Точка невозврата
Глава 6. Карантин
Автобус качало на выбоинах. Жёсткие сиденья скрипели под каждым движением, а решётки на окнах отбрасывали косые тени на пол – полосатые, как в тюрьме.
Вера сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и считала: «жёлтых» было немного. Семеро, включая её и Димку. Остальные – человек десять – ехали в другом автобусе, который тащился следом, иногда исчезая из виду за поворотами. Впереди и позади колонны – военные «Уралы» с брезентовыми тентами. Никто не говорил, куда именно их везут. «В военный госпиталь», –сказал майор. Как будто это что-то объясняло.
Димка сидел рядом, сгорбившись, и крутил на запястье жёлтую ленту. Она была тонкой, пластиковой, с каким-то номером, набранным мелким шрифтом. Как браслет в роддоме. Или как бирка на трупе в морге. Вера тут же прогнала эту мысль, но она уже успела оставить след – липкий, как утренний туман.
– Двадцать семь дней, – повторил Димка, будто пытался убедить самого себя. – Это же... это не так много? Месяц. Ну, почти месяц.
– Ага, – мрачно сказала Вера. – Всего лишь месяц в бункере с людьми, которые, возможно, уже заражены.
Димка вздрогнул и посмотрел на неё как-то растерянно, даже обиженно. Как ребёнок, которому сказали, что Деда Мороза не существует.
– Зачем ты так?
– Прости. – Вера отвернулась к окну.
За стеклом плыли улицы, пустые и мёртвые. Когда Вера ехала утром в университет, здесь ещё ходили люди, ездили машины, кто-то опаздывал на работу, кто-то вёл ребёнка в садик. Сейчас – никого. Только кордоны на перекрёстках: бетонные блоки, колючая проволока, люди в камуфляже и биозащите.
На одном перекрёстке Вера увидела, как двое военных в жёлтых костюмах заливают что-то пеной из ранцевых распылителей. Пена была белой, густой. Она стекала по асфальту, как гигантский снег, и в ней виднелись тёмные пятна. Кровь?..
Вера не стала присматриваться.
Никто в автобусе ничего не комментировал. Люди сидели молча, глядя кто в пол, кто в окно. Каждый думал о своём. Пожилая женщина в клетчатой юбке и нарядном полупальто – кажется, преподавательница с кафедры химии – беззвучно шевелила губами. Молодой парень в наушниках – Вера не знала его имени – упрямо таращился в телефон, хотя сигнала по-прежнему не было. Он просто водил пальцем по экрану, листая фотографии. На одной из них – смеющаяся девушка с собакой. На другой он сам, с удочкой на берегу реки. Обычная жизнь, застывшая в пикселях.
Автобус свернул на объездную. За окном потянулись длинные заборы, склады, гаражи. Потом – лес, серый и мокрый. С голыми ветками, торчащими из тумана, как рёбра скелета.
Дождь усилился. Стучал по крыше громче, барабанил, заглушая гул мотора.
Вера тоже достала телефон. Экран загорелся: «Только экстренные вызовы». Она открыла сообщения. Маме. «Нас отправили в карантин, но я в порядке. Не волнуйся. Я тебя люблю». Нажала «отправить». Сообщение не ушло. Осталось висеть в очереди, с серой галочкой и надписью «ожидание». Она смотрела на него секунду, две, десять. Потом заблокировала экран и убрала телефон в карман.
Как прощание…
Димка снова заёрзал.
– Слушай, – сказал он тихо, почти шёпотом. – А ты видела, как тот парень... ну, с зелёным браслетом? Его же потом высадили. На полпути.
Вера нахмурилась. Она действительно видела. Минут десять назад колонна остановилась, и двое солдат вывели из головного автобуса парня с зелёной лентой на запястье. Он шёл спокойно, даже как-то обречённо, не сопротивляясь. Его посадили в отдельную машину – чёрный фургон без окон – и увезли в противоположном направлении.
– Может, перепроверяют? — предположил Димка, но голос у него сорвался. – Ну, знаешь, бывает же, что тесты ошибаются?
Вера вспомнила слова военного в столовой: «У кого есть укусы, царапины или открытые раны – красный браслет». Тот парень, Саша или Серёжа, с багровым отпечатком на предплечье, получил красный. Но у него хотя бы был след. У неё же – ничего! Просто кровь на щеке. Кровь, которую она вытерла рукой и даже не подумала, что это может быть опасно.
«Инкубационный период – от двадцати минут до двадцати четырёх часов», – сказал военный. Двадцать четыре часа. Если считать с момента, когда кровь Артёма попала на её кожу... это было около полудня. Значит, до завтрашнего полудня. Если ничего не проявится — она чиста. Если проявится...
Вера посмотрела на свои руки. Обычные. Ни пятен, ни сыпи, ни зуда. Она чувствовала себя нормально. Ну, насколько можно чувствовать себя нормально, когда тебя везут в карантинный лагерь, а за окном – пустой город, оцепленный войсками.
– Дим? – позвала она.
– М-м?
– А ты... ты чувствуешь что-нибудь? Ну, странное?
Димка пожал плечами. Слишком быстро, слишком небрежно.
– Ничего. А что?!
– Ничего. Просто спросила.
Он отвернулся, но Вера успела заметить, как он украдкой потёр шею – там, где под воротником куртки скрывалась кожа. Может, просто нервничает. Может, просто чешется. Может, ничего.
«Не накручивай», – сказала она себе. Но мысль уже пустила корни.
Автобус свернул на грунтовую дорогу. Затрясло сильнее. За окном замелькал высокий бетонный забор с колючей проволокой поверху, ворота с шлагбаумом, вышка с часовым. Военная база.
– Приехали, – сказал кто-то впереди.
Автобус остановился. Двери с шипением открылись. В салон ворвался холодный воздух, пахнущий мокрым бетоном и дизельным выхлопом.
– Выходим! – крикнул солдат снаружи. – По одному! Не толпиться!
Вера поднялась. Ноги затекли, и первые шаги дались с трудом. Димка поддержал её под локоть, и она благодарно кивнула.
Снаружи их ждал большой плац, залитый бетоном, с лужами по колено. Вокруг него толпились низкие корпуса из серого кирпича, с зарешёченными окнами. Над одним из них висел красный крест, выцветший и облупившийся – госпиталь.
Стоило выбраться из автобуса, как сразу попадал под дождь. Он шёл стеной, холодный и тяжёлый. Куртка особа не спасала, а шапка скоро прилипла к волосам.
– Стройся! – орал солдат. – Жёлтые — налево. Красные – в отдельный барак. Быстрее!
«Красных» было пять человек. Среди них Вера не увидела ни одного знакомого лица.
Их, «жёлтых», построили в колонну по двое и повели к длинному одноэтажному зданию с решётками на окнах. Внутри пахло хлоркой, сыростью, лекарствами, потом и страхом.
– Боксы на втором этаже, – объяснял офицер, шедший впереди. – По одному человеку в боксе. Это карантин, а не санаторий. Из боксов без разрешения не выходить. Еду будут приносить. Медосмотр – два раза в день. Кровь сдавать – каждый день. Вопросы?
Вопросов ни у кого не было. Никто не хотел привлекать к себе внимание.
Димка рядом с Верой напрягся.
– По одному? – шёпотом переспросил он. – Совсем?
– Так надо, – так же шёпотом ответила Вера. – Наверное. Чтобы не контактировали.
– Ага. Чтобы не контактировали. – Он помолчал. – Или чтобы не видели, что с соседом происходит.
Их повели по лестнице на второй этаж. Коридор был длинным, узким, с лампочками под потолком, дававшими желтоватый, болезненный свет. Двери по обе стороны – металлические, с маленькими окошками из толстого стекла и щеколдами снаружи.
Вера насчитала шесть дверей с одной стороны, шесть с другой. Двенадцать боксов. Семеро «жёлтых» из их автобуса. Остальные – из второго.
– Никитина, – сказал офицер, сверяясь с планшетом. – Бокс четыре.
Он остановился у двери, отодвинул щеколду, открыл.
– Заходи. Внутри всё есть. Вода в бутылке на тумбочке. Если что-то нужно – стучи в дверь. Но без причины не стучи. Ясно?
– Ясно, – кивнула Вера и шагнула внутрь.
Бокс оказался маленькой комнатой с кроватью, тумбочкой, стулом и окном с решёткой. Стены серые. Кафель на полу холодный. На кровати – тонкий матрас, подушка и сложенное вчетверо одеяло. На тумбочке стояла бутылка воды и пластиковый стакан. Всё.
Дверь за ней закрылась с тяжёлым лязгом. Щеколда задвинулась снаружи.
Вера постояла секунду, прислушиваясь как удалялись шаги. Потом послышался ещё один лязг, дальше по коридору – Димку заперли в соседнем боксе. Или через один. Она не успела заметить.
Она подошла к окну. За решёткой виднелся серый двор, лужи, солдат на вышке. Дождь стучал по стеклу, ровно и монотонно. Вера прижалась лбом к холодному металлу решётки и закрыла глаза.
Одна.
Впервые за весь день действительно одна. Без Димки, который шутит некстати. Без чужих взглядов. Без необходимости держать лицо. И это было страшнее, чем она ожидала. Потому что теперь не на кого было отвлечься. Только она и тишина.
И вопрос, который она гнала от себя с самого университета всеми силами: а вдруг она уже заражена?
Она села на кровать. Матрас прогнулся, пружина скрипнула. Вера сняла куртку, повесила на спинку стула. Задрала рукав свитера, осмотрела предплечье. Чисто. Заглянула под воротник – насколько могла, на ощупь. Кожа как кожа.
«Двадцать четыре часа», – сказала она себе. – «Прошло где-то шесть. Если бы что-то было, оно бы проявилось уже хоть как-то. Ведь так?»
Так сказал военный. Но врач в столовой сказала и другое, про мутации и затяжную инкубацию. Кому верить?
Вера легла на спину, уставилась в потолок. Там была трещина – длинная, извилистая, похожая на реку на карте. Она проследила её взглядом от стены до стены. Потом ещё раз. И закрыла глаза, надеясь заснуть, чтобы время прошло быстрее. Но сон не шёл.
Через час – или два, она не считала – в коридоре снова раздались шаги, медленные и тяжёлые. Они остановились у двери. Вера затаила дыхание.
Человек постоял секунду, две. Потом шаги стали удаляться.
Вера выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле.
«Это просто обход», – сказала она себе. – «Просто проверяют. Всё нормально».
***
Утром её разбудил лязг щеколды. Дверь открылась, и на пороге появилась медсестра в биозащите. Молодая, с усталыми глазами.
– Доброе утро, – сказала она без всякого выражения. – На осмотр. Быстро.
Вера поднялась, натянула куртку. Её повели по коридору в двери с надписью: «Процедурная». Внутри стояли весы, кушетка, стол с пробирками. Медсестра измерила температуру: тридцать шесть и шесть. Заглянула в горло. Пощупала лимфоузлы под челюстью. Быстро, почти безболезненно, взяла кровь из пальца.
– Жалобы есть? – спросила она, не поднимая глаз от пробирки.
– Нет.
– Головокружение? Тошнота? Слабость?
– Нет.
– Хорошо. – Медсестра кивнула. – Идите обратно. Завтрак принесут через полчаса.
Вера вернулась в бокс. Дверь снова закрылась. Она села на кровать и уставилась в окно – единственное здесь развлечение.
День тянулся медленно. Завтрак – серая каша, кусок хлеба, кружка чая – принесли в семь. Обед – суп и картофельное пюре – в час. Ужин – снова каша. В шесть. Между приёмами пищи снова тягостная, почти невыносимая тишина.
Вера читала книгу, которую ей дала сжалившаяся над ней медсестра – что-то про историю эпидемий. Чума, холера, испанка. Не самое лучшее чтиво для карантина, но выбора не было.
На второй день ей разрешили прогулку вместе с другими «жёлтыми». В закрытом дворе, огороженном со всех сторон бетонной стеной. Небо над головой было серым, тяжёлым, но дождь наконец прекратился.
Как только Вера вышла во двор, она сразу увидела Димку. Он стоял у стены, сгорбившись, с руками в карманах. При виде её лицо его просветлело.
– Верка! – Он подошёл быстрым шагом.
Она попыталась улыбнуться.
– Ты как?
– Да нормально. – Он пожал плечами. – Скучно. В боксе нечего делать. Только и думаешь…
– О чём?
– Обо всём. О том, что было и том, что будет. О том, кто из нас...
Он не договорил. Вера поняла.
– Ты чувствуешь что-нибудь? – спросила она тихо.
– Нет. – Он покачал головой. – Ничего. А ты?
– Я тоже нет. Двадцать четыре часа почти прошли. Всё не так плохо, да?
Они помолчали.
Вокруг ходили другие «жёлтые». Пожилая преподавательница в клетчатой юбке сидела на скамейке, глядя в никуда. Парень в наушниках — тот самый, с фотографиями на телефоне — стоял у стены.
– Слушай, – сказал Димка, понизив голос. – Я тут слышал кое-что.
– Что?
– Ночью. Через стену. – Он оглянулся. – В соседнем боксе парень какой-то. Он говорил сам с собой. Всё повторял: «Они не говорят правду. Они не говорят правду».
Вера нахмурилась.
– Может, просто нервничает?
– Может. – Димка пожал плечами. – Но он ещё сказал: «Красных больше нет».
– В смысле?
– Не знаю. Я не понял. Но утром, когда шёл на осмотр, я видел, как из красного барака выносили мешки. Чёрные, герметичные. Штук пять.
Вера почувствовала, как холодок пробежал по спине.
– Может, это просто... – начала она.
– Что? – Димка посмотрел на неё в упор. – Что «просто», Вер? Их больше нет. Всех. Они их «зачистили».
– Значит, не было другого выхода. А что делать, если заражённые обратились?
Димка не ответил.
Прогулка закончилась через полчаса и их вновь развели по боксам.
Вера села на кровать и уставилась в стену.
«Красных больше нет».
Глава 7. Красная зона
Утро началось со стука. Вера проснулась от того, что кто-то в соседнем боксе методично бился головой о стену. Бился размеренно, с тупым упорством. Как метроном, отбивающий такт: удар, пауза, удар, пауза. Звук шёл глухой, влажный, будто мячом били о бетон.
Она лежала, глядя в потолок, и считала удары. Двадцать семь. Потом ещё двадцать семь. Потом сбилась. Помимо ударов она слышала, как за стеной кто-то тяжело дышал – с присвистом. А потом и дыхание, и удары – всё прекратилось разом.
Вера поднялась с постели. Кафель на полу был ледяной и ноги сразу замёрзли. Она подошла к двери, приложила ухо к металлу. Тишина.
В дверное окошко заглянула тень. Вера отшатнулась.
– Никитина? – Голос медсестры, глухой сквозь толстое стекло. – На осмотр.
Дверь открылась с лязгом. Медсестра – та же, что и вчера, молодая, с усталыми глазами – застыла в проёме. За её спиной Вера успела заметить двоих санитаров в биозащите. Они стояли у соседней двери, переговариваясь вполголоса.
– Что с ним? – спросила Вера, встревоженно кивнув на стену. – С тем, в соседнем боксе?
Медсестра поджала губы.
– Он стучал. Всю ночь, – нервно добавила Вера.
– Разберёмся. А вы – на осмотр. Быстро. – Медсестра повторила это ровно, без эмоций, как запись на автоответчике.
В процедурной было ещё холоднее, чем в боксе. Вера села на кушетку, застеленную клеёнкой, и в ожидании наблюдала, как медсестра готовит пробирки. Руки у неё были в перчатках. Движения отработанные, механические.
Термометр – тридцать шесть и пять. Горло – чистое. Лимфоузлы – не увеличены.
– Жалобы есть? – спросила медсестра, не поднимая глаз.
– Сосед по боксу бился всю ночь в стены, не давая спать. Кажется, он обратился. Или сошёл с ума, – с нервным смешком проговорила Вера.
Игла вошла в вену и кровь стала заполнять шприц. Вера смотрела, как тёмная жидкость переливается в пластиковый контейнер.
Медсестра капнула кровь на тест-полоску и вдруг замерла. Смотрела дольше обычного. Потом взяла вторую полоску, капнула ещё крови. Опять смотрела.
– Что-то не так? – Голос Веры сорвался.
– Ничего. – Медсестра убрала полоски в штатив. – Всё нормально. Можете возвращаться.
– Но вы...
– Идите обратно.
И Вере пришлось вернуться в бокс.
Она села на койку, подтянув колени к груди. Жёлтый браслет на запястье казался теперь не просто пластиковой лентой, а чем-то живым, пульсирующим. Как будто под ним, под кожей, уже что-то росло.
Она не плакала. Слёз не было. В груди будто разрасталась пустота – огромная и холодная, как этот кафельный пол. А ещё злость. Злость на себя и обида на весь мир. За то, что не отшатнулась тогда, в аудитории, как другие, более умные. За то, что стояла слишком близко. За то, что вытерла кровь рукой и даже не помыла рук, как только представилась такая возможность.
Но разве она могла знать?..
Вера прислонилась затылком к стене.
За стеной снова стало тихо.
Вера считала минуты. Считала удары сердца. Потом перестала считать. Потому что счёт ничего не менял.
Вскоре дверь распахнулась, пропуская женщину в военной форме с цепким, оценивающим взглядом.
Вера почувствовала, как у неё внутри всё сжалось от страха.
– Я капитан Савельева. Следуй за мной.
– Куда? Почему? – прохрипела Вера севшим от ужаса голосом.
– Анализы подтвердили наличие вируса в твоей крови. Мне очень жаль, – проговорила она ровным голосом, звучавшим с механичностью автомата.
– Тебя переводят в красный сегмент, – продолжала Савельева. – Следуй за мной.
Взгляд у Савельевой был прямой и в тоже время отстранённый.
– Я… я не хочу! – жалобно пискнула Вера.
– Я бы тоже не хотела, – сказала она тихо. – Оказаться на твоём месте. Ни у одной из нас нет выбора.
Вера не ответила. Просто не знала, что сказать.
Они молча шли по коридору – длинному, узкому, с лампочками под потолком, дававшими желтоватый, болезненный свет, пока не упёрлись в дверь с красной полосой на уровне глаз.
Казалось, там, за дверью – конец света. Но когда Савельева открыла дверь, за ней оказался точно такой же коридор, что оставался за спинами. Коридор и множество дверей. И точно такая же тишина. Пространство вокруг не изменилось – изменилось лишь его восприятие.
– Не впадай в отчаяние. Красный сегмент – это не смертный приговор, – сказала Савельева.
Она говорила это, не глядя Вере в глаза. Пыталась утешить, как могла. Но она лгала и Вера знала об этом. Странно, что в этот момент она ничего не чувствовала. Будто ей вкололи тотальное обезболивающее. Или она смотрела кино, сон, от которого можно было проснуться. Ужас был слишком огромным, чтобы его осознать.
Как странно устроена жизнь. Иногда всего лишь тонкая дверь отделяет тебя от смерти. Шаг – и ты по другую сторону ужаса.
– Мы перепроверим анализы. Возможна, ошибка. С момента инцидента идут уже третьи сутки, в то время как большинство заражённых обращаются в первые же шесть часов.
Вера молча кивнула, благодарная за слабую попытку её утешить и эту тоненькую ниточку надежды – ошибка!
Савельева помолчала секунду. Потом добавила, почти шёпотом:
– Держись, Никитина.
И закрыла дверь.
Бокс был точной копией того, что она оставила. Койка, тумбочка, стул. Стены серые, бетонные. Окно… хотя, нет! Тут окно было под потолком – узкое, с толстой решёткой. Через него виднелся лишь кусок серого неба и верхушка бетонной стены.
Вера села на койку. Посмотрела на жёлтый браслет и пальцы сами потянулись к застёжке. Пластик был гладкий, холодный. Вера поддела край ногтем. Браслет не поддался. Она потянула сильнее. Тянула, пока не стало больно – он не поддавался. Пришлось отпустить.
Браслет остался на запястье.
Заняться, кроме как плакать от горя и переживать, было решительно нечем. День тянулся медленно. Развлечением можно было считать даже еду, на которую в прежнее время Вера даже не взглянула бы: серая каша, кусок хлеба, кружка чая. Медсестра в биозащите поставила поднос на пол у двери. И ушла, даже не взглянув в её сторону.
Вера поняла: чтобы не говорила там Савельева, её уже списали. Поставили на ней крест.
Тишину наполняли жуткие звуки. Шаркающие шаги. Тяжёлое, с присвистом, дыхание. Скрежет, будто кто-то водил ногтями по бетону. Долго, методично.
Неужели… неужели скоро и она станет так же шаркать, скрестись и хрипеть? Останется ли в её сознании хоть искра разума? Господи, как же страшно! Будет ли она чувствовать боль? Или её не останется в этом теле?
А родители? Живы ли? Переживают о ней? Что с ними? Если живы, то каково им будет узнать, что даже могилы у неё, скорее всего, не будет – её сожгут в общей выездной машине для кремации, куда забрасывали то, что оставалось от «красных».
Ладно, не стоит так сильно жалеть себя. Другие, что ушли до неё, прошли через это. Когда ты смертный, ни один ужас не будет длиться без конца. И в этом есть своеобразное утешение.
Но как же страшно умирать!
Ближе к вечеру пришла Савельева. Открыла дверь своим ключом, вошла, села на стул.
– Привет, как ты?
Вера бросила на неё сердитый, обиженный взгляд. Не потому, что обиделась на неё лично, а потому, что больше сорвать всю свою боль и ужас перед грядущим было не на ком.
– А как вы думаете? Вы посмотрели мои анализы?
– Посмотрела.
– И что?
– Ничего нового. Завтра проведём новый тест. Чувствуешь ты себя, судя по всему, неплохо?
– Ну если не считать того, что превращаюсь в зомби, – с лёгким сарказмом отозвалась Вера.
– Ты не превращаешься. И это хорошо. Это даёт надежду. Может быть ты – наше будущее лекарство, – с улыбкой проговорила женщина.
– Зачем вы мне это говорите? – передёрнула плечами Вера.
Савельева устала потёрла виски.
– Хочу немного приободрить тебя, наверное. Ты должна понимать – я тебя не враг. Как и другие. Мы делаем всё возможное, чтобы сдержать возможный ужас. И выбора у нас не так-то много, верно? Но ты не одна…
– Одна, – возразила Вера. И добавила со вздохом. – В этом боксе – так точно.
Савельева помолчала.
– Я каждый день вижу людей в красном сегменте. Понимаю, сложно сидеть тут и не свихнуться от тишины… Но иногда всё, что остаётся – это надеяться. И молиться. Ты верующая?
– Даже не знаю. Раньше я никогда не задумывалась… просто жила.
Вера обхватила колени руками.
– Многие просто живут и не задумываются. Но в тяжёлые времена, верующие выживают чаще атеистов, – Савельева усмехнулась.
Вера неопределённо пожала плечами:
– Что с ними происходит – с теми, кто в красном? Как долго… как долго всё это длится?
Савельева помолчала. Потом сказала:
– У кого-то вирус активируется быстро. Час, два. Но дольше суток пока никто не держался. Мы не знаем, от чего это зависит. От иммунитета? Дозы? Возможно, вирус мутирует и даёт варианты штамма? Можно только предполагать. – Она посмотрела Вере в глаза. – Мы наблюдаем каждый день. И если что-то меняется – реагируем.
– Как вы реагируете?
Савельева не ответила.
Вера и так знала. Чёрный мешок. Носилки. Машина-крематорий.
Савельева встала:
– Отдыхай. Ешь. Спи. Я приду завтра.
– Подождите!
Женщина остановилась, вопросительно глядя на неё.
– Понимаю, что это, наверное, наглость, с моей стороны… но не могли бы вы хоть что-то узнать про маму и папу? Хотя бы живы они или уже… – Вера нервно сглотнула. – Или уже нет?
Савельева вырвала из блокнота листок и протянула девушке ручку:
– Запиши контактные данные и, если есть возможность, рабочие телефоны. Попытаюсь помочь, чем смогу.
– Спасибо! – обрадовалась Вера, записывая необходимую информацию.
Савельева коротко кивнула, взяв листок. И вышла.
Следующее утро принесло с собой ужасные новости. Савельева пришла утром не одна, а вместе с медсестрой. Вид у обеих был самый мрачный.
– Что-то случилось?
– Да. Твой друг. Дмитрий Мельников – у него началась активная фаза.
Вера охнула, отказываясь верить услышанному.
– Что это значит?!
– То и значит, что вирус активировался. У него жар, судороги.
– И где он сейчас? – почти беззвучно спросила Вера.
– В изоляторе. – Савельева помолчала. – Я могу разрешить вам ещё одну встречу, если хочешь. Через стекло, разумеется.
Вера кивнула, не раздумывая:
– Конечно, хочу.
Изолятор находился другом конце корпуса. Вера шла за Савельевой по длинному коридору, мимо дверей с красными полосами, стараясь не думать о том, что за каждой дверью заперт человек. Ждущий своей очереди. На Тот Свет…
Димка сидел за стеклом. Толстым, бронированным, с сеткой внутри. Он был бледный. Очень бледный. Губы сухие, потрескавшиеся. Глаза – красные, воспалённые. Но он увидел Веру и попытался улыбнуться.
– Привет, – через динамик доносился его сухой, надломленный голос.
– Привет.
Вера прижала ладонь к стеклу. Димка поднял руку, приложил свою. Между ними – сантиметры бронированного стекла.
– Как ты? – спросила она.
– Нормально. – Он пожал плечами. – Жарко. Голова болит. Но живой. Пока.
– Дим...
Слова не шли. Она не знала, что ему сказать.
– Я вернусь, – сказала она.
Димка улыбнулся. Слабо, но искренне.
– Ага. Вернёшься. Куда?.. Но если увидишь когда-нибудь наших, передавай им привет. И… маме, – с болью сказал он так, что у Веры на глаза навернулись слёзы. – Если сможешь. Скажи ей, что я её люблю. Обязательно.
– Обязательно, – кивнула Вера. – Обещаю.
Савельева тронула Веру за плечо, заставляя отойти от стекла.
Димка смотрел ей вслед. Улыбался. Потом стекло стало матовым – с той стороны опустили шторку. И лицо друга больше было не увидеть.
Вера шла обратно по коридору и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается в тугой комок. Не слёзы. Что-то другое. Гораздо хуже.
На четвёртый день что-то пошло не так. Утром не пришла медсестра. Вера ждала. Смотрела на дверь. Слушала. Но стояла глухая тишина. А потом в ней зазвучали шаги, быстрые и торопливые. Глухие крики через стены, словно в игрушках-ужастиках. Лязг множества дверей. Потом – выстрелы. Далеко. Один. Другой. Третий. Целая очередь.
Вера вскочила с койки и подбежала к двери, прижимаясь к окошку и стараясь хоть что-то разглядеть через узкую стеклянную полоску. Только лампочки мигали под потолком мигали – одна за другой. Свет казался неровным, болезненным.
Через какое-то время дверь открылась и на пороге появилась капитан Савельева. В форме, но без фуражки. Волосы растрёпаны. Она выглядела мертвенно-бледной.
– Что случилось? – взволнованно спросила Вера.
– Нас переводят, – не глядя на девушку, скороговоркой проговорила она. – Всех. В другой корпус. Собирайся, немедленно.
Вера поспешно натянула куртку, застёгивая молнию.
Коридор был полон людей. «Красные» – человек тридцать – стояли вдоль стены, под конвоем.
Солдаты в биозащите – трое впереди, двое сзади – держали автоматы наизготовку. Никто не подходил к заражённым ближе чем на два шага.
Из соседнего бокса вывели парня. Молодого, лет двадцати пяти. Волосы слипшиеся, глаза пустые — как у рыбы на льду. Он шёл медленно, шаркал ногами, будто они не слушались. Через несколько шагов он ожидаемо споткнулся и упал лицом вниз. Неуклюже, как мешок с песком.
Солдат остановился. Отступил на шаг. Поднял рацию:
— У нас упавший. В сознании.
Рация хрипнула. Ответа Вера не разобрала. Солдат кивнул, убрал рацию, сделал ещё полшага назад – и в этот момент парень дёрнулся. Поднялся рывком на четвереньки, слишком быстро для человека. И бросился не на солдата – тот был далеко. Он бросился на стену. Вцепился ногтями в бетон, заскрёб. Потом повернул голову – медленно, неестественно выворачивая шею, – и посмотрел на конвойного.
Солдат выстрелил. Один раз. В голову. Парень обмяк и упал. Кровь – тёмная, почти чёрная – растеклась по кафелю.
-Чисто, – сказал солдат в рацию. – Ликвидирован.
– Ситуация под контролем? – прохрипело из рации.
Но нет. Ситуация не была под контролем. Началась паника. Кто-то бежал, падал и кричал. Солдаты тщетно пытались навести порядок. В считанные мгновения коридор превратился в хаос.
Вера увидела, как другая заражённая – женщина с растрёпанными волосами, в больничной робе – рванулась в сторону, к двери.
Солдат впереди вскинул автомат:
— Стой! Стой, иначе стреляю!
Она не останавливалась. Солдат предупредительно выстрелил в потолок. Следующий выстрел был уже по цели. Женщина упала, не добежав до двери.
– На пол! – орал военный. – Всем на пол! Никому не двигаться!
Но было уже поздно. Коридор взорвался. Заражённые рванулись все разом к боковой двери в технический коридор. К двери. К любому выходу, который не заперт.
Солдаты открыли огонь по бегущим короткими очередями. В тесном коридоре, в толпе, в панике пули рикошетили от бетона, кроша кафель и выбивали искры.
Вера прижалась к стене. Пуля ударила в бетон в полуметре от её головы, выбила крошку, оцарапав щёку. Тёплая кровь потекла по скуле. И Вера ощутила, как ужас усиливается. Вирус передаётся через кровь, а крови, своей и чужой, становилось вокруг слишком много.
Она не побежала. Не потому, что была смелой. Она знала, что заражена. Вирус был в её крови. Если она вырвется отсюда — в лес, в город, куда угодно – она понесёт это с собой. Через двадцать минут или через час она станет оружием.
Девушка сползла по стене и села на пол, обхватила колени руками и зажмурилась. Пусть всё закончится здесь и сейчас. Только пусть это будет быстро.
Выстрелы стихли. Вера открыла глаза. Коридор был пуст, если не считать тела на полу. Кровь на кафеле, дым от пороха.
Дверь в конце коридора была распахнута настежь. За ней чернела темнота. И из этой темноты слышались шаги.
Медленные. Шаркающие.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
