Обложка Терпкое вино осени

Терпкое вино осени

Любовь Семешко

0% прочитано
Стандартный
Любовь Семешко

Терпкое вино осени

Глава 1

Каждое лето, когда жизнь в городе замирала от густого, горячего воздуха, а потрескавшийся от старости асфальт плавился под ногами, во мне зрела, не давала спать по ночам давно знакомая тоска. Тоска по Коктебелю, по его простору, запаху полыни и морскому солёному бризу. Тоска по морю.

Когда я открыл для себя Коктебель? Наверное, лет десять назад. Впрочем, какая разница? После болезненного во всех отношениях развода мне нужно было восстановиться, развеять пепел прошлой жизни и начать жить по новым правилам. А чтобы их сформулировать и понять, мне нужно было уединиться, уехав из шумного города в тихий уголок, где можно просто молчать, бродить по немноголюдным улочкам и написать, наконец-то обещанный моему издательству роман.

Я всегда собирался довольно быстро. В потрёпанный портфель забрасывал несколько старомодных тетрадей, блокнотов, две-три книги, которые дожидались своей поры, и, конечно, ноутбук — незаменимый помощник в часы ночной бессонницы. Остальные вещи — шорты, несколько футболок, свитер и джинсы — помещались в небольшом чемодане.

В Коктебеле жил я всегда в одном и том же месте — в доме старого армянина Левона, старого друга моего отца, с которым они вместе когда-то служили. Его небольшой скромный домик на одной из улочек, спускающихся к морю, стал для меня по-настоящему родным. Левон давно овдовел, но во дворе, да и во всём доме был армейский порядок и чистота. Он выделил мне самую уютную комнату. В ней нравилось всё: простая железная кровать, стол у окна, в которое заглядывала ветвистая акация, выгоревшие от времени обои, местами скрипящий паркет и маленький балкончик, откуда был виден кусочек моря и суровая громада Карадага. Лёгкий ветерок иногда доносил запах старых деревьев, высушенных трав, собранных Левоном в предгорьях, и вкуснейший аромат кофе. Старик приносил его — горячий, густой, сваренный в турке по только ему известному рецепту — и мы наслаждались неспешным мужским разговором.

Говорили мы о разном. Он жил воспоминаниями о стране, которую потерял, я рассказывал о своих книгах, стараясь обходить больные темы. Иногда мы могли часами не разговаривать. И даже в этом молчании старого армянина и столичного писателя таилось скрытое понимание друг друга и только ведомая нам обоим глубина, для которой не важны никакие слова.

Я любил его, дядю Левона. Он же, не имевший детей, относился ко мне как к сыну. Иногда, когда после захода солнца мы сидели в беседке, я незаметно наблюдал за ним. Его волевое, суровое, с глубокими морщинами лицо казалось вырезанным из гранита, а в тёмных, почти чёрных глазах таилась тихая вековая мудрость.

В Коктебеле я отдыхал, отпуская на волю всё то, что мешало быть собой там, в моём далёком холодном городе. Я любил утреннее море — ласковое, шелковистое. Оно искрилось волшебными бликами. В прозрачном, ещё не наполненном зноем воздухе, был неповторимый запах морской прохлады, полыни и солёной свежести. Влажные камни в лучах раннего солнца заливал густой, медовый свет, а тёмная вода переливалась таинственным перламутром. Иногда ранним утром я бродил по горным тропам или сидел на побережье, наслаждаясь шумом отдохнувшего за ночь моря. Но особенно любил я утренний заплыв. Это был мой молчаливый диалог с прохладным, ещё сонным морем. Оно, шелковистое, ласковое, манило в свои воды, лениво просыпаясь под солнечными лучами.

Август у Левона был для меня просто необходим. Как воздух. Здесь я возвращался к себе и под таинственный шёпот моря и скрип старого паркета писал свои лучшие произведения. Казалось, даже коктебельский воздух наполнял мои строки особым смыслом и складывал их в удивительные истории. Я садился за стол, вынимал ручки и карандаши, открывал большую тетрадь и начинал писать. Странно, но именно тогда не нужно было вымучивать сюжеты и тщательно подбирать слова: они сами рождались из шума прибоя, влажной гальки, крика чаек, шелеста листьев акации и молчания Левона.

Знал ли я, что среди этих хранящих вековую тайну коктебельских камней произойдёт случайная, как удар молнии в ясный день, встреча?!

Глава 2

Этот день ничем не отличался от других. Хотя нет, обычно к полудню я уходил с пляжа и прятался в своей комнате. Там, отдохнув, брал ручку и, сплетая паутину чужих судеб, пытался зашифровать в одну из них свою.

Что-то в этот день задержало меня на пляже. Море. Да, оно было необычно хорошим после ночного шторма. Разноцветные блики весело перемигивались с солнечными лучами. Живое, шумное, оно не отпускало, а манило таинственным шёпотом волн и громким криком чаек. Безжалостное к этому времени солнце прогрело воду, воздух и тех отчаянных, безрассудных смельчаков, которые упорно загорали на пляже. И над всем этим — выбеленно-голубое небо без единого облачка.

Воздух стал густым, звенящим от жары, наполненным ароматами жареной рыбы, кофе, ленивых разговоров. Умудрённые опытом туристы уходили с пляжа и прятались в многочисленных кафе или в уютных дворах снятых ими домиков, где под тенью виноградных листьев можно передохнуть, посибаритствовать и не спеша продолжать наслаждаться отдыхом.

Пытаясь хоть как-то укрыться от жары, я зашёл в небольшое кафе. Многолюдно, даже чересчур. Я направился на летнюю веранду, где под тенью виноградных листьев увидел свободный столик. Тотчас со мной к нему подошла женщина.

- Позволите? - одновременно спросили мы друг друга и, рассмеявшись, сели за стол.

Сделав заказ, я поближе рассмотрел свою соседку. Красивый белый платок мешал определить: блондинка, брюнетка, шатенка? А большие солнцезащитные очки полностью скрывали ее лицо. Она почувствовала мой взгляд и, сняв очки, смущённо улыбнулась. Вполне симпатичное, нет, скорее, красивое лицо. Лёгкие морщинки у глаз не портили его, не подчёркивали, как это обычно бывает, женский возраст, а делали милым, живым, естественным. Но больше всего меня поразили её зелёные колдовские глаза. "У беды глаза зелёные," — вспомнилось почему-то. Ведь бывает так, что в одночасье вас переполняет неведомое доселе удивительное состояние радости от встречи с абсолютно незнакомым человеком? Такое, что сейчас поймало меня в моменте?! И хочется его удержать, не отпускать, ибо уже начинаешь бояться: а вдруг этой встречи больше не будет?

Мы пили холодное крымское вино и говорили о разном: о погоде, отдыхе, море. Потом перешли на Коктебель Волошина. И никто из нас не рассказывал о себе. Зачем? Я смотрел на неё и видел что-то давно забытое, бесконечно дорогое. Поразительно, но я не увидел в её глазах ни капли кокетства. В них — молчаливое изумление: "Это ты? А я уже и не надеялась..."

В эту секунду я осознал, что пережитое мною — брак, развод, ошибки, удачи и поражения — это всего лишь длинная дорога к этой случайной встрече. Всё накопленное, пережитое за сорок с лишним лет не тяготило, а обрело некий смысл.

Что это было? Не знаю. Но под толстым слоем моего мужского эгоизма вдруг совершенно неожиданно, ломая все преграды разочарований, жизненного опыта и здравого смысла прорывалось нечто неведомое, но такое важное и дорогое — до дрожи, до щемящей тоски. И мне нужно было удержать это дивное состояние...

Я не знаю, сколько мы так сидели и смотрели друг на друга. Вино в бокалах потеплело. Его хотелось выплеснуть, словно мою прежнюю жизнь и наполнить бокалы свежим, бодрящим. Казалось, что сейчас двое немолодых людей вместе с тёплым вином расплёскивали остатки своей прежней жизни и бережно, боясь спугнуть слабую надежду, собирали пазлы общего будущего. И не было ничего важнее для меня, чем эта случайная встреча с зеленоглазой незнакомкой в белом платке и больших, в пол-лица, солнцезащитных очках.

Глава 3

Мы вместе вышли на улицу и остановились. Воздух звенел от напряжения. Нужно было что-то говорить, делать, но только не прощаться. Вечерний воздух Коктебеля пьянил, обволакивал тревожным теплом, неповторимым запахом моря и диких трав. Я боялся, что моё желание не отпускать её, Ольга (да, её звали Ольга) может расценить как наглость, но всё-таки спросил:

— Прогуляемся? Пойдём?

Прозвучало оно как подтверждение того, что несколько часов неожиданно произошло между нами.

— Пойдём, — без тени сомнения тихо ответила она, и её маленькая загорела рука утонула в моей.

По тёмной кривой улочке мы спустились к морю. Шли по мокрому, прогретому за день песку, и ленивые бархатные волны ласково касались наших ног. Под яркое подмигивание ночных звёзд совершенно случайно набрели на небольшую бухточку, в которой еле слышалось глухое, размеренное дыхание моря. Мы присели на ещё не успевший остыть песок. И здесь, под защитой августовского неба, всё случилось.

Нет, это не было похоже на стремительную юношескую схватку. Мне хватало запаха её волос, прикосновения загорелых рук, солёных (от моря? от слёз?) горячих губ. Казалось, в каждом поцелуе, бессвязном шёпоте я считывал женскую судьбу Ольги. Она доверчиво, немного стесняясь своего тела, прижалась ко мне. И была в этом женском зрелом доверии отчаянная, немыслимая красота.

Страсть, желание накатывали неудержимо, сильными волнами поднимая ввысь наши жадные, ненасытные тела. Всё — тихий стон, счастливый смех, радость открытия — смешались в огромном ночном пространстве между высоким звёздным небом, тёмным морем и горячим песком.

А потом наступила тишина. Уставшие, счастливые, мы слушали сердцебиение друг друга и молчали. Я поцеловал её в макушку, вдыхая запах волос, смешанный с ароматами солёного моря, солнца и полыни.

— Спи, — прошептал я.

— Я не могу, не хочу спать в эту ночь. Я запоминаю, — улыбнулась она и крепче прижалась ко мне.

Ольга вскоре заснула. А я? Разве я мог спать в эту ночь? Наслаждаясь августовским Коктебелем, его очарованием и таинством, я наблюдал, как постепенно на тёмно-синий бархат неба высыпают бесчисленные звёзды — немые свидетели моего внезапного счастья. Они, невероятно яркие и близкие, вместе со мной охраняли сон любимой женщины. Окна домов в посёлке зажглись и причудливой гирляндой рассыпались по всему побережью.

Море этой ночью превратилось в тёмную, таинственную бездну, дышащую глухо и размеренно. Где-то рядом слышался негромкий перезвон бокалов, музыка из ресторанов, смех и тихие разговоры. Но что мне до этого, когда рядом со мной счастливо улыбается во сне любимая женщина?! Я не подозревал, что ночной Коктебель может подарить мне столько сказочной радости. Но где-то в глубине души понимал, что прекрасная сказка, как и эта удивительная ночь, скоро подойдёт к концу.

Смогу ли я остаться в ней? Не знаю...

Глава 4

Утром я привёл Ольгу в дом Левона. Странно, но увидев нас, он ничего не сказал. За столько лет нашего знакомства женщина впервые переступила порог моей комнаты. Видимо, мудрый армянин понял, насколько дорога мне эта так внезапно появившаяся незнакомка.

Мы сидели во дворе на старой, выцветшей от солнца скамейке. Я держал в руках бутылку крымского вина — терпкого, густого, пахнущего солнцем и землёй. Оля закусывала виноградом — тёмным, почти чёрным, с сизым налётом. Она что-то весело рассказывала о своей работе. А я смотрел, как капля виноградного сока застыла на её губах. Как же она была хороша! Странно, мы так много говорили, но ничего не рассказывали о личном, о семье. Всё больше о работе, увлечениях, книгах или любимых фильмах.

Ещё одна ночь. Горячая, как раскалённый песок, с примесью горечи, как терпкое вино. Мы опять любили — жадно, отчаянно, желая отблагодарить друг друга за каждое прикосновение. Я целовал её колдовские глаза, ощущая на губах солёный привкус слёз. Почему опять слёзы? В зелёных глазах — боль и любовь, страх и надежда. Но не было в них ни капли сожаления.

Я проснулся рано. Один. Никого рядом не было. Едва уловимые солнечные лучи запутались в ветках акации. Подумав, что Ольга просто вышла подышать утренней свежестью, заглянул на балкон. Там, на небольшом столике под кофейной чашкой просился на волю небольшой листок. На нём торопливым почерком "Спасибо тебе за это короткое волшебство. Не ищи меня. Так надо". Я крутил в руках вырванный из моего блокнота листок, пытаясь хоть что-то ещё отыскать: номер телефона, адрес, причину такого внезапного исчезновения. Не было ничего, как и её, растворившейся в утреннем коктебельском тумане.

Я побежал на пляж. На набережной среди отдыхающих искал её, вслушивался в женский смех, замирал при виде похожей походки. Всё вокруг изменилось. Море, вчера ещё ласковое и теплое, вдруг стало безликим, скучным и холодным, а его волны не успокаивали, а казались злобными и насмешливыми. Даже солнце, которое нежно касалось наших плеч, жгло сейчас немилосердно, превращая всё, чем оно вчера так щедро одарило, в боль — сильную, безнадёжную.

Я до вечера просидел в нашей бухте в надежде, что Ольга появится здесь. Призрак моего короткого, едва уловимого счастья нашёптывал, что, возможно, это был всего лишь сон, соединяющий коктебельский зной с мелодией одинокого сердца. Я думал, эта ночь была началом моей новой жизни, а она больно закольцевала невозможность моего счастья с любимой женщиной.

Снова наступила тишина — липкая, беспросветная. Опять я один...

Глава 5

Я вернулся в свой город. После яркого солнечного Коктебеля он казался серым, скучным, лишённым жизни. И хотя я быстро вошёл в привычный режим — работа в издательстве, встречи с друзьями, ночные страдания над заключительными главами романа — всё это казалось чем-то чужим, неинтересным.

Началась тоскливая, дождливая осень. Я перестал в каждой женщине искать Ольгу. Немного успокоился, но цепкая память иногда уносила меня в горячую коктебельскую ночь.

Сегодня вечером я заскочил в супермаркет, чтобы прикупить немного продуктов к ужину. И вдруг увидел её. Ольгу. Она стояла возле полки с молочными продуктами и внимательно рассматривала срок годности на упаковке йогурта. Бежевое пальто подчёркивало ладную фигуру, роскошные волосы собраны большой заколкой в тугой узел.

Я, не веря своим глазам, сделал несколько шагов в её сторону. Сердце бешено рвалось из груди, отзываясь глухой болью в каждой клеточке моего тела. Пытаясь скрыть накрывшее с головой волнение, я направился к Ольге.

— Здравствуй, Оленька, — хриплым от волнения голосом почти прошептал я.

Она, узнав меня, побледнела и испуганно оглядывалась по сторонам. В безжизненном лице — тревога, паника, стыд.

— Ты... — начала она, тут же запнулась и сбивчиво, почти не глядя на меня, продолжала, — это вы? Здесь? — И уже почти обречённо, — Вы здесь...

Не обращая внимания на её необычную бледность, растерянность, я был счастлив, что вот так совершенно просто, буднично, потеряв всякую надежду, нашёл свою Оленьку. Мне хотелось схватить её в охапку, отнести в свою машину и больше не отпускать.

— Я искал тебя. Везде. Каждый день... Почему?! Почему ты ушла?

Она молчала. Нет, это не моя Оленька — яркая, тёплая, нежная. Чужая, незнакомая женщина стояла рядом и смотрела мимо меня. Глухой голос неожиданно разрезал тяжёлую, гнетущую тишину:

— Мне нужно идти. Прости... те.

— Лен, смотри, что я здесь нашёл, — раздался за моей спиной громкий голос.

— Лена? Почему Лена? — ничего не понимая, спросил я.

Она, не ответив, наконец-то посмотрела на меня. Так смотрит безнадёжно больной человек. В её взгляде было столько отчаяния, мольбы, что я, постепенно приходя в себя, стал немного что-то понимать.

К нам приближался высокий, довольно крупный мужчина. Густых тёмных волос уже коснулась седина, что не портило, а, скорее, наоборот, придавало его облику некое благородство и мужскую зрелую красоту.

Он легко толкал доверху наполненную разными продуктами тележку, придерживая рукой розовый, смешной детский стульчик-горшок. Как же нелепо мы выглядели: бледная, прячущая в карманах дрожащие руки женщина, её муж с детским горшком в руках и я, писатель, нашедший, наконец, свою любимую. В этих бесполезных поисках я абсолютно забыл, что помимо придуманного мною мира есть обычная жизнь.

— Лена, ты выбрала? Давай быстрее, мы опаздываем, —подходя ближе, обратился он к ней.

И только тогда мужчина обратил внимание на её застывшее бледное лицо.

— Что случилось?

— Ничего, всё хорошо, — поспешно и отчего-то слишком громко ответила она и, схватив первую попавшуюся упаковку йогурта, кинула в корзину.

Видя его немой вопрос, добавила, кивнув в мою сторону:

— Это мой давний знакомый. Такой давний, что я и имя его позабыла... Вот случайно встретились...

Она посмотрела на меня. "Так надо. Это не о тебе", — говорили её глаза. Что я должен был сделать? Что сказать? Нечто подобное улыбки появилось на моем лице, и я кивнул в знак согласия. Впрочем, какие могут быть слова у слишком давнего безымянного знакомого? Более нелепую ситуацию и не придумаешь.

Я молча смотрел, как сильный, властный мужчина крепко взял Ольгу - Лену за руку. Они, не оглядываясь, пошли по длинном залу опустевшего супермаркета. Каждый их шаг острой болью отзывался в сердце, беспощадно разбрасывая мои воспоминания о ярких звёздах ночного Коктебеля и волшебной, незабываемой ночи с женщиной с солёными губами.

Я видел, как они подошли к кассе; её муж, весело переговариваясь с кассиршей, вынимал внушительное портмоне. Я смотрел на её прямую, напряжённую спину, пытаясь поймать отведённый в сторону взгляд, который был красноречивее любых слов: "Не подходи ко мне. Не разрушай мою жизнь..."

Растерянный, нет, скорее, расстрелянный одной лишь фразой "я и имя его позабыла" я вышел на улицу и смотрел, как со стоянки выезжает машина и увозит такую любимую и такую далёкую не мою женщину. Осенний равнодушный дождь громко барабанил по крыше огромного здания. Его тяжёлые капли словно вымывали из моей жизни звёздную пыль волшебной ночи Коктебеля, таинственный шёпот моря, горячее, гибкое тело Оленьки и её тихий, счастливый смех. Чудо кончилось, раздавленное беспощадной правдой холодного октябрьского дня, тележкой с продуктами и растерянным взглядом Ольги-Елены.

Глава 6

Что почувствовал я в этот момент? Не было ни злости, ни ненависти, ни обиды. Только боль — тупая, ноющая, перехватывающая дыхание. И пустота — холодная, ледяная. Мои поиски Ольги, воспоминания о ней —светлые, яркие, тёплые — сейчас отозвались настоящей физической болью.

Я стоял, жадно хватая пересохшими губами холодный октябрьский воздух. Даже первая, почти забытая за давностью лет неудачная любовь не принесла в своё время столько страданий. Тогда на меня, шестнадцатилетнего оболтуса, только-только навалилось восторженное чувство влюблённости, обожания и открытия неведомых доселе переживаний. Они не мучили, не приносили страданий. Наоборот, вселяли полную уверенность, что даже неразделённая любовь первой красавицы школы — это таинство, великое счастье, которое так внезапно обрушилось на меня.

Думал ли я, что после сорока лет буду страдать от случайной короткой встречи, сотканной из горячего песка, морского штиля и звёздного неба летнего Коктебеля?! Воспоминания с неистовой силой накрыли меня, унося из дождливого октября в ту ночь, когда я был (ведь был же!) бесконечно счастлив.

В то же время я осознал, что жизнь моя возвращается в прежнее, казалось бы, уже забытое русло. В ней теперь не будет поисков женщины, которая случайно появилась и так же внезапно исчезла. Я понял, что она никогда не оставит свою жизнь, в которой есть властный муж, йогурт на завтрак и розовый детский стульчик. Ту жизнь, в которой нет места для меня и терпкого вина под крымскими звёздами.

Я медленно брёл по мокрому асфальту затихающего вечернего города. Резкий осенний дождь больно хлестал по щекам. Чем больнее мне было, тем быстрее я шёл, пока не побежал, стараясь не расплескать мои летние ощущения.

Наскоро сбросив в коридоре мокрый тяжёлый плащ, я тут же включил компьютер. Мир сузился до размеров этого маленького мерцающего экрана. Я торопливо выбивал слова, боясь потерять, упустить хоть одно такое важное для меня воспоминание.

Я писал о терпком вине, о вкусе тёмного винограда, сладкого и прохладного на губах, о воздухе, пахнущем пылью и солнцем. О звёздной ночи, укрывающей нас бархатным покрывалом. Я рассказывал о вспышке, внезапно осветившей встречу двух немолодых людей. О том, как она, подарив им неведомую доселе радость, обнажила самое сокровенное и навсегда унеслась в темноту.

Я выплёскивал на страницы свою нерастраченную нежность и накопившееся за этот месяц отчаяние. Я описывал портрет Ольги, в котором — запах волос, тихий смех, прерываемый поцелуем, тепло загорелой кожи, колдовские зелёные глаза. Я рассказал о встрече в супермаркете и о ледяном ужасе в её глазах. О сильном муже с тележкой, полной их общей, правильной жизни. О ней — испуганной, лишенной малейшей примеси летних воспоминаний. Я писал о чужой жене, которая подарила мне недолгое счастье.

Нет, я не жалел себя. Я просто вытаскивал наружу свою боль по слогам, словечкам и придавал ей зримые очертания. Моя тоска тёмным, тягучим вином разливалась по страницам, превращаясь в новый роман-исповедь. Рассказывая эту историю, я пытался отпустить то, что произошло со мной под жарким солнцем Коктебеля...

Дописана последняя страница. Я не заметил, как прекратился дождь, как глубокая ночь разорвала последние тёмные тучи и выпустила на свободу бледный диск скучной луны.

Я посмотрел в окно и увидел в нём отражение уставшего человека, который опять остался один. Что ждёт его в будущем? Что в настоящем? Не знаю. Уверен в одном: я навсегда запомню вкус того крымского вина, которое испепеляло, волновало, доводило до сумасшедшего восторга, бесконечного счастья и любви.

Курсор настойчиво мигал на чистой странице в ожидании последнего штриха. Теперь в названии романа я нисколько не сомневался. Другого и быть не могло. Оно — в Коктебеле, в его воздухе, наполненном тёплым солнцем и удивительным морем, в мудрости Левона и счастливом смехе Ольги. Оно — в шёпоте той жаркой ночи, в её послевкусии, в шуме волн и мерцании звёзд, в боли и терпкости воспоминаний.

Вернувшись к клавиатуре, я тут же вывел:

Терпкое вино осени...

Спасибо за чтение

Вернуться к книге