— Уже после того, как позволил себе его исследовать. Это существенная разница.

Люцифер задумчиво посмотрел на собственную ладонь.

— И что это доказывает?

— Пока ничего. Но ты утверждал, что больше не способен испытывать ничего нового. А сегодня обнаружил ощущение, которое тебя удивило. Возможно, стоит посмотреть, что ещё не укладывается в твоё представление о себе.

Он несколько секунд молчал, затем усмехнулся.

— Значит, ты довольна, доктор?

— Я не ставлю оценки за правильное выполнение упражнений.

— Какая досада. А я уже рассчитывал на золотую звезду.

— Боюсь, ты не вписался в бюджет канцелярских принадлежностей.

Он негромко рассмеялся.

Я взглянула на часы.

21:10.

Вот чёрт.

Мы превысили отведённое время на двадцать минут. Особенно досадно после того, как я сама столь убедительно объясняла Люциферу необходимость профессиональных границ.

Прекрасно, Вероника. Прочитала лекцию о терапевтической рамке и собственноручно вылезла за её пределы. Браво.

Я закрыла блокнот.

— На сегодня нам пора заканчивать. Мы уже вышли за пределы времени консультации. В следующий раз постараюсь внимательнее следить за часами.

Люцифер проследил за моим взглядом.

— Неужели столь увлекательная беседа подчиняется расписанию?

— Представь себе. Даже самые интересные разговоры иногда приходится заканчивать.

— Какая жестокость.

— Профессиональная необходимость. Но прежде чем ты уйдёшь, хочу предложить небольшое домашнее задание.

Люцифер медленно повернул ко мне голову.

Выражение его лица стало таким, словно я только что объявила о намерении лично конфисковать все владения Ада.

— Мы всё-таки добрались до стикеров?

— Пока обойдёмся без них. Помнишь уголёк, который ты описал?

Он чуть выпрямился.

— Помню.

Я коснулась ладонью области солнечного сплетения, повторяя его прежний жест.

— Попробуй иногда возвращаться вниманием к этому ощущению. Особенно когда снова почувствуешь привычную скуку. Не нужно специально вызывать тепло или заставлять себя испытывать любопытство. Просто замечай, возникает ли что-то похожее.

— И что я должен с этим делать?

— Ничего обязательного. Если захочешь, обрати внимание, что происходило вокруг, о чём ты думал и что чувствовал. На следующей встрече обсудим, удалось ли тебе что-нибудь обнаружить.

Люцифер недоверчиво прищурился.

— Никаких записей?

— Никаких.

— Отчётов?

— Только добровольные показания.

— А если я забуду?

— Значит, обсудим, что ты забыл. Это не экзамен, Люцифер.

Он посмотрел на меня с выражением почти оскорблённого достоинства.

— Ты разрушаешь все мои представления о человеческих специалистах.

— Надеюсь, хотя бы некоторые из них заслуживали разрушения.

Люцифер усмехнулся и медленно поднялся из кресла.

— Знаешь, доктор, за всю мою долгую жизнь мне ещё никто не осмеливался задавать домашнюю работу.

Я тоже встала, прижимая блокнот к груди.

— Значит, сегодня у тебя день открытий.

Он покачал головой.

— Ты даже не представляешь, насколько.

Я направилась к двери, но у порога вспомнила ещё об одной совершенно прозаической детали.

— Ах да, Люк. Нам нужно решить вопрос с оплатой. Ты внёс сумму значительно больше стоимости консультации. Остаток могу вернуть или зачесть в счёт следующих встреч.

— Вернуть? — Люцифер посмотрел на меня с неподдельным изумлением. — Вероника, ты только что заставила меня рассуждать о чувствах, цветах и каких-то проклятых угольках. Поверь, я платил гораздо больше за развлечения, которые не стоили и пяти минут моего внимания. Оставь себе.

— Тогда благодарю. Рада, что встреча оказалась для тебя ценной.

Он чуть приподнял бровь, словно ожидал более бурной реакции.

— И всё? Даже маленького поклона не будет?

— Боюсь, поклоны не входят в стоимость консультации.

Люцифер расхохотался.

— Потрясающая женщина. Тогда, полагаю, мы можем договориться о следующей встрече. Послезавтра. В то же время.

— В субботу? — Я покачала головой. — По выходным я обычно не работаю.

— Обычно? — Он немедленно ухватился за слово. — Значит, исключения всё-таки бывают?

Вот ведь прицепился.

— Бывают. Но я не обещаю, что смогу принять тебя в субботу. Проверю расписание и сообщу, какое время свободно.

— Даже за дополнительную плату?

— Люцифер, ты уже заплатил больше необходимого. Деньги не способны добавить в мои сутки двадцать пятый час.

Он вздохнул с таким трагизмом, словно только что потерпел поражение в многовековой войне.

— Какая непреклонность, доктор.

— Всего лишь расписание, Люк. Кстати, оно существует и для повелителей легионов.

Люцифер усмехнулся и направился к вешалке за пальто.

Люцифер снял с вешалки пальто и неспешно накинул его на плечи. Даже это простое движение выглядело так, словно он собирался не покинуть кабинет психолога, а выйти на сцену перед многотысячной публикой.

Я открыла дверь в коридор.

— Что ж, Люк, спасибо за встречу. Надеюсь, сегодняшний разговор оказался для тебя полезным.

— Полезным? — Он остановился рядом со мной, застёгивая пальто. — Вероника, я пришёл сюда с намерением сломать тебя. А ухожу с домашним заданием, размышлениями о собственных чувствах и совершенно неприличным желанием вернуться. Как ты думаешь, это можно считать успехом?

— Для первой консультации — вполне неплохой результат.

Он рассмеялся, но вдруг задержал на мне взгляд.

— Знаешь, что раздражает меня больше всего? — спросил он тише. — Я до сих пор думаю об этом проклятом угольке.

— Значит, домашнее задание уже выполняется.

— Не обольщайся, доктор. — Люцифер чуть наклонился ко мне. — Я по-прежнему намерен выяснить, что потребуется, чтобы ты наконец потеряла своё знаменитое самообладание.

От его близости по спине снова пробежали мурашки. Я почувствовала, как напряглись плечи, но спокойно выдержала взгляд.

— Люк, если для этого придётся снова явиться на тринадцать часов раньше назначенного времени, предупреждай заранее. Я хотя бы успею заказать кофе.

Он замер, а затем расхохотался так искренне, что я невольно улыбнулась в ответ.

— До следующей встречи, Вероника Ланская.

— До встречи, Люцифер. И постарайся в следующий раз прийти вовремя.

Он уже сделал шаг в коридор, но остановился и обернулся.

— Кстати, доктор. Ты ведь понимаешь, что зеркала иногда показывают вещи, которые их владельцы предпочли бы никогда не видеть?

Я слегка приподняла бровь.

— Понимаю. Именно поэтому некоторые люди годами избегают смотреться в них без привычных фильтров.

Люцифер улыбнулся, однако в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то усталое.

— Ты удивительно опасная женщина.

— Мне уже говорили. Хорошего вечера, Люк.

Он чуть склонил голову — почти церемонно, но без прежней насмешки — и направился к лестнице.

Я проводила его взглядом. Тёмное пальто, уверенная походка, безупречная осанка. Человек, который за один вечер успел рассказать о наслаждении чужим страхом, пригрозить мне, предложить сделку и признаться, что больше всего на свете хочет снова что-нибудь почувствовать.

И всё-таки что привело тебя сюда на самом деле, мистер Морнингстар?

У лестничного пролёта Люцифер неожиданно обернулся. Наши взгляды встретились, и он медленно улыбнулся, словно прекрасно знал, о чём я думаю.

Затем исчез за поворотом.

Я закрыла дверь и несколько секунд стояла, прислонившись к ней спиной. Только теперь заметила, как устали мышцы плеч и шеи. Осторожно повела головой из стороны в сторону, разминая затёкшую шею.

Ну что, Вероника. Поздравляю. У тебя появился клиент, после которого хочется не чашку чая, а полноценный отпуск с отключённым телефоном.

Я оттолкнулась от двери и вернулась в кабинет. Два кресла стояли друг напротив друга, на журнальном столике лежал раскрытый блокнот, а в воздухе ещё сохранялся едва уловимый запах сандала, смешанный с чем-то терпким, дымным. Ладонь, которой я пожала руку Люцифера, по-прежнему слегка покалывало.

Статическое электричество. Старый ковёр, шерстяная ткань. Всё совершенно объяснимо.

Я сняла очки, устало потёрла переносицу и опустилась в кресло. За окном шумел дождь, часы показывали 21:15. Прежде чем уйти, следовало сделать записи, пока впечатления оставались свежими.

Люцифер Морнингстар. Даже имя звучало как сценический псевдоним человека, который предпочитает производить впечатление ещё до того, как успеет представиться. Разумеется, я не верила, что сегодня принимала самого Дьявола. Я психолог, в конце концов, а не экзорцист.

Но и списывать всё на эксцентричность было бы непрофессионально. Он открыто говорил о жестокости, удовольствии от чужого страха и намерении сломать меня. Насколько эти заявления соответствовали реальным поступкам, ещё предстояло выяснить. Его самоуверенность могла быть как устойчивой особенностью личности, так и тщательно выстроенной защитой. После одной встречи делать выводы было рано.

Я взяла ручку и записала:

«Клиент: Люк Морнингстар (представляется Люцифером). Жалобы: выраженная скука, эмоциональная опустошённость, потребность в интенсивных переживаниях. В контакте склонен к провокациям, интеллектуализации и контролю взаимодействия. Сообщает о получении удовольствия от чужого страха; высказывал угрозы в адрес специалиста. Необходимо уточнение характера угроз, анамнеза и оценка рисков. В ходе работы с телесными ощущениями отметил тепло в области солнечного сплетения, любопытство и субъективное ощущение новизны. Согласился продолжить встречи. На следующей консультации — уточнение запроса и исследование эмоционального опыта».

Я перечитала написанное. Сухо, профессионально и совершенно не передавало того, насколько странной оказалась эта встреча.

Особенно один момент.

Люцифер сидел с закрытыми глазами, положив ладонь на солнечное сплетение, и пытался описать ощущение, которого сам не понимал. Тогда на несколько минут исчезли насмешки, угрозы и тщательно отрепетированное превосходство. Остался человек, который, кажется, впервые за долгое время чему-то удивился.

Кажется, Вероника. Не забывай это слово.

Я закрыла блокнот и поднялась. Уже у двери вспомнила его слова о живом лабиринте, который меняет очертания, пока ты идёшь по нему.

Удивительно точная метафора. Только иногда самое сложное в лабиринте — не найти выход, а понять, почему тебе не хочется уходить.

Я погасила свет и не стала искать название для чувства, которое на мгновение шевельнулось где-то глубоко внутри.

Пока не стала.

Часть II. «Ночные визиты: инструкция по выживанию»

Телефон коротко завибрировал.

Я как раз вышла из старинного особняка, где располагался мой кабинет, и направлялась к парковке. Дождь почти закончился, оставив после себя мелкую морось, влажный холод и лужи, в которых дрожали отражения уличных фонарей. Один из них мигнул, погас на несколько секунд и снова загорелся. Следом моргнул другой, чуть дальше по улице. Я этого даже не заметила: на экране высветилось сообщение от Селены.

«Ник, ты ещё работаешь? Мне очень нужно с тобой поговорить. Срочно. И не закатывай глаза, я чувствую, как ты это делаешь».

Я рассмеялась. Вот уж кто безошибочно угадывал мою реакцию, так это Селена. Мы дружили достаточно давно, чтобы она знала обо мне почти всё, кроме того, что составляло профессиональную тайну. Ни имён клиентов, ни подробностей консультаций. Здесь даже моя любимая ведьма не имела привилегий.

В остальном Селена считала себя женщиной, обладающей исключительным даром проникать за завесу видимого мира. Таро, астрология, энергетические практики и прочие способы испортить себе настроение прогнозом на ближайшее полнолуние составляли неотъемлемую часть её жизни. Она называла меня безнадёжным материалистом, я её — ходячим филиалом мистического телевидения. На нашей дружбе это никак не отражалось.

«Еду домой. Позвоню, как доберусь. Если мир соберётся рухнуть раньше, придержи его минут сорок», — ответила я.

«Очень смешно. Жду».

Мой старенький «Фольксваген» встретил меня привычным недовольным молчанием. С первого поворота ключа двигатель даже не попытался ожить, со второго возмущённо кашлянул.

— Давай, дорогой, — пробормотала я, поглаживая руль. — Только не сегодня. У меня уже был один мужчина со сложным характером. Второго за вечер я не выдержу.

На третьей попытке двигатель завёлся.

— Вот и умница.

Я включила печку, дождалась, пока немного отойдут запотевшие стёкла, и выехала на почти пустую улицу. Город медленно погружался в ночь. Жёлтые фонари отражались в мокром асфальте, ветер гонял вдоль бордюров потемневшие листья, а по тротуарам торопились редкие прохожие. Я включила радио, но вскоре поймала себя на том, что совершенно не слышу музыку.

Мысли снова вернулись к сегодняшнему посетителю. К золотистым глазам, к тому, как менялось выражение его лица, когда он переставал улыбаться, к странному рукопожатию. Я мельком взглянула на ладонь, лежавшую на руле. Кожа выглядела совершенно обычно, но память упрямо возвращала ощущение короткой вспышки между нашими пальцами.

Статическое электричество. Ковёр, отопление, шерстяная ткань. Всё объяснимо.

Я прибавила громкость радио.

Всё, Вероника. Ты едешь домой, а не на международный симпозиум по разоблачению демонов.

Остаток пути я старательно думала о гораздо более прозаических вещах: что приготовить на завтрак, не забыла ли купить кофе и сколько ещё мой «Фольксваген» намерен испытывать мою нервную систему.

Квартира встретила меня привычной тишиной и лёгким запахом лаванды. На подоконнике стояла керамическая ваза с сухими веточками, на диване лежал плед, который я утром так и не удосужилась сложить. Дом. Никаких загадочных посетителей, золотых глаз и разговоров о тысячелетиях.

Я переоделась в мягкие домашние брюки и свободную футболку, собрала кудри в небрежный пучок, разогрела ужин и заварила чай. Устроившись на диване, открыла книгу, которую уже несколько дней безуспешно пыталась дочитать. На третьей странице поняла, что совершенно не помню содержания первых двух, и захлопнула её.

Прекрасно. Теперь ещё и концентрация решила взять отпуск.

В голове снова прозвучал низкий голос:

«Оно цвета твоих глаз, Вероника».

Я посмотрела на отражение в тёмном оконном стекле. Карие глаза. Ничего необычного. Разве что при определённом освещении в них действительно можно было заметить золотистые вкрапления.

Поздравляю, Ника. Тебе сделали комплимент, и ты теперь изучаешь собственную радужку, словно обнаружила в ней неизвестную науке форму жизни.

Я потянулась за чашкой, когда зазвонил телефон.

— Ну здравствуй, Верховная жрица всех возможных катастроф, — ответила я. — Мир ещё стоит или уже пора запасаться свечами и гречкой?

Обычно Селена немедленно подхватывала подобный тон. Могла обозвать меня бездушным скептиком, пригрозить ретроградным Меркурием или сообщить, что мои чакры давно требуют капитального ремонта. Но сегодня она не рассмеялась.

— Ника, ты дома? Одна?

— Дома. Одна. Что случилось?

— Дверь закрыла?

Я медленно поставила чашку на стол.

— Селен, ты меня сейчас серьёзно спрашиваешь?

— Закрыла или нет?

— Закрыла. Может, объяснишь, что происходит?

В трубке послышался шумный выдох.

— У меня очень плохие карты, Ник.

Я прикрыла глаза.

Господи, дай мне сил. Желательно научно обоснованных.

— Селена, если Меркурий опять вошёл не в ту дверь, я могу дать ему адрес хорошего семейного психолога.

— Да заткнись ты со своим Меркурием! — рявкнула подруга так неожиданно, что я замолчала. — Я серьёзно. И мне сейчас ни хрена не смешно.

Я выпрямилась. Селена могла драматизировать из-за сломанного ногтя, неудачной стрижки или ретроградной Венеры, но так она разговаривала редко.

— Хорошо. Я слушаю.

— Пообещай, что не будешь сегодня никому открывать дверь. Вообще никому.

— Селен…

— Просто пообещай!

— Обещаю. А теперь расскажи, что тебя так напугало.

В ответ раздалось обиженное пыхтение, затем что-то зашуршало, стукнуло о стол, и послышался знакомый шелест плотного картона.

Ну всё ясно. Подруга снова взяла Таро.

В квартире Селены горел только один светильник — старинная лампа с бордовым абажуром, стоявшая на круглом столе у окна. Её тёплый свет падал на бархатную скатерть, колоду карт, недопитый бокал вина и пепельницу с тлеющей сигаретой.

Селена сидела босиком, поджав под себя одну ногу. Шёлковый халат цвета тёмной сливы сполз с плеча, длинные светлые волосы рассыпались по спине, а на тонких пальцах поблёскивали серебряные кольца с крупными камнями. Обычно её лицо с выразительными скулами и ярко очерченными губами сохраняло насмешливое выражение женщины, которая знает о мироздании нечто такое, за что остальные ещё не готовы платить.

Сейчас насмешки не было.

Она смотрела на карты, и её пальцы заметно дрожали.

В центре расклада лежала Башня. Молния раскалывала корону на вершине сооружения, охваченного огнём, а две человеческие фигуры падали в бездну. Рядом — Дьявол, сидящий на каменном троне, с двумя прикованными к нему фигурами. Чуть ниже — Луна с её тревожной дорогой между башнями, волком, собакой и существом, выползающим из чёрной воды.

Но сильнее всего Селену напугала последняя карта.

Смерть.

Она лежала поперёк остальных, словно перечёркивая весь расклад.

Селена провела пальцами по краю карты, затем резко отдёрнула руку.

Нет. Такого не может быть.

Она уже трижды перетасовывала колоду, пытаясь убедиться, что первый расклад оказался случайным. И трижды получала одну и ту же связку. Менялось расположение второстепенных карт, но Башня, Дьявол и Смерть неизменно возвращались.

Селена знала, что Смерть в Таро далеко не всегда означает физическую гибель. Чаще — необратимое завершение, переход, после которого прежняя жизнь уже невозможна. Башня говорила о разрушении привычных опор, Дьявол — о власти, зависимости и опасном притяжении, Луна — о страхах и обманчивости видимого.

По отдельности всё это можно было объяснить десятками способов.

Вместе карты складывались в картину, от которой у неё холодело внутри.

И самое неприятное — в раскладе не было ясного ответа, кто именно окажется разрушителем, а кто жертвой.

Она схватила телефон.

— Ника, ты меня слышишь?

— Слышу, — ответила я, отставляя чай. — И очень надеюсь, что сейчас ты не предложишь мне срочно эмигрировать на Марс.

— Башня, Дьявол, Луна и Смерть, — выпалила Селена. — Ты хоть понимаешь, что это за сочетание?!

— Четыре причины не играть с тобой в карты на деньги?

— Блядь, Ника!

Я невольно улыбнулась, но улыбка быстро исчезла. В её голосе звучала не привычная театральная тревога, а настоящий страх.

— Селен, послушай. Я понимаю, что для тебя это важно. Но карты не являются доказательством того, что со мной что-то случится.

— Да при чём тут доказательства?! — почти закричала она. — Я знаю, что ты не веришь в эту хрень. Но я верю. И за все годы ни разу не видела, чтобы такой расклад повторялся трижды!

— Тогда, может, перестанешь его повторять? Ты же сама себя накручиваешь.

— Ты не понимаешь. Башня — это когда привычный мир летит к чертям. Дьявол — когда рядом появляется сила, которой нельзя доверять. А Смерть… — Она осеклась, шумно втянула воздух. — Ника, мне страшно за тебя.

Я помолчала. За всей этой эзотерической катастрофой стояла моя подруга, которая искренне боялась меня потерять.

— Солнце моё, я дома. Дверь закрыта. Я в безопасности. И завтра утром собираюсь проснуться, выпить кофе и продолжить портить тебе жизнь своим скепсисом.

— Господи, какая же ты упрямая.

— Зато стабильная.

— Именно это меня и пугает! — Селена тяжело вздохнула. — Послушай, в субботу поедем к Кассиану. Помнишь антиквара с Чёрч-стрит? У него лавка «Шёпот древности».

— Того самого, который продаёт книги, выбирающие себе покупателей?

— Да. Он разбирается в таких вещах лучше меня. Я хочу показать ему расклад.

— Селен, ты же знаешь: моя религия — доказательная медицина, а святая вода — кофе и здоровый скепсис.

— Ника!

— Ладно, ладно. Поедем. Но только ради тебя. И потому, что я люблю старые книги.

Селена облегчённо выдохнула.

— Спасибо. Я заеду за тобой в субботу.

— Только с одним условием: если твой Кассиан попытается очистить мою ауру сушёной жабой, мы немедленно уходим.

На другом конце линии раздался короткий нервный смешок.

— Ты невыносима.

— Мне уже говорили.

И в этот момент свет погас.

Сначала исчезло тёплое сияние торшера. Затем умолк холодильник, перестали светиться цифры на микроволновке, и квартира погрузилась в темноту.

— Ника? — Голос Селены мгновенно изменился. — Что случилось?

Я посмотрела на телефон. Экран продолжал светиться.

— Электричество отключили. Похоже, авария.

— Ника, не подходи к окнам.

— Селен, это всего лишь свет…

Я не договорила.

По стене напротив дивана медленно скользнула тень.

Не обычная тень от дерева, раскачиваемого ветром. Эта была слишком высокой и вытянутой, с чем-то похожим на длинные, неестественно согнутые пальцы. Она замерла возле книжного шкафа, словно ощупывая его поверхность, а затем исчезла.

Я подняла голову.

Что за чёрт?

За окном мигнул фонарь. Вслед за ним второй. Их свет на мгновение выхватил из темноты причудливые силуэты, которые пробежали по потолку и стенам, будто кто-то огромный двигался снаружи, заслоняя свет.

— Ника! Ты меня слышишь?!

— Слышу, Селен. Подожди секунду.

Я поднялась с дивана и подошла к окну. Раздвинула шторы, всматриваясь в мокрую улицу.

Пусто.

На противоположной стороне дороги стояли припаркованные машины. Ветер раскачивал ветви старого дерева, отбрасывая на фасад дома ломкие, вытянутые тени. Один из фонарей снова моргнул, и ветви на мгновение сложились в силуэт, удивительно похожий на человеческую фигуру.

Я выдохнула.

Ну вот и разгадка. Ветки, фонари и усталый мозг. Поздравляю, Вероника. Ещё немного — и сама начнёшь раскладывать Таро.

— Ник, ответь мне! — Селена уже почти кричала.

— Я здесь. Просто фонари на улице мигают, а тени от дерева устроили у меня на стене театр ужасов.

— Отойди от окна. Сейчас же.

— Селен, успокойся. Это обычное отключение электричества.

— Отойди, я сказала!

В её голосе прозвучало столько отчаяния, что я машинально отступила.

И тут за спиной что-то тихо скрипнуло.

Я резко обернулась.

Никого.

Только тёмная квартира, очертания мебели и плед, свисавший с дивана.

Старый дом. Половицы. Перепады температуры. Всё нормально.

— Ника? — теперь Селена говорила почти шёпотом. — Ты ещё там?

— Да. И прежде чем ты спросишь: дверь закрыта, окна целы, посторонних нет. Я в порядке.

На мгновение связь зашипела. Затем голос подруги вернулся, глухой и прерывистый.

— Не клади трубку.

Я посмотрела на часы телефона. Было уже поздно, а усталость после длинного рабочего дня наконец навалилась всей тяжестью.

— Селен, мне нужно принять душ и лечь спать. Завтра поговорим. Обещаю, если что-то случится, сразу позвоню.

— Ника…

— Люблю тебя, ведьма. И спасибо, что переживаешь.

Селена долго молчала, потом тихо ответила:

— И я тебя люблю. Только, пожалуйста, будь осторожна.

Мы попрощались.

Я ещё несколько секунд стояла посреди гостиной с телефоном в руке, прислушиваясь к тишине. За окном снова мигнул фонарь. На стене дрогнула длинная тень, но я уже не стала искать, на что она похожа.

Завтра нужно позвонить в управляющую компанию. И, пожалуй, купить нормальные шторы.

Я зажгла фонарик на телефоне и отправилась в ванную. К счастью, горячая вода никуда не делась. Душ немного расслабил напряжённые мышцы спины и шеи, а вместе с ними смыл остатки тревожного разговора. Когда я вышла, электричество так и не появилось.

Натянув мягкую пижаму, я наскоро подсушила волосы полотенцем и забралась под одеяло. За окном тихо шелестел дождь, прохладная подушка приятно коснулась щеки.

Никаких демонов, золотых глаз и мистических катастроф. На сегодня лимит странностей исчерпан.

Я уснула почти сразу.

Сон оказался беспокойным. Я несколько раз просыпалась от ощущения, будто в квартире кто-то ходит, но всякий раз слышала только дождь и редкий скрип старых половиц. Под утро провалилась в тяжёлую, лишённую сновидений темноту.

А на стене спальни, куда не доставал свет уличных фонарей, на несколько мгновений появилась длинная неподвижная тень.

Потом исчезла.

Конец первого дня.

Часть III. «Пятница. Пахнет серой, но, возможно, это просто канализация»

Пятница. 07:00.

Утро встретило меня серым октябрьским небом, мокрыми крышами и запахом прелой листвы, проникавшим сквозь приоткрытую форточку. Ночной дождь закончился, хотя тяжёлые облака недвусмысленно обещали продолжение. Я проснулась раньше будильника, с тяжёлой головой и затёкшей шеей. Сон был беспокойным: несколько раз мне казалось, что в квартире кто-то ходит, но утром от ночных тревог осталось лишь смутное раздражение.

На кухне мигали цифры микроволновки. Электричество, очевидно, вернулось, пока я спала. Я выставила правильное время, поставила чайник и проверила телефон. Никаких сообщений от управляющей компании, никаких новостей об аварии.

Прекрасно. Значит, вчерашнее светопреставление официально не существовало.

Я приняла душ, приготовила кофе и тост с авокадо, после чего устроилась на широком подоконнике, наблюдая за просыпающимся городом. За стеклом снова начинало моросить. Всё выглядело настолько привычно, что вчерашний вечер постепенно приобретал черты нелепого спектакля: мужчина, представляющийся Князем Тьмы, подруга с катастрофическим раскладом Таро и уличные фонари, решившие устроить в моей гостиной театр теней.

Люцифер Морнингстар. Надо же было выбрать себе такое имя.

К полудню я отправилась в кабинет. В расписании стояли две плановые консультации: пожилая женщина с выраженной тревожностью, с которой мы продолжали работать над автоматическими мыслями в рамках когнитивно-поведенческой терапии, и подросток с социальной тревогой, постепенно учившийся чувствовать себя увереннее в общении. На предыдущей встрече он впервые увлечённо рассказал о своих интересах, и сегодня мы смогли осторожно развить этот успех.

Обычная работа. Знакомые задачи, маленькие, но важные изменения, ради которых я когда-то и выбрала профессию.

Между консультациями я разбирала почту, отвечала на сообщения, согласовывала время следующих встреч и пила кофе, который к концу дня окончательно перестал оказывать обещанное бодрящее действие. Несколько раз мысли неожиданно возвращались к Люциферу: к его необычным глазам, манере разговаривать и тому мгновению, когда он закрыл глаза, пытаясь отыскать внутри себя загадочный уголёк.

Я поймала себя на этом уже в третий раз и недовольно отложила ручку.

Так, Вероника. Пора на супервизию.

Не потому, что профессиональный интерес к сложному клиенту был чем-то необычным, а потому, что мне явно стоило разобраться в собственной реакции на его провокации и в том, насколько легко он занимал мои мысли за пределами кабинета. Заодно обсудить оценку рисков и границы дальнейшей работы, разумеется, с соблюдением конфиденциальности.

Я внесла напоминание в ежедневник и вернулась к делам.

Вечером заехала в супермаркет, купила продукты на выходные и добрых пятнадцать минут выбирала сыр, словно от этого зависела судьба человечества. Дома приготовила пасту, налила бокал красного вина и посмотрела две серии какого-то сериала, сюжет которого не сумела бы пересказать даже под угрозой увольнения.

Перед сном проверила расписание на субботу. Вечером меня ждала поездка с Селеной в антикварную лавку загадочного Кассиана. А на девять часов Люцифер просил следующую консультацию — время ещё предстояло окончательно подтвердить.

Я открыла переписку с ним, несколько секунд смотрела на экран, затем набрала короткое сообщение:

«Люк, добрый вечер. Подтверждаю нашу встречу в субботу в 21:00. Прошу прийти вовремя. Вероника».

Ответ пришёл почти мгновенно.

«Как скажешь, доктор. Постараюсь не явиться на тринадцать часов раньше. Хотя ничего не обещаю».

Я невольно улыбнулась.

Антиквар, экстрасенс и самопровозглашённый Дьявол. Прекрасная компания на выходные, Вероника. Осталось только пригласить охотников за привидениями.

Я отложила телефон, выключила свет и забралась под одеяло.

Пятница закончилась, и, признаться, я была ей за это благодарна.

Конец второго дня.

Часть IV. «Посылка с того света. Возврату не подлежит»

Суббота. 07:12.

Дверной звонок выдернул меня из сна с деликатностью пожарной сирены. Я нащупала телефон, приоткрыла один глаз и посмотрела на экран. Семь двенадцать. Суббота. Мой законный выходной до девяти утра, когда начиналась первая консультация, только что был безжалостно уничтожен неизвестным энтузиастом.

Какой бессердечный ублюдок решил, что именно сейчас мне необходимо общение?

Звонок повторился. Длинный, настойчивый, с таким энтузиазмом, словно за дверью стоял человек, которому платили за каждый уничтоженный нерв.

— Да что б тебя… — прохрипела я, откидывая одеяло, и босиком, в коротких домашних шортах и растянутой майке, прошлёпала по коридору. Кудри торчали во все стороны, один глаз ещё отказывался открываться, а выражение лица наверняка обещало посетителю незабываемое знакомство с кризисной психологией. — Иду! Надеюсь, у вас там пожар, потоп или хотя бы начало Апокалипсиса!

Я посмотрела в дверной глазок. Никого. Выждала несколько секунд и осторожно приоткрыла дверь. Коридор был пуст, даже лифт не гудел. Я высунулась на лестничную площадку, огляделась и уже собиралась вернуться в квартиру, когда заметила у порога небольшую деревянную шкатулку. Рядом лежал плотный конверт цвета старой слоновой кости — совершенно чистый, без имени, адреса и каких-либо отметок.

Охренительно. Анонимная доставка в семь утра. Осталось выяснить, почему курьер не попросил оставить ему пятизвёздочный отзыв.

Я присела на корточки и осторожно подняла находку. Шкатулка оказалась неожиданно тяжёлой для своих размеров: тёмное дерево, потускневшие металлические уголки, тонкая резьба по крышке. На первый взгляд — обычная антикварная вещица, какие Селена любила покупать на блошиных рынках, а потом торжественно объявлять предметами невероятной магической силы.

Если это очередной подарок моей ведьмы, я лично наведу на неё порчу. На отсутствие утреннего кофе.

Я ещё раз оглядела пустую площадку, занесла шкатулку в квартиру и заперла дверь. Поставила находку на кухонный стол, положила рядом конверт и включила чайник. Первым делом следовало сварить кофе. Вооружённая им, я чувствовала себя значительно увереннее перед лицом любых жизненных катастроф, включая анонимные посылки и незапланированные знакомства с Апокалипсисом.

Впрочем, любопытство оказалось сильнее здравого смысла. Пока кофемашина недовольно урчала, я придвинула шкатулку ближе и провела пальцем по крышке. Дерево было холодным, почти ледяным, а резьба складывалась в необычный узор из пересекающихся линий и окружностей.

Старое дерево, холодный подъезд. Никакой мистики. Не хватало ещё, чтобы Селена узнала, что я разговариваю с мебелью.

Я взяла конверт, осторожно поддел край клапана и вынула сложенный лист плотной бумаги. Развернула его и начала читать. На листе оказалась всего одна фраза, написанная чёрными чернилами, резким, угловатым почерком:

«Вариант „не сдохнуть“ всё ещё в силе. Используй. Кассиан объяснит. — Элиот».

Я перечитала её.

Потом ещё раз. Медленно положила письмо на стол и посмотрела на шкатулку.

— Ну охренеть, — произнесла я наконец. — Доброе утро и вам.

Вариант «не сдохнуть»? Всё ещё в силе?

Особенно мне понравилось это «всё ещё». Словно мы с загадочным Элиотом уже обсуждали условия моего выживания, но я, по собственной рассеянности, пропустила соответствующий пункт договора.

А вот имя Кассиана перестало казаться забавным совпадением.

Я взяла телефон и открыла переписку с Селеной. Палец завис над строкой сообщения. Если моя подруга действительно имела отношение к этой посылке, она выбрала весьма оригинальный способ пригласить меня в антикварную лавку. Но тогда зачем подпись какого-то Элиота? И почему вместо нормального приглашения мне предлагают не умереть?

Сначала разберись, что тебе прислали. Потом будешь будить ведьму.

Я отложила телефон и придвинула шкатулку ближе. Крышка держалась на маленьком потемневшем замочке, который при ближайшем рассмотрении оказался не заперт. Я осторожно приподняла её.

Петли едва слышно скрипнули.

Внутри, на подкладке из тёмного бархата, лежало серебряное украшение — тонкая цепочка с небольшим молочно-белым камнем в оправе. Ничего особенно роскошного. Даже наоборот: вещица выглядела старой, изящной и какой-то удивительно неприметной.

Я наклонилась ближе. В глубине камня на мгновение мелькнул холодный голубоватый отблеск.

Наверное, свет от окна.

Я осторожно коснулась цепочки. Металл оказался прохладным, но почти сразу согрелся под пальцами.

— Значит, вот ты какой, вариант «не сдохнуть», — пробормотала я. — Надеюсь, инструкция по применению хотя бы не на латыни.

Инструкции не было. Под бархатной подкладкой ничего не обнаружилось, на внутренней стороне крышки тоже. Только украшение, письмо и совершенно неприличное количество вопросов.

Я снова взяла листок.

Кассиан объяснит.

До встречи с антикваром оставалось меньше двенадцати часов. Учитывая, что после расклада в четверг Селена едва не довела себя до нервного срыва из-за карточных картинок, а сегодня неизвестный Элиот прислал мне украшение с предложением выжить, поездка обещала быть содержательной.

Я аккуратно уложила цепочку обратно, закрыла шкатулку и убрала её вместе с письмом в сумку. Оставлять дома вещь, доставленную неизвестно кем и неизвестно зачем, почему-то не хотелось. К тому же Кассиану, судя по записке, предстояло объяснить её происхождение.

На часах было уже почти восемь.

— Прекрасно, Вероника. Теперь, если ты закончила изучать утренние угрозы, неплохо бы вспомнить, что у тебя в девять клиент.

Я наконец добралась до кофе, сделала большой глоток и поморщилась. Он успел остыть.

Ну конечно. Хоть что-то в этой жизни остаётся предсказуемым.

Через сорок минут я уже ехала в кабинет, стараясь думать о предстоящей работе, а не о том, кто такой Элиот и почему он настолько уверен, что мне потребуется помощь в вопросах выживания.

Суббота. 09:00.

Константин Аркадьевич появился ровно в девять. Пятидесятитрёхлетний топ-менеджер, который уже несколько месяцев пытался понять, почему жизнь, выстроенная с такой тщательностью, перестала приносить удовольствие. У него были высокая должность, приличный доход, загородный дом, взрослеющие дети и жена, которая, по его словам, совершенно его не понимала. Словом, практически полный набор достижений, который общество настойчиво рекомендует считать счастьем. Не хватало только самого счастья.

— Понимаете, Вероника, — говорил он, рассеянно поправляя дорогие часы, — я всю жизнь к чему-то шёл. Сначала институт, потом карьера, повышение, ещё одно повышение. Всё время была цель. А теперь просыпаюсь утром и думаю: и что дальше? Дом построил, дерево посадил, детей вырастил. Осталось, видимо, самому лечь под дерево.

— Надеюсь, пока исключительно с книжкой, — заметила я, внимательно наблюдая за его реакцией. — Но давайте всё-таки уточним: когда вы говорите, что не видите смысла дальше, речь об отсутствии новых целей или о том, что вам иногда не хочется жить?

Он удивлённо поднял брови, затем покачал головой.

— Нет, что вы. Умирать я не собираюсь. Мне просто скучно. Всё стало каким-то… одинаковым. Даже отпуск. Раньше мечтал две недели провести на море, а теперь лежу на пляже и думаю, сколько писем накопилось на почте.

— А если представить, что почты больше нет? Ни совещаний, ни отчётов, ни подчинённых, которым срочно требуется ваше решение. Чем бы вам хотелось заняться?

Константин Аркадьевич задумался. Впервые за консультацию он перестал поправлять часы и откинулся на спинку кресла.

— Не знаю, — признался он наконец. — Наверное, именно это меня и пугает. Я не знаю, чего хочу, если не нужно ничего достигать.

Мы продолжили разговор, исследуя, когда он впервые начал оценивать собственную жизнь исключительно через результаты. Выяснилось, что отдых давно воспринимался им как награда за продуктивность, а удовольствие без очевидной пользы — почти как нарушение трудовой дисциплины. Стоило разговору приблизиться к одиночеству, страху старения или отношениям с женой, как он немедленно вспоминал о проблемах компании и некомпетентных подчинённых.

Я осторожно возвращала его к собственным переживаниям, но несколько раз ловила себя на совершенно неуместных ассоциациях.

Пустота. Пресыщенность. Потеря интереса.

В памяти возникали золотистые глаза и низкий голос, произносивший с неподдельным раздражением:

«Впервые за тысячу лет тебе, блядь, любопытно».

Я мысленно одёрнула себя. Константин Аркадьевич не имел никакого отношения к моему необычному посетителю. Сходство отдельных жалоб не означало сходства причин, а сравнивать клиентов между собой было бы профессионально некорректно.

— Вероника, — вдруг произнёс он, — а вы сами умеете ничего не делать?

Я улыбнулась.

— Иногда. Правда, мой мозг периодически пытается превратить отдых в стратегический проект с измеримыми показателями эффективности.

Он рассмеялся. Впервые за встречу — искренне.

— Вот! Значит, вы понимаете.

— Понимаю, насколько трудно бывает перестать заслуживать право на отдых. Но сейчас мы говорим о вас. И мне кажется важным выяснить, что вам действительно нравится, когда никто не ждёт от вас результата.

К концу встречи мы договорились о небольшом эксперименте: один вечер без рабочих звонков и без попытки превратить свободное время в ещё одну задачу. Не ради достижения внутренней гармонии к двадцати двум ноль-ноль, а просто чтобы заметить, какие желания вообще появляются, когда перестаёшь непрерывно выполнять обязанности.

Константин Аркадьевич покинул кабинет около десяти, задумчивый, но заметно оживившийся. Я проводила его до двери и заглянула в расписание. Следующая консультация была назначена на тринадцать часов: Анна, двадцативосьмилетняя девушка, с которой мы уже несколько месяцев работали над тревогой и паническими атаками.

До её прихода оставалось достаточно времени, чтобы разобрать записи и подготовиться к вечерней встрече.

Я сварила свежий кофе — крепкий, чёрный, без сахара — и устроилась за письменным столом. В ящике лежал блокнот с заметками о первой консультации Люцифера. Я достала его, раскрыла на нужной странице и пробежала глазами записи. Некоторые фразы до сих пор звучали в памяти слишком отчётливо.

«Я пришёл, чтобы сломать тебя».

«Ты заставила меня говорить о цветах».

«Оно цвета твоих глаз, Вероника».

На последней я задержалась дольше, чем следовало, и раздражённо перевернула страницу.

Работать, Ника. Ты собиралась работать.

Я перечитала предварительные наблюдения, сделанные после первой встречи. Высокий уровень вербального интеллекта, стремление контролировать взаимодействие, провокации, сообщения о жестокости и удовольствии от чужого страха. Отдельно — необходимость уточнить, какие из этих высказываний отражают реальное поведение, а какие являются частью выбранного образа.

Пока у меня было слишком мало информации, чтобы делать выводы. Зато достаточно оснований не терять профессиональную осторожность.

Я добавила несколько вопросов для следующей консультации, сохранила записи и закрыла блокнот. На краю стола стояла сумка, в которой лежала утренняя шкатулка. Вспомнив о ней, я невольно посмотрела на часы.

До встречи с Кассианом оставалось ещё несколько часов.

Кассиан объяснит.

Загадочный Элиот был в этом удивительно уверен.

Я достала телефон, ещё раз перечитала утреннее письмо, которое успела сфотографировать перед выходом, и задумалась. Нормальный человек, получив подобное послание, вероятно, обратился бы в полицию. Или хотя бы проверил камеры в подъезде. Я решила начать с более доступного варианта: выяснить, существует ли вообще человек, подписавшийся именем Элиот.

Поиск оказался бесполезным. Без фамилии, адреса или каких-либо других сведений интернет предлагал мне писателей, актёров, музыкантов и совершенно незнакомых людей, чьи родители явно испытывали особую любовь к этому имени.

Я закрыла вкладку.

Прекрасно. Один загадочный Элиот, один загадочный Кассиан и один самопровозглашённый Дьявол. Не хватает только загадочного сантехника, чтобы окончательно превратить мою жизнь в коммунальный триллер.

И тут мне пришла в голову мысль, которую впоследствии я неоднократно вспоминала с противоречивыми чувствами.

А что, если проверить имя самого Люцифера?

Не из профессиональной необходимости. Скорее из человеческого любопытства. Мужчина с подобной внешностью, манерами и явно немалыми средствами наверняка должен был где-нибудь оставить след. Деловые публикации, фотографии с мероприятий, социальные сети — хоть что-нибудь.

Я снова открыла ноутбук и набрала в поисковой строке:

«Люк Морнингстар».

Поисковик предложил литературных персонажей, обсуждения сериалов и страницы с похожими фамилиями. Я попробовала полное имя, затем латиницу, поиск по изображениям и деловые каталоги.

Ничего.

Ни фотографии, ни биографии, ни одного убедительного свидетельства существования человека, который два дня назад сидел напротив меня и с поразительной уверенностью рассказывал о собственных легионах.

Я откинулась на спинку кресла. Отсутствие цифрового следа само по себе ничего не доказывало. Он мог избегать публичности, пользоваться другим именем или вообще не иметь открытых профилей.

Разумное объяснение найдено. Можно возвращаться к работе.

Но вместо этого я пролистала результаты ещё раз.

На одной из дальних страниц обнаружилась ссылка на электронный архив старых городских газет.

«Пожар в загородном особняке. Хозяин объявлен пропавшим без вести».

Октябрь 1923 года.

Я уже собиралась закрыть вкладку, когда заметила фамилию в кратком описании.

Л. Морнингстар.

Пальцы замерли над клавиатурой.

Совпадение. Фамилия редкая, но не уникальная.

Я открыла ссылку. На экране появилась отсканированная газетная полоса с пожелтевшими краями и местами почти неразличимым текстом. Статья рассказывала о пожаре в особняке на окраине небольшого поселения, давно ставшего частью современного города. Огонь вспыхнул ночью и распространился с необычайной скоростью. К приезду пожарных большая часть здания уже была уничтожена, а причину возгорания установить не удалось.

Хозяин особняка, некий господин Л. Морнингстар, бесследно исчез. Его тела среди обломков не обнаружили, сведений о возможном отъезде тоже не было.

В самой истории не было ничего сверхъестественного. Пожары случались, люди пропадали, журналисты любили загадочные подробности.

Но внизу газетной полосы помещалась небольшая чёрно-белая фотография.

Я приблизила изображение.

На снимке стоял мужчина в тёмном костюме начала прошлого века. Высокий, широкоплечий, с прямой осанкой. Лицо частично скрывала тень, детали расплывались из-за плохого качества сканирования. И всё же чёткая линия скул, прямой нос, упрямый подбородок и даже манера держаться казались до странности знакомыми.

По спине пробежал холодок.

Нет.

Я придвинулась к экрану.

Сходство было поразительным. Не абсолютным — фотография не позволяла утверждать ничего определённого, — но достаточным, чтобы мне захотелось немедленно найти ещё один снимок.

Подпись гласила:

«Владелец сгоревшего особняка, господин Л. Морнингстар. Фотография из частного собрания».

1923 год.

Больше ста лет назад.

Разумеется, это не он.

На фотографии мог быть дальний родственник моего посетителя. Или совершенно посторонний человек с похожими чертами лица. Не исключено, что фамилию вообще неправильно прочитали: некоторые буквы в старой газете едва различались.

Я заставила себя выдохнуть и потянулась к чашке.

Кофе окончательно остыл.

Ну конечно. Хоть что-то в этом мире ведёт себя предсказуемо.

Я уже собиралась проверить происхождение снимка, когда в дверь кабинета постучали. Я вздрогнула и тут же разозлилась на себя.

— Вероника? — раздался знакомый женский голос. — Извините, я немного раньше. Можно войти?

Анна.

Я посмотрела на часы. До назначенной консультации оставалось ещё некоторое время.

Вот тебе и свободное утро.

Я сохранила ссылку на архив, закрыла браузер и убрала ноутбук в сторону. Сейчас за дверью ждала женщина, которой нужна моя помощь, а загадки столетней давности вполне могли подождать.

— Конечно, проходите, — ответила я, поднимаясь из кресла.

Но прежде чем открыть дверь, невольно бросила последний взгляд на ноутбук.

И впервые за всё время знакомства с Люцифером Морнингстаром мне захотелось задать ему вопрос, на который я совершенно не была готова услышать ответ.

Суббота. 12:45.

К без четверти часу Анна уже сидела в кресле напротив меня, нервно перебирая ремешок сумочки. Ей было двадцать восемь, и последние несколько месяцев мы работали с тревогой и паническими атаками, которые постепенно превратили её жизнь в бесконечную череду проверок собственного самочувствия. Сегодня она выглядела уставшей, но заметно спокойнее, чем на наших первых встречах.

— Вчера опять накрыло, — призналась она, опустив глаза. — Прямо в супермаркете. Сердце заколотилось, голова закружилась, ноги ватные. Я уже почти бросила тележку и побежала к выходу.

— Но не побежали?

Анна покачала головой, и на её лице мелькнула робкая улыбка.

— Нет. Вспомнила, что мы обсуждали. Остановилась, посмотрела вокруг, попробовала не пугаться самого страха. Правда, сначала стало ещё хуже. Я подумала, что сейчас точно упаду.

— И что произошло потом?

— Ничего, — она удивлённо пожала плечами. — В смысле, сердце ещё какое-то время колотилось, но я не упала. Постояла, подождала. Потом пошла за молоком. Даже очередь на кассе выдержала.

— Получается, вы сделали то, чего ещё месяц назад боялись настолько, что предпочитали вообще не ходить в магазин.

Анна задумалась. Потом медленно кивнула.

— Получается, да. Только я всё равно испугалась. Значит, не совсем справилась?

— А разве справиться — обязательно перестать бояться? — спросила я. — Вы почувствовали тревогу, но не позволили ей решить за вас, что делать дальше. Это довольно важное изменение.

Она улыбнулась уже увереннее. Мы подробно разобрали эпизод: что запустило тревогу, какие мысли усиливали телесные ощущения и что помогло ей остаться в ситуации, не прибегая к привычному бегству. Я отдельно обратила внимание на её стремление оценивать успех исключительно по отсутствию симптомов. В действительности целью нашей работы было не гарантировать, что сердце никогда не забьётся быстрее обычного, а постепенно вернуть Анне свободу действий даже тогда, когда тревога появляется.

— Знаете, — сказала она ближе к концу встречи, — я вчера впервые подумала: может, мне не обязательно всё время быть смелой? Может, достаточно просто не убегать?

— Иногда смелость именно так и выглядит, — ответила я. — Не как отсутствие страха, а как возможность выбирать, что делать, несмотря на него.

Мы договорились продолжить постепенную практику в ситуациях, которых Анна избегала, без излишнего форсирования и с учётом её состояния. Она ушла около двух часов, заметно спокойнее, чем пришла, и даже пошутила, что на следующей неделе попробует самостоятельно сходить в большой торговый центр.

Закрыв за ней дверь, я закончила записи и откинулась на спинку кресла. За окном серое небо наконец начало светлеть, сквозь разрывы облаков пробивалось бледное октябрьское солнце. На столе стояла чашка с остатками кофе, рядом лежал ежедневник, а в сумке по-прежнему находилась шкатулка, о существовании которой я старательно не вспоминала последние пятьдесят минут.

Зато теперь вспомнила о другом.

О фотографии.

Где-то в электронном архиве оставался снимок мужчины, подозрительно похожего на моего самого необычного клиента. Можно было проверить происхождение фотографии, поискать другие упоминания о пожаре, попытаться выяснить, кем был загадочный Л. Морнингстар. Я даже потянулась к ноутбуку, но вовремя остановилась.

Нет уж, Вероника. На сегодня аналитический отдел закрыт. Приём жалоб переносится на понедельник.

Я сохранила рабочие записи, убрала ноутбук и достала спортивную сумку. Переоделась в леггинсы, топ и свободную толстовку, собрала кудри в высокий пучок и направилась к выходу. Но у зеркала всё-таки задержалась.

При дневном освещении в карих глазах действительно можно было различить мелкие золотистые вкрапления.

«Оно цвета твоих глаз, Вероника».

— Господи, — выдохнула я, отступая от зеркала. — Мужчина сделал комплимент, а ты уже второй день проводишь офтальмологическую экспертизу. Прекрати.

Спортзал всегда помогал мне возвращаться из мира чужих переживаний в собственное тело. Здесь не требовалось анализировать подтекст, искать скрытые мотивы или разбираться, почему очередной взрослый человек считает собственные чувства досадной неисправностью. Достаточно было следить за дыханием и честно признавать, что ещё десять приседаний — это десять приседаний, а не метафора личностного роста.

Сегодня я выбрала боксёрскую грушу.

Бокс не был моей основной дисциплиной, но иногда нравился своей предельной простотой. Перед тобой висит тяжёлый мешок, на руках перчатки, и никто не пытается убедить тебя, что на самом деле является древним повелителем Преисподней.

Я размялась, приняла стойку и нанесла первый удар. Левый прямой, правый хук, шаг в сторону, ещё серия. Груша глухо отзывалась на удары, раскачиваясь на цепи. Постепенно мысли уступили место ритму движений, дыханию и привычному ощущению работающих мышц.

После очередной серии я остановилась, поправила перчатку и вытерла лоб предплечьем. В памяти некстати всплыло утреннее послание.

«Вариант „не сдохнуть“ всё ещё в силе. Используй».

— Спасибо, Элиот, — пробормотала я, снова принимая стойку. — Очень мотивирующее пожелание на выходные.

Следующий удар получился особенно удачным.

Если ты хотел привлечь моё внимание, поздравляю. Удалось. Теперь осталось объяснить, кто ты такой и почему считаешь, что я собираюсь умирать.

Я нанесла ещё несколько ударов, постепенно ускоряя темп. Груша раскачивалась всё сильнее, цепь негромко позвякивала над головой, а напряжение, накопившееся за последние двое суток, наконец начало отпускать.

Через полчаса мышцы приятно ныли, дыхание выровнялось, а голова заметно прояснилась. Даже фотография столетней давности утратила часть своей зловещей убедительности.

Ну похож мужчина на старую фотографию. Бывает. У некоторых людей и двойники находятся. А некоторые вообще умудряются быть похожими на собственные фотографии в паспорте. Вот где настоящая мистика.

Я усмехнулась, сняла перчатки и отправилась в раздевалку.

К пяти вечера я уже была дома. Приняла душ, высушила волосы и переоделась в джинсы, мягкий свитер крупной вязки и любимые ботинки на низком ходу. Никакого строгого костюма, каблуков и профессиональной невозмутимости. Сегодня меня ждали старинные книги, вечер с подругой и знакомство с антикваром, который, по словам Селены, верил в демонов, но совершенно не верил в человечество.

Вполне достойная программа для субботы.

Я поставила чайник, достала из сумки утреннюю шкатулку и ещё раз внимательно осмотрела её. При дневном свете резьба на крышке казалась просто старинным орнаментом, а серебряное украшение внутри — красивой, хотя и несколько необычной вещицей. Молочно-белый камень спокойно лежал на тёмном бархате, не обнаруживая ни малейшего желания раскрывать секреты мироздания.

— Ну что, красавица, — обратилась я к шкатулке, — сегодня у нас с тобой культурная программа. Познакомимся с антикваром, выясним, кто такой Элиот, и, возможно, даже узнаем, почему тебя доставляют людям с пожеланием не сдохнуть.

Я закрыла крышку, завернула шкатулку в мягкий шарф и аккуратно уложила обратно в сумку вместе с письмом. Затем открыла переписку с Селеной.

«Ведьма, наши планы на вечер в силе? И очень надеюсь, что твой Кассиан не потребует от меня жертвоприношений. У меня завтра выходной, я рассчитываю его пережить».

Ответ пришёл через несколько секунд.

«В силе. И перестань шутить про смерть. Я серьёзно, Ника».

Я приподняла брови.

«Хорошо. Буду шутить про налоги. Они страшнее».

«Ты невозможна. Кстати, планы изменились: заехать за тобой не успеваю. Встречаемся без четверти семь у лавки. И ничего не забудь».

Я посмотрела на шкатулку.

Если бы ты знала, дорогая, что именно я сегодня собираюсь принести твоему антиквару…

До встречи оставалось достаточно времени, чтобы спокойно выпить чай, проверить адрес и ещё раз убедиться, что вечерняя консультация Люцифера назначена на девять. Я открыла календарь: 21:00. Люк Морнингстар. Подтверждено.

Прекрасно. Сначала антиквар, потом Дьявол. Главное — не перепутать адреса.

В шесть с небольшим я вышла из квартиры, проверив, закрыта ли дверь, и направилась к машине. Вечерний воздух пах дождём, мокрой листвой и холодным камнем. Небо постепенно темнело, а на улицах загорались фонари, превращая влажный асфальт в длинные полосы отражённого света.

Я устроилась за рулём, положила сумку с шкатулкой на пассажирское сиденье и повернула ключ зажигания.

— Только без капризов, дорогой, — предупредила я «Фольксваген». — Сегодня у меня и без тебя достаточно мужчин, требующих особого подхода.

Двигатель завёлся с первой попытки.

— Вот видишь. Можешь, когда хочешь.

Я выехала со стоянки и направилась в сторону Чёрч-стрит, где меня ждали Селена, загадочный Кассиан и, если верить утреннему письму, объяснение того, почему кто-то совершенно незнакомый настолько заинтересован в моём выживании.

Часть V. Чай, коньяк и конец света в одном флаконе

Суббота. 18:45.

К без четверти семи я добралась до Чёрч-стрит.

Улица оказалась узкой, мощённой старым камнем, с невысокими домами, чьи фасады давно утратили первоначальный цвет. Дождь оставил на мостовой тёмные пятна, а в воздухе смешались запахи мокрой листвы, свежей выпечки из соседней кофейни и чего-то терпкого, напоминающего дым старого камина.

Лавку я заметила не сразу. Она пряталась между книжным магазином и крошечной мастерской по ремонту часов. Над дверью висела потемневшая деревянная вывеска с выцветшими золотыми буквами:

«Шёпот древности».

Скромненько. Не хватает только приписки: «Проклятия, артефакты, возврат товара после экзорцизма».

Селена ждала меня под козырьком, кутаясь в длинное чёрное пальто. Длинные светлые волосы рассыпались по плечам, серые глаза внимательно следили за прохожими, а между пальцами дымилась сигарета. Увидев меня, подруга затушила её и почти бегом спустилась с крыльца.

— Наконец-то! — Она схватила меня за локоть и оглядела с головы до ног. — Ты нормально себя чувствуешь?

— Нет, Селен. Я только что полчаса искала парковку и теперь готова совершить убийство. Надеюсь, твой антиквар умеет прятать тела.

— Ника, я серьёзно.

— Я тоже. Особенно насчёт парковки.

Селена не улыбнулась. Вместо этого крепко обняла меня, задержавшись на несколько секунд дольше обычного. Я почувствовала, как напряжены её плечи, и перестала шутить.

— Эй, ведьма. Что с тобой?

— После того расклада в четверг я вторую ночь нормально не сплю, — тихо призналась она. — А сегодня вообще весь день места себе не находила.

— Тогда тебе срочно необходимы чай, нормальный ужин и временный запрет на общение с колодой.

— Пошли уже, — буркнула она, потянув меня к двери. — Кассиан ждёт.

Колокольчик над входом издал негромкий мелодичный звон.

Внутри пахло старой бумагой, воском, полированным деревом и чем-то пряным, незнакомым. Высокие стеллажи уходили почти под потолок, заставленные книгами в потрескавшихся кожаных переплётах. Между ними теснились бронзовые подсвечники, старинные часы, потемневшие зеркала, фарфоровые фигурки и предметы, назначение которых я не смогла бы определить даже после трёх чашек кофе и консультации археолога.

За массивным письменным столом сидел мужчина.

Он поднял голову от раскрытой книги ещё до того, как Селена успела нас представить. На вид ему было около пятидесяти, хотя в спокойном, почти неподвижном лице ощущалось нечто трудноуловимо старомодное. Тёмные волосы были аккуратно зачёсаны назад, на переносице сидели очки в тонкой оправе, а безупречно белая рубашка и тёмный жилет делали его похожим на университетского профессора, которого по недоразумению поселили в антикварной лавке.

Взгляд у него оказался внимательным. Неприятно внимательным.

— Вероника Ланская, полагаю, — произнёс он, закрывая книгу.

— А вы, стало быть, Кассиан. Человек, которому моя подруга доверяет больше, чем современной медицине.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Учитывая некоторые её методы лечения, я бы не стал считать это комплиментом.

— Кассиан! — возмутилась Селена.

— Чай? — невозмутимо предложил он.

О, прекрасно. Кажется, мы поладим.

Он провёл нас в небольшую комнату за торговым залом. Здесь стояли круглый стол, три кресла и шкаф, в котором за стеклянными дверцами хранились книги и несколько необычных предметов. Кассиан поставил перед нами чайник, чашки и блюдо с печеньем. Селена даже не притронулась к угощению.

— Я рассказала Кассиану о раскладе, — сообщила Селена, повернувшись ко мне. — Но, кажется, у тебя есть кое-что, что ему тоже необходимо увидеть.

— Что именно? — Я невинно подняла брови. — Могу показать водительские права. Правда, фотография там настолько ужасная, что лучше сразу перейти к печенью.

— Что именно? — Я невинно подняла брови. — Могу показать водительские права. Правда, фотография там настолько ужасная, что лучше сразу перейти к печенью.

— Ника!

Я вздохнула, открыла сумку и достала завёрнутую в шарф шкатулку.

— Сегодня утром мне это оставили под дверью. Вместе с весьма своеобразным пожеланием крепкого здоровья.

Кассиан протянул руку, но, увидев шкатулку, остановился. Его лицо изменилось едва заметно: исчезла рассеянная любезность, взгляд стал внимательнее, а пальцы медленно сомкнулись на краю стола.

— Где вы это взяли?

— Под дверью. Семь двенадцать утра. Курьер, к сожалению, не дождался чаевых.

— Вы открывали её?

— Разумеется. И даже прочитала сопроводительную записку. Она особенно хороша.

Я протянула ему письмо. Кассиан развернул лист, пробежал глазами несколько строк и вдруг тихо рассмеялся. Не весело, скорее с каким-то усталым, почти нежным раздражением.

— Элиот… Вот жеж засранец. Всё-таки выбрался из своего чердака.

Селена удивлённо посмотрела на него, а я подалась вперёд.

— Простите, из какого чердака?

— Это образное выражение.

— А жаль. Я уже представила эксцентричного старичка, который живёт среди голубей и рассылает женщинам угрозы с утра пораньше.

Кассиан покачал головой, но улыбка ещё оставалась на его губах.

— Элиот не старичок.

— Прекрасно. Значит, у нас есть первая достоверная информация. Он не старичок, он засранец и, судя по всему, недавно выбрался из чердака. Продолжайте, Кассиан. Я записываю.

— Ника, — простонала Селена.

— Что? Я пытаюсь собрать анамнез.

Кассиан снова посмотрел на записку. Улыбка постепенно исчезла.

— И всё-таки… — пробормотал он, словно разговаривая с отсутствующим отправителем. — Ты решил вмешаться.

— Куда вмешаться? — немедленно уточнила я.

Он поднял на меня глаза.

— Полагаю, нам действительно стоит поговорить.

Кассиан аккуратно сложил письмо и положил его рядом со шкатулкой. Улыбка исчезла с его лица, уступив место задумчивости. Он открыл крышку, увидел серебряную цепочку с молочно-белым камнем и на несколько секунд замолчал.

— Ну? — не выдержала я. — Это фамильные драгоценности вашего приятеля с чердака или мне уже пора вызывать сапёров?

— Ни то ни другое, — ответил Кассиан. — Хотя, признаться, я предпочёл бы первое.

Он осторожно коснулся оправы камня, затем убрал руку.

— Лунная вуаль, — произнёс он.

— Красивое название. А теперь можно перевод на человеческий?

— Это древний артефакт. Он позволяет увидеть истинную сущность того, кто находится перед вами.

Я посмотрела на украшение, потом на Кассиана.

— Простите, что именно увидеть?

— Не внешность. Не облик, который существо предпочитает показывать окружающим. А то, чем оно является на самом деле.

— То есть магический детектор лжи?

— Нет. Человек может лгать, оставаясь человеком. И наоборот: существо, которое не произнесло ни единого ложного слова, вовсе не обязательно принадлежит к человеческому роду.

Я задумчиво покрутила чашку.

— Знаете, в моей профессии мы тоже постоянно пытаемся понять, что скрывается за внешним поведением. Только обычно для этого нужны беседы, наблюдение и время, а не серебряная цепочка.

— У ваших методов есть определённые ограничения.

— Как и у любого инструмента. Но они хотя бы поддаются проверке.

Кассиан чуть улыбнулся.

— Вы удивительно последовательны, Вероника.

— Профессиональная деформация. Итак, допустим на минуту, что эта вещь действительно работает. Почему её прислали мне?

— Потому что Элиот, очевидно, считает, что вам необходимо кое-что увидеть.

— А почему он считает, что я рискую умереть?

— Вот этого я не знаю.

— Но знаете самого Элиота.

— Да.

— И, судя по вашей реакции, достаточно хорошо.

Кассиан посмотрел на письмо.

— Достаточно, чтобы понимать: если он покинул своё добровольное уединение и решил вмешаться, значит, произошло нечто серьёзное.

Селена подалась вперёд.

— Во что вмешаться?

Антиквар снял очки и положил их на стол.

— Боюсь, ответ потребует от вас пересмотреть некоторые представления об устройстве мира.

— О, замечательно, — пробормотала я. — А я-то думала, мы просто пришли за консультацией по антиквариату.

Кассиан не обратил внимания на мою реплику.

— Существуют силы, чьё противостояние продолжается гораздо дольше, чем существует большинство человеческих государств. Иногда они действуют открыто. Иногда — через тех, кто даже не подозревает, что оказался вовлечён.

— Через людей? — уточнила Селена.

— В том числе.

— И зачем им это?

— Потому что существуют правила, которые ограничивают их прямое вмешательство. Даже огромная власть не означает полной свободы действий.

Я отставила чашку.

— Вы сейчас рассказываете о религии, тайном обществе или предлагаете новую теорию международных отношений?

— Ни то ни другое. Хотя некоторые религиозные представления возникли не на пустом месте.

— Хорошо. Тогда давайте конкретнее. Кто эти силы?

Кассиан помолчал.

— Условно их можно назвать Светом и Тьмой.

Я медленно подняла брови.

— Условно?

— Человеческие слова редко бывают достаточно точными для того, что ими пытаются описать.

— А шахматы здесь случайно не фигурируют? — спросила я с усмешкой. — Пешки, ферзи, борьба за доску?

Кассиан посмотрел на меня с неожиданным вниманием.

— Почему вы спросили?

— Потому что вы описываете противостояние с правилами, участниками и ограничениями. Шахматы — довольно очевидная метафора.

Он чуть склонил голову.

— Иногда очевидная метафора оказывается ближе к действительности, чем хотелось бы.

Я почувствовала, как Селена напряглась рядом.

— Кассиан, — сказала она, — ты ведь не хочешь сказать, что Ника…

— Я пока ничего не утверждаю, Селена.

— Тогда объясните, — вмешалась я, — какое отношение ко всему этому имею лично я.

Кассиан перевёл взгляд на шкатулку.

— Пока я могу сказать лишь одно: Лунная вуаль не должна была попасть к вам случайно. И тот, кто её отправил, прекрасно понимал, что делает.

— Удивительно. А я уже начала подозревать, что Элиот просто перепутал адреса.

— Элиот редко ошибается в подобных вещах.

— Зато, судя по записке, совершенно не умеет писать вежливые сопроводительные письма.

Кассиан невольно усмехнулся, но почти сразу снова стал серьёзным.

— Вероника, есть ещё кое-что. Лунная вуаль уже однажды принадлежала человеку, оказавшемуся в центре подобного противостояния.

Я посмотрела на него внимательнее.

— И что с этим человеком случилось?

— Он победил.

На несколько секунд в комнате стало тихо.

— Тогда, простите, — произнесла я, — почему вы рассказываете об этом так, словно речь идёт о трагедии?

Кассиан не ответил сразу.

— Потому что победа и благополучный исход — не всегда одно и то же.

Я откинулась на спинку кресла, пытаясь привести услышанное хоть в какую-то логическую систему. Получалось плохо. Слишком много утверждений, ни одного проверяемого доказательства и поразительное количество недосказанностей.

— Итак, — произнесла я, отставляя чашку, — если подвести промежуточные итоги, существует некое противостояние, участники которого, по вашим словам, действуют через людей. А мне неизвестный Элиот прислал украшение, способное показывать истинную сущность. Я правильно поняла?

— В общих чертах.

— Ненавижу общие черты. Особенно когда речь идёт о моей безопасности.

Кассиан собирался ответить, но в этот момент телефон в моей сумке завибрировал. Я машинально взглянула на экран и едва удержалась от смешка.

Люк Морнингстар.

Ну разумеется. Кого ещё не хватало на этом празднике паранойи?

— Прошу прощения, — сказала я, доставая телефон. — Клиент.

— Сейчас? — удивилась Селена.

— Представь себе, некоторые люди способны испытывать потребность в общении даже по субботам. Особенно те, у кого весьма своеобразные представления о личных границах.

Я приняла вызов.

В это же время, далеко за пределами человеческого мира, в кабинете Верховного Правителя Преисподней царила тишина, которую можно было назвать мирной лишь при условии полного отсутствия инстинкта самосохранения.

Кабинет Люцифера занимал верхний уровень Чёрной цитадели. Высокие своды терялись в полумраке, огромные стрельчатые окна выходили на бесконечные просторы Ада, где над багровыми ущельями медленно поднимались клубы пепла. Далеко внизу текли огненные реки, прорезая чёрную каменную равнину, а над горизонтом нависало тяжёлое небо, освещённое вспышками далёких гроз. Впрочем, сам хозяин кабинета предпочитал смотреть не на привычные пейзажи вечных мучений, а на открытый перед ним телефон.

За массивным столом из тёмного дерева, испещрённого тонкими серебряными прожилками, сидел Люцифер Морнингстар.

На нём были чёрные брюки и рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами. Пиджак небрежно висел на спинке соседнего кресла, а за плечами свободно расправились огромные чёрные крылья. Их перья отливали глубоким антрацитовым блеском, местами переходящим в холодное серебро. Одно крыло лениво подрагивало, задевая край высокого кресла, словно его обладатель никак не мог устроиться достаточно удобно.

На столе громоздились документы, донесения, несколько старинных печатей и хрустальный бокал с янтарной жидкостью. Между ними совершенно неуместно смотрелся современный смартфон.

Люцифер изучал экран с выражением человека, который за долгие тысячелетия существования пережил падение Небес, бесчисленные войны и несколько особенно неудачных попыток административной реформы, но так и не привык к необходимости первым звонить женщине.

У дальнего стола младший демон осторожно расставлял хрустальные бокалы на серебряном подносе. Услышав, как Люцифер недовольно хмыкнул, слуга втянул голову в плечи и постарался стать незаметнее. Верховный Правитель тем временем нажал кнопку вызова, совершенно не обращая внимания на присутствие постороннего.

Несколько секунд он слушал длинные гудки. Его крылья слегка напряглись, а пальцы свободной руки начали нетерпеливо постукивать по подлокотнику.

Наконец раздался знакомый женский голос:

— Добрый вечер, Люк.

На лице Правителя Преисподней появилась медленная, почти хищная улыбка.

— Вероника. Надеюсь, я не отвлекаю тебя от чего-нибудь исключительно увлекательного?

— Зависит от того, что считать увлекательным, — ответила я, бросив взгляд на шкатулку и Кассиана. — Чем могу помочь?

— Решил убедиться, что наша встреча сегодня в девять остаётся в силе.

— Остаётся. Мы уже подтвердили её вчера, помните?

— Прекрасно помню. Но ты ведь любишь определённость, доктор. Вот я и решил проявить уважение к твоим профессиональным привычкам.

— Очень предусмотрительно с вашей стороны.

— Я стараюсь. Иногда даже успешно.

Я невольно улыбнулась. Селена заметила это и выразительно подняла брови, за что немедленно получила от меня предупреждающий взгляд.

— Тогда увидимся в девять, Люк. И, пожалуйста, без опозданий.

— Неужели ты так соскучилась?

— Я так ценю собственное время.

Люцифер тихо рассмеялся.

У дальнего стола едва слышно звякнул хрусталь.

Младший демон, приставленный к личным покоям Верховного Правителя, замер с серебряным подносом в руках. Это было долговязое, нескладное создание с сероватой кожей, узким лицом, двумя небольшими загнутыми рожками и непропорционально большими ушами, которые предательски подрагивали при малейшем волнении. За его спиной топорщились короткие перепончатые крылья, больше подходившие для панического хлопанья, чем для полноценного полёта.

В Чёрной цитадели он служил всего третий месяц и уже успел усвоить три важнейших правила: не смотреть Повелителю в глаза без разрешения, не задавать вопросов и никогда, ни при каких обстоятельствах не пытаться понять, почему тот смеётся.

Последнее правило особенно часто спасало жизни.

За время службы демон слышал смех Люцифера лишь дважды. В первый раз после этого казнили предателя. Во второй — уничтожили целую крепость мятежников. Поэтому нынешний тихий, почти довольный смешок заставил слугу мысленно попрощаться с родственниками.

— До встречи, Вероника, — произнёс Люцифер неожиданно мягко.

Он завершил вызов и ещё несколько секунд смотрел на погасший экран. Затем положил телефон на стол, откинулся в кресле и медленно расправил крылья. Огромные чёрные перья зашелестели, словно по кабинету прокатился далёкий порыв ветра.

— Итак, — произнёс он, не поднимая глаз, — что у нас там с Советом?

Слуга вздрогнул и едва не уронил поднос.

— П-повелитель, заседание назначено на девять вечера.

— Перенеси.

— На какое время, мой господин?

— На послезавтра.

Младший демон растерянно моргнул. Перенести заседание Совета на два дня? Без объяснений? Совет, в котором заседали существа, способные развязать войну из-за неправильно расставленных кресел?

— П-позвольте узнать причину, Повелитель? — выдавил он, тут же пожалев, что вообще родился.

Люцифер медленно поднял глаза.

— Ты уверен, что хочешь её знать?

— Н-никак нет, господин!

— Тогда почему спрашиваешь?

— Чтобы… чтобы правильно передать распоряжение, мой Повелитель.

Люцифер некоторое время разглядывал его с откровенным удовольствием. Потом взял бокал, сделал небольшой глоток и небрежно произнёс:

— Скажи, что у меня терапия.

Младший демон моргнул.

— Что… простите?

— Терапия. Психотерапия, если тебе требуется полное название.

Слуга почувствовал, как у него немеют когти.

— П-психотерапия?

— Да. Представляешь, несколько тысячелетий меня обвиняли во всех смертных грехах, а теперь какая-то женщина с карими глазами и отвратительной привычкой задавать неудобные вопросы решила выяснить, что я чувствую.

Он усмехнулся и снова посмотрел на телефон.

— И, что особенно возмутительно, я собираюсь ответить.

Младший демон издал звук, напоминавший предсмертный писк мыши.

Люцифер перевёл на него взгляд.

— Ты ещё здесь?

— Н-никак нет, Повелитель!

— Прекрасно. Тогда исчезни, пока я не решил проверить, способен ли ты испытывать чувства.

Демон поклонился так низко, что едва не ударился рожками о край подноса, и попятился к двери. Уже на пороге он услышал:

— И не забудь передать Совету: никаких посетителей до завтрашнего утра.

— Слушаюсь, мой господин!

Двери закрылись.

Оставшись один, Люцифер некоторое время неподвижно смотрел на лежащий перед ним телефон. Потом поднялся из кресла, подошёл к огромному стрельчатому окну и остановился перед багровым горизонтом. За его спиной медленно раскрылись оба крыла, отбрасывая на каменный пол две гигантские тени.

Впереди была вторая встреча с женщиной, которая разговаривала с ним так, словно он был обыкновенным человеком.

И, что раздражало его сильнее всего, ему хотелось вернуться.

— Простите. На чём мы остановились? — спросила я, убирая телефон в сумку.

Кассиан не ответил.

Он сидел совершенно неподвижно, глядя на меня с таким выражением, словно я только что сообщила, что собираюсь пригласить на ужин чуму, войну и налоговую инспекцию одновременно.

— Кассиан?

Он медленно перевёл взгляд с моей сумки на лицо.

— Вы назвали его Люком?

— Да. А что?

— Морнингстар?

Я почувствовала, как внутри неприятно шевельнулось раздражение.

— Откуда вы знаете его фамилию?

Селена посмотрела на меня, потом на Кассиана.

— Подождите. Это тот самый мужчина, о котором ты рассказывала вчера?

— Селен, я рассказывала тебе о нескольких мужчинах. У меня такая профессия.

— Тот, который назвался Дьяволом!

Я закрыла глаза.

Господи. Ну конечно. Именно так и должна выглядеть конфиденциальность в исполнении двух взрослых женщин.

— Во-первых, — произнесла я, открывая глаза, — я не обсуждала с тобой его личные данные. Во-вторых, Кассиан, вы не ответили на мой вопрос.

Антиквар снял очки и аккуратно положил их на стол.

— Вы сказали, что этот человек придёт к вам сегодня в девять?

— Да.

— И вы собираетесь его принять?

— Разумеется. Он записан на консультацию.

Кассиан посмотрел на закрытую шкатулку. Потом снова на меня.

— Вероника, я бы настоятельно рекомендовал вам сегодня быть особенно осторожной.

— Потому что мой клиент носит фамилию Морнингстар?

— Не только поэтому.

— Тогда объясните.

Он помолчал.

— Боюсь, если я сейчас расскажу всё, что думаю, вы решите, что я сошёл с ума.

— Кассиан, — терпеливо произнесла я, — за последние полчаса вы рассказали мне о древнем украшении, показывающем истинную сущность, и о силах, которые используют человечество в собственном противостоянии. Поверьте, планка уже достаточно высокая.

Селена нервно усмехнулась, но Кассиан остался серьёзен.

— Тогда хотя бы не надевайте Лунную вуаль во время вашей сегодняшней встречи.

Я посмотрела на него.

— А вот теперь мне особенно интересно почему.

— Потому что вы можете увидеть то, к чему пока не готовы.

— Это вы сейчас как антиквар говорите или как человек, знакомый с моим клиентом?

Кассиан выдержал мой взгляд.

— Как человек, который очень не хочет, чтобы Элиот оказался прав насчёт необходимости вас спасать.

Я медленно откинулась на спинку кресла.

Замечательно. Значит, загадочный засранец с чердака и мой клиент каким-то образом оказались в одной истории.

— Знаете, Кассиан, — произнесла я, — в моей профессии есть замечательный принцип: если человек утверждает нечто необычное, мы не обязаны немедленно ему верить. Но и объявлять сумасшедшим только потому, что его версия мира отличается от нашей, тоже не стоит.

— Очень разумно.

— Поэтому я пока воздержусь от выводов. И от экспериментов с ожерельем. Но предупреждаю: в следующий раз мне понадобятся ответы, а не очередная порция загадок.

— Боюсь, некоторые ответы вам не понравятся.

— Я психолог. Мне регулярно не нравится то, что я слышу. Но, как видите, ещё жива.

Кассиан почему-то не улыбнулся.

— Вот именно, Вероника, — тихо произнёс он. — И мне хотелось бы, чтобы так оставалось как можно дольше.

— Какая неожиданная рекомендация от человека, который только что посоветовал мне опасаться собственного клиента.

Кассиан устало потёр переносицу.

— Вероника, иногда самое разумное решение — признать, что нам пока известно недостаточно.

— Великолепно. Я произношу эту фразу по десять раз в день. Только обычно после неё не следует предложение надеть волшебное ожерелье.

— Я как раз попросил вас его не надевать.

— Вот именно. Сначала объяснили, какая это замечательная вещь, потом запретили пользоваться. Вы случайно не работали в отделе маркетинга?

Селена нервно хихикнула. Кассиан посмотрел на неё с таким выражением, словно только сейчас осознал, что две женщины, оказавшиеся в его кабинете, могут представлять для душевного равновесия угрозу не меньшую, чем древние артефакты.

— Я не запрещаю, — терпеливо произнёс он. — Я прошу проявить осторожность.

— Это уже ближе к профессиональной этике.

Я посмотрела на часы. До девяти оставалось достаточно времени, но беседа всё больше напоминала попытку собрать пазл, половину деталей которого кто-то предусмотрительно сжёг.

— Хорошо, — сказала я. — Допустим, сегодня я не стану проводить эксперименты с вашей Лунной вуалью. Но вы ведь понимаете, что на этом наши разговоры не закончатся?

— Более чем.

— Тогда в следующий раз я рассчитываю получить ответы. Желательно такие, которые можно проверить.

Кассиан слегка склонил голову.

— Постараюсь вас не разочаровать.

— Обожаю эту формулировку. Никаких гарантий, зато сколько надежды.

За дверями кабинета младший демон наконец позволил себе выдохнуть.

Психолог?! Сам Князь Тьмы?! Да что ж это за пиздец такой?!

Он осторожно поставил поднос на ближайший столик и бросился по коридору. Когти скользили по полированному камню, короткие крылья беспорядочно хлопали за спиной, а встречные слуги шарахались к стенам. До покоев Астарота он добрался почти бегом и, забыв о положенном церемониале, ворвался внутрь.

— Господин Астарот! Беда! Катастрофа! Пиздец!

Астарот медленно поднял глаза от документов.

— Если ты сейчас сообщишь, что опять прорвало канализацию в седьмом круге, я лично отправлю тебя туда с ведром.

— Хуже, господин! Наш Повелитель… Он… — Демон судорожно сглотнул. — Он ходит к психологу!

Астарот замер.

— К кому, блядь?

— К человеческому психологу! К женщине! И сегодня опять собирается! Я сам слышал!

Несколько секунд Астарот смотрел на слугу так, словно тот только что сообщил о добровольном присоединении Небесного воинства к профсоюзу адских мучителей.

— Ебануться, — наконец выдохнул он.

Младший демон энергично закивал, радуясь, что его наконец поняли.

Астарот медленно поднялся из кресла, заложил руки за спину и прошёлся вдоль стола. Затем остановился, посмотрел на перепуганного слугу и мрачно произнёс:

— Надо убить.

Демон побелел настолько, насколько вообще способно побледнеть существо с сероватой кожей.

— Князя Тьмы?!

— ПСИХОЛОГА, ПРИДУРОК!

От вопля Астарота задрожали стёкла, а младший демон рухнул на колени, прикрыв голову крыльями.

— Да, господин! Конечно, господин! Психолога!

Астарот тяжело опустился в кресло и потёр переносицу.

— Тысячи лет войн, заговоров, восстаний… И вот теперь, блядь, психотерапия.

Младший демон благоразумно промолчал. Впервые за три месяца службы ему показалось, что работа в седьмом круге с ведром была бы не таким уж плохим повышением.

— Вероника, ещё кое-что.

Кассиан поднялся из кресла и направился к старинному секретеру, стоявшему у дальней стены. Некоторое время он перебирал содержимое одного из ящиков, затем вернулся с небольшой белой карточкой.

— Возьмите.

Я повертела визитку в пальцах.

На плотной бумаге строгим чёрным шрифтом было напечатано одно-единственное имя:

Рафаэль.

Ниже значился номер телефона.

Я перевернула карточку. На обороте не было ничего.

— Какая потрясающая информативность. А фамилия? Род деятельности? Часы приёма? Или хотя бы предупреждение, что после звонка необходимо принести в жертву козла?

— Просто Рафаэль, — невозмутимо ответил Кассиан.

— Прекрасно. У меня уже складывается коллекция мужчин с библейскими именами. Люцифер, Кассиан, Рафаэль… Осталось найти Михаила и организовать групповую терапию.

Селена прыснула со смеху.

Кассиан посмотрел на меня с таким выражением, словно идея групповой терапии могла привести к очередному концу света.

— В таком случае постарайтесь хотя бы не торопить события, — сухо заметил он.

— А я уже представляю, как буду рассаживать участников. Люцифера, разумеется, поближе к выходу. На случай, если кто-нибудь начнёт метать молнии.

— Вероника, — устало произнёс Кассиан, — пожалуйста, просто сохраните номер.

— И позвонить ему, если меня начнут преследовать демоны?

— Например.

Я подняла брови.

— Вы сейчас шутите?

— Хотелось бы.

Я ещё раз посмотрела на визитку, затем убрала её в сумку, где уже лежала шкатулка с Лунной вуалью. За один вечер моя коллекция подозрительных предметов пополнилась настолько, что впору было заводить отдельный сейф. Желательно освящённый. Хотя, учитывая обстоятельства, с выбором конфессии могли возникнуть сложности.

— Что ж, Кассиан, спасибо за чай, экскурсию по устройству мироздания и возможность умереть от любопытства раньше, чем меня прикончит кто-нибудь из ваших знакомых.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, — ответил он, поднимаясь.

Кассиан проводил нас через торговый зал к выходу. Селена на прощание обняла его, а я задержалась у двери и обернулась.

— И всё-таки, если ваш Рафаэль окажется серийным убийцей, я вернусь с претензией.

— Уверяю вас, Вероника, это далеко не самая большая проблема, с которой вы можете столкнуться.

— Умеете вы успокоить женщину. Вам бы в кризисные психологи.

На этот раз он едва заметно улыбнулся, но, когда я взялась за дверную ручку, его лицо снова стало серьёзным.

— Берегите себя, Вероника.

— Постараюсь. Хотя после сегодняшнего вечера уже ни в чём не уверена.

Мы вышли из лавки, оставив Кассиана среди старинных книг, часов и его явно нездоровой любви к недомолвкам.

На улице нас встретил прохладный вечерний воздух. После полумрака антикварной лавки, запаха старых книг, крепкого чая и совершенно невероятных историй обычный городской шум казался почти успокаивающим. Мимо проехало такси, где-то за углом громко рассмеялась компания молодых людей, а над входом в соседнее кафе мигала вывеска, обещавшая лучший кофе в городе. Мир продолжал жить своей привычной жизнью, совершенно не подозревая, что, по версии одного пожилого антиквара, в нём разворачивалась космическая шахматная партия.

Селена некоторое время шла молча. Для человека, способного комментировать даже собственное молчание, это было тревожным симптомом.

— Ник, — наконец произнесла она, — а тебе не кажется, что всё это как-то… слишком?

— Селен, за последний час мне сообщили, что существует противостояние Света и Тьмы, вручили украшение с сомнительными магическими свойствами, посоветовали опасаться клиента и дали номер мужчины по имени Рафаэль. Если сейчас из-за угла выйдет архангел с предложением оформить страховку от Апокалипсиса, я даже не удивлюсь.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Особенно насчёт страховки.

Она остановилась и посмотрела на меня с непривычной серьёзностью.

— Ты ведь всё равно собираешься сегодня принять Люка?

— Конечно. У нас назначена консультация.

— Даже после всего, что сказал Кассиан?

— Именно после всего, что сказал Кассиан, я особенно не хочу путать чужие предположения с фактами. Селен, я не могу обсуждать с тобой человека, с которым работаю. Но могу сказать одно: чужие предположения и страхи ещё не делают человека опасным.

— А если он действительно…

— Селен.

Она осеклась.

— Я понимаю, что тебе страшно, — сказала я мягче. — Но пока у нас есть только рассказы, совпадения и несколько очень странных людей. Этого недостаточно, чтобы делать выводы. И уж тем более — чтобы нарушать профессиональные обязательства.

Подруга вздохнула, поправила ремешок сумки и с явной неохотой кивнула.

— Ладно, — нехотя согласилась Селена. — Но мне всё это очень не нравится.

— Мне тоже. Особенно отсутствие нормальной инструкции к концу света.

Она покачала головой, но уголки губ наконец дрогнули.

Мы вместе направились к машине Селены. Она всё ещё выглядела задумчивой, изредка поглядывая на меня так, словно собиралась задать ещё десяток вопросов, но никак не могла решить, с какого начать.

— Селен, — сказала я, когда мы подошли к автомобилю, — только давай без новых пророчеств. На сегодня моя психика уже перевыполнила план по мистике.

— А я ничего и не говорю!

— Вот именно. И это пугает меня гораздо сильнее твоих карт Таро.

Она фыркнула, разблокировала двери, и мы забрались в салон.

— Тебя сразу к кабинету? — спросила подруга, пристёгивая ремень безопасности.

— Да. А потом вызову службу доставки автомобиля, чтобы мою машину перегнали. Не хочу сейчас тратить время на лишние поездки.

Селена завела двигатель, но прежде чем тронуться, повернулась ко мне:

— Ник, ты всё-таки позвони после консультации. Хорошо?

— Позвоню, мамочка.

— Я серьёзно!

— Я тоже. Даже отчитаюсь, что поужинала, почистила зубы и не разговаривала с незнакомыми архангелами.

Она закатила глаза, и машина плавно выехала на дорогу. Я откинулась на сиденье и посмотрела на вечерний город за окном.

Итак, Вероника Ланская. Сегодня у тебя обычная вечерняя консультация. Обычная. Просто клиент считает себя Дьяволом, антиквар считает, что он может оказаться прав, а в сумке лежит ожерелье, которое якобы показывает истинную сущность.

Надо будет всё-таки взять отпуск.

Кассиан ещё несколько минут стоял у окна, наблюдая, как Вероника и Селена садятся в машину. Лишь когда автомобиль скрылся за поворотом, он опустил тяжёлую бархатную штору и вернулся в кабинет. На столе остались три чашки: в одной давно остыл чай, в другой на дне темнели чаинки, а третья принадлежала Веронике. После звонка Морнингстара она почти не притронулась к напитку. Кассиан медленно снял очки и положил их рядом с блюдцем.

— Ну ты и засранец, Элиот, — пробормотал он.

Некоторое время он смотрел на пустое кресло напротив, словно надеялся, что его недавняя гостья сейчас вернётся и сообщит: всё это была крайне неудачная шутка.

Но Вероника не возвращалась.

Кассиан достал телефон, нашёл нужный контакт и нажал кнопку вызова. Ответили не сразу.

— Кассиан, — раздался наконец мужской голос. — Какая неожиданная честь.

— Элиот, ты охренел?

На другом конце провода повисла короткая пауза.

— Рад слышать, что ты по-прежнему начинаешь разговор с любезностей.

— Ты прислал ей Лунную вуаль.

— Значит, она всё-таки пришла к тебе.

— Не меняй тему.

— Я и не меняю. Просто уточняю обстоятельства.

Кассиан прикрыл глаза.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь?

— В общих чертах.

— Ненавижу эту фразу.

— Знаю.

Кассиан прошёлся вдоль стола, остановился у старой шкатулки для писем и резко выдохнул.

— Сегодня она встречается с Морнингстаром.

На другом конце провода стало тихо.

На этот раз Элиот не торопился отвечать.

— С Люцифером? — наконец спросил он.

— Нет, блядь, с другим Морнингстаром. У нас их тут целая династия.

Элиот ничего не сказал.

— Она принимает его как пациента, — продолжил Кассиан. — Сегодня. В девять вечера. И, судя по всему, понятия не имеет, с кем разговаривает.

— Понятно.

— Тебе понятно?! Замечательно. Тогда, может быть, объяснишь и мне, почему ты решил втянуть её во всё это?

— Кассиан…

— Нет. Ты сначала выслушай. Ты годами не показывался, не отвечал на вопросы, не желал иметь ни с кем дела. А теперь вдруг отправляешь женщине артефакт, который…

Он осёкся.

— Который что? — тихо спросил Элиот.

Кассиан сжал переносицу.

— Ты прекрасно знаешь, что.

Снова наступило молчание. Где-то в глубине лавки негромко тикали старинные часы.

— Она не надела его? — спросил Элиот.

— Нет. Я попросил её пока этого не делать.

— Хорошо.

— Хорошо?! Элиот, я сейчас тебя найду и лично придушу.

— Для начала тебе придётся узнать, где я.

— Не испытывай моё терпение.

В голосе Элиота мелькнула едва уловимая улыбка.

— Оно у тебя всегда было коротким.

— А у тебя всегда был отвратительный инстинкт самосохранения.

Кассиан замолчал, затем посмотрел на дверь, за которой недавно исчезла Вероника.

— Послушай меня внимательно. Я не знаю, что ты задумал. И не собираюсь вытягивать из тебя ответы, если ты снова решил играть в загадки. Но эта женщина — не одна из ваших фигур на доске. Она живой человек.

— Я знаю.

На этот раз ответ прозвучал без тени насмешки.

Кассиан нахмурился.

— Тогда постарайся об этом не забывать.

Он завершил вызов, не дожидаясь ответа.

Несколько секунд стоял неподвижно, затем положил телефон на стол и посмотрел на часы.

До девяти оставалось совсем немного.

— Ну что ж, — негромко произнёс он в пустоту. — Похоже, спокойные времена закончились.

За окнами антикварной лавки сгущались сумерки. Где-то в городе женщина по имени Вероника Ланская направлялась на вторую консультацию с Люцифером Морнингстаром, искренне полагая, что самым сложным её профессиональным испытанием сегодня станет работа с грандиозным нарциссизмом.

Кассиан тяжело вздохнул.

— Бедная девочка. Ты даже не представляешь, насколько грандиозным.

Часть VI. Небесная канцелярия не отвечает

Суббота. 20:30.

Я захлопнула пассажирскую дверь машины Селены и в последний раз взглянула на освещённые окна антикварной лавки. За стеклом ещё виднелся силуэт Кассиана. Он стоял неподвижно, заложив руки за спину, и смотрел нам вслед с таким выражением, будто только что отправил двух идиоток в путешествие по минному полю, предварительно выдав одной из них инструкцию на древнешумерском.

Впрочем, после сегодняшнего вечера я уже не удивилась бы, окажись инструкция действительно древнешумерской.

Селена завела двигатель, проверила зеркала и вырулила с парковки. Обычно моя подруга успевала за первые пять минут поездки обсудить мировую политику, три ретроградные планеты и личную жизнь соседского кота, но сейчас молчала. Для женщины, способной разговаривать даже во сне, подобное поведение выглядело почти медицинским симптомом.

Я не возражала. После разговора с Кассианом тишина казалась роскошью, которую хотелось продлить хотя бы до кабинета. В голове и без того толпилось столько вопросов, что впору было выдавать им номерки и открывать дополнительное окно приёма.

Собственный «Фольксваген» остался возле лавки. Селена настояла, что отвезёт меня сама, а возвращаться завтра за машиной совершенно не хотелось. Особенно учитывая, что на воскресенье у меня были запланированы консультации. Поэтому я достала телефон, открыла приложение службы перегона автомобилей и оформила заказ на поздний вечер. После недолгой переписки с поддержкой выяснилось, что водитель сможет забрать ключи у Кассиана, если тот согласится их принять. Разумеется, догадаться об этом следовало ещё до того, как мы отъехали от лавки. Но сегодня мой мозг явно работал в режиме энергосбережения.

Антиквар ответил почти сразу.

«Разумеется, Вероника. Оставьте ключи у меня. И, пожалуйста, будьте осторожны».

Последнее предложение мне категорически не понравилось. Когда семисотлетний фэйри просит тебя быть осторожнее, хочется уточнить, какую именно разновидность неприятностей он имеет в виду. Желательно с указанием степени опасности, предполагаемого ущерба и телефона службы спасения, способной справиться с последствиями.

Я достала ключи и протянула их Селене.

— Возьми, пожалуйста. Ты ведь всё равно собиралась вернуться к Кассиану? Оставишь у него для водителя?

— Конечно. Только потом не говори, что я ещё и твоим личным секретарём работаю.

— Сел, после сегодняшнего вечера я готова назначить тебя директором по связям с потусторонними организациями. Зарплату, правда, пока не обещаю.

Она усмехнулась и убрала ключи в карман. Вот и прекрасно. По крайней мере, одну проблему удалось решить без вмешательства высших сил. Правда, за перегон пришлось заплатить столько, что я на мгновение задумалась, не стоило ли попросить Кассиана переместить автомобиль магическим способом. Но представила свой «Фольксваген», материализующийся посреди гостиной, и решила, что банковская карта как-нибудь переживёт.

За окнами проплывал вечерний город. Мокрый асфальт отражал жёлтые фонари, редкие прохожие торопились под зонтами, а из динамиков негромко звучал блюз. Саксофон выводил тягучую, немного печальную мелодию, совершенно не соответствовавшую моему душевному состоянию.

Мне сейчас больше подошёл бы похоронный марш. Желательно с элементами циркового представления.

В сумке, среди косметички и прочих необходимых женских мелочей, лежала небольшая шкатулка с Лунной вуалью. Если верить Кассиану, древний артефакт позволял увидеть истинную сущность существ, скрывающихся за человеческим обликом. Кассиан настоятельно рекомендовал не надевать украшение на сегодняшнюю консультацию. И впервые за вечер я была готова последовать его совету без дополнительных вопросов. Не потому, что поверила. Просто иногда разумнее отложить эксперимент, особенно когда его возможные последствия не описаны даже мелким шрифтом.

— Ты слишком тихая, — заметила Селена.

— Наслаждайся. Возможно, больше такой возможности не представится.

— Ника, я серьёзно.

— Я тоже, Сел. За сегодняшний вечер мне сообщили, что мой пациент, предположительно, сам Люцифер Морнингстар, твой знакомый антиквар прожил семьсот лет, а я участвую в космической шахматной партии. Причём без моего согласия, медицинской страховки и возможности подать заявление об увольнении. Позволь мне хотя бы до девяти не принимать судьбоносных решений.

Селена бросила на меня быстрый взгляд и снова сосредоточилась на дороге.

— Ты ведь всё равно пойдёшь к нему?

— У меня назначена консультация.

— Это не ответ.

— Пока другого нет.

Она тяжело вздохнула. Я знала этот вздох. Именно так моя подруга реагировала на людей, которые упорно отказывались признавать очевидное. Обычно к нему прилагались лекция о карме и обещание лично придушить виновника, если Вселенная не справится.

— Ник, ты хотя бы понимаешь, насколько это опасно?

— Нет, Сел. И ты тоже не понимаешь. У нас есть рассказ Кассиана, твой расклад и несколько весьма странных совпадений. Я не собираюсь объявлять всё это истиной только потому, что мужчина в жилете убедительно произносит слово «мироздание».

— Он не просто мужчина в жилете!

— Знаю. Ещё он делает отличный чай.

— Вероника!

— Хорошо, хорошо. Семисотлетний мужчина в жилете, который делает отличный чай. Так точнее?

Подруга покачала головой. Я примирительно улыбнулась и отвернулась к окну, наблюдая, как дождевые капли скользят по стеклу, размывая огни встречных автомобилей.

— Сел, я не отмахиваюсь от твоих опасений, — сказала я уже серьёзнее. — Просто мне нужно время. И доказательства. Желательно такие, которые не потребуют предварительного отказа от критического мышления.

— А если доказательства появятся слишком поздно?

На этот вопрос у меня ответа не нашлось.

Мы свернули с оживлённого проспекта на узкую улицу, проходившую вдоль старого парка. Деревья здесь росли почти вплотную к дороге, и их мокрые ветви образовывали над асфальтом тёмный свод. Фонари стояли редко, оставляя между собой длинные участки полумрака. Дождь усилился, дворники монотонно скользили по стеклу, а музыка в салоне вдруг начала раздражать.

Селена потянулась к магнитоле и выключила музыку.

— Что случилось? — спросила я.

— Не знаю. Что-то… — Она нахмурилась и сбросила скорость. — Не нравится мне здесь.

Впереди мигнул фонарь.

Потом ещё раз.

И погас.

— Сел, там кто-то стоит…

Под деревом, у самой обочины, виднелся мужчина в длинном чёрном пальто. Высокий, неестественно худой, с опущенной головой. Дождь стекал по его лицу и одежде, но он не шевелился. Даже когда ветер раскачал ветви над его головой, мужчина остался неподвижен, словно его прибили к земле.

А потом он поднял голову.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

Лицо было человеческим лишь приблизительно. Узкое, с резко выступающими скулами, обтянутое сероватой кожей, которая казалась слишком тонкой для того, что находилось под ней. Глаза располагались глубоко в провалах глазниц, а рот представлял собой тонкую тёмную щель, протянувшуюся почти от уха до уха.

Мужчина медленно повернул голову вслед за машиной.

Только голова продолжала поворачиваться, когда тело осталось неподвижным.

Сначала на девяносто градусов.

Потом ещё немного.

Я увидела, как под кожей его шеи что-то перекатилось, будто позвонки один за другим выворачивались из суставов.

— Сел… — выдохнула я.

Он шагнул на дорогу.

Вернее, его тело переместилось вперёд, а ноги с опозданием повторили движение. Колени согнулись в неправильную сторону, длинные руки безвольно повисли вдоль пальто, и только теперь я заметила, что пальцы достают почти до колен.

— БЛЯДЬ! — заорала Селена.

Тормоза взвизгнули. Машину повело на мокром асфальте, меня швырнуло вперёд, ремень больно впился в грудь. Сумка слетела с колен, ударилась о крышку бардачка и рухнула на пол.

Фары выхватили его лицо совсем близко.

Чёрные глаза без белков. Нос, похожий на две узкие прорези. И рот, который вдруг начал раскрываться.

Не вниз.

В стороны.

Кожа на щеках натянулась, затем разошлась тонкими влажными складками, обнажив несколько рядов мелких, игольчатых зубов. Нижняя челюсть медленно опустилась почти до груди, а из глубины глотки высунулось что-то длинное, тёмное, извивающееся.

Но самым страшным оказались глаза.

Они не смотрели на машину.

Они смотрели прямо на меня.

И существо улыбалось.

— ТВОЮ МАТЬ!

Машина резко остановилась.

А перед капотом уже никого не было.

Ни движения в кустах, ни убегающей фигуры, ни силуэта между деревьями. Только дождь, мокрый асфальт и два дрожащих световых пятна от фар.

Несколько секунд мы сидели неподвижно. Сердце колотилось так, что я чувствовала каждый удар в горле. Во рту пересохло, а пальцы, которыми я вцепилась в край сиденья, никак не желали разжиматься.

— Ты… видела? — прохрипела Селена.

— Блядь… Да.

— Его лицо…

— Видела, Сел. Видела.

Она судорожно вдохнула, не отрывая взгляда от дороги.

— Это не человек.

— Да неужели, блядь?!

Я сама испугалась собственного голоса. Он сорвался на визг, и я резко замолчала, пытаясь справиться с дыханием.

Селена медленно повернулась ко мне. Губы у неё дрожали, а по щеке стекала слеза, которую она, кажется, даже не замечала.

— Он смотрел на тебя, Ник.

Я сглотнула. Перед глазами всё ещё стояла раскрывающаяся пасть и чёрные, неподвижные глаза.

— Поехали, — выдавила я.

— Что?

— Сел, поехали отсюда. На хрен. Сейчас.

Она несколько раз кивнула, будто не сразу поняла смысл сказанного, затем осторожно отпустила тормоз. Машина тронулась, и мы медленно проехали мимо дерева.

Я не хотела смотреть.

Но посмотрела.

Под деревом никого не было.

Зато на внутренней стороне запотевшего бокового стекла, прямо возле моего лица, медленно проступил длинный влажный след.

Словно кто-то только что провёл по нему пальцем.

Изнутри.

Я отшатнулась, ударившись плечом о Селену.

— Что?! — вскрикнула она.

— Ничего! Езжай!

Я вцепилась в ремень безопасности и заставила себя смотреть вперёд.

След на стекле постепенно исчезал, растворяясь в запотевшей поверхности. Селена мельком взглянула в мою сторону, и я увидела, как расширились её глаза. Она заметила. Но ни одна из нас не решилась произнести это вслух.

Через несколько минут мы выехали на освещённый проспект. Вокруг снова появились автомобили, витрины магазинов и люди с пакетами из супермаркета. Мир выглядел настолько привычным, что случившееся начинало казаться дурным сном.

Если бы не боль в груди от ремня безопасности и дрожь в коленях.

— Ника, не ходи к нему сегодня, — тихо сказала Селена.

Я посмотрела на подругу. Она всё ещё была бледной, а пальцы заметно дрожали на руле.

— Сел, я…

— Пожалуйста.

Я отвернулась к окну. Несколько секунд смотрела на проплывающие мимо огни, пытаясь заставить мысли выстроиться хотя бы в подобие логической последовательности.

— Просто довези меня до кабинета, — наконец попросила я.

Она больше не спорила.

Когда впереди показался знакомый особняк, я машинально взглянула на часы.

Девять ноль четыре.

Прекрасно. Меня едва не хватил инфаркт посреди дороги, а теперь ещё предстояло объяснять Дьяволу, почему его психолог опоздала на четыре минуты.

Я подняла глаза на окна своего кабинета.

Там горел свет.

Хотя, уходя, я совершенно точно выключила лампы.

— Он уже там, — прошептала Селена.

Я посмотрела на освещённое окно и почувствовала, как внутри снова неприятно похолодело.

— Охренительно, — выдохнула я. — Просто охренительно.

Селена заглушила двигатель, но руки с руля не убрала. Мы несколько секунд сидели молча, глядя на старый особняк. После случившегося на дороге даже знакомый фасад с облупившейся лепниной и уютными жёлтыми окнами казался каким-то чужим.

Селена заглушила двигатель, но не торопилась разжимать пальцы на руле. Я видела, как дрожит её нижняя губа, как она пытается справиться с дыханием. Когда я потянулась к дверной ручке, подруга вдруг схватила меня за запястье. Не сильно. Но достаточно, чтобы я остановилась

Я повернулась к ней. Селена выглядела так, будто за последние десять минут постарела лет на пять. И, подозреваю, я смотрелась не лучше.

— Сел, я уже здесь. И он, судя по всему, тоже.

— Это не повод туда идти.

— Знаю.

Я помолчала, разглядывая собственные пальцы. Они всё ещё слегка дрожали. Пришлось сцепить руки, чтобы Селена этого не заметила, хотя после нашей совместной встречи с ходячим кошмаром подобная конспирация выглядела довольно жалко.

— Я позвоню, как только закончу. Обещаю.

Она стиснула губы, затем неожиданно перегнулась через сиденье и крепко обняла меня. Я ответила на объятие, на несколько секунд уткнувшись носом в её волосы. От Селены пахло знакомыми духами и дождём. После чудовищной пасти, чёрных глаз и следа на стекле этот простой человеческий запах почему-то оказался самым успокаивающим, что я испытала за весь вечер.

— Если что-то пойдёт не так, — прошептала она, — звони. Хоть посреди сеанса. Плевать на профессиональную этику.

— Договорились.

— И, Ника…

— Что?

— Не геройствуй, пожалуйста.

Я отстранилась и попыталась улыбнуться.

— Сел, я психолог. У нас героизм обычно заканчивается профессиональным выгоранием. Не переживай, у меня и без того достаточно вредных привычек.

Она не засмеялась, но уголки губ всё-таки дрогнули.

Я выбралась из машины, поправила сумку на плече и направилась к особняку. Холодный воздух неприятно обжёг лицо. Дождь почти прекратился, но с деревьев продолжали срываться тяжёлые капли, разбиваясь о каменные ступени. У входа я обернулась. Машина Селены всё ещё стояла у тротуара. Подруга сидела за рулём и смотрела на меня через лобовое стекло. Я подняла руку. Она ответила тем же.

Внутри пахло старым деревом, полиролью и едва уловимой лавандой. Всё было на своих местах: потемневшие перила, массивное зеркало у лестницы, узкая консоль с вазой, которую я уже несколько месяцев собиралась заменить. Привычная обстановка немного успокаивала, хотя сердце по-прежнему билось быстрее обычного.

Я прошла по коридору и остановилась перед дверью кабинета.

Из-под неё пробивалась тонкая полоска света.

Несколько секунд я смотрела на замочную скважину. Уходя, я точно заперла дверь. В этом не было никаких сомнений. И если внутри действительно находился мой сегодняшний клиент, нам предстоял весьма занимательный разговор о личных границах, неприкосновенности частной собственности и элементарных правилах поведения в чужом кабинете.

Впрочем, после мужчины с выворачивающейся шеей перспектива отчитать Люцифера за незаконное проникновение выглядела почти приятной.

Я достала ключ, но вставлять его в замок не спешила. Металл скользил между влажными пальцами, и мне пришлось сжать его сильнее. Под блузкой неприятно саднило там, где ремень безопасности впился в грудь. Я попыталась вдохнуть глубже, но воздух словно застрял где-то под рёбрами. За дверью было тихо. Ни шагов, ни голосов, ни малейшего движения. Только свет, который совершенно точно не должен был там гореть.

Ну что, Вероника, добро пожаловать на работу.

Я положила ладонь на дверную ручку.

Рай. Кабинет Бога

В Раю редко хлопали дверями. Не потому, что это запрещалось, — просто здесь почти никогда не находилось повода. Поэтому грохот, прокатившийся по светлым галереям, заставил нескольких небесных служителей испуганно обернуться. Один даже выронил стопку свитков, и те рассыпались по мраморному полу.

Михаэль не заметил.

Он шёл быстро, почти не разбирая дороги. Золотые пластины доспехов глухо ударялись друг о друга, а огромные белоснежные крылья оставались полураскрытыми, цепляя кончиками перьев высокие дверные проёмы. Он только что покинул заседание небесного командования, где услышал новость, в которую сначала попросту отказался поверить.

У дверей отцовского кабинета Михаэль остановился. Поднял руку, собираясь постучать, но так и не коснулся дерева. Затем толкнул створку.

Бог сидел в высоком кресле, похожем на океанскую волну, застывшую за мгновение до обрушения. Перед ним раскинулся необыкновенный стол, выросший из единого древесного ствола. На одной его стороне распускались весенние почки, на другой шелестела густая летняя листва, третья медленно роняла золотые осенние листья, а четвёртая серебрилась инеем. Времена года сменяли друг друга прямо на ветвях, не нарушая тишины кабинета.

На столе лежала раскрытая книга. Бог читал, чуть склонив голову и придерживая страницу двумя пальцами. При появлении Михаэля он поднял взгляд.

— Ты уже знаешь, — произнёс он.

Михаэль остановился в нескольких шагах от стола.

— Скажи, что это неправда.

Бог закрыл книгу, оставив между страницами тонкую закладку.

— Что именно?

— Не надо, Отец. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало резче, чем Михаэль собирался. Он стиснул челюсти и отвёл взгляд, пытаясь справиться с собой. За долгие тысячелетия ему доводилось отдавать приказы перед лицом неминуемой гибели, вести войска сквозь огонь и смотреть в глаза существам, способным одним движением уничтожить целый город. Но сейчас он с трудом удерживал голос ровным.

— Ты выбрал смертную. Обычную женщину. Против Люцифера.

— Да.

— Она погибнет.

— Возможно.

Михаэль вскинул голову.

— Возможно?!

Его голос ударился о высокие своды. На зимней ветви дерева осыпалось несколько кристалликов инея. Бог посмотрел на них, затем снова на сына.

— Не кричи. Я прекрасно тебя слышу.

— Тогда почему ты… — Михаэль осёкся, резко выдохнул и провёл ладонью по лицу. — У нас есть воины. Стратеги. Те, кто знает правила Игры. Я знаю Люцифера. Я сражался с ним. Ты мог выбрать любого из нас.

— Мог.

— Но выбрал её.

Бог поднялся. Застывшая волна за его спиной едва заметно дрогнула, словно по её поверхности пробежал ветер. Он обошёл стол и остановился напротив Михаэля. Теперь между ними не было ни книги, ни ветвей, ни тяжёлой столешницы.

— Ты считаешь, что я должен был выбрать тебя.

Михаэль опустил глаза.

— Я не это сказал.

— Но подумал.

— А разве я не заслужил хотя бы… — Он замолчал, раздражённо сжав кулаки. — Проклятье.

Бог чуть приподнял бровь.

— Михаэль.

— Прости.

Михаэль отвернулся к окну. За прозрачными сводами сиял Рай — прекрасный, спокойный, до невыносимости безмятежный. Ему вдруг захотелось разбить что-нибудь. Желательно очень дорогое и древнее. Впрочем, в отцовском кабинете всё было древнее, а понятие стоимости здесь вообще теряло смысл.

— Я остался, — произнёс он наконец. — Когда Люцифер ушёл. Когда началась война. Когда всё…

Он не договорил. Под белоснежными перьями болезненно напряглись мышцы спины. Михаэль медленно сложил крылья, словно вместе с ними пытался убрать и собственную слабость.

Бог долго смотрел на него. Потом протянул руку и осторожно коснулся одного из крайних перьев. У самого основания оно было надломлено, а белый стержень потемнел от старой, плохо зажившей раны.

— До сих пор болит?

Михаэль вздрогнул и отступил.

— Это неважно.

— Я спросил не об этом.

— Отец, пожалуйста. Не сейчас.

Бог опустил руку. На его лице мелькнула усталость — короткая, почти незаметная. Он мог исцелить повреждённое крыло одним прикосновением, но Михаэль не позволял ему сделать это уже много столетий.

— Ты никогда не должен был заслуживать моё внимание войной, — тихо сказал Бог.

Михаэль резко повернулся.

— Тогда почему мне всё время кажется, что я должен?

Ответа не последовало.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Михаэль вдруг почувствовал себя не военачальником небесного войска, а сыном, который слишком долго репетировал разговор с отцом и теперь совершенно забыл приготовленные слова.

Бог первым отвёл взгляд.

— Я не выбирал эту женщину вместо тебя.

— Для меня это выглядит именно так.

— Знаю.

Михаэль устало усмехнулся.

— Ты всегда всё знаешь.

В голосе не было почтения. Только горечь.

Бог вернулся к столу и провёл пальцами по весенней ветви. Несколько крошечных почек раскрылись, выпуская нежные белые лепестки.

— Не всё, Михаэль. Но достаточно, чтобы понимать: этот выбор должен остаться за мной.

— И ты даже не объяснишь почему?

— Пока нет.

Михаэль прикрыл глаза. Он хотел спорить дальше, требовать, напомнить об ответственности перед Небесами. Но вдруг понял, что устал. Не от службы, не от войны, не от бесконечных обязанностей. От этого разговора, который в разных обличьях продолжался между ними уже целую вечность.

— Как её зовут?

Бог посмотрел на него.

— Скоро узнаешь.

Михаэль медленно кивнул. По тому, как напряглась его челюсть, было ясно, что ответ ему не понравился.

— Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.

— Я тоже на это надеюсь.

Михаэль удивлённо поднял глаза, но Бог уже открыл книгу. Не демонстративно, не желая закончить разговор. Просто вернулся к тому, чем занимался до прихода сына.

У самой двери Михаэль задержался.

— Отец…

Бог поднял голову.

Архангел хотел спросить совсем другое. Не о женщине. Не об Игре. И даже не о Люцифере. Но слова застряли где-то глубоко в груди.

— Береги себя, — произнёс он вместо этого.

На лице Бога появилась слабая улыбка.

— И ты, сын.

Дверь закрылась.

Бог ещё некоторое время смотрел на место, где только что стоял Михаэль. Затем опустил взгляд на собственную ладонь, которой касался повреждённого пера. На коже осталась крошечная белая пушинка.

Он осторожно положил её между страницами книги.

За окнами сиял безупречный Рай. На зимней ветви дерева медленно распустился белый цветок.

Часть VII. Архангел, демон и психолог заходят в бар…

Суббота. 21:04.

Я повернула дверную ручку и вошла в кабинет.

Люцифер стоял у окна, заложив руки за спину. Тёмно-бордовый костюм безупречно сидел на его высокой фигуре, а свет настольной лампы подчёркивал резкие линии профиля. За стеклом моросил дождь, и отражение мужчины расплывалось среди огней вечернего города. В воздухе витал едва уловимый аромат сандала, совершенно неуместный в помещении, которое я оставила запертым и пустым.

Он даже не обернулся. Лишь слегка повернул голову, словно заранее знал, кто вошёл.

— Ты опоздала на четыре минуты, — произнёс он с ленивым укором. — Я уже начал подозревать, что ты решила меня проигнорировать.

Я остановилась на пороге.

Четыре минуты. Разумеется. Меня едва не размазало по лобовому стеклу из-за чудовища с пастью, способной обеспечить пожизненную занятость всем стоматологам планеты, а мой пациент недоволен нарушением расписания.

Впрочем, куда интереснее было другое: каким образом он оказался внутри?

— Добрый вечер, Люк. Прежде чем мы обсудим причины моего чудовищного опоздания, хотелось бы уточнить одну организационную деталь…

Он неторопливо повернулся. Насмешливая улыбка уже тронула его губы, но взгляд неожиданно задержался на моём лице. Затем скользнул ниже, к пальцам, которыми я всё ещё сжимала ремешок сумки.

— Какую именно, Вероника?

— Каким образом вы оказались в моём кабинете?

— Неужели ты не рада меня видеть?

— Я рада клиентам, которые приходят по записи и пользуются дверью с разрешения владельца помещения. Но сейчас меня интересует именно способ проникновения.

— Какое суровое слово… «Проникновение». А я рассчитывал на более тёплый приём.

Я закрыла дверь и повернула ключ в замке, скорее по привычке, чем из уверенности, что это действительно имеет смысл. После сегодняшнего вечера моё представление о надёжности дверных замков заметно пошатнулось.

— Люк, давай договоримся. Если ты приходишь раньше назначенного времени, то ждёшь снаружи. И входишь только после того, как я тебя приглашу.

— А если не соглашусь?

— Тогда придётся пересмотреть наши договорённости.

Люцифер посмотрел на дверь. Потом на меня. Уголок его рта дёрнулся.

— Даже коврик предусмотрен?

— Для тебя найду.

Он направился к креслу, но у самой спинки остановился. Его взгляд вновь скользнул по мне, на этот раз задержавшись на руке, которой я пыталась поправить ремешок часов.

— Ты сегодня необычно бледная, Вероника.

Я опустила глаза. Пальцы действительно дрожали. Совсем немного, но достаточно, чтобы это заметил внимательный собеседник.

— Непростая дорога, — ответила я, убирая сумку.

— Пробки?

— Можно сказать и так. Только препятствие оказалось несколько… нестандартным.

Люцифер чуть приподнял бровь.

— Как интригующе.

— Поверь, ничего увлекательного. Особенно для человека, который находился на пассажирском сиденье.

Я сняла пальто, повесила его на вешалку и подошла к своему креслу. В груди всё ещё неприятно ныло там, где ремень безопасности впился в тело при резком торможении. Пришлось незаметно поправить блузку, чтобы ткань не касалась болезненного места.

Люцифер наблюдал, как я осторожно поправляю блузку. Его взгляд задержался на моём лице, затем на руках. Он прищурился, но расспрашивать не стал.

Я открыла блокнот и положила ручку рядом. Мы могли бы сразу вернуться к разговору о том самом угольке, который обсуждали на первой встрече. Однако его первые слова при моём появлении заслуживали внимания.

Не претензия об опоздании.

А предположение, что я решила его проигнорировать.

— Итак, Люк… — Я чуть подалась вперёд. — Давай всё-таки вернёмся к этим четырём минутам. Мне кажется, они оказались для тебя гораздо важнее, чем ты пытаешься показать.

Он медленно повернул голову.

— О нет, Вероника… Только не говори, что мы собираемся посвятить целую консультацию моей способности определять время.

— Не целую. Для начала хотя бы несколько минут.

— Какое великодушие.

Я улыбнулась и взяла ручку.

— Тогда расскажи… Что ты почувствовал, когда понял, что я задерживаюсь?

Люцифер посмотрел на меня с выражением человека, которому только что предложили добровольно признаться в преступлении, которого он ещё даже не совершил.

— Раздражение, разумеется. Я не привык ждать, Вероника.

— Это я уже поняла. Но ты сказал, что решил, будто я тебя проигнорировала. Почему именно так?

Он лениво провёл пальцем по подлокотнику кресла, словно проверяя качество кожи. Движение выглядело небрежным, однако я заметила, как на мгновение напряглись его пальцы.

— Потому что люди склонны избегать того, чего не понимают. Особенно если это вызывает у них страх.

— И ты решил, что я испугалась?

— Разве нет?

Вопрос прозвучал почти насмешливо, но взгляд оставался внимательным. Я невольно вспомнила существо на дороге, его вывернутую шею и чудовищную пасть. На секунду перед глазами снова возникли чёрные провалы вместо глаз, и мне пришлось крепче сжать ручку.

— Сегодня мне действительно было страшно, — ответила я. — Но это не имеет отношения к нашему разговору. Я пришла, Люк. Хотя могла отменить встречу.

Он чуть заметно приподнял подбородок.

— Ты дала слово.

— Да. Но это не лишает меня права передумать.

Его пальцы остановились на подлокотнике.

— Ты считаешь, что можешь просто отказаться?

— Конечно. Как и ты. Любой из нас вправе прекратить работу, если не готов её продолжать.

Люцифер отвернулся к окну. За стеклом дождь снова набирал силу, превращая огни города в размытые золотистые пятна. Он провёл большим пальцем по старой царапине на кольце, и я не торопилась заполнять паузу. Его реакция была интереснее любых слов: ещё минуту назад он легко разбрасывался колкостями, а теперь словно пытался разобраться с мыслью, которая прежде даже не приходила ему в голову.

— Забавно, — произнёс он наконец. — Ты говоришь об этом так, будто отказ ничего не меняет.

— Отказ может многое изменить. Но он не делает человека виноватым.

Люцифер медленно повернулся ко мне. В золотистых глазах мелькнуло что-то холодное, почти опасное.

— А если мне не понравится твой выбор?

— Ты можешь злиться. Разочароваться. Даже считать его ошибкой. Но это всё равно будет мой выбор.

Он усмехнулся, однако на этот раз без привычной лёгкости. Пальцы сильнее сжали подлокотник, и кожа тихо скрипнула под его ладонью.

— Смелое заявление для женщины, которая сидит напротив меня.

Я выдержала его взгляд. Угроза прозвучала достаточно отчётливо, чтобы я перестала воспринимать её как шутку. В обычной ситуации я бы сразу обозначила границы допустимого. Но передо мной сидел мужчина, способный проникать сквозь запертые двери, и мне очень хотелось знать, насколько далеко распространяются остальные его таланты.

— Люк, ты сейчас пытаешься меня напугать?

Он чуть склонил голову. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, и я вдруг заметила, как изменилась его поза. Он больше не изображал скучающего аристократа, вынужденного терпеть неудобные вопросы. Вся его неподвижность стала настороженной, почти хищной.

— А ты испугалась?

— Мне не нравится, когда со мной разговаривают угрозами.

Люцифер медленно разжал пальцы. На кожаном подлокотнике остались четыре глубокие борозды, словно он провёл по нему когтями. Я невольно посмотрела на его руку. Ногти выглядели совершенно обычными.

— Привычка, доктор, — произнёс он с едва заметной усмешкой. — Дурная, как ты наверняка сейчас заметишь.

— Именно.

Я положила ручку на блокнот. После произошедшего на дороге мне совершенно не хотелось проверять, насколько опасным способен стать мужчина напротив. Но ещё меньше хотелось делать вид, будто я не заметила угрозы.

Люцифер проследил за моим движением, затем откинулся в кресле и устало провёл ладонью по лицу. Этот жест оказался неожиданно человеческим. В нём не было ни величия, ни тщательно выверенной театральности — только раздражение, направленное, кажется, уже не на меня.

— Ты не понимаешь, Вероника… — начал он и замолчал.

Я подождала.

Он посмотрел на дверь, через которую я вошла несколькими минутами раньше.

— Я мог заставить тебя прийти.

Фраза прозвучала тихо, почти буднично. От этой спокойной уверенности у меня неприятно сжалось внутри.

— Но не стал, — добавил он.

Я внимательно посмотрела на него. Впервые за весь вечер Люцифер не улыбался.

— Почему?

Он задержал взгляд на моём лице, словно сам не был уверен, стоит ли произносить ответ.

— Потому что хотел, чтобы ты пришла сама.

Тишина после этих слов оказалась совсем другой.

Я не стала торопиться с вопросами. Передо мной сидел человек, привыкший добиваться желаемого силой, властью или страхом. Я смотрела на него, пытаясь понять, сколько усилий стоило ему это признание. На подлокотнике под его пальцами тихо скрипнула кожа. Он заметил мой взгляд и разжал руку. Люцифер первым нарушил молчание.

— Только не вздумай записывать это как какое-нибудь трогательное открытие, доктор.

Я невольно улыбнулась.

— Поздно, Люк. У меня хорошая память.

Он закатил глаза.

— Ненавижу психологов.

— А я-то думала, ты только начинаешь привыкать.

На этот раз его усмешка получилась почти искренней. Но, когда он отвернулся к окну, я заметила, что пальцы вновь легли на повреждённый подлокотник — осторожно, словно он сам не ожидал, что оставит на нём следы.

Я снова посмотрела на испорченную кожу кресла. Люцифер проследил за моим взглядом и небрежно прикрыл борозды ладонью. Жест получился почти мальчишеским, и я с трудом удержалась от замечания, что порча имущества обычно не входит в стоимость консультации.

— Скажи, Люк… — Я отложила ручку. — Что для тебя означает потерять контроль?

Он лениво приподнял бровь.

— Какая драматичная формулировка. Я предпочитаю его не терять.

— Это я заметила.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что мне интересно, что произойдёт, если однажды ты не сможешь повлиять на ситуацию.

Люцифер улыбнулся. Красиво, опасно и с той особенной самоуверенностью, которая обычно свидетельствует либо о колоссальном жизненном опыте, либо о полном отсутствии способности к самокритике.

— Такого не случится.

Я промолчала.

За окном ветер швырнул дождь в стекло. В кабинете было тепло, но пальцы почему-то оставались холодными. Я незаметно растёрла ладони, пытаясь избавиться от неприятного ощущения, оставшегося после происшествия на дороге. Перед глазами снова мелькнула чудовищная улыбка незнакомца, и мне пришлось сосредоточиться на дыхании.

— Ты замёрзла? — неожиданно спросил Люцифер.

— Немного.

Его взгляд задержался на моих руках. Затем он поднялся.

Движение оказалось настолько плавным, что я не сразу поняла, зачем он встал. Высокая фигура заслонила свет лампы, и по полу скользнула длинная тень. Люцифер подошёл к окну, прикрыл неплотно прилегавшую створку и повернулся ко мне.

— Так лучше?

— Спасибо.

Он не вернулся в кресло сразу. Несколько секунд стоял рядом, рассматривая меня с тем вниманием, которое я уже начинала узнавать. От него пахло сандалом и чем-то терпким, напоминающим древесный дым. Я почувствовала, как напряглись мышцы плеч, хотя расстояние между нами оставалось вполне приличным.

Люцифер заметил это. Разумеется, заметил.

— Ты меня боишься, Вероника?

Я подняла голову.

— Сейчас я скорее пытаюсь понять, почему ты решил встать посреди консультации.

— Разве мне запрещено двигаться?

— Нет. Но ты подошёл достаточно близко, чтобы я почувствовала необходимость следить за твоими движениями.

Он склонил голову, и тёмная прядь упала ему на лоб. На мгновение его лицо оказалось почти на уровне моего. Я уловила тепло, исходившее от его тела, и неожиданно остро осознала, насколько легко он мог бы сократить оставшееся расстояние.

— И что ты предлагаешь? — тихо спросил он.

— Вернуться в кресло.

Люцифер задержал взгляд на моих губах, затем медленно выпрямился. Его улыбка стала чуть шире.

— Как скажешь.

Он отошёл. Только тогда я заметила, что всё это время почти не дышала. Я проводила его взглядом, раздражённая собственной физиологической реакцией. Сердце билось быстрее, чем следовало, а во рту пересохло. Впрочем, после сегодняшней дороги моя нервная система имела полное право реагировать на любую потенциальную угрозу с некоторым избытком энтузиазма.

Я взяла стакан воды и сделала несколько глотков. Люцифер провёл большим пальцем по повреждённой коже подлокотника. На этот раз осторожно, почти задумчиво.

— Ты ведь понимаешь, что большинство существ сочло бы моё внимание величайшей честью?

— Допускаю.

— Они были бы счастливы получить хотя бы несколько минут моего времени.

— А я выставляю тебе счёт за пятьдесят минут своего.

Он рассмеялся. На этот раз неожиданно громко и искренне. Смех изменил его лицо, на несколько мгновений убрав ту холодную, почти хищную красоту, за которой он обычно прятался.

— Невероятная женщина…

Я тоже улыбнулась, но вскоре вернулась к разговору.

— Люк, а ты вообще знаешь, кто остаётся рядом с тобой потому, что хочет?

Он перестал улыбаться.

— Осторожнее, Вероника.

— Я просто спросила.

Он смотрел на меня неподвижно, и я почувствовала, как атмосфера в кабинете изменилась. Не произошло ничего сверхъестественного: не погас свет, не задрожали стены. Просто исчезла лёгкость, с которой он ещё секунду назад позволял себе смеяться.

— Ты считаешь, что знаешь, чего хочу я?

— Нет. Именно поэтому и спрашиваю.

Люцифер медленно наклонился вперёд. Локти легли на колени, пальцы переплелись. Его золотистые глаза оказались почти на одном уровне с моими.

— А если я скажу, что хочу, чтобы ты перестала задавать вопросы?

Я выдержала его взгляд.

— Тогда мы можем немного помолчать.

Он нахмурился.

Кажется, такой ответ его совершенно не устроил.

Несколько секунд мы действительно молчали. За окном шумел дождь, где-то в глубине здания тихо щёлкнула старая труба отопления. Я слышала собственное дыхание и замечала, как постепенно расслабляются мышцы, напряжённые после его приближения.

Люцифер первым отвёл глаза.

— Ты раздражаешь меня, Вероника.

— Бывает.

— Невыносимо.

— Это уже серьёзнее.

Он покачал головой, но на губах мелькнула слабая улыбка. Затем посмотрел на меня снова — без прежней насмешки, почти устало.

— Я привык, что мои желания исполняются.

— А когда не исполняются?

Люцифер долго молчал. Его взгляд скользнул к окну, за которым дождь превращал город в размытое пятно света и тени.

— Тогда я делаю так, чтобы исполнились.

Ответ прозвучал негромко. Без угрозы, без гордости и даже без особого удовольствия.

Просто констатация привычного порядка вещей.

Я посмотрела на его руки, спокойно лежавшие на коленях. На повреждённый подлокотник. На лицо, вновь ставшее непроницаемым.

— И как часто после этого ты получаешь именно то, чего действительно хотел?

Люцифер медленно повернул ко мне голову.

На этот раз он не улыбнулся. Люцифер не ответил. Он сидел неподвижно, глядя на меня с таким выражением, будто я только что совершила нечто непростительное. За окном дождь постепенно стихал, оставляя на стекле длинные серебристые дорожки. В кабинете пахло остывшим кофе, бумагой и едва уловимым сандалом, который, кажется, сопровождал моего необычного пациента повсюду. Я не торопилась нарушать молчание, хотя прекрасно понимала, что оно даётся ему нелегко. Люцифер привык управлять происходящим, а сейчас даже пауза принадлежала не ему.

— Ты задаёшь опасные вопросы, Вероника, — наконец произнёс он.

— А ты слишком часто называешь опасным всё, что тебе не нравится.

Он усмехнулся, но улыбка быстро исчезла. Его взгляд задержался на моём лице, затем опустился к рукам, лежавшим поверх блокнота. Я поймала себя на том, что всё ещё сжимаю ручку с ненужной силой. Существо на дороге не выходило из головы. Стоило мне на секунду потерять концентрацию, как перед глазами возникала его пасть, растянутая в невозможной улыбке. Я разжала пальцы и положила ручку на стол.

— Ты сегодня какая-то другая, — заметил Люцифер.

— Люди иногда бывают разными.

— Не пытайся отделаться профессиональной чепухой. Ты бледная, напряжённая и вздрагиваешь от каждого звука.

В этот момент где-то за стеной щёлкнула труба отопления. Я действительно вздрогнула. Люцифер посмотрел в сторону звука, а затем снова на меня. Его лицо стало серьёзным, и от этой внезапной перемены мне почему-то сделалось ещё неуютнее.

— Что случилось?

— У меня был неприятный вечер. Но я не хочу сейчас это обсуждать.

Он чуть прищурился. Несколько секунд я почти физически ощущала его желание продолжить расспросы, добиться ответа, выяснить всё до последней подробности. Однако Люцифер неожиданно промолчал. Только пальцы медленно сомкнулись на подлокотнике, и я невольно покосилась на уже оставленные им борозды.

— Боюсь, кресло не переживёт ещё одной твоей эмоциональной реакции, — заметила я.

Люцифер опустил взгляд и тихо рассмеялся.

— Пришли мне счёт.

— Непременно. С отдельной строкой за моральный ущерб мебели.

На несколько мгновений напряжение ослабло. Я позволила себе улыбнуться и потянулась за стаканом воды, но едва коснулась его, как заметила, что рука дрожит. Совсем немного, почти незаметно. Люцифер заметил и это.

Он поднялся прежде, чем я успела что-либо сказать. На этот раз не подошёл вплотную, а остановился у края стола, оставив между нами достаточно пространства. Его присутствие всё равно ощущалось слишком отчётливо: тепло, исходившее от тела, терпкий запах, тень, упавшая на мои записи. Я подняла голову и встретилась с золотистыми глазами, в которых не осталось ни тени прежней насмешки.

— Ты можешь закончить встречу, — сказал он.

Я удивлённо моргнула.

— Что?

— Ты плохо себя чувствуешь. Я это вижу.

Его голос звучал непривычно спокойно. Я машинально поправила волосы, пытаясь собраться с мыслями. Было странно слышать подобное предложение от существа, которое совсем недавно заявляло, что привыкло получать желаемое независимо от обстоятельств.

— Спасибо, Люк. Но я сама решу, когда закончить консультацию.

Он едва заметно склонил голову.

— Разумеется.

В этом единственном слове слышалось столько тщательно сдержанного раздражения, что я невольно улыбнулась. Люцифер посмотрел на меня, словно собирался возмутиться, но вместо этого медленно протянул руку к стакану, стоявшему на краю стола. Его пальцы оказались совсем рядом с моими. Я почувствовала лёгкое движение воздуха, а затем прохладное стекло скользнуло по деревянной поверхности ближе ко мне.

— Тогда хотя бы выпей воды, упрямая женщина.

Я взяла стакан. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и по коже пробежала неожиданная волна тепла. Люцифер не отдёрнул руку сразу. Его взгляд задержался на моей ладони, затем поднялся к лицу. Несколько секунд мы молчали, и я с раздражением обнаружила, что сердце снова ускорило ритм. После сегодняшнего происшествия нервная система явно решила реагировать на любые раздражители без предварительного согласования с хозяйкой.

— Спасибо, — произнесла я и отодвинула стакан.

Люцифер вернулся в кресло. В отличие от прежних движений, это было почти неторопливым отступлением, и я отметила про себя любопытную деталь: он дважды приблизился ко мне за вечер, но во второй раз оставил возможность самой определить расстояние. Маленькое изменение, которое не стоило ни преувеличивать, ни игнорировать.

— Ты ведь не ответил на мой вопрос, — напомнила я, когда он устроился напротив.

Люцифер устало прикрыл глаза.

— Я надеялся, ты забудешь.

— Увы. Профессиональная деформация.

Он провёл ладонью по подбородку, словно решая, стоит ли продолжать разговор. За окном ветер шевельнул ветви деревьев, и их тени скользнули по потолку. Я наблюдала, как постепенно меняется его выражение лица. Впервые за всё время нашей встречи Люцифер выглядел не рассерженным и не насмешливым, а задумавшимся.

— Я получаю то, чего добиваюсь, — произнёс он наконец. — Почти всегда.

— Но это не обязательно одно и то же.

Он медленно открыл глаза. Я не стала пояснять свою мысль: он прекрасно понял разницу. В этом и заключалась сложность нашего разговора. Люцифер был слишком умён, чтобы не замечать противоречий, и слишком горд, чтобы охотно признавать их существование.

Некоторое время он смотрел на меня, затем неожиданно улыбнулся. Улыбка получилась странной — без прежней надменности, с оттенком чего-то усталого и почти печального.

— Знаешь, что самое отвратительное в свободе выбора, Вероника?

Я покачала головой.

— Другой может выбрать не тебя.

Он произнёс это спокойно, без нажима, словно речь шла об общеизвестном законе мироздания. Но я заметила, как напряглась его челюсть, а пальцы на мгновение замерли. За словами стояло нечто большее, чем раздражение из-за четырёх минут ожидания. Возможно, воспоминание. Возможно, опыт, к которому он пока не собирался подпускать даже самого себя.

Я могла спросить, кто однажды сделал такой выбор. Могла попытаться выяснить, почему именно эта мысль причиняет ему столько неудобства. Но слишком настойчивое вмешательство сейчас лишь заставило бы его вновь надеть привычную маску.

Поэтому я просто кивнула.

— Да. Может.

Люцифер отвёл взгляд к окну. В отражении стекла его лицо казалось чужим, почти незнакомым. Несколько секунд он сидел молча, затем медленно выдохнул и усмехнулся, возвращая себе привычное выражение.

— Какая восхитительно бесполезная вещь эта ваша свобода.

Я улыбнулась краешком губ.

— Зато без неё невозможно узнать, кто действительно хочет остаться.

Он повернулся ко мне. На этот раз в его взгляде не было ни угрозы, ни насмешки. Только пристальное, почти болезненное внимание, от которого мне захотелось отвести глаза. Я не отвела.

Люцифер первым нарушил молчание:

— Ты всегда такая невыносимая?

— Только по субботам. В остальные дни беру дополнительную плату.

Он рассмеялся и откинулся в кресле. Но я заметила, что улыбка не сразу коснулась его глаз, а взгляд ещё некоторое время оставался на мне, словно он пытался разобраться, что именно произошло между нами за последние несколько минут.

И, признаться, я тоже не была до конца уверена.

Люцифер ещё некоторое время улыбался, но постепенно веселье сошло с его лица. Он рассеянно провёл большим пальцем по кольцу, затем взглянул на часы. Время консультации ещё не истекло, хотя после происшествия на дороге мне казалось, что этот вечер длится уже несколько суток. Люцифер потянулся к чашке с давно остывшим кофе, сделал глоток, поморщился и с нескрываемым отвращением поставил её обратно.

— Человечество освоило расщепление атома, но так и не научилось готовить приличный кофе.

— Могу предложить чай.

— После этого? Я ещё дорожу остатками своей веры в цивилизацию.

Я усмехнулась, наблюдая, как он устраивается удобнее. За прошедший час его поза почти не изменилась: спина прямая, плечи напряжены, пальцы то и дело сжимают подлокотники. Даже в собственном раздражении он умудрялся выглядеть так, словно председательствовал на заседании совета директоров, где все присутствующие заранее приговорены к увольнению. С конфискацией души.

— Люк, а когда ты в последний раз просто отдыхал?

Он посмотрел на меня поверх чашки.

— Я сейчас сижу в кресле.

— Это я заметила. А отдыхал?

Люцифер открыл рот, собираясь ответить, но почему-то передумал. Медленно поставил чашку и провёл пальцами по подбородку.

— У некоторых из нас довольно много обязанностей, Вероника.

— И довольно много времени, — напомнила я.

Он усмехнулся, но взгляд остался отстранённым. Я подумала, что для существа, привыкшего постоянно добиваться своего, сама идея остановиться может оказаться куда неприятнее очередного поражения.

— Знаешь, что самое утомительное в победах? — неожиданно спросил он.

Я покачала головой.

— После них приходится жить дальше.

Он произнёс это без привычной театральности, почти равнодушно. Только большой палец медленно провёл по кольцу, словно проверяя его на наличие невидимой трещины. Я не стала уточнять, какие именно победы он вспомнил. Иногда вопрос, заданный слишком рано, захлопывает дверь, которую собеседник едва приоткрыл.

Вместо этого я закрыла блокнот.

— Давай попробуем кое-что другое.

— Надеюсь, без жертвоприношений.

— Пока обойдёмся. Откинься на спинку кресла. Почувствуй, как она поддерживает твою спину. Обрати внимание на плечи, руки, дыхание. Ничего не нужно менять. Просто заметь.

Люцифер посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложила ему добровольно пересчитать песчинки на берегу Стикса. Однако после короткой паузы всё-таки откинулся назад.

Поначалу ничего не происходило. Его пальцы продолжали сжимать подлокотники, челюсть оставалась напряжённой, а дыхание — едва заметным. Я молчала, позволяя ему самому разобраться с непривычными ощущениями. Постепенно он разжал ладони. Плечи чуть опустились, грудная клетка поднялась на более глубоком вдохе. Люцифер нахмурился, словно обнаружил в собственном теле досадную неисправность.

— И что это должно доказать?

— Ничего.

Он открыл глаза.

— Совсем?

— Совсем. Иногда можно просто побыть, Люк. Без цели, результата и необходимости кого-нибудь победить.

Люцифер посмотрел на меня с неподдельным возмущением.

— Ты предлагаешь мне существовать без цели?

— Хотя бы две минуты.

Он тихо фыркнул, но спорить не стал. Ещё некоторое время он сидел, рассматривая собственные руки. Затем медленно пошевелил пальцами, словно впервые за долгое время обратил внимание на ощущения в них.

Я не стала комментировать. Пусть это маленькое открытие пока останется его собственным.

В коридоре послышался глухой звук, будто кто-то уронил тяжёлый предмет. Я резко обернулась к двери. Сердце болезненно ударило в грудь, ладони мгновенно похолодели, а мышцы спины напряглись так сильно, что стало трудно дышать. На долю секунды мне показалось, что за дверью снова стоит то существо с дороги.

— Вероника.

Голос Люцифера прозвучал совсем рядом. Я повернула голову и обнаружила, что он уже стоит возле моего кресла. На этот раз я даже не заметила, как он поднялся. Его лицо было серьёзным, взгляд сосредоточенным.

— Посмотри на меня.

Я встретилась с его глазами. Золотистые радужки казались почти светящимися в полумраке кабинета, и от этой странной красоты мне стало не по себе. Люцифер медленно опустился на корточки рядом с креслом, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Он не касался меня, но его близость ощущалась каждой клеткой кожи.

— Ты сейчас здесь, — произнёс он негромко. — В своём кабинете.

Я моргнула, пытаясь вернуть дыханию нормальный ритм. Он произнёс почти те же слова, которые я сама не раз говорила людям после сильного испуга. От этого стало одновременно смешно и тревожно.

— Люк… — выдохнула я. — Кажется, ты решил отобрать у меня профессию.

Он едва заметно улыбнулся.

— Я быстро учусь.

Я медленно выдохнула. Люцифер оставался рядом, не приближаясь и не пытаясь прикоснуться. От его тела исходило тепло, и я неожиданно поймала себя на желании протянуть руку, коснуться его плеча, убедиться в реальности происходящего. Желание оказалось настолько неуместным, что я поспешно сцепила пальцы на коленях.

— Всё в порядке, — сказала я, когда дыхание выровнялось. — Спасибо.

Люцифер внимательно посмотрел на меня. Затем медленно поднялся и отошёл на шаг, позволяя мне снова почувствовать привычное пространство вокруг кресла.

— Ты солгала, — заметил он.

Я устало улыбнулась.

— Да. Не всё в порядке. Но сейчас я справляюсь.

Он не стал спорить. Вернулся на своё место и сел, однако его взгляд ещё некоторое время оставался прикованным ко мне. В нём читалось множество вопросов, и я почти физически ощущала усилие, с которым он удерживает их при себе.

— Полагаю, на сегодня достаточно, — сказала я, посмотрев на часы.

Люцифер медленно кивнул. Впервые он не попытался оспорить моё решение, не предложил продлить встречу и не превратил окончание консультации в очередное состязание характеров.

— Как скажешь, доктор.

Я поднялась, чувствуя лёгкую слабость в ногах. Люцифер тоже встал. Между нами оставался стол, и я неожиданно обрадовалась этой привычной, надёжной границе. Он застегнул пиджак, поправил манжету и вновь приобрёл вид человека, который способен одним движением распоряжаться судьбами целых государств.

Но прежде чем направиться к двери, задержался.

— Вероника…

Я подняла голову.

— Да?

Он посмотрел на меня так, словно собирался сказать нечто важное, однако в последний момент передумал. На губах появилась знакомая усмешка, чуть усталая и непривычно мягкая.

— Купи себе нормальный кофе.

Я рассмеялась, не удержавшись.

— До следующей встречи, Люк.

Он чуть склонил голову и направился к выходу. Уже у самой двери остановился, не оборачиваясь.

— И постарайся больше не пугаться каждого шороха, доктор. Это совершенно не соответствует твоему устрашающему характеру.

Дверь тихо закрылась.

Я осталась стоять посреди кабинета, глядя на пустое кресло. На повреждённом подлокотнике всё ещё виднелись глубокие борозды, а в воздухе сохранялся терпкий запах сандала. Я медленно опустилась на своё место, чувствуя, как наконец отпускает напряжение, которое держало меня с самой поездки.

Вторая консультация закончилась.

И почему-то именно сейчас мне стало по-настоящему страшно.

_____________________________________________________________________________________

Ад. Чёрная цитадель

В глубинах Чёрной цитадели существовали помещения, куда не заглядывали даже самые любопытные обитатели Преисподней. Здесь не устраивали пышных приёмов, не обсуждали государственные дела и не принимали послов из соседних миров. Сюда приходили по приказу. А уходили, если очень повезёт.

Астарот стоял возле высокого стрельчатого окна, наблюдая за медленным движением багровых облаков над ущельями. Далеко внизу текла огненная река, разрезая чёрную каменную равнину, а её отблески ложились на стены кабинета неровными полосами, напоминавшими свежие раны. За его спиной что-то заскребло по каменному полу.

— Ты опоздал.

Существо, скорчившееся у порога, издало хриплый звук, отдалённо напоминавший кашель. В человеческом облике оно выглядело отвратительно, но сейчас от прежней маски почти ничего не осталось. Серая кожа обвисла на вытянутых костях, суставы выпирали под неправильными углами, а нижняя челюсть то и дело подёргивалась, словно не могла занять положенное ей место. Из-под длинного чёрного пальто торчали тонкие пальцы с грязными, загнутыми ногтями.

— Простите, господин… Мне пришлось…

— Я не спрашивал о причинах.

Астарот повернулся. Демон немедленно опустил голову, почти коснувшись лбом пола.

— Женщина найдена.

— Я это уже понял. Продолжай.

— Она ехала с другой смертной. Та… почувствовала меня раньше. Не увидела, нет. Именно почувствовала.

Астарот слегка приподнял бровь.

— Любопытно.

— Я вышел на дорогу. Женщина испугалась. Обе испугались. Но та, которая нужна вам… — Демон облизнул длинные, неестественно тонкие губы. — Она смотрела прямо на меня.

— И?

— Не отвела глаз.

Астарот медленно подошёл к столу и положил ладонь на его гладкую поверхность.

— Ты показал ей истинный облик?

Существо замерло.

— Лишь немного, господин.

— Насколько немного?

— Я хотел убедиться, что она увидит…

— Я спросил, насколько.

Демон втянул голову в плечи. Его нижняя челюсть нервно дёрнулась.

— Почти полностью.

Астарот закрыл глаза. Несколько секунд он стоял неподвижно, затем медленно выдохнул.

— Великолепно. Я велел тебе проследить за женщиной и оценить её реакцию. А ты решил устроить представление посреди дороги.

— Но она испугалась!

— В этом я не сомневаюсь, идиот. Меня интересует, что произошло после.

Демон заскрёб ногтями по камню.

— Они уехали. Я не преследовал их открыто.

— Открыто?

Существо сжалось ещё сильнее.

— Я оставил знак.

В кабинете стало тихо.

Астарот медленно повернул голову.

— Какой знак?

— На стекле автомобиля. Совсем небольшой… Чтобы она поняла, что я могу приблизиться.

На лице Астарота не дрогнул ни один мускул. Он подошёл к демону и остановился настолько близко, что тому пришлось запрокинуть голову.

— Послушай меня внимательно. Если Люцифер узнает, что кто-то из его подданных устроил представление перед смертной, с которой он лично встречается, он захочет выяснить, кто отдал приказ. И поверь, мне очень не понравится, если этот разговор состоится. Ты понимаешь?

Демон задрожал. Его кости тихо затрещали под кожей.

— Но почему она так важна, господин? Она же всего лишь…

Астарот ударил его. Не рукой. Даже не жестом. Воздух перед демоном словно сжался, и существо отбросило к противоположной стене. Раздался сухой хруст. Чёрное пальто расползлось по швам, обнажив серую кожу и выступающие рёбра.

— Никогда, — тихо произнёс Астарот, — не заканчивай подобные предложения в моём присутствии.

Демон попытался подняться, но одна из ног подломилась в обратную сторону. Он заскулил, прижимаясь к камню. Астарот отвернулся к окну. Его раздражала не столько самодеятельность исполнителя, сколько полученные сведения. Женщина не просто увидела демона. Она сохранила достаточно самообладания, чтобы добраться до места встречи. И сейчас, насколько ему было известно, находилась рядом с Люцифером.

Психолог.

Обычная смертная. Женщина, ради которой Люцифер отменил заседание Совета и отправился в какой-то земной кабинет. Астарот терпеть не мог загадки, особенно когда они могли повлиять на расстановку сил в Аду.

— Она добралась до него? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, господин. Вошла в здание.

— И он?

— Уже ждал её.

Астарот медленно улыбнулся. Вот это было куда интереснее. Люцифер отменил заседание Совета ради встречи с обычной смертной и теперь дожидался её в каком-то жалком земном кабинете. Слишком необычно, чтобы считать случайностью. Но пока недостаточно, чтобы делать выводы.

— Исчезни, — бросил Астарот.

Демон пополз к выходу, оставляя на камне тёмные влажные следы. У самой двери он услышал последнее распоряжение:

— И больше не приближайся к ней без моего приказа.

Когда тяжёлые створки закрылись, Астарот остался один. Некоторое время он смотрел на багровые ущелья, затем медленно провёл пальцами по краю стола.

Убить смертную было бы несложно.

Но теперь он начинал подозревать, что её смерть может оказаться менее полезной, чем её присутствие рядом с Люцифером. Астарот усмехнулся. В конце концов, даже самые могущественные правители совершают ошибки. Особенно когда начинают считать, что способны позволить себе маленькие слабости.

Часть VIII. «Право послать Дьявола»

Ночной город проплывал за окном такси размытыми пятнами света. Дождь почти закончился, но асфальт ещё блестел, отражая фонари и красные огни автомобилей. Я устроилась на заднем сиденье, прислонилась виском к прохладному стеклу и впервые за несколько часов позволила себе ни о чём не думать. По крайней мере, попыталась. Мозг, очевидно, воспринял это как личное оскорбление и немедленно устроил внеочередное совещание с участием всех моих тревог.

Перед глазами возникали то изуродованное лицо существа на дороге, то золотистые глаза Люцифера. Я вспоминала, как он приблизился, как замерли его пальцы возле моей руки, как неожиданно спокойно предложил закончить встречу. Его слова о свободе выбора не давали покоя. В них было слишком много того, что он предпочёл оставить недосказанным. Впрочем, копаться в психике Повелителя Ада после окончания рабочего дня — сомнительный способ сохранить собственное душевное здоровье.

Я прикрыла глаза. Машина мягко покачивалась на поворотах, двигатель негромко урчал, а из динамиков доносилась спокойная инструментальная музыка. Постепенно напряжение начало отпускать, и я уже почти провалилась в сон, когда заметила странный запах.

Озон. Свежий, резковатый, словно воздух после сильной грозы. Я открыла глаза и выпрямилась. Ещё минуту назад в салоне пахло обычным автомобильным освежителем и кожаной обивкой, но теперь воздух казался необыкновенно чистым. Даже дышать стало легче. Странно, но боль в груди, оставшаяся после резкого торможения, словно немного отступила. Я осторожно вдохнула глубже и впервые за весь вечер не почувствовала привычного болезненного напряжения. Возможно, просто начала действовать усталость.

Я посмотрела на водителя через зеркало заднего вида. Мужчина лет сорока, в тёмной куртке, с коротко подстриженными волосами. Ничего примечательного. Только глаза… Когда садилась в машину, мне показалось, что они были карими. Сейчас же в зеркале отражалась невероятная, почти прозрачная голубизна. На мгновение в глубине зрачков вспыхнул мягкий свет, будто кто-то зажёг крошечные лампы за радужками.

Я моргнула. Свет исчез. Водитель спокойно следил за дорогой, постукивая пальцами по рулю. От приборной панели на его лицо падали бледные отсветы, и я вдруг почувствовала себя полной идиоткой. Возможно, это были линзы. Или отражение фар встречной машины. Или мой окончательно перегревшийся мозг решил, что одного демона за вечер недостаточно.

Телефон завибрировал так неожиданно, что я едва не подпрыгнула.

Селена: «Ты там, млять, где?! Я же переживаю!»

Я тяжело вздохнула. Разумеется. Пока я занималась исследованием возможных оптических аномалий, моя лучшая подруга, вероятно, уже успела мысленно похоронить меня, организовать поминки и выбрать подходящую фотографию для некролога.

Я: «Сел, я и так на нервах… Перезвоню через 10 минут. Я в такси».

Ответ пришёл практически мгновенно.

Селена: «Поздняк… Я уже вскрываю твою квартиру. Думала, тебя демоны сожрали…»

Я уставилась на экран.

Вот чёрт…

Через минуту пришло ещё одно сообщение.

Селена: «Ключ нашла. Не ори. Я у тебя. Чайник ставлю. И если ты сейчас не приедешь, я начну пить твой коньяк».

Я прикрыла глаза и медленно выдохнула. Ну конечно. Сначала демоны, потом Люцифер, теперь Селена, готовая вскрывать чужие квартиры ради спасения их обитателей. Оставалось только дождаться, когда в моей спальне материализуется архангел с требованием заполнить заявление на участие в Апокалипсисе.

— Приехали, — негромко произнёс водитель.

— Спасибо, — ответила я, уже открывая дверь.

Я выбралась из машины и вдохнула холодный ночной воздух. Он пах мокрым асфальтом, опавшими листьями и далёким дымом. Сделав несколько шагов к подъезду, я почему-то обернулась. Такси всё ещё стояло у обочины, и сквозь боковое стекло я увидела профиль водителя, на мгновение освещённый мягким голубоватым сиянием. Он повернул голову, и мне снова показалось, что его глаза светятся.

Потом машина тронулась и скрылась за поворотом. Я осталась стоять под мелким дождём, чувствуя, как по спине медленно ползёт холодок. Возможно, стоило записаться к окулисту. Или к психиатру. А лучше сразу к обоим, пока кто-нибудь не предложил мне очередную шахматную партию за судьбу человечества.

Из сумки донёсся настойчивый звонок телефона. На экране высветилось имя Селены.

Я посмотрела на освещённые окна своей квартиры и невольно улыбнулась.

Похоже, впереди меня ждала ещё одна консультация.

Только на этот раз психологу предстояло сидеть по другую сторону стола.

Дверь квартиры оказалась незапертой.

Я остановилась на пороге, прислушиваясь к звукам из кухни. Звенела посуда, шумел чайник, а из глубины квартиры доносился голос Селены, которая, судя по интонации, вела ожесточённые переговоры с кем-то невидимым. Впрочем, зная мою подругу, не исключалось, что она просто ругалась с кофемашиной.

Я сняла туфли, бросила сумку на пуфик и прошла на кухню.

Селена стояла возле стола в моей домашней футболке, которую каким-то образом успела извлечь из шкафа. Длинные чёрные волосы были небрежно собраны в пучок, на щеках горели красные пятна. Перед ней стояли две чашки, бутылка коньяка и раскрытая пачка печенья. Судя по всему, она готовилась либо к серьёзному разговору, либо к поминкам. Причём окончательное решение ещё не приняла.

— О, явилась! — Она резко повернулась ко мне. — Живая, блядь! Какая неожиданность!

— И тебе добрый вечер. Вижу, операция по захвату моей недвижимости прошла успешно.

— Ника, даже не начинай!

Селена с такой силой поставила чашку на стол, что ложка подпрыгнула и со звоном упала на пол. Обычно подобное происшествие вызвало бы у нас приступ смеха, но сейчас подруга даже не посмотрела вниз. Она стояла напротив меня, скрестив руки на груди, и в её глазах было столько злости, что я невольно остановилась.

— Ты обещала позвонить после консультации.

— Я ехала в такси. Написала же.

— После консультации, Ника! Не через час, не завтра и не когда вспомнишь! Я сидела и думала, что эта тварь могла вернуться. Что ты могла вообще не выйти из своего чёртова кабинета!

Я устало провела ладонями по лицу. Голова гудела, мышцы шеи ныли, а перспектива ночного допроса с пристрастием вызывала желание немедленно эмигрировать в другую галактику. Желательно туда, где ещё не изобрели мобильную связь.

— Сел, я понимаю, что ты испугалась. Я тоже. Но сейчас я дома, жива и собираюсь выпить чай. Давай без истерики.

Селена побледнела.

— Без истерики?

Я поняла, что выбрала неудачную формулировку, примерно за секунду до того, как она шагнула ко мне.

— Ты серьёзно сейчас?! Мы чуть не разбились! Перед машиной стояла какая-то хрень с вывернутой шеей, а потом на стекле изнутри появилась эта мерзость! И ты предлагаешь мне не истерить?!

— Я предлагаю не делать выводов, пока мы не понимаем, что произошло.

— Да что тут, мать твою, непонятного?!

— Очень многое! — Я тоже повысила голос, чувствуя, как остатки терпения стремительно испаряются. — Например, почему мы обе увидели одно и то же. Что это было. Откуда взялся след на стекле. И почему ты решила, что объяснение обязательно должно включать демонов, Ад и прочую средневековую хрень!

Селена несколько секунд смотрела на меня, тяжело дыша. Затем резко отвернулась, схватила бутылку коньяка и плеснула немного в чашку. Я молча наблюдала, как она добавляет туда чай. Судя по пропорциям, напиток предназначался не столько для успокоения, сколько для временного отключения сознания.

— Ты невероятная, — произнесла она наконец. — Тебе хоть сам Сатана в задницу вилы воткнёт, ты будешь требовать заключение независимой экспертизы.

— Желательно с печатью и подписью.

— Да пошла ты, Ника!

Она опустилась на стул и отвернулась к окну. Я осталась стоять посреди кухни, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Мне хотелось сказать что-нибудь резкое, напомнить, что я взрослая женщина и не нуждаюсь в круглосуточном надзоре. Но я посмотрела на её руки и заметила, как сильно они дрожат. Селена пыталась удержать чашку обеими ладонями, однако чай всё равно выплёскивался на блюдце.

Я молча достала из шкафа ещё одну чашку, налила себе воды и села напротив.

Некоторое время мы не разговаривали. Часы над дверью отсчитывали секунды, за окном шелестел дождь, а в соседней квартире кто-то смотрел телевизор. Обычные звуки обычного дома. Я цеплялась за них с неожиданной жадностью, словно именно они могли доказать, что мир ещё не окончательно сошёл с ума.

— Я думала, ты умерла, — тихо сказала Селена.

Я подняла глаза. Она смотрела в чашку, и вся её прежняя ярость вдруг показалась чем-то вроде тонкой, плохо закреплённой крышки над гораздо более страшным чувством.

— Сел…

— Нет, дай договорить. Я сидела в машине и смотрела, как ты уходишь в здание. И всё думала: сейчас она вернётся, скажет, что передумала. Что пошлёт своего красавчика к чёртовой матери. А ты ушла. Даже не оглянулась.

Я медленно выдохнула. Перед глазами снова возникло лицо Люцифера, его золотистые глаза, неожиданно спокойный голос. Вспомнилось, как он предложил закончить встречу, когда заметил моё состояние. Как впервые не стал спорить с моим решением.

— Он не сделал мне ничего плохого, — сказала я.

Селена резко подняла голову.

— Ты сейчас его защищаешь?

— Я констатирую факт.

— Ника, мы чуть не погибли по дороге к нему!

— И это не доказывает, что он имеет к произошедшему отношение.

Она откинулась на спинку стула и посмотрела на меня так, словно я только что сообщила о намерении добровольно отправиться в жерло действующего вулкана.

— Ты вообще слышишь себя?

— Прекрасно слышу. И тебя тоже. Но я не собираюсь обвинять человека в том, чего он, возможно, не совершал.

— Человека?! — Селена нервно рассмеялась. — Господи, дай мне сил… Ты ещё скажи, что у него сложное детство и проблемы с привязанностью!

Я промолчала. Слишком уж близко она подобралась к темам сегодняшней консультации.

Селена заметила моё выражение лица и медленно прикрыла глаза.

— Нет. Только не говори, что вы действительно обсуждали его детство.

— Мы обсуждали контроль и свободу выбора.

— Охренеть. А я-то думала, у вас там хотя бы экзорцизм по расписанию.

Несмотря на усталость, я невольно усмехнулась. Но Селена не поддержала улыбку. Она отставила чашку и подалась вперёд, опираясь локтями на стол.

— Послушай меня внимательно. Я не собираюсь запрещать тебе работать. Ты взрослая женщина, профессионал, и я прекрасно знаю, что ты умеешь принимать решения. Но больше не проси меня делать вид, будто всё нормально. Не заставляй меня улыбаться и поддакивать, когда я вижу, что происходит какая-то чудовищная хрень.

— Я тебя об этом не просила.

— Просила. Каждый раз, когда отмахивалась от моих слов. Каждый раз, когда превращала всё в шутку. И особенно сегодня, когда сказала мне «без истерики».

Я опустила взгляд на свои руки. Возразить было нечего. Я действительно пыталась объяснить необъяснимое. И, кажется, совсем забыла, что Селена тоже была там. Тоже испугалась. Только ей не за что было спрятаться, кроме собственной злости. Это помогало мне сохранять самообладание. Но, кажется, я совершенно упустила из виду, что Селена переживала тот же кошмар, только без возможности спрятаться за профессиональной дистанцией.

— За истерику извини, — сказала я после паузы. — Это было несправедливо.

Селена кивнула. Она всё ещё злилась, но пальцы наконец перестали так отчаянно сжимать чашку.

— Спасибо. А теперь скажи мне одну вещь. Ты действительно не веришь в то, что мы видели?

Я посмотрела в окно. На стекле отражалась наша кухня: две женщины за столом, недопитый чай, бутылка коньяка и совершенно обычная жизнь, которая за последние дни приобрела подозрительно много признаков психиатрического анамнеза.

— Я верю, что мы что-то видели, — ответила я. — И что нам было страшно. Но я не готова называть это демоном только потому, что у него были проблемы с анатомией.

Селена устало покачала головой.

— Ты невозможная.

— Знаю.

— И упрямая, как осёл.

— Это уже профессиональное качество.

Она не улыбнулась. Вместо этого поднялась, отнесла чашку к раковине и некоторое время стояла ко мне спиной. Я наблюдала, как она медленно расправляет плечи, словно принимает какое-то неприятное решение.

— Я сегодня останусь, — сказала Селена. — Но завтра мы едем к Кассиану.

— Сел…

— Нет. Даже не начинай. Ты можешь сколько угодно не верить в демонов, ангелов и прочую нечисть. Но мы обе видели эту тварь, и мне плевать, как ты собираешься объяснять её с научной точки зрения. Завтра я звоню Кассиану. Это я тебя к нему привела, я его знаю, и уж поверь, если этот старый хитрожопый лис что-то скрывает, я из него всё вытрясу. Даже если придётся перевернуть вверх дном всю его антикварную лавку.

Я потёрла переносицу. Спорить не было ни сил, ни желания. К тому же в её предложении имелась определённая логика: Кассиан действительно знал больше, чем говорил. И после сегодняшней встречи на дороге у меня накопилось несколько вопросов, которые я предпочла бы задать ему лично.

— Только предупреди заранее. Я бы предпочла не присутствовать при разгроме исторического наследия.

Селена обернулась.

— Ника, я сейчас не шучу.

Мы посмотрели друг на друга. На этот раз я первой не выдержала и рассмеялась. Селена попыталась сохранить суровое выражение, но уголки её губ предательски дрогнули. Она покачала головой и направилась к холодильнику.

— Есть будешь?

— Если ты не отравила продукты во время незаконного проникновения.

— Не успела. Но ночь ещё молодая.

Я откинулась на спинку стула и впервые за весь вечер почувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Селена сердито гремела посудой, бормоча что-то о безответственных психологах и необходимости вводить лицензирование для клиентов из Преисподней. Я слушала её голос, смотрела на тёплый свет кухонной лампы и пыталась убедить себя, что всё действительно постепенно возвращается на свои места.

Правда, где-то глубоко внутри оставалось неприятное ощущение, что привычная реальность уже дала трещину. И сколько бы я ни называла происходящее совпадениями, стрессом или оптическими иллюзиями, эта трещина становилась всё шире.

Селена ещё некоторое время гремела посудой, демонстративно игнорируя моё присутствие. Я сидела за кухонным столом, обхватив ладонями чашку с давно остывшим чаем, и наблюдала, как подруга с выражением оскорблённого достоинства изучает содержимое холодильника. Судя по тому, с какой силой она переставляла контейнеры, продукты тоже успели в чём-то перед ней провиниться.

— У тебя вообще есть нормальная еда? — наконец спросила она.

— А что, пельмени уже исключили из пищевой пирамиды?

— Ника, у тебя в холодильнике лимон, половина сыра и банка оливок, которая, кажется, пережила распад Римской империи.

— Зато вино есть.

— Вино у тебя всегда есть. Я спрашиваю про еду.

Я пожала плечами и сделала глоток чая. Селена тяжело вздохнула, достала сыр и принялась сооружать бутерброды с таким видом, будто выполняла неприятную, но жизненно необходимую операцию. Я не мешала. После сегодняшнего вечера мне было совершенно всё равно, что именно окажется на тарелке, лишь бы для этого не требовалось вставать.

Некоторое время мы ели молча. Злость Селены постепенно уступала место усталости, но я видела, что разговор для неё не закончился. Она то и дело поглядывала на меня, словно проверяя, не собираюсь ли я внезапно исчезнуть. В какой-то момент подруга протянула руку через стол и коснулась моего запястья. Её пальцы были холодными.

— Ты правда в порядке?

Я посмотрела на неё. Вопрос был задан уже без обвинений, и именно поэтому ответить оказалось сложнее.

— Я устала, Сел. Очень. Мне страшно от того, что произошло на дороге, и я понятия не имею, как это объяснить. Но если я сейчас соглашусь, что за нами охотятся демоны, легче мне не станет. Мне нужны факты, а не предположения.

Она медленно убрала руку и кивнула. Я видела, что мой ответ её не убедил, однако продолжать спор у неё, кажется, тоже не осталось сил.

— Ладно. Сегодня я тебя больше не трогаю. Но завтра мы разговариваем с Кассианом. И не вздумай снова отмахиваться от моих вопросов.

— Договорились.

— И на всякий случай напоминаю: я остаюсь ночевать.

— Ты уже объявила.

— А я закрепляю решение документально.

Я приподняла бровь.

— Это предложение или постановление чрезвычайной комиссии?

— Приказ. Обжалованию не подлежит.

— А если я против?

— Тогда я лягу поперёк входной двери. Выбирай, что удобнее.

Я невольно рассмеялась. Селена посмотрела на меня с подозрением, но уголки её губ всё-таки дрогнули. Она поднялась из-за стола, забрала наши тарелки и направилась к раковине. Я хотела помочь, однако подруга только махнула рукой, велев мне идти отдыхать. Спорить с ней в таком состоянии было примерно столь же перспективно, как объяснять Люциферу преимущества демократического управления.

В ванной я долго стояла под горячим душем, упираясь ладонями в прохладную плитку. Вода стекала по волосам, плечам и спине, постепенно смывая запах чужих помещений, усталость и липкое ощущение страха, которое сопровождало меня с той самой дороги. Когда я закрывала глаза, передо мной снова возникало существо с неестественно вывернутой шеей. Я открывала их, смотрела на знакомые флаконы на полке, на полотенце, на капли воды, стекавшие по стеклянной перегородке, и заставляла себя возвращаться в настоящее.

К тому времени, как я вышла из ванной, квартира погрузилась в полумрак. Селена устроилась в гостиной, завернувшись в плед, и что-то сосредоточенно печатала в телефоне. Увидев меня, она перевернула экран вниз. Я заметила этот жест, но решила не спрашивать. Если подруга уже составляла план спасения моей души, знакомиться с ним сегодня я была не готова.

— Постельное бельё в шкафу, — напомнила я.

— Я знаю. Иди спать.

— Сел, только не звони Кассиану посреди ночи.

Она подняла на меня глаза с выражением оскорблённой невинности.

— За кого ты меня принимаешь?

— За женщину, которая час назад собиралась вскрывать мою квартиру.

— И успешно вскрыла. Так что уважай профессионала.

Я покачала головой и направилась в спальню. Уже у двери обернулась. Селена снова смотрела в телефон, но плечи её оставались напряжёнными, а пальцы слишком крепко сжимали аппарат. Мне захотелось вернуться, обнять её и сказать, что всё обязательно будет хорошо. Только я не знала, имею ли право это обещать.

— Сел…

Она подняла голову.

— Спасибо, что осталась.

Подруга несколько секунд смотрела на меня, затем устало махнула рукой.

— Иди уже, ненормальная. Завтра будем разбираться, кто из нас двоих окончательно свихнулся.

Я улыбнулась и закрыла дверь спальни.

Здесь было тихо. Настолько тихо, что после сегодняшнего дня это казалось почти подозрительным. Я включила прикроватную лампу, надела мягкую домашнюю сорочку и забралась на кровать, собираясь немедленно провалиться в сон. Но стоило голове коснуться подушки, как мысли снова принялись кружить вокруг событий последних суток. Люцифер, его неожиданная забота, чудовище на дороге, странный водитель такси с голубыми глазами… И Кассиан, который смотрел на меня так, будто знал ответы на вопросы, которые я ещё даже не успела задать.

Мой взгляд остановился на небольшой коробке, лежавшей на туалетном столике.

«Лунная вуаль».

Я некоторое время смотрела на неё, вспоминая предупреждение Кассиана не надевать украшение перед встречей с Люцифером. Тогда я не стала спорить. Но консультация закончилась, Люцифер находился неизвестно где, а я сидела в собственной спальне, где из сверхъестественных существ пока обнаруживалась только моя лучшая подруга с характером разъярённой фурии.

Я выбралась из постели и подошла к столику. Коробка открылась с тихим щелчком. На тёмном бархате лежало украшение, которое при первом знакомстве показалось мне удивительно красивым. Я осторожно подняла его, позволяя тонкой цепочке скользнуть между пальцами. Металл был прохладным, почти невесомым, а камень мягко поблёскивал в свете лампы.

— Ну что, дорогая, — пробормотала я, рассматривая находку, — посмотрим, за что тебя так нахваливали.

Я подошла к зеркалу и застегнула цепочку на шее. Украшение легло на кожу чуть ниже ключиц. На мгновение мне показалось, что камень стал теплее, но ощущение исчезло так быстро, что я не успела понять, было ли оно вообще. Я подождала, внимательно разглядывая собственное отражение.

Ничего.

Ни вспышек света, ни загадочных письмен, ни торжественного голоса, сообщающего, что я избрана для спасения человечества. В зеркале отражалась уставшая женщина с влажными волосами, тёмными кругами под глазами и выражением лица, которое обычно бывает у людей, обнаруживших, что купленная за большие деньги техника не включается.

Я повернулась боком, поправила цепочку, затем наклонилась ближе к зеркалу. Камень красиво переливался, но на этом его выдающиеся способности, по всей видимости, заканчивались.

— Великолепно, — сообщила я своему отражению. — Ни нимба, ни рогов. Даже скидку на коммуналку не предложили. Сплошное разочарование.

Я невольно усмехнулась. Впрочем, Кассиан и не обещал, что украшение станет показывать мне фокусы. Насколько я поняла из его объяснений, «Лунная вуаль» должна была открывать истинную сущность других существ. А поскольку в спальне, кроме меня, никого не было, ожидать зрелищного представления действительно не стоило.

Я ещё раз посмотрела на камень. В его глубине отражался тёплый свет лампы, создавая впечатление крошечного огонька, заключённого под гладкой поверхностью. Красивый, старинный, совершенно непонятный предмет. И слава богу, что сейчас рядом никого не было. Не хватало ещё обнаружить под кроватью кого-нибудь с дополнительным комплектом крыльев. Я устало махнула рукой.

— Ну и хрен с вами. Спать пошла.

Устала забралась под одеяло, оставив оба кулона на шее. Молочно-белый камень «Лунной вуали» расположился чуть ниже моего пражского украшения. Я выключила свет и закрыла глаза. Из гостиной доносились приглушённые звуки — Селена ещё не спала, но выяснять, чем она занимается, у меня не осталось ни сил, ни желания.

Сегодня я уже достаточно пообщалась с представителями всех возможных миров. Остальным придётся записываться на приём.

_____________________________________________________________________________________

Антикварная лавка Кассиана. Ночь

Старинные часы на стене пробили полночь, хотя стрелки показывали без четверти два. Кассиан даже не поднял головы. За последние три столетия он так и не удосужился починить механизм, справедливо полагая, что время и без того слишком самоуверенно, чтобы ещё и помогать ему соблюдать расписание.

На письменном столе лежала раскрытая книга в потрёпанном кожаном переплёте. Рядом остывал чай, когда зазвонил телефон.

Кассиан взглянул на экран и усмехнулся.

— Надеюсь, ты звонишь сообщить, что наконец научился отдыхать.

На другом конце линии Рафаэль устало откинулся на спинку стула. В пустом кабинете клиники пахло антисептиком и остывшим кофе. Белый халат висел на спинке соседнего кресла. За окном мерцали огни ночного города.

— Она добралась домой, — произнёс он. — Но, Кассиан, ты кое-чего мне не рассказал.

Улыбка исчезла с лица антиквара.

— Например?

— За ней следили. Демон. И судя по оставленному следу, он не просто хотел поздороваться.

Кассиан медленно закрыл книгу.

— Она пострадала?

— Не настолько, чтобы ты мог этим успокоиться.

Повисла пауза.

— Кассиан, во что ты меня втянул?

Антиквар посмотрел на старинные часы.

— Пока ещё ни во что, старый друг.

— Вот именно это меня и пугает.

Связь оборвалась. Кассиан ещё несколько секунд держал телефон возле уха. Часы снова пробили полночь.

— А вот теперь, — пробормотал он, — начинаются неприятности.

Часть IX. «Преисподняя нервно курит»

Ад. Дворец Люцифера

Преисподняя встретила своего правителя привычным грохотом подземных водопадов, жаром раскалённых ущелий и запахом серы, который здесь давно перестали замечать. Над чёрными башнями дворца клубились багровые облака, изредка разрываемые белыми вспышками молний. Где-то далеко, за зубчатыми стенами крепости, тяжело ударил колокол. Его низкий, протяжный звук прокатился над долиной, заставив стаи крылатых тварей сорваться с карнизов и раствориться в дымном небе.

Люцифер возник посреди просторной галереи, соединявшей личные покои с тронным залом. Воздух вокруг него на мгновение потемнел, словно сама реальность неохотно раздвинулась, пропуская хозяина обратно. Под подошвами дорогих туфель хрустнула тонкая корка пепла, занесённого сквозняком из открытых арок. Он остановился, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и раздражённо провёл пальцами по шее. Человеческий костюм, ещё недавно казавшийся вполне удобным, внезапно начал стеснять движения.

За спиной с сухим, почти болезненным треском расправились огромные чёрные крылья. Перья скользнули по каменному полу, поднимая лёгкие завитки пепла. Люцифер глубоко вдохнул, чувствуя, как привычная тяжесть возвращается в мышцы спины. Здесь не нужно было прятать свою природу, следить за выражением глаз или изображать обычного мужчину, пришедшего поговорить о проблемах с контролем. Здесь он мог быть собой. И всё же облегчение оказалось неожиданно коротким.

У входа в галерею уже ожидали трое придворных. При его появлении они одновременно опустились на колени. Один из них, высокий демон с тонкими костяными наростами вдоль висков, протянул серебряную папку, перевязанную чёрным шнуром. Его руки заметно дрожали.

— Повелитель… Совет ожидает вашего решения.

Люцифер посмотрел на папку. Затем на склонённые головы. Демоны не смели поднять глаз, пока он не разрешит, и эта привычная картина внезапно вызвала у него глухое раздражение.

— Давно?

— С вечера, мой господин. После отменённого заседания…

Демон осёкся. Люцифер медленно повернул голову, и тот немедленно прижался лбом к полу. В галерее стало так тихо, что было слышно, как где-то за стеной скребётся мелкая тварь, забравшаяся в трещину между камнями.

— В кабинет. Документы оставь там.

Он прошёл мимо, не дожидаясь ответа. За спиной торопливо зашуршали одежды, послышался приглушённый стук копыт по мрамору. Люцифер не обернулся. Ему хотелось тишины, но дворец, словно издеваясь, продолжал жить своей обычной жизнью: за стенами двигались стражи, открывались тяжёлые двери, звенели цепи подъёмных механизмов. Где-то внизу кричал осуждённый. Звук быстро оборвался.

Личный кабинет занимал верхний уровень западной башни Чёрной цитадели. За огромными стрельчатыми окнами простирались багровые ущелья, прорезанные огненными реками. Высокие окна были затянуты тёмным стеклом, сквозь которое багровый свет проникал приглушёнными полосами. Массивный стол из чёрного дерева занимал почти всю дальнюю часть помещения; на его поверхности лежали свитки, печати, несколько раскрытых книг и тяжёлый серебряный нож для разрезания корреспонденции. У стены горел камин, хотя в дополнительном тепле здесь никто не нуждался. Пламя в нём было почти белым, с синеватыми прожилками, и не отбрасывало теней.

Люцифер сбросил пиджак на спинку кресла, ослабил манжеты и подошёл к окну. Крылья расправились шире, задев кончиками перьев резные колонны. Он поморщился, разминая затёкшие плечи. Скрывать крылья в человеческом облике было неудобно. После долгого пребывания среди смертных мышцы неприятно тянуло, словно даже собственная природа возмущалась необходимостью притворяться. Обычно возвращение домой сопровождалось почти физическим удовольствием. Сегодня же раздражение не исчезало, сколько бы он ни пытался расслабиться.

Перед глазами снова возник кабинет Вероники. Тёплый свет настольной лампы, стопка бумаг, запах кофе и её лицо, на котором усталость проступала гораздо отчётливее, чем она хотела показать. Люцифер вспомнил, как она вздрогнула от звука за дверью. Как побелели её пальцы, когда она схватилась за подлокотник кресла. Как быстро она попыталась вернуть себе привычное спокойствие.

Он нахмурился.

Что-то произошло до его прихода. Что-то достаточно серьёзное, чтобы заставить эту упрямую женщину настороженно прислушиваться к каждому шороху. И она отказалась рассказывать. Ему. Люциферу.

Он стиснул зубы, почувствовав, как напряглись мышцы челюсти. Первым порывом было немедленно выяснить всё, до последней мелочи. Узнать, где она находилась, с кем встречалась, кто посмел её напугать. Достаточно одного приказа, и к утру на его столе окажутся имена, обстоятельства, свидетельства. При необходимости — виновные.

Люцифер уже повернулся к двери, собираясь вызвать начальника стражи, но неожиданно остановился.

«Ты можешь злиться. Разочароваться. Даже считать его ошибкой. Но это всё равно будет мой выбор».

Он закрыл глаза.

— Да чтоб тебя…

Слова прозвучали глухо, почти беззвучно. Люцифер упёрся ладонями в холодный каменный подоконник и наклонил голову. Под пальцами медленно пошли трещины. Он заметил их не сразу, а когда заметил, раздражённо убрал руки. Несколько мелких осколков осыпались на пол.

В его владениях существовали тысячи существ, готовых исполнить любой приказ. Он мог заставить их говорить, молчать, служить, предавать друг друга, умирать. Мог вырвать из них правду вместе с остатками рассудка. И теперь какая-то смертная женщина умудрилась поселить в его голове совершенно нелепую мысль: возможно, не всё, что он способен сделать, непременно следует делать.

Люцифер помрачнел.

Мысль была отвратительная.

Хуже того — он всё ещё стоял у окна, вместо того чтобы отдать приказ.

Люцифер резко выдохнул и отошёл от окна. Крылья раздражённо дёрнулись. Порыв воздуха сорвал со стола несколько листов. Один Люцифер поймал на лету, мельком взглянул на исписанную мелким почерком страницу и бросил обратно. Очередная жалоба, очередной спор о границах владений, очередная попытка какого-нибудь мелкого князька откусить кусок территории, пока остальные заняты собственными интригами. Всё это прежде занимало его гораздо больше, чем судьба одной человеческой женщины.

Раздался осторожный стук.

— Войди.

Дверь приоткрылась. На пороге появился тот самый придворный с серебряной папкой. Увидев распростёртые крылья правителя и треснувший подоконник, он побледнел.

— Повелитель… донесения.

— Оставь.

Демон приблизился к столу, положил папку и поспешно отступил. Люцифер проследил за его движениями, замечая, как тот старается не поворачиваться спиной, как избегает смотреть ему в лицо, как тщательно подбирает каждый шаг. Страх. Покорность. Желание угодить. Всё было привычным, предсказуемым и до тошноты скучным.

— Есть ещё что-нибудь? — спросил Люцифер.

— Нет, мой господин.

— Тогда выйди.

Демон исчез за дверью с такой поспешностью, что едва не задел плечом косяк. Люцифер проводил его тяжёлым взглядом и неожиданно вспомнил, как Вероника спокойно велела ему вернуться в кресло. Не попросила, не попыталась смягчить требование улыбкой. Просто обозначила границу, словно разговаривала с самым обычным посетителем.

И он вернулся.

Люцифер медленно опустился в кресло. Крылья тяжело легли по обе стороны, несколько длинных перьев скользнули по ковру. Он смотрел на закрытую дверь. В собственном дворце ему боялись даже возразить. А смертная женщина не только посмела отдавать ему распоряжения, но ещё и заставила задуматься, почему он вообще им подчинился. И всё же раздражало его сейчас совсем другое.

Кто-то посмел напугать её.

Люцифер медленно поднялся.

В следующее мгновение кабинет содрогнулся. По стенам побежали трещины, белое пламя в камине взметнулось до потолка, а массивный стол раскололся надвое. Где-то далеко, в нижних кругах, раздался протяжный вой. Тысячи демонов одновременно ощутили ярость своего Повелителя.

Он мог узнать всё. Вырвать правду из любого существа, заставить виновного молить о смерти. Он мог узнать правду. Мог заставить виновного молить о смерти. Но почему-то до сих пор не отдал приказ. И это бесило сильнее, чем само неведение.

От этого хотелось уничтожить что-нибудь ещё.

Люцифер медленно расправил крылья. С потолка посыпалась каменная крошка.

— Проклятье, Вероника…

Он посмотрел на обломки стола.

— И кто из нас теперь нуждается в терапии?

За дверью кто-то испуганно вскрикнул.

Люцифер усмехнулся.

Преисподняя благоразумно притихла.

Часть X. «Не буди лихо, пока оно не позвонило само»

Воскресное утро пахнет свежесваренным кофе, мокрой листвой и моим категорическим нежеланием вылезать из тёплой постели. За окном октябрь занимается привычным делом — методично добивает остатки лета. Дождь размазывает по стеклу серые полосы, ветер треплет голые ветки деревьев, а на карнизе сидит взъерошенный голубь с таким выражением морды, будто вчера ему сообщили, что ипотеку придётся выплачивать ещё тридцать лет.

Я сижу на кухне в растянутой домашней футболке, обхватив ладонями чашку кофе, и изучаю ежедневник. Четыре консультации. Один новый клиент. Три постоянных. Вполне обычный рабочий день кризисного психолога, если не считать того, что теперь среди моих профессиональных обязанностей числится психотерапия Верховного Правителя Преисподней.

Интересно, налоговая предусматривает отдельную категорию для доходов от оказания психологических услуг падшим ангелам? Или придётся объяснять инспектору, почему клиент не может предоставить ИНН, поскольку существовал задолго до появления налоговой системы?

Делаю глоток кофе и открываю ноутбук. Вчерашний разговор с Кассианом не даёт покоя. Особенно его откровения об Игре, артефактах и моей сомнительной карьере шахматной Пешки.

Пробую несколько поисковых запросов. Древние талисманы. Лунные артефакты. Шахматы в апокрифических текстах. Небесные войны.

Интернет услужливо предлагает приобрести защитный амулет за две тысячи рублей, пройти тест «Какой вы демон?» и записаться на онлайн-курс по открытию третьего глаза.

Да, мля. Вы серьёзно?

Закрываю рекламу и продолжаю поиски. Среди исторических материалов попадается несколько упоминаний предметов, которым приписывали способность скрывать человека от потустороннего взгляда. Никаких достоверных подтверждений. Зато эзотерические форумы полны специалистов, которые, судя по всему, лично присутствовали при сотворении мира и теперь готовы рассказать подробности за небольшое пожертвование.

Ну на фиг.

Захлопываю ноутбук и смотрю на часы. Времени на сборы осталось немного, а мне ещё нужно привести себя в человеческий вид. Желательно без помощи высших сил — с ними в последнее время одни неприятности.

Допиваю кофе, отправляюсь в душ и через полчаса уже стою перед зеркалом, пытаясь укротить собственные кудри. Волосы сопротивляются с упорством демона, которого вызвали без предварительной записи. В конце концов собираю их в небрежный пучок, подвожу глаза, крашу губы и придирчиво осматриваю результат.

Сойдёт. Пациентам нужен психолог, а не участница конкурса красоты.

Натягиваю свитер, беру сумку и на секунду задерживаюсь возле двери, проверяя, всё ли на месте. Ключи, телефон, ежедневник. Талисман привычно холодит кожу.

— Ну что, дорогая моя, — сообщаю отражению в прихожей. — Пошли делать вид, что у нас совершенно нормальная жизнь.

Закрываю квартиру и выхожу в прохладное октябрьское утро. До первой консультации остаётся двадцать минут.

Воскресенье. Рабочий день

К десяти утра я добираюсь до кабинета, успев по дороге промочить ноги, поругаться с зонтом и мысленно пожелать синоптикам хотя бы раз в жизни угадать погоду. Старый особняк встречает меня привычным запахом дерева, кофе и слегка отсыревшей штукатурки. По воскресеньям здесь почти никого нет, поэтому мои каблуки особенно громко стучат по пустому коридору.

Открываю кабинет, включаю торшер, поправляю подушки в креслах и ставлю чайник. На столе — блокнот, ручки, салфетки. Всё на своих местах. Никаких демонов, древних артефактов и представителей иных миров, желающих сообщить мне очередную порцию сведений, без которых я прекрасно жила сорок пять лет.

Красота. Почти санаторий.

Первой приходит Марина. Тридцать четыре года, двое детей, развод и привычка чувствовать себя виноватой даже за то, что дышит без предварительного согласования с окружающими. Сегодня она выглядит заметно лучше: волосы уложены, под глазами почти исчезли тени, а вместо привычного мешковатого свитера — красивое бордовое платье.

— Вероника, я вчера совершила ужасный поступок, — сообщает она, устраиваясь в кресле.

— Надеюсь, труп вы хотя бы спрятали?

Марина смеётся.

— Хуже. Оставила детей с бывшим мужем и пошла с подругой в ресторан.

— Какой кошмар. Родной отец провёл вечер с собственными детьми. Полагаю, органы опеки уже выехали?

— Вот вы смеётесь, а мне действительно было стыдно. Я весь вечер проверяла телефон. Казалось, что я плохая мать.

Мы постепенно разбираем, почему отдых воспринимается ею как предательство собственных детей, а просьба о помощи — как доказательство несостоятельности. Марина вспоминает мать, которая работала на двух работах, никогда не жаловалась и считала, что хорошая женщина обязана справляться со всем самостоятельно.

— Она говорила: «Отдохнёшь на пенсии». А потом умерла в пятьдесят восемь. Так и не отдохнула.

— И вы решили продолжить семейную традицию?

Марина грустно улыбается.

— Получается, что так.

— А если попробовать оставить детям другое наследство? Например, представление о том, что взрослый человек имеет право уставать, просить помощи и иногда просто радоваться жизни?

Она задумывается. Я даю ей время, делаю пометку в блокноте и тянусь за чашкой кофе.

И вдруг замечаю, что с освещением творится какая-то хрень. Из окна на стол падает узкая полоса солнечного света. Я машинально смотрю на улицу: небо затянуто тяжёлыми облаками, дождь продолжает барабанить по подоконнику. Но даже не это странно. Тень от чашки тянется к окну, от блокнота — в противоположную сторону, а моя рука отбрасывает на стол сразу два тёмных силуэта.

Медленно поворачиваю голову к торшеру. Он выключен.

Какого чёрта?

Снова смотрю на стол. Полоса света перемещается на несколько сантиметров, хотя за окном ничего не меняется. Тень от чашки вытягивается, становится тонкой, почти игольчатой.

— Вероника?

Вздрагиваю и поднимаю глаза.

— Простите, Марина. Что вы сказали?

— Я спросила, нормально ли будет, если в следующие выходные я снова попрошу бывшего мужа забрать детей. Вы так странно посмотрели на стол…

Опускаю взгляд.

Обычный стол. Обычная чашка. Одна тень, лежащая именно там, где ей положено.

Да ну на фиг.

— Всё нормально. Кажется, свет от проезжающей машины отразился в окне.

— Здесь же двор, — удивляется Марина.

Точно. Здесь же двор.

— Тогда, видимо, я сегодня ещё не проснулась окончательно, — усмехаюсь. — А что касается вашего вопроса: почему вы считаете, что отец должен проводить время с детьми только в качестве одолжения вам?

Марина снова задумывается, и мы возвращаемся к разговору.

Я слушаю её, задаю вопросы, помогаю отделить реальные обязанности от чувства вины. Но несколько раз невольно поглядываю на чашку.

Тени больше не шалят.

Замечательно. Ещё немного — и начну проверять, не разговаривает ли мебель.

Когда Марина уходит, я закрываю дверь и некоторое время стою посреди кабинета, разглядывая окно.

Переутомление. Вот и всё. Последние дни я сплю чёрт знает сколько, общаюсь с Дьяволом, слушаю откровения Кассиана и пытаюсь разобраться в правилах божественных шахмат. Неудивительно, что мозг решил устроить мне бесплатный сеанс спецэффектов.

Нервная система, дорогая, я тебя понимаю. Но давай без самодеятельности.

Следующий клиент — Илья, тридцатисемилетний программист, который умеет сохранять спокойствие при падении серверов, но приходит в бешенство, когда жена просит его вынести мусор.

Сегодня он приносит целый список ситуаций, в которых сумел не сорваться.

— В среду начальник опять полез с советами. Обычно я бы его послал, а тут остановился и подумал: почему меня вообще так бесит, когда мне указывают?

— И к какому выводу пришли?

— Что я не выношу, когда меня считают тупым.

— А начальник действительно считает вас тупым?

— Нет. Наверное. Он просто любит командовать.

— То есть человек произнёс одну фразу, а ваш мозг самостоятельно дописал к ней оскорбление, унижение и объявление войны?

Илья хмыкает.

— Звучит как описание моей семейной жизни.

Мы работаем с его реакциями, разбираем привычку воспринимать несогласие как угрозу и ищем способы замечать раздражение до того, как оно превращается в скандал.

— Получается, я могу злиться и при этом не орать?

— Представьте себе. Более того, можно даже не хлопать дверью.

— Вы сейчас разрушаете мои представления о человеческих возможностях.

— Такая уж у меня профессия.

Илья смеётся. Встреча проходит спокойно, без единого намёка на сверхъестественную чертовщину. Я даже начинаю чувствовать себя нормальным человеком.

Впрочем, после общения с Люцифером понятие нормы у меня заметно расширилось.

После небольшого перерыва приходит Олег. Мы продолжаем работать с его паническими атаками. За последнюю неделю он впервые смог проехать несколько остановок в метро, не выбегая из вагона при первых признаках тревоги.

— Сердце колотилось, руки вспотели, — рассказывает он. — Но я вспомнил, что это не обязательно означает опасность. Остался. Доехал.

— И что произошло?

— Ничего. Представляете? Вообще ничего.

— Иногда это лучший результат, на который можно рассчитывать.

Мы обсуждаем, как не превращать каждое телесное ощущение в предвестник катастрофы, и составляем следующий небольшой шаг. Олег уходит довольный, а я остаюсь с приятным ощущением, что хотя бы в чьей-то жизни сегодня всё движется в правильную сторону.

К четырём часам кабинет снова пустеет. Я проветриваю комнату, меняю воду в графине и успеваю съесть половину бутерброда, прежде чем раздаётся очередной стук.

Елена входит тихо, почти виновато, словно боится потревожить даже воздух. Пятьдесят два года, полгода назад умерла мать. Мы встречаемся уже несколько недель, и каждый раз я вижу, как трудно ей разрешить себе жить дальше. Сегодня она приносит фотографию. На снимке две женщины сидят за кухонным столом, смеются, а между ними стоит огромный яблочный пирог.

— Это мы с мамой, — говорит Елена, осторожно разглаживая уголок фотографии. — За месяц до того, как она попала в больницу.

Я беру снимок, рассматриваю лица.

— Вы обе здесь очень счастливые.

— Да. Мы тогда весь вечер смеялись. Мама перепутала корицу с молотым перцем. Представляете? Пирог получился ужасный, а мы всё равно его съели.

Елена улыбается, но улыбка быстро гаснет.

— Я вчера попыталась испечь такой же. По её рецепту. И вдруг поняла, что больше никогда не смогу спросить, правильно ли делаю тесто.

Глаза наполняются слезами.

— Мне казалось, что я уже научилась с этим жить. А потом какой-то дурацкий пирог — и опять всё сначала.

— Елена, горе не движется по расписанию. То, что вчера вам было легче, не означает, что сегодня вы обязаны чувствовать себя так же.

— Но сколько можно плакать?

— Столько, сколько вам необходимо. Мы ведь не ставим задачу забыть маму. Мы пытаемся найти способ жить с любовью к ней, не превращая эту любовь в постоянное наказание для себя.

Она долго молчит, глядя на фотографию.

— Знаете, что самое страшное? Иногда я смеюсь. Или смотрю фильм. А потом вспоминаю, что её больше нет, и чувствую себя предательницей.

— Как вы думаете, ваша мама хотела бы, чтобы вы перестали радоваться?

Елена качает головой.

— Нет. Она бы меня отругала. Сказала бы: «Ленка, хватит устраивать похороны каждый день. Я уже один раз умерла, не заставляй меня повторять».

Мы обе улыбаемся.

И именно в этот момент её лицо моргает.

Не глаза. Лицо.

На долю секунды оно словно раздваивается. Один образ накладывается на другой, чуть смещённый, будто кто-то неправильно совместил два кадра старой киноплёнки. Те же черты, тот же наклон головы, но второе лицо неестественно неподвижное. Слишком симметричное. Слишком спокойное.

Я застываю с ручкой в пальцах.

Мгновение — и всё исчезает.

Передо мной сидит обычная Елена. Красный нос, влажные глаза, фотография в руках.

— Вероника? — Она обеспокоенно смотрит на меня. — Вы меня слушаете?

— Да, конечно. Простите, на секунду отвлеклась.

— Вы сегодня какая-то бледная. Может, заболеваете?

— Возможно, немного устала.

Господи, да что за хрень?!

Я незаметно сжимаю пальцы, возвращая внимание к ощущениям. Подлокотник кресла твёрдый. Под ногами пол. Елена сидит напротив и рассказывает о матери. Всё совершенно нормально.

Кроме моего мозга, который, похоже, окончательно решил уйти в отпуск без предупреждения.

Кассиан, Люцифер, артефакты, демоны… Доигралась, Ника. Скоро начнёшь видеть ангелов в холодильнике.

Делаю медленный вдох и возвращаюсь к разговору.

К концу встречи Елена заметно успокаивается. Мы обсуждаем, как она может сохранить память о матери не только через боль, но и через семейные привычки, истории, любимые блюда. Она обещает попробовать снова испечь пирог — уже не ради того, чтобы повторить прошлое, а потому что сама любит печь.

Провожаю её до двери.

— Вероника, спасибо вам, — тихо говорит она. — Сегодня мне стало немного легче.

— Я рада, Елена. Берегите себя.

Когда дверь закрывается, я возвращаюсь к креслу и опускаюсь в него, даже не снимая туфель.

Два раза за день.

Сначала свет, теперь лицо.

Совпадение? Усталость? Недосып?

Да, мля, конечно. Именно так и начинается паранойя: сначала тебе кажется, что тени живут собственной жизнью, а потом ты покупаешь шапочку из фольги и объясняешь соседям, что голуби работают на спецслужбы.

Я потираю виски, смотрю на пустое кресло Елены и решительно поднимаюсь.

Всё. Хватит. Никаких поисков древних артефактов сегодня. Никаких размышлений о шахматной партии Бога. И уж тем более никаких попыток найти мистическое объяснение обычному переутомлению.

Мне нужен нормальный ужин, горячий душ и восемь часов сна.

В этот момент на столе начинает вибрировать телефон.

Я смотрю на экран.

Люк.

— Ну разумеется, — бормочу я. — Кого же ещё мне сейчас не хватало?

Я ненавижу человеческие рестораны.

Слишком много шума, слишком много запахов и слишком много существ, искренне убеждённых, что их мнение имеет значение для мироздания. Они жуют, спорят, фотографируют еду и обсуждают проблемы с таким трагизмом, будто от неправильно приготовленного стейка зависит судьба Вселенной.

И всё же я сижу за столиком у панорамного окна одного из самых дорогих ресторанов города, медленно вращаю в пальцах бокал красного вина и уже двадцать минут пытаюсь понять, какого хрена вообще сюда пришёл.

Вино превосходное. Кухня тоже. Интерьер выдержан в благородных тёмных тонах, официанты двигаются почти бесшумно, а за окнами дождь превращает город в размытую акварель. Обычно подобные места меня устраивают: здесь люди хотя бы стараются скрывать собственную ничтожность за хорошими манерами.

Сегодня не помогает.

Я не спал.

Не потому, что нуждаюсь во сне. Просто последние несколько часов провёл в своём кабинете, глядя на огненные реки за окнами Чёрной цитадели и размышляя о том, почему разговор со смертной женщиной продолжает раздражать меня сильнее, чем заседания Адского совета.

Вы можете испытывать гнев и не превращать его в действие.

Я сжимаю ножку бокала.

Опять.

Её голос возникает в голове с отвратительной своевременностью. Спокойный, чуть насмешливый, с этой невыносимой привычкой произносить совершенно очевидные вещи так, будто я должен немедленно пересмотреть собственное существование.

Я прожил достаточно долго, чтобы видеть, как рушатся империи, гаснут звёзды и целые цивилизации превращаются в пыль. Я командовал легионами, перед которыми дрожали небеса. Одного моего слова достаточно, чтобы города исчезали с лица земли.

И теперь какая-то кудрявая смертная учит меня не поддаваться раздражению.

Великолепно.

Я подношу бокал к губам.

— Ваш заказ, господин.

Официант ставит передо мной тарелку с мясом. Молодой парень, лет двадцати пяти, тщательно выбритый, с идеально выученной улыбкой. Он старается не смотреть мне в глаза. Разумный инстинкт.

— Что-нибудь ещё?

— Нет.

Он исчезает с заметным облегчением.

Я отрезаю кусок мяса, пробую. Безупречно приготовлено. Почти обидно, что у человечества при всех его недостатках действительно есть несколько достойных достижений.

Кулинария. Музыка. Архитектура.

И умение доводить друг друга до исступления за считаные секунды.

— Ты что, совсем тупая?!

Голос раздаётся за соседним столиком.

Я не поворачиваю головы.

Мужчина лет сорока пяти, дорогой костюм, часы стоимостью в небольшую квартиру. Рядом женщина с застывшей улыбкой и двумя бокалами шампанского. Перед ними стоит официантка — совсем молодая, с тёмными волосами, собранными в хвост.

На скатерти расползается красное пятно.

Девушка опрокинула вино.

— Простите, пожалуйста, я сейчас всё уберу…

— Ты мне костюм испортила, идиотка!

Мужчина резко отодвигает кресло. Девушка отступает, сжимая в руках салфетку.

— Я случайно…

— Мне плевать, что ты случайно! Ты вообще понимаешь, сколько это стоит?

Его спутница отворачивается к окну. Остальные посетители старательно делают вид, что ничего не происходит.

Я продолжаю есть.

Люди унижают друг друга ежедневно. Если вмешиваться каждый раз, когда один смертный ведёт себя как скотина, у меня не останется времени даже на управление Преисподней.

— На колени, — произносит мужчина.

Моя рука с ножом замирает.

Девушка смотрит на него, не понимая.

— Что?

— На колени, я сказал. Вытирай. — Он указывает на свои брюки. В ресторане становится тише. Девушка краснеет. На глазах выступают слёзы.

— Я позову администратора…

Мужчина хватает её за запястье.

— Ты сначала научись работать, тупая сука!

Я медленно кладу нож на стол. Не люблю, когда портят обед. Особенно когда делают это настолько бездарно.

Поднимаюсь.

Мужчина замечает меня лишь тогда, когда я останавливаюсь рядом.

— Отпусти её.

Он поворачивает голову. Сначала смотрит на мой костюм, затем на лицо. Оценивает. Привычка людей, которым деньги слишком долго заменяли интеллект.

— А ты ещё кто такой?

— Последнее предупреждение.

Девушка пытается освободить руку. Он сжимает пальцы сильнее, и она вскрикивает.

Что-то внутри меня щёлкает.

Я перехватываю его запястье.

Раздаётся сухой хруст.

Мужчина орёт и отпускает официантку. Я даже не смотрю на неё. Всё моё внимание сосредоточено на его лице, которое стремительно теряет самодовольное выражение.

— Ты… ты мне руку сломал!

— Пока только запястье.

Он пытается вырваться. Я поднимаю его из кресла одной рукой, словно он ничего не весит, и прижимаю к ближайшей колонне. Вокруг начинают кричать. Кто-то зовёт охрану. Женщина за столиком вскакивает, опрокидывая бокал.

Неважно.

Мужчина дёргается в моей хватке. Его лицо краснеет, затем становится багровым.

Я сжимаю пальцы на его горле.

Чувствую, как под кожей бьётся пульс.

Хрупкий механизм. Несколько костей, немного мышц, сосуды, наполненные кровью. Человеческая жизнь устроена оскорбительно просто. Достаточно чуть сильнее надавить — и всё закончится.

Его глаза выпучиваются.

Я смотрю на него с холодным любопытством.

Ещё немного.

Совсем немного.

Что происходит с вами за секунду до того, как вы решаете причинить боль?

Я замираю.

Нет.

Только не сейчас.

Попробуйте заметить момент, когда решение ещё не принято.

Голос Вероники звучит так отчётливо, словно она стоит за моим плечом.

Какого хрена?

Мужчина хрипит. Его ноги скребут по полу.

Я могу закончить это одним движением.

Хочу закончить.

Меня не волнует его жизнь. Не волнуют слёзы официантки, перепуганные посетители, приближающиеся охранники. Я видел тысячи смертей и сам отправил на тот свет несравнимо больше существ, чем способны вместить человеческие летописи.

Так почему мои пальцы больше не сжимаются?

Вы не обязаны становиться своим гневом.

— Заткнись, — рычу я.

Мужчина отчаянно пытается вдохнуть.

— Я… я…

— Не ты.

Я почти вижу её. Тёмные кудри, яркие губы, внимательный взгляд. Она сидит напротив меня в своём нелепо уютном кабинете и совершенно спокойно задаёт вопросы, за которые любое другое существо давно молило бы о пощаде.

Вы всегда можете выбрать, что сделаете дальше.

Нет, Вероника.

Не всегда.

Я создан для другого.

Моя рука дрожит.

Моя рука дрожит.

Едва заметно. Но этого достаточно, чтобы ярость вспыхнула с новой силой. Мой гнев не нуждается в разрешении. Моя воля не знает препятствий. Я не обязан никому объяснять, почему хочу уничтожить жалкое существо, посмевшее испортить мне обед.

И всё же…

Разжимаю пальцы. Мужчина падает на колени, захлёбываясь воздухом. Кашляет, хватается за горло, пытается отползти. Я смотрю на собственную руку.

Пустую.

Что за блядство?

— Господин, прошу вас, успокойтесь! — Ко мне приближается охранник.

Я медленно поворачиваю голову. Он останавливается.

Разумный человек.

Вокруг стоит оглушительная тишина. Кто-то снимает происходящее на телефон. Официантка плачет возле стойки. Мужчина на полу хрипит, пытаясь подняться.

Я должен испытывать удовлетворение. Или раздражение от того, что меня прервали. Или хотя бы привычное равнодушие. Вместо этого внутри разрастается нечто настолько отвратительное, что я не сразу нахожу ему название.

Я остановился.

Сам.

Не потому, что мне помешали. Не потому, что кто-то оказался сильнее. Не потому, что его смерть могла повлечь неприятные последствия. Я отпустил его, потому что вспомнил её слова. И, что ещё хуже, на какое-то мгновение захотел им последовать.

— Господин, вам нужно…

— Отойди.

Охранник отступает. Я возвращаюсь к своему столику. На белоснежной скатерти стоит недопитый бокал вина. Мясо успело остыть.

Сажусь.

Беру бокал.

Стекло лопается в пальцах. Вино стекает по ладони, смешиваясь с мелкими осколками. Я смотрю на них несколько секунд, затем медленно разжимаю руку. Раны затягиваются раньше, чем кровь успевает коснуться скатерти.

Прекрасно.

Теперь я ещё и посуду порчу. Смотрю в окно. По стеклу ползут дождевые капли. В отражении вижу собственное лицо — неподвижное, холодное, с глазами, в глубине которых тлеет золотое пламя.

И вдруг понимаю, что меня пугает не возможность потерять контроль.

Потеря контроля мне знакома.

Меня бесит другое.

Сегодня я мог убить человека.

Но не убил.

И впервые за целую вечность не могу объяснить себе почему.

Достаю телефон.

Нахожу её номер.

Несколько секунд смотрю на имя.

Ника.

— Ну что, психолог, — произношу сквозь зубы. — Поздравляю. Ты добилась своего.

Нажимаю вызов.

Кабинет Ники. Звонок

Я сижу за столом, пытаясь привести в порядок записи после последней консультации. Перед глазами всё ещё стоит лицо Елены, на мгновение раздвоившееся, словно кто-то неудачно наложил один кадр на другой. Потираю переносицу, допиваю остывший кофе и решаю, что сегодня мне категорически необходим полноценный сон. Желательно без демонов, фэйри и прочей нечисти, которая в последнее время слишком активно интересуется моей скромной персоной.

Телефон на столе начинает вибрировать. На экране высвечивается имя: «Люк».

— Да, Люк, слушаю.

— Ник, я сегодня приеду.

Голос низкий, хриплый. Слова короткие, будто он выталкивает их сквозь стиснутые зубы. На заднем плане слышится какой-то шум, но почти сразу обрывается.

Я хмурюсь, машинально заглядываю в ежедневник.

— Эм… Люк, у нас сегодня не назначена встреча.

— Похуй. Мне надо.

От его тона я невольно выпрямляюсь. Улыбка исчезает с лица. Пальцы, державшие ручку, замирают над блокнотом.

— Что-то случилось?

В трубке раздаётся тяжёлый выдох. Затем короткий, злой смешок, от которого у меня неприятно холодеет под рёбрами.

— Да, блядь! Я чуть не убил человека.

Ручка выскальзывает из пальцев и с сухим стуком падает на стол. Несколько секунд я не могу произнести ни слова. Смотрю в одну точку, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то у самого горла. Ладонь сама собой прижимается к груди.

Твою мать…

Я медленно вдыхаю, заставляя себя разжать челюсти. Подбираю ручку, хотя совершенно не понимаю, зачем она мне сейчас нужна.

— Люк… — Голос выходит чуть тише обычного. Я сглатываю и стараюсь вернуть ему привычную ровность. — Человек жив?

— Жив, — отрезает он. — Не начинай, Ник.

Прикрываю глаза. Жив. Уже хорошо. Хотя с учётом того, кто звонит, слово «хорошо» звучит весьма относительно.

— Люк, да… конечно. Приезжай. Я буду ждать тебя в девять. Посл…

В трубке раздаются короткие гудки. Я медленно опускаю телефон на стол и несколько секунд смотрю на погасший экран. Потом откидываюсь на спинку кресла, провожу ладонями по лицу и шумно выдыхаю.

— Заебись.

Взгляд падает на ручку, которую я всё ещё сжимаю в кулаке. Пальцы побелели от напряжения. Разжимаю их и кладу ручку рядом с ежедневником.

Чуть не убил человека.

Не ударил. Не поссорился. Не пригрозил.

Чуть не убил.

Я смотрю на часы, затем на дверь кабинета. До девяти ещё несколько часов, а у меня уже неприятно сводит желудок.

— Так, Ника, — тихо говорю себе. — Спокойно. Сначала выясним, что произошло. Потом будем охреневать.

Открываю ежедневник и вписываю напротив девяти вечера одно слово: Люк.

После звонка Люцифера я минут десять бессмысленно перекладываю бумаги на столе. Открываю ежедневник, закрываю, проверяю телефон. Потом обнаруживаю, что уже третий раз читаю одну и ту же строчку в записях Елены, совершенно не понимая её содержания.

Прекрасно. Работоспособность на уровне варёной моркови.

Поднимаюсь, подхожу к окну. Дождь наконец прекратился. По мокрому асфальту скользят отражения фонарей, прохожие спешат по своим делам, а напротив особняка, возле маленького сквера, светится вывеска кофейни.

Мне срочно нужен воздух. И кофе. Желательно в промышленных масштабах.

Надеваю пальто, забираю сумку и проверяю, выключен ли чайник. Закрываю кабинет, поворачиваю ключ в замке — и телефон в кармане коротко вибрирует. Достаю его, ожидая увидеть очередное сообщение от Люка.

Номер незнакомый.

«Психолог, ты ведь учила людей не оставаться с теми, кто причиняет боль? Так вот: он причинит»

Пальцы холодеют. Я перечитываю сообщение. Потом ещё раз, медленно, будто от этого слова могут сложиться в какую-нибудь безобидную рекламную рассылку.

Что?..

В коридоре тихо. Где-то на первом этаже хлопает дверь, и я вздрагиваю так резко, что едва не роняю телефон.

Кто это? Откуда?..

В сообщении нет имени. Нет угрозы в привычном смысле. Но отправитель знает о Люке. Знает, что я его жду. И обращается ко мне так, словно давно наблюдает за происходящим. По спине пробегает холодок. Я невольно оглядываюсь на пустой коридор, затем на дверь кабинета. Сердце стучит быстро, неприятно отдавая в висках.

Да что вам всем от меня надо?!

Нажимаю на номер отправителя. Обычные цифры. Никаких подсказок. Палец зависает над кнопкой вызова, но я убираю его. Очень сомневаюсь, что неизвестный доброжелатель собирается представиться и вежливо объяснить свои мотивы. Открываю контакты. Нахожу Селену.

Секунду смотрю на её имя.

Позвонить?

Перед глазами тут же возникает подруга, которая после моего рассказа примчится сюда с набором защитных амулетов, солью, каким-нибудь ритуальным кинжалом и твёрдым намерением лично допросить всё население Преисподней.

— Так, стоп, — бормочу себе под нос. — Если напишу, она пришлёт сюда бригаду МЧС и остальные срочные службы. А потом ещё экзорциста. Для профилактики.

Убираю телефон в карман. Нет. Сначала успокоюсь. Подумаю. Потом решу, кому звонить и что делать. Спускаюсь по лестнице, толкаю тяжёлую входную дверь и выхожу на улицу. Холодный воздух ударяет в лицо. Я останавливаюсь на крыльце, делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Пахнет мокрыми листьями, осенней сыростью и свежей выпечкой из кофейни напротив. Вполне обычный городской вечер. Машины проезжают по улице, кто-то смеётся возле автобусной остановки, молодая пара спорит, куда пойти ужинать.

Нормальная жизнь.

Ну да. Только мне почему-то рассылают предупреждения о Дьяволе.

Плотнее запахиваю пальто и направляюсь к кофейне. Через несколько минут выхожу оттуда с большим стаканом капучино. На крышке нарисовано смешное улыбающееся лицо. Видимо, чтобы клиент не забывал радоваться жизни, даже когда она окончательно охренела. В сквере почти пусто. Я выбираю лавочку под старым клёном, осторожно вытираю влажное сиденье бумажной салфеткой и устраиваюсь, вытянув ноги. Делаю первый глоток.

Горячий кофе приятно обжигает язык.

Вот. Уже лучше.

Пытаюсь сосредоточиться на окружающих звуках: шорох шин по мокрому асфальту, шелест листвы, далёкий собачий лай. Обычные вещи. Понятные. Никакой мистики. Но взгляд всё равно то и дело возвращается к телефону. Допиваю остывающий кофе и поднимаюсь с лавочки. Сидеть дальше бессмысленно: тревога никуда не делась, а от сырости уже начинают мёрзнуть ноги. Поправляю сумку на плече, выбрасываю пустой стакан в урну и направляюсь к выходу из сквера.

Осенний парк постепенно погружается в сумерки. Мокрые листья липнут к дорожкам, под ногами поблёскивают лужи, а голые ветви клёнов раскачиваются на ветру, стряхивая последние капли дождя. Молодая пара целуется под деревом, не обращая внимания на прохожих. Чуть дальше мужчина безуспешно уговаривает упитанного корги идти домой. Пёс упирается всеми четырьмя лапами и смотрит на хозяина с выражением существа, которому предложили добровольно отказаться от наследства.

Нормальные люди. Нормальные проблемы. Как же я вам завидую.

Навстречу мне семенит пожилая женщина в тёмно-зелёном пальто и старомодной шляпке с вуалью. Невысокая, худенькая, с аккуратно уложенными седыми волосами. В одной руке у неё небольшая кожаная сумочка, в другой — трость с серебряным набалдашником. Она осторожно обходит лужи, недовольно поглядывая на мокрую дорожку.

Я уже собираюсь пройти мимо, когда за спиной раздаётся резкий звонок.

— Дорогу!

Мимо меня на бешеной скорости проносится парень на электросамокате. Колесо влетает в глубокую лужу, и холодная грязная вода щедро окатывает моё пальто от колен до самого пояса.

— Да твою ж мать!

Отскакиваю в сторону, но поздно. Самокатчик даже не притормаживает. Он резко выворачивает руль, задевает плечом старушку, и та, потеряв равновесие, падает прямо на мокрый асфальт. Трость с металлическим звоном отлетает к бордюру.

— Эй, придурок! Стой! — кричу ему вслед.

Куда там. Через несколько секунд он уже скрывается за поворотом. Я бросаюсь к женщине, приседаю рядом и осторожно касаюсь её плеча.

— Вы как? Сильно ударились? Голова не кружится?

— Чтоб ему собственный самокат в задницу въехал! — хрипит старушка, пытаясь приподняться. — Ироды! Совсем обалдели со своими тарахтелками!

— Подождите, не вставайте резко. Давайте сначала посмотрим, всё ли в порядке.

Она отмахивается, сердито пыхтит и цепко хватает меня за запястье. Пальцы неожиданно сильные, холодные, словно я прикоснулась к металлическим перилам в мороз. На мгновение хватка становится почти болезненной.

Я невольно морщусь.

Старушка тут же ослабляет пальцы. Я помогаю ей подняться, придерживая под локоть, затем подбираю трость и протягиваю сумочку. Женщина отряхивает пальто, ощупывает колено и продолжает вполголоса проклинать самокатчика, его родителей и, кажется, всё молодое поколение вплоть до седьмого колена.

— Может, скорую вызвать? — предлагаю я.

— Ещё чего! Чтобы эти коновалы меня по больницам таскали? Жива я, жива. А вот этому идиоту ноги бы поотрывать!

— Тут я с вами почти согласна, — бормочу, разглядывая своё мокрое пальто.

Старушка наконец выпрямляется, поправляет шляпку и смотрит на меня из-под вуали. На секунду мне кажется, что её губы трогает какая-то странная, едва заметная улыбка. Но она тут же исчезает.

— Спасибо, милочка.

— Вы точно сможете дойти?

— Дойду, куда денусь. Не первый раз на этом свете падаю.

Она крепче перехватывает трость и семенит дальше по дорожке, негромко ворча о дурной молодёжи. Я несколько секунд смотрю ей вслед, убеждаясь, что она нормально идёт, затем опускаю взгляд на своё пальто. Достаю из сумки салфетки, без особого успеха пытаюсь промокнуть мокрую ткань и морщусь от неприятного холода. Запястье, за которое схватилась старушка, слегка ноет. Потираю его большим пальцем, но почти сразу забываю об этом. Поправляю сумку и быстрым шагом направляюсь к особняку.

Старуха неспешно сворачивает за угол, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Проходит ещё несколько метров, останавливается возле пустого переулка и выпрямляется.

Раздаётся сухой хруст позвоночника. Сгорбленная спина распрямляется, морщины исчезают, дряблая кожа натягивается, приобретая гладкость молодого тела. Седые пряди темнеют, удлиняются и рассыпаются по плечам густой чёрной волной. Старомодное пальто превращается в облегающее чёрное платье. Через несколько секунд на месте немощной старушки стоит высокая ослепительно красивая женщина с алыми губами и глазами цвета расплавленной меди.

Лилит с отвращением рассматривает испачканную перчатку.

— Грёбаные самокаты. Даже в Аду движение приличнее.

Она снимает перчатку, разглядывает кончики пальцев и довольно улыбается. Под кожей на мгновение проступают тонкие багровые линии, затем исчезают. Из маленькой сумочки появляется телефон. Лилит набирает номер.

— Астарот, дорогой. Твоя девочка найдена.

— Она мертва? — раздаётся низкий мужской голос.

— Пока нет.

На другом конце повисает пауза.

— Лилит.

— Не рычи. Я коснулась её. Этого достаточно, чтобы найти снова.

— Я приказал убить её.

Улыбка исчезает с лица Лилит. Она медленно поворачивает голову к выходу из переулка.

— И я убью. Но посреди парка, на глазах у десятка смертных? Неужели ты совсем перестал ценить изящество?

— У тебя есть время до рассвета.

— Какой ты нетерпеливый.

Связь обрывается. Лилит несколько секунд смотрит на погасший экран, затем убирает телефон и поправляет волосы.

— До рассвета так до рассвета.

Её тень скользит по кирпичной стене, вытягивается, обретая очертания огромных изломанных крыльев. Мгновение спустя переулок пустеет.

Вечер. Третья сессия

В особняке уже горит свет. Я поднимаюсь по лестнице, оставляя на ступенях мокрые следы, и с облегчением закрываю за собой дверь кабинета. Снимаю испачканное пальто, вешаю его на плечики и отправляюсь в небольшую комнату отдыха, где у меня хранится запасная одежда. Через десять минут возвращаюсь в чистых брюках и мягком бордовом джемпере. Волосы распускаю: пучок за день окончательно развалился, а возиться с ним заново нет никакого желания.

До девяти остаётся чуть больше получаса. Я завариваю чай, проверяю записи и ставлю на стол вторую чашку. На всякий случай убираю подальше стеклянную вазу с сухоцветами. Не то чтобы я ожидала погрома, но после телефонного разговора некоторые меры предосторожности кажутся вполне разумными.

В восемь пятьдесят семь в коридоре раздаются шаги.

Тяжёлые. Размеренные. Слишком отчётливые для пустого здания. Останавливаются возле моей двери.

Стук.

Три коротких удара, от которых едва заметно вздрагивает стекло в книжном шкафу.

— Войдите.

Дверь открывается.

Люцифер появляется на пороге в чёрном пальто поверх тёмной рубашки. Волосы зачёсаны назад, но несколько прядей выбились и падают на лоб. Лицо неподвижное, скулы резко обозначены, губы сжаты в тонкую линию. Он не здоровается. Только смотрит на меня — тяжело, исподлобья, и в глубине его глаз на мгновение вспыхивает золото.

Я поднимаюсь из кресла.

— Добрый вечер, Люк.

Он закрывает дверь. Медленно, почти осторожно. Пальцы задерживаются на ручке, и я замечаю, как под его ладонью тихо скрипит металл.

— Вечер, — бросает он.

Снимает пальто, вешает его на спинку свободного кресла и остаётся стоять. Его взгляд скользит по комнате, останавливается на окне, затем на чашках. Челюсть дёргается. Он проводит ладонью по лицу, будто пытается стереть с него что-то невидимое.

— Присаживайся, — предлагаю я.

Люцифер смотрит на кресло так, словно оно лично его оскорбило. Затем резко опускается в него, широко расставив ноги, упирается локтями в колени и сцепляет пальцы. Костяшки белеют.

Я сажусь напротив, не торопясь начинать разговор. Несколько секунд слышно только тиканье настенных часов.

— Чай? Кофе?

— Нет.

Он откидывается на спинку кресла, запрокидывает голову и закрывает глаза. На шее под кожей резко выступают напряжённые мышцы.

— Блядь…

Я молча жду.

Люцифер открывает глаза и смотрит на меня.

— Ты хоть представляешь, как сильно меня сейчас бесишь?

Я чуть приподнимаю бровь.

— Судя по выражению лица, примерно представляю. Но давай уточним: чем именно?

Он коротко, зло усмехается. Проводит большим пальцем по нижней губе, затем опускает руку на подлокотник. Дерево под его пальцами жалобно потрескивает.

— Я сегодня чуть не придушил одного ублюдка.

— Ты говорил по телефону.

— Он заслужил.

— Возможно, он вёл себя отвратительно. Но это не одно и то же.

Люцифер резко подаётся вперёд.

— Ты даже не знаешь, что он сделал!

— Тогда расскажи.

Он открывает рот, но ничего не произносит. Смотрит на меня несколько секунд, затем отворачивается к окну. В отражении стекла его глаза на мгновение вспыхивают золотым.

— Он унижал девчонку. Официантку. Схватил её за руку, орал на весь ресторан. Хотел заставить встать на колени и вытирать его грёбаные брюки.

Я чувствую, как неприятно сжимается желудок, но не перебиваю.

— Я сломал ему запястье, — продолжает Люцифер. — Прижал к колонне. Взял за горло.

Он медленно поднимает руку и рассматривает собственные пальцы.

— Ещё секунда — и он был бы мёртв.

— Но ты остановился.

Люцифер поворачивается ко мне. Взгляд становится почти ненавидящим.

— Вот именно!

Он вскакивает так резко, что кресло с глухим стуком отъезжает назад. Подходит к окну, упирается ладонями в подоконник и склоняет голову. По стеклу пробегает тонкая трещина.

Я перевожу взгляд с трещины на его спину.

— Люк, отойди, пожалуйста, от окна. Мне ещё арендодателю объяснять, почему у меня стекло лопнуло в октябре.

Он оборачивается.

— Тебя сейчас волнует стекло?!

— Меня волнует, чтобы ты никого не ранил. Включая себя. И чтобы мы могли спокойно поговорить.

Люцифер несколько секунд смотрит на меня, тяжело дыша. Затем отступает от окна, проводит рукой по волосам и возвращается к креслу.

Но не садится.

— Я слышал твой голос, Ник.

У меня едва заметно напрягаются пальцы на подлокотнике.

— В каком смысле?

— В самом прямом, мать его, смысле! — Он резко разводит руками. — Держу этого урода за горло, чувствую, как он дёргается, и вдруг в голове звучишь ты. Со своими вопросами. Со своим грёбаным выбором!

Он наклоняется ко мне, опираясь ладонями на подлокотники моего кресла. Лицо оказывается слишком близко. От него пахнет дорогим парфюмом, дождём и чем-то терпким, похожим на дым.

— Я мог его убить. Хотел убить. А вместо этого стоял и думал, что ты скажешь.

Я выдерживаю его взгляд.

— Люк, отойди от моего кресла.

Он замирает. На мгновение кажется, что сейчас взорвётся. В глазах вспыхивает золото, пальцы сжимаются на подлокотниках. Потом он медленно выпрямляется и делает шаг назад.

— Сука же ты конченая, Ник.

— Возможно. Но сейчас мы говорим не обо мне.

— А о ком, блядь? — Он коротко смеётся. — Всё это из-за тебя!

— Нет, Люк. Ты сам остановился.

Он замолкает.

Я даю ему несколько секунд.

— Ты мог продолжить, — говорю спокойно. — Никто не удерживал твою руку. Но ты её разжал. Что именно тебя в этом так разозлило?

— Да всё, блядь! — Люцифер резко вскидывает руки. — Всё! Я стоял там, держал этого ублюдка за горло и вдруг начал думать! Думать, Ник! Вместо того чтобы просто свернуть ему шею!

Он с силой проводит ладонью по лицу, отходит к креслу, но не садится. Пальцы подрагивают, на скулах ходят желваки.

— Я не должен останавливаться из-за какого-то голоса в голове!

— Но остановился. И это было твоё решение.

— Да пошла ты со своими решениями!

Он с размаху бьёт кулаком по спинке кресла. Дерево трещит. Я невольно вздрагиваю, но остаюсь на месте.

— Люк, посмотри на меня.

— Не командуй мной!

— Я не командую. Я прошу тебя сесть.

Он резко поворачивается. Золотые глаза горят, ноздри раздуваются, грудь тяжело вздымается. Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Потом он рывком отодвигает кресло и опускается в него, сжимая подлокотники так, что дерево жалобно скрипит.

— Самое мерзкое, Ник… — Он наклоняется вперёд, голос срывается. — Самое, сука, мерзкое…

Я жду, не отводя взгляда.

— ЧТО Я ДО СИХ ПОР ХОЧУ ВЕРНУТЬСЯ И ЗАКОНЧИТЬ НАЧАТОЕ!

Его крик ударяет по ушам. Я невольно вжимаюсь в спинку кресла. На столике между нами дребезжат чашки, по поверхности чая расходятся мелкие круги. Люцифер тяжело дышит, не сводя с меня глаз. Под его пальцами с хрустом отламывается кусок деревянного подлокотника.

— Люк, — произношу я, стараясь удержать голос ровным. — Отпусти кресло.

Он опускает взгляд на обломок в своей руке. Разжимает пальцы. Щепки сыплются на ковёр.

— Блядь!

— Я слышу, что ты хочешь вернуться. Но мне нужно понять другое: ты собираешься это сделать?

— А если собираюсь?!

— Тогда нам придётся говорить не только о твоей злости, но и о том, как не допустить убийства.

Он вскидывает голову. На губах появляется злая, почти безумная усмешка.

— Ты сейчас серьёзно? Собираешься объяснить мне, как не убивать людей?!

— Нет. Я спрашиваю, что ты намерен делать после того, как выйдешь отсюда.

Люцифер резко поднимается. Кресло опрокидывается на ковёр, а он начинает мерить шагами пространство между окном и книжным шкафом. На третьем круге останавливается, упирается ладонью в стену и опускает голову. Его плечи напряжены так, что ткань рубашки натягивается на спине.

— Я не знаю, Ник! — рявкает он, не оборачиваясь. — Не знаю, мать твою! Довольна?!

— Нет. И я не пытаюсь тебя разозлить.

— Хреново получается!

Он ударяет ладонью по стене. Со стола падает карандаш, прокатывается по полу и останавливается возле моего ботинка.

Я смотрю на дверь. До неё несколько шагов, но Люцифер стоит почти на пути. Встаю, не приближаясь к нему.

— Люк, сейчас ты пугаешь меня.

Он резко поворачивает голову.

— Что?

— Ты кричишь, ломаешь мебель, бьёшь по стенам. Я не знаю, куда придётся следующий удар.

Люцифер отнимает ладонь от стены. Смотрит на меня, потом на опрокинутое кресло. Золото в его глазах вспыхивает ярче.

— Думаешь, я тебя ударю?

— Я не знаю. Поэтому и говорю.

Он делает шаг ко мне. Я остаюсь на месте, хотя сердце начинает колотиться где-то в горле.

— Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь?

— Да, Люк. Именно поэтому прошу тебя остановиться.

Он замирает. Несколько секунд слышно только его тяжёлое дыхание. Потом он резко отворачивается, хватает опрокинутое кресло и ставит на место. Слишком сильно. Ножки ударяются о пол, но на этот раз выдерживают.

— Сука… — выдыхает он и садится, закрыв лицо ладонями.

Я тоже опускаюсь в кресло. Пальцы слегка дрожат, поэтому чашку пока не трогаю.

— Когда ты держал того мужчину за горло, что ты хотел сделать? Наказать его за официантку или просто уничтожить?

Люцифер медленно убирает руки от лица.

— Какая, нахрен, разница?

— Большая.

Он смотрит на меня исподлобья.

— Сначала — наказать. А потом… — Он запинается, зло трёт переносицу. — Потом мне понравилось, что он боится. Как дёргается. Как понимает, что никто ему не поможет.

Я молчу.

— Вот тебе и ответ, психолог. — Люцифер криво усмехается. — Не благородный защитник несчастных девочек. Не герой. Мне просто захотелось раздавить очередную мразь.

— Ты вмешался, когда увидел, что он причиняет ей боль. А потом ситуация изменилась.

— И что?

— Ты перестал защищать её и начал получать удовольствие от его беспомощности.

Улыбка исчезает с его лица.

— Осторожнее, Ник.

— Я не осуждаю тебя, Люк. Но сегодня ты потерял контроль.

— Я НИЧЕГО НЕ ТЕРЯЛ! — рявкает он, ударив ладонью по подлокотнику.

Я вздрагиваю. Люцифер замечает это, стискивает зубы и резко откидывается назад.

— Блядь… — Он запускает пальцы в волосы, с силой оттягивает их от лица. — Я отпустил этого ублюдка! Отпустил, мать твою! А потом вместо того, чтобы свернуть ему шею, взял и позвонил тебе! И теперь сижу здесь, как последний идиот!

— И всё-таки сидишь, а не возвращаешься в ресторан.

— Не испытывай моё терпение, Ник.

Он переводит взгляд на сломанный подлокотник, затем медленно разжимает кулак. На ковёр падают последние щепки.

— Ты мне кресло сломал, — замечаю я.

Люцифер поднимает на меня тяжёлый взгляд.

— Я тебе новое куплю, мать твою. Вместе со всем грёбаным особняком!

— Особняк не надо. А вот кресло запишем в расходы.

Он шумно выдыхает через нос и отворачивается к окну. Я осторожно беру чашку с чаем. Руки ещё немного дрожат. Люцифер продолжает смотреть в окно. В стекле отражается его лицо: нахмуренные брови, плотно сжатые губы, золотистые глаза. Он расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки, словно воротник внезапно стал слишком тесным, и откидывает голову на спинку кресла.

— Дай воды.

Я поднимаюсь, наливаю воду из графина и ставлю стакан на столик перед ним. Люцифер хватает его, выпивает почти залпом и с глухим стуком возвращает на место.

— Ты сказал, что хотел защитить официантку, — напоминаю я. — А она сама просила тебя вмешаться?

— Она плакала, Ник! — Он резко поворачивается ко мне. — Этот кусок дерьма держал её за руку и орал так, что весь ресторан слышал!

— Я понимаю. Но что произошло с ней после того, как ты схватил мужчину?

Люцифер открывает рот и вдруг замолкает. Хмурится, словно пытается восстановить какую-то незначительную деталь.

— Не знаю.

— Ты на неё больше не смотрел?

— Нет, блядь! Я был занят!

Он раздражённо проводит ладонью по колену, затем резко поднимается и делает несколько шагов к книжному шкафу. Останавливается перед полкой, разглядывая корешки книг.

— Она могла испугаться и тебя тоже, — произношу я.

— Ну и что теперь? Мне перед ней извиниться?!

— Я этого не говорила.

Люцифер поворачивается. На его лице появляется неприятная усмешка.

— Знаешь, что самое смешное? Этот ублюдок даже не понимал, насколько ему повезло. Обоссался от страха, а я его отпустил. И всё из-за того, что какая-то смертная женщина однажды решила прочитать мне лекцию о самоконтроле.

— Не лекцию. Мы обсуждали разницу между чувством и поступком.

— Да какая, нахрен, разница?!

— Сегодня она сохранила человеку жизнь.

Люцифер с силой захлопывает книгу, которую успел вытащить с полки. Я даже не заметила, когда он её взял.

— Ты упорно пытаешься сделать из меня кого-то другого.

— Нет. Я пытаюсь понять, кем ты сам хочешь быть.

Люцифер медленно ставит книгу на полку. Несколько секунд стоит неподвижно, затем поворачивает ко мне голову. На лице ещё заметны следы ярости, но взгляд становится цепким, неприятно внимательным.

— А ты, Ник?

— Что я?

— Ты сама когда-нибудь боялась настолько, что готова была отказаться от себя?

Вопрос застаёт меня врасплох. Пальцы замирают на ручке чашки.

— С чего ты вдруг спрашиваешь?

— А ты ответь, — бросает он, возвращаясь к креслу. — Или у нас здесь только мне положено выворачивать кишки наизнанку?

Я ставлю чашку на столик.

— Да, Люк. Боялась.

Он останавливается, не успев сесть. Усмешка медленно исчезает с его лица. Впервые за весь вечер Люцифер смотрит на меня без злости. Теперь в его взгляде совсем другое выражение — настороженное, почти хищное любопытство.

— И что сделала?

Я поднимаю на него глаза.

— Знаешь… — Голос неожиданно садится, приходится сглотнуть. — Я понимаю тебя гораздо лучше, чем ты думаешь. Особенно когда ты говоришь, что хотел кого-то убить.

Люцифер перестаёт двигаться. Его взгляд медленно меняется.

— Кого? — тихо спрашивает он.

— Это не та история, которую я готова сейчас рассказывать.

— А я, значит, должен свои рассказывать?

— Ты можешь не рассказывать, Люк. Но сегодня ты сам попросил меня о встрече.

Он несколько секунд изучает моё лицо, затем опускается в кресло.

— Ладно, — глухо бросает он. — И что дальше?

Я выпрямляюсь, возвращая голосу привычную уверенность.

— Дальше попробуем разобраться, что именно помогло тебе остановиться. Не мой голос, Люк. А то, почему ты решил его послушать.

Люцифер молчит. Его взгляд задерживается на моём лице, затем медленно опускается к рукам. Я замечаю это и убираю пальцы с чашки. Он чуть прищуривается, словно собирается вернуться к своему вопросу, но вместо этого откидывается в кресле и раздражённо выдыхает.

— Ты ловко съехала с темы.

— Мы к ней не вернёмся сегодня.

— Это мы ещё посмотрим, — цедит он, но спорить не продолжает.

За окном усиливается дождь. Капли барабанят по подоконнику, ветер гоняет по стеклу мокрые листья. Люцифер расстёгивает манжету рубашки, закатывает рукав, затем снова опускает его. Пальцы никак не находят себе места. Он замечает мой взгляд и сжимает ладонь в кулак.

— Я услышал тебя, — наконец произносит он. — Вспомнил, как ты сказала, что злость не обязывает меня действовать. И на секунду представил, что будет, если разожму пальцы.

— Что представил?

— Что этот кусок дерьма останется жив.

Он криво усмехается, но усмешка быстро исчезает. Люцифер смотрит на свои руки, медленно разводит пальцы, будто снова ощущает под ними чужое горло.

— Я ведь мог закончить всё за секунду, Ник. А вместо этого… — Он резко обрывает фразу и трёт ладонью затылок. — Блядь. Даже сейчас бесит.

Я смотрю на его напряжённые плечи, на побелевшие костяшки пальцев. Несколько минут назад он едва не разнёс кабинет. Теперь сидит напротив, сдерживая очередную вспышку. И я впервые за вечер замечаю, каких усилий ему это стоит.

— Ты сейчас снова злишься, — тихо говорю я.

— Поздравляю, психолог. Наблюдательность у тебя охуенная.

— А вот мебель, кажется, пока больше не страдает.

Люцифер бросает взгляд на сломанный подлокотник.

— Не зарекайся, Ник.

Уголок моего рта невольно дёргается. Он замечает это и коротко фыркает, однако уже через секунду снова хмурится.

— А если в следующий раз не получится? — спрашивает он неожиданно резко.

Я перестаю улыбаться.

— Что именно?

— Остановиться, мать твою!

Он подаётся вперёд, упираясь локтями в колени. В его глазах вновь вспыхивает золото, но он не отводит взгляда и не повышает голос.

— Сегодня получилось. А завтра? Когда передо мной окажется кто-нибудь похуже? Или когда я просто не захочу вспоминать твои грёбаные слова?

Я выдерживаю короткую паузу.

— Тогда тебе понадобится не мой голос, Люк. А собственная причина остановиться.

Он смотрит на меня, медленно стискивая челюсти. За окном гремит гром. Люцифер переводит взгляд на тёмное стекло, проводит большим пальцем по разбитому краю подлокотника и вдруг отдёргивает руку.

— И где мне, блядь, взять эту причину?

Я чуть подаюсь вперёд.

— Давай попробуем её найти.

Люцифер снова смотрит на меня. Взгляд тяжёлый, недоверчивый, но теперь в нём есть и что-то ещё. Он не отвечает. Люцифер смотрит на свои ладони, лежащие на коленях. За окном дождь постепенно стихает, и в наступившей тишине особенно отчётливо слышно, как потрескивает старый радиатор.

— Ну давай, — наконец бросает он. — Найди мне причину не сворачивать шею каждому второму мудаку.

— А тебе обязательно сворачивать её каждому второму?

Он поднимает глаза.

— Каждому первому было бы слишком хлопотно.

Я невольно усмехаюсь. Люцифер замечает это, но сам не улыбается. Только проводит ладонью по подбородку и откидывается на спинку кресла.

— Люк, ты уже рассказал, насколько разозлился, когда отпустил его. А было что-нибудь ещё?

Он раздражённо цокает языком, собирается огрызнуться, но вдруг замолкает.

— Облегчение, — произносит наконец так тихо, что я едва разбираю.

Я поднимаю на него взгляд.

— От чего?

— От того, что всё закончилось! — Он резко выпрямляется. — Блядь, Ник, я не знаю! Я стоял посреди ресторана, все пялились, девчонка ревела, этот ублюдок хрипел… А потом я разжал руку. И стало тихо.

Люцифер осекается. Хмурится, словно только сейчас услышал собственные слова.

— Ненадолго, — добавляет он уже тише.

Я не тороплюсь отвечать. Он смотрит на меня с явным раздражением, ожидая очередного вопроса, но я лишь слегка киваю.

— И что теперь? — не выдерживает он.

— А теперь ты знаешь, что можешь остановиться не только из-за чужих слов. Возможно, тебе самому не хотелось продолжать.

— Не приписывай мне добродетелей, которых у меня нет.

— Я и не собиралась.

Люцифер криво усмехается, опускает взгляд на повреждённое кресло и осторожно касается сломанного подлокотника. На этот раз дерево остаётся целым.

— А знаешь, что самое поганое? — произносит он после паузы. — Когда я его отпустил, мне показалось, что я уступил. Как будто он победил.

— А сейчас?

Он поворачивает голову. Золотые глаза сужаются.

— Сейчас я всё ещё хочу выбить ему зубы.

— Но уже не убить?

Люцифер медлит с ответом. Потом шумно выдыхает и отворачивается.

— Не знаю, Ник. Может, и не убить.

Я чуть расслабляю плечи. Он замечает это и недовольно хмурится.

— Только не вздумай сейчас сиять от счастья. Я не собираюсь становиться святым.

— Люк, с твоей биографией тебе даже в церковный хор будет сложно устроиться.

Он неожиданно хрипло смеётся, запрокинув голову. Смех длится всего пару секунд, но после него напряжение в комнате становится чуть менее ощутимым.

Люцифер проводит рукой по волосам и смотрит на часы.

— Сколько мы уже здесь?

Я тоже бросаю взгляд на циферблат.

— Почти час.

— Охуеть.

Он поднимается, расправляет плечи и тянется за пальто. Я встаю следом. Люцифер замечает щепки на ковре, морщится и достаёт из внутреннего кармана телефон.

— Сколько стоит это грёбаное кресло?

— Люк, не обязательно прямо сейчас…

— Ник.

Он смотрит на меня с таким выражением, что я поднимаю руки в знак капитуляции.

— Хорошо. Завтра узнаю у владельца.

— Пришлёшь счёт.

Он убирает телефон, надевает пальто и направляется к двери. Уже взявшись за ручку, неожиданно останавливается.

— Ник.

— Да?

Люцифер не оборачивается. Несколько секунд стоит неподвижно, затем поворачивает голову вполоборота.

— Тот человек… которого ты хотела убить.

У меня холодеют пальцы.

— Люк…

— Ты его убила?

Я не сразу нахожу голос. В кабинете становится неестественно тихо.

— Нет, — отвечаю наконец.

Люцифер медленно кивает. Его взгляд задерживается на моём лице.

— Значит, ты тоже однажды решила оставить кого-то в живых.

Он открывает дверь и выходит, оставляя меня посреди кабинета со сломанным креслом, остывшим чаем и неприятно громким стуком собственного сердца.

Часть XI. «Убить нельзя помиловать (куда ставить запятую?)»

Когда за Люцифером закрывается дверь, я ещё несколько секунд стою посреди кабинета. Потом медленно опускаюсь в своё кресло и смотрю на разгром. Сломанный подлокотник, щепки на ковре, трещина на оконном стекле. Кажется, столик тоже пострадал. Провожу пальцем по его поверхности и обнаруживаю тонкую извилистую линию.

— Ну что, Вероника, — вздыхаю я. — Поздравляю. Сегодня ты провела сеанс с Дьяволом и осталась жива. Правда, мебель не вся.

Собираю щепки, ставлю чашки на поднос и выключаю настольную лампу. В окне отражается уставшая женщина с растрёпанными кудрями и размазанной помадой. Поправляю волосы, достаю из сумочки зеркало и пытаюсь вернуть лицу хотя бы отдалённое сходство с человеком.

Телефон показывает четверть одиннадцатого. От Селены пришло несколько сообщений, последнее — фотография огромного бокала вина с подписью: «Если ты ещё работаешь, я официально объявляю тебя идиоткой».

Улыбаюсь и отправляю ответ: «Идиотка закончила. Еду домой».

В коридоре особняка пусто. Мои шаги гулко отдаются под высокими потолками, пока я спускаюсь по лестнице. У выхода останавливаюсь, застёгиваю пальто и с досадой обнаруживаю на нём высохшие грязные разводы. На улице холодно. Дождь закончился, но ветер гоняет по тротуару мокрые листья. Фонари отражаются в лужах, редкие машины шуршат шинами по асфальту. Я вызываю такси и прячусь под козырьком крыльца, засунув руки в карманы.

Запястье неожиданно начинает чесаться. Отодвигаю рукав и замечаю на коже несколько красноватых следов там, где меня схватила старушка в парке. Провожу по ним пальцами. Ничего особенного, просто небольшое раздражение.

Машина подъезжает через пять минут.

В салоне тепло, негромко играет радио. Водитель желает доброго вечера, я отвечаю и устраиваюсь на заднем сиденье, прислонившись виском к прохладному стеклу. За окном проплывают освещённые витрины, остановки, мокрые деревья. На одном из перекрёстков замечаю девушку в свадебном платье, которая, придерживая подол, бежит через дорогу под руку с мужчиной в расстёгнутом пиджаке. Оба смеются.

Невольно улыбаюсь.

Через двадцать минут такси останавливается возле моего дома. Расплачиваюсь, выбираюсь наружу и направляюсь к подъезду. В нескольких окнах горит свет. На третьем этаже кто-то громко смеётся, за стеклом мелькает силуэт женщины с ребёнком на руках.

В подъезде пахнет свежей краской и выпечкой. Возле почтовых ящиков стоят две картонные коробки, а у лестницы прислонён свёрнутый ковёр. Похоже, кто-то действительно переезжает.

Поднимаюсь на свой этаж, роюсь в сумке в поисках ключей и едва не роняю телефон, когда за спиной неожиданно раздаётся женский голос:

— Добрый вечер! Простите, что напугала.

Оборачиваюсь.

На лестничной площадке стоит незнакомая женщина с тарелкой в руках. На вид лет шестидесяти, невысокая, полноватая, с мягкими чертами лица и светлыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Поверх домашнего платья повязан клетчатый фартук. От тарелки, прикрытой кухонным полотенцем, доносится восхитительный запах яблок и корицы.

— Я ваша новая соседка, Агата. Сегодня переехала. Вот решила познакомиться.

Она приподнимает полотенце, показывая румяный яблочный пирог.

— Угощайтесь, дорогая. Испекла слишком много, а одной мне столько не съесть.

Я смотрю на пирог. Потом на приветливую женщину.

— Ох… Спасибо. Вы даже не представляете, насколько вовремя.

Агата улыбается и протягивает мне тарелку.

— Тогда приятного вечера, милая. И обязательно отдохните. Вы выглядите ужасно уставшей.

— Это ещё комплимент, — усмехаюсь я. — Обычно к концу рабочего дня я выгляжу хуже.

Она негромко смеётся, желает спокойной ночи и скрывается за соседней дверью.

Я наконец отпираю квартиру, включаю свет и ставлю пирог на кухонный стол. Сбрасываю туфли, снимаю пальто и отправляюсь мыть руки. В зеркале над раковиной обнаруживаю, что соседка была даже слишком деликатна в оценке моего внешнего вида.

— Господи, Ника. Тебя будто три раза переехали.

Переодеваюсь в домашнюю футболку и мягкие брюки, собираю волосы в небрежный пучок. На кухне наливаю стакан воды и отрезаю небольшой кусочек пирога. Тесто ещё чуть тёплое, яблоки мягкие, с приятной кислинкой. Корица пахнет детством, осенними вечерами и чем-то давно забытым.

Делаю первый укус.

И замираю.

За спиной раздаётся тихий шелест.

Словно кто-то медленно расправляет огромные крылья.

Я резко оборачиваюсь.

Никого.

Только холодильник негромко гудит у стены, а за окном покачиваются ветви дерева.

— Так, — произношу я с набитым ртом. — Приехали.

Снова слышится шорох. На этот раз ближе, почти у самого уха. По спине пробегает холодок. Я медленно поворачиваю голову к стене.

И вижу свою тень.

Обычная женская фигура с поднятой рукой, в которой зажат кусок пирога. Только за плечами у неё расправлены два огромных крыла. Пирог выпадает из моих пальцев. Я отшатываюсь, задеваю бедром стул и едва не падаю. Тень на стене вздрагивает вместе со мной. Крылья складываются и исчезают. Несколько секунд я стою неподвижно, вцепившись в край стола.

Потом медленно поднимаю глаза к потолку.

— Нет. Даже не начинайте.

Подбираю с пола упавший кусок пирога, затем сгребаю в пакет всё, что осталось на тарелке, и отправляю в мусорное ведро. На всякий случай завязываю пакет двойным узлом. Тарелку ставлю в раковину. Завтра верну соседке. Желательно без вопросов о рецепте.

Возвращаюсь к столу, выпиваю воду и прислушиваюсь.

Тишина.

Странно, но привычная тяжесть в голове исчезла. И напряжение в плечах тоже. Даже дышать стало легче. Я недоверчиво смотрю на мусорное ведро.

— Агата, конечно, милая женщина… Но пироги у неё какие-то подозрительные.

Выключаю свет на кухне и направляюсь в спальню. На сегодня с меня достаточно. Очень надеюсь, что хотя бы во сне никто не будет пытаться меня убить, спасать или записываться на консультацию.

Где-то посреди ночи меня будит грохот.

Я резко открываю глаза, не сразу понимая, где нахожусь. За стеной раздаётся приглушённый крик, следом — тяжёлый удар, от которого дребезжит стекло в окне. В коридоре кто-то кричит снова. Женский голос. Злой, пронзительный. Слов не разобрать.

Приподнимаюсь на локтях, вслушиваясь. С лестничной площадки доносится треск, словно ломают деревянную мебель, затем что-то с оглушительным звоном разбивается.

— Какого хрена?.. — сонно бормочу я, нащупывая телефон.

И вдруг всё стихает.

Ни шагов, ни голосов. Даже привычного гула лифта не слышно.

Несколько секунд смотрю в темноту, ожидая продолжения. Телефон показывает 03:17. Прислушиваюсь ещё немного, но веки предательски тяжелеют. Опускаю голову на подушку, натягиваю одеяло до подбородка.

Завтра разберусь…

Не успеваю закончить мысль и снова проваливаюсь в сон.

Понедельник. Мой первый выходной за пару недель

Просыпаюсь поздно. Будильник не заведён, и солнце уже вовсю заливает комнату сквозь неплотно задёрнутые шторы. На часах 10:47. Потягиваюсь, чувствуя, как хрустит позвоночник после долгого сна. За окном — редкое для октября солнце, золотом заливающее мокрые крыши. День обещает быть ясным и холодным.

На кухне включаю чайник, достаю любимую чашку и открываю холодильник. Внутри обнаруживаются йогурт с подозрительным сроком годности, половинка лимона и сыр, который, кажется, уже начал собственную цивилизацию.

— Шикарно. Хозяйка года.

Закрываю холодильник и достаю из шкафа овсянку. Пока греется вода, вспоминаю ночной грохот. Что там вообще происходило? Кто-то орал, что-то разбилось. Надеюсь, никого не убили. Хотя тогда утром возле подъезда наверняка стояла бы полиция.

Завтракаю, принимаю душ и решаю выйти за продуктами. Заодно выясню, что за ночной фестиваль разрушений устроили соседи.

В подъезде непривычно тихо. Спускаюсь к лифту и нажимаю кнопку вызова. Пока кабина ползёт с верхнего этажа, замечаю на стене возле лестницы тёмную полосу, словно кто-то провёл по штукатурке раскалённым утюгом. Чуть ниже поблёскивают серебристые крупинки.

Наклоняюсь, чтобы рассмотреть поближе.

— Доброе утро, дорогая!

От неожиданности выпрямляюсь так резко, что едва не ударяюсь затылком о стену.

Рядом стоит Агата, моя вчерашняя соседка. Сегодня на ней светлый вязаный кардиган, длинная юбка и удобные домашние туфли. В руках — небольшой пакет с мусором. Выглядит она удивительно бодрой.

— Доброе, — улыбаюсь я. — Скажите, а вы ночью ничего не слышали? Кто-то так грохотал, что я проснулась.

— Ах, это… — Агата бросает короткий взгляд на стену. — Небольшое недоразумение. Одна особа перепутала двери.

— Судя по звукам, она пыталась войти вместе с дверной коробкой.

— Невоспитанная женщина, — поджимает губы соседка. — Пришлось объяснить, что здесь ей не рады.

Раздаётся мелодичный звонок. Двери лифта разъезжаются.

— Надеюсь, вы не пострадали? — спрашиваю я, пропуская Агату вперёд.

— О, что вы, милая! В моём возрасте уже трудно чем-то удивить.

Она входит в кабину и нажимает кнопку первого этажа. Я становлюсь рядом, поправляя сумку на плече.

— Кстати, как вам мой пирог? — интересуется Агата.

Я невольно вспоминаю крылатую тень на кухонной стене.

— Очень вкусный. Правда, я вчера так устала, что почти сразу уснула.

— Вот и замечательно. Хороший сон иногда творит чудеса.

Агата довольно улыбается. Лифт останавливается, и она первой выходит в холл.

— Берегите себя, Вероника. И не задерживайтесь сегодня допоздна.

— Постараюсь. Хорошего дня!

Провожаю её взглядом. Странная всё-таки женщина. Вчера только переехала, а уже успела разобраться с местными дебоширами.

Выхожу из подъезда и подставляю лицо прохладному солнечному свету. Впервые за несколько дней никуда не нужно спешить.

Выходной. Настоящий, законный выходной.

Даже не верится.

Часть XII. «До жертвы 2,4 километра»

Понедельник. Начало Игры

Выруливаю со двора, мысленно составляя список дел на сегодня. Купить продукты, выпить кофе, найти Кассиана и выяснить, почему в последнее время моя жизнь напоминает коллективное помешательство с участием высших сил. Достаю телефон.

От Селены ничего.

Вчера она собиралась мне позвонить. Правда, после всего, что произошло за последние дни, я уже плохо помню, кто кому и что обещал. Кажется, скоро придётся завести ежедневник исключительно для сверхъестественного дерьма.

Понедельник: купить молоко, выяснить, кто пытался меня убить.

Вторник: сеанс с Люцифером. Не забыть спросить, как он относится к ответственности за собственные поступки.

Среда: по возможности не умереть.

Включаю громкую связь и набираю Селену.

Гудки.

Ещё гудки.

— Ну давай, подруга. Хоть кто-нибудь в этой вселенной должен брать трубку.

Вызов обрывается. Ладно. Возможно, спит. Возможно, занята. Возможно, просто не хочет общаться с женщиной, у которой за последние несколько дней количество странных знакомств превысило допустимую санитарную норму.

Пишу короткое сообщение:

«Ты жива? Если да — подай знак. Желательно без мистики».

Отправляю и завожу двигатель. Первым пунктом моего великолепного плана был супермаркет. На пассажирском сиденье обнаруживается вчерашний пакет с покупками: кофе, шоколад и печенье. Ну вот. Основные группы продуктов представлены.

Можно считать, что вопрос питания временно решён.

А вот вопрос с Кассианом — нет.

Я бросаю взгляд на часы. Почти одиннадцать. Если этот длинноволосый любитель загадок снова окажется в своей лавке, у меня к нему накопилось несколько вопросов. И ни один не предполагает ответа в стиле «всё не так просто, Вероника».

Потому что я уже заметила, что всё не так просто. Более того, у меня складывается устойчивое ощущение, что простота в этом городе объявлена вне закона. Я включаю поворотник и направляюсь на Чёрч-стрит.

К моменту, когда я добираюсь до тринадцатого дома, дождь усиливается.

Узкая улица выглядит так, будто её специально построили для съёмок фильма, в котором главная героиня совершает очевидную глупость, а зрители орут на экран: «Не ходи туда, идиотка!» По обе стороны тянутся старинные кирпичные фасады с витринами антикварных магазинов. Мокрая брусчатка отражает тусклый свет фонарей. И лавка Кассиана.

«Шёпот древности».

Название, которое ещё недавно казалось мне милой маркетинговой находкой, а теперь вызывает желание проверить, нет ли у владельца лицензии на торговлю проклятиями. Я паркуюсь неподалёку, выхожу из машины и почти сразу понимаю, что визит будет коротким.

Витрина тёмная, дверь заперта, а на стекле висит листок. Подхожу ближе.

«Временно отсутствую. Вернусь, когда вернусь. Если срочно — терпите. Ещё срочнее — терпите лучше».

Несколько секунд молча читаю. Потом ещё раз.

— Кассиан, сукин ты сын. Надеюсь, тебя хотя бы похитили. Иначе я лично обеспечу тебе уважительную причину отсутствия. — Дёргаю ручку. Разумеется, заперто. Внутри темно. За стеклом угадываются знакомые стеллажи, старинные книги, какие-то совершенно бесполезные на вид предметы, за каждый из которых владелец наверняка требует сумму, сопоставимую с годовым бюджетом небольшой европейской страны. Я достаю телефон и набираю Кассиана.

Недоступен.

Пробую ещё раз. Телефон по-прежнему недоступен. — Просто замечательно

Я уже собираюсь вернуться к машине, когда замечаю странное ощущение на левом запястье.

Не боль.

Скорее лёгкое покалывание, словно кожа затекла под слишком тугим браслетом. Останавливаюсь под навесом соседней витрины и отодвигаю рукав. Красноватый след, оставшийся после вчерашней встречи со старушкой в парке, никуда не исчез. Только теперь он выглядит иначе. Тонкие линии переплелись в узор. Слишком правильный для случайного раздражения кожи.

Я хмурюсь.

Вчера эта женщина схватила меня за руку с такой силой, что я ещё несколько минут чувствовала её пальцы. И всё же обычный синяк не должен превращаться в произведение абстрактного искусства. Особенно если автор явно специализируется на оккультизме.

— Ну здравствуй, очередная хрень. — Я провожу большим пальцем по узору. Кожа тёплая. Ничего необычного. В этот момент порыв ветра забрасывает под навес несколько дождевых капель.

Одна попадает прямо на запястье.

И становится чёрной.

Я замираю.

Капля медленно ползёт по коже, оставляя за собой тонкую тёмную дорожку.

Следом падает вторая.

Третья.

На светлой коже растекаются чернильные разводы.

— Что за… — Я резко вытираю руку салфеткой. Чернота исчезает. Ни пятен, ни следов. Только странный знак под кожей. Поднимаю запястье к глазам.

Ничего.

Смотрю на салфетку. Белая.

— Отлично. Теперь у меня ещё и галлюцинации с художественным уклоном.

Впрочем, учитывая последние события, я бы уже не удивилась, если бы однажды проснулась с надписью «Сделано в Аду» на пояснице. Я натягиваю рукав и выхожу из-под навеса.

Дождь снова касается руки.

На этот раз ничего не происходит.

Останавливаюсь, недоумённо разглядываю запястье, затем поднимаю глаза к небу.

— Значит, договоримся так. Ты сегодня больше не выкидываешь фокусов, а я делаю вид, что ничего не заметила.

Моё предложение остаётся без ответа. В отличие от некоторых пациентов, собственная кожа хотя бы умеет молчать. Я направляюсь к машине. И почти не обращаю внимания на чёрный внедорожник, медленно проезжающий по противоположной стороне улицы.

Почти.

Потому что за рулём сидит мужчина в тёмном пальто. А рядом с ним второй.

Оба смотрят прямо перед собой. Но стоит внедорожнику поравняться со мной, как пассажир поворачивает голову. Всего на секунду. И почему-то именно этой секунды хватает, чтобы мне стало не по себе.

В это же время. Чёрный внедорожник

— Маршрут построен, — сообщает приятный женский голос. — До жертвы два километра четыреста метров.

Гримм смотрит на экран. На карте города медленно перемещается крошечная женская фигурка с тёмными кудрями. Над её головой мигает красная точка.

— Слушай, Туть, — задумчиво произносит он. — Жрать хочется. Тормозни у «Бургер Кинга».

Туть поворачивает голову. Медленно. С выражением демона, которому только что предложили добровольно записаться на исповедь.

— Ты охуел?!

— Нет. Проголодался.

— Нам Астарот приказал бабу убить!

— Ну так убьём. Я же не предлагаю жениться на ней.

— Она может уйти!

Гримм лениво указывает на навигатор.

— Туть, у нас магический маячок. Она никуда не денется.

— В прошлый раз ты тоже так сказал!

— И что?

— Мы три недели отмывали от потолка твою голову!

Гримм мечтательно улыбается.

— Зато картошка была охуенная.

Туть несколько секунд смотрит на напарника, словно пытаясь решить, стоит ли убить его прямо сейчас или оставить эту привилегию начальству.

— Я не собираюсь из-за твоего обжорства снова объясняться с Астаротом.

— Ты слишком нервный.

— Я живой!

— Пока, — любезно уточняет Гримм.

Навигатор мелодично звякает.

— Внимание. Объект изменил направление.

На экране фигурка Ники разворачивается и начинает двигаться по соседней улице. Гримм вздыхает.

— Ну вот. А могли бы спокойно поесть.

Туть с раздражением переключает передачу.

— Заткнись и следи за целью.

— Я слежу.

— Тогда почему ты смотришь в телефон?!

— Меню изучаю.

— ГРИММ!

— Всё, всё. Работаем. Какие же вы все в Аду токсичные.

Внедорожник плавно трогается с места. На экране красная точка пульсирует ровно и уверенно. Ни один из демонов не замечает, что на долю секунды вокруг крошечной фигурки Ники вспыхивает тонкое голубое кольцо. А затем исчезает.

Вернувшись в машину, я снова рассматриваю запястье. Чернильные разводы исчезли, оставив лишь странный узор под коже. Никакого свечения. Просто странный рисунок, который вчера оставила на мне незнакомая старушка. В голове неприятно складываются детали.

Старушка.

Её ледяные пальцы.

Ночной грохот в подъезде. Агата, которая совершенно спокойно рассказывала о какой-то женщине, перепутавшей двери.

И теперь это.

Я медленно выдыхаю.

Нет. Не сейчас.

Кассиан когда-то оставил мне номер врача из Порт-Хилла. Рафаэля. Похоже, пришло время воспользоваться знакомством, которого ещё не состоялось. Если кто-нибудь и способен объяснить, почему человеческая кожа внезапно решила освоить каллиграфию, то, вероятно, это врач, работающий в клинике, где, по слухам, случаются вещи, которые современная медицина предпочитает не обсуждать.

Я завожу двигатель.

Выезжаю с парковки. И только на втором перекрёстке замечаю в зеркале заднего вида знакомый чёрный внедорожник. Он держится на расстоянии. Не приближается. Не отстаёт.

Просто едет следом.

На ближайшем перекрёстке я сворачиваю направо, затем почти сразу налево. Внедорожник повторяет оба манёвра. Совпадение становится всё менее убедительным.

Смотрю на запястье.

Под рукавом что-то покалывает. Я отодвигаю ткань. Под краем рукава проступает тонкая чёрная линия. За ней вторая, третья — словно кто-то невидимый торопливо выводит на моей коже предупреждение.

Я резко перевожу взгляд в зеркало. Чёрный внедорожник.

Снова запястье.

Чернила.

И вдруг понимаю.

Это не дождь.

Вернее, дождь лишь проявляет то, что происходит с меткой.

Она реагирует на этих людей.

Я медленно сжимаю пальцы на руле.

— Так, мальчики…

Внедорожник приближается.

— Кажется, у нас с вами намечается групповая терапия. — Я включаю поворотник.

— Только я сегодня не принимаю.

Я резко сворачиваю на следующую улицу.

Шины шуршат по мокрому асфальту. В зеркале заднего вида на мгновение мелькает кирпичная стена, затем витрина цветочного магазина, а потом снова появляется чёрный внедорожник.

— Да вы издеваетесь…

Я прибавляю скорость, стараясь не смотреть в зеркало каждые две секунды. Получается плохо. Особенно когда понимаешь, что за тобой едут люди, которые почему-то считают твоё расписание своим личным делом. На следующем перекрёстке я поворачиваю налево. Внедорожник повторяет манёвр. Я бросаю взгляд на запястье. Чёрные дорожки проступают всё отчётливее, хотя рукав почти сухой. Под ними едва заметно пульсирует голубоватый узор.

Интересно, если эти чернила начнут складываться в слова, мне сразу записываться к психиатру или сначала дождаться окончания сообщения?

Я сворачиваю на широкую улицу, где движение плотнее. Несколько машин вклиниваются между мной и внедорожником, и я впервые за последние минуты позволяю себе выдохнуть.

Ненадолго.

На светофоре внедорожник оказывается в соседнем ряду. Сквозь боковое стекло я различаю крупного водителя с короткой стрижкой. Его пассажир размахивает руками, что-то яростно доказывая. Водитель отвечает не менее эмоционально.

— Милые какие, — бормочу я. — Семейная терапия явно просится.

Светофор переключается на зелёный. Я трогаюсь, оставляя между нами автобус, и достаю телефон из держателя.

Так, Вероника. Кассиан говорил, что в Порт-Хилле есть некий Рафаэль. Врач. Или целитель. Или ещё один представитель местного клуба любителей сверхъестественного дурдома.

Нахожу номер, который дал мне Кассиан, и включаю громкую связь. После третьего гудка раздаётся спокойный мужской голос:

— Клиника Рафаэля. Слушаю вас.

— Добрый день. Меня зовут Вероника. Ваш номер мне дал Кассиан. Сказал, что вы можете помочь с одной… необычной проблемой. Я хотела бы приехать.

— Разумеется. Что вас беспокоит?

Я смотрю в зеркало заднего вида. Чёрный внедорожник всё ещё там.

— Понимаете, мне кажется, что за мной едут демоны.

На том конце повисает пауза.

— Демоны? — наконец уточняет мужчина. — Вы серьёзно?

— К сожалению.

— А телефон хорошего психолога Вам не дать?

Я невольно усмехаюсь.

— Не стоит. Я сама психолог.

— О! — В его голосе появляется неподдельное оживление. — Тогда ситуация значительно серьёзнее.

— Доктор, я сейчас за рулём, и у меня не самое подходящее время для профессионального обмена любезностями.

— Разумеется. Порт-Хилл, клиника Святого Рафаэля. Боковой въезд справа от главного здания.

— Спасибо.

— И да, Вероника…

— Что?

— Да благословит Вас Господь.

Связь обрывается. Я недоверчиво кошусь на телефон в держателе.

— Серьёзно?!

В зеркале заднего вида снова появляется чёрный внедорожник.

Надеюсь, у этого Рафаэля хотя бы парковка охраняемая.

В чёрном внедорожнике Туть сжимает руль так, что кожа на костяшках пальцев натягивается.

— Она нас заметила.

Гримм отрывается от телефона.

— Кто?

— Баба, блядь!

— А-а. Наша.

— Нет, моя двоюродная тётя! Конечно, наша!

Гримм смотрит на навигатор. Крошечная фигурка Ники движется по карте, меняя направление.

— Ну заметила. И что?

— Она пытается уйти!

— Логично. Я бы тоже пытался, если бы за мной ехали два подозрительных мужика.

— Ты вообще понимаешь, что нам приказано?!

— Туть, я помню приказ. У меня проблемы с дисциплиной, а не с памятью. — Туть резко перестраивается, едва не задев такси. Водитель сигналит им вслед.

— Сука! — рычит Туть.

— Это ты сейчас мне или таксисту?

— ОБОИМ!

Навигатор издаёт мелодичный сигнал.

— Внимание. Объект увеличил скорость. Рекомендуется сократить дистанцию.

Гримм приподнимает бровь.

— Слышал? Даже навигатор считает, что ты тормоз.

— Заткнись!

— А я ведь просто хотел бургер…

Город постепенно меняется. Старые жилые кварталы остаются позади, уступая место складам, ремонтным мастерским и длинным серым зданиям с выбитыми окнами. Дождь усиливается, превращая дорогу в блестящую ленту. Ошибка становится очевидной, когда впереди появляется знак: „Промышленная зона. Сквозной проезд ограничен“. Жилые кварталы остались позади, а вокруг — склады, пустые мастерские и ни одного места, где можно было бы попросить помощи

— Ну прекрасно.

Навигатор предлагает повернуть через триста метров, но я уже вижу, что нужная улица перекрыта ремонтными ограждениями. Приходится ехать дальше. В зеркале появляется чёрный внедорожник.

Теперь он гораздо ближе.

Я чувствую, как сердце начинает биться быстрее. Не от паники — пока ещё нет. Скорее от того неприятного осознания, что ситуация окончательно перестала быть забавной. Я пытаюсь вызвать экстренную службу через голосовое управление, но не успеваю закончить команду: внедорожник резко ускоряется.

— Да вы совсем охренели?!

Внедорожник нагоняет меня слева. Я прижимаюсь к правому краю дороги, но он резко смещается в мою сторону. Удар приходится в левый бок Volkswagen.

Удар получается коротким, но сильным. Машину бросает вправо. Я выкручиваю руль, пытаясь удержаться на дороге, однако колёса скользят по мокрому асфальту. Раздаётся оглушительный скрежет. Правое крыло цепляет металлическое ограждение. Правое боковое зеркало с треском складывается, а по лобовому стеклу разбегается паутина трещин. Меня бросает вперёд. Ремень безопасности впивается в грудь, голова ударяется о край рулевого колеса.

На мгновение всё вокруг становится белым.

Потом возвращается звук.

Сигнал клаксона. Дождь по крыше. Собственное тяжёлое дыхание. Я моргаю. Перед глазами плывёт.

— Твою… мать…

Провожу рукой по лицу. На пальцах кровь. Губа разбита. Над бровью саднит.

Жива. Пока жива. Дыши.

Двигатель работает неровно, но не заглох. Машина стоит поперёк дороги, передним бампером почти упираясь в ограждение. А впереди останавливается внедорожник. Из пассажирской двери выходит мужчина в тёмном пальто. Высокий. Широкоплечий. С неприятно спокойным выражением лица. Он смотрит на меня через лобовое стекло.

И улыбается.

Не той улыбкой, которой приветствуют знакомого человека. Скорее так улыбаются мясники, обнаружившие, что заказанная туша самостоятельно прибыла на разделочный стол.

— Нет уж, дорогой, — шепчу я. — Сегодня без меня.

Мужчина приближается. Я лихорадочно ищу выход и замечаю в боковом зеркале узкий служебный проезд между складами. Если сдать назад и вывернуть руль, можно попытаться попасть туда. Не больше трёх метров шириной. Дальше — небольшая площадка, заставленная мусорными контейнерами.

Если задняя ось цела…

Я включаю заднюю передачу.

Мужчина ускоряет шаг.

Ну давай, девочка. Только не подведи.

Резко нажимаю на газ.

Volkswagen дёргается назад.

Мужчина отскакивает, едва не попав под колесо. Я выкручиваю руль, направляя машину в узкий проезд. Повреждённое крыло скрежещет, двигатель ревёт, но автомобиль слушается. В зеркале мелькает разъярённое лицо преследователя.

Он что-то кричит.

Я не слышу слов.

В зеркале мелькает разъярённое лицо преследователя. Он что-то орёт, но скрежет повреждённого крыла заглушает слова. И уточнять мне совершенно не хочется. Машина вылетает на площадку. Я резко торможу, перевожу селектор в положение движения вперёд и разворачиваюсь между контейнерами, едва не снеся один из них.

Позади раздаётся глухой удар.

Внедорожник попытался сунуться в проезд. И застрял между стенами.

— Ну вот, — выдыхаю я, ощущая, как дрожат руки. — А говорили, размер не имеет значения.

Я нажимаю на газ.

Volkswagen с жалобным скрежетом вырывается на соседнюю улицу. И только когда склады остаются позади, я позволяю себе закричать.

Не от страха.

От злости.

— ДА ВЫ ОХРЕНЕЛИ ВСЕ В ЭТОМ ГОРОДЕ?!

— Я ТЕБЯ УБЬЮ! — орёт Туть, выскакивая из внедорожника.

Он бросается к повреждённому Volkswagen, но женщина за рулём неожиданно включает заднюю передачу. Навигатор радостно звякает:

— Внимание! Объект приближается. Расстояние до цели сокращается.

— Какого хрена она приближается?! — Туть на секунду оборачивается к внедорожнику.

— ПОТОМУ ЧТО ТЫ ПЕРЕД МАШИНОЙ СТОИШЬ, ДЕБИЛ! — орёт Гримм. — ОТОЙДИ!

Туть успевает отпрыгнуть в сторону буквально за мгновение до того, как Volkswagen проносится мимо него задним ходом и исчезает в узком проезде между складами.

— СУКА!

Гримм, оставшийся на пассажирском сиденье, провожает взглядом исчезающий Volkswagen.

— А баба-то соображает…

— НЕ СИДИ! ЗА НЕЙ!

Пока Туть носится вокруг машины с проклятиями, Гримм перебирается за руль, включает передачу и направляет внедорожник в проезд. Раздаётся отвратительный металлический скрежет. Машина дёргается и останавливается. Гримм смотрит налево. Потом направо. До кирпичных стен с обеих сторон остаётся неприлично мало места.

— Туть…

— ЧТО?!

— Кажется, у нас возникли некоторые разногласия с архитектурой.

— ДАВИ НА ГАЗ!

— Ты уверен?

— ДА!

Гримм послушно нажимает на педаль. Внедорожник с жалобным хрустом продвигается ещё на несколько сантиметров. И окончательно застревает. Несколько секунд оба молчат. Затем навигатор мелодично сообщает:

— Объект удаляется. Расстояние до цели — один километр восемьсот метров.

Туть медленно поворачивается к напарнику.

— ОНА УШЛА!

— Вижу.

— ТЫ СИДЕЛ И СМОТРЕЛ!

— Я предлагал заехать поесть. Ты отказался.

В глазах Тути вспыхивает красный огонь.

— Ещё одно слово про еду…

— Ладно, ладно. Не нервничай. У тебя от злости рога прорезаются.

Туть машинально ощупывает голову. Гримм усмехается.

— Шучу. Пока.

— Я ЕЁ НА КУСКИ РАЗОРВУ!

— Главное, не забудь сначала отчитаться. Астарот любит, когда всё по форме.

Туть издаёт звук, который не способен воспроизвести ни один человеческий голосовой аппарат. Гримм смотрит в зеркало заднего вида. До выезда всего десять метров, но теперь эти десять метров отделяют его от свободы сильнее, чем все девять кругов Ада.

— Ну что, командир, — вздыхает он, переключая передачу.

— Может, теперь всё-таки в «Бургер Кинг»?

Я добираюсь до Порт-Хилла почти на чистом упрямстве. Правая сторона машины скрежещет на каждом повороте. Приборная панель светится предупреждениями, словно Volkswagen решил сообщить мне всё, что думает о сегодняшнем дне. Причём исключительно нецензурно. Голова болит, губа распухает, а на пальто остались капли крови. Но самое неприятное — запястье. Чёрные дорожки постепенно исчезли. Теперь под кожей едва заметно мерцает голубой узор. Я не знаю, что это означает. И мне очень не нравится, что мой организм, похоже, знает больше меня.

Клиника Рафаэля появляется за поворотом: старое здание с высокими окнами, потемневшими от времени стенами и небольшой табличкой у входа. Я замечаю узкий проезд справа. Ворота начинают открываться ещё до того, как я успеваю подъехать. Въезжаю во внутренний двор и останавливаюсь возле бокового входа.

Едва я останавливаюсь у бокового входа, двигатель издаёт последний жалобный хрип и глохнет. Несколько секунд сижу неподвижно, вцепившись в руль, и пытаюсь восстановить дыхание. Пытаюсь понять, каким образом обычный выходной превратился в автомобильную погоню с участием неизвестных психопатов.

Хотя почему неизвестных? — устало думаю я. Судя по последним событиям, у них наверняка есть должности, звания и начальник с отвратительным характером.

Я открываю дверь. И тут же понимаю, что ноги дрожат гораздо сильнее, чем хотелось бы.

— Отлично, Вероника. Просто прекрасно. Осталось научиться ходить, и можно считать день удачным.

Из бокового входа выходит Рафаэль. Белый халат. Светлые волосы. Тонкая золотая оправа очков. Он останавливается, окидывает взглядом мою разбитую машину, затем переводит глаза на моё лицо. На секунду его выражение меняется.

Совсем немного.

Но я замечаю.

— Вероника, — произносит он негромко. — Что произошло?

Я смотрю на него.

Потом на Volkswagen.

Потом снова на него.

— Доктор, у меня к вам два вопроса. Первый: вы лечите людей после нападения неизвестных придурков?

— Да.

— А второй…

Я делаю шаг, чувствую, как земля неприятно качается под ногами, и хватаюсь за дверцу машины. Рафаэль мгновенно оказывается рядом.

— Осторожно.

Он придерживает меня за локоть. Я поднимаю на него глаза.

— Второй вопрос, доктор… У вас случайно нет скидки на лечение для тех, кого сегодня уже пытались убить?

Рафаэль молчит. Затем очень осторожно отводит прядь волос от моего рассечённого лба.

— Боюсь, Вероника, — произносит он наконец, — сегодня вам понадобится не скидка.

Он смотрит на моё левое запястье. И я замечаю, как с его лица исчезает спокойная улыбка.

— Вам понадобится немного удачи.

Часть XIII. «Клиника спасение с побочными эффектами»

Рафаэль осторожно придерживает меня за локоть и ведёт к боковому входу. Я успеваю бросить последний взгляд на свой Volkswagen. Машина стоит слегка перекошенная, с разбитым зеркалом и помятым крылом, словно только что проиграла спор с бетонной стеной.

Бедная моя девочка. И ведь страховка наверняка не предусматривает нападение демонов.

В клинике пахнет лекарствами, старым деревом и травами. Никакой привычной больничной стерильности — скорее старинная аптека, где врач ещё помнит пациентов по именам и лично знаком с половиной их родственников.

Мы проходим по длинному коридору. Под потолком висят старинные светильники, на стенах — выцветшие фрески с ангелами. У одного из них такое суровое выражение лица, что я невольно замедляю шаг.

— У вас здесь всегда такая атмосфера? — интересуюсь я.

— Какая именно?

— Будто сейчас начнётся Страшный суд, но сначала всем предложат сдать анализы.

Рафаэль едва заметно улыбается.

— Большинство пациентов находят её успокаивающей.

— Большинство пациентов, подозреваю, просто боятся возражать.

Он открывает дверь кабинета и пропускает меня вперёд. Помещение оказывается просторным, с высоким окном, тяжёлым деревянным столом и двумя креслами, обтянутыми потёртой кожей. У стены стоит медицинская кушетка, рядом — шкаф с инструментами. На подоконнике красуется герань, выглядящая настолько ухоженной, словно за ней закреплён отдельный сотрудник. Но главное украшение кабинета — огромный застеклённый шкаф, занимающий почти всю противоположную стену.

За стеклом выстроились десятки баночек, склянок, пузырьков и жестяных коробочек. На каждой — аккуратная этикетка с надписью, выведенной каллиграфическим почерком.

Как мило. Доктор коллекционирует лекарства. Некоторые собирают марки, некоторые — чужие органы. У каждого свои увлечения.

— Присаживайтесь, Вероника.

Рафаэль указывает на кушетку. Я осторожно устраиваюсь на краю, чувствуя, как начинает ныть грудная клетка в том месте, где в неё впился ремень безопасности. Доктор придвигает лампу и надевает перчатки.

— Расскажите, что произошло.

— Два придурка на чёрном внедорожнике решили познакомиться с моей машиной поближе. Знакомство получилось травматичным. Особенно для автомобиля.

— Вы теряли сознание?

— Нет. Хотя сейчас начинаю жалеть, что не воспользовалась возможностью.

— Тошнота? Головокружение? Двоение в глазах?

— Головокружение было, когда я вышла из машины. Сейчас вроде прошло. А вот желание кого-нибудь придушить осталось.

— Это мы пока запишем отдельно.

Он осторожно осматривает рассечение над бровью, затем просит проследить глазами за движением его пальца, проверяет реакцию зрачков и задаёт несколько вопросов, которые я, как психолог, прекрасно узнаю.

— Какой сегодня день?

— Понедельник. К сожалению.

— Где мы находимся?

— В клинике. Надеюсь, лицензированной.

— Как вас зовут?

— Доктор, если я отвечу «Наполеон», вы дадите мне больничный?

— Я начну задавать дополнительные вопросы.

— Тогда Вероника. Давайте не будем усложнять друг другу жизнь.

Он осторожно проверяет шею, затем просит показать, где болит грудная клетка. При каждом глубоком вдохе под рёбрами неприятно тянет. Когда я морщусь, его лицо становится серьёзнее.

— После такого столкновения вам необходимо обследование в больнице. Удар головой, головокружение, боль в груди — всё это нельзя оставлять без внимания.

— А вы не можете просто сказать, что я чудом отделалась лёгким испугом?

— Могу. Но это будет неправдой.

Вот ведь неприятный человек. Даже соврать ради душевного комфорта пациента не желает.

Рафаэль обрабатывает рассечение. Антисептик щиплет так, что я невольно втягиваю воздух сквозь зубы.

— Ай! Вы точно врач, а не сотрудник инквизиции?

— Сегодня врач.

— Обнадёживает. А по каким дням инквизиция?

— По предварительной записи.

Я поворачиваю голову и смотрю на него. Он совершенно невозмутим.

Так. Кажется, мы нашли общий язык.

Пока Рафаэль готовит повязку, моё внимание снова привлекает шкаф. С ближайшей полки на меня смотрит небольшая белая баночка с золотой крышкой.

«НЕБЕСНАЯ МАННА».

Ниже аккуратным почерком выведено: «Принимать внутрь при истощении. Не пытайтесь использовать как наркотик — эффект непредсказуем».

Я моргаю. Рядом стоит тёмно-синий флакон.

«ЗАБУДЬ».

«Снотворное. Не гарантируем, что вы забудете только плохое. Иногда стирает имена бывших».

— Простите, — произношу я, не отрывая взгляда от этикетки. — А это у вас настоящие лекарства?

— Разумеется.

— И они действительно работают?

— В большинстве случаев.

— Особенно интересует средство от бывших. У вас оно по рецепту?

— Зависит от бывшего.

Я тихо смеюсь, но тут же морщусь: разбитая губа напоминает о себе. Ниже обнаруживается банка с надписью «ИДИ С МИРОМ».

«Слабительное. Действует быстро. Иногда слишком».

— Господи…

— Не советую призывать его по каждому поводу, — замечает Рафаэль, закрепляя повязку. — Он занят.

Я медленно перевожу на него взгляд.

— Доктор, у вас очень своеобразное чувство юмора.

— Мне часто это говорят.

Следующий флакон заставляет меня забыть о боли.

«УСПОКОЙСЯ, ТВАРЬ».

«Успокаивающая микстура. Для пациентов, которые не могут перестать кричать. Или для демонов, которые не могут перестать искушать».

Я поворачиваюсь к Рафаэлю.

— А вот это, пожалуй, мне нужно. Литров пять.

— Настолько тяжёлый день?

— Доктор, я психолог. У меня каждый день найдётся кто-нибудь, кому хочется предложить эту микстуру вместо консультации.

— Тогда вам понадобится рецепт.

— А если я возьму оптом?

— Скидки не предусмотрены.

Я вздыхаю и продолжаю изучать содержимое шкафа. На верхней полке стоят капли «ПРОЗРЕНИЕ», обещающие способность отличать добро от зла и предупреждающие о возможном побочном эффекте в виде демонов. Рядом — «ПЕПЕЛ СОДОМА», присыпка от грибка с риском воспоминаний о прошлой жизни. Чуть ниже обнаруживаются мазь «ОТ КАРЫ НЕБЕСНОЙ» и настойка «ПРОТИВ ПОНОСА ЛЮТОГО».

Я некоторое время молчу, пытаясь осмыслить ассортимент.

— Рафаэль, а у вас есть обычный парацетамол?

— Конечно. Нижняя полка, справа.

Я смотрю. Между «Пеплом Содома» и «Против поноса лютого» действительно стоит совершенно обыкновенная коробочка.

— Даже как-то разочаровывает.

— Медицина не обязана постоянно удивлять, Вероника.

— Вы это своим этикеткам скажите.

Рафаэль снимает перчатки и выбрасывает их в корзину. Затем придвигает стул и садится напротив.

— Теперь давайте вернёмся к вашему телефонному звонку.

Я перестаю улыбаться.

— К демонам?

— К людям, которых вы так назвали.

— А вы считаете, что это были люди?

Он не отвечает сразу. Вместо этого внимательно смотрит на моё лицо, словно пытается определить, насколько серьёзно я отношусь к собственным словам.

— Я предпочитаю сначала выслушать пациента, — произносит он наконец.

— Удобная позиция. Особенно когда пациент сам пока не понимает, что происходит.

— Расскажите мне всё по порядку.

Я опускаю взгляд на левое запястье. Из-под рукава проступает тонкая голубоватая линия. Отодвигаю ткань.

— Тогда, пожалуй, начнём вот с этого.

Рафаэль наклоняется ближе. На внутренней стороне запястья отметина напоминает след от слишком тугого браслета. Доктор осторожно берёт меня за руку, поворачивает запястье к свету и несколько секунд молча изучает отметину.

— Когда она появилась?

— Точно не знаю. Вчера ничего подобного не замечала. А сегодня под дождём капли на этом месте вдруг стали чёрными, как чернила. Причём, кажется, именно тогда, когда ко мне приближался тот внедорожник.

— Кто-нибудь касался вашей руки за последние сутки?

В памяти всплывает вчерашний вечер: парк, пожилая женщина в зелёном пальто, самокатчик, едва не сбивший её. Она так крепко схватила меня за запястье, когда я помогала ей подняться…

— Да. Одна старушка. Вчера в парке. Зелёное пальто, вуаль, серебряная трость. Очень милая женщина. Хотя теперь я начинаю сомневаться в её милоте.

Пальцы Рафаэля на мгновение замирают. Он чуть поворачивает мою руку, рассматривая линию под другим углом, затем отпускает её и направляется к шкафу.

— Попробуем кое-что сделать.

Рафаэль возвращается с небольшим флаконом из тёмного стекла. Стоит ему отвинтить крышку, как кабинет наполняется густым смолистым ароматом мирры. Рафаэль смачивает ватный тампон и осторожно проводит им по отметине.

Кожу обжигает так, словно вместо лекарства на неё плеснули кипятком. Я шиплю сквозь зубы, собираясь высказать всё, что думаю о средневековых методах лечения, но неожиданно замечаю, как голубоватая линия начинает бледнеть. Ещё несколько секунд — и от неё остаётся едва различимый след.

— Ничего себе… — Я подношу руку к глазам. — А это точно мирра, а не жидкость для снятия проклятий?

— Иногда разница не так велика, как кажется, — спокойно отвечает Рафаэль, закрывая флакон.

— Вы знаете, что это было?

— Знаю, что обработка должна ослабить действие отметины. Но насколько долго продержится эффект, сказать не могу.

Я внимательно смотрю на доктора. Он убирает флакон в ящик стола, поворачивает ключ и снова становится воплощением профессионального спокойствия. Только мне почему-то кажется, что за этой невозмутимостью скрывается нечто куда более серьёзное, чем необычный случай из медицинской практики.

— Значит, вы всё-таки верите, что за мной ехали демоны?

Рафаэль смотрит на моё левое запястье и молчит. Так долго, что я начинаю подозревать: он забыл о моём присутствии. Наконец доктор едва заметно пожимает плечами, словно допускает такую возможность, но не собирается обсуждать её вслух.

— И ещё, Вероника. Если снова заметите что-нибудь необычное на запястье, не пытайтесь разобраться самостоятельно. Сразу приезжайте ко мне.

Замечательно. У меня теперь не только персональные демоны-преследователи, но и врач, который выдаёт загадочные инструкции вместо диагноза. Осталось оформить абонемент.

Рафаэль провожает меня до двери кабинета, напоследок ещё раз напомнив о необходимости обследоваться после аварии. Я обещаю не геройствовать, хотя по его взгляду понимаю: доктор не особенно верит в мою способность выполнять медицинские рекомендации.

В коридоре по-прежнему тихо. Где-то за стеной мерно тикают часы, из приоткрытого окна тянет влажным воздухом. Я осторожно касаюсь повязки над бровью и мысленно составляю список сегодняшних достижений: разбитая машина, подозрение на сотрясение, неизвестная дрянь на запястье и знакомство с врачом, у которого слабительное называется «Иди с миром». Для понедельника, пожалуй, достаточно. Хотя до вечера ещё далеко, а я уже начинаю опасаться, что у судьбы на меня оформлен безлимитный тариф.

У самой двери я оборачиваюсь. Рафаэль стоит в нескольких шагах, засунув руки в карманы белого халата, и с невозмутимым видом наблюдает за моими попытками надеть куртку, не потревожив ушибленное плечо.

— Доктор, последний вопрос. Я жить-то буду?

Он чуть склоняет голову набок. На губах появляется улыбка, которую я уже начинаю узнавать: так улыбаются люди, знающие ответ, но предпочитающие оставить окружающим простор для фантазии.

— Игра покажет, Вероника.

Я замираю с рукой на дверной ручке.

— Оптимистично. А можно было просто сказать «да»?

— Я стараюсь не давать обещаний, которые от меня не зависят.

Чудесно. Даже прогноз выживаемости у меня теперь с открытым финалом.

— Спасибо, доктор. Если выживу, обязательно оставлю вам хороший отзыв.

— Буду ждать.

Я выхожу в коридор и прикрываю за собой дверь. Лишь добравшись до лестницы, понимаю, что улыбаюсь. Странный всё-таки человек этот Рафаэль. И совершенно непонятно, почему рядом с ним мне впервые за последние несколько часов удалось немного расслабиться.

Правда, это не отменяет одного весьма неприятного обстоятельства: где-то снаружи по-прежнему существуют два ублюдка на чёрном внедорожнике, которые очень хотят испортить мне день окончательно.

И ведь даже не представились. Никакого уважения к потенциальной жертве.

Рафаэль дождался, пока шаги Вероники стихнут в коридоре, и только тогда вернулся к столу. На несколько секунд задержал взгляд на закрытом ящике, где лежал флакон с миррой. Потом снял очки, устало потёр переносицу и произнёс в пустоту:

— Ну конечно. Почему бы и нет? У нас же давно не было ничего интереснее сезонной простуды.

Ноутбук на столе тихо пискнул. На экране мигнуло уведомление системы наблюдения: «Движение у бокового въезда».

Рафаэль надел очки и открыл изображение с наружной камеры. На мокрой улице, напротив клиники, остановился чёрный внедорожник с глубокой царапиной вдоль правого борта. В салоне сидели двое мужчин. Один ожесточённо тыкал пальцем в навигатор, второй разворачивал что-то завёрнутое в бумагу.

Доктор медленно откинулся на спинку кресла.

— Даже доесть не дали, — пробормотал он. — Варвары.

— ЦЕЛЬ ЗДЕСЬ! — Туть едва не проломил пальцем экран навигатора. — В ЭТОМ ЗДАНИИ!

— Вижу, — отозвался Гримм, откусывая бургер.

— ТЫ ОПЯТЬ ЖРЁШЬ?!

— Нет, провожу вскрытие. Через рот.

Туть повернулся к нему с таким выражением, что любой смертный предпочёл бы немедленно написать завещание. Гримм невозмутимо прожевал, скомкал обёртку и бросил её в пакет.

После бегства женщины им потребовалось почти двадцать минут, чтобы выбраться из проклятого проезда. Ещё десять ушло на выяснение, почему внедорожник тянет вправо и из-под капота доносится звук, подозрительно напоминающий предсмертный хрип. За это время объект успел добраться до клиники, а настроение Тути опустилось куда-то ниже девятого круга.

— Идём внутрь, — процедил он.

Гримм посмотрел на старое здание. Над входом висела скромная вывеска с именем святого Рафаэля. В окнах горел тёплый свет, по фасаду полз плющ, а у ступеней стояли горшки с цветами. Место выглядело настолько безобидно, что ему немедленно захотелось уехать.

— Слушай, — осторожно начал он. — А тебя ничего не смущает?

— Кроме твоего существования?

— Название клиники.

— Что с ним?

— Да ничего. Просто я бы на нашем месте сначала уточнил, кто здесь главный.

Туть фыркнул и потянулся к дверной ручке.

Рафаэль наблюдал за ними на экране. Затем открыл небольшую программу, значок которой изображал белоснежное крыло, придавившее красный рогатый череп.

«АНТИБЕС 4.0»

Под названием красовалась надпись: «Небесная служба охраны. Защищаем от искушений с начала времён».

Доктор выбрал камеру бокового въезда. В отдельном окне появилось предупреждение: «Обнаружены две несанкционированные инфернальные сущности. Рекомендуемое действие: изгнание».

— Согласен, — произнёс Рафаэль и нажал кнопку «ВЫПУСТИТЬ ГОНЧИХ».

На мониторе возникло новое сообщение: «Внимание! Служебные животные могут проявлять излишний энтузиазм».

— Только без членовредительства, мальчики. У меня сегодня и так достаточно пациентов.

Первым изменился воздух.

Гримм почувствовал это раньше, чем услышал рычание. Дождь продолжал стучать по крыше внедорожника, прохожие торопились по своим делам, но пространство вокруг клиники вдруг стало плотным, словно кто-то натянул невидимую сеть между домами. Из тени под аркой медленно выступило огромное животное.

Пёс был выше человеческого пояса. Его шерсть казалась сотканной из серебристого света, между клыками клубился белый туман, а в глубине глаз горели холодные звёзды. За ним появились ещё двое. Они двигались бесшумно, оставляя на мокром асфальте следы, которые вспыхивали и тут же исчезали.

Гримм очень медленно опустил недоеденный бургер.

— Туть.

— ЧЕГО?!

— Не оборачивайся.

Разумеется, Туть обернулся.

Несколько секунд он смотрел на гончих, потом перевёл взгляд на вывеску клиники.

— Твою мать…

— Вот именно, — согласился Гримм. — А я ведь говорил, что название подозрительное.

Один из псов обнажил клыки. Рычание прокатилось по улице, заставив задрожать стёкла внедорожника. Туть машинально потянулся к оружию, но Гримм перехватил его руку.

— Даже не думай. Это небесные гончие.

— Я ВИЖУ!

— Тогда какого хрена ты стоишь?!

Гончие бросились вперёд.

Гримм успел захлопнуть дверь за мгновение до того, как первая тварь ударила лапами в капот. Металл прогнулся, лобовое стекло покрылось трещинами, а салон залило ослепительным белым светом. Туть завопил что-то нечленораздельное. Гримм вдавил педаль газа в пол.

Внедорожник рванул с места, оставив на асфальте две чёрные полосы.

— ОНИ ЗА НАМИ! — заорал Туть.

— СПАСИБО, Я ДУМАЛ, ЭТО СОБАКИ ЗА АВТОБУСОМ БЕГУТ!

В зеркале заднего вида мелькнули три серебряные фигуры. Одна из гончих легко перемахнула через припаркованный автомобиль, вторая пронеслась по стене здания, словно земное притяжение было для неё необязательной рекомендацией.

Навигатор бодро сообщил:

— Маршрут перестроен. Через двести метров поверните направо.

— ДА ЗАТКНИ ТЫ ЕГО! — взвыл Туть.

— Через сто метров поверните направо.

Гримм крутанул руль. Внедорожник едва не снёс мусорный бак, вылетел на соседнюю улицу и помчался прочь.

— Вы покинули маршрут, — с укором произнёс навигатор.

— Да мы, блядь, вообще не туда сегодня свернули! — рявкнул Гримм.

На экране ноутбука три светящиеся точки преследовали красную метку внедорожника. Рафаэль наблюдал за происходящим ещё несколько секунд, затем щёлкнул мышью.

«Нарушители покинули охраняемую территорию. Продолжить преследование?»

Он выбрал «Нет».

— Хорошие мальчики. Домой.

На мониторе возникло изображение трёх довольных псов. Один держал в зубах оторванное боковое зеркало.

Рафаэль прищурился.

— Выплюнь.

Пёс виновато опустил уши.

— Я сказал, выплюнь.

Зеркало исчезло из пасти.

Доктор закрыл программу, снял очки и снова посмотрел на ящик стола, в котором лежала настойка мирры. Улыбка окончательно сошла с его лица.

— Лилит, — тихо произнёс он. — Какого же чёрта ты натворила?..

Рафаэль ещё некоторое время смотрел на погасший экран ноутбука, затем достал из кармана телефон и открыл список контактов. Нужный номер обнаружился почти в самом конце, между «Лазарь. Не будить без крайней необходимости» и «Михаэль. Только по служебным вопросам».

Лилит. Не брать трубку.

Рафаэль хмыкнул. Когда-то он сам добавил эту пометку после одного особенно неприятного происшествия в Венеции. С тех пор прошло немало лет, но поводов пересмотреть рекомендацию не появилось.

Он нажал вызов.

Лилит ответила после второго гудка. На заднем плане играла музыка, звенели бокалы и кто-то с большим чувством, но совершенно без слуха исполнял старую французскую песню.

— Рафик! — протянула она с таким удовольствием, словно ждала его звонка целую вечность. — Солнце моё небесное! Какими судьбами? Соскучился?

— Ты там, случаем, не охренела?!

Музыка на том конце стала тише.

— О-о-о. Даже без приветствия. Какой темперамент! И это мне ещё говорят, что у ангелов проблемы с эмоциями.

— Ты обещала держаться подальше от Игры.

— Обещала.

— Ты обещала не вмешиваться в дела Света и Тьмы.

— И это тоже.

— Тогда какого чёрта твоя метка оказалась на руке женщины, которую сегодня пытались убить двое инфернальных идиотов?!

На несколько секунд воцарилась тишина. Где-то рядом с Лилит разбился бокал. Она негромко выругалась, прикрыла микрофон и кому-то велела убрать осколки.

— Рафик, милый, — наконец произнесла она уже без прежней игривости. — Астарот держит меня за яйца. Ну, ты понял.

Рафаэль закрыл глаза.

— У тебя их нет.

— Поверь, дорогой, от этого ситуация только хуже.

Он поднялся из-за стола и подошёл к окну. Дождь постепенно стихал, оставляя на стекле неровные дорожки. Внизу, у бокового въезда, санитарка с недоумением рассматривала четыре глубокие борозды на капоте припаркованной машины.

— Чем он тебя шантажирует?

— Если бы я могла рассказать, мы бы сейчас не разговаривали в таком тоне.

— Лилит.

— Рафаэль.

— Я серьёзно.

— Я тоже, представь себе.

В голосе Лилит исчезла привычная бархатная насмешливость. Рафаэль крепче сжал телефон. Он помнил Лилит ещё с тех времён, когда люди не придумали слова для половины собственных грехов. Он видел её разгневанной, пьяной, влюблённой, оскорблённой и однажды — совершенно счастливой. Последнее зрелище оказалось настолько редким, что до сих пор вызывало у него подозрения. Но испуганной она бывала нечасто.

— Он знает? — тихо спросил Рафаэль.

— Нет. Пока нет.

— Тогда ты понимаешь, что произойдёт, если узнает.

— Именно поэтому, дорогой мой, я и выполняю распоряжения Астарота.

Рафаэль сжал телефон чуть крепче.

— Ты хоть понимаешь, кого пометила?

— Женщину, которая не умеет проходить мимо старушек, попавших под самокат. Очень милую, кстати. Даже помогла мне поднять трость.

— Лилит…

— Что? Мне теперь запрещено делать комплименты потенциальным покойницам?

— Ты не знаешь, во что ввязалась.

— А ты, значит, знаешь?

Он промолчал. Лилит тихо рассмеялась, но веселья в этом смехе не было.

Связь оборвалась. Рафаэль ещё несколько секунд стоял у окна, глядя на собственное отражение в стекле. Затем медленно опустил телефон и провёл ладонью по лицу. Он вернулся к столу, открыл сообщения и нашёл другой контакт.

Ханиэль.

Несколько мгновений Рафаэль смотрел на пустое поле ввода. Потом быстро набрал:

«Сестрёнка, вот от кого… от тебя я этого не ожидал…»

Отправил. Сообщение почти сразу отметилось как доставленное. Рафаэль положил телефон экраном вниз и посмотрел на стоявшую у окна герань. На одном из листьев обнаружилась тля.

— Вот ведь твари, — пробормотал он, разглядывая насекомое. — И сюда добрались.

Он достал из ящика маленький флакон с надписью «НЕ ИСКУШАЙ», капнул на лист и вернулся к работе.

Такси приезжает через двенадцать минут. За это время я успеваю трижды проверить телефон, дважды пожалеть о том, что не купила нормальную медицинскую страховку, и один раз серьёзно задуматься, не пора ли сменить профессию. Например, разводить кактусы. Они хотя бы не пытаются тебя убить, если ты случайно узнаёшь об их личной жизни слишком много.

Мой Volkswagen остаётся возле клиники. Перед тем как сесть в такси, я оглядываюсь на него с чувством, подозрительно напоминающим вину. Машина пережила со мной переезды, бесконечные пробки, зимние дороги и несколько совершенно катастрофических свиданий. А теперь стоит у обочины, помятая и несчастная, словно тоже нуждается в психологической помощи.

Потерпи, девочка. Я тебя обязательно починю. Если раньше не придётся чинить меня.

Водитель оказывается пожилым мужчиной с седыми усами и привычкой поглядывать на пассажиров в зеркало заднего вида. Он замечает пластырь над моей бровью, разбитую губу и то, как осторожно я устраиваюсь на сиденье, придерживая ушибленный бок. Однако вопросов не задаёт. За что немедленно получает от меня мысленную пятизвёздочную оценку.

За окнами тянутся мокрые улицы Порт-Хилла. Город возвращается к своему обычному понедельничному существованию: люди спешат с пакетами из магазинов, курьеры лавируют между автомобилями, возле автобусной остановки двое подростков ожесточённо спорят из-за одного зонта. Кто-то ругается по телефону, кто-то смеётся, кто-то целуется под козырьком кофейни. Мир продолжает вращаться, совершенно не подозревая, что где-то среди его обитателей разгуливают демоны, а один весьма странный доктор лечит проклятия настойкой мирры.

Я достаю телефон и снова набираю Селену.

Длинные гудки. Один, второй, третий… Автоответчик.

— Ну возьми же трубку, зараза, — бормочу я, сбрасывая вызов.

Последний раз мы разговаривали вчера. Ничего необычного. Селена была в своём репертуаре: язвила, задавала неудобные вопросы и настойчиво интересовалась, не собираюсь ли я наконец перестать притягивать к себе мужчин с отклонениями от общепринятой нормы.

Если бы ты знала, подруга, насколько далеко эти отклонения простираются…

Я открываю переписку. Моё утреннее сообщение всё ещё без ответа. Пишу новое:

«Селен, перезвони, пожалуйста. Я серьёзно. Нужно поговорить».

Отправляю и кладу телефон на колени. Через минуту снова беру его в руки.

Возможно, она спит. Возможно, оставила мобильный на зарядке. Возможно, принимает душ, слушает музыку или просто решила устроить себе день без общения. Селена имеет полное право не отвечать на звонки. Даже мои. Особенно мои, если вспомнить, сколько раз за последнюю неделю я начинала разговор словами «Ты сейчас только не пугайся».

И всё же что-то не даёт мне покоя.

Это не предчувствие в мистическом смысле. Я слишком долго работаю с тревогой, чтобы принимать каждую неприятную мысль за послание Вселенной. Скорее привычка замечать изменения в поведении близких людей. Селена могла проигнорировать сообщение, могла забыть перезвонить, но обычно находила хотя бы десять секунд, чтобы прислать какую-нибудь гадость. Например: «Жива. Отстань». Или: «Если опять Люцифер, я переезжаю в монастырь».

Сегодня — тишина.

Машина останавливается на светофоре. Я поворачиваю голову к окну и тут же жалею об этом: под черепом прокатывается тупая боль, а перед глазами на мгновение расплываются огни встречных фар. Приходится закрыть глаза и медленно выдохнуть.

Рафаэль прав. С головой нужно разбираться. Только сначала проверю Селену.

— Вам плохо? — впервые за поездку спрашивает водитель.

— Бывало лучше. Небольшая авария.

Он смотрит на меня в зеркало, хмурится, но не начинает расспрашивать. Вместо этого убавляет радио и ведёт машину осторожнее.

Я снова набираю подругу. На этот раз слушаю гудки до самого конца.

Никто не отвечает.

Когда такси сворачивает на знакомую улицу, я уже не пытаюсь придумывать успокаивающие объяснения. Селена живёт в старом кирпичном доме с коваными балконами и узким подъездом, где постоянно пахнет кофе из квартиры на первом этаже. Обычно я люблю приезжать сюда. У Селены всегда находится вино, что-нибудь вкусное и совершенно непрошеное мнение о моей личной жизни.

Сегодня мне нужно только одно — услышать её голос.

Расплатившись, я выбираюсь из машины. Холодный воздух неприятно касается разбитой губы. У входа в дом валяется перевёрнутый цветочный горшок, из которого дождём вымыло землю. Я машинально отмечаю это, но почти сразу забываю: боль в боку усиливается, пока поднимаюсь по лестнице.

На площадке третьего этажа останавливаюсь, переводя дыхание. Достаю телефон, набираю номер Селены ещё раз и прислушиваюсь.

За дверью её квартиры едва слышно начинает играть знакомая мелодия.

Телефон здесь.

Я сбрасываю вызов и нажимаю на звонок.

Жду.

Нажимаю снова, на этот раз дольше.

Тишина.

— Селен? — зову я, наклонившись к двери. — Это я. Открой.

Никто не отвечает.

Я уже собираюсь постучать, когда замечаю, что дверь закрыта не до конца. Между полотном и косяком темнеет узкая щель.

Селена никогда не оставляет дверь незапертой. Даже когда выносит мусор.

Я осторожно касаюсь ручки.

Только бы ты сейчас выскочила из кухни и сказала, что я драматизирую.

Дверь поддаётся от лёгкого толчка.

— Селена?..

Дверь открывается с тихим скрипом, и я сразу понимаю: что-то не так.

Не из-за беспорядка. Селена никогда не претендовала на звание образцовой хозяйки. Её квартира всегда напоминала место, где одновременно живут художница, коллекционер редких книг и небольшой, но чрезвычайно деятельный ураган. Однако сейчас беспорядок другой. На полу лежат осколки разбитой вазы, журнальный столик перевёрнут, а одна из книжных полок вырвана из креплений. Книги рассыпаны по ковру, среди них поблёскивают стёкла от разбитой фоторамки.

И слишком тихо.

— Селена!

Я переступаю порог, осторожно обходя осколки. На стене возле гостиной замечаю длинную трещину в штукатурке. Будто кто-то с чудовищной силой впечатал в неё тяжёлый предмет.

Или человека.

Холод пробегает по позвоночнику.

— Селен, отзовись!

Из глубины квартиры доносится слабый звук. Не то стон, не то попытка вдохнуть.

Я бросаюсь на голос, забыв об ушибленном боку, и едва не падаю, поскользнувшись на рассыпанных страницах. Селена лежит на полу возле дивана, неловко подвернув под себя руку. Её волосы слиплись от крови у виска, на скуле расплывается тёмный синяк, а белая домашняя футболка испачкана пылью и кровью. На мгновение меня охватывает такой ужас, что окружающее словно отступает куда-то вдаль.

Нет. Только не она.

Но привычка действовать оказывается сильнее паники. Я опускаюсь рядом, проверяю дыхание, осторожно касаюсь её плеча.

— Селена. Слышишь меня? Это Ника.

Она шевелится. Веки дрожат, губы приоткрываются, но вместо ответа раздаётся болезненный хрип.

— Не двигайся. Я рядом.

Телефон едва не выскальзывает из пальцев, когда набираю экстренную службу. Сообщаю адрес, описываю состояние подруги, подозрение на травму головы и возможные другие повреждения. Оператор задаёт вопросы, а я отвечаю почти автоматически, стараясь не смотреть на кровь, подсыхающую у Селены на виске. Мне велят не перемещать её без необходимости и оставаться на связи.

Я снимаю куртку, чтобы освободить руки, и остаюсь рядом. Селена постепенно приходит в себя, но взгляд у неё расфокусирован, а попытка приподняться заканчивается болезненной гримасой.

— Тихо, тихо. Не вставай. Помощь уже едет.

Она узнаёт меня. Пальцы судорожно цепляются за моё запястье. Не просто страх — потрясение человека, который увидел нечто совершенно невозможное и теперь отчаянно пытается убедить себя, что это был сон.

— Ника… — едва слышно произносит она.

— Я здесь.

Я осторожно убираю прилипшую ко лбу прядь волос. Пальцы дрожат, и я злюсь на них за это.

— Я здесь, слышишь? Никуда не денусь…

Её пальцы цепляются за моё запястье. За левое. Там, где совсем недавно Рафаэль обрабатывал странную метку.

— Он… спрашивал…

— Не надо сейчас. Сначала тебя осмотрят.

Но Селена не слушает. Она смотрит на меня с пугающей настойчивостью, словно боится забыть что-то жизненно важное.

— Про тебя. Про то, что я вижу…

Я чувствую, как внутри всё холодеет.

— Кто?

Она с трудом сглатывает.

— Мужчина… высокий. Глаза… — Селена морщится, пытаясь подобрать слова. — Будто горели.

— Он спрашивал про тебя. Что я вижу, когда смотрю на тебя. Я сначала ничего не хотела говорить, но он… — Селена болезненно поморщилась. — Я рассказала про золотую нить. А потом вспомнила, что видела её ещё до твоего знакомства с Люцифером. После Праги. Помнишь, ты тогда привезла странный кулон?

— Ты ему это сказала?

Она отвела глаза.

— Прости, Ника…

Я накрываю её пальцы своей ладонью: — Даже не начинай. Слышишь? Даже не смей…

И невольно касаюсь пальцами пражского талисмана, висящего у меня на шее. Тёмный камень в серебряной оправе кажется прохладным даже сквозь ткань одежды. Четыре года я носила его, не задумываясь, что обычная покупка на блошином рынке может иметь какое-то значение. А теперь из-за него, возможно, пострадала моя лучшая подруга.

— Ты сказала ему про Прагу?

Селена открывает глаза. И в этот момент я вижу в них нечто страшнее боли.

Вину.

— Прости…

— Эй. Даже не думай. Ты ни в чём не виновата.

Она пытается возразить, но я осторожно сжимаю её ладонь.

— Посмотри на меня. Ты жива. Сейчас это единственное, что имеет значение.

За окном нарастает вой сирены. Я слышу его словно сквозь толщу воды, продолжая смотреть на подругу. На разбитую мебель, кровь на полу, глубокую трещину в стене.

Кто-то пришёл сюда из-за меня.

Господи, во что же я тебя втянула?..

Сирена оборвалась где-то под окнами. Через несколько минут на лестничной площадке послышались торопливые шаги, и в квартиру вошли двое медиков с чемоданами и складными носилками.

Я отступила, освобождая им место, хотя каждая клеточка тела сопротивлялась желанию отойти от Селены. Один из медиков опустился рядом с ней, второй принялся задавать мне вопросы. Когда я обнаружила пострадавшую? Теряла ли она сознание? Что известно о случившемся?

— Я нашла её на полу. Она была в сознании, но дезориентирована. Жалуется на боль, есть травма головы. Нападение, судя по всему.

Последние слова прозвучали неожиданно спокойно. Селена попыталась повернуть голову ко мне, но медик мягко попросил её не двигаться. Пока ей осматривали зрачки и осторожно фиксировали шею, я стояла возле дивана, сжимая телефон так крепко, что побелели пальцы.

— Ника…

Я немедленно подошла.

— Я здесь, Селен.

— Не уходи.

Всего два слова. И вся моя профессиональная выдержка едва не рассыпалась. Я подошла ближе и осторожно коснулась её ладони, приседаю рядом, чтобы она могла видеть моё лицо, и осторожно глажу её по волосам, не касаясь раны.

— Даже не надейся от меня избавиться…

Она попыталась улыбнуться, но вышла только болезненная гримаса.

Когда Селену осторожно переложили на носилки, я наконец заметила, что у меня дрожат руки. Не сильно, едва заметно. Так бывает, когда организм слишком долго работает на адреналине и внезапно обнаруживает, что силы не бесконечны.

Медик, который до этого молча собирал оборудование, задержал взгляд на моём лице.

— А вас кто осматривал?

— Сегодня? Один очень необычный врач.

— После аварии?

Я удивлённо посмотрела на него.

— У меня настолько характерный вид?

— Разбитая губа, пластырь над бровью. И вы придерживаете бок.

— Наблюдательный. Вам бы в психологи.

Он не улыбнулся.

— Голова кружится?

Я хотела соврать. Совсем немного, исключительно в терапевтических целях. Но в этот момент пол под ногами слегка качнулся, и идея потеряла привлекательность.

— Иногда.

— Тогда вам тоже необходимо обследование. Поедете с нами.

Спорить не было ни сил, ни желания.

Внизу нас встретил сырой ноябрьский воздух. У подъезда уже собрались любопытные соседи. Женщина с маленькой собакой прижала ладонь ко рту, увидев носилки, а пожилой мужчина в домашних тапочках настойчиво пытался выяснить, что произошло. Я прошла мимо, не отвечая. Пусть придумывают собственные версии. Правда всё равно оказалась бы слишком неправдоподобной.

В машине скорой помощи Селена лежала с закрытыми глазами. Медик следил за её состоянием, задавал короткие вопросы, проверяя, насколько она ориентируется в происходящем. Я сидела рядом, чувствуя, как под пластырем неприятно пульсирует рассечённая бровь.

В какой-то момент Селена протянула руку, и я взяла её ладонь. Я сразу переплетаю наши пальцы и осторожно поглаживаю большим пальцем её ладонь. Селена сжимает мою руку сильнее.

— Он был очень сильный, — прошептала она.

— Селен, не надо сейчас.

— Я думала… он меня убьёт.

Я наклонилась ближе. В её голосе не было привычной театральности, которой она так любила сопровождать рассказы о неудачных свиданиях или конфликтах с соседями. Только тихий, почти детский ужас.

— Всё закончилось. Ты сейчас в безопасности.

Произнося эти слова, я вдруг поняла, что понятия не имею, правда ли это.

В больнице нас разделили почти сразу. Селену увезли на обследование, меня направили к другому врачу. Я успела сообщить о нападении, и сотрудники больницы вызвали полицию. Потом последовали осмотр, вопросы об аварии, проверка неврологических симптомов и необходимость снова рассказывать, как именно я ударилась головой.

Я честно описала столкновение машин. Разумеется, опустив подробности о демонах, небесных гончих и докторе, который хранит слабительное под названием «Иди с миром». Мне хотелось, чтобы меня обследовали, а не отправили в психиатрическое отделение с исследовательским интересом.

Когда необходимые обследования наконец закончились, врач объяснил, что признаков опасного внутричерепного повреждения по их результатам не выявлено, но симптомы соответствуют сотрясению мозга. Мне дали рекомендации, перечислили тревожные признаки и предупредили, что в ближайшее время потребуется наблюдение.

— Вам нужно отдыхать, — сказал он.

Я посмотрела на него с искренним восхищением.

— Доктор, вы даже не представляете, насколько я поддерживаю эту идею.

Он, кажется, решил, что я шучу.

Хотя я впервые за день была совершенно серьёзна.

К Селене меня пустили не сразу. Я провела какое-то время в коридоре, глядя на закрытые двери и прислушиваясь к шагам. Больничный свет делал лица людей усталыми и бледными. Мимо проходили врачи, катили тележки, где-то плакал ребёнок. Всё было обыденно, почти скучно, и от этого происходящее казалось ещё более чудовищным.

Наконец вышел врач, занимавшийся Селеной. Он рассказал, что у неё сотрясение мозга, многочисленные ушибы и подозрение на повреждение рёбер, которое ещё уточняют. Состояние стабильное, но она останется под наблюдением.

Я выслушала его, уточнила несколько деталей и поблагодарила. Только когда он ушёл, позволила себе прислониться затылком к стене.

Стабильное.

Впервые за несколько часов это слово показалось мне прекраснее любой музыки.

Когда меня наконец впустили в палату, Селена лежала на высокой больничной подушке. Выглядела она отвратительно. Впрочем, даже с распухшей скулой и повязкой у виска умудрилась смерить меня знакомым оценивающим взглядом.

— Ты тоже выглядишь как дерьмо, — хрипло сообщила она.

Я придвинула стул к кровати и осторожно обнимаю её за здоровое плечо, едва касаясь губами макушки.

— Спасибо, дорогая. Ради этого комплимента я и неслась к тебе через весь город…

Её губы дрогнули.

Некоторое время мы молчали. Я поправила край одеяла, хотя он и без того лежал ровно. Селена следила за моими руками.

— Ты злишься? — спросила она наконец.

Я подняла глаза.

— На тебя?

Она отвернулась.

— Я рассказала ему про Прагу.

Мне пришлось сделать усилие, чтобы ответить спокойно. Не потому, что я сердилась. Наоборот. От одной мысли, что она могла решить, будто виновата в случившемся, хотелось выругаться так, чтобы затряслись больничные стены. Я придвигаюсь ближе и беру её лицо в ладони, осторожно, чтобы не задеть распухшую скулу.

— Посмотри на меня. Ты ни в чём не виновата...

Она долго смотрела на меня, словно проверяя, действительно ли я так думаю.

— А если он придёт снова?

Придвигаю стул вплотную к кровати и протягиваю ей руку ладонью вверх. Селена цепляется за неё, словно боится, что я исчезну.

— Я не знаю, — признаюсь я. — Но мы сделаем всё, чтобы ты была в безопасности.

Селена слабо кивает и закрывает глаза. Я осторожно убираю волосы с её лба, наклоняюсь и целую в макушку. Она даже сквозь сон не сразу отпускает мои пальцы.

Остаюсь рядом, пока её дыхание не становится ровнее. Осторожно высвобождаю руку, вытягиваю ноги и откидываюсь на спинку кресла.

Ночевать буду здесь, — решаю я, прикрывая глаза.

Ещё вчера мы обсуждали мужчин, работу и совершенно идиотские мелочи, из которых складывается обычная жизнь. Сегодня моя подруга лежит на больничной койке, а я пытаюсь понять, как защитить её от человека, способного оставить трещину в кирпичной стене.

Пальцы машинально находят серебряную цепочку. Вытаскиваю из-под одежды пражский талисман и смотрю на тёмный камень.

Четыре года.

Четыре года я ношу его, считая просто красивой безделушкой.

Что же ты такое?

Часть XIV. «Открытая вакансия»

Военный зал Астарота

К вечеру в военном зале Астарота было тихо. Не той благоговейной тишиной, которую соблюдают перед великим полководцем, а настороженной, почти животной. Слуги старались передвигаться бесшумно, стража не смотрела по сторонам, а младшие офицеры предпочитали докладывать о поражениях письменно. Так оставался хотя бы небольшой шанс, что послание сгорит раньше, чем его прочтут.

Зал занимал верхний ярус крепости, вырубленной в чёрной скале. Между высокими колоннами висели знамёна поверженных легионов, под потолком медленно вращались кольца из раскалённого металла, а огромный стол в центре был занят трёхмерной картой владений. Над ним мерцали города, крепости и границы, которые постоянно менялись вслед за очередной войной.

Астарот стоял перед картой, заложив руки за спину. Его не интересовали ни суета прислуги, ни потрескивание пламени в чашах. Он наблюдал, как на дальнем рубеже медленно гаснет очередная линия обороны.

Когда у дверей возникли два демона, он даже не обернулся.

Гримм вошёл первым. От его обычной развязности почти ничего не осталось. Кожаная куртка была разорвана на плече, на щеке темнел след когтей, а волосы выглядели так, словно их обладатель пытался причесаться при помощи взрыва. Следом шагал Туть, мрачный и взъерошенный. На одном его роге зияла свежая трещина.

Оба остановились в нескольких шагах от стола.

— Докладывайте, — произнёс Астарот.

Гримм бросил на напарника короткий взгляд. Туть выпрямился.

— Приказ выполнен, повелитель. Человеческая женщина погибла в автомобильной аварии.

Астарот медленно провёл пальцем над картой. Один из городов вспыхнул багровым и исчез.

— В какой именно?

— В промышленном районе, — ответил Туть.

— Любопытно. А тело?

Пауза оказалась чуть длиннее допустимого.

— Уничтожено при столкновении, — вмешался Гримм.

Астарот наконец повернулся. Высокий, безупречно одетый, он выглядел скорее придворным сановником, чем существом, под командованием которого исчезали целые армии. Лишь глаза выдавали нечто древнее и беспощадное.

— Вы полагаете, что я не умею отличать смерть человека от исчезновения сигнала маячка?

Туть заметно побледнел. Гримм опустил взгляд.

На столе вспыхнула маленькая человеческая фигурка. Она двигалась по улицам города, пока внезапно не погасла возле здания с красным крестом на фасаде.

— Вот ваша жертва, — сказал Астарот. — Живая. По крайней мере, в тот момент, когда вы потеряли её след.

— Там был Рафаэль, — быстро произнёс Гримм. — Его клиника. Он вмешался.

Впервые за весь разговор выражение лица Астарота изменилось.

— Рафаэль?

— И его проклятые псы, — добавил Туть. — Три штуки. Размером с лошадей. Один чуть не откусил мне…

— Помолчи, — негромко приказал Астарот.

Туть захлопнул рот.

Несколько мгновений хозяин зала смотрел на погасшую фигурку. Затем повернулся к Гримму.

— Рассказывай. С самого начала. Коротко.

Гримм подчинился. Он рассказал о погоне, разбитом автомобиле, побеге женщины через узкий проезд и клинике. О том, как навигатор потерял цель, а вместо неё появились небесные гончие. Ни одного упоминания о морге в его докладе не прозвучало.

Астарот слушал неподвижно. Женщина, которую следовало устранить без лишнего шума. Метка Лилит. Вмешательство архангела. И сорванная операция, стоившая двум опытным охотникам их репутации.

Неужели?..

Астарот перевёл взгляд на Тутя.

— Значит, вы упустили безоружную женщину, потеряли маячок, привели небесную охрану к месту операции и решили сообщить мне, что всё прошло успешно?

— Повелитель, она оказалась не такой простой…

Туть не договорил.

Астарот поднял руку. Не резко, без видимого усилия — словно собирался поправить манжету. Воздух вокруг демона сжался, и тот захрипел, оторвавшись от пола. Его когти беспомощно скребнули по невидимой преграде.

Гримм не шелохнулся.

— Я терплю ошибки, — произнёс Астарот. — Иногда даже неудачи. Но ложь, за которой не стоит хотя бы немного ума, оскорбляет меня.

Раздался сухой треск.

Тело Тути выгнулось, будто внутри него одновременно сломались все кости. На мгновение под кожей проступили огненные трещины, затем он рассыпался в чёрный пепел. Пепел осел на каменные плиты, оставив после себя слабый запах серы.

Никто из стражников не повернул головы.

Астарот опустил руку.

— Убрать.

Двое слуг бесшумно выступили из тени.

Гримм смотрел прямо перед собой. За долгие годы службы он видел достаточно казней, чтобы знать: сочувствие к погибшему напарнику лучше проявлять где-нибудь за пределами досягаемости начальства. И желательно после окончания рабочего дня.

— А ты, — обратился к нему Астарот, — останешься жив.

Гримм медленно поднял глаза.

— Благодарю, повелитель.

— Не благодари. Мне ещё понадобится тот, кто видел эту женщину.

Астарот приблизился к столу и коснулся погасшей фигурки. Вместо неё возникло изображение Ники, полученное с адского навигатора: тёмные кудри, упрямо сжатые губы, взгляд человека, который явно не собирался умирать по чужому расписанию.

Он рассматривал её дольше, чем требовалось.

— Ни слова Люциферу, — наконец произнёс он.

— Да, повелитель.

— И Лилит пока не трогать.

Гримм коротко поклонился и направился к выходу. Уже у дверей его остановил голос хозяина.

— Гримм.

Демон замер.

— Если она действительно та, кем я начинаю её считать, ты даже не представляешь, насколько дорого нам обойдётся сегодняшний день.

Гримм благоразумно промолчал.

Когда двери закрылись, Астарот остался один перед мерцающей картой. Он снова посмотрел на изображение женщины. Обычное человеческое лицо. Ни доспехов, ни оружия, ни признаков силы, способной изменить исход великой Игры.

И всё же Рафаэль вмешался.

Астарот медленно улыбнулся, коснулся изображения Ники, и оно погасло.

— Посмотрим, кого же ты выбрал, — тихо произнёс Астарот, обращаясь к отсутствующему Свету.

За окнами крепости над огненными равнинами поднималась тьма.

Полчаса спустя.

В отделе специальных поручений Нижнего мира пахло горелой проводкой, дешёвым кофе и чьими-то несбывшимися надеждами на повышение. На стене висела доска объявлений, среди которых особенно выделялись два: «За опоздание на службу — вечные муки» и «Корпоратив в пятницу. Явка обязательна. Выживание не гарантируется».

Гримм сидел за столом и смотрел на пустой стул напротив.

Ещё недавно на этом месте сидел Туть, орал на неисправный навигатор и требовал объяснить, почему их очередная операция закончилась катастрофой. Теперь от напарника осталась горстка пепла на полу военного зала и свободная штатная единица.

Гримм вздохнул и потянулся за остывшим бургером.

Начальство действовало оперативно. Не успел он вернуться в отдел, как получил уведомление о назначении нового напарника. Судя по всему, в Нижнем мире кадровый резерв работал значительно эффективнее службы охраны труда.

В дверь осторожно постучали.

— Заходи, пока не передумал.

На пороге появился молодой демон в безупречно выглаженной форме. Аккуратные рога, начищенные ботинки, папка с документами под мышкой.

— Феликс. Направлен в ваше распоряжение.

Гримм окинул новичка усталым взглядом.

— Первый день?

— Да, господин.

— Не называй меня господином. И садись. У нас мало времени.

Феликс осторожно опустился на стул.

— А что случилось с вашим предыдущим напарником?

Гримм медленно положил бургер обратно в пакет.

— Догадываешься, как открылась эта вакансия?

Новенький побледнел.

— Вот и умница. Тогда делай, как я сказал.

Гримм развернул к нему адский навигатор. На экране мигала надпись: «СИГНАЛ ЦЕЛИ ПОТЕРЯН».

— Наша задача — найти одну женщину. Быстро. Желательно раньше, чем начальство решит открыть ещё одну вакансию.

Феликс посмотрел на пустую карту.

— А если маячок не работает?

Гримм помолчал, затем развернул к Феликсу экран навигатора с фотографией Ники.

— Значит, будем искать по старинке.

Он поднялся, накинул куртку и направился к двери.

— И ещё, новичок. Увидишь трёх огромных серебряных собак — беги.

— А если увижу четырёх?

— Тогда можешь не бежать. Всё равно не поможет.

Феликс поспешил следом. Рабочий день продолжался. Гримм смотрит на фигурку Ники на навигаторе, и на секунду ему кажется, что она смотрит на него в ответ.

Ночь. Крыша клиники

Ночь опустилась на Порт-Хилл холодная, прозрачная и совершенно неприлично красивая.

Над крышей клиники висела полная луна. Звёзды мерцали в чёрном небе, ветер шевелил края старого кровельного покрытия, а где-то этажом ниже, в одной из палат, наконец уснули две женщины, которым за последние сутки досталось больше, чем некоторым грешникам за всю земную жизнь.

На парапете сидели двое.

Женщина с тёмными волосами, в расстёгнутом пальто и высоких сапогах, лениво покачивала бутылкой алкогольного сливового пива. Рядом, с таким выражением лица, словно его насильно привели на собрание клуба анонимных грешников, стоял высокий темноволосый мужчина.

В его руке была бутылка безалкогольного горького пива.

По улице внизу с визгом шин пронёсся чёрный внедорожник. Мужчина проводил его взглядом.

— Всё ещё ищут?

— Угу.

Лилит сделала глоток. Несколько секунд они молчали.

— Лил…

— М-м?

— Я сделал, как ты просила.

Она медленно повернула голову. Посмотрела на него из-под ресниц. Улыбнулась так, что в приличных монастырях за подобные улыбки до сих пор предусмотрены дополнительные молитвы.

— Хороший мальчик.

Михаэль стиснул зубы.

— Сука.

Лилит тихо рассмеялась.

— Слышал бы тебя Отец.

— Я серьёзно.

— Какая неожиданность.

— Ты обещала удалить видео.

Она поднесла бутылку к губам. Сделала маленький глоток. Посмотрела на луну. Улыбнулась.

— Лилит.

— Что, Майки?

— Видео.

— Какое именно?

Он медленно повернулся к ней. В его глазах вспыхнул опасный свет. Внизу снова промчался внедорожник. Теперь в противоположную сторону.

Из приоткрытого окна донеслось:

— Я ТЕБЕ ГОВОРЮ, ОНА ЗДЕСЬ БЫЛА!

— А Я ТЕБЕ ГОВОРЮ, ЭТО ПЕКАРНЯ!

Шины взвизгнули за поворотом.

Лилит фыркнула в бутылку.

Михаэль прикрыл глаза.

— Господи, дай мне терпения…

— Осторожнее с просьбами, — заметила Лилит. — Он может услышать.

Михаэль резко схватил её за запястье.

— Я не шучу, дрянь. Иначе мой брат узнает обо всех чудесах твоего языка.

Воздух между ними дрогнул. На лбу Лилит проступили два изящных чёрных рога. Зрачки вытянулись в узкие вертикальные щели, а улыбка исчезла так быстро, словно её никогда не существовало.

— Руку. Убрал.

Он не сразу разжал пальцы. Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга. Потом Михаэль отпустил её.

Рога исчезли.

Лилит поправила рукав и с почти материнской нежностью покачала головой.

— Ах, Майки… Майки… Какой же ты…

Она задумалась. Улыбнулась уголком рта.

— Впрочем, это у вас семейное.

— Лилит.

— Да удалю я твоё видео. Не порть мне вечер.

Она снова приложилась к бутылке. Михаэль недоверчиво посмотрел на неё.

— Когда?

— Когда перестанешь задавать глупые вопросы.

Внизу в третий раз показался чёрный внедорожник. Теперь он двигался медленно. Очень медленно.

— СЛЕВА СМОТРИ, ДЕБИЛ!

— Я СМОТРЮ!

— ТЫ НАВИГАТОР ДЕРЖИШЬ ВВЕРХ НОГАМИ!

— А Я ДУМАЛ, ПОЧЕМУ МЫ УЖЕ ТРЕТИЙ РАЗ МИМО ЭТОЙ КЛИНИКИ ЕДЕМ!

Лилит и Михаэль синхронно повернули головы. Проводили машину взглядами. И совершенно одновременно произнесли:

— Вот же придурки.

Лилит первой рассмеялась. Михаэль попытался сохранить достоинство. Продержался секунды три. Потом тоже фыркнул.

Часть XV. «Доброе утро, все уволены»

Ад. Вторник. Раннее утро.

Люциферу снился удивительно приятный сон. В нём никто ничего от него не хотел. Ни Совет Преисподней с бесконечными жалобами на перерасход грешников, ни демоны, которым для принятия самостоятельного решения требовалось письменное разрешение в трёх экземплярах, ни небесные идиоты с их вечной борьбой за нравственное превосходство.

Даже Отец молчал.

Особенно радовало последнее.

Люцифер перевернулся на живот, обнял подушку и с удовольствием зарылся лицом в прохладный шёлк. После нескольких бессонных ночей, проведённых на Земле, собственная постель казалась едва ли не единственным разумным изобретением мироздания.

Именно в этот момент кровать исчезла.

Не взорвалась, не провалилась сквозь пол, не растворилась постепенно. Просто перестала существовать под его телом.

— ТВОЮ МАТЬ!

Грохот прокатился под высокими сводами огромного зала. Люцифер приземлился на одно колено, успев выставить ладонь. Чёрный мрамор раскололся, по полу разбежались трещины, из которых с глухим рёвом вырвалось пламя. Оно взметнулось вдоль колонн, коснулось потолка и тут же погасло, словно даже огонь сообразил, что сегодня лучше не высовываться.

Несколько секунд Люцифер оставался неподвижен. Затем медленно поднялся, отряхнул ладонь и огляделся.

Босиком. В одних чёрных боксёрах. С растрёпанными волосами и выражением лица существа, которое только что приняло окончательное решение относительно судьбы мироздания. Причём мирозданию это решение вряд ли понравилось бы.

— Кто? — Голос прозвучал негромко, но ближайшая колонна покрылась сетью тонких трещин. — Я спросил, кто, сука, посмел?!

В глубине зала зашевелилась темнота. Она стекала с потолка, заполняла арки, обволакивала статуи древних владык. Пламя в настенных чашах почернело, а воздух сделался плотным, вязким, словно перед грозой.

Из этой черноты медленно выступила высокая женская фигура. Сначала обозначились плечи, тонкая талия и длинные руки, затем лицо — неподвижное, словно выточенное из чёрного фарфора. Под гладкой кожей тлели багровые трещины, похожие на раскалённые жилы в остывающей лаве. Там, где должны были находиться зрачки, зияла непроглядная глубина. В ней едва различимо мерцали крошечные огоньки, напоминавшие далёкие умирающие звёзды.

Над её головой парили обломки разорванного чёрного нимба. Они медленно вращались, не касаясь друг друга, и при каждом обороте издавали тихий скрежет, от которого неприятно сводило зубы. Длинные волосы струились по плечам, хотя в зале не ощущалось ни малейшего движения воздуха. Платье, казалось, было соткано из самой ночи: его складки менялись при каждом шаге, а подол поглощал отражения на отполированном мраморе.

Женщина остановилась у подножия лестницы. Неправдоподобно длинные пальцы легли на каменные перила. Мрамор под ними потускнел, покрылся мелкими трещинами и начал осыпаться серой пылью.

Она подняла голову. Не моргая, посмотрела на Люцифера и заговорила бархатным, почти ласковым голосом:

— Доброе утро, мой Ферзь.

Люцифер закрыл глаза, медленно вдохнул и провёл ладонью по лицу.

— Нет.

— Что — нет?

— Что бы ты ни собиралась сказать, ответ — нет. А теперь верни меня в спальню.

— Нам необходимо поговорить.

— Прекрасно. Запишись на приём. У секретаря есть свободные часы где-нибудь в следующем тысячелетии.

Он щёлкнул пальцами, намереваясь одеться, но вместо привычного костюма на его шее возникла крошечная чёрная бабочка. Люцифер опустил взгляд, снял её двумя пальцами и некоторое время разглядывал с таким выражением, будто решал, кого именно казнить первым.

— Очень смешно, — процедил он, раздавив бабочку. — У тебя три секунды, чтобы вернуть мне одежду.

Тьма чуть склонила голову. Её лицо осталось неподвижным, но багровое свечение в трещинах усилилось. Она медленно провела пальцем по перилам, и от камня отделился целый пласт, рассыпавшись у её ног. По залу прокатился низкий гул, от которого задрожали массивные бронзовые двери.

Люцифер раздражённо повёл плечами. За его спиной с сухим треском начали раскрываться чёрные крылья. Крылья распахнулись с такой силой, что по залу прокатилась ударная волна. Одна из колонн переломилась посередине, но обломки так и не упали, зависнув в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Ты становишься невыносимым, — произнесла Тьма.

— Я всегда был невыносимым. Ты сама меня выбрала.

Он сделал несколько шагов по холодному мрамору. От босых ступней оставались обугленные следы. Люцифер не спешил: сон окончательно исчез, уступив место той разновидности ярости, при которой окружающие обычно начинали составлять завещания. Тьма двинулась ему навстречу. Её шагов не было слышно. Более того, с каждым её движением из зала словно исчезали привычные звуки: перестал потрескивать огонь, затих скрежет парящих обломков нимба. Даже каменная крошка, падавшая с разрушенных перил, достигала пола без единого шороха.

— Ты забываешь, для чего существуешь.

Люцифер остановился. Люцифер остановился. Слова Тьмы явно пришлись ему не по вкусу, однако вместо привычной вспышки ярости он неожиданно усмехнулся.

— Повтори.

— Ты — мой Ферзь.

— Я — Правитель Ада.

Тьма подошла ближе. Теперь их разделяло всего несколько шагов. Она была почти одного роста с Люцифером, но её вытянутая фигура казалась выше из-за разорванного нимба, парившего над головой. Женщина протянула руку и неторопливо поправила край его растрёпанных волос. Её длинные пальцы остановились у виска.

— Ты правишь, потому что я позволяю.

Люцифер перестал улыбаться. Отступил на полшага, освобождаясь от её прикосновения. Улыбка исчезла.

— Осторожнее, дорогая. Я могу решить, что ты мне угрожаешь.

Тьма убрала руку. На её фарфоровом лице не дрогнул ни один мускул. Только багровый свет под кожей вспыхнул ярче.

— А разве нет?

Люцифер резко выбросил руку вперёд. Ближайшая статуя разлетелась на сотни осколков. Каменная пыль взметнулась к потолку, осела на мрамор и тут же почернела от жара. Тьма взметнулась под потолок, и на мгновение зал погрузился в такую густую черноту, что исчезли даже очертания колонн. Люцифер медленно опустил руку. Последние осколки разбитой статуи с сухим стуком посыпались на мрамор.

— Знаешь, что меня удивляет? — спросил он, стряхивая каменную пыль с пальцев. — Ты вытащила меня из постели, испортила утро, устроила этот дешёвый спектакль… А ведь пришла не приказывать.

Тьма чуть склонила голову. Багровые трещины на её лице медленно разгорались.

— Следи за языком…

— Ты пришла просить. — Люцифер улыбнулся, заметив, как её длинные пальцы впились в камень. — Только не знаешь, как это делается.

— Ты слишком высокого мнения о себе, мой Ферзь.

— А ты слишком нервничаешь для существа, которому якобы подвластна половина мироздания. Что случилось? Отец опять тебя переиграл?

Вращение разорванного нимба замедлилось. Тьма дёрнула рукой, оставив в камне пять глубоких борозд.

— Не произноси его имя.

Люцифер коротко рассмеялся.

— Так я его и не произносил.

Она приблизилась почти вплотную. На этот раз из зала исчезли все звуки. Люцифер видел, как осыпается повреждённая колонна, но не слышал ни единого удара падающих камней.

— Ты забыл, что поставлено на кон.

— Нет. — Он наклонился к её лицу, не обращая внимания на мертвенную тишину. — Я прекрасно помню. И ещё помню, что ты никогда не приходишь лично, если всё идёт по плану.

Тьма не ответила. Люцифер выдержал паузу, с явным удовольствием наблюдая за её молчанием.

— Вот теперь мне интересно.

— Тогда заткнись и слушай! — Голос Тьмы ударил по залу. Разорванный нимб над её головой резко остановился, а багровые трещины на лице вспыхнули. — Пока ты развлекаешься на Земле, Свет готовит свой ход.

— И ради этого ты выдернула меня из постели?! — Люцифер с силой ударил ладонью по ближайшей колонне. Камень раскололся, осыпав его плечо белёсой пылью. — Отправила бы записку! «Дорогой Ферзь, у нас проблемы». Я бы вытер ею задницу и продолжил спать!

— Ты вообще понимаешь, чем рискуешь?!

— Не ори на меня!

— Тогда перестань вести себя как избалованный…

— Договори! — Люцифер шагнул к ней, не оставив между ними почти никакого расстояния. — Ну же! Я жду!

Тьма не отступила. Её длинные пальцы сомкнулись на его запястье. Мрамор под ногами покрылся инеем.

— Ты можешь сколько угодно разрушать мой зал, угрожать мне и изображать оскорблённого короля. Но без тебя мы проиграем.

Люцифер дёрнул руку, вырываясь из ледяной хватки.

— Наконец-то! А я уж думал, ты подавишься этим признанием.

— Не обольщайся. Незаменимость не делает тебя свободным.

Он схватил её за горло. Фарфоровая кожа под пальцами пошла тонкими трещинами, но Тьма даже не моргнула. Несколько секунд они стояли неподвижно. В багровых разломах её лица медленно разгорался свет.

— Ты слишком долго играешь в человека, Люцифер, — тихо произнесла она. — Неужели тебе понравилось быть одним из них?

Его пальцы сжались сильнее.

— Следующее слово выбирай очень осторожно.

— А что? — Тьма сама приблизила лицо к его лицу, словно пальцы на её горле совершенно ей не мешали. — Убьёшь меня? Или побежишь жаловаться своему психологу?

Люцифер резко оттолкнул её. Тьма скользнула назад, не касаясь пола, а он отвернулся, стиснув зубы.

— Не смей её трогать.

Тьма замерла. Потом медленно выпрямилась, поправляя складки своего невозможного платья.

— Её? — переспросила она почти ласково.

Люцифер обернулся.

Слишком поздно.

— Я говорила о психологе, — продолжила Тьма. — А ты уже кого-то защищаешь?

Люцифер открыл рот, но ответ так и не прозвучал. Он слишком хорошо понимал, что любое оправдание сейчас лишь подтвердит её догадку. От этого хотелось разнести проклятый зал до основания. Крылья за его спиной медленно сложились. Люцифер отвернулся, так и не найдя ответа. Камень с хрустом раскололся, осыпав пол мелкими осколками.

Тьма проследила за его движением. Багровые трещины на её неподвижном лице засветились ярче.

— Надо же… — протянула она с откровенным удовольствием. — Кажется, я нашла кое-что интересное.

— Да пошла ты… — Люцифер щёлкнул пальцами, и на нём наконец появились чёрные брюки и рубашка. Не удостоив Тьму больше ни единым взглядом, он направился к выходу, с такой силой распахнув тяжёлые двери, что одна сорвалась с петель.

— Мы ещё не закончили, мой Ферзь, — донеслось ему вслед.

Люцифер даже не обернулся. Лишь поднял руку и показал ей средний палец.

Люцифер нёсся по дворцовому коридору, и Ад благоразумно расступался перед своим Правителем. Тяжёлые двери распахивались задолго до его приближения, факелы вспыхивали чёрным пламенем, а прислуга при первых звуках стремительных шагов разбегалась по боковым проходам. Один из придворных демонов, не успев свернуть за колонну, рухнул на пол и демонстративно лишился чувств. Люцифер перешагнул через него, даже не сбившись с шага.

— Вставай, идиот. Ты дышишь.

Демон немедленно перестал дышать.

У следующего поворота два чиновника в расшитых золотом мантиях столкнулись лбами, пытаясь одновременно уступить дорогу. Один выронил папку, и по мрамору разлетелись бумаги с печатями Совета Преисподней. Люцифер наступил на ближайший документ. Тот вспыхнул, а следом загорелась вся стопка.

— Ваше Величество, это квартальный отчёт! — пискнул один из чиновников.

— Теперь годовой. Свободны!

К дверям собственного кабинета Люцифер подошёл в настроении, при котором даже казни казались недостаточно убедительным способом выразить недовольство.

В приёмной, за массивным письменным столом, сидела его секретарша — маленькая пухленькая демоница с розовыми щёчками, аккуратными рожками, торчавшими из пышной копны светлых кудряшек, и огромными круглыми очками. На ней было строгое чёрное платье с белым воротничком, совершенно не сочетавшееся с пушистым хвостиком, нервно подметавшим пол. Перед ней возвышалась стопка документов, а рядом стояла чашка чая с печеньем в форме человеческих черепов.

Увидев Правителя, демоница вскочила так резко, что очки съехали на кончик носа.

— В-ваше Величество! Д-доброе утро! Я не знала, что вы уже…

— КОФЕ!

Секретарша подпрыгнула.

— Д-да! Конечно! Как обычно? Двойной эспрессо, без сахара, с…

— ВЕДРО!

Она моргнула.

— П-простите?

Люцифер упёрся ладонями в её стол. Дерево жалобно затрещало, чернильница подпрыгнула, а печенье осыпалось крошками.

— Ведро кофе. Чёрного. Крепкого. И если хоть одна капля окажется холодной, я лично познакомлю тебя с температурой ядра Земли. ПОНЯТНО?!

— П-понятно! — Демоница отчаянно закивала, придерживая очки обеими руками.

— И Белиота ко мне. Немедленно!

— Белиота… — Она судорожно схватилась за блокнот. — Господина Белиота? Из разведывательного управления?

Люцифер медленно поднял на неё глаза.

— Нет, блядь. Белиота из кружка художественной вышивки.

Секретарша побледнела, насколько вообще могла побледнеть демоница с розовыми щеками.

— Д-да, Ваше Величество! Сейчас!

Она метнулась к переговорному кристаллу, зацепилась хвостом за ножку стула и едва не рухнула вместе с ним. Люцифер уже распахнул двери кабинета, когда за спиной раздался её робкий голос:

— В-ваше Величество… А ведро какое? Большое или…

Двери захлопнулись с таким грохотом, что со стены упал портрет предыдущего начальника дворцовой канцелярии.

За столом секретарша несколько секунд сидела неподвижно. Потом осторожно поправила очки, взяла переговорный кристалл и прошептала:

— Господин Белиот? Срочно во дворец. И… если вы ещё не составили завещание, очень советую поторопиться.

Тем временем Люцифер рухнул в огромное кожаное кресло, запрокинул голову и закрыл глаза. В висках неприятно пульсировало, рубашка раздражала, а впереди маячил ещё один день, полный идиотов, интриг и совершенно ненужных обязанностей.

Как же меня всё это заебало.

Он открыл глаза, посмотрел на гору документов и одним движением смахнул её со стола.

— Всех уволю. К демонам собачьим.

Часть XVI. «Проездной для демона»

Земля. Вторник. Утро.

Утро началось с того, что Селена попыталась убить автомат с кофе.

— Я сейчас его разнесу, — процедила она, в третий раз нажимая на кнопку.

Автомат недовольно загудел, что-то щёлкнуло внутри, и в пластиковый лоток с торжественным стуком упал пустой стаканчик.

— Зато без кофеина, — заметила я.

Селена посмотрела на меня так, что шутить расхотелось. Под левым глазом у неё наливался синяк, на скуле темнела ссадина, а волосы, обычно уложенные с почти оскорбительной аккуратностью, торчали во все стороны. Она попыталась изобразить угрозу, но получилось плохо: губы дрогнули, и на мгновение я увидела, как сильно она устала.

Мы стояли в больничном холле, пропахшем антисептиком, дешёвым кофе и чужим недосыпом. За стеклянными дверями моросил октябрьский дождь. Машины медленно ползли по мокрому асфальту, прохожие прятали лица в воротники, а на ступенях курил санитар, прикрывая сигарету ладонью от ветра.

Селена выбросила стаканчик и потянулась за курткой. Резкое движение отозвалось болью: она побледнела и прижала ладонь к боку. Я шагнула к ней, но она едва заметно качнула головой.

— Не надо, Ника. Я в порядке.

Ночью, когда врачи наконец оставили её в покое, Селена долго сидела на больничной кровати, не выпуская из рук стакан воды. Я делала вид, что не замечаю, как он дрожит. Она — что я вздрагиваю от каждого звука за дверью. Мы так и не решились поговорить о случившемся. Слишком хорошо помнили то, чему пока не находилось объяснения.

— Машина приехала, — сказала я, взглянув на телефон.

Селена молча взяла меня под руку. Её пальцы были холодными.

Таксист оказался мужчиной лет пятидесяти, с пышными усами и совершенно непроницаемым лицом. Окинув нас коротким взглядом в зеркало заднего вида, он включил музыку погромче и больше не проявлял любопытства. За это я была ему искренне благодарна.

Селена устроилась у окна, осторожно придерживая бок. От каждого толчка машины её лицо болезненно напрягалось, но она упрямо молчала. Я сидела рядом, сжимая телефон так сильно, что онемели пальцы.

Дождь размазывал по стеклу огни светофоров и вывески магазинов. На остановке женщина в жёлтом плаще безуспешно боролась с вывернутым зонтом. Мужчина в деловом костюме бежал за автобусом, отчаянно размахивая портфелем. Возле газетного киоска двое подростков смеялись над чем-то в телефоне.

Обычный вторник. Город жил своей жизнью, не подозревая, насколько хрупкой вдруг стала моя.

Я машинально натянула рукав на левое запястье. Под тканью скрывалась метка Лилит. Кожа вокруг неё неприятно зудела, хотя я не могла понять, было ли это настоящим ощущением или очередной проделкой измученных нервов.

— Перестань, — тихо сказала Селена.

Я замерла.

— Что?

Она открыла глаза и посмотрела на мою руку. Потом перевела взгляд на лицо.

— Ты её сотрёшь вместе с кожей.

Я медленно разжала пальцы. Селена отвернулась к окну, но её отражение продолжало смотреть на меня.

Несколько минут мы ехали молча. Музыка из передних динамиков звучала приглушённо, шины шуршали по мокрой дороге. Когда позади резко просигналила машина, Селена вздрогнула всем телом. Я тоже дёрнулась и почувствовала, как сердце болезненно ударило в рёбра.

Мы встретились взглядами.

Ни одна не улыбнулась.

— Ты ведь не поедешь сегодня на работу? — спросила она наконец.

— Поеду. Ненадолго.

Селена отвернулась к окну. Ремень безопасности тихо скрипнул под её пальцами.

— Тебе обязательно именно сегодня?

Я потёрла переносицу. За глазами пульсировала тупая боль, а от мелькания встречных фар начинало подташнивать.

— Мне нужно хоть несколько часов побыть в привычном мире, Селена. Иначе я…

Я не закончила. Она медленно кивнула, хотя по её лицу было видно, что такой ответ её не устраивает.

— Тогда я останусь у тебя.

— Конечно.

Селена посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло облегчение, которое она тут же попыталась спрятать за привычной язвительностью.

— И купи что-нибудь поесть. У тебя вечно пустой холодильник.

Я накрыла её ладонь своей. Она не отстранилась, только крепче переплела наши пальцы.

До самого дома мы больше не разговаривали.

Дома Селена первым делом потребовала полотенце, чистую футболку и запретила мне входить в ванную под угрозой членовредительства. Пока за дверью шумела вода, я поставила чайник, открыла холодильник и обнаружила половину лимона, йогурт сомнительного возраста и банку горчицы.

— Великолепно, — пробормотала я. — Настоящий санаторий.

Заказала доставку завтрака, достала обезболивающее, которое обычно принимала при головной боли, и присела за кухонный стол. Телефон вибрировал от сообщений клиентов, напоминаний календаря и каких-то совершенно неуместных рекламных предложений.

На мгновение мне показалось, что на экране мелькнуло чужое отражение. Я резко подняла голову, едва не опрокинув кружку.

За спиной никого не было.

Прекрасно. Теперь ещё и паранойя.

Когда Селена вышла из ванной, закутанная в мою огромную футболку, я уже успела трижды проверить входную дверь и дважды выглянуть в окно.

— Ты чего такая дёрганая? — спросила она, осторожно опускаясь на стул.

— Кофе много выпила.

— Ты ещё не пила кофе.

— Тогда от недостатка.

Селена посмотрела на меня поверх кружки. Её взгляд скользнул к входной двери, задержался на секунду, и она ничего не сказала.

Мы позавтракали почти спокойно. Селена устроилась на диване, подложив под спину подушки, и включила какой-то сериал. Я оставила ей воду, телефон и зарядку, проверила расписание клиентов и принялась искать ключи, которые всё это время держала в руке.

— Ника… — Селена убавила звук телевизора. — Нам надо поговорить о том, что…

— Сел, давай не сейчас, а? — перебила я, натягивая куртку. — У меня кукуха уже дымится. Серьёзно. Я сейчас даже чайник от демона с трудом отличу. Поговорим, когда вернусь.

Она нахмурилась и отложила пульт.

— Но ты же понимаешь, что это не…

Селена осеклась. Несколько секунд смотрела на меня, потом медленно опустила глаза и принялась разглаживать несуществующую складку на пледе. Селена принялась разглаживать плед, явно пытаясь удержать слова, которые рвались наружу.

— Сел…

— Иди, — тихо сказала она. — Только телефон держи при себе.

Я подошла к дивану, наклонилась и обняла её за плечи, стараясь не задеть ушибленный бок. Селена крепко прижалась ко мне на несколько секунд, а потом первой разжала руки.

— И хлеб купи, — добавила она уже привычным тоном. — А то у тебя в холодильнике скоро горчица начнёт жрать йогурт.

Я невольно улыбнулась.

— Договорились.

У самой двери я обернулась. Селена сидела неподвижно, глядя в выключенный экран телефона. Услышав, как я остановилась, она подняла голову и попыталась улыбнуться.

Я вышла на лестничную площадку и осторожно прикрыла за собой дверь. Несколько секунд стояла, прислушиваясь к приглушённому звуку телевизора за стеной, а потом медленно выдохнула и направилась к лифту.

Тем временем у дома Ники.

Октябрьский дождь постепенно превращался в мелкую, противную морось. По разбитому асфальту ползли автомобили, разбрызгивая грязную воду, ветер гонял вдоль тротуара мокрые листья и обрывки рекламных листовок. Возле автобусной остановки двое голубей дрались за размокшую булку, а над ними, на покатой крыше павильона, сидел Гримм и ненавидел человечество.

Особенно ту его часть, которая изобрела дождь, общественный транспорт и пластиковые навесы, совершенно не приспособленные для размещения демонов.

Высокий, широкоплечий, с тяжёлой челюстью и коротко остриженными чёрными волосами, он выглядел как человек, способный одним взглядом заставить признаться в преступлении даже невиновного. Тёмный кожаный плащ промок насквозь, мокрая прядь прилипла ко лбу, а на переносице залегла глубокая складка. Каждые несколько секунд Гримм раздражённо поправлял воротник, из-под которого норовили показаться острые края чёрных чешуек.

Внизу, за мусорным контейнером, прятался Феликс.

Вернее, был совершенно уверен, что прячется.

На нём красовался длинный серый плащ, доходивший почти до пят, широкополая шляпа и огромные чёрные очки, сквозь которые он практически ничего не видел. Для завершения образа Феликс прикрепил к груди ярко-жёлтый бейджик с надписью «ТУРИСТ». Периодически он высовывался из-за контейнера, поднимал воротник до самого носа и подозрительно озирался по сторонам.

Проходившая мимо старушка уже дважды перекрестилась.

— Она вышла, — сообщил Гримм, заметив знакомую фигуру у подъезда.

Феликс немедленно высунулся из укрытия. Шляпа зацепилась за крышку контейнера и съехала ему на глаза.

— Вижу! Куда идёт?

— Вниз по улице.

— Куда именно?

— Туда, где улица продолжается, идиот!

Феликс поправил шляпу и прищурился. Ника как раз свернула за угол, растворившись среди прохожих с зонтами.

— Мы должны её устранить, — напомнил он, зачем-то понизив голос до зловещего шёпота.

Гримм удостоил напарника взглядом, от которого тот предпочёл бы спрятаться обратно в контейнер.

— Спасибо, Феликс. А я-то думал, нас отправили на экскурсию.

— Тогда почему мы до сих пор сидим под дождём?

— Потому что убивать человека посреди улицы, полной свидетелей, — плохая идея! — Гримм спрыгнул с крыши, приземлившись прямо перед велосипедистом.

Тот отчаянно вывернул руль, проехал по луже, обдав демона грязной водой с головы до ног, и, не останавливаясь, высказал всё, что думал о его умственных способностях.

Гримм застыл посреди лужи. Из-под воротника показались чёрные чешуйки, а на кончиках пальцев блеснули когти.

— Только попробуй, — негромко предупредил Феликс, выглядывая из-за контейнера. — Нам велели не привлекать внимания.

Гримм медленно втянул воздух сквозь зубы. Когти исчезли.

— А ты, значит, его не привлекаешь?

— Нет. — Феликс гордо расправил плечи и поправил бейджик. — Я отлично замаскирован.

В этот момент к нему подошёл мальчишка лет восьми, внимательно изучил надпись на груди и спросил:

— Дяденька, а вы шпион?

Феликс замер. Затем медленно приложил палец к губам.

— Тс-с-с… Это секрет.

Мальчишка восторженно округлил глаза и убежал к матери.

Гримм несколько секунд смотрел вслед ребёнку, затем перевёл взгляд на напарника.

— Сними эту сраную табличку.

Феликс обиженно сорвал бейджик, сунул его в карман и, прежде чем двинуться следом, заботливо отряхнул шляпу от дождевых капель. Гримм уже шагал прочь, на ходу застёгивая плащ и высматривая среди прохожих Нику.

— Гримм! — окликнул его Феликс, торопливо семеня следом. — А где, по-твоему, хорошая идея для убийства?

Гримм не ответил. Только ускорил шаг.

— В парке? В переулке? Или лучше в метро? Я слышал, там есть специальные комнаты…

— Феликс.

— Что?

— Ещё слово — и первым трупом сегодня будешь ты.

Феликс задумчиво кивнул, поправил шляпу и зашагал рядом.

Хватило его ровно на семь секунд.

— А это будет считаться несчастным случаем на производстве?

Я решила ехать на метро.

Моя разбитая машина всё ещё оставалась возле клиники Рафаэля. Её даже не успели доставить в мастерскую, а сколько времени займёт ремонт и во что он обойдётся, я предпочитала пока не думать. В ближайшие дни мне светили такси и общественный транспорт. Учитывая вчерашнюю погоню с демонами, передвигаться на такси не особенно хотелось. Да и перспектива торчать в утренней пробке с раскалывающейся головой казалась отдельным видом адских пыток.

Метро выглядело куда привлекательнее. Здесь хотя бы были люди. Много людей. Спешащих на работу, сонных, раздражённых, погружённых в телефоны и собственные проблемы. Обычная человеческая толпа, в которой можно затеряться.

Ну не станут же меня испепелять взглядом посреди платформы в час пик?

Я невольно замедлила шаг.

Хотя...

Спустившись в подземный переход, я окунулась в привычную утреннюю суету. Пахло мокрыми куртками, кофе из бумажных стаканчиков и горячей выпечкой из маленького киоска. Над головой гудели лампы, по ступеням торопливо стучали каблуки, из динамиков доносились объявления, половину которых заглушал грохот приближающегося поезда. Я машинально потёрла висок, достала проездную карту и приложила её к турникету.

Зелёный огонёк мигнул. Я прошла.

За спиной раздался металлический лязг, а следом — вопль, от которого обернулись даже самые сонные пассажиры.

— АЙ, БЛЯДЬ!

Я вздрогнула и оглянулась.

Какой-то мужчина в сером плаще согнулся пополам перед захлопнувшимся турникетом, обеими руками придерживая пострадавшее достоинство. Рядом топтался второй — в нелепой широкополой шляпе и огромных чёрных очках. Он отчаянно жестикулировал перед сотрудницей станции, пытаясь объяснить, что они «официальные представители туристического ада».

Женщина смотрела на него с выражением человека, которому за двадцать лет работы доводилось видеть и не такое. Я задержала взгляд на странной парочке, покачала головой и направилась к эскалатору.

Гримм медленно выпрямился, прижимая ладонь к пострадавшему месту. Лицо его приобрело землистый оттенок, на виске вздулась вена, а из-под стиснутых зубов вырывалось тихое, многообещающее рычание. Турникет равнодушно мигал красным огоньком.

— Я же говорил, нужен билет! — прошипел он, хватая Феликса за рукав.

— Демонам не нужны билеты, — возмутился тот, поправляя съехавшую шляпу.

— Турникету расскажи!

За стеклянной перегородкой билетной кассы женщина с высокой химической завивкой и ярко накрашенными губами отложила бутерброд. Она наблюдала за ними уже добрую минуту, медленно пережёвывая завтрак и не сводя глаз с Феликса, который пытался незаметно просунуть ногу под створку турникета.

— Молодые люди! — рявкнула она в переговорное устройство. — Проезд оплачиваем!

Феликс оскорблённо выпрямился.

— Женщина, вы хоть понимаете, с кем…

Гримм наступил ему на ногу.

— С туристами, — процедил он, натягивая на лицо улыбку, от которой кассирша машинально придвинулась к тревожной кнопке. — Мы туристы. Немного заблудились.

— В метро? — подозрительно уточнила она.

— В жизни, — буркнул Гримм.

За их спинами раздался смешок. Девушка в розовых наушниках стояла у колонны, держа телефон вертикально. На экране мелькали сердечки и комментарии: она уже запустила прямой эфир в Instagram.

— Народ, вы только посмотрите! — восторженно шептала она в камеру. — Тут два мужика косплеят демонов и пытаются пройти в метро без билета. Один уже получил по яйцам!

Феликс заметил направленный на него телефон и приветливо помахал рукой. Девушка прыснула со смеху. Гримм перехватил его запястье и резко опустил. В дальнем конце вестибюля двое сотрудников охраны оторвались от мониторов. Один поправил рацию на плече, второй указал подбородком на странную парочку. Оба неторопливо двинулись к турникетам.

Гримм заметил их первым. Под мокрым воротником неприятно зашевелились чешуйки.

— Деньги. Быстро, — процедил он, толкая Феликса к билетному автомату.

— У нас нет человеческих денег!

— Тогда сотвори!

Феликс торопливо сунул руку под плащ, зажмурился и щёлкнул пальцами. В воздухе пахнуло серой. На его ладони возникла небольшая золотистая монета.

Он просиял.

Гримм выхватил её, взглянул и медленно поднял глаза.

— Это крышка от пива.

— Зато золотая!

— Она от «Жигулёвского», дебил!

Позади раздался новый взрыв смеха. Девушка едва удерживала телефон, а к ней уже присоединились двое студентов. Один из них, давясь хохотом, предложил Феликсу попробовать оплатить проезд душой.

— Можно! — оживился тот. — А у вас есть…

Гримм зажал ему рот ладонью.

— Заткнись.

Охранники были уже в нескольких шагах. Кассирша вылезла из своей будки и наблюдала за происходящим с выражением женщины, которой наконец-то досталось настоящее развлечение за всю смену.

Гримм огляделся. Над турникетами горели камеры, у кассы собирались зеваки, а Ника давно исчезла в глубине станции. Гримм скрипнул зубами. Ещё немного — и он лично демонтирует эти проклятые турникеты.

— За мной, — бросил он Феликсу и решительно направился к ближайшему турникету, где пожилой мужчина как раз прикладывал карту.

Гримм ловко проскользнул следом за ним, почти не задев створки. Старик удивлённо оглянулся, но демон уже оказался по другую сторону.

Феликс попытался повторить манёвр.

К несчастью, он выбрал женщину с огромной хозяйственной сумкой. Та остановилась прямо перед турникетом, чтобы достать из кармана телефон, и Феликс с размаху врезался ей в спину.

— Ты куда прёшь, оглобля?! — взревела женщина, разворачиваясь.

Феликс отшатнулся, наступил на край собственного плаща и рухнул на колени. Шляпа покатилась по полу.

— Простите! Я за товарищем!

— За товарищем он! Билет купи, артист!

Девушка с телефоном уже почти плакала от смеха.

Гримм стоял за турникетом, глядя на напарника с выражением существа, которое впервые за несколько тысячелетий всерьёз задумалось о добровольном уходе из жизни.

Охранник положил Феликсу руку на плечо.

— Гражданин, пройдёмте…

Феликс поднял голову. Потом посмотрел на Гримма.

— А можно я лучше в Ад?

Гримм посмотрел на охранника, потом на Феликса. Пожалуй, вечные адские муки были не таким уж суровым наказанием.

Поезд задерживался. На электронном табло уже несколько минут мигала надпись о технической неисправности, а из динамиков раз за разом доносился вежливый женский голос, приносящий извинения за временные неудобства.

Ну конечно. Сегодня ведь всё просто обязано идти через задницу.

Я стояла на платформе, прислонившись плечом к холодной колонне. Головная боль постепенно набирала обороты, а от мелькания людей перед глазами начинало подташнивать. Рядом мужчина в дорогом пальто раздражённо разговаривал по телефону, женщина с коляской пыталась успокоить плачущего ребёнка, а двое студентов спорили, успеют ли на первую пару.

Когда поезд наконец подошёл, толпа дружно двинулась к дверям. Я вошла в вагон и остановилась у поручня, пропуская остальных. Свободных мест поблизости не оказалось, зато здесь было тепло, пахло мокрой одеждой, кофе и чьими-то слишком сладкими духами. Я прикрыла глаза, стараясь не обращать внимания на пульсацию в висках. Через несколько секунд в соседний вагон буквально ввалились двое мужчин. Один, высокий и широкоплечий, в промокшем сером плаще, едва не снёс плечом пассажира у двери. Второй, в нелепой широкополой шляпе, влетел следом, прижимая к груди помятый плащ и оглядываясь так, будто за ним гналась вся городская полиция.

Двери захлопнулись. Поезд дёрнулся и медленно тронулся.

Гримм выпрямился, одёрнул воротник и принялся лихорадочно осматривать вагон. Его взгляд скользил по лицам пассажиров, задерживался на женщинах с тёмными волосами, возвращался к дверям. Феликс, привстав на цыпочки, пытался заглянуть поверх голов, но огромная шляпа постоянно съезжала ему на глаза.

— Нет её, — наконец выдохнул он.

— Вижу! — рявкнул Гримм, едва сдерживая раздражение.

— Может, не успела?

— Она была впереди нас!

Феликс ещё раз огляделся, затем уныло опустил плечи. Гримм раздражённо выдохнул, заметил два свободных места у окна и буквально рухнул на одно из них. Феликс плюхнулся рядом, едва не придавив собственный плащ.

Несколько секунд они сидели молча. Гримм уставился в пол с видом существа, которое мысленно составляло заявление об увольнении. Феликс рассеянно вертел в пальцах край шляпы, потом осторожно наклонился к напарнику.

— А если мы её потеряли?

Гримм медленно повернул голову. Из его груди вырвалось глухое рычание.

Я заметила свободное место рядом с ними, когда поезд набрал скорость. Придерживаясь за поручни, двинулась через соединённые вагоны, стараясь не задевать пассажиров. Голова болела всё сильнее, ноги неприятно гудели после бессонной ночи, и перспектива хотя бы несколько минут посидеть казалась почти райским наслаждением.

До свободного сиденья оставалось всего несколько шагов, когда какой-то мужчина с рюкзаком ловко протиснулся мимо меня и плюхнулся на него.

Да ладно?!...

Я остановилась, ухватившись за поручень. Поезд качнуло, и я невольно поморщилась.

— Девушка, садитесь.

Я подняла глаза. Мужчина в широкополой шляпе уже вскочил со своего места и неловко отступил в проход, придерживая рукой сползающие очки.

— Спасибо, — пробормотала я, с облегчением опускаясь на сиденье.

Его спутник резко поднял голову, раздражённо посмотрел на Феликса, затем на меня, но почти сразу отвернулся. Я успела заметить глубокую складку между его бровями и странно неподвижное, словно высеченное из камня лицо.

Странная парочка.

Один выглядел так, будто готов был придушить половину вагона, второй — как участник неудачного конкурса костюмов. Впрочем, после вчерашнего меня уже мало чем можно было удивить. Я прикрыла глаза, прислонившись затылком к перегородке. Поезд мерно покачивался, колёса гудели на стыках, из динамиков объявляли следующую станцию.

Но расслабиться не получалось.

Мужчина рядом сидел слишком неподвижно. Даже когда вагон резко качнуло, его тело не дрогнуло, словно он был намертво прикручен к сиденью. А стоявший перед нами обладатель шляпы то и дело наклонялся к нему, что-то шептал и получал в ответ такие взгляды, от которых нормальный человек давно бы пересел в другой конец состава.

Я осторожно приоткрыла глаза. В тёмном стекле напротив отразились пассажиры, поручни, мелькающие огни тоннеля. И на мгновение мне показалось, что у мужчины рядом под воротником шевельнулось что-то чёрное, похожее на чешую.

Я резко повернула голову.

Ничего.

Обычный мокрый плащ. Обычный мужчина с очень плохим настроением. Я отвернулась, но теперь уже не закрывала глаз. Через несколько минут Феликс наклонился к Гримму и что-то прошептал. Тот резко сжал его запястье. На секунду мне показалось, что из-под рукава высокого мужчины показались длинные чёрные когти.

Я замерла.

Феликс тихо ойкнул, дёрнул руку и поспешно спрятал её за спину. Гримм разжал пальцы, поправил манжету и снова уставился в окно. По спине медленно пополз холод.

Нет.

Я посмотрела на их лица. На странную одежду. На неестественную неподвижность одного и совершенно нелепое поведение другого.

Нет-нет-нет…

Меня будто окатило ледяной водой. Я осторожно поднялась с сиденья, стараясь не выдать себя ни одним движением. Я медленно поднялась, мечтая стать невидимой, и двинулась вдоль вагона, придерживаясь за поручни. Не торопилась. Не оглядывалась. Просто шла, постепенно растворяясь среди пассажиров.

Один вагон. Второй.

За спиной раздался приглушённый голос:

— Гримм…

Я ускорила шаг.

— Гримм, это же…

— Что?!

— Та самая!

Я почти бежала. Позади что-то грохнуло. Кто-то возмущённо вскрикнул, раздался топот тяжёлых ботинок.

— СТОЙ!

Ага. Сейчас.

Поезд начал тормозить. Я ухватилась за поручень, едва удержав равновесие, и протиснулась к дверям. Поезд начал тормозить. Я едва удержала равновесие и протиснулась к дверям. Двери раскрылись.

Я выскочила на платформу и тут же нырнула за спины выходящих пассажиров. Толпа подхватила меня, понесла к лестнице. Я слышала за собой ругань, тяжёлые шаги, чей-то возмущённый голос.

— ДА ПРОПУСТИТЕ ВЫ!

Я оглянулась через плечо. Гримм и Феликс проталкивались к выходу. Феликс зацепился плащом за поручень, Гримм рванул его за воротник, и оба едва не рухнули на пол. Раздался предупреждающий сигнал. Двери начали закрываться. Гримм бросился вперёд, но створки сомкнулись прямо перед его лицом.

Поезд дёрнулся.

За стеклом остались два совершенно ошалевших демона. Один яростно колотил кулаком по двери, второй что-то кричал, размахивая шляпой. Я остановилась посреди платформы, тяжело дыша. Несколько секунд смотрела вслед уходящему составу, затем медленно прислонилась к колонне.

Блядь.

Голова раскалывалась так, будто внутри кто-то пытался пробить череп отбойным молотком. Я закрыла глаза и стиснула зубы.

Поезд набирал скорость, унося двух разъярённых демонов всё дальше от цели. Гримм стоял перед закрытыми дверями, упираясь ладонями в стекло. Гримм упёрся ладонями в закрытые двери. Под воротником проступили тёмные чешуйки. Ещё немного — и он выломает проклятые створки вместе с вагоном. Феликс рядом безуспешно пытался распутать плащ, застрявший в ремне его собственной сумки. Шляпа съехала набок, очки висели на одном ухе, и весь его вид напоминал человека, которого только что выгнали из цирка за профессиональную непригодность.

На платформе Ника уже спешила к лестнице, то и дело оглядываясь через плечо. Она почти бежала, лавируя между пассажирами, пока не скрылась за поворотом. Впереди показались ступени, ведущие к выходу в город. Яркий свет уличных фонарей смешивался с серым октябрьским утром, сверху тянуло холодным воздухом и сыростью. Ника крепче сжала ремешок сумки и ускорила шаг, стараясь не думать о том, что произошло бы, успей эти двое выскочить следом.

Тем временем Гримм наконец оторвался от стекла. Он медленно повернулся к Феликсу, но прежде чем успел открыть рот, под одеждой что-то болезненно вспыхнуло. Демон резко дёрнулся, сунул руку за пазуху и вытащил переговорный амулет.

На его поверхности проступили багровые буквы.

АСТАРОТ. НОВЫЙ ПРИКАЗ: НЕ УСТРАНЯТЬ. НАБЛЮДАТЬ.

Гримм застыл. Прочитал сообщение ещё раз, затем запрокинул голову и несколько секунд смотрел в потолок вагона. Его губы беззвучно шевелились. Судя по выражению лица, он перечислял все известные ему проклятия, включая те, за которые в Преисподней полагалось дисциплинарное взыскание.

— Что там? — Феликс наконец освободил плащ и заглянул ему через плечо.

Гримм молча сунул амулет ему под нос.

Феликс прищурился, пошевелил губами, разбирая буквы, и растерянно почесал затылок.

— Так мы теперь… не убиваем?

Гримм спрятал амулет за пазуху.

— Наблюдаем.

Феликс оглянулся на пустеющий вагон, затем посмотрел в окно, за которым мелькали чёрные стены тоннеля.

— А за кем?

Гримм с такой силой сжал поручень, что металл жалобно скрипнул. Стоявший рядом пассажир поспешно отошёл подальше.

Феликс помолчал, осторожно поправил шляпу и добавил:

— И куда мы вообще едем?

Гримм закрыл глаза.

Поезд продолжал мчаться в темноту.

Я поднялась на поверхность, жадно вдохнула холодный октябрьский воздух и остановилась под козырьком у выхода из метро. После душного вагона и бесконечного гула подземки даже запах мокрого асфальта показался восхитительным. Даже выбравшись на улицу, я никак не могла избавиться от ощущения, что за мной продолжают следить.

Дождь почти закончился. С крыш срывались редкие капли, по тротуарам текли мутные ручейки, машины шуршали шинами по мокрой дороге. Из соседней кофейни тянуло свежей выпечкой, кто-то торопливо стучал каблуками по плитке, а у светофора курьер на велосипеде отчаянно ругался с водителем такси.

Я отступила к стене, пропуская поток людей, и потёрла виски. Головная боль никуда не делась, зато дыхание постепенно выравнивалось. Достав телефон, я несколько секунд смотрела на экран, пытаясь унять дрожь в пальцах, потом написала Селене:

«Добралась. Всё нормально. Как ты?»

Ответ пришёл почти сразу.

«Жива. Смотрю сериал. Твой кот меня осуждает».

Я невольно улыбнулась.

«У меня нет кота».

Три точки появились, исчезли и возникли снова.

«Тогда у нас проблема».

Улыбка исчезла. Я перечитала сообщение, пытаясь понять, что за чертовщина происходит у меня дома.

— Селена?..

Телефон завибрировал.

«Шучу, идиотка. Но кота тебе всё-таки надо завести».

Я прикрыла глаза, медленно выдохнула и прислонилась затылком к холодной стене. Потом покачала головой, не удержавшись от улыбки.

— Я тебя когда-нибудь убью…

Где-то неподалёку раздался глухой стук, за которым последовало сдавленное ругательство.

Я повернула голову.

На противоположной стороне улицы высокий мужчина в сером плаще пытался вытащить своего спутника из мусорного контейнера. Тот застрял по пояс, отчаянно размахивал руками, а широкополая шляпа валялась рядом в луже. Мужчина дёрнул его за воротник, едва не потерял равновесие и в сердцах пнул контейнер. Металлический грохот заставил обернуться нескольких прохожих.

Я задержала на них взгляд, потом убрала телефон в сумку, поправила ремешок на плече и направилась к своему кабинету, осторожно обходя лужи.

Часть XVII «Шпион, который ничего не понял»

Кабинет Правителя Преисподней подозрительно напоминал филиал дорогой кофейни.

На массивном столе из чёрного дерева, среди древних манускриптов, государственных печатей и документов с грифом «Особо секретно», выстроились чашки. Фарфоровые и стеклянные, крошечные и огромные, с изящными ручками и вовсе без них. В одной чернел двойной эспрессо, в другой остывал американо, третью венчала пышная шапка молочной пены, присыпанная корицей. Рядом стоял капучино на миндальном молоке, латте с карамельным сиропом и нечто розоватое, украшенное крошечным сахарным сердечком.

Люцифер развалился в кресле и разглядывал кофейное великолепие так, словно перед ним разложили останки особенно неприятного врага.

Он просил ведро крепкого кофе.

Вместо этого получил филиал кофейни.

Люцифер поднёс к носу розовую бурду, поморщился и вернул чашку на стол. Сахарное сердечко медленно утонуло в пене.

В дверь осторожно постучали.

— ВОЙТИ!

Дверь распахнулась. На пороге появился Белиот с толстой папкой под мышкой. Он был высоким, болезненно худым демоном с узким вытянутым лицом, острым подбородком и глубоко посаженными янтарными глазами. Длинные волосы цвета топлёного молока были безупречно зачёсаны назад, а безупречно выглаженный чёрный камзол сидел на костлявых плечах так, словно портной снимал мерки с виселицы. Тонкие пальцы с острыми ногтями нервно теребили угол папки. Он напоминал чиновника, который всю жизнь мечтал о повышении, но при каждом вызове к начальству начинал готовиться к казни. Он успел сделать два шага, Белиот изучил кофейную выставку и, судя по выражению лица, окончательно пожалел, что явился на службу.

— Повелитель… Вы вызывали?

— Нет. Я устроил чаепитие. Садись, Белиот. Выбирай капучино.

Демон растерянно посмотрел на разноцветные чашки.

— Благодарю, но…

— ДОКЛАД!

Белиот едва не выронил папку и судорожно принялся искать нужный лист. Один выскользнул, спланировал на стол и прилип к блюдцу с карамельным сиропом.

— Да, Повелитель. Я изучил сведения о предстоящей Игре. Свет действительно выбрал человека. Обыкновенного смертного, представляете? Какое унижение для вас, Владыка…

Люцифер медленно поднял глаза.

— Для кого?

— Для Света! — пискнул Белиот. — Разумеется, для Света. Столь жалкий выбор…

— Ближе к делу…

Белиот судорожно перелистнул страницы.

— Личность неизвестна. Происхождение силы тоже. Но есть одна странность…

Люцифер перестал постукивать пальцами по подлокотнику.

— Какая?

Белиот вытащил из папки испещрённый пометками лист и осторожно положил его подальше от карамельного сиропа.

— Зафиксирована необычная активность в клинике архангела Рафаэля. По неизвестной причине были активированы Небесные гончие.

При упоминании Небесных гончих Люцифер впервые за весь доклад проявил неподдельный интерес.

— Гончие?

— Да, Повелитель. Причём никаких официальных распоряжений об их использовании не обнаружено. Наша разведка сейчас выясняет обстоятельства.

— Сейчас?! — Люцифер с такой силой ударил ладонью по столу, что чашки подпрыгнули, а капучино выплеснулся на древний манускрипт. — Вы там совсем охренели?! У меня под носом Небесных гончих спускают, а вы обстоятельства выясняете?!

Белиот инстинктивно заслонился папкой, словно та могла защитить его от гнева Правителя.

— Мы рассматриваем несколько версий. Возможно, произошёл сбой в системе наблюдения. Либо кто-то намеренно скрывает информацию. Не исключено, что…

— Астарот?

— Мы пока не можем исключить его причастность.

Люцифер откинулся в кресле. От доклада хотелось не столько кого-нибудь убить, сколько распустить разведывательное управление целиком.

— За что я вам, мать вашу, деньги плачу?!

— Вы не платите, Повелитель, — машинально поправил Белиот.

— Что?!

Белиот уставился на носки собственных ботинок, мысленно прощаясь с жизнью.

— Хоть что-нибудь ты выяснил?!

— Да! Обнаружен странный магический отпечаток. Его происхождение установить не удалось. Подобная сигнатура встречается в старых архивных записях, но часть документов отсутствует.

Люцифер протянул руку. Белиот поспешно вложил в неё лист с результатами исследования.

Правитель пробежал глазами несколько строк. Люцифер задержался на схематичном изображении. В этой сигнатуре было что-то до неприятного знакомое — словно память подсовывала ему ответ, но в последний момент отдёргивала руку.

— Где ты это нашёл?

— В закрытом архиве, Повелитель. Но записи повреждены, а несколько документов изъяты. Кем и когда — пока неизвестно.

— Найди их.

— Да, Повелитель.

— Все.

Белиот торопливо поклонился и попятился к двери.

— И Белиот…

Демон застыл, прижимая папку к груди.

— Если в следующий раз принесёшь мне столько же сведений, можешь не утруждать себя папкой. Достаточно будет салфетки.

Белиот благоразумно промолчал и поспешил исчезнуть за дверью.

Часть XVIII. «Игра началась. Все свободны»

До кабинета я добралась на семь минут позже обычного, мокрыми ботинками и твёрдым убеждением, что вторник следует официально признать опасным для здоровья.

Особняк встретил меня привычной тишиной. В холле пахло полиролью, старым деревом и свежесваренным кофе. За высокими окнами дождь снова набирал силу, размывая очертания деревьев во дворе. Я поднялась по лестнице, на ходу выуживая ключи из сумки, едва не выронила их из онемевших от усталости пальцев.

— Великолепно, — пробормотала я, прислонившись плечом к двери. — Осталось только умереть. Желательно после последнего клиента.

В кабинете было тепло. Настольная лампа отбрасывала мягкий свет на стопку бумаг, в кресле для посетителей лежала забытая кем-то декоративная подушка, а на подоконнике уныло стоял фикус, который уже третий месяц демонстрировал мне все стадии пассивной агрессии.

Я сняла пальто, спрятала левое запястье под длинным рукавом и подошла к зеркалу. Отражение выглядело так, словно его всю ночь пытались изгнать из собственного тела. Тёмные кудри растрепались, под глазами залегли тени, а привычно яркая помада осталась где-то в счастливой жизни до нападения демонов.

Я умылась холодной водой, подкрасила губы и несколько минут посидела в кресле, положив ладони на колени. Почувствовала опору под ступнями, медленно выдохнула, позволила плечам опуститься. Боль никуда не исчезла, но дыхание стало ровнее.

В дверь постучали.

— Входите.

Мужчина появился ровно в назначенное время. Лет сорока пяти, высокий, ухоженный, в дорогом тёмно-синем костюме. На запястье блеснули часы, стоимость которых, вероятно, могла бы покрыть мою аренду на несколько месяцев. Он окинул кабинет быстрым оценивающим взглядом, задержался на дипломах, затем на моём лице.

— Вероника? — уточнил он, не протягивая руки.

— Да. Проходите, пожалуйста.

Мужчина направился к креслу, но вдруг замедлил шаг. Его взгляд задержался на глубокой трещине, пересекавшей кожаный подлокотник. Обивка в нескольких местах была вспорота, а из-под неё выглядывал наполнитель. Он осторожно коснулся повреждённого края, приподнял брови и вопросительно посмотрел на меня. Я молча указала на сиденье, сохраняя совершенно невозмутимое выражение лица. Мужчина ещё раз оглядел кресло, затем аккуратно сел, стараясь не касаться пострадавшего подлокотника. положил телефон экраном вверх на уцелевший подлокотник. Сел свободно, закинув ногу на ногу, но пальцы продолжали постукивать по корпусу телефона.

— Сразу предупреждаю, — произнёс он с приятной улыбкой. — Я не очень верю в психологию.

— Хорошо.

Мужчина чуть приподнял бровь. Очевидно, ожидал другого ответа.

— Обычно специалисты начинают убеждать меня в обратном.

— А вам хотелось бы, чтобы я вас убеждала?

Он усмехнулся, но улыбка задержалась на губах чуть дольше, чем требовалось.

— Любопытный приём.

Я устроилась удобнее, взяла блокнот и положила его на колени.

— Что привело вас сегодня?

— Жена. — Он произнёс это с такой интонацией, словно речь шла о стихийном бедствии. — Уверена, что у меня проблемы с контролем. Говорит, я никого не слышу, всё решаю за других и превращаю любой разговор в совещание. Представляете?

— А вы сами как считаете?

— Считаю, что люди просто не любят, когда кто-то знает, чего хочет.

Он улыбнулся и посмотрел на меня выжидающе.

За окном по стеклу медленно сползла тяжёлая капля дождя. Я заметила, как его пальцы перестали постукивать по телефону.

— Давайте начнём с того, — сказала я, — чего хотите вы. Не ваша жена. Не окружающие. Вы.

Мужчина открыл рот, собираясь ответить, но почему-то не произнёс ни слова.

За окном шумел дождь. Вода стекала по стеклу неровными дорожками, а ветка старого клёна время от времени скребла по карнизу. Мой посетитель откинулся в кресле, поправил манжету дорогой рубашки и усмехнулся.

— Странный вопрос. Разумеется, я хочу, чтобы жена перестала устраивать истерики.

— А если оставить жену за пределами этого кабинета?

Улыбка исчезла. Мужчина покосился на часы, явно прикидывая, сколько ещё продлится эта встреча.

— Я хочу спокойствия.

— Какого?

Он раздражённо выдохнул и провёл ладонью по колену, разглаживая несуществующую складку.

— Чтобы дома меня никто не трогал. Не задавал вопросов. Не требовал объяснений.

Я кивнула. Мужчина ждал продолжения, но я лишь отложила ручку на блокнот.

— А что происходит, когда вас всё-таки спрашивают?

— Начинается скандал.

— С чего он начинается?

Он нахмурился. Пальцы вновь потянулись к телефону, коснулись холодного корпуса, но мужчина почему-то убрал руку.

— Она спрашивает, почему я задержался. Я отвечаю. Ей не нравится ответ. И понеслось.

— Что вы ей говорите?

— Что был занят.

— И всё?

Он посмотрел на меня с явным неудовольствием.

— А что ещё я должен говорить? Отчитываться за каждую минуту?

Я чуть подалась вперёд, опираясь локтем на подлокотник.

— Я спрашиваю не о том, что вы должны. А о том, что происходит между вами.

Он замолчал. Впервые за встречу его взгляд перестал метаться между мной, часами и телефоном. Мужчина смотрел в пространство перед собой, медленно растирая большим пальцем костяшку указательного.

— Она начинает плакать, — произнёс он наконец. — Говорит, что я с ней разговариваю как с подчинённой.

— А вы?

Он дёрнул плечом.

— Говорю, чтобы успокоилась.

В кабинете стало слышно, как тикают часы над книжным шкафом. Мужчина опустил глаза на свои руки. Большой палец продолжал тереть кожу, пока на ней не проступило красное пятно.

— Иногда, — добавил он тише, — я говорю это довольно громко.

Я не стала торопиться с ответом. Он поднял голову, ожидая замечания, но, не дождавшись, медленно выдохнул.

— Вы сейчас скажете, что я тиран?

— А вы боитесь это услышать?

Его челюсть напряглась. Несколько секунд он смотрел на меня почти враждебно, затем отвернулся к окну.

— Я не хочу быть похожим на отца.

Последние слова прозвучали неожиданно глухо.

Я почувствовала, как боль вновь толкнулась в висок, и незаметно переместила ступни, удобнее устраиваясь в кресле. Мужчина этого не заметил. Он сидел, стиснув руки между коленями, и смотрел на дождь.

— Каким он был? — тихо спросила я.

Он попытался усмехнуться. Получилось невесело.

— Всегда прав.

Он провёл ладонью по лицу. Дорогие часы соскользнули к запястью, открыв тонкий белёсый шрам.

— И очень громко об этом сообщал.

Я оставила ему несколько секунд тишины.

— А когда вы были ребёнком, чего вам хотелось от него?

Мужчина медленно повернул голову. На этот раз он не улыбался.

— Чтобы он хоть раз меня выслушал.

Его пальцы разжались. Он посмотрел на собственные ладони, словно впервые заметил, как сильно их сжимал.

Я кивнула, не отводя взгляда.

— Похоже, это до сих пор важно для вас.

Мужчина опустил голову. За окном проехала машина. От мокрого кузова на потолке на мгновение дрогнул солнечный блик.

— Чёрт, — выдохнул он едва слышно.

И впервые за всю встречу перестал смотреть на часы. Он замолчал. Кажется, впервые услышал в собственных словах не оправдание, а что-то пугающе знакомое. За окном дождь постепенно стихал, оставляя на стекле тонкие извилистые дорожки. Он сидел, чуть подавшись вперёд, опустив локти на колени. Большой палец медленно скользил по обручальному кольцу, поворачивая его вокруг пальца.

— Забавно, — наконец произнёс он. — Всю жизнь старался стать на него не похожим.

Я подождала. Он поднял голову, встретился со мной взглядом и почти сразу отвёл глаза.

— А жена говорит его словами. Только теперь уже обо мне.

Он машинально взял телефон, посмотрел на уведомления и впервые за встречу перевернул его экраном вниз.

— Когда она плачет, что вы чувствуете? — спросила я.

Он нахмурился.

— Раздражение.

— А ещё?

Пальцы остановились на кольце. Мужчина несколько секунд рассматривал свои руки, затем медленно потёр ладонями лицо.

— Беспомощность, наверное. Я не понимаю, чего она от меня хочет. Что бы ни сказал, всё неправильно.

— И тогда?

— Начинаю злиться. — Он помолчал. — Повышаю голос. Она замолкает.

Мужчина выпрямился, машинально поправил манжеты и вдруг замер, так и не застегнув одну пуговицу.

— Господи…

Я оставалась в кресле, позволяя ему закончить мысль самостоятельно.

— Он тоже так делал. Орал, пока мы с матерью не замолкали.

Он резко поднялся, сделал несколько шагов к окну и остановился возле подоконника. Плечи под дорогим пиджаком напряглись, пальцы вцепились в деревянный край. За стеклом прохожая пыталась раскрыть зонт, который выворачивало порывами ветра.

— Я ведь не бью её, — произнёс он, не оборачиваясь.

— Вы хотите, чтобы я вас успокоила?

Он повернул голову. Взгляд стал жёстким, но почти сразу мужчина опустил глаза.

— Наверное.

Я немного помолчала.

— А что вам сейчас важнее: успокоиться или разобраться?

Он шумно выдохнул, провёл ладонью по затылку и вернулся в кресло. На этот раз сел иначе: не развалился, не закинул ногу на ногу. Поставил ступни на пол, сцепил пальцы перед собой.

— Разобраться.

Я кивнула.

— Тогда начнём с того, что крик не становится безопасным только потому, что за ним не следует удар.

Мужчина поморщился, словно слова задели что-то болезненное. Несколько секунд смотрел на меня, затем медленно опустил голову.

— И что мне теперь делать?

— Для начала замечать момент, когда вы перестаёте разговаривать и начинаете добиваться тишины.

Он задумался. Взгляд скользнул к телефону, но на этот раз мужчина даже не протянул к нему руку.

— Это происходит быстро.

— Значит, будем учиться замечать раньше.

Я положила блокнот на столик между креслами. В виске вновь болезненно пульсировало, но голос оставался спокойным.

— Вспомните последний разговор с женой. Не весь скандал. Только несколько секунд перед тем, как вы повысили голос. Что происходило с вами?

Мужчина прикрыл глаза. Его дыхание постепенно замедлилось, брови сошлись.

— Она спросила, почему я опять задержался. Я почувствовал… — Он замолчал, подбирая слово, затем положил ладонь на грудь. — Вот здесь сдавило. И в животе. Будто меня загнали в угол.

— Хотя вы были у себя дома.

Он открыл глаза.

— Да.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Странно, — тихо произнёс он.

— Что именно?

— Мне сорок шесть лет. У меня собственная компания, двести сотрудников, жена, двое детей… — Он посмотрел на свои руки. — А я до сих пор боюсь, что меня сейчас начнут отчитывать.

За окном окончательно перестал дождь. Сквозь тучи пробился тусклый свет, лёг на ковёр возле его ботинок.

Мужчина долго смотрел в одну точку, потом осторожно повернул кольцо на пальце.

— Я не хочу, чтобы мои дети меня боялись.

— Тогда у нас есть с чего начать.

Он кивнул. На этот раз без привычной самоуверенной улыбки.

Когда время встречи подошло к концу, мужчина поднялся не сразу. Несколько секунд сидел, разглядывая телефон, затем взял его и убрал во внутренний карман пиджака.

У двери он остановился.

— Вероника… Вы ведь не скажете, что всё можно исправить за пару встреч?

— Нет.

Он коротко усмехнулся.

— Хорошо. А то я бы вам не поверил.

После его ухода я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и на несколько секунд прикрыла глаза. Напряжение, которое удавалось удерживать на расстоянии весь сеанс, тяжёлой волной прокатилось по плечам. Стоило двери закрыться, как усталость, которую я весь сеанс удерживала на расстоянии, навалилась разом. Я медленно дошла до стола, налила воды и выпила почти залпом. Потом взглянула на часы, сверилась с расписанием и потянулась за следующей папкой. Рабочий день продолжался.

На противоположной стороне улицы, напротив старого особняка, стояла мокрая деревянная скамейка. Именно её после долгих скитаний по городу избрали своим наблюдательным пунктом два демона Преисподней. Гримм сидел неподвижно, широко расставив ноги и уперев локти в колени. Его серый плащ потемнел от дождя, короткие чёрные волосы прилипли ко лбу, а по квадратной челюсти медленно стекала вода. Он смотрел на окна особняка с таким выражением, будто собирался лично снести здание вместе с фундаментом.

Феликс устроился рядом. Широкополая шляпа набрала столько воды, что её поля уныло обвисли. Каждые несколько минут он приподнимал голову, и с края шляпы на колени Гримму выливалась очередная порция дождевой воды. На третьем импровизированном душе его терпение закончилось.

Феликс поспешно выпрямился. С противоположного края шляпы хлынула вода.

Гримм закрыл глаза.

Мимо прошла пожилая женщина с маленькой собачкой в красном комбинезоне. Собачка остановилась, обнюхала ботинок Феликса и вдруг зарычала, оскалив крошечные зубы. Феликс наклонился, намереваясь погладить её, но животное взвизгнуло и спряталось за хозяйку.

— Странная собака, — задумчиво заметил он.

— Умная.

Феликс обиженно посмотрел на напарника.

Из особняка вышел мужчина в дорогом тёмно-синем костюме. Он задержался на крыльце, достал телефон и, не обращая внимания на дождь, несколько секунд стоял, глядя на экран. Затем убрал аппарат в карман и направился к припаркованной машине. Гримм проследил за ним взглядом, потом снова уставился на вход. Феликс тем временем вытащил из кармана мятый блокнот и аккуратно записал что-то на первой странице.

— Что ты делаешь? — не выдержал Гримм.

— Наблюдаю.

Гримм покосился на блокнот. Там было написано: «Объект находится в здании. Здание большое. Окон много». Ниже Феликс нарисовал скамейку.

Гримм медленно поднял взгляд к серому небу.

Где-то вдалеке прогремел гром.

— Я тебя ненавижу, — тихо произнёс он.

— Это взаимно, — любезно ответил Феликс и перевернул страницу.

В квартире Ники было тихо. За окнами моросил дождь, по стеклу лениво сползали капли, а из гостиной доносились приглушённые голоса героев какого-то детективного сериала.

Селена устроилась на диване, поджав под себя ноги и укутавшись в плед. На журнальном столике стояла чашка давно остывшего чая, рядом лежали обезболивающие и телефон. Подбитый глаз неприятно ныл, при каждом глубоком вдохе отзывался ушибленный бок. Она осторожно переменила положение, поморщилась и потянулась за пультом.

В этот момент за входной дверью что-то стукнуло.

Селена замерла.

Из коридора донёсся тихий детский смех. Затем послышались лёгкие шаги, шорох ткани и странное, почти одновременное постукивание каблучков по плитке.

Она убавила звук телевизора.

Смех повторился.

Селена медленно поднялась. Половица под босой ногой едва слышно скрипнула. Она добралась до двери, придерживая ладонью больной бок, и осторожно заглянула в глазок.

Посреди коридора стояли две одинаковые девочки лет восьми. Светлые волосы, аккуратные косички, одинаковые голубые платья с белыми воротничками. Они держались за руки и неподвижно смотрели прямо на дверь.

Одна из девочек чуть наклонила голову.

Вторая повторила движение.

В этот момент потолочная лампа коротко мигнула. Коридор на долю секунды погрузился в полумрак, затем снова осветился холодным белым светом. По стене скользнули две маленькие тени.

Лампа мигнула ещё раз.

И погасла.

Селена отшатнулась так резко, что ударилась плечом о стену. Из горла вырвался пронзительный визг. Она вцепилась в дверную ручку, хотя замок был заперт, и несколько раз судорожно провернула защёлку.

— Нет… нет, нет, нет…

Перед глазами поплыло. Сердце билось так сильно, что отдавалось болью в ушибленных рёбрах. Селена попятилась, споткнулась о собственные тапочки и едва удержалась на ногах.

Ника. Позвонить Нике. Сейчас же.

Она дрожащими пальцами вытащила телефон из кармана, но никак не могла попасть по нужному контакту. Экран расплывался, дыхание сбивалось на короткие болезненные вдохи.

За дверью снова послышались шаги.

Селена прижала телефон к груди и зажмурилась.

— Ну что, девочки? Идём гулять? — раздался весёлый женский голос.

Она открыла глаза.

За дверью зашуршали куртки, кто-то звякнул ключами. Одна из девочек звонко пожаловалась, что не хочет надевать шапку.

Селена медленно приблизилась к глазку.

Теперь в коридоре стояла женщина с большой сумкой через плечо. Она поправляла одной из близняшек шарф, пока вторая нетерпеливо подпрыгивала возле лифта. Рядом мужчина возился с детским самокатом.

Обычная семья.

Обычные дети.

Девочки засмеялись, схватили мать за руки и побежали к открывшимся дверям лифта.

Селена отступила на шаг. Потом ещё на один. Спиной нащупала стену и медленно сползла по ней на пол.

Телефон выскользнул из пальцев и глухо стукнулся о коврик.

Она попыталась рассмеяться, но вместо смеха вырвался короткий, надломленный всхлип. Следом ещё один. Селена закрыла лицо ладонями, и её затрясло. Она сидела на полу, прижимая колени к груди, вздрагивая от каждого звука за дверью.

Из гостиной донёсся бодрый голос телевизионного следователя:

— Не волнуйтесь, мадам. Вам совершенно нечего бояться.

Селена всхлипнула, подняла голову и сквозь слёзы прохрипела:

— Да пошёл ты на хер…

Когда до следующей консультации оставалось немного времени, я подошла к окну и потянулась к шторе. За окном постепенно светлело. Тучи постепенно редели. Дождь стих, и на мокрых ветвях деревьев появились первые бледные блики. Из приоткрытой форточки тянуло прохладой, запахом прелой листвы и свежей выпечки из соседней пекарни.

Я отложила ручку, потянулась, осторожно разминая затёкшую шею, и поморщилась. Головная боль за последние полчаса превратилась в тупое, вязкое давление где-то за глазами. Хотелось кофе, тишины и желательно нового организма, ещё не испорченного демоническими приключениями.

Подойдя к окну, я потянулась к шторе и случайно опустила взгляд на улицу.

На скамейке напротив сидели двое мужчин.

Один — высокий, широкоплечий, в сером плаще. Второй — в нелепой широкополой шляпе, которую даже на таком расстоянии невозможно было спутать ни с чем.

Я застыла, не дотянувшись до ткани.

Нет…

Мужчина в сером плаще поднял голову. Его лицо оставалось неподвижным, но мне показалось, что он смотрит прямо на моё окно.

Я резко отпрянула, прижавшись спиной к стене. Сердце ударило так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Пальцы вцепились в край подоконника, колени неприятно ослабели. Несколько секунд я стояла неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию. Затем осторожно выглянула из-за шторы.

Скамейка была пуста.

Я моргнула. Наклонилась ближе к стеклу, осмотрела тротуар, остановку, припаркованные машины. Ни серого плаща, ни дурацкой шляпы.

Блядь…

Я отступила от окна, провела ладонями по лицу и прислонилась затылком к стене. В висках болезненно стучало, перед глазами плавали тёмные пятна.

Им надоело сидеть тупо на лавочке, как два придурка, поэтому Феликс решил заняться чем-то более важным. А что это в мире людей? Правильно — деньги. Первая попытка Феликса материализовать человеческую валюту закончилась горстью ржавых монет, вторая — пачкой купюр с портретом какого-то рогатого императора. Гримм молча отобрал у напарника третью попытку, превратил её в настоящие деньги и теперь сжимал купюры так, словно лично ненавидел каждого изображённого на них государственного деятеля. Окончательно промокнув и прокляв человеческую погоду, демоны покинули свой наблюдательный пост и направились к небольшой кофейне за углом. Из приоткрытой двери доносился аромат свежемолотого кофе, горячей выпечки и корицы. Феликс жадно втянул носом воздух и заметно ускорил шаг, оставив раздражённого Гримма позади. Когда Гримм открыл дверь и колокольчик известил баристу о новом посетителе, Феликс внимательно изучал меню на стене за барной стойкой. Шляпу он снял, но огромные чёрные очки оставил на носу.

— А что такое раф? — поинтересовался он.

Гримм молча закрыл глаза.

— Мне два американо, — процедил он кассиру.

— А можно с маршмеллоу? — оживился Феликс.

Гримм медленно повернул голову.

Бариста, молодая девушка с кольцом в носу, с любопытством наблюдала за ними.

— У нас есть сезонный латте с тыквой, — предложила она.

Феликс просиял.

— О! С тыквой!

Гримм с такой силой стиснул купюры, что одна порвалась.

Я ещё раз взглянула на пустую скамейку, затем подошла к столу и сделала несколько глотков воды. Руки постепенно перестали дрожать, хотя неприятный холод под рёбрами никуда не исчез.

В дверь негромко постучали.

Я поставила стакан, поправила волосы и машинально одёрнула рукав, прикрывая левое запястье.

— Входите.

Дверь осторожно приоткрылась. На пороге появилась женщина лет тридцати пяти, невысокая, в светлом пальто и с большой сумкой, которую прижимала к груди обеими руками. Каштановые волосы были собраны в аккуратный хвост, на воротнике поблёскивали мелкие капли дождя.

— Здравствуйте. Я, кажется, немного раньше… Простите.

— Здравствуйте, Марина. Проходите.

Она проскользнула внутрь, бесшумно прикрыла дверь и остановилась посреди кабинета. Пока снимала пальто, дважды оглянулась на вешалку, словно сомневалась, имеет ли право ею воспользоваться. Наконец повесила одежду на самый дальний крючок, тщательно расправила воротник и направилась к креслу.

У повреждённого подлокотника Марина задержалась. Осторожно провела взглядом по треснувшей коже, но ничего не спросила. Присела на краешек сиденья, поставив колени вместе и выпрямив спину. Сумка осталась у неё на коленях, прикрывая живот.

Я устроилась напротив, положила блокнот на колени. За окном шуршали мокрые шины, где-то в глубине особняка негромко хлопнула дверь. В виске неприятно кольнуло. Я чуть переменила положение, почувствовав спинкой кресла надёжную опору, и вернула внимание к Марине.

— Как прошла неделя?

— Нормально. То есть… не совсем. Я опять сорвалась. На маму. — Она виновато улыбнулась, но уголки губ почти сразу опустились. — Наверное, это глупо.

— Что произошло?

Марина опустила взгляд. Её ноготь зацепился за торчащую нитку на ручке сумки, и она принялась осторожно вытягивать её, наматывая на палец.

— Она попросила приехать в субботу. Помочь с уборкой. А я сказала, что не могу. У нас с мужем были планы. Мама обиделась, сказала, что вырастила неблагодарную дочь.

Последние слова Марина произнесла почти шёпотом. Она втянула голову в плечи, а пальцы так сильно сжали ручки сумки, что побелели костяшки.

— И что вы сделали?

— Поехала, конечно.

Женщина попыталась улыбнуться. Не получилось. Она отвернулась к окну, за которым ветер трепал мокрые ветви клёна.

— А потом весь вечер плакала. Муж разозлился. Сказал, что я опять позволила собой командовать.

Я оставила ей немного тишины. Марина разгладила юбку на коленях, поправила край кофты, затем снова ухватилась за сумку.

— А вы сами хотели ехать?

Она подняла голову. На мгновение её лицо оживилось, словно ответ был совершенно очевиден.

— Мама ведь одна…

— Я спрашиваю о вас.

Марина замерла. Её взгляд скользнул по книжному шкафу, остановился на маленькой трещине в деревянной раме окна. Она несколько раз открыла рот, но так ничего и не произнесла. Потом медленно опустила плечи.

— Нет, — наконец прошептала она. — Не хотела.

По щеке скатилась слеза. Марина поспешно смахнула её тыльной стороной ладони, но следом появилась другая. Она торопливо раскрыла сумку, принялась искать платок, роняя на колени ключи и упаковку салфеток.

— Простите. Я опять реву.

Я пододвинула к ней коробку с салфетками. Марина взяла одну, промокнула глаза и некоторое время сидела, разглядывая смятый белый комочек в ладони.

— Здесь можно плакать.

Она коротко кивнула. Её дыхание постепенно выровнялось, хотя пальцы продолжали нервно перебирать края салфетки.

— Знаете, что самое ужасное? — Марина подняла на меня покрасневшие глаза. — Я даже не злилась на маму. Я злилась на себя. За то, что не смогла просто сказать «нет».

— Но вы сказали.

Марина нахмурилась.

— А потом всё равно поехала.

— Да. Но сначала вы сказали «нет».

Она перестала комкать салфетку. Несколько секунд смотрела на меня, затем медленно опустила глаза на собственные руки.

За окном сквозь разорванные облака пробился тусклый солнечный свет. Он лёг на ковёр возле её ботинок, осветил край сумки и ключи, лежавшие рядом на сиденье. Марина осторожно собрала их, но сумку больше не подняла. Поставила рядом с креслом, словно впервые за встречу обнаружила, что её можно куда-нибудь деть.

— Я никогда об этом так не думала, — тихо произнесла она.

Я улыбнулась.

— Давайте сегодня поговорим о том, что произошло между вашим «нет» и решением всё-таки поехать.

Марина кивнула. Она откинулась на спинку кресла, сначала осторожно, затем чуть свободнее. Плечи наконец коснулись мягкой обивки. Женщина сделала глубокий вдох и задержала взгляд на полоске света у своих ног.

Я заметила это движение, но ничего не сказала.

Марина ещё некоторое время смотрела на полоску света у своих ног. За окном ветер стряхнул с ветвей остатки дождя, и по подоконнику застучали тяжёлые капли. В кабинете пахло кофе, старой бумагой и едва уловимо — её цветочными духами.

— Она позвонила утром, — начала Марина, осторожно расправляя салфетку на колене. — Я сказала, что у нас планы. А мама замолчала. Надолго. Потом вздохнула и сказала: «Ну конечно. Кому нужна старая мать».

Марина передёрнула плечами. Её пальцы снова принялись складывать салфетку, на этот раз в маленький аккуратный прямоугольник.

— И что вы почувствовали?

— Вину. — Она ответила почти сразу, но затем нахмурилась. — Нет… сначала испугалась.

Я чуть наклонила голову, приглашая продолжить.

— Будто сделала что-то ужасное. Хотя мы всего лишь собирались с мужем за город.

— Чего вы испугались?

Марина поджала губы. На шее выступили красные пятна, она потянула ворот кофты, словно тот внезапно стал тесным.

— Что она перестанет со мной разговаривать.

— Такое уже бывало?

Женщина коротко кивнула. Она долго разглядывала сложенную салфетку, прежде чем заговорить снова.

— В детстве мама могла не разговаривать со мной несколько дней. Если я плохо училась или спорила. Ходила мимо, будто меня нет. Я оставляла ей записки, убиралась, готовила завтрак… — Марина невесело усмехнулась. — Однажды даже вымыла полы зубной щёткой. Думала, она обрадуется.

Она замолчала. Уголок салфетки надорвался под ногтем.

Я почувствовала знакомое неприятное давление за глазами, осторожно переместила ступни и сделала медленный выдох. Марина продолжала смотреть на свои руки.

— И что происходило потом? — спросила я.

— Она меня прощала. Иногда. — Марина подняла голову. — А иногда говорила, что я недостаточно старалась.

Я выдержала небольшую паузу.

— Сколько вам тогда было лет?

— Лет девять. Может, десять.

Она произнесла это спокойно, но её пальцы вдруг сжались, превратив салфетку в маленький белый комок.

— А сейчас?

Марина растерянно моргнула.

— Тридцать пять.

— Когда мама замолкает после вашего отказа, сколько вам кажется, что вам лет?

Марина перестала двигаться. Её взгляд медленно опустился на собственные колени, плечи чуть подались вперёд. Она провела ладонью по предплечью, словно пытаясь согреться.

— Девять, — прошептала она.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина. С улицы донёсся чей-то смех, за окном проехал автомобиль, шины мягко прошуршали по мокрому асфальту.

Марина подняла глаза.

— Но я же понимаю, что взрослая. У меня своя семья. Почему я всё равно так боюсь?

— Понимать и перестать бояться — не одно и то же.

Она медленно кивнула, разглядывая красные следы от собственных ногтей на ладони.

— А если я снова скажу «нет»?

— Что, по-вашему, произойдёт?

— Она обидится. Может, не будет звонить неделю. Скажет родственникам, какая я неблагодарная.

Марина глубоко вдохнула, но выдох получился коротким и прерывистым.

— И вы сможете это выдержать?

Она посмотрела на меня с таким выражением, словно я предложила ей добровольно прыгнуть с крыши.

— Не знаю.

— Это честный ответ.

Марина слабо улыбнулась. Потом её взгляд скользнул к сумке на полу.

— Знаете… я сейчас подумала, что мама ведь может обидеться, даже если я всё сделаю правильно.

Я не ответила сразу.

— Что вы чувствуете, когда произносите это?

Женщина медленно откинулась на спинку кресла. Её пальцы разжались, смятая салфетка упала на колени.

— Злость, — сказала она после долгой паузы. — Мне столько лет приходилось угадывать, как сделать, чтобы она была довольна.

Марина нахмурилась, затем вдруг тихо рассмеялась. Смех получился коротким, удивлённым, почти виноватым.

— А она всё равно недовольна.

Она прикрыла рот ладонью, но улыбка не исчезла.

Я потянулась к стакану воды. Пока делала глоток, Марина задумчиво рассматривала собственные руки.

— Значит, я могу не ехать?

Я поставила стакан на столик.

— Вы можете выбирать. И мама может быть недовольна вашим выбором.

Марина долго смотрела на меня. Потом опустила глаза и осторожно расправила ладонью юбку.

— Звучит просто.

— А ощущается?

Она покачала головой.

— Ужасно.

Мы обе улыбнулись.

Где-то в коридоре хлопнула дверь, послышались шаги. Марина вздрогнула, но почти сразу снова устроилась удобнее. Её сумка так и осталась на полу.

— Я попробую, — сказала она наконец. — Только, наверное, не сразу.

— Нам и не нужно сразу.

Марина медленно кивнула. Потом подняла голову, и на её лице впервые за встречу появилось что-то похожее на озорство.

— А если мама позвонит и скажет, что у неё давление?

Я слегка приподняла бровь.

— Вы сначала выясните, нужна ли ей медицинская помощь. А потом решите, что можете сделать вы.

Марина задумалась. На этот раз она не стала немедленно отвечать.

За окном снова выглянуло солнце, осветив мокрые листья на подоконнике. Женщина потянулась за сумкой, но остановилась на полпути и оставила её стоять возле кресла.

— Знаете, Вероника… — Она посмотрела на меня, чуть смущённо улыбнувшись. — Мне впервые хочется провести субботу так, как я сама решила.

Я ответила ей улыбкой.

— С чего начнёте?

Марина задумчиво прикусила губу.

— Наверное, с того, что не буду заранее обещать маме приехать.

Она произнесла это осторожно, будто пробовала на вкус незнакомое слово. Потом расправила плечи и впервые за всю встречу спокойно положила руки на подлокотники кресла и взглянула на часы и удивлённо приподняла брови.

— Уже всё?

— На сегодня да.

Она поднялась, поправила юбку и потянулась за сумкой. На этот раз не прижала её к груди, а просто повесила на плечо.

— Я попробую поговорить с мамой, — сказала она, застёгивая пальто. — Хотя уже представляю, что она мне ответит.

— Не обязательно начинать с самого трудного разговора. Для начала попробуйте замечать моменты, когда соглашаетесь раньше, чем успеваете понять, чего хотите сами.

Марина задумчиво кивнула.

— Это, кажется, будет происходить раз двадцать в день.

— Значит, материала для наблюдений хватит.

Она рассмеялась. Негромко, но уже без привычного виноватого взгляда.

У двери Марина обернулась.

— Спасибо, Вероника.

— До следующей встречи.

Когда дверь закрылась, я откинулась на спинку кресла и на несколько секунд прикрыла глаза. В затылке пульсировала боль, а левая рука неприятно ныла под рукавом. Я осторожно потёрла запястье через ткань, затем заставила себя подняться.

До конца рабочего дня оставалось ещё несколько часов.

Время потянулось привычной чередой голосов, историй и человеческих бед, которые редко помещались в отведённые пятьдесят минут.

За окном постепенно темнело. Солнце исчезло за крышами соседних домов, оставив на стенах особняка бледные золотистые полосы. Потом погасли и они. В коридоре зажглись настенные светильники, и старые деревянные половицы начали поскрипывать особенно отчётливо.

Я слушала, задавала вопросы, делала записи. Между консультациями успевала выпить несколько глотков давно остывшего чая, размять затёкшую шею и проверить телефон.

Селена прислала сообщение:

«Если у тебя в доме есть призраки, предупреждай заранее. Я чуть не умерла из-за двух малолетних блондинок».

Я нахмурилась.

«Каких ещё блондинок?»

Ответ пришёл почти сразу.

«Длинная история. Живых. Вроде бы. Приедешь — расскажу».

Я невольно улыбнулась, хотя тревога никуда не исчезла.

Ближе к вечеру головная боль стала терпимее, но усталость въелась в мышцы так глубоко, что даже привычные движения требовали усилия. Я поймала себя на том, что уже третий раз перечитываю одну и ту же строчку в блокноте.

На экране телефона светилось 20:42.

Я закрыла записи последнего клиента и медленно выдохнула. До следующей встречи оставалось тринадцать минут.

Взгляд невольно скользнул к повреждённому подлокотнику кресла.

Ну что ж. Надеюсь, сегодня обойдёмся без ремонта мебели.

На противоположной стороне улицы, под раскидистым клёном, Гримм сидел на скамейке и ненавидел человечество.

За несколько часов он успел возненавидеть дождь, сырость, общественный транспорт, бумажные стаканчики, систему оплаты парковки и особенно своего напарника.

Феликс, напротив, чувствовал себя превосходно. Он допил третий кофе, съел две булочки с корицей и теперь увлечённо зарисовывал в блокноте фасад особняка.

— Смотри, — шепнул он. — Я отметил все окна, которые выходят на улицу.

Гримм даже не повернул головы.

— Ты нарисовал их двадцать три.

— Ну да.

— Их девятнадцать.

Феликс внимательно посмотрел на рисунок.

— Четыре запасных.

Гримм медленно сжал кулаки.

— Ещё слово, и я засуну тебе этот блокнот…

Он осёкся.

К особняку подъехал чёрный автомобиль.

Не слишком приметный, без вызывающего блеска или каких-либо опознавательных знаков. Он остановился у тротуара, и водитель вышел, чтобы открыть заднюю дверь.

Гримм выпрямился.

Из машины появился высокий мужчина в безупречно сидящем чёрном костюме. Волнистые тёмные волосы были убраны назад, открывая резкие черты лица. Он на мгновение задержался у автомобиля, поправил манжету и поднял взгляд на старый особняк.

Феликс продолжал рисовать.

— Слушай, а если мы нарисуем ещё и…

Гримм с такой силой схватил его за предплечье, что карандаш переломился.

— Молчи.

— Ай! Ты чего?!

— Заткнись.

Феликс обиженно засопел, но всё-таки посмотрел в указанном направлении.

Мужчина уже поднимался по ступеням к парадной двери.

Шляпа медленно съехала Феликсу на затылок.

— Ой…

Гримм почувствовал, как холодеет кожа под воротником плаща. Тёмные чешуйки на шее проступили сами собой, и он поспешно поднял воротник.

Люцифер.

Повелитель Ада собственной персоной.

На той самой улице.

У того самого особняка, за которым им приказали наблюдать.

Феликс медленно повернулся к напарнику.

— Гримм…

— Молчи.

— Это же…

— Я вижу.

— Но он…

— Феликс.

— А мы разве…

Гримм резко развернулся к нему. В темноте его глаза вспыхнули красным.

— Если ты сейчас не заткнёшься, я лично отправлю тебя в такую дыру Преисподней, что тебя оттуда даже черви не выкопают.

Феликс послушно захлопнул рот.

Они одновременно посмотрели на особняк.

Люцифер поднялся на последнюю ступень. Тяжёлая дверь открылась перед ним, и через мгновение его высокая фигура исчезла внутри.

Гримм продолжал смотреть на вход. Впервые за весь день ему очень захотелось оказаться где-нибудь подальше от этого задания. Желательно в другом круге Ада.

— Феликс, — тихо произнёс он.

— Да?

— Мы ничего не видели.

Феликс моргнул.

— Но мы же…

— Ничего. Не. Видели.

Феликс несколько секунд обдумывал услышанное, затем медленно кивнул и достал блокнот.

— Понял.

Он старательно вывел на чистой странице:

«20:48. Ничего не произошло».

Гримм закрыл лицо ладонью.

Часть XIX. «Номер в Аду. Пять звёзд. Все — пентаграммы»

В 20:54 в коридоре послышались шаги.

Я подняла голову от блокнота. Ровные, размеренные, без малейшей спешки. Каблуки негромко отбивали ритм по старому паркету, и с каждым ударом в груди неприятно холодело.

Я положила ручку, расправила плечи. Под тонкой тканью блузки по спине скользнула капля пота.

Шаги остановились у двери.

Стук. Два коротких удара.

— Входи.

Дверь открылась, и на пороге появился Люцифер.

Чёрный костюм безупречно облегал широкие плечи и узкую талию. Слегка волнистые чёрные волосы, удлинённые на затылке, были небрежно зачёсаны назад; одна упрямая прядь упала на лоб. Золотистые глаза скользнули по кабинету, задержались на кресле с повреждённым подлокотником и остановились на мне.

— Добрый вечер, Вероника.

Низкий голос, с лёгкой хрипотцой, прозвучал почти ласково.

— Добрый вечер. Проходи.

Он вошёл, прикрыл за собой дверь. Снял пальто одним плавным движением, и на мгновение под тканью рубашки обозначились напряжённые мышцы спины. Повесил его на вешалку, не глядя.

Вместе с ним в кабинет проник запах холодного вечернего воздуха, дорогого парфюма и чего-то терпкого, напоминающего древесный дым. Когда Люцифер прошёл мимо моего кресла, этот аромат стал отчётливее. Я невольно задержала вдох.

Он остановился возле своего кресла. Провёл пальцами по разорванной обивке, слегка приподнял бровь.

— Всё ещё не починили?

— Не успела. У меня довольно плотное расписание.

— Досадно.

— Особенно для кресла.

Уголок его рта дрогнул.

Люцифер сел, неторопливо расстегнул пиджак и устроился с той непринуждённостью, с какой люди обычно занимают собственный трон. Рубашка натянулась на груди, когда он откинулся назад. Длинные пальцы легли на подлокотники, один — на целый, другой — рядом с разрывом в коже.

Я закрыла блокнот предыдущего клиента и взяла чистый. Бумага тихо зашелестела под пальцами. За окном ветер тронул ветви клёна, бросив на потолок дрожащие тени.

— Как прошла твоя неделя?

Люцифер посмотрел на меня из-под чуть опущенных ресниц.

— Утомительно.

— Что именно тебя утомило?

Он повернул голову к окну. В стекле отражались настольная лампа, книжный шкаф и его профиль — резкий, почти скульптурный. Тёплый свет скользнул по выступающей скуле, задержался на линии подбородка.

— Некомпетентность окружающих.

— Похоже, ты часто с ней сталкиваешься.

— Ты даже не представляешь, насколько.

Его голос остался спокойным, но пальцы правой руки медленно сжались на подлокотнике. Под кожаной обивкой жалобно скрипнуло дерево.

Я опустила взгляд на его руку.

Люцифер проследил за моим взглядом.

Несколько секунд мы молчали.

— Кресло, — напомнила я.

Он разжал пальцы.

— Разумеется.

Я сделала короткую пометку, стараясь не обращать внимания на пульсацию в висках. После длинного рабочего дня буквы слегка расплывались перед глазами.

— На прошлой встрече мы говорили о твоей реакции на события, которые выходят из-под контроля. Удалось заметить что-нибудь за прошедшие дни?

Люцифер медленно откинул голову на спинку кресла. Одна чёрная прядь снова упала на лоб. Он убрал её небрежным движением, и на запястье на мгновение проступили тонкие сухожилия.

— Хочешь знать, срывался ли я?

— Я хочу узнать, что происходило с тобой в такие моменты.

— Раздражение.

— Только?

Он усмехнулся.

— А ты ожидала чего-то ещё?

Я выдержала его взгляд.

— Поэтому и спрашиваю.

В коридоре что-то глухо стукнуло. Люцифер даже не повернул головы, но его лицо на мгновение стало совершенно неподвижным. Затем он провёл большим пальцем по костяшке другой руки.

— Допустим, — произнёс он, — ты отвечаешь за людей, которым поручена определённая работа. Они получают указания, ресурсы, возможности. И всё равно совершают ошибки, которые не допустил бы даже ребёнок.

Он говорил размеренно. Но на слове «ошибки» по его челюсти прошла короткая судорога.

— Что ты делаешь?

— Требую объяснений.

— И получаешь их?

— Как правило, весьма жалкие.

— А после?

Люцифер наклонился вперёд, положив локти на колени.

Пиджак разошёлся, открывая чёрную рубашку. Между нами осталось совсем немного пространства. Я уловила тепло его тела и тот терпкий запах, который теперь казался почти осязаемым.

— Ты действительно хочешь знать?

Голос стал тише.

Я почувствовала, как напряглись мышцы живота. Край подлокотника больно впился в ладонь. Только тогда я поняла, насколько сильно его сжимаю.

— Если ты готов рассказать.

Он смотрел на меня долго, почти не мигая. Золотистые радужки казались темнее в тени, и в них отражалась крошечная точка настольной лампы.

Потом Люцифер медленно улыбнулся и откинулся назад.

— Нет, Вероника. Пока не готов.

— Хорошо.

Улыбка исчезла.

— И всё?

— А что ты ожидал?

Он слегка прищурился.

Я положила ручку рядом с блокнотом, разжала пальцы и удобно устроилась в кресле.

— Ты имеешь право не отвечать на вопрос. Но мне интересно, что заставило тебя проверить, буду ли я настаивать.

Люцифер молчал. Его взгляд неторопливо скользнул по моему лицу, задержался на губах и вернулся к глазам.

Я почувствовала, как по шее поднимается тепло.

Только не красней. Господи, только не сейчас.

— Возможно, мне просто нравится тебя провоцировать.

— Это я уже заметила.

Он тихо рассмеялся.

Низкий, бархатистый звук неожиданно мягко разлился в тишине кабинета. От него по коже на предплечьях пробежали мурашки. Я машинально потёрла руку через рукав.

— И что же ты собираешься с этим делать?

— Пока наблюдать.

— Опасное занятие.

— Иногда.

Люцифер чуть склонил голову. Улыбка коснулась его губ, но глаза оставались внимательными.

Я потянулась за стаканом воды. Горло пересохло, и первый глоток показался почти болезненным.

Манжета блузки соскользнула с левого запястья.

Я тут же поправила её.

Слишком резко.

Люцифер перестал улыбаться.

Его взгляд опустился на мою руку. Я почувствовала, как под тканью неприятно кольнула метка Лилит. Пальцы сами собой сомкнулись вокруг стакана.

— Ты поранилась?

— Ничего серьёзного.

— Дай взглянуть.

В его голосе не было просьбы.

Я поставила стакан на столик. Стекло тихо звякнуло о деревянную поверхность.

— Зачем?

Люцифер не ответил сразу. Золотистые глаза на мгновение потемнели. Он чуть подался вперёд, и я заметила, как под тканью рубашки напряглись мышцы плеч.

— Профессиональное любопытство.

— У нас с тобой разные профессии.

— Несомненно.

Я опустила руку на колено, прикрыв запястье второй ладонью. Под пальцами бешено бился пульс.

Люцифер заметил это. Его взгляд задержался на моих руках, затем поднялся к лицу.

— Ты всегда так настороженно относишься к заботе?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Только когда она звучит как приказ.

Он замер.

Между нами повисла тишина. Где-то за стеной тихо щёлкнуло отопление. Я слышала собственное дыхание и ощущала, как прохладная ткань блузки прилипла к спине.

Потом Люцифер медленно улыбнулся.

— Справедливо.

Он откинулся назад, но взгляд ещё несколько секунд оставался прикованным к моему запястью.

За окном поднялся ветер. Ветви клёна царапнули стекло, и я невольно вздрогнула.

Люцифер повернул голову к окну. Потом снова посмотрел на меня.

На этот раз внимательнее.

— Ты сегодня бледная, Вероника.

— Длинный рабочий день.

— И всё?

Я взяла ручку. Пальцы слегка дрожали, и пришлось крепче сжать её, прежде чем положить на бумагу.

— Мы сейчас говорим о тебе.

Он не отводил взгляда.

— Как удобно.

— Для терапевтической сессии — вполне.

Люцифер медленно скрестил ноги. Пиджак слегка натянулся на плечах. Он провёл ладонью по подбородку, задержав большой палец у нижней губы, и снова посмотрел на моё запястье.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Продолжим.

Но руку с повреждённого подлокотника убрал. Некоторое время он рассматривал меня с тем ленивым вниманием, от которого хотелось проверить, всё ли в порядке с причёской, одеждой и собственной способностью здраво мыслить.

Я перевернула страницу блокнота.

— Вернёмся к твоим подчинённым. Ты сказал, что они совершают ошибки. Что происходит, когда ты понимаешь, что не можешь исправить последствия?

— Обычно я могу.

— Обычно?

Он слегка приподнял бровь.

— Ты сегодня особенно настойчива.

— Ты сегодня особенно старательно избегаешь ответа.

Люцифер усмехнулся, но пальцы, лежавшие на колене, медленно согнулись. Я заметила, как напряглась его челюсть.

— Некоторые ошибки обходятся слишком дорого, — произнёс он наконец.

— Кому?

Он посмотрел на меня.

— Всем.

За окном ветер с силой ударил ветвями по стеклу. Я вздрогнула от неожиданности, и боль тут же отозвалась резким уколом в виске. Пришлось незаметно прижать язык к нёбу и дождаться, пока перед глазами перестанут плавать тёмные пятна.

Люцифер заметил.

Разумеется, заметил.

— Тебе плохо?

— Я в порядке.

Он медленно опустил взгляд на мои руки. Я убрала ладонь от виска.

— Ты ужасно врёшь, Вероника.

— А ты прекрасно уходишь от вопросов. У каждого свои таланты.

На этот раз он улыбнулся открыто. Белые зубы на мгновение блеснули в полумраке.

— Дерзкая женщина.

— Внимательная женщина. Так что происходит, когда твои решения оказываются ошибочными?

Улыбка исчезла.

Он поставил обе ступни на пол и выпрямился. Кресло вдруг показалось слишком тесным для его высокой фигуры.

— Мои решения не бывают ошибочными.

— Никогда?

— Никогда.

Я сделала короткую пометку.

Люцифер посмотрел на ручку.

— Что ты записала?

— Тебе интересно?

— Очень.

— Что ты не допускаешь возможности собственной ошибки.

Он тихо фыркнул.

— Или ты просто не допускаешь возможности моей правоты.

Я отложила ручку.

— А если допустить, что ты всё-таки однажды ошибся? Что тогда?

Он не ответил.

Лампа на столике едва слышно загудела. Я подняла на неё глаза, но свет горел ровно.

— Ничего, — произнёс Люцифер.

— Совсем ничего?

— Я исправлю ошибку.

— Даже если исправить её невозможно?

Он медленно повернул голову ко мне.

— Ты любишь задавать вопросы, на которые не существует приемлемых ответов.

— Необязательно отвечать приемлемо. Можно честно.

Его взгляд стал холоднее.

— Честность переоценена.

— Особенно когда приходится говорить о себе?

Несколько секунд он смотрел на меня неподвижно. Потом поднялся.

Я не успела ничего сказать.

Люцифер подошёл к окну, остановился спиной ко мне и сунул руки в карманы брюк. В тёмном стекле отразилась его высокая фигура. Чёрная рубашка натянулась между лопатками, когда он расправил плечи.

Я осталась сидеть.

— Что ты сейчас чувствуешь? — спросила я.

— Желание оказаться где-нибудь ещё.

— Например?

— Там, где никто не задаёт мне идиотских вопросов.

— И всё-таки ты пришёл сюда.

Он повернул голову. В отражении мелькнул золотистый взгляд.

— Возможно, мне нравится мучить своего психолога.

— Тогда у тебя довольно дорогой способ развлечения.

Люцифер тихо рассмеялся.

Он отвернулся от окна и направился обратно, но в кресло не сел. Остановился рядом с моим столиком, положил ладонь на его край. Между нашими лицами оказалось меньше метра.

— Скажи мне кое-что, Ника.

Я подняла голову.

Это короткое имя прозвучало непривычно. Без насмешки, без привычной иронии. Почти шёпотом.

Люцифер чуть склонился, опираясь на столик. Его лицо оказалось ближе, чем позволяла обычная дистанция между психологом и клиентом. Свет лампы очертил скулу, тень легла под нижней губой.

— Ты действительно веришь, что любой человек способен измениться?

Я ощутила, как сердце пропустило удар.

Ника.

Я медленно вдохнула.

— Не любой. И не всегда. Изменения требуют желания самого человека.

— А если желания нет?

— Тогда я не могу сделать это за него.

Люцифер чуть склонил голову. Чёрная прядь снова упала на лоб, и мне до неприличия захотелось убрать её пальцами.

Я крепче сжала подлокотник.

— А если он хочет, — продолжил Люцифер, — но не может позволить себе измениться?

— Что ему мешает?

— Обстоятельства.

— Или страх?

Он выпрямился.

На мгновение мне показалось, что температура в кабинете упала на несколько градусов. По предплечьям пробежали мурашки.

— Следи за языком.

Он произнёс моё имя всё так же тихо, но теперь в голосе появилась сталь.

Я поднялась.

Не резко. Просто встала, чтобы больше не смотреть на него снизу вверх.

Между нами оставался узкий столик. Я чувствовала терпкий аромат его парфюма, слышала собственное дыхание и тихое гудение лампы.

— Ты можешь злиться на мои вопросы, — сказала я. — Но я не собираюсь угадывать, о чём ты думаешь. Если хочешь, чтобы я тебя поняла, придётся говорить.

Люцифер опустил взгляд на мои губы.

Всего на мгновение.

Потом снова посмотрел в глаза.

— Ты даже не представляешь, о чём просишь.

— Тогда объясни.

Его ноздри едва заметно раздулись. На шее проступила напряжённая мышца.

— Есть вещи, которые лучше не знать.

— Тогда почему ты продолжаешь о них говорить?

Люцифер усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз.

— Осторожнее, Ника.

Между нами оставалось так мало пространства, что я различала золотистые крапинки в его радужках. Его взгляд на мгновение задержался на моих губах.

Под рукавом внезапно обожгло левое запястье. Я вздрогнула и невольно прижала руку к животу.

Люцифер сразу заметил движение. Опустил глаза, протянул ладонь к моему запястью.

Я резко отдёрнула руку.

Его пальцы остановились в нескольких сантиметрах от моей кожи.

На мгновение мы оба замерли. Я чувствовала терпкий аромат его парфюма, тепло близкого тела и собственный пульс, отдававшийся в горле.

Люцифер медленно убрал руку. Выпрямился, но не отошёл.

— Ты спросил, может ли человек измениться, — напомнила я, заставив себя посмотреть ему в глаза. — А если он не может позволить себе измениться, чего именно он боится потерять?

Его лицо застыло.

Где-то над нами тихо треснуло дерево.

— Ника, — произнёс он почти шёпотом.

Ни насмешки, ни улыбки. Только моё имя, прозвучавшее так близко, что по спине прошла дрожь.

— Ты задаёшь слишком много вопросов.

— А ты боишься ответов?

Золотистые глаза вспыхнули.

**

Люцифер не двинулся с места. Только медленно опустил подбородок, глядя на меня из-под тёмных бровей.

— Повтори.

Я почувствовала, как пересохли губы.

— Ты слышал.

— Я хочу услышать ещё раз.

Его голос стал ниже. Почти бархатным. От этого по коже пробежала предательская дрожь.

Я подняла голову.

— Ты боишься ответов?

Люцифер усмехнулся.

— А ты, Ника, совершенно не представляешь, с кем разговариваешь.

Если бы ты только знал.

Он сделал шаг.

Столик остался сбоку, и теперь между нами не было ничего, кроме нескольких сантиметров воздуха. Мне пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд.

Люцифер был высоким. Неприлично высоким в такие моменты. Его плечи заслонили свет лампы, и моё лицо оказалось в тени.

— Ты всегда так смело разговариваешь с мужчинами? — спросил он.

— Только с теми, кто пытается меня запугать.

— А если я не пытаюсь?

— Тогда у тебя своеобразная манера общения.

Он тихо рассмеялся.

И вдруг поднял руку.

Я замерла.

Его пальцы приблизились к моему лицу. Медленно, почти лениво. На какое-то совершенно безумное мгновение я решила, что он собирается коснуться моей щеки.

Вместо этого Люцифер подцепил двумя пальцами выбившуюся из моих волос тёмную ниточку.

— У тебя здесь что-то было.

Он показал мне крошечное волокно, зажатое между указательным и большим пальцами.

Я моргнула.

Наглец.

Он прекрасно понимал, что делает. Я отступила бы, но за спиной оказался край моего кресла. Люцифер заметил это. Его взгляд скользнул вниз, к моим рукам, затем снова поднялся.

— Сердце быстро бьётся, Ника?

— Хочешь обсудить мою сердечно-сосудистую систему?

— Возможно… — Люцифер опустил руку. Ниточка исчезла где-то между его пальцами. Несколько секунд он просто смотрел на меня.

Я вдруг слишком отчётливо ощутила прохладный воздух на шее, тесноту воротника, тепло, исходившее от его груди. Стоило чуть наклониться вперёд — и ткань моей блузки коснулась бы его рубашки.

Взгляд Люцифера опустился к моим губам.

На этот раз он не спешил его отводить.

Я провела языком по пересохшей нижней губе и тут же пожалела об этом.

Его челюсть напряглась.

— Ника…

Моё имя прозвучало хрипло, почти на выдохе.

Я подняла глаза. Он молчал.

В кабинете стало так тихо, что я слышала, как тикают часы над дверью. Секундная стрелка отсчитывала мгновения, а Люцифер всё стоял передо мной, не касаясь, не отступая.

Я могла попросить его отойти.

Должна была.

Но вместо этого произнесла:

— Ты так и не ответил.

Он медленно прикрыл глаза. Когда открыл, золотистые радужки потемнели.

— На какой из твоих бесконечных вопросов?

— Чего ты боишься лишиться, если изменишься?

Люцифер выпрямился.

Тепло между нами словно оборвалось.

— Мне нечего терять.

— Тогда почему тебе так важно оставаться прежним?

Он повернул голову, и я увидела, как напряглись мышцы на его шее.

— Потому что некоторые из нас не могут быть слабыми. Никогда.

Он сделал шаг назад. Я наконец смогла вдохнуть полной грудью. Воздух показался холодным.

— Ты привык, что люди подчиняются тебе, — произнесла я. — Но стоит кому-то совершить ошибку, и ты приходишь в ярость. Даже если последствия можно исправить.

Люцифер медленно повернулся ко мне.

— К чему ты клонишь, Ника?

Я заметила, как побелели костяшки его пальцев. Ещё несколько минут назад эти руки находились так близко к моему лицу, что я почти ощущала их прикосновение.

— Мне кажется, дело не в чужих ошибках. Тебя пугает сама возможность потерять контроль.

Улыбка исчезла с его губ.

— Меня?

Он произнёс это почти ласково.

— А если однажды ошибёшься ты? — продолжила я. — Кто тогда будет отвечать за последствия?

Люцифер медленно выпрямился. Воздух между нами словно сгустился. Я почувствовала, как по обнажённой шее скользнул холодок.

— Следи за словами, Ника.

— Ты можешь контролировать других, принимать решения, требовать безупречности. Но не можешь предусмотреть всё. И уж тем более не можешь быть всемогущим.

Он замер.

На долю секунды в кабинете наступила абсолютная тишина. А потом за моей спиной взорвалась лампа. Я вскрикнула, инстинктивно закрывая лицо руками. Осколки со звоном посыпались на пол. По стенам метнулись уродливые тени.

Когда я снова посмотрела на Люцифера, его золотистые глаза полыхали.

— Не могу? — переспросил он, и в голосе появилась сталь. — Я не «не могу». Я не позволяю.

Голос стал низким, чужим, с металлическим отзвуком, от которого заложило уши. За окном с оглушительным треском переломилась толстая ветка клёна.

— Ты охренела? Решила рассказать мне, на что я способен?!

Стёкла книжного шкафа задрожали. По потолку побежала тонкая трещина.

Люцифер шагнул ко мне.

Старый паркет под его ногами жалобно застонал. Я попятилась, зацепилась каблуком за ножку кресла и едва удержала равновесие. С книжной полки сорвалась тяжёлая статуэтка и разбилась о пол, осыпав мои туфли острыми осколками.

Люцифер словно не замечал происходящего. Его лицо изменилось: заострились скулы, потемнели тени под глазами. Золотистый свет разгорался в радужках, вытесняя привычную человеческую теплоту. Чёрные волосы растрепались, несколько волнистых прядей упали на лоб.

Я почувствовала запах озона. Он смешался с древесным дымом и чем-то горьким, обжигающим горло.

Внезапно захлопнулась дверь — с такой силой, что с косяка посыпалась штукатурка. Я вздрогнула и повернула голову на звук.

Этого мгновения хватило.

Люцифер оказался рядом. Его пальцы сомкнулись на моём левом запястье. Не прикоснулись — впились. Меня резко дёрнуло вперёд, и я налетела на его грудь, ударившись плечом о твёрдые мышцы под рубашкой. Воздух вышибло из лёгких. Каблуки скользнули по паркету, и только его железная хватка удержала меня на ногах.

Боль вспыхнула мгновенно — острая, ослепительная, прямо под его пальцами. Я попыталась вырваться, но он даже не шелохнулся. Его ладонь казалась раскалённой, а хватка — такой сильной, что кости запястья болезненно сдавило.

Тонкая ткань манжеты задралась, обнажив метку Лилит. Чёрный рисунок на коже вспыхнул багровым.

Люцифер резко опустил глаза, и в ту же секунду что-то ударило между нами. Не звук и не свет — сила. Она прошла сквозь мою руку, пронзила плечо и отозвалась в груди таким болезненным толчком, будто сердце на мгновение сжали в кулаке.

Я вскрикнула. Люцифер разжал пальцы, но было поздно.

Под моей блузкой ослепительно вспыхнул пражский талисман. Цепочка раскалилась, обожгла кожу на шее. Я схватилась за неё свободной рукой, пытаясь оттянуть металл от груди.

Воздух между нами задрожал. Люцифер отшатнулся. На его лице впервые появилось выражение, которого я прежде не видела, — изумление. Он смотрел на моё запястье, на багровый рисунок, на свет, пробивавшийся сквозь ткань блузки.

А я смотрела на него.

И видела, как за его спиной что-то расправляется. Сначала тень — огромная, густая, словно чернила, разлитые по воздуху. Потом крылья. Чёрные, такие большие, что кончики перьев задели потолок, срывая куски штукатурки. Одно крыло ударило по книжному шкафу. Деревянная стенка раскололась, книги посыпались на пол.

Меня обдало потоком горячего воздуха. Я отступила, прижимая левую руку к груди. Запястье горело. На коже уже проступали багровые следы его пальцев. Я попыталась пошевелить кистью — боль прострелила до локтя.

Люцифер сделал движение ко мне.

Я шарахнулась назад.

Он остановился всего в двух шагах. Его рука осталась протянутой, пальцы медленно разжались. На ладони ещё мерцали тонкие багровые искры, и я не могла отвести от неё глаз.

Несколько минут назад я представляла, как эти пальцы могут коснуться моего лица. Теперь на моём запястье оставались следы каждого из них.

Тяжёлая книга сорвалась с полки и ударилась о паркет. Я вздрогнула всем телом. Люцифер опустил руку, и крылья за его спиной дрогнули. Одно из них медленно сложилось, задев остатки разбитой лампы. По полу прокатился осколок стеклянного плафона.

Я попыталась вдохнуть, но воздух входил короткими, рваными толчками. Сердце колотилось где-то у самого горла, перед глазами плыли чёрные точки. Я упёрлась здоровой ладонью в край стола, почувствовала под пальцами холодную древесину и заставила себя сделать ещё один вдох.

Люцифер стоял неподвижно. Золотой свет в его глазах постепенно тускнел. Он смотрел на меня так, словно только сейчас увидел, что натворил.

Я опустила взгляд на руку. Манжета была разорвана. На коже проступали пять тёмно-красных следов, между которыми пульсировала метка Лилит. Под блузкой продолжал нагреваться талисман.

Я оттянула воротник, пытаясь освободить кожу от раскалённой цепочки. Пальцы плохо слушались, металлические звенья обжигали шею, а левое запястье пульсировало так сильно, что боль отдавалась в локте.

Люцифер шевельнулся.

Я вскинула голову. Он стоял всего в нескольких шагах, с опущенными руками и потемневшими золотистыми глазами. Чёрные крылья медленно складывались за его спиной, осыпая пол мелкой штукатуркой. Он смотрел на моё запястье, и я увидела, как дрогнули его губы, словно он собирался что-то сказать.

Когда он шагнул ко мне, я отшатнулась. Спиной ударилась о край стола, сбила локтем стакан. Тот покатился по деревянной поверхности и с грохотом разбился о паркет.

Люцифер остановился, но я уже не могла оставаться рядом с ним. Перед глазами всё ещё стояла его рука, сомкнувшаяся на моём запястье. Я чувствовала эту хватку даже теперь, когда он меня не касался.

Я метнулась к двери.

Люцифер оказался на пути — не знаю, хотел ли он остановить меня или просто не успел отойти. Я обеими ладонями толкнула его в грудь, вложив в это движение весь ужас последних минут.

— Не трогай меня!

Он не пошатнулся. Только замер — и на секунду в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего мне стало страшнее, чем от его ярости. Потом он посмотрел на мои руки, которые только что оттолкнули его. И это выражение исчезло.

Я рванула дверную ручку. Дверь не поддалась. Я дёрнула сильнее, почти повиснув на ручке. За спиной раздался резкий треск, будто кто-то переломил толстую доску.

Замок щёлкнул.

Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. Я вылетела в коридор, едва не поскользнувшись на гладком паркете, и бросилась к лестнице. Туфли гулко стучали по ступеням, дыхание рвалось из груди короткими, судорожными толчками. Я придерживала повреждённую руку, но каждое движение отзывалось новой вспышкой боли.

На повороте лестницы я схватилась за перила и оглянулась.

Дверь кабинета оставалась открытой.

Люцифер стоял посреди разрушенной комнаты, неподвижный, с опущенными вдоль тела руками. Его взгляд был прикован к пустому дверному проёму.

Потом он медленно поднял голову.

Даже с такого расстояния я увидела, как изменилось его лицо. Шок исчез. Челюсти сжались, скулы заострились, а золотистые глаза вспыхнули с такой силой, что на мгновение осветили тёмный коридор.

Я не стала ждать.

Развернулась и побежала вниз.

За спиной раздался глухой удар. Стены особняка содрогнулись, с потолка посыпалась пыль, а по лестничным перилам прошла мелкая дрожь.

Я перепрыгнула последние две ступени и бросилась к выходу, не зная, что именно сейчас происходит наверху.

И не желая это выяснять.

Распахнутая дверь ещё покачивалась на петлях.

Ещё несколько секунд назад она была рядом. Он помнил тепло её тела, аромат духов, непослушную тёмную прядь у щеки. Помнил, как она смотрела на его губы, как сбивалось её дыхание, когда между ними почти не оставалось расстояния.

А потом — страх. Её ладони, с силой упершиеся ему в грудь. И голос, в котором не было ничего, кроме ужаса.

Не трогай меня!

Он опустил глаза на собственную руку. На пальцах ещё оставалось слабое багровое свечение, а под кожей будто продолжало гореть то, с чем соприкоснулась метка на её запястье.

Метка Лилит.

Люцифер медленно сжал кулак.

Она знала.

Слишком многое знала для обычного человеческого психолога. Слишком спокойно принимала его странности, слишком уверенно задавала вопросы, слишком точно находила слабые места. А он позволил ей это. Приходил сюда, сидел в этом проклятом кресле, отвечал на вопросы, которые не позволил бы задать даже собственным приближённым.

И всё это время она лгала ему.

Боль, на мгновение исказившая его лицо, исчезла. На её месте проступило холодное, почти нечеловеческое выражение. Он вспомнил её взгляд, прикованный к его губам, и собственное желание прикоснуться к ней. От этого воспоминания стало ещё отвратительнее.

Манипулировала.

Слово обожгло сильнее любого оскорбления.

За окном с грохотом лопнуло стекло. По стенам побежали трещины, деревянная обшивка вздулась, словно под ней что-то пыталось выбраться наружу. Люцифер даже не повернул головы.

Он слышал её шаги. Быстрые, сбивчивые. Она уже спускалась по лестнице.

На губах появилась страшная, лишённая всякого веселья улыбка.

Убить.

Мысль возникла мгновенно, привычно и просто. Уничтожить предательницу прежде, чем она успеет использовать то, что узнала. Не оставлять ей возможности снова солгать, снова заглянуть ему в глаза с этой своей проклятой искренностью.

Люцифер шагнул к двери.

Пространство перед ним дрогнуло, и в следующую секунду он исчез из кабинета.

Я почти добралась до нижней площадки, когда воздух впереди словно разорвался.

Люцифер возник прямо передо мной.

Я попыталась остановиться, но ноги скользнули по ступеням. Не успела даже вскрикнуть, когда он схватил меня за плечо, резко развернул и впечатал спиной в стену.

Удар выбил воздух из лёгких. Затылок болезненно стукнулся о штукатурку, перед глазами вспыхнули белые искры.

А затем его ладонь сомкнулась на моём горле.

Пальцы охватили шею, большой упёрся под челюсть. Я инстинктивно вцепилась в его запястье здоровой рукой, пытаясь ослабить хватку. Повреждённая левая кисть почти не слушалась.

Люцифер стоял вплотную. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего, но от прежней близости не осталось ничего. Золотистые глаза полыхали такой яростью, что я едва узнавала знакомые черты.

Он приподнял меня, заставив встать на носки. Каблук беспомощно царапнул стену, и я судорожно попыталась найти опору.

— Ты знала… тварь…

Два слова. Тихие, произнесённые сквозь стиснутые зубы.

Я попыталась ответить, но вместо голоса вырвался сдавленный хрип. Его пальцы сжались сильнее, и в горле вспыхнула боль.

Люцифер наклонился ещё ближе. Слегка волнистые чёрные волосы упали на лоб, по скулам легли резкие тени. От него пахло дымом, озоном и той самой терпкой древесной нотой, от которой совсем недавно у меня кружилась голова.

Теперь меня мутило от страха.

— Всё это время, — выдохнул он. — Ты смотрела мне в глаза и лгала.

Я замотала головой. Пальцы скользили по его руке, тщетно пытаясь разжать железную хватку. В ушах нарастал гул, сердце отчаянно билось о рёбра.

Он смотрел на меня, и в его глазах ярость сменялась чем-то другим. На долю секунды. Потом снова становилась яростью.

— Кто тебя, сука, подослал?

Я попыталась вдохнуть. Воздуха не хватало, края лестничной площадки начали расплываться. Под блузкой талисман снова нагрелся, и по груди прокатилась волна колючего жара.

Люцифер почувствовал движение у меня под одеждой. Его взгляд на долю секунды опустился к мерцающему свету у ключиц.

Я воспользовалась этим мгновением, из последних сил ударив его здоровой ладонью по груди.

Он даже не отшатнулся.

Зато его глаза медленно поднялись к моему лицу.

И я увидела в них окончательно принятое решение.

Его пальцы сжались.

Мир сузился до золотистого взгляда, боли в горле и отчаянного стука собственного сердца. Я больше не могла ни вырваться, ни позвать на помощь.

А потом что-то изменилось.

Люцифер смотрел на моё лицо, на губы, беззвучно пытавшиеся втянуть воздух, на пальцы, уже слабеющие вокруг его запястья.

В его глазах на мгновение мелькнуло узнавание.

Но рука ещё оставалась на моём горле.

Я чувствовала каждую костяшку его пальцев, жёсткое давление под челюстью, болезненное натяжение кожи на шее. Воздух проходил с трудом, обжигая горло. Я вцепилась в его запястье, царапая ногтями кожу, но Люцифер даже не вздрогнул.

Он стоял так близко, что я ощущала движение его груди при каждом вдохе. Его дыхание было глубоким, тяжёлым, совершенно не похожим на моё — короткое, рваное, отчаянное. На виске у него вздулась жилка. Челюсти были стиснуты настолько сильно, что под кожей перекатывались мышцы.

— Дрянь, — выдохнул он.

Я попыталась покачать головой. Его пальцы тут же болезненно сдавили шею, прижимая затылок к холодной стене.

В глазах потемнело. По позвоночнику прокатилась волна ледяного ужаса, ноги начали подкашиваться. Я отчаянно потянула его руку вниз, пытаясь освободить хотя бы немного пространства для вдоха.

Люцифер смотрел на меня. На распахнутые глаза, побелевшие губы, дрожащие пальцы. Его взгляд опустился к моей шее. Что-то дрогнуло в лице.

Хватка на мгновение ослабла.

Я судорожно втянула воздух. Горло пронзила боль, из груди вырвался хриплый кашель. Но стоило мне попытаться отвернуться, как он снова прижал меня к стене, теперь удерживая скорее весом своего тела, чем силой руки.

— Кто? — прорычал он мне в лицо.

Я едва различала слова сквозь гул в ушах.

— Никто… — выдавила я.

Его губы искривились.

— Врёшь, сука…

Я почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Не от обиды — от боли, страха и невозможности нормально дышать. Она коснулась его пальцев, и Люцифер вдруг застыл.

Его взгляд медленно проследил за влажной дорожкой на моей коже.

На долю секунды в золотистых глазах мелькнуло что-то мучительное. Пальцы дрогнули. Он словно собирался разжать их, но затем заметил багровое свечение под манжетой моей блузки.

Метка Лилит.

Лицо Люцифера снова исказилось.

— Её вонь…

Он резко схватил меня за повреждённое запястье второй рукой. Боль прострелила до плеча. Я вскрикнула, изогнулась, пытаясь вырваться, но он поднял мою руку, разглядывая метку так, словно она была окончательным доказательством моей вины.

— Нет! — прохрипела я. — Пусти!

Люцифер не слушал. Его взгляд метался между моим лицом и запястьем. Золотистый свет в глазах пульсировал, а за спиной по стене разрасталась огромная чёрная тень. В коридоре запахло раскалённым камнем и серой.

Я ударила его коленом, насколько позволяла теснота между нашими телами. Удар получился слабым, но неожиданным. Люцифер резко отстранился, и я наконец смогла втянуть воздух полной грудью.

Он перехватил меня за талию прежде, чем я успела упасть. Его рука сомкнулась вокруг моего тела с такой силой, что рёбра болезненно сдавило. Я почувствовала, как отрываются от пола каблуки.

— Заткнись! — рявкнул он.

Его голос прокатился по лестничному пролёту, заставив задрожать оконные стёкла.

Я забилась в его руках. Повреждённое запястье пульсировало, горло саднило при каждом вдохе, а перед глазами всё ещё плавали тёмные пятна. Я пыталась оттолкнуть его, упиралась здоровой ладонью в грудь, цеплялась за лацкан пиджака.

Люцифер наклонился ко мне. Его лицо оказалось совсем рядом, но теперь в нём не было ничего от мужчины, который несколько минут назад произносил моё имя почти нежно.

— Ты мне всё расскажешь, сука, — процедил он.

— Отпусти… урод…

Слова сорвались хрипом.

Он замер, услышав мой голос. На мгновение его взгляд опустился к моей шее, где уже проступали тёмные следы пальцев. Я почувствовала, как ослабла рука на талии.

Но отпустить меня он не успел.

Под блузкой вспыхнул талисман.

Свет прорвался сквозь ткань, ослепительно-белый, с серебристыми прожилками. Цепочка натянулась на шее, и я ощутила резкий толчок в груди. Люцифер вздрогнул, словно его ударило током, однако не разжал рук.

Воздух вокруг нас пошёл волнами. Лестничные ступени задрожали, перила выгнулись с протяжным металлическим скрежетом. Из-под ног поднялась чёрная пыль, закружилась вокруг наших тел.

Люцифер вскинул голову.

За его спиной с оглушительным хлопком распахнулись крылья.

Огромные чёрные перья ударили по стенам, выбивая штукатурку. Одно крыло рассекло деревянные перила, другое задело потолок. Меня обдало горячим ветром, волосы хлестнули по лицу.

Я зажмурилась и вцепилась в его рубашку, потому что пол под ногами внезапно исчез.

Желудок болезненно провалился куда-то вниз. В ушах завыл ветер, тело дёрнуло так резко, что я вскрикнула, но звук утонул в оглушительном грохоте.

Мир вокруг нас разорвался.

На мгновение я увидела лестницу — перекошенные перила, осыпающуюся штукатурку, тусклый свет лампы на нижней площадке. Затем всё исчезло за стеной чёрного пламени.

Люцифер прижал меня крепче, заслоняя крылом от бушующего вокруг вихря. Его сердце тяжело билось под моей ладонью. Я чувствовала этот ритм сквозь ткань рубашки, ощущала, как напряжены мышцы его груди и живота, как болезненно сжимается рука на моей талии.

Меня выворачивало от головокружения. Воздух стал густым, горячим, с привкусом пепла. Я попыталась вдохнуть и закашлялась, уткнувшись лицом в его грудь.

Люцифер что-то произнёс, но я не разобрала ни слова.

Перед глазами вспыхнули багровые молнии. Где-то далеко, словно сквозь толщу воды, прокатился чудовищный гул.

А потом мы остановились.

Резко.

Мои ноги коснулись твёрдой поверхности, но колени тут же подогнулись. Люцифер удержал меня за талию. Я дёрнулась от его прикосновения, попыталась отстраниться, однако мир продолжал вращаться, и без опоры я бы рухнула на пол.

Под ладонью ощущалась холодная гладкая ткань его пиджака. Я с трудом разжала пальцы, которыми всё ещё цеплялась за него.

Воздух здесь был другим. Тяжёлым, горячим, пропитанным запахом камня, дыма и чего-то металлического. Вместо привычного городского шума вокруг стояла огромная, давящая тишина.

Я подняла голову.

Над нами уходили в темноту высокие своды. По чёрным стенам медленно стекали багровые отблески, а далеко впереди, за рядами массивных колонн, мерцало пламя.

Люцифер наконец отпустил мою талию.

Я отшатнулась, едва удержавшись на ногах. Горло саднило, повреждённая рука висела вдоль тела, а сердце билось так бешено, что каждый удар отдавался в висках.

Он стоял напротив меня. Чёрные крылья медленно складывались за спиной. На лице всё ещё оставались следы ярости, но теперь к ним примешивалось что-то холодное и страшное.

Люцифер смотрел на меня сверху вниз.

Я попыталась сглотнуть. Боль заставила поморщиться.

До меня дошло, где я. Он притащил меня в Ад

Он притащил меня в Ад.

Я попятилась, с трудом удерживая равновесие. Под ногами оказался чёрный камень, холодный и гладкий, словно отполированный тысячами шагов. За спиной возвышались двустворчатые двери, испещрённые незнакомыми символами. По стенам ползли багровые отсветы, а где-то в глубине огромного зала с глухим рокотом двигалось нечто тяжёлое.

Люцифер стоял напротив. Крылья ещё не исчезли, их чёрные кончики медленно скользили по полу. Он смотрел на меня так, будто решал, с какой части начать казнь.

Я отступила ещё на шаг.

— Где мы?..

— Заткнись.

Слово ударило сильнее пощёчины. Я вздрогнула, но продолжала пятиться, пока спиной не наткнулась на холодную колонну. Горло саднило после его хватки. Каждая попытка сглотнуть отдавалась болью под челюстью.

Люцифер двинулся ко мне. Не спеша, но с такой тяжёлой, звериной решимостью, что я инстинктивно выставила здоровую руку перед собой.

— Не подходи.

Он рассмеялся. Коротко, зло.

— Ты ещё будешь мне указывать, сучка?

Я попыталась обойти колонну, но он перехватил меня за плечо и развернул к себе. От резкого движения повреждённое запястье прострелило болью. Я вскрикнула, ударила его ладонью по груди, но он лишь сильнее стиснул пальцы.

— Кто тебя прислал?!

— Никто!

— Врёшь!

Он встряхнул меня так, что зубы болезненно клацнули. Перед глазами поплыли багровые пятна. Я вцепилась в его руку, пытаясь освободить плечо.

— Я сказала, никто, чёрт тебя дери!

Люцифер замер. На мгновение его лицо стало совершенно неподвижным. Потом он оскалился, обнажив зубы.

— Чёрт меня дери? — повторил он с отвратительной усмешкой. — Ты хоть понимаешь, где находишься, дрянь?

Он резко отпустил меня. Я пошатнулась и едва не упала, успев ухватиться за выступ колонны. Люцифер отвернулся, провёл ладонью по лицу, с силой сжал затылок. Под чёрной рубашкой ходили напряжённые мышцы спины. Его крылья распахнулись, и по залу прокатился горячий ветер, заставивший меня зажмуриться.

— Сука… — выдохнул он.

В следующую секунду стоявшая неподалёку каменная чаша разлетелась на куски. Осколки ударили по полу, один проскользил прямо к моей ноге.

Я дёрнулась.

Люцифер обернулся на звук. Его взгляд упал на моё запястье, где из-под порванной манжеты выступали следы пальцев. На мгновение он стиснул челюсти так, что на скулах проступили жёсткие желваки.

Но затем увидел метку.

И снова взбесился.

— Лилит, — процедил он. — Конечно. Эта грёбаная тварь.

Он оказался рядом прежде, чем я успела отшатнуться. Схватил мою левую руку и резко поднял её между нами. Боль вырвала из груди крик.

— Отпусти, ублюдок!

— Когда она тебя пометила?!

Я попыталась вырваться, но его пальцы держали крепко. Чёрный рисунок на запястье пульсировал багровым, словно под кожей билось второе сердце.

— Не твоё собачье дело!

Он посмотрел на меня.

Неожиданно тихо произнёс:

— Ошибаешься.

А затем с силой отшвырнул мою руку. Я потеряла равновесие и упала на колени. Камень больно ударил по ногам, повреждённая кисть беспомощно подвернулась, когда я попыталась опереться на неё.

Из горла вырвался сдавленный стон.

Несколько секунд я не могла пошевелиться. Слёзы сами катились по щекам, но я злилась на них почти так же сильно, как на мужчину перед собой.

Люцифер стоял надо мной. Его тень закрывала свет ближайшей жаровни.

— Ты знала, кто я.

Я подняла голову. Перед глазами всё ещё плыло.

— Да.

Он словно получил удар.

Всего одно слово. Но его оказалось достаточно.

Люцифер медленно опустился передо мной на корточки. Золотистые глаза оказались на уровне моих, и в них не осталось ничего человеческого.

— И всё равно сидела напротив меня. Слушала. Задавала свои сраные вопросы.

Он схватил меня за подбородок, заставив поднять лицо.

— Смотрела мне в глаза.

Я попыталась отвернуться.

— Убери руки.

— Ты решила поиграть со мной, Ника?

Он произнёс моё имя с таким презрением, что я перестала узнавать его голос.

— Нет…

— Заткнись!

Его пальцы разжались. Я резко отшатнулась, прижимая больную руку к животу.

— Да пошёл ты! — вырвалось у меня.

Люцифер поднялся.

Он смотрел на меня сверху вниз, тяжело дыша. Потом медленно рассмеялся. Без радости, безумно, будто услышал самую мерзкую шутку за всё время своего существования. Он резко развернулся и ударил кулаком по колонне.

Раздался оглушительный треск. Камень раскололся от основания до самого свода, по полу прокатилась дрожь. Я закрыла голову здоровой рукой, когда сверху посыпались мелкие обломки.

Люцифер выдернул кулак из раскрошенного камня. На костяшках не было ни царапины.

— Ты хоть представляешь, что я собирался тебе позволить?!

Он оборвал себя.

Я подняла голову.

Люцифер стоял ко мне вполоборота. Чёрные крылья дрожали, словно он с трудом удерживал их от нового удара. На его лице мелькнуло что-то страшнее ненависти — осознание того, что он едва не произнёс вслух.

Я медленно поднялась, держась за колонну. Ноги дрожали, горло горело, левая рука почти онемела.

— Я ничего у тебя не просила, — прохрипела я.

Он резко повернулся.

— Именно, — выдохнул он. — В этом и была вся грёбаная хитрость.

Я смотрела на него, не понимая, что он имеет в виду. А потом меня накрыло злостью — горячей, отчаянной, почти спасительной.

— Ты совсем охренел?! — Голос сорвался, горло обожгло болью.

Люцифер шагнул ко мне.

Я вздрогнула, но не отступила.

— Я не твоя вещь, слышишь?!

Он остановился так резко, что крылья за его спиной распахнулись.

На мгновение я увидела в его глазах чистую, неприкрытую ярость. Потом что-то тяжёлое ударило в массивные двери зала.

Один раз.

Второй.

Снаружи послышались торопливые шаги и приглушённые голоса.

Люцифер даже не обернулся.

— ВОН!

От его рёва по стенам побежали трещины. За дверями кто-то вскрикнул, послышался грохот упавшего металла, затем всё стихло.

Я зажала ладонью рот. Не от его крика — от приступа кашля, который вдруг скрутил горло. Каждая судорога отзывалась болью под челюстью. Я согнулась, пытаясь вдохнуть, и почувствовала, как ноги снова подкашиваются.

Люцифер сделал движение ко мне.

Я вскинула здоровую руку, заслоняясь.

Он застыл.

Впервые за всё время в зале стало по-настоящему тихо.

Я стояла, прижавшись спиной к повреждённой колонне. Дышала через боль и смотрела на него, не позволяя себе опустить глаза.

Люцифер медленно опустил руку. Его взгляд скользнул по моей шее, задержался на багровых следах пальцев, затем вернулся к лицу.

Он сжал кулаки.

— Уведите её, — произнёс он глухо.

Я не сразу поняла, к кому он обращается.

Из тени возле дверей выступили две высокие фигуры в тёмных доспехах. Их лица скрывали гладкие маски, а по металлу ползли тусклые красные отблески.

Один из них направился ко мне.

Я отпрянула.

— Только попробуй!

Страж остановился и посмотрел на Люцифера.

Тот стоял неподвижно. Чёрные крылья медленно складывались за спиной, но золотистые глаза продолжали гореть.

— В комнату, — процедил он. — И чтобы ни одна мразь к ней не приближалась без моего приказа.

Я смотрела на него, с трудом понимая услышанное. Комната. Приказ. Стража.

Он собирался меня запереть.

— Люцифер…

Он резко повернул голову.

— Ещё одно слово, Ника, и я забуду, почему до сих пор тебя не убил.

Я закрыла рот.

Не потому, что подчинилась.

Просто впервые за этот вечер поверила: он действительно может это сделать.

Часть XX. «Кто виноват Все»

Стражи приблизились одновременно. Стоило первому стражу протянуть руку, я отшатнулась и больно ударилась плечом о колонну. Перед глазами снова поплыли тёмные пятна. Оба остановились, и несколько секунд я стояла, вжимаясь спиной в холодный камень, ожидая, что меня схватят.

— Не трогайте меня, — прохрипела я.

Горло саднило, будто внутри остались осколки стекла. Я прижала повреждённую руку к животу и, держась за колонну, заставила себя выпрямиться. Стражи молча расступились, пропуская меня между собой.

Я пошла, стараясь не смотреть на гладкие металлические маски и длинные клинки у их поясов. Но взгляд против воли возвращался к чужим рукам: к пальцам, лежавшим на рукоятях оружия, к тёмным пластинам доспехов, под которыми при каждом движении что-то негромко скрежетало.

Массивные двери закрылись за нами с тяжёлым гулом. Я вздрогнула и невольно ускорила шаг.

Коридор оказался бесконечно длинным. Чёрные стены поднимались к сводчатому потолку, где в каменных чашах горело неподвижное багровое пламя. Между колоннами темнели ниши со статуями существ, которых я предпочла бы никогда не видеть даже во сне. У одной было человеческое лицо и шесть костлявых рук. У другой — раскрытая пасть вместо живота. Под ногами тянулась узкая дорожка из тёмно-красного камня, и я сосредоточилась на ней, стараясь не поднимать головы.

Слёзы текли сами. Я не всхлипывала, не рыдала — просто не могла их остановить. Они скатывались по щекам, попадали на губы, оставляя солёный привкус. Я попыталась вытереть лицо плечом, но от движения болезненно потянуло шею.

Меня трясло. Мелко, непрерывно, до стука зубов. Колени то и дело подгибались, и приходилось замедлять шаг, чтобы не упасть. В ушах всё ещё стоял металлический гул, а перед глазами вспыхивали обрывки произошедшего: золотые глаза, пальцы на горле, чёрные крылья, трещины на стенах.

Он хотел меня убить.

Живот свело болезненным спазмом. Я остановилась, прижала здоровую ладонь ко рту, пытаясь подавить тошноту.

Страж справа шагнул ко мне, и я отпрянула так резко, что ударилась спиной о стену.

— Нет! Не надо!

Он замер с чуть приподнятой рукой. В гладком металле маски отразилось моё лицо: растрёпанные тёмные волосы, размазанная тушь, побелевшие губы и красные полосы на шее. Я смотрела на это чужое, испуганное отражение, пока охранник медленно не опустил руку и не отступил.

Я прислонилась затылком к стене, пытаясь выровнять дыхание. Каждый вдох отдавался болью под челюстью. Откуда-то из глубины коридора доносился низкий, протяжный гул, похожий на дыхание огромного спящего зверя.

— Иди, — произнёс второй страж.

Голос оказался неожиданно обычным. Мужским, глухим, чуть усталым. От этого почему-то захотелось заплакать ещё сильнее.

Я поспешно выпрямилась, и мы двинулись дальше.

В какой-то момент я перестала понимать, сколько времени прошло. Пять минут? Полчаса? Коридоры сменяли друг друга, лестницы уходили вверх и вниз, за высокими арками открывались пустые залы. В одном из них по потолку медленно двигались тени, хотя ни одного источника света поблизости не было.

Наконец стражи остановились перед высокой дверью из тёмного дерева, украшенной тонким серебристым узором. Один из них приложил ладонь к замку. Металл коротко вспыхнул, и дверь бесшумно открылась.

— Внутрь.

Я переступила порог, не сводя глаз с охранника.

Комната оказалась просторной. Высокий потолок, тяжёлые портьеры, широкая кровать с тёмным покрывалом, камин, в котором уже горел огонь. На низком столике стояли графин с водой и два бокала. В глубине виднелась ещё одна дверь.

Всё выглядело почти уютно. От этого стало ещё страшнее.

Я обернулась, когда страж начал закрывать дверь.

— Подождите…

Он остановился.

— Пожалуйста. Я хочу домой.

Ни один из них не ответил. Я сделала шаг к выходу, но ближайший охранник чуть переместился, заслоняя проход. Я мгновенно отшатнулась, прижимая больную руку к груди.

— Я никому ничего не скажу, — прошептала я. — Только отпустите меня.

Дверь медленно закрылась.

Щёлкнул замок.

Я бросилась к ней, схватилась за ручку здоровой рукой и потянула. Потом толкнула плечом. Ещё раз дёрнула ручку, уже почти не соображая, что делаю.

Заперто.

— Откройте! — Голос сорвался на болезненный хрип. — Пожалуйста!

За дверью не ответили.

Я прижалась лбом к холодному дереву. Попыталась прислушаться к шагам охранников, но слышала только собственное неровное дыхание и глухие удары сердца. Даже когда за дверью стихли последние звуки, я продолжала стоять, боясь отойти от единственного выхода.

Потом силы закончились.

Ноги подогнулись, и я медленно сползла на пол, прислонившись спиной к двери. Повреждённую руку устроила на коленях, стараясь не касаться распухшего запястья. Пальцы плохо слушались, кожа под порванной манжетой горела, а на шее при каждом движении болезненно натягивались мышцы.

Я попыталась сделать глубокий вдох и не смогла.

И меня прорвало.

Я плакала, задыхаясь, с судорожными всхлипами, от которых горло саднило ещё сильнее. Плечи тряслись, зубы стучали, здоровая рука беспомощно сжимала край блузки. Я пыталась остановиться, вытереть лицо, привести себя в порядок, но не могла справиться даже с собственными пальцами.

Перед глазами снова возник Люцифер. Не тот, который сидел в моём кресле, улыбался и называл меня Никой. Другой. С горящими глазами, искривлённым от ненависти ртом и рукой, сжимавшей моё горло.

Я зажмурилась, но от этого стало только хуже. В темноте его лицо оказалось ещё ближе.

Прижав ладонь ко рту, я согнулась, пытаясь заглушить новый приступ плача.

И впервые за долгое время совершенно не знала, что делать дальше.

Ад. Тронный зал

Люцифер появился посреди чёрного мраморного пола. Стоявшие у колонн стражи одновременно опустились на одно колено, но он даже не посмотрел в их сторону.

— Вон.

Тяжёлые двери закрылись за последним охранником. Люцифер прошёл к трону, остановился перед ним и упёрся ладонями в подлокотники. Его трясло от ярости. Под кожей перекатывались напряжённые мышцы, а за спиной то раскрывались, то судорожно складывались огромные чёрные крылья.

Перед глазами стояло её лицо. Расширенные от ужаса глаза, побелевшие губы, слёзы на щеках. Он до сих пор чувствовал под пальцами её горло и отчаянные попытки разжать его руку.

Сука.

Она лгала. Знала, кто он. Носила метку Лилит. Смотрела на него своими проклятыми честными глазами, задавала вопросы, находила слабые места. А он приходил к ней снова и снова, позволял приближаться, говорил о вещах, которых не касался целую вечность.

Люцифер с силой ударил кулаком по подлокотнику. Чёрный камень раскололся, по мраморному полу разлетелись острые обломки.

Он выпрямился, тяжело дыша, и посмотрел на собственную ладонь. На мгновение перед глазами возникло её запястье с багровыми следами пальцев. Потом шея. Тёмные полосы, проступавшие на коже, пока он продолжал сжимать руку.

Его передёрнуло.

Он резко отвернулся, словно мог таким образом избавиться от воспоминания, но вместо этого увидел Нику на лестнице. Её ладони, упершиеся ему в грудь. Испуганное лицо. Слышал сорванный крик: «Не трогай меня!»

Она оттолкнула его.

Не дразнила, не пыталась добиться внимания. Она действительно боялась. И этот страх создал он сам.

Люцифер медленно опустился на ступень перед троном, упёрся локтями в колени и закрыл лицо руками. Чёрные крылья тяжело опустились по обе стороны, почти касаясь пола.

Он хотел её убить. Не припугнуть, не заставить признаться. Убить. И ещё несколько мгновений — он сделал бы это.

В памяти всплыло ощущение её слабеющих пальцев на его запястье. Он резко разжал собственные руки и уставился на них, будто впервые увидел.

— Блядь…

Голос прозвучал глухо, почти неслышно.

Где-то в глубине дворца хлопнула дверь. Люцифер вскинул голову, и в глазах снова вспыхнуло золото.

— Кто там?!

Никто не ответил.

Он поднялся, резко развернулся и ударил крылом по ближайшей колонне. Мрамор раскололся с оглушительным треском, обломки обрушились на пол, подняв густое облако пыли.

Люцифер остался стоять среди разрушений. Дыхание постепенно выровнялось, но пальцы продолжали непроизвольно сжиматься.

На одном из них всё ещё чувствовалась влага от её слёз.

Рай

Рафаэль ворвался в покои Ханиэль, даже не потрудившись постучать. Дверь ударилась о стену, заставив задрожать тонкие стеклянные подвески у окна. Ханиэль резко обернулась. В руках она держала небольшую серебряную чашу, вода в которой ещё недавно оставалась совершенно прозрачной. Теперь её поверхность покрывали тёмные багровые разводы.

— Где она?!

Ханиэль поставила чашу на стол. Рафаэль пересёк комнату, схватился за край столешницы и наклонился к ней. Его пальцы так сильно стиснули мрамор, что на поверхности проступили трещины.

— Я спрашиваю, где Ника?!

— В Аду.

Рафаэль отшатнулся, словно получил удар. Несколько секунд смотрел на Ханиэль, затем резко провёл ладонью по лицу.

— Какого хрена она там делает?!

— Люцифер забрал её.

— Забрал?! — Рафаэль едва не задохнулся от возмущения. — Ты называешь это «забрал»?!

В дверях появился Уриэль. Он остановился, увидев выражение лица Рафаэля, и перевёл взгляд на Ханиэль.

— Что случилось?

— Она ранена, — выдохнул Рафаэль. — И теперь у этого ублюдка.

Уриэль замолчал. По тому, как изменился его взгляд, Ханиэль поняла: он уже просчитывает последствия.

— Насколько серьёзно?

Рафаэль посмотрел на потемневшую воду в чаше.

— Не знаю.

Он резко отвернулся и ударил кулаком по стене. По белому мрамору расползлась трещина.

— Я иду за ней.

— Нет, — отрезала Ханиэль.

Уриэль медленно повернул к ней голову.

— Ты сейчас серьёзно?

— Если вы ворвётесь в Ад, он воспримет это как нападение. Вы только ухудшите её положение.

— А сейчас оно, блядь, хорошее?! — рявкнул Рафаэль.

Ханиэль вздрогнула, но не отвела глаз. Уриэль подошёл к столу, посмотрел на чашу и с такой силой сжал край мраморной столешницы, что отколол кусок.

— Он знает?

— Не всё.

— Тогда у нас проблема, — процедил Уриэль.

Ханиэль закрыла глаза. На мгновение её лицо исказилось, словно она пыталась справиться с болью, о которой не собиралась никому рассказывать.

— Я знаю.

Рафаэль резко обернулся.

— Нет, Ханиэль. Ты ни черта не знаешь. Она там одна. С ним. И она даже не понимает, во что её втянули.

Ханиэль резко повернулась к Рафаэлю. В её глазах вспыхнула злость.

— Вы оба идиоты. Вы не видите, что она делает.

Часть XXI. «Завтрак с видом на виселицу»

Ад. Утро. Насколько здесь вообще применимо это слово.

Первый удар я почувствовала грудной клеткой.

Низкий, протяжный звук прошёл сквозь каменные стены, заставил задрожать тяжёлый балдахин над кроватью и отозвался где-то под рёбрами так, словно кто-то приложил к моему телу огромный церковный колокол и с размаху ударил по нему молотом.

Я распахнула глаза.

Несколько секунд не могла понять, где нахожусь. Над головой мерцали незнакомые созвездия, вышитые серебряными нитями по тёмной ткани. В камине потрескивали поленья, отбрасывая на потолок багровые отсветы. Воздух пах нагретым камнем, лавандой и чем-то терпким, напоминающим древесный дым.

Второй удар прокатился по комнате.

Я резко села, запутавшись в простыне, и тут же пожалела об этом. Боль полоснула по шее, отдала под челюсть и неприятно потянула левое запястье. Перед глазами на мгновение потемнело.

— Твою мать…

Третий гонг.

Память вернулась сразу, без всякого милосердия.

Золотые глаза. Чёрные крылья, заслонившие свет. Пальцы, сомкнувшиеся на моём горле с такой силой, что я перестала понимать, откуда брать воздух.

И его лицо.

Не то, с которым Люк Морнингстар приходил ко мне на консультации, разваливался в кресле и с видом оскорблённого монарха выслушивал вопросы о собственном гневе. Другое. Холодное, страшное, совершенно чужое.

Я машинально коснулась шеи.

Кожа отозвалась тупой болью. Пальцы наткнулись на припухлость под челюстью, и меня передёрнуло.

Четвёртый удар.

— Да слышу я! — прохрипела в пространство. — У вас тут что, глухие по утрам дежурят?

Голос прозвучал так, будто всю ночь я курила дешёвые сигареты, запивая их наждачной бумагой.

Пятый гонг заставил дрогнуть воду в графине на прикроватном столике. По гладкой поверхности пробежали концентрические круги. Серебристые прожилки в чёрном камне стен вспыхнули ярче, словно сама цитадель откликалась на этот чудовищный будильник.

Я обхватила себя руками и медленно выдохнула.

Так, Ника. Ты жива. Это уже неплохо.

Шестой.

Находишься в Аду. В гостях у существа, которое вчера едва тебя не задушило. Дверь заперта. Телефон неизвестно где. Зато матрас ортопедический.

Седьмой удар оказался самым сильным. На мгновение мне показалось, что где-то глубоко под полом шевельнулось нечто огромное, древнее, потревоженное чужим пробуждением. По камню прокатилась едва ощутимая вибрация, затем всё стихло.

Я подождала ещё немного.

— Всё? Концерт окончен? На бис не вызываем?

Ответил мне голос.

— Доброе утро, Вероника.

Я вздрогнула так резко, что едва не свалилась с кровати.

Он звучал отовсюду: из стен, из высокого потолка, из тёмного пространства за балдахином. Низкий, бархатный, с привычной ленивой хрипотцой. И до омерзения спокойный.

— Надеюсь, ты хорошо отдохнула. Завтрак через двадцать минут.

Я уставилась на ближайшую стену.

— Люк?

— Постарайся не опаздывать. Здесь не принято заставлять Правителя ждать.

— А здесь принято вламываться в чужую спальню посредством громкой связи?!

Короткая пауза.

— Только по особым случаям.

В его голосе не было ни раздражения, ни угрозы. Именно это и заставило меня сильнее сжать край одеяла. Вчера я уже выяснила, насколько мало Люциферу требуется усилий, чтобы превратить обычный разговор в нечто совершенно иное.

— Я не твоя пленница, Люк.

Слова вырвались прежде, чем я успела решить, стоит ли произносить их вслух.

Где-то за стеной негромко щёлкнуло. Может быть, треснуло полено в камине. Может быть, сработал один из здешних механизмов. Я всё равно невольно задержала дыхание.

— Тогда не заставляй меня напоминать тебе, где ты находишься, — произнёс он.

И связь оборвалась.

Я ещё несколько секунд сидела неподвижно, прислушиваясь к собственному сердцебиению.

— Ну просто душка, — пробормотала наконец. — Цветы, завтрак, угрозы. Девочки, записывайте рецепт идеального свидания.

Шутка прозвучала в пустой комнате не особенно убедительно.

Я отбросила одеяло и осторожно опустила ноги на пол. Камень оказался тёплым. Не просто нагретым от камина — тепло поднималось откуда-то из глубины, равномерное и странно живое. Под босыми ступнями едва заметно пульсировали серебристые жилки.

Комната выглядела так же, как перед сном: огромная кровать с резными столбиками, тяжёлые портьеры, кресло у камина, низкий столик с графином. За аркой виднелась купальня. За плотно задёрнутыми портьерами не было видно неба. Лишь звёздный балдахин и огонь, не знавший, кажется, ни утра, ни вечера.

Я подошла к зеркалу.

И остановилась.

На меня смотрела женщина, которой за последние сутки досталось больше, чем некоторым за всю жизнь. Тёмные кудри спутались, под глазами залегли тени. На лбу подсыхала ссадина. Но хуже всего выглядела шея. Багровые следы пальцев проступали на коже отчётливо, почти симметрично. Ниже, ближе к ключице, расползался тёмный синяк. Я осторожно повернула голову и поморщилась.

Чёртов ублюдок.

Я знала, как выглядят следы удушения. Знала, что внешние повреждения не всегда отражают тяжесть травмы, что после сдавления шеи опасные осложнения могут проявиться не сразу. И именно это профессиональное знание сейчас ничуть не помогало успокоиться. Я провела пальцами по припухлости под челюстью, оценила дыхание, попыталась сглотнуть. Больно. Но воздух проходил свободно, и головокружение постепенно отступало.

На краю зеркала осталась бледная полоска от моей ладони.

Я смотрела на неё и вдруг поймала себя на том, что снова прислушиваюсь к коридору. Жду шагов. Скрипа двери. Чужого голоса.

Это разозлило сильнее боли.

Вчера я не могла контролировать происходящее. Сегодня хотя бы собственные действия оставались за мной.

— Так, Вероника, — сказала я отражению. — Паниковать будем по предварительной записи. Сейчас у нас душ, осмотр повреждений и попытка выяснить, как отсюда выбраться.

Я повернулась к купальне.

И только теперь заметила одежду.

На широкой мраморной скамье лежало платье.

Тёмно-синее, почти чёрное, с глубоким бархатистым оттенком ночного неба. По ткани рассыпались крошечные серебряные звёзды, вышитые настолько тонко, что казались настоящими искрами, пойманными между нитями. У подола они собирались в незнакомые созвездия, а выше, к талии, становились всё реже, растворяясь в темноте. Рядом стояли мягкие туфли без каблуков.

Поверх платья белела записка.

Я взяла её двумя пальцами.

«Твой свитер безнадёжно испорчен. Это — на замену. Не благодари. И поторопись. Я не люблю ждать. — Л.»

Несколько секунд я рассматривала размашистый почерк. Я перевернула записку. На обороте ничего не было. Ни извинений. Ни объяснений. Ни даже формального «как ты себя чувствуешь».

Только платье, туфли и распоряжение явиться к завтраку.

Очень в его духе.

Я отложила бумагу и осторожно провела ладонью по ткани. Она оказалась прохладной, гладкой, невероятно мягкой. Серебряные звёзды под пальцами на мгновение вспыхнули, и я отдёрнула руку.

— Только не говорите, что оно ещё и живое.

Платье благоразумно промолчало.

Я осмотрела его внимательнее. Тонкие бретельки, открытые плечи, узкая талия, свободная юбка. Красивое. Даже слишком. Ничего общего с моим привычным свитером и джинсами, в которых я ещё совсем недавно принимала клиентов, пила кофе и считала самым неприятным событием недели очередную отмену консультации за десять минут до начала.

Теперь мои проблемы приобрели несколько иной масштаб.

Я снова посмотрела на шею.

Открытый вырез оставлял синяки на шее на виду.

И почему-то мне совершенно не хотелось их скрывать.

Пусть видит.

Пусть каждый раз, когда посмотрит на меня, вспоминает, что сделал.

В купальне уже ждала горячая вода. Над её поверхностью поднимался лёгкий пар, пахло травами и мятой. На полке стояли стеклянные флаконы, аккуратно расставленные по размеру. Мягкие полотенца лежали стопкой возле ванны.

Я огляделась.

— Надеюсь, камеры наблюдения в стоимость номера не входят.

Никто не ответил.

— Приму это за отрицательный ответ.

Я закрыла дверь. На всякий случай проверила замок.

Он отсутствовал.

Вода была почти обжигающей. Я опускалась в неё медленно, стараясь не тревожить повреждённую руку. Когда тепло коснулось плеч, мышцы непроизвольно сжались, а затем начали понемногу отпускать напряжение.

Несколько минут я просто сидела, глядя на тонкие струйки пара.

Именно здесь, в роскошной купальне, окружённой мрамором, серебром и ароматными маслами, меня неожиданно накрыло осознание того, насколько близко вчера всё подошло к концу.

Я могла умереть.

Не в автомобильной аварии. Не от болезни. Не в результате какой-нибудь нелепой случайности. От рук собственного клиента. И к сожалению, это не первый раз. Да, что со мной не так?

Вычеркнуть из головы. Это был риторический вопрос.

Человека, которому я задавала вопросы о гневе. Которого учила замечать мгновение между импульсом и действием.

Я закрыла глаза.

Перед внутренним взором вновь возникли его пальцы на моём горле.

Ты не смог остановиться.

Эта мысль оказалась больнее, чем хотелось признавать.

Я знала, что передо мной не человек. Знала, что его власть измеряется не должностью и не количеством подчинённых. Но знание не отменяло того, что в моём кабинете Люк иногда слушал. Иногда спорил. Иногда, пусть на секунду, действительно задумывался.

И вчера всё это оказалось недостаточным.

Я резко выпрямилась, расплескав воду.

— Хватит.

Собственный голос прозвучал слишком громко.

Я умылась, осторожно промыла ссадину на лбу и выбралась из ванны. Волосы пришлось распутывать долго: кудри цеплялись за пальцы, от влажности становились ещё непокорнее. В конце концов я собрала их в свободный пучок, оставив несколько прядей у лица.

Платье село идеально.

Это тоже раздражало.

Оно мягко облегало талию, свободно ложилось на бёдра, а серебряные нити при каждом движении едва заметно переливались. Ткань приятно холодила кожу. В зеркале я выглядела почти нарядно — если не считать синяков, бледности и выражения лица женщины, которая мысленно составляет иск о возмещении морального ущерба.

Я подняла руку и осмотрела запястье.

Припухлость оставалась. Любое резкое движение отзывалось болью. Придётся беречь руку, пока не удастся получить помощь. В этот момент за дверью раздался тяжёлый металлический щелчок.

Я замерла.

Потом ещё один.

Дверь медленно приоткрылась.

За порогом стояли двое стражей в тёмных доспехах. Гладкие металлические маски скрывали лица, на плечах лежали пепельно-серые плащи. Один из них чуть склонил голову и указал на коридор.

Те же, что вчера.

Или такие же.

Я не знала, что хуже.

Стоило первому стражу пошевелиться, как тело отреагировало раньше мысли. Плечи напряглись, дыхание оборвалось на полувдохе, а левая рука сама прижалась к животу.

Страж остановился.

Между нами повисла короткая, неприятная тишина.

Он медленно опустил руку.

Я заметила это движение. И то, что второй страж не приблизился ни на шаг. Вчера они тоже не тронули меня, когда я попросила. Странно, какие мелочи начинаешь ценить, оказавшись в Аду.

— Доброе утро, господа, — произнесла я, заставив голос звучать ровнее. — Как спалось?

Оба молчали.

— Понимаю. Корпоративная этика. Начальство не обсуждаем, на вопросы не отвечаем, профсоюз, вероятно, сожрали ещё при основании предприятия.

Один из стражей чуть повернул голову ко второму.

Совсем немного.

Но я заметила.

— О! — оживилась я. — Значит, чувство юмора у вас всё-таки предусмотрено комплектацией.

Ответа не последовало.

Я вздохнула, расправила плечи и шагнула к двери.

За порогом тянулся длинный коридор, освещённый неподвижным багровым пламенем. Воздух здесь был прохладнее, чем в комнате. Где-то далеко слышались голоса, мерный перестук шагов и глухой металлический скрежет, от которого хотелось проверить, все ли конечности по-прежнему на месте.

Стражи расступились, пропуская меня.

Я задержалась на пороге и бросила последний взгляд на покои.

Кровать под звёздным балдахином. Горящий камин. Мягкий свет. Безупречный порядок.

Роскошная комната, в которой мне не позволяли самой решать, когда уходить.

— Ладно, мальчики, — тихо сказала я. — Ведите к вашему гостеприимному хозяину. Посмотрим, чем сегодня кормят в заведении с такой отвратительной репутацией.

И вышла в коридор. Дверь закрылась за моей спиной с негромким, почти вежливым щелчком. Я невольно вздрогнула. Коридор тянулся вперёд, изгибаясь между высокими арками, за которыми медленно просыпалась Чёрная цитадель. Хотя слово «просыпалась» подходило ей примерно так же, как «милосердный» — её хозяину. За ночь дворец изменился. Вчера он казался пустым, вымершим, словно огромный каменный зверь, затаившийся в ожидании добычи. Теперь же за каждой дверью что-то происходило. По галереям скользили тени, звенели металлические подносы, перекликались незнакомые голоса. Где-то внизу раздался истошный вопль, который внезапно оборвался, уступив место вполне будничному стуку молотка. Я остановилась.

— Надеюсь, это ремонт.

Страж справа слегка повернул голову.

— Работы по восстановлению восточного крыла, госпожа.

— А кричал кто?

— Прораб.

— Понимаю. У нас на Земле строители тоже иногда выражают недовольство подрядчиками.

Страж промолчал, но я готова была поклясться, что под его маской кто-то усмехнулся.

Мы миновали арку, за которой открылся широкий внутренний двор. Вместо неба над ним клубилась тёмно-багровая дымка, пронизанная тонкими золотыми молниями. Внизу, между рядами чёрных колонн, сновали десятки существ. Одни напоминали людей, другие — результат крайне неудачного эксперимента природы, проведённого в состоянии алкогольного опьянения.

Мимо прошёл высокий демон с четырьмя руками, удерживая сразу шесть серебряных подносов. За ним семенила крошечная рогатая женщина в белом переднике и что-то сердито выговаривала существу, похожему на оживший мешок с костями.

Пахло горячим хлебом, углями, пряностями и свежесваренным кофе.

Кофе.

Я едва не застонала от одного этого знакомого аромата. И очень надеюсь, что кофе тут нормальный. Впрочем, мысль о том, что именно здесь могли подразумевать под словом «нормальный», заставила меня насторожиться. Мы уже подходили к следующей лестнице, когда из-за колонны выскочило маленькое существо.

Оно было не выше моего колена, с тонкими ручками, огромными ушами и парой кривоватых рожек. На нём болтался слишком большой серый жилет, а босые ступни оставляли на чёрном камне едва заметные пепельные следы.

Стражи мгновенно остановились.

Существо тоже замерло.

Его глаза — круглые, янтарные, удивительно выразительные — метнулись от стражей ко мне. Оно попятилось, но потом словно вспомнило о чём-то важном и, собравшись с духом, протянуло крошечную ладонь.

На ней лежал белый цветок.

Совершенно обычный на вид. Пять нежных лепестков, тонкий зелёный стебель, капелька влаги у основания бутона. Я посмотрела на цветок, затем на демона.

— Это мне?

Он энергично закивал.

— От кого?

Существо прижало палец к губам. Я приподняла бровь.

— Ага. Секретная доставка. Подпись получателя нужна?

Маленький демон растерянно моргнул. Я присела перед ним, осторожно придерживая полы платья. Повреждённое запястье неприятно потянуло, но я постаралась не показать этого.

— Спасибо, малыш.

Его лицо вдруг осветилось такой широкой, почти детской улыбкой, что я невольно улыбнулась в ответ.

Я взяла цветок.

Лепестки оказались прохладными, чуть влажными. От них пахло чем-то знакомым — летним дождём, свежей травой и тем особенным воздухом, который бывает ранним утром, когда город ещё не успел проснуться. Запах был настолько неуместным посреди серы и раскалённого камня, что я невольно поднесла цветок ближе к лицу.

А когда опустила руку, маленького демона уже не было.

— Быстрый мальчик, — пробормотала я.

Стражи стояли неподвижно. Я осторожно вплела цветок в кудри у виска и двинулась дальше.

Столовая Его Темнейшества занимала зал, в котором при желании можно было проводить международные саммиты, королевские свадьбы и массовые казни. Причём, судя по обстановке, последнее здесь практиковалось значительно чаще. Высоченные окна выходили на бескрайний город, раскинувшийся далеко внизу. Чёрные башни, мосты над огненными провалами, узкие улицы, по которым двигались крошечные фигурки. Над крышами висел тяжёлый багровый свет, не похожий ни на рассвет, ни на закат. В дальнем конце зала стоял длинный стол из тёмного дерева, отполированного до зеркального блеска. На нём мерцали серебряные приборы, хрустальные бокалы и блюда под тяжёлыми крышками.

А во главе стола сидел Люцифер.

Чёрная рубашка с расстёгнутым воротом. Тёмные брюки. Волосы небрежно убраны назад, хотя несколько прядей всё равно падали на лицо. Огромные крылья были сложены за спиной, и их перья отливали синевой в свете огня. Он читал какие-то бумаги, держа в другой руке чашку.

На моё появление даже не взглянул.

— Ты опоздала на четыре минуты.

Я остановилась у порога.

— Доброе утро и тебе, солнышко. Приятно видеть, что в Аду сохранились традиции гостеприимства.

Люцифер перевернул страницу.

— Садись.

— А волшебное слово?

Он поднял глаза. Золото радужек вспыхнуло в полумраке.

— Сейчас.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом он медленно отложил бумаги.

— Вероника.

Всего одно слово. Произнесённое тихо, почти ласково. У меня неприятно стянуло кожу на шее. Я почувствовала это прежде, чем успела что-либо подумать. Плечи сами напряглись, пальцы крепче сжали стебель цветка.

Люцифер заметил.

Его взгляд на мгновение опустился к моему горлу, задержался на тёмных следах над воротом платья.

Лицо не изменилось.

Но чашку он поставил на стол чуть медленнее, чем прежде.

— Садись, — повторил он уже без прежней резкости. — Еда остывает.

Я прошла к столу. Стул напротив него оказался слишком далеко, чтобы можно было спокойно разговаривать. Ближайший — слишком близко. Я выбрала тот, что стоял посередине.

Люцифер проследил за моим выбором, но ничего не сказал.

На столе лежало меню — чёрная кожа, золотое тиснение, изящный шрифт.

Я раскрыла его и невольно хмыкнула.

Яичница «Последнее слово». Сэндвич «Он сам напросился». Паштет «Каннибальская нежность». Кофе «Посмертный эспрессо».

— Люк, у вас шеф-повар случайно не бывший серийный убийца?

Он оторвался от бумаг.

— Почему бывший?

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Я медленно закрыла меню. Рядом бесшумно возник слуга с серебряным кофейником. Густой аромат свежесваренного кофе смешался с запахом горячего хлеба и пряностей. Я обхватила чашку ладонями, наслаждаясь теплом, и сделала первый глоток.

Люцифер тем временем намазывал на поджаренный хлеб розоватый паштет.

— Не советую спрашивать, что в паштете. Я отвечу. Тебе не понравится.

— Даже не собиралась…

Он усмехнулся, отправив кусочек хлеба в рот. Я невольно задержала взгляд на его губах, но тут же отвлеклась на мягкий шорох расправившегося крыла. Чёрные перья скользнули по резной спинке кресла, и одно из них задело край скатерти. Я потянулась за чашкой. Синяк на запястье оказался прямо перед ним.

Люцифер заметил. Его пальцы замерли на ножке бокала. Я спокойно опустила руку.

Земля. Утро.

Селена проснулась от боли в боку. Она неудачно повернулась во сне, и ушибленные рёбра немедленно напомнили о себе. Выругавшись сквозь зубы, Селена осторожно села на диване, откинула плед и посмотрела на часы.

Девять семнадцать.

Из кухни доносилось мерное тиканье настенных часов. За окном моросил дождь. В квартире пахло остывшим чаем и лекарствами.

— Ник? — позвала она.

Тишина.

Селена потянулась за телефоном. Ника обещала вернуться после вечернего приёма, но накануне Селена так и не дождалась её. Уснула под детективный сериал, оставив в прихожей свет. Вчерашнее сообщение всё ещё висело непрочитанным.

«Ты там долго? Я уже начала подозревать, что твой психопат тебя съел».

Селена набрала номер.

Гудки тянулись мучительно долго. Потом звонок оборвался.

Она попробовала ещё раз.

— Да возьми же ты трубку…

Откинув плед, Селена поднялась. Босые ноги коснулись холодного пола. Она заглянула в спальню.

Кровать была застелена.

На спинке кресла висел домашний халат Ники. Возле зеркала стояла открытая косметичка, рядом лежала помада без колпачка. На прикроватной тумбочке — недочитанная книга. Селена провела пальцами по прохладной подушке. Вернулась в гостиную. Проверила телефон.

Ничего.

На кухне она машинально налила воду в чайник, но так и не включила его. Вместо этого снова набрала Нику.

Вызов остался без ответа.

Селена посмотрела на часы.

Девять двадцать шесть.

— Ну нет, подруга. Так мы не договаривались.

Она поспешно оделась. Натягивая джинсы, задела ушибленный бок и согнулась, пережидая острую боль. В зеркале прихожей мелькнуло лицо с желтеющим синяком под глазом.

Ключи Ники висели на привычном крючке. Рядом — запасной комплект, который подруга оставила ей. Селена схватила сумку, сунула телефон в карман и вышла.

У кабинета Ники она оказалась меньше, чем через полчаса. Дверь была прикрыта неплотно. Селена остановилась, не дотянувшись до ручки. Из щели тянуло холодом и каким-то странным запахом — горьким, металлическим, совершенно чужим.

— Ника?

Она толкнула дверь.

В приёмной на полу лежал перевёрнутый стул. Возле стойки валялась разбитая чашка. Среди осколков растеклось тёмное пятно давно высохшего кофе.

Селена переступила порог.

— Ник, ты здесь?

Под подошвой хрустнуло стекло.

Дверь кабинета была распахнута.

Селена заглянула внутрь и остановилась.

Стол стоял под неестественным углом. Один из ящиков вывалился, рассыпав бумаги по полу. На диване зияли длинные разрывы обивки. Настольная лампа лежала возле стены, а её изогнутая ножка была переломлена.

У окна валялась ручка с красным колпачком.

Селена узнала её сразу.

Ника постоянно теряла эту проклятую ручку, а потом находила в самых неожиданных местах. Однажды обнаружила в холодильнике и целую неделю подозревала в этом происки потусторонних сил. Селена наклонилась, подняла ручку.

Колпачок треснул.

— Никусь?..

Она заглянула за стол. В маленькую подсобку. В туалет.

Вернулась в кабинет.

— Ника!

Голос сорвался.

Селена сделала несколько быстрых шагов к окну, резко обернулась, зацепила бедром край стола. От боли потемнело в глазах. Она ухватилась за спинку кресла, но та качнулась под рукой. На полу, среди бумаг, лежала фотография в разбитой рамке.

Селена присела. Осторожно перевернула её.

Они с Никой улыбались в объектив, обнявшись за плечи. У Ники растрепались кудри, у Селены от смеха почти закрылись глаза.

Палец скользнул по треснувшему стеклу.

Селена достала телефон.

— Полиция? — выдохнула она, едва услышав ответ. —Моя подруга пропала. Её кабинет разгромлен. Я… я не знаю, что здесь произошло.

Ей задали несколько вопросов.

Селена пыталась отвечать, но всё время сбивалась. Назвала неправильный номер дома, поправилась. На вопрос, когда в последний раз видела подругу, замолчала, судорожно перебирая события последних суток.

— Вчера. Нет… Подождите. Она должна была вернуться вечером. Она не вернулась.

Оператор попросил её ничего не трогать и дождаться сотрудников. Селена посмотрела на ручку, зажатую в ладони, и положила её на край стола. После разговора она вышла в приёмную. Села на уцелевший стул, но тут же вскочила.

Кассиан.

Она вспомнила его лавку, странные разговоры Ники, её рассказы о невероятных посетителях и вещах, которые Селена предпочла бы считать плодом переутомления.

Нашла номер.

Первый звонок сбросили.

Второй тоже.

— Да какого хрена?!

Третий вызов оборвался после первого гудка. Селена прижала ладонь ко рту. Плечи затряслись, слёзы потекли по щекам, попадая на воротник куртки. Она набрала в четвёртый раз.

— Что?! — рявкнул Кассиан.

— Кассиан, Ника пропала! Я у неё в кабинете, здесь всё разгромлено! Она не вернулась домой, телефон не отвечает, я полицию вызвала… Господи, Кассиан, я не знаю, где она!

— В курсе… Приезжай…

Короткие гудки. Селена застыла с телефоном возле уха.

— Что?..

Она снова посмотрела на экран.

— Что значит «в курсе», мать твою?!

Телефон уже показывал завершённый вызов. Селена набрала его ещё раз. Кассиан не ответил.

Столовая Его Темнейшества

Люцифер перестал жевать. Его взгляд задержался на моём запястье, затем медленно поднялся к шее. Я взяла чашку обеими руками, стараясь не расплескать кофе. Пальцы всё ещё плохо слушались.

Он отложил нож. Металл негромко звякнул о фарфор.

— Болит?

Я посмотрела на него поверх чашки. На несколько секунд в памяти вспыхнуло совсем другое лицо — искажённое яростью, с горящими золотыми глазами. Чёрные крылья, перекрывшие свет. Давление на горло, от которого невозможно было вдохнуть.

— Да.

Люцифер опустил взгляд. На его скулах напряглись желваки.

За окнами пронёсся низкий гул. Я невольно повернула голову и увидела в панорамное окно, как над городом медленно проплывает огромное существо с перепончатыми крыльями. Его тень накрыла несколько башен, прежде чем исчезнуть в багровом мареве.

— Что это? — спросила я.

— Одна из сторожевых тварей.

— Они летают над городом?

— Иногда.

Я придвинула чашку ближе к себе и провела большим пальцем по тёплой кромке фарфора. За спиной бесшумно прошёл слуга, сменил пустое блюдо и исчез прежде, чем я успела рассмотреть его лицо. Я подняла глаза. Люцифер выдержал мой взгляд, не шевельнувшись.

— И что ты собираешься делать со мной?

Его пальцы легли на ручку чашки, но он не поднял её.

— Для начала накормить.

— Люк…

— Ника…

Я стиснула чашку крепче. Горячий фарфор обжигал ладони, но отпускать его не хотелось. Люцифер чуть подался вперёд.

— Сегодня ты увидишь мой мир. А потом мы поговорим.

— О чём?

— О том, что произошло вчера.

Я опустила глаза к нетронутой яичнице. На её поверхности поблёскивало растопленное масло, рядом лежал ломтик хлеба с хрустящей золотистой корочкой. Желудок болезненно сжался от голода. Люцифер молча подвинул ко мне тарелку с хлебом и вернулся к своим бумагам.

Кабинет Астарота.

В кабинете великого герцога Ада пахло раскалённым железом, дорогим табаком и свежей кровью. Последняя принадлежала демону, который пять минут назад попытался оправдать провал операции. Теперь он висел под потолком, пришпиленный к каменной балке собственным копьём. Время от времени его хвост подёргивался, а кровь мерно капала в бронзовую чашу, предусмотрительно поставленную под ним.

Астарот сидел за массивным столом из чёрного дерева, медленно вращая между пальцами серебряный нож для писем. Позади него возвышался камин, достаточно широкий, чтобы сжечь карету вместе с лошадьми. В огне извивались тени, иногда складываясь в человеческие лица.

Стены покрывали карты человеческих государств, адских владений и территорий, которых не существовало ни на одной земной карте. Между ними висели старинные клинки, военные знамёна и несколько черепов с золотыми табличками.

Но самой необычной частью кабинета был подоконник.

Там, выстроенные в безупречные боевые порядки, стояли сотни крошечных воинов Warhammer: космодесантники в тяжёлой броне, орки, тираниды, демоны Хаоса. Каждая фигурка была тщательно раскрашена. Некоторые имели собственные знамена, подставки с именами и миниатюрные следы крови на оружии.

Никто из присутствующих никогда не спрашивал, зачем великому герцогу Ада пластмассовая армия.

Один младший демон однажды назвал её игрушками. Его останки до сих пор украшали северную стену.

У камина стояла Лилит. В длинном чёрном платье с высоким разрезом, с бокалом густого красного вина в руке, она наблюдала за происходящим с выражением скучающей аристократки, случайно оказавшейся на собрании идиотов.

Рядом расположились двое высших демонов.

Велиал — высокий, худощавый, с серебряными рогами и лицом человека, который уже три столетия не слышал ничего умного. И Мальфас — широкоплечий, покрытый тёмной чешуёй, с массивной нижней челюстью и когтями, оставлявшими борозды на подлокотниках кресла.

Перед столом Астарота стояли трое низших демонов.

Перед столом Астарота стояли трое низших демонов. Феликс нервно перебирал пальцами собственный хвост, стараясь не встречаться взглядом с великим герцогом. Гримм с таким усердием изучал трещину на полу, словно рассчитывал обнаружить в ней тайный проход из кабинета. Третий, самый маленький, держал помятый пергамент и отчаянно пытался не смотреть на товарища под потолком. Астарот положил нож.

— Повторите.

Феликс нервно сглотнул и уставился в пол, боясь поднять глаза на начальника.

— Мы доставили женщину, милорд.

— Какую женщину?

— Психолога, милорд.

— В каком состоянии?

Демон посмотрел на товарищей.

— В… неудовлетворительном.

Нож для писем с сухим стуком вошёл в столешницу.

— Мне доложили, что вы доставили во дворец труп психолога.

— Так точно, милорд!

— Тогда объясните мне, какого хрена этот труп сейчас завтракает с Королём?!

Демон открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Возможно, её оживили, милорд.

Лилит поперхнулась вином. Велиал медленно прикрыл глаза. Мальфас сдавленно зарычал.

Астарот поднялся.

Тяжёлое кресло отъехало назад, оставив на каменном полу две глубокие борозды. Его тень поднялась по стене, заслонив карту северных владений.

— Оживили, — повторил Астарот.

Серебряный нож в его руке согнулся пополам. Металл зашипел, обжигая ладонь, но герцог даже не поморщился.

— Вы, два безмозглых ублюдка, решили обмануть меня?!

Феликс попятился, наступил Гримму на хвост и едва не рухнул. В следующий миг обоих впечатало в стену. Камень треснул, осыпав их плечи чёрной крошкой. Маленький демон с пергаментом благоразумно нырнул под стол.

Астарот медленно разжал кулак. Расплавленное серебро стекло между пальцами на пол.

— Слушайте внимательно. Мне нужно знать о женщине всё. Кто она, чем занимается, с кем встречается. Найдите её близких, слабости, страхи. И выясните, какого чёрта Люцифер поселил её в гостевых покоях. Феликс попытался кивнуть, но только болезненно дёрнул головой.

— Даю вам сутки. Ещё одна ложь — и я лично отправлю вас в Девятый круг. Без права на реинкарнацию.

Он небрежно махнул рукой. Демоны рухнули на пол, перепутались хвостами и бросились к выходу. Последним выскочил маленький писарь, прижимая пергамент к груди. Мальфас проводил их недовольным взглядом.

— Зря оставили в живых.

— Убить их я всегда успею, — процедил Астарот.

Велиал поднялся, поправляя манжеты.

— Что прикажете нам?

— Пока ничего. Следите за дворцом. Любое распоряжение Короля, касающееся смертной, должно оказаться у меня раньше, чем его исполнят.

Лилит отставила бокал. На её губах играла едва заметная улыбка.

— Осторожнее, Астарот. Люцифер не любит, когда трогают его вещи…

Астарот метнул в неё взгляд. Лилит лишь изящно пожала плечом и направилась к дверям. Следом удалились Велиал и Мальфас. Тяжёлые створки сомкнулись, отрезав последние отголоски голосов.

Астарот остался один.

Он стоял неподвижно, тяжело дыша. Под кожей предплечий ещё перекатывались тёмные жилы, а сломанный нож дымился на полу. Несколько секунд герцог смотрел на него, затем резко ударил кулаком по столу. Дерево раскололось от края до края.

В камине взревело пламя.

Человеческая женщина.

Живая.

В Аду.

Астарот медленно повернулся к окну. Среди аккуратных рядов миниатюрных воинов стояла фигурка в чёрно-золотых доспехах. Он взял её двумя пальцами, разглядывая крошечную корону. Тысячи лет Люцифер правил железной рукой. Не прощал предательства, не терпел слабости, не позволял никому приближаться настолько, чтобы причинить ему боль.

И вдруг — смертная.

Астарот усмехнулся. Раздражение постепенно уступало место холодному, почти сладкому возбуждению. Он выбрал маленькую фигурку в светлой броне и поставил рядом с чёрно-золотым воином. Если Король действительно привязался к человеческой женщине, достаточно было позволить остальным это заметить. Совет не простит Правителю слабости, особенно когда появится возможность использовать её против него.

Астарот осторожно передвинул светлую фигурку вперёд, в окружение вражеских войск. Задел соседнюю миниатюру, и та упала, сбив ещё две.

— Проклятье!

Он немедленно выровнял строй, поправил копья и сдул с подоконника невидимую пылинку. Только после этого вновь посмотрел на фигурку в чёрно-золотых доспехах.

— Посмотрим, Ваше Величество, сколько стоит ваша новая игрушка.

Столовая Его Темнейшества

Я отломила кусочек хлеба. Корочка осыпалась на скатерть, оставив на пальцах маслянистые крошки. Есть хотелось до дрожи, но каждый раз, когда Люцифер переворачивал страницу, я невольно поднимала глаза. Он читал, слегка нахмурившись. Длинные пальцы скользили по строчкам, иногда задерживаясь на полях. Чёрные крылья были сложены, только кончики перьев изредка вздрагивали от движения воздуха.

Я всё-таки попробовала яичницу. Она оказалась удивительно вкусной — с хрустящими краями и мягким желтком, пахнущим сливочным маслом и травами. После нескольких глотков мятного чая перестало першить в горле.

За дверями раздался торопливый стук каблуков.

— Ваше Величество!

В зал почти вбежала высокая демоница в строгом тёмном платье. Под мышкой она держала толстую папку, ещё несколько документов прижимала к груди. Остановившись перед Люцифером, попыталась поклониться.

Верхняя папка соскользнула.

Бумаги разлетелись по полу.

Демоница побледнела. На её висках проступили мелкие капли пота, а тонкий хвост нервно обвился вокруг щиколотки.

— Простите, мой Король, я…

Люцифер медленно поднял глаза.

Его пальцы сомкнулись на подлокотнике. Под полированным деревом что-то сухо хрустнуло.

Демоница опустилась на колени, торопливо собирая листы. Один из них скользнул под мой стул.

Я наклонилась и подняла его. Бумага была плотной, тёплой на ощупь, с тёмно-красной печатью в углу. На ней теснились строчки незнакомых символов, которые при движении словно менялись местами.

— Кажется, это ваше.

Демоница подняла голову. Её взгляд метнулся от протянутого листа к Люциферу.

— Благодарю, госпожа, — едва слышно прошептала она.

Я положила документ на край стола.

Люцифер смотрел на меня. Золотистый свет в его глазах постепенно потускнел, а пальцы разжались, оставив глубокие вмятины на деревянном подлокотнике.

— Оставь бумаги и выйди, — произнёс он.

Демоница поспешно собрала остатки документов и почти бесшумно исчезла за дверями. Я проводила её взглядом, затем посмотрела на повреждённое кресло. Люцифер уже перелистывал принесённые страницы, словно ничего не произошло. Откуда-то из глубины дворца донёсся протяжный удар колокола. В хрустальных бокалах дрогнуло вино.

Люцифер отложил бумаги и поднялся. Его крылья расправились, задевая воздух тяжёлым шелестом. Я невольно сжала салфетку под столом.

Он заметил движение, но ничего не сказал. Вместо этого подошёл к окну, где багровое сияние очерчивало его профиль и длинные пряди чёрных волос.

— Ты закончила?

Я посмотрела на тарелку. Половина яичницы осталась нетронутой.

— Угу…

Люцифер направился к выходу. У дверей остановился и чуть повернул голову, дожидаясь меня. Я поднялась, осторожно расправила складки тёмно-синего платья. Белый цветок в волосах коснулся щеки прохладным лепестком. Когда я приблизилась, Люцифер отступил в сторону, освобождая проход. Я прошла мимо, стараясь не задеть краем рукава его крыло.

За порогом тянулась длинная галерея, залитая густым красноватым светом. Из открытых арок доносились голоса, звон металла и далёкий, размеренный гул огромного города.

Люцифер пошёл рядом, не касаясь меня.

Часть XXII. «Экскурсия. Пункт назначения — некролог»

Ад за пределами дворца

Галерея закончилась неожиданно.

Ещё мгновение назад мы шли по прохладному коридору, где наши шаги гулко отражались от мраморных стен, а затем Люцифер распахнул тяжёлые створки, и мне в лицо ударил горячий ветер.

Я остановилась на пороге.

Передо мной лежал город.

Не жалкое скопление чёрных хижин среди лавовых рек, не бесконечные костры с нанизанными на вертела грешниками, которыми человечество пугало себя последние две тысячи лет. Нет. Настоящий город, настолько огромный, что его дальние кварталы терялись в багровой дымке.

Чёрная цитадель возвышалась над ним на вершине скального массива, опоясанного многоярусными дорогами. От дворцовых ворот вниз сбегали широкие лестницы, соединявшиеся с висячими мостами и галереями. Между башнями тянулись цепи толщиной с древесные стволы. На некоторых висели фонари, внутри которых вместо огня медленно вращались голубоватые сгустки света.

Дома теснились вдоль улиц, карабкались по отвесным скалам и нависали над глубокими пропастями. Узкие шпили из тёмного камня соседствовали с медными куполами, арочными мостами и зданиями, напоминавшими готические соборы, которым архитектор в последний момент решил добавить немного безумия.

Высоко над крышами проплывали крылатые существа. Одно из них, размером с небольшой самолёт, сделало широкий разворот, и я увидела длинный костяной хвост, шесть лап и брюхо, покрытое блестящей чешуёй.

— Господи…

— Здесь он не принимает посетителей, — лениво заметил Люцифер.

Я даже не нашлась что ответить.

Внизу кипела жизнь. По мощёным улицам двигались экипажи, запряжённые существами, похожими на лошадей, если бы лошадей проектировал пьяный патологоанатом. Между ними сновали торговцы, слуги, вооружённые стражники и демоны самых разнообразных размеров. Где-то звонили колокола, грохотали колёса, перекликались продавцы. Из открытых окон поднимался пар, пахнущий жареным мясом, специями и раскалённым металлом.

Я сделала шаг вперёд. Под подошвами ощутимо вибрировал камень.

У парапета остановилась маленькая крылатая тварь с огромными ушами. Она держала в когтистых лапках булочку и с жадностью откусывала от неё куски. Заметив Люцифера, существо застыло с набитым ртом, выронило выпечку и рухнуло на колени.

Булочка покатилась по ступеням.

Люцифер даже не посмотрел на бедолагу. Он пошёл дальше, и существо осталось позади, судорожно собирая крошки.

Мы спустились по широкой лестнице, украшенной статуями крылатых воинов. У одного из них вместо лица был гладкий каменный овал, у другого из раскрытой груди торчал меч. Между колоннами журчала вода — совершенно прозрачная, с серебристыми рыбами, которые при нашем приближении исчезли в глубине фонтана.

Чем ниже мы спускались, тем отчётливее слышался город.

На первой площади торговали тканями, украшениями и вещами, назначение которых я предпочла бы не выяснять. Над прилавками висели связки сушёных трав, маленькие клетки с разноцветными огоньками, свёрнутые ковры, чешуйчатые шкуры. Демоница с четырьмя руками одновременно взвешивала товар, пересчитывала монеты, кормила младенца и отвешивала подзатыльник подростку, пытавшемуся стащить с прилавка пирожок.

Чуть дальше двое рогатых грузчиков ругались из-за разбитого ящика. Один размахивал накладной, второй — оторванной дверцей.

Я невольно улыбнулась.

Адская логистика. Даже после смерти никто не избавлен от идиотов на складе.

Улыбка исчезла, когда я заметила, что происходит вокруг нас.

Разговоры стихали. Торговцы поспешно опускали головы, покупатели прижимались к стенам. Высокий демон с золотыми кольцами на рогах преклонил колено прямо посреди площади. За ним опустились остальные.

Люцифер шёл, не меняя шага. Его крылья были сложены, но кончики перьев скользили по камням, а лицо оставалось таким же невозмутимым, как за завтраком.

Я чувствовала десятки взглядов.

Не на него.

На меня.

Маленькая смертная женщина в платье, с белым цветком в кудрявых волосах, шла рядом с Королём Ада. Без цепей. Без кандалов. И, судя по лицам окружающих, это выглядело гораздо неприличнее, чем если бы я явилась сюда совершенно голой.

У одной демоницы из рук выпала корзина. По мостовой покатились круглые фиолетовые плоды, и её спутник поспешно оттащил женщину за локоть. Я подобрала подол платья, стараясь не наступить на рассыпанные фрукты.

— Они всегда так реагируют?

— На меня — да.

— А на меня?

Люцифер скользнул по мне взглядом. Задержался на белом цветке, затем на обнажённых плечах.

— Ты вызываешь любопытство.

— Судя по лицам, нездоровое.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

Мы свернули на улицу, где от жара кузниц воздух казался густым. За открытыми арками работали демоны с широкими плечами и покрытыми ожогами руками. Молоты опускались на раскалённые заготовки, высекая снопы белых искр. Из глубины мастерских доносилось низкое пение, ритмичное, почти торжественное.

На противоположной стороне улицы располагалась пекарня. За стеклом красовались золотистые караваи, плетёные булочки и пироги, от которых пахло корицей. Рядом стояла очередь из низших демонов. Один, совсем юный, с обломанным рожком, прижимал к груди несколько медных монет и напряжённо изучал ценники.

— У вас здесь даже пекарни есть, — пробормотала я.

— Ты ожидала, что мои подданные питаются исключительно человеческими душами?

— После сегодняшнего меню я стараюсь вообще ничего не ожидать.

Мы прошли мимо огромного здания с колоннами из красного камня. На ступенях сидели демоны с папками и свитками. Изнутри доносились сердитые голоса, стук печатей и звон маленького колокольчика.

Над входом висела бронзовая табличка:

«ПАЛАТА РАСПРЕДЕЛЕНИЯ. ЖАЛОБЫ НА ПОСМЕРТНОЕ НАЗНАЧЕНИЕ ПРИНИМАЮТСЯ ПО ВТОРНИКАМ».

Ниже кто-то нацарапал: «НЕ ПОМОГАЕТ».

Я остановилась.

— Люк, скажи, что это шутка.

— Что именно?

— Бюрократия. В Аду.

Он посмотрел на здание с явным неодобрением.

— Поверь, доктор, иногда я тоже считаю её чрезмерным наказанием.

У входа внезапно раздался крик. Из дверей выскочил грузный демон в мятом камзоле, размахивая документом. За ним выбежала чиновница с перьями вместо волос.

— Я подал прошение триста двенадцать лет назад!

— А вы приложили справку о собственной смерти?!

— Я СТОЮ ПЕРЕД ВАМИ!

— Это не документ!

Люцифер даже не повернул головы. Я прикрыла рот ладонью, подавляя совершенно неуместный истерический смех. Но за следующим поворотом смеяться расхотелось.

Мы вышли к широкому каналу. Вода в нём была чёрной, вязкой и почти неподвижной. Над поверхностью стелился серебристый туман, а вдоль берегов возвышались массивные каменные столбы, соединённые цепями.

На противоположной стороне работали сотни существ.

Одни поднимали тяжёлые блоки, другие прокладывали дорогу, третьи укрепляли опоры моста. Над ними двигались высокие надсмотрщики в тёмных доспехах. Ни криков, ни ударов я не услышала. Только скрежет камня, тяжёлое дыхание и ровный звон инструментов.

У одного из рабочих подогнулись ноги. Он упал на колени, выронив железный лом.

Я остановилась.

Надсмотрщик подошёл к нему. Что-то произнёс, затем подал знак двум другим демонам. Те подняли упавшего и отвели под навес, где стояли бочки с водой.

— Кто они? — спросила я.

— Осуждённые.

Люцифер опёрся ладонью о каменный парапет. Внизу медленно проплывала длинная лодка, нагруженная строительными плитами. Я смотрела на рабочих. У некоторых были крылья, у других — рога или покрытые чешуёй лица. Один напоминал совершенно обычного пожилого мужчину. Его руки дрожали, когда он поднимал очередной камень.

Горячий ветер шевельнул мои волосы. Белый цветок коснулся виска, и я машинально поправила его, стараясь не смотреть на мужчину внизу. Тот выпрямился, прижал ладонь к пояснице и снова взялся за камень.

Я почувствовала, как внутри поднимается знакомое сопротивление. Хотелось спросить, что он совершил, потребовать объяснений, возмутиться. Но после вчерашнего я слишком хорошо помнила, что происходит, когда Люцифер теряет терпение.

Мои пальцы сжались на холодном парапете.

Рядом зашелестели крылья. Люцифер переместился ближе, заслонив меня от потока горячего воздуха. Между нами оставалось достаточно места, чтобы не соприкасаться, но я всё равно почувствовала его присутствие каждой напряжённой мышцей.

— Идём, — сказал он.

Я не сразу разжала пальцы.

За каналом город продолжался. Там поднимались башни с узкими окнами, тянулись мосты, шумели площади. Где-то звонили колокола, пахло свежим хлебом, и маленькие демоны гонялись друг за другом между колоннами.

А у самой воды пожилой мужчина снова и снова поднимал тяжёлый камень.

Земля. Полдень. Лавка Кассиана

Полуденное солнце заливало узкую улицу, отражаясь в витринах магазинов и лужах после утреннего дождя. Над дверью антикварной лавки висела потемневшая медная вывеска. Колокольчик под ней звенел уже третью минуту — Селена так сильно хлопнула дверью, что тот никак не мог успокоиться.

Кассиан сидел за прилавком, закинув ноги на старинный письменный стол, и с невозмутимым видом чистил мандарин. Кожура аккуратной спиралью свисала с его пальцев. На столе стояла чашка кофе, рядом лежала раскрытая книга, а между ними расположилась крошечная фарфоровая сова с отбитым ухом.

— Ты закончил?! — Селена ударила ладонями по прилавку. — Или мне подождать, пока ты доешь?!

— Вообще-то, я только начал.

Она выхватила у него мандарин и швырнула в дальний угол. Раздался звон разбитого стекла.

Кассиан проводил фрукт взглядом.

— Это была венецианская ваза.

— Мне плевать на твою вазу!

— Я заметил…

Селена тяжело дышала. Под левым глазом расплылся тёмный синяк, а каждое резкое движение отдавалось болью в повреждённых рёбрах. Волосы растрепались, пальцы дрожали. Она уже успела побывать в полиции, ответить на десятки вопросов и несколько раз повторить, что не знает, куда исчезла её подруга. Теперь перед ней сидел единственный человек, точнее фейри, который, судя по всему, действительно что-то знал, и вёл себя так, словно она пришла пожаловаться на плохую погоду.

— Ника пропала, Кассиан. Её кабинет разгромлен. Там кровь, следы когтей на стенах, мебель переломана! А ты сидишь и жрёшь мандарины!

— Уже не жру. Ты его выбросила.

Селена схватила с прилавка тяжёлую бронзовую статуэтку.

Кассиан наконец убрал ноги со стола.

— Только не эту. Она действительно дорогая.

— Где Ника?!

Он медленно закрыл книгу, заложив страницу пальцем.

— В Аду…

Селена застыла. Бронзовая фигурка выскользнула из её руки и глухо ударилась о ковёр.

— Что?

Она несколько секунд смотрела на него, словно надеялась, что он сейчас рассмеётся и признается в особенно неудачной шутке.

— В каком ещё Аду?

Кассиан устало потёр переносицу.

— Селена, сколько адов ты знаешь?

Она отступила на шаг. Наткнулась на высокий шкаф, заставленный старинными часами. Несколько механизмов одновременно зазвенели, словно решили объявить полдень повторно.

— Нет. Нет, подожди. Ты хочешь сказать, что она…

— Жива.

Селена резко подняла голову.

— Откуда ты знаешь?

Кассиан посмотрел на неё поверх очков.

— Потому что знаю…

Она прошлась вдоль прилавка, сжимая и разжимая кулаки. Остановилась перед витриной, но тут же повернулась обратно.

— Тогда мы должны её вытащить.

— Мы?

— Да, мы! Ты ведь знаешь, как туда попасть?

Кассиан взял чашку и обнаружил, что кофе остыл. Поморщился, поставил её обратно.

— Сел, ты ещё безумнее, чем я думал! В Ад?! Ты вообще представляешь, как туда попадают?

— Нет! — Она почти закричала. — Именно поэтому я здесь!

— Великолепно. То есть у нас есть план, состоящий из одного пункта: совершить самоубийство с дополнительными сложностями. А перед этим желательно конкретно так нагрешить…

Селена обогнула прилавок и остановилась перед ним. Кассиан не шелохнулся, только поднял глаза к её лицу.

— Посмотри на меня.

Он посмотрел.

—Если знаешь, как помочь, помоги!

Последнее слово сорвались на хрип. Она попыталась вдохнуть глубже, но боль в рёбрах заставила согнуться. Кассиан чуть подался вперёд, однако Селена резко оттолкнула его протянутую руку.

— Не трогай меня!

Он медленно опустил ладонь. Несколько секунд слышалось только тиканье часов. За витриной прошла женщина с детской коляской. На противоположной стороне улицы курьер выгружал коробки из фургона. Обычный день продолжался, словно ничего не произошло.

— Ты не понимаешь, с чем предлагаешь связаться, — произнёс Кассиан.

— Тогда объясни!

— Нет.

Селена выпрямилась.

— Почему?

Он отвёл взгляд к окну. На скулах обозначились желваки.

— Потому что некоторые вещи лучше не знать.

Она коротко, зло рассмеялась.

— Удобно. Особенно когда беда случилась не с тобой.

Кассиан резко повернул голову.

— Следи за словами.

— А ты хоть раз попробуй сделать что-нибудь полезное!

Он поднялся. Стул отъехал назад, зацепившись ножкой за край ковра.

— Есть всего пара существ, способных провернуть подобное безумие…

Он осёкся. Селена мгновенно перестала плакать.

— Кто?

Кассиан сжал губы.

— Забудь.

— Кто, Кассиан?!

— Я сказал, забудь!

Он ударил ладонью по столу. Фарфоровая сова подпрыгнула и опрокинулась набок. Кассиан уставился на неё, затем осторожно поставил обратно, поправив отбитое ухо. Селена смотрела на него с таким выражением, будто впервые увидела по-настоящему.

Он молчал.

Она медленно вытерла мокрые щёки рукавом. Под глазами остались тёмные разводы туши.

— Знаешь, что самое отвратительное? Я ведь действительно думала, что ты мой друг...

Кассиан дёрнулся, словно она ударила его по лицу.

— Иди домой, Селена.

— Кассиан…

— Я тебе позвоню.

Она несколько секунд ждала. Потом подобрала сумку с пола, поправила ремень на плече и направилась к выходу. У двери остановилась, с трудом повернувшись из-за боли в рёбрах.

— Если с ней что-нибудь случится…

Договорить она не смогла.

Колокольчик над дверью звякнул. Селена вышла на улицу, прижимая телефон к груди. Через витрину Кассиан видел, как она остановилась возле фонарного столба, открыла список контактов и начала кому-то звонить.

Он резко задёрнул штору.

Несколько мгновений стоял неподвижно. Затем смахнул со стола чашку. Фарфор разлетелся о стену, тёмный кофе потёк по обоям, оставляя длинные неровные полосы.

Кассиан схватил книгу и швырнул следом. Ударил кулаком по прилавку. Снова. На третьем ударе кожа на костяшках лопнула, и на дереве остались кровавые пятна. Он отступил, тяжело дыша, и провёл окровавленной ладонью по лицу. За дверью по-прежнему звенел колокольчик, хотя никто больше не входил.

Кассиан выругался, вытащил телефон и долго смотрел на экран.

Потом нашёл нужное имя. Большой палец завис над кнопкой вызова.

Продолжение экскурсии

Мы оставили канал позади, но скрежет камней ещё долго преследовал меня. Он то затихал за поворотами, то вновь проступал сквозь городской шум, напоминая о согнутой спине пожилого мужчины и тяжёлых блоках, которые ему предстояло таскать ещё несколько столетий.

Улица постепенно расширялась. Пекарни и лавки сменились строгими зданиями с узкими окнами, высокими арками и медными барельефами. Между колоннами висели огромные бронзовые весы. На одной чаше лежали камни, на другой — нечто похожее на человеческие сердца, отлитые из прозрачного стекла. Внутри каждого медленно двигалась тёмная жидкость.

Ветер принёс запах горячего железа, ладана и гниющих цветов.

Впереди, у здания с массивными дверями, собралась толпа. Двое стражников выводили на площадь высокого демона в разорванном камзоле. Его рога были обломаны, руки скованы тонкими серебряными цепями. Следом шёл чиновник с длинным свитком, концы которого волочились по ступеням.

— Что происходит? — спросила я.

Люцифер остановился возле одной из колонн.

— Оглашение приговора.

Демон заметил его первым. Лицо осуждённого побелело, он попытался опуститься на колени, но стражники удержали его за плечи. По толпе прокатилась волна шёпота. Демоны поспешно расступились, освобождая перед нами пространство.

Чиновник развернул свиток. Голос его оказался неожиданно тонким и скрипучим, словно кто-то проводил ножом по стеклу.

— Осуждённый Мархас, смотритель Восточного приюта. Признан виновным в присвоении средств, предназначенных для содержания младших демонов, продаже продовольствия и сокрытии смертей тридцати семи воспитанников.

У меня похолодели пальцы.

Чиновник продолжил перечислять преступления. С каждым новым обвинением на камзоле Мархаса проступали тёмные пятна, похожие на ожоги. Он извивался, пытаясь закрыть лицо, но цепи натягивались, удерживая его руки в стороны.

— Приговор: лишение титула, имущества и права занимать должности. Семьсот лет службы в Нижних каменоломнях. Всё конфискованное имущество передать приюту и семьям погибших.

Толпа загудела.

Мархас вдруг рухнул на колени.

— Милосердия! Ваше Величество, прошу!

Он смотрел прямо на Люцифера. Из обломанного рога по виску стекала тонкая струйка крови.

Люцифер не шелохнулся.

— Приговор утверждён.

Два слова. Ни гнева, ни удовольствия.

Стражники подняли осуждённого. Тот закричал, когда цепи вспыхнули белым светом, и его поволокли прочь. На ступенях остались несколько тёмных капель.

Я смотрела им вслед, чувствуя, как под рёбрами медленно сворачивается тугой узел.

— Семьсот лет? — выдохнула я.

Люцифер повернул голову.

— Тридцать семь детей умерли от голода, пока он продавал предназначенную им пищу. Некоторые пытались есть штукатурку со стен.

Я сглотнула. От запаха ладана внезапно затошнило.

— Я слышала обвинение.

— Тогда что тебя удивляет?

— Продолжительность наказания.

— Его жертвы не получили возможности прожить даже несколько десятилетий.

Я посмотрела на него. В золотых глазах не было ни тени сомнения. Я хотела возразить, но Люцифер уже направился дальше. Пришлось поспешить за ним, придерживая подол платья. На площади вновь заговорили торговцы, заскрипели колёса, кто-то громко рассмеялся. Будто только что здесь не решилась судьба существа на семь столетий вперёд.

— А если он раскается через сто лет? — спросила я, догнав Люцифера.

— Ему останется шестьсот.

— Ты даже не рассматриваешь возможность пересмотра?

Люцифер остановился так резко, что я едва не налетела на его грудь. Одно из крыльев развернулось, отрезая нас от потока прохожих. Между нами осталось меньше шага.

— Раскаяние не возвращает мёртвых, доктор.

Голос был негромким. От него по коже пробежали мурашки.

— Я говорю не об освобождении от ответственности. Я говорю о том, что наказание должно иметь смысл.

— У него есть смысл.

— Для тебя.

Люцифер медленно склонил голову. Несколько чёрных прядей упали ему на лицо. Он смотрел на меня так пристально, что я невольно задержала дыхание.

— Для тех, кто остался без детей.

Ветер подхватил край моего платья. Я прижала ткань к бедру, чувствуя, как горит кожа под его взглядом.

— А кто решает, что справедливо? — спросила я.

— Я.

Ни малейшей паузы.

— Очень удобная система.

На его лице появилась едва заметная улыбка.

— Ты предпочла бы комитет?

— Хотя бы возможность спорить с судьёй.

— Ты сейчас именно этим и занимаешься.

Я открыла рот, но он уже отвернулся. Крыло сложилось, пропуская меня вперёд.

Мы пересекли площадь и оказались перед сооружением, которое словно не принадлежало окружающему городу.

Оно возвышалось среди узких улиц огромной чёрной громадой, напоминающей одновременно собор и древнюю гробницу. Стены были сложены из гладкого обсидиана, пронизанного тонкими золотыми прожилками. Под стрельчатыми арками застыли каменные человеческие фигуры. Их лица были запрокинуты, рты раскрыты в беззвучном крике, а вместо глаз зияли пустые углубления.

На ступенях стояли демоны в длинных серых одеяниях. Они переносили высокие сосуды с чёрной жидкостью, которая медленно переливалась через края, но не падала на камень.

Изнутри доносился шёпот.

Не один голос. Тысячи.

Они сплетались, перебивали друг друга, обрывались на полуслове. Казалось, само здание пыталось заговорить, но никак не могло подобрать нужных слов.

— Что это? — спросила я.

— Зал несказанного.

Люцифер поднялся по ступеням. Я последовала за ним, стараясь не смотреть на раскрытые рты каменных фигур.

За дверями пахло воском, сырой землёй и увядшими цветами. Огромное помещение терялось во мраке. Высоко под сводами плавали бледные огни, освещая бесконечные ряды надписей на чёрных стенах.

Я приблизилась.

Тысячи строк. Разные языки, почерки, символы. Одни были выцарапаны глубоко, словно их выводили ножом. Другие мерцали золотом, третьи едва различались на поверхности камня.

Вдруг прямо передо мной вспыхнули слова:

«Я никогда не любила своего ребёнка».

Я замерла.

Из стены раздался женский голос. Тихий, надломленный, с хриплым придыханием. Он произнёс признание ещё раз, и по обсидиану пробежала тонкая трещина.

Следом проступила вторая строка.

«Я наказывала его за то, что он существовал».

Я почувствовала, как желудок болезненно сжался. Пальцы сами собой коснулись холодного камня.

— Кто это? — спросила я.

— Женщина, которая умерла сто восемьдесят лет назад.

— И где она сейчас?

— Отбывает наказание.

Я отдёрнула руку. Стена оставалась ледяной, но на кончиках пальцев ещё несколько секунд ощущалось неприятное покалывание.

Рядом вспыхнула новая надпись.

«Я был счастлив, когда мой брат погиб».

Чуть дальше — другая.

«Я знал, что она невиновна».

Голоса поднимались из камня, накладывались друг на друга, превращаясь в бесконечный хор чужого стыда, страха и ненависти. Я медленно шла вдоль стены, читая обрывки признаний. Некоторые заставляли вздрагивать, другие — останавливаться. Среди них встречались и такие, от которых становилось не страшно, а невыносимо грустно.

«Я всю жизнь хотел, чтобы меня обняли».

«Я не умел любить себя».

«Я боялся сказать, что мне больно».

Я остановилась перед последней строкой. Она была написана неровным детским почерком, с большими промежутками между буквами.

— Это тоже преступления?

— Нет.

Люцифер стоял чуть позади. Я ощущала исходящее от него тепло, хотя вокруг было холодно, как в склепе.

— Тогда зачем они здесь?

Он провёл ладонью по обсидиану. Несколько строк вспыхнули, затем погасли.

— Здесь остаётся то, что не было сказано.

Я смотрела на детский почерк. Рядом с буквами проступили крошечные отпечатки ладоней.

Люцифер не торопил меня.

Мы прошли через высокую арку, и шёпот остался позади.

В следующем помещении было светло.

Под огромным стеклянным куполом раскинулся сад. Тонкие дорожки из белого камня вились между клумбами, а вдоль них стояли тысячи стеклянных колпаков. Под каждым рос цветок.

Одни были высокими, с прозрачными лепестками и золотистыми сердцевинами. Другие едва поднимались над землёй. Некоторые уже увядали, склонив головки к влажной почве.

Здесь пахло дождём, мхом и свежими листьями. Где-то тихо журчала вода. С потолка падали редкие капли, разбиваясь о стеклянные поверхности.

Я подошла к ближайшему колпаку. На тонкой серебряной пластинке было выгравировано имя.

«Элиза».

Рядом — ещё одно.

«Мартин».

Чуть дальше — «Ада».

Имена тянулись бесконечными рядами, исчезая в глубине сада.

— Кто они?

Люцифер остановился возле небольшого цветка с почти белыми лепестками.

— Те, кого забыли.

Я повернулась к нему.

Он ничего не добавил. Только заметил, что стеклянный колпак над цветком стоит неровно, и осторожно поправил его. Длинные пальцы на мгновение задержались на краю стекла.

— Их никто не помнит? — тихо спросила я.

— Никто из живых.

Я посмотрела на бесконечные ряды цветов. На маленькие серебряные таблички, на капли воды, стекающие по стеклу.

В дальнем углу сада стоял демон в серой одежде. Он бережно пересаживал крошечный росток в свежую землю. Рядом лежали инструменты, лейка и аккуратно сложенные чистые колпаки.

— И вы храните их имена?

— Да.

Я опустилась на корточки перед одним из самых маленьких цветов. Его лепестки были почти прозрачными, а на серебряной пластинке значилось всего несколько букв.

«Лия».

Под именем не было ни даты, ни пояснения.

Я протянула руку, но остановилась, не коснувшись стекла.

Позади раздались шаги. Люцифер подошёл ближе, и его тень легла на белые камни дорожки.

— Нам пора.

Я поднялась, медленно расправляя складки платья. Колени затекли, а в горле стоял неприятный ком.

Мы вышли из сада через боковую галерею. За её арками снова открывался город, но теперь он выглядел иначе. Багровое небо потемнело, над дальними кварталами поднимались клубы густого дыма. Воздух стал суше, пахло серой и раскалённым металлом.

Впереди возвышались массивные башни, соединённые мостами. Между ними висели огромные цепи, уходившие куда-то вниз, в темноту. Из глубины доносился глухой ритмичный гул, похожий на удары гигантского сердца.

Люцифер остановился у края широкой лестницы.

Я подошла к нему, глядя на чёрные сооружения впереди.

— Что там?

Он повернул голову. Золотые глаза на мгновение вспыхнули в багровом свете.

— Место, где заканчиваются разговоры.

Внизу раздался тяжёлый удар колокола.

И ещё один.

Люцифер первым ступил на лестницу. Я задержалась на верхней ступени, чувствуя, как горячий ветер поднимается из глубины города и обжигает лицо.

Потом пошла следом.

Часть XXIII. «Кворум палачей. Повестка дня — очередь на дыбу»

Совет Астарота

В покоях Астарота пахло дорогим табаком, старым пергаментом и свежей кровью.

Последний аромат исходил от серебряного кубка, стоявшего на краю письменного стола. Содержимое давно остыло, покрывшись тонкой тёмной плёнкой. Астарот к нему не притронулся.

Он стоял перед высоким окном, заложив руки за спину, и наблюдал за городом.

Чёрная цитадель возвышалась над Адом, подобно огромному хищнику, расправившему каменные крылья. Ниже, среди мостов и башен, двигались бесконечные потоки демонов. Гудели кузницы, ползли грузовые караваны, мерцали огни административных кварталов. Где-то на востоке прогремел колокол, возвещая очередное судебное заседание.

Астарот медленно повернул кольцо на указательном пальце.

Смертная.

Во дворце.

Рядом с Люцифером.

Эти три обстоятельства раздражали его сильнее, чем хотелось признавать.

За спиной скрипнула дверь.

— Все собрались, мой господин.

Астарот не обернулся.

— Тогда почему я до сих пор слышу твой голос, Феликс?

Низший демон торопливо поклонился и исчез.

В комнату вошли Велиал и Мальфас. Первый двигался неторопливо, с ленивой грацией крупного хищника. Его тёмно-красный камзол был расстёгнут у горла, а на пальцах поблёскивали тяжёлые перстни. Мальфас, напротив, выглядел так, словно его только что оторвали от чрезвычайно важного дела: лицо вытянутое, губы поджаты, длинные когти раздражённо постукивают по кожаной папке.

Следом появился Гримм с кипой документов. За ним семенил писец, прижимая к груди чернильницу и чистые листы.

— Надеюсь, повод достойный, — произнёс Велиал, устраиваясь в кресле. — Я оставил весьма приятную компанию.

— В следующий раз приведи её с собой, — сухо ответил Мальфас. — Будет кому оценить твоё красноречие.

Велиал оскалился.

Астарот наконец повернулся.

— Люцифер вывел смертную в город.

Велиал перестал улыбаться.

Мальфас поднял голову.

— Лично?

— Лично.

На несколько мгновений в комнате стало тихо. За окном пронеслась огромная крылатая тварь, заслонив багровый свет. Тень скользнула по стенам и исчезла.

— Любопытно, — протянул Велиал.

— Это не то слово, которое я бы выбрал, — заметил Мальфас.

Астарот подошёл к столу и развернул карту города. Чёрный пергамент был испещрён тонкими золотыми линиями. На нём светились дороги, мосты и башни, а крошечные огоньки отмечали движение патрулей.

— Сначала она завтракает с ним. Теперь он сопровождает её по городу, словно почётную гостью.

— Возможно, наш Король обзавёлся новым развлечением, — предположил Велиал.

— Люцифер не водит развлечения на экскурсии.

Мальфас осторожно положил папку на стол.

— По крайней мере, прежде не водил.

Астарот провёл пальцем вдоль одной из золотых линий. На карте вспыхнул участок возле Зала несказанного.

— Они были здесь.

Велиал приподнял бровь.

— В Зале?

— Да.

— Со смертной?

— Ты сегодня особенно наблюдателен.

Велиал не ответил. Его взгляд задержался на светящейся точке.

Мальфас открыл папку.

— По дворцу уже ходят слухи. Слуги утверждают, что женщина не носит цепей. Стража получила приказ не препятствовать её передвижению в сопровождении Правителя.

— Слуги любят преувеличивать, — заметил Велиал.

— Стража — значительно реже.

Астарот отодвинул карту.

— Мне не нужны слухи. Мне нужно понять, почему она ещё жива.

Гримм переступил с ноги на ногу.

— Мой господин, мы проверили доступные сведения. Женщина — человек. Психолог. Никаких подтверждённых магических способностей.

— А её связь с Королём?

— Не установлена.

Астарот медленно поднял глаза.

Гримм побледнел.

— Пока не установлена, мой господин.

— Вот именно.

Он обошёл стол и остановился возле окна. Внизу город продолжал жить своей обычной жизнью. Демоны спешили по делам, торговались, ссорились, заключали сделки. Никто из них не подозревал, что несколько существ в этой комнате уже обсуждают, каким образом использовать смертную женщину против Правителя.

— Люцифер всегда был предсказуем в одном, — произнёс Астарот. — Он не терпит вмешательства в свои решения.

— И что ты предлагаешь? — спросил Мальфас.

Астарот посмотрел на него.

— Пока ничего.

Велиал тихо рассмеялся.

— Ты созвал нас, чтобы сообщить, что ничего не предлагаешь?

— Я созвал вас, чтобы вы перестали вести себя как идиоты.

Улыбка исчезла с лица Велиала.

Астарот вернулся к столу и положил ладонь на карту.

— Ни угроз. Ни попыток приблизиться к женщине. Ни разговоров с ней без моего ведома. Если Люцифер действительно заинтересован, он заметит любое движение.

— А если не заинтересован? — спросил Мальфас.

Астарот медленно улыбнулся.

— Тогда мы потеряем немного времени.

Он повернулся к Гримму.

— Продолжай собирать сведения. Её привычки, страхи, привязанности. Особое внимание — тем, кого она оставила на Земле.

Гримм поспешно кивнул.

— А женщина? — спросил Велиал.

Астарот посмотрел на светящуюся точку возле Зала несказанного.

— Пусть гуляет.

Он взял серебряный кубок и поднёс к губам, но, уловив запах остывшей крови, поморщился и поставил обратно.

— В конце концов, даже в Аду гостям полагается некоторое время на осмотр достопримечательностей.

Велиал поднялся.

— А потом?

Астарот разгладил складку на манжете.

— Потом посмотрим, какие из них ей запомнились.

Земля. Лавка Кассиана

Телефон лежал на прилавке рядом с опрокинутой фарфоровой совой.

Кассиан смотрел на экран уже несколько минут. Имя в списке контактов никуда не исчезало, сколько бы он ни пытался убедить себя, что звонить не следует.

За окном продолжалась обычная человеческая жизнь. Проезжали автомобили, прохожие торопились по своим делам, у соседней кофейни двое студентов оживлённо спорили о чём-то чрезвычайно важном. Один размахивал стаканчиком с капучино, второй смеялся, запрокинув голову.

Кассиан ненавидел их обоих.

Он поднял окровавленную руку. На костяшках уже запеклась кровь, но при попытке согнуть пальцы кожа снова треснула. Несколько алых капель упали на старинную столешницу.

— Прекрасно, — пробормотал он. — Просто великолепно.

В дальнем углу лавки тихо тикали часы. Одна из стрелок двигалась против часовой, другая стояла неподвижно. Кассиан раздражённо щёлкнул пальцами, и все механизмы одновременно замолчали.

Тишина оказалась ещё хуже.

Он подошёл к окну и отодвинул край тяжёлой шторы. Селены уже не было видно. На тротуаре остались только несколько мокрых следов и раздавленный мандарин, каким-то невероятным образом выкатившийся из лавки.

Кассиан поморщился.

Перед глазами снова возникло её лицо: размазанная тушь, дрожащие губы, упрямо поднятый подбородок.

«Я ведь действительно думала, что ты мой друг».

— Ах ты маленькая дрянь, — прошипел он.

Не было ясно, кому именно предназначалось оскорбление.

Кассиан резко задёрнул штору. Ткань соскользнула с карниза и рухнула ему на голову.

Несколько секунд он стоял неподвижно, погребённый под тяжёлым бархатом.

— Ну прелестно…

Он сорвал штору, швырнул её на пол и вернулся к прилавку.

Книга, которую он запустил в стену, лежала раскрытой возле ножки шкафа. Несколько страниц вырвались из переплёта. Кассиан наклонился, поднял её и осторожно провёл пальцами по повреждённому корешку.

— Идиот, — произнёс он уже тише.

На обложке золотыми буквами было вытиснено название на языке, которого не существовало в человеческих словарях.

Он поставил книгу на стол.

Потом снова взял телефон.

Элиот.

Одно имя, за которым тянулось столько неприятных воспоминаний, что Кассиану захотелось немедленно выпить. Желательно чего-нибудь крепкого. Желательно целую бутылку. А ещё лучше — две, чтобы не помнить, как он вообще дошёл до этой мысли.

Он открыл нижний ящик стола, достал пузатую бутылку с янтарной жидкостью и налил немного в кофейную чашку, чудом уцелевшую после разгрома.

Сделал глоток.

Закашлялся.

— Проклятье!

Напиток обжёг горло так, словно кто-то залил туда расплавленное серебро. Кассиан вытер рот тыльной стороной ладони, посмотрел на этикетку и обнаружил надпись: «Для наружного применения».

Он медленно поставил чашку.

— Сегодня определённо не мой день.

Телефон лежал рядом.

Кассиан взял его, провёл пальцем по экрану и нажал вызов.

Первый гудок.

Второй.

Третий.

Он уже собирался сбросить звонок, когда на другом конце линии послышался раздражённый голос:

— Если ты опять собираешься обсуждать мою личную жизнь, я тебя прокляну.

Кассиан прикрыл глаза.

— Ну что, мой безумный друг… Пришло твоё время.

Пауза.

— Мне уже не нравится начало…

Кассиан посмотрел на кровь, засохшую на пальцах. Затем на разбитую чашку у стены, на опрокинутую сову, на испорченную книгу.

— Нужно проникнуть в Ад.

Тишина.

Где-то далеко, на другом конце линии, хлопнула дверь. Послышались шаги, затем скрип стула.

— Кассиан, скажи, что ты пьян.

Он взглянул на чашку с жидкостью для наружного применения.

— К сожалению, недостаточно.

— Ты хоть понимаешь, что сейчас сказал?

Кассиан опустился в кресло. Дерево жалобно скрипнуло под его весом.

— Элиот…

— Нет. Подожди. Дай угадаю. Ты опять во что-то влез, теперь хочешь, чтобы я вытаскивал твою задницу, и даже не собираешься объяснять, почему мне следует согласиться.

Кассиан молчал.

— Я угадал?

Он провёл ладонью по лицу.

— Почти.

— Что значит «почти»?

Кассиан посмотрел на окно, за которым продолжал жить равнодушный человеческий мир.

— На этот раз вытаскивать нужно не меня.

Он услышал, как Элиот медленно выдохнул.

— Кого?

Кассиан открыл рот, но не сразу смог произнести имя.

В лавке было тихо. Только где-то под прилавком капала на пол пролитая жидкость, а с улицы доносился далёкий смех прохожих.

— Нику, — наконец сказал он.

На другом конце линии что-то тяжело упало.

— Повтори.

Кассиан закрыл глаза.

— Она у Люцифера.

Несколько секунд не раздавалось ни звука.

Потом Элиот очень тихо выругался.

Кассиан откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок, где между лепными розетками расползалась тонкая трещина.

— Да, — произнёс он. — Примерно так я и отреагировал.

Элиот не ответил.

Кассиан посмотрел на экран, проверяя, не оборвалась ли связь. Он наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. На старинном дереве остались новые кровавые следы.

— У нас очень мало времени.

И впервые за весь день Кассиан говорил совершенно серьёзно.

Совет Астарота

Когда последние участники совета покинули покои, Астарот ещё некоторое время стоял у окна, наблюдая за медленным движением багровых облаков над городом. Внизу звенели колокола, по мостам тянулись караваны, а над крышами кружили крылатые стражи. Ад продолжал жить своей привычной жизнью, не подозревая, что судьба его Правителя только что стала предметом весьма занимательного обсуждения.

— Ты действительно собираешься оставить всё как есть? — раздался за спиной голос Велиала.

Астарот не обернулся.

— Я полагал, ты ушёл.

— А я полагал, что ты собираешься предпринять что-нибудь интереснее сбора сплетен.

Велиал устроился в кресле, вытянув длинные ноги. В его пальцах медленно вращался тяжёлый золотой перстень. Он выглядел расслабленным, но взгляд оставался цепким.

Астарот подошёл к столу и налил себе вина. На этот раз обычного, густого, тёмного, с терпким ароматом.

— Ты слишком торопишься.

— А ты слишком долго думаешь.

— Именно поэтому я до сих пор жив.

Велиал усмехнулся.

— И что же ты придумал?

Астарот поставил бокал на карту города. Тонкое стекло звякнуло о столешницу.

— Представь, что однажды Люциферу придётся выбирать.

— Между чем и чем?

— Между собственной властью и этой женщиной.

Велиал перестал вращать перстень.

— Ты предполагаешь, что он выберет её?

— Я предполагаю, что он вообще окажется перед выбором. Для начала этого достаточно.

Астарот провёл пальцем по золотым линиям карты. Под его прикосновением вспыхнули дороги, ведущие к дворцу, затем — несколько мостов и башен, окружавших административный квартал.

— Люцифер веками строил свою власть на одном принципе. Никто не может заставить его изменить решение. Ни Совет, ни армия, ни древние договоры. Он сам определяет границы дозволенного.

— И довольно успешно, — заметил Велиал.

— Пока его решения касаются только Ада.

Астарот поднял взгляд.

— А теперь рядом с ним появилась она... И он позволяет ей то, за что других давно отправил бы в каменоломни.

Велиал задумчиво провёл когтем по подлокотнику.

— Ты хочешь обвинить его в нарушении собственных законов?

— Пока он их не нарушил.

— Тогда в чём смысл?

Астарот улыбнулся.

— В том, чтобы дождаться момента, когда он захочет.

За окном раздался низкий рёв. Над башнями пронеслось огромное существо с перепончатыми крыльями, оставив за собой шлейф серого дыма. Несколько мгновений его тень лежала на полу комнаты, затем исчезла.

Велиал медленно выпрямился.

— Ты собираешься использовать женщину.

— Я собираюсь использовать обстоятельства.

— Люцифер тебя уничтожит, если узнает.

— Разумеется. Поэтому он ничего не узнает.

Астарот отошёл от стола и остановился перед высоким зеркалом в потемневшей раме. Отражение смотрело на него с тем же спокойным выражением, что и всегда.

— Нам не нужно причинять ей вред сейчас. Не нужно даже приближаться к ней. Пусть гуляет по дворцу, задаёт вопросы, спорит с ним. Чем дольше она остаётся рядом, тем больше он привыкает к её присутствию.

— А потом?

Астарот повернулся.

— Потом мы создадим обстоятельства, в которых защита этой женщины будет стоить ему слишком дорого.

Велиал несколько секунд молчал.

— И если он откажется её защищать?

— Тогда она окажется для нас бесполезной.

— А если защитит?

Астарот взял бокал и медленно покачал вино, наблюдая, как тёмная жидкость оставляет на стекле тонкие красные следы.

— Тогда каждый в Аду увидит, что у их Короля есть слабость.

Велиал тихо рассмеялся.

— Ты хочешь заставить его выглядеть человеком.

— Нет. — Астарот сделал глоток. — Я хочу заставить его выглядеть зависимым.

Он поставил бокал и вернулся к карте.

— Но прежде нам понадобится нечто большее, чем слухи.

Велиал поднял бровь.

— Например?

Астарот коснулся одной из золотых линий. На карте вспыхнул небольшой знак, обозначавший судебный архив.

— Закон.

— Ты собираешься читать?

— Попробуй когда-нибудь. Иногда это полезнее, чем спать с чужими жёнами.

Велиал оскалился, но промолчал.

Астарот провёл ладонью над картой. Золотые линии погасли, оставив лишь один тусклый огонёк.

— Найди мне все постановления, касающиеся смертных, допущенных во владения Правителя. Особые случаи, исключения, древние договоры. Всё, что когда-либо было записано.

— Зачем?

— Потому что любая власть опирается на правила. Даже власть Люцифера.

Велиал поднялся. На мгновение его лицо стало серьёзным.

— Ты уверен, что хочешь играть в эту игру?

Астарот посмотрел на него поверх бокала.

— Я не играю, Велиал. Я готовлюсь.

Он проводил гостя взглядом, дождался, пока за ним закроется дверь, и только тогда позволил себе улыбнуться.

На столе лежала карта города. В её центре сияла чёрная цитадель, окружённая золотыми дорогами. Где-то там Люцифер сопровождал смертную женщину, возможно, впервые за многие века не подозревая, что его поступки уже стали частью чужого расчёта.

Астарот медленно провёл когтем по изображению дворца.

Он не собирался бросать вызов Королю.

Пока.

Гораздо интереснее было дождаться, когда Король сам сделает первый шаг.

И тогда останется лишь показать всем, сколько этот шаг стоил.

Часть XXIV. «Анатомия Ада. Вход бесплатный, выход — по частям».

Где-то в Аду…

Колокол ударил в третий раз, когда мы достигли конца лестницы.

Звук прокатился по каменным сводам, проник под кожу и отозвался неприятной вибрацией где-то за грудиной. Я невольно прижала ладонь к груди. На мгновение показалось, что сердце подстраивается под этот тяжёлый, размеренный ритм.

Впереди возвышалась стена.

Не просто высокая — чудовищная. Её верхний край терялся в багровом тумане, а по чёрной поверхности тянулись широкие вертикальные борозды, словно кто-то пытался разодрать камень гигантскими когтями. Между массивными контрфорсами стояли статуи крылатых существ. Их лица были скрыты под капюшонами, а сложенные на груди руки сжимали мечи, направленные остриём вниз.

У подножия стены зияли ворота.

Они были распахнуты, но от этого не становились менее пугающими. По створкам тянулись медные жилы, которые медленно пульсировали под слоем почерневшего металла. На пороге лежала широкая полоса белого камня. Она резко выделялась среди окружающей черноты, словно кто-то провёл границу между двумя мирами.

Мы подошли к воротам, и двое стражников одновременно опустились на колени. Их доспехи были покрыты тонкими пластинами чёрного металла, а из-под шлемов свисали длинные цепочки с крошечными серебряными колокольчиками. Ни один не звякнул.

За воротами открывался широкий проход, уходивший под землю.

Оттуда тянуло холодом.

Я остановилась. После раскалённых улиц Ада этот холод показался почти невозможным. Он не освежал, не приносил облегчения — наоборот, словно проникал сквозь платье и оседал на костях.

Люцифер заметил мою заминку.

— Передумала?

Я подняла на него глаза.

— А у меня есть такая возможность?

Он выдержал паузу.

— Ты можешь вернуться во дворец.

— Одна?

— Я распоряжусь, чтобы тебя проводили… ты ведь хотела меня понять?

Я посмотрела на тёмный проход, затем на него. В его голосе не было упрёка. От этого стало только неприятнее.

Я вспомнила, как спорила с ним за завтраком. Как уверенно рассуждала о наказаниях, справедливости и праве на милосердие. Тогда вокруг пахло кофе и свежей выпечкой, а за окном летала очередная крылатая мерзость, которой, по всей видимости, никто не объяснил, что приличным существам полагается соблюдать законы аэродинамики.

Здесь не пахло ничем съедобным.

— Иду, — сказала я.

Люцифер первым переступил белую полосу.

Я последовала за ним.

Проход оказался длиннее, чем представлялось снаружи. Стены были покрыты рельефами: сцены сражений, казней, предательств, клятв, принесённых перед алтарями. На одном изображении воин передавал врагам ключ от крепости. На другом женщина протягивала чашу мужчине, сидевшему за праздничным столом. Из чаши поднимался тонкий каменный дым, обвивавший её запястье.

Между рельефами горели факелы с неподвижным белым пламенем.

Наши шаги отражались от стен глухим эхом. Иногда из глубины доносились звуки, которые я не могла определить: тяжёлый металлический скрежет, короткий удар, протяжный вздох. Один раз послышался человеческий крик. Он оборвался так резко, что я остановилась.

Люцифер продолжал идти.

— Ты слышал? — спросила я.

— Да.

— И тебя это совершенно не беспокоит?

Он оглянулся через плечо.

— Должно?

Я стиснула зубы и пошла быстрее.

В конце прохода нас встретили новые ворота. На этот раз без створок. За ними открывалось пространство такой величины, что я невольно замерла.

Амфитеатр уходил вниз огромной каменной чашей.

Десятки ярусов поднимались к сводам, исчезавшим в темноте. Между рядами сидений тянулись узкие проходы, освещённые багровыми светильниками. Вдоль стен возвышались колонны, обвитые металлическими цепями. На некоторых цепях висели пустые железные клетки, медленно покачивавшиеся в неподвижном воздухе.

В центре располагалась круглая площадка из чёрного камня. Её окружал широкий ров, над которым клубился густой серебристый туман. Сквозь него временами проступали очертания чего-то огромного, движущегося глубоко внизу.

Амфитеатр был заполнен.

Тысячи демонов сидели на каменных скамьях, стояли в проходах, переговаривались вполголоса. Среди них встречались существа с рогами, крыльями, чешуйчатыми лицами и совершенно человеческой внешностью. Одни были облачены в роскошные одежды, другие носили простые серые туники. Над верхними рядами кружили маленькие крылатые твари, похожие на летучих мышей с длинными прозрачными хвостами.

При нашем появлении разговоры начали стихать.

Сначала на ближайших рядах. Затем дальше, словно невидимая волна прокатилась по всему амфитеатру.

Тысячи голов повернулись в нашу сторону.

Люцифер не замедлил шага.

Я шла рядом, чувствуя, как взгляды цепляются за моё платье, обнажённые ключицы, волосы. В одном из нижних рядов демон с длинной раздвоенной челюстью наклонился к соседу и что-то прошептал. Тот резко побледнел и опустил голову.

Мы приблизились к возвышению, где стояло массивное кресло из чёрного камня. Оно не было украшено драгоценностями. Только тонкие золотые линии пересекали подлокотники, сходясь в центре спинки в изображение расправленных крыльев.

Трон.

Люцифер поднялся на возвышение и остановился перед ним.

Я осталась на ступень ниже.

Он повернулся ко мне.

— Поднимись.

Я посмотрела на кресло, затем на заполненные трибуны.

— Зачем?

— Отсюда лучше видно.

Несколько демонов в ближайших рядах одновременно втянули воздух.

Люцифер медленно опустил взгляд на меня. В золотых глазах появилось знакомое предупреждение.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод и мой взгляд метнулся к его рукам. Сегодня они спокойно лежали вдоль тела, и всё же я не могла заставить себя забыть ощущение его пальцев на коже. Под тонкими бретельками платья болезненно тянуло мышцы плеч. Я невольно коснулась запястья, где ещё оставались следы его хватки.

Люцифер проследил за движением.

Его лицо не изменилось.

— Ника.

Всего одно слово. Тихое, почти ласковое.

Я подняла подбородок.

— Я поднимусь сама.

И сделала шаг.

Он отступил, освобождая мне место рядом с троном.

Когда я оказалась на возвышении, передо мной открылся весь амфитеатр. Отсюда центральная площадка казалась особенно маленькой, а сидящие вокруг демоны — бесконечным морем лиц, рогов и крыльев.

Люцифер опустился в кресло.

Шум исчез.

Не постепенно. Мгновенно.

Я услышала собственное дыхание.

Затем по камню раздались тяжёлые шаги.

Из противоположного прохода вывели мужчину.

Он выглядел человеком лет пятидесяти, с поседевшими волосами, впалыми щеками и глубоко запавшими глазами. На нём была простая серая одежда. Руки оставались свободными, но вокруг шеи мерцало тонкое кольцо из белого света.

Мужчина шёл медленно. Его ноги дрожали.

За ним следовали двое стражников и высокий демон в длинном чёрном одеянии. В руках демон держал свиток, перевязанный красной нитью.

Когда они достигли центра площадки, мужчина упал на колени.

Я невольно подалась вперёд.

Люцифер заметил движение.

— Сядь.

Рядом с троном действительно стояло второе кресло — значительно меньшее, с высокой прямой спинкой. Я не заметила его раньше.

— Предпочту постоять.

Он не стал настаивать.

Демон со свитком вышел вперёд.

— Пред судом Правителя Ада предстаёт Арнольд Вейц, бывший комендант крепости Розенфельд. Обвиняется в предательстве присяги, передаче вражеским войскам сведений об обороне крепости и сознательном открытии ворот во время осады.

Мужчина закрыл лицо руками.

— В результате его действий, — продолжил обвинитель, — погибли восемьсот сорок два человека. Среди них двести шестнадцать детей.

По амфитеатру прокатился низкий гул.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

Восемьсот сорок два.

Число было слишком большим, чтобы представить его сразу. Оно распадалось на отдельные образы: лица, голоса, руки, протянутые за помощью. Люди, которые доверяли этому мужчине и не знали, что ворота уже открыты.

Обвинитель развернул свиток до конца.

— Виновность установлена.

На камне перед осуждённым вспыхнули изображения.

Я увидела крепостную стену, освещённую факелами. Ночной дождь. Мужчину в военном плаще, который передавал кому-то тяжёлую связку ключей. Затем распахнутые ворота. Воинов, ворвавшихся внутрь. Женщину с ребёнком на руках, бегущую по узкой улице.

Изображения исчезли.

Арнольд Вейц рыдал, уткнувшись лбом в камень.

— Я не знал, что они убьют всех! — закричал он. — Мне обещали сохранить жизни! Я хотел остановить осаду!

Люцифер медленно поднялся.

Его крылья расправились.

Чёрные перья заслонили светильники, и огромная тень легла на центральную площадку. По трибунам прокатился шелест. Демоны опустили головы.

— Ты знал, — произнёс Люцифер.

Голос не был громким. Но его услышали все.

На камне вновь вспыхнуло изображение.

Тот же мужчина. Та же крепость. Только теперь он стоял в небольшой комнате перед столом, на котором лежала карта города. Напротив него сидел вражеский военачальник.

— «Гражданское население будет уничтожено после взятия крепости», — произнёс незнакомец на изображении. — «Это условие нашего соглашения».

Арнольд Вейц молчал.

Затем протянул руку за мешочком с монетами.

Я зажмурилась.

Когда открыла глаза, изображение исчезло.

Люцифер смотрел на осуждённого.

— Ты продал их.

Мужчина поднял голову. На его лице не осталось ни капли крови.

— Я…

— Восемьсот сорок две жизни.

Люцифер спустился с возвышения.

Я невольно отступила, когда его крыло прошло совсем рядом с моим лицом. Воздух шевельнул волосы, и на мгновение я почувствовала запах дыма, кожи и чего-то горького, напоминающего обожжённый кедр.

Он остановился у края центральной площадки.

— Ты будешь помнить каждую.

По амфитеатру прокатился низкий, почти неслышный гул.

На шее осуждённого вспыхнуло белое кольцо. Мужчина закричал, выгибаясь дугой. В воздухе над ним начали появляться лица.

Сначала одно.

Потом другое.

Десятки. Сотни.

Женщины, мужчины, дети. Их лица возникали из серебристого тумана, задерживались на несколько мгновений и исчезали, уступая место следующим.

Осуждённый кричал, закрывая глаза, но лица продолжали возникать.

Я вцепилась пальцами в край кресла.

— Что ты делаешь? — спросила я.

Люцифер не обернулся.

— Возвращаю ему память.

— Он и так помнит!

— Нет. Он помнит число.

Лица продолжали появляться.

Маленькая девочка с двумя косичками. Старик с рассечённой бровью. Молодая женщина, прижимавшая к груди младенца.

Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

— Люцифер…

Он поднял руку.

Изображения исчезли. Мужчина рухнул на камень, судорожно хватая воздух.

— Приговор будет приведён в исполнение после полного восстановления памяти, — произнёс Люцифер.

Стражники подняли осуждённого и повели к выходу. Он едва переставлял ноги, беспрерывно повторяя чьи-то имена.

Когда проход за ним закрылся, амфитеатр остался неподвижным и безмолвным.

Люцифер вернулся на возвышение.

Я смотрела на него, чувствуя, как под рёбрами медленно разрастается тяжёлый холод.

— Ты заставишь его пережить смерть каждого? — спросила я.

Он остановился рядом.

— Он увидит то, что предпочёл не замечать.

— Это не ответ.

Люцифер повернул ко мне голову.

— Это единственный ответ, который тебе сейчас нужен.

Я отступила от кресла.

— Нет. Ты не можешь просто решать, сколько боли должен вынести человек, и называть это справедливостью.

В золотых глазах мелькнуло что-то опасное.

— Могу.

Он сделал шаг ко мне.

Я не отступила.

Люцифер остановился так близко, что мне пришлось запрокинуть голову. За его плечами темнели огромные крылья, а внизу, под возвышением, тысячи существ сидели неподвижно, боясь даже пошевелиться.

— Здесь, доктор, — произнёс он негромко, — я могу именно это.

Его взгляд опустился к моему горлу.

Я почувствовала, как сердце болезненно ударило о рёбра.

Люцифер медленно поднял руку.

Я вздрогнула прежде, чем успела себя остановить.

Он заметил.

Пальцы замерли в нескольких сантиметрах от моего лица. На мгновение между нами повисла тишина, в которой слышалось только моё неровное дыхание.

Затем Люцифер опустил руку.

— Ты хотела увидеть, как устроен Ад, — сказал он. — Смотри.

Он отвернулся и снова сел на трон.

А я осталась стоять рядом, чувствуя, как дрожат колени, и ненавидя себя за то, что он это видел.

Следующего осуждённого не выводили.

После короткого удара колокола в центре амфитеатра открылся круглый люк, и из глубины поднялась платформа. На ней стояла женщина в сером платье, с коротко остриженными волосами и тонкими руками, испещрёнными старыми шрамами.

Она не плакала и не пыталась вырваться. Только смотрела на собственные босые ноги, словно боялась увидеть что-то за пределами каменного круга.

Над площадкой вспыхнуло имя.

МАРТА ЭЛЬЗЕР.

Обвинитель развернул новый свиток.

— Бывшая смотрительница лечебницы Святой Агнессы. В течение двадцати трёх лет сознательно подменяла лекарства бесполезными смесями, присваивая средства, предназначенные для лечения пациентов. В результате её действий умерли сто девять человек.

Женщина закрыла глаза.

На камне возникли изображения длинной больничной палаты. Узкие кровати, серые одеяла, окна с грязными стёклами. Я увидела пожилого мужчину, который пытался приподняться на локтях, но не смог. Рядом с ним лежала маленькая девочка с запавшими щеками.

Марта проходила между кроватями, держа в руках поднос с пузырьками.

Изображение сменилось. Та же женщина сидела за столом и пересчитывала деньги. Затем прятала монеты в деревянную шкатулку.

Я отвернулась.

— Она знала? — спросила я.

— Каждую подмену, — ответил Люцифер.

— И продолжала?

— Двадцать три года.

Женщина внизу вдруг подняла голову.

— Я не хотела никого убивать!

Её голос дрожал, но звучал достаточно громко, чтобы услышали ближайшие ряды.

— Мне нужны были деньги! У меня болела мать! Я должна была…

— Твоя мать умерла на третий год, — произнёс Люцифер.

Марта осеклась.

— Остальные двадцать лет ты покупала украшения и землю.

На камне вспыхнуло изображение дома с большим садом. Марта стояла на крыльце в дорогом платье, а рядом слуги выгружали из экипажа тяжёлые сундуки.

Она опустила голову.

Я смотрела на неё, чувствуя знакомую смесь отвращения и профессионального любопытства. Сколько раз за годы практики я слышала подобные объяснения? Люди редко называли собственную жестокость жестокостью. Гораздо чаще она пряталась за словами «пришлось», «не было выбора», «я ведь не хотел».

Но сто девять человек…

— Какое наказание ты считаешь справедливым? — спросил Люцифер.

Я в шоке повернулась к нему. Моргнула, словно ослышалась и он сейчас обращается не ко мне.

Он сидел в троне, положив одну руку на подлокотник. Его лицо оставалось спокойным, почти скучающим, но взгляд был направлен на меня. На ближайших рядах кто-то тихо зашептался. Люцифер даже не повернул головы, но разговоры мгновенно прекратились.

Я посмотрела на женщину внизу.

— Она должна возместить ущерб.

— Каким образом?

— Работой. Служением тем, кому может помочь.

— Сколько?

Я нахмурилась.

— Это невозможно определить за несколько секунд.

— Попробуй.

В его голосе не было насмешки. И всё же я чувствовала ловушку.

— Я бы начала с оценки того, способна ли она осознать последствия своих поступков. Не просто испугаться наказания, а действительно понять, что сделала.

Люцифер чуть склонил голову.

— А до тех пор?

— Ограничение свободы. Работа под надзором.

— В лечебнице?

Я замолчала.

— Ты предлагаешь вернуть женщину, погубившую сто девять пациентов, к больным?

— Нет. Разумеется, нет… — я сбилась и мой голос сорвался.

— Тогда где?

Я сжала пальцы.

— Есть другие способы приносить пользу.

— Назови один.

Его спокойствие действовало на нервы сильнее крика.

— Люцифер, я не собираюсь придумывать судебную систему за пять минут!

Он поднялся.

— Однако мою ты уже успела признать жестокой.

Я посмотрела на него с раздражением. Он спустился на одну ступень, остановившись передо мной.

— Тогда скажи, доктор. Что делать со сто девятью мёртвыми?

Я почувствовала, как внутри поднимается злость.

— Не использовать их смерти как оправдание любой жестокости!

На этот раз он не ответил сразу. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, затем поднялся к глазам.

— Хорошо.

Одно слово прозвучало неожиданно мягко. Люцифер повернулся к центральной площадке.

— Марта Эльзер.

Женщина вздрогнула.

— Да, Ваше Величество?

— Тебе предоставляется возможность возместить причинённый ущерб трудом. Ты будешь работать под надзором, не имея доступа к лекарствам, деньгам и пациентам. По завершении каждого столетия твоё дело будет пересматриваться.

Я медленно повернула к нему голову.

Он не смотрел на меня.

— Однако, — продолжил Люцифер, — прежде ты узнаешь имена всех, кто умер по твоей вине. И услышишь свидетельства тех, кто пытался их спасти.

Марта опустилась на колени.

— Благодарю вас…

Люцифер поднял руку.

— Благодарить будешь после.

Стражники увели женщину. Платформа опустилась, скрывшись под каменным полом.

Я всё ещё смотрела на пустую площадку.

— Ты изменил приговор?

— Нет.

— Но…

— Ты предложила труд и пересмотр. Я предложил то же самое.

Я нахмурилась.

— Значит, ты собирался поступить именно так?

Люцифер повернулся ко мне.

— Возможно.

Мне захотелось ударить его.

Не сильно. Просто чтобы стереть с лица это невозмутимое выражение.

— Ты специально устроил этот спектакль?

— Ты хотела участвовать в разговоре о справедливости.

— Я хотела, чтобы ты меня услышал…

Он подошёл ближе.

— Я услышал… Ник…

И это почему-то разозлило ещё сильнее.

— Нет, Люк. Ты хотел доказать, что я ничего не понимаю в твоём мире.

Его лицо стало неподвижным.

— А ты понимаешь?

Я замолчала и рассеянно посмотрела на пустой каменный круг, на тысячи демонов вокруг, на золотые линии, пересекавшие чёрный трон.

— Нет… ты прав… не понимаю…, — признала я. — Но это не значит, что я перестану задавать вопросы.

Люцифер долго смотрел на меня. Затем уголок его рта едва заметно дрогнул.

— В этом я уже убедился.

Когда заседание закончилось, амфитеатр постепенно опустел.

Демоны поднимались с каменных скамей, переговаривались, обменивались замечаниями о приговорах. Некоторые поглядывали на меня с плохо скрываемым любопытством. Другие поспешно отворачивались, стоило Люциферу повернуть голову.

Мы направились к узкой двери за троном.

Она была настолько неприметной, что я едва не прошла мимо. Ни украшений, ни надписей — только гладкая чёрная поверхность и маленькая серебряная ручка.

Люцифер открыл её.

За дверью начиналась лестница.

Ступени уходили вниз крутой спиралью, исчезая в темноте. По стенам тянулись тонкие светящиеся прожилки, похожие на корни огромного дерева. Воздух был холодным и влажным.

Я остановилась на пороге.

— Куда теперь?

— Ты хотела увидеть, что происходит после приговора.

Я посмотрела на лестницу. Из глубины донёсся тяжёлый металлический удар. Затем ещё один. Где-то далеко протяжно застонал человек. Я напряглась и сглотнула и понимаю, что не хочу. Боюсь. До чёртиков. Но и признаваться ему в этом тоже не хочу.

— И ты решил показать мне всё за один день?

Я встретилась с ним взглядом. Люцифер ничего не ответил.

Он первым ступил на лестницу.

Я последовала за ним.

Чем ниже мы спускались, тем холоднее становился воздух. Камень под ладонью был влажным, местами покрытым тонким слоем чего-то липкого. Из узких отверстий в стенах тянуло запахом железа, плесени и старой крови.

На одном из поворотов я оступилась.

Подол платья зацепился за выступ, подошва скользнула по мокрому камню, и я потеряла равновесие.

Люцифер оказался рядом прежде, чем я успела вскрикнуть.

Его рука сомкнулась вокруг моей талии, удерживая от падения. Вторая упёрлась в стену над моим плечом. Огромное крыло раскрылось, заслонив узкий проход.

Я замерла.

Его грудь была совсем близко. Сквозь тонкую ткань платья я чувствовала жар, исходивший от его тела. Несколько чёрных прядей коснулись моего виска.

На мгновение лестница, холод и далёкие стоны исчезли.

Осталось только ощущение его руки.

Слишком сильной.

Слишком знакомой.

Я резко упёрлась ладонями ему в грудь.

— Отпусти.

Люцифер посмотрел на меня.

Его пальцы на мгновение сжались крепче — скорее от неожиданности, чем намеренно. Я почувствовала, как сердце болезненно ударило о рёбра.

Он медленно разжал руку.

Я отступила, прижимаясь спиной к холодной стене. Несколько секунд мы стояли друг напротив друга, не произнося ни слова.

Люцифер смотрел на меня так, словно собирался что-то сказать.

Но не сказал.

Он сложил крыло и отступил, освобождая проход.

Я поправила платье, стараясь не обращать внимания на дрожь в пальцах.

Он продолжил спуск.

Я задержалась на ступени, сделала глубокий вдох и пошла следом.

Внизу нас ждали тяжёлые двери.

На их поверхности были вырезаны человеческие фигуры, переплетённые в бесконечной борьбе. Некоторые тянули руки вверх, другие пытались вырваться из каменных объятий. Между ними извивались тонкие металлические нити, похожие на жилы.

Из-за дверей доносился гул.

Не голоса.

Не крики.

Что-то гораздо более тяжёлое, размеренное и бесконечное.

Люцифер положил ладонь на чёрный металл.

Двери медленно разошлись.

И я впервые увидела, что скрывается под Амфитеатром.

Нижние залы под Амфитеатром. Залы наказания

Первым пришёл запах.

Не тот привычный смрад, который я ожидала встретить в подземельях Ада. Здесь пахло влажным мрамором, горячим железом, дорогими благовониями и чем-то сладким, приторным, напоминающим цветы, слишком долго простоявшие в вазе. От этой странной смеси у меня свело желудок.

Затем я услышала голоса.

Они доносились отовсюду: из стен, из-под пола, из глубины огромного зала, открывшегося за дверями. Одни шептали, другие плакали, третьи повторяли короткие фразы с таким отчаянием, словно от правильного произношения зависело их спасение.

Я сделала шаг вперёд и остановилась.

Перед нами простиралась галерея невероятной красоты.

Высокие колонны из полупрозрачного камня поддерживали своды, украшенные тончайшей резьбой. По потолку тянулись золотые жилы, образуя причудливые узоры, похожие на ветви деревьев. Между колоннами висели огромные хрустальные светильники. Внутри каждого медленно вращались крошечные огненные вихри, отбрасывая на стены дрожащие блики.

Пол был выложен белым и чёрным мрамором. В его отполированной поверхности отражались арки, колонны и фигуры, стоявшие вдоль стен.

Только спустя несколько секунд я поняла, что это не статуи.

Люди.

Десятки людей, заключённых в прозрачные каменные ниши. Одни стояли неподвижно, опустив головы. Другие прижимали ладони к невидимой преграде. Третьи шевелили губами, но их слова растворялись в общем шёпоте.

— Они живы? — спросила я.

Люцифер остановился рядом.

— В том смысле, который ты вкладываешь в это слово, — нет.

Я посмотрела на ближайшую нишу.

Внутри стоял мужчина в дорогом костюме. Его лицо было красивым, почти благородным, но глаза непрерывно двигались, следя за чем-то невидимым. На стеклянной поверхности перед ним вспыхивали изображения: женщина, сидящая на полу; ребёнок, прячущийся за дверью; пожилой мужчина с разбитым лицом.

Мужчина в нише отворачивался, но изображения перемещались вслед за его взглядом.

— Что он сделал?

— Газлайтил своих близких, дорогуша...

Я подошла ближе.

Мужчина заметил меня. Его губы задвигались быстрее. Он прижал ладонь к прозрачной поверхности, и на ней проступили слова:

«ОНИ ВСЁ НЕПРАВИЛЬНО ПОМНЯТ».

Я невольно отступила.

Люцифер прошёл мимо.

— Идём.

Я задержалась ещё на мгновение, наблюдая, как мужчина снова и снова пытается закрыть глаза. Но веки оставались поднятыми, а изображения продолжали сменяться.

В следующей нише стояла женщина с длинными седыми волосами. Её руки были вытянуты вперёд, словно она пыталась кого-то удержать. Вокруг неё кружили маленькие светящиеся фигуры — дети, взрослые, старики. Они подходили, протягивали руки, но всякий раз рассыпались серебристой пылью прежде, чем она успевала их коснуться.

На каменной табличке под нишей было выгравировано одно слово:

«ОСТАВЛЕНИЕ».

Я провела пальцами по холодной поверхности.

— Она бросила своих детей?

— Не только. Она находила тех, кто от неё зависел, обещала им защиту, а затем исчезала, когда они становились неудобными.

Женщина за стеклом заметила нас. Её лицо исказилось, губы раскрылись в беззвучном крике. Она бросилась к прозрачной стене, но светящиеся фигуры снова рассыпались вокруг неё.

Я почувствовала, как поднимается тошнота.

— И сколько это будет продолжаться?

— Пока она не перестанет считать чужую привязанность своей собственностью.

Я повернулась к Люциферу. Он посмотрел на женщину без выражения.

— У неё будет достаточно времени подумать...

Я стиснула зубы.

Мы прошли дальше.

Галерея постепенно расширялась, превращаясь в огромный зал. В центре возвышалась конструкция из чёрного металла и стекла, напоминавшая гигантские песочные часы. Только вместо песка внутри медленно падали человеческие голоса.

Я не сразу поняла, что именно вижу.

Каждая произнесённая фраза превращалась в тонкую светящуюся нить. Она опускалась сверху, проходила через узкое горлышко и исчезала в темноте нижней чаши. Иногда нити спутывались, натягивались, и тогда из глубины раздавался крик.

Вокруг часов стояли люди.

Их рты двигались без остановки.

— Что это? — спросила я.

— Зал обещаний.

Люцифер остановился возле высокого постамента.

— Здесь находятся те, кто сознательно давал клятвы, не собираясь их выполнять. Не обычные лжецы. Те, чьи обещания становились причиной чужой гибели.

Я смотрела на женщину в белом платье. Она повторяла одну и ту же фразу, с каждым разом всё тише:

— Я вернусь за тобой. Я вернусь за тобой. Я вернусь…

Перед ней возникало изображение маленького мальчика, сидящего у окна. За окном сменялись времена года. Мальчик рос, становился подростком, затем взрослым мужчиной. Женщина протягивала к нему руки, но он не поворачивался.

— Она не вернулась? — тихо спросила я.

— Она оставила его там, где обещала забрать, зная, что никто другой не придёт.

— И он умер?

Люцифер не ответил.

Мне хватило этого молчания.

Я отвернулась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

В зале было невыносимо красиво. Хрустальные нити мерцали в воздухе, золотые прожилки на стенах складывались в сложные узоры, а из глубины доносилась музыка — медленная, почти нежная. Только теперь я поняла, что её создают человеческие голоса, растянутые и переплетённые в бесконечную мелодию.

Я прижала ладонь ко рту.

— Это чудовищно.

Люцифер стоял рядом, не касаясь меня.

— Да.

Я резко повернула голову.

Он смотрел на песочные часы.

— Ты даже не пытаешься отрицать?

— Зачем?

Люцифер медленно перевёл на меня взгляд.

Я хотела сказать ещё что-то, но в этот момент из глубины зала донёсся детский плач. Тонкий, прерывистый, почти неслышный среди остальных голосов.

Я замерла.

Плач повторился.

Я обернулась, пытаясь определить направление. Между колоннами тянулся узкий проход, освещённый голубоватым светом.

— Там ребёнок.

Люцифер не шелохнулся.

— Ника.

Я уже шла к проходу.

— Я слышу ребёнка!

Он оказался передо мной так быстро, что я едва не врезалась в его грудь.

— Остановись.

Я попыталась обойти его, но огромное крыло раскрылось, перекрыв дорогу.

Плач усилился.

— Уйди с дороги!

Люцифер посмотрел на меня сверху вниз.

— Услышь меня…

Его голос стал ниже. В воздухе ощутимо потяжелело, словно на плечи опустилась невидимая ладонь. Я подняла на него глаза.

— Это не ребёнок, — произнёс он.

Плач оборвался.

На несколько секунд воцарилась тишина.

Затем из прохода донёсся смех. Низкий, хриплый, совершенно взрослый.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. В голубоватом свете появилась фигура. Высокая, неестественно худая, с длинными руками, почти касавшимися пола. Вместо лица у существа была гладкая белая поверхность, на которой медленно проступал детский рот.

Он улыбнулся.

— Мамочка…

Я отшатнулась.

Люцифер даже не повернул головы.

— Назад…

Существо застыло. Его длинные пальцы судорожно согнулись, затем оно медленно попятилось в темноту. Детский рот исчез, оставив гладкую белую маску. Я стояла неподвижно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Что это было? — прошептала я.

— Тот, кто при жизни использовал чужое сострадание как приманку.

Я посмотрела на тёмный проход.

— И теперь…

— Теперь он пытается делать то же самое… с тобой.

Я медленно повернулась к Люциферу. Он смотрел на меня молча. Ни насмешки, ни привычного высокомерия. Только внимательный, почти неподвижный взгляд золотых глаз.

И от этого стало ещё хуже.

Я вдруг слишком отчётливо вспомнила, как бросилась на плач. Как перестала замечать всё вокруг, стоило услышать голос ребёнка. Даже не задумалась, почему он раздаётся здесь, среди осуждённых.

Господи. Сколько раз я сама объясняла своим клиентам, что желание спасти не обязывает слепо бросаться в опасность?

А теперь стояла посреди Ада, получив наглядную демонстрацию собственного профессионального лицемерия.

Я отвела глаза первой.

Люцифер чуть склонил голову, словно убедился в чём-то, и спокойно сложил крыло, освобождая проход.

Ни слова. Ни единого проклятого слова. И почему-то именно за это мне захотелось его придушить.

Где-то за его спиной снова зазвучала музыка из переплетённых голосов. Она была такой красивой, что меня едва не вывернуло наизнанку.

Я шагнула к нему и схватила за запястье.

Не подумав.

Просто чтобы он наконец перестал смотреть на меня с этой чудовищной невозмутимостью. Его кожа оказалась горячей. Под пальцами я почувствовала напряжённые сухожилия и медленный, сильный пульс.

Люцифер опустил взгляд на мою руку.

Время словно остановилось. Его крылья чуть разошлись, отбрасывая на мрамор длинные чёрные тени. На мгновение мне показалось, что он собирается накрыть мою ладонь своей.

Но Люцифер медленно высвободил запястье.

— Не делай этого, — произнёс он.

Тихо.

Без угрозы.

Я отступила.

Он отвернулся к тёмному проходу, где исчезло существо с детским голосом.

— Здесь сострадание не делает тебя неуязвимой, доктор.

Я смотрела на его профиль, на напряжённую линию челюсти, на чёрные крылья, почти касавшиеся пола.

— А жестокость делает? — спросила я.

Люцифер не ответил. И впервые за всё время экскурсии его молчание показалось мне не проявлением власти, а чем-то гораздо более опасным.

Земля. Квартира Селены

Селена сидела на кухне, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем.

На столе лежал телефон. Она проверяла его каждые несколько минут, хотя прекрасно знала: если Кассиан позвонит, аппарат не станет соблюдать деликатное молчание.

За окном моросил дождь. На подоконнике стояла тарелка с недоеденным печеньем, а на экране ноутбука всё ещё была открыта страница с фотографией Ники.

Селена снова потянулась к телефону.

В этот момент входная дверь распахнулась с таким грохотом, словно её выбили тараном.

Селена вскрикнула.

Кружка выскользнула из пальцев, ударилась о край стола и разлетелась на осколки. Чай выплеснулся ей на колени.

— А-А-А!

— Ну… где тут та ебанутая, которой нужно попасть в Ад?!

В дверном проёме стоял невысокий мужчина в элегантном тёмно-зелёном костюме-тройке.

У него были круглые румяные щёки, аккуратные каштановые усики и совершенно очаровательные зелёные глаза. Бордовая бабочка сидела идеально ровно. В одной руке незнакомец держал кожаный саквояж, в другой — сложенный зонт.

Выглядел он как человек, который мог бы преподавать историю искусств, коллекционировать фарфоровых уточек и каждое воскресенье посещать кондитерскую.

Если не считать того, что только что едва не довёл хозяйку квартиры до инфаркта.

— Вы кто?! — взвизгнула Селена, вскочив со стула.

Мужчина окинул её быстрым взглядом.

— Ага... Нашёл…

Он вошёл, захлопнул дверь пяткой и направился прямо на кухню.

— Эй! Вы не можете просто…

Он поставил саквояж на стол, отодвинул локтем ноутбук и открыл холодильник.

Селена застыла.

Незнакомец несколько секунд изучал содержимое полок с таким сосредоточенным видом, словно перед ним находились секретные документы государственного значения. Затем достал большой кусок сыра.

Снял упаковку.

Откусил.

— М-м-м. Неплохо.

Селена медленно опустила взгляд на осколки кружки, затем снова посмотрела на мужчину.

— Вы… едите мой сыр?

— Угу.

— Вы вообще нормальный?!

Он повернулся к ней, продолжая жевать.

— И, как я понял, желательно, чтобы эта персона попала в Ад без предварительного самоубийства?

Селена открыла рот.

Закрыла.

Снова открыла.

— Что?!

Мужчина тяжело вздохнул, аккуратно положил сыр на чистое блюдце и достал из нагрудного кармана белоснежный платок.

Вытер пальцы.

— Давайте сразу договоримся, барышня. Я не люблю повторять дважды. Вы хотите попасть в Ад. Желательно живой. Желательно целой. И, насколько мне известно, совершенно не представляете, во что ввязываетесь.

— Откуда вы…

— Кассиан.

Одно слово.

Селена замерла.

Мужчина поправил бабочку.

— Элиот. Очень приятно. Хотя, подозреваю, взаимности не будет.

Он протянул руку.

Селена посмотрела на неё, потом на дверь, потом снова на него.

— Кассиан вас прислал?

— Нет, я случайно проходил мимо и решил предложить незнакомой женщине экскурсию в преисподнюю.

Элиот убрал руку, не дождавшись рукопожатия.

— Разумеется, прислал. И должен заметить, что у вашего приятеля отвратительная манера просить об услугах.

— Он сказал, что вы поможете?

— Он сказал много всего. В основном нецензурного.

Элиот снова взял сыр.

— Так. Где у вас кофе?

— Вы даже не спросите, зачем мне туда?!

— Зачем? Я знаю.

— Тогда вы знаете, что Ника…

— У Люцифера. Да.

Он произнёс это так буднично, словно речь шла о знакомой, задержавшейся в гостях.

Селена побледнела.

— Вы можете её вернуть?

Элиот перестал жевать.

Впервые за всё время он посмотрел на неё без тени раздражения.

— Нет.

Селена вцепилась пальцами в край стола.

— Но Кассиан…

— Кассиан попросил меня помочь вам попасть туда. Не путайте две совершенно разные задачи.

Он положил сыр на блюдце.

— И ещё одно.

— Что?

Элиот указал на неё коротким пальцем.

— Если собираетесь устраивать истерику, делайте это сейчас. У меня нет ни времени, ни желания слушать ваши вопли по дороге.

Селена медленно выпрямилась.

На полу лежали осколки её любимой кружки. На юбке расплывалось мокрое пятно. В квартире стоял незнакомый мужчина, который ел её сыр и разговаривал так, словно она была особенно неудачным пунктом в списке сегодняшних дел.

Она подошла к нему вплотную.

— Послушайте меня внимательно, господин Элиот.

Он приподнял брови.

— О, начинается.

— Мне плевать, кто вы. Мне плевать, какие у вас манеры и сколько сыра вы собираетесь сожрать. Моя подруга находится в Аду. И если вы знаете, как туда попасть, то либо помогаете мне, либо немедленно убираетесь из моей квартиры!

Элиот посмотрел на неё.

Затем на сыр.

Затем снова на неё.

— Хм.

Он задумчиво погладил усики.

— А Кассиан сказал, что вы будете плакать.

— Я могу ещё и врезать.

На круглом лице Элиота появилась довольная улыбка.

— Вот теперь мне определённо нравится наша экскурсионная группа.

Он подхватил саквояж и поставил его на свободный стул.

— Значит, так. Сначала кофе. Потом обсудим, насколько сильно вы хотите испортить себе жизнь.

— Вы только что сказали, что у вас нет времени!

— На истерики. На кофе время есть.

И, не дожидаясь приглашения, Элиот принялся изучать кухонные шкафчики.

Зал Наказаний. Под Амфитеатром

Люцифер шёл немного впереди, и его шаги гулко отдавались под высокими сводами. Я старалась смотреть под ноги. После встречи с существом, изображавшим плачущего ребёнка, желание совать нос в каждый тёмный проход заметно поубавилось.

Впрочем, любопытство никуда не исчезло.

Особенно когда за очередной аркой я услышала музыку.

Сначала мне показалось, что кто-то играет на арфе. Звуки были тонкими, чистыми, удивительно нежными. Они переплетались, поднимались к потолку, рассыпались хрустальными переливами. Мелодия напоминала старинную колыбельную, которую я когда-то слышала в детстве.

Я замедлила шаг.

Люцифер тоже остановился.

Перед нами открылся круглый зал, залитый мягким золотистым светом. По стенам тянулись узкие зеркала в серебряных рамах. Между ними стояли высокие инструменты, напоминавшие арфы, только вместо деревянных корпусов у них были прозрачные человеческие фигуры.

Я не сразу поняла, на что смотрю.

В центре ближайшего инструмента находился мужчина.

Он стоял, раскинув руки. Его кожа была почти невидимой — тонкая, прозрачная, словно стекло. Сквозь неё проступали мышцы, сосуды, кости. От позвоночника к пальцам тянулись сотни тончайших красных нитей.

Нервы.

Они выходили из его тела, натягивались между металлическими дугами и уходили вверх, к потолку.

По залу медленно двигались длинные серебряные маятники. Каждый раз, когда один из них касался нити, раздавался прекрасный музыкальный звук.

И человек вздрагивал.

Маятник коснулся следующей струны.

Мужчина выгнулся, запрокинув голову. Его рот раскрылся, но вместо крика прозвучала высокая, почти ангельская нота.

Я почувствовала, как по рукам побежали мурашки.

— Господи…

Люцифер молчал.

Я сделала ещё шаг.

У мужчины были широко раскрытые глаза. Они следили за движением маятника, который приближался к очередной нити. Он пытался отвести руку, но металлические дуги удерживали её на месте.

Маятник качнулся.

Нота прозвучала так чисто, что где-то под сводом отозвались серебряные колокольчики.

Я зажала уши.

Музыка не исчезла.

Казалось, она звучала внутри черепа.

— За что? — выдавила я.

Люцифер остановился возле одной из арф.

— Он был палачом. Не по должности — по призванию. Устраивал представления из чужих мучений. Подбирал инструменты, изучал, какие повреждения причиняют наибольшую боль, но позволяют жертве дольше оставаться в сознании.

Мужчина за прозрачной оболочкой повернул к нам глаза.

— Я… исполнял… приказы…

Люцифер даже не посмотрел на него.

— Последние четырнадцать лет он работал самостоятельно.

Маятник снова коснулся струны.

Мужчина содрогнулся.

Я отступила, но спиной наткнулась на холодную колонну. Отсюда открывался вид на весь зал.

Арфы стояли рядами.

Десятки.

И каждая играла.

Отдельные ноты складывались в музыку такой неземной красоты, что хотелось плакать.

Я смотрела на прозрачные тела, на натянутые нервы, на серебряные маятники. Один из осуждённых заметил меня и задвигал губами.

«Пожалуйста».

Я отвернулась.

На стене висела небольшая табличка. Под именем были указаны годы жизни, перечень преступлений и срок наказания.

Четыреста лет.

Я пересчитала цифры. Потом посмотрела на маятник, который уже возвращался к своей жертве. Четыреста лет.

— Они всё это время чувствуют боль?

— Да.

— Без перерыва?

— Нет. Между ударами есть несколько секунд.

Я резко повернулась к нему. Люцифер смотрел на ближайший инструмент. На его лице не было ни удовольствия, ни отвращения.

— Ты считаешь это отдыхом?

Он перевёл взгляд на меня.

— Нет.

Я открыла рот, но не нашла слов. Маятник задел сразу три струны. По залу прокатился прекрасный аккорд. Я поспешно вышла в следующий коридор, подавляя рвотный порыв.

Там было тихо. После чудовищной музыки тишина показалась подарком. Я остановилась, прижавшись ладонью к стене, и несколько раз глубоко вдохнула.

Воздух пах пылью и чем-то сухим, похожим на старый пергамент. Люцифер вышел следом. Я не смотрела на него.

— Сколько ещё?

Он выдержал короткую паузу, наблюдая за моим состоянием.

— Достаточно…

Я закрыла глаза. Где-то за стеной продолжала играть арфа. Тонкая, жалобная мелодия проникала даже сюда. Заставила себя выдохнуть: медленно, долго, собираясь с силами.

Он просто кивнул, чтобы я шла за ним и двинулся дальше. Следующий зал оказался почти полностью тёмным.

В его центре стояла огромная клетка.

Она напоминала человеческую грудную клетку, увеличенную до размеров небольшого дома. Белые рёбра поднимались из пола, изгибались и смыкались высоко над головой. Между ними тянулись тонкие перепонки, влажно поблёскивавшие в тусклом свете.

Внутри находились люди.

Они стояли тесно, прижавшись друг к другу. Их лица были обращены наружу, но никто не пытался просунуть руки между рёбрами.

Когда мы приблизились, одно из лиц открыло глаза.

— Я любил её, — произнёс мужчина.

Голос прозвучал прямо у меня за спиной.

Я обернулась.

Никого.

— Я любил её, — повторил он.

На этот раз слова донеслись из самой клетки.

Рядом заговорила женщина:

— Я знала, что он невиновен.

Ещё один голос, старческий, хриплый:

— Я видел, как они забирали детей.

Затем другой:

— Я мог остановить их.

И ещё:

— Я промолчал.

Голоса начали накладываться друг на друга. Каждый произносил одну короткую фразу. Некоторые шептали, другие кричали. Слова повторялись, обрывались, начинались снова.

Я подошла ближе.

Лица были вросшими в костяные перегородки. У одного мужчины изо рта торчала тонкая белая пластина, похожая на осколок кости. Каждый раз, когда он пытался замолчать, пластина медленно поднималась, вынуждая его снова раскрыть губы.

Я почувствовала, как свело челюсть.

— Кто они?

— Свидетели.

— Чего?

— Преступлений, которые могли предотвратить.

Женщина в клетке повернула ко мне голову.

— Он просил меня помочь, — сказала она. — Я закрыла дверь.

По её щеке скатилась слеза. Достигнув подбородка, она превратилась в маленькую белую косточку и упала на пол.

Только теперь я заметила, что весь пол клетки покрыт такими косточками.

Тысячи.

Миллионы.

— Они должны говорить правду? — спросила я.

— Ту, которую скрывали при жизни.

— А если они уже раскаялись?

Люцифер посмотрел на клетку.

— Некоторые раскаялись.

Женщина снова открыла рот.

— Он просил меня помочь…

Я смотрела на неё, не в силах отвести взгляд.

— И ты всё равно заставляешь их повторять это?

— Я не заставляю.

Я повернулась к нему.

Он указал на клетку.

— Они могут выйти.

В ту же секунду один из мужчин бросился к рёбрам. Он вцепился в белую кость обеими руками и попытался раздвинуть прутья.

Те даже не шелохнулись.

— Ты издеваешься?

Люцифер не ответил.

Мужчина внутри клетки опустился на колени.

— Я мог остановить их, — прошептал он.

— Почему он не выходит?

— Потому что продолжает говорить о себе.

Я нахмурилась.

Люцифер подошёл к клетке.

— Скажи, что случилось с теми детьми.

Мужчина поднял голову.

Его губы задрожали.

— Я… я мог…

— Не с тобой.

Мужчина замолчал.

Клетка тихо скрипнула.

— С ними, — произнёс Люцифер.

Лицо осуждённого исказилось. Он попытался ответить, но вместо слов из горла вырвался сухой хрип. Белые рёбра вокруг него медленно сдвинулись.

Я шагнула вперёд.

Мужчина наконец выдохнул:

— Их убили.

Рёбра остановились.

— Всех, — прошептал он. — Самому младшему было четыре года.

В клетке что-то щёлкнуло.

Между двумя костяными дугами образовалась узкая щель.

Мужчина посмотрел на неё.

Потом на Люцифера.

И вдруг заплакал.

Не громко. Без театральных всхлипываний. Просто закрыл лицо руками и начал плакать.

Щель осталась открытой.

Я смотрела на неё, чувствуя, как в горле поднимается тугой ком.

— Он может выйти?

— Теперь может.

Мужчина не двигался.

Люцифер отвернулся.

Я осталась возле клетки ещё на несколько секунд.

Женщина с белыми косточками под ногами следила за мной широко раскрытыми глазами.

— Я закрыла дверь, — прошептала она.

И повторила:

— Я закрыла дверь.

Я пошла за Люцифером.

Дальше коридор начал сужаться.

Стены здесь были не гладкими, а покрытыми глубокими бороздами. В некоторых местах камень выглядел оплавленным, словно по нему провели раскалённым железом. Под ногами хрустела тонкая серая пыль. Впереди раздавался скрежет цепей.

Тяжёлый.

Размеренный.

С каждым шагом он становился громче.

Я почувствовала запах железа и свежесрезанных цветов.

Странное сочетание.

На очередном повороте Люцифер остановился.

Перед нами возвышалась широкая арка. Её украшали две фигуры, высеченные из чёрного камня. Они стояли спиной друг к другу, но их руки были соединены одной цепью.

Между ними, прямо из камня, рос маленький белый цветок. Его лепестки едва заметно дрожали.

За аркой начинался новый зал.

Я услышала, как кто-то произнёс:

— Прости меня.

Затем раздался металлический удар. И другой голос ответил:

— Поздно.

Люцифер шагнул под арку.

Я последовала за ним. Внутри было темно, но вдоль стен горели узкие полосы белого пламени. Они освещали длинные ряды фигур, соединённых цепями. Сначала мне показалось, что люди просто прикованы друг к другу.

Потом одна из фигур повернулась.

И я увидела, что цепь проходит сквозь её грудь. Звенья исчезали под кожей, выходили из спины и тянулись к следующему человеку. Там они снова уходили внутрь тела, словно металл пророс через плоть.

Двое мужчин стояли лицом друг к другу.

Один был высоким, с широкими плечами и глубоким шрамом на щеке. Второй — худым, почти мальчишеского телосложения. Их соединяла толстая цепь, проходившая через грудные клетки.

Каждый раз, когда один пытался отступить, второй вскрикивал.

У ног высокого мужчины лежал белый цветок. Он поднял его дрожащими пальцами.

— Я не хотел…

Худой резко дёрнулся.

Цепь натянулась.

Оба закричали.

Цветок выпал из руки и рассыпался пеплом. Через несколько секунд на его месте вырос новый.

Я смотрела на белые лепестки, не в силах пошевелиться.

— Кто они? — спросила я.

Люцифер остановился рядом.

— Братья.

Я перевела взгляд с одного лица на другое.

— Что произошло?

— Старший выдал младшего тем, кто хотел его убить.

Высокий мужчина закрыл глаза.

— Мне обещали…

— Деньги, — закончил Люцифер.

Худой брат смотрел на него с ненавистью.

— Ты слышал, как я кричал.

Высокий опустил голову. Цепь медленно натянулась.

Из-под кожи выступили тёмные капли.

Я почувствовала, как меня качнуло.

Белый цветок снова вырос между ними.

Высокий брат протянул руку.

— Прости меня.

Худой рассмеялся.

Звук был сухим, почти безумным.

— Ты даже сейчас просишь, чтобы легче стало тебе.

Цепь дёрнулась.

Я зажмурилась.

Когда открыла глаза, старший брат стоял на коленях. Его плечи дрожали. Младший смотрел на него сверху вниз, стиснув зубы.

Между ними лежал нетронутый белый цветок.

Я медленно повернулась к Люциферу.

— Почему цветы?

Он посмотрел на белые лепестки.

— Слова, которые не были сказаны вовремя.

— И если он скажет их сейчас?

Люцифер молчал несколько секунд.

— Мёртвый брат не обязан его прощать.

Я снова посмотрела на двоих мужчин.

На цепь.

На цветок, который старший брат больше не пытался поднять. Где-то в глубине зала раздался крик. Затем ещё один.

По каменному полу прокатился глухой удар, словно рухнуло что-то тяжёлое.

Я сделала шаг назад. Люцифер не двигался.

Его профиль был неподвижен, золотые глаза отражали белое пламя. Он смотрел не на меня, а в дальний конец зала, где за рядами прикованных фигур темнело ещё одно возвышение.

Там медленно поднималась железная решётка. Из темноты донёсся голос стражника:

— Ваше Величество. Осуждённый ожидает окончательного решения.

Люцифер повернул голову.

— Приведите.

Я посмотрела на него.

— Ещё один?

Он уже направлялся к возвышению. За решёткой зазвенели цепи. А затем я услышала детский голос.

Не плач.

Не приманку.

Тихий, совершенно обычный вопрос:

— Папа, ты ведь обещал, что они меня не тронут?

Я остановилась. Впервые за всё время экскурсии Люцифер тоже замер.

Голос прозвучал снова. Тихий. Детский. С лёгкой хрипотцой, какая бывает у ребёнка после долгого плача.

Я обернулась на звук.

Из-за поднявшейся решётки вышел мужчина лет сорока. Худой, с впалыми щеками и седеющими висками. На нём была простая льняная рубаха, испачканная кровью. Кисти рук сковывали тяжёлые железные браслеты.

Он шёл босиком.

За ним двигались два стража, высокие и безликие, словно вырезанные из обугленного дерева. Мужчина остановился перед Люцифером и упал на колени.

— Ваше Величество…

— Встань.

Он попытался подняться, но ноги не удержали его.

Люцифер не повторил приказ. Я смотрела на осуждённого, чувствуя, как во рту появляется неприятный металлический привкус.

— Кто это?

— Эдвард Рейн. Комендант северных ворот крепости Эйден.

Люцифер говорил спокойно, почти буднично.

— Во время осады открыл ворота противнику. В крепости находились шестьсот двенадцать человек. Четыреста восемьдесят девять погибли в течение следующих трёх часов.

Эдвард зажмурился.

— Они обещали…

— Я знаю, что они обещали.

Голос Люцифера стал чуть тише.

И мужчина замолчал.

— Зачем он это сделал? — спросила я.

Люцифер посмотрел на меня.

— Его дочь была у них.

Я снова повернулась к Эдварду. Тот поднял голову. На его лице появилась такая мучительная надежда, что мне захотелось отступить.

— Ей было шесть, — прошептал он. — Они привели её к воротам. Поставили перед солдатами. Сказали, что если я не открою…

Он не договорил. Где-то за его спиной раздался тихий звон. Из темноты вышла девочка. Маленькая. Светловолосая. В грязном голубом платье, с одной босой ногой и другой — в детском башмачке. Она держала в руках тряпичного зайца.

— Папа?

Эдвард издал звук, похожий на всхлип раненого животного.

— Мари…

Девочка остановилась в нескольких шагах от него. Он потянулся к ней. Цепи натянулись.

— Прости меня, солнышко…

— Меня убили?

Я перестала дышать. Эдвард рухнул лицом на камень. Девочка стояла неподвижно. Её голубое платье медленно темнело от крови.

— Папа?

— Уберите её, — прошептала я.

Люцифер не пошевелился.

— Люк, убери ребёнка…

— Это воспоминание.

— Я вижу! — Голос сорвался и мои губы стали дрожать от сдерживаемых слёз.

Девочка опустила глаза на своего тряпичного зайца.

— Мне страшно…

Я сделала шаг к ней. И тут же остановилась. После того существа в коридоре я больше не могла доверять даже собственному желанию помочь.

Я посмотрела на Люцифера.

— Она настоящая?

— Её здесь нет. Это последнее воспоминание отца о дочери.

Девочка исчезла. На полу остался маленький башмачок. Эдвард поднял голову и пополз к нему на коленях.

— Мари… Мари, пожалуйста…

Он протянул руку. Башмачок рассыпался серой пылью.

Мужчина застыл.

А затем начал кричать.

Я слышала много криков за годы работы. В больницах. В кабинетах. В телефонных трубках, когда человек узнавал, что близкого больше нет.

Но этот крик был другим. Эдвард кричал так, словно только сейчас понял, что дочь умерла. Хотя, судя по его лицу, понимал это уже бесчисленное количество раз.

— Пожалуйста…, — тихо вырвалось у меня.

Люцифер повернулся к стражам.

— Приговор.

Один из них выступил вперёд.

— За предательство крепости, нарушение военной присяги и гибель четырёхсот восьмидесяти девяти человек — бессрочное заключение в Цепях предателей. Память о последствиях решения сохраняется. Пересмотр не предусмотрен.

Эдвард перестал кричать. Он медленно поднял голову.

— Нет…

Стражи шагнули к нему.

— Нет, прошу вас…

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Люк, подожди…

— Он виновен, Вероника.

— Я знаю, но…

— Четыреста восемьдесят девять человек.

Эдвард вскинул голову.

— Я не хотел! Клянусь, я не хотел, чтобы они погибли!

— Ты открыл ворота.

— Там была моя дочь!

Он выкрикнул это так, что голос сорвался.

— Моя маленькая девочка! Они держали нож у её горла! Она плакала, звала меня… Я слышал её даже через стены!

Эдвард зажал рот ладонью. Его плечи затряслись. Я смотрела на Люцифера, а потом перевела взгляд на Эдварда. Тот стоял на коленях, прижимая к груди скованные руки. Большой палец медленно гладил пустое место на ладони, словно там лежала маленькая детская ручка.

Он поднял на Люцифера мокрые глаза.

— Я бы умер за неё. Слышите? За неё! За всех этих людей тоже, если бы мог вернуть тот день!

Крик ударился о каменные своды. Эдвард рванул цепи, до крови раздирая запястья. Он захлебнулся воздухом. Последнее слово почти исчезло.

Люцифер поднял руку.

Перед нами развернулась крепостная стена. Я увидела тяжёлые ворота, мокрые от дождя камни, факелы, трепещущие на ветру.

И девочку.

Совсем маленькую, в голубом платьице. Она стояла на коленях в грязи, прижимая к груди тряпичного зайца. За её спиной возвышался солдат с обнажённым ножом.

— Папочка!

Эдвард дёрнулся.

— Нет… Нет, только не снова…

Девочка подняла лицо к стене.

— Папа, забери меня!

В видении Эдвард бросился к рычагу.

— Сейчас, солнышко! Сейчас, моя хорошая!

Железные створки дрогнули.

Цепи заскрежетали.

Девочка вскочила, улыбнулась сквозь слёзы и побежала к поднимающимся воротам.

— Папа!

Солдат шагнул следом.

Я увидела блеск ножа.

И отвернулась слишком поздно.

— МАРИ!

Крик Эдварда разорвал зал.

Он бился о камень, царапал пол, пытался ползти туда, где секунду назад стояла дочь.

— Нет! Нет, пожалуйста! Не надо! Только не её! Возьмите меня! Меня!

Видение погасло. Но Эдвард продолжал тянуться к пустоте. Он шарил окровавленными пальцами по полу.

— Где твой зайчик, маленькая? Давай папа найдёт… Я сейчас… Сейчас…

Я зажала рот ладонью.

Меня трясло.

Я видела и другую сторону ворот. Людей, которые ещё не знали, что через несколько минут начнётся бойня. Матерей, прижимавших к себе детей. Солдат, доверивших коменданту собственные жизни.

И эту девочку.

С зайцем.

С протянутыми к отцу руками.

— Исполнить приговор, — произнёс Люцифер.

Стражи двинулись вперёд.

— Нет! — Эдвард попятился на коленях. — Прошу вас! Я всё помню! Не надо снова! Я больше не могу!

Его подняли с пола. Цепи загремели.

Я сделала шаг. Потом ещё один.

— Подожди…

Люцифер не обернулся.

Стражи тащили Эдварда к костяным аркам, за которыми уже слышался скрежет других цепей.

— Пожалуйста! — закричал мужчина. — Я не прошу отпустить! Только не показывайте мне её снова! Не заставляйте её умирать! Пожалуйста!

Я метнулась к Люциферу. И схватила его за запястье.

Крепко, обеими руками.

Он остановился.

Я едва не столкнулась с ним, не рассчитав движения.

Подняла голову.

Золотые глаза медленно опустились на мои пальцы.

Я знала, что не должна была его хватать. Помнила его руки на своём горле. Помнила, как совсем недавно отшатнулась от его прикосновения на лестнице. Но сейчас отпустить его было страшнее.

Я посмотрела на Эдварда.

На стражей.

Снова на Люцифера.

Губы дрожали. Я попыталась что-то произнести, но из горла вырвался только судорожный вдох.

Люцифер смотрел на меня.

Неподвижно.

Я сжала его руку ещё сильнее.

— Люк…

Едва слышно.

И всё.

Ни одного другого слова у меня не осталось.

Он не отвёл глаз.

За его спиной Эдвард вдруг перестал вырываться.

— Я помню, как она пахла, — донёсся его сорванный шёпот. — Молоком… И яблоками…

Я почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Люцифер посмотрел на неё. Потом на мои руки. И медленно повернул голову к стражам.

— Отпустите.

Те замерли.

— Ваше Величество?..

— Я сказал. Отпустите.

Стражи разжали руки. Эдвард рухнул на пол.

Люцифер даже не взглянул на него.

— Первый пересмотр через сто лет. Последующие — каждые пятьдесят. До тех пор приговор остаётся в силе.

— Но бессрочное заключение уже…

— Исправьте.

Страж склонился так низко, что коснулся лбом камня.

— Да, Повелитель.

Эдвард поднял голову. Его губы шевелились, но звука не было.

Люцифер наконец посмотрел на него.

— Четыреста восемьдесят девять человек, Эдвард. Не забывай.

Мужчина опустил голову.

— Не забуду…

Стражи подняли его.

Он больше не сопротивлялся.

Только у самого выхода вдруг обернулся.

— Она была хорошей девочкой, — прошептал он.

Никто не ответил. Решётка закрылась. Я всё ещё держала Люцифера за запястье.

Он медленно повернулся ко мне.

Я разжала пальцы.

Но прежде чем успела отступить, его ладонь сомкнулась вокруг моей руки.

Я резко вдохнула.

Большой палец Люцифера лёг рядом с тёмным синяком, оставленным им прежде.

Он опустил взгляд.

Я тоже.

На мгновение его хватка ослабла. А потом он отпустил меня.

— Больше никогда, Ник...

Голос прозвучал тихо.

Я не ответила.

Люцифер повернулся и направился к выходу. Я осталась среди белых цветов, рассыпанных по холодному камню. За решёткой ещё слышались удаляющиеся шаги.

И чей-то едва различимый шёпот:

— Спи, моя маленькая… Папа рядом…

На верхней галерее Зала предателей неподвижно стоял демон в форме дворцовой стражи. Он не участвовал в исполнении приговора. Не приближался к осуждённому.

Не произнёс ни слова.

Всё время, пока смертная женщина держала Люцифера за запястье, демон наблюдал за ними из-за резной колонны. На его ладони лежал небольшой чёрный кристалл. Внутри камня двигались крошечные фигуры.

Женщина в синем платье.

Правитель Ада.

Её пальцы на его руке.

Люцифер, поворачивающий голову. И остановившиеся стражи.

Демон провёл когтем по грани кристалла. Изображение замерло на мгновение, когда Люцифер смотрел в лицо смертной. Затем камень вспыхнул тусклым багровым светом.

Запись ушла адресату.

Кабинет Астарота

Астарот просматривал донесения, когда над письменным столом раскрылось небольшое тёмное зеркало. Он раздражённо поднял глаза.

— Чё за..?

Зеркало засветилось.

На его поверхности возник Зал предателей. Астарот перестал перелистывать бумаги, тапнул дважды на экран. Изображение приблизилось. Пальцы смертной сомкнулись вокруг запястья Повелителя Ада. Люцифер остановился.

Астарот медленно откинулся в кресле.

Его когти коснулись полированной столешницы.

Раз.

Другой.

Третий.

На записи Люцифер повернулся к стражам.

— Отпустите.

Когти застучали быстрее. Астарот подался вперёд. Просмотрел последние секунды ещё раз.

Затем снова.

На третьем повторе он остановил изображение именно там, где рука смертной лежала на запястье Люцифера. Несколько мгновений он рассматривал застывшие фигуры.

Потом на его губах появилась улыбка.

Медленная.

Широкая.

Обнажившая острые зубы.

— Ну надо же…

Он провёл когтем по изображению женской руки.

— И что же ты теперь будешь делать, Ваше Величество?

Астарот коснулся края зеркала.

— Велиар. Ко мне.

Кристалл погас. Но улыбка с лица Астарота не исчезла.

Земля. Квартира Селены

Селена сидела на полу собственной гостиной, поджав под себя ноги, и с возрастающим ужасом рассматривала карту Ада.

Карта занимала почти весь ковёр. Она была сделана из какого-то странного, похожего на обожжённую кожу материала, а нарисованные на ней дороги то и дело меняли направление. Чёрные горные хребты медленно двигались, реки лавы пульсировали багровым светом, а крошечные башни вырастали прямо из поверхности, стоило поднести к ним палец.

— Руки убрала! — рявкнул Элиот, перехватывая её запястье. — Последний идиот, который потрогал эту гору, потом триста лет искал собственную задницу. Причём в буквальном смысле.

Селена отдёрнула руку.

— Ты можешь хотя бы пять минут разговаривать нормально?

— Могу. Но не вижу причин портить себе удовольствие.

Элиот устроился напротив, расстегнув пиджак своего безупречного костюма-тройки. Бордовая бабочка слегка съехала набок, аккуратные каштановые усики топорщились, а зелёные глаза возбуждённо поблёскивали. Рядом стояла чашка кофе, которую он успел потребовать уже дважды, и тарелка с остатками сыра, который Селена вообще-то покупала себе на завтрак.

— Так, слушай сюда. Попасть в Ад можно несколькими способами. Первый — умереть. Второй — совершить настолько грандиозную глупость, чтобы тебя туда отправили вне очереди. Третий — воспользоваться одним из старых проходов.

— Выбираю третий.

— Как скучно. А я уже начал надеяться на второй.

Он достал из кожаного саквояжа небольшой латунный циркуль, воткнул его остриём в центр карты и повернул. Над ковром вспыхнуло несколько алых точек.

— Это порталы, — пояснил Элиот. — Большинство давно запечатано. Некоторые открываются раз в столетие. А некоторые… — Он прищурился и наклонился ближе. — Вот, например, этот. Прага. Подвал старого монастыря. Нет, закрыт. Этот — катакомбы под Парижем. Слишком много охраны. А вот этот…

Он ткнул пальцем в очередную точку.

Селена подалась вперёд.

— Подожди. Это же…

— Что?

— Это улица возле моего дома.

Элиот поднял брови.

— Поздравляю. Живёшь в престижном районе. Почти курорт.

— Нет, ты не понял. Вот здесь, на углу, кафешка. «У Джузеппе». Там ещё вывеска с кривой пиццей и пластиковый повар возле входа.

Элиот внимательно изучил карту.

— Хм. Действующий проход. Очень старый. Замаскирован под кухонную вентиляцию.

Селена несколько секунд молча смотрела на него.

Потом медленно прикрыла глаза.

— Ну надо же… Поэтому у них такая отвратительная пицца?

Элиот задумчиво погладил ус.

— Вполне возможно. Хотя я бы не стал обвинять Преисподнюю в каждом кулинарном преступлении человечества.

Селена уставилась на него.

— Ты серьёзно предлагаешь мне спуститься в Ад через пиццерию?!

— А ты предпочитаешь парадный вход? Могу организовать. Только сначала придётся записаться на приём к Люциферу. Очередь, говорят, большая, а секретарша нервная.

Он вытащил циркуль из карты и захлопнул саквояж.

— Собирайся.

— Сейчас?!

— Нет, блядь, на Рождество. Конечно сейчас!

Селена вскочила, едва не наступив на нарисованную реку лавы. Та возмущённо зашипела.

— А как мы найдём Нику?

Элиот поднял на неё глаза. Впервые за всё время знакомства он не ответил сразу.

— Сначала попадём внутрь, — произнёс он наконец. — А там посмотрим, насколько сильно нас хотят убить.

— Очень обнадёживает…

Селена направилась к спальне, но остановилась в дверях.

— Элиот?

— Ну?

— А ты вообще когда-нибудь был в Аду?

Он аккуратно поправил бабочку, поднял с тарелки последний кусочек сыра и отправил его в рот.

— Дорогуша, я там однажды устроил такой скандал, что меня до сих пор вспоминают на совещаниях.

Селена посмотрела на него ещё секунду.

И почему-то впервые за этот безумный день почувствовала не только страх.

Но и надежду.

После Эдварда мы почти не разговаривали.

Я шла следом за Люцифером, стараясь не отставать, хотя каждый шаг давался всё труднее. В ушах по-прежнему стоял голос мужчины, который звал свою мёртвую дочь. Иногда мне казалось, что я слышу его за спиной, среди сотен других голосов, и тогда приходилось сжимать кулаки до боли, чтобы не обернуться. Люцифер ни разу не оглянулся. Его чёрные крылья были плотно сложены, плечи оставались неподвижными, а золотистые отблески факелов скользили по тёмным волосам. Он выглядел так, словно ничего не произошло. Словно не изменил только что собственный приговор из-за одного моего взгляда.

Мы спустились ещё на один уровень. Здесь не было ни криков, ни скрежета орудий пыток. Только негромкий металлический звон, напоминавший звук ложечки о край фарфоровой чашки. Воздух стал влажным и неожиданно прохладным. Пахло цветами — сладко, густо, почти удушающе, как в комнате, где слишком долго простоял огромный похоронный букет.

Я заметила их не сразу.

Мужчина и женщина стояли посреди круглой каменной площадки, лицом друг к другу. Совсем близко — так близко, что могли бы соприкоснуться лбами, если бы хоть немного наклонились. На первый взгляд они напоминали любовников, застывших в странном объятии. Потом женщина пошевелилась, и я увидела цепь.

Она проходила сквозь их грудные клетки.

Толстые ржавые звенья входили под рёбра мужчины, тянулись между телами и исчезали в груди женщины. Кожа вокруг металла давно зарубцевалась, местами срослась с ним, образовав уродливые плотные валики. Под истончённой плотью сокращались два сердца. Я видела каждое движение: одно билось быстро, судорожно, другое — медленно, с тяжёлой задержкой. При каждом ударе цепь едва заметно натягивалась, заставляя обоих вздрагивать.

Женщина подняла на меня глаза.

И попыталась что-то сказать.

Её губы разошлись, горло напряглось, но вместо голоса изо рта медленно показался белый лепесток. За ним второй. Третий. Женщина судорожно закашлялась, и на камни упала целая лилия — ослепительно белая, с тонкими золотистыми прожилками.

Мужчина рванулся к ней. Цепь натянулась, оба вскрикнули беззвучно, и из его рта тоже посыпались лепестки.

Я попятилась.

— Нет…

У моих ног лежали сотни таких цветов. Свежие перемешались с почерневшими, гниющими, а между ними ползали крошечные бледные насекомые. От запаха меня замутило. Я машинально подняла руку к волосам и нащупала цветок, подаренный мне маленьким демоном. Нежные лепестки коснулись пальцев.

Такие же.

— Кто они? — спросила я, не узнавая собственного голоса.

Люцифер остановился рядом.

— Супруги. Тридцать лет брака, двое детей. Он спал с её сестрой. Она передала его врагам сведения, за которые заплатили жизнями другие люди.

— И за это…

— За измену здесь не оказываются, доктор. А вот предательство, повлёкшее чужие смерти, — совсем другое дело.

Мужчина снова попытался заговорить. Его лицо исказилось от усилия, на шее вздулись жилы. Изо рта вырвался хрип, а затем несколько белых лепестков. Он смотрел только на женщину. Не на меня, не на Люцифера — на неё, словно всё остальное перестало существовать.

Женщина медленно потянулась к его лицу. Кончики пальцев почти коснулись щеки, но цепь дёрнулась, и она согнулась от боли.

— Что они пытаются сказать? — прошептала я.

— Теперь уже неважно.

— Для тебя?

Люцифер повернул голову.

— Осторожнее, Вероника.

Я посмотрела на него. На безупречное лицо, спокойные золотые глаза, губы, которые совсем недавно произнесли приговор Эдварду. В груди поднялось что-то горячее, почти невыносимое. Я ещё не успела оправиться от плача отца, потерявшего ребёнка, а теперь стояла перед двумя людьми, которые, возможно, целую вечность пытались сказать друг другу единственное слово.

— Они ведь просят прощения?

— Возможно.

— Тогда почему ты не позволяешь им его произнести?

— Потому что при жизни они прекрасно умели говорить. Особенно когда лгали.

Женщина снова закашлялась. На этот раз лилия застряла у неё между зубами. Она забилась, пытаясь вдохнуть, и мужчина с такой силой рванулся к ней, что я услышала треск рёбер. Цепь впилась глубже. Он протянул руки, обхватил её лицо, но помочь не смог. Только держал, пока она захлёбывалась цветами.

Я бросилась вперёд.

Не знаю, что собиралась сделать. Вытащить проклятый цветок, разорвать цепь голыми руками, хотя бы заставить женщину посмотреть на меня. Я успела сделать два шага, прежде чем чёрное крыло Люцифера опустилось передо мной.

— Не надо.

— Она задыхается!

— Она мертва.

— Я вижу!

— Тогда перестань вести себя так, словно можешь это исправить.

Я ударила ладонью по его крылу.

Не сильно. Скорее от отчаяния, чем от злости. Но Люцифер мгновенно развернулся, и я отшатнулась, прежде чем успела себя остановить.

Мы оба заметили это движение. Его взгляд на мгновение опустился к моему горлу. Я ненавидела себя за то, что машинально прикрыла шею рукой. Он не двинулся.

— Они уже заплатили! Посмотри на них!

— Я смотрю на них гораздо дольше тебя…

— Тогда как ты можешь…

— Потому что помню тех, кто погиб из-за них.

Он произнёс это негромко, но я замолчала.

За его спиной мужчина всё ещё держал лицо жены в ладонях. Белые лепестки прилипли к его пальцам. Женщина перестала биться, и на несколько мгновений мне показалось, что всё закончилось. Потом её грудь судорожно поднялась. Она снова открыла глаза. Цепь дрогнула, и всё началось сначала.

— Сколько? — спросила я.

Люцифер не сразу ответил.

— Двести семь человек.

Я закрыла глаза. Двести семь. Эдвард. Его маленькая Мари. Четыреста восемьдесят девять погибших. Числа продолжали складываться в моей голове, но за каждым стояли лица, которых я никогда не увижу. Я не знала, как вместить в себя столько чужой смерти и при этом не перестать чувствовать боль тех, кто стоял передо мной.

— Они виноваты, — произнесла я наконец.

— Да.

— Но ты ведь понимаешь, что сейчас делаешь?

— Исполняю приговор.

— Нет. — Я открыла глаза. — Ты заставляешь их снова и снова переживать то, что они уже поняли.

В золотых глазах что-то опасно блеснуло.

— Ты не знаешь, что они поняли.

— А ты знаешь?

Люцифер приблизился. Я заставила себя остаться на месте, хотя сердце колотилось так, что отдавало в ушах.

— Я знаю всё, что они совершили.

— Я не об этом!

Мой голос сорвался и ударился о каменные стены. Женщина вздрогнула. Мужчина поднял голову, и на мгновение наши взгляды встретились. В его глазах не было просьбы о спасении. Только отчаянная, почти животная потребность добраться до человека, стоявшего в нескольких сантиметрах от него.

— Ты слышишь, что я говорю? — спросила я уже тише.

Люцифер долго смотрел на меня.

— Прекрасно слышу.

— Тогда почему…

— Потому что ты хочешь, чтобы я прекратил их страдания. А я хочу, чтобы ты вспомнила тех, кто не получил даже возможности попросить о пощаде.

Я стиснула зубы. Он был прав — в этом, проклятие, он был прав. И всё же, когда женщина снова открыла рот и вместо слова на камень упала белая лилия, я почувствовала, как внутри что-то надрывается.

— Дай им хотя бы поговорить, — попросила я.

— Нет.

— Одно слово, Люк. — Я сорвалась почти на мольбу. Он вздрогнул едва заметно. Не от просьбы — от имени, произнесённого при них.

— Не здесь, доктор.

Я посмотрела на его лицо, потом на двоих перед нами. Женщина протянула руку. Мужчина прижал её ладонь к своей щеке, и я увидела, как по его лицу покатилась слеза. В следующую секунду он снова попытался что-то произнести.

Белый лепесток упал ему на грудь.

Я осторожно вынула цветок из своих волос. Маленький подарок демона лежал на ладони — живой, хрупкий, совершенно невинный. Мне захотелось раздавить его. Вместо этого я опустила руку.

— Ты умеешь делать красоту невыносимой, — сказала я.

Люцифер посмотрел на цветок, и его лицо стало непроницаемым и убрал крыло, освобождая проход, но я больше не пыталась приблизиться к осуждённым. Мы стояли рядом, разделённые расстоянием всего в несколько сантиметров, и мне казалось, что между нами протянулась такая же цепь. Только её звеньев пока никто не видел.

— Решила остаться? — сказал Люцифер.

Я мотнула головой и сделала шаг, затем остановилась и оглянулась. Мужчина и женщина всё ещё смотрели друг на друга. Он держал её ладонь у своего лица, она пыталась улыбнуться сквозь боль. Между их губами медленно распускались белые лилии. И впервые за весь этот день мне захотелось не спорить с Люцифером. Мне захотелось, чтобы он хоть на минуту оказался по другую сторону собственного приговора.

Мы почти дошли до выхода из галереи, когда впереди раздался торопливый стук каблуков.

Люцифер остановился. Я едва не налетела на его спину, настолько глубоко погрузилась в собственные мысли. Из бокового прохода выскочила секретарша — та самая безупречно собранная женщина, которую я видела утром во время завтрака. Теперь от её безупречности мало что осталось. Волосы выбились из причёски, на щеке темнело чернильное пятно, а прижатая к груди стопка документов угрожающе кренилась набок. Она затормозила так резко, что верхние листы соскользнули на пол.

— Ваше Величество! Простите, я понимаю, что вы распорядились не беспокоить, но…

— Так какого хрена…, — молвил Люцифер.

Секретарша побледнела.

— Господин… поступило срочное донесение из пограничной службы. И ещё три уведомления, два из которых…

— Вы плохо слышите?

Температура упала так стремительно, что я почувствовала, как по обнажённым плечам побежали мурашки. Пламя ближайших факелов вытянулось в тонкие чёрные языки. Каменные плиты под ногами едва заметно дрогнули, а тени за спиной секретарши начали удлиняться, словно к ней тянулись чьи-то руки.

Она попыталась ответить, но губы только беззвучно шевельнулись. Документы задрожали в её пальцах.

Я посмотрела на Люцифера. Он даже не повысил голоса. Только золотые глаза стали ярче, а воздух вокруг нас приобрёл странную тяжесть, будто кто-то медленно опускал на плечи невидимую каменную плиту. Судя по всему, его терпение истончилось до опасного предела.

— Люк, — тихо произнесла я.

Он не повернулся.

Я осторожно коснулась его рукава, не удерживая, лишь на мгновение задержав пальцы на ткани.

— Она напугана. Выслушай её.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом Люцифер медленно выдохнул. Чёрное пламя вернулось к обычному багровому цвету, давление исчезло, и секретарша судорожно втянула воздух, словно всё это время не смела дышать.

— Документы, — коротко приказал он.

Она протянула верхний лист. Люцифер пробежал глазами несколько строк, и его лицо изменилось. Не смягчилось — напротив, приобрело то сосредоточенное, опасное выражение, которое я уже научилась узнавать.

— Когда?

— Несколько минут назад, Ваше Величество. Один из старых переходов открылся без разрешения. Пограничники сообщают о двух нарушителях. Сведения противоречивые. Один задержан, второй…

— Второй что?

— Исчез из-под наблюдения.

Люцифер резко перелистнул донесение.

— Как можно потерять нарушителя внутри охраняемого перехода?

Секретарша снова сжалась. Я заметила, как он поднял глаза, и на этот раз просто посмотрела на него. Не осуждающе. Не умоляюще. Наверное, в моём взгляде осталось слишком много от сегодняшнего дня.

Он стиснул челюсти.

— Достаточно. Подготовьте остальные материалы. Я буду через десять минут.

— Да, Ваше Величество.

Секретарша собрала упавшие бумаги, прижала их к груди и уже собиралась отступить, когда её взгляд встретился с моим. В глазах женщины стояли слёзы. Она едва заметно склонила голову, и в этом коротком движении было столько благодарности, что я растерялась. Через мгновение она исчезла в коридоре, почти бегом.

Люцифер ещё несколько секунд изучал донесение, затем сложил его пополам. Бумага вспыхнула между пальцами и рассыпалась чёрным пеплом, не долетев до пола.

— Возникли обстоятельства, требующие моего присутствия, — произнёс он.

— Что-то серьёзное?

— Для тех, кто решил проверить надёжность моих границ, — несомненно.

Он повернулся к двум стражам, неподвижно ожидавшим у выхода из галереи.

— Проводите гостью в её покои. Без остановок. И проследите, чтобы... она дошла в целости…

Я хотела спросить, что случилось. Хотела сказать, что после всего увиденного не собираюсь оставаться одна в комнате, где даже тишина казалась подозрительной. Но Люцифер уже смотрел куда-то мимо меня, мысленно находясь совсем в другом месте.

— Вероника…

Я подняла голову.

— На сегодня достаточно.

Его взгляд на мгновение задержался на моей руке, всё ещё сжимавшей цветок. Затем он развернулся, и чёрные крылья распахнулись за его спиной, заполнив проход. Через секунду его уже не было.

Часть XXV. «Сумерки. Только не те, что с вампирами — эти хуже»

Двое стражей сопровождали меня по длинному коридору, и я с каждой минутой всё сильнее ненавидела звук их шагов. Металлический стук сапог по каменным плитам отдавался в висках. Казалось, кто-то методично вбивает маленькие гвозди мне в череп. После Зала Наказаний даже привычные звуки обрели неприятную способность напоминать о пытках.

Мы миновали несколько высоких арок, украшенных резными изображениями крылатых существ. Под потолком медленно вращались светящиеся сферы, отбрасывая на стены причудливые тени. Где-то за массивными дверями звучала музыка — тихая, тягучая, почти прекрасная. Я поймала себя на том, что ненавижу и её тоже.

В Аду вообще оказалось неприлично много красоты.

Я посмотрела на цветок, который всё ещё сжимала в руке. Его белоснежные лепестки оставались свежими, серебристые прожилки едва заметно светились. Маленький подарок демона. Совершенно невинный, если не знать, на что способны похожие цветы.

Перед глазами возникла женщина с цепью в груди. Её распахнутый рот. Лилия, медленно пробивающаяся между губами.

Меня передёрнуло.

— Госпожа?

Один из стражей остановился возле знакомой двери. Я даже не заметила, как мы добрались до гостевого крыла. Он поклонился и распахнул створку.

В комнате ничего не изменилось. Тот же мягкий свет, огромная кровать под мерцающим звёздным балдахином, тяжёлые шторы и чужое багровое небо за окнами. Только я словно вернулась сюда совершенно другим человеком.

Я прошла к тумбочке и положила цветок на гладкую поверхность.

Несколько секунд смотрела на него. Утром я находила его трогательным. Теперь одна мысль о том, чтобы снова вплести его в волосы, вызывала тошноту.

— Полежи здесь, — пробормотала я. — И, пожалуйста, не вздумай ничего отращивать.

Я попыталась усмехнуться собственной шутке, но губы не послушались. До кровати оставалось всего несколько шагов. Я преодолела их с таким трудом, словно за плечами был многокилометровый переход, а потом рухнула поверх покрывала, не снимая туфель.

Тело трясло. Сначала едва заметно, потом всё сильнее. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но она шла откуда-то изнутри, из-под рёбер, куда невозможно было добраться.

Перед глазами мелькали лица. Эдвард. Его маленькая дочь. Мужчина, державший в ладонях лицо жены. Люцифер с его страшным спокойствием. Люцифер, изменивший приговор. Люцифер, заслонивший мне дорогу чёрным крылом.

Я хотела плакать. Нет, не плакать — выть. Кричать до хрипоты, пока из головы не исчезнут чужие страдания, которые я почему-то продолжала ощущать почти физически.

Но вместо этого повернулась на бок, подтянула колени к груди и свернулась в тугой комок, вцепившись пальцами в покрывало.

Слёз не было.

Только тяжесть в груди и совершенно детское желание, чтобы кто-нибудь сказал: всё, закончилось, больше ничего страшного сегодня не случится. Я закрыла глаза. И не заметила, как за окном погас последний багровый отблеск.

Земля. Часом ранее

Пиццерия «У Джузеппе» переживала не лучшие времена. На кухне пахло прогорклым маслом, сыром сомнительного происхождения и отчаянием санитарной инспекции. Над разделочным столом висел календарь с прошлогодней красоткой, а вентиляционная решётка издавала звуки, подозрительно напоминавшие предсмертные стоны.

— Я правильно понимаю, что мы собираемся проникнуть в Ад через вытяжку? — уточнила Селена.

Элиот, стоявший на перевёрнутом ящике из-под помидоров, раздражённо дёрнул решётку.

— Нет, дорогуша. Мы пришли проверить качество вентиляции. Разумеется, через вытяжку!

— А нормального входа у вас нет?

— Есть. Но там обычно спрашивают, какого хрена ты припёрся.

Последний винт поддался. Решётка с грохотом упала на пол, и из тёмного отверстия дохнуло жаром. Селена невольно отступила. За узким металлическим коробом обнаружилось пространство, которому никак не полагалось помещаться внутри вентиляционной шахты. Тьма там двигалась, сворачивалась спиралями, а в её глубине то появлялись, то исчезали багровые огни.

Элиот вытащил из саквояжа сложенную карту. Линии на ней шевелились, словно живые.

— Так. Переход нестабильный, но сойдёт. Держись за мной и ничего не трогай.

— Почему?

— Потому что в прошлый раз один идиот потрогал. Теперь работает дверной ручкой.

Селена открыла рот, но Элиот уже протиснулся в отверстие. Через секунду оттуда донеслось недовольное:

— Ну?! Я не собираюсь торчать здесь до Второго пришествия!

Она мысленно выругалась, ухватилась за край шахты и полезла следом.

Мир перевернулся.

На несколько мучительных мгновений Селена потеряла представление о собственном теле. Её словно протащили через слишком узкую трубу, одновременно растянув во все стороны. В ушах взвыл ветер, перед глазами вспыхнули незнакомые созвездия, а затем она с размаху рухнула на каменный пол.

— Мать твою!

— Очень содержательная оценка путешествия, — заметил Элиот, выбираясь из-под её локтя.

Они находились в узком служебном коридоре. По стенам тянулись чёрные трубы, внутри которых пульсировало красноватое свечение. Над головой висели массивные цепи, а в дальнем конце коридора виднелась железная дверь.

Селена поднялась, потирая ушибленное колено.

— Где Ника?

— Откуда мне знать? Я не экскурсовод.

— Ты говорил, что сможешь её найти!

— Смогу, если ты перестанешь орать и дашь мне хотя бы…

Дверь распахнулась.

Трое демонов в тяжёлых доспехах остановились на пороге. Несколько секунд обе стороны молча рассматривали друг друга.

— Назад! — рявкнул один из стражей.

Элиот прикрыл глаза.

— Ну вот. Началось.

Селена схватила его за рукав.

— Делай что-нибудь!

— Я и делаю. Думаю.

— Быстрее думай!

Демон поднял оружие. Элиот резко повернул кольцо на пальце, и воздух вокруг него свернулся в тугую воронку. Селена успела увидеть, как его аккуратно уложенные волосы встали дыбом.

— Элиот?!

— Небольшая техническая неисправность!

— Какая ещё…

Воронка схлопнулась.

Элиот исчез.

Селена осталась одна перед тремя вооружёнными демонами, с клочком бордовой ткани от его бабочки в руке. Она медленно посмотрела на пустое место рядом с собой.

— Усатая сволочь…

Один из стражей осторожно приблизился.

— Назовите себя.

Селена подняла голову и попыталась вырваться, когда демон схватил её за плечо. Второй перехватил руку, третий достал тяжёлые металлические браслеты. Через несколько секунд Селена уже стояла на коленях, прижатая к холодному камню.

Когда её подняли на ноги, Селена успела бросить последний взгляд на место исчезновения Элиота. Если она выберется отсюда живой, коротышка очень пожалеет, что вообще познакомился с ней.

Ад. Гостевые покои

Я не знала, сколько пролежала неподвижно. Несколько минут или целый час — здесь время вообще обладало скверной привычкой терять всякий смысл. Дрожь постепенно утихла, оставив после себя тупую ломоту во всём теле. Я лежала лицом к стене, прислушиваясь к собственному дыханию, когда вдруг заметила, что в комнате стало слишком тихо.

Исчезло едва слышное журчание воды за окном. Перестала шелестеть ткань балдахина. Даже привычный гул, который, казалось, постоянно жил в стенах дворца, оборвался.

Я открыла глаза.

На стене напротив двигалась тень. Сначала я решила, что это отражение облаков. Но тень медленно вытянулась вверх, отделилась от угла и поползла по потолку, совершенно не считаясь с направлением света.

— Люцифер? — хрипло позвала я.

— Какая трогательная привычка, — ответил незнакомый женский голос. — Звать его всякий раз, когда становится страшно.

Я резко села.

Возле окна стояла женщина.

Нет. Не совсем женщина.

Я видела её силуэт, длинные волосы, тёмное платье, струившееся до самого пола. Но стоило попытаться рассмотреть лицо, как черты начинали меняться. На мгновение передо мной оказывалась прекрасная незнакомка с бледной кожей, затем — нечто древнее, лишённое возраста и человеческих очертаний. Её глаза казались двумя отверстиями в ночном небе, за которыми не было ничего, кроме бесконечности.

Она улыбнулась.

— Не вставай, дитя. Ты и без того сегодня достаточно набегалась.

Я медленно спустила ноги с кровати.

— Кто вы?

— У меня много имён. Но ты можешь называть меня Тьмой.

В комнате стало холоднее.

Я посмотрела на дверь. Потом снова на гостью.

— Люцифер знает, что вы здесь?

Тьма негромко рассмеялась. Звук был странный, будто кто-то провёл пальцем по краю хрустального бокала.

— О, он будет в восторге.

Она приблизилась к тумбочке и остановилась возле цветка. Белые лепестки едва заметно потемнели, словно на них упала тень облака.

— Как мило. Тебе уже дарят цветы.

— Не трогайте его.

Я произнесла это раньше, чем успела подумать. Тьма повернула голову, и её улыбка стала шире.

— Какая занятная реакция. Ты не хочешь его носить, но не позволяешь другим прикоснуться.

Я сжала край покрывала. Тьма обошла кровать, рассматривая меня с любопытством коллекционера, которому показали редкую, но пока не оценённую вещь.

— Столько шума из-за одной смертной... — Тьма остановилась совсем близко. От неё не исходило ни запаха, ни тепла. И всё же я ощущала её присутствие каждой клеткой тела — словно стояла на краю огромной пропасти, не видя дна.

— Он давно никого не приводил сюда лично, — произнесла она задумчиво.

Я заставила себя пожать плечами.

— Наверное, у него мало свободного времени.

— Времени у него достаточно. Желания — вот чего обычно не хватает.

Она отвернулась к окну. За стеклом багровые облака медленно расступились, открывая полосу совершенно чёрного неба.

— Когда-то он тоже смотрел на одну женщину так, словно весь мир перестал существовать.

Я почувствовала, как что-то неприятно сжалось под рёбрами. Глупость. Совершенная глупость. Люцифер прожил вечность. Было бы странно, если бы за это время он ни разу никого не любил.

И всё же…

— Поздравляю его, — сухо ответила я.

Тьма повернулась.

— Ты даже не спросишь, что с ней случилось?

— Нет.

— Какая жалость…

Она сделала шаг ко мне. Теперь её лицо находилось совсем близко, и я увидела в глубине её глаз медленное движение звёзд, которых не существовало ни в одном знакомом мне созвездии.

— Тогда, пожалуй, не стану рассказывать.

Она выпрямилась и направилась к окну.

— Подождите.

Тьма остановилась.

Я ненавидела себя за этот вопрос ещё до того, как произнесла его.

— Она умерла?

Гостья долго молчала. Потом чуть склонила голову, и мне показалось, что на её лице впервые появилось что-то похожее на печаль.

— Ты задаёшь не тот вопрос, дитя.

— А какой нужно?

— Спроси себя, почему он до сих пор не способен о ней говорить.

Тьма улыбнулась. Её силуэт начал растворяться, словно чернила в воде.

— И ещё кое-что, Вероника. Не путай его интерес с безопасностью. Люцифер умеет быть очень нежным.

На мгновение в комнате стало совершенно темно.

— Особенно перед тем, как уничтожить то, что вызывает у него любопытство...

Я вскочила с кровати.

— Постойте!

Но возле окна уже никого не было.

Вернулись звуки. За стеной что-то негромко щёлкнуло, балдахин шевельнулся от сквозняка. Вода снова журчала где-то вдалеке.

Я стояла посреди комнаты, пытаясь понять, действительно ли здесь только что была Тьма или мой измученный мозг наконец решил окончательно сойти с ума.

На тумбочке лежал цветок.

Один из его лепестков почернел по краю.

Я медленно села на кровать.

И вдруг поняла, что теперь совершенно не хочу оставаться одна. Но ещё меньше хочу видеть Люцифера. Потому что впервые за всё время нашего знакомства мне стало страшно не от того, что он способен сделать со мной. А от того, что однажды я могу позволить ему это сделать.

Где-то в Аду…

К тому моменту, когда Люцифер появился в дежурном отделении пограничной службы, там царила атмосфера похорон с элементами служебного расследования.

Один демон пытался собрать рассыпанные бумаги. Второй держал мокрое полотенце у разбитого носа. Третий, судя по выражению лица, мысленно составлял заявление об увольнении.

Начальник караула вытянулся перед Люцифером.

— Ваше Величество…

— Докладывай.

— Нарушитель проник через старый служебный переход. Был задержан, помещён в камеру временного содержания, после чего…

Демон замолчал. Люцифер медленно поднял глаза.

— После чего?

— После чего его пришлось отпустить.

Тишина стала такой плотной, что кто-то в дальнем углу перестал дышать.

— Пришлось что?

— Господин... — Было начал говорить демон.

— Кто отдал приказ?!

— Начальство нарушителя…

Люцифер несколько секунд смотрел на демона. Затем протянул руку.

— Личное дело.

Начальник караула поспешно передал ему тонкую папку. Люцифер раскрыл её, пробежал глазами первую страницу и застыл. Потом очень медленно закрыл папку.

— Элиот…

Это прозвучало не как имя.

Скорее как диагноз, поставленный всему пограничному ведомству. По стенам пробежали трещины. Чернильница на столе лопнула с сухим хлопком. Далеко в коридоре что-то тяжёлое рухнуло на пол.

— Вы…, — произнёс Люцифер с убийственной вежливостью, — впустили Элиота в мои владения. Затем посадили его в камеру. После чего позволили уйти.

— Господин, мы не знали, что…

— Разумеется, не знали. Иначе мне пришлось бы признать, что здесь служат не просто идиоты, а идиоты с инициативой.

Начальник караула побледнел.

Люцифер бросил папку на стол. Бумаги вспыхнули чёрным пламенем.

— Найти, через какой переход он проник. Проверить все смежные коридоры. И если этот мелкий ублюдок оставил мне очередной подарок…

Он не закончил.

В помещение вбежал запыхавшийся страж.

— Ваше Величество! Простите, но у нас ещё один задержанный.

Люцифер повернул голову.

— Ещё один Элиот?

— Нет, господин. Женщина. Смертная.

Пламя на столе погасло.

— Смертная?

— Да. Пыталась проникнуть через тот же переход. Сопротивлялась задержанию. Отказывается назвать цель визита.

Люцифер неподвижно смотрел на стража.

— Где она?

— В нижней темнице, Ваше Величество.

Несколько секунд никто не двигался. Затем Люцифер направился к выходу.

— Показывай.

Страж поспешил впереди. За их спинами начальник караула медленно опустился на стул и закрыл лицо руками. День определённо становился хуже.

Люцифер спускался в нижнюю темницу молча. Страж, сопровождавший его, дважды пытался что-то объяснить, но после второго взгляда Его Величества окончательно утратил желание разговаривать. Подземные коридоры тянулись один за другим. За тяжёлыми дверями слышались голоса заключённых, лязг цепей и приглушённые команды охраны.

У последней камеры Люцифер остановился.

— Открыть.

Страж поспешно отпер замок и отступил. Люцифер вошёл внутрь. Дверь закрылась за ним.

К ужину дворец вновь приобрёл обманчиво безмятежный вид.

В высоких окнах отражались огни бесчисленных башен, слуги бесшумно накрывали стол, а где-то в глубине коридоров негромко звучала музыка. Никто из них не знал, что произошло за последние часы, или, по крайней мере, был достаточно умён, чтобы этого не показывать.

На стол поставили два прибора.

Люцифер появился первым.

Он остановился возле высокого окна, расстегнул верхнюю пуговицу чёрной рубашки и провёл ладонью по лицу. На его костяшках виднелись свежие ссадины. Он посмотрел на них с таким раздражением, словно только сейчас заметил, затем опустил руку.

— Гостья уже приглашена? — спросил он у дворецкого.

— Да, Ваше Величество.

— Хорошо.

Слуга поклонился и удалился.

Люцифер остался у окна, глядя на далёкие огни Ада. Сегодня его владения посетили те, кому здесь совершенно нечего было делать. Один из них уже успел исчезнуть, другая сидела в темнице. Где-то наверху находилась смертная женщина, которая за несколько часов заставила его изменить приговор, усомниться в собственном терпении и дважды удержаться от весьма заслуженного, по его мнению, убийства подчинённых.

Он сжал пальцы.

За спиной тихо открылась дверь.

Люцифер не обернулся сразу.

— Добрый вечер, Святоша, — произнёс он.

Голос звучал безупречно спокойно. И именно поэтому ничего хорошего этот вечер не обещал. Я остановилась на пороге. Люцифер медленно обернулся. Без крыльев, в расстёгнутой у горла чёрной рубашке он выглядел почти человеком. Если, конечно, не считать золотых глаз, в которых при виде меня вспыхнуло нечто совершенно недружелюбное.

— Ваше Темнейшество, — отозвалась я. — Надеюсь, сегодня в меню нет ничего, что при жизни умело разговаривать.

— Только если повар допустил серьёзную ошибку.

Он поставил бокал на подоконник. Я заметила свежие ссадины на костяшках его пальцев. Люцифер перехватил мой взгляд, но ничего не объяснил.

Он отодвинул для меня стул. Я села, чувствуя, как от этого простого движения отзываются болью мышцы спины. Платье, в котором я провела весь день, неприятно холодило кожу. Волосы растрепались, несколько прядей прилипли к шее. Мне хотелось горячего душа, тишины и возможности хотя бы несколько часов никого не видеть.

Вместо этого напротив сидел Дьявол.

Слуги расставили блюда. Я машинально взяла вилку, хотя от запаха еды желудок неприятно сжался. Люцифер наблюдал за мной поверх бокала. Я чувствовала его взгляд, даже когда не поднимала головы.

— Ты так и не отдохнула.

— После сегодняшнего это оказалось непросто.

— Ты сама хотела увидеть Ад.

Я положила вилку.

— И теперь ты собираешься напоминать мне об этом до конца вечера?

— Я собираюсь выяснить, довольна ли ты результатом.

Его голос оставался ровным, но пальцы слишком крепко сжимали ножку бокала.

— Если ты об Эдварде…

— Разумеется, о нём.

Люцифер откинулся на спинку кресла. На его лице появилась холодная, неприятная улыбка.

— Ты ведь прекрасно понимала, что делаешь.

Я медленно подняла глаза.

— Что именно?

— Подошла. Взяла меня за руку. Посмотрела так, словно я собственноручно убил его дочь. А потом произнесла моё имя.

Он сделал небольшую паузу.

— Очень умело…

У меня перехватило дыхание. Не от страха. От оскорбления, которое оказалось неожиданно болезненным.

— Ты считаешь, что я притворялась?

— Я считаю, что ты прекрасно знаешь, какое впечатление производишь.

— Господи, Люцифер…

— Не поминай Его за моим столом.

Последние слова прозвучали резко. Пламя свечей дрогнуло, и я заметила, как один из слуг испуганно опустил голову.

— Оставьте нас, — приказал Люцифер.

Двери закрылись почти мгновенно.

Я смотрела на него, не в силах поверить, что после всего увиденного нам приходится обсуждать именно это.

— Ты действительно думаешь, что я стояла перед человеком, который снова и снова видел смерть собственного ребёнка, и рассчитывала, как половчее на тебя воздействовать?

— Я думаю, ты воспользовалась моментом.

— Я просила тебя о милосердии!

— Ты добилась своего.

— Ты сам принял решение!

Он резко поднялся.

Стул с глухим скрежетом отъехал назад. Люцифер обошёл стол, и с каждым его шагом воздух становился тяжелее. Я тоже встала, не желая разговаривать с ним снизу вверх, хотя ноги после пережитого дрожали.

— Ты могла попросить словами, — произнёс он, останавливаясь напротив. — Но предпочла прикоснуться ко мне.

— Я даже не думала об этом!

— Вот именно это меня и…

Он оборвал фразу.

Его челюсть напряглась. На шее проступила тонкая жилка, золотые глаза потемнели, а пальцы медленно сжались в кулаки. Я впервые подумала, что, возможно, он злится не только на меня. Возможно, гораздо сильнее его бесит то, что он сам не понимает, почему позволил моему прикосновению что-то изменить.

— Ты мог отказать, — тихо сказала я. — Ты мог даже не слушать меня.

Он приблизился ещё на шаг.

— Не испытывай моё терпение, святоша.

— А ты перестань обвинять меня в собственных решениях…

На мгновение я подумала, что он действительно сорвётся.

Золотой свет вспыхнул в его глазах. За спиной что-то оглушительно треснуло, и одна из тяжёлых каменных колонн покрылась тонкой паутиной трещин. Я вздрогнула, прежде чем успела себя остановить.

Люцифер заметил. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, которые я невольно прикусила, затем опустился к рукам. Пальцы у меня дрожали.

— Ты боишься меня, — произнёс он.

Это был не вопрос.

— Сегодня ты дал мне достаточно причин.

Его лицо словно окаменело.

Я вспомнила мужчину и женщину с цепью, проходящей сквозь грудные клетки. Белые лилии, падающие из их ртов. Маленькую Мари. И того, кто стоял сейчас передо мной, прекрасный до боли, чудовищный до тошноты.

— Ты даже не представляешь, насколько страшным можешь быть, — добавила я.

— Представляю.

Он произнёс это почти беззвучно.

И почему-то от этого стало ещё хуже.

Я попыталась обойти его, но Люцифер не отступил. Он не удерживал меня, не касался, просто стоял слишком близко. Между нами оставалось всего несколько сантиметров. Я чувствовала исходившее от него тепло, едва уловимый запах дыма и чего-то горьковато-древесного. От его присутствия кожа на предплечьях покрылась мурашками.

Мне хотелось оттолкнуть его.

Хотелось, чтобы он исчез.

Хотелось перестать чувствовать собственное сердце, которое колотилось так сильно, словно пыталось проломить рёбра.

— Отойди, — попросила я.

Люцифер опустил взгляд к моему лицу. Его дыхание коснулось моей щеки.

— А если не отойду?

Я подняла голову.

— Тогда я сама уйду.

Что-то мелькнуло в его глазах. Раздражение. Недоверие. Но он медленно отступил, освобождая дорогу.

А я почему-то не двинулась.

Мы стояли друг напротив друга, и это молчание оказалось хуже любой ссоры. Я видела, как тяжело поднимается его грудь. Как напрягаются мышцы под расстёгнутым воротом рубашки. Как он смотрит на меня — с такой яростью, будто ненавидит сам факт моего существования.

И одновременно…

Нет.

Я не собиралась додумывать за него то, чего не понимала сама.

— Ты… — Люцифер стиснул зубы, словно следующее слово причиняло ему физическую боль. — Маленькая лживая…

Он замолчал. Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— Договаривай.

Он смотрел на меня, и я впервые увидела, насколько близко находится его гнев к чему-то совсем другому. Опасному. Неуправляемому. Возможно, столь же нежеланному для него, как и для меня.

— Я тебя ненавижу, — выдохнул он.

Его пальцы дрогнули, словно он собирался схватить меня за плечи, но вместо этого с такой силой сжал собственную ладонь, что побелели костяшки.

Я горько усмехнулась.

— Взаимно.

Его взгляд снова скользнул к моим губам.

На этот раз я не отвела глаз. Мне было больно, страшно, противно от воспоминаний, и всё же какая-то предательская часть меня продолжала замечать тепло его кожи, движение губ, напряжение в руках. От этого хотелось разрыдаться.

Люцифер поднял ладонь, словно собирался коснуться моего лица, но остановился. Пальцы медленно согнулись, и он опустил руку.

— Проклятая святоша, — прошептал он с такой горечью, будто это было не оскорбление, а признание, которого он сам испугался.

К глазам подступили слёзы.

Не от нежности. От усталости. От бессилия. От того, что даже сейчас, когда я ненавидела его почти физически, мне хотелось понять, почему он смотрит на меня именно так.

И тут Люцифер резко отстранился.

— Что произошло, пока меня не было?

Вопрос ударил неожиданно.

Перед глазами вспыхнула улыбка Тьмы. Её слова о женщине, которую он когда-то любил.

— Ничего…

Он медленно повернул голову.

— Не лги мне… Ника?!

— Я устала, Люцифер.

— Я вижу. Но это не…

— Хватит!

Мой голос сорвался.

Он замолчал, а я вдруг поняла, что больше не могу. Ни одной минуты. Ни одного вопроса. Ни одного обвинения.

— Я не обязана выворачивать перед тобой душу только потому, что ты этого потребовал!

— А ты, значит, можешь требовать от меня…

— Да пошёл ты!

Слова вылетели сами.

Мы застыли.

Люцифер смотрел на меня так, словно я только что совершила государственный переворот. На секунду мне показалось, что он рассмеётся. Но его лицо осталось неподвижным.

— Осторожнее, Вероника.

Я отступила, чувствуя, как дрожат колени.

— Ты сегодня показал мне достаточно. И я больше не собираюсь оправдываться за то, что мне больно смотреть на чужие страдания.

Он резко вдохнул, но я уже повернулась к двери.

— Вероника.

Я не остановилась.

— Мы не закончили.

— Закончили.

В коридоре стояли двое стражей. Они вытянулись при моём появлении.

— Проводите меня в покои, пожалуйста.

Стражи переглянулись.

Из столовой донёсся низкий голос Люцифера:

— Выполняйте.

Я пошла следом за ними, не оглядываясь. За спиной раздался звон разбитого стекла.

Я даже не вздрогнула.

Только когда мы свернули за угол, я обнаружила, что всё ещё сжимаю кулаки. Ногти впились в ладони, оставив болезненные полукруглые следы.

Я разжала пальцы.

Руки дрожали. И мне вдруг стало страшно от того, насколько сильно я хотела, чтобы этот день наконец закончился.

Обратная дорога показалась мне удивительно короткой. Возможно, потому, что я почти не смотрела по сторонам, сосредоточившись на единственной задаче — переставлять ноги и не разреветься перед двумя вооружёнными демонами.

Мы свернули в знакомую галерею, и я невольно замедлила шаг.

Что-то изменилось.

Утром этот коридор заливал мягкий золотистый свет. Днём высокие своды сияли почти ослепительной белизной, а сейчас стены приобрели глубокий лиловый оттенок. По мраморному полу тянулись длинные тени колонн, и в огромных окнах, за которыми прежде виднелись багровые облака, мерцали первые звёзды.

Я остановилась возле одного из окон.

За стеклом не было привычного адского пейзажа. Небо медленно темнело, переходя от розовато-золотого у самого горизонта к густой синеве над башнями. Облака казались подсвеченными изнутри, словно где-то далеко, за пределами видимого мира, садилось настоящее солнце.

Красиво.

До неприличия красиво для места, где людей заставляют захлёбываться цветами.

— Здесь всегда так? — спросила я одного из стражей.

Он остановился рядом.

— Как, госпожа?

— Свет меняется. Утром, днём, вечером…

Демон посмотрел на окна, словно я спросила, почему у дверей имеются ручки.

— Да, госпожа. Каждый день.

— Но здесь ведь нет солнца?

Страж замялся.

— Нет, госпожа.

Я ещё несколько секунд смотрела на небо. Где-то за облаками проступила тонкая серебристая полоска, напоминавшая край луны. Затем свет начал медленно угасать, и вдоль стен одна за другой зажглись небольшие золотые лампы.

Значит, даже в Аду кто-то позаботился о том, чтобы у вечера был свой цвет.

Странная прихоть.

Я отвернулась от окна.

— Пойдёмте.

Возле гостевых покоев стражи остановились. Один распахнул дверь, второй почтительно склонил голову. Я поблагодарила их и вошла внутрь, чувствуя почти физическое облегчение, когда тяжёлая створка закрылась за спиной.

Наконец-то.

Тишина.

Я прислонилась к двери затылком и закрыла глаза. Хотелось сползти по ней на пол и остаться там до утра. Но кровать находилась всего в нескольких шагах, а значит, следовало проявить последние остатки человеческого достоинства и добраться до неё.

Я открыла глаза.

На прикроватной тумбочке, рядом с белым цветком, стояла небольшая коробка.

Утром её здесь точно не было.

Коробка была обтянута тёмно-вишнёвым бархатом и перевязана золотистой лентой. К банту прикрепили маленькую карточку с аккуратной надписью:

«В знак искренней благодарности. За Ваше сегодняшнее участие и доброту».

Подписи не было.

Я перечитала записку, пытаясь сообразить, кто в Аду мог благодарить меня за доброту. Потом вспомнила секретаршу, её дрожащие руки, глаза, полные слёз, и тот короткий взгляд перед тем, как она убежала.

— Господи, хоть кто-то сегодня не считает меня исчадием ада, — пробормотала я.

Лента легко развязалась. Под крышкой обнаружились шесть круглых шоколадных конфет, каждая в золотистой бумажной корзиночке. На тёмной глазури поблёскивали крошечные сахарные звёздочки.

Я подозрительно прищурилась.

После всего увиденного за день доверять адским сладостям было примерно так же разумно, как соглашаться на экскурсию по пыточным камерам с бесплатной дегустацией.

Но конфеты выглядели совершенно безобидно.

К тому же я почти ничего не съела за ужином.

Я взяла одну, понюхала. Пахло настоящим шоколадом, ванилью и жареным миндалём.

— Ладно. Только без сюрпризов, — предупредила я её.

И откусила половину.

— А-А-А-А-А-А-А!

Я заорала одновременно с конфетой.

Точнее, конфета завопила у меня во рту таким пронзительным человеческим голосом, что я едва не подавилась. От неожиданности я выплюнула остаток прямо на ковёр и отскочила к кровати.

— ТВОЮ МАТЬ!

Недоеденная конфета подпрыгнула на ворсе.

— А-А-А-А! МЕНЯ ЕДЯТ! УБИЙЦА-А-А!

Я застыла.

Конфета продолжала вопить.

— СПАСИТЕ! ПОМОГИТЕ! ОНА ОТКУСИЛА МНЕ ГОЛОВУ!

Я медленно посмотрела на коробку.

Пять оставшихся сладостей лежали неподвижно, словно ничего не произошло.

— Вы издеваетесь?

— ОНА ЕЩЁ И РАЗГОВАРИВАЕТ! — взвизгнула конфета с пола.

За дверью послышались торопливые шаги.

— Госпожа?! — раздался встревоженный голос стража. — С вами всё в порядке?

Я посмотрела на орущий кусок шоколада, потом на дверь.

— Да!

— Мы слышали крики!

— Это конфета!

За дверью повисла пауза.

— Понятно, госпожа.

Шаги удалились.

Я уставилась на дверь.

Понятно?!

То есть для них это нормально?!

Конфета на ковре издала последний надрывный вопль, несколько раз дёрнулась и затихла.

Я осторожно приблизилась к ней.

— Ну что, дооралась?

Ответа не последовало.

Я вернулась к тумбочке, взяла карточку и ещё раз прочитала слова благодарности.

Потом посмотрела на оставшиеся конфеты.

— Знаете что, девочки? Сегодня я уже насмотрелась на страдания. Поэтому давайте договоримся: вы лежите тихо, а я делаю вид, что вы обычный шоколад.

Одна из конфет едва заметно шевельнулась.

— Даже не начинай.

Я закрыла коробку.

И вдруг рассмеялась.

Сначала тихо, почти беззвучно. Потом громче. Я опустилась на край кровати, прижала ладонь ко рту, но смех никак не прекращался. Боже. Какой же безумный день.

Смех оборвался так же внезапно, как начался.

Я сидела, глядя на коробку, и чувствовала, как по щекам наконец потекли слёзы. Без рыданий, без всхлипов. Просто текли, пока я не перестала их вытирать.

Мне было страшно. Я скучала по дому, по своей жизни, по людям, которые наверняка уже искали меня. Я ненавидела Люцифера за то, что он заставил меня увидеть, и ещё сильнее — за то, что даже сейчас не могла выбросить из головы его лицо.

Я отодвинула коробку подальше от края тумбочки. Рядом лежал белый цветок. Его лепестки чуть потемнели с одного края, но он по-прежнему оставался прекрасным.

Два подарка из Ада.

Один напоминал о жестокости. Второй только что обозвал меня убийцей.

Я слабо усмехнулась.

— Отличное место для отпуска, Ника. В следующий раз выбирай Мальдивы.

Потом сняла туфли, забралась под одеяло и повернулась лицом к стене. Тело ныло, голова раскалывалась, а веки стали такими тяжёлыми, что я едва могла держать их открытыми.

За окном окончательно стемнело.

Последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в сон, был приглушённый голос из закрытой коробки:

— Кажется, она уснула…

— Тс-с-с! — прошипел кто-то в ответ.

Я натянула одеяло на голову. Даже шоколад в этом проклятом месте не умел заткнуться.

Часть XXVI. «Подпись неразборчива. Причина — отсутствие руки»

Рай. Сегодня же, но рано утром…

В Раю не существовало необходимости в рассветах.

Здесь никогда не наступала настоящая ночь, не угасали звёзды и не требовалось солнце, чтобы отличить утро от вечера. Время текло иначе, не подчиняясь ни движению небесных тел, ни привычкам смертных. И всё же каждое утро над белоснежными террасами разливался нежный золотистый свет, окрашивая облака в оттенки персика и расплавленного жемчуга.

Так было заведено с незапамятных времён.

И некоторые обитатели Рая по-прежнему любили встречать рассвет.

Ханиэль сидела на широких мраморных ступенях, поджав под себя ноги. Ветер перебирал пряди её золотистых волос и осторожно шевелил белые перья сложенных крыльев. На ладони у неё лежала маленькая деревянная птица.

Игрушка была неказистой. Одно крыло получилось чуть длиннее другого, клюв — непропорционально большим, а на боку виднелась старая трещина, которую кто-то когда-то попытался замазать золотистой смолой. В мире, где красота не знала изъянов, эта вещица выглядела почти неприлично.

Ханиэль осторожно провела пальцем по неровной спинке птицы.

— Ты всё ещё хранишь её.

Голос прозвучал за спиной, хотя шагов не было.

Ханиэль не обернулась.

— А ты всё ещё появляешься без предупреждения.

— Это мой дом.

— Именно поэтому тебе стоило бы научиться хорошим манерам.

Свет негромко рассмеялся.

Он стоял несколькими ступенями выше, и человеческому глазу было бы трудно удержать его облик. Высокая мужская фигура, сотканная будто бы из утреннего сияния; длинные волосы, цвет которых менялся от серебристого к золотому; прекрасное лицо с чертами настолько совершенными, что в них чувствовалось что-то пугающе нечеловеческое.

Те же высокие скулы. Та же линия губ. Те же глаза, в глубине которых невозможно было различить ни зрачков, ни радужки.

Тьма выглядела почти так же.

Если бы поставить их рядом, можно было бы решить, что перед тобой близнецы, которых кто-то по жестокой прихоти разделил на свет и тень. Только там, где её присутствие поглощало пространство, его — заставляло всё вокруг становиться невыносимо отчётливым.

Свет опустился на ступень рядом с Ханиэль.

— Ты пришла просить.

— А ты уже знаешь, о чём.

— Предпочитаю услышать.

Она сжала деревянную птицу в ладони.

— Девушка.

Улыбка исчезла с его лица.

— Ханиэль…

— Я знаю правила.

— Тогда знаешь и то, что мы не можем вмешиваться по собственному желанию.

— Я не прошу изменить правила.

Она повернулась к нему.

— Только передать одну книгу.

Свет долго смотрел на неё, затем перевёл взгляд на маленькую птицу.

— Булгаков?

— «Мастер и Маргарита».

— Любопытный выбор.

— Подходящий.

Ветер на мгновение стих. Далеко внизу, за прозрачными облаками, сияли города, которые никогда не видели человеческих войн. Ханиэль смотрела на них, но мыслями была совсем в другом месте.

— Он не услышит меня, — сказала она наконец.

— Возможно, и не должен.

— Тогда пусть услышит её.

Свет медленно выпрямился.

— Ты слишком многого ждёшь от смертной.

— Нет. — Ханиэль опустила глаза на птицу. — Я просто надеюсь, что она сумеет сделать то, чего не смогли мы.

На этот раз Свет не ответил сразу. Его лицо оставалось спокойным, но сияние вокруг стало чуть холоднее.

— Одно послание, — произнёс он наконец. — Не больше. И никаких объяснений, которые могут повлиять на её выбор.

Ханиэль подняла голову.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени.

Он протянул руку. Между его пальцами возникла тонкая полоска золотистого света, свернулась в крошечный символ и исчезла.

— Послание будет доставлено.

— Через него?

Свет посмотрел на Ханиэль.

— Тебе не нужно знать подробности.

Она хотела возразить, но передумала.

Свет поднялся. Его фигура уже начала растворяться в утреннем сиянии, когда Ханиэль окликнула его:

— Подожди.

Он остановился.

— Она ведь не знает?

— Чего именно?

Ханиэль посмотрела на деревянную птицу.

— Насколько всё это опасно.

Свет долго молчал.

— Пока нет.

Когда он исчез, Ханиэль осталась сидеть на ступенях. Она осторожно прижала игрушку к груди и закрыла глаза. Впервые за долгое время ей захотелось не верить в мудрость небесных решений. А просто надеяться, что одна упрямая смертная женщина окажется сильнее обстоятельств, в которые её поставили.

В гостевых покоях было тихо.

Ника спала, свернувшись на боку, почти полностью спрятавшись под одеялом. Тёмные кудри разметались по подушке, на щеке осталась тонкая дорожка высохших слёз. После всего пережитого её сон был тяжёлым, беспокойным. Иногда она вздрагивала, хмурилась, что-то невнятно шептала и снова затихала.

На прикроватной тумбочке стояла бархатная коробка с конфетами. Из-под неплотно прикрытой крышки доносилось едва слышное сопение.

Рядом лежал белый цветок.

Один из его лепестков, почерневший после прикосновения Тьмы, внезапно распрямился.

По серебристым прожилкам пробежал золотой свет. Сначала слабый, почти незаметный, затем всё более яркий. Лепестки медленно приподнялись, словно цветок раскрывался навстречу невидимому солнцу. Тонкий стебель вытянулся, истончился и рассыпался сотнями светящихся нитей, которые закружились над тумбочкой.

Воздух наполнился ароматом свежей бумаги, старой кожи и едва уловимым запахом весенних цветов.

Лепестки один за другим превращались в страницы. Они расправлялись, покрывались строчками и складывались в аккуратную стопку. Золотые нити переплетались, образуя корешок. Последний белый лепесток медленно опустился сверху, потемнел и превратился в плотную обложку.

Свет угас.

На тумбочке лежала книга.

Михаил Булгаков. «Мастер и Маргарита».

Старинное издание в тёмном переплёте с потёртыми уголками. Между страницами виднелась сложенная записка. Ника пошевелилась во сне, подтянула одеяло к подбородку и затихла. Книга осталась лежать рядом с коробкой конфет. Несколько секунд ничего не происходило.

Потом из-под крышки донёсся сонный голос:

— А цветок-то где?

— Заткнись, — прошептала другая конфета.

И снова наступила тишина.

Звук пришёл ниоткуда.

Он не был похож ни на гром, ни на колокольный звон, ни на рёв какого-либо живого существа. Скорее на вопль самого пространства, которое внезапно разорвали от одного края мироздания до другого.

В Аду погасли факелы. По башням пробежала дрожь, с потолков древних залов посыпалась каменная пыль. На мгновение остановились часы, замерли реки расплавленного металла, оборвались крики в темницах.

А затем звук повторился.

Глубже. Сильнее.

Словно кто-то невидимый ударил по гигантской шахматной доске, на которой стояли целые миры.

Люцифер стоял под горячими струями воды, упершись обеими ладонями в холодный мрамор душевой.

Вода стекала по его волосам, плечам, широкой спине, обрисовывая напряжённые мышцы. Пар поднимался густыми клубами, заполняя просторную ванную комнату, но даже обжигающий жар не мог прогнать холод, поселившийся где-то глубоко под рёбрами.

Он закрыл глаза.

Перед ним снова возникло лицо Ники.

Её побледневшие губы. Дрожащие пальцы. Испуганный взгляд, когда он слишком резко поднял руку.

И собственный голос:

«Я тебя ненавижу».

Люцифер стиснул зубы и повернул кран, увеличивая напор. Вода стала почти невыносимо горячей.

Не помогло.

Он помнил, как близко она стояла. Как пахли её волосы. Как упрямо вздёрнула подбородок, хотя колени едва держали её после всего пережитого. И как ушла, оставив его одного посреди столовой с разбитым бокалом и совершенно неприличным желанием догнать.

Люцифер резко выдохнул, опустив голову.

— Проклятая святоша…

И в этот момент раздался звук.

Он ударил по стенам так, что мрамор под ладонями дрогнул. Вода на мгновение застыла в воздухе, превратившись в тысячи сверкающих капель, а затем обрушилась вниз.

Люцифер вскинул голову.

— Какого…

Второй удар заставил задрожать зеркала.

Он одним движением перекрыл воду, схватил большое полотенце и обернул вокруг бёдер. Мокрые волосы прилипли ко лбу и шее, капли стекали по груди, задерживались на рельефе живота и исчезали под белой тканью. Он даже не потрудился вытереться, когда распахнул дверь и вышел в спальню.

На дальней стене, прямо над массивным камином, вспыхивали буквы.

Они появлялись одна за другой, выжигая в воздухе ослепительные линии холодного белого света. Сияние отражалось в каплях воды на его коже, превращая их в крошечные звёзды.

Люцифер остановился.

Надпись завершилась.

ТЫ В ИГРЕ.

Несколько секунд он смотрел на неё неподвижно.

Потом медленно провёл мокрой ладонью по лицу.

— Ну наконец-то.

Его губы изогнулись в улыбке, от которой даже адские стены предпочли бы держаться подальше.

Я проснулась от собственного крика.

Нет. Не от крика.

От звука, который, казалось, прошёл сквозь череп, разорвал барабанные перепонки и добрался до самого позвоночника.

Я резко села, хватая ртом воздух.

Комната погрузилась в полумрак. Звёзды под балдахином погасли, шторы неподвижно висели у окон, а в ушах продолжал звенеть чудовищный отголосок.

— Что за…

Второй удар заставил меня зажать уши ладонями.

Кровать вздрогнула. Где-то на тумбочке звякнуло стекло. Я услышала приглушённый вопль одной из конфет, но почти сразу его заглушил низкий гул, от которого завибрировал пол.

Потом всё оборвалось.

Тишина навалилась так внезапно, что я несколько секунд боялась пошевелиться. Потом опустила ноги на пол. Холодный мрамор обжёг ступни. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы не слушались, а перед глазами всё ещё плавали тёмные пятна.

И тут я увидела зеркало.

Огромное, в тяжёлой резной раме, оно висело напротив кровати. По его поверхности медленно стекала густая тёмная жидкость.

Сначала одна капля.

Затем вторая.

Третья.

Я застыла.

Капли поползли вверх, нарушая все мыслимые законы физики. Соединялись в линии, изгибались, расползались по стеклу, оставляя за собой багровые следы. Воздух наполнился металлическим запахом, который я узнала слишком быстро.

Кровь.

Я отступила, ударившись коленом о край кровати.

На зеркале проступили два слова.

ИГРА НАЧАЛАСЬ.

Последняя буква медленно потекла вниз, оставляя на стекле длинную красную дорожку.

Я стояла посреди комнаты, не в силах отвести взгляд.

Где-то за стенами дворца завыли сирены. И впервые за всё время пребывания в Аду я почувствовала не просто страх. Я почувствовала, что нечто огромное, древнее и совершенно равнодушное к человеческим судьбам только что обратило на меня внимание.

Часть XXVII. «Четверг. Первый день без инструкции»

День четвёртый. Четверг. Ад.

Первый день Игры. Осталось двадцать девять.

В детстве я думала, что самое страшное в темноте — это то, чего не видишь. С возрастом выяснилось: гораздо страшнее то, что ты прекрасно видишь, но совершенно не понимаешь.

Например, собственное отражение. Или надпись, оставленную кровью на зеркале в спальне. Или тот факт, что тебя назначили участницей шахматной партии между двумя божественными существами, забыв выдать хотя бы брошюру с правилами.

Я лежала под звёздным балдахином и смотрела в потолок. Созвездия медленно перемещались по тёмно-синему шёлку. Серебряные нити мерцали, складываясь в незнакомые фигуры. Одно созвездие напоминало расправленные крылья, другое — руку с растопыренными пальцами. Третье выглядело как весьма неприличный жест, но, возможно, это уже моё воображение пыталось адаптироваться к местным условиям.

Я почти не спала. Проваливалась в короткую, тяжёлую дремоту, из которой выныривала при каждом шорохе. А шорохов в Аду хватало. Здесь даже мебель, кажется, считала своим долгом напоминать, что она живая.

Где-то за стеной медленно скреблось что-то большое.

Я перевернулась на бок. Скрежет прекратился.

— Спасибо, — пробормотала я. — Очень тактично.

Стена ответила глухим стуком.

Прекрасно. Мы уже общаемся.

Я снова посмотрела на зеркало. Оно висело напротив кровати, заключённое в тяжёлую серебряную раму. Сейчас его поверхность была совершенно чистой. Ни капли крови, ни потёков, ни единой буквы. Словно ночью ничего не произошло.

Но я помнила.

ИГРА НАЧАЛАСЬ.

Три слова. Никаких пояснений. Никакого приветственного письма. Даже в самых сомнительных интернет-играх обычно предусмотрена кнопка «Ознакомиться с правилами».

Здесь, очевидно, разработчики решили сэкономить.

Я села, спустив ноги с кровати. Холодный пол коснулся босых ступней, и по коже пробежали мурашки. В комнате пахло воском, озоном и чем-то едва уловимым, сладковатым. Запахом увядших цветов.

За тяжёлыми портьерами скрывалось багровое небо. В узкую щель между полотнищами проникала полоска тусклого света.

Утро. Наверное.

В Аду вообще трудно определить время суток. Здесь солнце не всходит, птицы не поют, а петухов, подозреваю, давно распределили по отделам пыток.

Но сегодня был четверг и первый из тридцати дней Игры.

Я провела ладонью по лицу.

Тридцать дней. Семьсот двадцать часов, если, конечно, адские часы не имеют собственного мнения на этот счёт.

Мне предстояло играть за Свет. Люциферу — за Тьму. Все знали, кто мы. Никто не знал, что нам делать. И мы сами. И это раздражало меня гораздо сильнее, чем хотелось признавать.

Психолог во мне требовал определённости. Профайлер — информации. Женщина, оказавшаяся в спальне самого Дьявола, — желательно билета домой.

Все трое остались без ответа.

Я встала. Ночная рубашка мягко скользнула по ногам. На запястье ещё виднелись следы позавчерашних событий. Синяки на шее пожелтели по краям, но не исчезли. При каждом повороте головы мышцы неприятно тянуло.

Тело помнило то, что разум старательно пытался разложить по полочкам. И не собиралось облегчать мне работу.

Я подошла к зеркалу и остановилась в двух шагах.

— Ну что, — негромко спросила я, — сегодня без спецэффектов?

Отражение смотрело на меня. Тёмные кудри спутались после бессонной ночи, под глазами залегли тени, губы побледнели. На лбу ещё оставался след от ссадины.

Ничего сверхъестественного. Если не считать того, что зеркало вчера использовали вместо доски объявлений.

Я протянула руку и коснулась стекла кончиками пальцев. Холодное. Обычное. Но где-то глубоко внутри отражения на мгновение дрогнула тонкая серебристая искра.

Я отдёрнула руку. Искра исчезла.

— Замечательно, — прошептала я. — Даже зеркалу есть что скрывать.

Повернувшись, я направилась к столику у кровати.

И остановилась.

На столике лежала книга. Толстая, в тёмном переплёте, с чуть потёртыми уголками. Золотые буквы на обложке поблёскивали в багровом свете.

Михаил Булгаков. «Мастер и Маргарита».

Я моргнула. Потом ещё раз.

Нет. Серьёзно?

Вчера на этом месте стоял белый цветок. Странный, почти прозрачный, светившийся изнутри. Подарок маленького демона, который смотрел на меня так, будто я совершила нечто невероятное, просто приняв его.

А теперь вместо цветка лежал Булгаков.

Я осторожно обошла столик, посмотрела под него, проверила пол возле ножки. Никаких лепестков. Никакого стебля. Только книга.

— Ну конечно, — произнесла я. — Вчера у меня был цветок. Сегодня — классика русской литературы. Завтра, видимо, материализуется полное собрание сочинений Достоевского, и Ад официально признает поражение.

Я наклонилась и взяла книгу. Переплёт оказался тёплым. Не нагретым от камина или солнца. Тепло шло изнутри, словно между страницами билось крошечное сердце.

Я замерла, провела большим пальцем по корешку и почувствовала едва заметный аромат. Бумага. Старая типографская краска. И что-то ещё — чистое, светлое, совершенно неуместное в этом месте.

Я не знала, как пахнет Рай. Но если бы меня попросили представить его запах, я бы, наверное, выбрала именно этот.

Никакой серы, никакой крови, никаких подгоревших душ. Просто ощущение, что где-то далеко существует место, в котором можно перестать бояться.

Я нахмурилась. Последняя мысль мне совершенно не понравилась. В Аду всё, что обещало безопасность, следовало проверять особенно тщательно.

Я открыла книгу.

Из-под первых страниц выскользнул сложенный вчетверо листок и медленно опустился на пол.

Я смотрела на него несколько секунд, потом подняла. Бумага была плотной, почти невесомой. На ней виднелись несколько строк, написанных аккуратным, немного старомодным почерком.

Я развернула записку.

«У тебя есть то, чего у меня уже нет: ты видишь его живым.

Не позволяй ему это забыть».

Я перечитала. Один раз. Второй. Третий. Потом медленно опустилась на край кровати.

Его.

Кого — его?

Ответ возник почти сразу, и от этого стало неуютно.

Люцифер.

Конечно, Люцифер.

В последнее время вся моя жизнь, похоже, сводилась к попыткам разобраться в одном невыносимом, жестоком, самовлюблённом существе с чёрными крыльями.

Но кто написал эту записку? И почему этот кто-то говорил о нём так, словно помнил совершенно другого Люцифера?

Ты видишь его живым.

Я провела пальцем по строчке.

Странные слова. Разве можно быть живым иначе? Или для бессмертных существ это понятие означало нечто совсем другое?

Я вспомнила его лицо вчера вечером. Золотые глаза. Тяжёлую тишину за ужином. Слова, которые мы бросали друг другу, стараясь сделать больнее.

«Я тебя ненавижу».

«Взаимно».

Он произнёс это так спокойно, что я почти поверила.

Почти.

Я сложила записку. Потом снова развернула.

Ни подписи, ни даты, ни малейшего объяснения, каким образом письмо оказалось в моей спальне. Отложила записку и начала перелистывать книгу. На некоторых страницах обнаружились подчёркнутые строки. Тонкие, почти незаметные отметки, сделанные чем-то серебристым. Не карандашом. Не чернилами. Они едва светились, когда я наклоняла страницу.

Первая отметка ждала меня на страницах истории Мастера.

«Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы. Черт его знает, как это бывает, но она его увидела, и он её увидел...»

Я невольно улыбнулась. Цветы. Опять цветы. Кажется, у местной службы доставки весьма ограниченный ассортимент символов.

Следующая отметка обнаружилась в истории Понтия Пилата. Я прочитала её дважды.

«...он поглядел на арестованного и понял, что тот, кого он допрашивает, — не тот, за кого себя выдает. Или наоборот: тот, за кого себя выдает, — не он».

Улыбка исчезла.

Серебристая линия едва заметно мерцала под светом лампы. Интересно, кто здесь не тот, за кого себя выдаёт? Люцифер? Или я сама?

Третья отметка оказалась ещё страннее.

«...он ненавидел этот город, ненавидел свою должность, ненавидел римские сапоги, ненавидел...»

Я нахмурилась.

Ненавидел свою должность.

Почему-то перед глазами возник Люцифер. Амфитеатр. Суд. Зал Наказаний. Золотые глаза, в которых раздражение порой казалось единственным живым чувством.

Я отогнала эту мысль. Не хватало ещё начать сочувствовать Владыке Ада из-за профессионального выгорания. У меня, между прочим, тоже не лучший карьерный период. Особенно учитывая, что должность фигуры в Игре мне досталась без собеседования.

Последняя подчёркнутая фраза заставила меня замереть.

«Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви?»

Я долго смотрела на эти слова.

Любовь.

Вечная.

Здесь, в Аду, где даже цветы умели превращаться в предупреждения, это звучало почти издевательски.

Я вернулась к записке.

«У тебя есть то, чего у меня уже нет: ты видишь его живым. Не позволяй ему это забыть».

Кто-то оставил мне не просто книгу. Кто-то пытался рассказать историю, не называя имён.

Я ещё не понимала какую. Но отчего-то была уверена: её конец мне совершенно не понравится.

Кто-то тщательно выбирал эти строки. Но зачем? И почему решил, что именно я должна их прочитать? Я закрыла книгу.

Слишком много вопросов для одного утра. И слишком мало кофе.

Я посмотрела на кувшин с водой.

— Не обижайся, — сказала ему. — Ты хороший. Но сейчас мне нужен кто-нибудь покрепче.

Кувшин, к счастью, не ответил.

Я положила книгу на колени и попыталась рассуждать последовательно.

Вчера — белый цветок. Ночью — объявление о начале Игры. Сегодня — книга с посланием о Люцифере. Связь между событиями ускользала, зато вопросов становилось всё больше. Пожалуй, пора было признать: моя способность анализировать происходящее капитулировала перед адской логистикой.

Я снова посмотрела на обложку.

«Мастер и Маргарита».

Дьявол. Москва. Любовь. Предательство. Милосердие. И бессмертные существа, которые почему-то уделяют человеческим слабостям подозрительно много внимания.

Очень тонкий намёк. Почти незаметный.

Если бы мне прислали «Божественную комедию», было бы уже совсем неприлично.

Я невольно усмехнулась. Улыбка продержалась недолго, потому что за ней пришло воспоминание.

Вчерашний зал. Приговорённые. Их лица. Мольбы. Люцифер, стоящий перед ними, холодный и беспощадный.

Я вспомнила, как он смотрел на меня. Как легко в его руках чужая жизнь превращалась в решение. Как страшно было понять, что я не могу остановить его одним только словом.

А теперь кто-то просил меня не позволять ему забыть, что он жив.

Как будто это была моя обязанность.

Я резко захлопнула книгу.

— Нет.

Слово прозвучало громче, чем я собиралась.

— Нет, дорогой неизвестный отправитель. Я не нанималась спасать Дьявола. У меня, между прочим, собственная жизнь в опасности.

Я замолчала, потом посмотрела на книгу.

— Хотя спасибо за литературу. Это, пожалуй, самый приличный подарок в Аду.

Я встала и положила её на столик, рядом с запиской. Нужно было одеться, найти завтрак, разобраться с Игрой и желательно не умереть до обеда.

План вполне реалистичный.

Особенно последний пункт.

Я подошла к шкафу и открыла дверцы. Внутри висели платья, которых вчера там точно не было. Тёмные, серебряные, бордовые. Одно — цвета ночного неба, с тонкими бретельками и россыпью вышитых звёзд. То самое, в котором я вчера сидела напротив Люцифера.

Я коснулась ткани. На мгновение захотелось оставить всё как есть. Не переодеваться, не выходить, забраться обратно под одеяло и притвориться, что меня здесь нет.

Но это было бы слишком просто. А простых решений Ад, похоже, не предусматривал.

Я потянулась за платьем.

И замерла.

Из коридора донёсся звук. Сначала тихий, будто кто-то провёл ногтями по камню. Потом ещё один — быстрее, резче.

Я медленно опустила руку и прислушалась.

Тишина.

А затем — глухой удар.

Что-то тяжёлое врезалось в стену. Следом послышался короткий, сдавленный вскрик.

Я повернулась к двери.

За ней кто-то бежал. Не человек. Шаги были слишком частыми, неровными. Между ними слышалось царапанье когтей, скрежет и какое-то отчаянное, свистящее дыхание.

Потом раздался другой звук.

Низкий. Раскатистый.

Рык.

Я почувствовала, как волосы на затылке приподнимаются.

Рычание повторилось. На этот раз ближе. И я с неприятной ясностью поняла, что рычат сразу несколько глоток.

Где-то в глубине коридора что-то тяжёлое ударило о пол. Раз. Другой. Третий.

Я отступила от шкафа.

На столике едва заметно дрогнули страницы книги.

В зеркале за моей спиной мелькнула тень.

Я резко обернулась.

Ничего. Только моё отражение и тёмная дверь.

В которую вдруг забарабанили.

— Госпожа!

Голос был высоким, хриплым, почти сорванным. Я узнала его не сразу.

— Госпожа, пожалуйста!

Ксил.

Маленький демон, подаривший мне цветок.

Я бросилась к двери.

— Ксил? Что случилось?

С той стороны послышался всхлип и отчаянный шёпот:

— Не спрашивайте! Пожалуйста, откройте! Он меня найдёт!

За его словами прокатился рык. Такой глубокий, что задрожала металлическая ручка.

Я посмотрела на засов, потом на дверь и снова на засов.

Где-то совсем рядом по камню медленно скользнули когти.

И я услышала дыхание. Тяжёлое. Влажное. Сразу с трёх сторон.

— Госпожа… — прошептал Ксил.

Я схватилась за засов.

И в ту же секунду за дверью кто-то произнёс моё имя.

Не Ксил.

Голос был низким, чужим и до ужаса человеческим.

— Ве-ро-ни-ка…

Ад. Кабинет Астарота.

У каждого уважающего себя демона должны быть слабости. Кто-то коллекционировал человеческие черепа, кто-то — проклятые души, а кто-то испытывал нездоровую привязанность к земным компьютерным играм.

Астарот предпочитал Warcraft.

На широком подоконнике его кабинета, между двумя массивными колоннами, выстроилась целая армия миниатюрных воинов. Орки с топорами, эльфы с луками, закованные в броню рыцари и несколько особенно уродливых существ, происхождение которых оставалось загадкой даже для сотрудников Преисподней. Каждая фигурка занимала строго определённое место. Пыль с них стирали ежедневно, а одного несчастного слугу, уронившего Короля-лича, неделю заставляли сортировать раскалённые угли голыми руками.

Сам Астарот считал подобное наказание проявлением исключительного великодушия.

В остальном кабинет Великого Герцога Ада вполне соответствовал его положению. Высокие своды терялись в полумраке, чёрные стены пересекали багровые прожилки, напоминавшие застывшие кровеносные сосуды. За окнами простирались огненные равнины, над которыми медленно перемещались тени крылатых существ. Огромный письменный стол из тёмного дерева был завален донесениями, свитками и магическими кристаллами.

На столешнице, среди государственных документов, лежала папка с надписью «ЛИЧНОЕ».

Внутри находились фотографии смертной женщины.

Астарот открыл папку и некоторое время рассматривал верхний снимок. Тёмные кудри, выразительные глаза, упрямо сжатые губы. Ника смотрела прямо в объектив адского навигатора с выражением человека, который ещё не знает, насколько сильно осложнил кому-то жизнь.

Великий Герцог медленно провёл когтем по краю фотографии.

— Психолог, — произнёс он с таким отвращением, словно речь шла о заразном заболевании.

Напротив стола стояли два демона.

Гримм держался прямо, сцепив руки за спиной. После истории с Тути он усвоил несколько важных правил выживания. Главное из них заключалось в том, что начальству следует отвечать коротко, желательно не задавая вопросов.

Феликс, напротив, нервно переминался с ноги на ногу. Его взгляд то и дело возвращался к подоконнику, где стояла фигурка орка с огромным топором.

— Господин, — осторожно начал он, — а это…

— Нет, — сказал Астарот, не поднимая глаз.

— Но я ещё не…

— Именно поэтому ты до сих пор жив.

Феликс закрыл рот.

Астарот отложил фотографию.

— Сегодня началась Игра. Люцифер представляет Тьму. Смертная — Свет. Это известно всем. А вот чего никто не знает, так это того, каким образом Его Величество намерен играть и насколько далеко готов зайти ради своей неожиданной гостьи.

— Возможно, он собирается её убить, — предположил Феликс.

Гримм медленно повернул голову.

— Если бы собирался, она уже была бы мертва.

— Я просто рассматриваю варианты.

— Рассматривай молча.

Астарот поднял руку. Оба замолчали.

— Вчера в Зале предателей смертная остановила решение Люцифера одним прикосновением. — Он коснулся кристалла, и над столом возникло изображение: женская рука на запястье Повелителя Ада. — Она вмешалась в исполнение наказания. Он позволил ей это сделать.

— Повелитель мог просто не захотеть устраивать сцену, — заметил Гримм.

— Люцифер? — Астарот усмехнулся. — Не захотел устраивать сцену?

Феликс благоразумно отвёл глаза.

— Я видел, как он однажды превратил посла в пепел за неправильное обращение, — продолжил Астарот. — А здесь смертная хватает его за руку, спорит с ним перед стражей, и он меняет распоряжение.

Он увеличил изображение. Лицо Люцифера застыло в тот момент, когда он смотрел на Нику.

— Мне интересно почему.

Гримм изучил запись.

— Вы хотите, чтобы мы выяснили, оказывает ли она на него влияние?

— Я хочу, чтобы вы выяснили всё.

Астарот поднялся. Его тень скользнула по полу, удлинилась и на мгновение коснулась сапог Феликса. Демон поспешно отступил.

— С кем она разговаривает. Куда ходит. Что читает. Кого боится. Что прячет. Особенно меня интересует, что происходит в её покоях, когда рядом нет Люцифера.

— В её покоях? — переспросил Феликс.

— Ты удивлён?

— Нет, господин. Просто… они же охраняются.

— Какое замечательное наблюдение. Запиши его в отчёт.

Гримм слегка прикрыл глаза.

— Нам потребуется доступ.

— Получите.

— От кого?

Астарот медленно повернулся к нему.

— Гримм, ты начинаешь меня разочаровывать. Я нанял вас не для того, чтобы вы просили разрешения у каждого встречного стражника.

— Понял, господин.

— Когда женщина покинет спальню, войдёте туда. Осмотрите вещи, документы, любые магические предметы. Ничего не забирайте без необходимости. Мне нужны сведения, а не скандал из-за пропавшей расчёски.

Феликс кашлянул.

— А если она вернётся?

— Тогда постарайтесь не выглядеть двумя идиотами, забравшимися в чужую спальню.

Гримм посмотрел на напарника. Задача внезапно показалась почти невыполнимой.

Астарот вернулся к столу и выдвинул узкий ящик. Изнутри он достал два небольших кристалла, похожих на осколки чёрного льда.

— Наблюдательные камни. Они сохраняют изображения. Один оставите при себе, второй используете там, где сочтёте нужным. Мне необходимы доказательства, которые можно предъявить Совету.

— Совету? — насторожился Гримм.

— В пятницу я намерен задать Его Величеству несколько вопросов.

— Каких?

Астарот улыбнулся.

— Например, почему фигура Света пользуется в его дворце привилегиями, которых не имеют некоторые Высшие демоны. Почему смертной позволяют вмешиваться в дела Преисподней. И почему ради неё меняются распоряжения, не подлежащие обсуждению.

— Вы хотите обвинить Повелителя? — тихо спросил Феликс.

Температура в кабинете словно упала.

Астарот не повысил голоса.

— Я хочу защитить интересы Ада.

Гримм опустил голову. За долгие годы службы он успел заметить, что самые опасные вещи в Преисподней обычно совершались именно под этим предлогом.

— А смертная? — спросил он.

— Пока наблюдать. Не трогать. Не пугать. Не убивать. Если она сама даст нам повод — тем лучше.

Феликс кивнул с таким энтузиазмом, будто наконец получил понятную инструкцию.

— То есть просто следить?

— И собрать достаточно материала, чтобы к завтрашнему дню никто не смог назвать мои вопросы необоснованными.

Астарот подошёл к окну и поправил фигурку Короля-лича, стоявшую немного криво.

— Мне не нужна её смерть, Феликс. Мёртвая женщина не сможет показать, насколько далеко готов зайти ради неё Люцифер.

Он помолчал.

— А вот живая…

Окончание фразы так и не прозвучало.

За дверью что-то едва слышно скрипнуло.

Гримм повернул голову.

Астарот не обернулся. Только пальцы его замерли на фигурке.

— Впрочем, — произнёс он совершенно обычным тоном, — на сегодня достаточно. Ступайте.

Феликс и Гримм поклонились и направились к выходу.

Великий Герцог дождался, пока их шаги стихнут, и медленно посмотрел на приоткрытую дверь.

За ней никого не было.

По крайней мере, никого, кого мог бы увидеть обычный демон.

Астарот подошёл к столу и коснулся небольшого чёрного колокольчика.

Звука не последовало.

Но где-то далеко, в нижних помещениях крепости, открылись три пары глаз.

— Малый Кошмар, — негромко произнёс Астарот. — У нас завёлся любопытный свидетель.

Из темноты донеслось протяжное, низкое дыхание.

— Найди его.

Астарот вернулся к документам.

— И постарайся не испортить ковры.

Служебный коридор.

Ксил прижимался к холодной стене, стараясь не дышать.

Он услышал почти всё.

Про женщину с тёмными волосами. Про наблюдение. Про чужие покои. Про завтрашний Совет.

И про то, что Великий Герцог собирался использовать её против самого Повелителя. Маленький демон не понимал политики Высших. Не знал правил Игры и никогда не интересовался тем, кому достанется трон Преисподней. Его собственная жизнь обычно сводилась к выполнению поручений, попыткам не попасть под горячую руку и поискам еды.

Но он знал женщину, о которой говорили за дверью.

Она приняла его цветок. Не ударила. Не оттолкнула. Не приказала исчезнуть. И даже посмотрела на него так, словно он был кем-то, а не чем-то. Ксил осторожно отступил.

Один шаг.

Второй.

Под его ногой хрустнул крошечный осколок камня.

Он замер.

В конце коридора погас факел.

Потом следующий.

И ещё один.

Тьма медленно приближалась к нему, поглощая светильники один за другим.

Ксил почувствовал запах. Мокрая шерсть. Горячий металл. Старая кровь. Он знал этот запах.

Каждый низший демон знал.

— Нет… — беззвучно прошептал Ксил.

Из темноты донёсся скрежет когтей. И Ксил побежал.

Ад. Чёрная цитадель.

Первый факел погас, когда Ксил добежал до лестницы. Второй — прежде чем он успел поставить ногу на ступеньку. Третий вспыхнул зелёным пламенем, на мгновение осветив то, что выползало из темноты за его спиной.

Ксил оглянулся.

И едва не упал.

Существо не помещалось в коридоре.

Его массивное тело, покрытое густой чёрной шерстью, почти касалось потолка. Шесть мускулистых лап заканчивались когтями, длинными и загнутыми, как мясницкие крюки. При каждом движении они оставляли на каменных плитах глубокие борозды. Из широких плеч поднимались два коротких перепончатых крыла — слишком маленьких, чтобы поднять такую тушу в воздух, но достаточно сильных, чтобы одним взмахом опрокинуть человека.

И три головы.

Три чудовищные головы, напоминавшие немецких овчарок, если бы кто-нибудь решил скрестить их с драконами, добавить рога и поручить окончательную сборку существу с тяжёлым психическим расстройством.

Острые уши стояли торчком. Над каждым лбом изгибались толстые чёрные рога, покрытые костяными наростами. Глаза горели тусклым багровым светом, а из раскрытых пастей между длинными жёлтыми клыками вырывались короткие языки пламени. Слюна стекала на пол густыми тягучими нитями, прожигая камень.

Левая голова принюхивалась, водя носом из стороны в сторону. Правая низко рычала, обнажив зубы. Средняя смотрела прямо на Ксила.

И не моргала.

Малый Кошмар.

Одна из личных охотничьих тварей Высших.

Ксил никогда не видел его так близко. Обычно достаточно было услышать тяжёлые шаги за дверью или заметить на стене тень с тремя вытянутыми мордами, чтобы самые смелые обитатели нижних уровней поспешили вспомнить о неотложных делах в другом конце Преисподней.

Говорили, Малый Кошмар не просто разрывает добычу. Он сначала заставляет её пережить самый страшный момент собственной жизни. Снова и снова. Пока жертва не перестанет понимать, где заканчивается воспоминание и начинается настоящее.

Ксил не знал, правда ли это.

И проверять не собирался.

Средняя голова медленно раскрыла пасть.

В глубине глотки вспыхнул оранжевый свет.

Ксил бросился вниз по лестнице.

За его спиной ударило пламя.

Огненная струя пронеслась над ступенями, облизала стены и превратила висевший на повороте гобелен в облако чёрного пепла. Изображённые на ткани грешники успели издать короткий возмущённый вопль, прежде чем исчезнуть вместе со своим многовековым наказанием.

Ксил перепрыгнул через последние четыре ступеньки, ударился плечом о колонну и покатился по полу.

Боль пронзила руку.

Он вскочил.

Нельзя останавливаться.

Нельзя оглядываться.

Нельзя…

Сзади раздался грохот.

Малый Кошмар не стал спускаться по лестнице. Он прыгнул.

Шесть лап ударили по ступеням одновременно. Камень треснул, перила разлетелись на куски, а массивное тело снесло часть стены. Перепончатые крылья распахнулись, зацепив бронзовую люстру.

Та сорвалась с потолка.

Сотни горящих свечей посыпались вниз.

Ксил юркнул под опрокинутую скамью как раз в тот момент, когда люстра обрушилась за его спиной. Звон металла смешался с рычанием, а по полу покатились пылающие обломки.

На мгновение ему показалось, что чудовище задержалось.

Потом из дыма показалась одна голова.

За ней вторая.

Третья медленно поднялась над разбитой люстрой.

Средняя пасть сомкнулась на толстом металлическом обруче. Челюсти сжались, и бронза хрустнула, словно сухая ветка.

Ксил выскочил из-под скамьи.

Он бежал по длинной галерее, стены которой украшали барельефы древних войн. Каменные демоны сражались с ангелами, крылатые воины падали под копыта чудовищ, а высеченные в скале лица побеждённых беззвучно раскрывали рты. Между барельефами висели огромные зеркала в рамах из чёрного серебра.

В каждом отражении Ксил видел себя.

Маленького. Перепуганного. Слишком медленного.

А позади — три пылающие пасти.

В одном из зеркал отражение Кошмара внезапно повернуло головы раньше, чем это сделало настоящее чудовище.

Ксил вскрикнул и ускорился.

Галерея вывела его в широкий переход, где обычно сновали слуги, младшие демоны и посыльные. Сейчас там было многолюдно. Два костлявых существа тащили огромный поднос с дымящимися кубками. Рогатый писарь перебирал свитки. Несколько демониц в длинных чёрных платьях обсуждали предстоящие распоряжения Совета.

Первой Кошмара заметила одна из них.

Она замолчала на полуслове.

Её спутница проследила за взглядом.

И закричала.

Крик разорвал привычный шум перехода. Писарь выронил свитки, кубки полетели на пол, а двое слуг одновременно попытались протиснуться в одну узкую дверь.

— КОШМАР! — завопил кто-то.

Этого оказалось достаточно.

Коридор взорвался паникой.

Демоны бросились врассыпную. Кто-то взлетел под потолок, кто-то нырнул за колонну. Один особенно предусмотрительный чиновник превратился в дым, но тут же материализовался обратно, обнаружив, что Малый Кошмар втягивает воздух всеми тремя носами.

Ксил проскользнул между ногами бегущих.

— Дорогу! — завизжал он. — Пожалуйста! Дорогу!

Никто не слушал.

Малый Кошмар ворвался в переход.

Правая голова схватила за плащ демона, не успевшего отскочить. Ткань затрещала, и несчастный повис над полом, отчаянно размахивая конечностями. Средняя голова коротко рыкнула, и правая разжала челюсти. Демон пролетел несколько метров, врезался в стену и сполз вниз.

Чудовище даже не остановилось.

Ему нужен был не он.

Ксил.

Левая голова вытянулась вперёд, втягивая запах маленького беглеца. Ноздри раздулись. Между клыками вспыхнули искры.

Ксил свернул за угол.

Там начинался мост.

Узкий, перекинутый над огромным внутренним провалом дворца. Далеко внизу медленно текла река расплавленного металла, освещая снизу арки, колонны и бесконечные ярусы Чёрной цитадели. По стенам провала тянулись лестницы, уходившие в темноту. На каменных выступах сидели крылатые стражи, похожие на ожившие статуи. Откуда-то снизу доносился мерный стук молотов и далёкий человеческий плач.

Мост не имел перил.

Ксил остановился на долю секунды.

За спиной прогремел рык.

Выбора не было.

Он побежал.

Под лапами дрожал камень. Горячий воздух поднимался из пропасти, обжигая лицо. Где-то далеко внизу вспыхнул огромный пузырь расплавленного металла, и вверх взметнулся столб искр.

Ксил достиг середины моста, когда услышал, как Кошмар выскочил из перехода.

Шесть лап застучали по камню.

Быстро.

Слишком быстро.

Маленький демон оглянулся.

Чудовище неслось прямо на него. Три головы вытянулись вперёд, крылья раскрылись, а когти выбивали из плит целые куски камня.

Мост был слишком узким для его тела.

Но Малого Кошмара это не остановило.

Он ударился плечом о боковую арку. Камень раскололся. Из стены вырвался кусок кладки и полетел вниз, в огненную бездну.

Следом рухнула часть моста.

Ксил почувствовал, как под ногами исчезает опора.

Он прыгнул.

Пальцы вцепились в край уцелевшей плиты. Тело повисло над пропастью.

Внизу бушевал жар.

Сверху донёсся тяжёлый выдох.

Ксил медленно поднял голову.

Над ним нависла морда Малого Кошмара.

Средняя.

Огромные зубы блестели в нескольких ладонях от его лица. Из ноздрей вырывался дым. В глубине пасти разгоралось пламя.

Ксил зажмурился.

Он почувствовал жар на лице.

Потом — резкий удар воздуха.

Одна из крылатых статуй, сидевших на стене провала, сорвалась со своего места и с пронзительным визгом бросилась на чудовище. Возможно, её разбудил грохот. Возможно, она просто защищала собственный участок дворца.

Кошмар резко повернул головы.

Правая пасть сомкнулась на каменном крыле.

Раздался хруст.

Статуя закричала уже совсем по-живому.

Ксил воспользовался мгновением. Подтянулся, перекатился на мост и, не поднимаясь на ноги, пополз к противоположной стороне.

За спиной что-то тяжёлое ударилось о камень.

Затем раздался звук рвущейся плоти.

Ксил не оглянулся.

Он добрался до конца моста, вскочил и бросился в следующий коридор.

Теперь он знал, куда бежать.

К ней.

К женщине с тёмными волосами.

К той, которая приняла его цветок.

Он не знал, сможет ли она помочь. Не знал, захочет ли. И уж тем более не представлял, что обычная смертная может противопоставить существу, перед которым отступают демоны.

Но других мест, где его могли бы хотя бы выслушать, у Ксила не было.

Он свернул в западную галерею.

Здесь дворец выглядел иначе. Стены были облицованы чёрным мрамором, в котором мерцали тонкие серебряные жилы. Высокие стрельчатые окна выходили на багровое небо. Между ними стояли статуи древних правителей Ада, настолько искусно выполненные, что их глаза следили за каждым проходящим.

На потолке медленно двигались созвездия.

Пол отражал их свет, превращая галерею в бесконечный звёздный коридор.

Обычно Ксил старался здесь не появляться. Эти помещения принадлежали ближайшему окружению Повелителя. Низшим демонам не следовало бродить по ним без поручения.

Но сейчас он бежал, не разбирая дороги.

Его дыхание превратилось в болезненный хрип. В груди жгло. Одна лапа плохо слушалась после падения. На камне за ним оставались маленькие тёмные пятна.

Кровь.

Его собственная.

Он попытался ускориться, но мышцы начали дрожать.

Позади наступила тишина.

Ксил не сразу понял, что изменилось.

Он больше не слышал когтей.

Не слышал рычания.

Не слышал тяжёлого дыхания.

Только собственные шаги.

Маленький демон замедлился.

Оглянулся.

Коридор был пуст.

Далеко позади дрожало пламя светильников. На полу лежали обломки разбитой статуи. Ничто не двигалось.

Ксил прижался к стене, пытаясь отдышаться.

Может быть, чудовище отстало?

Может быть, потеряло след?

Он прислушался.

Тишина.

Потом заметил, что на полу рядом с его ногой появилась тень.

Она была слишком большой.

И двигалась не в ту сторону, куда падал свет.

Ксил медленно поднял глаза.

Под потолком, вцепившись шестью лапами в каменные своды, висел Малый Кошмар.

Его тело казалось огромным чёрным пятном, распластавшимся над галереей. Когти глубоко вошли в кладку. Перепончатые крылья были прижаты к спине.

Все три головы смотрели вниз.

На Ксила.

Средняя пасть медленно раскрылась.

И чудовище улыбнулось.

Не так, как улыбаются животные.

Слишком осмысленно.

Слишком по-человечески.

Ксил закричал.

Малый Кошмар разжал лапы.

Туша обрушилась вниз.

Ксил метнулся в сторону за мгновение до удара. Каменные плиты вздыбились, по стенам побежали трещины, а ближайшая статуя рассыпалась на куски. Осколки ударили маленького демона по спине.

Он покатился по полу.

Вскочил.

И побежал снова.

Теперь чудовище не рычало.

Оно играло.

Ксил понял это с внезапной, ледяной ясностью. Малый Кошмар мог догнать его ещё на лестнице. Мог сжечь на мосту. Мог раздавить в галерее.

Но не сделал этого.

Ему нравилась погоня.

Нравился страх.

Нравилось, как маленькое сердце отчаянно колотится в груди добычи.

За спиной раздался короткий, почти довольный выдох.

Ксил свернул в последний коридор.

И увидел знакомую дверь.

Высокую, тёмную, украшенную серебряным узором.

Покои смертной.

До них оставалось совсем немного.

Он бросился вперёд, спотыкаясь, хватая ртом воздух. Когти скользили по гладкому мрамору. Одна нога подломилась, и Ксил едва не упал.

Позади загрохотали шесть лап.

Ближе.

Ещё ближе.

Он чувствовал жар на спине.

Слышал, как в трёх глотках перекатывается пламя.

Последние несколько шагов Ксил преодолел почти ползком. Ударился о дверь всем телом, поднялся на дрожащие ноги и принялся колотить по дереву маленькими кулаками.

— Госпожа!

Ответа не было.

— Госпожа, пожалуйста!

Он оглянулся.

В дальнем конце коридора из темноты медленно показалась первая голова.

За ней — вторая.

Третья двигалась ниже остальных, почти касаясь мордой пола.

Малый Кошмар больше не спешил.

Он шёл.

Шесть лап ступали бесшумно, хотя каждая была способна раздробить человеческое тело. Из пастей вырывались короткие языки огня, освещая рога и мокрые клыки. Густая шерсть на загривке поднялась дыбом.

Ксил снова забарабанил в дверь.

— Госпожа! Откройте!

За дверью послышалось движение.

— Ксил? Что случилось?

Её голос.

Он едва не заплакал.

— Не спрашивайте! Пожалуйста, откройте! Он меня найдёт!

Чудовище остановилось в нескольких шагах.

Средняя голова склонилась набок.

Левая медленно облизнула клыки.

Правая выпустила тонкую струйку пламени, оставив на полу чёрную полосу.

Ксил прижался к двери спиной. Сердце билось так сильно, что он почти не слышал собственного дыхания.

— Госпожа… — прошептал он.

Изнутри донёсся металлический звук.

Засов.

Ксил почувствовал, как по щекам потекли слёзы.

Малый Кошмар опустил все три головы. Шесть багровых глаз смотрели на маленького демона. А затем средняя пасть раскрылась, и из неё прозвучал голос. Низкий. Хриплый. Совершенно человеческий.

— Ве-ро-ни-ка…

Часть XXVIII. «Три головы, один свидетель»

Ад. Чёрная цитадель. Гостевые покои.

Засов поддался не сразу.

Ника потянула его на себя, чувствуя, как с другой стороны двери кто-то отчаянно скребётся по дереву. В коридоре раздался низкий рык, от которого задрожали серебряные украшения на стенах. Следом потянуло гарью, мокрой шерстью и чем-то настолько отвратительным, что ей на мгновение показалось: за дверью открыли вход в скотобойню.

— Ксил, отойди! — крикнула она.

— Не могу! Он здесь!

Ника с силой отодвинула засов и распахнула дверь.

Маленький демон буквально ввалился в комнату, ударился о её ноги и покатился по полу. Ника успела схватиться за косяк, чтобы не упасть следом.

А потом подняла глаза.

И увидела то, от чего Ксил убегал.

Чудовище занимало почти всю ширину коридора. Огромное, чёрное, покрытое густой вздыбленной шерстью, оно стояло на шести лапах, расставив их так широко, что когти впивались в мрамор. Три головы с длинными овчарочьими мордами возвышались одна над другой. Над ушами изгибались массивные рога, из пастей стекала дымящаяся слюна, а небольшие перепончатые крылья нервно подрагивали за спиной.

Ника не сразу заметила, что чудовище смотрит не на Ксила.

На неё.

Шесть багровых глаз неподвижно следили за каждым её движением.

Средняя голова медленно опустилась. Ноздри раздулись, втягивая воздух. Из раскрытой пасти вырвался короткий язык пламени, облизавший чёрные губы.

— Господи… — выдохнула Ника.

Все три головы одновременно дёрнулись.

Чудовище отступило на полшага.

Ника моргнула.

— Что?

Малый Кошмар издал низкий, вибрирующий звук, похожий на рокот огромного двигателя. Шерсть на его загривке поднялась ещё выше. Он припал к полу, готовясь к прыжку.

Ника отступила, машинально прикрывая собой маленького демона.

— Так, — произнесла она, стараясь удержать голос ровным. — Не знаю, чья ты собачка, но ко мне без приглашения нельзя.

Средняя голова оскалилась.

Правая выпустила клуб чёрного дыма.

Левая медленно повернулась к Ксилу.

Маленький демон сдавленно пискнул и вцепился в подол ночной рубашки Ники.

— Госпожа, закройте дверь…

Ника протянула руку к створке.

В этот момент Малый Кошмар прыгнул.

Она не успела даже вскрикнуть.

Чёрная туша рванулась вперёд. Шесть лап оттолкнулись от пола, крылья распахнулись, а три пасти раскрылись одновременно, обнажив ряды жёлтых клыков. Ника почувствовала жар и рефлекторно подняла руки, закрывая лицо.

Раздался удар.

Не о дерево.

Не о камень.

О нечто невидимое.

Воздух перед порогом дрогнул, словно по поверхности прозрачной воды прошла волна. Чудовище отшвырнуло назад с такой силой, что оно врезалось в противоположную стену. Мрамор треснул, осыпав его чёрной пылью.

Ника застыла.

Ксил медленно выглянул из-за её ноги.

— Чего?.. — прошептал он.

Малый Кошмар поднялся.

Теперь он не рычал.

Его головы двигались независимо друг от друга. Одна принюхивалась к воздуху, вторая изучала пол, третья не сводила глаз с Ники. Чудовище осторожно приблизилось к порогу и вытянуло переднюю лапу.

Коготь коснулся невидимой границы.

В воздухе вспыхнула тонкая серебристая искра.

Малый Кошмар резко отдёрнул лапу. Из глубины всех трёх глоток вырвался болезненный вой.

Ника вздрогнула. Ксил посмотрел на неё снизу вверх.

Потом на чудовище.

Потом снова на неё.

— Госпожа…

— Не спрашивай.... Я сама не понимаю…

Средняя голова Кошмара медленно приблизилась к порогу. Огромный нос втянул воздух. Ноздри задрожали. На мгновение багровый свет в глазах потускнел, словно чудовище увидело нечто, чего не должно было существовать в этом месте.

Оно попятилось.

Один шаг.

Второй.

Третья голова тихо заскулила.

Ника опустила руки.

Страх никуда не исчез. Сердце колотилось так сильно, что в висках стучала кровь. Но теперь к ужасу примешивалось недоумение.

Малый Кошмар оскалился. Правая голова выпустила короткую струю пламени. Огонь ударился о невидимую преграду, растёкся по ней тонкими золотистыми прожилками и погас.

Ксил ахнул.

Ника посмотрела на пустое пространство перед дверью. Ни магических символов, ни светящегося купола. Только воздух, в котором на мгновение дрогнуло что-то серебристое.

— Интересно, — пробормотала она.

— Госпожа, пожалуйста, не надо интересоваться! — взвизгнул Ксил. — Закройте дверь!

На этот раз она послушалась.

Медленно потянула тяжёлую створку на себя, не сводя глаз с чудовища.

Малый Кошмар стоял неподвижно.

Когда между дверью и косяком осталась узкая щель, средняя голова наклонилась, и из пасти снова донёсся человеческий голос.

— Ве-ро-ни-ка…

Ника замерла.

В голосе не было прежней угрозы. Скорее недоумение, смешанное с чем-то похожим на раздражение.

— Ага, — тихо ответила она. — Запомнил. Молодец.

И захлопнула дверь.

Засов встал на место с тяжёлым металлическим щелчком.

Несколько секунд никто не двигался.

Затем снаружи послышались когти. Медленные, осторожные шаги. Чудовище прошлось вдоль двери, остановилось, тяжело выдохнуло и издало короткое рычание.

Потом шаги начали удаляться.

Ника прислонилась спиной к двери.

Ксил сидел посреди комнаты, обхватив себя тонкими руками. Его маленькое тело дрожало. На плече темнела рваная рана, одна лапа была неестественно вывернута, а по щеке тянулась полоска засохшей крови.

Ника медленно опустилась перед ним на колени.

— Ксил.

Он поднял голову.

— Госпожа…

— Посмотри на меня.

Демон послушался.

— Он ушёл. Ты сейчас здесь. Со мной. Давай сначала разберёмся с твоими ранами, а потом ты расскажешь, что произошло.

Ксил попытался ответить, но вместо слов только плотнее прижал повреждённую лапу к груди.

— Он не должен был остановиться…

— Я заметила.

— Малый Кошмар никогда не останавливается.

Ника посмотрела на дверь.

— Видимо, сегодня у него неудачный день.

— Вы не понимаете! — Ксил почти захлебнулся словами. — Он не может… Он никогда… Даже Высшие…

Голос сорвался.

Ника осторожно коснулась его здорового плеча.

— Ксил. Дыши.

Маленький демон попытался вдохнуть. Получилось плохо.

— Ещё раз. Медленнее.

Он послушался. Потом снова.

Ника дождалась, пока его дрожь немного ослабнет, и только тогда спросила:

— Кто за тобой гнался?

— Малый Кошмар.

— Это я уже поняла. Очень подходящее имя. Особенно если учитывать, что я пока не готова знакомиться с Большим.

Ксил посмотрел на неё с таким ужасом, что Ника замолчала.

— Он существует? — осторожно уточнила она.

Маленький демон отвёл глаза.

— Ладно. Не отвечай. Я передумала.

Она помогла ему перебраться на мягкий ковёр возле кровати, принесла воду и полотенце. Ксил вздрогнул, когда она попыталась осмотреть его рану, но не отстранился.

— Больно?

Он кивнул.

— Потерпишь немного?

Ещё один кивок.

Ника осторожно промокнула кровь.

— А теперь рассказывай. Почему за тобой охотилась эта… достопримечательность местной фауны?

Ксил помолчал.

— Я услышал разговор.

— Чей?

Он сжался.

— Великого Герцога. Астарота…

Ника остановилась. Ксил испуганно посмотрел на дверь, словно одно произнесённое имя могло вызвать хозяина кабинета прямо из стены.

— Он говорил с двумя демонами. Я не хотел подслушивать. Правда. Я просто шёл мимо, а дверь была приоткрыта…

— Ксил.

Он замолчал.

— Что ты услышал?

Маленький демон сглотнул.

— Они собираются за вами следить.

Ника медленно опустила ткань.

— Кто?

— Двое. Один высокий, мрачный. Другой всё время задавал глупые вопросы. Великий Герцог приказал им наблюдать за вами. Записывать, куда вы ходите, с кем говорите… Делать снимки.

— Снимки?

Ксил кивнул.

— Магическими камнями.

Ника почувствовала, как внутри поднимается холодное раздражение.

— Продолжай.

— Они должны войти в ваши покои, когда вас здесь не будет. Посмотреть вещи. Найти что-нибудь… что можно использовать против вас.

— Против меня?

— И против Повелителя.

Ника медленно выпрямилась.

— Вот как.

Ксил опустил голову.

— Завтра будет Совет. Великий Герцог хочет предъявить доказательства, что вы влияете на Его Величество. Что он позволяет вам слишком много.

Ника несколько секунд молчала. Потом усмехнулась.

— Прекрасно. Я здесь второй день, а меня уже записали в угрозы государственной безопасности.

Ксил не улыбнулся.

— Госпожа, они очень опасны.

— А Астарот?

Маленький демон побледнел настолько, насколько вообще мог побледнеть представитель его вида.

— Он приказал Малым Кошмаром найти меня.

— Значит, понял, что ты слышал разговор.

Ксил кивнул.

Ника посмотрела на его израненную лапу, на дрожащие пальцы, на маленькие рога, один из которых был надломлен у основания.

— И ты побежал ко мне?

— Я… — Он замялся. — Я не знал, куда ещё.

Ника почувствовала неприятное сжатие в груди.

— Почему?

Ксил долго смотрел на свои руки.

— Вы взяли цветок.

Она не сразу нашла, что ответить.

— Ксил…

— Никто раньше не брал, — прошептал он. — Обычно выбрасывали. Или наступали. А вы сказали спасибо.

Ника осторожно убрала с его лица прилипшую прядь шерсти.

— Ты рисковал жизнью из-за того, что я взяла у тебя цветок?

Он не ответил.

И этого оказалось достаточно. Ника посмотрела на столик возле кровати. Там лежала книга Булгакова, появившаяся вместо белого цветка. Рядом — записка без подписи. Ксил проследил за её взглядом.

— А где он?

— Кто?

— Цветок.

Ника замерла.

— Это… долгая история.

Ксил нахмурился, но спрашивать не стал.

Западная галерея. Несколько минут спустя.

Феликс стоял за колонной, прижимая к груди чёрный наблюдательный кристалл.

— Ты это видел?

Гримм не ответил.

Он смотрел на тускло мерцающую поверхность второго камня. Изображение повторяло последние мгновения погони: распахнутая дверь, смертная женщина в ночной рубашке, Малый Кошмар, бросающийся вперёд…

Удар.

Отступление.

Повторная попытка.

И ещё одна.

Гримм остановил запись.

— Это невозможно.

— Я тоже так думаю, — согласился Феликс. — Но оно же произошло.

— Малый Кошмар не боится смертных.

— Может, она ему не понравилась?

Гримм медленно повернулся.

— Феликс.

— Что?

— Он жрёт тех, кто ему не нравится.

— А тех, кто нравится?

— Тоже.

Феликс задумался.

— Сложный характер.

Гримм увеличил изображение.

На записи в момент столкновения вокруг порога возникла тонкая светлая рябь. Её почти невозможно было заметить невооружённым глазом, но кристалл сохранил каждое мгновение.

Гримм провёл когтем по поверхности камня.

— Смотри.

Феликс наклонился.

— Что это?

— Не знаю.

— Защитное заклинание?

— Я не видел, чтобы она произносила слова или делала пассы.

— Может, у неё амулет?

— Может.

— А может, Повелитель защитил её комнату?

Гримм задумался.

Это было наиболее разумным объяснением. И одновременно самым опасным. Если Люцифер действительно поставил на покои смертной защиту, способную остановить Малого Кошмара, Астарот получит именно то, что ищет.

Гримм снова запустил запись.

Чудовище приближалось к двери. Его головы втягивали воздух. Затем оно отступало, словно натолкнулось не просто на преграду, а на нечто, что не могло вынести.

— Отправим доклад, — решил он.

Феликс достал переговорный амулет.

— Что писать?

Гримм помолчал.

— «Объект наблюдения вступил в контакт с низшим демоном. Зафиксирована попытка проникновения Малого Кошмара в покои. Попытка не удалась. Причина неизвестна».

— И всё?

— Добавь, что запись прилагается.

Феликс старательно вывел сообщение на поверхности амулета.

— А про то, что Кошмар испугался?

— Не пиши.

— Почему?

— Потому что если мы ошиблись, Астарот решит, что мы идиоты. А если не ошиблись, он начнёт задавать вопросы, на которые у нас нет ответов.

Феликс посмотрел на кристалл.

— Мне кажется, он всё равно начнёт.

— Вот поэтому я и не люблю работать с тобой.

Амулет вспыхнул.

Доклад ушёл.

Гримм убрал кристалл и посмотрел в сторону гостевых покоев.

— Теперь ждём, когда она выйдет.

— А если не выйдет?

— Выйдет.

— Откуда ты знаешь?

Гримм вспомнил выражение лица смертной на записи.

— Потому что она уже знает о нас.

— А если она нас найдёт первой?

Гримм медленно закрыл глаза. На его лице дёрнулась мышца, а пальцы с такой силой сжали кристалл, что тот жалобно хрустнул.

Гостевые покои

Завтрак приносят примерно через полчаса.

После осторожного стука дверь открывается, и в комнату входят двое слуг с серебряными подносами. За ними следует высокий демон в безупречно выглаженном чёрном костюме. Он останавливается передо мной и почтительно кланяется.

— Госпожа Вероника. Его Величество распорядился подать вам завтрак в покои.

Я сижу в кресле у окна, уже переодетая в тёмно-синее платье на тонких бретельках. Кудри кое-как привела в порядок, хотя несколько особенно независимых прядей продолжают жить собственной жизнью. Впрочем, после утреннего знакомства с трёхголовым чудовищем моя причёска — наименьшая из проблем.

Ксил прячется за тяжёлой портьерой. Я специально попросила его не показываться, пока не выясню, кто пожаловал.

— Как предусмотрительно, — замечаю я. — А сам Его Величество где?

— Занят государственными делами.

— Разумеется.

Слуги расставляют на столе тарелки. Омлет, свежие тосты, фрукты, кофе. Всё выглядит настолько аппетитно, что я невольно задумываюсь о причудливой организации местного сервиса. Ещё недавно меня собиралась сожрать трёхголовая овчарка-переросток, а теперь предлагают завтрак, достойный дорогого отеля. Интересно, в стоимость проживания входит страховка от нападения адской фауны?

— Его Величество просил передать, что сегодня не сможет присоединиться к вам, — добавляет демон.

Приподнимаю бровь.

— Даже так?

— Да, госпожа.

Демон сохраняет невозмутимое выражение лица.

— Передайте, пожалуйста, Его Величеству, что я хочу с ним поговорить. Лично. И желательно сегодня.

— Я передам вашу просьбу.

Слуги кланяются и направляются к выходу. Когда дверь закрывается, я ещё некоторое время смотрю на неё.

Занят.

Вполне возможно. Управление Адом вряд ли предполагает спокойные рабочие будни, особенно в первый день Игры, когда никто толком не понимает, чего ждать. У Люцифера наверняка хватает проблем, не связанных с моим присутствием. Но существует и другой вариант.

Он меня избегает.

После вчерашнего разговора, после Зала предателей, после всего, что произошло между нами, я бы даже не удивилась. Впрочем, желание Люцифера не разговаривать со мной ещё не означает, что у него получится.

Беру чашку кофе.

— Ну что ж, Ваше Величество, — бормочу я. — Если вы решили, что мы можем просто не разговаривать, у меня для вас неприятные новости.

Из-за портьеры высовывается маленькая голова.

— Госпожа?

— Выходи, Ксил. Они ушли.

Маленький демон осторожно выбирается из укрытия. Рана на плече перевязана моим полотенцем, а повреждённую лапу он старается не нагружать. При каждом шаге морщится, но упорно делает вид, что всё в порядке. Знакомая история: некоторые мои клиенты демонстрируют точно такую же стойкость, когда рассказывают о событиях, после которых нормальный человек имеет полное право неделю лежать лицом в подушку.

Придвигаю к нему тарелку с фруктами.

— Ешь.

Он смотрит на еду.

— Это мне?

— Нет, ковру. Конечно, тебе.

Ксил нерешительно взял кусочек яблока. Допиваю кофе и смотрю на Ксила. Он устроился на самом краешке кресла, осторожно придерживая перевязанную лапу. Вид у него такой, словно даже мягкая обивка может внезапно предъявить претензии.

— Скажи, у тебя есть место, где можно спрятаться? Такое, чтобы тебя никто не нашёл?

Ксил задумывается.

— Есть одна кладовая, госпожа. Там хранят старые гобелены. Туда почти никто не ходит.

— Почти?

— Только когда гобелены начинают кричать.

Прикрываю глаза. Конечно. Кричащие гобелены. После конфет и трёхголовой собаки меня уже мало чем удивишь.

— А место, где никто не кричит, у вас вообще предусмотрено?

Ксил виновато разводит руками.

— Это же Ад, госпожа.

— Убедительный аргумент.

Ставлю чашку на стол. Оставлять его одного в моих покоях нельзя. Если за мной действительно следят, рано или поздно сюда кто-нибудь сунется. И тогда Ксил окажется в ловушке.

— Сможешь переждать в кладовой, пока всё не уляжется?

Он кивает, но тут же настораживается.

— А вы?

— Мне нужно поговорить с Люцифером. Проводишь меня? Я пока не очень хорошо ориентируюсь в вашем архитектурном филиале психиатрической больницы.

— К Его Величеству? — Ксил испуганно округляет глаза.

— Именно...

Ксил осторожно сползает с кресла, пробует наступить на повреждённую лапу и морщится. Я протягиваю ему руку.

— Показывай дорогу, маленький герой. И давай сегодня без новых знакомств с местной фауной. Моей нервной системе уже требуется отпуск.

Чёрная цитадель. По дороге к кабинету Люцифера

Осторожно приоткрываю дверь и выглядываю в коридор.

Пусто.

Вчера возле моих покоев стояли стражи. Сейчас от них не осталось даже намёка на присутствие. Ни тяжёлых доспехов, ни оружия, ни двух мрачных физиономий, которые одним своим видом способны отбить желание задавать лишние вопросы.

Интересно.

Люцифер снял охрану?

Маленький демон осторожно выходит следом. Я прикрываю дверь и подстраиваюсь под его шаг. Ксил старается не хромать, но повреждённая лапа явно даёт о себе знать. Несколько раз он останавливается, чтобы перевести дыхание, и каждый раз делает вид, будто просто проверяет, правильно ли мы идём.

Дворец постепенно просыпается. По галереям спешат слуги, вдоль стен проходят вооружённые патрули, а за высокими окнами багровеет небо. Где-то далеко гулко бьёт колокол. Из соседнего коридора доносится скрежет, за которым следует возмущённый вопль. Я даже не поворачиваю головы. За неполные двое суток в Аду у меня уже вырабатывается полезный навык: не интересоваться каждым звуком, похожим на предсмертный крик.

Ксил уверенно выбирает повороты, иногда указывает дорогу коротким движением руки. Я стараюсь запоминать маршрут, но после третьей галереи, украшенной одинаковыми статуями страдающих грешников, понимаю, что архитекторы цитадели явно не рассчитывали на гостей с нормальной пространственной памятью.

У очередного пересечения коридоров замечаю двух демонов.

Они стоят возле стены, склонившись над небольшой парящей картой. Над её тёмной поверхностью мерцают тонкие линии коридоров, лестниц и переходов, а крошечная светящаяся фигурка упрямо движется по одному и тому же кругу.

— Она опять вернулась сюда, — раздражённо произносит высокий демон.

— Может, это мы ходим кругами? — предполагает второй.

— Феликс, мы стоим на месте.

— А-а. Тогда странно.

Невольно задерживаю взгляд на карте. Адский навигатор. Причём, судя по всему, с тем же качеством обслуживания, что и некоторые земные приложения.

Ксил рядом со мной вдруг цепенеет. Его пальцы судорожно вцепляются в край моего платья.

Смотрю на него, затем снова на незнакомцев.

Один высокий, мрачный. Второй поменьше и, кажется, не слишком обременённый мыслительной деятельностью.

Так вот вы какие.

Демоны замечают нас почти одновременно. Высокий мгновенно выпрямляется, второй торопливо пытается спрятать карту за спину. Та послушно перемещается вместе с ним, продолжая светиться над плечом.

— Доброе утро, господа, — говорю я.

— Госпожа, — сдержанно отвечает высокий.

— Доброе! — выпаливает второй.

Перевожу взгляд на парящую карту.

— Заблудились?

— Нет, — отрезает высокий.

— Да, — одновременно сообщает его напарник.

Повисает короткая пауза.

— Бывает, — сочувственно киваю я. — Особенно когда слишком увлекаешься чужими маршрутами.

Высокий демон смотрит на меня чуть внимательнее. Второй переводит растерянный взгляд с него на светящуюся фигурку, которая снова совершает круг.

— Хорошего дня, — желаю я и иду дальше.

Ксил торопится следом.

Уже за поворотом слышу приглушённый голос второго демона:

— Гримм, она про карту или про нас?

Ответа не следует.

Улыбка сама трогает мои губы. Значит, Ксил не ошибся. Теперь у меня есть не только имена, но и лица. А ещё весьма интересный вопрос: насколько далеко эти двое успели зайти в своём любопытстве?

Ксил осторожно тянет меня за руку.

— Госпожа, это они, — шепчет он.

— Я догадалась.

— Вы не боитесь?

Смотрю на маленького демона. На его перевязанное плечо, повреждённую лапу, на тревогу, которую он отчаянно пытается скрыть.

— Боюсь, Ксил, — отвечаю тихо. — Просто сейчас у меня есть дела поважнее.

Он несколько мгновений разглядывает меня, потом кивает и снова указывает дорогу.

Мы идём дальше, к кабинету Люцифера.

Чёрная цитадель. Приёмная Люцифера

Ксил останавливается перед массивными двустворчатыми дверями из чёрного дерева. По створкам тянется тонкая серебряная вязь, складывающаяся в незнакомые символы. Над дверью висит герб — расправленные крылья, между которыми мерцает тёмный камень.

— Здесь, госпожа, — шепчет мой маленький проводник.

Смотрю на двери. Затем на Ксила.

— Спасибо. Дальше я сама.

Он переминается с лапы на лапу, явно не желая уходить.

— Госпожа, может, я подожду?

— Нет. Тебе нужно спрятаться и отдохнуть. И желательно там, где до тебя не доберутся ни чудовища, ни их хозяева.

Ксил опускает голову.

— Хорошо, госпожа.

Он делает несколько шагов, потом оборачивается.

— Вы только… осторожнее с Его Величеством.

— Постараюсь не кусаться первой.

Ксил почему-то не выглядит успокоенным.

Я провожаю его взглядом, пока маленькая фигурка не исчезает за поворотом. Только после этого поворачиваюсь к дверям и решительно толкаю одну из створок.

За ней оказывается просторная приёмная с высоким сводчатым потолком, тёмными стенами и длинными языками синего пламени в настенных чашах. Вдоль одной стены стоят кресла с бархатной обивкой. Напротив — массивный письменный стол, за которым восседает демоница с идеально уложенными волосами и выражением лица женщины, способной одним взглядом отменить аудиенцию, государственный переворот и конец света.

Она поднимает на меня глаза.

— Госпожа Вероника.

Значит, меня здесь уже знают. Удобно. Хотя в Аду это обстоятельство почему-то не радует.

— Доброе утро. Мне нужно увидеть Люцифера.

— Его Величество проводит совещание.

— Прекрасно. Я подожду.

Секретарша смотрит на меня так, словно я только что предложила устроить пикник на краю жерла вулкана.

— Совещание может затянуться.

— У меня сегодня довольно свободный график.

Она поджимает губы, но всё-таки указывает на кресла.

— Прошу вас.

Устраиваюсь в ближайшем кресле, поправляю подол платья и складываю руки на коленях. В приёмной тихо. Слышно только, как потрескивает синее пламя и шелестят бумаги под пальцами секретарши.

За дверями кабинета доносятся приглушённые голоса. Несколько демонов говорят почти одновременно, но разобрать слова невозможно.

Я пытаюсь мысленно сформулировать, с чего начну разговор.

С того, что за мной следят? С того, что маленького демона едва не разорвала трёхголовая тварь? Или сразу поинтересоваться, почему возле моих покоев больше нет охраны?

И тут из кабинета раздаётся рёв.

Не крик. Не повышенный голос.

РЁВ.

Так, наверное, звучит конец света, когда ему сообщают, что он опоздал на собственное начало.

Воздух сотрясается. Под ногами вздрагивает пол, по стенам пробегают трещащие всполохи, а синее пламя в чашах взлетает к потолку снопами искр. Огромная люстра над моей головой раскачивается. Где-то в глубине цитадели с грохотом падает что-то тяжёлое.

Я вжимаюсь в кресло так глубоко, что ещё немного — и бархатная обивка начнёт считать меня частью интерьера.

Секретарша издаёт тоненький писк и исчезает под столом.

На столешнице подпрыгивает чернильница. Стопка документов разлетается по полу.

Ещё один удар сотрясает стены.

Господи.

Так вот ты какой, гнев Люцифера.

Смотрю на дверь кабинета. Потом на выход из приёмной.

А ведь можно вернуться в покои.

Почитать Булгакова. Полежать. Возможно, даже умереть от старости, если здесь предусмотрена такая опция. И главное — не выяснять отношения с существом, которое способно одним приступом раздражения устроить землетрясение.

Из-под стола доносится приглушённое:

— Ох, только бы не опять…

Опять?

Очень обнадёживающее уточнение.

Медленно поднимаюсь с кресла. Осторожно расправляю платье. Делаю шаг к выходу.

Пожалуй, сегодня не лучший день для откровенного разговора. Да и вообще, как психолог, я должна уважать чужую потребность в личном пространстве. Особенно когда это пространство грозит обрушиться мне на голову.

Ещё шаг.

Именно в этот момент двери кабинета распахиваются.

Наружу буквально вываливается толпа демонов.

Первым выскакивает высокий рогатый мужчина в дорогом тёмном камзоле. Лицо у него серое, глаза выпучены, а пальцы судорожно сжимают папку с документами. Следом почти бегом выходят ещё несколько высших демонов — в роскошных одеждах, с гербами и драгоценными застёжками. За ними торопятся низшие, прижимая к груди свитки и стараясь не наступать друг другу на хвосты.

Один из последних на ходу крестится.

Я даже не успеваю удивиться.

Демоны проносятся мимо, не замечая ни меня, ни секретаршу, которая осторожно выглядывает из-под стола.

В открытых дверях кабинета клубится густая тень. Воздух оттуда идёт горячий, тяжёлый, пропитанный запахом грозы и чего-то горького, похожего на обугленное дерево.

Я смотрю на выход.

До него всего несколько шагов.

Уже почти поворачиваюсь, когда из глубины кабинета раздаётся голос. Низкий. Резкий. До невозможности знакомый.

— Куда собралась?!

Часть XXIX. «Кабинет конца света. Жалобы принимаются лично»

Замираю с рукой, уже протянутой к двери приёмной.

Вот ведь зараза.

Медленно поворачиваюсь. За моей спиной секретарша всё ещё выглядывает из-под стола, а последние участники совещания торопливо исчезают за поворотом. Один из них на ходу роняет папку, смотрит на рассыпавшиеся бумаги и, очевидно, принимает единственно верное решение: пусть лежат.

— Вообще-то собиралась к тебе, — отвечаю я. — Но, судя по состоянию недвижимости, решила, что сегодня не самый подходящий момент.

— В кабинет, Вероника.

Не просьба. Даже не приглашение. Смотрю на распахнутые двери, за которыми ещё клубится тьма.

— А там безопасно?

— Сейчас проверим.

Отлично. Обожаю мужчин, которые умеют успокоить женщину.

Делаю глубокий вдох, расправляю плечи и направляюсь к кабинету. По дороге замечаю, как секретарша осторожно выбирается из-под стола. Наши взгляды встречаются. Она едва заметно качает головой.

Поздно, дорогая. Меня уже вызвали к директору.

Переступаю порог.

Первое, что замечаю, — запах. Гроза, раскалённый металл и едва уловимая горечь обугленного дерева. Воздух настолько плотный, что кажется, его можно разрезать ножом.

Второе — последствия совещания.

На полу валяются бумаги. У дальней стены лежит опрокинутое кресло, а в каменной поверхности массивного письменного стола виднеется трещина. Тонкая, неровная, уходящая от края к самому центру. Несколько чернильных капель медленно ползут по столешнице против всех известных мне законов физики.

Однако сам кабинет оказывается неожиданно красивым.

Высокие потолки теряются в полумраке. Вдоль стен тянутся книжные шкафы из почти чёрного дерева, заполненные старинными фолиантами, свитками и папками с серебряными застёжками. Между ними висят картины в тяжёлых рамах. В одном из окон открывается вид на багровое небо и острые башни цитадели. У окна стоит длинный диван с тёмно-зелёной обивкой, рядом — низкий столик и два кресла.

На каминной полке мерцают часы без стрелок.

И только одна деталь совершенно не вписывается в окружающую монументальность.

В дальнем углу, между двумя высокими книжными шкафами, виднеется маленькая дверь из светлого дерева. Почти домашняя, с округлой латунной ручкой и резным узором по краю. Она приоткрыта всего на несколько сантиметров. В узкой щели мерцает мягкий серебристо-голубой свет.

Странно. Будто кто-то случайно перенёс дверь из уютного загородного дома прямо в логово Повелителя Ада.

Впрочем, рассматривать её некогда.

Люцифер стоит за столом, опираясь ладонями о каменную поверхность. Голова опущена, тёмные волосы падают на лоб. Рукава чёрной рубашки закатаны до локтей, открывая предплечья с тонкими серебряными линиями, которые сейчас светятся очень ярко.

Он не смотрит на меня.

И это, пожалуй, хуже всего.

— Дверь закрой.

Послушно закрываю.

Щелчок замка звучит неприятно громко.

Люцифер медленно выдыхает. Серебряные линии на его руках вспыхивают и начинают тускнеть. Пальцы, впившиеся в край стола, постепенно разжимаются.

Я наблюдаю за ним молча.

Он действительно зол. Не той демонстративной злостью, которой иногда пользуются люди, чтобы напугать собеседника и получить желаемое. Здесь другое. Челюсти сжаты так, что под кожей перекатываются желваки. Плечи напряжены. Каждое движение выверено, словно он удерживает что-то, готовое вырваться наружу.

И всё же он удерживает.

Наконец Люцифер поднимает голову.

— Ты что-то хотела?

Смотрю на треснувший стол.

— Сначала хотела спросить, оплачивается ли у вас работа секретаря по повышенному тарифу за вредность.

Его взгляд становится тяжелее.

— Вероника.

— Ладно. Неудачное время для шуток. Поняла.

Он отходит от стола и поднимает опрокинутое кресло. Не магией — просто берёт за спинку и ставит на место. Этот совершенно обыденный жест почему-то действует на меня успокаивающе.

— Садись.

Люцифер наливает себе воду из графина. Стекло тихо звенит о край стакана. Он делает несколько глотков, ставит его на стол и наконец смотрит на меня внимательнее.

— Итак?

Я открываю рот, но он неожиданно продолжает:

— Хотя сначала ответь мне на один вопрос. Откуда у тебя в покоях след Райского Исцеления?

Несколько секунд просто смотрю на него.

— Чего?

— Не заставляй меня повторять.

— А ты попробуй объяснить так, чтобы человек, который всего второй день находится в Аду, понял, о чём речь.

Он медленно обходит стол. В его движениях уже нет прежней разрушительной ярости, но напряжение никуда не исчезло.

— Райское Исцеление, ходячее недоразумение. Светлая магия. Здесь она не появляется сама по себе.

— И ты решил, что я её пронесла в чемодане?

Люцифер останавливается напротив.

— У тебя есть предмет, которого здесь быть не должно.

В груди неприятно холодеет.

Книга.

Вспоминаю белые страницы, подчёркнутые строки и записку без подписи. Всё это слишком странно даже по адским меркам. Но откуда он знает?

— Если ты о моей литературе, — произношу осторожно, — то Булгаков, конечно, был талантливым человеком, но вряд ли обладал полномочиями небесного целителя.

Люцифер не улыбается.

— Покажи книгу.

Несколько секунд смотрю на него, пытаясь понять, ослышалась ли.

— Сейчас?

— Ника!

От его рёва вздрагиваю всем телом. Где-то за спиной жалобно звякает стекло, а по поверхности стола пробегает тонкая серебряная искра.

Ну всё. Опять начинается.

— Не ори на меня! — выпаливаю раньше, чем успеваю подумать.

Люцифер медленно выпрямляется. На скулах перекатываются желваки, ноздри едва заметно раздуваются. Он делает шаг ко мне, и я невольно отступаю, пока бёдрами не упираюсь в край кресла.

Замечательно. Моя нервная система только что официально подала заявление об увольнении.

— Вероника, — произносит он уже тише, но от этого почему-то становится ещё тревожнее.

— Что — Вероника? — вскидываю подбородок, хотя сердце колотится где-то у основания горла. — Я вообще-то пришла сюда по совершенно другому поводу. И, между прочим, тоже не в восторге от того, что происходит в твоём гостеприимном заведении.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд. Затем медленно отступает, проводит ладонью по волосам и с шумом выдыхает сквозь стиснутые зубы.

— Говори.

Я сглатываю, пытаясь избавиться от неприятной сухости во рту. Расправляю плечи, хотя колени после его окрика всё ещё предательски дрожат.

— За мной следят.

Люцифер замирает.

— Что?

— И, прежде чем ты скажешь, что это нормально, потому что я нахожусь в Аду, уточню: речь не о твоих стражах. Кстати, они куда-то исчезли. Сегодня возле моих покоев никого не было.

Он молчит и чуть поворачивает голову.

— Что значит — никого?

— Именно то и значит. Пустой коридор. Ни одного вооружённого красавца с лицом налогового инспектора.

Его выражение меняется. Почти незаметно. Исчезает раздражённая складка между бровями, взгляд становится неподвижным.

— Продолжай.

— А ещё сегодня утром на маленького демона, который мне помогал, напало чудовище. Три головы, шесть лап, рога, крылья и совершенно отвратительные манеры. Ксил назвал его Малым Кошмаром.

Люцифер медленно ставит стакан на стол.

— Малый Кошмар?

— Знаешь такого?

— Да.

Одно короткое слово. И мне почему-то совсем не нравится, как он его произносит.

— Так вот, твой знакомый едва не разорвал Ксила. Я успела впустить его к себе, а эта тварь попыталась ворваться следом.

Люцифер выпрямляется. Медленно, словно услышанное требует от него совершенно иного внимания.

— Попыталась?

— Да.

— И?

— И не смогла.

В кабинете становится очень тихо. Даже потрескивание огня в камине кажется неуместно громким.

Люцифер обходит стол.

Не торопится. Не произносит ни слова. Просто приближается ко мне, и я с каждым его шагом всё отчётливее понимаю, что сейчас он смотрит на меня совсем не так, как несколько минут назад.

Злость исчезает с его лица. Вместо неё появляется сосредоточенность, от которой мне почему-то становится ещё неуютнее.

Он останавливается на расстоянии вытянутой руки. Слегка склоняет голову, рассматривая моё лицо. Затем его взгляд скользит ниже — к шее, ключицам, открытым плечам. Задерживается на тонких бретельках платья, на моих руках, снова возвращается к глазам.

Я невольно расправляю плечи. Потом понимаю, что стою перед ним, как апельсин на рынке, который придирчивый покупатель собирается покрутить, понюхать и проверить, не подгнил ли где-нибудь.

Не хватает только ценника.

— Что? — не выдерживаю я.

Он не отвечает. Лишь пристальнее всматривается в моё лицо, словно пытается обнаружить следы магии, о существовании которой я сама узнала минуту назад. Тепло его тела ощущается даже сквозь прохладный воздух кабинета.

Мои пальцы сами собой сжимают ткань платья у бедра. Он изучает меня так, словно ответ уже существует, а я намеренно отказываюсь его произнести. Люцифер замечает это движение.

— Объясни.

— Что именно?

— Почему она не вошла?

Моргаю.

— Откуда мне знать? Может, у вас запрещено заходить в чужие комнаты без приглашения. Очень разумное правило, кстати. Рекомендую распространить на всех обитателей цитадели.

Пытаюсь улыбнуться. Получается не слишком убедительно.

Люцифер не отступает. Наоборот, чуть наклоняется, и прядь тёмных волос падает ему на лоб. Его взгляд снова задерживается на моём лице — теперь так пристально, будто он пытается разглядеть что-то под кожей.

У меня начинают гореть щёки.

Прекрасно. Ещё немного, и можно будет продавать меня на том же рынке как спелый помидор. Рядом с апельсинами.

— Вероника.

Он произносит моё имя негромко, почти ласково. Но под этой мягкостью отчётливо слышится сталь.

Я перестаю улыбаться.

— Что произошло у двери?

Вспоминаю три оскаленные пасти, запах горелой шерсти, жар, ударивший в лицо. И то, как огромная туша вдруг отлетела назад, словно наткнулась на невидимую стену.

— Она прыгнула. Прямо на нас. Но будто во что-то врезалась. В воздухе что-то сверкнуло, и её отбросило. Потом она попыталась ещё раз. И снова отступила.

— Что сверкнуло?

— Не знаю. Что-то серебристое.

Люцифер останавливается.

— Ты произносила заклинание?

— Нет.

— Использовала амулет?

— Нет.

— Кто-нибудь давал тебе защитный артефакт?

— Люцифер, я психолог, а не сотрудник отдела магической безопасности!

Он даже не реагирует на мой тон.

— Подумай внимательно.

— Я уже подумала. Ничего подобного у меня нет.

Он отворачивается и несколько секунд смотрит в окно. Серебряные линии на его предплечьях теперь почти погасли, зато пальцы снова медленно сжимаются в кулаки.

Мне не нравится это молчание.

Не нравится, что он не удивляется самому существованию чудовища. И ещё меньше нравится, что его, похоже, гораздо сильнее интересует не нападение, а то, почему оно не удалось.

— Послушай, — начинаю я, стараясь говорить спокойно. — Я действительно не знаю, что остановило эту тварь. Никаких заклинаний не произносила, амулетов у меня нет. Я даже понятия не имею, как пользоваться вашей магией!

Люцифер отступает на шаг, но продолжает разглядывать меня с таким выражением, будто обнаружил в собственном кабинете неизвестный науке вид ядовитого насекомого.

— И ты предлагаешь мне поверить, что Малый Кошмар просто передумал?

— Я предлагаю тебе поверить, что я рассказываю то, что видела!

— У тебя появляется книга со следами Райского Исцеления. Чудовище, способное разорвать зачарованные врата, не может переступить порог твоей комнаты. И ты утверждаешь, что понятия не имеешь, почему?

Он делает шаг ко мне. Серебряные линии на его предплечьях вспыхивают вновь.

— Не слишком ли много совпадений, Вероника?

У меня неприятно сжимается желудок. Я чувствую, как поднимается знакомая волна раздражения — та самая, за которой обычно прячется страх.

— А ты предлагаешь мне придумать объяснение, которое тебя устроит? — спрашиваю я, разводя руками. — Хорошо. Я тайная волшебница, по ночам колдую под одеялом, а утром подрабатываю дрессировщицей трёхголовых собак. Так лучше?

— Прекрати паясничать.

— Тогда прекрати разговаривать со мной как со шпионкой!

— Я разговариваю с тобой как с женщиной, которая явно чего-то недоговаривает!

Последние слова он произносит настолько резко, что я вздрагиваю. Отступаю, задеваю ногой кресло и едва удерживаю равновесие.

Люцифер мгновенно оказывается рядом.

Его ладони ложатся мне на плечи. Пальцы смыкаются крепко, почти болезненно, и он притягивает меня ближе, заставляя поднять голову.

— Посмотри на меня.

— Я и так на тебя смотрю!

— Тогда перестань увиливать.

Между нашими лицами остаётся совсем немного пространства. Я различаю тёмные крапинки в его глазах, напряжённую складку у рта, едва заметное движение мышцы на скуле. От его тела исходит жар, а ладони даже сквозь ткань платья кажутся обжигающими.

Сердце колотится так сильно, что мне становится трудно дышать.

И самое отвратительное — он видит мой страх.

— Отпусти меня, — произношу тихо.

Люцифер не двигается.

— Что ты скрываешь, Ника?

Вот теперь меня накрывает по-настоящему.

— Я сказала, отпусти!

Упираюсь ладонями ему в грудь и резко толкаю. Он разжимает пальцы, позволяя мне отступить. На плечах остаётся неприятное ощущение чужой хватки.

— Ты совсем с ума сошёл?! — Голос срывается, и я ненавижу себя за эту дрожь. — Я пришла рассказать тебе, что меня пытались сожрать! Что маленького демона едва не убили! Что кто-то собирается обыскать мою комнату! А ты вместо того, чтобы разобраться, хватаешь меня и требуешь признания неизвестно в чём!

Люцифер стоит неподвижно. Его взгляд на мгновение опускается к моим плечам, затем возвращается к лицу.

— Кто собирается обыскать твою комнату?

— Вот! — Я вскидываю руки. — Наконец-то! Вопрос по существу! Аллилуйя, товарищи, у нас прогресс!

— Вероника!

— Что?!

— Имя.

Сжимаю кулаки. Делаю вдох через нос, пытаясь собрать остатки самообладания. У меня даже на работе не каждый день встречаются настолько сложные клинические случаи.

— Астарот, — выговариваю сквозь зубы. — По крайней мере, так его назвал Ксил. Он подслушал разговор о слежке за мной и поиске компромата на тебя. За это его и пытались убить.

Люцифер медленно поворачивает голову.

— Ксил?

— Маленький демон. Раненый, между прочим. И пока ты тут устраиваешь допрос с пристрастием, он где-то прячется, потому что боится, что его найдут и добьют!

Серебряные линии на руках Люцифера вспыхивают ярче.

— Астарот, — произносит он почти беззвучно.

Я складываю руки на груди, стараясь унять дрожь в пальцах.

— Если это имя тебе знакомо, предлагаю начать с него. А меня пока оставить в покое.

В приёмной секретарша осторожно поднимает голову от документов.

За дверью кабинета уже несколько минут слышатся голоса. Сначала приглушённые, затем всё громче. Повелитель снова повышает голос, но самое удивительное — смертная отвечает ему тем же тоном.

Секретарша медленно откладывает перо.

За долгие столетия службы ей приходилось слышать многое. Угрозы, проклятия, мольбы о пощаде. Однажды даже предсмертное признание в любви, адресованное Его Величеству совершенно не по назначению.

Но чтобы кто-то кричал на Люцифера Морнингстара и при этом продолжал оставаться живым…

Она бросает взгляд на дверь.

Потом на пустую приёмную.

Поднимается, бесшумно обходит стол и на цыпочках приближается к кабинету. Поправляет причёску, словно это каким-то образом оправдывает её дальнейшие действия.

И осторожно прикладывает ухо к тяжёлой деревянной створке.

Изнутри раздаётся возмущённый женский голос:

— …И вообще, если ты думаешь, что можешь хватать меня всякий раз, когда тебе что-то не нравится, у меня для тебя плохие новости!

Секретарша застывает.

Медленно закрывает глаза.

Ох, девочка.

Ты даже не представляешь, насколько плохими могут оказаться новости.

Люцифер молчит.

Я тоже.

После нашего обмена любезностями тишина кажется почти неприличной. Где-то в камине потрескивают поленья, по стеклу высокого окна медленно стекает багровая капля дождя. Или чего-то, что здесь принято называть дождём.

Люцифер отворачивается первым. Подходит к столу снова, берёт стакан с водой и выпивает почти залпом. Потом проводит ладонью по затылку, задерживая пальцы в волосах.

— Где сейчас этот демон?

— Ксил?

Он бросает на меня короткий взгляд.

— У тебя есть ещё один раненый демон?

— Пока нет. Но день только начался.

Он прикрывает глаза. Судя по выражению лица, мысленно пересматривает решение оставить меня в живых.

— Он спрятался, — отвечаю уже серьёзнее. — Где-то в старых кладовых. Я попросила его не показываться, пока не пойму, что происходит.

— Правильно сделала.

От неожиданности даже моргаю.

— Прости, что?

— Ты меня услышала.

— Просто хотела запомнить исторический момент. Милый дневник, сегодня Люцифер Морнингстар признал мою правоту.

Уголок его рта едва заметно дёргается, но он быстро отворачивается.

— У тебя есть дневник? — Разворачивается на меня и смотрит более внимательно. А потом бросает, как новый закон Ада. — Разберусь.

Всего одно слово.

Никаких обещаний, заверений или длинных объяснений. Он произносит его негромко, глядя куда-то поверх моего плеча, и я вдруг вспоминаю опрокинутое кресло, треснувший стол, толпу демонов, вылетевших из кабинета с лицами людей, которым только что показали персональный конец света.

Да уж.

Разберётся. Мне даже становится немного жаль того, с кем именно он собирается разбираться. Хотя Ксилу от этого пока не легче.

— Только не забудь про маленького демона, — прошу я. — Он действительно пострадал из-за меня.

Люцифер переводит взгляд на моё лицо.

— Я услышал тебя, Вероника.

Его голос уже ровный. Но что-то в нём по-прежнему насторожено, словно разговор о книге и странной защите моей комнаты никуда не исчез, а просто отложен до более подходящего момента.

Что ж. У меня тоже остались вопросы.

Люцифер возвращается за стол и некоторое время просматривает лежащие на нём бумаги. Затем берёт одну из папок, закрывает её и с раздражением отодвигает.

— Идём.

— Куда?

— Хочу кое-что показать.

Я смотрю на дверь кабинета.

— Ты уверен, что после нашего разговора это хорошая идея?

— Если предпочитаешь остаться здесь и продолжить спор…

— Нет-нет. Экскурсия звучит прекрасно. Особенно если без пыток и членовредительства.

Он проходит мимо меня. На мгновение я чувствую знакомый запах грозы и терпких пряностей, а затем замечаю, что направляется он вовсе не к выходу. Люцифер останавливается перед маленькой дверью между книжными шкафами. Той самой, что показалась мне совершенно чужой среди мрачного великолепия кабинета. Вблизи она выглядит ещё страннее. Светлое дерево отполировано до мягкого блеска, по краям вьются резные ветви с крошечными листьями. Латунная ручка сделана в форме птицы, сложившей крылья.

— Какая милая, — вырывается у меня.

Люцифер оборачивается.

— Что?

— Дверь. Очень неожиданно для тебя. Я бы скорее предположила черепа, кости и надпись «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

— Эту надпись уже использовали.

— Жаль. Хороший маркетинговый ход.

Он берётся за ручку.

— Постарайся ничего не трогать без разрешения.

— Я похожа на ребёнка, которого впервые привели в музей?

Люцифер окидывает меня выразительным взглядом.

— Ты действительно хочешь, чтобы я ответил?

Он толкает створку.

И я забываю, что собиралась сказать дальше.

За дверью нет коридора.

Нет лестницы, очередного зала с мрачными гобеленами или комнаты для хранения пыточного инвентаря.

Там — вселенная.

Я останавливаюсь на пороге, не решаясь сделать шаг.

Помещение огромное, круглое, с таким высоким сводом, что его очертания теряются в темноте. Но самое невероятное — стены. Они не просто покрыты изображениями звёздного неба.

Они и есть звёздное небо.

Передо мной медленно вращаются галактики, распускаются светящиеся туманности, протягиваются тонкие нити созвездий. Тысячи, миллионы огней мерцают в глубине, которой невозможно измерить расстояние. Где-то вспыхивает золотистая точка, рядом гаснет другая. Серебряные спирали переплетаются, расходятся и снова встречаются, словно невидимая рука бесконечно переписывает устройство мироздания.

В центре зала стоит массивный каменный стол. Его поверхность тоже светится — над ней парят крошечные звёзды, собираясь в причудливые скопления.

Я делаю шаг.

Под ногами вспыхивает россыпь серебряных искр.

— Господи…

— Не стоит, — раздаётся рядом голос Люцифера. — Здесь Он редко отвечает.

Но я почти не слышу его.

Медленно поворачиваюсь вокруг своей оси, запрокинув голову. По коже бегут мурашки. Воздух здесь прохладный, чистый, пахнет озоном и чем-то удивительно знакомым — словно зимней ночью, когда выходишь из дома, поднимаешь глаза к небу и вдруг понимаешь, насколько огромен мир.

Только здесь мир оказывается гораздо больше, чем я могла представить.

— Это… настоящее?

Люцифер подходит к столу.

— Вполне.

— Но как? Мы же в Аду. И это… — Я беспомощно обвожу рукой пространство. — Это всё где-то существует?

— Разумеется.

— А что это за звёзды?

Он некоторое время смотрит на меня. Потом переводит взгляд на мерцающую поверхность стола.

— Души.

Я опускаю руку.

— Что?

— Каждая светящаяся точка — душа, Ника. Каждая спираль — её путь.

Медленно подхожу ближе.

Над столом проплывает маленькое золотистое созвездие. Одна из звёзд внезапно вспыхивает ярче остальных, и от неё отделяется тонкая нить света, протягиваясь к соседнему скоплению.

— То есть… — Я запинаюсь, пытаясь осмыслить увиденное. — Ты хочешь сказать, что это люди?

— И не только люди.

— Живые?

— Некоторые.

Поднимаю на него глаза.

— А остальные?

Люцифер кладёт ладонь на край каменного стола.

— Добро пожаловать в мою картотеку.

Я снова смотрю на бесконечное сияние перед собой. И впервые за всё время пребывания в Аду мне хочется не спорить с ним, не защищаться и не искать подвох. Мне хочется задавать вопросы. Очень много вопросов.

— А почему они разного цвета?

Люцифер переводит взгляд на скопление звёзд, над которым я уже несколько минут стою, забыв обо всём на свете.

— Потому что души разные.

— Спасибо, капитан Очевидность. А теперь можно ответ для тех, кто не окончил факультет адской астрономии?

Он вздыхает, но без прежнего раздражения. Проводит ладонью над столом, и часть звёздного неба приближается. Крошечные огоньки увеличиваются, превращаясь в пульсирующие сферы, соединённые тончайшими нитями света.

— Цвет зависит от множества вещей. Природы души, её состояния, сделанного выбора. Но не пытайся разделить их на хорошие и плохие. Это не детская книжка с картинками.

Я наклоняюсь над столом.

Одна из сфер мерцает мягким голубым светом. Рядом дрожит красная, испещрённая тёмными прожилками. Чуть дальше золотистая звезда то вспыхивает, то почти гаснет, словно никак не может решить, стоит ли ей продолжать существование.

— А эта? — указываю на неё.

— Что с ней?

— Она будто… устала.

Люцифер поворачивает голову.

— Устала?

— Посмотри. Остальные пульсируют ровно, а эта постоянно сбивается. Как человек, который долго бежал и никак не может восстановить дыхание.

Он молчит, разглядывая золотистую точку.

— Любопытное сравнение.

— Профессиональная деформация. Я даже звёзды пытаюсь отправить на терапию.

— Не советую. У меня и без того достаточно недовольных.

Он касается поверхности стола двумя пальцами. Золотистая сфера поднимается выше, и вокруг неё проступают десятки едва заметных нитей. Некоторые тянутся к соседним звёздам, другие обрываются в темноте.

— Это душа человека, который прожил долгую жизнь, — произносит Люцифер. — Совершал ошибки. Терял близких. Иногда поступал жестоко. Иногда проявлял удивительное милосердие. Как видишь, ничего выдающегося.

— И где он сейчас?

— На Земле.

— А ты следишь за ним?

— Я вижу его путь. Это разные вещи.

Смотрю на золотистый огонёк. Он вздрагивает, словно от невидимого прикосновения, и на мгновение становится ярче.

— А если он изменится?

— Изменится и путь.

— Значит, всё не предрешено?

Люцифер поднимает на меня глаза.

— Ты действительно думала, что я собираю здесь коллекцию обречённых?

— После вчерашней экскурсии по Аду у меня появились некоторые основания.

Он усмехается, но почти сразу становится серьёзным.

— Люди любят считать судьбу приговором. Это избавляет от ответственности за собственные решения.

Я медленно выпрямляюсь.

— А ты не любишь?

— Что именно?

— Когда тебя освобождают от ответственности.

На мгновение между нами повисает тишина.

Люцифер опускает руку. Золотистая звезда возвращается на своё место среди тысяч других.

— Осторожнее, Вероника. Ты опять пытаешься провести сеанс.

— Извини. Рефлекс.

— У тебя опасные рефлексы.

— А у тебя опасная работа.

Он смотрит на меня, и в его глазах впервые за всё утро появляется что-то похожее на настоящее веселье.

— С этим трудно спорить.

Я улыбаюсь.

Не потому, что хочу его задобрить. Просто впервые за долгое время наш разговор не напоминает переговоры двух государств, готовых обменяться ядерными ударами.

Люцифер показывает мне ещё несколько скоплений. Одно переливается багровыми оттенками, другое напоминает рассыпанную горсть изумрудов. Когда он касается карты, звёзды расходятся перед его пальцами, словно рыбы в прозрачной воде.

— Здесь убийцы, — объясняет он, указывая на тёмно-красное скопление. — Здесь лжецы. Здесь политики.

— Почему политики отдельно?

— Потому что мне надоело искать их среди первых двух категорий.

Я фыркаю.

— Несправедливо. Не все политики лжецы.

— Разумеется. Некоторые ещё не успели.

Не выдерживаю и смеюсь.

По-настоящему. Громко, запрокинув голову.

Смех разносится под высоким сводом, отражается от невидимых стен и возвращается ко мне странным серебристым эхом. Несколько ближайших звёзд вспыхивают ярче.

Люцифер смотрит на них, затем на меня.

— Ты нарушаешь порядок.

— Своим смехом?

— В том числе.

— Напиши жалобу.

— Кому?

— Начальству.

Он медленно приподнимает бровь.

— Ты предлагаешь мне пожаловаться Отцу?

Улыбка сползает с моего лица.

Вот чёрт.

— Прости, — говорю я тише. — Не подумала.

Люцифер несколько секунд смотрит на меня. Затем отворачивается к карте.

— Не извиняйся. Это была неплохая шутка.

Но что-то в его голосе меняется.

Совсем немного.

Я замечаю, как он проводит большим пальцем по краю стола. Медленно, рассеянно. Словно прикосновение к холодному камню помогает удержаться за настоящее.

— Ты скучаешь по Нему? — спрашиваю прежде, чем успеваю остановиться.

Люцифер замирает.

Одна из галактик над столом продолжает неторопливо вращаться между нами.

— Очень смелый вопрос, Вероника.

— Можешь не отвечать.

— И всё же ты его задала.

— Да.

Он поворачивается ко мне.

— А ты всегда задаёшь вопросы, на которые люди не хотят отвечать?

— Только когда вижу, что ответ для них важнее самого вопроса.

Люцифер медленно склоняет голову. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах и возвращается к глазам.

— Ты удивительно самоуверенна для человека, который даже не понимает, где находится.

— Я прекрасно понимаю, где нахожусь. В Аду. В компании мужчины с отвратительным характером и подозрительно красивыми глазами.

Тишина.

Я осознаю сказанное примерно на полсекунды позже, чем следовало.

Господи.

Можно мне сейчас провалиться сквозь землю? Хотя нет. Здесь это наверняка означает повышение по службе.

Люцифер медленно улыбается.

— Подозрительно красивыми?

— Не цепляйся к словам.

— Я бы не стал. Но ты произнесла их с такой убеждённостью…

— Люцифер.

— Мне любопытно, какие ещё наблюдения ты успела сделать.

Я чувствую, как теплеют щёки.

— Например, что ты совершенно не умеешь принимать комплименты.

— Напротив. Просто предпочитаю получать их в более развёрнутом виде.

— Мечтай.

Он тихо смеётся.

Низко, почти беззвучно.

И делает шаг ко мне.

— А ты всегда так краснеешь, когда говоришь правду?

Я отступаю, намереваясь обойти его и вернуться к карте, но упираюсь бёдрами в каменный край стола.

Люцифер останавливается передо мной.

Не касается.

Лишь опускает ладони на столешницу по обе стороны от моих бёдер, отрезая путь к отступлению.

Между нами остаётся расстояние, которое приличные люди обычно стараются не сокращать без предварительного согласования.

Особенно если один из них — Дьявол.

Я поднимаю голову.

Его лицо оказывается совсем близко. Настолько, что различаю тонкую серебристую искру в глубине радужки. Тёмные волосы чуть растрепались, несколько прядей падают на лоб. Уголок рта всё ещё приподнят.

От него пахнет грозой.

И почему-то мне становится жарко.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Пытаюсь понять одну вещь.

— Какую?

Он чуть склоняется ближе.

— Ты действительно ничего не боишься или просто очень талантливо притворяешься?

Вопрос попадает куда-то под рёбра.

Я могла бы отшутиться. Сказать, что боюсь стоматологов, налоговой инспекции и людей, которые начинают разговор словами «Нам надо поговорить».

Но сейчас не хочется.

— Боюсь, — отвечаю тихо.

Улыбка исчезает с его лица.

— Чего?

Смотрю ему в глаза.

— Многого. Просто не считаю, что страх должен принимать за меня решения.

Люцифер долго молчит.

Его взгляд становится внимательнее, серьёзнее. Я чувствую, как рядом с моим бедром едва слышно скребёт по камню его большой палец.

— И всё же, — произносит он, — ты умудряешься доводить меня до желания разрушить собственную цитадель.

— Это взаимно. Я уже мысленно написала на тебя три жалобы.

— Всего три?

— Четвёртая в процессе.

Он усмехается.

Потом вдруг произносит совсем другим голосом — тихим, тёплым, с едва заметной хрипотцой:

— Мой персональный апокалипсис.

Я моргаю.

— Что?

Люцифер смотрит на меня с таким выражением, словно сам не ожидал услышать эти слова.

Но отступать, разумеется, не собирается.

— Ты, Ника. Маленькая катастрофа с тёмными кудрями, которая явилась в мой мир и за два дня устроила больше беспорядка, чем некоторые демоны за тысячелетие.

— Маленькая?!

— Из всего сказанного тебя возмутило именно это?

Я прищуриваюсь.

— Ещё немного, и твой персональный апокалипсис действительно наступит.

Его улыбка становится шире.

— Вот теперь узнаю тебя.

Я хочу ответить. Очень хочу. У меня даже есть несколько подходящих вариантов, каждый из которых способен испортить ему настроение.

Но он вдруг опускает взгляд на мои губы.

Всего на мгновение.

И все подготовленные реплики рассыпаются в голове, как карточный домик.

Воздух между нами становится каким-то неправильным. Слишком тёплым. Слишком тесным. Я слышу собственное дыхание и замечаю, что он тоже дышит медленнее.

Люцифер чуть склоняет голову.

Я не двигаюсь.

И именно в этот момент за маленькой дверью раздаётся оглушительный звон.

Затем чей-то отчаянный вопль:

— ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО! ОНО ОПЯТЬ СЪЕЛО ДОКУМЕНТЫ!

Люцифер закрывает глаза.

Медленно.

С выражением существа, которое только что окончательно разочаровалось в сотворении мира.

Я прикусываю губу.

Не помогает.

Смех вырывается сам собой.

— У тебя, кажется, проблемы с делопроизводством, — шепчу я.

Он открывает глаза.

— Вероника…

— Что?

— Ни слова.

Но я уже смеюсь.

А где-то за дверью снова вопят:

— И ПЕЧАТЬ! ОНО СЪЕЛО ГОСУДАРСТВЕННУЮ ПЕЧАТЬ!

Часть XXX. «Шоколадный террор и несчастный случай»

В коридоре гостевого крыла было тихо.

Подозрительно тихо.

Гримм остановился перед дверью покоев смертной и в третий раз огляделся. Ни стражников. Ни слуг. Ни любопытных свидетелей, которых потом пришлось бы убеждать, что они ничего не видели. Последнее обстоятельство радовало его меньше всего.

Отсутствие охраны означало, что кто-то уже позаботился о беспрепятственном доступе к комнате. А Гримм терпеть не мог участвовать в операциях, подробности которых ему не сообщали.

— Никого, — прошептал Феликс у него за спиной.

— Я заметил.

— Совсем никого.

— Феликс.

— Даже охранников.

Гримм медленно повернул голову.

— Если ты ещё раз сообщишь мне об отсутствии существ, которых я прекрасно вижу отсутствующими, я лично обеспечу отсутствие тебя.

Феликс задумался.

— Это угроза?

— Это прогноз.

Маленький демон удовлетворённо кивнул и вытащил из-за пазухи свёрток.

— Тогда приступим?

Гримм посмотрел на него с подозрением.

— Что это?

— Оборудование.

— Какое оборудование?

— Специальное.

Феликс развернул ткань.

Внутри лежали три шоколадные конфеты в золотистой фольге, засушенная лапка неизвестного животного, ржавая ложка и маленький пузырёк с чёрной жидкостью.

Гримм долго рассматривал содержимое.

— Где отмычка?

— Какая?

— Для двери.

— А-а.

Феликс порылся в карманах, достал кусочек верёвки, две пуговицы и леденец, покрытый серой пылью.

— Кажется, потерял.

Гримм прикрыл глаза.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, почему убийство напарника во время секретной операции считается нарушением служебной дисциплины.

— Отойди.

Он приложил ладонь к замку. По металлу пробежала тёмная искра, внутри что-то негромко щёлкнуло.

Дверь приоткрылась.

Феликс восхищённо выдохнул.

— Ты волшебник!

— Мы демоны.

— Да, но ты особенно.

Гримм втолкнул его внутрь и быстро закрыл дверь.

Покои смертной встретили их запахом кофе, свежих цветов и дорогого мыла. Сквозь высокие окна проникал багровый утренний свет. На столике стояла чашка, рядом лежала раскрытая книга. У кресла виднелись женские туфли.

Феликс замер посреди комнаты.

— Красиво.

— Не трогай ничего лишнего.

— А что лишнее?

— Всё, что не относится к заданию.

— А что относится?

Гримм повернулся к нему.

— Ты вообще слушал инструктаж?

— Конечно!

— Повтори.

Феликс выпрямился, расправил узкие плечи и торжественно произнёс:

— Проникнуть. Подложить. Рассыпать. Не попасться. В случае опасности отрицать знакомство с Гриммом.

Повисла тишина.

— Последний пункт откуда?

— Я сам добавил. Для безопасности.

Гримм потёр переносицу.

— Пузырёк.

Феликс протянул ему чёрный флакон.

Жидкость внутри была густой, как смола, но двигалась сама по себе. Под стеклом медленно расползались тёмные завитки, иногда складываясь в очертания лиц с раскрытыми ртами.

— Эссенция кошмара, — прошептал Феликс с благоговением. — Настоящая?

— Нет, шоколадный сироп. Конечно, настоящая!

— А почему она шевелится?

— Потому что хочет наружу.

— А если выпустить?

Гримм посмотрел на него.

— Тебе когда-нибудь снилось, что тебя заживо пожирает собственная мать?

Феликс побледнел.

— Нет.

— Вот и не начинай.

Он направился в спальню.

Здесь пахло женскими духами и чистым бельём. На широкой кровати лежало тёмное покрывало, подушки были аккуратно взбиты. Возле зеркала стояли баночки с кремами, расчёска и несколько заколок.

Гримм остановился у изголовья.

Проверил печать на пузырьке, осторожно вытащил пробку и наклонил флакон.

Из горлышка выползла тонкая чёрная нить.

Она повисла в воздухе, извиваясь, словно маленькая змея, затем потянулась к подушке. Коснувшись ткани, мгновенно исчезла, оставив после себя едва заметный сероватый след.

Вторая нить ушла под простыню.

Третья растворилась у изножья кровати.

Гримм закупорил пузырёк.

— Готово.

Из гостиной донёсся хруст.

Он замер.

Ещё один хруст.

Гримм медленно повернул голову.

— Феликс?

Тишина.

— Феликс!

— Я занят!

Гримм вышел из спальни.

Маленький демон стоял возле столика, сосредоточенно пережёвывая что-то коричневое.

На ладони у него лежала пустая золотистая обёртка.

Гримм почувствовал, как холодеют кончики рогов.

— Что ты ешь?

Феликс посмотрел на конфетную обёртку.

Потом на Гримма.

— Шоколад.

— Какой шоколад?

— Вкусный.

— ФЕЛИКС!

Маленький демон вздрогнул и поспешно проглотил остатки.

— Ты же сказал рассыпать конфеты!

— РАССЫПАТЬ! НЕ СОЖРАТЬ!

— Я проверял качество!

Гримм схватил его за воротник.

— Ты понимаешь, что это кричащие конфеты?!

— Пока не кричали.

— Они начинают кричать, когда их…

Из живота Феликса донёсся протяжный, душераздирающий вопль.

Оба замерли.

Вопль повторился. На этот раз громче.

Звук был настолько жутким, что где-то за стеной жалобно завыла сторожевая гаргулья.

Феликс медленно опустил взгляд на собственный живот.

— Ой.

Гримм разжал пальцы.

— Нет.

Из живота Феликса раздалось:

— А-А-А-А-А-А!

Маленький демон подпрыгнул.

— ОНО ВНУТРИ МЕНЯ!

— Я СЛЫШУ!

— СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!

— ЗАТКНИ ЕМУ РОТ!

— У НЕГО НЕТ РТА!

— ТОГДА ЗАТКНИ СВОЙ!

Феликс зажал ладонями губы.

На несколько секунд наступила тишина.

Потом его живот издал такой пронзительный визг, что на столике треснула фарфоровая чашка.

Гримм схватился за голову.

Тайная операция.

Секретное проникновение.

Никаких свидетелей.

И посреди комнаты стоит идиот, который проглотил сигнализацию.

— Сколько конфет осталось? — спросил он с пугающим спокойствием.

Феликс, всё ещё зажимая рот, поднял два пальца.

— Где они?

Маленький демон указал на карман.

Гримм протянул руку.

Феликс попятился.

— Что?

— Они мои.

Гримм медленно выдохнул.

— Феликс. Дай. Конфеты.

— Но…

— СЕЙЧАС!

Из живота Феликса снова завопили.

На этот раз Гримм даже не вздрогнул.

Он просто закрыл глаза и мысленно попрощался с карьерой.

Спустя несколько минут две оставшиеся конфеты лежали там, где им и полагалось: одна под подушкой, вторая возле кровати.

Гримм не был уверен, что это удачная идея. Особенно после того, как первая попыталась укусить его за палец сквозь обёртку.

Но приказ есть приказ.

Он тщательно осмотрел спальню, поправил край покрывала и уничтожил следы магического вмешательства.

Феликс стоял в дверях, прижимая ладони к животу.

Внутри него время от времени раздавались приглушённые стоны.

— Кажется, оно успокаивается, — прошептал он.

— Не радуйся раньше времени.

— Может, переварится?

— Очень надеюсь.

— А если нет?

Гримм посмотрел на него.

— Тогда у нас появится первый в истории Ада демон с внутренней сиреной.

Феликс задумался.

— А за это доплачивают?

Гримм направился к выходу.

— Пошли.

Они почти добрались до двери, когда Феликс вдруг остановился.

— Гримм?

— Что ещё?

— А почему у смертной нет охраны?

Гримм замер, положив ладонь на дверную ручку.

Вопрос был неожиданно разумным.

И оттого особенно неприятным.

— Не наше дело.

— А вдруг кто-нибудь специально её убрал?

— Я сказал, не наше дело.

Феликс нахмурился и обиженно засопел. Гримм приоткрыл дверь и осторожно выглянул в коридор.

Пусто.

Он сделал знак следовать за ним. Феликс вышел последним, бережно придерживая живот. И именно тогда из его нутра раздался особенно громкий, полный нечеловеческого отчаяния вопль. Гримм вздрогнул и со всей силы захлопнул дверь.

Грохот прокатился по коридору.

Где-то далеко звякнул колокольчик.

Оба демона замерли.

— Это было громко? — шёпотом спросил Феликс.

Гримм посмотрел на него.

Потом на дверь.

Потом снова на него.

— Беги.

И они побежали.

Кабинет Люцифера

— Государственную печать? — переспрашиваю я, всё ещё пытаясь справиться со смехом.

Люцифер медленно выпрямляется. Его ладони отрываются от каменного стола, и прохладный воздух тут же занимает пространство, в котором ещё мгновение назад было слишком жарко.

— Вероника.

— Молчу.

Из-за маленькой двери доносится грохот, за которым следует отчаянное:

— НЕ ТЯНИТЕ ЕГО ЗА ХВОСТ!

Я зажимаю рот ладонью.

Люцифер поднимает глаза к звёздному своду.

— Иногда я начинаю понимать, почему Отец однажды решил устроить потоп.

— Возможно, у Ноя тоже были проблемы с документооборотом.

Он смотрит на меня.

Я держусь целых две секунды, прежде чем снова рассмеяться.

— Пойдём, — произносит Люцифер, покачав головой. — Пока они не съели казну.

Он проводит ладонью над картой. Галактики медленно отдаляются, возвращаясь к прежним размерам. Одна золотистая звезда задерживается возле его пальцев, вспыхивает и исчезает среди тысяч других.

— Подожди, — прошу я. — Последний вопрос.

— В этом я сильно сомневаюсь.

— Ты можешь видеть здесь любую душу?

Люцифер задерживает руку над столом.

— Почти любую.

— Даже если она ещё жива?

— Да.

Я смотрю на бесконечное мерцание.

— А свою?

Он поворачивает голову.

— Мою?

— Ну да. Ты ведь тоже существуешь. Значит, где-то здесь должен быть твой огонёк.

Люцифер медленно опускает руку.

— Некоторые души не нуждаются в картотеке.

— Потому что ты сам её ведёшь?

— Потому что есть вещи, которые лучше не искать, Ника.

Он произносит это без угрозы. Почти устало.

Я могла бы спросить ещё. Но впервые за всё утро решаю, что иногда полезно вовремя закрыть рот.

— Ладно, — говорю я. — Не буду.

Люцифер смотрит на меня с лёгким недоверием.

— Неужели?

— Наслаждайся моментом. Он редкий.

Мы возвращаемся в кабинет.

После звёздного зала его тёмные стены кажутся неожиданно тесными. В камине потрескивает огонь, на полу всё ещё лежат несколько разбросанных бумаг, а трещина на столешнице напоминает о недавнем приступе правительственного гнева.

Люцифер закрывает маленькую дверь.

— Спасибо за экскурсию, — говорю я. — Не ожидала, что в Аду есть что-то настолько красивое.

— Ты многое обо мне не знаешь.

— Взаимно.

Он оборачивается.

Воспоминание о звёздном зале некстати возвращается. Я отвожу взгляд, пока он не заметил, что мысленно я всё ещё там.

Мой персональный апокалипсис.

Я отвожу взгляд, делая вид, что заинтересовалась картиной на стене.

— Что-то ещё, Вероника?

— Нет. Просто думаю, что у тебя довольно необычный способ проводить экскурсии.

Его губы трогает улыбка. И в этот момент на столе резко вспыхивает чёрный кристалл.

Раздаётся короткий, неприятный звон. Люцифер поворачивает голову. Улыбка исчезает. Кристалл звонит снова.

— Тебе звонят, — замечаю я.

— Вижу.

— Не благодари.

Он подходит к столу и касается камня.

— Да.

Я невольно вздрагиваю от резкости его голоса.

Ответа собеседника не слышно. Только слабое потрескивание, словно кто-то перебирает сухие ветки.

— Нет.

Пауза.

— Я сказал — нет.

Люцифер упирается свободной ладонью в стол. Серебряные линии на его предплечье едва заметно вспыхивают.

— Меня это не интересует.

Ещё несколько секунд молчания.

— Позже.

Он собирается прервать связь, но собеседник, судя по выражению его лица, успевает добавить нечто крайне неудачное.

— Не смей указывать мне, что делать.

Кристалл гаснет под его ладонью.

Я благоразумно молчу.

Судя по тому, как Люцифер сжимает челюсти, беседа не принесла ему ни малейшего удовольствия. Он остаётся стоять у стола, опустив голову. Я тем временем разглядываю его кабинет, стараясь не мешать.

И замечаю фотографию.

Небольшая серебряная рамка стоит чуть в стороне от документов, возле тяжёлой чернильницы. Странно, что раньше я её не увидела. Среди мрачных книг, старинных предметов и холодного великолепия кабинета она кажется почти домашней.

Я делаю шаг ближе.

На фотографии двое.

Юноша лет семнадцати-восемнадцати, высокий, темноволосый, с поразительно знакомыми чертами лица. Его улыбка совсем не похожа на привычную усмешку Повелителя Ада. Она открытая, немного озорная, такая беззаботная, что у меня невольно перехватывает дыхание.

За его спиной раскинуты огромные белые крылья, по краям тронутые нежной лазурью.

Он обнимает маленькую девочку.

Ей, наверное, лет семь или восемь. Длинные золотистые волосы рассыпаются по плечам, белоснежные крылья сияют так ярко, будто в каждое перо вплели солнечный свет. Девочка прижимается к юноше, запрокинув голову, и смеётся.

А у её ног стоит маленькая деревянная фигурка.

Я наклоняюсь ближе.

Сердце делает странный, неровный толчок.

— Люцифер…

— Что?

— Это ты?

Он поднимает голову.

Прослеживает направление моего взгляда.

И меняется в лице. Не резко. Сначала исчезает всякое выражение, словно кто-то погасил свет за его глазами. Затем плечи медленно напрягаются.

— Отойди от стола.

Я выпрямляюсь.

— Я ничего не трогала.

— Я сказал, отойди.

Его голос звучит настолько холодно, что я невольно делаю шаг назад. Но любопытство, к сожалению, у меня развито значительно лучше инстинкта самосохранения.

— Это твоя сестра?

Люцифер обходит стол.

— Тебя это не касается.

— Она очень красивая. И вы так похожи…

— НИКА!

Я замолкаю.

Он останавливается рядом с фотографией и поворачивает рамку изображением к себе. Простое движение. Почему-то оно задевает сильнее, чем его резкость.

— Я не хотела лезть в твою личную жизнь, — говорю осторожно. — Просто увидела фотографию и…

— И решила, что имеешь право задавать вопросы.

Поднимаю на него глаза.

— Я задала один вопрос.

— На который не собираюсь отвечать.

— Хорошо.

Он смотрит на меня.

— Хорошо?

— Да, Люцифер. Представляешь, я умею принимать отказ.

Казалось бы, на этом можно закончить. Мой взгляд цепляется за небольшую серебряную рамку, стоящую чуть в стороне от документов. Странно. Среди тяжёлых книг, чернильниц, печатей и прочих атрибутов адской бюрократии обычная фотография выглядит почти неуместно.

Я подхожу ближе.

На снимке двое.

Юноша лет семнадцати-восемнадцати, высокий, темноволосый, с поразительно знакомыми чертами лица. Он обнимает маленькую девочку, прижавшуюся к его боку. Оба смеются — беззаботно, открыто, так, словно в мире ещё не существует ничего, способного причинить им боль.

У юноши огромные белые крылья с нежным лазурным отливом. Девочка совсем светлая: длинные золотистые волосы, сияющие белоснежные перья, маленькие ладошки, крепко обхватившие его за талию.

У её ног стоит резная деревянная фигурка. Что-то сказочное, с тонкими крыльями и причудливо изогнутой шеей. Я скольжу по ней взглядом, не задерживаясь. Потому что не могу оторваться от лица юноши.

Это Люцифер.

Но совсем другой.

Без привычной насмешки, холодного превосходства и той настороженности, с которой он смотрит на весь мир. На фотографии он улыбается так широко, что возле глаз собираются крошечные складочки.

Я даже не знала, что он умеет так улыбаться.

— Люцифер…

Он стоит возле стола, всё ещё глядя на погасший кристалл.

— Что?

— Это ты?

Он оборачивается.

И я вижу, как меняется его лицо. Сначала взгляд останавливается на рамке. Затем медленно поднимается ко мне. С его губ исчезает всякое выражение, плечи становятся неподвижными, а пальцы правой руки сжимаются в кулак.

— Отойди.

Я моргаю.

— Что?

— От стола, Вероника.

Холод в его голосе заставляет меня выпрямиться.

— Я ничего не трогала.

Он подходит.

Не торопится, но каждый шаг почему-то ощущается как предупреждение. Я отступаю, освобождая ему место, и Люцифер берёт фотографию.

На мгновение его большой палец задерживается на серебряном крае рамки.

Потом он поворачивает её изображением вниз.

Осторожно.

Почти бережно.

— Это твоя сестра? — спрашиваю я тише.

Он не поднимает головы.

— Тебя это не касается.

Я чувствую, как неловкость горячей волной поднимается от груди к щекам.

— Прости. Я не хотела…

— Тогда не следовало спрашивать.

Резкость его ответа обрывает фразу на полуслове. Я смотрю на его спину. На напряжённые плечи под чёрной рубашкой. На серебряные линии, едва заметно проступающие вдоль предплечий.

Несколько минут назад эти руки лежали по обе стороны от меня на каменном столе. Он смеялся. Дразнил меня. Смотрел так, что я забывала, как дышать.

А теперь между нами словно выросла стена.

Люцифер резко поворачивается.

— Ты находишься в моём кабинете, Вероника. Не в музее. И уж тем более не на очередном терапевтическом сеансе.

Я невольно стискиваю зубы.

— При чём здесь терапия?

— При том, что ты привыкла совать нос в чужие души и считать, будто любое молчание — приглашение копать глубже.

Его слова попадают неожиданно точно. Я чувствую, как неприятно сжимается горло.

— Вообще-то я умею уважать чужие границы.

— Тогда начни с моих.

На несколько секунд в кабинете становится тихо.

Слышно, как в камине осыпается прогоревшее полено. Как за окном ветер царапает стекло сухими ветвями. Как я слишком громко дышу.

— Хорошо, — говорю наконец. — Не хочешь рассказывать — не рассказывай.

Я поворачиваюсь к выходу.

И, наверное, мы могли бы на этом остановиться. Если бы Люцифер не произнёс мне вслед:

— И впредь не пытайся использовать то, что случайно увидела, чтобы подобраться ко мне ближе.

Останавливаюсь.

Медленно поворачиваю голову.

— Что?

Он стоит возле стола. Фотография по-прежнему лежит изображением вниз.

— Ты слышала.

Секунду я просто смотрю на него, пытаясь осмыслить услышанное.

А потом внутри словно что-то вспыхивает.

— Ты сейчас серьёзно?

Люцифер молчит.

— Ты думаешь, я… — Я запинаюсь, потому что от возмущения не могу подобрать слова. — Что я специально?..

— Я думаю, ты слишком быстро решила, что можешь позволить себе больше остальных.

Кровь ударяет в лицо.

— Больше остальных?

Он делает шаг ко мне.

— Не заставляй меня повторять.

— Нет уж, повтори! — Я разворачиваюсь к нему всем телом. — Очень интересно узнать, что именно я себе позволила! Спросить о фотографии? Или посмеяться над твоими шутками? Или, может быть, это ты несколько минут назад…

Осеклась.

Поздно.

Люцифер замечает мою заминку. Его взгляд на мгновение опускается к моим губам.

И от этого становится ещё обиднее.

— Что я, Вероника?

Он произносит моё имя негромко.

Почти вызывающе.

Я сжимаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладони.

— Ничего.

— Вот именно.

Эти два слова оказываются хуже пощёчины. Я отступаю на шаг. В груди становится тесно, словно кто-то затянул невидимый ремень. Неужели он действительно думает, что я пыталась к нему подобраться? Что всё это время играла в какую-то игру?

— Знаешь, — произношу я, с трудом удерживая голос ровным, — у тебя потрясающий талант.

Люцифер приподнимает бровь.

— Просвети.

— Превращать любой нормальный человеческий момент в допрос с обвинительным заключением.

Его лицо темнеет.

— Осторожнее.

— А то что? — Я нервно смеюсь. — Снова схватишь меня за плечи? Прижмёшь к стене? Потребуешь признаться, что я тайный агент Рая, присланный соблазнять тебя и фотографировать семейный альбом?

— Довольно.

— Нет, не довольно! — Мой голос срывается. И я уже не пытаюсь сделать его тише.

— Замолчи.

Слово звучит негромко.

Но по комнате проходит тяжёлая волна силы. Пламя в камине резко вытягивается вверх, на столе вздрагивают бумаги.

Я умолкаю.

Не от страха.

От того, насколько чужим вдруг становится его лицо.

Люцифер смотрит на меня несколько долгих секунд. В его глазах нет прежнего тепла. Только гнев и что-то ещё, слишком быстро исчезающее, чтобы я успела понять.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — произносит он сквозь зубы.

— Разумеется! Ты ведь у нас великий специалист по недомолвкам!

Люцифер резко приближается. Я не отступаю, хотя от его взгляда по позвоночнику пробегает холод.

— Ещё слово, Вероника…

— И что? Казнишь? — Я вскидываю подбородок. — Или сначала обвинишь в государственной измене за то, что посмотрела на фотографию?

На его скулах проступают желваки. Пальцы сжимаются, серебряные линии на предплечьях вспыхивают ослепительным светом.

— Ты переходишь границы.

— А ты их постоянно передвигаешь! — выпаливаю я. — То подпускаешь к себе, то швыряешь прочь. Определись уже, чего ты хочешь!

Он замирает.

На одно короткое мгновение в его глазах мелькает что-то, от чего у меня болезненно сжимается грудь.

Но Люцифер резко отворачивается и с силой опирается ладонями о стол. Под его ладонями по каменной столешнице расползается новая трещина. С сухим щелчком от края откалывается крошечный осколок.

— Вон, — произносит он глухо.

Я замираю.

Он медленно поднимает голову.

— Из моего кабинета. Сейчас же.

На мгновение меня охватывает странное оцепенение.

Потом приходит злость.

Такая сильная, что она почти вытесняет обиду.

— С огромным удовольствием.

Я разворачиваюсь и иду к двери. Каблуки звонко стучат по каменному полу. За спиной слышится тяжёлый выдох, но я не останавливаюсь. У самой двери всё-таки оборачиваюсь.

Люцифер стоит возле стола. Огромный, мрачный, с серебряными линиями на руках и глазами, в которых ещё недавно отражались звёзды.

— И знаешь что? — выпаливаю я. — Можешь не беспокоиться за свою драгоценную личную жизнь! Больше я не стану интересоваться ни твоими фотографиями, ни воспоминаниями, ни тем, что у тебя там вместо сердца!

Он медленно выпрямляется.

— Вероника…

— И вообще, ты не Повелитель Ада!

Его брови сходятся.

— Что?

— Ты просто ПЕРНАТЫЙ ТИРАН!

Распахиваю дверь. И захлопываю её с такой силой, что по коридору прокатывается оглушительный грохот.

Секретарша вздрагивает за своим столом.

Чернильница подпрыгивает, перо падает на пол, а тяжёлая дверь кабинета ещё несколько секунд содрогается в петлях.

Смертная стоит перед ней, тяжело дыша. Щёки пылают, тёмные кудри растрепались, глаза мечут молнии.

— Всего доброго! — бросает она с такой интонацией, что пожелание звучит почти как проклятие.

И стремительно уходит по коридору.

Секретарша провожает её взглядом. Затем медленно переводит глаза на дверь кабинета. Потом снова на удаляющуюся смертную. За несколько столетий службы она видела множество существ, осмелившихся вызвать гнев Люцифера Морнингстара.

Большинство из них впоследствии очень сожалели о своём решении. Но чтобы кто-то назвал Повелителя Ада Пернатым Тираном, хлопнул дверью у него перед носом и самостоятельно покинул место происшествия…

Секретарша осторожно опускается на стул. Поправляет воротник. И впервые за всю свою долгую службу приходит к пугающему выводу:

В Аду появилось существо, которого, возможно, следует бояться даже больше, чем самого Дьявола.

Часть XXXI. «Личный шпион. Дело о чужих глазах»

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в серебряной рамке на столе задребезжало стекло.

Люцифер не пошевелился. Стоял, опираясь ладонями о столешницу, и смотрел на дверь, за которой только что исчезла смертная.

Пернатый тиран.

Он медленно выдохнул через нос. За тысячелетия его называли по-разному. Предателем. Искусителем. Чудовищем. Врагом Небес. Некоторые эпитеты отличались такой изобретательностью, что заслуживали отдельного места в архиве. Но пернатым тираном его ещё не называл никто.

Особенно с таким возмущением.

Особенно после того, как совсем недавно эта смертная смотрела на него снизу вверх, краснела и совершенно забывала, что собиралась сказать. Люцифер резко оттолкнулся от стола.

— Проклятье.

Серебряные линии на предплечьях вспыхнули. В камине взметнулось пламя, за окном прокатился глухой гром.

Он остановился посреди кабинета.

Закрыл глаза.

Медленно вдохнул.

Потом ещё раз.

Гроза за окном не утихла.

— Великолепно, — процедил он. — Просто великолепно.

Он, Люцифер Морнингстар, способен заставить замолчать целый Совет одним взглядом. Может остановить восстание, не поднимаясь с трона. Управляет силами, от которых содрогаются миры. И не может закончить разговор с одной женщиной, не расколов очередной предмет мебели.

Люцифер посмотрел на стол.

Новая трещина пересекала старую, расходясь тонкими чёрными прожилками.

Третий стол за месяц.

Секретарша наверняка уже составляет заявку на четвёртый.

Он провёл ладонью по лицу и направился к окну. Багровые облака клубились над башнями цитадели. Внизу, далеко под террасами, текла река расплавленного золота. Над крышами кружили крылатые стражи, и всё выглядело именно так, как должно было выглядеть.

Упорядоченно.

Подконтрольно.

В отличие от последних двух дней.

Люцифер упёрся ладонью в холодный камень оконного проёма. Перед глазами снова возникла Ника. Не испуганная. Не растерянная.

Разъярённая.

С пылающими щеками, растрепавшимися кудрями и глазами, в которых обида была почти неотличима от ярости.

То подпускаешь к себе, то швыряешь прочь. Определись уже, чего ты хочешь!

Он стиснул челюсти.

Чего он хочет?

Чтобы она перестала задавать вопросы. Чтобы перестала смотреть на него так, словно за всеми титулами, властью и прожитыми тысячелетиями существует кто-то, кого ещё можно понять.

Чтобы не смеялась в его кабинете.

Не спорила.

Не заставляла его замечать собственное дыхание, когда оказывалась слишком близко. И уж точно не заставляла вспоминать то, что он давно научился не вспоминать. Люцифер резко отвернулся от окна.

На столе лежала фотография.

Изображением вниз.

Он подошёл, но не сразу протянул руку.

Серебряная рамка казалась крошечной среди документов, печатей и тяжёлых книг. Совершенно обычная вещь. Почти нелепая для кабинета Повелителя Ада.

Люцифер осторожно поднял её.

На снимке юноша обнимал маленькую девочку с золотистыми волосами. Её белоснежные крылья были раскрыты, а у ног стояла резная деревянная фигурка.

Девочка смеялась.

Он задержал взгляд на её лице.

Большим пальцем провёл по краю рамки, затем поставил фотографию на прежнее место.

На этот раз изображением к себе.

— Не твоё дело, Вероника, — тихо произнёс он.

Слова прозвучали глухо даже для него самого.

Люцифер отошёл к камину, налил в низкий стакан янтарную жидкость и сделал глоток.

Алкоголь обжёг горло.

Не помог.

Он снова посмотрел на дверь. Вспомнил, как смертная стояла перед ним у звёздной карты, зажатая между его руками. Как на секунду перестала язвить. Как честно призналась, что боится, но не позволяет страху принимать решения.

Мой персональный апокалипсис.

Он усмехнулся без всякого веселья.

— Какая нелепость.

Поставил стакан на каминную полку.

Хватит.

У него были дела, куда более важные, чем попытки разобраться в характере одной невыносимой смертной. Например, выяснить, кто посмел снять охрану с её покоев.

Люцифер вернулся к столу.

Воспоминание о словах Ники заставило его нахмуриться. Стражи не могли просто исчезнуть. Их назначение утверждалось лично им, а приказ о снятии охраны требовал подтверждения. Любое изменение должно было остаться в журналах дежурств.

Но никакого приказа он не отдавал.

А значит, кто-то либо подделал распоряжение, либо сумел обойти систему, которую Люцифер считал достаточно надёжной. Оба варианта ему не нравились. И ещё меньше нравилось то, что отсутствие стражей совпало с появлением Малого Кошмара.

Тварь не должна была оказаться возле гостевых покоев. Тем более — пытаться проникнуть внутрь.

Однако она не смогла.

Люцифер опустился в кресло. В памяти всплыло описание Ники: невидимая преграда, серебряная вспышка, чудовище, отброшенное от двери.

Он не устанавливал там защиту. И не знал никого в цитадели, кто осмелился бы сделать это без его ведома.

След Райского Исцеления.

Книга.

Неизвестная сила.

И женщина, которая, похоже, действительно ничего не понимала в происходящем.

Или умела лгать гораздо лучше, чем он предполагал. Люцифер задумчиво провёл пальцем по краю подлокотника.

Нет.

Верить ей на слово было бы глупостью. Но и считать её виновной во всём только потому, что она раздражает его до желания разрушить собственную мебель, — ещё большей.

Он потянулся к чёрному переговорному камню.

— Белиота ко мне.

Из камня немедленно раздался голос секретарши:

— Ваше Величество, он сейчас на нижнем уровне, проверяет…

— Немедленно.

— Да, Ваше Величество.

Связь оборвалась.

Люцифер откинулся в кресле и прикрыл глаза.

Ненадолго.

Пока не раздался осторожный стук.

— Войдите.

Дверь открылась.

На пороге появился высокий демон в тёмном форменном сюртуке. Его движения были спокойными и точными, а лицо сохраняло выражение человека, которому уже довелось увидеть достаточно чужих ошибок, чтобы перестать им удивляться.

Белиот остановился перед столом и слегка склонил голову.

— Вызывали, мой Повелитель?

Люцифер указал на кресло напротив.

— Садись.

Белиот не двинулся.

Его взгляд скользнул по треснувшей каменной столешнице, затем по разбросанным на полу бумагам и вернулся к лицу Люцифера.

— Предпочту постоять.

— Разумно.

Люцифер сцепил пальцы перед собой.

— У меня для тебя работа.

— Слушаю.

— Сегодня утром из гостевого крыла исчезла охрана.

Белиот чуть приподнял бровь.

— Снята по приказу?

— Не по моему.

Короткая пауза.

— Понятно.

— Нет, Белиот. Пока ничего не понятно. И именно это меня раздражает.

Демон молча склонил голову.

Люцифер поднялся.

— Мне нужны имена всех, кто имел доступ к распоряжениям по охране. Все изменения в журналах дежурств за последние сутки. Кто входил в гостевое крыло, кто выходил, кто отдавал приказы и кто их исполнял.

— Срок?

— Вчера.

Белиот едва заметно улыбнулся.

— Как обычно.

Люцифер подошёл к окну.

— И ещё. Найди маленького демона по имени Ксил. Он ранен. Вероятно, скрывается в старых кладовых.

— Доставить сюда?

— Нет. Обеспечь ему безопасность и лечение. Без лишнего шума.

Белиот внимательно посмотрел на Повелителя.

— Он свидетель?

— Возможно. Пока я хочу, чтобы он остался жив.

— Понял.

Люцифер повернулся.

— И последнее.

Белиот выпрямился.

— Мне нужен полный отчёт о действиях Астарота за последние сутки.

В кабинете повисла короткая тишина.

— Астарота? — переспросил демон.

— Я невнятно произнёс его имя?

— Нет, мой Повелитель.

— Тогда не заставляй меня повторять.

Белиот опустил голову.

— Насколько глубоко копать?

Люцифер медленно улыбнулся.

Улыбка получилась такой, что Белиот невольно перестал дышать.

— До самого дна.

— А если там окажется что-то, что вам не понравится?

Люцифер вернулся к столу и взял стакан с янтарной жидкостью.

— Тогда, Белиот, у нас появится повод для очень неприятного разговора.

Он сделал глоток.

— И постарайся, чтобы Астарот пока ничего не заподозрил.

— Будет исполнено.

Белиот направился к выходу, но у самой двери остановился.

— Мой Повелитель?

— Что ещё?

— Гостья… Она в безопасности?

Люцифер медленно поставил стакан.

Вопрос оказался неожиданно неприятным.

— Именно это ты и должен выяснить.

Белиот склонил голову и вышел.

Люцифер остался один. Некоторое время он смотрел на закрытую дверь. Затем перевёл взгляд на фотографию. На лице девочки застыла беззаботная улыбка. Он осторожно коснулся серебряной рамки.

— Пернатый тиран, значит…

Уголок его рта дёрнулся.

Но улыбка быстро исчезла. За окном над цитаделью вновь прогремел гром. Люцифер поднял глаза к багровому небу. Кто-то решил сыграть в его доме собственную партию. И очень скоро этот кто-то узнает, насколько неудачным был выбор шахматной доски.

Коридоры Цитадели

Я иду по коридору так быстро, что каблуки едва успевают отстукивать по каменным плитам моё возмущение. Щёки всё ещё горят, пальцы подрагивают, а в голове крутится одна-единственная мысль: самодовольный абьюзер!

— Адриано Челентано недоделанный, — цежу сквозь зубы. — Да подавись ты своей тайной!

Из ниши у стены раздаётся влажное чавканье.

Я останавливаюсь. В полумраке что-то шевелится, царапая камень с таким звуком, будто кто-то медленно проводит вилкой по стеклу. Между двумя колоннами висит существо, напоминающее человека, которого неудачно скрестили с пауком. Длинные суставчатые конечности цепляются за выступы, а вместо лица — гладкая серая кожа с вертикальной щелью посередине.

Щель раскрывается. Внутри обнаруживаются три ряда мелких зубов.

— М-мать моя женщина…

Существо склоняет голову набок. Я делаю шаг назад, и оно повторяет движение, словно передразнивая меня. Один из суставов выворачивается с влажным хрустом, позволяя твари спуститься чуть ниже.

— Нет, дорогой. Знакомиться не будем.

Обхожу колонну по широкой дуге, стараясь не поворачиваться спиной. Когда существо начинает перебирать конечностями по стене, ускоряю шаг и сворачиваю за ближайший угол.

Только спустя несколько минут понимаю, что совершенно не представляю, где нахожусь.

Прекрасно.

Вчера меня сопровождали стражи. Сегодня — Ксил. А теперь я одна посреди цитадели, построенной существами, которые явно считали прямые коридоры оскорблением архитектурного искусства. Здесь даже лестницы выглядят подозрительно: одна уходит вверх и исчезает в темноте, другая обрывается над пропастью, а третья медленно поворачивается вокруг собственной оси, хотя на ней никого нет.

Я выбираю коридор слева и попадаю в галерею с высокими зеркалами.

В первом отражается пустой коридор. Во втором — я, только почему-то с закрытыми глазами. В третьем за моей спиной стоит высокая женщина в чёрном платье.

Резко оборачиваюсь.

Никого.

Снова смотрю в зеркало. Женщина по-прежнему там. Её лицо скрывают длинные мокрые волосы, а из-под подола платья на мрамор медленно стекает тёмная вода, собираясь в лужу. Отражение не повторяет моих движений. Оно просто стоит, слегка покачиваясь, словно подвешенное на невидимой верёвке.

Я отступаю и едва не задеваю плечом соседнюю раму.

Женщина медленно поднимает голову. Между мокрыми прядями открывается узкая полоска белой кожи, затем тёмный провал рта, растягивающегося в улыбке.

— Нет уж, — выдыхаю я и почти бегом покидаю галерею.

За спиной раздаётся тихий женский смех. Он преследует меня до самого поворота, становясь то ближе, то дальше, будто женщина перемещается от одного зеркала к другому.

Злость окончательно уступает место страху. Я ускоряю шаг, но женский смех продолжает преследовать меня, перекатываясь из одного зеркала в другое. После утренних событий мой организм явно исчерпал месячный запас адреналина, но местная фауна, похоже, намерена оформить мне безлимитную подписку.

Следующий коридор оказывается узким, с низким потолком и десятками одинаковых дверей. Из-за одной доносится детский плач — тоненький, надрывный, отчаянный.

Я невольно замедляю шаг.

— Эй? — осторожно зову я. — Здесь кто-нибудь есть?

Плач мгновенно обрывается.

Под дверью появляется тень. Сначала небольшая, словно кто-то стоит вплотную к порогу. Затем она вытягивается по полу, расползаясь ко мне тонкими чёрными пальцами.

Я замираю. Один из пальцев касается носка моей туфли, ощупывает кожу и вдруг обвивается вокруг каблука.

— А вот это уже лишнее!

Резко дёргаю ногой. Каблук с противным скрежетом вырывается из чёрной петли, и я бросаюсь прочь. За дверью раздаётся низкий, совершенно недетский смех, от которого волосы на затылке встают дыбом.

За очередным поворотом едва не врезаюсь в стену. Приходится ухватиться за выступающий камень, чтобы не потерять равновесие. Я оглядываюсь, прикидывая, куда бежать дальше.

— Так, Ника, — шепчу я, пытаясь восстановить дыхание. — Ты психолог. Ты взрослая женщина. Ты умеешь справляться со стрессом.

Из потолка прямо перед моим лицом медленно свешивается бледная рука.

Слишком длинная.

С шестью пальцами.

Я смотрю на неё. Рука неторопливо шевелит пальцами, словно приглашая поздороваться. На запястье болтается обрывок кружевного манжета, а под полупрозрачной кожей что-то неприятно пульсирует.

— Иди ты нахрен!

Пригибаюсь и несусь дальше. Где-то за спиной раздаётся обиженное шипение.

Через несколько поворотов коридор неожиданно расширяется. Я вылетаю в знакомую галерею и едва не плачу от облегчения.

Картина с горящим городом. Две колонны, украшенные змеями. Длинная дорожка тёмно-красного ковра.

Гостевое крыло.

Слава всем богам, которые ещё не окончательно потеряли ко мне интерес.

Замедляю шаг, пытаясь восстановить дыхание и придать лицу выражение человека, который вовсе не убегал от шестипалой конечности. Поправляю платье, приглаживаю растрепавшиеся кудри и даже расправляю плечи, хотя от каждого шороха по-прежнему хочется подпрыгнуть.

У дверей моих покоев всё ещё нет охраны.

Я невольно останавливаюсь.

Коридор пуст. Слишком пуст. В высоких окнах дрожит багровый свет, по стенам ползут длинные тени, а где-то далеко за поворотом слышится металлический скрежет.

В памяти всплывает трёхголовая тварь, бросавшаяся на дверь, и серебряная вспышка, остановившая её. Я до сих пор не знаю, что тогда произошло, и совершенно не уверена, что мне повезёт во второй раз.

Достаю ключ, который сегодня утром с удивлением обнаружила в замке, когда открывала дверь Ксилу. Тогда я решила не задаваться лишними вопросами. Сейчас же от души благодарна неизвестному благодетелю. Пальцы всё ещё дрожат, и я не сразу попадаю в замочную скважину. Наконец замок щёлкает, и я почти вваливаюсь внутрь, торопливо закрывая за собой дверь.

В покоях тихо.

Знакомый запах цветов, кофе и моих духов встречает меня почти домашним уютом. Сквозь окна льётся багровый свет, на столике лежит книга, возле кресла стоят туфли. Всё выглядит точно так, как я оставила.

Я поворачиваю ключ и прислоняюсь спиной к прохладному дереву. Напряжение, удерживавшее меня на ногах, наконец отпускает, и я медленно сползаю на корточки, обхватив колени руками.

Несколько секунд просто сижу, прислушиваясь к собственному дыханию.

— Ну что, Вероника, — шепчу я. — Добро пожаловать в отпуск мечты. Пять звёзд. Всё включено. Особенно нервный срыв.

Я нервно смеюсь, вытираю влажные ладони о платье и поднимаюсь. Надо переодеться, выпить воды. Сбросив туфли, я направляюсь в спальню. За моей спиной, глубоко под подушкой, что-то едва слышно шуршит. Но я этого не слышу.

Часть XXXII. «Чистилище. Абонент временно недоступен»

Секретарша старательно переписывала распоряжение о поставках серы, когда из кабинета Повелителя донёсся резкий звон переговорного кристалла. Не тот протяжный звук, которым камень извещал о входящем вызове, а короткие, требовательные сигналы устанавливаемого соединения.

Она подняла голову. Его Величество кому-то звонил сам. В приёмной вспыхнули настенные факелы, и секретарша с тоской посмотрела на дверь кабинета. Судя по тому, как огонь взметнулся почти до потолка, предстоящий разговор не сулил ничего хорошего.

— Рафаэль, — раздалось из-за двери. — Какого хрена ты делаешь в моём Аду?!

Перо застыло над бумагой.

Секретарша медленно повернула голову к кабинету. Затем осторожно поднялась, бесшумно обошла стол и приложила ухо к тёмному дереву. Исключительно из служебной необходимости, разумеется. Если начинался дипломатический скандал с Небесами, кому-то следовало заранее подготовить бумаги о прекращении межмировых отношений.

— Не прикидывайся идиотом! — рявкнул Люцифер. — Я почувствовал твою магию. В собственной цитадели!

Из кристалла донёсся приглушённый мужской голос. Низкий, спокойный, с такой ленивой невозмутимостью, что секретарша невольно придвинулась ближе.

— И не надо рассказывать мне, как работает Райское Исцеление! Я прекрасно помню его след.

Собеседник что-то ответил. На этот раз секретарша различила смешок.

— Что значит «соскучился»?! — Голос Люцифера взлетел на целую октаву. — Рафаэль, клянусь Бездной, я сейчас…

Очередная реплика архангела заставила его осечься.

— В покоях Ники, — отчеканил Люцифер. — Твоя магия обнаружилась в покоях Ники. И если ты думаешь, что я позволю вам шастать туда без моего ведома…

За дверью повисла пауза.

Затем послышался отчётливый, совершенно непочтительный смех.

— Что смешного?!

Рафаэль ответил уже громче. Секретарша не разобрала всей фразы, но имя «Ника» прозвучало особенно отчётливо — протяжно, с откровенно дразнящей интонацией.

— Не произноси её имя таким тоном.

Секретарша приоткрыла рот.

Архангел снова что-то сказал, и Люцифер с такой силой ударил ладонью по столу, что дверь вздрогнула у неё под щекой.

— Она моя гостья!

Последовавшее молчание было красноречивее любого ответа.

— Не смей, Рафаэль.

Из кристалла донеслось ещё несколько слов. На этот раз архангел, кажется, даже не пытался скрыть веселья.

— Я не ревную!

Секретарша медленно отстранилась от двери, чтобы убедиться, что не ослышалась.

Не ревнует?

Кого?

К кому?

И почему Повелитель Ада вообще произносит подобные слова в разговоре с архангелом?

Она поспешно вернулась к двери.

— Послушай меня внимательно, пернатый… — Люцифер резко оборвал себя. — Рафаэль. Я не собираюсь обсуждать с тобой смертную. Я требую объяснить, каким образом след твоей магии оказался в её комнате.

Ответ прозвучал мягко и почти доброжелательно. От этого Люцифер, судя по звуку отодвинутого кресла, пришёл в ещё большую ярость.

— Нет, это не приглашение в гости! И нет, знакомиться с ней ты не будешь!

Архангел рассмеялся.

— Да пошёл ты!

Секретарша зажмурилась.

В истории дипломатических отношений между Раем и Адом существовали определённые формальности. Насколько она помнила, пожелание архангелу отправиться в известном направлении к ним не относилось.

— Последний раз предупреждаю, — произнёс Люцифер уже значительно тише. — Если ты или кто-нибудь из ваших сунется в мои владения без разрешения, я лично явлюсь на Небеса. И тогда нам будет не до шуток.

Рафаэль ответил что-то короткое.

Люцифер замер.

— Что ты сказал?

Пауза.

— Ещё раз назовёшь её так — вырву тебе крылья.

Кристалл с глухим стуком ударился о стол.

Секретарша отскочила от двери, едва не наступив на собственный подол, и метнулась к рабочему месту. Когда створка кабинета приоткрылась, она уже сидела с безупречно прямой спиной, сосредоточенно изучая накладную на двести сорок мешков серы.

Люцифер выглянул в приёмную.

— Меня ни для кого нет.

— Разумеется, Ваше Величество.

— Особенно для архангелов.

— Непременно, Ваше Величество.

Дверь захлопнулась.

Секретарша ещё несколько секунд неподвижно смотрела на накладную, после чего осторожно отложила перо.

За всю службу ей доводилось слышать множество необычных разговоров.

Но чтобы Повелитель Ада угрожал вырвать крылья архангелу из-за интонации, с которой тот произнёс имя смертной…

Она медленно потянулась к чистому листу и написала:

«Прошу рассмотреть возможность предоставления сотрудникам административного аппарата оплачиваемого отпуска по состоянию нервной системы».

Подумала и дописала:

«Желательно с немедленным вступлением в силу».

Чистилище

В Чистилище Элиот был занят чрезвычайно важным делом.

Он смотрел сериал.

На экране ноутбука женщина в свадебном платье с размаху отвесила пощёчину мужчине, который, судя по всему, приходился ей одновременно женихом, сводным братом и биологическим отцом её ребёнка. Элиот одобрительно хмыкнул и откусил внушительный кусок бутерброда.

На столе перед ним лежала толстая папка с надписью: «ЖАЛОБЫ НА НЕСПРАВЕДЛИВОЕ РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ДУШ. ПОВТОРНЫЕ ОБРАЩЕНИЯ». Из-под неё торчал документ с резолюцией: «Заявление о переводе в Рай отклонено. Наличие абонемента в фитнес-клуб не является доказательством праведной жизни».

Рядом завибрировал самый обыкновенный земной телефон.

КАССИАН

Элиот покосился на экран, прожевал бутерброд и сбросил вызов, даже не поставив сериал на паузу.

Через несколько секунд телефон снова ожил. Элиот раздражённо выдохнул, потянулся за чашкой кофе и большим пальцем отклонил очередной звонок. На экране ноутбука тем временем выяснилось, что жених вообще-то умер ещё в прошлом сезоне.

— Вот это поворот, — пробормотал Элиот, заинтересованно придвигаясь ближе.

Телефон завибрировал в семьдесят девятый раз.

Элиот медленно повернул голову. Посмотрел на имя звонящего, на недоеденный бутерброд, потом снова на телефон.

— Да пошёл ты, — тихо и совершенно искренне произнёс он.

Открыл настройки контакта, выбрал «Заблокировать абонента» и с чувством выполненного долга положил телефон экраном вниз. Затем откусил оставшуюся половину бутерброда, устроился поудобнее и нажал кнопку воспроизведения. В конце концов, Чистилище существовало именно для того, чтобы души учились терпению. Кассиану тоже не помешало бы.

Земля. Лавка Кассиана

В антикварной лавке давно стемнело. За окнами шуршал дождь, старинные часы на стене отбивали очередной час, а Кассиан стоял над разложенной на столе магической картой, сжимая телефон так, что корпус жалобно поскрипывал.

На карте Ада мерцали две крошечные фигурки. Одна находилась в гостевых покоях цитадели, другая — глубоко внизу, в темнице. За весь день их положение почти не изменилось.

Кассиан провёл пальцем над первой фигуркой, затем над второй. На лице заходили желваки.

— Какого хрена там происходит?..

Он снова набрал номер Элиота. Прижал телефон к уху, нервно постукивая пальцами по краю стола. Несколько гудков — и вызов оборвался.

— Ах ты ублюдок…

Кассиан выдохнул через нос, посмотрел на экран и нажал повторный вызов. На этот раз соединение сбросили почти мгновенно.

— Да блядь, Элиот! — рявкнул он, заставив старинные часы испуганно звякнуть маятником. — Я тебе башку оторву! Лично! И обратно прикручивать не стану!

Он снова набрал номер. Вместо гудков приятный женский голос сообщил, что абонент недоступен.

Кассиан медленно отвёл телефон от уха и уставился на экран. Несколько секунд он стоял совершенно неподвижно, затем открыл журнал вызовов.

Элиот — 79 исходящих вызовов. Без ответа.

Семьдесят девять.

Он пытался связаться с этим ублюдком с самого утра.

Кассиан устало провёл ладонью по лицу, опустился в кресло и посмотрел на две светящиеся фигурки. Первая по-прежнему находилась в покоях. Вторая — в темнице.

— Ну ответь же ты, скотина, — произнёс он уже без злости, почти шёпотом.

Телефон остался лежать на столе рядом с картой. Кассиан откинул голову на спинку кресла и прикрыл глаза, но спустя несколько секунд снова потянулся к экрану. Восьмидесятый звонок тоже не состоялся.

Гостевые покои

Ужин принесли, когда я уже успела переодеться, умыться и убедить себя, что больше не собираюсь сегодня выходить из комнаты. На пороге стоял молчаливый демон с серебряным подносом. Он почтительно склонил голову, поставил блюда на стол и исчез так быстро, словно опасался, что я попрошу его составить компанию.

Возможно, слухи уже дошли до прислуги.

Я сняла крышку с тарелки.

Запечённая рыба, овощи, свежий хлеб, небольшой графин с чем-то рубиновым и шоколадный десерт. Выглядело всё настолько аппетитно, что на секунду захотелось проверить, не пытаются ли меня задобрить перед очередной казнью.

— Ну хоть кормят прилично, — пробормотала я.

Села за стол, раскрыла «Мастера и Маргариту» и принялась есть. Первые несколько минут я действительно читала. Потом обнаружила, что уже в третий раз возвращаюсь к одному абзацу, совершенно не запоминая смысла.

Раздражённо перевернула страницу.

Самодовольный индюк.

Отрезала кусочек рыбы.

С короной.

Запила водой.

И отвратительными манерами.

Я захлопнула книгу чуть громче, чем собиралась, и уставилась на десерт.

— Всё. Хватит. Больше ни одной мысли об этом субъекте.

Отрезала ложечкой кусочек шоколадного мусса. Подумала, что он наверняка сам выбирал меню для гостей. Разозлилась ещё сильнее.

— Да чтоб тебя…

Пришлось снова открыть книгу. На этот раз я придвинула её ближе, решительно отгородившись страницами от остального мира. Булгаков хотя бы не пытался устраивать мне допросы. За окнами темнело. По стеклу скользили тени крылатых существ, а где-то далеко в цитадели глухо ударил колокол. Я доела ужин, допила воду и, не закрывая книгу, перебралась в кресло.

Читать оказалось гораздо приятнее, чем думать.

Особенно если старательно не замечать, что за последние полчаса я так и не перевернула страницу.

Темница Цитадели

Камера оказалась совсем не такой, какой Селена представляла себе адскую темницу.

Вместо сырого подземелья — небольшая комната с каменными стенами, мягкой кроватью, чистым бельём и даже узким окном, выходившим в закрытый внутренний двор. На столе стояли графин с водой и свежие цветы. В углу горел камин, отбрасывая на стены тёплые золотистые блики. Только тяжёлая дверь без ручки с внутренней стороны напоминала, что это всё-таки тюрьма.

Селена сидела на краю кровати, обхватив себя руками.

Она не знала, сколько прошло времени. Здесь не было часов, а багровый свет за окном почти не менялся. Казалось, мир застыл в одном бесконечном вечере.

Когда дверь наконец открылась, она вскочила.

Вошёл демон с подносом.

— Подождите! — Селена шагнула к нему. — Пожалуйста, мне нужно поговорить с Никой. Вы можете передать ей, что я здесь?

Демон поставил еду на стол.

Не ответил.

— Или с Люцифером. Я должна объяснить…

Он повернул к ней голову. Взгляд был таким холодным и презрительным, что Селена невольно отступила. Демон медленно окинул её с головы до ног, словно перед ним стояло не живое существо, а нечто грязное, случайно занесённое в чистую комнату.

— Пожалуйста, — повторила она тише. — Хотя бы скажите, что с Никой всё хорошо.

Демон направился к выходу.

— Подождите!

Дверь захлопнулась.

Щёлкнул замок.

Селена осталась посреди комнаты, сжимая пальцами край платья. Несколько секунд она смотрела на дверь, ожидая, что демон вернётся или хотя бы ответит через неё.

Ничего.

Только потрескивание дров.

Она медленно подошла к столу. На подносе стояли тарелка с горячим мясом и овощами, хлеб, фрукты и чашка ароматного чая. Рядом лежала аккуратно сложенная салфетка.

Селена смотрела на еду, чувствуя, как в горле поднимается горький ком.

Здесь было тепло. Её не били, не морили голодом, не бросили в подземелье. Кто-то даже позаботился о том, чтобы ей было удобно.

И от этого становилось ещё страшнее.

Она не понимала, чего от неё хотят.

Селена села и заставила себя поесть. Еда была приготовлена превосходно, но Селена почти не чувствовала её вкуса. Она медленно жевала, прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Когда она закончила есть, то отодвинула поднос, подошла к кровати и легла, свернувшись на боку.

Некоторое время просто смотрела на огонь.

Потом закрыла лицо руками. Сначала слёзы текли тихо, впитываясь в подушку. Затем плечи начали вздрагивать, дыхание сбилось, и она уже не смогла сдержать рыдания.

— Ника… — прошептала Селена. — Прости меня…

Ответа не было.

Она плакала, пока не заболела голова, а горло не стало саднить от сдерживаемых всхлипов. Потом затихла, обессиленная, с мокрыми ресницами и тяжёлым сердцем.

И именно тогда услышала голос. Низкий. Бархатный. С мягкой, почти ласковой насмешкой.

— Ну надо же… Милая человечка…

Селена резко открыла глаза.

Голос доносился из тёмного угла комнаты, куда не достигал свет камина. Она приподнялась на локте, вглядываясь в темноту. Сердце забилось так сильно, что больно отдалось под рёбрами.

Несколько долгих секунд никто не двигался. Затем тот же голос произнёс, чуть тише:

— Хотела поговорить?

Часть XXXIII. «Детские страхи. Срок годности — вечность»

День пятый. Пятница. Ад.

Второй день Игры. Осталось двадцать восемь.

Ад. Цитадель. Гостевые покои

Я проснулась от звука разбитого стекла.

Нет. Не проснулась.

Открыла глаза и увидела перед собой пыльный паркет, узкую полоску света под дверью и собственную руку, вцепившуюся в край выцветшего покрывала.

Рука была маленькой.

Детской.

На указательном пальце белела царапина, полученная вчера, когда я пыталась достать котёнка из кустов. Мама тогда ворчала, обрабатывая ранку зелёнкой, а потом поцеловала меня в макушку: „Ты у меня всех спасать собралась?“.

Я помнила этот вечер.

Помнила запах её духов, тёплые ладони, смешную заколку в форме бабочки, которую она прикрепила мне к волосам перед сном.

И помнила, что случилось потом.

Нет.

Я попыталась подняться, но ударилась затылком о деревянное основание кровати.

Семь лет.

Мне снова было семь лет.

За дверью раздался мужской голос.

— Где она?

Я зажала рот ладонью.

В соседней комнате что-то тяжело упало на пол. Послышался скрежет передвигаемой мебели, затем голос отца — хриплый, незнакомый.

— Здесь никого нет.

— Не заставляй меня повторять.

Я знала, что будет дальше. Знала каждое слово, каждую паузу, даже то, как скрипнет половица у порога.

И всё равно ждала.

Потому что какая-то часть меня, маленькая и совершенно отчаявшаяся, продолжала верить: если на этот раз всё произойдёт немного иначе, мама останется жива.

Я попыталась позвать её, но горло сжалось.

За дверью послышались быстрые шаги.

— Пожалуйста, — сказала мама.

Одно слово.

В нём было столько страха, что я прижалась щекой к полу, стараясь стать ещё меньше.

— Ребёнка здесь нет. Мы отправили её к бабушке.

Ложь прозвучала почти убедительно.

Я знала, какой становился мамин голос, когда она пыталась меня успокоить. Когда приносила мне лекарство и обещала, что оно совсем не горькое. Когда говорила, что не плакала, хотя глаза у неё были красными. Когда уверяла, что папа обязательно вернётся к моему дню рождения, даже если его командировка затянется.

Но сейчас она говорила иначе.

Слишком быстро.

Слишком отчётливо.

Как человек, который держит дверь, уже понимая, что замок не выдержит.

Послышался короткий смешок.

— Значит, к бабушке.

Я закрыла глаза.

Мама, не отвечай.

— Да.

Не надо.

— Тогда нам придётся подождать её возвращения.

Удар.

Глухой, тяжёлый.

Мама вскрикнула.

Я рванулась вперёд и тут же замерла, потому что услышала её голос:

— Не выходи!

Слова предназначались мне.

Я знала это тогда. Знала сейчас.

И подчинилась.

Вот что оказалось самым страшным.

Не выстрелы, которые прозвучали несколько мгновений спустя. Не тишина после них. Даже не чужие шаги, приближавшиеся к спальне.

Самым страшным было то, что я послушалась.

Лежала под кроватью, пока умирали мои родители.

И ничего не сделала.

Взрослая часть моего сознания отчаянно пыталась пробиться сквозь происходящее. Я знала, что ребёнок не обязан останавливать убийцу. Знала, что страх способен буквально обездвижить тело. Что подчиниться последнему приказу матери означало увеличить собственные шансы выжить.

Я говорила подобное людям десятки раз.

Сидела напротив них, выслушивала истории, в которых вина прилипала к единственному выжившему, и помогала постепенно отделять ответственность преступника от беспомощности жертвы.

Но здесь, под кроватью, все мои знания стоили не больше пыли, забившейся между половицами.

Я хотела к маме.

Всего лишь к маме.

Дверь спальни медленно открылась.

В полосе света появились мужские ботинки.

Чёрные. Тяжёлые. С мокрой грязью на подошвах.

Один остановился совсем рядом с моей рукой.

Я задержала дыхание.

Мужчина постоял неподвижно, затем прошёл к окну. Скрипнули створки шкафа. Что-то упало на пол.

Он искал меня.

Я смотрела на край его ботинка и пыталась вспомнить, сколько времени человек способен не дышать.

Десять секунд?

Двадцать?

В детстве папа научил меня нырять. Мы соревновались, кто дольше продержится под водой. Я всегда проигрывала, потому что начинала смеяться. Теперь мне почему-то вспомнилось его лицо, когда он выныривал рядом, разбрызгивая воду, и объявлял себя непобедимым морским чудовищем.

Я едва не всхлипнула.

Ботинки повернулись.

Мужчина медленно присел.

Я увидела колено, край тёмного рукава, большую ладонь, опустившуюся на пол.

Пальцы были испачканы кровью.

Он наклонился ниже.

Ещё немного — и увидит меня.

Проснись.

Я вжалась спиной в стену.

Ну же, Ника. Просыпайся.

Лицо мужчины появилось у самого пола.

Но вместо знакомых черт я увидела пустоту.

Там, где должны были находиться глаза, зияли две тёмные впадины. Рот растянулся в улыбке, слишком широкой для человеческого лица.

— А вот и наша девочка.

Он протянул руку.

Я закричала.

И в тот же миг кровать исчезла.

Я падала сквозь темноту, цепляясь за воздух, пока что-то холодное не сомкнулось вокруг моей лодыжки.

Меня потащили вниз.

Я пыталась ухватиться за край пола, за покрывало, за любую вещь, которая могла бы удержать меня в той комнате, где хотя бы оставалась надежда, что всё ещё можно изменить.

Но пальцы скользили.

А голос, теперь звучавший отовсюду, ласково произнёс:

— Ты ведь снова никого не спасла.

Я резко села в постели.

Воздух ворвался в лёгкие с таким болезненным усилием, будто до этого я действительно несколько минут провела под водой.

Надо мной возвышался незнакомый потолок с тёмной лепниной. За тяжёлыми шторами едва угадывался предрассветный свет. Где-то далеко, за стенами дворца, раздался низкий протяжный звук — словно огромный металлический колокол ударили под толщей воды.

Ад.

Я была в Аду.

Взрослая. Живая. С высшим образованием и многолетней практикой. С кучей прочитанных книг. И в совершенно неподходящем месте для нервного срыва.

Прекрасно, Вероника. Карьера складывается блестяще. Осталось открыть филиал кризисной помощи в Преисподней и повесить на дверь табличку: «Приём по предварительной записи. Смертным скидки».

Я опустила ноги на пол.

Камень оказался холодным. Это было хорошо. Настоящий холод, настоящее давление ступней, тяжесть одеяла, сползшего с колен. Я медленно осмотрела комнату, называя про себя предметы, которые видела: кресло, камин, столик, зеркало, дверь.

Потом прислушалась.

Ни шагов.

Ни голосов.

Ни звука разбитого стекла.

Только моё дыхание, постепенно возвращавшееся к привычному ритму.

Я провела ладонями по лицу и обнаружила, что щёки мокрые.

Меня разозлили не слёзы. А то, насколько беспомощной я снова себя почувствовала.

Не слёзы. То, насколько беспомощной я снова себя почувствовала.

Я давно научилась жить с воспоминаниями. Они не исчезли, не стали приятнее и уж точно не превратились в мудрую жизненную притчу о том, что всё случается зачем-то. Просто перестали каждый раз выбивать почву из-под ног.

До сегодняшнего утра.

Я посмотрела на кровать.

На смятую простыню, на подушку, сброшенную во сне почти к самому краю.

Что-то было не так.

Не только необычайная отчётливость кошмара. Не только ощущение детского тела, маленьких пальцев, царапины, запаха маминого платья. Я слишком хорошо помнила последние секунды.

Лицо мужчины.

Его улыбку.

И слова, которых в моём настоящем воспоминании никогда не было.

Я медленно протянула руку к подушке, но остановилась.

На белой наволочке лежала крошечная тёмная крупинка, похожая на пепел.

Пока я смотрела на неё, она рассыпалась в тончайшую пыль и исчезла.

Я не стала трогать ткань.

За окном начинался новый день. А мне впервые за долгое время совершенно не хотелось узнавать, что он приготовил.

Ад…

В служебном коридоре восточного крыла пахло серой, свежей выпечкой и чем-то подозрительно похожим на горелую шерсть.

Феликс сидел на подоконнике, болтая ногами над пропастью, и с сосредоточенным видом пытался накормить маленькое крылатое существо кусочком булочки. Существо обладало тремя глазами, шестью лапами и характером налогового инспектора, которому недоплатили премию.

— Оно меня любит, — сообщил Феликс.

— Оно пытается откусить тебе палец, — заметил Гримм.

— У всех свои способы выражать привязанность.

Гримм поправил манжеты чёрного сюртука и посмотрел на часы. До назначенной встречи оставалось семь минут. Астарот не любил опозданий. Впрочем, он вообще мало что любил, кроме власти, безупречного исполнения приказов и зрелища чужих ошибок.

Особенно если ошибки совершали его подчинённые.

— Повтори, что мы должны доложить, — потребовал Гримм.

Феликс оторвался от своего нового знакомого.

— Что всё прошло замечательно.

— Конкретнее.

— Сущность проникла в сон. Объект пережил повторную травматизацию. Эмоциональная устойчивость временно снижена. Возможны тревога, нарушение концентрации и повышенная внушаемость.

Гримм удовлетворённо кивнул.

— И?

— И я хочу оставить его себе.

— Кого?

— Его.

Феликс продемонстрировал крылатую тварь, которая уже вцепилась зубами в его рукав.

— Мы обсуждаем операцию!

— А я обсуждаю усыновление. Не обязательно орать.

Гримм закрыл глаза.

Он служил в Преисподней больше четырёх столетий. Пережил три восстания, семь дворцовых переворотов и реформу документооборота, после которой половина канцелярии добровольно попросилась на дыбу. Но Феликс постепенно убеждал его, что вечные муки бывают гораздо изобретательнее.

— Что с остатками сущности? — спросил он.

— Самоуничтожилась после завершения воздействия. Как и было приказано.

— Следы?

— Минимальные. Если смертная не начнёт изучать собственную постель под микроскопом, ничего не обнаружит.

— А если начнёт?

Феликс пожал плечами.

— Тогда у нас очень любознательная смертная.

Гримм мрачно посмотрел на него.

— Ты вообще понимаешь, кого мы тронули?

— Психолога.

— Пешку Света.

— Психолога, который работает Пешкой Света. Совместительство сейчас повсюду.

— Личную гостью Люцифера, — процедил Гримм.

Феликс перестал болтать ногами.

— А вот это уже звучит как неприятность.

— Наконец-то.

— Но ведь приказ отдал лорд Астарот.

— Именно.

— Значит, неприятность будет у него?

Гримм посмотрел на Феликса с той усталой нежностью, с какой палач смотрит на человека, добровольно принёсшего собственную верёвку.

— Ты удивительно долго прожил для существа, которое настолько плохо понимает устройство власти.

Феликс задумался.

— Спасибо?

В дальнем конце коридора послышались шаги. Оба демона мгновенно выпрямились. Навстречу им шёл высокий страж в тёмных доспехах с гербом Правителя на нагрудной пластине. На поясе висел короткий меч, а серебряная нить охранного заклинания поблёскивала вдоль воротника.

Гримм проводил его взглядом.

— Новый?

— У покоев смертной, — подтвердил Феликс. — Поставили перед рассветом. Личное распоряжение Его Превосходительства.

Гримм нахмурился.

— Один?

— Один. Но с усиленной защитой. Красивой, кстати. Я такую на прошлой неделе видел у...

— Феликс.

— Что?

— Закрой рот.

Феликс послушно сомкнул губы.

На три секунды.

— А ему тоже дадут завтрак?

Гримм медленно повернулся.

— Кому?

— Охраннику. Если он будет стоять у двери, пока госпожа Вероника завтракает, ему ведь станет скучно. И голодно.

— Почему тебя это интересует?

— Просто подумал, что было бы невежливо не позаботиться о человеке.

— Он демон.

— Тем более. Мы должны поддерживать своих.

Гримм внимательно посмотрел на напарника. Потом на крылатое создание, которое наконец прогрызло рукав и теперь пыталось добраться до локтя.

— Иногда, Феликс, я начинаю подозревать, что ты значительно опаснее, чем кажешься.

— Спасибо, — просиял тот. — Мне мама тоже так говорила.

Из-за поворота появился младший секретарь Астарота.

— Его Светлость ожидает доклад. Немедленно.

Гримм выпрямился, одёрнул сюртук и направился за ним.

Феликс спрыгнул с подоконника.

— А питомца можно взять?

— Нет.

— Он маленький.

— Нет.

— Почти не кусается.

— Феликс!

— Ладно, ладно.

Он осторожно посадил существо обратно на подоконник и погладил между рогами.

— Веди себя хорошо, Люциферчик.

Гримм остановился так резко, что секретарь едва не врезался ему в спину.

— Как ты его назвал?

— Люциферчик. Он же такой же милый, но очень сердитый.

Несколько мгновений Гримм смотрел на напарника, потом молча развернулся и пошёл дальше. В конце концов, если Повелитель Ада однажды узнает об этом имени, Феликсу уже никакая казнь не поможет.

Ад. Цитадель. Гостевые покои

К тому времени, когда я решилась покинуть спальню, дворец окончательно проснулся. За высокими окнами медленно разгоралось багровое небо, окрашивая стены в оттенки старого вина. Где-то внизу звенела посуда, раздавались приглушённые голоса прислуги, а из сада доносилось странное, прерывистое пение. Судя по тому, как внезапно оно оборвалось, местные соловьи тоже не отличались продолжительностью жизни.

Я задержалась перед зеркалом. Выглядела я паршиво. Тёмные кудри спутались за ночь, под глазами залегли тени, а лицо приобрело тот благородный оттенок, который обычно бывает у покойников, ещё не успевших ознакомиться с собственным свидетельством о смерти.

Зато живая. Уже неплохо.

Я умылась прохладной водой, тщательно смыла остатки ночного ужаса с лица и несколько минут простояла у раковины, упираясь ладонями в мраморную столешницу. Воспоминания о кошмаре всё ещё всплывали без приглашения, но я больше не пыталась их отгонять. Пусть существуют. Это было прошлое, а не настоящее, и я не собиралась отдавать ему ещё одно утро своей жизни.

Сегодня мне хотелось чего-нибудь простого. Горячего кофе и нескольких часов без попыток определить моё место в космической пищевой цепочке в Цитадели. С последним, подозревала я, возникнут сложности.

Я вернулась в спальню и открыла шкаф. За прошедшие дни я успела убедиться, что представления Люцифера о женском гардеробе весьма своеобразны. Каждое платье выглядело так, словно его создавали специально для женщины, которая должна одновременно соблазнять, угрожать и присутствовать на собственном короновании.

Красиво. Дорого. Местами совершенно неприлично.

И, что особенно раздражало, подобрано с безупречным вкусом. Я медленно прошла вдоль ряда платьев, проводя пальцами по ткани. Тёмный шёлк, тяжёлый бархат, кружево, тончайшая вышивка. Среди оттенков чёрного, бордового и глубокого изумрудного неожиданно обнаружилось платье цвета тёплого шампанского.

Я остановилась.

Оно было совсем не похоже на остальные.

Лёгкое, с мягким квадратным вырезом и тонкими рукавами из полупрозрачной ткани, собранными у запястий узкими манжетами. Приталенный лиф подчёркивал фигуру без привычной для здешнего гардероба откровенности, а длинная юбка ниспадала свободными складками, чуть расширяясь книзу. По подолу шла едва заметная вышивка золотистыми нитями — переплетение тонких ветвей с крошечными листьями, которые при движении вспыхивали на свету.

Я сняла платье с вешалки и приложила к себе.

Удивительно.

В Аду нашлась вещь, в которой можно было чувствовать себя женщиной, а не главным призом на аукционе человеческих душ.

Переодевшись, я несколько раз повернулась перед зеркалом. Ткань приятно скользила по коже, юбка мягко следовала за движениями, не сковывая шаг. Платье сидело так, словно его шили по моим меркам, и я предпочла не задумываться, откуда местный правитель мог знать эти самые мерки.

С волосами пришлось повозиться. После нескольких безуспешных попыток укротить кудри я собрала верхние пряди на затылке небольшой золотистой заколкой, оставив остальные свободно спадать на плечи и спину. Они тут же приняли привычный объём, окончательно доказав, что никакая власть, включая адскую, не способна заставить их соблюдать дисциплину.

Я нанесла немного туши, подчеркнула губы приглушённым ягодным оттенком и отступила на шаг.

Теперь отражение выглядело значительно лучше. Не безупречно. Но уже вполне способно испортить настроение любому, кто решит начать утро с нравоучений. Из украшений я выбрала небольшие золотые серьги. На мгновение задержала взгляд на двух кулонах, лежавших отдельно, и осторожно коснулась пальцами одного из них.

Вещи, которые прежде казались просто красивыми или странными, здесь приобретали слишком много значений.

Я оставила их на месте. Сегодня мне не хотелось носить на себе ещё одну загадку.

Когда я открыла дверь, то едва не столкнулась с широкой грудью в чёрных доспехах.

— Доброе утро, — произнесла я, машинально отступив.

Страж немедленно выпрямился.

Он был высоким, широкоплечим и настолько неподвижным, что поначалу я приняла его за очередное произведение местного скульптурного искусства. Тёмные волосы были коротко острижены, на суровом лице выделялся тонкий шрам у виска. На нагрудной пластине серебром поблёскивал герб Люцифера, а вдоль воротника тянулась едва заметная нить защитного заклинания.

— Госпожа Вероника, — почтительно склонил он голову.

Я посмотрела по сторонам.

В коридоре больше никого не было.

— Вы давно здесь стоите?

— С предрассветной смены, госпожа. Мне приказано обеспечивать вашу безопасность.

Я медленно приподняла бровь.

— Кем?

— Его Превосходительством.

Разумеется.

Я снова посмотрела на стража. На оружие у его пояса, на серебряную нить, на то, как внимательно он следил за противоположным концом коридора, не позволяя себе полностью отвлечься даже во время разговора.

Люцифер поставил охрану.

Не прислал очередное платье, не оставил приказ с перечнем запретов, не устроил очередную демонстрацию своей власти. Просто позаботился о том, чтобы возле моей двери находился кто-то, способный вмешаться, если случится беда. После прошедшей ночи это неожиданно тронуло.

Я отвела взгляд к окну, за которым медленно проплывала огромная тень какого-то крылатого существа.

Ну надо же.

У Повелителя Ада, оказывается, иногда получалось проявлять заботу, не сопровождая её угрозами и порчей мебели.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Каэр, госпожа.

— Очень приятно, Каэр. Я Ника. И если вы не возражаете, давайте обойдёмся без «госпожи» хотя бы до завтрака. Мне и без того трудно привыкнуть к мысли, что у меня появилась личная охрана.

На его лице мелькнуло нечто похожее на растерянность.

— Как прикажете, госпожа.

Я вздохнула.

— Чувствую, нам предстоит долгая совместная работа.

Он предусмотрительно промолчал.

Я уже собиралась вернуться в комнату, когда из-за поворота появился молодой демон в строгом тёмно-сером костюме. Он двигался быстро, но, заметив стража, заметно замедлил шаг.

— Послание для госпожи Вероники, — сообщил он, протягивая небольшой конверт.

Каэр шагнул вперёд прежде, чем я успела протянуть руку.

— От кого?

— От Администрации дворца.

— Печать?

Демон предъявил конверт. Каэр внимательно осмотрел его, провёл пальцами над тёмно-красным воском и только после этого позволил передать письмо мне. Я наблюдала за процедурой с невольным интересом.

— А если бы там оказалось проклятие? — поинтересовалась я.

— Я бы уничтожил послание, — ответил страж.

— А отправителя?

— По обстоятельствам.

— Прелестно. У вас тут даже почтовая служба с элементами уголовного кодекса.

Молодой демон сделал вид, что ничего не слышал, поклонился и поспешно удалился. Я развернула конверт. Бумага оказалась плотной, кремового цвета, с едва заметным тиснением по краям. Почерк был аккуратным, немного старомодным.

Госпожа Вероника,

Его Превосходительство ожидает Вас к завтраку на Террасе Последнего Желания. Ваше присутствие крайне желательно. Кофе будет настоящим. Собеседник — к сожалению, тоже.

С уважением, Администрация

Я перечитала последние две строки.

Потом ещё раз.

И невольно улыбнулась.

Ну конечно.

Только Люцифер мог организовать приглашение на завтрак так, чтобы даже официальная корреспонденция содержала оскорбление в адрес хозяина. Хотя, признаться, формулировка мне понравилась.

— Терраса Последнего Желания, — произнесла я вслух. — Звучит обнадёживающе. Особенно для человека, который ещё не завтракал.

Каэр чуть повернул голову.

— Вы собираетесь туда?

— Судя по всему, меня пригласили.

— Я должен сопровождать вас.

Я подняла глаза от письма.

— Прямо до столика?

— Если потребуется.

— А если я захочу поговорить с вашим Повелителем наедине?

Страж выдержал паузу.

— Тогда я останусь на расстоянии, позволяющем обеспечить вашу безопасность.

Я задумчиво посмотрела на него.

— Боюсь, Каэр, если Ваш Повелитель снова решит меня разозлить, безопасного расстояния для окружающих просто не существует.

На этот раз уголок его рта едва заметно дрогнул.

Уже прогресс.

Я вернулась в комнату за небольшой сумочкой, ещё раз проверила отражение в зеркале и поправила выбившуюся прядь.

Платье цвета шампанского, золотистая вышивка, тёмные кудри, немного помады.

Для завтрака с Дьяволом вполне подходяще.

Особенно если учесть, что после нашей последней встречи я совершенно не представляла, чего он от меня хочет.

Я задержалась у двери, вновь взглянув на записку.

«Ваше присутствие крайне желательно».

Надо же, какая деликатность.

Впрочем, от Люцифера подобная вежливость могла означать что угодно — от неожиданного перемирия до нового способа испортить мне жизнь.

Я сложила письмо и, вернувшись в комнату, положила его на тумбочку.

— Ну что, Каэр? — спросила я, выходя в коридор. — Показывайте дорогу…

Страж почтительно отступил, пропуская меня вперёд.

И мы направились к лестнице, ведущей в восточную часть дворца.

Ад. Цитадель. Терраса Последнего Желания

Цитадель Люцифера, как выяснилось, обладала одним удивительным свойством: чем дольше я в ней находилась, тем меньше понимала, где заканчивается архитектура и начинается чья-то весьма извращённая фантазия.

Мы с Каэром шли по широкой галерее, залитой мягким золотистым светом. Высокие стрельчатые окна открывали вид на внутренние сады, где среди чёрных кипарисов распускались огромные белые цветы. Их лепестки были полупрозрачными, словно тончайший фарфор, а сердцевины светились тусклым голубым огнём. Красота почти невинная, если не считать того, что каждый раз, когда мимо пролетала птица, цветы поворачивали к ней головки.

Один из них внезапно раскрылся, обнажив несколько рядов тонких, как иглы, зубов.

Я остановилась.

— Каэр?

— Да, госпожа?

— Цветы здесь всегда питаются птицами?

Страж проследил за моим взглядом.

— Только в период цветения.

— Какое облегчение. А в остальное время?

— Мелкими животными.

Я несколько секунд смотрела на него, пытаясь определить, шутит ли он. Каэр сохранял невозмутимость человека, сообщившего расписание общественного транспорта.

Надо запомнить: никогда не принимать от Люцифера букет.

Мы двинулись дальше.

Галерея постепенно сужалась, переходя в длинный коридор, стены которого были облицованы тёмным камнем с тонкими золотыми прожилками. При ближайшем рассмотрении прожилки оказались движущимися. Они медленно переплетались под полированной поверхностью, образуя причудливые узоры, а затем распадались, словно кто-то рисовал на стенах раскалённым металлом. Под потолком висели огромные люстры из чёрного хрусталя. Вместо свечей внутри них мерцали маленькие серебристые огни, напоминавшие светлячков. Некоторые лениво кружили под стеклянными подвесками, другие прижимались к граням, оставляя на них крошечные светящиеся отпечатки.

Я уже собиралась спросить, что именно служит здесь источником освещения, когда заметила, что один из огоньков отчаянно бьётся о хрустальную стенку.

Он был заперт.

Я отвела глаза.

Дальше начиналась лестница.

Её ступени, выточенные из белого камня, спускались вдоль отвесной стены, увитой тёмно-красными лианами. Между листьями висели прозрачные капли, похожие на росу. В каждой отражалось чьё-то лицо. Мужское, женское, детское. Одни улыбались, другие плакали, третьи беззвучно открывали рты, словно пытались что-то сказать.

Я невольно замедлила шаг.

— Что это?

— Сад Несбывшихся Желаний, — ответил Каэр. — Старейшая часть восточного крыла.

— И что именно здесь выращивают?

Страж посмотрел на лианы.

— Сожаления.

Я больше ничего не спросила.

Некоторые вещи в Аду лучше было не рассматривать слишком внимательно.

За последним поворотом коридор неожиданно закончился. Передо мной распахнулось пространство, от которого на мгновение перехватило дыхание.

Терраса Последнего Желания висела над пропастью.

Не примыкала к скале, не опиралась на колонны — именно висела, удерживаемая в воздухе неизвестной силой. Огромная площадка из светлого мрамора выступала далеко за пределы цитадели, а под ней, на немыслимой глубине, текла широкая огненная река.

Я подошла к краю прохода.

Потоки расплавленного золота и багрового пламени медленно извивались между чёрными скалами. Иногда из глубины поднимались огромные пузыри, лопались, выбрасывая вверх снопы искр, и тогда над рекой на несколько секунд возникали странные силуэты, напоминавшие человеческие фигуры.

Ветер приносил запах горячего камня, дыма и чего-то сладкого, почти медового.

Над пропастью парили небольшие островки земли, соединённые между собой тонкими мостами из прозрачного материала. На них росли деревья с серебряной корой и длинными, ниспадающими ветвями. Между ветвей плавали золотистые огни, а в воздухе медленно кружились лепестки цветов, которые не падали вниз, а растворялись прежде, чем достигали мраморного пола.

Красота была настолько неправдоподобной, что я на несколько мгновений забыла, где нахожусь.

А потом заметила далеко внизу нечто огромное, двигавшееся под поверхностью огненной реки.

Тень проплыла между скалами, изгибаясь, словно тело исполинской змеи. На мгновение над пламенем поднялся чёрный гребень, усеянный острыми выступами, и снова исчез.

Я медленно отступила от края.

Надеюсь, завтрак не предполагает водных прогулок.

На самой террасе стояло всего несколько столиков, расставленных на значительном расстоянии друг от друга. Белоснежные скатерти, тонкий фарфор, серебряные приборы, вазы с тёмными цветами. Между ними бесшумно двигались официанты в строгих чёрных костюмах.

У дальнего края росло огромное дерево.

Его ствол был почти чёрным, с гладкой корой, напоминавшей отполированный обсидиан. Широкая крона раскинулась над половиной террасы, укрывая её от багрового света неба. Среди густой тёмной листвы распускались невероятные цветы — крупные, многослойные, похожие на пионы, только совершенно чёрные. Их лепестки отливали бархатом, а по краям мерцала едва заметная серебряная кайма.

Несколько цветов медленно раскрывались прямо у меня на глазах.

От дерева исходил тонкий, дурманящий аромат, в котором смешивались ночные фиалки, пряности и что-то горьковатое.

Под его ветвями, спиной ко мне, сидел мужчина.

Чёрные волосы, широкие плечи, безупречно сидящий тёмный костюм.

Крыльев не было.

Впрочем, Люцифер далеко не всегда считал нужным их демонстрировать.

Я невольно улыбнулась. Разумеется, он выбрал самый эффектный столик.

— Благодарю, Каэр, — тихо сказала я. — Думаю, дальше справлюсь сама.

Страж окинул террасу внимательным взглядом.

— Я останусь у входа.

Я направилась к столику. Под ногами едва слышно шуршали опавшие чёрные лепестки. Откуда-то доносилась негромкая музыка — медленная, почти невесомая мелодия струнного инструмента. С каждым шагом аромат цветов становился насыщеннее, а прохладная тень дерева приятно касалась кожи.

Мужчина не оборачивался. Перед ним стояла чашка кофе, рядом лежала раскрытая книга в тёмном переплёте.

— Надо признать, — произнесла я, подходя ближе, — для человека, который обычно предпочитает начинать утро с угроз, приглашение на завтрак выглядит почти романтично.

Мужчина медленно закрыл книгу.

— Как лестно.

Голос был незнакомым.

Я остановилась.

Он повернулся.

Красивое, породистое лицо с тонкими, почти аристократическими чертами. Тёмные волосы, зачёсанные назад. Серые глаза, в глубине которых поблёскивало что-то холодное, металлическое. На губах — лёгкая улыбка человека, которому заранее известен финал разговора.

Это был не Люцифер.

Я почувствовала, как неприятно похолодело под рёбрами.

— Простите, — произнесла я, сохраняя вежливую улыбку. — Кажется, произошла ошибка.

— Напротив, Вероника. Вы пришли именно туда, куда Вас пригласили.

Он поднялся. Высокий. Стройный. Двигался с той неторопливой уверенностью, которую обычно приобретают люди, привыкшие отдавать распоряжения и не слышать отказов.

— Лорд Астарот, — представился он с лёгким поклоном. — Первый советник Его Превосходительства.

Имя я уже слышала.

И ничего хорошего оно не обещало. Я перевела взгляд на накрытый стол, затем на мужчину.

— Боюсь, в приглашении было указано несколько иное общество.

— Ах, эта досадная путаница с титулами. В Аду слишком много превосходительств. Присаживайтесь, прошу вас.

Он отодвинул для меня кресло. Я не двинулась.

— Благодарю, но предпочла бы сначала выяснить, почему меня пригласили под чужим именем.

Астарот улыбнулся чуть шире.

— Потому что иначе Вы могли бы отказаться.

— Вы удивительно точны в своём выводе… — Я встретила его взгляд.

Вблизи глаза Астарота казались почти бесцветными. Ни тени смущения, ни малейшего желания оправдываться. Он совершенно спокойно признавал обман, словно речь шла о неудачно выбранном сорте чая.

Я могла развернуться и уйти.

Более того, именно это было бы самым разумным решением.

Но за спиной оставался Каэр. Передо мной стоял первый советник Люцифера. И если этот человек приложил столько усилий, чтобы заманить меня сюда, мне хотелось понять зачем.

Я села.

— Полагаю, теперь Вы объясните, чего хотите.

Астарот занял место напротив.

— Всего лишь познакомиться. Мне давно хотелось побеседовать с женщиной, ради которой наш Повелитель столь существенно изменил свои привычки.

— Боюсь, вы переоцениваете моё влияние.

— Возможно. Хотя наблюдения говорят об обратном.

Официант бесшумно поставил передо мной чашку кофе и небольшую тарелку с тёплой выпечкой. От запаха свежих круассанов желудок болезненно сжался. Я вспомнила, что с вечера почти ничего не ела.

Астарот внимательно наблюдал за мной.

— Как Вы спали, Вероника?

Я потянулась к чашке.

— Благодарю, прекрасно.

— Правда?

Вопрос прозвучал мягко.

Слишком мягко.

— А должны были возникнуть сложности?

— Не знаю. Иногда старые воспоминания возвращаются в самые неподходящие моменты.

Мои пальцы замерли на ручке чашки. Я медленно подняла глаза.

— Вы интересуетесь моим сном или моей биографией?

— И тем и другим. Меня всегда занимало, насколько удивительно человеческая память умеет защищать своего владельца.

— Память не обязана никого защищать. Она вообще не слишком заботится о нашем комфорте.

— Особенно когда речь идёт о детстве, не правда ли?

В груди неприятно кольнуло.

Я осторожно поставила чашку обратно на блюдце.

— Лорд Астарот, если Вы намерены провести психологическую консультацию, боюсь, я на неё не записывалась...

Он тихо рассмеялся.

— О нет, дорогая Вероника. Я бы не посмел претендовать на Вашу профессию. Хотя признаюсь, мне всегда было любопытно, как человек, столь увлечённый чужими мотивами, объясняет собственные поступки.

Я почувствовала, как напряглись мышцы спины.

— Например?

Астарот неторопливо взял чашку.

— Например, почему семилетняя девочка, прекрасно знавшая, где лежит кухонный нож, предпочла спрятаться под кроватью.

Мир на мгновение потерял глубину.

Музыка, ветер, далёкий гул огненной реки — всё отступило куда-то за пределы сознания.

Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд.

Астарот сделал маленький глоток кофе.

— Ты ведь знала, где лежит нож, Ника. И код отцовского сейфа знала. Но даже не попыталась. — Он склонил голову набок и резко перешёл на ты.

— А знаешь, что самое забавное? Ты до сих пор хочешь понять, почему он это сделал. Тебе интереснее залезть ему в голову, чем признать, что ты позволила им умереть. Не правда ли?

Внутри что-то болезненно оборвалось.

Я услышала собственное дыхание — короткое, неровное. Пальцы похолодели, хотя воздух на террасе был тёплым. Перед глазами на мгновение возник пыльный паркет, край покрывала, чёрные ботинки возле кровати.

Я крепче сжала ладони под столом.

Это не та комната.

Я заставила себя почувствовать твёрдую поверхность кресла под спиной, прохладный мрамор под подошвами туфель.

Мне не семь лет.

Астарот молчал.

Ждал.

Я медленно выдохнула.

— Вы сейчас обвиняете ребёнка в том, что он не совершил убийство?

— Я задаю вопрос.

— Нет. Вы предлагаете мне принять Вашу интерпретацию событий за факт.

Он чуть приподнял бровь.

— А ты уверена, что твоя интерпретация ближе к истине?

— Я уверена, что семилетний ребёнок не несёт ответственности за действия взрослого убийцы.

Слова прозвучали ровно.

Почти.

Но я чувствовала, как предательски дрожат пальцы.

— Разумеется, — согласился Астарот. — Удивительно, как легко ты произносишь это вслух. И как трудно, должно быть, поверить в подобное самой.

Я отвернулась к огненной реке. На поверхности медленно поднимался огромный пузырь. Он лопнул, выбросив в воздух столб искр, и я почему-то с отчаянной ясностью подумала, что сейчас заплачу.

Здесь.

Перед ним. Перед совершенно чужим существом, которое только что безошибочно нашло самую болезненную точку моей памяти. Я прикусила внутреннюю сторону щеки.

Боль помогла удержаться.

— Откуда Вы знаете эти подробности? — спросила я.

Астарот поставил чашку.

— Разве это имеет значение?

— Для меня — огромное.

— Тогда, возможно, стоит задуматься, сколько ещё людей знают о Вас больше, чем Вы предполагаете.

Я посмотрела на него.

На красивое, спокойное лицо. На руки, свободно лежащие по обе стороны чашки. На едва заметную улыбку. Он наслаждался происходящим.

Не открыто, не грубо. Ему не требовалось повышать голос или угрожать. Он просто наблюдал, как тщательно выстроенная мной защита начинает давать трещины.

Я медленно отодвинула кресло.

— Благодарю за приглашение, лорд Астарот. Но наш разговор окончен.

Он не попытался меня остановить. Лишь слегка наклонил голову.

— Как пожелаете, Вероника.

Я поднялась. И уже сделала шаг от стола, когда услышала за спиной:

— Только один вопрос напоследок.

Я остановилась, не оборачиваясь.

— Если бы у вас снова появилась возможность встретиться с тем человеком… ты бы попыталась понять его?

Я остановилась. Ветер шевельнул подол моего платья, донёс терпкий аромат чёрных цветов.

— Нет, лорд Астарот, — ответила я, обернувшись. — Возможно, я бы его убила.

Он медленно поставил чашку на блюдце.

— Даже так? А как же твоё знаменитое умение понимать чужие мотивы?

— Понимать мотивы человека не означает оправдывать его поступки.

— Любопытное различие. — Он хмыкнул.

— Для Вас, возможно. Для меня — принципиальное.

Я отвернулась прежде, чем он успел заметить предательский блеск в моих глазах. Сделала шаг к выходу, но мрамор под ногами вдруг словно качнулся. Чёрные ветви над головой расплылись, багровое небо потекло по краям зрения. Я замерла, пытаясь справиться с внезапной дурнотой, и незаметно сжала пальцы в кулаки. Только бы не обернуться. Только бы он не увидел. Я сделала ещё один шаг. И мир передо мной поплыл.

Ад. Кабинет Люцифера

В кабинете Люцифера царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием бело-синего пламени в камине и шелестом бумаги.

За высокими стрельчатыми окнами западной башни простиралось багровое небо. Далеко внизу, между чёрными скалами, медленно текли огненные реки. Над одной из них кружила стая крылатых тварей, но Повелитель Ада не удостоил их вниманием.

Он сидел за массивным столом из чёрного камня, просматривая донесения ночной стражи. На столешнице лежали свитки, несколько документов с восковыми печатями и серебряный нож для вскрытия корреспонденции. Рядом остывал кофе, к которому Люцифер так и не притронулся.

Сегодня на нём была рубашка глубокого винного цвета, с расстёгнутой верхней пуговицей и небрежно закатанными до предплечий рукавами. Чёрные брюки безупречного кроя завершали обманчиво простой наряд. Слегка волнистые удлинённые волосы были убраны назад, хотя несколько прядей успели выбиться и теперь падали на лицо всякий раз, когда он склонялся над бумагами.

Крылья Люцифер скрыл ещё до рассвета. Они мешали работать, а утро обещало быть достаточно отвратительным и без необходимости постоянно задевать ими мебель.

Он перечеркнул очередную строку в отчёте.

— Бездарность, — негромко произнёс он.

Отчёт касался исчезновения двух караульных с северной стены. Начальник смены предполагал, что они самовольно покинули пост.

Люцифер предполагал, что начальник смены — идиот.

Солдаты, прослужившие ему по триста лет, не исчезали одновременно ради прогулки. Особенно после недавних событий во дворце. Он отложил перо и взял следующий документ.

В дверь постучали.

— Войди.

Белиот появился на пороге с выражением лица, которое Люцифер научился распознавать задолго до того, как демон получил должность начальника дворцовой безопасности. Так выглядел человек, вынужденный сообщить своему правителю, что мир опять решил испытать его терпение.

— Мой повелитель.

— Если ты пришёл рассказать, что ещё трое стражей отправились любоваться пейзажами, избавь меня от подробностей.

Белиот закрыл за собой дверь.

— Речь о госпоже Веронике.

Перо в руке Люцифера остановилось. Он медленно поднял глаза.

— Что с ней?

— Она покинула свои покои около двадцати минут назад.

— В сопровождении Каэра?

— Да, повелитель. Страж исполнил ваше распоряжение. Госпожа Вероника направилась на Террасу Последнего Желания.

Люцифер нахмурился.

— Зачем?

— На завтрак.

— С кем?

Белиот выдержал короткую паузу.

— С лордом Астаротом.

Несколько секунд Люцифер неподвижно смотрел на него. Затем очень аккуратно положил перо.

— Повтори.

— Лорд Астарот пригласил госпожу Веронику на завтрак. Приглашение было оформлено от имени дворцовой администрации.

— Она приняла приглашение Астарота?

— Насколько нам удалось установить, госпожа Вероника полагала, что её ожидаете Вы.

Тишина стала плотнее. Белое пламя в камине вытянулось тонкими неподвижными языками.

— Почему, — произнёс Люцифер удивительно спокойно, — я узнаю об этом только сейчас?

Белиот не отвёл взгляда.

— Приглашение прошло по внутреннему каналу, предназначенному для распоряжений высших должностных лиц. Проверка выявила несоответствие после того, как послание уже доставили. Я немедленно поднял сведения о перемещениях госпожи Вероники и установил, кто находится на террасе.

— И за двадцать минут никто не счёл нужным выяснить, действительно ли я назначал ей встречу?

— Распоряжение имело действующую административную печать.

Люцифер медленно поднялся.

— Белиот.

— Мой повелитель.

— Мне глубоко безразлично, насколько красива была печать на бумаге, которой воспользовались, чтобы выманить мою гостью из покоев.

Последние слова прозвучали тихо. По поверхности стола пробежала новая тонкая трещина. Белиот бросил на неё быстрый взгляд.

— Я уже распорядился установить, кто оформил приглашение.

— Отмени распоряжение.

Демон удивлённо поднял голову.

— Повелитель?

— Ты лично займёшься проверкой. Мне нужны имена всех, кто видел письмо, заверял его и передавал курьеру. И ни один из них не должен узнать, что мы заинтересовались приглашением.

— Будет исполнено.

Люцифер вышел из-за стола.

— Каэр докладывал о состоянии госпожи Вероники?

— До входа на террасу — никаких происшествий. Он остался у прохода, как и было приказано.

— Связь с ним?

Белиот помедлил.

Этого оказалось достаточно. Люцифер остановился.

— Белиот.

— Последний ответ поступил двенадцать минут назад. Повторный вызов остался без подтверждения.

В камине с сухим треском лопнуло полено.

— Ты хочешь сказать, что поставленный мной страж не отвечает, а Вероника находится наедине с Астаротом?

— Я пока не могу подтвердить, что они наедине, повелитель. Терраса обслуживается персоналом, и…

— Персоналом, который исполняет приказы первого советника?

Белиот замолчал.

Люцифер провёл ладонью по лицу. На мгновение прикрыл глаза. Он слишком хорошо знал Астарота. Тот никогда не тратил время на случайные беседы. Не приглашал смертных женщин на завтрак из светского любопытства. И уж тем более не пользовался чужим именем, если не собирался получить нечто, чего ему не дали бы добровольно.

А Вероника…

Он вспомнил её упрямо вздёрнутый подбородок, привычку отвечать на угрозы насмешкой и совершенно невыносимую способность задавать вопросы там, где любой разумный человек предпочёл бы промолчать.

Она непременно попыталась бы выяснить, зачем Астароту понадобилась эта встреча.

И наверняка решила бы, что сумеет справиться сама.

— Проклятье, — выдохнул Люцифер.

— Повелитель, я могу немедленно отправить туда…

— Нет.

Одно слово оборвало фразу. За окнами внезапно потемнело. Багровый свет померк, словно над башней прошла огромная тень. По стенам кабинета поползли чёрные прожилки, а серебряный нож на столе дрогнул и медленно поднялся над бумагами.

Белиот отступил на шаг.

Люцифер уже не смотрел на него. Его золотистые глаза приобрели тот опасный оттенок, который придворные демоны знали слишком хорошо. Зрачки сузились, по радужке пробежали тонкие всполохи пламени.

— Астарот, — произнёс он почти ласково.

Стёкла в высоких окнах задрожали.

— Как же ты меня утомил.

Он сделал шаг вперёд. Пространство перед ним дрогнуло, словно поверхность воды, в которую бросили камень. Воздух потемнел, скручиваясь в тугую воронку. Из её глубины дохнуло жаром и запахом грозы.

Белиот поспешно склонил голову.

— Мой повелитель, следует ли мне…

— Найди Каэра. Живым.

— Да, повелитель.

Люцифер задержался на мгновение.

— И Белиот.

— Да?

— Если с ней что-нибудь случилось…

Он не договорил.

Не было необходимости. Тень под его ногами развернулась огромными чёрными крыльями, ударила в стены, заставив погаснуть все светильники, кроме пламени в камине.

В следующее мгновение Повелитель Ада исчез.

На стол медленно опустился серебряный нож. А затем трещина, пересекавшая чёрную каменную столешницу, с тихим хрустом поползла дальше.

Ад. Терраса Последнего желания

На Террасе Последнего Желания утро продолжалось.

Официант осторожно расставлял чашки на соседнем столике. Между ветвями огромного дерева покачивались чёрные пионы, а над огненной рекой медленно проплывала тень крылатого чудовища.

Потом ветер стих. Один из лепестков, падавших с дерева, остановился в воздухе.

За ним — второй.

Тонкая струйка кофе, которую официант наливал в чашку, застыла между серебряным кофейником и фарфором. Музыка оборвалась на середине ноты.

В глубине террасы раздался низкий, почти неслышный гул.

Мрамор под ногами дрогнул.

А затем пространство у входа разорвалось чёрным пламенем.

Из него вышел Люцифер. Без крыльев. В винной рубашке с закатанными рукавами и чёрных брюках. Он не обратил внимания ни на застывшего официанта, ни на испуганную прислугу, ни на огненную реку, чьё течение внезапно остановилось далеко внизу.

Его взгляд уже искал одну-единственную женщину. И когда он увидел её у столика под чёрным деревом, бледную, с влажными глазами и рукой, которой она пыталась удержаться за спинку кресла, выражение его лица изменилось.

Вся терраса содрогнулась.

часть XXXIV. «Повелитель беспокоится. Всем срочно эвакуироваться»

Ад. Терраса Последнего желания

Первым замолчал огонь.

Не погас — именно замолчал.

Багровая река, бушевавшая далеко внизу, между отвесными стенами бездны, вдруг перестала реветь. Огненные языки застыли над её поверхностью, словно кто-то оборвал течение времени на середине вдоха. Следом стих ветер. Чёрные пионы над террасой перестали покачиваться, и один сорвавшийся лепесток застыл в воздухе, не долетев до мраморных плит.

Люцифер Морнингстар появился без вспышки, грома или иных театральных эффектов, которыми так любили злоупотреблять демоны рангом пониже.

Пространство просто расступилось перед ним.

Он сделал шаг из густой тени у входа на террасу и остановился.

В нескольких шагах от него стояла Ника.

Он привык к другой Нике. Живой. Невыносимой. С этим раздражающим выражением лица, за которым неизменно скрывалась готовность поставить под сомнение любой его приказ, титул или тысячелетний опыт управления Преисподней. Она умудрялась разговаривать с ним так, словно перед ней находился не Повелитель Ада, а исключительно неприятный пациент, которому пора прекратить изображать всемогущество и начать работать над собой.

Сейчас от той женщины осталось пугающе мало.

Платье цвета шампанского с золотыми ветвями вышивки казалось слишком светлым на фоне багрового неба. Тёмные локоны выбились из причёски, один прилип к влажному виску. Она стояла вполоборота к выходу, словно уже пыталась уйти, но не была уверена, что ноги выдержат следующий шаг.

Пальцы её правой руки судорожно сжимались и разжимались. Люцифер заметил это раньше, чем увидел слёзы.

А потом увидел и их.

Не текущие по щекам — нет. Ника слишком упрямо держала подбородок, слишком старательно моргала, пытаясь справиться с предательским блеском в глазах.

Именно это почему-то оказалось хуже.

Он знал её достаточно, чтобы представить, сколько усилий стоило ей сейчас не расплакаться. Что-то тёмное и древнее шевельнулось у него под рёбрами.

Люцифер не сразу узнал это ощущение.

За тысячелетия чужое страдание стало для него привычным фоном. Он помнил приговоры, но давно перестал запоминать лица. Он выслушивал мольбы, наблюдал за отчаянием, принимал решения, после которых целые города превращались в пепел. Чужие слёзы давно перестали быть событием.

Но эти…

Он медленно перевёл взгляд на мужчину, сидевшего за накрытым столом.

Астарот поднялся.

Неторопливо. Без малейшей суеты.

— Ваше Превосходительство, — произнёс он с безупречной учтивостью. — Какое неожиданное удовольствие.

Люцифер ничего не ответил.

Его взгляд скользнул по двум чашкам, серебряному кофейнику, нетронутым блюдам. По аккуратно отодвинутому стулу Ники. По руке Астарота, спокойно лежавшей на спинке собственного кресла.

Завтрак.

Уединённая терраса.

Ника, которая едва держится на ногах.

И его первый советник, выглядевший так, словно только что завершил чрезвычайно приятную беседу о погоде.

— Что ты с ней сделал?

Вопрос прозвучал негромко.

Астарот слегка приподнял брови.

— Прошу прощения?

— Я спросил, — Люцифер сделал шаг вперёд, — что ты, мать твою, с ней сделал?

Под мраморными плитами раздался низкий треск. Астарот опустил взгляд на тонкую тёмную линию, пробежавшую от ног Повелителя к основанию стола.

Затем снова посмотрел ему в лицо.

— Мы завтракали, мой господин.

— Я вижу, что вы завтракали.

— В таком случае не вполне понимаю…

— Не испытывай моё терпение, Астарот.

Последнее слово прозвучало почти ласково.

Ближайший чёрный пион свернулся и рассыпался в пепел. Люцифер едва заметил это. Он снова посмотрел на Нику. Она стояла неподвижно. Слишком неподвижно. Её взгляд был направлен куда-то мимо него, и только по частому, неглубокому дыханию можно было понять, что она слышит происходящее.

Он хотел подойти.

Приказать ей сесть. Вызвать лекаря. Узнать, не ранена ли она, не отравлена ли, не наложил ли этот ублюдок на неё какое-нибудь заклятие.

Вместо этого он повернулся к Астароту.

— Объясни мне, какого хрена она здесь?

Советник чуть склонил голову.

— Госпожа Вероника получила приглашение.

— От кого?

— Полагаю, от администрации.

Люцифер застыл.

Он слишком хорошо знал этот тон. И слишком давно знал Астарота, чтобы не услышать тщательно спрятанное удовольствие.

— Ты решил поиграть со мной?

— Ни в коем случае. Я лишь воспользовался возможностью познакомиться с нашей гостьей поближе.

Нашей.

Люцифер медленно вдохнул.

Серебряные приборы на столе задрожали.

— Она не твоя гостья.

— Разумеется, мой господин.

Астарот произнёс это с такой готовностью, что Люциферу захотелось стереть с его лица саму способность улыбаться.

— Тогда какого дьявола ты устроил эту встречу без моего ведома?

— Не припомню, чтобы членам Совета требовалось Ваше личное разрешение для беседы с участницей Игры.

Вот оно.

Не вызов. Пока ещё нет.

Всего лишь напоминание о правилах, о полномочиях, о той тонкой политической границе, которую даже Повелитель Ада не мог пересекать без последствий.

Астарот стоял совершенно спокойно.

И наблюдал.

За тем, как Люцифер держит руки. За едва заметным движением челюсти. За тенью, поднимавшейся у его ног, хотя солнце над террасой оставалось неподвижным. Особенно внимательно — за тем, как часто его взгляд возвращался к Нике.

Люцифер заметил этот интерес. И понял, что советник уже сделал какие-то выводы.

— Посмотри на неё, — произнёс он.

Астарот повернул голову.

— Я смотрю.

— И тебе ничего не кажется странным?

— Госпожа Вероника несколько расстроена. Боюсь, наша беседа затронула неприятные для неё воспоминания.

Воспоминания.

Слово ударило точнее, чем Астарот мог рассчитывать. Люцифер вспомнил утренний доклад. Кошмар, после которого Ника проснулась в ужасе. Её состояние. Необходимость приставить к дверям нового охранника.

И теперь — этот завтрак.

Он не знал, о чём они говорили. Не знал, какие именно воспоминания Астарот сумел задеть и откуда вообще узнал о них.

Но увидел результат. Этого оказалось достаточно, чтобы в его голове на мгновение стало пугающе пусто.

А затем пришла ярость.

Не привычная холодная злость правителя, обнаружившего нарушение приказа. Не раздражение из-за политической интриги. Даже не желание наказать советника за самоуправство.

Это было что-то гораздо более примитивное.

Кто-то причинил ей боль. Пока он занимался делами, отдавал распоряжения, разбирался с очередным проклятым заговором, кто-то усадил Нику за стол и методично довёл до состояния, в котором она едва могла стоять.

Под его крышей.

Под его защитой.

Люцифер сжал кулаки. Каменная балюстрада за спиной Астарота раскололась с таким звуком, словно в неё ударила осадная машина. Из трещины вырвался столб чёрного пламени.

Советник даже не вздрогнул, хотя на мгновение его серые глаза стали внимательнее.

— Осторожнее, Ваше Превосходительство, — мягко заметил он. — Терраса довольно старая.

— Ещё одно слово, — произнёс Люцифер, — и ты выяснишь, насколько глубока бездна под ней.

— Угроза члену Совета?

— Нет, Астарот. Пока ещё предупреждение.

Люцифер приблизился к нему. Между ними оставалось не больше двух шагов.

— Ты прекрасно знаешь, что я не люблю, когда меня считают идиотом.

— Никогда бы не посмел.

— Тогда перестань вести себя так, словно я им являюсь.

На этот раз Астарот промолчал. И это молчание было опаснее любой дерзости. Потому что советник получил то, за чем, возможно, и пришёл. Он увидел, как Повелитель Ада потерял самообладание из-за смертной женщины. Не из-за угрозы престолу. Не из-за нарушения законов Преисподней. Не из-за очередной партии Света и Тьмы. Из-за дрожащих пальцев и слёз, которые она пыталась скрыть.

Люцифер понимал, что должен остановиться. Приказать Астароту явиться позже. Разобраться с приглашением. Выяснить, что произошло с охраной. Увести Нику с террасы и только потом принимать решения.

Всё это было разумно.

Всё это было правильно.

Но разум почему-то отказывался подчиняться.

Позади него раздался тихий звук.

Люцифер обернулся так резко, что тень у его ног метнулась следом.

Ника сделала ещё один шаг к выходу.

Совсем маленький.

И пошатнулась.

Мир, который он привык удерживать одной волей, внезапно сузился до нескольких мраморных плит между ними.

— Ника.

Она подняла на него глаза.

И Люцифер увидел в них то, чего не ожидал.

Не облегчение.

Не привычное раздражение.

Страх.

На какое-то короткое, отвратительное мгновение ему показалось, что она боится его.

И эта мысль взбесила его окончательно.

— Какого чёрта здесь произошло?!

Голос ударил по террасе, как раскат грома.

Ника вздрогнула.

Астарот медленно опустил взгляд, скрывая выражение глаз.

Он больше не улыбался.

Но Люцифер слишком хорошо знал своего первого советника.

Тот был доволен.

Очень доволен.

— Пошёл вон.

Астарот чуть склонил голову.

— Ваше Превосходительство, я полагаю, нам следует…

— Я сказал — вон!

Серебряный кофейник с грохотом смяло невидимой рукой. По белой скатерти хлынул горячий кофе, зашипел на мраморе. Астарот отступил от стола, аккуратно поправил манжету и посмотрел на Люцифера с выражением человека, которому только что предоставили исключительно интересные сведения.

— Разумеется, мой господин.

Он направился к выходу. Проходя мимо Ники, замедлил шаг, будто собирался что-то сказать, но Люцифер уже оказался между ними.

— Даже не смотри на неё.

Астарот остановился. Его металлически-серые глаза скользнули по лицу Повелителя.

— Как прикажете.

Он ушёл, оставив после себя запах дорогих благовоний и ощущение грязи, которую невозможно смыть с рук.

Люцифер дождался, пока за советником сомкнётся проход, и повернулся к Нике.

— Теперь ты мне объяснишь, какого хрена здесь произошло.

Она стояла у края дорожки, ведущей к выходу. Одной рукой придерживала складки платья, другой вцепилась в собственное запястье. На лице почти не осталось краски.

— Я хочу уйти, — тихо сказала она.

— Я задал вопрос.

— А я сказала, что хочу уйти.

Люцифер шагнул к ней. Ника невольно отступила, и его взгляд тут же упал на её ноги. Тонкие туфли почти скрывались под подолом, но Люцифер заметил, как неуверенно она ступает.

— Ты получила приглашение. От кого?

— Я думала, от тебя.

— От меня?

Он резко рассмеялся. Коротко, зло, без малейшего веселья.

— Прекрасно. Просто охренительно. Значит, достаточно написать на бумажке «Его Превосходительство», и ты отправишься куда угодно, даже не потрудившись проверить, кто тебя зовёт?

Ника подняла голову.

— Приглашение принёс дворцовый посыльный. Каэр его проверил.

— И это, по-твоему, всё объясняет?

— Нет. Но…

— Ты хоть представляешь, кто такой Астарот?!

Он не заметил, как повысил голос. Не заметил и того, что тени у его ног снова начали расползаться по плитам.

— Первый советник. Член Совета. Один из немногих ублюдков в этом проклятом мире, который умеет улыбаться, пока подбирает место, куда воткнуть нож. И ты решила, что завтрак с ним — прекрасная идея?!

— Я не решала завтракать с ним!

— Но осталась!

Слова вылетели прежде, чем Люцифер успел их остановить.

Ника вздрогнула.

Не отступила. Не закрыла лицо руками. Просто застыла, будто кто-то одним движением выключил в ней всё живое.

Её пальцы перестали теребить запястье. Плечи поднялись. Подбородок чуть опустился, а взгляд на мгновение сделался пустым и неподвижным.

Люцифер оборвал себя на полуслове.

Он видел подобное раньше.

У людей, которых загоняли в угол. У пленников, ожидавших удара. У существ, слишком хорошо знавших, что сопротивление способно сделать боль только сильнее.

И меньше всего он ожидал увидеть это выражение на её лице.

Особенно когда она смотрела на него.

— Ника…

Она моргнула.

Один раз. Второй.

Провела языком по пересохшим губам и отвела взгляд.

— Не кричи на меня.

Сказано было едва слышно.

Люцифер почувствовал, как внутри неприятно сжалось что-то, чему он не собирался давать название.

Прекрасно, Морнингстар. Просто блестяще.

Астарот довёл её до слёз, а он, явившись на помощь, сумел напугать ещё сильнее.

Он заставил себя разжать кулаки. На ладонях остались четыре глубоких полукружия от ногтей.

— Тогда отвечай на вопросы, чёрт тебя побери!

Он услышал собственный голос. Увидел, как Ника вздрогнула.

И возненавидел себя за то, что даже теперь не сумел произнести это иначе.

— Ты сейчас серьёзно? — тихо спросила она

— Более чем. Я требую объяснений… Ну?!

— Тогда требуй их у своего советника!

Она резко выпрямилась, но тут же побледнела и ухватилась за край стола. Люцифер невольно подался вперёд. Ника заметила движение и отдёрнула руку, словно предпочла бы упасть, чем принять его помощь.

— Ты даже не знаешь, насколько опасен этот сукин сын!

— Зато я прекрасно вижу, насколько опасен ты!

Слова ударили сильнее, чем должны были.

Люцифер остановился.

Ника тоже словно услышала собственную фразу лишь после того, как произнесла её. На секунду в её глазах мелькнуло сожаление. Но затем она выпрямилась, хотя заметно побледнела от этого движения.

— Мне семь лет было, когда я научилась бояться чужого гнева, — произнесла она тихо и жёстко. — Не заставляй меня вспоминать, как это делается.

Он не двинулся.

На террасе снова стало слышно течение огненной реки. Где-то за их спинами с металлическим звоном упала на пол последняя уцелевшая ложка.

Люцифер смотрел на неё, чувствуя, как ярость ищет новый выход.

Он хотел спросить, что Астарот сказал ей о семи годах. Откуда узнал. Почему она стоит здесь с таким лицом.

Но вместо вопросов в голове билось одно: я должен был предотвратить это.

И следом — гораздо более привычное, удобное:

Она обязана была соблюдать осторожность.

— Ты находишься в Аду, Ника, — процедил он. — Здесь нельзя доверять каждому, кто протягивает тебе руку или приглашает выпить кофе.

Она усмехнулась.

Невесело. Почти болезненно.

— Спасибо за разъяснение, Ваше Превосходительство. Обязательно внесу в дневник наблюдений: «В Преисподней водятся опасные существа. Особенно те, кто считает крик разновидностью заботы».

— Прекрати язвить.

— А ты прекрати обращаться со мной как с идиоткой!

— Тогда не веди себя как…

Он осёкся.

Но было поздно. Ника отшатнулась, словно он всё-таки закончил фразу. Потом медленно кивнула.

— Принято.

Она отвернулась и направилась к выходу. Слишком быстро для человека, который минуту назад едва удерживался на ногах. Подол платья зацепился за ножку опрокинутого стула; Ника резко дёрнула ткань, едва не потеряла равновесие и, не оборачиваясь, пошла дальше. Люцифер сделал шаг следом.

— Стой.

Она не остановилась.

— Я ещё не закончил.

— А я закончила.

— Ника!

— Иди к чёрту, Люцифер!

Он на мгновение застыл. Потом медленно, очень медленно выдохнул. В другое время он непременно оценил бы иронию: смертная женщина только что отправила Повелителя Ада по месту его постоянной регистрации. Сейчас ему было не до смеха.

Потому что она уходила.

Бледная, дрожащая, едва способная идти прямо. И упрямая настолько, что скорее рухнула бы на эти проклятые плиты, чем позволила ему заметить, насколько ей плохо.

— Ах ты ж маленькая несносная…

Он оборвал ругательство, когда Ника на ходу схватилась за мраморную колонну. Всего на секунду. Но этой секунды хватило. Люцифер двинулся за ней. И на этот раз останавливаться не собирался.

Люцифер настиг её у колоннады.

Ника услышала его шаги, но не обернулась. Лишь крепче вцепилась в холодный мрамор, заставляя ноги слушаться. Перед глазами всё ещё плавали тёмные пятна. Сердце колотилось где-то у горла, и каждый вдох приходилось буквально проталкивать сквозь стиснутую грудь. Ещё несколько шагов. Уйти от его голоса, от проклятой террасы, от запаха кофе, который теперь вызывал тошноту.

Она оттолкнулась от колонны.

— Я сказал, стой!

Его голос ударил в спину. Ника упрямо сделала следующий шаг. И тогда он схватил её.

Не за запястье, не за плечо. Обе руки сомкнулись вокруг её тела, одним резким движением оторвав от привычного равновесия. Спина с силой прижалась к широкой груди, воздух вышибло из лёгких. Твёрдое предплечье легло поперёк живота, второе удержало выше, не позволяя вырваться.

— Да чтоб тебя!

Люцифер развернул её прочь от края колоннады. Под подошвами скрежетнул мрамор. Она ощутила спиной каждый напряжённый мускул его тела, услышала, как тяжело он дышит.

Не усталость.

Ярость.

Он был напряжён до такой степени, что казался высеченным из того самого чёрного камня, который так любил крушить в собственном кабинете.

Ника дёрнулась.

— Отпусти!

Он лишь крепче сомкнул руки.

— Ты хоть понимаешь, что могло с тобой случиться?!

Рёв прокатился над самым ухом. Ника зажмурилась, невольно втянув голову в плечи. Его дыхание обожгло висок, чёрные пряди коснулись её щеки. Она попыталась развернуться, упёрлась ладонями в его предплечье, но тот даже не шелохнулся.

— Отпусти меня, Люцифер.

Голос прозвучал хрипло. Она ненавидела эту хрипоту. Ненавидела дрожь в собственных руках, бессилие, подступавшие слёзы. И особенно — то, что он сейчас мог почувствовать всё это.

Люцифер наклонился ниже.

— Ты даже не представляешь, с кем осталась наедине!

Каждое слово он словно выталкивал сквозь зубы. Его грудная клетка резко поднималась и опускалась за её спиной. Тёмная магия клубилась вокруг их ног, ползла по колоннам, заставляя каменные узоры трескаться.

Ника снова рванулась. Бесполезно.

Его руки были слишком сильными. Его тело — непреодолимой преградой. И от этого внезапно стало страшно по-настоящему. Не потому, что она считала Люцифера способным причинить ей боль намеренно. А потому, что сейчас он совершенно не чувствовал собственной силы.

— Тогда почему ты кричишь на меня, а не на него?! — Она почти выкрикнула эти слова, резко запрокинув голову.

Люцифер замер.

Ника ощутила это всем телом.

Ещё мгновение назад его мышцы дрожали от сдерживаемой ярости, руки сжимались так, будто он собирался удержать не женщину, а обрушивающуюся крепостную стену. Теперь движение оборвалось. Только сердце продолжало биться.

Сильно. Быстро.

Совершенно не так, как должно биться сердце бессмертного существа, способного одним приказом заставить замолчать целую Преисподнюю. Она почувствовала его удары сквозь тонкую ткань платья.

Люцифер смотрел поверх её головы на пустую террасу.

Он видел, как Астарот уходил отсюда. Видел его спокойное лицо, аккуратно поправленную манжету, проклятую учтивость. Мог остановить. Мог потребовать ответов. Мог обрушить на него всю ярость, которая сейчас бессмысленно клокотала под кожей. Но вместо этого стоял здесь и держал Нику так крепко, что она едва могла вдохнуть.

Потому что стоило ей сделать шаг к выходу, как перед глазами снова возникло её лицо.

Белое, почти бескровное.

И пальцы, которыми она цеплялась за колонну.

И страшная, совершенно невыносимая мысль, пронзившая его ещё до появления на террасе: он может опоздать.

Люцифер стиснул зубы.

Он ненавидел опаздывать. Ненавидел терять контроль. Ненавидел ситуации, в которых от его воли зависело меньше, чем хотелось бы.

Но больше всего сейчас ненавидел то мгновение, когда услышал доклад Белиота и не смог сразу определить, жива ли она, в сознании ли, не лежит ли где-нибудь на холодном мраморе.

Он прижал лицо ближе к её волосам.

Вдохнул.

Тёплый запах кожи, едва уловимый аромат. Её аромат. Живая. Здесь. И всё равно этого почему-то было недостаточно, чтобы перестать злиться.

— Потому что… — начал он и осёкся.

Ника почувствовала, как его грудь поднялась за её спиной. Вдох получился рваным, почти болезненным. Он попробовал снова.

— Потому что, когда мне сказали, где ты…

Его голос сорвался на низкий, хриплый звук. Люцифер зло выдохнул сквозь зубы, будто сам был взбешён собственной неспособностью закончить простую фразу. Пальцы на её талии дрогнули.

— …я впервые за очень долгое время не был уверен, что успею.

Последние слова прозвучали почти у самого уха.

Не громко.

Но с такой яростью, что Ника ощутила её кожей.

И под этой яростью было что-то ещё.

Не угроза. Не приказ. Не привычное желание подчинить себе всё, что не укладывалось в его представления о порядке.

Страх.

Настоящий, неподдельный, тщательно спрятанный под грубостью и гневом.

Ника перестала вырываться.

Не потому, что передумала. Просто сил сопротивляться больше не осталось.

Её пальцы медленно разжались на его предплечье. Дыхание оставалось неровным, а ноги подкашивались. Люцифер почувствовал, как она перестала удерживать собственный вес.

И только тогда ослабил хватку. Она медленно повернула голову, насколько позволяли его руки. Люцифер находился так близко, что она различала жёсткую линию его скулы, напряжённую челюсть, едва заметное подрагивание мышцы у виска. Несколько чёрных прядей упали ему на лоб.

Он не смотрел на неё.

Смотрел куда-то вдаль, словно сказанное только что предназначалось не ей, а той страшной возможности, которую он пытался отогнать.

Ника открыла рот, собираясь ответить.

Не смогла.

Вместо этого медленно выдохнула. Длинно, неровно, до последнего остатка воздуха в лёгких. И впервые за всё утро позволила себе перестать держаться из последних сил.

Её плечи опустились.

Спина утратила напряжение.

Она обмякла в его руках. Люцифер почувствовал это мгновенно — и похолодел. Его руки мгновенно ослабли.

Секунду назад она вырывалась, царапала пальцами его предплечье, пыталась оттолкнуть. Теперь просто стояла, прислонившись спиной к его груди, и дышала — тихо, прерывисто, словно каждый вдох давался с трудом.

Его руки мгновенно ослабли.

— Ника?..

Она чуть повернула голову. Влажные ресницы, побелевшие губы, тёмные локоны, прилипшие к виску. Люцифер почувствовал, как её пальцы разжались на его рукаве.

— Я здесь, — едва слышно произнесла она.

И почему-то именно эти два слова заставили его замереть.

Он смотрел на её лицо так близко, что различал каждую дрогнувшую ресницу. Её дыхание касалось его щеки. Ладонь всё ещё лежала у неё на талии, ощущая сквозь тонкую ткань платья тепло живого тела.

Она не пыталась уйти.

А он почему-то не торопился отпускать. На мгновение его пальцы дрогнули, словно собираясь притянуть её ближе.

Какого хрена, Морнингстар?

Он разжал руки.

Отступил на шаг. Между ними ворвался холодный ветер, и Ника невольно обхватила себя за плечи. Люцифер выпрямился, возвращая лицу привычную непроницаемость.

Противники, оказавшиеся по разные стороны доски.

И он только что едва не позволил себе забыть об этом.

— Каэр.

Страж появился у прохода.

— Проводить госпожу Веронику в покои. Лично. Если ей станет хуже — немедленно вызвать лекаря.

Люцифер бросил взгляд на Нику.

— И никаких больше завтраков без моего ведома.

Она подняла на него глаза. На мгновение в них мелькнула знакомая искра раздражения.

— В следующий раз, Ваше Превосходительство, просто пришлите список ублюдков, с которыми мне запрещено пить кофе.

Вот теперь узнаю.

Но вслух он произнёс лишь:

— Как пожелаете, госпожа психолог.

Холодно. Почти насмешливо.

Ника отвернулась и пошла к выходу. Каэр последовал за ней.

Люцифер не двинулся с места, пока оба не скрылись за дверями. Только тогда опустил взгляд на собственные руки. Пальцы всё ещё помнили тепло её тела.

Он медленно сжал кулаки.

Проклятье.

За его спиной с оглушительным треском обрушился последний уцелевший участок каменной балюстрады.

Астарот остановился под сводами западной галереи.

Отсюда терраса просматривалась сквозь узкие арки, оплетённые чёрными розами. Достаточно далеко, чтобы не различать слов. Достаточно близко, чтобы видеть, как Повелитель Ада, забыв о достоинстве своего положения, стремительно пересекает мраморную площадку вслед за смертной.

Советник неторопливо поправил манжету.

Люцифер настиг Нику у колоннады. Резкое движение, захват — и маленькая фигура в светлом платье исчезла в кольце его рук.

Астарот чуть прищурился.

Женщина сопротивлялась. Даже отсюда было видно, как отчаянно напряглась её спина, как метнулась голова, как пальцы вцепились в чёрную ткань на предплечье Повелителя.

Над террасой взметнулась тень.

Каменные перила пошли трещинами. Несколько чёрных пионов сорвались с ветвей и рассыпались в воздухе пеплом.

А потом произошло нечто куда более любопытное.

Астарот знал своего повелителя тысячелетиями. Видел его разгневанным, раненым, торжествующим. Видел, как тот выносил смертные приговоры с таким же выражением лица, с каким другие выбирают вино к ужину. Но никогда прежде не видел, чтобы Люцифер Морнингстар забывал отпустить того, кого уже перестал удерживать.

Советник медленно убрал руку с каменного парапета.

На кончиках пальцев осталась серая пыль. Внизу Люцифер наконец отступил от Ники. Расстояние между ними восстановилось — ровное, почти официальное. Появился страж. Женщина направилась к выходу, а Повелитель остался стоять посреди разрушенной террасы.

Астарот наблюдал ещё несколько мгновений. Затем опустил взгляд на собственную ладонь и тщательно стряхнул с неё пыль.

На его лице не было торжества.

Только едва заметная складка у уголка рта. Он развернулся и пошёл по галерее, бесшумно ступая по тёмному камню. За его спиной с грохотом обрушилась балюстрада.

Астарот даже не оглянулся.

Теперь он знал, куда смотреть, когда Повелитель Ада в следующий раз заговорит о правилах Игры.

Часть XXXV. «Сердце Дьявола. Руками не трогать»

Рай. Небесная канцелярия. Отдел рассмотрения жалоб

В Раю существовало негласное правило: если архангел Михаэль шёл по коридору слишком быстро, остальные предпочитали немедленно вспомнить о неотложных делах.

Сегодня он шёл очень быстро. Белоснежные крылья были плотно сложены за спиной, тёмные волосы убраны назад, а выражение лица обещало кому-нибудь весьма неприятный разговор. Особенно если этот кто-нибудь имел отношение к недавно поступившим отчётам.

Рафаэль, устроившийся в кресле у окна с чашкой травяного настоя, заметил его ещё издалека. И предусмотрительно сделал вид, что читает.

— Рафаэль.

Поздно.

— Михаэль, — отозвался целитель, не поднимая глаз. — Как приятно видеть тебя в таком солнечном расположении духа. Надеюсь, никто не умер?

— Мне нужен Уриэль.

— Какое совпадение. Мне тоже. Он задолжал мне три золотых пера и обещание никогда больше не проводить эксперименты с моей аптечкой.

Михаэль остановился.

Рафаэль наконец поднял взгляд.

— Ты опять собираешься кого-нибудь спасать против его воли?

— Я собираюсь разобраться с беспорядком.

— Тогда тебе понадобится не Уриэль, а хороший садовник. И, возможно, несколько тысяч лет.

В дверях появился Уриэль. Под мышкой он держал огромный свиток, который явно пытался развернуться самостоятельно. Нижний конец волочился по полу, оставляя за собой золотистые искры.

— Прекрасно, вы оба здесь. Кто-нибудь знает, почему в отчёте о небесных знамениях за четверг значится «непредусмотренное проявление эмоциональной нестабильности»?

Рафаэль медленно поставил чашку.

— Уточни, чьей.

Уриэль посмотрел на Михаэля. Потом снова на свиток.

— А-а-а.

— Не начинай, — предупредил Михаэль.

— Я ничего не сказал.

— Ты собирался.

— Это уже вмешательство в свободу воли, брат.

Рафаэль прикрыл рот ладонью, пряча улыбку. Михаэль протянул руку.

— Дай сюда.

Уриэль послушно передал ему свиток. Тот немедленно развернулся на несколько метров, задел вазу с белыми лилиями и обвился вокруг ножки кресла.

Рафаэль поднял ноги.

— Осторожнее. Это мебель эпохи Первого Рассвета.

Михаэль посмотрел на него.

— Ты купил её на прошлой неделе.

— Возраст предмета не зависит от даты приобретения.

Уриэль тем временем пытался освободить свиток из-под кресла.

— Вообще-то я пришёл по другому вопросу.

— Какому? — спросил Михаэль.

— Кто-то подал официальную жалобу на качество небесной музыки.

Рафаэль оживился.

— Наконец-то.

Михаэль медленно повернул голову.

— Что значит «наконец-то»?

— То и значит. Три хора уже вторую неделю репетируют один и тот же гимн. Я целитель, Михаэль. Я могу лечить мигрень. Но не обязан создавать себе рабочие места.

Уриэль достал из складок одежды небольшой лист.

— Жалоба анонимная.

Рафаэль протянул руку.

— Дай угадаю. «Уважаемая администрация, если серафимы ещё раз возьмут верхнее до на рассвете, я добровольно попрошу перевода в Чистилище».

Уриэль удивлённо посмотрел на лист.

— Ты её писал?

— Нет. Но теперь жалею, что не успел.

Михаэль закрыл глаза.

Медленно вдохнул.

В Раю пахло цветущими садами, свежестью облаков и совершенством мироздания. Почему-то именно сегодня всё это действовало ему на нервы.

— Вы двое, — произнёс он наконец, — способны хотя бы пять минут заниматься чем-нибудь серьёзным?

Рафаэль задумался.

Уриэль посмотрел на песочные часы у стены.

— Одновременно?

— Да.

— Сомневаюсь, — честно ответил Уриэль.

Рафаэль поднял чашку.

— Но ради тебя мы готовы попробовать. С понедельника.

Михаэль развернулся и направился к выходу.

За спиной послышался тихий шелест пергамента.

— Михаэль! — окликнул Уриэль.

Он остановился.

— Что ещё?

— Ты уходишь со свитком.

Михаэль опустил взгляд.

Золотистая лента обвилась вокруг его запястья, затем вокруг пояса и теперь тянулась за ним через половину комнаты. Рафаэль некоторое время наблюдал за этой картиной. Потом с совершенно невинным видом заметил:

— Знаешь, брат, тебе удивительно идёт бюрократия.

Михаэль посмотрел на свиток.

На Уриэля.

На Рафаэля.

И впервые за несколько столетий произнёс слово, которое небесная канцелярия предпочла бы не заносить в официальный протокол. Где-то за окнами один из хоров взял особенно пронзительную ноту. Рафаэль поморщился.

— Всё. Решено. Я подписываю жалобу.

Ад. Чёрная Цитадель. Восточная галерея

Каэр шёл на полшага позади, стараясь не смотреть на меня слишком пристально.

Получалось у него плохо.

Я замечала каждый осторожный взгляд, каждое едва уловимое движение, когда он собирался предложить руку, но в последний момент передумывал. Наверное, выражение моего лица не внушало особенного оптимизма. Впрочем, после утреннего завтрака, закончившегося почти государственным переворотом и частичным разрушением архитектурного наследия Преисподней, удивляться было нечему.

Коридоры Чёрной Цитадели тянулись один за другим. За высокими окнами проплывали багровые облака, по стенам медленно двигались отсветы далёкого пламени. Под ногами холодил подошвы гладкий камень. Где-то за закрытыми дверями раздавались голоса, звенела посуда, продолжалась обычная дворцовая жизнь.

А у меня внутри всё ещё стоял тот проклятый завтрак.

Голос Астарота. Его спокойные серые глаза. Нож. Сейф. Семилетняя девочка, которой снова пришлось оказаться там, куда она столько лет запрещала себе возвращаться.

Я стиснула зубы.

Нет.

Не сейчас.

Я слишком хорошо знала, как работает травматическая память. Знала, почему тело продолжает реагировать, когда опасность уже миновала. Могла бы прочитать об этом лекцию, привести десяток клинических примеров и даже составить подробный план стабилизации.

Вот только лекции удивительно плохо помогают, когда трясёт тебя саму. Я незаметно растёрла ладонью запястье. Там, где несколько минут назад лежали пальцы Люцифера, кожа всё ещё казалась горячей.

И это злило едва ли не сильнее воспоминаний об Астароте.

— Госпожа Вероника?

Я подняла голову.

Каэр остановился возле очередной арки. Серебряный знак на его доспехах тускло поблёскивал в свете настенных светильников.

— Вам нужен отдых?

— Мне нужен отпуск, Каэр. Желательно лет на двести. Где-нибудь у моря, с хорошим кофе и полным отсутствием чрезвычайных происшествий.

Страж задумался.

— Боюсь, двухсотлетний отпуск здесь не предусмотрен.

— Какая досада. А я уже собиралась написать заявление.

На губах Каэра мелькнула сдержанная улыбка.

— Могу узнать, кому его следует подать, госпожа.

— Не стоит. Подозреваю, отдел кадров здесь тоже находится в Аду.

Я тоже попыталась.

Получилось криво.

Мы двинулись дальше.

С каждым шагом напряжение понемногу отпускало мышцы, оставляя после себя неприятную, вязкую усталость. Хотелось добраться до покоев, снять платье, забраться под одеяло и хотя бы на несколько часов перестать быть Фигурой Света, психологом, объектом политических интриг и причиной очередного приступа разрушительной ярости Повелителя Ада.

Люцифер Морнингстар.

Я мысленно произнесла его имя и почувствовала, как снова сжимаются пальцы.

Он был невозможен.

То холодный, насмешливый, невыносимо высокомерный. То вдруг смотрел так, словно видел меня насквозь. То превращал обычный разговор в состязание по взаимному уничтожению нервных клеток.

А сегодня…

Я невольно замедлила шаг.

Сегодня он испугался.

Сегодня он испугался. Я видела это в его глазах, слышала в сорвавшемся голосе. Но от этого его руки, удерживавшие меня слишком крепко, не становились менее пугающими.

Я помнила, как билось его сердце у меня за спиной. Как сбилось дыхание. Как на последних словах голос вдруг стал хриплым, почти надломленным.

«Я впервые за очень долгое время не был уверен, что успею».

Эту фразу я никак не могла выбросить из головы. Навязчиво крутила у себя в голове снова. И снова. И снова. Как и то, что за несколько мгновений до неё он держал меня так крепко, что я не могла нормально вдохнуть.

Я остановилась у окна.

За стеклом раскинулся Ад — прекрасный в своей чудовищности. Острые шпили, тёмные сады, реки расплавленного золота между скалами. Где-то далеко над башнями пролетело огромное крылатое существо, на мгновение заслонив багровое солнце. Люцифер умел управлять целым царством. Мог просчитать политическую интригу на десятки ходов вперёд, заставить замолчать древнейших демонов одним взглядом, превратить каменную террасу в строительный мусор исключительно силой дурного настроения.

Но стоило ему столкнуться с чем-то, что не поддавалось приказам, — и вся его великолепная система управления мирозданием начинала искрить.

Я невольно усмехнулась.

Интересно, у него в голове вообще предусмотрен отдел эмоциональной регуляции? Или там один огромный тронный зал, в котором сидит его величество и орёт на собственные чувства?

Улыбка быстро погасла.

Мне хотелось понять его.

И это было гораздо опаснее, чем я готова была признать. Не оправдать. Не простить грубость только потому, что за ней прятался страх. И уж точно не позволить снова обращаться со мной как с вещью, которую можно схватить, удержать и отправить под охрану.

Но понять…

Что он прячет за всей этой злостью?

Почему отступает именно тогда, когда между нами возникает что-то настоящее? И почему его взгляд иногда становится таким, будто он смотрит не на меня, а на дверь, которую однажды запер изнутри и поклялся больше никогда не открывать?

Господи, да дайте мне кто-нибудь ключик от этой шкатулки с его мозгами. Просто заглянуть. Одним глазком.

Что-то тёплое коснулось кожи под платьем.

Я вздрогнула.

Пражский амулет. Небольшой талисман, купленный у странной пожилой женщины на блошином рынке, вдруг нагрелся так, словно его несколько часов держали на солнце.

Я машинально прижала ладонь к груди. Под пальцами ощутилась знакомая форма подвески.

Тепло усилилось.

— Госпожа?

Голос Каэра прозвучал странно далеко.

Я обернулась.

Страж стоял всего в нескольких шагах, но его фигура вдруг показалась вытянутой, словно отражение в кривом зеркале.

— Каэр, кажется, у нас…

Я не договорила.

Коридор дрогнул.

Не стены. Не пол.

Само расстояние между ними.

Окно слева медленно отдалилось, хотя я не сделала ни шага. Светильники вытянулись в золотые нити. Каменные плиты под ногами стали прозрачными, и сквозь них на мгновение проступило нечто похожее на звёздное небо.

Только звёзды находились внизу.

Я резко схватилась за оконный выступ.

Пальцы прошли сквозь камень.

— Каэр!

Он бросился ко мне.

Я увидела, как вытянулась его рука, как распахнулись глаза под краем шлема. Ещё немного — и он успел бы схватить меня за плечо.

Но между нами вдруг оказалось невозможное расстояние.

Три шага превратились в тридцать.

Потом в сотню.

Каэр что-то крикнул. Я видела движение его губ, но звук не дошёл.

Амулет обжёг кожу.

Я судорожно вдохнула — и пол исчез.

Меня не швырнуло в бездну.

Не закружило в вихре.

Это было гораздо страннее.

На одно мучительно долгое мгновение я перестала понимать, где заканчивается моё тело. Пальцы словно растворились в прохладном воздухе. Волосы взметнулись вокруг лица, хотя ветра не было. Сердце ударило один раз — так громко, будто этот звук заполнил всё пространство.

А потом меня потянуло вперёд.

Не за руки, не за одежду.

За что-то глубоко внутри, чему я не знала названия. Я попыталась закричать, но вместо голоса из груди вырвался беззвучный выдох.

Перед глазами вспыхнул белый свет.

И всё закончилось.

Терраса Последнего Желания опустела, но Люцифер по-прежнему стоял возле балюстрады, не замечая, как ветер треплет пряди его чёрных волос. Слуги успели убрать остатки завтрака, сменить скатерть и унести разбитую посуду. Только тонкая трещина, пересекавшая мрамор у основания колонны, напоминала о том, что несколько минут назад здесь едва не произошло убийство.

Он смотрел на дворцовые башни, не видя их. Перед глазами снова возникало лицо Ники — побледневшее, с влажными ресницами и тем страшным отсутствующим выражением, которое он заметил, когда впервые подошёл к ней. А затем другое: её глаза, распахнувшиеся от ужаса, когда он повысил голос.

«Мне семь лет было, когда я научилась бояться чужого гнева».

Люцифер медленно провёл ладонью по лицу, задержав пальцы на переносице. В висках неприятно пульсировало. Он привык к ярости. Она была понятной, послушной, почти удобной. Её можно было направить на врага, превратить в приказ или наказание. Но то, что произошло на террасе, не подчинялось ни одному знакомому закону. Он до сих пор помнил, как Ника обмякла в его руках, и никак не мог избавиться от ощущения, что ещё немного — и он действительно опоздал бы.

Пальцы легли на мраморные перила. Под кожей прошла короткая судорога, камень сухо хрустнул. Люцифер разжал руку, оставив в гладкой поверхности пять неглубоких вмятин.

— Ваше Превосходительство.

Он закрыл глаза.

Разумеется.

В Аду не существовало такой степени отвратительного настроения, которую Астарот не счёл бы подходящей для светской беседы.

— Убирайся.

Шаги за спиной стихли. Затем раздался едва слышный шелест дорогой ткани.

— Боюсь, обстоятельства требуют моего присутствия.

— А я, кажется, достаточно ясно выразился.

Люцифер обернулся.

Астарот стоял в нескольких шагах от него, безупречно прямой, с убранными назад тёмными волосами и холодными металлически-серыми глазами. На манжетах его камзола поблёскивала тонкая серебряная вышивка. Ни одна складка одежды не нарушала совершенства образа. Даже выражение лица оставалось прежним — учтивым, внимательным, почти дружелюбным.

Люцифер ненавидел эту улыбку. Особенно сейчас, когда прекрасно знал, что скрывается за ней.

— У тебя есть десять секунд, — произнёс он. — После этого я начну считать твоё присутствие сознательным оскорблением.

— Полагаю, нам следует обсудить произошедшее за завтраком.

— Мы уже обсудили.

— Не уверен, что пришли к взаимопониманию.

Люцифер медленно повернулся к нему всем корпусом. Ветер качнул полы его чёрного камзола, и на мгновение под тканью проступило напряжение мышц.

— Тогда объясню ещё раз. Медленно. Чтобы даже ты понял. Ты заманил Нику на террасу, воспользовался её доверием и полез туда, куда тебя никто не приглашал. Ты знал о её прошлом и намеренно заставил её пережить это снова. — Он сделал шаг вперёд. — И если ты рассчитываешь, что я приму твои действия за невинную беседу, значит, ты окончательно потерял остатки разума.

Астарот выдержал его взгляд.

— Вы приписываете мне весьма своеобразные намерения, Ваше Превосходительство. Я всего лишь беседовал с госпожой Вероникой.

— Ещё одно слово о невинной беседе — и будешь разговаривать с собственными зубами, которые я выбью тебе в глотку.

Улыбка советника дрогнула, но не исчезла.

— Какая необычная эмоциональность. Особенно для Вас.

Люцифер оказался рядом прежде, чем Астарот успел закончить фразу. Схватив его за ворот камзола, он одним движением впечатал советника спиной в колонну. Раздался глухой удар, по мрамору побежала тонкая трещина. Астарот резко выдохнул; серебряная застёжка у горла впилась в кожу.

— Ты решил проверить моё терпение? — Люцифер говорил тихо, почти спокойно, но в этом спокойствии было куда больше угрозы, чем в любом крике. — Или решил, что должность первого советника делает тебя бессмертным?

Астарот медленно поднял руки, не пытаясь освободиться.

— Должность первого советника, — произнёс он с усилием, — предполагает определённые обязанности. В том числе необходимость обращать внимание на… необычные поступки правителя.

Пальцы Люцифера сжались сильнее.

— Осторожнее.

— Разумеется. — Советник сглотнул, почувствовав давление на горло. — Особенно когда правитель столь откровенно демонстрирует личную заинтересованность в участнице Игры.

На несколько мгновений между ними повисла тишина.

Люцифер почувствовал, как в груди поднимается знакомая, обжигающая волна. Убить Астарота было бы просто. Неприлично просто. Одного движения хватило бы, чтобы его изысканная причёска, дорогой камзол и все политические амбиции превратились в крайне неприятную проблему для дворцовых уборщиков.

Но советник смотрел на него с таким выражением, будто именно этого и ждал.

Люцифер разжал пальцы.

Астарот едва заметно пошатнулся, затем выпрямился и медленно поправил воротник. На шее остались красные следы.

— Вы подтверждаете мои опасения, — произнёс он.

— А ты подтверждаешь, что плохо понимаешь намёки.

— Боюсь, дело уже не в намёках, Ваше Превосходительство.

Астарот провёл большим пальцем по застёжке камзола, проверяя, не сломалась ли она. Только после этого снова посмотрел на Люцифера.

— Сегодня Вы публично угрожали члену Совета. Затем применили силу. И всё это из-за женщины, которая, насколько мне известно, не является Вашей подданной и не находится под Вашей личной опекой.

— Ты прекрасно знаешь, что она находится здесь в рамках Игры.

— Именно поэтому Ваше поведение вызывает вопросы.

Люцифер почувствовал, как неприятно свело челюсть.

— Не пытайся прикрывать свои грязные методы интересами Преисподней.

— А Вы не пытайтесь представить личную привязанность вопросом государственной безопасности.

Люцифер коротко, зло рассмеялся.

— Привязанность? Ты решил заняться психологией, Астарот? После сегодняшнего завтрака я бы настоятельно рекомендовал тебе сменить специальность. Иначе количество твоих пациентов будет ограничено продолжительностью их жизни.

— Я всего лишь называю вещи своими именами.

— Нет. Ты называешь их так, как тебе выгодно.

Астарот выдержал паузу. Ветер донёс с нижних террас аромат цветущих деревьев, смешанный с горьковатым запахом вулканического пепла. Где-то за аркой тихо звякнул металл — вероятно, один из стражей переменил положение. Люцифер даже не повернул головы. Он видел, как взгляд Астарота на мгновение скользнул к выходу, и понял: советник прекрасно осознаёт, что свидетели могут оказаться полезнее оружия.

— Вы сегодня несколько раз напомнили мне о пределах моих полномочий, — наконец произнёс Астарот. — Полагаю, будет справедливо, если я напомню Вам о пределах Ваших.

Люцифер перестал улыбаться.

— Повтори.

— Совет имеет право рассматривать действия правителя, если они угрожают интересам Преисподней. Особенно когда речь идёт о вмешательстве в Игру.

— Ты очень хочешь умереть сегодня.

— Я хочу, чтобы закон соблюдался всеми, Ваше Превосходительство.

Люцифер приблизился к нему. Астарот невольно напряг плечи, хотя и заставил себя остаться на месте.

— Послушай меня внимательно, — произнёс Люцифер, почти касаясь его лица. — Я знаю тебя слишком давно, чтобы поверить хоть одному слову о твоей любви к законам. Ты устроил этот завтрак не ради Ники. Тебе нужна была моя реакция. Ты её получил. А теперь собираешься размахивать ею перед Советом, как победным знаменем.

В металлически-серых глазах мелькнуло удовлетворение.

— Рад, что Вы наконец оценили серьёзность ситуации.

Люцифер стиснул зубы. На языке уже вертелось проклятие, способное на несколько столетий лишить советника способности произносить слово «полномочия».

— Убирайся с моей террасы, пока я ещё позволяю тебе сделать это самостоятельно.

Астарот медленно расправил плечи.

— В таком случае я буду вынужден инициировать внеочередное заседание Совета.

Люцифер замер.

Вот оно.

Слова прозвучали ровно, почти буднично, но теперь вся утренняя история сложилась в единую картину. Приглашение Ники. Вопросы о прошлом. Намеренно нанесённый удар. Ожидание его реакции. И этот разговор — последний ход, сделанный с расчётом на то, что он окончательно потеряет самообладание.

Астарот не просто хотел причинить Нике боль.

Он использовал её, чтобы добраться до Люцифера. И, судя по спокойствию советника, был вполне доволен результатом.

— Созывай, — процедил Люцифер.

Астарот слегка приподнял бровь.

— Прошу прощения?

— Ты оглох? Созывай свой проклятый Совет. Собери всех, кто последние три столетия мечтает увидеть меня на коленях. Только предупреди, чтобы заранее привели в порядок завещания.

— Угрозы не укрепляют Вашу позицию.

— А я сейчас не укрепляю позицию.

Люцифер схватил Астарота за подбородок, заставив поднять голову. На этот раз советник не сумел полностью скрыть испуг: дыхание сбилось, пальцы судорожно сжались у бедра.

— Если ещё раз используешь Нику для своих игр, никакой Совет тебя не спасёт.

На лице советника мелькнуло удовлетворение.

— Вы только что дали мне ещё один повод для беспокойства, Ваше Превосходительство.

— Запиши в дневник. На память.

Он отпустил его так резко, что советник отступил на шаг.

Несколько секунд Астарот молчал, восстанавливая дыхание. Затем осторожно коснулся подбородка. В глазах больше не было прежней насмешливой лёгкости, но удовлетворение никуда не исчезло.

— Вы только что дали мне ещё один повод для беспокойства, Ваше Превосходительство.

— Запиши в дневник. На память.

Астарот медленно поклонился.

— До встречи на Совете.

Он направился к выходу, однако возле арки остановился и обернулся.

— Позвольте напоследок одно наблюдение?

Люцифер посмотрел на него с таким выражением, что любой другой демон предпочёл бы немедленно покинуть помещение.

Астарот всё же продолжил:

— Самое опасное для правителя — не враг, который хочет отнять его трон. А тот, ради кого он однажды может добровольно от него отказаться.

Люцифер не шелохнулся.

— Ещё слово, — произнёс он негромко, — и до Совета ты не доживёшь.

На этот раз Астарот не ответил.

Его шаги постепенно стихли за аркой.

Люцифер остался один. Ветер снова принялся гонять по террасе белые лепестки. Он смотрел на пустой проход, чувствуя, как под кожей всё ещё пульсирует ярость. Хотелось немедленно догнать советника и закончить разговор способом, который не потребует протокола заседания.

Вместо этого он медленно разжал кулаки.

На ладонях остались глубокие полукруглые следы от собственных ногтей.

Привязанность.

Он презрительно усмехнулся.

Астарот видел то, что хотел видеть. Не более. Ника была непредсказуема, уязвима для чужих манипуляций и обладала способностью нарушать планы одним неосторожным поступком. Если позволить советнику сломать её ещё до завершения Игры, последствия могут оказаться непоправимыми.

Именно поэтому он вмешался.

Разумеется.

Люцифер провёл рукой по волосам, отбрасывая пряди со лба.

Объяснение выглядело безупречным. Оставалось только понять, почему при воспоминании о её испуганном лице ему снова хотелось кого-нибудь убить.

Комната, в которой не было Ада

Я стояла перед высокой деревянной дверью посреди пространства, которому не находилось разумного объяснения.

Позади меня покачивались белоствольные деревья, а далеко за краем острова медленно проплывали облака. Серебристые водопады срывались с парящих садов и исчезали в светящейся глубине. Воздух пах цветами и дождём, и где-то совсем близко тихо звенели невидимые колокольчики.

Ещё несколько минут назад я шла по коридору Чёрной Цитадели в сопровождении Каэра. А теперь стояла неизвестно где, совершенно одна, перед дверью, которую какой-то архитектор с весьма нестандартным мышлением забыл снабдить хотя бы стенами.

Я осторожно приблизилась.

По резным ветвям на светлом дереве пробежало серебристое сияние. Круглая бронзовая ручка медленно повернулась сама, раздался негромкий щелчок, и дверь приоткрылась навстречу мне.

Я остановилась так резко, что едва не наступила на собственный подол.

— О, прекрасно. Ещё и автоматические двери. А я-то думала, что попала в сказку, а не в торговый центр.

Из-за приоткрытой створки потянуло теплом. Тонкий аромат яблок смешивался с запахом старых книг, нагретой солнцем древесины и чего-то сладкого, почти домашнего. Внутри разливался мягкий золотистый свет, а где-то в глубине едва слышно шелестела листва.

Я оглянулась.

Остров оставался таким же безмятежным. Ни Каэра, ни коридоров дворца, ни единой подсказки, как вернуться. Только цветущие деревья, невозможное небо и амулет под платьем, который теперь вёл себя с невинностью мелкого мошенника, уже успевшего спрятать украденный кошелёк.

— Значит, назад дороги пока нет, — пробормотала я. — Зато вперёд приглашают. Замечательная организация экскурсий.

Я положила ладонь на край створки.

Дерево оказалось тёплым. Не горячим, не обжигающим — словно к нему много лет подряд прикасались живые руки.

И почему-то от этого простого ощущения у меня болезненно сжалось сердце.

Я осторожно переступила порог.

За дверью оказалась комната.

Обычная, почти человеческая комната, совершенно невозможная посреди бесконечного пространства, где плавали острова и водопады обрывались в облака. Никаких демонических символов, чёрного мрамора, устрашающих скульптур или мебели, стоимость которой могла бы обеспечить безбедное существование небольшому европейскому государству.

Светлые стены. Высокие окна, за которыми покачивались ветви цветущих деревьев. Половицы из тёплого золотистого дерева, слегка потемневшие от времени. Небольшой камин с аккуратно сложенными поленьями, кресло с потёртыми подлокотниками и низкий столик, на котором стояла чашка…

Я нахмурилась.

Чашка была совершенно обыкновенной. Белая, с тонкой синей полоской по краю и маленькой трещинкой возле ручки.

Почему-то именно она заставила меня окончательно растеряться.

В Аду я уже успела увидеть столько роскоши, что могла бы написать диссертацию о компенсаторном поведении существ с неограниченной властью. Но эта чашка выглядела так, будто её не выбросили исключительно потому, что кому-то она была дорога.

Дверь за спиной не захлопнулась. Осталась приоткрытой, пропуская внутрь прохладный воздух и слабый звон невидимых колокольчиков. Это немного успокаивало. По крайней мере, путь к отступлению существовал.

Хотя, Ника, после сегодняшнего утра твои представления о безопасных путях отступления требуют серьёзной корректировки.

Я обернулась, проверяя, действительно ли дверь на месте, и только после этого позволила себе осмотреться.

Комната оказалась больше, чем выглядела снаружи. Вдоль одной стены тянулись книжные полки, но книги здесь стояли не по размеру, цвету или важности. Толстые тома соседствовали с тонкими потрёпанными книжицами. Между ними лежали высохшие цветы, камешки необычной формы, перья и маленькие деревянные фигурки.

На подоконнике стояли горшки с растениями. Одно из них, с крошечными белыми цветами, явно нуждалось в пересадке. Другое разрослось настолько, что его длинные побеги спускались почти до пола.

У стены висела картина.

Я подошла ближе.

На ней был изображён сад, залитый золотым вечерним светом. Белые деревья, узкая дорожка, уходящая к небольшому дому, и две фигуры, сидящие на траве спиной к зрителю.

Одна высокая.

Другая совсем маленькая.

Художник не прорисовал лиц. Только силуэты, размытые солнечным сиянием. Но в том, как большая фигура чуть склонилась к маленькой, было столько нежности, что у меня неожиданно защемило под рёбрами.

Я вспомнила фотографию в серебряной рамке, которую видела на столе Люцифера.

Молодой юноша с белыми крыльями.

И девочка рядом с ним.

Я медленно перевела взгляд с картины на книжные полки.

Нет.

Не может быть.

Слишком странно. Слишком невероятно.

И всё же…

В дальнем углу, возле окна, стоял маленький деревянный стол. Не письменный, не рабочий — скорее детский. На нём лежали несколько цветных карандашей, стопка пожелтевшей бумаги и крошечная фигурка птицы, вырезанная из светлого дерева.

У птицы было одно крыло.

Второе лежало рядом.

Я приблизилась.

Работа была удивительно тонкой. Кто-то старательно вырезал каждое перышко, выгнул маленькую шею, обозначил острым инструментом глаза. Но крыло так и осталось не прикреплённым.

Рядом лежал небольшой нож с деревянной рукоятью.

Я вдруг представила большие мужские руки, совершенно не приспособленные для такой кропотливой работы, и маленькую девочку, которая терпеливо ждёт, когда ей наконец доделают игрушку.

От этой мысли стало больно.

Не сильно. Просто где-то внутри тихо потянуло, как от воспоминания о собственном детстве, в котором когда-то тоже существовали вещи, не требовавшие объяснений.

Я не стала трогать фигурку.

Вместо этого отступила на шаг и заметила на стене несколько рисунков.

Детских.

На одном — огромное солнце с длинными лучами, под которым стояли две фигуры. У большой были нарисованы невероятно широкие белые крылья. Маленькая держала её за руку.

На другом — кривоватый дом, облака и дерево с красными плодами.

А третий заставил меня улыбнуться.

Там был изображён высокий мужчина с суровым выражением лица, непомерно длинными ногами и чем-то похожим на корону. Над его головой детской рукой было выведено несколько неровных букв.

Я не знала языка.

Но почему-то почти слышала возмущённое:

«Я вовсе не такой высокий».

И звонкий смех в ответ.

Я медленно выдохнула.

В груди становилось тесно.

Не от страха.

От осознания, которое ещё не успело оформиться в слова.

Я знала Люцифера другим. Опасным, жестоким, язвительным. Мужчиной, способным уничтожить человека одним движением руки и тут же отпустить замечание о качестве обслуживания в собственном дворце. Его мир состоял из приказов, интриг, власти и бесконечной необходимости никому не показывать слабость.

А здесь…

Здесь кто-то бережно хранил сломанную детскую игрушку.

Не исправлял.

Не выбрасывал.

Просто оставил лежать рядом с недоделанным крылом.

Я повернулась к камину.

На полке над ним стояли несколько небольших предметов: гладкий белый камень, стеклянная бусина, засохшая веточка с серебристыми листьями. И маленькая музыкальная шкатулка.

Её крышка была приоткрыта.

Я приблизилась, собираясь рассмотреть тонкую резьбу на боковой стенке, но взгляд неожиданно зацепился за то, что находилось внутри.

Над бархатным дном, не касаясь его, висел крошечный фонарь.

Самый обыкновенный, какой можно увидеть на старых городских улицах: с четырьмя стеклянными окошками, тонкой металлической крышей и маленькой дверцей. Только по бокам у него были крылья. Два белоснежных крыла, вырезанных с такой старательной, трогательной неловкостью, что одно получилось чуть больше другого.

Фонарь медленно покачивался в воздухе, словно его держала невидимая рука. Внутри горел золотистый огонёк — совсем маленький, едва заметный. Он то пригасал, то снова разгорался, отбрасывая на бархат крошечные пятнышки света.

Я невольно улыбнулась.

Кто-то очень старался сделать эту вещицу красивой. И, судя по крылышкам, не слишком заботился о том, что настоящие фонари летать не умеют.

На внутренней стороне крышки виднелась надпись. Буквы были неровными, разной высоты, будто их выводила неопытная рука, изо всех сил стараясь уместить слова на узкой деревянной поверхности.

Я наклонилась ближе. Незнакомые символы дрогнули перед глазами, складываясь в понятную фразу:

«Чтобы ты всегда мог найти дорогу домой, Люци».

Улыбка медленно исчезла с моего лица.

Люци.

Я мысленно повторила это имя.

Невозможно было представить, чтобы кто-нибудь в Чёрной Цитадели осмелился так назвать её Повелителя. Особенно в его присутствии. Особенно если дорожил собственной головой.

А здесь это имя было выведено неровными буквами, без страха, без почтения, с той безоговорочной нежностью, которой не нужны ни титулы, ни разрешения.

Я снова посмотрела на фонарь.

Маленькие крылья едва заметно шевельнулись. Золотой огонёк вспыхнул чуть ярче, осветив потемневшие уголки шкатулки.

И вдруг мне представилось, как кто-то совсем маленький протягивает этот подарок высокому черноволосому юноше. Как нетерпеливо ждёт его реакции. Как радуется, когда он улыбается.

Я осторожно отступила, боясь даже дыханием потревожить хрупкое чудо.

Фонарь продолжал парить над бархатом.

Его огонёк не гас.

И почему-то именно это оказалось самым невыносимым. У меня перехватило дыхание.

Я отступила от камина и опустилась в кресло, потому что ноги неожиданно перестали держать. Несколько секунд я просто смотрела на шкатулку.

Потом на детские рисунки.

На деревянную птицу.

На чашку с трещиной.

И постепенно понимала, почему всё это казалось настолько неправильным. Здесь не было ничего, что говорило бы о могуществе. Ни одного символа власти. Ни одного напоминания о царстве, которым управлял хозяин этих вещей. Здесь хранилось то, что нельзя было купить, приказать вернуть или отвоевать силой.

Прошлое.

Я закрыла глаза.

Перед внутренним взором снова возник Люцифер — его лицо, искажённое яростью, руки, удерживавшие меня у колонны, хриплый голос, в котором впервые прозвучал настоящий страх.

Что же с тобой случилось?

Я не знала, почему оказалась здесь. Не понимала, каким образом амулет привёл меня к этой двери и почему она открылась сама. Но одно становилось мучительно очевидным. Тот, кто сейчас правил Адом, когда-то был способен на такую нежность, что спустя немыслимое количество лет продолжал хранить детские рисунки и недоделанную игрушку, которую, возможно, так и не успел подарить. И, возможно, именно поэтому теперь так отчаянно боялся всего, что могло оказаться ему дорого.

Я открыла глаза и медленно поднялась. На противоположной стене, частично скрытая тяжёлой светлой занавесью, виднелась ещё одна картина. Большая, в простой деревянной раме.

Я подошла к ней.

Занавесь чуть шевелилась от сквозняка. За тканью проступали очертания двух фигур. Я осторожно отвела край занавеси, стараясь не касаться самого полотна.

И замерла.

На картине был изображён молодой мужчина. Белые крылья раскрывались за его спиной, сияя в солнечном свете. Чёрные волосы падали на лоб, лицо было удивительно открытым, почти беззащитным. Он сидел на траве, склонив голову, и смеялся.

По-настоящему.

Не насмешливо, не холодно, не тем опасным изгибом губ, который я уже научилась распознавать. Смеялся так, словно в мире не существовало ничего, чего стоило бояться. Рядом с ним стояла маленькая девочка. Одной рукой она держалась за его плечо, а другой пыталась надеть ему на голову венок из белых цветов.

Я узнала его сразу.

И всё равно несколько секунд не могла поверить собственным глазам.

— Люцифер… — прошептала я.

Имя прозвучало в тишине почти неприлично громко. Я смотрела на его лицо, на светлые крылья, на маленькую ладонь, запутавшуюся в чёрных волосах.

И вдруг поняла, что никогда прежде не видела его счастливым.

Не довольным победой.

Не наслаждающимся чужим поражением.

Просто счастливым.

Я медленно опустила руку, отпуская занавесь.

Ткань бесшумно скользнула обратно, скрывая картину.

Мне стало неловко.

Я отвернулась, чувствуя, как предательски защипало глаза. За окнами шелестели белые деревья, в камине едва слышно потрескивали поленья. Здесь всё дышало таким удивительным покоем, что даже страшно было представить, сколько боли понадобилось, чтобы однажды запереть его за этой дверью.

Я не имела права здесь находиться.

И уж точно не имела права узнавать о Люцифере то, чем он сам никогда не захотел бы поделиться.

Я сделала несколько шагов к выходу, машинально поправляя выбившиеся волосы. Нужно было как-то вернуться к Каэру, объяснить своё исчезновение и выяснить, что, чёрт побери, произошло с пражским амулетом. Но, прежде чем я успела приблизиться к двери, за спиной тихо звякнули стеклянные подвески.

Я остановилась.

В комнате вдруг стало неестественно тихо.

Даже огонь в камине словно замер.

Терраса Последнего Желания

Астарот ушёл, оставив после себя запах дорогих благовоний, две треснувшие колонны и совершенно непреодолимое желание совершить убийство.

Люцифер стоял у балюстрады, упираясь ладонями в холодный мрамор. Ветер трепал удлинённые пряди чёрных волос, забирался под ворот рубашки, но не приносил облегчения. Под кожей ещё перекатывалась ярость, тяжёлая и горячая, словно расплавленный металл. Он медленно разжал пальцы, посмотрел на оставленные ими вмятины и с отвращением отвернулся.

Совет.

Этот самодовольный ублюдок действительно собирался созвать Совет.

Люцифер прекрасно понимал, чего добивался Астарот. Ему требовалось не заседание, а публичное унижение правителя. Возможность поставить под сомнение его решения, заставить оправдываться перед теми, кто столетиями мечтал получить хотя бы крупицу его власти. И, разумеется, использовать Нику в качестве доказательства того, что Повелитель Ада окончательно утратил способность мыслить головой.

Последнее раздражало особенно сильно.

Потому что в одном Астарот оказался прав: сегодняшнее утро Люцифер провёл с непростительно низкой эффективностью.

Он резко выдохнул, провёл ладонью по затылку и направился к арке. Нужно было вернуться в кабинет, вызвать Белиота, поднять протоколы последних заседаний и выяснить, кого из советников Астарот успел перетянуть на свою сторону. Вопросы, в отличие от чувств, имели решения. Проблемы — способы устранения. А политические противники — весьма ограниченный набор уязвимых органов.

Он уже пересёк половину террасы, когда остановился.

Что-то изменилось.

Не снаружи. Фонтаны по-прежнему шумели внизу, ветер шевелил листья, где-то в дальнем крыле Цитадели пробили часы.

Но глубоко под всеми этими звуками возникло едва уловимое ощущение, от которого у Люцифера мгновенно похолодели пальцы.

Словно кто-то прикоснулся к натянутой струне.

Очень старой.

Очень тщательно спрятанной.

Он медленно повернул голову.

Нет.

Этого не могло быть.

Люцифер замер, прислушиваясь уже не к звукам, а к тому, что существовало за их пределами. На мгновение перед внутренним взором проступили знакомые очертания: светлое дерево, золотистые отблески на оконных стёклах, тихое движение воздуха в комнате, которой не должно было существовать ни для кого, кроме него.

И чужое присутствие.

Живое.

Человеческое.

Сердце ударило так резко, что он почувствовал толчок под рёбрами.

— Какого чёрта?..

Он вскинул руку. Между пальцами вспыхнула тёмная искра, но тут же погасла: Люцифер оборвал заклинание, не успев закончить. Войти обычным способом означало потратить несколько лишних мгновений. А он вдруг обнаружил, что не способен ждать.

Пространство перед ним разошлось чёрной складкой.

Люцифер шагнул в неё.

Переход занял меньше удара сердца.

Он возник на маленьком острове, окружённом светлыми облаками, и едва не потерял равновесие от того, насколько неожиданно знакомым оказался запах цветущих деревьев. Здесь ничего не изменилось. Те же белые стволы. Та же мягкая трава, усыпанная крошечными светящимися цветами. Те же водопады, исчезающие в бесконечной глубине.

Место, которое он сохранил вопреки всему.

Люцифер не позволил себе смотреть по сторонам. Его взгляд сразу нашёл дверь. Она была закрыта. Но по резным ветвям на светлом дереве медленно пробегало серебристое сияние. Дверь откликалась на присутствие кого-то внутри.

В горле возник неприятный металлический привкус.

Он никогда не оставлял её открытой. Никогда не приводил сюда посторонних. Даже самые древние обитатели Преисподней не знали, где искать это место. Существование комнаты было вычеркнуто из дворцовых планов, магических реестров и чужой памяти настолько тщательно, насколько вообще позволяла его власть.

И всё же сейчас за дверью кто-то находился.

Люцифер двинулся вперёд. Трава приминалась под сапогами, белые лепестки взлетали от резких шагов. Чем ближе он подходил, тем сильнее сжималось что-то под грудиной. Ярость, оставшаяся после разговора с Астаротом, никуда не исчезла, но теперь под ней шевелилось другое чувство — куда более отвратительное.

Страх.

Не за собственную жизнь. Не за власть.

За то, что находилось по ту сторону двери.

За маленькие вещи, пережившие тысячелетия. За воспоминания, которые он не доверил даже тем, кто когда-то называл себя его семьёй.

Только не это.

Он почти сорвался на бег. В нескольких шагах от двери Люцифер резко остановился. Тёмная сила уже стекала с его пальцев, готовая уничтожить любого, кто посмел проникнуть внутрь. Воздух вокруг сгустился, светящиеся цветы у его ног пригнулись к земле.

Он схватился за бронзовую ручку.

Металл обжёг ладонь знакомым теплом.

На долю мгновения Люцифер замер. Изнутри донёсся едва различимый звон стеклянных подвесок.

И тихий шорох шагов.

Он рывком распахнул дверь, едва не сорвав её с петель.

— Кто посмел…

Слова оборвались.

Посреди комнаты, в мягком золотистом свете, стояла Ника. Живая. Растерянная. С выбившимися из причёски тёмными кудрями и глазами, в которых ещё не успело погаснуть что-то удивительно нежное.

Она обернулась на звук.

Их взгляды встретились.

Люцифер застыл на пороге. Он ожидал увидеть кого угодно. Только не Нику. И почему-то именно её присутствие оказалось страшнее любого вторжения.

Часть XXXVI «Адская логистика. Доставка здравого смысла задерживается»

Земля. Лавка антиквариата Кассиана

Кассиан ненавидел три вещи: некомпетентность, нарушение субординации и ситуации, в которых ему приходилось повторять собственные распоряжения.

Элиот умудрился объединить все три в одном поступке.

К тому же заблокировал его номер.

Кассиан сидел за массивным письменным столом, постукивая указательным пальцем по гладкой поверхности. Перед ним лежал телефон, который за последние двадцать минут успел превратиться из полезного изобретения человечества в личное оскорбление.

На экране красовалось уведомление о невозможности доставить сообщение.

Седьмое.

Первые два Кассиан написал вполне вежливо. Третье содержало недвусмысленное требование немедленно выйти на связь. Четвёртое начиналось со слов «Ты окончательно охренел?», после чего дипломатический потенциал переписки оказался исчерпан.

Пятое и шестое лучше было не показывать существам с неустойчивой психикой.

Седьмое состояло из одного слова.

«Элиот».

С точкой.

Кассиан считал, что точка передаёт степень его недовольства значительно убедительнее восклицательного знака.

Телефон молчал.

За высокими окнами медленно темнело небо. На полках вдоль стен теснились древние трактаты, судебные кодексы и книги, содержание которых могло бы вызвать нервный тик даже у опытного инквизитора. Возле камина мерцал хрустальный графин с янтарной жидкостью, а в углу мерно отсчитывали время часы, подаренные кем-то, кто явно не знал, насколько опасно напоминать Кассиану о чужих опозданиях.

Он взял телефон и набрал номер ещё раз.

Один гудок.

Затем механический женский голос с отвратительно жизнерадостной интонацией сообщил, что соединение невозможно.

— Да чтоб тебя…

Кассиан оборвал вызов и откинулся на спинку кресла. На скулах проступили желваки. Он медленно вдохнул, задержал дыхание и выдохнул через нос, пытаясь воспользоваться техникой, которую однажды услышал от одного психолога.

Техника не помогла.

Зато появилось желание найти психолога и предъявить претензию.

Он открыл мессенджер. Фотография Элиота по-прежнему красовалась в списке контактов. На ней тот выглядел настолько безмятежным, что Кассиану захотелось проверить, распространяется ли защита экрана на удар пресс-папье.

— Значит, вот как мы теперь работаем, — произнёс он негромко.

Поставил телефон на стол.

Аккуратно выровнял его относительно края.

Затем открыл нижний ящик и достал лист плотной бумаги.

Если современные технологии отказывались содействовать восстановлению дисциплины, оставалось прибегнуть к методам, проверенным столетиями.

Письменности.

Кассиан выбрал перо, обмакнул его в чернила и на несколько секунд задумался.

Первоначальный вариант письма предполагал подробное перечисление нарушений Элиота, возможных дисциплинарных взысканий и анатомических последствий дальнейшего игнорирования начальства.

Но после третьего предложения Кассиан понял, что пишет уже не служебное уведомление, а обвинительное заключение объёмом в несколько томов.

Он смял лист.

Взял новый.

На этот раз решил быть кратким.

Перо заскрипело по бумаге.

Элиоту. Лично.

Дорогой мой безответственный ублюдок!

Поскольку ты заблокировал мой номер, вынужден прибегнуть к древнему способу коммуникации — письменности.

Если в течение часа ты не свяжешься со мной, я лично явлюсь в Чистилище и объясню тебе значение слов «профессиональная этика» при помощи тяжёлого предмета.

С неизменным презрением, Кассиан.

P. S. Надеюсь, сериал закончится плохо.

Кассиан перечитал написанное.

Подумал.

Поставил после последней фразы ещё одну точку, чуть сильнее вдавив перо в бумагу.

Теперь письмо выглядело достаточно официальным.

Он сложил лист втрое, вложил в конверт и запечатал тёмным воском. На печати остался чёткий оттиск личного герба.

Оставалось доставить послание.

Кассиан потянулся к небольшому серебряному колокольчику, стоявшему на краю стола, но остановился.

Нет.

Поручать подобное дело обычному курьеру было рискованно. Элиот обладал удивительной способностью исчезать именно в те моменты, когда его присутствие становилось особенно необходимым. А поскольку он находился в Чистилище, где даже понятие рабочего времени трактовалось весьма творчески, письмо могло путешествовать между ведомствами до следующего сотворения мира.

Кассиан положил ладонь на конверт.

Под пальцами вспыхнули тонкие линии печати. Воск на мгновение стал прозрачным, а затем снова потемнел. По краям бумаги пробежало тусклое серебристое свечение.

— Адресат Элиот. Доставка лично в руки, — отчеканил Кассиан. — Без переадресации. Без задержек. Без идиотских объяснений.

Конверт дрогнул.

Приподнялся над столом.

Повернулся вокруг собственной оси и завис перед его лицом, словно ожидал дальнейших указаний. Кассиан прищурился.

— И если он попытается тебя выбросить, возвращайся.

Конверт послушно качнулся.

— Если попытается сжечь — возвращайся.

Ещё один кивок.

— Если сделает вид, что не получил…

Кассиан задумался.

Затем на его лице появилась улыбка, от которой обычно начинали нервничать даже существа, давно утратившие способность испытывать страх.

— Тогда читай вслух.

Конверт резко выпрямился.

— Громко, — добавил Кассиан. — Желательно при свидетелях.

Серебристые линии вспыхнули ярче.

В следующую секунду письмо исчезло с коротким хлопком, оставив в воздухе запах горячего воска. Кассиан удовлетворённо откинулся в кресле.

Наконец-то.

Цивилизованные методы. Он налил себе немного янтарной жидкости, сделал глоток и посмотрел на часы. Пятьдесят девять минут.

Именно столько оставалось Элиоту, чтобы продемонстрировать наличие инстинкта самосохранения.

В Чистилище было тихо.

Подозрительно тихо.

Элиот устроился в глубоком кресле, закинув ноги на низкий столик. Перед ним висел широкий светящийся экран, на котором разворачивалась очередная драматическая сцена. Два персонажа выясняли отношения под проливным дождём, причём один из них уже в третий раз собирался уйти навсегда. Элиот лениво потянулся за миской с чем-то хрустящим.

— Да не уйдёшь ты, — сообщил он экрану. — У вас ещё четыре серии.

Именно в этот момент перед его носом материализовался конверт.

Элиот замер. Медленно перевёл взгляд с экрана на письмо.

Увидел печать.

— Нет, — произнёс он.

Конверт повис неподвижно.

— Даже не начинай.

Письмо слегка приблизилось. Элиот поставил миску на стол и устало потёр лицо.

— Он серьёзно?

Конверт развернулся к нему лицевой стороной. На плотной бумаге отчётливо проступили слова:

Элиоту. Лично.

Элиот закрыл глаза.

— Господи, дай мне сил.

Письмо нетерпеливо стукнулось ему в лоб.

— Ай! Да понял я!

Он раздражённо сорвал печать, развернул лист и пробежал глазами первые строки. На словах «дорогой мой безответственный ублюдок» Элиот хмыкнул.

На угрозе тяжёлым предметом поднял брови. А дочитав постскриптум, медленно повернулся к экрану, где герои наконец поцеловались под дождём.

— Вот же злопамятная скотина.

Он смял письмо и бросил в сторону камина. Конверт не долетел до пола. В воздухе раздался негромкий щелчок. Бумага расправилась сама, зависла перед лицом Элиота и вдруг заговорила глубоким, отчётливым голосом Кассиана:

— ДОРОГОЙ МОЙ БЕЗОТВЕТСТВЕННЫЙ УБЛЮДОК!

Элиот подскочил так резко, что опрокинул миску.

— ТВОЮ МАТЬ!

— ПОСКОЛЬКУ ТЫ ЗАБЛОКИРОВАЛ МОЙ НОМЕР…

— Заткнись!

— ВЫНУЖДЕН ПРИБЕГНУТЬ К ДРЕВНЕМУ СПОСОБУ КОММУНИКАЦИИ…

Элиот бросился к письму, попытался схватить его, но проклятый лист ловко увернулся и взмыл под потолок.

— Я тебя сейчас сожгу!

— ЕСЛИ В ТЕЧЕНИЕ ЧАСА ТЫ НЕ СВЯЖЕШЬСЯ СО МНОЙ…

Из соседней комнаты донёсся заинтересованный голос:

— Элиот, у тебя гости?

— НЕТ!

— Я ЛИЧНО ЯВЛЮСЬ В ЧИСТИЛИЩЕ…

— ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ, БУМАЖНАЯ СВОЛОЧЬ!

Письмо сделало круг под потолком, торжественно зависло над экраном и с особенным удовольствием закончило:

— P. S. НАДЕЮСЬ, СЕРИАЛ ЗАКОНЧИТСЯ ПЛОХО!

Элиот застыл посреди комнаты.

Медленно опустил руки.

Посмотрел на письмо.

Потом на экран.

И с выражением человека, который только что принял самое тяжёлое решение в своей жизни, потянулся к телефону.

— Ладно, Кассиан, — процедил он, разблокируя номер. — Ты победил.

Конверт довольно шелестнул. А на экране в этот момент один из героев трагически погиб.

Элиот поднял голову.

— Да вы издеваетесь…

В своём кабинете Кассиан услышал долгожданный звонок. Он посмотрел на экран телефона, позволил себе короткую, совершенно неприличную улыбку и лишь после четвёртого сигнала принял вызов.

— Элиот. Какая неожиданность.

Из динамика донеслось тяжёлое дыхание. Затем очень тихое:

— Я тебя ненавижу.

Кассиан сделал глоток.

— Прекрасно. Значит, связь восстановлена.

Он посмотрел на часы. Прошло всего семь минут. Всё-таки письменность была величайшим достижением цивилизации.

Люцифер смотрел на неё и не мог пошевелиться.

Ника стояла посреди комнаты, в нескольких шагах от камина. Золотистый свет ложился на её лицо, запутывался в тёмных кудрях, поблёскивал на влажных ресницах. Одна рука всё ещё придерживала край светлой занавеси, за которой висела картина. Другая замерла у груди, словно она собиралась что-то сказать, но забыла слова.

Он узнал выражение её глаз.

Не страх. Пока ещё нет.

Сочувствие.

И от этого стало невыносимо.

Люцифер перевёл взгляд на отодвинутую занавесь, затем на музыкальную шкатулку. Крышка оставалась приоткрытой. Над потемневшим бархатом медленно покачивался крошечный фонарь с белыми крылышками, разбрасывая по стенам тёплые золотые блики.

Она видела.

Она видела рисунки. Деревянную птицу. Картину. Возможно, даже надпись на шкатулке.

Люци.

Он почувствовал, как свело горло.

Никто не произносил это имя здесь. Никто не имел права. Оно принадлежало другому времени, другому миру, маленькому существу, которое когда-то верило, что её старший брат способен исправить всё на свете.

А теперь среди этих воспоминаний стояла женщина, которая ещё утром спорила с ним на террасе, посылала к чёрту и смотрела так, словно не боялась увидеть в нём что-то человеческое.

Он сжал дверную ручку. Бронза жалобно скрипнула под пальцами.

— Что ты здесь делаешь?

Голос прозвучал глухо, почти незнакомо. Ника вздрогнула.

— Люцифер…

— Я задал вопрос.

Он шагнул внутрь. Половицы тихо отозвались под тяжестью сапог, и этот звук показался ему чудовищным. Здесь никогда не звучали приказы. Здесь не повышали голос. Здесь даже воздух оставался таким, каким он запомнил его много столетий назад.

Ника медленно отпустила занавесь.

Ткань скользнула по её пальцам, закрывая картину, но Люцифер продолжал смотреть на то место, где ещё мгновение назад виднелись два смеющихся ангела.

Он не двигался.

Только бронзовая ручка в его ладони начала деформироваться, вдавливаясь в дерево с тихим, отвратительным хрустом.

— Люцифер… — осторожно позвала Ника.

Он захлопнул дверь.

Так сильно, что со стола подпрыгнули карандаши.

— Как. Ты. Сюда. Попала?

Каждое слово прозвучало отдельно, словно он с трудом удерживал между зубами нечто гораздо более страшное.

Ника вздрогнула.

— Я не знаю. Я шла с Каэром, а потом…

— Не смей мне лгать!

Он оказался перед ней прежде, чем она успела договорить. Ника инстинктивно отшатнулась, но Люцифер уже схватил её за плечи. Пальцы впились в ткань платья, сминая её вместе с кожей. Он встряхнул Нику так резко, что голова дёрнулась назад.

— Кто тебя привёл?!

— Никто! Люцифер, больно!

— КТО?!

Его рёв прокатился по комнате, ударился о стены и заставил задрожать оконные стёкла. В камине взметнулось пламя. Ника попыталась оттолкнуть его руки.

— Отпусти меня! Я ничего не понимаю! Мы шли по коридору, потом всё изменилось, я оказалась на каком-то острове…

— На острове, — повторил он с таким выражением, словно само слово было оскорблением. — Разумеется. На острове.

Он вдруг рассмеялся. Сухо, коротко, почти безумно.

— И дверь, полагаю, любезно распахнулась перед тобой?

— Да!

Улыбка исчезла.

— Лживая сука.

Ника застыла.

На мгновение даже боль в плечах отступила. Она смотрела на него, не веря, что эти слова произнёс тот самый мужчина, который ещё недавно держал её за руку, спорил с ней, улыбался её дерзостям.

— Что ты сказал?..

— Ты прекрасно слышала.

Он отпустил её так резко, что она пошатнулась и ударилась бедром о стол. Карандаши покатились по поверхности. Один упал на пол, оставив на светлом дереве тонкую красную черту.

Люцифер заметил её. И словно окончательно потерял рассудок.

— Даже здесь, — выдохнул он. — Даже сюда вы добрались.

Он провёл рукой по лицу, потом резко развернулся к Нике.

— Кто тебя послал? Михаэль? Рафаэль? Или сам Свет решил, что честной Игры ему недостаточно?!

— Никто меня не посылал!

— ВРЁШЬ!

Он ударил кулаком по каминной полке. Мрамор раскололся с оглушительным треском. По стене побежала глубокая чёрная трещина, осыпая пол мелкой пылью. Музыкальная шкатулка подпрыгнула, опасно накренилась.

Люцифер поймал её прежде, чем она упала.

Одним движением.

Осторожно.

Почти нежно.

И это короткое, невольное движение оказалось страшнее его крика. Он замер, держа шкатулку обеими руками.

Ника увидела, как дрожат его пальцы.

Крошечный фонарь с белыми крылышками покачивался над бархатом. Золотой огонёк отражался в тёмных глазах Люцифера, и на одно невозможное мгновение его лицо исказилось от такой боли, что Нике захотелось подойти, обнять его, сказать хоть что-нибудь.

Но он поднял голову.

И всё человеческое исчезло.

— Ты открывала её?

Ника сглотнула.

— Она уже была…

— ТЫ ОТКРЫВАЛА МОЮ ШКАТУЛКУ?!

— Нет! Я ничего не трогала!

Он поставил шкатулку на полку. Медленно. С мучительной осторожностью.

Затем повернулся к ней.

— Значит, рассматривала.

Ника молчала.

— Читала.

Её глаза невольно метнулись к крышке.

Этого оказалось достаточно. Люцифер словно получил удар в грудь. Он отступил на полшага, а затем его лицо исказила такая ненависть, что Ника почувствовала холод вдоль позвоночника.

— Ах ты дрянь…

— Люцифер, пожалуйста…

— Ты прочитала?!

Она не смогла ответить. Он рванулся к ней, но остановился в нескольких сантиметрах. Его руки поднялись, словно он собирался снова схватить её, встряхнуть, вытрясти из неё всё увиденное, заставить забыть каждую букву.

— Ты хоть понимаешь, что сделала?! — прохрипел он. — Ты сунула свои проклятые руки туда, куда я не позволял заглядывать никому! Никому, слышишь?!

— Я не трогала твои вещи!

— Какая разница?!

— Огромная! Я не искала твоих секретов!

— Тогда почему ты здесь?!

— ПОТОМУ ЧТО Я НЕ ЗНАЮ, КАК ОТСЮДА ВЫБРАТЬСЯ!

Её крик на мгновение перекрыл его ярость. Ника тяжело дышала. Плечи горели там, где остались следы его пальцев, сердце колотилось так сильно, что перед глазами мелькали тёмные пятна.

— Я не знаю, как попала сюда! — повторила она уже тише, но с отчаянной настойчивостью. — Я не знаю, что произошло с коридором. Не знаю, почему дверь открылась. Я вообще ничего не понимаю! Но ты даже не пытаешься меня услышать!

— Потому что я не настолько глуп, чтобы поверить в эту чушь!

Он шагнул к ней.

— Ты думаешь, я не вижу, что происходит? Сначала твои разговоры. Твои вопросы. Эти бесконечные попытки залезть мне в голову. А теперь ты стоишь посреди моей комнаты и изображаешь невинную овечку!

Ника побледнела.

— Ты сейчас о наших сессиях?

— А о чём ещё?!

— Ты сам согласился разговаривать со мной!

— Да. — Он оскалился. — И, очевидно, совершил ошибку.

Эти слова попали больнее, чем его пальцы. Ника невольно отступила. Люцифер заметил движение и истолковал его по-своему.

— Что, не нравится? Не ожидала, что я пойму, во что ты играешь?

— Я ни во что не играю!

— Все играют, Ника! Особенно те, кто клянётся в обратном!

Он резко приблизился, заставив её снова отступить к столу.

— Скажи, что ты собиралась делать с увиденным? Рассказать своим небесным дружкам? Доложить, что у Повелителя Ада нашлась жалкая человеческая слабость? Что достаточно покопаться в его прошлом — и можно водить его за нос?!

— Прекрати!

— Или ты решила использовать это сама? — Его голос сорвался на хрип. — Приберечь до нужного момента? Вспомнить, когда понадобится заставить меня сделать то, чего я не хочу?

— Господи, Люцифер, да послушай же меня!

— Не смей призывать Его в этой комнате!

Ника отшатнулась. Он стоял перед ней, почти задыхаясь от ярости. Вокруг его плеч клубилась тьма, густая и беспокойная, словно живая. По светлым стенам поползли длинные чёрные тени.

А за окнами по-прежнему шелестели белые деревья. Это несоответствие казалось чудовищным. Комната, созданная для покоя, превращалась в поле боя.

И Люцифер разрушал её собственными руками.

— Я ничего не собиралась использовать, — произнесла Ника, с трудом удерживая голос от дрожи. — Я увидела твою картину. Твои рисунки. Эту шкатулку. И мне стало…

Она запнулась.

Люцифер подался вперёд.

— Что? Жалко меня стало?

— Нет…

— Бедный несчастный Дьявол? — Он рассмеялся ей в лицо. — Какая трогательная история! Великий Повелитель Преисподней, оказывается, хранит детские игрушки! Неужели тебе не терпится обсудить это на следующей сессии?!

— Я не собиралась…

— Может, поставишь мне диагноз?! — рявкнул он. — Расскажешь, что все мои проблемы из детства? Что мне нужно поплакать, простить Отца и обнять внутреннего ребёнка?!

— ХВАТИТ!

Ника сама не ожидала, что закричит. Глаза обожгло слезами.

— Хватит издеваться над тем, чего я не говорила! Я не считаю тебя жалким! Я не собиралась тебя лечить! Я просто увидела, что ты когда-то был счастлив!

Тишина обрушилась мгновенно.

Люцифер застыл.

Даже тени на стенах перестали двигаться.

Ника поняла свою ошибку слишком поздно.

Его лицо изменилось так резко, что у неё перехватило дыхание. Лицо Люцифера исказилось. Он побледнел.

— Закрой рот, — прошептал он.

— Люцифер…

— ЗАТКНИСЬ!

Он схватил её за плечи снова.

На этот раз сильнее.

Ника вскрикнула, когда он резко притянул её к себе.

— Ты ничего не знаешь! — Его лицо оказалось совсем близко. — Ничего! Ни обо мне, ни о том, что здесь было! Ты не имеешь права произносить ни слова об этом месте!

— Я и не утверждаю, что знаю!

— Тогда какого чёрта ты сюда полезла?!

— Я НЕ ЛЕЗЛА!

Он встряхнул её. Ника вскрикнула и перестала сопротивляться. Не потому, что сдалась. Просто на одно страшное мгновение снова почувствовала себя семилетней девочкой, которую никто не слушал, когда она пыталась объяснить, что произошло.

Чужие руки.

Громкий мужской голос.

Обвинение, в котором нет ни капли правды. И невозможность заставить взрослого человека услышать.

Люцифер заметил перемену. Увидел, как её лицо побелело, как расширились глаза, как губы дрогнули в попытке вдохнуть.

— Отвечай! — потребовал он. — Кто тебя научил обходить мои защиты?!

Ника смотрела на него, не моргая.

— Никто, — выдохнула она.

— Ложь!

— Никто…

— Ты решила, что я настолько ослеп, что поверю тебе?!

По её щеке скатилась первая слеза.

Люцифер увидел её.

И возненавидел ещё сильнее. Потому что какая-то часть его — проклятая, слабая, предательская — немедленно захотела отпустить её.

Прижать к себе.

Сказать, что он не хотел её пугать. А другая часть уже кричала, что именно этого она и добивается.

Его жалости.

Его доверия.

Его капитуляции.

— Даже не пытайся, — процедил он. — Не смей плакать передо мной, будто это я тебя предал.

Ника вздрогнула.

— Я не…

— Ты думаешь, слёзы заставят меня забыть, что ты сделала?!

Она наконец вырвалась, оттолкнув его обеими руками.

— Я НИЧЕГО ТЕБЕ НЕ СДЕЛАЛА!

Люцифер отступил на шаг.

Ника стояла перед ним, дрожа всем телом. Слёзы текли по щекам, но теперь в её глазах горела злость.

— Я не предавала тебя! Не шпионила! Не просила никого показывать мне твоё прошлое! Ты можешь ненавидеть меня за то, что я случайно увидела то, чего не должна была видеть, но не смей придумывать мне мотивы!

— Мотивы? — Он оскалился. — Я прекрасно знаю твои мотивы.

— Нет! Ты не знаешь обо мне ничего, если способен сейчас говорить такое!

— Я знаю достаточно.

— Тогда ты слепой идиот!

Он резко замолчал.

Ника тоже.

Но отступать было поздно.

— Да, — прошептала она, глотая слёзы. — Слепой. Потому что ты видишь предательство даже там, где его нет. Тебе проще назвать меня лживой сукой, чем допустить, что я могла случайно увидеть твою боль и не захотеть причинить тебе ещё больше. Люцифер смотрел на неё с таким выражением, словно она только что вонзила ему клинок между рёбер.

— Не произноси это слово.

— Какое?

— Боль.

Ника судорожно вдохнула.

Он отвернулся, но она успела увидеть, как болезненно исказилось его лицо. И вдруг вся её злость на мгновение отступила. Она посмотрела на шкатулку. На маленький фонарь с белыми крылышками. На недоделанную деревянную птицу.

На вещи, которые он хранил тысячи лет.

Ника медленно подняла ладонь к губам.

Господи…

Он ведь действительно думал, что она пришла сюда, чтобы уничтожить последнее, что у него осталось. От этого понимания стало почти физически больно.

— Люцифер…

Он стоял к ней спиной. Плечи напряжены. Руки сжаты в кулаки.

— Не приближайся.

Она остановилась. Несколько секунд молчала, пытаясь справиться с дрожью в голосе.

— Прости…

Слово прозвучало тихо.

Без оправданий. Без попытки выторговать прощение.

— Я правда не хотела увидеть то, что ты прятал. Если бы знала, куда ведёт эта дверь, я бы никогда…

Люцифер резко обернулся.

— ЗАТКНИСЬ, ДРЯНЬ!

Ника отшатнулась, словно он ударил её.

— Не смей! — Его голос сорвался, превратившись в хрип. — Не смей стоять посреди моего прошлого и просить прощения так, будто это что-то исправит!

— Я не пытаюсь ничего исправить…

— Тогда чего ты добиваешься?!

— Чтобы ты хотя бы услышал меня!

— Я услышал достаточно!

Он рванулся к ней. Ника инстинктивно подняла руки, но Люцифер уже схватил её за предплечье и дёрнул к себе.

— Ты хотела узнать, где я уязвим?! — прорычал он ей в лицо. — Поздравляю! Нашла!

— Отпусти!

— Что, больше нечего сказать?!

— ОТПУСТИ МЕНЯ!

Она ударила его свободной ладонью в грудь.

Не больно. Но с такой яростью, что он на мгновение застыл.

— Я не твой враг! — выкрикнула Ника. — Я никогда не была твоим врагом!

Эти слова оказались последними, которые он мог вынести. Люцифер побледнел. Его пальцы медленно разжались. На секунду Нике показалось, что он наконец услышал. Но затем он посмотрел на неё так, словно перед ним стояла незнакомка.

— Ошибаешься.

Голос стал тихим.

Мёртвым.

— Мы по разные стороны Игры. И сегодня ты напомнила мне, почему я не должен был об этом забывать.

Ника почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— Люцифер…

— Убирайся.

Она оглянулась на дверь.

— Я не знаю, как отсюда…

— ВОН ИЗ МОЕЙ КОМНАТЫ!

Он не дал ей договорить.

В два шага оказался рядом, грубо перехватил поперёк талии и одним движением взвалил на плечо, словно она ничего не весила.

— Ты что творишь?! — Ника задохнулась от неожиданности. — Поставь меня!

Она забилась, упираясь ладонями в его спину, пытаясь вывернуться из железной хватки.

— Люцифер! Немедленно отпусти!

Он молчал.

Его лицо было искажено яростью, дыхание вырывалось короткими тяжёлыми толчками. Тёмная магия рванулась из-под сапог, расползаясь по светлому деревянному полу густыми чёрными жилами. Ника успела увидеть, как за его спиной качнулся маленький фонарь в музыкальной шкатулке.

Золотой огонёк дрогнул.

И на мгновение ей показалось, что крошечные белые крылья раскрылись шире, словно пытались удержать кого-то от непоправимого поступка.

Но Люцифер уже шагнул в разверзшуюся тьму.

Комната исчезла.

Перемещение оказалось жестоким.

У Ники перехватило дыхание. Перед глазами мелькнула темнота, желудок болезненно сжался, а в ушах раздался короткий оглушительный звон.

В следующую секунду под ногами возник пол.

Люцифер отпустил её.

Слишком резко.

Она пошатнулась, едва удержалась на ногах и схватилась за спинку ближайшего кресла.

Собственные покои.

Знакомые стены, тяжёлые шторы, кровать под балдахином. На столике стояла чашка с недопитым чаем, оставленная ещё утром.

Ника подняла голову. Люцифер уже направлялся к двери.

— Ты не можешь просто так со мной обращаться!

Он остановился, не оборачиваясь.

— Могу.

Одно слово. Холодное, окончательное.

— Нет, Люцифер. Не можешь. Я не твоя собственность.

Он медленно повернул голову. Лицо оставалось неподвижным, но глаза были такими тёмными, что она не различала зрачков.

— Сегодня ты останешься здесь.

— Это приказ?

— Да.

— А если я не соглашусь?

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Твоё согласие не требуется.

Люцифер вышел.

Дверь захлопнулась. По её поверхности пробежали тонкие чёрные линии, переплетаясь в сложный узор. В замке что-то негромко щёлкнуло, затем ещё раз — глубже, словно запирался не механизм, а само пространство вокруг комнаты.

Ника медленно подошла к двери.

Повернула ручку.

Безрезультатно.

Попробовала ещё раз, сильнее.

Дверь не шелохнулась.

Она прижала ладонь к холодному дереву.

— Люцифер!

Ответа не последовало.

— Открой дверь!

Тишина.

Ника отступила на шаг. Слёзы, которые она так старательно сдерживала в тайной комнате, наконец покатились по щекам. Она сердито стёрла их ладонью, но на смену первым пришли другие.

Не от страха.

От бессилия.

От обиды.

От того, что несколько минут назад она увидела самого нежного, самого человечного Люцифера из всех возможных — а теперь стояла запертой в собственной комнате, потому что он предпочёл принять её за врага. Она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к двери.

За окнами всё так же горел багровый закат.

Где-то в глубине дворца продолжалась обычная жизнь. А Ника смотрела перед собой невидящими глазами и никак не могла избавиться от одной мысли.

Он умеет любить.

Восточное крыло Цитадели

Феликс считал себя демоном с хорошо развитым инстинктом самосохранения.

Именно поэтому, когда в восточном крыле Чёрной Цитадели погасли все светильники, а затем одновременно вспыхнули багровым пламенем, он немедленно спрятался за ближайшую колонну.

Гримм, шедший рядом с кипой служебных документов, остановился и посмотрел на потолок.

— Опять.

— Что значит «опять»? — прошипел Феликс из-за колонны. — Ты это говоришь так, будто у нас каждый вторник дворец пытается сгореть!

— Сегодня понедельник.

— Гримм, клянусь Бездной, однажды я тебя придушу.

— Запишу на вторник.

Гримм поправил папку под мышкой и продолжил путь.

Феликс осторожно выглянул из укрытия.

По мраморному полу медленно ползла чёрная трещина. Она извивалась между плитами, словно живая, и оставляла после себя тонкий след дымящегося камня.

— Это что ещё за мерзость?

Гримм присел на корточки, осмотрел повреждение и деловито произнёс:

— Эмоциональное перенапряжение верховного руководства.

— Ты определил это по трещине?

— По направлению.

— А что с направлением?

— От личных покоев госпожи Ники.

Феликс выпрямился.

— О.

Оба помолчали.

Затем Феликс медленно вернулся за колонну.

— Нет, — сказал он.

— Что нет?

— Я не собираюсь в этом участвовать.

— Тебя никто не приглашал.

— Вот и прекрасно. Потому что у меня сегодня очень важные дела.

— Какие?

— Выжить.

Гримм с уважением кивнул.

— Разумная цель.

Они двинулись дальше, стараясь не наступать на дымящиеся участки пола. В конце коридора обнаружилась ещё одна неприятность: огромная бронзовая статуя одного из древних полководцев Ада стояла лицом к стене.

Феликс остановился.

— Она всегда так стояла?

Гримм поднял глаза.

— Нет.

— А почему теперь стоит?

— Вероятно, не захотела смотреть.

Феликс посмотрел на статую, затем на Гримма.

— Мне кажется, ты сегодня слишком много шутишь.

— Это защитная реакция.

Они свернули за угол.

Там их встретил младший служитель, прижимавший к груди серебряный поднос с чашками. Существо было бледным даже по меркам нежити, а его хвост нервно обвивался вокруг левой ноги.

— Господа! — прошептал он. — Вы не знаете, что произошло?

Феликс немедленно принял вид человека, которому доверены государственные тайны.

— Знаем.

Гримм покосился на него.

— Не знаем.

— Гримм!

— Что?

— Ты совершенно не умеешь поддерживать авторитет!

Служитель жалобно сглотнул.

— Мне велено отнести чай в кабинет Его Превосходительства. Но там… там…

— Что там? — осторожно спросил Феликс.

— Дверь рычит.

Наступила тишина.

— В каком смысле? — уточнил Гримм.

— В прямом. Я подошёл, а она сказала: «Пошёл вон».

Феликс медленно закрыл глаза.

— И что ты сделал?

— Ушёл.

— Молодец, — искренне похвалил Феликс. — Очень перспективный сотрудник.

Гримм задумчиво посмотрел в сторону кабинета.

— Возможно, это была не дверь.

— А кто?!

— Его Превосходительство.

Феликс схватил его за рукав.

— Ты можешь хотя бы иногда не произносить очевидные вещи вслух?!

В этот момент по коридору прокатился низкий гул.

Стены едва заметно дрогнули. Из-за поворота донёсся грохот, словно кто-то опрокинул тяжёлый шкаф, а затем раздался короткий, совершенно отчётливый рёв:

— ВСЕХ КО МНЕ! НЕМЕДЛЕННО!

Служитель уронил одну чашку. Феликс подпрыгнул. Гримм посмотрел на документы.

— Полагаю, это нас.

— Почему нас?!

— Потому что мы здесь.

— Ужасная логика!

Из-за поворота показался Белиот. Он шёл быстрым шагом, с обычным безупречным выражением лица, но Феликс заметил одну деталь: верхняя пуговица его камзола была застёгнута не в ту петлю. Для Белиота это было приблизительно равнозначно нервному срыву.

— Господа, — произнёс помощник Повелителя, не замедляя шага. — В малый зал совещаний. Через десять минут.

— Что случилось? — спросил Гримм.

Белиот остановился.

Посмотрел на него. Затем на Феликса, который всё ещё стоял наполовину за колонной.

— Его Превосходительство желает обсудить вопросы государственной безопасности.

— А-а, — протянул Феликс с облегчением. — Политика.

Белиот вздохнул.

— Господин Феликс, если сегодня вам удастся покинуть совещание с тем же количеством конечностей, с которым вы на него явились, считайте день успешным.

Он развернулся и ушёл. Феликс проводил его взглядом.

— Я увольняюсь.

— Не примут, — невозмутимо заметил Гримм. — В прошлый раз Его Превосходительство написал на твоём заявлении: «Отказать. Слишком смешной».

— Это дискриминация!

— Это признание заслуг.

Из дальнего крыла донёсся очередной грохот. Феликс вздрогнул и поспешно поправил воротник.

— Главное — вести себя естественно.

— Для тебя это опасно.

— Гримм, просто помолчи хотя бы пять минут!

Они подошли к дверям малого зала. Изнутри уже гремел голос Люцифера:

— И если хоть один из вас сегодня произнесёт слово «случайность», я лично покажу ему, насколько случайной может быть смерть!

Феликс медленно убрал руку с дверной ручки.

— А можно я всё-таки уволюсь?

Гримм поправил папку.

— Запишу на вторник.

И первым открыл дверь.

Ад. Кабинет Люцифера минутами ранее

Люцифер появился в своём кабинете с таким грохотом, словно пространство выплюнуло его с явным облегчением. Тьма схлопнулась за спиной, задев высокий книжный шкаф. Несколько тяжёлых фолиантов сорвались с полок и рухнули на пол, подняв облако пыли. Следом разлетелась хрустальная чернильница. Чёрные капли забрызгали мрамор, ковёр и край массивного стола, высеченного из цельного камня.

Люцифер даже не посмотрел на беспорядок.

Он стоял посреди кабинета, тяжело дыша, и никак не мог избавиться от ощущения её пальцев на своей груди.

«Я не твой враг!»

— Лживая дрянь, — процедил он сквозь зубы.

Слова прозвучали убедительно.

Почти.

Он сорвал с шеи ворот рубашки, расстегнул несколько пуговиц и направился к столу. Под подошвами захрустели осколки. В камине взметнулось пламя, хотя никто не подбрасывал дров, а стрелки старинных часов на стене дёрнулись и замерли. Люцифер схватил графин, плеснул в стакан янтарную жидкость и выпил залпом.

Не почувствовал вкуса.

Только обжигающее тепло в горле.

Перед глазами по-прежнему стояла комната. Светлый деревянный пол. Белые деревья за окнами. Детские рисунки, которые он столько раз собирался убрать, но так и не смог. Недоделанная птица с крылом, лежащим рядом.

И Ника.

Посреди всего этого.

С влажными глазами.

«Я просто увидела, что ты когда-то был счастлив».

Стакан треснул в его руке. Люцифер разжал пальцы. Осколки посыпались на пол, а по ладони потекла тонкая струйка крови. Рана затянулась прежде, чем первая капля достигла запястья.

Он запрокинул голову, прикрыл глаза и тут же совершил ошибку.

Потому что в темноте возникло её лицо.

Не то, с которым она стояла среди его воспоминаний.

Другое.

Побелевшее от страха, с расширенными глазами и дрожащими губами.

«Отпусти меня!»

Люцифер резко открыл глаза. В памяти всплыло ощущение её плеч под пальцами. Слишком тонких. Слишком хрупких для той силы, с которой он их сжимал.

Он помнил, как она вскрикнула.

Помнил, что не отпустил.

Помнил и другое: когда она сказала «прости», он захотел причинить ей боль. Не потому, что это могло что-то исправить. Просто ему самому было настолько больно, что он не вынес её мягкого голоса. Люцифер стиснул зубы.

— Проклятье.

Он поднялся и заходил по кабинету.

Нет. Он не собирался сожалеть о том, что пресёк вторжение. Его убежище было неприкосновенно. Ника не имела права там находиться. Он должен был выяснить, кто помог ей обойти защиту, и сделать так, чтобы подобное никогда не повторилось.

Всё совершенно правильно.

За исключением того, как она смотрела на него перед перемещением. И того, как вздрогнула от слова «дрянь».

Он остановился у камина.

На противоположной стене висело огромное зеркало в чёрной раме. В нём отражался высокий мужчина с растрёпанными волосами, расстёгнутым воротом и лицом, на котором ярость уже начинала уступать место чему-то гораздо более отвратительному.

Люцифер отвернулся.

— Не начинай, — бросил он собственному отражению.

Зеркало благоразумно промолчало.

На столе стояла серебряная рамка. Он увидел её краем глаза и замер. На фотографии двое: молодой ангел с чёрными волосами и белыми крыльями и маленькая девочка, смеющаяся так заразительно, что даже неподвижное изображение казалось наполненным звуком.

Люцифер медленно подошёл к столу.

Провёл большим пальцем по холодному серебру.

Когда-то он обещал ей, что всегда будет рядом.

Не сдержал.

Он опустил рамку изображением вниз.

И только тогда заметил, что его руки дрожат.

Первый сигнал раздался из серебряного шара, стоявшего возле стопки документов. Люцифер проигнорировал его.

Шар мигнул повторно.

Затем издал мелодичный звук, подозрительно напоминавший начало детской колыбельной. Люцифер медленно повернул голову.

— Если это Белиот, я его уволю.

Шар вспыхнул ослепительным фиолетовым светом. Над столом возникло объёмное изображение. На фоне бесконечной черноты проступило лицо, которое невозможно было назвать человеческим. Оно постоянно менялось: то превращалось в старика с пустыми глазницами, то в молодого мужчину с чудовищно широкой улыбкой, то вовсе распадалось на клубы дыма, из которых выглядывали десятки любопытных глаз.

Тьма.

Она склонила голову набок, внимательно рассматривая Люцифера. Затем расплылась в улыбке.

— Даже я считаю, что ты идиот!

И расхохоталась.

Хрипло, довольно, с таким наслаждением, словно только что получила самый дорогой подарок за последние несколько тысячелетий. Люцифер медленно выпрямился.

— Ты…

Но изображение уже исчезло. На его месте повисла маленькая светящаяся надпись:

«Сообщение доставлено. Ответ не предусмотрен».

Люцифер смотрел на неё несколько секунд.

Затем взял серебряный шар.

Сжал.

Металл жалобно заскрипел.

Шар превратился в бесформенный комок.

Изнутри донёсся последний, приглушённый смешок.

— Хе-хе-хе…

Люцифер швырнул остатки устройства в камин.

— Ненавижу родственников.

Когда Белиот вошёл в кабинет, первым делом он посмотрел на пол. Затем на расколотую чернильницу. На повреждённый книжный шкаф. На камин, из которого торчал расплавленный серебряный предмет.

И наконец — на своего Повелителя.

Люцифер стоял у окна, заложив руки за спину. Он уже успел привести одежду в порядок, но удлинённые чёрные волосы по-прежнему лежали беспорядочными прядями, а вокруг него ощущалось такое напряжение, что воздух казался густым.

— Ваше Превосходительство, — осторожно произнёс Белиот. — Вы вызывали?

— Астарот собирает Совет.

Белиот застыл.

— Внеочередной?

— Нет, праздничный. С музыкой, танцами и бесплатной раздачей моих полномочий.

Помощник благоразумно промолчал. Люцифер обернулся.

— Разумеется, внеочередной!

— На каком основании?

— Пока на том, что он самодовольный ублюдок. Но я уверен, к вечеру придумает что-нибудь более официальное.

Белиот вытащил из внутреннего кармана тонкую записную книжку.

— Понимаю. Каковы распоряжения?

Люцифер подошёл к столу. Чёрная каменная поверхность была покрыта старыми трещинами, в которых мерцали слабые багровые искры. Он смахнул с неё осколки стекла и развернул большую карту нижних владений.

— Мне нужны имена. Все, кто за последние трое суток встречался с Астаротом, принимал его посланников или внезапно обнаружил у себя политические убеждения.

— Полагаете, он уже начал формировать коалицию?

— Белиот, если Астарот сегодня утром чихнул, к обеду половина Совета будет убеждена, что это была попытка государственного переворота.

Помощник быстро сделал пометку.

— Прикажете установить наблюдение?

— Оно должно было быть установлено ещё вчера.

— Установлено, Ваше Превосходительство.

Люцифер поднял взгляд. Белиот невозмутимо продолжил:

— Я лишь уточнял, желаете ли Вы расширить его.

На губах Люцифера мелькнула тень улыбки. Первая за весь день.

— Вот поэтому ты ещё жив.

— Стараюсь соответствовать.

Люцифер коснулся карты. Над столом поднялись полупрозрачные изображения дворцовых башен, подземных залов и крепостей. Между ними протянулись тонкие багровые линии, обозначавшие связи членов Совета.

Некоторые светились ровно.

Другие тревожно мерцали.

— Кто из старших домов по-прежнему на нашей стороне?

Белиот приблизился.

— Военные командующие сохраняют верность. Казначейство не проявляет признаков недовольства. Три старших дома подтвердили поддержку после последнего заседания.

— Подтвердили словами или действиями?

— Двое действиями. Третий прислал письмо.

— Значит, двое.

Белиот кивнул.

— Что касается остальных, Астарот, вероятно, попытается использовать недовольство ограничением полномочий Совета.

Люцифер усмехнулся.

— Как трогательно. Тысячу лет они мечтали, чтобы я меньше вмешивался в их дела. Теперь будут жаловаться, что я вмешиваюсь недостаточно правильно.

Он провёл пальцем по одному из мерцающих символов.

— Астарот не станет открыто требовать моего отстранения. Пока. Сначала поставит под сомнение решения, связанные с Игрой. Затем заговорит о безопасности Преисподней, соблюдении древних соглашений и необходимости временного контроля.

— И попытается добиться права пересматривать Ваши распоряжения, — закончил Белиот.

— Именно.

Люцифер поднял глаза.

— А после этого, если мы позволим ему сделать первый шаг, начнётся охота.

Белиот помолчал.

— На Вас?

Люцифер медленно убрал руку с карты.

— На всё, что он сочтёт моей слабостью.

В кабинете стало тихо.

За окном над городом клубились тяжёлые багровые облака. Вдалеке гремели кузницы, по мостам двигались караваны, на площадях горели огни. Ад продолжал жить своей обычной жизнью, не подозревая, что несколько человек в дорогих камзолах уже готовятся превратить политический спор в борьбу за власть.

Белиот осторожно закрыл записную книжку.

— В таком случае следует немедленно собрать тех, кому Вы доверяете.

Люцифер посмотрел на него.

— Я никому не доверяю.

— Разумеется, Ваше Превосходительство. Тогда предлагаю пригласить тех, чьё предательство будет для нас наименее неожиданным.

Люцифер фыркнул.

— Пригласи командующих, представителей верных домов и начальника внутренней охраны. Нужны также Феликс и Гримм.

Белиот слегка приподнял брови.

— Оба?

— Оба.

— Осмелюсь уточнить: в каком качестве?

— В том, в котором они обычно умудряются выживать там, где остальные теряют голову. Пусть займутся проверкой внутренних служб. Мне нужны сведения о перемещениях, пропусках, доступе к закрытым помещениям и обо всех, кто за последние сутки проявлял излишнее любопытство.

— Полагаете, существует утечка?

Люцифер посмотрел на него так резко, что помощник невольно выпрямился.

— Я полагаю, что в моём дворце слишком многие забыли, кому принадлежит этот дворец.

Белиот склонил голову.

— Будет исполнено.

Он направился к двери, но Люцифер остановил его.

— И ещё.

Помощник обернулся.

— Госпожу Нику сегодня никто не беспокоит.

Белиот едва заметно замер.

— Прикажете усилить охрану её покоев?

Люцифер стиснул зубы. Перед глазами снова возникло её лицо.

«Я не твоя собственность».

— Охрана уже установлена, — отрезал он. — Никого не впускать. Никого не выпускать без моего разрешения.

— Даже Каэра?

Люцифер помолчал.

— Каэр остаётся на посту. Остальным вход запрещён.

Белиот сделал пометку.

— А если госпожа Ника потребует объяснений?

Люцифер медленно поднял голову.

— Передайте, что это распоряжение Повелителя.

Белиот посмотрел на него чуть дольше, чем позволял этикет.

— Как прикажете.

Он вышел.

Через несколько минут кабинет начал заполняться существами, чья верность Люциферу была проверена не словами, а веками службы. Первым прибыл начальник внутренней охраны Левиафан — широкоплечий демон с длинными, иссини-чёрными вороньими волосами, собранными в хвост и лицом, изрезанным старыми шрамами. Следом вошли двое командующих пограничными легионами, представители старших домов и несколько чиновников, отвечавших за безопасность Цитадели и Маммон — миловидный мужчина с отточенной годами в спортзале фигурой и невероятно яркими, даже слепящие глаза, золотистыми волнистыми волосами — распорядитель местной казны.

Феликс появился последним. Разумеется, вместе с Гриммом. Оба остановились у порога, оценивая обстановку.

Феликс бросил взгляд на разбитую чернильницу, повреждённый шкаф и трещину, пересекавшую каменную столешницу.

— Ваше Превосходительство, — осторожно произнёс он, — если это проверка противопожарной безопасности, то…

— Феликс.

— Да, Ваше Превосходительство?

— Закрой рот.

— Уже.

Гримм молча подтолкнул его к свободному месту. Люцифер дождался, пока все собравшиеся займут места, и обвёл их тяжёлым взглядом.

— Господа, — произнёс он. — Астарот решил, что настало подходящее время проверить прочность моего трона.

Никто не пошевелился.

— Я намерен разочаровать его.

Он положил ладони на край стола. По старым трещинам пробежал багровый свет.

— К утру мне нужны сведения обо всех его союзниках, обязательствах и финансовых связях. Каждое обвинение, которое он может предъявить на Совете, должно быть разобрано до того, как он откроет рот. Каждый наш союзник должен понимать, за что голосует и что потеряет, если ошибётся.

Один из командующих склонил голову.

— А если Астарот откажется от политического урегулирования?

Люцифер медленно улыбнулся. На этот раз в улыбке не было ничего человеческого.

— Тогда он вспомнит, почему я до сих пор сижу на этом троне.

Феликс осторожно поднял руку. Люцифер закрыл глаза.

— Что?

— Ваше Превосходительство, чисто технический вопрос.

— Говори.

— Нам готовиться к заседанию Совета или к гражданской войне?

Гримм тихо выдохнул.

Люцифер посмотрел на Феликса.

Очень долго.

— К заседанию, — наконец ответил он. — Но если ты ещё раз задашь подобный вопрос, лично для тебя начнётся война.

Феликс поспешно опустил руку.

— Понял. Заседание.

Гримм сделал пометку в папке.

— С повышенным уровнем риска, — негромко уточнил он.

И впервые за весь день Люциферу захотелось не убить кого-нибудь, а рассмеяться.

Желание прошло почти сразу. Потому что на краю стола, возле разложенных документов, лежала перевёрнутая серебряная рамка. И сколько бы он ни пытался сосредоточиться на Совете, за всеми схемами, докладами и именами продолжал звучать один голос.

«Я никогда не была твоим врагом!»

Люцифер сжал пальцы на краю стола.

Камень тихо хрустнул.

Он заставил себя поднять голову.

— Продолжим, господа.

В конце концов, управлять Адом было гораздо проще, чем разобраться с одной-единственной женщиной. И несравнимо безопаснее.

Гостевые покои. Ад

К вечеру за окнами моих покоев начался дождь.

Не привычный адский ливень с багровыми всполохами и запахом серы, а самый обыкновенный, почти земной. Мелкие капли стекали по высоким стёклам, размывая огни далёкого города. Ветер трепал ветви деревьев во внутреннем саду, срывал с них медные листья и швырял на мокрые дорожки.

Если бы не чёрные башни на горизонте, можно было представить, что за окном ноябрьская Прага.

Я сидела в глубоком кресле у камина, завернувшись в мягкий плед. На низком столике стоял бокал горячего глинтвейна, который Каэр сумел передать мне через служителя, несмотря на приказ никого не впускать. Пахло корицей, гвоздикой и апельсиновой цедрой.

Вполне приличный вечер.

Если не считать того, что я находилась под домашним арестом у самого Дьявола.

Я осторожно коснулась плеча. Под тканью платья, которое я так и не стала снимать, кожа всё ещё неприятно ныла.

— Скотина, — негромко сказала я.

Камин одобрительно треснул.

— Вот именно.

Я отпила глинтвейн и закрыла глаза.

Злость никуда не делась. Как и обида. Особенно обида — вязкая, тяжёлая, от которой хотелось то расплакаться, то найти Люцифера и высказать ему всё, что не успела. Но стоило вспомнить его лицо в той комнате, как внутри что-то болезненно сжималось.

Белые деревья. Детские рисунки. Недоделанная деревянная птица.

И крошечный фонарь с белыми крылышками.

«Чтобы ты всегда мог найти дорогу домой, Люци».

Я сделала ещё глоток, чувствуя, как горячее вино согревает горло. Нет, я не собиралась оправдывать его поведение. Ни страхом, ни болью, ни тысячелетней травмой. Можно пережить падение с Небес, потерять семью, возглавить Преисподнюю и всё равно не получить права хватать женщину за плечи и называть её лживой сукой.

Особенно если она действительно ни в чём не виновата.

Но теперь я знала о нём кое-что, чего не знала утром.

И почему-то это знание не давало мне покоя.

На столике рядом с бокалом лежала книга Булгакова.

«Мастер и Маргарита».

Я взяла её скорее машинально, раскрыла на заложенной странице и несколько минут просто смотрела на строчки, не вникая в смысл.

Потом перелистнула ближе к концу.

К главе, в которой Воланд встречается с Левием Матвеем. Я помнила этот разговор почти наизусть. Особенно знаменитый вопрос о том, что стало бы с добром, если бы исчезло зло, и как выглядела бы земля, лишённая теней.

Раньше мне нравилась дерзость этой мысли.

Сегодня я почему-то задумалась о другом. О том, что даже князь тьмы у Булгакова не существовал в мире, где всё делилось на удобное чёрное и белое. Он мог быть беспощадным, насмешливым, пугающим — и всё же понимал вещи, которые не укладывались в привычные представления о добре и зле.

Я провела пальцем по краю страницы.

Люцифер не был Воландом.

И уж точно не нуждался в литературных оправданиях.

Но мне вдруг вспомнилось, как он поймал падающую музыкальную шкатулку.

В разгар бешенства.

С такой бережностью, словно держал в руках не старую вещицу, а чью-то маленькую ладонь.

Я закрыла книгу.

За окном ветер швырнул в стекло горсть мокрых листьев. Где-то далеко прогремел гром, но дождь продолжал идти тихо, почти ласково. Мне захотелось снова оказаться на том острове.

Не в комнате.

Снаружи.

Сесть под белым деревом, слушать водопады и ни о чём не спрашивать. Может быть, однажды он сам захочет рассказать. А может, никогда.

Это было его право.

Как и моё — не позволять ему обращаться со мной так, словно его боль важнее моей. Я поставила книгу на столик, подтянула плед к подбородку и посмотрела на огонь.

В Праге в такую погоду я непременно пошла бы гулять. Купила бы горячий глинтвейн в бумажном стаканчике, забрела в маленькую кофейню, где пахнет выпечкой, и долго смотрела бы на прохожих сквозь запотевшее окно. Здесь прогулки временно отменялись.

По распоряжению одного крайне невоспитанного падшего Архангела. Я вздохнула и подняла бокал.

— За твоё здоровье, Люцифер. Особенно психическое.

Где-то в камине с тихим хлопком лопнуло полено.

Я невольно улыбнулась.

А потом взгляд упал на лежащую рядом книгу, и улыбка стала грустной.

Интересно, Люци…

А ты сам ещё помнишь дорогу домой?

Я отпила остывающий глинтвейн и больше не стала искать ответа. За окном медленно кружились, как зачарованные багровые листья. И впервые за этот бесконечный день мне не хотелось ни спорить, ни доказывать, ни спасать. Только сидеть у огня. И позволить себе немного погрустить.

Рай

В Раю стояла отвратительно прекрасная погода.

Небо сияло безупречной лазурью, по мраморным дорожкам скользили солнечные блики, а в садах цвели деревья, которые никогда не сбрасывали листву и потому совершенно не понимали прелести осенней меланхолии. Воздух пах жасмином, свежей выпечкой и чем-то неуловимо возвышенным, от чего у архангела Михаэля начиналась изжога.

Он сидел на широком подоконнике одного из залов Небесной канцелярии, свесив ногу наружу, и наблюдал за двумя херувимами, которые пытались незаметно протащить через сад огромный пирог. Судя по размерам добычи и виноватым выражениям лиц, пирог предназначался вовсе не им.

Михаэль мысленно пожелал им удачи.

— Ты окончательно потерял рассудок?

Он даже не обернулся.

— Доброе утро, Рафаэль. Ты сегодня особенно очарователен.

— Сейчас середина дня.

— Тогда тем более. Столько времени прошло, а ты всё ещё не нашёл повода улыбнуться.

Рафаэль стоял посреди зала, сжимая в руке свиток. Его светлые крылья были аккуратно сложены за спиной, одежда сидела без единой складки, а выражение лица напоминало врача, которому сообщили, что пациент самостоятельно удалил себе аппендикс кухонным ножом и теперь требует больничный.

— Объясни мне, — начал он с пугающим спокойствием, — зачем ты вмешался в дела Преисподней?

Михаэль наконец повернул голову.

— Это какой именно случай? Уточни дату. У меня насыщенная жизнь.

Рафаэль медленно развернул свиток.

— Несанкционированные переговоры. Контакты с представителями Тьмы. Нарушение установленного порядка взаимодействия между сторонами. И, судя по последнему донесению, очередная попытка повлиять на ход Игры.

— Какой неприятный документ. Ты сам составлял?

— Михаэль.

— Просто чувствуется авторский стиль. Особенно вот это «нарушение установленного порядка». Сразу хочется раскаяться.

Рафаэль свернул пергамент так резко, что тот жалобно хрустнул.

— Ты понимаешь, что делаешь?

Михаэль спрыгнул с подоконника. Белые крылья на мгновение раскрылись, помогая ему мягко приземлиться на мраморный пол. Он поправил выбившуюся прядь тёмных волос и с любопытством посмотрел на брата.

— Пытаюсь выяснить, почему ты решил испортить мне день.

— Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Рафаэль закрыл глаза.

Михаэль терпеливо подождал.

— Ты закончил молитву о моём вразумлении? — поинтересовался он. — Потому что у меня плохие новости. Не работает уже несколько тысячелетий.

— Ты ведёшь себя как ребёнок!

— А ты как инструкция к медицинскому оборудованию. Но я же не жалуюсь.

Рафаэль резко подошёл к нему и сунул свиток почти под нос.

— Ты не имеешь права вмешиваться в решения Люцифера! Не имеешь права самостоятельно устанавливать контакты с его окружением! И уж тем более не имеешь права ставить под угрозу равновесие ради одной человеческой женщины!

Улыбка Михаэля исчезла.

Не постепенно.

Сразу.

Он медленно отвёл свиток от своего лица.

— Повтори.

Рафаэль нахмурился.

— Что именно?

— Последние слова.

— Ради одной человеческой женщины?!

Михаэль посмотрел на него так, что Рафаэль невольно выпрямился.

— У неё есть имя.

В зале стало тихо. За открытыми окнами по-прежнему пели птицы, где-то в саду раздался счастливый детский смех, но между двумя архангелами воздух словно натянулся до предела.

— Я знаю, как её зовут, — произнёс Рафаэль уже спокойнее. — И прекрасно понимаю, что ты беспокоишься о Нике.

— Тогда почему говоришь о ней так, будто она досадная погрешность в ваших расчётах?

— Потому что пытаюсь напомнить тебе о последствиях!

— Последствиях для кого?

Рафаэль раздражённо взмахнул рукой.

— Для всех! Для Рая, для Ада, для самой Ники! Ты хоть представляешь, что произойдёт, если Свет и Тьма начнут открыто нарушать правила? Если каждый решит, что имеет право вмешаться, потому что ему не нравится происходящее?

Михаэль отвернулся к окну.

Внизу херувимы наконец добрались до беседки. Один держал пирог, второй отчаянно махал руками, объясняя что-то третьему, очевидно назначенному ответственным за сокрытие улик. Обычно Михаэль непременно вмешался бы в эту маленькую преступную операцию.

Сегодня ему было не до пирогов.

— А если правила позволяют сломать человека? — спросил он, не оборачиваясь.

Рафаэль помолчал.

— Михаэль…

— Нет, ты ответь. Если всё происходит строго по установленному порядку, но в результате кто-то оказывается уничтожен, мы тоже будем стоять с пергаментами и объяснять, что процедура соблюдена?

— Ты передёргиваешь.

— А ты прячешься за инструкциями.

Рафаэль побледнел.

— Осторожнее.

Михаэль резко обернулся.

— Нет, это ты послушай. Я не собираюсь сидеть здесь, любоваться райскими розочками и делать вид, что ничего не происходит. Ника оказалась между силами, которые старше её мира. Она даже не знает всех правил, по которым её заставили играть!

— И ты решил, что можешь изменить их самостоятельно?

— Я решил, что кто-то должен хотя бы попытаться не дать ей погибнуть!

Рафаэль шумно выдохнул и отвернулся. Его пальцы сжали свиток так сильно, что край пергамента смялся.

Некоторое время они молчали.

Михаэль наблюдал за братом, и раздражение постепенно уступало место усталости. Он знал Рафаэля слишком хорошо. За этой безупречной осанкой, за педантичностью и бесконечной верностью установленному порядку скрывался вовсе не равнодушный чиновник.

Рафаэль боялся.

Просто его страх всегда выглядел как желание немедленно составить протокол.

— Думаешь, я не понимаю, что с ней происходит? — наконец спросил Рафаэль.

Голос прозвучал неожиданно тихо.

Михаэль нахмурился.

— Тогда почему…

— Потому что понимаю больше, чем мне хотелось бы!

Рафаэль повернулся. Впервые за весь разговор его лицо утратило привычное невозмутимое выражение.

— Ты видел Люцифера в чаше в последние дни?

— Видел.

— Тогда должен был заметить.

Михаэль не ответил. Рафаэль подошёл к окну и остановился рядом с ним. Несколько мгновений смотрел на белые дорожки сада, словно собирался с мыслями.

— Он теряет самообладание, — произнёс он. — И это меня пугает гораздо сильнее, чем любые выходки Астарота.

Михаэль медленно скрестил руки на груди.

— Люцифер всегда был вспыльчивым.

— Не таким.

Рафаэль покачал головой.

— Раньше его ярость имела направление. Цель. Даже когда он совершал чудовищные поступки, он понимал, чего добивается. Сейчас он действует так, словно сам не знает, что с ним происходит.

— Ты говоришь о Нике.

— Я говорю о них обоих.

Михаэль отвернулся. В памяти всплыло лицо брата — не сегодняшнего Повелителя Преисподней, а того, каким он был задолго до Падения. Чёрные волосы, белые крылья, невозможная уверенность в собственной правоте и привычка спорить с Отцом даже тогда, когда все остальные предпочитали благоразумно молчать. Люцифер всегда чувствовал слишком сильно.

Просто однажды решил, что больше никогда никому этого не покажет.

— Он не причинит ей непоправимого вреда, — произнёс Михаэль.

Рафаэль посмотрел на него.

— Ты уверен?

Михаэль открыл рот.

И закрыл.

Потому что уверенности не было.

Была надежда. И смутное, всё более неприятное предчувствие, что его брат способен уничтожить именно то, что отчаяннее всего пытается удержать.

— Вот именно, — тихо сказал Рафаэль.

Михаэль раздражённо провёл ладонью по лицу.

— И что ты предлагаешь? Сидеть сложа крылья?

— Я предлагаю действовать осторожно.

— Переведи с рафаэльского на нормальный язык.

— Не усугублять ситуацию.

— Прекрасно. А пока мы будем её не усугублять, Астарот устроит очередную мерзость, Люцифер сорвётся, а Ника окажется между ними.

Рафаэль нахмурился.

— Откуда такая уверенность насчёт Астарота?

— Потому что я знаю Астарота.

— Ты не можешь обвинять его без доказательств.

Михаэль медленно повернулся к брату.

— Рафаэль, это существо однажды попыталось убедить меня, что подкуп свидетелей является формой дипломатии.

— Это было очень давно.

— Да. С тех пор он научился подкупать их через посредников.

Рафаэль невольно дёрнул уголком рта.

Михаэль заметил.

— О! Вот оно! Улыбка! Запишите дату, господа, произошло чудо!

— Не начинай.

— Поздно. Я уже мысленно заказал памятную табличку.

Рафаэль покачал головой, но напряжение между ними немного ослабло.

Ненадолго.

Потому что в следующую секунду Михаэль снова посмотрел в окно и тихо произнёс:

— Знаешь, что меня больше всего беспокоит?

— Что?

— Я начинаю узнавать в Люцифере того, кем он был перед Падением.

Рафаэль замер.

Михаэль не смотрел на него.

— Та же гордость. Та же уверенность, что он один знает, как правильно. Та же привычка превращать страх в ярость, а просьбу о помощи — в оскорбление.

Он сжал пальцы на подоконнике.

— И рядом снова оказывается кто-то, кого он не умеет защитить от самого себя.

Рафаэль долго молчал.

Затем осторожно положил ладонь брату на плечо.

— Михаэль, мы не можем прожить его жизнь вместо него.

— Знаю.

— И не можем исправить всё, что произошло тогда.

— Знаю, Рафаэль.

Михаэль повернул голову. В его глазах больше не было насмешки.

— Но я не собираюсь второй раз стоять и смотреть, как мой брат уничтожает собственное счастье.

Рафаэль опустил руку.

За окном один из херувимов наконец уронил пирог. Раздался звон разбитого блюда, возмущённый вопль и чей-то отчаянный крик:

— ЭТО НЕ МЫ!

Михаэль посмотрел вниз.

Потом на Рафаэля.

— Вот видишь? Даже здесь никто не умеет признавать свои ошибки.

Рафаэль устало вздохнул.

— Ты совершенно невозможен.

— Семейное.

Михаэль попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Рафаэль заметил это и ничего не сказал. Потому что впервые за очень долгое время они оба боялись одного и того же. Не того, что Люцифер проиграет Игру. А того, что он победит. И только потом поймёт, какую цену заплатил.

— Семейное, — повторил Михаэль, провожая взглядом херувимов, которые теперь пытались спрятать разбитое блюдо под кустом роз. — И, судя по всему, неизлечимое.

Рафаэль собирался ответить, но двери зала распахнулись с такой силой, что оба архангела обернулись.

На пороге стояла Ханиэль.

Её золотисто-светящаяся коса растрепалась, несколько прядей прилипли к разгорячённому лицу, а слепяще белые крылья с тонкими золотыми прожилками были раскрыты неровно, словно она только что преодолела половину Небес, забыв, что для перемещения существуют способы куда менее утомительные. В руках Ханиэль прижимала к груди широкую серебряную чашу.

— Вы… — Она попыталась вдохнуть. — Вы должны…

Михаэль мгновенно оказался рядом.

— Ханиэль? Что случилось?

Она покачала головой, не в силах произнести ни слова, и протянула ему чашу.

Рафаэль уже спешил к ней.

— Сядь. Ты едва дышишь.

— Не надо… мне… — Ханиэль отмахнулась от его руки. — Посмотрите!

В чаше находилась вода. Совершенно прозрачная, неподвижная, отражавшая золотые своды зала и три встревоженных лица, склонившихся над серебряным краем.

Михаэль нахмурился.

— И что мы должны увидеть?

Ханиэль судорожно выдохнула.

— Подождите.

Вода дрогнула. По поверхности прошла едва заметная рябь, хотя никто не касался чаши. Отражения исчезли, уступив место густой, почти бархатной темноте, в глубине которой медленно загорались крошечные светящиеся точки.

Одна. Вторая. Третья.

Затем между ними протянулись тончайшие нити. Сначала серебристые, похожие на паутину в утреннем свете. Потом золотые. И наконец — одна чёрная, настолько тёмная, что её можно было различить лишь по странному искажению окружающего сияния.

Рафаэль перестал дышать.

Михаэль наклонился ниже.

Нити двигались.

Не плавали в воде и не лежали на её поверхности. Они уходили куда-то в глубину, пересекались, расходились и вновь соприкасались, образуя узор, который невозможно было охватить взглядом целиком.

Одна из серебряных нитей внезапно натянулась.

Чёрная дрогнула ей навстречу.

Между ними вспыхнула крошечная искра.

Ханиэль вздрогнула так, словно обожглась.

— Вот, — прошептала она. — Именно это.

— Что это? — спросил Михаэль.

— Я не знаю.

Рафаэль поднял на неё глаза.

— Когда началось?

— Сегодня. Сначала вода просто потемнела. Потом появились точки. Я решила, что это отражение звёзд, но…

Она замолчала.

Потому что одна из золотых нитей только что оборвалась. Без звука.

Без вспышки.

Её концы медленно растворились в темноте, а остальные нити на мгновение замерли. Михаэль почувствовал, как по спине пробежал холод.

— Позови Уриэля, — тихо произнёс он.

— Я уже здесь.

Архангел стоял в дверях. Он вошёл почти бесшумно, но, увидев выражения лиц братьев, сразу перестал улыбаться.

— Ханиэль сказала, что произошло нечто необычное.

— Это ещё мягко сказано, — пробормотал Михаэль.

Уриэль приблизился к чаше. Несколько мгновений он просто смотрел в воду. Затем медленно протянул руку, остановив пальцы в нескольких сантиметрах от поверхности.

Нити потянулись вверх.

Все четверо одновременно отпрянули. Тончайшее серебряное волокно поднялось над краем чаши, дрожа в воздухе, словно искало что-то невидимое. За ним потянулась золотая нить. Они зависли между пальцами Уриэля, не касаясь его кожи.

А потом из глубины воды поднялась третья.

Чёрная.

Она обвилась вокруг двух остальных, и на одно короткое мгновение все три засветились изнутри ослепительно белым светом.

Ханиэль тихо вскрикнула.

Нити рухнули обратно в чашу.

Вода снова стала прозрачной.

На её поверхности отражались золотые своды, окна и лица архангелов.

Ничего больше.

Уриэль медленно опустил руку.

— Ты видела такое раньше? — спросил Рафаэль.

Ханиэль покачала головой.

— Никогда.

— Чаша повреждена? — Михаэль осторожно коснулся серебряного края.

— Нет, — ответила она. — Я проверила.

— Может, кто-то воздействует на неё извне?

— Я не почувствовала ничего постороннего.

Рафаэль нахмурился.

— Но ведь чаша не должна…

Он осёкся.

Уриэль посмотрел на него.

— Не должна что?

Рафаэль не ответил.

Ханиэль перевела взгляд с одного брата на другого.

— Вы тоже это увидели? — спросила она почти неслышно. — Нити поднялись из воды?

— Да, — ответил Михаэль.

— И чёрная…

— Да.

Ханиэль крепче прижала чашу к себе.

Уриэль медленно обошёл стол, не сводя глаз с неподвижной воды.

— Кто ещё знает?

— Никто, — прошептала Ханиэль. — Только вы.

Михаэль посмотрел на братьев. Ещё несколько минут назад он был готов спорить с Рафаэлем до вечера, доказывая, что бездействие опаснее любого вмешательства.

Теперь спор казался удивительно далёким.

— Пока никому. Я сначала поговорю с Отцом, — произнёс он.

Рафаэль не возразил.

И это встревожило Михаэля сильнее всего. Ханиэль осторожно поставила чашу на стол. Вода оставалась совершенно спокойной, но на самом дне на мгновение мелькнула крошечная серебряная искра. Никто из архангелов не заметил, как она погасла.

Цитадель. Темница

Багровый свет за узким окном почти не менялся. Селена уже перестала гадать, сколько прошло времени. Иногда она подходила к стеклу и подолгу смотрела на пустой внутренний двор, надеясь заметить хоть какое-нибудь движение. Но даже тени на каменных стенах казались неподвижными. В камине тихо потрескивали поленья. На столе рядом с графином воды стояли свежие цветы — странная, почти издевательская любезность для пленницы.

Селена сидела на краю кровати, обхватив себя руками, когда замок тихо щёлкнул.

Дверь открылась без привычного скрежета.

На пороге появился мужчина.

Стража не объявила его имени. Не последовало ни приказов, ни церемонных приветствий. Лишь короткий шелест дорогой ткани и едва уловимый аромат терпкого древесного парфюма.

Селена вскочила.

— Вы…

— Прошу, не вставайте, — мягко произнёс посетитель. — Я ненадолго.

Он вошёл, и дверь за его спиной закрылась. В тусклом свете настенных ламп лицо мужчины оставалось наполовину скрытым тенью, зато голос звучал удивительно спокойно. Так разговаривают с человеком, которому собираются сообщить неприятную новость, заранее позаботившись о том, чтобы она показалась заботой.

— Как Вы себя чувствуете, Селена?

Она растерянно моргнула. За всё время заключения никто ещё не интересовался её самочувствием.

— Где Ника?

Мужчина выдержал небольшую паузу.

— Именно о ней я и хотел поговорить.

Селена шагнула ближе.

— Она жива? С ней всё хорошо?

— Жива, — ответил он. — Но боюсь, её положение становится всё сложнее.

Он оглядел скромную обстановку комнаты, заметил нетронутый ужин и придвинул к Селене стул.

— Присядьте. Нам предстоит непростой разговор.

— Я не хочу сидеть! Я хочу знать, что с моей подругой!

Посетитель не повысил голоса.

— Тогда выслушайте меня внимательно. Скоро положение Ники может осложниться. И тогда ей понадобится человек, которому она доверяет.

— Какое разбирательство?

— Совет. Вопросы соблюдения правил Игры, ответственности сторон… Боюсь, всё несколько запутанно.

— Но Ника ничего не сделала!

— Разумеется.

Слишком быстрый ответ заставил Селену замолчать.

Мужчина чуть склонил голову.

— Именно поэтому так важно, чтобы рядом с ней оказался кто-то, кому она доверяет. Кто-то, чьё присутствие поможет ей не чувствовать себя совершенно одинокой.

Селена смотрела на него, пытаясь понять, что скрывается за осторожно подобранными словами.

— Вы хотите, чтобы я выступила свидетелем?

— Возможно. Пока рано говорить о формальностях.

— Тогда зачем Вы пришли?

Посетитель немного помолчал. Затем опустился на стул напротив, оставив между ними достаточно пространства, чтобы разговор не казался допросом.

— Потому что иногда помощь требует от нас мужества, Селена. И я хотел убедиться, что Вы готовы проявить его ради человека, который Вам дорог.

Она сглотнула.

— Что мне придётся сделать?

— Пока ничего. Когда придёт время, Вам объяснят вашу роль. Я лишь прошу не пугаться происходящего и довериться тем, кто пытается найти выход.

— А Ника знает?

Мужчина отвёл взгляд к двери.

— Нет. И пока лучше её не тревожить.

— Почему?

— Потому что она и без того пережила достаточно.

Эти слова прозвучали с такой тихой печалью, что Селена невольно опустила глаза. Она вспомнила Нику — её упрямую улыбку, привычку шутить в самые неподходящие моменты, способность находить нужные слова даже тогда, когда самой было страшно. И почувствовала знакомое болезненное бессилие.

— Я не хочу, чтобы она страдала, — прошептала Селена.

— Знаю.

Мужчина поднялся. Поправил манжету, разгладил едва заметную складку на рукаве и направился к выходу. У самой двери он остановился, словно вспомнив нечто важное.

— Селена?

Она подняла голову.

Посетитель посмотрел на неё с почти отеческой теплотой.

— Ты же хочешь помочь своей подруге?

— Конечно, — ответила она, не раздумывая.

— Вот и хорошо.

Он улыбнулся.

— Тогда, когда придёт время, просто доверься мне.

Дверь тихо закрылась. Селена ещё долго стояла посреди комнаты, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом подошла к двери и попробовала ручку: вдруг открыто. Но нет. Никаких изменений.

Часть XXXVII. «Любовь как должностное преступление»

Ад. Кабинет Астарота

Астарот не любил импровизацию.

Он считал её уделом людей, которые не умеют просчитывать последствия, и демонов, которые слишком уверены в собственном бессмертии. Сам Астарот предпочитал, чтобы к моменту начала представления все участники уже находились на своих местах, декорации были расставлены, а зрители искренне верили, что происходящее ещё можно изменить.

В его кабинете царил безупречный порядок. На широком письменном столе лежали две папки из тёмной кожи, разделённые узкой полосой полированного дерева. В одной находились материалы для внеочередного заседания Совета: свидетельства нарушения протоколов, сведения о перемещениях смертной по Цитадели и тщательно подобранные выдержки из древних соглашений между Светом и Тьмой.

Астарот перелистнул несколько страниц и задержался на формулировке о возможной утрате беспристрастности правителя.

Прекрасная формулировка. Достаточно расплывчатая, чтобы её нельзя было легко опровергнуть, и достаточно оскорбительная, чтобы Люцифер непременно попытался.

Он поставил подпись под распоряжением о созыве Совета, запечатал документ и отложил его в сторону.

Затем открыл вторую папку.

Во второй папке лежал всего один документ. Он не предназначался для Совета.

Астарот достал тонкий лист пергамента, исписанный старинными символами. В верхней части значилось: «Протокол закрытого испытания».

Он провёл пальцем по древним символам, выведенным вдоль края пергамента. Некоторые из этих знаков не использовались со времён заключения первых соглашений между Светом и Тьмой. Взял перо, обмакнул его в чернила и вписал первое имя.

Вероника.

На следующей строке задержался. Вписал второе имя и накрыл документ ладонью, словно даже стены кабинета не заслуживали знать его содержание.

— Подготовьте малый судебный зал, — распорядился он вошедшему секретарю. — Без зрителей. И никаких записей в общих журналах.

— Кого следует уведомить?

— Пока никого.

— Но, Ваше Превосходительство, согласно протоколу…

— Согласно протоколу, — мягко перебил Астарот, — вы должны исполнять мои распоряжения, а не проверять их на соответствие собственным представлениям о справедливости.

Секретарь благоразумно опустил глаза.

— Будет исполнено.

— И проверьте защитные печати. Особенно те, что препятствуют вмешательству третьих лиц.

Астарот закрыл папку.

Совет требовал голосов, союзников и терпения. Он передал секретарю запечатанный лист с распоряжениями. Тот поклонился и направился к выходу.

— И ещё, — остановил его Астарот. — Ника не должна узнать о подготовке заранее. Никаких случайных разговоров, записей в общих журналах и слишком разговорчивых стражников.

— Будет исполнено.

Когда дверь закрылась, Астарот откинулся в кресле и несколько секунд смотрел на две папки.

Внеочередной Совет был необходим. Люцифер должен был почувствовать, как под его троном начинает трескаться камень, как вчерашние союзники осторожно отводят глаза, а древние законы вдруг приобретают весьма неудобное толкование.

Астарот открыл нижний ящик стола и достал небольшой чёрный футляр. Внутри лежала печать из потемневшего серебра, на поверхности которой переплетались незнакомые символы. Он осторожно коснулся её пальцем.

По металлу пробежал тусклый красный свет.

— Вот теперь, — негромко произнёс он, — посмотрим, насколько далеко простирается твоё милосердие, дорогая Ника.

Он захлопнул футляр. Где-то в верхних залах Цитадели продолжалась обычная дворцовая жизнь.

Рай. Кабинет Творца

В кабинете Создателя царил тот особенный покой, который обычно предшествует либо великому откровению, либо семейному скандалу.

За высокими окнами медленно проплывали облака, окрашенные закатным золотом. Впрочем, закат здесь был условностью: Отец любил менять время суток в зависимости от настроения, а сегодня, судя по всему, пребывал в состоянии безмятежного созерцания.

Он сидел в кресле, напоминавшем застывшую морскую волну, и неторопливо пил чай. Перед ним возвышался удивительный стол, выросший из переплетённых древесных корней. На одной его стороне распускались весенние почки, на другой зеленела летняя листва, третью покрывали багряные осенние листья, а четвёртая серебрилась инеем.

Отец задумчиво рассматривал крошечную снежинку, опустившуюся на край блюдца.

Двери распахнулись.

— Отец, с ними просто невозможно вести дела, чёрт их дери!

Михаэль ворвался в кабинет, едва не сбив с ног двух серафимов, которые несли свежие свитки. Его белые крылья возмущённо распахнулись, задели дверной проём и заставили один из настенных светильников испуганно мигнуть.

Создатель поднял глаза.

— Добрый вечер, сын мой.

— Какой, к Бездне, добрый?!

— Прекрасный, если судить по погоде.

Михаэль посмотрел в окно, затем на Отца и с выражением человека, который только что окончательно разочаровался в устройстве мироздания, захлопнул за собой дверь.

— У нас проблемы.

— У нас всегда проблемы, Михаэль. Мироздание — довольно сложное предприятие.

— На этот раз серьёзные!

— Ты так говорил, когда херувимы научились пользоваться огнемётами.

— Они подожгли райский сад!

— Зато теперь знают, почему этого делать не следует.

Михаэль шумно выдохнул и подошёл к столу.

— Я боюсь, что Люцифер снова потеряет чувство меры. Астарот собирает сторонников. Похоже, готовится внеочередной Совет. И посреди всего этого — смертная женщина, которую они используют как разменную монету!

Отец поставил чашку на блюдце.

— Ника.

Михаэль замолчал.

— Что?

— Её зовут Ника, — мягко напомнил Создатель. — Ты обычно не любишь, когда о людях говорят безымянно.

Архангел на мгновение растерялся.

— Да. Ника. Именно поэтому я здесь!

Он обошёл стол, едва не наступив на маленький сугроб, образовавшийся возле зимней стороны древесного ствола, и остановился напротив Отца.

— Ты понимаешь, что происходит? Астарот сознательно провоцирует Люцифера. Он ищет способ использовать его решения против него самого. И я совершенно не уверен, что мой дорогой брат способен сейчас отличить политическую угрозу от личной!

— Люцифер всегда был эмоциональным мальчиком.

— Эмоциональным?! Отец, он однажды объявил войну половине Небес!

— Да, — согласился Создатель. — Очень эмоционально.

Михаэль закрыл лицо ладонями. Несколько секунд он стоял неподвижно, пытаясь вспомнить, за какие именно заслуги ему досталась эта семья.

— Хорошо, — наконец произнёс он, опуская руки. — Давай попробуем иначе. Мне нужно твоё вмешательство.

Отец чуть склонил голову.

— Какое именно?

— Останови Астарота. Или хотя бы заставь его действовать открыто. Поговори с Люцифером. Напомни ему, что Игру нельзя превращать в личную расправу. Сделай хоть что-нибудь!

Создатель посмотрел на весеннюю сторону стола, где только что распустился маленький белый цветок.

— А ты уверен, что моё вмешательство решит проблему?

— Ты Бог!

— Я заметил.

— Ты можешь остановить всё одним словом!

— Могу.

Михаэль замер. На мгновение ему показалось, что разговор наконец сдвинулся с мёртвой точки.

— Тогда почему не остановишь?

Отец поднял на него спокойный взгляд.

— Потому что последствия выбора тоже имеют значение.

— Даже если этот выбор совершает Астарот?

— Даже тогда.

— А если пострадает Ника?

Создатель не ответил сразу. За окном проплыло облако, бросив на стол лёгкую тень. Летние листья едва слышно зашелестели, хотя в кабинете не было ветра.

— Ты боишься за неё, — наконец произнёс Отец.

— Разумеется, боюсь!

— И за брата.

Михаэль отвёл взгляд.

— Не меняй тему.

— Я её не меняю.

Архангел раздражённо провёл ладонью по волосам. Ему хотелось спорить, кричать, требовать объяснений, но больше всего раздражало то, что Отец смотрел на него с бесконечным терпением. Без осуждения. Без гнева. Словно заранее знал каждое слово, которое Михаэль собирался произнести.

— Ты ведь видишь, к чему всё идёт? — спросил он уже тише.

— Я вижу многое.

— Тогда скажи хотя бы, чем это закончится.

— Если я скажу, ты перестанешь пытаться что-то изменить?

Михаэль нахмурился.

— Нет.

— Вот видишь.

Создатель снова взял чашку.

Михаэль смотрел на него с нарастающим отчаянием.

— Отец, ты вообще собираешься что-нибудь предпринять?

— На всё воля Бога.

— Ну так твоя же!

— Вот моя воля и решила не вмешиваться.

Наступила тишина. Где-то за окнами радостно запели птицы. На весенней стороне стола распустился ещё один цветок, а с зимней бесшумно упала снежинка. Михаэль медленно выпрямился.

— Потрясающе.

Отец отпил чай.

— Спасибо.

— Это был не комплимент!

— Я понял.

Архангел несколько секунд смотрел на Создателя, надеясь обнаружить хотя бы намёк на сомнение. Но тот оставался совершенно невозмутимым.

И тогда Михаэль вдруг почувствовал усталость.

Не ту, что приходит после сражения, когда болят мышцы и тяжелеют крылья. Другую — накопившуюся за тысячелетия попыток удержать семью от окончательного распада.

— Он снова всё разрушит, — негромко сказал Михаэль.

Отец поднял глаза.

— Возможно.

— И ты позволишь?

— Я позволю ему сделать выбор.

Михаэль горько усмехнулся.

— Ты всегда это говоришь.

— Потому что это правда.

Он отвернулся к окну. Там, далеко за облаками, простирался мир, в котором люди любили, ошибались, прощали и причиняли друг другу боль, совершенно не подозревая, насколько похожи на своих бессмертных создателей.

— Знаешь, что самое отвратительное? — спросил Михаэль, не оборачиваясь. — Я ведь до сих пор надеюсь, что однажды он придёт домой.

Создатель ничего не ответил.

Михаэль постоял ещё немного, затем направился к двери. Уже взявшись за ручку, он остановился.

— Если ты не собираешься вмешиваться, я найду другой способ.

— Михаэль.

Архангел обернулся. Отец смотрел на него спокойно, но в его голосе впервые за весь разговор прозвучала едва заметная строгость.

— Помни, что чужую свободу нельзя защитить, отняв её.

Михаэль нахмурился.

— Это ты сейчас о Люцифере или обо мне?

Создатель улыбнулся.

— А ты как думаешь?

— Ненавижу, когда ты отвечаешь вопросом на вопрос.

— Знаю, сын мой.

Михаэль распахнул дверь.

— И чай у тебя сегодня отвратительный!

— Ты его даже не пробовал.

— Принципиально!

Дверь захлопнулась.

Создатель остался один. Некоторое время он смотрел на закрытую дверь, затем перевёл взгляд на зимнюю сторону стола. Среди покрытых инеем ветвей медленно распустился маленький белый цветок.

Отец осторожно коснулся его лепестков.

— Упрямые, — произнёс он с тихой нежностью. — Все до единого.

Часть XXXVIII. «Психологу нужен психолог. Ад предлагает альтернативу»

Ад. Гостевые покои

Дождь усилился ближе к вечеру.

В Аду он не имел ничего общего с привычными земными ливнями. Тяжёлые капли, похожие на расплавленное серебро, медленно стекали по стеклу, оставляя за собой мерцающие дорожки. За окнами Цитадели ветер трепал медные кроны деревьев, а вдалеке, над чёрными шпилями, вспыхивали беззвучные молнии.

Я сидела в кресле у камина, поджав под себя ноги, и уже минут двадцать пыталась читать одну и ту же страницу Булгакова.

Получалось отвратительно.

Впрочем, у меня имелось вполне уважительное оправдание. Когда тебя сначала обвиняют во всех смертных грехах, затем трясут за плечи, словно неисправный торговый автомат, а после запирают в собственной комнате, сосредоточиться на литературе становится несколько затруднительно.

Особенно если виновник происходящего — бессмертный правитель Преисподней, которому, судя по всему, давно следовало выписать направление к психиатру.

Желательно с принудительной госпитализацией. Я перевернула страницу, вернулась обратно, вздохнула и захлопнула книгу.

За дверью послышались голоса. Один принадлежал Каэру, второй был слишком тихим, чтобы разобрать слова, но моё тело отреагировало раньше сознания. Плечи напряглись, пальцы вцепились в подлокотник, а сердце сделало неприятный кульбит. Я разозлилась на себя за эту реакцию. Потом разозлилась ещё сильнее, потому что понимала: злиться совершенно не на что. Тело просто запомнило, каково это — оказаться перед человеком, который в приступе ярости перестал слышать тебя.

Раздался стук.

Не властный удар, от которого содрогается дверь. Обычный, почти осторожный стук.

— Ника.

Голос Люцифера.

Я закрыла глаза.

Прекрасно. Только его мне сейчас и не хватало.

— Если ты пришёл предъявить новые обвинения, Ваше Превосходительство, предлагаю записаться на завтра. Сегодня приём окончен.

За дверью воцарилось молчание.

— Я хочу поговорить.

— А я хочу на Мальдивы. У каждого свои несбыточные желания.

Тишина затянулась. Я почти решила, что он ушёл, когда услышала:

— Я войду?

Я открыла глаза.

Вот это было неожиданно.

За всё время нашего знакомства Люцифер успел продемонстрировать впечатляющее разнообразие способов появления в помещении. Он входил без предупреждения, возникал из теней, материализовывался посреди разговора с Астаротом.

Но разрешения не спрашивал.

Никогда.

— А если я скажу нет?

— Я уйду.

Я посмотрела на дверь. Бровь метнулась вверх.

— Какая впечатляющая работа над собой. Ладно. Входи.

Дверь открылась.

Люцифер стоял на пороге в чёрных брюках и тёмно-винной рубашке с расстёгнутым воротом. Ни парадного камзола, ни привычных знаков власти. Волосы были слегка растрёпаны, будто он несколько раз проводил по ним рукой, пытаясь привести мысли в порядок и заодно окончательно испортив причёску.

Крылья он держал сложенными.

Впервые за долгое время его появление не сопровождалось ощущением, что в комнату вошёл весь Ад со своей административной вертикалью.

Он остановился у двери.

— Как твои плечи?

Я медленно подняла брови.

— Ты интересуешься состоянием имущества после несанкционированного использования?

Люцифер поморщился.

— Ника…

— Болят, — ответила я уже без улыбки. — Если тебе действительно интересно.

Его взгляд опустился к моим плечам. На мгновение золотые глаза потемнели.

— Я велю прислать целителя.

— Не нужно. Синяки пройдут.

Он кивнул, но с места не сдвинулся.

Я тоже молчала.

— Я был неправ, — наконец произнёс Люцифер.

Я моргнула.

Потом ещё раз.

— Прости, что?

Он отвёл взгляд.

— Ты прекрасно слышала.

— Слышала. Просто хотела убедиться, что у меня нет слуховых галлюцинаций. Продолжай, пожалуйста. Это исторический момент.

— Ник!

— Молчу.

Он прошёл к камину, остановился возле кресла напротив и провёл пальцами по его высокой спинке.

— Ты оказалась там, где не должна была находиться. Я не понимаю, как это произошло. И до сих пор не знаю, что именно привело тебя в ту комнату.

Я хотела ответить, но он поднял ладонь.

— Дай мне закончить.

Я кивнула.

— Ни одно из этих обстоятельств не давало мне права обращаться с тобой подобным образом.

В комнате стало очень тихо.

Даже дождь за окнами словно ослаб. Люцифер смотрел не на меня, а на огонь.

— Я испугал тебя.

Это прозвучало не вопросом.

— Да, — сказала я.

Он прикрыл глаза.

— Я видел.

Мне вдруг вспомнилось, как он держал меня за плечи, как невозможно было вырваться из его хватки и как отчаянно я пыталась объяснить, что ничего не искала, ничего не знала, ничего не собиралась трогать. А потом — другое. Тот самый детский ужас, когда громкий мужской голос и резкое движение руки превращают взрослую женщину обратно в семилетнюю девочку.

Я медленно выдохнула и подняла на него глаза.

— Люцифер, я не хочу больше тебя бояться.

Он едва заметно вздрогнул. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах, затем опустился к плечам. Пальцы, лежавшие на спинке кресла, медленно сжались, побелев на костяшках.

— Я больше не подниму на тебя руку, — произнёс он хрипловато.

Я ничего не ответила. Только смотрела на него, пытаясь понять, можно ли верить этому обещанию.

Люцифер выдержал мой взгляд несколько секунд. Затем отвернулся к камину, провёл ладонью по лицу и раздражённо выдохнул. Его крылья чуть шевельнулись, словно он собирался расправить их, но передумал.

— Прекрати так смотреть на меня, Ника.

— Как?

— Словно ждёшь, что я снова причиню тебе боль.

Я опустила глаза.

Он заметил это мгновенно. На лице мелькнуло что-то болезненное, почти растерянное. Люцифер сделал движение ко мне, но остановился, не закончив шага. Рука, которую он уже приподнял, бессильно опустилась вдоль тела. Несколько мгновений мы молчали.

— Чёрт, — едва слышно выдохнул он.

Я невольно усмехнулась.

— Ты сейчас кого позвал? Себя?

Он посмотрел на меня. В уголках его губ дрогнула неуверенная улыбка, но глаза оставались серьёзными.

— Ты совершенно невыносимая женщина.

— Зато с прекрасными навыками коммуникации.

— Спорное утверждение, — сухо отозвался он.

И всё же напряжение в его плечах немного ослабло.

На этот раз он почти улыбнулся.

Почти.

— Я хотел бы кое-что тебе показать, — сказал Люцифер.

Я насторожилась.

— Если это ещё одна комната с семейными реликвиями, предлагаю сразу составить акт осмотра и пригласить независимых свидетелей.

— Нет.

— Пыточная?

— Ника.

— Новая разновидность психологического воздействия? Я просто уточняю, чтобы правильно заполнить историю болезни.

Он посмотрел на меня долго и внимательно.

— Междумирье.

Я перестала улыбаться.

— Что?

— Место между мирами. Там сохраняются некоторые события. Не воспоминания в привычном тебе смысле. Скорее… следы того, что однажды произошло.

— И что ты хочешь мне показать?

Люцифер помолчал.

— Причину, по которой та комната существует.

Мы вышли из Цитадели через небольшую галерею, которую я раньше не замечала. Каэр, дежуривший у дверей, выпрямился при нашем появлении. На мгновение его взгляд задержался на мне, затем переместился к Люциферу. Стражник явно не ожидал увидеть нас вместе после недавнего приказа о моём заточении, однако благоразумно воздержался от вопросов.

Люцифер прошёл мимо, лишь коротко кивнув ему. Я последовала за ним, чувствуя, как прохладный воздух галереи касается разгорячённого лица. Мы почти не разговаривали. В конце галереи возвышалась арка из чёрного камня. На её внутренней поверхности мерцали незнакомые символы, то вспыхивая серебром, то исчезая в глубине породы.

Люцифер остановился и протянул мне руку.

Я посмотрела на его ладонь, потом подняла глаза. Он заметил моё колебание. На лице промелькнула тень сожаления, но он не приблизился и не попытался сократить расстояние между нами.

— Я не стану тебя хватать, Ника, — произнёс он негромко.

Я задержала взгляд на его пальцах, вспоминая совсем другое прикосновение. Затем осторожно вложила свою ладонь в его.

Он не сжал мою ладонь. Я сама переплела наши пальцы.

— Если передумаешь, мы вернёмся.

Я кивнула.

Воздух вокруг нас дрогнул.

Мир исчез.

Междумирье встретило нас тишиной.

Не той, что бывает ночью в пустом доме, когда слышно, как скрипят половицы и дышит ветер за окнами. Здесь не существовало даже намёка на привычные звуки. Тишина была настолько глубокой, что я отчётливо слышала собственное сердцебиение.

Под ногами простиралась гладкая поверхность, похожая на тёмное стекло. В ней отражались звёзды, хотя над головой не было неба. Вдалеке медленно двигались огромные светящиеся кольца, пересекавшие друг друга под невозможными углами. Между ними парили обломки чего-то, напоминавшего древние колонны, лестницы и целые острова, вырванные из неизвестных миров.

Я осторожно сделала шаг.

Под подошвой разошлись серебряные круги.

— Здесь красиво, — прошептала я.

— Здесь ничего не живёт, — ответил Люцифер.

— Это не одно и то же.

Он посмотрел на меня, но спорить не стал.

Мы шли по стеклянной равнине, пока впереди не возникла огромная арка. Её очертания постоянно менялись: то она казалась выточенной из белого мрамора, то превращалась в сплетение золотых ветвей, то рассыпалась тысячами крошечных огней.

Люцифер остановился.

— То, что ты увидишь, нельзя изменить. И это не вся история.

— Я понимаю.

— Нет, — тихо произнёс он. — Пока нет.

Он поднял руку.

Арка вспыхнула.

И мир вокруг нас раскололся.

Сначала был свет.

Ослепительный, бесконечный, настолько чистый, что у меня заслезились глаза. Он струился сквозь высокие колоннады, отражался в прозрачных реках, играл на белых ступенях дворцов, уходивших куда-то за облака.

А потом я увидела его.

Люцифера.

Но не того, который стоял рядом со мной.

Другого.

Молодого. С длинными тёмными волосами, убранными назад, и огромными белыми крыльями, распахнутыми за спиной. Золотые глаза горели не привычной холодной властью, а чем-то ярким, беспокойным, почти невыносимо живым.

Он стоял посреди широкой площади, окружённой сияющими фигурами.

Я не слышала слов.

Лишь ощущала напряжение, пронизывавшее пространство. Видела, как молодой Люцифер что-то говорил, как резко взмахивал рукой, как отступали стоявшие перед ним ангелы.

И вдруг всё изменилось.

Свет над площадью потемнел.

Белые крылья Люцифера распахнулись во всю ширину, словно он пытался удержать ими рушившееся небо. Его лицо исказилось от боли, но он продолжал стоять прямо, стиснув зубы и подняв голову.

Под ногами разошлась трещина.

Я инстинктивно шагнула вперёд.

— Люцифер!

Настоящий Люцифер удержал меня за руку.

— Он тебя не слышит.

— Что происходит?

— Смотри.

Видение дрогнуло.

Молодой ангел падал.

Не просто летел вниз — его словно вырывали из самого устройства мира. Светлые перья срывались с крыльев, кружились вокруг, вспыхивали и превращались в пепел. Его тело выгибалось от боли, но руки оставались вытянутыми вверх.

К тому месту, откуда он падал.

Я увидела, как он попытался взмахнуть крыльями.

Один раз.

Второй.

Третий.

Безуспешно.

Над ним сомкнулась ослепительная белизна.

А потом раздался крик.

Я никогда прежде не слышала ничего подобного.

В нём не было ни ненависти, ни угрозы, ни привычной мне ярости Люцифера. Только такая чудовищная боль, что я почувствовала её почти физически, словно кто-то сжал сердце прямо в груди.

Молодой ангел продолжал падать.

И его крылья темнели.

Сначала по краям, едва заметно. Затем чёрные прожилки поползли вдоль перьев, сливаясь в широкие полосы. Белизна исчезала, будто её пожирал невидимый огонь.

Он больше не пытался остановиться.

Просто падал.

Пока под ним не раскрылась тьма.

В последний миг, прежде чем видение погасло, я заметила, что его губы шевелятся.

Он произнёс какое-то имя.

Но звука не было.

Я обнаружила, что плачу, только когда почувствовала влагу на щеках.

Люцифер стоял рядом, неподвижный, с лицом, на котором невозможно было прочитать ни одной эмоции. Его чёрные крылья были плотно сложены.

— Это… — Я сглотнула. — Это было ужасно.

— Это было давно.

— От этого не становится менее ужасно.

Он не ответил.

Я посмотрела на него, затем на пустое пространство, где только что исчезло видение.

— Ты пытался вернуться.

Люцифер медленно повернул голову.

— Что?

— Когда падал. Ты пытался взлететь обратно.

Он отвёл взгляд.

— Бесполезное занятие.

— Но ты пытался.

— Ника…

— И ты кого-то звал.

Тишина стала почти осязаемой.

Люцифер стоял так неподвижно, что я испугалась: сейчас он снова закроется, снова превратится в холодного правителя, которому нельзя задавать вопросов.

Но вместо этого он тихо произнёс:

— Не всё, что потеряно, можно вернуть.

Я вспомнила маленькую музыкальную шкатулку. Детский почерк. Нарисованные крылья. Слова о дороге домой. И поняла, что сейчас не должна спрашивать больше.

— Спасибо, что показал мне это, — сказала я.

Люцифер посмотрел на меня с искренним недоумением. А потом отвёл взгляд.

— Не привыкай.

— Даже не мечтала.

Его лицо стало непроницаемым.

— Ты весьма странно интерпретируешь происходящее.

— Возможно.

Он отвёл взгляд.

Обратно мы вернулись молча. В галерее Цитадели горели настенные светильники, за окнами всё ещё шёл дождь. Обычные звуки казались непривычно громкими после Междумирья: стук наших шагов, шелест ткани, далёкие голоса стражников.

Люцифер проводил меня до покоев.

У самой двери остановился.

— Ника.

Я обернулась.

— Спасибо, что пошла со мной.

— Ты сейчас благодаришь меня?

— Не заставляй повторять.

Я смотрела на него, чувствуя, как болезненно сжимается горло. Он стоял совсем близко, но почему-то казался сейчас более уязвимым, чем там, в Междумирье, перед собственным падением. Его золотые глаза напряжённо следили за моим лицом, словно он ожидал услышать что угодно, кроме того, что действительно хотел.

Я сделала маленький шаг навстречу.

— Я рада, что пошла с тобой, — прошептала я. — И мне очень хочется, чтобы мы больше никогда не причиняли друг другу такой боли.

Последние слова дались неожиданно тяжело. Я попыталась улыбнуться, но губы дрогнули, и пришлось опустить глаза, чтобы справиться с подступившими слезами.

Люцифер медленно выдохнул. Я почувствовала, как его рука осторожно коснулась моей — едва ощутимо, словно он ещё не был уверен, имеет ли право.

Я подняла голову.

Он смотрел на меня уже без привычной холодности.

— Можно? — спросил он тихо.

Я кивнула.

Он осторожно притянул меня к себе.

Не резко, не властно, не пытаясь удержать силой. Просто обнял. Его ладонь легла между моих лопаток, другая бережно коснулась затылка.

Я прижалась щекой к его груди и услышала ровное, глубокое биение сердца.

Странно. Я никогда прежде не задумывалась, что у Дьявола вообще может биться сердце.

От него пахло древесным парфюмом, дымом камина и чем-то неуловимо тёплым. Я осторожно обняла его в ответ, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение, которое весь день не позволяло мне нормально дышать.

Люцифер чуть крепче прижал меня к себе. Он наклонил голову и едва ощутимо коснулся губами моей макушки.

Я закрыла глаза. Мне вдруг захотелось обнять его ещё крепче. И я позволила себе это, на мгновение прижавшись к нему всем телом.

Люцифер замер, а затем медленно провёл ладонью по моим волосам.

Мы стояли так, пока я сама не отстранилась.

Он отпустил меня сразу, хотя пальцы на мгновение задержались у моего плеча. В золотых глазах мелькнуло что-то растерянное. Люцифер отвёл взгляд, поправил манжету рубашки и выпрямился, словно внезапно вспомнил, что вообще-то является Повелителем Преисподней.

— Подожди, — произнёс он неожиданно сухо. — Я хотел кое-что тебе отдать.

Он достал из внутреннего кармана небольшой предмет, завёрнутый в тёмную ткань.

Я с любопытством посмотрела на его руки.

Люцифер развернул ткань.

На ладони лежала маленькая деревянная птица.

Та самая.

Из комнаты с детскими рисунками, старой чашкой и музыкальной шкатулкой.

У меня перехватило дыхание.

Я узнала её сразу — аккуратно вырезанное туловище, крошечный клюв, одно полностью законченное крыло и второе, на котором ещё виднелись следы ножа. Я помнила, как она лежала среди вещей, к которым он не позволял прикасаться никому. Помнила его лицо, когда он обнаружил меня в той комнате.

И теперь эта птица лежала на его раскрытой ладони.

— Люцифер… — Я едва узнала собственный голос.

Он чуть повёл плечом, словно хотел придать происходящему небрежность.

— Она всё равно лежала без дела.

Он не смотрел на птицу — смотрел на меня. Настороженно, почти тревожно, ожидая моей реакции.

Я осторожно протянула руку, но пальцы остановились в нескольких сантиметрах от игрушки.

— Ты уверен?

Люцифер нахмурился.

— Если бы не был уверен, не предлагал бы.

Ответ прозвучал сухо, почти резко. Только пальцы, удерживавшие ткань, слегка дрогнули.

Я взяла птицу обеими руками.

Дерево оказалось тёплым, гладким на ощупь. Подушечкой большого пальца я осторожно коснулась незавершённого крыла, провела по тонким бороздкам, оставленным ножом, и почувствовала, как глаза наполняются слезами.

Я подняла голову. Люцифер стоял неподвижно, напряжённо следя за каждым моим движением. В его лице не было привычной насмешки. Только ожидание, которое он тщетно пытался скрыть за равнодушием.

— Она прекрасная, — прошептала я.

Он чуть опустил глаза.

— Это всего лишь кусок дерева, Ника.

Я покачала головой. Слеза скатилась по щеке, и я поспешно смахнула её, но вторая уже блестела на ресницах.

— Не для меня, Люк…

Его лицо дрогнуло.

Я прижала птицу к груди, чувствуя, как острые края незавершённого крыла слегка упираются в ладонь. Поэтому я просто шагнула к нему. Одной рукой продолжая бережно держать игрушку, другой коснулась его груди, поднялась на носки и поцеловала в щёку.

Я задержалась на мгновение дольше, чем собиралась.

Люцифер застыл. Я почувствовала, как под моей ладонью напряглись его мышцы, как на мгновение сбилось дыхание. Когда я отстранилась, Люцифер продолжал смотреть на меня, не произнося ни слова.

— Спасибо тебе, — прошептала я, улыбаясь сквозь слёзы.

Он медленно моргнул.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на влажных ресницах, затем опустился к птице, которую я продолжала прижимать к себе.

— Ника…

Он не договорил.

Золотые глаза на мгновение потеплели, но Люцифер почти сразу отвернулся. Провёл ладонью по затылку, расправил плечи, словно пытаясь вернуть привычное самообладание.

— Надеюсь, ты не собираешься плакать каждый раз, когда я дарю тебе какую-нибудь безделушку, — произнёс он с холодноватой насмешкой. — Иначе мне придётся пересмотреть свою щедрость.

Я тихо рассмеялась сквозь слёзы.

— Тогда тебе лучше больше ничего мне не дарить.

— Разумное предложение.

Он произнёс это почти невозмутимо, но взгляд снова невольно вернулся к моим губам, а затем к собственной щеке, которой он незаметно коснулся кончиками пальцев.

Заметив, что я смотрю, Люцифер немедленно опустил руку.

— Доброй ночи, Ника.

Голос прозвучал ровно, чуть прохладнее обычного.

— Доброй ночи, Люцифер.

Он кивнул и направился прочь.

Я осталась у двери, провожая его взглядом. На повороте галереи он на мгновение замедлил шаг, словно собирался обернуться, но лишь поправил ворот рубашки и исчез за углом.

Я вошла в покои и тихо закрыла за собой дверь.

В камине всё ещё потрескивали поленья, за окном серебрился дождь, а на столике лежала забытая книга. Но я почти ничего не замечала.

В моих руках была маленькая деревянная птица.

Я опустилась на край кровати, осторожно провела пальцами по её крыльям и снова почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Прижала игрушку к груди, бережно, словно боялась повредить хрупкое дерево, и закрыла глаза.

Не знаю, сколько я просидела так, слушая дождь и ощущая под ладонями неровные линии незавершённого крыла. Мне хотелось улыбаться и плакать одновременно.

Из всех сокровищ Преисподней Люцифер мог подарить мне что угодно. Драгоценности, артефакты, вещи, за которые древние демоны готовы были бы развязать войну.

Но он выбрал маленькую деревянную птицу, которую когда-то вырезал собственными руками.

И я держала её так, словно в моих ладонях оказалось самое драгоценное, что он вообще мог мне доверить.

Пятница. Раннее утро. Прага.

Прага просыпалась неохотно. Ноябрьский туман цеплялся за шпили старых соборов, скользил между крышами и оседал на брусчатке мелкими каплями. Витрины кофеен уже светились тёплым янтарным светом, а редкие прохожие, кутаясь в шарфы, торопились по своим делам, совершенно не подозревая, что в одном из заведений неподалёку от Карлова моста вот-вот состоится встреча, способная вызвать очередной дипломатический скандал между Раем и Адом.

Михаэль сидел у окна за маленьким круглым столиком, рассчитанным на двоих, и с мрачной сосредоточенностью изучал чашку капучино.

Кофе остывал. Архангел нервничал.

Последнее обстоятельство раздражало его значительно сильнее первого.

Он успел трижды проверить время, дважды перечитать короткую записку, лежавшую во внутреннем кармане, и один раз всерьёз задуматься, не является ли человеческая привычка назначать встречи в общественных местах изощрённой формой наказания.

На нём был мягкий кремовый кардиган с вышитыми ромашками, тёмные брюки и светлая рубашка. Кардиган Михаэль ненавидел. Вернее, ненавидел тот факт, что он ему нравился. После нескольких тысячелетий в доспехах и церемониальных одеждах подобное признание казалось почти государственной изменой.

Колокольчик над дверью звякнул.

Михаэль поднял голову.

Лилит вошла в кофейню так, словно её появление было главным событием сегодняшнего дня, а всё остальное человечество существовало исключительно для создания подходящего фона.

На ней было платье цвета клубничного зефира с большим бантом на талии, короткое светлое пальто и туфли, совершенно не приспособленные для ноябрьской пражской погоды. В одной руке она держала маленькую сумочку, в другой — телефон, экран которого с завидным упорством продолжал светиться входящими уведомлениями.

Оглядев зал, Лилит заметила Михаэля и направилась к нему.

— Боже мой, — произнесла она вместо приветствия. — Ромашки.

Михаэль опустил взгляд на собственный кардиган.

— Доброе утро, Лилит.

— Нет, подожди. Мне необходимо осознать масштаб произошедшего. Архангел, командующий небесными воинствами, сидит в пражской кофейне в кардигане с ромашками. Если бы я знала, что ты настолько отчаялся, принесла бы тебе пирожное.

— Я рад, что ты пришла.

— А я пока не решила.

Она сняла пальто, устроилась напротив и подозвала официанта. Заказала большой латте с карамелью, миндальный круассан и клубничное пирожное. Михаэль наблюдал за этим с выражением человека, который начинает подозревать, что переговоры обойдутся ему дороже, чем предполагалось.

— Ты собираешься завтракать или проводить заседание Совета? — поинтересовался он.

— Одно другому не мешает. Кроме того, ты назначил встречу в восемь утра. Восемь, Михаэль. У приличных демониц в это время только заканчивается предыдущий вечер.

— Вопрос срочный.

Лилит наконец перестала разглядывать его кардиган.

Она знала этот тон. Михаэль мог сколько угодно изображать сурового небесного военачальника, но за тысячелетия их знакомства научилась различать оттенки его раздражения. Сейчас он не злился. Он был встревожен.

— Что случилось?

Михаэль провёл большим пальцем по краю чашки.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что передала Люциферу.

Лилит медленно откинулась на спинку стула.

— Нет.

— Ты даже не выслушала.

— Потому что я женщина с богатым жизненным опытом. Когда один из братьев «Морнингстаров» просит передать что-нибудь другому, разумнее немедленно покинуть страну.

— Лилит.

— Нет, серьёзно. В прошлый раз ваше семейное недопонимание закончилось тем, что половина небесной канцелярии три дня восстанавливала документы. А мне потом пришлось слушать, как Люцифер объясняет, что не устраивал скандал, а всего лишь выразил принципиальное несогласие.

— Это важно.

Она прищурилась.

— А сам? Крылышки отсохли?

Михаэль посмотрел в окно.

— Мы заблокировали друг друга.

Лилит замерла с поднятой чашкой.

— Что?

— Ты слышала.

— Нет, дорогой. Я хочу услышать это ещё раз. Медленно. Желательно по слогам.

Михаэль стиснул челюсти.

— Мы. Заблокировали. Друг друга.

Лилит поставила чашку на блюдце.

— Вы. Два. Архангела. Заблокировали друг друга?

Несколько посетителей обернулись. Михаэль выразительно посмотрел на неё.

— Потише.

— Нет, ты погоди. — Она подалась вперёд, понизив голос до громкого шёпота. — Ты хочешь сказать, что два бессмертных существа, способных перемещаться между мирами, управлять небесными силами и разговаривать через саму ткань мироздания, решили семейный конфликт кнопочкой «Заблокировать контакт»?

— Всё несколько сложнее.

— Конечно сложнее! У вас же наверняка ещё и общая семейная группа есть. «Папа и мальчики». И ты оттуда демонстративно вышел?

— Лилит!

Она прикрыла рот ладонью. Плечи подозрительно задрожали.

Михаэль ждал, пока приступ веселья закончится. Безуспешно.

— Прекрати смеяться.

— Я пытаюсь. Но ты не помогаешь.

Официант принёс пирожное. Лилит поблагодарила его с такой лучезарной улыбкой, словно только что не издевалась над одним из самых могущественных существ мироздания.

Когда официант отошёл, она взяла маленькую вилку.

— Ладно. Что передать твоему обидчивому братцу?

Михаэль достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист плотной бумаги и положил на стол.

Лилит посмотрела на него.

— Это что?

— Записка.

— Я вижу, что не свидетельство о браке.

— Передай ему.

Она протянула руку, но Михаэль придержал бумагу двумя пальцами.

— И ещё кое-что.

Лилит медленно подняла глаза.

— О, начинается.

— Мне нужно твоё молчание.

Она выдержала паузу, затем улыбнулась.

— Как романтично. Обычно мужчины предлагают ужин.

— Лилит, я серьёзно.

— Я тоже. Ужин был бы гораздо убедительнее.

Михаэль убрал руку с записки.

— Никто не должен знать, что ты получила её от меня. Особенно Рафаэль.

При упоминании целителя улыбка Лилит стала чуть менее беспечной.

— А вот теперь интересно.

Она не стала сразу брать бумагу.

— Михаэль, во что ты ввязался?

Он молчал. За окном по мокрой брусчатке проехал трамвай, разрезав туман полосой жёлтого света. Михаэль следил за ним несколько секунд, словно пытался найти там ответ, который не желал произносить вслух.

— Астарот собирает сторонников. И мне не нравится, как Люцифер на это реагирует, — негромко произнёс Михаэль.

Лилит приподняла бровь.

— Как неожиданно. И при чём здесь я?

Михаэль подвинул записку ближе к ней.

— Ты единственная, кого он выслушает.

— Какая трогательная вера в мои способности.

— Лилит.

Она посмотрела на него поверх чашки. Улыбка медленно исчезла с её лица.

— Ты ведь не отстанешь?

— Нет.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Лилит первой отвела взгляд, раздражённо вздохнула и потянулась за запиской.

— Ненавижу, когда ты пользуешься моими слабостями.

Михаэль едва заметно улыбнулся.

— Я знаю.

Михаэль чуть помедлил.

— Я не прошу тебя рисковать собой.

Лилит издала короткий смешок, в котором не было веселья.

— Милый, ты именно об этом меня и просишь.

Он опустил глаза.

Несколько мгновений они молчали. В кофейне негромко играла музыка, за соседним столиком пожилая пара обсуждала планы на выходные, а между двумя бессмертными существами лежал сложенный лист бумаги, который мог оказаться опаснее любого оружия.

Лилит протянула руку.

— Покажи.

Михаэль неохотно развернул записку. На белой бумаге было написано всего несколько слов. Почерк — резкий, неровный, будто пишущий слишком сильно нажимал на перо.

«Остановись, брат. Это её сломает».

Лилит прочитала один раз.

Потом второй.

— Михаэль…

Он не дал ей закончить.

— Я знаю.

— Нет. — Она подняла на него глаза. — Кажется, ты не знаешь. Ты ведь не просто просишь меня передать предупреждение. Ты хочешь предупредить Люцифера об Астароте?

— Нет. Я хочу, чтобы он не дал ему повода.

Михаэль сжал руки под столом.

Лилит долго смотрела на него.

Она знала Михаэля слишком хорошо, чтобы не заметить, как сильно ему не нравится собственный ответ. И ещё лучше знала Люцифера, чтобы понимать: подобное предупреждение способно заставить его не только задуматься, но и ощетиниться всеми своими чёрными перьями.

— Ты собираешься говорить с Отцом? — спросила она.

— Да.

— До или после того, как я передам записку?

Михаэль замолчал.

Лилит прикрыла глаза.

— О, великолепно. Значит, сначала ты совершаешь самоуправство, а потом идёшь просить благословения?

— Я ещё ничего не совершил.

Она выразительно посмотрела на бумагу.

— Конечно. А это у нас рекламная листовка небесного турагентства.

Михаэль потёр переносицу.

— Лилит, пожалуйста.

Она вздохнула.

Впервые за всё утро в её лице не осталось ни капли насмешки.

— Ты действительно боишься за неё?

— Да.

Ответ прозвучал сразу. Без колебаний, без привычной архангельской выдержки.

Лилит отвела взгляд к окну.

Она вспомнила Нику — её живые глаза, острый язык, удивительную способность разговаривать с существами, от одного имени которых другие смертные теряли сознание. И Люцифера, который умел разрушать всё, к чему прикасался, особенно когда начинал испытывать чувства, для которых не находил названия.

Лилит медленно сложила записку.

— Давай сюда свою проклятую бумажку.

Михаэль поднял голову.

— Ты передашь?

— Нет, коллекционировать буду. У меня как раз не хватает автографов нервных архангелов.

Она убрала лист в сумочку, аккуратно застегнула замок и посмотрела на Михаэля уже совсем иначе.

— Но запомни кое-что, ромашковый мой. Я передам ему твои слова. А вот что он с ними сделает — не в моей власти.

— Я понимаю.

— Сомневаюсь. Вы оба ужасно любите управлять чужими судьбами. Один делает это с мечом, другой — с короной. И оба почему-то уверены, что защищают тех, кого любят.

Михаэль хотел возразить, но Лилит подняла палец.

— Не надо. Я сегодня ещё не доела пирожное и не собираюсь превращать завтрак в заседание семейного суда.

Он невольно улыбнулся.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Если твой брат решит испепелить меня за это… Я лично приду к тебе в Рай и подожгу этот отвратительно милый кардиган.

— Ты же сказала, что он тебе нравится.

— Именно поэтому его уничтожение будет особенно болезненным.

Михаэль встал, оставил на столе деньги и потянулся за пальто. Лилит проводила его взглядом.

— Михаэль.

Он остановился.

— Что?

Она несколько секунд колебалась.

— Ты уверен, что пытаешься спасти Нику, а не исправить то, что когда-то не сумел исправить с братом?

Улыбка исчезла с его лица.

Впервые за всё утро Михаэль выглядел не раздражённым и не встревоженным. Просто уставшим.

— Я не знаю, — ответил он после долгой паузы.

Лилит медленно кивнула.

Он направился к выходу.

Колокольчик над дверью звякнул, впуская холодный пражский воздух. Через несколько мгновений Михаэль растворился среди прохожих, и только пустая чашка напротив напоминала, что здесь вообще кто-то сидел.

Лилит осталась одна.

Она достала записку, развернула и ещё раз прочитала короткое предупреждение.

«Остановись, брат. Это её сломает».

За окном туман начал рассеиваться. Над крышами проступили шпили старого города, по мокрой мостовой торопились люди, и Прага продолжала жить своей обычной пятничной жизнью.

Лилит медленно провела пальцем по краю бумаги.

— Идиоты, — прошептала она с неожиданной нежностью.

Затем аккуратно сложила записку и спрятала в сумочку. Она ещё не решила, когда именно передаст её Люциферу.

Часть XXXIX. «Не приближаться. Особо опасен. Особенно для себя»

Суббота. Чёрная Цитадель. Галерея несбывшихся исходов.

Люцифер появился в западном крыле Галереи с таким грохотом, что ближайшие картины сорвались с креплений. Одна из них разбилась о мраморный пол, выпустив наружу облако серого пепла. Вторая повисла на одном гвозде и принялась раскачиваться, хотя воздух оставался неподвижным.

Он не обратил на них внимания.

— Ника!

Голос прокатился по сводчатому коридору, отразился от стен и вернулся к нему искажённым шёпотом. Где-то в глубине Галереи скрипнула дверь. Затем другая. На противоположной стене медленно проступили очертания прохода, которого секунду назад не существовало.

Люцифер сжал челюсти.

Он знал это место. Знал его устройство, древние печати, привычки хранителя и все семь способов заставить Галерею выпустить нежеланного гостя. По крайней мере, до сегодняшнего утра был в этом уверен.

На раскрытой ладони мерцала уменьшенная карта западного крыла. Золотая фигурка Ники двигалась по одному из коридоров. Люцифер сделал шаг в указанном направлении, но огонёк внезапно исчез.

Он остановился.

Карта показала пустой зал.

— Нет.

Он резко провёл пальцами над изображением. Золотые линии перестроились, обозначив соседние помещения, потайные переходы и пространства за стенами.

Ничего.

Холод медленно пополз вдоль позвоночника Люцифера.

Он слишком хорошо знал собственную магию, чтобы списать происходящее на неисправность. Карта не ошибалась. Она могла не видеть скрытого заклинанием существа, могла потерять след в запечатанном пространстве, но сейчас происходило нечто иное. В одно мгновение Ника находилась внутри Галереи, в следующее — словно переставала существовать.

Он сжал ладонь. Изображение погасло.

— Сетх-Морн!

С потолка посыпалась каменная крошка.

— Я знаю, что ты меня слышишь. Верни её.

В ответ раздался протяжный скрип. На дальней стене появилась картина: женщина в фисташковом платье стояла посреди незнакомой комнаты, прижав ладони к лицу.

Люцифер оказался перед полотном в два шага.

— Ника?

Женщина медленно опустила руки.

Вместо лица у неё была гладкая белая поверхность.

Рама треснула под его пальцами.

Картина вспыхнула чёрным пламенем и осыпалась на пол.

— Не испытывай моё терпение.

Он произнёс это почти спокойно, но золотистые глаза уже горели. По стенам побежали трещины. Воздух наполнился запахом раскалённого металла, а тени под потолком начали судорожно извиваться.

Люцифер заставил себя остановиться.

Разрушить Галерею он мог. Превратить её в груду камней, вырвать из основания Цитадели вместе с древними печатями, а потом лично объяснить хранителю, почему подобные развлечения не входят в его служебные обязанности.

Но Ника находилась где-то внутри.

И он понятия не имел, что случится с ней, если стены начнут рушиться.

Эта мысль заставила его медленно разжать кулаки.

Он снова раскрыл карту.

Золотая фигурка вспыхнула.

На мгновение Люцифер увидел её в узком коридоре, залитом чёрной водой. Она двигалась так быстро, что изображение не успевало перестраиваться. Огонёк пересёк несколько помещений, мелькнул за пределами внешней стены, вернулся в центр Галереи и исчез.

Люцифер уставился на пустое место.

— Какого дьявола?..

В обычных обстоятельствах он непременно оценил бы иронию собственного вопроса.

Сейчас ему было не до неё.

Он увеличил карту, пытаясь обнаружить хотя бы остаточный след перемещения. Ничего. Ни разрыва печатей, ни признаков телепортации, ни магического воздействия, которое мог бы распознать.

Он поднял голову.

Впервые за многие столетия Люцифер не знал, куда идти. Бессилие бесило сильнее любого оскорбления. Ему хотелось снести проклятую Цитадель до фундамента.

— Ника! — позвал он снова, уже громче.

Из дальнего коридора донёсся женский крик.

Люцифер резко обернулся.

Звук оборвался так внезапно, будто кто-то зажал кричавшей рот.

Он бросился вперёд. Чёрные крылья задели стены, сбивая пыль с древних барельефов. Коридор вытягивался перед ним, менял направление, разветвлялся, пытаясь увести в сторону. Люцифер не замедлил шага. Одним движением руки он сорвал с ближайшей стены тяжёлую каменную плиту, открывая проход в соседний зал.

Пусто.

На полу лежала женская туфля.

Он остановился.

Небольшая, с тонким каблуком. Светлая кожа, серебристая застёжка.

Люцифер поднял её.

Сердце болезненно ударило о рёбра.

Потом присмотрелся.

Туфля была старой. Кожа потрескалась, застёжка покрылась зелёным налётом. Внутри лежал сухой лист.

Не её.

Он медленно опустил находку на пол.

— Ты пожалеешь об этом, — тихо сказал он темноте.

Где-то за стеной раздался глухой удар.

Потом ещё один.

Люцифер повернулся.

Каменная поверхность напротив него вздулась, словно под ней пыталось развернуться что-то огромное. По мрамору пробежала волна. Из трещин хлынула чёрная жидкость.

Он шагнул ближе, всматриваясь в происходящее.

На раскрытой ладони вдруг вспыхнула карта.

Золотая фигурка появилась прямо перед ним.

Не в коридоре.

Не за стеной.

В самой толще камня.

Люцифер вскинул голову.

— Ника?!

Стена содрогнулась.

Он успел сделать шаг навстречу, когда из мрамора с оглушительным треском вылетело нечто светлое, растрёпанное и отчаянно кричащее.

Люцифер едва успел раскрыть руки.

Ника врезалась в него с такой силой, что он отступил на полшага. Её ладони ударились о его грудь, пальцы судорожно вцепились в ткань рубашки. Он перехватил её прежде, чем она успела упасть, и почувствовал, как сильно её трясёт.

Она была жива.

Тёплая.

Настоящая.

Люцифер обхватил её за талию, удерживая на ногах. На мгновение он прикрыл глаза, чувствуя, как наконец отпускает ледяное напряжение, сковавшее грудь. Затем посмотрел на её побледневшее лицо, растрёпанные кудри, испачканное платье и дрожащие губы.

— Бездна побери, Ника! Тебя на минуту нельзя оставить одну. Я начинаю понимать, почему у твоего ангела-хранителя нервный тик, — хрипло выдохнул он.

Знакомая насмешка в голосе Люцифера сделала своё дело. Я подняла голову и несколько секунд смотрела на него, не в силах поверить, что передо мной действительно он. Золотые глаза. Тёмные волосы, растрепавшиеся сильнее обычного. Чёрные крылья, одно из которых было раскрыто, словно он собирался заслонить меня от чего-то за моей спиной.

Я моргнула.

Потом ещё раз.

— Ты настоящий?

Улыбка исчезла с его лица.

— Насколько мне известно.

Я осторожно подняла руку и коснулась его щеки. Под пальцами оказалась тёплая кожа, чуть колючая от короткой щетины. Люцифер замер, позволив мне убедиться в том, что он не очередная издевательская фантазия Галереи.

— Они там… — Я запнулась, пытаясь справиться с дрожью в голосе. — Там всё было ненастоящим. Или настоящим. Я уже не понимаю.

Он чуть склонил голову, всматриваясь в моё лицо.

— Посмотри на меня, Ника.

— Я смотрю.

— Тогда слушай. Ты вышла из Галереи. Сейчас ты со мной.

Я хотела ответить что-нибудь язвительное. Например, что после пережитого мне полагается отпуск, компенсация морального ущерба и пожизненный запрет на посещение адских музеев. Но вместо этого у меня вдруг задрожали губы.

Отвратительно.

Я ведь держалась. Там, среди всех этих картин, голосов и чужих жизней, я держалась из последних сил. Спорила, злилась, отказывалась выбирать. Даже когда казалось, что стены сомкнутся и я останусь там навсегда. А теперь стоило увидеть знакомое лицо, как всё это мужество решило уволиться без предупреждения.

— Я испугалась, — призналась я почти шёпотом.

Лицо Люцифера изменилось. На мгновение он даже перестал дышать.

— Я вижу.

Он осторожно ослабил руки, давая мне возможность отстраниться. Но я не отступила. Наоборот, уткнулась лбом ему в грудь и закрыла глаза. Всего на секунду. По крайней мере, именно так я себе пообещала.

Люцифер не двигался. Потом его ладонь медленно легла мне между лопаток. Вторая рука обняла за плечи, и я почувствовала, как он чуть наклонился, прикоснувшись щекой к моим волосам.

Без слов. Без обещаний, которых никто не просил.

Я слышала его сердце.

Оно билось быстро.

Почему-то именно это окончательно убедило меня, что кошмар закончился.

— Я думала, что не выберусь, — прошептала я в ткань его рубашки.

Его рука едва заметно дрогнула.

— Я тоже.

Признание было таким тихим, что я не сразу поняла смысл сказанного.

Я подняла голову.

Люцифер смотрел поверх моего плеча, в сторону Галереи. На его лице ещё оставалось что-то непривычное, открытое. Но стоило нашим взглядам встретиться, как он словно вспомнил, кто он такой.

Он убрал ладонь с моей спины. Плечи выпрямились, крылья сложились, а золотые глаза приобрели привычное холодное выражение.

— Сетх-Морн ответит за нарушение границ дозволенного, — произнёс он ровно. — И за отвратительное понимание своих служебных обязанностей.

Вот он. Повелитель Ада. Вернулся на рабочее место.

Я медленно отступила, хотя ноги всё ещё казались ватными.

— У вас тут вообще есть отдел по защите прав посетителей?

— Был. Расформирован за чрезмерное количество жалоб.

Я неожиданно фыркнула.

Люцифер посмотрел на меня, и уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Можешь стоять?

— Могу.

В подтверждение я сделала шаг.

Колени предательски подогнулись.

Люцифер успел подхватить меня под локоть.

— Впечатляющая демонстрация.

— Это был эксперимент. Проверяла гравитацию.

— И как результаты?

— Адская. Как и всё здесь.

Он посмотрел на мою дрожащую руку. Потом на лицо.

На этот раз шутить не стал. Он бросил короткий взгляд на стену, из которой я вылетела. На мгновение его лицо стало совершенно неподвижным.

Мне не понравилось это выражение.

— Люцифер?

Он повернулся ко мне.

— Что?

— Не сейчас.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Я не знала, что именно он собирался сделать с Галереей и её хранителем, но подозревала, что после этого у Цитадели возникнут серьёзные проблемы с архитектурой.

Наконец Люцифер медленно выдохнул.

— Не сейчас, — согласился он.

Он протянул мне руку ладонью вверх.

— Позволишь?

Я посмотрела на его пальцы. Люцифер терпеливо ждал, не приближаясь и не торопя меня. Я сама вложила ладонь в его руку. Он сомкнул пальцы осторожно, оставляя мне достаточно свободы, чтобы в любой момент высвободиться.

— Закрой глаза, — попросил он.

— А можно хотя бы узнать, куда мы отправляемся?

— Туда, где стены не имеют дурной привычки похищать гостей.

— Уже звучит как пятизвёздочный отель.

На этот раз он действительно улыбнулся. И пространство вокруг нас мягко свернулось.

Ад. Чёрная цитадель. Музыкальная терраса «Последний аккорд»

Первым я услышала музыку.

Негромкое фортепиано, неторопливые аккорды, между которыми оставалось достаточно тишины, чтобы услышать собственное дыхание. Затем вступил саксофон — низкий, чуть хриплый, будто музыкант рассказывал историю, которую не решался произнести вслух.

Я открыла глаза.

Мы стояли на небольшой террасе, спрятанной между двумя высокими башнями Цитадели. С трёх сторон её окружали стены из тёмного камня, увитые растениями с узкими серебристыми листьями. Четвёртая выходила на ночной город, раскинувшийся далеко внизу.

Над крышами висела огромное солнце медно-багряного оттенка. В окнах мерцали огни, по извилистым улицам скользили крошечные экипажи, а где-то вдалеке поднимался дым из высоких фабричных труб.

Здесь пахло мокрым камнем, цветами и свежесваренным кофе.

Под навесом стоял маленький круглый столик, два глубоких кресла с бархатной обивкой и старинный граммофон. Его латунная труба поблёскивала в свете настенных светильников. Пластинка медленно вращалась, хотя я не заметила, чтобы кто-нибудь её заводил.

На столике горела лампа под янтарным абажуром. Её мягкий свет не пытался разогнать всю темноту, а лишь отвоёвывал у неё несколько уютных метров.

После Галереи, где каждый звук казался угрозой, эта музыка была почти невероятной.

— Где мы? — спросила я.

— На одной из внутренних террас.

Люцифер отпустил мою руку.

— Здесь редко кто бывает.

Я прошла к каменному парапету. Внизу город жил своей жизнью, совершенно равнодушный к тому, что несколько минут назад одна земная психологиня едва не пополнила коллекцию адских несбывшихся судеб.

Саксофон протянул длинную, тёплую ноту.

Я обернулась к граммофону.

— Джаз?

— Ты удивлена?

— Немного. Почему-то представляла, что у тебя в личных владениях круглосуточно исполняют похоронные марши.

— Только по понедельникам.

Я улыбнулась и снова посмотрела на город. Люцифер подошёл к столику, коснулся пальцами края лампы. Свет стал чуть теплее, а из открытого проёма между колоннами потянуло лёгким ветерком.

— Присядь, Ника.

Я оглянулась.

Он стоял возле кресла, всё ещё слишком собранный, слишком безупречный для человека, который несколько минут назад держал меня так, словно боялся отпустить.

Я опустилась в кресло и почувствовала, как мягкая обивка принимает вес моего измученного тела.

Музыка продолжала играть.

Люцифер остался стоять рядом с граммофоном, глядя куда-то за парапет, на далёкие огни города.

Земля. Вальденхейм. Библиотека Святого Ансельма

Субботний дождь превратил старый квартал Вальденхейма в акварель из серого камня, мокрой черепицы и отражений витрин. По узким улицам спешили прохожие, пряча лица в воротники пальто. Над крышами возвышалась часовая башня библиотеки Святого Ансельма — массивная, с потемневшими медными стрелками и четырьмя каменными горгульями, которые уже несколько столетий изображали из себя обыкновенные водостоки.

Кассиан остановился у подножия широкой лестницы, поправил воротник пальто и взглянул на часы. На посещение закрытого архива у него оставалось чуть больше часа. Не потому, что библиотека собиралась закрываться. Просто после шести вечера некоторые её обитатели становились значительно менее сговорчивыми.

Он поднялся по ступеням и толкнул тяжёлую дубовую дверь.

Внутри пахло полированным деревом, книжной пылью и кофе из маленького буфета на первом этаже. Под высоким сводчатым потолком тянулись галереи с коваными перилами, зелёные лампы освещали длинные читальные столы, а сквозь витражные окна на мраморный пол ложились разноцветные пятна света. Студенты шептались над конспектами, пожилая женщина листала газету, и библиотекарь с выражением мученического терпения объяснял подростку, почему книги нельзя возвращать с пятнами от кетчупа.

Кассиан прошёл мимо них, свернул за лестницу и остановился перед неприметной дверью с табличкой:

«РЕСТАВРАЦИОННЫЙ ОТДЕЛ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН».

Он достал из внутреннего кармана старую библиотечную карточку. Пожелтевший картон, выцветшие чернила, фотография мужчины, который выглядел совершенно так же, как сейчас.

Дата выдачи: 1897 год.

Кассиан приложил карточку к замочной скважине.

— Посещение по предварительной записи, — произнёс из-за двери сухой женский голос.

— Кассиан Вейл.

— Причина посещения?

— Профессиональная необходимость.

— Уточните.

— У меня исчезает человек.

Пауза.

— Обычно Вы приходите, когда исчезают документы.

— Люди, как правило, менее аккуратны.

Замок щёлкнул.

— Не задерживайтесь, господин Вейл.

— И Вам доброго вечера, Агата.

Дверь открылась в узкий коридор с голыми каменными стенами. Здесь уже не пахло кофе. Воздух был прохладным, насыщенным тонким ароматом озона и старого пергамента. Кассиан прошёл мимо нескольких закрытых дверей, спустился по винтовой лестнице и остановился перед стеной, сложенной из тёмных кирпичей.

В центре кладки находилась небольшая бронзовая пластина с изображением компаса. Вместо привычных сторон света на ней были выгравированы символы, не принадлежавшие ни одному человеческому алфавиту.

Кассиан положил ладонь на пластину.

Стрелка компаса дрогнула, сделала полный оборот и остановилась, указывая вниз.

Кирпичная кладка разошлась без единого звука.

За ней не оказалось ни лестницы, ни коридора.

Только темнота, в глубине которой медленно загорались звёзды.

Кассиан шагнул вперёд.

Хранилище Неназванных Дорог

Первым ощущением было пространство.

Оно раскрывалось вокруг без предупреждения, словно кто-то убрал стены у самого мироздания.

Хранилище не имело видимого потолка. Над головой простиралось глубокое ночное небо, усыпанное тысячами светящихся точек, но вместо созвездий между ними медленно перемещались серебряные линии. Некоторые соединялись, образуя причудливые геометрические фигуры, другие обрывались посреди пустоты, а третьи исчезали, едва к ним приближался взгляд.

Под ногами лежал тёмный полированный камень, прозрачный настолько, что далеко внизу можно было различить ещё несколько уровней. Там двигались крошечные огоньки, вращались гигантские кольца, а между бесконечными стеллажами скользили лестницы, не касаясь земли.

Сами стеллажи росли из пола подобно деревьям. Их стволы были выкованы из чёрного металла, ветви изгибались под тяжестью книг, свитков и стеклянных цилиндров. Вместо листьев на них покачивались маленькие латунные таблички с названиями мест, которых больше не существовало.

Вдоль центрального прохода плыли десятки прозрачных сфер. Внутри каждой вращался крошечный пейзаж: горная тропа, залитая солнцем пустыня, лестница посреди океана, мост над пропастью, город с башнями из белого камня.

Одна сфера была совершенно чёрной.

Кассиан задержал на ней взгляд, но прошёл мимо.

В центре Хранилища возвышался огромный механический атлас. Несколько десятков бронзовых колец вращались вокруг пустого пространства, удерживая между собой тончайшую сеть светящихся нитей. Каждая нить обозначала дорогу, существовавшую когда-либо между мирами. Некоторые сияли золотом, другие серебром или тусклым багрянцем. Многие были разорваны.

Под атласом располагался круглый стол из белого камня.

Кассиан подошёл к нему и вынул из кармана свёрнутый пергамент.

— Реестр переходов, — произнёс он. — Период до Первого Разделения.

Над столом возникла небольшая светящаяся надпись:

«УКАЖИТЕ ОСНОВАНИЕ ЗАПРОСА».

— Исследовательская работа.

«ЗАПРОС ОТКЛОНЁН».

— Проверка архивных сведений.

«ЗАПРОС ОТКЛОНЁН».

Кассиан прикрыл глаза.

— Угроза нарушения межмировых границ.

Надпись погасла.

Где-то высоко над ним зазвенели металлические колокольчики. Один из стеллажей медленно развернулся, открывая узкий проход, в конце которого появился небольшой деревянный ящик.

Он плавно опустился на стол.

Кассиан открыл его.

Внутри лежала тонкая книга в переплёте из потемневшей кожи. На обложке не было ни названия, ни авторского имени — только серебряная окружность, пересечённая пятью линиями.

Он раскрыл книгу.

Страницы оказались пустыми.

— Разумеется, — пробормотал Кассиан. — А я уже начал надеяться на нормальное обслуживание.

Он положил рядом карту Ада, коснулся золотой отметки Ники и перенёс её изображение на чистую страницу.

Чернила выступили медленно, словно проступая сквозь толщу бумаги. Сначала появилась схема Цитадели. Затем Галерея. Потом — тонкая золотистая линия, обозначавшая перемещение Ники.

Кассиан наклонился ближе.

Линия пересекала стену.

Затем ещё одну.

И ещё.

Но дело было не только в стенах.

Он провёл пальцем вдоль маршрута, сравнивая его с расположением помещений. В нескольких местах путь обрывался и продолжался там, куда невозможно было попасть даже при помощи обычного пространственного перехода.

Кассиан нахмурился.

— Что за чертовщина?..

Он перевернул страницу.

На следующем листе проявилась другая схема — значительно более древняя. Несколько серебряных линий соединяли области, которые на современной карте миров находились далеко друг от друга.

Одна из них на мгновение вспыхнула золотом.

Кассиан потянулся к ней.

В тот же миг книга захлопнулась.

Удар прозвучал так громко, что ближайшие сферы вздрогнули, а над столом вспыхнула надпись:

«ДОСТУП К СВЕДЕНИЯМ ОГРАНИЧЕН».

— Кем? — резко спросил Кассиан.

Ответа не последовало.

Он снова попытался открыть книгу. Переплёт не поддался.

— Очень содержательно.

Кассиан медленно убрал руку.

Вокруг продолжали вращаться кольца гигантского атласа. Где-то вдали шелестели страницы, тихо позванивали латунные таблички, и маленькие миры внутри стеклянных сфер жили собственной, никому не известной жизнью.

Он посмотрел на золотую точку Ники. Теперь она находилась рядом с отметкой Люцифера. Обе оставались неподвижными.

Кассиан осторожно свернул карту.

— Ладно, девочка, — произнёс он негромко. — Пока хотя бы оставайся там, где тебя можно найти.

Он положил закрытую книгу обратно в ящик.

Но прежде, чем убрать руку, заметил на внутренней стороне крышки крошечную надпись. Несколько слов, вырезанных так глубоко, что дерево вокруг них потемнело.

«Не всякая дорога требует двери».

Кассиан долго смотрел на эти слова.

Потом закрыл ящик.

Ад. Чёрная цитадель. Музыкальная терраса «Последний аккорд»

Джаз звучал негромко. Саксофон вёл ленивую, чуть печальную мелодию, а рояль словно отвечал ему издалека, осторожно касаясь клавиш.

За парапетом раскинулся город, окутанный лёгкой багровой дымкой. Далеко внизу тянулись узкие улицы, над крышами поднимались шпили и башни, а между зданиями поблёскивали каналы расплавленного золота. Высокое адское солнце, похожее на раскалённый рубин за тонкой пеленой облаков, окрашивало каменные фасады в медные и янтарные оттенки.

Ветер шевелил серебристые листья вьющихся растений. Они тихо звенели, соприкасаясь друг с другом, и этот едва слышный перезвон удивительно гармонично вплетался в мелодию.

Здесь, высоко над шумными улицами, воздух был прохладнее. Пахло влажным камнем, цветами и чем-то сладковатым, напоминающим спелые персики.

Я сидела в глубоком бархатном кресле, поджав под себя одну ногу, и наблюдала за Люцифером.

Повелитель Преисподней стоял возле небольшого столика, на котором каким-то образом обнаружился чайный сервиз. Чёрный фарфоровый чайник, две чашки, серебряная сахарница и пузатый медный сосуд для кипячения воды. Последний явно вызывал у него неприязнь.

Люцифер снял крышку, заглянул внутрь и поставил её обратно. Затем осмотрел небольшую горелку под сосудом, словно подозревал, что та скрывает намерения, о которых следовало немедленно доложить службе безопасности.

— Я могу сама, — предложила я.

— Даже не сомневаюсь, маленькая катастрофа.

Он произнёс это, не оборачиваясь, и снова заглянул в медный сосуд.

— Тогда почему ты не позволишь мне помочь?

— Потому что я уже начал.

— Убедительный аргумент.

Люцифер наконец нашёл крошечный рычажок. Под медным дном вспыхнуло голубоватое пламя, заставившее его чуть отстраниться. Он нахмурился, убавил огонь и осторожно вернул руку на край столика.

Я наблюдала за ним поверх сложенных на коленях ладоней. Несколько тёмных прядей упали ему на лоб, когда он снова наклонился к чайнику. Люцифер нетерпеливо убрал их, не сводя глаз с воды.

Я отвернулась к городу, пряча улыбку.

Не каждый день доводится видеть, как Повелитель Преисподней проигрывает первый раунд обыкновенному чайнику. Минуту спустя он наклонился к сосуду, прислушиваясь.

— Ты сейчас кипятишь воду или собираешься её допросить?

— Если она не закипит в ближайшие десять секунд, второе.

Я тихо рассмеялась.

Он посмотрел на меня через плечо. На мгновение уголок его рта дрогнул, но Люцифер отвернулся прежде, чем улыбка успела появиться.

Вода наконец зашумела.

Следующая трудность возникла с заваркой.

Люцифер открыл жестяную коробочку, понюхал содержимое и задумчиво посмотрел на пустой чайник. Затем взял серебряную ложечку и насыпал несколько порций, явно руководствуясь принципом, что хорошего должно быть много.

— Одной ложки достаточно, — осторожно заметила я.

Он посмотрел на ложку.

Потом на чайник.

— Ты уверена?

— Вполне.

— Странно. Вы, люди, чрезвычайно непоследовательны. Сначала жалуетесь, что чай слишком слабый, потом ограничиваете количество заварки.

Он высыпал лишнее обратно в коробочку с такой сосредоточенностью, будто выполнял сложнейший алхимический ритуал.

Когда чай наконец был готов, Люцифер принёс чашки к столику между креслами. Одну поставил передо мной, предварительно повернув ручку так, чтобы мне было удобно её взять.

Я заметила это маленькое движение.

И ничего не сказала.

Он сел напротив, вытянув длинные ноги, и взял собственную чашку. Тёмные крылья чуть разошлись за спинкой кресла, устраиваясь свободнее. В янтарном свете лампы золотистые глаза казались теплее, а резкие черты лица смягчались тенями.

Я обхватила чашку ладонями.

Чай оказался крепким, с лёгкой горчинкой и запахом бергамота. Не совсем таким, какой я обычно пила, но после всего случившегося тепло фарфора в руках было почти физическим облегчением.

— Вкусно, — сказала я.

Люцифер приподнял бровь.

— Ты ужасно плохо лжёшь.

— Тогда поверь мне в другом. — Я согрела ладони о чашку и улыбнулась. — Это самый приятный чай за очень долгое время.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Несмотря на вкус?

— Благодаря компании.

Я улыбнулась, опуская взгляд.

Музыка сменилась. Теперь звучало одно фортепиано — тихо, неторопливо, с длинными паузами между нотами. Где-то внизу прошёл ветер, заставив серебряные листья зашелестеть. В воздухе смешались запах влажного камня, ночных цветов и горячего чая.

Мы некоторое время молчали.

Я смотрела на далёкие огни и машинально проводила большим пальцем по гладкому краю чашки. В памяти всплыло лицо Виктора — не то, каким его показала Галерея, а настоящее. Усталое, с едва заметной улыбкой, которая появлялась у него, когда он рассказывал что-нибудь хорошее.

— Его звали Виктор, — произнесла я.

Люцифер не пошевелился.

Я сделала маленький глоток чая.

— Он был моим пациентом. Молодой мужчина. Очень умный. С удивительным чувством юмора, хотя последние месяцы ему почти не удавалось смеяться.

На соседнем столике тихо потрескивала лампа.

— Иногда после тяжёлых встреч он присылал мне фотографии своего кота. Огромного рыжего нахала, который постоянно забирался в коробки, явно не предназначенные для котов его размеров. Виктор подписывал их: «Доктор, у нас снова проблемы с принятием границ».

Я улыбнулась воспоминанию, но улыбка быстро исчезла.

— А потом его не стало.

Я почувствовала, как горло сжалось, и опустила чашку на блюдце, чтобы не расплескать чай.

Люцифер не задал вопроса. Не произнёс ни одного из тех осторожных слов, которыми люди обычно пытаются заполнить чужую боль.

Он просто сидел рядом.

Я посмотрела на свои руки.

— После этого я долго перебирала наши разговоры. Вспоминала каждую встречу, каждую фразу. Думала, что могла заметить что-то ещё. Спросить иначе. Позвонить раньше.

Я провела пальцами по тёплому фарфору.

— Знаешь, самое мучительное в таких историях — невозможность получить ответ. Ты можешь годами задавать себе вопросы, но человек, который мог бы рассказать, что происходило у него внутри, уже никогда этого не сделает.

Ветер донёс несколько капель прохладной влаги с серебристых листьев. Одна упала мне на запястье.

— Сегодня в Галерее я снова его увидела. И на мгновение поверила, что могу всё исправить.

Люцифер медленно повернул чашку на блюдце.

— А потом?

— Потом вспомнила, что это не он.

Я подняла глаза.

Он смотрел на меня спокойно, без жалости и без привычного желания немедленно что-нибудь предпринять. В его взгляде было внимание, от которого не хотелось прятаться.

— Мне очень его не хватает, — призналась я.

Люцифер чуть склонил голову.

— Понимаю.

Я не стала спрашивать, кого не хватает ему.

Не сейчас.

Вместо этого потянулась за чашкой. Чай успел немного остыть, и теперь его терпкость ощущалась мягче. Я отпила и посмотрела на серебряные листья, шевелившиеся над парапетом.

— Виктор любил музыку, — сказала я спустя некоторое время. — Правда, совсем другую. У него был ужасный музыкальный вкус.

— Насколько ужасный?

— Однажды он прислал мне запись песни, в которой мужчина три минуты объяснял холодильнику, почему тот его предал.

Люцифер медленно повернул ко мне голову.

— Холодильнику?

— У них были сложные отношения.

Он опустил взгляд на чашку. По тому, как едва заметно дрогнули его плечи, я поняла, что он смеётся.

И неожиданно рассмеялась сама.

Не громко. Смех получился коротким, немного неровным, но настоящим. Люцифер посмотрел на меня, и теперь уже не стал скрывать улыбку.

Когда мы снова замолчали, в груди оставалась лёгкая, непривычная теплота.

Я устроилась удобнее, опустив голову на спинку кресла. Над городом сгущались тяжёлые багрово-серые облака, постепенно скрывая солнце. Свет становился рассеянным, мягким, и серебристые листья на террасе утратили свой блеск, словно покрылись тонкой вуалью. Люцифер сидел напротив, держа чашку в длинных пальцах, и слушал музыку.

Никто никуда не торопился.

Я не помнила, когда в последний раз могла просто сидеть рядом с другим человеком, не пытаясь быть сильной, полезной или хотя бы убедительно благополучной.

Чай остывал.

Фортепиано доигрывало мелодию.

И вдруг за нашими спинами раздались осторожные шаги.

Люцифер поднял голову.

В дверном проёме, ведущем на террасу, стоял молодой демон в строгом тёмном мундире. На его груди поблёскивала серебряная эмблема Совета. В руках он держал узкий конверт из плотной чёрной бумаги, запечатанный бордовым сургучом.

Посыльный поклонился.

— Прошу прощения за беспокойство, Ваше Превосходительство.

Люцифер поставил чашку.

— Говори.

Демон выпрямился, но взгляд его невольно скользнул к моему креслу.

— Госпоже Веронике Ланцкой доставлено официальное приглашение от Совета Высших демонов.

Он протянул конверт. На сургучной печати я различила изображение весов, чаши которых удерживали два обнажённых клинка.

Часть XL. «Собеседование на должность жертвы»

Ад. Чёрная цитадель. Музыкальная терраса «Последний аккорд»

Посыльный всё ещё стоял у входа, вытянув перед собой руку с чёрным конвертом.

Я посмотрела на сургучную печать. Два клинка вместо чаш весов. Весьма красноречивое представление о справедливости.

— От кого именно приглашение? — спросила я.

Молодой демон на мгновение перевёл взгляд на Люцифера.

— От Совета Высших демонов, госпожа. По распоряжению лорда Астарота.

— Я спросила, кто приглашает, а не кто распорядился доставить письмо.

Посыльный сглотнул.

— Формально — Совет, госпожа.

— Благодарю.

Я протянула руку за конвертом.

Люцифер не остановил меня. Только его пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно сжались. Конверт оказался плотным, почти бархатистым на ощупь. Сургучная печать была ещё тёплой.

— Вам поручено дождаться ответа? — уточнила я.

— Нет, госпожа. Только подтвердить вручение.

— Тогда считайте, что поручение выполнено.

Посыльный поклонился и исчез за дверью. Его шаги постепенно стихли.

Я повертела конверт в руках.

— Надеюсь, там хотя бы указано, как одеваться. Не хотелось бы явиться на собственную казнь в неподходящем платье.

Люцифер не улыбнулся.

— Открой.

Я поддела сургуч ногтем.

Внутри лежал единственный лист с тиснёной каймой. Текст был составлен на удивление вежливо. Настолько вежливо, что уже после первых строк мне захотелось проверить, не спрятано ли между ними что-нибудь ядовитое.

«Совет Высших демонов приглашает госпожу Веронику Ланцкую, участницу Игры, для предоставления пояснений относительно обстоятельств, имеющих значение для рассмотрения вопроса о соблюдении установленного порядка Игры».

Ниже значились время заседания — 23:00, дата и место: Зал Девяти.

И ещё один абзац.

«Участие в слушании является добровольным. В случае отказа соответствующее обстоятельство будет внесено в протокол и представлено Совету при оценке полноты предоставленных сведений».

Я перечитала последнюю строчку.

Потом ещё раз.

— Как любезно, — произнесла я.

Люцифер протянул руку. Я передала ему лист. Он прочёл его молча. За это время облака над городом успели закрыть последние просветы багрового неба, и на террасе заметно потемнело.

— Астарот, — сказал он наконец.

Имя прозвучало негромко.

Люцифер положил приглашение на стол рядом с остывшим чаем.

— Ты не обязана туда идти.

— Я уже поняла. Они специально написали это дважды.

Он посмотрел на меня.

— Ника.

Я подняла ладонь, прося дать мне секунду.

— Давай посмотрим, что у нас получается. Меня приглашают добровольно, но отказ обязательно внесут в протокол. Значит, им нужен не столько мой ответ, сколько моя реакция.

Люцифер чуть откинулся в кресле.

— Продолжай.

— Если я не приду, они смогут сказать, что участница Игры уклоняется от вопросов. А поскольку нахожусь я под твоей защитой, возникнет очень удобное предположение: ты либо запрещаешь мне говорить, либо скрываешь то, что я могла бы рассказать.

Он молчал.

— Если приду, — продолжила я, — у них появится возможность задавать вопросы, на которые нельзя ответить, не затронув тебя. И любой мой ответ можно будет представить как доказательство твоего вмешательства.

— Именно.

Я медленно выдохнула.

— Значит, это не приглашение. Это попытка заставить нас самим выбрать, какой материал предоставить обвинению.

Люцифер посмотрел на лежавший между нами лист.

— Они собираются рассматривать мои действия в отношении тебя. Меня вызывают на заседание Совета.

— В качестве обвиняемого?

— Пока в качестве Владыки, от которого требуют объяснений.

— А разница?

— В том, что первое они ещё должны доказать.

Я кивнула.

Вот теперь картина складывалась. Меня приглашали не как равную участницу разговора. И даже не совсем как свидетельницу. Скорее как человека, чьи слова могли превратить подозрение в обвинение. И всё же кое-что в этой конструкции меня заинтересовало.

— Люцифер, а почему они не указали мой статус?

Он приподнял бровь.

— Что?

— Здесь написано «для предоставления пояснений». Ни слова о том, свидетель я, участница разбирательства или лицо, в отношении которого рассматриваются нарушения. Они хотят получить мои ответы, но не сообщают, в каком качестве я должна отвечать.

Он взял приглашение и снова пробежал глазами текст.

— У Совета есть право запрашивать пояснения у участников Игры.

— Но право задавать вопросы ещё не означает право требовать ответы на любые вопросы.

Его взгляд задержался на мне.

— Нет, — произнёс он. — Не означает.

Я придвинула чашку и отпила остывшего чая.

— Тогда, прежде чем решать, идти или нет, я хочу знать правила. Кто ведёт заседание? Могу ли я отказаться отвечать на вопрос? Могут ли они использовать мои слова против тебя? И кто решает, когда свидетельница внезапно превращается в обвиняемую?

Люцифер слушал, не перебивая. На его лице постепенно исчезало то напряжённое выражение, с которым он встретил посыльного. Не потому, что опасность миновала. Просто теперь у неё появились очертания.

— Ты предлагаешь оспорить процедуру ещё до начала заседания, — заметил он.

— Я предлагаю сначала выяснить, по каким правилам меня собираются судить. А уже потом решать, стоит ли садиться за стол.

За парапетом прокатился низкий раскат грома. Серебристые листья дрогнули от порыва ветра. Люцифер некоторое время смотрел на меня. Потом медленно улыбнулся — едва заметно, одним уголком губ.

— Напомни мне никогда не приглашать тебя на переговоры против моей воли.

— Поздно. Ты уже пригласил меня в Ад.

Он опустил взгляд на приглашение.

— Астарот рассчитывает, что я попытаюсь оградить тебя от Совета.

— Знаю.

— И что ты испугаешься, — добавил Люцифер.

— Возможно, он даже не ошибся.

Я поставила чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул.

— Мне страшно, Люцифер. Я не знаю ваших законов, не понимаю половины политических правил и совершенно не представляю, что меня ждёт за этими дверями.

Он подался вперёд, но я продолжила прежде, чем он успел заговорить:

— Только страх — не то же самое, что беспомощность.

Его взгляд смягчился.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Я могу отказаться, — сказала я. — И могу пойти. Но сначала мы разберёмся, чего именно от меня добиваются.

Люцифер медленно кивнул.

— Тогда начнём с того, что Астарот не имеет права делать.

Он придвинул к себе приглашение и положил рядом чистый лист бумаги.

Я пересела ближе к столику. За стенами террасы собиралась гроза. Музыка продолжала играть, но теперь мы почти не слышали её.

Ад. Чёрная цитадель. Административное крыло

В административном крыле Чёрной цитадели пахло горячим воском, свежей бумагой и приближающейся катастрофой.

Последнее, впрочем, было обычным состоянием здешних служащих. Особенно когда катастрофа носила титул Его Превосходительства.

Феликс сидел за столом, заваленным папками, и уже четверть часа пытался поставить печать на один-единственный документ.

Печать не ставилась.

Вернее, ставилась, но каждый раз не та.

На столе лежали два почти одинаковых серебряных штампа. Один предназначался для уведомлений о закрытых заседаниях Совета Высших демонов. Второй — для организации официальных торжеств, включая коронации, юбилеи и государственные похороны.

Различались они крошечной руной на рукояти.

Феликс ненавидел эту руну.

— Я не понимаю, — пробормотал он, рассматривая очередной лист. — Почему у нас печать Совета и печать праздничного отдела выглядят одинаково?

— Потому что в обоих случаях кто-нибудь обязательно умрёт, — отозвался Гримм.

Он стоял у окна, держа под мышкой папку с распоряжениями по безопасности. Его лицо выражало ту особенную степень усталости, при которой человек уже не мечтает об отпуске. Только о том, чтобы его перестали находить.

— Это не смешно, — сказал Феликс.

— Я и не шутил.

Гримм подошёл к столу и положил рядом ещё одну стопку бумаг.

— Мне нужны списки приглашённых, допущенных свидетелей и всех, кто имеет право находиться в зале Совета.

— Они здесь.

— А список тех, кого туда нельзя пускать?

Феликс поднял глаза.

— Ты хочешь отдельный список?

— Я хочу повесить на дверь табличку «Не входить», но, боюсь, Астарот сочтёт это личным приглашением.

Феликс нервно поправил воротник.

— Ты понимаешь, что сегодня происходит?

— Конечно. Внеочередное заседание Совета. Возможное обвинение Владыки в нарушении условий Игры. Политический кризис. Вероятное массовое увольнение сотрудников, если Его Превосходительство останется недоволен.

— А если Совет действительно попытается его отстранить?

Гримм посмотрел на него долгим взглядом.

— Феликс, если кто-нибудь сегодня попытается отстранить Люцифера Морнингстара от власти, я бы на его месте заранее позаботился о том, чтобы от него осталось достаточно материала для опознания.

Феликс побледнел.

— Значит, всё очень плохо.

— Нет. Очень плохо будет, если мы потеряем документы.

Феликс поспешно накрыл ладонью ближайшую папку.

Гримм посмотрел на неё.

— Почему ты её держишь?

— Чтобы не потерять.

— А почему она дымится?

Феликс медленно поднял руку.

Из-под папки тянулась тонкая струйка розового дыма.

Оба замерли.

На обложке проступили золотые буквы:

«ТОРЖЕСТВЕННОЕ МЕРОПРИЯТИЕ. ОСОБАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ ВАЖНОСТЬ».

Гримм закрыл глаза.

— Феликс.

— Да?

— Какую печать ты поставил?

— Серебряную.

— Они обе серебряные.

— Тогда… красивую.

Несколько секунд Гримм молчал.

Потом очень осторожно спросил:

— Куда ты отправил уведомление?

Феликс посмотрел на регистрационный журнал.

Перевернул страницу.

Ещё одну.

И сдавленно пискнул:

— В отдел праздничных мероприятий.

Спустя двадцать минут перед дверями Зала Девяти стояли шесть музыкантов, трое флористов, распорядитель торжеств и тележка с шампанским. Флористы принесли композиции из чёрных роз и серебристых лилий. Музыканты настраивали инструменты. Распорядитель, невысокий демон с идеально завитыми усами, раздражённо изучал план рассадки.

— Мне необходимо уточнить, — заявил он Гримму, — свержение правителя состоится до или после официальной части?

Гримм медленно повернул голову.

— Что?

— В уведомлении указано: «Закрытое торжественное мероприятие государственной важности». При этом в примечаниях стоит «рассмотрение вопроса о полномочиях Владыки». Я должен понимать, когда подавать закуски.

— Закусок не будет.

Распорядитель нахмурился.

— Тогда почему мероприятие обозначено как торжественное?

— Потому что кто-то ошибся печатью.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Это единственный ответ, после которого вы ещё можете уйти отсюда самостоятельно.

Распорядитель поджал губы и сделал пометку в блокноте.

— Значит, фуршет после свержения отменяется?

За спиной Гримма кто-то тихо кашлянул.

— Я бы не спешил с отменой, — произнёс Белиот. — Судя по настроению присутствующих, у вас сегодня вполне может появиться повод для поминок.

Гримм обернулся.

Белиот стоял у колонны, держа в руке тонкую папку. На лице у него было то выражение спокойного интереса, с которым опытный юрист рассматривает пожар в архиве конкурента.

— Вы вовремя, — сказал Гримм. — Помогите мне объяснить этим демонам, что никакого праздника не будет.

— А я и не собирался объяснять.

Белиот посмотрел на распорядителя.

— Покажите ваше уведомление.

— Разумеется.

Демон протянул ему лист с золотым тиснением.

Белиот пробежал глазами текст. Сначала рассеянно, затем внимательнее.

Перевернул документ.

Провёл большим пальцем по нижнему краю.

— Любопытно.

Гримм насторожился.

— Что?

— Кто составлял первоначальный список приложений к заседанию?

— Канцелярия Совета.

— А кто заверял копии?

— Канцелярия Астарота. Почему?

Белиот не ответил.

Он достал из своей папки другой лист, положил рядом с уведомлением и сравнил регистрационные номера.

Они совпадали.

А вот перечень приложений — нет.

В уведомлении, ошибочно отправленном праздничному отделу, значился дополнительный документ, которого не было в официальной папке заседания.

Приложение № 7. Свидетельство о вмешательстве в ход Игры.

Белиот запомнил регистрационный номер и вызвал на ладони архивный реестр. Через несколько секунд перед ним развернулась заверенная копия седьмого приложения. Оригинал по-прежнему числился в канцелярии Совета..

— Гримм, — произнёс он тихо, — мне понадобится первоначальный регистрационный журнал.

— Зачем?

— Потому что кто-то очень не хотел, чтобы этот документ попал в руки Его Превосходительства до начала заседания.

Гримм посмотрел на листы.

Потом на Феликса, который стоял чуть поодаль с таким видом, словно уже мысленно выбирал себе место для захоронения.

— Феликс, — сказал он.

— Да?

— Ты только что совершил самую полезную ошибку в своей жизни.

Феликс просиял.

— Правда?

— Не радуйся. Мы ещё не выяснили, насколько она смертельная.

Белиот аккуратно сложил оба документа.

— Господа, — произнёс он, — предлагаю пока никому не сообщать, что мы обнаружили расхождение.

Он посмотрел на закрытые двери Зала Девяти.

— Пусть тот, кто готовил этот сюрприз, считает, что его никто не заметил.

Ад. Чёрная цитадель. Музыкальная терраса «Последний аккорд»

Люцифер развернул чистый лист и провёл по нему ладонью, разглаживая едва заметный сгиб. Я устроилась рядом, поджав под себя одну ногу. Между нашими креслами оставалось совсем немного места, и всякий раз, когда ветер трогал край моего платья, ткань задевала его колено.

Он не отодвигался.

Я тоже.

— Итак, — произнёс он, взяв перо. — Первое, что тебе следует запомнить: Совет вправе рассматривать мои действия, но не имеет права требовать от тебя оправданий за мои решения.

— Даже если эти решения касались меня?

— Особенно тогда.

Он вывел на бумаге несколько слов. Почерк оказался неожиданно красивым: стремительные, уверенные линии, чуть вытянутые буквы. Я поймала себя на том, что наблюдаю не столько за написанным, сколько за движением его пальцев.

— А если они попытаются представить моё присутствие здесь как доказательство сговора?

— Пусть сначала объяснят, какое правило запрещает мне принимать гостей.

— Гостей, — повторила я задумчиво. — Интересная формулировка.

Перо остановилось.

— Тебя что-то не устраивает?

— Нет. Просто пытаюсь понять, предусмотрено ли гостеприимство в твоей должностной инструкции.

— Там много чего не предусмотрено.

Он произнёс это негромко, не поднимая глаз от бумаги.

Я посмотрела на его профиль. На резкую линию скулы, тень под глазами, тёмную прядь, упавшую на лоб. Ещё совсем недавно я не могла представить, что буду сидеть рядом с ним вот так — без необходимости защищаться от каждого слова.

Люцифер заметил мой взгляд.

— Что?

— Ничего. Продолжай.

Он несколько мгновений изучал моё лицо, но расспрашивать не стал.

— Второе. Не позволяй им объединять разные события в одну цепочку, если между ними нет доказанной связи.

— То есть не соглашаться с формулировками вроде «поскольку Владыка неоднократно вмешивался в вашу судьбу…»?

— Именно.

— И просить назвать конкретный эпизод, конкретное действие и конкретный пункт Устава?

Он медленно повернул голову.

— Ты уверена, что никогда не заседала в Совете?

— Я работаю с семейными конфликтами, Люцифер. Иногда там такие заседания, что ваш Совет покажется кружком любителей вышивания.

Он тихо хмыкнул и дописал ещё одну строку.

За парапетом прошёл первый порыв дождя. Несколько крупных капель ударились о камень, оставив на нём тёмные пятна. Воздух стал прохладнее, пахнул мокрой листвой и чем-то пряным, незнакомым.

Я невольно поёжилась.

Люцифер заметил это раньше, чем я успела обхватить себя руками. Он снял с соседнего кресла мягкий тёмный плед и протянул мне.

— Держи.

— Спасибо.

Я укрыла колени. Ткань сохранила слабый запах древесного дыма и его парфюма.

Он снова склонился над листом.

— Третье. Если вопрос касается обстоятельств, о которых ты не знаешь, так и говори. Не пытайся догадаться, какой ответ от тебя ждут.

— А если вопрос будет касаться тебя?

Перо замерло.

— Тогда отвечай правду.

Я посмотрела на него.

— Даже если она тебе не понравится?

Люцифер поднял глаза. На этот раз в них не было привычной насмешки.

— Я предпочту услышать от тебя неприятную правду, чем увидеть, как ты пытаешься защитить меня ложью.

Что-то болезненно и тепло сжалось у меня под рёбрами.

Я опустила взгляд на лист.

— Хорошо, — сказала тихо. — Тогда договоримся ещё об одном.

— Слушаю.

— Если они начнут провоцировать тебя, не реагируй сразу.

Он откинулся в кресле.

— Ты просишь меня проявить терпение?

— Представляешь, до чего дошла человеческая наглость.

— И сколько именно терпения ты от меня ожидаешь?

— Хотя бы секунд десять.

— Десять?

— Для начала. Потом увеличим нагрузку.

Люцифер посмотрел на меня так, словно я предложила ему добровольно ампутировать крылья.

— Ника, за десять секунд я успеваю принять несколько государственных решений.

— Вот именно поэтому тебе и нужна пауза.

На этот раз он рассмеялся. Негромко, с хрипотцой, чуть запрокинув голову.

Я улыбнулась, неожиданно довольная собой.

Когда смех стих, Люцифер задержал на мне взгляд. В нём оставалось что-то непривычное — не настороженность и не желание одержать верх. Скорее осторожное удивление от того, что рядом со мной можно было просто сидеть и не ждать следующего удара.

Он первым отвёл глаза.

— И ещё одно, — произнёс он.

Я повернулась к нему.

— Если почувствуешь, что разговор выходит из-под контроля, дай мне знать.

— Каким образом?

— Скажи, что хочешь сделать перерыв. Я пойму.

Я задумалась.

— А если я просто попрошу воды?

— Тоже пойму.

— А если действительно захочу пить?

Он посмотрел на меня с укоризной.

— Тогда, полагаю, нам придётся разработать более сложную систему сигналов.

Я рассмеялась и, не подумав, коснулась его предплечья.

Совсем легко.

Люцифер замолчал.

Под моей ладонью напряглись мышцы. Не резко, не от отвращения — скорее от неожиданности. Я уже собиралась убрать руку, но он чуть повернул её и на мгновение накрыл мои пальцы своими.

Тёплыми.

Непривычно осторожными.

Мы оба посмотрели на наши руки.

Потом друг на друга.

Он отпустил первым, не торопясь, словно давая мне время самой решить, отстраняться или нет.

Я осталась рядом.

— Кажется, — сказала я после паузы, — у нас впервые получается обсуждать проблему, не пытаясь друг друга придушить.

— День ещё не закончился.

— Не порть статистику.

Его губы дрогнули.

Я потянулась за приглашением и положила его поверх исписанного листа.

— Значит, пока мы ничего не обещаем Совету. Ты выясняешь, на каких основаниях меня собираются допрашивать, а я решаю, готова ли участвовать.

— Да.

— И ни один из нас не принимает решений за другого.

Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Договорились.

Ветер снова прошёлся по террасе. Граммофон негромко потрескивал, выводя медленную мелодию, в которой фортепиано почти терялось за мягким звучанием трубы. Дождь усилился. За серебристой листвой город постепенно растворялся в серой дымке.

Мы сидели рядом, и впервые за всё время моего пребывания в Аду молчание между нами не требовало объяснений.

Я подтянула плед повыше. Люцифер дописал последнюю строку, положил перо и придвинул лист ко мне.

— Вот. Основные положения. Остальное обсудим перед заседанием.

Я пробежала глазами записи.

— У тебя удивительно разборчивый почерк.

— За несколько тысячелетий практики можно чему-нибудь научиться.

— А чай за это время освоить не получилось?

Он медленно повернулся ко мне.

— Ты обещала больше не обсуждать чай.

— Я ничего подобного не обещала.

— Тызва…

Я улыбнулась.

И в этот момент на столе, рядом с пустым чайником, вспыхнул тёмно-красный огонёк.

Люцифер посмотрел на него с явным неудовольствием.

— У кого-то очень неудачно складывается день.

Огонёк вытянулся в тонкую вертикальную линию, развернулся и превратился в небольшое зеркало в серебряной оправе. Его поверхность подёрнулась рябью.

Люцифер коснулся края.

— Белиот.

В зеркале возникло лицо демона.

— Ваше Превосходительство. Прошу прощения за беспокойство.

— Надеюсь, у тебя веская причина.

— Полагаю, весьма веская. Я обнаружил кое-что интересное в документах к заседанию.

Люцифер выпрямился. Расслабленность исчезла из его лица так быстро, словно кто-то захлопнул невидимую дверь.

— Что именно?

Белиот чуть склонил голову.

— Предпочёл бы показать лично. Скажем так, в официальном перечне материалов отсутствует документ, который там совершенно точно должен быть.

— Подделка?

— Пока не могу утверждать. Но кое-кто явно рассчитывал, что вы увидите его только в зале Совета. Когда возражать будет значительно сложнее.

Люцифер медленно сжал пальцы на подлокотнике.

— Кто ещё знает?

— Гримм. Феликс. И я.

— Каким образом вы это обнаружили?

На лице Белиота промелькнуло странное выражение.

— Благодаря некоторым административным затруднениям.

— Белиот.

— И отделу праздничных мероприятий, Ваше Превосходительство.

Я повернула голову.

Люцифер несколько секунд неподвижно смотрел в зеркало.

— Что?

— Подробности при встрече. Уверяю вас, история заслуживает отдельного разговора, но сейчас важнее документы.

Люцифер провёл ладонью по лицу.

— Буду через несколько минут.

Зеркало погасло.

Я посмотрела на него.

— Отдел праздничных мероприятий?

— Не спрашивай.

— Но теперь мне очень интересно.

— Поверь, мне тоже. И именно это меня пугает.

Он поднялся, аккуратно собрал бумаги и протянул мне руку.

— Пойдём. Мне необходимо вернуться в кабинет.

Я вложила ладонь в его.

— Можешь идти. Я доберусь сама.

Люцифер посмотрел на меня.

Потом медленно перевёл взгляд на ближайшую стену.

— После сегодняшнего, Ника, я не намерен оставлять тебя наедине с архитектурой собственной Цитадели.

— Ты подозреваешь свои стены в заговоре?

— У меня появились основания.

Он осторожно притянул меня ближе. Его ладонь легла мне на спину — достаточно уверенно, чтобы удержать при перемещении, и достаточно легко, чтобы я могла отстраниться.

Я не отстранилась.

Последнее, что успела увидеть, — серебристые листья, дрожащие под дождём, и оставленные на столике две чашки.

Потом терраса исчезла.

Знакомый коридор встретил нас тишиной, тёплым светом настенных светильников и Каэром, который стоял возле дверей моих покоев. Вернее, пытался изображать обычное несение службы.

Получалось плохо.

Его лицо приобрело нездоровый сероватый оттенок, мундир был застёгнут не на ту пуговицу, а в руках он так крепко сжимал перчатки, что кожа жалобно поскрипывала.

При нашем появлении демон вытянулся.

— Ваше Превосходительство! Госпожа Вероника!

Люцифер остановился.

— Каэр.

Тот сглотнул.

— Я хотел бы подать рапорт.

— О чём?

— О собственной профессиональной непригодности.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Каэр, ты серьёзно?

— Абсолютно, госпожа.

Он выпрямился ещё сильнее.

— За время исполнения обязанностей я допустил исчезновение охраняемого лица в непосредственной близости от себя. При этом охраняемое лицо оказалось перемещено в помещение, не имеющее предусмотренного инструкцией входа.

Люцифер молчал.

Каэр продолжил с мрачной решимостью:

— В результате проведённого анализа я пришёл к выводу, что не обладаю достаточной квалификацией для охраны человека.

Я прикусила губу.

— Почему именно человека?

Каэр посмотрел на меня так, будто ответ был очевиден.

— Потому что люди, госпожа, совершенно непредсказуемы.

Люцифер отвернулся. Я заметила, как дрогнули его плечи.

Каэр, к счастью, не заметил. Он всплеснул руками и тут же виновато опустил их.

— Простите, госпожа. Но вы понимаете, насколько это усложняет охрану? Раньше я хотя бы знал, что необходимо контролировать двери!

Люцифер всё-таки тихо рассмеялся.

Каэр замер.

— Ваше Превосходительство?

— Продолжай. Мне чрезвычайно интересно, к каким ещё выводам ты пришёл.

Демон подозрительно посмотрел на него.

— Я пришёл к выводу, что люди являются самыми опасными существами в трёх измерениях.

— Смелое утверждение, — заметил Люцифер.

— Они не обладают достаточным инстинктом самосохранения, Ваше Превосходительство. При этом демонстрируют поразительную изобретательность в поиске обстоятельств, при которых этот инстинкт мог бы им пригодиться.

Я уже откровенно смеялась.

Каэр посмотрел на меня с мученическим выражением.

— Госпожа, я совершенно серьёзен. Я едва сдержала очередной приступ смеха, но Каэр, не замечая моего состояния, продолжил:

— И самое страшное, — добавил он почти шёпотом, — Вы ведь даже не собирались проходить сквозь стену.

Люцифер прикрыл рот ладонью.

Я упёрлась плечом в дверной косяк, пытаясь восстановить дыхание.

— Каэр, — наконец произнёс Владыка.

Демон мгновенно выпрямился.

— Да, Ваше Превосходительство?

— Рапорт не нужен.

— Но я…

— Ты не мог предотвратить произошедшее. И я не намерен наказывать тебя за обстоятельства, которые находились вне твоего контроля.

Каэр растерянно моргнул.

— Благодарю, Ваше Превосходительство.

— Однако впредь обо всех подобных происшествиях сообщай немедленно.

— Разумеется.

— И не пытайся самостоятельно преследовать существ, способных проходить сквозь стены.

Каэр помедлил.

— Даже если это госпожа Вероника?

Люцифер посмотрел на меня.

Я изобразила самую невинную улыбку, на какую была способна.

— Особенно если это госпожа Вероника.

Каэр кивнул. Судя по его лицу, впервые за сегодняшний день он услышал приказ, который счёл действительно разумным.

Люцифер повернулся ко мне.

— Мне пора.

Я кивнула.

— Иди. Кажется, у тебя намечается интересный вечер.

— Надеюсь, не настолько интересный, как у тебя.

Он задержал взгляд на моём лице. Потом поднял руку и осторожно убрал с моей щеки выбившийся локон. Я почувствовала лёгкое прикосновение его пальцев к коже. Его улыбка стала чуть теплее. Ни один из нас не произнёс ни слова.

— До встречи, ходячее бедствие.

Он исчез в тёмной вспышке. Несколько секунд мы с Каэром молча смотрели на пустое место.

Потом демон повернулся ко мне.

— Госпожа Вероника?

— Да?

— Позвольте задать вопрос.

— Конечно.

— Все люди такие?

Я задумалась.

Вспомнила своих пациентов. Их способность находить приключения на собственную голову, принимать нелогичные решения, игнорировать очевидные предупреждения и с удивительным упорством наступать на одни и те же грабли.

— Не все, — честно ответила я.

Каэр облегчённо выдохнул.

— Слава Тьме.

— Некоторые гораздо хуже.

Он медленно закрыл глаза.

— Я так и подозревал.

Я открыла дверь.

— Спокойной службы, Каэр.

— Благодарю, госпожа.

Я уже переступила порог, когда услышала за спиной его тихий, совершенно обречённый голос:

— Самые страшные существа в трёх измерениях… И кто только додумался разрешить им свободно размножаться?

Я закрыла дверь, прежде чем он успел заметить, что снова заставил меня смеяться.

Ад. Кабинет Люцифера

Люцифер появился посреди кабинета вместе с коротким порывом холодного воздуха. Пламя в камине пригнулось, бумаги на столе шевельнулись, а тяжёлые бархатные шторы едва заметно качнулись.

Белиот стоял у окна.

Он не обернулся сразу. Дождь за стеклом превратил город в расплывчатое нагромождение башен и багровых огней. В отражении виднелись два силуэта: неподвижный советник и Владыка, только что возникший посреди кабинета.

— Надеюсь, ты не заставил меня покинуть приятное общество ради очередного нарушения делопроизводства.

— Боюсь, Ваше Превосходительство, нарушение делопроизводства сегодня оказалось самым полезным событием во всей Цитадели.

Белиот повернулся.

В руках он держал тонкую папку из чёрной кожи. Белиот ограничился коротким поклоном. Он не пытался угадать настроение правителя: лишь внимательно следил за ним, крепко сжимая папку.

Люцифер прошёл к столу.

— Показывай.

Белиот разложил перед ним три документа.

— Первый — официальный перечень материалов, представленных Совету. Второй — первоначальный регистрационный список. Третий случайно оказался в отделе праздничных мероприятий.

Люцифер поднял глаза.

— Я всё ещё жду объяснений последнего обстоятельства.

— Феликс перепутал печати.

— Разумеется.

— В результате музыканты прибыли готовиться к закрытому заседанию.

Люцифер замер с протянутой к бумагам рукой.

— Музыканты?

— Шесть человек. И флористы. Распорядитель также интересовался, предусмотрен ли фуршет после вашего свержения.

Несколько секунд в кабинете было слышно только потрескивание дров.

— Надеюсь, Гримм объяснил ему, что меню пока не утверждено.

— Насколько мне известно, распорядитель уже отменил закуски.

— Какая трагедия для государства.

Люцифер сел, придвинул документы и больше не улыбался.

Белиот положил палец на две строки.

— Смотрите номера.

В обоих списках значилось одно и то же заседание. Совпадали дата, регистрационная руна, подпись секретаря. Но перечень приложений различался.

В первоначальном документе значилось семь приложений.

В официальном — шесть.

— Седьмое, — произнёс Люцифер.

— Именно.

Белиот извлёк из папки ещё один лист.

— «Свидетельство о вмешательстве в ход Игры». Заверено канцелярией Астарота сегодня утром. Однако в материалах, направленных вам, отсутствует.

Люцифер взял документ.

Прочёл первую страницу.

На второй его пальцы остановились.

Воздух в кабинете ощутимо потяжелел. Пламя в камине вытянулось тонкими неподвижными языками.

Белиот не шелохнулся.

— Здесь говорится, — медленно произнёс Люцифер, — что я распорядился предоставить Пешке Света особую защиту, недоступную другим участникам.

— Да.

— Что моё вмешательство препятствовало естественному развитию партии.

— Именно такая формулировка.

— И что я неоднократно использовал полномочия Владыки в личных интересах.

Он поднял взгляд.

— На основании чего?

— Вот это самое интересное.

Белиот наклонился и перевернул страницу.

Внизу стояла строка: «Сведения подтверждены показаниями уполномоченного наблюдателя».

Но имени наблюдателя не было.

Только регистрационный знак.

Люцифер провёл большим пальцем по тиснению. Золотые глаза сузились.

— Кто?

— Пока неизвестно. Запись закрыта для обычного доступа. Но это не главная проблема.

— Просвети меня.

— Документ оформлен как уже принятое свидетельство. Не как заявление, требующее проверки. Совет получит его вместе с остальными материалами и сможет ссылаться на содержащиеся в нём утверждения, если никто не потребует установить источник.

Люцифер медленно отложил лист.

— Астарот собирался вручить мне обвинение в тот момент, когда обсуждение уже начнётся.

— Вероятнее всего.

— Чтобы я либо согласился с его формулировками, либо сорвал заседание.

Белиот слегка склонил голову.

— И то и другое выглядело бы не слишком выгодно.

Люцифер поднялся.

Не резко. Без вспышки ярости, которую Астарот, несомненно, с удовольствием описал бы в очередном протоколе.

Он подошёл к окну и некоторое время смотрел на дождь.

Белиот ждал.

— Как документ попал в первоначальный список? — спросил Люцифер, не оборачиваясь.

— Его зарегистрировали до того, как подготовили копии для вашего кабинета.

— Значит, кто-то удалил приложение уже после регистрации.

— Да. И сделал это не слишком аккуратно.

Люцифер повернулся.

— Или рассчитывал, что никто не станет сверять списки.

Белиот едва заметно улыбнулся.

— Уверен, он не предусмотрел вмешательства праздничного отдела.

— Впервые за несколько тысячелетий я готов повысить финансирование этого учреждения.

Он вернулся к столу и снова взял седьмое приложение.

— У нас есть оригинал?

— Нет. Только подтверждение регистрации и копия, полученная из архивной записи. Оригинал находится в распоряжении канцелярии Совета.

— Значит, пока мы не знаем, что именно они собираются предъявить на заседании.

— Но знаем, что пытались скрыть сам факт существования документа.

Люцифер положил лист на стол.

— Этого недостаточно, чтобы обвинить Астарота в подлоге.

— Совершенно верно.

— Но достаточно, чтобы потребовать проверки происхождения свидетельства до рассмотрения его содержания.

Белиот кивнул.

— Именно это я и хотел предложить.

Люцифер посмотрел на него.

— Тогда почему ты ещё здесь?

Белиот на мгновение растерялся.

— Простите?

— Подготовь официальный запрос. Установить личность наблюдателя, основания его полномочий, время получения показаний и все изменения в регистрационном деле. Отдельно — кто распорядился исключить седьмое приложение из направленных мне материалов.

— А если канцелярия откажется предоставить сведения до заседания?

— Пусть откажется письменно.

Белиот медленно улыбнулся.

— Понимаю.

— Нет, — спокойно произнёс Люцифер. — Ты пока не всё понимаешь.

Он обошёл стол. Тень от его фигуры легла на разложенные бумаги.

— Я не собираюсь превращать заседание в публичную ссору с Астаротом. Он этого ждёт. Не собираюсь угрожать Совету, оспаривать его полномочия или доказывать, насколько мне безразличны их подозрения.

Люцифер остановился напротив Белиота.

— Я заставлю их соблюдать собственные правила.

Советник выпрямился.

— Будет исполнено, Ваше Превосходительство.

— И ещё одно. Ника не должна узнать об этом документе от Астарота.

— Вы намерены ознакомить её с материалами?

— Разумеется. Если Совет собирается использовать её показания, она имеет право понимать, к чему их попытаются привязать.

Белиот внимательно посмотрел на него.

— Вы доверяете ей?

Люцифер не ответил сразу.

За окнами сверкнула молния. На мгновение её свет выхватил резкие черты его лица, серебристые края чёрных крыльев и тонкий шрам на костяшке пальца.

— Я не собираюсь делать из неё беспомощную свидетельницу, Белиот.

— Это не совсем ответ.

Золотые глаза остановились на советнике.

— Другого тебе не требуется.

Белиот опустил голову, скрывая улыбку.

— Как прикажете.

Он собрал бумаги, оставив на столе копию седьмого приложения.

Уже у двери остановился.

— Ваше Превосходительство?

— Что ещё?

— Феликс убеждён, что после сегодняшнего его уволят.

Люцифер поднял бровь.

— За что? За обнаружение документа, который моя канцелярия не смогла обнаружить самостоятельно?

— Формально он всё-таки перепутал печати.

— Передай ему, что сегодня он остаётся на службе.

— А завтра?

Люцифер посмотрел на Белиота.

— Не испытывай моё великодушие.

Тот поклонился и направился к выходу.

— И Белиот.

Советник остановился.

— Да?

— Ни слова Астароту. Пока.

— Разумеется.

Дверь закрылась.

Люцифер остался один.

Он снова взял копию свидетельства. Перечитал строку об уполномоченном наблюдателе, задержал взгляд на регистрационном знаке.

Затем положил документ рядом с официальным приглашением Ники.

Два листа. Две разные формулировки. Одна и та же ловушка.

Он медленно выдохнул, заставляя пальцы разжаться.

Астарот хотел увидеть Владыку, ослеплённого яростью.

Что ж.

На заседании ему придётся встретиться с правителем, который помнит, зачем существуют законы.

И умеет ими пользоваться.

Покои Ники. Чёрная цитадель

Я закрыла за собой дверь и остановилась.

Потом медленно открыла её обратно.

Посмотрела на дверь покоев и Кэра, который сразу встрепенулся по стойку смирно.

Всё правильно.

Снова заглянула внутрь.

Нет, всё-таки хотелось проверить.

Мои покои выглядели так, словно здесь проводили обыск. Причём искали что-то очень маленькое, очень ценное и категорически не желающее находиться.

Покрывало наполовину сползло с кровати. На ковре валялись подушки, раскрытая шкатулка и несколько украшений. Одна туфля лежала возле камина, вторая торчала из цветочной вазы. По полу тянулась дорожка из серебристого пуха.

А посреди всего этого великолепия, на моей кровати, сидела Тьма.

Она выглядела безупречно.

Чёрное платье струилось по простыням, словно сотканное из ночного неба. Волосы рассыпались по плечам, а вокруг пальцев медленно вились тонкие нити мрака.

На её коленях уютно устроился Пончик. Тьма задумчиво гладила его между крошечными ушками и время от времени цокала языком.

— Ну надо же…

Пончик довольно жмурил золотистые глазки. Я перевела взгляд с неё на разорванную подушку.

— Мне страшно спрашивать, кто из вас это сделал.

— Какая разница, дорогая? — Тьма подняла на меня глаза. — Главное, что мы прекрасно провели время.

Пончик приоткрыл ротик и выплюнул жемчужную пуговицу.

Я закрыла глаза.

Сосчитала до трёх.

Не помогло.

— А мне так нравился этот комплект постельного белья.

— Весьма хрупкая привязанность, — заметила Тьма.

Она осторожно почесала цветок под подбородком. Тот вытянул тоненькие лапки, пытаясь обнять её палец. Я невольно залюбовалась этой картиной. Само воплощение первозданной Тьмы сидело на моей кровати и нянчило пушистый цветок. Кажется, после сегодняшнего меня уже ничем нельзя было удивить.

— Знаешь, что самое забавное, Вероника? — неожиданно спросила она.

Я насторожилась. Тьма улыбнулась, но взгляд её остался внимательным.

— Мой мальчик впервые за тысячи лет ведёт себя непредсказуемо.

Она произнесла это почти ласково. Будто вспоминала ребёнка, который наконец научился ходить, а заодно поджёг родительский дом.

— Я наблюдаю за этим с большим удовольствием, чем готова признать.

Я прислонилась плечом к дверному косяку.

— И какое отношение к этому имею я?

— О, самое непосредственное.

Тьма бережно сняла Пончика с колен и посадила на уцелевшую подушку. Её пальцы на мгновение задержались на его пушистой макушке.

— Хаос в Аду — моя стихия, дорогая. А ты, кажется, его лучший катализатор.

Она поднялась. Платье бесшумно скользнуло по полу. Тени в углах комнаты потянулись к ней, словно узнали хозяйку.

Тьма приблизилась и остановилась совсем рядом.

От неё пахло прохладой летней ночи, мокрым камнем и чем-то неуловимо сладким. Я ощутила, как по коже пробежали мурашки, хотя страха почему-то не было.

Она чуть склонила голову, рассматривая меня с откровенным любопытством.

— Спасибо, Ника. Продолжай в том же духе.

И прежде, чем я успела спросить, что именно она имеет в виду, Тьма улыбнулась.

Её силуэт распался на струящиеся ленты чёрного шёлка. По комнате пронёсся красивый вихрь, рассыпавший сотни крошечных фиолетовых искр. Они зависли в воздухе, на мгновение превратив спальню в кусочек звёздного неба, а затем одна за другой погасли.

Я осталась одна.

Ну, почти.

Пончик сидел посреди кровати и смотрел на меня золотистыми глазками.

— Значит, так… — произнесла я, уперев руки в бока.

Цветок моргнул. Затем совершенно невинно потянулся к кисточке от покрывала.

— Даже не думай.

Пончик замер. Мы несколько секунд смотрели друг на друга. Потом он медленно, очень медленно спрятал кисточку за спину. Я тяжело вздохнула.

Меня только что похвалила сама Тьма.

Или оскорбила.

Судя по состоянию спальни, оба варианта выглядели одинаково вероятными.

А Пончик, кажется, уже выбрал сторону. И явно не мою.

Вальденхейм. Антикварная лавка «Шёпот древности». Верхний этаж.

Над спящим городом шёл дождь.

На втором этаже старой антикварной лавки, среди книжных шкафов, тяжёлых портьер и вещей, возраст которых лучше было не выяснять, царил уют, совершенно не соответствующий репутации хозяина.

В камине потрескивали поленья. На прикроватном столике остывал чай.

Кассиан полулежал на огромной кровати с резным изголовьем, читая книгу в кожаном переплёте. Тёмные кудри, тронутые серебром, рассыпались по подушке. Он скользил взглядом по строкам. Правый глаз у него был голубым, левый — жёлтым.

На нём была шёлковая пижама нежно-розового цвета.

С единорогами.

Маленькие белые создания с радужными гривами скакали по ткани среди золотых звёздочек. Один особенно жизнерадостный единорог красовался прямо на груди фейри.

Кассиан носил это великолепие с достоинством существа, пережившего падение империй и не собиравшегося оправдываться за выбор домашней одежды.

На столике завибрировал телефон.

Он лениво протянул руку.

Кассиан отложил телефон.

Некоторое время он смотрел на огонь, задумчиво поглаживая радужную гриву единорога на своём животе. Потом захлопнул книгу.

— Государственный переворот, — пробормотал он. — А этот идиот тащит орешки.

Он встал с кровати и направился к шкафу, на ходу завязывая пояс розового халата с такими же единорогами. Переодеваться ради возможного падения Владыки Преисподней Кассиан не собирался. У всего должны быть пределы. Даже у политического кризиса.

Рай. Небесная канцелярия. Архив Уриэля

Если бы кто-нибудь сообщил Уриэлю, что величайшее хранилище небесных знаний однажды превратится в подпольный кинотеатр, он бы рассмеялся.

А потом лишил шутника допуска к архиву на ближайшие три столетия.

Но сейчас архангел стоял посреди собственного владения, сжимая свиток так, что древний пергамент жалобно потрескивал.

— Нет.

Михаэль, волочивший через зал огромное кресло, даже не обернулся.

— Что «нет»?

— Всё! Абсолютно всё! Это архив! Здесь хранятся первые письмена Творения!

— Мы их не трогаем.

Кресло с грохотом опустилось на мраморный пол.

Уриэль болезненно поморщился.

— Ты только что поцарапал плиту, которой восемь тысяч лет!

— Она переживёт.

— Это ты можешь не пережить!

В дальнем конце зала Рафаэль, всё ещё в рабочей одежде, устроился на диване и накрыл лицо ладонью. После долгой смены в небесной клинике он выглядел так, словно всерьёз обдумывал возможность добровольного изгнания.

— Если вы не перестанете орать, — глухо сообщил он, — я начну лечить вас обоих. Без обезболивания.

Ханиэль сидела в самом удобном кресле, поджав ноги и устроив на коленях блюдо с засахаренными фруктами.

— Михаэль, подвинься левее. Ты загораживаешь половину стены.

— Я ещё ничего не включил.

— Вот именно. А уже мешаешь.

Уриэль воздел глаза к высокому своду, где мерцали созвездия, записанные задолго до появления человеческого неба.

— Напомните, почему мы не можем наблюдать за заседанием из собственных покоев?

— Потому что только твой кристалл принимает закрытые трансляции Совета, — ответила Ханиэль, выбирая фрукт.

— Он предназначен для изучения межмировых событий!

— А возможное свержение правителя Ада — это что, заседание кружка садоводов?

Михаэль хмыкнул.

Уриэль перевёл на него уничтожающий взгляд.

— И ты туда же? Командующий небесным воинством?

— Я здесь исключительно ради оценки политических рисков.

— С подушкой?

— Удобство не отменяет военной подготовки.

Рафаэль приподнял голову.

— А можно оценивать риски потише?

Ханиэль протянула ему блюдо.

— Фрукт?

— Снотворное есть?

— Только яблоки.

— Тогда два.

Наконец кресла были расставлены.

Почти.

— Михаэль, — произнёс Уриэль, — убери ноги с моего стола.

— Это подставка.

— Это алтарь хранения Первого Завета!

Михаэль посмотрел вниз.

Медленно убрал ноги.

— Не подписано.

Уриэль издал звук, совершенно не подобающий архангелу.

Ханиэль, пряча улыбку, поднялась и подошла к хрустальному кристаллу на постаменте.

— Господа, если вы закончили разрушать небесное наследие, предлагаю начать.

Она коснулась прозрачной поверхности.

Внутри кристалла вспыхнула серебряная искра. Свет потёк по граням, собрался в тонкий луч и ударил в противоположную стену.

Между стеллажами возникло огромное изображение Зала Девяти.

Пока пустого.

Слуги поправляли кресла. На возвышении мерцали девять тёмных символов. За высокими окнами зала клубилось багровое небо.

Михаэль наконец уселся.

— Отлично. Видно всё.

— Кроме левой части зала, — заметила Ханиэль.

— Почему?

— Потому что ты опять загораживаешь.

Он молча передвинул кресло.

Рафаэль натянул на себя плед.

— Разбудите, когда начнётся.

— Ты же хотел смотреть, — напомнил Уриэль.

— Я хотел убедиться, что Люцифер не устроит массовую резню. Для этого необязательно бодрствовать всё заседание.

— У него есть основания злиться, — негромко произнесла Ханиэль.

Её голос прозвучал иначе.

Михаэль посмотрел на неё.

На стене появился первый демон — один из служителей Совета. За ним вошли ещё двое, неся запечатанные папки.

Ханиэль перестала улыбаться.

Всего на мгновение.

Потом вернулась в кресло, поправила подушку и взяла ещё один засахаренный фрукт.

Уриэль, стоявший возле двери, в последний раз проверил защитные печати.

— И напоминаю: Отец не должен узнать, что мы здесь собрались.

— Мы не вмешиваемся в Игру, — невозмутимо ответил Михаэль.

— Мы просто смотрим, — добавила Ханиэль.

— Через мой закрытый кристалл!

— Уриэль, — простонал Рафаэль из-под пледа, — если ты ещё раз это повторишь, Отец узнает о нашем собрании по твоему голосу.

Уриэль стиснул зубы.

Погасил верхние светильники.

И нехотя занял последнее свободное кресло.

На стене медленно проступили золотые буквы:

«СОВЕТ ВЫСШИХ ДЕМОНОВ. ЗАКРЫТОЕ ЗАСЕДАНИЕ. НАЧАЛО ТРАНСЛЯЦИИ — 23:00».

Михаэль взглянул на небесные часы.

— Ещё семь минут.

— Прекрасно, — пробормотал Рафаэль. — Успею поспать.

Ханиэль пододвинула к себе блюдо с фруктами.

— А я надеюсь, Астарот сегодня особенно постарается.

Уриэль повернулся к ней.

— Ты желаешь ему успеха?

Она посмотрела на экран.

— Нет, дорогой. Я надеюсь, что он будет достаточно самоуверен, чтобы совершить ошибку.

В архиве стало тихо.

А потом Михаэль протянул руку к блюду.

— Передай яблоко.

— Возьми сам.

— Ты сидишь ближе.

— А ты командующий небесным воинством. Прояви инициативу.

Уриэль медленно закрыл лицо ладонями.

Если Отец когда-нибудь спросит, как именно началось падение небесной дисциплины, он будет знать ответ.

С рассадки.

Всё началось с проклятой рассадки.

Часть XLI. «Переворот отменяется. Ограничения остаются»

Суббота: 23:00. Чёрная цитадель. Зал Девяти

Зал Девяти находился в самой древней части Цитадели.

Здесь не было ни роскоши парадных гостиных, ни изысканной жестокости тронного зала. Только чёрный камень, девять исполинских кресел и потолок, терявшийся в темноте так высоко, что даже пламя факелов не достигало его сводов.

По стенам тянулись барельефы: падение первых ангелов, войны, о которых давно перестали говорить даже демоны, и фигуры существ, чьи имена были вычеркнуты из летописей. Их лица выступали из камня с пугающей отчётливостью, словно кто-то замуровал живых свидетелей истории и приказал им молчать.

Пол был выложен плитами чёрного обсидиана. Под ними, в глубине, медленно двигалось багровое свечение — будто под залом текла река расплавленного металла.

В центре возвышался круглый стол из тёмного камня, испещрённый тонкими серебряными линиями. Они складывались в древние символы, значение которых помнили далеко не все присутствующие.

Восемь кресел располагались полукругом. Девятое стояло напротив, возвышаясь над остальными. Пока оно пустовало.

Астарот сидел справа от него, небрежно положив ладонь на подлокотник. На его лице застыло выражение спокойного удовлетворения. Он был одет в тёмно-бордовый камзол, расшитый почти незаметными чёрными узорами. Тонкие пальцы медленно вращали перстень с кроваво-красным камнем.

Рядом расположился Велиар — высокий, широкоплечий демон с серебристыми волосами и шрамом над бровью. Его лицо казалось высеченным из камня. Он не участвовал в тихих разговорах, только наблюдал за дверями.

Мальфас, хранитель тайных архивов, выглядел почти болезненно худым. Его длинные пальцы лежали на закрытой книге, а чёрные глаза не отражали света.

Оробас, ведавший древними договорами, был старше большинства присутствующих. Седые волосы были убраны назад, на висках проступали тонкие рога цвета старой кости. Он сидел неподвижно, словно являлся частью самого зала.

Вепар, повелитель пограничных легионов, носил доспехи цвета тёмной стали. На его шее виднелся широкий шрам, уходивший под воротник.

Ситри, чья власть распространялась на придворные союзы и тайные обязательства, казался единственным, кому происходящее доставляло искреннее удовольствие. Он улыбался, но улыбка не затрагивала холодных зелёных глаз.

Андрас, исполнитель древних приговоров, сидел чуть в стороне. На его запястьях темнели железные браслеты, покрытые рунами. Он не говорил ни слова.

И наконец Данталион — хранитель свидетельств и памяти. Красивый, почти безупречный, с лицом, на котором невозможно было прочесть ни одной эмоции.

Они представляли разные силы Преисподней.

И сегодня все восемь собрались, чтобы решить, не стал ли их собственный Владыка угрозой для государства.

Тяжёлые двери распахнулись без предупреждения.

Разговоры оборвались.

Люцифер вошёл первым.

Чёрные крылья были сложены за спиной. Бордовый костюм без единой складки, золотистые глаза, спокойное лицо. Он не торопился, не оглядывался, не пытался произвести впечатление.

Ему это было не нужно.

Белиот следовал на полшага позади, держа тонкую папку.

Люцифер остановился у своего кресла.

Никто не произнёс ни слова.

Только Астарот медленно поднялся.

— Ваше Превосходительство. Благодарю, что почтили нас присутствием.

— Ты сам настоял на заседании, Астарот. Было бы невежливо лишать тебя удовольствия.

Несколько демонов обменялись взглядами.

Астарот улыбнулся.

— Сегодня речь пойдёт о вопросах, которые касаются всех нас.

— Тогда не будем тратить время на церемонии.

Люцифер сел.

Крылья расправились ровно настолько, чтобы не задеть каменные подлокотники. Белиот занял место у правой стороны стола.

Астарот остался стоять.

— В соответствии с древним правом Совета мы собрались для рассмотрения действий Владыки, которые могут угрожать интересам Преисподней и установленному порядку Игры.

На столе вспыхнули серебряные символы.

Данталион коснулся одного из них, и над камнем возникло прозрачное изображение официального протокола.

— Основания представлены в трёх пунктах, — продолжил Астарот. — Первый: использование ресурсов Цитадели для обеспечения особой защиты смертной участницы Игры.

Велиар чуть подался вперёд.

— Личный караул, закрытые маршруты, доступ к военной охране. Всё это было предоставлено Пешке Света без согласования с Советом.

Люцифер повернул к нему голову.

— Ты утверждаешь, что Владыка обязан согласовывать с Советом размещение гостей в собственной резиденции?

— Когда речь идёт об участнице Игры, — ответил Велиар, — обстоятельства меняются.

— Тогда назови правило, которое я нарушил.

Велиар замолчал всего на мгновение, но Белиоту хватило и этой короткой паузы. Он поднял взгляд от своих бумаг.

— Прошу занести в протокол, — спокойно произнёс он, — что конкретная норма нарушения пока не названа.

Астарот не изменился в лице.

— Мы к этому вернёмся.

— Непременно, — ответил Люцифер.

— Второй пункт, — произнёс Мальфас.

Его голос оказался сухим, почти шуршащим.

— Допуск смертной участницы в помещения, содержащие сведения, относящиеся к государственной и личной тайне Владыки.

Над столом возникло изображение коридора.

Знакомого.

Люцифер узнал его сразу.

Запретное крыло.

Затем другое изображение — закрытая дверь, за которой Ника однажды увидела то, чего не должна была видеть.

На лице Люцифера не дрогнул ни один мускул.

Но пальцы на подлокотнике медленно сжались.

— Она находилась там, — произнёс Мальфас. — Это подтверждено.

— Подтверждено её присутствие, — уточнил Белиот. — Но не факт предоставления доступа.

Мальфас повернулся к нему.

— Вы хотите сказать, что смертная проникла туда самостоятельно?

— Я хочу сказать, что обвинение сформулировано иначе, чем представленные доказательства.

Оробас впервые поднял голову.

— Существенное различие.

Астарот склонил голову.

— Но не снимающее ответственности Владыки за безопасность собственной Цитадели.

Люцифер посмотрел на него.

— За безопасность — нет.

В зале стало тихо.

Астарот едва заметно улыбнулся, почувствовав уступку.

Но Люцифер продолжил:

— Если вы намерены обсуждать недостатки охраны, приглашайте командующего соответствующей службой. Если намерены обвинить меня в сознательной передаче секретов участнице Игры — предъявите доказательства.

Он произнёс это без повышения голоса. И именно поэтому несколько демонов выпрямились в креслах. Астарот медленно провёл пальцем по перстню.

— Очень хорошо, Ваше Превосходительство. Тогда перейдём к третьему пункту.

Белиот едва заметно повернул голову. Их взгляды встретились на короткое мгновение, но Люциферу хватило его, чтобы понять предупреждение советника: Астарот наконец переходил к главному.

— Третий пункт касается беспристрастности власти.

Серебряные линии на обсидиане вспыхнули ярче.

— Мы полагаем, что личная заинтересованность Владыки в судьбе Пешки Света влияет на его решения и создаёт угрозу справедливому ходу Игры.

Тишина стала почти осязаемой.

— Иными словами, — продолжил Астарот мягко, — вопрос не в том, кого Вы защищаете, Ваше Превосходительство. Вопрос в том, способны ли Вы ещё отличать интересы Преисподней от собственных желаний.

Люцифер медленно поднял на него глаза.

В камине вдоль дальней стены с глухим треском лопнуло полено.

Белиот не шелохнулся.

Он лишь положил два пальца на край папки.

И Люцифер, уже готовый ответить, остановился.

Одна секунда.

Вторая.

Третья.

Астарот ждал вспышки. Остальные члены Совета тоже замерли в ожидании, и даже сам зал, казалось, затаился, готовый принять на себя ярость Владыки.

Но Люцифер лишь откинулся в кресле.

И улыбнулся.

Очень спокойно.

— Астарот, — произнёс он, — ты задал интересный вопрос.

Демон чуть приподнял бровь.

— Благодарю, Ваше Превосходительство.

— Только вот я пока не услышал обвинения.

Вальденхейм. Антикварная лавка «Шёпот древности». Верхний этаж.

— Ах ты ж скользкая тварь!

Кассиан так резко выпрямился на кровати, что едва не опрокинул миску с орешками.

На стене напротив огромного книжного шкафа мерцало изображение Зала Девяти. Древний кристалл, установленный на прикроватном столике, передавал происходящее с пугающей чёткостью.

Астарот как раз произносил свою последнюю фразу о личных желаниях Владыки.

Элиот, развалившийся в кресле у камина, перестал жевать.

— Ого.

— Что «ого»?! — Кассиан ткнул пальцем в изображение. — Ты слышал, что этот ублюдок сейчас сделал?

— Задал вопрос.

— Он не задал вопрос, идиот. Он подменил обвинение оценкой личности! Если Люцифер начнёт оправдываться, то фактически признает право Совета судить о его чувствах!

Элиот медленно опустил пакет с чипсами.

— А если не начнёт?

Кассиан замолчал, когда из кристалла донёсся спокойный голос Люцифера: „Только вот я пока не услышал обвинения“. Кассиан застыл.

Затем его лицо медленно расплылось в улыбке.

— Вот же сукин сын…

— Это ты сейчас про кого?

— Про Люцифера, разумеется!

— А минуту назад?

— Про Астарота!

Элиот покачал головой.

— С тобой невозможно смотреть политические трансляции. У тебя все сукины дети.

— Потому что я прекрасно знаю их родителей.

Кассиан откинулся на подушки. Розовый единорог на его груди победоносно расправил вышитые крылышки.

Элиот снова потянулся за чипсами.

— Слушай, а наш Владыка сегодня подозрительно спокоен.

Кассиан перестал улыбаться.

Его разноцветные глаза внимательно следили за экраном.

— Вот это меня и беспокоит.

Ад. Чёрная цитадель. Зал Девяти.

Астарот не сразу ответил.

Он медленно убрал ладони со стола, словно давал присутствующим возможность оценить спокойствие Владыки. Затем улыбнулся.

— Разумеется, Ваше Превосходительство. Позвольте сформулировать точнее.

— Будь любезен.

— Совет не намерен судить Ваши чувства. Нас интересуют решения, которые Вы принимаете под их влиянием.

— Тогда предъяви решения.

Астарот повернулся к Данталиону. Тот коснулся серебряного символа на столе. Над обсидианом развернулся новый документ, и строки древнего письма вспыхнули тусклым золотом.

— Особая охрана, — перечислил Астарот. — Неограниченное пребывание смертной в Цитадели. Личное вмешательство Владыки в обстоятельства, угрожавшие участнице Игры.

Люцифер скользнул взглядом по строкам.

— Ты уже называл эти обстоятельства. Повторение не превращает их в доказательства.

Ситри негромко усмехнулся.

Велиар, напротив, нахмурился.

— Ваше Превосходительство, — произнёс он, — Вы не можете отрицать, что неоднократно направляли охрану для защиты Пешки Света.

— Не отрицаю.

В зале стало тише.

Астарот едва заметно подался вперёд.

— Следовательно, Вы признаёте…

— Я признаю, что отвечаю за безопасность существ, находящихся на моей территории. Включая тех, кто мне не нравится.

Люцифер выдержал короткую паузу.

— Иначе половине присутствующих пришлось бы опасаться за собственную жизнь.

Ситри опустил голову, пряча улыбку.

Но Велиар не улыбнулся.

— Существуют различия между обычной защитой гостя и предоставлением преимуществ участнику Игры.

— Несомненно, — согласился Люцифер. — Поэтому я жду доказательств именно второго.

Оробас медленно провёл пальцами по подлокотнику.

— Владыка прав в одном. Для признания нарушения необходимо установить, что предоставленная защита изменила условия участия фигуры в Игре, а не просто обеспечила её физическую безопасность.

— И кто определяет эту границу? — спросил Мальфас.

— Не тот, кто выдвигает обвинение, — ответил Белиот.

Несколько взглядов обратились к нему.

Он стоял рядом с креслом Люцифера, держа перед собой раскрытую папку. Спокойный, собранный, почти незаметный на фоне демонов, каждый из которых мог уничтожить целый город.

— Совет вправе оценивать действия Владыки, — продолжил Белиот. — Но прежде обязан установить обстоятельства, а не предполагать их исходя из личной заинтересованности.

Астарот повернул к нему голову.

— Вы сомневаетесь в добросовестности представленных материалов?

— Я сомневаюсь в полноте их предоставления.

Тишина стала плотнее.

Люцифер не пошевелился.

Но Белиот заметил, как его пальцы перестали сжимать подлокотник.

Астарот улыбнулся.

— Поясните.

— С удовольствием. Однако прежде предлагаю заслушать лицо, чьи действия и обстоятельства пребывания в Цитадели составляют значительную часть Ваших обвинений.

Велиар нахмурился.

— Вы имеете в виду смертную?

— Именно.

Астарот на мгновение замер.

Совсем ненадолго.

Но Люцифер заметил.

И впервые за всё заседание посмотрел на своего советника с откровенным интересом.

Белиот не ответил на взгляд. Лишь перевернул страницу.

— Госпожа Вероника Ланцкая получила приглашение с неопределённым процессуальным статусом. Совет вправе предложить ей дать пояснения, но не вправе считать отказ признанием чьей-либо вины. Предлагаю зафиксировать это до её появления.

Оробас кивнул.

— Разумное требование.

— Возражаю, — произнёс Астарот. — Участница Игры не является подданной Преисподней, однако её действия имеют прямое отношение к рассматриваемому вопросу.

— Тем более необходимо определить пределы её участия, — спокойно ответил Белиот.

Данталион поднял голову.

— В протокол может быть внесено, что госпожа Ланцкая приглашена исключительно для предоставления добровольных пояснений. Её ответы не являются признанием нарушения со стороны Владыки без независимого подтверждения.

Астарот медленно повернулся к нему.

Данталион выдержал взгляд.

— Это соответствует порядку рассмотрения свидетельств.

Оробас положил ладонь на стол.

— Поддерживаю.

Люцифер молчал.

На его лице не отражалось ничего, но Белиот чувствовал, как меняется напряжение в зале.

Они ещё не победили.

Однако впервые за вечер Совет перестал двигаться в направлении, заранее выбранном Астаротом.

— Хорошо, — наконец произнёс тот. — Пригласим госпожу Ланцкую.

Люцифер медленно поднял голову.

— При одном условии.

Астарот посмотрел на него.

— Каком, Ваше Превосходительство?

— Она сама решит, войти ли в этот зал.

Велиар раздражённо выдохнул.

— Владыка…

— Это не обсуждается.

Голос Люцифера оставался ровным.

Но серебряные линии на столе на мгновение потускнели, словно даже древний камень ощутил силу произнесённых слов.

Астарот внимательно изучал его лицо.

Потом улыбнулся.

— Разумеется. Мы ведь не собираемся нарушать свободу выбора участницы Игры.

Он сделал знак служителю у дверей.

— Передайте госпоже Ланцкой, что Совет готов её выслушать.

Тяжёлые створки медленно раскрылись.

За ними тянулся длинный коридор, освещённый багровыми факелами.

Люцифер посмотрел туда. И впервые за всё заседание его спокойствие потребовало настоящего усилия. Потому что теперь дело касалось не только его власти.

Теперь в этот зал могла войти Ника. И он обещал позволить ей говорить самой.

Двери оставались открытыми. Люцифер сидел неподвижно, медленно проводя большим пальцем по каменному подлокотнику.

Астарот заметил.

И улыбнулся.

— Полагаю, Ваше Превосходительство, ожидание доставляет Вам определённые неудобства?

— Исключительно твоё общество, Астарот.

Ситри негромко кашлянул, пряча усмешку.

Ответить Астарот не успел.

В коридоре послышались шаги.

Я остановилась перед распахнутыми дверями и мысленно пересчитала все причины, по которым мне следовало остаться в своих покоях.

Получилось много.

Очень много.

Каэр стоял рядом. Его лицо приобрело то самое выражение, с которым люди обычно провожают близких на операцию, не будучи уверенными в квалификации хирурга.

— Госпожа Вероника, — тихо произнёс он, — вы ещё можете отказаться.

— Знаю.

— Я обязан напомнить…

— Каэр.

Он замолчал.

Я поправила платье, расправила плечи и посмотрела на огромный зал.

Чёрный обсидиан. Исполинские кресла. Демоны, каждый из которых выглядел так, будто лично участвовал в изобретении человеческих кошмаров.

И Люцифер.

Он сидел напротив остальных, чуть откинувшись в кресле. Чёрные крылья были сложены за спиной, лицо оставалось спокойным.

Но когда наши взгляды встретились, я заметила, как он едва заметно выпрямился.

Не улыбнулся.

Не протянул руку.

Просто посмотрел на меня так, словно среди всего этого великолепного собрания чудовищ существовало единственное существо, чьё присутствие действительно имело значение.

Я сделала шаг.

Потом второй.

Каблуки негромко стучали по камню. Каждый звук возвращался из темноты под сводами.

Господи, Ника. Ты добровольно идёшь давать показания в Аду.

Мама бы гордилась. Или немедленно вызвала психиатра.

— Госпожа Вероника Ланцкая, — произнёс Данталион. — Участница Игры. Пешка Света.

Я остановилась у края круглого стола.

— Вероника, — поправила я. — Можно просто Вероника.

— Ваше полное имя необходимо для протокола.

— Тогда записывайте полностью.

Астарот поднялся.

— Благодарим Вас за готовность содействовать Совету.

— Пока я только согласилась выслушать вопросы.

На его лице ничего не изменилось.

— Разумеется.

Белиот стоял у кресла Люцифера. Он чуть склонил голову в мою сторону — едва заметное приветствие, от которого почему-то стало легче дышать.

— Госпожа Ланцкая, — произнёс Оробас, — ваше участие добровольно. Вы вправе не отвечать на вопросы, выходящие за пределы рассматриваемых обстоятельств.

Я посмотрела на седого демона с рогами цвета старой кости.

— Благодарю. А кто определяет эти пределы?

— Совет, — ответил Астарот.

— Коллегиально? Или тот, кто задаёт вопрос?

На несколько секунд повисла тишина.

Оробас медленно повернул голову к Астароту.

— Коллегиально, — произнёс он.

Я кивнула.

— Тогда можем начинать.

Мне предложили кресло у нижнего края стола.

Не рядом с Люцифером.

И не напротив него.

Чуть в стороне — так, чтобы я видела каждого члена Совета, а они могли рассматривать меня, не поворачивая головы.

Очень удобная расстановка.

Для них.

Я села, положила ладони на колени и почувствовала, как прохладный камень подлокотников вытягивает тепло из пальцев.

Астарот не торопился.

Он медленно обошёл стол, остановился возле одного из барельефов и только после этого заговорил:

— Госпожа Ланцкая, расскажите, при каких обстоятельствах Вы оказались под личной защитой Владыки.

— Уточните, пожалуйста, что именно вас интересует.

— Когда Его Превосходительство впервые предложил вам защиту.

— А вы рассматриваете сам факт защиты как нарушение?

Астарот улыбнулся.

— Я всего лишь задаю вопрос.

— А я уточняю его предмет.

Велиар шумно выдохнул.

— Госпожа, Совет не обязан объяснять каждую формулировку.

Я повернулась к нему.

— Но я обязана понимать, на что отвечаю.

Он подался вперёд. Металлические пластины его доспехов негромко скрипнули.

— Вы находитесь не в человеческом суде.

— Я заметила.

Белиот опустил взгляд на бумаги.

Мне показалось, что он прячет улыбку.

Люцифер не двигался. Только золотистые глаза следили за мной с такой пристальностью, что я почти физически ощущала его внимание.

Астарот поднял ладонь, останавливая Велиара.

— Давайте иначе. Скажите, госпожа Ланцкая, Вы чувствуете себя в безопасности рядом с Владыкой?

Вопрос прозвучал мягко.

Почти участливо.

Я почувствовала, как что-то неприятно сжалось в животе.

Вот оно.

Я могла сказать «да» — и подтвердить особое положение. Могла сказать «нет» — и предоставить им повод усомниться в действиях Люцифера.

Я медленно вдохнула.

— Не всегда.

По залу прошёл едва уловимый шорох.

Люцифер чуть повернул голову.

Астарот застыл.

— Не всегда? — переспросил он.

— Разумеется. Я нахожусь в Аду. Здесь есть существа, которые пытались меня убить, похитить или использовать. Было бы странно, если бы я чувствовала себя в полной безопасности.

— Но сам Владыка…

— Вы спрашиваете о безопасности рядом с ним или о моём отношении к нему?

Астарот прищурился.

— Полагаете, между этими вопросами есть различие?

— Огромное.

Я заметила, как Люцифер медленно разжал пальцы.

— Прошу зафиксировать, — произнёс Белиот, — что свидетельница указала на существование внешних угроз. Это не является оценкой законности действий Владыки.

Данталион коснулся протокола.

Серебряные строки вспыхнули и перестроились.

Астарот не посмотрел на него.

— Хорошо. Перейдём к другому обстоятельству.

Мальфас поднял тонкую руку.

Над столом возникло изображение запретного крыла Цитадели.

У меня пересохло во рту.

Я узнала коридор сразу.

И дверь.

Ту самую.

На мгновение вернулось ощущение ледяного воздуха, тяжёлого молчания и чужой боли, к которой я прикоснулась, не понимая, насколько глубоко вторгаюсь.

Люцифер заметил перемену в моём лице. Его крылья едва слышно шевельнулись.

— Госпожа Ланцкая, — произнёс Мальфас, — Вы подтверждаете, что находились в этом помещении?

— Да.

— С ведома Владыки?

Я посмотрела на изображение. Потом на Люцифера. Он сидел совершенно неподвижно. Но я знала, что он помнит тот день не хуже меня.

— Нет.

Астарот поднял брови.

— Следовательно, Вы проникли туда без разрешения?

— Да.

— И ознакомились с содержимым?

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— С частью того, что там находилось.

— И Владыка не предпринял мер, чтобы…

— Предпринял.

Слово вырвалось прежде, чем я успела его обдумать.

Люцифер резко поднял взгляд.

Астарот замер.

— Каких именно, госпожа Ланцкая?

Я посмотрела на него.

Вот теперь стало по-настоящему опасно.

Он ждал не рассказа о закрытой комнате.

Он ждал подробностей нашей ссоры.

И, возможно, уже знал их.

Я медленно выпрямилась.

— Меры были направлены на прекращение моего доступа в закрытое помещение. Если Совет рассматривает их законность, я готова ответить на конкретные вопросы.

— Вы уклоняетесь от ответа.

— Нет. Я отказываюсь самостоятельно формулировать обвинение, которое Вы пока не предъявили.

Ситри чуть наклонил голову.

Оробас смотрел на меня с новым интересом.

Астарот сделал шаг ближе.

— Вы очень тщательно выбираете слова, Вероника.

— Я стараюсь.

— Вас этому научил Владыка?

Люцифер медленно повернул голову.

Белиот чуть заметно напрягся.

Я встретила взгляд Астарота.

— Нет. Профессиональная привычка.

— Вы психолог, насколько мне известно.

— Да.

— Тогда Вам должно быть знакомо понятие эмоциональной зависимости.

Тишина в зале изменилась.

Она словно стала глубже.

Я почувствовала, как сердце ударило сильнее.

Астарот улыбнулся.

— Скажите, Вероника, может ли человек, оказавшийся в чуждом и опасном мире, начать воспринимать своего защитника как единственный источник безопасности?

Я не ответила сразу.

Потому что вопрос был хорош.

Очень хороший.

И потому что я прекрасно понимала, куда он ведёт.

— Может, — произнесла я наконец.

Астарот медленно кивнул.

— Следовательно, Ваше отношение к Владыке может быть обусловлено обстоятельствами, а не свободным выбором?

Я ощутила, как холод пробежал по позвоночнику.

Не из-за угрозы.

Из-за того, насколько искусно он подменил одно другим.

— Может быть обусловлено, — повторила я. — Но это не означает, что оно обязательно таково.

— Вы уверены, что способны отличить одно от другого?

Я почувствовала на себе взгляд Люцифера.

Не требовательный.

Не предупреждающий.

Он просто ждал.

И это почему-то оказалось важнее всего.

— Да, — ответила я.

— Даже находясь под его властью?

— Особенно понимая, под чьей властью нахожусь.

Астарот чуть склонил голову.

— И если Владыка потребует от Вас поступка, противоречащего Вашим убеждениям?

— Я откажусь.

— Даже если это поставит под угрозу Вашу жизнь?

Я замолчала.

За спиной Люцифера медленно расправилось одно крыло.

Совсем немного.

Но достаточно, чтобы тень скользнула по каменному полу.

Астарот заметил.

И улыбнулся.

— Подумайте, Вероника. Вы уже знаете, что такое страх. Знаете, насколько опасен этот мир. И всё же утверждаете, что способны отказаться от защиты Владыки, если его воля вступит в противоречие с Вашей собственной?

Я посмотрела на Люцифера.

Он не шевелился.

Только в золотистых глазах стояло напряжение, которого я прежде не замечала.

Я вспомнила его слова на террасе.

«Я предпочту услышать от тебя неприятную правду, чем увидеть, как ты пытаешься защитить меня ложью».

И медленно повернулась к Астароту.

— Да.

Он сделал ещё шаг.

— Тогда ответьте прямо. Если для сохранения Вашей жизни Владыке потребуется нарушить правила Игры, Вы позволите ему это сделать?

В зале стало совершенно тихо.

Я почувствовала, как собственный пульс отдаётся в висках.

Это уже был не вопрос о прошлом.

Он требовал, чтобы я заранее согласилась на нарушение.

Или отказалась от собственной жизни.

Я открыла рот.

Но не произнесла ни слова.

Потому что под платьем, у самой груди, вдруг стало тепло.

Совсем немного.

Как будто кто-то приложил к коже ладонь.

Талисман.

Я едва заметно вздрогнула.

По ключицам прошла тончайшая рябь света — такая слабая, что её можно было принять за отражение серебряных символов на столе.

Никто не заметил.

Даже Люцифер, не сводивший с меня глаз.

Астарот ждал.

Я медленно положила ладонь на подлокотник.

— Вы предлагаете мне выбрать между собственной жизнью и соблюдением правил, — произнесла я. — Но не объясняете, почему эти вещи должны противоречить друг другу.

Астарот прищурился.

— Иногда обстоятельства требуют выбора.

— Тогда сначала докажите, что такой выбор действительно существует.

Рай. Архив Уриэля.

— СТОП!

Михаэль вскочил так резко, что опрокинул блюдо с засахаренными фруктами.

Уриэль вздрогнул.

— Ты совсем с ума сошёл?!

— Вы это видели?!

Ханиэль повернулась.

— Что?

— Там! На ней!

Михаэль подскочил к изображению и ткнул пальцем в Нику.

— Вот здесь! Свет!

Рафаэль приподнял голову из-под пледа.

— Майки, отойди. Ты пальцем её закрыл.

— Да не её! Вот здесь, возле груди!

— Где?

— Там была вспышка!

Ханиэль прищурилась.

Ника сидела неподвижно, спрятав дрожащие руки под складками платья. Она заставила себя поднять глаза и встретить взгляд Астарота.

Никакого света.

Никаких необычных явлений.

Только серебряные линии протокола отражались на её лице.

— Уже исчезло, — пробормотал Михаэль.

Рафаэль тяжело вздохнул.

— Ты сколько не спал?

— При чём здесь это?!

— Депривация сна вызывает зрительные галлюцинации.

— Я архангел!

— А я врач. Сядь.

Михаэль повернулся к Ханиэль.

— Ты тоже ничего не заметила?

Она не ответила сразу.

Её взгляд задержался на изображении Ники.

— Нет, — наконец произнесла она. — Ничего определённого.

Уриэль уже поднимал с пола рассыпавшиеся фрукты.

— Если вы закончили разрушать мой архив, предлагаю вернуться к заседанию.

Михаэль медленно сел.

Но теперь не отводил глаз от экрана.

А Ханиэль незаметно сжала пальцы на подлокотнике.

Ад. Зал Девяти.

Астарот смотрел на меня с холодным интересом.

— Вы искусно избегаете прямых ответов, госпожа Ланцкая.

— Я отвечаю на вопросы, которые имеют отношение к рассматриваемым обстоятельствам.

— А этот, по-Вашему, не имеет?

— Вы спрашиваете меня о гипотетическом нарушении, которого не произошло. И предлагаете заранее определить, как я поведу себя в ситуации, которой не существует.

Оробас медленно кивнул.

— Возражение обоснованно.

Астарот повернулся к нему.

— Вы полагаете, что намерения участницы не имеют значения?

— Я полагаю, — сухо ответил Оробас, — что Совет рассматривает действия Владыки, а не предсказывает будущие решения смертной.

Белиот едва заметно выдохнул.

Люцифер опустил взгляд.

Всего на мгновение.

Но я увидела, как разжались его пальцы.

И поняла: он сдерживался не потому, что ему нечего было сказать.

А потому, что впервые позволял мне самой закончить начатое.

Астарот медленно вернулся к своему креслу.

— Что ж. Благодарю за пояснения, госпожа Ланцкая.

Он сел.

И улыбнулся.

Слишком спокойно.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается тревога.

Потому что люди, привыкшие управлять чужими решениями, редко улыбаются после того, как теряют контроль. Если только не считают, что получили именно то, за чем пришли.

После слов Оробаса в зале повисла тишина.

Не та, что возникает между вопросом и ответом. Другая — настороженная, тяжёлая, когда все присутствующие вдруг понимают, что разговор перестал развиваться по заранее намеченному сценарию.

Под прозрачными плитами обсидиана медленно проплывали багровые тени. Где-то далеко, за толщей древних стен, глухо ударил колокол. Его низкий звук прокатился под сводами и затих среди каменных лиц, наблюдавших за заседанием с высоты.

Астарот неторопливо опустился в кресло.

Он не выглядел раздражённым. Напротив, казался почти довольным, словно только что получил подтверждение собственным подозрениям.

— В таком случае, — произнёс он, разглаживая манжету, — предлагаю вернуться к действиям самого Владыки.

Люцифер чуть склонил голову.

— Неужели мы наконец добрались до предмета заседания?

Астарот пропустил замечание мимо ушей.

— Господин Велиар, Вы располагаете сведениями о событиях в Галерее Несбывшихся Исходов?

Велиар поднялся.

Его массивная фигура заслонила часть багрового свечения. Металлические пластины доспехов с сухим скрежетом сдвинулись на плечах.

— Согласно донесению охраны, Его Превосходительство лично покинул защищённый периметр Цитадели, чтобы вернуть смертную участницу, похищенную Сетх-Морном. При этом были задействованы силы, обычно предназначенные для чрезвычайных угроз государственной безопасности.

Я почувствовала, как у меня похолодели ладони.

Сетх-Морн.

Одного имени оказалось достаточно, чтобы перед глазами на мгновение возникла стена, через которую я пыталась выбраться. Воздух, которого не хватало. Чужая магия, стягивавшая пространство вокруг меня.

Люцифер заметил, как я напряглась.

Его взгляд задержался на моих руках, потом поднялся к лицу.

Всего на секунду.

Но этой секунды хватило, чтобы я поняла: он помнит.

— Продолжайте, Велиар, — произнёс он.

Голос был спокойным.

Слишком спокойным.

— Действия Владыки привели к нарушению обычного порядка реагирования, — продолжил демон. — Кроме того, по имеющимся сведениям, Его Превосходительство подверг себя непосредственной опасности ради спасения одной участницы.

Астарот слегка подался вперёд.

— И здесь возникает закономерный вопрос. Что заставило правителя Преисподней лично вмешаться в ситуацию, которую могли разрешить его подчинённые?

Я увидела, как пальцы Люцифера сомкнулись на подлокотнике.

Медленно.

Без единого лишнего движения.

— Сетх-Морн, — ответил он, — использовал запрещённый способ перемещения внутри моей Цитадели. Похитил находившуюся под моей защитой гостью и попытался скрыться в пространстве, доступ к которому ограничен даже для высших демонов. Ты называешь это ситуацией, которую могли разрешить мои подчинённые?

Велиар нахмурился.

— Я не ставлю под сомнение опасность преступника.

— Тогда что именно ты ставишь под сомнение?

— Соразмерность вашего личного участия.

Люцифер чуть приподнял бровь.

— Понятно.

Он откинулся в кресле.

И вдруг улыбнулся.

Я уже знала эту улыбку.

Она никогда не предвещала ничего хорошего.

— Скажи, Велиар, если завтра неизвестный проникнет в твои казармы, похитит человека под твоей охраной и воспользуется проходом, существование которого твои солдаты даже не смогли обнаружить… ты отправишь за ним писаря?

Ситри негромко фыркнул.

Велиар побагровел.

— Я отправлю лучших бойцов.

— Прекрасно. А если они не смогут пройти?

— Тогда я…

Он осёкся.

Люцифер подождал.

Не помог ему закончить.

Не отвёл взгляда.

И молчание оказалось куда унизительнее любого оскорбления.

— Тогда ты пойдёшь сам, — наконец произнёс Велиар.

— Вот видишь. Мы всё-таки способны прийти к согласию.

Но Астарот не позволил разговору закончиться на этом.

— Разница, Ваше Превосходительство, заключается в том, что Велиар не является одной из главных фигур Игры.

Люцифер медленно повернул к нему голову.

Астарот продолжил:

— Ваше исчезновение, гибель или утрата способности исполнять обязанности могли бы поставить под угрозу всю Преисподнюю. Вы рисковали не только собственной жизнью.

Слова прозвучали безупречно.

И я увидела, как изменились лица нескольких членов Совета.

Оробас перестал поглаживать подлокотник. Мальфас поднял глаза от своей книги. Даже Андрас, до сих пор напоминавший каменное изваяние, слегка выпрямился.

Астарот наконец нашёл то, с чем им было трудно спорить.

Ответственность правителя.

Люцифер тоже это понял.

Его улыбка исчезла.

— Ты прав в одном, — произнёс он после долгой паузы. — Моя жизнь не принадлежит исключительно мне.

Я повернула голову.

Почему-то именно эти слова ударили сильнее остальных.

Люцифер не смотрел на меня. Его профиль казался высеченным из мрамора, только у основания челюсти медленно двигался напряжённый мускул.

— Но существует разница, — продолжил он, — между неоправданным риском и исполнением обязанностей. Если Совет считает, что я нарушил конкретный запрет, пусть назовёт его.

Астарот сцепил пальцы.

— А если запрета не существует?

— Тогда Вы обсуждаете не нарушение закона, а своё недовольство моими решениями.

В зале стало холоднее.

Я ощутила это кожей — внезапный ледяной сквозняк коснулся открытых плеч, хотя ни одна дверь не была открыта.

Чёрные крылья Люцифера чуть разошлись за спиной.

Белиот поднял глаза.

Они встретились взглядами.

Советник едва заметно покачал головой.

Не сейчас.

Люцифер медленно вдохнул.

Крылья замерли.

И снова сложились.

Я поймала себя на том, что всё это время почти не дышала.

— Позвольте мне задать другой вопрос, — произнёс Данталион.

Его голос оказался неожиданно мягким. Не успокаивающим — скорее опасно ровным, как поверхность озера, под которой невозможно разглядеть глубину.

Он поднялся без единого звука.

Серебряные символы на столе отразились в его глазах.

— Ваше Превосходительство, вы утверждаете, что ваши решения продиктованы исключительно необходимостью обеспечить безопасность Цитадели и соблюдение правил Игры?

Люцифер чуть повернул голову.

— Я утверждаю, что мои действия должны оцениваться по их основаниям и последствиям.

— Но не по мотивам?

— Мотивы имеют значение, когда они подтверждены, а не приписаны.

Данталион кивнул.

— Тогда, возможно, Вы позволите мне воспользоваться своим даром и установить…

— Нет.

Слово прозвучало негромко.

Но воздух будто ударился о невидимую стену.

Данталион остановился.

— Вы даже не выслушали предложение.

Люцифер медленно поднялся.

И я впервые поняла, насколько огромным было его кресло: стоя перед ним, он казался ещё выше, а сложенные крылья почти касались пола.

— Ты предлагаешь проникнуть в сознание правителя Преисподней, чтобы установить, какие чувства он испытывает к смертной?

Данталион не ответил.

Только тонкие пальцы, лежавшие на столе, едва заметно согнулись.

— Я предлагаю установить отсутствие воздействия, способного повлиять на Ваши решения.

— В таком случае сначала предъяви доказательства существования такого воздействия.

Астарот тоже поднялся.

— Ваше Превосходительство, отказ от проверки может быть истолкован…

— Осторожнее.

Всего одно слово.

Но его хватило, чтобы Астарот замолчал.

Пламя факелов вытянулось вверх тонкими чёрными языками. Под потолком прокатился низкий гул, и мне показалось, что барельефы на стенах повернули головы.

Люцифер смотрел на Данталиона.

Не моргая.

Я видела, как напряглись его плечи. Как побелели костяшки пальцев, которыми он опирался на стол. Как медленно поднималась и опускалась грудь под тёмно-бордовой тканью.

Он был в ярости.

Настоящей.

Такой, от которой могли бы треснуть стены.

И всё же сдерживался.

— Господа, — вмешался Белиот.

Он не повысил голоса. Даже не сделал шага вперёд.

Но произнёс это с такой безукоризненной вежливостью, что несколько демонов невольно повернулись к нему.

— Позвольте уточнить. Совет рассматривает предполагаемое нарушение правил Игры. Правильно ли я понимаю, что теперь предлагается принудительная проверка сознания Владыки без установленного факта нарушения?

Оробас медленно выпрямился.

— Подобная проверка требует отдельного основания.

— Благодарю, — кивнул Белиот. — В таком случае прошу внести предложение Данталиона в протокол вместе с отсутствием соответствующего основания.

Астарот резко повернулся к нему.

— Не стоит превращать каждое обсуждение в процедурную ловушку.

— Я лишь забочусь о законности заседания.

— Вы прекрасно понимаете…

— Именно поэтому и прошу всё зафиксировать.

Данталион медленно убрал руки со стола.

Его лицо оставалось бесстрастным, но я заметила, как потемнели глаза.

Люцифер всё ещё стоял.

И смотрел на Белиота.

В этом взгляде не было благодарности.

Скорее немой вопрос: Ты закончил?

Белиот чуть склонил голову.

Пока да.

Люцифер опустился в кресло.

И только тогда я поняла, что сама до боли сжала пальцы.

Астарот медленно прошёл вдоль стола.

Он больше не улыбался.

На мгновение его лицо показалось почти усталым. Но когда он остановился напротив меня, в глазах снова появилось знакомое холодное внимание.

— Госпожа Ланцкая, — произнёс он, — вы ведь психолог.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Да.

— Тогда Вам, вероятно, знакомо явление, когда человек, испытывающий сильную привязанность, начинает воспринимать собственные поступки как рациональные, даже если они продиктованы исключительно эмоциями.

Люцифер резко повернул голову.

— Астарот.

Тот даже не посмотрел на него.

— Я обращаюсь к специалисту, Ваше Превосходительство.

Я медленно подняла глаза.

— Знакомо.

— Прекрасно. Скажите, может ли человек в таком состоянии объективно оценивать свои решения?

Я посмотрела на Люцифера.

Он сидел неподвижно, но напряжение в его лице было таким явным, что мне захотелось подойти и коснуться его руки.

Не утешить.

Просто напомнить, что он не один.

Вместо этого я повернулась к Астароту.

— Иногда может. Иногда нет. Зависит от конкретных обстоятельств.

— Следовательно, Вы допускаете, что эмоциональная привязанность способна повлиять на решения правителя?

— Конечно.

Астарот едва заметно улыбнулся.

— Благодарю.

— Но вы упускаете одну деталь.

Он остановился.

— Какую?

— Эмоции влияют на решения любого живого существа. В том числе Ваши.

Улыбка исчезла.

— Мои чувства не являются предметом заседания.

— Тогда почему чувства Люцифера должны быть доказательством его вины?

Тишина.

Я слышала собственное дыхание.

Где-то под полом медленно прокатилась волна багрового света.

Астарот смотрел на меня, не двигаясь.

Потом произнёс:

— Потому что он правитель.

Я кивнула.

— Тогда докажите, что он принял неправильное решение. А не то, что способен что-то чувствовать.

Оробас медленно закрыл глаза.

Ситри опустил подбородок на сцепленные пальцы, явно наслаждаясь происходящим.

Белиот смотрел в протокол.

А Люцифер…

Он смотрел на меня.

И в его глазах впервые за всё заседание не было ярости.

Только нечто другое.

Тёплое.

Невероятно осторожное.

Почти болезненное.

Я отвела взгляд первой.

Потому что если бы продолжила смотреть, то, боюсь, забыла бы, что нахожусь на заседании Высшего Совета демонов.

Вальденхейм. Антикварная лавка «Шёпот древности».

— Я её обожаю.

Элиот отложил пакет с чипсами.

Кассиан, сидевший на кровати в розовом халате с единорогами, медленно поднял палец.

— Вот. Вот поэтому я и говорил, что девчонка опаснее половины этих ублюдков.

— Ты говорил, что она сведёт Люцифера в могилу.

— Это не противоречит предыдущему утверждению.

На стене Люцифер всё ещё смотрел на Нику.

Элиот прищурился.

— Слушай… А он ведь действительно…

— Даже не начинай.

— Я просто хотел сказать…

— Я знаю, что ты хотел сказать.

Кассиан потянулся за орешками, но передумал.

Его разноцветные глаза задержались на изображении Владыки.

Улыбка исчезла.

— Вот только теперь, — тихо произнёс он, — им будет гораздо легче причинить ему боль.

Рай. Архив Уриэля.

Михаэль сидел на краешке кресла, подавшись вперёд.

Рафаэль наконец перестал делать вид, что спит.

Ханиэль молча смотрела на брата.

На то, как он стоял перед Советом.

Как медленно опустился в кресло.

Как удержал крылья, когда Данталион предложил проникнуть в его сознание.

Она знала этот взгляд.

Знала слишком хорошо.

— Он изменился, — тихо произнёс Уриэль.

Ханиэль не ответила.

Михаэль скрестил руки.

— Нет. Он просто научился лучше скрывать ярость.

— Возможно, — сказала Ханиэль.

Она медленно опустила глаза на собственные ладони.

— А возможно, впервые нашёл причину не позволять ей управлять собой.

На стене изображение дрогнуло.

Астарот вернулся к своему месту.

Ханиэль подняла голову.

И выражение её лица стало серьёзным.

— Не расслабляйтесь, — произнесла она. — Он ещё не закончил.

Вальденхейм. Антикварная лавка «Шёпот древности».

Огонь в камине почти догорел.

За окном дождь превратился в мелкую ледяную крупу, барабанившую по подоконнику. Старые часы на стене показывали время, которое давно перестало соответствовать земному. Кассиан никогда их не заводил. По его словам, приличные часы должны иметь собственное мнение о течении времени.

Элиот сидел на ковре, прислонившись спиной к кровати. Рядом валялись пустые пакеты из-под чипсов, миска с орешками и два бокала.

На стене мерцал Зал Девяти.

— Мне не нравится его рожа, — произнёс Кассиан.

— Чья?

— Астарота.

— Ты это уже говорил.

— Потому что она мне всё ещё не нравится.

Элиот поднял голову.

— А ты заметил, как он перестал улыбаться после ответа Ники?

Кассиан не ответил.

Он сидел, подтянув одну ногу под себя. Розовый шёлковый халат с единорогами сполз с плеча, но древнего фейри сейчас совершенно не интересовало собственное величие.

На изображении Астарот медленно поднялся.

— Сейчас будет гадость, — пробормотал Кассиан.

— Откуда знаешь?

— Потому что он слишком долго молчал.

Элиот потянулся за последним орешком.

— Может, у него просто закончились аргументы?

Кассиан посмотрел на него с искренним сожалением.

— Элиот, ты иногда такой милый идиот, что мне хочется оставить тебя себе.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Поздно. Я уже принял.

Рай. Архив Уриэля.

Михаэль стоял у окна.

Он уже дважды обошёл комнату, трижды проверил защитные печати и один раз предложил немедленно вмешаться, за что получил от Уриэля подробное объяснение, почему подобная инициатива закончится катастрофой.

Рафаэль сидел в кресле, завернувшись в плед. На коленях у него лежала чашка давно остывшего чая.

Ханиэль не сводила глаз с изображения.

— Он слишком спокоен, — сказала она.

— Кто? — спросил Михаэль.

— Астарот.

Уриэль поднял голову от записей.

— Он и раньше не отличался эмоциональной непосредственностью.

— Нет. Сейчас другое.

На стене Астарот медленно коснулся перстня.

Ханиэль подалась вперёд.

— Он что-то приготовил.

Рафаэль устало потёр переносицу.

— Разумеется, приготовил. Это заседание Совета демонов, а не семейный ужин.

Михаэль хмыкнул.

— Наши семейные ужины иногда опаснее.

— Именно поэтому я перестал на них ходить, — отозвался Рафаэль.

Ханиэль не улыбнулась.

На изображении Люцифер сидел неподвижно, положив руки на подлокотники. Только пальцы правой руки были чуть согнуты.

Она знала эту привычку.

И знала, сколько усилий иногда требовалось её брату, чтобы не дать этим пальцам сжаться в кулак.

Ад. Чёрная цитадель. Зал Девяти.

Астарот остановился у края стола.

Багровое свечение под обсидиановым полом медленно разливалось вокруг его ног, превращая тень в нечто живое. На стенах дрожали отражения факелов. Древние каменные лица казались внимательнее, чем прежде.

— Полагаю, — произнёс он, — Совет получил достаточно пояснений относительно личного восприятия событий госпожой Ланцкой.

Я подняла глаза.

Личного восприятия.

Удобная формулировка.

Всё, что не подходило под обвинение, теперь можно было назвать субъективным.

Астарот повернулся к Данталиону.

— Прошу приобщить к рассмотрению свидетельство лица, непосредственно участвовавшего в происшествии в Галерее Несбывшихся Исходов.

Белиот перестал перелистывать бумаги.

Люцифер медленно поднял голову.

— Кого именно? — спросил он.

Астарот выдержал паузу.

— Сетх-Морна.

Я почувствовала, как похолодели пальцы.

Перед глазами на мгновение возникли стены Галереи, странные двери, за которыми мерцали несбывшиеся жизни, и существо, не понимавшее, почему я боюсь.

Люцифер не повернулся ко мне.

Но одно его крыло едва заметно разошлось за спиной, заслоняя часть пространства между моим креслом и дверями.

— Ты намерен привести его сюда? — спросил он.

— Он является непосредственным участником событий.

— Он находится под следствием за похищение.

— Именно поэтому его показания представляют интерес.

Белиот поднялся.

— Прошу уточнить статус свидетеля. Имеет ли он право отказаться от ответов, способных свидетельствовать против него самого?

Астарот раздражённо повернул голову.

— Мы рассматриваем действия Владыки, а не преступления Сетх-Морна.

— Тогда особенно важно, — мягко заметил Белиот, — чтобы его показания не были получены под угрозой наказания за отказ подтвердить версию обвинения.

Оробас медленно кивнул.

— Справедливое замечание.

Астарот сцепил пальцы за спиной.

— Разумеется. Совет заинтересован исключительно в установлении истины.

Люцифер посмотрел на него.

Долго.

Затем перевёл взгляд на Белиота.

Тот едва заметно склонил голову.

Пусть приводит.

Я не знала, что они прочитали во взглядах друг друга.

Но почувствовала, как воздух вокруг стола стал тяжелее.

Двери открылись.

Сначала в зал вошли двое стражей.

Они двигались медленно, держа между собой длинную цепь из тусклого серебристого металла. Звенья не звенели. Вместо этого от них исходил тихий, неприятный шёпот, похожий на дыхание множества людей.

А затем появился Сетх-Морн.

Он выглядел почти так же, как в Галерее: слишком высокий, слишком тонкий, с длинными руками и лицом, черты которого словно не успели окончательно определиться. Под кожей медленно двигались тени. Глаза казались глубокими провалами, в которых иногда вспыхивали крошечные огни.

Но теперь на его запястьях были тяжёлые оковы.

И он смотрел не на Совет.

На меня.

— Ника.

Его голос прозвучал неожиданно радостно.

Я непроизвольно вжалась в спинку кресла.

Люцифер сразу заметил.

— Смотри на Совет, Сетх-Морн.

Существо повернуло голову.

Медленно.

Словно только сейчас обнаружило присутствие остальных.

— А. Вы тоже здесь.

Ситри прикрыл рот ладонью.

Астарот выпрямился.

— Сетх-Морн, ты вызван для дачи показаний о событиях, произошедших в Галерее Несбывшихся Исходов.

— Я помню.

Он снова посмотрел на меня.

— Ты больше не плачешь?

У меня перехватило дыхание.

Люцифер резко выпрямился.

— Ещё одно обращение к ней без разрешения — и ты покинешь зал.

Сетх-Морн посмотрел на него с искренним недоумением.

— Но я спросил, потому что мне интересно.

— Именно это и является проблемой, — тихо произнесла я.

Существо моргнуло.

Впервые.

Будто пыталось понять смысл сказанного.

Астарот нетерпеливо постучал пальцами по столу.

— Сетх-Морн. Подтверди, что Владыка лично явился в Галерею, чтобы забрать смертную.

— Да.

— И применил силу?

— Да.

Астарот едва заметно улыбнулся.

— Несмотря на то что ты не представлял угрозы для Преисподней?

Сетх-Морн задумался.

Его длинные пальцы медленно сомкнулись вокруг цепи.

— Я не знаю, представлял ли я угрозу для Преисподней.

— Но для смертной?

— Она боялась.

— Следовательно, ты удерживал её против воли?

Сетх-Морн повернул голову к Астароту.

— Я пригласил её.

Я закрыла глаза.

Господи.

Люцифер очень медленно повернул голову.

— Пригласил?

— Да.

— Через стену?

Сетх-Морн кивнул.

— Это был самый короткий путь.

В зале повисло молчание.

Ситри издал странный звук, похожий на подавленный кашель.

Астарот напрягся.

— Сетх-Морн, отвечай по существу.

— Я отвечаю.

— Ты похитил смертную?

Существо нахмурилось.

Его лицо на мгновение стало почти человеческим.

— Я не знал, как правильно пригласить.

Он посмотрел на меня.

— Она живая.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Здесь все живые, — резко произнёс Велиар.

Сетх-Морн медленно повернулся к нему.

— Нет.

Одно слово.

И почему-то оно прозвучало страшнее всех угроз, произнесённых за этот вечер.

— Вы существуете, — продолжил он. — Двигаетесь. Говорите. Злитесь. Но я знаю, что вы почувствуете, ещё до того, как вы это почувствуете.

Он снова посмотрел на меня.

— А она…

Существо замолчало.

Его длинные пальцы дрогнули.

— Я не знал.

Астарот нахмурился.

— Чего именно?

— Что будет дальше.

Тишина.

— Когда она испугалась, — медленно произнёс Сетх-Морн, — я почувствовал страх. Не её. Свой.

Я перестала дышать.

Он говорил почти шёпотом.

— А потом она посмотрела на меня. Не как на чудовище. Она спросила, почему я один.

Его лицо странно изменилось.

Будто кто-то пытался изобразить улыбку, не зная, какие мышцы для этого нужны.

— И мне стало больно.

Я вспомнила тот момент.

Его растерянность.

Его невозможное, почти детское желание удержать рядом единственное существо, которое заставило его почувствовать собственное существование.

Но я помнила и ужас.

И невозможность уйти.

— Сетх-Морн, — тихо сказала я.

Он мгновенно повернулся.

— Да?

— Ты меня похитил.

Он замер.

— Я…

— Ты забрал меня без согласия. Не позволил уйти. Мне было страшно.

Существо опустило голову.

Длинные пальцы сжали цепь.

— Я не хотел, чтобы ты уходила.

— Знаю.

Я почувствовала, как Люцифер повернулся ко мне.

— Но это не значит, что ты имел право меня удерживать.

Сетх-Морн молчал.

А потом произнёс:

— Тогда как надо было?

Никто не ответил.

Даже Астарот.

Вальденхейм. «Шёпот древности».

Элиот сидел с открытым ртом.

Кассиан медленно опустил миску с орешками.

— Ну вот, — произнёс он.

— Что?

— Теперь мне жалко чудовище.

Элиот посмотрел на него.

— Он же её похитил!

— Я знаю!

— И чуть не убил!

— Я знаю!

— Тогда почему тебе его жалко?

Кассиан раздражённо провёл ладонью по лицу.

— Потому что эта проклятая девчонка умудрилась найти одиночество даже в существе, которое питается чужими несбывшимися судьбами!

Элиот помолчал.

Потом тихо произнёс:

— А ведь Люцифер тоже…

— Заткнись.

— Я ничего не сказал.

— Вот и продолжай.

Ад. Зал Девяти.

Астарот медленно выдохнул.

Он явно рассчитывал на другое.

— Сетх-Морн, — произнёс он с подчёркнутым терпением, — вернёмся к моменту появления Владыки. Он применил против тебя силу?

— Да.

— Ты представлял непосредственную угрозу его жизни?

— Нет.

Астарот повернулся к Совету.

— Прошу зафиксировать.

— Но я представлял угрозу её жизни, — добавил Сетх-Морн.

Астарот замер.

— Что?

— Я не знал, что смертные могут ломаться так легко.

Он поднял длинные руки.

Оковы беззвучно натянулись.

— Пространство в Галерее менялось. Она пыталась уйти. Если бы осталась ещё немного…

Сетх-Морн замолчал.

И впервые посмотрел на Люцифера без прежнего недоумения.

— Он пришёл вовремя.

Никто не шевельнулся.

Под столом медленно проплыла багровая тень.

Люцифер смотрел на существо.

Не с благодарностью.

Не с сочувствием.

С холодным вниманием существа, которое слишком хорошо понимало, насколько близко подошла опасность.

Астарот медленно опустился в кресло.

Его перстень коротко стукнул о камень.

Белиот поднял голову.

— Прошу внести в протокол, — произнёс он, — что свидетель обвинения подтвердил непосредственную угрозу жизни госпожи Ланцкой и необходимость срочного вмешательства.

Данталион коснулся серебряных символов.

Они вспыхнули.

Сетх-Морн снова посмотрел на меня.

— Ника?

Я подняла глаза.

— Что?

Он помолчал.

— Если я когда-нибудь научусь приглашать правильно… ты придёшь?

Я почувствовала, как у меня сжалось сердце.

Люцифер напрягся.

Я покачала головой.

— Не знаю, Сетх-Морн.

Существо медленно кивнуло.

— Это лучше, чем «никогда».

Стражи увели его.

Цепь беззвучно скользнула по каменному полу.

Двери закрылись.

И только тогда я поняла, насколько сильно дрожат мои руки.

Астарот некоторое время молчал.

Затем медленно поднялся.

— Что ж, — произнёс он, — показания оказались… неожиданными.

Он повернулся к Люциферу.

— Однако Совет располагает и другими свидетельствами.

Белиот положил ладонь на папку.

Люцифер едва заметно повернул к нему голову.

Астарот коснулся перстня.

Над столом возник новый документ.

Седьмой.

Тот самый, которого не оказалось в материалах, предоставленных Владыке.

И Белиот впервые за всё заседание позволил себе улыбнуться.

Совсем немного.

Потому что теперь ловушка Астарота была готова захлопнуться.

Вопрос заключался лишь в том, на чьей шее.

После ухода Сетх-Морна в зале ещё долго сохранялось неприятное ощущение его присутствия.

На обсидиановых плитах остались бледные следы от цепей. Они медленно исчезали, словно камень поглощал чужую память. Воздух пах раскалённым железом и чем-то сладковатым, напоминавшим увядшие цветы.

Ника сидела неподвижно. Ладони лежали на коленях, но пальцы никак не желали перестать дрожать. Она сцепила их, спрятала под складками платья и подняла глаза.

Люцифер заметил.

Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на побелевших костяшках. На мгновение он чуть подался вперёд, словно собирался встать.

Ника едва заметно покачала головой.

Не надо.

Он остановился.

Медленно откинулся на спинку кресла.

И только Белиот, стоявший рядом, увидел, с какой силой Владыка сжал подлокотник. По чёрному камню побежала тонкая трещина.

Астарот тем временем подошёл к столу.

В багровом свете его лицо казалось почти бескровным. Он провёл пальцами по краю перстня, и над столом возник свиток, запечатанный знаком Совета.

— Полагаю, настало время обратиться к свидетельству, полученному от уполномоченного наблюдателя за ходом Игры.

Серебряные строки развернулись в воздухе.

Приложение VII. Свидетельство о вмешательстве в ход Игры.

Белиот не пошевелился.

Но Люцифер почувствовал, как советник едва заметно изменил положение тела: перенёс вес на другую ногу, выпрямил плечи, положил раскрытую папку на край стола.

Они ждали именно этого.

— Любопытно, — негромко произнёс Люцифер.

Астарот поднял глаза.

— Что именно, Ваше Превосходительство?

— Я впервые вижу этот документ.

По залу прошёл едва слышный шорох.

Мальфас перестал водить пальцем по корешку книги. Оробас медленно повернул голову к Данталиону, а Велиар нахмурился, словно пытался вспомнить, сколько документов получил перед заседанием.

Астарот улыбнулся.

— Материалы были направлены Вашей канцелярии в установленном порядке.

— Шесть приложений, — произнёс Белиот.

Он не повысил голоса, но слова прозвучали отчётливо, будто кто-то ударил металлическим предметом по стеклу.

— В канцелярии Владыки зарегистрировано шесть приложений. Между тем первоначальная опись содержит семь.

Астарот медленно повернулся к нему.

— Вы намекаете на ошибку делопроизводства?

— Пока я лишь устанавливаю факт.

Белиот достал из папки два листа и положил их рядом. Серебряные печати на бумаге вспыхнули, подтверждая подлинность.

— Первичная регистрация. Семь приложений. Официально доставленный комплект. Шесть. Седьмое исключено после регистрации, но до вручения стороне, чьи действия рассматриваются.

Тишина стала такой глубокой, что Ника услышала собственное сердцебиение.

Люцифер не смотрел на Астарота.

Он наблюдал за остальными.

За тем, как Данталион медленно убрал руки со стола. Как Оробас подался вперёд, всматриваясь в печати. Как Ситри перестал улыбаться.

И как Астарот, впервые за весь вечер, не сразу нашёл ответ.

— Это серьёзное заявление, Белиот, — произнёс Оробас.

— Именно поэтому, — ответил советник, — я прошу установить, кто изменил состав материалов и на каком основании.

Мальфас поднял голову.

— Доступ к реестру имеют несколько должностных лиц.

— Тогда проверка не должна вызвать затруднений.

Белиот выдержал паузу.

— Если, конечно, изменение было законным.

Астарот опустил ладонь на стол.

Его перстень тихо стукнул об обсидиан.

— Вы пытаетесь поставить под сомнение свидетельство ещё до его оглашения.

Люцифер наконец повернулся к нему.

На его лице не было улыбки.

— Нет, Астарот. Мы пытаемся выяснить, почему ты предлагаешь мне защищаться от обвинения, которое от меня скрыли.

Пламя факелов вдоль стен резко вытянулось вверх.

Где-то под потолком раздался глухой треск. С древнего барельефа осыпалась каменная пыль.

Астарот встретил взгляд Владыки.

И не отвёл глаз.

— Возможно, — произнёс он после долгого молчания, — кто-то счёл преждевременное ознакомление с этим свидетельством нежелательным.

Ника почувствовала, как по коже пробежал холод.

Люцифер медленно поднялся.

Его тень легла на стол, накрыв серебряные строки. Чёрные крылья чуть разошлись, и багровый свет прорезал пространство между перьями.

— Кто-то, — повторил он.

Белиот едва заметно повернул голову.

Ника увидела, как напряглась его шея.

Ещё одно слово. Ещё один шаг.

И Астарот получит именно ту вспышку, которой добивался весь вечер.

Люцифер выдержал его взгляд, затем посмотрел на документ.

Потом медленно опустил взгляд на документ.

— В таком случае, — произнёс он почти ласково, — этот кто-то сейчас очень пожалеет, что не ознакомился с правилами Совета.

Люцифер спокойно опустился в кресло, словно ничего не произошло.

И только Ника заметила, как дрогнули его пальцы, прежде чем лечь на подлокотник.

Астарот первым нарушил молчание.

— Я согласен, что обстоятельства исчезновения документа требуют проверки.

Белиот едва заметно приподнял бровь.

Слишком легко.

Астарот обошёл стол. Багровые отсветы скользили по его лицу, превращая спокойную улыбку в подобие оскала.

— Однако нарушение процедуры не отменяет самого свидетельства. И уж тем более не устраняет возможной угрозы Игре.

Оробас медленно кивнул.

— Содержание документа должно быть рассмотрено отдельно от обстоятельств его предоставления.

— При условии, — вмешался Белиот, — что оно не будет принято за установленный факт до проверки источника.

— Разумеется, — согласился Астарот.

Люцифер чуть прищурился.

Он слишком хорошо знал этот тон.

Астарот никогда не уступал без причины.

— Тогда огласи имя наблюдателя, — произнёс Владыка.

Данталион коснулся документа. Золотистые строки дрогнули, открывая последнюю страницу.

Там, где должно было находиться имя, чернела печать.

— Личность защищена особым порядком регистрации, — ответил Астарот.

— Значит, у нас есть обвинение без установленного автора, — заметил Белиот.

— У нас есть свидетельство, подлинность которого предстоит проверить.

— Вот именно, — Люцифер медленно подался вперёд. — Предстоит.

Его голос не повысился, но пламя ближайшего факела вдруг погасло.

Ника почувствовала, как по открытым плечам пробежал холод. Она посмотрела на Люцифера: на напряжённую линию челюсти, на неподвижные крылья, на руку, лежавшую возле треснувшего подлокотника.

Он мог закончить заседание одним приказом.

Вместо этого ждал.

Астарот тоже это понял.

И сменил направление атаки.

— Господа, предлагаю не выносить обвинительного решения до завершения проверки. Но пока остаются сомнения в беспристрастности действий Владыки, Совет обязан обеспечить соблюдение условий Игры.

Велиар выпрямился.

— Каким образом?

— Временный надзор. Исключительно за решениями, непосредственно затрагивающими участников Игры. Без вмешательства в остальные полномочия правителя.

В зале зашевелились.

Мальфас наклонился к Оробасу. Ситри задумчиво провёл пальцем по нижней губе. Андрас впервые за долгое время поднял голову.

Белиот закрыл папку.

— Надзор не должен предоставлять Совету право предварительного разрешения действий Владыки.

— Согласен, — ответил Астарот. — Только регистрация, последующая оценка и проверка соблюдения установленных условий.

Люцифер медленно перевёл взгляд на советника.

Белиот выдержал его.

Они оба понимали цену уступки.

Но альтернатива была хуже: затяжное разбирательство, в котором каждое новое свидетельство можно было использовать для ограничения власти.

— Срок? — спросил Люцифер.

— До завершения проверки с обязательным повторным рассмотрением, — ответил Оробас прежде Астарота.

— И никаких ограничений свободы участников Игры, — добавил Белиот.

— Естественно.

Астарот опустил ладонь на стол.

— Для объективности надзора предлагаю предусмотреть контрольное испытание устойчивости условий участия. Оно может быть назначено только в случае, если обычная проверка не позволит установить наличие вмешательства.

Фраза прозвучала почти буднично.

Оробас уточнил порядок регистрации такого испытания. Данталион внёс формулировку в протокол. Белиот потребовал, чтобы любая проверка оставалась в пределах правил Игры и не давала Совету права принуждать её участников.

Астарот принял уточнение.

Ника следила за происходящим, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение в плечах. После нескольких часов обвинений и угроз слова о контрольных процедурах звучали почти безобидно.

Люцифер смотрел на Астарота.

Тот не улыбался.

Именно это ему не понравилось больше всего.

Голосование заняло меньше минуты. Над столом вспыхнули серебряные знаки. Большинство поддержало временный надзор и предусмотренную протоколом возможность контрольного испытания. Обвинения остались недоказанными. Седьмое приложение направили на проверку, а сведения об изменении комплекта документов — на отдельное расследование.

Данталион огласил решение.

Люцифер сохранил власть.

Ника только теперь позволила себе глубоко вдохнуть.

Она повернула голову и встретилась с ним взглядом. В золотистых глазах ещё стояла усталость, которую он не позволил бы увидеть никому другому.

Его губы едва заметно дрогнули.

Всё хорошо.

Она ответила такой же короткой улыбкой.

Мы справились.

Астарот тем временем собирал бумаги. Его пальцы двигались неторопливо, почти лениво. Он задержал ладонь на последней странице протокола, где среди прочих положений значилось разрешение на контрольное испытание.

Затем аккуратно закрыл документ.

— Благодарю за благоразумие, Ваше Превосходительство.

Люцифер поднялся.

Тень его крыльев накрыла половину стола.

— Не путай благоразумие с доверием, Астарот.

Тот склонил голову.

— Никогда, Владыка.

И впервые за весь вечер Люцифер позволил себе отвернуться от противника первым.

Астарот проводил его взглядом.

На лице демона появилась едва заметная улыбка.

Переворот не состоялся.

Но разрешение на следующий ход уже лежало у него в руках.

Часть XLII. «Не голубь. Но с крыльями»

Вальденхейм. Антикварная лавка «Шёпот древности».

— ДА-А-А!

Кассиан вскочил с кровати, вскинув руки к потолку.

Шёлковый халат распахнулся, розовые единороги на пижаме торжественно явили миру своё великолепие, а миска с орешками отправилась в короткий, но впечатляющий полёт.

— Получи, мерзавец! — заорал он, показывая неприличный жест прямо в изображение Астарота. — В следующий раз готовь переворот получше!

Орешки застучали по паркету.

Один угодил в старинную фарфоровую вазу. Другой — в бокал Элиота.

Третий исчез под шкафом, где уже лет двести обитало нечто, что Кассиан предпочитал не беспокоить.

Элиот даже не пошевелился.

Он сидел в кресле у камина, чуть подавшись вперёд. Пакет с чипсами давно опустел, но пальцы всё ещё сжимали его смятый край.

На стене мерцал опустевший Зал Девяти.

— Ты слышал, что они приняли? — спросил он.

Кассиан обернулся.

— Конечно! Астарот получил по морде. Люцифер остался на троне. Прекрасный вечер!

— Надзор.

— Временный.

— И контрольное испытание.

Кассиан перестал улыбаться.

За окном ветер ударил в ставни. Кристалл проектора тихо потрескивал, отбрасывая на лицо Элиота серебристые отблески.

— Это обычная проверка, — произнёс Кассиан уже спокойнее.

Элиот медленно поднял глаза.

— Возможно.

Он произнёс это так, что Кассиану совершенно расхотелось праздновать.

— Что ты знаешь?

— Ничего.

— Элиот.

Тот разжал пальцы. Смятый пакет соскользнул на ковёр.

— Вот именно это мне и не нравится. Я слишком хорошо знаю, как выглядят безобидные формулировки, за которыми потом прячут очень неприятные вещи.

Кассиан некоторое время смотрел на него.

Потом молча поднял с пола опрокинутую миску.

— Ладно, — пробормотал он. — Завтра разберёмся.

Элиот снова посмотрел на погасший кристалл.

— Надеюсь, у нас есть завтра.

Рай. Архив Уриэля.

— ВОТ!

Михаэль с такой силой хлопнул ладонью по столу, что древний письменный прибор подпрыгнул.

— Вот это я называю достойным ответом!

Уриэль медленно поднял голову, осмотрел чернильницу, трещину, побежавшую по столешнице, и только после этого перевёл взгляд на Михаэля.

— Это стол эпохи Первого Рассвета.

— И что?

— И ты только что сократил его существование на несколько тысячелетий.

Михаэль отмахнулся.

— Ури, твой стол пережил падение ангелов. Переживёт и мою радость.

— Падение ангелов, между прочим, тоже началось с того, что кое-кто не умел себя вести.

Ханиэль расхохоталась.

Она сидела, поджав ноги в кресле, с почти пустой тарелкой засахаренных фруктов на коленях. Светло-золотистые волосы рассыпались по плечам, а глаза блестели от возбуждения.

— Вы видели лицо Астарота, когда Белиот достал документы?!

— Видели, — сухо ответил Уриэль.

— Нет, вы не понимаете! Он был уверен, что загнал Люцифера в угол!

— Ханиэль…

— А наш брат даже не повысил голос!

Михаэль довольно хмыкнул.

— Вот это меня удивило больше всего.

— Меня тоже, — призналась она.

На мгновение её улыбка стала мягче.

Она посмотрела на погасшее изображение.

— Он действительно изменился.

Улыбка Михаэля погасла, однако он промолчал.

Рафаэль сидел в дальнем кресле.

Плед сполз с его плеч, чашка с чаем остыла. Он не заметил ни того, ни другого.

Его взгляд был прикован к месту, где ещё недавно висел протокол Совета.

— Рафи? — позвала Ханиэль.

Он вздрогнул.

— Что?

— Ты с нами?

— Да.

— Тогда почему у тебя такое лицо, будто пациент умер на операционном столе?

Рафаэль медленно потёр переносицу.

— Потому что я слушал не только обвинения.

Михаэль повернулся.

— А что ещё там можно было слушать?

Рафаэль помолчал.

В архиве стало тихо. Даже Уриэль перестал собирать рассыпавшиеся записи.

— Формулировки, — наконец произнёс Рафаэль.

Ханиэль опустила тарелку.

— Какие именно?

— Надзор. Проверка устойчивости условий участия. Контрольное испытание.

Михаэль нахмурился.

— Обычная адская бюрократия.

— Возможно.

Рафаэль медленно поднялся. На лице его лежали тени усталости, но глаза теперь были совершенно ясными.

— Только мне не нравится, когда кому-то заранее разрешают проверять, насколько далеко можно зайти, прежде чем что-нибудь сломается.

Ханиэль перестала улыбаться.

Михаэль скрестил руки.

— Думаешь, Астарот что-то задумал?

Рафаэль посмотрел на него.

— Майки, Астарот всегда что-то задумывает.

Он потянулся за плащом, висевшим на спинке кресла.

— Но сегодня ему разрешили попробовать.

Никто не ответил.

За высокими окнами архива медленно проплывали белые облака. Где-то далеко звонили колокола, возвещая начало нового небесного часа.

Уриэль погасил последнюю защитную печать.

— И что ты предлагаешь?

Рафаэль остановился у двери.

— Пока ничего.

Он устало провёл рукой по волосам.

— Просто не спешите считать это победой.

Дверь закрылась за ним почти бесшумно.

Михаэль посмотрел на Ханиэль.

— Он всегда такой жизнерадостный?

— Только когда выспится.

Но Ханиэль уже не смеялась.

Ад. Чёрная цитадель. Зал Девяти.

Последние члены Совета покинули зал.

Тяжёлые створки сомкнулись за спиной Оробаса, и наступила тишина, в которой ещё словно звучали чужие голоса.

Над круглым столом медленно гасли серебряные символы. Багровое свечение под обсидиановым полом стало тусклее. Высоко под сводами шевельнулись тени, и каменные лица древних демонов снова превратились в неподвижные барельефы.

Белиот задержался у выхода.

— Утром я представлю Вам полный перечень ограничений, Ваше Превосходительство.

Люцифер стоял у своего кресла, опираясь ладонями на спинку.

— Утром, Белиот.

Советник посмотрел на Нику, затем снова на Владыку.

Его губы едва заметно дрогнули.

— В таком случае желаю Вам спокойной ночи.

— Не испытывай судьбу.

Белиот поклонился и вышел.

Двери закрылись.

Мы остались вдвоём.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Я сидела в кресле, чувствуя, как напряжение постепенно покидает тело. Плечи болели. Пальцы онемели. Казалось, я провела не несколько часов на заседании, а целую вечность, удерживая на себе потолок этого проклятого зала.

Люцифер медленно выдохнул.

И вдруг опустил голову.

Я посмотрела на него.

— Ты живой?

Он не сразу ответил.

Потом повернулся ко мне.

— Пока да.

— Удивительно. Я думала, после сегодняшнего заседания у тебя появится желание кого-нибудь убить.

— Появилось.

— И?

— Составил список.

Я неожиданно громко рассмеялась. Смех отразился от каменных стен, взлетел к тёмным сводам и вернулся совершенно неуместным эхом.

Люцифер смотрел на меня.

Сначала с удивлением.

Потом уголок его рта медленно приподнялся.

— Ты понимаешь, что мы только что пережили попытку политического переворота?

— Понимаю.

— И тебя это веселит?

— Меня веселит, что после всего этого ты всё ещё способен шутить.

Он подошёл ближе.

Остановился возле моего кресла и протянул руку.

Я вложила в неё свою ладонь.

Его пальцы оказались тёплыми.

Сильными.

И только теперь я заметила, что он тоже устал.

Не физически.

Это была другая усталость — та, что появляется после нескольких часов, в течение которых нельзя позволить себе ни одного лишнего слова, ни одного неверного движения.

Я поднялась.

Мы оказались совсем близко.

Люцифер не отпустил мою руку.

— Ты сегодня была невероятна, — тихо произнёс он.

Я посмотрела на него.

— А ты не убил ни одного члена Совета. Прогресс очевиден.

Он негромко, по-настоящему рассмеялся, и от этого неожиданного звука мне вдруг стало легче дышать.

Я осторожно коснулась свободной рукой его предплечья.

Под тканью костюма мышцы оставались напряжёнными.

— Люцифер…

Он опустил глаза.

— Что?

— Ты можешь выдохнуть. Хотя бы сейчас.

Он долго смотрел на меня, затем медленно прикрыл глаза и глубоко выдохнул. Казалось, только сейчас Люцифер позволил себе признать, насколько тяжёлым был этот вечер.

Когда он снова посмотрел на меня, в золотистых глазах уже не было холодной настороженности.

— Пойдём, — произнёс он.

— Куда?

Люцифер чуть склонил голову.

— Я хочу показать тебе кое-что.

— После сегодняшнего вечера эта фраза звучит подозрительно.

— Доверься мне.

Я перевела взгляд с его лица на наши соединённые руки и улыбнулась. — Хорошо.

Люцифер притянул меня ближе, осторожно обнял за талию.

Мир вокруг дрогнул.

Обсидиановый пол исчез под ногами. Чёрные стены растворились в мягкой темноте, а багровые огни Цитадели вытянулись в длинные светящиеся нити.

На мгновение я почувствовала его ладонь у себя на спине.

И знакомое движение крыльев, укрывших нас от пустоты.

А потом воздух изменился.

Вместо холодного камня пахнуло ночными цветами.

Где-то совсем рядом зазвучала музыка.

И перед нами открылась терраса.

Ад. Музыкальная терраса «Последний аккорд».

Первым меня встретил ветер.

Тёплый, пахнущий ночными цветами, влажным камнем и чем-то терпким, напоминавшим корицу. Он скользнул по обнажённым плечам, взъерошил кудри и унёс последние воспоминания о затхлом воздухе Зала Девяти.

А потом я увидела город.

И забыла, что собиралась сказать.

Цитадель возвышалась над столицей Преисподней, словно гигантский чёрный корабль, застывший на вершине горного хребта. От её подножия во все стороны разбегались улицы — узкие, извилистые, освещённые тысячами огней. Золотые окна дворцов соседствовали с багровыми витражами древних храмов. Между остроконечными башнями протянулись подвесные мосты, по которым медленно двигались крошечные фигурки прохожих.

Вдалеке, за чередой крыш, сияла огненная река.

Днём её воды казались расплавленным металлом. Сейчас же они переливались тёмным золотом и медью, отражая огни города. Над рекой плыли корабли с чёрными парусами, а вдоль набережных горели фонари, похожие на заключённые в стекло звёзды.

Ещё дальше поднимались горы.

Их вершины терялись в фиолетовой дымке, над которой висели два огромных небесных светила: одно — бледное, серебристое, другое — тёмно-красное, словно драгоценный камень, подсвеченный изнутри.

Небо было невероятным.

Не чёрным. Не красным.

Глубоким, бархатным, цвета спелой сливы, с длинными полосами серебряных облаков. Среди них медленно двигались созвездия, каких не существовало на Земле. Некоторые звёзды вспыхивали и гасли, другие оставляли за собой тонкие золотые следы.

А над самым горизонтом раскинулось северное сияние.

Только здесь оно было не зелёным.

Лиловым, алым, золотым.

Словно кто-то разлил по небесам расплавленные драгоценности.

Я подошла к балюстраде.

Белый камень под ладонями оказался тёплым. Внизу, на много сотен метров ниже, город дышал, мерцал, жил своей бесконечной ночной жизнью.

— Люцифер…

Я обернулась.

Он стоял в нескольких шагах позади, наблюдая за мной.

— Что?

— Это…

Слова закончились.

Совсем.

Он чуть приподнял бровь.

— Неужели я наконец обнаружил способ заставить тебя замолчать?

Я даже не обиделась.

— Кажется, да.

Его улыбка стала шире.

— Запомню. В следующий раз, когда начнёшь спорить, просто перенесу тебя сюда.

— Не обольщайся. Эффект временный.

— Какая досада.

Я снова посмотрела на город.

И почувствовала, как внутри что-то медленно отпускает.

Страх. Напряжение. Необходимость постоянно следить за каждым словом.

Всё это осталось где-то там, в чёрном зале, среди древних демонов, серебряных протоколов и чужих намерений.

Здесь были только ночь, музыка и мужчина, который несколько часов назад едва не разнёс собственный Совет, но сумел удержаться.

Музыка доносилась из глубины террасы.

Я не сразу заметила музыкантов: они располагались под аркой, увитой тёмными цветами с серебристыми лепестками. Небольшой оркестр — струнные инструменты причудливой формы, хрустальные колокольчики и что-то похожее на виолончель с двумя грифами.

Мелодия была медленной.

Нежной.

С едва уловимой печалью, от которой почему-то хотелось улыбаться.

Между колоннами горели высокие свечи. Их пламя не колебалось на ветру. По мраморному полу тянулись золотистые дорожки света, а над столиками парили маленькие светящиеся существа, похожие на прозрачных мотыльков.

Люцифер подошёл ко мне.

Не вплотную.

Остановился рядом, положив ладонь на каменную балюстраду.

Некоторое время мы просто смотрели на город.

Я заметила, что его плечи наконец опустились. Линия челюсти смягчилась, а крылья, до этого плотно сложенные за спиной, чуть расправились, позволяя ночному ветру скользить между перьями.

— Красиво, — тихо сказала я.

— Это одна из немногих вещей, которые мне удалось создать без участия Совета.

Я повернула голову.

Он смотрел на горизонт.

В золотистых глазах отражались огни столицы.

— Ты создал этот город?

— Большую его часть.

— И террасу?

— Её тоже.

Я помолчала.

— Значит, не только вечные муки и бюрократию умеешь организовывать.

Люцифер негромко усмехнулся.

— У меня много талантов, Вероника.

— Скромность среди них явно не числится.

— Она мешает управлению.

Я улыбнулась.

Он повернулся ко мне, и на несколько мгновений наши взгляды встретились.

Ни один не отвёл глаз сразу.

Ветер перебирал мои волосы, бросая отдельные пряди на лицо. Люцифер чуть приподнял руку, словно собирался убрать одну из них, но остановился.

Я заметила.

И сама заправила кудрявый локон за ухо.

Его пальцы медленно опустились.

Между нами возникла короткая, странно приятная неловкость.

Та самая, которой не было места ни на Совете, ни в наших бесконечных спорах.

Мелодия сменилась.

Теперь струнные звучали глубже, а ритм стал отчётливее. Несколько пар, сидевших у дальних столиков, поднялись и вышли на небольшую площадку между колоннами.

Я наблюдала, как они кружатся в мягком свете свечей.

Люцифер проследил за моим взглядом.

Потом неожиданно выпрямился.

Повернулся ко мне лицом.

И протянул руку.

— Потанцуешь?

Я моргнула.

Посмотрела на его протянутую ладонь. Потом на лицо.

— Ты сейчас серьёзно?!

Люцифер оскорблённо приподнял бровь.

— Вероника, я прожил несколько тысячелетий. Неужели ты полагаешь, что за всё это время я не освоил ничего, кроме государственного управления и доведения окружающих до нервного срыва?

— Второе у тебя получается особенно хорошо.

— Благодарю. Но сегодня я решил продемонстрировать и другие таланты.

— Надеюсь, менее травматичные.

— Ничего не обещаю, моя маленькая катастрофа.

Люцифер терпеливо ждал, не опуская протянутой руки. На этот раз в его взгляде не было ни тревоги, ни настороженности — только тихое приглашение.

— Так что? Рискнёшь?

Я рассмеялась.

— После сегодняшнего Совета? Мне уже нечего терять.

— Какая восхитительная степень доверия.

Он продолжал держать руку протянутой.

Совершенно спокойно.

Только уголок рта едва заметно дрогнул.

— Ну же, моя маленькая судебная ошибка. Не заставляй меня впервые в жизни пожалеть о проявленной галантности.

Я посмотрела на него с притворным возмущением.

— Судебная ошибка?

— После сегодняшнего заседания ты заслужила повышение.

— До какой должности?

— До чрезвычайного происшествия государственного значения.

— Какая честь.

Я улыбнулась снова и вложила ладонь в его пальцы.

— Только учти, Владыка: если отдавишь мне ногу, я подам жалобу.

— В Совет?

— Нет. Сразу твоему Отцу.

Люцифер запрокинул голову и рассмеялся.

А потом его пальцы сомкнулись вокруг моих.

И он повёл меня к танцевальной площадке.

Я не знала, как танцуют в Аду.

Оказалось, почти так же, как на Земле.

По крайней мере, до того момента, пока Люцифер не положил ладонь мне на талию.

Его прикосновение было осторожным.

Почти вопросительным.

Я почувствовала тепло его пальцев сквозь тонкую ткань платья и неожиданно остро осознала, насколько близко мы стоим.

Вторую руку он поднял, удерживая мою ладонь в своей.

— Расслабься, — негромко произнёс он.

— Я расслаблена.

Он опустил взгляд на мои плечи.

Потом снова посмотрел в глаза.

— Разумеется.

Я прищурилась.

— Ещё слово — и будешь танцевать один.

— Не сомневаюсь, что публика оценит зрелище.

Но он уже сделал первый шаг.

И я последовала за ним.

Медленно.

Сначала осторожно, прислушиваясь к ритму, к движению его тела, к едва заметному давлению ладони на моей спине.

Люцифер вёл уверенно.

Без усилия.

Так, словно музыка рождалась где-то внутри него, а окружающий мир лишь подстраивался под её течение.

Мы скользили по гладкому мрамору. Огни свечей отражались в полу, превращая его в тёмное зеркало. Над нами покачивались ветви серебристых цветов, и иногда с них срывались лепестки, медленно кружась в воздухе.

Я подняла глаза.

Люцифер смотрел на меня.

Не на ноги.

Не поверх моего плеча.

На меня.

От этого взгляда стало немного труднее дышать.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Ты так смотришь, будто собираешься что-то сказать.

Он чуть склонил голову.

— Возможно, я просто наслаждаюсь редким моментом, когда ты не споришь.

— Не привыкай.

— Даже не надеюсь.

Я улыбнулась.

И перестала следить за шагами.

Музыка становилась всё тише.

Или мне так казалось.

Потому что постепенно я начала различать другие звуки: мягкий шелест его крыльев, дыхание, едва слышный стук каблуков по камню.

Люцифер чуть изменил направление движения, и я оказалась ближе к нему.

Совсем немного.

Но теперь между нами почти не осталось пространства.

Моя ладонь лежала на его плече. Под пальцами ощущались плотная ткань костюма, тепло тела и напряжение мышц, которое медленно исчезало с каждым новым поворотом.

Он опустил руку чуть ниже по моей спине, поддерживая меня, когда мы сделали плавный разворот.

Я невольно вдохнула.

Люцифер заметил.

Конечно, заметил.

Но не улыбнулся.

Не произнёс ни одной колкости.

Только чуть ослабил прикосновение, оставляя мне возможность отстраниться.

Я не отстранилась.

Наоборот, положила ладонь увереннее.

Его взгляд на мгновение опустился к моим губам.

И снова поднялся к глазам.

В груди что-то дрогнуло.

Ну здравствуй, Вероника.

Кажется, у тебя проблемы.

Люцифер медленно повернул меня под своей рукой.

Мир закружился: огни города, золотые свечи, лиловое небо, чёрные крылья.

А потом я снова оказалась рядом с ним.

Его ладонь легла мне на спину.

Моя рука — ему на грудь.

Под пальцами билось сердце.

Ровно.

Сильно.

Живое.

Я подняла голову.

Он смотрел на меня с выражением, которого прежде не позволял себе.

Без привычной насмешки.

Без холодной маски Владыки.

С каким-то осторожным, почти недоверчивым удивлением.

Словно сам не ожидал, что обычный танец способен оказаться настолько важным.

Я почувствовала, как его пальцы едва заметно дрогнули у меня на талии.

И вдруг поняла: он тоже волнуется.

Эта мысль почему-то придала мне смелости.

— Знаешь, — тихо произнесла я, — ты неплохо танцуешь.

Люцифер чуть приподнял бровь.

— Неплохо?

— Не зазнавайся. Это высшая степень похвалы.

Его губы медленно растянулись в улыбке.

— Тогда благодарю, моя невыносимая.

— Пожалуйста, мой самовлюблённый.

Он негромко рассмеялся.

И притянул меня чуть ближе.

Не резко.

Не властно.

Просто настолько, чтобы я могла положить голову ему на плечо.

Я помедлила.

Всего мгновение.

А потом позволила себе это.

Щекой коснулась прохладной ткани его костюма. Почувствовала знакомый терпкий аромат, тепло его шеи и лёгкое движение груди при вдохе.

Люцифер замер.

Совсем ненадолго.

Затем его ладонь медленно скользнула выше, между моих лопаток.

А одно из чёрных крыльев чуть развернулось, отгораживая нас от ветра.

Мы продолжали танцевать.

Уже почти не двигаясь.

Где-то внизу шумел огромный ночной город. Над нами переливалось невозможное небо. Оркестр играл мелодию, которую я никогда прежде не слышала, но почему-то была уверена, что запомню навсегда.

И впервые за этот бесконечный вечер мне не нужно было ничего доказывать.

Ни Совету.

Ни Люциферу.

Ни самой себе.

Я просто стояла рядом с ним.

А он держал меня так, словно тоже впервые за очень долгое время позволил себе никуда не спешить.

Музыка продолжалась.

И никто из нас не торопился отпускать другого.

Последние ноты растворялись в ночном воздухе.

Оркестр под аркой перешёл на другую мелодию — медленную, почти невесомую. Где-то между колоннами тихо звенели хрустальные колокольчики, а над крышами столицы медленно разливалось лиловое сияние.

Мы перестали танцевать.

Точнее, музыка продолжалась, но наши ноги больше не двигались.

Я всё ещё стояла рядом с Люцифером, положив ладонь ему на грудь. Его рука оставалась у меня на талии, а вторая удерживала мои пальцы. Чёрное крыло защищало нас от ветра, и внутри этого странного укрытия было удивительно тепло.

Я подняла голову.

Он смотрел на меня.

Не так, как смотрел в Совете. Не оценивая, не просчитывая чужие намерения, не пряча раздражение за безупречной вежливостью.

Просто смотрел.

И почему-то от этого становилось гораздо опаснее.

— Что? — тихо спросила я.

— Ничего.

— У тебя подозрительно задумчивое лицо.

— А у тебя, Вероника, удивительная способность разрушать любой торжественный момент.

— Профессиональная деформация.

Его губы дрогнули.

— Я заметил.

Но он не отступил.

Наоборот, медленно отпустил мою ладонь.

Я почувствовала, как его пальцы скользнули по моему запястью, задержались на внутренней стороне, где бешено бился пульс, и только потом разомкнулись.

От этого простого движения по коже пробежали мурашки.

Ну прекрасно.

Взрослая женщина. Психолог. Пережила похищение, адскую бюрократию и попытку государственного переворота.

А теперь теряет способность мыслить из-за того, что мужчина коснулся её запястья.

Люцифер чуть склонил голову.

— Ты замолчала.

— Наслаждайся. Такое случается редко.

— Я уже начинаю подозревать, что это ловушка.

— А ты проверь.

Слова вырвались прежде, чем я успела их обдумать.

Его взгляд изменился.

Совсем немного.

Но я почувствовала это почти физически.

Люцифер медленно выпрямился. Золотистые глаза потемнели, а уголок рта приподнялся в той самой опасной улыбке, которая обычно предшествовала неприятностям государственного масштаба.

— Осторожнее, моя маленькая катастрофа.

— Почему?

— Я могу принять это за приглашение.

Я выдержала его взгляд.

— А ты всегда так долго собираешься с ответом?

Он негромко рассмеялся.

Но смех оборвался слишком быстро.

Ветер принёс запах ночных цветов.

Где-то далеко, за огненной рекой, ударили часы. Их глубокий звон прокатился над городом, отразился от горных склонов и постепенно растворился среди башен.

Люцифер поднял руку.

Я увидела движение раньше, чем почувствовала прикосновение, и почему-то перестала дышать.

Его пальцы осторожно коснулись моего подбородка.

Не властно.

Не требовательно.

Он лишь чуть приподнял моё лицо, оставляя возможность отвернуться.

Я не отвернулась.

Большой палец едва заметно скользнул вдоль линии челюсти.

Кожа под его прикосновением словно стала чувствительнее. Я ощущала прохладный воздух на щеках, тепло его ладони и собственное сердце, которое, судя по всему, решило покинуть грудную клетку без предварительного согласования.

Люцифер смотрел на меня так внимательно, будто пытался запомнить каждую черту.

Мои глаза.

Изгиб губ.

Непослушную кудрявую прядь, упавшую на щёку.

Он осторожно убрал её другой рукой.

И замер.

Я вдруг заметила, что его дыхание тоже изменилось.

Стало глубже.

Медленнее.

— Ника, — произнёс он.

Впервые за весь вечер — без насмешки.

Без прозвища.

Просто моё имя.

От этого одного слова внутри что-то болезненно и сладко сжалось.

— Да?

Он не ответил.

Его взгляд опустился к моим губам.

Потом снова поднялся к глазам.

Между нами оставалось совсем немного пространства.

Я могла различить тонкие золотистые искры в его радужке. Почувствовать тепло его дыхания на своей щеке. Уловить терпкий аромат кожи, смешанный с запахом дорогого парфюма.

Люцифер медленно наклонился.

Я не отступила.

Наоборот, пальцы сами собой сжали ткань его пиджака.

Он заметил.

Его ладонь на моей талии чуть напряглась.

— Если ты сейчас скажешь какую-нибудь гадость… — прошептала я.

— Я стараюсь, — так же тихо ответил он.

— Плохо получается.

— Тогда, возможно, тебе стоит меня отвлечь.

Я улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

И поднялась на носки.

Люцифер замер.

В его глазах мелькнуло нечто совершенно неожиданное — почти растерянность.

Словно он мог одним движением разрушить город, но совершенно не представлял, что делать с женщиной, которая сама сокращает расстояние между ними.

Я коснулась ладонью его щеки.

Под пальцами ощутила лёгкую шероховатость кожи.

Он прикрыл глаза.

На одно короткое мгновение.

А когда открыл, прежней улыбки уже не было.

Только напряжённое, почти мучительное внимание.

Его пальцы осторожно скользнули от моего подбородка к щеке.

Он наклонился ещё ближе.

Я почувствовала, как кончик его носа едва коснулся моего.

Наши губы разделяло одно дыхание.

И я уже не думала ни о Совете, ни об Игре, ни о том, насколько безрассудно всё происходящее.

Я просто хотела, чтобы он наконец меня поцеловал.

Люцифер тихо выдохнул.

Его губы почти коснулись моих.

И в этот момент…

— ВАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО!

Я вздрогнула.

Люцифер застыл.

На другом конце террасы, между колоннами, стояла его секретарша.

Невысокая пухлая демоница в строгом платье, с аккуратно собранными волосами и очками на самом кончике носа. В руках она сжимала папку с красной печатью.

Судя по выражению лица, она только что осознала, что прервала нечто гораздо более опасное, чем очередное заседание Совета.

— Простите, Владыка, но…

Люцифер очень медленно повернул голову.

Его рука всё ещё лежала на моей талии.

Крылья за спиной расправились.

И ближайшие свечи разом погасли.

— Что? — произнёс он.

Одно слово.

Негромкое.

От которого секретарша побледнела настолько, насколько вообще могла побледнеть демоница.

— Госпожа Лилит требует немедленной аудиенции.

Люцифер закрыл глаза.

Я почувствовала, как под моей ладонью напряглась его грудь.

— Передайте госпоже Лилит, — произнёс он с пугающей вежливостью, — что если она не принесла известие о конце мироздания, то вполне способна подождать до утра.

Секретарша нервно поправила очки.

— Она сказала, что Вы именно так и ответите.

Люцифер открыл глаза.

— И?

— И велела передать, что в таком случае сама устроит конец мироздания. Начнёт с вашего кабинета.

Я прикусила губу.

Не помогло.

Смех вырвался совершенно неприличным образом.

Люцифер повернулся ко мне.

Медленно.

С выражением мужчины, которого предали все существующие миры, включая собственную секретаршу и женщину, которую он только что собирался поцеловать.

— Тебе весело?

Я кивнула, отчаянно пытаясь взять себя в руки.

— Очень.

— Рад, что хоть кто-то получает удовольствие от моего существования.

Я рассмеялась ещё громче.

Потом осторожно поправила воротник его пиджака, который сама же успела смять.

— Ну вот теперь сразу понятно, что мы в Аду.

Он прищурился.

— Почему?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Даже Дьяволу здесь не дают ни минуты покоя.

Люцифер несколько секунд смотрел на меня.

А потом неожиданно улыбнулся.

Устало.

Немного обречённо.

И так тепло, что мне снова захотелось подняться на носки.

Но секретарша всё ещё стояла у колонны.

И, судя по всему, мысленно составляла завещание.

Люцифер медленно убрал руку с моей талии.

Его пальцы задержались на моей ладони ещё на одно короткое мгновение.

— Мы не закончили, — тихо произнёс он, так, чтобы слышала только я.

Я улыбнулась.

— Я заметила.

Он посмотрел на мои губы.

Потом тяжело выдохнул и повернулся к секретарше.

— Передайте Лилит, что я иду.

— Да, Ваше Превосходительство!

Демоница исчезла так стремительно, словно от скорости её передвижения зависела продолжительность собственной жизни.

Люцифер проводил её взглядом.

— Иногда, — задумчиво произнёс он, — я начинаю понимать, почему люди предпочитают одиночество.

Я снова рассмеялась.

А над ночным городом продолжала звучать музыка.

Только теперь она казалась мне откровенно издевательской.

Каэр появился настолько бесшумно, что я заметила его лишь тогда, когда он остановился возле колонны.

Высокий, невозмутимый, с привычно безупречной осанкой. Только взгляд на мгновение задержался на Люцифере, затем скользнул ко мне и почему-то поспешно вернулся к ночному городу.

— Госпожа Ника, я провожу Вас в покои.

— Благодарю, Каэр.

Люцифер всё ещё стоял рядом. Ветер трепал полы его тёмно-винного пиджака, а золотистые глаза сохраняли то опасно-тёплое выражение, от которого мои мысли совсем недавно окончательно отказались выполнять служебные обязанности.

— Отдыхай, — негромко произнёс он.

Я приподняла бровь.

— Это приказ?

— Настоятельная рекомендация.

— От самого Владыки Преисподней?

— Не злоупотребляй моим хорошим настроением, Вероника.

— Поздно.

Он усмехнулся.

На мгновение мне показалось, что он снова протянет руку. Его пальцы чуть шевельнулись, взгляд опустился к моим губам…

Но где-то в глубине Цитадели раздался настойчивый удар колокола.

Люцифер медленно поднял глаза к небу.

— Я начинаю ненавидеть собственное расписание.

— А я думала, ты его составляешь.

— Именно поэтому ненавижу ещё сильнее.

Я рассмеялась.

Он задержал на мне взгляд, словно хотел что-то добавить. Потом отступил на шаг.

И улыбнулся.

Той самой улыбкой.

О нет.

Я уже знала, что сейчас произойдёт.

Люцифер расправил плечи.

За его спиной с глубоким, шелестящим звуком раскрылись огромные чёрные крылья. Перья поймали отражения багровой луны, по их краям пробежали золотые искры. Ветер резко усилился, закружив по террасе серебристые лепестки.

Пламя свечей вытянулось вверх.

Тень Люцифера разрослась по мрамору, накрыла колонны и на мгновение заслонила огни далёкого города.

Он поднял руку.

Между пальцами вспыхнуло тёмное пламя, похожее на жидкий рубин.

Пространство за его спиной раскололось тонкой вертикальной линией. Из разлома потянуло жаром, озоном и запахом грозы. На долю секунды в глубине портала проступили очертания его кабинета.

Люцифер шагнул назад.

Не сводя с меня глаз.

— Доброй ночи, моя маленькая катастрофа.

И исчез.

Крылья сомкнулись за ним, будто два огромных полотнища ночи. Разлом схлопнулся с глухим ударом, от которого задрожали бокалы на ближайшем столике.

Свечи вспыхнули снова.

Музыка продолжилась.

А я осталась стоять посреди террасы, чувствуя на губах улыбку, которую совершенно не собиралась никому демонстрировать.

Несколько секунд я смотрела на пустое место, где только что стоял Люцифер.

Потом медленно покачала головой.

— Выпендрёжник.

Каэр издал странный звук.

Я повернулась.

— Что?

Он стоял с совершенно невозмутимым лицом.

Только уголок рта подозрительно подрагивал.

— Ничего, госпожа Ника.

— Каэр.

— Да?

— Ты смеёшься?

— Ни в коем случае.

Я прищурилась.

Он выдержал мой взгляд с достоинством человека, которому за долгие годы службы доводилось видеть вещи и пострашнее.

— Просто, — произнёс он после паузы, — Владыка обычно пользуется дверью.

Я замерла.

Потом медленно повернула голову к месту исчезновения Люцифера.

И расхохоталась.

Каэр наконец позволил себе короткую улыбку.

— Прошу вас, госпожа. Ваши покои готовы.

Мы направились к выходу.

Я ещё раз оглянулась на террасу, залитую лиловым светом, на далёкую огненную реку и звёзды, которые продолжали медленно двигаться над Адом.

Улыбка стала мягче, совсем другой — уже без прежней насмешки.

— Спокойной ночи, Люцифер, — прошептала я.

И пошла следом за Каэром.

А за моей спиной оркестр начал новую мелодию.

Ад. Чёрная цитадель. Личный кабинет Владыки.

Лилит чувствовала себя превосходно.

В отличие от секретарши Люцифера, которая последние десять минут то и дело заглядывала в кабинет с выражением существа, уже мысленно попрощавшегося с жизнью.

— Госпожа Лилит, Владыка просил…

— Подождать. Я помню, дорогая.

Лилит небрежно махнула рукой и откинулась на спинку кресла. Разумеется, хозяйского — огромного, обитого чёрной кожей, с высокими подлокотниками и резными крыльями по бокам.

Она устроилась в нём с таким удобством, словно лично заказывала мебель, утверждала дизайн интерьера и последние несколько тысячелетий исправно оплачивала содержание Цитадели.

Длинные ноги в высоких сапогах покоились на краю массивного стола. Тёмно-красное платье облегало фигуру, а распущенные чёрные волосы стекали по плечам, словно густые чернила.

В одной руке она держала бокал вина, в другой — небольшой сложенный лист бумаги. Самый обычный, без печатей, магических символов и прочих признаков небесной бюрократии.

Именно это обстоятельство раздражало её больше всего.

— Он скоро появится? — спросила Лилит.

Секретарша судорожно поправила очки.

— Я передала, что дело срочное.

— Прекрасно.

— Но Владыка…

— Был занят?

Демоница покраснела.

Лилит медленно приподняла бровь.

Потом посмотрела на неё поверх бокала.

— О-о.

На губах появилась понимающая улыбка.

— Насколько занят?

— Я… не уполномочена обсуждать…

— Значит, очень.

Секретарша открыла рот.

И тут же закрыла.

Лилит довольно отпила вина.

— Можешь идти, дорогая. Я сама объясню ему, почему испортила вечер.

— Но…

— Поверь, он не убьёт меня.

Секретарша облегчённо выдохнула.

Лилит выдержала паузу.

— Скорее всего.

Дверь захлопнулась с неожиданной поспешностью.

Лилит осталась одна.

За высокими окнами кабинета тянулась бесконечная ночь. Огненная река вдали напоминала золотую трещину на теле мира. Ветер раскачивал тяжёлые портьеры, а в камине беззвучно горело синее пламя.

Она покрутила бокал, наблюдая, как вино оставляет на стекле густые рубиновые следы.

Затем снова взглянула на записку.

Бумага была тёплой.

Неприятно тёплой.

Словно кто-то сложил её сразу после того, как вынул из солнечного света.

— Михаэль, — пробормотала Лилит. — Ты мог выбрать кого-нибудь менее занятого для своих семейных поручений.

Она перевернула листок.

На обороте не было ничего.

Ни угроз.

Ни объяснений.

Только имя адресата, написанное знакомым уверенным почерком.

Люциферу. Лично.

Лилит скривилась.

— И почему у всех небесных такая отвратительная привычка делать вид, что их проблемы важнее чужих?

В этот момент воздух за её спиной взорвался.

Не громом.

Не вспышкой.

Пространство просто разорвалось от пола до потолка, выплеснув в кабинет поток раскалённого ветра.

Синее пламя в камине пригнулось.

Портьеры взметнулись.

На столе задребезжали хрустальные чернильницы.

Из тёмного разлома шагнул Люцифер.

Огромные чёрные крылья раскрылись за его спиной, на мгновение заслонив камин и половину стены. Золотистые искры пробежали по перьям, прежде чем он одним резким движением сложил их.

Разлом захлопнулся.

Наступила тишина.

Люцифер медленно оглядел кабинет.

Остановил взгляд на сапогах, покоившихся на его столе.

Затем на бокале.

И наконец на женщине, развалившейся в его кресле.

— Лилит.

— Люцифер.

Она улыбнулась.

— Ты задержался.

Он посмотрел на неё так, словно всерьёз обдумывал возможность вернуть в Ад смертную казнь. Исключительно для одного человека.

— Убери ноги с моего стола.

Лилит неторопливо отпила вина.

— А ты всё такой же гостеприимный.

— Лилит.

Она вздохнула.

Медленно опустила ноги на пол.

Но из кресла не встала.

Люцифер приблизился к столу.

На его лице ещё сохранялись следы того выражения, с которым он смотрел на Нику несколько минут назад. Не улыбка — скорее её упрямый остаток, который он явно пытался уничтожить.

Лилит заметила.

Разумеется, заметила.

Её глаза подозрительно сузились.

— Надо же.

— Что?

— Ничего.

— Тогда освободи моё кресло.

— Ты в хорошем настроении.

Люцифер остановился.

— Ты прервала мой вечер, ворвалась в кабинет, пьёшь моё вино и сидишь в моём кресле. Что именно заставило тебя прийти к столь идиотскому выводу?

— Ты до сих пор разговариваешь со мной.

Она улыбнулась шире.

— Обычно на этом этапе уже летит мебель.

Люцифер опёрся ладонями о стол.

Наклонился.

Между ними осталось не больше полуметра.

— Лилит. У тебя десять секунд.

Она спокойно выдержала его взгляд.

Потом поставила бокал на стол.

— Михаэль просил передать.

И протянула записку.

Люцифер не сразу взял бумагу.

Его взгляд задержался на знакомом почерке.

Что-то изменилось в лице.

Едва заметно.

Улыбка исчезла окончательно.

— Михаэль?

— Лично.

— Каким образом он с тобой связался?

Лилит пожала плечами.

— У небесных свои способы доставлять неприятности.

Люцифер выпрямился.

Взял записку двумя пальцами, словно подозревал, что она может взорваться.

Бумага отозвалась слабым золотистым свечением.

Люцифер развернул листок.

Всего одна строка.

«Остановись, брат. Это её сломает».

Он перечитал её. Медленно провёл большим пальцем по краю бумаги. Челюсть напряглась, а взгляд стал тяжёлым, неподвижным. За окнами кабинета глухо прокатился гром.

— Что там? — спросила Лилит.

Люцифер сложил записку.

— Семейная забота.

— Судя по твоему лицу, весьма трогательная.

— Михаэль всегда отличался талантом портить мне настроение.

Лилит чуть прищурилась, но расспрашивать не стала.

— Передай Михаэлю, что если он настолько обеспокоен моим нравственным падением, то может лично спуститься и оценить глубину.

— Я вам не почтовый голубь, Владыка.

— А жаль. С крыльями было бы удобнее.

Лилит поднялась из кресла с выражением оскорблённого достоинства.

— У тебя тоже имеются. Попробуй воспользоваться.

Люцифер едва заметно улыбнулся.

— Ты закончила?

— Почти.

Лилит обошла стол, поправляя складки платья.

У двери она остановилась.

Обернулась.

Несколько секунд рассматривала Люцифера, словно решала, стоит ли произносить следующую фразу.

Потом уголок её губ приподнялся.

— Кстати, Владыка…

Он поднял голову.

— Что ещё?

— Я считаю, она очень даже милая. Для человечки.

Люцифер замер.

Лилит улыбнулась.

Не насмешливо.

Не покровительственно.

Просто так, словно сообщила нечто очевидное, о чём он сам ещё не решался говорить вслух.

— Доброй ночи, Люцифер.

Дверь закрылась.

Он остался один.

Синее пламя в камине тихо колыхалось. За окнами мерцали огни столицы, а где-то далеко продолжала звучать музыка с террасы.

Люцифер медленно опустил взгляд на записку.

Провёл большим пальцем по сгибу бумаги.

Потом посмотрел в сторону окна.

Туда, где над ночным городом раскинулось лиловое небо.

На мгновение перед глазами возникло лицо Ники.

Её непокорные кудри.

Улыбка.

И тот короткий миг, когда она сама поднялась на носки, сокращая расстояние между ними.

Он прикрыл глаза.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Я тоже, — тихо произнёс Люцифер.

Часть XLIII. «Завтрак с последствиями. И с пончиками»

Воскресенье. Ад. Четвёртый день игры.

Ещё двадцать шесть дней осталось.

Ад. Покои Люцифера. Утро Его Превосходительства

Первым звуком воскресного утра стал не птичий щебет.

В Аду вообще существовали птицы, но большинство из них предпочитало не петь, а орать так, словно кто-то пытался вытащить из них душу. Иногда это действительно происходило, и тогда птицы орали особенно выразительно.

Однако сегодня даже они благоразумно молчали.

В спальне Владыки Преисподней царила редкая, почти неприличная тишина.

Высокие окна, выходившие на восточную сторону Цитадели, пропускали мягкий янтарный свет. За ними, далеко внизу, просыпалась столица Преисподней: над черепичными крышами поднимались тонкие полосы дыма, по мостовым ползли первые экипажи, а между башнями медленно дрейфовали облака, подсвеченные багровым рассветом.

Внутри пахло сандалом, тёплым камнем и свежим бельём.

Спальня Люцифера не напоминала музей тщеславия, каким её наверняка представляли обитатели верхних кругов. Здесь не было золотых статуй самого себя, портретов в полный рост и кровати в форме трона, хотя один особенно предприимчивый архитектор когда-то предлагал именно такой вариант.

Архитектор после этого долго работал над канализацией.

Кровать стояла на невысоком возвышении, обрамлённая четырьмя колоннами из тёмного дерева. Тяжёлый полог цвета выдержанного вина был отведён к изголовью. Чёрный мрамор пола смягчали ковры с глубоким, почти незаметным узором, а вдоль дальней стены тянулись книжные шкафы. Между ними располагался старинный камин, в котором горело пламя необычного серебристого оттенка.

Огонь не давал жара. Он лишь поддерживал в комнате ту температуру, которую предпочитал хозяин.

Люцифер спал на боку, положив руку под подушку.

Тёмные волосы растрепались, простыня сползла до поясницы, открывая широкую спину. Вдоль лопаток проступали едва заметные серебристые линии — следы крыльев, скрытых под кожей. Иногда они чуть мерцали, когда его сон становился беспокойным.

Сегодня он спал удивительно спокойно.

Возможно, потому, что впервые за долгое время не просыпался от очередного донесения о восстании, попытке переворота или исчезновении казначея вместе с бюджетом трёх кругов.

А возможно, причиной было воспоминание о вчерашнем вечере.

О музыке, затихающей под сводами террасы. О женских пальцах, доверчиво лежавших в его ладони. О том, как Ника подняла голову, и на мгновение расстояние между ними стало настолько незначительным, что он почувствовал тепло её дыхания.

Люцифер едва заметно нахмурился во сне.

И именно в этот момент кто-то постучал.

Один раз.

Второй.

На третьем ударе дверь распахнулась.

— ВАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО! У НАС ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ СИТУАЦИЯ!

Гримм влетел в спальню с таким выражением лица, будто весь Ад одновременно подал заявление об увольнении.

Люцифер открыл глаза.

Несколько секунд он смотрел в потолок, словно оценивал возможность немедленного уничтожения мироздания. Затем медленно повернул голову к двери.

— Гримм.

— Да, Ваше Превосходительство!

— Сейчас восемь утра.

— Восемь семнадцать, повелитель.

— Ты хочешь прожить ещё восемнадцать минут?

Гримм замер.

Он был одет в привычный строгий костюм, но галстук съехал набок, один рог был украшен застрявшей канцелярской скрепкой, а под мышкой торчала папка, подозрительно дымящаяся по краям.

— Простите, повелитель, но ситуация действительно чрезвычайная.

Люцифер сел, опустив ноги на прохладный мрамор. Простыня скользнула с плеч, и Гримм поспешно отвёл взгляд.

— Докладывай.

— Сотрудники отдела наказаний требуют пересмотра условий труда.

— На каком основании?

— Профессиональное выгорание.

В спальне повисла тишина.

— Повтори.

— Выгорание, Ваше Превосходительство. Они утверждают, что ежедневное созерцание человеческих страданий отрицательно влияет на их эмоциональное состояние.

Люцифер медленно провёл ладонью по лицу.

— Они демоны, Гримм.

— Именно это я им и сказал! Но они принесли заключение психолога.

Пальцы Люцифера замерли.

— Какого психолога?

— Нашего штатного. Из отдела профилактики эмоционального истощения.

— У нас есть такой отдел?

Гримм виновато кашлянул.

— С пятницы.

Люцифер посмотрел на него с неподдельным интересом.

— И кто его учредил?

— Я, повелитель.

— Зачем?

— После появления госпожи Ники сотрудники начали задавать неудобные вопросы. Например, почему мы заставляем грешников осознавать свои ошибки, если сами не умеем справляться с собственными эмоциями.

Люцифер прикрыл глаза.

— И?

— Я решил действовать на опережение.

— Учредив отдел?

— Сначала я организовал семинар.

— Гримм.

— Но после семинара трое палачей осознали, что всю вечность занимались не своим делом, один попросил перевести его в садовники, а начальник сектора кипящей смолы расплакался и сказал, что в детстве мечтал печь булочки.

Люцифер некоторое время молчал.

Затем протянул руку к прикроватному столику и взял стакан воды.

— Продолжай.

— Вчера они создали профсоюз.

Стакан остановился на полпути к губам.

— Что?

— Профсоюз работников эмоционально тяжёлых профессий Преисподней. Сокращённо ПРЭТП.

— Название соответствует диагнозу.

— Сегодня утром они подали коллективное заявление с требованием оплачиваемого отпуска, психологической разгрузки и бесплатных пончиков по пятницам.

Люцифер медленно поставил стакан обратно.

— Пончиков?

— Да, повелитель. С кремом. Вишнёвая начинка рассматривается как дополнительная льгота.

— А если я откажу?

Гримм сглотнул.

— Они угрожают забастовкой.

— Палачи?

— Да.

— В Аду?

— Именно.

Люцифер поднялся.

Серебристое пламя в камине неожиданно вытянулось вверх, словно почувствовало изменение настроения хозяина. Гримм отступил на полшага.

— Передай им, что я лично проведу следующую психологическую разгрузку.

— В каком формате, повелитель?

— Практическом.

Гримм быстро сделал пометку.

— Понял. Командообразующее мероприятие с участием руководства.

— Гримм.

— Да?

— Вон.

Демон исчез за дверью с такой скоростью, будто только что получил повышение. Люцифер ещё несколько секунд смотрел ему вслед, затем направился в ванную. Он уже почти успел закрыть дверь ванной, когда снаружи раздался новый стук.

На этот раз осторожный. Почти виноватый.

— Ваше Превосходительство?

Люцифер остановился.

— Гримм, я ведь совершенно определённо велел тебе уйти.

— Я ушёл, повелитель. Но по дороге встретил начальника дворцовой кухни.

— И?

— Он просил передать, что с завтраком возникли некоторые затруднения.

Люцифер медленно повернулся к двери.

— Какие именно?

— Четырёхметровые, Ваше Превосходительство.

Пауза.

— Объясни.

— Ночью на кухне обнаружили неизвестное существо. Оно съело три мешка муки, два подноса пирожных и повара, который попытался его прогнать.

— Повар жив?

— Да, повелитель. Через сорок минут существо его выплюнуло. Повар теперь требует компенсацию за моральный ущерб и отказывается возвращаться на рабочее место без письменных гарантий безопасности.

Люцифер потёр переносицу.

— Где существо?

— Спит в кладовой. Его накрыли скатертью.

— Зачем?

— Чтобы не пугать остальных сотрудников.

— Разумно. Особенно учитывая, что под скатертью лежит четырёхметровая тварь, способная проглотить повара.

— Благодарю, повелитель. Я передам вашу оценку начальнику кухни.

— Это был сарказм, Гримм.

— Тогда не передам.

Люцифер несколько секунд смотрел на дверь, за которой стоял его начальник кадровой службы.

— Уберите существо из кухни.

— Куда, Ваше Превосходительство?

— Туда, где оно не сможет сожрать персонал.

— В архив?

— Белиот вас убьёт.

— В конюшню?

— Лошади вас убьют.

— В мой кабинет?

Люцифер задумался. Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Прекрасная мысль, Гримм. Одобряю.

За дверью стало тихо.

— Но, повелитель…

— И не забудь накрыть его скатертью. Чтобы не пугать сотрудников.

Люцифер закрыл дверь ванной прежде, чем Гримм успел возразить.

Оставшись наконец один, Люцифер включил воду. Тёплые струи обрушились на плечи, смывая остатки сна. Он упёрся ладонями в тёмную каменную стену и опустил голову.

Вчерашний вечер вернулся неожиданно ясно. Ника смеялась, запрокинув голову. В её волосах запутался свет фонарей, а когда музыка стихла, она вдруг перестала шутить. Просто смотрела на него — открыто, внимательно, с той обезоруживающей искренностью, к которой он до сих пор не привык.

Он помнил, как близко оказались её губы.

И как сам не отступил. Люцифер выпрямился, провёл ладонью по мокрым волосам и раздражённо повернул кран. Вода стала холоднее.

Намного холоднее.

— Проклятье, — тихо произнёс он.

Не помогло.

Когда он вышел из ванной, завернувшись в тёмный халат, в спальне уже стоял Белиот.

Без папок, дымящихся по краям. Без перекошенного галстука. Без выражения человека, которому срочно требуется психотерапевт. Именно поэтому Люцифер сразу понял, что новости будут хуже предыдущих.

Белиот почтительно склонил голову.

— Доброе утро, Ваше Превосходительство.

— Сомнительное утверждение.

— Согласен, повелитель.

Люцифер подошёл к шкафу. Дверцы бесшумно разошлись, открывая ряд идеально выглаженных костюмов.

— Говори.

— Прибыло уведомление из канцелярии Совета Девяти.

Рука Люцифера остановилась на вешалке.

— Уже?

— Документ заверен всеми необходимыми печатями. Ограничения вступают в силу сегодня.

Люцифер снял тёмно-винный костюм и положил его на кресло.

— Содержание?

— Есть несколько положений, которые потребуют вашего внимания. Я подготовил возражения по двум из них.

— Хорошо. Доложишь после завтрака.

— Разумеется.

Белиот уже направился к двери, когда Люцифер окликнул его:

— И ещё одно.

Демон остановился.

— Слушаю, повелитель.

— Распорядись подготовить Зимний сад «Вечная мерзлота». Завтрак на двоих.

Белиот едва заметно склонил голову.

— Будет исполнено.

Ни вопроса о том, кто станет вторым гостем. Ни улыбки, ни многозначительного взгляда.

Именно за это Люцифер его и ценил.

Когда дверь закрылась, Владыка остался один. Он застегнул рубашку, поправил манжеты и остановился перед высоким зеркалом. Отражение смотрело на него привычно холодно: золотистые глаза, резкие черты, безупречная осанка человека, который никогда и ни перед кем не собирался оправдываться.

На прикроватном столике лежал небольшой сложенный лист бумаги.

Записка Михаэля.

«Остановись, брат. Это её сломает».

Люцифер не стал разворачивать её снова. За порогом его уже ждал очередной день правления Адом.

Ад. Гостевые покои.

Я проснулась от щекотки.

Что-то мягкое и настойчивое касалось моей щеки, забиралось под волосы, замирало на несколько секунд и начинало сначала. Я попыталась отмахнуться, не открывая глаз, но неизвестный мучитель оказался настойчивее. В конце концов мне в нос ткнулось что-то влажное, а прямо над ухом раздалось возмущённое сопение.

— Пончик… — пробормотала я в подушку. — Если ты сейчас не прекратишь, я сдам тебя в отдел по борьбе с домашним терроризмом.

В ответ мне лизнули висок.

Пришлось открыть глаза.

Мой маленький пушистый кошмар сидел на подушке, почти утонув в собственном меху. Он смотрел на меня с той безоговорочной уверенностью в своей правоте, которой обычно обладают младенцы, коты и люди, никогда не оплачивавшие коммунальные услуги.

— Доброе утро, чудовище.

Пончик довольно заурчал и немедленно забрался мне на грудь.

Я обхватила его ладонями. Под пальцами было тёплое, сонное тельце, а под густой шерстью часто билось крошечное сердце. Он пах чем-то сладким, похожим на ванильное печенье, и немного — моими духами. Видимо, ночью снова спал на моей одежде.

За окном медленно разгоралось утро.

Тяжёлые шторы остались раздвинутыми с вечера, и теперь сквозь высокие арочные окна в комнату проникал золотисто-медный свет. Он ложился на пол длинными полосами, скользил по резным ножкам мебели, задерживался на складках покрывала. Где-то далеко, за стенами дворца, глухо перекликались колокола. Их низкие голоса смешивались с шумом просыпающегося города.

Я лежала неподвижно, слушая.

В Аду было удивительно красиво по утрам.

Странное открытие для человека, который всю сознательную жизнь представлял Преисподнюю местом, где круглосуточно орут грешники, гремят цепи и кто-нибудь обязательно варится в котле.

Впрочем, насчёт последнего я уже успела убедиться, что человеческая фантазия иногда отличается досадной точностью.

Но здесь, в покоях, отведённых мне Люцифером, пахло чистым бельём, прохладными цветами и древесиной. Над кроватью раскинулся балдахин, похожий на кусочек ночного неба. Крошечные серебряные огоньки медленно угасали один за другим, уступая место дневному свету. На тумбочке стоял графин с водой, рядом лежала книга, которую я вчера так и не открыла.

А на спинке кресла висело платье.

То самое.

Я увидела его — и сон окончательно исчез.

Тёмная ткань струилась мягкими складками, почти неуловимо меняя оттенок от глубокого синего до чёрного. При утреннем освещении крошечные искры на подоле казались погасшими звёздами. Я смотрела на них и почему-то не могла заставить себя отвернуться.

Вчера вечером я танцевала с Дьяволом.

Не с человеком, которого можно было бы представить друзьям, пригласить на ужин или попросить достать банку с верхней полки. Хотя с последним он, вероятно, справился бы без особых затруднений.

С Люцифером Морнингстаром.

Существом, перед которым склонялись древние демоны. Правителем, способным одним словом остановить казнь или приказать уничтожить целый город.

И он держал меня так бережно, словно боялся причинить боль.

Я медленно провела пальцами по собственному запястью.

Там, где вчера лежала его ладонь, не осталось ни следа. Разумеется. Но кожа почему-то помнила её вес. Тепло пальцев, лёгкое давление, когда он поворачивал меня в танце. То, как уверенно его рука легла мне на талию.

И как потом он перестал двигаться.

Музыка ещё звучала. Где-то внизу текла огненная река, над террасой покачивались фонари. Я помнила его лицо совсем близко, непривычно серьёзное, без насмешки. Золотистые глаза задержались на моих губах.

А я не отступила.

От этого воспоминания стало жарко даже под тонким покрывалом.

— Господи, — тихо выдохнула я.

Пончик поднял голову.

— Нет, не тебя. Хотя вопросы к твоему происхождению у меня тоже имеются.

Он моргнул, зевнул во всю пасть и устроился удобнее.

Я осторожно переложила его на подушку и села.

Прохладный воздух коснулся обнажённых плеч. Ноги утонули в густом ворсе ковра, когда я спустила их с кровати. Некоторое время я просто сидела, собирая волосы в небрежный пучок и глядя на полоску света, медленно ползущую по полу.

Ночью мне снилась терраса.

Не вся. Только несколько мгновений.

Мужская ладонь на моей спине. Шелест ткани. Запах его кожи — тёплый, чуть терпкий, с едва уловимой нотой дыма. И тишина между двумя людьми, которые вдруг обнаружили, что слова могут оказаться лишними.

Во сне никто не приходил.

Никакая секретарша не возникала из дверей с сообщением о срочных государственных делах. Никакая Лилит не требовала аудиенции.

Во сне он наклонился ближе.

Я резко поднялась.

— Всё. Хватит.

Пончик заинтересованно посмотрел на меня. — Я взрослая женщина. У меня высшее образование, профессия и вполне приличный опыт общения с психопатами. Я совершенно точно способна пережить один танец.

Пончик чихнул.

— Спасибо за поддержку.

Я подошла к окну.

За стеклом раскинулся город, который ещё недавно казался мне чужим и пугающим. Теперь я различала узкие улочки, мосты, перекинутые над тёмными каналами, шпили башен и террасы домов, утопавшие в необычных цветах. Над крышами проплывали огромные полупрозрачные существа, похожие на медуз. Их длинные щупальца ловили утренний свет, превращаясь в тонкие золотые нити.

На одной из дальних площадей уже разворачивали торговые палатки. Маленькие фигурки суетились между ними, разносили корзины, спорили, размахивая руками. Даже отсюда было видно, как один торговец отчаянно жестикулирует перед покупателем, а тот невозмутимо продолжает жевать что-то, купленное у соседнего прилавка.

Обычное воскресенье.

Если не считать того, что под городом протекали реки огня, а его правитель вчера едва не поцеловал собственного психолога.

Я коснулась лбом прохладного стекла.

Улыбка исчезла сама собой.

Вчерашний Совет никуда не делся. Астарот тоже. Игра продолжалась, а за красивыми фасадами этого удивительного города скрывались вещи, о которых мне хотелось бы никогда не узнавать.

Но сейчас было тихо.

Солнечный свет согревал руки. Где-то внизу смеялись. На карнизе соседней башни устроилась огромная птица с медными перьями и лениво чистила крыло.

Мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы это утро продлилось подольше.

Без угроз. Без допросов. Без необходимости кому-то что-то доказывать.

Просто выпить кофе. Погладить Пончика. Посмотреть на город.

И, возможно, увидеть Люцифера.

Последняя мысль возникла настолько естественно, что я не сразу её заметила.

А когда заметила, стало почему-то грустно.

Я уже знала, как легко здесь можно привыкнуть к невозможному. К магии, к чужим мирам, к существам, о которых раньше читала только в книгах.

Оказалось, гораздо опаснее привыкнуть к чьему-то присутствию.

К голосу, который узнаёшь прежде, чем поворачиваешь голову. К шагам за дверью. К тому, что среди сотен лиц невольно ищешь одно.

Я закрыла глаза.

На несколько секунд позволила себе ничего не решать.

Потом за спиной раздался негромкий шорох.

Пончик сполз с кровати, добрался до кресла и с деловитым видом принялся устраивать себе гнездо в складках вчерашнего платья.

— Нет!

Он замер.

— Даже не думай.

Пончик медленно опустил голову на ткань.

Я подошла, осторожно вытащила из-под него подол и подняла пушистого захватчика на руки.

— У тебя есть собственная лежанка. Между прочим, роскошнее моей первой квартиры.

Он ткнулся носом мне под подбородок.

Я невольно рассмеялась.

— Манипулятор. Маленький, наглый, совершенно бессовестный манипулятор.

Пончик довольно заурчал.

Я прижала его к груди, зарылась лицом в мягкую шерсть и вдруг почувствовала, как отпускает напряжение, с которым проснулась. Не всё. Совсем немного. Но этого хватило, чтобы снова захотелось улыбнуться.

В дверь деликатно постучали.

Я подняла голову.

— Войдите.

На пороге появился Каэр. Безупречно одетый, с привычной сдержанностью в движениях. Он остановился у входа, не переступая дальше положенного.

— Доброе утро, госпожа Ника. Его Превосходительство просил передать приглашение к завтраку.

Я машинально крепче прижала Пончика.

— Благодарю, Каэр. Где?

— В Зимнем саду «Вечная мерзлота». Через сорок минут.

Название заставило меня улыбнуться.

— Вечная мерзлота? В Аду?

Каэр чуть склонил голову.

— Одно из любимых мест Его Превосходительства.

Я посмотрела на солнечный город за окном.

— Интригует. Передайте, пожалуйста, что я буду.

— Непременно, госпожа.

Он поклонился и бесшумно закрыл дверь.

Я осталась посреди комнаты с Пончиком на руках.

Сорок минут.

Почему-то этого показалось одновременно слишком мало и непозволительно много.

Я опустила взгляд на маленькое пушистое создание.

— Ну что, мужчина моей мечты? Пойдём приводить себя в порядок?

Пончик облизнул нос. Я поставила его на ковёр и направилась в ванную.

Уже у двери остановилась, оглянулась на кресло с платьем и на мгновение задержала взгляд на мерцающей ткани.

Потом выключила свет над кроватью. Последняя серебряная звезда под балдахином погасла. А за окном начинался новый день.

Ад. Нижние пределы.

В нижних пределах Преисподней существовали места, куда не спускались даже демоны.

Не потому, что боялись.

Просто некоторые двери лучше оставлять закрытыми, особенно если за ними кто-то до сих пор помнил, как выглядел мир до появления первого греха.

Здесь не было огненных рек, воплей грешников и привычного багрового зарева. Подземные галереи утопали в холодном синеватом сумраке. По стенам тянулись жилы прозрачного минерала, внутри которого медленно двигались крошечные огоньки. Иногда они собирались в созвездия, похожие на забытые письмена, а затем рассыпались, будто передумывали сообщать свою тайну.

Под потолком висели огромные белые мотыльки. Их крылья были тонкими, как старинная бумага, и покрыты узорами, напоминавшими человеческие отпечатки пальцев. Когда кто-нибудь проходил мимо, мотыльки поворачивали головы вслед. Ни один не взлетал.

Астарот шёл по галерее без сопровождения.

Его шаги не отражались эхом. Камень поглощал звук, оставляя после каждого движения неприятное ощущение, будто кто-то вырезал из мира несколько секунд.

В конце коридора находилась дверь из тёмного металла. На ней не было ни замка, ни ручки — только две узкие вертикальные прорези.

Астарот остановился.

— Пора.

Прорези медленно раскрылись.

За дверью лежал круглый зал, высеченный в толще чёрного обсидиана. По его стенам поднимались тонкие серебряные деревья. Их ветви переплетались под куполом, образуя подобие хрупкого зимнего леса. Вместо листьев на них росли крошечные колокольчики, прозрачные, словно капли замёрзшей воды.

Ни один не звенел.

В центре зала стоял длинный каменный стол.

На нём лежали два клинка.

Первый был светлым, почти невесомым на вид. Узкое серебряное лезвие казалось сотканным из лунного света, а вдоль рукояти вились тончайшие золотые прожилки. Внутри металла мерцало что-то живое, едва уловимое, похожее на пульс под полупрозрачной кожей.

Второй выглядел старше.

Его тёмная поверхность не отражала света. Багровая линия тянулась от основания к острию, то угасая, то разгораясь вновь. На гарде застыла крошечная фигурка змеи с распахнутой пастью. Казалось, она вот-вот сомкнёт зубы на пальцах того, кто осмелится взять оружие.

Астарот снял перстень и положил рядом.

Потом медленно провёл ладонью над первым клинком.

Серебро отозвалось тихим, почти ласковым звоном. Колокольчики на деревьях дрогнули, и по залу прокатилась едва слышная мелодия, похожая на детскую колыбельную.

Над вторым клинком воздух потемнел.

Змея на гарде раскрыла глаза.

Астарот улыбнулся.

— Прекрасно.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист пергамента. Бумага была тонкой, почти прозрачной, но печати на ней горели густым алым светом. Девять оттисков располагались по кругу, а в центре медленно вращался маленький чёрный символ.

Астарот положил документ между клинками.

На мгновение зал ожил.

Серебряные деревья наклонились друг к другу. Колокольчики зазвенели — сначала тихо, затем громче, пока их голоса не слились в одну пронзительную ноту. По обсидиановому полу побежали светящиеся трещины, складываясь в сложный геометрический рисунок.

Два круга.

Две пересекающиеся линии.

И крошечная точка посередине.

Астарот наблюдал, как рисунок медленно заполняется светом.

Когда последняя линия сомкнулась, он прижал к пергаменту указательный палец.

Капля тёмной крови выступила из-под ногтя и упала на центральный символ.

Тот вспыхнул.

Где-то глубоко под залом раздался глухой удар.

Затем второй.

Третий.

Словно огромное сердце, спавшее несколько тысячелетий, наконец вспомнило, как биться.

Астарот убрал руку.

На его лице не было ни торжества, ни нетерпения. Только сосредоточенность мастера, проверяющего работу сложного механизма.

Он подождал, пока последний колокольчик замолкнет, затем осторожно поднял пергамент.

В центре листа появился новый знак.

Тонкий.

Чёрный.

Необратимый.

Астарот провёл по нему большим пальцем.

— Два исхода, — произнёс он почти нежно. — И оба меня устраивают.

Он вернул перстень на палец и направился к выходу.

За его спиной серебряные деревья медленно выпрямились. Их ветви перестали дрожать, колокольчики застыли, а светящиеся линии на полу одна за другой погасли.

Только клинки остались лежать на камне.

Неподвижные.

Прекрасные.

И где-то в самой глубине тёмного лезвия продолжала пульсировать тонкая багровая нить.

Дверь закрылась.

Через несколько мгновений один из белых мотыльков, висевших под потолком галереи, вдруг сорвался с места и опустился на холодный металл.

Он сложил крылья.

И рассыпался серебряным пеплом.

Ад. Зимний сад «Вечная мерзлота».

Первое, что я почувствовала, переступив порог Зимнего сада, — запах снега.

Не холода. Именно снега.

Тот особенный, почти неуловимый запах зимнего утра, когда выходишь из тёплого дома и мир кажется удивительно чистым. В нём смешивались свежесть хвои, влажная древесина и едва заметная сладость, напоминавшая засахаренные апельсиновые корочки.

Я остановилась.

Передо мной раскинулся лес.

Настоящий зимний лес посреди Ада.

Под высоким стеклянным куполом, терявшимся где-то в жемчужном тумане, поднимались огромные деревья с белоснежной корой. Их ветви были покрыты тончайшими ледяными иглами, а между ними медленно кружились снежинки. Не падали — именно кружились, словно каждая выбирала себе место и никак не могла определиться.

По обе стороны дорожки росли прозрачные цветы. Одни напоминали хрупкие колокольчики, другие — раскрытые ладони, в которых покоились крошечные голубые огоньки. Под снегом мерцал мягкий серебристый свет. Где-то в глубине сада журчала вода.

Я протянула руку.

На ладонь опустилась снежинка.

Она не растаяла.

— Невероятно…

Снежинка чуть дрогнула, расправила шесть тонких лучей и неожиданно взлетела.

Я проследила за ней взглядом и только тогда заметила, что среди обычного снега порхают крошечные существа с прозрачными крылышками. Они собирались стайками вокруг светящихся цветов, иногда сталкивались друг с другом и осыпали дорожки серебряной пылью.

Одно из них уселось мне на плечо.

Я повернула голову.

У снежинки оказались два маленьких чёрных глаза и совершенно возмутительное выражение мордочки.

— Здравствуй, — шепнула я.

Она чихнула мне на воротник.

— И тебе здоровья.

— Они кусаются, если пытаться их поцеловать.

Голос Люцифера прозвучал за спиной.

Я обернулась слишком быстро.

Он стоял у поворота дорожки, возле дерева, чьи ветви были усыпаны прозрачными плодами. Тёмно-винный костюм, чёрная рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, волосы, аккуратно убранные назад. На фоне белоснежного леса он выглядел почти неправдоподобно — как пятно тёмного вина на свежевыпавшем снегу.

И смотрел на меня.

Не на снежинку.

— Ты проверял? — спросила я, стараясь придать голосу обычную насмешливость.

— Однажды.

— И как?

— Три дня не чувствовал верхнюю губу.

Я рассмеялась.

Он чуть приподнял бровь.

— Тебя забавляют мои страдания?

— Исключительно познавательная сторона эксперимента.

— В таком случае воздержись от повторения. Результаты уже опубликованы.

Снежинка на моём плече возмущённо пискнула и улетела.

Я проводила её взглядом, а когда снова посмотрела на Люцифера, обнаружила, что он стоит ближе.

Совсем немного.

Но вчера между нами тоже всё начиналось с этого «совсем немного».

— Доброе утро, — произнёс он.

— Доброе.

Обычные слова.

Почему-то произнести их оказалось труднее, чем вчера спорить с ним о природе человеческой жестокости.

Люцифер предложил мне руку.

Я положила пальцы на его предплечье и почувствовала под тканью тепло. Знакомое. Слишком хорошо знакомое после вчерашнего танца.

Мы пошли по дорожке.

Под ногами тихо поскрипывал снег, хотя ни на обуви, ни на подоле платья не оставалось ни капли влаги. Между деревьями мелькали небольшие пушистые зверьки с длинными ушами и серебряными хвостами. Один сидел на ветке вниз головой и задумчиво грыз сосульку.

— Здесь всегда зима? — спросила я.

— Всегда.

— А почему сад называется «Вечная мерзлота»?

— Потому что название «Зимняя резиденция для уставших от вечных мучений» не поместилось на вывеске.

Я покосилась на него.

— Ты сейчас шутишь?

— Разумеется. Вывески здесь нет.

Мы миновали небольшую арку, сплетённую из серебристых ветвей, и вышли на открытую площадку.

Я невольно замедлила шаг.

Посреди леса находилось круглое озеро, совершенно неподвижное, как огромное зеркало. Под его прозрачным льдом медленно плавали светящиеся рыбы. Их длинные плавники напоминали шёлковые ленты, а за каждой тянулся мягкий голубой след. На противоположном берегу поднималась беседка из белого камня, увитая ледяными розами.

Но самое удивительное находилось над озером.

Там, прямо в воздухе, висело маленькое северное сияние.

Зелёные, фиолетовые и золотистые ленты неспешно переплетались под куполом, отражаясь в ледяной глади. Казалось, кто-то поймал кусочек полярной ночи и бережно спрятал его здесь, вдали от человеческих глаз.

— Люцифер…

Он остановился рядом.

Я не нашла слов.

И впервые за всё время нашего знакомства он не попытался заполнить молчание.

Просто стоял рядом, позволяя мне смотреть.

Где-то в ветвях тихо звякнул ледяной колокольчик.

— Ты часто сюда приходишь? — спросила я наконец.

— Когда хочу, чтобы меня никто не находил.

Я повернулась к нему.

Он смотрел на озеро, и в его лице было что-то непривычно спокойное. Без той настороженной властности, с которой он обычно встречал любой новый день.

— Тогда спасибо, что показал мне это место.

Люцифер перевёл взгляд на меня.

На мгновение мне показалось, что он собирается что-то сказать.

Вместо этого его пальцы чуть сдвинулись под моей ладонью, осторожно накрыв её краем своей руки.

— Завтрак стынет, — произнёс он.

Я улыбнулась.

— Очень убедительный аргумент.

Стол был накрыт на небольшой террасе, нависавшей над озером.

Прозрачные стены защищали от холода, но не мешали любоваться садом. В камине, сложенном из белого камня, потрескивали голубые поленья. Над столом медленно плавали несколько светящихся шаров, похожих на пойманные звёзды.

Здесь пахло свежим кофе, корицей и тёплой выпечкой.

Я остановилась возле кресла.

— Ты серьёзно?

Люцифер проследил за моим взглядом.

На серебряном блюде возвышалась целая гора пончиков.

С глазурью, сахарной пудрой, шоколадом, карамелью и какими-то совершенно неприличными по цвету начинками.

— Что именно тебя удивляет?

— Количество.

— На кухне сегодня произошёл небольшой инцидент.

— Какой?

— Один из сотрудников был съеден.

Я замерла.

Люцифер спокойно отодвинул для меня кресло.

— Его уже вернули.

— Куда?!

— На кухню. После медицинского осмотра.

Я медленно села.

— Люцифер, у тебя иногда удивительное представление о нормальном утре.

— Ты ещё не слышала о профсоюзе.

Он занял место напротив.

Я посмотрела на пончики, потом на него.

— Даже боюсь спрашивать.

— И правильно.

На столе стояли тонкие фарфоровые чашки, маленький серебряный кофейник, блюда с фруктами, тёплыми булочками и чем-то, напоминавшим омлет с золотистыми лепестками. Рядом дымилась корзинка с хлебом, от которого исходил запах сливочного масла.

Люцифер налил мне кофе.

Без вопроса.

С молоком, как я любила.

Я заметила это не сразу. Только когда взяла чашку и увидела знакомый оттенок напитка.

Пальцы на мгновение замерли на фарфоровой ручке.

Он запомнил.

Такую незначительную вещь.

Я подняла глаза.

Люцифер уже занимался собственным завтраком, словно ничего особенного не произошло.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— За кофе?

— За всё это.

Он посмотрел на меня поверх чашки.

— Ты ещё не пробовала пончики. Благодарность преждевременна.

Я улыбнулась и взяла один — маленький, покрытый белой глазурью.

Откусила.

Тёплая начинка растеклась по языку нежной ванильной сладостью с лёгкой кислинкой. Тесто оказалось воздушным, почти невесомым, а глазурь хрустнула тончайшей сахарной корочкой.

Я прикрыла глаза.

— Боже мой…

— Не думаю, что он имеет отношение к рецептуре.

Я рассмеялась с полным ртом и поспешно прикрыла губы ладонью.

Люцифер наблюдал за мной с едва заметной улыбкой.

— Хорошо? — спросил он.

Я кивнула.

— Неприлично.

— Тогда возьми ещё.

Он подвинул блюдо ближе.

И в этом простом движении было что-то настолько домашнее, что я неожиданно почувствовала лёгкий укол под рёбрами.

Не страх.

Не тревогу.

Что-то гораздо более непривычное.

Мне было хорошо.

Здесь. Сейчас.

С ним.

Я опустила взгляд на чашку, наблюдая, как по поверхности кофе медленно расходятся тонкие круги.

За прозрачной стеной беседки кружился снег. Светящиеся рыбы скользили подо льдом. Где-то среди деревьев перекликались маленькие существа, похожие на ожившие снежинки.

Люцифер разрезал омлет, но вдруг остановился.

Я почувствовала его взгляд раньше, чем подняла голову.

Несколько секунд мы молчали.

Вчера вечером между нами тоже была тишина.

Только тогда звучала музыка, а сейчас тихо потрескивали голубые поленья в камине.

— Ты хорошо спала? — спросил он.

— Да.

Это было почти правдой.

— А ты?

— До восьми семнадцати.

— Что случилось в восемь семнадцать?

— Гримм.

Я не удержалась от улыбки.

— Бедный Гримм.

— Именно это он и пытается доказать всему Аду.

Мы снова замолчали.

Я взяла чашку обеими руками, наслаждаясь теплом фарфора. Люцифер откинулся на спинку кресла, но его взгляд почему-то задержался на моём лице.

Не настойчиво.

Не вызывающе.

Словно он пытался запомнить какую-то мелочь, которую сам ещё не умел назвать.

Я почувствовала, как начинают теплеть щёки.

Совершенно не вовремя.

Чтобы скрыть смущение, потянулась за салфеткой.

И обнаружила, что он делает то же самое.

Наши пальцы встретились на краю стола.

Совсем короткое прикосновение.

Тёплая кожа к тёплой коже.

Я подняла глаза.

Люцифер не убрал руку сразу.

Его взгляд скользнул к нашим пальцам, потом вернулся к моему лицу. На мгновение золотистые глаза стали темнее.

Я вдруг очень отчётливо вспомнила, как вчера он наклонился ко мне.

И как я ждала.

Мы одновременно отпустили салфетку.

Она осталась лежать между нами, совершенно невинная и совершенно ненужная.

— Кажется, — произнесла я, стараясь сохранить серьёзное выражение лица, — нам обоим необходим кофе.

— Мне необходим новый начальник кадровой службы, — сухо ответил Люцифер.

Я рассмеялась.

Он тоже улыбнулся.

Немного.

Но на этот раз не отвернулся.

Позже я не смогла бы вспомнить, сколько времени мы просидели за завтраком.

Мы говорили о саде, о странных существах под его куполом, о том, почему некоторые адские цветы распускаются только во время снегопада. Люцифер рассказал, что озеро никогда не замерзает полностью, хотя сверху покрыто льдом, а светящиеся рыбы живут здесь дольше, чем некоторые человеческие цивилизации.

Я слушала, задавала вопросы, иногда смеялась.

И постепенно перестала следить за тем, куда деть руки и как долго можно смотреть ему в глаза.

За окном маленькое снежное существо уселось на ветку напротив нашего стола. Оно прижало мордочку к стеклу и принялось с нескрываемым интересом наблюдать, как я доедаю второй пончик.

— Кажется, у нас зрители, — заметила я.

Люцифер даже не обернулся.

— Они всегда приходят, когда чувствуют сладкое.

— И что им можно давать?

— Ничего.

— Совсем?

— Особенно после случая с министром финансов.

Я медленно опустила пончик.

— Что случилось с министром финансов?

— Он нарушил инструкцию.

— И?

Люцифер сделал глоток кофе.

— Теперь у нас другой министр финансов.

Я посмотрела на снежинку.

Та посмотрела на меня.

Мы обе, кажется, приняли разумное решение.

Я доела пончик сама.

Когда я снова повернулась к Люциферу, он сидел чуть боком, положив руку на подлокотник кресла, и смотрел на меня с выражением, которого я раньше у него не замечала.

В нём не было привычной насмешки.

Только спокойное, почти задумчивое внимание.

— Что? — спросила я.

Он едва заметно качнул головой.

— Ничего.

Но взгляд не отвёл.

Я почувствовала, как сердце пропустило удар.

И впервые за это утро не попыталась спрятаться за шуткой.

Просто улыбнулась ему.

Тихо.

Без всякой причины.

За стеклом медленно падал снег.

А в самом сердце Преисподней, среди ледяных цветов и голубого огня, мне вдруг показалось, что мир на несколько минут стал удивительно простым.

И мне совершенно не хотелось, чтобы эти минуты заканчивались.

Я как раз пыталась уговорить крошечную снежную тварюшку перестать облизывать стекло, когда заметила, что Люцифер больше не смотрит на меня.

Он сидел неподвижно, держа чашку за тонкую ручку. Ещё мгновение назад в его глазах пряталась улыбка, а теперь золотистый взгляд остановился на чём-то за моим плечом.

Я не стала оборачиваться сразу.

В прозрачной стене беседки, среди отражений заснеженных деревьев, появились три тёмные фигуры.

Одна принадлежала Белиоту.

Две другие я видела впервые.

Они остановились у входа на террасу, и мне почему-то вспомнились люди, которые приходят в больницу сообщать родственникам плохие новости. Сдержанные, вежливые, заранее знающие, что разговор никому не понравится.

Люцифер поставил чашку.

— Входи, Белиот.

Дверь открылась бесшумно. В помещение проникла струйка холодного воздуха, пахнущего хвоей и снегом.

Белиот склонил голову.

— Ваше Превосходительство. Прошу простить за вмешательство.

— Докладывай.

— Прибыли уполномоченные наблюдатели Совета Девяти. Постановление вступило в силу.

Люцифер бросил короткий взгляд на двух незнакомцев.

— Пусть войдут.

Они переступили порог одновременно.

Оба были высокими, худощавыми, одетыми в одинаковые тёмно-серые мундиры с узкими серебряными воротниками. На груди каждого поблёскивала эмблема Совета — девять тонких лучей, сходящихся к чёрному кругу. Ни оружия, ни знаков принадлежности к какому-либо демоническому легиону.

У первого были гладко зачёсанные пепельные волосы и лицо, на котором, казалось, никогда не задерживалось ни одно чувство. Второй выглядел моложе. Его кожа отливала холодным серым оттенком, а вместо обычных зрачков в глазах медленно вращались крошечные серебряные кольца.

Именно второй смотрел на меня.

Не с любопытством. Не с неприязнью.

Так рассматривают предмет, который предстоит описать в акте приёма-передачи.

Я положила салфетку рядом с тарелкой.

— Ваше Превосходительство, — произнёс старший, почтительно склонив голову. — По распоряжению Совета Девяти мы назначены наблюдать за соблюдением утверждённых условий Игры.

— Имена.

— Старший регистратор Варден. Мой коллега — регистратор Эрис.

Люцифер кивнул.

— Продолжайте.

Варден извлёк из внутреннего кармана узкую пластину тёмного металла. На её поверхности вспыхнули девять печатей.

Белиот остался возле двери.

— Согласно постановлению, — начал Варден, — с сегодняшнего дня любое прямое вмешательство действующей фигуры Тьмы в действия фигуры Света подлежит обязательной регистрации.

Я почувствовала, как пальцы непроизвольно сжались на коленях.

Варден продолжал ровным, лишённым выражения голосом:

— Под вмешательством понимается изменение обстоятельств испытания посредством силы, власти, магии либо приказа, способного повлиять на самостоятельность выбора противоположной стороны.

Люцифер не шевельнулся.

— Дальше.

— В случае установленного нарушения Совет получает право инициировать внеочередное рассмотрение статуса фигуры Тьмы.

— А до рассмотрения? — спросил Люцифер.

Варден на мгновение опустил взгляд на пластину.

— Возможна временная приостановка отдельных полномочий, непосредственно связанных с Игрой.

За стеклом маленькое снежное существо сорвалось с ветки и закружилось в воздухе. Я машинально проследила за ним взглядом.

Временная приостановка полномочий.

Слова звучали почти безобидно. Как формулировка из трудового договора.

Но я видела, как Белиот едва заметно изменил положение рук. Он стоял всё так же прямо, только пальцы одной ладони теперь плотно охватывали запястье другой.

— Порядок фиксации? — спросил Люцифер.

— Два независимых наблюдателя. Совпадающие свидетельства. Подтверждение магического следа, если вмешательство носило сверхъестественный характер.

— А если свидетельства противоречат друг другу?

— Материалы передаются на рассмотрение Совета.

Люцифер протянул руку.

Варден немедленно передал ему пластину.

Владыка скользнул взглядом по светящимся строкам. Его лицо оставалось совершенно спокойным, но я заметила, как медленно он дочитывает последний раздел.

— Белиот.

— Да, Ваше Превосходительство.

— Подготовь заключение о пределах полномочий наблюдателей. До полудня.

— Будет исполнено.

Люцифер вернул пластину Вардену.

— Вы будете размещены в восточном административном крыле. Доступ к личным покоям, внутренним архивам и закрытым помещениям Цитадели запрещён без моего разрешения. Все запросы направлять через Белиота.

— Разумеется, Ваше Превосходительство.

— И ещё. Моё гостеприимство не распространяется на право прерывать частные встречи.

Варден склонил голову чуть ниже.

— Принято.

Люцифер выдержал короткую паузу.

— Свободны.

Наблюдатели поклонились и вышли. Белиот задержался лишь настолько, чтобы получить от Люцифера едва заметный кивок, после чего последовал за ними.

Дверь закрылась.

Снова стало слышно, как потрескивают голубые поленья в камине.

На столе остывал кофе. Сахарная пудра с моего пончика рассыпалась по блюдцу, а за стеклом снежная тварюшка всё ещё пыталась поймать собственное отражение.

Мир не изменился.

И всё-таки изменилось всё.

Я посмотрела на Люцифера.

Он взял чашку, но пить не стал.

— Значит, теперь за нами будут наблюдать, — произнесла я.

— За соблюдением правил Игры.

Я невольно усмехнулась.

— Какое изящное название для слежки.

На этот раз он не улыбнулся.

— Астарот умеет выбирать формулировки.

Я опустила взгляд на оставшийся пончик.

Несколько минут назад меня занимало, заметил ли Люцифер, как я смутилась от случайного прикосновения. Теперь я вспоминала другое: его ладонь, удерживающую меня на краю опасности; его голос, отдающий приказ; силу, которой он уже не раз пользовался, чтобы защитить меня.

И пыталась представить, что произойдёт, если однажды ему придётся выбирать между этой силой и собственным положением.

— А если мне действительно понадобится помощь? — спросила я.

Люцифер поставил чашку.

Он посмотрел на меня прямо, без прежней мягкости, но и без той холодной отстранённости, которой иногда отгораживался от неудобных вопросов.

— Тогда сначала выясним, кто и на каком основании решил, что помогать тебе запрещено.

Я почувствовала, как напряжение немного отпускает плечи.

Это было похоже на него.

Не обещать невозможного. Не изображать всемогущество там, где существуют правила, созданные существами не менее древними, чем он сам.

И всё же не уступать ни пяди без борьбы.

— У тебя, кажется, намечается очень неприятное воскресенье, — сказала я.

Люцифер взглянул на блюдо с пончиками.

— Оно началось с профсоюза палачей. Следовало догадаться, что дальше будет хуже.

Я тихо рассмеялась.

Он подвинул ко мне блюдо, но на этот раз движение получилось рассеянным. Взгляд его уже остановился на снежном саде за стеклом.

Я взяла пончик, хотя больше не хотелось сладкого.

И только тогда снова заметила на дальней дорожке две неподвижные серые фигуры.

Варден и Эрис стояли между заснеженными деревьями. Они не приближались к беседке, не разговаривали и даже не смотрели прямо в нашу сторону.

Просто ждали.

Снег медленно ложился на их плечи, но не таял.

Я отвернулась от окна.

Впервые за всё утро мне стало холодно.

Часть XLIV. «Счёт, который никто не хотел оплачивать»

Ад. Темница. Воскресенье, четвёртый день Игры

Утренний свет медленно проникал в узкое окно, окрашивая каменные стены в приглушённые оттенки меди и розового золота.

Селена сидела в кресле у камина, поджав под себя озябшие ноги. На коленях лежала раскрытая книга, которую она так и не смогла заставить себя читать. Дрова тихо потрескивали, распространяя приятный запах смолы, а на столе, рядом с графином воды, стояла ваза со свежими цветами. Их нежные лепестки казались почти неуместными среди суровых стен адской тюрьмы.

За окном виднелся небольшой внутренний двор. Чёрные каменные плиты, узкие дорожки, несколько деревьев с тёмно-красной листвой. На ветвях одного из них устроились крошечные птицы с серебристыми грудками. Они то и дело перепархивали с места на место, оставляя в воздухе едва заметные искры.

Селена наблюдала за ними уже несколько минут.

Здесь было тепло. Ей приносили вкусную еду, чистое бельё, книги. Никто не причинял ей боли. Если бы не тяжёлая дверь без ручки с внутренней стороны, эту комнату можно было бы принять за скромные гостевые покои старинного замка.

Но свобода не измерялась мягкостью постели.

Селена перевернула страницу, не прочитав ни строчки.

Она попала сюда после того, как вместе с Элиотом проникла в Ад через старый портал. Тогда всё казалось гораздо проще: найти Нику, убедиться, что с ней всё хорошо, помочь ей выбраться, если потребуется.

Теперь Элиота рядом не было.

А где находилась Ника, ей по-прежнему не говорили.

Селена опустила книгу на колени и посмотрела на дверь.

Она уже знала, что просьбы передать сообщение подруге остаются без ответа. Даже служитель, приносивший еду, предпочитал молчать, словно любое лишнее слово могло обойтись ему слишком дорого.

И всё же теперь у неё появилась надежда.

В памяти всплыл низкий, бархатный голос недавнего посетителя — демона, который возник в полутёмной комнате так неожиданно, словно всегда находился здесь, просто до определённого момента не желал быть замеченным.

Селена помнила его спокойную уверенность. То, как внимательно он слушал. Как терпеливо дождался, пока она перестанет плакать и сможет говорить.

И собственное согласие.

Она провела ладонью по лицу, отгоняя неприятное ощущение, оставшееся после той встречи.

Ей очень хотелось верить, что она поступила правильно.

За окном одна из серебристых птиц вспорхнула с ветки. Селена проследила за ней взглядом, но птица неожиданно развернулась и исчезла за высоким каменным парапетом.

В коридоре послышались шаги.

Она не сразу придала им значение. Стража регулярно обходила помещения, а служители приходили с едой и свежей водой.

Но на этот раз шаги остановились непосредственно у её двери.

Послышался приглушённый обмен короткими фразами.

Затем металлический щелчок.

Селена медленно закрыла книгу.

Тяжёлая дверь открылась.

На пороге стояли два стража в чёрных доспехах. Между ними — незнакомый демон в тёмно-серой форме с узким серебряным воротником. На его груди поблёскивала эмблема Совета Девяти.

Он не вошёл сразу. Остановился у порога, сверился с тонкой металлической пластиной и только после этого поднял глаза.

— Селена. Задержанная за незаконное пересечение границ Преисподней через закрытый портал?

Она поднялась с кресла.

— Да.

— Вам надлежит проследовать с нами для участия в официальной процедуре свидетельствования.

Селена почувствовала, как сердце забилось быстрее.

— Сейчас?

— Немедленно.

Она машинально посмотрела на книгу, оставленную в кресле, затем снова на регистратора.

— Я увижу Нику?

Демон выдержал короткую паузу.

— Вам сообщат необходимую информацию на месте.

Селена медленно кивнула.

Её взгляд скользнул к открытому окну, за которым продолжали беззаботно переливаться серебряные птицы.

Она ещё раз посмотрела на регистратора.

— Хорошо. Я готова.

За порогом её ожидала широкая галерея, залитая мягким утренним светом. Высокие арочные окна выходили во внутренний двор, тот самый, который Селена привыкла рассматривать из своей комнаты. Теперь она могла увидеть его целиком.

Между деревьями с тёмно-красными кронами извивались дорожки из светлого камня. В центре журчал фонтан, над которым парили крошечные золотистые рыбки. Они выпрыгивали из воды, зависали на мгновение в воздухе и лениво возвращались обратно, оставляя за собой мерцающие капли.

На краю фонтана сидело существо, похожее на маленькую лисицу с двумя пушистыми хвостами и прозрачными ушами. Оно старательно вылизывало переднюю лапу, совершенно не обращая внимания на рыбок.

Селена невольно улыбнулась.

Даже здесь, в сердце Преисподней, жизнь умудрялась быть удивительно милой.

— Прошу за мной, — негромко произнёс регистратор.

Она послушно двинулась следом.

Галерея постепенно переходила в парадные коридоры Цитадели. Под высокими сводами мерцали хрустальные светильники, внутри которых вместо пламени медленно кружились крошечные грозовые облака. Иногда между ними проскакивали тонкие молнии, и тогда на полированном полу вспыхивали серебристые отблески.

Вдоль стен висели старинные гобелены. На одном изображался огромный чёрный дракон, обвившийся вокруг горной вершины. На другом — прекрасный город под багровым небом, над которым расправляло крылья существо с короной из звёзд.

Когда Селена проходила мимо, дракон лениво приоткрыл золотой глаз.

Она остановилась на полшага.

Дракон выпустил тонкую струйку дыма и снова заснул.

Селена невольно обернулась, но сопровождающие продолжали идти, словно ничего необычного не произошло.

В этом дворце, кажется, удивляться полагалось только гостям.

По мере приближения к центральному крылу коридоры становились оживлённее. Навстречу попадались демоны в строгих мундирах, служители с серебряными подносами, придворные в роскошных одеждах. У одной из колонн два маленьких рогатых существа ожесточённо спорили над раскрытой книгой. Одно размахивало пером, другое пыталось вырвать у него страницу.

Селена поймала себя на желании задержаться и рассмотреть всё внимательнее.

Но стоило ей перевести взгляд на регистратора, как любопытство уступило место неприятному напряжению.

Тот шёл ровно, не оглядываясь. Его спутники сохраняли одинаковую дистанцию по обе стороны от неё. Никто не торопил Селену, не касался её, не угрожал.

И всё же она вдруг заметила, что с самого выхода из комнаты никто из троих не произнёс ни одного лишнего слова.

У поворота в очередную галерею Селена снова попыталась заговорить:

— Скажите, это займёт много времени?

— Продолжительность процедуры не установлена, — ответил регистратор.

— А после меня вернут обратно?

Он чуть повернул голову.

— Это будет определено по завершении свидетельствования.

Селена почувствовала, как холодеют пальцы.

— Я ведь не обвиняемая?

Регистратор остановился.

Его серебристые глаза на мгновение задержались на её лице.

— Сегодня Вы приглашены в качестве свидетельницы.

Он произнёс это без угрозы. Почти учтиво.

Но почему-то Селене захотелось задать ещё один вопрос.

Свидетельницы чего?

Она так и не решилась.

Они свернули в боковой проход, где стало заметно тише. Здесь уже не встречались придворные и служители. Пол был выложен тёмным мрамором с тонкими серебряными прожилками, а вдоль стен поднимались высокие колонны, напоминавшие стволы окаменевших деревьев.

На их ветвях висели маленькие прозрачные колокольчики.

Ни один не звенел.

Селена невольно замедлила шаг.

Впереди находились две высокие створки, украшенные сложным серебряным орнаментом. В центре каждой был вырезан круг, разделённый тонкой вертикальной линией.

Регистратор остановился перед дверями.

Стражи остались чуть позади.

Он приложил ладонь к тёмной пластине на стене. Под его пальцами вспыхнули девять крошечных огней, и где-то внутри массивных створок раздался тихий металлический щелчок.

— Дальше Вы пройдёте одна.

Селена посмотрела на него.

— Ника там?

— Вас ожидают.

Она перевела взгляд на двери.

За ними было тихо.

Ни голосов, ни шагов, ни малейшего движения.

Только слабый запах зимних цветов, смешанный с чем-то металлическим, едва различимым на границе обоняния.

Селена поправила выбившуюся прядь прямых волос и медленно выдохнула.

Она пришла сюда ради Ники.

Эта мысль помогла сделать первый шаг.

Створки бесшумно разошлись.

Селена переступила порог.

За её спиной двери сомкнулись с мягким, почти ласковым звуком.

И лишь тогда один из прозрачных колокольчиков над входом дрогнул.

Без ветра.

Без прикосновения.

Его тонкий звон прозвучал всего один раз.

Воскресенье. Четвёртый день Игры. Ад. Зимний сад «Вечная мерзлота».

Пончики остывали.

Ещё недавно это показалось бы мне преступлением против кулинарного искусства. Особенно учитывая, что один из них был покрыт нежной карамельной глазурью, а внутри скрывался крем, способный заставить человека на несколько минут забыть о существовании налоговой инспекции, бывших мужей и прочих стихийных бедствий.

Теперь я смотрела на него без малейшего желания откусить хотя бы кусочек.

За стеклянными стенами беседки продолжал падать снег. Маленькие пушистые снежинки с глазками кружились между ветвями, на замёрзшем озере переливалось северное сияние, а в камине потрескивали голубые поленья.

Всё оставалось таким же красивым.

Кроме нашего настроения.

Люцифер сидел напротив, рассеянно проводя пальцем по краю чашки. Он больше не смотрел на наблюдателей за окном, но я почему-то была уверена, что прекрасно знает, где именно они находятся.

— Значит, теперь у нас официально появились зрители, — произнесла я.

— Боюсь, без права требовать возврата денег за плохое представление.

— А если я начну брать плату за посещение?

— Совет Девяти потребует долю.

— Какая отвратительная организация.

— Ты ещё не видела их ежегодный бюджет.

Я улыбнулась, но ненадолго.

За дальней стеной сада скользнули две серые фигуры. Наблюдатели держались на почтительном расстоянии, не нарушая установленных Люцифером границ. И всё же от их присутствия даже воздух казался немного другим.

Я отодвинула блюдце.

— Скажи, эти новые правила действительно что-то меняют?

Люцифер поднял глаза.

— Да.

Я ждала продолжения.

Он сделал глоток кофе.

— Потрясающе подробный ответ, — заметила я.

— Ты задала вопрос, на который можно ответить одним словом.

— А если я попрошу развернуть мысль?

— Придётся испортить тебе остаток завтрака.

— Его уже испортили.

Он посмотрел на меня внимательнее.

Потом отставил чашку.

— Совет пытается установить границу между участием в Игре и вмешательством в неё. До сих пор эта граница оставалась достаточно условной.

— А теперь?

— Теперь за её пересечение можно предъявить счёт.

— Кому?

— Тому, кто окажется недостаточно осторожен.

Я помолчала.

Люцифер говорил спокойно, почти лениво, но я уже научилась замечать разницу между его обычной небрежностью и той, за которой скрывалось напряжение.

— Астарот? — спросила я.

— Весьма вероятно.

— У него, кажется, слишком много свободного времени.

— Напротив. Он умеет использовать каждую минуту.

В этих словах не было ни раздражения, ни презрения.

Именно это мне не понравилось.

Я снова посмотрела на снежный сад. Одно из пушистых созданий уселось на ветку и принялось старательно вытряхивать снег из собственного меха. Второе попыталось помочь, но в результате оба свалились в сугроб.

Мне отчаянно захотелось вернуться к тому моменту, когда главной проблемой нашего утра были пончики и моё совершенно неуместное смущение.

— Знаешь, — сказала я, — ещё немного, и я начну подозревать, что в Аду специально придумали бюрократию, чтобы грешники сами просились в котлы.

— Котлы обходятся дешевле.

На этот раз я рассмеялась по-настоящему.

Люцифер едва заметно улыбнулся.

И в этот момент у входа в беседку появился Белиот.

Он остановился за стеклянной дверью, не делая попытки войти, и терпеливо дождался, пока Люцифер обратит на него внимание.

Улыбка исчезла с лица Владыки.

— Входи.

Белиот переступил порог. В руках он держал узкий футляр из чёрного дерева, перевязанный серебряной нитью.

— Ваше Превосходительство. Прошу прощения за повторное беспокойство.

Люцифер посмотрел на футляр.

— Что на этот раз?

— Официальное уведомление Совета Девяти. Доставлено несколько минут назад.

— О чём?

— Назначена внеочередная процедура свидетельствования в рамках четвёртого дня Игры.

Я невольно выпрямилась.

— Свидетельствования? — переспросила я.

Белиот повернулся ко мне.

— Да, госпожа Ника. Ваше присутствие также предписано.

— А можно уточнить, что именно я должна засвидетельствовать?

— В уведомлении это не указано.

Люцифер протянул руку.

Белиот передал ему футляр. Серебряная нить распалась сама собой, и крышка бесшумно откинулась. Внутри лежала тонкая пластина, покрытая письменами, которые медленно перемещались по поверхности металла.

Я видела, как Люцифер читает.

Его лицо не изменилось.

Но пальцы, державшие пластину, замерли.

— Кто подписал распоряжение? — спросил он.

— Девять печатей Совета. Процедурное представление внесено Астаротом.

— Разумеется.

Люцифер произнёс это так тихо, что я едва расслышала.

— Есть возражения по форме? — спросил он.

— Пока нет, Ваше Превосходительство. Я проверил основания. Совет вправе назначить свидетельствование без предварительного раскрытия предмета процедуры, если он непосредственно касается условий Игры.

— Удобно.

— Чрезвычайно, — сухо согласился Белиот.

Люцифер снова посмотрел на пластину.

— Состав участников?

— Уполномоченные наблюдатели Совета. Представитель, подавший ходатайство. Независимый свидетель Игры. И стороны, чьё присутствие предписано распоряжением.

— Имена всех участников?

— Не раскрыты.

В беседке повисла тишина.

Я перевела взгляд с одного демона на другого.

— Простите, а это вообще законно? Пригласить кого-то на неизвестную процедуру с неизвестными участниками, не объяснив, что будет происходить?

Белиот чуть склонил голову.

— К сожалению, да.

— Великолепно. У вас тут даже судебная система с элементами сюрприза.

Люцифер закрыл футляр.

— Время?

— Через сорок минут. Зал Девяти Печатей.

— Подготовь всё необходимое. И направь запрос о полном составе участников.

— Уже направил, Ваше Превосходительство.

Люцифер коротко кивнул.

— Хорошо.

Белиот поклонился и направился к выходу, но у самой двери остановился.

— Ваше Превосходительство…

Люцифер поднял взгляд.

— Говори.

— Совет отдельно указал, что отсутствие любой из вызванных сторон будет расценено как отказ от участия в установленной процедуре.

— Я прочитал.

— Разумеется.

Белиот вышел.

Дверь закрылась.

Я несколько секунд смотрела на оставленный футляр.

— Сорок минут, — повторила я.

— Да.

— И мы даже не знаем, зачем нас вызывают?

Люцифер поднялся.

— Пока нет.

Я тоже встала, поправляя складки платья.

— А отказаться нельзя?

Он посмотрел на меня.

— Можно.

Я удивлённо приподняла брови.

— Правда?

— Разумеется. Просто последствия тебе не понравятся.

— Какое заманчивое предложение.

Люцифер подошёл к стеклянной стене.

За ней снег медленно опускался на ветви серебристых елей. Вдалеке, над замёрзшим озером, переливалось северное сияние. Несколько пушистых снежинок собрались возле окна, словно надеялись, что завтрак всё-таки продолжится.

Я подошла ближе.

— Ты думаешь, это ловушка?

Люцифер не ответил сразу.

В отражении стекла я видела его лицо — спокойное, сосредоточенное, лишённое привычной насмешки.

— Думаю, Астарот слишком старательно готовился к этому воскресенью.

Я посмотрела на него.

— И что мы будем делать?

Он повернулся ко мне.

— Выясним, ради чего он потратил столько усилий.

За стеклом маленькая снежная тварюшка прижалась мордочкой к окну. На стекле остался крошечный круглый след.

Я вдруг почувствовала сожаление, совершенно несоразмерное происходящему.

Мне хотелось ещё немного посидеть здесь.

Допить кофе.

Посмотреть, как Люцифер улыбается.

И хотя бы на одно утро забыть, что мы с ним стоим по разные стороны шахматной доски.

Но сорок минут уже начали отсчитываться.

Цитадель Преисподней

До Зала Девяти Печатей мы добирались почти двадцать минут.

Я и представить не могла, что Цитадель настолько огромна.

Привычные коридоры с высокими окнами, тёмными деревянными панелями и роскошными коврами постепенно уступали место галереям, которые, казалось, принадлежали совсем другой эпохе. Здесь не было ни портретов, ни изящных светильников, ни уютных ниш с креслами, в которых можно было бы устроиться с книгой.

Стены становились выше, камень — темнее, а воздух приобретал странный запах: холодного железа, воска и чего-то терпкого, напоминающего полынь.

Люцифер шёл рядом.

На нём был тёмно-винный костюм, безупречно сидевший на широких плечах. Шаги звучали размеренно, почти лениво, но я замечала, как иногда его взгляд задерживается на очередном повороте или неприметной двери.

Белиот сопровождал нас на небольшом расстоянии.

Он успел сменить обычную папку с документами на узкий кожаный футляр, который держал под мышкой. На его лице не отражалось ничего, кроме привычной деловой сосредоточенности, однако за всё время пути он ни разу не позволил себе отвлечься на окружающее.

Я же отвлекалась постоянно.

Особенно когда мы проходили мимо длинного ряда статуй, изображавших существ, которых мне не хотелось бы встретить в тёмном переулке.

Одна из них, с четырьмя руками и лицом, скрытым под каменной вуалью, медленно повернула голову вслед за нами.

Я остановилась.

— Она только что…

— Да, — ответил Люцифер, даже не оборачиваясь.

— И это нормально?

— Для неё — вполне.

Я поспешила догнать его.

— А если она решит прогуляться?

— Тогда у нас возникнут проблемы с архитектурным наследием.

Я покосилась на статую. Та уже снова стояла неподвижно, словно ничего не произошло.

— У тебя очень своеобразное представление о музейной безопасности.

Люцифер чуть повернул голову.

— Ты предпочла бы, чтобы они были живыми?

— Я предпочла бы, чтобы меня заранее предупреждали, какие экспонаты могут попытаться познакомиться поближе.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

Но улыбка исчезла, когда впереди показались высокие двери, возле которых стояли двое демонов в серебристо-серых мундирах.

Варден и Эрис.

Они склонили головы одновременно.

— Ваше Превосходительство.

Люцифер остановился.

— Господа регистраторы.

Варден выпрямился.

— Совет ожидает вашего прибытия.

— Я вижу, вы решили не тратить время на знакомство с восточным крылом.

— Наше присутствие здесь предписано процедурой.

— Как и всё остальное сегодня, — негромко заметил Люцифер.

Он прошёл мимо них, не замедляя шага.

Я последовала за ним.

За дверями открылся длинный переход, настолько широкий, что по нему свободно могла бы проехать карета.

Пол был выложен чёрным мрамором с тонкими серебряными прожилками. Под прозрачными участками камня медленно перемещались бледные огоньки, похожие на далёкие звёзды. Высокие колонны уходили в темноту сводов, а между ними стояли деревья с серебряными стволами и совершенно прозрачными листьями.

Я подошла к одному из них.

На ветке висел маленький хрустальный колокольчик.

Он дрогнул, хотя вокруг не было ни малейшего движения воздуха.

Раздался тонкий, едва слышный звон.

— Красиво, — прошептала я.

— Не прикасайся, — сказал Люцифер.

Я убрала руку, которую уже почти протянула к листьям.

— Почему?

Он остановился рядом.

— Эти деревья помнят каждое слово, произнесённое в зале.

Я посмотрела на прозрачные листья.

Внутри одного из них медленно вспыхнула серебряная искра.

— И что они делают с воспоминаниями?

— Хранят.

— Долго?

— Некоторые — со времён Первой Игры.

Я отступила на шаг.

— Тогда надеюсь, у них хорошая память и плохое чувство юмора.

— Чувство юмора у них отсутствует.

— Ужасная жизнь.

Люцифер посмотрел на меня.

На мгновение его взгляд стал мягче. Он словно хотел что-то сказать, но передумал.

Вместо этого едва заметно коснулся моей спины, направляя к следующей арке.

Прикосновение было коротким, почти случайным.

И всё же после утреннего разговора с наблюдателями я слишком остро почувствовала его ладонь даже сквозь ткань платья.

Зал Девяти Печатей оказался круглым.

Огромное помещение уходило вверх несколькими ярусами галерей. Высоко под сводом медленно вращались девять светящихся колец, каждое со своим узором. Они двигались независимо друг от друга, иногда совпадая на долю секунды, и тогда по стенам пробегала волна серебряного света.

В центре находилась круглая площадка из белого камня.

Вокруг неё были вырезаны девять печатей, соединённых тонкими линиями. Между символами струился слабый голубоватый свет, словно под мрамором текла невидимая река.

По периметру стояли девять высоких кресел с резными спинками.

Большинство пустовало.

На противоположной стороне зала виднелись ещё одни двери — узкие, высокие, украшенные сложным серебряным орнаментом.

Я задержала на них взгляд.

Почему-то именно они показались мне самыми неприветливыми во всём этом великолепии.

— Не самый уютный зал для семейных собраний, — пробормотала я.

— Он для них и не предназначен, — ответил Люцифер.

Его голос прозвучал чуть тише обычного.

Я повернулась.

Он смотрел не на кресла и не на светящиеся кольца.

На печати под нашими ногами.

Белиот приблизился и негромко произнёс:

— Ваше Превосходительство, центральная площадка уже активирована.

— Вижу.

— Согласно уведомлению, процедура будет проходить при ограниченном составе Совета.

Люцифер медленно оглядел пустующие кресла.

— Удобно проводить заседание, не собирая заседателей.

— Представители Совета вправе присутствовать через печати, — ответил Белиот. — Но это не освобождает их от требований протокола.

— Проследи.

— Разумеется.

Я посмотрела на девять кресел.

Теперь мне стало понятно, почему над каждым из них мерцало небольшое серебряное пламя.

Пустые места вовсе не означали отсутствия наблюдателей.

От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок.

— Как трогательно.

Голос раздался с противоположной стороны зала.

Я обернулась.

Из тени между двумя колоннами вышел Астарот.

Сегодня на нём был строгий чёрный костюм с едва заметной вышивкой цвета старого серебра. Тёмные волосы были аккуратно убраны назад. Он двигался неторопливо, с той особенной уверенностью, которая появляется у существ, привыкших считать чужие решения временными неудобствами.

На тонких губах играла вежливая улыбка.

— Ваше Превосходительство. Госпожа Ника. Рад, что вы приняли приглашение.

Люцифер даже не попытался ответить улыбкой.

— Ты подал ходатайство.

— Всего лишь воспользовался предусмотренной процедурой.

Астарот приблизился к центральной площадке и остановился за пределами светящихся линий.

— Совет счёл мои доводы достаточно убедительными.

— Совет ещё не слышал возражений.

— Несомненно, Белиот уже готовит великолепную речь.

Белиот не шелохнулся.

— Я предпочитаю документы, лорд Астарот.

— Ах да. Ваша знаменитая любовь к буквам закона.

Астарот перевёл взгляд на меня.

— Надеюсь, утро было приятным?

Я почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— До определённого момента.

— Какая жалость.

Его улыбка стала чуть шире.

Я скрестила руки на груди.

— Может, перестанем обмениваться любезностями и Вы наконец объясните, зачем мы здесь?

Астарот посмотрел на Люцифера, словно спрашивая разрешения ответить.

Тот молчал.

— Для установления обстоятельств, имеющих непосредственное отношение к Игре, — произнёс Астарот.

— Это я уже слышала. Можно человеческим языком?

— Боюсь, человеческий язык слишком неточен для подобных вопросов.

— А демонический, судя по всему, создан специально, чтобы ничего не объяснять.

Варден, стоявший у входа, едва заметно опустил глаза.

Астарот тихо рассмеялся.

— Вы удивительно непосредственны, госпожа Ника.

— А Вы удивительно уклончивы.

Люцифер сделал шаг вперёд.

Небольшой, почти незаметный.

Но воздух вокруг словно уплотнился.

— Достаточно, Астарот. Назови предмет процедуры.

На лице демона не дрогнул ни один мускул.

Он лишь слегка склонил голову.

— Разумеется, мой Владыка.

Астарот повернулся к центральной площадке.

— Прежде чем мы приступим, необходимо обеспечить присутствие последней приглашённой стороны.

Люцифер нахмурился.

— Какой стороны?

— Свидетельницы.

Белиот открыл футляр с документами.

— Её имя отсутствует в уведомлении, — произнёс он.

— В соответствии с разрешённым порядком, — спокойно ответил Астарот.

Он поднял руку.

Высоко под сводом одно из девяти колец остановилось.

Тихий звон прокатился по залу.

Астарот посмотрел на двери напротив.

— Прошу пригласить свидетельницу.

Серебряные линии на полу вспыхнули ярче.

За противоположными дверями послышался негромкий металлический щелчок.

Я повернула голову.

Створки начали медленно расходиться.

Сначала я увидела только силуэт.

Женщина стояла на пороге, чуть прищурившись от яркого света. Тёмное платье, тонкие плечи, прямые волосы, рассыпавшиеся по спине.

Она сделала шаг.

Потом ещё один.

И у меня перестало биться сердце.

Нет.

Не может быть.

Я знала этот поворот головы. Эту привычку убирать прядь за правое ухо. Даже то, как она держала руки — сцепив пальцы перед собой, словно пыталась спрятать дрожь.

— Сел?..

Голос получился чужим. Тихим, хриплым.

Женщина подняла голову.

Наши взгляды встретились.

И мир исчез.

Ни серебряных деревьев. Ни девяти печатей. Ни Астарота, стоявшего у центральной площадки.

Только её лицо.

Бледное. Осунувшееся. С огромными глазами, которые вдруг распахнулись так широко, будто она увидела призрак.

— Ника?..

Я не помню, как сделала первый шаг.

Помню лишь резкий удар каблука о мрамор, шорох собственного платья и то, как Селена вдруг бросилась мне навстречу.

— Ника!

— СЕЛЕНА!

Мы столкнулись посреди зала.

Я вцепилась в неё обеими руками. Обняла так крепко, что она коротко вскрикнула, но тут же обхватила меня в ответ.

Живая.

Тёплая.

Настоящая.

Я чувствовала её дыхание у своего виска. Тонкие пальцы, судорожно сжимавшие ткань на моей спине. Запах её волос — знакомый, чуть сладковатый, смешанный с незнакомым ароматом цветов.

— Господи… Сел… Селена…

Она что-то говорила, уткнувшись лицом мне в плечо.

Я не разбирала слов.

Прижала ладонь к её затылку, провела по волосам, отстранилась на несколько сантиметров.

Посмотрела в лицо.

Снова обняла.

— Ты жива… Ты жива, господи…

— Ника, я…

— Тихо. Подожди. Дай мне…

Я не смогла закончить.

Горло сдавило так сильно, что стало больно глотать. Перед глазами всё расплывалось. Я моргнула, но слёзы уже катились по щекам, попадали на губы, оставляя солёный вкус.

Селена тоже плакала.

Беззвучно.

Её подбородок дрожал. Она пыталась улыбнуться, но губы не слушались.

— Я думала… — выдохнула она.

— Что?

— Я думала, ты…

Она зажмурилась и покачала головой.

Я взяла её лицо в ладони.

— Посмотри на меня. Сел. Слышишь? Я здесь.

Она кивнула.

— Я вижу.

— Тебя не трогали? Ты ранена?

Вопросы вырывались быстрее, чем я успевала их осмыслить.

Я осмотрела её руки, запястья, шею. Осторожно коснулась щеки, заметив тёмные круги под глазами.

— Что с тобой сделали?

— Ничего! Ника, ничего. Я в порядке.

— Ты уверена?

— Да.

Она накрыла мои ладони своими.

Пальцы у неё были холодные.

— Я просто… Я так хотела тебя увидеть.

Я прижалась лбом к её лбу.

На мгновение закрыла глаза.

Вдох.

Выдох.

Ещё один.

Сердце колотилось где-то в горле. Ноги стали ватными, и мне пришлось крепче ухватиться за её плечи.

Она здесь.

Эта мысль наконец обрела смысл.

Здесь.

В Аду.

Я открыла глаза.

Медленно отстранилась.

— Подожди…

Селена смотрела на меня сквозь слёзы.

— Что?

— Ты… откуда?

Она растерянно моргнула.

— Меня привели.

— Откуда привели?

— Из комнаты. Я…

— Какой комнаты?

Селена запнулась.

Её взгляд метнулся куда-то за моё плечо.

И я почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— Селена.

Она сжала мои пальцы.

— Меня задержали, когда мы с Элиотом прошли через портал.

Задержали.

Слово ударило с неожиданной силой.

— Когда?

Она назвала день.

Я не сразу поняла.

Мысленно отсчитала время назад.

Вспомнила наши разговоры с Люцифером. Его спокойное лицо. Ужины. Прогулки. Вчерашнюю террасу.

Сегодняшний завтрак.

— Всё это время?.. — прошептала я.

Селена опустила глаза.

— Да.

Кровь отхлынула от лица.

Я почувствовала это почти физически: сначала холод под рёбрами, потом в пальцах, затем где-то за глазами. Звуки зала стали глухими, словно кто-то накрыл мне голову плотной тканью.

Я медленно повернулась.

Люцифер стоял в нескольких шагах от нас.

Он не двигался.

Он не двигался. Его взгляд был прикован к Селене, и впервые за всё время нашего знакомства я увидела, как его безупречное самообладание даёт трещину. Люцифер знал, что подруга находится в Аду. Но увидеть её здесь, среди участников заседания Совета, явно не ожидал. Впрочем, тогда я ещё не понимала, что именно его потрясло.

Он резко перевёл глаза на Астарота.

Тот стоял неподвижно, с почти любезным выражением лица.

Люцифер шагнул к нему.

— Что ты…

— Люцифер?

Мой голос остановил его.

Он обернулся.

Я смотрела на него, всё ещё держа Селену за руку.

— Ты знал?

Молчание.

Люцифер медленно выпрямился.

— Ника…

От одного звука моего имени у него на губах меня передёрнуло.

— Ты знал?!

Крик ударился о высокие своды.

Где-то над нами тонко зазвенели хрустальные колокольчики.

Люцифер смотрел мне в глаза.

Слишком долго.

— Да.

Одно слово.

И меня будто толкнули в грудь.

Я сделала шаг назад. Наткнулась плечом на Селену, почувствовала, как она поддержала меня за локоть.

— Что?..

Я смотрела на Люцифера, ожидая, что он скажет что-нибудь ещё.

Что я не так поняла.

Что это ошибка.

Что он узнал только сейчас.

Но он молчал.

— Ты… — Я попыталась вдохнуть. Воздух не проходил. — Ты знал, что она здесь?

— Да.

— И МОЛЧАЛ?!

Он едва заметно вздрогнул.

Не от громкости.

Я увидела это по глазам.

— Ника, сейчас…

— НЕТ!

Слово вырвалось прежде, чем я успела его остановить.

— Не смей! Не сейчас! Не надо мне…

Я задохнулась.

Перед глазами снова поплыло.

Люцифер сделал движение в мою сторону.

Я резко подняла ладонь.

— Не подходи.

Он остановился.

И это почему-то оказалось ещё больнее.

Селена крепче сжала мою руку.

— Ника, пожалуйста…

Я повернулась к ней.

Её лицо было мокрым от слёз. Она смотрела то на меня, то на Люцифера, явно не понимая, что происходит.

— Ты не знала? — прошептала она.

Я покачала головой.

Селена прикрыла рот ладонью.

— О боже…

Я хотела сказать ей, что всё хорошо.

Привычные слова уже поднимались к горлу.

Я здесь. Я разберусь. Мы что-нибудь придумаем.

Но не смогла произнести ни одного.

Потому что всё было не хорошо.

Потому что человек, которому я начала доверять…

Нет.

Не человек.

Дьявол.

Я стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть.

И всё равно не смогла удержать новый всхлип.

Люцифер не сразу отвёл от неё взгляд.

Он видел, как Ника пытается справиться с дыханием. Как побелели её пальцы на руке подруги. Как она отступила от него, хотя ещё утром сама придвинула своё кресло ближе к его.

Он знал о задержании Селены.

Знал, где её содержат.

Но не знал, что Астарот получил к ней доступ.

И уж тем более не предполагал увидеть её здесь, в Зале Девяти Печатей.

Взгляд Люцифера метнулся к Белиоту.

Тот стоял неподвижно, но его лицо заметно побледнело. Он уже просматривал документы, быстро перебирая листы, словно надеялся найти строку, которая объяснит происходящее.

Люцифер повернулся к Астароту.

— Кто санкционировал её доставку?

Голос прозвучал негромко.

От этого стало только страшнее.

Астарот склонил голову.

— Совет Девяти, Ваше Превосходительство.

— Она задержана по распоряжению моей администрации.

— Совершенно верно.

— И находится под моей юрисдикцией.

— До тех пор, пока её присутствие не требуется для процедуры Игры.

Люцифер сделал шаг вперёд.

По мрамору под его ногами пробежала тонкая тёмная трещина.

— Ты воспользовался моим заключённым без моего ведома.

Астарот посмотрел на трещину.

Затем снова поднял глаза.

— Свидетельницей, мой Владыка.

На его губах появилась едва заметная улыбка.

— Сегодня она свидетельница.

Я почти не слышала их разговора.

Селена стояла рядом, обхватив мою руку обеими ладонями. Я чувствовала, как она дрожит.

Хотелось увести её отсюда.

Немедленно.

Закрыть за нами дверь. Дать ей воды. Посадить рядом. Выслушать всё, что произошло.

И только потом вернуться к Люциферу.

Потом.

Когда я смогу смотреть на него, не чувствуя, как внутри всё разрывается.

— Сел, — прошептала я. — Пойдём.

Она подняла на меня глаза.

— Куда?

— Отсюда.

Я потянула её за руку.

Мы успели сделать всего один шаг.

И тогда над залом раздался голос Астарота:

— Боюсь, госпожа Ника, процедура ещё не началась.

Я остановилась.

Медленно повернула голову.

Астарот смотрел на нас с безупречной учтивостью.

— Прошу занять отведённые места.

Я почувствовала, как Селена судорожно сжала мою ладонь.

Где-то над нами снова зазвенели серебряные колокольчики.

А Люцифер вдруг произнёс:

— Астарот. Ни слова больше, пока я не выясню, что именно ты здесь устроил.

Его голос был таким, что даже светящиеся кольца под сводом словно замедлили движение.

Но Астарот не отступил.

Он лишь слегка развёл руками.

— Разумеется, Ваше Превосходительство.

И впервые за всё утро я увидела, как Люцифер смотрит на другого демона не с раздражением, не с презрением и даже не с гневом.

С пониманием, что тот уже сделал ход. А мы ещё не знаем, какой ценой придётся за него расплачиваться.

Я не отпустила руку Селены.

Даже когда Астарот повторил просьбу занять места.

Даже когда один из стражей приблизился к центральной площадке и остановился в нескольких шагах от нас, ожидая распоряжений.

Селена стояла так близко, что я чувствовала её дыхание возле своего виска. Её пальцы постепенно согревались в моей ладони, но мелкая дрожь никуда не исчезала.

— Ника… — едва слышно позвала она.

Я повернулась.

— Что?

Селена облизнула пересохшие губы. Её взгляд скользнул к светящимся линиям на полу, затем к Астароту.

— Мне сказали, я должна помочь.

— Кому?

Она посмотрела на меня.

— Тебе.

У меня болезненно сжалось что-то под рёбрами.

— Кто сказал?

Селена открыла рот.

— Госпожа Ника.

Астарот произнёс моё имя мягко, почти ласково.

Я даже не повернула головы.

— Подождёшь.

Тишина.

— Прошу прощения? — переспросил он.

Я медленно обернулась.

— Я сказала: подождёшь.

Его брови чуть приподнялись.

— Боюсь, установленный порядок…

— А я боюсь, что сейчас у меня закончится терпение.

Мой голос дрожал. Я ненавидела эту дрожь. Ненавидела слёзы, которые всё ещё жгли глаза, и то, что приходилось с усилием удерживать подбородок от предательского подрагивания.

Астарот посмотрел на меня с любопытством.

Не с раздражением.

С любопытством существа, наблюдающего за необычной реакцией подопытного.

— Разумеется, — произнёс он. — Вам необходимо немного времени.

— Ей необходимо объяснение.

Голос Люцифера раздался совсем рядом.

Я вздрогнула.

Он подошёл незаметно и остановился по другую сторону от нас. Между его плечом и моим оставалось меньше шага, но сейчас это расстояние казалось огромным.

Люцифер смотрел исключительно на Астарота.

Челюсть была напряжена. Тёмные глаза почти утратили привычный багровый отблеск, сделавшись чёрными, как провалы между звёздами.

— Начнём с того, каким образом задержанная оказалась включена в процедуру Игры, — произнёс он.

Астарот сложил руки за спиной.

— По ходатайству, рассмотренному Советом.

— Я видел ходатайство.

— Тогда Вы знаете ответ.

Люцифер слегка наклонил голову.

— Я знаю, что ты воспользовался чрезвычайным порядком, чтобы обойти уведомление моей администрации.

Улыбка Астарота не исчезла.

— Исключительно ради соблюдения беспристрастности.

Где-то за моей спиной раздался сухой шелест.

Белиот перелистывал документы.

Он стоял возле одной из колонн, чуть ссутулившись над раскрытым футляром. Его пальцы двигались быстро, почти нервно. Я впервые заметила, что он несколько раз возвращается к одной и той же странице.

— Ваше Превосходительство, — негромко произнёс он.

Люцифер не обернулся.

— Говори.

— Ходатайство ссылается на положение о независимом свидетельстве при возникновении конфликта интересов между участниками Игры.

— Какого именно конфликта? — спросил Люцифер.

Белиот поднял глаза.

На мгновение его взгляд задержался на мне.

Потом на Селене.

— Это не уточняется.

— Значит, основания неполные.

— Не совсем.

Люцифер медленно повернул голову.

Белиот сглотнул.

— Формулировка допускает раскрытие оснований непосредственно в ходе заседания. При условии, что присутствуют все заинтересованные стороны.

Астарот чуть развёл руками.

— Именно поэтому я и попросил вас собраться.

Мне захотелось ударить его.

Не метафорически.

По-настоящему.

Желательно чем-нибудь тяжёлым из архитектурного наследия Люцифера.

Но Селена стояла рядом, и я чувствовала, как при каждом новом слове её пальцы сжимают мои всё сильнее.

Я повернулась к ней.

— Сел, послушай. Что бы тебе ни говорили, ты никому ничего не должна. Понимаешь?

Она посмотрела на меня растерянно.

— Но я обещала…

— Кому?

Селена замерла.

Её губы чуть разомкнулись.

Она снова взглянула на Астарота.

Всего на секунду.

Но я заметила.

И Люцифер тоже.

Он резко повернулся к демону.

— Ты разговаривал с ней.

Это был не вопрос.

Астарот медленно опустил ресницы.

— В Цитадели множество служителей, Ваше Превосходительство.

— Я спросил не о служителях.

Воздух дрогнул.

Сначала едва заметно. Потом по серебряным прожилкам мрамора пробежали тёмные искры.

Астарот перестал улыбаться.

— Вы обвиняете меня в нарушении порядка?

Люцифер сделал ещё один шаг.

— Я пока спрашиваю.

Между ними оставалось несколько метров.

Но мне вдруг показалось, что зал стал тесным.

У Люцифера на шее выступила напряжённая мышца. Его руки были опущены вдоль тела, пальцы чуть согнуты. Он не повышал голоса, не угрожал, не двигался резко.

И именно поэтому я впервые по-настоящему испугалась того, что он может сделать.

— Ваше Превосходительство.

Белиот произнёс это осторожно.

Люцифер не отвёл взгляда от Астарота.

— Что?

— В зале активированы печати протокола. Любое воздействие на участника заседания будет зафиксировано.

Несколько долгих секунд никто не шевелился.

Потом Люцифер медленно разжал пальцы.

Тёмные искры погасли.

Астарот едва заметно выдохнул.

И тут же снова улыбнулся.

— Достаточно.

Новый голос прозвучал сверху.

Не громко.

Но все присутствующие одновременно подняли головы.

Над одним из пустующих кресел вспыхнуло серебряное пламя. Затем над вторым. Третьим.

Девять огней разгорелись один за другим.

Под высоким сводом медленно повернулись светящиеся кольца.

Я почувствовала вибрацию под подошвами туфель. Мрамор словно отозвался на далёкий удар огромного колокола.

— Процедура свидетельствования объявляется открытой.

Голос принадлежал кому-то невидимому.

Глубокий, лишённый возраста и почти всякой интонации.

Селена вздрогнула и прижалась ко мне.

Я обняла её за плечи.

— Тихо, — прошептала я. — Я рядом.

Она кивнула, но продолжала смотреть вверх.

— Представитель Тьмы. Подтвердите присутствие.

Люцифер медленно повернулся к пустующим креслам.

Его лицо снова стало непроницаемым.

— Присутствую.

— Представитель Света.

Я почувствовала, как пересохло во рту.

Люцифер чуть повернул голову ко мне.

На этот раз в его взгляде не было ни приказа, ни привычной уверенности.

Только напряжённое ожидание.

— Ника, — негромко произнёс он.

Я заставила себя поднять голову.

— Здесь.

— Свидетельница.

Селена стиснула мою руку.

— Я… здесь.

— Представитель, подавший ходатайство.

Астарот склонился в безупречном поклоне.

— Присутствую.

— Независимый свидетель.

На дальней галерее что-то зашевелилось.

Тень отделилась от колонны.

Сначала мне показалось, что это просто сгусток темноты. Но затем он вытянулся, приобрёл знакомые очертания и устроился на широких каменных перилах с видом существа, которому смертельно надоели официальные мероприятия.

— Присутствую, — отозвалась Тень. — К сожалению.

Никто не улыбнулся.

Даже я.

Тень склонила голову набок.

Её внимание задержалось на Селене.

Потом на мне.

Потом на Люцифере.

И впервые за всё время нашего знакомства я не услышала ни одной насмешки.

Тень медленно выпрямилась.

— Всем участникам предписано занять установленные места.

По полу пробежал голубоватый свет.

В центре круглой площадки возникли четыре тонких светящихся контура.

Я посмотрела на них.

Потом на Селену.

— Нет.

Слово вырвалось само.

Астарот повернул голову.

— Госпожа Ника?

— Я не собираюсь оставлять её одну.

— Свидетельница должна находиться в пределах отведённого круга.

— Тогда я пойду с ней.

— Это противоречит порядку.

Я крепче обняла Селену за плечи.

— Меня совершенно не волнует ваш порядок.

— Ника.

Люцифер произнёс моё имя тихо.

Я резко повернулась к нему.

Он остановился, встретив мой взгляд.

На его лице что-то дрогнуло.

Всего на мгновение.

Я увидела, как он собирается с мыслями, как чуть приоткрывает рот.

Но ничего не сказала.

И он тоже.

Между нами словно стояла невидимая стена.

— Я не отойду от неё, — произнесла я наконец.

Люцифер посмотрел на наши сцепленные руки.

Затем на Белиота.

— Есть ли прямой запрет на совместное размещение?

Белиот быстро просмотрел документ.

— Нет, Ваше Превосходительство. Указано только, что свидетельница обязана находиться в пределах круга.

— Тогда вопрос закрыт.

Астарот слегка нахмурился.

Впервые.

Люцифер заметил это.

И я тоже.

— Госпожа Ника вправе сопровождать свидетельницу, — произнёс он, обращаясь уже к пустующим креслам. — Если Совет желает оспорить это право, прошу назвать соответствующую норму.

Тишина затянулась.

Один из девяти огней мигнул.

Затем невидимый голос произнёс:

— Возражений нет.

Я почувствовала, как Селена обмякла рядом со мной.

Совсем немного.

Но достаточно, чтобы понять, насколько сильно она боялась остаться одна.

— Пойдём, — прошептала я.

Мы шагнули на белый мрамор.

Светящиеся линии под нашими ногами на мгновение вспыхнули ярче.

Я остановилась.

Под подошвами почувствовалось лёгкое покалывание.

Будто невидимые тонкие нити коснулись кожи.

— Что это? — спросила я.

Люцифер посмотрел вниз.

Его лицо резко изменилось.

— Белиот.

Тот уже поднял голову.

— Вижу, Ваше Превосходительство.

— Эти контуры не были указаны в уведомлении.

Астарот неспешно подошёл к краю площадки.

— Разумеется. Они относятся к самой процедуре.

Люцифер повернулся к нему.

— Какой именно?

Демон остановился.

Впервые за всё утро его улыбка исчезла полностью.

— К процедуре установления истинного выбора.

Я почувствовала, как Селена рядом со мной перестала дышать.

Астарот медленно перевёл взгляд на наши сцепленные руки.

— Именно ради него мы сегодня и собрались.

— Истинного выбора? — переспросила я.

Мой голос прозвучал глухо. Словно слова приходилось проталкивать через комок, застрявший в горле.

Астарот не ответил сразу.

Он неспешно обошёл край белой площадки. Подол его чёрного камзола едва касался мрамора. Демон смотрел на светящиеся линии с таким вниманием, будто проверял работу сложного механизма, который наконец удалось запустить.

— Любой выбор имеет ценность лишь тогда, когда существует возможность отказаться от одного ради другого.

— Это философский кружок? — выдавила я. — Или Вы наконец объясните, зачем привели мою подругу?

Астарот остановился.

Его взгляд поднялся к моему лицу.

— Именно ради Вас, госпожа Ника.

Селена вздрогнула.

Я почувствовала, как её ногти впились в мою ладонь.

— Что?..

— Она согласилась помочь Вам. Не так ли, дорогая?

Он повернулся к Селене.

Та побледнела.

Её губы разомкнулись, но звука не последовало.

Я ощутила, как по спине прокатился холод.

— Селена?

Подруга смотрела на Астарота.

Не отрываясь.

Словно пыталась совместить его лицо с каким-то воспоминанием, которому отчаянно не хотела верить.

— Это… — прошептала она.

Астарот чуть склонил голову.

— Вы прекрасно справились. Всё произошло именно так, как мы обсуждали.

— Нет…

Селена отступила.

Я удержала её за руку.

— Сел?

— Вы сказали…

Голос сорвался.

Она судорожно втянула воздух.

— Вы сказали, что я смогу ей помочь!

— И сможете.

Астарот улыбнулся.

Не широко. Одними губами.

— Более того, вы уже помогаете.

— Хватит.

Люцифер произнёс это так тихо, что мне пришлось повернуть голову, чтобы убедиться: он действительно заговорил.

Он стоял возле края площадки, неподвижный, с опущенными руками.

Но его лицо…

Я никогда прежде не видела его таким.

Ни тени насмешки. Ни привычной надменности.

Только неподвижный взгляд, в котором медленно разгоралось нечто страшное.

— Ты вступил в контакт с задержанной, — сказал он. — Без уведомления моей администрации.

Астарот перевёл на него глаза.

— Я беседовал со свидетельницей.

— Она не была свидетельницей.

— На тот момент — нет.

Молчание.

Белиот поднял голову от документов.

Его пальцы замерли на краю страницы.

— Лорд Астарот, — произнёс он, — Вы утверждаете, что получили согласие задержанной до утверждения её процессуального статуса?

Астарот посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Разумеется.

— На каком основании?

— На основании её собственного желания помочь госпоже Нике.

Белиот медленно закрыл папку.

— Вы использовали личную заинтересованность задержанной.

— Я предоставил ей возможность проявить преданность.

Селена издала короткий, почти неслышный звук.

Я обернулась.

Она смотрела на Астарота широко раскрытыми глазами. По её щекам катились слёзы, но она, кажется, даже не замечала их.

— Вы мне солгали…

Астарот слегка приподнял брови.

— Разве?

— Вы сказали, что…

— Что Ваша подруга нуждается в помощи? — мягко подсказал он. — Но ведь это правда.

Селена судорожно покачала головой.

— Нет. Нет, Вы…

— Что Вы сможете повлиять на её судьбу? И это правда.

Я почувствовала, как Селена начинает дрожать всем телом.

Не мелко, как прежде.

Крупно.

Её плечи вздрагивали, дыхание сбивалось, а пальцы так крепко вцепились в мои, что стало больно.

Я притянула её к себе.

— Не слушай его.

Она повернула ко мне лицо.

— Ника, я не знала…

— Сел, посмотри на меня.

— Я правда не знала!

— Я верю тебе.

Она всхлипнула.

— Я думала…

— Знаю.

Я обняла её за плечи и прижала к себе.

— Всё. Тихо. Я здесь.

Но собственный голос уже почти не слушался меня.

Потому что я начинала понимать.

Не всё.

Лишь отдельные куски.

Слишком разрозненные, чтобы сложить их в картину.

И слишком страшные, чтобы захотеть увидеть её целиком.

— Ваше Превосходительство.

Белиот приблизился к Люциферу.

Они обменялись короткими взглядами.

Я не услышала, что Белиот сказал ему первым. Только заметила, как Люцифер резко повернул голову, а затем протянул руку за документами.

Он просмотрел несколько строк.

Его лицо окаменело.

— Где приложение? — спросил он.

— Не предоставлено.

— Запроси.

— Уже.

— Повторно.

Белиот кивнул.

Астарот наблюдал за ними с почти нежным выражением.

— Боюсь, господа, приложение не изменит существа вопроса.

Люцифер поднял глаза.

— Закрой рот.

По залу прокатился низкий гул.

Один из девяти огней дрогнул.

Астарот замолчал.

На мгновение его улыбка исчезла.

Затем он медленно склонил голову.

— Как пожелаете, Ваше Превосходительство.

Я увидела, как у Люцифера напряглись скулы.

Он смотрел на Астарота так, словно удерживал себя от чего-то, что уже невозможно будет отменить.

И Астарот это прекрасно понимал. Хуже того — рассчитывал именно на это.

— Процедура должна быть продолжена.

Голос Совета прозвучал сверху.

Селена вздрогнула у меня под рукой.

Я подняла голову.

Девять серебряных огней горели ровно. Ни один не мигал.

— На каком основании? — резко спросил Люцифер.

— На основании утверждённого ходатайства.

— Я оспариваю его полноту.

— Возражение принято к рассмотрению.

Белиот быстро раскрыл папку.

— Прошу приостановить процедуру до предоставления полного текста приложения.

Пауза.

Длинная.

Где-то высоко под сводом скрипнуло одно из вращающихся колец.

— В приостановлении отказано.

Белиот замер.

Люцифер медленно поднял голову.

— Назовите основание отказа.

— Присутствие всех необходимых сторон установлено. Оснований для переноса нет.

— Вы не раскрыли предмет разбирательства.

— Он будет раскрыт в ходе процедуры.

Я вдруг почувствовала, как у меня начинает дрожать нижняя губа.

Стиснула зубы.

Не помогло.

— Да что здесь происходит?! — выкрикнула я.

Мой голос ударился о стены.

Я уже не пыталась говорить спокойно.

— Вы притащили сюда мою подругу! Она ничего не понимает! Я ничего не понимаю! А вы стоите и обсуждаете какие-то приложения!

Астарот повернулся ко мне.

— Госпожа Ника…

— Не смейте произносить моё имя!

Он остановился.

Я сделала шаг вперёд, но Селена удержала меня за руку.

— Ника…

— Нет, Сел. Нет!

Я чувствовала, как сердце колотится где-то под горлом. Воздуха не хватало. Каждая попытка вдохнуть заканчивалась коротким болезненным рывком.

— Что Вам от неё нужно?!

Астарот смотрел на меня.

Долго.

Внимательно.

Потом медленно опустил взгляд на наши сцепленные руки.

— В сущности, ничего.

Я застыла.

— Что?..

— От неё — ничего.

Он поднял глаза.

И улыбнулся.

— Всё необходимое нам предстоит получить от Вас.

Люцифер резко повернулся к нему.

— Астарот.

В его голосе прозвучало предупреждение.

Настоящее.

Последнее.

Но демон уже смотрел не на него.

На меня.

— Госпожа Ника, — произнёс он почти ласково, — скажите, Вы ведь любите свою подругу?

Я почувствовала, как Селена рядом со мной напряглась.

— Не ваше дело.

— Разумеется. Прошу простить мою бестактность.

Он выдержал короткую паузу.

— А как Вы относитесь к Его Превосходительству?

У меня пересохли губы.

Я невольно посмотрела на Люцифера.

Он стоял неподвижно.

Но взгляд…

Он смотрел на Астарота так, словно уже понял нечто, чего я ещё не могла осознать.

— Не отвечай, — произнёс Люцифер.

Астарот повернул голову.

— Почему же?

— Ника. Ни слова.

Я растерянно переводила взгляд с одного на другого.

— Что?..

Астарот тихо вздохнул.

— Как прискорбно. А ведь я всего лишь пытаюсь установить степень личной привязанности.

Люцифер шагнул к нему.

— Я сказал: достаточно.

Астарот не отступил.

Наоборот.

Чуть подался вперёд.

— Боитесь ответа, Ваше Превосходительство?

В зале стало так тихо, что я услышала собственное дыхание.

Рваное.

Неровное.

Селена прижалась ко мне.

Люцифер медленно разжал пальцы.

И вдруг улыбнулся.

Страшно.

Без малейшего тепла.

— Нет, Астарот.

Он произнёс это почти шёпотом.

— Я боюсь того, насколько сильно ты переоцениваешь свою неприкосновенность.

Астарот побледнел.

Совсем немного.

Но я увидела.

Увидела и то, как он быстро восстановил самообладание.

— Угрозы в присутствии Совета, — негромко произнёс он. — Как неосмотрительно.

Люцифер ничего не ответил.

Только посмотрел на девять серебряных огней.

И я впервые поняла, что он действительно связан правилами.

Не метафорически.

Не из вежливости.

По-настоящему.

— Предмет процедуры установлен.

Голос Совета прозвучал неожиданно громко.

Селена вскрикнула.

Я обняла её крепче.

Над центральной площадкой медленно разошлись два светящихся кольца.

Между ними возникла узкая вертикальная полоса света.

Астарот отступил на шаг.

На его лице снова появилось спокойное, почти торжественное выражение.

— Госпожа Ника, — произнёс он, — сегодня Вам предстоит подтвердить способность совершить свободный выбор.

Я смотрела на него.

Не моргая.

— Какой выбор?

Он чуть наклонил голову.

— Тот, от которого невозможно уклониться.

Селена рядом со мной издала тихий, сдавленный звук.

Я почувствовала, как её пальцы медленно соскальзывают с моей ладони.

И впервые за всё время в этом зале мне стало по-настоящему страшно.

Не за себя.

За неё.

Тот, от которого невозможно уклониться.

Слова Астарота ещё звучали у меня в голове.

Я смотрела на него, пытаясь понять, что именно он сказал. Смысл ускользал. Мысли путались, цеплялись одна за другую, а сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался в горле.

Рядом тихо всхлипнула Селена.

Я повернулась к ней.

Она стояла, прижав ладонь к груди. На побелевших губах застыл вопрос, который она никак не решалась произнести.

— Сел…

Подруга посмотрела на меня.

В её глазах было столько растерянности, что я почувствовала почти физическую боль.

— Ника, я…

Она осеклась.

Пальцы судорожно сжали ткань платья.

— Я не понимаю.

— Я тоже.

Я обняла её за плечи.

И только тогда заметила, что сама дрожу.

Не от холода.

Дрожь начиналась где-то глубоко под рёбрами, поднималась к горлу, заставляла напрягать мышцы живота, словно тело готовилось принять удар.

Я попыталась сделать медленный вдох.

Не получилось.

Воздух вошёл коротко, болезненно.

— Госпожа Ника.

Голос Астарота прозвучал совсем близко.

Я резко подняла голову.

Он стоял у края светящегося круга, чуть наклонив голову. Его лицо оставалось спокойным. Только в глазах появилось выражение, от которого мне захотелось отступить.

Он ждал.

Не ответа.

Моего страха.

— Не подходи, — выдохнула я.

Астарот остановился.

— Разумеется.

Он даже сделал небольшой шаг назад.

Учтиво.

Словно мы обсуждали правила приёма гостей.

За его спиной Люцифер медленно повернул голову.

— Астарот.

Демон не обернулся.

— Ваше Превосходительство?

— Отойди от неё.

Тишина.

Астарот выдержал паузу. Потом чуть склонился.

— Как прикажете.

Он отошёл ещё на шаг.

И улыбнулся.

Люцифер двинулся к площадке.

Я увидела, как напряглись его плечи, как резко обозначилась линия скул. Он смотрел на серебряные символы под нашими ногами.

Не на меня.

На них.

— Белиот, — произнёс он.

— Да, Ваше Превосходительство.

— Проверь внешний контур.

Белиот опустился на одно колено возле края площадки.

Его пальцы зависли над светящейся линией, не касаясь её.

Между ладонью и мрамором пробежала тонкая синяя искра.

Белиот отдёрнул руку.

Посмотрел на Люцифера.

И впервые за всё время я увидела в его глазах настоящий страх.

— Что? — резко спросил Люцифер.

Белиот сглотнул.

— Контур уже замкнут.

Люцифер застыл.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

Только взгляд стал совершенно неподвижным.

— Когда?

Белиот медленно поднялся.

— В момент подтверждения присутствия сторон.

Я посмотрела вниз.

Светящиеся линии окружали нас с Селеной ровным серебряным кольцом.

Я осторожно отступила.

Подошва коснулась границы.

В ту же секунду по ноге пробежал резкий холод, будто я наступила в ледяную воду.

Я вскрикнула и отдёрнула ступню.

— Ника!

Люцифер рванулся ко мне.

Но остановился у самой линии.

Так резко, словно наткнулся на невидимую стену.

— Не двигайся, — произнёс он.

Его голос был хриплым.

Я подняла на него глаза.

Он стоял совсем близко.

Протяни руку — и я могла бы коснуться его пальцев.

Но Люцифер не протягивал руку.

Он смотрел на границу между нами.

С ненавистью.

— Что это? — прошептала я.

Он не ответил.

И это напугало меня сильнее всего.

На дальней галерее Тень медленно поднялась с перил.

Её очертания вытянулись, сделались резче.

Она посмотрела на замкнутый круг.

Потом на Астарота.

— Любопытно, — произнесла Тень.

В её голосе не осталось привычной насмешки.

Астарот повернул к ней голову.

— Вы желаете заявить возражение, независимый свидетель?

Тень помолчала.

— Пока нет.

— Прекрасно.

Астарот снова обратился к нам.

— Прошу сохранять спокойствие. Контур предназначен исключительно для обеспечения неизменности условий выбора.

Я посмотрела на Селену.

Она стояла, прижав ладони к губам.

Её глаза метались между мной, Люцифером и серебряной линией на полу.

— Ника… — прошептала она. — Мы не можем выйти?

Я открыла рот.

Но ответить не смогла.

Потому что впервые за всё утро мне отчаянно захотелось услышать ложь.

Хотя бы одну.

Что всё под контролем.

Что Люцифер сейчас что-нибудь придумает.

Что мы просто уйдём отсюда.

Но он стоял по другую сторону круга.

И молчал.

Астарот медленно поднял руку.

— Теперь, когда условия соблюдены, мы можем перейти к существу испытания.

Где-то высоко под сводом раздался протяжный металлический звук.

Одно из девяти колец остановилось.

Затем второе.

Третье.

Я почувствовала, как Селена вцепилась в моё предплечье.

И, не отрывая взгляда от Люцифера, прошептала:

— Мне страшно.

Я обняла её.

— Мне тоже.

Люцифер смотрел на нас через серебряную линию.

Я никогда прежде не замечала, насколько выразительными могут быть его руки. Обычно они двигались с небрежной уверенностью существа, которому достаточно одного жеста, чтобы изменить чужую судьбу. Сейчас пальцы его правой руки были напряжены, большой медленно скользил по костяшке указательного, словно он пытался удержать себя от какого-то движения.

На мгновение мне показалось, что он всё-таки протянет руку.

Я даже подалась навстречу.

Но Люцифер остановился.

Его взгляд опустился к границе круга, затем скользнул по моему лицу, задержался на побелевших губах и вернулся к глазам. Я увидела, как едва заметно дрогнула мышца у него на щеке.

— Ника, — произнёс он тихо, — послушай меня.

Я кивнула, хотя не была уверена, что смогу понять хоть что-нибудь.

Селена стояла вплотную ко мне. Её плечо упиралось в моё, пальцы болезненно сжимали предплечье, и сквозь тонкую ткань платья я чувствовала каждое непроизвольное движение её руки. Она пыталась дышать ровно, но вдохи получались короткими, с едва слышным свистом.

Я обняла её за талию.

— Я здесь, — прошептала я, не сводя глаз с Люцифера.

Не знаю, кому предназначались эти слова.

Ей или мне самой.

— Не пытайтесь пересечь границу, — продолжил он. — И ничего не трогайте, пока я не разберусь с устройством контура.

— А ты можешь… — Я сглотнула, чувствуя, как сухой язык неприятно касается нёба. — Можешь нас вытащить?

Он не ответил сразу.

Эта пауза была совсем короткой, но я успела заметить, как изменилось его лицо. Привычная жёсткость осталась, однако за ней проступило нечто гораздо более тревожное — необходимость выбирать слова.

Люцифер Морнингстар, который никогда не затруднялся с ответами, сейчас искал, что мне сказать.

— Я ищу способ, — произнёс он наконец.

У меня неприятно похолодело в животе.

Я не спросила, что будет, если он его не найдёт.

— Ваше Превосходительство, — раздался голос Белиота.

Он подошёл к Люциферу почти вплотную, держа раскрытый футляр с документами. Его обычно безупречная осанка изменилась: плечи чуть подались вперёд, а взгляд то и дело возвращался к светящемуся кольцу, словно он опасался пропустить какое-то едва заметное изменение.

— Я проверил основание активации, — произнёс он вполголоса. — Формально Совет использовал право предварительного закрепления сторон.

Люцифер медленно повернул голову.

— Предварительного?

Белиот кивнул.

— До оглашения условий. Но…

Он замолчал.

Я увидела, как его пальцы сильнее стиснули край футляра.

— Продолжай, — потребовал Люцифер.

— В распоряжении отсутствует указание на принудительное удержание свидетельницы. Если контур препятствует её свободному выходу, это может противоречить заявленному статусу.

Люцифер выпрямился.

В его глазах вспыхнул знакомый багровый отблеск.

— Может?

— Противоречит, — твёрже произнёс Белиот. — При условии, что Совет не предъявит отдельного основания.

Я почувствовала слабое, почти болезненное облегчение.

Впервые за последние минуты кто-то произнёс слова, похожие на возможность выбраться.

Люцифер повернулся к пустующим креслам.

— Требую немедленно снять ограничение со свидетельницы. Её присутствие подтверждено. Дальнейшее удержание не предусмотрено представленным распоряжением.

Высоко над нами дрогнули серебряные огни.

Ответ пришёл не сразу.

Секунды тянулись мучительно медленно. Я слышала, как Селена рядом со мной судорожно сглатывает, как шуршит ткань её платья при каждом вдохе, как где-то под сводом негромко звенят хрустальные листья.

— Требование принято, — произнёс наконец голос Совета.

Люцифер не шевельнулся.

— Решение?

— Для рассмотрения необходимо установить назначение удерживающего контура.

— Тогда установите.

В его голосе появился металл.

Я почувствовала, как Селена чуть приподняла голову. Она тоже услышала перемену. И, кажется, впервые за всё это время позволила себе надеяться.

Но Астарот улыбнулся.

Совсем немного.

Одним уголком рта.

И у меня снова похолодели пальцы.

— Позвольте избавить Совет от лишней процедуры, — произнёс он.

Люцифер медленно повернулся к нему.

Астарот стоял неподалёку от белой площадки, свободно опустив руки. Он выглядел почти расслабленным, хотя я заметила, как внимательно его глаза следят за каждым движением Люцифера.

— Контур не является мерой удержания, — продолжил демон. — Он обеспечивает неизменность условий до завершения добровольно начатой процедуры.

Белиот резко поднял голову.

— Добровольно?

— Разумеется.

— Свидетельница не была уведомлена о характере ограничений.

Астарот чуть склонил голову, словно признавая справедливость замечания.

— Но она подтвердила присутствие.

— Присутствие не равнозначно согласию на ограничение свободы, — отрезал Белиот.

Впервые я услышала в его голосе настоящее раздражение.

Астарот посмотрел на него с почти искренним сожалением.

— Вы совершенно правы.

Белиот замер.

Люцифер сузил глаза.

— Тогда снимай контур.

— С удовольствием, Ваше Превосходительство. Как только Совет завершит рассмотрение вопроса о правомерности его активации.

Я смотрела на Астарота, пытаясь уловить смысл.

Он согласился.

Он признал, что Белиот прав.

И всё равно ничего не изменилось.

— Но это же… — начала я.

Голос сорвался.

Я судорожно вдохнула.

— Это же бред!

Астарот повернулся ко мне.

— Бюрократические процедуры редко отличаются изяществом, госпожа Ника.

Мне захотелось закричать.

Не от страха даже.

От бессилия.

Он стоял всего в нескольких шагах, спокойный, безупречно одетый, и рассуждал о правилах, пока моя подруга дрожала рядом со мной, а я не могла даже выйти из проклятого круга.

— Ты ведь специально всё это устроил, — прошептала я.

Астарот посмотрел мне прямо в глаза.

— Я предусмотрел возможные возражения.

От его ответа стало тошно.

Люцифер шагнул к Астароту.

Медленно.

На первый взгляд почти спокойно.

Но я увидела, как изменилось выражение его лица. Нижняя челюсть чуть выдвинулась вперёд, губы сжались в тонкую линию, а в глазах появилось такое холодное, сосредоточенное бешенство, что мне невольно захотелось отвести взгляд.

— Ты прекрасно знаешь, что делаешь, — произнёс он.

Астарот не отступил.

— Разумеется.

Одно слово.

Произнесённое без малейшего смущения.

Люцифер остановился так близко, что между ними оставалось не больше вытянутой руки.

— И рассчитываешь, что я позволю тебе закончить?

Астарот поднял на него глаза.

На мгновение я увидела в его взгляде нечто похожее на азарт. Тонкий, почти болезненный блеск существа, которое слишком долго готовило ловушку и наконец услышало, как сработал первый механизм.

— Я рассчитываю, Ваше Превосходительство, что Вы будете соблюдать законы, которые сами когда-то признали обязательными.

Люцифер застыл.

Белиот резко втянул воздух.

Даже я поняла, что Астарот попал в какое-то особенно болезненное место.

— Осторожнее, — тихо произнёс Люцифер.

Улыбка демона стала едва заметной.

— Я исключительно осторожен.

Селена вдруг потянула меня за руку.

Я повернулась к ней.

Её лицо было почти белым. Глаза покраснели от слёз, а нижняя губа заметно дрожала. Она смотрела на меня так, словно собиралась признаться в чём-то ужасном.

— Ника…

— Что, милая?

Она с трудом сглотнула.

— Это из-за меня?

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Нет.

— Но он… он говорил, что…

Она замолчала, зажмурилась и покачала головой. По щеке скатилась новая слеза.

Я взяла её лицо в ладони.

— Посмотри на меня.

Она послушалась.

— Ты не виновата. Слышишь?

Селена всхлипнула.

— Я просто хотела…

— Знаю.

Я прижала её к себе, чувствуя, как она дрожит всем телом.

— Знаю, родная.

И только тогда заметила, что Люцифер смотрит на нас.

Не на печати.

Не на Астарота.

На Селену, которая плакала у меня на плече.

Потом его взгляд медленно переместился на моё лицо.

Я не отвела глаз.

Не знаю, что именно он увидел.

Но выражение его лица изменилось.

В нём появилась такая мучительная, почти невыносимая ясность, что я вдруг поняла: он осознал, насколько страшно мне сейчас.

И насколько сильно я его ненавижу за то, что он скрыл от меня правду.

Люцифер едва заметно опустил голову.

Всего на мгновение.

Потом снова повернулся к Совету.

— Я требую приостановить заседание до вынесения решения по возражению.

На этот раз голос прозвучал жёстко, без тени прежней сдержанности.

Высоко под сводом вспыхнули девять серебряных огней.

— Возражение зарегистрировано.

Пауза.

— Рассмотрение будет проведено после оглашения условий испытания.

Белиот резко поднял голову.

— Это нарушает последовательность процедуры!

— Решение окончательное.

Слова прозвучали с такой безличной уверенностью, что я почувствовала, как Селена снова вцепилась в мою руку.

Люцифер медленно закрыл глаза.

На один короткий миг.

Когда открыл, в них уже не осталось ничего, кроме холодной ярости.

Астарот чуть склонил голову.

— Благодарю Совет за разъяснение.

Он произнёс это почти нежно.

Словно только что получил именно тот ответ, которого ждал.

Часть XLV. «Инструкция по уничтожению чужого счастья»

За триста лет службы Белиот видел Люцифера Морнингстара разгневанным, жестоким, смертельно уставшим и даже однажды пьяным.

Испуганным — никогда.

И всё же сейчас, стоя у края церемониальной площадки с раскрытым футляром в руках, он впервые усомнился в том, что хорошо знает своего Владыку.

Люцифер не кричал. Не угрожал Совету и не пытался разрушить печати, хотя при желании мог бы превратить половину этого зала в груду обломков. Он стоял неподвижно, слегка повернув голову к двум женщинам внутри серебряного круга, и смотрел на них с выражением, которое Белиоту было трудно определить.

Вернее, он прекрасно понимал, что видит.

Просто не хотел давать этому название.

Ника обнимала подругу за плечи. Её тёмные кудри растрепались, несколько прядей прилипли к мокрым щекам. Она пыталась что-то сказать Селене, но слова, по-видимому, не находились: губы двигались, затем сжимались, и всё начиналось сначала.

Селена слушала, вцепившись в её платье обеими руками.

Белиот отвёл взгляд.

Он знал о задержании женщины, незаконно пересёкшей границу Преисподней. Знал и о распоряжении Владыки обеспечить ей достойное содержание. Но до сегодняшнего утра не предполагал, что этот, казалось бы, незначительный административный вопрос способен обернуться угрозой самому Люциферу.

Теперь он понимал, почему Астарот так настойчиво добивался чрезвычайного заседания.

Не понимал лишь одного.

Что именно тот собирался сделать?

Белиот снова опустил глаза к документам.

Девять печатей. Девять подтверждений. Ни одного прямого нарушения процедуры, которое позволило бы немедленно остановить заседание.

Он провёл пальцем по строке, где значилось: «Предмет испытания раскрывается после установления присутствия всех сторон».

Формулировка была безупречна.

Именно это тревожило больше всего.

Астарот не подделал распоряжение, не нарушил порядок созыва Совета, не попытался обойти полномочия Владыки грубой силой. Он действовал внутри закона, выбирая такие его положения, которыми обычно пользовались лишь в исключительных обстоятельствах.

Белиот знал эти положения.

Когда-то он сам помогал приводить их в систему.

От осознания этого во рту появился неприятный металлический привкус.

— Белиот.

Он поднял голову.

Люцифер стоял рядом. Настолько близко, что Белиот не услышал его приближения.

— Ваше Превосходительство.

— Посмотри на меня.

Белиот выпрямился.

Владыка говорил негромко. Его лицо оставалось спокойным, но под левым глазом едва заметно подрагивала мышца. Белиот знал этот признак: Люцифер сдерживал гнев, которому пока не позволял обрести форму.

— Мне нужен выход, — произнёс он.

Не приказ уничтожить препятствие.

Не требование найти виновного.

Выход.

Белиот почувствовал, как тяжелеет футляр в его руках.

— Я проверяю все основания, Ваше Превосходительство.

— Проверь ещё раз.

— Да.

Люцифер задержал на нём взгляд. Затем повернулся к площадке.

Ника подняла голову.

На несколько секунд их глаза встретились.

Белиот увидел, как она инстинктивно подалась вперёд — совсем немного, словно собиралась обратиться к Люциферу за помощью. Но почти сразу остановилась, крепче обняла Селену и отвернулась.

Владыка не шелохнулся.

Только его пальцы медленно сжались в кулак.

Белиот опустил глаза.

Это было хуже любой вспышки ярости.

На противоположной стороне зала Астарот беседовал с одним из регистраторов Совета.

Белиот не слышал слов, зато прекрасно видел выражение лица демона: спокойное, сосредоточенное, с лёгкой складкой между бровями. Так мог бы выглядеть опытный придворный, обсуждающий порядок торжественного приёма.

Ни малейшего торжества.

Ни тени спешки.

Астарот заметил его взгляд.

И улыбнулся.

Белиот почувствовал, как по спине медленно разливается холод.

Эта улыбка была адресована именно ему.

Не Владыке.

Не Совету.

Ему — существу, которое должно было предусмотреть опасность и не предусмотрело.

Астарот чуть склонил голову, словно благодарил за безупречно выполненную работу.

Белиот захлопнул футляр.

Звук получился неожиданно громким.

На дальней галерее Тень повернула голову.

Её очертания едва заметно колыхались, словно внутри клубился густой дым. Она больше не сидела на перилах. Стояла, вытянувшись во весь рост, и смотрела на центральную площадку с неподвижным вниманием.

Белиот невольно проследил за её взглядом.

Две женщины.

Серебряный круг.

Люцифер по другую сторону границы.

Астарот, который не сводил с них глаз.

И вдруг Белиот заметил то, чего раньше не видел.

Астарот почти не смотрел на Селену.

Всякий раз, когда подруга Ники начинала плакать или вздрагивала от очередного распоряжения Совета, его взгляд перемещался не к ней.

К Люциферу.

Он наблюдал, как реагирует Владыка.

Как меняется его лицо.

Как напрягаются плечи, когда Ника прижимает к себе Селену.

Как едва заметно подаётся вперёд, когда Ника теряет равновесие.

Белиот медленно перевёл взгляд на своего господина.

И почувствовал, как неприятно сжалось что-то глубоко внутри.

Астарот испытывает не только Нику.

Эта мысль возникла внезапно, но оказалась настолько очевидной, что Белиот едва не выругался вслух.

Он проверяет Люцифера.

Провоцирует.

Ждёт.

Не случайной вспышки гнева — нет. Для такого примитивного расчёта Астарот был слишком умён.

Он ждёт поступка. Того единственного поступка, который Владыка совершит, даже понимая последствия.

Белиот посмотрел на Нику.

Она стояла внутри круга, обнимая подругу, и даже не подозревала, что каждое её движение сейчас изучают с холодной, почти хирургической точностью.

Белиот почувствовал, как сердце тяжело ударило в грудь. Он ещё не знал условий испытания. Но впервые по-настоящему испугался того, что услышит.

— Ваше Превосходительство.

Люцифер повернулся.

Белиот приблизился и понизил голос настолько, что даже стоявшие неподалёку наблюдатели не могли разобрать слов.

— Прошу Вас… что бы сейчас ни произошло, не предпринимайте никаких действий до завершения оглашения условий.

Взгляд Люцифера потемнел.

— Ты что-то обнаружил?

— Пока нет.

Белиот заставил себя выдержать его взгляд.

— Но, полагаю, именно вашего вмешательства он и добивается.

Люцифер медленно повернул голову к Астароту.

Тот стоял возле центральной площадки, терпеливо ожидая продолжения заседания.

И вдруг, словно почувствовав внимание Владыки, поднял глаза.

Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд.

Затем Астарот едва заметно улыбнулся.

Люцифер не ответил.

Но Белиот увидел, как изменилось его лицо.

Владыка понял.

Не всё.

Но достаточно.

И именно в этот момент над девятью креслами раздался голос Совета:

— Возражения сторон зарегистрированы. Процедура переходит к оглашению условий испытания.

Белиот почувствовал, как Люцифер рядом с ним медленно выпрямляется.

На центральной площадке Ника подняла голову.

Селена судорожно ухватилась за её руку.

Астарот поправил манжет своего чёрного камзола и сделал шаг вперёд.

Всё было готово.

И Белиот впервые за триста лет службы понял, что никакие документы в его руках не способны гарантировать спасение.

Я смотрела на Астарота и никак не могла понять, почему он улыбается. Не широко, не торжествующе — лишь слегка приподняв уголки губ, словно собирался сообщить что-то давно известное всем присутствующим. От этого спокойствия становилось особенно страшно. Селена прижималась ко мне плечом, и я чувствовала, как под тонкой тканью её платья вздрагивают мышцы. Мы стояли так близко, что наши волосы перепутались, а сцепленные пальцы начали неметь. Мне хотелось попросить её ослабить хватку, но я сама держала её ничуть не бережнее.

— Предметом испытания, — произнёс Астарот, — является способность представительницы Света совершить окончательный выбор при наличии двух равнозначных обязательств.

Я услышала слова. Каждое по отдельности. Вместе они не складывались ни во что осмысленное. Где-то за пределами круга Белиот быстро поднял голову, и его лицо вдруг стало таким напряжённым, что я невольно посмотрела на Люцифера. Тот стоял чуть впереди него, неподвижный, с расправленными плечами. Только руки выдавали его: пальцы медленно сгибались и разгибались, будто он пытался нащупать что-то невидимое.

— Какие обязательства? — спросил Люцифер.

Астарот повернулся к нему. В его взгляде мелькнуло удовлетворение, но голос остался ровным.

— Перед теми, чья судьба приобрела для участницы личную ценность.

Селена тихо втянула воздух. Я почувствовала, как её голова повернулась ко мне, но не смогла отвести глаз от Астарота.

— Хватит загадок, — произнесла я. — Что Вам нужно?

Он посмотрел на меня с почти укоризненной мягкостью.

— Всего лишь решение, госпожа Ника.

Над площадкой раздался протяжный звон. Девять колец под сводом пришли в движение, и по белому мрамору поползли серебряные линии. Я ощутила лёгкую вибрацию под ногами, затем холод, поднявшийся от ступней к коленям. Селена испуганно прижалась ко мне, когда в нескольких шагах перед нами из пола медленно вырос невысокий чёрный постамент. Его поверхность была гладкой, словно отполированное стекло, а по краям проступали тонкие письмена.

На постаменте лежали два кинжала.

Они были совершенно разными. Первый — серебряный, с тонкими золотыми прожилками, расходившимися по лезвию, словно застывшие молнии. Второй — тёмный, почти чёрный, с багровой линией вдоль клинка и искусно вырезанной змеёй на гарде. Казалось, змея вот-вот оживёт и сомкнёт крошечные клыки на пальцах того, кто осмелится взять оружие.

Я нахмурилась.

— Что это?

Никто не ответил.

Люцифер резко шагнул к краю круга. Белиот схватил его за предплечье — движение настолько неожиданное, что я даже забыла о кинжалах. Владыка повернул голову, и Белиот немедленно убрал руку, но не отступил. Они обменялись взглядами. В глазах Белиота я увидела мольбу, почти отчаяние.

— Не сейчас, Ваше Превосходительство, — прошептал он.

Люцифер медленно перевёл взгляд на постамент.

И я увидела, как с его лица исчезает краска.

Не постепенно. Словно кто-то одним движением стёр привычное выражение властной уверенности, оставив только страшное, голое понимание.

— Нет, — произнёс он.

Одно слово, настолько тихое, что я едва расслышала.

Астарот повернулся к нему.

— Вы узнали ритуал?

Люцифер поднял глаза. В них вспыхнуло что-то такое, что Астарот на мгновение перестал улыбаться.

— Убери их.

— Боюсь, это невозможно.

— Убери. Кинжалы.

Последние два слова прозвучали раздельно, с такой тяжёлой, сдерживаемой яростью, что по мрамору возле его ног разбежались тёмные трещины. Один из стражей отступил к колонне. Эрис побледнела, а Варден торопливо поднял руку к знаку Совета на груди. Даже серебряные деревья вдоль стен зазвенели, словно от налетевшего ветра.

Астарот остался на месте. Только его подбородок чуть приподнялся.

— Ваше Превосходительство, прошу помнить о протоколе.

Я посмотрела на Люцифера. Он даже не слышал меня, когда я позвала его по имени. Его взгляд был прикован к кинжалам, и впервые мне показалось, что он не просто рассержен. Он испуган. Так сильно, что ярость стала единственным способом не показать этого.

— Люцифер?.. — повторила я.

Он повернулся.

Наши глаза встретились, и у меня болезненно сжалось сердце. Я всё ещё злилась на него. Не простила. Даже не хотела сейчас слышать объяснений. Но в его лице было что-то, заставившее меня невольно податься вперёд.

— Ника, — сказал он хрипло. — Не прикасайся к ним.

Я машинально посмотрела на собственные руки. Они были крепко сцеплены с руками Селены.

— Я и не собиралась…

— Обещай.

Он произнёс это слишком быстро.

Слишком резко.

— Что?..

— Обещай мне.

Селена вздрогнула от его голоса. Я почувствовала, как она почти спряталась за моё плечо, и повернулась к ней. По её лицу текли слёзы. Она смотрела на постамент, не моргая, и мелко качала головой, будто пыталась отрицать что-то, чего ещё не услышала.

— Сел, что с тобой?

— Я… — Она сглотнула. — Ника, мне кажется…

— Что?

Но договорить ей не дали.

— Представительница Света, — прозвучал над нами голос Совета. — Вам надлежит определить, чья жизнь будет сохранена.

Всё внутри меня остановилось.

Я медленно подняла голову.

— Что?

Астарот сложил руки перед собой. На его лице больше не было даже намёка на улыбку. Теперь он выглядел сосредоточенным, почти торжественным, словно наконец приступил к самой важной части тщательно подготовленной церемонии.

— Два клинка, госпожа Ника. Две жизни. Один выбор.

— Вам не придётся приближаться ни к одному из них, — пояснил Астарот, заметив мой взгляд на серебряной границе. — Ритуал не требует физического исполнения приговора. Достаточно выбрать клинок. Всё остальное сделают Девять Печатей.

Я посмотрела на оружие, затем на Люцифера. От осознания того, что убийство можно совершить одним движением руки, мне стало ещё страшнее

Астарот выдержал паузу, позволяя мне рассмотреть оружие.

— Один клинок предназначен Люциферу Морнингстару. Второй — Вашей подруге, Селене.

У меня задрожали колени.

Я крепче обхватила Селену за талию, потому что она вдруг начала оседать, словно из её тела вынули все кости. Её рот приоткрылся, но вместо крика вырвался только короткий, надломленный вдох.

— Нет… — прошептала она.

Я не могла пошевелиться. Смотрела на Астарота и чувствовала, как по коже головы разливается ледяное покалывание. Сердце колотилось где-то под самым горлом, но грудная клетка словно перестала расширяться.

— Вы… — Я облизнула губы. — Вы хотите, чтобы я…

Астарот не помог мне закончить.

Он ждал.

И от этого молчания меня затошнило.

— Убила?

Слово прозвучало так тихо, что я сама едва его услышала.

Астарот медленно склонил голову.

— Одного из них.

Селена вскрикнула.

А Люцифер рванулся к серебряной границе.

— АСТАРОТ!

Его голос обрушился на зал, заглушив звон колец. По сводам прокатился грохот, светильники вспыхнули багровым, и я инстинктивно закрыла Селену собой.

Но Астарот даже не повернулся.

Он смотрел на меня.

Внимательно. Терпеливо.

И я вдруг поняла, что он ждал именно этого мгновения — когда смысл наконец доберётся до меня, когда страх перестанет быть смутным предчувствием и обретёт два знакомых лица.

Люцифер.

Селена.

Я посмотрела на подругу. На её мокрые щёки, дрожащие губы, расширенные от ужаса глаза. Потом — на Люцифера, который стоял за серебряной чертой, тяжело дыша, с побелевшими костяшками пальцев.

И снова на кинжалы.

Их было два.

А мне предлагали выбрать, кого из них убить.

Одного из них.

Люцифер слышал эти слова, но какое-то время не мог заставить себя осознать их смысл. Перед глазами стояла Ника — бледная, с растрепавшимися кудрями, прижимающая к себе плачущую Селену. Она смотрела на два кинжала так, словно ещё надеялась обнаружить в происходящем чудовищную ошибку. Её губы едва заметно шевелились. Возможно, она считала вдохи, как учила своих пациентов, или пыталась убедить себя, что всё это ей снится. Люцифер не знал. И впервые за многие тысячелетия незнание причиняло ему почти физическую боль.

Он хотел подойти. Убрать прилипшую к её щеке прядь волос, заставить посмотреть на себя, сказать, что никто не посмеет причинить ей вред. Он уже столько раз произносил подобные слова, не задумываясь об их весе. В его мире обещания подкреплялись властью, а власть — силой, перед которой склонялись даже самые древние обитатели Бездны.

Но сейчас между ним и Никой проходила тонкая серебряная линия.

И он не мог её переступить.

Люцифер медленно опустил взгляд на собственные руки. На ладонях ещё оставались едва заметные следы багрового пламени, которое вырвалось наружу, когда Астарот назвал имена. Он сжал пальцы, чувствуя, как магия собирается под кожей, требуя выхода. Одного удара хватило бы, чтобы расколоть мраморную площадку. Второго — чтобы уничтожить самого Астарота. Желание сделать это было настолько сильным, что на мгновение заслонило всё остальное.

Он уже представлял, как сомкнёт пальцы на горле предателя.

Как услышит хруст.

Как заставит его умолять о смерти.

И вдруг понял, что именно этого от него ждут.

Астарот стоял в нескольких шагах, внешне безучастный, но Люцифер слишком хорошо знал эту разновидность терпения. Демон не торопился. Он оставил ему достаточно пространства для ярости, достаточно свидетелей для обвинения и ровно столько времени, чтобы совершить непоправимое.

Ублюдок.

Люцифер заставил себя разжать кулаки.

Боль от впившихся в ладони ногтей почти не ощущалась.

— Ваше Превосходительство…

Белиот оказался рядом. Его голос звучал глухо, с непривычной хрипотцой. Он что-то говорил о необходимости соблюдать протокол, о праве на возражение, о последствиях вмешательства, но Люцифер слышал лишь отдельные слова. Все его внимание было приковано к женщине внутри круга.

Ника подняла голову и посмотрела на него.

В её глазах не было просьбы о спасении.

Только ужас.

И ещё что-то, от чего у него болезненно сжалось горло.

Недоверие.

Она уже знала, что он способен лгать ей умолчанием. Знала, что Селена всё это время находилась в его Цитадели. И теперь, когда ей угрожала смерть, Люцифер не мог даже рассчитывать, что Ника поверит его обещаниям.

Он сам уничтожил эту уверенность.

Собственными руками.

От этой мысли стало трудно дышать.

— Ника, — позвал он.

Она вздрогнула, но не ответила. Только прижала Селену крепче, словно боялась, что подругу могут отнять прямо сейчас.

Люцифер почувствовал, как внутри что-то надламывается.

Он видел гибель городов. Подписывал приговоры, после которых целые поколения превращались в пепел. Он знал цену власти, предательства и смерти. Но никогда прежде не испытывал такого беспомощного, унизительного ужаса перед возможностью потерять одного-единственного человека.

Не абстрактную пешку Света.

Не участницу Игры.

Нику.

Женщину, которая спорила с ним за завтраком, смеялась над его высокомерием, называла крылатым засранцем и совершенно искренне считала, что даже Дьяволу иногда необходима психотерапия.

Он вспомнил её тёплые пальцы на своей щеке. Запах кофе в её волосах. То, как она морщила нос, когда пыталась скрыть улыбку.

Мелочи, которым он не придавал значения, потому что был уверен: впереди ещё достаточно времени.

Теперь всё это вдруг обрело невыносимую ценность.

Я не успел.

Мысль оказалась настолько неожиданной, что Люцифер на мгновение прикрыл глаза.

Он не успел сказать ей слишком многого. Не успел объяснить, почему скрывал Селену. Не успел попросить прощения — не потому, что не умел, а потому, что всё откладывал разговор, который мог разрушить хрупкое доверие между ними.

И вот теперь она стояла в нескольких шагах от него, а какой-то мерзавец предлагал ей убить подругу или его самого.

Люцифер внезапно понял, что собственная смерть его не пугает.

Если Ника выберет его, он примет удар.

Без сопротивления.

Без единого проклятия.

Пусть ненавидит. Пусть никогда не простит. Пусть считает его чудовищем, каким он, возможно, и был.

Только бы осталась жива.

Но затем он посмотрел на Селену.

Девушка плакала, уткнувшись лицом в плечо Ники. А сама Ника стояла совершенно неподвижно, будто пыталась удержать на себе вес обеих жизней.

И Люцифер почувствовал настоящий холод.

Она не сможет.

Не потому, что ей не хватит решимости. Он уже знал, насколько сильной она бывает, когда защищает других.

Именно поэтому.

Ника скорее позволит уничтожить себя, чем сознательно лишит жизни кого-то из них.

Его взгляд метнулся к кинжалам.

Сердце ударило так сильно, что на мгновение потемнело в глазах.

Нет.

Он резко повернулся к Белиоту и схватил его за плечо.

— Найди способ остановить это.

Белиот посмотрел на него. В его лице было столько растерянности, что Люцифер впервые осознал: тот тоже боится.

— Ваше Превосходительство, я…

— Любой способ.

Голос сорвался.

Люцифер услышал это сам.

Увидел, как Белиот замер, как на его лице отразилось почти болезненное изумление. За триста лет службы он ни разу не слышал, чтобы Владыка Преисподней терял контроль над собственным голосом.

Люцифер ослабил хватку.

— Пожалуйста, — произнёс он едва слышно.

Белиот побледнел.

Именно это слово оказалось страшнее любого приказа.

Люцифер отвернулся, не желая видеть его лицо. Ему было плевать на достоинство, титул, девять проклятых печатей и тысячелетия власти. Он отдал бы всё, что имел, за возможность сейчас оказаться внутри круга, обнять дрожащую женщину и забрать у неё хотя бы часть этого ужаса.

Но он стоял снаружи.

И впервые в своей бесконечной жизни не знал, как спасти того, кто стал ему дороже собственного бессмертия.

На площадке Ника медленно подняла глаза.

Их взгляды встретились.

Люцифер заставил себя выпрямиться, хотя внутри всё болезненно сжималось от страха. Он не имел права показывать ей своё отчаяние. Не сейчас, когда она и без того едва держалась на ногах.

Он попытался улыбнуться.

Получилось жалкое подобие улыбки.

Ника смотрела на него несколько секунд, а потом её лицо вдруг исказилось. Она прикусила нижнюю губу, пытаясь сдержать рыдание, но слёзы уже текли по щекам.

— Люцифер… — позвала она так тихо, что он скорее прочитал имя по её губам.

Он шагнул вперёд.

Остановился у самой серебряной границы.

— Я здесь, — ответил он.

И едва не задохнулся от ненависти к самому себе.

Потому что впервые эти слова ничего не гарантировали.

Я смотрела на два кинжала и ждала, когда кто-нибудь скажет, что произошла ошибка.

Неважно кто. Белиот, Совет, даже Астарот. Пусть этот мерзавец рассмеётся, объявит всё испытанием на выдержку, очередной изощрённой демонстрацией адского чувства юмора. Я готова была простить ему почти что угодно за одну-единственную фразу: «Всё, госпожа Ника. Представление окончено».

Но никто не смеялся.

Серебряные кольца медленно вращались под сводом, отбрасывая на стены подвижные блики. Где-то за колоннами потрескивали огни, а по гладкому мрамору тянулись тонкие полосы света, похожие на трещины во льду. Всё вокруг оставалось пугающе красивым. Даже эти проклятые кинжалы лежали на чёрном постаменте с такой изысканной симметрией, словно их приготовили для торжественного вручения награды.

Я почувствовала, как Селена ослабляет хватку. Её пальцы медленно соскользнули с моего запястья, оставив на коже красные полукружия от ногтей. Она стояла рядом, чуть сгорбившись, и смотрела куда-то поверх моего плеча. По её лицу всё ещё текли слёзы, но она больше не всхлипывала. Это молчание испугало меня сильнее плача. Я знала такой взгляд. Видела его у людей, которым только что сообщили о смерти близкого, у тех, кто пережил катастрофу и ещё не успел понять, почему остался жив. Психика иногда выключала чувства, когда их становилось слишком много.

Мне захотелось встряхнуть её, заставить посмотреть на меня, вернуть в этот зал, в эту минуту. Но стоило поднять руку, как я обнаружила, что пальцы почти не слушаются. Они были холодными, чужими, а под кожей предплечий пробегала мелкая дрожь.

Я попыталась вдохнуть глубже. Воздух словно упёрся в невидимую преграду где-то под грудиной. Пришлось сделать ещё один вдох, короткий, жадный, затем следующий. Сердце колотилось так быстро, что удары слились в непрерывную болезненную вибрацию. Перед глазами начали появляться тёмные пятна.

Дыши, Ника. Просто дыши.

Я знала, что происходит с моим телом. Могла бы перечислить симптомы, объяснить механизм острой стрессовой реакции, даже провести кому-нибудь целую лекцию о работе миндалевидного тела.

Но знания не помогали.

Потому что никто из моих преподавателей не объяснял, как правильно дышать, когда тебе предлагают убить лучшую подругу или Дьявола, которого ты…

Я оборвала мысль.

Нет.

Только не сейчас.

Я подняла глаза на Люцифера.

Он стоял у самой границы, и я вдруг заметила, насколько непривычно он выглядит. Его тёмно-винный костюм оставался безупречным, волосы аккуратно зачёсаны назад, но лицо словно изменилось за последние несколько минут. Под глазами залегли тени, губы побледнели, а взгляд, обычно насмешливый и уверенный, был прикован ко мне с такой мучительной сосредоточенностью, будто он пытался удержать меня на месте одной лишь силой воли.

Он что-то говорил Белиоту. Я видела движение его губ, резкий поворот головы, то, как он провёл ладонью по лицу и на мгновение задержал пальцы у переносицы. Белиот отвечал, быстро перелистывая документы. Потом покачал головой.

Люцифер отвернулся.

Я никогда прежде не видела, чтобы он так отворачивался от ответа.

И тогда до меня наконец дошло.

Он не знает, что делать.

Не скрывает готового решения. Не выжидает удобного момента, чтобы эффектно вмешаться. Не играет с Астаротом в какую-то непостижимую мне шахматную партию.

Он действительно не знает.

У меня внутри что-то оборвалось.

До этой секунды, несмотря на всю злость, несмотря на предательство с Селеной, какая-то детская, совершенно иррациональная часть меня продолжала верить, что Люцифер всё исправит. Он ведь был Люцифером Морнингстаром. Владыкой Преисподней. Существом, перед которым склонялись демоны, от одного взгляда которого замирали чудовища.

Но сейчас он стоял в нескольких шагах от меня, отделённый тонкой светящейся линией, и выглядел так, словно его собственный мир впервые отказался ему подчиняться.

Я перевела взгляд на Селену.

Она была жива. Тёплая. Настоящая. На её щеке виднелась маленькая красная полоска от ногтя — должно быть, она сама поцарапала себя, когда закрывала лицо руками. Я знала её смех, привычку поправлять прямые волосы за ухо, интонацию, с которой она произносила моё имя, когда собиралась сообщить какую-нибудь совершенно невероятную новость.

Я помнила наши разговоры, глупые шутки, моменты, когда мы могли просто молчать рядом, не испытывая неловкости.

И теперь мне предлагали взять кинжал и…

Меня согнуло от внезапного приступа тошноты.

Я зажала рот ладонью, чувствуя, как болезненно сокращается желудок. Селена повернулась ко мне, попыталась поддержать за локоть, но сама едва удержалась на ногах. Мы стояли, вцепившись друг в друга, две перепуганные женщины посреди великолепного зала, где девять невидимых судей решали, какую из наших жизней следует превратить в наказание для другой.

Нет.

Я не смогу.

Даже если мне вложат рукоять в ладонь. Даже если будут угрожать, приказывать, обещать свободу. Я не смогу смотреть Селене в глаза и вонзить в неё клинок.

А Люцифер…

Я снова посмотрела на него.

Он заметил мой взгляд сразу. Сделал едва уловимое движение навстречу, и на мгновение мне показалось, что он сейчас нарушит запрет, переступит серебряную линию и заберёт меня отсюда.

Но он остановился.

Я вспомнила его руки. Как легко они могли быть жестокими и как неожиданно бережно касались меня. Вспомнила его голос, когда он переставал насмехаться. Редкие минуты, в которые он позволял себе быть не Владыкой, не бессмертным чудовищем, а просто уставшим существом, которому тоже хотелось, чтобы его кто-нибудь понял.

Он лгал мне.

Он причинил мне боль.

Я ещё не знала, смогу ли когда-нибудь простить его за Селену.

Но убить?

Моё тело отозвалось на эту мысль таким острым, почти животным ужасом, что я невольно прижала ладонь к груди.

Нет.

Ни его.

Ни её.

Я медленно повернулась к постаменту.

Два кинжала лежали неподвижно. Золотые прожилки на серебряном лезвии едва заметно мерцали, а багровая линия на тёмном клинке пульсировала, словно под металлом билось крошечное сердце. Змея на гарде отбрасывала на чёрный камень причудливую тень.

Две жизни. Один выбор.

Я снова услышала голос Астарота, хотя он молчал.

И вдруг меня поразило, насколько ловко он всё устроил.

Он не заставлял меня ненавидеть кого-то из них. Не требовал признать одного виновным, а другого невиновным. Ему было совершенно безразлично, какие чувства я испытываю.

Он просто взял самое дорогое, что у меня было, и превратил это в два варианта ответа.

Как будто человеческую привязанность можно разложить на две аккуратные графы.

Как будто любовь подчиняется правилам заполнения протокола.

И впервые мне захотелось не плакать, а посмотреть ему в глаза и спросить, действительно ли он настолько уверен, что предусмотрел всё. Не облегчение. Страх никуда не исчез. Сердце по-прежнему билось слишком быстро, а ноги казались ватными. Но среди хаотичных мыслей вдруг появилась одна, удивительно простая.

Я не обязана выбирать из того, что мне предложили.

Я посмотрела на Астарота.

Он стоял возле постамента, наблюдая за мной с терпеливым вниманием. В его лице не было ни сочувствия, ни сожаления. Только холодный интерес исследователя, который наконец дождался реакции подопытного существа.

Я поняла, что он ждёт.

Когда я сломаюсь.

Когда начну умолять.

Когда соглашусь с тем, что других вариантов не существует.

И впервые мне захотелось не плакать, а посмотреть ему в глаза и спросить, действительно ли он настолько уверен, что предусмотрел всё.

Но я ничего не сказала.

Повернулась к Селене и осторожно убрала с её лица прядь прямых волос. Она подняла на меня глаза. Красные, опухшие, полные такого беспомощного страха, что у меня снова защипало в носу.

Я обняла её.

Крепко, почти болезненно.

Почувствовала, как она прижалась щекой к моему плечу, как её пальцы судорожно ухватились за ткань моего платья. На мгновение я закрыла глаза, стараясь запомнить её тепло, знакомый запах волос, неровное дыхание у самого уха.

Потом осторожно отстранилась.

Селена не хотела отпускать меня. Пришлось мягко разжать её пальцы.

Я посмотрела на Люцифера.

Он стоял неподвижно. Но стоило мне сделать шаг к постаменту, как выражение его лица изменилось. Взгляд метнулся от моих рук к кинжалам, затем снова к лицу.

Он понял, что я собираюсь что-то сделать.

Только ещё не знал что.

Я видела, как он напрягся, как приоткрыл губы, собираясь окликнуть меня. Белиот рядом с ним замер с раскрытыми документами. На дальней галерее Тень чуть подалась вперёд, и её тёмные очертания впервые показались мне не расплывчатыми, а удивительно чёткими.

Я подошла к постаменту.

Каждый шаг давался с трудом. Мрамор под ногами казался ненадёжным, словно мог в любую секунду провалиться. В ушах шумело, и я почти перестала различать звуки зала.

Только собственное дыхание.

И сердце.

Я остановилась перед кинжалами.

Один для Люцифера.

Другой для Селены.

Я протянула руку к ближайшему.

Пальцы дрожали так сильно, что с первого раза не удалось обхватить рукоять. Металл оказался неожиданно тёплым, почти живым. Когда я подняла оружие, по ладони пробежала лёгкая вибрация.

За спиной кто-то резко вдохнул.

Я не обернулась.

В отражении отполированного лезвия увидела собственное лицо — бледное, искажённое страхом, с огромными тёмными глазами.

Ты ведь всегда говорила, что выбор существует.

Я медленно опустила взгляд на остриё.

Даже когда его не видно.

И вдруг поняла, что всё это время искала выход не там.

Я пыталась решить, кого из них смогу потерять.

А нужно было решить, готова ли я вообще принять право распоряжаться их жизнями.

Нет.

Я не судья.

Не палач.

И не стану им ради чужой Игры. Я не хотела ничьей смерти. Ни Селены, ни Люцифера. И собственной тоже. Но страх, отчаяние и ощущение полной беспомощности смешались во мне так тесно, что я уже не могла отделить одну мысль от другой. Мне казалось, что если я нарушу предложенные правила, этот чудовищный механизм хотя бы на мгновение остановится.

Я не знала, что произойдёт. Не знала, существует ли вообще третий выход. Я только знала, что не могу выбрать, кого из них убить. Моя рука медленно опустилась вдоль тела. Я почувствовала вес кинжала, его гладкую рукоять, холодок, который теперь поднимался от пальцев к запястью.

Потом повернулась.

Люцифер смотрел на меня.

Я никогда не забуду выражение его лица в эту секунду. В нём было всё, чего он обычно никому не позволял увидеть: страх, отчаяние, боль и какая-то страшная, беззащитная нежность.

Я хотела улыбнуться ему.

Хотя бы чуть-чуть.

Но губы не слушались.

За его плечом Белиот медленно опустил документы. Селена стояла возле края круга, прижав ладони ко рту. Астарот наблюдал за мной с прежним спокойствием, уверенный, что сейчас узнает имя того, кому предстоит умереть.

Я посмотрела на них обоих.

На Селену.

На Люцифера.

И вдруг почувствовала, как по щеке скатилась слеза.

— Прости… — прошептала я.

Не знаю, услышал ли кто-нибудь.

И не знаю, к кому именно обращалась.

Я крепче сжала рукоять.

А затем развернула лезвие к себе.

И в тот же миг увидела, как лицо Люцифера исказилось от ужаса.

Позже я так и не смогла вспомнить, сколько времени прошло между моим движением и тем, что случилось потом. Возможно, всего доля секунды. Но в памяти она растянулась до невозможности, вместив в себя столько лиц, взглядов и движений, сколько не уместилось бы в целую жизнь.

Первым я увидела Белиота.

Он стоял чуть позади Люцифера, всё ещё держа раскрытый футляр с документами. Когда я повернула кинжал, его взгляд опустился вслед за лезвием, и на лице появилось недоумение. Не страх, не ужас — именно недоумение существа, которое обнаружило в идеально выстроенной системе нечто невозможное. Он даже слегка нахмурился, словно собирался указать на допущенную ошибку, но затем его глаза расширились, а губы беззвучно сложились в короткое отрицание.

Белиот понял.

Я видела, как из его пальцев выскользнул лист пергамента. Он медленно перевернулся в воздухе, задевая край футляра, но Белиот даже не попытался его поймать. Всё его внимание было приковано к моей руке. Лицо, обычно сохранявшее выражение учтивой невозмутимости, вдруг стало растерянным, почти беспомощным. Он знал законы, знал цену нарушениям, знал, какие последствия может повлечь вмешательство в процедуру Совета. И, кажется, именно поэтому ужас в его глазах был таким отчётливым: он уже понимал, что произойдёт, если Люцифер сделает хотя бы шаг.

Селена стояла у края круга.

Сначала она смотрела на меня с той мучительной надеждой, с какой человек следит за врачом, ожидая услышать, что страшный диагноз оказался ошибкой. Она увидела кинжал в моей руке и, должно быть, решила, что я всё-таки собираюсь сделать выбор. Её лицо исказилось от боли, но она не отступила. Напротив, чуть подалась вперёд, словно готовилась принять удар.

А потом заметила, куда направлено остриё.

Её губы разом побелели. Она раскрыла рот, пытаясь закричать, но воздух застрял где-то в горле. На мгновение Селена стала похожа на маленькую девочку, потерявшуюся среди незнакомых взрослых: широко раскрытые глаза, дрожащий подбородок, руки, беспомощно протянутые вперёд.

Она потянулась ко мне.

Не раздумывая.

Не пытаясь понять, почему я это делаю.

Просто потому, что я была её подругой и она не могла позволить мне исчезнуть.

Я увидела, как с её губ сорвалось моё имя, но не услышала ни звука.

На дальней галерее Тень выпрямилась.

До этого она наблюдала за происходящим с настороженным вниманием, словно ждала ошибки, которую никто другой не сумел бы заметить. Теперь её очертания внезапно изменились: тёмная дымка собралась в плотную фигуру, голова резко поднялась, а руки упёрлись в каменные перила.

Она смотрела не на кинжал.

На меня.

И в её взгляде было нечто совершенно неожиданное.

Узнавание.

Словно она увидела ответ на вопрос, который остальные даже не догадались задать.

— Ну слава Бездне! — вырвалось у неё. — Хоть кто-то тут с мозгами!

Я не поняла, что она имеет в виду.

Зато увидела Астарота.

Его лицо изменилось едва заметно. Сначала исчезла улыбка, затем между бровями пролегла тонкая складка. Астарот впервые за всё заседание утратил невозмутимость. Его взгляд метнулся от кинжала к серебряному контуру, словно он пытался определить, предусмотрено ли правилами то, что я собиралась сделать. Но уже в следующее мгновение он посмотрел на Люцифера. И я увидела, как напряжение на его лице сменяется холодным, почти торжествующим вниманием.

Он понял, что Владыка сейчас вмешается.

Возможно, даже раньше самого Люцифера.

Люцифер стоял совсем близко, по другую сторону серебряной линии.

Когда я развернула лезвие, он сначала не двинулся. Его взгляд остановился на моей руке, затем медленно поднялся к лицу, словно он пытался убедиться, что правильно понял увиденное. Я заметила, как чуть разомкнулись его губы. Он хотел что-то сказать, но слова не прозвучали.

Я никогда не видела у него такого выражения.

Не ярость. Не привычную холодную угрозу, от которой демоны опускали головы.

Это был ужас.

Неприкрытый, почти детский в своей беспомощности.

Он смотрел на меня так, словно прямо у него на глазах рушилось что-то единственное, что ещё удерживало его мир от окончательного распада.

И вдруг я поняла, что причиняю ему боль.

Не ту, которую можно заглушить гневом или отомстить виновному. Не ту, что оставляет после себя предательство. Что-то гораздо страшнее.

Я увидела, как он сделал короткий вдох и не смог выдохнуть. Его грудь застыла, плечи напряглись, а пальцы правой руки медленно раскрылись, будто он собирался поймать меня, хотя между нами по-прежнему лежала серебряная граница.

Он покачал головой.

Совсем немного.

Не веря.

Не соглашаясь.

Нет, Ника.

Я прочитала это по его губам.

И на мгновение мне захотелось бросить кинжал, подбежать к нему, уткнуться лицом в его грудь и позволить решить всё за меня.

Но я уже знала, что он не может.

Никто не может.

Поэтому я только посмотрела ему в глаза.

Не знаю, что он увидел в моём взгляде. Возможно, прощание. Возможно, просьбу простить меня за то, что я собиралась сделать.

Его лицо исказилось.

И тогда Люцифер сорвался.

Это произошло так стремительно, что я не успела испугаться.

Только что он стоял по другую сторону круга, а в следующую секунду его тело уже пересекало серебряную границу. Свет взметнулся вверх, обвивая его ноги и грудь, словно десятки раскалённых проволок. По залу прокатился оглушительный треск. Я увидела, как Люцифер резко дёрнулся от боли, как на его лице проступило мучительное напряжение, но он даже не попытался остановиться.

Он шёл ко мне.

Сквозь свет.

Сквозь запрет.

Сквозь всё, что должно было удержать его на месте.

Я почувствовала резкий порыв горячего воздуха. Тёмно-винный рукав мелькнул перед глазами, и в тот самый миг, когда моя рука начала движение, сильные пальцы сомкнулись на запястье.

Люцифер перехватил меня.

— НЕ-Е-ЕТ!

Крик вырвался из его груди с такой отчаянной, почти звериной болью, что я вздрогнула всем телом. Это был не голос Владыки Преисподней, привыкшего повелевать и угрожать. Так кричит тот, кто только что заглянул в бездну и увидел там самое страшное — мир, в котором больше нет дорогого ему человека.

Люцифер обхватил моё лицо ладонями. Его пальцы дрожали, дыхание срывалось, а в глазах стоял такой неприкрытый ужас, что я на мгновение забыла о собственном.

— НИКА! ТОЛЬКО НЕ ТЫ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! ТОЛЬКО НЕ ТЫ!

Последние слова надломились, превратившись в хриплый, болезненный выдох. Он притянул меня к себе с такой силой, словно боялся, что стоит ослабить объятия — и я исчезну. Прижался лицом к моим волосам, судорожно втягивая воздух, и я почувствовала, как бешено колотится его сердце.

Он дрожал.

Весь.

И в этой дрожи было больше отчаяния, чем во всех его угрозах, проклятиях и вспышках ярости, которые я когда-либо слышала.

Он притянул меня к себе, и я ощутила, как бешено колотится его сердце. Его руки сомкнулись вокруг моих плеч, почти лишая возможности двигаться. Он прижал меня к груди, уткнулся лицом в мои волосы и на несколько мгновений совершенно перестал быть Владыкой Преисподней.

Он просто держал меня.

Так, словно я уже успела исчезнуть, а он каким-то чудом вернул меня обратно.

Я стояла в его объятиях, не способная пошевелиться. Меня трясло, зубы стучали, а перед глазами всё расплывалось от слёз. Я чувствовала запах его кожи, тепло ладоней, судорожные движения грудной клетки при каждом вдохе.

А где-то за его спиной раздался тихий голос Астарота:

— Зафиксируйте нарушение.

Голос Астарота прозвучал негромко, почти буднично. И именно поэтому я услышала его так отчётливо сквозь собственное прерывистое дыхание и глухие удары сердца Люцифера, к груди которого всё ещё была прижата.

Он не отпустил меня.

Я чувствовала его ладонь на затылке, другую — между лопатками. Пальцы болезненно сжимали ткань моего платья, словно он всё ещё не верил, что успел меня удержать. Его дыхание касалось моих волос горячими, неровными толчками. Я попыталась чуть отстраниться, чтобы посмотреть ему в лицо, но Люцифер лишь крепче обнял меня. На мгновение мне показалось, что он вообще не слышал приказа Астарота.

Потом его тело застыло.

Не постепенно. В одно мгновение исчезла дрожь, прекратились судорожные движения грудной клетки, и даже пальцы на моей спине замерли.

Я подняла голову.

Люцифер смотрел поверх моего плеча, туда, где стоял Астарот. Его лицо было совершенно неподвижным, но я почувствовала, как изменилась рука, обнимающая меня за талию. В ней появилась тяжёлая, почти болезненная напряжённость.

Астарот больше не улыбался. Он стоял у края площадки, слегка повернувшись к девяти пустующим креслам. На его лице было выражение сдержанного удовлетворения, какое бывает у существа, которое наконец получило давно ожидаемое подтверждение собственной правоты.

Белиот медленно опустил голову.

Селена стояла в нескольких шагах от нас, прижимая ладони к груди. Она плакала беззвучно, и по её щекам непрерывно катились слёзы. Когда наши взгляды встретились, она попыталась улыбнуться, но губы только жалко дрогнули. Я хотела протянуть к ней руку, позвать, убедиться, что она понимает: я жива, всё ещё здесь. Но не смогла произнести ни слова.

На полу возле моих ног лежал кинжал.

Я увидела его и почувствовала, как желудок болезненно сжался.

Ещё несколько мгновений назад я держала его в руке.

Я действительно собиралась…

Воспоминание оборвалось, оставив после себя ледяную пустоту. Мне стало страшно от собственного поступка — не меньше, чем от того выбора, который мне навязали. Я опустила глаза на ладони. Они дрожали, на пальцах остались красные следы от рукояти. Люцифер заметил мой взгляд и осторожно накрыл мою руку своей.

Я вцепилась в его пальцы.

Впервые за всё время мне не захотелось отстраниться.

Над залом медленно раздался звон.

Не громкий, но такой низкий и протяжный, что он отзывался вибрацией где-то под рёбрами. Девять серебряных колец остановились. Свет внутри них потускнел, а затем вспыхнул снова, гораздо ярче прежнего.

— Зафиксировано несанкционированное пересечение границы испытания, — произнёс голос Совета.

Люцифер чуть повернул голову.

Я почувствовала, как под его ладонью напряглись мышцы моей спины.

— Установлено вмешательство представителя Тьмы в свободный выбор представительницы Света.

Белиот сделал шаг вперёд.

— Возражаю. Вмешательство было направлено на предотвращение непосредственной угрозы жизни участницы. Прошу учесть обстоятельства…

— Возражение зарегистрировано.

— Но…

— Рассмотрение возражения не приостанавливает фиксацию нарушения.

Белиот остановился. Его лицо приобрело болезненный сероватый оттенок. Он посмотрел на Люцифера, и в этом взгляде было столько отчаяния, что мне снова стало трудно дышать.

— Ваше Превосходительство…

Люцифер молчал.

Я видела только его профиль: напряжённую линию скул, сжатые губы, глаза, в которых медленно разгоралось что-то тёмное и опасное.

— Нарушение подлежит рассмотрению Советом Девяти, — продолжил безличный голос. — До вынесения решения право представителя Тьмы на дальнейшее вмешательство в процедуру приостанавливается.

Я почувствовала, как Люцифер едва заметно вздрогнул.

Астарот склонил голову.

— Благодарю Совет.

Он произнёс это с такой безупречной учтивостью, что мне захотелось ударить его.

Не магией, которой у меня якобы не было. Не каким-нибудь древним оружием. Просто подойти и со всей силы ударить по этому спокойному, самодовольному лицу.

Но я не могла даже сделать шаг.

Ноги всё ещё плохо слушались, а перед глазами временами темнело.

— Испытание остаётся незавершённым, — объявил Совет. — Выбор не подтверждён.

Селена тихо всхлипнула.

Я подняла голову.

Что?

Я едва не погибла. Люцифер нарушил запрет, чтобы спасти меня. И всё это время они продолжали считать, что я должна выбрать, кого убить?

Я посмотрела на девять пустых кресел.

И впервые почувствовала не страх.

Что-то другое.

Горячее, тяжёлое, поднимавшееся из самой глубины груди.

Астарот повернулся ко мне.

— Госпожа Ника, ваше состояние вполне объяснимо. Совет предоставит Вам время восстановить самообладание, после чего процедура будет продолжена.

Он говорил спокойно, даже участливо. И от этой фальшивой заботы меня передёрнуло.

Я смотрела на него, не в силах поверить, что он действительно произнёс это вслух.

Восстановить самообладание.

Как будто я расплакалась из-за неприятного замечания. Как будто Селена не стояла рядом, едва удерживаясь на ногах. Как будто Люцифер только что не пересёк запретную границу, чтобы не дать мне погибнуть.

Астарот продолжал что-то говорить о порядке дальнейшего рассмотрения, но его голос начал удаляться. Я видела движение губ, различала отдельные слова, однако смысл больше не доходил до сознания.

В груди нарастало странное давление.

Сначала я решила, что снова начинается приступ паники. Попыталась сосредоточиться на дыхании, почувствовать опору под ногами, определить, где заканчивается страх и начинается реальность.

Но ощущения были другими.

Где-то глубоко под грудиной разливалось тепло. Оно не обжигало, не причиняло боли. Скорее напоминало прикосновение солнечных лучей к коже после долгого пребывания на холоде.

Я медленно вдохнула.

Воздух вошёл неожиданно легко.

Люцифер опустил на меня взгляд.

— Ника?

Я хотела ответить, что со мной всё в порядке, но слова застряли в горле.

Тепло распространялось дальше. По плечам, вдоль позвоночника, к кончикам пальцев. Сердце по-прежнему билось быстро, однако каждый удар теперь словно отзывался где-то за пределами моего тела.

Я услышала тонкий звон.

Почти неслышный.

Он не был похож на звучание серебряных колец.

Скорее на далёкий хрустальный колокольчик, доносящийся из-за закрытой двери.

Я оглянулась.

Селена смотрела на меня с растерянностью.

— Ника… у тебя…

Она замолчала.

Её взгляд медленно опустился к моим рукам.

Я посмотрела вниз.

Между пальцами пробегали тончайшие золотистые нити.

Они появлялись и исчезали, словно свет отражался от невидимых струй воды. Я осторожно разжала ладонь. Одна нить потянулась от указательного пальца, изогнулась в воздухе и растворилась, оставив после себя едва заметное мерцание.

Я моргнула.

Что за…

Люцифер резко отстранился ровно настолько, чтобы рассмотреть моё лицо.

Его глаза расширились.

— Ника, посмотри на меня.

Я подняла голову.

Он внимательно изучал мои глаза, затем перевёл взгляд на руки. В его лице появилась настороженность, совершенно не похожая на прежний ужас. Он словно пытался узнать что-то, чего никогда прежде не видел.

— Ты чувствуешь боль?

Я покачала головой.

И это была правда.

Боли не было.

Только тепло.

И странное ощущение, будто что-то внутри меня, долгое время сжатое до крошечной точки, начало медленно расправляться.

На галерее Тень резко подняла голову.

Я заметила это краем глаза. Её силуэт дрогнул, словно от сильного порыва ветра, хотя воздух в зале оставался неподвижным.

Она сделала шаг вперёд.

Потом ещё один.

И остановилась.

Впервые за всё время Тень выглядела не просто заинтересованной.

Она была поражена.

Астарот тоже заметил перемену.

Он оборвал фразу на полуслове и повернулся к нам. Его взгляд скользнул по моему лицу, опустился к рукам, задержался на золотистых нитях, которые теперь медленно переплетались вокруг запястий.

Я увидела, как у него напряглись губы.

Он сделал шаг ближе.

Потом остановился.

И впервые не нашёлся, что сказать.

Золотистый свет едва заметно коснулся серебряной линии на полу.

Раздался тихий щелчок.

Одна из девяти печатей мигнула.

Белиот резко поднял голову.

Люцифер посмотрел на неё, затем снова на меня.

— Ника, — произнёс он очень тихо, — что ты сейчас чувствуешь?

Я попыталась прислушаться к себе.

Страх никуда не исчез. Я по-прежнему боялась за Селену, за Люцифера, за то, что произойдёт, когда Совет закончит обсуждать его нарушение. Но под всем этим, глубже ужаса и отчаяния, возникло ощущение, которому я не могла подобрать название.

Словно где-то очень далеко открылась дверь.

И я вдруг поняла, что могу её почувствовать.

Не увидеть.

Не услышать.

Просто знать, что она существует.

Я посмотрела на Люцифера.

Он ждал ответа, не отпуская моей руки.

За его спиной Астарот медленно повернулся к Совету.

— Требую установить источник постороннего воздействия.

В его голосе впервые прозвучала резкость.

Над креслами вспыхнули серебряные символы.

— Внешнее воздействие не обнаружено.

Астарот замер.

— Повторите проверку.

— Внешнее воздействие не обнаружено.

Тень издала тихий, совершенно непонятный звук. Не то смешок, не то изумлённый выдох.

Я снова посмотрела на свои ладони.

Золотистые нити исчезли.

Но тепло осталось.

И где-то в глубине сознания продолжало жить странное, невозможное ощущение открытой двери.

Астарот смотрел на меня.

Впервые без улыбки.

Люцифер медленно притянул меня ближе, не сводя глаз с погасшей печати.

А девять серебряных колец над нами вдруг начали вращаться в обратную сторону.

Часть XLVI. «Добро пожаловать в Рай. Пригнитесь!»

Девять серебряных колец вращались в обратную сторону.

Сначала медленно, почти незаметно, затем всё быстрее, пока их очертания не слились в ослепительные окружности. По мраморному полу побежали тонкие трещины, заполненные белым светом. Воздух стал густым, наэлектризованным, и каждый вдох оставлял на языке странный металлический привкус.

Я стояла, прижавшись к Люциферу, и чувствовала, как его сердце постепенно возвращается к обычному ритму. Но спокойнее мне от этого не становилось. Он по-прежнему держал меня одной рукой за талию, а другой прикрывал от зала, словно ожидал нового нападения. Его ладонь была горячей, почти обжигающей. Под тёмно-винным пиджаком перекатывались напряжённые мышцы, и я понимала: сейчас он сдерживается с таким усилием, что это причиняет ему физическую боль.

Астарот смотрел на вращающиеся кольца. Его прежняя невозмутимость исчезла, уступив место холодной сосредоточенности. Он медленно обошёл край центральной площадки, внимательно изучая золотистые отблески, которые продолжали появляться на серебряных печатях. Один раз протянул руку к ближайшему символу, но тот вспыхнул, заставив его отдёрнуть пальцы.

— Совет, — произнёс он, — требую немедленно изолировать участницу до выяснения природы воздействия.

Я почувствовала, как Люцифер перестал дышать.

Не буквально. Его грудь ещё двигалась, но дыхание сделалось таким поверхностным, что я едва ощущала его сквозь ткань рубашки.

— Внешнее воздействие не установлено, — ответил Совет.

— Тогда необходимо исключить внутреннее вмешательство в процедуру.

Астарот говорил уже не для меня. Он смотрел на пустующие кресла, словно пытался заставить невидимых судей признать существование ошибки, которую сам не мог объяснить.

Белиот поднял голову. В его взгляде на мгновение мелькнула надежда, но она исчезла, едва он увидел выражение лица Люцифера.

Я тоже посмотрела на него.

И мне стало страшно.

За последние дни я успела увидеть его разным: насмешливым, раздражённым, усталым, неожиданно нежным. Видела, как он отдаёт приказы, как одним взглядом заставляет демонов замолчать, как сдерживает ярость, способную разрушить целый зал. Но сейчас его лицо было лишено почти всякого выражения. Только глаза оставались живыми — тёмные, с узким золотистым ободком вокруг зрачков.

Он смотрел на Астарота.

И в этом взгляде не осталось ничего, что могло бы остановить убийство.

Я осторожно коснулась его груди.

— Люк…

Он не ответил. Лишь накрыл мою ладонь своей и на секунду прижал сильнее, будто проверяя, что я действительно стою рядом.

— До установления причин нарушения испытание приостанавливается, — объявил Совет.

Селена издала слабый, почти неслышный выдох. Она стояла возле Белиота, обхватив себя руками, и смотрела на меня покрасневшими глазами. Я видела, как ей трудно держаться прямо. Прямые волосы прилипли к влажным щекам, губы дрожали, а пальцы то сжимались на предплечьях, то бессильно разжимались.

Мне хотелось подойти к ней. Обнять. Сказать, что всё закончилось.

Но я уже боялась произносить такие слова.

— Представительница Света подлежит временному отстранению от представителя Тьмы, — продолжил Совет. — До завершения проверки контакты между участниками запрещены.

Люцифер медленно поднял голову.

Его рука на моей талии не ослабла.

— Повторите.

Он произнёс это негромко, но Белиот вздрогнул. Я заметила, как тот инстинктивно сделал шаг к нам, словно собирался вмешаться, и тут же остановился.

— Контакты между участниками запрещены, — повторил голос. — Представитель Тьмы обязан покинуть испытательную площадку.

Люцифер усмехнулся.

Я почувствовала эту усмешку раньше, чем увидела. Его грудь едва заметно дрогнула под моей ладонью.

Звук получился коротким, сухим и совершенно безрадостным.

— Обязан?

Астарот повернулся к нему. На его лице снова появилось то самое выражение вежливого превосходства, от которого у меня начинало сводить челюсти.

— Ваше Превосходительство, я настоятельно рекомендую подчиниться. Вы уже допустили одно нарушение. Не стоит усугублять своё положение.

Люцифер даже не посмотрел в его сторону.

Он смотрел на девять пустых кресел.

Я видела, как под кожей его шеи напряглись сухожилия. Как медленно, почти болезненно разжались пальцы правой руки. Как он втянул воздух через нос, пытаясь удержать то, что уже поднималось из глубины.

И вдруг поняла, что он больше не боится последствий.

Совсем.

— Уведите представительницу Света, — распорядился Совет.

Из боковых проходов выступили двое стражей.

Они двигались осторожно, не сводя глаз с Люцифера. Один держал руку на рукояти оружия, второй остановился возле серебряной границы и явно не решался приблизиться.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

Люцифер повернул голову.

Посмотрел сначала на одного, затем на другого.

Никто из них не сделал следующего шага.

— Не смейте, — произнёс он.

Всего два слова.

Но страж, стоявший ближе, побледнел и медленно убрал руку с оружия.

— Ваше Превосходительство… — начал Белиот.

Люцифер поднял ладонь, не позволяя ему продолжить.

Я увидела его лицо в профиль. Губы были плотно сжаты, на скулах проступили резкие тени. Ещё несколько мгновений назад я видела в его глазах такой неподдельный ужас, что до сих пор не могла избавиться от воспоминания. Люцифер испугался за меня. По-настоящему. До дрожащих рук, сорванного крика и готовности нарушить запрет, последствия которого он прекрасно понимал. Я не знала, что заставило его так отчаянно броситься ко мне, и боялась даже пытаться подобрать этому название. Но теперь страх исчезал с его лица, уступая место чему-то гораздо более опасному.

Ярости существа, которое только что едва не потеряло то, что оказалось для него неожиданно важным.

— Вы заставили её выбирать, — произнёс он, глядя на Совет.

Никто не ответил.

— Поставили перед ней двух людей, за которых она готова была бороться до последнего. Дали оружие. Назвали это свободой воли. А когда она отказалась играть по вашим правилам, решили наказать её за неповиновение.

Он медленно обвёл взглядом девять пустых кресел. На его лице появилась улыбка, от которой мне стало холодно. Его голос постепенно становился ниже. Не громче — именно ниже, приобретая тяжёлые, глухие оттенки, от которых у меня сжималось что-то под рёбрами.

— Она едва не погибла у меня на глазах.

Я подняла к нему лицо.

На мгновение его взгляд встретился с моим. И за всей этой страшной, нарастающей яростью я снова увидела боль. Настолько сильную, что он не сумел её скрыть.

Его пальцы осторожно коснулись моего виска, убрали прядь волос, прилипшую к мокрой щеке.

А затем он отвернулся.

— И теперь вы собираетесь забрать её снова?

Одно из колец над площадкой резко остановилось.

— Представитель Тьмы обязан соблюдать установленные ограничения.

Люцифер медленно кивнул.

Один раз.

Словно наконец получил ответ на вопрос, который задавал себе последние несколько минут.

— Значит, так.

Он отпустил мою талию.

Я почувствовала, как между нами появился холодный воздух, и машинально потянулась к нему. Люцифер перехватил мою руку, осторожно опустил и задержал пальцы в своей ладони.

— Стой за мной, Ника.

Я хотела возразить, спросить, что он собирается делать. Но слова исчезли, когда я увидела его глаза.

Золото в них разгоралось.

Не отражение света от печатей. Не привычное демоническое сияние.

Что-то древнее, беспощадное, пробуждавшееся вместе с яростью.

За его спиной дрогнул воздух.

По мраморному полу прошла тяжёлая вибрация. Где-то высоко под куполом раздался треск, и с потолка посыпалась мелкая каменная крошка.

Белиот резко шагнул вперёд.

— Ваше Превосходительство, прошу Вас…

Люцифер больше его не слышал.

Он смотрел на девять кресел так, словно уже решил, что через несколько мгновений от них ничего не останется.

И именно тогда тепло внутри моей груди изменилось.

До этого оно было мягким, почти успокаивающим. Теперь словно кто-то осторожно коснулся раскалённой иглой пространства между рёбрами. Я вздрогнула и машинально прижала ладонь к груди.

Сердце ударило так сильно, что на мгновение потемнело в глазах.

Потом ещё раз.

И ещё.

Я почувствовала странное движение под кожей — не боль, не судорогу. Словно невидимая волна прошла от груди к плечам и растеклась по рукам, оставляя после себя лёгкое покалывание.

Перед глазами на секунду возникло нечто совершенно невозможное.

Не изображение.

Не воспоминание.

Ощущение пространства, которого здесь не было.

Открытого неба.

Воздуха, пахнущего дождём и цветущими деревьями.

Я моргнула, пытаясь избавиться от наваждения.

Но запах остался.

Среди раскалённого металла, серы и каменной пыли вдруг отчётливо пахнуло свежей травой.

Я растерянно оглянулась.

Никто, кажется, ничего не заметил.

Все смотрели на Люцифера.

Он сделал шаг к центральной площадке.

Девять печатей вспыхнули одновременно, отбрасывая на его лицо резкие белые полосы. Под ногами разошлась первая трещина. Затем вторая.

Астарот отступил.

Впервые не из вежливости.

Он прекрасно знал, что сейчас произойдёт.

Я увидела, как его взгляд метнулся к Белиоту, затем к стражам, словно он пытался определить, кто ещё способен остановить Владыку.

Никто не двигался.

Тень на галерее медленно поднялась.

Её силуэт сделался плотнее, почти материальным. Она смотрела не на Люцифера, а куда-то за моё плечо.

Я обернулась.

Позади меня никого не было.

Только воздух.

Но теперь я отчётливо видела, как он дрожит.

Тонкая золотистая линия возникла на высоте моего лица, протянулась вниз и исчезла, оставив после себя ощущение прохладного ветра.

Я протянула руку.

Пальцы коснулись пустоты.

И пустота ответила.

Где-то очень далеко, за пределами зала, раздался тихий, протяжный звук. Словно огромная дверь, которую не открывали тысячи лет, медленно сдвинулась с места.

Я отдёрнула руку.

Глядя на Люцифера, я всё сильнее боялась, что он действительно попытается уничтожить Совет. И уже не остановится, даже если вместе с ним рухнет весь зал. А я вдруг почувствовала, что стены этого зала больше не могут нас удержать.

И самое страшное — я совершенно не понимала почему. Люцифер сделал ещё один шаг.

Я не сразу поняла, что изменилось. Сначала показалось, будто зал стал меньше. Высокие своды нависли над нами, девять серебряных кресел словно придвинулись ближе, а воздух сделался таким плотным, что мне пришлось приоткрыть рот, чтобы вдохнуть. Затем я почувствовала вибрацию под ногами. Она поднималась от мраморного пола, проходила через ступни, колени, позвоночник и отзывалась где-то в затылке тупой, неприятной болью.

По обе стороны от Люцифера медленно поднимались тёмные языки пламени. Они не освещали пространство, а словно вытягивали из него свет. Серебряные печати потускнели, тени под креслами вытянулись и поползли по полу, а от стен донёсся протяжный скрежет. Я увидела, как один из стражей отступил, споткнулся о собственную ногу и едва удержался на месте. Второй попытался вытащить оружие, но пальцы настолько плохо слушались его, что рукоять выскользнула из ладони.

Люцифер даже не повернул головы.

Его внимание было приковано к Совету.

— Представитель Тьмы, — раздалось над залом, — немедленно прекратите применение силы.

Он остановился.

На какое-то мгновение мне показалось, что приказ подействовал. Плечи Люцифера медленно опустились, пальцы разжались, а пламя возле его ног перестало расти. Белиот, стоявший чуть поодаль, осторожно выдохнул. Я заметила, как он провёл ладонью по лицу, словно пытался стереть с него выражение ужаса.

Но затем Люцифер рассмеялся.

Негромко. Почти беззвучно.

Я никогда не слышала ничего страшнее этого смеха.

Он поднял голову, и по его лицу скользнула странная, совершенно чужая улыбка. Не та насмешливая, которой он обычно встречал мои замечания. Не та опасная, с которой разговаривал с врагами. В ней вообще не было веселья. Только окончательно принятое решение.

— Прекратить? — переспросил он.

Серебряное кольцо над центральным креслом резко остановилось.

Люцифер медленно поднял правую руку.

И сжал пальцы.

Звук был таким, словно где-то над нами переломили позвоночник огромному металлическому существу.

Одно из девяти колец смялось посередине. Его идеально ровная окружность изогнулась, покрылась трещинами, и по залу прокатился пронзительный звон. Из серебряного металла посыпались белые искры. Они падали на мрамор, прожигая в нём маленькие чёрные отверстия.

Я инстинктивно закрыла голову руками.

Селена вскрикнула.

Белиот бросился к нам, но остановился, когда из пола перед ним вырвалась полоса чёрного огня.

— Ваше Превосходительство! — крикнул он. — Остановитесь!

Люцифер не услышал. Или услышал и больше не счёл нужным отвечать.

Он смотрел на разрушенное кольцо, тяжело дыша. Я видела, как на его виске пульсирует жилка, как напряжены мышцы шеи, как подрагивают пальцы поднятой руки. От его тела исходил такой жар, что воздух вокруг него колыхался, и очертания тёмно-винного пиджака казались размытыми.

Астарот отступил к ближайшей колонне.

Впервые за всё заседание он перестал следить за мной.

Его взгляд был прикован к Люциферу, и я заметила в нём нечто похожее на удовлетворение. Он получил то, чего добивался. Владыка нарушил запрет, открыто выступил против Совета, и теперь каждое его движение становилось новым доказательством.

Но когда Люцифер повернул к нему голову, удовлетворение исчезло.

Астарот побледнел.

Возможно, он рассчитывал на ярость, которую удастся использовать против правителя. На несколько угроз, разрушенную печать, публичное неповиновение.

Но вряд ли он рассчитывал оказаться рядом с существом, которое действительно решило уничтожить всё вокруг.

Люцифер опустил руку.

Чёрное пламя двинулось вслед за ним.

Астарот резко выставил ладонь, и между ними вспыхнул защитный барьер. Его поверхность задрожала, когда огонь коснулся серебряных символов. По прозрачной преграде побежали трещины.

Я почувствовала, как у меня подкосились ноги.

Он его убьёт.

И страшнее всего было то, что я не знала, захочет ли Люцифер остановиться после этого.

— Немедленно подавить нарушение! — прогремел Совет.

Из-под девяти кресел вырвались серебряные цепи.

Они двигались не по полу, а сквозь воздух, извиваясь, словно живые. Несколько устремились к Люциферу, остальные разошлись в стороны, перекрывая выходы. Я увидела, как одна из них обвилась вокруг его предплечья. Металл вспыхнул белым светом, и Люцифер резко дёрнулся.

На его лице мелькнула боль.

Всего на мгновение.

Затем он схватил цепь свободной рукой и рванул на себя.

От удара меня отбросило к краю площадки. Я упала на колени, больно ударившись ладонями о мрамор. Перед глазами вспыхнули белые пятна, в ушах зазвенело. Сквозь грохот я услышала крик Селены и, подняв голову, увидела, как она пытается добраться до меня, пригибаясь под летящими осколками.

— Ника!

Она споткнулась, ухватилась за край постамента и едва не упала.

Я протянула к ней руку, хотя между нами оставалось несколько метров.

— Селена, стой!

Она не послушалась.

Конечно, не послушалась.

Господи, как же я устала от того, что все вокруг готовы погибнуть, лишь бы спасти друг друга.

Люцифер стоял посреди разрушенной площадки. Серебряные цепи обвивали его руки и плечи, но он продолжал двигаться. Я видела, как от напряжения вздуваются мышцы под рубашкой, как на лбу выступает пот, как с каждым движением металл глубже впивается в ткань. Его лицо было искажено яростью, а из груди вырывалось тяжёлое, почти звериное дыхание.

Он поднял голову к Совету.

И рванул обе руки в стороны.

Цепи лопнули.

Раздался оглушительный взрыв. Серебряные осколки разлетелись по залу, ударяясь о колонны и стены. Одна из печатей раскололась надвое, вторая погасла, третья начала вращаться с такой скоростью, что превратилась в ослепительный диск.

Я пригнулась, закрывая лицо.

Когда снова открыла глаза, Люцифер уже двигался к креслам.

Медленно.

Неумолимо.

И я поняла, что он не собирается останавливаться.

Мне хотелось закричать.

Позвать его. Приказать, попросить, умолять — что угодно, лишь бы он повернулся и посмотрел на меня.

Но горло словно сдавило изнутри. Я попыталась вдохнуть и почувствовала, как грудную клетку стянуло тугим обручем. Перед глазами снова возникли золотистые искры. Они вспыхивали на краю зрения, исчезали, возвращались, пока я не перестала понимать, действительно ли вижу их или это последствия удара.

Я опустила взгляд на руки.

Между пальцами медленно струился свет.

Неяркий, тёплый, почти ласковый. Совершенно чуждый всему, что происходило вокруг.

Я попыталась стряхнуть его, но золотистые нити лишь вытянулись вслед за движением. Одна коснулась мрамора и растворилась в нём, оставив тонкую светящуюся прожилку.

Пол под моей ладонью дрогнул.

Я отдёрнула руку.

Только не сейчас.

Я не знала, что со мной происходит. Не понимала, почему среди разрушенного зала вдруг снова почувствовала запах свежей травы и дождя. Почему сквозь грохот слышала странный, далёкий звон, напоминавший музыку, которую когда-то знала, но давно забыла.

Мне было страшно.

За Селену, которая всё ещё пыталась добраться до меня. За Люцифера, который в своей ярости уже перестал замечать опасность. Даже за Белиота, отчаянно пытавшегося остановить происходящее, хотя прекрасно понимал, насколько бесполезны его усилия.

Я не хотела ничьей смерти.

Ни сегодня.

Ни здесь.

Больше никогда.

Селена наконец добралась до меня и опустилась рядом на колени. Её пальцы вцепились в моё плечо с такой силой, что я поморщилась.

— Ника, нам нужно уходить!

Я посмотрела на неё.

На мокрые от слёз щёки, дрожащие губы, испуганные глаза.

Потом перевела взгляд на Люцифера.

Он стоял под девятью креслами, окружённый чёрным пламенем. Серебряные символы вспыхивали вокруг него, пытаясь восстановить разрушенную защиту. Его тёмно-винный пиджак был разорван на плече, волосы растрепались, а по щеке медленно стекала тонкая струйка крови.

Я увидела, как он поднял руку.

Над центральным креслом разошлась огромная трещина.

И меня охватил такой ужас, что на мгновение перестало существовать всё остальное.

Люк, пожалуйста.

Я не произнесла этого вслух.

Не надо.

В груди что-то болезненно сжалось.

Я не хочу потерять тебя.

И следом, отчаянно, почти бессвязно:

Заберите нас отсюда. Куда угодно. Только бы мы все остались живы.

Тепло под рёбрами внезапно стало невыносимым.

Я согнулась, прижав ладонь к груди, и почувствовала, как воздух вырвался из лёгких. Селена испуганно схватила меня за плечи, пытаясь удержать, но я почти не ощущала её прикосновений.

Всё вокруг стало удивительно чётким.

Я видела мельчайшие трещины на мраморе, пыль, медленно оседающую на плечи Белиота, каплю крови, застывшую на подбородке Люцифера. Слышала, как скрипит металл в разрушенных печатях, как Селена произносит моё имя, как где-то высоко под куполом осыпается камень.

И за всеми этими звуками — ещё один.

Тихий.

Глубокий.

Словно что-то огромное просыпалось после очень долгого сна.

Золотистые нити вырвались из моих пальцев.

Они не ударили в стены, не устремились к Совету. Медленно поднялись в воздух, переплетаясь вокруг меня и Селены, затем потянулись к Люциферу.

Я смотрела на них, не понимая, что вижу.

Одна нить коснулась его плеча.

Он резко обернулся.

Наши взгляды встретились.

И я увидела, как ярость на его лице уступила место изумлению.

— Ника?!

Он произнёс моё имя так, словно только сейчас заметил, что со мной происходит.

Я попыталась ответить.

Но вместо голоса из груди вырвался короткий, болезненный вдох.

Воздух между нами дрогнул.

На мгновение я увидела за спиной Люцифера не разрушенный зал, а совершенно другое пространство. Что-то светлое, бесконечное, залитое мягким сиянием. Оно возникло так внезапно, что я зажмурилась, уверенная, что теряю сознание.

Когда открыла глаза, видение исчезло.

Но золотистые нити остались.

Они тянулись от моих рук к Селене и Люциферу, едва заметно пульсируя в такт моему сердцу.

Астарот стоял неподвижно.

Он смотрел на меня с выражением, которого я прежде никогда не видела на его лице.

Не с ненавистью.

Не с презрением.

С потрясением.

Тень на галерее медленно отступила от перил. Её силуэт дрогнул, а затем она подняла обе руки, словно пыталась защититься от света.

— Ох, девочка… — услышала я её тихий голос.

Впервые в нём не было ни насмешки, ни привычной иронии.

Только изумление.

И что-то очень похожее на страх.

Я хотела спросить, что происходит.

Хотела позвать Люцифера.

Хотела, чтобы кто-нибудь наконец объяснил мне, почему воздух вокруг нас начал светиться.

Но в следующую секунду пол под моими коленями исчез.

Не провалился.

Не раскололся.

Просто перестал ощущаться.

И я почувствовала, как что-то невидимое, огромное и совершенно неподвластное мне начинает тянуть нас прочь из этого зала.

Первым исчез звук.

Ещё мгновение назад зал содрогался от грохота, металлического скрежета и яростных приказов Совета, а теперь всё это словно отодвинулось за толстую стеклянную стену. Я видела, как шевелятся губы Белиота, как Селена пытается что-то сказать, как Люцифер стремительно поворачивается ко мне, но не слышала ничего, кроме собственного сердцебиения. Оно гулко отдавалось в висках, с каждым ударом становясь всё медленнее, тяжелее, пока мне не показалось, что между двумя ударами успевает пройти целая вечность.

Золотистые нити, протянувшиеся от моих рук к Селене и Люциферу, внезапно натянулись. Я почувствовала это совершенно отчётливо, словно к моим костям привязали невидимые канаты и теперь кто-то тянул за них с противоположной стороны. В груди вспыхнула острая боль. Я судорожно вдохнула, попыталась выпрямиться, но тело перестало слушаться. Колени больше не ощущали мрамора, пальцы не могли сжаться, а воздух, ещё недавно густой и раскалённый, сделался прохладным и влажным.

Селена обхватила меня обеими руками.

Я увидела её испуганное лицо совсем близко, почувствовала, как она прижимает меня к себе, и попыталась ответить на объятие. Но мои руки оставались вытянутыми вперёд, а между пальцами продолжали струиться золотые нити.

Люцифер бросился к нам.

Он двигался быстро, но я воспринимала каждое его движение с пугающей отчётливостью. Видела, как отталкивается от пола, как развеваются полы разорванного пиджака, как протягивает руку. На его лице больше не было ярости. Только напряжённое, почти болезненное внимание, с которым он пытался понять происходящее.

Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья.

И мир вздрогнул.

Не зал. Не пол. Не воздух.

Всё.

На мгновение я увидела одновременно девять серебряных кресел, лицо Селены, золотистые глаза Люцифера и бесконечное светлое пространство, которого здесь не могло существовать. Они накладывались друг на друга, смещались, распадались на прозрачные слои, словно кто-то неумело совмещал несколько фотографий.

Меня затошнило. Желудок болезненно сжался, к горлу подступила горечь, а в ушах раздался тонкий звон.

Что со мной происходит?

Я попыталась отдёрнуть руку, но Люцифер держал крепко.

— Ника! Смотри на меня!

Его голос прорвался сквозь тишину так внезапно, что я вздрогнула.

Я посмотрела.

Он был совсем рядом. Его лицо, ещё недавно искажённое яростью, теперь выражало такую сосредоточенность, словно от моего следующего вдоха зависело существование мира. Он что-то говорил, но слова снова начали распадаться, теряя смысл. Я различала только движение его губ и чувствовала горячие пальцы на запястье.

Я не хочу здесь оставаться.

Мысль возникла сама собой, простая и отчаянная.

Не хочу, чтобы они снова заставляли нас выбирать. Не хочу видеть, как умирает Селена. Не хочу, чтобы Люцифер погиб из-за меня.

Золотистый свет вспыхнул ярче.

Пожалуйста. Только бы выбраться.

И что-то откликнулось.

Воздух перед нами разошёлся.

Я не нашла бы другого слова для того, что увидела. В пространстве возникла тонкая вертикальная линия, похожая на трещину в стекле. Её края светились мягким золотом, а внутри колыхалась белизна, от которой невозможно было отвести взгляд. Линия медленно расширялась, и вместе с ней менялось всё вокруг: исчезал запах серы, отступал жар, а где-то совсем близко начинал шуметь ветер.

Люцифер резко повернул голову.

Его пальцы болезненно сжали моё запястье.

— Нет…

Я не поняла, кому предназначалось это слово.

Он смотрел в разлом, и выражение его лица менялось с каждой секундой. Сначала недоверие, затем узнавание, а следом нечто такое, от чего у меня похолодела спина. Он словно увидел за этой светящейся трещиной место, которого боялся больше, чем всего происходящего в зале.

— Ника, прекрати!

Я попыталась.

Господи, как же я попыталась.

Зажмурилась, стиснула зубы, напрягла всё тело, стараясь остановить золотистые нити, которые теперь оплетали наши руки и плечи. Но чем сильнее я сопротивлялась, тем ярче становился свет. В груди пульсировало что-то огромное, не помещавшееся внутри моего тела, а пальцы сводило болезненной судорогой.

— Я не могу! — выдохнула я.

Люцифер посмотрел на меня.

И я увидела, что он понял.

Не причину. Не механизм. Возможно, даже не направление.

Но понял главное: происходящее не подчиняется моей воле.

Он мгновенно изменил хватку, притянул меня к себе и второй рукой обхватил Селену, которая всё ещё держалась за моё плечо.

— Обе ко мне. Сейчас!

Селена подчинилась без единого вопроса. Я почувствовала, как она вцепилась в его пиджак, как её плечо прижалось к моему, как Люцифер попытался закрыть нас собой от расширяющегося разлома.

А затем кто-то завизжал.

Звук был настолько неожиданным, настолько пронзительным и совершенно не соответствующим происходящему, что я даже открыла глаза.

Сначала мне показалось, будто в зале закричал ребёнок.

Потом я увидела, как из бокового прохода вываливается нечто огромное, коричневое и многоногое.

Существо двигалось с пугающей скоростью. Его массивное сегментированное тело переливалось густым шоколадным блеском, по бокам судорожно перебирали десятки коротких лап, а над широкой головой торчали два изогнутых усика. При каждом движении от него исходил сладкий запах какао, настолько насыщенный, что даже сквозь тошноту я ощутила его на языке.

Гусеница.

Чудовищная шоколадная гусеница.

Я не успела даже удивиться тому, что подобное существо вообще существует.

Оно неслось прямо к нам.

Вернее, к светящейся трещине, которая, судя по всему, привлекала его не меньше, чем меня.

— Какого… — начал Люцифер и вдруг осёкся. Его взгляд задержался на огромном коричневом существе. — Только не говорите, что это та самая тварь, о которой утром докладывал Гримм...

Гусеница издала новый истошный визг, взметнула переднюю часть тела и с размаху врезалась в край площадки. Мрамор под её лапами раскрошился. Она потеряла равновесие, нелепо перевалилась набок, попыталась зацепиться за пол и каким-то совершенно невероятным образом оказалась внутри золотистого свечения.

Я почувствовала резкий толчок.

Одна из нитей, тянувшихся от моей руки, дёрнулась в сторону.

И обвилась вокруг шоколадного чудовища.

Нет. Нет-нет-нет!

Но возразить я уже не успела.

Разлом распахнулся.

Меня вывернуло наизнанку.

По крайней мере, именно так это ощущалось.

В один миг исчезло привычное направление тяжести. Я перестала понимать, где верх, где низ и почему моё тело вообще продолжает существовать. Внутренности болезненно сжались, сердце ударило куда-то в горло, а перед глазами вспыхнули ослепительные белые пятна. Я попыталась закричать, но воздух исчез из лёгких прежде, чем успела издать звук.

Люцифер держал меня так крепко, что его рука казалась единственным твёрдым предметом во вселенной. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в плечо, как он прижимает мою голову к своей груди, пытаясь защитить от чего-то, чего сам не видел. С другой стороны в меня вцепилась Селена. Её ногти болезненно царапали кожу, но я была благодарна за эту боль. Она доказывала, что подруга ещё рядом.

Мимо нас проносились какие-то образы.

Тёмные стены. Серебряные кольца. Лицо Астарота, искажённое неожиданным ужасом. Затем — бесконечная темнота, пронизанная тонкими золотыми линиями, которые сходились и расходились, словно жилы внутри огромного живого организма.

Я видела их всего мгновение, но почему-то знала, что каждая ведёт куда-то.

В место.

В воспоминание.

В возможность.

И одна из них тянула меня сильнее остальных.

Я не выбирала её. Не знала, куда она ведёт. Просто чувствовала за ней пространство, в котором не было девяти серебряных кресел, ритуальных кинжалов и чужих приказов.

Там можно было дышать.

Я потянулась к этому ощущению всем существом.

И мир снова перевернулся.

В последний миг сквозь оглушительный гул донёсся звук, который я не смогла бы перепутать ни с чем.

Возмущённый визг шоколадной гусеницы.

Даже между мирами эта тварь умудрялась выражать недовольство.

Мы упали.

Не на камень.

Не на землю.

На что-то мягкое, упругое и неожиданно тёплое.

Я почувствовала, как поверхность подо мной прогнулась, подхватила тело и слегка подбросила вверх. От неожиданности я вскрикнула, перевернулась на бок и тут же столкнулась с Селеной, которая сдавленно охнула, пытаясь выпутаться из собственных волос.

Люцифер приземлился рядом.

Вернее, рухнул на одно колено, удержался ладонью за белоснежную поверхность и резко поднял голову.

Несколько секунд никто из нас не двигался.

Я лежала, судорожно хватая ртом воздух, и пыталась убедить желудок, что путешествие закончилось. Сердце колотилось где-то под подбородком. Руки дрожали, ноги казались чужими, а в ушах всё ещё звенело. Я боялась открыть глаза, потому что совершенно не представляла, что увижу.

Но потом вдохнула.

И замерла.

Воздух пах цветами.

Не тем тяжёлым, приторным ароматом, который бывает в цветочных магазинах. Здесь запах был живым, свежим, наполненным прохладой утренней росы, влажной зеленью и чем-то удивительно нежным, напоминавшим яблоневый цвет.

Я медленно открыла глаза.

Надо мной простиралось небо.

Невероятное, огромное, переливающееся перламутровыми оттенками. По нему медленно плыли облака, подсвеченные изнутри золотистым сиянием. Свет был повсюду, но не резал глаза. Он словно обволакивал кожу, проникал под веки, согревал усталые мышцы и осторожно касался тех мест внутри, которые ещё несколько минут назад были заполнены одним только страхом.

Я приподнялась на локтях.

Под нами действительно лежало облако.

Плотное, белое, с едва заметным серебристым отливом. Оно слегка пружинило под ладонями, а когда я осторожно надавила на поверхность, вокруг пальцев поднялись крошечные светящиеся искры.

Я уставилась на них.

Потом на небо.

Потом снова на облако.

Мой мозг, переживший за последние часы слишком много потрясений, категорически отказывался обрабатывать новую информацию.

— Селена… — прохрипела я.

— Я здесь.

Она сидела рядом, растрёпанная, бледная, с совершенно ошалевшим выражением лица. Её прямые волосы торчали в разные стороны, на щеке остался красный след от собственной ладони, а глаза были такими огромными, словно она только что увидела Бога.

Впрочем, учитывая обстоятельства, это предположение уже не казалось невероятным.

Я посмотрела на Люцифера.

И улыбка, которая почти появилась у меня на губах от нелепости происходящего, исчезла.

Он стоял на коленях, опираясь одной рукой о белую поверхность. Его голова была опущена, плечи напряжены, а пальцы другой руки судорожно сжимали ткань рубашки на груди. Я видела, как тяжело ему даётся каждый вдох. Как дрожат мышцы спины. Как он пытается поднять голову и словно не решается.

Свет падал на его лицо, подчёркивая резкие скулы, тёмные круги под глазами и тонкую полоску крови на щеке.

Но дело было не в ранах. Я заметила, как он невольно отворачивает лицо от небесного сияния. На мгновение мне показалось, что кожа у виска покраснела, словно от слишком сильного жара. Люцифер провёл по ней пальцами, нахмурился и тут же опустил руку. Я не знала, что именно причиняет ему боль: воспоминания или сам воздух этого места.

Он узнал это место.

Я поняла это раньше, чем он заговорил.

Люцифер медленно поднял глаза к небу.

На его лице отразилось такое сложное, мучительное чувство, что у меня сжалось сердце. Я не могла определить, чего в нём больше: ненависти, боли, тоски или того страшного узнавания, которое бывает, когда спустя много лет возвращаешься туда, откуда когда-то тебя изгнали.

Он смотрел вверх, не моргая.

Его губы дрогнули.

— Блядь…

Слово прозвучало тихо, почти беззвучно.

Люцифер медленно провёл ладонью по лицу, оставляя на коже тёмный след от пыли и крови. Затем опустил голову и коротко, болезненно выдохнул.

— Блядь, как же здесь… — Он запнулся, словно слова застряли в горле. — Как же я ненавижу это место.

Я хотела прикоснуться к его плечу.

Сказать что-нибудь.

Хотя совершенно не представляла, что говорят Дьяволу, который только что вернулся домой.

Но в этот момент за нашей спиной раздался оглушительный, влажный шлепок.

Мы одновременно обернулись.

Из воздуха вывалилась шоколадная гусеница.

Она рухнула на облако всей своей чудовищной массой, глубоко продавила белоснежную поверхность, подпрыгнула, перевернулась через голову и с протяжным возмущённым визгом покатилась прямо к нам.

Селена закричала.

Я попыталась вскочить, запуталась в собственных ногах и снова упала.

Люцифер медленно повернул голову.

Несколько секунд он смотрел на огромное коричневое чудовище, которое отчаянно перебирало десятками лап, пытаясь перевернуться на брюхо.

Потом перевёл взгляд на меня.

Его лицо было совершенно неподвижным.

— Ника.

Я сглотнула.

— Да?

Он указал на гусеницу.

— Это что?

Я посмотрела на существо, которое наконец сумело принять правильное положение и теперь сосредоточенно облизывало облако.

Потом снова на Люцифера.

— Мне кажется… гусеница.

Он закрыл глаза.

Медленно.

С выражением существа, которое за несколько тысячелетий пережило войны, предательства, изгнание, восстания и падение с Небес, но к подобному оказалось совершенно не готово.

— Я вижу, что это гусеница.

Он открыл глаза.

— Какого хрена она делает в Раю?!

Я виновато посмотрела на чудовище.

Гусеница подняла голову, довольно причмокнула и откусила внушительный кусок облака.

На месте укуса образовалась идеально круглая дырка.

И только тогда я поняла, что, возможно, наше прибытие в Рай не останется незамеченным.

Рай. Где-то за границами Небесного Дворца.

Гусеница продолжала жевать облако.

Она делала это с таким сосредоточенным удовольствием, словно всю свою чудовищную жизнь мечтала добраться именно до этого куска небесной недвижимости. Её короткие лапы поочерёдно погружались в белоснежную поверхность, массивное тело покачивалось из стороны в сторону, а из круглой пасти доносилось влажное, совершенно неприличное чавканье. От каждого укуса в воздух поднимались серебристые искры, которые оседали на шоколадных сегментах и тут же исчезали.

Я смотрела на неё, пытаясь понять, каким образом за последние несколько минут моя жизнь превратилась в дурной анекдот. Ещё недавно мне предлагали выбрать, кого убить, затем я едва не погибла сама, после чего каким-то непостижимым образом оказалась посреди облаков в компании Дьявола, лучшей подруги и гигантского кондитерского недоразумения.

И почему-то именно последнее окончательно добило мою нервную систему.

Я засмеялась.

Сначала тихо, почти беззвучно. Потом громче, до болезненных спазмов в животе и слёз, которые вдруг покатились по щекам. Я пыталась остановиться, зажимала рот ладонью, но стоило взглянуть на гусеницу, как новый приступ смеха сотрясал всё тело. В какой-то момент мне пришлось согнуться, упершись руками в колени, потому что ноги снова начали подкашиваться.

Селена посмотрела на меня с ужасом.

— Ника, ты чего?

Я попыталась ответить, но вместо слов вырвался какой-то жалкий всхлип. И тогда она тоже посмотрела на гусеницу, которая как раз вытащила из облака огромный пушистый ком и принялась заталкивать его в пасть.

Селена издала странный звук.

Прикрыла рот.

А затем мы обе захохотали так, словно нас окончательно выписали из здравого смысла.

Люцифер стоял неподвижно.

Он смотрел сначала на меня, потом на Селену, затем на гусеницу. На его лице постепенно проступало выражение человека, которому только что сообщили, что все законы мироздания отменены, а вместо них назначен цирк.

— Прекрасно, — произнёс он наконец. — Просто восхитительно. Две истерички и шоколадный паразит. Именно такой компанией я мечтал вернуться на Небеса.

Я попыталась выпрямиться.

— Люк, ну посмотри на неё…

— Я смотрю, Ника. К сожалению, я не могу перестать смотреть.

Гусеница довольно икнула.

Из её пасти вылетел маленький золотистый пузырь, поднялся на несколько сантиметров и лопнул с мелодичным звоном.

Селена снова согнулась пополам.

Люцифер медленно закрыл глаза.

Я видела, как напряглись мышцы его челюсти. Как он втянул воздух через нос и задержал дыхание, явно пытаясь собрать остатки самообладания. Когда он снова открыл глаза, в них уже не было ничего смешного.

— Достаточно.

Слово прозвучало негромко, но я сразу перестала смеяться.

Он смотрел на меня с таким выражением, что последние отголоски нервного веселья застряли где-то в горле.

— Что ты сделала?

Я вытерла мокрые щёки тыльной стороной ладони. Смех ушёл так же внезапно, как появился, оставив после себя неприятную пустоту. В теле снова обнаружилась усталость, которую я на несколько мгновений перестала замечать: болели колени, ныла спина, пальцы дрожали, а под рёбрами сохранялось странное ощущение тепла, словно там тлел крошечный уголёк.

— Я не знаю.

Люцифер посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Ника.

В том, как он произнёс моё имя, уже слышалось предупреждение.

— Я действительно не знаю, — повторила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Мы были в зале. Потом появились какие-то золотые нити, всё начало светиться, а дальше…

Я беспомощно развела руками и оглянулась на бесконечное небо.

— Дальше вот.

Люцифер медленно провёл ладонью по волосам. На его лице снова появилось то мучительное выражение, которое я заметила сразу после нашего падения. Он смотрел куда-то вдаль, за моё плечо, и казалось, что окружающий свет причиняет ему физическую боль. Но стоило ему повернуться ко мне, как боль скрылась за привычной жёсткостью.

— Ты открыла проход между мирами.

Я почувствовала, как неприятно похолодели пальцы.

— Я ничего не открывала.

— Тогда объясни, каким образом мы оказались здесь.

— Если бы я могла это объяснить, я бы уже объяснила!

Собственный голос прозвучал неожиданно резко. Селена перестала улыбаться и осторожно отступила на шаг. Я заметила это краем глаза, но уже не могла остановиться. Весь ужас последних часов, который я так старательно удерживала внутри, вдруг начал прорываться наружу.

Люцифер приблизился. Не угрожающе, но с той стремительной решительностью, которая всегда заставляла меня напрягаться. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на руках, словно он искал следы золотистого свечения, затем вернулся к глазам.

— Ты понимаешь, куда нас перенесло?

— В Рай, судя по облакам и твоему исключительно радостному лицу.

Он даже не отреагировал на сарказм.

И от этого стало ещё хуже.

— Ты не представляешь, что означает моё появление здесь.

— Так объясни!

Люцифер резко отвернулся. Несколько секунд он стоял ко мне спиной, тяжело дыша, а затем посмотрел на собственные руки, будто проверял, не осталось ли на них чего-то от разрушенных серебряных цепей. Я видела, как медленно сжимаются его пальцы, как напряжённо движутся плечи под разорванным пиджаком. Он выглядел измученным. И впервые за всё время нашего знакомства мне показалось, что он не знает, что делать дальше.

— Это место не для меня, — произнёс он наконец.

В его голосе прозвучало что-то такое, что заставило меня замолчать.

Люцифер поднял голову к перламутровому небу. Свет ложился на его лицо мягкими золотистыми полосами, подчёркивая усталость и странную, почти невыносимую тоску в глазах. Он стоял среди облаков, окружённый красотой, которая должна была бы казаться ему родной, и выглядел так, словно каждое мгновение здесь возвращало его к воспоминаниям, которые он предпочёл бы похоронить навсегда.

Я невольно сделала шаг к нему.

— Люк…

Он резко повернулся.

— Ты должна была остаться в стороне от этого.

Я остановилась.

— От чего?

— От того, чего не понимаешь.

Слова ударили неожиданно больно.

Я несколько секунд смотрела на него, пытаясь убедить себя, что неправильно расслышала. Потом почувствовала, как в груди начинает подниматься знакомое горячее возмущение.

— Прости, что не согласовала маршрут с туристическим агентством Ада. В следующий раз обязательно уточню, куда разрешается спасаться от убийства.

Он стиснул зубы.

— Сейчас не время для твоих шуток.

— А когда будет время, Люцифер? Когда нас снова поставят перед выбором, кому из нас умереть?

Он вздрогнул.

Едва заметно, но я увидела.

И поняла, что попала в больное место.

Между нами повисла тишина.

Я слышала только собственное неровное дыхание и далёкое, почти музыкальное шелестение облаков. Селена стояла чуть поодаль, не решаясь вмешаться. Гусеница перестала жевать и с любопытством повернула к нам свою огромную голову, словно тоже заинтересовалась развитием семейной драмы.

Люцифер смотрел на меня. В его глазах постепенно угасала ярость, уступая место чему-то более сложному и болезненному. Он медленно выдохнул, опустил голову, затем снова поднял взгляд.

— Ты едва не погибла, — произнёс он тихо.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Знаю.

— Нет. — Он покачал головой. — Ты не знаешь.

В его голосе не было обвинения. Только такая усталость, что мне захотелось подойти и обнять его, несмотря на всё раздражение.

Но он продолжил:

— Ты не видела себя со стороны. Не видела, как держала этот проклятый кинжал. Как…

Он замолчал.

Я заметила, как дёрнулся его кадык. Люцифер отвернулся, будто не желал показывать мне лицо, и несколько секунд смотрел куда-то в пустоту.

Мне стало стыдно за свою резкость.

Не за решение в зале. Я по-прежнему не знала, что могла бы сделать иначе. Но за то, что сейчас стояла перед ним, злилась и почти не замечала, насколько сильно его потрясло произошедшее.

Я осторожно приблизилась.

— Люк, я…

— Ты хоть представляешь, что я почувствовал?

Он произнёс это почти шёпотом.

Я остановилась в шаге от него.

Люцифер смотрел прямо на меня. Его лицо было напряжено, губы слегка дрожали, а в глазах снова появилось то выражение, которое я видела в Зале Девяти Печатей, когда он бросился ко мне.

Мне хотелось ответить. Сказать, что представляю. Что видела его ужас. Что сама до сих пор чувствую, как холодный металл лежал в ладони.

Но я не могла.

Потому что не знала, что именно он почувствовал.

И, возможно, боялась услышать ответ.

— А ты представляешь, что чувствовала я? — спросила я тихо.

Он замер.

Я сглотнула, пытаясь справиться с комом в горле.

— Когда мне сказали, что один из вас должен умереть. Когда я увидела Селену и поняла, что она всё это время была здесь. Что ты знал…

Люцифер резко выпрямился.

В его взгляде мелькнуло что-то настороженное.

— Ника…

— Нет, подожди. Я ещё не…

ХЛОП!

Звук был настолько резким и неожиданным, что я инстинктивно пригнулась.

Над нашими головами пронеслось что-то ослепительно белое. В нескольких метрах позади гусеницы облако взорвалось фонтаном серебристых искр.

Селена вскрикнула.

Люцифер мгновенно оказался передо мной.

Его рука резко оттолкнула меня себе за спину, а вокруг пальцев вспыхнуло чёрное пламя.

ХЛОП! ХЛОП!

Ещё два выстрела.

Один ударил в облако справа от нас, второй прошёл так близко от головы гусеницы, что та издала пронзительный визг и попыталась спрятаться за собственное тело.

Я вцепилась в рукав Люцифера.

— Что это?!

Он смотрел куда-то вверх, прищурившись от яркого света.

— Полагаю, нас заметили.

И в этот момент из-за ближайшего облака раздался отчаянный мужской голос:

— СТОЯТЬ! ИМЕНЕМ НЕБЕСНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ!

Я медленно подняла голову.

Над нами, отчаянно работая маленькими белоснежными крылышками, зависло существо, которое мой измученный мозг сначала категорически отказался воспринимать всерьёз.

Это был херувим.

Пухлый, розовощёкий, с золотистыми кудряшками и выражением лица чрезвычайно ответственного сотрудника, которому только что испортили идеальную отчётность. На нём красовалась крошечная белая форма с золотыми пуговицами, а в руках он держал нечто среднее между игрушечным ружьём и весьма серьёзным небесным оружием.

Ствол дрожал.

Причём, судя по всему, не от отдачи.

— Руки вверх! — завопил херувим. — Крылья сложить! Магию отключить! Чудовище… чудовище тоже пусть руки поднимет!

Гусеница подняла голову.

Посмотрела на него.

И громко рыгнула.

Из её пасти вылетело облачко шоколадного пара.

Херувим побледнел.

— Господи помилуй…

Люцифер медленно поднял лицо к небу.

Я почувствовала, как напряглись мышцы его спины.

— Только не это.

Херувим прищурился, пытаясь рассмотреть нас сквозь сияние. Его маленькие глазки скользнули по мне, Селене, гусенице и наконец остановились на Люцифере.

Несколько секунд он молчал.

Потом его лицо приобрело совершенно невероятное выражение.

— Мать честная…

Он опустил оружие.

Снова поднял.

Моргнул.

— Люцифер?!

Владыка Ада закрыл глаза.

— Здравствуй, Серёга.

Херувим издал звук, напоминавший писк наступленного резинового утёнка.

— ДА ВЫ ОХРЕНЕЛИ?!

Серёга начал падать.

Не сразу. Сначала он отчаянно замахал крылышками, пытаясь удержаться в воздухе, затем его оружие дёрнулось в сторону, а маленькое тело сделало совершенно не предусмотренный небесной аэродинамикой кульбит. Он пролетел мимо нас, задел ногой край облака и с глухим пухлым шлепком приземлился прямо перед шоколадной гусеницей.

Та заинтересованно наклонила голову.

Серёга поднял глаза.

Гусеница облизнулась.

— Не смей, — прошептал он.

Чудовище потянулось к нему.

— Не смей, зараза!

Он вскочил, попытался взлететь, но крылышки почему-то не справились с задачей. Гусеница сделала ещё один шаг, и херувим с неожиданной прытью нырнул за ближайшее облачное возвышение, оставив на поверхности маленький отпечаток собственного зада.

Селена издала сдавленный смешок.

Я тоже почувствовала, как губы начинают предательски дрожать.

Люцифер повернул ко мне голову.

Его взгляд был красноречивее любой угрозы.

Я немедленно сделала серьёзное лицо.

Получилось плохо.

— Серёга, — произнёс Люцифер, — прекрати позориться и вызови старших.

Из-за облака высунулась кудрявая голова.

— Я уже вызвал!

— Тогда зачем стреляешь?

Херувим возмущённо засопел.

— По инструкции! У нас нарушение периметра! Несанкционированное проникновение! Неопознанная тварь! И вообще…

Он осёкся, снова посмотрев на Люцифера.

Его щёки побледнели.

— Господи… Это же ты.

Люцифер медленно выдохнул.

— Серёжа, если ты сейчас ещё раз произнесёшь имя Отца с таким выражением, я начну жалеть, что не остался в Аду.

Херувим открыл рот.

Закрыл.

Потом посмотрел на меня с таким сочувствием, словно я стояла рядом с особо опасным преступником, которого по ошибке выпустили из небесной тюрьмы.

— Девушка, — осторожно произнёс он, — Вы по собственной воле с ним?

Я моргнула.

Селена за моей спиной тихо всхлипнула от смеха.

Люцифер повернулся к херувиму.

Очень медленно.

— Серёга.

— Всё! Молчу!

Херувим поднял обе руки, едва не выронив оружие.

И именно в этот момент воздух над нами загудел.

Сначала я почувствовала вибрацию.

Она была совсем другой, чем в Зале Девяти Печатей. Там пространство содрогалось от разрушения, здесь же гул казался ровным, глубоким, почти музыкальным. Облака вокруг нас начали медленно расходиться, открывая широкий проход, по краям которого вспыхивали золотистые огни.

Серёга мгновенно вытянулся по стойке смирно.

Настолько резко, что его маленькие крылышки сложились за спиной, а оружие едва не ударило его по подбородку.

— Прибыли! — пискнул он.

Люцифер перестал смотреть на него.

Я почувствовала, как изменилось его дыхание. Он выпрямился, чуть отведя плечи назад, и на его лице появилось выражение холодной, тщательно выстроенной невозмутимости. Только пальцы правой руки медленно сжались в кулак.

Из сияющего прохода показались вооружённые фигуры.

Они двигались ровным строем, почти бесшумно, и от их появления у меня неожиданно сжалось горло. Высокие, в светлых доспехах с золотыми вставками, с огромными крыльями за спиной, они выглядели одновременно прекрасными и пугающими. Их лица были неподвижны, оружие направлено вниз, но в каждом движении чувствовалась готовность применить его без малейшего колебания.

Стражи окружили нас полукругом.

Селена осторожно придвинулась ко мне.

Гусеница перестала жевать.

Даже она, кажется, почувствовала, что представление закончилось.

За строем охраны появились двое.

Первого я заметила сразу.

Высокий мужчина с мощными плечами и светлыми крыльями, расправленными настолько широко, что они почти касались соседних стражей. Его лицо было суровым, с резкими чертами и тяжёлым, внимательным взглядом. Он двигался уверенно, без спешки, словно привык, что окружающие расступаются ещё до того, как он приблизится.

От него исходило ощущение силы.

Не демонстративной, не угрожающей.

Просто силы, которой не требовалось ничего доказывать.

Рядом шёл другой.

И когда я увидела его лицо, у меня остановилось сердце.

Не буквально, конечно. Но на несколько секунд я действительно забыла, как дышать.

Знакомые черты.

Знакомый взгляд.

Та самая усталость в глазах, которую я уже видела прежде, хотя тогда он выглядел совсем иначе.

Рафаэль.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

Нет.

Этого не могло быть.

Не здесь.

Не сейчас.

Рафаэль остановился.

Его взгляд скользнул по Люциферу, затем по Селене, по шоколадной гусенице, которая предусмотрительно спрятала голову за собственное тело.

И наконец остановился на мне.

Я увидела, как изменилось его лицо.

Совсем немного.

Но достаточно.

Он узнал меня.

— Люцифер.

Голос первого мужчины прозвучал низко и твёрдо.

Люцифер медленно поднял голову.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, и я почувствовала, как между ними натягивается невидимая струна. В этом молчании было столько невысказанного, что даже воздух казался тяжелее.

— Михаэль, — ответил Люцифер.

Ни удивления.

Ни радости.

Только холодное признание чужого присутствия. На мгновение взгляд Михаэля задержался на лице брата. Его брови едва заметно сошлись, когда он увидел покрасневшую кожу у виска Люцифера. Но если он и понял причину, то ничем не выдал своих мыслей. Михаэль перевёл взгляд на меня, затем на Селену.

— Объясни, каким образом ты оказался здесь.

Люцифер усмехнулся.

— Поверь, брат, если бы я мог выбирать место для семейного воссоединения, это было бы последнее в списке.

Михаэль не улыбнулся.

Он уже собирался ответить, когда Рафаэль сделал шаг вперёд.

И посмотрел прямо на меня.

— Ника?

Моё имя прозвучало так неожиданно, что я вздрогнула.

Люцифер повернул голову.

Сначала к Рафаэлю.

Потом ко мне.

Я почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось.

Рафаэль тоже заметил его движение. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, словно он только сейчас понял, что произнёс моё имя слишком поспешно.

Но было поздно.

Люцифер медленно выпрямился.

Его лицо стало совершенно неподвижным.

— Вы знакомы?

Я открыла рот.

И закрыла.

Господи.

Из всех возможных вопросов, которые могли прозвучать после нашего появления в Раю, именно этот оказался самым страшным.

Рафаэль посмотрел на меня.

Я увидела в его глазах молчаливый вопрос.

Сказать?

Я едва заметно покачала головой.

И совершила ошибку.

Потому что Люцифер увидел это движение.

Его взгляд изменился.

Не резко. Не вспышкой ярости. Напротив, из него словно исчезло всё лишнее, оставив только холодное, пугающее внимание.

— Ника, — произнёс он тихо. — Я задал вопрос.

Я почувствовала, как Селена осторожно коснулась моей руки.

Но ответить не успела.

— Мы встречались, — произнёс Рафаэль.

Люцифер медленно повернулся к нему.

— Где?

Рафаэль помолчал.

Всего секунду.

Но этой секунды хватило, чтобы я поняла: сейчас всё станет значительно хуже.

— В моей клинике, — ответил Рафаэль.

У меня похолодели пальцы. На мгновение небесные облака исчезли, уступив место совсем другим воспоминаниям: приглушённому свету больничных коридоров, запаху лекарств, собственному сбивчивому дыханию и страху, который тогда не отпускал меня ни на секунду. Я снова увидела лица Гримма и Тутя, вспомнила, как отчаянно пыталась уйти от преследования и как неожиданно оказалась под защитой Рафаэля.

Тогда я не знала, кто отправил демонов за мной. Не знала, зачем им понадобилась моя жизнь. И даже позднее, когда увидела их в Аду, предпочла промолчать. Мне казалось, что я смогу разобраться сама, что не стоит рассказывать Люциферу о каждом пережитом ужасе. Теперь, глядя на его лицо, я уже не была уверена, что это решение оказалось разумным.

— В твоей клинике? — переспросил Люцифер.

Рафаэль едва заметно нахмурился. Он посмотрел на меня, затем снова на брата, и я с неприятной ясностью поняла, что он только сейчас догадался: Люцифер ничего не знает.

— Она нуждалась в помощи, — осторожно произнёс Рафаэль. — За ней охотились два демона.

Люцифер замер. Я увидела, как исчезло раздражение с его лица, уступив место настороженности. Он медленно повернулся ко мне, и от этого взгляда захотелось провалиться сквозь облако.

— Что?

Вопрос прозвучал тихо, почти недоверчиво.

Я сглотнула.

— Люк…

— Какие демоны?

Рафаэль ответил раньше, чем я успела собраться с мыслями.

— Гримм и Туть.

На лице Люцифера произошло едва заметное изменение. Он выпрямился, словно услышанные имена заставили его мгновенно сопоставить несколько совершенно разных событий. Взгляд стал тяжёлым, пристальным. Я увидела, как напряглись мышцы его шеи, как медленно сжались пальцы.

— Гримм и Туть, — повторил он.

Теперь он смотрел только на меня.

— Они охотились за тобой?

Я кивнула. Совсем немного, потому что горло сдавило так сильно, что произнести хоть слово оказалось почти невозможно.

Люцифер несколько секунд молчал. Я видела, как меняется выражение его лица: сначала недоверие, затем тревога, а следом та самая холодная ярость, которую я уже научилась узнавать. Но сейчас она была направлена не на меня. Пока не на меня.

— По чьему приказу?

— Я не знаю.

Он резко выдохнул, провёл ладонью по волосам и отвернулся. Несколько мгновений смотрел куда-то в сторону, словно пытался восстановить события, о которых прежде даже не подозревал. Я заметила, как Рафаэль слегка расправил крылья, а Михаэль перевёл настороженный взгляд с одного брата на другого.

— И ты ничего мне не сказала, — произнёс Люцифер.

Я почувствовала, как внутри болезненно сжалось что-то живое. Мне захотелось объяснить, что тогда я была напугана, что не знала, кому можно доверять, что позже всё происходило слишком быстро. Но ни одно из этих объяснений не отменяло главного: я действительно промолчала.

— Я не хотела…

— Чего, Ника?

Он повернулся ко мне. На его лице больше не было ярости, только усталость и какое-то мучительное недоумение. Казалось, он искренне пытался понять, почему я решила скрыть от него опасность, которая могла стоить мне жизни.

— Не хотела меня беспокоить? Или решила, что я не должен знать, когда за тобой охотятся в моих собственных владениях?

— Это было ещё до того, как я оказалась в Аду, — тихо ответила я. — А потом…

Я запнулась. Потому что вспомнила, как увидела Гримма и Тутя снова. Как узнала их. И как сознательно решила ничего не говорить.

Люцифер заметил моё замешательство.

— А потом что?

Я опустила глаза.

— Потом я встретила их ещё раз. Уже в Аду.

Тишина стала почти невыносимой. Где-то позади нас шоколадная гусеница с довольным чавканьем продолжала уничтожать облако, но теперь этот звук казался совершенно неуместным. Селена осторожно коснулась моей руки, однако я почти не почувствовала её прикосновения.

Люцифер медленно покачал головой. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах, словно он надеялся увидеть там объяснение, которого я пока не могла дать.

— Ты узнала их, — произнёс он. — И снова промолчала.

Я кивнула.

Рафаэль сделал шаг вперёд.

— Люцифер, она тогда была напугана. Я не думаю, что сейчас…

— Не вмешивайся.

Голос Люцифера прозвучал негромко, но Рафаэль остановился. Михаэль нахмурился, явно не понимая, каким образом обычное задержание нарушителей небесной границы превратилось в выяснение обстоятельств давней охоты на смертную женщину.

Люцифер снова посмотрел на меня. Я видела, как он пытается справиться с собственными чувствами. С тревогой, которую вызвало известие об охоте. С раздражением от того, что узнал об этом случайно. И, возможно, с тем болезненным ощущением, которое совсем недавно испытала я сама, когда узнала правду о Селене.

— Почему ты мне не доверилась? — спросил он.

Я подняла голову.

Вопрос оказался гораздо тяжелее обвинения. Потому что ещё несколько минут назад я сама хотела спросить его почти о том же.

— Люк, я могу объяснить…

Он коротко, устало усмехнулся и на мгновение закрыл глаза. Когда снова посмотрел на меня, в его взгляде не осталось ни привычной насмешки, ни желания спорить.

— Скажи мне только одно, Ника.

Я почувствовала, как пересохло во рту.

Он помолчал, словно пытался подобрать слова, которые не причинят нам обоим ещё больше боли.

— Сколько ещё вещей о тебе мне предстоит узнать от других?

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается горькое, почти невыносимое понимание. Потому что ещё совсем недавно могла бы задать ему точно такой же вопрос.

И впервые за всё время нашего знакомства я не нашла, что ответить.

Часть XLVII. «Райское гостеприимство. Наручники прилагаются»

Рай. Небесная граница. Воскресенье. Вечер четвёртого дня Игры.

Иногда молчание бывает хуже ссоры.

Особенно когда человек, которому ты не смогла ответить, стоит в двух шагах от тебя, а вокруг собрались вооружённые ангелы, готовые в любой момент вмешаться в ваши личные проблемы. Причём, судя по выражению лица Михаэля, он уже начинал подозревать, что задержание нарушителей небесной границы окажется самым простым пунктом сегодняшней повестки.

Люцифер больше на меня не смотрел.

Он стоял прямо, с привычной небрежностью опустив руки вдоль тела, и только слишком неподвижные плечи выдавали напряжение. На его тёмно-винном костюме засохла кровь. Волосы растрепались, ворот рубашки был расстёгнут, а на скуле темнела царапина. В Аду даже в таком состоянии он умудрялся выглядеть так, словно только что выиграл войну и теперь раздражён исключительно качеством поданного вина.

Здесь всё было иначе.

Я заметила, как он едва заметно повёл плечом, будто ткань пиджака внезапно стала ему тесна. Затем на мгновение прикрыл глаза.

Михаэль тоже это увидел.

— Семейное выяснение отношений окончено? — спросил он.

— Мы только начали, — отозвался Люцифер. — Но если хочешь, можешь записаться на следующую неделю.

— Ты находишься на территории Небес без разрешения.

— Поверь, это взаимное недоразумение. Я тоже не планировал здесь находиться.

Михаэль посмотрел на облако, в котором шоколадная гусеница успела прогрызть ещё одну дыру.

— А это?

Люцифер проследил за его взглядом.

— Последствия неудачной миграционной политики.

Серёга, до сих пор героически пытавшийся сохранять военную выправку, издал подозрительный звук. Михаэль даже не повернул головы, но херувим мгновенно вытянулся так, что его крылышки затрепетали.

— Люцифер Морнингстар, — произнёс Михаэль уже совершенно другим тоном. — До выяснения обстоятельств твоего появления ты будешь взят под стражу.

Я почувствовала, как Селена сжала мою ладонь.

Люцифер усмехнулся.

— Надо же. А я надеялся на объятия, слёзы и семейный ужин.

— Ты можешь отказаться от добровольного сопровождения, — спокойно продолжил Михаэль. — Но тогда стража применит силу.

— И испортит мне костюм? Михаэль, ты всегда был жестоким человеком.

— Ты знаешь порядок.

На мгновение между братьями возникло что-то, чего я не могла понять. Не просто вражда. Не просто память о давнем конфликте. Скорее привычка разговаривать друг с другом на языке, который они когда-то знали в совершенстве, а потом веками пытались забыть.

Люцифер первым отвёл взгляд.

— Женщины не имеют отношения к моему изгнанию, — сказал он. — Они оказались здесь случайно. Обеспечь им безопасность.

Михаэль нахмурился.

— Ты не в том положении, чтобы предъявлять требования.

— А я и не требую. Я предупреждаю, что одна из них смертная, другая тоже не имеет отношения к небесному правосудию, и если твои доблестные солдаты решат устроить им допрос в подземелье, наш семейный вечер станет значительно менее приятным.

— Люцифер, — негромко вмешался Рафаэль. В этот момент Люцифер едва заметно вздрогнул.

Совсем немного. Едва заметно, но достаточно, чтобы я перестала слушать слова.

По его шее, чуть ниже уха, медленно проступала краснота. Не похожая на обычный румянец. Кожа выглядела раздражённой, словно к ней на несколько секунд приложили раскалённый металл. Люцифер машинально коснулся этого места пальцами и тут же убрал руку.

Рафаэль проследил за движением.

Его лицо изменилось.

— Михаэль, — сказал он тихо. — Нам нужно поторопиться.

— Почему?

— Потому что здесь ему нельзя оставаться.

Люцифер повернул к нему голову.

— Не драматизируй. У тебя это всегда получалось хуже, чем у меня.

— Я не драматизирую.

Михаэль посмотрел на шею брата, затем на его руки. Что-то в его взгляде стало тяжелее.

— Стража, — приказал он. — Сопроводить задержанного во внутреннее крыло дворца. Без промедления.

Двое ангелов выступили вперёд.

Один держал тонкие серебристые оковы, больше похожие на украшение, чем на средство удержания. По их поверхности двигались крошечные светящиеся знаки.

Люцифер посмотрел на них.

Улыбка медленно исчезла с его лица. Он слишком хорошо знал, что делают небесные оковы с теми, кого Рай больше не считает своими.

— Серьёзно?

— Протокол, — ответил Михаэль.

— Протокол, — повторил Люцифер с таким презрением, словно это слово лично оскорбило нескольких поколений его предков. — Как приятно видеть, что за тысячелетия вы ничему не научились.

Он протянул руки.

Я не ожидала, что он подчинится настолько легко. Видимо, не ожидали и стражи: один из них замешкался, прежде чем сомкнуть серебристые кольца на его запястьях.

Свет вспыхнул.

Люцифер резко втянул воздух.

На мгновение его лицо исказилось, а затем вновь стало непроницаемым. Но я успела заметить, как побелели костяшки пальцев.

— Они причиняют ему боль, — сказала я.

Никто не ответил.

— Вы слышали? Эти штуки его обжигают!

— Ника, — произнёс Люцифер.

Я посмотрела на него.

Он не повысил голоса. Даже не повернулся ко мне полностью.

— Не надо.

Всего два слова.

И почему-то именно от них стало больнее всего.

Рафаэль подошёл ближе к брату, осмотрел запястья и что-то тихо сказал Михаэлю. Тот помедлил, затем коротко кивнул. Страж ослабил сияние оков. Люцифер больше не вздрагивал, но краснота на его коже не исчезла.

Я хотела подойти.

Очень хотела.

Но между нами стояли его последний вопрос, моё молчание и всё, чего мы оба не сказали друг другу.

Михаэль повернулся к нам с Селеной.

— Вы будете размещены во дворце до выяснения обстоятельств вашего появления. Покидать выделенные покои без сопровождения запрещено.

— То есть мы тоже арестованы? — спросила Селена.

— Вы находитесь под охраной.

— Это красивое название ареста?

Серёга открыл рот, очевидно собираясь что-то пояснить, но под взглядом Михаэля благоразумно передумал.

— Вам предоставят всё необходимое, — сказал архангел. — Еду, одежду, возможность отдохнуть.

— А возможность позвонить адвокату? — не удержалась я.

Люцифер тихо фыркнул.

На одну короткую секунду наши взгляды встретились.

И я вдруг увидела в его глазах прежнюю насмешку. Усталую, болезненную, но всё ещё живую.

Потом стражи развернули его к проходу.

— Люк…

Он остановился.

Я не знала, что сказать. Что я сожалею? Что испугалась? Что хотела рассказать ему правду, но каждый раз находила причину отложить разговор? Всё это было правдой, однако сейчас любое объяснение прозвучало бы жалкой попыткой оправдаться.

— Береги себя, — выговорила я наконец.

Люцифер посмотрел на меня через плечо.

— Постараюсь не испортить им интерьер.

И ушёл.

Я смотрела ему вслед, пока тёмно-винная фигура не растворилась среди белых доспехов.

Рафаэль задержался на несколько секунд.

— Я прослежу, чтобы ему оказали помощь, — тихо сказал он.

— Что с ним происходит?

Он посмотрел в сторону уходящих стражей.

— Рай не изменился, Ника. А Люцифер — изменился.

— Это не ответ.

— Это всё, что я могу сказать тебе сейчас

Он ушёл следом за братьями, оставив меня с ощущением, что сегодняшний день ещё не закончил выставлять счета.

Небесный дворец. Дорога к гостевому крылу.

Стражи предложили нам следовать за ними. Я в последний раз посмотрела туда, где исчез Люцифер, и только тогда заставила себя сделать первый шаг.

Я всегда представляла Рай иначе.

Честно говоря, у меня не было чёткого архитектурного проекта. Что-то белое, светящееся, с обязательными облаками, арфами и людьми, которые наконец перестали задавать друг другу идиотские вопросы.

Реальность оказалась значительно сложнее.

Нас сопровождали четверо стражей. Серёга вызвался показать дорогу, но Михаэль, прежде чем уйти, велел ему остаться на границе и разобраться с последствиями появления шоколадной гусеницы.

Последнее, что я увидела, обернувшись, — маленький херувим стоял перед четырёхметровым чудовищем и с отчаянием человека, которому поручили невозможное, объяснял, что облака являются собственностью Небесной администрации.

Гусеница слушала.

Жевала.

И, кажется, не соглашалась.

Мы ступили на широкую дорогу, которая начиналась прямо в облаках, но постепенно становилась твёрдой, как отполированный камень. Под ногами переливались светлые плиты с тончайшими золотистыми прожилками. Они не были одинаковыми: на каждой проступал собственный рисунок, напоминавший то древесные кольца, то прожилки листьев, то линии на ладони.

По обе стороны дороги тянулись сады.

Я видела деревья с серебристыми стволами и прозрачными листьями, внутри которых медленно двигался свет. Огромные цветы склоняли венчики над ручьями, а вода текла по каменным руслам совершенно бесшумно. Над кустарниками порхали существа, похожие на маленьких птиц, только вместо перьев их крылья состояли из тонких светящихся нитей.

Вдалеке поднимались горы.

Не белоснежные и не золотые, как я ожидала. Их склоны были покрыты густыми лесами, а вершины исчезали в облаках. Между горами висели мосты — такие тонкие, что я не понимала, как они выдерживают собственный вес.

И над всем этим простиралось небо.

Оно менялось на глазах. У горизонта горело мягкое вечернее золото, выше переходившее в розовый, сиреневый и глубокий синий. Ни одно облако не отбрасывало грязной серой тени. Казалось, свет здесь не падает на предметы, а рождается внутри них.

— Красиво, — прошептала Селена.

Я кивнула.

Это было красиво до боли.

И всё же мне не нравилось.

Не сами сады, не горы и даже не безупречная чистота дороги. Меня тревожило отсутствие случайностей. Ни сломанной ветки, ни опавшего лепестка, ни пыли на камнях. Природа выглядела живой, но словно находилась под постоянным наблюдением очень старательного садовника.

В Аду всё было слишком громким, слишком горячим, слишком настоящим.

Здесь — слишком правильным.

Вскоре дорога поднялась на широкий мост, и я впервые увидела дворец целиком.

Он стоял на огромном скальном выступе над долиной, окружённый террасами, садами и водопадами, которые падали с такой высоты, что превращались в серебристый туман. Белые башни поднимались одна над другой, соединённые открытыми галереями и арочными переходами. Купола переливались перламутром, а высокие окна отражали закат так, словно внутри здания горели тысячи свечей.

Но дворец не казался хрупким.

В его основании лежали массивные стены, старые и неподвижные, будто они существовали ещё до появления самих гор. Светлая красота верхних этажей опиралась на камень, который не собирался никому ничего доказывать.

Я подумала о Люцифере.

О том, что когда-то он, возможно, ходил по этим галереям. Смотрел на те же горы. Знал, где скрипит ступенька, какое окно первым встречает рассвет и куда можно уйти, если не хочется разговаривать с семьёй.

А потом его отсюда изгнали.

И теперь он вернулся в оковах.

— Ника, — тихо позвала Селена. — Ты опять думаешь о нём?

Я лишь тихо ей кивнула, стараясь не привлекать внимание наших стражей. Потом Сел глубоко вздохнула и произнесла, судя по всему, высказывая своё мнение, касательно эмоций Люцифера:

— Я пытаюсь понять, как можно ненавидеть такое место.

Она посмотрела на дворец. Я шла молча несколько секунд и только потом ответила.

— Наверное, если здесь тебе когда-то сделали очень больно, красота перестаёт иметь значение.

Она мне не ответила. Да и что тут скажешь.

Внутри дворец оказался ещё более невероятным.

Мы прошли через огромные двери, украшенные тонкой резьбой. За ними открывался зал с высоким сводчатым потолком, по которому медленно двигались изображения созвездий. Под ногами лежал светлый мрамор, отполированный до зеркального блеска. Вдоль стен стояли колонны, увитые живыми цветущими ветвями.

Из боковых коридоров доносились голоса. Иногда мимо проходили ангелы — кто-то в строгих светлых одеждах, кто-то в доспехах, кто-то с папками и свитками под мышкой.

Последнее меня особенно поразило.

Даже в Раю существовали документы.

Видимо, бюрократия действительно была бессмертна.

Нас провели через несколько галерей, подняли по широкой лестнице и остановились перед широкими двустворчатыми дверями.

— Гостевые покои, — объявил старший страж. — Ужин принесут. Если потребуется помощь, воспользуйтесь звонком.

Он указал на маленькую серебряную пластину возле двери.

— Выходить запрещено? — уточнила я.

— Без сопровождения — да.

— А если нам понадобится врач?

— Сообщите через звонок.

— А если нам понадобится адвокат? — повторила мой вопрос подруга.

Страж посмотрел на меня с таким искренним недоумением, что я почти пожалела о вопросе.

— Госпожа, Вам ничто не угрожает.

Я посмотрела на вооружённых ангелов за его спиной.

— У вас довольно своеобразные способы это демонстрировать.

Он не ответил.

Двери открылись.

И мы вошли.

Комната была огромной.

После всего, что произошло за день, я ожидала увидеть что угодно — от монастырской кельи до роскошной камеры с позолоченными решётками. Но покои оказались неожиданно уютными.

За открытой аркой виднелась вторая спальня. В каждой стояла широкая кровать с мягким изголовьем; между комнатами располагалась небольшая гостиная. Рядом располагались два кресла и небольшой столик с вазой свежих цветов. На полу лежал пушистый ковёр, а в углу тихо журчал миниатюрный фонтан.

Всё было выдержано в нежных оттенках слоновой кости, жемчуга и приглушённого золота.

На противоположной стене располагалось огромное окно от пола до потолка.

Я подошла к нему.

За стеклом раскинулась долина.

Сады спускались террасами к озеру, гладь которого отражала вечернее небо. Дальше начинался лес, а за ним поднимались горы, уже окрашенные сиреневыми сумерками. Между деревьями загорались крошечные огни. По одной из дальних галерей медленно прошла крылатая фигура, и на мгновение её силуэт стал похож на птицу, возвращающуюся домой.

Я прижала ладонь к стеклу.

Где-то в этом дворце находился Люцифер.

Возможно, совсем близко.

Возможно, за несколькими стенами, которые я не имела права пересечь.

— Ника?

Я обернулась.

Селена стояла посреди комнаты и с подозрением разглядывала кровать.

— Как думаешь, здесь можно просто лечь и уснуть? Или сначала надо подписать соглашение о небесном гостеприимстве?

— Я бы проверила мелкий шрифт.

Она слабо улыбнулась.

В соседней комнате оказалась ванная. Настоящая, огромная, с глубокой чашей из светлого камня, мягкими полотенцами и целой коллекцией флаконов, пахнущих травами, цветами и чем-то свежим, напоминающим летний дождь.

Я посмотрела на собственные руки.

На них всё ещё оставались следы крови и тёмной пыли из Зала Девяти Печатей.

Селена заметила мой взгляд.

— Иди первой, — сказала она. — Я подожду.

— Ты уверена?

— Если я сейчас не сяду, то, кажется, упаду. Так что иди.

Горячая вода оказалась почти невыносимым удовольствием.

Я долго сидела в ванне, прислонившись затылком к прохладному камню, и смотрела на собственные пальцы. Вода постепенно смыла кровь, пыль и остатки чужого мира, но не смогла убрать ощущение серебряного кинжала в руке.

Я закрыла глаза.

Передо мной снова возник Люцифер.

Не тот, который насмешливо спорил с Михаэлем.

Другой.

Скованный, бледный, с ожогами на запястьях.

Я вспомнила, как он протянул руки стражам. Как не сопротивлялся. Как попросил позаботиться о нас.

И как не позволил мне приблизиться.

Мне хотелось разозлиться на него. За Селену. За молчание. За то, что он принимал решения, которые касались меня, не считая нужным спрашивать моего мнения.

Но злость никак не отменяла страха за него.

Наверное, в этом и заключалась самая неприятная особенность привязанности: человек мог одновременно причинять тебе боль и оставаться тем, о ком ты беспокоишься сильнее всего.

Я погрузилась в воду почти до подбородка.

— Прекрасно, Ника, — пробормотала я. — Четыре дня Игры. Дьявол под арестом, ты в Раю, подруга едва не погибла, а в голове у тебя семейная терапия с элементами уголовного процесса.

Где-то за стеной тихо звякнула посуда.

Принесли ужин.

Когда я вышла из ванной, Селена уже сидела за столом в мягком светлом халате. Её прямые волосы были влажными, а лицо после умывания казалось ещё бледнее.

На столе стояли тарелки с запечёнными овощами, свежим хлебом, фруктами и чем-то похожим на нежное мясо в ароматном соусе. Рядом дымились чашки с травяным чаем.

— Я проверила, — сообщила Селена. — Еда настоящая.

— Спасибо. А то после шоколадной гусеницы я уже ничему не доверяю.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка быстро исчезла.

Мы ели молча.

Я почти не чувствовала вкуса. Организм требовал пищи, но мысли упорно возвращались к Залу Девяти Печатей, к голосу Астарота, к лицу Люцифера.

Когда мы закончили, я подошла к двери.

Повернула ручку.

Заперто.

Я попробовала ещё раз, хотя прекрасно понимала бессмысленность этого действия.

— Ну что? — спросила Селена.

— У нас прекрасные апартаменты с видом на долину. Единственный недостаток — администрация не предусматривает самостоятельного выезда.

— Пять звёзд?

— Четыре. За сервис. Одну снимаю за вооружённую охрану.

Селена тихо рассмеялась.

И вдруг заплакала.

Не громко. Без истерики. Просто закрыла лицо ладонями, и плечи её задрожали.

Я сразу подошла, опустилась рядом и обняла её.

Она долго ничего не говорила.

Потом выдохнула:

— Ника, я ведь правда думала, что помогаю тебе.

Я крепче прижала её к себе.

— Знаю.

— Он говорил так убедительно. Что всё можно исправить. Что если я соглашусь, ты будешь в безопасности.

— Селена…

— Я должна была понять.

— Ты не знала, что он собирается сделать.

Она отстранилась и посмотрела на меня покрасневшими глазами.

— Но ты могла умереть.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Да, — ответила я тихо. — Могла.

Не хотелось утешать её ложью. Не хотелось говорить, что ничего страшного не произошло. Страшное произошло. И нам обеим предстояло как-то с этим жить.

— Я очень испугалась, — призналась Селена.

— Я тоже.

Она слабо усмехнулась.

— А потом ты каким-то образом вытащила нас из Ада.

— Сама до сих пор не понимаю как.

— И прихватила гусеницу.

— Вот это особенно оскорбительно. Я даже не умею нормально собирать чемодан, а тут организовала межмировую эвакуацию с незапланированным багажом.

Селена рассмеялась сквозь слёзы. Мы ещё немного посидели рядом. Потом она поднялась и ушла в соседнюю спальню, оставив дверь приоткрытой.

Я осталась у окна.

В долине окончательно наступил вечер.

Озеро стало тёмно-синим, горы почти исчезли в сумерках, а между деревьями мерцали мягкие золотистые огни. Где-то вдали звучала музыка — тихая, протяжная, похожая на человеческое пение без слов.

Красивое место.

Безупречно красивое.

Я смотрела на него и думала о человеке, которому этот свет причинял боль. Потом медленно легла в постель.

Подушка пахла свежестью. Одеяло оказалось лёгким и тёплым. Ничто не угрожало мне прямо сейчас. Не нужно было бежать, защищаться, принимать решения, от которых зависела чья-то жизнь. Можно было просто закрыть глаза. Но стоило мне это сделать, как я снова увидела серебряные оковы на запястьях Люцифера.

И услышала его голос:

«Сколько ещё вещей о тебе мне предстоит узнать от других?»

Я повернулась на бок.

Ответа у меня по-прежнему не было.

Небесный дворец. Закрытое крыло.

Люцифер стоял у высокого окна.

Оковы с него сняли, но запястья всё ещё горели. Тонкие красные полосы медленно темнели на коже, и он с раздражением наблюдал за тем, как свет из окна касается его рук.

За спиной шевельнулись крылья.

Он стиснул зубы.

Сначала это было похоже на слабое покалывание, почти незаметное. Теперь между перьями разливалось жжение. У основания одного крыла появилась узкая багровая полоса, словно кто-то провёл по коже раскалённой нитью.

Он попробовал сложить крылья плотнее.

Боль усилилась.

— Проклятое место, — выдохнул Люцифер.

За дверью послышались шаги.

Он не обернулся.

— Если это семейный ужин, передай Михаэлю, что я предпочитаю умереть от голода.

— Ты всегда был склонен к преувеличениям, — ответил Рафаэль.

Люцифер медленно повернул голову.

Брат стоял в дверях с небольшим медицинским футляром в руках.

— А ты всегда выбирал худшее время для визитов.

Рафаэль посмотрел на его крылья.

Улыбка исчезла с его лица.

— Люцифер…

— Не начинай.

— Покажи мне спину.

— Купи мне сначала ужин.

Рафаэль не улыбнулся.

И это почему-то раздражало сильнее всего.

Люцифер отвернулся к окну.

За стеклом раскинулся Рай, который он когда-то называл домом.

Он помнил эти горы.

Эти сады.

Этот свет.

Когда-то тот же самый свет согревал его крылья.

Теперь медленно сжигал.

— Она в безопасности? — спросил он, не оборачиваясь.

Рафаэль помолчал.

— Ника и Селена размещены в гостевом крыле. Им предоставили всё необходимое.

Люцифер кивнул.

— Хорошо.

— Ты собираешься рассказать мне, что произошло в Аду?

— Нет.

— А о том, почему за Никой охотились твои демоны?

Люцифер закрыл глаза.

Перед ним снова возникло лицо Ники.

Испуганное.

Виноватое.

И её молчание.

— Когда узнаю, кто отдал приказ, — произнёс он тихо, — тогда и поговорим.

Рафаэль поставил футляр на стол.

— Сейчас тебе нужно позволить мне помочь.

Люцифер долго смотрел в окно.

Потом медленно расправил крылья.

Рафаэль резко втянул воздух.

У основания перьев проступали первые ожоги.

За стенами закрытого крыла дворец погружался в ночь. Люцифер остался у окна, не подозревая, что в гостевом крыле одна упрямая смертная женщина тоже не могла уснуть.

Воскресенье закончилось.

До конца Игры оставалось двадцать шесть дней. И впервые за четыре дня никто не знал, что принесёт утро.

Часть XLVIII. «Разденьте меня от Ада»

Рай. Гостевые покои. Понедельник, пятый день Игры

Утро в Раю оказалось подозрительно прекрасным.

Я поняла это ещё до того, как открыла глаза.

Никаких автомобильных сигналов. Никаких соседей с перфоратором. Никакого будильника, который хотелось бы убить, предварительно выяснив, кто его изобрёл.

Только едва слышный шелест листвы, журчание воды и пение птиц, настолько мелодичное, словно каждая окончила консерваторию с отличием.

Она лежала неподвижно, пытаясь вспомнить, где находится.

Потом вспомнила.

Рай.

Люцифер.

Белый Покой.

Последнее название было особенно издевательским. Когда человека запирают за дверью, которую он не может открыть, это называется тюрьмой. Но, видимо, здесь считали, что если назвать камеру «Покоем», заключённому станет значительно приятнее.

Ника открыла глаза.

Потолок над ней переливался мягким перламутровым светом. По стенам медленно скользили золотистые отблески, а прозрачные занавеси у высоких окон едва заметно колыхались от тёплого ветра.

Всё было красиво.

Невыносимо красиво.

И от этого почему-то хотелось разбить что-нибудь дорогое.

— Если это загробная жизнь, — раздался сонный голос Селены, — то я официально снимаю все претензии к интерьеру.

Ника повернула голову.

Подруга сидела на соседней кровати, растрёпанная, с отпечатком подушки на щеке, и задумчиво рассматривала собственные босые ноги.

— Хотя к организации заселения вопросы остались, — добавила она. — Особенно к пункту «вашего знакомого мы забираем, а вам желаем приятного отдыха».

Ника ничего не ответила.

Селена посмотрела на неё внимательнее. Улыбка медленно исчезла.

— Ты вообще спала?

— Немного.

— Врёшь.

— Убедительно?

— Как политик перед выборами.

Селена поднялась, подошла к кровати Ники и присела рядом.

— Мы его найдём.

— Мы знаем, где он.

— Ты поняла, что я имею в виду.

Ника опустила взгляд на собственные руки.

Вчера Люцифер стоял перед Михаэлем с таким выражением лица, будто всё происходящее его исключительно забавляло. Он отпускал колкости, улыбался своей привычной опасной улыбкой и держался так, словно не его только что лишили свободы, а он лично пришёл проверить качество небесных застенков.

Но я видела, как он вздрогнул, когда на его запястьях сомкнулись серебряные оковы. Видела, как побелели костяшки пальцев и как быстро он спрятал боль за привычной усмешкой.

— Я не знаю, что с ним делают, — тихо сказала она.

Селена помолчала.

— Тогда сегодня узнаем.

В дверь деликатно постучали.

Один раз.

Второй.

А затем с той стороны раздался нежный женский голос:

— Доброе утро, почётные гостьи! Мы принесли вам новую одежду и пришли провести очищение от предметов инфернального происхождения!

Селена медленно повернулась к двери.

— А вот и обслуживание номеров.

Ника закрыла глаза.

Судя по всему, Рай собирался начать знакомство с ними с конфискации имущества.

— Входите, — отозвалась Селена.

Дверь бесшумно распахнулась.

На пороге стояли две женщины в одинаковых жемчужно-белых одеяниях. Высокие, стройные, с гладко зачёсанными волосами и такими безмятежными лицами, словно за всю свою жизнь они ни разу не сталкивались с просроченными платежами, предательством или необходимостью объяснять сантехнику, почему из потолка течёт вода.

За ними парила небольшая тележка с аккуратно сложенными тканями.

— Да пребудет с вами благодать Первого Света! — пропела первая, светловолосая.

— И гармония Вечного Порядка, — добавила вторая.

— И кофе, — пробормотала Селена. — Если у вас предусмотрено такое благословение.

Светловолосая улыбнулась.

— Разумеется. Завтрак будет подан после завершения процедуры очищения.

Ника села на кровати.

— Какой процедуры?

— Изъятия предметов инфернального происхождения, — любезно пояснила вторая служительница, раскрывая тонкую папку. — Согласно постановлению Небесного управления безопасности, все вещи, пересёкшие границу из Нижнего Царства, подлежат обязательной проверке и последующей утилизации.

— Утилизации? — переспросила Селена.

— Именно.

— То есть вы собираетесь сжечь нашу одежду?

— О, нет! — Светловолосая даже слегка испугалась. — Огонь используется исключительно в нижних очистительных отделениях. Мы применяем растворение в первичном свете. Это совершенно безболезненно.

— Для одежды, надеюсь?

Служительница на мгновение задумалась.

— Разумеется.

Ника посмотрела на сложенное у изножья кровати платье. То самое, которое ей выдали в Аду. Тёмная ткань с едва заметным багровым отливом выглядела совершенно безобидно.

— Почему вы считаете его опасным?

— Любой предмет, длительное время находившийся под воздействием инфернальной энергии, может сохранять остаточные проклятия, — объяснила вторая. — Даже если визуально не демонстрирует признаков заражения.

— И вы собираетесь уничтожить всё без исключения?

— Только то, что имеет адское происхождение. Ваши личные земные вещи пройдут отдельную проверку.

— А если я откажусь?

Обе служительницы замерли.

Улыбки остались на местах, но в глазах появилось то особенное выражение, которое Ника хорошо знала по государственным учреждениям: посетитель задал вопрос, не предусмотренный инструкцией.

— Госпожа, — осторожно произнесла светловолосая, — это обязательная процедура.

— Значит, отказаться нельзя.

— Мы предпочитаем формулировку «очищение осуществляется в интересах гостя».

Ника молча посмотрела на неё.

— Понятно.

Селена поспешно вмешалась:

— Девочки, давайте без международного конфликта из-за гардероба. Покажите хотя бы, что предлагается взамен.

Служительницы заметно оживились.

Первая взмахнула рукой, и ткани на тележке сами собой развернулись в воздухе.

Перед девушками появились два комплекта.

Один — молочно-белый, с тонкой серебряной вышивкой по краям. Короткий топ с мягко перекрещивающимися полосами ткани, свободные брюки из почти невесомого материала и длинная полупрозрачная накидка, напоминающая индийское сари.

Второй — оттенка тёплого шампанского, с золотистым узором, который менялся в зависимости от освещения.

Ткань мягко колыхалась в воздухе, словно живая.

— Наша одежда создаётся из нитей рассветного света, — с гордостью сообщила светловолосая. — Она подстраивается под фигуру, температуру тела и эмоциональное состояние владельца.

Селена приподняла брови.

— Под эмоциональное состояние?

— Совершенно верно.

— То есть если я разозлюсь, штаны станут красными?

— Нет, госпожа. Но ткань может слегка изменить оттенок.

— Великолепно. Ника, тебе лучше сразу выдать что-нибудь чёрное.

Ника не улыбнулась.

Она продолжала смотреть на парящие комплекты, но думала совершенно о другом.

— А Люциферу? — спросила она.

Служительницы переглянулись.

— Простите?

— Ему тоже выдали одежду?

— Разумеется, госпожа. Все предметы инфернального происхождения были изъяты.

— Что именно ему дали?

Вторая служительница заглянула в папку.

— Мужской комплект земного образца. Белая рубашка, белые брюки. Материал натуральный, без магических включений.

— Почему не такой, как у нас?

— Для лиц, содержащихся в особых условиях, предусмотрены отдельные стандарты.

Ника медленно подняла глаза.

— Содержащихся?

Светловолосая поспешно поправила коллегу:

— Пребывающих, госпожа. В условиях особого покоя.

— Конечно.

Это слово прозвучало так тихо, что Селена невольно посмотрела на подругу.

Я встала с кровати. — Забирайте вещи.

Служительницы с облегчением выдохнули.

— Благодарим за понимание!

— Только не путайте его с согласием.

На несколько секунд в комнате стало очень тихо.

Затем Селена взяла свой комплект, повертела накидку в руках и с подозрением посмотрела на три совершенно одинаковых края ткани.

— Девушки, а инструкцию по эксплуатации Рая вместе с одеждой выдадут? Или мы должны самостоятельно догадаться, где здесь верх, низ и за что нас могут арестовать?

— В Раю никого не арестовывают, госпожа, — мягко ответила светловолосая.

Селена посмотрела на Нику.

Потом снова на служительницу.

— Да? А Люцифер у вас тогда что, на санаторно-курортном лечении?

Улыбка светловолосой дрогнула.

Ника отвернулась к окну.

За стеклом раскинулся безупречный небесный сад. Золотистые листья мерцали на ветру, над цветами порхали крошечные светящиеся существа, а где-то вдали раздавался тихий, счастливый смех.

Рай продолжал быть прекрасным.

И совершенно не замечал, что в одном из его белоснежных покоев медленно сгорал Люцифер.

Селена в третий раз попыталась перебросить накидку через плечо. Ткань послушно скользнула вниз, обвилась вокруг талии и каким-то непостижимым образом завязалась узлом у неё за спиной.

— Прекрасно. Меня только что победила простыня.

Ника молча подошла и помогла ей расправить складки.

— Знаешь, — произнесла она, затягивая последний узел, — гостеприимство в Аду было значительно лучше.

Селена медленно повернула голову.

— Кому как, подруга. Кому как.

Ника посмотрела на неё.

— Там хотя бы не отбирали вещи.

— Зато меня отобрали целиком. И, насколько помню, в комплекте с камерой и угрозами. Так что я бы не торопилась оставлять пятизвёздочный отзыв.

Ника замерла.

— Прости.

— Эй. — Селена накрыла её руку своей. — Я не для того это сказала, чтобы ты извинялась. Просто у нас с тобой немного разные впечатления от адского сервиса.

Она осторожно поправила на плече Ники серебристую накидку.

— И потом, здесь хотя бы кормят не пугающими блюдами, которые тебя сами готовы сожрать. Надеюсь. Потому что, если после конфискации гардероба нас ещё и оставят без завтрака, я лично подам жалобу этому вашему Богу.

— Нашему, — тихо поправила Ника.

— Вот именно. Пусть начинает привыкать к коллективным обращениям.

На этот раз уголок губ Ники едва заметно дрогнул.

Селена заметила. Но благоразумно сделала вид, что ничего не произошло.

За дверью нас ожидал Серёга. Вчера я уже имела удовольствие познакомиться с этим представителем небесной службы безопасности. Тогда маленький пухлый херувим с золотистыми кудряшками пытался задержать четырёхметровую шоколадную гусеницу, вооружившись чем-то средним между игрушечным ружьём и боевым оружием.

Сегодня он выглядел ещё более угрожающе.

По крайней мере, на собственный взгляд.

Вместо вчерашней белой формы с золотыми пуговицами на нём красовался полноценный лесной камуфляж. Зелёно-коричневая куртка с многочисленными карманами, крошечные тактические брюки, тяжёлые ботинки и панама, из-под которой выбивались золотистые кудряшки.

Крылышки торчали из специально прорезанных отверстий на спине.

Проблема заключалась в том, что посреди белоснежного мраморного коридора, залитого золотистым светом, Серёга был заметен примерно так же хорошо, как зелёный трактор на свадебном торте.

Он стоял возле колонны, прижавшись к ней спиной, и сурово наблюдал за огромным золотым колесом, парившим под потолком.

Колесо состояло из нескольких пересекающихся ободов, усеянных глазами. Глаза двигались независимо друг от друга, внимательно осматривая коридор.

— Я тебе русским языком объясняю, — раздражённо говорил Серёга. — Сектор тринадцать проверить. Тринадцать! А ты опять здесь крутишься!

Колесо медленно повернулось.

Все глаза одновременно уставились на него.

— Не смотри на меня так. Я тебе не девица на выданье.

— Доброе утро, — осторожно произнесла Селена.

Серёга резко обернулся.

— А! Девчонки! Проснулись, значит.

Селена окинула взглядом его камуфляж.

Потом белоснежный коридор.

Потом снова камуфляж.

— Серёга, а Вы кого-то выслеживаете?

— Маскировка, — коротко пояснил херувим.

— А-а-а…

Она задумчиво посмотрела на его ярко-зелёную панаму.

— А от кого?

— От противника, естественно!

— Понятно. А противник у вас в лесу?

Серёга нахмурился.

— При чём тут лес?

Селена открыла рот.

Закрыла.

Посмотрела на Нику.

— Нет, ничего. Просто интересуюсь особенностями небесной военной подготовки.

Ника молчала.

После бессонной ночи ей было совершенно безразлично, во что одет херувим и насколько эффективно его маскировочное снаряжение.

— Вы знаете, где держат Люцифера? — спросила она.

Серёга перестал поправлять панаму.

— Знаю.

— Мне нужно к нему.

Херувим внимательно посмотрел на неё. Затем перевёл взгляд на Селену, которая едва заметно покачала головой, словно предупреждая: сейчас лучше не шутить.

— Лютый в Белом Покое, — ответил он уже серьёзнее. — Там Михаэль командует. Не моя территория.

Я невольно подняла на него глаза.

Лютый. Не Владыка Ада. Не Падший. Не Люцифер Морнингстар, чьё имя здесь, казалось, старались произносить исключительно с неодобрением.

Просто Лютый.

Так называют своих. Тех, с кем когда-то делили неприятности, кому доверяли спину и кого продолжали считать близкими, даже если весь мир давно записал их во враги. Селена тоже это почувствовала. Её привычная улыбка исчезла, уступив место удивительно тёплому выражению.

— Лютый? — тихо переспросила она. — Вы его так называете?

Серёга пожал плечами.

— А чего? Он мне братан, а не музейный экспонат. И плевать, сколько у него там титулов.

Я неожиданно почувствовала, как болезненно сжалось горло. За всё время нашего пребывания в Раю Серёга оказался первым, кто говорил о Люцифере не как о преступнике, угрозе или досадной проблеме небесной администрации. А как о друге.

— Спасибо, — произнесла я.

Серёга нахмурился.

— За что?

Я покачала головой.

— За то, что он для вас всё ещё Лютый.

Херувим несколько секунд смотрел на меня, потом отвёл взгляд и принялся поправлять ремень своего камуфляжа.

— Дурная ты, девка, — пробормотал он без всякой злости. — Своих-то за что благодарить?

Селена незаметно сжала мою ладонь. И почему-то именно после этих слов мне впервые за утро стало немного легче дышать.

— Значит, Вы не можете меня провести.

— Не могу. Но это не значит, что не помогу.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Вы действительно хотите помочь Люциферу?

Серёга уставился на меня так, словно я только что поинтересовалась, умеет ли он пользоваться собственными крыльями.

— А как же иначе, девочка? Мы с Лютым через такую жопу прошли, что там экскурсии водить можно! Столько вишнёвого сидра выпили, столько дел натворили… Один раз, помню, в одном заведении он поспорил, что сможет…

Херувим осёкся.

Мы с Селеной одновременно повернули к нему головы.

— Что сможет? — осторожно уточнила Селена.

Серёга посмотрел на неё. Потом на меня. Затем зачем-то поправил панаму.

— Ой, да что это я… Старость, блядь. Язык без команды работает.

— Нет-нет, — оживилась Селена. — Продолжайте. Впервые за последние сутки мне стало по-настоящему интересно.

— Отставить интерес! — рявкнул Серёга, но его розовые щёки стали ещё розовее. — Это служебная информация. Срок давности ещё не истёк.

Я невольно представила Люцифера, пьющего вишнёвый сидр в компании этого пухлого херувима, и почувствовала, как уголки губ предательски поползли вверх.

Серёга заметил.

— Во! Другое дело. А то ходишь с таким лицом, будто тебе налоговая из Ада письмо прислала.

Он немного помолчал и добавил уже тише:

— За Лютого не переживать не обещаю. Сам переживаю. Но выясним, что там с ним. Это я тебе обещаю.

Он поправил ремень, на котором висело несколько подозрительно земных тактических подсумков.

— А пока у меня приказ сопроводить вас на завтрак. Без происшествий, нарушений периметра и, желательно, без новых шоколадных тварей.

Селена улыбнулась.

— А вчерашняя как поживает?

Серёга медленно повернул к ней голову.

— Не спрашивай.

— Всё настолько плохо?

— Эта зараза сожрала три облачных заграждения, два декоративных куста и половину отчёта о собственном задержании.

Селена прикусила губу.

— Половину отчёта?

— Вторую половину я сам порвал. От греха подальше.

Я уже направилась по коридору, когда Серёга окликнул меня:

— Эй, красавица! Не туда. Трапезная в другой стороне.

Она остановилась.

— А Белый Покой?

Серёга помолчал.

— Тоже не там.

И впервые за всё утро в его голосе не было ни капли юмора.

Понедельник. Утро пятого дня Игры. Белые покои (по земному: тюрьма)

Люцифер проснулся от боли.

Не сразу понял, где находится. Несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь к непривычной тишине, и почти поверил, что вернулся в собственные покои. Сейчас за дверью раздастся осторожный стук секретарши, кто-нибудь из демонов устроит очередную административную катастрофу, а на столе его будет ждать кофе, приготовленный ровно настолько крепким, чтобы воскресить мертвеца.

Потом он вдохнул.

Воздух пах цветущими деревьями, свежей водой и чем-то мучительно знакомым.

Домом.

Люцифер открыл глаза.

Над ним простирался высокий белоснежный потолок, украшенный тончайшей лепниной. Между узорами медленно двигались золотистые искры, складываясь в созвездия, которых давно не существовало. Свет проникал сквозь огромные арочные окна, ложился на пол широкими полосами и отражался от гладкого мрамора.

Комната была просторной. Почти роскошной.

У стены стоял диван, обитый светлой тканью, рядом — низкий столик из прозрачного камня. На противоположной стороне располагались книжные шкафы с аккуратно расставленными томами, небольшой камин, в котором горело бездымное золотое пламя, и несколько кресел.

За окнами виднелись сады.

Те самые.

Люцифер узнал изгиб дорожки, ведущей к восточной террасе. Узнал старое дерево с серебристой корой, под которым когда-то прятался от Михаэля после особенно удачной проделки.

Дерево выросло.

А Михаэль, судя по вчерашнему вечеру, так и не научился понимать шутки.

Он попытался повернуться на бок.

И едва не закричал.

Боль прошла от основания крыльев вдоль позвоночника, раскалёнными иглами впилась под лопатки и заставила судорожно втянуть воздух.

Люцифер замер.

Несколько секунд просто дышал, уткнувшись лицом в подушку, пока перед глазами медленно исчезали тёмные пятна.

Проклятье.

Он осторожно приподнялся на локтях.

Белая ткань простыни прилипла к спине. Когда он попытался освободить крыло, между перьями болезненно натянулась кожа. У основания правого крыла проступили новые ожоги — тонкие багровые полосы, похожие на следы раскалённой проволоки.

Вчера их было меньше.

Значительно меньше.

Люцифер сел на край кровати, опустив голову.

Под босыми ногами оказался прохладный мрамор. Он несколько раз медленно вдохнул, стараясь унять дрожь в пальцах, затем посмотрел на свои запястья.

Серебряные оковы оставили красные следы. Кожа вокруг них припухла, местами покрылась мелкими пузырями.

Он провёл большим пальцем по одному из ожогов.

Больно.

Разумеется, больно.

Небесный свет никогда не отличался деликатностью к тем, кого однажды отверг.

Люцифер поднялся.

У стены стояло высокое зеркало.

Именно там он впервые увидел себя в новом наряде.

Белая рубашка. Белые брюки. Белые туфли.

Он остановился.

Посмотрел внимательнее.

Потом медленно прикрыл глаза.

— Нет.

Открыл.

Наряд никуда не исчез.

— Нет, нет и ещё раз нет.

Он подошёл к зеркалу, взял двумя пальцами край рубашки и с выражением искреннего отвращения потянул ткань.

Материал был мягким, дорогим, безупречно сшитым.

И совершенно оскорбительным.

— Великолепно. Тысячелетия правления Адом, собственная армия, бесчисленные победы… И вот я выгляжу как инструктор по йоге на принудительной реабилитации.

Он перевёл взгляд на обувь.

— А это вообще преступление против вкуса.

— Рад, что ты уже в состоянии жаловаться.

Голос раздался от двери.

Люцифер не обернулся.

— Михаэль. Как трогательно. Ты пришёл лично убедиться, что я не повесился на собственных шнурках?

— У тебя нет шнурков.

— Вот именно. Даже эту возможность вы предусмотрительно исключили.

Михаэль вошёл в комнату.

На нём были привычные светлые доспехи, отполированные до зеркального блеска. Золотистые крепления на плечах отражали утренний свет, а за спиной неподвижно лежали огромные крылья.

Он остановился в нескольких шагах от брата.

Взгляд сразу скользнул к его шее.

Там, над воротом рубашки, проступали красные пятна.

— Рафаэль сказал, что ожоги усиливаются.

Люцифер демонстративно расправил воротник.

— Рафаэль слишком много говорит.

— Он пытался тебе помочь.

— И я даже позволил ему это сделать. Запиши дату. Такое событие заслуживает отдельного праздника.

Михаэль не улыбнулся.

Его взгляд опустился к запястьям Люцифера.

Тот заметил.

И немедленно спрятал руки в карманы.

— Не смотри на меня так, братец. Я ещё не умер.

— Именно поэтому я здесь.

Люцифер медленно повернулся к нему.

— Какая забота. А я-то думал, ты пришёл выяснить, не планирую ли я захватить ваш чудесный дворец при помощи столового ножа.

— Я пришёл поговорить о вчерашнем.

— Прекрасно. Тогда начнём с самого интересного. Кто из вашей небесной семейки настолько переживает за Фигуру Света, что решил нарушить правила Игры?

Михаэль нахмурился.

— О чём ты?

— О пространственном разломе, Михаэль. О том самом, который открылся посреди Зала Девяти Печатей и перенёс нас прямо к вашему порогу.

— Ты считаешь, что это сделали мы?

— А ты предлагаешь поверить, что портал возник сам по себе? От избытка чувств?

Михаэль медленно сложил руки на груди.

— Небеса не вмешивались в Игру.

Люцифер усмехнулся.

— Разумеется. Как и Ад никогда не нарушает договорённостей. Мы ведь оба прекрасно знаем, насколько честны наши стороны, когда речь заходит о победе.

— Если бы кто-то из нас вмешался, я бы знал.

— Ах, Михаэль. — Люцифер покачал головой. — Твоя вера в собственную осведомлённость всегда была почти трогательной.

Он отвернулся к окну.

За стеклом по дорожке медленно проходили двое ангелов. Один нёс корзину с цветами, другой что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками.

Обычное утро.

Обычная жизнь.

Люцифер вдруг вспомнил Нику.

Её лицо в разрушенном зале. Золотистые нити, появившиеся в воздухе. Её испуганный голос, когда она призналась, что не может остановить происходящее.

Он не понимал, что именно случилось.

И это раздражало сильнее, чем хотелось признавать.

— Где девушки? — спросил он.

— В гостевом крыле.

— Обе?

— Обе. С ними всё в порядке.

— Ты лично убедился?

Михаэль задержал на нём взгляд.

— Им ничего не угрожает.

Люцифер медленно повернулся.

— Вчера ты сказал то же самое, прежде чем приказал заковать меня в серебро.

— Ты прекрасно понимаешь, почему это было необходимо.

— Я прекрасно понимаю, что ты любишь слово «необходимо». Оно позволяет не задавать лишних вопросов.

Михаэль сделал шаг ближе.

— Ты хочешь, чтобы я снял ограничения? Тогда объясни, что произошло в Аду.

Люцифер почувствовал, как внутри поднимается раздражение.

Не из-за вопроса.

Из-за того, что ответить на него полностью он не мог.

Астарот. Совет. Селена. Девять Печатей. Ника, которую он едва не потерял.

Слишком много событий, в которых он сам до сих пор не разобрался.

— Я расскажу тебе то, что сочту нужным, — произнёс он.

— Ты находишься не в том положении, чтобы диктовать условия.

Люцифер медленно улыбнулся.

— А вот теперь узнаю своего милого брата.

Михаэль стиснул челюсти.

— Ты всегда превращаешь любой разговор в представление.

— Потому что ты всегда приходишь с заранее написанным сценарием.

На несколько секунд они замолчали. Михаэль смотрел на него с выражением, в котором раздражение постепенно уступало место чему-то более тяжёлому.

— Ты выглядишь плохо, Люцифер.

Улыбка исчезла.

Совсем ненадолго.

Но Михаэль заметил.

— Неужели? — тихо произнёс Люцифер. — А я так старался произвести впечатление.

— Свет причиняет тебе боль.

— Какое удивительное медицинское открытие. Непременно сообщи Рафаэлю.

— Если ты продолжишь сопротивляться осмотрам…

— Я не сопротивляюсь осмотрам, Михаэль. Я сопротивляюсь идиотизму. К сожалению, здесь он встречается значительно чаще.

Архангел глубоко вдохнул.

— Я распоряжусь, чтобы Рафаэль пришёл после завтрака.

— А ты лучше распорядись выяснить, кто нарушил правила Игры ради Фигуры Света. Это куда важнее, чем обсуждать, в каких ботинках я предпочитаю ходить.

Люцифер указал на белую обувь возле кровати.

— Между прочим, из крокодиловой кожи. Чёрной. Итальянской. А не вот эта хрень, которую ваши портные, очевидно, сшили из облачных салфеток.

Михаэль посмотрел на туфли.

Потом на брата.

— Ты серьёзно сейчас обсуждаешь обувь?

— Нет, Михаэль. Я обсуждаю вашу способность заниматься чем угодно, кроме действительно важных вещей.

Михаэль открыл рот, собираясь ответить.

Но Люцифер вдруг побледнел.

Он всего лишь немного повернулся, чтобы отойти от зеркала, однако движение отозвалось такой резкой болью под лопаткой, что на мгновение перехватило дыхание.

Пальцы непроизвольно сжались на краю столика.

Тонкая трещина побежала по прозрачному камню.

Михаэль шагнул к нему.

— Люцифер!

— Не надо.

Голос прозвучал хрипло.

Люцифер выпрямился, заставляя себя отпустить стол.

На лбу выступила испарина. Он почувствовал, как холодная капля скользнула по виску, и с ненавистью к собственной слабости стёр её тыльной стороной ладони.

— Я сказал, не надо.

Михаэль остановился.

Его лицо изменилось.

Не осталось ни раздражения, ни привычной командирской суровости.

Только тревога.

Настоящая.

Та самая, которую Люцифер помнил ещё с тех времён, когда они были братьями не только по происхождению.

— Ты не выдержишь здесь долго, — тихо сказал Михаэль.

Люцифер медленно поднял голову.

За спиной болезненно дрогнули чёрные крылья.

— Тогда, возможно, тебе стоит поторопиться с расследованием.

Михаэль смотрел на него ещё несколько секунд.

Затем направился к двери.

У самого порога остановился.

— Я не желаю тебе смерти, Люцифер.

Тот усмехнулся.

Устало.

Почти беззвучно.

— Как приятно это слышать от человека, который держит меня в комнате, где даже воздух пытается меня убить.

Михаэль ничего не ответил.

Дверь закрылась.

По её поверхности медленно проступили серебряные символы.

Печати.

Живые, древние, безупречно послушные небесному закону.

Люцифер смотрел на них, пока последняя линия не растворилась в белом камне.

Затем осторожно опустился на край кровати.

Его крылья дрожали.

Он попытался сложить их плотнее, но боль заставила остановиться.

Несколько секунд он сидел неподвижно, уставившись в пол.

Потом поднял взгляд к окну.

За стеклом ветер шевелил серебристые листья старого дерева.

Когда-то он любил это место.

Когда-то здесь был его дом.

Люцифер закрыл глаза.

И впервые за много веков ему захотелось оказаться как можно дальше от Рая.

Не в Аду.

Не на Земле.

Просто там, где одна упрямая смертная женщина смотрела на него без страха и называла Люком.

Небесный дворец. Столовая «У Белых Ворот»

Столовую я сначала приняла за очередной парадный зал.

Высокий сводчатый потолок терялся где-то среди золотистых облаков, медленно плывущих под куполом. Огромные арочные окна выходили на сады, залитые утренним солнцем. Между белоснежными колоннами висели живые гирлянды из цветов, а в центре журчал фонтан, над которым парили крошечные светящиеся птицы.

Но самым удивительным оказались посетители.

Зал оказался огромным. Десятки круглых столиков, покрытых светлыми скатертями, располагались на нескольких уровнях, соединённых широкими лестницами. Между ними сновали ангелы в белых и золотистых одеждах, небесные служащие со свитками под мышками, стражи в облегчённых доспехах и существа, чью принадлежность к небесной иерархии я пока даже не пыталась определить.

У одного окна завтракали трое высоких ангелов с серебряными крыльями. За соседним столиком два стража оживлённо обсуждали что-то, указывая на карту. Чуть дальше сидел архангел в тёмно-синей мантии и с таким сосредоточенным видом намазывал хлеб, словно решал судьбу человечества.

В воздухе пахло свежей выпечкой, мёдом, кофе и цветами.

Над входом золотыми буквами сияла надпись:

СТОЛОВАЯ «У БЕЛЫХ ВОРОТ»

Всё, что вы съедите, будет учтено в Книге добрых дел.

— Мать вашу… — выдохнула Селена.

Серёга немедленно обернулся.

— Так, девочки. Материться здесь нельзя.

Селена удивлённо посмотрела на него.

— Серьёзно?

— Конечно. Здесь же Рай.

— А вы?

— А мне можно. У меня боевой допуск.

Он гордо поправил панаму и повёл нас к свободному столику возле окна.

По дороге на нас оборачивались.

Не все. Но достаточно многие, чтобы я почувствовала себя редким животным, случайно забредшим в заповедник. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с настороженностью, а одна молоденькая ангелица даже уронила ложку, когда услышала, что Серёга назвал меня по имени.

— Нас здесь знают? — тихо спросила я.

— Ну, девочка, — хмыкнул херувим, — вы вчера на небесной границе такой цирк устроили, что о вас даже кухонные ангелы судачат.

— Прекрасно, — пробормотала Селена. — Мы ещё и местные знаменитости.

— Не переживай, красавица. Со мной тебе ничего не грозит.

Селена покосилась на него.

— Это вы сейчас как начальник охраны говорите?

Серёга расправил свои маленькие крылышки.

— Как мужчина.

Она посмотрела на его камуфляж, золотистые кудряшки и суровое лицо.

— Тогда мне определённо спокойнее.

— Вот! — обрадовался Серёга. — Сразу видно, женщина с хорошим вкусом.

Он галантно отодвинул для неё стул. Правда, стул оказался почти вдвое выше самого херувима, поэтому ему пришлось подпрыгнуть, чтобы ухватиться за спинку.

Селена мужественно сохранила серьёзное выражение лица.

Я впервые за утро улыбнулась.

На столе лежали три меню в белых кожаных переплётах.

Я открыла своё.

И замерла.

Суп «Прощённый» — лёгкий, но почему-то горьковатый. Подаётся с ложкой и намёком.

Ниже следовал бульон «Не суди», происхождение которого оставалось неизвестным, хотя все почему-то его хвалили.

— Сел, — позвала я.

— Что?

— Ты когда-нибудь ела котлету «Смиренная»?

Подруга подняла глаза от меню.

— Нет. А что?

— Здесь написано, что она без приправ. Смиренно.

Селена медленно перевернула страницу.

— Подожди… «Гарнир „Целомудрие“ — рис. Просто рис. Не спрашивайте».

Она посмотрела на меня.

Я посмотрела на неё.

Мы одновременно перевели взгляды на Серёгу.

Тот невозмутимо изучал раздел напитков.

— А что вы хотели? — буркнул он. — Райская кухня. Тут даже еда воспитывает.

— Серёга, — осторожно произнесла Селена, — а у вас вообще есть нормальная еда?

— Конечно!

— Какая?

— Ну… — Он задумался. — По вторникам иногда пельмени дают.

— С чем?

— С покаянием.

Селена закрыла глаза.

— Господи.

— Он занят, — машинально ответил Серёга. — У него совещание.

Я перевернула страницу и наткнулась на раздел «Излишества».

Пирог «Не твоя воля» — с яблоком. Яблоко не то самое. Успокойтесь.

Мёд «Добродетель» — капля. Больше не положено.

— А добавку можно попросить? — поинтересовалась Селена.

Серёга посмотрел на неё с искренним сожалением.

— Один раз.

— Почему?

— Второй раз — это уже привязанность.

Подруга медленно положила меню на стол.

— Ника, я начинаю скучать по земной столовой возле твоего кабинета.

— Там хотя бы котлеты не требовали духовного роста.

— И компот не осуждал.

Серёга хмыкнул.

— Вы ещё «Ностальгию по Аду» не пробовали.

Я подняла голову.

— Что?

Он ткнул пальцем в нижнюю часть меню.

Там, под аккуратной золотой рамкой, значилось:

Особые блюда для падших. По специальному заказу.

Лапша «Белый Покой».

Компот «Ностальгия по Аду».

У меня неприятно похолодело внутри.

— Это что, шутка? — спросила я.

Серёга проследил за моим взглядом.

Его лицо изменилось.

— Ника…

— Люциферу тоже такое подают?

Вокруг продолжали звенеть чашки. Кто-то смеялся за соседним столиком. Над фонтаном переливались золотистые птицы, а из кухни доносился восхитительный запах свежеиспечённого хлеба.

И всё это вдруг показалось мне чудовищно неуместным.

— Ему вообще дают есть? — спросила я тише.

Серёга снял панаму.

Впервые за всё время нашего знакомства он выглядел не смешным херувимом в нелепом камуфляже, а человеком, который слишком хорошо понимал, что означает слово «заключённый».

— Кормят, — ответил он. — Но за остальное я пока не поручусь.

Селена осторожно коснулась моей руки.

Я смотрела на строчку «Белый Покой» и думала о Люцифере, который вчера стоял перед Михаэлем с обожжёнными запястьями.

О том, что он сейчас где-то здесь.

В этом же дворце.

Возможно, всего в нескольких коридорах от нас.

— Я хочу его увидеть, — произнесла я.

Серёга кивнул.

— Знаю, девочка.

Он помолчал, затем снова надел панаму.

— Но сначала позавтракаем. На голодный желудок даже революции плохо устраиваются.

Селена вздохнула.

— Тогда мне кофе «Терновый».

— С молоком милосердия? — уточнил Серёга.

— Нет. Без милосердия. И покрепче.

Херувим восхищённо посмотрел на неё.

— Эх, красавица… Вот за что люблю земных женщин! Никаких полумер!

Я снова опустила взгляд в меню.

Кофе «Терновый» — крепкий, как испытание.

Что ж.

Судя по всему, сегодня нам предстояло выдержать не одно.

Небесный дворец. Белый Покой

Рафаэль появился без предупреждения.

Люцифер услышал, как за дверью ожили печати, как негромко переговариваются стражи и щёлкнул замок. Он сидел в кресле возле окна, вытянув ноги и положив руку на подлокотник. Поза была настолько непринуждённой, что со стороны могло показаться, будто хозяин Ада наслаждается заслуженным отпуском.

Только пальцы, вцепившиеся в обивку, выдавали, каких усилий ему стоило сохранять неподвижность.

За последние полчаса боль усилилась. Она больше не ограничивалась основанием крыльев. Жжение расползалось вдоль позвоночника, охватывало плечи и грудь, а каждый глубокий вдох отзывался неприятным покалыванием под рёбрами. Белая рубашка прилипла к спине. Люцифер несколько раз пытался расправить крылья, но теперь даже лёгкое движение перьев причиняло боль.

— Если ты принёс мне ещё один комплект одежды, — произнёс он, не поворачивая головы, — можешь сразу выбросить его в окно.

— Доброе утро, Люцифер.

— Вот именно. Было доброе.

Рафаэль вошёл с небольшим медицинским футляром. В отличие от Михаэля, он не носил доспехов. Светлая рубашка с закатанными рукавами, тёмные брюки, немного растрёпанные волосы и усталые глаза придавали ему вид земного врача, которого вызвали на работу после бессонного дежурства.

Он поставил футляр на стол и внимательно посмотрел на брата.

— Ты бледный.

— А ты наблюдательный. Неудивительно, что тебя назначили главным врачом.

— Как спал?

— Прекрасно. Особенно понравился момент, когда собственные крылья попытались меня задушить.

Рафаэль не улыбнулся.

— Покажи спину.

— Купи мне сначала ужин.

— Люцифер.

— Рафаэль.

Они несколько секунд смотрели друг на друга.

Затем Рафаэль молча открыл футляр.

Внутри лежали тонкие стеклянные ампулы, несколько серебристых инструментов, свёрнутые повязки и небольшая баночка с густой золотистой мазью. От неё пахло травами, дождём и чем-то прохладным, напоминавшим воздух перед грозой.

Люцифер узнал запах.

— Ты серьёзно? Снова это?

— Вчера помогло.

— На целых сорок минут. Потрясающий результат. Надеюсь, ты уже готовишь научную публикацию.

Рафаэль взял ампулу.

— Сними рубашку.

— Братец, мы знакомы несколько тысячелетий. Неужели нельзя обойтись без столь настойчивых предложений?

— Сними. Рубашку.

Люцифер медленно поднялся.

И тут же пожалел об этом.

Перед глазами на мгновение потемнело. Он почувствовал, как пол неприятно качнулся под ногами, а в висках застучала кровь. Пришлось ухватиться за спинку кресла.

Рафаэль мгновенно оказался рядом.

— Сядь.

— Не командуй.

— Тогда перестань делать вид, что ничего не происходит.

— А ты перестань делать вид, что можешь это исправить.

Слова прозвучали резче, чем Люцифер намеревался.

Рафаэль замер.

Потом медленно убрал руку.

— Я могу облегчить боль.

— Но не остановить её.

Молчание оказалось красноречивее любого ответа.

Люцифер усмехнулся.

— Вот видишь. А Михаэль ещё удивляется, почему я не испытываю восторга от вашего гостеприимства.

Он всё-таки расстегнул рубашку.

Первую пуговицу удалось расстегнуть легко. Со второй пальцы начали плохо слушаться. К третьей Люцифер окончательно потерял терпение и рывком распахнул ворот.

Ткань потянулась за кожей.

Он резко втянул воздух.

Рафаэль подошёл ближе и осторожно отвёл рубашку от плеча.

На мгновение его лицо стало совершенно неподвижным.

У основания чёрных крыльев кожа покраснела и местами потемнела. Между перьями проступали тонкие багровые трещины. Некоторые участки покрылись прозрачными пузырями, другие выглядели так, словно их долго держали над открытым пламенем.

— Когда это появилось? — тихо спросил Рафаэль.

— Не помню. Был занят увлекательной беседой с Михаэлем.

— Люцифер.

— Сегодня утром. Возможно, ночью. Какая разница?

Рафаэль осторожно коснулся кожи возле основания крыла.

Люцифер дёрнулся.

— Не трогай!

Рука врача немедленно отступила.

Несколько секунд оба молчали.

Люцифер тяжело дышал, опустив голову. По позвоночнику стекала капля пота. Он ненавидел это ощущение. Ненавидел собственное тело за предательство, а ещё сильнее — необходимость стоять перед братом, который видел слишком многое.

— Прости, — негромко произнёс Рафаэль.

Люцифер медленно выпрямился.

— Не извиняйся за то, чего не делал.

— Я должен был понять вчера, насколько быстро это развивается.

— Ты понял. Просто не можешь ничего изменить.

Рафаэль посмотрел ему в лицо.

— Позволь хотя бы обработать ожоги.

Люцифер хотел отказаться.

Слова уже были готовы сорваться с языка. Он мог бы выставить брата за дверь, потребовать оставить его в покое и с достоинством продолжить собственное медленное сгорание.

Вместо этого он молча отвернулся.

Рафаэль ничего не сказал. Только осторожно нанёс прохладную мазь на воспалённую кожу.

Облегчение пришло почти сразу.

Люцифер прикрыл глаза.

На несколько секунд мир перестал состоять исключительно из боли.

— Вот так, — тихо произнёс Рафаэль. — Не двигайся.

— Если расскажешь Михаэлю, что я позволил тебе себя лечить, я лично уничтожу твою медицинскую лицензию.

— Он и так знает.

— Тогда уничтожу его.

Рафаэль слабо улыбнулся.

— Встань в очередь.

Люцифер неожиданно усмехнулся.

Некоторое время они молчали. За окнами шелестели деревья, где-то вдалеке звенели колокола, а по мраморному полу медленно двигались золотистые солнечные полосы.

— Рафаэль, — произнёс Люцифер спустя несколько минут.

— М-м?

— Откуда ты знаешь Нику?

Рука с мазью остановилась.

Совсем ненадолго.

Но Люцифер почувствовал.

Он медленно повернул голову.

— Вот как.

— Что?

— Интересная реакция.

Рафаэль продолжил обрабатывать ожог.

— Я знаком со многими людьми.

— Разумеется. Ты же у нас великий благодетель человечества. Но почему-то именно эту смертную ты вчера называл по имени.

— Она представилась.

— Не держи меня за идиота.

Рафаэль вздохнул.

— Я и не пытаюсь.

— Тогда объясни, откуда вы знакомы.

— С Земли.

Люцифер приподнял бровь.

— Какая неожиданность. А я-то думал, вы познакомились на ежегодном съезде архангелов.

Рафаэль закрыл баночку с мазью.

— Люцифер…

— Что между вами было?

Теперь Рафаэль действительно остановился.

Медленно поднял глаза.

— Что, прости?

Люцифер повернулся к нему, забыв об ожогах.

Боль немедленно напомнила о себе, но он лишь стиснул зубы.

— Ты прекрасно слышал вопрос.

Рафаэль несколько секунд смотрел на него. Затем в его глазах появилось выражение, подозрительно напоминавшее веселье.

— Ты ревнуешь?

— Я выясняю обстоятельства.

— Разумеется.

— Рафаэль.

— Люцифер.

— Не испытывай моё терпение.

Рафаэль аккуратно сложил инструменты обратно в футляр.

— Знаешь, братец, если тебя настолько интересует, что происходило между мной и Никой…

Он защёлкнул крышку.

— Спроси у неё сам.

Люцифер медленно прищурился.

— Это не ответ.

— Зато прекрасная рекомендация.

— Ты что-то скрываешь.

Рафаэль поднялся.

— Возможно.

— Рафаэль!

Тот остановился возле двери и обернулся.

— И ещё, Люцифер. Если всё-таки решишь задать ей этот вопрос, постарайся сделать это без выражения лица, с которым обычно объявляешь кому-нибудь войну.

Люцифер смотрел на него с откровенным желанием совершить братоубийство.

Рафаэль улыбнулся.

— Отдыхай.

Дверь закрылась.

Печати вновь вспыхнули серебром.

Люцифер остался посреди комнаты с расстёгнутой рубашкой, обработанными ожогами и совершенно новым поводом для раздражения.

Он медленно повернулся к окну.

— Спроси у неё сам, — передразнил он.

Потом помолчал.

— Непременно, братец.

И почему-то мысль о том, что Ника могла улыбаться Рафаэлю так же, как иногда улыбалась ему самому, раздражала значительно сильнее, чем все небесные печати вместе взятые.

Завтрак закончился с переменным успехом.

Кофе «Терновый» действительно оказался крепким. Настолько, что после первого глотка Селена замерла, посмотрела в чашку и с уважением произнесла:

— Вот теперь я понимаю, за что людей отправляют в Рай. Ради этого можно и умереть.

— Не советую, красавица, — заметил Серёга, уплетая третье печенье «Заповедь». — Тут с оформлением документов такая жопа, что лучше пожить подольше.

Я наблюдала, как он совершенно спокойно потянулся за четвёртым печеньем, и вспомнила примечание в меню.

— Серёга, а вам не грозит объяснительная?

— За что?

— За печенье. Их же десять.

Херувим посмотрел на тарелку, затем на меня.

— Девочка, я на Земле родину защищал, а тут уже тридцать лет небесную границу охраняю. Мне положены льготы!

— На нарушение заповедей? — уточнила Селена.

— На печенье, женщина! Не путай тёплое с праведным.

Селена рассмеялась. Серёга просиял и немедленно подвинул к ней последнее печенье со своей тарелки.

— Держи, красавица. От сердца отрываю.

— Вы же сами только что сказали, что у вас льготы.

— Ради тебя готов отказаться от привилегий.

— Как романтично.

— А то! Я, между прочим, мужчина серьёзный. Не пью, не курю, служу Отечеству.

— Какому именно? — поинтересовалась Селена.

Серёга задумался.

— Вот это, кстати, сложный вопрос.

Я улыбнулась, но почти сразу снова посмотрела на вход. За время завтрака двери открывались десятки раз, впуская ангелов, стражей и служащих. Несколько раз мне казалось, что среди них появится Рафаэль или Михаэль. Кто-нибудь, кто сможет рассказать, как Люцифер пережил ночь.

Никто не появился.

Серёга проследил за моим взглядом.

— Ну что, девчонки, пойдём? Покажу вам хозяйство. А то сидите тут, будто на допросе.

— Экскурсия? — оживилась Селена.

— Ага. Бесплатная. С элементами боевой подготовки.

— Простите?

— Шутка, красавица. Почти.

Он соскочил со стула, поправил камуфляжную панаму и деловито проверил содержимое карманов. Из одного достал сложенную карту, из другого — маленький свисток, из третьего — совершенно земную пачку мятных леденцов.

— Будешь? — предложил он Селене.

— А они тоже с покаянием?

— Нет. С мятой. Я же не изверг.

Мы вышли из столовой в просторную галерею. После шума голосов и звона посуды здесь было удивительно тихо. Под ногами тянулся мозаичный пол, сложенный из белого, голубого и золотистого камня. На стенах висели огромные полотна, изображавшие незнакомые города, звёздные небеса и события, смысл которых я пока не могла понять.

Но меня поразили не картины.

За арками галереи открывался вид на внутренний двор, где прямо над мраморными дорожками медленно вращались огромные сияющие кольца. Их поверхности были покрыты сотнями глаз, которые то открывались, то закрывались независимо друг от друга.

Я остановилась.

— Это…

— Офанимы, — с гордостью сообщил Серёга. — Мои ребята.

Одно из колёс повернулось к нам. Несколько десятков глаз одновременно уставились на Селену.

Она застыла.

— Серёга.

— Чего, красавица?

— Почему оно на меня смотрит?

— Ты ему понравилась.

— Оно смотрит на меня сорока глазами!

— Ну так у него других нет. Чем богаты, тем и рады.

Колесо медленно наклонилось, словно прислушиваясь к разговору.

Селена осторожно отступила за мою спину.

— А они безопасные?

— Для своих — абсолютно. Главное, не пытаться проникнуть в закрытые помещения, не нарушать периметр и не делать резких движений возле охраняемых объектов.

— А если сделать?

Серёга задумчиво почесал затылок.

— Смотря какое настроение у дежурного.

— У колеса бывает настроение?!

— А ты думала, у нас тут техника бездушная?

Он свистнул.

Офаним немедленно выпрямился, повернулся вокруг собственной оси и плавно поплыл к дальнему краю двора.

— Видала? Дисциплина! — гордо заявил Серёга. — Не то что некоторые.

Из-за колонны тут же высунулась огромная светящаяся собачья морда.

Селена взвизгнула.

Существо радостно завиляло хвостом, и по мраморному полу рассыпались золотистые искры.

— А вот это, — Серёга расплылся в улыбке, — уже мои красавцы. Световые псы.

Из-за колонны показались ещё двое.

Они напоминали крупных волкодавов, только вместо шерсти по их телам струился мягкий бело-золотой свет. Глаза сияли янтарём, лапы почти не касались земли, а за каждым движением тянулся тонкий шлейф искр.

Первый пёс подошёл ко мне, осторожно обнюхал руку и неожиданно ткнулся лбом в ладонь.

От прикосновения по коже разлилось приятное тепло.

— Ой, — выдохнула я.

Серёга прищурился.

— Интересно.

— Что?

— Обычно они к чужакам так сразу не идут.

Пёс снова прижался к моей ладони.

Я осторожно погладила его между ушами. Свет под пальцами оказался почти осязаемым, словно тёплая густая шерсть.

Селена наблюдала за нами с подозрением.

— А меня он не съест?

— Красавица, — возмутился Серёга, — да разве я позволю кому-нибудь тебя обидеть?

Она посмотрела на херувима.

Потом на пса, который был раз в десять крупнее своего командира.

— Знаете, Серёга, мне почему-то очень хочется увидеть, как вы будете меня защищать.

Херувим расправил плечи.

— Ещё увидишь. Только лучше бы не пришлось.

Он произнёс это с такой неожиданной серьёзностью, что Селена перестала улыбаться.

А я снова посмотрела на огромные вращающиеся кольца над двором.

Сотни глаз. Световые псы. Стражи на галереях. Печати, о которых говорил Серёга.

Рай охраняли так тщательно, словно за его стенами находилось нечто, способное уничтожить весь мир.

Или словно боялись, что однажды кто-нибудь попытается отсюда сбежать.

Часть XLIX. «Кто тут Люми, а кто — Люцифер»

Небесный дворец.

Световые псы провожали нас до самого выхода из внутреннего двора. Один из них, особенно крупный и пушистый, упорно пытался просунуть голову мне под ладонь, совершенно игнорируя команды Серёги.

— Отставить нежности! — рявкнул херувим. — На пост!

Пёс виновато опустил уши, но прежде, чем отойти, успел лизнуть меня в щёку. По коже пробежали тёплые искры.

— Ну всё, — вздохнула Селена. — Теперь ты официально обласкана небесной службой безопасности.

— Не завидуй, красавица, — подмигнул ей Серёга. — Тебя я тоже могу поцеловать.

— А вы уверены, что это входит в ваши должностные обязанности?

— У меня широкий круг полномочий.

— Особенно в области международных отношений?

— Особенно с красивыми женщинами!

Мы вышли из галереи в сад, и я невольно замедлила шаг.

После строгой белизны дворцовых коридоров это место казалось совершенно другим миром. Здесь не было прямых дорожек и идеально подстриженных кустов. Деревья росли свободно, переплетая ветви над узкими тропинками, а между корнями журчали ручьи с водой настолько прозрачной, что казалось, будто по земле течёт жидкий хрусталь.

В воздухе плавали крошечные светящиеся семена. Они оседали на волосах, плечах, ладонях, а затем снова поднимались, стоило слегка пошевелиться. Цветы поворачивали головки вслед за проходящими ангелами, некоторые тихонько звенели, соприкасаясь лепестками.

Откуда-то доносилась музыка. Не мелодия в привычном понимании, а едва различимое многоголосие, словно сам сад что-то напевал себе под нос.

— Красиво, — прошептала Селена.

— Ага, — довольно кивнул Серёга. — Только вон те голубые цветочки не трогайте. Они обидчивые.

— В каком смысле?

— В прямом. Один страж назвал их сорняками. Три дня потом извинялся.

— Перед цветами?

— Перед комиссией по этике растительного мира. Цветы его не простили.

Я тихо рассмеялась.

Впервые за всё утро смех не показался мне чем-то неправильным. Беспокойство о Люцифере никуда не исчезло, но среди запахов трав, солнечного тепла и совершенно абсурдных рассказов Серёги стало чуть легче дышать.

Мы свернули к небольшому пруду. Над его поверхностью висели широкие листья, похожие на серебристые зонтики, а между ними скользили полупрозрачные рыбки с длинными светящимися плавниками.

Именно там я услышала странный звук.

— Мрр… пф!

Я остановилась.

— Вы слышали?

Селена оглянулась.

— Что?

— Кто-то чихнул.

— Здесь все периодически чихают, — сообщил Серёга. — Пыльца. Райская, но аллергия на святость тоже бывает.

Звук повторился. На этот раз ближе.

— Мррр… пф-ф-ф!

Из-за широкого листа показалось маленькое существо.

Сначала я увидела два пушистых ушка с кисточками, похожие на рысьи. Потом — огромные медово-золотистые глаза с вертикальными зрачками и такими длинными ресницами, что любая земная красавица немедленно записалась бы на консультацию к косметологу.

Существо осторожно высунуло мордочку.

Его шерсть была жемчужно-белой, с едва заметным золотистым отливом. На спине трепетали два маленьких полупрозрачных крыла, напоминавших лепестки морозного цветка. А за спиной извивался невероятно пушистый хвост, заканчивавшийся круглым светящимся шариком.

Зверёк посмотрел на меня.

Я посмотрела на него.

— Ой…

— Ой, — эхом отозвалась Селена.

Серёга остановился так резко, что едва не потерял панаму.

— Твою ж…

Он осёкся, заметив наши взгляды.

— …животворящую благодать. Люми!

Зверёк немедленно прижал ушки.

— Мр?

— Ты какого хрена здесь делаешь, мелкий?!

Существо моргнуло.

Затем повернулось ко мне, словно решило, что разговаривать с этим нервным человеком совершенно бессмысленно.

— Это кто? — спросила я.

Серёга тяжело вздохнул.

— Это Люми. Местное стихийное бедствие с ушами.

— Какой хорошенький! — Селена присела на корточки. — Иди сюда, малыш.

Люми посмотрел на неё.

Подумал.

А затем решительно направился ко мне.

Он двигался забавно, почти бесшумно, слегка подпрыгивая на коротких лапках. Крылышки подрагивали при каждом шаге, а светящийся шарик на хвосте покачивался из стороны в сторону.

Остановившись возле моих ног, зверёк поднял мордочку и требовательно пискнул.

— Привет, — тихо сказала я.

— Мрр!

Я присела.

Люми немедленно поставил передние лапки мне на колено.

Его шерсть оказалась невероятно мягкой, тёплой, словно согретый солнцем шёлк. Я осторожно погладила его между ушами. Зверёк зажмурился, выгнул спинку и издал такой громкий довольный звук, что Селена рассмеялась.

— Всё. Ника, тебя усыновили.

— Скорее наоборот, — пробормотала я.

Люми вдруг подпрыгнул, цепко ухватился за ткань моего небесного наряда и ловко вскарабкался на руки.

— Ой! Подожди, маленький!

Но маленький ждать не собирался. Он устроился у меня на груди, спрятал мордочку под подбородком и обвил пушистым хвостом моё запястье.

Светящийся шарик мягко коснулся кожи.

По телу разлилось странное тепло.

Не жар, не покалывание — скорее ощущение, будто кто-то осторожно укрыл меня пледом после долгого, страшного дня. Напряжение в плечах немного ослабло. Дыхание выровнялось.

Я замерла.

Люми тихонько замурлыкал.

— Серёга… — позвала я.

— Чего?

— Он всегда такой ласковый?

Херувим смотрел на нас с выражением человека, который только что обнаружил серьёзное нарушение режима безопасности.

— Вообще-то нет.

Селена поднялась.

— А что не так?

— Да всё не так, красавица. Этот мелкий обычно никого к себе не подпускает. Даже Ханиэль иногда цапает.

Люми приоткрыл один глаз.

Серёга погрозил ему пальцем.

— И не делай вид, что не помнишь!

Зверёк демонстративно отвернулся и ещё глубже зарылся мордочкой в мои кудри.

Селена прыснула.

— Кажется, он вас не уважает.

— Он вообще субординацию не признаёт. Маленький, пушистый анархист.

Я осторожно почесала Люми за ушком.

— А почему он ко мне пришёл?

Серёга открыл рот.

Закрыл.

Посмотрел на зверька, затем на меня.

— Хороший вопрос, девочка.

Он почесал затылок под панамой.

— Очень хороший.

Люми в ответ сладко зевнул, обнажив два крошечных острых клыка, и совершенно бесцеремонно устроился поудобнее.

Селена наклонилась к нему.

— Слушай, малыш, а ты вообще понимаешь, кого выбрал?

Зверёк открыл медовые глаза.

— Мрр?

— У неё уже есть один мужчина с крыльями. Очень ревнивый. Очень вредный. И с крайне сомнительной репутацией.

Люми задумчиво моргнул.

Затем вытянул лапку, коснулся Селениного носа и тихонько чихнул.

— Пф!

Серёга захохотал.

— Во! Сразу видно, характером в Лютого пошёл!

Я посмотрела на маленькое существо у себя на руках.

На его невинную мордочку, золотистые глаза и пушистый хвост.

Потом вспомнила Люцифера.

Его высокомерный взгляд, привычную усмешку и способность довести до бешенства любого собеседника за считаные секунды.

— Господи, — пробормотала я. — Только не говорите, что их теперь будет двое.

Люми довольно замурлыкал.

И почему-то мне показалось, что он прекрасно понял каждое слово.

Чистилище. Кабинет Элиота

— Да вы охуели?!

Крик прокатился по коридорам административного крыла Чистилища, заставив двух младших служащих броситься в разные стороны, а секретаршу — поперхнуться печеньем.

Элиот стоял посреди своего кабинета, сжимая в одной руке папку с документами, а в другой — чёрный кристалл, который уже седьмой раз подряд отказывался выполнять его команды.

— Повторить проверку! — рявкнул он.

— Ошибка обработки данных, — ласково сообщил кристалл женским голосом. — Попробуйте повторить запрос позднее.

— Позднее?! Ты мне, сука, ещё предложи оценить качество обслуживания!

Кристалл мигнул.

— Оцените качество обслуживания по десятибалльной шкале.

Элиот медленно закрыл глаза.

— Минус семь тысяч.

— Благодарим за ваш отзыв.

Он швырнул кристалл на стол. Тот подпрыгнул, прокатился по бумагам и с тихим звоном остановился возле чернильницы.

Кабинет Элиота выглядел так, словно здесь недавно произошла небольшая административная катастрофа. На массивном столе громоздились раскрытые документы, рядом стояла чашка с недопитым кофе. Тяжёлые серые шторы были наполовину раздвинуты, открывая вид на бесконечные туманные пространства Чистилища. Где-то вдали медленно двигались вереницы душ, а над каменными переходами мерцали бледные огни.

Но Элиота сейчас интересовало исключительно то, что находилось на дальней стене.

Огромная карта в чёрной раме.

«ИГРА. ВЕРСИЯ 1793».

Элиот создал её для себя. Ни распоряжений, ни разрешений, ни согласований. Просто однажды решил, что наблюдать за очередной шахматной партией Света и Тьмы гораздо интереснее, чем перекладывать бумаги из одной папки в другую.

И, надо признать, до вчерашнего вечера это было чертовски увлекательное занятие.

На поверхности карты двигались крошечные светящиеся метки. Переплетались линии вероятностей, вспыхивали обозначения миров, возникали и исчезали тончайшие нити, связывающие участников партии. Элиот мог часами наблюдать за этой сложной системой, ругаясь на решения игроков, комментируя их ошибки и периодически споря с картой.

Но сегодня утром две метки исчезли.

Пешка Света.

И ферзь Тьмы.

Ника и Люцифер.

Причём исчезли одновременно.

— Пиздец, — сообщил Элиот пустому кабинету. — У нас официально пиздец.

В дверь осторожно постучали.

— Что?!

На пороге показалась секретарша. Очки сползли на кончик носа, в руках она держала стопку документов.

— Господин Элиот, там представители учётного отдела…

— Пусть идут нахуй.

— Они говорят, что им требуется ваша подпись.

— Передайте, что я временно занят.

— Чем?

Элиот медленно повернулся.

— Вы серьёзно сейчас хотите, чтобы я отчитывался перед вами о содержании собственного рабочего дня?

Секретарша побледнела.

— Нет, господин Элиот. Просто у них срочные документы…

— Тогда пусть положат их в папку «Срочно».

— Но эта папка уже переполнена.

— Создайте вторую!

— Как её назвать?

— «Очень срочно», блядь!

Секретарша торопливо записала распоряжение.

— А если документы поступят ещё?

Элиот посмотрел на неё с такой тоской, словно только что осознал всю глубину собственной профессиональной катастрофы.

— Тогда создайте третью. «Пиздец как срочно». И никого ко мне не пускайте!

— А если придёт руководство?

— Скажите, что я на совещании!

— С кем?

— С собственной совестью!

— А когда оно закончится?

— Судя по повестке, никогда!

Дверь закрылась.

Элиот немедленно вернулся к карте.

Он провёл ладонью по её поверхности. Тонкие золотистые линии дрогнули, перестроились, и над изображением возникла надпись:

ФИГУРА СВЕТА: МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ НЕ ОПРЕДЕЛЕНО.

Ниже вспыхнула вторая:

ФЕРЗЬ ТЬМЫ: МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ НЕ ОПРЕДЕЛЕНО.

— Да ладно…

Элиот попробовал ещё раз.

Карта послушно развернула последний доступный участок партии. На нём метки Ники и Люцифера находились рядом. Затем линии резко переплелись, изображение исказилось, и обе фигуры одновременно погасли.

Элиот приблизил участок.

Ничего.

Увеличил ещё.

Ничего.

— Нет, — тихо произнёс он. — Нет-нет-нет. Так, блядь, не бывает.

Он быстро провёл пальцами по карте, вызывая дополнительные слои наблюдения. Земля. Ад. Чистилище. Нейтральные территории. Известные межмировые переходы.

Метки не появлялись нигде.

Элиот отступил на шаг. Потом ещё на один.

— Только попробуйте сдохнуть, сволочи, — прошептал он. — Я вас лично найду, воскрешу и убью за то, что заставили меня столько работать.

Он снова посмотрел на карту.

Самое неприятное заключалось даже не в исчезновении фигур.

А в том, что Игра продолжалась.

Остальные обозначения двигались. Линии вероятностей менялись, где-то возникали новые события, а счётчик дней невозмутимо показывал, что партия вступила в пятый день.

Две ключевые фигуры пропали из наблюдения, а проклятая система вела себя так, словно ничего особенного не произошло.

— Да вы издеваетесь…

Элиот схватил кристалл.

— Диагностика карты!

— Уточните характер неисправности.

— Две фигуры пропали!

— Возможно, объекты временно находятся вне зоны наблюдения.

— А возможно, у тебя мозгов меньше, чем у дохлой улитки!

— Благодарим за обратную связь.

— Я тебя сейчас об стену разъебу!

— Угроза оборудованию зарегистрирована.

Элиот замер.

— Что?

— Угроза оборудованию зарегистрирована. Желаете оформить акт о намерении причинить материальный ущерб?

Он несколько секунд смотрел на кристалл.

Потом очень медленно положил его на стол.

— Нет. Я желаю оформить акт о твоём посмертном увольнении.

В дверь снова постучали.

— ГОСПОДИН ЭЛИОТ!

Он вздрогнул.

— ЧТО ЕЩЁ?!

— Из отдела учёта спрашивают, почему вы потребовали остановить обработку всех внеплановых переходов!

Элиот нахмурился.

— Я не требовал.

— Но вы приказали никого не пропускать!

— Я приказал никого не пускать ко мне в кабинет!

— А они поняли, что никого нельзя пропускать между мирами!

Элиот медленно прикрыл глаза.

— Господи, дай мне сил…

— Что им передать?

— Передайте, чтобы немедленно возобновили работу!

— А что делать с теми, кто уже застрял?

— ПРОПУСТИТЬ!

— Всех?

— Нет, блядь, только красивых! Конечно, всех!

За дверью послышались торопливые шаги.

Элиот посмотрел на карту.

На красные надписи.

На документы, ожидавшие подписи.

И вдруг понял, что в происходящем есть одна особенно неприятная деталь.

Карта не сообщала о гибели фигур.

Не показывала их поражения.

Не фиксировала завершения партии.

Она просто перестала их видеть.

Словно кто-то накрыл часть шахматной доски непрозрачным колпаком.

Элиот нахмурился.

— А вот это уже интересно…

Он приблизился к карте и осторожно коснулся того места, где в последний раз находились обе метки.

Поверхность дрогнула.

На мгновение под пальцами вспыхнуло что-то золотистое, почти ослепительное. Затем изображение снова стало пустым.

Элиот резко отдёрнул руку.

— Какого…

Кристалл на столе мелодично звякнул.

— Обнаружено нестандартное вмешательство в структуру наблюдения.

Элиот медленно повернул голову.

— Повтори.

— Обнаружено нестандартное вмешательство в структуру наблюдения.

— Источник?

— Не определён.

— Характер?

— Не определён.

— Причина?

— Не определена.

Элиот несколько секунд молчал.

Потом взял кристалл.

Улыбнулся.

Нехорошо.

— А нахуя ты тогда вообще существуешь?

Он с размаху швырнул его в камин.

Кристалл вспыхнул багровым пламенем и взорвался с таким грохотом, что за дверью кто-то вскрикнул.

— ГОСПОДИН ЭЛИОТ! У ВАС ВСЁ ХОРОШО?!

— ОХУЕННО!

— Вам нужна помощь?!

— ДА! ПРИНЕСИТЕ КОФЕ!

— С сахаром?!

— С УВАЖЕНИЕМ К МОИМ НЕРВАМ!

Элиот подошёл к окну.

Внизу раскинулось Чистилище — бесконечные туманные пространства, каменные переходы и далёкие огни, которые то появлялись, то исчезали в серой дымке. Тысячи душ продолжали свой путь, не подозревая, что один из местных служащих только что уничтожил служебное средство связи и находился в шаге от полномасштабного административного мятежа.

Он провёл ладонью по лицу.

— Так, Элиот. Думай.

Ника и Люцифер не могли просто исчезнуть.

Не без причины.

Не без следа.

А если исчезли одновременно, значит, произошло что-то настолько серьёзное, что даже его карта перестала понимать, где они находятся.

Элиот посмотрел на закрытую дверь, за которой уже слышались новые голоса. Потом на карту.

И впервые за утро перестал ругаться.

Потому что ему в голову пришла мысль значительно хуже всех предыдущих.

А что, если кто-то намеренно спрятал от наблюдателей две главные фигуры Игры?

Придворцовая территория Рая.

За следующие десять минут я предприняла три попытки снять Люми с рук.

Все три закончились одинаково.

При первой зверёк обхватил моё запястье пушистым хвостом и жалобно пискнул. При второй расправил свои крошечные крылышки, посмотрел на меня огромными медовыми глазами и изобразил такую степень сиротского отчаяния, что я немедленно почувствовала себя последней сволочью. А при третьей продемонстрировал наличие весьма острых коготков, которые до этого момента благоразумно прятал.

— Ну всё, — заключила Селена, наблюдая за моими мучениями. — Поздравляю. У тебя появился ребёнок.

— Селена!

— Что? Смотри, кудри уже освоил, характер показывает, с рук не слезает. Вылитый Люцифер, только шерстяной.

Серёга захохотал так громко, что с ближайшего дерева вспорхнула стайка золотистых птиц.

— Ох, девки! Нельзя мне с вами! Меня за такое чувство юмора ещё на триста лет к границе отправят.

— А сейчас вы где служите? — невинно поинтересовалась Селена.

— На охране дворца.

— То есть повышение вам не грозит.

Херувим остановился и посмотрел на неё с неподдельным восхищением.

— Слушай, красавица, а ты замужем?

— Нет.

— А собираешься?

— После сегодняшнего завтрака я вообще стараюсь не строить долгосрочных планов.

— Правильно! — одобрил Серёга. — Сначала разведка местности, потом наступление.

Я покачала головой и осторожно поправила Люми, который успел перебраться мне на плечо. Его передние лапки утонули в моих кудрях, а светящийся шарик на хвосте покачивался возле уха, словно маленький ночник.

Мы шли по широкой дорожке, выложенной перламутровыми плитами. По обе стороны росли деревья с серебристой корой и тёмно-зелёными листьями, на которых поблёскивали капли росы. Под их кронами цвели огромные белые пионы, голубые колокольчики и незнакомые мне цветы, похожие на маленькие стеклянные звёзды.

Вдалеке виднелись башни дворца. Они поднимались над садами тонкими белыми шпилями, соединёнными воздушными переходами. Некоторые мосты казались совершенно прозрачными, а по другим неспешно проходили ангелы, неся свитки, корзины и какие-то светящиеся сосуды.

— А там что? — спросила я, указывая на высокое здание с куполом из голубого стекла.

— Архивы, — ответил Серёга. — Документы, хроники, договоры, всякая древняя хрень. Сариил там иногда сутками пропадает.

— Кто такой Сариил?

— Наш главный любитель правил. Если где-нибудь во Вселенной случилась несправедливость, он сначала выяснит, какой пункт договора нарушен, потом составит заключение, а уж потом начнёт спасать пострадавших.

— Очень обнадёживает, — заметила Селена.

— Зато справедливый мужик. Даже когда бесит.

Мы миновали небольшую беседку, увитую цветущими лозами. Внутри сидели две ангелицы и что-то увлечённо обсуждали над раскрытой книгой. Увидев нас, обе замолчали. Одна посмотрела на мои тёмные кудри, другая — на Люми, который с самым невинным видом устроился у меня на плече.

— Они на нас смотрят, — прошептала Селена.

— Здесь все на нас смотрят.

— Нет, Ника. Кажется, они смотрят на твоего нового родственника.

Люми приоткрыл один глаз, показал ангелицам крошечный розовый язычок и снова спрятал мордочку в моих волосах.

— Серёга, а он вообще чей? — спросила я.

— В смысле?

— Ну, у него есть хозяин? Может, кто-то его ищет?

Херувим фыркнул.

— Попробуй скажи этому мелкому, что у него хозяин. Он тебе такую лекцию о личных границах прочитает когтями, что психолог не поможет.

— Значит, он ничей?

— Он сам по себе. Живёт в садах, шляется где хочет. Ханиэль его подкармливает, Рафаэль иногда лечит последствия его приключений. А охрана делает вид, что не замечает, как он таскает у нас всякую мелочёвку.

— Что именно? — заинтересовалась Селена.

— Всё, что блестит. Пуговицы, ключи, медали… Один раз у Михаэля печать с документов стащил.

— И что было?

— Михаэль три часа искал. Потом Люми принёс её обратно и положил ему прямо в чашку.

Селена расхохоталась.

— Боже, я уже люблю этого зверя!

— Я тоже, — призналась я, почесав Люми за ушком.

Зверёк довольно заурчал, но неожиданно поднял голову и посмотрел куда-то за моё плечо. Его медовые глаза расширились, а светящийся шарик на хвосте стал чуть ярче.

Я обернулась.

Ничего необычного.

Только сад, солнечные дорожки и небольшой ручей, исчезающий под каменным мостиком.

— Что такое, малыш?

Люми тихонько пискнул и прижался ко мне.

Я погладила его, ощущая под пальцами мягкую шерсть и быстрое биение крошечного сердца. От этого простого движения почему-то стало спокойнее. Не настолько, чтобы забыть о Люцифере, но достаточно, чтобы перестать каждую секунду представлять его за запертой дверью.

Серёга остановился возле развилки.

— Так, девчонки. Дальше у нас три варианта. Налево — Верхние сады. Там красиво, но скучно. Направо — Галерея Созвездий. Там красиво и непонятно. А прямо — старый фонтан, возле которого можно посидеть и ничего не делать.

— Вы удивительно талантливый экскурсовод, — заметила Селена.

— Спасибо, красавица. Я стараюсь.

— А где вариант «посмотреть что-нибудь запрещённое»?

Серёга медленно повернул к ней голову.

— Вот за что ты мне нравишься, женщина. Сразу к делу.

Он оглянулся по сторонам и заговорщически понизил голос:

— Есть тут одно местечко. Только если Михаэль узнает, я вас первый раз в жизни не видел.

— Что за местечко? — спросила я.

Херувим ухмыльнулся.

— Старый наблюдательный балкон. Оттуда почти весь дворец видно. И кое-что за его пределами.

— Почему он запрещён?

— Потому что Михаэль считает, что туда нельзя водить посторонних.

Селена подняла бровь.

— А Вы как считаете?

— А я считаю, что у человека должен быть широкий кругозор.

Он поправил панаму и уверенно зашагал по правой дорожке.

— За мной, гражданочки. Только тихо. У нас не экскурсия, а разведывательная операция.

Люми на моём плече вдруг довольно замурлыкал, словно полностью одобрял выбранный маршрут.

Я посмотрела на Селену.

Та улыбнулась.

— Ну что, Ника? Кажется, мы нашли единственного человека в Раю, который умеет нарушать правила с удовольствием.

Я осторожно придержала Люми, чтобы он не свалился с плеча.

— Боюсь, у него серьёзная конкуренция.

И почему-то перед глазами снова возник Люцифер.

Его насмешливые глаза, чуть приподнятая бровь и улыбка, которая обычно означала, что через несколько минут кто-нибудь обязательно пожалеет о собственном существовании.

Я невольно прижала Люми ближе.

Зверёк тихонько мурлыкнул и ткнулся холодным носом мне в щёку.

А впереди Серёга уже объяснял Селене, почему хороший разведчик никогда не носит яркую одежду, совершенно не замечая, что его зелёный камуфляж среди белоснежных небесных садов виден, наверное, даже с Земли.

Неизвестный пока читателям мир. Королевство Эйларин. Дворец Кассиана

Кассиан понял, что произошло нечто непоправимое, когда зеркало в третий раз показало ему пустоту.

Не темноту. Не искажённое отражение. Именно пустоту — ровную, неподвижную поверхность, лишённую даже слабого отголоска присутствия той, кого он искал.

В кабинете пахло сандаловым деревом, старым пергаментом и дождём. За высокими стрельчатыми окнами медленно просыпался Эйларин. Над башнями дворца поднимался утренний туман, вдали темнели горные хребты, а в садах под окнами распускались цветы, чьи лепестки меняли цвет вместе с восходящим солнцем.

Обычно Кассиан любил это время суток. Несколько часов тишины, пока королевство ещё не вспомнило о своих политических проблемах, а представители семи домов не начали осаждать его просьбами, угрозами и предложениями, от которых хотелось отправить половину придворных на принудительные сельскохозяйственные работы.

Сегодня он не замечал ни света, ни запахов.

На столе лежал раскрытый старинный атлас миров. Рядом стояла серебряная чаша с тёмной водой, в которой отражались звёзды, хотя за окном давно наступило утро.

Кассиан медленно провёл ладонью над зеркалом.

— Покажи её.

По поверхности пробежала рябь.

На мгновение возник знакомый силуэт: тёмные кудри, женская фигура, едва различимый поворот головы.

Затем изображение рассыпалось серебряной пылью.

Кассиан застыл.

Его правый, голубой глаз оставался неподвижным, а левый, жёлтый, вспыхнул тусклым золотом.

— Ещё раз.

Зеркало молчало.

Он повторил заклинание, на этот раз вложив в него больше силы. По серебряной раме побежали древние символы, воздух над столом дрогнул, а свечи в настенных канделябрах вспыхнули синим пламенем.

Ничего.

Кассиан медленно опустил руку.

Вчера связь ещё существовала.

Слабая, нестабильная, временами почти неразличимая, но достаточная, чтобы понимать: Ника жива. Где-то далеко, за пределами его королевства, она продолжала свой путь.

Теперь не осталось даже этого.

Он поднялся и подошёл к окну. Длинные тёмные кудри с серебряными прядями упали на плечи, когда он опустил голову.

— Где же ты, маленькая катастрофа?..

Вопрос прозвучал почти ласково.

Ответа не последовало.

Кассиан стиснул пальцы на каменном подоконнике. По поверхности медленно поползла трещина.

Он отпустил камень и вернулся к столу.

Первой мыслью было проверить Ад.

Не потому, что он считал Люцифера неспособным защитить Нику. Напротив, Кассиан прекрасно знал, насколько опасным становился Морнингстар, когда кто-то угрожал тому, что он считал своим.

Но именно поэтому одновременное исчезновение обоих выглядело особенно тревожным.

Кассиан развернул атлас на странице с изображением Девяти Печатей.

Тонкие линии переходов мерцали над пергаментом. Некоторые были древними, почти забытыми, другие возникли сравнительно недавно. Он коснулся обозначения адской столицы, и над книгой поднялось объёмное изображение тёмных башен.

Затем протянул к нему руку.

Изображение дрогнуло.

И погасло.

Кассиан нахмурился.

— Любопытно.

Он попробовал открыть прямой канал.

Ничего.

Попытался проследить остаточную магию перехода.

Снова пустота.

Словно кто-то аккуратно вырезал из ткани мироздания несколько мгновений, а затем соединил края, не оставив шва.

Кассиан медленно выдохнул.

Он знал магию сокрытия. Знал способы блокировать наблюдение, разрывать связи и создавать ложные следы. За свою долгую жизнь он видел достаточно попыток спрятать людей, артефакты и даже целые города.

Но здесь было нечто другое.

Не следовало даже исключать, что никакого намеренного сокрытия не было.

Именно отсутствие объяснения раздражало сильнее всего.

В дверь постучали.

— Господин, представители Седьмого дома ожидают вашего решения по вопросу…

— Позже.

— Но они утверждают, что вопрос не терпит…

— Я сказал: позже.

За дверью наступила тишина.

Кассиан опустил взгляд на атлас.

Затем медленно закрыл книгу.

Впервые за много лет ему совершенно не хотелось заниматься судьбой королевства.

Он хотел знать, где находится одна смертная женщина.

И почему мироздание вдруг перестало отвечать на этот вопрос.

Кассиан подошёл к шкафу, скрытому за тяжёлой бархатной портьерой. За стеклом лежали предметы, которые в Эйларине предпочитали не упоминать даже шёпотом: старые ключи, осколки зеркал, запечатанные сосуды и несколько украшений, лишённых всякой внешней ценности.

Он открыл нижний ящик.

Внутри лежал небольшой чёрный камень, обвитый серебряной цепочкой.

Кассиан взял его в ладонь.

Камень оставался холодным.

— Значит, придётся искать иначе.

Он убрал артефакт в карман и направился к двери.

На пороге остановился, обернулся и ещё раз посмотрел на потухшее зеркало.

— Только попробуй исчезнуть навсегда, Ника.

Его голос стал тише.

— Я ведь всё равно найду.

И впервые за это утро древний покровитель Эйларина позволил себе признать то, что тщательно скрывал даже от самого себя.

Он боялся.

Не за королевство. Не за равновесие миров. Не за последствия очередной Игры.

За неё.

Небесный дворец. Кабинет Сариила

— Я требую объяснений!

Голос Михаэля ударился о высокий сводчатый потолок и прокатился по кабинету, заставив дрогнуть пламя в настенных светильниках.

— Прекрасно, — отозвался Уриэль. — А я требую, чтобы ты перестал орать. Посмотрим, чьё желание исполнится первым.

Сариил медленно поднял глаза от раскрытой книги.

Его кабинет совершенно не походил на остальные помещения Небесного дворца. Здесь почти не было привычной белизны. Стены из тёмного серебристого камня поднимались к потолку, где вместо лепнины мерцали сложные геометрические созвездия. Между высокими книжными шкафами висели прозрачные пластины с древними письменами, а вдоль окон тянулись узкие стеллажи с запечатанными свитками. В центре стоял массивный стол из чёрного дерева, по поверхности которого медленно двигались тонкие серебряные линии, складываясь в символы законов и договоров.

Сам хозяин кабинета сидел в высоком кресле с прямой спинкой. Длинные серебряные волосы ниспадали ниже лопаток совершенно гладкими прядями, словно были вытянуты из расплавленного металла и застыли в безупречной форме. Когда Сариил поворачивал голову, по ним пробегали холодные блики. Его лицо отличалось строгой, почти пугающей красотой: высокие скулы, тонкий прямой нос, чёткая линия губ и светло-серые глаза, в которых отражались движущиеся письмена.

На нём была тёмно-графитовая одежда с высоким воротником и узкими серебряными застёжками. Ни золота, ни украшений, ни знаков высокого положения. Только небольшой символ равновесия на груди — две пересекающиеся линии внутри круга.

Сариил закрыл книгу.

Звук получился негромким.

Но оба спорщика замолчали.

— Михаэль, — произнёс он ровно, — если ты ещё раз повысишь голос в моём кабинете, я оформлю твоё возмущение как стихийное бедствие и передам на рассмотрение соответствующему ведомству.

Рафаэль, стоявший возле окна, тихо кашлянул.

Михаэль бросил на него уничтожающий взгляд.

— Тебе смешно?

— Нет, — ответил Рафаэль. — Я просто пытаюсь понять, когда ты в последний раз разговаривал нормальным тоном.

Утренний осмотр Люцифера, судя по усталому лицу Рафаэля, не прошёл бесследно. Рукава светлой рубашки по-прежнему были закатаны, тёмные брюки слегка помялись, а на пальцах остались едва заметные следы золотистой лечебной мази. Он держал в руках чашку с давно остывшим чаем, к которому так и не притронулся.

Михаэль, напротив, выглядел так, словно только что вернулся с военного построения. Светлые доспехи с золотыми креплениями сидели безупречно, огромные крылья были плотно сложены за спиной. Только напряжённая челюсть и едва заметная складка между бровями выдавали, насколько он зол.

Уриэль расположился на краю широкого подоконника. На нём была свободная тёмно-синяя туника, перехваченная кожаным поясом, и лёгкий плащ с серебряной подкладкой. В отличие от Михаэля, он выглядел почти расслабленным, но пальцы, постукивающие по колену, выдавали нетерпение.

Ханиэль сидела в кресле возле книжного шкафа. Её длинные светло-золотистые волосы были собраны на затылке тонкой жемчужной заколкой, несколько прядей свободно лежали на плечах. Нежно-голубое платье с прозрачными рукавами делало её похожей на само воплощение небесного спокойствия.

Если бы не то, как крепко она сжимала подлокотник.

— Итак, — Сариил сложил руки на столе. — Попробуем ещё раз. Медленно. Желательно без попыток обвинить друг друга в государственной измене до полудня.

— Кто-то вмешался в Игру, — отрезал Михаэль.

— Это предположение, — поправил Сариил.

— Пространственный разлом открылся прямо на нашей границе!

— Это факт.

— И перенёс сюда ферзя Тьмы вместе с пешкой Света!

— Тоже факт.

— Ты собираешься повторять за мной каждую фразу?!

Сариил чуть склонил голову.

— Только те, в которых ты случайно говоришь что-то доказуемое.

Рафаэль отвернулся к окну.

Уриэль усмехнулся.

Михаэль медленно вдохнул.

— Клянусь Отцом…

— Не надо, — одновременно произнесли Ханиэль и Рафаэль.

Сариил поднял указательный палец.

— Особенно в моём кабинете.

Михаэль резко развернулся к Уриэлю.

— Ты отвечаешь за наблюдение за межмировыми потоками. Как ты мог пропустить разлом такого масштаба?

Уриэль перестал постукивать пальцами.

— А ты отвечаешь за безопасность дворца. Как ты позволил ему открыться прямо перед твоими стражами?

— Он возник без предупреждения!

— Вот именно, Михаэль. Представь себе моё удивление.

— Ты должен был заметить искажение!

— А ты должен был заметить, что мой младший брат-близнец возвращается домой не по собственному желанию!

В кабинете стало тихо.

Ханиэль резко подняла голову.

Рафаэль поставил чашку на подоконник.

Михаэль медленно расправил плечи.

— Следи за словами, Уриэль.

Тот соскользнул с подоконника.

— А что я сказал не так? Люцифер оказался здесь против своей воли. Ты первым делом заковал его в серебро, запер в Белом Покое, а теперь ходишь по дворцу и требуешь найти виновного. Может, сначала выясним, что вообще произошло?

— Я защищаю Небеса!

— От кого? От собственного брата, который едва стоит на ногах?

— Уриэль! — резко произнёс Рафаэль.

Слишком поздно.

Ханиэль побледнела.

— Что значит «едва стоит на ногах»?

Рафаэль закрыл глаза.

Михаэль бросил на него короткий взгляд.

Сариил медленно откинулся на спинку кресла.

— Вот, — произнёс он с ледяным спокойствием. — Наконец-то мы подошли к вопросу, который почему-то никто не счёл нужным включить в повестку.

Ханиэль поднялась.

— Рафаэль. Что с Люцифером?

Рафаэль очень долго молчал. Он опустил взгляд на свои руки, потёр большим пальцем золотистое пятнышко мази возле ногтя, затем поправил манжету рубашки. Когда Ханиэль сделала шаг к нему, он отвернулся к окну.

— Рафаэль, — повторила она. — Что с ним?

— Ожоги, — наконец ответил он. — Свет действует на него сильнее, чем я рассчитывал. Особенно на спину и основания крыльев. Я обработал повреждения, но мазь снимает боль ненадолго.

— Насколько ненадолго?

Рафаэль посмотрел на Михаэля.

— Спроси у нашего брата, сколько он собирается держать Люцифера в Белом Покое.

— Столько, сколько потребуется! — отрезал Михаэль.

— Тогда приготовься объяснить Отцу, почему ты превратил временное заключение в пытку.

Михаэль шагнул к нему. Металлические крепления доспехов негромко звякнули.

— Следи за языком.

— А ты следи за состоянием заключённого.

— Хватит! — Ханиэль оказалась между ними. — Оба!

Уриэль скрестил руки на груди.

— Вот и поговорили по-семейному. Осталось только мебелью покидаться.

— Уриэль, — произнёс Сариил, не повышая голоса.

— Молчу.

— Впервые за утро.

Ханиэль обернулась к Михаэлю. Её пальцы всё ещё сжимали край голубого рукава.

— Я хочу его увидеть.

— Нет.

— Михаэль…

— Ханиэль, сейчас не время.

— Он наш брат.

— Он ферзь Тьмы!

— А когда он перестал быть нашим братом? — тихо спросила она.

Михаэль отвёл взгляд.

Уриэль открыл рот, но Сариил поднял руку, не давая ему вмешаться.

— Прежде чем мы начнём решать, кого ещё запереть, — произнёс он, — предлагаю вернуться к разлому. У нас нет доказательств, что его открыл кто-либо из Небесной иерархии.

— Но кто-то помог пешке Света! — возразил Михаэль.

— Или произошло нечто, чего мы пока не понимаем.

— Ты предлагаешь ничего не делать?

— Я предлагаю перестать путать подозрения с доказательствами.

Ханиэль медленно повернулась к нему.

— А девушка? Ника? Она знает, что происходит с Люцифером?

Рафаэль снова посмотрел в окно.

— Насколько мне известно, нет.

Небесный дворец. Под окнами кабинета Сариила

Мы как раз проходили под высокими окнами бокового крыла дворца, когда Люми вдруг перестал мурлыкать.

Он поднял голову с моего плеча, насторожил пушистые ушки с кисточками и уставился наверх. Светящийся шарик на его хвосте замер возле моей щеки.

— Что там, малыш? — спросила я.

Серёга шёл впереди, объясняя Селене, почему камуфляж считается универсальной формой одежды даже в Раю.

— Главное, — рассуждал он, поправляя панаму, — правильно подобрать местность. В лесу зелёный, зимой белый, в пустыне песочный…

— А здесь? — поинтересовалась Селена, оглядывая белоснежные стены.

— А здесь я легенда. Меня и так все знают.

Я улыбнулась, но тут из открытого окна над нами донёсся мужской голос:

— …пока не выясним, кто вмешался в Игру!

Я остановилась.

Серёга сделал ещё два шага, прежде чем заметил, что я отстала.

— Ника? Ты чего?

— Подожди.

Сверху послышался другой голос, спокойнее и ниже:

— Михаэль, ещё раз. Мы не знаем, было ли вмешательство преднамеренным.

Я подняла голову. Окна располагались высоко, за ажурными каменными балконами. В одном из них колыхалась полупрозрачная штора.

— Это Михаэль? — спросила я.

Серёга проследил за моим взглядом.

— А, кабинет Сариила. Пошли, девчонки, там у нас дальше интереснее.

Но из окна снова донёсся голос Михаэля:

— Две фигуры оказались на территории Небес! Одна из них — Люцифер! И вы предлагаете мне считать это случайностью?!

Я почувствовала, как Люми сильнее вцепился лапками в мою одежду.

— Они о нас говорят, — произнесла я.

Селена перестала улыбаться.

Серёга посмотрел на окно, затем на нас.

— Да мало ли о чём они там… У начальства работа такая — собраться и орать. Профессиональная деформация.

В кабинете что-то глухо стукнуло.

— …его состояние ухудшается! — донёсся голос Рафаэля. — Я уже говорил тебе!

Я резко подняла голову.

— Чьё состояние?

Никто не ответил.

Сверху прозвучало раздражённое:

— Он останется под Печатями!

Я схватила Серёгу за рукав камуфляжной куртки.

— Под какими Печатями?

Он опустил взгляд на мою руку.

— Ника…

— Серёжа, пожалуйста.

Херувим снял панаму и провёл ладонью по золотистым кудрям.

— Слушай, это внутренние дела дворца. Я туда не лезу. И тебе не советую.

— Но речь о Люцифере?

Серёга поморщился.

Из окна раздался женский голос:

— Вы хотя бы понимаете, что с ним делает этот свет?!

Я отступила к стене и прислонилась к холодному камню. Люми перебрался мне на грудь, устроился между рукой и воротом платья и прижался тёплой мордочкой к шее.

— Ника, — Селена осторожно коснулась моего локтя. — Посмотри на меня.

Я покачала головой.

— Он говорил, что всё нормально.

Перед глазами возник Люцифер в белой рубашке. Его напряжённая улыбка, когда он пытался убедить меня, что прекрасно себя чувствует. То, как он чуть заметно вздрогнул, когда небесный свет коснулся его кожи. Как старательно выпрямлял спину, хотя каждое движение давалось ему с трудом.

— Ника, пойдём, — тихо сказал Серёга.

— Нет. Подожди.

Наверху снова заговорили. Теперь голоса накладывались друг на друга, и я различала лишь отдельные слова.

— …опасно…

— …не имеешь права…

— …до решения Отца…

— …девушку необходимо…

Последняя фраза оборвалась, когда кто-то с силой закрыл окно.

Я стояла, глядя на пустой балкон.

Селена первой нарушила молчание:

— Что значит «девушку необходимо»?

Серёга натянул панаму на голову.

— Не знаю.

— Серёжа.

— Селен, я действительно не знаю.

Он потёр затылок, оглянулся на дворцовую дорожку и подошёл ближе.

— Послушайте меня обе. Не надо сейчас додумывать то, чего вы не слышали. Михаэль, когда злится, способен объявить чрезвычайное положение из-за неправильно сложенных крыльев. А Рафаэль с ним спорит с тех пор, как они научились разговаривать.

Я посмотрела на него.

— А Люцифер?

Серёга замолчал. Его пальцы сжали ремешок панамы.

— Что Люцифер?

— Ты ведь знаешь, что с ним происходит?

Он отвёл глаза к фонтану.

— Я знаю, что Рафаэль его осматривал.

— И всё?

— И всё, Ника.

Люми тихо пискнул и ткнулся носом мне под подбородок. Я машинально погладила его по спинке. Пальцы дрожали, и зверёк осторожно накрыл один из них крошечной лапкой.

Селена посмотрела на меня, потом на Серёгу.

— Экскурсия, кажется, немного изменила маршрут.

— Да уж, — пробормотал херувим.

Я ещё раз подняла голову к закрытым окнам.

— Серёжа, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Ты обещал показать нам дворец.

— Обещал.

— Тогда покажи, где находится Белый Покой.

Он перестал теребить панаму.

— Ника…

— Просто покажи. Я не прошу тебя нарушать приказы.

Серёга долго смотрел на меня. Потом на Люми, который выглядывал из моих рук, словно тоже ожидал ответа.

— Сейчас не получится, — произнёс он наконец. — Там охрана. И Михаэль пока не разрешал посещений.

Я разжала пальцы, которыми всё ещё держалась за холодный камень.

— Тогда продолжим экскурсию.

Серёга кивнул, но с места не двинулся.

— Пойдёмте к балкону, — предложил он после паузы. — Там воздух хороший. И видно далеко.

Селена взяла меня под руку.

Мы пошли следом за ним. Под ногами тихо поскрипывал перламутровый гравий, где-то в ветвях пели птицы. Люми снова замурлыкал, но я почти не слышала его.

Несколько раз я оборачивалась к окнам кабинета.

Они оставались закрытыми.

А слова Рафаэля — «его состояние ухудшается» — продолжали звучать у меня в голове его усталым, раздражённым голосом.

Небесный дворец. Кабинет Сариила

Ханиэль стояла возле окна, прижав ладонь к холодной раме. Внизу, среди белоснежных дорожек, мелькнула зелёная панама Серёги. Рядом шли две девушки. Одна из них несла на руках маленькое белое существо, чей хвост светился даже при дневном свете. Ханиэль проводила их взглядом, пока троица не скрылась за деревьями, и только тогда повернулась к братьям.

— Я хочу увидеть Люцифера, — повторила она.

Михаэль устало потёр переносицу. Золотистые пластины его доспехов тихо звякнули, когда он опустился в кресло. Крылья не помещались между подлокотниками, и ему пришлось раздражённо расправить их, задев стоявшую рядом вазу. Сариил поймал её за узкое горлышко, даже не повернув головы.

— Сколько лет, сколько зим… — пробормотал Михаэль. — А этот чертяга всё ещё у тебя в любимчиках.

— Завидуешь? — Ханиэль склонила голову. Светло-золотистая прядь соскользнула с её плеча.

— Его появление едва не разрушило защитный контур дворца!

— И поэтому ты решил поджарить его до хрустящей корочки?

Рафаэль издал короткий смешок и тут же прикрыл рот ладонью. Михаэль медленно повернулся к нему.

— Что?

— Ничего. Просто медицинская терминология Ханиэль значительно точнее твоих докладов о состоянии заключённого.

— Рафаэль, ещё одно слово…

— Ещё одно слово, — перебил Сариил, аккуратно возвращая вазу на место, — и я выставлю вас обоих за дверь. У меня от вашего братского общения письмена на потолке начали менять порядок.

Уриэль поднял голову. Действительно, над столом несколько серебряных символов сбились в беспорядочную спираль. Он усмехнулся, но, встретившись с Сариилом взглядом, благоразумно промолчал.

Ханиэль подошла к Михаэлю и остановилась так близко, что край её голубого платья коснулся его сапога.

— Миша, — произнесла она негромко. — Я не прошу выпустить его. Дай мне хотя бы поговорить с ним.

Михаэль посмотрел на её лицо. На несколько секунд его челюсть расслабилась, но затем он снова нахмурился.

— Один визит. Под наблюдением. И никаких попыток снять Печати.

Ханиэль наклонилась и быстро поцеловала его в щёку.

— Спасибо.

— Вот только не надо! — Михаэль отстранился, но уголок его рта предательски дрогнул. — Я ещё не закончил условия!

— Ты их уже придумал? — поинтересовался Уриэль.

— Заткнись.

— Семейная дипломатия, — пробормотал Рафаэль.

Сариил провёл ладонью над столом. Серебряные письмена вытянулись в ровные строки, и над ними возникло изображение шахматной доски. Две фигуры — светлая пешка и тёмный ферзь — мерцали на одной клетке, окружённые тонким кольцом золотистого света.

— Теперь о девушке, — произнёс он.

Ханиэль выпрямилась.

— Что о ней?

— Она оказалась в центре пространственного разлома. При этом её жизненные показатели не изменились, следов принудительного переноса на ней не обнаружено, а защитные контуры Небес не зафиксировали внешнего заклинания.

Уриэль приблизился к столу. Его пальцы зависли над светящейся пешкой.

— То есть кто-то обошёл защиту, не оставив следов.

— Или причина не была внешней, — ответил Сариил.

Михаэль резко поднял голову.

— Ты подозреваешь пешку Света?

— Я рассматриваю все варианты.

— Она смертная! — возразил Рафаэль. Он оттолкнулся от подоконника и подошёл ближе. — Ты видел её? Она понятия не имеет, куда попала.

— Незнание не исключает участия, — заметил Уриэль.

— А участие не доказывает вины, — отрезал Рафаэль.

Сариил поднял ладонь. Братья замолчали, хотя Уриэль ещё несколько секунд смотрел на Рафаэля поверх светящейся доски.

— Никто не будет допрашивать Нику без моего присутствия, — произнёс Сариил. — И никто не станет применять к ней методы принудительного извлечения воспоминаний. Особенно ты, Уриэль.

Тот медленно убрал руку от пешки.

— Я ещё ничего не предложил.

— У тебя лицо такое, будто ты уже подготовил инструменты.

— Это моё обычное лицо.

— Тем более тревожно.

Ханиэль обхватила себя руками. Она смотрела не на шахматную доску, а на закрытое окно, за которым несколько минут назад исчезли девушки.

— А если она действительно ничего не знает?

Сариил задержал взгляд на светящейся пешке. Потом осторожно коснулся её кончиком пальца. По доске пробежала золотая рябь, и фигура на мгновение вспыхнула ярче остальных.

— Тогда, — произнёс он, — нам предстоит выяснить, почему пространство разорвалось именно вокруг неё.

Рафаэль медленно выдохнул. Михаэль поднялся с кресла, расправляя затёкшие крылья. Уриэль молча наблюдал за золотым свечением, а Ханиэль подошла к столу и положила ладонь рядом с крошечной фигурой.

— Только не превращайте её в очередного подопытного кролика, — сказала она.

Сариил закрыл изображение движением руки.

— На сегодня достаточно. Михаэль, подготовь разрешение на посещение Белого Покоя. Рафаэль, через два часа я жду повторный медицинский отчёт. Уриэль, проверь записи переходов ещё раз.

— А ты? — спросил Михаэль.

Сариил открыл лежавшую перед ним книгу. По серебряным волосам пробежал холодный отблеск оживших письмен.

— А я попробую выяснить, почему в нашей безупречной системе законов внезапно появилось исключение, которого не должно существовать.

За дверью послышались шаги уходящего Уриэля. Рафаэль задержался, что-то тихо сказал Ханиэль и коснулся её плеча. Михаэль уже диктовал условия разрешения, раздражённо поправляя съехавший наплечник.

Сариил не поднимал головы. Только его пальцы, лежавшие на раскрытой странице, медленно сжались, оставляя на старом пергаменте пять глубоких вмятин.

Часть L. «Гид по Раю с бывшим спецназовцем»

Небесный дворец. Сады. Понедельник. Пятый день Игры.

— Так, гражданочки, внимание! — Серёга остановился перед узкой лестницей, уходившей вверх между двумя белоснежными башнями. — Сейчас будет объект повышенной культурной ценности. Руками ничего не трогать, крыльями не махать, на перила не садиться. Последнее особенно касается тебя, красавица.

Селена оглядела собственную спину.

— Серёжа, у меня нет крыльев.

— Вот поэтому и предупреждаю. У нас тут всякое бывает.

Он поправил камуфляжную панаму, оглянулся через плечо и первым ступил на лестницу. Его тяжёлые армейские ботинки гулко стучали по мрамору, совершенно не сочетаясь с нежным звоном колокольчиков, доносившимся из садов.

Я шла последней, придерживая Люми. Маленькая пушистая захватчица окончательно обосновалась у меня на руках и теперь лежала на спине, выставив круглое брюшко и раскинув полупрозрачные крылышки. Время от времени она открывала один медовый глаз, проверяла, не собираюсь ли я её выселить, и снова довольно жмурилась.

— Серёжа, — позвала я. — А этот балкон действительно запрещён для посещений?

— Не запрещён. Ограничен.

— Какая разница?

— Огромная! За нарушение запрета наказывают. А за нарушение ограничения сначала выясняют, кто разрешил.

— И кто разрешил?

— Я.

— А кто разрешил тебе?

Херувим остановился на ступеньке, медленно повернул голову и посмотрел на меня из-под полей панамы.

— Ника, ты сейчас задаёшь вопросы, которые разрушают саму концепцию инициативы.

Селена прыснула со смеху.

— Мне кажется, вы с Люцифером прекрасно бы сработались.

Серёга хмыкнул, но улыбка быстро исчезла. Он отвернулся и продолжил подниматься. Я заметила, как его пальцы машинально коснулись одного из подсумков на поясе.

— Вы давно знакомы? — спросила я.

— С Лютым-то? — Он коротко усмехнулся. — Достаточно, чтобы знать: если этот засранец говорит «у меня всё под контролем», надо срочно искать укрытие.

— А если говорит, что с ним всё нормально?

Серёга не ответил сразу. Мы поднялись ещё на несколько ступеней. Снаружи потянуло прохладным ветром, пахнущим цветущими деревьями.

— Тогда, — произнёс он наконец, — надо смотреть, насколько сильно он сжимает зубы.

Я опустила взгляд на Люми. Зверёк приподнял голову и коснулся лапкой моего подбородка.

На последней ступеньке Серёга достал из кармана небольшой металлический ключ, вставил его в замочную скважину и дважды повернул. За дверью что-то щёлкнуло, тяжёлые створки разошлись, пропуская внутрь поток свежего воздуха.

Мы вышли на широкий полукруглый балкон.

Я невольно остановилась.

Под нами лежал весь Небесный дворец. Белые башни, золотистые купола, висячие сады и прозрачные мосты, протянутые между зданиями на головокружительной высоте. Далеко внизу блестели озёра, а за ними начинались бесконечные зелёные долины, над которыми медленно плыли облака. На горизонте сияла широкая серебристая полоса, похожая на море, только совершенно неподвижное.

— Вот это да… — прошептала Селена.

Серёга довольно выпятил грудь.

— А я что говорил? У нас тут не только бумажки перекладывают.

Он подошёл к перилам и указал куда-то вправо.

— Вон там тренировочные площадки Молчаливых. Дальше — казармы. За ними — старые сады. А если присмотреться левее, увидите восточное крыло дворца.

Я проследила за его рукой.

Среди башен выделялось невысокое здание с широкими окнами и длинной открытой галереей. Его стены были почти ослепительно белыми. На одной из дверей даже отсюда можно было различить серебристое мерцание.

— А там что? — спросила я.

Серёга опустил руку.

— Служебные помещения.

— Какие именно?

— Разные.

Селена повернулась к нему.

— Серёжа, вы сейчас так убедительно врёте, что мне даже неловко вас разоблачать.

— А я и не вру, — проворчал он. — Просто не всё рассказываю.

Я продолжала смотреть на восточное крыло. За одним из окон колыхнулась штора. Серебристый свет возле двери на мгновение стал ярче, затем снова потускнел.

— Там Белый Покой? — спросила я.

Серёга тяжело выдохнул и снял панаму.

Ветер взъерошил его золотистые кудри. Он провёл ладонью по лицу, потом посмотрел на меня.

— Да, Ника. Там.

Я крепче прижала Люми к груди. Её маленькое сердце быстро билось под мягкой шерстью.

— И Люцифер сейчас там?

— Да.

— Один?

Серёга помедлил.

— Сейчас, насколько я знаю, да.

Я положила ладонь на холодные перила. Внизу по дорожкам неспешно прогуливались ангелы. Кто-то смеялся возле фонтана, кто-то кормил птиц, двое детей с крошечными крылышками гонялись друг за другом по лужайке.

А за теми белыми стенами находился Люцифер.

Я посмотрела на серебристое мерцание у двери.

— Серёжа, а что такое Печати?

Херувим перестал улыбаться.

— Это не игрушки, Ника.

— Я и не думала, что игрушки.

— Серьёзная защита. Очень серьёзная. Через неё без разрешения не проходят.

— Даже ангелы?

— Даже ангелы.

Селена подошла ко мне и осторожно коснулась моей спины.

— Ника…

Я не обернулась.

— А если ему станет хуже?

Серёга сжал панаму обеими руками. Ткань смялась между его короткими пальцами.

— Рафаэль за ним следит. Он хороший лекарь. Лучший из тех, кого я знаю.

— Но свет продолжает причинять ему боль?

Серёга посмотрел на восточное крыло. Несколько секунд его губы были плотно сжаты.

— Я не знаю, насколько всё плохо, — сказал он. — Правда не знаю.

Ветер донёс до нас далёкий звон колоколов. Люми неожиданно поднялась на задние лапки, упёрлась передними мне в грудь и ткнулась мордочкой в щёку. Её хвост обвился вокруг моего запястья, тёплый светящийся шарик лёг на ладонь.

Я погладила её за ушком, не отрывая взгляда от белого здания.

— Тогда мне нужно увидеть Люцифера самой.

Серёга медленно надел панаму.

— Поговорим об этом позже, Ника.

— Обещаешь?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Обещаю, что не стану делать вид, будто не слышал твою просьбу.

Селена тихонько фыркнула.

— Дипломатия уровня «я ничего не обещал, но звучало красиво».

Серёга покосился на неё.

— А ты, красавица, опасная женщина.

— Вы даже не представляете насколько.

Он наконец улыбнулся и повернулся к противоположной стороне балкона.

— Ладно, гражданочки. Раз уж добрались, покажу вам ещё одну штуку. Только держитесь крепче за перила. Особенно ты, Ника, со своим пушистым диверсантом.

Я сделала шаг следом, но ещё раз оглянулась.

Восточное крыло сияло под полуденным солнцем. За окнами не было видно ни одного движения.

Люми прижался к моей шее и тихо заурчал.

Я провела пальцами по его мягкой спинке.

— Потерпи ещё немного, Люк, — прошептала я так тихо, что едва услышала собственный голос.

Небесный дворец

— А теперь, гражданочки, смотрите внимательно! — Серёга с торжественным видом подошёл к противоположным перилам балкона. — Такого вам ни в одном туристическом буклете не покажут.

За дворцом, далеко за серебристой полосой озёр, возвышались семь огромных арок. Они стояли прямо среди облаков, не соединённые ни стенами, ни мостами. Внутри каждой медленно вращалось собственное небо: в одной мерцали звёзды, в другой бушевала гроза, третья была заполнена золотистым туманом. Через четвёртую неспешно проплывала стая существ, похожих на прозрачных китов.

— Это что? — Селена перегнулась через перила.

— Старые небесные пути. Раньше через них путешествовали между мирами. Сейчас большинство закрыто. Техника безопасности, бюрократия, вся херня.

— А киты?

— А киты не читали распоряжение.

Селена расхохоталась. Даже я невольно улыбнулась, когда один из гигантов лениво перевернулся в воздухе, выставив к солнцу полупрозрачное брюхо, внутри которого медленно двигались целые созвездия.

Люми высунул мордочку из моих рук, заинтересованно пискнул и попытался поймать лапкой далёкое сияние. Я осторожно придержала его, чтобы маленькая исследовательница не решила проверить законы небесной гравитации лично.

— Серёжа, — спросила я, — а если кто-нибудь случайно попадёт в одну из этих арок?

— Случайно? — Он почесал затылок. — Ну, смотря в какую. Из первой вернёшься через час. Из второй — через сто лет. А из пятой можешь вернуться собственной бабушкой.

— Это как? — заинтересовалась Селена.

— А вот так. Поэтому и закрыли. Жалоб много было.

Он произнёс это с такой будничной серьёзностью, что я не сразу поняла, шутит он или нет.

Мы ещё немного постояли на балконе. Серёга показывал древние сторожевые башни, рассказывал о небесных псах, которые однажды устроили массовую погоню за облачным оленем, и о том, как один из Офанимов застрял между колоннами, потому что решил одновременно вращаться в четырёх направлениях.

Селена смеялась, задавала вопросы, спорила с ним о преимуществах земной военной подготовки. Я слушала вполуха. Ветер трепал мои кудри, Люми грел ладони, а взгляд то и дело возвращался к восточному крылу.

Когда мы спустились с балкона, солнце уже заметно сместилось к западу. Садовые дорожки окрасились мягким золотом, в тени деревьев загорелись маленькие светильники, похожие на зависших в воздухе светлячков.

Серёга повёл нас через галерею, где вдоль стен стояли статуи ангелов с раскрытыми книгами. Возле каждой висела табличка с перечислением заслуг.

— А это у нас Аллея добродетелей, — сообщил он. — Очень полезное место для тех, кто страдает завышенной самооценкой.

Селена остановилась возле статуи сурового ангела с мечом.

— «За три тысячи лет безупречного служения и ни одного нарушения дисциплины», — прочитала она. — Серёжа, ваша статуя здесь есть?

— Конечно.

— Где?

— В отделе вещественных доказательств.

Я засмеялась. Люми, почувствовав движение, возмущённо пискнул и перебрался повыше, устраиваясь у меня под подбородком.

Дальше была небольшая оранжерея, где растения росли без земли, переплетая корни прямо в воздухе. Цветы раскрывались от прикосновения, меняли оттенки в зависимости от настроения посетителя, а один особенно наглый куст попытался стащить у Серёги панаму.

— Руки убрал, фотосинтезирующий засранец! — рявкнул херувим, отбивая головной убор.

Селена согнулась пополам от смеха.

Я тоже улыбнулась, но, когда мы вышли из оранжереи, остановилась.

Впереди открывалась широкая площадь с невысоким фонтаном. В прозрачной воде плавали крошечные серебристые рыбки, а над чашей висела радуга, хотя вокруг не было ни единой капли дождя.

На бортике сидели несколько ангелов, негромко переговариваясь. Где-то неподалёку играла музыка. Пахло свежими цветами и тёплым хлебом.

Я посмотрела на Серёгу.

— Достаточно.

Он обернулся.

— Чего достаточно?

— Экскурсии.

Улыбка медленно сошла с его лица.

— Ника…

— Я посмотрела сады, башни, галереи, небесных китов и даже куст, который чуть не совершил вооружённое ограбление. Здесь очень красиво. Правда. Но я больше не могу делать вид, что приехала на отдых.

Селена перестала рассматривать рыбок и подошла ко мне.

— Ты хочешь к нему?

Я кивнула.

Серёга тяжело вздохнул, снял панаму и принялся мять её в руках.

— Я же говорил, что посещения ограничены.

— Ты обещал не забыть мою просьбу.

— Не забыл.

— Тогда отведи меня к Люциферу. Пожалуйста.

Он посмотрел на Селену, словно надеялся найти поддержку. Та лишь скрестила руки на груди.

— Даже не смотрите на меня, Серёжа. Я бы на её месте уже давно стояла под этой дверью.

— Вот женщины… — пробормотал он. — Одну не остановишь, вторая ещё и боеприпасы подносит.

— Серёжа.

Он поднял ладонь.

— Ладно! Только давай сразу договоримся. Я могу показать, где его держат. Но внутрь тебя никто не пустит. Там Печати Михаэля. Серьёзные. Даже я через них без допуска не пройду.

— Я понимаю.

— Поговорить через дверь — пожалуйста. Если Лютый услышит, ответит. Но никаких попыток лезть внутрь, ясно?

— Ясно.

Серёга ещё несколько секунд изучал моё лицо, затем натянул панаму.

— Чую, добром это не кончится.

— Вы всегда такой оптимист? — поинтересовалась Селена.

— Только когда служебное расследование ещё не началось.

Он оглядел площадь и указал на фонтан.

— Значит, так. Селен, ты остаёшься здесь. Я провожу Нику, покажу дверь и вернусь. Люми тоже лучше оставить с тобой. А то этот диверсант ещё чего-нибудь отчебучит.

Я посмотрела на зверька.

— Слышал, малыш? Тебе придётся немного подождать.

Люми немедленно вцепился в мой рукав.

— Ну вот, — вздохнула Селена. — У тебя уже два мужчины, которые не умеют спокойно переносить разлуку.

Я осторожно попыталась передать ей пушистое существо. Люми расправил крылышки, возмущённо пискнул и обхватил моё запястье хвостом.

— Люми, — тихо сказала я, поглаживая его между ушками. — Я скоро вернусь.

Он посмотрел на меня огромными золотистыми глазами.

— Не начинай, — предупредила Селена. — Я сама сейчас расплачусь.

После нескольких безуспешных попыток передать Люми Селене я сдалась. Маленький негодник намертво вцепился в мой рукав, обмотал запястье пушистым хвостом и теперь смотрел на нас с таким оскорблённым достоинством, словно мы только что предложили ему добровольно отказаться от престола.

— Всё, — объявила Селена, поднимая руки. — Капитулирую. Забирай своего шерстяного тирана. Я не собираюсь становиться первой женщиной в истории Рая, которую загрызли за попытку временной опеки.

Люми довольно пискнул, перебрался мне на плечо и с деловитым видом зарылся мордочкой в кудри.

— Вот ведь мелкий засранец, — восхищённо протянул Серёга. — Характер один в один как у Лютого. Даже страшно представить, что будет, когда они познакомятся.

Я поправила Люми на плече, осторожно высвободив из его лапок прядь волос. Зверёк недовольно фыркнул, но тут же устроился удобнее, положив пушистую мордочку мне на шею. Селена поймала мою свободную руку, ненадолго сжала пальцы и отпустила.

— Только не ссорься с ним, ладно? — попросила она.

Я посмотрела на неё.

— С Люцифером?

— С кем угодно. У нас сегодня и без того насыщенная программа.

Серёга кашлянул и указал на дорожку, ведущую к восточному крылу.

— Пошли, Ника. Пока я окончательно не передумал.

Мы направились через сад. За спиной остались плеск воды и тихий голос Селены. Люми уютно устроился на моём плече, обвив хвостом шею, и тихонько мурлыкал мне в ухо.

Серёга шёл рядом, засунув руки в карманы камуфляжных брюк. Несколько раз он открывал рот, словно собирался что-то сказать, но всякий раз передумывал.

— Серёж, — наконец спросила я, — ты ведь давно знаешь Люцифера. Он всегда такой упрямый?

Херувим коротко хмыкнул.

— Нет.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Правда?

— Раньше хуже был.

Я рассмеялась, но смех быстро стих.

— Он мне ничего не сказал о том, насколько ему больно.

Серёга опустил голову. Некоторое время мы шли молча, слушая, как под ботинками похрустывает мелкий гравий.

— Лютый вообще не любит, когда его жалеют, — произнёс он наконец. — Особенно те, кто ему небезразличен.

Я повернулась к нему, но Серёга уже смотрел вперёд, на белые стены восточного крыла.

— Пришли, — сказал он.

Перед нами начиналась длинная галерея. В её глубине виднелась высокая белая дверь, по краям которой медленно двигались серебряные символы.

Серёга остановился у входа в галерею и указал рукой.

— Вон там Белый Покой. Дальше я не пойду. Мне приказано не приближаться к охранному контуру без вызова.

— А я могу подойти?

— К двери — да. Только не трогай Печати. И не пытайся открыть.

Я кивнула.

Он поправил ремень с подсумками, посмотрел на меня и неожиданно положил тяжёлую ладонь мне на плечо.

— Скажи ему, что Серёга рядом. И что, если понадобится, я хоть весь этот дворец на уши поставлю.

Я накрыла его руку своей.

— Скажу.

Херувим быстро убрал ладонь, словно смутился собственной откровенности, и натянул панаму поглубже.

— Ладно. Я к Селене. Не задерживайся, гражданочка. А то она меня там без свидетелей окончательно женит.

Он развернулся и зашагал обратно по дорожке.

Я осталась одна перед длинной белой галереей.

В её глубине мерцали серебряные Печати.

За дверью находился Люцифер.

Люми вдруг перестал мурлыкать. Его маленькие ушки настороженно повернулись к серебряным символам, а светящийся шарик на хвосте едва заметно задрожал. Я погладила зверька, поправила ремешок сумки и медленно выдохнула.

Земля. Вальденхейм. Городской океанариум

Михаэль ненавидел три вещи: нарушение субординации, необоснованное вмешательство в служебные дела и детские экскурсии.

Последние особенно.

— Мамочка, а почему этот дядя такой злой?

Михаэль медленно опустил взгляд.

Перед ним стояла девочка лет шести в розовой куртке с единорогом. В руках она держала плюшевого осьминога, у которого почему-то было девять щупалец.

— Я не злой, — ответил архангел.

Девочка внимательно изучила его лицо.

— А почему у вас брови сердитые?

— Они обычные.

— Нет. У папы такие, когда мама смотрит его телефон.

Михаэль прикрыл глаза.

— Где твои родители?

— Вон там. А вы кого-то потеряли?

— К сожалению, пока нет.

— А кого ищете?

— Женщину.

Девочка понимающе кивнула.

— Мама говорит, все проблемы из-за мужчин.

— Умная у тебя мама, — раздался за спиной бархатный женский голос. — Передай ей, что я полностью согласна.

Михаэль медленно обернулся.

Лилит стояла возле огромного аквариума с медузами. На ней было чёрное платье, которое совершенно не соответствовало понятию «дневная прогулка по океанариуму», высокие сапоги и длинное тёмно-бордовое пальто, небрежно наброшенное на плечи. Тёмные волосы спадали тяжёлыми волнами, а губы были накрашены так, словно она собиралась не разговаривать, а оставлять следы преступления.

Девочка восторженно ахнула.

— Вы принцесса?

Лилит присела перед ней.

— Хуже, солнышко. Я бывшая жена очень влиятельного мужчины.

— А он был принцем?

— Он считал себя богом.

— А почему бывшая?

— Потому что у принцесс тоже заканчивается терпение.

Девочка задумалась.

— А этот дядя ваш новый муж?

Лилит медленно подняла глаза на Михаэля.

Улыбка на её лице стала совершенно неприличной.

— Нет, милая. Этот дядя пока не прошёл собеседование.

— Лилит, — процедил Михаэль.

— Видишь? — доверительно прошептала она девочке. — Даже здороваться нормально не умеет.

Откуда-то появилась мать ребёнка, извинилась, взяла дочь за руку и поспешила прочь. Девочка несколько раз оглянулась, а потом громко спросила:

— Мам, а почему принцесса встречается с сердитым дядей?

— Потому что у принцессы проблемы с выбором мужчин, — любезно ответила Лилит.

Михаэль схватил её за локоть и отвёл к соседнему аквариуму.

— Ты можешь хотя бы пять минут вести себя прилично?

— Майки, дорогуша, я веду себя неприлично исключительно из уважения к тебе. Иначе ты бы совсем заскучал.

Она высвободила руку, поправила пальто и с любопытством оглядела его.

На Земле Михаэль выглядел почти человеком. Тёмные брюки, светлая рубашка, длинное серое пальто. Ни меча, ни доспехов, ни крыльев. Только осанка человека, способного построить по стойке смирно даже автобусную остановку.

— Ты выглядишь ужасно, — сообщила Лилит.

— Благодарю.

— Не за что. Под глазами тени, челюсти стиснуты, воротник застёгнут до последней пуговицы. Что случилось? У вас в Раю закончились бланки для доносов?

— Я не для этого тебя вызвал.

— А я надеялась, что соскучился.

Она подошла к стеклу. За ним медленно поднимались полупрозрачные медузы, похожие на ожившие кружевные зонтики.

— Красивые, правда? — спросила Лилит. — Ни мозга, ни сердца, зато прекрасно существуют миллионы лет. Майки, тебе стоит взять их на вооружение при подборе сотрудников.

— Ты закончила?

— Ещё даже не начала.

Он тяжело выдохнул.

— Нам нужно поговорить.

— О, как официально. — Лилит повернулась к нему. — Надеюсь, не о той истории со стриптизом? Я обещала молчать.

Михаэль мгновенно напрягся.

— Лил.

— Хотя, признаюсь, до сих пор считаю формулировку «приглашённый специалист по пластике движений» настоящим шедевром небесной бюрократии.

— Тише!

— А как ты вращал бёдрами, Майки! Даже твои Молчаливые начали бы аплодировать. Если бы, конечно, им разрешали проявлять эмоции.

Михаэль быстро оглянулся.

Рядом с ними остановились двое подростков. Один держал телефон, другой старательно делал вид, что рассматривает медуз.

— Вы что-нибудь слышали? — сурово спросил архангел.

— Нет, сэр, — ответил первый.

— Только про стриптизёра, — честно уточнил второй.

Лилит отвернулась к аквариуму. Её плечи подозрительно задрожали.

Михаэль посмотрел на потолок.

— Господи, дай мне терпения.

— Он занят, — напомнила Лилит. — И потом, ты же знаешь, что я могу рассказать Рафаэлю о твоей маленькой тайной комнате.

— Ты не посмеешь.

— Майки, милый, я демон. Не стоит проверять меня на порядочность.

Он наклонился ближе.

— Если ты хотя бы намекнёшь…

— Что? — Лилит подняла бровь. — Отправишь меня в Ад? Боже, какой ужас. Придётся вернуться домой.

Михаэль выпрямился.

— Ты невыносима.

— А ты предсказуем. Мы идеальная пара для развода, которого никогда не было.

Она взяла его под руку, прежде чем он успел возразить, и повела дальше по залу.

— Пойдём. Хочу посмотреть на морских коньков. Говорят, они гораздо интереснее мужчин.

У аквариума с морскими коньками было тихо.

За стеклом покачивались длинные водоросли, среди которых прятались крошечные существа с изогнутыми шеями и смешными вытянутыми мордочками. Один конёк обхватил хвостом веточку и завис неподвижно, словно задумался о смысле существования.

Лилит прочитала табличку.

Потом перечитала.

И медленно повернулась к Михаэлю.

— Майки.

— Что?

— Ты знал, что у морских коньков потомство вынашивают самцы?

— Знал.

— Какое восхитительное устройство мироздания!

Она прижала ладонь к груди.

— Мужчина не только участвует в зачатии, но ещё и самостоятельно вынашивает детей. Представляешь? Никаких «дорогая, ты же дома сидишь», никаких «я устал на работе», никаких «а где мои носки?».

— Лилит…

— Нет, подожди. Я хочу насладиться моментом. — Она снова посмотрела на табличку. — Самец заботится о потомстве. Добровольно. Без угроз, манипуляций и семейного совета.

Лилит задумчиво постучала ногтем по стеклу.

— Вот, Майки. Даже у морских коньков с семейной ответственностью дела обстоят лучше, чем у вас.

— Ты закончила лекцию по морской биологии?

— Практически. Осталось выяснить, нельзя ли обменять нескольких архангелов на одного порядочного конька.

— Я начинаю жалеть, что выбрал это место.

— Ты выбрал? — Она удивлённо посмотрела на него. — Милый, я предложила океанариум. Ты согласился. Не присваивай себе чужие достижения.

Михаэль провёл ладонью по лицу.

— Лил, послушай меня внимательно.

Что-то в его голосе заставило её оторваться от аквариума.

— Что случилось?

— Вчера вечером произошёл пространственный разлом.

Лилит медленно опустила руку.

— Где?

— На границе Небес.

— И что?

Михаэль посмотрел на маленького морского конька, всё ещё цеплявшегося хвостом за водоросль.

— В Рай попали трое.

— Кто?

Он помолчал.

— Люцифер. И две женщины.

Лилит перестала дышать.

Её пальцы медленно соскользнули с края аквариума.

— Повтори.

— Люцифер сейчас в Раю.

Несколько секунд она смотрела на него, словно пыталась разобрать слова на незнакомом языке.

Потом резко схватила Михаэля за рукав.

— Где он?

— Лилит…

— Где. Он.

— В Белом Покое.

Её лицо побледнело.

— Под Печатями?

Михаэль не ответил.

Лилит отпустила его рукав. Сделала шаг назад и наткнулась плечом на ограждение.

— Ты посадил его под Печати.

— Это временная мера.

— Майки…

Она произнесла его имя почти шёпотом. Без насмешки, без привычного яда.

— Сколько он там?

— Со вчерашнего вечера.

— И всё это время на него действует небесный свет?

— Рафаэль занимается его состоянием.

— Значит, ему уже плохо.

Михаэль отвёл взгляд.

Лилит коротко, неверяще рассмеялась. Потом закрыла рот ладонью.

За стеклом крошечный морской конёк неторопливо перебрался на соседнюю веточку.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — спросила она.

— Люцифер представляет угрозу безопасности Небес.

— А Небеса представляют угрозу ему!

Она повысила голос. Несколько посетителей обернулись.

Михаэль шагнул ближе.

— Лилит, прошу тебя…

— Нет. Ты сейчас будешь слушать.

Она вцепилась пальцами в лацканы его пальто и притянула к себе. Михаэль мог бы легко освободиться, но остался неподвижен.

— Он падший, Майки. Не просто изгнанный. Его природа изменилась. Ваш свет для него — не благословение, а пытка. Ты знаешь это лучше меня.

— Рафаэль делает всё возможное.

— Рафаэль не может отменить законы мироздания!

Голос у неё сорвался.

Лилит разжала пальцы. На сером пальто Михаэля остались две глубокие складки.

— Он сгорит, — сказала она тихо. — Ты ведь это понимаешь?

Михаэль стиснул челюсти.

— Я не допущу его смерти.

— Тогда почему он всё ещё там?

Он не ответил.

Лилит отвернулась к аквариуму. На её отражении медленно двигались тени водорослей. Она провела ладонью по лицу, осторожно, чтобы не размазать тушь, и несколько раз глубоко вдохнула.

— Девушки, — произнесла она наконец. — Кто они?

— Одна — пешка Света. Психолог. Её зовут Ника. Вторая — её подруга, Селена.

— Ника…

Лилит повторила имя, словно пробуя его на вкус.

— Она рядом с ним?

— Нет. Люцифер изолирован.

— Она знает, что с ним происходит?

— Не всё.

Лилит повернулась.

— Разумеется. Зачем женщине сообщать, что мужчина, который ей дорог, медленно поджаривается в вашей образцово-показательной тюрьме? Это ведь может испортить настроение за завтраком.

— Мы разбираемся в обстоятельствах разлома.

— Разбирайтесь быстрее.

Она открыла сумочку, достала зеркальце и взглянула на себя. Несколько секунд смотрела на отражение, потом захлопнула его.

— Мне нужна дамская комната.

Михаэль моргнул.

— Сейчас?

— Нет, через три тысячелетия. Конечно, сейчас.

— Лилит…

— Майки, я женщина. У нас иногда возникают потребности, не предусмотренные воинским уставом.

Она указала на табличку с направлением к туалетам.

— Подожди здесь. И ради всего святого, не пытайся за время моего отсутствия организовать морским конькам военную подготовку.

В дамской комнате пахло цветочным мылом и хлорированной водой.

Лилит заперлась в дальней кабинке, достала из сумочки небольшой чёрный кристалл и сжала его в ладони.

Некоторое время она сидела неподвижно, глядя на собственные колени.

Потом коснулась ногтем тёмной грани.

В глубине камня вспыхнула багровая искра.

— Запись. Личное сообщение. Получатель — Ника.

Она выпрямилась, убрала волосы с лица.

— Ника, мы с тобой не знакомы. Меня зовут Лилит. И прежде чем ты начнёшь задаваться вопросом, почему незнакомая женщина передаёт тебе сообщения через архангела с хроническим запором вместо чувства юмора, выслушай меня.

Лилит помолчала.

— Я знаю Люцифера очень давно. И знаю, что он сейчас в Раю. Не спрашивай, откуда. У меня свои источники, и один из них, к сожалению, мой родственник.

Она сжала кристалл сильнее.

— Свет Небес опасен для него. Рафаэль может лечить ожоги, облегчать боль, но пока Люцифер остаётся там, всё будет повторяться. И если он говорит тебе, что прекрасно себя чувствует, не верь. Если шутит — особенно не верь. Если начинает хамить, значит, ему совсем хреново.

Её губы дрогнули.

— Не пытайся самостоятельно снимать Печати. Добейся, чтобы его выпустили. И, пожалуйста…

Она замолчала.

За стеной послышались женские голоса, смех, шум воды.

Лилит прикрыла глаза.

— Пожалуйста, не оставляй его одного.

Несколько секунд она сидела молча.

Потом выпрямилась, провела пальцем под глазом и добавила уже привычным насмешливым тоном:

— И передай этому крылатому мерзавцу, что я крайне недовольна его выбором туристического направления. В следующий раз пусть едет на Мальдивы. Там хотя бы солнце не пытается его убить.

Кристалл коротко мигнул.

— Конец записи.

Лилит спрятала его в сумочку, вышла из кабинки и подошла к зеркалу. Поправила помаду, расправила плечи и посмотрела на собственное отражение.

— Ну что, дорогая, — пробормотала она. — Пошли спасать очередного бессмертного идиота.

Михаэль ждал возле аквариума с морскими коньками.

Один из них всё ещё висел на прежней веточке. Архангел смотрел на него с таким выражением, будто пытался выяснить, каким образом существо размером с палец сумело добиться большего семейного благополучия, чем вся его небесная родня.

Лилит остановилась рядом.

— Ну что, Майки? Уже решил завести потомство?

— Не начинай.

— Поздно. Я уже придумала имена.

Она протянула ему чёрный кристалл.

Михаэль посмотрел на камень, затем на неё.

— Что это?

— Сообщение для Ники.

— Я должен проверить содержание.

Лилит медленно улыбнулась.

— Конечно, дорогой. А потом мы вместе проверим правильно ли ты выполняешь все па и подходит ли выбранная музыка под концепцию танца. Пригласим Рафаэля, Ханиэль, Уриэля… Сариила обязательно. Он ведь так любит документировать нарушения.

Михаэль взял кристалл.

— Ты когда-нибудь перестанешь меня шантажировать?

— Когда перестанешь давать поводы.

Он спрятал камень во внутренний карман пальто.

— Передам.

— Сегодня.

— Лилит…

— Сегодня, Майки.

Она положила ладонь ему на грудь, поверх спрятанного кристалла. Её пальцы на мгновение замерли.

— И ещё кое-что.

— Что?

Лилит подняла на него глаза.

— Ты ведь помнишь, каким он был до Падения?

Михаэль не ответил.

За стеклом медленно покачивались водоросли. Маленький морской конёк расправил плавник и снова замер.

— Я помню, — сказала Лилит. — И не хочу, чтобы последним, что он увидит, стало лицо брата, который слишком долго выбирал между долгом и милосердием.

Она убрала руку.

Михаэль смотрел на неё несколько секунд. Потом опустил глаза.

— Я передам сообщение.

Лилит кивнула и направилась к выходу.

У самых дверей она остановилась, оглянулась на аквариум и вдруг произнесла:

— Знаешь, Майки, я всё-таки ошибалась.

Он устало поднял голову.

— В чём?

— Морские коньки не интереснее мужчин.

Михаэль удивлённо приподнял бровь.

Лилит улыбнулась.

— Они просто гораздо лучше воспитаны.

И ушла, оставив главнокомандующего Небесным воинством наедине с чёрным кристаллом, семейными проблемами и маленьким морским коньком, который, в отличие от Михаэля, совершенно точно знал, что делать со своим потомством.

Рай. Белый Покой

Серебряные символы на двери шевелились.

Я остановилась в нескольких шагах, прижимая ладонь к груди. Люми на моём плече перестал мурлыкать. Его маленькие ушки настороженно повернулись вперёд, а светящийся шарик на кончике хвоста замер возле моего подбородка.

— Ну что, пушистый, — прошептала я. — Попробуем поговорить с самым несговорчивым мужчиной во Вселенной?

Люми тихонько пискнул.

— Вот и я думаю, что шансы невелики.

Я подошла ближе.

На белой поверхности двери проступали тонкие серебряные линии. Они переплетались, складывались в незнакомые знаки, расходились и снова соединялись, словно кто-то писал невидимыми чернилами прямо у меня на глазах.

Я вспомнила предупреждение Серёги.

Не трогай Печати. Не пытайся открыть дверь.

— Люцифер? — позвала я.

Ответа не последовало.

Я приблизилась ещё на шаг.

— Люк? Ты меня слышишь?

Серебряные символы вдруг дрогнули.

Я отшатнулась, решив, что сейчас сработает какая-нибудь небесная сигнализация и меня торжественно отправят на допрос к Михаэлю. Но вместо этого линии начали медленно расходиться, освобождая узкую полоску белого пространства.

Послышался тихий щелчок.

Дверь приоткрылась.

Я уставилась на неё.

— Это что, приглашение?

Люми потянулся вперёд, понюхал воздух и решительно ткнулся носом мне в щёку.

— Ладно. Только потом не говори, что я тебя не предупреждала.

Я осторожно толкнула дверь.

Она открылась совершенно бесшумно.

За порогом оказалась просторная комната с высокими окнами, белыми стенами и тяжёлыми шторами цвета слоновой кости. В дальнем углу стоял диван, рядом — низкий столик с нетронутым подносом. За окнами простирался сад с цветущими деревьями, прозрачными дорожками и фонтаном, над которым кружились золотистые птицы.

Красиво.

До тошноты красиво.

И посреди этого великолепия стоял Люцифер.

Спиной ко мне.

Белая рубашка была расстёгнута у горла, рукава небрежно закатаны. Он опирался ладонью о подоконник, слегка наклонив голову. Чёрные волосы спадали на плечи, закрывая часть лица.

Я успела заметить, как напряжены его пальцы.

— Люк?

Он резко обернулся.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Потом его взгляд метнулся к открытой двери.

К серебряным символам, которые уже снова сомкнулись за моей спиной.

И обратно ко мне.

— Какого хрена?!

Я невольно вздрогнула.

— И тебе здравствуй.

— Как ты сюда попала?

— Я…

— Ника.

Он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг ко мне. Лицо оставалось неподвижным, но золотистые глаза вспыхнули.

— Как. Ты. Сюда. Попала?

— Не знаю.

Люцифер застыл.

Потом медленно провёл ладонью по лицу.

— Разумеется.

— Что?

— Ты не знаешь.

— Ну да.

— Великолепно.

Он рассмеялся коротко и совершенно невесело.

— Пространственный разлом — не знаю. Почему нас выбросило в Рай — не знаю. Кто вмешался в Игру — не знаю. Как ты прошла сквозь Печати, которые даже архангел без разрешения снять не может, — тоже, блядь, не знаю!

— А что ты предлагаешь? Соврать?!

— Я предлагаю тебе хоть раз в жизни знать что-нибудь, дорогуша!

Он резко развёл руками и тут же едва заметно дёрнулся. Правая ладонь опустилась к боку.

Я заметила.

— Что с тобой?

— Со мной? — Он изумлённо приподнял брови. — Прекрасный вопрос. Наконец-то что-то новое.

— Люк…

— Нет, серьёзно. Давай попробуем. Что ты знаешь, Ника? Что-нибудь определённое. Например, своё имя. Или день недели. Хотя нет, с последним здесь тоже возможны затруднения.

— Ты закончил?

— Я только начал!

Люми, до этого молча наблюдавший за перепалкой, вдруг расправил свои крошечные крылышки.

— Даже не думай, — предупредила я.

Поздно.

Белый пушистый комок сорвался с моего плеча и одним решительным прыжком приземлился Люциферу прямо на грудь.

— БЛЯДЬ!

Люцифер согнулся.

Я бросилась к нему, но он выставил руку, останавливая меня.

Люми тем временем совершенно счастливо вцепился лапками в его рубашку, устроился поудобнее и принялся тереться мордочкой о подбородок Повелителя Ада.

— Убери, — выдохнул Люцифер.

— Люми! Ко мне!

Зверёк посмотрел на меня с выражением глубокого разочарования в человечестве.

Потом повернулся к Люциферу и нежно лизнул его в подбородок.

— Ника, — очень тихо произнёс Люцифер, — если ты сейчас не снимешь с меня эту меховую катастрофу, я совершу первое убийство в истории Рая.

Я осторожно подхватила Люми под животик.

Тот возмущённо пискнул, попытался зацепиться коготками за рубашку и, наконец, позволил себя оторвать.

Ткань натянулась.

Люцифер резко втянул воздух сквозь зубы.

И тогда я увидела.

У основания его шеи, там, где расстёгнутый ворот открывал кожу, тянулись багровые полосы. Не обычные ожоги. Их края мерцали золотом, словно под кожей застряли раскалённые нити. Одна уходила под воротник, другая исчезала ниже, под тканью.

Я замерла.

— Господи…

— Он здесь ни при чём, — процедил Люцифер. — Хотя, учитывая семейные обстоятельства, я бы не стал исключать.

Я опустила Люми на диван. Зверёк немедленно свернулся клубочком, но глаз с нас не сводил.

— Покажи.

— Что именно?

— Ожоги.

— Нет.

— Люцифер.

— Ника.

— Я серьёзно.

— А я, по-твоему, выступаю на благотворительном вечере?

Он попытался обойти меня, но я шагнула следом.

— Как ты себя чувствуешь?

Люцифер остановился.

Медленно повернул голову.

— О, дорогуша. Великолепно.

— Люк…

— Просто замечательно. Майки уже предъявил мне официальную претензию: оказывается, из-за моей неблагоприятной ауры в Раю на Земле начался потоп. Папенька лично отправился ликвидировать очередной конец света. Рафаэль мажет меня какой-то золотой дрянью, от которой я пахну, как дорогая церковная свечка. Меня заперли в комнате, где даже мебель выглядит так, будто ни разу не совершала греха. А ещё мне выдали белые туфли, Ника. Белые, мать их, туфли!

Он широко улыбнулся.

— А в остальном, прекрасная маркиза, всё заебись.

Я смотрела на него.

На слишком бледное лицо. На влажные пряди волос у висков. На то, как он держал левую руку чуть дальше от тела, словно ткань рубашки причиняла боль при каждом движении.

— Ты даже стоишь с трудом.

Улыбка исчезла.

— Не преувеличивай.

— Я вижу.

— Ты много чего видишь. Не всё правильно понимаешь.

— Тогда объясни!

— Что именно?!

— Что с тобой происходит!

— Ничего, с чем я не могу справиться!

Я резко выдохнула.

— Да господи боже мой, Люцифер! Может, хватит?!

Он застыл.

— Осторожнее, дорогуша.

— Нет. Это ты сейчас послушаешь.

Я шагнула ближе.

— Может, хватит постоянно защищаться агрессией, когда тебе плохо? Каждый раз одно и то же! Стоит кому-нибудь подойти слишком близко, ты начинаешь рычать, хамить, угрожать и изображать самого опасного мерзавца во Вселенной!

— Я и есть самый опасный мерзавец во Вселенной.

— Поздравляю! Медаль тебе выдать?!

Его ноздри раздулись.

— Не повышай на меня голос.

— А ты перестань вести себя как идиот!

Люцифер резко приблизился.

Между нами осталось меньше шага.

— Ты забываешь, с кем разговариваешь.

Я запрокинула голову, глядя ему прямо в глаза.

— Нет, Люк. Как раз прекрасно помню.

Он стиснул челюсти.

Я видела, как дрогнула жилка на его шее.

— Ты привык, что все вокруг боятся твоего гнева, — продолжила я. — И, наверное, это очень удобно. Никто не задаёт лишних вопросов. Никто не замечает, когда ты еле держишься на ногах. Никто не предлагает помощь, потому что проще отойти подальше и подождать, пока Повелитель Ада перестанет кусаться.

— Закончи эту мысль, Ника. Очень советую.

— А я закончу!

Голос сорвался.

Я ненавидела этот дрожащий звук. Ненавидела, что он слышит.

— Даже Дьяволу с его проклятой ангельской силой воли иногда может быть нужна помощь! Что в этом такого страшного?!

Он отвернулся.

— Мне не нужна помощь.

— Конечно!

Я коротко рассмеялась, чувствуя, как предательски щиплет глаза.

— Тебе вообще ничего не нужно. Ни помощь, ни сочувствие, ни поддержка. Ты у нас самодостаточный нарцисс с крыльями!

— Ника…

— Что?! Так трудно сказать: «Мне, блядь, плохо, Ника»?!

Он резко повернулся.

— ХВАТИТ!

Голос ударил по комнате.

На столике звякнул стакан. Люми вскинул голову, распушился и недовольно зашипел.

Я вздрогнула, но не отступила.

Люцифер тяжело дышал. На скулах ходили желваки, пальцы сжимались и разжимались.

— Ты ничего не понимаешь, — произнёс он сквозь зубы.

— Так объясни мне!

— Я не обязан отчитываться перед тобой о каждом своём…

Он осёкся.

Я ждала.

Он отвёл глаза.

Потом вдруг спросил:

— Откуда ты знаешь Рафаэля?

Я моргнула.

— Что?

— Рафаэля. Архангела. Целителя. Моего брата. Мне перечислить остальные должности, чтобы ты поняла вопрос?

— При чём здесь Рафаэль?

— Вот и я хотел бы знать.

Его голос стал ниже.

Опаснее.

— Он знает тебя, Ника. Не просто видел. Не просто слышал твоё имя. Он знает тебя. И, судя по его реакции, значительно лучше, чем мне хотелось бы.

Я почувствовала, как внутри неприятно похолодело.

— Люк…

— Когда вы познакомились?

— Это не…

— Когда?!

— В Вальденхейме.

Он застыл.

— Где именно?

— В его клинике.

Люцифер медленно выпрямился.

— В клинике.

— Да.

— Как трогательно.

Он прошёл мимо меня к столу. Взял стакан, посмотрел на воду, поставил обратно.

Слишком аккуратно.

— И что привело тебя в бесплатную клинику моего брата, дорогуша? Простуда? Головная боль? Или внезапное желание познакомиться с ещё одним представителем нашего неблагополучного семейства?

— Мне нужна была помощь.

Он обернулся.

— Какая?

Я замолчала.

Люцифер посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Только не говори, что не знаешь.

— Я знаю.

— Невероятно. Тогда говори.

— Я не могу рассказать тебе всё.

На его лице что-то изменилось.

Он медленно кивнул.

— Вот как.

— Люк, послушай…

— Нет. Теперь моя очередь.

Он подошёл ближе.

— Ты приходишь сюда, каким-то невозможным образом проходишь сквозь древние Печати, устраиваешь мне допрос, требуешь признаний, выворачиваешь душу наизнанку, а когда я задаю тебе один-единственный вопрос…

— Не один!

— …ты сообщаешь, что не можешь ответить!

— Потому что всё сложнее!

— Разумеется! — рявкнул он. — С тобой, Ника, всё всегда сложнее!

Я отшатнулась, будто он ударил меня.

Люцифер заметил.

Его взгляд на мгновение опустился к моим губам, затем снова поднялся к глазам.

— Что ты скрываешь?

— Я не пытаюсь тебя обмануть.

— Я не спрашивал, что ты пытаешься. Я спросил, что ты скрываешь.

— Не всё, о чём я молчу, направлено против тебя!

Он коротко усмехнулся.

— Очень утешительно.

— Да перестань ты!

Я толкнула его ладонями в грудь.

Не сильно. Просто хотела, чтобы он отступил. Чтобы перестал нависать надо мной со своими вопросами и этой невыносимой смесью ярости и боли в глазах.

Люцифер резко втянул воздух.

Его лицо побелело.

Я мгновенно убрала руки.

— Люк…

— Не трогай меня.

Тихо.

Почти шёпотом.

Я посмотрела на свои ладони, потом на него.

— Прости. Я не хотела…

— Я сказал — не трогай.

Он отвернулся.

Я стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки.

Люми тихонько спрыгнул с дивана, подошёл к моим ногам и потёрся о щиколотку. Я машинально опустила ладонь, погладила его между ушками.

— Я не знала, что тебе настолько больно, — сказала я.

Люцифер резко обернулся.

— Ты опять за своё?!

— Я просто…

— Мне не нужна твоя жалость!

— А я тебя не жалею, чёртов упрямец!

Он замолчал.

Я шагнула к нему, но на этот раз остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Мне страшно за тебя, — произнесла я.

Он смотрел на меня.

— Я видела, как ты дёрнулся, когда Люми прыгнул. Как ты держишь руки. Как стараешься не касаться спиной кресла. И мне страшно, Люк.

Он сглотнул.

Его взгляд опустился к моему лицу.

— Ты закончила?

— Нет.

Я вытерла щёку тыльной стороной ладони.

— Я не прошу тебя становиться другим. Не прошу быть милым, покладистым или благодарным. Господи, я даже не прошу перестать хамить! Но хотя бы раз…

Голос снова дрогнул.

Я стиснула зубы.

— Хотя бы раз не отталкивай меня только потому, что я подошла слишком близко.

Люцифер долго смотрел на меня.

Потом сделал шаг.

Я осталась на месте.

Ещё один.

Теперь между нами почти не было пространства.

— Ты понятия не имеешь, насколько близко подошла, — произнёс он хрипло.

— Тогда скажи.

Он опустил взгляд к моим губам.

— Ты слишком много требуешь.

— А ты слишком мало позволяешь.

Его рука поднялась.

На мгновение зависла возле моего лица.

Я увидела, как дрогнули его пальцы, прежде чем он коснулся моей щеки. Ладонь была горячей. Неестественно горячей. Я почувствовала это даже сквозь собственное волнение — жар, который шёл от кожи, будто под ней ещё не остыл огонь. Подушечки пальцев дрожали. Чуть-чуть. Но я это услышала кожей.

— Люк…

— Замолчи, Ника.

— Нет, я…

Он поцеловал меня.

Резко.

Зло.

Без предупреждения, без нежности, без той осторожности, которую я успела узнать в редкие минуты, когда он позволял себе быть рядом.

Губы жёсткие, горячие, почти грубые. Он не спрашивал. Просто взял. Я почувствовала вкус его дыхания — резкий, с привкусом дыма и чего-то металлического, — и как его зубы на секунду задели мою нижнюю губу. Не до крови. Но достаточно, чтобы вспыхнуло.

Его пальцы скользнули в мои волосы, удерживая у затылка. Другой рукой он обхватил меня за талию и притянул ближе.

Ладонь на затылке сжала пряди почти до боли. Не чтобы удержать. Чтобы не отпустить. Я упёрлась ладонями ему в плечи — почувствовала, как под тканью напряглись мышцы, как он весь сведён, как дрожь идёт уже не только от пальцев.

Он тут же ослабил хватку.

На одно короткое мгновение наши губы разошлись.

Воздух между нами был горячим и влажным. Я слышала, как он дышит — тяжело, сквозь зубы. Чувствовала, как его грудь поднимается и опускается под моими ладонями. Слишком быстро.

Люцифер смотрел на меня из-под опущенных ресниц, тяжело дыша. В золотистых глазах всё ещё стояла ярость.

Я могла отступить.

Вместо этого схватила его за воротник и сама потянулась к нему.

Ткань под пальцами была горячей. Я потянула — не сильно, но достаточно, чтобы он шагнул ближе. Наши тела столкнулись. Я почувствовала, как его бёдра прижались к моим, как под тканью всё ещё живёт остаточный жар и напряжение.

Он ответил мгновенно.

Поцелуй стал глубже, жаднее. Его пальцы сжались у меня на талии, потом скользнули выше, к спине. Я осторожно обняла его за шею, стараясь не задеть обожжённую кожу.

Он провёл языком по моей нижней губе, и я открыла рот. Не потому, что решила. Потому что тело уже само. Он вошёл языком глубже. Не торопясь, но и не осторожничая. Я почувствовала, как его ладонь на спине расползается, пальцы впиваются сквозь ткань, тянут ближе. Грудь к груди. Живот к животу. Жар шёл от него волнами. Я слышала собственное дыхание — сорванное, короткое. Чувствовала, как пульс бьётся в горле, в запястьях, там, где его пальцы касались кожи.

Люцифер тихо, глухо выдохнул мне в губы.

Я не сразу поняла, что это был стон.

Не от желания.

От боли.

Звук вырвался низкий, почти задушенный. Его плечи под моими руками дёрнулись. На секунду хватка на талии стала жёстче — не от страсти. От того, что тело само сжалось. Я почувствовала, как он пытается не отстраниться. Как дыхание сбивается уже по другой причине. И всё равно не отпускает.

Я отстранилась.

— Люк…

Он коснулся лбом моего лба.

Дышал тяжело, неровно.

Я чувствовала, как под моими пальцами дрожат мышцы его шеи.

— Только не начинай, — прошептал он.

Я закрыла глаза.

— Ты невозможен.

— Мне говорили.

— Самовлюблённый, агрессивный, невыносимый…

— Продолжай. Мне нравится.

Я слабо улыбнулась.

Он коснулся губами моего виска.

На мгновение его рука сильнее сжалась у меня на талии. Потом он медленно отпустил меня и отступил на шаг.

Между нами снова появилось пространство.

Люцифер поправил воротник, поморщился и тут же придал лицу привычное насмешливое выражение.

— Что ж, искусительница. Надеюсь, теперь ты удовлетворена результатами своей психотерапевтической деятельности?

Я смотрела на него.

— Ты всё равно не скажешь, что тебе плохо?

Он чуть приподнял уголок рта.

— Мне плохо от твоих вопросов, Ника. Это считается?

Я покачала головой.

Люцифер отвернулся к окну.

За стеклом безмятежно цвёл райский сад.

Люми подошёл к нему, сел у белых туфель и поднял мордочку, внимательно изучая нового знакомого.

— Даже не думай, — предупредил Люцифер, не глядя вниз.

Люми тихонько мяукнул.

— Особенно ты.

Я невольно усмехнулась сквозь оставшиеся слёзы.

А Люцифер стоял у окна, придерживая рукой край подоконника. Его пальцы снова побелели от напряжения.

И ни разу не обернулся.

Рай. Дворец Бога. Восточное крыло

Михаэль вернулся с Земли в отвратительном настроении.

Впрочем, последние сутки он вообще не мог припомнить ни одной минуты, которую можно было бы охарактеризовать как приятную.

Вчера — пространственный разлом, Люцифер и две смертные женщины, внезапно материализовавшиеся посреди Небес. Сегодня — потоп на Земле, экстренное отсутствие Отца, заседание с Сариилом и бесконечные объяснения, почему Повелитель Ада всё ещё находится в Белом Покое, а не там, где ему полагалось находиться согласно нескольким тысячелетиям небесного законодательства.

И, разумеется, Лилит.

Михаэль машинально коснулся внутреннего кармана пальто, в котором лежал чёрный кристалл. Демоница умудрилась за двадцать минут превратить вполне официальный разговор в обсуждение морских коньков, его личной жизни и одного крайне неудачного вечера на Земле.

Проклятая запись.

Он поморщился.

Случай был единичным. Совершенно исключительным. И вообще, человеческий алкоголь оказался значительно крепче, чем следовало ожидать от цивилизации, которая до сих пор не научилась мирно сосуществовать с соседями.

Михаэль снял пальто, повесил его на спинку кресла и подошёл к обзорному зеркалу.

Овальная поверхность, заключённая в серебряную раму, была совершенно гладкой. Архангел провёл ладонью над стеклом, и по нему разбежались концентрические круги золотистого света.

— Восточное крыло. Общий обзор.

Зеркало послушно разделилось на несколько десятков небольших изображений.

Пустые коридоры. Дежурные стражи. Галереи. Лестницы. Гостевые покои.

Михаэль просматривал их почти машинально, отмечая малейшие нарушения привычного порядка.

На третьем изображении какой-то младший ангел пытался пронести в служебное помещение огромный торт.

Снова день рождения. Снова без разрешения.

Михаэль мысленно сделал пометку.

На седьмом двое стражей спорили возле оружейной.

Разберёмся.

На одиннадцатом…

Он замер.

Медленно наклонился ближе.

В зеркале отображалась просторная белая комната.

Высокие окна. Светлые стены. Диван. Поднос на столике.

И две фигуры возле окна.

Одна — высокая, темноволосая, в белой рубашке.

Вторая — значительно ниже, с копной тёмных кудрей.

Михаэль моргнул.

Потом приблизил изображение.

Ника.

В Белом Покое.

С Люцифером.

— Какого…

Он осёкся.

Посмотрел на изображение ещё раз, словно надеялся, что оно исчезнет.

Не исчезло.

Более того, маленькое белое существо с крыльями и неприлично пушистым хвостом совершенно свободно разгуливало по полу комнаты.

— Пресвятые угодники…

Михаэль выпрямился.

Секунду стоял неподвижно.

Потом резко повернулся к зеркалу.

— Состояние Печатей. Белый Покой.

На поверхности вспыхнула надпись:

«ЗАПЕЧАТАНО. ЦЕЛОСТНОСТЬ КОНТУРА — 100 %. НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫХ ВХОДОВ — 0».

Михаэль уставился на неё.

Затем на изображение Ники.

Потом снова на надпись.

— Вы издеваетесь?

Зеркало благоразумно промолчало.

— Кто открыл дверь?!

Ответа не последовало.

Михаэль приблизился к изображению настолько, что почти коснулся носом холодной поверхности.

Люцифер что-то говорил. Ника стояла напротив него, запрокинув голову. По напряжению их поз было очевидно, что разговор проходил далеко не в дружественной обстановке.

Хотя, учитывая характер брата, дружественной обстановкой можно было бы считать отсутствие массовых разрушений.

Михаэль резко развернулся и направился к выходу.

На пороге остановился, вернулся, схватил пальто и сунул руку во внутренний карман.

Кристалл был на месте.

— Замечательно, — процедил он. — Просто замечательно.

И вышел, с такой силой захлопнув дверь, что обзорное зеркало обиженно потемнело.

Серёга стоял возле фонтана и пытался объяснить Селене, почему херувимы технически не обязаны соблюдать субординацию при общении с архангелами.

— Понимаешь, красавица, у нас тут особая система. Михаэль, конечно, генерал, но я, считай, ветеран боевых действий. А ветеранам положены льготы. В том числе право послать начальство на…

— СЕРАФИМ!

Серёга вздрогнул.

Селена обернулась.

По галерее стремительно приближался Михаэль.

Его лицо выражало такое количество небесного гнева, что даже фонтан, казалось, стал журчать тише.

— О, — произнёс Серёга. — А вот и начальство.

Михаэль остановился перед ним.

— Где Ника?!

Серёга моргнул.

— Какая именно?

Михаэль медленно наклонил голову.

— Серёжа.

— Понял. Та самая. Кудрявая. С характером. С пушистым недоразумением на плече.

— Где она?!

— Так это… у Белого Покоя.

— ЧТО?!

Селена насторожилась.

— Что случилось?

Михаэль даже не посмотрел на неё.

— Ты оставил смертную женщину возле помещения, в котором содержится Повелитель Ада?!

— Так я ж её внутрь не пускал!

— Она внутри!

Серёга замер.

— Где?

— ВНУТРИ!

Херувим несколько секунд переваривал информацию.

Потом медленно почесал затылок.

— Ну… нихрена себе.

— Как она туда попала?!

— А я почём знаю?!

Михаэль прикрыл глаза.

Сделал медленный вдох.

Потом ещё один.

— Ты отвечал за её сопровождение.

— Отвечал.

— Ты должен был следить за ней.

— Следил.

— И где она сейчас?!

— Так ты ж сам сказал — внутри!

Селена отвернулась, подозрительно прижав ладонь ко рту.

Михаэль посмотрел на неё.

Потом на Серёгу.

— Ты понимаешь, что произошло нарушение режима содержания особо опасного заключённого?!

— Не-а, — честно признался херувим. — Пока понимаю только, что баба прошла туда, куда даже ты без разрешения не сунешься.

Повисла тишина.

Михаэль очень медленно выпрямился.

— Повтори.

Серёга благоразумно поправил воротник камуфляжной куртки.

— Я говорю, странно получается, товарищ архангел. Печати-то твои. Дверь твоя. Охрана твоя. А виноват опять русский спецназ.

Селена не выдержала и фыркнула.

Михаэль резко повернул к ней голову.

— Вам смешно?!

— Нет, — ответила она, с трудом сохраняя серьёзное выражение лица. — Просто я начинаю понимать, почему Ника с вами так быстро освоилась.

— Что это должно означать?!

— Что у неё большой опыт общения с мужчинами, которые считают, будто повышение голоса заменяет аргументы.

Серёга уважительно посмотрел на Селену.

— Вот это я понимаю. Боевая подруга.

— СЕРАФИМ!

— Да не серафим я, ёшкин кот! Херувим! Сколько можно?!

Михаэль сжал кулаки.

На мгновение над его плечами вспыхнули золотые искры.

— Вы оба останетесь здесь.

— А Ника? — спросила Селена.

— Я разберусь.

— Только не кричите на неё, — предупредила она.

Михаэль медленно повернулся.

— Простите?

— Она и так на взводе. И если Люциферу действительно плохо, то…

— Откуда вам известно о состоянии Люцифера?

Селена осеклась.

Серёга немедленно вмешался:

— Так это, товарищ генерал, у вас тут новости быстрее разносятся, чем в казарме после выдачи зарплаты.

Михаэль посмотрел на них обоих.

В его глазах мелькнуло подозрение.

Но времени выяснять, кто, кому и что успел рассказать, не было.

Он резко развернулся и направился в сторону восточного крыла.

— Стоять! — крикнул вслед Серёга.

Михаэль остановился.

Медленно обернулся.

— Что ещё?!

Херувим поднял указательный палец.

— Там с ней зверюга мелкая. Белая. Крылатая. Люми зовут.

— И?!

— Да я так, предупреждаю. Если вдруг Лютый начнёт орать, не пугайся. Эта скотинка ему уже наверняка на голову залезла.

Михаэль посмотрел на него так, словно всерьёз обдумывал возможность временно отменить запрет на убийство херувимов.

Потом молча ушёл.

Серёга проводил его взглядом.

— Вот ведь нервный мужик, — пробормотал он. — И это у них называется вечное блаженство.

Селена посмотрела в сторону восточного крыла.

— Серёж…

— А?

— Может, нам всё-таки пойти за ним?

Херувим задумчиво почесал подбородок.

— Не. Пока рано.

— Почему?

— Там сейчас трое с характерами. Если полезем четвёртыми, придётся уже не разнимать, а эвакуировать дворец.

Он помолчал.

— Хотя я бы на это посмотрел.

Рай. Белый Покой

Люцифер стоял у окна, опираясь ладонью о мраморный подоконник.

За его спиной простирался райский сад. Белые деревья роняли на дорожки лепестки, которые не успевали коснуться земли — подхваченные невидимыми потоками воздуха, они снова поднимались к ветвям. Между колоннами текли прозрачные ручьи. Где-то вдали пели птицы, и в их голосах было столько безмятежного счастья, что мне захотелось открыть окно и попросить их заткнуться.

Особенно одну.

Ту, которая уже минут пять выводила одну и ту же трель с упорством неисправной автомобильной сигнализации.

Люми сидел возле моих ног и вылизывал лапу. Судя по всему, из всех присутствующих только он считал происходящее вполне удовлетворительным.

Я коснулась губ кончиками пальцев.

Они всё ещё горели.

На нижней губе осталась чувствительная точка там, где её задели зубы Люцифера. Я провела по ней языком и почувствовала лёгкое покалывание.

Вот ведь сволочь.

Сначала довёл до слёз. Потом поцеловал так, что я на несколько секунд забыла собственное имя. А теперь стоял у окна, изображая человека, который просто вышел полюбоваться архитектурой.

Хотя человеком он, разумеется, не был.

И с архитектурой у нас обоих сегодня отношения не сложились.

— Ты собираешься и дальше любоваться пейзажем? — спросила я.

Люцифер не обернулся.

— Рассматриваю возможность выпрыгнуть.

— С твоего этажа?

— Здесь довольно высоко.

— Не поможет. У тебя крылья.

— Ника, я сейчас не в том настроении, чтобы обсуждать технические подробности самоубийства бессмертных.

— А я не в том, чтобы делать вид, будто мы закончили разговор.

Он медленно повернул голову.

— Разговор?

— Да.

— Любопытно. А мне показалось, что последние несколько минут мы занимались чем-то значительно более приятным.

У меня предательски потеплели щёки.

Люцифер заметил.

Конечно, заметил.

Его губы тронула едва уловимая усмешка.

— О. Кажется, некоторые воспоминания ещё свежи.

— Не обольщайся.

— Даже не собирался, моя маленькая катастрофа. Но если тебе требуется время, чтобы прийти в себя…

— Люцифер!

— …я готов проявить великодушие.

Я скрестила руки на груди.

Он снова повернулся к окну, и я заметила, как на мгновение напряглись его плечи. Пальцы сильнее вдавились в камень. На запястье выступили сухожилия, а под расстёгнутым воротом рубашки едва заметно вспыхнула золотистая полоска ожога.

Усмешка исчезла с моего лица.

— Сядь.

— Что?

— Сядь, говорю.

— Ты решила сменить профессию? Теперь командуешь демонами?

— Нет. Пока только одним особо упёртым экземпляром.

— Тогда боюсь, твоя карьера будет недолгой.

Я подошла к дивану и поправила подушку, хотя прекрасно понимала, что это совершенно бессмысленное занятие. Мне просто нужно было чем-то занять руки.

— Тебе больно стоять.

— Мне больно слушать твои распоряжения.

— Люк.

— Ника.

Я посмотрела на него.

Он — на меня.

Несколько секунд мы молча соревновались в упрямстве.

Потом Люцифер оттолкнулся от подоконника, прошёл к дивану и опустился на край сиденья с таким выражением, будто только что подписал акт о безоговорочной капитуляции Ада.

Движение вышло почти безупречным.

Почти.

В последний момент его дыхание оборвалось, а пальцы судорожно сжали край дивана.

Я сделала шаг к нему.

— Даже не думай, — предупредил он, не поднимая головы.

Я остановилась.

— Ты невыносим.

— И всё же ты продолжаешь искать моего общества. Загадка, достойная лучших умов человечества.

Он откинулся на спинку.

И тут же выпрямился.

Слишком быстро.

На скулах выступили желваки.

Я отвела взгляд, делая вид, что ничего не заметила. Если ещё раз указать на его состояние, он, вероятно, предпочёл бы умереть исключительно из принципа.

Люми тем временем запрыгнул на диван.

Люцифер медленно повернул к нему голову.

— Нет.

Зверёк моргнул.

— Даже не пытайся.

Люми сделал два маленьких шага.

— Я тебя предупреждал.

Пушистое создание свернулось клубочком возле его бедра, аккуратно уложило хвост поверх носа и закрыло глаза.

Люцифер посмотрел на него с таким возмущением, словно его только что лишили последнего права на частную собственность.

— Это что за самоуправство?

— Он тебя выбрал, — сообщила я.

— Передай ему, что его кандидатура отклонена.

— Боюсь, он не признаёт демократические процедуры.

— Прекрасно. Ещё один диктатор в семье.

Я невольно улыбнулась.

Но Люцифер уже смотрел на меня.

Улыбка медленно исчезла.

Он наклонился вперёд, положив предплечья на колени. Несколько прядей чёрных волос упали ему на лицо.

— А теперь, раз уж мы закончили обсуждать моё физическое состояние и твоего незаконнорождённого питомца…

Я насторожилась.

— Что?

Он поднял глаза.

— Рафаэль.

Одно слово.

И температура в комнате словно упала на несколько градусов.

Я устало прикрыла глаза.

— Люк…

— Нет, голубка. Не «Люк». Не «давай потом». И уж тем более не ещё одно твоё очаровательное «не знаю».

Он выпрямился.

— Ты была в клинике моего брата. На Земле. До того, как мы оказались здесь.

— Да.

— По какой причине?

Я помолчала.

— Мне нужна была защита.

Его взгляд стал неподвижным.

— От кого?

Я провела ладонями по лицу.

— Это сложно объяснить.

— Попробуй. У нас впереди вечность. Во всяком случае, у меня.

— Ты можешь хотя бы один вопрос задать без сарказма?!

— Могу. — Он чуть наклонил голову. — От кого тебе понадобилась защита, Ника?

На этот раз он произнёс вопрос совершенно спокойно.

И почему-то от этого стало ещё тяжелее.

Я посмотрела на его руки. Длинные пальцы лежали на коленях, почти неподвижные. Только большой палец медленно растирал костяшку указательного — раз, другой, третий.

— Я тогда не понимала, кому могу доверять, — сказала я наконец.

— И решила довериться Рафаэлю?

— Я знала, где его найти.

— Откуда?

Я подняла голову.

— Ты сейчас допрашиваешь меня?

— Пока беседую. Поверь, разница существенная.

— Тогда перестань смотреть на меня так, словно я совершила государственную измену.

Люцифер усмехнулся.

— Ты знакома с архангелом, который лечит тебя, когда ты попадаешь в неприятности. Вы встречались тайно. И ты отказываешься рассказать, кто вас познакомил. Как, по-твоему, мне следует на это реагировать?

— Например, допустить, что у меня была жизнь до знакомства с тобой!

— О, несомненно. Судя по всему, весьма насыщенная.

— Ты сейчас на что намекаешь?!

— Я пока задаю вопросы.

— Нет. Ты уже вынес приговор, просто забыл сообщить обвинение!

Он резко поднялся.

Я увидела, как движение отозвалось болью: на секунду его плечи напряглись, а дыхание застряло где-то в груди. Но он даже не поморщился.

— Тогда помоги мне разобраться, Ника. Кто направил тебя к Рафаэлю?

Я стиснула зубы.

В памяти всплыла антикварная лавка. Запах старой бумаги, мерное тиканье часов. Лицо Кассиана, его странные глаза и предупреждение, смысл которого я тогда даже не пыталась понять.

Если понадобится защита, найди его.

Я отвела взгляд.

Люцифер заметил.

— Вот теперь интересно.

Он сделал шаг ко мне.

— Ты вспомнила.

— Я ничего не сказала.

— Именно.

— Люцифер…

— Имя.

Я вскинула голову.

— Что?

— Назови имя того, кто отправил тебя к моему брату.

Его голос звучал ровно, но в глазах уже разгоралось знакомое опасное золото.

— Нет.

Он замер.

— Нет?

— Я не собираюсь отвечать на вопросы в таком тоне.

Люцифер медленно выдохнул через нос.

— Удивительная женщина. Проникает в охраняемое помещение, устраивает скандал, требует от меня абсолютной откровенности, а сама…

— А сама, между прочим, ещё не закончила задавать вопросы!

— Неужели?

— Да!

Я шагнула к нему.

— Например, мы так и не поговорили о Селене.

Его лицо изменилось.

Совсем немного.

Но я увидела.

— О Селене, — повторил он.

— Именно.

— Что ты хочешь знать?

Я уставилась на него.

— Ты серьёзно?!

— Абсолютно.

— Может, начнём с того, почему моя подруга оказалась в Аду?!

Люцифер медленно склонил голову.

— Кажется, мы уже обсуждали обстоятельства её появления.

— Нет! Ты сообщил мне обстоятельства её появления так, словно речь шла о доставке мебели!

Он приподнял бровь.

— Мебель обычно доставляют по предварительной договорённости. С твоей подругой всё оказалось значительно сложнее.

— Люк!

— Что?!

— Ты держал её в плену!

Люцифер перестал улыбаться.

— Осторожнее с формулировками.

— А какая тебе больше нравится? Незаконное удержание? Похищение? Принудительное гостеприимство с элементами психологического терроризма?!

— Я обеспечил её безопасность.

Я рассмеялась.

Громко.

Нервно.

— Господи, как же удобно! Сначала похитить человека, а потом объявить, что это исключительно ради его же блага!

Люцифер шагнул ко мне.

— Ты не знаешь всех обстоятельств.

— Так расскажи!

— Я не обязан…

— Вот! — Я ткнула пальцем ему в грудь, но вовремя остановилась, вспомнив об ожогах. — Вот оно! Опять!

Он опустил взгляд на мой палец.

Потом на лицо.

— Что именно?

— Твои любимые двойные стандарты! Я должна отчитываться перед тобой за каждую встречу, за каждое слово, за каждый вдох! А ты можешь хватать моих близких, таскать их между мирами, принимать решения за всех и даже не считать нужным объяснить почему!

— Я никого не…

— Не смей говорить, что не похищал её!

Он резко замолчал.

Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. В ушах шумела кровь, пальцы похолодели, хотя в комнате было тепло.

— Она боялась, Люк, — сказала я уже тише. — Ты понимаешь? Селена боялась.

Он смотрел на меня.

— Она оказалась в чужом мире. Среди демонов. Без возможности вернуться домой. И ты даже не подумал, что она может чувствовать!

Люцифер медленно провёл языком по внутренней стороне щеки.

— А ты спросила её, что произошло на самом деле?

— Конечно!

— И она рассказала тебе всё?

Я запнулась.

Он заметил.

На его лице появилась неприятная, почти торжествующая усмешка.

— Вот видишь.

— Не смей.

— Что именно?

— Делать из неё виноватую!

Усмешка исчезла.

— Я этого не делаю.

— Тогда объясни мне, почему она оказалась в Аду!

— Потому что…

Он осёкся.

За дверью что-то глухо ударило.

Мы оба повернули головы.

Серебряные символы на белой поверхности вспыхнули ярче, переплелись и на мгновение сложились в плотный сияющий узор.

Люми вскинул голову.

Его маленькие ушки прижались к черепу.

Из коридора донёсся голос.

Громкий.

Яростный.

— ЛЮЦИФЕР!

Люцифер медленно закрыл глаза.

— О, только не это…

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Михаэль.

Высокий, бледный от ярости, с расправленными плечами и таким выражением лица, словно только что обнаружил, что кто-то устроил бордель в главном храме Небес.

Его взгляд метнулся от меня к Люциферу.

Потом к Люми.

Потом снова ко мне.

— КАКОГО ПРЕСВЯТОГО ХРЕНА ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?!

Я впервые в жизни увидела человека, которому настолько не хватало терпения, что оно, кажется, закончилось ещё до рождения человечества.

Хотя человеком он, разумеется, не был.

На его плечах дрожали золотистые отблески, светлые волосы растрепались, а крылья, проступившие за спиной полупрозрачными силуэтами, медленно расправлялись, занимая всё больше дверного проёма.

Люцифер окинул брата ленивым взглядом.

— Майки, какая неожиданность. А мы как раз обсуждали, кого пригласить третьим. Правда, дорогая?

Я резко повернулась к нему.

— Люцифер!

— Что? — Он невинно приподнял брови. — Ты же жаловалась, что нам не хватает откровенности.

Михаэль сделал шаг внутрь.

— Как она сюда попала?!

— А я откуда знаю? — огрызнулся Люцифер. — У тебя тут служба безопасности или кружок декоративного рукоделия?

— Печати целы!

— Поздравляю. Выпиши им премию.

— ЛЮЦИФЕР!

— МИХАЭЛЬ!

От их голосов задрожало оконное стекло.

Люми, мирно дремавший на диване, подскочил, распушился до размеров небольшого одуванчика и возмущённо зашипел.

— Да прекратите вы оба! — вмешалась я.

Оба брата одновременно повернулись ко мне.

— НЕ ВМЕШИВАЙСЯ!

Я открыла рот.

Закрыла.

Медленно перевела взгляд с одного на другого.

— Ах вот как.

Михаэль, кажется, первым сообразил, что совершил ошибку.

Но было поздно.

— Значит, когда вы орёте так, что у меня скоро кровь из ушей пойдёт, это нормально? А когда я пытаюсь выяснить, что происходит, мне предлагается заткнуться?!

— Ника, — процедил Люцифер, — сейчас не время.

— А когда время?! У тебя запись по четвергам?!

Михаэль резко повернулся к брату.

— Ты вообще понимаешь, что произошло?! Она прошла сквозь семь контуров древнейших Печатей!

Люцифер на мгновение перестал смотреть на меня.

— Семь?

— Семь!

— Ты серьёзно?

— Абсолютно!

Люцифер медленно повернул ко мне голову.

Я развела руками.

— Что?!

— Ты прошла через семь контуров?

— Я вообще ни через что не проходила! Дверь открылась!

Михаэль побледнел.

— Сама?!

— Нет, блядь, с ноги её выбила! Конечно, сама!

Люцифер коротко хохотнул.

Михаэль метнул в него взгляд.

— Тебе смешно?!

— Невероятно. Я тут четвёртый час слушаю о нерушимости небесных законов, а выясняется, что достаточно привести к двери одну разгневанную женщину.

— Это невозможно!

— Тогда объясни, почему она стоит здесь, а не снаружи!

— Я И ПЫТАЮСЬ ЭТО ВЫЯСНИТЬ!

— Может, вы перестанете обсуждать меня так, будто я шкаф, который кто-то случайно пронёс через таможню?! — рявкнула я.

Люми поддержал меня пронзительным писком.

Михаэль стиснул переносицу.

— Ника. Сейчас ты немедленно покинешь это помещение.

— Нет.

Он медленно опустил руку.

— Что?

— Я сказала: нет. Мы ещё не закончили разговор.

Люцифер скрестил руки на груди.

— Вот здесь, Майки, я вынужден согласиться с дамой. У нас осталось несколько крайне занимательных вопросов.

— Тебя никто не спрашивал!

— А ты перестань врываться в мои покои, как ревнивая супруга!

— ЭТО НЕ ТВОИ ПОКОИ! ЭТО ИЗОЛЯТОР!

— По уровню гостеприимства я уже догадался!

— Господи, — простонала я. — Вы можете хотя бы минуту поговорить нормально?!

— НЕТ! — рявкнули оба.

Я уставилась на них.

Потом медленно подняла указательный палец.

— Ещё раз кто-нибудь на меня рявкнет, и я…

БОМ-М-М-М…

Звук прокатился по дворцу.

Глубокий, низкий, совершенно не похожий на обычный колокольный звон. Он словно родился где-то под самым основанием мироздания, прошёл сквозь стены, пол, воздух и отозвался вибрацией в моих рёбрах.

Я осеклась.

Люми прижал ушки.

За окнами райский сад внезапно замер.

Птицы перестали петь. Лепестки, кружившие над дорожками, повисли в воздухе, словно кто-то остановил время. Вода в фонтане поднялась прозрачной дугой и застыла, не успев упасть обратно в чашу.

БОМ-М-М-М…

Второй удар оказался громче.

По белым стенам пробежали тонкие золотые линии. Серебряные Печати на двери вспыхнули, будто отвечая невидимому сигналу.

Михаэль медленно поднял голову.

Его лицо изменилось.

Вся ярость, с которой он только что ворвался в комнату, куда-то исчезла, уступив место выражению совершенно искреннего ужаса.

— Ну нет…

Люцифер застыл.

Посмотрел на потолок.

Потом закрыл глаза.

— Только не сейчас.

БОМ-М-М-М…

Третий удар заставил дрогнуть хрустальные подвески светильника.

— НУ НЕТ!!! — одновременно взревели братья.

Я переводила взгляд с одного на другого.

— Что?

Михаэль провёл ладонью по лицу.

Люцифер запрокинул голову и издал такой мучительный стон, словно ему только что сообщили о внеплановой семейной терапии продолжительностью в три тысячелетия.

Я медленно подняла бровь.

— Простите, а что происходит?

Люцифер повернул ко мне голову.

На его лице появилась странная улыбка. Та самая, от которой обычно хотелось проверить, не подписала ли я случайно договор о продаже души.

— Поздравляю, моя маленькая язва.

— С чем?

Он чуть склонил голову.

— Папенька дома.

Я моргнула.

— Какой ещё…

И осеклась.

Михаэль резко выпрямился.

— Всё. Хватит. Разговор окончен.

Он подошёл ко мне и взял за локоть.

— Идём.

— Подожди! Я ещё не…

— Ника. Сейчас.

— Да отпусти ты! — Я попыталась высвободить руку. — Мы не закончили!

— Закончили, — отрезал Михаэль.

Люцифер прислонился плечом к оконной раме, наблюдая за нами с выражением мрачного удовлетворения.

— Не переживай, прелесть. Судя по звону, скоро у всех нас появится возможность обсудить семейные проблемы в значительно расширенном составе.

Михаэль метнул в него убийственный взгляд.

— Заткнись.

— Передай Отцу, что я безумно рад его возвращению.

— Люцифер!

— И что белые туфли — это уже перебор.

Михаэль крепче перехватил меня за локоть и направился к двери.

— Люми! — позвала я.

Белый комочек поднял голову с дивана.

Я протянула руку.

— Идём, маленькая.

Люми посмотрела на меня своими огромными медово-золотистыми глазами.

Потом на Люцифера.

И демонстративно отвернулась.

— Люми?

Она поднялась, потянулась, выгнув жемчужно-белую спинку, и осторожно перебралась поближе к Люциферу.

Тот покосился на неё.

— Даже не думай.

Люми подумала.

И решительно улеглась возле его бедра, прижавшись маленьким тёплым тельцем к белой ткани брюк.

— Я сказал — нет, — процедил Люцифер.

Зверёк закрыл глаза.

На кончике пушистого хвоста мягко засветился золотистый шарик. По жемчужной шерсти пробежало едва заметное сияние, словно внутри неё зажглись сотни крошечных искр.

Люцифер внезапно замолчал.

Я увидела, как изменилось его лицо.

Не сильно. Просто разгладилась глубокая складка между бровями. Плечи, до этого напряжённые до болезненной неподвижности, чуть опустились. Он медленно выдохнул — впервые за всё время без резкого, сдерживаемого усилия.

Его взгляд опустился к маленькому существу.

— Какого…

Люми довольно замурлыкала.

Звук был тихим, низким, удивительно глубоким для такого крошечного тела.

Я замерла.

Она снимает боль.

Не полностью. Ожоги никуда не исчезли, золотистые полосы под воротом рубашки продолжали мерцать. Но что-то изменилось. Люцифер больше не сжимал край дивана так, будто пытался раскрошить его пальцами.

— Люми, — осторожно позвала я.

Одно ушко повернулось в мою сторону.

Всё остальное животное осталось неподвижным.

— Нам пора.

Люми открыла один глаз.

Посмотрела на меня.

И снова закрыла.

Михаэль снова взял меня за плечо и подтолкнул к двери, явно торопясь.

Я успела обернуться.

Люцифер остался сидеть на диване. Улыбка уже исчезла с его лица. Он снова держался за подлокотник, чуть склонив голову. В белом свете комнаты его кожа казалась почти прозрачной, а тёмные волосы резко выделялись на фоне райского сада.

Наши взгляды встретились.

Всего на секунду.

Я хотела что-то сказать.

Михаэль потянул меня за собой.

Дверь закрылась.

Серебряные символы сомкнулись, скрыв Люцифера за гладкой белой поверхностью.

И только тогда я заметила, что Михаэль всё ещё держит меня за руку.

— Отпусти, — тихо сказала я.

Он разжал пальцы.

Я отступила на шаг, прижимая ладонь к месту, где только что было его прикосновение.

Где-то в глубине дворца прозвучал последний, четвёртый удар колокола.

Михаэль посмотрел в сторону главной галереи.

Его челюсть напряглась.

— Идём, Ника.

На этот раз он произнёс это почти спокойно.

Часть LI. «Юридическая коллизия с крыльями»

Небесный дворец. Сады. Понедельник. Пятый день Игры.

— Так, гражданочки, внимание! — Серёга остановился перед узкой лестницей, уходившей вверх между двумя белоснежными башнями. — Сейчас будет объект повышенной культурной ценности. Руками ничего не трогать, крыльями не махать, на перила не садиться. Последнее особенно касается тебя, красавица.

Селена оглядела собственную спину.

— Серёжа, у меня нет крыльев.

— Вот поэтому и предупреждаю. У нас тут всякое бывает.

Он поправил камуфляжную панаму, оглянулся через плечо и первым ступил на лестницу. Его тяжёлые армейские ботинки гулко стучали по мрамору, совершенно не сочетаясь с нежным звоном колокольчиков, доносившимся из садов.

Я шла последней, придерживая Люми. Маленькая пушистая захватчица окончательно обосновалась у меня на руках и теперь лежала на спине, выставив круглое брюшко и раскинув полупрозрачные крылышки. Время от времени она открывала один медовый глаз, проверяла, не собираюсь ли я её выселить, и снова довольно жмурилась.

— Серёжа, — позвала я. — А этот балкон действительно запрещён для посещений?

— Не запрещён. Ограничен.

— Какая разница?

— Огромная! За нарушение запрета наказывают. А за нарушение ограничения сначала выясняют, кто разрешил.

— И кто разрешил?

— Я.

— А кто разрешил тебе?

Херувим остановился на ступеньке, медленно повернул голову и посмотрел на меня из-под полей панамы.

— Ника, ты сейчас задаёшь вопросы, которые разрушают саму концепцию инициативы.

Селена прыснула со смеху.

— Мне кажется, вы с Люцифером прекрасно бы сработались.

Серёга хмыкнул, но улыбка быстро исчезла. Он отвернулся и продолжил подниматься. Я заметила, как его пальцы машинально коснулись одного из подсумков на поясе.

— Вы давно знакомы? — спросила я.

— С Лютым-то? — Он коротко усмехнулся. — Достаточно, чтобы знать: если этот засранец говорит «у меня всё под контролем», надо срочно искать укрытие.

— А если говорит, что с ним всё нормально?

Серёга не ответил сразу. Мы поднялись ещё на несколько ступеней. Снаружи потянуло прохладным ветром, пахнущим цветущими деревьями.

— Тогда, — произнёс он наконец, — надо смотреть, насколько сильно он сжимает зубы.

Я опустила взгляд на Люми. Зверёк приподнял голову и коснулся лапкой моего подбородка.

На последней ступеньке Серёга достал из кармана небольшой металлический ключ, вставил его в замочную скважину и дважды повернул. За дверью что-то щёлкнуло, тяжёлые створки разошлись, пропуская внутрь поток свежего воздуха.

Мы вышли на широкий полукруглый балкон.

Я невольно остановилась.

Под нами лежал весь Небесный дворец. Белые башни, золотистые купола, висячие сады и прозрачные мосты, протянутые между зданиями на головокружительной высоте. Далеко внизу блестели озёра, а за ними начинались бесконечные зелёные долины, над которыми медленно плыли облака. На горизонте сияла широкая серебристая полоса, похожая на море, только совершенно неподвижное.

— Вот это да… — прошептала Селена.

Серёга довольно выпятил грудь.

— А я что говорил? У нас тут не только бумажки перекладывают.

Он подошёл к перилам и указал куда-то вправо.

— Вон там тренировочные площадки Молчаливых. Дальше — казармы. За ними — старые сады. А если присмотреться левее, увидите восточное крыло дворца.

Я проследила за его рукой.

Среди башен выделялось невысокое здание с широкими окнами и длинной открытой галереей. Его стены были почти ослепительно белыми. На одной из дверей даже отсюда можно было различить серебристое мерцание.

— А там что? — спросила я.

Серёга опустил руку.

— Служебные помещения.

— Какие именно?

— Разные.

Селена повернулась к нему.

— Серёжа, вы сейчас так убедительно врёте, что мне даже неловко вас разоблачать.

— А я и не вру, — проворчал он. — Просто не всё рассказываю.

Я продолжала смотреть на восточное крыло. За одним из окон колыхнулась штора. Серебристый свет возле двери на мгновение стал ярче, затем снова потускнел.

— Там Белый Покой? — спросила я.

Серёга тяжело выдохнул и снял панаму.

Ветер взъерошил его золотистые кудри. Он провёл ладонью по лицу, потом посмотрел на меня.

— Да, Ника. Там.

Я крепче прижала Люми к груди. Её маленькое сердце быстро билось под мягкой шерстью.

— И Люцифер сейчас там?

— Да.

— Один?

Серёга помедлил.

— Сейчас, насколько я знаю, да.

Я положила ладонь на холодные перила. Внизу по дорожкам неспешно прогуливались ангелы. Кто-то смеялся возле фонтана, кто-то кормил птиц, двое детей с крошечными крылышками гонялись друг за другом по лужайке.

А за теми белыми стенами находился Люцифер.

Я посмотрела на серебристое мерцание у двери.

— Серёжа, а что такое Печати?

Херувим перестал улыбаться.

— Это не игрушки, Ника.

— Я и не думала, что игрушки.

— Серьёзная защита. Очень серьёзная. Через неё без разрешения не проходят.

— Даже ангелы?

— Даже ангелы.

Селена подошла ко мне и осторожно коснулась моей спины.

— Ника…

Я не обернулась.

— А если ему станет хуже?

Серёга сжал панаму обеими руками. Ткань смялась между его короткими пальцами.

— Рафаэль за ним следит. Он хороший лекарь. Лучший из тех, кого я знаю.

— Но свет продолжает причинять ему боль?

Серёга посмотрел на восточное крыло. Несколько секунд его губы были плотно сжаты.

— Я не знаю, насколько всё плохо, — сказал он. — Правда не знаю.

Ветер донёс до нас далёкий звон колоколов. Люми неожиданно поднялась на задние лапки, упёрлась передними мне в грудь и ткнулась мордочкой в щёку. Её хвост обвился вокруг моего запястья, тёплый светящийся шарик лёг на ладонь.

Я погладила её за ушком, не отрывая взгляда от белого здания.

— Тогда мне нужно увидеть Люцифера самой.

Серёга медленно надел панаму.

— Поговорим об этом позже, Ника.

— Обещаешь?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Обещаю, что не стану делать вид, будто не слышал твою просьбу.

Селена тихонько фыркнула.

— Дипломатия уровня «я ничего не обещал, но звучало красиво».

Серёга покосился на неё.

— А ты, красавица, опасная женщина.

— Вы даже не представляете насколько.

Он наконец улыбнулся и повернулся к противоположной стороне балкона.

— Ладно, гражданочки. Раз уж добрались, покажу вам ещё одну штуку. Только держитесь крепче за перила. Особенно ты, Ника, со своим пушистым диверсантом.

Я сделала шаг следом, но ещё раз оглянулась.

Восточное крыло сияло под полуденным солнцем. За окнами не было видно ни одного движения.

Люми прижался к моей шее и тихо заурчал.

Я провела пальцами по его мягкой спинке.

— Потерпи ещё немного, Люк, — прошептала я так тихо, что едва услышала собственный голос.

Небесный дворец

— А теперь, гражданочки, смотрите внимательно! — Серёга с торжественным видом подошёл к противоположным перилам балкона. — Такого вам ни в одном туристическом буклете не покажут.

За дворцом, далеко за серебристой полосой озёр, возвышались семь огромных арок. Они стояли прямо среди облаков, не соединённые ни стенами, ни мостами. Внутри каждой медленно вращалось собственное небо: в одной мерцали звёзды, в другой бушевала гроза, третья была заполнена золотистым туманом. Через четвёртую неспешно проплывала стая существ, похожих на прозрачных китов.

— Это что? — Селена перегнулась через перила.

— Старые небесные пути. Раньше через них путешествовали между мирами. Сейчас большинство закрыто. Техника безопасности, бюрократия, вся херня.

— А киты?

— А киты не читали распоряжение.

Селена расхохоталась. Даже я невольно улыбнулась, когда один из гигантов лениво перевернулся в воздухе, выставив к солнцу полупрозрачное брюхо, внутри которого медленно двигались целые созвездия.

Люми высунул мордочку из моих рук, заинтересованно пискнул и попытался поймать лапкой далёкое сияние. Я осторожно придержала его, чтобы маленькая исследовательница не решила проверить законы небесной гравитации лично.

— Серёжа, — спросила я, — а если кто-нибудь случайно попадёт в одну из этих арок?

— Случайно? — Он почесал затылок. — Ну, смотря в какую. Из первой вернёшься через час. Из второй — через сто лет. А из пятой можешь вернуться собственной бабушкой.

— Это как? — заинтересовалась Селена.

— А вот так. Поэтому и закрыли. Жалоб много было.

Он произнёс это с такой будничной серьёзностью, что я не сразу поняла, шутит он или нет.

Мы ещё немного постояли на балконе. Серёга показывал древние сторожевые башни, рассказывал о небесных псах, которые однажды устроили массовую погоню за облачным оленем, и о том, как один из Офанимов застрял между колоннами, потому что решил одновременно вращаться в четырёх направлениях.

Селена смеялась, задавала вопросы, спорила с ним о преимуществах земной военной подготовки. Я слушала вполуха. Ветер трепал мои кудри, Люми грел ладони, а взгляд то и дело возвращался к восточному крылу.

Когда мы спустились с балкона, солнце уже заметно сместилось к западу. Садовые дорожки окрасились мягким золотом, в тени деревьев загорелись маленькие светильники, похожие на зависших в воздухе светлячков.

Серёга повёл нас через галерею, где вдоль стен стояли статуи ангелов с раскрытыми книгами. Возле каждой висела табличка с перечислением заслуг.

— А это у нас Аллея добродетелей, — сообщил он. — Очень полезное место для тех, кто страдает завышенной самооценкой.

Селена остановилась возле статуи сурового ангела с мечом.

— «За три тысячи лет безупречного служения и ни одного нарушения дисциплины», — прочитала она. — Серёжа, ваша статуя здесь есть?

— Конечно.

— Где?

— В отделе вещественных доказательств.

Я засмеялась. Люми, почувствовав движение, возмущённо пискнул и перебрался повыше, устраиваясь у меня под подбородком.

Дальше была небольшая оранжерея, где растения росли без земли, переплетая корни прямо в воздухе. Цветы раскрывались от прикосновения, меняли оттенки в зависимости от настроения посетителя, а один особенно наглый куст попытался стащить у Серёги панаму.

— Руки убрал, фотосинтезирующий засранец! — рявкнул херувим, отбивая головной убор.

Селена согнулась пополам от смеха.

Я тоже улыбнулась, но, когда мы вышли из оранжереи, остановилась.

Впереди открывалась широкая площадь с невысоким фонтаном. В прозрачной воде плавали крошечные серебристые рыбки, а над чашей висела радуга, хотя вокруг не было ни единой капли дождя.

На бортике сидели несколько ангелов, негромко переговариваясь. Где-то неподалёку играла музыка. Пахло свежими цветами и тёплым хлебом.

Я посмотрела на Серёгу.

— Достаточно.

Он обернулся.

— Чего достаточно?

— Экскурсии.

Улыбка медленно сошла с его лица.

— Ника…

— Я посмотрела сады, башни, галереи, небесных китов и даже куст, который чуть не совершил вооружённое ограбление. Здесь очень красиво. Правда. Но я больше не могу делать вид, что приехала на отдых.

Селена перестала рассматривать рыбок и подошла ко мне.

— Ты хочешь к нему?

Я кивнула.

Серёга тяжело вздохнул, снял панаму и принялся мять её в руках.

— Я же говорил, что посещения ограничены.

— Ты обещал не забыть мою просьбу.

— Не забыл.

— Тогда отведи меня к Люциферу. Пожалуйста.

Он посмотрел на Селену, словно надеялся найти поддержку. Та лишь скрестила руки на груди.

— Даже не смотрите на меня, Серёжа. Я бы на её месте уже давно стояла под этой дверью.

— Вот женщины… — пробормотал он. — Одну не остановишь, вторая ещё и боеприпасы подносит.

— Серёжа.

Он поднял ладонь.

— Ладно! Только давай сразу договоримся. Я могу показать, где его держат. Но внутрь тебя никто не пустит. Там Печати Михаэля. Серьёзные. Даже я через них без допуска не пройду.

— Я понимаю.

— Поговорить через дверь — пожалуйста. Если Лютый услышит, ответит. Но никаких попыток лезть внутрь, ясно?

— Ясно.

Серёга ещё несколько секунд изучал моё лицо, затем натянул панаму.

— Чую, добром это не кончится.

— Вы всегда такой оптимист? — поинтересовалась Селена.

— Только когда служебное расследование ещё не началось.

Он оглядел площадь и указал на фонтан.

— Значит, так. Селен, ты остаёшься здесь. Я провожу Нику, покажу дверь и вернусь. Люми тоже лучше оставить с тобой. А то этот диверсант ещё чего-нибудь отчебучит.

Я посмотрела на зверька.

— Слышал, малыш? Тебе придётся немного подождать.

Люми немедленно вцепился в мой рукав.

— Ну вот, — вздохнула Селена. — У тебя уже два мужчины, которые не умеют спокойно переносить разлуку.

Я осторожно попыталась передать ей пушистое существо. Люми расправил крылышки, возмущённо пискнул и обхватил моё запястье хвостом.

— Люми, — тихо сказала я, поглаживая его между ушками. — Я скоро вернусь.

Он посмотрел на меня огромными золотистыми глазами.

— Не начинай, — предупредила Селена. — Я сама сейчас расплачусь.

После нескольких безуспешных попыток передать Люми Селене я сдалась. Маленький негодник намертво вцепился в мой рукав, обмотал запястье пушистым хвостом и теперь смотрел на нас с таким оскорблённым достоинством, словно мы только что предложили ему добровольно отказаться от престола.

— Всё, — объявила Селена, поднимая руки. — Капитулирую. Забирай своего шерстяного тирана. Я не собираюсь становиться первой женщиной в истории Рая, которую загрызли за попытку временной опеки.

Люми довольно пискнул, перебрался мне на плечо и с деловитым видом зарылся мордочкой в кудри.

— Вот ведь мелкий засранец, — восхищённо протянул Серёга. — Характер один в один как у Лютого. Даже страшно представить, что будет, когда они познакомятся.

Я поправила Люми на плече, осторожно высвободив из его лапок прядь волос. Зверёк недовольно фыркнул, но тут же устроился удобнее, положив пушистую мордочку мне на шею. Селена поймала мою свободную руку, ненадолго сжала пальцы и отпустила.

— Только не ссорься с ним, ладно? — попросила она.

Я посмотрела на неё.

— С Люцифером?

— С кем угодно. У нас сегодня и без того насыщенная программа.

Серёга кашлянул и указал на дорожку, ведущую к восточному крылу.

— Пошли, Ника. Пока я окончательно не передумал.

Мы направились через сад. За спиной остались плеск воды и тихий голос Селены. Люми уютно устроился на моём плече, обвив хвостом шею, и тихонько мурлыкал мне в ухо.

Серёга шёл рядом, засунув руки в карманы камуфляжных брюк. Несколько раз он открывал рот, словно собирался что-то сказать, но всякий раз передумывал.

— Серёж, — наконец спросила я, — ты ведь давно знаешь Люцифера. Он всегда такой упрямый?

Херувим коротко хмыкнул.

— Нет.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Правда?

— Раньше хуже был.

Я рассмеялась, но смех быстро стих.

— Он мне ничего не сказал о том, насколько ему больно.

Серёга опустил голову. Некоторое время мы шли молча, слушая, как под ботинками похрустывает мелкий гравий.

— Лютый вообще не любит, когда его жалеют, — произнёс он наконец. — Особенно те, кто ему небезразличен.

Я повернулась к нему, но Серёга уже смотрел вперёд, на белые стены восточного крыла.

— Пришли, — сказал он.

Перед нами начиналась длинная галерея. В её глубине виднелась высокая белая дверь, по краям которой медленно двигались серебряные символы.

Серёга остановился у входа в галерею и указал рукой.

— Вон там Белый Покой. Дальше я не пойду. Мне приказано не приближаться к охранному контуру без вызова.

— А я могу подойти?

— К двери — да. Только не трогай Печати. И не пытайся открыть.

Я кивнула.

Он поправил ремень с подсумками, посмотрел на меня и неожиданно положил тяжёлую ладонь мне на плечо.

— Скажи ему, что Серёга рядом. И что, если понадобится, я хоть весь этот дворец на уши поставлю.

Я накрыла его руку своей.

— Скажу.

Херувим быстро убрал ладонь, словно смутился собственной откровенности, и натянул панаму поглубже.

— Ладно. Я к Селене. Не задерживайся, гражданочка. А то она меня там без свидетелей окончательно женит.

Он развернулся и зашагал обратно по дорожке.

Я осталась одна перед длинной белой галереей.

В её глубине мерцали серебряные Печати.

За дверью находился Люцифер.

Люми вдруг перестал мурлыкать. Его маленькие ушки настороженно повернулись к серебряным символам, а светящийся шарик на хвосте едва заметно задрожал. Я погладила зверька, поправила ремешок сумки и медленно выдохнула.

Земля. Вальденхейм. Городской океанариум

Михаэль ненавидел три вещи: нарушение субординации, необоснованное вмешательство в служебные дела и детские экскурсии.

Последние особенно.

— Мамочка, а почему этот дядя такой злой?

Михаэль медленно опустил взгляд.

Перед ним стояла девочка лет шести в розовой куртке с единорогом. В руках она держала плюшевого осьминога, у которого почему-то было девять щупалец.

— Я не злой, — ответил архангел.

Девочка внимательно изучила его лицо.

— А почему у вас брови сердитые?

— Они обычные.

— Нет. У папы такие, когда мама смотрит его телефон.

Михаэль прикрыл глаза.

— Где твои родители?

— Вон там. А вы кого-то потеряли?

— К сожалению, пока нет.

— А кого ищете?

— Женщину.

Девочка понимающе кивнула.

— Мама говорит, все проблемы из-за мужчин.

— Умная у тебя мама, — раздался за спиной бархатный женский голос. — Передай ей, что я полностью согласна.

Михаэль медленно обернулся.

Лилит стояла возле огромного аквариума с медузами. На ней было чёрное платье, которое совершенно не соответствовало понятию «дневная прогулка по океанариуму», высокие сапоги и длинное тёмно-бордовое пальто, небрежно наброшенное на плечи. Тёмные волосы спадали тяжёлыми волнами, а губы были накрашены так, словно она собиралась не разговаривать, а оставлять следы преступления.

Девочка восторженно ахнула.

— Вы принцесса?

Лилит присела перед ней.

— Хуже, солнышко. Я бывшая жена очень влиятельного мужчины.

— А он был принцем?

— Он считал себя богом.

— А почему бывшая?

— Потому что у принцесс тоже заканчивается терпение.

Девочка задумалась.

— А этот дядя ваш новый муж?

Лилит медленно подняла глаза на Михаэля.

Улыбка на её лице стала совершенно неприличной.

— Нет, милая. Этот дядя пока не прошёл собеседование.

— Лилит, — процедил Михаэль.

— Видишь? — доверительно прошептала она девочке. — Даже здороваться нормально не умеет.

Откуда-то появилась мать ребёнка, извинилась, взяла дочь за руку и поспешила прочь. Девочка несколько раз оглянулась, а потом громко спросила:

— Мам, а почему принцесса встречается с сердитым дядей?

— Потому что у принцессы проблемы с выбором мужчин, — любезно ответила Лилит.

Михаэль схватил её за локоть и отвёл к соседнему аквариуму.

— Ты можешь хотя бы пять минут вести себя прилично?

— Майки, дорогуша, я веду себя неприлично исключительно из уважения к тебе. Иначе ты бы совсем заскучал.

Она высвободила руку, поправила пальто и с любопытством оглядела его.

На Земле Михаэль выглядел почти человеком. Тёмные брюки, светлая рубашка, длинное серое пальто. Ни меча, ни доспехов, ни крыльев. Только осанка человека, способного построить по стойке смирно даже автобусную остановку.

— Ты выглядишь ужасно, — сообщила Лилит.

— Благодарю.

— Не за что. Под глазами тени, челюсти стиснуты, воротник застёгнут до последней пуговицы. Что случилось? У вас в Раю закончились бланки для доносов?

— Я не для этого тебя вызвал.

— А я надеялась, что соскучился.

Она подошла к стеклу. За ним медленно поднимались полупрозрачные медузы, похожие на ожившие кружевные зонтики.

— Красивые, правда? — спросила Лилит. — Ни мозга, ни сердца, зато прекрасно существуют миллионы лет. Майки, тебе стоит взять их на вооружение при подборе сотрудников.

— Ты закончила?

— Ещё даже не начала.

Он тяжело выдохнул.

— Нам нужно поговорить.

— О, как официально. — Лилит повернулась к нему. — Надеюсь, не о той истории со стриптизом? Я обещала молчать.

Михаэль мгновенно напрягся.

— Лил.

— Хотя, признаюсь, до сих пор считаю формулировку «приглашённый специалист по пластике движений» настоящим шедевром небесной бюрократии.

— Тише!

— А как ты вращал бёдрами, Майки! Даже твои Молчаливые начали бы аплодировать. Если бы, конечно, им разрешали проявлять эмоции.

Михаэль быстро оглянулся.

Рядом с ними остановились двое подростков. Один держал телефон, другой старательно делал вид, что рассматривает медуз.

— Вы что-нибудь слышали? — сурово спросил архангел.

— Нет, сэр, — ответил первый.

— Только про стриптизёра, — честно уточнил второй.

Лилит отвернулась к аквариуму. Её плечи подозрительно задрожали.

Михаэль посмотрел на потолок.

— Господи, дай мне терпения.

— Он занят, — напомнила Лилит. — И потом, ты же знаешь, что я могу рассказать Рафаэлю о твоей маленькой тайной комнате.

— Ты не посмеешь.

— Майки, милый, я демон. Не стоит проверять меня на порядочность.

Он наклонился ближе.

— Если ты хотя бы намекнёшь…

— Что? — Лилит подняла бровь. — Отправишь меня в Ад? Боже, какой ужас. Придётся вернуться домой.

Михаэль выпрямился.

— Ты невыносима.

— А ты предсказуем. Мы идеальная пара для развода, которого никогда не было.

Она взяла его под руку, прежде чем он успел возразить, и повела дальше по залу.

— Пойдём. Хочу посмотреть на морских коньков. Говорят, они гораздо интереснее мужчин.

У аквариума с морскими коньками было тихо.

За стеклом покачивались длинные водоросли, среди которых прятались крошечные существа с изогнутыми шеями и смешными вытянутыми мордочками. Один конёк обхватил хвостом веточку и завис неподвижно, словно задумался о смысле существования.

Лилит прочитала табличку.

Потом перечитала.

И медленно повернулась к Михаэлю.

— Майки.

— Что?

— Ты знал, что у морских коньков потомство вынашивают самцы?

— Знал.

— Какое восхитительное устройство мироздания!

Она прижала ладонь к груди.

— Мужчина не только участвует в зачатии, но ещё и самостоятельно вынашивает детей. Представляешь? Никаких «дорогая, ты же дома сидишь», никаких «я устал на работе», никаких «а где мои носки?».

— Лилит…

— Нет, подожди. Я хочу насладиться моментом. — Она снова посмотрела на табличку. — Самец заботится о потомстве. Добровольно. Без угроз, манипуляций и семейного совета.

Лилит задумчиво постучала ногтем по стеклу.

— Вот, Майки. Даже у морских коньков с семейной ответственностью дела обстоят лучше, чем у вас.

— Ты закончила лекцию по морской биологии?

— Практически. Осталось выяснить, нельзя ли обменять нескольких архангелов на одного порядочного конька.

— Я начинаю жалеть, что выбрал это место.

— Ты выбрал? — Она удивлённо посмотрела на него. — Милый, я предложила океанариум. Ты согласился. Не присваивай себе чужие достижения.

Михаэль провёл ладонью по лицу.

— Лил, послушай меня внимательно.

Что-то в его голосе заставило её оторваться от аквариума.

— Что случилось?

— Вчера вечером произошёл пространственный разлом.

Лилит медленно опустила руку.

— Где?

— На границе Небес.

— И что?

Михаэль посмотрел на маленького морского конька, всё ещё цеплявшегося хвостом за водоросль.

— В Рай попали трое.

— Кто?

Он помолчал.

— Люцифер. И две женщины.

Лилит перестала дышать.

Её пальцы медленно соскользнули с края аквариума.

— Повтори.

— Люцифер сейчас в Раю.

Несколько секунд она смотрела на него, словно пыталась разобрать слова на незнакомом языке.

Потом резко схватила Михаэля за рукав.

— Где он?

— Лилит…

— Где. Он.

— В Белом Покое.

Её лицо побледнело.

— Под Печатями?

Михаэль не ответил.

Лилит отпустила его рукав. Сделала шаг назад и наткнулась плечом на ограждение.

— Ты посадил его под Печати.

— Это временная мера.

— Майки…

Она произнесла его имя почти шёпотом. Без насмешки, без привычного яда.

— Сколько он там?

— Со вчерашнего вечера.

— И всё это время на него действует небесный свет?

— Рафаэль занимается его состоянием.

— Значит, ему уже плохо.

Михаэль отвёл взгляд.

Лилит коротко, неверяще рассмеялась. Потом закрыла рот ладонью.

За стеклом крошечный морской конёк неторопливо перебрался на соседнюю веточку.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — спросила она.

— Люцифер представляет угрозу безопасности Небес.

— А Небеса представляют угрозу ему!

Она повысила голос. Несколько посетителей обернулись.

Михаэль шагнул ближе.

— Лилит, прошу тебя…

— Нет. Ты сейчас будешь слушать.

Она вцепилась пальцами в лацканы его пальто и притянула к себе. Михаэль мог бы легко освободиться, но остался неподвижен.

— Он падший, Майки. Не просто изгнанный. Его природа изменилась. Ваш свет для него — не благословение, а пытка. Ты знаешь это лучше меня.

— Рафаэль делает всё возможное.

— Рафаэль не может отменить законы мироздания!

Голос у неё сорвался.

Лилит разжала пальцы. На сером пальто Михаэля остались две глубокие складки.

— Он сгорит, — сказала она тихо. — Ты ведь это понимаешь?

Михаэль стиснул челюсти.

— Я не допущу его смерти.

— Тогда почему он всё ещё там?

Он не ответил.

Лилит отвернулась к аквариуму. На её отражении медленно двигались тени водорослей. Она провела ладонью по лицу, осторожно, чтобы не размазать тушь, и несколько раз глубоко вдохнула.

— Девушки, — произнесла она наконец. — Кто они?

— Одна — пешка Света. Психолог. Её зовут Ника. Вторая — её подруга, Селена.

— Ника…

Лилит повторила имя, словно пробуя его на вкус.

— Она рядом с ним?

— Нет. Люцифер изолирован.

— Она знает, что с ним происходит?

— Не всё.

Лилит повернулась.

— Разумеется. Зачем женщине сообщать, что мужчина, который ей дорог, медленно поджаривается в вашей образцово-показательной тюрьме? Это ведь может испортить настроение за завтраком.

— Мы разбираемся в обстоятельствах разлома.

— Разбирайтесь быстрее.

Она открыла сумочку, достала зеркальце и взглянула на себя. Несколько секунд смотрела на отражение, потом захлопнула его.

— Мне нужна дамская комната.

Михаэль моргнул.

— Сейчас?

— Нет, через три тысячелетия. Конечно, сейчас.

— Лилит…

— Майки, я женщина. У нас иногда возникают потребности, не предусмотренные воинским уставом.

Она указала на табличку с направлением к туалетам.

— Подожди здесь. И ради всего святого, не пытайся за время моего отсутствия организовать морским конькам военную подготовку.

В дамской комнате пахло цветочным мылом и хлорированной водой.

Лилит заперлась в дальней кабинке, достала из сумочки небольшой чёрный кристалл и сжала его в ладони.

Некоторое время она сидела неподвижно, глядя на собственные колени.

Потом коснулась ногтем тёмной грани.

В глубине камня вспыхнула багровая искра.

— Запись. Личное сообщение. Получатель — Ника.

Она выпрямилась, убрала волосы с лица.

— Ника, мы с тобой не знакомы. Меня зовут Лилит. И прежде чем ты начнёшь задаваться вопросом, почему незнакомая женщина передаёт тебе сообщения через архангела с хроническим запором вместо чувства юмора, выслушай меня.

Лилит помолчала.

— Я знаю Люцифера очень давно. И знаю, что он сейчас в Раю. Не спрашивай, откуда. У меня свои источники, и один из них, к сожалению, мой родственник.

Она сжала кристалл сильнее.

— Свет Небес опасен для него. Рафаэль может лечить ожоги, облегчать боль, но пока Люцифер остаётся там, всё будет повторяться. И если он говорит тебе, что прекрасно себя чувствует, не верь. Если шутит — особенно не верь. Если начинает хамить, значит, ему совсем хреново.

Её губы дрогнули.

— Не пытайся самостоятельно снимать Печати. Добейся, чтобы его выпустили. И, пожалуйста…

Она замолчала.

За стеной послышались женские голоса, смех, шум воды.

Лилит прикрыла глаза.

— Пожалуйста, не оставляй его одного.

Несколько секунд она сидела молча.

Потом выпрямилась, провела пальцем под глазом и добавила уже привычным насмешливым тоном:

— И передай этому крылатому мерзавцу, что я крайне недовольна его выбором туристического направления. В следующий раз пусть едет на Мальдивы. Там хотя бы солнце не пытается его убить.

Кристалл коротко мигнул.

— Конец записи.

Лилит спрятала его в сумочку, вышла из кабинки и подошла к зеркалу. Поправила помаду, расправила плечи и посмотрела на собственное отражение.

— Ну что, дорогая, — пробормотала она. — Пошли спасать очередного бессмертного идиота.

Михаэль ждал возле аквариума с морскими коньками.

Один из них всё ещё висел на прежней веточке. Архангел смотрел на него с таким выражением, будто пытался выяснить, каким образом существо размером с палец сумело добиться большего семейного благополучия, чем вся его небесная родня.

Лилит остановилась рядом.

— Ну что, Майки? Уже решил завести потомство?

— Не начинай.

— Поздно. Я уже придумала имена.

Она протянула ему чёрный кристалл.

Михаэль посмотрел на камень, затем на неё.

— Что это?

— Сообщение для Ники.

— Я должен проверить содержание.

Лилит медленно улыбнулась.

— Конечно, дорогой. А потом мы вместе проверим правильно ли ты выполняешь все па и подходит ли выбранная музыка под концепцию танца. Пригласим Рафаэля, Ханиэль, Уриэля… Сариила обязательно. Он ведь так любит документировать нарушения.

Михаэль взял кристалл.

— Ты когда-нибудь перестанешь меня шантажировать?

— Когда перестанешь давать поводы.

Он спрятал камень во внутренний карман пальто.

— Передам.

— Сегодня.

— Лилит…

— Сегодня, Майки.

Она положила ладонь ему на грудь, поверх спрятанного кристалла. Её пальцы на мгновение замерли.

— И ещё кое-что.

— Что?

Лилит подняла на него глаза.

— Ты ведь помнишь, каким он был до Падения?

Михаэль не ответил.

За стеклом медленно покачивались водоросли. Маленький морской конёк расправил плавник и снова замер.

— Я помню, — сказала Лилит. — И не хочу, чтобы последним, что он увидит, стало лицо брата, который слишком долго выбирал между долгом и милосердием.

Она убрала руку.

Михаэль смотрел на неё несколько секунд. Потом опустил глаза.

— Я передам сообщение.

Лилит кивнула и направилась к выходу.

У самых дверей она остановилась, оглянулась на аквариум и вдруг произнесла:

— Знаешь, Майки, я всё-таки ошибалась.

Он устало поднял голову.

— В чём?

— Морские коньки не интереснее мужчин.

Михаэль удивлённо приподнял бровь.

Лилит улыбнулась.

— Они просто гораздо лучше воспитаны.

И ушла, оставив главнокомандующего Небесным воинством наедине с чёрным кристаллом, семейными проблемами и маленьким морским коньком, который, в отличие от Михаэля, совершенно точно знал, что делать со своим потомством.

Рай. Белый Покой

Серебряные символы на двери шевелились.

Я остановилась в нескольких шагах, прижимая ладонь к груди. Люми на моём плече перестал мурлыкать. Его маленькие ушки настороженно повернулись вперёд, а светящийся шарик на кончике хвоста замер возле моего подбородка.

— Ну что, пушистый, — прошептала я. — Попробуем поговорить с самым несговорчивым мужчиной во Вселенной?

Люми тихонько пискнул.

— Вот и я думаю, что шансы невелики.

Я подошла ближе.

На белой поверхности двери проступали тонкие серебряные линии. Они переплетались, складывались в незнакомые знаки, расходились и снова соединялись, словно кто-то писал невидимыми чернилами прямо у меня на глазах.

Я вспомнила предупреждение Серёги.

Не трогай Печати. Не пытайся открыть дверь.

— Люцифер? — позвала я.

Ответа не последовало.

Я приблизилась ещё на шаг.

— Люк? Ты меня слышишь?

Серебряные символы вдруг дрогнули.

Я отшатнулась, решив, что сейчас сработает какая-нибудь небесная сигнализация и меня торжественно отправят на допрос к Михаэлю. Но вместо этого линии начали медленно расходиться, освобождая узкую полоску белого пространства.

Послышался тихий щелчок.

Дверь приоткрылась.

Я уставилась на неё.

— Это что, приглашение?

Люми потянулся вперёд, понюхал воздух и решительно ткнулся носом мне в щёку.

— Ладно. Только потом не говори, что я тебя не предупреждала.

Я осторожно толкнула дверь.

Она открылась совершенно бесшумно.

За порогом оказалась просторная комната с высокими окнами, белыми стенами и тяжёлыми шторами цвета слоновой кости. В дальнем углу стоял диван, рядом — низкий столик с нетронутым подносом. За окнами простирался сад с цветущими деревьями, прозрачными дорожками и фонтаном, над которым кружились золотистые птицы.

Красиво.

До тошноты красиво.

И посреди этого великолепия стоял Люцифер.

Спиной ко мне.

Белая рубашка была расстёгнута у горла, рукава небрежно закатаны. Он опирался ладонью о подоконник, слегка наклонив голову. Чёрные волосы спадали на плечи, закрывая часть лица.

Я успела заметить, как напряжены его пальцы.

— Люк?

Он резко обернулся.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Потом его взгляд метнулся к открытой двери.

К серебряным символам, которые уже снова сомкнулись за моей спиной.

И обратно ко мне.

— Какого хрена?!

Я невольно вздрогнула.

— И тебе здравствуй.

— Как ты сюда попала?

— Я…

— Ника.

Он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг ко мне. Лицо оставалось неподвижным, но золотистые глаза вспыхнули.

— Как. Ты. Сюда. Попала?

— Не знаю.

Люцифер застыл.

Потом медленно провёл ладонью по лицу.

— Разумеется.

— Что?

— Ты не знаешь.

— Ну да.

— Великолепно.

Он рассмеялся коротко и совершенно невесело.

— Пространственный разлом — не знаю. Почему нас выбросило в Рай — не знаю. Кто вмешался в Игру — не знаю. Как ты прошла сквозь Печати, которые даже архангел без разрешения снять не может, — тоже, блядь, не знаю!

— А что ты предлагаешь? Соврать?!

— Я предлагаю тебе хоть раз в жизни знать что-нибудь, дорогуша!

Он резко развёл руками и тут же едва заметно дёрнулся. Правая ладонь опустилась к боку.

Я заметила.

— Что с тобой?

— Со мной? — Он изумлённо приподнял брови. — Прекрасный вопрос. Наконец-то что-то новое.

— Люк…

— Нет, серьёзно. Давай попробуем. Что ты знаешь, Ника? Что-нибудь определённое. Например, своё имя. Или день недели. Хотя нет, с последним здесь тоже возможны затруднения.

— Ты закончил?

— Я только начал!

Люми, до этого молча наблюдавший за перепалкой, вдруг расправил свои крошечные крылышки.

— Даже не думай, — предупредила я.

Поздно.

Белый пушистый комок сорвался с моего плеча и одним решительным прыжком приземлился Люциферу прямо на грудь.

— БЛЯДЬ!

Люцифер согнулся.

Я бросилась к нему, но он выставил руку, останавливая меня.

Люми тем временем совершенно счастливо вцепился лапками в его рубашку, устроился поудобнее и принялся тереться мордочкой о подбородок Повелителя Ада.

— Убери, — выдохнул Люцифер.

— Люми! Ко мне!

Зверёк посмотрел на меня с выражением глубокого разочарования в человечестве.

Потом повернулся к Люциферу и нежно лизнул его в подбородок.

— Ника, — очень тихо произнёс Люцифер, — если ты сейчас не снимешь с меня эту меховую катастрофу, я совершу первое убийство в истории Рая.

Я осторожно подхватила Люми под животик.

Тот возмущённо пискнул, попытался зацепиться коготками за рубашку и, наконец, позволил себя оторвать.

Ткань натянулась.

Люцифер резко втянул воздух сквозь зубы.

И тогда я увидела.

У основания его шеи, там, где расстёгнутый ворот открывал кожу, тянулись багровые полосы. Не обычные ожоги. Их края мерцали золотом, словно под кожей застряли раскалённые нити. Одна уходила под воротник, другая исчезала ниже, под тканью.

Я замерла.

— Господи…

— Он здесь ни при чём, — процедил Люцифер. — Хотя, учитывая семейные обстоятельства, я бы не стал исключать.

Я опустила Люми на диван. Зверёк немедленно свернулся клубочком, но глаз с нас не сводил.

— Покажи.

— Что именно?

— Ожоги.

— Нет.

— Люцифер.

— Ника.

— Я серьёзно.

— А я, по-твоему, выступаю на благотворительном вечере?

Он попытался обойти меня, но я шагнула следом.

— Как ты себя чувствуешь?

Люцифер остановился.

Медленно повернул голову.

— О, дорогуша. Великолепно.

— Люк…

— Просто замечательно. Майки уже предъявил мне официальную претензию: оказывается, из-за моей неблагоприятной ауры в Раю на Земле начался потоп. Папенька лично отправился ликвидировать очередной конец света. Рафаэль мажет меня какой-то золотой дрянью, от которой я пахну, как дорогая церковная свечка. Меня заперли в комнате, где даже мебель выглядит так, будто ни разу не совершала греха. А ещё мне выдали белые туфли, Ника. Белые, мать их, туфли!

Он широко улыбнулся.

— А в остальном, прекрасная маркиза, всё заебись.

Я смотрела на него.

На слишком бледное лицо. На влажные пряди волос у висков. На то, как он держал левую руку чуть дальше от тела, словно ткань рубашки причиняла боль при каждом движении.

— Ты даже стоишь с трудом.

Улыбка исчезла.

— Не преувеличивай.

— Я вижу.

— Ты много чего видишь. Не всё правильно понимаешь.

— Тогда объясни!

— Что именно?!

— Что с тобой происходит!

— Ничего, с чем я не могу справиться!

Я резко выдохнула.

— Да господи боже мой, Люцифер! Может, хватит?!

Он застыл.

— Осторожнее, дорогуша.

— Нет. Это ты сейчас послушаешь.

Я шагнула ближе.

— Может, хватит постоянно защищаться агрессией, когда тебе плохо? Каждый раз одно и то же! Стоит кому-нибудь подойти слишком близко, ты начинаешь рычать, хамить, угрожать и изображать самого опасного мерзавца во Вселенной!

— Я и есть самый опасный мерзавец во Вселенной.

— Поздравляю! Медаль тебе выдать?!

Его ноздри раздулись.

— Не повышай на меня голос.

— А ты перестань вести себя как идиот!

Люцифер резко приблизился.

Между нами осталось меньше шага.

— Ты забываешь, с кем разговариваешь.

Я запрокинула голову, глядя ему прямо в глаза.

— Нет, Люк. Как раз прекрасно помню.

Он стиснул челюсти.

Я видела, как дрогнула жилка на его шее.

— Ты привык, что все вокруг боятся твоего гнева, — продолжила я. — И, наверное, это очень удобно. Никто не задаёт лишних вопросов. Никто не замечает, когда ты еле держишься на ногах. Никто не предлагает помощь, потому что проще отойти подальше и подождать, пока Повелитель Ада перестанет кусаться.

— Закончи эту мысль, Ника. Очень советую.

— А я закончу!

Голос сорвался.

Я ненавидела этот дрожащий звук. Ненавидела, что он слышит.

— Даже Дьяволу с его проклятой ангельской силой воли иногда может быть нужна помощь! Что в этом такого страшного?!

Он отвернулся.

— Мне не нужна помощь.

— Конечно!

Я коротко рассмеялась, чувствуя, как предательски щиплет глаза.

— Тебе вообще ничего не нужно. Ни помощь, ни сочувствие, ни поддержка. Ты у нас самодостаточный нарцисс с крыльями!

— Ника…

— Что?! Так трудно сказать: «Мне, блядь, плохо, Ника»?!

Он резко повернулся.

— ХВАТИТ!

Голос ударил по комнате.

На столике звякнул стакан. Люми вскинул голову, распушился и недовольно зашипел.

Я вздрогнула, но не отступила.

Люцифер тяжело дышал. На скулах ходили желваки, пальцы сжимались и разжимались.

— Ты ничего не понимаешь, — произнёс он сквозь зубы.

— Так объясни мне!

— Я не обязан отчитываться перед тобой о каждом своём…

Он осёкся.

Я ждала.

Он отвёл глаза.

Потом вдруг спросил:

— Откуда ты знаешь Рафаэля?

Я моргнула.

— Что?

— Рафаэля. Архангела. Целителя. Моего брата. Мне перечислить остальные должности, чтобы ты поняла вопрос?

— При чём здесь Рафаэль?

— Вот и я хотел бы знать.

Его голос стал ниже.

Опаснее.

— Он знает тебя, Ника. Не просто видел. Не просто слышал твоё имя. Он знает тебя. И, судя по его реакции, значительно лучше, чем мне хотелось бы.

Я почувствовала, как внутри неприятно похолодело.

— Люк…

— Когда вы познакомились?

— Это не…

— Когда?!

— В Вальденхейме.

Он застыл.

— Где именно?

— В его клинике.

Люцифер медленно выпрямился.

— В клинике.

— Да.

— Как трогательно.

Он прошёл мимо меня к столу. Взял стакан, посмотрел на воду, поставил обратно.

Слишком аккуратно.

— И что привело тебя в бесплатную клинику моего брата, дорогуша? Простуда? Головная боль? Или внезапное желание познакомиться с ещё одним представителем нашего неблагополучного семейства?

— Мне нужна была помощь.

Он обернулся.

— Какая?

Я замолчала.

Люцифер посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Только не говори, что не знаешь.

— Я знаю.

— Невероятно. Тогда говори.

— Я не могу рассказать тебе всё.

На его лице что-то изменилось.

Он медленно кивнул.

— Вот как.

— Люк, послушай…

— Нет. Теперь моя очередь.

Он подошёл ближе.

— Ты приходишь сюда, каким-то невозможным образом проходишь сквозь древние Печати, устраиваешь мне допрос, требуешь признаний, выворачиваешь душу наизнанку, а когда я задаю тебе один-единственный вопрос…

— Не один!

— …ты сообщаешь, что не можешь ответить!

— Потому что всё сложнее!

— Разумеется! — рявкнул он. — С тобой, Ника, всё всегда сложнее!

Я отшатнулась, будто он ударил меня.

Люцифер заметил.

Его взгляд на мгновение опустился к моим губам, затем снова поднялся к глазам.

— Что ты скрываешь?

— Я не пытаюсь тебя обмануть.

— Я не спрашивал, что ты пытаешься. Я спросил, что ты скрываешь.

— Не всё, о чём я молчу, направлено против тебя!

Он коротко усмехнулся.

— Очень утешительно.

— Да перестань ты!

Я толкнула его ладонями в грудь.

Не сильно. Просто хотела, чтобы он отступил. Чтобы перестал нависать надо мной со своими вопросами и этой невыносимой смесью ярости и боли в глазах.

Люцифер резко втянул воздух.

Его лицо побелело.

Я мгновенно убрала руки.

— Люк…

— Не трогай меня.

Тихо.

Почти шёпотом.

Я посмотрела на свои ладони, потом на него.

— Прости. Я не хотела…

— Я сказал — не трогай.

Он отвернулся.

Я стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки.

Люми тихонько спрыгнул с дивана, подошёл к моим ногам и потёрся о щиколотку. Я машинально опустила ладонь, погладила его между ушками.

— Я не знала, что тебе настолько больно, — сказала я.

Люцифер резко обернулся.

— Ты опять за своё?!

— Я просто…

— Мне не нужна твоя жалость!

— А я тебя не жалею, чёртов упрямец!

Он замолчал.

Я шагнула к нему, но на этот раз остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Мне страшно за тебя, — произнесла я.

Он смотрел на меня.

— Я видела, как ты дёрнулся, когда Люми прыгнул. Как ты держишь руки. Как стараешься не касаться спиной кресла. И мне страшно, Люк.

Он сглотнул.

Его взгляд опустился к моему лицу.

— Ты закончила?

— Нет.

Я вытерла щёку тыльной стороной ладони.

— Я не прошу тебя становиться другим. Не прошу быть милым, покладистым или благодарным. Господи, я даже не прошу перестать хамить! Но хотя бы раз…

Голос снова дрогнул.

Я стиснула зубы.

— Хотя бы раз не отталкивай меня только потому, что я подошла слишком близко.

Люцифер долго смотрел на меня.

Потом сделал шаг.

Я осталась на месте.

Ещё один.

Теперь между нами почти не было пространства.

— Ты понятия не имеешь, насколько близко подошла, — произнёс он хрипло.

— Тогда скажи.

Он опустил взгляд к моим губам.

— Ты слишком много требуешь.

— А ты слишком мало позволяешь.

Его рука поднялась.

На мгновение зависла возле моего лица.

Я увидела, как дрогнули его пальцы, прежде чем он коснулся моей щеки. Ладонь была горячей. Неестественно горячей. Я почувствовала это даже сквозь собственное волнение — жар, который шёл от кожи, будто под ней ещё не остыл огонь. Подушечки пальцев дрожали. Чуть-чуть. Но я это услышала кожей.

— Люк…

— Замолчи, Ника.

— Нет, я…

Он поцеловал меня.

Резко.

Зло.

Без предупреждения, без нежности, без той осторожности, которую я успела узнать в редкие минуты, когда он позволял себе быть рядом.

Губы жёсткие, горячие, почти грубые. Он не спрашивал. Просто взял. Я почувствовала вкус его дыхания — резкий, с привкусом дыма и чего-то металлического, — и как его зубы на секунду задели мою нижнюю губу. Не до крови. Но достаточно, чтобы вспыхнуло.

Его пальцы скользнули в мои волосы, удерживая у затылка. Другой рукой он обхватил меня за талию и притянул ближе.

Ладонь на затылке сжала пряди почти до боли. Не чтобы удержать. Чтобы не отпустить. Я упёрлась ладонями ему в плечи — почувствовала, как под тканью напряглись мышцы, как он весь сведён, как дрожь идёт уже не только от пальцев.

Он тут же ослабил хватку.

На одно короткое мгновение наши губы разошлись.

Воздух между нами был горячим и влажным. Я слышала, как он дышит — тяжело, сквозь зубы. Чувствовала, как его грудь поднимается и опускается под моими ладонями. Слишком быстро.

Люцифер смотрел на меня из-под опущенных ресниц, тяжело дыша. В золотистых глазах всё ещё стояла ярость.

Я могла отступить.

Вместо этого схватила его за воротник и сама потянулась к нему.

Ткань под пальцами была горячей. Я потянула — не сильно, но достаточно, чтобы он шагнул ближе. Наши тела столкнулись. Я почувствовала, как его бёдра прижались к моим, как под тканью всё ещё живёт остаточный жар и напряжение.

Он ответил мгновенно.

Поцелуй стал глубже, жаднее. Его пальцы сжались у меня на талии, потом скользнули выше, к спине. Я осторожно обняла его за шею, стараясь не задеть обожжённую кожу.

Он провёл языком по моей нижней губе, и я открыла рот. Не потому, что решила. Потому что тело уже само. Он вошёл языком глубже. Не торопясь, но и не осторожничая. Я почувствовала, как его ладонь на спине расползается, пальцы впиваются сквозь ткань, тянут ближе. Грудь к груди. Живот к животу. Жар шёл от него волнами. Я слышала собственное дыхание — сорванное, короткое. Чувствовала, как пульс бьётся в горле, в запястьях, там, где его пальцы касались кожи.

Люцифер тихо, глухо выдохнул мне в губы.

Я не сразу поняла, что это был стон.

Не от желания.

От боли.

Звук вырвался низкий, почти задушенный. Его плечи под моими руками дёрнулись. На секунду хватка на талии стала жёстче — не от страсти. От того, что тело само сжалось. Я почувствовала, как он пытается не отстраниться. Как дыхание сбивается уже по другой причине. И всё равно не отпускает.

Я отстранилась.

— Люк…

Он коснулся лбом моего лба.

Дышал тяжело, неровно.

Я чувствовала, как под моими пальцами дрожат мышцы его шеи.

— Только не начинай, — прошептал он.

Я закрыла глаза.

— Ты невозможен.

— Мне говорили.

— Самовлюблённый, агрессивный, невыносимый…

— Продолжай. Мне нравится.

Я слабо улыбнулась.

Он коснулся губами моего виска.

На мгновение его рука сильнее сжалась у меня на талии. Потом он медленно отпустил меня и отступил на шаг.

Между нами снова появилось пространство.

Люцифер поправил воротник, поморщился и тут же придал лицу привычное насмешливое выражение.

— Что ж, искусительница. Надеюсь, теперь ты удовлетворена результатами своей психотерапевтической деятельности?

Я смотрела на него.

— Ты всё равно не скажешь, что тебе плохо?

Он чуть приподнял уголок рта.

— Мне плохо от твоих вопросов, Ника. Это считается?

Я покачала головой.

Люцифер отвернулся к окну.

За стеклом безмятежно цвёл райский сад.

Люми подошёл к нему, сел у белых туфель и поднял мордочку, внимательно изучая нового знакомого.

— Даже не думай, — предупредил Люцифер, не глядя вниз.

Люми тихонько мяукнул.

— Особенно ты.

Я невольно усмехнулась сквозь оставшиеся слёзы.

А Люцифер стоял у окна, придерживая рукой край подоконника. Его пальцы снова побелели от напряжения.

И ни разу не обернулся.

Рай. Дворец Бога. Восточное крыло

Михаэль вернулся с Земли в отвратительном настроении.

Впрочем, последние сутки он вообще не мог припомнить ни одной минуты, которую можно было бы охарактеризовать как приятную.

Вчера — пространственный разлом, Люцифер и две смертные женщины, внезапно материализовавшиеся посреди Небес. Сегодня — потоп на Земле, экстренное отсутствие Отца, заседание с Сариилом и бесконечные объяснения, почему Повелитель Ада всё ещё находится в Белом Покое, а не там, где ему полагалось находиться согласно нескольким тысячелетиям небесного законодательства.

И, разумеется, Лилит.

Михаэль машинально коснулся внутреннего кармана пальто, в котором лежал чёрный кристалл. Демоница умудрилась за двадцать минут превратить вполне официальный разговор в обсуждение морских коньков, его личной жизни и одного крайне неудачного вечера на Земле.

Проклятая запись.

Он поморщился.

Случай был единичным. Совершенно исключительным. И вообще, человеческий алкоголь оказался значительно крепче, чем следовало ожидать от цивилизации, которая до сих пор не научилась мирно сосуществовать с соседями.

Михаэль снял пальто, повесил его на спинку кресла и подошёл к обзорному зеркалу.

Овальная поверхность, заключённая в серебряную раму, была совершенно гладкой. Архангел провёл ладонью над стеклом, и по нему разбежались концентрические круги золотистого света.

— Восточное крыло. Общий обзор.

Зеркало послушно разделилось на несколько десятков небольших изображений.

Пустые коридоры. Дежурные стражи. Галереи. Лестницы. Гостевые покои.

Михаэль просматривал их почти машинально, отмечая малейшие нарушения привычного порядка.

На третьем изображении какой-то младший ангел пытался пронести в служебное помещение огромный торт.

Снова день рождения. Снова без разрешения.

Михаэль мысленно сделал пометку.

На седьмом двое стражей спорили возле оружейной.

Разберёмся.

На одиннадцатом…

Он замер.

Медленно наклонился ближе.

В зеркале отображалась просторная белая комната.

Высокие окна. Светлые стены. Диван. Поднос на столике.

И две фигуры возле окна.

Одна — высокая, темноволосая, в белой рубашке.

Вторая — значительно ниже, с копной тёмных кудрей.

Михаэль моргнул.

Потом приблизил изображение.

Ника.

В Белом Покое.

С Люцифером.

— Какого…

Он осёкся.

Посмотрел на изображение ещё раз, словно надеялся, что оно исчезнет.

Не исчезло.

Более того, маленькое белое существо с крыльями и неприлично пушистым хвостом совершенно свободно разгуливало по полу комнаты.

— Пресвятые угодники…

Михаэль выпрямился.

Секунду стоял неподвижно.

Потом резко повернулся к зеркалу.

— Состояние Печатей. Белый Покой.

На поверхности вспыхнула надпись:

«ЗАПЕЧАТАНО. ЦЕЛОСТНОСТЬ КОНТУРА — 100 %. НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫХ ВХОДОВ — 0».

Михаэль уставился на неё.

Затем на изображение Ники.

Потом снова на надпись.

— Вы издеваетесь?

Зеркало благоразумно промолчало.

— Кто открыл дверь?!

Ответа не последовало.

Михаэль приблизился к изображению настолько, что почти коснулся носом холодной поверхности.

Люцифер что-то говорил. Ника стояла напротив него, запрокинув голову. По напряжению их поз было очевидно, что разговор проходил далеко не в дружественной обстановке.

Хотя, учитывая характер брата, дружественной обстановкой можно было бы считать отсутствие массовых разрушений.

Михаэль резко развернулся и направился к выходу.

На пороге остановился, вернулся, схватил пальто и сунул руку во внутренний карман.

Кристалл был на месте.

— Замечательно, — процедил он. — Просто замечательно.

И вышел, с такой силой захлопнув дверь, что обзорное зеркало обиженно потемнело.

Серёга стоял возле фонтана и пытался объяснить Селене, почему херувимы технически не обязаны соблюдать субординацию при общении с архангелами.

— Понимаешь, красавица, у нас тут особая система. Михаэль, конечно, генерал, но я, считай, ветеран боевых действий. А ветеранам положены льготы. В том числе право послать начальство на…

— СЕРАФИМ!

Серёга вздрогнул.

Селена обернулась.

По галерее стремительно приближался Михаэль.

Его лицо выражало такое количество небесного гнева, что даже фонтан, казалось, стал журчать тише.

— О, — произнёс Серёга. — А вот и начальство.

Михаэль остановился перед ним.

— Где Ника?!

Серёга моргнул.

— Какая именно?

Михаэль медленно наклонил голову.

— Серёжа.

— Понял. Та самая. Кудрявая. С характером. С пушистым недоразумением на плече.

— Где она?!

— Так это… у Белого Покоя.

— ЧТО?!

Селена насторожилась.

— Что случилось?

Михаэль даже не посмотрел на неё.

— Ты оставил смертную женщину возле помещения, в котором содержится Повелитель Ада?!

— Так я ж её внутрь не пускал!

— Она внутри!

Серёга замер.

— Где?

— ВНУТРИ!

Херувим несколько секунд переваривал информацию.

Потом медленно почесал затылок.

— Ну… нихрена себе.

— Как она туда попала?!

— А я почём знаю?!

Михаэль прикрыл глаза.

Сделал медленный вдох.

Потом ещё один.

— Ты отвечал за её сопровождение.

— Отвечал.

— Ты должен был следить за ней.

— Следил.

— И где она сейчас?!

— Так ты ж сам сказал — внутри!

Селена отвернулась, подозрительно прижав ладонь ко рту.

Михаэль посмотрел на неё.

Потом на Серёгу.

— Ты понимаешь, что произошло нарушение режима содержания особо опасного заключённого?!

— Не-а, — честно признался херувим. — Пока понимаю только, что баба прошла туда, куда даже ты без разрешения не сунешься.

Повисла тишина.

Михаэль очень медленно выпрямился.

— Повтори.

Серёга благоразумно поправил воротник камуфляжной куртки.

— Я говорю, странно получается, товарищ архангел. Печати-то твои. Дверь твоя. Охрана твоя. А виноват опять русский спецназ.

Селена не выдержала и фыркнула.

Михаэль резко повернул к ней голову.

— Вам смешно?!

— Нет, — ответила она, с трудом сохраняя серьёзное выражение лица. — Просто я начинаю понимать, почему Ника с вами так быстро освоилась.

— Что это должно означать?!

— Что у неё большой опыт общения с мужчинами, которые считают, будто повышение голоса заменяет аргументы.

Серёга уважительно посмотрел на Селену.

— Вот это я понимаю. Боевая подруга.

— СЕРАФИМ!

— Да не серафим я, ёшкин кот! Херувим! Сколько можно?!

Михаэль сжал кулаки.

На мгновение над его плечами вспыхнули золотые искры.

— Вы оба останетесь здесь.

— А Ника? — спросила Селена.

— Я разберусь.

— Только не кричите на неё, — предупредила она.

Михаэль медленно повернулся.

— Простите?

— Она и так на взводе. И если Люциферу действительно плохо, то…

— Откуда вам известно о состоянии Люцифера?

Селена осеклась.

Серёга немедленно вмешался:

— Так это, товарищ генерал, у вас тут новости быстрее разносятся, чем в казарме после выдачи зарплаты.

Михаэль посмотрел на них обоих.

В его глазах мелькнуло подозрение.

Но времени выяснять, кто, кому и что успел рассказать, не было.

Он резко развернулся и направился в сторону восточного крыла.

— Стоять! — крикнул вслед Серёга.

Михаэль остановился.

Медленно обернулся.

— Что ещё?!

Херувим поднял указательный палец.

— Там с ней зверюга мелкая. Белая. Крылатая. Люми зовут.

— И?!

— Да я так, предупреждаю. Если вдруг Лютый начнёт орать, не пугайся. Эта скотинка ему уже наверняка на голову залезла.

Михаэль посмотрел на него так, словно всерьёз обдумывал возможность временно отменить запрет на убийство херувимов.

Потом молча ушёл.

Серёга проводил его взглядом.

— Вот ведь нервный мужик, — пробормотал он. — И это у них называется вечное блаженство.

Селена посмотрела в сторону восточного крыла.

— Серёж…

— А?

— Может, нам всё-таки пойти за ним?

Херувим задумчиво почесал подбородок.

— Не. Пока рано.

— Почему?

— Там сейчас трое с характерами. Если полезем четвёртыми, придётся уже не разнимать, а эвакуировать дворец.

Он помолчал.

— Хотя я бы на это посмотрел.

Рай. Белый Покой

Люцифер стоял у окна, опираясь ладонью о мраморный подоконник.

За его спиной простирался райский сад. Белые деревья роняли на дорожки лепестки, которые не успевали коснуться земли — подхваченные невидимыми потоками воздуха, они снова поднимались к ветвям. Между колоннами текли прозрачные ручьи. Где-то вдали пели птицы, и в их голосах было столько безмятежного счастья, что мне захотелось открыть окно и попросить их заткнуться.

Особенно одну.

Ту, которая уже минут пять выводила одну и ту же трель с упорством неисправной автомобильной сигнализации.

Люми сидел возле моих ног и вылизывал лапу. Судя по всему, из всех присутствующих только он считал происходящее вполне удовлетворительным.

Я коснулась губ кончиками пальцев.

Они всё ещё горели.

На нижней губе осталась чувствительная точка там, где её задели зубы Люцифера. Я провела по ней языком и почувствовала лёгкое покалывание.

Вот ведь сволочь.

Сначала довёл до слёз. Потом поцеловал так, что я на несколько секунд забыла собственное имя. А теперь стоял у окна, изображая человека, который просто вышел полюбоваться архитектурой.

Хотя человеком он, разумеется, не был.

И с архитектурой у нас обоих сегодня отношения не сложились.

— Ты собираешься и дальше любоваться пейзажем? — спросила я.

Люцифер не обернулся.

— Рассматриваю возможность выпрыгнуть.

— С твоего этажа?

— Здесь довольно высоко.

— Не поможет. У тебя крылья.

— Ника, я сейчас не в том настроении, чтобы обсуждать технические подробности самоубийства бессмертных.

— А я не в том, чтобы делать вид, будто мы закончили разговор.

Он медленно повернул голову.

— Разговор?

— Да.

— Любопытно. А мне показалось, что последние несколько минут мы занимались чем-то значительно более приятным.

У меня предательски потеплели щёки.

Люцифер заметил.

Конечно, заметил.

Его губы тронула едва уловимая усмешка.

— О. Кажется, некоторые воспоминания ещё свежи.

— Не обольщайся.

— Даже не собирался, моя маленькая катастрофа. Но если тебе требуется время, чтобы прийти в себя…

— Люцифер!

— …я готов проявить великодушие.

Я скрестила руки на груди.

Он снова повернулся к окну, и я заметила, как на мгновение напряглись его плечи. Пальцы сильнее вдавились в камень. На запястье выступили сухожилия, а под расстёгнутым воротом рубашки едва заметно вспыхнула золотистая полоска ожога.

Усмешка исчезла с моего лица.

— Сядь.

— Что?

— Сядь, говорю.

— Ты решила сменить профессию? Теперь командуешь демонами?

— Нет. Пока только одним особо упёртым экземпляром.

— Тогда боюсь, твоя карьера будет недолгой.

Я подошла к дивану и поправила подушку, хотя прекрасно понимала, что это совершенно бессмысленное занятие. Мне просто нужно было чем-то занять руки.

— Тебе больно стоять.

— Мне больно слушать твои распоряжения.

— Люк.

— Ника.

Я посмотрела на него.

Он — на меня.

Несколько секунд мы молча соревновались в упрямстве.

Потом Люцифер оттолкнулся от подоконника, прошёл к дивану и опустился на край сиденья с таким выражением, будто только что подписал акт о безоговорочной капитуляции Ада.

Движение вышло почти безупречным.

Почти.

В последний момент его дыхание оборвалось, а пальцы судорожно сжали край дивана.

Я сделала шаг к нему.

— Даже не думай, — предупредил он, не поднимая головы.

Я остановилась.

— Ты невыносим.

— И всё же ты продолжаешь искать моего общества. Загадка, достойная лучших умов человечества.

Он откинулся на спинку.

И тут же выпрямился.

Слишком быстро.

На скулах выступили желваки.

Я отвела взгляд, делая вид, что ничего не заметила. Если ещё раз указать на его состояние, он, вероятно, предпочёл бы умереть исключительно из принципа.

Люми тем временем запрыгнул на диван.

Люцифер медленно повернул к нему голову.

— Нет.

Зверёк моргнул.

— Даже не пытайся.

Люми сделал два маленьких шага.

— Я тебя предупреждал.

Пушистое создание свернулось клубочком возле его бедра, аккуратно уложило хвост поверх носа и закрыло глаза.

Люцифер посмотрел на него с таким возмущением, словно его только что лишили последнего права на частную собственность.

— Это что за самоуправство?

— Он тебя выбрал, — сообщила я.

— Передай ему, что его кандидатура отклонена.

— Боюсь, он не признаёт демократические процедуры.

— Прекрасно. Ещё один диктатор в семье.

Я невольно улыбнулась.

Но Люцифер уже смотрел на меня.

Улыбка медленно исчезла.

Он наклонился вперёд, положив предплечья на колени. Несколько прядей чёрных волос упали ему на лицо.

— А теперь, раз уж мы закончили обсуждать моё физическое состояние и твоего незаконнорождённого питомца…

Я насторожилась.

— Что?

Он поднял глаза.

— Рафаэль.

Одно слово.

И температура в комнате словно упала на несколько градусов.

Я устало прикрыла глаза.

— Люк…

— Нет, голубка. Не «Люк». Не «давай потом». И уж тем более не ещё одно твоё очаровательное «не знаю».

Он выпрямился.

— Ты была в клинике моего брата. На Земле. До того, как мы оказались здесь.

— Да.

— По какой причине?

Я помолчала.

— Мне нужна была защита.

Его взгляд стал неподвижным.

— От кого?

Я провела ладонями по лицу.

— Это сложно объяснить.

— Попробуй. У нас впереди вечность. Во всяком случае, у меня.

— Ты можешь хотя бы один вопрос задать без сарказма?!

— Могу. — Он чуть наклонил голову. — От кого тебе понадобилась защита, Ника?

На этот раз он произнёс вопрос совершенно спокойно.

И почему-то от этого стало ещё тяжелее.

Я посмотрела на его руки. Длинные пальцы лежали на коленях, почти неподвижные. Только большой палец медленно растирал костяшку указательного — раз, другой, третий.

— Я тогда не понимала, кому могу доверять, — сказала я наконец.

— И решила довериться Рафаэлю?

— Я знала, где его найти.

— Откуда?

Я подняла голову.

— Ты сейчас допрашиваешь меня?

— Пока беседую. Поверь, разница существенная.

— Тогда перестань смотреть на меня так, словно я совершила государственную измену.

Люцифер усмехнулся.

— Ты знакома с архангелом, который лечит тебя, когда ты попадаешь в неприятности. Вы встречались тайно. И ты отказываешься рассказать, кто вас познакомил. Как, по-твоему, мне следует на это реагировать?

— Например, допустить, что у меня была жизнь до знакомства с тобой!

— О, несомненно. Судя по всему, весьма насыщенная.

— Ты сейчас на что намекаешь?!

— Я пока задаю вопросы.

— Нет. Ты уже вынес приговор, просто забыл сообщить обвинение!

Он резко поднялся.

Я увидела, как движение отозвалось болью: на секунду его плечи напряглись, а дыхание застряло где-то в груди. Но он даже не поморщился.

— Тогда помоги мне разобраться, Ника. Кто направил тебя к Рафаэлю?

Я стиснула зубы.

В памяти всплыла антикварная лавка. Запах старой бумаги, мерное тиканье часов. Лицо Кассиана, его странные глаза и предупреждение, смысл которого я тогда даже не пыталась понять.

Если понадобится защита, найди его.

Я отвела взгляд.

Люцифер заметил.

— Вот теперь интересно.

Он сделал шаг ко мне.

— Ты вспомнила.

— Я ничего не сказала.

— Именно.

— Люцифер…

— Имя.

Я вскинула голову.

— Что?

— Назови имя того, кто отправил тебя к моему брату.

Его голос звучал ровно, но в глазах уже разгоралось знакомое опасное золото.

— Нет.

Он замер.

— Нет?

— Я не собираюсь отвечать на вопросы в таком тоне.

Люцифер медленно выдохнул через нос.

— Удивительная женщина. Проникает в охраняемое помещение, устраивает скандал, требует от меня абсолютной откровенности, а сама…

— А сама, между прочим, ещё не закончила задавать вопросы!

— Неужели?

— Да!

Я шагнула к нему.

— Например, мы так и не поговорили о Селене.

Его лицо изменилось.

Совсем немного.

Но я увидела.

— О Селене, — повторил он.

— Именно.

— Что ты хочешь знать?

Я уставилась на него.

— Ты серьёзно?!

— Абсолютно.

— Может, начнём с того, почему моя подруга оказалась в Аду?!

Люцифер медленно склонил голову.

— Кажется, мы уже обсуждали обстоятельства её появления.

— Нет! Ты сообщил мне обстоятельства её появления так, словно речь шла о доставке мебели!

Он приподнял бровь.

— Мебель обычно доставляют по предварительной договорённости. С твоей подругой всё оказалось значительно сложнее.

— Люк!

— Что?!

— Ты держал её в плену!

Люцифер перестал улыбаться.

— Осторожнее с формулировками.

— А какая тебе больше нравится? Незаконное удержание? Похищение? Принудительное гостеприимство с элементами психологического терроризма?!

— Я обеспечил её безопасность.

Я рассмеялась.

Громко.

Нервно.

— Господи, как же удобно! Сначала похитить человека, а потом объявить, что это исключительно ради его же блага!

Люцифер шагнул ко мне.

— Ты не знаешь всех обстоятельств.

— Так расскажи!

— Я не обязан…

— Вот! — Я ткнула пальцем ему в грудь, но вовремя остановилась, вспомнив об ожогах. — Вот оно! Опять!

Он опустил взгляд на мой палец.

Потом на лицо.

— Что именно?

— Твои любимые двойные стандарты! Я должна отчитываться перед тобой за каждую встречу, за каждое слово, за каждый вдох! А ты можешь хватать моих близких, таскать их между мирами, принимать решения за всех и даже не считать нужным объяснить почему!

— Я никого не…

— Не смей говорить, что не похищал её!

Он резко замолчал.

Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. В ушах шумела кровь, пальцы похолодели, хотя в комнате было тепло.

— Она боялась, Люк, — сказала я уже тише. — Ты понимаешь? Селена боялась.

Он смотрел на меня.

— Она оказалась в чужом мире. Среди демонов. Без возможности вернуться домой. И ты даже не подумал, что она может чувствовать!

Люцифер медленно провёл языком по внутренней стороне щеки.

— А ты спросила её, что произошло на самом деле?

— Конечно!

— И она рассказала тебе всё?

Я запнулась.

Он заметил.

На его лице появилась неприятная, почти торжествующая усмешка.

— Вот видишь.

— Не смей.

— Что именно?

— Делать из неё виноватую!

Усмешка исчезла.

— Я этого не делаю.

— Тогда объясни мне, почему она оказалась в Аду!

— Потому что…

Он осёкся.

За дверью что-то глухо ударило.

Мы оба повернули головы.

Серебряные символы на белой поверхности вспыхнули ярче, переплелись и на мгновение сложились в плотный сияющий узор.

Люми вскинул голову.

Его маленькие ушки прижались к черепу.

Из коридора донёсся голос.

Громкий.

Яростный.

— ЛЮЦИФЕР!

Люцифер медленно закрыл глаза.

— О, только не это…

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Михаэль.

Высокий, бледный от ярости, с расправленными плечами и таким выражением лица, словно только что обнаружил, что кто-то устроил бордель в главном храме Небес.

Его взгляд метнулся от меня к Люциферу.

Потом к Люми.

Потом снова ко мне.

— КАКОГО ПРЕСВЯТОГО ХРЕНА ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?!

Я впервые в жизни увидела человека, которому настолько не хватало терпения, что оно, кажется, закончилось ещё до рождения человечества.

Хотя человеком он, разумеется, не был.

На его плечах дрожали золотистые отблески, светлые волосы растрепались, а крылья, проступившие за спиной полупрозрачными силуэтами, медленно расправлялись, занимая всё больше дверного проёма.

Люцифер окинул брата ленивым взглядом.

— Майки, какая неожиданность. А мы как раз обсуждали, кого пригласить третьим. Правда, дорогая?

Я резко повернулась к нему.

— Люцифер!

— Что? — Он невинно приподнял брови. — Ты же жаловалась, что нам не хватает откровенности.

Михаэль сделал шаг внутрь.

— Как она сюда попала?!

— А я откуда знаю? — огрызнулся Люцифер. — У тебя тут служба безопасности или кружок декоративного рукоделия?

— Печати целы!

— Поздравляю. Выпиши им премию.

— ЛЮЦИФЕР!

— МИХАЭЛЬ!

От их голосов задрожало оконное стекло.

Люми, мирно дремавший на диване, подскочил, распушился до размеров небольшого одуванчика и возмущённо зашипел.

— Да прекратите вы оба! — вмешалась я.

Оба брата одновременно повернулись ко мне.

— НЕ ВМЕШИВАЙСЯ!

Я открыла рот.

Закрыла.

Медленно перевела взгляд с одного на другого.

— Ах вот как.

Михаэль, кажется, первым сообразил, что совершил ошибку.

Но было поздно.

— Значит, когда вы орёте так, что у меня скоро кровь из ушей пойдёт, это нормально? А когда я пытаюсь выяснить, что происходит, мне предлагается заткнуться?!

— Ника, — процедил Люцифер, — сейчас не время.

— А когда время?! У тебя запись по четвергам?!

Михаэль резко повернулся к брату.

— Ты вообще понимаешь, что произошло?! Она прошла сквозь семь контуров древнейших Печатей!

Люцифер на мгновение перестал смотреть на меня.

— Семь?

— Семь!

— Ты серьёзно?

— Абсолютно!

Люцифер медленно повернул ко мне голову.

Я развела руками.

— Что?!

— Ты прошла через семь контуров?

— Я вообще ни через что не проходила! Дверь открылась!

Михаэль побледнел.

— Сама?!

— Нет, блядь, с ноги её выбила! Конечно, сама!

Люцифер коротко хохотнул.

Михаэль метнул в него взгляд.

— Тебе смешно?!

— Невероятно. Я тут четвёртый час слушаю о нерушимости небесных законов, а выясняется, что достаточно привести к двери одну разгневанную женщину.

— Это невозможно!

— Тогда объясни, почему она стоит здесь, а не снаружи!

— Я И ПЫТАЮСЬ ЭТО ВЫЯСНИТЬ!

— Может, вы перестанете обсуждать меня так, будто я шкаф, который кто-то случайно пронёс через таможню?! — рявкнула я.

Люми поддержал меня пронзительным писком.

Михаэль стиснул переносицу.

— Ника. Сейчас ты немедленно покинешь это помещение.

— Нет.

Он медленно опустил руку.

— Что?

— Я сказала: нет. Мы ещё не закончили разговор.

Люцифер скрестил руки на груди.

— Вот здесь, Майки, я вынужден согласиться с дамой. У нас осталось несколько крайне занимательных вопросов.

— Тебя никто не спрашивал!

— А ты перестань врываться в мои покои, как ревнивая супруга!

— ЭТО НЕ ТВОИ ПОКОИ! ЭТО ИЗОЛЯТОР!

— По уровню гостеприимства я уже догадался!

— Господи, — простонала я. — Вы можете хотя бы минуту поговорить нормально?!

— НЕТ! — рявкнули оба.

Я уставилась на них.

Потом медленно подняла указательный палец.

— Ещё раз кто-нибудь на меня рявкнет, и я…

БОМ-М-М-М…

Звук прокатился по дворцу.

Глубокий, низкий, совершенно не похожий на обычный колокольный звон. Он словно родился где-то под самым основанием мироздания, прошёл сквозь стены, пол, воздух и отозвался вибрацией в моих рёбрах.

Я осеклась.

Люми прижал ушки.

За окнами райский сад внезапно замер.

Птицы перестали петь. Лепестки, кружившие над дорожками, повисли в воздухе, словно кто-то остановил время. Вода в фонтане поднялась прозрачной дугой и застыла, не успев упасть обратно в чашу.

БОМ-М-М-М…

Второй удар оказался громче.

По белым стенам пробежали тонкие золотые линии. Серебряные Печати на двери вспыхнули, будто отвечая невидимому сигналу.

Михаэль медленно поднял голову.

Его лицо изменилось.

Вся ярость, с которой он только что ворвался в комнату, куда-то исчезла, уступив место выражению совершенно искреннего ужаса.

— Ну нет…

Люцифер застыл.

Посмотрел на потолок.

Потом закрыл глаза.

— Только не сейчас.

БОМ-М-М-М…

Третий удар заставил дрогнуть хрустальные подвески светильника.

— НУ НЕТ!!! — одновременно взревели братья.

Я переводила взгляд с одного на другого.

— Что?

Михаэль провёл ладонью по лицу.

Люцифер запрокинул голову и издал такой мучительный стон, словно ему только что сообщили о внеплановой семейной терапии продолжительностью в три тысячелетия.

Я медленно подняла бровь.

— Простите, а что происходит?

Люцифер повернул ко мне голову.

На его лице появилась странная улыбка. Та самая, от которой обычно хотелось проверить, не подписала ли я случайно договор о продаже души.

— Поздравляю, моя маленькая язва.

— С чем?

Он чуть склонил голову.

— Папенька дома.

Я моргнула.

— Какой ещё…

И осеклась.

Михаэль резко выпрямился.

— Всё. Хватит. Разговор окончен.

Он подошёл ко мне и взял за локоть.

— Идём.

— Подожди! Я ещё не…

— Ника. Сейчас.

— Да отпусти ты! — Я попыталась высвободить руку. — Мы не закончили!

— Закончили, — отрезал Михаэль.

Люцифер прислонился плечом к оконной раме, наблюдая за нами с выражением мрачного удовлетворения.

— Не переживай, прелесть. Судя по звону, скоро у всех нас появится возможность обсудить семейные проблемы в значительно расширенном составе.

Михаэль метнул в него убийственный взгляд.

— Заткнись.

— Передай Отцу, что я безумно рад его возвращению.

— Люцифер!

— И что белые туфли — это уже перебор.

Михаэль крепче перехватил меня за локоть и направился к двери.

— Люми! — позвала я.

Белый комочек поднял голову с дивана.

Я протянула руку.

— Идём, маленькая.

Люми посмотрела на меня своими огромными медово-золотистыми глазами.

Потом на Люцифера.

И демонстративно отвернулась.

— Люми?

Она поднялась, потянулась, выгнув жемчужно-белую спинку, и осторожно перебралась поближе к Люциферу.

Тот покосился на неё.

— Даже не думай.

Люми подумала.

И решительно улеглась возле его бедра, прижавшись маленьким тёплым тельцем к белой ткани брюк.

— Я сказал — нет, — процедил Люцифер.

Зверёк закрыл глаза.

На кончике пушистого хвоста мягко засветился золотистый шарик. По жемчужной шерсти пробежало едва заметное сияние, словно внутри неё зажглись сотни крошечных искр.

Люцифер внезапно замолчал.

Я увидела, как изменилось его лицо.

Не сильно. Просто разгладилась глубокая складка между бровями. Плечи, до этого напряжённые до болезненной неподвижности, чуть опустились. Он медленно выдохнул — впервые за всё время без резкого, сдерживаемого усилия.

Его взгляд опустился к маленькому существу.

— Какого…

Люми довольно замурлыкала.

Звук был тихим, низким, удивительно глубоким для такого крошечного тела.

Я замерла.

Она снимает боль.

Не полностью. Ожоги никуда не исчезли, золотистые полосы под воротом рубашки продолжали мерцать. Но что-то изменилось. Люцифер больше не сжимал край дивана так, будто пытался раскрошить его пальцами.

— Люми, — осторожно позвала я.

Одно ушко повернулось в мою сторону.

Всё остальное животное осталось неподвижным.

— Нам пора.

Люми открыла один глаз.

Посмотрела на меня.

И снова закрыла.

Михаэль снова взял меня за плечо и подтолкнул к двери, явно торопясь.

Я успела обернуться.

Люцифер остался сидеть на диване. Улыбка уже исчезла с его лица. Он снова держался за подлокотник, чуть склонив голову. В белом свете комнаты его кожа казалась почти прозрачной, а тёмные волосы резко выделялись на фоне райского сада.

Наши взгляды встретились.

Всего на секунду.

Я хотела что-то сказать.

Михаэль потянул меня за собой.

Дверь закрылась.

Серебряные символы сомкнулись, скрыв Люцифера за гладкой белой поверхностью.

И только тогда я заметила, что Михаэль всё ещё держит меня за руку.

— Отпусти, — тихо сказала я.

Он разжал пальцы.

Я отступила на шаг, прижимая ладонь к месту, где только что было его прикосновение.

Где-то в глубине дворца прозвучал последний, четвёртый удар колокола.

Михаэль посмотрел в сторону главной галереи.

Его челюсть напряглась.

— Идём, Ника.

На этот раз он произнёс это почти спокойно.

Часть LII. «Апокалипсис отменяется печь сломалась»

Вторник. 6-й день Игры

Рай. Небесный дворец. Гостевые покои. Раннее утро.

В Раю не должно быть бессонницы.

По крайней мере, именно так я себе это представляла. Вечный покой, божественная благодать, отсутствие коммунальных платежей и соседей с перфоратором. Казалось бы, идеальные условия для здорового восьмичасового сна. Но у мироздания, как выяснилось, имелось весьма своеобразное чувство юмора.

Я лежала на огромной кровати, укрытая невесомым одеялом, и смотрела в потолок. За окнами занимался рассвет. Небо медленно меняло цвет с жемчужно-серого на нежно-розовый, где-то в садах пели птицы, а воздух пах цветущими деревьями и чем-то удивительно свежим.

Красота. Идиллия. Захотелось кого-нибудь придушить.

Я перевернулась на бок, потом на другой и наконец снова уставилась в потолок, словно там мог появиться ответ на вопрос, который мучил меня всю ночь. Ответ, разумеется, не появился. Зато перед глазами в который раз возник Люцифер.

Не тот самоуверенный мерзавец с золотыми глазами, который мог одним взглядом заставить половину Ада вспомнить о срочных делах в другом полушарии. Другой. Слишком бледный, измученный, с ожогами на коже, которые небесный свет продолжал оставлять, несмотря на все усилия Рафаэля. И с той самой издевательской улыбкой, за которой он пытался спрятать боль.

Я снова вспомнила, как он вздрогнул от моего прикосновения. Как напряглись его плечи, как на мгновение исказилось лицо — и как быстро он вернул себе привычное выражение, будто ничего не произошло. Будто я не видела. Будто можно обмануть человека, который всю жизнь учился замечать именно то, что другие стараются скрыть.

— Сволочь крылатая, — прошептала я в потолок.

На этот раз никто не отозвался. Люми осталась в Белом Покое, рядом с Люцифером. Маленькая жемчужно-белая упрямица сама решила, что её место там, и, судя по вчерашнему поведению, намеревалась защищать своё решение с решимостью целого небесного гарнизона.

Я невольно улыбнулась, вспомнив, как она устроилась возле него. А потом улыбка исчезла.

Хоть бы ей удалось немного облегчить его боль.

Я села на кровати, обхватила колени руками и опустила на них подбородок. Вчера Бог прислал мне письмо. Сегодня после завтрака меня ожидала личная встреча с Создателем.

В обычной жизни подобное приглашение стало бы поводом как минимум пересмотреть свои поступки за последние сорок пять лет. Особенно некоторые. Но сейчас все мысли возвращались к одному: Его сын лежал за семью Печатями, и небесный свет медленно убивал его. А я понятия не имела, как этому помешать.

Нет, вопросов было значительно больше. И я собиралась задать каждый. Даже если после этого меня попросят освободить территорию Рая.

В дверь осторожно постучали.

— Ник? Ты проснулась? — раздался голос Селены.

Я прикрыла глаза и устало потёрла переносицу. Подруга, судя по осторожному тону, уже подозревала, что утро у меня началось не с благодарности мирозданию.

— Нет, Селена. Я разговариваю с тобой из загробного сна.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Селена. Она задержалась на пороге, внимательно осматривая меня, а затем вошла и прикрыла за собой дверь. По выражению её лица я поняла, что выгляжу примерно так же, как чувствую себя: плохо, но с претензией на достоинство.

— Ты вообще спала? — спросила она, присаживаясь на край кровати.

— Конечно, — ответила я с оскорблённым видом.

— Сколько?

Я задумчиво посмотрела на окно, будто именно там находились результаты моего ночного хронометража.

— Не будем портить утро математикой.

Селена тяжело вздохнула и протянула руку, убирая с моего лица выбившийся локон.

— Опять думала о нём?

Я промолчала. Врать ей было бессмысленно, а рассказывать о том, как я всю ночь мысленно возвращалась в Белый Покой, не хотелось. Особенно вспоминать выражение лица Люцифера, когда он понял, что я заметила его боль.

Селена понимающе кивнула. Несколько секунд мы сидели молча, слушая пение птиц за окном.

— Тогда вставай, — наконец сказала она, мягко похлопав меня по колену. — Пойдём завтракать.

— Не хочу.

— Ник…

— Селен, я серьёзно. У меня кусок в горло не полезет.

— А я серьёзно предлагаю проверить, — невозмутимо ответила она. — Вдруг в Раю куски обладают повышенной проходимостью?

Я невольно фыркнула. Селена удовлетворённо улыбнулась, но почти сразу стала серьёзной.

— Послушай, я понимаю, что ты переживаешь. И понимаю почему. Но если ты сейчас окончательно себя изведёшь, легче никому не станет. Особенно ему.

Я отвела взгляд. Она была права, и именно поэтому её слова раздражали ещё сильнее. Разумная часть моего мозга прекрасно понимала, что голодание и бессонница Люцифера не вылечат. Остальная часть требовала немедленно идти в Белый Покой, выгнать оттуда всех архангелов и лично проследить, чтобы этот невыносимый мужчина хотя бы перестал делать вид, будто с ним всё прекрасно.

— Знаю, — тихо ответила я.

— Тогда почему сидишь?

Я подняла на неё глаза и невесело усмехнулась.

— Потому что, если я встану, мне захочется немедленно пойти к Люциферу.

— А если останешься?

— Всё равно захочется.

Селена покачала головой. Потом придвинулась ближе и обняла меня за плечи. Я на мгновение уткнулась лбом ей в плечо, позволяя себе ту слабость, которую так старательно прятала с самого утра.

— Мне страшно, Селен, — призналась я почти шёпотом. — Вчера он пытался шутить, спорил, злился… Но я видела его кожу. Видела, как ему больно. А если сегодня станет ещё хуже?

Она не стала убеждать меня, что всё обязательно будет хорошо. И за это я была ей благодарна.

— Тогда будем искать, как ему помочь, — ответила Селена, чуть крепче обнимая меня. — Но сначала ты поешь. А потом поговоришь с Богом. Возможно, Он знает больше, чем остальные.

— Он точно знает больше, — пробормотала я. — Вопрос в том, сколько согласится рассказать.

Селена отстранилась и посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.

— Учитывая, что ты психолог, я бы на Его месте заранее подготовилась к допросу.

— Не допросу, — поправила я, выпрямляясь. — Конструктивной беседе с элементами профессионального любопытства.

— Конечно. И небольшой угрозой международного скандала.

— Межмирового, дорогая. Не будем принижать масштаб моих возможностей.

На этот раз мы рассмеялись обе. Ненадолго, но мне впервые за утро стало немного легче.

Селена поднялась и протянула мне руку.

— Ну что, гроза мироздания? Пойдём приводить тебя в человеческий вид?

Я посмотрела на свою измятую ночную рубашку, затем на отражение в высоком зеркале напротив кровати. Тёмные кудри торчали во все стороны с таким энтузиазмом, будто ночью участвовали в вооружённом восстании.

— Думаешь, ещё возможно?

Селена окинула меня критическим взглядом, задумчиво склонив голову.

— При определённом количестве времени и божественном вмешательстве — вполне.

— Отлично. Как раз сегодня у меня встреча с профильным специалистом.

Я взяла её за руку и поднялась с кровати.

За окнами окончательно рассвело. Небесный дворец просыпался, наполняясь далёкими голосами, шелестом крыльев и звоном колокольчиков где-то в садах. Дворец просыпался, не подозревая, что к вечеру привычный порядок вещей окажется под большим вопросом.

Рай. Небесный дворец. Восточная галерея. Утро.

К тому моменту, когда мы с Селеной вышли из гостевых покоев, я успела принять душ, привести в относительный порядок волосы и даже накрасить губы. Последнее исключительно из принципа. Если уж мне предстояло выяснять отношения с Создателем, пусть хотя бы запомнит меня красивой.

Правда, в коридоре нас ожидал небольшой сюрприз.

Возле двери, прислонившись плечом к мраморной колонне, стоял Серёга. На нём красовались знакомые камуфляжные штаны, футболка с надписью «НЕ БУДИ ВО МНЕ АНГЕЛА» и панама, из-под которой выбивались золотистые кудряшки. Белоснежные крылья были аккуратно сложены за спиной, а в руках он держал внушительных размеров бутерброд.

При нашем появлении херувим оживился, поспешно дожевал очередной кусок и приветственно вскинул руку.

— О! Красавицы! А я уж думал, вы там до Второго пришествия собираться будете. Особенно ты, Ник. С твоими кудрями, подозреваю, даже Господь не с первого раза справился.

— Доброе утро, Серёжа, — ответила я, рассматривая его завтрак. — А ты, я смотрю, уже успел ограбить небесную столовую?

— Не ограбить, а провести предварительную дегустацию, — поправил он с достоинством. — Разница принципиальная. Грабёж — уголовное преступление, а дегустация — забота о безопасности личного состава.

Селена рассмеялась, но тут же с любопытством оглядела пустую галерею.

— А ты здесь кого-то ждёшь?

— Вас, разумеется. — Серёга откусил последний кусок бутерброда, тщательно вытер пальцы о салфетку и сунул её в карман. — Вчера Михаэль лично приказал мне вас сопровождать. Так что сегодня я ваш официальный конвой. С правом посещения столовой и без права на самовольные приключения.

Я остановилась.

— Это ещё что за новости?

— Официально — усиленные меры безопасности после вчерашнего происшествия. — Херувим развёл руками с видом человека, которому самому надоели начальственные распоряжения. — Неофициально — Михаэль опасается, что ты опять найдёшь какую-нибудь дверь, которую открывать категорически запрещено.

— Я вообще-то ни одной двери не ломала!

— Вот именно это его и беспокоит, — заметил Серёга, подмигнув Селене. — Когда человек ломает дверь, всё понятно: нарушение, протокол, ремонт за счёт виновного. А когда семь Печатей сами расступаются перед симпатичной женщиной, у начальства начинается нервный тик. Особенно у начальства, которое эти Печати лично ставило.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Вчерашний скандал с Михаэлем ещё слишком хорошо помнился, но представить архангела, который сидит над служебной запиской с формулировкой «смертная женщина прошла через семь Печатей без применения физической силы», было почти приятно.

— И куда нам теперь разрешено ходить? — поинтересовалась Селена.

— В столовую, сады, гостевые залы. В общем, по утверждённому туристическому маршруту. — Серёга загнул три пальца, после чего задумчиво посмотрел на четвёртый. — А вот в архивы, служебные помещения, оружейную и Белый Покой — ни ногой. Последнее мне отдельно повторили три раза.

При упоминании Белого Покоя улыбка исчезла с моего лица.

— Серёж… — Я невольно сделала шаг ближе. — Ты не знаешь, как он?

Херувим перестал улыбаться. На мгновение его круглое добродушное лицо стало неожиданно серьёзным, а взгляд — внимательным и взрослым.

— Рафаэль с утра к нему собирался, — негромко ответил он. — Больше пока ничего не знаю, Ник. Не буду тебе врать.

Я опустила глаза. Серёга помолчал, потом осторожно коснулся моего локтя.

— Слушай, Лютый — тот ещё упёртый гад. Я бы на месте небесного света не рассчитывал, что он так просто сдастся. А Рафаэль своё дело знает. Так что давай пока без похоронных настроений, ладно?

Я слабо улыбнулась.

— Постараюсь.

— Вот и славно. А теперь шагом марш завтракать! — Он хлопнул в ладоши и решительно повернулся к галерее. — Мне приказано доставить вас в столовую в целости, сохранности и желательно без новых межмировых катастроф. Последний пункт, правда, вызывает у меня определённые сомнения.

— Почему? — невинно спросила Селена.

Серёга посмотрел на меня.

Потом на неё.

И тяжело вздохнул.

— Женщины, я вас умоляю. У меня за несколько тысяч лет службы было много сложных заданий. Но сопровождать двух земных барышень, одна из которых умудрилась проникнуть в камеру к самому Люциферу, — это уже не охрана. Это испытание веры.

Мы двинулись по галерее. Утренний дворец оказался совсем не похож на вчерашний, напряжённый и торжественный. По широким коридорам спешили ангелы с папками и свитками, навстречу нам пролетел крошечный крылатый посыльный с сумкой через плечо, а возле одного из окон две пожилые небесные дамы оживлённо обсуждали вчерашний звон колоколов.

При нашем появлении разговор мгновенно оборвался.

Одна из дам внимательно посмотрела на меня, затем что-то прошептала второй. Та всплеснула руками и торопливо перекрестилась.

Я проводила их взглядом.

— Серёж, а они чего?

— Да слухи ходят, — беспечно отозвался он. — У нас тут последние пару дней развлекательная программа насыщенная. Сначала разлом, потом возвращение Лютого, потом смертная женщина в Белом Покое. Народ впечатлительный, а новостей мало. Вот и развлекаются.

— И что обо мне говорят?

Херувим задумался.

— Тебе официальную версию или ту, за которую меня могут лишить допуска к служебной информации?

— Вторую, разумеется.

— Ну… — Серёга почесал затылок под панамой. — Одни считают тебя новой святой. Другие — демонической шпионкой. Третьи уверены, что ты любовница Люцифера.

Я поперхнулась воздухом.

Селена издала подозрительный звук.

— А четвёртые? — спросила она, с явным удовольствием наблюдая за моей реакцией.

— А четвёртые ставят на то, сколько продержится Михаэль, прежде чем начнёт пить.

— Здесь вообще пьют? — уточнила я.

— После вчерашнего — скоро начнут.

Селена уже откровенно смеялась, а я покачала головой. Пожалуй, в одном отношении Рай ничем не отличался от Земли: стоило произойти чему-нибудь необычному, как общественность немедленно начинала выяснять, кто с кем спит и кто за это ответит.

Мы свернули в просторную галерею, залитую солнечным светом. Откуда-то справа доносились голоса, звон посуды и удивительно аппетитный запах свежей выпечки. Мой желудок, ещё недавно категорически отказывавшийся от сотрудничества, предательски оживился.

Серёга довольно принюхался.

— О! Варфоломей сегодня, похоже, коричные булочки печёт. Вот это я понимаю — благодать!

Он ускорил шаг, но почти сразу остановился.

Из-за высоких двустворчатых дверей донёсся такой отчаянный вопль, что даже проходивший мимо ангел вздрогнул и выронил стопку документов.

— НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ТОЛЬКО НЕ СЕГОДНЯ!

Следом что-то громко грохнуло. Послышался звон металлического противня, чей-то испуганный возглас и совершенно трагическое:

— ОНИ ВСЕ ПОГИБЛИ!

Селена застыла, прижав ладонь к груди.

— Господи… Что случилось?

Серёга уже двигался к дверям. Его крылышки расправились, а с лица исчезло всякое выражение беспечности.

— Девочки, за мной. И ничего не трогать!

Он решительно распахнул двери.

Рай. Небесный дворец. Дворцовая пекарня.

Первое, что я увидела, — огромного ангела.

Он был настолько внушительных размеров, что рядом с ним Серёга казался особенно компактным. Широченные плечи едва помещались между двумя высокими стеллажами, мощные руки были покрыты мукой до локтей, а громадные белые крылья, сложенные за спиной, то и дело задевали подвешенные к потолку медные формы для выпечки.

На ангеле красовался белоснежный поварской колпак, слегка съехавший набок, и фартук с вышитой золотыми нитками надписью: «ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ».

Лицо у него было суровое, почти воинственное: тяжёлый подбородок, густые брови, внушительный нос и такие руки, которыми, вероятно, можно было без особых усилий свернуть шею взрослому демону.

Посреди просторной кухни небесный богатырь неподвижно стоял над противнем. Его могучие плечи поникли, а глаза подозрительно блестели.

На противне лежали булочки.

Вернее, то, что когда-то собиралось ими стать.

Двенадцать плоских, унылых лепёшек, покрытых корицей и сахаром. Некоторые слегка подгорели по краям, другие выглядели так, будто их переехала колесница Апокалипсиса.

В воздухе пахло карамелью, дрожжевым тестом и трагедией.

— Варфоломей! — рявкнул Серёга, моментально переходя на командный тон. — Докладывай обстановку!

Огромный ангел медленно поднял голову. В его глазах стояли слёзы.

— Они… — Голос у него оказался неожиданно нежным, почти музыкальным. — Они не поднялись, Серёжа.

Херувим посмотрел на противень.

Потом на Варфоломея.

Потом снова на противень.

— Все двенадцать?

Пекарь скорбно кивнул.

— Все двенадцать.

Серёга тяжело выдохнул, снял панаму и прижал её к груди.

— Светлая им память.

Селена издала сдавленный смешок и поспешно прикрыла рот ладонью. Я же стояла рядом, переводя взгляд с огромного рыдающего ангела на двенадцать погибших булочек, и чувствовала, как впервые за утро меня начинает разбирать совершенно неприличный смех.

Варфоломей между тем осторожно поднял одну из лепёшек двумя пальцами. Его могучие руки дрожали.

— Триста сорок семь лет, — прошептал он. — Триста сорок семь лет я пеку по этому рецепту. Ни единого провала! Ни одной испорченной партии! А сегодня…

Он не договорил и сдавленно всхлипнул.

Серёга нахмурился, подошёл к огромной печи, украшенной золотыми символами, и присел перед ней на корточки.

— Так. Спокойно. Сейчас разберёмся. Кто последний работал с оборудованием?

— Я! — трагически ответил Варфоломей.

— Посторонние заходили?

— Только помощники!

— Подозрительные личности? Демоны? Архангелы? Проверяющие из небесной санитарной службы?

Пекарь поднял на него заплаканные глаза.

— Серёжа, какие демоны?! Это же пекарня!

— Вот именно! — Херувим назидательно поднял палец. — Никто не ожидает диверсии в пекарне. Классическая ошибка службы безопасности.

Он осторожно приоткрыл дверцу печи. Внутри что-то тихо щёлкнуло, по золотым символам пробежала слабая искра и тут же погасла.

Серёга замер.

Прищурился.

Потом медленно повернулся к Варфоломею.

— А ну-ка, дружище, скажи мне… Ты вчера печь выключал?

— Конечно!

— А сегодня включал?

— Разумеется!

— И как?

— Как всегда!

Херувим почесал подбородок, после чего торжественно объявил:

— Так. Понятно. Значит, либо неисправность магического контура, либо диверсия.

— Какая ещё диверсия?! — возмутился Варфоломей.

— Пока не установлено. Но я бы на твоём месте проверил алиби у дрожжей.

Я не выдержала и рассмеялась.

Серёга обернулся ко мне с совершенно серьёзным видом.

— Ника, попрошу не мешать следствию. Здесь, между прочим, двенадцать пострадавших.

— Серёж, — выдохнула я, пытаясь взять себя в руки, — это булочки!

— Сегодня булочки, завтра — система жизнеобеспечения дворца. Ты вообще понимаешь, как начинаются государственные перевороты?

— С дрожжей? — невинно предположила Селена.

Херувим посмотрел на неё с уважением.

— А ты схватываешь.

Варфоломей тем временем осторожно положил несчастную лепёшку обратно на противень, вытер глаза краем фартука и вдруг решительно выпрямился.

— Я требую вызвать Михаэля!

Серёга застыл.

— Зачем?

— Он отвечает за безопасность дворца!

— Варфоломей, дружище, — херувим медленно надел панаму обратно, — я тебя очень прошу. Не надо вызывать Михаэля из-за булочек.

— Но это чрезвычайная ситуация!

— Чрезвычайная ситуация у Михаэля была вчера, когда одна смертная женщина прошла через семь его Печатей. А если ты сейчас сообщишь ему, что у тебя тесто не поднялось, он, боюсь, окончательно утратит веру в человечество. И в хлебопекарную промышленность заодно.

Я демонстративно отвернулась к окну.

Селена спрятала лицо у меня на плече.

Варфоломей же посмотрел на нас с таким неподдельным недоумением, словно никак не мог понять, что смешного мы нашли в величайшей кулинарной катастрофе последних трёх столетий.

— Вы не понимаете, — тихо произнёс он, поглаживая край противня. — Сегодня на завтрак должны были подать мои фирменные коричные завитки. Сам Отец их любит.

Серёга медленно повернул голову.

— Сам Отец?

Пекарь кивнул.

Херувим посмотрел на печь.

Потом на булочки.

И наконец произнёс с совершенно новым выражением лица:

— Так. А вот теперь, Варфоломей, у нас действительно чрезвычайная ситуация.

Рай. Небесный дворец. Военный зал Совета. Утро.

Михаэль привык, что любой кризис можно разрешить приказом, если достаточно точно определить причину и назначить ответственного. Но утро началось с происшествия, для которого не подходил ни один из привычных протоколов.

На длинном столе из тёмного мрамора лежали донесения, схемы защитных контуров и три кристалла оперативной связи. Над центральной частью столешницы вращалась объёмная проекция дворца, испещрённая золотыми линиями магической защиты. Вдоль стен стояли командиры небесной стражи, начальники караулов, представители охраны внутренних переходов и несколько ангелов из технической службы.

Все молчали.

Михаэль медленно обошёл стол, остановился напротив проекции восточного крыла и постучал пальцем по светящейся точке.

— Итак, — произнёс он обманчиво спокойным голосом. — За последние сутки у нас произошло нарушение семи защитных Печатей, несанкционированное проникновение смертной в изолированное помещение, три сбоя в системе внутреннего наблюдения и теперь…

Он поднял со стола очередной доклад, посмотрел на заголовок и на мгновение прикрыл глаза.

— …сломалась печь.

Начальник технической службы, худощавый ангел с серебристыми крыльями, нервно поправил воротник форменного одеяния.

— Не совсем сломалась, мой господин. Произошло нарушение температурного режима вследствие нестабильности питающего контура.

Михаэль медленно поднял голову.

— Переведи.

— Булочки не испеклись.

В зале стало так тихо, что было слышно, как вращается проекция дворца.

— Я понял, что булочки не испеклись, — отчеканил архангел. — Меня интересует, почему система, которая безупречно функционировала несколько столетий, внезапно решила устроить кулинарную диверсию.

Технический ангел сглотнул и осторожно коснулся управляющего кристалла. Над столом вспыхнула дополнительная схема: тонкие золотые нити, соединявшие восточное крыло с центральным энергетическим узлом.

Одна из нитей мерцала неровным багровым светом.

— Мы обнаружили посторонний резонанс, — объяснил он, заметно оживившись при виде знакомых расчётов. — Он распространяется от изоляционного контура Белого Покоя и периодически воздействует на ближайшие магические системы. Сегодня утром колебание достигло линии, питающей дворцовую пекарню.

Михаэль замер.

— Источник?

Ангел поколебался, бросил быстрый взгляд на остальных офицеров и ответил почти шёпотом:

— Энергетическая сигнатура Люцифера Морнингстара, мой господин.

По залу прокатился едва слышный ропот.

Михаэль посмотрел на багровую нить. Несколько секунд он стоял совершенно неподвижно, а затем медленно положил ладонь на край стола.

— То есть ты хочешь сказать, — произнёс он, тщательно выговаривая каждое слово, — что энергия моего брата проходит через семь защитных Печатей и влияет на системы дворца?

— Неосознанно! — поспешно уточнил технический ангел. — Это не направленное воздействие. Его аура вступает в конфликт с небесной энергией. Печати удерживают его внутри, но возникающие колебания передаются через общий энергетический контур. Чем сильнее противодействие, тем заметнее резонанс.

Михаэль перевёл взгляд на схему.

— Чем сильнее противодействие… — повторил он уже тише.

Ему не требовалось объяснять, что именно это означало.

Он сам устанавливал Печати. Сам рассчитывал степень изоляции. И прекрасно знал, что небесный свет причиняет Люциферу боль. Но если его аура начала влиять на внешние контуры, значит, организм младшего брата сопротивлялся значительно сильнее, чем Михаэль предполагал.

Михаэль невольно вспомнил, как когда-то они с Люцифером возвращались с тренировок, споря до хрипоты. Младший никогда не признавал поражения, даже когда едва держался на ногах. Тогда Михаэль считал это упрямство невыносимым. Сейчас отчаянно надеялся, что оно никуда не исчезло.

Михаэль резко выпрямился.

— Начальнику технической службы — немедленно изолировать питание восточного крыла от контура Белого Покоя. Проверить все смежные системы. Доклад через час.

— Есть, мой господин!

— Начальнику внутренней стражи — усилить охрану переходов. Никаких самостоятельных перемещений гостей без сопровождения. Особое внимание — архивам, служебным галереям и изоляционному сектору.

Командир стражи приложил кулак к груди.

— Будет исполнено.

— И найдите мне Сергея.

Несколько офицеров переглянулись.

— Херувима? — осторожно уточнил один из них.

— У нас здесь много Сергеев?!

— Никак нет, мой господин.

— Тогда найдите именно этого!

Михаэль провёл ладонью по лицу, стараясь подавить нарастающее раздражение. Вчера он приказал Серёге сопровождать смертных гостей, рассчитывая хотя бы на несколько часов относительного спокойствия. Теперь ему предстояло выяснить, не организовал ли этот ходячий дисциплинарный проступок очередную экскурсию по запрещённым помещениям.

Один из кристаллов на столе тихо зазвенел.

Михаэль коснулся его.

В воздухе возникло лицо Рафаэля.

Целитель выглядел так, будто провёл ночь без сна. Под прозрачными голубыми глазами залегли тени, волосы растрепались, а на воротнике светлого одеяния виднелось пятно лечебной мази.

— Михаэль, мне нужно с тобой поговорить.

Архангел мгновенно напрягся.

— Что случилось?

Рафаэль посмотрел куда-то в сторону, словно проверяя, не слышит ли их кто-нибудь ещё.

— Я закончил утренний осмотр Люцифера.

Михаэль почувствовал, как неприятно сжалось что-то под рёбрами.

— И?

— Повреждения кожи продолжают распространяться. Лечение помогает, но ненадолго. Свет воздействует на него быстрее, чем ткани успевают восстанавливаться.

Михаэль опустил взгляд на проекцию Белого Покоя.

— Насколько всё серьёзно?

Рафаэль помолчал.

— Достаточно, чтобы я потребовал пересмотра условий содержания. Сегодня. Не завтра и не после очередного заседания Совета.

В голосе целителя не было привычной мягкости.

Михаэль медленно сжал кулак.

— Ты предлагаешь снять Печати?

— Я предлагаю перестать делать вид, что они решают только проблему безопасности.

Несколько секунд братья смотрели друг на друга через мерцающее изображение.

— Пришли мне полный медицинский отчёт, — наконец произнёс Михаэль. — И подготовь варианты изменения условий изоляции без снятия охраны.

Рафаэль внимательно посмотрел на него.

— Ты действительно их рассмотришь?

— Рафаэль.

— Я спрашиваю серьёзно.

Михаэль отвернулся от офицеров и понизил голос:

— Он мой младший брат. Я помню.

Рафаэль ничего не ответил. Лишь чуть заметно кивнул, прежде чем изображение погасло.

Михаэль ещё несколько мгновений смотрел на пустое пространство над кристаллом. Затем повернулся к собравшимся.

— Все распоряжения выполнить немедленно. Через час жду доклады. Свободны.

Офицеры поспешно покинули зал. Последним вышел начальник технической службы, бережно прижимая к груди схему неисправной печи.

Когда двери закрылись, Михаэль остался один.

Он подошёл к проекции Белого Покоя и увеличил её. Семь золотых контуров по-прежнему сияли безупречно ровно, окружая маленькую изолированную комнату.

И только внутри них пульсировала тёмная энергия, раз за разом ударяясь о свет.

Михаэль долго смотрел на неё, потом устало опёрся обеими руками о стол.

— Люк… — выдохнул он почти неслышно. — Ну почему с тобой никогда не бывает просто?

В ответ багровая нить на схеме вспыхнула чуть ярче.

Где-то в восточном крыле дворца окончательно погасла ещё одна печь.

Михаэль медленно поднял голову.

— Только попробуй добраться до кофеварки, — процедил он сквозь зубы.

И впервые за всё утро позволил себе короткую, измученную улыбку.

Рай. Небесный дворец. Галерея у главной столовой. Позднее утро.

После завтрака я пришла к двум выводам. Во-первых, в Раю действительно потрясающе кормят. Во-вторых, даже здесь существуют люди, способные превратить поломку кухонного оборудования в расследование государственной измены.

Серёга, например, успел опросить трёх помощников Варфоломея, конфисковать одну подозрительную булочку в качестве вещественного доказательства и потребовать список всех, кто приближался к печи за последние сутки. Сам Варфоломей к моменту нашего ухода немного успокоился и уже обсуждал возможность испечь новую партию в резервной печи. Правда, при каждом упоминании двенадцати погибших завитков его нижняя губа начинала предательски дрожать.

Теперь наш небесный сопровождающий шагал рядом с нами, задумчиво разглядывая изъятую булочку.

— Серёж, — осторожно начала я, — а можно задать тебе один вопрос?

— Если про тесто, то расследование ещё не закончено, — отозвался он, не поднимая головы. — Но у меня уже есть подозреваемые.

— Нет. Мне нужно попасть к Богу.

Серёга остановился так резко, что Селена едва не налетела на его крыло.

— К кому?

— К Богу, — терпеливо повторила я. — Создателю. Отцу Михаэля и Люцифера. Твоему непосредственному начальству, если совсем упрощать организационную структуру.

Херувим медленно опустил булочку.

— Ник, ты издеваешься?

— Пока нет. Но день только начался.

Я достала из кармана сложенное письмо и протянула ему. Серёга развернул лист, пробежал глазами несколько строк, после чего присвистнул. Затем перевернул бумагу, словно ожидал обнаружить на обороте мелким шрифтом условия расторжения договора.

— Личное приглашение, — пробормотал он. — На сегодня. После завтрака. Вот же ж…

— Что-то не так? — спросила Селена, заглядывая ему через плечо.

— Да всё так! — Серёга вернул мне письмо и сдвинул панаму на затылок. — Просто Михаэль ещё вчера велел мне лично сопровождать вас обеих. Особо подчеркнул: никаких самостоятельных прогулок, никаких отклонений от маршрута и никаких сюрпризов.

Я подняла бровь.

— А приглашение от Бога считается отклонением от маршрута?

— С точки зрения Михаэля? — Херувим задумался. — Смотря кто приглашён. Если ты — однозначно.

Селена тихонько рассмеялась. Я же посмотрела на часы, висевшие над аркой галереи, и почувствовала, как возвращается утреннее беспокойство. Шутки шутками, но встреча с Создателем была сейчас единственным шансом получить ответы. И, возможно, найти способ помочь Люциферу.

— Серёж, мне действительно нужно к Нему попасть. Он сам назначил встречу.

— Да понимаю я! — Херувим беспомощно развёл руками. — Но я один, а вас двое. Разорваться, конечно, могу попробовать, только начальство потом потребует объяснительную. Причём с обеих половинок.

Он принялся расхаживать перед нами, заложив руки за спину. Крылья нервно подрагивали, панама съехала набок, а лицо приобрело выражение человека, которому поручили одновременно обезвредить взрывное устройство и организовать детский утренник.

— Так, — бормотал он себе под нос. — Если я поведу Нику к Отцу, Селена останется без сопровождения. Если останусь с Селеной, Ника не попадёт на встречу. Если поведу обеих, получится незапланированная групповая аудиенция. Михаэль меня убьёт. Нет, сначала отстранит от службы, потом убьёт. Хотя после вчерашнего может и порядок поменять.

— А может, мне просто пойти с вами? — предложила Селена.

Серёга остановился и посмотрел на неё с таким ужасом, словно она предложила ему лично возглавить восстание против Небес.

— Селеночка, солнышко, ты вообще понимаешь, что предлагаешь? Там личная встреча! С Отцом! Без предварительной записи третьих лиц!

— И что?

— А то, что у нас даже архангелы иногда неделями согласовывают такие визиты!

Я выразительно помахала письмом.

— А мне, как видишь, повезло.

— Тебе вообще подозрительно часто везёт с нарушением небесных регламентов, — буркнул он.

Селена прислонилась плечом к колонне и с интересом наблюдала за его мучениями. Потом чуть склонила голову и произнесла с той самой мягкой улыбкой, которой обычно обезоруживала самых несговорчивых собеседников:

— Серёж, а мне ведь совсем необязательно идти с Никой. Я бы с удовольствием прогулялась по садам. Ты вчера столько рассказывал о небесных розах… Помнишь, обещал показать те, что меняют цвет от прикосновения?

Херувим застыл.

Серёга посмотрел на Селену с таким выражением, будто впервые за утро вспомнил, что в мироздании существуют вещи значительно приятнее служебных инструкций. И вдруг смутился. Совсем чуть-чуть — настолько, что это заметила, кажется, только я.

Надо же. Херувим, который мог спорить с архангелом, совершенно растерялся перед женщиной, попросившей показать ей цветы.

Селена невинно поправила прядь прямых волос, упавшую на плечо, и продолжила:

— Но если ты занят, ничего страшного. Я могу вернуться в комнату.

— В комнату?! — Серёга даже подпрыгнул. — В такую погоду? Когда у нас магнолии цветут? Да ты что, Селеночка! Это же преступление против эстетики!

Он замолчал, перевёл взгляд на меня, потом снова на Селену. На его лице разворачивалась напряжённая внутренняя борьба между служебным долгом и перспективой провести утро в цветущем саду с красивой женщиной.

Судя по выражению глаз, служебный долг стремительно проигрывал.

— Так, — наконец решительно произнёс он. — Значит, действуем по обстановке.

Серёга расправил крылья, выпрямился и громко свистнул.

Звук получился таким пронзительным, что я невольно зажала одно ухо. Из-за ближайшей арки почти сразу выкатились два светящихся существа.

Я невольно отступила на шаг.

Передо мной вращались два переплетения огромных сияющих колёс. По ободам, между золотыми кольцами, открывались и закрывались десятки глаз, отчего у меня возникло неприятное ощущение, будто меня разглядывают сразу несколько десятков весьма любопытных существ. Я вспомнила название, которое когда-то встречала в описаниях ангельских чинов: офанимы.

Один офаним был чуть крупнее другого. Его кольца вращались медленно и величественно, а в центре пульсировал мягкий голубоватый свет. Второй двигался заметно резвее, постоянно менял направление вращения и выглядел так, словно ему не терпелось получить какое-нибудь ответственное поручение.

— Так, бойцы! — Серёга мгновенно преобразился, принимая командирский вид. — Особое задание. Доставить гражданку Нику к личным покоям Отца. Приглашение имеется, допуск подтверждён. Маршрут — прямой, без самодеятельности. Ответственность персональная.

Крупный офаним издал низкий мелодичный звук. Второй радостно звякнул всеми кольцами.

— И смотрите мне! — Херувим погрозил им пальцем. — Если с ней что-нибудь случится, я вас обоих на профилактический осмотр отправлю. С полной разборкой конструкции!

Маленький офаним испуганно замедлил вращение.

Я скрестила руки на груди.

— Серёж, а они точно знают дорогу?

— Ник, они старше некоторых галактик, — с достоинством ответил херувим. — Думаю, с навигацией справятся.

— А если нет?

— Тогда у нас появится ещё одна причина не сообщать Михаэлю подробности сегодняшнего утра.

Селена тихо рассмеялась, а я покачала головой, глядя на своих новых сопровождающих. Старший офаним слегка наклонил кольца, словно приглашая следовать за ним. Младший тут же повторил движение, но перестарался и едва не врезался в колонну.

— Внушает доверие, — пробормотала я.

Серёга подошёл ближе и неожиданно стал серьёзным.

— Ник, послушай. Отец — Он хороший. Правда. Только ты это… не начинай сразу с обвинений, ладно? Ему и без того сейчас непросто.

Я посмотрела на херувима. Я впервые за это утро увидела, как Серёга по-настоящему тревожится. Он не боялся ни Михаэля, ни возможного наказания. Сейчас его беспокоило совсем другое. И я вдруг подумала, что за всеми его шутками, нелепой панамой и вечным нарушением дисциплины скрывается существо, которое помнит эту семью ещё до того, как её раскололи Свет и Тьма.

— Я не собираюсь устраивать скандал, Серёж, — мягко ответила я. — Мне нужны ответы. И помощь.

Он несколько секунд изучал моё лицо, затем кивнул.

— Тогда иди. И… если будет возможность, напомни Ему, что Лютый тоже Его сын.

У меня болезненно сжалось сердце.

— Обязательно.

Селена подошла и крепко обняла меня.

— Всё будет хорошо, — прошептала она мне на ухо. — Только, пожалуйста, не пытайся за один разговор исправить всю историю мироздания.

— Ничего не обещаю, — так же тихо ответила я.

Подруга отстранилась, улыбнулась и поправила воротник моего платья.

— И постарайся не спорить с Богом.

— Селен, ты сейчас просишь невозможного.

Серёга обречённо вздохнул.

— Всё. Уводите её, пока я не передумал!

Офанимы послушно развернулись к дальнему коридору. Старший двинулся первым, плавно скользя над мраморным полом. Младший покатился следом, на ходу поворачивая ко мне сразу несколько любопытных глаз.

Я сделала несколько шагов, потом обернулась.

Серёга уже стоял рядом с Селеной, что-то увлечённо рассказывая ей и показывая руками размеры, судя по всему, совершенно невероятных небесных цветов. Подруга слушала его с улыбкой, а херувим сиял так, будто только что получил повышение.

— Серёж! — окликнула я.

Он вздрогнул.

— Чего?!

— А как же твоя личная ответственность за мою безопасность?

Херувим на мгновение задумался, потом решительно поправил панаму.

— Ника, я всё взвесил. Моя личная судьба тоже нуждается в защите!

Селена расхохоталась.

Я покачала головой и пошла за офанимами.

В конце концов, у каждого из нас сегодня была своя важная встреча.

Просто моя могла изменить судьбу Люцифера.

А Серёгина — наконец-то заставить его перестать называть женщин «гражданками земного сектора».

Рай. Небесный дворец. Белый Покой. Позднее утро.

Люцифер Морнингстар ненавидел боль.

Не потому, что боялся её. За долгие тысячелетия существования он успел познакомиться с самыми изобретательными способами причинения страданий. Некоторые даже придумал самостоятельно, о чём теперь предпочитал не вспоминать в приличном обществе.

Но боль, которую причинял ему небесный свет, отличалась от всего, что он знал прежде.

Она не отпускала ни на мгновение. Иногда становилась почти терпимой, позволяя поверить, что самое страшное позади, а затем возвращалась с такой силой, что темнело в глазах. Она просто существовала — под кожей, в мышцах, в каждой клетке тела, словно кто-то медленно и методично выворачивал его сущность наизнанку.

Особенно раздражало, что происходило это в родительском доме.

— Не двигайся, — в который раз попросил Рафаэль.

— А то что? — Люцифер скосил на него золотистые глаза. — Посадишь меня под домашний арест?

Целитель не ответил. Он сидел рядом с узкой кроватью, осторожно нанося на обожжённое плечо тонкий слой серебристой мази. Под его пальцами кожа на мгновение светлела, болезненная краснота отступала, но стоило Рафаэлю убрать руку, как ожог начинал медленно проступать вновь.

Люцифер наблюдал за этим с выражением скучающего аристократа, которому вместо заказанного вина принесли тёплую воду.

— Ты сегодня подозрительно молчалив, братец. Обычно сопровождаешь свои издевательства лекциями о необходимости беречь здоровье.

— Обычно мои пациенты не пытаются вывести из строя лечебные заклинания одним своим присутствием, — сухо отозвался Рафаэль.

— Какая досада. Я опять испортил статистику.

Рафаэль осторожно отложил баночку с мазью и потянулся к основанию правого крыла.

Люцифер мгновенно напрягся.

— Не трогай.

Целитель остановился. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и в этой короткой паузе исчезли и шутки, и привычная раздражённость.

— Люк, мне нужно осмотреть крылья.

— Они на месте. Два. Оба мои. Можешь записать в отчёт.

— Повернись.

— Рафаэль…

— Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало неожиданно тихо.

Люцифер отвёл взгляд, стиснул зубы и медленно развернулся на кровати. Он осторожно отвёл крылья в стороны. Даже это небольшое движение отозвалось болью вдоль позвоночника Огромные тёмные крылья, которым здесь и без того не хватало пространства, неохотно расправились. Несколько перьев скользнули по белоснежному покрывалу.

Рафаэль наклонился ближе.

И замер.

У самого основания левого крыла, там, где плотное оперение переходило в кожу, проступила тонкая тёмная полоска. Несколько нижних перьев потеряли привычный блеск. Их края выглядели сухими, ломкими, а между ними поднималась едва заметная струйка сероватого дыма.

Рафаэль осторожно коснулся одного пера.

Оно рассыпалось у него между пальцами мелким чёрным пеплом.

Люцифер резко втянул воздух и вцепился в край матраса.

Рафаэль немедленно убрал руку.

— Прости.

Несколько секунд Люцифер сидел неподвижно, опустив голову. На виске выступила испарина, дыхание стало коротким и неровным. Он попытался выпрямиться, но новая волна боли прошла вдоль позвоночника, заставив его согнуться.

На этот раз скрыть её не удалось.

— Люк!

Рафаэль подхватил его за плечи, не давая упасть вперёд. Люцифер сдавленно выругался и попытался отстраниться, но вместо этого лишь судорожно ухватился за запястье брата.

— Не… суетись, — выдохнул он.

— Перестань разговаривать.

— Прекрасный… совет. Особенно… для тебя.

Рафаэль помог ему осторожно опуститься на подушки. Затем быстро провёл ладонью над повреждённым участком крыла. Между пальцами целителя заструился мягкий голубоватый свет, окутывая тлеющие перья. Дым постепенно исчез, но тёмная полоска осталась.

Люцифер закрыл глаза.

В комнате стало тихо.

Только возле его подушки послышалось встревоженное попискивание.

Люми, до этого мирно дремавшая в складках покрывала, поднялась на лапки. Её огромные медово-золотистые глаза внимательно следили за Рафаэлем, а маленькие полупрозрачные крылышки нервно трепетали.

Когда целитель снова протянул руку к Люциферу, малышка неожиданно зашипела.

Рафаэль удивлённо посмотрел на неё.

— Я пытаюсь ему помочь.

Люми распушила хвост, отчего стала похожа на возмущённый жемчужный одуванчик, и зашипела ещё громче.

— Прекрасно, — пробормотал Люцифер, не открывая глаз. — Наконец-то в этой семье появился кто-то, кто меня защищает.

Рафаэль устало усмехнулся.

— Ты выбрал себе весьма грозного телохранителя.

— Завидуй молча.

Люми осторожно перебралась на грудь Люцифера, ткнулась маленьким носом в его подбородок и издала жалобный звук. Он с трудом поднял руку и погладил её одним пальцем по пушистой спинке.

— Тише, маленькая. Я ещё жив.

Рафаэль отвернулся к столику с лекарствами.

Ему не понравилось это «ещё».

Совсем не понравилось.

Он взял небольшую хрустальную ампулу, внимательно изучил содержимое и снова посмотрел на брата. Последняя приготовленная им смесь должна была действовать несколько часов. Теперь её действие едва продержалось двадцать минут.

— У тебя начали тлеть крылья, — наконец произнёс он.

Люцифер приоткрыл один глаз.

— Заметил.

— Это серьёзно.

— Разумеется. Сначала семейный арест, теперь внеплановая кремация. Передай Михаэлю, что сервис отвратительный. Одну звезду.

Рафаэль поставил ампулу на столик чуть резче, чем собирался.

— Люк, я серьёзно!

— А я, по-твоему, развлекаюсь?!

Голос Люцифера сорвался на последнем слове.

Оба замолчали.

Рафаэль медленно опустился на стул. Несколько мгновений он смотрел на младшего брата, которого привык считать почти неуязвимым, и впервые за долгое время не находил подходящих слов.

Люцифер отвёл взгляд первым.

— Прости, — произнёс он после долгой паузы. — Не стоило на тебя срываться.

Рафаэль поднял голову.

Извинения от Люцифера Морнингстара случались настолько редко, что при других обстоятельствах их следовало бы немедленно зафиксировать в небесных хрониках.

Но сейчас целителю было не до исторических событий.

— Я знаю, что тебе больно, — тихо ответил он. — И делаю всё, что могу.

— Знаю.

Люцифер осторожно поправил Люми, устроившуюся у него под подбородком. Она немедленно обвила его запястье пушистым хвостом, и светящийся шарик на его кончике устроился возле ладони.

Некоторое время братья молчали.

Потом Люцифер спросил, глядя в сторону окна:

— Ника?

Рафаэль не стал притворяться, будто не понял.

— В безопасности. Насколько мне известно, сегодня она должна встретиться с Отцом.

Люцифер медленно повернул голову.

— С Отцом?

— Да.

На лице повелителя Ада появилось выражение, которое Рафаэль прекрасно помнил с детства. Именно так Люцифер смотрел на мир, когда узнавал, что кто-то собирается совершить нечто совершенно безрассудное, но остановить его уже невозможно.

— Вот теперь мне действительно страшно, — пробормотал он.

Рафаэль невольно улыбнулся.

— За Нику?

— За Отца.

Люцифер прикрыл глаза, но уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Эта женщина способна довести до нервного срыва даже бессмертного. А Он ещё не знает, что такое психолог с профессиональной деформацией и отсутствием инстинкта самосохранения.

— Думаю, Отец справится.

— Ты недооцениваешь масштаб катастрофы.

Рафаэль тихо рассмеялся, но улыбка быстро исчезла. Он посмотрел на повреждённые крылья, на потемневшую кожу плеча и на тонкую струйку дыма, вновь показавшуюся между перьями.

Люцифер уже не видел этого. Он лежал с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно. Люми притихла у него на груди, время от времени осторожно касаясь лапкой его подбородка.

Рафаэль поднялся, подошёл к окну и достал кристалл связи.

— Михаэль, — негромко произнёс он, дождавшись ответа. — Я отправил тебе отчёт, но должен кое-что добавить.

Он обернулся.

На белоснежном покрывале лежало несколько обугленных перьев.

— Михаэль, поражение добралось до крыльев. Перья начинают разрушаться, а восстановление тканей почти прекратилось.

На другом конце связи воцарилось молчание.

— Насколько всё плохо? — наконец спросил Михаэль.

Рафаэль посмотрел на брата. Люцифер лежал неподвижно, прикрыв глаза. Люми свернулась у него на груди, прижимаясь к ткани рубашки.

— Я не знаю, сколько он ещё выдержит, — тихо ответил целитель. — И впервые за всё время боюсь, что могу не успеть.

За окном по-прежнему сияло безупречное небесное солнце. И его свет продолжал медленно убивать одного из сыновей Бога.

Часть LIII. «Бог, который устал от семейных сцен»

Рай. Небесный дворец. Западное крыло. Галерея перед кабинетом Творца. Позднее утро.

Я всегда считала себя человеком, которого довольно сложно удивить.

За свою жизнь мне довелось повидать многое. Людей, способных улыбаться, пока они разрушали чужие судьбы. Мужчин, искренне уверенных, что измена — это разновидность личностного роста. Женщин, готовых простить практически всё, кроме собственного несовершенства. А за последние несколько дней к этому списку добавились демоны, архангелы, говорящие артефакты и один совершенно невыносимый повелитель Ада.

Казалось бы, после всего пережитого встреча с Богом должна была восприниматься как очередной пункт моего весьма своеобразного туристического маршрута.

Но организм придерживался другого мнения.

Сердце колотилось, ладони стали влажными, во рту пересохло. Я поймала себя на том, что уже в четвёртый раз проверяю, на месте ли письмо, хотя прекрасно знала, что никуда оно не делось. Я уже трижды поправила светло-голубое платье, которое нам с Селеной выдали утром, дважды проверила, на месте ли письмо, и в четвёртый раз поймала себя на том, что бессознательно сжимаю пальцами маленький тёмный камень на шее.

«Свидетель Первого Выбора» лежал в ладони, прохладный и совершенно невозмутимый. Повезло ему.

Я медленно выдохнула, стараясь удлинить выдох хотя бы до шести секунд. Привычная профессиональная техника, которую я сотни раз объясняла клиентам, сейчас помогала приблизительно настолько же, насколько зонтик помог бы при извержении вулкана.

Впереди бесшумно двигались два офанима. Их переплетённые золотые кольца вращались с мягким мелодичным звоном, а многочисленные глаза внимательно осматривали каждый поворот галереи. Старший держался с величием опытного придворного церемониймейстера. Младший то и дело оглядывался на меня, словно опасался, что сопровождаемая смертная внезапно передумает и сбежит.

Признаться, такая мысль у меня действительно возникала.

— Простите, — негромко обратилась я к своим провожатым. — А долго ещё?

Старший офаним плавно повернул ко мне несколько глаз.

— Мы почти прибыли, госпожа Ника.

Голос прозвучал не из какого-то определённого места, а словно возник прямо в воздухе — низкий, мягкий, с едва заметным музыкальным отзвуком.

— Благодарю.

Я сглотнула и машинально коснулась амулета на груди.

Госпожа Ника.

Звучало солидно.

Жаль, что сама госпожа Ника в данный момент мечтала о стакане воды, крепком кофе и возможности перенести встречу с Создателем на неопределённый срок.

Галерея постепенно менялась. Исчезли торжественные колонны, золочёные барельефы и величественные статуи, которыми изобиловали другие помещения дворца. Здесь стены были светлыми, почти молочными, а высокие окна открывали вид на бесконечные сады. По полу струились солнечные блики, пахло свежей древесиной, цветами и чем-то удивительно домашним.

Никаких небесных труб. Никакого хора серафимов. Даже охраны у дверей не наблюдалось.

Только в конце коридора стояла обычная деревянная дверь.

Тёмная, с красивой резьбой по краям и небольшой латунной ручкой.

Я остановилась.

— Это… здесь?

— Да, госпожа, — ответил старший офаним, замедляя вращение колец.

Я посмотрела на дверь.

Потом на него.

— Вы уверены?

Младший офаним тихонько звякнул, и мне почему-то показалось, что он смеётся.

— Совершенно, — заверил старший.

Я снова посмотрела на тёмное дерево и скромную латунную ручку.

Почему-то представлялось, что вход в кабинет Творца должен быть несколько… внушительнее. Например, золотые врата высотой с пятиэтажный дом. Огненные мечи по бокам. Табличка «Вход только по предварительному согласованию с вечностью».

Но нет.

Обычная дверь.

И от этого стало ещё страшнее.

Потому что за ней действительно находился Тот, к Кому человечество обращалось тысячелетиями. Кого обвиняло в своих несчастьях, благодарило за чудеса, просило о любви, здоровье, деньгах и хорошей погоде на выходные.

Тот, Кто создал всё.

Включая меня.

И, что сейчас было значительно важнее, Люцифера.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. На мгновение захотелось развернуться и уйти, сославшись на внезапную необходимость проверить состояние небесной сантехники.

Но я вспомнила обожжённую кожу Люцифера.

Его лицо, когда он пытался скрыть боль.

И осталась.

Старший офаним приблизился к двери. Золотые кольца на мгновение остановились, после чего раздался негромкий, почти почтительный стук.

— Отец, — произнёс он. — Госпожа Ника прибыла по Вашему приглашению.

Из-за двери донёсся спокойный мужской голос:

— Прекрасно. Пусть входит. И спасибо вам обоим.

Я замерла.

Голос был совершенно обычным.

Тёплым. Чуть низковатым. С едва заметной улыбкой в интонации.

Почему-то именно это окончательно выбило меня из равновесия.

Младший офаним ободряюще звякнул, а старший чуть склонил кольца.

— Желаем приятной беседы, госпожа.

— Спасибо, — прошептала я.

Пальцы не сразу послушались, когда я взялась за латунную ручку.

Рай. Небесный дворец. Личный кабинет Творца.

Первым моим ощущением было тепло.

Не жар, не ослепительное сияние и не та давящая торжественность, которую я ожидала почувствовать в присутствии Бога. Просто мягкое, удивительно уютное тепло, словно я вошла в дом, где меня давно ждали.

А потом я увидела кабинет.

Я невольно остановилась на пороге.

Он был огромным, но не подавлял размерами. Высокий сводчатый потолок казался сотканным из утреннего неба, по которому медленно плыли настоящие облака. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, уходившие куда-то в невозможную высоту. Между ними располагались картины, небольшие скульптуры, старинные часы, фотографии в деревянных рамках и совершенно неожиданные предметы: детская деревянная лошадка, потрёпанный плюшевый медведь с одним ухом и маленький бумажный кораблик под стеклянным колпаком.

Но сильнее всего меня поразил стол.

Огромный, созданный из живого дерева, он словно вырастал прямо из пола. Его поверхность была гладкой, тёплого медового оттенка, а по краям поднимались четыре небольшие ветви, каждая из которых принадлежала своему времени года. На одной распускались нежные весенние почки, на другой зеленела летняя листва, третья горела золотом осени, а четвёртая была покрыта тончайшим серебристым инеем.

И всё это существовало одновременно.

Я сделала осторожный шаг вперёд, не в силах оторвать взгляда от ветвей. На весенней раскрывался крошечный цветок. На осенней медленно отделился золотой лист и, покружившись в воздухе, опустился на столешницу.

Настоящий.

Я моргнула.

Лист исчез.

— Нравится?

От неожиданности я вздрогнула и резко повернула голову.

У широкого окна стоял мужчина.

Именно мужчина. Не ослепительное божество в золотых одеждах, не величественный старец с громовым голосом и даже не сияющая фигура, на которую невозможно смотреть без риска лишиться зрения.

Высокий, широкоплечий, с густыми серебристыми волосами, собранными на затылке, и аккуратной бородой. На нём были тёмные брюки и простая светлая рубашка с закатанными рукавами. В одной руке он держал чашку, а другой задумчиво поправлял ветку небольшого растения на подоконнике.

Он выглядел как человек, которому можно было доверить ключи от квартиры, попросить починить сломанный шкаф и рассказать о том, что жизнь окончательно пошла не по плану.

Но стоило мне встретиться с Его глазами, как все приготовленные слова разом исчезли.

Я не смогла бы назвать их цвет.

Он менялся — от глубокого синего до тёплого янтарного, от зелени лесов до серебра звёзд. И в этой невозможной глубине было что-то такое, от чего у меня внезапно защипало глаза.

Не страх.

Не восторг.

Скорее ощущение, что меня видят целиком.

Не только ту женщину, которая стояла сейчас посреди кабинета, нервно сжимая край платья. Но и маленькую девочку, когда-то боявшуюся темноты. И взрослую, которая научилась улыбаться сквозь боль. Все мои ошибки, страхи, потери, глупости, маленькие победы и тщательно спрятанные надежды.

Всё.

Я отвела взгляд, неожиданно испугавшись не Его могущества, а того, насколько беззащитной почувствовала себя перед этим спокойным вниманием. Мне пришлось опустить глаза, потому что ещё несколько секунд такого взгляда — и я, кажется, расплакалась бы прямо на пороге.

— Здравствуйте, — выговорила я наконец.

Получилось тихо. Почти шёпотом.

Мужчина улыбнулся.

— Здравствуй, Ника. Проходи, пожалуйста. Я очень рад, что ты пришла.

Он поставил чашку на подоконник и направился ко мне.

Я инстинктивно выпрямилась. Плечи напряглись, подбородок чуть приподнялся, словно тело самостоятельно решило принять максимально приличную позу для встречи с Создателем.

Господи.

То есть…

Я мысленно застонала.

Как вообще правильно к Нему обращаться? «Ваше Божественное Величество»? «Господь»? «Отец»? Последнее казалось слишком личным, учитывая, что с Его младшим сыном у меня складывались отношения, которые при желании могли стать предметом отдельного заседания небесного Совета.

— Я… благодарю Вас за приглашение, — осторожно произнесла я, стараясь не выдать дрожь в голосе.

— А я благодарю тебя за то, что согласилась прийти.

Он остановился в нескольких шагах, не пытаясь сократить расстояние, и чуть склонил голову.

— Ты волнуешься.

Я нервно улыбнулась.

— Немного.

Он посмотрел на мои побелевшие пальцы, сжимавшие ткань платья.

— Совсем немного?

Я опустила взгляд на собственные руки и с некоторым смущением разжала их.

— Хорошо, — призналась я после короткой паузы. — Достаточно сильно.

Его улыбка стала теплее.

— Это совершенно необязательно. Здесь тебе ничего не угрожает.

Я подняла на него глаза.

И едва не спросила: «А Люциферу?»

Вопрос уже стоял на языке. Острый, болезненный, требующий немедленного ответа.

Но я остановила себя.

Не сейчас.

Не с порога.

Я пришла сюда не для того, чтобы обвинять. По крайней мере, собиралась начать иначе.

— Простите, — тихо произнесла я. — Просто мне никогда прежде не доводилось… разговаривать с Вами лично.

Он негромко рассмеялся.

— Поверь, Ника, это взаимно. Мне тоже нечасто удаётся поговорить с человеком, который за несколько дней сумел поставить в тупик половину моего небесного ведомства.

Я почувствовала, как щёки предательски теплеют.

— Боюсь, это получилось непреднамеренно.

— Не сомневаюсь.

В его голосе прозвучало столько добродушного веселья, что я невольно улыбнулась.

Он жестом пригласил меня пройти дальше.

И только теперь я заметила кресло возле стола.

Огромное, необычной формы, оно напоминало застывшую морскую волну. Плавные изгибы перетекали один в другой, а поверхность переливалась мягкими оттенками синего и серебристого. Рядом стояло второе кресло — значительно скромнее, с высокой спинкой и светлой обивкой.

— Присаживайся, — предложил Он, указывая на кресло для гостей. — Чай? Кофе? Или, может быть, воды?

Я посмотрела на кресло, потом на Него.

— Кофе, если можно.

— Конечно. С молоком?

— Да, пожалуйста.

Он чуть улыбнулся.

— И без сахара.

Я замерла.

— Вы знаете?

— Ника, — произнёс Он с мягкой укоризной, — я всё-таки Бог.

Я опустила глаза, чувствуя, как к смущению прибавляется совершенно нелепое желание рассмеяться.

— Да. Простите. Иногда забываю о масштабах собеседника.

— Ничего страшного. Мои сыновья тоже периодически забывают.

При упоминании сыновей улыбка медленно сошла с моего лица.

Он заметил это сразу.

Но ничего не сказал.

Лишь отодвинул для меня кресло и подождал, пока я сяду.

Я осторожно опустилась на мягкое сиденье, чувствуя, как напряжённые мышцы спины наконец получают опору. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но дыхание понемногу выравнивалось.

Передо мной появился кофе в тонкой фарфоровой чашке. От него поднимался ароматный пар.

Я обхватила чашку обеими ладонями, благодарная за возможность хоть чем-то занять дрожащие пальцы.

Бог устроился напротив — в своём необычном кресле-волне, которое плавно изменило форму, подстраиваясь под Его движения. На мгновение Он посмотрел на меня с той спокойной, внимательной добротой, от которой снова захотелось опустить глаза.

— Ну что, Ника, — произнёс Он негромко. — Давай поговорим.

Я сглотнула, осторожно поставила чашку на блюдце и выпрямилась.

— Да, — ответила я. — Мне очень хотелось бы.

Он чуть склонил голову.

— Я слушаю.

И в этот момент я поняла, что все вопросы, которые так тщательно формулировала бессонной ночью, куда-то исчезли.

Потому что одно дело — мысленно спорить с Богом.

И совсем другое — сидеть напротив Него, чувствуя на себе взгляд, в котором помещалась целая вечность.

Некоторое время мы молчали.

Я смотрела на тонкую струйку пара, поднимавшуюся над чашкой, и пыталась убедить собственные пальцы перестать дрожать. Кофе оказался удивительно вкусным — крепким, с мягким ореховым послевкусием, именно таким, какой я любила. Но даже это маленькое удовольствие сейчас требовало усилий: приходилось сосредотачиваться на каждом глотке, чтобы случайно не расплескать напиток.

Бог не торопил меня. Он сидел напротив, удобно устроившись в своём необычном кресле, и с лёгкой задумчивостью перебирал лежавшие на столе небольшие деревянные фигурки. Одну из них — крошечную лошадку с неровно вырезанной гривой — Он осторожно поставил рядом с чашкой.

— Знаешь, — произнёс Он наконец, — когда Михаэль и Люцифер были маленькими, они постоянно спорили, кто из них быстрее.

Я подняла глаза, несколько удивлённая неожиданным началом разговора.

— Правда?

— О, бесконечно. — На Его лице появилась тёплая, почти мальчишеская улыбка. Михаэль всегда считал себя ответственным за младшего. Правда, Люцифер почему-то воспринимал эту ответственность как попытку командовать.

Я невольно представила двух маленьких ангелочков, которые с одинаково возмущёнными лицами доказывают друг другу своё превосходство.

— Судя по тому, что я успела увидеть, за прошедшие тысячелетия ничего особенно не изменилось.

Бог негромко рассмеялся.

— Боюсь, ты права. Хотя раньше они хотя бы соревновались в скорости полёта. Теперь предпочитают выяснять, кто лучше управляет мирозданием.

Он покачал головой и осторожно провёл пальцем по деревянной гриве лошадки.

— Однажды они устроили состязание прямо над моим садом. Михаэль решил, что кратчайший путь проходит через яблони, а Люцифер — что правила существуют исключительно для тех, кто не умеет их обходить.

— И кто победил? — спросила я, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает плечи.

— Никто. Они столкнулись над прудом и оба упали в воду. Михаэль потом полдня объяснял, почему это произошло по вине Люцифера, а Люцифер утверждал, что брат намеренно подставил ему крыло.

Я не удержалась от улыбки.

— Звучит очень правдоподобно.

— Самое интересное, — продолжил Бог, чуть подавшись вперёд, — что вечером они вместе пришли ко мне жаловаться. Каждый требовал справедливости, но стоило мне предложить наказать одного, как второй немедленно начинал его защищать.

Он замолчал, и на мгновение в Его глазах промелькнула такая тихая, глубокая нежность, что я почувствовала неожиданное стеснение в груди.

— Они всегда были очень близки, — добавил Он. — Даже когда делали всё возможное, чтобы доказать обратное.

Я осторожно поставила чашку на блюдце.

Почему-то мне вдруг вспомнился собственный отец.

Не тот день, который разделил мою жизнь на „до“ и „после“. А обычное утро, о котором я, казалось, совсем забыла. Наша кухня. Солнечный свет на клеёнчатой скатерти. Мама что-то готовит у плиты, негромко напевая себе под нос. Отец сидит напротив меня с чашкой чая и рассказывает какую-то совершенно нелепую историю, которую я уже слышала десятки раз, но всё равно смеюсь, потому что он каждый раз изображает действующих лиц разными голосами.

Я даже вспомнила запах.

Свежий хлеб, крепкий чай и мамины духи.

Воспоминание оказалось настолько живым, что у меня болезненно сжалось горло. Я опустила глаза, стараясь справиться с внезапно подступившими слезами.

Сколько лет я не вспоминала их такими?

Не погибшими. Не потерянными. Не теми, кого у меня отняла трагедия.

А просто мамой и папой.

Живыми.

Смеющимися.

Дома.

— Ты скучаешь по ним, — тихо произнёс Бог.

Это не было вопросом.

Я медленно кивнула, не решаясь поднять голову. Пальцы сами собой потянулись к салфетке, лежавшей возле чашки.

— Да, — ответила я после паузы. — Очень.

Он не стал произносить привычных утешительных фраз. Не сказал, что время лечит, что всё происходит по какой-то высшей причине или что мне следует быть благодарной за годы, проведённые рядом с родителями.

Просто подождал.

И от этого молчания стало почему-то ещё труднее удерживать слёзы.

— Знаете, — я попыталась улыбнуться, но губы предательски дрогнули, — самое странное, что со временем начинаешь забывать мелочи. Не лица, нет. А какие-то совершенно обычные вещи. Как мама смеялась. Как папа поправлял очки, когда сердился. Как они разговаривали друг с другом за завтраком.

Я провела пальцем по краю чашки.

— А потом вдруг что-нибудь напомнит. Запах, слово, интонация… И всё возвращается. Так ясно, словно это было вчера.

Бог смотрел на меня с бесконечным вниманием. Не как судья, оценивающий правильность моих чувств, и не как всемогущее существо, которому заранее известен исход разговора.

Как отец, который понимает, что иногда человеку нужно просто договорить.

— Любовь оставляет в нас гораздо больше, чем мы способны удержать в памяти, — произнёс Он мягко. — Иногда достаточно одного запаха, чтобы вновь почувствовать себя дома.

Я сглотнула и наконец подняла глаза.

— Наверное, поэтому так больно, когда этого дома больше нет.

Он чуть склонил голову. В Его взгляде не было ни жалости, ни снисхождения — только глубокая, спокойная печаль.

— Да, Ника. Поэтому.

За окном тихо шелестели деревья. На одной из ветвей стола распустился ещё один крошечный цветок, и я неожиданно поймала себя на том, что впервые с момента появления в Раю не прислушиваюсь к собственному сердцебиению.

Мне было грустно.

Но уже не страшно.

Я вытерла уголок глаза салфеткой и смущённо улыбнулась.

— Простите. Я ведь пришла совсем не за этим.

— А разве для разговора о близких нужен особый повод? — Он слегка улыбнулся и отодвинул деревянную лошадку. — К тому же мне приятно, что ты вспомнила о них здесь.

Я посмотрела на Него внимательнее.

— Вы тоже скучаете по своим детям?

Я сама удивилась вопросу. Ведь один из Его сыновей находился всего в нескольких коридорах отсюда. И всё же мне почему-то казалось, что расстояние между ними измеряется не шагами.

Бог не ответил сразу. Его взгляд задержался на зимней ветви стола. На зимней медленно таяла крошечная снежинка, не оставляя после себя ни капли воды.

— Конечно, — произнёс Он наконец. — Даже когда они находятся совсем близко.

В Его голосе появилось что-то новое. Едва уловимая усталость, которую прежде скрывали мягкая улыбка и спокойные движения.

Я почувствовала, как внутри снова начинает подниматься тревога.

Потому что теперь мы оба знали, о ком пойдёт речь.

Я осторожно поставила чашку на стол. Фарфор тихо звякнул о блюдце, и этот маленький звук показался мне неожиданно громким.

— Простите, что спрашиваю, — произнесла я, тщательно подбирая слова. — Но… Вы ведь знаете, что сейчас происходит с Люцифером?

Бог медленно поднял на меня глаза.

Улыбка исчезла с Его лица.

— Да, Ника, — ответил Он негромко. — Знаю.

Я почувствовала, как похолодели кончики пальцев.

Хотелось немедленно спросить, почему тогда ничего не меняется. Почему Люцифер по-прежнему находится в Белом Покое. Почему Михаэль распоряжается судьбой младшего брата так, словно речь идёт об опасном преступнике, а не о члене собственной семьи.

Но я лишь сцепила руки на коленях, заставляя себя говорить спокойно.

— Тогда… можно я задам Вам несколько вопросов?

Бог посмотрел на мои напряжённые пальцы, затем снова встретился со мной взглядом.

— Именно для этого я тебя и пригласил.

Он немного подался вперёд.

— Спрашивай, Ника. Я постараюсь ответить.

И почему-то именно слово «постараюсь» заставило меня насторожиться сильнее всего.

Я несколько секунд смотрела на Него, пытаясь решить, с чего начать. Вопросов было столько, что они путались, цеплялись друг за друга, и каждый казался важнее предыдущего. За ночь я успела выстроить в голове вполне последовательную беседу, но теперь, сидя напротив Того, Кто создал мироздание, обнаружила, что вся моя тщательно подготовленная аргументация куда-то испарилась.

Я осторожно взяла чашку, хотя пить уже не хотелось. Просто нужно было занять руки.

— Скажите, пожалуйста… — начала я и запнулась, почувствовав, как пересохло горло. Пришлось сделать маленький глоток кофе. — Почему Люцифер находится именно в Белом Покое? Насколько я понимаю, это место предназначено для изоляции опасных существ.

Бог не ответил сразу. Он откинулся на спинку кресла, и его плавные изгибы едва заметно изменились, словно подстраиваясь под настроение хозяина.

— Ты права, Ника. Белый Покой создавался как место, где можно временно ограничить силу существа, представляющего угрозу для Небес.

Я почувствовала, как напряглись мышцы живота.

— Но Люцифер ведь не нападал на Рай.

— Нет, — спокойно согласился Он. — Не нападал.

Я моргнула, не ожидав столь прямого ответа.

— Тогда… простите, я, возможно, чего-то не понимаю. За что его изолировали?

Бог провёл ладонью по деревянной поверхности стола. Под Его пальцами медленно распустился крошечный белый цветок, и на мгновение мне показалось, что Он ищет слова не менее осторожно, чем я.

— Михаэль принял решение исходя из обстоятельств, которые счёл опасными. Появление Люцифера здесь нарушило равновесие защитных сил. Его присутствие влияет на небесные контуры, а сама Игра делает любое вмешательство особенно чувствительным.

— Но ведь Люцифер оказался здесь не по собственной воле, — тихо заметила я.

— Верно.

Я опустила взгляд на чашку. Два коротких согласия тревожили меня сильнее любых возражений. Если бы Он начал защищать решение Михаэля, я хотя бы понимала, с чем спорить. Но Бог признавал мои доводы — и от этого происходящее становилось ещё более непонятным. Ведь Люцифер по-прежнему оставался там, где его медленно убивал небесный свет.

.И всё же Люцифер продолжал находиться там, где каждый час причинял ему боль.

— Простите, — произнесла я после небольшой паузы. — Я понимаю, что не знаю всех законов Небес. Возможно, Михаэль действительно опасался последствий. Но… разве нельзя было найти другое место? Не настолько мучительное для него?

Бог посмотрел на меня внимательно. В Его глазах не было раздражения, только печаль, от которой мне стало ещё труднее говорить.

— Можно было, — ответил Он.

Мои пальцы сжались на ручке чашки.

Я осторожно поставила её на блюдце, опасаясь, что иначе фарфор треснет.

— Тогда почему?.. — Голос неожиданно дрогнул, и я замолчала, пытаясь справиться с дыханием. — Простите. Я не хотела, чтобы это прозвучало как обвинение.

— Я понимаю, Ника.

Он произнёс это так мягко, что у меня защипало глаза.

— Михаэль отвечает за безопасность Небес уже многие тысячелетия, — произнёс Бог. — И привык принимать решения, от которых зависят чужие жизни. Когда Люцифер оказался здесь, он увидел прежде всего угрозу, которую необходимо сдержать.

Он ненадолго замолчал.

— Но, пытаясь защитить остальных, не заметил, что сам причиняет боль тому, кого когда-то поклялся защищать.

Я невольно подняла брови.

— Вы считаете, что Михаэль боится Люцифера?

— Я считаю, что Михаэль боится последствий, которых не сумеет предотвратить. И ещё сильнее — собственной ошибки.

Бог на мгновение отвёл взгляд к высокому окну. За стеклом медленно покачивались ветви цветущих деревьев.

— Они с Люцифером всегда были удивительно похожи в одном, — добавил Он с едва заметной грустной улыбкой. — Оба убеждены, что обязаны справляться со всем самостоятельно. И оба воспринимают чужую помощь как сомнение в их силе.

Я вспомнила Люцифера, который даже с обожжённой кожей умудрялся отпускать язвительные замечания. И Михаэля, чьё лицо вчера напоминало высеченную из мрамора маску, когда он пытался сохранить порядок посреди семейной катастрофы.

Сходство действительно было.

Только сейчас у одного из них была власть принимать решения, а у другого — лишь возможность терпеть их последствия.

— Наверное, Вы правы, — тихо сказала я. — Но Люцифер ведь не обязан расплачиваться за страх Михаэля.

Бог медленно перевёл на меня взгляд.

— Нет, Ника. Не обязан.

Внутри что-то болезненно сжалось.

Я на мгновение замолчала, пытаясь удержать голос ровным. Мне хотелось сохранить спокойствие. Очень хотелось. Но каждое Его согласие делало происходящее ещё страшнее.

Потому что, если даже Бог признавал несправедливость ситуации, почему она продолжалась?

— Тогда можно я спрошу ещё кое-что? — произнесла я, осторожно расправляя пальцы на коленях.

— Конечно.

Я набрала воздуха.

— Вы знаете, что с ним происходит физически? Я не о том, что ему неприятно находиться здесь. Я об ожогах. О том, что его кожа… — Я запнулась, потому что перед глазами внезапно возникло плечо Люцифера, покрытое болезненными красными следами. — Простите. Мне трудно об этом говорить.

Бог чуть подался вперёд.

— Не извиняйся за то, что тебе больно.

Я подняла на Него глаза.

Он смотрел на меня с такой спокойной, почти отеческой нежностью, что на мгновение захотелось просто попросить Его всё исправить. Не объяснять, не доказывать, не искать решений. Попросить так, как когда-то в детстве просила собственного отца помочь с тем, что казалось совершенно неразрешимым.

Но я уже давно не была ребёнком.

А Люцифер не был сломанной игрушкой, которую можно починить одним движением руки.

— Рафаэль делает всё возможное, — тихо продолжила я. — Но вчера я видела, как Люцифер вздрагивает от прикосновений. Как старается не двигаться, чтобы не причинять себе ещё больше боли. Он шутит, злится, делает вид, будто всё под контролем… А я вижу, что это не так.

Последние слова дались с трудом.

Я опустила голову и на несколько секунд прижала ладонь к груди, стараясь успокоить слишком быстрое сердцебиение.

— Вы ведь знаете об этом? — спросила я почти шёпотом.

Бог долго молчал.

Потом медленно кивнул.

— Да. Знаю.

Я закрыла глаза.

Я закрыла глаза.

До этой минуты мне казалось, что труднее всего будет справиться со страхом перед Тем, Кто сидел напротив.

Оказалось, нет.

Гораздо труднее было слушать, как Он спокойно признаёт происходящее, и понимать, что Люцифер в эту самую минуту продолжает страдать.

Страх никуда не исчез.

Просто рядом с ним появилась злость. Та самая, которая всегда появлялась, когда кто-то сильный мог остановить чужую боль — и почему-то не останавливал.

Я заставила себя разжать пальцы, медленно вдохнула и посмотрела на Него.

— Простите меня за следующий вопрос, — произнесла я, стараясь сохранить ровный голос. — Я понимаю, насколько он может прозвучать дерзко.

Бог не отвёл взгляда.

— Спрашивай.

Я почувствовала, как дрожат губы.

— Если Вы знаете, что ему больно… почему Вы позволяете этому продолжаться?

На мгновение в кабинете стало совершенно тихо.

Даже ветви удивительного дерева перестали шелестеть.

Бог посмотрел на меня — уже без улыбки. В Его глазах появилась глубокая, тяжёлая печаль.

Он медленно опустил ладонь на стол.

— Это справедливый вопрос, Ника, — произнёс Он.

Я ждала продолжения, чувствуя, как сердце глухо ударяет о рёбра.

Но прежде, чем ответить, Он тяжело вздохнул.

И в этом вздохе впервые за всё время мне послышалась усталость не всемогущего Творца.

А отца, чьи дети слишком давно перестали слышать друг друга.

Бог не спешил с ответом. Он медленно провёл ладонью по подлокотнику кресла, и серебристая волна под Его пальцами на мгновение стала прозрачной, открывая где-то в глубине движение крошечных звёзд. Я смотрела на них, стараясь не выдать собственного волнения. Казалось, даже здесь, в Его кабинете, целые миры продолжали жить своей жизнью, пока я пыталась понять, почему один-единственный человек — пусть даже этот человек был Дьяволом — должен страдать.

— Знаешь, Ника, — наконец произнёс Он, — Когда мои сыновья были маленькими, я мог остановить их ссору одним словом. Но они выросли. Стали правителями, воинами, защитниками собственных убеждений. И я слишком долго полагал, что обязан позволить им самим разобраться с последствиями своих решений.

Он посмотрел на меня.

— Иногда очень трудно заметить момент, когда уважение к чужой свободе превращается в удобное оправдание собственного невмешательства.

Я осторожно кивнула. Голос Его звучал мягко, почти доверительно, но что-то в этих словах заставило меня насторожиться.

— Я понимаю, — ответила я, подбирая выражения. — Свобода выбора необходима. Особенно если речь идёт о Ваших сыновьях. Но… простите, разве свобода одного должна позволять причинять страдания другому?

Бог поднял на меня глаза. На этот раз Он не улыбнулся.

— Нет. И ты совершенно права, что разделяешь эти вещи. Михаэль имеет право опасаться Люцифера, не доверять ему, даже требовать мер безопасности. Но это не даёт ему права превращать защиту Небес в наказание.

Я почувствовала, как немного ослабло напряжение в груди. По крайней мере, мы говорили об одном и том же. Он не пытался убедить меня, что ожоги Люцифера являются неизбежной платой за какие-то древние грехи.

— Тогда почему Вы не остановили Михаэля? — спросила я и тут же смутилась собственной прямоты. — Простите. Я понимаю, что Вы не обязаны объяснять мне свои решения.

— Не обязан, — спокойно согласился Он. — Но хочу. И, пожалуй, должен, раз пригласил тебя сюда.

Он поднялся с кресла и подошёл к своему необыкновенному столу. На осенней ветви дрожал янтарный лист, а чуть выше, среди летней зелени, пряталась маленькая птица с золотистой грудкой. При Его приближении она вспорхнула, облетела стол и устроилась на зимней ветке, нисколько не обеспокоенная инеем.

— Я знал, что Михаэль воспримет появление Люцифера как угрозу. И позволил ему действовать в пределах полномочий, которые сам когда-то доверил ему.

Бог замолчал.

— Я рассчитывал, что он сумеет найти решение, не причиняющее брату вреда. А когда стало ясно, насколько опасен для Люцифера небесный свет, слишком долго надеялся, что Михаэль сам исправит ошибку.

— Но не исправил, — тихо сказала я.

— Нет.

Я невольно выпрямилась.

— Но ведь Вы всё знаете…

Он обернулся. В Его взгляде не появилось ни раздражения, ни упрёка. Только внимательность, от которой я почувствовала себя школьницей, задавшей вопрос, на который не существует простого ответа.

— Я вижу множество возможных путей, Ника. Но знать, что может произойти, и лишить всех участников права действовать самостоятельно — не одно и то же. Иначе наша Игра, как и сама жизнь, превратилась бы в спектакль, где каждое движение заранее определено.

Я опустила глаза на собственные руки. На безымянном пальце поблёскивал свет, отражённый от чашки, а под ногтями виднелись крошечные следы от того, как сильно я сжимала ладони.

— Простите, — произнесла я после паузы. — Мне трудно принять этот ответ. Не потому, что я не понимаю Ваших слов. Просто… Люцифер сейчас не выбирает. Он не может уйти из Белого Покоя. Не может прекратить воздействие света. Даже повернуться без боли ему трудно. Получается, что свобода Михаэля принимать решения важнее свободы Люцифера не страдать от них?

Бог медленно выдохнул.

— Нет, дитя. Не важнее.

От неожиданного обращения у меня что-то дрогнуло внутри. Так когда-то говорил отец, когда я приходила к нему с очередной бедой и пыталась выглядеть взрослой, самостоятельной и совершенно не нуждающейся в помощи.

Я быстро моргнула, прогоняя непрошеные слёзы.

— Тогда я не понимаю, — призналась я. — Правда не понимаю.

Бог вернулся к креслу, но садиться не стал. Он опёрся ладонью о его спинку и несколько мгновений смотрел на меня, словно решая, насколько откровенным может быть.

— Я допустил ошибку, Ника.

Я замерла.

Наверное, если бы прямо сейчас за окном разверзлись небеса и оттуда выглянула какая-нибудь очередная разновидность ангелов с объявлением о внеплановом конце света, я удивилась бы меньше.

Бог заметил моё выражение и чуть печально улыбнулся.

— Неужели ты думала, что я никогда не признаю собственных ошибок?

— Я… — Я растерянно сглотнула. — Честно говоря, никогда не задумывалась, как именно это происходит.

— Обычно без торжественных церемоний, — ответил Он. — Хотя Михаэль, вероятно, предпочёл бы соответствующий протокол.

Я невольно улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

— В чём заключалась ошибка? — осторожно спросила я.

— Моя ошибка заключалась не в том, что я доверил Михаэлю защищать Небеса. А в том, что, увидев последствия его решения, не вмешался достаточно быстро.

Он опустил взгляд.

— Я слишком долго смотрел на происходящее как на очередной конфликт между моими сыновьями. И слишком поздно признал, что речь уже не о конфликте. Речь о жизни одного из них.

Я почувствовала неприятный холод в животе. Он посмотрел на меня и, кажется, сразу понял, что именно меня испугало.

— Рафаэль сообщил мне о состоянии твоего… — Бог сделал короткую паузу, и в Его глазах мелькнуло что-то почти озорное. — Моего младшего сына.

Я почувствовала, как вспыхнули щёки.

В другое время я непременно нашла бы, что ответить. Возможно, даже поинтересовалась бы, существует ли в Раю официальный порядок знакомства с родителями мужчины, с которым у тебя ещё не определён статус отношений.

Но сейчас было не до шуток.

— Что с ним? — спросила я, подавшись вперёд. — Ему стало хуже?

Бог не отвёл взгляда.

— Да, Ника.

Одно короткое слово.

И всё тепло кабинета словно отступило куда-то далеко.

Я почувствовала, как сердце болезненно ударило о рёбра. Пальцы мгновенно похолодели, а в ушах появился тонкий неприятный звон. Я попыталась сделать вдох, но воздуха почему-то оказалось недостаточно.

— Насколько? — спросила я, с трудом сохраняя ровный голос.

Бог приблизился на шаг.

— Рафаэль обнаружил новые повреждения. Теперь воздействие света затронуло и крылья.

Я уставилась на Него.

Крылья.

Те самые огромные тёмные крылья, которые Люцифер расправлял с такой небрежной гордостью. Которые казались продолжением его самого — красивыми, опасными, почти живыми. Я вспомнила, как он двигал ими, когда сердился, как прикрывал ими пространство вокруг себя, как однажды их тень легла мне на плечи.

— Что значит «затронуло»? — прошептала я.

Бог помолчал.

— У основания крыла начали разрушаться перья. Рафаэль сумел ненадолго замедлить повреждение, но оно возобновилось. Его обычные методы лечения уже не дают прежнего результата.

Я машинально прижала ладонь к губам.

Перед глазами возник Люцифер. Его насмешливая улыбка. Золотые глаза. Та невозможная уверенность, с которой он всегда держался, даже когда обстоятельства были откровенно против него.

И вдруг — обугленные перья.

Я резко опустила руку.

— Но ведь… — Голос сорвался. Пришлось сглотнуть и начать заново. — Простите, но ведь это уже не просто ожоги. Если свет начал разрушать его крылья, значит, процесс усиливается?

— Да.

— И Рафаэль не может его остановить?

— Пока не может полностью.

Я смотрела на Бога, чувствуя, как страх постепенно превращается во что-то другое. Горячее, острое, почти невыносимое.

Он говорил спокойно. С печалью, с тревогой, с искренним сожалением.

Но Люцифер продолжал страдать.

Прямо сейчас.

Пока мы сидели здесь и обсуждали свободу выбора.

Я медленно поднялась с кресла. Колени на мгновение показались ватными, и мне пришлось опереться пальцами о край стола, чтобы сохранить равновесие.

— Простите, — выдохнула я, чувствуя, как дрожит голос. — Мне нужно немного пройтись. Можно?

Бог мягко кивнул.

— Конечно, Ника. Чувствуй себя свободно.

Я сделала несколько шагов по кабинету, стараясь выровнять дыхание. Под ногами пружинил мягкий ковёр, где-то в глубине книжных шкафов тихо тикали часы, а за высокими окнами по-прежнему сияло безупречное райское утро.

Мне хотелось кричать.

Вместо этого я остановилась возле стола, осторожно коснулась кончиками пальцев гладкой деревянной поверхности и заставила себя повернуться к Нему.

— Я понимаю, что не имею права требовать от Вас объяснений, — произнесла я тихо. — Но прошу Вас… скажите, что Вы собираетесь сделать.

Впервые за всё время разговора Бог ответил без паузы:

— Я уже распорядился пересмотреть условия его пребывания. Михаэль получил приказ подготовить безопасную альтернативу Белому Покою, а Рафаэль — представить заключение о том, какие условия необходимы Люциферу. Я не позволю продолжать изоляцию в прежнем виде.

Я почувствовала, как внутри на мгновение вспыхнула надежда.

— Значит, его выпустят?

Бог посмотрел на меня с сожалением.

— Не так быстро, дитя. Семь Печатей не просто ограничивают Люцифера. Они удерживают его силу от прямого столкновения с небесной защитой. Если разрушить их без подготовки, последствия могут затронуть весь дворец.

Он помолчал.

— Поэтому прежде необходимо создать условия, в которых Люцифер сможет находиться без постоянного воздействия света.

Надежда болезненно дрогнула.

— Но Вы ведь можете…

Я осеклась.

Бог смотрел на меня спокойно, ожидая продолжения.

Я опустила глаза, почувствовав, как к горлу снова подступают слёзы.

— Простите, — прошептала я. — Я просто очень боюсь за него.

— Я знаю.

Он произнёс это с такой тихой нежностью, что мне стало ещё больнее.

— И я тоже, Ника.

Я подняла голову.

На этот раз в Его глазах не было ни тени улыбки.

Только тревога отца, который наконец перестал скрывать, насколько боится потерять собственного сына.

Я стояла возле стола, пытаясь осмыслить услышанное. Бог признал ошибку. Отдал распоряжения. Обещал изменить условия, в которых находился Люцифер. Именно этого я и добивалась. Только обещание ещё не означало, что Люцифер перестал страдать.

И от этой мысли мне по-прежнему было страшно.

Я осторожно провела ладонью по лицу, чувствуя, как холодеют пальцы. Перед глазами упорно возникали огромные тёмные крылья Люцифера. Я видела их красивыми, сильными, почти пугающими в своём великолепии. И теперь никак не могла избавиться от образа обугленных перьев, осыпающихся пеплом на белоснежное покрывало.

Господи, только бы он выдержал.

Я вздрогнула от собственной мысли и подняла глаза на Творца.

Он по-прежнему стоял возле кресла, внимательно наблюдая за мной. Не приближался, не пытался утешить прикосновением и не требовал немедленно взять себя в руки. Просто ждал, позволяя мне справиться с чувствами самостоятельно.

И почему-то именно это спокойное терпение окончательно лишило меня последних остатков самообладания.

— Простите, — тихо произнесла я, с трудом заставив себя улыбнуться. — Мне кажется, я немного переоценила собственную выдержку.

Бог покачал головой. В Его взгляде появилась знакомая отеческая нежность.

— Ты услышала непростые вещи, Ника. И имеешь полное право расстроиться.

Я сглотнула. Горло болезненно сжалось, и мне пришлось отвернуться, делая вид, будто меня заинтересовали книги на ближайшей полке.

— Я понимаю, что Вы делаете всё возможное, — продолжила я после короткой паузы. — И очень благодарна Вам за это. Просто… мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя.

— Конечно, дитя.

Он произнёс это настолько естественно, что у меня снова защипало глаза.

Я осторожно повернулась к Нему.

— Можно мне ненадолго выйти? Я бы хотела немного побыть одна.

Бог кивнул, но прежде чем я успела сделать шаг к двери, негромко произнёс:

— Ника, подожди.

Я остановилась. Сердце тревожно ёкнуло, хотя голос Его оставался мягким.

Он подошёл к столу, взял небольшую льняную салфетку и аккуратно завернул в неё два печенья, лежавших на фарфоровом блюде. Затем протянул мне свёрток.

Я растерянно посмотрела на Его руку.

— Это… мне?

— Тебе. Ты почти не притронулась к кофе, а завтрак, подозреваю, прошёл не слишком спокойно.

Я невольно улыбнулась, вспомнив Варфоломея и двенадцать трагически погибших булочек.

— У Вас очень необычная служба питания.

— Знаю, — вздохнул Бог с таким выражением лица, словно за последние несколько тысячелетий успел лично разобраться со всеми жалобами на небесное меню. — Сегодня мне уже доложили о чрезвычайном происшествии в пекарне. Варфоломей требует служебного расследования.

Я тихо рассмеялась, хотя смех вышел немного нервным.

— Серёга его уже проводит.

— Вот этого я и опасался.

На мгновение в Его глазах мелькнуло добродушное веселье. Затем Он снова стал серьёзным.

— Возьми, Ника. Иногда человеку необходимо хотя бы что-нибудь съесть, прежде чем пытаться спасти весь мир.

Я осторожно приняла свёрток. Печенье оказалось ещё тёплым, и сквозь тонкую ткань чувствовался сладковатый запах ванили.

Неожиданно вспомнилось, как отец когда-то незаметно подкладывал мне в карман конфеты перед сложными экзаменами. Не потому, что сладкое могло помочь справиться с заданиями. Просто он знал: когда я волнуюсь, то совершенно забываю о еде.

Я опустила глаза, пряча внезапно дрогнувшие губы.

— Спасибо Вам, — прошептала я. — За всё.

Бог осторожно коснулся моего плеча. Его ладонь была тёплой, а прикосновение — удивительно обычным. Никакого сияния, грома или ощущения вселенского могущества. Только короткий жест поддержки.

Но на одно мгновение я вдруг почувствовала нечто гораздо большее.

Словно за этим простым движением стояла сила, способная удерживать звёзды на их орбитах, создавать миры и разрушать их одним намерением. Сила настолько огромная, что человеческий разум не мог даже приблизиться к пониманию её масштабов.

Я невольно задержала дыхание.

Бог сразу убрал руку, заметив мою реакцию.

— Прости, — мягко произнёс Он. — Иногда я забываю, насколько непривычно для человека моё присутствие.

Я медленно покачала головой.

— Нет… пожалуйста, не извиняйтесь. Просто я иногда тоже забываю, с Кем разговариваю.

Он улыбнулся.

— Это даже хорошо. Мне гораздо приятнее беседовать с тобой, чем с твоим страхом передо мной.

Я подняла на Него глаза и впервые за всё время нашей встречи позволила себе улыбнуться без напряжения.

— Тогда, надеюсь, Вы не пожалеете, что пригласили меня.

— Боюсь, Ника, — ответил Он с едва заметной усмешкой, — этот вопрос мне следовало задать себе ещё вчера.

Мы оба тихо рассмеялись.

Я сделала шаг к двери, но уже у самого порога остановилась и обернулась.

— Простите… ещё кое-что.

Бог вопросительно приподнял брови.

Я несколько секунд собиралась с духом, чувствуя, как снова учащается пульс.

— Пожалуйста, не оставляйте его там надолго.

Улыбка медленно исчезла с Его лица.

Он посмотрел на меня — уже не как Создатель, принимающий посетительницу, а как отец, которому напомнили о боли собственного ребёнка.

— Я услышал тебя, Ника, — тихо ответил Он. — И не оставлю это без решения.

Я кивнула, не доверяя собственному голосу, и осторожно открыла дверь.

За порогом меня встретила прохлада галереи и далёкий, почти невесомый звон небесных колокольчиков.

Я вышла, бережно прижимая к груди маленький свёрток с печеньем.

Дверь за моей спиной закрылась совершенно бесшумно.

И только теперь, оказавшись одна, я поняла, насколько сильно дрожат мои руки.

Рай. Небесный дворец. Западная галерея. Позднее утро.

Я успела отойти от кабинета всего на несколько шагов, прежде чем поняла, что дальше идти не могу.

Я успела отойти от кабинета всего на несколько шагов, прежде чем поняла, что дальше идти не могу. Остановилась возле высокого арочного окна, положила свёрток с печеньем на мраморный подоконник и опёрлась о него обеими ладонями. Камень оказался прохладным. Я прижала к нему пальцы сильнее, пытаясь вернуть себе ощущение устойчивости.

Вдох. Медленный выдох.

Ещё один.

Не помогало.

Перед глазами всё ещё стоял Бог. Его тёплая улыбка, внимательный взгляд, руки, осторожно заворачивающие для меня печенье. И слова, произнесённые тем же спокойным голосом: «Теперь воздействие света затронуло и крылья».

Меня передёрнуло.

Я наклонила голову, позволяя тяжёлым кудрям упасть на лицо, и несколько секунд просто стояла, прислушиваясь к собственному дыханию. В груди жгло от беспомощности. Хотелось немедленно бежать к Люциферу, убедиться, что он жив, прикоснуться к его щеке, услышать очередную наглую шутку. Даже позволить ему назвать меня невыносимой земной женщиной. Господи, да пусть хоть весь свой саркастический репертуар на мне отрабатывает. Лишь бы перестал страдать.

Я крепко зажмурилась.

Нет. Паника ему не поможет.

Я психолог. Я прекрасно знаю, что происходит с телом, когда страх за близкого человека становится сильнее способности рассуждать. Знаю, как работает нервная система, почему дрожат руки и почему мозг настойчиво рисует самые страшные варианты будущего.

Замечательные знания.

Особенно когда ни одно из них не способно облегчить боль того, за кого ты боишься.

Я медленно расправила плечи, сделала ещё один вдох и подняла голову.

За окном простирался райский сад.

Солнечный свет струился сквозь ажурную листву, рассыпался золотыми пятнами по дорожкам и играл в прозрачных струях небольших фонтанов. Воздух над цветниками слегка мерцал, словно сами цветы источали невидимое сияние. Где-то среди деревьев пели птицы, и их голоса доносились сквозь приоткрытую оконную створку вместе с тонким ароматом роз.

Мир был до неприличия прекрасен.

И совершенно не подозревал, что у меня внутри только что произошла маленькая катастрофа.

Я уже собиралась отвернуться, когда заметила среди розовых кустов две знакомые фигуры.

Селена и Серёга.

Моя подруга стояла возле высокой арки, увитой цветущими плетями, и с неподдельным интересом рассматривала огромную кремовую розу. Рядом с ней Серёга — херувим, бывший спецназовец и, судя по всему, нынешний кандидат на должность главного небесного ухажёра — что-то увлечённо объяснял, размахивая руками. Его камуфляжные штаны и футболка с надписью «НЕ БУДИ ВО МНЕ АНГЕЛА» выглядели среди райского великолепия как вызов местному дресс-коду. Из-под панамы выбивались золотистые кудри, а белоснежные крылья за спиной то приподнимались, то складывались, выдавая волнение хозяина куда красноречивее любых слов.

Я невольно задержала взгляд.

Серёга осторожно коснулся лепестков, и роза прямо у меня на глазах стала нежно-голубой. Селена удивлённо рассмеялась, протянула руку и повторила его движение. Цветок вспыхнул ярким малиновым оттенком.

Серёга, судя по всему, решил продемонстрировать ещё какое-то чудо. Он шагнул назад, широко расправил крылья и принял настолько торжественную позу, словно собирался лично представить подруге новый раздел небесного устава.

Правое крыло немедленно зацепилось за розовый куст.

Я прикусила губу.

Ангел попытался освободиться, дёрнулся, зацепил соседнюю ветку и оказался осыпан целым облаком розовых лепестков. Несколько прилипли к его футболке, один устроился на носу, а самый крупный торжественно приземлился на панаму.

Селена согнулась от смеха.

Серёга замер с таким оскорблённым достоинством, что я почти услышала его возмущённое: «Это была тактическая операция!»

Потом подруга приблизилась к нему, осторожно сняла лепесток с панамы и что-то сказала.

И произошло чудо, поразившее меня едва ли не сильнее, чем всё увиденное сегодня в кабинете Творца.

Серёга замолчал.

Совсем.

Он стоял перед Селеной, глядя на неё с совершенно растерянной улыбкой, а его крылья медленно, почти смущённо сложились за спиной.

Я почувствовала, как уголки губ сами собой приподнимаются.

Ну надо же.

Кажется, наш небесный спецназовец впервые столкнулся с противником, против которого оказались бессильны и военная подготовка, и многовековой боевой опыт.

Селена что-то сказала ещё, и он рассмеялся. Уже без привычной бравады — открыто, легко, запрокинув голову. Подруга улыбнулась ему в ответ, и на мгновение они оба показались такими беззаботными, словно в мироздании не существовало ни Игры, ни семи Печатей, ни древней вражды между Светом и Тьмой.

И впервые за последние несколько часов я улыбнулась не из вежливости и не для того, чтобы скрыть страх.

Ну хоть кто-то здесь по-настоящему счастлив.

И впервые за последние несколько часов я улыбнулась не из вежливости и не для того, чтобы скрыть страх.

Просто потому, что была рада за подругу.

Я ещё немного постояла у окна, позволяя себе сохранить это маленькое, неожиданно тёплое чувство. Затем осторожно забрала с подоконника свёрток с печеньем, провела ладонями по платью и выпрямилась.

Руки всё ещё слегка дрожали.

Но теперь я хотя бы могла идти дальше.

Я ещё раз взглянула в окно. Серёга, окончательно запутавшийся в розовых плетях, пытался сохранить остатки воинского достоинства, пока Селена с совершенно бессовестным удовольствием помогала ему освободить крыло. Кажется, мой бывший небесный конвоир нашёл себе занятие значительно приятнее охраны земных женщин.

Я улыбнулась и отошла от подоконника.

В конце галереи меня терпеливо ожидали два офанима. Старший сохранял величественную неподвижность, если это определение вообще применимо к существу, состоящему из вращающихся колёс. Младший же увлечённо рассматривал собственное отражение в отполированном мраморе, периодически меняя угол наклона колец.

При моём приближении он поспешно выпрямился и едва не столкнулся со старшим.

— Госпожа Ника, — торжественно произнёс тот. — Мы готовы сопроводить Вас в покои.

— Спасибо. И простите, что заставила ждать.

— Время, проведённое в служении, не может считаться потерянным, — сообщил старший офаним.

Младший издал короткий мелодичный звон, который я уже научилась распознавать как нечто среднее между вздохом и подавленным смешком.

Мы двинулись по галерее.

После разговора с Богом дворец воспринимался иначе. Раньше его великолепие казалось мне почти сказочным, теперь же за каждой сияющей аркой, за каждым безупречным мраморным изваянием чудилось что-то тревожное. Где-то здесь, среди всей этой красоты, мой невыносимый Дьявол лежал на постели, стараясь не шевелиться от боли. А я шла по коридору с двумя печеньями в салфетке и совершенно не представляла, как ему помочь.

Я машинально коснулась амулета на шее.

Тёмный камень скользнул между пальцами, прохладный и гладкий. Золотистая нить внутри него на мгновение блеснула в солнечном луче.

— Вы сегодня необычайно молчаливы, госпожа, — осторожно заметил младший офаним.

— Боюсь, если я начну говорить, ваш служебный устав пополнится несколькими совершенно новыми выражениями.

Старший офаним почтительно склонил кольца.

— Мы можем сделать вид, что ничего не слышали.

Я невольно усмехнулась.

— Очень предусмотрительно с вашей стороны.

Мы свернули в боковую галерею, где воздух был прохладнее и пах свежей водой. В центре небольшого круглого зала стоял фонтан, высеченный из полупрозрачного камня. Тонкие струи поднимались вверх, переплетались между собой и лишь потом рассыпались серебристыми каплями, которые исчезали, не долетая до чаши.

Я замедлила шаг, невольно залюбовавшись этим невозможным водяным кружевом.

И тут заметила, что фонтан перестал шуметь.

Не постепенно. Просто в один миг исчезло мягкое журчание, словно кто-то убрал звук из окружающего мира. Капли повисли в воздухе, неподвижные и прозрачные. Солнечный луч, падавший сквозь высокое окно, побелел, а тени колонн сделались такими тонкими, будто их нарисовали на полу серебряным карандашом.

Оба офанима остановились одновременно.

Старший низко склонил кольца. Младший, до этого непрерывно звеневший, внезапно притих.

Я почувствовала знакомое покалывание в кончиках пальцев.

Воздух перед фонтаном начал светлеть.

Сначала мне показалось, что это обычный солнечный блик, но сияние постепенно уплотнялось, собираясь в высокую человеческую фигуру. Никаких резких вспышек, никакого грома. Просто пространство становилось всё ярче, пока из него не проступили очертания плеч, рук и лица, на которое было трудно смотреть прямо.

Свет.

Я остановилась, ощущая, как вновь напряглись мышцы спины.

Рядом с Богом хотелось хотя бы на минуту перестать быть сильной. Позволить себе растеряться, расплакаться, задать неудобный вопрос. Рядом со Светом возникало совершенно другое желание — немедленно проверить, нет ли в собственных мыслях чего-нибудь компрометирующего. Казалось, меня поставили перед огромным зеркалом, отражающим не лицо, а всё, что я предпочитала скрывать даже от себя.

И при этом не было уверенности, что отражение мне понравится.

— Ника, — произнёс Свет.

Его голос звучал спокойно, но в нём слышалось нечто странное — словно несколько голосов произносили одно и то же слово одновременно, идеально совпадая по интонации.

Я невольно выпрямилась.

— Здравствуйте.

— Ты уже поговорила с Отцом.

Это было утверждение, а не вопрос.

— Да, — осторожно ответила я.

Свет слегка повернул голову к моим сопровождающим.

— Благодарю вас. Можете быть свободны. Я сам провожу нашу гостью в покои.

Старший офаним склонился ещё ниже.

— Как будет угодно.

Младший на мгновение задержал на мне несколько глаз. В его движении мне почудилось почти человеческое беспокойство, но он ничего не сказал. Оба существа плавно развернулись и покатились обратно по галерее, сопровождаемые мягким звоном золотых колец.

Я проводила их взглядом.

Странно. Ещё несколько минут назад я считала двух вращающихся многоглазых существ весьма своеобразной компанией. Теперь же искренне пожалела, что они ушли. Когда мы остались одни, фонтан снова зажурчал. Зависшие капли упали в чашу, а тени колонн вернули себе привычную форму.

Свет посмотрел на меня.

— Ты расстроена.

Я чуть крепче сжала свёрток с печеньем.

— Боюсь, это довольно мягкое определение моего состояния.

— Разговор с Отцом оказался трудным?

Я подняла глаза на сияющее лицо, стараясь различить его выражение. Безуспешно. Свет казался одновременно близким и бесконечно далёким, словно смотрел на меня с расстояния, которое невозможно измерить.

— Он был очень добр ко мне, — ответила я после короткой паузы. — И я благодарна ему за это. Но некоторые вещи трудно услышать спокойно.

— Например, о страданиях Люцифера?

У меня болезненно сжалось горло.

Я не ответила сразу. Вопрос прозвучал настолько прямо, что все приготовленные вежливые формулировки потеряли смысл.

— Да, — наконец произнесла я. — Именно о них.

Свет некоторое время молчал. Его сияние едва заметно менялось, от холодного белого к мягкому золотистому, а по поверхности фонтана пробегали длинные световые полосы.

— Пройдёмся, Ника, — предложил Он. — Здесь неподалёку есть место, которое я хотел бы тебе показать.

Я насторожилась.

— Разве Вы не собирались проводить меня в покои?

— Собирался, — невозмутимо ответил Свет. — Но прежде нам стоит немного поговорить.

Он повернулся к арке, за которой виднелась залитая солнцем садовая дорожка, и остановился, ожидая меня.

Я посмотрела в сторону коридора, по которому удалились офанимы, затем снова на Свет.

Внутренний психолог настойчиво советовал выяснить цель предстоящей прогулки. Внутренняя женщина, только что узнавшая о состоянии крыльев Люцифера, требовала немедленно вернуться в Белый Покой. А третья, наиболее неприятная часть меня уже догадывалась, что эта встреча вряд ли была случайной.

Я медленно выдохнула.

— Хорошо, — произнесла я. — Но, пожалуйста, скажите… это как-то связано с Люцифером?

Свет задержал на мне взгляд.

— Да, Ника. Связано.

И почему-то после этих слов я без дальнейших возражений последовала за Ним.

Часть LIV. «Свет без подогрева и без сочувствия»

Вторник. Шестой день Игры.

Чистилище. Архивное управление. Личный кабинет Элиота. Позднее утро.

Элиот бесили три вещи: беспорядок в документах, самовольное перемещение подотчётных душ и ситуации, в которых он оказывался неправ. Последнюю он ненавидел особенно сильно, поскольку за несколько столетий службы так и не научился достойно её переносить.

В настоящий момент все три обстоятельства сошлись в его кабинете, превратив обычный рабочий вторник в административную катастрофу вселенского масштаба.

— Невозможно, — произнёс он в сорок седьмой раз.

Карта, разложенная перед ним на письменном столе, никак не отреагировала.

— Я сказал, невозможно!

На этот раз по её поверхности пробежала тонкая голубоватая рябь. Элиот удовлетворённо поправил усы, решив, что наконец добился внимания, но рябь исчезла, оставив всё в прежнем состоянии.

Он тяжело опустился в кресло.

Кабинет выглядел так, словно в нём произошла драка между бухгалтерией и стихийным бедствием, причём бухгалтерия проиграла с разгромным счётом. Папки громоздились на полу, выдвинутые ящики торчали из шкафов, на подоконнике остывали три чашки чая, а поверх толстенного тома «Межмировые перемещения. Регламент и исключения» лежал надкушенный бутерброд с сыром.

Элиот снял очки, протёр их носовым платком и снова водрузил на нос.

Карта была великолепным инструментом. Древним, сложным, невероятно точным. Она позволяла отслеживать перемещения фигур Игры между мирами, фиксировала нарушения маршрутов, отмечала нестабильные переходы и даже предупреждала о случаях, когда кто-нибудь пытался обойти установленные правила.

В теории.

На практике две фигуры исчезли так основательно, словно мироздание решило заняться их незаконной утилизацией.

Элиот раздражённо постучал пальцем по карте.

— Повторный поиск. Все доступные миры. Все временные слои. Все зарегистрированные и незарегистрированные переходы.

На пергаментной поверхности вспыхнули линии.

Одна за другой проступили знакомые области: земные континенты, туманные пространства Чистилища, багровые границы Ада, переливающиеся территории Фейри и ещё несколько измерений, доступ к которым требовал специального разрешения.

Маленькие светящиеся отметки двигались по карте, обозначая остальные фигуры. Некоторые едва заметно мерцали, другие оставались неподвижными. Элиот придвинулся ближе, внимательно изучая каждый участок.

Нужных двух не было.

Он увеличил изображение Земли. Проверил города, заброшенные святилища, старые порталы и места истончения межмировой ткани. Затем перешёл к Чистилищу, последовательно открывая сектор за сектором. В Аду задержался особенно надолго, поскольку считал его обитателей существами, способными нарушить любой закон исключительно ради удовольствия.

Ничего.

— Не могли же они испариться! — возмутился Элиот, обращаясь к пустому кабинету. — Это фигуры Игры, а не носки после стирки!

Он снова откинулся на спинку кресла и устало потёр переносицу.

Именно в этот момент его взгляд зацепился за одну странность.

На карте были представлены все известные ему миры.

Почти все.

Элиот медленно выпрямился.

— Минуточку…

Он придвинул карту к себе и провёл пальцем по её верхнему краю. Между двумя областями, где должны были сходиться линии древнейших переходов, находилось совершенно пустое пространство. Не затемнённое, не скрытое туманом, не обозначенное знаком запрета.

Просто пустое.

Он нахмурился.

Раньше это никогда не казалось ему подозрительным. Карта показывала только те области, которые входили в сферу его служебных полномочий. Элиот прекрасно знал, что некоторые территории мироздания оставались закрытыми даже для сотрудников его ранга.

Но фигуры не могли исчезнуть бесследно.

Если они не находились ни в одном из доступных миров, значит, оставалось место, которого карта ему попросту не показывала.

Элиот почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Нет, — прошептал он.

Он ещё раз посмотрел на пустой участок.

— Только не говорите мне…

Чиновник медленно поднялся из кресла. Его живот упёрся в край стола, но он даже не заметил этого. В голове стремительно складывалась цепочка выводов, каждый из которых был неприятнее предыдущего.

Карта не была повреждена. Остальные фигуры отображались исправно. Межмировые переходы работали. Никаких следов вмешательства извне не обнаруживалось.

Значит, проблема заключалась не в поиске.

Проблема заключалась в доступе.

— Рай, — выдохнул Элиот.

Слово повисло в воздухе.

Он посмотрел на карту с таким выражением, словно та только что призналась в многолетнем мошенничестве.

— Они в Раю.

Элиот медленно опустился обратно в кресло.

Несколько секунд он сидел неподвижно, затем осторожно провёл пальцем по пустому пространству.

— Запрос на отображение Небесного сектора. Основание: служебное расследование, связанное с нарушением правил Игры.

Карта вспыхнула.

На её поверхности возникла тонкая золотистая надпись:

«Доступ к запрашиваемым сведениям ограничен».

Элиот моргнул.

— Что?

Надпись исчезла.

Он выпрямился.

— Повторить запрос. Уровень допуска: главный архивариус межмировых перемещений. Регистрационный код семьсот сорок один, дробь девять. Основание — чрезвычайные обстоятельства!

Золотистые буквы появились снова.

«Доступ ограничен».

Элиот медленно снял очки.

Положил их на стол.

Потом столь же медленно закатал рукава рубашки.

— Ах вот как…

Он наклонился над картой, и его аккуратные усы воинственно дрогнули.

— Значит, кто-то решил, что может ограничивать мне доступ к информации, необходимой для исполнения моих прямых служебных обязанностей?

Карта благоразумно промолчала.

— Великолепно. Просто великолепно!

Элиот выпрямился, машинально поправил жилет и вдруг замер.

Ему вспомнился один давний разговор. Неприятный. Весьма эмоциональный. С участием лица, занимавшего настолько высокое положение, что даже служебные жалобы на него приходилось составлять с особой осторожностью.

Элиот тогда высказал всё, что думал.

Без сокращений.

И, кажется, даже с некоторыми дополнениями.

Он медленно посмотрел на потолок.

— Нет… — произнёс он с нарастающим ужасом. — Он ведь не мог настолько обидеться?

В кабинете тихо тикали часы.

Элиот снова перевёл взгляд на карту. На пустой участок, где должно было находиться Небесное царство.

Его лицо постепенно приобретало оттенок хорошо выдержанного свекольного салата.

— Мог, — заключил он мрачно. — Ещё как мог.

Он несколько раз прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Мысли метались между желанием немедленно составить официальную претензию и пониманием, что адресат этой претензии, вероятнее всего, уже знал о ней ещё до её написания.

Затем Элиот остановился.

Кассиан.

Древний покровитель Эйларина. Существо, чьё влияние простиралось далеко за пределы королевства Фейри и чьи познания о чужих тайнах вызывали у Элиота одновременно профессиональное уважение и глубокое раздражение. Если кто-то и знал, как обойти небесные ограничения, то именно он.

Элиот решительно направился к столу, выдвинул нижний ящик и достал небольшой серебряный предмет, похожий на старинный карманный компас.

— Что ж, — пробормотал он, проверяя выгравированные на крышке символы. — Если небесная администрация решила играть в секретность, придётся обратиться к специалисту по чужим секретам.

Он открыл крышку.

Стрелка компаса дрогнула, сделала полный оборот и замерла, указывая направление, которого не существовало ни на одной обычной карте.

Элиот удовлетворённо кивнул.

— Посмотрим, господин Кассиан, что вы знаете об этом безобразии.

И впервые за всё утро на его лице появилась улыбка.

Правда, довольно зловещая.

Рай. Эдемский сад. Дорога к океану Первичной Материи. Позднее утро.

Мы шли по узкой дорожке, выложенной светлым камнем, который едва заметно мерцал под ногами. Свет двигался впереди совершенно бесшумно, и я никак не могла определить, касаются ли его ступни земли. Его очертания то становились почти человеческими, то расплывались, словно фигуру пытались нарисовать солнечным лучом на поверхности воды.

Я старалась держаться на расстоянии нескольких шагов. Не из страха — по крайней мере, именно так я себя убеждала, — а потому, что рядом с ним возникало странное ощущение собственной прозрачности. Будто Свет видел всё, что я привыкла скрывать за профессиональным спокойствием и сарказмом. Причём даже то, в чём сама себе пока не признавалась.

Эдем был прекрасен.

Не той торжественной, почти музейной красотой, которую я видела во дворце. Здесь всё дышало, двигалось, росло. Огромные деревья переплетали ветви высоко над нашими головами, создавая живой свод, сквозь который просачивались тёплые золотистые лучи. По стволам струились тонкие серебряные прожилки, напоминавшие светящиеся вены, а среди листвы порхали существа, похожие одновременно на птиц и бабочек. Их прозрачные крылья переливались всеми оттенками утреннего неба.

Воздух пах цветами, влажной землёй и спелыми фруктами.

Я машинально провела пальцами по листу, свисавшему с низкой ветки. Он оказался бархатистым и тёплым, а от прикосновения по нему пробежала золотая искорка. Лист медленно свернулся, будто смущённый, и я невольно улыбнулась.

Улыбка исчезла, когда я заметила, что Свет остановился и наблюдает за мной.

— Здесь всё откликается на прикосновение, — произнёс он.

Я осторожно убрала руку.

— Даже растения?

— Особенно растения.

Он повернулся и продолжил путь. Я последовала за ним, оглянувшись на необычное дерево. Лист уже расправился и теперь тихонько покачивался, словно ничего не произошло.

Несколько минут мы шли молча. Под ногами хрустели мелкие золотистые камешки, где-то неподалёку журчал ручей. Его вода была настолько прозрачной, что я различала на дне крошечные разноцветные раковины. Над ручьём склонялись цветы с длинными белыми лепестками, и каждый раз, когда ветер касался их, в воздухе раздавался тихий звон.

В другом месте я бы непременно остановилась, чтобы рассмотреть всё подробнее.

Но мысли упорно возвращались к Белому Покою.

Я машинально коснулась амулета на шее. Прохладный камень привычно лёг между пальцами.

— Вы сказали, что хотите показать мне кое-что, связанное с Люцифером, — осторожно напомнила я.

Свет не обернулся.

— Да.

Я подождала продолжения, но его не последовало.

Пришлось ускорить шаг, чтобы поравняться с ним.

— Простите, а мы далеко идём?

— Уже близко.

Прекрасно.

Божественная версия навигатора: «Продолжайте движение, когда-нибудь прибудете».

Я прикусила язык, решив, что знакомство со Светом — не лучшее время для демонстрации всех особенностей моего чувства юмора.

Дорожка постепенно расширялась. Деревья становились ниже, между ними появлялись большие открытые пространства, покрытые мягкой травой. Ветер усилился, принося с собой незнакомый запах — прохладный, металлический, с едва уловимой ноткой озона.

Я остановилась на мгновение, пытаясь понять, что изменилось.

Тишина.

Птицы больше не пели. Исчезло журчание ручьёв. Даже листья на деревьях словно замерли, хотя ветер продолжал касаться моего лица и шевелить кудри.

Впереди, за последней линией деревьев, небо приобрело странный перламутровый оттенок.

— Что это за место? — спросила я, невольно понизив голос.

Свет остановился рядом.

— Граница Эдема.

Я посмотрела на него, затем снова вперёд.

За деревьями что-то двигалось. Не вода и не облака. Огромная, бесконечная поверхность медленно переливалась, отражая свет, которого, казалось, здесь не было.

— А что за ней?

Он повернул ко мне лицо. Его сияние стало чуть ярче, и мне пришлось прищуриться.

— То, что существовало прежде, чем появились границы.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Прежде Рая?

— Прежде Рая. Прежде Ада. Прежде разделения на Свет и Тьму.

Я молча смотрела на него, пытаясь осмыслить услышанное. Впервые за всё время нашего знакомства его голос прозвучал не просто спокойно, а почти благоговейно.

Свет протянул руку в сторону просвета между деревьями.

— Идём, Ника.

Я сделала шаг вперёд.

Потом ещё один.

И вышла из тени деревьев.

Передо мной открылся океан.

Только это была не вода.

До самого горизонта простиралась бесконечная масса расплавленного серебра. Её поверхность медленно вздымалась огромными плавными волнами, по которым пробегали полосы неонового света — бирюзового, фиолетового, ослепительно-белого. Они переплетались, исчезали в глубине и снова вспыхивали, словно под серебряной поверхностью билось сердце чего-то невероятно древнего.

Над океаном висело небо, какого я никогда прежде не видела. В нём не было ни солнца, ни облаков, ни привычной голубизны. Только бесконечный перламутровый свод, по которому медленно расходились концентрические круги света.

Я замерла.

Воздух вырвался из лёгких коротким, судорожным выдохом. На коже выступили мурашки, а кончики пальцев вдруг онемели. Мне пришлось сделать небольшой шаг назад, потому что на мгновение показалось, будто земля под ногами исчезла и я стою на самом краю мироздания.

Океан не шумел.

Он звучал.

Глубокий, едва различимый гул проходил сквозь тело, отдаваясь где-то под рёбрами, в костях, в самом основании черепа. Я чувствовала его не ушами, а каждой клеткой кожи.

Свет остановился рядом, позволяя мне смотреть.

Я с трудом сглотнула.

— Что… это?

— Первичная Материя, — ответил он. — То, из чего однажды возникло всё остальное.

Я посмотрела на бесконечную серебряную поверхность.

И впервые за всё время пребывания в Раю мне стало по-настоящему страшно не из-за Люцифера.

А от осознания того, насколько огромен мир, в который я по собственной воле согласилась войти.

Чуть дальше, над серебряными волнами, медленно проплывала полоса густого жемчужного тумана. На мгновение мне показалось, что за ней скрывается какой-то силуэт, но туман сомкнулся прежде, чем я успела что-либо рассмотреть.

Я невольно подалась вперёд.

— Там что-то есть?

Свет посмотрел туда же.

— Да.

И больше ничего не добавил.

Я стояла на краю невысокого серебристого утёса, не решаясь приблизиться к обрыву. Внизу медленно перекатывались волны Первичной Материи, и каждый их изгиб рождал новые оттенки света. Бирюзовые всполохи растворялись в густом фиолетовом сиянии, тонкие золотые нити пронизывали расплавленное серебро, а иногда из глубины поднимались огромные прозрачные сферы, внутри которых на мгновение возникали какие-то невероятные пейзажи: незнакомые горы, звёздные скопления, леса с деревьями цвета ночного неба.

Одна такая сфера поднялась почти до уровня утёса. Я невольно потянулась к ней, но Свет осторожно поднял руку, останавливая меня.

— Не стоит.

Я замерла с протянутыми пальцами.

— Почему?

— Это ещё не родившийся мир. Твоё прикосновение может изменить его.

Я медленно опустила руку.

Сфера медленно опустилась обратно в серебряные глубины, унося с собой ещё не родившийся мир. Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

— Здесь рождаются миры? — спросила я почти шёпотом.

— Иногда. А иногда здесь заканчивается то, чему больше не суждено существовать.

Он произнёс это совершенно спокойно, словно рассказывал о смене времён года.

Я посмотрела на бесконечный океан, и прежнее восхищение смешалось с осторожным, почти суеверным страхом. Красота этого места была слишком огромной, чтобы принадлежать человеку. Слишком древней, чтобы её можно было измерить привычными словами.

Ветер шевельнул мои кудри, коснулся лица прохладными пальцами. Я обхватила себя руками и вдруг заметила, что свёрток с печеньем всё ещё зажат в ладони. Нелепая маленькая вещь посреди первозданного мироздания.

Почему-то от этого стало немного спокойнее.

— Вы хотели показать мне что-то конкретное, — напомнила я, повернувшись к Свету.

Он не ответил сразу. Его сияющая фигура медленно повернулась к океану, а затем он указал рукой на жемчужный туман, клубившийся вдали от берега.

Туман начал расходиться.

Сначала я увидела лишь тёмное пятно, неподвижно висящее над серебряными волнами. Потом проступили очертания небольшого острова, словно вырванного из земли вместе с корнями деревьев и поднятого в воздух невидимой рукой.

Он парил высоко над океаном, медленно покачиваясь, будто подчинялся дыханию Первичной Материи.

На острове не росло ничего.

Ни деревьев, ни травы, ни цветов. Только гладкая каменная поверхность, покрытая тонкими светящимися трещинами, по которым струилось мягкое золотистое сияние.

И дверь.

Одна-единственная дверь стояла посреди острова без стен, без крыши, без какого-либо здания вокруг.

Высокая, узкая, из тёмного дерева, почти чёрного на фоне переливающегося океана. Её поверхность была испещрена тончайшими серебряными линиями, складывавшимися в узоры, которые невозможно было удержать взглядом. Стоило мне сосредоточиться на одном символе, как он незаметно превращался в другой.

Я несколько секунд смотрела на неё, ожидая, что за туманом появится хотя бы дом.

Ничего.

— Это… дверь? — наконец произнесла я.

— Да.

Я повернула голову к Свету.

— Посреди острова?

— Именно.

Я снова посмотрела вдаль.

— И куда она ведёт?

На этот раз Свет ответил не сразу. Его очертания едва заметно дрогнули, а сияние вокруг стало холоднее, приобретая почти голубоватый оттенок.

— К Источнику.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— К какому Источнику?

— К тому, что существовал ещё до разделения Первичной Материи. До появления Света и Тьмы в том виде, в каком ты их знаешь. Там сохранилось то, чего больше нет ни в одном из миров.

Я невольно сделала шаг ближе к краю утёса. Под подошвой хрустнул маленький серебристый камешек и сорвался вниз. Я проследила за его падением, но он исчез задолго до того, как достиг поверхности океана.

— И что же там сохранилось?

Свет повернулся ко мне.

— Возможность восстановить то, что было повреждено разделением.

Я медленно подняла глаза.

Сердце вдруг ударило так сильно, что я почувствовала его в горле.

— Вы говорите о Люцифере?

— В том числе.

Я смотрела на него, боясь пошевелиться.

— То есть… там есть что-то, что может ему помочь?

— Есть.

Одно короткое слово.

Но оно прозвучало для меня громче любого небесного хора.

Я резко вдохнула. В груди стало тесно от внезапной надежды, настолько сильной, что она почти причиняла боль. Перед глазами снова возник Люцифер — его обожжённая кожа, напряжённые скулы, попытки скрыть страдание за насмешками.

Я сделала ещё один шаг к обрыву.

— Что именно? — спросила я, уже не пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Вода Источника. Она несёт в себе память о времени, когда Свет и Тьма ещё не были противоположностями. Для существа, чья природа оказалась между ними, она способна стать исцелением.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

Вода.

Всего лишь вода.

Где-то там, за серебряным океаном, существовало нечто, способное облегчить боль Люцифера.

Я посмотрела на далёкий остров. Он казался крошечным, почти игрушечным, но дверь на нём почему-то притягивала взгляд сильнее всего окружающего великолепия.

— Значит, ему можно помочь, — прошептала я.

Свет не ответил.

Я повернулась к нему, чувствуя, как надежда начинает вытеснять страх.

— Если эта вода действительно способна исцелить его… почему Рафаэль её не использует?

Сияние вокруг Света на мгновение стало ярче.

— Потому что Рафаэль не может войти туда.

Я нахмурилась.

— А Вы?

— Нет.

Я растерянно моргнула.

— Но ведь Вы… Свет.

— Именно поэтому.

Он снова посмотрел на остров, и впервые мне показалось, что в его неподвижном сиянии скрывается нечто похожее на сожаление.

— Источник не принадлежит ни мне, ни Тьме. Он древнее нас обоих. И не подчиняется нашим желаниям.

Я перевела взгляд с него на дверь, одиноко стоявшую над океаном.

Медленно, очень медленно в голове начала складываться неприятная догадка.

— А человек? — спросила я почти неслышно.

Свет повернулся ко мне.

— Человек обладает тем, чего нет у нас в прежнем виде.

Я почувствовала, как похолодели ладони.

— Чем?

— Свободой выбирать, не будучи полностью связанным природой одной из сил.

Я долго смотрела на него.

Потом снова на остров.

И вдруг поняла, что вся эта прогулка, все красивые объяснения и загадочные недомолвки были не просто экскурсией по райским достопримечательностям.

Свет привёл меня сюда не для того, чтобы показать чудо.

Он показал мне надежду.

И теперь терпеливо ждал, что я с ней сделаю.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как дрожат колени.

— Вы хотите, чтобы я вошла в эту дверь?

Свет посмотрел на меня.

— Я хочу, чтобы ты знала, где находится Источник.

Я перевела взгляд на далёкий остров, над которым медленно клубился жемчужный туман.

И впервые подумала, что иногда самая страшная ловушка выглядит не как угроза.

А как возможность спасти того, кого ты боишься потерять.

Вторник. Шестой день Игры. 12:15.

Мир Фейри. Королевство Эйларин. Дворец. Личные покои Кассиана.

Кассиан не любил, когда от него что-то скрывали.

За долгие столетия существования он успел привыкнуть к чужим тайнам, политическим интригам и попыткам обмануть его с помощью магии. Последнее особенно забавляло. Обычно ровно до того момента, пока обманщик не понимал, что древний покровитель Эйларина заметил его старания ещё до того, как тот приступил к исполнению своего блестящего плана.

Но сейчас Кассиану было не до веселья.

Он стоял у высокого стрельчатого окна, заложив руки за спину, и смотрел на город, раскинувшийся под дворцовыми террасами. Медные крыши башен поблёскивали под полуденным солнцем, над узкими улочками медленно проплывали торговые платформы, а далеко за крепостными стенами темнели леса, в которых даже королевские охотники предпочитали не задерживаться после заката.

Всё выглядело мирно.

Именно это раздражало сильнее всего.

На массивном столе из чёрного дерева лежали три донесения, два запечатанных письма и небольшая серебряная пластина, по поверхности которой время от времени пробегали тонкие светящиеся линии.

Кассиан повернулся к столу.

Длинные тёмные кудри с серебристыми прядями скользнули по плечам. Он убрал их небрежным движением и коснулся пластины кончиками пальцев.

— Повтори последнее сообщение.

Серебро потемнело. Над ним возникла полупрозрачная фигура мужчины в дорожном плаще. Лицо наблюдателя скрывал глубокий капюшон, а голос звучал приглушённо, словно доносился из-под толщи воды.

— Милорд, повторная проверка не выявила следов перехода через зарегистрированные порталы. Ни один из пограничных постов не зафиксировал перемещения интересующих вас фигур.

— Я не спрашивал о зарегистрированных порталах, — спокойно заметил Кассиан. — Меня интересуют любые нарушения границ.

Наблюдатель помедлил.

— Есть одна аномалия. Мы обнаружили остаточный след в верхнем слое межмировой ткани. Он слишком слаб для определения направления, но его структура не соответствует ни одному известному переходу.

Кассиан чуть прищурился.

— Покажи.

Изображение наблюдателя рассыпалось серебряной пылью. Над пластиной возникла сложная пространственная схема: переплетение светящихся нитей, соединявших миры, и крошечное повреждение в месте, где несколько линий сходились под невозможным углом.

Он наклонился ближе.

— Когда?

— По нашим расчётам, след возник в течение последних суток. Точнее установить не удалось.

Кассиан медленно провёл пальцем вдоль одной из линий. Магическая схема послушно увеличилась, обнажив тонкий разрыв, края которого уже начали затягиваться.

Он нахмурился.

Обычные порталы оставляли след, похожий на раскрытую дверь. Даже самые искусные маги не могли полностью скрыть момент, когда пространство раздвигалось, пропуская путешественника.

Здесь же ничего подобного не было.

Граница не открывалась.

Кто-то прошёл сквозь неё так, словно она на мгновение перестала существовать.

— Любопытно, — произнёс Кассиан.

Наблюдатель благоразумно промолчал.

Кассиан коснулся повреждённого участка ещё раз. На мгновение по серебряным линиям пробежала золотистая искра, и он почувствовал слабый отклик чужой силы. Не фейрийской. Не демонической. И уж точно не той магии, которой пользовались смертные.

Он убрал руку.

— Проверьте все точки соприкосновения миров, — распорядился он. — Особенно те, которые считаются закрытыми. Мне нужны не догадки, а подтверждения.

— Милорд, некоторые области недоступны нашим наблюдателям.

— Я прекрасно осведомлён об ограничениях, — ответил Кассиан с едва заметной холодностью. — Именно поэтому и прошу искать следы на границе, а не внутри закрытых областей.

Фигура наблюдателя склонила голову и исчезла.

Кассиан некоторое время смотрел на схему. Затем провёл ладонью над серебряной пластиной, вызывая второй слой изображения — собственную сеть наблюдения, которую создавал и совершенствовал на протяжении столетий.

Точки агентов вспыхнули в разных частях Эйларина. От них протянулись тонкие линии к соседним мирам, древним переходам и местам, где магическая ткань была особенно уязвима.

Но выше привычных маршрутов карта обрывалась.

Там начинались владения, доступ к которым не предоставлялся даже древним покровителям.

Небеса.

Кассиан медленно выпрямился.

У него были наблюдатели среди фейри, информаторы в Чистилище и достаточно старых знакомств в Аду, чтобы получать сведения, которые официально никогда не существовали. Но небесная регистрация перемещений оставалась закрытой.

И сейчас это обстоятельство мешало ему больше обычного.

Он снова посмотрел на тонкий золотистый след.

В памяти всплыло лицо Ники. Её упрямый взгляд, привычка задавать неудобные вопросы и совершенно безрассудная способность оказываться в центре событий, к которым разумные существа предпочитали не приближаться. Она обладала редким талантом превращать любую неприятность в катастрофу, а затем смотреть на последствия с таким выражением, словно это окружающий мир недостаточно хорошо подготовился к её появлению.

Кассиан невольно усмехнулся, но улыбка быстро исчезла.

Селена.

При мысли о ней беспокойство приобрело совсем другой оттенок. Селену он знал давно. Знал её характер, привычку скрывать тревогу за шутками, способность сохранять здравый смысл даже тогда, когда остальные уже теряли голову. Она была его другом. Не союзником по необходимости, не удобным знакомством при дворе, а одним из немногих существ, рядом с которыми ему не приходилось постоянно помнить о собственном положении.

И теперь она исчезла вместе с Никой.

Кассиан медленно сжал пальцы на краю стола. Он слишком хорошо знал Селену, чтобы поверить, будто она отправилась в неизвестность, не оставив ему хотя бы намёка. Особенно если рядом находилась Ника, чьи приключения уже начинали приобретать характер стихийного бедствия.

Он почувствовал неприятное напряжение под рёбрами.

Не страх. Страхом он предпочитал называть исключительно те чувства, которые испытывали его противники.

Но за Селену он отвечал хотя бы перед самим собой. А Ника… С Никой всё было значительно сложнее. Он ещё не успел разобраться, почему её судьба вдруг стала занимать в его мыслях столько места.

Кассиан раздражённо провёл ладонью по волосам.

— Ну и куда же вас обеих занесло? — негромко произнёс он, глядя на мерцающий разрыв межмировой границы. — Селена, я очень надеюсь, что хотя бы у тебя хватило благоразумия не спорить с местными богами.

Он помолчал, вспомнил характер подруги и тяжело вздохнул.

— Хотя кого я обманываю…

За окном ударил полуденный колокол. Его глубокий звук прокатился над городом, растворяясь среди башен и зелёных дворцовых террас.

Кассиан не обернулся.

Он смотрел на едва заметный разрыв межмировой границы, и выражение его лица становилось всё мрачнее — ещё раз увеличил повреждённый участок схемы.

Золотистый след постепенно тускнел, растворяясь среди светящихся линий.

— Только попробуй исчезнуть окончательно, — негромко произнёс он.

Серебряная пластина не ответила.

Рай. Граница Эдема. Берег океана Первичной Материи. Позднее утро.

Я долго смотрела на одинокую дверь, парящую над серебряным океаном. Туман то скрывал её, то снова отступал, обнажая тёмное дерево с причудливыми узорами. Время от времени по поверхности острова пробегала золотистая дрожь, и мне казалось, будто он медленно дышит, подчиняясь какому-то древнему, непостижимому ритму.

Свет стоял рядом, неподвижный и безмолвный. Его сияние отражалось в серебряных волнах, но странным образом не смешивалось с ними. Между двумя сияющими сущностями оставалась едва заметная граница, словно даже Первичная Материя не желала признавать над собой чужую власть.

Я обхватила себя руками. Ветер становился прохладнее, а тонкая ткань платья совершенно не спасала от пронизывающего холода, поднимавшегося с океана. Но гораздо сильнее меня знобило от мысли, что где-то за этой невозможной дверью находится то, что может облегчить страдания Люцифера.

— Вы ведь знали, что я захочу туда попасть, — тихо произнесла я.

Свет повернул ко мне лицо. В его сиянии не изменилось ничего.

— Предполагал.

Я невольно усмехнулась.

— Довольно смелое предположение, учитывая, что Вы только что сообщили мне о возможности спасти человека, который мне дорог.

— Люцифер не человек, Ника.

Я медленно повернула голову.

— Я знаю.

Ответ прозвучал резче, чем хотелось. Я сжала губы, заставляя себя успокоиться, и снова посмотрела на остров. После разговора с Богом сил на ещё одну небесную дискуссию у меня почти не осталось.

— Простите, — добавила я тише. — Для меня это сейчас не имеет значения.

Свет некоторое время наблюдал за мной. Его лицо оставалось почти неразличимым, но я ощущала внимание так отчётливо, словно на меня смотрели тысячи невидимых глаз.

— Ты привязалась к нему сильнее, чем предполагалось.

От этих слов неприятно кольнуло под рёбрами.

Предполагалось.

Я осторожно разжала пальцы, которыми до боли стиснула собственные предплечья.

— Простите, а чьими именно предположениями мы сейчас руководствуемся? — спросила я, стараясь говорить спокойно.

— Это не имеет значения.

Я почувствовала, как внутри поднимается раздражение. Удивительно, насколько по-разному можно произнести несколько обычных слов. Бог умел говорить так, что хотелось довериться. Свет же произносил их с безупречной ровностью, от которой возникало ощущение, будто мои чувства рассматривают под микроскопом.

Я отвернулась к океану.

— Для Вас, возможно.

Я отвернулась к океану. Несколько мгновений следила за серебряными волнами, прежде чем снова заговорить.

— Если я правильно поняла, — произнесла я спустя некоторое время, — Вы не можете войти в Источник. Рафаэль тоже. Но у меня такая возможность существует?

— Возможно.

Я закрыла глаза.

Замечательно.

Сначала «предполагал», теперь «возможно». У небесной администрации, похоже, существовала особая любовь к словам, которые ничего не обещают.

— Хорошо, — медленно выдохнула я. — Тогда остаётся одна небольшая техническая сложность.

Свет молчал.

Я указала рукой на бесконечную серебряную поверхность.

— Как Вы, вероятно, заметили, я не умею летать. Плавать в расплавленном мироздании тоже пока не пробовала. И, признаюсь, не испытываю особенного желания начинать.

На мгновение сияние вокруг него едва заметно дрогнуло. Если бы я не знала, с кем разговариваю, решила бы, что он сдерживает улыбку.

— Твоя способность находить необычные формулировки не перестаёт удивлять.

— Профессиональная деформация, — пробормотала я. — Помогает не сойти с ума.

Я снова посмотрела на остров. Расстояние до него по-прежнему казалось совершенно неприличным.

— Значит, способ добраться туда всё-таки есть?

Свет медленно повернулся в сторону Эдема. За нашими спинами шелестели деревья, наполненные золотистым солнечным светом. Казалось невероятным, что всего в нескольких шагах от этого безмятежного сада начинается нечто настолько древнее и чуждое всему живому.

— В Раю обитает множество существ, чьи возможности значительно превосходят человеческие, — произнёс он.

Я насторожилась.

— Например?

— Полагаю, тебе стоит обратиться к местному блюстителю порядка.

Я моргнула.

— Простите?

— К тому, который предпочитает носить оружие даже там, где оно совершенно не требуется.

Перед глазами немедленно возник Серёга. Камуфляжные штаны, футболка «НЕ БУДИ ВО МНЕ АНГЕЛА», панама, белоснежные крылья и выражение лица человека, готового объявить военное положение из-за неправильно испечённой булочки.

Я невольно улыбнулась.

— Вы имеете в виду херувима Сергея?

— Именно.

— А он знает, как попасть на остров?

Свет посмотрел на меня, и его сияние постепенно начало усиливаться.

— Спроси у него.

Я сделала шаг вперёд.

— Подождите. Но если Вы знаете, что мне туда нужно, и знаете, кто может помочь, почему не объясните всё сразу?

Ветер внезапно стих. Даже серебряные волны на мгновение показались неподвижными.

— Потому что решение должно принадлежать тебе, Ника. Как и всё, что последует за ним.

Я почувствовала неприятный холодок вдоль позвоночника.

— Что Вы имеете в виду?

Но Свет уже отступал. Его фигура постепенно теряла очертания, растворяясь в мягком белом сиянии. На мгновение я различила лицо — прекрасное, спокойное и совершенно непроницаемое.

— Ты хотела помочь Люциферу, — произнёс он. — Теперь знаешь, где искать возможность.

— И это всё?

— Разве этого недостаточно?

Я открыла рот, собираясь ответить, но световая фигура уже рассыпалась тонкими золотистыми нитями. Они поднялись над берегом, закружились в воздухе и исчезли, оставив после себя едва уловимый запах озона.

Я осталась одна.

Несколько секунд стояла неподвижно, глядя на место, где только что находился Свет. Затем медленно повернулась к океану.

Остров по-прежнему парил над серебряными волнами. Единственная дверь темнела на его пустынной поверхности, словно терпеливо ожидала того, кто решится к ней приблизиться.

Я провела ладонью по лицу, убирая растрепавшиеся кудри, и тяжело выдохнула.

— Ну что ж, — пробормотала я, обращаясь к безмолвному мирозданию. — Значит, будем искать вооружённого херувима.

Я ещё раз посмотрела на далёкую дверь.

— Держись, крылатый негодник, — прошептала я. — Кажется, я нашла способ испортить тебе ещё один день.

Над океаном медленно прокатилась серебряная волна.

Я развернулась так резко, что подол платья хлестнул по ногам, и почти бегом направилась к деревьям.

Где-то там, среди райских розариев, находился единственный известный мне херувим, который носил панаму, разговаривал как отставной спецназовец и, судя по всему, обладал куда более полезными знакомствами, чем можно было предположить по его внешнему виду.

Серёга.

Мне срочно нужен был Серёга.

Я ускорила шаг, придерживая одной рукой платье, а другой — свёрток с печеньем, который каким-то чудом пережил все мои небесные приключения. Ветер бил в лицо, тёмные кудри разлетались по плечам, сердце колотилось так сильно, словно пыталось обогнать меня и первым добраться до розария.

И тут Эдем проснулся.

Сначала над головой раздался тонкий, почти хрустальный звон. Я вскинула взгляд и увидела, как из густой листвы вырвалась целая стая крошечных колибри. Их перья переливались невозможными оттенками — от ярко-розового до изумрудного, от сапфирового до золотого. Птицы метнулись над дорожкой, оставляя за собой разноцветные светящиеся следы, и закружились вокруг меня живым вихрем.

— Ой! — Я пригнулась, когда одна особенно любопытная колибри пронеслась в нескольких сантиметрах от моего носа.

В ответ она радостно тренькнула и вспыхнула малиновым светом.

Под ногами зашевелилась трава. Мягкие зелёные стебли вытягивались вслед за моими шагами, а вдоль дорожки один за другим распускались цветы, которых ещё минуту назад здесь не было. Огромные нежно-голубые бутоны раскрывались с тихими хлопками, выпуская в воздух облачка серебристой пыльцы.

Я невольно рассмеялась.

И сад ответил.

С ближайшего дерева посыпались золотистые лепестки, хотя никаких цветов на его ветвях я прежде не замечала. Из-под корней выскочили три маленьких существа с круглыми пушистыми телами, шестью тонкими лапками и огромными прозрачными ушами, напоминавшими крылья мотыльков. Они проводили меня изумлёнными взглядами, после чего одно восторженно пискнуло и бросилось следом. Остальные немедленно присоединились.

Через несколько секунд за мной уже неслась целая процессия.

Над головой кружились колибри. По обе стороны дорожки раскрывались цветы. Пушистые шестилапые создания подпрыгивали в траве, а с веток свешивались любопытные мордочки каких-то совершенно невообразимых зверьков с длинными усами и светящимися глазами.

Я сбавила шаг, поражённая происходящим.

Сад тоже замедлился.

Колибри зависли в воздухе, трепеща крыльями. Цветы перестали раскрываться. Даже шестилапые преследователи остановились и выжидательно уставились на меня.

Я прижала ладонь к груди.

Неужели…

Осторожно вдохнула, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце.

Золотистое сияние вокруг дорожки стало мягче. Несколько цветов медленно сомкнули лепестки, а колибри опустились на ближайшие ветви.

Я вспомнила слова Света: «Здесь всё откликается на прикосновение».

— Ага. Значит, теперь мы ещё и без рук умеем, — пробормотала я, глядя на притихших колибри.

Один из шестилапых пушистиков радостно пискнул.

— Только не говори, что ты тоже ищешь вооружённого херувима.

Я улыбнулась, поправила сползшую с плеча прядь волос и снова посмотрела в сторону дворцовых садов.

Где-то там Серёга, вероятно, продолжал героическую борьбу с розовыми кустами.

А мне предстояло объяснить бывшему спецназовцу, что я собираюсь отправиться на парящий остров посреди океана, из которого рождаются миры.

Я представила его лицо.

И, не удержавшись, снова рассмеялась.

Над дорожкой одновременно вспыхнули сотни золотистых огоньков.

Эдем, кажется, окончательно решил, что у нас сегодня праздник.

Я подхватила платье и побежала.

На этот раз сад бросился за мной.

Часть LV. «Небесное такси. Без лицензии»

Междумирье. Место, которого нет ни на одной карте. Время отсутствует.

Здесь не существовало горизонта.

Бесконечная чернота медленно перетекала в ослепительную белизну, образуя причудливые узоры, похожие на трещины в огромном зеркале. Между ними проплывали осколки несбывшихся событий, обрывки чужих воспоминаний и целые созвездия, которым ещё только предстояло родиться.

Посреди этого невозможного пространства стоял шахматный стол.

Его поверхность напоминала чёрное стекло, под которым медленно вращались галактики. Над доской висела полупрозрачная карта мироздания: континенты Земли, огненные бездны Ада, серебристые реки Чистилища, изумрудные леса Фейри и золотое сияние Небес. Между мирами тянулись тончайшие нити, соединявшие судьбы живых существ.

Две фигуры на карте мерцали особенно ярко.

Тьма склонилась над шахматным столом, опираясь на него кончиками непривычно длинных пальцев. Её высокая, неправдоподобно стройная фигура казалась вырезанной из самой ночи. Одеяние, напоминавшее беззвёздное небо, медленно колыхалось, хотя в Междумирье не существовало ветра. Там, где его подол касался чёрного стекла, исчезали отражения далёких галактик.

Лицо Тьмы напоминало тончайший чёрный фарфор. По нему разбегались узкие трещины, сквозь которые проступало тусклое багровое свечение. В неподвижных глазах без зрачков угадывались силуэты давно погибших звёзд. Она не моргала.

Длинные чёрные волосы шевелились сами по себе, обвивая плечи и скользя по спине, словно обладали собственной волей. Над головой медленно вращались обломки разорванного чёрного нимба.

Тьма провела пальцем над картой мироздания. Один из её ногтей остановился возле крошечной человеческой фигурки, стремительно пересекавшей золотистые сады Эдема.

Напротив неё стоял Свет. Безупречный, неподвижный, с кожей цвета отполированного белого мрамора и ровным золотистым сиянием вместо глаз. Тонкие узоры на его белых одеждах едва заметно менялись, а за спиной бесшумно вращались световые кольца.

— Ты ей рассказал? — лениво поинтересовалась Тьма.

— Угу.

Тьма медленно повернула к нему голову. Багровые трещины на её лице чуть ярче засветились.

— Угу? Ты только что отправил смертную к месту, куда даже нам вход заказан, и всё, что можешь сказать, — «угу»?

— Я никуда её не отправлял. Я показал дорогу.

— Ах, ну конечно. — Тьма усмехнулась. — Исключительно познавательная экскурсия.

Свет не ответил.

Они некоторое время молча смотрели на карту. На её золотистом участке крошечная человеческая фигурка стремительно двигалась сквозь Эдемский сад. За ней вспыхивали разноцветные огоньки, расцветали деревья, а маленькие крылатые создания сбивались в беспорядочную стаю.

Тьма тихо рассмеялась.

— Посмотри на неё. Даже Рай умудрилась довести до истерики.

Она провела пальцем над картой. Изображение Ники исчезло, уступив место парящему острову с единственной дверью.

— Что ж… — задумчиво протянула Тьма. — Я ставлю вот на это.

Он щёлкнул пальцами.

Над шахматной доской вспыхнула багровая сфера.

Внутри неё возникло изображение.

Белый Покой.

Люцифер стоял посреди зала, расправив огромные чёрные крылья. Но перья осыпались с них горящим пеплом, а по обожжённой коже медленно расползались золотые трещины. У его ног лежала неподвижная Ника. Её тёмные кудри разметались по белому мрамору, а из разжатой ладони вытекала серебристая вода.

Люцифер опустился перед ней на колени.

Его лицо исказилось от беззвучного крика.

И в тот же миг семь печатей на стенах Белого Покоя вспыхнули багровым светом.

Всё изображение содрогнулось.

На мгновение за спиной Люцифера возникла чудовищная тень — огромная, бесформенная, с сотнями раскрывающихся глаз.

Затем сфера погасла.

Тьма довольно улыбнулась.

— Красиво, правда?

Свет неподвижно смотрел на место, где только что висело изображение.

— Предсказуемо.

— Зато эффектно.

— Ты всегда предпочитала эффектность последствиям.

Тьма приложила ладонь к груди с выражением глубочайшей обиды.

— Какая несправедливость. Я предпочитаю и то и другое.

Свет медленно поднял голову.

— Тогда я, как обычно, — против.

На шахматной доске беззвучно вспыхнула одна белая клетка.

Тьма прищурилась.

— Даже не покажешь свою ставку?

— Нет.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

Потом Тьма рассмеялась — негромко, почти ласково.

— Вот за это я тебя и люблю, — произнесла Тьма бархатным голосом, проводя длинным пальцем по краю шахматной доски. — Ты всегда портишь мне удовольствие.

Свет даже не повернул головы.

— А ты всегда путаешь удовольствие с разрушением.

Тьма улыбнулась шире. В багровых трещинах её лица вспыхнули крошечные искры.

— Милый, иногда это одно и то же.

Рай. Эдемский сад. Розарий. 12:40.

Серёгу я обнаружила по характерному звуку русского мата, произнесённого с таким чувством, будто от его интонации зависела обороноспособность всего Небесного Царства.

— Да чтоб тебя через архангельскую задницу протащило! Стоять, зараза!

Я вылетела из-за живой изгороди, едва не запутавшись в собственном платье, и остановилась, тяжело дыша.

Картина открылась восхитительная.

Посреди розария, усыпанного нежно-розовыми лепестками, стоял херувим в камуфляжных штанах, панаме и футболке с надписью «НЕ БУДИ ВО МНЕ АНГЕЛА». Одной рукой он удерживал за стебель огромную розу, которая упорно пыталась обвить его запястье, а другой сжимал короткое ружьё, направленное исключительно в небо.

Рядом стояла Селена. Её прямые волосы были украшены несколькими лепестками, а лицо выражало то особенное терпение, которое возникает у женщины, уже смирившейся с тем, что окружающий мир окончательно сошёл с ума.

— Серёга! — выдохнула я.

Херувим резко обернулся.

Роза немедленно воспользовалась моментом и обвилась вокруг его панамы.

— Твою ж… — Он дёрнулся, освобождаясь. — Ника?! Ты чего несёшься, как грешник от налоговой?

Я согнулась, упираясь ладонями в колени, и несколько секунд пыталась вспомнить, как устроено человеческое дыхание.

— Мне… надо… к острову…

— К какому ещё острову?

— Там… океан… серебряный… дверь…

Серёга перестал бороться с розой.

Селена шагнула ко мне, осторожно взяла за плечо и заглянула в лицо.

— Ника, что случилось? Ты белая как простыня.

— Я видела Свет, — выговорила я, наконец сумев вдохнуть поглубже. — Он показал мне Источник. Там есть вода, которая может помочь Люциферу. Но остров висит над океаном, а я не умею летать, и Свет сказал, что Серёга знает, как туда добраться.

Повисла тишина.

Даже роза на панаме херувима перестала шевелиться.

Серёга медленно снял головной убор, посмотрел на запутавшийся в нём стебель, затем перевёл взгляд на меня.

— Источник, значит.

Я торопливо закивала.

— Да! Он за Эдемом. Там огромный серебряный океан, а над ним остров, и на острове дверь. Свет сказал, что туда можно попасть, потому что я человек, и что у тебя надо спросить, как добраться…

— Стоп, боец. — Серёга поднял ладонь. — Ты сейчас мне хочешь сказать, что лично Свет отвёл тебя к Первичной Материи, показал Источник, а потом отправил ко мне?

— Да.

Херувим задумчиво почесал затылок.

— Охренеть.

Селена посмотрела на него.

— Это плохо?

— Это, красавица моя, даже не плохо. Это когда тебе говорят: «Сходи за хлебушком», а хлебушек, сука, лежит за линией фронта, которую никто не наносил на карту.

Я выпрямилась, чувствуя, как раздражение начинает теснить тревогу.

— Серёжа, пожалуйста. Мне действительно нужно туда попасть.

Он посмотрел на меня внимательнее. Весёлое выражение постепенно исчезло с его лица.

— Слушай сюда, Ника. Я тебе сейчас не нотацию читаю, а обстановку докладываю. Океан Первичной Материи — не пруд с уточками. Там даже ангельская магия ведёт себя как новобранец после первой гранаты: нихрена не понимает и норовит разлететься по частям.

Я нервно сжала пальцы.

— Но способ есть?

— Способ всегда есть. Вопрос, сколько потом придётся собирать того, кто им воспользовался.

— Серёга! — возмутилась Селена.

— А чего Серёга? — Он развёл руками. — Я должен ей сказать, что там безопасно? Да я лучше сразу себе крылья в химчистку сдам и на пенсию уйду.

Я почувствовала, как надежда снова начала ускользать. В горле встал неприятный ком, и мне пришлось несколько раз моргнуть, чтобы прогнать подступившие слёзы.

Серёга заметил.

Он тяжело вздохнул, поправил ружьё на плече и подошёл ближе.

— Эй, боец. Ты чего?

— Я не могу просто стоять и ждать, пока ему становится всё хуже, — тихо сказала я. — Рафаэль делает всё, что может. Но Люцифер… Серёж, у него крылья начали гореть.

Херувим перестал улыбаться.

Несколько секунд он смотрел на меня, потом медленно опустил взгляд на дорожку, усыпанную розовыми лепестками.

— Вот же ж мать вашу небесную, — пробормотал он почти беззвучно.

Селена обняла меня за плечи. Я почувствовала, как дрожат её пальцы.

— Ника, а ты уверена, что Свет сказал правду? — спросила она. — Ты ведь даже не знаешь, что находится за этой дверью.

— Не знаю, — призналась я. — Но я знаю, что там есть шанс.

Селена долго смотрела мне в глаза. Потом крепче сжала моё плечо.

— Я с тобой.

— Нет, — одновременно произнесли мы с Серёгой.

Она возмущённо вскинула брови.

— Это ещё почему?

— Потому что у нас тут не групповая экскурсия, — отрезал херувим. — Одной отчаянной барышни мне за глаза хватит. Вторую я по описи принимать не собираюсь.

Он помолчал, посмотрел на меня и с выражением человека, только что подписавшего собственный приговор, нахлобучил панаму.

— Ладно. Пошли.

Я растерянно моргнула.

— Куда?

— В небесный автопарк. Будем тебе транспорт искать.

Рай. Восточная окраина Эдема. Аэларий — обитель небесных ездовых существ.

Мы шли по широкой дорожке, окружённой деревьями с серебристой корой. Серёга двигался впереди, время от времени отмахиваясь от назойливых светящихся мотыльков, которые почему-то проявляли особенный интерес к его панаме. Селена держала меня под руку и то и дело бросала тревожные взгляды.

Постепенно деревья расступились, открывая огромную зелёную долину.

Я остановилась.

Перед нами раскинулось место, которое при всём желании невозможно было назвать конюшней.

Высокие арки из переплетённых живых ветвей поднимались над мягкими холмами. Между ними висели прозрачные коконы размером с небольшие дома, внутри которых мерцали разноцветные огни. В воздухе плавали огромные перья, похожие на облака, а над травой медленно проплывали существа с длинными полупрозрачными крыльями.

Где-то вдали раздался глубокий мелодичный звук, напоминавший одновременно пение кита и звон огромного хрустального колокола.

— Добро пожаловать в Аэларий, — объявил Серёга, широко разведя руки. — Местный гараж. Бензин не нужен, техосмотр по настроению, а если пассажир не понравится — можешь сразу писать завещание.

Я посмотрела на него.

— Ты умеешь обнадёживать.

— Военная подготовка, мать её.

Он достал из кармана маленький серебряный свисток, украшенный изображением четырёх крыльев.

Селена настороженно посмотрела на долину.

— А кого ты собираешься вызвать?

Серёга подмигнул ей.

— Сейчас познакомлю вас с одной дамой. Характер — хуже моего. Аппетит — как у трёх архангелов. Зато летает так, что все небесные колесницы нервно курят за облаками.

Он поднёс свисток к губам.

Звука я не услышала.

Но воздух перед нами внезапно дрогнул.

Высоко над долиной что-то огромное шевельнулось среди золотистых облаков.

Тень медленно скользнула по траве.

Селена крепче сжала мою руку.

А Серёга, довольно ухмыляясь, поправил панаму.

— Ну что, девчонки… Знакомьтесь. Плюшка.

Сначала я увидела крылья.

Они медленно развернулись среди золотистых облаков, заслонив добрую половину неба. Четыре огромных, полупрозрачных крыла, похожих на крылья бабочки, но настолько невероятных по своей красоте, что у меня на мгновение перехватило дыхание. По их поверхности струились переливы жемчужного, бирюзового и нежно-лилового света, а тончайшие золотые прожилки складывались в сложные узоры, напоминавшие морозные рисунки на стекле.

Существо сделало один плавный взмах.

Воздух над долиной дрогнул. По траве пробежала волна, пригибая цветы, а с ближайших деревьев поднялась целая стая серебристых птиц. Они испуганно закружились вокруг арок, рассыпая в воздухе искры.

Затем из облаков показалась голова.

Я медленно открыла рот.

У существа была изящная вытянутая морда, напоминавшая одновременно мордочку сказочного оленя и дракона. Большие глаза цвета расплавленного янтаря смотрели на мир с выражением существа, которое прекрасно осведомлено о собственном великолепии и совершенно не собирается его преуменьшать. Над глазами изгибались длинные пушистые ресницы, а от висков отходили два тонких, ветвистых рога, похожих на хрустальные кораллы.

Её тело было покрыто мягкой серебристо-белой шерстью, переливавшейся розовым золотом. По спине тянулась пушистая грива, а длинный хвост заканчивался роскошным веером из светящихся нитей. Четыре стройные ноги завершались маленькими раздвоенными копытцами, которые при каждом движении оставляли в воздухе крошечные золотистые искры.

Плюшка медленно спускалась к земле.

И чем ниже она опускалась, тем отчётливее я понимала масштабы происходящего.

Она была огромной.

Не просто большой. Не размером с лошадь или даже слона. Скорее с небольшой двухэтажный дом, которому по какой-то необъяснимой причине выдали крылья, ресницы и право свободно перемещаться по небесному воздушному пространству.

Я машинально сделала шаг назад.

Селена рядом издала странный сдавленный звук.

— Это… — начала она.

И замолчала.

Плюшка коснулась земли передними копытами. Почва мягко прогнулась, а вокруг её ног мгновенно распустились десятки нежно-розовых цветов. Затем она опустила задние ноги, сложила четыре крыла за спиной и с величественным спокойствием подняла голову.

Наступила тишина.

Я смотрела на Плюшку.

Селена смотрела на Плюшку.

Плюшка смотрела на нас.

Даже Серёга, кажется, решил не нарушать торжественности момента.

Наконец Селена медленно повернулась к нему.

— Серёжа…

— М?

— Ты сказал… Плюшка?

— Ага.

Она снова посмотрела на огромное существо.

— Плюшка?!

— Ну не «Генерал-майор воздушно-десантных войск», ёпт. Хотя по характеру подходит.

Я почувствовала, как у меня начинает нервно подёргиваться уголок рта.

Плюшка тем временем опустила голову и внимательно изучила нас. Её янтарные глаза оказались размером с хорошие обеденные тарелки, при каждом её моргании ресницы едва заметно колыхали воздух.

Она принюхалась.

Потом издала низкий, мелодичный звук, от которого у меня завибрировало что-то в грудной клетке.

— Это она сейчас что сказала? — осторожно спросила я.

Серёга почесал подбородок.

— Пока ничего. Оценивает контингент.

Плюшка повернула голову к херувиму.

Тот немедленно выпрямился.

— Чего смотришь? Я тебе не контингент. Я командование.

Огромное существо медленно наклонилось и одним точным движением сняло с его головы панаму.

Я зажала рот ладонью.

Селена издала короткий смешок.

Серёга застыл.

Плюшка подержала панаму между мягкими губами, задумчиво пожевала край и совершенно невозмутимо выплюнула её ему под ноги.

— Ах ты ж небесная скотина, — с искренним восхищением произнёс херувим. — Какой же у тебя отвратительный характер.

Плюшка довольно фыркнула.

Из её ноздрей вылетело облачко золотистых блёсток, которое медленно осело на Серёгиной футболке.

Теперь надпись «НЕ БУДИ ВО МНЕ АНГЕЛА» сверкала так, словно её только что украсили стразами.

Я не выдержала.

Смех вырвался совершенно неожиданно, громкий и какой-то отчаянный. Я согнулась пополам, чувствуя, как по щекам текут слёзы, а Селена, ещё секунду назад стоявшая с открытым ртом, ухватилась за моё плечо и тоже расхохоталась.

Серёга посмотрел на нас с выражением оскорблённого достоинства.

— Очень смешно, блядь. Прямо цирк с архангелами.

Плюшка, очевидно решив, что всеобщая радость вызвана исключительно её появлением, горделиво расправила крылья.

Над долиной вспыхнула огромная радужная дуга.

Я постепенно перестала смеяться и выпрямилась, вытирая влажные щёки. Плюшка снова посмотрела на меня. На этот раз её взгляд задержался дольше. Янтарные глаза медленно сузились, а четыре крыла чуть заметно дрогнули.

Она сделала шаг вперёд.

Земля под ногами мягко вздрогнула.

Я невольно замерла.

Огромная голова опустилась почти до уровня моего лица. От существа пахло тёплым молоком, цветущими яблонями и чем-то сладким, напоминавшим свежую выпечку. Я различила тончайшие серебряные волоски на её морде и крошечные светящиеся точки, рассыпанные вокруг глаз.

Плюшка осторожно коснулась носом моей ладони.

По коже пробежало приятное тепло. Я осторожно погладила её по морде. Она оказалась невероятно нежной, словно я прикоснулась к живому облаку.

— Какая же ты красивая, — прошептала я.

Плюшка прикрыла глаза.

А затем совершенно бесцеремонно ткнулась мордой мне в грудь, едва не опрокинув на спину.

Серёга довольно хмыкнул.

— Ну всё. Приняла.

Селена осторожно приблизилась.

— А она… добрая?

Херувим задумался.

— В целом да. Если не бесить, не командовать, не трогать хвост, не мешать жрать и не пытаться объяснять, куда ей лететь.

Я медленно повернулась к нему.

— Серёж…

— А?

— Ты ведь понимаешь, что мне как раз нужно объяснить ей, куда лететь?

Он посмотрел на меня.

Потом на Плюшку.

Плюшка невинно захлопала длинными ресницами.

Серёга тяжело вздохнул, поднял с земли измятую панаму и принялся отряхивать её от золотистых блёсток.

— Вот поэтому, Ника, я и говорю: небесное такси — это, мать его, не сервис. Это переговоры с вооружённой природой.

Я посмотрела на огромное существо, которое уже снова тёрлось мордой о мою ладонь.

И вдруг поймала себя на странном ощущении.

Впервые за последние часы страх немного отступил.

Не исчез. Просто отодвинулся, уступив место осторожному, почти детскому восторгу.

Плюшка тихонько заурчала, и этот глубокий вибрирующий звук прошёл через мою ладонь прямо к сердцу.

Я улыбнулась ей.

А потом подняла глаза на четыре великолепных крыла.

Где-то далеко, за пределами Эдема, меня ждала одинокая дверь над серебряным океаном.

И, кажется, у меня наконец появился шанс до неё добраться.

Рай. Белый Покой. 13:20.

Люцифер почувствовал Его присутствие раньше, чем открылась дверь.

Воздух изменился. Не стал теплее или прохладнее — просто исчезло то мучительное ощущение пустоты, которое преследовало его с тех пор, как семь печатей сомкнулись вокруг Белого Покоя.

Он сидел на краю постели, слегка ссутулившись. Чёрные крылья тяжело лежали за спиной, и от одного из них поднималась тонкая струйка дыма. На обожжённой коже проступали новые золотистые трещины. Люцифер старательно не смотрел на них.

Дверь бесшумно открылась.

Бог вошёл один.

Без сияющей свиты, без торжественных речей. В простой светлой одежде, с усталым лицом и серебристыми волосами, которые сегодня казались чуть более растрёпанными, чем обычно.

Он остановился в нескольких шагах от сына.

Люцифер медленно поднял голову. Золотые глаза сузились, а губы тронула знакомая насмешливая улыбка.

— Отец. Какая честь. Пришёл посмотреть, как я превращаюсь в шашлык? Боюсь, до полной готовности ещё минут двадцать.

Бог посмотрел на обожжённое плечо, затем на дымящееся крыло.

— Ты всегда был нетерпелив.

— Семейная черта. Ты тоже не стал ждать, пока я окончательно сгорю.

Улыбка Люцифера стала шире, но пальцы незаметно сжались на краю постели. Боль снова прошла по спине, заставив его на мгновение задержать дыхание.

Бог заметил, но не стал ничего говорить. Он подошёл ближе, но остановился, когда сын едва заметно напрягся.

— Рафаэль сказал, тебе стало хуже.

— Рафаэль вообще любит преувеличивать. Особенно когда пациент отказывается умирать по расписанию.

— Люцифер…

В этом единственном слове было столько усталой нежности, что насмешка на мгновение исчезла с лица падшего архангела.

Он отвёл взгляд.

Бог медленно опустился в кресло напротив. Несколько секунд они молчали. Между ними оставалось всего несколько шагов, но преодолеть это расстояние почему-то было труднее, чем разделявшие их тысячелетия.

— Я не хотел, чтобы ты страдал, — тихо произнёс Бог.

Люцифер коротко усмехнулся.

— Забавно. А получилось удивительно убедительно.

Отец опустил глаза на собственные руки.

— Я знаю.

Люцифер посмотрел на Него.

Он ожидал оправданий. Объяснений. Очередной речи о необходимости, равновесии и цене решений.

Но услышал только два слова.

И почему-то именно они оказались больнее всего.

— Знаешь? — переспросил он хрипло. — Тогда почему я всё ещё здесь?

Бог поднял голову. В Его глазах не было ни гнева, ни осуждения.

Только печаль.

— Потому что я слишком долго надеялся, что вы с Михаэлем сумеете услышать друг друга.

Люцифер резко отвернулся.

— Он прекрасно меня услышал. Особенно ту часть, где я просил снять проклятые печати.

Бог не стал спорить.

Он протянул руку, словно собирался коснуться плеча сына, но остановился на полпути.

Люцифер заметил это движение.

На короткое, почти неуловимое мгновение его взгляд метнулся к отцовской ладони.

Потом он снова надел привычную усмешку.

— Осторожнее, Отец. Вдруг обожжёшься. Будет неловко объяснять небесной общественности, что Дьявол испортил Богу маникюр.

Бог слабо улыбнулся.

— Ты и в детстве шутил, когда тебе было больно.

Улыбка Люцифера дрогнула.

Он медленно опустил глаза.

— А Ты и тогда делал вид, что не замечаешь.

Тишина стала почти осязаемой.

Бог осторожно положил ладонь на край постели. Не касаясь сына. Просто оставив её рядом.

— Я замечал, Люцифер.

Тот долго смотрел на Его руку.

Такую знакомую.

Когда-то, очень давно, эта ладонь казалась ему достаточно большой, чтобы защитить от чего угодно.

Теперь он не знал, имеет ли право к ней прикоснуться.

— Тогда почему… — начал он и осёкся.

Бог ждал.

Но Люцифер лишь покачал головой и с трудом выпрямился, пряча очередную вспышку боли за кривой улыбкой.

— Неважно. Ты ведь всё равно ответишь, что так было необходимо.

Отец посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Нет, сын. На этот раз я скажу, что ошибся.

Люцифер замер.

Где-то за его спиной тихо осыпалось ещё одно обугленное перо.

Он не обернулся.

И Бог тоже.

Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.

— Я люблю тебя, — тихо сказал Бог.

Люцифер закрыл глаза.

Его губы едва заметно дрогнули.

— Знаю, — ответил он почти неслышно. — В этом-то вся и проблема.

И отвернулся к окну, чтобы Отец не увидел, как предательски заблестели его золотые глаза.

Рай. Аэларий — обитель небесных ездовых существ. 13:30.

— Значит, так, красавица. Задача простая: доставить одного пассажира в точку назначения, обеспечить мягкую посадку и вернуться на базу. Никаких внештатных ситуаций, самовольных манёвров и попыток сожрать облака по дороге. Вопросы?

Серёга стоял перед Плюшкой, широко расставив ноги, заложив руки за спину и задрав голову так высоко, что панама едва держалась на затылке. Вид у него был исключительно командирский. Не хватало только карты боевых действий, указки и взвода перепуганных новобранцев.

Плюшка внимательно слушала.

По крайней мере, мне хотелось в это верить.

Огромная аэлира медленно пережёвывала пучок золотистой травы, который умудрилась выдернуть из земли вместе с корнями. Её четыре великолепных крыла были аккуратно сложены вдоль серебристой спины, а янтарные глаза смотрели на Серёгу с выражением глубочайшего философского равнодушия.

— Маршрут, — продолжил херувим, подняв палец, — океан Первичной Материи. Конечная точка — остров Источника.

Плюшка перестала жевать.

Её длинные ресницы дрогнули. Одно из прозрачных крыльев медленно приподнялось, а по золотистым прожилкам пробежала тревожная фиолетовая рябь.

Серёга заметил перемену и поспешно добавил:

— Без посадки на поверхность океана, само собой. Мы ж не совсем ебанулись.

Плюшка издала низкий протяжный звук, от которого у меня неприятно завибрировали зубы. Затем медленно отвернулась, поджала крылья и с величественным достоинством направилась к ближайшему дереву.

— Эй! — возмутился Серёга. — Я с кем разговариваю?!

Аэлира даже не оглянулась.

Она подошла к дереву, сорвала губами целую ветку с крупными розовыми плодами и принялась неторопливо её пережёвывать.

Селена проводила её растерянным взглядом.

— Кажется, она отказалась.

— Да ладно?! — Серёга всплеснул руками. — А я-то думал, она пошла собирать чемодан!

Я нервно переступила с ноги на ногу и посмотрела на Плюшку, которая с невозмутимым видом жевала ветку. Кажется, наше путешествие откладывалось. Но огромная небесная красавица, судя по всему, придерживалась совершенно другого мнения.

— Серёж, — осторожно спросила я, — а она вообще может туда долететь?

Херувим перестал возмущённо размахивать руками. Посмотрел на Плюшку, потом на меня и тяжело вздохнул.

— Может. Аэлиры чувствуют потоки между мирами. Там, где обычному ангелу крылья нахрен вывернет, эта мадам пройдёт как по проспекту. Только есть одна маленькая проблемка.

— Какая?

— Она не дура.

Я невольно нахмурилась.

Серёга поправил ружьё на плече и заговорил уже серьёзнее:

— Плюшка чувствует Первичную Материю лучше нас. Её туда не заманишь ни приказом, ни вкусняшками. Если она считает, что лететь опасно, значит, там действительно опасно.

Селена крепче сжала мою руку.

— Ника, может, это знак?

Я посмотрела на подругу. Её лицо побледнело, а в глазах стояла такая неподдельная тревога, что мне на мгновение стало стыдно.

— Возможно, — тихо ответила я.

Но взгляд сам собой вернулся к Плюшке.

Та стояла под деревом, лениво помахивая роскошным хвостом. Солнечные лучи проходили сквозь её полупрозрачные крылья, рассыпая по траве нежно-лиловые и бирюзовые пятна.

Я медленно высвободила руку из пальцев Селены.

— Можно я попробую?

Серёга посмотрел на меня с сомнением.

— Только не вздумай командовать. Она этого терпеть не может.

— Я и не собиралась.

Я осторожно подошла к Плюшке. Под ногами мягко пружинила трава, а где-то среди ветвей тихонько звенели невидимые колокольчики. Аэлира повернула ко мне огромную голову, продолжая жевать, и внимательно посмотрела янтарными глазами.

Вблизи она казалась ещё прекраснее.

Я протянула ладонь, позволяя ей самой решить, хочет ли она прикосновения. Плюшка несколько секунд изучала мои пальцы, затем осторожно опустила морду и коснулась их тёплым бархатистым носом.

Я погладила её между глаз.

— Привет, красавица, — прошептала я. — Прости, что мы тут с утра устраиваем тебе внеплановое совещание.

Плюшка тихонько фыркнула. От её дыхания мои кудри взлетели вверх, и я невольно улыбнулась.

Потом улыбка исчезла.

Я опустила взгляд на мягкую серебристую шерсть, чувствуя, как в груди снова собирается тяжёлый, болезненный ком.

— Мне очень нужна твоя помощь, — сказала я негромко. — Там, за океаном, есть кое-что, что может спасти одного очень дорогого мне человека.

Плюшка перестала жевать.

Я осторожно провела ладонью вдоль её морды, ощущая под пальцами едва заметную дрожь.

— Хотя человеком его назвать сложно, — добавила я с грустной усмешкой. — Он Дьявол. Самовлюблённый, язвительный, невыносимый красавец, который способен довести до нервного срыва даже собственного брата. А уж меня…

Я покачала головой.

— Меня он вообще однажды доведёт до психиатрической клиники. Причём, подозреваю, в качестве пациентки.

Плюшка чуть наклонила голову.

Я попыталась улыбнуться, но губы предательски задрожали.

— Только сейчас ему очень больно. И он делает вид, что ничего страшного не происходит. Шутит, злится, огрызается… А я знаю, что ему больно. Понимаешь?

Огромные янтарные глаза смотрели на меня не мигая.

Я сглотнула, чувствуя, как защипало в носу.

— Я не знаю, что меня ждёт за той дверью. И не знаю, смогу ли принести ему эту воду. Но если даже не попробую…

Голос сорвался.

Я опустила голову, прижавшись лбом к мягкой шерсти.

Несколько секунд стояла неподвижно, стараясь справиться с дыханием. Перед глазами всплывали обожжённые плечи Люцифера, его напряжённая улыбка, огромные чёрные крылья, с которых осыпался пепел.

— Я просто не могу оставить его там одного, — прошептала я.

Плюшка замерла. Затем осторожно придвинулась ко мне. Я почувствовала, как тёплый нос осторожно коснулся моего плеча. Аэлира медленно придвинулась ближе, почти обнимая меня своей длинной шеей, и издала тихий глубокий звук, похожий на мурлыканье огромной кошки.

По моей спине пробежало тепло.

Я подняла голову.

Плюшка смотрела на меня.

И вдруг её четыре крыла начали раскрываться.

Медленно, одно за другим, они поднимались над серебристой спиной, наполняясь светом. Золотые прожилки вспыхивали всё ярче, по прозрачным перепонкам пробегали волны бирюзового, розового и нежно-лилового сияния. Воздух вокруг нас задрожал, а трава пригнулась под мягким, но мощным порывом ветра.

Я отступила на шаг, поражённая происходящим.

Плюшка подняла голову и издала протяжный мелодичный зов.

Над долиной вспыхнула огромная радужная дуга.

Серёга медленно снял панаму.

Селена застыла с приоткрытым ртом.

Аэлира опустила голову передо мной и осторожно коснулась носом моей груди, прямо там, где под платьем лежал амулет.

Тёмный камень на мгновение потеплел.

Я задержала дыхание.

Плюшка отступила, развернулась боком и чуть присела на передние ноги, раскрывая одно из крыльев так, чтобы оно образовало пологий переливающийся спуск к её спине.

Серёга несколько секунд молчал.

Потом медленно провёл ладонью по лицу.

— Ну охренеть.

Он посмотрел на меня.

Потом на Плюшку.

Потом снова на меня.

— Я двадцать лет эту пернатую аристократку уговариваю летать по расписанию. Двадцать, мать их, лет! А тут пришла кудрявая, два раза погладила, рассказала про мужика — и всё. Воздушно-десантные войска готовы к вылету.

Селена нервно рассмеялась, но тут же прикрыла рот ладонью. Её взгляд задержался на раскрытых крыльях Плюшки, и я увидела, как в глазах подруги снова появляется тревога.

А Серёга уже решительно нахлобучил панаму и поправил ружьё.

— Ладно, боец. Раз командир воздушного судна дала добро, будем готовить тебя к полёту. Но сначала инструктаж.

Он поднял палец.

— И предупреждаю сразу: если хоть раз скажешь в воздухе «ой, как красиво, давай поближе», я лично тебя по возвращении на гауптвахту посажу.

Я невольно улыбнулась сквозь слёзы.

Плюшка довольно фыркнула.

А где-то далеко, за зелёными холмами Эдема, над бесконечным серебряным океаном продолжала ждать одинокая дверь.

— Значит, слушай сюда, боец. Инструктаж повторять не буду, потому что второго раза мои нервы не выдержат.

Серёга стоял передо мной с видом командира, которому только что сообщили, что единственный исправный самолёт доверили гражданской барышне без парашюта. Он решительно поправил панаму, проверил крепление ружья за спиной и указал пальцем на Плюшку.

— Первое: держишься за гриву. Не за крылья, не за рога, не за собственные надежды на счастливое будущее. За гриву, мать её! Второе: если она резко пойдёт вверх, прижимаешься к шее. Если вниз — тоже прижимаешься. Вообще, Ника, лучше сразу прижмись и не отсвечивай.

Я послушно кивала, стараясь запомнить каждое слово. Плюшка стояла рядом, величественно сложив четыре крыла, и наблюдала за происходящим с таким выражением, словно сомневалась в профессиональной квалификации инструктора.

— А если я упаду? — осторожно уточнила я.

Серёга посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Вот этого, блядь, делать не надо.

Селена нервно хихикнула, но тут же осеклась. Она стояла чуть поодаль, обхватив себя руками, и смотрела на Плюшку, чьи огромные полупрозрачные крылья переливались нежно-лиловым светом. Ветер шевелил её прямые волосы, а на щеке всё ещё держался крошечный розовый лепесток, оставшийся после приключений в розарии.

— Серёжа, а ты с ней полетишь? — спросила она.

Херувим покачал головой.

— Нет. К Первичной Материи меня и близко не подпустят. Да и Плюшка второго пассажира туда не возьмёт. Слишком опасно.

Селена побледнела.

Я заметила, как она незаметно сжала пальцы, и почувствовала неприятный укол вины. Подруга уже успела пережить за последние дни достаточно, а теперь ей предстояло смотреть, как я добровольно отправляюсь в место, от одного названия которого даже ангелы начинали ругаться.

— Селена…

Она резко шагнула ко мне и обняла.

Не осторожно, не по-райски деликатно, а крепко, почти болезненно, прижав мою голову к своему плечу.

Я замерла на мгновение, а затем обхватила её в ответ. От Селены пахло розами, тёплым ветром и чем-то удивительно домашним. Я закрыла глаза, чувствуя, как за последние несколько часов накопилась усталость, которую до сих пор удавалось удерживать где-то на задворках сознания.

— Ты хоть понимаешь, насколько это безумно? — прошептала она мне на ухо.

— Примерно на восемь из десяти, — попыталась пошутить я. — Десятку оставим на случай, если за дверью окажется ещё один Бог.

Селена издала короткий смешок, подозрительно похожий на всхлип.

— Ненавижу твои шутки.

— Знаю.

Она отстранилась, взяла моё лицо в ладони и внимательно посмотрела в глаза.

— Ника, пообещай, что не станешь рисковать собой ради него больше, чем необходимо.

Я почувствовала, как внутри болезненно сжалось что-то маленькое и упрямое.

Обещать такое было трудно.

Особенно когда я совершенно не представляла, что ждёт меня за той дверью.

— Я постараюсь вернуться, — тихо сказала я.

Селена несколько секунд смотрела на меня, потом медленно кивнула. Серёга деликатно отвернулся, делая вид, что чрезвычайно занят проверкой ремня на ружье. Плюшка же осторожно опустила голову и коснулась бархатным носом плеча Селены, словно тоже пыталась её успокоить.

— Ладно, девчонки, — наконец произнёс херувим, и голос его неожиданно стал мягче. — Не хороним раньше времени. Плюшка своё дело знает.

Он подошёл к аэлире, положил ладонь на её огромную морду и что-то негромко произнёс. Я не расслышала слов, но Плюшка внимательно посмотрела на него янтарными глазами, после чего медленно склонила голову.

Серёга провёл рукой по серебристой шерсти, затем повернулся ко мне.

— Ещё кое-что. На берегу не задерживайся. Плюшка чувствует, когда потоки становятся опасными. Если начнёт беспокоиться — слушай её, а не собственную героическую задницу. И не пытайся командовать.

Я кивнула.

— Поняла.

— Ни хрена ты не поняла, — вздохнул он. — Но надеюсь, хотя бы запомнила.

Плюшка опустилась на передние ноги. Одно из её огромных крыльев плавно развернулось, образуя мерцающий подъём к широкой серебристой спине. По прозрачной поверхности пробегали тонкие золотистые искры, а воздух вокруг наполнился запахом цветущих яблонь.

Я осторожно поставила ногу на крыло.

Оно оказалось упругим и тёплым, словно под подошвой натянулась плотная шёлковая ткань. Сделав несколько неуверенных шагов, я добралась до спины аэлиры и устроилась между двумя мягкими гребнями у основания шеи. Густая грива окружила меня серебристым облаком, а под ладонями ощущалось ровное, мощное тепло живого существа.

Внизу Селена прижала пальцы к губам.

Серёга поднял голову.

— Ника!

— Что?!

— Если встретишь там кого-нибудь с предложением подписать договор, посылай нахрен! Особенно если мелким шрифтом!

Я невольно рассмеялась.

— Учту!

Херувим помолчал, потом неожиданно серьёзно добавил:

— Возвращайся, боец.

Я посмотрела на него, на Селену, на залитую золотистым солнцем долину, где среди деревьев медленно плавали прозрачные коконы и кружились разноцветные птицы.

— Обязательно постараюсь, — ответила я.

Плюшка чуть приподняла голову.

Её четыре крыла начали медленно раскрываться, заслоняя солнце огромными жемчужно-бирюзовыми полотнами. По траве пробежала волна, деревья зашелестели, а воздух наполнился тонким хрустальным звоном.

Я крепче вцепилась в гриву.

Серёга отошёл на несколько шагов, придерживая панаму.

— Ну что, мать твою… Поехали.

Плюшка расправила крылья во всю ширину.

И я почувствовала, как земля под нами едва заметно дрогнула.

Первый взмах крыльев оказался почти незаметным.

Плюшка лишь слегка приподняла их, и я почувствовала, как подо мной напряглись могучие мышцы. Серебристая грива дрогнула, по коже пробежала тёплая волна, а затем земля вдруг начала стремительно удаляться.

Я судорожно вцепилась в мягкие пряди, прижимаясь грудью к её шее. Желудок ухнул куда-то вниз, сердце пропустило удар, а воздух застрял в горле так, словно я разом забыла, как дышать.

Мы взлетели.

Не рывком, не с усилием, а удивительно плавно, будто невидимая ладонь подхватила нас и осторожно подняла над землёй. Огромные крылья раскрылись по обе стороны, наполняясь жемчужным сиянием, и долина Аэлария начала превращаться в причудливую мозаику из зелёных холмов, золотистых дорожек и прозрачных куполов.

Внизу мелькнули две крошечные фигурки.

Селена стояла, запрокинув голову, а рядом с ней Серёга размахивал панамой. Я различила его белые крылья, камуфляжные штаны и что-то блестящее в руках подруги.

Потом облака скрыли их.

Плюшка сделала ещё один взмах.

И мир раскрылся.

Под нами простирался Эдем — бесконечный, живой, залитый мягким золотистым светом. Огромные деревья переплетались кронами, образуя изумрудные острова среди цветущих лугов. Серебряные реки извивались между холмами, срывались с парящих скал прозрачными водопадами и исчезали в облаках, чтобы где-то далеко вновь пролиться сверкающим дождём.

Над садами поднимались хрустальные арки, соединявшие воздушные террасы. Между ними медленно проплывали стаи разноцветных птиц, похожих на ожившие драгоценные камни. Одна из стай приблизилась к нам, закружилась вокруг Плюшки и на несколько мгновений окружила её крылья переливающимся венцом.

Я осторожно подняла голову.

Ветер ударил в лицо, растрепал кудри и наполнил лёгкие прохладой, пахнущей цветущими яблонями и свежим дождём. Я прищурилась от сияния, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Не от страха. Просто воздух был слишком быстрым, небо — слишком огромным, а красота вокруг — совершенно невозможной.

Плюшка слегка повернула голову. Её янтарный глаз на мгновение встретился с моим взглядом, и я почувствовала под ладонями глубокую, успокаивающую вибрацию.

Постепенно пальцы перестали неметь от напряжения.

Я ослабила хватку, осторожно выпрямилась и впервые позволила себе посмотреть не вниз, а вперёд.

Четыре крыла Плюшки двигались в удивительном ритме. Верхняя пара рассекала облака широкими плавными взмахами, нижняя едва заметно меняла угол, удерживая нас в воздушных потоках. Сквозь полупрозрачные перепонки проходили солнечные лучи, превращая их в огромные витражи. По золотистым прожилкам пробегали нежно-лиловые всполохи, и каждый взмах оставлял за нами длинный мерцающий след.

На мгновение мне показалось, что мы летим не сквозь воздух, а внутри огромной драгоценности.

Я закрыла глаза.

Под щекой ощущалось тепло Плюшкиной шерсти, в груди постепенно утихала дрожь. С каждым вдохом страх отступал, уступая место странной, почти забытой лёгкости. Тело всё ещё помнило тяжесть последних дней, но здесь, высоко над Эдемом, эта тяжесть словно перестала принадлежать мне.

Я раскинула пальцы, позволяя ветру скользить между ними.

И улыбнулась.

Перемена произошла незаметно.

Сначала исчез аромат цветов. Затем воздух стал прохладнее, суше, а золотистое сияние вокруг приобрело холодный перламутровый оттенок. Плюшка перестала набирать высоту. Её крылья вытянулись почти горизонтально, и мы бесшумно заскользили вперёд.

Под нами закончились сады.

Последние изумрудные холмы растворились в жемчужном тумане, уступив место бесконечной серебряной поверхности.

Океан Первичной Материи.

С высоты он выглядел ещё более невероятным. Огромные волны расплавленного серебра медленно перекатывались друг через друга, а в их глубине вспыхивали целые созвездия. Иногда поверхность раскрывалась гигантскими светящимися кругами, внутри которых на мгновение проступали очертания незнакомых миров. Потом круги смыкались, и серебро снова становилось гладким, как зеркало.

Я почувствовала, как Плюшка напряглась.

Её грива слегка приподнялась, а по крыльям пробежала тонкая фиолетовая рябь. Каждый взмах стал осторожнее, словно аэлира нащупывала невидимую тропу среди потоков, которые невозможно было различить человеческим глазом.

Я снова прижалась к её шее.

Далеко впереди, над океаном, возникло тёмное пятно.

Остров.

Он медленно вырастал из жемчужного тумана, открывая гладкую каменную поверхность, испещрённую золотистыми трещинами. Под ним не было ни опор, ни корней, ни единого клочка земли, соединявшего его с берегом. Только пустота и бесконечные серебряные волны далеко внизу.

А посреди острова стояла дверь.

Тёмная. Высокая. Одинокая.

Чем ближе мы подлетали, тем отчётливее проступали серебряные узоры на её поверхности. Они медленно двигались, складываясь в причудливые символы, которые исчезали прежде, чем я успевала их запомнить.

Плюшка резко замедлилась.

Её четыре крыла раскрылись во всю ширину, поймав невидимый поток, и мы почти неподвижно зависли у края острова. Я почувствовала, как дрожат мышцы под серебристой шерстью, как осторожно аэлира удерживает равновесие над бездной.

В нескольких шагах от нас стояла дверь.

Я смотрела на неё, забыв о ветре, высоте и собственных онемевших пальцах.

Серебряные узоры на тёмном дереве вдруг вспыхнули мягким золотистым светом.

По каменной поверхности острова пробежала тонкая светящаяся волна.

А затем дверь медленно, совершенно бесшумно приоткрылась.

Из узкой щели пролился тёплый свет — не белый и не золотой, а какой-то удивительно живой, словно в нём одновременно существовали все цвета, которые когда-либо видел человеческий глаз.

Я почувствовала лёгкое прикосновение к груди.

Амулет под платьем потеплел.

Дверь открылась ещё немного.

И замерла.

Словно приглашая меня войти.

Часть LVI. «Три испытания и одна фляга, которая всё испортила»

Рай. Остров над Океаном Первичной Материи. Время неизвестно.

Спускаться с Плюшки оказалось значительно сложнее, чем взбираться на неё.

Во время полёта я как-то не задумывалась, что моя очаровательная небесная перевозчица размером с двухэтажный дом. А теперь, глядя вниз, с тоской осознала, что между мной и твёрдой поверхностью острова находится весьма приличное расстояние, преодолеть которое без потери достоинства будет затруднительно.

Плюшка, очевидно, догадалась о моих затруднениях.

Она осторожно опустилась на передние ноги и наклонилась, позволив мне соскользнуть по её тёплому серебристому боку. Последние полметра я преодолела с грацией мешка картошки, но зато благополучно приземлилась на обе ноги.

— Спасибо, красавица, — выдохнула я, поглаживая мягкую морду. — Если вернусь живой, потребую для тебя пожизненный запас морковки. Или что там едят небесные аэлиры?

Плюшка прикрыла огромные янтарные глаза и довольно заурчала.

Я задержала ладонь на её шерсти.

От прикосновения к этому невероятному существу исходило спокойное, почти домашнее тепло. Пахло цветущими яблонями, свежим молоком и чем-то сладким. На мгновение захотелось прислониться к её боку, закрыть глаза и представить, что всё происходящее — просто очень странный сон.

Но за моей спиной находилась дверь.

А далеко отсюда, в Белом Покое, умирал Люцифер.

Я медленно убрала руку.

Плюшка тихо фыркнула, коснулась носом моего плеча и отступила на несколько шагов.

— Не улетай, ладно? — попросила я. — Мне бы очень не хотелось возвращаться вплавь.

Внизу, под островом, медленно перекатывались серебряные волны Океана Первичной Материи. Иногда из его глубин поднимались огромные светящиеся пузыри, внутри которых на несколько секунд возникали незнакомые пейзажи: багровые пустыни, города с башнями из чёрного стекла, леса, где деревья росли корнями вверх.

Один пузырь лопнул совершенно бесшумно. На его месте рассыпались тысячи крошечных звёзд. Я невольно поёжилась. Красиво. Ужасно красиво. И совершенно не хотелось проверять, что произойдёт с человеком, который случайно свалится в этот космический суп.

Я повернулась к двери. Она по-прежнему стояла посреди острова, не соединённая ни со стенами, ни с каким-либо строением. Высокая, тёмная, испещрённая серебряными узорами. Из тонкой щели между дверью и камнем струился мягкий разноцветный свет.

Я подошла ближе. Воздух возле двери был другим. Не теплее и не холоднее. Просто плотнее, словно пространство здесь становилось вязким, сопротивляясь каждому движению. Волоски на руках приподнялись. Где-то глубоко внутри ушей возник тонкий звон, похожий на звук хрустального бокала.

Амулет под платьем снова потеплел. Я машинально коснулась его через ткань. Маленький тёмный камень лежал на груди, и золотая нить внутри него едва заметно светилась.

— Ну что, свидетель, — пробормотала я, — надеюсь, ты хотя бы знаешь, куда мы ввязываемся.

Ответа, разумеется, не последовало. Я сделала глубокий вдох, осторожно положила ладонь на край двери и толкнула. Она поддалась неожиданно легко. И я шагнула внутрь.

Первым исчез звук. Не постепенно, как бывает, когда закрываешь за собой тяжёлую дверь, а сразу, целиком. Пропал шелест Плюшкиных крыльев, далёкий гул океана, даже тихий стук собственных шагов.

Затем изменился свет. Радужное сияние словно свернулось вокруг меня, на мгновение превратившись в плотную мерцающую оболочку. Я почувствовала лёгкое головокружение, попыталась ухватиться за дверной косяк, но пальцы встретили пустоту.

Я резко обернулась. Двери не было. Впрочем, как и острова. И Плюшки. И вообще чего-либо, что имело хотя бы отдалённое отношение к привычной архитектуре.

Я стояла посреди огромного пространства, границы которого терялись в мягкой серебристой дымке. Пола не существовало. Во всяком случае, я его не видела. Под ногами простиралась бесконечная прозрачная глубина, в которой медленно двигались золотистые нити. Они переплетались, расходились, образовывали сложные узоры и снова исчезали. Иногда между ними вспыхивали крошечные огоньки, похожие на далёкие звёзды.

Я осторожно переступила с ноги на ногу. Опора была. Твёрдая, совершенно неподвижная. Но посмотреть вниз без неприятного ощущения, что сейчас провалюсь в бесконечность, оказалось невозможно.

— Замечательно, — прошептала я. — Архитектор явно не дружил с вестибулярным аппаратом.

Голос прозвучал глухо. Я подняла голову. Надо мной не было потолка. Вместо него медленно вращались огромные полупрозрачные кольца, напоминавшие орбиты планет. Между ними проплывали облака серебристой пыли. Иногда в их глубине возникали тёмные силуэты, слишком расплывчатые, чтобы понять, что именно я вижу.

В воздухе пахло дождём. Но не обычным, земным. Скорее тем особенным запахом, который появляется за несколько мгновений до грозы, когда небо уже потемнело, листья замерли и всё живое словно ждёт первого удара грома.

Я сделала ещё несколько шагов. Серебристая дымка впереди медленно разошлась. И тогда я увидела стол. Небольшой, круглый, сделанный из тёмного дерева. На его поверхности виднелись тонкие царапины, а одна ножка была слегка короче остальных, отчего столик казался удивительно земным среди окружающего великолепия.

Рядом стояло кресло. Высокая спинка, тёмно-красная обивка, резные деревянные подлокотники. Всё выглядело так, словно кто-то вытащил мебель из старинной библиотеки и поставил посреди мироздания.

Я остановилась. На столе лежала книга. Большая, толстая, в потемневшем кожаном переплёте. На её обложке не было ни названия, ни имени автора. Только едва различимый узор из тонких серебряных линий, складывавшихся в неправильный круг.

Я огляделась. Никого. Ни голосов, ни предупреждений, ни хотя бы приличной таблички с инструкцией. Только книга. И кресло. И бесконечность вокруг.

Я подошла к столику. Книга выглядела старой. Кожа на корешке потрескалась, уголки обложки потёрлись. На поверхности лежал тончайший слой пыли, хотя всё остальное вокруг казалось совершенно нетронутым временем.

Странно. Здесь не было ветра, окон, земли. Откуда взяться пыли?

Я наклонилась ближе. Серебряные линии на обложке едва заметно дрогнули. Я замерла. Подождала. Ничего.

— Ладно, — тихо сказала я. — Надеюсь, это хотя бы не очередной сборник небесных нормативных актов.

Я протянула руку. И коснулась книги. Обложка оказалась тёплой. Почти горячей. В тот же миг серебряный узор вспыхнул ослепительным светом.

Я вскрикнула и попыталась отдёрнуть пальцы, но было поздно. Книга распахнулась сама. Страницы с оглушительным шелестом начали переворачиваться, одна за другой, всё быстрее, пока не превратились в сплошной белый вихрь.

Стол исчез. Кресло растворилось. Прозрачная поверхность под ногами резко накренилась. Я потеряла равновесие. И провалилась в темноту.

Удар оказался неожиданным. Не физическим. Скорее таким, каким бывает резкое пробуждение после кошмара: сердце отчаянно колотится, лёгкие судорожно хватают воздух, а сознание ещё не успело понять, где заканчивается сон и начинается реальность. Я пошатнулась. Под ногами была земля. Настоящая. Сухая, твёрдая, покрытая мелкими камнями.

В лицо ударил горячий ветер, принёсший запах пепла, пота и чего-то сладковато-тошнотворного. Я закашлялась. Вокруг стоял город. Вернее, то, что от него осталось. Узкие улицы тянулись между высокими каменными домами. Многие здания были разрушены, крыши провалились, окна зияли чёрными пустотами. По мостовой валялись обломки мебели, разбитая посуда, детские игрушки. Над городом висело низкое багровое небо. Солнца не было.

Только тусклое красноватое сияние, от которого всё вокруг казалось покрытым тонким слоем крови. Я медленно повернулась. В нескольких метрах от меня лежала деревянная тележка. Одно колесо было сломано, другое продолжало лениво вращаться. Рядом валялась корзина с яблоками. Несколько плодов раскатились по камням. Одно яблоко было раздавлено. Из него вытекал густой сладкий сок.

И почему-то именно эта совершенно обыденная деталь заставила меня почувствовать первый настоящий приступ страха. Потому что всё было слишком настоящим. Я слышала, как скрипит колесо. Чувствовала жар камней сквозь подошвы. Различала мельчайшие трещины на стенах. И где-то неподалёку плакал ребёнок. Я резко обернулась на звук.

Из-за разрушенного дома выбежала девочка лет семи. Босая. В грязном светлом платье. С длинными спутанными волосами, прилипшими к мокрым щекам. Она бежала, оглядываясь через плечо, и отчаянно звала мать.

— Мама! Мамочка!

Я бросилась к ней.

— Девочка! Подожди!

Она не остановилась. Пробежала мимо, едва не задев меня плечом. Я протянула руку, пытаясь удержать её. Пальцы прошли сквозь тонкую ткань платья. Я застыла. Посмотрела на собственную ладонь. Попробовала снова. Но девочка уже скрылась за углом. Я несколько секунд стояла неподвижно, чувствуя, как по спине медленно расползается холод.

Потом осторожно коснулась стены ближайшего дома. Камень был твёрдым. Шершавым. Горячим. Я прижала ладонь сильнее. Пальцы ощутили каждую неровность. Но девочку я не смогла даже остановить. Издалека донёсся грохот. Затем крик. Я вздрогнула. Над крышами домов поднялся столб чёрного дыма.

И почти сразу раздался другой звук. Тяжёлый. Ритмичный. Похожий на удары огромного молота. Я медленно пошла по улице. За поворотом открылась широкая площадь. На ней стояли люди. Десятки. Может быть, сотни. Мужчины, женщины, старики, дети. Они теснились возле разрушенного фонтана, прижимались друг к другу, кто-то стоял на коленях.

Вокруг площади возвышались фигуры в чёрных доспехах. Демоны. Их лица скрывали глухие шлемы, а за спинами медленно шевелились тёмные крылья. У некоторых в руках были длинные копья. У других — мечи, по лезвиям которых стекали багровые искры. Я остановилась возле полуразрушенной колонны. Сердце колотилось так сильно, что я чувствовала удары в горле.

На противоположной стороне площади стоял высокий каменный помост. На нём находился мужчина. Тёмно-винный костюм. Чёрные волосы. Прямая спина. Знакомый профиль. Я перестала дышать. Люцифер. Он стоял совершенно спокойно, заложив руки за спину, и смотрел на собравшихся внизу людей.

Никакой боли. Никаких обожжённых крыльев. Никаких золотистых трещин на коже. Передо мной был тот Люцифер, каким он существовал задолго до Белого Покоя. Сильный. Невредимый. И пугающе равнодушный. Я невольно сделала шаг вперёд.

— Люк?..

Он не повернул головы. Впрочем, я уже знала почему. Меня здесь не существовало. По крайней мере, для остальных. Один из демонов поднялся на помост и опустился перед Люцифером на колено.

— Мой господин. Последние защитники города сложили оружие.

Люцифер медленно повернул голову.

— Все?

— Да, Повелитель.

— А правитель?

— Отказывается признать вашу власть.

Люцифер чуть приподнял бровь.

— Как трогательно.

Он посмотрел на площадь. Его взгляд скользнул по людям, задержался на разрушенном фонтане, затем вернулся к демону.

— Значит, у него ещё остались причины для упрямства.

Демон опустил голову.

— Ваш приказ?

Люцифер помолчал. Всего несколько секунд. Затем произнёс совершенно буднично:

— Уничтожить город.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Что?..

Демон поднял голову.

— Всех, мой господин?

Люцифер посмотрел на него с лёгким раздражением.

— Мне повторить приказ?

— Нет, Повелитель.

Демон поднялся. Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

— Люцифер!

Он не услышал.

— Люцифер, остановись!

Мой голос сорвался. Я бросилась к помосту, едва не споткнувшись о разбитую плиту.

— Там дети! Ты видишь?! Там же дети!

Он продолжал стоять неподвижно. А внизу уже началось движение. Демоны сомкнули кольцо вокруг людей. Кто-то закричал. Женщина прижала к груди младенца. Старик упал на колени, протягивая руки к помосту. Я взбежала по ступеням. Схватила Люцифера за руку. Вернее, попыталась.

Мои пальцы прошли сквозь его запястье. Я потеряла равновесие и рухнула на колени. Камень больно ударил по ладоням. Я подняла голову. Люцифер стоял так близко, что я могла различить тонкую золотистую кайму вокруг его зрачков. Он смотрел вниз. На площадь. На людей.

На приближающихся демонов. И на его лице не было ничего. Ни гнева. Ни удовольствия. Ни сожаления. Только холодное, почти скучающее спокойствие. Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

— Нет… — прошептала я. — Нет, Люк…

Первый крик раздался совсем рядом. Я резко обернулась. Один из демонов схватил мужчину за ворот рубахи и швырнул на камни. Тот попытался подняться, но удар копья заставил его снова упасть. Женщина бросилась к нему. Её оттолкнули. Она ударилась головой о край фонтана. И больше не поднялась.

Я вскрикнула. Бросилась вниз. Пыталась заслонить её собой, оттолкнуть демона, поднять с камней. Бесполезно. Мои руки проходили сквозь чужие тела, но мостовая под коленями оставалась твёрдой, а запах крови становился всё сильнее. Я схватилась за край фонтана, пытаясь удержаться на ногах. Камень был липким.

Я посмотрела на пальцы. На них не было крови. Хотя я совершенно отчётливо чувствовала её под ладонью. С площади поднимался крик. Не один. Десятки. Они сливались в страшный, рваный гул, в котором невозможно было различить отдельные голоса. Я зажала уши, но крики становились только громче, словно кто-то кричал прямо внутри моей головы. Я опустилась на колени. Попыталась вдохнуть. Воздух не проходил. Грудь сдавило так сильно, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Дыши. Я судорожно втянула воздух. Медленнее. Ещё вдох.

Ты не можешь изменить происходящее. Я зажмурилась. Но за закрытыми веками продолжали вспыхивать лица. Женщина у фонтана. Мужчина в окровавленной рубахе. Девочка, бежавшая по улице и звавшая мать. Я открыла глаза. И увидела её. Ту самую девочку. Она стояла возле помоста, прижимая к груди маленькую деревянную куклу.

Её губы дрожали. Она смотрела на Люцифера. Не на демонов. Не на горящие дома. На него.

— Пожалуйста, — прошептала она.

Я медленно поднялась. Девочка сделала маленький шаг вперёд.

— Пожалуйста, господин… Я буду хорошей.

У меня перехватило дыхание.

— Нет…

Она протянула к Люциферу куклу.

— Возьмите. Она красивая. Папа мне сделал.

Я бросилась к ней.

— Не надо, маленькая! Уходи!

Девочка меня не слышала. Люцифер опустил взгляд. Несколько мгновений он смотрел на протянутую игрушку. Потом перевёл глаза на демона, стоявшего рядом. И едва заметно кивнул. Я закричала. Не помню, что именно. Кажется, его имя. Кажется, что-то ещё. Я попыталась схватить девочку, закрыть её собой, вытолкнуть с площади.

Но пальцы снова встретили пустоту. Раздался короткий свист. Деревянная кукла упала на камни. Я замерла. Она лежала совсем рядом. Маленькая. Неуклюжая. С нарисованными чёрными глазами и смешными косичками из ниток. Одна рука у неё отломилась. И покатилась по мостовой.

Я смотрела на неё, не в силах пошевелиться. Потом медленно подняла голову. Люцифер уже отвернулся. Он спускался с помоста, спокойно поправляя манжету рубашки. Словно только что закончил неприятный, но совершенно обыденный разговор. Словно ничего особенного не произошло. Я почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось.

Не сердце. Глубже. Там, где ещё несколько минут назад жила отчаянная надежда, что всё происходящее окажется ошибкой. Что я чего-то не понимаю. Что сейчас обнаружится причина, объяснение, обстоятельство, которое изменит смысл увиденного. Но Люцифер уходил. А за его спиной умирал город.

И никакого объяснения не было. Я не знаю, сколько времени простояла на площади. Возможно, несколько минут. Возможно, гораздо дольше. Огонь постепенно охватывал здания. С крыш срывались горящие балки, падали на мостовую, рассыпаясь тысячами искр. Где-то обрушилась колокольня. Её огромный бронзовый колокол ударился о камни и раскололся, издав низкий протяжный звук. Я стояла среди дыма. Платье пропахло гарью.

Глаза слезились. Горло саднило от криков, хотя никто по-прежнему не мог меня услышать. Я смотрела на Люцифера. Он остановился возле чёрной арки, появившейся на краю площади. Один из демонов что-то докладывал ему. Люцифер слушал, слегка склонив голову. Потом коротко ответил.

И улыбнулся. Обычной своей улыбкой. Той самой, которую я уже научилась узнавать. Чуть насмешливой. Самоуверенной. С едва заметной складкой у уголка рта. От этой улыбки меня едва не вывернуло. Потому что я помнила её совсем другой. Помнила, как он смотрел на меня.

Как язвил. Как раздражался. Как прятал боль за очередной отвратительной шуткой. И как однажды в его глазах мелькнуло что-то совершенно человеческое. Я закрыла рот ладонью. Нет. Я не хотела сейчас об этом думать. Не хотела вспоминать ничего хорошего. Не хотела искать в увиденном оправдания.

Потому что передо мной лежала маленькая деревянная кукла. И её хозяйка больше никогда не вернётся за ней. Я медленно опустилась на колени. Протянула руку. На этот раз пальцы коснулись игрушки. Я вздрогнула. Осторожно подняла её. Дерево было тёплым. Шершавым. На одной щеке куклы осталась крошечная капля засохшей краски.

Я провела по ней большим пальцем. И вдруг заплакала. Беззвучно. Не закрывая лица. Слёзы текли по щекам, падали на деревянную игрушку, оставляя на ней маленькие тёмные пятна. Я не пыталась их остановить. Не пыталась успокоиться. Просто сидела посреди разрушенного города и держала в руках чужую куклу.

А где-то далеко, в Белом Покое, умирал тот, кто отдал приказ уничтожить этот город. И я всё ещё хотела его спасти. От этой мысли стало почти физически больно. Я сжала куклу обеими руками.

— Как же ты мог, Люк?.. — прошептала я.

Ответа не было. Только треск огня. И запах пепла. Я медленно подняла голову. В нескольких шагах от меня стояла девочка. Та самая. В светлом платье. С длинными спутанными волосами. На этот раз она смотрела прямо на меня. Её лицо было спокойным. Слишком спокойным для ребёнка, который только что пережил такое.

Я замерла. Девочка протянула руку. И осторожно коснулась деревянной куклы.

— Ты его любишь? — спросила она.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Что?..

Девочка подняла глаза.

— Того, кто приказал нас убить.

Я открыла рот. Но не смогла произнести ни слова. Она продолжала смотреть на меня. Не обвиняя. Не плача. Просто ожидая ответа. Я судорожно вдохнула.

— Я… я хочу ему помочь.

Девочка слегка наклонила голову.

— Почему?

Я посмотрела на разрушенную площадь. На обугленные дома. На тела, лежавшие возле фонтана. На маленькую куклу в своих руках. И впервые за всё это время не смогла найти ни одного подходящего слова. Девочка медленно убрала руку.

— А нам кто поможет?

Я зажмурилась. Эти четыре слова оказались страшнее всего увиденного. Потому что на них у меня не было ответа. Когда я снова открыла глаза, девочки уже не было. Площадь начала исчезать. Сначала растворились дальние дома. Потом огонь. Затем разрушенный фонтан и тела на мостовой.

Последней исчезла деревянная кукла. Она просто рассыпалась у меня в ладонях тонкой серебристой пылью. Я попыталась удержать её. Но пыль просочилась между пальцами. И всё вокруг погрузилось в темноту. Я снова стояла перед столиком. Кресло находилось на прежнем месте.

Серебристая дымка медленно клубилась вокруг прозрачного пола. Книга лежала раскрытой. Её страницы были совершенно пустыми. Я смотрела на них, тяжело дыша. Колени дрожали. На языке оставался привкус пепла. Под ногтями будто всё ещё чувствовалась шероховатость дерева.

Я подняла руки. Чистые. Ни крови. Ни сажи. Ни единой царапины. Только пальцы никак не переставали дрожать. Я медленно опустилась в кресло. Оно оказалось мягким. Удивительно удобным. От этого стало ещё хуже. Я наклонилась вперёд, упёрлась локтями в колени и закрыла лицо ладонями.

Перед глазами снова возникла девочка. Её платье. Кукла. Маленькая протянутая рука. Я резко выпрямилась. Сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Сердце постепенно замедлялось, но внутри оставалось ощущение, будто меня только что вывернули наизнанку. Я посмотрела на книгу.

На пустые страницы. На серебряные линии, едва заметно светившиеся вдоль корешка.

— Я видела, — произнесла я хрипло.

Голос дрогнул. Я сглотнула.

— Я всё видела.

Тишина. Я опустила взгляд на собственные руки.

— И я не собираюсь делать вид, что этого не было.

Слова прозвучали неожиданно твёрдо. Хотя внутри всё ещё дрожало. Я медленно подняла голову.

— Он сделал это. Сам. Отдал приказ. И люди погибли.

Где-то далеко, за пределами видимого пространства, раздался тихий звон. Я не обратила на него внимания.

— Я не знаю, что было до этого. Не знаю, сколько боли он пережил. И не знаю, почему стал таким.

Я почувствовала, как по щеке скатилась ещё одна слеза.

— Но ничто из этого не вернёт ту девочку.

Книга едва заметно дрогнула. Серебряные линии на её страницах начали медленно складываться в узор. Я смотрела на них, не двигаясь. И вдруг поняла, что больше всего на свете хочу оказаться сейчас рядом с Люцифером. Не для того, чтобы обнять. Не для того, чтобы пожалеть. А чтобы посмотреть ему в глаза.

И спросить. Помнишь ли ты их? Не город. Не победу. Не приказ. А людей. Девочку с деревянной куклой. Женщину у фонтана. Тех, кто умолял тебя остановиться. Я медленно вытерла щёки.

— Я всё равно принесу тебе воду, — тихо сказала я.

Слова дались тяжело.

— Но не потому, что ты невиновен.

Я посмотрела на раскрытую книгу.

— И не потому, что твои поступки можно оправдать.

Серебряный узор вспыхнул ярче.

— А потому, что я всё равно принесу тебе эту чёртову воду.

В этот момент страницы книги перевернулись сами. Одна. Вторая. Третья. Затем обложка медленно закрылась. По её поверхности пробежала тонкая золотистая линия. И исчезла. Я сидела неподвижно. Не чувствуя ни облегчения, ни радости. Только тяжёлую усталость. И странную, почти болезненную ясность.

Первое испытание закончилось.

Я ещё некоторое время просто стояла, глядя на закрытую книгу. Пальцы постепенно перестали дрожать, дыхание выровнялось, но стоило моргнуть, как перед глазами снова возникала маленькая деревянная кукла. Я почти физически ощущала её шероховатую поверхность, нелепые косички из ниток и крошечную отломанную руку. Особенно эту руку. Почему-то человеческая память устроена совершенно издевательским образом: она способна стереть целые годы жизни, но навсегда сохранить какую-нибудь ничтожную деталь, от которой потом невозможно избавиться.

Я потёрла лицо ладонями. Глаза саднило, в горле оставался неприятный привкус гари. Хотелось воды. Обычной, холодной, желательно из бутылки, купленной в ближайшем супермаркете. Хотелось услышать шум машин, чью-нибудь ругань за стеной, увидеть телефон с пропущенными вызовами. Что угодно, лишь бы убедиться, что где-то ещё существует привычный мир, в котором дети не погибают по приказу падшего архангела, а психологи не проходят испытания в помещении, построенном с демонстративным пренебрежением к законам физики.

Я посмотрела на книгу. Серебряные линии на обложке потускнели, словно ничего не произошло. Ни поздравлений, ни оценки за прохождение первого испытания. Даже захудалого сертификата с печатью.

— Надеюсь, хотя бы зачёт поставили, — пробормотала я.

Ноги оказались ватными. Я несколько секунд стояла неподвижно, ожидая, пока неприятное головокружение пройдёт. Потом поправила платье, убрала с лица растрепавшиеся кудри и сделала шаг вперёд. В тот же миг пространство изменилось.

Сначала я почувствовала запах. Едва уловимый, знакомый до болезненного сжатия сердца: кофе, бумаги и чего-то цветочного. Затем серебристая дымка впереди начала сгущаться, приобретая очертания стен. Прозрачная бесконечность под ногами постепенно темнела, превращаясь в деревянный паркет. Где-то справа тихо щёлкнул выключатель, и мягкий свет залил комнату.

Я замерла. Передо мной находился мой кабинет.

Не похожий на него. Не приблизительная копия, собранная по чьим-то воспоминаниям. Именно мой. С привычным расположением мебели, книгами на полках, небольшими декоративными вещицами, которые я когда-то выбирала с совершенно непрофессиональной придирчивостью. На столе стояла чашка. Рядом лежал блокнот, раскрытый на странице с моими записями. Даже ручка находилась там, где я обычно её оставляла, — наискосок, возле края.

Я медленно подошла к столу и коснулась чашки. Керамика была тёплой. Внутри темнел недопитый кофе, на поверхности которого застыла тонкая плёнка.

— Ну здравствуй, родной, — прошептала я.

На мгновение в груди болезненно защемило. Я вдруг поняла, насколько соскучилась по этому месту. По обыкновенной жизни, где самое страшное, что могло случиться за рабочий день, — тяжёлый разговор, слёзы клиента или очередная попытка объяснить взрослому человеку, что его личные границы не являются оскорблением окружающих.

Я обернулась к двери. Она была закрыта. За ней послышались шаги. Затем осторожный стук.

— Вероника, можно?

Женский голос. Знакомый. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, кому он принадлежит.

— Да, входите, — ответила я машинально.

Дверь открылась.

На пороге стояла женщина лет сорока. Светлые волосы были небрежно собраны в пучок, под глазами залегли глубокие тени. На ней висело просторное серое платье, словно за последние месяцы она заметно похудела. В руках женщина держала небольшую сумку, прижимая её к животу обеими руками.

Я узнала её не сразу. А когда узнала, почувствовала неприятный холод под рёбрами.

Когда-то она приходила ко мне на консультации. Много лет назад. Я помнила её историю, тяжёлый развод, постоянное чувство вины перед детьми, страх остаться одной. Помнила, как постепенно менялось её лицо, когда она училась говорить «нет», как впервые позволила себе рассмеяться над собственными ошибками.

Но сейчас передо мной стояла совершенно другая женщина.

— Простите, что без записи, — тихо сказала она. — Я больше не знаю, к кому идти.

Я открыла рот, собираясь ответить, но слова застряли в горле. Что-то было неправильно. Не только её появление.

Сам воздух в кабинете казался слишком тяжёлым. Настенные часы показывали без пяти двенадцать, но секундная стрелка двигалась рывками, словно преодолевала невидимое сопротивление. За окном стоял серый осенний день, хотя я прекрасно помнила, что утром, перед всей этой историей с шахматной партией, погода была совсем другой.

Женщина сделала шаг вперёд.

— Вы ведь поможете мне?

Я посмотрела на неё. Потом на дверь. Потом снова на её измученное лицо. И почувствовала, как внутри привычно срабатывает механизм, который я знала слишком хорошо.

Человеку плохо. Нужно помочь.

— Садитесь, — сказала я, указывая на кресло.

Женщина благодарно кивнула. Но не успела опуститься на сиденье. За дверью снова раздался стук. Громкий.

Настойчивый.

— Вероника! Откройте, пожалуйста!

Мужской голос. Я вздрогнула. Женщина в сером платье испуганно обернулась.

— Это ко мне? — спросила она.

— Не знаю…

Стук повторился.

— Мне очень нужна ваша помощь!

Я сделала шаг к двери. И остановилась. Потому что из-за неё донёсся ещё один голос. Детский.

— Тётя Ника, пожалуйста, откройте!

По спине пробежал холод. Я медленно повернула ручку. Дверь распахнулась. За ней стояли люди.

Десятки людей.

Они заполняли коридор, теснились возле стен, сидели на полу, опирались друг на друга. Мужчины, женщины, подростки, старики. У кого-то были заплаканные глаза, у кого-то дрожали руки, кто-то держал перед собой фотографии, документы, детские игрушки.

И все смотрели на меня.

— Помогите, — произнесла женщина у самой двери.

— Мне некуда идти, — сказал мужчина позади неё.

— Я больше не могу, — прошептала девушка с короткими тёмными волосами.

Голоса начали накладываться друг на друга.

— Вы же психолог…

— Вы должны понимать…

— Мне сказали, что вы сможете…

— Пожалуйста…

Я отступила. Сердце неприятно сжалось.

— Подождите, — сказала я, поднимая ладони. — Подождите, пожалуйста. Я не могу принять вас всех одновременно.

Но люди продолжали говорить. Кто-то плакал. Кто-то протягивал руки. Кто-то пытался протиснуться вперёд.

Я почувствовала, как воздух становится густым, почти вязким. В кабинете вдруг сделалось тесно, хотя никто ещё не переступил порог.

— Пожалуйста, по одному! — повысила я голос.

На мгновение наступила тишина. Затем женщина в сером платье осторожно коснулась моего плеча.

— А если вы мне не поможете, что тогда?

Я обернулась. Её лицо изменилось. Под глазами проступили тёмные круги, губы побелели, плечи опустились ещё ниже.

— Я ведь вам доверяла, — прошептала она.

У меня болезненно сжалось горло.

— Я помогу, — поспешно ответила я. — Просто мне нужно немного времени.

Женщина кивнула. И в тот же миг настенные часы резко ускорились. Секундная стрелка понеслась по кругу. Минутная последовала за ней.

Свет за окном померк. Наступил вечер. Потом ночь. Затем снова утро.

Я стояла посреди кабинета, не в силах пошевелиться, пока за окном сменялись дни, недели, месяцы. Люди входили один за другим. Я слушала. Говорила.

Успокаивала. Объясняла. Иногда обнимала. Иногда просто сидела рядом, пока кто-то плакал.

В какой-то момент обнаружила себя за столом с очередной чашкой остывшего кофе. Передо мной сидел мужчина и рассказывал о смерти жены. Я слышала каждое слово, видела, как он мнёт в руках носовой платок, как дрожит его подбородок. Я отвечала, задавала вопросы, старалась быть внимательной.

Но за окном уже темнело. А я не помнила, когда ела в последний раз. На столе завибрировал телефон. Я машинально посмотрела на экран.

Несколько пропущенных вызовов. Сообщения. Одно из них начиналось словами: «Ника, ты обещала…» Я потянулась к телефону.

— Вы меня слушаете? — спросил мужчина.

Я вздрогнула.

— Конечно. Простите.

Телефон снова завибрировал. Я перевернула его экраном вниз. Мужчина продолжил говорить. И я продолжила слушать.

Не знаю, сколько времени прошло. Я обнаружила себя в том же кабинете, но теперь он выглядел иначе. На столе громоздились папки. В раковине возле кофемашины стояли грязные чашки. Цветы на подоконнике засохли, листья свернулись в коричневые трубочки. На полу валялись листы бумаги, исписанные моим почерком.

Я сидела в кресле, с трудом удерживая голову прямо. Спина болела. В висках пульсировало. Пальцы дрожали так сильно, что я едва могла удержать ручку.

Передо мной стояла женщина.

— Я понимаю, что у вас сегодня выходной, — говорила она, — но мне действительно очень плохо.

Я посмотрела на часы. Три часа ночи.

— Давайте завтра, — попросила я. — Мне нужно немного поспать.

Женщина нахмурилась.

— Завтра может быть поздно.

Я закрыла глаза. Всего на секунду. Перед внутренним взором возникла девочка с деревянной куклой. А нам кто поможет?

Я резко открыла глаза.

— Хорошо, — прошептала я. — Садитесь.

Женщина облегчённо улыбнулась. И часы снова ускорились.

За окном сменялись времена года. Дождь превращался в снег, снег таял, деревья покрывались молодой листвой. Люди приходили и уходили. Одни благодарили, другие обвиняли меня в том, что я сделала недостаточно. Кто-то возвращался спустя месяцы, кто-то исчезал навсегда.

Я всё реже выходила из кабинета. Сначала перестала отвечать на личные сообщения. Потом отменила встречи с друзьями. Затем перестала замечать, как меняется погода.

В какой-то момент я попыталась вспомнить, когда последний раз смеялась просто так, не для того, чтобы поддержать другого человека. Не смогла. Я подошла к зеркалу, висевшему возле книжного шкафа. И отшатнулась.

Из отражения на меня смотрела женщина, которую я едва узнавала. Тёмные кудри потеряли блеск, были кое-как собраны на затылке. Лицо осунулось, под глазами лежали глубокие тени. Губы потрескались. Плечи были опущены, словно на них годами лежал невидимый груз.

Но страшнее всего оказались глаза. Тусклые. Усталые. Совершенно пустые.

Я медленно подняла руку и коснулась зеркала. Отражение повторило движение.

— Господи… — прошептала я.

За спиной раздался стук.

— Вероника, можно?

Я зажмурилась.

— Минуту…

— Мне очень нужно!

Я прижалась лбом к холодному стеклу.

— Пожалуйста, одну минуту…

Но дверь уже открывалась. Следующее изменение произошло так резко, что я едва удержалась на ногах. Кабинет исчез. Я стояла посреди огромного белого зала.

Стены уходили вверх, теряясь в тумане. По обе стороны тянулись бесконечные ряды дверей. На каждой висела маленькая табличка с именем. Я подошла к ближайшей. За ней слышался плач. К следующей.

Там кто-то кричал от боли. За третьей раздавался отчаянный стук. Я медленно пошла вдоль ряда. На табличках были знакомые имена.

И незнакомые. Сотни. Тысячи. Возле каждой двери лежала маленькая стопка записок.

«Помоги». «Не оставляй». «Мне больше не к кому обратиться». Я остановилась посреди зала.

Двери начали открываться. Из них выходили люди. Те самые, которых я видела в коридоре своего кабинета. Они окружали меня, протягивали руки, звали по имени.

Я пыталась отвечать. Пыталась объяснить, что не могу находиться одновременно в сотне мест. Но каждый раз, когда я поворачивалась к одному человеку, кто-то другой начинал плакать громче. Я бросалась к нему.

Тогда третий падал на колени. Я поворачивалась к третьему. И слышала крик за спиной. В какой-то момент я обнаружила, что бегу.

Бегу от двери к двери, спотыкаясь, задыхаясь, пытаясь успеть. Платье цеплялось за выступающие ручки. Волосы лезли в глаза. Сердце колотилось так сильно, что казалось, ещё немного — и грудная клетка не выдержит. Я остановилась возле очередной двери.

За ней кто-то тихо произнёс:

— Если ты уйдёшь, я умру.

Меня словно ударили. Я медленно повернула голову. На двери не было имени. Только знакомый знак.

Чёрные крылья, окружённые тонким золотистым сиянием. Я перестала дышать.

— Люк?..

Ручка повернулась. Дверь приоткрылась. За ней находился Белый Покой. Люцифер лежал на постели. Чёрные крылья были распластаны по белому мрамору, обожжённые перья осыпались пеплом. По коже медленно ползли золотистые трещины. Он тяжело дышал, и каждый вдох, казалось, причинял ему невыносимую боль.

Я бросилась к нему.

— Люк!

Он открыл глаза. Посмотрел на меня. И протянул руку.

— Ника…

Я схватила его ладонь. Она была горячей. Слишком горячей.

— Я здесь, — прошептала я. — Я рядом.

Он попытался улыбнуться.

— Тогда останься.

Я кивнула.

— Конечно.

Но в тот же миг за моей спиной раздался детский плач. Я обернулась. В дверном проёме стояла маленькая девочка. Та самая.

В светлом платье. С деревянной куклой в руках.

— А мне? — спросила она.

Я замерла. Люцифер сжал мои пальцы.

— Ника…

Девочка сделала шаг вперёд.

— Ты ведь обещала помогать.

За ней появились другие люди. Женщина в сером платье. Мужчина с носовым платком. Подросток с заплаканными глазами.

Они стояли молча. Ждали. Я посмотрела на Люцифера. Потом на них.

Снова на Люцифера. Его дыхание становилось всё тяжелее.

— Не уходи, — прошептал он.

Я почувствовала, как по щекам потекли слёзы.

— Я не могу…

Девочка подняла куклу.

— А нас ты бросишь?

Я закрыла глаза. Голоса сливались. Люцифер. Девочка.

Женщина. Мужчина. Сотни голосов. Тысячи.

Все чего-то хотели. Все нуждались. И каждый был уверен, что именно я должна его спасти. Я опустилась на колени.

Прижала ладони к ушам.

— Хватит…

Но голоса становились громче.

— Ника!

— Помоги!

— Не оставляй!

— Ты же можешь!

— Ты должна!

Я закричала.

— Я НЕ МОГУ СПАСТИ ВАС ВСЕХ!

Тишина обрушилась мгновенно. Я сидела на коленях, тяжело дыша. Слёзы капали на белый пол. Медленно подняла голову.

Люди стояли неподвижно. И смотрели на меня. В их глазах не было злости. Только ожидание.

Бесконечное. Ненасытное. Я вдруг поняла, что оно никогда не закончится. Если я помогу одному, придёт другой.

Если спасу десятерых, появится сотня. Если отдам всё, что у меня есть, этого всё равно окажется недостаточно. Я посмотрела на собственные руки. Они были почти прозрачными.

Сквозь кожу просвечивали тонкие золотистые нити, уходившие в разные стороны. Каждая соединяла меня с одним из людей. И каждая медленно вытягивала из меня свет. Я почувствовала слабость. Не обычную усталость после бессонной ночи.

Глубокую, страшную пустоту, словно кто-то постепенно вычерпывал из меня саму жизнь. Я попыталась подняться. Не смогла. Золотистые нити натянулись.

Люди сделали шаг ближе.

— Ещё немного, — попросила женщина.

— Только один раз, — сказал мужчина.

— Ты ведь добрая, — прошептала девочка.

Я посмотрела на них. И впервые почувствовала не жалость. Злость. Горячую, почти обжигающую.

Не на этих людей. На саму невозможность происходящего. На бесконечное требование отдавать, отдавать, отдавать, пока от тебя не останется ничего, кроме удобной пустой оболочки. Я медленно сжала кулаки.

— Нет.

Голос прозвучал хрипло. Почти неслышно. Женщина нахмурилась.

— Что?

Я подняла голову.

— Нет.

Одна из золотистых нитей дрогнула. Я почувствовала, как в груди впервые за долгое время появилось немного воздуха.

— Я могу помочь, — произнесла я, с трудом поднимаясь на ноги. — Но я не могу прожить за вас ваши жизни.

Мужчина шагнул вперёд.

— А если мы не справимся?

Я посмотрела на него.

— Тогда будем искать другие способы. Других людей. Другую поддержку. Но я не могу быть единственной опорой для всех.

Девочка опустила голову.

— Значит, ты нас бросаешь?

У меня болезненно сжалось сердце. Я присела перед ней.

— Нет, маленькая. Я не бросаю тебя.

Она подняла глаза.

— Тогда почему не спасёшь?

Я почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Потому что иногда я не могу.

Слова дались тяжелее, чем я ожидала. Я привыкла находить решения. Искать возможности. Держаться, когда другим страшно.

Но сейчас передо мной стояла маленькая девочка, и я впервые позволила себе произнести вслух то, чего так долго боялась.

— Я не всемогущая.

Девочка долго смотрела на меня. Затем медленно отступила. Её фигура начала растворяться в мягком свете. За ней исчезли остальные.

Один за другим. Золотистые нити обрывались, рассыпаясь крошечными искрами. Я почувствовала, как постепенно возвращаются силы. Но последняя нить оставалась.

Она тянулась к двери Белого Покоя. Я медленно повернулась. Люцифер лежал на постели. Его лицо было бледным, дыхание тяжёлым.

Он смотрел на меня. Молча. Я подошла ближе. Села на край постели.

Осторожно взяла его за руку.

— Я хочу тебе помочь, — прошептала я.

Он не ответил. Я провела большим пальцем по его ладони.

— Очень хочу.

Слёзы снова защипали глаза.

— Но я не могу умереть вместо тебя.

Люцифер медленно прикрыл глаза. Его пальцы чуть крепче сжали мои. И тогда я осторожно разжала руку. Золотистая нить между нами дрогнула.

Но не оборвалась. Она просто стала тоньше. Мягче. Перестала вытягивать из меня свет.

Я смотрела на неё, не понимая, почему от этого становится так больно. Потом медленно поднялась.

— Я сделаю всё, что действительно в моих силах, Люк, — тихо сказала я. — Но не ценой собственного исчезновения.

Белый Покой начал растворяться. Сначала исчезли стены. Потом постель. Затем чёрные крылья.

Последним исчезло его лицо. Я стояла неподвижно, пока вокруг снова не возникла серебристая бесконечность. Столик находился на прежнем месте. Книга лежала закрытой.

Но теперь рядом с ней стоял небольшой глиняный сосуд. Я медленно подошла ближе. Он был самым обыкновенным. Неровная поверхность, грубая обожжённая глина, тонкая трещина, тянувшаяся от горлышка почти до самого дна. Я осторожно взяла его в руки.

Сосуд оказался пустым. И неожиданно тяжёлым. На его поверхности проступили слова. «Наполни меня тем, чего у тебя больше всего. Но помни: я не должен переполниться».

Я долго смотрела на надпись. Потом тихо рассмеялась. Смех получился усталым. Почти беззвучным.

— Ну конечно. А я-то надеялась, что после групповой терапии на несколько тысяч человек мне хотя бы дадут попить.

Я поставила сосуд перед собой. Чего у меня больше всего? Страха? Наверное.

Сострадания? Тоже достаточно. Упрямства? Тут вообще можно открывать оптовый склад.

Но взгляд снова упал на трещину. И я вдруг вспомнила собственное отражение в зеркале. Усталую женщину с пустыми глазами. Бесконечные двери.

Золотистые нити. И маленькую девочку, которая спрашивала, почему я не могу спасти всех. Я медленно провела пальцем по краю сосуда.

— Вины, — прошептала я.

Слово прозвучало неожиданно ясно. Вины за тех, кому не смогла помочь. За тех, кто ушёл. За ошибки.

За собственную усталость. За те дни, когда хотелось закрыть дверь кабинета, выключить телефон и никого больше не слышать. Сосуд потеплел. На его дне появилась первая капля.

Прозрачная. Серебристая. Я вздрогнула. Затем ещё одна.

И ещё. Вода начала медленно подниматься. Я смотрела, как она заполняет неровное глиняное дно, как отражает мягкое сияние окружающего пространства. Вместе с каждой каплей внутри становилось немного легче.

Словно кто-то осторожно снимал с плеч невидимый груз. Я закрыла глаза. Позволила себе вспомнить всё, за что так долго себя обвиняла. Все моменты, когда не успела.

Не догадалась. Не нашла нужных слов. Не смогла изменить чужое решение. Вода поднялась до половины.

Потом выше. Я почувствовала странное облегчение. Почти сладкое. Захотелось отдать ещё.

Всё. До последней капли. Чтобы больше никогда не просыпаться среди ночи с мыслью, что могла сделать иначе. Чтобы не чувствовать тяжести чужой боли.

Чтобы наконец стать свободной от бесконечного внутреннего суда. Вода приблизилась к краю. По трещине пробежала тонкая серебряная полоска. Я замерла.

Ещё немного — и сосуд переполнится. Я почувствовала, как внутри поднимается привычное желание довести начатое до конца. Раз уж отдавать, так всё. И вдруг вспомнила женщину в зеркале.

Пустые глаза. Опущенные плечи. Отсутствие собственной жизни. Я резко вдохнула.

— Нет.

Вода дрогнула. Я крепче обхватила сосуд.

— Не всё.

Ещё одна капля сорвалась с невидимой высоты. Я смотрела, как она медленно падает к поверхности. И впервые не попыталась сделать больше, чем было необходимо. Капля коснулась воды.

По поверхности разошлись тонкие круги. Уровень остановился чуть ниже края. Трещина на сосуде начала затягиваться. Медленно, почти незаметно, словно глина вспоминала свою первоначальную форму.

Я стояла неподвижно. Сосуд больше не казался тяжёлым. Вода внутри светилась мягким серебром. Я осторожно поставила его на стол.

И только тогда заметила, что плачу. Не от боли. Не от страха. Скорее от странного, непривычного ощущения, будто мне наконец разрешили быть обычным человеком.

Не спасателем. Не последней надеждой. Не той, которая обязана выдержать всё. Просто Ника.

Со своими слабостями. Ошибками. Желаниями. И правом иногда не справляться.

Я вытерла щёки.

— Вот ведь зараза, — пробормотала я. — Даже в Раю психологу приходится проходить супервизию.

Книга на столе тихо щёлкнула. По её обложке пробежала золотистая линия. Сосуд растворился в мягком свете. Я медленно подняла голову.

Серебристая дымка вокруг стала гуще. Где-то далеко раздался едва слышный звон.

Второе испытание закончилось.

вон повторился. На этот раз ближе, отчётливее, словно кто-то осторожно провёл ногтем по краю огромного хрустального бокала. Я подняла голову, пытаясь понять, откуда он доносится, но серебристая дымка вокруг оставалась неподвижной. Книга лежала на столе, её обложка больше не светилась. После всего пережитого даже эта тишина казалась подозрительной.

Я хотела сделать шаг, но ноги неожиданно подкосились. Пришлось ухватиться за край столика, чтобы не упасть. Во рту пересохло, виски ломило, а мышцы ныли так, будто я несколько суток подряд таскала мешки с цементом. Впрочем, учитывая количество людей, которых мне только что предложили спасти, мешки выглядели вполне гуманной альтернативой.

И тут под лопатками что-то дёрнулось.

Сначала я решила, что это обычный мышечный спазм. Неприятный, но объяснимый. Попыталась расправить плечи, осторожно повела ими назад и вдруг почувствовала такую острую боль, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Меня согнуло пополам. Из горла вырвался короткий, совершенно чужой звук, больше похожий на сдавленный животный вскрик.

— А-а… Что за…

Договорить я не успела. Позвоночник выгнулся дугой, словно кто-то невидимый ухватил его изнутри и начал медленно выкручивать. Боль прокатилась от поясницы до основания черепа, взорвалась между лопатками и разлилась по рёбрам. Я рухнула на колени, судорожно хватая воздух. Желудок скрутило. К горлу подкатила горячая тошнота, и меня вырвало прямо на прозрачную поверхность, которой, по всем законам мироздания, вообще не должно было существовать.

Я попыталась отползти, но новая судорога пригвоздила меня к месту. Кожа на руках начала светиться. Сначала едва заметно, будто под ней проступили тончайшие белые нити, затем всё ярче. Я в ужасе смотрела, как свечение поднимается по запястьям, исчезает под рукавами платья и вспыхивает на груди. Оно не обжигало кожу. Казалось, свет рождается где-то глубоко внутри, пробираясь наружу сквозь каждую клетку.

За спиной раздался сухой треск.

Я закричала.

На мгновение мне показалось, что позвоночник сломался. Что кости разошлись, мышцы разорвались и сейчас я просто умру посреди этой проклятой серебристой бесконечности, так и не добравшись до Источника. Но вместо смерти пришла новая боль — глубокая, пульсирующая, сосредоточенная в двух точках чуть ниже плеч.

Я попыталась повернуть голову, но шею тут же свело судорогой. За спиной что-то шевелилось. Я чувствовала это совершенно отчётливо: два чужих движения там, где никаких движений быть не могло. Меня затрясло. Я попыталась дотянуться рукой до лопатки, но пальцы не слушались, а любое движение отзывалось такой болью, что из горла вырывался сдавленный хрип.

Что это?

Мысль появилась и тут же рассыпалась. Я не могла её удержать. Не могла вспомнить, как оказалась на полу, почему вокруг серебристый свет и откуда взялась эта невыносимая боль. Хотелось только одного — чтобы всё прекратилось. Немедленно. Хоть на секунду.

Я снова почувствовала движение за спиной и закричала. Попыталась стряхнуть с себя что-то невидимое, извиваясь на прозрачной поверхности, но оно двигалось вместе со мной. Было частью меня. От этой догадки стало настолько страшно, что я перестала сопротивляться и просто застыла, судорожно хватая ртом воздух.

— Нет… Нет, нет, нет…

Я не понимала, что происходит. Совсем. Слёзы застилали глаза, тело тряслось, желудок снова болезненно сократился, хотя выворачивать было уже нечем. Я пыталась вспомнить хоть что-нибудь разумное, за что можно ухватиться, но в голове оставался только бессвязный, оглушительный ужас.

Со мной что-то не так. Что-то ужасно не так.

Я человек.

Я же человек.

За спиной снова что-то дёрнулось. Я зажмурилась и закричала так, что сорвала голос.

Мой крик оборвался, когда за спиной раздался резкий шелест. Я вздрогнула, решив, что это снова что-то происходит с позвоночником, но звук повторился уже впереди. Сквозь слёзы я увидела книгу. Она лежала на столике, совершенно неподвижная, и только серебряные линии на обложке медленно наливались светом.

— Нет… — прохрипела я, пытаясь отползти. — Подожди…

Книга раскрылась.

Страницы взметнулись, переворачиваясь с такой скоростью, что превратились в размытое белое пятно. Я попыталась подняться, но спину пронзило новой судорогой. Руки подломились, и я ударилась плечом о прозрачную поверхность. Перед глазами поплыли тёмные круги. Где-то совсем близко раздался сухой треск, от которого меня затошнило ещё сильнее. Я не знала, что именно трещит, и боялась узнать.

— Пожалуйста… — выдавила я сквозь зубы. — Дайте мне… минуту…

Никто не ответил. Серебристая дымка вокруг закрутилась, огромные кольца над головой ускорили вращение, а пространство начало терять очертания. Я вцепилась пальцами в невидимый пол, словно могла удержаться за него, удержать хоть что-нибудь в этом окончательно обезумевшем мире.

Свет ударил в глаза. Я зажмурилась, но он проникал даже сквозь веки. Последнее, что я почувствовала, прежде чем исчезло ощущение опоры, — два мучительных толчка под лопатками. Словно изнутри кто-то пытался раздвинуть мои кости.

Я закричала снова.

И провалилась в третье испытание.

Серебристая бесконечность исчезла, но падения я так и не почувствовала. Вместо него пришёл холод. Он коснулся лица, забрался под платье, обжёг влажные от слёз щёки. Я лежала на боку, подтянув колени к животу, и никак не могла заставить себя открыть глаза. Спина продолжала пульсировать болью. Каждый вдох отдавался под лопатками, словно там застряли два раскалённых ножа, которые кто-то медленно поворачивал в ранах.

Под ладонью ощущалась гладкая холодная поверхность. Камень. Я попыталась приподняться, но стоило напрячь мышцы, как за спиной что-то мучительно потянулось. Меня передёрнуло, из горла вырвался хрип. Пришлось замереть, прижавшись щекой к камню и дожидаясь, пока перед глазами перестанут плясать белые пятна.

— Сволочи… — прошептала я почти беззвучно. — Хоть бы обезболивающее выдали…

Собственный голос показался незнакомым. Сорванным, жалким. Я ненавидела его таким слышать, но сил даже на злость почти не осталось.

Когда мне наконец удалось открыть глаза, я увидела перед собой огромные чёрные плиты. Их поверхность была отполирована до зеркального блеска, и в ней отражались какие-то огни. Я медленно подняла голову. Надо мной простиралось тёмное небо, усыпанное неподвижными звёздами. Ни облаков, ни луны, ни горизонта. Казалось, каменная площадка висела посреди ночи, отрезанная от всего остального мироздания.

Я попыталась сесть. Руки дрожали, локти подгибались, а по позвоночнику прокатилась новая волна боли. На этот раз она сосредоточилась чуть ниже плеч, там, где продолжало происходить нечто совершенно невозможное. Я почувствовала, как ткань платья натянулась на спине, затем раздался тихий треск. Что-то упругое, чужое, невыносимо чувствительное коснулось холодного воздуха.

Меня затошнило.

Я судорожно обернулась, пытаясь увидеть собственную спину, и успела заметить лишь ослепительно-белую полоску света, дрогнувшую возле плеча. От резкого движения боль прострелила шею, и я едва не рухнула обратно.

Нет. Нет, я не хотела это видеть. Не сейчас. Не когда даже собственные руки казались чужими, а мозг отказывался принимать происходящее. Я зажмурилась, пытаясь удержать дыхание ровным, но получалось плохо.

И тогда я услышала шаги.

Медленные, отчётливые. Каблуки касались каменных плит с негромким сухим стуком. Кто-то приближался, совершенно не торопясь, словно заранее знал, что убежать я всё равно не смогу.

Я подняла голову.

В нескольких метрах от меня стоял Люцифер.

Не тот, которого я оставила умирать в Белом Покое. Передо мной был прежний Люк: высокий, безупречно одетый в тёмно-винный костюм, с аккуратно уложенными чёрными волосами и привычной насмешливой складкой возле губ. Ни золотистых трещин на коже, ни следов ожогов. Он выглядел здоровым. Живым. Настолько настоящим, что у меня болезненно сжалось сердце.

— Люк?.. — выдохнула я.

Он не ответил. Только смотрел на меня, слегка склонив голову. В его глазах отражались неподвижные звёзды, а выражение лица было странно спокойным. Я попыталась подняться, но новая судорога заставила меня вскрикнуть. Пальцы соскользнули с камня, и я опустилась на колени, задыхаясь от боли.

Люцифер сделал шаг ко мне.

Я невольно потянулась навстречу. Не успела даже подумать, что делаю. Просто увидела знакомое лицо и на какую-то долю секунды поверила, что весь этот кошмар наконец закончился.

Но он остановился.

Между нами оставалось несколько шагов.

— Ты можешь прекратить это, Ника, — произнёс он.

Голос был его. До последней интонации. Низкий, чуть хрипловатый, с той особенной ленцой, которая прежде неизменно выводила меня из себя.

Я смотрела на него, пытаясь понять смысл услышанного. Прекратить что? Боль? Испытания? Всё происходящее? Мысли путались, не успевая складываться в предложения. За спиной снова что-то болезненно дрогнуло, и я вцепилась пальцами в собственные колени.

— Что?.. — прошептала я.

Люцифер медленно протянул руку.

И только тогда я заметила, что на его раскрытой ладони лежит маленький серебристый ключ.

Я уставилась на ключ. Маленький, изящный, с причудливо изогнутой бородкой и головкой в форме переплетённых крыльев. На серебре не было ни царапины, ни следа времени. Он лежал на ладони Люцифера так буднично, словно тот собирался предложить мне открыть старинный секретер, а не решить очередную загадку мироздания.

— Что это? — спросила я, с трудом разлепляя пересохшие губы.

— Возможность, — ответил он.

Я подняла на него глаза. Люцифер по-прежнему стоял неподвижно, протягивая руку. Ни привычной насмешки, ни раздражения, ни той едва заметной перемены во взгляде, по которой я научилась угадывать его настроение. И от этого становилось ещё страшнее. Передо мной находился человек, чьи жесты, голос и лицо я знала слишком хорошо, но в нём словно отсутствовало что-то неуловимое, делавшее Люцифера Люцифером.

— Возможность чего?

— Вернуть его.

Я моргнула. Попыталась сосредоточиться на сказанном, но в этот момент под правой лопаткой что-то с силой потянулось наружу. Боль вспыхнула так неожиданно, что я вскрикнула и повалилась на бок. По позвоночнику прокатилась судорога, мышцы спины свело, а ткань платья с резким треском разошлась ещё дальше. Я вцепилась пальцами в холодный камень, пытаясь переждать приступ, но он не заканчивался. Казалось, под кожей медленно разворачивалось что-то огромное, не помещавшееся в человеческом теле.

Я задыхалась. Из глаз текли слёзы, по вискам струился холодный пот. Хотелось свернуться клубком, прижать колени к груди и больше никогда не двигаться, но любое изменение положения отзывалось новым мучительным толчком между лопатками.

— Прекрати… — прохрипела я, сама не понимая, к кому обращаюсь. — Пожалуйста…

Люцифер присел передо мной на корточки. Его лицо оказалось совсем близко, и я невольно потянулась к нему, надеясь хотя бы на прикосновение, на какую-нибудь опору среди этого кошмара. Но он не протянул руки. Только положил серебряный ключ на чёрную плиту между нами.

— Ты можешь избавить его от страданий, — произнёс он. — Он выживет. Его тело восстановится, крылья исцелятся. Больше не будет ни боли, ни золотых трещин, ни медленного угасания в Белом Покое.

Я перестала тянуться к нему.

Слова пробивались сквозь боль медленно, словно мне приходилось вытаскивать каждое из густой вязкой жидкости. Люцифер выживет. Не придётся искать Источник. Не придётся гадать, успею ли вернуться. Он снова откроет глаза, встанет с постели, отпустит какую-нибудь чудовищно неуместную шутку и посмотрит на меня так, будто это я доставила ему все неудобства.

Господи, как же сильно мне захотелось в это поверить.

— Как? — прошептала я.

Люцифер поднялся и отступил в сторону. За его спиной медленно проступили очертания высокой двери. Она возникала прямо из темноты, сначала тонкой серебряной линией, затем тяжёлой створкой из чёрного металла. На её поверхности переплетались два изображения: расправленные крылья и человеческая ладонь, сжимавшая цепь.

— Открой, — сказал он. — И он будет жить.

Я перевела взгляд с двери на ключ. Он лежал совсем близко. Достаточно протянуть руку, взять его, подняться и сделать несколько шагов. Даже сейчас, когда тело буквально разваливалось от боли, это казалось возможным.

Слишком возможным.

— А что за дверью? — спросила я.

Люцифер улыбнулся. Совсем немного, одними уголками губ.

— Его будущее.

Я смотрела на него, ожидая продолжения. Он молчал. Где-то над головой неподвижные звёзды начали медленно гаснуть, одна за другой, и чёрная площадка погружалась в ещё более густую темноту.

— И всё? — выдавила я. — Просто открыть?

— Просто открыть.

Я почти рассмеялась. Получился какой-то жалкий, надломленный звук. После города, полного мёртвых людей, после бесконечных дверей с чужой болью, после того, что сейчас происходило с моей спиной, мне предлагали закончить всё одним поворотом ключа.

Я потянулась к нему.

И в этот момент за спиной раздался влажный, отвратительный хруст.

Боль буквально разорвала меня изнутри. Я рухнула на живот, ударившись подбородком о камень. Из горла вырвался крик, тут же перешедший в захлёбывающийся хрип. Что-то с силой расправилось за плечами, натянуло разорванную ткань и снова сжалось. По плитам разлилось неоново-белое сияние. Я увидела его краем глаза, отражённым в чёрном камне, но не смогла заставить себя посмотреть.

Я не хотела знать.

Не хотела видеть.

Не хотела понимать, почему моё тело больше не подчиняется законам, по которым я прожила всю жизнь.

Меня затрясло. Желудок болезненно сократился, к горлу подкатила желчь. Я попыталась вдохнуть, но воздух словно застрял где-то между рёбрами. Перед глазами поплыли пятна, и на несколько секунд я перестала различать, где нахожусь.

— Ника.

Голос Люцифера прозвучал совсем рядом.

Я с трудом повернула голову.

Он стоял возле двери. Спокойный, невредимый, безупречный. Серебряный ключ по-прежнему лежал на плите, в нескольких сантиметрах от моих пальцев.

— Возьми его, — произнёс Люцифер. — И всё закончится.

Я посмотрела на ключ.

Потом на дверь.

И вдруг заметила то, чего раньше не видела.

От замочной скважины вниз тянулась тонкая чёрная цепь. Она уходила в камень, появлялась снова возле ног Люцифера, поднималась по его телу и исчезала под воротником тёмно-винного пиджака.

Я прищурилась, пытаясь разглядеть её сквозь слёзы.

— Что… это?

Люцифер не ответил.

Я с трудом приподнялась на локте. Цепь едва заметно шевельнулась. Теперь я видела, что она не просто обвивает его тело. Она уходит куда-то глубже, под кожу, словно вплетена в саму его сущность.

— Люк… — прошептала я. — Что за цепь?

Он посмотрел на меня.

И впервые за всё время его улыбка исчезла.

— Цена, Ника.

Я замерла.

— Какая цена?

Он чуть склонил голову, словно удивляясь, что мне приходится объяснять очевидное.

— Он будет жить. Никогда не покинет тебя. Никогда не предаст. Никогда не выберет другую сторону, другой мир или другую женщину. Ты получишь его целиком, без риска потерять.

Я смотрела на чёрную цепь, исчезавшую под его одеждой.

— А он? — спросила я едва слышно.

Люцифер молчал.

— Что получит он?

Ответ прозвучал совершенно спокойно:

— Тебя. И больше никакого выбора.

Я перестала дышать.

Я смотрела на него, пытаясь осмыслить услышанное. Он будет жить. Эти три слова заслоняли всё остальное, настойчиво пробивались сквозь боль, усталость и остатки здравого смысла. Жить. Дышать. Снова язвить, спорить, закатывать глаза при виде моей очередной попытки разобраться в его демонической психике. Больше никаких золотых трещин, обугленных перьев и мучительного ожидания последнего вдоха. Мне предлагали именно то, ради чего я забралась на край мироздания и позволила какой-то древней книге превратить себя в подопытного кролика.

Нужно было всего лишь повернуть ключ.

Я перевела взгляд на чёрную цепь, исчезавшую под воротником его пиджака. Что-то внутри отчаянно сопротивлялось увиденному, но другая часть меня уже торопливо подбирала объяснения. Разве так уж страшно, если он останется рядом? Разве плохо, если больше не сможет причинять боль другим? После того города, после маленькой девочки с деревянной куклой… Возможно, это даже справедливо. Он будет жив, а мир получит гарантию, что Люцифер Морнингстар больше никогда не решит уничтожить кого-нибудь из-за дурного настроения.

Я почувствовала почти физическое облегчение от этой мысли. На несколько секунд даже боль отступила куда-то на задний план.

Господи, Ника. Ты сейчас серьёзно?

Я зажмурилась. Перед глазами вспыхнула разрушенная площадь, деревянная кукла, маленькая рука, протянутая к Люциферу. Я действительно хотела, чтобы он больше никогда не смог повторить подобное. Но когда именно желание защитить других превратилось в готовность распоряжаться чужой волей? И почему я так старательно называла это справедливостью, хотя прекрасно понимала, что предлагается мне совсем другое?

За спиной что-то резко дёрнулось. Меня выгнуло от боли, и я едва успела упереться ладонями в камень. Под лопатками раздался хруст, затем мучительное ощущение натяжения, словно кто-то медленно вытягивал из моего позвоночника раскалённые металлические прутья. Я закусила губу, пытаясь не закричать, но крик всё равно вырвался. По чёрным плитам скользнуло белое сияние. На этот раз оно вытянулось далеко в стороны, дрогнуло и снова съёжилось за моей спиной.

Я не смотрела. Не могла. Мозг и без того едва справлялся с происходящим, а любое новое доказательство того, что моё тело перестало быть человеческим, грозило окончательно разрушить последние остатки самообладания.

— Ты слишком долго думаешь, — произнёс Люцифер.

Я подняла на него мокрое от слёз лицо.

— А ты слишком мало объясняешь, — прохрипела я. — Хотя… в этом отношении ты удивительно похож на оригинал.

Он слегка улыбнулся.

— Разве имеет значение, как именно он будет спасён?

Я посмотрела на его лицо. Такое знакомое, что хотелось протянуть руку и коснуться щеки, проверить, почувствую ли тепло кожи. И вдруг поняла, насколько сильно мне этого хочется. Не просто убедиться, что он жив. Не просто выполнить обещание. Мне хотелось, чтобы он посмотрел на меня так, как смотрел иногда, когда забывал о собственном величии. Чтобы снова произнёс моё имя этим своим низким голосом. Чтобы я могла злиться на него за невозможный характер, смеяться над его шутками и знать, что завтра он всё ещё будет существовать где-то в этом безумном мироздании.

И, желательно, рядом со мной.

От последней мысли стало страшнее, чем от боли.

Я ведь так долго объясняла себе всё происходящее состраданием. Профессиональной привычкой помогать. Человеческой жалостью к существу, которое оказалось способно страдать. Очень удобные объяснения. Особенно для психолога, который прекрасно умеет распознавать чужие защитные механизмы и с поразительной изобретательностью сооружает собственные.

Я боялась потерять Люцифера не только потому, что он умирал.

Я боялась потерять его для себя.

Осознание оказалось таким внезапным, что я даже перестала следить за дыханием. В груди болезненно сжалось что-то горячее, живое, совершенно не поддающееся привычным объяснениям. Я посмотрела на серебряный ключ, лежавший возле моей руки, и поняла, почему предложение казалось настолько соблазнительным.

Мне обещали не просто спасти Люцифера.

Мне обещали, что он никогда меня не оставит.

Что не отвернётся, не выберет кого-то другого, не исчезнет однажды из моей жизни, оставив после себя очередную дыру, которую придётся учиться переживать.

Никогда.

Какое страшное слово, когда его произносят в обмен на чужую свободу.

— Ты получишь всё, чего хочешь, — тихо сказал Люцифер, словно прочитав мои мысли.

Я судорожно втянула воздух. Пальцы сами потянулись к ключу, остановившись в нескольких сантиметрах от серебряной головки. Я ненавидела себя за это движение. И одновременно отчаянно хотела закончить мучения, перестать бояться, перестать ждать, когда оборвётся его дыхание.

— А если он не захочет быть со мной? — спросила я.

Люцифер чуть склонил голову.

— Тогда он всё равно останется.

Я медленно подняла глаза.

Вот оно.

Я посмотрела на чёрную цепь, исчезавшую под его одеждой. И вдруг я представила настоящего Люцифера. Его ярость, когда кто-нибудь пытался диктовать ему условия. Его болезненную гордость. Его отвратительную привычку делать всё наперекор, даже если это грозило обернуться катастрофой. Представила, как он однажды посмотрит на меня и захочет уйти. А потом обнаружит, что не может.

Что дверь открывается только с моей стороны.

Что его желания больше ничего не значат.

Что даже ненавидеть меня он сможет лишь до тех пор, пока это не противоречит условиям сделки.

Я почувствовала, как желудок болезненно сжался.

— Он же будет меня ненавидеть, — прошептала я.

— Нет, — спокойно ответил Люцифер. — Ты сможешь избавить его и от этого.

Меня словно ударили по лицу.

Я отдёрнула руку от ключа.

В этот момент под левой лопаткой что-то с оглушительным хрустом расправилось. Боль пронзила спину, ударила в грудь, заставив меня захлебнуться собственным криком. Я повалилась набок, судорожно пытаясь найти положение, в котором можно хотя бы вдохнуть. Позади меня метнулась огромная полоса неоново-белого света, и по камню прокатился странный шорох, похожий на шелест тысяч тончайших стеклянных пластинок.

Я зажмурилась, вцепившись пальцами в волосы.

— Хватит… Пожалуйста, хватит…

Но тело продолжало меняться. Я чувствовала каждое движение за спиной, каждое болезненное натяжение незнакомых мышц. Меня трясло так сильно, что зубы стучали друг о друга. На мгновение я совершенно забыла о ключе, двери и Люцифере. Осталось только отчаянное желание выжить, сохранить рассудок и не развалиться на части прямо здесь.

Когда приступ немного ослаб, я обнаружила, что лежу щекой на холодном камне. Серебряный ключ находился совсем рядом. Достаточно было протянуть пальцы.

Я смотрела на него сквозь слёзы.

И впервые за всё время мне захотелось не взять его, а швырнуть как можно дальше.

Но я не двигалась.

Потому что за этой дверью всё ещё обещали жизнь Люциферу.

А я всё ещё не знала, хватит ли у меня сил отказаться.

Я лежала на холодных плитах, не сводя глаз с серебряного ключа. Он был так близко, что я различала крошечные завитки на его головке. Протяни руку, сомкни пальцы, поверни в замке — и всё закончится. Люцифер будет жить. Мне больше не придётся бояться, что, пока я прохожу эти проклятые испытания, его сердце остановится. Не придётся возвращаться в Белый Покой и смотреть на пустую постель, пытаясь понять, почему я не успела.

Я медленно протянула руку. Кончики пальцев коснулись холодного серебра, и меня затрясло сильнее. Я могла спасти его. Прямо сейчас. Не когда-нибудь, не при условии, что выдержу ещё одну пытку, а здесь, одним движением. И какая-то отчаянная, измученная часть меня уже соглашалась. Пусть останется. Пусть ненавидит. Пусть никогда не простит. Главное, чтобы дышал. Чтобы существовал. Чтобы у меня хотя бы оставалась возможность однажды увидеть его снова.

От этой мысли стало тошно.

Я ведь прекрасно понимала, что делаю. Не в первый раз видела, как страх потери превращается в желание контролировать другого человека. Как заботой называют запреты, любовью — собственничество, а фразой «я же ради тебя» оправдывают поступки, от которых у другого постепенно не остаётся собственной жизни. Я объясняла это клиентам сотни раз. И сейчас, лежа на полу посреди какого-то невозможного пространства, сама пыталась убедить себя, что лишить Люцифера свободы — вполне приемлемая цена за его спасение.

Но ведь он умирал.

Вот что никак не укладывалось в голове. Все мои знания, убеждения, принципы разбивались об одну простую, чудовищную мысль: если я сейчас откажусь, он может умереть. По-настоящему. Окончательно. И тогда мне придётся жить с пониманием, что возможность спасти его была у меня в руках, а я сама её отвергла.

— Ты боишься, — произнёс стоявший возле двери Люцифер.

Я подняла голову. Его лицо оставалось спокойным, почти ласковым, и от этого хотелось закричать. Настоящий Люк наверняка уже отпустил бы какую-нибудь издевательскую реплику, обвинил меня в излишней драматичности или предложил выставить счёт за потраченное на него время. Этот же терпеливо ждал, пока я сломаюсь.

— Да, — выдохнула я. — Боюсь.

— Тогда зачем мучить себя? Ты можешь больше никогда его не потерять.

Я посмотрела на ключ. Мои пальцы всё ещё лежали на серебряной головке, но я никак не могла заставить себя сжать их. За спиной мучительно потянуло, и я почувствовала, как что-то огромное и горячее медленно расправляется под кожей. Боль заставила меня прикусить губу. Во рту появился солоноватый привкус крови, однако на этот раз я даже не попыталась повернуться. Мне не хотелось знать, что там происходит. Не сейчас, когда оставшихся сил едва хватало, чтобы удерживать одну-единственную мысль.

Я не хочу его терять.

Она была такой простой, такой беспощадной, что все остальные объяснения вдруг показались жалкими. Я не хотела возвращаться в мир, где Люцифера больше нет. Не хотела привыкать к отсутствию его голоса, к тому, что никто больше не назовёт меня своей особенной интонацией, не посмотрит с раздражённым восхищением, не заставит одновременно смеяться и мечтать придушить его собственными руками.

Я не хотела, чтобы он умер.

И не хотела, чтобы он ушёл от меня.

Вот только это были два совершенно разных желания.

Я медленно убрала пальцы с ключа и прижала ладонь к груди, пытаясь справиться с внезапной тяжестью. Сердце билось так часто, что становилось трудно дышать. Мне хотелось плакать, ругаться, торговаться с этим проклятым мирозданием. Предложить ему что-нибудь другое. Собственные годы жизни, здоровье, память — что угодно, лишь бы не выбирать между смертью Люцифера и его свободой.

— Если я открою дверь… — начала я и осеклась, пережидая болезненный спазм под лопатками. — Он будет понимать, что произошло?

— Разумеется.

— Будет помнить, кем был?

— Да.

— И будет знать, что это я?..

Люцифер чуть склонил голову.

— Что именно ты?

Я сглотнула. Горло саднило, голос почти исчез, но я заставила себя закончить:

— Что это я отняла у него возможность выбирать.

— Он будет знать, что ты спасла ему жизнь.

— Я не об этом спросила.

Впервые за всё время в его взгляде промелькнуло что-то похожее на раздражение. Совсем лёгкое, почти незаметное, но мне хватило и этого. Я смотрела на чёрную цепь, уходившую под его воротник, и представляла, как настоящий Люцифер однажды обнаружит её. Как поймёт, что не может уйти, даже если захочет. Что его любовь, ненависть, верность, даже право ошибаться теперь принадлежат не ему.

Принадлежат мне.

Меня передёрнуло.

Я любила его.

Эта мысль возникла без предупреждения, без привычных оговорок и попыток спрятаться за профессиональными терминами. Я любила этого невыносимого, жестокого, самоуверенного мерзавца. Не потому, что он заслужил любовь. Не потому, что сумела забыть увиденное в разрушенном городе. И уж точно не потому, что собиралась его исправить. Просто где-то среди наших ссор, насмешек, разговоров и редких мгновений настоящей близости случилось то, чего я так старательно не замечала.

Я влюбилась.

И теперь мне предлагали превратить это чувство в пожизненный приговор для нас обоих.

Я закрыла глаза. По щекам текли слёзы, а за спиной продолжало болезненно пульсировать что-то чужое, непонятное, пугающее. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь наконец сказал, как правильно поступить. Чтобы появился Бог, ангел, хоть чёртов небесный нотариус и объяснил, почему за возможность спасти любимого человека нужно платить его свободой.

Но никто не появлялся. Я открыла глаза и посмотрела на ключ, лежавший у самой ладони.

— Я не хочу быть его клеткой, — прошептала я.

Слова прозвучали так тихо, что я едва расслышала их сама.

И всё-таки произнесла.

Люцифер долго смотрел на меня. Его лицо оставалось спокойным, но что-то в этом спокойствии изменилось. Исчезла почти ласковая снисходительность, с которой он предлагал мне ключ. Теперь он казался человеком, которому впервые за долгое время пришлось столкнуться с непредвиденным обстоятельством.

— Клеткой? — переспросил он. — Ты называешь спасение клеткой?

Я попыталась подняться. Ладони скользили по гладким плитам, колени дрожали, а спину сводило при каждом движении. Пришлось опереться на одну руку и замереть, пережидая очередную волну боли. За плечами что-то тяжело шевельнулось, и я почувствовала, как натянулась кожа вдоль позвоночника. Хотелось снова лечь, закрыть глаза и больше никогда не вставать. Но я заставила себя поднять голову.

— Нет. Я называю клеткой то, из чего нельзя выйти по собственной воле.

— Ты рассуждаешь о свободе, пока он умирает, — произнёс Люцифер. — Подумай, Ника. Ты можешь сколько угодно гордиться своими принципами, но они не согреют его остывшее тело.

Я вздрогнула. Перед глазами возник Белый Покой, неподвижные чёрные крылья на мраморе, золотистые трещины, медленно расползающиеся по коже. Мне вспомнилось, как тяжело он дышал, как старался скрыть боль даже тогда, когда на это уже почти не оставалось сил. Я представила, что вернусь слишком поздно. Что больше никогда не услышу его голоса. От этой мысли грудь сдавило так сильно, что пришлось судорожно втянуть воздух.

— Не надо, — прошептала я.

— Чего именно?

— Говорить о нём так, будто он уже умер.

— Но он умрёт, если ты откажешься.

Я закрыла глаза. Именно этих слов я боялась больше всего. Не угроз, не очередного приступа боли, даже не того чудовищного превращения, которое продолжалось за моей спиной. Я боялась услышать, что сама стану причиной его смерти. Что однажды, если мне вообще удастся пережить сегодняшний день, я буду вспоминать серебряный ключ и ненавидеть себя за то, что не взяла его.

Пальцы снова потянулись к холодному металлу. Я остановила руку лишь в последний момент. Мне хотелось схватить ключ, прижать к груди, спрятать от всех и немедленно открыть проклятую дверь. Я даже на секунду представила, как Люцифер просыпается совершенно здоровым. Как раздражённо осматривает собственные крылья, требует объяснений и, разумеется, обвиняет меня в том, что я заставила его пережить столь унизительное приключение.

А потом он замечает цепь.

Я посмотрела на мужчину перед собой. На его красивое, совершенно невозмутимое лицо. На чёрные звенья, исчезавшие под воротником пиджака.

— Ты ведь предлагаешь мне не его жизнь, — сказала я, с трудом выговаривая слова. — Ты предлагаешь мне владеть ею.

— Какая разница, если он останется жив?

— Для тебя никакой. Для него — вся.

Люцифер медленно выпрямился. Его взгляд стал холоднее, а неподвижные звёзды над нами вдруг вспыхнули ослепительным белым светом. Я почувствовала, как под лопатками снова нарастает мучительное давление. Что-то незнакомое, тяжёлое потянулось в стороны, заставив меня выгнуться. По спине прокатилась судорога, и я вскрикнула, едва удержавшись на коленях. На чёрных плитах появилось широкое неоново-белое отражение, похожее на два изломанных языка пламени.

— Ты можешь потерять его навсегда, — произнёс Люцифер.

Я всхлипнула, пытаясь справиться с болью.

— Знаю.

— Он может никогда не узнать, что ты сделала ради него.

— Знаю…

— Даже если выживет, он может выбрать жизнь, в которой для тебя не будет места.

Последние слова оказались неожиданно болезненными. Я опустила голову, чувствуя, как слёзы падают на камень. Перед глазами возник Люцифер, уходящий от меня по собственной воле. Живой, здоровый, свободный. Возможно, счастливый. С кем-то другим. И мне пришлось признать, что такая возможность пугала меня почти так же сильно, как его смерть.

Но ведь именно этого я ему и желала. Жизни, которая принадлежала бы ему самому.

Не мне.

Я медленно подняла голову.

— Тогда пусть выбирает.

Люцифер нахмурился.

— Даже если выберет не тебя?

Я судорожно вдохнула. В груди всё сжалось, а горло перехватило так, что ответ удалось произнести не сразу.

— Даже если не меня.

На мгновение мне показалось, что он сейчас рассмеётся. Назовёт меня глупой, наивной, безнадёжно сентиментальной. Настоящий Люцифер наверняка нашёл бы десяток способов высмеять подобное заявление. Но мужчина передо мной молчал, и это молчание почему-то помогло мне окончательно понять, чего я хочу.

Я хотела, чтобы Люцифер жил. Хотела так отчаянно, что готова была ползти за этой водой через весь ад, если понадобится. Хотела однажды увидеть его здоровым, услышать очередную невыносимую шутку, снова поругаться с ним из-за какой-нибудь совершенно идиотской мелочи. Но если ради этого придётся превратить его в послушную тень самого себя, то кого именно я спасу?

Точно не того мужчину, которого полюбила.

Я посмотрела на серебряный ключ. Он лежал возле моей ладони, всё такой же маленький, красивый и страшный. Я осторожно коснулась его пальцами, почувствовала холод металла и медленно отодвинула от себя.

— Нет, — произнесла я.

— Это твой окончательный ответ?

Я посмотрела на Люцифера. Его глаза были такими знакомыми, что сердце болезненно сжалось. На мгновение мне захотелось попросить прощения. У него, у настоящего Люка, который сейчас умирал где-то далеко и даже не подозревал, что я только что отказалась от гарантии его спасения.

— Да.

— Ты понимаешь последствия?

Я кивнула, хотя слёзы продолжали течь по щекам.

— Если он умрёт… — Голос сорвался. Я сглотнула и попробовала снова. — Если он умрёт, я не знаю, как буду с этим жить. Но я не стану решать за него, кого любить, кого ненавидеть и с кем оставаться. Даже ради его спасения.

Люцифер долго смотрел на меня. Затем медленно опустил взгляд на ключ.

— Ты отказываешься от него?

Я с трудом выпрямилась, чувствуя, как дрожит каждая мышца.

— Я отказываюсь от права распоряжаться им.

Серебряный ключ треснул.

Я вздрогнула. По его поверхности пробежала тонкая чёрная линия, затем ещё одна. Металл раскололся на несколько частей, и осколки рассыпались по плитам мелкими светящимися искрами. Одновременно цепь на теле Люцифера натянулась, издав пронзительный металлический звон.

Он резко поднял голову.

Впервые за всё время на его лице появилось выражение, которое я не смогла узнать.

Потом чёрные звенья лопнули.

Одно за другим они осыпались на камень, растворяясь ещё до того, как успевали коснуться поверхности. Люцифер медленно отступил к двери. Его фигура начала терять очертания, тёмно-винный костюм расплывался в воздухе, а знакомое лицо становилось всё более прозрачным.

— Подожди! — вырвалось у меня.

Он остановился.

— Он… — Я едва могла говорить. — Он будет жить?

Люцифер посмотрел на меня.

И ничего не ответил.

Дверь за его спиной рассыпалась серебряной пылью. Вслед за ней исчезла его фигура, а затем погасли звёзды. Я осталась одна посреди чёрной площадки, с мокрым от слёз лицом, дрожащими руками и страшной неизвестностью, которую сама только что выбрала.

Где-то далеко раздался звон.

Тот самый, который я уже слышала после предыдущих испытаний.

На этот раз он прозвучал трижды.

И всё вокруг начало исчезать.

Последний удар колокола ещё дрожал в воздухе, когда за моей спиной раздался резкий хлопок.

Такой громкий, что я инстинктивно пригнула голову, решив, что прямо за мной что-то взорвалось. Но прежде чем успела обернуться, из-за плеч вырвался ослепительный белый свет. Он залил чёрные плиты, уничтожил последние очертания исчезающего пространства и на мгновение превратил всё вокруг в сплошное сияние.

А потом пришла боль.

Я даже не сразу закричала. Воздух вышибло из лёгких, тело выгнулось дугой, а вдоль позвоночника прокатился такой чудовищный спазм, что мне показалось, будто кости одновременно ломаются и срастаются заново. Под лопатками что-то с оглушительным треском расправилось, потянув за собой мышцы, сухожилия и, кажется, половину внутренних органов.

Я рухнула на колени, пытаясь вдохнуть. Не получилось. Перед глазами плясали белые пятна, сердце колотилось где-то в горле, а за спиной происходило нечто совершенно невозможное. Я чувствовала движение там, где никогда не было никаких мышц. Ощущала тяжесть, которой не должно было существовать. И самое страшное — всё это было частью меня.

— А-а-а!.. — Крик вырвался наконец, сорвав остатки голоса.

Я попыталась схватиться за спину, но едва подняла руку, как новое движение за плечами заставило меня вскрикнуть ещё сильнее. Что-то огромное распахнулось позади, и по пространству прокатилась волна горячего воздуха. Меня бросило вперёд. Ладони ударились о холодную поверхность, ногти скользнули по гладкому камню.

Нет. Пожалуйста. Я больше не могу.

Я уже не понимала, где нахожусь. Не помнила, закончились ли испытания. Не могла даже связно подумать о Люцифере. Осталось только тело, которое словно разрывали изнутри, и отчаянное желание, чтобы это наконец прекратилось.

Последнее, что я почувствовала, — странный толчок между лопатками. Не болезненный, а мощный, окончательный, словно что-то огромное встало на предназначенное ему место.

Белый свет вспыхнул ещё ярче.

И я провалилась в темноту.

Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно кто-то пытался вытащить меня со дна очень глубокого колодца.

Сначала я услышала тишину.

Не ту обычную тишину, в которой всё равно существуют шорохи, дыхание, отдалённые звуки. Здесь не было ничего. Ни ветра, ни голосов, ни привычного фонового гула, который сопровождает любое живое пространство. Только моё собственное дыхание — хриплое, неровное, слишком громкое.

Я попыталась открыть глаза. Веки показались неподъёмными. Пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем окружающий мир перестал расплываться.

Надо мной медленно вращались огромные серебряные кольца. Между ними тянулись тончайшие золотистые нити, а в прозрачной глубине пространства клубился знакомый светящийся туман.

Я узнала серебряные кольца над головой. Но ещё несколько секунд не решалась пошевелиться. Сколько времени прошло, я не представляла. Здесь не существовало ни дня, ни ночи, ни часов. Я могла пролежать без сознания несколько минут, несколько суток или целую вечность. И эта мысль заставила меня похолодеть.

Люцифер.

Я попыталась резко подняться, но тело немедленно высказало своё категорическое несогласие.

Болело всё.

Абсолютно всё, начиная от кончиков пальцев и заканчивая мышцами, о существовании которых я раньше даже не подозревала. Казалось, меня вывернули наизнанку, тщательно прополоскали в кипятке, а потом собрали обратно, руководствуясь инструкцией от совершенно другого организма.

Я застонала и осторожно повернула голову. Даже это простое движение отозвалось тупой болью в шее и плечах. Спина ныла особенно сильно, но прежней разрывающей агонии уже не было. Вместо неё ощущалась странная тяжесть, будто кто-то положил мне на лопатки два огромных, тёплых одеяла.

Я попробовала пошевелиться.

За спиной что-то мягко дрогнуло.

Я замерла.

Нет.

Нет, только не сейчас.

Мне не хотелось ни смотреть, ни выяснять, ни даже думать об этом. Я всё ещё надеялась, что стоит окончательно проснуться, как выяснится, что никакого превращения не было. Что всё происходящее — результат чудовищного нервного срыва, переутомления или галлюцинации, которую мой измученный мозг придумал в качестве последнего развлечения.

Пожалуйста, пусть это будет галлюцинация.

Я медленно вдохнула, пытаясь собрать остатки сил. Нужно было встать. Найти воду. Вернуться к Люциферу. Остальное могло подождать, включая мой внезапно расширившийся анатомический ассортимент.

И тут я заметила нечто странное.

Примерно в метре от меня, на уровне глаз, прямо в воздухе висел небольшой флакон.

Я несколько раз моргнула.

Флакон никуда не исчез.

Он был удивительно красивым: вытянутый, из прозрачного стекла с едва заметным перламутровым отливом, с тонким серебряным горлышком и пробкой, напоминавшей крошечную распустившуюся розу. По стенкам вились золотистые узоры, похожие на живые ветви. Внутри переливалась жидкость, которую невозможно было назвать просто водой. Она казалась одновременно прозрачной и наполненной светом. В её глубине медленно двигались крошечные серебряные искры, то собираясь в причудливые созвездия, то рассыпаясь вновь.

Флакон слегка покачивался в воздухе, словно терпеливо дожидался, когда я наконец обращу на него внимание.

Я приподнялась на локте, стараясь не обращать внимания на протестующее тело.

— Только не говорите, что это ещё одно испытание, — прохрипела я.

Флакон невозмутимо продолжал висеть.

Я присмотрелась внимательнее.

На его передней стороне обнаружилась маленькая этикетка из плотной кремовой бумаги. Края были украшены изящным золотым орнаментом, а посередине красовалась надпись, выполненная красивым, почти каллиграфическим почерком.

Я прищурилась, пытаясь разобрать первые слова.

«Живительный глоток».

Сердце болезненно ударило в грудь.

Я подалась вперёд, забыв об усталости, и едва не вскрикнула, когда за спиной что-то тяжёлое шевельнулось вслед за мной.

Вода.

Это была вода из Первичного Источника.

Я нашла её.

Вернее, она нашла меня.

Несколько секунд я просто смотрела на флакон, не решаясь протянуть руку. После всего пережитого мне было трудно поверить, что он действительно существует. Что три испытания закончились. Что я не ошиблась в последнем выборе и всё-таки получила шанс спасти Люцифера.

А потом мой взгляд опустился чуть ниже.

Под красивым названием обнаружился целый абзац мелкого текста.

Я нахмурилась.

— Вы издеваетесь?..

Я наклонилась ближе, стараясь удержать флакон в фокусе. Буквы на этикетке были мелкими, но удивительно чёткими. Каждая словно светилась изнутри, будто кто-то потратил немыслимое количество божественной энергии на создание самой нелепой инструкции во вселенной.

Я начала читать.

«Живительный глоток.

Принимать внутрь. Не разбавлять. Не кипятить. Не использовать в качестве средства для мытья посуды.

Хранить в недоступном для идиотов месте.

Если вам кажется, что вы умираете, — не волнуйтесь, это пройдёт.

Если вам кажется, что вы влюблены, — это не пройдёт.

С наилучшими пожеланиями, Первоисточник.

P.S. Крылья не трогать руками. Они сами знают, что делать».

Я перечитала написанное.

Потом ещё раз.

Особенно внимательно — предпоследнюю строчку.

— Ах ты ж… — выдохнула я.

Несколько секунд я просто смотрела на этикетку, пытаясь решить, что именно возмущает меня сильнее: рекомендации по мытью посуды, предупреждение об идиотах или тот факт, что какая-то древняя космическая субстанция только что совершенно бесцеремонно прокомментировала мою личную жизнь.

— Значит, так, — медленно произнесла я, обращаясь к пустоте. — Три испытания. Психологические пытки. Переломанная спина. А в качестве бонуса — любовный гороскоп от водопроводной системы мироздания?

Флакон чуть качнулся.

Я подозрительно прищурилась.

— Ты сейчас смеёшься?

Разумеется, ответа не последовало.

Я снова посмотрела на этикетку. Строчка про влюблённость никуда не исчезла. Более того, мне показалось, что золотые буквы на мгновение вспыхнули ярче.

— Прекрасно. Теперь даже вода в курсе. Осталось только вывесить объявление на воротах Ада.

Я осторожно протянула руку и взяла флакон. Стекло оказалось неожиданно тёплым. Внутри мягко переливалась серебристая жидкость, и от одного прикосновения по пальцам разлилось приятное покалывание. Я поднесла сосуд ближе к лицу, разглядывая золотые узоры, и почувствовала, как к горлу подкатывает совершенно нелепое желание рассмеяться.

После всего пережитого мне действительно хотелось смеяться.

И плакать.

И, желательно, придушить кого-нибудь из местной администрации.

— Я сейчас найду этого Первоисточника и утоплю в нём его чувство юмора, — пробормотала я.

В ответ за моей спиной что-то шевельнулось.

Я замерла.

Медленно, очень медленно опустила глаза на последнюю строчку этикетки.

«Крылья не трогать руками. Они сами знают, что делать».

— Нет, — тихо сказала я. — Вот об этом мы сейчас даже разговаривать не будем.

Что-то за спиной мягко дрогнуло ещё раз, словно выражая несогласие.

Я зажмурилась.

— Я сказала — не будем!

И тут меня пронзила другая мысль.

Люцифер.

Вся нелепость происходящего мгновенно потеряла значение. Я сжала флакон обеими руками, прижимая его к груди. Он был настоящим. Тёплым. Полным живительной воды. И где-то далеко, в Белом Покое, умирал мужчина, ради которого я только что едва не лишилась рассудка.

Я не знала, сколько времени прошло.

Не знала, успею ли вернуться.

Я посмотрела на светящуюся жидкость и осторожно провела большим пальцем по стеклу.

— Только дождись меня, Люк, — прошептала я. — Пожалуйста.

Часть LVII. «Я принесла тебе воду. Не ори»

Рай. Белый Покой. После обеда

В Белом Покое было тихо.

Люцифер лежал на широкой постели, почти не двигаясь. За последние часы золотистые трещины расползлись от ключиц к шее, поднялись вдоль скул и теперь тонкими светящимися линиями пересекали виски. Иногда они вспыхивали ярче, и тогда его тело едва заметно вздрагивало, словно под кожей проходил электрический разряд.

Чёрные крылья лежали по обе стороны от него. Некогда великолепные, способные заслонить половину неба, теперь они казались тяжёлыми и безжизненными. Обожжённые перья осыпались от малейшего движения, оставляя на белом покрывале тёмные хлопья пепла. Люцифер старался не смотреть на них. Впрочем, в последнее время он вообще предпочитал смотреть в потолок.

Дышать становилось труднее. Каждый вдох приходилось делать сознательно, преодолевая неприятное ощущение, будто грудную клетку медленно стягивают раскалёнными обручами. Он уже не пытался менять положение тела. Несколько часов назад эта затея закончилась настолько мучительным приступом, что теперь даже желание повернуться на бок казалось неоправданной роскошью.

И всё же, когда за дверью послышались осторожные шаги, Люцифер нашёл силы слегка приподнять бровь.

— Если это очередной целитель, передайте ему, что я умер, — произнёс он хрипло. — И завещал выставить счёт за беспокойство.

Дверь тихо открылась.

На пороге стояла Ханиэль.

Она не сразу вошла. Несколько мгновений смотрела на брата, словно пыталась совместить того Люцифера, которого помнила, с мужчиной на постели. Её взгляд скользнул по золотым трещинам, остановился на обожжённых крыльях, затем вернулся к его лицу.

Люцифер заметил это.

— Только не говори, что я плохо выгляжу, — предупредил он. — Я и без того сегодня не в настроении принимать комплименты.

Ханиэль улыбнулась. Очень слабо.

— Ты всегда был невыносим.

— Приятно слышать, что хоть что-то во мне осталось неизменным.

Она подошла к постели. Медленно, будто боялась, что слишком резкое движение разрушит хрупкое равновесие, благодаря которому он всё ещё находился здесь.

Люцифер наблюдал за ней из-под полуприкрытых век. Когда сестра остановилась рядом, он попытался приподнять руку, но пальцы лишь едва заметно шевельнулись на покрывале.

Ханиэль увидела это. Ничего не сказала, только осторожно взяла его ладонь в свои.

Она была горячей. Неправильно горячей, словно под кожей брата тлели угли.

— Ты мог бы позвать меня, — тихо произнесла она.

— И испортить тебе день? Я всё-таки старший брат. Должен подавать пример благородства.

Ханиэль опустила голову. Несколько секунд она разглядывала его пальцы, осторожно поглаживая большим пальцем костяшки, а потом придвинулась ближе.

— Можно я тебя обниму?

Люцифер посмотрел на неё с привычным выражением снисходительного недоумения.

— Ханиэль, мне кажется, мы уже вышли из возраста, когда…

Она не дала ему закончить. Очень осторожно наклонилась, стараясь не задеть крылья, и обняла его за плечи.

Люцифер резко втянул воздух. По его лицу прошла судорога, пальцы непроизвольно сжались.

Ханиэль тут же отстранилась.

— Прости! Я…

— Тише, — выдохнул он. — Просто… с крыльями осторожнее.

Она замерла, не решаясь снова приблизиться.

Тогда Люцифер, собрав остатки сил, медленно повернул ладонь и коснулся её руки.

— Иди сюда, маленькая.

Ханиэль наклонилась снова. На этот раз она лишь осторожно прижалась щекой к его плечу, обнимая так бережно, словно держала в руках что-то бесконечно дорогое и уже надтреснутое. Люцифер прикрыл глаза. Его рука с трудом поднялась на несколько сантиметров и легла ей на спину.

Этого движения хватило, чтобы Ханиэль перестала сдерживать слёзы.

Он почувствовал, как дрогнули её плечи.

— Ну вот, — пробормотал Люцифер. — Я ещё жив, а ты уже портишь мне репутацию.

Она тихо рассмеялась сквозь слёзы, не поднимая головы.

— У тебя ужасная репутация.

— И я потратил на неё целую вечность. Прошу уважать вложенные усилия.

Ханиэль обняла его чуть крепче, насколько позволяли раны. Люцифер ничего не сказал. Только на мгновение прижался щекой к её волосам, как делал когда-то очень давно, когда она была маленькой и прибегала к нему после очередной ссоры с остальными.

За прошедшие тысячелетия изменилось почти всё.

Но сестра по-прежнему помещалась в его объятиях.

— Я скучала по тебе, — прошептала Ханиэль.

Люцифер открыл глаза. Несколько мгновений смотрел поверх её плеча в пустоту, затем осторожно провёл пальцами по её волосам.

— Знаю, маленькая.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Ты ведь поправишься?

Вопрос прозвучал почти по-детски. Без надежды на убедительные объяснения, без попытки выяснить прогноз. Просто просьба к старшему брату, который когда-то казался ей способным справиться с чем угодно.

Люцифер посмотрел на неё. Золотая трещина возле виска вспыхнула, и он на мгновение стиснул зубы, пережидая боль.

А затем улыбнулся.

— Разумеется. У меня ещё слишком много незаконченных дел.

Ханиэль попыталась улыбнуться в ответ.

— Например?

— Например, выяснить, кто разрешил тебе вырасти, пока меня не было рядом.

Она снова тихо рассмеялась и вытерла щёки ладонью.

Люцифер смотрел на сестру, стараясь сохранить улыбку. Он чувствовал, как с каждым вдохом тело становится тяжелее, как золотистый жар медленно подбирается к сердцу. Но он не собирался показывать ей, насколько ему плохо. Пусть хотя бы несколько минут у неё снова будет старший брат, который способен защитить её от всего на свете.

Даже если сейчас он едва мог поднять руку.

Ханиэль ещё некоторое время сидела рядом, не выпуская его руки. Люцифер чувствовал, как она старается дышать ровно, как осторожно касается его пальцев, словно боится обнаружить, что они стали холодными. Он знал эту привычку. В детстве она точно так же держалась за его руку после кошмаров, пока не убеждалась, что опасность миновала.

Только теперь он не мог пообещать ей, что всё будет хорошо.

Ханиэль осторожно поправила край покрывала, закрывая золотистую трещину на его груди. От лёгкого прикосновения Люцифер едва заметно вздрогнул. Она тут же убрала руку, и в её глазах появилось выражение, которое он слишком хорошо помнил.

Страх, постепенно превращающийся в злость.

— Это из-за неё, — тихо сказала Ханиэль.

Люцифер не ответил.

— Из-за той женщины. Ники. Она привела тебя сюда, а теперь даже не приходит!

— Ханиэль…

— Что? Я должна быть ей благодарна? Посмотри на себя!

Он медленно повернул голову. Даже это движение отозвалось мучительной болью в шее, но Люцифер сумел сохранить привычное выражение снисходительного раздражения.

— Уверяю тебя, маленькая, моё отражение всегда производило куда более приятное впечатление, чем твои комментарии.

Ханиэль не улыбнулась.

— Ты её защищаешь.

— Я пытаюсь избавить нас обоих от бессмысленного разговора.

— Ты любишь её?

Люцифер прикрыл глаза.

— Не начинай.

— Ты никогда раньше не позволял женщине…

— Ханиэль.

Она замолчала. В его голосе не было угрозы. Только усталость, настолько непривычная, что у неё болезненно сжалось сердце.

Несколько мгновений она смотрела на брата, затем осторожно взяла его руку.

— Я просто не хочу тебя потерять.

Люцифер медленно повернул ладонь, слабо сжав её пальцы.

— Тогда перестань хоронить меня раньше времени.

Ханиэль попыталась улыбнуться, но губы предательски дрогнули.

— Ты ведь всегда говорил, что никто не стоит того, чтобы ради него погибать.

— Я много чего говорил.

— И что изменилось?

Он отвернулся.

— Ничего.

Ханиэль опустила голову на край постели, осторожно прижимаясь щекой к его руке. Люцифер смотрел на сестру, чувствуя, как по груди медленно расползается очередная волна золотистого жара.

Он мог бы сказать ей, что всё под контролем.

Но Ханиэль слишком хорошо знала его, чтобы поверить.

Поэтому он просто продолжал держать её за руку.

Рай. Океан Первичной Материи

Я ещё некоторое время сидела на холодном полу, прижимая флакон к груди и пытаясь убедить собственное тело, что нам совершенно необходимо подняться. Тело, судя по ощущениям, категорически не разделяло моего энтузиазма. Болело всё. Даже волосы, кажется, решили принять участие в коллективной забастовке.

Я осторожно пошевелила плечами.

За спиной немедленно что-то отозвалось мягким, непривычным движением. По коже пробежала волна мурашек, а вдоль позвоночника потянуло так, словно я попыталась размять мышцы после нескольких суток неподвижности. Только мышцы эти находились там, где ещё совсем недавно ничего не было.

— Нет, — предупредила я неизвестно кого. — Даже не начинайте.

Движение прекратилось.

Я подозрительно замерла, но проверять, совпадение это или нет, не собиралась. Мне вполне хватало того, что мой организм обзавёлся дополнительными частями без предварительного согласования с владельцем.

Взгляд снова упал на флакон. Я машинально провела пальцем по этикетке, перечитала строчку про влюблённость и почувствовала, как к щекам приливает жар.

Вот ещё чего не хватало.

Представила, как Люцифер берёт флакон, изучает надпись, доходит до соответствующего пункта и медленно поднимает на меня свои невозможные глаза. А затем улыбается. Той самой улыбкой, после которой хочется одновременно совершить убийство и проверить, действительно ли у демонов такие красивые губы от природы.

— Даже не мечтай, Морнингстар, — пробормотала я.

Я подцепила ногтем край этикетки. Бумага держалась на удивление крепко, словно древнейшая сила мироздания предусмотрела защиту от попыток скрыть компрометирующие сведения. Пришлось повозиться, прежде чем удалось отделить уголок.

— Три испытания выдержала, — прошипела я, осторожно потянув сильнее. — Неужели бумажку не одолею?

Этикетка наконец поддалась. Я сорвала её целиком, скомкала в кулаке и посмотрела на гладкое стекло. Теперь ничто не выдавало содержимое флакона, кроме самой невероятной жидкости, переливавшейся внутри серебряными искрами. Я хотела отбросить бумажку, но передумала. Вдруг она окажется такой же бессмертной, как её автор, и однажды всплывёт прямо перед носом Люцифера? С этих небесных шутников станется. Поэтому я тщательно сложила этикетку и спрятала в уцелевший карман платья.

Теперь оставалось выбраться отсюда.

Я осторожно поднялась на колени, затем, опираясь ладонью о пол, попыталась встать. Спина немедленно напомнила о себе тяжёлой тянущей болью. За плечами что-то развернулось, нарушив равновесие, и я едва не упала лицом вниз. Пришлось широко расставить ноги и замереть, пока мир перестанет покачиваться.

Я медленно повернула голову.

За моим плечом простиралось нечто огромное и ослепительно-белое.

Я увидела лишь часть — длинные светящиеся перья, уходившие далеко в сторону, тончайшие серебристые прожилки и мягкое неоновое сияние, разливавшееся по их краям. Крыло едва заметно дрогнуло, откликаясь на моё движение.

Моё крыло.

Я судорожно отвернулась.

Нет. Не сейчас. Я просто не могла позволить себе ещё один приступ паники. Если начну разбираться, что со мной произошло, рискую остаться здесь навсегда. А где-то далеко Люцифер продолжал умирать.

— Потом, — прошептала я. — С этим разберёмся потом.

Я крепче сжала флакон и направилась к высокой тёмной двери. Каждый шаг давался с трудом. Новая тяжесть за спиной меняла привычное ощущение собственного тела, и приходилось заново учиться держать равновесие. Крылья то слегка раскрывались, то складывались, задевая воздух мягким шелестом. Я старалась не обращать на них внимания, хотя это было примерно так же просто, как игнорировать внезапно выросшую вторую голову.

Когда я приблизилась к двери, серебряные узоры на её поверхности ожили. Тонкие линии вспыхнули, переплелись в сложный рисунок, и створка бесшумно распахнулась.

За порогом меня встретил знакомый золотистый свет.

Я сделала шаг наружу и остановилась.

Над бескрайним Океаном Первичной Материи по-прежнему висел остров. Вдалеке переливались облака, а воздух был наполнен мягким сиянием, от которого у меня защипало глаза. После безмолвия испытаний даже лёгкий ветерок показался чем-то невероятно родным.

И тут раздался знакомый мелодичный звук.

Я подняла голову.

На краю площадки меня ждала Плюшка.

Огромное существо с четырьмя полупрозрачными крыльями лежало среди золотистой травы, свернув длинный хвост вокруг лап. Увидев меня, Плюшка немедленно подняла голову, расправила крылья и издала радостную трель, от которой ближайшие цветы дружно пригнулись к земле.

— Привет, моя хорошая, — выдохнула я.

Плюшка поднялась и поспешила навстречу. Правда, не добежав нескольких шагов, внезапно остановилась.

Её огромные глаза расширились.

Она посмотрела на меня. Потом куда-то за мою спину. Затем снова на меня.

Я устало прикрыла глаза.

— Даже не спрашивай.

Плюшка осторожно склонила голову набок.

За моей спиной предательски шевельнулось крыло.

— Да, — мрачно подтвердила я. — Я тоже не в восторге.

Существо издало тихую, почти вопросительную трель, приблизилось и осторожно ткнулось тёплым носом мне в плечо. Я обняла её свободной рукой, прижавшись лбом к мягкой шее. От неожиданной нежности защипало глаза. После всего пережитого мне отчаянно хотелось, чтобы кто-нибудь просто постоял рядом, ничего не требуя, не предлагая очередного выбора и не пытаясь выяснить, что я такое.

Плюшка тихонько заворковала.

— Нам домой, девочка, — прошептала я, поглаживая её шею. — Очень быстро. Он нас ждёт.

Я отстранилась, посмотрела на её широкую спину и тяжело вздохнула.

Оставалась одна небольшая проблема.

Раньше я хотя бы приблизительно представляла, как на неё забраться.

Теперь же за моей собственной спиной находились два огромных неизвестных предмета, которые, судя по всему, имели собственное мнение обо всём происходящем.

Плюшка посмотрела на меня, затем опустилась на траву ещё ниже, терпеливо подставляя бок.

Я осторожно улыбнулась.

— Вот и договорились. Летать самостоятельно я сегодня категорически отказываюсь.

Плюшка дождалась, пока я с третьей попытки заберусь ей на спину. Первые две закончились позорным сползанием обратно на траву и весьма неприятным открытием: мои новые крылья категорически не желали складываться так, как мне было удобно. Стоило наклониться, как одно из них расправлялось, нарушая равновесие, а второе болезненно тянуло мышцы вдоль позвоночника.

— Послушайте, — процедила я сквозь зубы, обращаясь к собственной спине. — Либо мы сейчас сотрудничаем, либо я записываю вас на удаление.

Крылья обиженно дрогнули. Во всяком случае, мне так показалось.

Плюшка терпеливо лежала, наблюдая за моими мучениями огромными переливчатыми глазами. Когда я наконец устроилась у основания её шеи, она осторожно поднялась, словно понимала, что любое резкое движение сейчас может закончиться моим повторным знакомством с землёй.

Я прижала флакон к груди и вцепилась свободной рукой в мягкий гребень.

— Домой, девочка. Пожалуйста, как можно быстрее.

Плюшка издала короткую трель, расправила четыре великолепных крыла и оттолкнулась от края острова.

Воздух ударил в лицо. Золотистая трава стремительно исчезла под нами, уступая место бесконечной переливающейся поверхности Океана Первичной Материи. Я пригнулась к шее Плюшки, стараясь не думать о высоте. За спиной мои собственные крылья внезапно распахнулись, поймали встречный поток и болезненно потянули плечи назад.

— Нет! — взвизгнула я. — Вы сегодня пассажиры!

Пришлось почти лечь на Плюшку, пока крылья наконец не сложились, хотя и не полностью. Я чувствовала, как воздух скользит между перьями, как новые мышцы непроизвольно откликаются на каждое изменение направления. От этих ощущений кружилась голова. Мир, который я знала всю жизнь, продолжал рушиться, а у меня совершенно не было времени даже испугаться как следует.

Плюшка неожиданно изменила направление.

Вместо того чтобы лететь над бескрайним океаном, она устремилась к огромному облачному образованию, похожему на закручивающуюся серебряную воронку. В его центре мерцало узкое отверстие, обрамлённое золотистыми искрами. Пространство вокруг него странно изгибалось, словно кто-то сложил горизонт пополам.

Я приподняла голову.

— Э-э… Плюшка? Нам вообще туда?

Существо радостно тренькнуло.

— Очень убедительно. Особенно учитывая, что ты единственная здесь знаешь дорогу.

Мы приближались к воронке с пугающей скоростью. Внутри неё мелькали какие-то образы: звёздное небо, белоснежные башни, тёмные горы, золотые реки. Они сменяли друг друга так быстро, что я не успевала различать подробности. Воздух сделался густым, словно мы погружались в воду.

Я крепче прижала флакон к груди.

— Только не разбейся, пожалуйста, — прошептала я, обращаясь уже к нему. — Я второй раз за тобой не пойду.

Плюшка сложила крылья.

У меня остановилось сердце.

На мгновение мы провалились в серебряное сияние, и всё вокруг исчезло. Не было ни верха, ни низа, ни привычного ощущения движения. Только странное давление на кожу, лёгкий звон в ушах и чувство, будто кто-то стремительно перелистывает страницы пространства.

А затем Плюшка снова расправила крылья.

Перед нами возник дворец.

Я узнала его сразу: высокие башни, изящные шпили, огромные окна, в которых отражалось небо. Только теперь мы приближались к нему с совершенно другой стороны, и вместо долгого путешествия через миры оказались почти у самых дворцовых террас.

— Плюшка… — выдохнула я. — Ты гениальна.

Она довольно заворковала и начала снижаться.

Я едва дождалась, пока её лапы коснутся каменных плит. Сползла со спины, неловко приземлилась на колени и вскрикнула, когда за плечами болезненно дёрнулись крылья. Плюшка тут же склонила голову, но я уже поднималась, прижимая флакон к груди.

— Спасибо, моя хорошая. Правда. Но мне нужно бежать.

Я на мгновение обняла её за шею, уткнулась лицом в тёплую кожу, затем заставила себя отступить.

И побежала.

Первые шаги дались тяжело. Ноги подкашивались, спину тянуло, а крылья за плечами двигались с каждым поворотом тела, словно пытались самостоятельно удерживать равновесие. Но страх опоздать оказался сильнее боли.

Я пересекла террасу и ворвалась в распахнутые двери дворца.

Двое стражников у входа одновременно повернули головы.

Один открыл рот.

Второй выронил копьё.

Оно с оглушительным звоном ударилось о мрамор, но никто даже не попытался его поднять.

Я пронеслась между ними, едва не задев дверной проём кончиком крыла. Позади раздался испуганный возглас, однако я уже неслась по коридору, стараясь вспомнить кратчайшую дорогу к Белому Покою.

Навстречу вышли несколько придворных. Один из них нёс поднос с бокалами, другой что-то оживлённо рассказывал спутнице. Увидев меня, рассказчик замолчал на середине слова. Женщина застыла с приподнятой рукой, а поднос медленно накренился.

Звон разбившегося стекла разнёсся по коридору.

Никто не пошевелился.

Я понимала, что выгляжу ужасно. Разорванное платье, спутанные волосы, кровь на губах, синяки, грязь, следы слёз. И, разумеется, два огромных неоново-белых крыла, которые совершенно не вписывались в привычный дворцовый интерьер.

Но мне было плевать.

Я свернула за угол, едва не врезавшись в пожилого служителя. Тот прижался к стене, широко раскрыв глаза, и медленно сполз на ближайшую скамью.

— Простите! — бросила я через плечо.

За спиной раздался чей-то сдавленный шёпот:

— Это… ангел?

— Не знаю, — ответил другой голос. — Но, кажется, очень злой.

Я не стала уточнять, что они оба правы лишь наполовину.

Впереди показалась широкая лестница. Я взлетела по ступеням, цепляясь за перила, когда ноги начинали подкашиваться. На верхней площадке стояли ещё двое стражников. Один сделал движение навстречу, явно намереваясь остановить незнакомку, но, увидев мои крылья, застыл с вытянутой рукой.

Я проскочила мимо.

— Белый Покой! — крикнула я, не замедляя шага. — Мне нужно к Люциферу!

Стражник медленно повернулся вслед.

— Это была… — начал он.

— Да, — ответил второй.

— Но у неё…

— Я видел.

Они ещё несколько секунд смотрели в опустевший коридор. Потом первый наконец опомнился, схватил товарища за плечо и почти встряхнул.

— Михаэль!

— Что?

— Нужно немедленно сообщить Михаэлю!

Второй стражник бросил взгляд туда, где исчезла крылатая женщина, затем сорвался с места.

А я уже бежала дальше, не слыша ни их голосов, ни поднявшегося за спиной переполоха.

До Белого Покоя оставалось совсем немного.

И с каждым шагом я боялась всё сильнее.

Рай. Кабинет военачальника Михаэля

Михаэль просматривал очередное донесение, когда над столом вспыхнула небольшая световая пластина. Золотистый прямоугольник развернулся в воздухе, приобрёл прозрачность тонкого стекла, и на его поверхности появилось взволнованное лицо дворцового стражника.

— Господин Михаэль! У нас чрезвычайное происшествие!

Архангел поднял глаза от документов.

— Что на этот раз?

— Во дворец проникла неизвестная крылатая женщина!

Михаэль медленно отложил донесение.

— Крылатая женщина? В Небесном дворце? Ты уверен, что правильно понимаешь значение слова «чрезвычайное»?

— Господин, у неё белые крылья! Огромные! И она утверждает, что ей необходимо к Люциферу!

Михаэль замер.

— Покажи.

Стражник поспешно переключил изображение. Световая пластина расширилась, и перед архангелом возник дворцовый коридор. По мраморному полу стремительно бежала женщина в разорванном платье. Тёмные кудри растрепались, лицо было измученным, а за спиной распахивались два огромных неоново-белых крыла, оставлявших на стенах ослепительные блики.

Михаэль медленно поднялся.

— Ника?..

Он приблизился к изображению. Провёл пальцами по краю пластины, останавливая запись на мгновении, когда женщина повернулась боком к камере.

Ошибки быть не могло.

Те же кудри. То же лицо. Даже выражение отчаянной решимости, которое он уже научился узнавать.

Но крылья…

Михаэль увеличил изображение.

Несколько секунд он молча рассматривал светящиеся перья, затем медленно провёл ладонью по лицу.

— Этого не может быть.

— Господин? — осторожно позвал стражник.

— Когда это произошло?

— Только что. Она направилась к Белому Покою. Мы пытались остановить её, но…

— Достаточно. Свободен.

Лицо стражника исчезло. Михаэль остался перед застывшим изображением.

Он снова запустил запись, наблюдая, как Ника пробегает между ошеломлёнными стражниками. Её крылья двигались неловко, словно она ещё не привыкла к их тяжести. Одежда была разорвана, движения давались с очевидным трудом. Она выглядела так, будто только что пережила нечто, после чего любой здравомыслящий человек отправился бы прямиком к целителям.

Но Ника бежала к Люциферу.

— Разумеется, — пробормотал Михаэль. — Куда же ещё.

Он отвернулся от пластины, и взгляд случайно упал на небольшой ящик стола.

Кристалл Лилит.

Михаэль остановился. Открыл ящик и достал прозрачный кристалл, внутри которого мерцала тёмно-алая искра. Послание всё ещё оставалось у него. За всеми событиями последних дней он так и не передал его Нике.

Архангел несколько секунд смотрел на кристалл, затем осторожно положил обратно.

Сегодня. Обязательно сегодня.

Если, конечно, после происходящего у них вообще наступит спокойный вечер.

Он уже собирался выйти, когда внезапная мысль заставила его остановиться.

Белый Покой.

Печати.

В прошлый раз Ника каким-то совершенно непостижимым образом сумела проникнуть через защиту, установленную лично Михаэлем. И до сих пор никто не смог объяснить, кто открыл ей проход.

А теперь она снова направлялась туда.

Михаэль резко повернулся к световой пластине.

— Покажи вход в Белый Покой.

Изображение сменилось. Перед ним возник знакомый коридор, заканчивавшийся высокими дверями. На их поверхности мерцали защитные символы, соединённые тонкими нитями золотистого света. Печати оставались нетронутыми.

Михаэль сложил руки на груди.

— Ну давай, Ника. Посмотрим, кто тебе помогает.

Он ждал.

Через несколько мгновений в коридоре появилась знакомая фигура. Ника бежала, прижимая что-то к груди. На повороте её слегка занесло, одно крыло распахнулось, едва не задев стену, но она удержалась на ногах и продолжила движение.

Михаэль наклонился ближе.

Ника остановилась перед дверью.

Оглянулась, словно проверяя, не идёт ли кто-нибудь следом, затем протянула руку к створке.

Архангел невольно задержал дыхание.

Золотистые символы вспыхнули.

Один за другим защитные знаки начали исчезать. Сначала погасли внешние печати, затем разомкнулись внутренние контуры. Светящиеся нити, которые должны были удерживать дверь запертой даже перед высшими небесными существами, мягко расплелись и растворились в воздухе.

Ника даже не заметила происходящего.

Просто толкнула дверь.

И вошла.

Михаэль застыл.

Он медленно приблизился к пластине, увеличил изображение и запустил последние секунды записи ещё раз.

Печати исчезли сами.

Ника не произнесла ни слова, не использовала артефакт, не начертила ни одного знака. Она всего лишь протянула руку, а защита, созданная Михаэлем, добровольно уступила ей дорогу.

Архангел несколько секунд смотрел на пустой коридор.

Потом перевёл взгляд на собственную ладонь, словно впервые усомнился в том, что вообще умеет создавать защитные заклинания.

— Нет, — тихо произнёс он. — Нет-нет-нет…

Он снова включил запись.

Результат не изменился.

Михаэль медленно выпрямился. На его лице появилось выражение человека, который только что обнаружил, что законы мироздания существуют исключительно для того, чтобы Ника могла их нарушать.

Он резко коснулся световой пластины.

— Связь с Сариилом. Немедленно.

Золотистая поверхность дрогнула, и через несколько мгновений появилось лицо Сариила.

— Михаэль? Что случилось?

Архангел посмотрел на него. Затем на застывшее изображение двери, с которой только что самостоятельно исчезли все защитные печати.

— Сариил, — произнёс он очень медленно. — У нас проблемы.

Он помолчал.

— Ещё одни.

Рай. Небесный дворец. Белый Покой.

Люцифер услышал, как открылась дверь, и раздражённо прикрыл глаза. После ухода Ханиэль он наконец остался один, хотя покоем своё состояние мог назвать разве что законченный оптимист. Золотистые трещины продолжали расползаться по груди, каждый вдох обжигал лёгкие, а сердце временами сбивалось с ритма, словно уже подумывая прекратить сотрудничество.

Он повернул голову, собираясь отправить очередного посетителя к дьяволу.

И увидел Нику.

На мгновение его лицо изменилось. Исчезло раздражение, разгладилась складка между бровями. Он даже попытался приподняться, забыв, насколько болезненным стало любое движение.

— А вот и ты, ведьма…

В голосе прозвучало неприкрытое удовольствие. Люцифер уже собирался добавить что-нибудь о её отвратительной привычке исчезать без предупреждения, но Ника шагнула в комнату.

И он увидел крылья.

Огромные, ослепительно-белые, с холодным неоновым сиянием, которое разливалось по стенам Белого Покоя. Они двигались за её плечами, неловко раскрываясь и складываясь, словно ещё не привыкли к тесному пространству.

Улыбка исчезла.

Люцифер медленно перевёл взгляд с крыльев на её лицо.

— Какого хрена?..

Ника остановилась. Она выглядела ужасно: растрёпанные волосы, разорванное платье, ссадины, смертельная бледность. В руке она что-то крепко сжимала, но Люцифер даже не посмотрел на этот предмет.

Он видел только крылья.

Настоящие.

Не иллюзию. Не магическую оболочку. Они росли из её спины, двигались вместе с телом, откликались на малейшее напряжение мышц.

— Люк, я…

— Заткнись.

Она замерла.

Люцифер попытался сесть. Золотая трещина вспыхнула на груди, боль ударила под рёбра, но он лишь зло стиснул зубы.

— Кто ты, мать твою?!

Ника растерянно моргнула.

— Что?

— Ты оглохла?! Я спрашиваю, кто ты такая!

Она посмотрела через плечо, словно только сейчас вспомнила о крыльях.

— Я сама не…

— Только не надо этого дерьма!

Его голос сорвался на рык. Ника вздрогнула, и крылья непроизвольно распахнулись, залив комнату белым светом.

Люцифер коротко рассмеялся. Зло, почти беззвучно.

— Ну конечно. Бедная, несчастная смертная. Ничего не знает, ничего не понимает. Какого же идиота ты из меня сделала!

Ника медленно выпрямилась.

— Ты сейчас серьёзно?

— Нет, блядь, развлекаюсь! Умираю от скуки, решил устроить допрос!

Он резко подался вперёд, но тут же замер. Золотистый огонь пронзил грудь, заставив его судорожно втянуть воздух. На несколько секунд перед глазами потемнело. Люцифер вцепился в покрывало, пережидая приступ, а когда снова поднял голову, выражение его лица стало ещё страшнее.

— Кто тебя подослал? Уриэль? Михаэль? Или вы там всем небесным гадюшником решили надо мной поржать?

— Никто меня не подсылал!

— Врёшь!

Ника отшатнулась, словно он ударил её.

Люцифер видел это. Видел, как дрожат её руки, как болезненно опускаются крылья, как она пытается что-то сказать. Но в голове уже складывались десятки воспоминаний, каждое из которых теперь казалось издевательством.

Её вопросы. Её возмущение. Её совершенно человеческое недоумение перед устройством мироздания.

Он поверил ей.

Вот что бесило сильнее всего.

— Ты всё это время водила меня за нос, — процедил он. — Изображала наивную смертную дурочку, а сама…

— Я ничего не изображала!

— Да неужели?!

Он окинул её крылья взглядом, полным откровенного презрения.

— Они у тебя, видимо, только сегодня выросли?!

Ника побледнела ещё сильнее.

— Да! — выдохнула она. — Именно!

Люцифер замер на долю секунды.

А затем зло усмехнулся.

— Какая охренительная история. Продолжай. Может, ещё расскажешь, что понятия не имеешь, откуда они взялись?

Ника молчала.

Она стояла посреди комнаты, едва удерживаясь на ногах. Крылья постепенно опустились, словно сделались слишком тяжёлыми. Пальцы крепче сжали небольшой флакон, но Люцифер по-прежнему не обращал на него внимания.

— Ты хоть понимаешь, что я мог тебе сделать за такое? — тихо спросил он.

Ника медленно подняла голову.

И посмотрела на него.

Без страха.

Без привычной насмешки.

С таким усталым, опустошённым выражением, что Люцифер на мгновение осёкся.

— Ты закончил? — спросила она.

Он стиснул челюсти.

— Я ещё даже не начал, маленькая лживая дрянь.

Ника медленно кивнула.

— Ну тогда продолжай.

Её голос был почти безжизненным.

— Ну тогда продолжай, — тихо ответила Ника. — Только побыстрее. Я очень устала.

Что-то в её голосе окончательно вывело Люцифера из себя.

Он резко поднялся.

Боль ударила так, что на мгновение потемнело в глазах. Золотые трещины вспыхнули на груди и шее, но он даже не попытался удержаться за кровать.

За его спиной с оглушительным шелестом распахнулись чёрные крылья.

Обожжённые перья осыпались серым пеплом. Между ними тянулись тонкие струйки дыма, а по искалеченным перепонкам пробегали болезненные золотые всполохи. Люцифер стоял посреди Белого Покоя, едва удерживаясь на ногах, но от него исходила такая чудовищная сила, что воздух начал сгущаться.

Свет померк.

По белоснежным стенам поползли тени. Пол под ногами едва заметно задрожал, а температура упала настолько резко, что дыхание Ники превратилось в белёсый пар.

Она уже видела этот гнев.

В Аду.

Тогда Люцифер тоже перестал быть просто мужчиной с опасным характером и отвратительными манерами. Тогда перед ней стояло существо, способное уничтожить целый город одним движением руки.

Сейчас он был смертельно болен.

И от этого зрелище становилось ещё страшнее.

— Устала?! — прорычал он, делая шаг к ней. — Ах ты бедная, несчастная маленькая сучка! Утомилась врать?!

Ника не отступила.

Ника не отступила.

Люцифер остановился в нескольких шагах от неё. Его глаза потемнели, а голос стал низким, почти нечеловеческим.

— Я пустил тебя туда, куда веками не подпускал никого. А ты, оказывается, очередная небесная подстилка с прекрасно отрепетированной ролью!

Он хотел сказать что-то ещё, но закашлялся. На губах выступила кровь, золотые трещины болезненно вспыхнули. Люцифер вытер рот тыльной стороной ладони и снова посмотрел на неё.

Ника стояла неподвижно.

Её белые крылья дрожали. Не от страха — от напряжения, которое она уже не могла контролировать. Несколько секунд она смотрела на Люцифера, словно пыталась узнать в этом существе того, ради кого прошла через три испытания.

Потом медленно кивнула.

— Знаешь, Люк… Я ведь действительно совершила одну чудовищную ошибку.

Он зло усмехнулся.

— Неужели дошло?

— Да. Решила, что под всеми твоими коронами, титулами и тоннами высокомерного дерьма ещё осталось что-то человеческое.

Люцифер застыл.

Ника шагнула к небольшому столику возле кровати.

— Но поздравляю, Ваше Адское Высочество. Ты только что доказал, что я ошибалась.

Она поставила на стол маленький стеклянный флакон.

Тихий стук стекла о мрамор прозвучал неожиданно отчётливо.

— Вот. Это тебе.

Люцифер машинально скользнул взглядом по предмету.

И замер.

Внутри прозрачного сосуда переливалась серебристая жидкость. Она не отражала свет — она сама была светом. Тонкие сияющие нити медленно переплетались в её глубине, образуя узоры, которые Люцифер не видел с тех времён, когда мироздание ещё не обрело привычных границ.

Он узнал её мгновенно.

Воду Первичного Источника.

Невозможную.

Недоступную.

Ту самую, за единственный глоток которой древнейшие существа отдали бы собственную вечность.

Его взгляд метнулся к Нике.

К разорванному платью.

К кровавым ссадинам.

К огромным белым крыльям, которые ещё не умели двигаться согласованно с её телом. Она не скрывала крылья. Она получила их.

Там.

Люцифер почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

Первичный Источник никому ничего не отдавал просто так. Он знал это. Знал, какие испытания охраняют его воды. Знал, что большинство существ, осмелившихся приблизиться к нему, никогда не возвращались.

А эта безумная женщина…

Она принесла воду ему.

Пока он обвинял её во лжи.

Пока называл последними словами.

Пока она стояла перед ним, едва держась на ногах.

Ника уже направлялась к двери.

— Лечись, придурок, — бросила она через плечо.

Она сделала ещё шаг к двери. Люцифер сделал шаг к ней. Потом ещё один — слишком быстрый для тела, которое едва подчинялось ему. Боль ударила под рёбра, но он успел обхватить Нику руками прежде, чем она дошла до двери

— Ника.

Она не обернулась.

Тогда он обхватил её руками и прижал к себе.

Крепко.

Отчаянно.

Так, словно стоило разжать пальцы — и она исчезнет.

Боль взорвалась в груди, но Люцифер лишь сильнее стиснул зубы. Его обожжённые крылья дрогнули и начали медленно складываться, а тени на стенах растаяли.

Ника замерла в его объятиях.

Он ничего не сказал.

Не попросил прощения.

Не попытался оправдаться.

Просто стоял, уткнувшись лицом в её растрёпанные кудри, и держал женщину, которую несколько мгновений назад назвал предательницей.

А теперь боялся отпустить.

Ад. Чёрная Цитадель. Кабинет Астарота.

За высокими окнами Чёрной цитадели бушевала пепельная буря. Ветер срывал с башен чёрную пыль и швырял её в багровое небо, где время от времени вспыхивали далёкие зарницы. От огненной реки, протекавшей глубоко в ущелье, поднималось красноватое зарево.

На широком подоконнике, совершенно не сочетаясь с мрачным величием обстановки, выстроилась небольшая армия фигурок из Warcraft.

Астарот поправил одну из них двумя пальцами.

Орк с огромным топором занял своё законное место рядом с остальными.

Теперь построение выглядело безупречно.

В отличие от ситуации в Аду.

— Господа, — негромко произнёс первый советник, — полагаю, все уже ознакомились с последними известиями.

Он обернулся.

Высокий, стройный, широкоплечий, в безукоризненном тёмном костюме, Астарот выглядел так, словно собирался принимать дипломатическую делегацию, а не обсуждать возможное вторжение в Рай. Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад. Почти бесцветные серые глаза скользнули по собравшимся с холодной внимательностью.

Кабинет был переполнен.

У длинного деревянного стола расположились военные командиры, представители дворцовой администрации и ближайшие исполнители распоряжений первого советника. Несколько демонов предпочли остаться стоять у стен. Один из командиров, широкогрудый, с обломанным рогом, нетерпеливо постукивал когтями по подлокотнику. Другой сохранял неподвижность, но выдавал себя хвостом, нервно хлеставшим по ножке кресла.

Гримм сидел ближе к двери, положив перед собой толстую папку.

Рядом с ним Феликс старательно изображал человека, которому всё понятно.

Получалось неубедительно.

— Информация подтверждена, — продолжил Астарот. — Люцифер находится в Небесном дворце. Доступ к нему ограничен. Его состояние вызывает серьёзные опасения.

По собравшимся прокатился тяжёлый гул.

— Значит, слухи о его смерти ложные? — резко спросил командир с обломанным рогом.

— Пока да.

Астарот выдержал небольшую паузу.

— Именно поэтому я принял решение начать операцию по возвращению нашего Повелителя.

Несколько демонов одобрительно заговорили. Кто-то ударил кулаком по столу. Один из военачальников немедленно потребовал открыть портал и отправить в Рай три легиона.

Астарот дождался, пока шум стихнет.

— Прекрасное предложение. Особенно если наша цель — подарить Михаэлю три легиона обугленных трупов.

Командир медленно убрал кулак со стола.

— Небесные печати никто не отменял, — добавил советник. — Поэтому сначала разведка. Затем прорыв. И только потом войска.

— Господин, — осторожно вмешался Гримм, — относительно войск…

Астарот посмотрел на него.

Гримм поправил воротник, открыл папку и с видом человека, давно потерявшего веру в разумность окружающих, извлёк несколько листов.

— Мы начали предварительный набор добровольцев. Желающих много. Но есть вопросы по условиям участия.

— Какие именно?

— Компенсации за ожоги святой водой.

В кабинете наступила короткая тишина.

Феликс торопливо наклонился к Гримму.

— И за потерю конечностей.

— Это входит в стандартный пакет, — прошипел тот.

— А за полную аннигиляцию?

— Феликс, заткнись.

Астарот медленно перевёл взгляд с одного на другого.

— Продолжайте. Мне чрезвычайно интересно, насколько дорого нынче обходится героизм.

Гримм сглотнул.

— Некоторые требуют повышенную оплату за контакт с ангельским оружием. Ещё один доброволец просит письменную гарантию восстановления рогов, хвоста и… — он покосился в документ, — репродуктивных возможностей.

Кто-то за столом хрюкнул.

Феликс, желая помочь, добавил:

— Последний пункт особенно важен. Он трижды подчеркнул.

Астарот едва заметно приподнял бровь.

— Передайте ему, что в случае успешного возвращения Повелителя он сможет лично обсудить свои репродуктивные перспективы с Люцифером.

Гримм представил этот разговор и побледнел.

— Полагаю, доброволец откажется.

— Значит, мы сэкономим.

По кабинету прокатился сдержанный смех.

Астарот позволил ему продлиться ровно столько, сколько счёл необходимым.

Затем подошёл к столу.

— Теперь о главном.

Смех оборвался.

Советник положил ладонь на разложенную карту небесных рубежей. Его длинные пальцы медленно прошли вдоль обозначенных защитных контуров.

— Операция потребует единого командования. Разрозненные приказы, личные амбиции и попытки отличиться перед отсутствующим Повелителем приведут только к потерям.

Он поднял глаза.

— До возвращения Люцифера все подразделения, участвующие в операции, переходят под моё непосредственное руководство.

Никто не ответил сразу.

Гримм перестал перелистывать документы.

Командир с обломанным рогом чуть выпрямился. Демон напротив него медленно убрал руки со стола, словно не желал, чтобы кто-нибудь заметил, как напряглись его пальцы.

— Это временная мера? — наконец спросил один из военачальников.

Астарот улыбнулся.

— Разумеется.

— И после возвращения Повелителя…

— Я лично передам ему командование.

Советник произнёс это без малейшего колебания.

Потом неторопливо обвёл присутствующих взглядом.

— Если возражений нет, прошу командиров подтвердить готовность выполнять мои распоряжения.

Первым склонил голову демон у дальней стены.

Затем второй.

Третий помедлил, посмотрел на соседей и тоже выразил согласие.

Астарот запоминал каждого.

Особенно тех, кто колебался.

На деревянном столе лежал чистый лист с заголовком «Временное оперативное командование». Под ним уже появились первые подписи.

Советник не смотрел на документ слишком долго.

Не следовало демонстрировать чрезмерную заинтересованность.

В конце концов, речь шла исключительно о спасении законного Повелителя Ада.

Он вернулся к окну. За стеклом пепельная буря ненадолго расступилась, открывая чёрные башни цитадели.

На подоконнике маленькая армия Warcraft стояла в идеальном порядке.

Астарот осторожно передвинул одну фигурку вперёд.

Всего на одну клетку воображаемого поля.

И едва заметно улыбнулся.

Небесный дворец. Белый Покой.

Люцифер не отпускал меня.

Его руки сомкнулись вокруг моего тела с такой силой, словно стоило ему ослабить объятия хотя бы на мгновение — и я исчезну. Растворюсь в золотистом свете, льющемся из высоких окон, рассыплюсь пеплом, окажусь очередным видением, порождённым лихорадкой и близостью смерти. Он прижимал меня к себе, уткнувшись лицом в мои спутанные кудри, и я чувствовала, как неровно вздымается его грудь. Каждый вдох давался ему с трудом. Где-то под тонкой тканью рубашки, среди золотых трещин, пожиравших его тело, тяжело и глухо билось сердце.

Я не обнимала его в ответ.

Не потому, что не хотела. Просто руки висели вдоль тела, пальцы почти не слушались, а в голове стоял такой оглушительный шум, будто все три испытания продолжались одновременно. Перед глазами ещё мелькали обрывки пережитого, в ушах звучали чужие голоса, а тело никак не могло поверить, что больше не нужно бежать, искать выход, принимать решения, от которых зависит чужая жизнь.

Я вернулась. Он был жив. Эта мысль должна была принести облегчение, но почему-то не приносила ничего. Только странную пустоту, в которой медленно начинала проступать боль.

— Ш-ш-ш… Твою мать…

Я дёрнулась, когда его предплечье нечаянно придавило основание правого крыла. По спине словно провели раскалённой проволокой. Новые мышцы, о существовании которых я ещё несколько часов назад даже не подозревала, болезненно сократились, и огромное белое крыло непроизвольно распахнулось, задев перьями край кровати.

Люцифер мгновенно замер. Его объятия не разомкнулись, но руки осторожно переместились ниже, на мою талию, освобождая чувствительную спину. Я почувствовала, как напряглись его пальцы, как он сдержал резкий вдох, когда движение отозвалось болью в его собственной груди.

— Осторожнее, — прошипела я, не поднимая головы.

Он ничего не ответил.

Только прижал меня чуть ближе, теперь так бережно, словно боялся причинить ещё хоть каплю боли. Его ладонь легла мне на поясницу, ниже крыльев, а другая осталась на затылке, среди спутанных волос. Я чувствовала тепло его пальцев, едва заметную дрожь в них и то, как он время от времени задерживал дыхание, пытаясь справиться с приступами собственной боли.

Белый Покой вокруг нас оставался ослепительно прекрасным. За окнами неторопливо двигались золотистые облака, мягкий свет струился по белому мрамору, по складкам сбитого покрывала, по маленькому стеклянному флакону, оставленному на столике. В серебристой воде дрожали крошечные искры, будто внутри неё заключили несколько осколков утренней звезды.

Я смотрела на этот флакон поверх плеча Люцифера.

Столько всего ради нескольких глотков.

И вдруг совершенно отчётливо вспомнила его лицо, когда вошла сюда. Холодные, полные ненависти глаза. Голос, которым он швырял в меня обвинения. Каждое слово попадало точно туда, где и без того было больнее всего.

Он решил, что я предала его.

Что всё это время лгала.

Я ведь даже не успела объяснить.

Горло болезненно сжалось. Я сглотнула, пытаясь прогнать подступивший ком, и сердито нахмурилась. Ну только этого не хватало. После всего пережитого разреветься посреди райских покоев, уткнувшись в грудь самому невыносимому существу во вселенной.

Я резко втянула воздух.

Получилось как-то жалко.

Попыталась ещё раз, но вместо нормального вдоха из груди вырвался короткий, предательский всхлип.

Чёрт.

Я зажмурилась и стиснула зубы, надеясь, что он не заметит. Но Люцифер почувствовал. Его ладонь на моём затылке едва заметно шевельнулась, а тело напряглось ещё сильнее.

И этого оказалось достаточно.

Первая слеза скользнула по щеке и впиталась в ткань его рубашки. За ней вторая. Я сердито мотнула головой, попыталась вытереть лицо плечом, но слёзы уже текли сами, горячие, злые, совершенно неподконтрольные.

Я ненавидела эту беспомощность. Ненавидела, что не могу остановиться, что подбородок начинает дрожать, что вместо язвительного замечания из горла вырывается какой-то жалкий, сдавленный звук.

А потом меня прорвало.

Я согнулась в его руках, насколько позволяли крылья, и разрыдалась.

Не тихо, не красиво, не так, как плачут героини в романах, сохраняя достоинство даже в минуты отчаяния. Меня трясло от рыданий, воздух застревал в груди, каждый всхлип болезненно отдавался в спине и рёбрах. Я пыталась вдохнуть, захлёбывалась, снова плакала, злясь на себя за то, что не могу справиться с собственным телом.

Всё, что я так старательно удерживала внутри, наконец обрушилось разом.

Страх не успеть. Ужас от мысли, что вернусь и найду его мёртвым. Боль, которую приходилось игнорировать, потому что останавливаться было нельзя. Отчаянное одиночество посреди испытаний, где никто не мог принять решение за меня.

И его слова.

Господи, как же больно было слышать их именно от него.

Но сильнее всего меня добило другое.

Он был жив.

Я чувствовала его дыхание возле своего виска, слышала сердце, ощущала под пальцами тепло его тела. Не воспоминание, не призрак, не запоздалое прощание.

Живой.

От этого хотелось смеяться, кричать, ругаться и плакать одновременно. И поскольку на всё остальное сил уже не осталось, я просто рыдала, уткнувшись лицом ему в грудь.

Люцифер не двигался.

Поначалу я даже не поняла, насколько сильно он оцепенел. Только почувствовала, что его дыхание изменилось, стало коротким, неровным, а пальцы на моей талии дрогнули. Он чуть повернул голову, пытаясь увидеть моё лицо, но я упрямо прятала его в складках рубашки.

— Блядь… нет…

Голос прозвучал совсем близко, хриплый, почти незнакомый.

Я всхлипнула, и его рука на затылке судорожно сжалась, тут же ослабив хватку, чтобы не потянуть меня за волосы.

— Не надо… Стоп… Ни…

Он запнулся.

Я чувствовала, как под моей щекой бешено колотится его сердце. Казалось, каждый мой всхлип выбивает из него ещё один удар, ещё одну попытку вдохнуть сквозь боль.

— Девочка моя…

Последние слова прозвучали так тихо, что я едва их расслышала.

Он прижался губами к моим волосам. Не поцеловал даже — просто замер, касаясь их, словно пытался убедиться, что я настоящая. Его руки продолжали удерживать меня, но теперь в этом объятии не осталось ничего властного. Только отчаянная осторожность человека, который внезапно обнаружил, что может сломать самое дорогое одним неверным движением.

— Я… — Люцифер тяжело выдохнул мне в макушку. — Я реально не знаю, что сказать.

И вот тут меня почему-то накрыла новая волна слёз.

Потому что в его голосе не было привычной насмешки. Не было высокомерия, ледяного спокойствия, той невыносимой уверенности, с которой он обычно произносил даже самые чудовищные вещи.

Он действительно не знал.

Повелитель Ада, способный одним словом заставить замолчать целую армию, стоял посреди райской спальни, держал в руках зарёванную женщину и не мог подобрать для неё нескольких простых слов.

Я судорожно втянула воздух, попыталась выговорить что-нибудь внятное, но вместо этого громко шмыгнула носом. Разозлилась ещё сильнее, стиснула пальцами его рубашку и, не поднимая головы, прохрипела:

— «Прости» достаточно, крылатый засранец.

Он перестал дышать.

На несколько долгих секунд между нами остались только мои неровные всхлипы да далёкий, едва слышный шелест облаков за окнами.

Люцифер не отстранился. Не попытался заглянуть мне в глаза, не заставил поднять лицо. Его ладонь медленно скользнула по моим волосам и остановилась на затылке, прикрывая меня от всего мира, который ещё недавно он собирался заставить склониться перед собой.

Я почувствовала, как он сглотнул.

Как тяжело поднялась его грудь.

— Прости, — произнёс он.

Одно слово.

Без привычного яда. Без оправданий. Без попытки превратить собственную вину в очередную шутку.

Я зажмурилась ещё крепче.

Слёзы продолжали течь, но теперь в них было что-то другое. Словно внутри, там, где всё это время приходилось держать оборону, наконец ослабла последняя натянутая до предела струна.

Мои руки, до сих пор беспомощно цеплявшиеся за его рубашку, медленно поднялись. Я осторожно обвила его талию, стараясь не задеть обожжённые участки тела, и прижалась к нему настолько близко, насколько позволяли наши раны.

Он вздрогнул от боли.

Я почувствовала это всем телом и чуть ослабила руки, но Люцифер немедленно прижал меня обратно. Не резко, не требовательно. Просто не позволил расстоянию между нами увеличиться даже на несколько сантиметров.

Его щека легла на мою макушку.

Я стояла в его объятиях, дрожа от усталости, и впервые за всё это бесконечное время мне не нужно было быть сильной. Не нужно было искать выход, придумывать очередной план, убеждать себя, что ещё немного — и всё получится.

Можно было просто плакать.

Можно было злиться на него, обижаться, ненавидеть за сказанное и одновременно испытывать такое невероятное облегчение от того, что он жив, что сердце буквально разрывалось на части.

Люцифер молчал.

Иногда его пальцы едва заметно двигались в моих волосах. Иногда он задерживал дыхание, когда очередной приступ боли проходил по его телу. Я чувствовала, как напрягаются мышцы под моей щекой, как дрожит рука, обнимающая меня за талию.

Он умирал.

Я знала это. Видела золотые трещины, чувствовала жар его кожи, слышала, с каким трудом он дышит.

И всё-таки сейчас он держал меня так, словно именно я могла исчезнуть первой.

Я уткнулась носом в его рубашку, всхлипнула последний раз и устало прикрыла глаза.

За окнами продолжал сиять Рай. На столике ждала вода Первичного Источника. Где-то за стенами Белого Покоя существовали боги, ангелы, правила, запреты и целая вселенная, которой непременно потребуется объяснить происходящее.

Но сейчас я не хотела ничего объяснять. Люцифер лишь чуть крепче сомкнул руки вокруг меня, осторожно обходя основания белых крыльев, и остался стоять, прижавшись щекой к моим волосам. Словно если отпустит — я действительно исчезну.

Небесный дворец. Белый Покой.

— Пожалуйста, сам посмотри… Я же тебе говорил!

Дверь распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула всем телом. Правое крыло рефлекторно дёрнулось, по спине прокатилась острая боль, и я сдавленно зашипела, даже не успев понять, кто именно решил превратить моё первое за несколько часов объятие в очередное чрезвычайное происшествие.

Люцифер отреагировал раньше меня.

Его руки сомкнулись чуть крепче, а тело инстинктивно развернулось, заслоняя меня от вошедших. Движение далось ему нелегко: я почувствовала, как напряглись мышцы его живота, как на мгновение оборвалось дыхание. Но он не отстранился. Даже не попытался.

Я лишь сильнее вцепилась в его рубашку.

На пороге стоял Михаэль.

За его плечом возвышался Сариил.

Первый выглядел так, словно только что выиграл спор, в котором ему пришлось доказывать, что вода мокрая, небо находится сверху, а законы мироздания окончательно сошли с ума. Второй сохранял невозмутимость существа, которое привыкло сначала изучать катастрофу, а уже потом решать, кого за неё казнить.

Михаэль сделал ещё шаг, намереваясь продолжить начатую фразу, но вдруг осёкся.

Его взгляд остановился на нас.

На моих руках, обнимавших Люцифера. На его ладони, бережно лежавшей у меня на затылке. На моём заплаканном лице, которое я даже не пыталась привести в приличный вид.

Потом Михаэль посмотрел на брата.

И медленно приподнял брови.

— Я… — начал он.

Люцифер повернул голову.

— Вон.

Одно слово прозвучало негромко, но в нём сохранилось достаточно прежнего Повелителя Ада, чтобы Михаэль невольно остановился.

— Люцифер, я привёл…

— Я вижу, что ты привёл. Удивительно, что не весь Небесный совет с оркестром.

Я почувствовала, как под моей щекой напряглась его грудь. Сарказм давался ему тяжело, но, судя по всему, отказываться от него даже на смертном одре он не собирался.

Михаэль перевёл взгляд на мои крылья.

Они, словно назло, решили продемонстрировать всё своё великолепие. Огромные белые перья медленно расправились за спиной, улавливая золотистый свет из окон. По тонким прожилкам пробежало мягкое сияние, и несколько крошечных искр сорвались с кончиков, растворившись в воздухе.

— Пожалуйста, сам посмотри… Я же тебе говорил…

Сариил сразу же замечает крылья. Его движения были спокойными, размеренными. Он не выглядел ни испуганным, ни особенно удивлённым, но что-то в его взгляде заставило меня насторожиться. Не холодность даже. Скорее привычка оценивать происходящее не с точки зрения чувств, а с точки зрения последствий.

Люцифер опустил ладонь мне на спину, ниже крыльев.

— Сариил, — произнёс он устало, поворачиваясь к нему, — если ты намерен устроить ей допрос, назначь время после моей смерти. Уверяю, она наступит значительно раньше, если вы продолжите стоять здесь.

На мгновение в комнате стало тихо.

Казалось, эти слова ничуть не задели Сариил. Но его взгляд наконец переместился на Люцифера — на болезненную бледность лица, на золотистые трещины, проступавшие над воротом рубашки, на едва заметную дрожь пальцев.

Затем он посмотрел на столик.

На флакон.

Его лицо изменилось совсем немного. Только глаза сузились.

— Это вода Первичного Источника?

Михаэль резко обернулся.

Я почувствовала, как Люцифер напрягся.

— Да, — ответил он.

Сариил медленно перевёл взгляд с флакона на мои крылья.

Потом снова на флакон.

В Белом Покое повисло молчание, настолько плотное, что я слышала собственное неровное дыхание.

— Интересно, — наконец произнёс Сариил.

Почему-то именно это спокойное слово понравилось мне меньше всего.

Я прижалась щекой к груди Люцифера и устало закрыла глаза.

Пусть разбираются.

Я сегодня уже спасла одного Повелителя Ада.

На восстановление мироздания у меня сил не осталось.

Часть LVIII. «Войска на границе, а мысли — на Небесах»

Рай. Небесный дворец. Кабинет Сариила. Вечер.

В кабинете Сариила было непривычно тихо.

За высокими окнами медленно угасал небесный день. Последние золотистые лучи скользили по стенам из тёмного серебристого камня, задерживались на прозрачных пластинах с древними письменами и терялись среди узких стеллажей, заполненных запечатанными свитками. Под высоким сводчатым потолком мерцали геометрические созвездия, а по поверхности массивного стола из чёрного дерева неспешно двигались серебряные строки законов. Обычно они складывались в безупречные последовательности, но сегодня некоторые символы то и дело распадались, словно древние правила никак не могли найти подходящего определения для случившегося.

Сариил стоял у стола, положив ладони на его край. Перед ним лежала раскрытая книга, однако за последние несколько минут он ни разу не перевернул страницу. Михаэль расположился возле окна, скрестив руки на груди. Его неподвижность была обманчивой: пальцы правой руки время от времени сжимались на предплечье, а взгляд постоянно возвращался к Рафаэлю, который заканчивал изучать медицинские записи.

Ханиэль сидела чуть поодаль, тревожно перебирая край рукава. Уриэль молча наблюдал за серебряными письменами, проступавшими над столом. Даже он, обычно готовый немедленно предложить несколько юридических трактовок любого небесного происшествия, сегодня предпочитал слушать.

Рафаэль наконец отложил записи и снял очки. На его лице впервые за последние дни не было того мрачного выражения, с которым он выходил из Белого Покоя.

— После того как Люцифер выпил воду Первичного Источника, его состояние стабилизировалось. Разрушительный процесс остановлен, температура тела снижается. Золотое горение прекратилось, повреждённые ткани начали восстанавливаться. Ожоги затягиваются, дыхание выровнялось. Непосредственной угрозы смерти сейчас нет.

Ханиэль закрыла лицо ладонями. Её плечи дрогнули, и она медленно выдохнула, словно всё это время боялась сделать полноценный вдох.

Михаэль отвернулся к окну. Напряжение в его спине немного ослабло.

— Слава Отцу, — едва слышно прошептала Ханиэль.

Рафаэль не улыбнулся.

— Но есть проблема.

Облегчение продержалось недолго.

— Вода не устранила причину повреждений, — продолжил он. — Она остановила разрушение и запустила восстановление. Однако действие ограничено. По моим расчётам, через двое суток процесс может возобновиться. Возможно, немного позже. Точнее сказать пока не могу.

Михаэль медленно повернулся.

— То есть ему снова понадобится вода?

— Да.

— Из Первичного Источника?

Рафаэль посмотрел на старшего брата поверх записей.

— Другого Первичного Источника у нас нет, Михаэль.

Тот стиснул челюсти, но промолчал.

Сариил опустил взгляд на раскрытую книгу. Серебряные строки на столе перестроились, образовав несколько незнакомых сочетаний, и вновь рассыпались.

— Значит, мы получили отсрочку, — произнёс он.

— Мы получили возможность его спасти, — поправил Рафаэль. — И я намерен ею воспользоваться.

Несколько секунд никто не отвечал. За окнами прошелестел ветер, колыхнув полупрозрачные занавеси. Где-то далеко, над садами, прозвенели вечерние колокола.

Уриэль первым нарушил молчание.

— Меня беспокоит не только вода.

Сариил поднял голову.

— Крылья?

— Человеческая женщина прошла через испытания Первичного Источника и вернулась с полноценными ангельскими крыльями. Ни один известный мне закон не предусматривает подобного превращения.

— Я проверил, — сухо сообщил Сариил. — Ни один.

Михаэль раздражённо провёл ладонью по лицу.

— Прекрасно. Значит, мы все согласны, что произошло нечто невозможное.

— Не невозможное, — возразил Уриэль. — Очевидно, возможное. Просто нам неизвестно, почему.

Сариил некоторое время смотрел на серебряные символы, медленно проступавшие на чёрном дереве. Затем закрыл книгу.

— Где сейчас эта женщина?

— В гостевых покоях, — ответил Михаэль. — Под присмотром Серёги.

Уриэль едва заметно приподнял бровь.

Михаэль заметил это и мрачно усмехнулся.

— Вот кому-кому, а ему бы я не доверял. Они там все спелись.

Ханиэль невольно улыбнулась, но тут же спрятала улыбку, встретившись со строгим взглядом старшего брата.

Сариил не разделил общего настроения.

— Пока мы не выясним природу её превращения, я бы предпочёл, чтобы она оставалась в пределах дворца.

— Она едва держится на ногах, — заметил Рафаэль. — У неё тяжёлое истощение, множественные повреждения и совершенно новая анатомия, к которой организм ещё не приспособился. Сейчас ей необходимы сон и покой, а не очередное расследование.

— Я не предлагаю её допрашивать.

— Пока, — негромко произнёс Михаэль.

Сариил медленно повернул к нему голову.

Братья встретились взглядами. Между ними на мгновение возникло то напряжение, которое не нуждалось ни в повышенных голосах, ни в открытых угрозах.

— Я предлагаю понять, — ровно ответил Сариил, — с чем именно мы имеем дело.

Рафаэль собрал записи. Ханиэль снова посмотрела в окно, за которым последние полосы золотого света растворялись в наступающих сумерках.

На поверхности чёрного стола серебряные письмена наконец сложились в одну ровную строку.

Сариил задержал на ней взгляд.

Затем медленно провёл ладонью над деревом, и слова исчезли.

Рай. Небесный дворец. Гостевые покои Ники. Вечер.

Я лежала поперёк огромной кровати и всерьёз размышляла, можно ли официально отказаться от собственного тела.

Не умереть, нет. Просто временно сдать его в ремонт. Желательно по гарантии: заменить позвоночник, оба колена и всю нервную систему. Последнюю я бы вообще попросила установить новую, потому что прежняя, судя по ощущениям, сгорела ещё на втором испытании.

Крылья занимали почти половину постели. Я уже успела выяснить, что лежать на спине с ними невозможно, на боку — мучительно, а на животе — унизительно, потому что приходилось устраивать голову между подушками, словно я была не человеком, а плохо упакованным лебедем. Даже самое незначительное движение отзывалось тянущей болью между лопатками, а иногда по новым мышцам пробегала такая острая судорога, что хотелось немедленно потребовать у Создателя инструкцию по эксплуатации.

За окнами медленно темнело. Небесный закат разливался по облакам розовым золотом, в саду негромко звенела вода, а откуда-то снизу доносилось пение птиц, которым, очевидно, никто не сообщил, что у меня сегодня был отвратительный день.

Селена сидела неподалёку, поджав ноги в кресле. Она уже несколько раз предлагала принести мне воды, еды, ещё одну подушку и кого-нибудь из целителей. На всё я отвечала одинаково: нечленораздельным мычанием в покрывало.

Когда в дверь постучали, я даже не повернула головы.

— Если это очередной архангел, скажи, что я умерла, — пробормотала я. — И похороны исключительно по приглашениям.

Селена поднялась и направилась к двери. До меня донеслись приглушённые голоса, затем лёгкий шорох бумаги.

— Ника, тебе посылка.

— Надеюсь, запасные крылья. Эти мне не понравились.

— От Михаэля.

Я приоткрыла один глаз.

— Тогда, скорее всего, повестка в суд.

Селена вернулась с небольшой коробкой из светлого картона, перевязанной серебристой лентой. Поставила её на столик возле кровати и осторожно развязала узел. Внутри, на мягкой тёмной ткани, лежал чёрный кристалл. Стоило ей коснуться кристалла, как по его граням пробежал багровый отблеск. Над коробкой дрогнул воздух, и комнату наполнил знакомый женский голос. Лилит…

Я слушала молча.

Смотрела на чёрные грани, в которых переливались тёмно-красные искры, и чувствовала, как внутри снова болезненно сжимается что-то, чему за сегодняшний день и без того досталось слишком много.

Лилит.

Я не знала, почему Михаэль решил передать мне кристалл именно сейчас. Возможно, посчитал, что после всего случившегося я должна его получить. А может, просто не захотел оставлять у себя ещё одно напоминание о том, насколько сложными бывают отношения между обитателями разных миров.

Когда запись закончилась, кристалл потускнел.

Селена осторожно положила его обратно в коробку.

Я долго смотрела на чёрный камень. Перед глазами снова возник Люцифер — его измученное лицо, золотые трещины, руки, которыми он держал меня так, словно боялся отпустить.

— Да, Лилит… — тихо произнесла я. — Я тоже за него волнуюсь.

Голос прозвучал хрипло. Я сглотнула, чувствуя, как неприятно саднит горло после недавних слёз.

— Хорошо хоть не всем его подданным на него плевать.

Селена ничего не сказала. Только накрыла коробку крышкой и оставила рядом со мной, чтобы я могла дотянуться до неё, когда захочу.

Некоторое время мы молчали. За окнами сгущались сиреневые сумерки, по потолку медленно двигались отблески небесных светильников. Я закрыла глаза, надеясь хотя бы ненадолго провалиться в сон, когда Селена вдруг издала странный звук.

Что-то среднее между кашлем и подавленным смешком.

— Ника…

— М-м-м?

— Ты только не двигайся резко.

Я открыла глаза.

— Что опять?

Она стояла возле окна, прикрыв рот ладонью. Плечи у неё подозрительно подрагивали.

— Ты должна это увидеть.

— Если там второе пришествие, передай, что я занята.

— Нет. Там… Господи, я даже не знаю, как это объяснить.

Я с трудом приподнялась на локте, осторожно расправила затёкшее крыло и посмотрела в окно.

По широкой дорожке небесного сада торжественно шествовал ангел.

Очень серьёзный ангел, в белоснежном одеянии с золотой вышивкой, с идеально уложенными волосами и выражением лица, достойным председателя Верховного суда.

На голове у него сидел гусь.

Обыкновенный белый гусь.

Причём сидел он не случайно и явно не собирался покидать занятую позицию. Одной лапой птица вцепилась в золотой венец, другой упиралась ангелу в макушку, а длинная шея гордо вытянулась вперёд, словно гусь лично инспектировал небесные владения.

Ангел продолжал идти.

С совершенно каменным лицом.

За ним бежали ещё двое, тщетно пытаясь снять пернатого захватчика. Каждый раз, когда один из них протягивал руки, гусь разворачивался и с таким возмущением шипел, что спасатели немедленно отступали.

Я моргнула.

Посмотрела ещё раз.

— Селена…

— Да?

— У него на голове гусь?

— Да.

— А почему он его не снимет?

Селена издала сдавленный писк.

В этот момент гусь расправил крылья, громко загоготал и клюнул своего носителя прямо в лоб.

Ангел остановился.

Медленно поднял глаза к небу.

И с выражением человека, окончательно разочаровавшегося в мироздании, продолжил шествие.

Я фыркнула.

Совершенно неожиданно для себя.

Потом ещё раз.

Селена попыталась что-то сказать, но вместо слов у неё вырвался смешок. Я посмотрела на неё, на ангела, который всё ещё нёс на голове своего белого мучителя, и вдруг почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

Я начала смеяться.

Сначала тихо, почти беззвучно, прижимая ладонь к губам. Потом громче. Смех вырывался короткими, судорожными толчками, и я никак не могла остановиться. Чем отчаяннее пыталась взять себя в руки, тем сильнее меня разбирало.

— Господи… — выдавила я, хватая ртом воздух. — Селена… у него… гусь…

— Я вижу!

— На голове!

— Ника, не смотри туда!

Разумеется, я посмотрела.

Гусь в этот момент решил, что венец мешает ему наслаждаться жизнью, и сдёрнул его с головы ангела. Золотое украшение покатилось по дорожке, один из преследователей бросился следом, поскользнулся на собственной мантии и исчез в кустах.

Я согнулась пополам.

Боль немедленно прострелила спину, но это лишь добавило происходящему какого-то совершенно безумного оттенка. Я смеялась и шипела одновременно, прижимая ладонь к рёбрам, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы.

Только теперь совсем другие.

Селена уже сидела на краю кровати, уткнувшись лицом в подушку. Её плечи ходили ходуном. Она пыталась вдохнуть, но стоило ей поднять голову и увидеть моё лицо, как всё начиналось заново.

— Ника, прекрати! У тебя швы разойдутся!

— У меня нет швов!

— Тогда крылья отвалятся!

Это окончательно добило нас обеих.

Я рухнула обратно на подушки, осторожно придерживая спину, и захохотала так, что на мгновение потемнело в глазах. Меня трясло, я не могла нормально вдохнуть, живот сводило болезненными судорогами, но остановиться было совершенно невозможно.

Весь накопившийся ужас, напряжение, страх и усталость вдруг нашли себе выход через какого-то идиотского небесного гуся.

Селена вытерла слёзы и, всё ещё давясь смехом, громко произнесла:

— Господи, нам срочно нужна настойка пустырника!

В комнате раздался отчётливый хлопок.

Мы замолчали.

На прикроватном столике, рядом с коробкой от Михаэля, появилась небольшая бутылочка из тёмного стекла. Её украшала аккуратная этикетка с золотой каймой и изящными буквами.

Я медленно повернула голову.

Селена тоже.

На этикетке значилось:

«СЛЁЗЫ МИХАЭЛЯ»

Настойка пустырника.

Собраны вручную. Архангел не пострадал.

Несколько секунд мы смотрели на бутылочку.

Потом Селена издала какой-то совершенно неприличный звук.

Я закрыла лицо подушкой.

И комнату снова разорвало хохотом.

— Селена-а-а! — взвыла я сквозь смех. — Они… они его доят?!

Она сползла с края кровати на ковёр.

Я попыталась вдохнуть, но вместо этого снова захлебнулась смехом. Крылья беспомощно подрагивали, по щекам текли слёзы, а из-под подушки доносились мои совершенно бессмысленные попытки попросить Всевышнего прекратить издевательство.

И где-то в глубине души я отчётливо понимала: если сейчас сюда войдёт Михаэль, мы обе умрём.

Не от ран.

От смеха.

Мир Фейри. Королевство Эйларин. Дворец. Зал совета. Поздний вечер.

Дождь начался ещё до заката и к вечеру превратился в плотную серебристую завесу, скрывшую дальние башни дворца. Вода стекала по высоким стрельчатым окнам, собиралась в каменных желобах и с глухим шумом обрушивалась в сады. Ветер трепал знамена семи домов, развешанные вдоль открытой галереи, и временами порывы были настолько сильными, что тяжёлые полотнища с хлопком ударялись о колонны.

В зале совета пахло мокрым камнем, воском и холодным железом. На длинном столе лежала развёрнутая карта Эйларина, испещрённая тонкими светящимися линиями дорог, рек и древних пограничных укреплений. У северного рубежа мерцали красные отметки. Ещё утром их было четыре. Теперь насчитывалось одиннадцать.

Лиорен стоял над картой, опираясь ладонями о стол. За последние несколько часов ему пришлось выслушать столько заверений в верности королевству, что он начал всерьёз опасаться за его будущее. После смерти монарха представители семи домов всё чаще произносили слова о долге, чести и благополучии Эйларина, но каждый при этом старательно следил, чтобы его собственные владения, войска и право голоса оставались неприкосновенными.

— Моргард утверждает, что переброска необходима для защиты северных поселений, — произнёс один из советников, поправляя тяжёлую цепь на груди. — Участились нападения на торговые караваны.

— Один караван, — уточнил Лиорен, не поднимая глаз от карты. — Нападению подвергся один караван. Груз вернули, нападавших не обнаружили. А теперь у северной границы стоят одиннадцать вооружённых отрядов.

Представитель дома Моргард, высокий мужчина с жёсткими чертами лица, неторопливо сложил руки за спиной.

— Наш дом имеет право защищать свои земли.

— Безусловно. Но почему-то для защиты собственных земель вы расположили три отряда у дороги, ведущей к столице.

В зале стало тише. Несколько советников обменялись взглядами, однако никто не поспешил поддержать Лиорена. За последние недели осторожность превратилась в самую востребованную добродетель при дворе.

— Вы обвиняете наш дом в измене? — холодно осведомился представитель Моргарда.

— Пока я задаю вопросы. Советую воспользоваться этой возможностью.

За спинами собравшихся негромко открылась дверь.

Кассиан вошёл без сопровождения.

На его тёмном плаще ещё блестели капли дождя, длинные кудрявые волосы, тронутые серебром, были влажными у висков. Он остановился возле стола и одним взглядом оценил расположение отметок. Его лицо оставалось спокойным, но Лиорен, знавший древнего покровителя достаточно давно, заметил, как едва заметно сузился его левый, янтарно-жёлтый глаз.

— Одиннадцать? — спросил Кассиан.

— К вечеру, — ответил Лиорен. — К утру может быть больше.

Кассиан снял перчатки и положил их рядом с картой. Его присутствие изменило настроение зала почти незаметно: советники выпрямились, разговоры стихли. Он не занимал престол и не обладал правом отдавать приказы от имени короны, однако его влияние на судьбу Эйларина было значительно старше любой из присутствующих династий.

— Кто разрешил перемещение войск через земли соседних домов?

Представитель Моргарда выдержал его взгляд.

— Обстоятельства потребовали незамедлительных действий.

— Обстоятельства, — повторил Кассиан, — редко подписывают военные приказы.

Мужчина побледнел, но промолчал.

Лиорен указал на три красные отметки возле северного тракта.

— Если эти отряды двинутся одновременно, они перекроют торговую дорогу и подходы к двум пограничным крепостям. Формально всё ещё оставаясь на территории, которую Моргард считает зоной своей защиты.

Кассиан медленно провёл пальцем вдоль светящейся линии. Красные отметки отозвались слабым пульсированием. Он слишком хорошо знал подобные построения: войска располагались так, чтобы при необходимости за несколько часов превратить оборонительные позиции в наступательные.

— Отведите их от тракта, — произнёс он, обращаясь к представителю Моргарда. — До рассвета.

— Вы не можете приказывать моему дому.

— Я и не приказываю. Я предлагаю вам сохранить возможность утверждать, что всё это действительно делается ради защиты границы.

Ответ прозвучал негромко, но возражений больше не последовало.

В этот момент у дальней двери возник один из дворцовых наблюдателей. Он был без плаща, с мокрыми волосами и лицом человека, которому пришлось бежать через половину дворца, не дожидаясь разрешения войти.

Лиорен нахмурился.

— Что случилось?

Наблюдатель подошёл к столу и протянул ему тонкую пластину из мутного стекла. Внутри неё мерцала едва различимая золотая нить.

— Северные дозорные зафиксировали след межмирового перехода. Он появился несколько часов назад, но нам удалось восстановить направление.

Лиорен повернул пластину к свету.

— Куда?

Наблюдатель поколебался.

— К границе Небес.

Кассиан поднял голову.

Всё остальное на мгновение утратило для него значение: голоса советников, красные отметки на карте, дождь, барабанивший по окнам. Он смотрел на тонкую золотую нить, заключённую в стекле, и чувствовал, как болезненно сжимается внутри давно знакомое, ненавистное ощущение неопределённости.

С тех пор как исчезли Селена и её подруга Ника, он проверял каждый след, каждое нарушение межмировых границ, каждое сообщение своих наблюдателей. Большинство оказывались бесполезными. Некоторые вели в тупик. Но ни одно прежде не указывало так близко к владениям Света.

— След подтверждён? — спросил он.

— Направление — да. Личность прошедшего установить невозможно.

Кассиан осторожно взял пластину. Золотая нить дрогнула под его пальцами, на мгновение вспыхнув ярче.

— Когда?

— Не позднее сегодняшнего дня.

Лиорен внимательно посмотрел на него.

— Ты думаешь, это она?

Кассиан не ответил сразу.

За окнами громыхнул гром. На карте Эйларина красные отметки продолжали медленно пульсировать, напоминая о войсках, которые могли двинуться к столице уже этой ночью.

— Я намерен это выяснить, — произнёс он наконец.

Лиорен опустил взгляд на карту.

— А Моргард?

Кассиан задержал пальцы на стеклянной пластине. Ему хотелось немедленно покинуть дворец, воспользоваться ближайшим древним переходом и лично проверить след. Но один взгляд на северную границу напомнил, какой ценой Эйларину может обойтись его отсутствие.

— Созови командующих пограничными крепостями, — сказал он. — И пусть наблюдатели не спускают глаз с северного тракта. До рассвета я хочу знать, какие дома действительно поддерживают Моргарда.

Лиорен кивнул.

Кассиан ещё раз посмотрел на золотую нить.

Где-то за пределами Эйларина, возможно, находилась женщина, которую он искал.

А здесь, под его окнами, королевство медленно готовилось к войне.

Междумирье. Пространство Великой Игры.

В безмолвии между мирами, где не существовало ни времени, ни горизонта, две фигуры стояли друг напротив друга.

Тьма некоторое время разглядывала тонкую пластину в своей ладони. Затем протянула её Свету.

— Проиграла… Кто бы знал…

Свет принял пластину. На губах появилась едва заметная улыбка.

— Я…

Рай. Небесный дворец. Белый Покой. Поздний вечер.

В Белом Покое впервые за последние дни было спокойно.

За высокими окнами медленно угасали последние отблески заката. Сад, ещё недавно залитый золотом, погружался в мягкие сиреневые сумерки; среди тёмных крон загорались крошечные огоньки, похожие на светлячков. Полупрозрачные занавеси едва колыхались от прохладного вечернего воздуха, приносящего запах цветущих деревьев и влажной травы.

Люцифер спал.

Не проваливался в мучительное забытьё, из которого его вырывали приступы боли. Не лежал неподвижно, стиснув зубы и ожидая очередной волны золотого огня, пожиравшего его изнутри. Он действительно спал — глубоко, ровно, с непривычно расслабленным лицом.

Золотые трещины на его коже потускнели, превратившись в тонкие бледные линии. Там, где ещё утром зияли страшные ожоги, теперь проступала новая кожа. Повреждённые крылья оставались сложенными за спиной, но больше не подрагивали от бесконечных болезненных спазмов. Даже глубокая складка между бровями, казалось, исчезла.

Одну руку Люцифер положил поверх одеяла.

Именно её и облюбовала Люми.

Маленькая белая зверушка с пушистыми ушами и крошечными крылышками устроилась у него под боком, бесцеремонно заняв место между его рукой и грудью. Светящийся шарик на кончике хвоста покачивался в такт сонному дыханию, а мягкая шерсть едва заметно поднималась и опускалась.

Сначала Люми пыталась устроиться поудобнее, осторожно переступая лапками по одеялу. Затем, обнаружив, что грозный Повелитель Преисподней не собирается возражать, решительно подсунула мордочку под его ладонь.

Люцифер пошевелился во сне.

Его пальцы медленно сомкнулись на тёплой пушистой спинке. Не просыпаясь, он притянул маленькое существо ближе и чуть повернул голову, устраиваясь удобнее.

Люми довольно замурлыкала.

Звук получился неожиданно громким для такого крошечного создания. Она вытянула лапки, прижалась носом к его рубашке и закрыла глаза. Через несколько мгновений её хвост обвился вокруг его запястья, а светящийся шарик устроился возле ладони, словно маленький ночник.

Если бы кто-нибудь из адских генералов увидел сейчас своего Правителя, репутация Люцифера Морнингстара могла бы понести ущерб, несопоставимый даже с последствиями небесного пленения.

Но генералов здесь не было.

Никто не видел, как существо, перед которым содрогались армии, спало в обнимку с маленьким пушистым зверьком. Никто не слышал его спокойного дыхания и не замечал, как иногда, совершенно бессознательно, он поглаживал Люми между ушами.

А Люми, кажется, прекрасно понимала, что ей доверили нечто очень важное.

Она лишь крепче прижалась к нему, прикрыла мордочку крылышком и затихла.

Впервые за долгое время Люциферу ничего не снилось.

Ни огня.

Ни падения.

Ни боли.

Только тишина, тепло маленького существа у груди и покой, которого он уже почти перестал ждать.

Часть LIX. «Врачебный диагноз „Жив, но бесит“»

Рай. Среда. День седьмой Великой Игры.

До окончания Игры — двадцать три дня.

Утро началось с того, что я попыталась почесать спину.

Казалось бы, что может быть проще? Человечество справлялось с этой задачей тысячелетиями, не прибегая к помощи высших сил. Но человечество, в отличие от меня, не обзавелось за последние сутки двумя огромными крыльями, которые совершенно не интересовались мнением своей хозяйки.

Стоило мне завести руку за спину, как левое крыло возмущённо дёрнулось, правое распахнулось, а с прикроватного столика с грохотом полетела чашка.

— Великолепно, — пробормотала я, глядя на осколки. — Первый день ангельской жизни. Минус одна чашка. К вечеру, полагаю, разрушу какое-нибудь историческое здание.

— Только не восточное крыло дворца, — раздался от двери голос Селены. — Там очень красивые витражи.

Она стояла на пороге с подносом и выражением лица человека, который уже давно перестал удивляться происходящему.

— А западное можно?

— Западное недавно отреставрировали.

— Значит, начну с центрального.

Селена вздохнула, поставила поднос на единственный уцелевший столик и посмотрела на мои крылья.

— Как ощущения?

— Как будто мне пришили два ковра, забыли выдать инструкцию и теперь ждут, когда я научусь ими пользоваться.

— Зато красивые.

— Селена, я тоже красивая. Но это не повод прикручивать меня к позвоночнику.

Она рассмеялась.

Я потянулась за кофе и поморщилась. Между лопатками неприятно заныло. После вчерашних испытаний тело всё ещё напоминало поле боя, на котором противник победил исключительно благодаря численному превосходству.

Три испытания Первоисточника.

Три раза, когда я была уверена, что не выдержу.

И один маленький глоток воды, ради которого всё это затевалось.

Перед глазами невольно возник Люцифер. Его лицо, когда он понял, откуда я вернулась. Его руки. Его тихое «прости», произнесённое без привычной насмешки.

Я опустила взгляд на чашку.

— Как он?

Селена перестала улыбаться.

— Рафаэль просил тебя зайти.

Вот ведь удивительная особенность человеческой психики. Иногда достаточно одной фразы, чтобы всё хорошее утро аккуратно сложилось в коробочку и отправилось к чертям.

— Когда?

— Как только проснёшься.

— Я проснулась.

— Я заметила. Особенно по чашке.

Прежде чем отправиться к Рафаэлю, мне предстояло пережить ещё одно испытание.

На этот раз — от небесных портных.

Накануне вечером нам с Селеной принесли новую одежду. Не знаю, кто отвечал в Раю за гардероб прибывших гостей, но этот неизвестный благодетель явно обладал безупречным вкусом и весьма своеобразным представлением о практичности.

Селене достался брючный костюм тёплого карамельного оттенка. Мягкая ткань красиво струилась при движении, свободные брюки подчёркивали стройность её фигуры, а удлинённый жакет с тонким поясом придавал ей вид женщины, которая только что приобрела контрольный пакет акций небесной канцелярии.

— Тебе идёт, — заметила я, наблюдая, как она поправляет воротник перед зеркалом.

— Спасибо.

— Особенно выражение лица. Осталось найти подчинённых и начать увольнения.

— Первой уволю тебя.

— За что?!

— За разрушение дворцового имущества.

Я оскорблённо прижала руку к груди.

— Это была одна чашка!

— Пока.

Мой наряд лежал на кровати, переливаясь в утреннем свете так, словно кто-то поймал рассвет, осторожно снял его с неба и превратил в ткань.

Платье было удивительным.

Нежно-розовый цвет у плеч постепенно становился насыщеннее, перетекал в тёплый персиковый, а ближе к подолу вспыхивал яркими оранжевыми и золотистыми оттенками. При каждом движении по поверхности пробегали тончайшие световые волны, напоминавшие первые солнечные лучи, скользящие по облакам.

Ткань казалась почти невесомой. Мягко облегала талию, свободно ниспадала длинными складками и едва слышно шелестела под пальцами.

Но самое интересное обнаружилось сзади.

Две аккуратные прорези.

Для крыльев.

Я подняла платье перед собой.

— Селена.

— М-м?

— У меня вопрос.

— Только один?

— Как, по мнению местных модельеров, я должна в это влезть?

Она подошла, внимательно изучила конструкцию и улыбнулась.

— Думаю, сначала руки.

— А крылья?

— Потом крылья.

— Великолепно. Осталось выяснить, как их сложить в чемодан.

На переодевание ушло столько времени, что я успела пожалеть о своём решении спасать Люцифера именно в Раю.

Крылья сопротивлялись. Перья цеплялись за ткань. Одно из них несколько раз самовольно распахнулось, едва не отправив в полёт декоративную ширму.

Селена сохраняла поразительное спокойствие.

Я — нет.

— Если я когда-нибудь встречу того, кто придумал ангельскую анатомию, — процедила я, пытаясь просунуть левое крыло в предназначенную для него прорезь, — у нас состоится очень неприятный разговор.

— Ты сейчас находишься во дворце Бога.

Я замерла.

— Точно.

Помолчала.

— Тогда запишусь на приём.

Когда мы наконец закончили, я подошла к зеркалу.

И неожиданно замолчала.

Из отражения на меня смотрела женщина, которую я одновременно узнавала и не узнавала.

Тёмные кудри беспорядочной волной спадали на плечи. Лицо всё ещё хранило следы усталости, а под глазами залегли лёгкие тени. Но за спиной поднимались огромные светлые крылья, серебристо-белые перья которых мягко мерцали в лучах утреннего солнца.

Платье цвета зари обнимало фигуру и струилось к полу, будто сотканное из самого света.

На мгновение мне показалось, что я смотрю на кого-то другого.

На существо из старинной легенды.

На женщину, которой полагалось знать ответы на все вопросы.

А потом правое крыло дёрнулось и ударило по дверному косяку.

— Ну вот, — вздохнула я. — Легенда закончилась.

До медицинского корпуса меня сопровождали двое офанимов.

Да-да, тех самых небесных колёс с глазами, знакомство с которыми вчера заставило меня серьёзно пересмотреть представления об ангельской анатомии.

Они бесшумно парили по обе стороны от меня, медленно вращая переплетёнными золотыми кольцами. По сияющим ободьям открывались и закрывались десятки глаз, причём каждый, кажется, жил собственной жизнью. Одни внимательно изучали коридор, другие следили за встречными ангелами, а несколько особенно подозрительных неотрывно наблюдали за моими крыльями.

Я начинала чувствовать себя потенциальным преступником.

И, надо признать, основания для подобных опасений имелись.

Дворцовые коридоры поражали красотой, к которой, казалось, невозможно было привыкнуть. Высокие своды растворялись в мягком золотистом сиянии, а по стенам тянулись причудливые узоры, напоминавшие переплетение живых ветвей. Иногда мне чудилось, что тонкие побеги едва заметно шевелятся, откликаясь на движение воздуха. Под прозрачными плитами пола неспешно струились потоки света, то собираясь в мерцающие ручейки, то рассыпаясь тысячами крошечных искр. Огромные арочные окна открывали вид на парящие среди облаков террасы, цветущие сады и белоснежные башни небесного города, соединённые изящными мостами.

Но больше всего меня удивляло то, насколько живым оказался Рай. В моём воображении он всегда представлялся местом торжественной тишины, где ангелы бесконечно поют гимны, а любое проявление обычной жизни считается нарушением небесного этикета. Здесь же всё было иначе. Мимо проходили ангелы с книгами и свитками, о чём-то переговаривались, улыбались друг другу. Двое молодых послушников оживлённо спорили возле открытой галереи, размахивая рукописями, а из соседнего зала доносилась тихая музыка — нежная, переливчатая, словно кто-то перебирал струны, сотканные из солнечного света.

Я невольно замедлила шаг, рассматривая расписанные золотом колонны и удивительные растения в высоких нишах. Один из сопровождавших меня офанимов плавно остановился, чуть изменив направление вращения своих сияющих колёс. Несколько глаз на его ободьях повернулись ко мне.

— Красиво у вас, — тихо произнесла я.

— Благодарим, госпожа, — отозвался он глубоким, неожиданно мягким голосом.

Я улыбнулась и двинулась дальше, стараясь не отставать от своих необычных сопровождающих. Крылья за спиной постепенно перестали казаться такими тяжёлыми, хотя каждое движение всё ещё требовало внимания. Я никак не могла привыкнуть к тому, что теперь занимала в пространстве значительно больше места, чем прежде.

И именно это стало причиной маленькой катастрофы.

В одной из ниш стояла огромная белоснежная ваза, украшенная тончайшей золотой росписью. Из неё поднималась великолепная композиция из белых орхидей. Длинные изогнутые стебли переплетались между собой, образуя настоящий цветочный водопад, а полупрозрачные лепестки мягко светились изнутри, словно в каждом цветке пряталась крошечная звезда.

Я повернула голову, залюбовавшись необыкновенной красотой, и машинально развернула плечи.

Правое крыло последовало за движением.

Сначала я почувствовала лёгкое сопротивление. Затем раздался глухой стук, за которым последовал неприятный скрежет фарфора по камню. Я резко обернулась и успела увидеть, как огромная ваза медленно наклоняется, теряя равновесие.

— Нет!..

Один из офанимов мгновенно метнулся к нише. Его золотые кольца завертелись с невероятной скоростью, и между ними вспыхнули тонкие нити света. Но ваза уже сорвалась с постамента.

Раздался оглушительный звон.

Белоснежный фарфор разлетелся по мраморному полу десятками осколков. Вода расплескалась по светлым плитам, а прекрасные орхидеи рассыпались среди обломков, беспомощно раскинув длинные стебли.

Я застыла.

Несколько секунд просто смотрела на то, что ещё мгновение назад было удивительным произведением искусства. Потом медленно перевела взгляд на собственное крыло, всё ещё неловко отведённое в сторону.

— Господи… — выдохнула я.

Офанимы зависли по обе стороны от разбитой вазы. Их кольца вращались медленно, а десятки глаз внимательно изучали осколки. Один из них осторожно опустился ниже, и несколько золотистых нитей подхватили упавшие цветы, не позволяя им лежать в разлившейся воде.

Мне стало ужасно неловко.

— Простите, — произнесла я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Я не хотела. Правда. Я просто повернулась и совершенно забыла про крыло.

Я сделала шаг к осколкам, намереваясь хотя бы собрать цветы, но ближайший офаним плавно переместился передо мной, преграждая путь.

— Не приближайтесь, госпожа. Вы можете пораниться.

— Но я же её разбила…

— Это был несчастный случай.

Он произнёс это совершенно спокойно, без малейшего упрёка, отчего мне почему-то стало ещё более стыдно.

Я снова посмотрела на разбросанные по полу орхидеи. Особенно жалко было цветы. Такие красивые, хрупкие, совершенно ни в чём не виноватые.

— Её можно восстановить? — спросила я с надеждой.

— Разумеется, — ответил второй офаним. — Однако потребуется помощь хранителей дворца.

Я облегчённо выдохнула, хотя неприятное чувство вины никуда не исчезло.

— Пожалуйста, передайте им мои извинения. И… если потребуется, я готова помочь.

На ближайшем золотом ободе одновременно моргнули несколько глаз.

— Благодарим, госпожа. Но, полагаю, будет лучше, если Вы продолжите путь к архангелу Рафаэлю.

Я поняла намёк.

И, надо сказать, вполне заслуженный.

Оставшуюся часть коридора я преодолела почти образцово. Старательно держала крылья сложенными, внимательно следила за расстоянием до стен и старалась не поворачиваться слишком резко. Офанимы бесшумно скользили рядом, а я всё ещё мысленно возвращалась к разбитой вазе и белым орхидеям, оставшимся на мокром мраморе.

Оказывается, обзавестись крыльями было значительно проще, чем научиться с ними жить.

Рай. Отдельное Северное крыло. Медицинский корпус Рафаэля.

Медицинский корпус Рафаэля располагался в отдельном крыле дворца, соединённом с главным зданием длинной светлой галереей. Здесь архитектура менялась.

Вместо торжественной роскоши — спокойная строгость. Стены из светлого камня, высокие арочные окна, тонкие серебристые линии вдоль потолка. Воздух пах свежими травами, прохладной водой и едва уловимой горечью лекарственных настоев.

По коридорам бесшумно двигались ангелы в светлой медицинской одежде. Кто-то нёс поднос с крошечными флаконами, внутри которых мерцали разноцветные жидкости. Двое санитаров осторожно перемещали прозрачную сферу, наполненную серебристым туманом.

Из-за одной из дверей донёсся возмущённый голос:

— Я прекрасно себя чувствую!

И спокойный ответ:

— Именно поэтому вы третий раз за утро теряете сознание?

Я невольно улыбнулась. Медицина, как выяснилось, была удивительно похожа во всех мирах.

Кабинет Рафаэля находился в конце коридора, за высокими дверями из светлого дерева с тонким узором, напоминавшим ветви целебных растений.

Один из офанимов возвестил громогласно на весь коридор: «Архангел Рафаэль! К вам госпожа Ника!»

— Войдите, — раздалось изнутри.

Двери открылись. И я впервые увидела место, где один из величайших целителей мироздания пытался решить задачи, с которыми не справлялась даже вечность.

Кабинет оказался просторным, но совершенно не похожим на холодные медицинские помещения, к которым я привыкла. Огромные окна от пола до потолка выходили на небесные сады. За ними колыхались серебристые кроны деревьев, а между ветвями медленно проплывали облака. Солнечный свет ложился на пол мягкими золотыми полосами. Вдоль стен тянулись высокие стеллажи из светлого дерева. На них стояли сотни флаконов, сосудов и причудливых стеклянных конструкций. В одних мерцали крошечные звёзды, в других плавали тонкие нити света. Несколько баночек были наполнены чем-то похожим на жидкий лунный свет.

В глубине комнаты располагался большой рабочий стол из белого камня. Над ним парили полупрозрачные схемы, изображения органов и сложные магические символы, медленно меняющие форму.

На противоположной стене висела огромная карта человеческого тела, но вместо привычных анатомических обозначений по ней тянулись золотые и серебряные энергетические каналы.

У окна стояло несколько кресел с мягкой обивкой цвета шалфея. Рядом — низкий столик с чайным сервизом, стопкой книг и вазой с веточками мяты.

Всё здесь было продумано до мелочей.

И всё же кабинет не казался безжизненно идеальным.

На краю рабочего стола лежала забытая раскрытая книга. Между страницами торчало несколько закладок. Рядом стояла чашка с остывшим чаем, а на подлокотнике кресла небрежно висел светлый медицинский халат.

Удивительно человеческий беспорядок.

Сам Рафаэль стоял возле стола, внимательно изучая парящее перед ним изображение.

Сегодня он был одет не в привычные торжественные одежды архангела, а в лёгкий льняной костюм нежного мятного оттенка. Свободный жакет с мягкими линиями плеч был надет поверх тонкой белой рубашки, а прямые брюки подчёркивали его высокую фигуру. Ткань едва заметно переливалась в солнечном свете, придавая ему вид человека, который только что вышел из дорогого европейского санатория и по дороге успел исцелить пару смертельно больных. Под глазами залегли едва заметные тени.

Похоже, вчерашняя ночь досталась не только мне.

— Доброе утро, — произнесла я, переступая порог. — Надеюсь, пациент ещё не успел довести вас до желания сменить профессию?

Рафаэль поднял голову от разложенных перед ним записей. Утренний свет скользнул по его тёмным, цвета горького шоколада волосам, задержался на высоких скулах и тонкой складке между бровями. Он несколько мгновений смотрел на меня, словно собирался что-то сказать, но передумал. Затем его взгляд переместился на мои крылья, задержался на прорезях платья и снова вернулся к лицу.

— Доброе утро, Ника.

Я остановилась возле стола. Что-то в его голосе заставило меня насторожиться. Обычно Рафаэль встречал меня с мягкой, чуть усталой улыбкой, за которой неизменно следовало замечание о моём пренебрежении собственным здоровьем. Сейчас же он выглядел слишком сосредоточенным.

— Ого. Ника. Без замечаний о нарушении режима, без угроз госпитализацией и даже без лекции о последствиях вчерашнего дня. Доктор, вы меня пугаете.

Рафаэль опустил глаза и закрыл одну из папок. Его пальцы на мгновение задержались на обложке, разглаживая несуществующую складку. Потом он отодвинул бумаги и указал на кресло возле стола.

— Присядь.

Я посмотрела на кресло, затем покосилась через плечо на сложенные крылья и снова перевела взгляд на кресло. Спинка у него была достаточно высокой, чтобы превратить обычную попытку сесть в очередное столкновение с небесной мебелью.

— Вы уверены? Последняя мебель, с которой я пыталась установить контакт, закончила отношения довольно болезненно.

Рафаэль молча указал на другое кресло — широкое, с низкой спинкой.

— А. Вижу, у вас предусмотрено обслуживание клиентов с дополнительным оборудованием.

Я осторожно опустилась на сиденье, придерживая складки платья. Крылья пришлось немного развести в стороны, и несколько длинных перьев скользнули по прохладному полу. Между лопатками отозвалась тупая боль. Я невольно поморщилась, но тут же выпрямилась, заметив, что Рафаэль наблюдает за мной.

Он ничего не сказал. Лишь подождал, пока я устроюсь, и сел напротив.

Между нами оставался небольшой столик с прозрачной чашей, наполненной водой. На её поверхности медленно раскрывался крошечный серебристый цветок. Я почему-то уставилась на него, наблюдая, как один за другим расправляются тонкие лепестки.

Рафаэль не улыбался. И не торопился начинать разговор.

Я подняла глаза.

— С Люцифером что-то случилось?

— Нет. Его состояние остаётся стабильным.

Я выдохнула, только сейчас заметив, что всё это время почти не дышала. Пальцы, стиснувшие ткань платья на коленях, немного расслабились.

— Тогда почему у вас лицо человека, который собирается сообщить мне результаты вскрытия?

Рафаэль чуть подался вперёд, опершись предплечьями о колени. На его лице мелькнуло выражение, которое я слишком хорошо знала по собственной практике: так смотрят на человека, когда уже подобрали необходимые слова, но понимают, что от этого они не станут менее болезненными.

— Потому что стабильность и выздоровление — разные вещи.

Мои пальцы снова сжались. Я медленно расправила ткань платья, разглаживая образовавшиеся складки, хотя в этом совершенно не было необходимости.

Рафаэль повернулся к столу и лёгким движением изменил положение парящего над ним изображения. Полупрозрачный силуэт Люцифера развернулся ко мне. Внутри него пульсировали тонкие золотые линии, местами прерывающиеся тёмными участками. Вокруг груди и вдоль позвоночника свет казался особенно слабым, будто невидимая болезнь медленно вытягивала из него последние силы.

— Вода Первичного Источника остановила дальнейшее разрушение. Ожоги перестали распространяться. Боль значительно уменьшилась. Его организм получил возможность восстановить часть утраченных сил.

Я всматривалась в изображение, пытаясь понять, что означают тёмные пятна. Слова Рафаэля звучали обнадёживающе, но он произносил их слишком осторожно. Я ждала продолжения и, когда оно не последовало, сама нарушила тишину:

— Но?

— Но причина никуда не исчезла.

Золотые линии продолжали медленно пульсировать. Я следила за одной из них, проходившей через грудную клетку Люцифера, и вдруг поймала себя на нелепом желании протянуть руку и соединить оборванные участки пальцами. Просто прикоснуться — и заставить свет течь дальше.

— То есть вода не вылечила его?

— Нет.

В кабинете было тепло, однако кончики моих пальцев неожиданно похолодели. Я спрятала руки в складках платья и заставила себя посмотреть Рафаэлю в лицо.

— Насколько её хватит?

Он отвёл взгляд к записям. Всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Я знала этот жест. Слишком хорошо знала.

— Сколько? — повторила я, уже тише.

Рафаэль медленно положил ладони на стол, словно хотел подчеркнуть важность каждого следующего слова.

— Мы не знаем, сколько продлится действие воды. Возможно, сутки. Возможно, дольше. Но я не могу гарантировать, что разрушение не возобновится уже завтра.

Где-то за окном раздался звон колоколов. Их чистый, протяжный голос разлился над садами, отразился от дворцовых стен и постепенно растворился в утреннем воздухе.

Я смотрела на Рафаэля, но видела совсем другое: тёмную воду Первоисточника, собственные дрожащие руки, Люцифера, лежащего почти без движения. Вспомнила, как боялась не успеть. Как цеплялась за единственную возможность, убеждая себя, что достаточно принести воду — и всё закончится.

А теперь выяснялось, что ничего не закончилось.

— Значит, вчера я чуть не погибла ради отсрочки, которой может даже не хватить, чтобы найти выход?

Рафаэль резко поднял глаза. Впервые за всё время его спокойствие дало трещину.

— Нет.

— Простите?

Он придвинулся ближе, и я заметила, как напряглись его пальцы на краю стола.

— Ты не покупала ему сорок восемь часов ценой собственной жизни, Ника. Ты дала нам время, которого у нас не было. И сейчас он жив именно благодаря этому.

Я опустила взгляд на свои руки. На коже ещё оставались едва заметные следы вчерашних испытаний. Под ногтями, несмотря на все старания, сохранились крошечные тёмные полоски, и я машинально провела по ним большим пальцем.

— А послезавтра?

Рафаэль не ответил сразу. За его спиной медленно вращалась прозрачная схема, отбрасывая на стену золотистые отблески. Один из них скользнул по лицу архангела и исчез, оставив глаза в тени.

— Если мы не найдём другого решения, разрушение возобновится.

Я откинулась на спинку кресла и тут же зашипела от боли. Крылья болезненно натянулись у основания, заставив меня резко податься вперёд. Несколько секунд я сидела, прижав ладонь к груди и стараясь восстановить дыхание.

— Прекрасно. Просто великолепно. У вас здесь вообще существует медицинская услуга «хорошие новости без последующего удара по голове»?

Рафаэль проследил взглядом за моим движением, но, убедившись, что я справилась с болью, не стал вмешиваться.

— Существует.

— И?

— Её редко заказывают.

Я невольно фыркнула. Смех получился коротким и каким-то надломленным. Рафаэль едва заметно улыбнулся, но почти сразу его лицо вновь стало серьёзным.

— Послушай меня внимательно. Сейчас его состояние стабильно. Но это не значит, что опасность миновала. Он спит, ест, разговаривает и, к моему глубокому сожалению, уже начал комментировать методы лечения.

Я подняла голову. Представить Люцифера, который добровольно и молча выполняет медицинские предписания, было практически невозможно.

— О, это хороший признак.

— Для него — несомненно. Для медицинского персонала — спорно.

— Что сказал?

Рафаэль устало потёр переносицу. На этот раз уголки его губ всё-таки дрогнули.

— Поинтересовался, где я получил диплом. И можно ли вернуть его обратно.

Я закрыла лицо ладонями. Перед глазами тут же возник Люцифер с его высокомерно приподнятой бровью и тем особенным выражением, с которым он обычно произносил свои самые невыносимые замечания.

— Узнаю пациента.

— Затем заявил, что мои настои обладают вкусом наказания за грехи, которых он даже не совершал.

— Рафаэль, вы же понимаете, что это практически признание в любви?

— Если так, я предпочёл бы остаться нелюбимым.

Мы оба рассмеялись. На несколько мгновений напряжение отступило, и кабинет перестал казаться местом, где мне только что объявили приговор. Я даже почувствовала, как немного расслабились плечи.

Но стоило взгляду снова упасть на парящее изображение, как улыбка исчезла.

Я некоторое время молча рассматривала силуэт Люцифера. Золотые линии по-прежнему мерцали, но теперь мне казалось, что между их вспышками проходят слишком долгие мгновения.

— Он знает?

Рафаэль покачал головой.

— Пока нет. Я собирался поговорить с ним сегодня.

Я медленно провела ладонью по подлокотнику, ощущая под пальцами гладкую прохладную поверхность.

— Не скрывайте.

— И не собирался.

— Даже если он начнёт орать?

— Особенно если начнёт. Значит, силы действительно возвращаются.

Я кивнула. Рафаэль оставался врачом даже тогда, когда речь шла о его собственном брате. И, пожалуй, именно поэтому я ему верила.

За окном пролетела стайка серебристых птиц. Их тени скользнули по полу, на мгновение коснулись моих ног и исчезли. Я проводила их взглядом, пытаясь собраться с мыслями.

— А если отправить его обратно в Ад?

Рафаэль помрачнел. Его пальцы медленно сомкнулись вокруг подлокотника.

— Мы рассматривали такую возможность.

— И что мешает? Ведь там его собственная стихия. Разве ему не станет лучше?

Рафаэль некоторое время молчал, словно решая, с чего начать объяснение.

— Если бы мы могли обеспечить безопасный переход, возможно. Из доступных нам способов возвращения остаётся только новое Падение. Его он не переживёт.

Я смотрела на столкновение двух потоков, ощущая, как внутри медленно нарастает тяжесть. Перед глазами возникла картина: Люцифер, падающий сквозь небеса, его тело, разрываемое светом, и я, снова стоящая рядом, совершенно бессильная что-либо изменить.

Пришлось с усилием отвести взгляд.

— То есть мы не можем оставить его в Раю. Не можем отправить в Ад. И не можем вылечить.

— Пока не можем.

Я подняла голову.

— Вы специально добавили это слово?

— Да.

— Чтобы я не впала в истерику?

Рафаэль вернулся к креслу, но садиться не стал. Он остановился рядом, чуть склонив голову, и посмотрел на меня с той спокойной внимательностью, которую я привыкла видеть у людей, умеющих выдерживать чужую боль, не пытаясь немедленно от неё избавиться.

— Чтобы ты не принимала отсутствие известного решения за доказательство того, что решения не существует.

Я внимательно посмотрела на него.

Вот за это Рафаэля хотелось обнять. За то, что он не пытался кормить меня сладкой ложью, не обещал чудес и не говорил, что всё обязательно будет хорошо. Он просто оставлял место для возможности.

Я медленно разжала пальцы, только сейчас заметив, насколько сильно сжимала ткань платья. На нежно-розовом шёлке остались глубокие складки. Разглаживая их ладонью, я попыталась привести в порядок и собственные мысли.

Страх никуда не делся. Он всё ещё сидел где-то под рёбрами, мешал свободно вдохнуть и заставлял снова и снова возвращаться к этим проклятым словам, что времени у нас мало. Но рядом с ним постепенно появлялось другое чувство — знакомая сосредоточенность, которая всегда приходила ко мне в самые тяжёлые моменты работы.

Когда паника переставала помогать, оставалось искать выход.

— Хорошо, — произнесла я наконец. — Что мы делаем?

Рафаэль вернулся к столу, взял одну из папок и раскрыл её на странице, испещрённой сложными символами.

— Мы продолжаем искать способ остановить разрушение. Уриэль проверяет древние записи. Я изучаю изменения после воздействия Первоисточника. Михаэль занимается вопросом безопасного возвращения.

Я проследила за его движениями, затем выпрямилась в кресле, стараясь не тревожить крылья.

— А я?

Рафаэль перевёл взгляд на мои крылья. Я проследила за ним и невольно пошевелила плечами. Серебристо-белые перья тихо зашелестели, несколько длинных кончиков скользнули по полу. У основания крыльев всё ещё чувствовалось неприятное натяжение, а между лопатками ныло так, словно вчера меня не наградили новым ангельским достоинством, а хорошенько приложили чем-то тяжёлым.

— А ты сегодня отдыхаешь.

Я подняла на него глаза. Несколько секунд потребовалось, чтобы смысл сказанного добрался до сознания.

— Простите, что?

Рафаэль аккуратно сложил бумаги, убрал их в папку и только после этого повернулся ко мне. Судя по его неторопливым движениям, он прекрасно представлял, какую реакцию вызовет следующая фраза.

— Отдыхаешь. Ешь. Пьёшь воду. Не проходишь новых смертельно опасных испытаний. Не прыгаешь в неизвестные порталы. Не пытаешься самостоятельно исправить устройство мироздания.

Я опустила взгляд на свои руки. На пальцах ещё оставались следы вчерашних испытаний, а под тонкой тканью платья отзывались болью многочисленные ушибы. Разумом я понимала, что Рафаэль прав. Тело требовало сна, покоя и хотя бы нескольких часов, в течение которых никто не собирался умирать.

Но стоило вспомнить полупрозрачный силуэт Люцифера, испещрённый тёмными разрывами, как желание послушно отправиться отдыхать становилось почти невыносимым.

— Какой-то очень скучный план, — тихо заметила я.

— Зато медицински обоснованный.

Он произнёс это с такой невозмутимостью, что я невольно улыбнулась. Потом снова посмотрела на разложенные перед ним записи.

— Рафаэль, я понимаю, что Вы пытаетесь меня уберечь. Но как мне спокойно отдыхать, когда мы даже не знаем, сколько у него времени?

Архангел не ответил сразу. Он подошёл к окну и на несколько мгновений остановился, глядя на залитые солнцем сады. Внизу, среди цветущих деревьев, неторопливо прогуливались ангелы. Кто-то сидел у фонтана с раскрытой книгой, неподалёку двое детей гонялись за крошечным крылатым существом, похожим на пушистый одуванчик.

Всё выглядело таким мирным, что становилось почти обидно.

Рафаэль повернулся ко мне.

— Ты привыкла помогать другим, Ника. Я это вижу. Но иногда помощь заключается не в том, чтобы немедленно броситься в следующую опасность. Иногда нужно позволить другим сделать то, что они умеют.

Я провела пальцами по подлокотнику. Гладкое дерево было прохладным, приятным на ощупь. Я сосредоточилась на этом ощущении, пытаясь унять беспокойство, которое вновь начинало подниматься из глубины груди.

— Мне трудно просто сидеть и ждать.

— Я заметил.

Он вернулся к столу, взял один из небольших стеклянных флаконов и поставил передо мной. Внутри медленно переливалась прозрачная жидкость с лёгким зеленоватым оттенком.

— Это поможет снять боль у основания крыльев. По десять капель утром и вечером. И никаких самостоятельных экспериментов с дозировкой.

Я посмотрела на флакон, потом на Рафаэля.

— А если я обещаю принимать лекарство строго по инструкции, мне разрешат хотя бы немного спасать мироздание?

Рафаэль замер. Затем медленно снял очки, которые до этого держал в руке, и устало потёр переносицу.

— Теперь я понимаю, почему вы с Люцифером нашли общий язык.

— Потому что мы оба невероятно обаятельные?

— Потому что ни один из вас не умеет выполнять простейшие рекомендации.

На этот раз я рассмеялась искренне. Рафаэль тоже улыбнулся, и на мгновение его лицо утратило ту усталую напряжённость, которая не покидала его с самого начала разговора.

Я взяла флакон. Стекло оказалось тёплым, а жидкость внутри мягко вспыхнула, откликнувшись на прикосновение. Осторожно спрятав лекарство в складках платья, я поднялась.

Крылья отозвались лёгкой дрожью, но на этот раз послушно сложились за спиной. Я задержалась возле кресла, прислушиваясь к ощущениям. После вчерашнего каждое удачное движение казалось маленькой победой.

Рафаэль наблюдал за мной, готовый при необходимости помочь, но не вмешивался.

У двери я остановилась.

— Рафаэль?

— Да?

Я обернулась. Он уже вернулся к рабочему столу и снова раскрыл папку с записями. Над ней медленно вращалось изображение Люцифера. Золотистые линии то вспыхивали, то тускнели, словно чьё-то невидимое сердце пыталось удержать их свет.

— Спасибо, что сказали правду.

Рафаэль поднял голову. Несколько мгновений он молча смотрел на меня, затем мягко произнёс:

— Ты имеешь право её знать.

Я кивнула и взялась за дверную ручку. Прохладный металл приятно лёг в ладонь, но почему-то я медлила, не решаясь выйти. За дверью меня ждали светлые коридоры, приветливые ангелы и целый мир, который ещё вчера казался воплощением невозможного чуда. Теперь же между мной и всей этой красотой стояли два дня.

Всего два.

— Ника.

Я обернулась.

Рафаэль стоял возле стола, опираясь на него ладонью. Утренний свет золотил складки его мятного костюма и тёмные пряди волос. На лице не было ни снисходительности, ни привычной врачебной строгости. Только усталость и спокойная уверенность человека, который не собирался отступать перед трудной задачей.

— Вчера ты сделала невозможное. Сегодня позволь остальным сделать свою часть работы.

Я задержала на нём взгляд. Потом медленно разжала пальцы, которыми всё ещё сжимала дверную ручку.

Он был прав.

И дело было даже не в усталости. Я слишком хорошо знала, как легко стремление помочь превращается в попытку контролировать всё, что происходит вокруг. Как страшно бывает доверить кому-то чужую жизнь, особенно если эта жизнь стала для тебя важнее собственной.

Но Рафаэль не просил меня отказаться от Люцифера.

Он просил позволить ему остаться врачом.

Я улыбнулась.

— Хорошо, доктор.

И вышла.

За дверью меня встретил залитый солнцем коридор. Где-то вдали звучали голоса, негромко смеялись ангелы, а из открытой галереи доносился сладковатый аромат цветущих деревьев. Над садами кружили серебристые птицы, их крылья вспыхивали в лучах света, словно маленькие зеркала.

Рай продолжал жить своей удивительной, размеренной жизнью.

Я остановилась у высокого окна и положила ладонь на прохладный каменный подоконник. Внизу, среди белоснежных дорожек и цветущих клумб, кто-то кормил птиц. Двое молодых ангелов о чём-то спорили возле фонтана, а чуть дальше пожилая женщина в светлом платье заботливо поправляла ветви розового куста.

Обычное утро.

Обычная жизнь.

И только у меня внутри всё ещё звучали слова Рафаэля.

Я прикрыла глаза. Перед внутренним взором вновь возник Люцифер — его усталое лицо, тёмные глаза, руки, которые вчера так осторожно касались моих пальцев. Вспомнила, как он смотрел на меня после возвращения из Первоисточника. Без привычной насмешки. Почти растерянно.

Я медленно вдохнула, стараясь справиться с внезапно подкатившим к горлу комом.

Нет. Я не собиралась снова бросаться в неизвестность, не подумав о последствиях. Рафаэль был прав: вчерашние испытания едва не стоили мне жизни. И Люциферу, пожалуй, совершенно не понравилось бы, если бы я решила повторить этот подвиг.

Но и сидеть сложа руки, отсчитывая оставшиеся часы, я не могла. Да и кто сказал, что нельзя найти другой выход? Я выпрямилась, осторожно расправила плечи и направилась к выходу из медицинского корпуса.

Ад. Чёрная Цитадель. Военный зал.

Чёрная Цитадель просыпалась отнюдь не под пение птиц.

В её бесконечных коридорах гулко отдавались тяжёлые шаги, лязг доспехов и металлический скрежет оружия. За высокими стрельчатыми окнами, прорезавшими стены из чёрного обсидиана, клубилось багровое небо. Далеко внизу, за крепостными стенами, над раскалёнными равнинами поднимались столбы дыма, а со стороны военных плацев доносились рёв боевых тварей и отрывистые команды инструкторов.

Впрочем, сегодня в Цитадели царило непривычное оживление. По приказу Астарота командующие адскими легионами прибыли на чрезвычайный военный совет. Одни явились ещё до рассвета, другие прибывали непосредственно с пограничных укреплений, оставляя на полированных плитах следы пепла и засохшей крови. В воздухе смешались запахи горячего металла, серы и дорогих благовоний, которыми дворцовые служители безуспешно пытались заглушить естественный аромат военной элиты Преисподней.

Сам Астарот пребывал в превосходном расположении духа.

Он уверенно шагал по коридору, заложив руки за спину. Полы длинного чёрного камзола с багровой подкладкой мерно колыхались при каждом шаге, а тяжёлые сапоги отбивали по каменным плитам неторопливый, властный ритм. На груди поблёскивали знаки высшего военного командования, полученные за столетия кровопролитных кампаний.

Из-за массивных дверей военного зала доносился гул множества голосов. Командующие спорили, обменивались донесениями, обсуждали численность войск и готовность легионов к предстоящему походу. Время от времени над общим шумом взлетал чей-нибудь бас, требующий дополнительных осадных машин или подкреплений.

Астарот довольно улыбнулся.

Армия собиралась.

Генералы ждали его приказов.

Официальной целью операции было спасение Владыки Ада, оказавшегося в плену у небесных сил. Идея благородная, почти трогательная. Особенно если не принимать во внимание некоторые личные соображения главнокомандующего относительно дальнейшей судьбы спасённого монарха.

Астарот уже почти достиг дверей, когда заметил у стены знакомую сутулую фигуру.

Феликс стоял на небольшой стремянке, высунув от усердия кончик языка, и с чрезвычайной сосредоточенностью закручивал последний винт в углу новой металлической таблички.

Над дверями издавна висела строгая надпись, высеченная в чёрном камне:

ВОЕННЫЙ ЗАЛ

Вчера Астарот распорядился добавить под ней небольшую табличку с указанием своего имени и должности. Исключительно для удобства посетителей, разумеется. Никакого тщеславия.

Феликс поручение выполнил.

Правда, понятие «небольшая табличка» он, по всей видимости, трактовал весьма свободно.

Под скромной исторической надписью теперь красовалась массивная пластина из полированного чёрного металла, обрамлённая позолоченными черепами. По углам извивались декоративные змеи, а в центре выпуклыми багровыми буквами было выведено:

АПАРТАМЕНТЫ ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВА АСТАРОТА

Вход только по пропускам.

Или по трупам.

Астарот остановился.

Его улыбка медленно исчезла.

Он посмотрел на табличку. Затем на Феликса. Потом снова на табличку.

Феликс, не замечая нависшей над ним опасности, сделал последний оборот отвёрткой, удовлетворённо крякнул и любовно протёр металлическую поверхность рукавом.

— Вот теперь ровненько…

Он спустился со стремянки, отступил на пару шагов, оценивая результат, и наконец заметил главнокомандующего.

Лицо Феликса просияло.

— О! Ваше Превосходительство! А я как раз закончил! Вы только посмотрите, какая красота! Даже черепа настоящие. Почти.

Астарот медленно повернул к нему голову.

На виске военачальника едва заметно дёрнулась жилка.

— Феликс.

— Да, Ваше Превосходительство?

— Что. Это.

Феликс удивлённо моргнул, посмотрел на табличку и снова на начальника.

— Ну как же… Вы ведь сами приказали обозначить Ваше присутствие!

Из-за дверей раздался дружный рёв нескольких генералов, явно не пришедших к согласию по вопросу распределения тяжёлой кавалерии.

Астарот закрыл глаза.

Медленно вдохнул.

И ещё медленнее выдохнул.

Когда он снова открыл глаза, Феликс уже начал подозревать, что с дизайнерским решением возникли некоторые разногласия.

Астарот ещё несколько мгновений смотрел на Феликса, который стоял у стремянки с отвёрткой в руке и постепенно терял свою недавнюю жизнерадостность. Затем военачальник перевёл взгляд на чудовищную табличку, украшенную позолоченными черепами. В багровом свете настенных факелов надпись выглядела особенно торжественно. И особенно идиотски.

— Убрать, — произнёс он наконец.

Феликс судорожно сглотнул.

— Всю, Ваше Превосходительство?

— Нет, Феликс. Только ту часть, где Вы объявили военный зал Владыки Ада моими личными апартаментами. Остальное можете оставить себе. На память.

— А черепа?

Астарот медленно повернул голову.

Феликс благоразумно прижал отвёртку к груди и замолчал.

Не удостоив его больше ни единым взглядом, военачальник направился к массивным дверям. Стражи, застывшие по обе стороны прохода, одновременно ударили древками алебард о каменный пол. Тяжёлые створки разошлись, выпуская наружу волну горячего воздуха, пропитанного запахами раскалённого металла, серы и терпкого дыма.

Военный зал Чёрной Цитадели занимал почти весь верхний ярус крепости. Его высокий свод терялся в полумраке, где между исполинскими колоннами медленно вращались кольца из раскалённого железа. С них время от времени срывались багровые искры, гаснувшие задолго до того, как достигали пола. По стенам свисали тяжёлые боевые знамёна — одни истлевшие по краям, другие рассечённые древними клинками. Под ними располагались трофеи прежних войн: сломанные копья, потемневшие щиты, осколки доспехов и оружие, чьё происхождение давно затерялось в тысячелетиях.

В центре возвышался огромный стол из чёрного вулканического стекла. Над его гладкой поверхностью парила трёхмерная карта владений Ада: горные хребты, огненные реки, крепости и укреплённые рубежи. По дорогам медленно перемещались крошечные багровые огни, обозначавшие войска. На дальних границах вспыхивали и гасли сигнальные знаки, а над некоторыми крепостями вращались небольшие символы боевой готовности.

Вокруг стола собрались командующие легионами.

Среди них возвышались закованные в чёрную броню демоны с изломанными рогами, древние полководцы, чьи лица напоминали растрескавшийся базальт, и крылатые военачальники с тяжёлыми мечами у пояса. У одного из генералов вместо левой руки был сложный металлический протез, пальцы которого заканчивались длинными когтями. Другой носил доспех, словно сросшийся с телом: между пластинами брони медленно пульсировали багровые прожилки.

Гримм находился возле карты, среди разложенных донесений. Его кожаная куртка была расстёгнута, рукава закатаны, а перед ним возвышалась неровная стопка документов с печатями различных подразделений. Он внимательно слушал седого демона в потемневших латах, время от времени делая короткие пометки на полях одного из листов.

Когда двери распахнулись, разговоры оборвались не сразу. Первым заметил Астарота командующий у входа. Он резко выпрямился, ударив кулаком по нагрудной пластине доспеха. Следом повернулись остальные. Гул голосов быстро стих, и над залом остался лишь низкий гул вращающихся под потолком железных колец.

Гримм отложил перо и поднялся.

Астарот прошёл между двумя рядами командующих, не замедляя шага. Багровые отблески скользили по его лицу, цеплялись за металлические застёжки камзола и исчезали в складках чёрной ткани. Он не отвечал на приветствия, лишь коротко кивал некоторым генералам, задерживая взгляд то на одном, то на другом.

Достигнув своего места во главе стола, Астарот остановился. Его ладонь легла на холодную поверхность вулканического стекла. На карте под пальцами вспыхнула одна из крепостей, затем погасла, уступая место тонкой сети багровых линий.

— Господа, — произнёс он негромко, но голос без труда достиг самых дальних колонн. — Начнём…

Астарот обвёл взглядом собравшихся. Несколько командующих всё ещё стояли навытяжку, другие уже заняли места вокруг стола, но никто не решался заговорить первым. Лишь металлические кольца под сводом продолжали своё медленное вращение, отбрасывая на лица генералов подвижные багровые полосы.

— Состояние легионов, — потребовал он.

От противоположного края стола выступил широкоплечий демон в тяжёлых латах. Один из его рогов был обломан почти у основания, а через левую щёку тянулся старый рубец, исчезавший под высоким воротником доспеха. Он приложил сжатый кулак к груди.

— Основные силы приведены в полную боевую готовность, Ваше Превосходительство. Передовые легионы сосредоточены у северных крепостей. Восточные подразделения завершили переброску ночью. Резервные части займут позиции к завтрашнему вечеру.

Он коснулся края карты когтистым пальцем. Над столом вспыхнули несколько десятков багровых точек, соединённых тонкими линиями. Крепости увеличились, открывая внутренние дворы, казармы и укреплённые проходы. По дорогам между ними потянулись крошечные колонны войск, настолько подробные, что можно было различить движущиеся осадные машины и сопровождавших их боевых тварей.

Астарот наклонился над картой. Несколько мгновений он молча изучал расположение подразделений, затем двумя пальцами раздвинул изображение северного рубежа.

— Почему Седьмой легион остаётся в крепости Морграт?

— Охраняет горные перевалы, Ваше Превосходительство.

— От кого?

Генерал чуть заметно нахмурился.

— От возможного нападения с Пепельных пустошей.

— Последнее нападение оттуда было сто сорок лет назад. С тех пор племена пустошей приносят дань и торгуют с нашими гарнизонами. — Астарот передвинул багровый знак легиона ближе к центральной линии обороны. — Вы оставили шесть тысяч бойцов охранять перевал, через который последние три поколения проходят преимущественно торговцы солью.

В зале стало тише. Генерал опустил взгляд на карту, и мощные мышцы на его челюсти напряглись.

— Приказ о постоянном гарнизоне был утверждён ещё при предыдущем командовании.

— Я спросил, почему Вы оставили там легион, а не кто сто лет назад подписал бумагу.

Военачальник выдержал его взгляд.

— Недосмотр, Ваше Превосходительство. Исправлю.

Астарот отпустил изображение крепости. Багровая отметка осталась на новом месте.

— Половину гарнизона перебросить к центральным резервам. Остальных оставить на перевалах. Торговцев солью, полагаю, они сумеют остановить без поддержки шести тысяч мечей.

По рядам командующих прокатилось едва заметное движение. Кто-то склонился над собственными донесениями, торопливо проверяя цифры. Демон с металлической рукой беззвучно раскрыл и сжал когти протеза, после чего поправил расположение трёх отрядов на своём участке карты.

Астарот заметил это краем глаза, но ничего не сказал.

— Продолжайте.

— Тяжёлая пехота готова к выступлению. Крылатые подразделения прошли повторные учения, потери восполнены. Осадные расчёты завершили проверку машин. Боевые твари распределены между передовыми и резервными частями.

— Командиры?

— Все на местах. Двое ранены во время последних учений, но отказались покидать строй.

Астарот поднял голову.

— Степень ранений?

— У одного повреждено крыло. У второго раздроблена правая рука.

— Заменить обоих до полного восстановления.

— Они настаивают, что способны командовать.

— Их способность настаивать меня не интересует. — Астарот выпрямился. — Командир, который не может удержаться в седле или поднять оружие, становится обузой для собственного подразделения. Мне нужны живые офицеры, способные принимать решения, а не героические трупы, которым придётся воздвигать памятники.

Он повернулся к остальным.

— Это касается каждого. Проверить командный состав повторно. Если обнаружу, что кто-то скрывает ранения ради участия в походе, отправлю лично руководить снабжением дальних гарнизонов. Лет на двести.

Несколько генералов обменялись короткими взглядами. Для многих из них подобное назначение, судя по выражению лиц, представлялось наказанием куда более суровым, чем смерть в бою.

Астарот вновь опустил взгляд на карту.

— И ещё. Никаких самостоятельных наступательных действий. Ни один легион не пересекает границы без моего приказа. Ни один командующий не пытается отличиться, устраивая собственную маленькую войну. Наша задача — вернуть Владыку. Желательно живым.

Последние слова прозвучали ровно, без малейшего изменения интонации.

Генерал с обломанным рогом ударил кулаком по нагруднику.

— Будет исполнено, Ваше Превосходительство.

Астарот коротко кивнул и перевёл взгляд на следующего командующего.

— Теперь снабжение.

От группы командующих отделился высокий сухопарый демон в тёмно-бронзовых доспехах. Его длинные рога изгибались назад, почти касаясь затылка, а на поясе вместо меча висел широкий кожаный футляр с металлическими застёжками. Из-под левого наплечника выглядывал край испещрённого пометками свитка. Приблизившись к столу, демон вынул из футляра тонкую пластину чёрного стекла и положил её рядом с картой.

— Снабжение основных легионов завершено на девяносто семь процентов, Ваше Превосходительство. Оружейные кузницы работают в три смены. Запасы обсидиановых клинков, зачарованных наконечников и защитных пластин превышают расчётную потребность на двадцать суток боевых действий.

При прикосновении его пальцев пластина ожила. Над столом возникли ряды оружейных складов, огромные подземные кузницы и длинные обозы, ползущие по извилистым дорогам между крепостями. В глубине одной из кузниц раскалённый молот опустился на светящуюся заготовку, и крошечный сноп искр рассыпался над поверхностью карты.

— Осадные машины прошли проверку. Таранные комплексы усилены, метательные установки откалиброваны. Летучие платформы готовы к переброске тяжёлого вооружения. Полевые лечебницы укомплектованы, запас восстанавливающих составов рассчитан с учётом возможных потерь.

Астарот внимательно изучал изображение. Его пальцы медленно скользили по краю стола, останавливаясь возле отдельных складов.

— А боеприпасы против небесной брони?

— Три вида, Ваше Превосходительство. Первый рассчитан на разрушение защитных печатей, второй — на пробитие освящённого металла. Третий проходит заключительные испытания.

— Результаты?

Демон чуть заметно замялся.

— Два успешных попадания из пяти.

— Недостаточно.

— Мы увеличили концентрацию адского пламени, но при этом возникает нестабильность сердечника.

— Тогда меняйте сердечник, а не концентрацию. Мне не нужны снаряды, которые убивают расчёт раньше противника.

— Будет исполнено.

Астарот задержал взгляд на изображении одной из летучих платформ.

— Грузоподъёмность?

— Двенадцать тонн при полной защите. Шестнадцать — без дополнительных броневых пластин.

— Защиту не снимать. Если для переброски потребуется больше платформ, выделите больше платформ.

Он выпрямился и перевёл взгляд на следующую строку донесения.

— Боевые твари?

Генерал расправил плечи.

— Основные стаи укомплектованы. Адские гончие прошли проверку проводников, мантикоры распределены по штурмовым подразделениям. Тяжёлые звери доставлены к местам сосредоточения. За исключением одного.

Астарот поднял глаза.

— Причина?

— Возникли затруднения с транспортировкой.

— Какие именно?

Сухопарый демон осторожно поправил застёжку на футляре. Его взгляд на мгновение скользнул к Гримму, который стоял по другую сторону стола и с явным интересом оторвался от своих записей.

— Тварь съела транспорт, Ваше Превосходительство.

В зале воцарилась тишина.

Астарот медленно положил ладони на стол.

— Уточните.

— Погрузочную платформу. Вместе с креплениями.

Где-то за спиной докладчика раздался приглушённый кашель. Один из крылатых генералов поспешно отвернулся к карте, однако предательски дрогнувшие плечи выдавали его с головой.

Астарот даже не посмотрел в его сторону.

— Размер животного?

— Двадцать восемь локтей в холке. Масса приблизительно сорок тонн. Молодой экземпляр осадного левиафана.

— Молодой, — повторил Астарот, разглядывая докладчика.

— По меркам вида, Ваше Превосходительство.

Военачальник на несколько секунд прикрыл глаза. Когда он вновь заговорил, голос остался совершенно спокойным:

— Постройте новую платформу. Усильте крепления. И перед погрузкой накормите зверя.

— Мы кормили, Ваше Превосходительство.

— Значит, накормите лучше.

Гримм опустил голову к документам. Уголок его рта подозрительно дёрнулся, но, почувствовав на себе взгляд Астарота, он немедленно принял выражение человека, глубоко озабоченного состоянием военной логистики.

— И выясните, — добавил главнокомандующий, — кто додумался использовать для перевозки сорокатонного хищника конструкцию, которую тот способен перекусить.

— Разумеется, Ваше Превосходительство.

Генерал поспешно сделал пометку на своей пластине.

Астарот ещё раз просмотрел донесение. Его взгляд задержался на обозначениях полевых лечебниц, расположенных позади передовых частей. Он коснулся одного из символов, увеличивая изображение, и нахмурился.

— Здесь слишком большой промежуток между эвакуационными пунктами. Если первый эшелон понесёт потери, раненых придётся переносить через позиции тяжёлой пехоты. В случае отступления они перекроют друг другу путь.

Он переместил два светящихся знака ближе к боковым маршрутам.

— Разделите потоки. Раненых выводить отдельно от резервов. Для тяжёлых подразделений подготовить дополнительные эвакуационные платформы. И предупредите командиров: никого не оставлять на поле боя без моего приказа.

Демон с бронзовыми доспехами склонил голову.

— Будет исполнено, Ваше Превосходительство.

Астарот убрал руку с карты. Миниатюрные лечебницы переместились на новые позиции, а между ними протянулись тонкие багровые линии, обозначавшие пути эвакуации.

— Снабжение принято. Оставшиеся три процента закрыть к завтрашнему утру. Отчёт представить лично.

Генерал ударил кулаком по нагруднику и отступил на своё место.

Астарот дождался, пока над столом погаснут изображения складов и кузниц. Затем поднял взгляд на командующих, расположившихся вдоль противоположной стороны карты.

— Разведка. Небесные укрепления. Что нам известно?

Из-за стола выступил высокий крылатый демон с узким, почти аристократическим лицом. Его доспехи были матово-чёрными, без единого украшения, а вдоль правой скулы тянулась тонкая серебристая полоса старого шрама. В отличие от остальных командующих, он не принёс ни свитков, ни отчётных пластин. Лишь небольшой металлический диск, который положил в центр стола.

— Небесная оборона сохраняет прежнюю структуру, Ваше Превосходительство. По крайней мере, ту её часть, которую нам удалось установить. Внешние рубежи прикрыты несколькими поясами защитных печатей. Основные гарнизоны сосредоточены вокруг дворцового комплекса и центральных переходов. Точные сведения о численности войск отсутствуют.

Он повернул диск.

Багровая карта Ада медленно погасла. На её месте развернулось золотистое изображение Рая: высокие башни, сияющие купола, просторные площади и бесконечные сады, пересечённые серебряными лентами рек. Над белоснежными стенами мерцали полупрозрачные защитные сферы. Одни охватывали целые районы, другие накладывались друг на друга, образуя сложную сеть, напоминавшую переплетение хрустальных нитей.

Свет небесной карты отражался на лицах собравшихся демонов, превращая их суровые черты в причудливые маски. На чёрных доспехах заиграли золотые блики, а над столом возникло странное сочетание двух миров: холодного великолепия Рая и багрового полумрака адского военного зала.

Астарот подошёл ближе.

— Источники?

— Наблюдения с пограничных рубежей, старые разведывательные материалы и данные последних попыток проникновения. Большая часть сведений требует подтверждения.

— Насколько старые?

— От нескольких десятилетий до трёх столетий.

Астарот поднял глаза.

— За три столетия можно построить новую крепость, разрушить старую и вырастить на её месте лес. Не говоря уже о смене оборонительной системы.

— Именно поэтому, Ваше Превосходительство, мы не считаем эти сведения достаточными для планирования непосредственного штурма.

Военачальник едва заметно кивнул. Такой ответ его, по-видимому, устроил.

— Продолжайте.

Разведчик коснулся золотистой сферы, окружавшей дворец. Изображение увеличилось, открывая внутренние стены, высокие арочные переходы и несколько укреплённых башен. Часть сооружений оставалась полупрозрачной, а некоторые участки вовсе исчезали за плотной завесой света.

— Главная проблема — не численность небесных гарнизонов. Их защитные системы способны распознавать природу вторгающихся существ. Даже при успешном открытии перехода наши войска могут оказаться под ударом прежде, чем успеют развернуть боевые порядки.

— Возможность подавления печатей?

— Теоретически существует. Но для этого потребуется приблизиться к узловым точкам и удерживать позиции достаточно долго. Без предварительной разведки мы рискуем потерять инженерные подразделения в первые минуты.

Астарот провёл пальцем вдоль внешнего оборонительного пояса. Золотистые линии дрогнули, отзываясь на прикосновение.

— Значит, первые подразделения должны не штурмовать дворец, а обеспечить коридор для основных сил. Мне нужны расчёты по времени подавления каждой известной печати и варианты отхода на случай, если сведения окажутся неверными.

— Будет исполнено, Ваше Превосходительство.

У дальнего края стола раздался негромкий смешок.

Один из генералов, массивный демон с широкими изогнутыми рогами и тяжёлой челюстью, презрительно разглядывал сияющие башни. Его пальцы лениво постукивали по рукояти меча, а на губах застыла снисходительная усмешка.

— Столько веков прячутся за своими стенами…

Астарот медленно повернул голову.

— Вы когда-нибудь воевали с Михаэлем, генерал?

Тот выпрямился. Усмешка ещё держалась на его лице, но пальцы перестали постукивать по мечу.

— Нет, Ваше Превосходительство.

— Тогда не путайте отсутствие желания воевать с неспособностью убивать.

В зале стало тихо.

Астарот задержал на генерале взгляд, затем снова повернулся к карте.

— Я видел Михаэля на поле боя, когда некоторые из присутствующих ещё не научились правильно держать меч. Он не тратит силы на угрозы и не вступает в сражение ради удовольствия. Но если решит, что Вы представляете опасность для тех, кого он защищает, у Вас не будет времени пожалеть о собственной самоуверенности.

Генерал медленно опустил подбородок. На его шее вздулись толстые жилы, однако он не произнёс ни слова.

Астарот вновь коснулся изображения дворца.

— Не забывайте, с кем мы имеем дело. Небесные армии не участвовали в крупных войнах много столетий. Это не означает, что они разучились сражаться. Их командующие старше большинства наших крепостей, а некоторые из защитных систем были созданы ещё до появления первых адских легионов.

Он выпрямился, обводя взглядом собравшихся.

— Я не собираюсь терять армию из-за того, что кому-то захотелось проверить прочность небесных стен собственным черепом.

Никто не улыбнулся.

Разведчик осторожно переместил изображение, открывая внутренние сады и несколько светлых строений, соединённых крытыми переходами.

— Здесь предположительно расположен медицинский корпус. Точные границы неизвестны.

Астарот внимательно изучил отмеченный участок.

— При подготовке маршрутов исключить его из целей для тяжёлого вооружения. По возможности не повреждать дворцовый комплекс. Небесных целителей не трогать, если они не оказывают вооружённого сопротивления.

Несколько командующих подняли головы. Демон с металлическим протезом чуть повернулся к соседу, но тот едва заметно покачал головой, предупреждая не вмешиваться.

— Нам потребуется их помощь при эвакуации Владыки, — добавил Астарот, не отрывая взгляда от карты. — Если кто-нибудь из ваших подчинённых решит проявить излишнее рвение, лично объясните ему последствия.

— Будет исполнено, Ваше Превосходительство, — ответил разведчик.

Астарот отступил на шаг. Золотистый дворец медленно уменьшился, вновь окружённый кольцами защитных печатей.

— Хорошо. Теперь покажите мне, как Вы намерены доставить к этим стенам хотя бы один легион.

Генерал разведки провёл ладонью над металлическим диском. Золотистые башни Рая поблекли, отступая в глубину изображения, а вокруг них начали проступать другие области мироздания. Между светящимися сферами пролегли тонкие нити переходов: одни горели ровным серебряным светом, другие мерцали, обрываясь в непроглядной темноте.

Над столом медленно вращалась сложная пространственная карта, в которой привычные расстояния теряли всякий смысл. Огненные рубежи Ада соседствовали с туманными пределами Чистилища, за ними простирались изумрудные земли Фейри, а ещё дальше мерцал человеческий мир, окутанный множеством едва различимых магических линий.

Астарот некоторое время изучал изображение, затем указал на ближайшую к Аду область.

— Чистилище.

От группы командующих отделился худощавый демон с пепельно-серой кожей и глубоко посаженными глазами. Его длинный плащ был покрыт мелкой пылью, словно он только что вернулся из многодневного перехода через выжженную пустыню. На груди висела связка металлических пластин с выгравированными знаками пограничных укреплений.

— Наши наблюдатели подтверждают существование нескольких старых переходов, Ваше Превосходительство. Два из них частично сохранили пропускную способность. Через первый можно провести небольшую разведывательную группу. Второй шире, но его пространственная структура нестабильна.

Он коснулся одной из серебристых нитей. Та увеличилась, превратившись в извилистый коридор, окружённый клубящимся серым туманом. В нескольких местах его стены расходились, обнажая пустоту, в которой медленно вращались осколки разрушенных печатей.

— При попытке массового перехода существует риск обрушения пограничного слоя. Первые подразделения могут пройти, но удержать коридор открытым будет значительно сложнее.

— Сколько бойцов Вы готовы провести без потерь? — спросил Астарот.

— До двух сотен. При благоприятных условиях.

— А при неблагоприятных?

Демон опустил взгляд на карту.

— Мы можем потерять весь отряд.

Астарот медленно провёл большим пальцем по краю стола.

— Две сотни бойцов не спасут Владыку из укреплённого дворца. А гибель двух сотен ради проверки Ваших предположений меня не устраивает. Продолжайте изучение переходов. Без попыток массового прорыва.

Он перевёл взгляд на изумрудную область карты.

— Фейри.

Вперёд выступила высокая демоница в тёмно-зелёном панцире, украшенном тонкими бронзовыми пластинами. Её волосы были туго собраны на затылке, а вдоль висков поднимались два гладких рога цвета старой меди. На правом предплечье виднелись глубокие шрамы, оставленные, судя по их форме, не клинком, а чем-то, обладавшим весьма внушительными когтями.

— Королевство Эйларин располагает древними межмировыми дорогами, Ваше Превосходительство. Некоторые из них теоретически могут соединяться с пограничными областями Рая. Однако доступ к этим путям контролируется местными властями и магическими соглашениями, заключёнными задолго до нынешнего правления.

Она развернула над картой сеть тонких зелёных линий. Те пролегали сквозь горные массивы, пересекали густые леса и исчезали в сияющих разломах между мирами.

— После смерти монарха положение в Эйларине остаётся нестабильным. Два претендента оспаривают престол. Их сторонники контролируют разные территории, и ни один из наследников пока не располагает достаточной властью, чтобы гарантировать безопасный проход чужой армии.

— А древний покровитель королевства? — спросил Астарот.

Демоница чуть заметно напряглась.

— Кассиан не занимает престол, Ваше Превосходительство. Но его влияние при дворе по-прежнему значительно.

— Я осведомлён о его положении. Меня интересует, позволит ли он провести через свои земли адские легионы.

— Без его согласия подобная операция практически невозможна.

Астарот склонил голову, рассматривая переплетение зелёных маршрутов.

— А с его согласия?

— Потребуются переговоры. И даже в случае успеха мы не располагаем подтверждением, что древние дороги выдержат переброску тяжёлых подразделений.

— Значит, у нас нет ни разрешения, ни гарантированного маршрута.

— Именно так, Ваше Превосходительство.

Астарот выпрямился.

— Подготовьте сведения о пропускной способности каждого известного перехода. Без дипломатических инициатив и без перемещения войск к границам Эйларина. Нам совершенно незачем превращать спасательную операцию в войну с ещё одним королевством.

Демоница склонила голову и отступила.

У противоположного края стола шевельнулся широкоплечий генерал с короткими чёрными рогами. На его шее висел амулет из потемневшего серебра, а доспехи были покрыты мелкими знаками, напоминавшими человеческие письмена.

— Остаётся земной мир, Ваше Превосходительство.

Астарот повернулся к нему.

— Докладывайте.

— Локальные переходы действуют. Мы можем перебрасывать небольшие группы, используя существующие разрывы между мирами. Но для полноценного вторжения потребуется создать устойчивый коридор. Это вызовет значительные магические возмущения.

На карте вспыхнула голубоватая сфера человеческого мира. По её поверхности пробежали тонкие багровые трещины, однако каждая погасла почти сразу после появления.

— Небесная стража обнаружит подготовку задолго до завершения ритуала, — продолжил генерал. — Кроме того, действующие ограничения на вмешательство в человеческий мир существенно осложняют переброску вооружённых сил.

— Время подготовки?

— Не менее трёх суток. При условии, что удастся найти подходящую точку перехода.

Астарот посмотрел на тускнеющие багровые трещины.

— Три дня, в течение которых Михаэль будет любезно наблюдать, как мы собираем армию у его порога?

Генерал промолчал.

— Исключить массовую переброску через человеческий мир. Разведывательные возможности сохранить.

Он протянул руку к центру карты. Изображения промежуточных миров отступили, оставив между багровыми владениями Ада и золотистыми пределами Рая широкую полосу непроницаемой тьмы.

— Прямой переход?

Генерал магического корпуса, до этого молча стоявший возле дальней колонны, приблизился к столу. Его лицо скрывала полумаска из тёмного металла, а под длинными рукавами мантии тускло светились нанесённые на кожу руны.

— Закрыт, Ваше Превосходительство. Все известные точки соединения находятся под защитой небесных печатей. Попытка силового вскрытия потребует огромных затрат энергии и почти наверняка уничтожит первые эшелоны.

— Это я знаю. Когда откроется?

Магистр слегка опустил голову.

— Мы работаем над этим.

Астарот медленно выпрямился. Его пальцы, до этого спокойно лежавшие на столе, сомкнулись на краю чёрного стекла.

— Вы работаете над этим несколько суток.

— Да, Ваше Превосходительство.

— И за три дня Вы не нашли ни одного безопасного способа провести армию через границу.

Магистр выдержал его взгляд.

— Пока нет.

Под потолком негромко загудели раскалённые кольца. Одно из них повернулось, и широкая полоса багрового света пересекла лицо Астарота, на мгновение подчеркнув резкие складки у его рта.

Он отпустил край стола.

— Тогда продолжайте искать. Изучите старые переходы, заброшенные узлы, разрушенные печати. Мне нужны варианты, а не обещания.

Магистр склонил голову.

— Будет исполнено.

Астарот ещё некоторое время смотрел на пустое пространство между двумя мирами. Затем коснулся карты, и тёмная полоса исчезла, уступив место привычным укреплениям Ада. Багровые огни легионов продолжали медленно двигаться по дорогам, собираясь у назначенных рубежей.

— Ни одного эксперимента с массовым прорывом без моего разрешения, — добавил он, не повышая голоса. — Я не намерен хоронить армию ради красивого отчёта о попытке открыть дверь.

Он повернулся к собравшимся.

— С переходами ясно. Теперь личный состав. Гримм, что у Вас?

Гримм неторопливо закрыл папку, которую просматривал во время докладов, и вытащил из общей стопки несколько листов. В отличие от остальных командующих, облачённых в тяжёлые доспехи, он выглядел так, словно заглянул на военный совет по дороге из ближайшей таверны. Потёртая кожаная куртка, расстёгнутый ворот рубашки, растрёпанные волосы и выражение лица существа, давно переставшего удивляться происходящему вокруг.

Впрочем, стоило ему заговорить, как от прежней небрежности почти ничего не осталось.

— Командный состав укомплектован, Ваше Превосходительство. Все подразделения получили назначения. Личный состав прошёл проверку на боеспособность, устойчивость к небесному воздействию и соблюдение приказов. Выявленные нарушения устранены. За исключением одного случая.

Астарот, изучавший расположение резервных частей, поднял глаза.

— Какого?

Гримм перелистнул страницу.

— В составе Третьего штурмового легиона обнаружились два бойца, которые последние триста лет пытаются друг друга убить.

Несколько генералов повернули головы.

Астарот медленно положил указательный палец на край карты.

— И почему этот факт обнаружился только сейчас?

— Потому что до вчерашнего дня они делали это исключительно в свободное от службы время, Ваше Превосходительство.

Гримм произнёс ответ с невозмутимостью опытного служащего, зачитывающего совершенно обычный пункт отчёта.

— Вчера, — продолжил он, — конфликт перешёл в активную фазу во время совместных учений. Уничтожена половина тренировочного плаца, повреждены две осадные установки и пострадали четверо инструкторов, пытавшихся их разнять.

Астарот медленно выпрямился.

— Причина конфликта?

Гримм опустил взгляд в бумаги.

— Согласно первому зарегистрированному рапорту, один из них триста лет назад занял чужое место за обеденным столом.

Тишина, повисшая над залом, оказалась почти осязаемой.

Генерал с металлическим протезом отвернулся, прикрыв нижнюю часть лица ладонью. У соседнего командующего едва заметно дёрнулись уголки рта.

Астарот посмотрел на Гримма.

— Триста лет?

— Двести девяносто восемь лет и семь месяцев, если быть точным, Ваше Превосходительство. Первые полтора года они пытались решить вопрос мирным путём.

— Каким образом?

— Вызывали друг друга на дуэль.

Астарот несколько секунд молча разглядывал подчинённого. Затем медленно потёр переносицу.

— Почему они до сих пор служат вместе?

Гримм перевернул страницу.

— Потому что порознь они убивают сослуживцев, Ваше Превосходительство. Вместе — исключительно друг друга.

Где-то у дальнего края стола раздался короткий сдавленный звук. Один из генералов поспешно закашлялся, другой сосредоточенно принялся поправлять ремень меча.

Астарот не удостоил их вниманием.

— И как Вы предлагаете решить проблему?

— Отправить их в первую волну. Впервые за триста лет у них появится общий противник.

На лице Гримма не дрогнул ни один мускул.

Астарот опустил взгляд на донесение, лежавшее перед ним. Несколько мгновений он молчал, постукивая пальцем по чёрному стеклу. Затем протянул руку.

— Дайте сюда.

Гримм передал ему документы.

Военачальник быстро просмотрел записи, задержавшись на графах боевых заслуг и дисциплинарных взысканий. Его брови слегка приподнялись.

— Сорок семь успешных операций на двоих. Шесть наград за личную храбрость. Ни одного случая невыполнения боевого приказа.

— Именно так, Ваше Превосходительство.

— И при этом они уничтожили половину тренировочного плаца из-за стула.

— Из-за места за столом, — почтительно поправил Гримм.

Астарот поднял на него глаза.

Гримм благоразумно умолк.

— Развести их по разным отделениям, — распорядился военачальник, возвращая документы. — Назначить одного командиром передового звена, второго — прикрытия. Пусть впервые в жизни попробуют сохранить друг другу жизнь. Если справятся, получат поощрение. Если нет — оба отправятся восстанавливать тренировочный плац. Собственными руками.

— Будет исполнено, Ваше Превосходительство.

— И предупредите их командиров. Мне не нужны личные вендетты посреди боевой операции.

Гримм кивнул, сделал короткую пометку и убрал документы в папку.

Астарот ещё раз оглядел собравшихся. На лицах генералов вновь появилось привычное сосредоточенное выражение, хотя один из крылатых командующих всё ещё подозрительно тщательно изучал собственные перчатки.

— Если с личным составом закончили, — произнёс Астарот, — перейдём к последнему вопросу.

Он коснулся центральной части карты. Багровые обозначения легионов исчезли, оставив лишь основные укрепления, линии снабжения и несколько стратегических узлов.

— Порядок действий после открытия перехода.

Астарот дождался, пока последние замечания стихнут, и положил ладонь на край стола. Под его пальцами ожили багровые линии, соединявшие крепости с местами сосредоточения войск. Затем изображение изменилось: над чёрным стеклом вновь поднялись золотистые стены Рая, окружённые мерцающими поясами защитных печатей. Между двумя мирами по-прежнему зияла тёмная пустота.

— Исходим из того, что переход открыт, — произнёс он. — Неважно, каким способом. Мне нужен порядок действий с момента появления прохода до эвакуации Владыки.

Генерал с металлическим протезом выступил вперёд. Его когтистые пальцы сомкнулись над картой, и в воздухе возникли три багровых клина.

— Первым эшелоном предлагаю направить тяжёлую пехоту. Следом инженерные подразделения для подавления защитных печатей. После закрепления плацдарма вводим основные силы и осадные машины.

Астарот некоторое время разглядывал построение. Затем коснулся переднего клина, заставив его увеличиться. На карте проступили плотные ряды воинов, прикрытых высокими щитами.

— Вы не знаете ширины прохода, — заметил он.

— Нет, Ваше Превосходительство.

— Не знаете, где именно он откроется. Не знаете, что находится по другую сторону. Но уже собираетесь протащить через него тяжёлую пехоту.

Генерал медленно разжал металлические пальцы. В сочленениях протеза тихо щёлкнули шестерни.

— Предлагаете начать с разведки?

— Предлагаю сначала убедиться, что выход не заканчивается пропастью.

Астарот передвинул один из багровых знаков к границе перехода.

— Первой проходит небольшая разведывательная группа. Без знамён, без осадных машин и без желания немедленно вписать своё имя в военную историю. Установить расположение ближайших укреплений, проверить защитные печати, определить возможности для отхода. Только после подтверждения устойчивости коридора вводить передовые подразделения.

Он поднял взгляд на командующих.

— И запомните: открытый проход ещё не означает безопасный. Если его перекроют, пока половина легиона находится по ту сторону, Вы получите не армию, а две прекрасно организованные братские могилы.

Несколько генералов молча склонили головы. Крылатый разведчик уже делал пометки на тонкой металлической пластине.

— Второй эшелон? — спросил Астарот.

— Инженеры и подразделения прикрытия, Ваше Превосходительство, — ответил генерал с протезом. — Они обеспечат удержание перехода и подготовят позиции для основных сил.

— Сколько времени?

— При отсутствии сопротивления — двадцать минут.

Астарот приподнял бровь.

— А при его наличии?

— До часа.

— У Вас будет десять минут, прежде чем Михаэль поймёт, что происходит. Возможно, меньше. Пересмотрите расчёты.

Генерал сжал челюсти, но спорить не стал.

Астарот перевёл взгляд на изображение дворца. Золотистые башни медленно вращались над столом, окружённые прозрачными куполами защитных сфер. Он увеличил участок, где располагались внутренние переходы и предполагаемый медицинский корпус.

— Теперь главное. Владыка находится на территории Рая. Его точное местонахождение нам неизвестно. Состояние — тоже. Поэтому никакого общего наступления на дворец до подтверждения его местоположения.

— Если небесные силы откажутся выдать его добровольно? — спросил один из командующих.

— Тогда мы обеспечим себе возможность забрать его без их согласия.

Астарот произнёс это так спокойно, словно обсуждал доставку задержавшегося обоза.

— Но штурм ради штурма меня не интересует. При обнаружении Владыки любые наступательные действия в непосредственной близости от него прекращаются.

Генерал с широкими изогнутыми рогами, прежде позволивший себе насмешку над Михаэлем, нахмурился.

— Ваше Превосходительство, если Владыка находится под защитой архангелов, разве не разумнее подавить их сопротивление всеми доступными средствами?

Астарот медленно повернулся к нему.

— Представьте, генерал, что Ваш правитель ранен. Вы отправляетесь за ним с армией, разрушаете здание, в котором его лечат, убиваете врачей и обрушиваете перекрытия ему на голову. После чего торжественно объявляете об успешной спасательной операции.

Генерал отвёл взгляд.

— Я понял, Ваше Превосходительство.

— Надеюсь.

Астарот коснулся карты, и возле дворцового комплекса вспыхнул небольшой багровый знак, отделённый от основных сил.

— Для эвакуации сформировать отдельное подразделение. Лучшие бойцы, способные действовать в ограниченном пространстве. Без тяжёлого вооружения. В составе — два целителя, специалисты по защитной магии и командир с опытом операций на вражеской территории.

Гримм, стоявший чуть поодаль, поднял голову от своих бумаг.

— Численность?

— Двадцать четыре бойца. Подготовить резервный состав такой же численности.

— Кому подчиняется подразделение? — уточнил генерал разведки.

Астарот задержал ладонь над багровой отметкой. Та мерцала среди золотистых строений, едва заметная рядом с обозначениями крупных легионов.

— Непосредственно мне.

На мгновение повисла тишина. Генерал с металлическим протезом медленно повернул голову к главнокомандующему, но тот уже перемещал по карте знаки остальных подразделений.

— Никакой самодеятельности при контакте с Владыкой, — продолжил Астарот. — Никаких попыток самостоятельно определить, нуждается ли он в сопровождении. Получили приказ — обеспечили коридор. Остальное решаю я.

— А если связь с Вами будет прервана? — спросил разведчик.

Астарот остановился. Отражение золотистых башен скользнуло по его лицу, задержалось в тёмных глазах.

— Тогда командир эвакуационной группы действует согласно заранее утверждённому протоколу. Без изменений. Протокол подготовить к вечеру и представить мне на утверждение.

Он выпрямился и обвёл взглядом генералов.

— Наша задача — вернуть Владыку в Ад. Не продемонстрировать небесным силам, насколько громко умеют кричать наши легионы. Не сравнять Рай с землёй. И уж тем более не устроить второе Падение, из которого придётся вытаскивать половину армии.

За окнами Цитадели прокатился глухой удар крепостного колокола. Где-то далеко внизу ему ответили сигнальные горны, и над раскалёнными равнинами поднялась стая огромных чёрных существ. Их силуэты на мгновение заслонили багровое небо, прежде чем исчезнуть за зубчатыми башнями.

Астарот дождался, пока затихнет последний отзвук.

— Все подразделения сохраняют полную готовность. Перемещения — только в пределах утверждённых рубежей. Никаких попыток самостоятельного открытия переходов. При появлении достоверных сведений о доступном маршруте немедленно докладывать мне.

Он провёл ладонью над картой. Золотистый дворец погас, а на его месте вновь проступили укрепления Ада. Багровые огни легионов застыли на назначенных позициях.

— Доклады по исправленным расчётам жду завтра утром. На этом всё, господа.

Командующие одновременно выпрямились. По залу прокатился глухой металлический лязг — десятки кулаков ударили по нагрудникам.

Астарот не двинулся с места.

— За исключением тех, кого я сейчас назову.

Он поднял глаза от карты.

Астарот выдержал короткую паузу, наблюдая, как командующие собирают донесения и гасят личные проекции на карте.

— Генерал, — обратился он к крылатому начальнику разведки. — Вы останетесь. Гримм, Вы тоже. И начальник магического корпуса.

Названные переглянулись. Магистр в тёмной полумаске безмолвно склонил голову, а Гримм, уже успевший собрать половину своих бумаг, неторопливо вернул папку на стол.

Остальные генералы направились к выходу. Тяжёлые сапоги гулко стучали по обсидиановым плитам, звенели пряжки, шуршали сложенные крылья. Возле дверей командующие обменивались короткими замечаниями, обсуждая новые распоряжения. Кто-то уже диктовал приказ адъютанту, торопливо записывавшему каждое слово на тонкой пластине чёрного металла.

Астарот проводил их взглядом. Последним зал покинул генерал с металлическим протезом. Он задержался на пороге, обернулся и коротко ударил кулаком по нагруднику. Астарот ответил едва заметным кивком.

Массивные двери сомкнулись, отрезав от зала шум коридоров.

Под высоким сводом остался лишь мерный гул раскалённых колец. Багровые отблески скользили по знамёнам прежних войн, выхватывали из полумрака изломанные древки трофейных копий и острые грани оружия, развешанного между колоннами.

Гримм отложил перо.

— Дополнительные распоряжения, Ваше Превосходительство?

Астарот не ответил сразу. Он стоял во главе стола, рассматривая уменьшенную карту Рая. Золотистые башни мерцали над чёрным стеклом, окружённые тончайшими линиями защитных печатей.

— Сколько времени потребуется для переброски эвакуационного подразделения, если переход откроется неожиданно? — спросил он наконец.

— При полной готовности — не более четверти часа, — ответил начальник разведки. — При условии, что местоположение прохода будет известно заранее.

— Сократите до десяти минут. Подберите командира, который умеет действовать без подробных инструкций, но понимает разницу между инициативой и самоуправством.

— Будет исполнено.

Астарот повернулся к магистру.

— Мне нужен способ удержать переход открытым независимо от того, кто его создал. Даже если первоначальная магическая связь будет прервана.

Магистр медленно поднял голову.

— Для этого потребуется закрепить коридор с нашей стороны. Если природа перехода неизвестна, заранее подготовить универсальное удерживающее заклинание практически невозможно.

— Тогда подготовьте несколько. И определите, какие источники энергии можно использовать без риска разрушения самого прохода.

— Я займусь этим немедленно, Ваше Превосходительство.

Астарот кивнул и снова обратился к Гримму.

— Эвакуационную группу сформировать из бойцов, чья преданность не вызывает сомнений. Личные дела представить мне. Все двадцать четыре.

— Преданность Владыке? — уточнил Гримм, уже раскрыв папку.

Астарот поднял на него глаза.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Гримм не отвёл взгляда, хотя пальцы, придерживавшие край страницы, замерли.

— Преданность присяге, — произнёс Астарот. — И способность выполнять приказ, не устраивая философских диспутов посреди операции.

— Разумеется, Ваше Превосходительство.

Гримм сделал пометку. Перо тихо царапнуло бумагу.

Астарот провёл ладонью над картой, и золотистое изображение дворца погасло. Осталась лишь одна небольшая светящаяся отметка — предполагаемое место нахождения Люцифера.

— Владыка должен вернуться в Ад, — Астарот коснулся светящейся отметки двумя пальцами. Она вспыхнула ярче. — За работу, господа.

Ни один из троих не возразил.

За высокими окнами Чёрной Цитадели багровое небо постепенно темнело. Далеко внизу, на военных плацах, продолжались учения. До зала доносились приглушённые удары осадных орудий, рёв боевых тварей и протяжные сигналы горнов.

Часть LX. «Небесный общепит и другие способы сойти с ума»

Рай. Небесный Дворец и прилегающие к нему территории города. Полдень.

Я никогда не думала, что обычная прогулка может потребовать согласования на уровне высшего небесного командования.

Впрочем, за последние дни мне пришлось пересмотреть немало представлений об устройстве мироздания. Например, выяснилось, что ангелы умеют раздражаться, архангелы — угрожающе молчать, а Рай, несмотря на безупречную репутацию, обладает довольно внушительным набором запретов. Причём подозрительно многие из них возникали непосредственно после моего появления.

Сегодня Михаэль разрешил нам с Селеной ненадолго выйти за пределы дворцового комплекса. Правда, свобода оказалась снабжена условиями, которые Серёга зачитал с таким выражением лица, будто вручал мне повестку в суд. Я подозрительно посмотрела на Серёгу. Тот невозмутимо сложил список и убрал его в карман. Не отходить от сопровождающих. Не приближаться к охраняемым сооружениям. Не вступать в контакт с неизвестными магическими объектами. Не пытаться самостоятельно пользоваться небесными переходами.

Последний пункт он повторил дважды.

Я благоразумно промолчала, хотя очень хотелось уточнить, считается ли фонтан неизвестным магическим объектом, если из него внезапно полезут щупальца.

Вместе с Серёгой нас сопровождали два Офанима.

Огромные переплетения сияющих колёс, покрытых бесчисленными глазами, плавно вращались в воздухе позади нас. Внутри золотистых ободов вспыхивали белые искры, похожие на крошечные молнии, а по краям пробегали тонкие огненные письмена. Их движения были удивительно плавными: кольца поворачивались под невозможными углами, проходили друг сквозь друга и при этом сохраняли какую-то непостижимую геометрическую правильность.

Я уже знала, что Офанимы способны разговаривать. И прекрасно понимала, зачем Михаэль отправил с нами именно их.

Моя аномалия оставалась загадкой даже для тех, кто привык иметь дело с силами, недоступными человеческому пониманию. Даже после вчерашних испытаний никто не мог объяснить, что именно со мной произошло и почему небесная магия порой реагировала на меня непредсказуемо.

Хуже всего было то, что я сама не чувствовала приближения подобных изменений.

Для меня всё могло начинаться с обычного прикосновения, случайного желания или эмоционального всплеска. А потом выяснялось, что окружающая реальность решила немного пересмотреть собственные правила.

Михаэль, разумеется, не собирался проверять пределы моей уникальности посреди населённого небесного города.

С точки зрения психолога я понимала его осторожность. С точки зрения женщины, которой приставили персональный конвой из двух всевидящих колёс, хотелось кого-нибудь укусить.

— Они обязательно должны находиться так близко? — спросила я Серёгу, когда мы пересекали последнюю дворцовую галерею.

Серёга оглянулся. В полуденном свете его светлые крылья отливали мягким серебром, а на лице застыло знакомое выражение человека, заранее готового к неприятностям.

— Михаэль распорядился не выпускать тебя из поля зрения.

— У них вся поверхность — поле зрения.

— Именно поэтому их и выбрали.

— Очень остроумно.

— Благодарю, — неожиданно произнёс один из Офанимов.

Голос прозвучал глубоким, удивительно спокойным и словно исходил сразу из нескольких точек пространства. Я обернулась. Несколько десятков глаз на ближайшем кольце одновременно повернулись ко мне.

— Это был сарказм, — пояснила я.

— Мы распознали его, Ника.

Селена тихо рассмеялась.

Она шла рядом, придерживая рукой край лёгкого карамельного пиджака. Брючный костюм сидел на ней безупречно: мягкая ткань красиво двигалась при каждом шаге, подчёркивая стройную фигуру, а прямые волосы свободно спадали на плечи. На фоне белоснежных дворцовых стен Селена выглядела удивительно земной — красивой, элегантной женщиной, собравшейся на прогулку по европейскому городу.

Я же чувствовала себя персонажем весьма дорогой фэнтезийной постановки.

Платье цвета зари переливалось оттенками нежного золота, розового и тёплого персика. Лёгкая ткань струилась вдоль тела, почти не ощущаясь на коже, а на спине были предусмотрены аккуратные прорези для крыльев. Последняя деталь по-прежнему вызывала у меня странные чувства. Я никак не могла привыкнуть к тому, что теперь при выборе одежды приходится учитывать анатомию, которой ещё недавно у меня не существовало.

За это утро я кое-как научилась складывать крылья, чтобы не задевать каждый дверной косяк. Но иногда одно из них всё ещё реагировало на мои движения с некоторым опозданием, и тогда я рисковала снести вазу, сбить занавеску или заехать кому-нибудь перьями по лицу.

Серёга, кстати, уже успел познакомиться с моими перьями поближе.

Мы миновали высокую арку, украшенную резьбой в виде переплетённых ветвей, и вышли на дворцовую площадь.

Я невольно замедлила шаг.

До сих пор я видела Рай преимущественно из окон, с террас или во время коротких переходов между дворцовыми зданиями. Теперь перед нами открывалось пространство, поражавшее не столько размерами, сколько удивительной гармонией.

Площадь была вымощена светлым камнем с едва заметными золотистыми прожилками. В её центре возвышался огромный фонтан, состоявший из нескольких прозрачных чаш, расположенных одна над другой. Вода переливалась между ними тончайшими серебряными нитями, иногда рассыпаясь в воздухе на тысячи сверкающих капель. При этом ни одна из них не падала на мостовую. Капли зависали на мгновение, словно раздумывая, куда им отправиться, а затем возвращались в общий поток.

По обеим сторонам площади тянулись стройные колоннады. Между ними росли деревья с нежно-золотистой листвой, и солнечные лучи, проходя сквозь кроны, оставляли на мраморе подвижные узоры. Воздух был наполнен запахом цветущих растений и свежестью воды.

Но самое удивительное ожидало нас впереди.

За площадью начинался город.

Не бесконечное скопление одинаковых белых дворцов, как я почему-то представляла, а настоящий живой город, уходивший вдаль широкими улицами, террасами и мостами.

Здания здесь отличались друг от друга. Одни поднимались стройными башнями с открытыми галереями, другие напоминали уютные особняки с балконами, увитыми цветущими лианами. Встречались дома с куполами из прозрачного материала, сквозь который виднелись внутренние сады, и небольшие строения с резными дверями, цветными витражами и причудливыми фонарями.

Улицы плавно изгибались, повторяя очертания холмов. Между домами журчали узкие каналы, над которыми перекинулись ажурные мостики. Где-то вдалеке возвышалась часовая башня с огромным круглым циферблатом, хотя я не могла представить, зачем существам, располагающим вечностью, понадобилось столь настойчиво следить за временем.

Над городом раскинулось удивительное небо — глубокое, прозрачное, с мягкими перистыми облаками. Солнце здесь не слепило глаза. Его свет словно проникал внутрь предметов, делая цвета насыщеннее, а тени — мягче.

И повсюду кипела жизнь.

По улицам прогуливались ангелы, беседовали возле фонтанов, останавливались у витрин. Кто-то нёс свёртки, кто-то спешил по своим делам. На одном из балконов двое крылатых существ оживлённо спорили над раскрытой книгой. Возле цветочной лавки молодая ангелица выбирала букет, пока продавец терпеливо показывал ей растения, лепестки которых меняли цвет от прикосновения.

Я смотрела на всё это с растущим изумлением.

— Серёж, — наконец произнесла я, — у вас здесь действительно живут?

Он повернул ко мне голову.

— А что, по-твоему, мы делаем?

— Не знаю. Поют. Молятся. Следят за человечеством. Периодически устраивают заседания по поводу моего поведения.

— Последнее теперь действительно занимает немало времени, — заметил он.

Я показала ему язык, но почти сразу отвлеклась на небольшую группу ангелов, выходивших из здания с широкими окнами. Один держал в руках чашку, от которой поднимался ароматный пар, а другой откусывал что-то подозрительно похожее на булочку.

За стеклом виднелись круглые столики, полки с выпечкой и высокий прилавок. Над входом покачивалась небольшая деревянная вывеска с золотистыми буквами.

Я остановилась.

Потом медленно повернулась к Серёге.

— Подожди. Это что… кафе?

Он проследил за моим взглядом.

— Да. Одно из городских.

— У вас есть кафе?

— Разумеется.

— С настоящим кофе?

Серёга посмотрел на меня так, словно я только что задала самый нелепый вопрос за всю историю небесного существования.

— Ника, почему в Раю не должно быть кофе?

Я задумалась. Действительно, почему? Если вечное блаженство существует, то отсутствие хорошего капучино выглядело бы серьёзной недоработкой проекта.

Селена подошла ближе и с улыбкой заглянула в окно.

— А там, кажется, ещё и пирожные.

Я почувствовала, как моё отношение к небесной цивилизации начало стремительно улучшаться.

Позади нас негромко зазвенели вращающиеся кольца.

— Напоминаем, — произнёс второй Офаним, — посещение общественных заведений разрешено при условии соблюдения установленных мер безопасности.

Я обернулась.

— А кофе пить можно?

— Можно.

— Пирожные есть?

— Можно.

— Радоваться жизни?

На этот раз Офаним ответил не сразу.

— В пределах, не создающих угрозы окружающим.

Селена отвернулась, пряча улыбку, а Серёга тяжело вздохнул.

Я посмотрела на сияющие кольца, потом на вывеску кафе и решительно расправила плечи.

— Прекрасно. Тогда начнём с капучино. Обещаю не создавать угрозу мирозданию до десерта.

Я ожидала увидеть нечто соответствующее небесным представлениям о совершенстве: огромный зал с мраморными колоннами, ангельский хор вместо фоновой музыки и официантов, торжественно возлагающих на посетителей салфетки.

Однако кафе оказалось совсем другим.

Золотистые буквы на вывеске над входом складывались в название «Небесная выпечка», а чуть ниже, изящным курсивом, значилось: «Попробуйте наш покой на вкус».

Под этой надписью кто-то добавил совсем мелкими буквами: «За неэтичное поведение администрация оставляет за собой право спустить посетителя с небес на землю».

Я перечитала предупреждение дважды.

— Серёж, а у вас здесь все заведения с угрозами?

— Это не угроза, — ответил он, придерживая перед нами дверь. — Особенности местного юмора.

— Обнадёживает. Особенно когда шутки исходят от существ, которые технически способны выполнить обещанное.

Рай. Кафе «Небесная выпечка»

Внутри пахло свежим хлебом, сливочным маслом, обжаренными кофейными зёрнами и корицей. Запах был настолько домашним, настолько земным, что я на мгновение забыла, где нахожусь.

Помещение оказалось просторнее, чем выглядело с улицы. Высокий сводчатый потолок терялся в мягком золотистом сиянии, а вдоль стен тянулись светлые колонны, украшенные тонкой резьбой. Между ними располагались открытые книжные полки, горшки с цветущими растениями и небольшие картины с пейзажами, которые едва заметно менялись, стоило задержать на них взгляд.

Огромные арочные окна пропускали яркий дневной свет. Он ложился на деревянные столики тёплыми прямоугольниками, скользил по спинкам мягких кресел и отражался в пузатых стеклянных банках с разноцветным печеньем. На подоконниках лежали вышитые подушки, а в глубине зала тихо потрескивал камин, хотя никакой необходимости в дополнительном тепле здесь, кажется, не существовало.

Над стойкой висели несколько небольших светильников, похожих на перевёрнутые хрустальные колокольчики. Внутри каждого медленно плавало крошечное облако. Иногда оно вспыхивало золотом, и тогда по стенам пробегали мягкие солнечные зайчики.

Но настоящим произведением искусства была витрина.

На трёх стеклянных ярусах красовались пирожные, торты и всевозможная выпечка. Воздушные эклеры покрывала тончайшая сахарная глазурь, миндальные круассаны щедро посыпали лепестками орехов, а небольшие шоколадные пирожные выглядели настолько соблазнительно, что я невольно приблизилась к стеклу.

За витриной трудился ангел в белоснежной рубашке и фартуке цвета топлёного молока. Его золотистые крылья были аккуратно сложены за спиной, а светлые волосы собраны в короткий хвост. Он сосредоточенно украшал пирожное крошечными засахаренными цветами, высунув кончик языка от усердия.

Чуть дальше другой ангел расставлял чашки на подносе. Одна из них вдруг приподнялась в воздух, плавно повернулась и сама заняла свободное место. Официант даже не посмотрел в её сторону, продолжая насвистывать какую-то незнакомую мелодию.

Посетителей было довольно много. У окна сидела пожилая женщина с удивительно молодыми глазами и медленно размешивала чай, слушая рассказ своего собеседника. За соседним столиком двое ангелов вели оживлённую беседу, сопровождая её выразительными движениями крыльев. Один так увлёкся, что едва не опрокинул вазочку с цветами, но та предусмотрительно отодвинулась сама.

В дальнем углу устроилась компания из четырёх существ, чьи сияющие одежды напоминали утренний туман. Перед ними стояло огромное блюдо с выпечкой, и один из них, судя по выражению лица, только что проиграл какой-то спор.

Никаких торжественных песнопений.

Никакого благоговейного молчания.

Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то с удовольствием откусывал хрустящий круассан. Звенели ложечки, шуршали страницы книг, негромко переговаривались посетители. И вся эта простая, почти человеческая суета удивительным образом сочеталась с величественной красотой небесной архитектуры.

Мне неожиданно стало уютно.

— Ну что? — Селена остановилась рядом, с любопытством рассматривая витрину. — Выбираем?

— Я пока пытаюсь осознать, что в Раю существуют калории.

— Не существуют, — невозмутимо сообщил Серёга.

Я медленно повернулась к нему.

— Что?

— Калорийность здесь не имеет того значения, к которому ты привыкла.

Несколько секунд я смотрела на него, пытаясь оценить масштаб услышанного.

— Серёжа, — произнесла я наконец, — ты понимаешь, что сейчас сообщил мне новость, способную изменить всю мою систему ценностей?

Селена рассмеялась, а Серёга лишь покачал головой и указал на свободный столик возле окна.

Мы устроились в небольшом уютном уголке, откуда открывался вид на городскую площадь. Два Офанима остались возле входа, заняв позиции по обе стороны дверей. Их сияющие кольца вращались медленно и почти бесшумно, но посетители всё же начали с любопытством поглядывать в нашу сторону.

Я предпочла сделать вид, что не замечаю этого.

На столе лежали небольшие меню в переплётах из мягкой кожи. По обложкам тянулся золотистый орнамент из облаков, звёзд и крошечных крылатых фигурок.

Я открыла своё.

Первое, что бросилось мне в глаза, была надпись:

«Кофе. Согревает не только тело, но и карму».

Ниже располагались три позиции.

«Утренний праведник» — крепкий эспрессо. Бодрит так, словно вам вручили нимб. Двойная порция, потому что быть святым — тяжёлая работа.

«Слёзы архангела» — латте с воздушной пенкой и голубикой. Мягкий, сливочный, с лёгкой горчинкой сожаления о несделанном.

Рекомендуется тем, кто мечтает хотя бы на пять минут забыть обо всех своих обязанностях. Вечность подождёт.

Я перечитала последнюю строчку и невольно улыбнулась.

— Серёж, а у вас здесь вообще бывают выходные?

Серёга оторвался от собственного меню.

— Бывают. Только некоторые умудряются работать даже в вечности.

Селена тихонько рассмеялась, а я снова посмотрела на чашки, аккуратно расставленные на соседнем столике, на золотистые облака под потолком и сияющих Офанимов у входа.

Всё-таки приятно было обнаружить, что небесным обитателям знакомы не только возвышенные помыслы, но и вполне человеческое желание оставить все заботы за дверью и насладиться хорошим кофе.

Я перевернула страницу.

И замерла.

«Пирожные. Искушение во плоти».

— О-о-о, — протянула я, медленно расплываясь в улыбке. — Кажется, мы нашли самое опасное место во всём Раю.

Селена придвинулась ближе, заглядывая мне через плечо. От её волос пахло чем-то нежным, цветочным, а гладкая ткань карамельного пиджака прохладно коснулась моей обнажённой руки. Мы склонились над меню с одинаковым выражением сосредоточенности, какое обычно бывает у женщин, обнаруживших распродажу с девяностопроцентной скидкой.

Первым моё внимание привлёк «Облачный эклер». Судя по изображению, он представлял собой воздушное пирожное с нежнейшим заварным кремом, покрытое тонкой ванильной глазурью. Под описанием красовалось предупреждение: «Настолько лёгкий, что при попытке съесть его вы можете случайно вознестись. Не рекомендуется употреблять во время молитвы».

Следом шёл «Яблочный грех» — шарлотка с карамелизированными яблоками, корицей и золотистой хрустящей корочкой. На картинке она выглядела настолько аппетитно, что я почти ощутила на языке кисло-сладкий вкус печёных яблок и тёплой карамели.

«Тот самый вкус запретного плода, только без последствий в виде изгнания. Разрешено всем, кроме змей».

Я тихонько фыркнула.

— Селена, посмотри. У них тут дискриминация по биологическому виду.

Подруга прочитала приписку и рассмеялась, прижимая ладонь к груди. Серёга, услышав название десерта, лишь покачал головой, но уголки его губ заметно дрогнули.

— Между прочим, — заметил он, — яблоки к той истории вообще не имели отношения.

Я с интересом подняла глаза.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

Несколько секунд я смотрела на него, пытаясь представить, сколько ещё привычных человеческих представлений о мироздании рассыплется за время моего пребывания здесь. Затем решила, что вопрос о происхождении библейской фруктовой репутации заслуживает отдельного разговора, желательно после кофе.

Селена тем временем перевернула страницу и неожиданно замерла. Её брови медленно поползли вверх, а на губах появилась улыбка, которую я прекрасно знала.

— Ника… Ты только посмотри, как они назвали шоколадный десерт.

Я наклонилась ближе.

«Экстаз».

Под названием красовался шоколадный фондан с жидкой сердцевиной. Тёмная, почти чёрная глазурь поблёскивала на поверхности, а из аккуратного разреза медленно вытекал густой горячий шоколад. Рядом лежали несколько ягод малины и маленький шарик ванильного мороженого, начинавший таять от тепла выпечки.

«Тёплый. Тягучий. Опасный. При первом укусе возможно появление ангельского хора. Администрация не несёт ответственности за непроизвольные стоны удовольствия».

Я почувствовала, как улыбка сама собой растягивает губы.

— Вот теперь я понимаю, почему некоторые души не торопятся покидать Рай.

Селена уткнулась лбом мне в плечо, беззвучно смеясь. Даже Серёга, до этого старательно сохранявший невозмутимость, прикрыл рот ладонью и отвернулся к окну.

Я уже собиралась объявить окончательный выбор, когда заметила внизу страницы небольшую рамку, украшенную золотистыми завитками.

«Специальное предложение! Купите три пирожных — получите бесплатный совет от официанта-коуча».

Ниже, значительно более мелким шрифтом, следовало пояснение:

«Совет может не касаться еды. Если вы не готовы обсуждать детские травмы, доплатите за эклер с начинкой из принятия».

Я перестала улыбаться.

Медленно выпрямилась, откинулась на мягкую спинку кресла и ещё раз перечитала предложение. Я перечитала предложение. Потом медленно повернула меню к Селене. Она посмотрела на меня и сразу перестала улыбаться. Селена заметила перемену в моём лице и осторожно заглянула в меню.

— Что там?

Я молча повернула его к ней.

Она пробежала глазами несколько строчек, после чего посмотрела на меня. Её улыбка стала шире, а в глазах появилось откровенно озорное выражение.

— О нет…

Я невинно приподняла брови.

— Что «нет»?

— Ника, я знаю этот взгляд.

Серёга оторвался от своего меню. Его внимание переместилось с Селены на меня, затем на золотистую рамку внизу страницы. Прочитав предложение, он медленно выдохнул и отложил меню на стол.

В этот момент к нам направился официант.

Это был молодой ангел с мягкими каштановыми волосами, аккуратно сложенными за спиной светлыми крыльями и приветливой улыбкой. На нём красовались белоснежная рубашка, светло-бежевые брюки и короткий фартук с вышитым золотой нитью названием кафе. В руках он держал небольшой блокнот, а на груди поблёскивал значок с надписью: «Ваше душевное равновесие — наша забота».

Он двигался легко и уверенно, ловко обходя столики. По дороге поправил съехавшую салфетку, улыбнулся пожилой посетительнице и подхватил с края соседнего стола чашку, которую едва не задело чьё-то неосторожно расправленное крыло.

Остановившись возле нас, ангел приветливо склонил голову.

— Добро пожаловать в «Небесную выпечку»! Меня зовут Элиан. Я помогу вам с выбором и, если пожелаете, с поиском внутренней гармонии.

Я медленно положила меню на стол.

Селена прикусила нижнюю губу, пряча улыбку. Серёга закрыл глаза.

А я посмотрела на сияющий значок молодого официанта и почувствовала, как во мне просыпается совершенно искренний профессиональный интерес.

— Элиан, — произнесла я с самой доброжелательной улыбкой, на какую была способна, — как замечательно, что именно Вы сегодня нас обслуживаете.

Элиан слегка наклонил голову, ожидая заказа. Его улыбка оставалась безупречно приветливой, а золотистый значок на груди поблёскивал в мягком свете хрустальных светильников.

— Элиан, скажите, а Вы действительно проводите психологические консультации или просто даёте посетителям советы?

Молодой ангел заметно оживился. Он расправил плечи, чуть приподнял крылья и с готовностью открыл блокнот.

— Мы помогаем гостям обрести внутреннюю гармонию. Иногда человеку достаточно услышать правильные слова, чтобы его душа освободилась от тревог.

Я с интересом посмотрела на него. За соседним столиком негромко звякнула ложечка, в воздухе плыл сладкий аромат ванили, а Элиан терпеливо ждал моей реакции, явно довольный собственным объяснением.

— Любопытно. А как Вы определяете, какие слова для человека правильные?

Улыбка официанта стала чуть менее уверенной.

— Ну… — он опустил глаза на блокнот, словно надеялся обнаружить там подходящую подсказку. — Мы стараемся почувствовать, что именно тревожит гостя. И предложить ему взглянуть на ситуацию с другой стороны.

— А если его тревога связана с травматическим опытом и Ваш совет только усилит чувство вины?

Элиан моргнул. Его пальцы крепче сжали карандаш, а крылья, прежде красиво расправленные за спиной, медленно сложились. На щеках проступил лёгкий румянец.

— Я… признаться, никогда об этом не задумывался.

В его голосе прозвучала такая искренняя растерянность, что мне стало немного неловко. Элиан смотрел на меня растерянно, всё ещё сжимая карандаш. Я смягчила голос. Я мягко улыбнулась.

— Тогда, возможно, стоит сначала спросить, нужен ли человеку совет. Иногда ему гораздо важнее, чтобы его просто выслушали.

Элиан задумчиво опустил взгляд на свой значок, затем осторожно кивнул.

— Благодарю Вас. Я обязательно это учту.

Селена, наблюдавшая за нашей беседой, тепло улыбнулась официанту. Серёга же с явным облегчением откинулся на спинку кресла, убедившись, что дело не дошло до полноценной профессиональной дискуссии.

Я закрыла меню и положила его на край стола.

— А теперь давайте займёмся тем, ради чего мы сюда пришли. Мне, пожалуйста, «Врата Эдема» и шоколадный «Экстаз».

При последнем слове Элиан заметно оживился.

— Прекрасный выбор! Наш фондан особенно хорош, пока горячий. Его подают с ванильным мороженым, которое не тает, пока Вы не попробуете первую ложечку.

Селена выбрала «Слёзы архангела» и «Яблочный грех», долго колеблясь между шарлоткой и миндальным круассаном. В конце концов она попросила принести и «Миндальон святого» — один на двоих. Серёга ограничился крепким «Утренним праведником» и облачным эклером, чем вызвал у меня невольную улыбку. Судя по его усталому виду, двойная порция эспрессо была ему действительно необходима.

Элиан аккуратно записал заказ, уточнил наши пожелания и, пожелав приятного отдыха, направился к стойке. Его шаги постепенно затерялись среди негромкого звона посуды и оживлённых разговоров.

Я проводила его взглядом, затем удобно устроилась в мягком кресле. За окном медленно проплывали лёгкие облака, золотистые листья деревьев колыхались под невидимым ветерком, а откуда-то из глубины кафе доносился аппетитный запах свежеиспечённого теста.

Впервые за последние дни мне не хотелось никуда спешить.

Рай. Дворец Небесного Совета. Кабинет Сариила.

В кабинете Сариила царил полумрак, необычный для залитого светом небесного дворца. Стены из тёмно-серебристого камня едва заметно мерцали, отражая тонкие линии созвездий, медленно перемещавшихся под высоким сводом. Вдоль стен располагались стеллажи с древними свитками и металлическими пластинами, а на поверхности массивного чёрного стола бесконечным потоком скользили серебряные строки законов и договоров, заключённых задолго до появления человеческих государств.

Михаэль стоял возле высокого окна, заложив руки за спину. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, а золотистые элементы доспехов тускло поблёскивали в свете, падавшем из сада. На столе перед Рафаэлем лежали медицинские записи, к которым целитель время от времени обращался, хотя основные цифры, судя по напряжённому выражению его лица, давно знал наизусть.

— Значит, отправить его обратно мы не можем, — произнёс Михаэль, не оборачиваясь.

— Не можем, — подтвердил Рафаэль. — Во всяком случае, тем способом, который ты предлагаешь.

— Я предлагаю вернуть Люцифера туда, где он должен находиться. В Ад. Пока Астарот не решил, что его отсутствие — прекрасный повод проверить прочность наших границ.

Рафаэль отложил записи. Под глазами целителя залегли тени, а привычно спокойные зелёные глаза смотрели на брата с плохо скрываемой усталостью.

— Михаэль, дело не в том, куда мы хотим его отправить. Без устойчивого портала перемещение через границу миров потребует насильственного разрыва защитных печатей. Его сущность снова пройдёт через отторжение небесной энергии. Фактически это будет второе Падение.

Михаэль наконец повернулся.

— Я помню первое.

Короткая фраза прозвучала негромко, но Рафаэль замолчал. Михаэль опустил взгляд на собственные руки, словно на мгновение увидел на них не золотые пластины доспехов, а что-то давно исчезнувшее.

— Я не позволю подвергать его этому, — твёрдо произнёс Рафаэль. — Вода Первичного Источника дала нам время, но не устранила причину.

Сариил, до этого молча наблюдавший за братьями, провёл длинными пальцами над столом. Серебряные строки замедлились, уступая место объёмному изображению границ Рая и Ада. Его прямые металлически-серебряные волосы скользнули по плечу, когда он наклонился к карте.

— Существует ещё одна проблема, — произнёс он. — Равновесие.

Михаэль тяжело выдохнул.

— Сариил, только не начинай очередную лекцию о законах мироздания.

— Именно эти законы пока удерживают оба мира от войны.

Сариил поднял глаза. Его резкое лицо оставалось неподвижным, а голос звучал с привычной холодной точностью.

— Люцифер находится на территории Рая. Его отсутствие в Аду уже создаёт напряжение. Если мы попытаемся насильственно переместить его через закрытую границу, последствия могут затронуть не только его самого. Мы рискуем нарушить систему, которую веками поддерживали обе стороны.

— А если ничего не делать? — Михаэль подошёл к столу. — Астарот собирает легионы. Разведка подтверждает перемещение резервов к центральным укреплениям. Ты предлагаешь ждать, пока они найдут способ открыть проход?

— Я предлагаю не создавать им такой способ собственными руками, — ответил Сариил.

Михаэль остановился напротив него. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, разделённые сияющей картой двух миров.

Рафаэль медленно закрыл папку.

— Нам необходимо выиграть время. Я продолжу работу с целителями. Но до тех пор, пока мы не найдём безопасный способ перемещения, Люцифер останется здесь. И никакие военные соображения не изменят медицинских ограничений.

Михаэль провёл ладонью по лицу, задержав пальцы у переносицы. За окном, далеко за дворцовыми садами, раскинулся город с его светлыми башнями, мостами и оживлёнными площадями. Оттуда доносился едва различимый звон колоколов, смешанный с шелестом листвы.

— Усилить наблюдение за внешними рубежами, — наконец распорядился он. — Все изменения в защитных печатях докладывать немедленно. Гарнизоны привести в готовность, но никаких провокаций. И никаких самостоятельных попыток открыть переход.

Сариил коротко склонил голову.

Михаэль ещё раз посмотрел на карту. Золотистые пределы Рая сияли ровным светом, тогда как багровая область Ада казалась неподвижной, словно затаившейся за непроницаемой границей.

— И предупредите командующих, — добавил он. — Если адские легионы появятся у наших стен, первыми действуют защитные подразделения. Мне не нужна бойня посреди города.

Рафаэль поднялся, собирая записи. Сариил погасил изображение, и по чёрной поверхности стола вновь потекли серебряные строки древних законов.

Михаэль остался у окна. На залитых солнцем улицах небесного города продолжалась обычная жизнь, и он ещё долго смотрел на неё, прежде чем отвернуться.

Рай. Небесный город. Кафе-пекарня «Небесная выпечка».

К тому времени, когда мы расправились с десертами, солнечный свет за высокими окнами стал мягче, приобретая тёплый медовый оттенок. В кафе по-прежнему царила приятная суета: негромко звенели чашки, посетители переговаривались за столиками, а из-за приоткрытой двери кухни доносился аппетитный запах свежего теста и растопленного шоколада.

Я откинулась на спинку кресла, с удовольствием вытянув ноги под столом. На блюдце передо мной остались несколько шоколадных крошек и тонкий след от растаявшего мороженого. «Экстаз» полностью оправдал своё название, хотя никакого ангельского хора я так и не услышала. Возможно, он предназначался исключительно для посетителей, не имеющих собственного небесного сопровождения.

Селена аккуратно промокнула губы салфеткой. Её карамельный пиджак висел на спинке соседнего кресла, а прямые волосы рассыпались по плечам, когда она потянулась за последним кусочком миндального круассана. Серёга допивал свой эспрессо, задумчиво наблюдая за улицей. Время от времени его взгляд перемещался к входу, где оба Офанима терпеливо ожидали окончания нашей гастрономической экскурсии.

Я тоже посмотрела на них. За всё время нашего пребывания в кафе они ни разу не вмешались в происходящее, хотя их многочисленные глаза продолжали внимательно следить за посетителями. Один из Офанимов даже слегка отодвинулся, пропуская пожилую ангелицу с корзиной выпечки. Та поблагодарила его с такой естественностью, словно перед ней стоял обычный швейцар, а не вращающееся чудо небесной анатомии.

Элиан принёс нам счёт на небольшой перламутровой пластине. Серёга привычным движением приложил к ней ладонь, после чего письмена на поверхности вспыхнули золотом и исчезли. Я с любопытством проследила за этой процедурой, но решила оставить изучение небесной финансовой системы на другой раз.

Мы уже собирались уходить, когда я вспомнила о том, что не давало мне покоя с самого утра.

— Серёж, — я задержала руку на спинке кресла и посмотрела на него. — А сегодня мне можно будет навестить Люцифера?

Он перестал поправлять манжету. Его лицо стало серьёзнее, а взгляд на мгновение скользнул к сопровождавшим нас Офанимам.

Я прекрасно понимала, что подобные посещения зависели не только от моего желания. После разговора с Рафаэлем вопросов у меня осталось гораздо больше, чем ответов, и всё же мне хотелось хотя бы ненадолго увидеть Люцифера. Убедиться собственными глазами, что он по-прежнему держится, пусть даже встретит меня очередной язвительной репликой.

Серёга уже открыл рот, собираясь ответить, когда из глубины кафе раздался звонкий, возмущённо-восторженный возглас:

— Кто-то тут помянул сладкого Падшего?!

Из-за кухонных дверей буквально вылетело небольшое пухленькое существо в белоснежном поварском колпаке, украшенном золотистой лентой. Короткие крылышки за его спиной трепетали с невероятной скоростью, едва поспевая за хозяином. Румяные щёки блестели от жара печей, на кончике носа белела мука, а поверх округлого живота был повязан фартук с вышитым розовым сердечком.

В одной руке незнакомец сжимал кондитерский мешок, в другой — серебряную лопатку, которой размахивал с таким воодушевлением, что Элиан поспешно отступил с его пути.

Существо остановилось возле нашего столика, окинуло нас быстрым взглядом и вдруг уставилось прямо на меня. Его круглые глаза расширились, а пухлые губы сложились в изумлённое «о».

— Милочка, Вы знаете Люци?!

Я замерла, так и не убрав руку со спинки кресла.

Люци?

Улыбка медленно исчезла с моего лица.

Это короткое, почти детское имя я уже видела. В тайной комнате Люцифера, среди вещей, которые он явно не собирался никому показывать. Тогда всего одна надпись позволила мне заглянуть в ту часть его прошлого, куда он не допускал посторонних.

Тогда Люцифер пришёл в бешенство. Не из-за самого имени — из-за того, что я увидела часть его прошлого, которую он никому не собирался показывать. А теперь какой-то очаровательный пухляш с мукой на носу произнёс его так легко и ласково, словно обращался к старому другу.

Я снова посмотрела на кондитера и медленно перевела взгляд на Серёгу.

Тот застыл с таким выражением, будто только что обнаружил в своём кофе нечто значительно более опасное, чем двойная порция кофеина. Его брови поползли вверх, а пальцы, всё ещё державшие край салфетки, замерли. Селена тоже перестала улыбаться. Она с любопытством рассматривала незнакомца, явно пытаясь понять, каким образом столь очаровательное создание могло оказаться в числе приближённых самого опасного Падшего во вселенной.

Даже Элиан, стоявший неподалёку с подносом, заметно напрягся. Его взгляд метнулся от шеф-повара к Серёге, затем ко мне, а крылья чуть приподнялись, словно он приготовился ловить кого-нибудь из нас в случае внезапного обморока.

Сам виновник всеобщего замешательства, похоже, ничего необычного не заметил.

Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, оставляя на безупречном полу крошечные мучные следы. Колпак съехал набок, кондитерский мешок угрожающе раздулся в его пухлой ладони, а круглые глаза продолжали смотреть на меня с таким восторгом, словно я случайно сообщила ему о возвращении давно потерянного родственника.

Я невольно улыбнулась. Кондитер смотрел на меня сияющими глазами. При упоминании Люцифера его голос потеплел, а пухлые пальцы крепче сжали серебряную лопатку. Но от этого вопросов становилось только больше.

Я чуть склонила голову, внимательнее рассматривая румяное лицо кондитера. В уголках его глаз собрались мелкие весёлые морщинки, а на щеке красовалось пятнышко шоколада, которого он, кажется, совершенно не замечал.

— Знаю, — наконец ответила я, не скрывая улыбки. — Но, признаться, меня сейчас гораздо больше интересует, откуда Вы его знаете. И главное… почему до сих пор живы?

Селена тихо прыснула, а Серёга медленно прикрыл глаза ладонью.

Кондитер удивлённо моргнул. Затем его круглое лицо озарилось такой широкой, совершенно счастливой улыбкой, что щёки едва не спрятали глаза.

— Почему до сих пор живы?! — кондитер всплеснул пухлыми ручками, едва не отправив серебряную лопатку в полёт. — Ах, милочка, да я бы за нашего Люци жизнь отдал! Какой же это был мальчик! Какой мальчик!

Он прижал ладонь к груди, оставив на белоснежном фартуке отпечаток из пяти мучных пальцев.

— Красивый, конечно, до неприличия. И прекрасно об этом знал! Заходил сюда, бывало, с таким видом, будто само солнце должно извиниться за недостаточную яркость. А потом садился вон туда, у окна.

Кондитер указал лопаткой на небольшой столик в глубине зала, возле которого вился цветущий жасмин.

— Всегда заказывал кофе и мой шоколадный фондан. И непременно говорил: «Надеюсь, сегодня Вы не испортили его излишней сладостью». Представляете? Каждый раз! А потом съедал до последней крошки и просил второй.

Селена тихонько рассмеялась. Я невольно посмотрела на собственное пустое блюдце.

— Значит, «Экстаз» — его любимый десерт?

— Любимый? — Кондитер даже подпрыгнул. — Да он из-за него однажды опоздал на заседание Совета! Сидел здесь, ел, а я ему говорю: «Люци, Вас же ждут!» А он мне: «Если судьба мироздания зависит от моего присутствия, пусть мироздание научится терпению».

Серёга поперхнулся остатками кофе.

— Он действительно так сказал?

— Слово в слово, голубчик! — гордо подтвердил кондитер. — Правда, через десять минут примчался обратно. Оказывается, забыл заплатить.

Я подняла брови.

— Люцифер вернулся, чтобы заплатить за пирожное?

— Ну конечно! — Пухляш посмотрел на меня так, словно я усомнилась в существовании сливочного масла. — Он никогда не оставался должен. Даже когда я угощал его просто так, на следующий день присылал что-нибудь взамен. Однажды принёс мне редчайшую ваниль из дальних садов. Целый мешочек! А знаете почему?

Он заговорщически понизил голос, и мы невольно подались ближе.

— Я тогда обжёг руку. Пустяки, конечно, но несколько дней не мог работать. Так этот несносный мальчишка явился на кухню, закатал рукава и заявил, что прекрасно справится без меня.

— Люцифер? На кухне? — переспросила Селена.

— Именно! — Кондитер просиял. — У него получились самые красивые пирожные, какие я видел за всю свою жизнь. И самые отвратительные на вкус. Он перепутал соль с сахаром!

Я рассмеялась, представив Люцифера с закатанными рукавами и мукой на безупречном лице.

— И что он сделал, когда понял?

— Потребовал сменить поставщика соли! — Кондитер захихикал, отчего его колпак снова опасно накренился. — Но знаете… — он вдруг погладил край фартука, разглаживая невидимую складку, — на следующий день пришёл снова. И на следующий тоже. Пока рука не зажила. Ворчал, ругался на мои рецепты, называл кондитерское дело бессмысленной тратой бессмертия… но приходил.

Улыбка на его лице стала тише.

— А в последний день оставил мне записку. Всего три слова: «Берегите свои руки».

Он ненадолго замолчал. Где-то за стойкой зазвенели чашки, а из кухни донёсся весёлый голос Элиана.

— Я до сих пор её храню, — добавил кондитер, осторожно поправляя колпак. — В коробочке из-под ванили.

Я смотрела на его румяное лицо и почему-то никак не могла подобрать слов.

— Ох, что же это я! — внезапно спохватился он, снова превращаясь в суетливый мучной шарик. — Болтаю тут, а у меня крем остывает! Милочка, Вы ведь ещё придёте? Расскажете, как там наш Люци?

Я медленно кивнула.

— Обязательно.

Кондитер счастливо улыбнулся и поспешил к кухне, оставляя за собой едва заметную дорожку муки.

У самой двери он обернулся:

— И передайте ему, что я всё-таки научился делать фондан без сахара! Специально для этого упрямца!

Дверь за ним захлопнулась.

Я опустила взгляд на пустое блюдце из-под шоколадного «Экстаза». На белом фарфоре осталась маленькая тёмная капля, которую я почему-то не заметила раньше.

Я ещё несколько секунд смотрела на кухонную дверь, за которой исчез неугомонный кондитер. Потом перевела взгляд на своё пустое блюдце.

— Знаете что? — произнесла я, поднимаясь. — Подождите меня минутку.

Селена вопросительно приподняла брови, но я уже направлялась к стойке.

Элиан как раз расставлял на витрине свежие пирожные. Увидев меня, он отложил серебряные щипцы и приветливо улыбнулся.

— Желаете что-нибудь ещё?

— Да. Один шоколадный «Экстаз», пожалуйста. С собой.

— Разумеется! — Он потянулся к витрине. — У нас есть специальные коробочки, которые сохраняют десерты свежими и тёплыми. Даже если Вы решите съесть его завтра.

— Замечательно. И можно упаковать покрасивее?

Элиан улыбнулся ещё шире.

— Для особенного человека?

Я невольно усмехнулась.

— Для очень привередливого.

— О, тогда я знаю, что Вам предложить!

Он скрылся за стойкой и вскоре вернулся с небольшой кремовой коробочкой. По крышке тянулся тонкий золотой орнамент из переплетённых ветвей, а посередине красовалась изящная надпись «Небесная выпечка». Элиан осторожно уложил внутрь фондан, закрепил крышку и перевязал коробочку шёлковой лентой нежного персикового оттенка. Коробочка была едва тёплой. Элиан заверил, что внутри десерт сохранит нужную температур. Я наблюдала за его ловкими движениями, представляя, с каким выражением лица Люцифер обнаружит у себя в палате подарок из небесной кондитерской.

Наверняка сначала оскорбит мои вкусовые предпочтения. Потом заявит, что не нуждается в подачках. А затем, если позволит самочувствие, съест всё до последней крошки.

— Вот, — Элиан протянул мне коробочку обеими руками. — Надеюсь, ему понравится.

— Я тоже.

Я осторожно взяла покупку. Сквозь плотный картон ощущалось едва заметное тепло.

Когда я вернулась к столику, Серёга уже стоял рядом с Селеной, придерживая для неё пиджак.

— Ещё сладкого? — поинтересовался он, заметив коробку.

— Не мне.

Он посмотрел на золотую надпись, потом на меня. Уголок его рта дрогнул, но расспрашивать он не стал.

— Серёж, а если Рафаэль сегодня не разрешит мне к Люциферу, ты сможешь передать ему это через охрану?

— Думаю, с коробкой пирожных мы справимся, — ответил он. — Только сначала уточним у целителей, можно ли ему сейчас сладкое.

— Договорились.

Я бережно устроила коробочку на сгибе локтя, чтобы не помять ленту. Селена бросила на меня быстрый взгляд, улыбнулась чему-то своему и направилась к выходу.

Мы последовали за ней. У дверей оба Офанима одновременно повернулись в нашу сторону, и я невольно крепче прижала к себе покупку.

После всех неприятностей, которые я успела устроить в Раю, было бы особенно обидно, если бы очередной небесный катаклизм начался из-за шоколадного пирожного.

Рай. Небесный Дворец. Западное крыло. Кабинет Ханиэль.

В самом высоком шпиле западного крыла было тихо.

За узкими арочными окнами медленно проплывали облака. Солнечный свет ложился на перламутровые стены вытянутыми полосами, скользил по корешкам старинных книг, прозрачным сосудам с засушенными цветами и россыпи мелких предметов, которые Ханиэль неизменно приносила из своих путешествий.

В центре кабинета стоял круглый стол. На нём, среди раскрытых записей и тонких серебряных инструментов, покоилась чаша.

Ханиэль вернулась с небесного фитнеса всего несколько минут назад. На ней были свободная кремовая футболка с забавным изображением облака, короткие голубые шорты и белые спортивные туфли. Золотистые волосы она небрежно собрала на затылке, но несколько влажных прядей уже выбились и прилипли к вискам. Белоснежные крылья с тонкими золотыми прожилками чуть подрагивали после нагрузки.

Она собиралась принять душ.

Но, проходя мимо стола, заметила движение в чаше.

Ханиэль остановилась.

Вода оставалась гладкой, словно полированное зеркало. Под её поверхностью медленно перемещались тончайшие серебряные нити. Одни расходились, другие переплетались, образуя сложный узор, который менялся при каждом едва заметном колебании света.

Ханиэль приблизилась, убрала со лба влажную прядь и наклонилась над чашей.

Две нити, прежде разделённые тёмным промежутком, теперь тянулись навстречу друг другу.

Она нахмурилась.

Коснулась пальцем серебряного края.

Нити дрогнули, разошлись, но спустя мгновение снова потянулись друг к другу. Между ними вспыхнула крошечная искра, осветившая воду изнутри.

Ханиэль медленно выпрямилась.

Несколько секунд она смотрела на чашу неподвижно. Затем опустилась в кресло, подтянула к себе раскрытую книгу и быстро перелистнула несколько страниц. Её палец остановился на строчке древнего текста.

Взгляд метнулся обратно к чаше.

Она перечитала строку.

И ещё раз посмотрела на нити.

Губы чуть приоткрылись. Ханиэль перестала дышать на короткое мгновение, затем осторожно прикрыла ладонью рот. В её почти прозрачных глазах мелькнуло удивление, сменившееся напряжённой сосредоточенностью.

— Так вот оно что… — едва слышно прошептала она.

За окнами ветер качнул цветущие ветви. По стенам пробежали солнечные блики.

Ханиэль медленно закрыла книгу, оставив палец между страницами.

А в серебряной чаше две нити продолжали тянуться друг к другу.

Рай. Небесный Дворец. Белый Покой.

Михаэль выслушал мою просьбу с выражением человека, которому только что предложили добровольно впустить в собственный дом небольшое стихийное бедствие. Затем посмотрел на Серёгу, на коробочку в моих руках и наконец сообщил, что посещение разрешено. Десять минут. Никаких самостоятельных прогулок по целительскому крылу. И никаких встреч наедине.

Последнее условие сопровождалось появлением двух Офанимов, бесшумно выкатившихся из соседней галереи.

Я посмотрела на них, потом на Михаэля.

— Ну прямо как в Аду.

Серёга подозрительно кашлянул. Михаэль даже не моргнул.

До самого Белого Покоя меня сопровождали с такой торжественностью, будто я несла не шоколадный десерт, а особо опасный артефакт. У входа Офанимы заняли места по обе стороны двери. Их многочисленные глаза повернулись ко мне одновременно, и я с трудом удержалась от желания показать им язык.

Внутри царила мягкая, почти невесомая тишина. Белые стены словно растворялись в рассеянном свете, а золотистые линии защитных печатей медленно пульсировали вдоль пола. Здесь пахло свежестью, лекарственными травами и чем-то едва уловимо сладким.

Люцифер полусидел на широком ложе, опираясь на подушки. Чёрные крылья были осторожно расправлены по обе стороны, их повреждённые основания прикрывала тонкая серебристая ткань. На коленях лежала раскрытая книга.

Он выглядел лучше, чем вчера. К лицу вернулся цвет, исчезла мучительная напряжённость вокруг рта. Но привычной лёгкости движений ещё не было, и я заметила, как бережно он держал плечи.

Увидев меня, Люцифер отложил книгу.

Его взгляд задержался на моём лице. На мгновение в золотистых глазах мелькнуло что-то тёплое, почти радостное, но он тут же скривил губы в знакомой усмешке.

— Опять ты.

Я улыбнулась.

— И тебе доброго дня.

Он посмотрел за мою спину, где в открытом дверном проёме виднелись неподвижные Офанимы. Медленно закатил глаза.

Я сделала то же самое.

На этот раз мы оба улыбнулись.

Я подошла к креслу возле ложа и устроилась поудобнее, придерживая коробочку на коленях. Несколько секунд мы молчали. Люцифер рассматривал меня с непривычной внимательностью, а я вдруг обнаружила, что совершенно не представляю, куда деть руки. После вчерашней ссоры, его ярости и последовавшего неловкого примирения обычное «как дела?» казалось особенно нелепым.

Поэтому я просто протянула ему подарок.

— Это тебе.

Люцифер перевёл взгляд на коробочку. Увидел золотую надпись «Небесная выпечка» и замер.

Он медленно протянул руку. Коснулся крышки, провёл пальцем по знакомому орнаменту. Потом посмотрел на меня, словно хотел что-то спросить, но не решался.

Я развязала персиковую ленту и приподняла крышку.

Внутри лежал шоколадный «Экстаз».

Люцифер не двигался. Его взгляд остановился на маленькой сахарной звёздочке, украшавшей глазурь. Постепенно с его лица исчезла насмешка. Он едва заметно улыбнулся, но тут же опустил ресницы, пряча выражение глаз.

Я молчала, давая ему время.

Наконец он осторожно взял коробочку, устроил её рядом с собой и разгладил пальцем складку на ленте. Движение получилось таким непривычно бережным, что я невольно отвела взгляд.

— Там один замечательный кондитер просил передать тебе привет, — сказала я.

Люцифер прикрыл глаза и тихо выдохнул через нос.

— Старый предатель.

Я улыбнулась ещё шире.

— Особенно ему запомнились твои пирожные с солью.

Люцифер повернул ко мне голову. На его лице отразилось совершенно искреннее возмущение, быстро уступившее место смущению. Он посмотрел на коробочку, потом на меня и покачал головой. Но улыбка всё-таки появилась — небольшая, почти мальчишеская.

Мы ещё немного посидели молча. Я рассказывала о прогулке по райскому городу, о смешных фонарях и витринах, а он слушал, изредка приподнимая бровь. Когда я упомянула, что выбрала в кафе точно такой же десерт, он посмотрел на меня чуть дольше обычного. Потом опустил глаза на собственную коробочку и осторожно поправил крышку.

Десять минут пролетели незаметно.

Один из Офанимов деликатно напомнил о времени. Я поднялась, поправила платье и задержалась возле кресла.

— Береги себя, ладно?

Люцифер посмотрел на меня. На этот раз без привычной насмешки. Его пальцы всё ещё придерживали коробочку, а в глазах появилось выражение, которого я прежде у него не видела. Он словно собирался произнести что-то важное, но вместо этого лишь коротко кивнул.

Я уже дошла до двери, когда услышала:

— Ника.

Обернулась.

Он приподнял коробочку и с самым невозмутимым видом произнёс:

— В следующий раз выбирай ленту менее отвратительного цвета.

Я рассмеялась.

За моей спиной тихонько повернулись многочисленные глаза Офанимов.

Часть LXI. «Семейный ужин. Ножи и вилки не выдаются»

Рай. Небесный дворец. Белый Покой.

Люцифер услышал шаги задолго до того, как открылась дверь.

Он не повернул головы. Продолжал смотреть в высокое окно, за которым медленно сгущались вечерние сумерки. Вода Первичного Источника действительно помогала: боль, прежде раздиравшая основания крыльев при каждом вдохе, отступила до терпимого жжения. Он уже мог сидеть без посторонней помощи и даже несколько раз прошёлся по Белому Покою, чем вызвал заметное недовольство целителей.

Впрочем, прогулкой это можно было назвать с большой натяжкой. Три десятка шагов по комнате, из которой невозможно выйти, — весьма своеобразное развлечение для бывшего правителя половины мироздания.

Дверь тихо закрылась.

— Ты действительно стоял в очереди за компотом в столовой, Отец?

Бог остановился посреди комнаты.

На нём не было ни торжественного облачения, ни знаков власти. Простая светлая рубашка с закатанными рукавами, тёмные брюки, мягкие домашние туфли. Седые волосы были слегка растрёпаны, словно он несколько раз проводил по ним рукой.

В одной руке он держал небольшой поднос.

— А ты действительно подслушиваешь разговоры охраны?

— Здесь чертовски мало развлечений.

— Значит, да.

Отец подошёл к столику и поставил поднос. На нём стояли два небольших чайника, чашки и тарелка с тёплыми булочками.

Люцифер покосился на угощение.

— Что, компот закончился?

— Нет. Просто Михаэль попросил больше не создавать очередей.

Люцифер медленно повернул голову.

Отец невозмутимо налил чай.

— Оказывается, когда я встаю последним, никто не решается занять место передо мной. А когда предлагаю пройти вперёд, все начинают спорить, кто менее достоин.

Люцифер фыркнул.

— И как ты решил проблему?

— Попросил добавки.

На несколько секунд в Белом Покое стало почти уютно.

Отец придвинул кресло к ложу, сел и осторожно поставил чашку рядом с сыном. Его взгляд скользнул по расправленным чёрным крыльям, задержался на повреждённых участках. Пальцы, лежавшие на колене, медленно сжались.

Люцифер заметил.

— Не надо.

Отец поднял глаза.

— Я ничего не сказал.

— Ты слишком громко молчишь.

Бог опустил взгляд на свою чашку. Провёл большим пальцем по её тёплому краю, но пить не стал.

— Рафаэль говорит, разрушение удалось остановить.

— Рафаэль вообще удивительно разговорчив для человека, который запрещает мне практически всё.

— Он хороший целитель.

— Отвратительный собеседник.

Отец едва заметно улыбнулся.

Потом улыбка исчезла.

— Мы ищем другой способ, Люцифер. Не только Рафаэль. Я тоже.

Люцифер перестал перебирать край покрывала.

— И?

— Пока ничего, что я мог бы назвать решением.

Отец не отвёл взгляда.

— Я не стану обещать тебе чудо, которого ещё не нашёл. И не стану разрушать границы миров, чтобы вытащить тебя отсюда. Но я не прекратил искать.

Люцифер долго смотрел на него. Потом медленно опустил глаза к чашке.

— Надо же. Впервые за несколько тысячелетий ты признаёшь, что чего-то не можешь.

— Я многое не могу исправить, сын.

Последнее слово повисло между ними.

Люцифер едва заметно напрягся. Чёрные перья на дальнем крыле дрогнули, зашуршали по простыне.

Отец посмотрел на свои руки. Большие, сильные, с выступающими венами. Руки, которые когда-то держали совсем другие, маленькие ладони.

— Я часто думаю о том дне, — тихо произнёс он.

Люцифер отвернулся к окну.

— Не стоит. У тебя и без того хватает неудачных проектов.

Отец принял удар молча.

За окнами сгущались вечерние сумерки. Над садами медленно плыли облака, подкрашенные последними лучами солнца. Свет целительских печатей отражался в остывающем чае.

— Я не прошу тебя забыть, — сказал Бог.

— Как великодушно.

— И простить тоже не прошу.

Люцифер резко повернул голову. На мгновение в его глазах вспыхнуло прежнее золото — горячее, почти болезненное.

— Тогда какого хрена ты пришёл?

Отец выдержал его взгляд. Потом протянул руку к тарелке, взял булочку, разломил пополам и положил одну половину на блюдце сына.

— Посидеть с тобой.

Люцифер посмотрел на булочку.

Его губы дрогнули, но усмешки не получилось.

Он медленно откинулся на подушки и прикрыл глаза. На скулах заходили желваки. Несколько секунд было слышно только его дыхание — глубокое, неровное, постепенно успокаивающееся.

Отец не двигался.

Когда Люцифер снова открыл глаза, в них уже не было ярости. Только усталость.

— Ты ведь понимаешь, что после этого разговора я не стану другим?

— Понимаю.

— Не вернусь в Рай. Не начну обнимать Михаэля. Не запишусь в хор.

— Особенно последнее меня утешает. Ты всегда пел громче остальных.

Люцифер неожиданно рассмеялся. Негромко, хрипловато, но совершенно искренне.

Отец тоже улыбнулся.

Смех быстро стих. Люцифер провёл ладонью по лицу, задержал пальцы у переносицы. Потом опустил руку и посмотрел на отца — прямо, без привычной вызывающей усмешки.

— Я тогда ждал, — произнёс он почти неслышно.

Отец застыл.

Люцифер сглотнул. Взгляд его метнулся к окну.

— После всего. Ждал, что ты придёшь.

Бог медленно поставил чашку.

Несколько секунд он пытался что-то сказать. Губы шевельнулись, но слова не прозвучали. Он опустил голову, провёл ладонью по седой бороде и тяжело выдохнул.

— Я знаю.

Люцифер коротко кивнул, словно именно этого ответа и ожидал. Затем потянулся к чаю, но остановился на полпути.

Отец подвинул чашку ближе.

Их пальцы случайно соприкоснулись.

Люцифер не отдёрнул руку. Бог тоже.

Всего одно короткое мгновение.

Потом Люцифер взял чашку и отвернулся к окну.

Отец остался сидеть рядом.

За стенами Белого Покоя продолжал жить Рай. Где-то спорили архангелы, менялись караулы, готовились решения, от которых зависели судьбы целых миров.

А здесь медленно остывал чай.

Через некоторое время Люцифер отломил маленький кусочек булочки. Попробовал, поморщился и положил обратно.

— Всё-таки отвратительно готовят.

Отец посмотрел на него.

— Я сам испёк.

Люцифер замер с чашкой у губ.

Потом медленно закрыл глаза.

— Господи…

— Да, сын?

— Иди к чёрту.

Отец тихо рассмеялся.

На этот раз Люцифер не удержался от улыбки.

Мир Фейри. Королевство Эйларин. Королевский дворец. Среда. Седьмой день Игры. Вечер.

Дождь прекратился незадолго до заката, оставив после себя прохладу, запах мокрого камня и тяжёлые капли на резных карнизах дворца. Вода ещё стекала по узким желобам в мраморные чаши фонтанов, а ветер, гулявший по открытым галереям, время от времени срывал с деревьев целые россыпи серебристых брызг. Над внутренними садами поднимался лёгкий туман, сквозь который уже проступали огни фонарей.

Королевский дворец готовился к вечернему приёму.

По широким лестницам торопились слуги с подносами, охапками свежих цветов и стопками выглаженных скатертей. Из конюшен доносились нетерпеливое ржание и звон подков. У парадного входа один за другим останавливались экипажи, украшенные гербами великих домов. Лакеи распахивали дверцы, помогая выходить дамам в роскошных платьях и мужчинам в расшитых камзолах. Воздух наполнялся запахами дорогих духов, влажной кожи и лошадиного пота.

Эйларин продолжал жить привычной придворной жизнью.

Во всяком случае, старательно изображал её.

Смерть короля Эдриана, последовавшая после неожиданной и стремительной болезни, оставила после себя не только траур, но и множество вопросов. Официальные лекари утверждали, что государя погубил редкий недуг. Придворные кивали, выражали соболезнования и заказывали новые траурные наряды. А затем, убедившись, что поблизости нет посторонних, начинали обсуждать, кому могла быть выгодна смерть монарха.

Слухи об отравлении распространялись с удивительной скоростью. Одни обвиняли северные дома, другие намекали на заговор среди королевских советников. Находились и те, кто подозревал самих наследников, хотя доказательств не существовало ни у кого.

При жизни Эдриан пользовался заслуженным уважением. Он не был безупречным правителем, но обладал редким для монарха качеством: умел признавать собственные ошибки. Именно стремление избежать гражданской войны когда-то заставило его подписать Эдикт семи печатей, наделивший Совет великих домов правом утверждать наследника престола.

Тогда решение казалось разумным.

Теперь оно грозило уничтожить всё, что король пытался сохранить.

Каэлан, старший сын покойного короля, считал престол своим по праву рождения. Всё чаще рядом с ним появлялись люди, обещавшие обеспечить порядок силой.

Элиара, напротив, не спешила заявлять права на престол. Но чем заметнее становилось влияние великих домов на её брата, тем меньше она верила, что его коронация принесёт королевству мир.

Когда-то Каэлан и Элиара были близки. Теперь они встречались преимущественно на официальных церемониях, обменивались безупречно вежливыми поклонами и разговаривали так, словно между ними никогда не существовало ничего, кроме дипломатических обязательств.

Семь великих домов наблюдали за происходящим с живейшим интересом.

На приёмах заключались брачные соглашения, обсуждались торговые договоры и устраивались охотничьи выезды. Придворные дамы обменивались новостями, мужчины поднимали бокалы за единство королевства, а посыльные незаметно исчезали через боковые двери, доставляя совершенно другие послания.

Каждый дом стремился получить как можно больше, прежде чем престол займёт один из наследников.

И только Моргард, похоже, решил, что придворные любезности — занятие для людей, располагающих избытком свободного времени.

К одиннадцати военным отрядам, сосредоточенным у северной границы, за последние сутки прибавились ещё два. Приказ об отводе войск от торгового тракта, переданный представителю дома накануне, остался без исполнения. Угроза, безусловно, существовала.

Вопрос заключался в том, кто именно её создавал.

В небольшой совещательной комнате западного крыла было тихо. За высокими окнами темнели дворцовые сады, и лишь редкие огни на нижних террасах напоминали о продолжающейся внизу суете.

Кассиан стоял возле окна, держа в пальцах тонкую пластину мутного стекла. Его длинные тёмные кудри, тронутые серебром, сегодня были небрежно собраны у затылка. Несколько прядей выбились и падали на воротник тёмного камзола. Правый, голубой глаз казался в сумерках почти бесцветным, тогда как левый, янтарно-жёлтый, улавливал тёплые отблески настольного светильника.

Он уже несколько минут рассматривал едва заметную золотую нить, заключённую внутри стекла.

Накануне она светилась значительно ярче.

Теперь её приходилось поворачивать к свету, чтобы различить тончайший след.

За его спиной шелестела бумага.

Лиорен, политический советник и один из немногих людей, которым Кассиан доверял без необходимости проверять каждое сказанное слово, расположился за широким столом из тёмного дерева. Перед ним лежали донесения пограничных командиров, письма представителей домов и несколько документов, скреплённых королевской печатью.

Советник выглядел так, словно провёл последние сутки в обществе людей, чьё существование считал досадной административной ошибкой.

Его пепельно-русые волосы, обычно аккуратно убранные за плечи, слегка растрепались. Серо-зелёные глаза покраснели от долгого чтения, а безупречный тёмно-зелёный камзол с серебряной вышивкой успел обзавестись небольшой чернильной кляксой возле манжеты. Для Лиорена, человека, который даже во время военных совещаний умудрялся выглядеть так, словно собирался на дипломатический приём, подобное свидетельствовало о чрезвычайном положении.

Он снял очки для чтения, потёр переносицу и с нескрываемым отвращением посмотрел на очередное письмо.

— Моргард требует созыва чрезвычайного Совета, — сообщил он, нарушая тишину. — Утверждает, что северные поселения находятся на грани катастрофы.

Кассиан не обернулся.

— Надо полагать, он уже великодушно предложил свои услуги по их спасению?

— Не просто предложил. — Лиорен поднял лист, украшенный внушительной красной печатью. — Требует передать ему временное командование всеми пограничными гарнизонами, разрешить свободное передвижение войск через земли соседних домов и предоставить чрезвычайные полномочия до окончательного урегулирования вопроса о престолонаследии.

Он сделал небольшую паузу.

— Последний пункт особенно прекрасен. Учитывая, что вопрос о престолонаследии мы можем обсуждать ещё лет пятьдесят.

Кассиан медленно повернул пластину к свету.

— Какая трогательная самоотверженность. Осталось предложить ему корону, чтобы избавить беднягу от лишних хлопот.

— Подозреваю, он согласится исключительно из чувства долга.

Лиорен отложил письмо и потянулся к карте, занимавшей большую часть стола. На её поверхности мерцали тонкие линии рек, торговых дорог и границ владений. Северная часть была испещрена красными отметками, обозначавшими расположение войск Моргарда.

Советник коснулся одной из них, и над пергаментом поднялось крошечное изображение пограничной крепости.

— Два новых отряда прибыли сегодня после полудня. Один разместился возле северного перевала, второй — здесь, у развилки торгового тракта. Формально они не нарушили границ владений Моргарда. Но если командиры получат приказ двигаться на юг, дорога к столице окажется под их контролем прежде, чем Совет успеет собраться.

Кассиан наконец оторвался от стеклянной пластины и подошёл к столу.

— А что говорит Каэлан?

Лиорен поднял на него взгляд.

— Официально? Что не располагает сведениями о намерениях лорда Моргарда и уверен в его преданности королевству.

— А неофициально?

— Сегодня утром принц принимал у себя его младшего брата. Встреча продолжалась почти три часа. После этого Каэлан отменил назначенную аудиенцию с представителями торговых домов.

Кассиан нахмурился.

Он знал старшего наследника с детства. Помнил мальчишку, который однажды явился к нему с деревянным мечом и потребовал научить его побеждать любого противника. Каэлан тогда искренне верил, что достаточно быть сильнее врага, чтобы оказаться правым.

С годами эта убеждённость никуда не исчезла.

— Эдриан слишком долго позволял сыну считать решительность главным достоинством правителя, — негромко произнёс Кассиан.

Лиорен осторожно сложил руки на столе.

— Эдриан рассчитывал, что опыт научит его осторожности.

— Опыт обычно обходится дорого. Особенно когда расплачиваются за него подданные.

Некоторое время оба молчали.

Снаружи раздался приглушённый стук колёс. Внизу, возле парадного входа, прибыл очередной экипаж. Лакеи засуетились, распахивая дверцы, и до открытого окна донеслись обрывки приветствий.

Лиорен проследил за взглядом Кассиана.

— Представители двух домов уже готовы поддержать чрезвычайные полномочия Моргарда, — продолжил он. — Ещё три выжидают. Остальные требуют немедленно решить вопрос с наследниками, полагая, что коронация положит конец беспорядкам.

— Разумеется. Ведь стоит надеть на чью-нибудь голову золотой обруч, и все немедленно станут честными, благоразумными и законопослушными.

— Ты забываешь о древней магии коронации.

— Она, к сожалению, не лечит глупость.

Лиорен невольно усмехнулся, но улыбка быстро исчезла.

— Завтра Совет снова соберётся в полном составе. Моргард намерен выступить лично.

— Значит, завтра нас ожидают очередные речи о единстве королевства.

— И, вероятно, несколько предложений ограничить полномочия принцессы Элиары.

Кассиан медленно поднял взгляд.

— На каком основании?

— На основании того, что она мешает Моргарду получить желаемое. Разумеется, в официальной формулировке это будет звучать значительно благороднее.

Советник закрыл папку и только теперь заметил, что Кассиан всё ещё держит стеклянную пластину.

Выражение его лица изменилось.

— Ты так и не убрал её?

— Нет.

Кассиан положил стекло на свободный участок стола. В свете лампы золотая нить казалась почти прозрачной. Лиорен перевёл взгляд со стеклянной пластины на Кассиан.

— Есть новости от наблюдателей, — наконец произнёс Лиорен. — И боюсь, они тебе не понравятся.

Кассиан медленно выпрямился.

— Рассказывай.

Лиорен вытащил из папки несколько пожелтевших листов, испещрённых мелкими символами. Бумага выглядела настолько ветхой, что Кассиан невольно удивился, как архивистам вообще удалось извлечь её из хранилища, не превратив в пыль.

— Нашли в старых пограничных хрониках, — пояснил советник, осторожно раскладывая документы. — Записи относятся к периоду, когда межмировые переходы ещё не имели единой системы наблюдения. Большинство подобных случаев тогда считали природными аномалиями. Всплески магии, разрывы пространства, случайные пересечения потоков. Ничего необычного.

— Судя по твоему лицу, необычное всё-таки обнаружилось.

— В одном из отчётов упоминается след, практически идентичный нашему. Та же золотая нить, та же нестабильность остаточной энергии. Но есть существенное отличие.

Лиорен подвинул к нему лист.

— В первоначальной записи наблюдатель утверждал, что след оставило живое существо. Причём переход не сопровождался открытием портала.

Кассиан перестал рассматривать пластину.

— На каком основании он сделал такой вывод?

— Этого мы пока не знаем. Через несколько дней наблюдатель исчез, а его отчёт изъяли из архива. Сохранилась только копия заключения. В ней говорится, что произошедшее следует классифицировать как естественную межмировую аномалию.

— Удобно.

— Особенно учитывая, что заключение подписано человеком, который даже не присутствовал при обнаружении следа.

Кассиан медленно провёл пальцем по выцветшим строчкам. Несколько символов показались ему знакомыми, но он не стал задерживать на них взгляд.

— Продолжение нашли?

— Нет. Архивист проверяет связанные документы, но часть записей уничтожена, а часть находится в закрытых хранилищах. На это потребуется время.

Кассиан откинулся на спинку кресла и посмотрел на стеклянную пластину. Ещё вчера золотая нить казалась единственным доказательством того, что поиски Ники не зашли в тупик. Теперь она становилась частью загадки, о существовании которой он прежде даже не подозревал.

— Продолжайте искать, — распорядился Кассиан. — И предупреди архивиста: никаких самостоятельных попыток восстановить повреждённые записи магией. Если кто-то намеренно скрыл эти сведения, я предпочёл бы сначала выяснить причину.

Лиорен кивнул, собирая документы.

— А с Моргардом?

— Завтра я буду на Совете. И передай командиру северной крепости, что его безопасность теперь находится под моим личным наблюдением.

— Полагаешь, это остановит Моргарда?

— Нет. Но заставит его подумать, прежде чем совершить очередную глупость.

Советник позволил себе усталую улыбку.

— В таком случае я распоряжусь подготовить зал. И, пожалуй, удвоить количество стражи.

— Лучше утрой. Некоторые наши благородные лорды слишком давно не получали по рукам.

Когда дверь за Лиореном закрылась, Кассиан ещё некоторое время сидел неподвижно, прислушиваясь к отдалённому шуму дворца.

Внизу начинался очередной приём. До открытого окна доносились музыка, смех и звон бокалов. Эйларин праздновал, торговался, заключал союзы и готовился к войне, словно всё происходящее было частью одного бесконечного придворного развлечения.

Кассиан убрал стеклянную пластину в футляр и потянулся к переговорному кристаллу.

Тот неожиданно вспыхнул раньше, чем его пальцы коснулись гладкой поверхности.

По граням пробежали багровые искры. Над столом возникли несколько неровных строчек.

ЭЛИОТ. ЧИСТИЛИЩЕ.

«Ты охренеешь от того, что я нашёл. Вечером у тебя. И приготовь что-нибудь крепче своего травяного пойла».

Кассиан перечитал сообщение.

Затем медленно прикрыл глаза.

— Только тебя мне для полного счастья и не хватало…

Он взял кристалл и коротко ответил:

«Если опять собираешься явиться без приглашения, хотя бы не разрушай портал. В прошлый раз его восстанавливали три недели».

Ответ пришёл почти мгновенно.

«Не обещаю. И жрать приготовь».

Кассиан посмотрел на кристалл с выражением глубокого философского смирения.

— Великолепно. Королевство на грани гражданской войны, две женщины неизвестно как попали в Рай, захватив самого Дьявола, а ко мне едет административная катастрофа из Чистилища.

Он помолчал, затем снова взглянул на первое сообщение.

Элиот редко покидал собственный кабинет добровольно. А уж ради того, чтобы лично поделиться результатами расследования, должен был обнаружить нечто действительно серьёзное.

Кассиан медленно поднялся.

— Ну что ж, — произнёс он, убирая кристалл. — Посмотрим, чем ты меня удивишь.

За окнами дворца над Эйларином поднималась луна.

А где-то далеко, за пределами королевства, один крайне невыносимый обитатель Чистилища уже собирался испортить ему вечер.

Земля. Вальденхейм. Антикварная лавка «Шёпот древности».

На втором этаже старой антикварной лавки воздух вдруг дрогнул.

Сначала по стенам пробежали едва заметные золотистые отблески. Затем между высоким книжным шкафом и тяжёлым письменным столом возникла тонкая вертикальная трещина, словно кто-то невидимый надрезал само пространство.

Трещина расширилась, превратившись в овальный проём, за которым на мгновение проступили очертания совершенно другого помещения: высокие окна, мраморный пол и далёкие огни королевского дворца Эйларина.

Из портала шагнул Кассиан.

Едва подошвы его сапог коснулись старого паркета, проём бесшумно сомкнулся. Золотистые искры осыпались на пол и исчезли, не оставив после себя ни единого следа.

Кассиан поправил манжеты тёмного камзола, провёл ладонью по растрепавшимся кудрям и огляделся.

Здесь всё оставалось именно таким, каким он оставил несколько дней назад.

Высокие книжные шкафы теснились вдоль стен, заставленные старинными фолиантами, шкатулками и предметами, назначение которых не смог бы определить даже самый увлечённый коллекционер. За тяжёлыми бордовыми портьерами мерцали огни вечернего Вальденхейма. В камине лежали аккуратно сложенные поленья, а на столике возле кресла по-прежнему стояла недопитая чашка чая.

Кассиан поморщился, заметив на поверхности напитка подозрительную плёнку.

— Прекрасно. Кажется, у меня зародилась новая цивилизация.

Он взял чашку двумя пальцами и направился к небольшой кухне, намереваясь избавиться от неожиданного биологического эксперимента.

Именно в этот момент снизу донёсся грохот.

Кассиан остановился.

За грохотом последовал отчётливый удар в дверь.

Потом ещё один.

— КАССИАН! — раздался снизу до боли знакомый голос. — Открывай, мать твою! Я знаю, что ты здесь!

Кассиан медленно закрыл глаза.

Разумеется.

Он даже не успел снять плащ.

— И НЕ ДЕЛАЙ ВИД, ЧТО ТЕБЯ НЕТ! — продолжал орать Элиот, сопровождая очередную серию ударов такими выразительными ругательствами, что уличный фонарь за окном испуганно мигнул. — Я ТРИ ЧЁРТОВЫХ РАЗА ПЫТАЛСЯ ДО ТЕБЯ ДОСТУЧАТЬСЯ!

Кассиан посмотрел на часы.

Затем на дверь.

Потом снова на часы.

— Три раза, — пробормотал он. — Удивительная выдержка для существа, которому доверили административное управление Чистилищем.

Снизу раздался особенно громкий удар, от которого на ближайшей полке жалобно звякнули хрустальные бокалы.

— ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС НЕ ОТКРОЕШЬ, Я ВЫНЕСУ ЭТУ ГРЁБАНУЮ ДВЕРЬ!

Кассиан медленно закатил глаза.

Кассиан поставил чашку на ближайший столик и щёлкнул пальцами.

Внизу негромко лязгнул замок.

— Дверь открыта, Элиот. И если ты сломал петли, новые будешь устанавливать самостоятельно.

В ответ послышалось неразборчивое ругательство, затем тяжёлые шаги по лестнице.

Через несколько секунд дверь распахнулась.

Элиот возник на пороге с таким видом, словно только что лично разгребал последствия конца света, причём без выходных, премии и права на обеденный перерыв.

Под мышкой он держал толстую папку, перетянутую кожаным ремнём. Из бокового кармана торчали несколько свёрнутых листов, а в руке болтался дорожный саквояж.

— Ты хоть представляешь, через какую бюрократическую задницу мне пришлось пролезть?! — объявил он вместо приветствия.

— Судя по твоему лицу, через собственную, — невозмутимо заметил Кассиан. — Проходи. Только постарайся не испортить мебель. Она старше большинства твоих начальников.

Элиот захлопнул дверь ногой, бросил саквояж возле кресла и водрузил папку на письменный стол.

— Где выпивка?

— Здравствуй, Кассиан. Рад тебя видеть. Спасибо, что согласился принять меня в своём доме.

— Да пошёл ты.

— Взаимно. Коньяк в шкафу слева.

Элиот направился к указанному шкафу, достал бутылку и два бокала. Плеснул в один щедрую порцию, во второй — значительно меньше.

Кассиан посмотрел на распределение напитка.

— Как трогательно. Ты всё-таки вспомнил о хозяине.

— Тебе сейчас понадобится трезвая голова.

— Учитывая, что ты уже здесь, сомневаюсь, что она мне поможет.

Элиот не ответил.

Он опустился в кресло, сделал большой глоток и несколько секунд молча смотрел на папку.

Кассиан заметил эту паузу.

Элиот мог ругаться, жаловаться на начальство, устраивать скандалы из-за неправильно оформленного документа и доводить до нервного срыва даже тех, у кого нервной системы не существовало в принципе.

Но он редко молчал без причины.

Кассиан сел напротив.

— Что ты нашёл?

Элиот провёл ладонью по лицу.

— Для начала скажи мне одну вещь. Ты когда-нибудь проверял происхождение своей ненаглядной психологини?

— В каком смысле?

— В самом прямом, мать его, смысле. Родители, родословная, наследственность. Всё то, что нормальные люди обычно выясняют до того, как начинают таскать за собой смертных по другим мирам.

Кассиан медленно поставил бокал.

— Элиот.

— Что?

— Ближе к делу.

— Ладно.

Элиот расстегнул ремень папки и вытащил тонкую пластину с несколькими светящимися линиями.

— Когда Ника пересекла границу миров, наблюдатели зафиксировали остаточный след. Ты искал направление перехода. Я решил проверить другое.

— Что именно?

— Отпечаток сущности.

Кассиан нахмурился.

— След перехода не всегда сохраняет подобные сведения.

— Не всегда. Но в Чистилище мы регистрируем сущности, проходящие через наши границы. Иногда удаётся выделить индивидуальную структуру, по которой можно определить природу существа. Особенно если переход сопровождался сильным энергетическим выбросом.

Он положил пластину между ними.

Над поверхностью стола поднялось изображение двойной спирали, состоящей из тончайших светящихся нитей. Вокруг неё вращались несколько рядов символов.

— Вот это, — Элиот ткнул пальцем в центральную часть изображения, — принадлежит Нике.

Кассиан наклонился ближе.

Спираль медленно вращалась. Некоторые участки светились ровным серебристым светом, другие оставались тёмными, а между ними возникали короткие золотистые вспышки.

— И что с ней не так?

Элиот коротко рассмеялся.

— Что не так? Кассиан, я трижды перепроверил образец. Потом решил, что оборудование сломалось, и проверил на другом. Затем вызвал специалиста, который обслуживает наши регистраторы последние шестьсот лет.

— И?

— Он предложил мне обратиться к начальству, потому что таких результатов быть не должно.

Кассиан перевёл взгляд на спираль.

— Объясни.

Элиот подвинул к нему четыре небольшие карточки с образцами.

— Человеческая структура. Демоническая. Небесная. Фейрийская. Все они имеют определённые признаки, которые позволяют установить принадлежность. Даже у смешанных родов сохраняются узнаваемые участки.

Он коснулся первой карточки, и над ней появилась обычная двойная спираль.

Затем последовательно активировал остальные.

Каждый образец отличался характерным свечением и расположением внутренних связей.

— А теперь сравни с Никой.

Кассиан внимательно изучил изображения.

Поначалу различия казались незначительными. Но чем дольше он смотрел, тем очевиднее становилось, что структура Ники не соответствовала ни одному из представленных образцов.

Некоторые связи располагались там, где их вообще не должно было быть. Другие словно накладывались друг на друга, образуя дополнительный внутренний рисунок.

— Это не человеческая структура, — негромко произнёс он.

— Поздравляю. Первый правильный ответ.

— И не демоническая.

— Второй.

Кассиан последовательно изучил оставшиеся образцы.

— Не небесная. И не фейрийская.

Элиот развёл руками.

— Бинго, мать его.

Он откинулся в кресле и допил коньяк.

— Я проверил все доступные реестры. Люди, демоны, небесные жители, фейри, смешанные линии, редкие мутации. Даже несколько давно исчезнувших видов, которые мы регистрировали ещё до введения современной классификации.

— Результат?

— Ника не соответствует ни одному.

В комнате стало тихо.

За окном проехал автомобиль, осветив потолок движущимися полосами света. Где-то на улице хлопнула дверь, послышался смех прохожих.

Кассиан не отрывал взгляда от светящейся спирали.

— Ты сказал, что нашёл архивные записи.

Элиот кивнул.

— Вот тут начинается самое интересное.

Он вытащил из папки несколько старых документов. Бумага была серой, почти прозрачной, с выцветшими печатями и рукописными пометками на полях.

— В наших архивах есть отдельная категория существ, проходивших очищение кармы на особых условиях. Записи старые, неполные. Некоторые вообще сохранились только потому, что один архивный придурок когда-то отказался уничтожать документы без письменного распоряжения.

— Впервые слышу, чтобы ты отзывался об архивистах с уважением.

— Я готов поставить этому ублюдку памятник.

Элиот разложил перед ним три листа.

— Таких случаев немного. За несколько тысячелетий я нашёл всего несколько упоминаний. И вот что любопытно: их индивидуальные структуры тоже не поддавались стандартной классификации.

Кассиан взял один из документов.

— Они были похожи на структуру Ники?

— Не идентичны. Но есть сходство в расположении внутренних связей. Внутри структуры прослеживаются два разных порядка связей. Но мы пока не понимаем, что именно они означают.

— Гибриды?

— Не совсем.

Элиот задумчиво повертел пустой бокал.

— Обычного гибрида мы можем распознать. Если один родитель принадлежит к одному виду, а второй к другому, в структуре обычно сохраняются признаки обоих. Здесь всё сложнее. Как будто привычные правила классификации здесь вообще не работают.

Кассиан медленно опустил документ.

— И что говорится об их происхождении?

— Почти ничего. Имена скрыты, обстоятельства появления не указаны. Даже причины особого порядка очищения кармы в большинстве случаев засекречены.

— Но что-то ты всё-таки обнаружил.

Элиот кивнул.

— Одну общую характеристику. Она повторяется в нескольких записях.

Он нашёл нужный лист и развернул его к Кассиану.

В нижней части документа, под выцветшей печатью, сохранилась короткая строка.

«Сущность неустановленного происхождения. Применение стандартных условий кармического очищения не допускается».

Кассиан перечитал её дважды.

— Двойственной природы, — повторил он.

— Именно.

— И больше ничего?

— Ни хрена.

Элиот раздражённо постучал пальцем по столу.

— Ни объяснений, ни указаний на конкретные виды, ни сведений о том, почему для них существуют отдельные правила. Только несколько дел, закрытых по особому распоряжению.

Кассиан посмотрел на изображение спирали.

Он вспомнил Нику. Её удивительную способность замечать то, что другие предпочитали скрывать. Необычную чувствительность к чужой боли. То, как легко она принимала существ, которых большинство людей сочло бы чудовищами.

Раньше всё это казалось особенностями её характера, профессионального опыта и пережитого.

Теперь возникал вопрос, на который у него не было ответа.

— Она знает? — спросил он.

Элиот пожал плечами.

— Понятия не имею. Но, судя по тому, что ты мне рассказывал, вряд ли.

Кассиан медленно погасил изображение.

— Копии документов останутся у меня.

— Уже сделал.

Элиот достал из папки ещё один тонкий конверт и бросил на стол.

— И прежде чем ты спросишь: нет, я не собираюсь пока поднимать это дело официально.

Кассиан посмотрел на него внимательнее.

— Почему?

Элиот впервые за весь вечер ответил без привычной насмешки:

— Потому что, если я правильно понимаю наши внутренние инструкции, подобные сведения не должны попадать в общий реестр.

Он помолчал.

— А я очень не хочу выяснять, кто и зачем придумал эти инструкции, пока мы не узнаем о Нике немного больше.

Кассиан опустил взгляд на конверт.

За окном окончательно стемнело. Внизу, в торговом зале антикварной лавки, старые часы пробили очередной час, и их глухой перезвон медленно растворился среди книжных шкафов.

— Значит, — произнёс Кассиан, — мы знаем, что Ника обладает необычной структурой происхождения. Что похожие существа когда-то существовали. И что в Чистилище для них предусмотрены особые правила.

— Именно.

— Но мы не знаем, кто они, откуда появились и почему их происхождение скрывают.

Элиот поднял бокал.

— Добро пожаловать в моё расследование.

Кассиан некоторое время смотрел на него, затем потянулся за бутылкой коньяка.

— Кажется, теперь мне действительно понадобится что-нибудь крепче травяного чая.

— Вот! — Элиот довольно указал на него пальцем. — Наконец-то ты начинаешь мыслить здраво.

Часть LXII. «Бюро находок. Ищите там, где темнее»

Рай. Небесный дворец. Вечер. Кабинет Творца

К тому моменту, когда мы с Рафаэлем добрались до кабинета Бога, мне уже трижды захотелось развернуться.

Первый раз — когда он сообщил, что моё присутствие на семейном совете обязательно.

Второй — когда мы миновали двух вооружённых стражей, неподвижно стоявших возле лестницы.

И третий — непосредственно перед дверью, за которой кто-то громко спорил.

— Я не собираюсь обсуждать безопасность Небес так, словно речь идёт о перестановке мебели! — донёсся раздражённый мужской голос.

— Тогда, возможно, стоит перестать разговаривать так, будто ты намерен эту мебель уничтожить! — последовал ответ.

Я остановилась.

Рафаэль, шедший рядом, устало прикрыл глаза. Его плечи заметно опустились, а пальцы на мгновение сжались в кулак.

— Начали без нас, — тихо произнёс он.

— Это я заметила. — Я покосилась на массивные двери. — Слушай, а моё присутствие действительно необходимо?

— Отец попросил пригласить тебя лично.

Вот это и тревожило больше всего.

За последние дни моя жизнь окончательно перестала подчиняться привычной логике. Демоны, ангелы, межмировые переходы, тяжело раненный Люцифер, собственные крылья, появившиеся без малейшего согласования с хозяйкой…

Но приглашение на семейный совет Бога почему-то пугало сильнее всего.

Рафаэль положил ладонь мне на плечо и чуть сжал.

— Всё будет хорошо, Ника.

Я посмотрела на его осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами и едва заметную дрожь пальцев.

Интересно, кого из нас он сейчас пытается убедить?

Рафаэль открыл дверь.

Кабинет встретил нас мягким золотистым светом, ароматом древесины и цветов, проникавшим через распахнутые окна. За ними раскинулись сады Эдема, залитые последними лучами заходящего солнца.

В центре помещения стоял удивительный стол, словно выросший прямо из пола. Его поверхность образовывали переплетённые древесные волокна, гладкие, как отполированный камень. По краям проступали оттенки времён года: нежная зелень весны сменялась летним золотом, осенней медью и серебристыми зимними прожилками.

За столом уже собралась небесная семья.

Уриэль стоял возле окна, скрестив руки на груди. Его крылья были напряжённо сложены, а пальцы нетерпеливо постукивали по предплечью. Ханиэль сидела чуть в стороне. Она казалась спокойной, но то и дело разглаживала большим пальцем складку на рукаве, поглядывая на братьев. Михаэль склонился над картой, упираясь обеими ладонями в стол. Его челюсти были сжаты так сильно, что под кожей проступали желваки.

А во главе стола, в своём необычном кресле из застывшей морской волны, сидел Бог. По прозрачным изгибам подлокотников медленно скользили голубоватые блики, словно внутри всё ещё двигалась вода. Перед ним стояла чашка с давно остывшим напитком. Он слушал спор, слегка подперев щёку ладонью. Когда Михаэль резко выпрямился, собираясь что-то возразить Уриэлю, Бог только вздохнул и перевёл взгляд на дверь.

Увидев меня, он тепло улыбнулся.

— А вот и наша гостья. Проходи, дорогая.

Все обернулись.

Я почувствовала, как к щекам приливает жар, а ладони становятся влажными.

— Добрый вечер, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Для кого как, — пробормотал Уриэль.

— Уриэль, — мягко заметил Бог.

— Я ничего не сказал, Отец.

— Именно поэтому я тебя и услышал.

Ханиэль опустила глаза, пряча улыбку.

Рафаэль проводил меня к свободному креслу неподалёку от главы стола. Я села, осторожно расправив одежду, и сцепила пальцы на коленях, чтобы никто не заметил, как они дрожат.

На столе лежали свитки, карта с обозначенными границами миров и тонкие пластины, на которых мерцали незнакомые символы.

Одна из пластин внезапно вспыхнула багровым.

Михаэль резко обернулся.

— Ещё одно донесение.

Он коснулся поверхности, и над столом развернулось полупрозрачное изображение. Я различила тёмные горные хребты, огненные реки и множество крошечных красных отметок.

— За последние часы к восточным рубежам Ада переброшены дополнительные соединения, — сообщил Михаэль. — Разведчики подтверждают передвижение тяжёлых подразделений. Несколько крепостей приведены в полную боевую готовность.

— Они собираются напасть, — резко произнёс Уриэль.

— Мы этого не знаем, — возразил Рафаэль, опускаясь в кресло.

— Ты предлагаешь дождаться, пока узнаем наверняка?

— Я предлагаю сначала выяснить, что происходит.

— Их правитель находится здесь! — Уриэль ударил ладонью по столу. — И никто не может гарантировать, что его подданные не решат забрать его силой!

Я вздрогнула.

Рафаэль резко поднял голову. Его крылья дрогнули, расправившись настолько, насколько позволяло пространство между креслами.

— Он не пленник, Уриэль.

— Тогда почему он до сих пор не вернулся?

— Потому что не может!

Рафаэль вскочил, едва не опрокинув кресло. Его лицо побледнело, а голос сорвался на последних словах.

— Я видел, как он горел изнутри, Уриэль! Как разрушались ткани, как он терял сознание от боли! И ничего не мог сделать!

Он осёкся, судорожно втянув воздух.

Я невольно сжала подлокотники.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание о Люцифере, неподвижно лежавшем на постели. О его лице, искажённом болью. О том, как страшно было прислушиваться к каждому вдоху.

Рафаэль провёл ладонью по лицу.

— Вода Первичного Источника остановила разрушение. Сейчас ему лучше. Но это временная мера, Отец. Она не устранила причину. И если он снова попытается пройти через Падение привычным способом…

Он замолчал.

Михаэль медленно выпрямился. Его взгляд скользнул к брату, задержался на дрожащих руках Рафаэля.

— Мы понимаем, — негромко произнёс он.

— Нет, — покачал головой Рафаэль. — Боюсь, вы не понимаете. Ещё одного такого Падения он не переживёт.

Уриэль отвернулся к окну. Его пальцы сжали край каменного подоконника. На мгновение мне показалось, что он собирается что-то возразить, но вместо этого только тяжело выдохнул.

Михаэль опустил взгляд на карту. Несколько секунд он рассматривал багровые отметки, затем медленно погасил изображение.

Я переводила взгляд с одного брата на другого. Уриэль стоял спиной к столу, напряжённый, с неподвижными крыльями. Михаэль сжал лежавший перед ним свиток, смяв его край. Рафаэль всё ещё не мог унять дрожь в руках.

Бог медленно поставил чашку на стол.

Тихий стук фарфора заставил всех замолчать.

— Дети мои, — произнёс он негромко. — Я очень рад, что вы по-прежнему умеете отстаивать собственное мнение. Но мне хотелось бы дожить до того удивительного дня, когда вы научитесь делать это, не пытаясь перекричать друг друга.

Михаэль отвёл взгляд.

Уриэль разжал пальцы и опустил руки.

Рафаэль тяжело сел, расправляя смятый рукав.

Бог посмотрел на каждого по очереди. Его взгляд задержался на Рафаэле чуть дольше. Он протянул руку и накрыл ладонью его сжатые пальцы.

— Ты сделал для брата всё, что мог, сын мой.

Рафаэль сглотнул, не поднимая глаз.

— Этого недостаточно, Отец.

— Иногда нам приходится принимать, что не всё зависит от наших усилий.

Рафаэль ничего не ответил, только крепче сжал отцовскую ладонь.

Я отвернулась к окну. За стеклом тихо покачивались ветви деревьев, и золотистые лепестки медленно кружились над садовой дорожкой.

Через несколько мгновений Бог повернулся ко мне.

— Прости, дорогая. Боюсь, мы не слишком удачно начали наше знакомство с семейными традициями.

— Ничего страшного, — поспешно ответила я. — Я работаю с семьями. Правда, обычно у меня в кабинете максимум летают подушки. И то нечасто.

Ханиэль тихонько рассмеялась. Михаэль позволил себе слабую улыбку, а Рафаэль наконец поднял голову.

Бог улыбнулся мне в ответ.

— Вот видите? У нас ещё есть пространство для совершенствования.

Я попыталась улыбнуться, но напряжение всё ещё сковывало плечи. Я машинально повела ими, ощущая странную тяжесть между лопатками.

Бог заметил движение.

— Ника, — произнёс он мягко, — я понимаю, что тебе сейчас нелегко. И поверь, никто из присутствующих не собирается решать твою судьбу без тебя.

Он сделал небольшую паузу.

— Именно поэтому я попросил тебя прийти. Сегодня нам предстоит поговорить не только о Люцифере.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело.

Бог убрал ладонь с руки Рафаэля и немного подался вперёд.

— Ника, расскажи, что ты почувствовала, когда появились крылья.

Я невольно выпрямилась. Взгляды присутствующих снова обратились ко мне, и от этого захотелось глубже вжаться в спинку кресла. Между лопатками возникло знакомое покалывание.

— Сначала боль. Сильную. Потом… — Я замолчала, пытаясь подобрать слова. — Будто что-то внутри меня наконец расправилось. Не знаю, как объяснить. Я чувствовала их так же естественно, как руки. Хотя понятия не имела, что с ними делать.

Ханиэль перестала разглаживать рукав. Михаэль медленно повернул голову в её сторону, но она смотрела только на меня.

— А сейчас? — спросил Бог.

Я осторожно повела плечами.

— Они всё ещё тяжёлые, — призналась я, осторожно шевельнув плечами. — И я до сих пор не понимаю, как с ними управляться. Такое ощущение, будто мне за спину приделали две огромные конструкции, а инструкцию по эксплуатации забыли выдать.

Уриэль отошёл от окна. Его шаги прозвучали неожиданно громко.

— Крылья не возникают из ничего. Даже у нас.

— И всё же они появились, — тихо заметила Ханиэль.

— Именно это меня и беспокоит.

Михаэль опёрся ладонями о край стола.

— Мы проверили всё, что могли. Ни одна известная нам небесная природа не проявляется подобным образом.

— Значит, я не ангел? — спросила я.

Вопрос прозвучал тише, чем хотелось.

Рафаэль поднял на меня глаза. Он чуть приоткрыл рот, но прежде чем ответить, медленно выдохнул.

— Мы не можем этого утверждать. Как и обратного.

Уриэль нетерпеливо провёл ладонью по волосам.

— Но мы можем утверждать, что её крылья не соответствуют ни одному из известных нам чинов.

— Уриэль, — остановил его Михаэль.

— Что? Мы собирались говорить откровенно.

Я опустила взгляд на собственные руки. Ноготь большого пальца оставил белую полоску на коже указательного. Пришлось заставить себя разжать пальцы.

— А можно их увидеть? — спросила я после паузы. — Не сейчас. Вообще. Как-нибудь проверить, что с ними происходит?

Рафаэль переглянулся с Михаэлем.

— Возможно, — ответил он. — Но я не хочу подвергать тебя воздействию незнакомой магии, пока не пойму, с чем мы имеем дело.

Ханиэль чуть подалась вперёд.

— Не всякую природу можно исследовать напрямую. Иногда о существе больше рассказывает то, на что откликается его сущность.

Михаэль нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

Ханиэль на мгновение задержала взгляд на лежавшей перед ней карте миров.

— Существовали древние артефакты, способные распознавать определённые свойства сущности. Некоторые даже позволяли своим носителям пересекать границы, закрытые для остальных.

Бог медленно повернул к ней голову.

Он ничего не сказал. Лишь слегка приподнял бровь.

Ханиэль встретила его взгляд и замолчала. Её пальцы неподвижно застыли на краю свитка.

— Ты говоришь о чём-то конкретном? — спросил Михаэль.

— О старых преданиях, — ответила она после небольшой паузы. — Не более.

Бог продолжал смотреть на неё ещё несколько мгновений, затем перевёл взгляд на меня.

Ханиэль опустила взгляд и осторожно разгладила край свитка. Когда наши взгляды встретились, она первой отвела глаза.

— В любом случае, — произнёс Рафаэль, — я бы предпочёл пока не экспериментировать.

Бог кивнул.

— И не будем. У нас нет необходимости принимать все решения сегодня.

Он посмотрел на Михаэля.

— А теперь вернёмся к тому, что происходит на границе.

Уриэль снова приблизился к столу. Михаэль развернул карту, но на этот раз не стал увеличивать изображение войск.

— Мы должны предупредить Ад, что Люцифер жив, — произнёс он. — И что его пребывание здесь не является пленением.

— Они могут потребовать немедленно вернуть его, — заметил Уриэль.

— Тогда придётся объяснить, почему это невозможно.

— И раскрыть им подробности его состояния?

Михаэль посмотрел на брата. Несколько секунд они молчали.

— Нет, — наконец ответил он. — Но и позволять им готовиться к нападению из-за нашего молчания мы не станем.

Уриэль сжал губы, однако спорить не стал.

Бог некоторое время рассматривал карту. Затем провёл ладонью над багровыми отметками, и изображение свернулось, оставив после себя лишь несколько тусклых искр.

— Сегодня никто не будет принимать решение о нападении. И никто не станет объявлять Люцифера пленником только потому, что он не может покинуть Небеса.

Он посмотрел на Рафаэля.

— Ты продолжишь лечение. Всё необходимое будет предоставлено.

Рафаэль коротко кивнул.

— Михаэль, подготовь сообщение для Ада. Без угроз и требований. Они должны знать, что их правитель жив и получает помощь.

Михаэль выпрямился.

— Хорошо, Отец.

Бог повернулся ко мне.

— А тебе, дорогая, пока не нужно ничего доказывать. Ни нам, ни себе.

Я попыталась ответить, но горло неожиданно сжалось. Пришлось просто кивнуть.

Ханиэль сидела неподвижно. Лишь когда Бог отвернулся, она на мгновение подняла глаза и посмотрела на меня.

Потом осторожно свернула лежавший перед ней свиток, скрыв его содержимое под ладонью.

За окнами окончательно стемнело. В глубине сада один за другим загорались фонари, и их отражения дрожали на поверхности каналов.

Никто не спешил покидать кабинет.

Михаэль стоял у окна, держа в руке свёрнутое донесение. Уриэль молча изучал погасшую карту. Рафаэль сидел, откинув голову на спинку кресла, и растирал переносицу. Даже Ханиэль, обычно невозмутимая, то и дело поглядывала на отца.

— Если Ад не поверит нашему посланию? — негромко спросила она.

Михаэль повернулся.

— Тогда мне придётся встретиться с их представителями лично.

— На границе? — Рафаэль опустил руку.

— Если потребуется.

Уриэль резко выпрямился.

— Ты понимаешь, чем это может закончиться?

— Понимаю.

Михаэль произнёс это спокойно, но его пальцы так сильно стиснули свиток, что тот хрустнул.

Бог закрыл глаза. Несколько мгновений он сидел неподвижно, и в наступившей тишине отчётливо слышалось журчание воды за окнами.

— Удивительно, — произнёс он наконец. — Вы так сосредоточились на угрозе войны, что почти перестали обсуждать, как её избежать, — негромко произнёс Бог.

Ханиэль медленно подняла голову.

Их взгляды встретились. Бог чуть заметно приподнял бровь.

— А иногда, дочь моя, нужно позволить человеку самому решить, стоит ли в неё входить.

Ханиэль опустила глаза. На её губах мелькнула едва различимая улыбка.

Я посмотрела на неё, затем на Бога. Он уже отвернулся к окну, за которым темнели верхушки деревьев.

— А если такой двери вообще нет? — спросил Уриэль.

Бог медленно провёл ладонью по лицу.

— Тогда, сын мой, нам придётся искать другую. Желательно прежде, чем вы решите снести весь дом.

Михаэль невесело усмехнулся, но почти сразу снова стал серьёзным.

— Отец, мы не можем оставить Рай без защиты.

— И не оставим.

Бог поднялся. Голубоватый свет его кресла мягко скользнул по складкам одежды.

— Но я не позволю страху за одного сына заставить меня отправить остальных на войну.

Уриэль опустил голову. Михаэль отвернулся к тёмному окну, а Рафаэль медленно разжал пальцы, оставив на ладони глубокие следы от ногтей.

Бог подошёл к нему и положил руку на плечо.

— Иди отдохни. Хотя бы несколько часов.

— Люцифер…

— Я побуду с ним.

Рафаэль поднял глаза. На мгновение его лицо изменилось — словно он собирался возразить, но вместо этого лишь коротко кивнул.

Бог задержал ладонь на его плече, затем посмотрел на остальных.

— На сегодня достаточно.

Я поднялась вместе со всеми. Ноги слегка затекли, и пришлось на секунду опереться о край стола.

Ханиэль оказалась рядом, когда мы направились к дверям.

— Ника, — тихо произнесла она, почти не поворачивая головы, — в нашем мире не всё потерянное исчезает навсегда. Иногда оно просто ждёт, когда его найдут.

Я остановилась.

— Что именно?

Она посмотрела на меня, но ответить не успела.

— Ханиэль, — мягко позвал Бог. Она обернулась, встретила его взгляд и после короткой паузы кивнула. Отец стоял у своего кресла и смотрел на неё с усталой, чуть печальной улыбкой.

— Конечно, Отец.

Я почувствовала лёгкое прикосновение её пальцев к своему локтю, прежде чем она отошла.

Михаэль задержался возле стола, собирая донесения. Он аккуратно свернул карту и передал её одному из присутствующих ангелов.

— Я провожу Нику в её покои, Отец.

— Не стоит, — неожиданно отозвалась Ханиэль.

Она поднялась, поправляя складки светлого платья. На её лице не было и следа прежней улыбки, только спокойная решимость.

— У тебя достаточно забот, Михаэль. Я провожу нашу гостью.

Брат посмотрел на неё, затем на отца.

Бог чуть склонил голову.

— Спасибо, дочь моя.

Ханиэль подошла ко мне и протянула руку. Я повернулась к Ханиэль. В комнате уже негромко переговаривались, собирали свитки, гасили магические пластины. Но Михаэль по-прежнему стоял у стола, не выпуская из рук последнее донесение.

Рафаэль тоже поднялся. На мгновение наши взгляды встретились.

— Если что-нибудь понадобится, ты знаешь, где меня найти, — тихо сказал он.

Я кивнула. Он попытался улыбнуться, но усталость слишком глубоко залегла в уголках его глаз.

У дверей я невольно обернулась.

Бог остался возле своего кресла. Михаэль что-то негромко говорил ему, указывая на развёрнутый свиток. Уриэль стоял чуть поодаль, неподвижно глядя в тёмное окно.

Отец слушал старшего сына, положив ладонь ему на предплечье.

Потом поднял глаза на меня.

— Доброй ночи, Ника.

— Доброй ночи.

Он улыбнулся, и на мгновение мне показалось, что собирается добавить что-то ещё. Но вместо этого лишь перевёл взгляд на Ханиэль.

Она едва заметно склонила голову.

Мы вышли.

Тяжёлые двери бесшумно сомкнулись за нашими спинами, отрезав приглушённые голоса. В длинной галерее пахло вечерними цветами и прохладным камнем. Где-то далеко журчала вода.

Ханиэль некоторое время шла молча, подстраиваясь под мой шаг.

Я украдкой посмотрела на неё.

Она держалась спокойно, но пальцы правой руки то и дело касались тонкого браслета на запястье. Один раз она даже остановила это движение, накрыв браслет другой ладонью.

Впереди коридор раздваивался.

Ханиэль выбрала левую галерею. И едва мы свернули за угол, ближайший настенный светильник тихо погас.

Я невольно замедлила шаг.

Светильник погас беззвучно, словно кто-то осторожно задул пламя свечи. На его месте осталась небольшая серебристая чаша, в глубине которой ещё несколько мгновений тлела золотая искра.

Ханиэль продолжала идти.

Я оглянулась. Позади нас галерея по-прежнему была залита мягким светом, а впереди, под высокими сводами, сгущались сумерки. Сквозь узкие стрельчатые окна проникало холодное сияние поднимавшейся луны, ложась на пол длинными бледными полосами.

Мы миновали ещё одну колонну.

Второй светильник погас.

На этот раз я отчётливо заметила, как золотистое пламя вытянулось тонкой нитью и исчезло внутри чаши. Тени под потолком сгустились, скрывая резные изображения на карнизах.

— У вас здесь всегда так? — спросила я, невольно понизив голос.

Ханиэль обернулась.

— Как именно?

Я указала на потухшие светильники.

Она проследила за моим жестом, затем посмотрела в глубину коридора.

— Не всегда.

Больше ничего не добавила.

Мы прошли ещё несколько шагов. Под ногами едва слышно шуршала длинная ковровая дорожка, расшитая серебряными листьями. Воздух постепенно становился прохладнее, а привычный аромат цветущих садов сменился запахом старой бумаги, древесины и чего-то терпкого, напоминавшего высушенные травы.

Впереди, между двумя высокими колоннами, проступила дверь.

Я заметила её не сразу. Тёмное дерево почти сливалось с облицовкой стены, а обрамлявшие проём каменные ветви переплетались так причудливо, что издалека казались частью обычного дворцового орнамента.

Но сама дверь была необычной.

На её поверхности не было ни ручки, ни замочной скважины. Только тонкие серебряные линии, расходившиеся от центра к краям. Они переплетались, пересекались, исчезали под древесиной и снова появлялись, образуя сложный узор.

Я подошла ближе.

В центре рисунка две нити сходились в небольшой узел, внутри которого мерцала крошечная золотая точка.

За спиной тихо погас третий светильник.

Я обернулась.

Ханиэль остановилась в нескольких шагах от меня. Её светлые волосы казались почти серебряными в лунном сиянии. Она не торопила меня и не пыталась отвлечь внимание от двери.

— Что там? — спросила я.

— Архив.

Я снова посмотрела на узор.

— Дворцовый?

— Один из старейших.

Её голос прозвучал ровно, но на последнем слове она едва заметно задержала дыхание.

Я коснулась кончиками пальцев холодной каменной ветви, обрамлявшей проём. Серебряные линии на двери оставались неподвижными, хотя мне на мгновение показалось, будто золотая точка в центре стала ярче.

— А почему здесь гаснет свет?

Ханиэль приблизилась и остановилась рядом. Некоторое время она разглядывала дверь вместе со мной.

— Здесь хранят то, чему свет не всегда нужен, — тихо ответила она.

Я повернула голову.

Она смотрела на переплетённые нити, и выражение её лица стало непривычно задумчивым.

Где-то в глубине коридора раздался негромкий металлический звук, словно за толстой стеной медленно повернулся тяжёлый механизм.

Ханиэль первой отвела взгляд.

— Пойдём, Ника. Уже поздно.

Я ещё раз посмотрела на дверь и последовала за ней.

Когда мы миновали последнюю колонну, светильники впереди вновь загорелись. Тёплое сияние разлилось по стенам, возвращая мрамору золотистый оттенок. Я оглянулась через плечо.

Дверь почти исчезла в темноте.

Только маленькая золотая точка продолжала мерцать среди серебряных нитей.

Мы остановились перед дверями моих покоев. В этой части дворца было тихо, только из открытой галереи доносилось негромкое журчание фонтанов.

Ханиэль повернулась ко мне. Лунный свет лёг на её лицо, смягчив черты, и на мгновение она показалась совсем юной.

— Постарайся отдохнуть, Ника. Завтра будет непростой день.

— Я уже давно подозреваю, что у вас здесь других не бывает.

Ханиэль слабо улыбнулась, но почти сразу опустила глаза.

— Знаешь, мой брат всегда умел находить дорогу из любого места. — Ханиэль провела пальцами по тонкому браслету на запястье. — Но никогда не умел оставаться там, где его ждут.

Я посмотрела на неё.

— Ты о Люцифере?

— О ком же ещё?

В её голосе прозвучала такая тихая нежность, что я не решилась расспрашивать дальше.

Ханиэль коснулась моей руки.

— Доброй ночи, Ника.

— Доброй ночи.

Она направилась обратно по галерее. Я некоторое время смотрела ей вслед, пока светлая фигура не скрылась за поворотом, затем осторожно открыла дверь.

В покоях царил полумрак.

Селена уже спала, свернувшись на боку под лёгким покрывалом. Прямые тёмные волосы рассыпались по подушке, одна рука лежала поверх одеяла. На прикроватном столике стоял недопитый стакан воды, а рядом с кроватью возвышался огромный букет.

Я даже остановилась на пороге.

Цветы были удивительные: крупные белоснежные бутоны с нежно-розовыми сердцевинами, тонкие веточки с серебристыми листьями и маленькие голубые соцветия, мерцавшие в темноте. Их было столько, что букет едва помещался в высокой вазе.

На одном из стеблей красовалась аккуратно привязанная ленточка.

Я осторожно приблизилась, стараясь не разбудить подругу.

Никакой записки.

Только цветы.

Я посмотрела на спящую Селену. Уголки её губ были чуть приподняты, словно даже во сне она продолжала чему-то улыбаться.

Ну, Серёжа…

Я бесшумно сняла обувь, оставила её возле кресла и подошла к окну.

Над Эдемом раскинулось глубокое тёмно-синее небо, усеянное тысячами звёзд. Они казались необычайно близкими, словно кто-то рассыпал по бархатному куполу пригоршни сверкающих драгоценных камней. Между созвездиями тянулись тонкие серебристые туманности, медленно меняя очертания.

В садах светились цветы. Одни раскрывали полупрозрачные лепестки, похожие на крылья ночных бабочек, другие рассыпали вокруг себя крошечные золотистые искры. По извилистым дорожкам струился мягкий свет фонарей, а узкие каналы отражали звёзды так отчётливо, что вода казалась продолжением неба.

Где-то вдали, за тёмными кронами деревьев, возвышались башни небесного города. Их купола мерцали жемчужным светом, ажурные мосты соединяли террасы, а над одной из площадей медленно проплывали светящиеся облака, похожие на огромные прозрачные паруса.

Из сада донеслась тихая мелодия. Я не могла разобрать, играли ли где-то музыканты или это ветер перебирал листья необычных деревьев. Звуки то приближались, то растворялись в ночном воздухе, смешиваясь с журчанием воды.

Я прислонилась лбом к прохладному стеклу.

Внизу, возле небольшого фонтана, две белые птицы устроились на каменном бортике, спрятав головы под крылья. Чуть дальше по дорожке прошёл одинокий ангел с фонарём в руке. Он остановился, поправил наклонившуюся ветку цветущего дерева и неторопливо направился к дворцу.

Серебряная луна поднялась над верхушками деревьев. Её свет скользил по мраморным балюстрадам, ложился на спящие сады, серебрил верхушки деревьев и превращал струи далёкого водопада в тонкие нити расплавленного хрусталя.

Я ещё долго стояла у окна, слушая ровное дыхание Селены и далёкую музыку ночного сада.

Часть LXIII. «Взлёт разрешён. Посадка — по обстоятельствам»

Четверг. Восьмой день Великой Игры.

Рай. Небесный дворец. Покои Ники и Селены. Раннее утро.

Утро началось с того, что кто-то настойчиво пытался открыть шкаф.

Судя по звукам, шкаф сопротивлялся.

Я приоткрыла один глаз.

Селена стояла посреди комнаты босиком, в короткой ночной сорочке, и с выражением крайней сосредоточенности вытаскивала из гардероба два одинаковых комплекта одежды. Её прямые волосы растрепались после сна, а на щеке отпечаталась складка подушки.

За распахнутыми балконными дверями просыпался Эдем.

Мягкий золотистый свет медленно разливался по террасам дворца, касался белых колонн, скользил по мраморным балюстрадам и уходил дальше, к садам, где среди цветущих деревьев ещё держалась прозрачная утренняя дымка. Откуда-то снизу доносилось журчание воды. Птицы переговаривались в густых кронах, а лёгкий ветер шевелил полупрозрачные занавеси.

Я осторожно потянулась.

И немедленно задела крылом резной столбик кровати.

Дерево глухо стукнуло.

Я замерла, прислушиваясь к собственным ощущениям.

За ночь крылья не стали легче. Они по-прежнему ощущались как две дополнительные конечности, существование которых мой мозг признавал с большим трудом. Между лопатками тянуло после вчерашних попыток удерживать их сложенными, а мышцы спины отзывались неприятной усталостью даже на самые простые движения.

Впрочем, хотя бы ничего не разбила.

Уже прогресс.

— Проснулась? — Селена обернулась, прижимая к груди одежду. — Прекрасно. У нас сегодня важный день.

Я посмотрела на неё поверх одеяла.

— Нас опять куда-нибудь вызывают?

— Хуже. Нас записали на занятия.

Она разложила комплекты на краю моей кровати.

Брюки оказались лёгкими, свободного кроя, цвета тёплого молока. Ткань была настолько тонкой и мягкой, что почти невесомо стекала между пальцами, но при этом совершенно не просвечивала. К ним прилагались туники с короткими рукавами, чуть удлинённые, с мягкими складками у талии. Их цвет невозможно было определить одним словом: нежный жемчужный оттенок переходил в серебристый, затем в бледно-голубой, а при движении по ткани пробегали едва заметные золотистые отблески.

Одежда выглядела удивительно простой для Рая. Никаких драгоценных застёжек, сложной вышивки или торжественных драпировок.

Только на спинке моей туники обнаружились две аккуратные вертикальные прорези, края которых были укреплены тонкими серебряными нитями.

Я провела по ним пальцами.

— Предусмотрительно.

— Я попросила принести именно такие, — довольно сообщила Селена. — Сегодня тебе понадобится что-нибудь удобное.

Я подняла глаза.

Она улыбалась слишком широко.

— Селена.

— Что?

— Куда именно нас записали?

Подруга на мгновение отвела взгляд к балкону, словно внезапно заинтересовалась архитектурой противоположного крыла дворца.

— В школу.

— Какую школу?

— Очень хорошую. С прекрасными преподавателями. Михаэль лично рекомендовал.

Я медленно села на кровати.

Одно крыло соскользнуло с подушки, расправилось под собственной тяжестью и мягко задело покрывало. Я придержала его ладонью, прежде чем оно успело столкнуть на пол стоявшую рядом вазу.

— Селена.

Она вздохнула.

— Школу полётов.

Несколько секунд я молча смотрела на неё.

Потом перевела взгляд на собственные крылья.

Белые перья с серебристыми отблесками выглядели безупречно. Особенно если не знать, сколько предметов обстановки они успели повредить за последние сутки.

— Понятно, — тихо произнесла я.

Селена присела рядом.

— Послушай, вчера ты едва могла пройти через дверь, не зацепившись за косяк. А сегодня тебя научат хотя бы правильно их складывать. Там занимаются даже совсем маленькие ангелы.

Я представила себе маленьких ангелов.

Потом себя.

И почему-то именно это сравнение показалось особенно унизительным.

Селена, заметив выражение моего лица, поспешно добавила:

— И я буду рядом.

Я посмотрела на второй комплект одежды.

— Тебе тоже выдадут крылья?

— Нет. Я буду оказывать моральную поддержку.

— С безопасного расстояния?

— По возможности.

Я не удержалась от улыбки.

За окном утренний свет становился ярче. На соседней террасе мелькнула фигура ангела с корзиной свежесрезанных цветов. Где-то в глубине дворца прозвенел колокол, и почти сразу ему ответил другой, более далёкий.

Обычное утро.

Люцифер оставался в Белом Покое, окружённый печатями, которые рано или поздно снова начнут отнимать у него силы. А я собиралась учиться летать.

Улыбка постепенно исчезла.

Я опустила взгляд на тунику, разглаживая пальцами серебристую ткань. Вчерашний разговор с Рафаэлем никуда не делся из памяти. Как и бледное лицо Люцифера, его усталые глаза и то, с каким трудом он скрывал боль за привычными насмешками.

Селена ничего не сказала.

Только придвинулась ближе и на мгновение накрыла мою руку своей. Я глубоко вдохнула, осторожно расправила плечи и потянулась за одеждой. Сегодня мне предстояло научиться хотя бы чему-нибудь, что зависело от меня. И для начала — перестать представлять угрозу для небесной мебели. Переодевание заняло гораздо больше времени, чем я рассчитывала.

С брюками никаких сложностей не возникло. А вот туника потребовала терпения и некоторой изобретательности. Я осторожно просунула одно крыло в предназначенную для него прорезь, попыталась повторить то же самое со вторым и обнаружила, что совершенно не представляю, как одновременно управлять руками, плечами и двумя новыми конечностями.

Селена молча наблюдала за моими попытками из кресла.

— Помочь?

— Пока справляюсь.

Через минуту я всё-таки позволила ей поправить ткань на спине.

Когда мы наконец встали перед большим зеркалом, я невольно задержала взгляд на отражении.

Одинаковые молочные брюки, лёгкие переливчатые туники, мягкие складки ткани. На Селене наряд смотрелся изящно и естественно. Её прямые тёмные волосы свободно лежали на плечах, подчёркивая тонкие черты лица.

Мои кудри, несмотря на все попытки привести их в порядок, жили собственной жизнью. Я собрала верхние пряди назад, оставив остальные свободно спадать на плечи, и слегка повернулась боком.

Крылья подхватили утренний свет. Серебристые переливы пробежали по длинным маховым перьям, растворяясь в мягкой белизне оперения. На мгновение мне показалось, что они действительно принадлежат мне, а не появились в результате чьей-то весьма сомнительной шутки.

Я осторожно повела плечами.

Крылья откликнулись, чуть приподнялись и снова опустились.

В зеркале Селена улыбнулась.

— Красиво.

Я встретилась с ней взглядом и тоже улыбнулась, хотя непривычная тяжесть за спиной всё ещё заставляла держаться несколько скованно.

После завтрака, который мы провели без приключений, нас уже ждали у выхода из гостевых покоев. Серёга стоял возле широкой лестницы, ведущей на нижнюю террасу, и о чём-то разговаривал с двумя Офанимами. При нашем приближении один из Офанимов повернул внешнее кольцо. Несколько глаз одновременно остановились на мне.

Я невольно выпрямилась.

Михаэль продолжал соблюдать все меры предосторожности. После последних событий он явно не собирался оставлять нас без охраны даже на территории собственного дворца.

Серёга заметил нас первым.

Он обернулся, окинул взглядом наши одинаковые наряды, задержался на моих крыльях и медленно расплылся в улыбке.

— Ну что, девчонки, готовы?

— К чему именно? — уточнила я.

— К покорению воздушного пространства.

Он посмотрел на Офанимов.

— Мужики, вы главное заранее предупредите местную авиацию. У нас сегодня первый учебный вылет.

Селена тихо рассмеялась.

Я покачала головой, но уголки губ невольно дрогнули.

Один из Офанимов неспешно повернул кольцо. Десятки глаз синхронно переместились с Серёги на меня, затем обратно.

— Полётная зона подготовлена, — раздался глубокий, лишённый выражения голос. — Маршрут согласован с архангелом Михаэлем. Сопровождение обязательно.

Серёга удовлетворённо кивнул.

— Вот. Всё серьёзно. Даже диспетчерская работает.

Он предложил Селене руку, и она, чуть смутившись, приняла её.

Я задержалась на верхней ступени и оглянулась.

За распахнутыми дверями дворца продолжалась обычная жизнь. По галереям проходили ангелы, негромко переговариваясь между собой. Где-то в глубине здания звучала музыка. Солнечные блики играли на мраморном полу, и свежий ветер приносил из садов тонкий аромат цветущих деревьев.

Здесь всё казалось спокойным.

И всё же присутствие Офанимов напоминало, насколько хрупким стало это спокойствие.

— Ника? — позвал Серёга.

Я повернулась к нему.

— Иду.

Осторожно придерживая крылья, я спустилась по ступеням.

Впереди нас ждала школа полётов.

И, судя по довольному выражению Серёгиного лица, скучать сегодня предстояло кому угодно, только не ему.

Дорога от гостевого крыла дворца сначала вела через просторную открытую галерею, где утренний свет ложился на мраморный пол длинными золотистыми полосами. Между колоннами открывался вид на нижние террасы, утопавшие в зелени, и город, раскинувшийся далеко за дворцовыми садами.

Я невольно замедлила шаг.

По широким дорожкам прогуливались ангелы, беседуя, смеясь, останавливаясь возле небольших фонтанов. На одной из террас двое пожилых небесных жителей увлечённо спорили над разложенной шахматной доской. Чуть дальше молодая женщина с золотистыми крыльями пыталась уговорить маленькое крылатое существо слезть с фонаря. Существо цеплялось за витой металлический завиток, возмущённо пищало и явно не собиралось подчиняться.

Селена остановилась рядом со мной.

— Смотри, какой хорошенький!

Существо распушило перья, продемонстрировав внушительный набор крошечных зубов.

— Особенно улыбка, — заметил Серёга. — Прямо ангелочек. Только пальцы лучше не совать.

Мы спустились по широкой лестнице и вышли на улицу.

Город встретил нас запахом свежей выпечки, влажной зелени и цветов. Светлые здания с открытыми балконами и резными карнизами чередовались с небольшими особняками, увитыми цветущими лианами. Над улицами протянулись воздушные мостики, соединявшие верхние этажи домов. По узким каналам медленно двигались лодки, а вдоль набережных тянулись ряды деревьев с серебристой листвой.

На перекрёстке мы пропустили небольшую процессию: четверо ангелов несли длинные деревянные ящики, из которых доносился приглушённый звон. За ними торопился мужчина в рабочем переднике, то и дело заглядывая внутрь одного из ящиков и что-то недовольно бормоча.

— Интересно, что они перевозят? — спросила Селена.

— Судя по выражению лица последнего, неприятности, — предположил Серёга.

Один из Офанимов, двигавшихся немного позади нас, повернул кольцо.

— Музыкальные инструменты для утренних занятий.

— А-а, — протянул Серёга. — Значит, я почти угадал.

Селена рассмеялась и слегка толкнула его локтем.

Я улыбнулась, но почти сразу отвлеклась на движение над крышами.

Высоко в небе пролетела группа ангелов. Они двигались свободно, почти не напрягаясь, то поднимаясь на воздушных потоках, то плавно снижаясь между башнями. Один сложил крылья, стремительно нырнул вниз и в последний момент раскрыл их, описав красивую широкую дугу.

У меня невольно напряглись мышцы спины.

Собственные крылья отозвались лёгким движением. Я почувствовала, как длинные перья скользнули друг по другу, и поспешно остановила их, прежде чем они задели проходившего мимо ангела.

Тот приветливо улыбнулся, даже не заметив моего замешательства.

Я проводила взглядом удаляющихся летунов.

Их движения выглядели такими естественными, словно полёт ничем не отличался от ходьбы. А мне пока приходилось сознательно следить даже за тем, чтобы крылья оставались сложенными.

Серёга заметил, куда я смотрю, но на этот раз ничего не сказал.

Вместо этого он чуть замедлил шаг, подстраиваясь под меня.

Мы миновали небольшую площадь с круглым фонтаном. В центре чаши возвышалось дерево с прозрачными, похожими на хрусталь листьями. Вода поднималась вдоль его ствола тонкими серебряными струями, расходилась по ветвям и срывалась с кончиков листьев сверкающими каплями.

Возле фонтана играли дети.

Одни бегали по мощёной площадке, другие носились над ней, едва касаясь земли босыми ногами. Совсем маленький ангел с пухлыми щёками и короткими золотистыми крылышками пытался догнать девочку постарше. Он отчаянно махал крыльями, подпрыгивал, на несколько мгновений зависал в воздухе и снова опускался на землю.

Девочка обернулась, что-то крикнула ему и со смехом полетела дальше.

Малыш насупился.

Затем расправил крылья, решительно оттолкнулся от мостовой и поднялся почти на метр.

Селена восхищённо ахнула.

— Какой молодец!

— Ага, — согласился Серёга. — Главное, чтобы наша сегодня так же не психанула и не улетела в неизвестном направлении.

— Серёжа! — укоризненно произнесла Селена, хотя сама едва сдерживала смех.

Я продолжала смотреть на малыша.

Он приземлился не слишком удачно, плюхнувшись на мягкое место, но тут же вскочил и снова бросился за девочкой. Никто из взрослых не испугался, не кинулся его подхватывать. Неподалёку стояла женщина с такими же золотистыми крыльями и наблюдала за ним со спокойной улыбкой.

В её взгляде не было тревоги.

Только уверенность, что он справится.

Я задержалась возле фонтана ещё на несколько секунд.

Потом мы двинулись дальше.

По мере того как улица поднималась в сторону холмов, дома становились ниже, а сады — просторнее. Между деревьями появились открытые лужайки, окружённые невысокими каменными оградами. Ветер здесь ощущался сильнее. Он приносил прохладу с далёких гор и шевелил края наших туник.

Один из Офанимов переместился немного вперёд, бесшумно проверяя дорогу. Другой продолжал следовать позади.

Я заметила, как несколько ангелов, увидев наше сопровождение, невольно замедлили шаг. Кто-то с любопытством посмотрел на мои крылья. Кто-то сразу отвёл глаза. Молодой мужчина у входа в небольшую лавку прервал разговор с приятелем и почтительно склонил голову перед Офанимами.

Михаэль действительно старался удержать Рай в спокойствии.

Но охрана, призванная создавать ощущение безопасности, неизбежно напоминала окружающим, что появилась причина опасаться.

Я перевела взгляд на Серёгу и Селену.

Они шли чуть впереди, негромко переговариваясь. Серёга что-то рассказывал, оживлённо жестикулируя свободной рукой. Селена слушала, иногда поднимая на него глаза, и каждый раз её лицо становилось немного мягче.

Мне вдруг захотелось, чтобы это утро продлилось подольше.

Без врачебных заключений. Без тревожных совещаний. Без необходимости выбирать между чужими законами и чьей-то жизнью.

Просто дорога, солнце, друзья и прохладный ветер.

Но впереди, за поворотом, уже показались широкие зелёные поля, над которыми на разной высоте парили десятки белых фигур.

Над входом на огороженную территорию сияла изящная арка. За ней виднелись просторные тренировочные площадки, невысокие башни и длинные воздушные платформы, словно подвешенные между облаками.

Мы остановились у ворот.

Серёга запрокинул голову, наблюдая, как один из ангелов стремительно пронёсся над площадкой.

— Ну что, девчонки, — произнёс он с нескрываемым удовольствием, — кажется, мы пришли.

Я посмотрела вверх.

И крепче прижала крылья к спине.

Рай. Школа полётов «Ласточкино крыло». Утро.

За аркой начинался совершенно другой мир.

Если небесный город поражал изяществом и величием, то здесь всё было устроено с какой-то удивительной, почти домашней заботой. Широкие лужайки плавно спускались по склонам холма, между ними вились дорожки из светлого камня, а вдоль невысоких оград росли деревья с густыми округлыми кронами. На ветвях висели разноцветные ленточки, которые трепетали на ветру, словно маленькие праздничные флажки.

Главное здание школы напоминало большой загородный дом. Светлые стены, просторные веранды, высокие окна, распахнутые навстречу утру. Крыша была покрыта нежно-голубой черепицей, а над центральным входом красовалась деревянная вывеска с изображением двух ласточек, летящих навстречу друг другу.

Под ними золотистыми буквами было выведено:

«Каждому крылу — своё небо».

Я невольно задержала на надписи взгляд.

За зданием раскинулись тренировочные поля. Одни были покрыты мягкой травой, другие напоминали круглые площадки с невысокими бортиками. Между ними возвышались башенки с открытыми площадками, соединённые воздушными мостиками. Чуть дальше в воздухе неподвижно висели широкие облачные островки, на которых виднелись скамейки, цветочные клумбы и даже небольшие беседки.

Но больше всего меня поразили ученики.

Их было много.

Совсем крошечные ангелочки с пухлыми щёками и короткими крылышками, едва выглядывавшими из-за плеч. Дети постарше, с длинными белыми, золотистыми и серебряными перьями. Подростки, которые уже уверенно держались в воздухе и теперь отрабатывали сложные повороты под наблюдением наставников.

На ближайшей лужайке несколько малышей старательно повторяли движения за молодой преподавательницей. Они одновременно расправляли крылья, поднимали их, опускали, а затем пытались сложить за спиной.

Получалось не у всех.

Один мальчишка с рыжими кудрями настолько увлёкся упражнением, что случайно ударил соседа крылом по носу. Тот возмущённо пискнул, расправил собственные крылышки и попытался ответить тем же. Преподавательница перехватила обоих прежде, чем учебное занятие превратилось в воздушную драку.

Селена прижала ладонь к груди.

— Господи, какие же они чудесные!

— Особенно тот рыжий, — одобрительно заметил Серёга. — Сразу видно, будущий командир. Ещё летать не научился, а соседу уже врезал.

— Серёжа!

— Что? Лидерские качества проявляются с детства.

Селена рассмеялась, а потом, заметив, как один из малышей неуклюже плюхнулся на траву, потянула Серёгу за рукав.

— Смотри! Смотри, он опять пытается!

Они оба остановились у ограды, совершенно забыв о цели нашего визита.

Я же продолжала рассматривать тренировочные площадки.

С каждым новым наблюдением первоначальное любопытство всё заметнее смешивалось с неловкостью.

Дети.

Вокруг меня были дети, которые умели делать то, чего не умела я.

Даже самые маленькие, ещё не способные уверенно держаться на ногах после приземления, уже понимали, как раскрыть крылья, поймать поток воздуха, удержать равновесие. Их движения не всегда были точными, но в них чувствовалась естественность, которую невозможно было подделать.

Я осторожно пошевелила плечами.

Крылья откликнулись с небольшой задержкой. Правое чуть приподнялось, левое осталось неподвижным. Между лопатками неприятно потянуло.

Я опустила руки вдоль тела и незаметно сжала пальцы.

После испытаний мышцы всё ещё болели. Не так сильно, как утром, но достаточно, чтобы каждое непривычное движение напоминало о себе. А мысль о необходимости подняться в воздух, доверив собственное тело двум конечностям, которыми я толком не умела управлять, вызывала вполне земное желание остаться на твёрдой поверхности.

Впрочем, было и другое чувство.

Интерес.

Он пробивался сквозь усталость и тревогу, заставляя меня снова и снова поднимать глаза к небу. Я наблюдала за тем, как ангелы меняют положение крыльев, как используют ветер, как почти незаметным движением корпуса направляют полёт.

Может быть, этому действительно можно научиться.

— Доброе утро!

Голос прозвучал так близко, что я невольно обернулась.

К нам направлялся высокий мужчина с широкими плечами, загорелым лицом и густыми серебристыми волосами, собранными на затылке в короткий хвост. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, хотя в Раю подобные предположения, вероятно, не имели никакого смысла.

Его крылья были большими, сильными, с широкими маховыми перьями цвета тёплого жемчуга. На кончиках некоторых виднелись едва заметные серые отметины, а одно перо на левом крыле было немного короче остальных.

Он двигался спокойно, без той почти невесомой грации, которую я замечала у других ангелов. Шагал уверенно, чуть тяжеловато, как человек, привыкший много времени проводить на ногах.

В его одежде тоже не было ничего торжественного: свободные светлые брюки, простая туника с закатанными рукавами и широкий кожаный пояс, на котором висели несколько небольших инструментов непонятного назначения.

Но больше всего мне понравились его глаза.

Светло-карие, с тёплыми морщинками в уголках. В них не было ни настороженности, ни снисходительного любопытства, которого я опасалась.

— Я наставник Элиан, — представился он, остановившись перед нами. — Добро пожаловать в «Ласточкино крыло».

Он приветливо кивнул Селене и Серёге, затем перевёл взгляд на сопровождавших нас Офанимов.

На мгновение его брови приподнялись.

— Михаэль предупреждал, что сегодня у нас необычная ученица. Но, признаться, такого сопровождения я не ожидал.

— Это не сопровождение, — доверительно сообщил Серёга. — Это группа быстрого реагирования. На случай, если наша подруга решит освоить высший пилотаж раньше взлёта.

Элиан посмотрел на него.

Потом на меня.

И улыбнулся.

— Что ж, за годы преподавания я видел и более сложные случаи.

— Вот! — обрадовался Серёга. — Ника, слышала? У тебя уже есть конкуренты!

Селена окончательно потеряла серьёзность.

Я выразительно посмотрела на Серёгу, но он лишь расплылся в ещё более довольной улыбке, потом отвела взгляд к ближайшей площадке. Там маленькая девочка с серебристыми крылышками старательно пыталась удержаться в воздухе над большим мягким матом. Её наставница стояла рядом, протянув руки, но не касаясь ребёнка.

Девочка продержалась несколько секунд.

Потом неловко опустилась на мат.

И рассмеялась.

Элиан проследил за моим взглядом.

— Здесь никто не требует, чтобы получилось с первого раза, — негромко произнёс он.

— Крылья у вас появились совсем недавно?

— Позавчера.

Он едва заметно кивнул, затем внимательно осмотрел мои крылья, не приближаясь и не пытаясь прикоснуться.

— И вы уже чувствуете их вес?

— Постоянно.

— Боль?

— Скорее усталость. Особенно между лопатками.

Элиан снова кивнул. На этот раз медленнее.

— Тогда сегодня мы никуда не торопимся.

Позади меня Серёга наклонился к Селене и достаточно громко прошептал:

— Слышала? Никуда не торопимся. Значит, я успею найти лучшие места для наблюдения.

— Только не забудь попросить разрешения снимать, — так же тихо ответила она.

Они переглянулись и одновременно рассмеялись.

Я повернула голову.

Селена немедленно приняла самое невинное выражение лица.

Серёга даже не попытался.

Элиан наблюдал за нами с лёгкой улыбкой.

— Вижу, группа поддержки у вас замечательная.

— Они очень стараются, — ответила я.

И на этот раз улыбнулась по-настоящему.

Ветер прошёлся по лужайке, взъерошил волосы, заставил серебристые перья на моих крыльях едва слышно зашелестеть. Я подняла голову.

Высоко над школой маленькая стайка юных ангелов описывала широкие круги в прозрачном утреннем небе. И мне захотелось узнать, каково это — когда они действительно поднимут тебя над землёй.

Элиан пригласил меня следовать за ним и направился к одной из площадок, расположенных немного в стороне от основных учебных полей.

Дорожка вилась между невысокими кустами с мелкими голубыми цветами. Над ними лениво кружили крупные золотистые бабочки, а в траве то и дело мелькали крошечные существа, похожие на пушистые одуванчики с тонкими лапками. Одно из них выбралось прямо на тропинку, замерло перед ботинком Элиана и, словно вспомнив о неотложных делах, стремительно укатилось обратно в кусты.

Наставник даже не сбился с шага.

— Для первых занятий мы используем нижние площадки, — объяснил он. — Здесь слабее воздушные потоки, нет резких восходящих течений и достаточно пространства, чтобы привыкнуть к движениям.

Впереди показалась широкая круглая лужайка, окружённая невысокой живой изгородью. Трава на ней была густой, коротко подстриженной и необыкновенно мягкой. По краям располагались большие светлые маты, несколько деревянных стоек с разноцветными лентами и низкие платформы, высотой едва доходившие мне до колена.

Над центром площадки медленно вращались три полупрозрачных кольца. Они то расширялись, то сужались, оставляя в воздухе тонкие серебристые следы.

Я подняла голову, рассматривая их.

— Это для тренировки точности? — спросила я.

— Для более поздних занятий. Пока они нам не понадобятся.

Элиан остановился возле деревянной стойки и снял с неё небольшой серебристый обруч, соединённый с несколькими тонкими ремешками.

— А вот это, возможно, пригодится. Но сначала я посмотрю, насколько свободно вы можете двигать крыльями.

Он отложил приспособление на скамью.

Позади послышались быстрые шаги.

— Так, а зрительские места где? — поинтересовался Серёга, оглядывая площадку. — Или у вас тут принято болеть за своих стоя?

— Вон там, — Элиан указал на небольшую открытую беседку под раскидистым деревом. — Только прошу не выходить за ограждение во время занятий.

Беседка оказалась удивительно уютной. Под резной крышей стояли широкие скамейки с мягкими подушками, круглый столик и несколько плетёных кресел. По деревянным опорам вились цветущие растения, а над перилами свисали гроздья крошечных белых колокольчиков.

Селена немедленно направилась туда.

— Серёжа, смотри, какие чудесные места!

— Шикарные, — согласился он, следуя за ней. — Сектор для особо важных гостей.

Один из Офанимов бесшумно переместился к беседке, второй занял место возле входа на площадку. Их кольца медленно вращались, отражая утренний свет сотнями золотистых бликов.

Серёга остановился перед ближайшим.

— Слушай, а вы вообще умеете болеть за участников?

Несколько глаз одновременно повернулись к нему.

— Нашей задачей является обеспечение безопасности.

— Понятно. Значит, если что, свистеть будете.

— Свист не предусмотрен протоколом.

Селена отвернулась, прикрыв рот ладонью.

— Серёжа, оставь их в покое.

— Я просто уточняю правила мероприятия.

Они устроились на скамье так, чтобы хорошо видеть всю площадку. Серёга вытянул ноги, облокотился на перила и что-то негромко сказал Селене. Та покачала головой, но через мгновение рассмеялась, слегка задев его плечом.

Я отвернулась, скрывая улыбку.

Элиан тем временем проверял крепления на одной из стоек. Закончив, он подошёл ко мне и остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Прежде чем начнём, мне нужно кое-что уточнить. Вы сказали, что крылья появились позавчера?

— Да.

При воспоминании я невольно вздрогнула. Элиан подождал, пока я выпрямлюсь, и попросил показать, как складываются крылья.

— Хорошо. Тогда покажите, пожалуйста, как вы их складываете. Только не спешите.

Я выпрямилась и осторожно отвела плечи назад.

Правое крыло послушно приподнялось. Левое расправилось следом, но вместо того, чтобы сложиться вдоль спины, медленно ушло в сторону.

Я попыталась исправить положение.

Перья зашелестели, одно крыло опустилось, другое неожиданно раскрылось почти полностью.

Пришлось развести руки, чтобы удержать равновесие.

Элиан наблюдал молча.

Я сделала ещё одну попытку, сосредоточившись на ощущениях между лопатками. Мышцы напряглись, по спине прокатилась тянущая боль. Крылья дрогнули, сблизились и наконец улеглись чуть ровнее.

Наставник кивнул.

— Уже неплохо.

Я взглянула на него с сомнением.

— Вы очень добры.

— Нет, — спокойно ответил он. — Просто я помню, как учатся летать.

Из беседки донёсся голос Серёги:

— Ника, мы в тебя верим!

— Очень! — добавила Селена.

— Но если что, я уже выбрал, с какой стороны лучше ловить!

— Серёжа!

Я повернула голову и увидела, как Селена пытается отобрать у него сложенную воронкой ладонь, которую он приставил ко рту вместо рупора.

Элиан тихо усмехнулся.

Затем подошёл к ближайшей стойке, взял серебристый обруч и вернулся ко мне.

— Ну что ж. Теперь посмотрим, как ваши крылья реагируют на движение тела.

Он протянул мне приспособление.

Я осторожно приняла его из рук наставника.

Тонкие ремешки оказались неожиданно тёплыми, а серебряная поверхность едва заметно засветилась под моими пальцами.

Элиан опустился на одно колено, чтобы проверить крепление нижнего кольца, и указал на небольшую отметку посреди лужайки.

— Встаньте, пожалуйста, сюда.

Я сделала несколько шагов по мягкой траве и остановилась в обозначенном месте.

Над головой шелестели листья. Где-то за изгородью раздавался детский смех, а с соседней площадки доносился размеренный голос другого наставника, считавшего взмахи крыльев.

Элиан поднялся и внимательно посмотрел на меня.

— Для начала никаких полётов. Только равновесие.

Я поставила ноги чуть шире, почувствовала под подошвами упругую землю и осторожно расправила плечи.

— Равновесие начинается не с крыльев, — произнёс Элиан, обходя меня по кругу. — Сначала научитесь чувствовать, где находится центр тяжести вашего тела. Он изменился, и прежние привычки теперь могут мешать.

Я опустила взгляд на серебристый обруч, который наставник помог закрепить на талии. От него к основанию крыльев тянулись тонкие гибкие ленты. Они не стягивали перья и почти не ощущались на коже, но при каждом движении слегка натягивались, передавая едва заметную вибрацию.

— Это поможет вам различать движения, — пояснил Элиан. — Сейчас вы пытаетесь управлять крыльями через плечи. А нужно научиться чувствовать мышцы у их основания.

Он расправил собственные крылья.

Они раскрылись широким плавным движением, почти беззвучно, и на траву легли две огромные тени. Я заметила, как изменилось положение его корпуса: плечи остались расслабленными, колени чуть согнулись, а спина словно вытянулась вслед за раскрывающимися перьями.

— Попробуйте повторить. Медленно.

Я вдохнула и сосредоточилась на ощущениях между лопатками.

Правое крыло послушно двинулось в сторону. Левое задержалось, затем резко раскрылось, потянув меня назад.

Пришлось сделать шаг, чтобы не упасть.

Серебристые ленты тихо звякнули.

— Ничего страшного, — спокойно сказал Элиан. — Ещё раз.

Я вернулась на отметку.

На этот раз крылья раскрылись почти одновременно, но вместе с ними непроизвольно поднялись плечи. По спине прокатилась болезненная судорога.

Я поморщилась.

Элиан сразу поднял ладонь.

— Остановитесь. Не нужно преодолевать боль. Расслабьте руки.

Я медленно выдохнула, позволяя крыльям опуститься.

Наставник подошёл ближе, но не прикоснулся ко мне.

— Вы слишком стараетесь управлять каждым пером. Представьте, что хотите развести руки в стороны. Вы ведь не отдаёте отдельную команду каждому пальцу?

Я покачала головой.

— Вот и здесь не нужно.

Он отошёл на несколько шагов.

Я закрыла глаза.

Ветер коснулся лица, пробежал по волосам, скользнул между перьями. Я попробовала не думать о том, как именно должны двигаться крылья, а просто представить привычное движение — раскрыть руки, потянуться после долгого сна.

Мышцы под лопатками мягко напряглись.

Сначала шевельнулись короткие перья у основания, затем длинные маховые медленно разошлись в стороны. Прохладный воздух прошёл между ними, и я ощутила лёгкое сопротивление, словно погрузила ладони в воду.

— Вот так, — негромко произнёс Элиан. — Не торопитесь.

Я открыла глаза.

Оба крыла были раскрыты.

Не идеально симметрично, но без резкой боли и необходимости размахивать руками.

Из беседки донеслись аплодисменты.

— Красота! — объявил Серёга. — Теперь осталось научиться пользоваться этой красотой по назначению!

— Серёжа, дай ей сосредоточиться! — одёрнула его Селена.

— Я мотивирую!

— Ты мешаешь.

— Одно другому не противоречит.

Я невольно улыбнулась и тут же потеряла равновесие.

Левое крыло опустилось, правое осталось раскрытым. Меня повело в сторону, и я едва успела выставить ногу.

Элиан даже не шелохнулся.

— А теперь вы знаете, почему на первых занятиях мы не отвлекаемся.

Из беседки послышался приглушённый смех.

Я посмотрела на наставника.

Тот сохранял совершенно серьёзное выражение лица, хотя в уголках его глаз собрались весёлые морщинки.

Следующие несколько минут мы повторяли одно и то же движение. Раскрыть крылья. Удержать их. Медленно сложить. Снова раскрыть.

Постепенно я начала различать напряжение отдельных мышц. Когда крылья поднимались слишком высоко, неприятно тянуло вдоль позвоночника. Если я торопилась сложить их, длинные перья цеплялись друг за друга. Но стоило замедлиться, позволить им двигаться свободнее, и тяжесть распределялась иначе.

Элиан внимательно следил за каждым движением, иногда поправляя положение моих стоп или показывая, как немного изменить наклон корпуса.

— Теперь попробуем поймать воздух.

Он указал на три длинные ленты, привязанные к стойке у края площадки. Они развевались почти горизонтально, показывая направление ветра.

— Повернитесь немного левее. Раскройте крылья и удерживайте их неподвижно.

Я выполнила указание.

Ветер ударил в раскрытые перья неожиданно сильно.

Меня качнуло назад.

Я машинально попыталась сложить крылья, но Элиан поднял руку.

— Не закрывайте! Чуть согните колени.

Я подчинилась.

Порыв ослаб, затем вернулся, наполняя пространство между перьями. Крылья дрожали от напряжения. Подошвы скользнули по траве, и на какое-то мгновение давление на ноги стало заметно слабее.

Я удивлённо опустила взгляд.

Пятки едва касались земли.

— Хорошо, — произнёс Элиан. — Теперь медленно опустите крылья.

Я попыталась.

Правое послушно пошло вниз, левое вдруг поймало новый порыв ветра.

Мир опасно накренился.

Я взмахнула руками, сделала два неловких шага и села прямо на траву.

Из беседки раздался короткий вскрик Селены.

— Ника!

Я подняла ладонь, показывая, что всё в порядке.

Трава оказалась мягкой, но неожиданная посадка всё равно отозвалась неприятным толчком в пояснице. Несколько белых перьев легли мне на колени.

Элиан присел рядом.

— Не ушиблись?

— Нет.

Он внимательно посмотрел на моё лицо, затем протянул руку и помог подняться.

— На сегодня достаточно попыток удержаться на воздушном потоке. Давайте немного отдохнём.

Я хотела возразить, но, выпрямившись, почувствовала, как дрожат мышцы спины. Крылья медленно опустились, и их вес снова ощутимо потянул плечи назад.

Элиан указал на скамью в тени дерева.

— Пять минут. Потом попробуем ещё одно упражнение, гораздо спокойнее.

Я направилась к скамье, осторожно придерживая крылья, чтобы не задеть ими стойку.

Селена уже спешила ко мне с небольшим кувшином воды и стаканом.

— Ты как?

— Нормально, — ответила я, принимая воду.

Она присела рядом, внимательно всматриваясь в моё лицо, и убрала прядь волос, прилипшую к моей щеке.

Серёга подошёл следом.

— Слушай, для первого раза очень даже прилично, — сообщил он. — Я, когда учился прыгать с парашютом, тоже не сразу понял, что главное — не забыть его раскрыть.

Селена медленно повернула к нему голову.

— Серёжа, ты сейчас пытаешься её успокоить?

— Конечно.

— Тогда лучше расскажи что-нибудь про цветочки.

Он задумался.

— Цветочки тоже падают. Особенно если горшок с подоконника...

Селена закатила глаза.

Я сделала несколько глотков воды и опустила стакан на колени.

На соседней площадке маленькие ангелы продолжали свои занятия. Один за другим они поднимались на несколько ладоней над землёй, зависали, опускались, снова пробовали. Наставница терпеливо поправляла положение их крыльев.

Я провела пальцами по краю ближайшего пера. Оно было тёплым у основания и прохладным на кончике.

Элиан тем временем о чём-то разговаривал с одним из преподавателей у входа на площадку. Тот почтительно склонил голову и указал в сторону главного здания.

Наставник обернулся.

По его лицу скользнуло удивление, быстро сменившееся улыбкой.

Я проследила за взглядом Элиана. По дорожке между цветущими деревьями неспешно шёл Бог. На нём были простые светлые брюки и свободная рубашка с закатанными до локтей рукавами. В одной руке он держал плетёную корзинку, из которой выглядывали спелые груши. Рядом с ним семенил крошечный ангел с золотистыми кудрями и такими маленькими крылышками, что они едва доставали до пояса. Малыш что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками, а Бог слушал с таким вниманием, словно речь шла о судьбах мироздания.

У входа на площадку ребёнок остановился, указал куда-то в сторону учебных башен и, получив одобрительный кивок, умчался к своим товарищам. Бог проводил его взглядом, поправил ручку корзинки и направился к нам.

Элиан приветственно склонил голову, но Бог лишь мягко коснулся его плеча, останавливая церемонное приветствие.

— Доброе утро. Надеюсь, я не помешаю занятию?

— Разумеется, нет, Отец. Мы как раз сделали небольшой перерыв.

— Вот и прекрасно. Я услышал, что у нас сегодня новая ученица, и решил заглянуть.

Он посмотрел на меня, и морщинки у его глаз стали чуть глубже.

— Как успехи, Ника?

Я поднялась со скамьи, осторожно расправляя затёкшие плечи. Селена тут же освободила место, но Бог жестом предложил ей остаться сидеть. Серёга, напротив, поспешил подвинуться, освобождая почти половину беседки.

— Пока мы осваиваем искусство безопасного приземления, — сообщил он. — С переменным успехом.

— Это важное искусство, — серьёзно согласился Бог. — Мне доводилось наблюдать немало весьма неудачных приземлений.

Серёга оживился.

— Даже у ангелов?

— Особенно у ангелов. Некоторые из моих сыновей в юности были совершенно уверены, что законы движения существуют исключительно для остальных.

На мгновение его взгляд стал задумчивым. Я невольно вспомнила Люцифера и опустила глаза к стакану. Бог поставил корзинку на стол и предложил всем угощаться.

Элиан тем временем проверил направление ветра по разноцветным лентам на стойке и подошёл к нам.

— Если позволите, Отец, мы продолжим. Я хотел попробовать с Никой первое упражнение на отрыв от земли. Совсем небольшое, с подстраховкой.

— Конечно. Не стану вам мешать.

Бог устроился на скамье рядом с Селеной. Та выглядела слегка смущённой, но уже через несколько секунд он протянул ей грушу, и она приняла её с благодарной улыбкой. Серёга немедленно потянулся за второй.

Я вернулась на середину площадки. Элиан снял с моей талии учебный обруч, проверил, свободно ли двигаются крылья, и указал на невысокую деревянную платформу, установленную над толстым слоем мягких матов. От земли её отделяло не больше полуметра. По обе стороны располагались широкие стойки, между которыми мерцала почти невидимая серебристая сеть.

— Сегодня нам не нужна высота, — объяснил наставник. — Попробуйте оттолкнуться от платформы и удержаться в воздухе хотя бы несколько мгновений. Я буду рядом.

Я поднялась на платформу и посмотрела вниз. Полметра. Смешное расстояние для человека, который когда-то прыгал с парашютом и прекрасно представлял, что такое настоящая высота. Однако сейчас мои ладони вспотели, а сердце забилось заметно быстрее. Прыжок сам по себе меня не пугал. Пугала необходимость довериться тому, чем я ещё позавчера даже не обладала.

Элиан встал сбоку, расправив собственные крылья.

— Не пытайтесь взмахивать ими изо всех сил. Сначала почувствуйте воздух. Затем слегка согните колени и оттолкнитесь. Крылья должны поддержать движение, а не бороться с ним.

Я кивнула, осторожно раскрыла крылья и замерла, ожидая, пока стихнет дрожь в мышцах. Утренний ветер скользнул под длинные перья, приподнял их, и я почувствовала знакомое давление вдоль спины. Элиан что-то негромко подсказал, но я уже сосредоточилась на собственном теле: ступни плотно прижаты к доскам, колени немного согнуты, плечи расслаблены.

Я оттолкнулась.

На мгновение земля действительно ушла из-под ног.

Воздух подхватил раскрытые крылья, и я поднялась чуть выше платформы. Сердце радостно дёрнулось, но почти сразу правое крыло оказалось выше левого. Меня развернуло боком, ноги беспомощно качнулись, и вместо плавного снижения я с весьма сомнительным изяществом рухнула на маты.

Раздался глухой хлопок. Одно крыло накрыло мне голову, второе торчало в сторону, словно решило окончательно отказаться от сотрудничества.

Несколько секунд я лежала неподвижно, разглядывая белые перья перед глазами.

— Жива? — донёсся голос Серёги.

— Серёжа! — возмутилась Селена.

— Я уточняю! Вдруг требуется медицинская помощь?

Элиан уже присел рядом, осторожно приподняв край крыла, чтобы видеть моё лицо. Я убрала волосы со лба и с его помощью села. Боль между лопатками отозвалась неприятным уколом, но быстро стихла. Наставник внимательно проследил, как я двигаю плечами, и лишь после этого помог подняться.

— Для первой попытки очень хорошо, — произнёс он. — Вы действительно оторвались от платформы. Теперь будем учиться удерживать положение корпуса.

Я стряхнула с брюк несколько прилипших травинок. Слова наставника звучали обнадёживающе, хотя воспоминание о собственном падении заставило меня покоситься на маты с некоторым недоверием.

Бог подошёл к нам, когда я наконец сумела сложить крылья. Он остановился рядом, не обращая внимания на рассыпавшиеся по траве перья, и посмотрел на платформу.

— Знаешь, Ника, — сказал он, — мне понравилось, как ты это сделала.

Я удивлённо подняла глаза.

— Упала?

— Попробовала.

Он улыбнулся и чуть склонил голову, словно хотел убедиться, что я его правильно услышала.

— — Ты ведь боялась? — спросил он. Я кивнула, стряхивая травинку с рукава. — И всё-таки попробовала. Он улыбнулся. — Я горжусь тобой, Ника.

От этих простых слов у меня неожиданно сжалось горло. Я отвела взгляд, поправляя край туники возле крыла, хотя ткань лежала совершенно ровно. Он ничего не спросил. Лишь осторожно положил ладонь мне на плечо, на короткое мгновение сжал его и отпустил.

— А теперь послушай своего наставника. Он знает о полётах гораздо больше, чем некоторые мои сыновья, которые до сих пор убеждены в обратном.

Элиан с достоинством склонил голову, хотя уголки его губ заметно дрогнули.

— Постараюсь оправдать доверие, Отец.

Бог подмигнул мне и направился обратно к беседке, где Серёга уже с чрезвычайно серьёзным видом рассказывал Селене что-то, сопровождая рассказ размашистыми движениями рук.

Я проводила его взглядом, затем повернулась к платформе.

Элиан поднял с травы серебристый обруч.

— Ну что, попробуем ещё раз? Только теперь я покажу, как правильно распределять вес при снижении.

Я осторожно расправила крылья, прислушалась к напряжению в спине и кивнула.

— Попробуем.

Элиан не стал сразу возвращать меня на платформу. Сначала попросил пройтись по площадке с расправленными крыльями, меняя направление и скорость шага. Со стороны упражнение выглядело простым, но стоило повернуть чуть резче, как одно крыло продолжало движение, увлекая за собой плечо. Несколько раз мне приходилось останавливаться, расставлять ноги шире и восстанавливать равновесие. Наставник терпеливо наблюдал, изредка показывая нужное движение собственными крыльями. Постепенно я начала замечать, что они реагируют не только на напряжение мышц, но и на положение корпуса, а резкие попытки исправить ошибку лишь усиливают её.

Когда мы снова поднялись на платформу, Элиан остался рядом, чуть позади меня. Он объяснил, как направлять длинные маховые перья при снижении, и предложил не пытаться сразу удержаться в воздухе. Нужно было всего лишь оттолкнуться, раскрыть крылья и позволить им замедлить падение. Я несколько раз повторила движение стоя, прислушиваясь к тому, как воздух проходит между перьями. Затем согнула колени и шагнула вперёд.

На этот раз меня не развернуло. Крылья раскрылись почти одновременно, воздух упруго ударил снизу, и я на короткое мгновение зависла над матами. Ноги медленно опустились, подошвы коснулись мягкой поверхности, и я удержалась на месте, лишь слегка покачнувшись. Элиан одобрительно кивнул, а из беседки донёсся восторженный возглас Селены. Серёга вскочил со скамьи и принялся аплодировать так усердно, что один из сидевших неподалёку малышей решил присоединиться к нему, совершенно не понимая причины общего ликования.

— Вот теперь другое дело! — объявил Серёга. — Посадка мягкая, пассажиры живы, багаж не пострадал!

— Серёжа, она же всего на полметра поднялась, — заметила Селена.

— А ты попробуй подняться на полметра без стремянки!

Бог, всё ещё сидевший в беседке, улыбался, наблюдая за нашей перепалкой. Когда я повернулась в его сторону, он поднял большой палец, и я ответила короткой улыбкой, прежде чем снова сосредоточиться на наставнике.

Мы повторили упражнение ещё дважды. Во второй раз я слишком рано сложила крылья и приземлилась гораздо тяжелее, чем рассчитывала. В третий удалось продержаться в воздухе чуть дольше, хотя при посадке пришлось сделать несколько быстрых шагов вперёд. Элиан не торопил меня и каждый раз обращал внимание на какую-нибудь одну деталь: положение плеч, угол раскрытия крыльев, напряжение в пояснице. К концу занятия мышцы спины заметно устали, а руки слегка дрожали от непривычной нагрузки.

— На сегодня закончим, — решил он, когда я в очередной раз опустилась на маты. — Для первого занятия более чем достаточно. Завтра мышцы могут болеть сильнее, поэтому постарайтесь не делать резких движений и не держать крылья постоянно напряжёнными.

Я осторожно сложила их за спиной. Теперь это удалось почти без усилий, хотя длинные перья всё ещё неохотно укладывались одно поверх другого. Элиан помог снять учебное приспособление и показал, как самостоятельно расправлять сбившиеся перья у основания крыла. Его пальцы двигались быстро и уверенно, но прежде чем прикоснуться ко мне, он обязательно спрашивал разрешения. Я невольно отметила эту деликатность: для него крылья были не диковинкой, а частью тела, требующей такого же уважительного обращения, как руки или лицо.

Когда мы вернулись к беседке, Селена протянула мне стакан прохладной воды, а Серёга торжественно уступил самое удобное кресло. Бог поднялся нам навстречу, забрал со стола опустевшую корзинку и ещё раз поблагодарил Элиана за занятие. Несколько маленьких ангелов, заметив его, подбежали ближе. Один протянул ему перо, найденное на траве, другой принялся показывать, как высоко научился подпрыгивать. Бог присел перед ними на корточки, внимательно выслушал обоих и позволил самому младшему забраться к себе на плечи.

Селена наблюдала за этой картиной с такой нежностью, что даже Серёга на некоторое время перестал шутить. Потом он наклонился к ней и что-то прошептал. Она вспыхнула, улыбнулась и легонько ударила его по предплечью. Он перехватил её руку, задержав в своей чуть дольше необходимого, и лишь затем отпустил.

Элиан проводил нас до выхода с учебной площадки. На прощание он пожелал мне хорошего отдыха и пообещал, что в следующий раз мы попробуем немного увеличить высоту. Я поблагодарила его, ещё раз оглянулась на широкие зелёные поля и невольно проследила взглядом за стайкой юных ангелов, пролетавших над одной из башен. Их крылья дружно вспыхнули в солнечном свете, прежде чем они скрылись за голубой крышей школы.

У ворот нас уже ожидали Офанимы. Один из них переместился вперёд, проверяя дорогу, второй остался рядом с нами. Серёга, заметив, как я осторожно поворачиваю плечи, предложил понести меня на руках до самого дворца. Селена немедленно заявила, что после такого путешествия мне понадобится уже не инструктор, а Рафаэль.

— Между прочим, я могу быть очень аккуратным, — возмутился Серёга.

— Конечно, — согласилась она. — Особенно когда не пытаешься одновременно идти, разговаривать и изображать вертолёт.

Он посмотрел на неё с притворной обидой, но уже через мгновение оба рассмеялись.

Я поправила тунику, осторожно расправила затёкшие плечи и последовала за ними. Утреннее солнце поднялось выше, согревая дорожки и крыши школьных зданий. Над лужайками по-прежнему звенели детские голоса, а ветер приносил запах свежескошенной травы и цветущих деревьев.

Уже за воротами Элиан окликнул меня. Я обернулась и увидела, как он поднял руку, показывая жестом плавное движение крыла. Я повторила его, чуть приподняв правое, затем левое. Наставник довольно кивнул и вернулся к своим ученикам.

Серёга подождал, пока я догоню их, и указал на дорожку, уходившую в сторону садов.

— Ну что, дамы, следующий пункт культурной программы? Говорят, здесь есть оранжерея, в которой растения ведут себя хуже некоторых моих бывших сослуживцев.

Селена немедленно оживилась.

— Правда? А там можно посмотреть на животных?

— Если они нас первыми не посмотрят, — ответил он.

Она рассмеялась и потянула его за руку, торопясь свернуть на дорожку.

Я пошла следом, стараясь подстроить шаг под непривычную тяжесть крыльев. За спиной ещё ощущалась усталость, но теперь при каждом повороте они послушно следовали за движением плеч, почти не задевая друг друга.

Рай. Ботанические сады Эдема. Оранжерея «Седьмой лепесток». Позднее утро.

Дорога к оранжерее оказалась длиннее, чем предполагал Серёга. От школы полётов мы свернули на широкую аллею, постепенно спускавшуюся между зелёными холмами. Здесь уже не было тренировочных площадок и шумных стай юных ангелов. По обе стороны дорожки раскинулись старые сады, в которых деревья росли свободно, переплетая ветви над головами прохожих. Сквозь густую листву пробивались солнечные лучи, рассыпая по светлому камню подвижные золотистые пятна. В воздухе пахло влажной землёй, цветущими травами и чем-то сладким, напоминавшим одновременно мёд и спелые персики.

Селена то и дело останавливалась возле очередного необычного растения. Один куст был покрыт крошечными цветами, похожими на стеклянные колокольчики, которые тихонько звенели при каждом порыве ветра. Другой выпускал в воздух прозрачные пузырьки, внутри которых переливались разноцветные искры. Когда Селена протянула ладонь к одному из них, пузырёк опустился на кончики её пальцев, лопнул и оставил после себя прохладную каплю с ароматом мяты.

— Серёжа, ты только посмотри! — Она поднесла руку к лицу, удивлённо рассматривая каплю. — Здесь даже растения умеют делать подарки.

— Главное, чтобы не начали выставлять счета, — отозвался он, заглядывая под листья соседнего куста. — А то знаю я эти заманчивые предложения. Сначала бесплатный пробник, потом пожизненная подписка.

Селена засмеялась, а Серёга осторожно приблизил палец к большому бархатистому цветку лилового оттенка. Тот немедленно сомкнул лепестки и с отчётливым хлопком выпустил ему в лицо облачко золотистой пыльцы.

Серёга отшатнулся и громко чихнул.

Селена согнулась от смеха, ухватившись за его руку, а я поспешила отвернуться, пряча улыбку. Даже один из Офанимов на мгновение замедлил вращение колец, направив несколько десятков глаз на пострадавшего исследователя.

— Так, — произнёс Серёга, вытирая нос тыльной стороной ладони. — С местной флорой отношения не сложились. Надеюсь, фауна окажется воспитаннее.

— Не трогайте незнакомые растения, — бесстрастно сообщил Офаним.

— Спасибо. Очень своевременная рекомендация.

Мы продолжили путь. Постепенно деревья расступились, открывая вид на просторную долину, окружённую невысокими холмами. Между ними струились узкие ручьи, над которыми перекинулись изящные каменные мостики. Вдали виднелись террасы, засаженные цветущими кустарниками, и небольшие беседки с куполообразными крышами. По дорожкам неспешно прогуливались ангелы с корзинами и садовыми инструментами. Некоторые работали среди клумб, другие собирали плоды с деревьев, а несколько человек расположились у ручья с мольбертами, пытаясь запечатлеть переливы света на воде.

За очередным поворотом аллея расширилась, и я увидела оранжерею.

Мы остановились почти одновременно.

Огромное сооружение возвышалось посреди долины, окружённое садами и широкими водными каналами. Его центральный купол был настолько велик, что под ним вполне мог бы разместиться небольшой город. От него в разные стороны расходились шесть меньших куполов, соединённых длинными прозрачными галереями. С высоты вся конструкция, должно быть, напоминала распустившийся цветок с семью лепестками.

Стены оранжереи состояли из бесчисленных прозрачных пластин, заключённых в тонкие золотистые переплёты. Но это не было обычное стекло. Поверхность едва заметно мерцала, меняя оттенки в зависимости от положения солнца: то становилась жемчужно-белой, то приобретала нежный голубоватый цвет, то вспыхивала мягким розовым сиянием. Между высокими арками тянулись живые побеги с крупными серебристыми листьями, а над главным входом ниспадали длинные гирлянды цветов, похожих на крошечные звёзды.

Внутри центрального купола поднималось дерево невероятных размеров. Его могучий ствол был виден даже сквозь прозрачные стены, а широкая крона почти касалась вершины сооружения. Среди густой зелени мерцали золотистые огоньки, словно кто-то развесил на ветвях тысячи маленьких фонарей. Время от времени по листве пробегала волна света, и тогда всё дерево вспыхивало изнутри мягким янтарным сиянием.

Вокруг оранжереи располагались широкие бассейны с совершенно прозрачной водой. В них отражались купола, облака и плывущие над долиной птицы. По поверхности скользили огромные листья водяных растений, на которых сидели небольшие белые существа с длинными ушами и пушистыми хвостами. Одно из них подняло голову, заметило нас и лениво перевернулось на спину, подставив живот солнцу.

Селена тихонько ахнула.

— Какая красота...

Даже Серёга на некоторое время утратил дар речи. Он медленно оглядел сооружение, затем запрокинул голову, пытаясь рассмотреть вершину центрального купола.

— Вот это теплица, — наконец произнёс он. — У моей бабушки тоже была. Правда, там три грядки огурцов, помидоры и вечная война с тлёй.

Селена прыснула со смеху.

— Серёжа, ну нельзя же всё сравнивать с огородом!

— Почему нельзя? Принцип тот же. Только масштабы посерьёзнее.

Я подошла ближе к невысокой балюстраде, отделявшей аллею от водного канала. Сквозь прозрачные стены оранжереи виднелись многоярусные сады, подвесные мостики и тонкие водопады, стекавшие с верхних террас. Между деревьями порхали яркие птицы, а под самым куполом медленно проплывали огромные полупрозрачные создания, напоминавшие медуз с длинными светящимися щупальцами. Они двигались прямо в воздухе, не касаясь ветвей, и за каждым оставался тонкий мерцающий след.

Я прищурилась, пытаясь понять, действительно ли вижу то, что вижу. Одно из существ плавно развернулось, и сквозь его прозрачное тело проступили очертания ветвей далёкого дерева. Затем оно медленно исчезло за облаком золотистой пыльцы, поднявшейся из цветущей кроны.

Селена подошла ко мне и положила ладони на балюстраду.

— Ника, ты видела? Они плавают в воздухе!

Я кивнула, не отрывая взгляда от купола. Ветер осторожно шевелил мои крылья, и я чуть изменила положение плеч, позволяя перьям свободнее лечь вдоль спины. После утренней тренировки мышцы приятно ныли, но здесь, среди цветов и прозрачной воды, хотелось задержаться подольше.

Широкая дорожка вела к парадному входу, обрамлённому двумя высокими деревьями с белоснежными стволами. Над дверями, выполненными из тёмного полированного дерева и украшенными резьбой в виде переплетающихся ветвей, сияла надпись:

«Седьмой лепесток»

А чуть ниже, на небольшой бронзовой табличке, было выгравировано:

«Здесь растёт всё, что однажды было задумано с любовью».

Серёга прочитал надпись, задумчиво почесал подбородок и посмотрел на Селену.

— Интересно, а как у них с кактусами? Некоторые явно были задуманы в плохом настроении.

Селена рассмеялась и потянула его к входу.

Я задержалась ещё на несколько мгновений, рассматривая огромный купол, в прозрачных гранях которого отражалось утреннее небо. Где-то высоко, среди ветвей исполинского дерева, вспыхнул золотистый свет, и целая стая маленьких серебряных птиц поднялась над кроной, закружившись под сводами оранжереи.

Затем я последовала за друзьями.

У входа нас уже ожидали.

У входа нас встретил невысокий пожилой ангел в соломенной шляпе с широкими полями. На нём был светло-зелёный рабочий комбинезон, перепачканный землёй, а из многочисленных карманов торчали садовые ножницы, деревянные палочки, мотки бечёвки и какие-то совершенно непонятные инструменты. За спиной виднелись небольшие крылья цвета осенней пшеницы. Одно из них было украшено ярко-розовым цветком, который при ближайшем рассмотрении оказался живым: он неторопливо поворачивал головку вслед за движениями хозяина.

Ангел стоял на небольшой стремянке и пытался распутать длинную цветущую лиану, обвившую дверной фонарь. Лиана, судя по всему, придерживалась совершенно иных взглядов на собственное расположение. Стоило садовнику освободить один побег, как другой тут же обвивался вокруг его запястья.

— Аглая, прекрати безобразничать! — возмущался он, осторожно отцепляя очередной усик. — Мы с тобой вчера договорились. Фонари не трогаем, посетителей не обнимаем, за ворота не ползаем!

Лиана медленно потянулась к его шляпе.

— Даже не думай!

Я остановилась у подножия стремянки и подняла голову.

— Простите, а договорённость была устной или письменной?

Садовник замер, посмотрел на меня поверх круглых очков, а затем неожиданно расплылся в улыбке.

— Устной, дитя моё. И, как видишь, совершенно бесполезной.

— Тогда рекомендую письменную. С подробным перечнем санкций за нарушение границ.

— Санкций? — заинтересованно переспросил он.

— Например, временное ограничение доступа к фонарям. Хотя, судя по её поведению, она воспримет это как вызов.

Серёга за моей спиной одобрительно хмыкнул.

— Во! Сразу видно специалиста. Сейчас цветку психотерапию проведут.

— Сначала выясним, кто из них двоих нарушает чужие границы, — заметила я, наблюдая, как садовник в очередной раз пытается освободить рукав.

Пожилой ангел расхохотался так заразительно, что едва не потерял равновесие. Я инстинктивно шагнула ближе, но он ловко спрыгнул со стремянки, придерживая шляпу одной рукой. Лиана тут же свесилась вниз, словно собиралась последовать за ним.

— Ох, дорогая моя, — произнёс он, вытирая уголки глаз. — Боюсь, в нашем саду вам придётся проводить консультации круглосуточно. Здесь половина растений считает себя главными, а вторая половина уверена, что все вокруг обязаны ими восхищаться.

— Прекрасно, — ответила я. — Нарциссическое отделение уже укомплектовано. А с тревожными видами как обстоят дела?

— Есть один кустик, который при виде незнакомцев притворяется мёртвым.

— Разумная стратегия, — заметил Серёга. — Иногда тоже хочется.

Селена рассмеялась, а садовник наконец снял шляпу и представился:

— Аврелий. Старший хранитель «Седьмого лепестка», по совместительству садовник, ветеринар, воспитатель и, как вы уже могли заметить, совершенно бесправный обслуживающий персонал.

Он протянул мне руку. Ладонь оказалась широкой, тёплой и шершавой от работы. Пока мы здоровались, розовый цветок на его крыле вытянулся в мою сторону и осторожно коснулся лепестками запястья.

— А это кто? — спросила я.

— Фифи. Очень воспитанная барышня. В отличие от некоторых.

Он выразительно посмотрел на лиану, которая уже пыталась обвить ножку стремянки.

Фифи тем временем раскрыла лепестки и издала тоненький звук, похожий на довольное мурлыканье. Я осторожно погладила её одним пальцем. Цветок прикрыл сердцевину, а по его лепесткам пробежала нежно-золотистая рябь.

— Какая прелесть, — прошептала Селена, подходя ближе. — А её можно вырастить дома?

Аврелий покачал головой.

— Можно, конечно. Только учтите, она очень ревнива. Если заведёте другой цветок, будет три дня демонстративно вянуть.

Я приподняла бровь.

— Эмоциональный шантаж у флоры. Запишу в профессиональные наблюдения.

— Ага, — подхватил Серёга. — Потом книгу напишешь: «Как выжить в отношениях с фикусом».

— С подзаголовком «Он молчит, но осуждает», — добавила я.

Селена прыснула со смеху, а Аврелий с явным удовольствием хлопнул себя по колену.

— Вот это компания! Наконец-то посетители, которые понимают, с кем мне приходится работать!

Он повернулся к высоким дверям и сделал приглашающий жест. Резные створки медленно разошлись, хотя Аврелий к ним даже не прикоснулся. Изнутри хлынул тёплый влажный воздух, наполненный густыми ароматами цветов, свежей листвы и нагретой солнцем древесины. Где-то в глубине раздавались переливчатые птичьи трели, журчание воды и странный низкий звук, напоминавший мурлыканье очень большого кота.

Я остановилась на пороге, пытаясь рассмотреть пространство за дверями. Перед нами открывалась широкая аллея, уходившая в глубину огромного сада. По обе стороны поднимались деревья с необыкновенно яркой листвой, между стволами тянулись подвесные мостики, а высоко над головой сквозь прозрачный купол струился солнечный свет. Вдалеке, среди густой зелени, что-то огромное и золотистое медленно шевельнулось.

— Аврелий, — осторожно спросила я, — а у вас здесь все обитатели травоядные?

Садовник задумчиво почесал бороду.

— Ну, это смотря что считать травой, дитя моё.

Я повернулась к Серёге.

— Мне уже нравится точность местных ответов.

— Не переживай, — успокоил он. — Если что, я тебя спасу.

— Ты десять минут назад проиграл схватку с цветком.

— Это была разведка боем!

Аврелий довольно улыбнулся, поправил шляпу и первым шагнул внутрь.

— Проходите, дорогие мои. Только одно маленькое правило: ничего не кормить без моего разрешения.

— Даже если очень попросят? — уточнила Селена.

Садовник остановился и посмотрел на неё с неожиданной серьёзностью.

— Особенно если очень попросят.

Я переглянулась с друзьями, осторожно сложила крылья, чтобы не задеть дверной проём, и переступила порог оранжереи.

За нашими спинами тихо сомкнулись огромные створки.

Первые несколько шагов я сделала медленно, стараясь одновременно смотреть под ноги и не упустить ничего из происходящего вокруг. Оранжерея оказалась гораздо просторнее, чем представлялось снаружи. Под прозрачным куполом раскинулся настоящий тропический лес, только вместо привычного буйства зелени здесь царило невероятное смешение красок, форм и размеров. Могучие деревья с серебристыми стволами соседствовали с тонкими, почти прозрачными растениями, сквозь которые просвечивали золотистые прожилки. Между ветвями свисали огромные цветы, похожие на раскрытые зонтики, а вдоль дорожек росли кустарники с листьями всех оттенков синего — от нежного небесного до глубокого сапфирового.

Влажный воздух приятно согревал кожу. Где-то высоко журчала вода, стекая по невидимым уступам, а среди листвы раздавались птичьи голоса, совершенно не похожие на привычное щебетание. Одни звучали как хрустальные колокольчики, другие напоминали негромкий смех, третьи выводили протяжные мелодии, от которых по спине пробегали мурашки. Под ногами тянулась дорожка из гладкого светлого камня, по краям которой росли маленькие светящиеся грибы. При нашем приближении они дружно склоняли круглые шляпки, словно приветствуя гостей.

Аврелий шагал впереди, размахивая соломенной шляпой и с удовольствием рассказывая о своих владениях. Оказалось, что каждый из семи куполов имел собственный климат, а некоторые растения могли существовать только в строго определённых условиях. В одном павильоне постоянно шёл тёплый дождь, в другом лежал мягкий снег, не причинявший вреда цветам, а третий погружался в сумерки даже среди белого дня. Самым капризным считался павильон ночных растений, где цветы раскрывались исключительно при свете звёзд.

— А звёзды у вас здесь настоящие? — поинтересовалась Селена, заглядывая в просвет между деревьями.

— Разумеется, — ответил Аврелий. — Только некоторые из них слишком любопытны и иногда спускаются посмотреть, что происходит внизу. Приходится возвращать на место.

— Вы ловите звёзды? — изумилась она.

— А что делать? В прошлом месяце одна забралась в гнездо к лунным ласточкам. Те приняли её за яйцо и две недели пытались высидеть.

Серёга остановился.

— И что, получилось?

— Нет, конечно. Зато звезда научилась чирикать.

Селена расхохоталась, а я невольно подняла голову, разглядывая переплетение ветвей над дорожкой. Среди листьев мелькнуло что-то крошечное и светящееся, но прежде чем я успела присмотреться, оно исчезло за широкой пластиной изумрудного цвета.

Мы миновали небольшой ручей, над которым росли деревья с длинными гибкими ветвями. Их листья напоминали тонкие серебряные пластинки и тихонько звенели, соприкасаясь друг с другом. На одном из стволов сидело существо размером с домашнюю кошку, покрытое мягким голубоватым мехом. У него были огромные круглые глаза, длинные пушистые уши и шесть маленьких лапок, которыми оно крепко обхватывало ветку. Заметив нас, зверёк вытянул шею, внимательно оглядел каждого и неожиданно произнёс совершенно отчётливым человеческим голосом:

— Красивые.

Селена восторженно ахнула.

— Ой! Какой хорошенький!

— Красивые, — повторило существо, не сводя с неё глаз.

Аврелий довольно улыбнулся.

— Это лирон. Они очень общительны и любят делать комплименты. Правда, словарный запас у них небольшой.

Селена осторожно приблизилась к дереву. Лирон наклонил голову, распушил хвост и протянул к ней одну из передних лапок. Она подставила ладонь, и зверёк мягко коснулся её пальцев.

— Какой ты чудесный, — прошептала она.

— Красивые, — сообщил лирон.

Серёга подошёл ближе, расправил плечи и улыбнулся.

— Ну а я?

Существо посмотрело на него, медленно моргнуло и отвернулось.

Я не удержалась от короткого смешка.

— Похоже, у него всё-таки есть вкус.

Селена расхохоталась, а Серёга приложил ладонь к груди.

— Вот так всегда. Даже в Раю дискриминация по внешнему признаку.

Лирон внезапно повернул голову обратно.

— Лысый.

На несколько мгновений повисла тишина. Затем Селена согнулась пополам от смеха, ухватившись за рукав Серёги, а я поспешно прикрыла рот ладонью.

— Я не лысый! — возмутился он, машинально приглаживая короткие волосы.

— Лысый, — уверенно повторил лирон.

Аврелий виновато развёл руками.

— Простите. Он недавно познакомился с одним из наших садовников, который действительно совершенно лысый. Теперь использует это слово ко всем, у кого короткая причёска.

Серёга посмотрел на зверька с нескрываемым подозрением.

— Слушай, дружок, а ты точно райское создание?

Лирон распушил уши и довольно произнёс:

— Красивые.

— Вот теперь правильно, — удовлетворённо кивнул Серёга.

Мы двинулись дальше, оставив лирона на ветке. Он ещё некоторое время провожал нас взглядом, а затем принялся тщательно вылизывать одну из своих шести лапок. Селена то и дело оглядывалась, продолжая смеяться, и Серёга, воспользовавшись моментом, приобнял её за плечи. Она не отстранилась, лишь удобнее устроилась рядом с ним, продолжая рассматривать окружающие чудеса.

Вскоре дорожка вывела нас к небольшому озеру, окружённому высокими папоротниками. Вода была настолько прозрачной, что на дне отчётливо виднелись разноцветные камешки и тонкие золотистые водоросли. Над поверхностью плавали широкие круглые листья, на которых сидели крошечные существа с прозрачными крылышками. Они напоминали смесь стрекозы и миниатюрного человечка, только вместо рук у них были тонкие веточки, а головы украшали венчики из лепестков.

Одно из существ заметило нас, вспорхнуло с листа и подлетело к Аврелию. Садовник протянул ладонь, и крошечный обитатель оранжереи опустился на неё, что-то быстро защебетав. Аврелий внимательно выслушал его, нахмурился и покачал головой.

— Нет, Милли, сегодня нельзя. Я же объяснял: сначала завтрак, потом сладости.

Существо возмущённо пискнуло, вспорхнуло и сердито закружилось вокруг его шляпы.

— Даже не спорь! — строго произнёс садовник. — И передай остальным, что я всё знаю про вчерашний мёд!

Милли издала особенно пронзительный звук и стремительно умчалась к озеру. Через несколько секунд среди листьев поднялся целый рой таких же существ, и воздух наполнился возмущённым щебетанием.

Серёга проводил их взглядом.

— Я смотрю, у вас тут не оранжерея, а детский сад с усиленным питанием.

— Именно, — вздохнул Аврелий. — Только воспитатели стареют, а воспитанники нет.

Он поправил шляпу и направился к мостику, перекинутому через узкую часть озера. Я задержалась у берега, рассматривая странные растения, росшие прямо под водой. Их длинные прозрачные стебли медленно покачивались, хотя течение здесь почти отсутствовало. На концах ветвей раскрывались небольшие цветы, внутри которых мерцали крошечные огоньки.

Внезапно один из огоньков отделился от цветка, поднялся к поверхности и выскользнул из воды, не оставив ни единой капли. За ним последовал второй, третий, затем ещё несколько. Маленькие светящиеся шарики медленно поплыли над озером, собираясь в причудливые узоры.

Я протянула руку, и один из них осторожно опустился на кончик пальца. Он оказался совершенно невесомым, но от него исходило приятное тепло. Несколько мгновений огонёк пульсировал мягким золотистым светом, затем вспорхнул и присоединился к остальным.

— Это водяные светлячки, — пояснил Аврелий, заметив мой интерес. — Они рождаются в глубине озера, а когда подрастают, поднимаются в воздух. Иногда улетают в соседние сады, но всегда возвращаются к воде.

Я проследила взглядом за маленьким облачком огней, которое медленно поднималось к прозрачному куполу. Один светлячок отстал, сделал несколько неловких кругов над моей головой и опустился на кончик правого крыла. Я осторожно повернула голову, стараясь не спугнуть его. Золотистая точка некоторое время мерцала среди серебряных перьев, затем вспорхнула и исчезла среди ветвей.

Селена подошла ко мне, восхищённо глядя вслед светлячку.

— Ника, это было так красиво!

Я улыбнулась, осторожно шевельнув крылом.

— Надеюсь, он не решил устроить там гнездо.

— Если устроит, будем навещать, — немедленно предложила она.

Серёга, стоявший чуть позади, задумчиво посмотрел на мои крылья.

— Слушай, а ведь удобно. И транспорт, и жилплощадь для мелкой живности.

— Серёжа, — предупредила Селена.

— Всё, молчу!

Но уже через мгновение он снова наклонился к ней и что-то прошептал. Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью, и они поспешили догнать Аврелия, который терпеливо ожидал нас у мостика.

Я ещё раз взглянула на озеро. Среди широких листьев мелькнула серебристая спина какого-то крупного существа, и вода разошлась мягкими кругами. На мгновение над поверхностью показалась изящная голова с длинными прозрачными плавниками вместо ушей, но прежде чем я успела рассмотреть её подробнее, существо бесшумно скрылось в глубине.

— Аврелий, — окликнула я садовника, — а кто у вас живёт в озере?

Он остановился посреди мостика, посмотрел на воду и улыбнулся с таким выражением, будто вспомнил особенно удачную шутку.

— Ах, это, должно быть, наша Эсмеральда. Очень милая девочка. Правда, немного застенчивая.

— А кто она?

Аврелий поправил шляпу.

— Лучше я вам покажу. Только, пожалуйста, не пугайтесь.

Серёга немедленно оживился.

— Вот после таких слов обычно и начинается самое интересное.

Я переглянулась с Селеной и последовала за садовником на мостик.

Аврелий остановился посреди мостика и достал из кармана комбинезона небольшой медный колокольчик. На его ручке были вырезаны листья и крошечные рыбки, а вместо язычка внутри покачивалась прозрачная капля, похожая на застывшую росу. Садовник осторожно встряхнул колокольчик. Над водой разнёсся нежный переливчатый звон, почти сразу подхваченный серебристыми листьями деревьев на противоположном берегу.

— Эсмеральда, дорогая! — позвал он, перегнувшись через перила. — У нас гости. Будь любезна, покажись, пожалуйста.

Несколько мгновений ничего не происходило. Только водяные светлячки продолжали медленно кружиться над озером, а в прозрачной глубине колыхались длинные золотистые водоросли. Затем на дне шевельнулась огромная тень. Она проплыла под мостиком, заставив меня невольно отступить от перил, развернулась возле зарослей подводных цветов и начала подниматься.

Первой над поверхностью появилась изящная голова с большими янтарными глазами. Её обрамляли длинные полупрозрачные плавники, напоминавшие кружевной воротник. На лбу поблёскивали два небольших перламутровых рожка, а мордочка с мягкими округлыми очертаниями была покрыта мельчайшей серебристо-голубой чешуёй. Существо осторожно принюхалось, выпустило из ноздрей несколько пузырьков и устремило на нас внимательный взгляд.

— Какая красавица! — восхищённо прошептала Селена.

Эсмеральда услышала её голос и поднялась выше.

Вода с шумом хлынула с широкой спины, открывая длинную гибкую шею, мощные плечи и две передние лапы с перепончатыми пальцами. За ними показалась часть туловища, покрытого крупной переливающейся чешуёй. По позвоночнику тянулся гребень из прозрачных пластин, каждая из которых светилась изнутри нежным голубоватым светом. Существо продолжало подниматься, и вскоре стало очевидно, что его размеры значительно превосходят всё, что я успела себе представить.

Серёга медленно отступил на шаг.

— Аврелий, а вы точно уверены, что это девочка?

— Разумеется, — с достоинством ответил садовник. — Ей всего сто сорок три года. Совсем малышка.

Эсмеральда широко раскрыла пасть, продемонстрировав два ряда внушительных конических зубов, и издала низкий протяжный звук. От него по поверхности озера разбежались круги, а перила мостика едва заметно завибрировали под моими ладонями.

— Она сейчас поздоровалась? — уточнила я.

— Конечно! Очень вежливо, между прочим.

— А зубы тоже исключительно для вежливости? — поинтересовался Серёга.

Аврелий посмотрел на него с лёгким укором.

— Молодой человек, разве можно судить о характере по внешности?

Я покосилась на пасть Эсмеральды, в которую без труда поместилось бы кресло вместе с сидящим в нём человеком. С профессиональной точки зрения садовник был совершенно прав. С точки зрения инстинкта самосохранения хотелось уточнить некоторые детали.

Эсмеральда тем временем приблизилась к мостику и осторожно положила огромную голову на каменный выступ возле берега. Её янтарные глаза медленно моргнули, а прозрачные плавники за ушами слегка дрогнули. Аврелий спустился по нескольким ступенькам к воде и ласково погладил широкую морду.

— Вот умница. Видишь, сколько хороших гостей к тебе пришло?

Существо довольно заурчало. Звук напоминал одновременно кошачье мурлыканье и далёкий раскат грома. По воде пробежала мелкая рябь, а ближайшие светлячки поспешно разлетелись в стороны.

Селена уже стояла возле нижней ступеньки, с восторгом разглядывая Эсмеральду.

— Можно её погладить?

— Конечно, дорогая. Только сначала дайте ей понюхать вашу руку.

Селена протянула ладонь. Огромная морда медленно приблизилась, тёплое дыхание взъерошило ей волосы, а затем Эсмеральда осторожно коснулась носом кончиков её пальцев. Селена рассмеялась и погладила серебристую чешую между рожками. Та оказалась настолько гладкой, что ладонь легко скользнула по поверхности.

— Серёжа, иди сюда! Она чудесная!

Серёга посмотрел на Эсмеральду, затем на Аврелия и наконец на меня.

— А если она меня не полюбит?

— Переживёшь, — ответила я. — С лироном же справился.

— Вот спасибо за поддержку.

Тем не менее он спустился к Селене и осторожно протянул руку. Эсмеральда принюхалась, склонила голову набок и неожиданно высунула длинный розовый язык, одним движением облизав его от подбородка до лба.

Серёга застыл.

Селена издала короткий писк, а затем разразилась таким звонким смехом, что вынуждена была ухватиться за перила. Даже Аврелий не удержался от улыбки.

— О, как замечательно! — обрадовался садовник. — Вы ей понравились!

Серёга медленно провёл ладонью по мокрому лицу.

— А менее влажного способа выразить симпатию у неё нет?

Эсмеральда довольно заурчала и снова потянулась к нему. Он поспешно отступил за спину Селены, чем вызвал новый приступ смеха.

— Не прячься, — сквозь смех выговорила она. — Она же тебя любит!

— Я заметил! У нас теперь серьёзные отношения. Сразу с поцелуев начали!

Я спустилась к воде, стараясь не задеть крыльями низкие ветви. Эсмеральда повернула ко мне голову. Вблизи её глаза оказались удивительно красивыми: янтарная радужка была испещрена тонкими золотистыми прожилками, а в глубине зрачка отражались деревья, прозрачный купол и маленькие человеческие фигурки на мостике. Я остановилась на расстоянии вытянутой руки, позволяя ей самой решить, приближаться или нет.

Существо некоторое время рассматривало меня, затем медленно вытянуло шею и коснулось носом моего плеча. Я почувствовала лёгкое прикосновение к перьям. Эсмеральда осторожно обнюхала основание правого крыла, тихонько фыркнула и отстранилась.

— Кажется, прошла проверку, — заметила я.

— Ещё какую! — обрадовался Аврелий. — Она очень любит крылатых гостей. Особенно тех, кто позволяет ей рассматривать перья.

Я протянула ладонь и осторожно погладила её морду. Чешуя была тёплой, упругой и удивительно приятной на ощупь. Эсмеральда прикрыла глаза, слегка наклонив голову навстречу руке. Из глубины её груди донеслось довольное урчание, от которого под ногами едва заметно задрожали каменные ступени.

Аврелий присел рядом, наблюдая за нами с явным удовольствием.

— Эсмеральда живёт здесь с самого основания оранжереи. Её родители обитали в одном из древних морей, но сама она предпочла пресную воду. Очень самостоятельная барышня. Когда была маленькой, постоянно сбегала из своего бассейна и пряталась среди водяных лилий. Мы потом по три дня искали её по всему саду.

Я посмотрела на внушительное тело, большая часть которого по-прежнему скрывалась под водой.

— Сейчас, полагаю, поиски занимают меньше времени.

— О, значительно! — согласился садовник. — Теперь достаточно посмотреть, где исчезли все рыбы.

— Она их ест? — насторожилась Селена.

— Нет, дорогая. Она с ними играет. Рыбы, правда, придерживаются другого мнения.

Эсмеральда вдруг подняла голову и издала короткий гортанный звук. Вода за её спиной вспенилась, и из глубины показался огромный хвост с широким полупрозрачным плавником. Он медленно поднялся над поверхностью, переливаясь всеми оттенками голубого и серебряного, затем с неожиданной резвостью ударил по воде.

Фонтан брызг взметнулся выше мостика.

Я успела только отвернуться и прикрыть лицо рукой. Холодная вода обрушилась на нас плотным дождём, мгновенно промочив одежду и волосы. Селена взвизгнула, Серёга выругался сквозь смех, а Аврелий, словно предвидевший происходящее, успел спрятаться под широкими полями своей шляпы.

Когда водяная завеса рассеялась, Эсмеральда уже мирно покачивалась у берега, довольно щурясь.

Селена стояла с прилипшими к щекам прядями волос, совершенно мокрая, но счастливая. Серёга осторожно отжал край рубашки, посмотрел на стекающую с него воду и тяжело вздохнул.

— Всё. Теперь официально. Меня сначала облизали, потом искупали. Следующий этап — знакомство с родителями.

Я провела ладонью по мокрым кудрям, стряхнула капли с ресниц и посмотрела на Эсмеральду. Та невинно моргнула огромными янтарными глазами.

— Аврелий, — спросила я, — а она всегда так выражает радость?

Садовник задумчиво поправил шляпу.

— Нет, дитя моё. Иногда она ещё обнимается.

Серёга медленно повернулся к нему.

— Чем?

Аврелий указал на длинный гибкий хвост, который снова показался над поверхностью воды.

Серёга схватил Селену за руку.

— Всё, любимая, уходим. Пока нас тут окончательно не усыновили.

Селена расхохоталась, позволив ему увлечь себя обратно на мостик. Я ещё раз погладила Эсмеральду между рожками, и та довольно прикрыла глаза. Затем осторожно отступила, расправляя мокрые крылья, с которых на каменные ступени стекали тонкие струйки воды.

Аврелий поднялся следом за нами и, достав из кармана небольшой платок, принялся тщательно протирать очки. Эсмеральда проводила нас долгим протяжным урчанием, а затем плавно погрузилась в озеро, оставив на поверхности широкие расходящиеся круги.

Мы двинулись дальше по дорожке, огибавшей водоём. Влажная одежда неприятно липла к телу, но тёплый воздух оранжереи постепенно согревал кожу. Селена всё ещё смеялась, вспоминая выражение лица Серёги после неожиданного поцелуя, а тот изображал оскорблённое достоинство, хотя сам то и дело срывался на улыбку.

Впереди, за густыми зарослями папоротников, открывалась новая часть сада. Оттуда доносились негромкие переливчатые звуки, похожие на музыку, и в воздухе чувствовался тонкий аромат ванили и свежего хлеба. Над дорожкой медленно проплывали небольшие облачка золотистой пыльцы, а среди деревьев мелькали яркие пятна цветов.

Аврелий остановился возле развилки и повернулся к нам.

— Ну что, дорогие мои, теперь покажу вам кое-что совершенно особенное. Только прошу соблюдать тишину. Наши следующие обитатели очень чувствительны к громким звукам.

Серёга посмотрел на Селену.

— Это он сейчас на тебя намекает?

Она легонько толкнула его локтем, и оба снова рассмеялись.

Я улыбнулась и последовала за Аврелием, осторожно обходя большую лужу, оставшуюся на дорожке после нашего знакомства с Эсмеральдой.

Аврелий приложил палец к губам и свернул с основной дорожки на узкую тропинку, почти скрытую под свисающими ветвями. Здесь растения росли особенно густо, образуя над нашими головами зелёный свод. Сквозь переплетение листьев проникал рассеянный свет, окрашивая всё вокруг в мягкие изумрудные оттенки. Воздух стал прохладнее, а привычные звуки оранжереи постепенно стихли. Даже журчание ручьёв осталось где-то позади, уступив место едва различимому мелодичному звону.

Селена шла рядом с Серёгой, осторожно придерживая его за руку. После встречи с Эсмеральдой их одежда уже успела почти высохнуть, хотя несколько упрямых прядей всё ещё прилипали к вискам. Серёга, заметив, как она пытается убрать волосы с лица, остановился и аккуратно заправил их ей за ухо. Селена благодарно улыбнулась, а он на мгновение задержал пальцы возле её щеки, прежде чем отпустить руку.

Я шла следом, рассматривая необычные цветы, которые росли прямо на стволах деревьев. Их лепестки напоминали тончайший фарфор, а внутри каждого мерцала крошечная золотистая искра. При нашем приближении цветы медленно поворачивались, словно следили за движением. Один из них неожиданно раскрылся шире, и из его сердцевины вылетела маленькая прозрачная бабочка. Она описала круг над моей головой, коснулась крылом кончика носа и исчезла среди листвы.

Вскоре тропинка вывела нас на небольшую круглую поляну, окружённую высокими деревьями с белоснежной корой. Их ветви переплетались над поляной, образуя естественный купол, сквозь который проникали тонкие лучи света. В центре росло невысокое дерево с серебристыми листьями и длинными свисающими ветвями, покрытыми крошечными голубыми цветами. Под ним расстилался мягкий ковёр из мха, усыпанный мерцающими каплями росы.

Аврелий остановился у края поляны и жестом попросил нас подойти ближе.

— А вот здесь живут мои самые нежные подопечные, — прошептал он. — Их называют сонориками. Только, пожалуйста, говорите тихо. Они очень пугливы.

Я внимательно оглядела поляну, пытаясь обнаружить хоть какое-нибудь движение. Сначала мне показалось, что она совершенно пуста. Лишь серебристые листья медленно покачивались под невидимым ветерком, а среди голубых цветов мерцали маленькие огоньки.

Затем один из огоньков шевельнулся.

Из-под широкого листа показалась крошечная головка с большими тёмными глазами. За ней появилось округлое тельце, покрытое мягким полупрозрачным пухом, сквозь который просвечивало нежное голубоватое сияние. Существо было размером с небольшую мышь, но вместо лапок у него имелись четыре тонкие конечности, похожие на изящные веточки, а за спиной трепетали два прозрачных крыла с серебристыми прожилками.

Сонорик осторожно выбрался из укрытия, приподнялся на задних лапках и издал тоненький звук, напоминавший прикосновение пальца к хрустальному бокалу.

Ему ответили сразу несколько таких же голосов.

Среди мха начали появляться другие существа. Одни были нежно-розовыми, другие светились золотистым или сиреневым светом. Несколько сонориков спустились по ветвям дерева, осторожно перебирая лапками, а один, особенно маленький, неуклюже сорвался с листа и мягко приземлился прямо на спину своего соседа. Тот возмущённо пискнул, но вместо драки оба принялись старательно вылизывать друг другу пушистые головы.

Селена прижала ладони к груди.

— Какие же они крошечные...

Аврелий улыбнулся.

— Сонорики питаются утренней росой и ароматом цветов. А ещё они умеют петь. Правда, только когда чувствуют себя в полной безопасности.

— И что они поют? — тихо спросила я.

— Сейчас услышите.

Садовник осторожно опустился на одно колено возле мха и достал из кармана маленькую деревянную флейту. Он поднёс её к губам и сыграл несколько простых, удивительно нежных нот. Звук поплыл между деревьями, коснулся серебристых листьев и растворился под зелёным куполом.

Один из сонориков поднял голову.

Затем другой.

Через несколько мгновений вся поляна наполнилась тонкими переливчатыми голосами. Существа пели не одновременно: один начинал мелодию, второй подхватывал её чуть выше, третий добавлял низкий дрожащий звук. Постепенно отдельные голоса сплелись в удивительно красивую музыку, напоминавшую одновременно колыбельную, шелест дождя и далёкий звон хрустальных колокольчиков.

Я замерла, прислушиваясь. Звуки мягко вибрировали в воздухе, словно проходили сквозь кожу, оставляя после себя приятное тепло. Даже крылья за спиной постепенно расслабились, и я почувствовала, как исчезает напряжение в мышцах после утренней тренировки.

Селена осторожно присела на корточки, не отрывая взгляда от крошечных певцов. Серёга устроился рядом с ней, положив ладонь ей на спину. Он больше не шутил, только смотрел на поляну с необычной для него сосредоточенностью.

Один из сонориков отделился от остальных и медленно поднялся в воздух. Его прозрачные крылышки двигались так быстро, что почти исчезали из виду. Он подлетел к Селене, сделал несколько кругов вокруг её головы и осторожно опустился на протянутую ладонь. Девушка замерла, боясь пошевелиться.

Крошечное существо посмотрело на неё огромными глазами, затем свернулось пушистым клубочком и тихонько запело. Его голос оказался настолько нежным, что Селена невольно улыбнулась, а в уголках её глаз блеснули слёзы.

Серёга осторожно наклонился ближе.

— Ну всё, — прошептал он. — Теперь я точно знаю, что тебе подарить на день рождения.

Селена покачала головой, продолжая улыбаться.

— Их нельзя забирать отсюда.

— Я и не собирался. Просто будем приходить в гости.

Она посмотрела на него, и улыбка стала ещё теплее.

Тем временем один из сонориков приблизился ко мне. Он был совсем маленьким, с мягким сиреневым пухом и золотистыми кончиками крыльев. Существо зависло перед моим лицом, внимательно рассматривая меня, затем медленно опустилось на плечо. Его лапки оказались почти невесомыми. Я осторожно повернула голову, и сонорик коснулся крошечным носом моей щеки.

— Привет, малыш, — прошептала я.

Он тихонько пискнул, затем перебрался на основание правого крыла и устроился между длинными перьями. Я почувствовала лёгкое щекочущее прикосновение и осторожно расправила крыло, чтобы ему было удобнее. Сонорик довольно заурчал, свернулся клубочком и прикрыл глаза.

Аврелий наблюдал за нами с довольной улыбкой.

— Удивительно, — тихо произнёс он. — Обычно они не так быстро привыкают к незнакомцам.

Я осторожно коснулась кончиком пальца пушистой спинки малыша и подняла взгляд на Аврелия, но он уже отвернулся, наблюдая за остальными существами.

Музыка постепенно становилась тише. Сонорики один за другим возвращались под листья, устраивались среди мха или забирались на ветви дерева. Некоторые продолжали негромко напевать, словно убаюкивая друг друга. Малыш на моём крыле окончательно уснул, превратившись в крошечный сиреневый шарик.

Селена осторожно поднялась, позволив своему сонорику перебраться на ближайший лист. Тот ещё некоторое время смотрел на неё, затем расправил прозрачные крылышки и улетел к остальным.

Я стояла неподвижно, не решаясь потревожить своего маленького гостя.

— Аврелий, — прошептала я, — а как теперь быть с этим пассажиром?

Садовник подошёл ближе, внимательно посмотрел на спящего сонорика и улыбнулся.

— Сейчас мы его аккуратно разбудим. Хотя, признаться, он выбрал весьма необычное место для отдыха.

Он протянул ладонь и тихонько свистнул. Сонорик сонно приоткрыл один глаз, недовольно пискнул, но всё же перебрался на руку садовника. Аврелий осторожно перенёс его на широкий серебристый лист, где малыш немедленно свернулся клубочком и снова уснул.

Серёга посмотрел на него с явным уважением.

— Вот это я понимаю — умение отдыхать. Проснулся, переехал на другую кровать и снова уснул.

Селена тихонько рассмеялась.

— Учись.

— Я стараюсь, но мне постоянно мешают.

— Кто?

— Обстоятельства. И некоторые прекрасные женщины.

Она улыбнулась и легонько толкнула его плечом.

Аврелий спрятал флейту в карман и жестом пригласил нас вернуться на тропинку. Мы осторожно покинули поляну, стараясь не шуметь. За спиной ещё некоторое время слышались тонкие переливчатые голоса сонориков, постепенно растворявшиеся среди шелеста листьев.

Когда деревья расступились и впереди снова показалась широкая аллея, Селена глубоко вдохнула, словно только сейчас вспомнила, что можно говорить обычным голосом.

— Это было невероятно красиво, — произнесла она. — Я никогда ничего подобного не слышала.

Серёга обнял её за плечи.

— Согласен. Даже я молчал почти десять минут.

— Это действительно чудо, — заметила я.

Он посмотрел на меня с притворным возмущением, но тут же рассмеялся.

Аврелий шёл впереди, довольно улыбаясь себе в бороду. Вскоре мы вышли к широкой дорожке, ведущей обратно к центральному куполу. Сквозь прозрачные стены уже виднелись знакомые водные каналы, цветущие деревья и золотистые огоньки, мерцавшие среди ветвей исполинского дерева.

Селена всё ещё держала Серёгу за руку, время от времени что-то негромко рассказывая ему. Он слушал, наклонив голову, и иногда отвечал короткими шутками, от которых она снова начинала смеяться.

Я шла рядом, осторожно складывая крылья за спиной. На одном из длинных перьев осталась крошечная сиреневая пушинка. Я сняла её двумя пальцами, поднесла ближе к глазам и улыбнулась, прежде чем позволить лёгкому ветерку унести её среди цветов.

Обратная дорога пролегала через центральную галерею, где под прозрачными сводами раскинулся сад из невысоких цветущих деревьев. Между ними струились узкие ручейки, переливаясь через гладкие камни, а вдоль дорожек стояли скамейки, вырезанные из цельных древесных стволов. Солнечный свет проникал сквозь купол, дробился на тысячи золотистых бликов и скользил по листьям. Где-то неподалёку негромко журчал фонтан, и его прохладные брызги смешивались с ароматом цветов, ванили и влажной земли.

Аврелий вёл нас неторопливо, время от времени останавливаясь, чтобы поправить выбившуюся из живой изгороди ветку или подобрать упавший плод. При этом он продолжал рассказывать истории о своих подопечных, и каждая следующая оказывалась невероятнее предыдущей. Особенно нас впечатлил рассказ о маленьком деревце, которое однажды обиделось на садовника за неудачную стрижку и целую неделю отказывалось поворачиваться к нему лицевой стороной кроны.

— А потом что? — спросила Селена, едва сдерживая смех.

— Пришлось извиняться, — признался Аврелий. — Причём при свидетелях. Оно настояло.

— Вот это характер! — восхитился Серёга. — Я бы с таким деревом в разведку пошёл.

— Боюсь, оно бы потребовало отдельную палатку и письменные гарантии неприкосновенности ветвей, — заметила я.

Аврелий рассмеялся и поправил шляпу, из-под которой уже выбилось несколько седых прядей. Розовая Фифи на его крыле тоже оживилась, расправила лепестки и принялась покачиваться из стороны в сторону. Садовник погладил её кончиком пальца, и цветок довольно свернулся, словно маленькая кошка, устроившаяся на любимом месте.

У главного входа нас ожидал последний сюрприз. Над широкой аркой, увитой цветущими лианами, висели крупные золотистые плоды, похожие на маленькие груши. Когда мы приблизились, один из них неожиданно отделился от ветки и медленно опустился прямо в ладони Селены. Следом второй плод приземлился перед Серёгой, а третий плавно спустился ко мне, слегка коснувшись раскрытого крыла.

— О, как замечательно! — обрадовался Аврелий. — Дерево решило вас поблагодарить.

Селена осторожно повертела плод в руках. Его гладкая кожица переливалась нежными золотистыми оттенками, а от поверхности исходил тонкий аромат спелых абрикосов.

— За что? — удивилась она.

— За хорошее настроение, дорогая. Оно очень любит весёлых гостей. Особенно тех, кто умеет радоваться мелочам.

Серёга подозрительно осмотрел свой подарок.

— А он точно не плюётся, не кусается и не обзывается?

— Нет, молодой человек. Это совершенно обычный плод.

— После сегодняшней экскурсии словосочетание «совершенно обычный» вызывает у меня определённые сомнения.

Аврелий с достоинством протянул руку, взял с ближайшей ветки ещё один плод и откусил от него большой кусок. По его лицу немедленно разлилось выражение искреннего удовольствия.

— Попробуйте. Это солнечные груши. Очень сладкие.

Я осторожно надкусила свою. Мякоть оказалась нежной, сочной, с лёгкой кислинкой и удивительным послевкусием, напоминавшим одновременно мёд, персик и свежую мяту. Селена восторженно зажмурилась, а Серёга, попробовав свой плод, немедленно посмотрел вверх, оценивая количество оставшихся на дереве.

— Аврелий, а семена у них есть?

— Конечно.

— Отлично. Тогда у меня появляется бизнес-план.

— Серёжа! — рассмеялась Селена.

— Что? Я просто думаю о перспективах сельского хозяйства!

Аврелий покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. Мы остановились под аркой, где прохладный воздух снаружи смешивался с влажным теплом оранжереи. За прозрачными стенами сияли водные каналы, а высоко под куполом медленно проплывали знакомые светящиеся создания, похожие на огромных медуз. Одно из них приблизилось к стеклянной поверхности, расправило длинные прозрачные щупальца и плавно развернулось, оставляя за собой мерцающий след.

Селена подняла голову, провожая его взглядом.

— Как же не хочется уходить...

Серёга обнял её за талию.

— Вернёмся. Я ещё не со всеми познакомился. Там, между прочим, осталась одна очень симпатичная водная барышня, которая явно рассчитывает на продолжение отношений.

— Эсмеральда? — уточнила я.

— Она самая. Надо будет в следующий раз принести цветы. Или рыбу. Хотя, судя по её размерам, лучше сразу лодку с рыбой.

Селена снова рассмеялась, прижавшись к его плечу.

Я повернулась к Аврелию. Его добродушное лицо, перепачканные землёй руки, смешная соломенная шляпа и розовый цветок на крыле удивительно гармонировали с этим местом. Он смотрел на нас с таким довольным выражением, словно мы были не случайными посетителями, а дорогими гостями, которых он давно ждал.

— Спасибо вам за экскурсию, — сказала я. — За Эсмеральду, сонориков и всё остальное. Здесь удивительно красиво.

Аврелий смущённо махнул рукой.

— Что вы, дитя моё. Это мне следует благодарить вас. Не каждый день встречаются гости, которые умеют смотреть на мир с таким любопытством. Обычно все торопятся, заглядывают в самые знаменитые павильоны, фотографируют цветы и бегут дальше. А вы даже с нашей Аглаей успели познакомиться.

— Она произвела незабываемое впечатление, — согласилась я.

— Особенно на меня, — добавил Серёга, потирая нос.

Аврелий рассмеялся и протянул нам руки. Селена обняла его первой, совершенно искренне, с той непосредственностью, которая всё чаще проявлялась в ней за последние дни. Садовник немного растерялся, но затем тепло обнял её в ответ, осторожно придерживая шляпу. Серёга пожал ему руку, а я поблагодарила ещё раз, прежде чем мы направились к выходу.

Уже возле ворот Аврелий окликнул нас. Мы обернулись и увидели, как он стоит под цветущей аркой, окружённый золотистыми бликами. Фифи на его крыле раскрыла лепестки, а над головой медленно покачивались длинные побеги Аглаи.

— Приходите ещё, дорогие мои! — крикнул он. — И не забудьте: в следующий раз обязательно покажу вам павильон ночных цветов!

— Обязательно! — отозвалась Селена, радостно помахав рукой.

Серёга тоже поднял руку.

Снаружи воздух казался прохладнее и суше. Лёгкий ветерок пробежал по волосам, приятно освежая лицо после влажного тепла оранжереи. Я осторожно расправила крылья, позволяя перьям свободнее улечься за спиной, и подняла голову к ясному голубому небу. Над долиной медленно плыли белоснежные облака, а вдалеке, за зелёными холмами, виднелись изящные башни райского города.

Селена шла впереди, держа Серёгу за руку. Она что-то увлечённо рассказывала, размахивая свободной ладонью, а он слушал с притворно серьёзным видом, время от времени вставляя замечания, от которых девушка начинала смеяться. В какой-то момент он остановился, наклонился к ней и поцеловал в щёку. Селена вспыхнула, но тут же улыбнулась и крепче сжала его пальцы.

Я догнала их возле небольшого каменного мостика. Серёга как раз пытался убедить Селену, что солнечные груши необходимо срочно запатентовать, а она доказывала ему, что в Раю, вероятно, существуют более интересные занятия, чем торговля фруктами.

— Например, отдых, — предложила я, осторожно разминая затёкшее плечо.

— Вот! — обрадовался Серёга. — Золотые слова. Наконец-то конструктивное предложение!

Селена улыбнулась и посмотрела на меня.

— А тебе понравилось?

Я оглянулась на величественные прозрачные купола, сиявшие среди зелени. Сквозь стеклянные стены всё ещё виднелась огромная крона центрального дерева, а над водой кружились маленькие золотистые огоньки.

— Очень, — ответила я. — Особенно Эсмеральда. Хотя её представления о личных границах требуют небольшой корректировки.

Серёга выразительно провёл ладонью по лицу, и мы дружно рассмеялись.

В сопровождении Офанимов мы направились обратно к городу. Дорожка плавно поднималась между цветущими деревьями, ветер доносил аромат трав и далёкий звон колоколов, а солнечные блики скользили по светлому камню под ногами. Селена и Серёга шли рядом, продолжая весёлую перепалку, и я время от времени присоединялась к разговору, пока за очередным поворотом последние золотистые отблески куполов «Седьмого лепестка» не скрылись за зелёными холмами.

Часть LXIV. «Небесная безопасность. Взломать нельзя доверять»

Четверг. Восьмой день Великой Игры.

Ад. Цитадель Тёмного Владыки. Кабинет Астарота. Позднее утро.

Астарот ненавидел некомпетентность, незапланированные визиты и сообщения, начинавшиеся словами „возникла небольшая проблема“. Последние в Аду обычно означали, что проблема уже успела кого-нибудь сожрать. Поэтому, когда над рабочим столом вспыхнул багровый символ закрытого канала связи, демон даже не поднял головы от документов.

Он сидел в глубоком кожаном кресле, просматривая отчёт о состоянии пограничных укреплений. На столе громоздились папки, испещрённые печатями, рядом остывала чашка крепкого кофе, а за высокими окнами кабинета медленно текла огненная река. Её багровое сияние отражалось в полированном чёрном камне стен, придавая помещению сходство с внутренностями какого-нибудь особенно дорогого крематория.

Символ вспыхнул повторно.

Астарот перевернул страницу.

На третий вызов он всё-таки поднял глаза. Раздражение на его лице сменилось настороженностью, когда он заметил тонкую серебристую нить, проступившую по краю багрового знака. Подобной маркировки не было ни у одного из адских каналов. Демон медленно отложил документы, провёл пальцами по воздуху и развернул перед собой защитный контур. Несколько тёмных рун вспыхнули по периметру стола, скрывая источник вызова и содержание переговоров от магического перехвата.

Лишь после этого он принял вызов.

Над столешницей возникло прямоугольное окно видеосвязи. Изображение было затянуто плотной серой дымкой, в которой не различалось ни лица, ни фигуры, ни даже очертаний помещения. Вместо привычного голоса раздался ровный, искусственно обработанный звук, лишённый интонаций, возраста и каких-либо узнаваемых особенностей.

— Соединение защищено?

Астарот откинулся в кресле и скрестил руки на груди.

— Нет. Я пригласил весь Ад. Ждём только архангелов.

На другом конце связи выдержали паузу.

— Я предпочёл бы обойтись без ваших замечаний.

— А я предпочёл бы провести утро без тайных переговоров с представителями сияющего ведомства. Увы, сегодня нам обоим придётся пережить разочарование.

Серая дымка едва заметно дрогнула. Астарот наблюдал за ней с холодным вниманием, постукивая указательным пальцем по подлокотнику кресла.

— Времени немного, — произнёс искажённый голос. — Возможность откроется завтра утром.

Палец Астарота замер.

— Насколько рано?

— До начала смены внешнего караула.

— Как предусмотрительно. Надеюсь, вы хотя бы понимаете, что предлагаете?

— Все необходимые меры будут приняты.

Астарот тихо рассмеялся.

— Обожаю эту фразу. Обычно её произносят за несколько минут до катастрофы.

Он поднялся из кресла и подошёл к окну. За стеклом, над огненной рекой, медленно проплывали тяжёлые облака пепла. Вдалеке возвышались зубчатые башни крепостных укреплений, между которыми двигались крошечные фигуры патрульных демонов.

— Мне нужен не ваш оптимизм, — продолжил он, не оборачиваясь. — Мне нужен проход. Стабильный, достаточно широкий и открытый ровно столько, сколько потребуется. Без внезапных приступов совести у вашего благочестивого начальства.

— Проход будет обеспечен.

— А внешний караул? Кто обеспечит его отсутствие у прохода?

— Я гарантирую выполнение своей части договорённости.

Астарот медленно повернулся к столу.

— Какая восхитительно осторожная формулировка. Сразу чувствуется небесная школа дипломатии: пообещать всё, не взяв на себя ответственности ни за что.

— Вы получили достаточно информации.

— А вы, похоже, забыли, с кем разговариваете.

Несколько мгновений собеседник молчал. В серой дымке не появилось ни малейшего движения, по которому можно было бы определить его положение или реакцию. Только тонкая серебристая линия по краю изображения пульсировала в такт защитным рунам.

— Пятница. Утро, — наконец повторил голос. — Остальные сведения поступят непосредственно перед открытием.

Астарот прищурился. Изображение погасло.

Демон ещё некоторое время стоял неподвижно, рассматривая пустое пространство над столом. Затем медленно провёл ладонью по воздуху, закрывая защитный контур. Тёмные руны одна за другой угасли, и в кабинете вновь стали слышны далёкий гул огненной реки и негромкое потрескивание камина.

Астарот вернулся к креслу, взял чашку кофе и сделал глоток. Напиток окончательно остыл. Он поморщился, поставил чашку обратно и потянулся к документам, когда за дверью послышался приглушённый металлический лязг.

Демон поднял голову.

Снаружи кто-то торопливо зашептал:

— Я тебе говорю, он сказал «пятница»!

— Тише, идиот! — прошипел второй голос. — Нас сейчас услышат!

— А «проход» ты слышал?!

— Да слышал я! Не ори!

Астарот медленно закрыл глаза.

Астарот медленно закрыл глаза.

— Феликс, — произнёс он негромко.

За дверью наступила мёртвая тишина.

— Гримм.

Что-то тяжёлое с грохотом упало на пол.

Астарот открыл глаза и посмотрел на дверь.

— Если вы двое закончили изучать акустические свойства моего коридора, можете войти.

Дверь приоткрылась.

Первым показался Феликс. За его спиной маячил Гримм, прижимавший к груди внушительную стопку документов. Оба выглядели так, словно совершенно случайно оказались возле кабинета именно в тот момент, когда обсуждали государственную измену.

— Ваше Превосходительство, — начал Феликс с преувеличенной бодростью, — мы как раз принесли отчёты.

Астарот посмотрел на пустые руки Феликса, затем перевёл взгляд на бумаги Гримма.

— Как трогательно. И давно отчёты научились разговаривать о пятнице?

Гримм побледнел. Феликс открыл рот, закрыл его и попытался изобразить оскорблённое достоинство.

— Мы обсуждали рабочий график.

— Разумеется.

Астарот медленно поднялся из кресла.

— В таком случае настоятельно рекомендую вам обоим вернуться к работе. И желательно заняться ею настолько усердно, чтобы до завтрашнего утра у вас не осталось времени на посторонние разговоры.

Феликс поспешно кивнул. Гримм попытался поклониться, не выпуская документы, и едва не рассыпал их по полу. Оба попятились к выходу, после чего дверь закрылась с подозрительной поспешностью.

Астарот проводил её долгим взглядом. Затем усмехнулся, вернулся к столу и достал из нижнего ящика небольшую чёрную пластину, испещрённую тонкими багровыми линиями. Коснувшись её поверхности, он дождался, пока в центре загорится один-единственный символ.

— Начинайте подготовку, — произнёс демон. — Без лишнего шума. Время уточню позднее.

Он погасил пластину и убрал её обратно в ящик. За дверью послышались торопливые шаги — на этот раз удаляющиеся. Астарот чуть приподнял уголок рта.

— Идиоты, — почти ласково произнёс он.

Рай. Небесный город. После полудня.

К тому времени, когда мы добрались до центральной площади, солнце уже миновало зенит. Светлые фасады домов сияли в его лучах, на балконах покачивались цветущие лианы, а в открытых окнах мелькали лёгкие занавески. По широким улицам неспешно прогуливались ангелы, возле фонтанов играли дети, и откуда-то из глубины квартала доносилась музыка — негромкая, с переливами струнных инструментов.

Солнце приятно согревало спину. Туника уже высохла, а перья наконец перестали неприятно липнуть друг к другу. Возле небольшой пекарни выстроилась очередь, а аромат свежего хлеба, корицы и горячего масла заставил мой желудок предательски заурчать.

Серёга немедленно повернул голову в сторону запаха.

— Так, девочки, предлагаю обсудить вопрос государственной важности. Я голоден.

— Ты ел перед школой полётов, — напомнила Селена.

— Это было в другой жизни. С тех пор я пережил нападение гигантской водоплавающей красавицы, психологическую травму от говорящего зверя и десятиминутное молчание. Организму требуется компенсация.

Селена рассмеялась и взяла его под руку.

— Тогда пойдём в столовую. Я тоже проголодалась.

— Вот! — Серёга торжествующе поднял палец. — Наконец-то человек, который понимает мои потребности.

Он посмотрел на меня.

— Ника, ты с нами?

Я перевела взгляд с него на улицу, уходившую вправо от площади. За рядами цветущих каштанов виднелись высокие здания старого квартала, где узкие мостики соединяли верхние галереи, а каменные лестницы терялись между стенами.

В памяти возникла другая лестница. Тихий коридор, прохладный камень под ладонью и дверь без ручки, на которой тонкие серебряные нити сходились в одной золотой точке. Я увидела её вчера. И с тех пор я несколько раз ловила себя на желании вернуться.

— Знаете, я, пожалуй, пропущу обед, — сказала я. — Немного устала после тренировки. Хочу спокойно погулять, размять спину.

Селена сразу посмотрела на мои крылья.

— Сильно болят?

— Терпимо. Просто непривычная нагрузка. Я сегодня впервые выяснила, сколько мышц у меня есть в местах, о существовании которых раньше даже не подозревала.

— Может, лучше вернуться в покои и полежать? — предложила она.

— Если сейчас лягу, боюсь, до вечера уже не встану. А немного пройтись мне даже полезно.

Серёга окинул меня внимательным взглядом, затем посмотрел на Селену.

— Ну что, отпускаем нашу птицу на самостоятельный выгул?

Он довольно усмехнулся, но Селена всё ещё сомневалась.

— Ты точно не хочешь с нами? Мы можем подождать, пока ты отдохнёшь.

— И лишить Серёгу обеда? Я не настолько жестока.

— Спасибо, — с чувством произнёс он. — Хоть кто-то здесь осознаёт масштаб возможной трагедии.

Я улыбнулась и слегка подтолкнула Селену к нему.

— Идите уже. Погуляю немного и вернусь. Со мной же охрана.

Один из сопровождавших нас Офанимов медленно повернулся, и десятки глаз на его вращающихся ободах на мгновение обратились ко мне. Второй продолжал парить чуть поодаль, над краем площади. Их присутствие давно перестало вызывать у прохожих особое любопытство, хотя я по-прежнему не могла привыкнуть к тому, что за мной следят одновременно со всех возможных сторон.

Селена наконец кивнула.

— Хорошо. Только не переутомляйся.

Она обняла меня, осторожно обходя крылья. Я ответила на объятие и почувствовала, как её ладонь на мгновение задержалась у меня на плече.

— Увидимся позже, — тихо сказала она.

— Обязательно.

Серёга тоже шагнул ко мне, явно собираясь обняться, но остановился, оценив размеры моих крыльев.

— Слушай, а у тебя теперь инструкция по технике безопасности должна прилагаться?

— Для особо одарённых — в картинках.

— Вот поэтому я тебя и люблю.

Он всё-таки осторожно приобнял меня за плечи, после чего подхватил Селену под руку и направился к столовой. Через несколько шагов девушка обернулась и помахала мне. Я ответила тем же и некоторое время наблюдала, как они удаляются среди прохожих. Серёга что-то рассказывал, оживлённо жестикулируя, а Селена смеялась, запрокинув голову. У входа в столовую он галантно придержал перед ней дверь, но тут же попытался проскользнуть первым. Селена ухватила его за рукав и потянула обратно.

Я невольно рассмеялась.

Когда они скрылись внутри, я повернулась к своим сопровождающим.

— Господа, у нас небольшое изменение маршрута.

Ближайший Офаним плавно приблизился. Его многочисленные ободы вращались с тихим металлическим шелестом, а глаза, расположенные по всей поверхности, смотрели в разные стороны.

— Назовите пункт назначения, — раздался ровный голос.

Я посмотрела на улицу, ведущую к старому кварталу.

— В старое крыло дворца. Хочу ещё раз осмотреть один коридор. Сможете проводить?

Офаним на мгновение замер. Несколько его глаз закрылись и снова открылись.

— Маршрут известен. Доступ в коридор разрешён.

— Прекрасно.

— Доступ в некоторые помещения указанного сектора ограничен, — добавил он.

— Я пока ни в какие помещения не собираюсь. Просто хочу посмотреть.

Страж не стал задавать дополнительных вопросов. Он развернулся в сторону дворцового квартала, и второй Офаним занял место немного позади меня.

Мы двинулись по широкой улице, постепенно оставляя позади шумную площадь. Здесь дома стояли ближе друг к другу, их фасады украшали резные колонны и старинные барельефы, а между верхними этажами тянулись ажурные мостики. Солнечные лучи проникали в узкие промежутки между зданиями, ложась на мостовую длинными золотистыми полосами.

После утренней тренировки мышцы спины ныли, особенно у основания крыльев. Я несколько раз меняла положение плеч, пытаясь устроить их поудобнее, но добилась лишь того, что одно из длинных перьев задело выступающую ветку. Пришлось остановиться и осторожно освободить его.

Впереди показались высокие ворота дворцового комплекса. За ними начиналась широкая лестница, ведущая к крытым галереям. Я поправила выбившийся из причёски локон и последовала за Офанимами.

Рай. Небесный Дворец. Старое крыло.

В старом крыле дворца было непривычно тихо. Шаги гулко отдавались под высокими сводами, а солнечный свет, проникавший сквозь узкие окна, ложился на каменные плиты длинными прямоугольниками. На стенах висели серебристые светильники с неподвижными язычками белого пламени. Воздух пах прохладным камнем, воском и чем-то едва уловимым, напоминавшим высушенные травы.

Я узнала коридор сразу. Дверь находилась в небольшой нише между двумя колоннами. Высокая, тёмная, с гладкой поверхностью, напоминавшей отполированный обсидиан. Ни ручки, ни замочной скважины, ни петель. Только тончайшие серебряные нити, пересекавшие створку под разными углами и сходившиеся в маленькой золотой точке чуть выше середины.

Я остановилась перед ней.

Офанимы расположились по обе стороны коридора, оставив мне достаточно места. Их ободы медленно вращались, изредка поблёскивая в солнечных лучах. Один из многочисленных глаз ближайшего стража скользнул по двери, затем повернулся к дальнему концу галереи.

Я провела ладонью по тёмной поверхности. Камень оказался прохладным и совершенно гладким. Серебряные линии не выступали над ним, хотя на вид напоминали настоящие металлические нити.

— Интересно, — пробормотала я.

Надавила на золотую точку.

Ничего.

Попробовала толкнуть дверь плечом. Затем потянула за край, хотя ухватиться там было решительно не за что. Присела, осмотрела стык с полом, провела пальцами вдоль боковой грани. Даже тончайшей щели не обнаружилось.

Я выпрямилась и окинула дверь задумчивым взглядом.

— Ладно. Попробуем по-другому.

Из-под туники я достала свой амулет — небольшой тёмный камень, пронизанный тонкой золотой нитью. Поднесла его к центральной точке и осторожно прижала к поверхности.

Подождала.

Передвинула чуть выше, затем ниже. Провела камнем вдоль серебряного узора, стараясь не пропустить ни одного пересечения.

Дверь оставалась неподвижной.

— Ну, допустим.

Я убрала амулет и достала Лунную вуаль. Тонкая ткань скользнула между пальцами, переливаясь серебром. Я расправила её перед дверью, посмотрела сквозь неё на золотую точку, затем осторожно приложила край к тёмной поверхности.

Ничего не изменилось.

Попробовала посмотреть через вуаль под другим углом, отступила на несколько шагов, снова приблизилась. Серебряные линии выглядели точно так же, как прежде.

— Очень содержательно, — заметила я и свернула ткань.

Следующие несколько минут я посвятила исследованиям, которые со стороны наверняка выглядели несколько странно. Прикладывала к двери ладони, меняла их положение, проводила пальцами по узору, осторожно постукивала костяшками. Один раз даже прижалась ухом к холодному камню.

Тишина.

Я отступила, скрестила руки на груди и посмотрела на золотую точку.

— А если вежливо? — Я постучала костяшками по камню. — Будьте любезны, откройтесь. Пожалуйста. Серебряные нити даже не дрогнули.

За спиной тихо шелестнули ободы Офанима. Я оглянулась. Стражи по-прежнему находились на своих местах, не проявляя ни малейшего интереса к моим упражнениям.

— Надеюсь, вы никому не расскажете, как я разговариваю с дверью, — сказала я.

Ближайший Офаним повернул ко мне несколько глаз.

— Запрос не относится к нашим обязанностям.

— Прекрасно. Значит, договорились.

Я снова повернулась к двери.

Вспомнив, что некоторые древние магические предметы реагировали на кровь, я осмотрела свои пальцы. На указательном после утренней тренировки осталась небольшая ссадина. Я осторожно подцепила ногтем подсохший край кожи. Боль заставила поморщиться, но на подушечке выступила маленькая красная капля.

— Только попробуй не оценить мои старания.

Я прижала палец к золотой точке.

Кровь оставила на тёмном камне крошечный след. Я подождала, затем провела пальцем вдоль ближайшей серебряной линии.

Ничего.

— Замечательно.

Я облизнула палец и снова посмотрела на дверь. Та сохраняла безупречное спокойствие.

Я попробовала погладить её. Сначала осторожно, вдоль серебряных линий. Потом всей ладонью, словно успокаивала испуганное животное.

— Хорошая дверь, — ласково произнесла я. — Красивая. Умная. Наверняка очень воспитанная. Ну откройся, а?

Под ладонью оставался всё тот же холодный камень. Я отняла ладонь и упёрла руки в бока.

— Почему в этот раз вообще ничего не работает?!

Последние слова прозвучали громче, чем я собиралась. Эхо прокатилось под сводами коридора, отразилось от дальних колонн и затихло.

И тут золотая точка мигнула.

Я замолчала.

По серебряным нитям пробежала едва заметная рябь. Сначала одна линия дрогнула, затем другая. Узоры медленно пришли в движение, переплетаясь и расходясь, словно под поверхностью камня просыпалось что-то живое.

Я невольно отступила.

В центре двери появилась тонкая горизонтальная щель. Из неё вырвался короткий поток прохладного воздуха, пахнувший старой бумагой и пылью. Затем наружу медленно выдвинулся свёрнутый пергамент, перевязанный узкой серебряной лентой.

Он повис передо мной на уровне груди.

Я осторожно протянула руку. Пергамент оказался сухим, чуть шершавым, с неровными краями. Стоило мне коснуться его, как щель в двери бесшумно исчезла, а серебряные нити вернулись на прежние места.

— Ну наконец-то, — пробормотала я.

Развязав ленту, я развернула свиток.

На пожелтевшей поверхности проступили тёмные буквы, выведенные изящным, немного старомодным почерком:

«Чтобы войти, ты должна отдать мне то, что никогда не сможешь забрать обратно. Но если ты это отдашь, ты больше не захочешь входить».

Я дважды перечитала записку и подняла глаза на дверь.

— Ты серьёзно?

В ответ золотая точка мягко вспыхнула, и прямо под ней на тёмной поверхности начал проступать прямоугольник жидкого серебра. Его края слегка колыхались, словно отражение в неподвижной воде, а посередине оставалось пустое гладкое пространство.

Я осторожно коснулась его указательным пальцем. За движением руки потянулась тонкая светящаяся линия. От неожиданности я отдёрнула палец, и след медленно растворился.

Попробовала снова. На этот раз вывела короткое слово:

«Кровь».

Буквы несколько секунд сияли серебром, затем одна за другой погасли.

Я посмотрела на дверь.

Она не шелохнулась.

— Ну что ж, — произнесла я, снова разворачивая пергамент. — Давай знакомиться поближе.

Следующий час я перебирала ответы, один нелепее другого. Дверь безжалостно отвергала кровь, память, свободу, любовь и даже душу, хотя последнюю я предлагала исключительно теоретически.

Потом взялась за вторую часть загадки. Что человек может отдать безвозвратно и при этом потерять желание получить то, ради чего пришёл? Память о цели? Способность желать? Любопытство? Волю? Я перебирала варианты, сопоставляла их, мысленно выстраивала причинно-следственные цепочки и тут же находила в каждой очередное противоречие.

Голова постепенно начинала пухнуть. Я несколько раз отходила к окну, возвращалась, перечитывала пергамент, пытаясь обнаружить в формулировке пропущенную деталь. В какой-то момент даже принялась разбирать каждое слово отдельно, придираясь к временам глаголов и возможным двойным значениям.

Дверь терпеливо сносила мои эксперименты.

Офанимы продолжали бесшумно парить неподалёку. Один из них за это время успел несколько раз облететь коридор, другой оставался возле колонны, медленно вращая ободами. На мои вопросы о происхождении двери оба отвечали одинаково кратко: сведения отсутствуют.

Когда очередная надпись растворилась в серебре, я с раздражением потёрла виски. Затем свернула пергамент, сунула его за пояс и посмотрела на золотую точку.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала я двери. — Ты ведь даже не издеваешься. Ты просто стоишь.

Я ещё несколько секунд смотрела на неё, ожидая хоть какой-нибудь реакции.

Затем развернулась и направилась к выходу из коридора.

Офанимы бесшумно последовали за мной.

Ад. Цитадель Тёмного Владыки. Административное крыло. День.

Феликс вылетел из-за поворота с такой скоростью, что стоявший у стены доспех древнего полководца не выдержал встречи с его плечом. Железная перчатка с лязгом упала на пол, следом покатился шлем, а сам Феликс, даже не оглянувшись, продолжил бег.

— Гримм! Быстрее, мать твою!

— Я и так бегу!

Гримм появился из-за угла несколькими секундами позже. Под мышкой он зажимал толстую папку, в руках держал ещё три, а из кармана его форменного сюртука торчали свёрнутые ведомости. Лицо начальника отдела кадров приобрело нездоровый сероватый оттенок, галстук съехал набок, и каждое движение сопровождалось возмущённым шелестом документов.

— Почему мы вообще бежим?! — выдохнул он. — У нас есть внутренний транспорт!

— Пока дождёмся, завтра наступит!

— Так оно и так завтра наступит!

— Гримм!

— Что?!

— Заткнись и беги!

Они пронеслись мимо двух младших демонов, тащивших ящик с печатями. Феликс успел проскочить между ними, зато Гримм зацепил угол ящика папкой. Печати разлетелись по коридору, один из демонов упал на колени, второй вцепился в стену, а Гримм, потеряв равновесие, сделал несколько отчаянных шагов и врезался в тележку с канцелярскими принадлежностями.

Тележка опрокинулась.

По полу покатились чернильницы, перья, сургучные стержни и маленькие металлические черепа, служившие пресс-папье. Один череп угодил Феликсу под ногу. Тот поскользнулся, взмахнул руками, ухватился за ближайшую колонну и чудом удержался на ногах.

— Да что ж за проклятый день!

— Мы в Аду! — заорал Гримм, собирая рассыпавшиеся бумаги. — Здесь все дни проклятые!

Феликс обернулся. На мгновение его лицо исказилось таким выражением, что Гримм перестал подбирать документы.

— Ты ведь тоже всё слышал?

Гримм оглянулся на демонов, которые всё ещё пытались собрать рассыпавшиеся печати.

— Феликс, ради всех адских котлов, не здесь!

Они посмотрели друг на друга. Гримм прижал оставшиеся бумаги к груди, Феликс резко развернулся, и оба снова бросились по коридору.

Кабинет Лилит находился в западном крыле цитадели, за широкой галереей с высокими арочными окнами. Обычно дорога туда занимала не больше десяти минут неспешным шагом. Сейчас Феликсу казалось, что архитекторы намеренно растянули все коридоры, добавили лишние лестницы и расставили на пути половину административного персонала.

У поворота к западной галерее им навстречу вышел высокий демон с подносом, на котором стояли чашки горячего кофе. Феликс резко затормозил. Гримм, не успев остановиться, врезался ему в спину.

Поднос взлетел в воздух.

Три чашки разбились о мраморный пол. Четвёртая каким-то невероятным образом приземлилась прямо в раскрытую папку Гримма, щедро залив отчёт о ежегодной аттестации персонала.

Начальник отдела кадров посмотрел на растекающееся пятно.

— Это отчёт за три квартала...

— Потом перепишешь!

— Там четыреста двадцать семь сотрудников!

— Гримм, если мы сейчас не доберёмся до Лилит, завтра сотрудников может стать значительно меньше!

Гримм замолчал. Осторожно вынул чашку из папки, поставил её на подоконник и, бросив несчастному разносчику короткое «извините», побежал дальше.

Перед кабинетом Лилит дежурили два вооружённых стража. Увидев приближающихся демонов, один из них шагнул вперёд и выставил копьё.

— Её Светлость занята.

— Прекрасно! — выпалил Феликс. — Передай, что мы тоже!

— Приём только по предварительной записи.

Гримм согнулся, упираясь ладонями в колени. Его дыхание напоминало работу неисправных кузнечных мехов.

— У нас... чрезвычайная... ситуация...

Страж невозмутимо посмотрел на него.

— Характер чрезвычайной ситуации?

Феликс схватился за голову.

— Возможное нарушение межмировой безопасности! Завтра утром! А теперь, будь добр, убери эту железяку, пока я не засунул её тебе в служебную характеристику!

Стражи переглянулись.

Из-за массивных дверей донёсся женский голос:

— Если вы закончили орать на весь этаж, можете войти.

Феликс немедленно оттолкнул копьё и распахнул дверь.

Лилит сидела за широким письменным столом из чёрного дерева. Перед ней лежали раскрытые документы, рядом стояла высокая чашка с тёмным напитком. На ней было облегающее платье цвета спелой вишни, длинные тёмные волосы свободно спадали на плечи. За огромным окном медленно проплывали багровые облака, подсвеченные далёкими вспышками адских гроз.

Она подняла глаза.

Сначала посмотрела на Феликса, чьи волосы торчали во все стороны, затем на Гримма с залитой кофе папкой. Её бровь медленно поползла вверх.

— Надеюсь, кто-нибудь умер.

— Пока нет! — выпалил Феликс.

— Какое разочарование.

— Ваше Светлость, — начал Гримм, пытаясь восстановить дыхание, — мы случайно...

— Подслушали! — перебил Феликс.

Гримм зажмурился.

Лилит отложила перо.

— Кого?

— Астарота.

Пальцы Лилит замерли на краю стола.

— Продолжайте.

Феликс быстро подошёл ближе, но остановился, заметив её взгляд.

— Мы принесли отчёты. Стояли возле кабинета. Дверь была закрыта, но... в общем, некоторые слова были слышны.

— Какие именно?

— Пятница. Утро. Проход.

Лилит медленно выпрямилась.

— Чей проход?

— Не знаем.

— Куда?

Феликс беспомощно посмотрел на Гримма.

— Мы не расслышали, — признался тот.

— Кто говорил с Астаротом?

— Мы не видели, — ответил Феликс. — Но он явно разговаривал с кем-то из Рая.

Лилит прищурилась.

— Почему вы так решили?

— Потому что он издевался над небесным начальством. Сказал что-то про благочестивых начальников и сияющее ведомство. И ещё... — Феликс нахмурился, пытаясь восстановить разговор. — Про то, что проход должен быть достаточно широким и открытым столько, сколько потребуется.

Лилит поднялась из-за стола.

— Повтори.

Феликс повторил услышанное почти дословно. На этот раз без суеты, тщательно подбирая слова. Гримм несколько раз поправил его, уточняя отдельные выражения. Когда они закончили, в кабинете повисла тишина.

Лилит обошла стол и остановилась возле окна. За стеклом вдалеке полыхнула молния, на мгновение осветив её лицо.

— Вы слышали имя собеседника?

— Нет, — ответил Гримм.

— Упоминание войск? Оружия? Конкретного места?

Оба покачали головами.

— Астарот сказал, что нужно подготовить проход, — осторожно добавил Феликс. — И что-то про внешний караул. Но мы не знаем, чей.

Лилит повернулась к ним.

— Вы уверены, что речь шла именно о завтрашнем утре?

— Да, — твёрдо ответил Гримм. — Это мы слышали совершенно отчётливо.

Она несколько секунд смотрела на них, затем вернулась к столу и взяла небольшой лист чистого пергамента. Быстрыми движениями записала три слова: «Пятница. Утро. Проход».

Рядом поставила вопросительный знак.

— Кто-нибудь ещё слышал этот разговор?

— Насколько нам известно, нет, — ответил Феликс.

— А Астарот знает, что вы слышали?

Гримм опустил глаза.

Лилит медленно положила перо.

— Великолепно.

— Он нас застал возле двери, — признался Феликс. — Но мы сказали, что обсуждаем рабочий график.

Лилит посмотрела на него с выражением, от которого тот невольно втянул голову в плечи.

— И он поверил?

— Не совсем.

— Насколько «не совсем»?

— Он назвал нас идиотами.

— Значит, узнал.

Гримм издал короткий, совершенно несчастный звук.

Лилит прошлась вдоль стола, остановилась и снова взглянула на записанные слова. Её пальцы несколько раз постучали по поверхности пергамента.

— Вы правильно сделали, что пришли ко мне, — наконец произнесла она. — Но с этого момента ни слова никому. Ни коллегам, ни охране, ни собственным отражениям. Особенно если отражения начнут задавать вопросы.

Феликс энергично закивал.

— Разумеется, Ваше Светлость.

— И не приближайтесь к кабинету Астарота.

— С огромным удовольствием, — пробормотал Гримм.

Лилит взяла пергамент, сложила пополам и спрятала в ящик стола.

— Свободны.

Оба демона почти одновременно направились к двери. Феликс успел взяться за ручку, когда Лилит окликнула его:

— Феликс.

Он замер.

— Да?

— Если ещё раз решите устроить забег по административному крылу, постарайтесь хотя бы не разрушать половину канцелярии.

Когда дверь за ними закрылась, Лилит некоторое время стояла неподвижно. Затем подошла к окну и посмотрела на тёмные башни цитадели.

Внизу, между укреплениями, двигались патрули. Над крепостными стенами медленно поворачивались огромные сигнальные кристаллы, отражая багровое сияние огненной реки.

Лилит достала из ящика сложенный пергамент, ещё раз прочитала три слова и резко сжала его в кулаке.

— Астарот, — тихо произнесла она.

Рай. Небесный дворец. Военный зал Михаэля. Вторая половина дня.

В центре военного зала медленно вращалась объёмная карта мироздания. Огромная сфера, сотканная из золотых и серебряных линий, парила над круглым столом из тёмного мрамора. Внутри неё мерцали звёздные скопления, двигались туманные облака, а между несколькими крупными светящимися областями тянулись тонкие нити межмировых границ. Одни сияли ровным белым светом, другие пульсировали с едва заметными промежутками. На восточной стороне сферы три участка были отмечены тревожным янтарным свечением.

Михаэль стоял у стола, опираясь ладонями о его край. На нём был тёмный военный мундир с серебряными застёжками, широкие крылья плотно сложены за спиной. Перед ним лежали несколько донесений, испещрённых пометками. Вокруг собрались командиры пограничных легионов, начальники небесных караулов и представители службы безопасности. Среди них находился Сариил — высокий архангел с длинными серебряными волосами и спокойным, внимательным взглядом. Он держал в руках тонкую папку и время от времени делал записи.

— Ещё раз, — произнёс Михаэль, обращаясь к командиру восточного рубежа. — С какого момента начались колебания?

— Сегодня на рассвете. Первое отклонение зафиксировано у третьего пограничного узла. Через сорок семь минут похожие изменения появились на пятом и седьмом участках.

Командир коснулся края стола. Три янтарные точки увеличились, и над ними возникли тонкие графики, состоявшие из неровных световых линий.

— Амплитуда незначительная, — продолжил он. — Ни один из защитных контуров не был нарушен. Но колебания повторяются с интервалами, которых раньше не наблюдалось.

Михаэль внимательно изучил графики.

— Источник?

— Не установлен. Мы проверили внутренние генераторы, опорные кристаллы и линии питания. Оборудование исправно.

— Внешнее воздействие?

— Подтверждений нет.

Михаэль выпрямился и медленно обошёл стол. На карте за его движением последовали несколько светящихся указателей.

— Проверьте все узлы ещё раз. Не только активные контуры, но и резервные. Особое внимание уделить старым переходам, которые давно не используются.

Один из командиров нахмурился.

— Даже законсервированным?

— Особенно законсервированным. Мне нужен полный отчёт об их состоянии до вечерней смены караула.

Сариил поднял голову от записей.

— Михаэль, уточнение. Проверка законсервированных переходов предполагает снятие части защитных печатей. Мы говорим о внешнем осмотре или о полном испытании механизмов?

— Начнём с внешнего.

— Тогда предлагаю сразу разделить распоряжение на два этапа, — спокойно произнёс Сариил. — Первичный осмотр проведут пограничные подразделения. Если обнаружатся признаки вмешательства, для вскрытия печатей потребуется отдельное разрешение. Иначе мы рискуем сами нарушить защиту, которую собираемся проверить.

Михаэль кивнул.

— Согласен. Подготовьте соответствующий приказ.

Сариил сделал короткую пометку и передал папку стоявшему рядом офицеру.

— Кроме того, необходимо уведомить хранителей переходов. Некоторые из старых узлов находятся под совместной юрисдикцией нескольких небесных ведомств. Без их представителей проверка может затянуться из-за процедурных разногласий.

— Пусть направят наблюдателей, — ответил Михаэль. — Но к работе приступаем немедленно.

На противоположной стороне стола заговорил командир северного легиона:

— Есть ещё одно обстоятельство. За последние двое суток наши патрули трижды отмечали кратковременные искажения пространства возле внешней границы. Они исчезали прежде, чем наблюдатели успевали определить координаты.

Он коснулся карты, и над северным рубежом вспыхнули три бледных кольца.

— Продолжительность каждого явления — меньше четырёх секунд. Энергетического следа практически нет.

— Практически? — переспросил Михаэль.

— Остаточное излучение слишком слабое для классификации.

— Тогда не классифицируйте. Сохраняйте исходные данные и передайте их аналитикам.

Михаэль остановился возле северного сектора карты. Несколько секунд он рассматривал расположение отметок, затем поднял взгляд на собравшихся.

— Усилить патрулирование внешних границ. На каждом действующем переходе выставить дополнительный караул. Резервные подразделения привести в готовность, но без общей тревоги.

— Уровень готовности? — уточнил один из офицеров.

— Второй. До отдельного распоряжения.

По залу прошёл негромкий шелест бумаг. Командиры обменялись короткими взглядами, несколько человек одновременно потянулись к служебным кристаллам связи.

Сариил дождался, пока Михаэль закончит отдавать распоряжения.

— Есть вопрос относительно гражданских перемещений, — произнёс он. — При втором уровне готовности мы ограничиваем доступ к пограничным объектам, но обычные переходы между разрешёнными секторами остаются открытыми?

— Пока да.

— Тогда следует отдельно уведомить караулы, что усиление проверки не даёт права задерживать гражданских без оснований. Вчера уже поступили две жалобы на досмотр паломников возле западных ворот.

Михаэль повернулся к нему.

— Жалобы обоснованны?

— По предварительной проверке — да. Стражи действовали из предосторожности, но превысили полномочия.

— Передайте командиру западного караула, чтобы разобрался. При повторении отстраню ответственных.

— Сделаю.

Сариил закрыл папку и положил её перед собой.

Михаэль снова обратился к карте. Теперь янтарные отметки на восточном рубеже медленно пульсировали, а вокруг них проступали тонкие окружности дополнительных наблюдательных контуров.

— И ещё одно, — произнёс он. — Усилить охрану дворца, медицинского комплекса и центральных архивов. Без изменения обычного распорядка. Мне не нужны вооружённые патрули на каждой лестнице, но я хочу знать, кто входит и выходит из этих зданий.

Начальник дворцовой охраны шагнул вперёд.

— Включая гостей?

— Включая гостей. Существующие разрешения сохраняются. Любое изменение маршрутов фиксировать в журнале сопровождения.

Сариил перелистнул несколько страниц.

— В таком случае предлагаю обновить списки допусков до конца дня. После последней ротации часть временных разрешений осталась действующей, хотя их владельцы уже покинули дворец.

— Хорошо. Займитесь этим совместно с дворцовой охраной.

В этот момент над столом вспыхнул небольшой синий символ. Михаэль коснулся его двумя пальцами, и перед ним развернулось новое донесение.

Он быстро пробежал глазами строки.

— Южный рубеж. Ещё одно отклонение.

В зале стало тихо.

Командир южного легиона приблизился к карте.

— Время фиксации?

— Одиннадцать минут назад. Продолжительность — две целых три десятых секунды.

— Совпадение с предыдущими по характеру?

Михаэль увеличил изображение. Над столом возникла тонкая световая линия, резко поднявшаяся вверх и почти сразу вернувшаяся к прежнему уровню.

— Аналитики пока не установили.

Сариил подошёл ближе, изучил график и посмотрел на командира южного легиона.

— Датчики на этом участке проходили проверку после последней грозы?

— Да. Три дня назад.

— А контрольные измерения проводились с независимого поста?

— Только с основного.

— Тогда стоит запросить данные соседних наблюдательных станций. Если это сбой оборудования, показания разойдутся. Если пространственное явление — мы получим хотя бы приблизительную область возникновения.

Командир кивнул и немедленно передал распоряжение по связи.

Михаэль сложил руки за спиной. Его взгляд скользнул по четырём отмеченным участкам границы.

— До вечера хочу видеть сравнительный анализ всех отклонений. Частоту, продолжительность, остаточное излучение, возможную связь с действующими и закрытыми переходами. Ничего не исключать без проверки.

Он обвёл присутствующих взглядом.

— И никаких самостоятельных экспериментов с защитными контурами. Если кто-нибудь решит проверить древнюю печать ударом меча, пусть сначала напишет завещание.

Несколько офицеров сдержанно улыбнулись. Сариил едва заметно приподнял бровь.

— Предлагаю включить это замечание в письменный приказ, — невозмутимо произнёс он. — В более приемлемой формулировке.

Михаэль посмотрел на него.

— На твоё усмотрение.

Совещание продолжилось. Командиры один за другим получали распоряжения и покидали зал, оставляя на столе новые донесения. За высокими окнами дворца сиял ясный день, по террасам гуляли ангелы, а в садах возле фонтанов играли дети. Над городом медленно проходили патрульные звенья, почти неотличимые издалека от обычных летящих ангелов.

Михаэль задержал последнего офицера у дверей.

— И проследите, чтобы вечерняя смена получила все обновлённые инструкции до заступления на пост.

— Будет исполнено.

Когда дверь закрылась, в зале остались лишь несколько старших командиров и Сариил. Он собрал документы, аккуратно выровнял края папки и передал Михаэлю подготовленный перечень распоряжений. Тот просмотрел документ, поставил подпись и вернул папку.

Михаэль просмотрел первую страницу, поставил подпись и вернул папку.

— Благодарю.

— Разумеется.

Сариил слегка склонил голову и направился к выходу. У дверей он остановился, пропуская двух офицеров с очередной стопкой донесений, затем спокойно вышел в коридор.

Когда Сариил вышел, Михаэль вновь увеличил изображение восточного рубежа. Янтарная линия продолжала пульсировать.

Часть LXV. «Политические интриги. Ставки — ваши рога»

Четверг. Восьмой день Великой Игры.

Ад. Цитадель Тёмного Владыки. Кабинет Астарота. День.

Двери кабинета распахнулись с такой силой, что одна из створок ударилась о стену, заставив вздрогнуть висевший рядом портрет давно почившего адского военачальника. С массивной рамы посыпалась чёрная пыль, а стоявший у входа секретарь едва успел отскочить, спасая поднос с документами.

— Ваше Светлость, я пытался предупредить... — начал он.

— Вон!

Секретарь исчез с проворством существа, которому очень хотелось дожить до следующего рабочего дня.

Астарот сидел за столом, изучая разложенные перед ним бумаги. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он лишь неспешно дописал несколько слов, поставил подпись и аккуратно отложил перо.

— Лилит, дорогая. Какая неожиданность. Тебе назначить встречу на следующую неделю или сразу предложить успокоительное?

Она пересекла кабинет за несколько стремительных шагов. Каблуки резко стучали по чёрному мрамору, длинные волосы развевались за спиной, а глаза полыхали такой яростью, что даже пламя в камине словно приглушилось.

Астарот едва успел подняться из кресла, когда Лилит прижала его к краю стола.

Лилит схватила его за лацканы дорогого тёмного камзола и резко притянула к себе. Несколько листов слетели на пол, серебряная чернильница опрокинулась, оставив на документах растекающееся чёрное пятно.

— Ты совсем охренел?!

Астарот посмотрел сначала на её лицо, затем на пальцы, сминавшие ткань у него на груди.

— Добрый день и тебе. Вижу, уроки светского этикета снова прошли без твоего участия.

Лилит встряхнула его так, что затылок демона едва не встретился с высокой спинкой кресла.

— Не смей со мной играть!

Улыбка Астарота стала тоньше.

— Тогда, возможно, ты объяснишь, по какому поводу решила уничтожить мой гардероб?

— Пятница. Утро. Проход.

Его взгляд на мгновение задержался на её лице. Затем он медленно опустил глаза к смятому воротнику.

— Удивительно. Всего три слова, а сколько страсти.

— Не испытывай моё терпение.

— Ты ворвалась в мой кабинет, опрокинула чернильницу и держишь меня за грудки. Боюсь, этап терпения мы пропустили ещё в коридоре.

Лилит резко отпустила одну руку и ударила ладонью по столу. Дерево жалобно треснуло, а хрустальный стакан подпрыгнул и покатился к краю. Астарот машинально поймал его, прежде чем тот упал.

— Ты понимаешь, что может произойти?!

— В настоящий момент? Ты окончательно испортишь мне мебель.

— Астарот!

Он перестал улыбаться.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. За окнами медленно текла огненная река, багровые отблески скользили по стенам и отражались в осколках стекла, оставшихся возле камина после предыдущего визита одного особенно неудачливого посланника.

— Откуда ты узнала? — негромко спросил он.

— Это всё, что тебя волнует?

— Меня волнует, кто распространяет сведения о моих разговорах.

— А меня волнует, что ты собираешься сделать!

Астарот осторожно, но настойчиво разжал её пальцы и освободил воротник. Расправил ткань, поправил серебряную застёжку и отступил на шаг.

— Ты услышала обрывки чужой беседы и уже вынесла приговор.

— Я слишком давно тебя знаю.

— Взаимно. Именно поэтому предлагаю обойтись без театральных жестов.

Лилит рассмеялась коротко и зло.

— Театральных? Ты называешь это театральными жестами?

Она шагнула к нему, но на этот раз остановилась совсем близко, не прикасаясь.

— Послушай меня внимательно. Что бы ты ни задумал, откажись. Сейчас. Пока ещё можешь.

Астарот выдержал её взгляд.

— Ты не знаешь, о чём просишь.

— Зато прекрасно знаю, с кем разговариваю.

Он медленно обошёл стол, поднял с пола несколько листов и положил их поверх испорченных документов. Лилит следила за каждым его движением. Когда демон потянулся к чернильнице, она перехватила его запястье.

— Не отворачивайся от меня!

Астарот выпрямился.

— Лилит, отпусти руку.

— Не зли меня, Астарот!

Последние слова прозвучали негромко, но от их интонации секретарь за дверью, судя по поспешным шагам, решил отойти ещё на несколько метров.

Астарот посмотрел на её пальцы, сомкнувшиеся вокруг его запястья. На коже проступили тонкие багровые полосы.

— Ты действительно думаешь, что угрозами чего-то добьёшься?

— Я ещё не начинала угрожать.

Он чуть наклонил голову.

— Вот теперь узнаю тебя.

Лилит разжала пальцы и отошла к окну. Несколько мгновений она стояла спиной к нему, тяжело дыша. Затем провела ладонью по волосам, убирая пряди с лица, и резко обернулась.

— Люцифер не может сейчас остановить тебя.

Астарот не ответил.

— И ты это прекрасно знаешь, — продолжила она. — Только не вздумай принять его отсутствие за разрешение делать всё, что тебе заблагорассудится.

Демон медленно снял с запястья серебряную запонку, поправил манжету и снова застегнул её.

— Я не нуждаюсь в разрешении на исполнение своих обязанностей.

— Тогда исполняй их. А не устраивай то, за что нам всем потом придётся расплачиваться.

Она подошла к столу и упёрлась ладонями в его край. На испорченных чернилами бумагах расплывались подписи, печати и цифры.

— Я не позволю тебе втянуть его в это.

Астарот поднял глаза.

— Ты закончила?

Лилит медленно выпрямилась.

— Нет. Но предупреждение ты услышал.

Она направилась к выходу. У дверей остановилась, не оборачиваясь.

— И ещё кое-что. Если завтра утром произойдёт то, чего я опасаюсь, разговор у нас будет совсем другим.

— Постараюсь освободить время в расписании.

Лилит резко распахнула дверь и вышла, оставив после себя запах дорогих духов, опрокинутую чернильницу и глубокую трещину на полированной поверхности стола.

Астарот некоторое время смотрел на пустой дверной проём. Затем подошёл к нему и выглянул в коридор.

Секретарь стоял возле дальней колонны, прижимая к груди поднос с бумагами.

— Вызови столяра, — распорядился Астарот.

— Слушаюсь, Ваше Превосходительство.

Секретарь поспешно кивнул.

Астарот закрыл дверь, вернулся к столу и остановился перед растёкшейся чернильницей. На одном из документов чернила полностью скрыли несколько строк. Он взял испорченный лист за уголок, подержал перед собой и с досадой бросил обратно.

— Четыреста лет, — пробормотал он. — Четыреста лет она не научится стучать.

Он достал из ящика чистую бумагу, переложил на неё уцелевшие документы и сел за стол.

За окном прогремел далёкий раскат грома. Астарот поднял взгляд на багровое небо, затем потянулся к служебному кристаллу связи.

Его пальцы задержались над гладкой поверхностью.

Через несколько секунд он убрал руку, так и не активировав кристалл, и вернулся к бумагам.

Эйларин. Королевский дворец. Зал Семи Домов. Вторая половина дня.

В Зале Семи Домов пахло дождём, мокрым камнем и горячим воском. За высокими стрельчатыми окнами низко нависали грозовые облака, а ветер раскачивал длинные знамёна древних родов. На мозаичном полу, изображавшем семь областей королевства, стояли представители знатных домов. Их негромкие разговоры стихли, когда Моргард поднялся на возвышение перед пустующим троном.

В руках он держал свиток, скреплённый королевской печатью.

— За последние трое суток пограничные дозоры зафиксировали четыре пространственных возмущения, — объявил он. — Два торговых каравана задержаны. Связь с северной сторожевой башней прерывалась на девять минут. В условиях, когда вопрос престолонаследия остаётся нерешённым, королевство не может позволить себе промедление.

Каэлан, стоявший возле колонны с гербом своего дома, скрестил руки на груди.

— И какое отношение пограничные возмущения имеют к престолонаследию?

Моргард развернул свиток.

— Самое непосредственное. До коронации законного правителя я предлагаю передать чрезвычайные полномочия по охране границ временному Совету безопасности.

По залу прокатился недовольный гул.

Элиара, сидевшая в первом ряду, медленно поднялась.

— Кто возглавит этот Совет?

— Я готов принять ответственность.

Каэлан коротко рассмеялся.

— Как благородно. Особенно учитывая, что назначать командующих, распоряжаться пограничной казной и передвигать войска ты тоже намерен самостоятельно.

— Под контролем представителей Семи Домов, — невозмутимо ответил Моргард.

— Представителей, которых сам же и выберешь?

Моргард не удостоил его ответом.

Элиара протянула руку за копией свитка. Молодой писарь поспешно передал ей документ. Она пробежала глазами первые строки, перевернула лист и остановилась на третьем разделе.

— Здесь указано право временно ограничивать передвижение между областями королевства, — произнесла она. — Включая дороги, ведущие к столице.

— Исключительно в интересах безопасности.

— А здесь — право задерживать торговые грузы без решения королевского суда.

— На срок до семи дней.

Элиара подняла глаза.

— За семь дней можно разорить любой торговый дом, если задержать нужный караван в нужном месте.

Несколько представителей знати одобрительно зашептались.

Моргард сложил руки перед собой.

— Вы предлагаете оставить границы без защиты?

— Я предлагаю не путать защиту королевства с передачей власти одному человеку.

Каэлан шагнул вперёд.

— Мои гарнизоны уже усилены. Если требуются дополнительные войска, я готов их предоставить. Без чрезвычайных указов.

— Ваши гарнизоны подчиняются вам, принц, — заметил Моргард. — А королевству необходима единая система командования.

— Разумеется. Желательно под вашим началом.

У дальней стены Кассиан стоял неподвижно, наблюдая за спором. Тёмные кудрявые волосы с серебряными прядями были собраны на затылке, длинный чёрный камзол подчёркивал широкие плечи. Правый глаз, голубой, как зимний лёд, внимательно следил за Моргардом; левый, золотисто-жёлтый, скользил по лицам представителей домов.

Перед началом заседания Элиот передал ему тонкую папку с результатами очередного поиска. Кассиан успел просмотреть лишь первые страницы. Остальные лежали сейчас в его внутреннем кармане, и он несколько раз машинально касался края сложенных бумаг.

— Кассиан, — обратился к нему Моргард. — Как древний покровитель Эйларина, вы, несомненно, понимаете необходимость срочных мер.

Все взгляды обратились к нему.

Кассиан неторопливо вышел к центру зала.

— Необходимость охраны границ я понимаю прекрасно. Именно поэтому хотел бы услышать, какие конкретно полномочия требуются пограничным командирам и почему для их предоставления необходимо менять порядок управления королевством.

Моргард чуть прищурился.

— Вы сомневаетесь в серьёзности угрозы?

— Я сомневаюсь в вашем документе. Это разные вещи.

В зале кто-то негромко кашлянул, скрывая смешок.

Кассиан взял протянутую писарем копию указа и просмотрел её.

— Пункт шестой. Совет безопасности получает право продлевать чрезвычайные полномочия собственным решением.

— Если обстоятельства потребуют.

— Без согласия наследников и Семи Домов?

Моргард выдержал его взгляд.

— В исключительных обстоятельствах.

Кассиан сложил свиток.

— Уберите этот пункт. Ограничьте действие указа тремя днями. Любое продление — только с согласия большинства Семи Домов. Командование пограничными войсками остаётся за действующими военачальниками, а расходы проверяет королевская казна.

Элиара слегка наклонила голову.

— При таких условиях я готова рассмотреть предложение.

Каэлан посмотрел на неё, затем на Кассиана.

— И я. Но мои войска не перейдут под командование Моргарда.

— Этого никто и не предлагает, — ответил Кассиан.

Моргард медленно свернул документ. На его лице не отразилось раздражения, хотя пальцы заметно сильнее сжали край пергамента.

— В таком случае подготовим новую редакцию.

— До вечернего заседания, — уточнил Кассиан.

Моргард коротко поклонился.

Когда представители домов начали расходиться, Элиот появился возле бокового выхода. Он дождался, пока Кассиан приблизится, и молча указал взглядом на папку в его кармане.

— У меня появились ещё два имени, — негромко произнёс Элиот. — И один документ, который вам стоит увидеть.

Кассиан остановился.

— О Нике?

— Возможно. Но сначала нужно проверить происхождение записи.

Со стороны возвышения раздался голос Элиары:

— Кассиан! Мне необходимо обсудить с вами северные гарнизоны.

Почти одновременно к ним направился посланник Каэлана.

— Мой господин просит вас уделить ему несколько минут.

Кассиан посмотрел на обоих, затем перевёл взгляд на Элиота.

— Документ оставь у меня. Проверку продолжай.

— А вы?

Кассиан забрал протянутый лист, сложил его вчетверо и спрятал рядом с папкой.

— А я, похоже, снова буду спасать королевство от его собственных правителей.

Элиот усмехнулся, но тут же посерьёзнел.

— Я сообщу, как только узнаю больше.

Кассиан коротко кивнул и направился к Элиаре. За окнами прогремел гром, и первые тяжёлые капли дождя застучали по цветным витражам Зала Семи Домов.

Земля. Вальденхейм. Антикварная лавка „Шёпот древности“.

Элиот постучал в дверь третий раз.

За мутноватым стеклом, украшенным золотыми завитками, царил полумрак. На табличке возле ручки значилось «Закрыто», хотя до обычного окончания рабочего дня оставалось ещё несколько часов.

— Кассиан!

Тишина.

Элиот заглянул внутрь. Между высокими стеллажами виднелись старинные часы, потемневшие зеркала, фарфоровые статуэтки и бронзовый канделябр с тремя погасшими свечами. На прилавке лежала раскрытая книга. Самого хозяина нигде не было.

— Великолепно, — пробормотал Элиот. — Когда нужен, его нет. Когда не нужен — появляется с нравоучениями.

Он снова постучал, на этот раз так, что задребезжали подвески старинного дверного колокольчика.

Никто не ответил.

Элиот отступил на шаг, достал телефон и выбрал номер.

Гудки тянулись мучительно долго.

— Ну же, возьми трубку, древняя ты катастрофа...

На шестом гудке раздался раздражённый голос:

— Элиот, надеюсь, у тебя веская причина отвлекать меня.

— Есть. И она становится всё весомее с каждой секундой, которую я провожу перед твоей запертой дверью.

— Какой дверью?

— Твоей лавки, Кассиан! «Шёпот древности». Помнишь такое место? Ты ещё иногда изображаешь здесь торговца антиквариатом.

На другом конце линии повисла короткая пауза.

— Я в Эйларине.

— Я догадался. Здесь, знаешь ли, подозрительно мало высокомерных бессмертных с разноцветными глазами.

— Элиот, у меня заседание Совета.

— А у меня информация, ради которой тебе придётся его покинуть.

— Передай по телефону.

Элиот оглянулся. По узкой пражской улочке неторопливо шла пожилая женщина с таксой. У соседней витрины турист фотографировал старинные часы.

— Нет.

— Элиот...

— Даже не начинай. Жду. Немедленно.

— Ты понимаешь, что я не могу бросать дела королевства каждый раз, когда тебе вздумается устроить драматическое представление?

Элиот крепче сжал телефон.

— Тогда я приду к тебе во дворец.

— Не смей.

— Приду прямо в Зал Семи Домов. Найду тебя среди твоих драгоценных наследников, советников и прочих любителей делить пустующий трон. И начну рассказывать всё, что узнал.

Кассиан выругался.

— Ты угрожаешь мне?

— Предупреждаю. Если я появлюсь в Эйларине с этой информацией и начну задавать вопросы вслух, у нас может начаться новая межмировая война. Причём исключительно потому, что ты поленился открыть собственную антикварную лавку.

На другом конце линии стало тихо.

Элиот услышал приглушённые голоса, чей-то настойчивый вопрос и резкий звук захлопнувшейся двери.

— Сколько тебе нужно времени? — наконец спросил Кассиан.

— Чем меньше, тем лучше.

— Десять минут.

— Пять.

— Элиот!

— Четыре, если продолжишь спорить.

Связь оборвалась.

Элиот опустил телефон, посмотрел на тёмные окна лавки и сунул аппарат в карман.

— Пять минут, — сообщил он бронзовому дверному молотку в форме львиной головы. — Иначе я действительно отправлюсь к нему во дворец.

Лев, разумеется, промолчал.

Элиот прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и принялся ждать.

Дверь лавки распахнулась ровно через семь минут после окончания телефонного разговора.

На пороге стоял Кассиан.

Судя по выражению его лица, последние семь минут он потратил исключительно на составление списка способов мучительного убийства одного конкретного обитателя Чистилища.

Тёмные кудри с серебряными прядями были небрежно собраны на затылке, дорогой камзол застёгнут кое-как, а разноцветные глаза смотрели на посетителя с одинаково недобрым выражением.

— Семь минут, — сообщил Элиот вместо приветствия, сверившись с карманными часами. — Ты опоздал на две.

— Элиот, клянусь всеми забытыми богами, если ты вытащил меня с заседания Совета ради очередной теории...

— Отойди!

Элиот решительно оттеснил его плечом и ворвался в лавку.

Зрелище получилось впечатляющее.

Невысокий, аккуратный, с идеально расчёсанными волосами, безупречно подстриженными усиками и круглым животиком, обтянутым элегантным жилетом, Элиот напоминал респектабельного бельгийского сыщика, внезапно обнаружившего, что убийца находится в его собственной гостиной.

Только сыщик, вероятно, не размахивал бы кожаным портфелем так, словно собирался забить им подозреваемого.

— Закрой дверь! — приказал Элиот. — И окна! И проверь свои чёртовы защитные печати!

Кассиан медленно повернулся вслед за ним.

— Добро пожаловать, Элиот. Как приятно, что ты чувствуешь себя здесь хозяином. Может, сразу переписать на тебя лавку?

— Не сейчас!

Элиот пронёсся между стеллажами, едва не снёс фарфоровую вазу эпохи, о которой человечество ещё не подозревало, задел портфелем стойку с тростями и остановился перед большим письменным столом.

Потом резко развернулся.

— Почему ты всё ещё стоишь?!

— Пытаюсь понять, в какой момент моё заведение превратилось в филиал психиатрической лечебницы.

— Кассиан!

— Что?!

— Дверь!

Кассиан с такой силой захлопнул входную дверь, что старинный колокольчик над ней возмущённо звякнул. Затем щёлкнул пальцами. По оконным рамам пробежали тонкие золотые линии, на пороге вспыхнула защитная руна, а зеркала на стенах на мгновение потемнели.

— Всё. Мы заперты, защищены и, к моему глубокому сожалению, находимся в одном помещении. Теперь объясни, какого дьявола...

— Не произноси это имя!

Кассиан застыл с открытым ртом, затем медленно сомкнул губы и посмотрел на Элиота.

— Ты сегодня особенно невыносим.

— А ты особенно медленно соображаешь!

Элиот бросил портфель на стол. Тот приземлился с таким грохотом, что лежавшая рядом бронзовая лупа подпрыгнула, а стопка старинных каталогов опасно накренилась.

Кассиан поймал верхний том.

— Осторожнее! Этой книге шестьсот лет!

— Прекрасно! Значит, она пережила достаточно, чтобы выдержать и мой визит!

Элиот расстегнул портфель, вытащил толстую папку, затем ещё одну, поменьше, и принялся раскладывать документы по столу с энергией человека, который последние несколько часов сдерживался исключительно благодаря воспитанию.

— Ты хоть представляешь, сколько мне пришлось перелопатить архивов? Сколько запросов отправить? Скольким идиотам объяснить разницу между закрытым документом и документом, которого якобы никогда не существовало?!

— Судя по твоему состоянию, недостаточно многим.

— Я ещё не закончил!

— Это я уже понял.

Элиот наконец замолчал. Он достал из кармана белоснежный платок, тщательно промокнул лоб, затем машинально поправил усики двумя пальцами. Движение было настолько аккуратным и привычным, что совершенно не сочеталось с разгромом, который он только что устроил.

Кассиан наблюдал за ним, скрестив руки на груди.

— Ты прибыл из Чистилища, едва не выбил мою дверь, угрожал устроить межмировую войну, разнёс половину лавки и до сих пор не сказал ничего полезного.

— Я разнёс не половину лавки, а одну стойку с тростями!

— Ты ещё не закончил, — мрачно напомнил Кассиан.

Элиот метнул в него убийственный взгляд, затем вытащил из папки несколько листов, скреплённых потемневшей металлической застёжкой.

На верхнем виднелась старая архивная печать.

Он положил документы перед Кассианом, придержал ладонью и впервые за всё время заговорил совершенно спокойно:

— А теперь сядь.

Кассиан посмотрел на бумаги.

Потом на Элиота.

— Я предпочитаю стоять.

— Как хочешь. Но сначала убери с лица это выражение. Я не пришёл сюда обсуждать твои семейные проблемы, политику Эйларина или твою коллекцию проклятых безделушек.

Элиот придвинул папку ближе.

— Я пришёл из-за Ники и Люцифера.

Кассиан перестал улыбаться.

Кассиан протянул руку к папке, но Элиот неожиданно прижал её ладонью к столу.

— Прежде чем ты начнёшь делать выводы, выслушай меня до конца.

— Убери руку.

— Обещай, что не станешь перебивать.

— Элиот.

— И не будешь орать.

— Я пока ещё разговариваю совершенно спокойно.

— Вот именно это меня и беспокоит.

Кассиан медленно выдохнул через нос, обошёл стол и опустился в кресло. Его длинные пальцы легли на подлокотники.

— У тебя ровно минута, прежде чем я отправлю тебя обратно в Чистилище вместе с твоим портфелем.

— Прекрасно. Тогда начнём с того, что я проверял архивные записи о Нике.

— И?

— И обнаружил кое-что совершенно другое.

Элиот наконец убрал ладонь с папки. Достал верхний лист и развернул его перед Кассианом. На пожелтевшем пергаменте виднелась сложная таблица из символов, чисел и тонких разноцветных линий. В нижнем углу мерцала печать Межмирового регистра.

— Это выписка из журнала транзитных энергетических соединений. Не путай с реестром порталов. Здесь фиксируются информационные каналы между мирами, включая кратковременные.

Кассиан скользнул взглядом по документу.

— И что я должен увидеть?

Элиот ткнул пальцем в одну из строк.

— Вот это.

Кассиан наклонился ближе.

В таблице значилось:

Источник: Рай.

Получатель: Ад.

Тип соединения: защищённый вызов.

Регистрационный номер: отсутствует.

Идентификация участников: недоступна.

Содержимое передачи: зашифровано.

Кассиан перечитал строку.

Потом ещё раз.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Продолжительность?

— Четыре минуты сорок две секунды.

— Кто инициировал соединение?

— Рай.

Кассиан поднял взгляд.

— Я вижу, что Рай. Кто именно?

— А вот теперь мы подошли к самой интересной части.

Элиот вытащил второй документ. На нём красовались три официальные печати, одна из которых была перечёркнута широкой чёрной полосой.

— Я запросил сведения у Межмирового дипломатического управления. По действующему соглашению любой защищённый вызов между Раем и Адом должен проходить через зарегистрированный канал. С присвоением номера, указанием ответственных ведомств и сохранением служебного протокола.

— Знаю.

— Так вот. Этого вызова в дипломатическом реестре нет.

Кассиан откинулся на спинку кресла.

— Может, аварийная связь?

— Проверил.

— Военная?

— Проверил.

— Личный канал кого-нибудь из высших?

— Кассиан, я не просто так приехал к тебе лично!

Элиот раздражённо поправил усики.

— Я проверил все предусмотренные соглашениями исключения. Нет ни разрешения, ни уведомления, ни отметки о чрезвычайной передаче. Однако само соединение было установлено, и защита у него такая, что я трижды перепроверял собственные расчёты.

Кассиан снова взял первый лист.

— Уровень шифрования?

— Выше стандартного дипломатического.

— Насколько выше?

Элиот помолчал.

— Я не смог определить верхнюю границу.

В лавке стало тихо. Только старинные часы на стене продолжали мерно отсчитывать секунды.

Кассиан положил документ на стол.

— Ты пытался вскрыть запись?

— Разумеется.

— И?

— Ничего. Ни изображения, ни голоса, ни единого слова. Даже сигнатуры участников скрыты. Я могу подтвердить направление соединения, его продолжительность и факт защищённой передачи. Всё остальное закрыто.

— Техническая ошибка регистра?

Элиот посмотрел на него с оскорблённым достоинством.

— Ты действительно полагаешь, что я способен перепутать техническую ошибку с незарегистрированным межмировым вызовом?

— Я пытаюсь исключить простые объяснения.

— А я уже исключил!

Кассиан встал. Подошёл к окну, отодвинул край тяжёлой портьеры и посмотрел на улицу. По мокрой мостовой проехал велосипедист, возле соседней кофейни двое студентов спорили, размахивая бумажными стаканчиками.

— Кто ещё знает? — спросил он, не оборачиваясь.

— Пока только я. И теперь ты.

— Насколько надёжен источник?

— Первичная запись регистра. Не копия, не пересказ и не чьи-то воспоминания. Сам журнал сохранил энергетический отпечаток соединения. Его можно скрыть из официальной отчётности, но нельзя заставить уже совершившуюся передачу не существовать.

Кассиан отпустил портьеру.

— Почему запись вообще оказалась у тебя?

— Я сопоставлял недавние межмировые перемещения с запросами, связанными с Никой. Поднял журналы за последние дни, включая служебные каналы. И наткнулся на это.

— Значит, к Нике вызов может не иметь никакого отношения.

— Может, — согласился Элиот. — И я очень надеюсь, что не имеет.

Кассиан вернулся к столу.

— Ты понимаешь, что кто-то из Рая связался с Адом в обход официального протокола?

— Именно это я пытаюсь тебе объяснить последние десять минут!

— И мы не знаем, кто находился на другом конце.

— Не знаем.

— Не знаем, о чём говорили.

— Нет.

— И даже не можем установить, было ли это единственное соединение.

Элиот поморщился.

— Вот здесь начинается самое неприятное. Я проверил только те записи, к которым сумел получить доступ. Если использовались другие способы связи, они могли вообще не оставить следа в доступных мне журналах.

Кассиан опёрся ладонями о стол.

— Блядь.

— Полностью разделяю твою оценку ситуации.

— Что, за хрень, происходит?!

Элиот развёл руками.

— Если бы я знал, не примчался бы сюда с риском получить сердечный приступ!

Кассиан несколько секунд молча смотрел на него. Затем выдвинул ящик письменного стола, достал небольшой тёмный кристалл и положил рядом с документами.

— Сможешь определить точку отправления внутри Рая?

— Существующей записи недостаточно. Но если получу доступ к исходным данным наблюдательных узлов, попробую сузить область.

— А в Аду?

— То же самое. Только с адскими архивами у меня ещё меньше шансов.

Кассиан задумчиво провёл пальцем по краю кристалла.

— Тогда начнём с того, что доступно. Проверь, были ли похожие соединения раньше. Не только за эту неделю. За последние несколько месяцев.

— Это огромный объём данных.

— Ты же любишь архивы.

— Я люблю порядок! А не копаться в чужих секретах, пока меня пытаются убить за любопытство!

— Найди повторяющиеся сигнатуры. Время, длительность, направление передачи. Всё, что позволит сопоставить записи.

Элиот тяжело вздохнул и достал из жилетного кармана маленький блокнот.

— Хорошо. Но мне понадобится помощь.

— Какая?

— Доступ к закрытым журналам межмировых переходов. И желательно без официального запроса, который увидит половина небесной канцелярии.

Кассиан поднял на него глаза.

— Ты предлагаешь мне нарушить несколько древних соглашений?

— Нет. Я предлагаю тебе вспомнить, что ты древний покровитель целого королевства и у тебя наверняка найдётся законный способ получить нужные сведения.

— Разумеется, — сухо ответил Кассиан. — Ведь за последние несколько часов законные способы прекрасно себя зарекомендовали.

Элиот захлопнул блокнот.

— И ещё одно. Пока мы не выясним, кто участвовал в разговоре, никому не сообщай о записи.

— Даже Михаэлю?

Элиот задумался. Затем медленно покачал головой.

— Не сейчас. Мы не знаем, из какого ведомства был отправлен вызов. Любой официальный запрос может попасть к человеку, который его организовал.

Кассиан посмотрел на разложенные документы.

— Тогда работаем вдвоём.

— И осторожно, — добавил Элиот.

— Это ты говоришь мне?

— Да. Потому что из нас двоих именно ты способен заявиться к архангелу с мечом и потребовать объяснений.

Кассиан невесело усмехнулся.

— Смотря к какому архангелу.

Элиот собрал документы, оставив на столе одну копию выписки.

— Я вернусь в Чистилище. Если удастся найти исходные записи, свяжусь с тобой через защищённый канал.

Кассиан поднял бровь.

— Зарегистрированный, надеюсь?

Элиот замер.

Посмотрел на него.

А затем оба неожиданно рассмеялись — коротко, нервно, почти одновременно.

Смех быстро стих.

Кассиан взял оставленный лист и ещё раз посмотрел на строку, где вместо регистрационного номера стоял прочерк.

— Элиот.

— Что?

— Если найдёшь хоть что-нибудь, не жди до утра.

— Не собирался.

Элиот застегнул портфель и направился к выходу. Кассиан проводил его до двери, снял защитные печати и открыл замок.

На пороге Элиот задержался.

— И всё-таки, — тихо произнёс он, — надеюсь, что этот вызов не связан с Игрой.

Кассиан ничего не ответил.

Элиот вышел на улицу, поправил шляпу и растворился среди прохожих.

Рай. Небесный дворец. Гостевые покои. Вторая половина дня.

— Нет, ну это издевательство какое-то!

Я в очередной раз перечитала записку, разложенную на журнальном столике, и откинулась на спинку дивана. Передо мной лежали три исписанных листа бумаги, на которых я успела составить целую классификацию того, что человек способен потерять безвозвратно.

Селена сидела напротив, забравшись с ногами в глубокое кресло. Прямые тёмные волосы рассыпались по плечам, а в пальцах она задумчиво крошила пирожное над блюдцем.

— Давай ещё раз, — попросила она. — Только медленно.

Я взяла пергамент.

— «Чтобы войти, ты должна отдать мне то, что никогда не сможешь забрать обратно. Но если ты это отдашь, ты больше не захочешь входить».

Селена нахмурилась.

— Может, красоту?

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Ну, отдашь красоту, станешь страшной и больше не захочешь никуда входить. Особенно если там зеркала.

— Селена...

— Ладно, согласна. Неубедительно.

Она задумчиво откусила кусочек пирожного.

— А если голос? Отдашь голос и не сможешь попросить, чтобы тебя впустили.

— Зачем просить, если дверь уже откроется?

— Справедливо.

Я взяла перо и на обратной стороне пергамента добавила к своему списку слово «голос», хотя сама не понимала зачем. Затем зачеркнула его.

— Понимаешь, здесь две части условия. Первая — я должна отдать нечто невозвратное. Вторая — после этого потеряю желание войти. Значит, между ними должна быть прямая связь.

— А если отдать желание?

Я подняла голову.

— Желание чего?

— Войти.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Интересно, — признала я и записала новый вариант. — Но как его отдать? И почему тогда дверь должна открыться?

— Может, она просто вредная.

— Это я уже установила экспериментально.

Селена рассмеялась и потянулась за следующим пирожным.

Я снова погрузилась в размышления. Отдать страх? Тогда почему исчезнет желание войти? Отдать надежду? Память о том, что находится за дверью? Последнее выглядело логичнее, но я уже пробовала память и не получила никакой реакции.

— А что, если она хочет что-то материальное? — предложила Селена. — Например, крыло?

Я машинально повернула голову к своим бело-серебряным крыльям, сложенным за спиной.

— Спасибо. Я их всего два дня как получила.

— Зато вернуть точно не сможешь!

— Селена!

— Всё, молчу!

Она честно продержалась секунд двадцать.

— А может, ей нужен муж?

Я медленно опустила карандаш.

— Какой муж?

— Ну, отдашь ей мужа. Навсегда. А потом передумаешь входить, потому что наконец-то избавилась от проблемы и захочешь отпраздновать.

Я уставилась на подругу. Селена невинно улыбнулась.

— Что? У меня тоже аналитическое мышление. Просто своеобразное.

Не выдержав, я рассмеялась. Селена довольно потянулась за чашкой чая.

— Вот! Уже лучше. А то сидишь здесь с таким лицом, будто собираешься защищать докторскую диссертацию перед комиссией из особо злобных архангелов.

— Знаешь, я бы предпочла диссертацию. Там хотя бы можно оспорить замечания рецензентов.

Я снова посмотрела на пергамент. В голове вертелось несколько новых предположений, каждое из которых требовало проверки. Одно казалось особенно интересным: если дверь реагирует не на предмет, а на внутреннее состояние, возможно, недостаточно просто написать слово.

— Селена, — произнесла я, поднимаясь, — кажется, мне нужно ещё раз туда сходить.

Подруга перестала жевать.

— К двери?

— Да. Хочу проверить несколько вариантов. Вдруг дело не в ответе, а в том, как его предлагаешь?

— Например?

— Например, нужно не просто написать «память», а действительно согласиться расстаться с каким-то воспоминанием. Или произнести ответ вслух. Или...

Я замолчала, снова перебирая возможные способы.

Селена поставила чашку на блюдце.

— Только, пожалуйста, не отдавай ничего ценного, пока не убедишься, что эта штука вообще умеет открываться.

— Постараюсь обойтись без членовредительства.

— И без продажи души.

— Её я уже предлагала. Не заинтересовалась.

Селена покачала головой.

— Избалованные у вас тут двери.

Я свернула пергамент и направилась к выходу. Возле зеркала остановилась, поправила жемчужно-голубую тунику, осторожно расправила затёкшие крылья и позвала ожидавших за дверью офанимов.

— Господа, у нас снова культурная программа. Старое крыло дворца.

Один из них медленно повернул ко мне несколько глаз.

Из кресла донёсся голос Селены:

— Если дверь попросит что-нибудь съедобное, скажи! Я принесу пирожных!

Я улыбнулась, спрятала записку за пояс и вышла в коридор.

Рай. Небесный дворец. Старое крыло. Вторая половина дня.

К моему возвращению коридор ничуть не изменился. Те же высокие окна, через которые на мраморный пол ложились длинные полосы золотистого света, те же неподвижные статуи вдоль стен и та же чёрная дверь, вызывавшая у меня желание познакомить её с тяжёлым молотком.

Два офанима остановились по обе стороны от входа. Один из них повернул ко мне несколько глаз, словно интересовался, собираюсь ли я опять провести здесь ближайший час.

— Не смотрите так, — попросила я. — У нас с ней остались незаконченные дела.

Я разложила на широком подоконнике свои записи, разгладила помятый пергамент с загадкой и подошла к двери. Серебряные линии на обсидиановой поверхности оставались неподвижными. Золотая точка в их центре тускло поблёскивала.

— Ну что, красавица? Продолжим?

Я коснулась поверхности ладонью. Камень оказался прохладным и совершенно обычным на ощупь.

Первой я решила проверить версию Селены.

— Желание войти, — произнесла я и аккуратно вывела слова на появившейся серебристой поверхности.

Надпись медленно растворилась.

Никакой реакции.

— Предсказуемо.

Следующим вариантом стала память о цели моего визита. Я попыталась сформулировать ответ точнее, затем ещё раз, меняя слова и порядок их расположения. Дверь терпеливо принимала мои предложения и столь же терпеливо уничтожала их. Через некоторое время я опустилась на широкий подоконник и принялась перечитывать свои записи. За окном медленно проплывали облака. Где-то далеко звонили колокола, а из открытой галереи доносились голоса прогуливавшихся ангелов.

Я просидела так довольно долго, пока не начала чувствовать, как ноет поясница. После утреннего урока полётов мышцы спины и без того напоминали о себе при каждом неосторожном движении. Крылья тоже устали. Я осторожно расправила их, затем снова сложила, стараясь устроиться удобнее.

Один из офанимов бесшумно приблизился.

— С вами всё в порядке?

— Да, спасибо. Просто пытаюсь договориться с архитектурой.

Он немного помолчал.

— Вам требуется помощь?

Я посмотрела на дверь, потом на него.

— А вы знаете, как её открыть?

— Нет.

— Тогда мы в одинаковом положении.

Офаним вернулся на своё место.

Я ещё раз подошла к чёрной поверхности. Перечитала загадку вслух, медленно, стараясь не пропустить ни одного слова. Потом попробовала несколько последних вариантов, которые раньше показались слишком нелепыми даже для проверки.

Ничего.

В какой-то момент я поймала себя на том, что уже не столько размышляю, сколько раздражённо перебираю одни и те же слова.

— Да чтоб тебя...

Я прислонилась лбом к прохладному камню и закрыла глаза.

Перед глазами возник Люцифер. Я вспомнила нашу последнюю встречу в Белом Покое, защитные печати, удерживавшие его сущность, и осторожные объяснения Рафаэля. Сейчас состояние Люцифера оставалось стабильным, но никто не мог сказать, сколько это продлится. Печати сдерживали разрушительный процесс, не устраняя его причину. Рано или поздно наступит очередное ухудшение, и тогда всё начнётся сначала.

Самым страшным было то, что никто до сих пор не предложил решения. Ни Рафаэль с его знаниями, ни остальные небесные специалисты не смогли найти способ остановить происходящее. Они могли наблюдать, рассчитывать, поддерживать действие печатей и надеяться, что выигранного времени хватит для новых поисков.

А я стояла в коридоре и спорила с дверью.

Я выпрямилась, собрала листы с подоконника и аккуратно сложила их вчетверо.

— Знаешь что? — сказала я, глядя на обсидиановую поверхность. — Хватит.

От собственных слов стало неожиданно легче.

Я устала. Устала от загадки, от бесконечных предположений, от необходимости доказывать куску чёрного камня, что достойна пройти внутрь. Мне хотелось увидеть Люцифера, узнать, как он себя чувствует, поговорить с Рафаэлем. В конце концов, просто выпить чаю с Селеной, которая наверняка уже успела уничтожить все оставшиеся пирожные.

Я посмотрела на дверь в последний раз.

— Я больше не хочу входить. Можешь оставить свои секреты себе.

И повернулась к офанимам.

— Господа, возвращаемся.

За моей спиной раздался тихий металлический звон.

Я остановилась.

Обернулась.

Серебряные линии на двери медленно пришли в движение. Они скользили по чёрной поверхности, переплетались, расходились и снова соединялись, образуя сложный узор. Золотая точка в центре разгорелась мягким светом, а затем по камню сверху донизу прошла тонкая вертикальная трещина.

Я замерла.

Тяжёлые створки начали расходиться.

Из темноты за ними потянуло прохладным воздухом, пахнущим старой бумагой, древесиной и чем-то едва уловимо пряным.

— Серьёзно?.. — прошептала я.

Дверь раскрылась достаточно широко, чтобы я могла увидеть уходящую внутрь лестницу. На её ступенях загорались небольшие светильники, один за другим, освещая каменные стены.

Я оглянулась на офанимов.

— Кажется, нас пригласили.

Один из них приблизился к порогу, но едва коснулся его, как между створками вспыхнула прозрачная золотистая преграда. Ангел отступил. Второй попробовал приблизиться с другой стороны и столкнулся с тем же препятствием.

Я осторожно протянула руку.

Моя ладонь свободно прошла сквозь мерцающий свет.

— Интересно...

Офанимы обменялись коротким взглядом — если подобное вообще можно было сказать о существах, состоявших преимущественно из крыльев, колёс и глаз.

— Мы не можем сопровождать вас, — произнёс один.

— Я заметила.

— Согласно приказу Михаэля, мы обязаны обеспечивать вашу безопасность.

Я посмотрела на освещённую лестницу.

— Я только осмотрюсь. Если там что-то опасное, сразу вернусь.

— Мы должны сообщить о невозможности продолжать сопровождение.

— Разумеется, — ответила я. — Вы выполняете свою работу.

Я ещё раз взглянула на открывшийся проход, поправила сложенные крылья и осторожно переступила порог.

Золотистая преграда за моей спиной вспыхнула ярче.

Я успела услышать, как один из офанимов произнёс моё имя, прежде чем тяжёлые створки бесшумно сомкнулись.

На несколько секунд я осталась в полной темноте.

Затем светильник над первой ступенью загорелся ярче, следом вспыхнул второй, третий...

Я медленно выдохнула и посмотрела вниз.

Лестница уходила в глубину дворца.

— Ну, — пробормотала я, — теперь хотя бы посмотрим, ради чего столько мучений.

И начала спускаться.

Рай. Небесный дворец. Кабинет Михаэля. Вторая половина дня.

В кабинете Михаэля царил тот особенный порядок, который бывает только у военных: всё лежало на своих местах, кроме документов, требовавших немедленного внимания. Таких документов сегодня оказалось неприлично много.

Над широким столом парила объёмная карта небесных рубежей. Тонкие золотые линии обозначали защитные контуры, голубые огни — расположение патрулей, а несколько тревожно мерцающих точек у внешних границ уже третий час портили Михаэлю настроение.

Он стоял перед картой, сверяя очередной отчёт, когда на столе вспыхнул сигнальный кристалл.

— Докладывайте.

Над кристаллом возникло изображение коридора старого крыла. В кадре виднелась высокая чёрная дверь с серебряными узорами, перед которой стояла Ника. Два офанима передавали запись одновременно, с разных ракурсов.

Михаэль нахмурился.

— Что она опять делает?

На записи Ника что-то произнесла, повернулась к сопровождающим, и вдруг серебряные линии на двери пришли в движение.

Михаэль медленно выпрямился.

Створки разошлись.

Ника шагнула внутрь.

Офанимы попытались последовать за ней, но золотистая преграда не позволила им пересечь порог. Через мгновение дверь закрылась.

Под изображением появилось сообщение:

«Объект сопровождения проник в закрытое помещение старого крыла. Доступ сопровождающим заблокирован. Местонахождение объекта внутри помещения установить невозможно. Ожидаем распоряжений».

Михаэль несколько секунд смотрел на опустевший коридор, затем закрыл глаза и медленно вдохнул.

— Да что б тебя!!!

Где-то на столе жалобно звякнула чернильница.

Архангел открыл глаза, ещё раз просмотрел запись, выделил нужный фрагмент и вызвал семейный канал связи.

Получатели: Рафаэль. Уриэль. Сариил. Ханиэль.

Он прикрепил видеозапись, некоторое время смотрел на пустое поле сообщения, затем напечатал:

«Новый ппц».

И отправил.

Спустя три секунды на экране появился ответ Ханиэль:

«МИХАЭЛЬ, ЧТО ТЫ ОПЯТЬ СДЕЛАЛ?!»

Михаэль уставился на сообщение.

— Я?!

Он схватил со спинки кресла форменный плащ и направился к двери.

На ходу отправил офанимам приказ:

«Оставаться у входа. Никого не пропускать. Немедленно сообщить о любых изменениях».

Дверь кабинета захлопнулась с таким грохотом, что объёмная карта над столом на мгновение пошла рябью.

Часть LXVI. «Секреты Рая. Список неполный»

Рай. Небесный дворец. Тайный архив. Вторая половина дня.

Лестница закончилась неожиданно. Я сделала последний шаг и оказалась в просторном круглом зале, от которого во все стороны расходились узкие проходы между высокими стеллажами.

Первым делом меня поразила тишина. Не та привычная, уютная, какая бывает в библиотеках, а какая-то совершенно неподвижная. Здесь не слышалось ни шелеста страниц, ни далёких голосов, ни даже ветра. Только мои шаги негромко отдавались под сводчатым потолком.

Вдоль стен тянулись полки, заполненные каменными скрижалями, металлическими пластинами, свитками и странными предметами, назначение которых я предпочла пока не выяснять. Некоторые скрижали были такими древними, что надписи на них почти стёрлись. Другие выглядели совершенно новыми, словно их положили сюда вчера.

Свет исходил от небольших шаров, паривших между стеллажами. Они неторопливо перемещались по проходам, освещая то одну, то другую полку.

— Ну здравствуй, кладовая небесных секретов, — пробормотала я, оглядываясь. — Надеюсь, у тебя хотя бы каталог имеется.

Каталог нашёлся.

На торцах стеллажей располагались узкие таблички с названиями разделов, выведенными тонкими золотыми буквами. Я прошла вдоль первого ряда, читая их вслух.

— «Сотворение и первичные законы»... «Небесные иерархии»... «Утраченные языки»...

За следующим поворотом обнаружились «Прецеденты нарушения воли Творца», «Запрещённые вмешательства» и «Существа, исключённые из реестров».

Я остановилась возле последней таблички.

— Интересно, а исключённые об этом знают?

Ответа, разумеется, не последовало.

Я двинулась дальше, внимательно изучая названия. Где-то здесь должны были храниться сведения о переходах между мирами. Если, конечно, этот архив действительно содержал то, что не полагалось знать обычным обитателям Рая.

Раздел «Межмировые границы» обнаружился довольно быстро.

Я даже обрадовалась.

Напрасно.

Первые несколько скрижалей подробно описывали устройство небесных рубежей, принципы их охраны и последствия несанкционированного пересечения. Следующие оказались посвящены древним соглашениям между мирами. В одном из документов перечислялись виды разрешённых переходов, но напротив большинства стояли отметки об отмене или ограничении доступа.

Я провела пальцем по краю очередной пластины.

— Прекрасно. Даже в тайном архиве бюрократия.

Раздел «Ад» оказался ещё обширнее. Там хранились сведения о границах владений, древних договорах, нарушениях соглашений и каких-то давно закрытых проходах. Я внимательно просмотрела несколько скрижалей, но всякий раз находила либо описание исторических событий, либо правила, которые давно утратили силу.

Один документ оказался настолько повреждённым, что от него сохранилась только середина. Другой содержал исключительно перечень имён. Третий был запечатан знаком, который неприятно нагрелся, едва я попыталась к нему прикоснуться.

— Хорошо-хорошо, — сказала я, отдёргивая руку. — Не очень-то и хотелось.

Постепенно я добралась до раздела «Перемещения».

Здесь обнаружились описания портальных систем, способы определения координат между мирами и целая скрижаль, посвящённая ошибкам при перемещении. Судя по количеству перечисленных последствий, ошибаться при открытии портала было крайне нежелательно.

Я продолжала поиски, возвращаясь к началу особенно запутанных текстов и пытаясь разобраться в древних формулировках. Несколько раз мне попадались упоминания артефактов, способных воздействовать на пространственные границы. Но одни были уничтожены, другие утрачены, а третьи представляли собой части сложных механизмов, которые невозможно было использовать по отдельности.

Вскоре я перестала считать просмотренные скрижали. Пальцы покрылись тонким слоем пыли, шея затекла, а от бесконечных перечней, дат и непонятных обозначений начала болеть голова.

Наконец я опустилась на небольшую скамью между стеллажами.

— Замечательно, Ника. Ты проникла в секретный архив самого Рая, Михаэль наверняка уже готовит тебе торжественную казнь, а всё, что ты выяснила, — это то, что порталы существуют. Сенсационное открытие.

Я потёрла лицо ладонями.

Хотелось пить. Ещё сильнее хотелось найти хоть что-нибудь, ради чего стоило продолжать поиски.

Я поднялась, решив проверить последний ряд и на сегодня закончить. В конце концов, даже если здесь имелся нужный мне документ, я могла просто не знать, как он называется.

За очередным поворотом обнаружился небольшой боковой проход, почти скрытый выступающим стеллажом. Освещение здесь было слабее, а таблички располагались не на уровне глаз, как в остальных рядах, а высоко над полками.

Я прищурилась, разбирая надписи.

«Невозможные рождения».

«Нарушения первичного порядка».

«Несостоявшиеся пророчества».

— Ого, — пробормотала я. — А у вас тут весело.

Следующая табличка гласила: «События, не имевшие права произойти».

Я невольно усмехнулась.

— Кажется, мне сюда. По крайней мере, по формальным признакам.

Я уже собиралась пройти дальше, когда заметила между двумя широкими стеллажами ещё один, значительно более узкий. Его почти полностью закрывали соседние полки, и с центрального прохода он был совершенно не виден.

Над ним висела небольшая потемневшая пластина.

Я сделала шаг ближе, осторожно смахнула с неё пыль и прочитала:

«Артефакты Первого Творения».

Ниже, гораздо более мелкими буквами, значилось:

«Сохранившиеся. Утраченные. Изъятые из обращения».

Я медленно опустила руку.

— А вот это уже интересно...

Я осторожно вытащила первый фолиант.

В отличие от остальных документов архива, здесь хранились преимущественно книги. Тяжёлые, в потемневших кожаных переплётах, с металлическими застёжками и названиями, вытисненными на корешках. Некоторые выглядели так, будто пережили несколько концов света и совершенно не собирались переживать ещё один.

Я раскрыла ближайший том.

«Осколок Первой Ночи. Свойства, происхождение, случаи применения».

— Красивое название, — пробормотала я, пробегая глазами страницу. — Но мне бы что-нибудь менее поэтичное и более практичное.

Следующий фолиант оказался посвящён сосуду, способному сохранять голоса умерших. Третий — зеркалу, в котором отражались события, никогда не происходившие. Четвёртый содержал описание семи печатей, созданных ещё до разделения миров.

Я задержалась на нём немного дольше, но ничего полезного не обнаружила.

Книги стояли без видимого порядка. Рядом с тонкими сборниками встречались огромные тома, которые приходилось вытаскивать обеими руками. Некоторые страницы были покрыты мелкими письменами, другие — подробными рисунками, схемами и непонятными обозначениями.

Постепенно на скамье возле стеллажа выросла небольшая стопка просмотренных фолиантов.

Я потянулась за очередным и едва удержала его, когда тяжёлый переплёт неожиданно выскользнул из пальцев.

— Тише, тише! — прошептала я, прижимая книгу к груди. — Только тебя мне здесь разбить не хватало.

На обложке не было названия. Лишь выцветший круг, пересечённый несколькими тонкими линиями.

Я открыла фолиант.

Первые страницы оказались посвящены артефактам, управлявшим течением времени. Дальше шли предметы, способные изменять материю, и какие-то странные устройства, предназначенные для сохранения пространств после их разрушения.

Я уже собиралась закрыть книгу, когда взгляд зацепился за несколько слов в нижней части страницы.

«...перемещение между...»

Остальная надпись была затёрта.

Я наклонилась ближе, осторожно повернула книгу к свету и провела пальцем вдоль повреждённой строки. Пергамент здесь был истончён, словно кто-то долго и старательно соскабливал написанное.

— Между чем? — тихо спросила я.

Ответа, разумеется, не последовало.

Я перевернула страницу.

И замерла.

Посередине пожелтевшего листа, в окружении тонкого орнамента, сохранилось название:

СЕРДЦЕ ПЕРВОГО РАССВЕТА

Под ним располагалась небольшая иллюстрация.

На первый взгляд артефакт напоминал прозрачную сферу размером с небольшое яблоко. Внутри неё переплетались две тончайшие нити — золотая и чёрная. Они изгибались вокруг общего центра, не соприкасаясь друг с другом, а между ними мерцала крошечная серебряная искра.

Рисунок был выполнен настолько искусно, что мне на мгновение показалось, будто нити действительно движутся.

Я придвинула книгу ближе.

Под изображением сохранилось несколько строк.

«Сердце Первого Рассвета. Артефакт Первого Творения. Единственный известный экземпляр».

«Происхождение: сведения изъяты из общего реестра».

«Основное свойство: создание межмировых переходов посредством пространственного соединения...»

Дальше текст обрывался. Несколько строк были выскоблены до самого основания пергамента, а на их месте остались лишь неровные светлые полосы.

Я перелистнула страницу, надеясь найти продолжение.

Там обнаружилась таблица с обозначениями, большая часть которых была перечёркнута. Рядом сохранилась короткая приписка:

«Условия активации: см. первоначальный протокол».

Ниже кто-то оставил пометку другими чернилами:

«Протокол изъят».

— Ну конечно, — вздохнула я. — А зачем нам подробности? Вдруг кто-нибудь случайно разберётся.

Я вернулась к предыдущей странице.

Под описанием находился ещё один небольшой раздел.

Местонахождение.

«Передан на личное хранение Творцу. Небесный дворец. Кабинет».

Я перечитала строку дважды, не сразу поверив собственным глазам.

Ниже сохранилось несколько слов:

«Находится под Его защитой со времён появления последней...»

Продолжение отсутствовало.

Не было даже следов стёртых букв. Нижняя часть листа оказалась аккуратно отрезана, а следующая страница начиналась с совершенно другого раздела.

Я осторожно приподняла край пергамента, проверила переплёт и заглянула между листами.

Ничего.

— Последней чего? — пробормотала я. — Эпохи? Войны? Катастрофы?

Я ещё некоторое время изучала повреждённую страницу, но затем оставила бесполезное занятие.

Важнее было другое.

Передо мной лежало описание реально существующего артефакта, способного создавать переходы между мирами. Не легенда, не упоминание уничтоженного предмета и не очередная инструкция по эксплуатации давно закрытого портала.

Он существовал.

И, судя по записи, до сих пор находился в Небесном дворце.

Я вновь посмотрела на изображение прозрачной сферы, стараясь запомнить каждую деталь. Затем перевела взгляд на строку о местонахождении.

Кабинет Творца.

У меня неприятно похолодело внутри.

Я медленно откинулась на спинку скамьи.

Нет. Ну нет же.

Я знала этот кабинет. Была там. Видела удивительный стол, на котором одновременно жили четыре времени года, необычное кресло и самого хозяина, который совершенно спокойно предлагал мне груши.

Того самого хозяина, который совсем недавно сказал, что гордится мной.

Я посмотрела на книгу.

Потом на потолок.

— Господи...

Помолчала.

— Хотя нет. В данном случае это совершенно неподходящее обращение.

Я закрыла глаза и несколько секунд сидела неподвижно.

Потому что ситуация, если отбросить все красивые формулировки, выглядела предельно просто.

Чтобы попытаться спасти Люцифера, мне предстояло обокрасть самого Творца.

Я снова открыла глаза.

— Ну что, Ника, — тихо произнесла я. — Поздравляю. Твоя карьера преступницы выходит на божественный уровень.

Я ещё несколько минут сидела перед раскрытым фолиантом, глядя на изображение Сердца Первого Рассвета.

Мысли отказывались выстраиваться в привычную последовательность. Стоило мне представить, как я незаметно пробираюсь в кабинет Бога, чтобы украсть принадлежащий ему артефакт, как воображение услужливо подсовывало следующую картину: Творец сидит в своём необычном кресле, смотрит на меня поверх чашки чая и интересуется, не забыла ли я прихватить что-нибудь ещё.

От этого становилось совсем нехорошо.

Я закрыла книгу, потом снова открыла на нужной странице.

Может, я что-то неправильно поняла? Может, существовал другой способ получить Сердце? Попросить, например.

Я представила этот разговор.

«Здравствуйте, Господи. Не могли бы вы одолжить мне древний артефакт, предназначение которого засекречено, а инструкция по применению уничтожена? Обещаю обращаться бережно».

Нет. Почему-то мне казалось, что за подобной просьбой последует несколько весьма неудобных вопросов.

А отвечать на них я пока не могла.

Я медленно выдохнула, потёрла виски и ещё раз посмотрела на рисунок. Две нити, золотая и чёрная, обвивали крошечную серебряную искру. Красиво. Почти невинно.

Совершенно неподходящий внешний вид для предмета, способного обеспечить мне неприятности вселенского масштаба.

Я тщательно запомнила название, описание и местонахождение. Затем закрыла фолиант и поставила его обратно, стараясь не оставить никаких следов своего любопытства.

Решать, что делать с находкой, предстояло позже. Сейчас мне нужно было выбраться отсюда.

Я поправила тунику, осторожно расправила затёкшие крылья и направилась к лестнице.

На обратном пути архив показался ещё тише. Светящиеся шары неспешно сопровождали меня вдоль стеллажей, а золотые буквы на табличках поблёскивали в полумраке.

У подножия лестницы я задержалась, бросив последний взгляд на уходящие в глубину проходы.

— Спасибо за гостеприимство, — пробормотала я. — Надеюсь, больше не увидимся.

Поднявшись по ступеням, я подошла к чёрной двери. На внутренней стороне обнаружилась небольшая серебряная пластина. Стоило мне коснуться её, как створки бесшумно разошлись.

И я обнаружила, что за время моего отсутствия коридор несколько изменился.

Прежде всего, в нём стало значительно больше архангелов.

Михаэль стоял посреди коридора со скрещёнными на груди руками. Судя по выражению его лица, он уже успел мысленно похоронить меня, воскресить и снова убить за нарушение всех мыслимых правил безопасности.

Рядом Уриэль изучал длинный пергамент, исписанный формулами. Рафаэль, прислонившись к стене, наблюдал за происходящим с выражением человека, который давно перестал удивляться чужим способностям создавать проблемы.

Чуть поодаль Сариил, убрав длинные серебряные волосы за плечо, сверял какие-то записи с надписью на двери. Ханиэль стояла рядом и, кажется, получала от происходящего совершенно неприличное удовольствие.

Два моих офанима находились возле входа. Судя по тому, как быстро повернулись ко мне десятки их глаз, они были рады моему возвращению.

— ...если рассматривать вторую часть условия как логическое отрицание первоначального намерения, — говорил Уриэль, — возникает противоречие, которое...

Он замолчал.

Михаэль медленно повернул голову.

Рафаэль выпрямился.

Я остановилась.

Посмотрела на них.

Потом на исписанный пергамент.

— Ой, — сказала я.

— ОЙ?! — переспросил Михаэль.

— Ну... здравствуй.

Уриэль шагнул ко мне, совершенно проигнорировав грозный вид брата.

— Как ты открыла дверь?

— Вежливо.

— Ника! — рявкнул Михаэль.

— Не с первого раза, — уточнила я.

Рафаэль отвернулся к стене. Его плечи подозрительно дрогнули.

— Ты понимаешь, — произнёс Уриэль, — что мы уже сорок минут пытаемся установить принцип работы этого механизма?

Я посмотрела на часы в конце коридора.

— Сорок минут? Ох, как я вас понимаю.

— Ника, — очень тихо произнёс Михаэль, — ты представляешь, что здесь происходило?

— Судя по количеству присутствующих, внеочередное заседание семейного совета.

Я попыталась улыбнуться, но Михаэль даже не изменился в лице. Он смотрел на меня так пристально, что улыбка сама собой исчезла. За его спиной медленно шевелились огромные крылья, и по тому, как напряжённо были приподняты верхние перья, я поняла: командующий небесным воинством сейчас с трудом удерживает себя в руках.

Я оглянулась на закрывшуюся дверь.

— Михаэль, я просто…

— Ты исчезла, Ника.

Он произнёс это негромко, почти спокойно, но именно от этой сдержанности мне стало не по себе.

— Офанимы сообщили, что ты прошла через неизвестную защиту. Мы пытались установить твоё местонахождение, проверить состояние, хотя бы убедиться, что ты жива. Ничего. Ни один способ наблюдения не сработал.

Он на мгновение отвёл взгляд, сжал пальцами переносицу и только потом снова посмотрел на меня.

— Я уже собирался вызывать Отца.

Вот теперь мне стало по-настоящему стыдно.

— Прости, — тихо сказала я. — Я не знала, что дверь полностью отрезает связь. И не собиралась задерживаться так надолго.

— А сколько собиралась? — спросил Михаэль.

Я вспомнила бесконечные стеллажи, пыльные фолианты и собственные попытки разобраться в древних письменах.

— Минут на десять.

Рафаэль, стоявший рядом, едва заметно покачал головой.

— С твоими десятью минутами, Ника, нам однажды придётся вводить отдельную единицу измерения времени.

Я виновато посмотрела на него. Он не улыбался, хотя в голосе прозвучала привычная мягкая ирония. Подойдя ближе, Рафаэль осторожно коснулся моего плеча и внимательно заглянул в лицо.

— Ты не ранена? Ничего необычного не чувствуешь?

— Нет. Только устала немного.

Он задержал ладонь на моём плече ещё на несколько секунд, словно проверяя собственные ощущения, затем отступил.

— По крайней мере, физически всё в порядке, — сообщил он Михаэлю.

— Физически, — повторил тот и тяжело вздохнул.

— Что там находится? — неожиданно спросил Уриэль.

До этого он стоял возле двери, держа в руках пергамент, исписанный аккуратными строками. Теперь архангел смотрел на меня с неподдельным интересом.

— Архив, — ответила я.

Уриэль медленно опустил пергамент.

— Архив…

Он повернулся к чёрным створкам. На его лице отразилось странное выражение — смесь изумления и профессионального восторга.

— Значит, старые упоминания не были ошибкой.

— Какие упоминания?

— В нескольких древних описях встречается описание закрытого хранилища. Без указания местоположения, без перечня содержимого. Я считал, что речь идёт об утраченном собрании документов.

Он подошёл к двери и провёл пальцами по серебряным линиям. Те остались неподвижными.

— И всё это время оно находилось здесь…

В его голосе прозвучало такое искреннее сожаление об упущенных возможностях, что я невольно представила, сколько бессонных ночей теперь ожидает небесного архивариуса.

— Там действительно много старых документов, — осторожно подтвердила я.

— Каких?

Вопрос прозвучал совершенно естественно. И всё же я почувствовала, как неприятно сжался желудок.

Перед глазами снова возникла пожелтевшая страница фолианта. Прозрачная сфера с переплетёнными нитями. Строка о местонахождении артефакта.

Кабинет Творца.

— Самых разных, — ответила я после короткой паузы. — Древние договоры, сведения о мирах, какие-то реестры. Я успела посмотреть совсем немного.

Уриэль задумчиво кивнул, но Михаэль, стоявший напротив, вдруг прищурился.

— А зачем ты вообще туда пошла?

Я встретилась с ним взглядом.

Вопрос был ожидаемым. И всё-таки я оказалась к нему совершенно не готова.

— Хотела найти сведения о переходах между мирами.

— Почему?

— Потому что мы ищем способ помочь Люциферу, — ответила я. — А пока никто не знает, что делать дальше.

На лице Михаэля что-то изменилось. Гнев не исчез, но стал тише. Он посмотрел на Рафаэля, и тот едва заметно опустил глаза.

Несколько секунд мы молчали.

— Ника, — произнёс наконец Михаэль, — я понимаю, почему ты ищешь ответы. Но ты не можешь подвергать себя опасности каждый раз, когда тебе кажется, что появилась новая возможность.

Я хотела возразить, однако слова застряли в горле.

Потому что он был прав. И потому что, если бы мне снова пришлось выбирать между его спокойствием и возможностью найти способ спасти Люцифера, я всё равно пошла бы в этот архив.

Михаэль, кажется, прочитал ответ по моему лицу.

Он устало выдохнул.

— Даже не говори. Я уже понял.

Уриэль, до этого внимательно слушавший нас, снова развернул свой пергамент.

— Есть ещё один вопрос.

Я посмотрела на него.

— Как ты открыла дверь?

— Не сразу, — призналась я.

— Это очевидно. — Он указал на исписанные листы, разложенные на подоконнике. — Мы проверили несколько десятков вариантов. Я попытался установить закономерность между условиями загадки, но пока ни одна гипотеза не выдержала проверки.

Он говорил спокойно, однако я заметила, как крепко его пальцы сжимали край пергамента.

— Мне необходимо знать решение.

Я посмотрела на дверь.

Странно. Ещё совсем недавно я сама стояла перед ней, готовая отдать что угодно за возможность оказаться по другую сторону. Теперь же мне совершенно не хотелось возвращаться туда. Во всяком случае, сегодня.

— Нет, Уриэль.

Он замолчал.

— Что — нет?

— Я не скажу тебе ответ.

В его глазах мелькнуло искреннее недоумение.

— Почему?

Я задумалась. Можно было отшутиться, придумать какую-нибудь нелепость, сослаться на усталость. Но после всего увиденного в архиве мне не хотелось ни лгать, ни продолжать этот разговор.

— Потому что не хочу.

Уриэль несколько секунд смотрел на меня, словно ожидал продолжения. Затем медленно свернул пергамент.

— Ты понимаешь, что мы говорим о помещении, которое может содержать сведения исключительной важности?

— Понимаю.

— И всё же отказываешься?

— Да.

Он отвёл взгляд к двери. Я почти физически ощутила, как в его голове продолжают складываться и распадаться логические конструкции.

— Любопытно, — произнёс он наконец.

— Что именно?

— Ты не пытаешься убедить нас, что забыла ответ. Не утверждаешь, что дверь открылась случайно. Ты сознательно отказываешься делиться решением.

— Именно.

Уриэль задумчиво провёл пальцем по краю пергамента.

— Значит, у тебя есть причина.

Я ничего не ответила.

Ханиэль, всё это время стоявшая немного в стороне, перестала разглядывать дверь. Её взгляд задержался на моём лице, и мне показалось, что она заметила гораздо больше, чем я хотела показать.

— Уриэль, — негромко произнесла она, — оставь её пока.

— Но…

— Ты уже услышал ответ.

Он посмотрел на сестру, затем снова на меня. Спорить не стал, хотя по выражению его лица было ясно, что к этому разговору он ещё вернётся.

Михаэль тем временем подошёл к офанимам и отдал несколько коротких распоряжений. Один из них переместился ближе к двери, второй остался у стены. Я услышала слова «постоянное наблюдение» и «немедленный доклад» и предпочла не уточнять подробности.

Рафаэль осторожно коснулся моего локтя.

— Тебе действительно лучше отдохнуть.

Я благодарно кивнула.

Только теперь, когда напряжение начало отпускать, я почувствовала, насколько устала. Ныли мышцы спины, пересохло во рту, а мысли путались от обилия сведений, которые ещё предстояло осмыслить.

— Михаэль, — позвала я.

Он обернулся.

— Я правда не хотела вас пугать.

Некоторое время он молча смотрел на меня. Потом подошёл и положил тяжёлую ладонь мне на плечо.

— Я знаю, Ника.

В его голосе больше не было гнева.

— Но постарайся хотя бы иногда помнить, что здесь есть те, кому не всё равно, вернёшься ты или нет.

От этих слов у меня болезненно сжалось сердце.

— Постараюсь, — прошептала я.

Он кивнул и отпустил меня.

Ханиэль подошла ближе и осторожно взяла меня под руку.

— Пойдём. Тебе сейчас действительно нужен отдых.

Мы направились к выходу. Я чувствовала спиной взгляд Уриэля, который уже снова развернул пергамент и склонился над загадкой. Михаэль остался возле двери, негромко обсуждая что-то с Сариилом.

Лишь когда мы свернули за угол и голоса остались позади, Ханиэль замедлила шаг.

— Ты что-то нашла, — сказала она.

Я посмотрела на неё.

Это не было вопросом.

— Почему ты так решила?

— Потому что вошла туда одна Ника, а вышла совсем другая.

Я попыталась улыбнуться.

— Может, просто устала?

Ханиэль внимательно посмотрела мне в глаза. Потом неожиданно отвела взгляд, словно решила не задавать вопрос, на который я пока не готова ответить.

— Может быть, — тихо согласилась она.

Мы продолжили путь. За высокими окнами простирались залитые золотистым светом сады. Где-то внизу смеялись ангелы, над белыми башнями кружили птицы, а по мраморным галереям неспешно прогуливались обитатели Рая.

Ханиэль молча шла рядом, не торопя меня с объяснениями. Мы миновали длинную галерею, залитую вечерним светом, и вышли к широкой лестнице. Где-то внизу негромко переговаривались ангелы, слышался плеск воды в фонтане.

Я остановилась на верхней ступени.

— Ханиэль, можно тебя кое о чём попросить?

Она повернулась ко мне. В её взгляде ещё оставалось любопытство, но расспрашивать об архиве она не стала.

— Конечно.

Я помедлила, подбирая слова.

— Отведи меня к Люциферу. Ненадолго. Мне нужно с ним поговорить.

Ханиэль чуть нахмурилась.

— Сейчас?

— Если Михаэль разрешит. Я понимаю, что у него режим, печати, наблюдение… — Я невольно сжала пальцы на перилах. — Мне не нужно ничего нарушать. Пусть офанимы останутся рядом. Или ты сама. Просто несколько минут.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Ты ведь видела его совсем недавно.

— Знаю.

— Что-то случилось?

Я покачала головой.

— Нет. Ничего нового.

Ханиэль не сразу ответила. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на крепко сжатых пальцах.

— Ты очень напряжена, Ника.

— День насыщенный, — попыталась я улыбнуться.

Она не поддержала улыбку, но мягко накрыла мою руку своей.

— Хорошо. Пойдём. Только сначала я свяжусь с Михаэлем.

Я благодарно кивнула.

Разрешение пришло не сразу.

Мы ждали в небольшой галерее возле Белого Покоя. Ханиэль связалась с Михаэлем, коротко объяснила мою просьбу и выслушала его ответ. Судя по тому, как она прикрыла глаза, командующий небесным воинством высказал всё, что думал о моих сегодняшних передвижениях.

В конце концов он согласился.

Десять минут. Под наблюдением офанимов. Не приближаться к защитным печатям и не предпринимать никаких действий, способных нарушить их работу.

Всего десять минут на разговор, к которому я сама ещё не была готова.

Когда мы подошли к Белому Покою, я невольно замедлила шаг. Внешне здесь почти ничего не изменилось. Всё те же светлые стены, высокие своды, мягкое сияние магических светильников. Тишина, которую не нарушали ни торопливые шаги, ни разговоры персонала.

У входа стояли офанимы. Их многочисленные глаза следили за каждым нашим движением. За ними располагалась первая защитная преграда — едва различимая в воздухе золотистая плоскость, по которой медленно расходились концентрические круги.

Один из стражей проверил разрешение Михаэля.

Только после этого проход открылся.

Ханиэль осталась снаружи.

— Я буду здесь, — сказала она.

Я кивнула и вошла.

Внутри было тихо.

Не той уютной тишиной, которая бывает в спальне поздним вечером, а плотной, почти осязаемой. Даже мои шаги по гладкому полу звучали непривычно глухо. Защитные печати охватывали помещение целиком. Огромные символы мерцали на стенах и под сводами потолка, переплетаясь в сложную систему сдерживания. Свет то разгорался, то приглушался, словно всё пространство медленно дышало.

Я знала, для чего они предназначены.

Без них демоническая сущность Люцифера могла причинить Раю непоправимый вред. С ними он оставался здесь, запертый в собственном доме, пока их воздействие постепенно разрушало его.

И никто не знал, как разорвать этот круг.

Два офанима остались за внешней защитной преградой. Отсюда они могли следить за состоянием печатей и немедленно вмешаться при угрозе, но наши слова до них не доносились.

Люцифер стоял у окна, задумчиво разглядывая сад, залитый мягким вечерним светом. Серебряные печати медленно переливались на стенах, отбрасывая на белый мрамор причудливые блики. Он услышал, как открылась дверь, и обернулся. На его лице мелькнуло выражение, которое я уже научилась замечать: короткая, почти мальчишеская радость, прежде чем привычная насмешливая улыбка вернула ему облик самоуверенного повелителя Ада.

— Надо же, какие люди. — Он окинул меня неторопливым взглядом, задержавшись на растрепавшихся кудрях. — А я уж решил, что ты нашла себе компанию поприличнее. Хотя, учитывая местный контингент, задача практически невыполнимая.

— Ты забыл добавить «скромнее».

— Скромнее меня? Ведьмочка, не требуй невозможного.

Он усмехнулся и направился ко мне, совершенно свободно, без малейшего намёка на недавнюю слабость. Вода Первичного Источника действительно помогла: движения снова обрели прежнюю уверенность, исчезла болезненная осторожность, с которой он ещё недавно поворачивался или поднимался с постели. Если бы не серебряные узоры, опоясывавшие стены, можно было бы представить, что мы встретились где-нибудь в его дворце, а не в комнате, из которой ему запрещено выходить.

Я невольно задержала на нём взгляд. Белая рубашка была расстёгнута у горла, рукава небрежно закатаны до локтей. В этой непривычной для него одежде Люцифер выглядел почти по-домашнему, хотя спокойная властность, с которой он двигался, никуда не исчезла.

— Что? — поинтересовался он, заметив мой взгляд. — Проверяешь качество работы небесных лекарей или просто любуешься?

— Проверяю, не испортила ли тебя райская жизнь.

— Боюсь, для этого потребуется значительно больше времени. И гораздо более убедительные соблазны.

Последние слова он произнёс с лёгкой хрипотцой, чуть склонив голову. Я уже открыла рот, собираясь ответить, но он остановился совсем близко, и привычная колкость неожиданно застряла у меня в горле. Я стояла перед ним и совершенно не представляла, что делать с руками.

Люцифер, впрочем, не собирался облегчать мне задачу. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах и вернулся к глазам. Насмешка ещё оставалась в уголках рта, но в самих глазах появилось что-то другое — внимательное, тёплое, чуть настороженное. Он поднял руку, словно собирался коснуться моей щеки, однако вместо этого легко подцепил пальцами выбившийся из причёски локон.

— Опять воевала с расчёской?

— Она первая начала.

— Не сомневаюсь. Ты вообще удивительно миролюбивое создание. Пока никто не пытается тебе возражать.

Он пропустил прядь между пальцами и отпустил. Мы оба улыбались, но почему-то ни один не спешил отступить. Я чувствовала тепло его тела даже через небольшое расстояние, улавливала знакомый терпкий аромат и всё отчётливее понимала, что обычное приветствие незаметно превратилось в нечто гораздо более сложное.

Люцифер чуть приподнял бровь, словно уловил мои мысли.

— Ну что, ведьмочка? Будем и дальше изображать дипломатический приём?

Я рассмеялась, и он, не дожидаясь ответа, раскрыл объятия.

Я шагнула к нему почти с облегчением. Его руки сомкнулись у меня за спиной, мои легли ему на плечи, и на первое мгновение всё получилось удивительно просто, по-доброму, почти по-родственному. Я прижалась щекой к его груди, чувствуя под тонкой тканью рубашки ровное биение сердца. Он опустил подбородок мне на макушку, слегка повернув голову, чтобы мои кудри не щекотали ему лицо.

Я улыбнулась ему в рубашку и чуть крепче обняла за плечи. В ответ его ладони медленно переместились по моей спине, устраиваясь удобнее. Одной рукой он придерживал меня между лопаток, другой обнимал за талию. Никакой торопливости или настойчивости в этом движении не было, но я вдруг слишком отчётливо почувствовала, насколько близко мы стоим.

Люцифер тоже это заметил. Я поняла по тому, как на мгновение замерла его ладонь, а затем он чуть ослабил объятие, позволяя мне отстраниться, если захочу.

Я не захотела.

Вместо этого подняла голову, собираясь сказать что-нибудь язвительное о его неожиданной воспитанности, и обнаружила его лицо совсем рядом. Люцифер смотрел на меня сверху вниз, чуть склонив голову. Привычная улыбка исчезла, уступив место внимательному, почти изучающему взгляду. На короткое мгновение мне показалось, что он собирается меня поцеловать.

Я невольно задержала дыхание. В его глазах мелькнуло знакомое лукавство, но вместо того, чтобы воспользоваться моим замешательством, Люцифер едва заметно улыбнулся и коснулся пальцами моей щеки. Большой палец осторожно скользнул вдоль скулы, убирая непослушный завиток.

— Спокойно, дорогая, — негромко произнёс он. — Сегодня я намерен вести себя прилично. По крайней мере, первые десять минут.

— Какое великодушие.

— Сам потрясён.

Он наклонился и мягко поцеловал меня в щёку, чуть ближе к уголку губ, чем того требовала обычная вежливость. Его дыхание на мгновение согрело мою кожу, а пальцы по-прежнему бережно придерживали лицо. Я почувствовала, как сердце предательски ускорило ритм, и рассердилась на себя за эту совершенно несвоевременную реакцию.

Когда Люцифер выпрямился, между нами снова осталось немного пространства. Он смотрел на меня уже без насмешки. Рука с моей талии не исчезла, только пальцы чуть расслабились, словно он наконец перестал искать повод удерживать меня рядом.

— Я скучал, ведьмочка, — произнёс он тихо.

— Я тоже, Крылатый Тиран, — ответила я, всё ещё чувствуя тепло его губ на щеке.

— Крылатый Тиран? — Люцифер приподнял бровь. — Звучит многообещающе. Особенно из твоих уст.

— Не обольщайся. Это не комплимент.

— Разумеется. Хотя должен признать, ты удивительно изобретательна в проявлениях нежности.

Я рассмеялась и легонько толкнула его в грудь. Люцифер перехватил мою руку, прежде чем я успела её убрать, и с совершенно невозмутимым видом поднёс к губам. Поцелуй пришёлся на костяшки пальцев, а затем он отпустил мою ладонь и жестом предложил пройти к креслам возле окна.

— Итак, Небесная Бестия, рассказывай. Чем сегодня развлекались небожители? Михаэль уже объявил чрезвычайное положение или ещё надеется пережить твоё пребывание здесь без военных потерь?

— Пока обошлось без жертв. Хотя некоторые были близки.

— Бедняги. Надеюсь, ты хотя бы оставила им возможность написать завещание.

Я улыбнулась, устраиваясь в кресле, и машинально разгладила складку туники на коленях. Люцифер сел напротив, вытянув длинные ноги и небрежно положив руку на подлокотник. За окном медленно темнел сад; золотистые полосы закатного света ложились на его рубашку, а серебряные отблески печатей скользили по полу.

— А ты чем занимался? — спросила я. — Кроме совершенствования собственного величия?

— Размышлял о бренности мироздания. Пришёл к выводу, что оно безнадёжно без моего руководства.

— Как неожиданно.

— Сам удивился.

Я засмеялась, но смех быстро угас. На мгновение перед глазами возникла прозрачная сфера с переплетёнными золотыми и чёрными нитями. Я опустила взгляд на свои руки, сцепила пальцы и заставила себя разжать их.

— Что-нибудь ещё интересное? — спросил Люцифер.

— В каком смысле?

— В самом обыкновенном. Как прошёл твой день?

— Насыщенно. Здесь вообще трудно соскучиться.

— Особенно тебе.

— Особенно мне.

Он потянулся к стоявшему рядом столику, взял бокал с водой, сделал глоток и поставил обратно. Я воспользовалась этим, чтобы посмотреть в окно. По дорожке между цветущими деревьями медленно прошли двое ангелов, и я проследила за ними взглядом до самого поворота.

— Ника.

Я обернулась.

Люцифер больше не улыбался. Он сидел чуть подавшись вперёд, положив предплечья на колени, и внимательно смотрел на меня.

— Посмотри на меня.

— Я смотрю.

— Нет. Ты смотришь куда угодно, только не на меня.

Я попыталась усмехнуться.

— Может, мне просто надоело любоваться твоей неземной красотой?

— Сомневаюсь.

Он поднялся, подошёл ко мне и остановился возле кресла. Я запрокинула голову, собираясь отпустить ещё одну колкость, но Люцифер наклонился, осторожно взял меня за подбородок и чуть приподнял лицо. Его пальцы были тёплыми, прикосновение — мягким, однако взгляд оставался пристальным.

— Что случилось?

— Ничего особенного.

Он несколько секунд молча смотрел мне в глаза, затем отпустил подбородок и выпрямился.

— Попробуй ещё раз.

— Люцифер, я просто устала. День был длинный, я много ходила, потом…

— Ника.

Одного моего имени оказалось достаточно, чтобы я замолчала.

Он обошёл кресло и остановился передо мной, скрестив руки на груди. От прежней ленивой насмешливости не осталось и следа.

— Что ты от меня скрываешь?

— Почему ты решил, что я что-то скрываю?

Люцифер коротко, безрадостно усмехнулся.

— Потому что ты уже третий раз отвечаешь на вопрос, которого я не задавал.

Я отвела взгляд, разглаживая совершенно ровную ткань на колене.

— Не начинай, пожалуйста. Я пришла тебя проведать, а не устраивать допрос.

Он резко выдохнул через нос, провёл ладонью по волосам и отвернулся к окну. Несколько секунд смотрел в сад, затем повернулся обратно.

— Опять, — произнёс он тихо.

— Что опять?

— Ты опять что-то затеяла и решила, что мне лучше не знать.

— Я этого не говорила.

— Зато я уже слышал достаточно.

Он подошёл ближе. Теперь в его голосе появилась сталь, которую никакая сдержанность не могла скрыть.

— Хватит водить меня за нос, Ника. Что. Ты. Сделала?

Я поднялась с кресла. Люцифер не отступил, и мне пришлось обойти его, чтобы оказаться у окна. В саду уже зажигались первые огни. Я смотрела, как они вспыхивают среди ветвей, пока за спиной не раздался негромкий стук: он поставил бокал на столик.

— Я нашла кое-что, — произнесла я.

— Поздравляю. Теперь попробуй сказать, что именно.

Я повернулась. Люцифер стоял возле кресла, опираясь ладонью на высокую спинку. Его пальцы медленно постукивали по обивке.

— Артефакт. Очень древний. Судя по тому, что мне удалось прочитать, он способен открывать переходы между мирами.

Пальцы перестали двигаться.

— Название?

— Сердце Первого Рассвета.

Люцифер выпрямился. Несколько секунд он разглядывал меня, затем медленно провёл языком по внутренней стороне щеки.

— И где же ты откопала эту прелесть?

— В одном старом архиве.

— Разумеется. — Он коротко усмехнулся. — А я-то надеялся, что ты хотя бы сегодня обошлась без приключений. Продолжай.

Я сцепила руки за спиной, пытаясь согреть похолодевшие пальцы.

— Там были записи о его свойствах. Не все, к сожалению. Часть страниц повреждена, кое-что изъято. Но если артефакт действительно создаёт межмировые переходы, мы могли бы попробовать…

— Мы?

— Ну, я могла бы попробовать открыть проход. Вытащить тебя отсюда. Возможно, даже…

— Где он, Ника?

Я прикусила губу. Люцифер оттолкнулся от кресла и сделал шаг ко мне.

— Ты сказала, что нашла артефакт.

— Не совсем. Я нашла сведения о нём. И почти выяснила, где он хранится.

— Почти?

— Вообще-то, выяснила.

Он медленно склонил голову набок.

— Дорогая, у меня начинает заканчиваться терпение.

Я выдохнула, потерла ладонями предплечья и наконец заставила себя посмотреть ему в глаза.

— В кабинете твоего отца.

Люцифер замер.

Его лицо не изменилось сразу. Только взгляд, ещё мгновение назад цепко следивший за мной, стал неподвижным. Он медленно убрал руку со спинки кресла и опустил её вдоль тела.

За окнами шелестели деревья. По серебряным узорам на стенах пробегали слабые всполохи, отражаясь в стеклянной поверхности столика. Я слышала собственное дыхание и почему-то не могла заставить себя сделать следующий вдох.

— Повтори, — произнёс Люцифер.

— Артефакт находится в кабинете…

— Я услышал.

Он отвернулся, сделал несколько шагов к окну и остановился, уперев руки в бока. Его плечи поднялись на глубоком вдохе. Когда он снова повернулся ко мне, на лице уже не было и следа прежней улыбки.

— Блядь.

Я вздрогнула от резкости, с которой прозвучало слово.

— Люцифер, послушай…

— Ты ебанулась?

— Дай мне объяснить!

— Что именно?! — Он шагнул ко мне. — Как ты собираешься обчистить кабинет Создателя? Или как намерена после этого объяснять Михаэлю, что просто перепутала двери?!

— Не ори на меня!

— Тогда перестань нести эту безумную херню!

Он резко вскинул руку, указывая куда-то в сторону дворца. Серебряные печати на стенах вспыхнули, и Люцифер на мгновение сбился с дыхания. Челюсти сжались так сильно, что на скулах выступили желваки. Он опустил руку, переждал короткий приступ боли и снова посмотрел на меня.

Я шагнула ближе.

— Ты в порядке?

— Не смей сейчас менять тему.

— Я не меняю! Я просто…

— Ты собираешься украсть у Него артефакт, о котором почти ничего не знаешь. — Он произносил слова отчётливо, с пугающей яростью, сдерживаемой одним только усилием воли. — Проникнуть в Его кабинет, обойти охрану, добраться до вещи, которую Он лично изъял из хранилища. И всё это ради того, чтобы вытащить меня отсюда?

— Да!

Люцифер коротко рассмеялся. Зло, без малейшего веселья.

— Великолепно. Просто охуительно. А что дальше, Ника? Ты постучишься и попросишь Его отвернуться, пока будешь шарить по ящикам?!

— Хватит издеваться!

— Я ещё даже не начинал!

Я попыталась пройти мимо него, но он перехватил меня за запястье. Его пальцы сомкнулись резко, слишком крепко, и я невольно дёрнулась.

— Пусти.

Люцифер посмотрел на свою руку. Хватка сразу ослабла, но он не отступил.

— Ты хоть представляешь, что Он с тобой сделает, если поймает?

— Твой отец не чудовище!

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь!

— Зато я знаю, что здесь происходит! — Я выдернула руку и ткнула пальцем в сторону серебряных узоров. — Знаю, что эти печати тебя убивают! И знаю, что вода помогла только на время!

Люцифер отступил на полшага. На его лице дёрнулся мускул.

— Думаешь, я этого не знаю? — спросил он негромко.

Я замолчала.

Он подошёл ближе, нависая надо мной. Его глаза потемнели, дыхание стало глубже. Пальцы сжались в кулаки, затем разжались, и он с силой провёл ладонью по лицу.

— Думаешь, мне нужно объяснять, что происходит с моим собственным телом? — Голос повысился. — Я чувствую каждую грёбаную печать, Ника. Каждую. И прекрасно понимаю, сколько мне осталось, когда эта проклятая вода перестанет действовать!

— Тогда почему ты…

— Потому что это моя проблема!

— Неправда!

— Я не просил тебя меня спасать!

Он почти выкрикнул последние слова. Я отшатнулась, задев бедром край столика. Бокал качнулся, вода плеснула на мрамор, но ни один из нас даже не посмотрел в ту сторону.

— А я не спрашивала твоего разрешения!

Люцифер схватился за спинку кресла. Дерево жалобно скрипнуло под его пальцами.

— Господи, дай мне терпения… — процедил он, а затем вскинул на меня глаза. — Ты хоть понимаешь, что ставишь на кон?!

— Понимаю!

— Ни черта ты не понимаешь!

Он отпустил кресло и шагнул ко мне. Серебряный свет снова пробежал по стенам, резче прежнего. Люцифер поморщился, но продолжил, уже почти срываясь на крик:

— А если Он тебя остановит?! Если решит, что ты предала Его доверие?! Что тогда, Ника?! Ты думала об этом?!

Я открыла рот, но он не дал мне ответить.

— Я не просил тебя становиться воровкой! Не просил рисковать собой! И уж точно не просил…

Он осёкся, резко отвернулся и стиснул зубы.

Несколько мгновений Люцифер стоял ко мне спиной, тяжело дыша. Потом упёрся ладонью в подоконник и склонил голову. Я видела, как напряглись мышцы его предплечья, как побелели костяшки пальцев на мраморном краю.

— Я не хочу, чтобы ты сдохла из-за меня, — выговорил он сквозь зубы.

— А Я НЕ ПРОСИЛА СМОТРЕТЬ, КАК ТЫ УМИРАЕШЬ!

Крик вырвался прежде, чем я успела остановиться. Люцифер резко обернулся, а я уже шагнула к нему, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Я боюсь, понимаешь?! Боюсь прийти сюда завтра и увидеть, что тебя уже нет! Что я опоздала! Что больше никогда не услышу твой мерзкий голос, твои дурацкие шуточки, не увижу твою самодовольную рожу!

Голос сорвался. Я судорожно втянула воздух, но вместо вдоха получился какой-то жалкий всхлип. По щекам потекли слёзы, и я зло смахнула их тыльной стороной ладони.

— Чёртов… чёртов ты Морнингстар! — Я ударила его кулаком в грудь. — Ненавижу тебя за это! За то, что ты стоишь тут и рассуждаешь, кто о чём просил, пока я каждый день пытаюсь придумать, как тебя спасти!

Я снова замахнулась, но рука остановилась на полпути. Пальцы разжались и беспомощно вцепились в ткань его рубашки.

— Я не хочу тебя терять, — выдохнула я сквозь слёзы. — Не хочу…

Люцифер больше не сказал ни слова.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, не двигаясь. Потом его взгляд опустился к моим пальцам, всё ещё судорожно сжимавшим рубашку, и он вдруг шагнул вперёд. Одной рукой обхватил меня за талию, другой скользнул на затылок, запустив пальцы в волосы, и притянул к себе.

Его губы накрыли мои прежде, чем я успела вытереть слёзы.

Поцелуй был резким, почти отчаянным. Люцифер целовал меня с какой-то яростной жадностью, словно всё, что он только что кричал, оказалось недостаточным, а других слов у него больше не осталось. Я вздрогнула от неожиданности, упёрлась ладонями ему в грудь, но, почувствовав, как он чуть ослабил объятие, сама потянулась за ним.

Под пальцами натянулась ткань его рубашки. Я вцепилась в неё крепче, привстала на носки и ответила на поцелуй, уже не пытаясь справиться ни со слезами, ни с дрожью. Его ладонь скользнула по моей спине, прижимая ближе. Я чувствовала, как быстро бьётся его сердце, как напрягаются мышцы под моими руками, когда я обвила его шею.

Он отстранился первым, но не отпустил. Наши лбы почти соприкасались, дыхание смешивалось, а его пальцы продолжали удерживать мой затылок.

— Замолчи, — хрипло выдохнул он. — Просто замолчи. Я не могу слышать, как ты плачешь из-за меня.

Я покачала головой. Слёзы всё ещё текли по щекам, и от этого я злилась ещё сильнее.

— А я не могу смотреть, как ты умираешь.

Люцифер прикрыл глаза. Его большой палец медленно прошёлся по моей мокрой щеке, стирая слезу. Он задержал ладонь у моего лица, потом наклонился и коснулся губами уголка рта.

— Тогда не смотри, — произнёс он почти шёпотом. — Просто будь рядом.

Я хотела возразить, но он снова поцеловал меня. На этот раз медленно, осторожно, позволяя самой сократить оставшееся между нами расстояние. Я подняла руку к его лицу, провела пальцами вдоль скулы, по напряжённой линии челюсти. Люцифер повернул голову, прижимаясь губами к моей ладони, а затем перехватил её и поцеловал запястье.

— Ты ведь понимаешь, что я всё равно… — начала я.

— О, заткнись, ради всего святого.

Я невольно всхлипнула от смеха.

Он отстранился настолько, чтобы видеть моё лицо. Несколько мгновений разглядывал его, затем убрал с моего лба прилипший влажный локон и мрачно усмехнулся.

— Знаешь, дорогая, я допустил одну непростительную ошибку.

— Всего одну?

— Не перебивай умирающего. Это невежливо.

Я прикусила губу, удерживая улыбку. Люцифер обхватил моё лицо ладонями, чуть приподнял и внимательно посмотрел в глаза.

— Я всё это время считал тебя человеком. Сочувствие, сострадание, благородные порывы… — Он покачал головой. — Каким же я был идиотом.

— Люцифер…

— Ты чёртова демоница, Ланцкая. Причём совершенно неуправляемая.

— Посмотри, кто говорит.

— И самое ужасное, — продолжил он, пропустив мою реплику мимо ушей, — ты всё равно сделаешь по-своему.

Я не ответила. Только медленно опустила ладони ему на грудь, разглаживая смятую рубашку.

Люцифер проследил за движением моих пальцев. Его рука легла поверх моей, прижав к груди, и несколько секунд мы молчали. Затем он поднёс мои пальцы к губам, поцеловал и отпустил.

— Послушай меня очень внимательно, Ника.

Он наклонился ближе. Улыбка исчезла, а голос стал низким, почти угрожающим.

— Если с твоей головы упадёт хотя бы один волос, я найду способ воскресить тебя исключительно для того, чтобы убить собственными руками.

— Как романтично.

— Я ещё не закончил. — Он крепче обнял меня за талию. — А потом сожгу этот Рай дотла. Мне плевать, что он уже горит. Сожгу ещё раз. И прослежу, чтобы ты наблюдала за этим из первого ряда.

Я рассмеялась сквозь последние слёзы и уткнулась лбом ему в плечо. Люцифер обнял меня обеими руками, прижав к себе так крепко, что я почувствовала его дыхание у самого уха.

— Несносная женщина, — пробормотал он мне в волосы.

— Самовлюблённый тиран.

— Само собой.

Я подняла голову. Он коснулся губами моего лба, затем виска, задержался у щеки. Я повернулась к нему, и наши губы снова встретились. Люцифер скользнул ладонью вдоль моей спины, медленно притянул ближе, а я запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как он улыбается во время поцелуя.

Когда мы наконец отстранились, Люцифер не разомкнул объятий. Он поправил съехавшую с моего плеча ткань туники, убрал за ухо выбившийся локон, а затем просто прижал меня к себе. Я устроилась щекой у него на груди, обхватила руками за пояс, а он опустил подбородок мне на макушку. За нашими спинами тихо потрескивали серебряные печати. Люцифер чуть повернул голову на звук, но рук не разомкнул. Лишь медленно провёл ладонью вдоль моего позвоночника и снова прижал к себе.

Поздний вечер. Ад. Кабинет Астарота.

Астарот стоял у высокого окна, наблюдая за огненной рекой, рассекавшей нижние кварталы столицы. Над противоположным берегом медленно поднимались чёрные клубы дыма, а далеко внизу, на мосту из вулканического стекла, тянулась вереница грузовых повозок. Последние обозы с вооружением направлялись к северным казармам.

На столе за его спиной лежали три раскрытые карты, испещрённые пометками. Рядом остывал нетронутый бокал вина. Астарот уже дважды проверил численность передовых отрядов, приказал заменить командиров на восточном фланге и лично распорядился, чтобы ни один солдат не покидал расположения до рассвета.

Оставалось дождаться одного звонка.

Тонкая чёрная пластина, лежавшая возле карт, вдруг дрогнула. По её поверхности пробежала серебряная трещина света, сложившись в незнакомый геометрический знак.

Астарот не сразу подошёл к столу. Сначала плотно закрыл дверь кабинета, затем провёл ладонью над пластиной. По стенам расползлась едва заметная рябь, поглотившая шум огненной реки и далёкий гул казарм.

— Слушаю.

Из пластины донёсся приглушённый голос, лишённый узнаваемых интонаций.

— Подтверждение получено. Завтра утром проход будет открыт.

Астарот медленно опустился в кресло. На его губах появилась удовлетворённая улыбка.

— Время?

— На смене внешней стражи. Окно короткое. Не опаздывайте.

— Мои люди будут готовы.

На другом конце несколько секунд молчали.

— Есть ещё одно условие.

Астарот лениво повертел в пальцах тяжёлый перстень.

— Я весь внимание.

— Владыка не должен пострадать.

Улыбка исчезла с его лица.

— Разумеется.

— Я говорю серьёзно, Астарот. Никаких случайностей. Никаких попыток воспользоваться его положением.

Он откинулся на спинку кресла, рассматривая собственное отражение в тёмной поверхности окна.

— Вы начинаете меня оскорблять. Всё, что я делаю, направлено на освобождение нашего короля.

— Тогда проследите, чтобы он остался жив.

— Даю слово.

Серебряный знак погас.

Астарот ещё некоторое время сидел неподвижно, затем убрал пластину в потайной ящик и снял со стола небольшую чёрную фигурку фаркрафта.

Существо было вырезано из цельного куска обсидиана: вытянутое тело, изогнутые рога, четыре перепончатых крыла и раскрытая пасть, полная тонких игольчатых зубов. Мастер сумел передать даже складки кожи вокруг глаз, отчего зверь казался живым и злобно щурился на своего владельца.

Астарот повертел фигурку между пальцами, большим пальцем провёл по острому гребню на спине и поставил её на подоконник, развернув мордой к дворцу.

После этого вернулся к столу и коснулся первого из трёх чёрных кристаллов.

В воздухе возникло лицо демона в боевых доспехах.

— Повелитель?

— Подтверждение получено. Начинаем на рассвете. Передовой легион — к северным вратам. Второй и третий остаются в резерве до моего сигнала. Никаких самостоятельных действий.

— А если небесная стража обнаружит нас раньше?

— Значит, у неё будет несколько неприятных минут.

Демон склонил голову.

— А Владыка?

Астарот неторопливо поднял бокал и посмотрел на багровую поверхность вина.

— Его освобождение — наша главная задача. Передай командирам: король должен остаться жив.

— Будет исполнено.

Изображение погасло.

Астарот связался с остальными командирами, коротко подтвердил прежние распоряжения и потребовал полной тишины до начала операции. Последний кристалл погас, когда за окном ударил далёкий колокол ночной стражи.

Он наконец пригубил вино, поморщился от остывшего терпкого вкуса и поставил бокал обратно.

Затем подошёл к окну.

Внизу, за рекой, на плацу вспыхивали огни сигнальных башен. Огромные тени крылатых существ скользили над казармами, заслоняя багровое небо. Войско готовилось к походу.

Астарот поправил фигурку фаркрафта, стоявшую чуть криво на мраморном подоконнике. Теперь её раскрытая пасть была направлена точно на отражение его лица.

Он усмехнулся, обнажив зубы.

— Жив, — негромко повторил он. — Непременно.

И осторожно провёл ногтем по обсидиановому горлу зверя.

Ночь. Рай. Белый Покой.

К полуночи сад за окнами Белого Покоя погрузился в серебристые сумерки. Среди тёмных крон мерцали крошечные огоньки ночных цветов, а по мраморному полу медленно скользили отражения защитных печатей. Они двигались почти бесшумно, лишь изредка отзываясь тихим звоном, похожим на соприкосновение тонких хрустальных бокалов.

Люцифер лежал поверх покрывала, заложив руки за голову, и с мрачным удовольствием размышлял о том, что за последние несколько дней успел возненавидеть практически все оттенки белого. Белые стены, белая мебель, белые одежды, белые крылья охраны. Даже цветы за окном казались подозрительно добродетельными.

В Аду хотя бы существовало некоторое разнообразие.

Дверь открылась без стука.

— Если это очередная проверка состояния моего здоровья, передайте Рафаэлю, что я умер, — лениво произнёс Люцифер, не поворачивая головы. — Пусть наконец порадуется результатам лечения.

— Боюсь, сын, тогда мне придётся огорчить твоего брата.

Люцифер повернул голову.

На пороге стоял Бог.

Без свиты, без сияющего ореола и торжественных объявлений. В простой светлой одежде, с чуть растрёпанными седыми волосами и небольшой книгой в потёртом кожаном переплёте под мышкой.

Люцифер медленно сел.

— Отец.

— Люк.

Бог прикрыл за собой дверь и оглядел комнату.

— Всё такой же отвратительный вкус у твоего брата. Столько белого. Я бы добавил немного цвета.

— Предлагаю красный. Особенно хорошо будет смотреться на стенах.

— Михаэль расстроится.

— Тем более.

Отец улыбнулся, подошёл к креслу возле кровати и положил книгу на колени. Люцифер проследил за ней взглядом. Потёртая обложка, стёртые золотые уголки, тонкая трещина вдоль корешка.

Он нахмурился.

— Где ты это взял?

— Нашёл.

— Весьма содержательный ответ для существа, которому известно всё.

— Я старался соответствовать твоим ожиданиям.

Бог устроился в кресле, разгладил ладонью обложку и осторожно раскрыл книгу. Между страницами лежала засушенная веточка с крошечными голубыми цветами.

Люцифер узнал её раньше, чем успел себя остановить.

— Она ещё существует?

— Как видишь.

Отец бережно переложил веточку на соседнюю страницу.

— Помнишь, откуда она?

— Нет.

— Конечно.

Люцифер скрестил руки на груди.

— Если ты пришёл проверять мою память, мог бы выбрать что-нибудь менее унизительное.

— Я пришёл почитать тебе сказку на ночь.

Люцифер уставился на него.

Потом медленно приподнял брови.

— Что?

— Сказку. На ночь. — Бог постучал пальцем по раскрытой книге. — Ты ведь ещё помнишь, как это делается?

— Отец! После всего?!

Бог поднял на него глаза. Улыбка стала тише, но не исчезла.

— Особенно после всего, Люк.

Часть LXVII. «Межмировой дурдом. Приём без записи»

Междумирье. Четверг, 23:59. За минуту до пятницы.

В Междумирье не существовало времени.

По крайней мере, так утверждали древние трактаты, написанные существами, которым никогда не приходилось ждать опаздывающую женщину.

Свет ждал уже сорок семь минут.

Он стоял посреди бесконечного пространства, где не было ни пола, ни потолка, ни горизонта. Вокруг медленно проплывали туманности, рождались и умирали звёзды, а где-то вдали складывались в причудливые узоры вероятности ещё не случившихся событий.

Перед ним висели огромные шахматные часы.

Одна стрелка приближалась к полуночи.

Вторая показывала время, которого ещё не существовало.

Третья вообще шла назад.

Свет раздражённо посмотрел на неё. Затем одёрнул манжету безупречно белого одеяния, хотя та и без того сидела идеально.

— Прекрасно. Даже часы здесь работают по её правилам.

— А ты хотел, чтобы по твоим?

Тьма возникла за его спиной.

Не появилась из портала, не материализовалась из дыма и не спустилась с небес под торжественную музыку. Просто в какой-то момент пространство решило, что без неё здесь недостаточно проблем.

Она была великолепна.

Длинное чёрное платье струилось вокруг ног, словно сотканное из самой ночи. В тёмных волосах мерцали крошечные созвездия, а на губах играла улыбка женщины, которая только что подожгла чужой дом и теперь искренне интересовалась, почему никто не предлагает ей чаю.

В руках она держала бокал красного вина.

Свет посмотрел на бокал.

Потом на неё.

Свет поджал губы. Судя по выражению лица, терпение у него закончилось ещё минут двадцать назад.

— Ты опоздала.

— Я Тьма, дорогой. Я не опаздываю. Я наступаю.

Она неторопливо пригубила вино, не сводя с него насмешливых глаз.

— Сорок семь минут, — уточнил Свет, выразительно взглянув на часы.

— Значит, наступала обстоятельно.

Тьма улыбнулась так лучезарно, что Свет счёл это личным оскорблением, и прошла мимо, оставив за собой шлейф ночного холода.

Щёлкнула пальцами.

Из ничего возникли два кресла и маленький столик. На столике появилась тарелка с печеньем.

Одно печенье немедленно превратилось в чёрную дыру.

Тьма задумчиво посмотрела на неё.

— Опять переборщила с какао.

Печенье с тихим чавканьем поглотило соседнее.

Свет поспешно отодвинул тарелку на противоположный край столика.

— Мы можем хотя бы раз поговорить серьёзно?

— Конечно.

Тьма с грацией королевы опустилась в кресло, закинула ногу на ногу и окинула Света оценивающим взглядом. На его сандалиях задержалась особенно долго и брезгливо поморщилась.

— У тебя ужасный вкус в обуви.

Свет медленно вдохнул.

— Я о Великой Игре.

— А я о твоих сандалиях. Поверь, моя проблема гораздо серьёзнее.

Она даже подалась вперёд, будто собиралась дать несколько ценных рекомендаций, но, встретившись с его взглядом, разочарованно откинулась на спинку кресла.

— Ой, всё. Начинается.

Свет не улыбнулся.

Он протянул руку.

Между ними возникла шахматная доска.

Чёрные и белые клетки медленно вращались в пустоте. Некоторые фигуры светились, другие оставляли за собой тонкие нити вероятностей. Над одной из белых пешек пульсировала крошечная золотая искра.

Тьма перестала улыбаться.

Её пальцы замерли на ножке бокала. Взгляд на мгновение стал острым, почти злым.

Но лишь на мгновение.

Свет заметил.

— Ты проиграла, — произнёс он.

Она неторопливо отпила вина, словно именно сейчас решила оценить его букет.

— Я в курсе.

— Ты признаёшь поражение?

— Нет, я просто пришла сюда в траурном платье, чтобы обсудить твою обувь.

— Тьма.

— Да, признаю!

Она раздражённо поставила бокал. Вино плеснулось о стенки, но ни капли не пролилось.

— Поздравляю. Твоя пешка оказалась значительно более проблемной, чем предусматривал мой великолепный план.

Свет посмотрел на золотую искру.

— Она сделала выбор.

— Она постоянно делает выбор! — возмутилась Тьма, резко подавшись вперёд. — Причём исключительно тот, который не предусмотрен правилами приличного шахматного поведения!

Она ткнула пальцем в сторону белой пешки. Та невозмутимо продолжала сиять.

— Ты понимаешь, насколько это непрофессионально?!

Свет едва заметно улыбнулся.

— Это не входит в перечень запрещённых ходов.

— Вот именно поэтому я ненавижу твои правила. Там постоянно обнаруживаются какие-то лазейки.

Тьма откинулась в кресле и скрестила руки на груди. Её платье недовольно зашуршало, а несколько звёзд в волосах вспыхнули багровым.

— Ты сама участвовала в их составлении, — напомнил Свет.

— И это была моя первая ошибка.

Он приподнял бровь.

— Первая?

— Не придирайся.

Некоторое время они молчали.

На доске белая пешка стояла рядом с чёрным ферзём.

Ни одна фигура не двигалась.

Тьма смотрела на них, задумчиво покусывая нижнюю губу. Затем отвела взгляд, будто шахматная доска внезапно перестала её интересовать.

Свет провёл ладонью над доской, и над ней возник свиток, перевязанный золотой нитью.

— В таком случае перейдём к условиям проигрыша.

Тьма посмотрела на свиток с выражением человека, которому только что принесли квитанцию за коммунальные услуги размером с небольшую галактику.

Она медленно сползла чуть глубже в кресло.

— Обязательно?

— Обязательно.

— Может, договоримся?

— Мы уже договорились.

Тьма наклонила голову набок, подарив ему самую обезоруживающую улыбку из своего обширного арсенала.

— Я имела в виду по-человечески.

— Ты не человек.

Улыбка исчезла.

— Вот видишь! Опять дискриминация!

Свет развернул свиток, предпочтя не комментировать обвинение.

Золотые буквы вспыхнули над пергаментом, выстроились в ровные строки.

Он прочистил горло.

— Согласно нашему соглашению, проигравшая сторона обязуется в течение тридцати суток воздерживаться от организации стихийных бедствий и природных катаклизмов.

Тьма задумчиво покрутила бокал. Прищурилась, словно пыталась произвести в уме какие-то чрезвычайно сложные вычисления.

— Тридцать суток…

— Именно.

— Подряд?

— Да.

Она недовольно поджала губы.

— А выходные?

Свет медленно опустил свиток.

— Что выходные?

— Они входят?

Он закрыл глаза и на несколько секунд застыл, явно собирая остатки терпения.

— Входят.

— Даже воскресенье?

— Особенно воскресенье.

Тьма покачала головой с таким искренним осуждением, будто он только что предложил отменить детство.

— Жестокий ты всё-таки.

— Ты подписала договор.

— Подписала, подписала.

Она отмахнулась и снова взяла бокал.

— Хорошо. Месяц без землетрясений, ураганов, извержений вулканов и прочих развлечений. Справлюсь.

Свет заметно расслабил плечи.

— Рад слышать.

— Начну с понедельника.

Его плечи снова напряглись.

Он медленно поднял голову.

— Что?

— С понедельника, говорю. Отличный день для новой жизни. Все так делают.

— Сегодня пятница.

— Тем более!

Тьма всплеснула руками, едва не расплескав вино, и возмущённо посмотрела на него.

— Кто начинает новую жизнь в пятницу? Это психологически неграмотно. Нужно морально подготовиться, составить план, купить красивый ежедневник…

— Тьма.

Она принялась загибать пальцы.

— …подобрать подходящую музыку, попрощаться со старыми привычками…

— Тьма!

— Что?!

Она вскинула голову, всем своим видом демонстрируя оскорблённую невинность.

Свет сложил руки на груди, выпрямился и с выражением абсолютной убеждённости произнёс:

— Хочешь изменить свою жизнь — не жди подходящего момента. Начни прямо сейчас.

Тьма замерла.

Её пальцы перестали двигаться. Бокал застыл на полпути к губам.

Она медленно опустила руку.

Поставила вино на столик.

Посмотрела на Света так, словно он только что предложил ей пройти марафон осознанности под звуки тибетских чаш.

— Господи…

— Что?

— Тебе пора перестать смотреть коучей на YouTube.

Свет улыбнулся.

Причём с таким довольным видом, будто только что действительно помог кому-то изменить жизнь.

Тьма закатила глаза.

— Невыносимый мужчина.

Она протянула руку, выхватила свиток и провела по нему пальцем.

Внизу вспыхнула её подпись — изящная, чёрная, с маленькой короной над последней буквой.

— Всё. Доволен?

Свет внимательно проверил подпись. Провёл большим пальцем по золотой печати, удостоверяясь, что договор вступил в силу.

— Вполне.

Он свернул свиток.

В этот момент шахматные часы щёлкнули.

00:00.

Наступила пятница.

Где-то в бесконечной дали едва заметно дрогнула граница между двумя мирами.

Свет насторожился.

Его улыбка исчезла. Он повернул голову, всматриваясь в пространство, где только что прошла едва различимая рябь.

— Ты что-нибудь почувствовала?

Тьма лениво поднялась из кресла, разгладила платье и потянулась, словно кошка после особенно приятного сна.

— Милый, я чувствую столько всего, что если начну перечислять, мы здесь до следующего Большого взрыва просидим.

Свет нахмурился.

— Мне показалось…

— Тебе показалось.

Она произнесла это с такой ласковой уверенностью, что он невольно перевёл взгляд на неё.

Тьма подошла ближе, поправила складку на его светлом одеянии и нежно похлопала по плечу.

— Иди отдыхай. Ты заслужил. Победа, договор, месяц спокойствия… Что ещё нужно мужчине для счастья?

Свет подозрительно посмотрел на неё.

Её улыбка стала чуть шире.

— Ничего не замышляешь? — спросил он, пристально вглядываясь в её лицо.

Тьма прижала ладонь к груди. Глаза округлились от неподдельного, на первый взгляд, возмущения.

— Я?!

— Ты.

Она издала короткий смешок, покачала головой и с жалостью посмотрела на него.

— Пффф… Ты такой подозрительный…

Тьма приблизилась ещё на полшага и заговорщически понизила голос:

— Попей, что ли, настойку «Слёзы Михаэля».

Свет моргнул.

— Что?

— Слышала, помогает… от нервов…

Она не выдержала и рассмеялась — звонко, заразительно, совершенно не заботясь о том, что её веселье только усиливает подозрения собеседника.

Свет устало потёр переносицу.

Она поднялась на цыпочки, поцеловала его в щёку и отступила в сгущающуюся темноту.

— Спокойной пятницы, дорогой.

И исчезла.

Свет ещё некоторое время смотрел на место, где она стояла.

Затем медленно повернулся к шахматной доске. Пальцы машинально коснулись щеки, на которой остался едва заметный след её поцелуя. Он нахмурился. Почему-то ему совершенно не хотелось спать.

Пятница. Девятый день Великой Игры. До её окончания — двадцать один день.

Внешние рубежи Рая. Раннее утро.

Рай просыпался медленно, словно не желая расставаться с последними мгновениями ночи. На востоке разгорался рассвет, окрашивая облака в нежные оттенки розового золота. Над бесконечными садами поднимался лёгкий туман, укрывая серебристой дымкой мраморные террасы, арочные мосты и высокие башни, чьи шпили терялись в утреннем сиянии.

Внизу, между цветущими деревьями, журчали ручьи. Их прозрачная вода стекала по белоснежным ступеням в небольшие озёра, над которыми кружились крошечные светящиеся существа. Где-то вдали раздался первый звон колоколов, мягкий и протяжный, подхваченный сотнями других голосов. Небесный город встречал новый день.

На одном из дальних рубежей, там, где последние острова небесной тверди уступали место бесконечному пространству Междумирья, утро было особенно тихим.

Здесь не было величественных дворцов и шумных площадей. Лишь узкие дозорные галереи, небольшие сторожевые башни и древние защитные обелиски, установленные ещё до того, как появились первые небесные города. Их гладкие поверхности были покрыты письменами, которые не смогли бы прочесть даже многие из ныне живущих ангелов.

Между обелисками медленно струились тонкие нити света, образуя невидимую для большинства существ границу. За ней начиналась территория, не принадлежавшая ни одному из миров.

На краю одной из дозорных площадок сидела маленькая белая птица. Она чистила перья, время от времени поворачивая голову к восходящему солнцу. Ветер шевелил траву, приносил запах цветущих садов и едва слышное пение утренних птиц.

Всё было привычным.

Почти.

Сначала дрогнул воздух.

Так незаметно, что даже птица не сразу оторвалась от своего занятия. Между двумя древними обелисками пробежала тонкая рябь, похожая на дрожание нагретого воздуха над раскалённым камнем.

Затем рябь повторилась.

Один из световых узлов на мгновение потускнел. Письмена на камне вспыхнули серебром, словно пытаясь восстановить нарушенное равновесие, но тут же погасли.

Тишина стала другой.

Исчез привычный шелест травы. Замолчали птицы. Даже ветер, ещё секунду назад гулявший между колоннами, словно наткнулся на невидимую преграду.

Белая птица настороженно вытянула шею.

Пространство между обелисками медленно выгнулось наружу.

По невидимой поверхности побежали тёмные трещины. Они расходились тонкими ветвящимися линиями, переплетались, исчезали и возникали вновь, постепенно складываясь в неправильный овал.

Изнутри донёсся глухой низкий звук, больше похожий на далёкий удар огромного сердца, чем на шум открывающегося портала.

Один удар.

Пауза.

Второй.

На каменной площадке выступил иней. По траве пробежала волна холода, и капли утренней росы превратились в крошечные ледяные бусины.

Затем пространство разошлось.

Без грома, без ослепительной вспышки, без привычного сияния межмировых переходов. Просто там, где ещё мгновение назад находился прозрачный утренний воздух, открылась глубокая вертикальная щель.

За ней не было видно ничего.

Лишь густая темнота, внутри которой медленно двигались багровые отблески.

Края разлома дрожали, словно живые. От них по поверхности древних обелисков поползли тонкие чёрные прожилки, поглощая свет письмен. Один за другим защитные знаки начали гаснуть.

Белая птица сорвалась с площадки и исчезла среди деревьев.

А в глубине открывшегося прохода что-то шевельнулось.

Сначала едва различимое.

Затем ближе.

На камни легла длинная, неестественно вытянутая тень.

И вслед за ней из темноты показалась первая фигура.

Ад. Военный командный пункт. То же утро.

Ад начал наступление рано утром.

Без объявления войны, без дипломатических предупреждений и без традиционного обмена угрозами, которым обычно предшествовали даже самые незначительные межмировые конфликты.

Впрочем, официально войны не существовало.

Существовала операция по освобождению законного Владыки Ада, незаконно удерживаемого на территории Небесного Царства.

Именно так значилось в приказе, который Астарот подписал за несколько минут до открытия прохода.

В просторном командном зале, вырубленном глубоко в чёрной вулканической породе, царило напряжённое оживление. По стенам тянулись раскалённые прожилки магмы, освещая длинный стол, над которым вращалась объёмная карта небесных рубежей. На ней мерцали укрепления, защитные узлы, транспортные переходы и основные маршруты к дворцовому комплексу.

Астарот стоял у карты, заложив руки за спину.

На нём был тёмный военный мундир с серебряными знаками командования. Волосы аккуратно зачёсаны назад, лицо спокойно. Только пальцы правой руки время от времени сжимались, выдавая напряжение, которое он предпочёл бы не демонстрировать подчинённым.

Перед ним выстроились командиры ударных подразделений.

— Первый проход открыт, господин, — доложил демон связи, склонив голову. — Внешний защитный контур не подал общего сигнала тревоги.

Астарот поднял взгляд.

— Сколько у нас времени?

— По расчётам, до восстановления узлов около четырёх минут. Возможно, меньше.

— Значит, не тратьте их.

Он коснулся карты двумя пальцами. Несколько красных отметок переместились к ближайшим укреплениям.

— Первая группа блокирует сторожевые башни и узлы оповещения. Вторая перекрывает транспортные галереи. Третья обеспечивает проход к дворцовому комплексу. Никаких самостоятельных атак на жилые кварталы. Никакого мародёрства. Никаких отклонений от маршрута.

Один из командиров, широкоплечий демон с обломанным левым рогом, нахмурился.

— Если небесные войска окажут сопротивление?

— Подавить.

— А если они откажутся пропустить нас к Белому Покою?

Астарот медленно повернул к нему голову.

— Тогда объясните им, что удержание законного правителя Ада имеет последствия.

Демон выпрямился.

— Да, господин.

— И ещё. — Астарот обвёл взглядом присутствующих. — Напоминаю основную задачу операции. Мы не захватываем Рай. Мы возвращаем своего Владыку.

Командиры одновременно склонили головы.

На карте вспыхнул первый красный сигнал.

Затем второй.

— Передовые подразделения вошли в первый сектор, — сообщил связист. — Сторожевая башня на восточной линии блокирована. Начато подавление узла связи.

Астарот коротко кивнул.

— Продолжайте.

Над картой появилась новая отметка. Она двигалась значительно быстрее остальных, направляясь к центральному защитному коридору.

— Третья группа запрашивает разрешение на ускоренное продвижение, — произнёс связист. — На маршруте обнаружен дополнительный небесный патруль.

— Разрешаю. Только без лишнего шума.

— Принято.

Несколько секунд в зале слышались лишь негромкие переговоры демонов связи и потрескивание магических кристаллов.

Затем один из них резко выпрямился.

— Господин! Восточный узел восстановил связь. Передаёт сигнал тревоги на центральный рубеж!

Астарот сжал челюсти.

— Перехватить.

— Пытаемся, но сигнал уже прошёл через второй контур.

На карте вспыхнула золотая линия.

Она стремительно побежала от одной сторожевой башни к другой, соединяя укрепления в единую сеть.

Астарот наклонился над столом.

— Ускорить вторую группу. Перекрыть подход резервов, пока они не успели развернуться.

— Господин, небесный патруль вступил в бой с третьей группой!

На карте появились первые белые отметки. Они двигались навстречу красным, постепенно образуя плотную линию сопротивления.

Астарот выпрямился.

— Передайте всем подразделениям: действовать по утверждённому плану. Цель остаётся прежней.

— Есть!

Но спустя несколько мгновений стало ясно, что сохранить первоначальный темп не удастся.

Сначала погасла отметка одной из передовых групп. Затем на северном участке вспыхнул сигнал боевого столкновения. По магической карте прокатилась волна золотого света — небесная оборона начала закрывать проходы.

— Потери в первом секторе, — доложил связист. — Противник перебрасывает подкрепление.

— Восточный коридор заблокирован!

— Третья группа требует поддержки!

Голоса накладывались друг на друга.

Астарот поднял руку, требуя тишины.

— Резервные подразделения — в первый сектор. Боевые группы, удерживающие проход, усилить. Если небесное командование хочет превратить спасательную операцию в сражение, мы не станем мешать ему совершить эту ошибку.

Командиры бросились исполнять приказы.

На карте одна за другой загорались новые красные отметки.

Астарот проводил их взглядом, затем повернулся к старшему связисту.

— Белый Покой?

— Пока недоступен, господин. Центральные защитные печати сохраняют полную активность.

— Продолжайте наблюдение. Любое изменение — немедленно мне.

— Слушаюсь.

Астарот вновь посмотрел на карту.

За первые минуты операции его войска успели пройти дальше, чем предполагали самые осторожные расчёты. Но небесная оборона уже перестраивалась, и с каждым мгновением цена продвижения возрастала.

В командном зале стало жарче. От кристаллов связи исходил неприятный металлический звон, а по стенам пробегали отблески десятков новых сигналов.

И тогда над картой вспыхнула широкая золотая полоса.

Сначала она пересекла восточный сектор. Затем северный. За несколько ударов сердца её сияние охватило почти весь внешний оборонительный пояс.

Связист побледнел.

— Господин… Небесное командование активировало общий протокол обороны.

Астарот медленно выдохнул.

— Значит, началось.

Рай. Внешние рубежи. Несколько мгновений спустя.

Первый удар пришёлся по восточной сторожевой башне.

Её верхняя галерея вспыхнула ослепительным белым светом, когда защитный щит принял на себя боевое заклинание. Камень содрогнулся, с карнизов посыпалась мраморная крошка. Двое ангелов, находившихся на дозорной площадке, едва успели укрыться за колоннами.

Из открытого прохода выходили новые отряды.

Тёмные доспехи, оружие, горящие багровым светом клинки. Боевые знамёна разворачивались на ветру, который теперь пах не цветущими садами, а раскалённым металлом и гарью.

— К оружию! — раздался крик с верхней галереи. — Вторжение!

Небесные стражи бросились к защитным позициям. В воздухе раскрылись белоснежные крылья, над башнями вспыхнули магические щиты.

Один из обелисков попытался восстановить разорванный контур, но следующий удар расколол его надвое.

Каменные обломки рухнули на площадку. По древним письменам пробежала последняя серебряная искра и погасла.

А затем над небесными городами раздалась сирена.

Низкий, протяжный звук прокатился от внешних рубежей к центральным башням, заставив задрожать стёкла дворцов. Его подхватили другие сигнальные узлы, и вскоре тревога звучала повсюду — над садами, мостами, площадями и улицами, где ещё несколько минут назад начиналось самое обычное утро.

В небесном городе распахивались окна. На балконы выходили встревоженные жители. Вдалеке поднимались первые боевые отряды, устремляясь к границе.

А над восточными башнями уже клубился чёрный дым.

Рай вступил в войну.

Рай. Небесный город.

Первый удар большинство жителей даже не услышали. Лишь почувствовали, как под ногами едва заметно дрогнула земля, а в окнах задрожали тонкие стёкла. На одной из террас пожилая ангелица, поливавшая цветы, недоумённо посмотрела на лейку, из которой вдруг выплеснулась вода. В соседнем доме молодая мать придержала колыбель, когда та неожиданно качнулась. Над площадью вспорхнула стая белых птиц, и их испуганные крики на несколько мгновений заглушили утренний перезвон колоколов.

Потом раздался второй удар.

Где-то далеко, за восточными башнями, небо вспыхнуло багровым. Ударная волна прокатилась над крышами, сорвала с балконов цветочные горшки и заставила распахнуться незапертые ставни. По мостовым посыпались осколки черепицы. Люди останавливались посреди улиц, поднимали головы, пытались понять, что происходит.

А затем завыла сирена.

Её низкий, надрывный голос прошёл сквозь город, отражаясь от мраморных фасадов. На площади женщина выронила корзину с фруктами. Яблоки покатились по белым плитам, но никто даже не посмотрел на них. Из открытых окон выглядывали встревоженные лица. Кто-то торопливо закрывал ставни, кто-то звал детей, кто-то просто стоял, не в силах отвести взгляд от растущего над восточным горизонтом чёрного дыма.

На дальней террасе маленький мальчик дёрнул мать за рукав и указал на небо. Она проследила за его пальцем и побледнела.

Над городом летели ангелы.

Не привычные одиночные фигуры, неторопливо пересекавшие утреннее небо, а целые боевые построения. Белые и серебряные крылья мелькали между башнями, доспехи отражали тревожное золото защитных сигналов. Отряды стремительно уходили на восток, туда, где за облаками уже разгоралось багровое зарево.

Мать схватила ребёнка на руки и бросилась к ближайшему укрытию.

Рай. Дворец. Кабинет Бога.

На столе, сделанном из живого дерева, одновременно распустились весенние почки.

А затем почернели.

Бог поднял голову от раскрытой книги.

В тот же миг по стенам кабинета прошла едва заметная дрожь. Осенние листья на одной стороне стола осыпались на пол, а зимние ветви покрылись тонкой сетью трещин. За огромными окнами вспыхнул золотой защитный контур, на мгновение окрасив всё помещение тревожным светом.

Бог медленно поднялся.

Он не выглядел испуганным. Но лицо, ещё мгновение назад спокойное, стало неподвижным, а взгляд — тяжёлым и холодным. Он подошёл к окну, положил ладонь на стекло и посмотрел в сторону восточных рубежей.

Там, за дальними башнями, поднимался дым.

Сирена завыла снова.

На столе сама собой захлопнулась книга.

— Твою ж мать… — тихо произнёс Бог.

Рай. Военный штаб. Кабинет Михаэля.

Михаэль проснулся от грохота раньше, чем сработала общая тревога.

Он резко сел в кресле, где задремал под утро, не успев даже снять мундир. На столе перед ним стояла чашка остывшего кофе, рядом лежали карты приграничных укреплений и раскрытые донесения ночных патрулей.

Первый удар заставил задрожать оконные стёкла.

Второй сбросил со стола металлическую подставку с перьями.

Михаэль уже стоял на ногах, когда завыла сирена.

— Какого…

Он бросился к окну.

На востоке вспыхнуло багровое зарево. Над дальними башнями поднимался дым, а между облаками уже мелькали первые боевые построения.

Михаэль несколько секунд смотрел на происходящее, словно отказываясь верить собственным глазам.

Затем резко развернулся, схватил меч и ударил ладонью по кристаллу связи.

— Тревога! Всем подразделениям — на позиции! Живо!

Кристалл вспыхнул.

Михаэль рванул к двери, на ходу застёгивая перевязь.

— Да вы охуели?!

Рай. Клиника Рафаэля.

Рафаэль как раз снимал с плеч белый врачебный халат, собираясь наконец закончить ночное дежурство, когда под ногами содрогнулся пол.

С потолка посыпалась мелкая штукатурка. На металлическом столике задребезжали инструменты, а стоявшая у стены тележка медленно покатилась к двери.

Рафаэль замер.

Второй удар оказался сильнее.

В коридоре что-то разбилось. Послышался испуганный крик медсестры, затем торопливые шаги.

Рафаэль распахнул дверь.

Над стойкой дежурного персонала уже мигал красный сигнал чрезвычайной ситуации. Несколько сотрудников стояли посреди коридора, растерянно глядя на потолок, откуда доносился протяжный вой сирены.

— Что за…

Он осёкся, увидев в окне багровую вспышку.

Мгновение спустя выражение его лица изменилось. Усталость исчезла, уступив место холодной сосредоточенности.

Рафаэль схватил халат, снова накинул его на плечи и направился к центральному посту.

— Готовьте операционные. Все. И освободите приёмное отделение!

Медсестра побледнела.

— Доктор… это война?

Рафаэль посмотрел на неё. За окнами прокатился ещё один далёкий взрыв.

— Очень надеюсь, что нет.

Но шаг он ускорил.

Рай. Дворец. Узел небесной связи.

Сариил стоял перед огромной картой оборонительных рубежей, когда первый тревожный сигнал разорвал утреннюю тишину.

Одна из золотых линий на карте погасла.

За ней вторая.

Затем третья.

Ангел медленно выпрямился. Его пальцы замерли над столом, а взгляд остановился на восточном секторе, где вместо привычного ровного сияния теперь вспыхивали красные отметки боевых столкновений.

В помещение ворвался дежурный офицер.

— Господин! Внешний контур прорван! Неизвестные вооружённые подразделения пересекли границу!

Сариил не ответил сразу. Он приблизился к карте и внимательно проследил за движением вражеских отметок.

— Численность?

— Уточняется! Они блокируют узлы связи и транспортные переходы!

Сариил провёл ладонью по карте, увеличивая изображение восточного рубежа.

— Передайте резервным подразделениям приказ занять второй оборонительный пояс. Все сообщения о передвижении противника — непосредственно сюда.

— Есть!

Офицер бросился выполнять приказ.

Сариил ещё несколько секунд смотрел на карту, затем медленно сжал пальцы в кулак.

За окнами продолжала выть сирена.

Рай. Дворец. Гостевые покои.

Ника проснулась от того, что кровать подпрыгнула.

Не сильно, но достаточно, чтобы она резко открыла глаза и вцепилась пальцами в одеяло. Первые несколько секунд сознание отказывалось понимать происходящее. В комнате ещё царил утренний полумрак, сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался мягкий свет, а где-то рядом сонно заворочалась Селена.

Затем раздался грохот.

Стёкла задрожали. На прикроватном столике подпрыгнула чашка, упала на пол и разбилась.

— Какого хера?! — Ника резко села, запутавшись в одеяле.

Крылья непроизвольно раскрылись, задев спинку кровати. Боль прострелила спину, заставив её зашипеть и схватиться за плечо.

Селена уже сидела на своей кровати, широко раскрыв глаза.

— Ника?..

В этот момент завыла сирена.

Звук был таким громким, что обе невольно пригнули головы. Он проникал сквозь стены, отдавался в груди и заставлял сердце колотиться быстрее.

Ника сбросила одеяло и бросилась к окну. Босые ноги коснулись холодного пола. Она рывком отдёрнула тяжёлую штору.

И застыла.

Над восточной частью небесного города поднимался чёрный дым. Вдалеке вспыхивали ослепительные разряды, похожие на гигантские молнии. Между башнями проносились вооружённые ангелы, а над дальними садами медленно расползалось багровое зарево.

— Твою мать…

Селена подбежала следом.

Несколько секунд они молча смотрели на происходящее.

Затем где-то за дворцовыми стенами раздался новый взрыв. По стеклу пробежала тонкая трещина.

Селена отшатнулась.

— Это… война?

Ника не ответила.

Она стояла, прижав ладонь к холодному стеклу, и смотрела на небо, в котором вместо привычных белых облаков теперь клубился дым.

Рай. Белый Покой.

Люцифер проснулся от удара, от которого содрогнулись стены.

Он резко сел на постели, инстинктивно вскинув руку, словно собирался призвать оружие. Но привычная тёмная энергия отозвалась лишь болезненной судорогой где-то под рёбрами.

— Блядь…

Второй взрыв заставил задрожать окна.

Люцифер вскочил.

На нём была белая рубашка с расстёгнутым воротом. Он даже не потрудился привести её в порядок, когда бросился к окну и почти сразу увидел дым. Багровые вспышки над восточными рубежами. Боевые построения ангелов. Золотые линии защитных щитов, вспыхивавшие одна за другой.

И тёмные силуэты.

Слишком знакомые.

Люцифер замер.

На несколько мгновений его лицо стало совершенно неподвижным.

Потом он резко вцепился пальцами в оконную раму.

— Нет…

Вдалеке раздался очередной взрыв.

Он увидел, как над одним из дальних укреплений поднялось чёрное знамя.

Его знамя.

Люцифер отшатнулся от окна.

— Нет. Нет, нет, нет…

Сирена продолжала выть.

Он провёл ладонью по лицу, затем снова посмотрел наружу, словно надеялся, что ошибся.

Но там были его войска.

Его армия.

Его Ад.

На территории Рая.

От этой мысли внутри всё оборвалось.

Люцифер резко развернулся к двери.

— Да вы охуели?!

Он рванул ручку.

Дверь не поддалась.

Белый Покой по-прежнему удерживал его внутри.

Люцифер ударил кулаком по створке. Защитные письмена вспыхнули, отбрасывая его руку болезненной вспышкой.

Он даже не отступил.

— ОТКРОЙТЕ, МАТЬ ВАШУ!

За стенами продолжала выть сирена.

Люцифер стоял перед запертой дверью, тяжело дыша, с побелевшими от напряжения пальцами.

Часть LXVIII. «Техника безопасности при конце света»

Рай. Небесный дворец. Гостевые покои. Раннее утро.

Я не помню, как оказалась у двери.

Кажется, Селена кричала мне вслед. Я видела, как шевелятся её губы, но слов не разбирала — их поглощал оглушительный вой сирены. Пол продолжал подрагивать, а в высоких окнах то и дело вспыхивали золотые отсветы защитных заклинаний. Где-то далеко грохотало так, словно кто-то методично разбирал небесный город по кирпичику.

Я распахнула дверь и едва не столкнулась с ангелом в серебряных доспехах.

Он пронёсся мимо, даже не взглянув на меня. Следом бежали ещё трое, на ходу застёгивая перевязи и расправляя крылья. Один прижимал к груди окровавленную ладонь. Между пальцами сочилась кровь. На белом мраморе за ним оставались тёмно-красные капли.

Кровь.

Настоящая кровь.

У меня неприятно похолодело под рёбрами.

— Подождите! — крикнула я вслед. — Что происходит?!

Никто не остановился.

Из соседнего коридора выскочили две служанки. Одна тащила огромную сумку, другая прижимала к груди свёрток с одеждой. Они едва не сбили меня с ног, испуганно шарахнулись в сторону и побежали дальше.

— Куда все бегут?! — Я попыталась ухватить одну за рукав. — Что случилось?!

Служанка выдернула руку с такой силой, будто я пыталась удержать её посреди пожара, и, не оглянувшись, бросилась бежать. Селена появилась за моей спиной. На ней была ночная рубашка, поверх которой она кое-как набросила халат. Прямые волосы спутались, лицо побелело, а пальцы дрожали так сильно, что она никак не могла затянуть пояс.

— Ника…

Я обернулась.

Она смотрела не на меня, а куда-то поверх моего плеча.

В дальнем конце коридора распахнулись высокие двери. Через них пронесли носилки с раненым ангелом. Одно крыло свисало почти до пола, оставляя за собой широкую кровавую полосу. Его голова бессильно моталась из стороны в сторону, а женщина в медицинском облачении бежала рядом, прижимая ладони к его груди.

— Быстрее! — закричала она. — Он теряет кровь!

Носилки исчезли за поворотом.

Селена схватила меня за руку.

Её пальцы были ледяными.

— Это ведь не учения?

Я открыла рот, но горло перехватило так сильно, что вместо ответа вырвался только сиплый выдох.

Нет. Не учения.

На учениях не пахнет кровью. Не бегут с такими лицами. И не несут раненых, у которых крылья вывернуты под неестественным углом.

Над нашими головами снова что-то грохнуло. С потолка посыпалась мелкая белая пыль, и мы одновременно пригнулись. Селена вскрикнула, а я инстинктивно попыталась прикрыть её крылом.

У основания крыльев вспыхнула острая боль, словно кто-то вогнал раскалённое лезвие между лопатками. Я зажмурилась, пережидая судорогу.

— Чёрт…

— Ника, тебе нельзя так резко…

— Знаю!

Я выпрямилась, тяжело дыша, и оглядела коридор.

Серёги не было.

Обычно он появлялся раньше, чем я успевала окончательно вляпаться в неприятности. Возникал из ниоткуда, отпускал какую-нибудь идиотскую реплику, называл меня матерью и делал вид, что совершенно не волнуется.

Сейчас его не было.

Ни у дверей, ни возле лестницы, ни среди бегущих ангелов.

От этого стало ещё страшнее.

— Где Серёга? — спросила я.

Селена растерянно покачала головой.

— Не знаю.

— Он должен быть здесь.

Я снова выглянула в коридор. Мимо промчался офицер с расколотым нагрудником.

— Простите! Вы не видели…

Он даже не повернул головы.

— Да остановитесь же кто-нибудь!

Мой голос сорвался почти на крик.

Никакого ответа.

Только топот, звон оружия, обрывки приказов и бесконечная сирена, от которой начинало мутить.

Селена потянула меня обратно в комнату.

— Ника, давай хотя бы оденемся. Мы же…

Она не договорила.

За окнами вспыхнуло так ярко, что коридор на мгновение стал совершенно белым.

А затем пришёл удар.

Воздух с силой толкнул меня в грудь. Я отлетела к стене, ударилась плечом о мрамор и едва удержалась на ногах. Селена вскрикнула, закрывая голову руками. Где-то за поворотом с оглушительным звоном разбилось стекло.

На несколько секунд я перестала слышать сирену.

В ушах стоял высокий, тонкий писк.

Я видела, как Селена что-то говорит, как шевелятся её губы, как она хватает меня за плечи, но не могла разобрать ни слова.

Потом слух начал возвращаться.

Сначала приглушённый гул.

Затем крики.

И наконец её голос:

— Ника! Ника, посмотри на меня!

Я моргнула.

— Я… нормально.

Это была ложь.

Колени дрожали, пальцы онемели. Я пыталась сосредоточиться хотя бы на собственном дыхании, но каждый новый взрыв обрывал мысль прежде, чем она успевала оформиться.

Нападение. Раненые. Сирена. Серёги нет. И тут среди этого хаоса возникла одна мысль, от которой страх мгновенно приобрёл совершенно конкретное имя. Люцифер.

Он в Белом Покое.

Заперт.

Без сил.

Если кто-то доберётся до него…

Я резко выпрямилась.

— Нам нужно найти Люцифера.

Селена уставилась на меня.

— Что?!

— Он там один!

— Ника, мы даже не знаем, что происходит!

— Именно!

Я шагнула к двери, но Селена крепче сжала мою руку.

— Подожди!

В этот момент створка с грохотом ударилась о стену.

Мы обе вскрикнули.

На пороге стояла Ханиэль.

Я едва узнала её.

Ни привычной мягкости, ни спокойной улыбки, ни того странного выражения, с которым она обычно наблюдала за моими попытками разобраться в небесных порядках. Волосы выбились из причёски, на щеке темнела полоска копоти, а светлое одеяние было разорвано у плеча. Одно крыло она держала чуть ниже другого.

Она окинула нас быстрым взглядом.

— Обе живы. Отлично.

— Ханиэль! — Селена бросилась к ней. — Что происходит?!

— Не сейчас.

Ангелица захлопнула дверь и прижала к ней ладонь.

По дереву пробежали золотые письмена. На мгновение они вспыхнули, затем исчезли, оставив после себя тонкую светящуюся кайму по краям створки.

Я смотрела на её руки.

Они дрожали.

Совсем немного, но я заметила.

— Ханиэль…

— Замолчи, Ника.

Я осеклась.

Она повернулась ко мне. В её глазах было что-то, чего я раньше никогда не видела.

Страх.

Не растерянность, не беспокойство.

Настоящий страх человека, который знает, насколько всё плохо, и не имеет времени объяснять это остальным.

— Слушай внимательно. У нас очень мало времени.

За стеной раздался новый взрыв. Ханиэль даже не обернулась, только сильнее стиснула зубы.

— Тебе нужно идти.

— Куда?

Она подняла руку.

Воздух возле противоположной стены дрогнул, словно его разрезали невидимым лезвием. В пространстве возникла тонкая золотая линия, которая стремительно расширилась, превращаясь в высокий овальный проход.

Из него пахнуло прохладой и чем-то удивительно знакомым — свежей листвой, дождём и древесиной.

За мерцающей границей я увидела кабинет Бога.

Тот самый.

С огромными окнами, странным креслом, напоминающим застывшую волну, и невероятным столом, в котором одновременно жили четыре времени года.

Я почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Ты… — Голос не сразу подчинился мне. — Ты открыла портал в кабинет Отца?

— Нет, в ближайшую пекарню. Конечно, в кабинет Отца!

Ханиэль схватила меня за запястье и потянула к проходу.

Я упёрлась ногами в пол.

— Подожди! А Селена?!

— Я позабочусь о ней.

— А Люцифер?!

На этот раз Ханиэль замерла.

Её пальцы на моём запястье болезненно сжались. Она на мгновение отвела взгляд, словно собираясь с силами, затем снова посмотрела мне в глаза.

— Именно поэтому ты должна идти.

Меня затошнило от внезапного понимания.

Кабинет.

Артефакт.

Все эти странные разговоры, недосказанные фразы, взгляды, которыми обменивались Ханиэль и Отец. Всё, что я пыталась сложить в единую картину, но постоянно упиралась в отсутствие последней детали.

Они знали.

Оба.

Я перевела взгляд на портал.

— Ты понимаешь, что предлагаешь мне сделать?

Ханиэль коротко кивнула.

— Да.

— Это же…

— Знаю.

— Если я…

— Ника!

Она резко встряхнула меня за плечи.

Не сильно, но достаточно, чтобы я перестала смотреть на мерцающий проход и наконец встретилась с ней взглядом.

— Сейчас не время.

За дверью раздался тяжёлый удар. Золотая кайма вспыхнула, по створке пробежали трещины света.

Ханиэль резко повернула голову.

— Чёрт.

Селена отступила на шаг.

— Что там?!

— Неважно.

— Как это неважно?!

Ханиэль снова посмотрела на меня.

— Иди.

Я не двигалась.

Не потому, что не понимала, чего она хочет. Как раз наоборот.

Я слишком хорошо понимала.

Мне открыли дорогу туда, куда я не должна была попадать без разрешения. Предоставили возможность, о которой я ещё вчера могла только думать. Но никто не произнёс вслух, что мне разрешено взять то, что там находится.

И если я переступлю эту границу, решение будет моим.

Не Ханиэль.

Не Бога.

Моим.

В груди стало тесно. Я слышала собственное дыхание — частое, неровное, — и чувствовала, как пот стекает между лопатками, раздражая болезненную кожу у основания крыльев.

В коридоре кто-то закричал.

Совсем близко.

Ханиэль вздрогнула и резко повернулась к двери. Светящаяся кайма по её краям начала тускнеть.

— Ника, мать твою, двигайся!

Я посмотрела на Селену.

Она стояла у кровати, прижимая ладони к груди. Глаза блестели от слёз, но она молчала. Только едва заметно кивнула мне.

Я шагнула к порталу.

На мгновение остановилась у самой границы и обернулась.

Ханиэль уже отвернулась к двери. Её крылья раскрылись, заслоняя Селену от возможного удара.

— Ханиэль…

Она не посмотрела на меня.

— Иди!

Я сделала последний шаг.

Золотой свет сомкнулся вокруг моего тела. Пол исчез из-под ног, в ушах на мгновение зазвенело, а воздух стал густым, словно вода.

Я инстинктивно зажмурилась.

Когда открыла глаза, передо мной стоял стол, в котором одновременно цвела весна, зеленело лето, золотилась осень и серебрилась инеем зима.

Я оказалась в кабинете Бога.

Одна.

За огромными окнами продолжала выть небесная сирена.

Рай. Небесный дворец. Военный штаб.

Михаэль стоял над развёрнутой картой оборонительных рубежей, упираясь ладонями в край стола. Золотые линии защитных контуров одна за другой вспыхивали тревожным красным, а над восточной границей пульсировало огромное багровое пятно, постепенно расползавшееся в сторону небесного города. В штабе стоял оглушительный шум: звенели кристаллы связи, офицеры выкрикивали донесения, распахивались двери, а за высокими окнами то и дело прокатывались вспышки боевых заклинаний.

— Восточный рубеж потерял две сторожевые башни! — доложил офицер связи, прижимая ладонь к виску, где мерцал кристалл передачи. — Противник закрепился у транспортного узла!

Михаэль резко поднял голову.

— Второй легион — на восток. Третий перекрывает северные галереи. Никого к дворцу не подпускать!

— Господин, второй легион уже вступил в бой!

— Тогда перебросьте резерв из западного сектора!

— Западный сектор запрашивает подкрепление!

Михаэль стиснул зубы. На карте вспыхнула ещё одна красная отметка, и он с такой силой ударил пальцем по столу, что стоявший рядом чернильный прибор подпрыгнул.

— Они что, решили всем Адом сюда заявиться?!

Никто не ответил.

Очередной удар прокатился по дворцу. Высокие окна задрожали, с потолочного карниза посыпалась штукатурка. Один из молодых офицеров инстинктивно пригнулся, но Михаэль даже не повернул головы. Его взгляд был прикован к карте, где вражеские подразделения двигались с неприятной точностью, обходя укрепления и стремясь к главным переходам.

— Центральный дворцовый коридор, — произнёс он, выпрямляясь. — Они идут к центральному коридору.

— Полагаете, их цель — Белый Покой?

Михаэль посмотрел на офицера так, что тот невольно отступил.

— А ты думаешь, они пришли полюбоваться архитектурой?!

Он выхватил со стола кристалл связи.

— Всем командирам! Дворцовый комплекс — приоритетная зона обороны. Внутренние ворота закрыть, переходы запечатать. Любая вооружённая группа без небесных знаков допуска уничтожается до пересечения третьего контура!

Кристалл отозвался десятками голосов.

На карте восточного сектора внезапно погасла целая линия укреплений.

Михаэль замер.

— Что там?!

— Потеря связи с седьмой заставой!

— Восстановить!

— Не получается!

Михаэль одним движением сорвал со спинки кресла плащ, набросил его на плечи и направился к выходу. У дверей он остановился, обернулся к начальнику штаба и указал на карту.

— Держать дворец. Любой ценой. Если понадобится, снимайте гарнизоны с дальних рубежей, но центральные ворота должны выстоять.

— А вы куда, господин?

Михаэль вытащил меч. По клинку пробежала ослепительная белая молния, от которой на стенах заплясали резкие тени.

— Объясню нашим гостям, что у Рая сегодня неприёмный день.

Он распахнул двери и исчез в коридоре. Через несколько мгновений за окнами мелькнула огромная тень расправленных крыльев.

Рай. Клиника Рафаэля.

Первых раненых принесли через семь минут после начала тревоги.

Ещё через три минуты свободных коек не осталось.

Коридоры клиники наполнились запахом крови, лекарственных настоев и обожжённых перьев. Медицинские тележки с грохотом катились по мраморным плитам, двери операционных не успевали закрываться, а над стойкой приёмного отделения непрерывно вспыхивали красные сигналы новых поступлений.

Рафаэль стоял у операционного стола, склонившись над молодым ангелом, которому осколок демонического оружия пробил грудь. Его ладони светились мягким золотым сиянием, проникавшим под кожу раненого, но тёмные прожилки вокруг раны продолжали расползаться, сопротивляясь исцеляющей магии.

— Давление падает! — сообщила медсестра.

— Вижу. Второй стабилизатор.

— Он не выдержит!

— Выдержит.

Рафаэль произнёс это негромко, но так твёрдо, что девушка немедленно протянула ему инструмент. Он прижал ладонь к ране, и золотое свечение усилилось. Молодой ангел выгнулся, судорожно втянул воздух, затем его тело постепенно расслабилось.

На несколько секунд Рафаэль закрыл глаза, удерживая поток исцеляющей энергии. По виску скатилась капля пота.

— Дыхание восстановилось, — прошептала медсестра.

Он осторожно убрал руки.

— В реанимацию. Следить за распространением тёмной магии. Если появятся новые прожилки — немедленно зовите меня.

За дверью уже ждали следующие носилки.

Рафаэль успел сделать всего два шага, когда пол под ногами содрогнулся. С потолка посыпалась штукатурка, над операционным столом опасно качнулась тяжёлая осветительная конструкция.

— Назад!

Он резко вскинул руку.

Золотой купол раскрылся над столом за мгновение до того, как крепление оборвалось. Металлическая конструкция с оглушительным грохотом рухнула на защитный щит, рассыпав вокруг искры.

Медсестра вскрикнула.

Рафаэль удерживал купол, пока сотрудники оттаскивали носилки к выходу. Только убедившись, что раненый в безопасности, он опустил руку. Обломки с лязгом упали на пол.

— Господин! — В операционную ворвался дежурный техник. — Восточный защитный контур клиники повреждён! Если будет ещё один удар…

— Знаю.

Рафаэль уже направлялся к стенному кристаллу управления. На его поверхности мерцала схема здания, и один из внешних сегментов быстро терял сияние.

Он положил обе ладони на кристалл.

Золотые линии потянулись от его пальцев, заполняя повреждённый участок. На мгновение всё помещение озарилось мягким светом, но затем Рафаэль вздрогнул, словно через его тело пропустили электрический разряд.

— Доктор!

— Не подходить!

Он стиснул зубы, удерживая защиту. За окнами прокатился ещё один взрыв, и на поверхности кристалла появилась тонкая трещина.

Рафаэль медленно выдохнул, усиливая поток энергии. Повреждённый сегмент наконец вспыхнул ровным золотом.

Он отнял руки.

Пальцы заметно дрожали.

— Перевести тяжёлых пациентов в нижнее крыло, — распорядился он, опираясь на край стола. — Запечатать переходы между корпусами. Всех, кто способен ходить самостоятельно, направить в подземные убежища.

— А если защита снова не выдержит?

Рафаэль посмотрел на длинный коридор, где уже выстраивалась новая очередь носилок.

— Значит, будем держать её вручную.

Он поправил окровавленные манжеты и направился к следующему пациенту.

Рай. Дворец. Центральный узел связи и управления резервами.

Сариил работал молча.

Перед ним висела сложная трёхмерная карта небесного города, на которой непрерывно перемещались сотни светящихся отметок. Белые обозначали собственные подразделения, красные — противника, золотые — действующие защитные контуры. Несколько участков уже превратились в беспорядочное переплетение линий, и дежурные офицеры едва успевали фиксировать изменения.

Сариил не повышал голоса. Его распоряжения звучали спокойно и чётко, несмотря на грохот взрывов, доносившийся даже сюда.

— Пятый резервный отряд направить к северным воротам. Двенадцатому перекрыть переход между восточной галереей и дворцовым садом. Раненых выводить через западный коридор, основные транспортные маршруты оставить свободными для подкреплений.

— Господин, восточный узел связи снова подвергся атаке!

Сариил приблизил соответствующий участок карты. Над ним вспыхнула красная отметка, стремительно двигавшаяся к одному из последних действующих ретрансляторов.

— Демонический разведывательный отряд, — произнёс офицер. — Если они уничтожат узел, мы потеряем связь с тремя гарнизонами.

Сариил поднял руку.

На карте возник тонкий серебряный луч. Он коснулся красной отметки, и перед ними раскрылось изображение небольшого укрепления, где несколько небесных стражей пытались удержать проход против вооружённых демонов.

Один из нападавших уже поднимал оружие, направляя его на кристалл связи.

Сариил вытянул два пальца.

Серебряный свет пронзил изображение.

На другом конце магического канала вспыхнула ослепительная молния. Демона отбросило от ретранслятора, его оружие рассыпалось чёрными искрами, а оставшиеся нападавшие поспешно отступили под прикрытием щитов.

— Угроза устранена, — сообщил офицер, не скрывая облегчения. — Узел сохранил работоспособность!

Сариил коротко кивнул.

— Восстановить защиту. Отправить туда дополнительный расчёт.

Он перевёл взгляд на центральную часть карты.

Здесь, в отличие от внешних рубежей, оборона оставалась почти нетронутой. Несколько элитных подразделений охраняли дворцовые переходы, ведущие к внутренним покоям и Белому Покою. Их расположение образовывало плотное кольцо, перекрывавшее практически все возможные маршруты проникновения.

В этот момент над северо-восточным сектором вспыхнул сигнал бедствия.

— Господин! Прорыв у галереи Вознесения! Противник пытается выйти к внутреннему транспортному кольцу!

Сариил быстро развернул карту.

— Численность?

— Не менее двух ударных групп. Наши подразделения удерживают проход, но резервов недостаточно!

На соседнем участке появилась новая красная отметка.

— Если они закрепятся там, — продолжил офицер, — смогут обойти второй оборонительный пояс и ударить по дворцу с фланга.

Сариил несколько секунд изучал расположение сил. Затем указал на два подразделения, охранявшие внутренний дворцовый переход.

— Снять четвёртую и шестую группы с внутреннего кольца. Перебросить к галерее Вознесения.

Офицер замялся.

— Но, господин… они обеспечивают дополнительную охрану подходов к Белому Покою.

— Основные печати Белого Покоя действуют?

— Да.

— Центральные ворота закрыты?

— Да.

— Тогда оставшихся подразделений достаточно для удержания внутреннего периметра. Если противник прорвётся через галерею, охранять будет уже нечего.

Офицер посмотрел на карту. Красные отметки действительно приближались к важнейшему транспортному узлу.

— Понял. Передаю приказ.

Две белые группы отделились от внутреннего кольца и устремились к северо-восточному сектору. Освободившийся участок немедленно перекрыли золотые линии защитных печатей, а оставшиеся стражи перестроились, занимая новые позиции.

Сариил проследил за их перемещением, затем повернулся к следующему офицеру.

— Докладывайте обстановку на южном рубеже.

И работа продолжилась.

Рай. Небесный дворец. Внутренние коридоры.

Бог бежал.

Не шёл привычной размеренной походкой, не перемещался между помещениями одним усилием воли, а именно бежал по длинной дворцовой галерее, заставляя развеваться полы светлого одеяния. Под его шагами вспыхивали тонкие золотые узоры, расходившиеся по мрамору и исчезавшие за спиной.

Дворец содрогнулся от очередного удара.

Где-то наверху с оглушительным треском раскололась декоративная арка. Тяжёлые мраморные обломки посыпались вниз, прямо на двух молодых ангелов, пытавшихся поднять упавшего товарища.

Один из них вскинул голову.

— Осторожно!

Но Бог уже оказался рядом.

Золотое сияние вырвалось из его тела, мгновенно раскрывшись широким куполом. Каменные глыбы ударились о невидимую преграду и рассыпались мелкой пылью, не причинив никому вреда.

Молодые ангелы застыли, ошеломлённо глядя на него.

— В убежище, — коротко приказал Бог.

Он не стал ждать ответа. Подхватил раненого под плечи, помог поставить на ноги и передал его товарищам. Затем развернулся и продолжил движение.

В следующей галерее навстречу ему выбежала группа дворцовых служащих. Среди них была пожилая ангелица, которую поддерживали под руки две девушки. Над их головами опасно качалась огромная люстра, сорванная с одного из креплений.

Бог вскинул ладонь, даже не замедляя шага.

Люстра застыла в воздухе.

Золотые нити оплели её тяжёлый каркас, осторожно подняли к потолку и удержали там, пока люди не миновали опасный участок.

— Вниз! — крикнул он им. — Все в нижние залы!

Служащие бросились к лестнице.

Бог уже бежал дальше.

Его сияние разливалось по коридору, укрывая встречных ангелов, удерживая падающие колонны, закрывая собой людей от осколков разбитых окон. Там, где он проходил, обломки замирали в воздухе, трещины на стенах переставали расползаться, а испуганные жители дворца получали несколько драгоценных секунд, чтобы добраться до укрытия.

Но удары продолжались.

Впереди, за высокими арочными окнами, небо снова вспыхнуло багровым. Дворец содрогнулся, и на этот раз по полу побежала широкая трещина.

Бог перепрыгнул через неё, не останавливаясь.

На ближайшем повороте ему навстречу выскочил молодой страж.

— Отец! Центральный штаб запрашивает…

— К Михаэлю! — перебил Бог. — Передай: удерживать дворец. Я скоро буду.

Страж замер, явно собираясь задать ещё один вопрос, но золотое сияние уже скрылось за поворотом.

Бог ускорил шаг.

Впереди оставался длинный коридор, почти полностью погружённый в полумрак. Лишь редкие вспышки за окнами освещали его стены.

Он не оглядывался.

И не останавливался.

Рай. Небесный дворец. Кабинет Бога.

Я стояла посреди кабинета Бога и не могла заставить себя пошевелиться.

Всё здесь выглядело почти так же, как во время моего прошлого визита. Огромные окна, за которыми простирались небесные сады. Странное кресло, напоминавшее застывшую морскую волну. Невероятный стол, в котором одновременно существовали четыре времени года. Полки с предметами, происхождение и назначение которых я даже не пыталась понять.

Только теперь за окнами не пели птицы.

Там выли сирены.

Я вздрогнула от очередного взрыва и обернулась. Над дальними башнями поднялся столб чёрного дыма. По небу пронеслись несколько вооружённых ангелов, и почти сразу вслед за ними вспыхнула ослепительная золотая молния.

Война.

В Раю шла настоящая война.

А я стояла в кабинете Бога и собиралась его обокрасть.

От этой мысли желудок болезненно сжался. К горлу подкатила тошнота, и я несколько раз судорожно сглотнула, пытаясь удержать её.

— Так… — прошептала я, оглядываясь. — Думай, Ника. Просто думай.

Голос прозвучал чужим.

Я прижала ладони к вискам. Пальцы дрожали так сильно, что пришлось сжать их в кулаки.

Сердце Первого Рассвета.

Мне нужно найти Сердце Первого Рассвета.

Я нервно выдохнула.

В голове вдруг всплыло совершенно неуместное воспоминание о том, как в детстве я боялась без разрешения открыть чужой шкаф.

Прекрасно.

Диплом психолога, опыт работы с человеческими катастрофами — и вот я стою в спальне Вселенной, боясь залезть в тумбочки.

Меня передёрнуло.

Нет. Не сейчас.

Я заставила себя подойти к столу.

Вблизи он выглядел ещё более невероятным. С одной стороны распускались нежные весенние листья, с другой густела летняя зелень, третья переливалась медью осени, а четвёртая была покрыта тонким серебристым инеем. Между ветвями мерцали крошечные огоньки, напоминавшие светлячков.

Я осторожно коснулась столешницы.

Тёплая.

Живая.

Под ладонью едва заметно дрогнула древесина, словно стол почувствовал моё прикосновение.

Я отдёрнула руку.

— Господи…

И тут же зажмурилась.

Очень удачное обращение, учитывая, в чьём кабинете я нахожусь.

Я обошла стол, заглянула под его необычные изгибы, провела пальцами вдоль гладкой поверхности, пытаясь обнаружить ящик, тайник, хоть что-нибудь.

Ничего.

На столешнице лежали несколько свитков, небольшая серебряная чаша и странный предмет, похожий на прозрачный камень, внутри которого медленно двигалось крошечное облако. Я осторожно приподняла чашу, заглянула под неё и поставила обратно.

Сердца не было.

Очередной удар заставил меня пригнуться.

За окнами вспыхнуло багровое зарево, и по стеклу пробежала тонкая светящаяся линия. На мгновение весь кабинет озарился золотом, а затем снова погрузился в мягкий утренний полумрак.

Я прижала ладонь к груди.

Сердце колотилось так сильно, что становилось больно дышать.

Селена.

Ханиэль.

Серёга.

Где они сейчас?

Живы ли?

А Люцифер…

Я резко отвернулась от окна.

Нет. Если я начну думать о нём, то просто не смогу продолжать.

Я подошла к креслу-волне. Его гладкая поверхность переливалась мягкими оттенками перламутра, а изгибы казались настолько естественными, словно оно действительно было создано из морской воды, застывшей в момент движения.

Я осторожно провела рукой по подлокотнику, затем опустилась на колени, пытаясь заглянуть под основание.

Шёлк ночной сорочки скользнул по холодному мрамору. Тонкие бретельки сползли с плеч, когда я наклонилась, и пришлось раздражённо поправить их. Жемчужная ткань путалась вокруг ног, мешая двигаться, а повреждённые крылья отзывались болью на каждую попытку повернуться.

Под креслом ничего не было.

Я поднялась слишком резко.

Перед глазами потемнело.

Пришлось ухватиться за подлокотник и несколько секунд стоять неподвижно, ожидая, пока перестанет кружиться голова.

Тошнота подкатила снова, сильнее прежнего.

Я закрыла рот ладонью.

Дыши.

Медленно.

Вдох.

Выдох.

Не помогало.

За стенами что-то обрушилось с таким грохотом, что пол под ногами вздрогнул. С потолка посыпалась мелкая золотистая пыль, а на дальней полке зазвенели стеклянные сосуды.

Я вскинула голову.

Полки.

Конечно.

Я бросилась к ним, едва не запутавшись в длинном подоле сорочки.

Здесь стояли десятки предметов: небольшие шкатулки, кристаллы, сосуды с мерцающими жидкостями, фигурки неизвестных существ, старинные книги и несколько вещей, которым я вообще не могла подобрать названия.

Я быстро пробегала взглядом по полкам, пытаясь найти хоть что-то, напоминающее сердце.

Красное?

Золотое?

Светящееся?

Чёрт его знает, как должно выглядеть Сердце Первого Рассвета!

Я потянулась к небольшой шкатулке, но в последний момент остановилась.

А если она защищена?

Если я сейчас открою её и превращусь в горстку пепла?

Или, что ещё хуже, вызову сюда самого Бога?

Я нервно сглотнула.

Рука всё-таки потянулась к крышке.

В этот момент за окнами раздался взрыв такой силы, что меня отбросило к стеллажу.

Я ударилась спиной о край полки.

Боль вспыхнула у основания крыльев, и из горла вырвался сдавленный крик. Несколько предметов посыпались вниз. Один сосуд разбился у моих ног, выплеснув на мрамор серебристую жидкость, которая тут же превратилась в стайку крошечных светящихся бабочек.

Я даже не посмотрела на них.

Согнувшись, прижимая руку к спине, я пыталась вдохнуть.

Воздуха не хватало.

Слёзы сами выступили на глазах — от боли, страха, бессилия.

— Ну где же ты?.. — прошептала я.

Я опустилась на колени среди осколков, не обращая внимания на холодный пол. Пальцы судорожно сжимали ткань сорочки, а в голове билась одна-единственная мысль.

Я не успею.

Не успею найти.

Не успею помочь.

И тогда всё это окажется напрасным.

Я подняла голову.

На верхней полке, чуть в стороне от остальных предметов, стоял небольшой сосуд из прозрачного материала, похожего одновременно на хрусталь и застывший свет. Внутри него медленно пульсировало золотистое сияние.

Не яркое.

Тёплое.

Живое.

Я замерла.

В отличие от остальных вещей, вокруг сосуда не было ни пыли, ни защитных письмен, ни декоративных украшений. Он стоял совершенно отдельно, словно всё пространство вокруг него намеренно оставили свободным.

Я медленно поднялась, не отрывая от него взгляда.

С каждым шагом странное тепло становилось ощутимее. Оно касалось кожи, проникало под рёбра, и мне казалось, что где-то глубоко внутри груди начинает звучать тихий, едва различимый ритм.

Я остановилась перед полкой.

Внутри сосуда что-то дрогнуло.

Золотой свет на мгновение стал ярче.

Я протянула руку, но остановила её в нескольких сантиметрах от прозрачной поверхности.

— Сердце Первого Рассвета?.. — едва слышно прошептала я.

Сияние ответило ещё одним мягким толчком.

Я стояла неподвижно, чувствуя, как по щекам медленно стекают слёзы.

И вдруг поняла, что боюсь уже не того, что не найду артефакт.

Я боялась его взять.

Рай. Восточный оборонительный рубеж. Михаэль.

Небо горело.

Не метафорически, не красивыми отблесками рассвета, а по-настоящему. Над восточными укреплениями полыхали багровые разломы, из которых один за другим выходили демонические легионы. Чёрные крылья заслоняли солнце, боевые знамёна трепетали в раскалённом воздухе, а между облаками непрерывно вспыхивали ослепительные разряды небесной магии. От грохота закладывало уши. Воздух был пропитан гарью, озоном и сладковатым запахом крови.

Михаэль летел над оборонительной линией, сжимая меч так крепко, что побелели костяшки пальцев. Его доспехи были покрыты копотью, на левом плече темнела глубокая царапина, а по щеке тянулась тонкая полоска крови. Каждое движение крыльев отзывалось болью в спине, но он почти не замечал её. Всё внимание было приковано к полю боя, где золотые построения небесных воинов с каждой минутой становились всё реже.

Внизу рушилась сторожевая башня.

Михаэль увидел, как по её основанию прошла широкая чёрная трещина, как верхняя галерея накренилась и начала медленно оседать. На ней оставались четверо ангелов. Один пытался поднять раненого товарища, двое других удерживали защитный щит, который уже трещал под непрерывными ударами.

Михаэль сложил крылья и рухнул вниз.

В последний момент он резко раскрыл их, затормозив падение, и ударил мечом по приближавшемуся демоническому снаряду. Белая молния рассекла багровое пламя, взрыв отбросил его в сторону, но щит над галереей устоял ещё несколько драгоценных секунд.

— Уходите! — рявкнул он.

Ангелы бросились к краю площадки. Михаэль подхватил раненого под руку, почти силой оторвал его от пола и толкнул в объятия одного из стражей. Едва они успели взлететь, как башня содрогнулась и обрушилась, исчезнув в облаке каменной пыли.

Ударная волна швырнула Михаэля спиной на остатки крепостной стены. Из лёгких выбило воздух. Перед глазами вспыхнули белые пятна, а во рту появился металлический привкус. Несколько секунд он не мог вдохнуть, судорожно открывая рот, пока наконец не втянул воздух вместе с пылью и дымом.

Кристалл связи у его виска обжёг кожу.

— Командующий! Северный участок требует подкрепления! Мы теряем позиции!

Михаэль упёрся ладонью в расколотый камень, заставляя себя подняться.

— Держать линию. Резервы уже идут.

Он произнёс это твёрдо, хотя прекрасно знал, что свободных резервов почти не осталось.

Над головой с оглушительным свистом пронеслись три демонических всадника. Один из них резко снизился, направляя копьё в спину молодого ангела, который пытался выбраться из-под обломков. Михаэль рванулся вперёд, успев перехватить удар в нескольких сантиметрах от его тела. Клинок столкнулся с копьём, по рукам прошла болезненная вибрация. Демон оскалился, но Михаэль с разворота ударил его крылом, сбивая равновесие, и вонзил меч под край нагрудника.

Тело противника рухнуло вниз.

Михаэль даже не проследил за его падением. Он схватил молодого стража за ворот доспехов и рывком поставил на ноги.

— В тыл. Немедленно.

Тот попытался возразить, но Михаэль уже отвернулся.

За спиной снова закричали.

Он обернулся слишком поздно.

На соседней площадке демонический снаряд пробил защитный купол. Золотое сияние разлетелось тысячами искр, и несколько небесных воинов исчезли в багровом пламени. Одного отбросило через парапет. Он падал, беспорядочно взмахивая повреждёнными крыльями, пока не скрылся в облаках далеко внизу.

Михаэль застыл на долю секунды.

Он знал этого ангела.

Ещё вчера тот стоял перед ним на утреннем построении, смущённо улыбался и просил разрешения перевестись поближе к семье.

Михаэль стиснул зубы так сильно, что заболели челюсти.

Времени даже на то, чтобы произнести его имя, не было.

Кристалл связи снова вспыхнул.

— Командующий, третий оборонительный узел повреждён! Печати не выдерживают!

— Перенаправьте энергию с западного контура!

— Уже перенаправили!

— Тогда усиливайте вручную!

На другом конце связи раздался грохот, чей-то короткий крик, а затем голос оборвался.

Михаэль замер, прислушиваясь.

— Третий узел, ответьте.

Тишина.

— Третий узел!

Кристалл отозвался лишь сухим потрескиванием.

Михаэль сорвал его с крепления и сжал в кулаке. На мгновение захотелось разбить проклятую вещь о ближайшую стену, но он заставил себя разжать пальцы.

Нельзя.

Не сейчас.

Он поднялся над укреплениями, пытаясь охватить взглядом весь восточный сектор. И увидел то, чего больше всего боялся.

Оборонительная линия распадалась.

Ещё недавно золотые щиты соединяли башни и укрепления в единый сияющий пояс. Теперь между ними зияли огромные провалы. В одних местах защитные купола догорали, осыпаясь искрами. В других небесные воины сражались уже поодиночке, окружённые превосходящими силами противника. По мостам, которые должны были оставаться закрытыми, двигались демонические отряды.

Слишком много.

Их было слишком много.

Михаэль резко взмахнул крыльями, набирая высоту. Холодный воздух ударил в лицо, заставив заслезиться глаза. Внизу мелькали разрушенные галереи, горящие сады, обломки белого мрамора. Там, где ещё утром цвели деревья, теперь лежали тела, и белые перья смешивались с чёрными в потоках крови, стекавшей по ступеням.

Он попытался связаться со штабом.

— Центральный пост! Доложить обстановку!

Ответ пришёл почти сразу, но голос дежурного офицера дрожал.

— Господин, противник прорвал северо-восточный переход. Мы перебрасываем туда последние подразделения.

— Последние?!

— Резервные группы уже задействованы. Сариил пытается удержать внутреннее кольцо, но…

Связь захлебнулась помехами.

Михаэль резко повернул голову к дворцу.

Белоснежные башни возвышались над городом, окружённые несколькими слоями золотых защитных куполов. С этого расстояния они казались почти нетронутыми. Лишь дым поднимался над дальними галереями, да тревожные вспышки отражались в огромных окнах.

Он на мгновение почувствовал облегчение.

Дворец стоял.

Значит, ещё можно было…

В этот момент над северо-восточным переходом вспыхнул огромный чёрный разряд.

Золотой купол прогнулся внутрь, словно тонкое стекло под ударом молота. По его поверхности побежали трещины, быстро разветвляясь во все стороны. Несколько мгновений он ещё сопротивлялся, переливаясь ослепительным светом, а затем разлетелся на тысячи сияющих осколков.

Михаэль почувствовал, как внутри всё оборвалось.

— Нет…

Из образовавшегося пролома хлынули демонические войска.

Они не задерживались у разрушенных укреплений, не вступали в затяжные схватки с остатками гарнизона. Передовые отряды стремительно продвигались по внутренним галереям, сметая немногочисленные заслоны. Над ними разворачивались чёрные знамёна, а тяжёлые боевые машины уже занимали позиции у главного дворцового подъёма.

Михаэль бросился вперёд.

Крылья болезненно дёрнулись, когда он заставил их работать на пределе. Ветер рвал плащ, холодный воздух обжигал горло, но расстояние до дворца сокращалось мучительно медленно.

— Всем подразделениям! — закричал он в кристалл связи. — К центральным воротам! Немедленно! Перекрыть подъём! Не дать им…

Он осёкся.

Внизу, у подножия широкой мраморной лестницы, ведущей к Небесному Дворцу, уже выстраивались первые ряды демонического легиона.

Чёрные доспехи заполнили площадь. Над головами воинов поднимались копья, багровые знамёна и тяжёлые щиты с гербом Ада. Передние ряды медленно раздвинулись, пропуская командиров к ступеням.

До главных дверей оставались считаные десятки метров.

Михаэль завис в воздухе, не в силах сразу осмыслить увиденное. Кровь гулко стучала в висках, пальцы онемели вокруг рукояти меча. Он смотрел на вражеские построения, на опустевшие защитные позиции, на дворцовые ворота, за которыми находились его семья и сотни беззащитных жителей.

Его лицо побелело.

В глазах впервые за это утро появился неподдельный ужас.

Оборона была прорвана. Легион Ада стоял у ступеней Небесного Дворца.

Рай. Корпус целителей. Клиника Рафаэля.

Рафаэль понял, что дворцовая оборона прорвана, ещё до того, как поступило официальное сообщение.

Сначала погасли три золотых кристалла над входом в приёмное отделение. Затем по стенам прокатилась дрожь, и где-то в глубине здания с тяжёлым металлическим лязгом захлопнулись аварийные двери. На мгновение наступила странная тишина, в которой особенно отчётливо слышались стоны раненых, скрип колёс носилок и частое, надрывное дыхание молодой медсестры, пытавшейся остановить кровотечение у ангела с раздробленной грудной клеткой.

А потом со стороны дворца донёсся грохот.

Не далёкий, приглушённый взрыв, к которым за последние минуты все успели почти привыкнуть. Этот удар был другим — близким, тяжёлым, заставившим содрогнуться фундамент клиники. По потолку побежали трещины. С полок посыпались склянки, разбиваясь о мраморный пол, и воздух наполнился резким запахом спиртовых настоев, крови и лекарственных трав.

Рафаэль стоял у операционного стола, удерживая ладони над распоротым животом раненого стража. Золотое сияние между его пальцами пульсировало неровно, с каждым мгновением требуя всё больше сил. На висках выступил пот, белый халат давно перестал быть белым, а под ногтями запеклась чужая кровь, которую он уже не успевал смывать.

— Держи давление, — хрипло произнёс он ассистентке. — Ещё немного.

Девушка кивнула, хотя её губы дрожали, а глаза были полны слёз. Она прижимала к ране обе ладони, пропуская через них слабый поток исцеляющей энергии. Рафаэль видел, как быстро она устаёт, как подрагивают её плечи, но заменить её было некем. В соседней операционной уже работали трое целителей, ещё двое пытались стабилизировать раненых прямо в коридоре.

Внезапно над дверью вспыхнул алый сигнал.

Рафаэль поднял голову.

На стенном кристалле возникло изображение дворцового комплекса. Золотые линии внутренней обороны стремительно гасли, уступая место багровым отметкам.

Одна из них появилась непосредственно у главных ворот.

Вторая — внутри дворца.

Рафаэль почувствовал, как холодная тяжесть опускается в живот.

— Нет…

Он резко повернулся к дежурному технику.

— Связь с Михаэлем!

— Канал перегружен!

— С Сариилом!

— Пытаюсь!

Кристалл зашипел, выпустив несколько искр. Из него вырвался обрывок чужого голоса, почти полностью заглушённый грохотом и криками.

«…первый этаж… отступаем… дворцовая стража…»

Связь оборвалась.

Рафаэль медленно опустил руку.

Первый этаж.

Демоны уже были внутри дворца.

Он посмотрел на раненого под своими ладонями. Молодой ангел едва дышал. Его грудь слабо поднималась, а золотое сияние, удерживавшее жизнь в изувеченном теле, начинало меркнуть.

Рафаэль стиснул зубы и снова сосредоточился на ране.

Сейчас он не мог позволить себе даже секунды паники.

Но руки дрожали.

Рай. Небесный дворец. Гостевые покои.

Ханиэль почувствовала, как погасла защита первого этажа.

Золотые письмена на двери гостевых покоев вспыхнули в последний раз и медленно растворились, оставив на древесине тонкие обугленные следы. Почти одновременно снизу донёсся тяжёлый грохот, за которым последовал звон разбитого стекла и чей-то отчаянный крик.

Ангелица замерла, прислушиваясь. Сквозь вой сирены и непрерывные взрывы теперь отчётливо различался новый звук — металлический лязг тяжёлых доспехов, удары оружия и короткие выкрики приказов. Всё это приближалось по внутренним коридорам дворца.

Слишком быстро.

Она обернулась к Селене.

Та стояла у кровати, обхватив себя руками. Длинная шёлковая сорочка жемчужного цвета, на тонких бретельках, доходила до щиколоток. Прямые волосы растрепались, на бледных щеках блестели слёзы. Девушка то и дело поглядывала на место, где несколько минут назад исчез портал, унёсший Нику в кабинет Отца.

— Ханиэль… — Голос Селены дрожал. — Где она сейчас?

Ангелица не ответила.

Она подошла к двери, прижала ладонь к потемневшим письменам и попыталась восстановить защиту. Золотой свет послушно потёк из-под пальцев, но почти сразу дрогнул и рассыпался искрами. Ханиэль стиснула зубы, усиливая поток магии. На мгновение печати ожили, однако новый удар, прокатившийся по дворцу, заставил их снова погаснуть.

— Да чтоб вас всех…

Она резко отдёрнула руку.

В коридоре кто-то закричал. Послышался топот, затем тяжёлый удар о стену. За дверью проскользнула чья-то тень, и почти сразу раздался звук, похожий на треск ломаемой кости.

Селена вздрогнула и зажала рот ладонью.

Ханиэль медленно повернулась.

Её лицо изменилось. Исчезла привычная мягкость, губы сжались в тонкую линию, а в глазах появилось выражение такой холодной решимости, что Селена невольно отступила.

— Подойди ко мне.

— Что?..

— Быстро!

Селена послушно сделала несколько шагов, едва не запутавшись в длинном подоле сорочки. Ханиэль уже рылась во внутреннем кармане своего разорванного одеяния. Пальцы двигались торопливо, почти судорожно. Наконец она вытащила небольшой конверт из плотной бумаги, запечатанный тёмно-золотым воском.

Она вложила его Селене в руку.

— Это для Ники.

Девушка растерянно посмотрела на конверт.

— Но она же…

— Отдашь лично. Никому другому.

— Ханиэль, я не понимаю…

— И не надо!

Ангелица резко обернулась к двери.

Снаружи раздался новый удар. Деревянная створка содрогнулась, по ней пробежала трещина. Ханиэль вскинула руку, и вдоль дверного проёма вспыхнула золотая полоса, на мгновение заглушившая шум снаружи.

Она тяжело выдохнула.

На лбу выступили капли пота. Повреждённое крыло болезненно дёрнулось, и Ханиэль невольно прижала его к спине.

Селена схватила её за предплечье.

— Пожалуйста, скажи, что происходит!? Где Ника? Где Серёга?

Ханиэль посмотрела на неё.

На мгновение её лицо дрогнуло.

— Не знаю, — произнесла она тихо.

Селена побледнела ещё сильнее.

— Как… не знаешь?

— Я не могу сейчас проверить.

За дверью что-то тяжело ударилось о пол. Послышались торопливые шаги, затем хриплый голос, выкрикивающий приказ на незнакомом языке.

Ханиэль резко высвободила руку.

— Всё. Хватит.

Она шагнула к противоположной стене, подняла обе ладони и резко развела их в стороны.

Воздух перед ней разорвался.

На этот раз портал открывался иначе. Не плавным золотым сиянием, как переход в кабинет Отца, а резким, неровным разломом, края которого дрожали и осыпались искрами. Ханиэль болезненно поморщилась, удерживая проход, и на несколько секунд прижала одну руку к груди, словно ей не хватало воздуха.

За мерцающей границей появилась поляна.

Небольшая, окружённая высокими тёмными деревьями с необычно изогнутыми стволами. Между их корнями росли огромные грибы с полупрозрачными шляпками, светившимися нежно-голубым, сиреневым и зеленоватым светом. Мягкое сияние разливалось по траве, отражалось в каплях росы и превращало лесную поляну в странное, почти сказочное место.

Но Селена едва взглянула на неё.

— Куда ты меня отправляешь?!

— Туда, где сейчас безопаснее.

— А Ника?!

— Найдёшь её. Отдашь письмо.

Селена отчаянно замотала головой.

— Нет! Я не уйду без неё!

Она попыталась отступить, но Ханиэль схватила её за плечи.

— Послушай меня!

Голос ангелицы сорвался. Она резко вдохнула, пытаясь справиться с дрожью, и на мгновение закрыла глаза. Когда снова заговорила, слова звучали тише, но гораздо жёстче.

— Здесь тебя убьют. Понимаешь? Через несколько минут они будут в этом коридоре. А мне нужно к братьям.

Селена смотрела на неё широко раскрытыми глазами. По щекам непрерывно текли слёзы.

— Но я не знаю, что делать там одна…

Ханиэль крепче сжала её плечи.

— Справишься.

— Я боюсь…

На этот раз ангелица не стала перебивать.

Она быстро притянула Селену к себе, обняла одной рукой, стараясь не задеть повреждённое крыло. Всего на несколько мгновений. Селена судорожно вцепилась в её одежду, словно утопающий в единственную доску посреди бушующего моря.

Ханиэль прижалась щекой к её волосам.

— Знаю, девочка. Знаю.

За дверью раздался чудовищный удар.

Золотая защита вспыхнула и раскололась.

Ханиэль резко отстранилась.

— Держи конверт!

Селена машинально прижала письмо к груди.

— Ханиэль…

— Иди!

— Нет, подожди! Пожалуйста! Я не могу…

Дверь содрогнулась снова.

В верхней части створки появилась широкая трещина. Сквозь неё проникло багровое сияние, а по полу протянулась тонкая полоска дыма.

Ханиэль обернулась.

Её лицо исказилось от злости.

— Да сколько же вас, тварей?!

Она вскинула руку, посылая в сторону двери ослепительный поток золотой энергии. Удар сотряс стены, заставил треснуть ближайшее зеркало и на несколько секунд оттеснил нападавших.

Но портал за её спиной начал сужаться.

Светящиеся края дрожали, теряя устойчивость. Поляна с необычными грибами словно отдалялась, растворяясь в густом золотом мареве.

Ханиэль резко повернулась к Селене.

— Прости.

И толкнула её.

Селена вскрикнула, потеряв равновесие. Босые ноги скользнули по мрамору, длинная жемчужная сорочка взметнулась вокруг щиколоток, а пальцы судорожно сжались на конверте.

— ХАНИЭЛЬ!

Её голос оборвался, когда золотая граница сомкнулась вокруг тела.

На мгновение сквозь портал ещё была видна поляна. Селена упала на колени среди высокой травы, а вокруг неё мягко светились огромные полупрозрачные грибы. Она подняла голову, протянула руку к исчезающему проходу, пытаясь что-то крикнуть.

Но Ханиэль уже не слышала слов.

Портал схлопнулся с коротким сухим хлопком.

Комната погрузилась в полумрак.

Ангелица несколько секунд стояла неподвижно, глядя на пустое место перед собой. Её грудь тяжело поднималась, пальцы дрожали, а по щеке медленно скатилась одинокая слеза.

Она сердито стёрла её тыльной стороной ладони.

За дверью снова раздался грохот.

Ханиэль повернула голову.

На этот раз в её глазах не осталось ничего, кроме ярости.

Она расправила крылья, не обращая внимания на боль в повреждённом плече. По перьям пробежало золотое пламя, а воздух вокруг неё задрожал от нарастающей магии.

Ханиэль подошла к двери.

Рывком распахнула её.

И вылетела в коридор навстречу грохоту, крикам и багровым вспышкам, заполнявшим дворец.

Рай. Небесный дворец. Первый этаж.

По белоснежному мрамору текла кровь.

Тяжёлые сапоги демонического легиона дробили осколки витражей, растаптывали сорванные цветочные гирлянды и оставляли грязные багровые следы на полу, ещё недавно сиявшем безупречной чистотой. Под сводами дворца гремели удары оружия, трещали защитные печати, а крики раненых тонули в оглушительном грохоте обрушивающихся колонн.

Небесная стража отступала.

У подножия парадной лестницы последние защитники первого этажа сомкнули щиты, пытаясь остановить наступление. Белые крылья, залитые кровью и покрытые копотью, теснились между разбитыми колоннами. Один из ангелов, потерявший меч, продолжал удерживать проход голыми руками, пока тяжёлый демонический клинок не пробил его защиту. Другой рухнул на колени, прижимая к животу окровавленные ладони, и исчез под ногами наступающих.

Астарот перешагнул через поверженного стража, даже не опустив взгляда.

Его мундир был покрыт пылью, на скуле темнела свежая царапина, а по правому рукаву тянулся длинный след запёкшейся крови. Он двигался быстро, почти не задерживаясь у очагов сопротивления. Вокруг него теснились бойцы личной охраны, расчищая путь через разрушенные галереи.

На поясе Астарота висел нож в плотно пригнанных ножнах. Среди тяжёлого боевого вооружения он выглядел почти неприметным. При каждом резком движении ножны ударялись о бедро, и Астарот машинально придерживал их ладонью.

Впереди вспыхнул золотой щит.

Трое небесных стражей попытались перекрыть проход к внутренней лестнице. Один успел выкрикнуть предупреждение, прежде чем удар демонической магии отбросил его к стене. Второго сбили с ног. Третий, совсем молодой, с окровавленным лицом, поднял меч обеими руками.

Астарот даже не замедлил шага.

Короткое движение кистью — и ангела швырнуло в колонну. Раздался глухой хруст, тело сползло по мрамору, оставляя за собой кровавую полосу.

— Белый Покой, — бросил Астарот.

Один из офицеров указал на дальнюю галерею.

— Внутренний переход за лестницей. Проход перекрыт печатями.

Астарот повернул голову. За рядами разрушенных арок виднелась широкая лестница, уходившая к верхним этажам дворца. Там ещё горели золотые защитные письмена, а сквозь дым проступали силуэты небесных воинов, спешно занимавших новые позиции.

Он стиснул челюсти и ускорил шаг.

В этот момент сверху обрушилась часть потолка. Огромная мраморная плита рухнула прямо перед наступающими, раздавив двух демонов. Астарот резко отшатнулся, прикрывая лицо предплечьем. Осколок рассёк ему щёку, горячая кровь потекла к подбородку.

Он яростно сплюнул.

— Вперёд!

Легион рванулся к лестнице.

За спиной Астарота продолжали грохотать взрывы. Дворец содрогался, осыпая наступающих каменной крошкой и золотой пылью. Над разбитыми витражами клубился чёрный дым, сквозь который едва пробивалось утреннее солнце.

Астарот достиг первых ступеней.

На мгновение остановился, поднял взгляд к верхним галереям. На поясе Астарота висел кинжал в чёрных ножнах. При каждом шаге из-под полы мундира показывалась искусно вырезанная змея на гарде. Её крошечные клыки нависали над рукоятью, словно готовые сомкнуться на пальцах владельца. Астарот машинально придержал ножны ладонью, и на мгновение обнажился узкий участок почти чёрного лезвия. Вдоль металла прошла багровая пульсация. Он большим пальцем вдавил клинок обратно и продолжил подниматься по лестнице.

Рай. Небесный дворец. Внутренние галереи.

Уриэль едва успел подхватить брата, прежде чем тот рухнул с верхней лестницы.

Тяжёлое тело ударилось о его грудь, выбив воздух из лёгких. Они вместе повалились на мрамор, прокатились несколько ступеней и остановились у расколотой колонны. Уриэль застонал, пытаясь высвободить придавленное крыло, и только тогда увидел, что у раненого ангела почти полностью рассечено плечо.

Кровь хлестала между пальцами.

— Держись…

Он прижал ладонь к ране, направляя в неё исцеляющую энергию. Свет вспыхнул, но тут же погас. Уриэль попробовал снова, чувствуя, как болезненно сводит мышцы предплечья. Он не был Рафаэлем. Его дар мог поддержать жизнь, но не восстановить то, что разрушил демонический клинок.

Ангел судорожно вдохнул и вцепился в его запястье.

Уриэль наклонился ближе.

— Слышишь меня? Не закрывай глаза.

Где-то над ними раздался оглушительный взрыв.

По лестнице покатились обломки камня. Уриэль накрыл раненого крылом, принимая удары на себя. Один из осколков рассёк кожу возле виска, горячая кровь потекла по щеке, но он даже не поморщился.

Когда грохот стих, ангел под его рукой уже не дышал.

Уриэль замер.

Несколько секунд он продолжал прижимать ладонь к ране, хотя золотое сияние давно исчезло. Потом медленно разжал пальцы погибшего брата, осторожно опустил его руку на грудь и поднялся.

На верхней площадке показались демоны.

Уриэль выпрямился, расправляя крылья. На лице ещё оставались следы чужой крови, когда он поднял обе руки и обрушил на лестницу поток ослепительного света.

Первых нападавших отбросило к стене. Вторые попытались укрыться за щитами, но золотое пламя прошло сквозь защиту, расколов мрамор под их ногами. Уриэль шагнул вперёд, усиливая удар. От напряжения задрожали плечи, в висках застучало, а по позвоночнику пробежала болезненная судорога.

Он продолжал наступать, пока последние демоны не исчезли за поворотом.

Только тогда опустил руки.

В коридоре стоял густой дым. Сквозь разбитые окна врывался горячий ветер, принося запах гари и крови. Где-то совсем рядом сражались его братья. Он слышал их голоса, узнавал боевые сигналы, но всё чаще вместо ответных команд до него доносились крики.

Уриэль повернулся к главной галерее.

За разрушенными арками виднелись ангелы, отчаянно удерживавшие проход к верхним этажам. Их оставалось слишком мало. Белые крылья были изорваны, золотые щиты едва мерцали, а по ступеням уже поднимались новые демонические отряды.

Один из защитников упал.

Второй бросился к нему — и исчез в багровой вспышке.

Уриэль почувствовал, как внутри поднимается горячая, почти невыносимая ярость.

Он знал этих ангелов.

Обучал некоторых. Спорил с ними. Смеялся за общим столом. Ещё вчера один из погибших просил его разрешить внеочередную тренировку, потому что боялся оказаться недостаточно хорошим воином.

Теперь его тело лежало поперёк лестницы.

Уриэль стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть.

Сверху донёсся отчаянный крик:

— Нам нужна помощь!

Он вскинул голову.

На дальней галерее трое ангелов пытались удержать защитный барьер. За ним уже теснились демоны, и с каждым ударом золотая поверхность прогибалась всё сильнее.

Уриэль бросился к ним.

Он взлетел над разрушенной лестницей, едва не задев крылом обвалившийся свод. В груди жгло, дыхание рвалось короткими болезненными толчками, а перед глазами от перенапряжения плясали тёмные пятна.

Но он успел.

В тот миг, когда барьер раскололся, Уриэль приземлился перед братьями и распахнул крылья.

Золотое сияние взорвалось вокруг него, заполняя всю ширину прохода.

Ударная волна отбросила демонов назад.

Уриэль пошатнулся, чувствуя, как по губам потекла кровь. Один из ангелов подхватил его под локоть, не позволяя упасть.

Он резко высвободился.

Посмотрел на измученные лица братьев, на их окровавленные доспехи, на дрожащие руки, всё ещё сжимавшие оружие.

И снова повернулся к проходу.

За дымом уже слышались шаги следующего отряда.

Уриэль поднял руки.

На этот раз свет между его ладонями разгорался медленнее.

Но он не отступил.

Рай. Небесный дворец. Белый Покой.

Люцифера в очередной раз швырнуло в стену.

Удар оказался настолько сильным, что из лёгких вышибло воздух. Он рухнул на мрамор, проехал по нему несколько метров и остановился, болезненно ударившись затылком о ножку кресла. Перед глазами вспыхнули белые пятна. Несколько секунд он лежал неподвижно, судорожно хватая ртом воздух, а затем перевернулся на живот и с хриплым рычанием поднялся на четвереньки.

— Сука…

Он сплюнул кровь.

Белый Покой оставался безупречным.

Ни трещины на стенах. Ни единого скола на мраморном полу. Даже проклятое кресло, о которое он едва не раскроил себе череп, стояло на прежнем месте, словно ничего не произошло. Лишь золотые письмена, покрывавшие дверной проём, ещё несколько секунд пульсировали ослепительным светом.

Люцифер медленно поднял голову.

За высокими окнами горел Рай.

Он видел чёрные столбы дыма, поднимавшиеся над дворцовыми башнями, багровые вспышки среди облаков и ангелов, падавших с неба, словно подстреленные птицы. Временами до него доносился приглушённый грохот взрывов. Защитные печати не пропускали звуки полностью, превращая происходящее снаружи в жуткое, почти безмолвное представление.

Но он прекрасно понимал, что означает каждая вспышка.

И где-то там была Ника. И братья с сестрой. И Отец…

Люцифер резко поднялся.

Его белая рубашка была разорвана на плече, рукава закатаны, а на предплечьях проступили багровые ожоги от предыдущих попыток разрушить печати. Кожа на костяшках пальцев лопнула. Кровь медленно стекала по ладоням, оставляя на белом мраморе тёмные капли.

Он подошёл к двери.

Остановился.

Золотые письмена мерцали совершенно спокойно.

Люцифер провёл языком по разбитой губе и медленно вдохнул.

На этот раз он не собирался бить вслепую.

Он поднял руки, сосредоточив между ладонями плотный сгусток тёмной энергии. Воздух вокруг него начал колыхаться. По полу потянулись чёрные тени, собираясь у порога, а температура в комнате резко упала.

Люцифер стиснул зубы.

Ещё немного.

Он чувствовал структуру печатей. Каждую нить, каждое переплетение, каждый узел, удерживавший его внутри. Золотая вязь отзывалась на прикосновение магии болезненной вибрацией, словно натянутая до предела струна.

Он нашёл соединение двух символов.

И ударил.

Чёрная энергия врезалась в дверной проём с такой силой, что комнату залило ослепительным светом.

На мгновение печати прогнулись.

Люцифер увидел, как между ними возникла узкая тёмная щель.

Его сердце бешено ударило в грудь.

Он рванулся вперёд, вцепился пальцами в края разлома и попытался раздвинуть их.

Золотой свет вспыхнул.

Боль пронзила руки до самых плеч.

Люцифер закричал — не от страха, а от чудовищного напряжения, с которым удерживал расходящиеся печати. На лбу выступил пот, мышцы шеи вздулись, под кожей предплечий проступили тёмные жилы. Он чувствовал запах собственной обожжённой плоти, но продолжал тянуть.

Щель расширилась ещё на несколько сантиметров.

За ней мелькнул коридор.

Разбитый светильник. Дым. Чья-то кровь на стене.

Люцифер оскалился.

— Ну же… Давай, мать твою!

И тогда печати сомкнулись.

Ударная волна отбросила его через всю комнату.

Он врезался спиной в противоположную стену, услышал хруст в собственном плече и рухнул на пол. На этот раз боль оказалась такой сильной, что на несколько мгновений исчезло зрение. В ушах стоял оглушительный звон, дыхание превратилось в короткие хриплые судороги.

Люцифер попытался подняться.

Правая рука не слушалась.

Он посмотрел на неё, затем с яростным рыком ухватился за предплечье левой рукой и резким движением вправил плечо.

Боль прострелила до позвоночника.

Он зажмурился, пережидая тошноту, и медленно выпрямился.

За окном взорвалась одна из дворцовых башен.

Огромный столб золотого пламени поднялся над крышами, рассыпался тысячами искр, а затем часть здания начала оседать, увлекая за собой галереи и мосты. Люцифер видел, как несколько ангелов пытались выбраться из рушащегося пролёта. Один успел расправить крылья. Другого накрыло обломками.

Он прижался ладонью к стеклу.

Печати обожгли кожу.

Люцифер даже не отдёрнул руку.

— Ника…

Имя сорвалось с губ почти беззвучно.

Он не знал, где она.

Не чувствовал её присутствия сквозь проклятые стены. Не мог дотянуться магией, открыть портал, послать вестника. Даже обычный зов, которым он мог бы обратиться к любому демону в пределах собственного царства, здесь рассыпался, не успев обрести форму.

Впервые за тысячелетия вся его сила оказалась бесполезной.

Люцифер резко ударил кулаком по стеклу.

Ослепительная вспышка отбросила его на несколько шагов.

Он удержался на ногах.

Ударил снова.

Ещё раз.

На третьем ударе кожа на костяшках разошлась окончательно.

— ОТКРОЙСЯ!

Он обрушил на окно обе ладони.

Золотая волна швырнула его на пол.

Люцифер вскочил почти сразу, не дав себе даже вдохнуть. На лице застыло выражение такой бешеной, беспощадной ярости, что от прежнего насмешливого Владыки Преисподней не осталось ничего.

Он метнулся к двери.

Ударил.

Его отбросило.

Он поднялся.

Снова ударил.

И снова рухнул на мрамор.

В какой-то момент Люцифер перестал считать попытки. Перестал замечать кровь на руках, боль в рёбрах, ожоги, расползавшиеся по коже. Между ним и происходящим снаружи существовала только эта проклятая золотая преграда, и всё его существо свелось к одному желанию — уничтожить её.

Разорвать.

Проломить.

Вырваться.

Он снова поднялся, тяжело дыша, и упёрся лбом в дверь.

Несколько мгновений стоял так, с закрытыми глазами, пока по лицу стекали пот и кровь.

Перед ним возникло лицо Ники.

Тёмные кудри. Упрямо вздёрнутый подбородок. Насмешливый взгляд, которым она обычно встречала его угрозы. Её пальцы на его щеке. Её голос, произносящий «Люк» с той совершенно невозможной нежностью, к которой он так и не успел привыкнуть.

А затем воображение безжалостно подбросило другое.

Ника на полу разрушенного дворца.

Неподвижная.

С распластанными окровавленными крыльями.

Люцифер резко отшатнулся от двери.

— Нет.

Он судорожно вдохнул.

— Нет, нет, нет…

В груди что-то болезненно сжалось. Он попытался прогнать увиденное, но образ не исчезал. Наоборот, становился всё отчётливее, пока Люциферу не показалось, что он действительно чувствует запах её крови.

— Только попробуй, — прошептал он, сжимая кулаки. — Только попробуй умереть, слышишь меня?

Голос сорвался.

Он зажмурился, стиснул зубы и с такой силой ударил ладонью по стене, что по комнате прокатился оглушительный грохот.

— Я ТЕБЕ, БЛЯДЬ, НЕ РАЗРЕШАЛ!

Золотая волна отбросила его назад.

Люцифер рухнул на колени.

Несколько секунд он стоял, опустив голову. По подбородку стекала кровь, руки бессильно висели вдоль тела, а грудь тяжело поднималась при каждом вдохе.

Потом он медленно поднял глаза.

Посмотрел на дверь.

И снова встал.

Рай. Небесный дворец. Коридоры верхнего этажа.

Отец почти бежал.

Полы светлого одеяния путались в ногах, и он впервые за многие столетия не обращал на это внимания. Мраморный пол содрогался под ударами, доносившимися снизу. По высоким сводам расползались трещины, с потолка сыпалась золотая штукатурка, а воздух, прежде наполненный ароматами цветущих садов, теперь пах гарью, раскалённым металлом и кровью.

За поворотом раздался крик.

Отец резко остановился.

У разрушенной колонны лежал молодой ангел. Одно крыло было неестественно вывернуто, из глубокой раны на груди толчками вытекала кровь. Рядом на коленях стоял его товарищ, отчаянно прижимая ладони к разорванным доспехам.

— Отец! — выдохнул он, увидев приближающуюся фигуру.

Бог опустился рядом.

Его ладонь легла на грудь раненого, и мягкий золотой свет разлился под пальцами. Ангел судорожно вдохнул, выгнулся от боли, затем закашлялся. Кровотечение остановилось. Отец задержал руку ещё на несколько секунд, пока дыхание раненого не стало ровнее.

— Уведи его. Немедленно.

Он поднялся, не дожидаясь ответа.

В конце коридора вспыхнуло багровое пламя.

Трое демонов вырвались из боковой галереи, преследуя отступавших стражей. Один из ангелов споткнулся, и тяжёлый клинок уже опускался ему на спину, когда Отец поднял руку.

Демон застыл.

На мгновение его тело словно оказалось заключено в прозрачный янтарь. Затем невидимая сила отбросила нападавших обратно в галерею. Мраморные двери сомкнулись с оглушительным ударом, а по их поверхности пробежала золотая вязь защитных печатей.

Отец не обернулся, чтобы проверить результат.

Он снова ускорил шаг.

За разбитыми окнами рушились башни. Внизу, среди дворцовых садов, полыхали деревья. Чёрные крылья мелькали между колоннами, смешиваясь с белыми, и даже отсюда было видно, насколько неравным становилось сражение.

Где-то там Михаэль пытался удержать оборону.

Рафаэль принимал раненых, которых становилось всё больше.

Уриэль, Ханиэль, Сариил — каждый находился среди этого кошмара.

А Люцифер…

Отец болезненно сжал губы.

Его сын, правитель Преисподней, оказался заперт в самом сердце Небесного дворца, пока армия Ада уничтожала его братьев и сестёр.

Война, в которой для него не существовало правильной стороны.

Отец слишком хорошо знал, что означает для Люцифера каждый погибший демон. И каждый павший ангел. Какую цену имеют для него эти тысячелетия разлуки, гордости, обид и невозможности вернуться туда, где когда-то всё начиналось.

Отец резко свернул в западную галерею.

Навстречу ему выбежал окровавленный страж.

— Господь! Внутренний проход почти потерян! Мы не удержим…

— Михаэлю передали мой приказ?

— Да, Отец!

— Тогда возвращайся к своим.

Страж попытался что-то добавить, но новый взрыв заставил его пригнуться. С потолка обрушилась часть лепнины. Бог вскинул руку, удерживая каменные обломки в воздухе, пока ангел не скрылся за поворотом.

Затем отпустил их.

Мрамор с грохотом рухнул на пол.

Впереди показалась последняя галерея.

Здесь ещё сохранялась непривычная тишина. Белые стены оставались нетронутыми, высокие окна пропускали мягкий утренний свет, а на полу не было ни крови, ни обломков. Только далёкий грохот войны заставлял дрожать стёкла.

Отец перешёл на бег.

Его дыхание стало тяжёлым, на лбу выступил пот. Он почти не замечал этого, сосредоточив взгляд на высокой двери в конце коридора.

На её поверхности мерцали золотые письмена.

Белый Покой.

Бог преодолел последние метры, даже не замедлившись. На ходу поднял ладонь, и защитные печати мгновенно разошлись, открывая проход.

Он толкнул тяжёлую створку.

И ворвался внутрь.

Часть LXIX. «Кража со взломом для чайников»

Рай. Небесный дворец. Белый Покой.

Люцифер в очередной раз бросился на дверь.

Он уже не пытался действовать осторожно. Не искал слабых мест в переплетениях печатей, не рассчитывал силу удара, не тратил драгоценные секунды на изучение магических узлов. Его терпение закончилось вместе с остатками здравого смысла.

Теперь он собирался просто разнести эту проклятую дверь.

Чёрное пламя взметнулось вдоль предплечий, собираясь в плотный, пульсирующий сгусток. Люцифер отступил на несколько шагов, стиснул зубы и рванулся вперёд, вкладывая в удар всё, что ещё оставалось от его истощённой, вышедшей из-под контроля силы.

В ту же секунду золотые письмена погасли.

Дверь распахнулась.

Люцифер не успел ни затормозить, ни погасить магию.

— БЛЯДЬ!

Он на полном ходу врезался в Отца.

От удара оба потеряли равновесие. Бог отшатнулся, Люцифер вцепился в его плечи, пытаясь удержать, и они едва не рухнули на мрамор. Чёрная энергия сорвалась с рук Люцифера, ударила в потолок и рассыпалась багровыми искрами.

Несколько секунд они стояли, вцепившись друг в друга.

Отец первым восстановил равновесие.

Люцифер поднял голову.

Его лицо исказилось от изумления.

— Ты?!

— Я, — выдохнул Бог, поправляя сбившееся одеяние.

Люцифер резко отпустил его и отступил. Правая нога предательски подогнулась, но он удержался, ухватившись за дверной косяк. Обожжённые ладони оставили на белом камне кровавые отпечатки.

Отец посмотрел на них.

Затем на разбитую губу сына, разорванную рубашку, кровоподтёки на шее и ожоги, покрывавшие предплечья.

Его лицо болезненно изменилось.

— Люк…

— Не начинай.

Люцифер попытался выпрямиться, но резкая боль в рёбрах заставила его поморщиться. Он с ненавистью посмотрел на собственные руки, словно именно они были виноваты в том, что не смогли разрушить печати.

— Если ты пришёл прочитать мне лекцию о последствиях нарушения небесного порядка, выбери другой день.

Отец не ответил.

Люцифер поднял глаза.

И только теперь заметил, как тот выглядит.

Растрепавшиеся волосы, пыль на одежде, тонкая полоска крови возле виска. Тяжёлое дыхание. За его спиной, в открытом коридоре, дрожали стены.

Где-то далеко раздался новый взрыв.

Люцифер почувствовал, как внутри всё болезненно сжалось.

— Михаэль?

— Жив.

— Рафаэль? Уриэль? Ханиэль?

— Сражаются.

Люцифер прикрыл глаза.

Всего на секунду.

Он не спросил о Сарииле. Не потому, что забыл о брате, — просто не успел.

— А мои легионы? — хрипло произнёс он.

Отец выдержал его взгляд.

— Уже во дворце.

Люцифер медленно повернул голову к окну.

За стеклом поднимались чёрные столбы дыма.

Он знал эти боевые построения. Знал, как наступают его солдаты, как пробивают оборону, как действуют командиры, когда получают приказ не оставлять противнику времени на перегруппировку.

Он сам обучал их этому.

И теперь его армия уничтожала дом, в котором когда-то вырос он сам. Где до сих пор жили его братья и сестра. Люцифер провёл окровавленной ладонью по лицу.

— Какого же хрена мы натворили…

Отец приблизился.

— Мне нужна твоя помощь.

Люцифер медленно опустил руку.

Посмотрел на него так, словно не расслышал.

— Что?

— Помоги мне остановить это.

Несколько мгновений Люцифер молчал.

Потом коротко, безрадостно рассмеялся.

— Ты понимаешь, о чём просишь?

— Да.

— Нет. — Люцифер резко покачал головой. — Ты не понимаешь. Я едва удерживаю собственную магию. Я даже эту чёртову дверь не смог выбить, не раскроив себе половину костей. А ты предлагаешь мне выйти туда?

Он указал на окно.

От резкого движения вокруг пальцев вспыхнули языки чёрного пламени. Люцифер выругался и сжал кулак, заставляя их погаснуть.

— Я могу уничтожить половину твоего Рая, даже не собираясь этого делать.

Отец не отвёл взгляда.

— Знаю.

— Тогда какого дьявола ты здесь?!

Последние слова вырвались почти криком.

Люцифер тяжело дышал. Его грудь болезненно поднималась, на висках выступил пот. Он смотрел на Отца с яростью, за которой уже не оставалось сил скрывать отчаяние.

Ему хотелось выйти.

Больше всего на свете.

Найти Михаэля. Добраться до Рафаэля. Убедиться, что Ханиэль и остальные живы. Остановить собственных солдат, пока они не превратили Рай в братскую могилу. Найти Нику.

Но он слишком хорошо чувствовал, что происходит с его силой.

Она больше не слушалась его полностью.

Каждая вспышка гнева грозила вырваться наружу, каждое сильное чувство отзывалось болезненным выбросом магии. Он мог остановить демонический легион одним приказом — и в следующую секунду уничтожить тех, кого пытался защитить.

Люцифер отвернулся.

— Ты выбрал не того, — произнёс он глухо.

Отец медленно подошёл ближе.

— Люк.

— Я опасен.

— Я знаю.

— Я не могу обещать, что справлюсь.

— И это я знаю.

Люцифер резко повернулся.

— Тогда зачем?!

Отец посмотрел на него.

Не на Владыку Преисподней. Не на падшего архангела, тысячелетиями оспаривавшего его волю. Не на существо, чья магия сейчас могла уничтожить всё вокруг.

На своего сына.

Он осторожно протянул руку и положил ладонь Люциферу на плечо.

Тот вздрогнул.

— Потому что я не знаю, как остановить эту войну без тебя, — тихо произнёс Отец. — И потому что мне страшно за всех вас.

Люцифер замер.

— Я пришёл не приказывать тебе, сынок. И не требовать невозможного.

Отец сглотнул.

— Я пришёл попросить тебя о помощи.

Его пальцы чуть крепче сжали плечо Люцифера.

— Мне нужен мой сын, Люк. И я всё ещё верю тебе.

Люцифер смотрел на него, не двигаясь.

Впервые за всё утро у него не нашлось ни одного язвительного ответа.

Рай. Небесный дворец. Кабинет Отца.

Я смотрела на Сердце Первого Рассвета.

Оно лежало в прозрачном хрустальном сосуде на верхней полке, чуть выше уровня моих глаз. Небольшое, неправильной формы, оно напоминало кусочек золотистого янтаря, внутри которого кто-то запер живой солнечный свет. По его поверхности медленно расходились тонкие светящиеся прожилки. Они то вспыхивали, то угасали, словно артефакт действительно обладал собственным сердцебиением.

Я слышала этот ритм.

Или мне только казалось.

За окнами прогремел очередной взрыв.

Я вздрогнула так сильно, что едва не вскрикнула. Где-то совсем близко зазвенело разбитое стекло, затем раздались крики, топот множества ног и глухой металлический лязг. Пол подо мной дрожал. С потолка сыпалась мелкая золотистая пыль, оседая на мебели, на ковре, на моих босых ступнях.

Я машинально обхватила себя руками.

Надо уходить.

Мысль возникла отчётливо, почти разумно.

Я должна была взять артефакт, выбраться из кабинета и найти Ханиэль. Или хотя бы кого-нибудь, кто знал, как остановить происходящее. Но для этого сначала нужно было взять артефакт.

Я снова посмотрела на полку.

И почувствовала, как желудок болезненно сжался.

Ты собираешься украсть вещь у Бога.

Не у какого-нибудь коллекционера. Не у безумного волшебника, который держит проклятые артефакты в подвале.

У Бога.

У того самого, которому человечество тысячелетиями адресовало молитвы, жалобы и просьбы о помощи.

А я стояла посреди его кабинета в ночной сорочке, босиком, с дрожащими руками и собиралась совершить кражу.

Прекрасно, Ника.

Карьерный рост от психолога до небесной преступницы занял меньше двух недель.

Я попыталась усмехнуться.

Не получилось.

Губы дрожали.

Я сделала шаг к полке.

Потом остановилась.

А если Ханиэль ошиблась?

Эта мысль ударила неожиданно больно.

Что, если Сердце Первого Рассвета не поможет Люциферу? Если его сила окажется слишком опасной? Если я возьму его, а последствия будут такими, что нынешняя катастрофа покажется детским утренником?

Я ведь понятия не имела, как пользоваться этой штукой.

Никаких инструкций. Никакой гарантии. Даже проклятой наклейки с предупреждением.

Только слова Ханиэль.

И отчаянная надежда.

Я посмотрела на собственные ладони.

Они тряслись.

Не слегка, как бывает после сильного испуга. Пальцы подрагивали мелко и непрерывно, а стоило попытаться их выпрямить, как дрожь становилась ещё заметнее. Ноги стали ватными, и мне пришлось опереться ладонью о край стола, чтобы не потерять равновесие.

Это страх.

Я знала его физиологию. Знала, почему пересохло во рту, почему сердце колотится так, словно пытается проломить рёбра, почему мысли скачут и никак не складываются в последовательность.

Мой организм готовился бежать.

И совершенно справедливо.

Только бежать было некуда.

В коридоре что-то тяжело ударилось о стену.

Раздался короткий крик.

Потом ещё один.

Я резко повернулась к двери.

Под ней мелькнула тень.

Кто-то пробежал мимо.

Следом послышался металлический скрежет, и я отчётливо различила хриплый, нечеловеческий рык.

Демоны.

Они уже были здесь.

Я попятилась от стола.

Господи, пожалуйста…

И тут же едва не рассмеялась от ужаса.

Очень своевременно, Ника. Особенно учитывая, что ты собираешься обчистить его кабинет.

За дверью раздался удар такой силы, что задрожала ручка.

Я замерла.

Ещё один.

Потом наступила тишина.

Я стояла, боясь даже вдохнуть.

Секунда.

Другая.

Третья.

Никто не вошёл.

Но где-то дальше по коридору снова закричали.

Я медленно повернула голову к артефакту.

Золотой свет внутри хрустального сосуда продолжал спокойно пульсировать.

Словно ему было совершенно плевать на то, что за стенами гибнут ангелы, демоны и рушится мир, который ещё вчера казался вечным.

Мне вдруг стало ужасно обидно.

На всё.

На эту войну. На Совет. На Астарота. На собственную беспомощность. На то, что Люцифер сейчас где-то заперт, а я даже не знаю, жив ли он, не ранен ли, не пытается ли в очередной раз сделать какую-нибудь самоубийственную глупость.

Хотя последнее можно было считать практически установленным фактом.

Я зажмурилась.

Перед глазами возникло его лицо.

Не насмешливое. Не надменное.

То, каким я увидела его в последний раз.

Я вспомнила его руки.

То, как осторожно он касался меня, словно боялся причинить вред.

И то, как страшно было видеть, что существо, способное уничтожать миры, не может справиться с собственной силой.

Я обещала помочь.

Я не произносила этих слов вслух.

Но обещание существовало.

И сейчас оно оказалось сильнее страха.

Не настолько, чтобы страх исчез.

Нет.

Мне по-прежнему хотелось забиться под стол, накрыться чем-нибудь тяжёлым и дождаться, пока взрослые разберутся.

Проблема заключалась в том, что взрослые в этой истории уже устроили конец света.

Я медленно выдохнула.

Отпустила край стола.

Сделала шаг.

Потом ещё один.

Протянула руку к хрустальному сосуду.

Пальцы остановились в нескольких сантиметрах от его поверхности.

А если сработает защита?

Я представила, как меня испепеляет небесным огнём. Как от меня остаётся аккуратная горстка пепла, которую потом найдут в кабинете Отца.

«Причина смерти: попытка помочь Дьяволу».

Звучало настолько нелепо, что мне захотелось заплакать.

Вместо этого я судорожно сглотнула.

Ну же.

Я коснулась сосуда.

Хрусталь оказался тёплым.

Никакой вспышки.

Никакого удара.

Я осторожно приподняла его с полки.

Сердце внутри отозвалось быстрым золотым мерцанием.

Я задержала дыхание.

Секунда.

Две.

Ничего.

Я почти успела поверить, что всё обойдётся.

Потом за окном раздался оглушительный грохот.

Я вздрогнула, едва не выронив сосуд, и инстинктивно прижала его к груди.

Хватит.

Думать буду потом.

Я развернулась и бросилась к двери.

Ноги плохо слушались. Раненые крылья болезненно дёрнулись за спиной, когда я задела косяк, но останавливаться было уже невозможно.

Я распахнула дверь и выбежала в коридор.

И в ту же секунду привычный вой боевой сирены оборвался. На мгновение наступила тишина, а затем дворец огласил новый, ещё более пронзительный сигнал тревоги. Пронзительный, оглушительный звук ударил по ушам. Золотые светильники вдоль стен одновременно вспыхнули тревожным багровым светом.

А затем из самой глубины дворца раздался холодный, беспощадный голос:

— ВНИМАНИЕ. НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ИЗЪЯТИЕ АРТЕФАКТА ИЗ ЛИЧНОГО КАБИНЕТА ТВОРЦА.

Я застыла посреди коридора, прижимая Сердце Первого Рассвета к груди.

Рай. Небесный дворец. Белый Покой.

Люцифер всё ещё смотрел на Отца.

Последние слова словно застряли где-то между ними, не позволяя ни одному заговорить первым. Он чувствовал тяжёлую ладонь на своём плече, видел усталость в глазах существа, которое привык считать непогрешимым, и никак не мог примирить услышанное с тысячелетиями собственного изгнания.

Я всё ещё верю тебе.

Чёрное пламя, до этого беспокойно вспыхивавшее вокруг его пальцев, постепенно угасло. Люцифер хотел ответить. Возможно, впервые за очень долгое время сказать что-нибудь без привычной издёвки, без злости, без желания причинить боль раньше, чем её причинят ему. Но горло болезненно сжалось, а слова, которые он столько веков отказывался произносить, вдруг показались невыносимо трудными.

Отец осторожно убрал руку с его плеча. Вздохнул, собираясь что-то добавить, и приоткрыл рот.

В этот момент завыла сирена.

Звук прорезал Белый Покой с такой силой, что Люцифер инстинктивно пригнулся. По стенам побежали багровые отблески, золотые письмена над дверью вспыхнули, а затем раздался холодный голос дворцовой системы защиты:

— ВНИМАНИЕ. НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ИЗЪЯТИЕ АРТЕФАКТА ИЗ ЛИЧНЫХ ПОКОЕВ ТВОРЦА. ОБЪЯВЛЕНА ТРЕВОГА.

Люцифер почувствовал, как внутри всё оборвалось.

Ника.

Он ещё не успел осмыслить услышанное, когда изменился воздух.

Сначала исчезло тепло.

Затем стихли звуки битвы за окнами. Не постепенно — мгновенно, словно кто-то накрыл весь дворец непроницаемым куполом. Даже сирена, продолжавшая надрываться где-то под сводами, вдруг сделалась далёкой и незначительной.

Люцифер медленно повернул голову.

Отец стоял неподвижно.

Его лицо больше не выражало ни усталости, ни тревоги. Морщины разгладились, взгляд сделался неподвижным, а в глазах появилось сияние, от которого Люциферу захотелось отступить. Не золотое, привычное для небесной магии. Белое, ослепительное, настолько плотное, что казалось, будто за ним скрывается бесконечная глубина, куда невозможно заглянуть и остаться прежним.

Светлое одеяние перестало колыхаться. Волосы медленно приподнялись, словно подхваченные невидимым ветром. По мраморному полу от ног Отца разошлись тонкие трещины, но ни один осколок не сдвинулся с места.

Всё вокруг замерло.

Люцифер ощутил давление на плечи.

Оно нарастало с каждым ударом сердца, заставляя позвоночник болезненно сгибаться. Его собственная магия, ещё несколько мгновений назад метавшаяся внутри тела, словно обезумевший зверь, вдруг сжалась, отступая куда-то в самую глубину существа.

Он знал эту силу.

Когда-то, очень давно, он видел её в момент сотворения первых миров. Тогда она казалась ему прекрасной. Безграничной. Способной породить жизнь из абсолютной пустоты.

Теперь Люцифер вспомнил то, о чём предпочитал не думать тысячелетиями.

Та же сила могла эту жизнь уничтожить.

Без усилия.

Без гнева.

Даже без необходимости объяснять почему.

На мгновение за ослепительным сиянием проступила бездна — не тьма, а глубина силы, перед которой привычные законы мироздания казались ничтожными. Люцифер почувствовал её скорее кожей, чем увидел. И от этого ощущения у него похолодело внутри.

Перед ним больше не стоял Отец, который несколько секунд назад просил сына о помощи.

Перед ним был Бог.

И Люцифер внезапно вспомнил, почему даже самые могущественные существа мироздания склоняли перед ним головы.

Не только из любви.

Отец медленно повернулся к двери.

Его движение было спокойным, почти неторопливым, но Люцифер почувствовал: ещё мгновение — и всё, что встанет на его пути, перестанет существовать.

Он рванулся вперёд.

— Отец!

Тот не остановился.

Люцифер схватил его за запястье.

Прикосновение обожгло ладонь. По руке до самого плеча прошла мучительная судорога, колени едва не подогнулись, но он стиснул пальцы сильнее.

— Не надо.

Бог медленно опустил взгляд на его руку.

— Отпусти, Люцифер.

Голос прозвучал негромко. И всё же от него задрожали стёкла.

Люцифер сглотнул.

— Это Ника.

— Я слышал объявление.

— Она не понимает, что делает.

— Она проникла в мои покои и похитила то, к чему не имела права прикасаться.

Каждое слово падало тяжело и окончательно. Люцифер чувствовал, как нарастает давление, как обожжённые пальцы начинают неметь, но не отпускал.

— Она пытается помочь мне.

В глазах Отца что-то едва заметно дрогнуло.

— Это не освобождает её от последствий.

— Знаю.

— Тогда убери руку.

Люцифер покачал головой.

— Нет.

Отец посмотрел на него.

На мгновение Люциферу показалось, что он сейчас раздавит его одним взглядом. Страх прошёл по телу ледяной волной, заставляя каждую мышцу напрячься в ожидании удара.

Но он продолжал держать.

— Пожалуйста, — выдохнул Люцифер. — Не трогай её.

— Люк.

— Она не знает законов. Не понимает, что такое Сердце. Она просто… — Он запнулся, судорожно пытаясь вдохнуть. — Она просто хочет меня спасти.

Отец молчал.

Люцифер почувствовал, как по виску стекает пот.

— Это из-за меня. Всё из-за меня.

— Отпусти.

— Лучше накажи меня.

Слова вырвались прежде, чем он успел испугаться их смысла.

Бог замер.

Люцифер поднял на него глаза.

— Слышишь? Меня. Не её.

— Ты понимаешь, о чём просишь?

— Да.

— Нет, сын. — Голос Отца стал ниже. — Ты даже не представляешь, какую цену может потребовать подобная просьба.

Люцифер болезненно усмехнулся.

— Тогда назови её.

— Люцифер…

— Любую.

Отец долго смотрел на него. В ослепительном сиянии его глаз не было ни жалости, ни снисхождения. Только страшная, непоколебимая власть существа, которое могло принять решение, не нуждаясь ни в чьём согласии.

— Ты не сможешь забрать свои слова обратно.

Люцифер сглотнул. На мгновение его взгляд метнулся к распахнутой двери, за которой продолжала выть сирена.

Где-то там Ника бежала по коридорам разрушенного дворца, даже не подозревая, что над ней уже навис приговор.

Он снова посмотрел на Отца.

— И не собираюсь.

Тишина стала почти осязаемой.

Затем Бог медленно перевёл взгляд на пальцы сына, всё ещё сжимавшие его запястье.

— Хорошо.

Люцифер перестал дышать.

— Я принимаю твою просьбу.

Всего несколько слов.

Никаких объяснений.

Никаких условий, произнесённых вслух.

Но Люцифер почувствовал, как что-то незримое и огромное сомкнулось вокруг него, словно решение уже было принято там, куда не могла проникнуть даже его магия.

Отец осторожно высвободил руку.

Сияние в его глазах не погасло.

— А теперь, сын мой, — произнёс он, — нам нужно остановить войну.

Часть LXX. «Семейный подряд. Скидки на самопожертвование»

Фейри. Королевство Эйларин. Королевский дворец.

Первый гонец прибыл на рассвете.

Второй — через семь минут.

Третьего принесли.

К тому времени, когда Кассиан вошёл в зал Совета, на длинном столе уже лежали три донесения, два окровавленных знамени и карта Эйларина, испещрённая красными отметками.

За высокими окнами занималось утро. Столица ещё не знала, что за пределами Эйларина началась война, а границы между мирами уже трещали по швам. На улицах открывались лавки, над дворцовыми садами перекликались птицы, а служанки расставляли свежие цветы в вазах. Мир продолжал жить с оскорбительным равнодушием к собственной приближающейся катастрофе.

Кассиан остановился у стола.

— Докладывайте.

Начальник дворцовой стражи протянул ему первый свиток.

— Подтверждено столкновение между войсками Рая и Ада. Небесный дворец атакован. Магические наблюдатели фиксируют разрывы защитных границ между мирами.

Кассиан медленно поднял глаза.

— Рай атакован?

— Да, милорд.

Он развернул свиток.

На пергаменте ещё двигались строки, проступавшие по мере поступления сведений. Несколько названий небесных укреплений были перечёркнуты. Рядом с последним сообщением пульсировала алая печать.

Связь прервана.

Кассиан почувствовал неприятный холод под рёбрами.

Селена. Ника.

Он не знал, где именно они находились, но прекрасно понимал, что вероятность их присутствия в самом центре происходящего была неприлично высокой.

— Подготовьте переход, — коротко приказал он. — И вызовите моих людей.

— Милорд…

В голосе начальника стражи прозвучало нечто, заставившее Кассиана поднять голову.

— Что ещё?

Вместо ответа тот развернул вторую карту.

На восточной границе Эйларина светились три красные точки.

— Ночью произошли вооружённые столкновения у пограничных застав. Два патруля не вернулись. Третьему удалось отступить, но связь с ним оборвалась час назад.

— Кто напал?

— Не установлено. Выжившие утверждают, что видели воинов с гербами одного из Великих Домов. Сам Дом отрицает присутствие своих отрядов в этом районе.

Кассиан медленно выдохнул.

— Разумеется, отрицает.

— Кроме того, зафиксировано передвижение вооружённых подразделений на северной границе. Формально — для защиты торговых путей.

— Формально, — повторил Кассиан.

Он склонился над картой.

Слишком много совпадений. Слишком удобный момент. Пока внимание Совета было приковано к войне между Раем и Адом, кто-то начал передвигать фигуры на собственной доске.

Двери зала распахнулись.

Моргард вошёл первым, даже не дожидаясь объявления. Следом появились Каэлан и Элиара, сопровождаемые представителями поддерживавших их Домов.

— Нам необходимо немедленно объявить чрезвычайное положение, — произнёс Моргард вместо приветствия. — Внешняя война может перекинуться на Эйларин. Совет должен получить право управлять всеми вооружёнными силами королевства.

Кассиан медленно выпрямился, не убирая ладоней с края стола. Его взгляд скользнул по Моргарду, задержался на Каэлане и Элиаре. Оба наследника стояли по разные стороны карты, словно уже успели мысленно разделить королевство на две половины. За их спинами представители Великих Домов обменивались настороженными взглядами, а некоторые даже не пытались скрыть удовлетворения происходящим.

— Чрезвычайные полномочия, — задумчиво повторил Кассиан, разглядывая Моргарда. — Как удачно совпало. Королевство ещё не успело понять, кто напал на его границы, а вы уже знаете, кому следует передать армию.

Моргард побагровел. Его пальцы судорожно сжали украшенный драгоценными камнями подлокотник кресла, но ответить он не успел.

— Мои гарнизоны не подчинятся Совету, — отрезал Каэлан, шагнув к карте. — Пока престол пустует, никто не получит права распоряжаться ими.

Элиара негромко рассмеялась. Смех получился коротким, неприятным.

— Как предусмотрительно. Особенно после того, как твои отряды ночью выдвинулись к северным крепостям.

Каэлан резко повернулся к ней. На скулах заходили желваки. В ответ Элиара лишь чуть приподняла подбородок, не собираясь отступать ни на шаг.

В зале поднялся гул. Представители Домов заговорили одновременно, перебивая друг друга, указывая на карту, требуя объяснений. Кто-то обвинил соседей в нарушении старых договоров. Кто-то потребовал немедленно закрыть границы. Один из советников уже потянулся к пергаменту с чрезвычайными полномочиями, словно вопрос был практически решён.

Кассиан смотрел на происходящее с холодным изумлением.

За пределами Эйларина рушились границы мироздания, а здесь всё ещё делили власть, которую завтра, возможно, будет не над кем осуществлять.

Он медленно провёл ладонью над картой.

По залу прокатилась волна магии. Пламя в светильниках вытянулось тонкими неподвижными нитями, а тяжёлые створки окон одновременно захлопнулись. Разговоры оборвались.

— Если вы закончили примерять корону на собственные амбиции, — негромко произнёс Кассиан, — предлагаю вспомнить, что у нас вообще-то есть королевство, которое необходимо сохранить.

Моргард вскочил.

— Вы забываетесь! Вы здесь не король!

Кассиан повернул к нему голову. Разные глаза — один голубой, другой жёлтый — остановились на советнике с таким ледяным спокойствием, что тот невольно отступил.

— Поверьте, Моргард, сейчас я этому особенно рад.

Он перевёл взгляд на начальника стражи и коротким движением указал на пограничные укрепления.

— Усилить заставы. Восстановить связь с командирами. Никаких наступательных действий без моего ведома. И передайте всем Домам: первое же самостоятельное передвижение войск в сторону чужих владений я расценю как попытку развязать гражданскую войну.

Никто не возразил.

В эту секунду над столом вспыхнул кристалл дальней связи.

Его свет судорожно заметался по стенам. В прозрачной глубине проступило лицо пограничного командира. Половина доспеха была обуглена, по щеке стекала кровь, а за его спиной метались испуганные солдаты. Изображение дрожало, то исчезая, то вновь собираясь из рваных световых полос.

— Милорд! Западный рубеж! — Командир закашлялся, прикрывая лицо локтем. — Небо разорвалось прямо над лесом!

Кассиан резко наклонился над столом.

— Что значит разорвалось?

Вместо ответа командир повернул кристалл.

Над верхушками деревьев зияла огромная вертикальная трещина. Её края пульсировали ослепительным золотом, между которым пробегали багровые молнии. Лес под ней горел. Деревья выворачивало с корнями, земля вздымалась волнами, а из разлома падали тела.

Белые крылья.

Чёрные.

Некоторые существа ещё пытались взлететь, но невидимая сила швыряла их обратно на землю.

Кассиан невольно выпрямился. За его спиной кто-то сдавленно вскрикнул.

— Ангелы и демоны, милорд! — почти кричал командир, пытаясь перекрыть грохот. — Мы вытаскиваем выживших, но разлом растёт! Наши защитные чары не действуют. Магия… она словно перестала нас узнавать!

Из кристалла донёсся оглушительный треск. На мгновение изображение залило белым светом. Командир упал, камера беспорядочно завертелась, показывая горящие деревья, окровавленную руку и кусок неба, по которому стремительно расползались чёрные прожилки.

Затем связь оборвалась.

В зале повисла тяжёлая тишина. Даже Моргард не пытался заговорить. Элиара медленно опустилась в кресло, не сводя глаз с погасшего кристалла. Каэлан стоял у карты, упираясь ладонями в столешницу, и впервые за всё заседание выглядел не наследником престола, а человеком, который внезапно осознал размеры надвигающейся беды.

На западной границе Эйларина появилась четвёртая красная отметка. Сначала маленькая, почти незаметная, она начала медленно расползаться по карте, поглощая леса и приближаясь к первым поселениям.

Кассиан почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод.

Это уже не было войной двух миров.

Границы, тысячелетиями разделявшие мироздание, начали разрушаться. Чужая магия проникала туда, где ей не было места. Чужие армии могли оказаться на землях Фейри, даже не собираясь их захватывать. И никто не знал, что произойдёт, когда силы Рая, Ада и древняя магия Эйларина столкнутся без защитных барьеров.

Он посмотрел на пограничные отметки, затем на свиток с оборванным сообщением из Небесного дворца.

Ему нужно было попасть туда.

Немедленно.

Но если он сейчас уйдёт, Эйларин останется с двумя наследниками, готовыми обвинить друг друга в измене, Советом, жаждущим чрезвычайных полномочий, и разрывом между мирами, который уже пожирал западную границу.

Кассиан медленно сжал кулаки.

Впервые за долгое время он не видел решения, которое не требовало бы пожертвовать чем-то жизненно важным.

— Закрыть все незащищённые переходы, — произнёс он наконец. — Созвать глав Великих Домов. Немедленно.

— А что делать с западным разрывом? — спросила Элиара.

Кассиан посмотрел на увеличивающееся алое пятно.

— Пока не знаю.

Признание прозвучало страшнее любого приказа. За окнами королевского дворца продолжали звонить утренние колокола. А далеко на западе, над лесами Эйларина, небо медленно раскалывалось надвое.

Мир Фейри. Окраина Эйларина.

Портал выплюнул Селену с такой силой, что она даже не успела закричать.

Девушка пролетела несколько метров и с глухим шлепком рухнула на огромную шляпку светящегося гриба. Удар вышиб из лёгких воздух. Боль прострелила спину, затылок болезненно откинулся назад, а перед глазами вспыхнули разноцветные круги. Упругая поверхность прогнулась под её весом, подбросила тело и снова приняла его, заставив Селену жалобно вскрикнуть.

Она судорожно вдохнула, пытаясь перевернуться на бок, но гриб вдруг задрожал. По его сиреневой шляпке пробежали голубые светящиеся прожилки, а затем из-под неё поднялось густое облако мельчайших серебристых спор.

Они закружились вокруг Селены, оседая на волосах, ресницах и тонкой ткани ночной сорочки. Девушка закашлялась, попыталась прикрыть лицо локтем, но невольно вдохнула сладковатый, дурманящий аромат.

Почти сразу по телу разлилось странное тепло.

Боль начала отступать. Вместе с ней исчезала способность двигаться. Руки налились тяжестью, пальцы перестали слушаться, а веки сделались невыносимо тяжёлыми.

— Нет… — прошептала Селена, пытаясь приподняться.

Локоть подогнулся, и она снова упала на мягкую поверхность гриба. Сердце тревожно забилось. Селена попыталась задержать дыхание, но лёгкие уже требовали воздуха. Она вдохнула ещё раз, и сверкающая пыль проникла глубже, окончательно затуманивая сознание.

Девушка отчаянно заморгала, стараясь удержать расплывающиеся очертания деревьев. Последним усилием она прижала к груди конверт с тёмно-золотой печатью, который Ханиэль успела вложить ей в руки.

Нельзя спать.

Она попыталась повторить это вслух, но губы едва шевельнулись.

Пальцы крепче стиснули плотную бумагу. Селена сделала ещё одну слабую попытку поднять голову, затем тихо, протяжно выдохнула и обмякла.

Её прямые волосы рассыпались по светящейся шляпке. Ресницы дрогнули в последний раз.

Сон поглотил её.

А серебристые споры продолжали медленно кружиться над неподвижным телом.

Чистилище. Дом Элиота. Утро.

Элиот искренне считал, что утро придумали исключительно для того, чтобы портить жизнь приличным существам.

Особенно пятничное.

Он сидел в глубоком кресле у окна, утопая в роскошном тёмно-бордовом бархатном халате с золотой вышивкой на манжетах. На ногах красовались совершенно неприличные для существа его положения пушистые тапочки в виде медвежат. Один медведь смотрел на мир с идиотски счастливой улыбкой, второй почему-то косил левым глазом. Элиот подозревал, что это брак, но выбрасывать тапочки отказывался: за последние триста лет они оказались единственными существами в Чистилище, которые не требовали от него немедленно решить какую-нибудь проблему.

В кабинете пахло свежемолотым кофе, старой кожей и дорогим табаком. За высокими окнами стелился привычный сероватый туман, скрывая бесконечные административные кварталы Чистилища. Где-то внизу уже начинался рабочий день: звенели сигнальные колокола, скрипели тележки с архивными делами, а измученные служащие готовились к очередной смене, на которой умершие будут доказывать, что умерли совершенно случайно и вообще заслуживают немедленного перевода в Рай.

Элиот сделал первый глоток кофе.

Прикрыл глаза.

Вот ради этого стоило существовать.

Ленивым движением пальцев он включил висевший над камином кристаллический экран. По его поверхности пробежали серебристые помехи, сложившиеся в безупречно причёсанного ведущего с таким спокойным выражением лица, будто тот собирался сообщить прогноз погоды.

— Доброе утро, уважаемые зрители. В эфире «Межмировой вестник». Начинаем с главных событий. Сегодня на рассвете вооружённые силы Преисподней вторглись на территорию Небесного царства. По предварительным данным, боевые действия охватили столицу Рая, а отдельные подразделения демонических легионов прорвались к Небесному дворцу…

Элиот поперхнулся.

Кофе брызнул на халат, колени и морду левого медведя.

Несколько секунд он отчаянно кашлял, пытаясь одновременно вдохнуть, не уронить чашку и осмыслить услышанное.

— Какого хуя?!

На экране тем временем появились кадры горящих небесных башен. Над разрушенными галереями клубился чёрный дым, между облаками мелькали крылатые силуэты, а внизу, среди обломков, двигались вооружённые отряды.

— …представители Небесной администрации пока воздерживаются от официальных комментариев, — невозмутимо продолжал ведущий. — Межмировой транспорт работает с перебоями. Гражданам настоятельно рекомендуется воздержаться от посещения Рая и Ада до стабилизации обстановки.

Элиот медленно поставил чашку.

Посмотрел на экран.

Потом на испачканный халат.

— До стабилизации, блядь, обстановки…

Ведущий уже перешёл к сообщениям о возможных нарушениях пространственных границ, но Элиот перестал его слушать. Он вскочил с кресла, едва не наступив на полы халата, и бросился к рабочему столу. Медвежьи морды зашлёпали по паркету, нелепо контрастируя с выражением лица хозяина.

Вчерашнее дело лежало там, где он его оставил.

Незарегистрированный межмировой вызов.

Рай → Ад. Четверг. Отправитель не установлен. Получатель скрыт.

Элиот выдернул папку из-под стопки документов и раскрыл на странице с протоколом. Накануне запись показалась ему подозрительной, но не настолько, чтобы ради неё отменять ужин. Кто-то воспользовался закрытым каналом связи, обошёл обязательную регистрацию и подчистил идентификаторы участников.

Неприятно. Незаконно. Но для межмировой бюрократии почти буднично.

А теперь, спустя несколько часов после этого звонка, Ад напал на Рай.

Элиот медленно опустился в кресло.

— Вот же суки…

Он подвинул к себе настольный кристалл и приложил ладонь к его поверхности. Над столом развернулась полупрозрачная схема межмировых коммуникаций: сотни светящихся нитей, соединявших административные узлы, частные каналы и защищённые линии.

Вчерашний вызов выделялся тонкой красной полосой.

Элиот увеличил запись. Отправитель был скрыт, адрес назначения зашифрован, содержимое разговора отсутствовало. Даже продолжительность соединения отображалась с ошибкой, словно кто-то намеренно повредил протокол.

Однако один элемент остался нетронутым.

Маршрут.

Любой межмировой вызов проходил через промежуточный узел, оставляя технический след независимо от того, насколько тщательно отправитель заметал следы. Стереть запись разговора было возможно. Подменить имена участников — тоже. Но полностью уничтожить отпечаток прохождения сигнала, не выведя из строя сам узел, значительно сложнее.

Элиот прищурился.

На схеме мигнула крошечная отметка.

Транзитный узел № 17. Архив первичных соединений. Доступ ограничен.

Он медленно провёл пальцем по красной линии.

Вот оно.

Не имя. Пока даже не адрес.

Но место, где могла сохраниться исходная запись до того, как её подчистили.

Элиот открыл служебный канал и набрал короткое распоряжение. Кристалл мигнул, подтверждая отправку запроса на временную блокировку очистки архива семнадцатого узла. Следующим движением он оформил личный допуск к первичным журналам соединений.

Обычный запрос мог ждать согласования несколько суток. Поэтому Элиот поставил на документ собственную печать.

Теперь запись не должны были уничтожить при очередном обновлении системы.

На экране над камином ведущий всё так же невозмутимо сообщал о росте числа погибших и возможном распространении конфликта на соседние миры.

Элиот поднял глаза.

Потом посмотрел на красную линию вчерашнего звонка.

— Ну что, неизвестная сволочь… — пробормотал он, захлопывая папку. — Посмотрим, кому ты так удачно позвонила перед концом света.

Он решительно поднялся, сделал два шага к двери и остановился.

Посмотрел вниз.

На пушистых медведей.

Один всё ещё был залит кофе.

Элиот тяжело вздохнул.

— И даже тапочки, сука, переобуть не дадут.

Рай. Небесный дворец. Внутренние галереи.

Они с Отцом разошлись у первого разрушенного перехода. Теперь Люцифер шёл по коридорам Небесного дворца, оставляя за собой кровавые следы. Его белая рубашка была разорвана, обожжённые руки покрывали тёмные трещины, а каждый шаг отзывался мучительной болью в рёбрах. Но страшнее ран была магия. Она больше не помещалась внутри него. Чёрная, густая, словно расплавленная смола, она стекала с плеч, клубилась за спиной и расползалась по мраморному полу. В её глубине вспыхивали багровые искры, прожигая камень. Воздух дрожал от жара, а золотые светильники гасли один за другим, не выдерживая соседства с силой, которой здесь не должно было быть.

Люцифер чувствовал, как она рвётся наружу. С каждым ударом сердца, с каждым новым криком за стенами, с каждой мыслью о Нике. Ему приходилось удерживать её почти физическим усилием, стискивая зубы до боли в челюстях. Он боялся даже представить, что произойдёт, если на мгновение ослабит контроль.

Из боковой галереи вылетел раненый ангел. За ним, размахивая окровавленным клинком, мчался демон.

Люцифер остановился.

Демон заметил его слишком поздно. Тьма взметнулась с пола, обвила нападавшего поперёк груди и с чудовищной силой впечатала в колонну. Мрамор раскололся, по стене побежали трещины. Люцифер резко сжал кулак, удерживая следующий выброс магии, который едва не обрушился на самого ангела.

Тот отшатнулся, прижимая ладонь к рассечённому плечу. Увидев, кто стоит перед ним, побледнел ещё сильнее.

— Уходи, — хрипло приказал Люцифер. — К своим. Быстро.

Ангел не заставил повторять.

Люцифер повернулся к демону. Тот с трудом поднялся на колени и замер, узнав своего повелителя. Клинок выпал из ослабевших пальцев.

— Владыка…

— Кто отдал приказ атаковать дворец?

— Астарот, мой господин. Мы пришли освободить вас…

Люцифер почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной холод.

Астарот.

Конечно.

Он медленно наклонился к демону. Тьма за его спиной поднялась огромной, колышущейся стеной, и тот невольно вжался в расколотую колонну.

— Передашь всем командирам, — произнёс Люцифер так тихо, что демон подался вперёд, боясь пропустить хоть слово. — Прекратить наступление. Вывести легионы из дворца. Вернуться в Преисподнюю. Немедленно.

— Но, Владыка, нам приказали…

— Я ТВОЙ ВЛАДЫКА, БЛЯДЬ!

Коридор содрогнулся.

Из-под ног Люцифера вырвалась багровая волна. Она пронеслась по мрамору, сметая обломки и вырывая из стен золотые украшения. Демона отбросило назад, а Люциферу пришлось вскинуть обе руки, чтобы остановить собственную магию прежде, чем она добралась до убегающих ангелов.

Несколько мучительных секунд он стоял, согнувшись, чувствуя, как тьма сопротивляется ему, бьётся под кожей, ищет выход. Из носа потекла кровь. Перед глазами поплыли чёрные пятна.

Наконец волна схлынула.

Люцифер тяжело выдохнул и посмотрел на перепуганного демона.

— Это приказ Владыки Преисподней. Кто продолжит нападение, ответит передо мной лично.

Демон судорожно кивнул и бросился прочь.

Люцифер прислонился плечом к стене. Всего на мгновение. Ему хотелось закрыть глаза, позволить телу сползти на пол и хотя бы несколько секунд не чувствовать ничего. Ни боли, ни страха, ни чудовищной тяжести собственной силы.

Но из соседнего коридора донёсся детский плач.

Он резко поднял голову.

За обрушившейся аркой, среди разбитых статуй, прятались двое юных ангелов. Один прижимал к груди сломанное крыло, второй отчаянно пытался заслонить его собой. Над ними нависала тяжёлая каменная плита, удерживаемая последними нитями разрушенного свода.

Люцифер вскинул руку.

Тьма метнулась к потолку, подхватила плиту и остановила её падение. Камень затрещал, осыпая пол мелкими обломками. Люцифер почувствовал, как магия снова пытается вырваться из-под контроля, и сдавленно выругался.

— Вон отсюда! Живо!

Дети бросились бежать.

Лишь убедившись, что они скрылись за поворотом, Люцифер отпустил плиту. Та рухнула с оглушительным грохотом, окончательно похоронив проход под обломками.

Он медленно опустил руку.

Михаэль. Рафаэль. Ханиэль. Уриэль. Отец.

Его семья была где-то здесь, среди рушащихся стен, и каждый мог погибнуть от клинка его солдат. А внизу, за пределами дворца, умирали демоны, которые веками служили ему, верили ему и теперь шли на смерть ради его освобождения.

Он должен был остановить их.

Всех.

И найти Нику.

Особенно Нику.

Люцифер попытался почувствовать её присутствие, потянулся магией сквозь дворцовые коридоры, но вместо знакомого тепла наткнулся на хаос чужих сил, боли и смерти. Он не мог различить её среди сотен существ, метавшихся по дворцу.

От этого незнания становилось почти физически дурно.

Где ты, родная?

Где-то впереди раздался новый взрыв.

Люцифер оттолкнулся от стены и пошёл быстрее.

Тьма потянулась за ним, заполняя коридор от пола до потолка. Багровые искры срывались с его плеч, прожигали мрамор и гасли в воздухе. Вдали демоны начали отступать ещё до того, как увидели его лицо. Ангелы прижимались к стенам, провожая его ошеломлёнными взглядами.

Над дворцом разлилось багровое зарево.

И Люцифер, чувствуя, как внутри него снова поднимается разрушительная волна, впервые за многие тысячелетия испугался не того, что может погибнуть.

А того, что не успеет никого спасти.

Рай. Небесный дворец. Подступы к Белому Покою.

Астарот остановился на последней ступени лестницы, когда по дворцу прокатилась первая волна багровой магии.

Удар пришёлся прямо в грудь. Воздух словно превратился в раскалённый металл, сдавив рёбра и на мгновение лишив возможности вдохнуть. Стоявший впереди демон рухнул на колено, второй судорожно ухватился за перила. По мраморным стенам побежали чёрные прожилки, а золотые светильники один за другим погасли, оставляя после себя облачка едкого дыма.

Астарот медленно поднял голову.

Он узнал эту силу.

Слишком хорошо узнал.

— Владыка?.. — испуганно прошептал один из солдат.

Астарот не ответил. Его взгляд был прикован к дальнему концу галереи, где между колоннами уже клубилась густая тьма. В её глубине вспыхивали багровые искры, а каменный пол едва заметно вибрировал, словно под ним билось огромное, разъярённое сердце.

Люцифер был свободен.

Астарот почувствовал, как неприятно похолодели пальцы. Он рассчитывал застать Владыку истощённым, обессиленным заточением, неспособным оказать серьёзное сопротивление. И тот действительно был истощён — это ощущалось даже сквозь чудовищное давление его ауры. Магия Люцифера пульсировала неровно, с болезненными провалами, то ослабевая, то взрываясь с такой силой, что содрогались стены.

Но слабостью это назвать было невозможно.

Скорее смертельно раненным хищником, который ещё способен разорвать любого, кто приблизится.

Астарот машинально опустил ладонь на пояс. Под пальцами оказалась холодная рукоять тёмного кинжала. На гарде искусно вырезанная змея скалила крошечные клыки, а вдоль почти чёрного лезвия под ножнами едва заметно пульсировала багровая линия.

Он сжал рукоять крепче.

Впереди раздался глухой удар. Из-за поворота вырвался столб чёрного пламени, ударил в потолок и рассыпался искрами. Один из демонов попятился, едва не столкнувшись с командиром.

— Милорд, Владыка приближается. Прикажете встретить его?

Астарот медленно убрал руку с кинжала.

На его лице не дрогнул ни один мускул, но под тяжёлым нагрудником сердце билось заметно быстрее.

Ещё несколько минут назад он был уверен, что контролирует происходящее.

Теперь эта уверенность стремительно исчезала.

— Нет, — произнёс он наконец, не отрывая взгляда от темнеющего коридора. — Отвести отряд к нижним галереям.

— Но мы почти добрались…

— Я сказал, отвести.

Демон поспешно склонил голову.

Астарот сделал шаг назад, пропуская солдат. В ту же секунду новая волна магии прокатилась по дворцу, заставив его невольно упереться ладонью в стену.

Где-то совсем близко раздался яростный голос Люцифера.

Астарот замер.

Затем медленно отступил в тень лестничного пролёта.

Встреча с Владыкой могла подождать.

Рай. Небесный дворец. Передовой командный пункт Михаэля.

Михаэль с трудом выдернул меч из груди демона. Тот рухнул к его ногам, оставив на белом мраморе широкую чёрную полосу. Архангел пошатнулся, упёрся ладонью в расколотую колонну и на несколько секунд закрыл глаза. Кровь стекала по виску, затекала под ворот доспехов, а обожжённое плечо пульсировало так мучительно, что пальцы правой руки почти перестали слушаться.

За его спиной горела галерея.

Когда-то здесь находился один из красивейших залов Небесного дворца. Теперь от изящных арок остались обугленные обломки, витражи хрустели под сапогами, а золотая мозаика пола исчезла под кровью и пеплом. Раненые стонали среди разрушенных колонн. Несколько ангелов пытались удержать защитный барьер, но свет между их ладонями дрожал и гас, а сквозь проломы уже прорывались новые демоны.

Михаэль выпрямился, подавляя тошноту от потери крови.

— Отводите третью линию к восточной лестнице. Раненых — в нижние переходы.

Молодой командир, стоявший рядом, побледнел.

— Но, господин, если мы оставим галерею…

— Я знаю, что мы оставим.

Михаэль посмотрел туда, где под обломками рухнувшего свода ещё слышались слабые голоса. Его челюсти болезненно сжались. Он сам отправил этих ангелов защищать проход. Знал каждого по имени. И теперь не мог даже дать им обещание, что за ними вернутся.

— Выполняй.

Командир сорвался с места.

Михаэль медленно опустил голову. Всего на мгновение позволил себе почувствовать, насколько чудовищно устал. Крылья отяжелели, перья слиплись от крови, а внутри поселился холодный, липкий страх, которому он не имел права дать волю.

Он проигрывал.

Не отдельное сражение. Не очередной рубеж.

Он терял дворец.

В этот момент на его запястье вспыхнул сигнальный кристалл. Михаэль раздражённо поднёс его к лицу, ожидая очередного донесения о прорыве.

— Говори.

— Архангел Михаэль! — Голос связного дрожал от помех и волнения. — Белый Покой открыт. Люцифер покинул свои покои!

Михаэль застыл.

— Повтори.

— Люцифер свободен, господин. Его магическая сигнатура зафиксирована во внутренних галереях!

Михаэль медленно опустил руку.

Сначала он почувствовал это кожей. Воздух сделался тяжёлым, горячим, словно перед грозой. Затем по дворцу прокатилась низкая вибрация, от которой задрожали уцелевшие стёкла.

Он повернулся к разбитому окну.

Над белоснежными башнями Рая расползалось багровое зарево. Чёрные всполохи взмывали к облакам, рассекая золотистое утреннее небо, а между ними метались искры, похожие на раскалённые угли. Каждая новая волна заставляла содрогаться дворцовые стены.

Михаэль слишком хорошо знал эту магию.

Когда-то она сияла совсем иначе.

Он медленно провёл окровавленной ладонью по лицу, оставив на щеке тёмный след. В груди болезненно столкнулись облегчение и ужас.

Люцифер был свободен.

Его брат вернулся.

И Михаэль совершенно не представлял, сколько ещё выдержит Рай, если Люцифер потеряет контроль.

— Люк… — выдохнул он, глядя на багровое небо. — Только не сейчас. Пожалуйста.

За спиной с грохотом рухнул защитный барьер.

Михаэль резко обернулся, перехватил меч здоровой рукой и бросился навстречу новой волне демонов.

Рай. Небесный дворец. Галерея Вознесения.

Сариил стоял у высокого арочного окна, неподвижный среди развалин некогда великолепной галереи. Ветер трепал края его окровавленного плаща, приносил запах гари и горький привкус пепла. За спиной метались связные, над картой обороны вспыхивали и гасли сигнальные кристаллы, а где-то этажом ниже продолжался бой. Но архангел словно перестал замечать происходящее.

За окном белоснежные башни Небесного дворца одна за другой окрашивались багровым светом.

Сначала Сариил увидел лишь далёкую вспышку. Затем над крышами поднялась огромная волна чёрной магии, пронизанная раскалёнными красными искрами. Она прокатилась над дворцовыми садами, заставив золотые купола потемнеть, а облака — разойтись широкими рваными полосами.

Сариил медленно выпрямился.

Его пальцы, до этого сжимавшие край подоконника, разжались. Сариил отступил от окна, задев бедром опрокинутое кресло. Он даже не почувствовал удара. Над дворцом поднималась магия, которую он узнал бы среди тысяч других. Люцифер был свободен. Очередной всплеск магии осветил его побледневшее лицо.

Архангел невольно отступил на шаг, задел бедром опрокинутое кресло и даже не заметил этого. Его губы чуть разомкнулись, дыхание стало поверхностным. Он медленно поднял руку к груди, будто хотел убедиться, что сердце всё ещё бьётся.

Внизу, среди разрушенных галерей, разрасталась тьма Люцифера.

Сариил продолжал смотреть на неё, пока багровые отблески не заполнили всё окно, превратив его собственное отражение в бледный, едва различимый силуэт.

Рай. Небесный дворец. Разрушенная западная галерея.

Ханиэль едва успела отразить очередной удар.

Демонический клинок скользнул по её предплечью, разорвав ткань и оставив глубокую кровоточащую рану. Она отшатнулась, зацепилась повреждённым крылом за обломок колонны и едва не упала. Боль пронзила спину до самого позвоночника, заставив на мгновение потерять дыхание. Собрав последние силы, Ханиэль вскинула ладонь, и вспышка золотого света отбросила нападавшего к противоположной стене.

Она прислонилась к расколотой колонне, пытаясь отдышаться. Волосы прилипли к мокрым вискам, кровь медленно стекала по пальцам, а тяжёлые крылья дрожали от истощения. Где-то совсем рядом кричали раненые. Под ногами хрустело битое стекло, с потолка сыпалась каменная крошка. Ханиэль с трудом заставила себя выпрямиться, когда внезапно почувствовала нечто знакомое.

Тепло.

Нет, не тепло. Жар, от которого болезненно сжалось сердце.

Воздух вокруг задрожал, наполняясь густой, тяжёлой магией. По мраморным стенам скользнули багровые отблески. Ханиэль медленно повернула голову к разбитому окну и замерла.

Над Небесным дворцом поднимались огромные чёрные всполохи, пронизанные алыми искрами. Они взмывали к облакам, рассыпались огненными брызгами и снова собирались в клубящуюся тьму. Белоснежные башни окрашивались кровавым светом, а золотое утреннее небо постепенно исчезало под тяжёлыми багровыми волнами.

Ханиэль узнала эту силу прежде, чем успела осознать увиденное.

Её пальцы медленно разжались. Оружие с тихим звоном выпало на мрамор. Она даже не заметила.

Перед глазами вдруг возник другой Люцифер. Не Владыка Преисподней, не изгнанник с чёрными крыльями, а её старший брат, который когда-то подхватывал её на руки, кружил под золотыми сводами дворца и смеялся, когда она требовала поднять её ещё выше.

Тот, чьё отсутствие превратилось в многовековую боль, с которой она давно научилась жить, но так и не смогла смириться.

Ханиэль прижала окровавленную ладонь к губам. По щекам неожиданно потекли слёзы, смешиваясь с пылью и кровью. Она смотрела на бушующую над дворцом тьму, чувствуя в ней его ярость, мучительную нестабильность и страшное напряжение, с которым он пытался удержать собственную силу.

Он был здесь.

Свободный.

Совсем близко.

Губы Ханиэль дрогнули. Она попыталась вдохнуть, но вместо воздуха из груди вырвался тихий, надломленный звук.

— Люци…

Имя растворилось в грохоте рушащегося дворца.

Рай. Небесный дворец. Внутренние галереи.

Люцифер перехватил демонический клинок голой рукой.

Лезвие рассекло ладонь до кости, но он даже не поморщился. Резким движением вырвал оружие у нападавшего и швырнул его в сторону, а самого демона впечатал в стену ударом чёрной магии. Мрамор взорвался осколками, с потолка посыпалась лепнина. За спиной Люцифера двое раненых ангелов в ужасе прижались к колонне, когда над их головами взметнулась багровая волна.

— ВСЕМ ЛЕГИОНАМ — НАЗАД В АД! ЭТО МОЙ ПРИКАЗ!

Его голос прокатился по дворцу, заставив задрожать уцелевшие витражи. Тьма хлынула по коридору, обогнула ангелов и обрушилась на демонов, отрезая им путь к следующей галерее. Люцифер стиснул зубы, удерживая её от дальнейшего распространения. Под кожей вспыхнули болезненные чёрные прожилки, из носа снова потекла кровь.

— Кто ещё хоть раз поднимет оружие на мою семью, — прохрипел он, глядя на перепуганных солдат, — лично вырву, блядь, крылья. ВОН ИЗ РАЯ!

Демоны попятились. Один бросился к лестнице, остальные поспешили за ним, спотыкаясь об обломки и оглядываясь на своего Владыку.

Люцифер тяжело выдохнул. Багровое пламя нехотя сползло со стен, оставляя на мраморе дымящиеся трещины. Он провёл окровавленной ладонью по лицу и уже собирался двинуться дальше, когда внезапно замер.

Среди запахов гари, крови и раскалённого камня мелькнуло что-то невозможное.

Тонкий, едва уловимый аромат.

Знакомый до болезненного спазма в груди.

И вместе с ним — слабое прикосновение энергии, которую он узнал бы среди тысяч миров.

Люцифер медленно поднял голову.

Его сердце пропустило удар.

Ника.

Он не видел её. Не слышал шагов. Но теперь чувствовал совершенно отчётливо: она была где-то совсем близко.

Пальцы Люцифера судорожно сжались. Тьма за его спиной дрогнула, словно огромный зверь, внезапно почуявший след.

— Девочка?.. — едва слышно выдохнул он.

И застыл, боясь потерять это хрупкое ощущение.

Рай. Небесный дворец. Коридоры, ведущие к Белому Покою.

Я бежала так быстро, что перестала чувствовать собственные ноги.

Босые ступни скользили по мрамору, усеянному осколками витражей. Где-то я наступила на стекло, но даже не остановилась. Кровь оставляла за мной неровные следы, жемчужная сорочка прилипла к вспотевшему телу, а за спиной мучительно дёргались крылья. Каждое движение отзывалось болью у самого позвоночника, словно кто-то пытался вырвать их вместе с костями.

Я прижимала к груди хрустальный сосуд с Сердцем Первого Рассвета.

Только бы не выронить.

Только бы добежать.

Только бы он ещё был жив.

За поворотом раздался чудовищный грохот. Я едва успела вжаться в стену, когда через галерею пролетел ангел, отброшенный ударом демонической магии. Его тело врезалось в колонну, и на белом камне распустилось кровавое пятно. Следом из пролома выскочили двое демонов. Один заметил меня, оскалился и рванул навстречу.

Я шарахнулась в сторону, едва не потеряв равновесие. Когти просвистели в нескольких сантиметрах от лица, разорвав тонкую ткань на плече. Я нырнула под его рукой, ударилась бедром об обломок перил и, задыхаясь, бросилась к боковой лестнице.

За спиной раздался крик. Я не обернулась.

Господи, прости меня. Я психолог, а не грёбаный спецназовец!

Лестница закончилась неожиданно. Последние ступени обвалились, и мне пришлось перепрыгнуть через зияющую дыру. Крылья инстинктивно распахнулись, помогая удержаться в воздухе, но боль оказалась такой острой, что перед глазами потемнело. Я рухнула на колени, ударившись локтем о камень. Сосуд опасно выскользнул из рук.

— Нет! Нет, нет, нет…

Я поймала его у самого пола, прижала к себе и несколько секунд сидела, дрожа всем телом.

Сердце Первого Рассвета мягко светилось сквозь прозрачные стенки.

Совсем маленькое.

Невыносимо прекрасное.

И ради него я только что ограбила самого Бога.

Если выживу, обязательно расскажу об этом своему психотерапевту. Хотя, подозреваю, после первых пяти минут он сам попросит направление к специалисту.

Я заставила себя подняться.

И вдруг почувствовала это.

Сначала по коже пробежал жар. Потом воздух сделался густым, тяжёлым, словно пространство вокруг наполнилось невидимым дымом. По стенам скользнули багровые отблески. Где-то далеко прокатился низкий гул, от которого задрожали каменные плиты под ногами.

Я остановилась.

Нет.

Не может быть.

Я знала эту силу. Знала её прикосновение, её опасную, почти живую тьму. Помнила, как она обволакивала меня, защищала, пугала, отзывалась на его гнев и боль.

Люцифер.

Я медленно повернула голову в сторону, откуда накатывала магия.

Он был свободен.

Как?!

Отец выпустил его? Белый Покой разрушен? Что вообще, чёрт возьми, произошло, пока я шарилась по божественным шкафам?!

Новая волна тьмы прокатилась по галерее. Она была страшной, рваной, нестабильной. Я почувствовала в ней такую боль, что на мгновение перехватило дыхание.

Но он был жив.

Жив!

Я сорвалась с места.

Теперь я почти не замечала ни крови, ни разбитых стен, ни грохота сражения. Пролетела мимо двух ангелов, тащивших раненого товарища, увернулась от рухнувшей балки и в последний момент проскочила под обваливающейся аркой.

Магия становилась всё сильнее.

Ближе.

Я чувствовала её каждой клеточкой тела, словно невидимая нить тянула меня вперёд.

Ещё один поворот.

Ещё несколько шагов.

Я вылетела в широкий коридор и резко остановилась.

Он стоял посреди разрушенной галереи.

В разорванной белой рубашке, пропитанной кровью. С обожжёнными руками, тёмными прожилками под кожей и чёрным дымом, который медленно поднимался от его плеч. Багровые искры вспыхивали вокруг него, гасли и снова появлялись, словно сама тьма не могла решить, подчиняться ему или разорвать изнутри.

Он выглядел ужасно.

Измученный. Раненый. Почти сломленный.

Но живой.

Мой Люцифер.

Мир вокруг вдруг потерял звук. Исчезли крики, звон оружия, грохот рушащихся стен. Остался только он — в нескольких десятках шагов от меня.

Я судорожно вдохнула. Сердце болезненно сжалось, а к горлу подступили слёзы. Страх, который всё это время держал меня за горло, столкнулся с таким невыносимым облегчением, что я едва устояла на ногах.

Губы дрогнули.

И из груди вырвался надломленный, почти отчаянный крик:

— ЛЮК!..

Рай. Небесный дворец. Целительское крыло Рафаэля.

— Зажим! Быстрее, я теряю его!

Рафаэль по локоть был в крови.

На операционном столе лежал молодой ангел с распоротой грудью. Его дыхание срывалось в хрип, а под пальцами архангела отчаянно пульсировало разорванное сердце. Золотистый свет целительной магии проникал в повреждённые ткани, но рана сопротивлялась, отравленная демоническим проклятием.

За тонкой перегородкой кричали. В коридоре грохнула каталка, кто-то звал Рафаэля по имени. Воздух пропитался запахами крови, лекарственных трав и горелых перьев. Свободных коек давно не осталось. Раненые лежали прямо на полу, а целители, шатаясь от истощения, переходили от одного к другому.

— Давление падает! — выкрикнула помощница.

— Вижу. Держи сосуд, чёрт тебя побери!

И в этот момент по дворцу прокатилась багровая волна.

Стеклянные шкафы задребезжали. Несколько склянок разбились, рассыпав по полу осколки. Магический свет под потолком мигнул и на мгновение погас.

Рафаэль застыл.

Он узнал эту силу сразу.

Знакомая тьма коснулась его сознания — яростная, израненная, чудовищно нестабильная. Сквозь неё проступала боль, такая глубокая, что у Рафаэля перехватило дыхание.

Люцифер.

Свободен.

Рафаэль медленно поднял голову. На побледневшем лице отразились ужас и мучительное облегчение.

— Брат… — выдохнул он почти беззвучно. — Что ты творишь…

Ему отчаянно захотелось бросить всё и бежать. Найти Люцифера. Увидеть собственными глазами. Помочь, пока эта страшная сила не уничтожила его изнутри.

Но под ладонями Рафаэля судорожно дёрнулось чужое сердце.

— Господин! — вскрикнула помощница. — Мы его теряем!

Рафаэль резко опустил взгляд. На секунду зажмурился, словно от физической боли, и снова погрузил руки в рану.

— Нет. Не сегодня.

Золотой свет вспыхнул между его окровавленными пальцами.

За окнами целительского крыла небо Рая заливалось багрянцем.

А Рафаэль продолжал удерживать жизнь, которую ещё мог спасти.

Рай. Небесный дворец. Внутренние коридоры.

Бог шёл так быстро, что пространство не успевало за Его шагами.

Белоснежный мрамор под ногами покрывался тончайшими золотыми трещинами. Воздух сгущался, становился почти осязаемым, а уцелевшие светильники вспыхивали ослепительным светом и тут же гасли. За Его спиной колыхались тяжёлые складки одеяния, хотя в коридорах не было ни малейшего ветра.

Он больше не выглядел усталым Отцом, который несколько минут назад просил потерянного сына о помощи. Его глаза сияли невыносимой белизной. В глубине этого сияния пробуждалась сила, существовавшая задолго до первого рассвета. Золотые письмена проступали на стенах при Его приближении, словно сам дворец пытался вспомнить язык, на котором когда-то был сотворён.

Навстречу выскочили трое демонов.

Первый успел поднять оружие. Второй — сделать шаг.

На третьего уже обрушилась тишина.

Их тела рассыпались серым пеплом, не оставив даже теней на мраморе.

Бог не замедлил шага.

Он чувствовал Сердце Первого Рассвета. Его древняя сила отзывалась болезненным пульсом где-то впереди, за несколькими галереями. Рядом с ней — слабое человеческое присутствие, почти терявшееся среди магического хаоса.

Ника.

Её страх. Отчаяние. Упрямая решимость, с которой она продолжала бежать, несмотря на боль.

Бог резко свернул в боковой проход.

И тогда ощутил вторую силу.

Тьма Люцифера ударила навстречу багровой волной. Стены содрогнулись, золотые письмена на мгновение почернели. Две древние магии столкнулись в воздухе, заставив пространство между колоннами болезненно искривиться.

Бог остановился.

Совсем ненадолго.

В Его сияющих глазах отразилось то, что находилось впереди.

Две знакомые энергии.

Слишком близко друг к другу.

Он медленно сжал пальцы. Камень под ногами раскололся, а из трещин вырвался ослепительный свет.

Затем Бог двинулся дальше.

Уже не шагом.

Белая вспышка пронеслась по галерее, оставляя за собой дрожащий воздух и осыпающуюся с потолка пыль.

Впереди, за последним поворотом, открывался длинный коридор.

Тот самый.

Где среди крови, обломков и багрового пламени стоял Люцифер.

А напротив него — босая девушка в жемчужной сорочке, прижимавшая к груди украденное Сердце Первого Рассвета.

Бог увидел их обоих.

И не остановился.

Рай. Небесный дворец. Северная оборонительная галерея.

Уриэль стряхнул с клинка чёрную кровь и носком сапога оттолкнул тело демона, перегородившее проход. Левая скула была рассечена, золотые доспехи покрылись копотью, а от одного из наплечников остались лишь погнутые крепления.

За спиной с грохотом обрушилась арка. Уриэль даже не обернулся.

Он спокойно перехватил меч, сделал шаг в сторону и позволил очередному демону промахнуться. Короткий удар — и нападавший рухнул на мрамор, выронив оружие.

В этот момент небо за разбитыми окнами вспыхнуло багрянцем.

Уриэль поднял глаза.

Над дворцовыми башнями клубилась знакомая чёрная магия, разрывая облака алыми молниями. Архангел чуть приподнял бровь. Затем почувствовал вторую волну — ослепительную, древнюю, от которой содрогнулись стены и на мгновение погасли все защитные печати.

Он медленно повернул голову в сторону внутренних покоев.

Золотой свет промчался по дальним галереям, оставляя за собой дрожащие полосы сияния.

Уриэль моргнул.

— Ну надо же… Отец?! Вот уж неожиданность.

Несколько секунд он с почти исследовательским интересом наблюдал, как багровые всполохи смешиваются с золотыми, превращая утреннее небо Рая в нечто совершенно неприличное с точки зрения небесной архитектуры.

Потом вздохнул, поправил окровавленный ворот доспехов и повернулся к солдатам.

— Левый проход укрепить. Раненых вывести. Остальным держать строй.

Из пролома в стене выскочили ещё трое демонов.

Уриэль посмотрел на них с выражением человека, которому снова помешали закончить давно начатую работу.

Первого он встретил ударом меча.

Второго — вспышкой золотого пламени.

Третий, оценив перспективы, попытался сбежать.

Уриэль проводил его равнодушным взглядом и вернулся к обороне.

Семейные обстоятельства, несомненно, заслуживали внимания.

Но дворец пока ещё требовалось отстоять.

Часть LXXI. «Правила игры в салочки с Дьяволом»

Рай. Небесный дворец. Разрушенная галерея.

Астарот вылетел из бокового перехода и резко остановился, едва не поскользнувшись на залитом кровью мраморе.

В нескольких шагах от него стоял Люцифер.

Живой. Свободный. И настолько израненный, что Астарот на мгновение усомнился, сколько ещё продержится Владыка Преисподней.

Белая рубашка висела окровавленными лоскутами. Обожжённые руки дрожали от напряжения, а чёрная магия вокруг Люцифера пульсировала неровными, болезненными всплесками. Люцифер стоял вполоборота, заслоняя собой двух раненых ангелов от демонов, пытавшихся прорваться через разрушенную арку.

Астарот невольно задержал дыхание.

Так близко.

Всего несколько шагов.

И ни одного взгляда в его сторону.

Он уже собирался двинуться вперёд, когда из противоположного перехода вылетела женщина.

Босая, в окровавленной жемчужной сорочке, с растрёпанными тёмными кудрями и повреждёнными крыльями. Она прижимала к груди хрустальный сосуд, внутри которого пульсировал мягкий золотой свет.

Ника.

Её отчаянный крик прорезал грохот сражения.

Астарот перевёл взгляд дальше, за её спину, и почувствовал, как холодеет затылок.

В дальнем конце галереи появилось ослепительное белое сияние.

Свет раздвигал дым, превращая клубы пепла в золотую пыль. По стенам вспыхивали древние письмена, а мрамор под ногами приближающейся фигуры покрывался светящимися трещинами.

Сам Творец.

Астарот замер. В нескольких шагах бушевала неуправляемая магия Люцифера, а с противоположной стороны приближался сам Творец.

Но Люцифер по-прежнему его не замечал.

Дьявол резко вскинул руку, отбросив очередного демона от раненого ангела. Чёрное пламя ударило в потолок, и Люцифер болезненно согнулся, на мгновение потеряв равновесие.

Астарот увидел это.

Увидел открытую спину. Неуверенную стойку. Кровь, капающую с пальцев на пол.

Его ладонь медленно легла на рукоять кинжала.

Пальцы сомкнулись вокруг холодного металла, нащупав вырезанную на гарде змею с крошечными клыками.

Астарот осторожно сделал шаг вперёд.

Потом ещё один.

Война гремела вокруг, заглушая звук его сапог. Люцифер смотрел в сторону Ники, а багровые всполохи его магии то разгорались, то угасали, оставляя между ними короткие промежутки почти полной беззащитности.

Астарот медленно извлёк кинжал.

Почти чёрное лезвие скользнуло из ножен без единого звука. Вдоль стали пробежала тонкая пульсирующая багровая линия.

Он опустил оружие вдоль бедра, скрывая его за складками плаща.

До Люцифера оставалось всего несколько шагов.

Рай. Небесный дворец. Разрушенная галерея.

Люцифер обернулся на крик.

И мир на мгновение перестал существовать.

Ника.

Она стояла в противоположном конце галереи, босая, перепачканная кровью, с растрёпанными кудрями и мучительно напряжёнными крыльями. Жемчужная сорочка была разорвана на плече, по щеке тянулась тонкая кровавая царапина. Она тяжело дышала, прижимая к груди какой-то хрустальный сосуд, и смотрела на него так, словно сама не верила, что он действительно здесь.

Живая.

Его девочка была жива.

У Люцифера болезненно сжалось горло. Он попытался вдохнуть, но воздух застрял в груди. Всё, что ещё секунду назад казалось невыносимым — ожоги, рваные раны, магия, раздирающая тело изнутри, — вдруг отступило перед одним-единственным желанием.

Добраться до неё.

Прижать к себе.

Убедиться, что она настоящая.

Его губы дрогнули в слабой, недоверчивой улыбке.

— Ника…

Он сделал шаг, но за спиной раздался предсмертный крик. Один из демонов прорвался сквозь обломки арки и бросился на раненого ангела. Люцифер вскинул руку, даже не оборачиваясь. Чёрная волна впечатала нападавшего в стену, но вместе с ней по галерее ударил неконтролируемый всплеск багрового пламени.

Люцифер согнулся от боли. Кровь хлынула из носа, обожжённые пальцы судорожно сжались.

Только не сейчас.

Он поднял голову.

Ника всё ещё стояла там.

И тогда за её спиной вспыхнул свет.

Не обычное небесное сияние. Не магия ангелов.

Первозданная, ослепительная сила, от которой у Люцифера похолодело всё внутри.

Отец.

Он появился в дальнем конце коридора, окружённый золотым сиянием. Его глаза горели белым огнём, а под ногами расходились светящиеся трещины. Люцифер никогда не забывал, каким бывает Отец, когда перестаёт сдерживать свою власть.

И сейчас эта страшная сила приближалась к Нике. А в её руках было то, ради чего Отец мог забыть обо всём остальном. Люцифер перевёл взгляд на сосуд в её руках.

Сердце Первого Рассвета.

На короткое мгновение его лицо исказилось.

Ох, мелкая… Что же ты натворила?

Люцифер увидел, как расстояние между Никой и ослепительной фигурой сокращается, и облегчение мгновенно сменилось животным ужасом.

— Нет…

Он рванулся вперёд.

Боль пронзила грудь, заставив на мгновение сбиться с шага. Чёрная магия взметнулась за спиной, срывая со стен остатки позолоты. Люцифер стиснул зубы, заставляя её отступить от Ники, от ангелов, от всего живого, что ещё оставалось в этом проклятом коридоре.

— НИКА!

Он уже бежал к ней, спотыкаясь об обломки, оставляя на белом мраморе кровавые следы.

Между ними оставалось несколько шагов.

А за её спиной приближался Бог.

Рай. Небесный дворец. Разрушенная галерея.

Я увидела, как он бросился ко мне.

И сорвалась навстречу.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Босые ноги скользили по окровавленному мрамору, повреждённые крылья болезненно подрагивали за спиной, но я почти не чувствовала боли. Весь мир сузился до нескольких метров разрушенного коридора и мужчины, который бежал ко мне сквозь дым, огонь и падающие с потолка обломки.

Люк.

Господи, до чего же страшно он выглядел.

Не тот великолепный, самоуверенный мерзавец, который доводил меня до белого каления одним изгибом брови. Сейчас его лицо было серым от истощения, губы разбиты, а белая рубашка насквозь пропиталась кровью. Чёрные прожилки расползались по шее, исчезая под воротом. С каждым шагом его тело словно сопротивлялось движению.

Но он смотрел на меня.

И в этом взгляде было столько отчаянного облегчения, что у меня перехватило дыхание.

Я крепче прижала хрустальный сосуд к груди, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Ещё немного. Всего несколько шагов. Я уже различала его дрожащие пальцы, протянутую ко мне руку, болезненно напряжённые скулы.

И вдруг за его плечом мелькнуло движение.

Сначала я даже не поняла, что увидела.

Высокая фигура в тёмных доспехах. Знакомое лицо. Рука, почти незаметно выскользнувшая из складок плаща.

Астарот.

В его пальцах тускло блеснуло чёрное лезвие.

По клинку пробежала тонкая багровая жилка.

Время словно провалилось в вязкую, мучительную тишину.

Я узнала этот кинжал.

Узнала змею на гарде, её крошечные клыки. Узнала оружие, которое мне предлагали взять в Аду. То самое, которым я должна была убить Люцифера.

Холод ударил под рёбра.

Астарот смотрел не на меня.

На Люка.

На его открытую спину.

И уже поднимал руку.

У меня внутри всё оборвалось.

— ЛЮК!

Крик разодрал горло. Я бросилась вперёд с такой силой, что повреждённые крылья судорожно распахнулись, обдав спину раскалённой болью.

Люцифер повернул ко мне лицо.

Я успела увидеть недоумение в его глазах.

Пальцы моей свободной руки сомкнулись на его запястье. Я вцепилась в него изо всех сил, резко дёрнула на себя и всем телом толкнула в сторону, к стене.

Хрустальный сосуд больно ударил меня по рёбрам.

Люк потерял равновесие. Мы оба врезались в мраморную колонну, и я почувствовала, как его плечо подалось под моим весом.

В ту же секунду там, где только что находилась его спина, рассёк воздух чёрный клинок.

Я увидела багровую линию совсем близко.

Услышала короткий, злой свист стали.

И поняла, что мы успели.

На одно биение сердца.

Рай. Небесный дворец. Разрушенная галерея.

Бог увидел всё.

Чёрный клинок, взметнувшийся за спиной Люцифера. Девушку, которая бросилась наперерез удару, не выпуская из рук Сердце Первого Рассвета. Своего сына, израненного, едва державшегося на ногах, которого Ника с отчаянной силой толкнула к стене.

И кинжал, прошедший в нескольких сантиметрах от его тела.

На одно страшное мгновение в глазах Творца исчезло всё человеческое.

Золотое сияние вокруг Него погасло.

Не ослабло — исчезло, словно свет целой вселенной разом втянулся в единственную точку.

Воздух в галерее сжался. Замерли летевшие осколки, остановились языки пламени, а багровые всполохи Люцифера на мгновение застыли причудливыми трещинами в пространстве.

Бог резко вскинул руку.

И Рай содрогнулся.

— НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ МОИХ ДЕТЕЙ!

Голос обрушился на дворец с такой силой, что лопнули уцелевшие витражи. По колоннам побежали ослепительные трещины, с потолка хлынула каменная пыль.

Из раскрытой ладони Творца вырвалась чудовищная волна первозданной силы.

Она устремилась прямо к Астароту.

Но там, где у стены находились Люцифер и Ника, свет разошёлся надвое, обогнув их тела с невозможной точностью. Ни одна искра не коснулась девушки. Ни один удар не пришёлся на израненного Дьявола.

За их спинами золотое сияние вновь сомкнулось.

Астарот успел лишь вскинуть голову.

Его глаза расширились. Пальцы судорожно сжали кинжал, но прежде, чем он смог пошевелиться, божественная волна ударила ему в грудь.

Тёмные доспехи с оглушительным треском раскололись. Тело демона оторвало от пола и швырнуло через всю галерею. Он пробил мраморную колонну, пролетел сквозь облако обломков и врезался в противоположную стену с такой силой, что по ней расползлась огромная паутина трещин.

Камень обрушился, погребая его под обломками.

По полу прокатился чёрный кинжал. Багровая жилка на лезвии вспыхнула, погасла и снова забилась тусклым, тревожным светом.

Бог стоял посреди разрушенной галереи, не опуская руки.

Его глаза полыхали белым огнём. Золотые письмена на стенах дрожали, не выдерживая присутствия силы, которая когда-то создала их. Даже демоны, продолжавшие сражаться в соседних переходах, замерли, охваченные первобытным ужасом.

А потом наступила тишина.

Тяжёлая, звенящая, невозможная посреди войны.

Бог медленно повернул голову.

У стены, среди осыпавшейся штукатурки и битого стекла, Ника всё ещё прижимала к себе хрустальный сосуд. Её пальцы мёртвой хваткой держали запястье Люцифера.

А сам Дьявол смотрел на Отца.

С потрясением, которого не смог бы скрыть, даже если бы захотел.

Рай. Небесный дворец. Разрушенная галерея.

Я вздрогнула от голоса Бога так сильно, что едва не выронила сосуд.

До сих пор меня трясло от ужаса. Перед глазами стоял чёрный кинжал, пронёсшийся в нескольких сантиметрах от спины Люцифера, а в ушах звенел чудовищный удар, которым Отец впечатал Астарота в стену.

Я всё ещё держала Люка за запястье.

Наверное, слишком крепко. Но разжать пальцы не могла.

Он стоял рядом, прижатый плечом к колонне, тяжело дышал, и я чувствовала, как под моей ладонью дрожит его рука. Кровь с его пальцев стекала на мои. Чёрная магия клубилась вокруг нас, то обжигая кожу, то отступая, словно измученное животное.

Я посмотрела на его лицо.

Господи, он едва держался.

А в нескольких десятках шагов стоял Творец, от одного взгляда которого хотелось упасть на колени. За нашими спинами продолжалась война. Астарот мог быть ещё жив. Люцифер мог умереть прямо здесь.

И я вдруг поняла с пугающей ясностью: больше не позволю никому решать за меня, кого я должна потерять.

Ни Свету.

Ни Тьме.

Даже Богу.

Я выбираю его.

Хрустальный сосуд внезапно стал горячим.

Я вскрикнула. Пальцы рефлекторно разжались, но я тут же перехватила сосуд, боясь выронить его на каменный пол. Сквозь прозрачные стенки ударил золотой свет, такой яркий, что я зажмурилась. Под пальцами что-то глухо пульсировало, словно внутри билось настоящее сердце.

Пол под ногами дрогнул.

Потом ещё раз.

И с оглушительным треском раскололся воздух.

Я открыла глаза.

Прямо перед нами пространство разошлось огромной сияющей раной. В её глубине вращались золотые и чёрные вихри, перемешиваясь с багровыми всполохами. Стены выгнулись, словно сделанные из тонкого стекла. Мраморные плиты начали отрываться от пола, зависая в воздухе вместе с обломками колонн, осколками витражей и каплями крови.

Что за?..

Я попыталась отступить, но не смогла.

Невидимая сила вцепилась в меня, потянула вперёд, заставив босые ступни заскользить по камню. Крылья судорожно распахнулись, и боль прошила спину.

Люк резко обхватил меня за талию.

Я почувствовала его руку, горячую, окровавленную, отчаянно сильную даже сейчас. Вцепилась в него свободной ладонью, прижимая сосуд между нашими телами.

Разлом взревел.

По галерее прокатился такой удар, что меня едва не оглушило. Вихрь сорвал с пола обломки, закрутил их вокруг нас. Где-то рухнула колонна. Я увидела, как ангел с занесённым мечом застыл напротив демона, а тот, забыв об оружии, смотрел на разверзающееся пространство с отвисшей челюстью.

Они перестали сражаться.

Все.

Ангелы. Демоны. Раненые, ещё способные поднять голову.

Даже Бог стоял неподвижно среди ослепительного сияния.

Я попыталась удержаться за Люка, но ноги уже оторвались от пола.

Его лицо оказалось совсем близко. В расширенных глазах отражался золотой вихрь. Он что-то крикнул, но я не услышала ни звука.

Только почувствовала, как его объятие стало крепче.

А потом невидимая сила вырвала нас из галереи. Пол исчез, и я провалилась в пустоту, не успев даже закричать. Я успела лишь зажмуриться и уткнуться лицом ему в грудь.

Последним, что я ощутила, были его руки, сомкнувшиеся вокруг меня.

И страшная, невозможная пустота под ногами.

Мы исчезли.

Вместе.

Часть LXXII. «Свет в конце туннеля. Возможно, это разлом»

Межмировой разлом.

Сначала исчез звук.

Я ещё чувствовала руки Люцифера на своей талии, его грудь под щекой, судорожное биение сердца. Но грохот разрушенного дворца, крики ангелов, даже собственное дыхание оборвались, словно кто-то одним движением выключил весь мир.

А потом пришла боль.

Не удар. Не ожог. Что-то гораздо страшнее.

Меня словно протащили сквозь раскалённую проволоку, пропустив её через каждую мышцу, каждый нерв, каждую косточку. Я выгнулась в руках Люка, попыталась закричать, но из горла вырвался лишь беззвучный хрип. Крылья распахнулись сами собой, и в местах их соединения со спиной вспыхнула такая чудовищная боль, что перед глазами рассыпались белые искры.

Пространство вокруг нас вращалось. Золотые потоки сталкивались с чёрными, разрывались на клочья, скручивались в спирали. Иногда в этой мешанине мелькали обрывки чего-то похожего на небо, каменные своды, чужие звёзды. Всё исчезало прежде, чем я успевала понять, что вижу.

Люцифер держал меня обеими руками. Его лицо исказилось, губы побелели, а из горла вырвался низкий, сдавленный стон.

— Ника… держись!

Я вцепилась в его разорванную рубашку. Пальцы скользили по мокрой от крови ткани. Хрустальный сосуд с Сердцем Первого Рассвета оказался зажат между нами, и его сияние било сквозь веки даже тогда, когда я зажмуривалась.

Внезапно нас дёрнуло в разные стороны.

Я почувствовала, как его руки соскользнули с моей талии.

— ЛЮК!

Он успел перехватить моё запястье.

На мгновение мы повисли друг напротив друга посреди ревущей пустоты. Нас соединяла лишь его рука, намертво стиснувшая моё запястье. Люцифер тянул меня к себе, напрягаясь всем телом. Чёрные прожилки на его шее вспыхивали багровым, кровь срывалась с губ и растворялась в сиянии.

— Дай руку! Вторую!

Я попыталась.

Господи, как же я пыталась.

Что-то невидимое рвануло меня за крылья, выгнув их назад с такой силой, что из груди вырвался животный вопль.

— А-А-А! ЛЮК!

— НИКА! БЛЯДЬ, НЕТ!

Его пальцы стиснули моё запястье до боли.

И всё равно нас разорвало.

Я увидела, как его пальцы соскальзывают с моего запястья. Как Люцифер бросается следом, отчаянно пытаясь дотянуться. Как его лицо искажается от ужаса.

А потом золотой поток ударил между нами.

Люка отбросило вверх.

Меня швырнуло вниз.

— ЛЮ-У-УК!

Крик оборвался, когда тьма сомкнулась вокруг моего тела.

Я падала.

Не было ни воздуха, ни земли, ни верха, ни низа. Только бесконечное движение сквозь холод и огонь. Крылья ломило так, словно их выкручивали из суставов. Сердце билось где-то в горле, желудок выворачивало, а пальцы намертво вцепились в сосуд.

Я попыталась вдохнуть.

Не смогла.

Перед глазами начало темнеть.

Последнее, что я увидела сквозь удаляющийся разлом, — маленькую фигуру Люцифера, исчезавшую в ослепительном золотом свете.

Я протянула к нему руку.

Но между нами уже была целая вечность.

А затем боль изменилась.

Что-то с хрустом сдвинулось у меня между лопатками. Я дёрнулась, пытаясь выгнуть спину, но новый приступ оказался сильнее первого. Крылья судорожно расправились, и я почувствовала, как по ним прокатывается обжигающая волна.

Серебристые перья темнели.

Сначала по краям, будто их опалило невидимым пламенем. Потом чернота поползла к основаниям, стремительно поглощая прежний цвет. Перья осыпались, кружились вокруг меня и исчезали в бездне. На их месте проступали новые — большие, угольно-чёрные, с тусклым металлическим отливом.

Я закричала снова.

Уже не от страха.

От боли, которой, казалось, не могло выдержать человеческое тело.

Позвоночник выгнулся, мышцы спины свело судорогой. Я перестала понимать, где заканчивается моё тело и начинается эта чужая, страшная сила. Хотелось вырвать из себя крылья, лишь бы всё прекратилось.

Но руки не слушались.

Я падала всё быстрее, задыхаясь, захлёбываясь собственным криком. Вокруг сгущалась тьма, а внутри неё разгоралось что-то новое, незнакомое, пугающе огромное.

Последняя серебряная искра сорвалась с моего крыла.

И погасла.

Я успела увидеть два чёрных крыла, распахнувшихся по обе стороны моего тела.

Потом сознание оборвалось.

Межмировой разлом.

Люцифер увидел, как Ника исчезает в темноте.

Ещё мгновение назад он держал её за руку. Чувствовал тонкое запястье под пальцами, слышал её отчаянный крик. А теперь между ними разверзлась бездна, и последнее, что осталось перед глазами, — два огромных чёрных крыла, распахнувшихся за её спиной.

— НИКА-А-А!

Он рванулся вниз.

Но пространство ударило навстречу, словно невидимая стена. Люцифера отбросило назад, закрутило в золотом вихре, протащило сквозь ослепительные потоки света. Он пытался развернуться, цеплялся пальцами за пустоту, выпускал чёрную магию, заставляя её искать хоть какую-нибудь опору.

Тьма не слушалась.

Впервые за тысячелетия она не просто сопротивлялась ему.

Она уходила.

Люцифер почувствовал, как внутри груди что-то мучительно сжалось. Чёрные прожилки под кожей вспыхнули багровым, словно раскалённые трещины, и начали исчезать одна за другой. Но облегчения не последовало. Вместо привычной силы в него хлынул свет — нестерпимо горячий, чужой, проникающий туда, куда прежде не мог добраться даже небесный огонь.

Он выгнулся, захлебнувшись криком.

— А-А-А! БЛЯДЬ!

Боль разрывала тело изнутри. Казалось, кто-то вытаскивает из него нервы по одному, наматывает на раскалённые пальцы и натягивает до предела. Люцифер судорожно прижал ладони к груди, пытаясь удержать собственное сердце, которое билось так бешено, что рёбра едва выдерживали.

Золотой поток подхватил его и понёс вверх.

Туда, где исчезала последняя возможность добраться до Ники.

— Нет… нет, сука… НИКА!

Он снова попытался призвать тьму.

Из ладони вырвалась жалкая горстка чёрных искр. Они вспыхнули, обожгли пальцы и погасли, растворившись в золотом сиянии.

Люцифер уставился на собственную руку.

Пустота.

Он больше не чувствовал Ада.

Не слышал привычного глухого гула своей силы, не ощущал тяжёлого дыхания Бездны. Связь, существовавшая так долго, что стала частью его самого, истончалась с каждым ударом сердца.

И рвалась.

Люцифер закричал, когда последняя нить оборвалась где-то глубоко внутри.

Но это было только начало.

В спину ударила боль.

Такая, что он на мгновение ослеп.

Люцифер дёрнулся, пытаясь обернуться, но позвоночник выгнуло чудовищной судорогой. Между лопатками что-то с треском разошлось. Кожа натянулась, лопнула. Остатки рубашки мгновенно пропитались горячей кровью. Он захрипел, беспомощно хватая ртом воздух, которого здесь не существовало.

Снова треск.

Глубже.

Словно кости ломались, чтобы сложиться заново.

— А-А-А! МАТЬ ТВОЮ!

Из спины вырвалось первое крыло.

Люцифер почувствовал каждое мгновение его рождения: как раздвигаются мышцы, как вытягиваются новые кости, как тысячи нервных окончаний вспыхивают одновременно. Он бился в золотом потоке, не в силах ни остановить происходящее, ни хотя бы потерять сознание.

Второе крыло прорвалось наружу с такой силой, что его тело выгнулось дугой.

Крик оборвался.

Люцифер повис в пустоте, судорожно дрожа. За спиной расправлялись огромные крылья, ещё влажные от крови. Белые перья раскрывались одно за другим, покрывая длинные, мучительно чувствительные костяные дуги. Каждое движение отзывалось новой вспышкой боли.

Белые.

Он увидел их краем глаза.

И ужас оказался сильнее физических мучений.

Нет.

Только не это.

Люцифер попытался сжать кулаки, призвать хотя бы искру прежнего пламени, но вместо неё по пальцам пробежало золотое сияние.

Он смотрел на него, не понимая.

Не принимая.

Его сила. Его тьма. Связь с Адом, которую он считал вечной. Даже собственное тело больше ему не принадлежало.

А Ника падала.

Где-то далеко внизу.

Одна.

Люцифер отчаянно рванулся вниз, но новые крылья распахнулись против его воли, и золотой поток подхватил их, увлекая его ещё выше.

— Ника… — выдохнул он разбитыми губами.

Впервые в голосе Дьявола не осталось ни ярости, ни угрозы.

Только ужас.

— Девочка… пожалуйста…

Он протянул руку к исчезающей внизу тьме.

Пальцы дрожали. По щекам текли слёзы, смешиваясь с кровью.

— Не оставляй меня…

Последняя волна света обрушилась на него сверху.

Люцифер не успел даже закричать.

Белые крылья судорожно сомкнулись вокруг его тела, и золотое сияние поглотило его целиком.

Где-то за пределами Рая.

Земля ударила меня так, что из лёгких вышибло остатки воздуха.

Я даже не успела закричать. Тело с чудовищной силой врезалось во что-то твёрдое, меня протащило по шершавой поверхности, перевернуло через плечо и наконец швырнуло на бок. В позвоночнике вспыхнула ослепительная боль. Новые крылья беспомощно распластались за спиной, и одно из них оказалось неестественно подвёрнуто под тело.

Я попыталась вдохнуть.

Не получилось.

Перед глазами плавали чёрные пятна. Во рту чувствовался металлический привкус крови, кожу жгло так, словно меня целиком окунули в кипяток. Даже волосы, прилипшие к мокрому лицу, причиняли боль.

Я с трудом пошевелила пальцами.

Жива.

Кажется.

Попыталась приподняться на локте, но крыло судорожно дёрнулось, и от основания шеи до поясницы прокатилась такая боль, что меня вывернуло дугой.

— А-а… сука…

Я рухнула обратно, хватая ртом воздух.

Где Люк?

Попыталась повернуть голову. Перед глазами всё расплывалось. Я различала только тёмную землю, какие-то смутные очертания и собственные чёрные перья, разбросанные вокруг.

— Лю…

Голос сорвался.

Я протянула руку, пытаясь нащупать хоть что-нибудь знакомое.

Но пальцы коснулись лишь холодной земли. Я машинально ощупала землю рядом с собой. Пусто. Сердце Первого Рассвета исчезло. Прекрасно. Я украла у Бога артефакт, едва не погибла и умудрилась потерять его где-то между мирами. Профессиональный уровень идиотизма.

Последняя мысль оказалась до ужаса простой.

Только бы он выжил.

А потом темнота окончательно накрыла меня.

Где-то за пределами Рая.

Люцифер рухнул на землю спиной.

Удар пришёлся прямо на основание новых крыльев.

Боль оказалась настолько чудовищной, что он даже не смог закричать. Тело выгнулось, пальцы судорожно вцепились в землю, а из горла вырвался короткий, сдавленный хрип. Белые крылья беспорядочно забились, ломая перья и поднимая облака пыли.

Несколько секунд он лежал неподвижно, не способный сделать вдох.

Затем воздух с мучительным свистом ворвался в лёгкие.

— Блядь…

Он попытался перевернуться на бок.

И тут же пожалел об этом.

Тысячи нервных окончаний вспыхнули одновременно. Казалось, к позвоночнику привязали два огромных раскалённых лезвия, которые теперь медленно проворачивали в живой плоти. Каждое перо отзывалось болью. Каждое непроизвольное движение заставляло темнеть в глазах.

Люцифер стиснул зубы до скрежета.

Он чувствовал жар собственного тела, кровь на спине, непривычную тяжесть крыльев. Под ладонями была настоящая земля, но где именно его выбросило, он не понимал.

И хуже всего — он не чувствовал Нику.

Он попытался приподнять голову.

— Ника…

Никакого ответа.

Люцифер напрягся, пытаясь призвать тьму, найти её привычным способом.

Ничего.

Лишь слабая золотая искра сорвалась с пальцев и погасла.

Он уставился на собственную ладонь с таким выражением, словно впервые увидел её.

Потом попытался подняться.

Локти дрогнули. Белые крылья непроизвольно распахнулись, и по спине прокатилась новая волна агонии.

— А-А-А! Твою мать!

Он рухнул лицом вниз, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы.

Перед глазами всё плыло.

— Девочка… — едва слышно выдохнул он, царапая пальцами землю. — Где ты?..

Он ещё несколько секунд пытался удержаться в сознании.

Но тело больше не подчинялось.

Последним ощущением стала мучительная тяжесть белых крыльев, распластавшихся по земле.

Затем Люцифер потерял сознание.

Неизвестное место.

Сознание возвращалось мучительно медленно.

Сначала Люцифер почувствовал землю под щекой. Потом — жар, разливающийся по всему телу, и невыносимую тяжесть за спиной. Он попытался пошевелиться, и новые крылья отозвались такой острой болью, что из груди вырвался хриплый стон.

Несколько секунд он лежал, стиснув зубы, пытаясь вспомнить, где находится.

Разлом.

Золотой свет.

Чёрные крылья.

Ника.

Люцифер резко поднял голову.

— Ника?..

Он перевернулся на бок, едва не потеряв сознание от боли, и заставил себя встать на четвереньки. Перед глазами плыло, руки дрожали, а сердце колотилось с такой силой, словно пыталось проломить рёбра.

Он огляделся.

И увидел её.

Чуть поодаль, среди примятой травы и разбросанных обломков, что-то шевельнулось.

Ника стояла на коленях, опираясь ладонями о землю. Её плечи судорожно вздрагивали. Она пыталась подняться, но руки подламывались, и каждый новый рывок сопровождался сдавленным стоном, переходящим в болезненный хрип.

За её спиной распластались два огромных чёрных крыла.

Вокруг тела медленно клубилась тьма, пронизанная багровыми искрами. Она пульсировала неровными волнами, то прижимаясь к коже, то расползаясь по земле, словно живая.

Люцифер застыл.

Его разум отчаянно пытался соединить увиденное с тем, что он знал о Нике. О её серебристых крыльях. О собственной магии, которую он потерял. О тьме, теперь обвивавшей её дрожащее тело.

Но мысли рассыпались, не успев оформиться.

Потому что она была здесь.

Живая.

И ей было больно.

— Ника!

Он сорвался с места.

Первый шаг едва не закончился падением. Белые крылья потянули назад, обжигая позвоночник, но Люцифер даже не попытался их сложить. Он спотыкался, тяжело дышал, почти бежал, не замечая, как кровь снова пропитывает остатки рубашки.

Последние несколько шагов он преодолел рывком и рухнул перед ней на колени.

— Ника… Блядь, я чуть с ума не сошёл!

Голос сорвался на последнем слове.

Люцифер протянул к ней дрожащие руки, но на мгновение замер, боясь причинить ещё больше боли. Его пальцы зависли в нескольких сантиметрах от её лица.

Ника медленно подняла голову.

По перепачканным щекам текли слёзы. Тёмные кудри прилипли ко лбу, губы дрожали, а в огромных, покрасневших глазах ещё стоял ужас пережитого.

И она смотрела прямо на него.

Неизвестное место.

Я не сразу поняла, что кто-то зовёт меня. Я не знала, сколько пролежала без сознания. Когда попыталась подняться, мир снова поплыл перед глазами.

В ушах стоял глухой звон, перед глазами расплывались тёмные пятна. Тело горело. Казалось, под кожей вместо крови течёт расплавленный металл, а в позвоночник вбили тысячи раскалённых игл. Я пыталась подняться, опираясь ладонями о землю, но руки предательски дрожали, а за спиной что-то огромное, тяжёлое и невыносимо болезненное мешало даже пошевелиться.

Из груди вырвался хрип. Я снова осела на колени, едва удержавшись от падения лицом вниз.

Было страшно.

Так страшно, что хотелось свернуться в комок, закрыть голову руками и больше никогда не открывать глаза. Я не понимала, где нахожусь, что произошло с моим телом и почему каждый вдох причиняет такую боль.

А потом услышала его голос.

Сорванный. Хриплый. До невозможности знакомый.

Я с трудом подняла голову.

Люк.

Он стоял передо мной на коленях. Бледный, окровавленный, с растрёпанными волосами и совершенно безумными глазами. Его губы дрожали, а протянутые ко мне руки почему-то замерли в воздухе, словно он боялся прикоснуться.

Я смотрела на него, не в силах произнести ни слова.

Живой.

Господи, он живой.

У меня задрожала нижняя губа. Что-то болезненно сжалось в груди, и последние остатки самообладания рассыпались окончательно.

— Люк…

Имя вырвалось вместе с рыданием.

Я потянулась к нему, забыв о боли, и повалилась вперёд, в его объятия. Пальцы судорожно вцепились в остатки рубашки, лицо уткнулось в горячую шею. Я чувствовала его дыхание, биение сердца, дрожь измученного тела.

Настоящий.

Тёплый.

Живой.

Меня прорвало.

Я плакала навзрыд, захлёбываясь слезами, хватая ртом воздух и прижимаясь к нему так крепко, насколько позволяли дрожащие руки. Каждое рыдание отдавалось мучительной болью в спине, но я не могла остановиться.

— Ты… ты живой… — слова ломались, тонули в слезах. — Господи… Люк…

Он ничего не отвечал. Просто держал. Его руки сомкнулись вокруг меня так крепко, что стало трудно дышать, но я не хотела, чтобы он отпускал. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в мою спину, как его дыхание сбивается, как под моими ладонями бешено колотится его сердце. Он был здесь. Настоящий. Тёплый. Живой.

Я подняла голову. Медленно. С трудом. Наши лица оказались так близко, что я видела каждую трещинку на его губах, каждую чёрную ресницу, слипшуюся от крови, каждую искру золота в потемневших глазах. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Словно не верил, что я всё ещё здесь.

— Ника… — выдохнул он. Голос сорвался. — Я думал, что потерял тебя.

Только теперь я заметила за его спиной огромные белые крылья.

Белые.

У Люцифера.

Я моргнула. Потом ещё раз.

— Люк… У тебя…

— Знаю, ведьма, — мрачно выдохнул он. — Сам в восторге.

И это стало последней каплей. Я не помню, кто из нас потянулся первым. Может, он. Может, я. Может, мы оба одновременно. Но в следующее мгновение его губы нашли мои — отчаянно, почти яростно. Он целовал так, словно ещё минуту назад был уверен, что больше никогда меня не увидит. Попытка убедиться, что я настоящая. Что он не бредит. Что этот мир, каким бы чужим он ни был, всё-таки существует.

Я вцепилась в его плечи, зарылась пальцами в остатки разорванной рубашки, притянула ближе. Он застонал мне в губы — низко, глухо, — и этот звук отозвался где-то внизу живота, горячей волной, которая на мгновение заглушила даже боль в крыльях.

Он целовал меня так, словно пытался вдохнуть в меня жизнь. Словно я была единственным, что удерживало его на поверхности. Его рука скользнула с моей спины на затылок, пальцы запутались в волосах, сжали — сильно, до боли, — и я невольно выгнулась, прижимаясь к нему всем телом. Боль отозвалась в позвоночнике, в основаниях крыльев, но я не отстранилась. Не могла. Не хотела.

Мы оба едва держались на ногах. Каждое движение отзывалось болью, но стоило ему отстраниться хотя бы на мгновение, как становилось ещё страшнее.

Его вторая рука легла мне на талию, скользнула ниже — по бедру, по изгибу, — и я почувствовала, как под его пальцами тонкий шёлк моей изорванной ночной сорочки натягивается, облегая тело. Он притянул меня ближе, почти на себя, и я оказалась у него на коленях, прижатая к его груди, к его животу, к каждому дюйму его тела, которое было таким горячим, таким живым, таким чертовски настоящим.

Поцелуй стал глубже. Язык коснулся языка, и я почувствовала вкус крови — его или моей, не разобрать. Он застонал снова, и этот звук вибрацией прошёл сквозь меня, отозвался в каждой клетке. Мои пальцы скользнули с его плеч на шею, потом выше, в волосы, и я сжала их, потянула — и он ответил, прикусив мою нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы я вздрогнула от острой вспышки удовольствия, смешанного с болью.

— Люк… — выдохнула я, когда он отстранился на миллиметр, чтобы вдохнуть.

— Я здесь, ведьма, — выдохнул он, прижимаясь лбом к моему. — Слышишь? Я здесь...

И снова поцеловал. Медленнее. Глубже. Так, что у меня подкосились ноги, и я вцепилась в него ещё крепче, боясь, что если отпущу — упаду. Его ладони скользили по моей спине, по бокам, по бёдрам, оставляя за собой горячие следы, и я чувствовала, как под кожей собирается что-то тяжёлое, тёмное, опасно-сладкое. Как будто внутри меня плавился металл.

Он оторвался от моих губ и провёл ими по подбородку, по шее, по ключице. Я запрокинула голову, подставляя горло, и услышала его сдавленный выдох. Его зубы коснулись моей кожи — легонько, дразняще, — и я выгнулась, чувствуя, как боль в крыльях смешивается с чем-то другим. Чем-то, от чего по позвоночнику прокатывалась дрожь.

— Больно? — хрипло спросил он, и в этом вопросе было столько всего — забота, страх, желание, — что у меня перехватило дыхание.

— Не останавливайся, — ответила я. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. Долго. В его глазах плясало золото, смешанное с чем-то тёмным, голодным. Он тяжело дышал, и я чувствовала, как под моими ладонями вздымается его грудь.

— Ты понимаешь, что мы сейчас делаем? — спросил он тихо.

— Мне плевать.

— Ника…

Я взяла его лицо в ладони и притянула к себе.

— Мне. Плевать.

И поцеловала его снова.

Я понятия не имела, что будет через час. И даже через минуту. Знала только одно: сейчас я не готова снова выпустить его из рук. Мы живы. Мы вместе. И мы не отпустим друг друга.

Его руки сомкнулись на моей талии, и он притянул меня ещё ближе, так, что между нами не осталось ни дюйма. Я чувствовала его всего — горячего, твёрдого, отчаянного. И где-то глубоко внутри, за всей болью, за всем страхом, за всем ужасом этого дня, разгоралось что-то ещё. Что-то, чему я не знала названия. Но что-то, что хотело его. Всего. Целиком. Прямо сейчас.

Он отстранился на секунду — только чтобы вдохнуть, — и его губы прошлись по моей щеке, по виску, по уху. Я услышала его сдавленный шёпот:

— Я тебя не отпущу. Слышишь? Никогда.

Я закрыла глаза. Прижалась к нему. И позволила себе — впервые за весь этот бесконечный день — просто быть. С ним. Здесь. В этом странном, чужом мире, где с неба падают капли, пахнущие ванилью, и где мои крылья теперь чёрные, как у него.

— Я знаю, — прошептала я. — Я знаю.

Я целовала его, пытаясь заглушить воспоминание о том, как его пальцы выскользнули из моих в разломе. Будто если я остановлюсь — мир рухнет. Его руки блуждали по моему телу, оставляя за собой дорожки огня, и я выгибалась навстречу, забыв о боли, забыв о крыльях, забыв обо всём, кроме него. Но этого было мало. Слишком мало. Мне нужно было больше. Всё.

Я потянула его за собой, и он едва не опрокинулся на спину. Люцифер резко втянул воздух, побледнев от боли. Я испуганно замерла.

— Прости…

— Не смей извиняться…

Его руки сомкнулись на моей талии, притягивая меня ближе, и я оказалась сверху, нависая над ним, чувствуя коленями его бёдра, чувствуя, как его тело напрягается подо мной.

— Ты совершенно не представляешь, что со мной делаешь… — выдохнул он, и в его голосе было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

Я наклонилась и поцеловала его снова. Медленно. Глубоко. Так, чтобы он почувствовал, как сильно я хочу его. Как сильно я боюсь его потерять. Как сильно мне плевать на всё остальное.

Его ладонь осторожно скользнула под разорванный шёлк сорочки и замерла на моей пояснице. Тепло его руки было почти невыносимым — и я выгнулась, чувствуя, как от этого прикосновения по позвоночнику прокатывается дрожь. Он провёл пальцами вдоль позвоночника, добрался до оснований крыльев, и я вздрогнула, когда его пальцы коснулись чувствительной кожи там, где перья соединялись с телом.

— Больно? — хрипло спросил он.

— Да, — выдохнула я. — Не останавливайся.

Он не остановился.

Его пальцы продолжили исследовать мою спину, обводя контуры крыльев, касаясь каждого пера, каждого сустава, каждой чувствительной точки. Это было почти невыносимо — смесь боли и удовольствия, от которой темнело в глазах. Я уронила голову ему на плечо, тяжело дыша, вцепившись в его рубашку так, что ткань трещала под пальцами.

— Люк… — простонала я. — Пожалуйста…

— Что, милая? — его голос был низким, почти рычащим. — Скажи мне, чего ты хочешь.

Я подняла голову. Посмотрела на него. Его глаза были тёмными, почти чёрными, с золотыми искрами, пляшущими в глубине. Губы припухли от поцелуев, на скуле запеклась кровь, волосы разметались по земле. Он был самым красивым и самым страшным, что я когда-либо видела.

— Тебя, — сказала я. — Всего. Целиком. Сейчас.

Его улыбка была медленной, опасной, обещающей.

— Тогда возьми.

Я не заставила себя просить дважды.

Его рубашка уже была разорвана — остатки ткани висели клочьями, — и я потянула её вниз, обнажая плечи, грудь, живот. Он был покрыт кровью и грязью, но мне было плевать. Я наклонилась и поцеловала его ключицу, потом грудь, потом спустилась ниже, к животу, чувствуя, как под моими губами напрягаются мышцы. Он выдохнул сквозь зубы, его рука легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах.

— Господи, Ника… — выдохнул он.

Я подняла голову. Улыбнулась.

— Что, Ваше Темнейшество? Не ожидали?

— Ты… — он сглотнул, — …ты невыносима.

— Взаимно.

Я снова поцеловала его. На этот раз в губы. И когда он ответил, когда его язык коснулся моего, когда его руки снова сомкнулись на моей талии, притягивая ближе, я почувствовала, как что-то внутри меня сжимается, готовое взорваться.

Он перевернул нас. Теперь я была на спине, прижатая к земле, а он нависал надо мной, и его белые крылья распластались по обе стороны от нас, огромные, нелепые, но почему-то чертовски красивые. Он смотрел на меня сверху вниз, тяжело дыша, и в его глазах было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

— Ты уверена? — спросил он.

— Заткнись и поцелуй меня.

Он усмехнулся. И поцеловал.

Его руки скользнули по моему телу, снимая остатки одежды, и я выгибалась под его прикосновениями, забыв обо всём. О боли. О страхе. О том, что мы в чужом мире. О том, что где-то там идёт война. Оставался только он. Его губы. Его руки. Его тело, прижатое к моему.

Я чувствовала его всего. Каждую линию, каждый изгиб, каждое движение. И когда он наконец коснулся меня там, где я хотела больше всего, я вскрикнула, выгибаясь, впиваясь ногтями в его плечи.

— Тише, — прошептал он мне в шею. — Тише, ведьмочка. Я здесь.

— Люк… — выдохнула я. — Пожалуйста…

— Я знаю.

Он приподнялся, посмотрел на меня. В его глазах было столько желания, столько нежности, столько всего, что у меня защипало в глазах.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня, и я почувствовала, как его тело прижимается к моему, как напрягаются мышцы, как всё внутри меня сжимается в предвкушении.

Ещё мгновение. Ещё один вдох. Ещё одно движение — и мы бы рухнули в эту бездну вместе. И это было бы идеально. И это было бы правильно. И это было бы…

Холодная капля упала мне на щёку.

Я вздрогнула. Люцифер замер.

Вторая капля. На его плечо. Третья. На мою руку.

— Что за… — начал он.

Мы оба подняли головы.

С неба падал дождь. Но не обычный. Он был вязким, розово-зелёным, переливающимся, как жидкий перламутр, и пах ванилью. Капли падали медленно, тяжело, и там, где они касались земли, трава вспыхивала мягким сиянием.

Люцифер посмотрел на меня. Я посмотрела на него.

И в этот момент всё, что было между нами — всё это отчаянное, жаркое, безумное желание, — на мгновение отступило, сменившись абсолютным, полным непониманием.

— Родная… — медленно произнёс он, глядя на моё лицо, на котором, судя по его выражению, отражалась та же самая мысль. — У меня один вопрос.

За его спиной болезненно дёрнулось белое крыло.

Люцифер стиснул зубы, огляделся и выругался:

— Куда, мать твою, мы попали?!

Часть LXXIII. «Ротация кадров. Дьявол уволен, стажёрка заступает на должность»

Междумирье. Пятница, 23:59.

Последние секунды пятницы истекали медленно.

В Междумирье стояла тишина. Чёрная вода простиралась до самого горизонта, отражая неподвижные созвездия. Над её поверхностью висела шахматная доска. Несколько фигур лежали опрокинутыми. Чёрный ферзь исчез. На его клетке остался едва заметный золотой след. Белая пешка тоже покинула своё место. И впервые за всю историю Великой Игры никто не мог сказать, каким будет следующий ход.

Тьма сидела напротив Света, лениво перебирая пальцами длинную прядь волос. Её багряные глаза следили за двумя крошечными искрами, которые медленно удалялись от шахматной доски.

Свет стоял.

Его золотое сияние пульсировало неровно. Пальцы были сжаты в кулаки, а на лице, обычно безупречно спокойном, ходили желваки.

— Ты нарушила договорённость.

Тьма даже не подняла глаз.

— Какую именно, дорогой? У нас их столько, что я подумываю нанять секретаря.

— Месяц. — Его голос прокатился над водой, заставив звёзды в отражении дрогнуть. — Ты обещала целый месяц не устраивать стихийных бедствий и природных катаклизмов!

Тьма наконец посмотрела на него.

— И?

— Ты допустила войну в Раю!

Она медленно выпрямилась. Багряное сияние в её глазах вспыхнуло ярче, затем уступило место почти искреннему недоумению.

— Милый, война — это не стихийное бедствие.

Свет застыл.

— Что?

— И не природный катаклизм, — невозмутимо продолжила Тьма. — Мы договаривались о природных катастрофах. А всё остальное, извини, в условия не входило. Надо было внимательнее читать мелкий шрифт.

По чёрной воде прокатилась тяжёлая золотая волна. Свет медленно закрыл глаза. На его лице появилось выражение существа, которое впервые за вечность всерьёз задумалось, не пора ли ему на пенсию.

— Ты невыносима.

— Зато последовательна.

Тьма поднялась. Чёрный шёлк её платья потёк по поверхности воды, не оставляя кругов. Она подошла к доске, коснулась пустой клетки, где прежде стоял её ферзь, и на мгновение замерла.

В её взгляде промелькнуло что-то странное. Не сожаление. Не злость.

Пожалуй, удивление.

Она медленно улыбнулась.

Где-то за пределами Междумирья часы пробили полночь.

Тьма повернулась к Свету, и в её глазах снова вспыхнули озорные багряные искры.

— Пойду обрадую Ад: у них теперь на престоле Королева…

Она сделала паузу, уже собираясь раствориться в темноте, но вдруг оглянулась через плечо.

— И да… поздравляю тебя с новым Игроком!

«Краткий атлас мироздания. Для тех, кто выжил, но слегка запутался»

Краткий атлас мироздания

Для тех, кто выжил, но слегка запутался

Дорогой читатель!

Если к концу этой истории вы перестали различать архангелов, демонов, богов и существ с подозрительно привлекательной внешностью — поздравляю. Вы официально прошли первый курс выживания в нашем мироздании.

Ниже — небольшая памятка о том, кто есть кто, кто кому родственник, где всё это происходит и почему психологу иногда стоило бы просто отключить телефон.

Внимание: атлас не раскрывает будущих тайн. Некоторые вопросы останутся без ответов. Это не ошибка редактора. По крайней мере, не всё.

Что необходимо помнить перед прочтением второй книгой

Великая Игра ещё не завершена. У каждого мира свои законы, у каждого героя — свои мотивы, а последствия свободного выбора иногда оказываются сильнее любых древних правил. И если после всего прочитанного вам кажется, что самое страшное уже позади, — не торопитесь с выводами.

Ведь за время нашего знакомства кое-что в мироздании существенно изменилось.

Ника становится хозяйкой Ада, Люцифер лишается трона, а Великая Игра даже не думает заканчиваться.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге