Траур в семи цветах
Траур в семи цветах: День 1.
Вход запрещен, пока вы не дойдёте до Черной Каракатицы.
Это альтернативное продолжение "Праздник в семи цветах", а не отдельное произведение.
Вы поймете, когда следует погрузиться в траур. Тогда и вернётесь, чтобы забыть про внешний мир.
ТРАУР В СЕМИ ЦВЕТАХ
ИСТОРИЯ ХЛОИ:
Сиюсекундная классика
Лезь-ка в пасть мою, и враг, и товарищ,
Подобно змею тебя нежно проглочу.
И задушу со всем теплом, едва лишь,
Поймёшь, где лгу тебе, а где же я шучу.
И траурно, и вроде так комично:
Пока обедаю тобой — прошу, не шевелись.
И погибай во мне, пожалуйста, прилично:
Закрой глаза. Умри. Расслабься. Улыбнись.
ДЕНЬ 1
— А мы что?
— Мы будем есть лапшу.
Хлоя достала из карманов флайо две круглые коробочки, окутанные в разные пакеты. Такие ещё попробуй уместить: покрой женских флайо разнился от мужских, и более глубокие карманы как раз были одним из таких отличий. Карманы на мужском фасоне были, скорее, вширь. Будто специально для альбомов и блокнотов, всё, как любит Скай.
— Где ты это откопала?
— О, на ярмарке. Там есть небольшой такой шалашик для влюблённых. Продают товар только парочкам, представляешь, какая чушь? Даже, чтобы поесть лапшу, теперь нужно с кем-то держаться за руки.
— Не купечество, а безумство какое-то.
— Вот-вот! Это ни в какие рамки.
— Только знаешь, Юла́, я не думаю, что они там безумного размаха торговцы. Такие вещи делаются ради другого.
И у неё было своё прозвище. Скай придумал его каждому, но от своего Хлоя отреклась, как только они узнали друг другу получше и это слово было произнесено вслух. Долго общались и пришли к компромиссу. Договорились, что звучать оно может только при разговоре один на один.
— Да, наверно. Мне не то чтобы хочется размышлять на эту тему. Так что? — Она протянула пакетик Скаю. — Будешь моим суженым на этот перекус?
Парень согласился. Он был голоден и уплёл угощение за милую душу.
— Да, хорошая лапша. Даже вкуснее, чем у нас в Стеоксе. Нет, правда вкуснее.
— Однозначно. Рад, что я выбрала тебя?
— Ну а кого ещё бы ты могла выбрать? — засмеялся Скай. — Пракси, который тебе льда за шиворот насыпал, или Эстер, которая только творог ест и водой с лимоном запивает?
— Давай так, не будь этих неловких “но”, я бы всё равно поделилась с тобой.
— Почему?
— Ты наименее болтливый из них. Иногда просто хочется спокойно себе поесть. Выпустить пар. Вот мы с тобой и поели так, как я представляла.
Тот призадумался, пожал плечами и выпил жижу на дне. Хлоя полезла в карман и протянула ему пряник.
— Десерт.
— О! Тут написано… Погоди, “Моей очаровательной голубке”?
— Да. Вообще, по замыслу вот этот твой. “Разрушителю моих страхов”. Но в том, где “голубка”, — изюм, а тут орехи. Сам понимаешь.
— Ещё бы. Тогда за голубку и разрушителя страхов?
— За них! — они стукнулись пряниками.
И уже пять минут как закончили их есть.
— Они там что, собутыльников себе нашли? Или как?
— Хлоя…
— Да меня это раздражает. Я же сказала — поскорее. Что за глупости? Я не попросила, а чётко дала понять, как нужно. Что там можно искать, в этой хибаре-то?
Хлоя встала с лавочки и направилась к заведению. Скай вроде увязался за ней, но мешкал где-то позади. Она ждала, что тот догонит.
Ступеньки тарабанили, как тарабанят косточки, если на них танцевать. Или если дёргать скелета за ниточки, как куклу. Или если нырнуть в кучу вставных челюстей. Руки надавили на дверь, и вот с этого момента, кажется, голова совсем пошла кругом.
Хлоя оказалась внутри. Затянуло с первых же секунд. Однозначно “да”, только природа этой уверенности пока не была ясна. Хлоя даже не рассматривала вариант вернуться на улицу, пусть хоть пожар начнётся.
В заведении было многолюдно. То “многолюдно”, когда не сутолока, а массовый отдых. Слегка, совсем слегка сумбурно, но не более того. В левой части здания было много столиков. Они были неподалёку друг от друга, но на какой ни глянь — это отдельный отдых с отдельным посетителем. Верно каждый из них отгорожен рамками, а глаза просто не могут разглядеть их. В любой части заведения, чего уж там, за любым из столиков — полностью своя атмосфера.
Общее для всех — это мягкий жёлтый свет, это уместный, ласкающий уши гомон, запах дерева и обволакивающее пространство. Всё это кидается в глаза и новичкам, и завсегдатаям.
Сложно было сказать, отдыхают ли тут люди, или те, кто даже не старался быть на них похожим. И страшилы, и красавцы — все, все слышали эту музыку со сцены, тут уж сомневаться не приходилось. Можно назвать это переменчивым ритмом, в такт которому хочется щёлкать пальцами и неторопливо кивать. Такой темп может растормошить любого соню и убаюкать хоть десяток непосед. Играть здесь однозначно умели.
Итак, живые существа слушали живую музыку. Но, в отличие от обитателей, музыка казалась понятной и привычной. С посетителями же всё было в острейшей степени неоднозначно, странно и запутанно. Хлоя оказалась в месте, существование которого было одним большим вопросом. Но кто бы ей ни встречался на пути — она шла, потому что опасность и страх были так же далеки, как и понимание происходящего. Жизнь была в заводном ритме, в перешептываниях и разговорах, поэтому никто и не обращал внимание на случайно забредшего сюда человека.
Первым на глаза попался мужчина с очень большой круглой головой — он сидел к выходу ближе всего. У него из-за строения черепа не разжималась челюсть. Незнакомец этот широко улыбался и говорил через обнажённые зубы. Казалось, он так привык, что при всём желании не смог бы сомкнуть губы. Хлоя прошла мимо — даже если этот сэр знает все ответы, то ради всего святого и порочного, им суждено остаться за широкими зубами. Это получится не диалог, а кровь из ушей в попытке разобрать сказанное.
Дальше треугольноголовое неописуемое невесть что за барной стойкой — то ли правда чудовище, то ли галлюцинация. Ради своего же ментального здоровья, подобные вещи нужно не разглядывать, а просто отвернуться. За одним из столиков оказался затылок человека, что сидел к Хлое спиной. Она обошла, чтобы окликнуть, а картина всё не менялась. С какой стороны ни смотри — видишь затылок. Шаг влево — повёрнут спиной, обойдёшь — то же самое. Хлоя даже не предпринимала попыток разгадать эту глупость и просто пошла дальше.
Следующий встречный даже не заговорил с ней — кто-кто, а он точно не мог. Это был человеческое тело, сложенное из кучи кубиков разных размеров. Ступни, колени и всё, включая пальцы и голову — деревянные кубы, словно натянутые на нитку. Кукла сидела на стуле с высокой спинкой, но без собеседника напротив. Она не двигалась, но на грани кубика, что считалась лицом, была нарисована грустная рожица. Хлоя глянула на центр стола — там только длинная зажигалка для камина и несколько благовоний в вазе с узким горлышком.
Она даже не задумывалась и просто подыграла: взяла зажигалку и подожгла кончики длинных палочек. Те задымились. Этот джентльмен хоть и совсем деревянный, но не вызывал отрицательных эмоций или неприязни. Ничего серьёзного не произошло: грустная мордашка никуда не делась, но в нос ударил приятный запах, перебивающий аромат дерева. Хлоя вдохнула полной грудью, ради забавы уважительно кивнула одинокому гостю, а затем пошла дальше.
А дальше — территория трёх пижонов в колпаках. Низкие антропоморфные бровастый мужчина, скрюченная женщина и что-то непонятное, сидели на высоких пеньках за круглым столом, но не разговаривали друг с другом. Все трое были одеты в броские костюмы и их статус можно было понять, просто окинув взглядом. Выглядели они как представители высшего общества: такие и вести себя умеют, и в хороших собеседниках знают толк. Хлоя жестом попросила разрешения
сесть. Те повернули головы, кивнули и сразу сняли свои колпачки. Первые адекватные на вид собеседники, как бы странно это ни прозвучало.
— Здравствуйте. Простите, если я немного нарушила вашу атмосферу.
— Вы можете говорить, не стесняйтесь, — радостно ответил один из аристократов.
— Благодарю. С вашего разрешения я спрошу сразу о важном. Буквально двадцать минут назад сюда вошли девушка в зелёном флайо и светловолосый парень с ней. Я ждала снаружи, но, к сожалению, потеряла их. Они вам не попадались на глаза?
Те переглянулись между собой. Признаться, строгая одежда терялась на фоне дурацких колпаков в их руках. Маленький человекоподобный мужчина с нахмуренными бровями выглядел наиболее сносно по сравнению с другими. Женщина рядом с ним казалась сама не своя в этих действительно хороших одеждах. Третье существо с высунутым языком выглядело так глупо, что оставалось гадать, откуда на нём этот костюм.
— Она охотница за головами, — как бы по секрету, но довольно громко сказал мужчина.
— Сразу две жертвы, — подхватила женщина и они начали перебрасываться мнениями.
— А если кровь брызнет, то как отмывать?
— Стоп. Нет-нет, — Хлоя помахала руками, но поток слов не прекращался.
— Но она хорошая девчушка.
— Она головорез.
— Она деревенщина.
— Товарищи…
— И я не видел светловолосых сегодня.
— А как выглядит зелёный?
— А чего она, собственно, снаружи ждала?
— Мне стыдно! Я ведь совсем не смотрел на дверю! Катастрофия!
— Товарищи!
Хлоя умела сохранить нужную тональность. Это был в меру строгий,
деловой, но никак не грубый тон. Те отвлеклись и уставились на неё.
— Пожалуйста, просто ответьте на мой вопрос. Вы видели тех, о ком я говорю? Мне правда нужна ваша помощь.
— Честно сказать?
— Была бы очень благодарна.
— Я сегодня совершенно слепой и не видел никаких светловолосых.
— Спасибо. А вы?
Она обратилась к оставшимся двум: женщине и странному серому существу. Тот дрожал так, будто за пазухой мертвеца прятал. Он взволновался и даже, более того, вспотел. Хлоя смотрела на него и просто не понимала, что происходит. Чушь какая-то. Нонсенс. Совершенно ненормальная реакция на обычный вопрос.
— А я… Я… Я не смотрел на дверю. Я вообще забыл, что эта дверя существует! Катастрофия!
Маленькую женщину Хлоя выслушала просто по инерции. Она уже ничего не ждала — уточнять свой вопрос попросту не было смысла. И какие они, чтоб их, пижоны? Щеглята, оказывается, да и только.
— Сегодня я так устала, что совсем запуталась в цветах и цифрах, простите. Сейчас даже двойку от зелёного не отличила бы. Ох…
— Спасибо, хорошего вечера, — бросила Хлоя и отошла от стола.
Интересный выходил денёчек. Казалось, мир менялся без ведома Хлои. Какие-то дурные тени, сумасшедшие старик и забегаловка с пола и до верхушки дымохода наполненная странностями и чушью. Весь день — идиотские разговоры и непонятные собеседники, в которых ей, если всерьёз, тяжело было поверить. Может, Вездесущие с ней играют и дарят настолько яркий сон?
Хлоя смотрела на свои ладони и допускала, что настоящая она спит в ночевальне. От происходящего брала злость, но это место будто было открытой бутылкой, через горлышко которой вытекало всё плохое. Гадкий комочек не накапливался внутри, как обычно, не терзал, а очень быстро начал растворяться. Если уж сон, то скоро просыпаться, а раз уж собеседники дураки, то и пусть — ничего тут не сделаешь.
У лестницы на второй этаж были сдвинуты два столика, вокруг которых собралось несколько зевак. Любопытство потянуло именно к ним. Каждый что-то поддакивал, охал, брался за голову и подавал прочие признаки волнения. Всего здесь было семь существ, двое из которых сидели за столом и играли в какую-то настольную игру. Хлоя аккуратно стала на цыпочки, чтобы рассмотреть внимательнее.
Перед игроками было квадратное поле и много шашек, которые находились в неглубоких лунках. Оба игрока что-то долго думали, чесали головы, а только потом передвигали шашку в другую лунку.
— Ты игвать будеш? — спросил её тот большеголовый зубастик, что недавно сидел у выхода.
— Нет, просто наблюдаю. Интересно.
— А-а-а, — сразу потерял интерес тот. — Это игва такая. Я думау все люди её внают. Это они нам покажали.
— Ух ты. Простите, а вы не можете разжать зубы? Раздражает немного.
— Не, у меня цельная целюсть.
— Сочувствую. Простите, если задела вас как. А что за игра такая?
— Уельнича!
— Мельница?
— Да. Тут делаен ставки и играен, — зубастый был навеселе. — Хочешь сыграен?
— Я же совсем не знаю правил.
— Очень лехко научиться! — по слогам выговорил тот.
— Обязательно. Как-нибудь, но не сейчас.
— О-о-о! — захлопала толпа, и зубастый присоединился к ним. — А вот и наш победитель! Молодец!
— Всем спасибо! Спасибо, что верили в меня!
Видать, больше никто играть не решил, и зрители начали расходиться. Этих нескольких минут хватило, чтобы понять — разум и восприятие работали здесь как рубильник. Кто-то, наверно, берётся за ручку в голове и то опускает, то поднимает её. Хлоя села на свободный стул у барной стойки и вдруг поняла, что совершенно, совершенно не воспринимает происходящее так, как привыкла. Будто она зашла сюда подшофе и теперь окончательно протрезвела. Здесь было настолько притягательно странно и страшно, что голова шла кругом. Нужно было расставить всё по полочкам.
— Извините, — обратилась она к бармену, куда менее странному на вид, чем все остальные, — а мы где?
— Чёрная Каракатица, разве нет?
— Скорее всего, что так. Наверно, именно она. Что вы наливаете сегодня? — рискнула Хлоя, смотря на бармена со странными усами и ни в коем, боги, ни в коем случае не на страшилище слева от неё.
— Сегодня? А что ты хочешь?
— Расслабиться. Есть такое?
— А как иначе? — мужчина достал из-под стойки наполненную колбочку и продолжил заниматься своими делами.
— Это что такое?
— “Ядро наружу”, что же ещё?
— Это… А-а, ладно, забудьте. Сколько с меня?
— Эй, милая, тут первый напиток бесплатно, — подсказала сделанная из дыма девушка на соседнем стуле. — Гарант качества, как говорится. Чтобы ты не думала, что какое-то пойло наливают. Очень вкусно.
Сплошь тело из дыма, никаких шуток. Остальные пусть тоже не люди, но их-то хоть потрогать можно. А здесь перед тобой просто воздух, да и только. Хлоя заметила, что собеседница с неимоверным любопытством пялилась на неё, будто именно она была самым странным существом в этом захолустье.
— А потом?
— А потом платить. Но, сама понимаешь, — засмеялась та, — уж точно не монетками, как некоторые думают.
Дымчатая замолчала, а взгляд буквально-таки прилип к напитку, похожему на лопнувшее солнышко. Её интуиция, которая просыпалась только когда здравый смысл временно отходил на покой, не била сигнал тревоги. Хлоя хотела было переспросить бармена о том, что это вообще такое, но тот уже отошёл к другим гостям. Бывает, что ты всю жизнь мыслишь рационально и взвешенно, а в один момент своей жизни принимаешь совершенно бездумное решение. Тот случай, когда к дьяволам логику, тактику и опасения. Этот момент был именно таким — солнечный напиток согрел разум, который попросту не мог понять происходящее.
Дело было даже не в замечательном вкусе. Не в замечательном аромате, который переплёвывал даже сильный запах дерева в заведении. А вся суть была в ощущении лёгкости. Легче всего это описать как выбор между важными вещами, который ты никак не можешь сделать. Он тянется, тянется, а когда ты пьёшь этот напиток, внутри возникает чувство, что ты спас всё по-настоящему существенное, пусть это и невозможно на самом деле. Спас и первое, спас и второе. И себя, и всё, что только можно было спасти. В маленькой колбочке не было ни алкоголя, ни спирта, ни даже напитка в привычном понимании. Скорее сладкое облачко, что обняло тебя изнутри и смогло убедить, что всё у тебя будет хорошо.
А в остальном всё осталось таким же. Тот же ужас с кошмарной головой слева, от которой непроизвольно ускользал взгляд, какие-то чудища и страшилы, то ли не совсем люди, то ли что-то большее, чем чудовища. И музыка, от которой голова шла кругом. Совсем другая музыка.
И правда, Хлоя помассировала глаза и посмотрела на сцену. Это был культовый момент, который ждал каждый. Непонятно откуда Хлоя знала, может, очередной рубильник в её голове. Она осмотрелась — кто-то стоял, кто-то развалился на полу, но все слушали и были тише прежнего. Света поубавилось, будто песня кому-то посвящалась, и было важно, чтобы внимание было приковано к сцене.
На ней стояла девушка и обеими руками держала микрофон. По ней было видно, что она тихая и скромная. Одета была максимально красиво, нежно и ничуть не распущенно. Здравый рассудок сказал бы, что она стесняется петь, но тот любезно остался ждать у порога. Платье девушки развевалось, будто ей аккомпанировал ветерок, а сама она красиво пошатывалась в такт тягучей песне. Романтика.
На голове певицы был венок из черепков каких-то мелких зверушек вроде белок. Хлоя присмотрелась внимательнее — глаза были закрыты, а слова, можно было поклясться, заливались в микрофон. От этого необычного чувства, что всё здесь пропитано приятно-пахнущей и мягкой жвачкой, пробежали мурашки. Но отдельного внимания заслуживала сама песня.
Это была полная, самая большая неразбериха, которую Хлоя слышала за всю свою жизнь. Если бы нужно было записать песню на бумаге, она бы в жизни не смогла этого сделать. Это не знакомый ей язык. Более того, это и не знакомые ей буквы — их нельзя записать, даже выучив все алфавиты, потому что певица не произносила букв. Не иностранный, потому что даже не язык. Хлоя бы сделала так: открыла скобку, обозначающую начало текста, начала выводить плавные каракули на весь лист, резко заворачивая, но мягко нажимая на карандаш, а потом написала закрывающую скобку. Какой-то образ, который лучшим способом передать просто не получится. И даже так, она слушала до самой последней секунды, пока лампочки вновь не стали ярче.
И всё вернулось на круги своя. Гости снова начали болтать, бармен не обращал внимания на чудовище за стойкой и разливал напитки, а на сцене снова появился музыкант, что был до этого, — мужчина в чёрных очках, играющий куда более драйвовые мелодии.
Её плеча коснулась лёгкая ладонь. Единственное живое существо здесь, чью руку не хотелось струсить как противное мохнатое насекомое.
— Киряем?
— Ть?.. А-а-а фух. Чушь. Чушь-чушь-чушь. Тебе-то самому как местечко?
— Любопытное как минимум. — Скай осмотрелся и сел на место дымной девушки, что теперь было свободным. — Не нашла ничего стоящего?
— Ещё даже не начинала.
— Там есть лестница наверх. Как минимум один этаж.
— Поспрашиваем, обязательно.
Несмотря на всю эту глупость, на всех уродин и раздражающую манеру общения тех трёх полуросликов, почему-то страшно не хотелось вставать со стула. Раньше начнёшь — раньше перешагнёшь порог. Но уходить не тянуло, чтоб его. Всё же музыка и атмосфера были выше этого, а вкус напитка цеплял сильнее, чем страшила слева. Здесь, на этом самом месте было приятно сидеть и пить хоть что: чужую кровь или вскипячённое молоко — не так важно. А перешагнёшь порог, и вместе с запахом дерева пропадёт и что-то беспечное.
— Сейчас пойдём? — Скаю было невтерпёж.
— Я ведь тебя жду. Самой надоело сидеть.
На втором этаже не сказать, что были зацепки. Куча посетителей и каждый из них своеобразный, тут неизменно. К кому-то, хоть визуально схожему с человеком, подходила Хлоя, а Скай начинал болтать с теми, кого девушка даже не воспринимала как собеседника.
Взгляд Хлои зацепился за одинокий столик, что стоял в самом краю второго этажа. Освещение туда доходило только косвенно, но было видно, что там сидит очередной чудик. Вот так, вдалеке от всех, прильнув лицом к столу и накрыв свою голову руками. Хлоя сделала шаг поближе, но не сразу решила отвлечь бедолагу.
Белого цвета нелепый барашка с больши́м клювом на затылке. Скорее, просто милый, нежели полноценный. И главное, то ли хлюпанье, то ли бульканье. Он подрагивал и, очевидно, рыдал. Жидкости на столе было столько, будто кто-то пролил здоровенный стакан с его слезами. По одному из краешков стола жидкость даже стекала на пол. Хлоя переступила брезгливость и села на единственный свободный табурет напротив.
— Привет-привет, — начала она уверенно, реализуя свой аромат, но получая в ответ всё те же всхлипы. — Мы можем помочь друг другу. Чтобы никто не плакал. Мне, знаешь, грустно, когда кто-то рыдает. А я знаю, что у тебя случилось.
И в ответ звук, будто кто-то прислонился губами к луже и что-то пытается балаболить. Лопающиеся пузырьки и совершенно неразборчивые слова.
— И я могу сказать тебе. Сказать, о том, как решить проблему.
— Бр-бл-бл-бл-бррр-бль, — булькал тот своими слезами и продолжал плакать.
— Можешь голову поднять? Пожалуйста, я немного… Не плачь. Я просто тебя немного не понимаю. Слушай, хорошо, я могу… Так, успокоился? Я могу задать один небольшой вопрос? Правда, а потом помогу тебе, что бы ни… Ах…
Хлоя раздражённо подпёрла щеку рукой и ждала, когда это кончится. Странное существо не прекращало плакать и булькать. Да и не прекратило бы, откровенно говоря. От плакс и нытиков многого ждать не стоит.
— Ясно. Хорошего вечера, траурный мой.
Плакса сидел за столиком номер “Корень из нуля” изображённого как “√0”. На каждом из столов, к которым подходила Хлоя, был какой-то из номеров, не совсем привычный для неё. Она прошла мимо столиков “÷Н”, “∫♥”. У самой лестницы кто-то за спиной что было мочи крикнул: “Можно ещё “Долгожданного Отдыха” за столик “Ю минус трефовый джокер”? Давайте даже два, спасиба-а-а-а!”.
Что же, если внизу витала услада, музыка и беседы, то здесь этого не было. Пошумнее? Да. О, здесь даже кричать не стеснялись. Не нужно скупиться на слова и выражения — здесь было дико. Первый этаж импонировал куда больше. Поэтому, когда Скай глянул на подругу, та махнула головой в сторону лестницы.
— Тоже ничего?
— Тоже, — сухо отрезал Скай. — Давай выходить.
Разговориться удалось уже снаружи. Они ждали Пракси с Эстер не меньше получаса, пока не решили возвращаться и проверить ночевальню. Никакой паники в таком дуэте быть просто не могло, поэтому общий язык нашелся быстро. Возвращаться довелось по той же тропинке. Скай не спешил. Хлою этот темп бесил, но было терпимо. Он смотрел влево, на цветочное поле, а она любовалась ивами, что были на пути. Вон они какие интересные были, даже с фиолетовым оттенком. В Стеоксе таких не сыщешь.
— Если они не в ночевальне, значит это кто-то из Каракатицы играет с нами.
— Или же само место. Раз оно позволило нам выбраться, я почему-то думаю, что оно намеренно нас разделило.
— Нужно было заходить вместе, — цокнула языком Хлоя. — Вот тут я сплоховала, конечно.
— Не переживай. Может, нам нужно искать одни зацепки, а им — другие. Пракси с Эстер тоже не будут сидеть сложа руки.
— Ты уверен, что нам нужно разбираться с голосами без них?
— Я так думаю. И могу отказаться прав, потому что видел достаточно чудесного. Но Каракатица — это исключительный случай.
— Примечательное местечко, да?
— Да, любопытное. Но я думаю о том, что ответов и там может не быть. Это место, оно… может оказаться обманчивым, понимаешь?
— Шутишь? Брось. Брось! Ты видел? Ты точно видел, что там происходит? Это само воплощение бреда и абсурда, где ещё искать ответы, как не там?
— Там, где перечисленного нет. В округе, может? В Каракатице интересные существа, но, если я остановлюсь на понимании каждого из них, уйдёт очень много времени. Колоритно, да. Но мне кажется это шум в глазах для нашей задачи.
— А ты интересный. Со своими тараканами, как и все, кто сегодня мне попадался. — Хлоя по-дружески толкнула друга в плечо. — Может, знаешь, что это за существа?
— Ни малейшего понятия не имею. Никогда таких не встречал.
Они дошли до ивовой арки. Скай сунул руки в карманы своего флайо и начал пялиться на веточки. Обходил и с левой, и с правой стороны, срывал листочки и всматривался в них.
— Что-то особенное?
— Я вот пытаюсь понять. Странно это, ведь здесь ходят люди, наверняка ездят повозки и даже омнибусы. Рано или поздно точно наткнулись бы на Чёрную Каракатицу.
— Есть такое. Маловато огласки для такого-то места. Никто кроме сумасшедшего старика даже слова не сказал. Думаешь, ивы как-то… Выбирают? Или… Что? Не совсем понимаю, Скай.
— Просто они не пахнут. Ивы. Может, я докапываюсь до мелочей, но они слишком необычные даже для этого места. Вот в те полуфиолетовые деревья я верю, и в цветочное поле верю. А эти ивы… Смотри. Разотри, вот так.
Хлоя повторила то же самое. Листок ивы не имел сока, не был той мягкости, какой должны быть листы, и, скорее, треснул, чем помялся под пальцами.
— Такие вещи мне кажутся важнее, чем десяток шумных непонятных существ. Это если говорить о деле, конечно. А так мне бы хотелось с ними поболтать. С каждым.
— Ну, уже осколочек. Будем собирать осколочки и соединим их в одно.
— Но почему осколочек? У меня сразу ассоциации с порезами. Не хочу порезаться.
Он сказал это, переходя черту лёгкости между ними. Сказал, выдержал паузу и через мгновение бросил быть серьёзным. Хлоя тут же отзеркалила это состояние. Все загадки, вопросы и ответственность перестали быть важными на короткий промежуток времени.
Энергии было много. Они пробежали под аркой, задевая руками веточки. Было уже темно. Какие вообще истины можно открывать посреди ночи? Если такие и есть, то они подождут до завтра.
— Юла, а знаешь, что? Вот пока мы вдвоём.
— Ау? — навеселе обернулась та, но не перестала идти.
— Я не привереда, но еда этой милой бабушки, у которой мы остановились, — просто неописуемый ужас. Всё время хотел это сказать.
— Тоже мутит?
— Хуже некуда. Просто не хотел задевать Эстер, поэтому сейчас — отличная возможность.
— Никогда ни с кем настолько согласна не была. Нет, правда. Я попрошу. Попрошу, а ты не отказывай мне, — в ней горела эта инициатива, это нежелание возвращаться в скуку, которой хотелось поделиться с понимающим человек. — Пошли бродить по городу? Там точно есть что пожевать. Это же знаменитая чароитская кухня, эй! Нельзя упускать момент!
— О да, — расхохотался тот. — Я уже воочию видел, что она делает с людьми.
— И ты мне эту чесночную историю с Пракси расскажешь. Он снова выкинул какую-то глупость?
— О нет. Он сотворил то, что “Праксически невозможно”.
Траур в семи цветах: День 2. Часть 1
ИСТОРИЯ СКАЯ:
Бумажный клехо
Клехо гнезда не вьёт на верхушках деревьев.
Тело — плотный картон, но он знает,
Что для птицы важно́ не наличие перьев.
Птица — та, кто по небу летает.
ДЕНЬ 2
Ноги вели меня не туда настолько, насколько это возможно. Тот случай, когда хочу развернуться на все сто восемьдесят, а всё равно продолжаю идти. Продолжаю, потому что редко когда могу сказать сухое колючее “нет”. Продолжаю, потому что близкие люди знают об этой моей черте. Но под ивовую арку я не зашёл.
— Ты уверена, что нам нужно в Каракатицу?
— Конечно. Может, Пракси с Эстер найдём. А может, ответ.
— Юла, погоди. Остановись. Ты меня вчера совсем не слушала? Нам не нужно зацикливаться на одном месте.
— А какие ещё варианты имеются? Мы ведь не обсуждали это.
— Искать в самом Чароите. Может, вокруг него, но не в забегаловке, какой бы удивительной она тебе ни казалась.
Она учтиво подождала, дав мне договорить. Я и не думал о долгих речах. И так видел, что не смогу убедить её. Хлоя была упрямым человеком, и мало кто мог изменить её точку зрения, пусть даже слегка.
— Понимаешь, Скай, тут вот какое дело. Мне это место чужое. Как-то не по себе здесь, в Чароите. А Каракатица — как раз место, где много огня. Очень много, если на то пошло. И так сошлись звёзды, что я как раз не против обжечься. Так, чтобы аж след остался. Как память. И если там, в довесок, есть ответ — он мой. Схвачу за хвост только так. А если нет… — она закончила нарочито равнодушно. — Что же, значит, не моя это игра.
Мы ещё несколько секунд смотрели друг на друга, осознавая, что ничего не поменяется. Ей Каракатица не была безразлична, в отличие от меня. Я понимал, почему она прикипела.
— Хорошо. Тогда этим вечером мы сами по себе. Я хочу поискать зацепки в ночном Чароите.
— Всегда пожалуйста, дорогой мой.
— Только аккуратнее там.
— Меня мало кто может обидеть. Но спасибо.
Хлоя улыбнулась. Она это умела хорошо, поэтому её улыбку я считал самой живописной из тех, которые запомнил. Выглядело естественно и красиво. Я часто делаю некоторые выводы по тому, как человек улыбается, как смеётся, и по тому, какой он в слезах. Красиво улыбаться Хлоя умела лучше кого бы то ни было.
— Мне правда нравится твоя эта черта. Ты не конфликтный.
— А толку спорить с упрямыми до мозга костей людьми?
— Ой, бросай ты это. Я очень даже податливая, просто не всегда и…
— …и никогда.
— Не драматизируй. Тебе просто не повезло застать такие моменты.
Мы разошлись в более или менее шутливом настроении, никаких скрытых обид. Я шёл по тропинке мимо поля с тюками сена. Вдалеке какая-то фигура в широкополой шляпе стояла возле двух лосей. В голову ударили воспоминания из детства: я любил кататься на цезальтарских лосях[1] — самых дружелюбных представителях своего рода. Ещё безобиднее лошадей, и всякого скота, если не лезть на рожон, конечно. Не лезть на рожон и не совать пальцы им в нос. Это принципиально важно. От этого они почему-то начинают много чихать и становятся сами не свои.
Сейчас было время суток, когда хотелось погрузиться в приятные картинки прошлого. Мне повезло родиться заядлым любителем исключительно приятных воспоминаний, и небо его знает, когда в последний раз я вот так куда-то шёл с действительно плохими мыслями. Благо вспоминать хорошее и не вспоминать плохое я умею мастерски.
Даже мысли об Эстер и Пракси нельзя было назвать пугающими. Волнение тихонько попискивало внутри, но я полагался не на него, а на простые внутренние ощущения. Те часто помогали в передрягах и не раз доказали, что лучше них благоприятные события не предсказывает абсолютно никто. Раз есть хорошее предчувствие, значит, проблем у Эстер и Пракси быть не должно.
Они точно не бросят друг друга. Не разойдутся в разные стороны, вряд ли полезут на рожон, но и бездействовать не станут. Хороший дуэт, если подумать. Пракси был из тех друзей, кто близких защищал до последнего. Эстер же могла из огонька превратиться в язык пламени, который не даст себя в обиду. Своего любимого человека я не считал слабее себя и верил, что Эстер не подведёт. Дать бы ей только сил напоследок. Касанием, разговором или, может, хватило бы даже взгляда. Как же всё-таки неожиданно мы оказались порознь.
Внезапно раздался странный звук, и ход мыслей слетел с крючка. Прямо за спиной прозвучала флейта, и, стоило только прислушаться, она замолкла. Но в такой глуши, ещё не дойдя до города, такое точно не могло показаться. Каракатица была далеко не в нескольких шагах, вокруг только поле да деревья, так что вряд ли мне послышалось.
Я повернул голову, а затем повернулся сам. И звук прозвучал вновь, уже где-то впереди. Ответ оказался прямо под подошвой. Я убрал ногу и заметил след животного. Пусть это будет собака, потому как что-что, а чтение следов — не самая сильная моя сторона. Пока что. След подсвечивался едва различимым голубым цветом. Крохотный-крохотный фонарик, что, кажется, вот-вот потухнет. Я присел, аккуратно коснулся следа, и впереди снова раздался глухой звук, который изначально привлёк моё внимание.
Я задумался, а затем коснулся следа ещё раз. Звук всё там же, впереди. Тогда машинально сделал несколько шагов вперёд, стараясь найти источник. У меня получилось — второй такой же след был на заросшем травой участке, в шагах пятнадцати от первого. И только к нему прикоснулась подошва, раздался ещё один звук. Дальше.
Ноги сами вели в обратном направлении, главное было не пропустить очередной след. Так они привели меня к Чёрной Каракатице. След находился прямо перед дверью, у входа в заведение. Я думал недолго: толкнул дверь и оказался внутри.
В этот раз было поспокойнее, чем вчера. Какой-то романтический вечер, или что-то вроде того. Видать, местная программа каждый день менялась. Я проходил мимо столиков, стараясь не отрывать взгляда от пола и пытаясь расслышать звук. Лишь пару раз осмотрелся по сторонам — интерес во мне взял своё сполна. Пары секунд хватило, чтобы увидеть, что Хлои здесь нет, по крайней мере, на первом этаже. На сцене пел свой романс мужчина с серьгами и широкой обворожительной улыбкой, но он не отвлекал. Сегодня здесь никто не отвлекал, если не подходить слишком близко.
Я решил отойти в дальний угол и пораскинуть мозгами. Здесь сидел один-единственный посетитель, который совершенно никакого внимания не обращал на сцену. Он был сделан будто из белого нежного сыра или чего-то такого. Странное существо плакало навзрыд, и слёз его было столько, что они стекали с мокрого стола, превращаясь в большую лужу под ним. Но плакал он тихонько и тоже не слишком резал слух.
Я знал таких, хоть самого плаксу видел впервые. Мы с ним можем быть и очень похожи при разговоре, понимать друг друга, но нас могут различать принципиальные вещи, а с такими разговор идёт труднее всего. Если говорить о самом важном в простой форме, то я рисую на бумаге, а его слёзы могут испортить фактически любой рисунок. Резонанс — это когда кто-то другой становится твоей бумагой, не важно, какой плотности и цвета. Вот хотя бы поэтому я перевёл взгляд на лестницу и не на шутку задумался.
Думал подняться на второй этаж, но почему-то одолела уверенность, что там куда шумнее. Что там, как бы надумано ни звучало, я могу найти Хлою, а могу окончательно её потерять. Я выбирал из двух вариантов. В такие моменты у меня не делилось всё пополам, мол, логика говорит так, а интуиция иначе. В отличие от многих людей, у меня было две интуиции, и в самые спорные моменты они просто тянули одеяло в разные стороны. Как и всегда, я попросту выбрал ту, которая ближе мне самому, и аккуратно приподнял раму окна.
Только вылез через него, как все шумы Каракатицы остались позади. Прямо за спиной, хоть свет из заведения всё ещё дотягивался до меня. Сейчас я стоял с другой стороны, там, где начиналась роща. Спереди укутанные в ночь столбы деревьев, а за спиной последняя, казалось, граница цивилизации.
Правильный выбор. Я подошёл к новому следу животного и присел. Он всё так же подсвечивался голубым цветом, но уже куда ярче, будто заиндевел, а иней этот был заместо светлячков. Это была последняя зацепка и вокруг, хоть на цыпочки становись, не было других голубых огоньков. Пальцы коснулись следа вроде бы собаки, и я понял — здесь глаза перестают играть роль. Лес казался слишком тёмным, а следы звучали дальше друг от друга.
Впереди раздался звук. Очень мягкий, точно лился, а не звучал как гром. Всё та же флейта или свист, но продолжительнее и отчётливее. Сложно описуемый буквами, если бы я попытался его передать. В голове наиболее подходящим набором звуков был “Фли. Фли-Фли. Фли-Фли”. Ровно пять раз, будто самая-самая простая мелодия. Я убрал пальцы от следа, выждал и коснулся вновь.
“Фли. Фли-Фли. Фли-Фли”.
Быстрым шагом направился к источнику. Кажется, он был за одним из деревьев неподалёку. Обогнул два не очень широких столба и увидел ещё один след.
— Только представить… — мне захотелось произнести это вслух. — Мелодичные следы.
Обернулся. В шагах двадцати всё ещё стояла Каракатица, всё ещё давала возможность вернуться к пусть и странным, но человекоподобным посетителям. Там огни, там одурманивающие романсы, там, в конце концов, и Чароит под рукой.
Впереди — нет. Ещё сложнее свиста флейты описать, как звучит лес. Шумит всё одновременно, но достаточно тихо, чтобы дать тебе сосредоточиться. Роща шумит мягко и протяжно — никаких тебе неожиданных острых звуков, никакого тебе “ха-ха-ха” от забавных и не очень шуток. Даже бегущий на тебя волк, что вот-вот отберёт жизнь по закону природы, ступает по почве и листьям мягко. Глаза ночью становятся бессильными, и ты слышишь: шумят от ветра кусты, насекомые передают друг другу послания, и, если вслушаться совсем внимательно, звучит ритм самого леса. Это что-то вроде стука собственного сердца, который нужно захотеть услышать. У этого леса он точно был.
Я коснулся ладонью следа, и прозвучали новые “Фли. Фли. Фли-Фли”. В этот раз четыре и чуть дальше привычного. Пришлось закрыть глаза и сконцентрироваться. Я был не из тех людей, кто будет держать наготове все свои альбомные листы, коими разрежу любого, кто покажется опасным. Моим ароматом сложно навредить. Тут нужно полагаться на свою способность прочувствовать настроение рощи. Иногда даже в том, как качаются листья, можно уловить скрытую угрозу, а можно и доброжелательность. Обычный человеческий страх никуда не денется, но путешественники… кем бы они были, если бы не перешагивали через него?
До следующего следа понадобилось целых двадцать семь шагов. Как и другие, он всё ещё различим в темноте, а вот какие-либо признаки Чёрной Каракатицы пропали. Главное — было запоминать, откуда я шёл, и не сбиться.
Пальцы нащупали карандаш, и на чистом листе бумаги я вслепую начертил созвездие, где мелодичные следы были вместо звёзд. Самый низ листа, по моей задумке, — фасад Каракатицы. Я прикасался к очередному следу и шёл дальше. Деревьев становилось всё больше, а лес всё сильнее и сильнее давал понять — человек на территории природы. Тихой и сонной, но также и властной. Так восьмой след, затем девятый. Я считал расстояние, и в среднем от одной точки к другой выходило по тридцать шагов.
К семнадцатому следу весь лес свёлся в один коридор. Деревья становились гуще и превращались в стены, которые ни обрубить, ни перелезть. Последний, восемнадцатый след вывел на узкую дорожку, которая вела в нору. Прямо вперёд, ведь звук шёл именно оттуда. Выбор не стоял. Тут всё было очевидно.
Я на миг обернулся и проникся масштабом этого места. Где-то спали хищники, где-то их завтрашние жертвы. Если задуматься, то я, может, шёл по следу кого-то из них. И вроде опасно, небо видит и знает, но какой-то импульс двигал вперёд. Через эту цивилизацию с миллионами листьев и тысячами столбов.
Я нырнул в нору и на пару секунд променял темноту ночную на темноту кромешную, передвигаясь просто вперёд и на ощупь. Так пришлось ползти всего с минуту, точно не больше. А там, по ту сторону меня ждало…
Всё то, что человеческому глазу видеть не следует.
_____________________________________________________________-
[1] Подвид лосей, который водится на юге и западе Эмиронии. Среди своих сородичей именно цезальтарские лоси охотно контактируют с людьми, порой даже покидая территорию лесов и забредая в близлежащее поселение.
Часики дотиктакали до семи вечера. Для Чёрной Каракатицы это было начала вдоха, выдох же планировался ранним утром. Пальцы толкнули дверь, а за ней было то, чего бояться было просто глупо.
Одно общее веселье, разрезанное на части. Каждый занимался своим, но влиял на настроение заведения. Сердечко ёкало и подсказывало, что в таком месте можно найти не только Пракси с Эстер, не только речь жителей, но и себя саму, пусть и на один вечер.
— Йаха-а-а! Я знал!
В Каракатице пел лучший из мужских голосов. Очаровательная личность с великолепным ритмом и голосом, которой на сцене было самое место. Пока другие судачили, плакали, спали и танцевали, играли и считали ворон, он насыщал это место настоящим звуком.
— О-о-о!
За барной стойкой сидели те немногие, у которых сердце было порвано на куски. Хлоя таких хорошо различала. Были даже те, у кого сердца не было вообще. То ли ещё совершенно нетронутые жизнью, то ли истерзанные даже больше, чем сполна. Сидели и пили жидкости разной прозрачности и разных цветов из колбочек. Она бы не удивилась, если бы там был жидкий второй шанс или вторая жизнь. Скорее это, чем просто отпадное проспиртованное пойло.
— Ну как? Как?!
Это местные играли в игру. Подойдя поближе, Хлоя увидела, что это та же игра, что и вчера. Шайка из пятерых посетителей устроила между собой какое-то подобие турнира, и каждая победа, чья бы она ни была, сопровождалась громкими возгласами. Потом победитель обязательно что-то забирал у проигравшего. Хлоя подошла к остальным наблюдателям и, скорее, смотрела на сцену, нежели следила за игрой. А потом конец очередной партии и очередные возгласы.
— О, милашка! Зджавштвуй! — крикнул ей зубастый, что сидел на одном из стульев. — Йешила с нами, а?
— Я? Нет-нет, что вы. Я просто заинтересовалась. Интересно выглядит игра, но сама я не умею.
— Да тут просто! — слегка толкнула её не совсем похожая на девушку девушка.
— Да-да. Это вообще-то людовская игра. Ты же люд, а?
— Да, это правда элементарно!
— Давай, попробуй.
Оставалось неловко что-то промямлить. Те усадили её на один из стульчиков.
— Не бойшя, шмотри.
Зубастый начал объяснять. Только и оставалось, что смотреть то на него, то на игровое поле. Иногда непонимающе хлопать глазами, но только иногда.
Их было шестнадцать. Этих больших зубищ, которые не могли оторваться друг от друга. Каждый из них можно было повесить себе на шею будто амулет. Красивая форма, но совершенно непонятно, как так можно жить, с зубами наружу.
— Усё! Я шам не ахти, лишь четыре дня иг… игв…
— Он играет лишь четыре дня, — строго подсказал тот, кто представился инспектором. — Игрок он и правда так себе, один из худших.
Зубастый неловко кивнул и пожал плечами.
— Я могу попробовать. Один раз, — робко произнесла Хлоя. — Кажется интересным.
— Должна быть ставка, — быстро добавил другой из наблюдателей. — Это обязательно.
— Какая?
— Чхать. Хоть пёрышко, хоть собственная жизнь. Но вы должны оба принять ставки друг друга.
— Ты пеувая!
— Я… Ой, это неожиданно. Секунду, — на растерянную девушку никто не давил, и каждый дал ей время немного подумать. — Можно для начала сыграть на что-то незначительное? Например, ваш платочек. Да, тот, что в кармане. Вы не против мне подарить его, если проиграете?
— Нет-нет, конецно! А я хоцу деньги, цто носят юды. Одна цельная уонетка.
— Хочет деньги за победу. Цельную монету, — тут же подсобил инспектор, что судил игру по правилам.
— Хорошо. У меня есть такая монетка.
Смешная ставка против внушительной. Хлоя выложила кусочек металла, за который можно купить с полсотни таких платков. Тот положил на стол красный кусочек ткани из нагрудного кармана.
— Тогда принято. Возьмите свои шашки и говорите по правилам.
— Еня жовут Уыиа, и я уду игыать цестно. Даю шлоуо, уедь уожь мне фретит.
— Его зовут Увы-и-ах. Даёт слово, что будет играть честно, ведь ложь ему претит, — подсказал инспектор. — Это обязательная часть перед партией. Проговаривается вслух, ведь жуликов и лжецов никто не любит.
Имя этого существа показалось невероятно нелепым. Зачем он, заклятый враг красивой речи, вообще взял себе такое нелепое и трудновыговариваемое прозвище? Непонятно. Полная трагедия с воображением.
— Меня зовут Юла, и я буду играть честно. Даю слово, ведь ложь мне претит.
Эта не та игра, где подсказывают из-за её сложности. Здесь много вариантов хода, но элементарные правила. Все ошибки именно из-за обилия ходов, а не незнания. И хоть Хлоя ходила медленно и выжидала по минуте, она проиграла. Очередная волна звуков, и монетка больше не принадлежала ей.
— Какая сложная игра.
— Я смог, смог! — ликовал Увы-и-ах, показывая всем триптих. — Ты не расстраивайся.
— Мне нужно было походить иначе в конце. И я бы выиграла, точно вам говорю.
— Ещё ыаз?
— Да. Да-да, реванш.
— Тогда тыи онетки.
— Хорошо, — сразу махнула рукой та. — Что угодно. А я взамен возьму твой платок и эту брошь на пиджаке, хорошо? Она мне очень нравится.
— Иджёт!
Началась партия. Шашки ложились на определённые поля, и каждый пытался выстроить мельницу как можно скорее. Хлоя спешила, Хлоя нервничала и суетилась. Это было заметно со стороны. И в этот раз она проиграла ещё быстрее, чем в прошлый.
— Очень сложная игра.
— Нет-нет, мы на ыавных! Ой-ой-ой, ну я даю! Так-так.
Монетки спрятались в кармане зубастого. Потом они сыграли теми же ставками, и уродец снова выиграл. Дальше Увы-и-ах играть отказался и откланялся по срочным делам. На его место села девушка со змеиными чертами лица и странным телом. Куда больше зубастого походила на человека, но и при взгляде на неё в голове возникало пару вопросов. В самом центре её груди просто-напросто просвечивалось сердце, но чем дальше от него, тем плотнее выглядела кожа. Этакая зелёная мисс с острыми клыками, широкой улыбкой и прозрачной грудной клеткой. Казалось, она совсем не говорит на Йетрагге-янтэ, судя исключительно по внешности, но не тут-то было.
— Стой-стой, не уходи. Я играю ещё хуже Увы-и-аха, клянусь тебе. Вот как раз я — равный тебе соперник. Может, сыграем разок? Как два полных новичка.
— Идёт, — Хлоя согласилась мгновенно. — Я обязана отыграться.
— Тогда в случае моей победы мы выйдем наружу, и я расскажу тебе страшную историю. Только и всего, никаких подводных камней. Идёт? — Змея сразу начала диктовать условия.
— Зачем?
— Так нужно. Но это не опасно для тебя.
— Хорошо. Это ужасно странно, но ладно. Тогда если я выиграю, то ты угостишь меня одним напитком здесь. Называется “Ядро наружу”.
— О-о-о. Интересный выбор! — прошипела та. — Играем. Меня зовут Ке́льхи, и я буду играть с тобой честно! Даю слово, ведь ложь мне претит!
Хлоя произнесла клятву вслед за соперницей.
Какое наглое змеиное враньё. Зубастый даже близко не играл так хорошо, как эта дамочка. Она ходила дольше, но намного правильнее. Они шли нога в ногу, и когда понадобился крохотный перевес, Хлоя его сделала. Это была очень, очень натянутая победа, где всё действительно зависело от одного хода. Змея такого не ожидала, и зрители, судя по всему, тоже. Эти аплодисменты были куда тише всех предыдущих.
— Поздравляю.
— Спасибо. Повезло, кошмар! Я в жизни так не нервничала. Ну, хоть на четвёртый раз, уже что-то. О, и напиток пусть чуть менее сладким сделают, а то чуть перестарались в прошлый раз. Спасибо.
Змея кивнула, скрывая своё недовольство, и направилась к барной стойке. Бармен с потешным лицом обслуживал всех быстро, но сейчас замедлился. Как и вся Чёрная Каракатица. На сцену вышла девушка с тем самым венком, сплетённым из черепов белок, и начала петь.
И ведь только на первый взгляд казалось, что это красиво. Голос как воск, да, но почему все так зачарованно слушают? Он ведь в первую очередь обжигает, а уже потом красиво звучит. Местные ценители словно давно полюбили эти песни, но Хлоя хотела, чтобы эта жвачка поскорее закончилась. Сейчас не было желания смотреть на сцену. Не хотелось слушать это… Шедевральное, да, но почему-то отталкивающее выступление. Поскорее бы вернулся очаровательный мсьё в чёрных очках.
Благо всё закончилось через пять долгих минут. Девушка пропала, и вернулась эта самая атмосфера, когда хочется постукивать ногой в ритм музыке. Вот это — искусство.
Вскоре Хлоя выпила обещанное ей “Ядро наружу”. Тогда вообще все раны, и из которых хлестала кровь, и уже покрытые коркой, враз перестали не просто болеть. Они перестали существовать.
Траур в семи цветах: День 2. Часть 2
Даже для трудноописуемого можно подобрать слова. Здесь, по ту сторону норы, был микромир с непонятным, совершенно неизвестным источником света. Это напоминало поросший жёлтой и красной травой огромный купол, под которым танцевали три цвета — красный, зелёный и белый. Мои ноги наступали на свежую траву сочного салатового цвета, но чем ближе она была к потолку, тем краснее становилась. Оттого все эти круглые стены напоминали закат из тысячи ростков и ворсинок. Разбросанные по стенам, полу и потолку листья были разных цветов и не имели градиента.
Красота белого цвета проявляла себя в двух озёрах рядом друг с другом. Словно облачного цвета лёгкие, находящиеся так близко, но всё же не соприкасающиеся. Меж ними была тонкая зелёная тропинка, что вела на такой же клочок почвы, что и на противоположной стороне. Я ступил на неё и глянул на воду — настоящее молоко.
По ту сторону была такая же нора, точь-в-точь. Раскрутись я с закрытыми глазами, точно бы не смог различить, откуда пришёл, если бы не чуть отличающаяся форма озёр. И когда я подошёл к другой норе, которая вела ещё дальше, случилось само собой разумеющееся. Не бывают такие места заброшенными, нет. У них всегда есть хранитель. Божественного происхождения, нанятый за огромные деньги или просто добросердечный старичок — тут раз на раз не приходится. Но настоящая красота не выдерживает одиночества.
— А вот дальше в лес ходить не стоит.
Я не испугался. Считал, что злые и самые страшные существа меня бы сюда не пустили. Сгрызли бы ещё по пути или как только ступил на эту землю. Но ничего не случилось. Значит минимум одна фраза в запасе у меня точно есть.
Стоило мне только обернуться. Какой же она была невероятной, ну точно не от мира сего. Взяла от матери-природы всё самое невиданное, и ни один, ни один человек на всём белом свете не был похож на неё. Волосы снежные, ни разу не подтаявшие, платьице из слюны пауков и зрачки из золотой скорлупы. Ухмылка и взгляд такие, будто она владела здесь даже направлением воздуха. Волосы были распущены, и я мог поклясться, что их ровно столько же, сколько травинок под этим куполом.
Холодная и колючая, это было сразу видно, недаром же у неё волосы из снега. Можно было голову хоть трижды, хоть четырежды сломать, гадая, опасна она или безобидна. Вот этими пальцами — да какое же зло ими можно сотворить? Но из тонких пальцев росли длинные когти, возможно, даже слишком острые и прочные. Такими по голове не гладят.
— Я просто пришёл сюда по следам собаки.
— Собаки?
— Да. Или волка, может быть. Там, издалека, животное со светящимися следами привело меня сюда. Прости, а там, что, запретная территория? — я показал пальцем на нору за спиной.
— Там отсутствует этика. И тебя там растаскают на ветки.
— Убедительно. Спасибо.
— Твои листы. Дай их мне.
— Что?
Владычица этого места повторила холоднее и чётче.
— Листы.
— А-а-а… Эти? — Благо я быстро сориентировался и достал из широкого кармана небольшой альбом.
— Кидай.
Тот полетел не совсем гладко, а потом и вовсе раскрылся в полёте. Моя новая знакомая смогла поймать его даже так. Она полистала, потом вырвала несколько страниц. Я не возражал. Ничего там не было такого, из-за чего стоило идти на конфликт. Всего альбом лишился четырёх листов. Девушка смяла их в комок и подкинула в воздух. Все четыре бумажки подлетели вверх, но о землю разбились уже снежные шарики. Листы пропали. Она подошла и отдала альбом лично мне в руки.
— Пошёл по следам до самого конца, ух ты. Решил не задерживаться в том сарае. Чего так?
— Так, а чьи это, к слову, следы, ты не знаешь?
— Чего так? — настойчиво подчеркнула она то, что задала вопрос первой.
— Каракатица? Да просто… Не моё место это. Не знаю, чувствую, что там искать нечего. По крайней мере, пока.
— Тебе не страшно там?
— Страшно? Нет. Почему там должно быть страшно?
— Контингент. Знаешь ты такое слово?
— Знаю.
Я пожал плечами, потом повторил вопрос о следах, но в ответ тоже получил аналогичный жест, мол, “кто его знает?”.
— А ты сама ведь… Извини, что спрашиваю. Хозяйка этого места? Не человек, да?
— Это ты решил, потому что у меня волосы из снега?
— Ещё у тебя когти. У людей не бывает когтей, — неуверенно протянул я. — Никогда…
— Зря. Это очень эффективно.
— Ну, мы… не выбирали, какими нам появляться.
— Да, — осматривая меня, протянула та, — это я знаю.
Я сел прямо на землю и старался двигаться как можно медленнее. Не боялся, но хотел, чтобы собеседница тоже не надумала лишнего. Конечно, у неё есть когти, это да. У акации тоже есть шипы и ядовитая кора, но мало кто знает, насколько это нежные и пугливые растения на самом деле.
— Ты очень красивая. Можно я тебя нарисую? Пожалуйста.
— Нет, — она уверенно помахала головой. — Мне очень больно оставаться статичной.
— Не нужно оставаться статичной. Ни в коем случае не нужно. Ты можешь ходить и делать всё, что хочешь. Я буду очень тихо сидеть и просто рисовать. Правда.
Она тряхнула своими снежными волосами, но, скорее, с непониманием, нежели неодобрением. Хозяйка повернулась ко мне боком, и довольно быстро показалось, что ей нет дела до простого сидящего парня. Я тихо достал карандаш и раскрыл альбом.
А потом девушка делала простые вещи. В такие моменты сохраняются натуральность и та красота, которую ни в коем случае не хочется терять. Она мочила ладони в одном молочном озере, вылавливала травинки из другого, а потом шагала по невидимым ступенькам в воздухе, зависая на мгновение и роняя снег со своих волос вниз.
— Вот, извини, что отвлекаю тебя. Смотри. — Я протянул листок. — Такой я тебя вижу.
Девушка аккуратно взяла лист и всмотрелась.
— Я не знаю, откуда у тебя такие волосы и глаза. Но береги их, они тебе очень к лицу. Ты и в целом очень удивительное создание. И знаешь, эти о…
— Красиво. Я могу забрать?
— Забрать? Конечно.
Владычица многозначительно хмыкнула, резко сжала лист в кулак и подбросила комок вверх. Как и в тот раз, о землю разбился уже снежный шарик.
— Интересно, что тебе не нравится Чёрная Каракатица, — сжав зубы, произнесла она. — Мне она тоже не нравится. Я терпеть не могу, когда говорят целой оравой. Только лицом к лицу.
— Даже лицом к лицу. Там шумно так, что ты просто ничего не услышишь.
— Да. У тебя тоже от шума льётся кровь из ушей?
— Из ушей?.. О небо. — Я не на шутку растерялся. — Нет. У тебя что, кровоточат уши из-за громких звуков?
— Да, — с достоинством произнесла она. — Хорошо, что у тебя спокойный голос. Это очень ценный дар природы.
Мы неловко замолчали. И не то чтобы я не знал, о чём говорить. Просто сомневался, стоит ли. Обычно не моей величины проблема, но в этот раз я решился не сразу.
— Могу задать вопрос?
Она дала разрешение взглядом.
— И всё же, что по ту сторону норы, куда ты меня не пустила?
— Хищный лес.
— А оттуда, откуда я пришёл?
— Ласковый лес. А я — граница между ними двумя. Пришедший оттуда не сможет попасть в хищный лес, и наоборот.
— Это запрещено?
— Это физически невозможно. По крайней мере, пока.
— Ух ты… Интересно. Любопытно. А я мог попасть к тебе сюда через хищный лес?
— Нет.
— Почему?
— Почему тебе нравится задавать вопросы? Для тебя важны они или ответы на них?
— Я просто ищу необычные и удивительные вещи. И я хочу понимать, как они работают.
— Зачем?
— Зачем?.. Я, наверно, не смогу объяснить. Ты можешь попробовать объяснить, почему ты находишься в этом месте?
Хозяйка этого места вроде неодобрительно, а вроде с любопытством посмотрела на меня, но не сочла нужным ответить.
— Многие думают, что в нашем мире очень мало удивительного, но это не правда. Сам мир невероятный, просто эту красоту сложно найти. И мне хочется рассказать о ней другим. Тем, кому это близко. Потому что это сделает нас чуть счастливее.
— А-а-а, чуть счастливее, — хмыкнула она. — Я смотрю на тебя и ощущаю тёплое облако в своих мыслях. Ты как, ты как, ты как… Бумажная такая… птичка. Многие люди не дают мне чётких ассоциаций. Но я понимаю тех, кто ищет. Ты ищешь. А я охраняю. Разные смыслы, но у обоих они есть. Понял?
— Понял.
Это существо очень резко меняло деятельность. Сейчас она отошла в сторону, чтобы остаться с мыслями наедине. Я видел, что девушка не настроена враждебно, ничуть. Скорее очень задумчива и… растеряна? Может быть, на секунду-другую, но ей эта растерянность не шла. Почему-то казалось, что она знает вообще всё, а растерянность никак не клеилась с этим образом. Тогда снежная девица чуть занесла платьице из паутины и стала ногами в правое озеро. Вода доходила до щиколоток, и в то же время я готов был чем угодно поклясться, что глубина там была просто поразительная. А когда девушка вышла, вся вода с её ног, что упала на траву, сделала её белой как созревший одуванчик.
— У нас с тобой столкновение.
— Какое?
— Ты пришёл сюда из-за большого любопытства. Тебе хочется задать вопросы о немоте, а я способна ответить на большинство из них. Но ты хоть имеешь речь, всё равно молчишь.
— А тебе хочется сейчас отвечать на эти вопросы?
— Я всегда на них отвечаю. Такая моя суть — раскрывать тайны, забирая что-то взамен.
— Суть — это очень важно. — Я сложил птичку из бумаги и оставил её лежать на траве. — Правда. Но как же желание? Есть ведь то, чего тебе хочется?
— Да.
— Чего? — Я продолжил, чтобы вопрос не звучал вопиюще нагло. — Если это не секрет, конечно.
— Хочу, чтобы мой новый дом был в порядке.
— Твой дом невероятно красивый. Я могу оставить эту птицу здесь? Просто чтобы она жила у тебя. Её даже кормить не нужно.
Она не поверила и протянула руки. Я передал своё творение и, только после того, как она покрутила птицу в руках, выдохнул.
— Да. Пусть она живёт на траве.
— Спасибо. А ты? Ты давно здесь обитаешь?
Эта тема, насколько я вообще мог судить, была интересна и существу. Сердце дрожало от того, что же она ответит. От девушки совершенно непонятно чего стоило ожидать.
— Это мой искусственный мир. И я знаю ваше летоисчисление, но не могу сказать, сколько лет моему дому.
— А твой настоящий мир? Он куда-то пропал?
— Да. Он пропал насовсем. Только это был не мой, а наш мир. Но сейчас я живу вот здесь.
— Вижу.
Я старался развивать разговор не спеша. Добрую половину нашего общения занимало любование местом, которое было точно живым. Где
трава тянулась к пальцам, если опустить те слишком низко, где озёра таили в себе тайну, а листья над головой и под ногами просто не могли докричаться, чтобы рассказать о чём-то важном.
— Моё имя Скай. А у тебя есть имя? — Взгляд девушки забегал, и она не нашла что сказать. — Извини.
— Ты можешь придумать любое слово. Мне любое подойдёт, если тебе так будет удобнее.
— Что же… — понадобилось не так много времени, чтобы придумать. — Я всегда почему-то был уверен, что есть такое имя — Нэринэ. А оказывается, кого ни спрашивал, все говорили, что им оно незнакомо. Человек десять, наверно, точно так сказало. Но я-то неспроста уверен в его существовании, правильно? Вот, теперь оно твоё. Значит, точно есть.
— Я знаю очень многих вас, но ты на них мало похож. Почему? Ответь мне.
— Не похож на тех, кто приходил?
— На них. И на тех, кто в деревне, и на тех, кто за её пределами. Ко мне приходят с желаниями и вопросами. А я знаю про ситуацию с немотой, и ты это понимаешь. Но спрашиваешь у меня, хочу ли я отвечать на вопросы. Я совершенно тебя не читаю.
— М-м-м. Понимаю. Думаю, что понимаю. — Я улыбнулся и, чтобы нервы не шалили, принялся создавать очередную птицу из бумаги. — Ты ведь впустила меня в свой дом. Настолько удивительный, что даже я, что-то да повидавший, сейчас едва сдерживаю дрожь. К тому же ты — могущественное создание, это чувствуется сразу. Но ты не навредила мне. Если все игнорируют такие вещи и всё равно нагло лезут с вопросами, то могу представить, какое у тебя сложилось о нас впечатление.
Вторая птичка присоединилась к первой, и в этом неописуемой красоты месте их теперь обитало двое.
— Мне просто хочется хоть немного понять тебя. У тебя есть время по твоим меркам, или тебя зовёт какое-то другое место?
— У меня есть время. Да.
Нэринэ подошла ближе и зачерпнула в ладонь белой воды из озера.
— У нас есть такое понятие, о котором ты говоришь. А в вашем языке я подходящего слова не нашла. Оно называется Gvan’dslades. Вот.
Немного белого озера пролилось мне на голову, и постепенно суть слова до меня дошла. Труднопроизносимое на Йетрагге-янтэ слово ясно звучало в голове. Оно состояло из двух слов: “взаимность” и “настоящий смысл”, что на незнакомом мне языке читалось как одно. Когда между кем-то образовывался Gvan’dslades, то не нужно было хитрить и стараться превозмочь в разговоре. Как создать бумажную птицу просто чтобы оставить её лежать на траве и ничего больше, никакого последующего умысла.
— Да. Я здесь за Gvan’dslades, а не вопросами. Спасибо, что рассказала об этом слове.
— Тогда я могу тебе рассказать. Я всегда отвечаю вопросы, а мне очень хочется взять немного живых эмоций. Их совсем не хватает.
— Тебе важно, чтобы кто-то рядом испытывал эмоции, да?
— Это же само собой разумеется. — Могло показаться, что Нэринэ звучит резко, но благо я не был особо ранимым человеком. — Об анвальтах ты мало что знаешь, да?
Я кивнул.
— Мы с вами пока не наладили контакт. Анвальты вроде меня поглощают послеобраз, что выделяется вокруг кого-то при всплеске эмоций. Вы не видите послеобразы, но они похожи на шум.
— Вы так питаетесь? Как мы едим пищу?
— Да.
— А… прости, ты извини, я понимаю, это подробности, но вы поглощаете послеобраз человека или других анвальтов?
— Кого угодно, у кого есть, что поедать. Послеобразы животных мы тоже можем есть. Можно хоть бить животных палками, чтобы им было страшно, и есть их послеобразы.
— Ничего себе, — хотелось верить, что это не обычная практика для этих существ. — Анвальт анвальту рознь, я надеюсь?
— Конечно. Есть такие, что похожи на людей, но имеют странные лица. Они выступают перед другими и смешат толпу. А некоторые пугают. Много способов наесться. Я не люблю негативные послеобразы. Когда кому-то больно или страшно. Но из-за того, что мой дом далеко от всех других, сюда редко кто заходит. И я очень редко ем послеобразы.
Мне почему-то тоже захотелось попробовать такое на вкус. Немного, может, щепотку чьей-то эйфории, не более того.
— Досадно. То есть ты чувствуешь, что я сейчас совсем не спокоен? Чувствуешь и ешь?
— Да. Твой послеобраз эмоций я уже съела, пока ты складывал птичку. Сейчас их выделяется меньше, чем было вначале. Но я питаюсь иначе.
— Расскажешь? — попросил я. — Мне это интересно.
Она расценила мои слова без особого энтузиазма. Села на воздух, словно на невидимую лавочку, и задумалась.
— Почти всегда я ем ценность того, что мне отдают пришедшие сюда, чтобы получить свой ответ. Это совершенно другое блюдо, которое я придумала сама. Человек отдаёт самое важное, и я поедаю послеобразы чувства потери. Необычное блюдо, которое мне уже порядком надоело. Из-за Gvan’dslades мне захотелось тебе это рассказать, Скай.
— Чувство потери, — заключил я, но тут же перевёл тему. — Я рад. Рад, что, сам того не зная, смог сделать тебя менее голодной. Я сам и не почувствовал ничего.
— Но сейчас тебе нужно уйти. Я наелась.
— Хорошо. Но в таком месте, хоть часы напролёт просиди, а кажется, что всего две минуты прошло.
— Это значит, что место тебе нравится. Мне оно нравится тоже.
— Конечно, это же дом, — улыбнулся я, но Нэринэ меня не поняла. — Было бы странно, если бы собственный дом не нравился. Спасибо тебе. Если тебе так нравятся послеобразы, то я мог бы вернуться, когда ты будешь голодна.
— Ты просто можешь вернуться.
Я оставил последнюю птицу на траве и направился в сторону норы, через которую сюда попал.
— И ещё, Скай. Ласковый лес безопасен, но, не зная его, ты не выйдешь просто так. Обратно тебя проведёт одно моё близкое существо. Оно живёт здесь со мной и любит лес.
— Тоже анвальт?
— Почему тебе это интересно? — насторожилась та. — Это мог быть и лист с дерева. Тогда бы что-то поменялось?
— Тогда бы мне не с кем было говорить по пути назад, только и всего. Листья я люблю, но собеседники они так себе. Да и интересно, будет ли ещё кто-то есть мои послеобразы, или на сегодня всё.
Она прищурилась и одолело чувство, что меня душат взглядом. Таким существам под силу даже то, что человеку покажется несуразным. В эти секунды взгляд и правда коснулся моего горла.
— Ясно. Я понимаю о чём ты. Оно не ест послеобразы. Знаешь, нет такого, что для всех нас есть лишь одно правило. Скорее, у каждого свои сложности. И мало у кого из анвальтов выходит так, чтобы не было никакого “вверх дном”.
— Понимаю. Наверно, у нас так же. Всё вверх дном, да. Что-то общее точно есть.
— Хм-м, — протянула она, а затем хмыкнула ещё довольнее и продолжила: — Если ты придёшь сюда ещё раз, то обещаю, твои питомцы на траве будут в порядке. А я тебе кое-что предложу. Ты, Скай, ищешь удивительные места. Но сам при этом являешься удивительным человеком, что не задаёт вопросы тому, кто знает на них ответы. И впервые за долгое время вместо потери я поглотила обычный послеобраз. А ты не понимаешь, насколько я по нему соскучилась.
— Не понимаю. И, наверно, не пойму. Это так же тяжело, как одним словом описать Gvan’dslades на нашем языке.
— Верно, — Нэринэ улыбнулась. — Теперь-то и ты знаешь, что это невозможно.
Здесь прощание казалось каким-то неуместным и ненужным, поэтому я просто полез в нору, через которую попал сюда. А там, на выходе, только я вылез из этой норы, меня ждало существо.
Прямоходящее, в соломенной шляпе, без кожи, но в целом похожее на человека. Из-за темноты плохо мог разобрать, но я понимал: такие не делятся по полу или возрасту. Существо было, как и его шляпа: всё из соломы, и хоть мало что было видно, я разглядел, что его тело — невероятно тщательная и мастерская работа. Структура соломы передавала строение лица, пальцы существа были длинными и делились на фаланги, а само существо было первым анвальтом, которого я увидел одетым во флайо. Получался весьма высокий человек в шляпе, что напрочь забыл нацепить на себя кожу.
— Я — Получучеловечек. Твоё имя меня мало интересует, поэтому пошли. Мне нужно вывести тебя отсюда. Только, пожалуйста, не смотри на мои ноги, иначе я перестаю ходить.
Существо, не дожидаясь согласия, взяло меня за руку и не спеша направилось прочь от норы. Туда, где деревья были гуще, и филины пели луне. Вскоре создалось впечатление, что мы идём на ощупь. И никаких знакомых “фли-фли-фли”, которые показали мне дорогу сюда.
— Ты тоже ориентируешься здесь по звуку?
— Нет, я этот лес знаю наизусть даже с закрытыми глазами.
— Я видел светящиеся следы, когда шёл сюда.
— А-а-а. Эти следы оставляю я.
— Зачем?
— Чтобы некоторые, кто лесу не навредит, могли ориентироваться. А ты подумал, что это следы собаки? — рассмеялось пу́гало. — Это следы барсука. Здесь не водятся никакие собаки. Ты только никому не говори.
— Ты их просто создаёшь, эти следы? Как зацепки?
— Да. Если кто-то поймёт их и расслышит, то он имеет право попасть домой. А я просто делаю след и даю ему звук. Всё очень просто.
— Могу представить, —я прикрыл глаза ради глубины ощущений. И так ничего не было видно, потому шагать вслепую казалось даже интереснее.
Существо неохотно шло на разговор и шагало всё быстрее, видимо, чтобы всё это поскорее закончилось. Я решил не спрашивать ни о чём больше — не люблю разговоры, которые сильно скрипят. Никакого напряжения, но и Gvan’dslades с первого взгляда это тоже не назовёшь. Поэтому до конца дороги мы молчали.
Я нащупал альбом и вырвал оттуда два листа. По пути сложил двух птичек: пеликана и голубя. Они элементарные, и их хоть вслепую могу состряпать сколько угодно. Голубя я положил в дупло, а пеликана — на пенёк.
— Всё, вот Чёрная Каракатица. Теперь ты не потеряешься.
— Спасибо, Получучеловечек. — Оставалось гадать, уловил ли он искренность в моих словах. — Извини, если немного утомил тебя.
— Если мой источник захочет, то я ещё раз оставлю следы, и ты придёшь. Но если ей это будет не нужно, то прощай. Эй, да не смотри ты мне на ноги!
А мой взгляд как-то сам по себе скользнул вниз. У существа не было ног, а лишь одна сплошная палка вместо них — так обычно пу́гало и ставят где-то в поле. На этой палке оно бы точно не смогло передвигаться, если, конечно, не прыгать. Но когда мы шли, то Получучеловечек вовсе не прыгал.
— Извини, забыл. — Даже невооружённым взглядом было видно, что существо разозлилось. — Я правда не специально. До встречи, надеюсь, что мы ещё увидимся.
— А я надеюсь, что больше никогда, бестолочь ты говорливая!
Траур в семи цветах: День 2. Часть 3
— Ну как так? Меня, и дважды? К тому же новичок, — не унималась девушка-змея, сидя снаружи Каракатицы на ступеньках. — Куда-то подевала я своё везение. А я, знаешь, на самом деле уж получше Увы-и-аха играю.
— Может быть, в нём именно сегодня проснулся настоящий талант? С вами обоими было непросто. Совершенно.
— Скорее, во мне этот талант завял. Увы-и-аху далеко до понятия “талант”. А везение… Ну, он не из везучих, в отличие от меня.
Собеседница была из весёлых. Даже когда проигрывала, её сердце не трескалось на кусочки. Она просто чесала свою голову, цокала, а потом начинала болтать с тобой. Хлоя следила за её манерой речи, словами и, разумеется, действиями. Холст простодушия оставался целым, и не было видно за ним чего-то по-настоящему змеиного. Хлоя ловила себя на мысли, что это просто разговор, никаких подводных камней. Единственной ловушкой могло быть ещё одно “Ядро наружу”. Каждая из них держала по маленькой колбочке в руках и ждала подходящего момента, чтобы выпить. Сложно сказать, что с этим напитком было не так, но если настоящая опасность именно в нём, то сегодня Хлоя играет роль пойманной и обманутой жертвы.
— Вообще, я ведь тебя сюда позвала как бы и поговорить… да, кхэм… Но и не совсем просто так. Я понимаю, что ты, наверно, немного, эм-м-м… Странно смотришь на меня. Ну, ты человек, я не очень, всё такое… — распереживалась она. — У меня бы тоже возникли вопросы. Ты меня обыграла, знаю-знаю. Но, смотри, это место, наверно, кажется тебе странным, а? Я не утверждаю, ты не подумай! Просто предполагаю. А значит, ты бы могла меня спросить о чём угодно. Я, конечно, не ходячая энциклопедия, но тоже есть голова на плечах. Ну… Условно, разумеется. Э-м-м… Не такая, как у тебя. Ты ведь мою голову за голову воспринимаешь?
— У тебя красивое лицо. Мне нравится такой, знаешь…
— Такой что?!
— Мягко-зелёный цвет. Красивый. И глаза у тебя выразительные.
На нежно-зелёных щёчках появился румянец.
— Всем бы такой любезности…
— А взамен?
— Что, прости?
— Взамен ответам, — в улыбке Хлои читалось сплошное самодовольство. — Что ты хочешь взамен?
— Можно я отвечу… после того, как ты задашь мне вопросы?
Змея замялась. Бедолаге сложно давалась смелость в этом разговоре.
— Ты мне ничем не обязана. Захочешь — откажешь. И… и всё. Так что, если не против, то спрашивай. Уже…
— Хорошо. Нам обеим нужен разговор, поэтому не нервничай.
— Не нервничаю.
— Ты в курсе того, о чём болтают в деревне?
— В деревне? То есть вот эти скопления людей? Нет-нет-нет, я в скопления людей не хожу. Я предпочитаю быть здесь. Извини.
— Я понимаю. Серьёзно, могу тебя понять. У нас просто много людей стало немыми. Ну, знаешь, перестали говорить, хотя и умели.
— Их прокляли?
— Нет, — Хлоя прыснула. — Шутишь, проклятия? Ты в них веришь?
— Нет. Знаю, люди верят.
— А, да. Они много во что верят. Так что поаккуратнее, не нахватайся вредных привычек, вот мой тебе совет. А если по теме — ходит слушок что есть вор, который крадёт голоса.
— Ух ты, вор прямо…
— Да. Вот его мы и ищем. А давно ты разговариваешь на Йетрагге-янтэ?
— Месяц.
— Долго училась?
— Я спала. Спала, а потом бац, и научилась.
— А-а-а, даже так? Да, так оно обычно и бывает. Просыпаешься, чувствуешь прилив бодрости и понимаешь, что немного выучил незнакомый язык. — Хлоя покосилась на дверь и невольно улыбнулась. — И что, в Чёрной Каракатице никто ни о каком воре даже не шептался?
— Ни разу. Я, понимаешь, здесь завсегдатай. В Каракатице о всяком судачат, поверь, но надо знать, о каком именно “всяком” можно судачить. Здесь обсуждают что попроще. Отдыхают. В месте, где безопасно, о вещах вроде убийств, проклятий, воровства и прочего не говорят. Так что не знаю я ни о каком воре.
Эти взгляды налипли на Хлою как масло на хлеб. Она старалась не рассмеяться и не поворачивать голову в сторону входа. Взгляд был сосредоточен на змейке, но боковое зрение не обманешь. Из приоткрытой двери высунулись три головы, и шесть глаз наблюдали за ними так пристально, что хотелось расхохотаться. Смешные существа, не вызывающие и крупицы страха или негатива.
Невзначай покосившись в сторону, Хлое даже удалось их узнать. Это были трое чудиков-аристократов, которых она встретила, впервые сюда попав. Те, что путали всё на свете и мычали вместо того, чтобы говорить. Они были невысокими, броско одетыми и чудаковатее остальных. Маленькая банда, кажется, не знала, что значит хоть сколько-то не выдавать себя и действовать скрытно. Так же плохо, как дети, что прячутся у всех на виду. Хлоя решила подыграть.
— Хорошо. Другое. Может, встречала здесь других людей в похожих на моё одеяниях?
— О. Вот хорошо, хорошо, что мы завели этот разговор. А то уже боялась, что окажусь совершенно бесполезной. Да, конечно встречала. Мужчина в широкой шляпе шлялся по Каракатице, а затем вышел в окно.
— С первого этажа, надеюсь?
— Ну а как ещё? Кто-то выходит со второго?
— Бывают и такие. Раз с первого, тогда не страшно. Но о нём я знаю. А ещё? Парень такой, в дурацком шарфе и девочка в зелёном флайо. Попадались на глаза, нет?
— Не-е-е. Других не видела, — змейка пожала плечами и почесала голову. — Ни разу.
— Тогда вопросов больше нет.
— Как нет? Я ожидала минимум, не знаю… пять.
— Вот за это и выпьем. За разбитые ожидания!
Они опустошили колбы, и “Ядро наружу” оказалось внутри. С жидкостью залилось и веселье. Если настроение и могло быть текучим, то сейчас в этих колбах было именно оно. Высокочастотное удовольствие.
— Ты заинтересовала меня своим выбором. Мало кто берёт именно этот напиток — не самый популярный, я сравнивала. Но мой любимый. Вечно пью только его. И выбери ты что-то другое, я, наверно, тебя сюда бы и не позвала.
Хлоя понимала волшебство того, что пила. Понимала, что змееподобное существо рядом испытывает то же самое. “Ядро наружу” меняло картину. Оно вскрывало все раны нефизического характера и давало глянуть на них так, будто они произошли не с тобой. Ядро не заживляло, не останавливало внутреннее кровотечение, а просто притупляло тревогу до нуля. И, выпив даже с напёрсток, ты можешь ощущать своё кровоточащее сердечко-решето и волноваться разве что о том, что ночной свет не такой чарующий, каким был вчера. И любая трагедия становится хорошей шуткой, важна лишь дозировка.
— Я тоже чувствую себя здесь в безопасности. И не знаю, почему.
— Потому что это Чёрная Каракатица.
Три чудика уже не наблюдали за ними. Хлоя и Кельхи позволили себе всего несколько минут засмотреться на то, на что смотрят с закрытыми глазами. Ритм интересовал их обеих, и они обе верили, что Каракатица именно им и живёт. Изнутри доносились громкие звуки. А значит, нужно спешить жить, да поярче.
— Что ты от меня хотела, лапочка? Только честно.
— Так вот… Можно теперь попросить, да? — Змейка увела взгляд и начала тереть пальцы от неловкости. — Здесь есть подсобка. Может, уединимся ненадолго?
* * *
Хлоя и змейка вернулись ко всем через пятнадцать минут после того, как остались одни в тёмном помещении. Сердце стучало как “Р”, разбившееся об пол сто двадцать раз за минуту. Пора было продолжать играть в “Мельницу”. Сейчас понятие “время” могло существовать только в двух плоскостях: светлом и тёмном времени суток. Было темно. Так темно, что очень-очень полночь. Вокруг стола, за который она села, столпилось с пять-шесть существ, которые так и ждали продолжения. Напротив уже сидел противник — тот разодетый пижон, что вроде бы походил на мужчину. Невысокий недочеловечишка, весь из простых форм и никакой сложной анатомии. Как и многие другие гости, что были здесь. По обе стороны находились двое его дружков, что выделялись тряпьём, но не сутью. На играющем был всё тот же совершенно идиотский колпак на резиночке. Он хмурил свои густые брови и, видимо, не умел по-другому. Не страшнее недовольной выдры, которая, как ни хмурься, всё равно не вызовет страха.
— Что же. — Говорящий уселся поудобнее и прочистил горло перед тем, как продолжить. — Меня зовут Словечко. Вы заинтересовали меня, так называемая Юла, поэтому и я хочу с вами сыграть. Так, пустяковая партия.
Он дружелюбно помотал головой, снял колпак и кивнул в сторону двух других подобных ему: слегка скрюченной женщины, напоминающей цифру “четыре”, и серой дурынды непонятного пола с высунутым кончиком языка и самым дурацким колпаком, который только можно найти. Обычный бумажный конус без поля, да с тремя ленточками на конце. Цветастый, будто само существо размазало краску, пытаясь нарисовать, не пойми что.
— Это, кстати, тоже я, так что знакомьтесь, не стесняйтесь, так называемая Юла. Но из нас троих я говорю на вашем языке лучше всех.
— Здравия-здравия! — весело бросил пепельный, а женщина учтиво добавила: — Добрый вечер.
— Этот я, — джентльмен показал на себя, — Словечко, я уже представлялся. Этот я — 4. А вот этот я, что в красивом колпаке — ⬛️️.
— Замечательно. Моё имя вы уже знаете.
— Да. Послушайте, так называемая Юла, за пару игр я в вас такой потенциал увидел, вы даже себе не представляете. Правила этой игры учат годами, а вы уже заслужили свою громогласную победу. Ну, представляете, чего это стоит, нет?
— Это ведь очень хорошо, так получается?
— Ещё бы! Я, понимаете, скоро уезжаю отсюда. Насовсем и навсегда. Играть в “Мельницу” я научился, и пару раз уже побеждал. У меня это заняло побольше времечка, чем у вас. Поэтому я бы хотел сыграть с вами всего одну игру, но как взрослые, а не ребятня. А взрослые люди умеют подстраиваться под игру, понимаете?
— Конечно, товарищ. Можете быть уверены, что я самый взрослый человек, которого вы знаете.
Словечко облизнул свои тонкие губы; и слепому было понятно, что ему нравится расклад дел. Его слушали, и сейчас он старался не улыбнуться, чтобы не выдать себя. Он знал, что полдела уже сделано.
— Я бы хотел сыграть и в качестве приза запросить ваш голос, так называемая Юла.
— Мой, простите… голос?
— Верно. Это не так сложно реализовать, главное ваше согласие сейчас. Вы не забудете слова, просто не сможете их произносить. Поверьте, есть куча других возможностей ощущать мир, и это — не такая большая беда, как вам кажется. Вот посмотрите на 4. Она не так свободно говорит, зато знает все цифры. Она — мастер цифр, если начистоту. И ничего, живёт. А гляньте на ⬛️. Он — мастер цветов, но с цифрами и словами не то чтобы очень дружит. Но посмотрите, насколько он полноценный!
Сейчас была самая сложная часть — не расхохотаться от услышанного. Если до этого Словечко постепенно гнул прутик, то сейчас он перестарался, и тот сломался пополам. Пучеглазое существо в колпаке крутило головой, а с кончика высунутого языка стекала тонкая нить слюны. Скорее, он напоминал глупую зверушку, что стала на задние лапки, нежели вдыхающего красоты жизни индивида. Через три-четыре секунды гробовой тишины совершенно нелепое существо глянуло на Хлою и помахало своей ручонкой.
— Что скажете? Ставка — да, не такая уж мелочь, но мы с вами взрослые, да и потенциал ваш летит с невероятной скоростью вверх.
— Ой-ой… — Хлоя почесала голову и задумалась над предстоящим выбором. — Вот так да. Ну… Я думаю, что это… Прямо не знаю, что сказать. Это, конечно, волнительно. Но знаете, с другой стороны, а вдруг повезёт?
— Вот-вот.
— Да! Я согласна!
— Прекрасно.
— Но взамен хочу вот этих! — ребячески добавила Хлоя, показав пальцами на спутников Словечка. — Четвёрочку и Грифельного.
У того в самом прямом смысле слова глаза сделались больше, будто могли изменять свой размер. Теперь Словечко даже не смотрел, а прямо-таки уставился сначала на своих себя, а потом на соперницу.
— Какие они вам Четвёрочка и Грифель? Я же говорил, что это — 4. — Он показал четыре пальца, а затем указал на цвет третьего существа с высунутым языком. — А это — ⬛️️.
— Как скажете. Вот их.
— Так, стоп, что значит? Вы спятили? Я же вам говорил: они — это я.
— Товарищ, ну не кричите вы, — ребячески насупилась та. — Мой голос — это тоже часть меня, сами понимаете. Поэтому взамен я прошу равных условий. Я — абсолютный новичок и, скорее всего, проиграю, но дайте мне хоть ставки уравновесить.
— Нет, ну ни в какие ворота, извините.
Словечко заворчал так, будто состарился на добрые полвека. Его остальные тела начали крутить головами и переговариваться.
— Това-а-арищ, бросьте вы. Мы оба понимаем, что важен не итог. Мне не жаль проиграть свой голос, если я буду знать, что вам хоть в теории есть что терять. Ну, и если мы оба выложимся вовсю, разумеется. У нас, людей, часто важен не результат, а всё, что было на пути к нему.
Да, таким нужно секунд десять и пара кивков тех, кто ему дорог. В данном случае самого себя. Потереть подбородок, поохать, помычать. Потом зачастую нужно чуть выждать и спокойно пожать плечами в ответ на практически любое предложение.
— Других ставок не хочу, извините. Даже не предлагайте.
— Да играем уже! — махнул рукой Словечко. — Играем, хорошо. Но надеюсь на то, что мы поймём друг друга не только как игроки. Всё же кто бы ни выиграл, а я надеюсь стать вашим другом. Поэтому попрошу от вас уважения в игре, каким бы ни был итог.
— Само собой, — спокойно пожала плечами Хлоя. — Уважение превыше всего.
Через минуту после клятвы поле с шашками было на столе. Зрителей собралось с восемь точно, а может, даже и с десяток. Кто-то болел за тройню, меньше болело за саму Хлою. Окружающих попросили чуть утихомириться, и, казалось, даже сама Чёрная Каракатица одним прищуренным глазом поглядывала на эту партию.
Первым походил Словечко, довольно быстро. Хлоя поставила свою фишку сразу, и после этого соперник будто вошёл в транс. На каждый его ход уходило с две-три минуты, в то время как Хлоя клала фишку тут же после того, как это делал он.
Они не переговаривались. Хлоя смотрела на противника и не уводила взгляда даже когда тот поднимал голову. Зрители шептались, но старались не отвлекать. Во второй части партии Словечко тянул руку к шашке, почти брал её, но потом убирал руку, и так несколько раз. Он тёр пальцы, он облизывал губы и часто сглатывал. Прыгал взглядом в поиске визуальной подсказки, но в этой игре оно так не работает.
И он проиграл так, как нужно постараться проиграть. Заранее выработать план, как отдать свои шашки так, чтобы даже не приблизиться к выгодным позициям на поле. Но взрыв счастья в голове Хлои вызвало не это. Когда последняя чёрная шашка раскрошила белую, зазвучала музыка со сцены. Такая нужная и драйвовая мелодия, что шла совершенно точно в унисон её сердцебиению. Музыкант в очках и с красивой улыбкой будто был на стороне Хлои и начал музыкальный праздник сразу после того, как партия закончилась. И потому чёрная шашка не просто съела последнюю белую, она её триумфально сожрала под зажигательную музыку.
— Ой. Привет.
— Не может такого быть, поняла?! Не может! Откуда ты знала ходы?
— Я наугад ходила. Вообще.
— Ага, да, как же! Всё ты врёшь. — Он встал из-за стола и завертел головой. — Давай переиграем. Прямо сейчас!
— Нет, — ухмыльнулась Хлоя и помахала указательным пальцем.
— Как друзья, пожалуйста. По-дружески. Просто переиграем.
— Катись-ка ты отсюда, товарищ “друг”.
Тот уже набрал в лёгкие воздух, чтобы возразить, уже успел покраснеть, но его остановили инспектор со зрителями.
— Словечко, ну, она тебя обыграла.
— Тут всё честно, да.
— Я наблюдала. Она не жульничала. Правда!
— Как мне отыграться?! — панически крикнул тот. — Скажи, как мне отыграться?
Милый яростный тон, ровным счётом ни на что не влияющий. Хлоя закинула ногу на ногу и чуть наклонилась вперёд.
— Я с твоими крохами ничего плохого не сделаю. Но они останутся здесь, ведь уговор есть уговор. Поэтому…
Хлоя легонько провела ногтями сначала по горлу, а потом по подбородку, закончив жест броским движением. Довольно грубая форма, чтобы попрощаться с собеседником, и попросить его отстать, но захотелось выразить это именно так, ведь не было причин сдерживаться.
Вот же музыка. Вот радующиеся наблюдатели, некоторые из которых даже похлопали её по плечу. Ей кричали “молодец” и, кажется, даже повеселели от такого хода событий. Это ночь в Чёрной Каракатице — так и должно быть. Пусть все радуются, пусть аплодируют красавцу-музыканту и повышают свои ставки. И тогда за дверью пусть хоть весь мир горит огнём — дело подождёт до утра.
Траур в семи цветах: День 3. Часть 1
ДЕНЬ 3
В лесу нельзя есть вороний глаз — это основа основ. Есть у меня такая особенность — знать основы основ всего что только можно. Для тех, кто разбирается не во многом, но очень хорошо, такие, как я, кажутся всезнайками. На деле я же просто понимаю, в какие пещеры можно заходить, а в какие — нет, как вычислить стороны света прямо здесь и сейчас, и где водится та ещё невидальщина. Я понимаю, нужно ли следовать за солнечными зайчиками, таится ли опасность в мелькающих тенях, но, оказалось, следы животных различаю плохо.
В лесу, по которому я шёл, обитали дикие звери, но вместо того, чтобы опасаться их, вслушивался в мелодию следов. Не шуршать листьями и не бежать — ещё одна основа основ, ведь животные и лес могут спать. Сейчас ночь, а я здесь не у себя дома. Потому я молчу на пути к мелодичным следам и зачем-то задерживаю дыхание, когда они звучат.
— Ты пришёл, Скай.
— Как мы и договаривались.
— Да. Ты держишь обещания. Смотри, твои птицы свили гнездо из бумаги.
Тяжело было передать, насколько это удивительно. Казалось, примись я удивляться, и Нэринэ не поймёт. Оттого пришлось смотреть на чудо, словно оно не раз попадалось мне на глаза.
— Необычно. Зачастую они не живут своей жизнью.
— Пусть резвятся. Наверно всё из-за того, что на них попала моя вода.
Нэринэ была босой и вышагивала круги по траве. Сейчас это место было практически статичным. Я принял удобную позу и мыслями слился с окружением.
— А почему ты сюда раньше не приходил? Неужели не слышал следов? Им очень много дней.
— Раньше? О, я из далёких краёв. Только недавно приехал в эти земли.
— И у тебя там далеко-далеко есть дом?
— Конечно.
— Печально. Не каждый может вот так взять, и отречься от своего дома. Значит, ты смелый человек.
— Погоди, что? Нет-нет, — испугался я, что меня превратно поняли. — Я от него не отрекался. Я просто на время дал ему отдохнуть от себя.
Нэринэ легла на спину и жестом попросила меня повторить. Сейчас её настроение было лучше, чем во время нашей первой встречи.
— Зачем же человеческому дому отдыхать? У него есть сознание?
— Сознание? Конечно. Конечно есть. По крайней мере мне он кажется живым. Там живёт много людей и Дом вмещает всех нас. Но ему бывает сложно, когда слишком много шума. Поэтому иногда важно оставлять его и со временем возвращаться.
Нэринэ недоброжелательно прищурилась, словно я лишнего сболтнул.
— Странно. Это место от меня не устаёт. И поэтому я его не покидаю.
— Что, никогда?
— Никогда.
— Ты никогда не выходишь отсюда? — опешил я.
— Да, никогда. Я смотрю глазами леса, знаю, что в нём происходит, и мне этого хватает.
— Это место — полностью твоё. Во всех смыслах, так?
— Правильно.
— А лес? — я прекрасно ощущал, что вопрос очень личный. — Он тоже?
— И лес. Наверно, потому и не надоедает, что я сделала его сама?
Я не ответил, настолько мне трудно было это представить. Фантазия у меня ничего, но здесь возникли трудности. Интересно, как близко к нам была ближайшая живая душа, не считая нас двоих? Я готов был поспорить, что весьма, весьма далеко.
— Ты знаешь, что такое “одиночество”? Это своеобразное понятие, но, важное. — Существо искоса посмотрело на меня и кивнуло. — Тогда скажи, тебе бывает одиноко здесь?
— Не уверена, бывает ли. Я не знаю, — свободно произнесла Нэринэ. — Иногда я скучаю. Но “скучаю” не как одиночество, а как… Я не знаю.
В голову на всей скорости влетела идея. Из кармана флайо я достал фотографию, которая каждый раз будоражила мои чувства. Дело ни разу и не доходило до того, чтобы будоражить чьи-то ещё. Она редко вынималась из кармана, когда я был не наедине с собой. Светло-коричневая палитра передавала картину с громоздким задним фоном и пятью людьми в кадре. Мы сели рядом друг с другом.
— Я тоже, бывает, скучаю по важным мне людям. Вот. Это моя семья, но когда-то очень давно. Когда они только строили наш общий Дом.
Нэринэ присмотрелась, а потом взяла фотографию в руки. Понаклоняла её, покрутила. Для неё это была диковинка, к которой она быстро привыкла. Нетрудно было объяснить, как люди застряли в моменте и почему они не двигаются.
Это были люди, с которых всё началось. Те, с кого начался и тот я, который сидел рядом с Нэринэ. Я любил каждого на фотографии и тогда даже не догадывался, скольких ещё полюблю. Коготок коснулся изображения девушки, что стояла слева и обнимала мужчину рядом за руку. Девушка светилась от счастья.
— Кто это такая?
— Она это всё и придумала. Это было её мечтой — построить общее место для тех, кому оно нужно. Здесь наш замок ещё не готов, но меня очень будоражит её улыбка. Она в целом очень красиво улыбается, но здесь…
Я присмотрелся ближе, и по моей спине пробежали мурашки.
— Здесь она лучезарная. Невероятная.
— Да. Красивый человек, — согласилась Нэринэ, ещё несколько секунд всматриваясь в счастливое лицо. — У вас есть с ней Gvan’dslades?
Он у меня есть с каждым из Дома. И с каждым он неповторимый.
— А вот это?
Мужчина на фотографии казался скучающим только тому, кто его не знал. Усы были ещё не такие пышные, как сейчас, а вот лицо осталось практически таким же. Он стоял в вальяжной позе, будто всем своим видом пытался заявить: “Хватит, меня уже достало позировать тут часами напролёт”.
— А-а-а. Это — наш уют. Он не даёт Дому покрыться паутиной. Мы все стараемся, но вот он — настоящий ас. А ещё я почти никогда не слышал, чтобы он говорил глупых вещей. Будто каждое слово взвешивает перед тем, как произнести. Иногда мне кажется, что он просто не умеет говорить глупости. Когда нужен совет, то многие из нас обращаются к нему в первую очередь.
— Он ещё жив?
— Конечно, — рассмеялся я. — Просто старше, чем все остальные.
— А она жива?
Ноготь коснулся изображения девушки, что стояла посередине и демонстративно слегка надула щёки забавы ради. На её ладони было большое насекомое, которого она вовсе не боялась. Её атмосфера была игривой, и ей было легко.
— Все они живы. А почему ты спрашиваешь?
— Я не хочу, чтобы кто-то из важных для тебя людей ушёл. Вы ранимы к смертям.
— Да. Ранимы, — между нами не успела повиснуть эта странная пауза.
— Расскажи мне о ней.
— На этой фотографии она будто сбрасывает с себя всю тяжесть. Она обычно отгорожена от мира слоем металла, даже когда никакой опасности нет. Может быть, из-за этого у неё очень чуткий сон. А здесь она настоящая. Беззащитная. Совершенно уязвимый человек в совершенно неуязвимом месте.
— Она тоже помогала?
— Да. Все помогали по-своему. Это тот случай, когда наш замок вот-вот построится. Она любит брать всю ответственность на себя. Ты ей скажешь сделать то, что нетрудно, а она выжмет максимум и сделает то, что казалось невозможным. Парочку наших это раздражает, но меня такие люди, как она, очень вдохновляют.
Нэринэ смотрела с таким интересом, коего я и не ждал. У меня почему-то опять пробежали мурашки. Я дал ей в руки то, что мне дорого, чтобы просто посмотреть, а у неё даже зрачки расширились. От этого мне стало необычайно хорошо, и я надеялся, что этот послеобраз Нэринэ точно поглотит.
— Это потому, что она птица. Как и ты.
— Да, я знаю. Птицы почти всегда находят общий язык.
— Люблю птиц. Кажется, во всех дуальностях у меня есть любимая сторона. И среди птиц и цветов я чувствую первых. А вот он? Почему он так странно выглядит?
На четвёртом человеке было очень много одежды. Целый тканевый мешок разных тёмных цветов, и любой открытый участок кожи, даже голова — самое настоящее зеркало, отражающее внешний мир. Этот житель был единственным, чьё лицо не назовёшь человеческим, чьих губ не коснёшься ввиду их отсутствия и чьих эмоции ты не прочитаешь — он жил с нами по совсем другим правилам, которые мы приняли. Я никогда не исключал, что этот человек наблюдает за мной, когда я достаю фотографию. Другие остались в моменте, который давно прошёл. А вот этот смотрит каждый раз прямо в объектив, прямо на зрителя. И просто не двигается, ожидая, что скоро тот свернёт фотографию, и можно будет моргнуть. Таким он и был. Мог даже исчезнуть с фотографии, только та окажется в кармане.
— Этот бы тебе понравился больше всех. Он почти никогда не появляется в повседневности. Каждый знает, что он отлучился по делам, что может хоть месяцами пропадать, но все мы понимаем, что он — часть нашего Дома. — Нэринэ походила на взрослого ребёнка и слушала, по меньшей мере, совершенно самозабвенно. — Но после первого разговора каждый, поверь мне, каждый из нас понимает, кто он, этот человек в тряпках. Мы с ним не знакомились. Мы его поняли, а он понял нас. Видел я его всего около десяти раз за жизнь, но воспоминаний с ним больше сотни. И каждый раз — будто на голову выливалась вода, что дарила ясное понимание происходящего. Не ищешь слова. Не говоришь о глупых вещах. Иногда и вовсе не говоришь.
Нэринэ меланхолично улыбнулась.
— Иногда я думаю, что это и не человек вовсе.
— Я бы его поняла. Мне находить общую мысль легче, чем находить общий язык.
— Да. С ним это так и работает.
— Ты можешь его позвать сюда?
— Я? Нет. Он сам выбирает, когда приходить, а когда нет. Я даже сны могу запомнить, когда захочу. Но вот с этим парнем и правда непросто, когда он далеко, и слишком просто, когда он рядом.
Нэринэ смотрела на фотографию ещё дольше, чем я ожидал. Минуту смотрела, затем вторую. Спешить было некуда, но любопытство брало своё.
— Задумалась или засмотрелась?
— Они очень разные. Когда ко мне приходят анвальты и люди, то первых я хорошо могу различить. А вторые для меня будто одинаковые все. Ты вот не похож на них, но остальные так друг на друга похожи. Их голоса и то, ради чего они приходят — всё это предсказуемо. А вот те, о которых ты рассказал… — Она провела пальцем по лицам на фотографии. — Мне хочется с ними поговорить. Но не чтобы отвечать на вопросы. А чтобы крошечный Gvan’dslades появился.
— Тебе бы с ними было легко. Иногда мы действительно собираемся ближе к звездам и просто говорим. И когда улыбаемся, как вот она. — Я показал на самую левую девушку. — И когда не по себе, мы тоже говорим.
— Это помогает пережить плохие чувства?
— Это… — Я и сам запутался в словах, никак не мог описать, как много мне дают такие разговоры. — Помогает, да. И счастливые моменты искать помогает. И понимать, что луна над тобой красивая безумно. Что твой голос кому-то нужен. Такие разговоры — это очень много, Нэринэ, чтобы я мог объяснить их важность. Вы что, с Получучеловечком не разговариваете, когда никого нет?
— Мы понимаем друг друга. Но не помогаем друг другу переживать какие-либо эмоции. А других анвальтов в лесу нет. Она кто? О ней ты ещё не рассказал.
Нэринэ показала пальцем на последнего человека на фотографии, самого младшего из всей пятёрки. Девушка не смотрела в объектив, а отвлеклась на насекомое в руках подруги, и было видно, что увела взгляд только в самый последний момент.
— Это моя сестра, но не по крови. Нитки, природа и лёгкая меланхолия. Важнее неё у меня человека нет.
— А ещё она цветок.
— Да, я знаю.
— Как птица вроде тебя может дорожить цветком?
— Она цветок, который сам выбирает, когда ему цвести, скажем так.
Нэринэ забыла об оставшейся части фотографии и нахмурилась.
— Я всё равно не понимаю этого. А где здесь ты?
— Меня пока нет там. Я приду немного позже, в уже готовый Дом. Как пришёл в твой.
— Не дом, — тут же возразила та. — Сейчас я думаю, что неправильно называть это домом. Называй это местом, хорошо?
— Хорошо.
— Ты в свой Дом пришёл, а я свой оставила. Но вот это всё — не дом. Это важно понимать.
— Прости.
Нэринэ взяла мою ладонь и раскрыла кулак.
— Я хочу кое-что тебе дать.
Существо не поскупилось подарить мне каплю из озера и объяснить чувство, которое на их языке звучало просто, но на Йетрагге-янтэ казалось колким и странным.
Вода коснулась кожи, и меня пробрало это ощущение — ускользающий через пальцы песок, в котором весь ты, что растворяется в воздухе. Ты сжимаешь кулак, но от этого песок течёт лишь быстрее. Его некуда высыпать, чтобы сохранить, и никто не стремится помочь, ведь у всех остальных тоже кулаки в решето, и Дом, что протекает сквозь пальцы. Это оттенок эмоции, где соприкасаются беспомощность, обида, страх и ощущение трагедии.
— Angtha|alew, — медленно повторил я, но Нэринэ произнесла это свободно, так, что я бы не смог повторить.
Цветастые листья над нашими головами замигали, будто барахлили. Трава под ногами начала таять, и зелёный отпечатался на моих подошвах. Сверху пошёл снег, и он начал остужать эту траву, которая растекалась прямо под ногами. Участки, на которые он падал, становились такие же твёрдые, как и прежде.
— Мне нужно, чтобы ты ушёл. Прямо сейчас.
— Хорошо, хорошо. Прости, я…
Нэринэ встала, прикрывая глаза рукой, будто ей было слишком светло.
— Он тебя ждёт у выхода. Здесь всё будет хорошо.
Потолок вспенился и потёк, но Нэринэ тут же подняла руку, и капли зависли.
— Мне очень важно, чтобы ты вернулся хотя бы ещё раз. Хорошо?
— Хорошо!
Нэринэ кивнула, и я побежал к выходу. Поскальзывался на траве, как на болоте, размазывая её, как кисточки размазывают густую краску. И знал, что стал частью незабываемой картины.
Можно считать, что по-настоящему все карты и шашки вскрылись на третий день. В этот вечер, когда Хлоя позволила себе победить тринадцать раз подряд, когда позволяла общаться с окружающими, как ей хотелось, когда не стеснялась закинуть ноги на соседний стул. Теперь она была своей, но не для соперников и болельщиков, не для любителей анекдотов, которые ухохатывались с её шуток, а для самой Чёрной Каракатицы.
Это те тонкости, которые уловимы не в череде побед и количестве “Ядер наружу” внутри тебя, а в том, что другие сдвигали столы, чтобы быть рядом. Что вместо того, чтобы спеть пять песен, певец по просьбе Хлои пел и шестую. Только потом пять минут музыкального недопонимания, которые оставалось просто переждать.
Два ошмётка от Словечка, которых тот благополучно проиграл, не скучали. Грифеля Хлоя научила играть в ладушки, Четвёрочке рассказала пару коротких, но забавных шуток, которыми она потом удивляла других. Никто не смеялся, потому что чего-то в Четвёрке не хватало. Но когда через пару партий шутку рассказывала Хлоя, местным нравилось, и они хихикали.
С позволения Хлои часть лавров улетали Четвёрочке, мол, это она придумала шутку. Где-то на границе между “Первая доза веселья прошла” и “Вторая доза веселья начнётся уже скоро” Четвёрочка стала своей. С ней начали охотнее говорить. О, и она была единственной, кто знал, который час. Она как-то сказала об этом в начале вечера, после чего Хлоя запретила ей поднимать тему времени.
А Грифель наблюдал. Он не умел шутить, практически не умел играть, но был очень экстравагантной личностью. Больше восьми слов в предложении он связать не смог, зато за вечер связал Хлое пару крохотных варежек, которые в лучшем случае поместились бы на большой палец. Когда доску с шашками случайно перевернули, он расставил всё на изначальные позиции, почти не задумываясь. Страшно толковый, пусть и ни бе ни ме.
* * *
После пятнадцатой партии все взяли небольшой отдых. Ритм жизни не кончался, просто немного замедлился. Хлоя зашла в маленький чердак, где единственным источником освещения было пару свеч да луна за окном — лучшее место для уединений. Существо метнулось за ней и быстро заперло дверь. От предвкушения глупенький голос был куда томнее обычного.
— Я тебя прошу. Умоляю, не томи!
— Что, ты так сильно хочешь?
— Я очень, очень хочу! Аж сердце из груди вырывается.
— Не преувеличивай. Оно же просто цокает. Как лошадка.
— Ну давай уже скорее!
— Вежливо, — издевательски медленно промурлыкала Хлоя. — Попроси очень вежливо.
— Я умоляю. Умоляю тебя. Я что хочешь сделаю.
— Такая милая, не могу. И такая нетерпеливая.
Хлоя намеренно не спешила. Девушка-змея аж румянцем покрылась, так ей хотелось острых ощущений. Но острые ощущения нельзя получать сразу — это основное правило игры.
— Ну хорошо, я разрешаю. Но очень аккуратно. Контролируй свои пальчики, иначе это будет последним разом.
— Я обещаю! — голос той задрожал.
Она протянула свои зелёные пальцы и легонько, максимально нежно сжала шею Хлои. И это ещё грубо говоря. Скорее, та соизволила, чтобы к её коже прикоснулись чуть сильнее, чем кончиками пальцев. Змейка закрыла глаза, сосредоточилась и аж прикусила губы.
— Жди моей команды.
— Я жду.
Ноги застенчивой милашки начали уже подкашиваться. У неё возник какой-то странный вид зависимости ещё после первого раза. И теперь она её боготворила, даже на коленях готова была стоять, лишь бы получить этот вид удовольствия снова.
— Ну… — дрожала та. — Прошу…
— Ещё немного, милая. Ты должна быть терпеливой.
Очень наивная девочка, как ни крути. Совершенно не знает, что не каждый соизволит пойти на уступки просто за красивые вертикальные зрачки и миловидное лицо. Ей этот мир ещё постигать и постигать. Но пусть начинает с приятных ощущений. Болезненные в любом случае настигнут, как бы она ни убегала. Успеется.
— Разрешаю.
— Да! Вездесущие, как же это прекрасно, мне даже думать страшно о том, чтобы остановиться.
После команды она заговорила голосом Хлои. Сама Хлоя была обязана молчать, а пальцы должны были оставаться на шее, иначе небо знает, чем всё обернётся. Хлое нравился лёгкий риск, потому что процесс был катастрофически странным и неизвестным. И, в конце концов, нравилось, что кто-то настолько наивный готов был пойти практически на всё, чтобы получить право говорить голосом Хлои. Это очень нежный поцелуй в самооценку.
— Неужели ты вот этим прекрасным голосом каждый день говоришь? Просыпаешься с ним и засыпаешь? Как, как мне сделать такой же прекрасный? Не забирай, можно я поговорю ещё немного?
Хлоя улыбнулась и в знак одобрения погладила милашку по голове. Она ей нравилась. Такие, неважно, существа или люди, не умеют нагло обманывать и юлить. Когда врут, то ложь во все стороны брызжет. Потому они не бывают волками в овечьих шкурах. В таких вещах Хлоя разбиралась прекрасно.
— Я так хочу, чтобы у меня был бархатный голос, когда приду к людям. Чтобы меня любили, о-о-о… Я запоминаю, как ты говоришь. Нужно свой голос сделать чуть мягче и легче произносить звуки. А у тебя это получается как-то само собой. Разлететься в щепки, как же мне нравится!
Змеюшка распелась и охнула от того, что вышло. Хлоя умела красиво петь. Многим это ласкало уши, но этой девочке каждая нота и слово напрочь сносили крышу. Хотелось, чтобы так было и дальше. Как ни крути, а это нельзя было назвать беспорядочными голосовыми связями. Она ведь только с ней делилась такой красотой.
— Извини, моя богиня, я заговорилась. Мне так нравится, так нравится! Но я помню, что ты спросила меня. Да, некоторые анвальты могут забирать свойства других. Но для этого нужен обоюдный договор и согласие. Тогда анвальт может принять в дар что угодно: и зрение, и чей-то голос, и чуткий слух. А ещё осязание, его тоже можно забрать. Я так и сделала!
Хлоя коснулась виска. Та сразу поняла.
— Память и воспоминания нет. Это не свойства. Мы можем забрать, скорее, органы чувств. Вкусы. Я знаю анвальта, который выиграл у одного бродяги ощущение вкуса. Спроси меня ещё что-то, я умоляю, на всё отвечу. Ой… — она остепенилась. — Ты же не можешь. Но зато!..
Связь разорвалась, и пальцы Хлои цепко держали кисть собеседницы.
— Ну вот… — голос зазвучал раздосадованно. — Счастье всегда быстро пробегает мимо.
— Верно. Но тебе же понравилось?
— Ещё как!
— Вы интересные существа. Невесть что, но мне нравится. Повторим как-нибудь?
— А можно?! — девушка-змея засияла, но почти сразу стыд взял вверх. — Извини. Я, наверно, кажусь странной. Я просто пытаюсь понять, что мне нравится и как вообще…
— Всё нормально. Я тоже пытаюсь понять, что мне нравится. Мы похожи.
— Это здорово. Я всегда рада помочь. Тебе. Поэтому спрашивай, если что. А пока игра, да?
— Да, игра, — пальцы обхватили ручку двери. — Как ты меня, кстати, назвала? Ну вот только что, пока у тебя был мой голос.
— Тебя? — Кельхи спрятала лицо за пальцами. — Я уже и не вспомню.
— Постарайся, очень тебя прошу.
— Ну… Ну… Ты имеешь в виду… богиня?
— Именно. Ты это всерьёз, или просто по глупости вырвалось?
— А я… извини, обязательно должна ответить?
— Да.
— Скорее… — змеюшка нервно сглотнула. — Скорее, всерьёз.
— Если всерьёз, то произнеси это ещё раз.
— Зачем?
— Произнеси.
Девушка от смущения начала топтаться на месте, а взгляд начал бегать, ища, за что бы зацепиться.
— Ты моя… богиня.
Хлоя аккуратно взяла руку собеседницы, распрямила пальцы и положила их на свою шею. В милых глазках прочиталась эйфория. Она быстро задышала, остановив взгляд на улыбке своей богини.
* * *
После этого милого рандеву Хлоя выпила три “Ядра” подряд. Впервые из-за водоворотов в голове задрожали руки. Она играла во всеми любимую игру. Здесь от неё и правда с ума сходили. Начались такие ставки, что у зрителей отвисали челюсти, разумеется, если они вообще имелись. Играющие думали по невесть сколько времени, прежде чем походить, и начинали потеть, даже если до этого не умели.
Опьянял не напиток в руке, а сам факт, что он был. Что сперва на неё смотрели как на равную, а теперь жалели об этом. Она однозначно лучше, а не наравне. Острые зубки человека выстраивали актуальную пищевую цепочку. Парная игра, где победителей не было. Кто-то становился жертвой финансов, кто-то игры и азарта, а кто-то обстоятельств. Она же была жертвой атмосферы. Игра была элементарной, не сложно было просчитать всё на несколько ходов вперёд. Наслаждаться ей и происходящим — вот, в чём было её искусство.
А у неё нет лица, но есть пёстрый узор.
А у неё нет “во имя”, только “наперекор”.
И коли душит огонь, не растворись, не растай,
Летай, снежи-жи-жи, летай, снежинка, летай!
И над кострами нагретыми пролетев,
Она холодных полей ледяной посев,
Покуда дуют ветра, покуда тянется край,
Летай, снежи-жи-жи, летай, снежинка, летай!
С ума сводил этот черноволосый певец. Пока он пел, безногие, казалось, отращивают себе конечности, чтобы станцевать. Слоги быстро оставались позади и звучали так, будто слова наэлектризовывались, когда он их произносил. И если та милая девушка пела неприятно, но обволакивающе, что хотелось перестать двигаться, то этот красавец раскапывал этот самый глубокий огонёк. Пока собеседник думал, Хлоя смотрела прямо за его спину, на выступающих. Может быть, в этом был секрет череды выигрышей, может быть, всё дело во взгляде сквозь эти чёрные очки. Взрывная ночь, что уже впиталась в кровь.
Это вздор. Это блеф. Не растопишь её.
Не словишь прямо в ладонь, доколе буря поёт.
А посему поспеши! Ярче засверкай.
Летай, снежи-жи-жи, летай, снежинка, летай!
Это страсть. Это жар. И так будет впредь.
Ведь я влюбился в неё, как мне теперь уцелеть?
Ты не касайся меня и будь что будет пускай.
Летай, снежи-жи-жи, летай, снежинка, летай.
Она поставила очередную шашку. Правильно сделали, что здесь не повесили часы. Хлоя не хотела смотреть на стрелки и цифры. Сколько бы часов ни было, это было лучшее время в Чёрной Каракатице. Наблюдающие за игрой смотрели на неё как на божество, и вся неловкость осталась в первых трёх-четырёх партиях. Вторая шашка на поле. На губах застыла эта улыбка удовольствия, что пахла сладким облаком, точнее и не описать. Когда соперник делал высокие ставки и в обмен хотел одно из её чувств, один из снов или чего ещё, высшей мерой удовольствия было отказаться от всех наград после выигрыша. Хлоя никогда не была азартной, и вряд ли кто-то мог найти приз, который её по-настоящему восхитит. Здесь все другие виды удовольствия, но только не материальное. Всё материальное оставьте за порогом, пожалуйста. Последняя шашка легла на поле, и на очередном сопернике был поставлен крест. Он проиграл.
Вот и всё. Наконец. Наш недолог век.
Ты — снежинка из льда, я — из огня человек.
Но всё поглотит зима, и ветер снова придёт:
Мне шагу сделать не даст, тебя опять унесёт.
Это как? Полюбить, и не смочь согреть?
Прикоснись ко мне, позволь и мне умереть.
Вернётся холод к огню, нас свяжет вновь невзначай.
Прощай, снежи-жи-жи, моя снежинка, прощай!
Существо, что выводило меня из леса, снова оказалось не больно-то многословным. На все вопросы о Нэринэ и норе оно загадочно хмыкало или старалось юлить.
Из прямоугольного листа я сложил трёх синичек и на ощупь нарисовал им глаза. Одна осталась на кучке листьев, двое других — на ветках.
Сгибание бумаги меня успокоило, и вскоре от сердца отлегло. В голове засела фраза Нэринэ о том, что всё будет хорошо. Не пустые слова, думалось мне, потому тревога и ушла. Внимание переключилось на проводника.
— А ты анвальт?
— М-м-м, — буркнул Получучеловечек.
— Разреши спросить, а? Много кто находит твои следы?
— М-м-м… Ну, их обычно находят те, кто по каким-то причинам знает об их существовании. Редко любознательность приводит в нору. Но тебя привела. Это удивительно.
— Ага. Мне сразу показалось, что есть в них что-то особенное.
Пугало прямо зацепилось за молчание. Не из болтливых существ, оно чувствуется сразу. Мне сейчас молчать совсем не хотелось.
— Бывало, что ты выходил в город?
— Порой.
— А чтобы заходил в нору?
— Ага.
— А тебя действительно зовут Получучеловечек?
— Ну… ну… Да.
— Разве это настоящее имя?
Существо остановилось, и, кажется, этот вопрос озадачил его куда сильнее всех предыдущих.
— Ну… Это… Так, это нельзя обсуждать! — строго произнесло оно. — Я не спрашивал у своего источника, можно ли об этом говорить. Для тебя и для всех других я Получучеловечек. Точка!
— Хорошо. Нэринэ сказала, что ты — близкое для неё существо.
— Да, я знаю.
— Это её ты называешь источником. Правильно?
— Да, только никому не говори. Ты ещё планируешь вернуться?
— Планирую. Она меня попросила.
— Жаль. — С пару минут мы шли молча. — Если ты удумал что-то плохое, то, поверь, я из тех, кто сможет тебя умертвить. А я уже чувствую твои помыслы.
— И что ты видишь? Кошмарные картины, да?
— Ты понял меня? — фыркнул тот. — Если у тебя есть плохие помыслы, я тебя умерщвлю. Ну, ты понял? Отвечай мне!
— А как убивать будешь?
— Просто возьму и задушу. Силёнок хватит, поверь.
— А как же ты ко мне приблизишься, если я буду смотреть на твои ноги?
Получучеловечек остановился, фыркнул и ждал реакции. Мол, выкини я какую пакость, например, подожги лес, и тогда мне точно не поздоровится. Но я просто стоял и смотрел в ответ. Затем уже совершенно расстроенным тоном тот заключил:
— Ладно, я ведь чувствую, что ты меня вообще не боишься.
— Не боюсь.
— Просто не трогай животных, растения и мой источник. И всё. Это не сложно.
— Не сложно.
— Тогда будь добр. Ты будешь добр, а? Будешь, я спрашиваю?
— Получучеловечек.
— Чего?
— У меня нет плохих умыслов. Но, поверь, если бы они были, такие просьбы мало чем помогли.
— Да ну? Мало чем, говоришь? С чего бы это?
— Просто старайся не говорить всем и каждому о том, кем ты дорожишь, если на самом деле не сможешь защитить это. Лучше просто будь пугалом и молчи. — Мы вышли к освещённому участку, совсем недалеко от Каракатицы. — И спасибо за то, что составил компанию. Всего хорошего!
Траур в семи цветах: День 3. Часть 2
В Каракатицу ух как агрессивно зашёл ещё один посетитель. Ух как уверенно подошёл к играющим и выждал минутку-другую, пока те доиграют. Ух как сжал кулаки из-за злобы и, как всегда, не переставал хмуриться. Словами не передать, как он был уверен в себе, но это ух как никто не заметил, потому что не до него совсем. Тогда малявка растолкал всех претендентов и встал на стул напротив Хлои.
— А вот и моя ставка, — слишком уж уверенно заверил Словечко и шмякнул о стол свою реликвию. — Я прекрасно знаю, что ты веришь в своих богов и без этой штуки просто никуда, да-да! Это моя ставка за право сыграть ещё раз и вернуть мне меня. И если ты скажешь, что эта вещь тебе вовсе не нужна, то это враньё. Все знайте, что она врёт!
Он всерьёз приготовил речь заранее. Наверняка перед входом стоял не одну минуту, повторяя слово за словом, чтобы ненароком не запнуться и не опозориться. Не хватало только, чтобы на рукав была наклеена бумажка, в которую бы он подглядывал.
— Непобедимых нет, так называемая Юла. И если не трусишь, то дай мне доказать, что вечно ты выигрывать не можешь. Так что, подходит тебе такая ставка? Хватить юлить, Юла, давай уже отвечай мне!
Милая и до боли знакомая безделушка. Хлоя бы такую в жизни не надела, но есть тип девушек, которым такое идёт. Всё же, взяв украшение в руки, по телу пробежали приятные, пусть и блёклые ощущения.
— И что, красивая она была?
— Кто?
— Девушка, что дала тебе эту вещицу.
— О… — смягчился вредина. — Да, она была красивой и такой любезной.
— А кто из нас красивее, м? — Хлоя прислонила ладошки к щекам, сохраняя максимально милое выражение лица.
Словечко нервно сглотнул. Он задумался так, будто у его шеи был топор, и только от верного ответа зависело, останется тот с головой или нет.
— Да что ты так нервничаешь, товарищ! Такой смешной, когда переживаешь! — расхохоталась девушка. — Ты не волнуйся, мне просто было интересно навести шороху, только и всего. Видишь, оба тебя здесь, и никто их даже не обижал.
— И что? Ты будешь играть… или нет? — растерялся тот.
— Да ты их уже выиграл. Что ты так смотришь? Они мне больше не нужны, серьёзно.
— И-и-и… И-и-и что-о мне теперь делать? Мы не будем играть, получается?
Хлоя встала из-за стола и, взяв Словечко за руку, отвела его в угол заведения. Хотелось, чтобы тот даже через касание ощутил её прекрасное настроение, этот шум жизни, это веселье ради того, чтобы просто жить. Чтобы, наконец, понял, чем Чёрная Каракатица так хороша. Здесь можно было проиграть всю свою жизнь, но затем так оторваться, что и не жалко становилось. А зануды уходили сразу после проигрыша и пропускали настоящие чудеса. Но теперь долой сломанные и проигранные судьбы, долой! Даже с дулом у виска здесь нужно не бежать, а кричать: “Ты стреляй, только погромче, чтобы аж с деревьев листья посыпались!”
Это нужно понять, правда. Может быть, Словечко не из таких, но сидеть в тишине ему тут точно никто не даст.
— Мой маленький друг. Не будем мы играть, не будем. Ты что, людей не знаешь? Я хотела побаловаться, может, даже напугать тебя, и слегка, совсем слегка перегнула палку. А ты мне такую полезную штуку даёшь. — Она показала на амулет. — Ну как я могу к тебе плохо относиться и делать гадости? Ты хотел быть моим другом, а? Давай подружимся. Предложение ведь ещё актуально?
— Ну… Слушай, ну, по правде да. Если ты правда без гадостей в голове.
— Правда. А зовут меня не Так-Называемая-Юла, А Хлоя. Хло-я. Так меня и называй.
— Хорошо, — сразу обрадовался низкий. — Спасибо! Ух, какое же тебе спасибо, я думал, уже всё, пиши пропало.
— Научить тебя чуть позже паре интересных трюков в “Мельнице”?
— А что, правда научишь?
— Да. Просто потому, что ты мне на самом деле нравишься. Только у меня сейчас будет пара партий. — Хлоя обернулась назад и заметила, что все столпились вокруг стола и ждали её. — Резкий взлёт по карьерной лестнице, так сказать. Может показаться смешным, но сможешь за меня немного поболеть? А то все поддерживают меня из-за ставок на мою победу, а это не то. Сможешь просто… ну, даже не знаю. Быть рядом?
— Я понимаю, Хлоя! Это когда ты сжимаешь кулачки и хочешь, чтобы победил тот, кто тебе ближе, а не тот, кто лучше играет.
— Да! — от радости она аж обняла его. — Это оно. Так что, друзья?
— Настоящие! Только разреши спросить… Что это такое?
Словечко подозвал двух себя, и только Четвёрочка с Грифелем подошли, все трое обнялись. Колпачок последнего был стянут на бок головы, и внимание Словечка привлекло необычное изобретение.
— Это что такое у меня на голове?
— Шапочка из фольги, — рассмеялась Хлоя. — Помогает быстро поумнеть.
— Серьёзно?
— Не уверена. Я в процессе проверки этой теории. Никаких возражений, надеюсь?
— Ну… Ну если есть шанс стать умнее, то ладно.
— Хочешь себе такую же?
— Нет-нет-нет, ты что? Мы с 4 такое не носим. Видишь же, что мы только самые модные вещи надеваем? — Тот гордо поправил колпак и расправил плечи. — С иголочки, как говорится. Ты… в порядке?
Хлоя смеялась так, что пришлось закрыть лицо руками. Не сумев себя пересилить до конца, она чмокнула Словечко в лоб и взяла существо за руку.
— Пошли. В меня уже пальцами тычут.
— Не то слово! И откуда такая бескультурщина берётся? — заворчал бровастый анвальт.
После выхода из ночного леса на вечернюю улицу было как-то не по себе. Не бывает такого в природе, а здесь возьми, да случись. Слишком другой ритм, если сравнивать с оханьем птиц, поющими следами и беззвучной норой. Уже на ступеньках слышалось то, что кто-то бы охарактеризовал “яркой жизнью”. Но каким бы громким издалека ни был шум, важно помнить — вблизи он в десятки раз громче того, чем ты ожидаешь услышать.
Я открыл дверь. Ей-боги, да здесь целый клуб по увлечениям нарисовался. Столы сдвинуты, настроение у всех вовсю, а запах соперничества перебил запах табака. Я попытался протиснуться между зрителями, но тут оставалось либо применять силу, либо стараться найти место получше. Лишь на цыпочках удалось разглядеть макушку Хлои.
— О нет-нет-нет, не вздумайте! — фыркнули мне, только я окликнул подругу. — Партия должна закончиться, не отвлекайте.
— Тут ставки, парень. Если она отвлечётся и я проиграю свои прекрасные волосы, то твою шевелюру себе заберу. Так что цыц!
Получилось пристроиться только у спины Хлои, там, где стояло трое невысоких анвальтов. Я узнал игру. Она называлась “Мельница”, но я толком не смыслил в её правилах. Сейчас развернулась битва между Хлоей и существом, что было повёрнуто ко мне затылком. Хлоя сидела так вальяжно, что, дай ей волю, так она бы закинула ноги на стол. В моменты перерыва она перекидывалась фразами с присутствующими и явно идеально подбирала момент, чтобы звучать обособленно, а не как часть шума.
— Кельхи, ты говорила, что я не построю пять мельниц за партию, а? С тебя анекдот, как и договаривались, — крикнула она кому-то из толпы, а затем переключалась на других. — Словечко, принеси-ка воды, пожалуйста. Пун, я тебя просила вытирать глаза перед тем, как смотреть, а? Ты на стол капнул! Увы-и-ах, я буквально на секунду.
Хлоя подвинула шашку и ловко выхватила из рук анвальта дымящуюся трубку.
— Эй, но эчо моя туубка!
— Знаю. Но считай, мы с тобой поцеловались. Видишь? Даже играть не пришлось, награда сама тебя нашла.
— О. Чогда кууи, кууи на ждороуие.
— Представляю, как тебе неудобно курить не раск… Кх-кх! — следующую шашку Хлоя подвинула не глядя, пытаясь прокашляться. — У тебя камера прожглась, дурачок. Нужна новая.
— А я не чуустуую. Дышу себе и дышу.
— А у тебя вообще есть лёгкие?
— Ну конечно. Мы же оиентиовалишь на людей, когда шождавали швои чела!
Хлоя расхохоталась и опять не глядя двинула следующую шашку, а затем убрала одну шашку соперника.
— Если у вас такие же лёгкие, как внешний вид, то кури и так, на здоровье. Много не потеряешь.
Последнюю шашку соперника вскоре тоже съели.
— Всё, дьяволята мои, партия закончена. Я победила! — крикнула она. — Спасибо за ваше присутствие.
Хлоя залпом выпила стакан воды, которую принёс низкий анвальт, и уже после того, как общее внимание рассеялось, я окликнул её.
Мне не на шутку обрадовались, и не сказать, что реакция была поддельной. Хлоя взяла меня за руку, попросила низкого анвальта подождать и направилась к выходу.
Но замерла. Замерла, как только началась медленная красивая песня. Очень быстро произошёл этот переход от сумбурного и живого к чему-то, что скатывается как смола по стеклу. Медленному. Сладкому. Приятному. Мы держались за руки, но Хлоя с неодобрением смотрела на сцену. Хмурилась, но выйти не решалась. Не чувствуй я шевеления тонких пальцев, подумал бы, что та окаменела.
Свет стал приглушённее. Движения стали плавнее. Если бы Хлоя играла, и кто-то поднял шашку над полем, я был уверен, что шашка бы не коснулась поля, доколе не закончится песня. Потому что в такую красоту можно было влюбиться с головой. В то, что она пела. В то, как она это пела. В ту, кто пел эту песню. Я просто слушал и не был так сильно заворожён, как остальные, но понимал, что все присутствующие за пять минут проживают куда больше, чем просто триста секунд.
Кто угодно может вспоминать былые моменты, одновременно родные и болючие. Это целые дни жизни, что со временем вырисовываются в эпизоды, из которых вся жизнь и состоит. И потом ты вспоминаешь о них с тоской. Каждая песня этой девушки была таким эпизодом. Каждый раз ты запоминал на годы, годы вперёд. Мне нравилось то, что я слышу, а Хлое — нет. В конце выступления она увела взгляд.
И после песни мир снова заиграл привычными красками: на лицах других появлялись раздражение, радость, вылетали разного рода слова и появлялись запахи. Хлоя ожила, сжала руку сильнее и вывела меня из Чёрной Каракатицы. Мы устроились на лавочке напротив заведения.
— Я тебя невероятно рада видеть.
— И, наверно, знаешь, что я хочу сказать?
— Ну конечно, — рассмеялась Хлоя. — Не включай Эстер, пожалуйста.
— Она бы тебе прочла лекции о том, как правильно.
— Ну вот. Ты не она. Ты — другой.
— Я бы с ней согласился. Она может быть слишком многословной, но почти всегда чувствует, когда с человеком что-то не то.
Хлоя многозначительно хмыкнула и после выдохнула.
— Ты ведь знаешь меня. И это… На меня похоже, разве нет? Охота на удовольствие, что плохого-то?
— Знаю, Юла. Но удовольствием можно насладиться, а можно в нём утонуть. И это разные вещи. Угадай, какой из этих случаев твой.
— Без понятия, — похолодела она. — Я не знаю. Не хочу оправдываться.
— Не нужно. Я пришёл проведать тебя, а не отчитывать. У нас уже был подобного рода разговор. Помнишь?
— Да.
Я обнял её, и она ответила тем же. Уже другая Хлоя, не та, что была в заведении.
— Дай мне описать тебе то, что я ощущаю, ладно? Там, — она показала пальцем за плечо, — у меня пропадают проблемы. Меня там даже полюбили. И когда сидишь с ними, играешь, видишь этот шквал разных эмоций… Меня пробирает. Невероятно пробирает, и этот случай с немотой мне кажется таким… посредственным, Скай. Таким ничтожным, как… Я даже не могу привести пример. Очень ничтожным. Ты ведь сам такие вещи понимаешь.
— Я понимаю, Хлоя.
— Это больше, чем просто жажда удовольствий. Уверяю тебя.
— Да. Можешь сказать, что в таком случае совершенно всё хорошо? Или что-то не так?
Жестом она попросила его остановиться и сделала несколько размеренных вдохов и выдохов.
— Настоящей мне сложно говорить с настоящим тобой. Я считаю это мерзостью, и ты это хорошо знаешь.
— Почему мерзостью? — Ты видишь картину такой, какая она есть. Мне это не нравится.
Я решил, что слова могут ранить ещё сильнее. Но она такой человек, что даже насаженная на вилы улыбнётся и скажет, что всё отлично. Я оказался очень прямолинеен, чтобы подыграть, и недостаточно равнодушен, чтобы пройти мимо.
— Но настоящего разговора не будет. Вечно, когда мы с тобой всерьёз разговариваем, я понимаю, что все карты вскрыты. Будто без одежды перед тобой стою. Уже не первый раз, понимаю, но всё равно чувствую себя позорно уязвимой. Поэтому дай мне поиграть, пожалуйста.
— Хлоя.
— Что?
— Сколько ты уже играешь? Мне не нужно отвечать на этот вопрос. Ответь себе.
— Я плохо училась в школе, — в привычной для себя манере улыбнулась Хлоя. — Очень-очень. Не умею отвечать на сложные вопросы. Просто я люблю удовольствие. Не вини бестолковую и наивную девочку за любовь к жизни.
Она расцарапывала себе руки, пока искала слова. Настолько естественный для неё процесс, что ни в коем случае нельзя его останавливать.
— Хорошо, бестолковая и наивная девочка. Веселись.
Я поднялся и ещё раз приобнял Хлою. Сейчас ответить взаимностью ей не хватило сил. Во взгляде читалось отторжение. Человек, уверенность которого рассыпалась за считанные секунды. Хлоя избегала зрительного контакта и стыдливо смотрела вбок.
— Ты знаешь, зачем я всё это говорю.
— Знаю.
— Просто пожелаю тебе двигаться вперёд. Настоящей тебе. Даже если это будет кошмарно неприятно и придётся перестать играть.
— Хорошо, — тяжело процедила та. — Но искренне надеюсь, что до этого не дойдёт.
Траур в семи цветах: День 4. Часть 1
ДЕНЬ 4
День — феноменально скучное время. Хлоя закрыла с Инхи финансовый вопрос, и в голове стало на одну задачу меньше. Врать не стала — никаких “всё продвигается идеально” и прочих громких слов. Хлоя не любила нагло врать, и ежели нужно было отчитаться, как в этот раз, она доходчиво объясняла. Прочь тон сожаления и стыда, прочь неуверенность и заикания. Её аромат всегда при ней, но в абсолютном большинстве ситуаций удавалось обойтись и без него. А откровенная лесть и ложь — это мерзость и чернота, а не дипломатия.
Инхи была неплохой девочкой. Нравилось в ней сочетание миловидности и стержня взрослого человека. С такими есть о чём поговорить, и их весьма просто понять. Чётко поставленная речь, умение красиво формулировать мысли и подвешенный язык — это уже больше половины пути к сердцу Хлои. Разговор оказался настолько непринуждённым, что не пришлось даже жалеть о поднятии по этой жуткой бесконечной лестнице.
Но день — вода. Скорее всего, именно здесь и именно для одной Хлои. Это тишина, это обыденность, это закипание крови от предвкушения. И притворство, что проблемы других — превыше всего. Нужно помочь людям. Им плохо, а ведь помощи заслуживает каждый обделённый. Пока по округе прыгают солнечные зайчики — будет именно так.
Вопреки всем страхам, вечер и ночь неизбежно следовали за днём. Солнце засыпает, а ноги уже сами знают, куда идти.
* * *
— Шика-а-а-арно!!! Браво!
Насколько же легко было читать противников. О, она уже прекрасно знала, кто на что горазд. Играя с соперником, что не способнее дождевого червя, от него не стоило ждать и требовать слишком много.
Таких Хлоя просила сделать что-то не в меру простое: они рассказывали забавную историю из жизни, показывали, где север, а где юг, что такое пол, а что такое потолок. Как раз из-за того, что проиграть было не страшно, все решали испытать удачу. Вдруг, мол, она через окошко залетит.
Но партия за партией, и игра становилось затяжнее. Напряжённее. Вдумчивее. Противники будто становились опытнее на глазах, но результат оставался один. С момента своей первой победы она пока не проиграла ни одной жалкой душонке в этом месте.
Сейчас на сцене стояла девушка в венке из черепов, и Хлоя что было сил старалась её не слушать. Не то. Гнать со сцены таких нужно. Она осмеливалась только изредка бросать взгляды на сцену. Благо нельзя было ими пересечься — девушка закрывала глаза во время того, как пела. Красиво и нежно, но совершенно не вовремя. Все открывали свои рты, прерывали партию, давали духу веселья раствориться, пялясь на эту певичку.
Если бы сейчас ей пришлось описать её пение, то Хлоя открыла бы скобку и написала буквы, что складывались бы в слова и затем в строчки. Совершенно наугад, потому что ни Йетрагге-янтэ, ни ридас[1] не помогут. Это какие-то другие буквы, интуитивные и не изученные. Не нонсенс, не чушь, но и не то, что могло уместиться в голове так просто. Загадка. Знак вопроса над самим знаком вопроса, что не давал покоя. Поэтому он мешал. Поэтому пугал и отталкивал, как бы красиво он ни был выведен на бумаге. Признаться, эту загадку создавал лучший из всех существующих умов, кем бы он ни был.
А прямо перед ней сидел настоящий оппонент. Красавец держался уверенно — другие ему были совсем не чета. Он не боялся, когда играл, паника вытекла из его головы давным-давно, если вообще когда-то там была. А ещё он кошмарно красиво пел, просто сейчас была не его очередь. Держа своими белыми перчатками микрофон, он умел передать такой звук, который не могла отдать эта девушка на сцене. Этот звук был нужнее, куда нужнее. Необычные чёрные очки таили загадку, а улыбка… Видят Вездесущие, из-за неё хотелось проиграть специально. И всё же Хлоя сделала верный ход, пусть и с трудом.
— Вы позвольте мне сказать, что я о вас думаю, сэр, — наклонилась поближе и прошептала она.
— Не вздумаю вас перебивать, — думая над ходом, ответил тот.
— Вы невероятно поёте и, признаться, очень притягиваете. А я ведь о вас так мало знаю. Каждый раз, как вы на сцене, вы творите чудо каждой вашей песней. И слово “петь” для меня приобретает новый смысл. Но мало того, даже несмотря на ваши очки, я чувствую, как вы смотрите на меня. Даже, может, сквозь меня, но мне это почему-то нравится. Придаёт кураж. И вселяет уверенность. — Хлоя сделала свой ход. — Своим взглядом и своими песнями вы будто болеете за меня. Словно стоите куда ближе, чем все, кто наблюдает за этой игрой. Будто прикасаетесь ко мне, не сходя со сцены. Вы, товарищ, удивительный человек.
— Поверьте, mademoiselle, вы удивляете меня не меньше. Особенно сейчас. Красиво говорите. Чувствуется, что порыв искренний.
— Однозначно искренний. Но получается, для меня вы только лишь тот, кто поёт, смотрит и притрагивается.
— Около того.
— Снимете очки ради меня? Мне интересно увидеть вас таким, какой вы есть.
— Я откажусь. Откажусь, ведь если сниму их, то очень вас разочарую.
— Чем?
— Вы ожидаете другого. Увидите, испортите себе настроение, но удовлетворите интерес. Зачем нам такой вечер? Дайте же мне побыть монстром, что рушит женские ожидания и сохраняет интригу до конца.
— А имя своё хоть скажете? Я ведь хочу знать вас настоящего.
— Самого, что ни на есть? — ухмыльнулся мужчина.
— Насколько могу.
— Я назовусь, если вы тоже честно представитесь.
— Шутите? Проще некуда.
— Вот уж некуда?
— Конечно. Хлоя.
— А настоящее?
— Играем. Не отвлекайтесь.
Они кивнули друг другу, тем самым закрыв тему. Неизвестно откуда, но игрок перед ней знал больше положенного.
— Я могу попросить вас? Если я выиграю, сможете спеть свою любимую песню? Не ту, что в программе, а которая трогает лично вас? Если же я проиграю, вы вправе просить что угодно.
— Знаете… — задумался он то ли над ходом, то ли над условием. — …У меня и правда есть пара любимых текстов. Но все я уже хоть раз, да пел. А я не повторяю песен, panna. Никогда. Такое уж правило. И просить меня об обратном — все равно, что хотеть перевернуть небо.
— Хорошо. Тогда попрошу о другом. Могли бы вы подменить вашу напарницу? Ту девушку в венке? И после нашей партии, если уж я выиграю, не давать ей выйти на сцену, пока я здесь?
Они не начинали новую партию, и спор родился в процессе игры. Инспектор, как и все, слушал песню, едва шевелясь, потому эта игра была только на совести двух играющих. Хлоя поставила шашку первой, и джентльмен поправил свои очки. Уже через четыре минуты у него оставалась пара ходов, но ни один бы не изменил ситуацию в корне. Партия так и так закончится его проигрышем. Нет разницы, произойдёт это сверху или снизу поля. По правилам о ставках нужно договариваться перед игрой, а не так спонтанно, как это произошло сейчас. И он мог согласиться на спор, но уже после этой партии. В его силах было даже куда больше, чем просто победить. Но мужчина сделал последний ход. Это была первая и последняя партия, которую они сыграли.
— Хорошо. Я спою вам свою любимую песню, miss. Ещё раз.
_________________________________________________________
[1] Ри́дас — язык, на котором общаются на северном материке, Дамон-Тарре. В Эмиронии далеко не многие знают даже его основы.
Когда я пришёл в нору, то Нэринэ просто посмотрела на меня — это и оказалось её приветствием. Она была занята: ходила по озёрам, выводила на их поверхности какие-то символы, смотрела на листья, чтобы перекрасить их, меняла форму травинок. Я сидел и рисовал её. Знал, что платьев, как у неё, не существует, и никто, кроме Нэринэ, такое не носит. Её ни одетой, ни нагой не назовёшь. С каждой травинкой она обращалась как с собственной дочерью, с каждым листиком — как с родным сыном. Я был уверен, что этими когтями Нэринэ может умертвить человека без угрызений совести и не вспомнить об этом на следующий день, но в то же время, стопы её настолько мягко ступали по земле, что я переставал верить сам себе.
Она опустилась на колени и заглянула в нору, что вела в Хищный Лес. А потом встала и очень медленно направилась ко мне. Я подумал, насколько же странной будет моя смерть, случись что непредвиденное. Таким когтям я точно проиграю. Но она лишь подошла и посмотрела на мои рисунки. Реакция на них — улыбка.
— Мне пожаловались на тебя, — Нэринэ произнесла это, скорее, строго, чем агрессивно. — Но я понимаю, что о многих вещах ты просто не знаешь. Это не злость, что я направляю на тебя, а терпеливое желание объяснить. Если у тебя есть время, конечно.
— Время? Да. Времени очень много.
— Скай — это имя, которое тебе дали при рождении. Верно?
— Верно.
— А у нас всё немного иначе. Все анвальты происходят от одного родителя. Он просто создаёт нас как маленькую мысль, что наделена полётом. Твоё воображение может это представить?
— Может. Очень ярко. — Я закрыл глаза чтобы получше сосредоточиться.
— Вот. Наш родитель — это Ядро. Оно даёт нам имя, но не произносит его, а вселяет в нас понимание. Изначально это имя знают только Оно и ты. Наши настоящие имена никогда не повторяются, и мы не говорим их всем подряд, потому что в них прячется огромная сила и такая же огромная слабость. Я доступно подбираю слова или стоит...
— Нет-нет, я понимаю. Продолжай. Не беспокойся об этом и просто рассказывай. Пожалуйста.
— Да, — по голосу было понятно, что Нэринэ рада это слышать. — Зная настоящее имя, можно полностью разрушить существ вроде меня, а можно сделать их невероятно стойкими. Потому что с настоящим значением ты чувствуешь слабости и цели, страхи и иногда даже мысли. Получается понять истинную природу, а не то, чем существо пытается казаться. И этим можно воспользоваться по-разному. Очень личный вопрос.
— Поэтому мой вопрос Получучеловечку прозвучал глупо, — подытожил я, испытывая стыд. — Грубо вышло.
— Не грубо, просто ты его напугал. Чтобы жить на этой земле, все анвальты придумали себе другие имена. Имена, которые просто слова, понимаешь?
— Да. Как Получучеловечек.
— Верно. Поэтому я и сказала придумать мне любое удобное тебе слово. Ведь ни один из анвальтов тебе своё настоящее имя не скажет. А дорогое мне существо испугалось того, что придуманного им прозвища тебе не хватило. Подумало, что ты хочешь знать настоящее имя и воспользоваться этим. Но я его успокоила и объяснила как есть.
Нэринэ рассмеялась, пожалуй, наименее сдержанно за всё время.
— Просто он ещё не совсем понял человеческую логику. А мне вот времени хватило.
Здесь не зазорно было молчать. Нормально было услышать вопрос, заснуть на траве и ответить на него, лишь проснувшись. Нормально было забыть о времени суток, о Вездесущих, что, казалось, могли наблюдать за всей Эмиронией, кроме этого маленького кусочка под куполом. О том, что твоя жизнь, твой мир, семья и Дом — они там, по другую сторону норы.
— Ты говорила, что твой дом пропал. Это был дом для всех анвальтов?
— Это был дом вообще для всех, не только анвальтов. — Нэринэ уселась рядом и обняла свои колени. В руках она крутила одну из тех птиц, что остались ещё с прошлого раза. — Всё немного запутанно.
— Тебе тяжело рассказывать такое?
— Наверно, — не сразу ответила она. — Тоскливо, но не страшно. Просто слова мне кажутся таким блёклым способом что-то рассказать. Их очень мало. Раньше мы просто понимали друг друга и всё. Было много разных понятий, похожих на Gvan’dslades, но мы не произносили их вслух, а просто в полной мере испытывали. Не разбирали на куски и слоги, как делаете вы, и даже не произносили вслух. Просто… — она замешкалась. — Ты чувствуешь в полной мере, и никакие слова не нужны.
— Да, словами никогда не передашь историю полностью. — Я не оторопел от её слов. — Но у некоторых из нас очень хорошо работает воображение. Я и представить не мог, что бывают вот такие снежные волосы, как у тебя. Но когда мне захочется их вспомнить, то в голову придут не слова, а ощущения. Я представлю холод, представлю много разных узоров и запах. И никакие слова уже не будут нужны.
— Да. Это правильно.
Это “да” было как раз из разряда тех, когда хочется сказать очень много, но сердце ёкает слишком громко, чтобы думать над другими словами. Мне показалось, что оттенок этого “да” был очень, очень искренним.
— Тогда я не могу рассказать тебе всю историю одними лишь словами. Но могу ей поделиться. Хочешь?
— Я бы слушал, сколько бы она ни длилась. И не пропустил бы ни мысли, можешь быть уверена.
Нэринэ подняла руку, и все травинки с листьями, что образовали огромную стену, по сути, “скелет” этого купола, с громким шелестом посыпались вниз. Они полностью покрыли два озера, и те стали выглядеть так, будто наполнены именно травой, но не жидкостью. Жидкость была над головой и на стенах. Вода и трава просто-напросто поменялись местами. Потолок окутал феноменальной красоты белый цвет. Сейчас он пестрил могуществом так, как никогда раньше.
— Помнишь, я говорила, что в центре нашей планеты когда-то было Ядро, подарившее нам жизнь?
Я кивнул.
— А мы, его дети, были очень воздушными и не имели такого тела, как сейчас. Как у нас с тобой. Ощущали эмоции и получали жизненную силу от Ядра. Даже наш Дом носил название этого источника. Смотри.
С самого потолка на мою макушку упала пара белых капель.
Образ сразу был видимым. Огромное Ядро под почвой, которое не увидишь глазами, но чувствуешь всем своим естеством. Ты — пушинка на огромной земле, и тебя тянет под землю так, как младенцев тянет к запаху матери. Ты любишь Ядро всеми своими чувствами.
Оно называется Adequurimvizae. Слово одинаково неправильно читаемо на всех существующих языках, покуда ты используешь буквы. Но закрой глаза и ощути, как тебя начинает тянуть под землю. Так же и с голодом. Голод — это когда внутри не по себе, что-то выворачивает, что-то покалывает. Когда много слюны, и мысли распыляются всё больше и больше, пока он не пропадёт. И в самую последнюю очередь это существительное мужского рода, что произносится по буквам.
— Так мы жили. Но со временем что-то произошло, и наша земля отделилась от Ядра. Всё под ногами было тем же, но от источника почти ничего не осталось. Будто нашу широкую ветвь кто-то спилил.
— И вы остались без ничего. Дети Йортэйла[1].
— Да, но это название придумали вы. И это справедливо. Вода мне рассказала, как вас много на этой планете. И вы устанавливаете правила.
— Много, но мы тоже не знаем, как это произошло. Наш материк тоже когда-то находился на другом месте. “Старые миры просто склеились в один новый” — так говорят почти все. Склеились воедино и ваша земля, и наша. А один мой предок рассказывал мне истории о родной планете, на которой он жил. До того, как произошла Амальгама.[2]
— Эта катастрофа — вы называете её так? Амальгамой?
— Да. Именно тот момент, когда разные планеты слились в одну.
— Тогда я запомню это слово. — Капля упала на голову Нэринэ, и на миг она прикрыла глаза. — Как и твой предок, я помню, как жила на своей родной земле. Но Йортэйл без нашего Ядра начал просто увядать у меня на глазах. Неоткуда было получать жизнь. И всё так страшно поменялось, что многие, кто жил на нашей первородной земле, изменились. Они перестали понимать друг друга и начали враждовать.
— Враждовать, чтобы не погибнуть?
— Да, — в её голосе слышался страх. — Смотри.
Ещё несколько белых капель упали на голову. Всё та же безграничная забота кого-то, кто не имел лица и тела, но отдавал тебе каждый лучик своего тепла. И ты не боялся, потому что тебя любили, ты не злился, потому что тебе дарили саму искренность. Ты был просто маленьким лучиком огромного солнца и понимал, что совершенно точно находишься на своём месте.
Пока под почвой не оказался лишь крохотный кусочек того, что ты обожал. И вместо большого тела остались пара прядей да щепотка ногтей. И тебе настолько страшно, что ты падаешь на траву и пытаешься отдышаться. Так проходят целые циклы. Кто-то пытается пробиться сквозь землю, а кто-то через других. Голодные лучи пробивали маленькие отчаянные лучики. Вторые потухали, а первые становились ярче. Снежинки начали поглощать друг друга и превращаться в белый комок, что падал на землю и уже не мог летать. Те, кто были листочками, ели другие листы, будто враз стали гусеницами. А ты — маленькая семечка, что никак не может прорасти. Лежишь на мёртвой почве и боишься. Очень долго боишься, пока над тобой кружат всеядные птицы, что охотятся на всеядных мышей.
— Страшно… Чудовищное ощущение.
— Это был переломный момент, когда всё разделилось. Каждый из нас пошёл своей дорогой, и почти все мы отреклись от мысли, что вернёмся к Ядру. Одни из нас остались на Йортэйле. И сейчас они до сих пор обитают там. Это дикие существа, всё ещё преданные своей земле и готовые скорее умереть, чем покинуть её. Бестелесные и одержимо ищущие хоть кусочек жизни. Маленькие сгустки энергии под нашей землёй остались, но все они как влажная почва после дождя. И сейчас по моей земле бродят те, кто выжимает грунт, чтобы напиться. Всё рыщут в поисках глотка энергии или более слабого жителя Йортэйла. До сих пор.
Я выдержал паузу. Нэринэ растирала травинку меж пальцев и как-то нездорово смотрела в пол. Решил не прикасаться, чтобы совершенно случайно не спровоцировать.
— Можем перестать.
— Нет. Лучше сейчас не заканчивать разговор, Скай. Задай вопрос, даже если тебе безразлично.
— Хорошо. Эти существа, что остались на Йортэйле — тоже анвальты, да?
— Нет. Анвальты — это те, кто ушли. Кто не готов пожирать любой ценой. А те, кто остались, зовутся “ Aw’heiverie”.
— Что это значит?
— Это произносимый вариант эмоции, которую мы к ним испытываем. Как искренность и взаимопонимание превращаются в Gvan’dslades, так страх и презрение к тем существам превращаются в Aw’heiverie. Вашим звучным языком это звучит как “Авери”.
— Авери, — решил повторить я ещё раз, чтобы запомнить. — И все обезумевшие? Все хищные и дикие?
— У них не было другого выбора. Так что да. Все.
— А что с тобой случилось дальше? Как ты выжила там?
— Я убежала через океан к ближайшей суше. Не только я — много кто так сделал. Как понимаешь, от места, где я существовала, эта земля… — Она позволила мне продолжить.
— …и есть ближайшая суша.
— Да. Много из тех, кто покинул родную землю, стал искать эту искру, которая дала бы не умереть. И нашли её в живых физических существах, в конце концов. В первую очередь в людях. Это очень яркие чувства, это… вот когда вы плачете, например, это запас послеобраза на пару дней вперёд. Очень сильные у вас, как сказать… Выбросы эмоций? Когда люди веселятся, ненавидят, грустят и всё в таком духе?
— Да. Это можно назвать и так. Выбросами эмоций.
— Тогда пусть будет так. Посмотри, насколько это ярко.
Я почувствовал, что на голову мне упала ещё одна капля. В голове всплыл образ Эстер, не знаю, почему её. Я смотрел на неё как обычно, но от неё очень приятно пахло сладким. Так ароматно, что разозли её или рассмеши, и откуда-то вылетит огромный ком сладкой ваты. Я понимал, что тот ещё сладкоежка, но стань я кем другим, мало что поменялось бы. Будь я сквалыгой, то из неё во все стороны посыпались бы монетки; появись я в роли замёрзшего бродяги, из неё начали бы сыпаться языки пламени.
В зависимости от эмоций Эстер отличался бы и сорт моей добычи. Я принялся щекотать её, а щекотки Эстер боялась жутко. То тут, то там начали сыпаться марципановые конфеты, леденцы и куча других сладостей. Я чувствовал себя противоречиво: радовался, что Эстер смеётся, но на инстинктивном уровне смотрел ей за спину. Сердцу был мил её смех, но глаза-то блестели из-за другого. Я понимал, что сейчас наемся так, как никогда не наедался, а всё, что не вместится, оставлю на потом.
— Спасибо, это… Интересный взгляд на чувства. — Я помассировал глаза, чтобы прийти в себя. — Не думал, что такое есть.
— Такое есть. Человек с яркими эмоциями — это тот ещё деликатес. Это знают и анвальты, и те дикари, что убежали с Йортэйла, но совершенно одичали. Обычно это тени или сущности, которые прячутся и пытаются выжить любой ценой. Они могут шептать что-то заплутавшему человеку, чтобы тому стало не по себе. Или подловить в момент, когда он рад, и пронестись мимо ветерком, чтобы человек ничего не понял. Они выбрали минимальный контакт с человеком.
— У этих существ есть название?
Мне на голову капнула вода. Я воспринял сложновыговариваемое слово, полностью его понял, но повторить бы ни за что не смог. Нэринэ мне помогла.
— Это читается как… Погоди-погоди…
— Фаальви. Но они водятся в Хищном Лесу и тебе не грозят. Не бойся.
— Да. Да, точно! Не скажи, я бы и не произнёс.
— Да. И последние, — выдохнула она так, будто за эту категорию ей было весьма стыдно говорить. — С ними ты уже познакомился в Чёрной Каракатице. Это сделавшие ставку на контакт с человеком и рискнувшие раз и навсегда обрести физическую форму. Анвальты. Вылитые копии людей и совершенно на них не похожие. Есть отчаявшиеся, а есть те, что с огнём в глазах. Скучающие по своему дому и давно от него отрёкшиеся. Разные, в общем. — Она сделала паузу, будто и первых, и вторых ей было искренне жаль. — И я тоже анвальт. А это место, как я уже говорила, — мой искусственный мир, который я создала, убегая от мира настоящего. Моё самодельное счастье.
Я мотал головой, и мне нечего было сказать. Вот и вся история. Только капель, видать, слишком много упало мне на голову. Я тоже скучал по дому, где никогда не был, скучал по теплу от Ядра и своей ветке, где я ютился в детстве. Мне было тоскливо, весь мир за этим куполом казался пасмурным, а жизнь — несправедливой.
— Да, Скай. Что это за взрыв внутри тебя?
— Какой взрыв?
— Эмоции очень яркие. Ты сейчас просто расплавишься. Я лишь рассказываю, а внутри тебя будто всё взрывается.
— Взрывается? Ах, это… Да, взрывается немного, прости. — Я обратил внимание на свои дрожащие ладони, с которыми ничего не мог поделать. — Знаешь, я путешествую по разным местам, чтобы найти для себя нечто важное. Ищу это в небе, в пещерах, в устьях рек и даже иногда под водой. А сейчас ты рассказываешь свою историю, и я даже не знаю, как описать… Это грустно, будто я сам потерял свой дом. Для меня это смело, будто я сам решил начать жизнь сначала. И для меня это волшебно, потому что я общаюсь с настоящей загадкой, у которой своё понимание мира, свои важные и грустные моменты. С волшебством, которому пришлось одеться в человека…
Не мог продолжить. Не знал, как. Потому просто опустил голову и помахал ею.
— Вот и я иногда не могу подобрать нужные слова. Необычный контакт разных полюсов, — с улыбкой произнесла Нэринэ. — Не такой плохой опыт.
— Да. Совсем не плохой.
Я смотрел на воду над головой, что постепенно стекала по стенам на своё место. Вскоре листья вновь украшали потолок и стены, а белая вода стала двумя озёрами с тонкой перегородкой суши между ними.
— Пора.
— Да, пора. А зачем ты складываешь этих птиц здесь?
Пока Нерине ждала ответ, я сложил двух птенцов и положил их на воду. А потом осторожно прикоснулся к озеру, но не для того, чтобы увидеть еще больше знаний. Хотел лишь почувствовать воду такой, какой помнил всю жизнь — неуловимой, нежной и живой, как я сам. В голове мысли просто рябили, а мне такое совершенно несвойственно.
— Твоё место мне кажется очень безопасным. Случись что со всей бумагой в мире, то здесь она будет в порядке. Это очень маленькая и незначительная частичка меня, с которой всё всегда будет хорошо. Что-то вроде того.
— Понимаю. Надеюсь, это место ещё долго будет существовать. И маленькие птицы вместе с ним. А пока пора. Он ждёт.
_________________________________________________________________________
[1] Йортэйл — восточный материк Виоландо, на котором нет людской цивилизации. Один из четырёх материков, некогда оторванных от родной планеты и ставший частью нового мира под названием Виоландо. Йортэйл считается опасным и безлюдным местом, потому никаких транспортных связей с этим материком нет.
[2] Амальгама — название процесса, принятого считать причиной появления Виоландо. Общепринятая теория заключается в том, что несколько разных небесных тел были слиты в одно-единственное, образовав собой новую планету.
Траур в семи цветах: День 4. Часть 2
Посетители Каракатицы столпились вокруг как маленькие дети, которым разрешили послушать разговор взрослых. Хлоя сидела напротив бармена, а вокруг них существ с пятнадцать, не меньше. Сейчас на первом этаже имели право говорить только заядлые мастера игры, и никто больше.
Первый и второй этажи были будто в разных измерениях. Там, наверху, остались те, кому до этой игры не было дела, кто любил петь свои песенки и не понимал искусство азарта. Возле Хлои стояло около семи существ, столько же возле бармена. Инспектор находился ровно посередине.
Никакой дружественной атмосферой не пахло и близко. На этом уровне ставили многое и просили столько же — никаких необдуманных матчей или подачек, нет.
Одна партия могла отнять слишком много у любого из играющих. Хлоя перетянула разговор на себя. Никто не перебивал, ведь говорила она громко. Собеседник был заинтригован, и это провоцировало лёгкую улыбку на её лице.
— Высокие ставки, значит? И что за высокие ставки такие? — начал бармен.
— О, вам понравится. Вы мне скажите, в ваше гнёздышко ведь приходят другие люди, так?
— Ну, ты ведь ни одного не видела, да? Приходят на раз-два и пьют так, что забывают дорогу домой — разве ж это посетители?
— Товарищ, ну они ведь пьют, потому что не привыкли. Здесь все слишком интересные для их плоского мировоззрения, это однозначно. А с другой стороны, всем вам ведь нужны эмоции, правильно я понимаю? Люди пугаются, удивляются, да даже если просто стоят, разинув рот, и ничего не говорят — это ж как наесться острыми ощущениями можно! Всяко вкуснее, чем анвальт анвальта… — Хлоя поморщилась. — Ну, вы понимаете.
— Понимать понимаю, но к чему клонишь-то?
— О, к тому, что вам нужно чуть больше людей здесь, только и всего. Чтобы жить полной жизнью, а не выживать. Они и есть настоящая золотая жила. Ведь люди любят других людей куда сильнее тех, о ком ничего не знают. Сюда стоит приходить хотя бы потому, что напитки здесь — мечта любого одиночки и любой компании. Боюсь, даже алкоголь не дотягивает до их чудесного эффекта.
Хлоя закинула ногу на ногу и начала любезничать, может, даже слишком, как могло показаться некоторым из наблюдателей. Но никто не сказал ей “нет”. Чего уж там, наверняка никто даже не подумал, чтобы приказать ей вести себя более официально.
— Я их очень полюбила, ваши напитки. Поэтому если выиграю — хочу сто любых напитков, которые мне ничего не будут стоить. Многоразовый подарок от заведения.
— А с чего бы вы…
— А-та-та-та, — подняла палец Хлоя, не позволив себя перебить. — Я закончу, товарищ. Мы же с вами не начинающие игроки, чтобы проявлять невоспитанность. Так вот. Сто ровно, и ни напитком меньше. Моя ставка — все мои органы чувств для вас одного. Нет, даже больше — вся моя оболочка. Тело, понимаете? Чтобы за барной стойкой стоял человек, который будет привлекать так, как не сможет никто другой. Чтобы люди выстраивались в очереди, ради того, дабы попасть к вам. А ставлю всё тело потому, что будет неправильно отдать вам один лишь женский голос — никто не поверит и просто-напросто сбежит. Я хочу справедливой ставки, поэтому смею слегка повысить риск.
— И зрение тоже? Ты зрение и голос мне планируешь отдать, иль я что-то не понимаю?
— Она хочет отдать всё! — охнул кто-то из толпы. — Вообще всё!
— Да, вообще всё, — улыбнулась Хлоя. — Тело, голос, краски, которыми я вижу мир. Обоняние. Мою речь. Всё, товарищ. Кроме сознания — его, конечно, я оставлю себе. Но мне птички нашептали, что вы знаете опытного “хирурга”, назовём его так. Который может забрать так же много, как может дать. И если проиграю, то мы сразу направимся к этому существу и поменяемся телами.
— Ты ведь про Сколопендру сейчас талдычишь, а?
— Назовём это существо простым чудотворцем. Оно ведь и правда могущественнее почти каждого из вас, разве нет?
— Так-то оно так, но с чего ты взяла, что людям не нравится моё тело? Я выгляжу почти как человек, разве нет?
— Оно нравится, но моё понравится куда больше, можете быть уверены. Это то самое “почти”, дорогой мой, которое совсем чуть-чуть не дотягивает до необходимого, а оттого и пф-ф! — пожала плечами Хлоя. — Совсем становится бесполезным. Как мост, которому не хватило всего ничего до другой стороны. Он летит вниз, понимаете?
— Понимаю ли я? Что-то ты… таишь? Ты как-то хочешь меня обмануть?
— Вы это бросайте. Здесь с пятнадцать свидетелей, о каком обмане вообще может идти речь? Я первая дам клятву, если хотите.
— Почему тогда такая высокая ставка? Слишком высокая, тебе не кажется?
— Вы просто привыкли к тому, что наливаете в колбы. А для меня все ваши напитки бесценны. Бесценны, — ещё сильнее подчеркнула она. — Я могу расплатиться и несколькими мешками монет, они у меня есть. Только зачем вам такое огромное количество пыли?
Хлоя закончила устало и грустно. Будто карманы и правда были полны песком и паутиной вместо красивых монет. И самое интересное начиналось тогда, когда так и происходило. Когда обеспеченный богатей выбрасывает кошель и всё равно имеет хорошую ставку — только тогда он становится по-настоящему заядлым игроком.
— Правильно, зачем мне нужны эти ваши монетки?
— Вот и я о том. Так что подумайте. Вам придётся либо много наливать в ближайшее время, либо ощутить, что такое настоящий наплыв клиентов. Терять, в целом, нечего. Разве что время. Но, по крайней мере, не самого себя, — не та ситуация, над которой стоило бы смеяться, но Хлоя прыснула, а потом расхохоталась.
Бесили те, кто рассмеялся вместе с ней над тем, что и шуткой не являлось. Отвратные лизоблюды. И среди них есть такие, только подумать! Словно подхалимство — всемирная патология, присущая далеко не только людям.
— Ответишь мне на вопрос?
— С удовольствием.
— Ты считаешь нас равными соперниками?
— Однозначно. Я слышала о вас, и играете вы давно. А опыт — это уже такая штука, которую ни один юный гений на ровном месте не сыщет. Так что ваш закоренелый опыт против моего молодого таланта. В этом и весь интерес предстоящей партии.
Тот глянул на неё, а она кивнула. Хотела подмигнуть, но такое отталкивает в важные моменты, Хлоя это понимала. Не нужно каких-то там издёвок. Только не сейчас.
— Что же… В таком случае начинаем?
— Само собой.
Оба участника повторили ставки инспектору, акцентируя внимание на всех деталях. Хлоя произнесла клятву первой.
— Меня зовут Юла, и я буду играть честно. Даю слово, ведь ложь мне претит.
О, как же этот уважаемый мсьё долго ходил. Он думал минимум вдвое дольше всех других собеседников, будто это его жизнь стояла на кону. Увы-и-ах — молния по сравнению с ним. Кельхи туда же. И это замечательно. Уже не первый раз было видно, что эти милые, прекрасные создания тоже умеют паниковать, ошибаться, двигать шашку неуверенно и понимать, что ход сделан неправильно.
Хлоя не отклонялась от схемы. Не выдавала эмоций на лице. Смотрела на поле свысока и резким аккуратным движением передвигала шашку. Ни разу за матч не смотрела на соперника.
Вот положа руку на сердце, бармен был хорош. Без глупых поспешностей, не стремясь захватить всё поле, без смехотворных манёвров и излишних слов. Играл намного выше среднего, но этого уровня, объективно, было недостаточно.
Они пожали друг другу руки, потому что первые несколько секунд ничего нельзя было сказать. Толпа слишком долго молчала, чтобы и здесь удержаться. Таить в себе все эти вздохи и ахи во время каждого из ходов было для неё ну просто невозможно, поэтому только последнюю белую фишку съели — она буквально взорвалась.
Никаких обид, было видно. Два хороших игрока сыграли интересную партию — никаких подводных камней.
— Вы бы правда взяли и отдали своё тело?! — наклонился бармен, стараясь перекричать толпу.
— Да! — ответила та и кивнула. — Когда сотня будет выпита, то прекращай готовить.
Хлоя дала толпе ещё с несколько секунд, а потом попросила тишины. Встала из-за стола, забралась на стойку и подняла чью-то колбу, что стояла там, — сейчас это казалось позволительным. Внимание обратили и те, кто за игрой не следил, и даже, казалось, часть второго этажа. А ей кружила голову победа. Из сердца сочилось прекрасное, прекрасное, чтоб его, настроение. Хлоя громко обратилась ко всем слышащим.
— Мне нравится каждый из вас. Я вас всех люблю, поэтому будьте счастливы, мои дьяволята! Каждого из вас Чёрная Каракатица сегодня ночью угощает! Пейте, что хотите, сколько хотите. Зовите тех, кто вам дорог! Кого только хотите! И хотя бы сегодня забудьте всё, чего вы когда-либо боялись! Будьте прокляты, мои любимые!
Хлоя выпила напиток и не глядя швырнула колбу за спину. Толпа обрела дыхание, которого не было, пожалуй, никогда. Вечер превратился в праздник. Первый этаж слился со вторым, а второй с первым. Существа тут же принялись судачить, рассказывать друг другу о том, что произошло, и просить налить им выпить чего повкусней! Бармен так быстро метнулся за рабочее место, что по всему заведению пролетел сквозняк.
А за самой Хлоей увязались Словечко, Четвёрочка и Грифель. Пока сердцебиение Каракатицы многократно ускорилось, они вышли наружу, но по лестнице не спускались. Все гости находились внутри. Стоило ли надеяться, что кто-то ещё выйдет сюда, пока есть возможность урвать бесплатный напиток, да ещё и не один? Очевидно же.
— Ты устроила всем такой хорошущий вечерняк. Феерия! — сказал Грифель, а Словечко добавил:
— Да, прямо праздник всех цветов! Они даже, наверно, и не заслужили такого!
— Глупости. Это ведь краски жизни, пусть и простые. Вкус сиюминутного счастья важен всем без исключения. Иначе кто мы вообще без него такие, а?
— Нет-нет, ну раз ты так говоришь…
— …то я верю. Ты не дурочка какая чтобы я сомневался в истинности твоих слов.
— А зря. Ты ведь среди людей жить собрался, разве нет?
— О, да. Ещё как собрался.
— Тогда не доверяй ни миловидным девицам, ни даже тем, кто уверенно стелет.
— Стелет? Чё?
— Это значит “рассказывает”, — объяснил себе Словечко.
— Да. Ты думай своими головами. У тебя их аж три.
— Но тебе же можно верить?
— Мне тем более нельзя. Я ведь твоя подруга. А значит ближе других. Так что купайся в лучах моего счастья, но как случится что — смотри в оба.
— Я постараюсь. В таком случае я не верю ни единому твоему слову!
— Нет, ты молодец, конечно, но суть в другом, — непринуждённо возразила Хлоя. — Что же с вами так сложно?
— Извини, но это с вами, с вами сложно! Я проверял. Будешь такую штуку? Люди научили меня классной штуке.
Существо протянуло смятую папироску, которая выглядела так, будто чудом уцелела после какой-то непередаваемой катастрофы.
— Ух ты, откуда?
— Я недавно переиграл одного доходягу, — гордо заявил Словечко. — Его кучка этих вещиц против моего прекрасного колпака. И как итог — вот. Бери!
— Нет. Спасибо. Я раньше увлекалась, но потом с одним упёртым другом поспорила, что будем курить всего по одной штуке в год.
— Ого, по одной? А я три в день выкуриваю…
— А я одну… — влезла Четвёрочка, а Грифель добавил:
— А я не курячу, и вам не советую.
— И что, и что? Ты победила упёртого друга?
— Нет. Уже третий год тянется. Мой друг уверен, что в спорах он не проигрывает, но как-то я ему докажу обратное.
— Ладно. — Словечко передал папиросу Четвёрочке и сам взял одну. — А по людям, дорогуша, ну что тебе сказать? И у вас, и у нас, все разные. Встречал хороших, а были те, кто на меня с палкой напал. Понятно, что нужно искать подходы, но для этого нужно, чтобы на тебя не кидались при первом взгляде. Только как это сделать, как думаешь?
— Даже не знаю, что тебе сказать. Наверно, просто не дрожи перед ними и старайся не выглядеть слабым, потому что этим воспользуется почти каждый. Я, знаешь, не сильно их люблю. Людей, в смысле. Хоть я постоянно с ними общаюсь, знаю целую кучу собеседников и очень много контактирую с ними по разным причинам, но… не знаю. Не моё совсем.
— Ух ты. А зачем же ты с ними общаешься? Ты их не боишься?
— Нет, не боюсь. Знаешь, мы все играем в такую игру. И меняем лица в зависимости от ситуации. И если ты очень хорошо умеешь это делать, то никто не поймёт, боишься ты его или нет, радостно тебе или по-настоящему паршиво. И с палкой на тебя не нападёт, будь уверен. Потому что испугается.
— И что, ты тоже играешь?
— Конечно. Я играю в неё лучше всех. Ещё лучше, чем в “Мельницу”. И тебе тоже нужно будет играть в эту игру.
— Как, мне тоже? — он звучал наивно, как пятилетний ребёнок. — А зачем?
— Что значит “зачем”? Потому что люди тебя съедят, если ты будешь слабым, я же уже сказала.
— То есть как съедят? — охнули все трое. — По-настоящему?
— А как ещё едят? — Хлоя пожала плечами. — Такие вот мы интересные. Играем, прячем ручонки за спиной, и до последнего момента не поймёшь, что там.
— Мне жутко от этого. Меня разные дикие тени хотели съесть, но люди… Я же хочу быть их другом. Им должно это нравиться.
— Дай одну.
Хлоя взяла папиросу и разломала её пополам. Она начала скатывать содержимое в шарик, чтобы руки пахли табаком. А второй рукой легонько, не переходя грань, хлопала друга по щеке.
— Не рассчитывай на многое. Тебя ударят, Словечко. Очень больно по твоей маленькой щёчке, так, что ты аж упадёшь. Ты обидишься на них, но встанешь. И тебя пнут ещё раз. И вот так опять и опять. Пока ты не ударишь кого-то другого. Такого же маленького и слабого, как сейчас ты. Вот когда ты очень-очень сильно ударишь кого-то по его щёчке, и тебе это понравится — можешь вообще никого не бояться, кроме себя самого.
— Мне это не нравится. Я вот так не хочу.
— Тогда просто играй в игру. Ты упадёшь на пол от удара, да и ладно, это не повод не улыбнуться. Или ударив кого-то, попробуй изобразить лицо, как будто это тебя ударили. Очень хорошо играй, чтобы, когда тебя спросят о том, притворяешься ли ты, ты сказал “нет”, и сам себе поверил. Ты научишься, малыш, я уверена. Вопрос времени. Я научилась и сейчас играю лучше, чем когда-либо сможешь ты. Потому что, может, это лучшее, что я умею делать. А может, и единственное.
По тому, как резко замолчали все трое, было слышно, что Словечко расстроился. Мало того, скорее всего, и испугался. Бедняга уже постепенно втягивался в одну затяжную партию на всю жизнь, где совсем не каждый подбодрит его после неудачного хода. Нужно самому. Потихоньку.
— Если мне кто-то делает плохо — я ему об этом скажу. И я ни за что не перестану хмуриться, если кто-то плохой. А если кто-то хороший, то перестану. Разве это не работает?
— Нет. Если ты не будешь играть, то и подружиться ни с кем не сможешь.
— Должен быть другой выход. Не понимаю я вас. Не понимаю, зачем вы так делаете.
— Я тоже. Не помню даже, когда всё это началось. Но знаю, что иначе никак.
Хлоя устала. Ей бы “Ядро наружу”. Сразу два, чтобы и в мозг, и в сердце. Или два раза в сердце, но насквозь. Да. Так даже лучше.
— Тогда и я попробую играть. И что… что, ты ни одного человека на всём белом свете не любишь?
— Нет, почему? Я люблю родных. Свою семью и некоторые исключения, скорее так. С ними… легче.
— С ними не нужно играть в ту игру, да?
— С ними в неё играть легче. Просто легче. И на этом всё.
— Ну а себя любишь?
— Себя?
Такие вопросы ставили Хлою в четыре тупика. Куда ни поверни — стена. Всё что касалось себя самой, было куда менее однозначным, чем любое из её ощущений. И почему-то, когда спрашивали о ней самой, неважно, любовь это к себе или просто вопрос об интересах, ей становилось неприятно. А кому нужна скованная мямлящая фигура перед собой? Нет, ну хоть кому-то она нужна?
— Не знаю. Наверно, средне. У меня нет мнения на этот счёт. Главное, что ты мне нравишься. С тобой хорошо даже просто поболтать. Ты — мой любимчик.
Она сказала это с правильной интонацией. Той, которая развеивает атмосферу и не звучит умерщвляюще. Мол, всё плохо, но стоило бы сделать вид, что всё просто прекрасно.
— Спасибо.
— Я тебя прошу. За такое благодарить не нужно.
— Нет, спасибо большое. И знай, я прислушаюсь к твоим словам. Про людей.
— Всегда обращайся за бесплатным комплиментом или советом. Мы ведь друзья? — улыбнулась Хлоя.
— Ну, конечно, друзья! Слушай, а ты утром уйдёшь? Или уже? Просто хочу, чтобы ты меня научила играть в “Жизнь”. Как ты растягиваешь уголки губ, когда тебе плохо? Смотри, вот так, да? Можешь научить, или ты уже домой?
— Уже. Уже пойду, потому что холодновато. Хорошо, хоть идти недалеко, — сказала Хлоя и снова зашла в Чёрную Каракатицу. — Пойдём, покажу.
— Больше не пей воду, — буркнул Получучеловечек, ведя меня за собой по темени. — Ясно?
— Прости?
— Даже если она предложит — не пей воду с озёр. Эта вода не для тебя.
— Почему?
— Потому что это всё, что осталось. — Пу́гало выдержало паузу, будто само пожалело о том, что сказало, и решило поскорее сменить тему.
— А ещё тебя надули, но ты этого даже не заметил. Надули, понял?
— Меня…
— …обманули, говорю. Глухой? Мой источник не просто анвальт, поэтому не вздумай её сравнивать с тем отребьем в Чёрной Каракатице. Они ей неровня, потому что они просто анвальты и точка. А она — нет.
— А кто твой источник, если не анвальт?
— Не “не анвальт”, — проводник звучал всё раздражённее. — Ты вообще слушаешь? Она не просто анвальт. Это значит анвальт, но не просто.
— А как ещё?
Пу́гало задумалось и даже остановилось. А когда оно заговорило, то голос задрожал так, будто он говорил о чём-то настолько важном и хрупком, что даже слова могли сделать больно.
— Источник, он… Целая сущность. Это они там в Каракатице просто существа, а это — сущность. Только никому не говори.
— Хорошо. А ты? Ты тоже существо?
— Конечно, а кто же ещё? И ты, и я — просто существа.
— А в чём отличие от сущности?
— О-о-о… — мечтательно потянул он. — Это как целый лес. Я очень давно знаю и люблю этот лес. Но я в нём простой обыватель. Считай, обычное деревце. Меня можно найти и срубить. А мой источник… Она — листья каждого дерева, в том числе и моего. И её ты не срубишь, потому что разве листья кончаются там, где кончается лес?
— Ты один-единственный. И я один-единственный.
— Да-да! Вот мы просто человек и просто Получучеловечек. Ты абсолютно прав. Единственное число! А мой источник — его ты топором не возьмёшь, ведь он лес. А лесов очень много на свете. Пока живы листья, жив и он. Поэтому, пожалуйста, не ставь её наряду с обычными дураками.
— Хорошо. Я и не думал с кем-то её сравнивать.
— О, и никому не говори, что я тебе это сказал.
— Ладно.
— И про воду не говори! Просто не пей её. Хотя нет, пей, но немного. Совсем чуть-чуть. Если источник даёт тебе воду, значит, ты имеешь право. Я верю ему.
— Если это не какая-то лесная тайна, можешь рассказать, почему ты её так ценишь?
— Мой источник?! — растерялось пу́гало и почесало голову. — Ну… Если вкратце, то она разрешает быть мне рядом с собой, когда я умираю. Поэтому я никогда и не умираю по-настоящему.
Получучеловечек говорил о Нэринэ с трепетом, который невозможно было пропустить мимо ушей. О таких историях не нужно даже спрашивать — они существуют так давно, что можно было бы выучить. Одного из них жизнь выжала досуха, что тот был тоньше бумаги, а вторая его напоила. Оказаться с кувшином жизни возле умирающего тоже нужно уметь. А самой стать этим кувшином — так тем более.
Я невольно натолкнул пу́гало на вдохновляющий диалог с самим собой. Оно отвечало на заданные вопросы, довольно чувственно рассказывало о Ласковом Лесе, а я шёл сзади и успел начудить целых пять бумажных птичек. Получучеловечек тут же потерял какой-либо интерес, только деревья остались позади.
— О, вау. Вот и Каракатица. Припёрлись.
Чучело с опаской посмотрело по сторонам, дважды глянуло через плечо и потом перешло на шёпот.
— Я тебя сюда больше не приведу, понял? Просто уберу следы и скажу, что ты не нашёл дорогу. Если только не поможешь мне в одном деле.
Оно ещё раз осмотрелось и заговорило даже быстрее, чем до этого.
— Завтра после полудня на этом самом месте. И только вздумай не прийти, бумажная птичка.
Получучеловечек не дожидался ответа и быстро побежал прочь. Я только смотрел ему вслед, но в какой-то момент взгляд опустился недопустимо низко, и проводник стал как вкопанный.
— А ну быстро поднял глаза!
Достаточно было их просто закрыть, чтобы деревянная палка опять превратилась в сказочные ноги, которые, судя по всему, не каждому суждено увидеть. Получучеловечек убежал в лес.
Траур в семи цветах: День 5. Часть 1
ДЕНЬ 5
Прогулка у озера шла на пользу всем. Здесь было уютно и приятно. Кельхи для разнообразия предложила пойти именно сюда, и все охотно согласились. Не всегда же торчать в Каракатице, в конце-то концов.
С той стороны, что дальше всего от дорожки, змеюшка нашла чьё-то тело. Словечко сразу нарёк его бездыханным, хотя оно и дышало, и изредка постанывало. Четвёрочка охала и ахала столько, что всё это вылилось в слёзы, и пришлось успокаивать. А тело — вообще не пойми чьё: низкорослый мужчина с горбом на спине, который крепко-накрепко обнимал высокое пугало. С ним и говорить пытались, и по щекам шлёпали, и трясли — ничего, даже глаза не открыл. Грифель решил испробовать свой метод, которому его научил один “умнец”, о котором нельзя разговаривать. Грифель несколько раз прошёлся пальцем по мокрому языку, а после засунул его в ухо мужчине и хорошенько прокрутил. Тот же результат.
Тогда было решено убрать бедолагу из-под солнца, опереть на чучело, что валялось рядом, и дать воды. Все с волнением отошли от тела, но больше сделать ничего не могли. Хлоя предположила, что, скорее всего, мужчине кто-то сильно врезал, и все налетели со своими вопросами.
— Расскажи, расскажи ещё! — упрашивали они по очереди.
— Да! — закивал Словечко. — Вот за что его так могли, ты не сказала! Что люди не любят? Я не хочу схлопотать так же. Мне уже как-то врезали разок. Но я не знаю, что я сделал не так!
Они сели под одним из фиолетовых деревьев.
— Ну, знаешь, есть просто уйма вещей, за которые вас могут обидеть. Глянете не так — стукнут. Да что там глянете, им может даже не понравиться, как вы выглядите. Как говорите. Есть совсем недалёкие, которым только покажи кого слабее, так они не погнушаются оставить пару синяков. Ну а если вы думаете, что между вами всё хорошо, то тоже будьте начеку. Причин почему вас могут невзлюбить друзья, тоже много.
— Как?! Что за причины такие?
— Ложь, например. Если заметят, что лжёте, то вы покойники. Дружба разрушится, будьте уверены.
— Дружба рушится только из-за ложи? — протянул Грифель.
— Не только из-за неё. Вы можете просто надоесть. Будете делать всё, что можете, а друг просто махнёт на вас рукой и уйдёт дружить с кем-то ещё. Или заметит вашу наивность и всё.
— Что всё?
— Сделает вам очень-очень больно. Вас, что, никогда не предавали? Бросьте, вы и сами наверняка это делали.
— Я хитрила иногда, — задумчиво призналась Кельхи. — Иногда приукрашала кое-что, потому что чувствовала, что это хотят услышать. Но нет, с предательствами я не сталкивалась.
— И я.
— Я тоже нет.
— А я сталкивамся! — все уставились на Грифеля. — Помните, в Каракатчицу зашёл старый, он просил выпивалки, а сказали, что никакой выпивалки нет? И он кричал: “Это предательство какое-то”! Значит, наш наливайчик его предавал!
— Нет-нет-нет, — строго поправила Кельхи. — Он крикнул: “Это издевательство какое-то”. Я там была, я помню. А вот ты перепутал.
— Это не одинаковое, да?
— Нет.
— Он не предавал?
— Нет.
— Значит, просто издевал, — расстроился Грифель, до последнего надеявшийся на настоящее предательство со стороны трактирщика.
— Да. Поэтому постоянно быть среди людей опасно. Не доверяйте всем сразу. Вообще поначалу не доверяйте никому.
— А вот у меня есть недавняя мечта, — Кельхи начала скромно, но в тоне её голоса было слышно — ей это важно. — Я хочу поцеловать человека. Вот если я его поцелую, и он от меня не убежит, значит это очень нужный человек.
— Фу-у! Зачем? — поморщилась Четвёрка.
— Людям важно это! Они не целуют всё подряд. Я видела, как они это делают и оставляют послеобразы. Я их тихонько съела потом, но дело не в этом. Дело в другом, правда, Хлоя?! Поцелуи ведь не делают все-все со всеми-всеми?
— Нет, все-все со всеми-всеми не делают. Но лучше спрашивай человека перед такими вещами.
— А я вообще, может, буду ждать, — гордо заявила змейка. — Пока меня первую не поцелуют. Вот я даже уже решила, что буду. Точно буду.
— А меня вот такое не интересует. Мне интересно кое-что другое. — Словечко сложил ручки вместе и жалобно посмотрел на подругу. — Ну, пожалуйста, ну научи меня играть в “Мельницу” так же хорошо, как ты. Пожалуйста! Я буду выигрывать нам разные подарочки.
— Например, счёты из слоновой кости.
— Или изюм. Я пил изюмный сок и изюмный чай!
Словечко нахмурился ещё сильнее обычного и тут же дал подзатыльник своему глупому себе.
— Не бросай ты такие взгляды. Мне кажется, иногда тебе бывает стыдно за самого себя. Грифельную часть, по крайней мере.
— Иногда бывает. Когда я не управляю этим собой напрямую, то вылетают глупости, что позорят нас. А с людьми так негоже. Никто не даст второго шанса, так ведь ты говорила?
— Да, правильно. Нужно ошибаться как можно меньше.
— Вот научи меня играть, и я никогда не буду ошибаться. Ты же так быстро научилась играть как лучшая из лучших.
— Нет, — крякнула Хлоя, легонько хлопнув существо по плечу. — Ребята, здесь никакого секрета нет. Я с детства знакома с этой игрой. И играла очень, очень много. У нас были специальные заведения по разным интеллектуальным играм, и в своё время я добилась там очень больших успехов.
— Вот, значит, как? Ну, я так и знала, что ты Увы-и-аху специально сказала, что не умеешь играть. Чтобы он поверил тебе. Я так подумала, но почему-то сразу отмела этот вариант!
— Моя ты умница.
— Так ты соврала всем ради своей выгоды?! — тревожно воскликнула Четвёрочка.
— Что? Нет! Да разве же это ложь? Кельхи, ты считаешь это враньём?
Змейка сразу уставилась вниз и смущённо пожала плечами.
— Я каждый раз давала слово играть честно и говорила, что ложь мне претит, помните?
— А, да! Да, я помню. Значит, нет, ты не врала. Я так и подумала, что ты не могла никого обмануть… Вот…
— Ну, тогда хорошо, — кивнула Четвёрочка, а за ней и все остальные. — Что, устроим сегодня весёлый вечерок, а?
— Однозначно нет.
— Нет? Как, совсем нет?
— Вот совсем-совсем. Знаете, я порядком заигралась и сама это прекрасно понимаю. У меня есть неразрешённые дела.
— Больше не пить? — охнул Словечко, а за ним и остальные.
— Больше не есть? И даже не играть?
— И не быть красивой? Подожди, ты что, больше не будешь красивой?
— Буду, — рассмеялась Хлоя. — Нет, по другому делу. Кельхи, помнишь, я тебя спрашивала о воришке голосов?
— Ага.
— Ничего нового в Каракатице не слышно?
Пока те говорили о серьёзном, Словечко настойчиво вцепился в одежду Хлои и просил рассказать, о чём речь. На него обратили внимание только после того, как Хлоя попросила Кельхи разузнать этим вечером побольше.
— Ну пожа-а-а-алуйста. Очень прошу!
— Что же ты такой доставучий?
— Я любознательный. Хочу знать, да побольше!
— Любознательный мой, хорошо. Отцепись от флайо, пожалуйста. Вот так, спасибо. Ты слышал о чём-то вроде… массовой немоты? Люди в городке перестают говорить, и все следы, дай небо, чтоб они были верными, привели меня сюда. Проблема тянется уже далеко не первый день.
— Что за проблема?
— Немота, говорю же.
До тройки будто разом дошло.
— @-@-@.
— Ꭿ-Ꭿ-Ꭿ!
— А-А-А, так вот, в чём дело.
— Меня, признаться, удивляет ваше аканье. Есть какие-то догадки?
— А что там гадать? — начал объяснять Словечко. — Совсем недавно мы и говорить-то не умели. Откуда ты думаешь, мы так быстро поняли вашу речь? Кельхи, а ты что, прозевала, этот момент?
— Я вообще спала, понял? — застыдилась та. — Проснулась и поняла, что могу говорить. И нечего талдычить, что я вечно сплю. Нечего!
Хлоя положила руки на плечи существа и взглядом попросила продолжить. Тот пожал плечами так, будто всё само собой разумелось.
— Да нам её подарили, эту вашу речь. С чьими-то голосами, со всеми словами. Я не знаю каким таким невероятным образом, но, не зная совершенно ничего, за один миг я почувствовал, будто всю жизнь на этом языке общался. Это потому, что речь украли у людей и подарили нам.
— Так, хорошо. А ты знаешь, кто именно её украл и как мне с ним поговорить? Мне это очень нужно. Позарез.
— Я знаю, кто украл. Но не знаю, как вам поговорить.
— Как знать, где живёт король, но не мочь к нему прийти.
— Как видеть солнце, но не знать, как до него дотянуться.
— Без балагана, пожалуйста! — прыснула Кельхи, хотя ей тоже было интересно. — Так а кто украл, а? Кто?
Маленький анвальт взял Хлою за два пальца и потащил за собой. Они сделали не больше пяти шагов.
— Она. — Словечко посмотрел вверх и ткнул пальцем в небо. — Радуга. Это всё она.
— Радуга?
— Да. Только не делай ей плохо.
— Она же заботится о нас.
— Кормит и защищает от злого мира.
— Не бей её.
— Товарищи, сейчас — пауза. Я, конечно, тоже сумасшедшая, как и вы. Но…
— Но не веришь, да?
— Пока я не знаю, как выразить мысль. Кельхи, что думаешь?
— Я знаю радугу и люблю её. Но не представляю, как она у кого-то что-то украла.
— Радугу нужно просто понять. По-своему, знаешь. Даже мы не все смогли её понять.
— А если не можешь, тебе поможет кто-то, кто это делать умеет, — добавила Четвёрочка. — Но это большой запрос. Ты же завсегдатай, Кельхи, как ты могла такого не знать?!
— При мне об этом не говорили!
— Говорили, просто ты опять спала, небось!
Они начали ворчать друг на друга, но Хлоя пресекла ссору на корню.
— Да-да, так вот. Понять радугу — это запрос очень большой. А большие запросы — высокая цена. Сама понимаешь, у кого попало такие знания не выведаешь.
— И вот мы здесь хоть неплохие игроки, но настоящие профессионалы первыми в бой не лезут.
— Я апще игра не умею, — вклинился Грифель.
— Ребята, помедленнее.
Болтунов иногда нужно было останавливать, иначе это превращалось в диалог, где Хлоя могла и не участвовать. Благо Кельхи в этом помогала.
— Мы просто хотим помочь. Но хотим и обезопасить.
— Ты помнишь, с кем ты ещё не играла?
— С существом, у которого огромная страшная голова.
— Арэпо не играет, он не местный. Раз уж на то пошло, так он ещё и слепой.
— И немой, да-да!
— Тогда с хныкающей куколкой, что тонет в своих слезах. Забыла его имя.
— Он малютка и до сих пор убитый горем. Ему совсем не до игр. Думай лучше.
— Деревяшка, да? Та, что вечно сидит в стороне?
— Ага. Она.
— Она-она! А ты знаешь историю о ней?
— Это называется легенда, не история.
— Или миф? Не так важно, да? Так знаешь?
— О, я знаю! — присоединилась змейка. — Я поняла, о чём вы. И да, я тоже в него верю!
— Пожалуйста, кто-то один. Кто у вас там в мифологии специализируется, тот пусть и рассказывает.
— С ним никто не играет. С Деревяшкой, — Словечко сразу взял инициативу на себя. — А знаешь, почему? Все ведь думают, что это люди из деревни рассказали нам об этой игре, а тем людям другие, с больших городов. Но только, поговаривают, это не совсем так. Тот, кого ты назвала Деревяшкой, — очень древняя сущность, Хлоя.
— Очень-очень! — восторженно процедил ⬛️️.
— И это он придумал много игр когда-то давно, а потом подарил их разным древним народам. И людям тоже, можешь себе представить? Ты думаешь, сколько ему лет? Он же дерево, а они переживают людей, переживают анвальтов и многих других. Деревья — очень древние существа во всех мирах.
— Во всех мирах, да не все деревья! — крикнула 4, но Кельхи заткнула болтунью одним лишь взглядом.
— А это уже всё, конец. Я рассказал всё, что знаю. Дальше ты сама думай, как понимать радугу. Он — её близкий друг, но его ты не переиграешь. Он же придумал игру, можешь себе представить? А вот договоришься ли с ним? Это уже вопрос. Если нет, то ищи свой способ понять радугу. С ней можно поговорить, её можно увидеть, а можно даже коснуться. Их много, способов этих. Настолько много, что слов не находится.
— Что цифры разлетаются.
— И расползаются цвета!
— Ну да, — самодовольно улыбнулась Хлоя. — Только я ведь тоже полна сюрпризов, сами знаете.
— Верно, но у всего есть предел. И у тебя тоже.
— Словечко, чудо моё, ты поверишь мне, если я зазнаюсь и скажу, что единственная, кому я могу проиграть, — это я сама?
— Но ве…
— Поверишь или нет?
— Поверю… — виновато заключили все разом.
— Мои вы милые. Мне это, знаете, важнее, чем может показаться. А пока давайте возвращаться. Мне здесь становится прохладно, а оттого противно. Чувствуете?.. Ах, точно… — замялась она. — Из вас ведь только Кельхи ощущает холод. Забыла эту тонкость.
— Извини, конечно, но я тоже очень даже чувствую прохладу и жар, — заметила Четвёрочка.
— Всё, что я знаю о температуре — что это существительное, — закончил Словечко.
— Ребятки!
Грифель крикнул так, будто волка увидел. От неожиданности Хлою даже передёрнуло. Все уставились на анвальта, что ещё какое-то время чесал голову.
— Скажите, а вот “гладь” — это глагол?
— Ты пришёл! Человек с перьями! Это хорошо, что ты пришёл.
— Пришёл. Сильно скучал? Только честно.
— Ага, да. Невероятно просто. До глубины своей соломенной души. Хватит острить, идём.
Тот намылился в другую, непривычную для меня сторону. Мелодичные следы быстро остались позади.
— Погоди, мы всё дальше от норы отходим.
— Знаю. Так, раз уж ты пришёл, то должен знать, что следы к норе я бы не убирал. Ну, если бы ты отказался явиться на встречу со мной. Только никому не говори, хорошо? Сам понимаешь, что, убери я следы, и тогда бы мне пришлось врать своему источнику, что ты потерялся. А это невозможно! Никогда-никогда. Даже думать об этом не смей.
— Поэтому ты просто решил блефовать?
— Да. Тебя обманывать мне никто не запрещает.
— Тебе бы в Каракатице играть с такими навыками. Там тоже любят хитрить.
— Не пойду я туда! — по его возмущению было слышно, что эта тема ему далеко не безразлична. — В этот свинарник, в этот… Да что ты такое говоришь вообще? Мы же разные с ними.
— Почему? Что в вас такого разного?
— Элементарно. Я — другой.
— Какой? Нет, мне правда интересно. И ты интересен, и они, — я пытался говорить мягко и учтиво, надеясь, что тон волей-неволей успокоит соломенного. — Поэтому расскажи, если не секрет какой.
— Не секрет, просто никому не говори, ладно? Я — тихий житель леса. Очень часто ошибаюсь и учусь на своих ошибках. Не паразит и не трус. Шагаю по этому большому странному миру.
— А они? Не шагают, что ли?
— Не шагают. Мерзкие и шумные. Забыли, кто они есть. Каждый из них. Каждый без исключения, чтоб их!
Если такие, как он, умели злиться всерьёз, то это был тот самый момент, когда эмоции летели наружу. Уморительное, признаться, зрелище, при всей серьёзности ситуации.
— Одно веселье на уме. Говорят друг с другом на языке людей. Украденным, можешь себе представить? Они эту речь не учили, они её украли, а свою забыли!
— Могу. А ты? Откуда знаешь наш язык?
— Ну коне-е-ечно! — накрутил он себе. — Ты подумал, что я тоже вор, ну конечно. Ну естественно! А знаешь, что я скажу? Вот ещё! Я забрал голос у человека по согласию. Он сам мне его отдал. А она, — Получучеловечек показал пальцем вверх, — воровка! И все её покрывают, все делают вид, что ничего не случилось. Ты меня вряд ли поймёшь. Ты пусть и пернатый, но человек. До мозга костей человек. А я людей…
Пугало не продолжило и с мрачным молчанием плелось вперёд.
— Не любишь?
— Я не доверяю им. И побаиваюсь. Но не всех. Не всех и, может быть, не всегда. Человек вряд ли это поймёт.
— Смотри. Удивительно?
Я достал страницу из широкого кармана, та в полёте сложилась в облачко и пролетела перед Получучеловечком.
— Что в этом удивительного?
— Вот и я абсолютно согласен. Сущий пустяк, по своей сути. Но среди людей есть те, кто не любят фиолетовых ворон. Ладно ещё белые вороны, это хоть куда ни шло. Но фиолетовые… Но ты бы знал, сколько людей скалит зубки, когда видит применение аромата. Даже если это только тучка из бумаги. Просто много кто любит лишь то, к чему привык. И не нужно его за это винить.
— А что предлагаешь, дать им время? Тогда они меня на руках носить будут?
— Не уверен, что время поможет. Тут уж человек либо любит цветных ворон, либо нет. Тебе нужны первые, а вот вторых, кто непохожих на себя не приемлет, лучше избегать. Поэтому мы с тобой пусть разные, но для обычного человека — всё те же вороны странного цвета. Только чур я белая, хорошо?
— Ну, забирай. Тогда я буду фиолетовой.
— Вот и всё. Гнездись подальше от любителей сугубо привычных окрасок. А если всё же докопаются, то хорошенько клюнь в глаз и улетай!
Я рассмеялся просто потому, что стало по-настоящему забавно. Наверно, лучшая аналогия, это если бы Получучеловечек огрел кого-то по голове своей широкой деревянной ногой. От образа ворчливой вороны тоже хотелось улыбаться. Представить только, как она летает возле чьей-то головы, постоянно ворчит, и смех сам накатывает.
— А я возьму да клюну. Только я тебя сюда позвал не для того, чтобы воронам цвета подбирать. Если уж к делу, то мне нужна помощь. Так, немного подсобить, не более того.
— Я это понимаю. Потому и пришёл.
Существо начало не сразу и, видать, хотело выдержать паузу. Чтобы все плохие мысли остались позади, и начался какой-никакой разговор. Я не подгонял.
— Дело в том, — поспешил объяснить анвальт, — что мой источник, он ведь не бесконечен. Он часто голодает, хоть по виду не скажешь. Из-за голода он болеет, а из-за болезней и его дом может пропасть. Я не хочу, чтобы в норе исчезал свет, высыхала вода или морщились листья. Тогда в лесу останусь я один, да и то, без леса.
— С Нэринэ что-то случилось?
— К ней приходит всё меньше людей и анвальтов. Раньше было куда больше, у всех в головах были вопросы, а сейчас будто растворились. Я не знаю, почему так произошло. Но послеобразов уже не хватает. А она не хочет покидать свой дом. И отказывается пугать людей или животных даже ночью. Я её прошу, прошу, но она не слушает. Только никому не говори, что я тебе рассказал, хорошо?
Существо сделало паузу и явно ждало моих слов, но я лишь коротко кивнул и продолжал слушать.
— Я хочу принести ей послеобразы, иначе её ждёт беда. Дом расклеится, а она погибнет. И тогда будет трагедия. Боюсь это допустить.
— Хочешь привести ей людей, послеобразы которых можно взять?
— Да. Да, людей! Но не приводить, а пойти к ним, людям. Туда, где их много, чтоб подолгу не искать. Я уже даже всё продумал. Мы напугаем их так, чтобы не могли стоять на земле. Если тебе лень пугать, мы можем бить их палками. Я ведь умею быть шкатулкой для звуков и для целых слов. Даже для послеобразов могу. Всё можно уместить между моей соломой. Но я не знаю, куда идти и где поджидать людей, чтобы напугать и забрать то, что нам нужно. Я плохо с ними знаком. Но мало кто из людей любит анвальтов и… всех других необычных ворон. Поэтому я боюсь идти один.
— Погоди. Получучеловечек, в твоей идее есть большой просчёт.
— Какой такой?
— Нэринэ не нужен чей-то страх. Не корми её тем, что она откажется есть. Пожалуйста.
— Нас много кто боится, поэтому это самый лёгкий способ. Если я заговорю, то людям станет не по себе. Я могу даже истошно завопить.
— Ну а дальше?
— А дальше принесу послеобразы страха. Источник уже не сможет отказаться, если я принесу. И съест. И ей станет легче.
— Нет. Это плохой вариант.
— Почему нет? Тебе так жаль своих сородичей?
— Твой источник — редкого поля ягода. Мне ли тебе это рассказывать? Захоти она просто наесться, мне бы ещё в первый визит не посчастливилось бы. Ей нужно другое.
— Не послеобразы? Это ты имеешь в виду?
Он подождал, пока я закончу складывать свои фигурки. Я бросил бумажных птиц себе за спину — куда упадут, там и будут жить.
— Другие послеобразы. Я покажу. У тебя хорошая идея, поэтому я, конечно, помогу. Просто сделаем твою задумку лучше. Я знаю хорошее место, где тебе точно понравится.
* * *
По пути пу́гало рассказывало много о себе. Настроено оно было куда дружелюбнее, чем во время всех предыдущих встреч. Это чучело было из тех, с которым лучше избегать некоторых тем. Себя Получучеловечек не считал кем-то особенным, но рассказывал всё, что считал уместным и хоть сколько-то интересным. Помимо настоящего имени, о котором спрашивать было просто недопустимо, были и другие любопытные вещи, которые толком-то и секретами не являлись.
Получучеловечек оказался собранным из ещё более странной соломы, чем я думал изначально. Прямой взгляд оказался его врагом, и дело было не только в ногах, которые пропадали, если посмотреть на них. Стоило глянуть на рот, тот становился зашитым, и Получучеловечек терял возможность говорить. Руки превращались в ветки, глаза — в камешки, уши покрывались воском, и всё это от одного прямого взгляда. Мне стало любопытно, какой он, этот Получучеловечек, когда на него никто не смотрит прямым взглядом? Какие у него ноги, какое лицо и всё остальное? Не посмотришь, оказалось, — не узнаешь. А посмотришь — ровно то же самое.
— А я и не анвальт вообще. Я — фаальви, понял? Fahalvienh! — произнёс он уже на своём.
— Фаальви? А разве фаальви — не дикие сущности? Нэринэ говорила, что они опасны.
— Не все. Мой источник спас меня и даёт мне часть энергии, поэтому я не одичал.
— Но вот это, — я окинул взглядом своего спутника, и тот замер, — не настоящий ты?
— Настоящий. Самый что ни на есть настоящий, просто не постоянный. Когда я заканчиваю все свои дела, я тоже становлюсь таким, чтоб твой глаз не мог меня увидеть.
— Как солнечный зайчик в пустыне.
— Да. Для слепого человека с завязанными глазами. Вроде того.
— Ты один такой в лесу?
— Как знать, как знать... Пока что других разумных фаальви я не встречал. Только одичалые.
— Сложно тебе, наверно, — невесело хмыкнул я, — с такими собратьями жить.
— Мы друг другу не мешаем. Они не вызывают эмоций у меня, а я у них. И вообще, я живу в почве, а они на ветках и поверхности. И вообще-вообще, я обитаю в Ласковом Лесу, а они — в Хищном. Мы редко пересекаемся. Только ты, это, никому не говори, хорошо?
Траур в семи цветах: День 5. Часть 2
Маленькая кладовка была пропитана горем и всхлипами. Хлоя только зашла и тут же увязла во всём этом. Закрыла дверь на щеколду, и снова налетела кромешная темнота. Кельхи сидела в углу, обнимая свои коленки.
— Хлоя, извини… Я сейчас не готова веселиться. Прости, пожалуйста.
В словах стыд, мольба и страх. С метанием между словами и молчанием. Хлоя села на колени и взяла её за руки. Тёплые. По-настоящему живые.
— Совсем плохо?
— Кошмар. Хочу, чтобы было легче, а не получается. Хуже и хуже.
— Держи. Вот, — в пальцах страдалицы оказалась папироса. — Ты, как, умеешь вдыхать?
— Ну да… Да, умею. А зачем мне это? — Кельхи не поняла и съёжилась.
— Просто вдыхай и медленно выдыхай. Оно поможет.
От мимолётного огонька, что подпалил кончик папиросы, у бедолаги даже мурашки пробежали. А потом огонёк исчез. И он, и мурашки, и вообще всё-всё-всё. Даже Хлоя, наверно, куда-то пропала. Только тлеющий оранжевый кончик был живым. Им двоим так по-детски, аж до слёз захотелось стать таким же ярким огоньком. Какое-то невозможное желание. Какое-то совсем наивное.
А потом заструился дым. Невесомые волны, скользящие по чёрному. Серые клубочки — это, конечно, не белый свет в конце тоннеля. Но уже не кромешная темнота. А это бывает ох как важно.
— Хлоя, ты здесь?
— Да.
— Ты пришла, потому что не хочешь веселиться?
— Правильно. Не хочу. Будет время веселья. Просто потом. Сейчас хочется настоящего. Поделишься?
Кельхи сглотнула и поджала губы. Не разрыдалась. Дым почему-то не хотел, чтобы она плакала. Начала быстро дышать, но подалась в сторону Хлои. Они обе сидели, поджав колени: одна сломленная, а другая несломимая.
— Это будет наш секрет, хорошо?
— Никому.
— Поклянись всей нашей дружбой, что ты никому не расскажешь. Своей жизнью поклянись.
— Я клянусь.
Кельхи всхлипнула ещё всего пару раз. Набралась сил и продолжила.
— Близкое мне существо влюбилось в одного человека. Не знала, как найти его взаимность. Спрашивала советов у нас, но никто не знал, как помочь. Кроме одного. Он дал подсказку. Скажи, Хлоя, что бы ты делала, если бы хотела, чтобы сердце любимого человека стало твоим? Ты бы сдалась?
— Я бы получила это сердце. Любой ценой.
Кельхи отчаянно вздохнула. Она не хотела услышать именно этот ответ.
— Вот и мы подумали так же. Что для настоящих чувств нужно обратить внимание на то, что внутри. А в итоге… — Кельхи разогнулась — на её коленях было человеческое сердце. — Это привело к трагедии, и человек умер. А близкое мне существо закололи вилами за то, что она сделала. Она погибла. Они оба погибли.
Хлоя протянула руку, и их пальцы переплелись. Сердце так и лежало коленях. Не лучший запах, и мокрые руки в красном. Не дай небо, хоть откуда-то сейчас проскользнёт свет.
— А я убежала оттуда. Только держала сердце в руках, которое она мне передала. Бежала и думала, как важно его не потерять. А что делать с ним теперь — не представляю.
— Выброси. Ни твоему существу, ни её возлюбленному оно уже не нужно. А тебе так точно.
— Выбросить, думаешь?
— Уверена. Просто брось в мусорный бак, когда выйдешь отсюда. В этом ничего такого нет, на тебя даже косо никто не посмотрит.
Бедолага замешкалась. У неё было на это полное право.
— Я так далеко от понимания людей. А мне с ними жить. Я не хочу всю жизнь бежать от каждого, кого встречу. Но я не знаю, как найти “своего” человека. И я могу закончить так же, как… как она.
— Я могу дать совет. Хочешь совет?
— Скажи, ты хочешь меня ударить сейчас?
— Нет.
— А боишься меня?
— Я тебя не боюсь, Кельхи.
— Поклянись жизнью.
— Клянусь.
Кельхи уткнулась в шею Хлои и перевела дыхание.
— Спасибо. Ты мне очень нужна. Дай мне совет, пожалуйста.
— Хорошо. Но в том и дело, что я тебе не нужна. Ни я, ни кто-то ещё. Просто не ищи близких людей.
— Почему? Почему нет?
— Видишь? — Хлоя погладила сердце на коленях подруги. — Подпустишь слишком близко, и кто-то может держать в руках уже твоё сердце. Ты ведь хочешь прожить длинную жизнь?
— Хочу.
— Тогда никаких близких и важных людей. Ты можешь радоваться с кем-то, веселиться вовсю, но не переплетать узелки. Понимаешь, о чём я?
У Кельхи дрожали руки, но Хлое можно было знать о таком. От остальных это хотелось утаить во что бы то ни стало.
— Я тебе близка?
— Очень, Хлоя. Очень близка.
— Но я тоже скоро уеду. Я уеду, и мы больше никогда не увидимся. Ты ещё совсем молодая и ничего не знаешь, милая. Поумирают все те, у кого были тёплые люди. Будут лежать с дырами в сердце и букетом душистых цветов в руках. А ты останешься на ногах, я даю тебе слово. Если послушаешься, то упадёшь самой последней. Так что, не ищи любовь в людях. Она и так везде. За этой дверью, в весёлых партиях в “Мельницу”, в любовании на луну и весёлых песнях. Даже в нашем с тобой разговоре, но не в нас самих. Понимаешь?
— Я думаю, да. Я понимаю.
Кельхи прилегла на ноги Хлои, а та начала гладить змейку по голове. Она всхлипывала и была уверена, что никто никогда об этих звуках не узнает. Хлоя никому не расскажет. Змея не выпускала из рук сердце и прижала его к себе как плюшевую игрушку. Оно упёрлось в грудную клетку Кельхи, за которой стучало ещё живое, настоящее и тёплое. Стучащее и безжизненное сердце друг от друга отделяло всего ничего. Казалось, прижми посильнее, и они соприкоснутся.
— Со мной приключилась ещё одна история. Могу рассказать?
— Конечно.
— Скажи, что у тебя ассоциируется с любовью? Есть разные виды, я з-знаю, — Кельхи заикалась. — Но любовь между парами, понимаешь? Спутники жизни. Что ты представляешь, когда ты слышишь об этой любви?
— Шрамы на руках и мягкие резиновые мишки. Мармеладные. И неумело написанные стихи. Почему-то вот так.
— Вот как… А у меня, знаешь… Помнишь, я утром говорила, что хочу поцеловать человека? Я, получается… получается, встретила в округе одного. Ну… Он странный очень, но добрый со мной. Мы пересекались пару раз у входа, и когда я с ним говорила, у меня поднималась температура щёк. Ну… Наверно, для человека это смешно и банально, но я испытываю что-то необычное, когда мы говорим. Будто ему не всё равно на меня. Знаешь, обычно все вокруг проходят и не поворачивают головы. А он… он мне дверь открывал. И держал за руки, чтобы их согреть. И улыбался, когда мы общались. Вот я хочу спросить тебя. Он так делает, чтобы подпустить поближе и зачем-то сделать плохо, или такое может быть настоящим?
— Может, милая. Конечно, может.
— И как быть?
— Радуйся, когда краснеют щёки, но никогда не закрывай глаза.
— И нет тех, кого можно не подозревать в том, что он тебя убьёт?
— Есть. Но это шаг пока очень, очень далеко от тебя.
— Хорошо. Тогда буду веселиться и радоваться, но никому не дам приблизиться очень близко. Спасибо тебе, Хлоя.
— Всегда рада помочь, милая.
Как хорошо сидеть без света. Как хорошо смотреть на маленький тёмный квадрат вместо огромного цветастого мира с сильными запахами и бесконечными толпами людей. За дверью пряталась одна большая тюрьма, тянувшаяся на весь Виоландо. А здесь, в комнате, где и трёх широких шагов не сделаешь, оказывается, и есть вся свобода. Такая свобода была в ещё одном месте, но оно далеко на юге отсюда. Где нет фиолетового и только зелёный с голубым.
— А ты любишь кого-то, Хлоя?
— Да. Тебя люблю.
— А если бы меня не было здесь, ты бы сказала то же самое?
— Конечно.
— Но другому собеседнику, да? И любила бы ты уже его?
Хлоя радостно хмыкнула и погладила подругу по голове.
— Молодец. Понимаешь постепенно?
Змейка задумалась и докурила сигарету. Она понимала, но не сказала. Раньше бы не поняла, но сейчас — да. Однозначно.
— Кельхи.
— А?
— Ещё кое-что. Давай выйдем отсюда и будем самыми счастливыми существами в этой треклятой дыре.
— А как это сделать?
— Ты что? Будь собой и всё.
— А если “Я” хочу остаться здесь?
— Значит будь другой собой.
Змейка призадумалась. Она справится и с этим. Со временем. Сейчас ей такой переход кажется очень сложным, но задатки… Невероятные. Невероятные и, как бы ни хотелось обратного, неизбежные.
— Сейчас я не хочу туда. Мне лучше быть здесь. Мне нравится курить. Но мне не стало лучше.
— А хуже стало?
— М-м-м?
— Ну, ты говорила, что тебе всё хуже и хуже. А сейчас? Хуже, чем было?
— Хм, — Кельхи легонько рассмеялась от забавного чувства, будто удалось обмануть своё горе. — А ты знаешь, нет. Не стало хуже.
— Вот так они работают. Я пока пойду, Кельхи. Пора бы повеселиться немного. И ты выходи, как будут силы. Скоро тебе не понадобятся щеколды с замками, чтобы никого не пускать в чердак внутри себя. Только подожди немного.
— Скажи… Скажи, а сейчас тебе не весело?
— Сейчас мне хорошо, но не весело. Весело будет там, за дверью.
Хлоя встала, и вскоре щеколда уже не спасала от того, что за дверью.
— А ты хочешь этого?
Змейка будто взмолилась. Тоже подскочила и на ощупь схватила подругу за ладонь, не давая ей вот так выйти.
— Веселиться и улыбаться всем им. Хочешь? Ведь тебе, может, тоже бывает сложно?
— Хочу.
— Мы тут только вдвоём. Больше ведь никто не слышит. Скажи мне честно, Хлоя. Я почему-то слышу будто…
— Я хочу, Кельхи. Всем своим сердцем хочу быть там. Жду тебя.
Хлоя вышла. Снаружи всё тот же фонтан жизни. Всё те же звуки и вообще другой мир. Тот, кто придумал эту кладовку, заслуживает жить дважды. Казалось, огоньки засветили ярче от того, как сияла сама Хлоя.
— Сегодня вечером будет шоу! Всех угощаю, мои дьяволята! Всех до единого!
— Значит так, ты меня просто несёшь. Максимально непримечательно несёшь с собой и общаешься с людьми. Подходи туда, где весело, где дерутся или лобызаются. В общем, где нескучно. Я буду впитывать послеобразы.
— Вот так сразу, даже не двигаясь?
— Для этого мне не нужно двигаться. Ну всё, давай, бери меня! Бери-бери!
Я повесил свою шляпу на спину и уместил Получучеловечка на своём плече как мог. По ощущениям, у меня на плече находились две соломенные ноги, но только я бросал на них взгляд, те становились сплошным деревянным бруском. Весом с пушинку этот соломоголовый похвастаться не мог.
— Ты как-то постарайся, чтобы моя голова у твоих ушей оказалась.
— Это ещё зачем?
— Затем, чтобы я нашёптывал! Куда идти, что делать и всё такое.
— Я справлюсь и так, уж извини. Сиди, как посадили.
— А вот и ладно. Понадеемся на твою голову, — буркнул тот. — Ты как, думаешь не вызовем у людей подозрений? Не спросят, кто я такой?
— А что спрашивать? Ты пу́гало, оно и так видно.
Я потащил Получучеловечка на ярмарку. Здесь было шумнее обычного. Целый праздник, и это мягко говоря. Ребята жонглировали ножами, крутили огненные мячики в руках и не обжигались, даже шустро бегали по канатам над землёй. Зрители — на вид такие же лихачи. Непонятно, кто здесь был посетителем, а кто хлопающим в ладоши акробатом. Здесь точно знали, как жить днём. Ежели где-то там и умели веселиться только ночью, то это место не из таких. Если подумать, ярко жить ведь можно каждую секунду. При чём тут вообще время суток, а?
Я подошёл к толпе, что столпилась вокруг девочки в платьице и капоре. Она держала корзинку с фруктами и махала ручкой всем вокруг.
— А в чём суть? Что в этом интересного, простите? — обратился я к одному из зевак.
— О, да это фокус! Сейчас, сейчас будет, вы смотрите, да повнимательнее!
Я осмотрелся по сторонам, поправил Получучеловечка и внимательно смотрел на девочку. Терзали сомнения, достаточно ли вот так просто стоять чтобы пугало впитывало эмоции или какую-то очевидную условность мы с этим фаальви просто-напросто упустили. Вдруг нужно было стоять только на левой ноге? Или закрывать глаза, когда люди испытывают яркие чувства? Для пугала такие тонкости само собой, а вот мне-то…
Девочка показала фокус. Малышка опустила корзинку, взяла себя за платье, за капор и резко дёрнула руками в стороны. Одежда заслонила обзор, а как отлетела в сторону, на месте малышки уже стоял прямо-таки огромный лысый джентльмен с длинной бородой и голым торсом. Он начал щеголять своими мускулами и махать вопящей от восхищения публике.
Что ж, если и нужно было искать места со всплеском эмоций, то в этот раз мы точно попали. Женская часть аудитории запищала так громко, что уши заболели острой болью, выражая своё “фе”. И ведь сейчас руками-то их не закроешь.
— Ну что так орать? Что там? — буркнул Получучеловечек, голова которого находилась недалеко от моего левого уха.
— Да там такое перевоплощение! — объяснил зевака и повернулся ко мне. — Парень, ты что, не видел?
— Я?.. — пришлось выкручиваться. — Я видел.
— Ну, а чего спрашиваешь? Не удивлён, что ли?
— То есть… Нет, не видел. Случайно засмотрелся и пропустил фокус.
У зрителя пропал восторг с лица, и тот очень странно посмотрел на меня. Я попятился и вышел из толпы, пока нас не заперли другие люди.
— Молчи! — сделал я замечание, отойдя от людей настолько, насколько возможно, и положив пу́гало на землю. — Ты же сам боялся, что люди заметят тебя!
— Боялся. Я действую очень скрытно. Видишь, он подумал на тебя. Я так и хотел!
На расстоянии десяти шагов никого. Замечательно.
— У тебя получилось собрать, что нужно? Я всё правильно делаю?
— Да. Получучеловечек доволен. И мой источник будет доволен. А значит, я буду доволен ещё больше, но потом. И у неё от этого поднимется настроение… И я… Да это же вечная череда!
— Замечательно. Тогда секунду, ты довольно тяжёлый.
На расстоянии десяти шагов по-прежнему никого не было.
— Я не тяжёлый, я…
Взгляд на рот пу́гала лишал его этого самого рта. Но только покуда я внимательно смотрел на это самое место. А я страх как не хотел уводить взгляд. Жаль, что, когда мы будем идти, надоеда останется за спиной и у меня не будет возможности заткнуть его.
— Эй, не делай так. И не смотри на меня, когда разговариваешь со мной, понял?! Я ничего не вижу, сумасшедший! Смотри на землю! Убрал взг…
Кто-то сзади потянул меня за рукав, и я сиюсекундно обернулся, стараясь закрыть собой пу́гало.
— Это…
Передо мной стоял чрезвычайно худощавый лысый то ли юноша, то ли мужчина глубоко среднего возраста, сразу и не определишь. Тот сутулился, страдал расходящимся косоглазием и постоянно с опаской оборачивался назад. Незнакомец нервно сглотнул.
— Мужичок, — произнесла сама паника во плоти. — Есть мелочь не за просто так? Хочу имбирный пряник.
— Мелочь? Да, конечно. Возьми. — Я протянул пару монеток и тут же получил подарок.
— Спасибо. Держи, мужичок.
Мне в руки впихнули презент. Пару раз попытался окликнуть незнакомца, но тот побрёл обратно на своей волне и не обернулся. Я развернул подаренный пакетик, в котором был имбирный пряник.
— Что там? М? Я лёжа не вижу, да возьми ты меня уже нормально!
— Слушай, а послеобразы моих эмоций считаются? Можешь их забрать?
— Могу. Но мы здесь не за этим.
— А пряники хоть любишь?
Получучеловечек устало выдохнул, будто ему кошмарно надоела эта пустая болтовня. Я оставил угощение на земле, и мы пошли дальше.
Когда я проходил мимо уличной лавки с орешками, что лопаются во рту, чучело шёпотом начало меня заклинать остановиться и купить их.
— А я много хорошего о них слышал. Хотел бы попробовать, только никому не говори, ладно? Не положено пугалам орехи грызть.
— А кому мне говорить? — процедил я, когда люди прошли мимо. — Боишься, что улитки в лесу начнут сплетни распускать, или что?
— Нет, просто случись что, буду обвинять тебя. Если источник спросит, зачем я ел орехи, то я найду, что сказать, а потом надаю тебе по шапке. Так что это очень полезно — просить кого-то не рассказывать секреты. А так… — чучело замолчало, ожидая, пока пройдёт влюблённая парочка, — …так я даже вкуса не почувствую. Мне для галочки. Купи, а?
Я потратил свои кровные и взял небольшой пакетик. Получучеловечек откусил половинку орешка и сказал, что не его это. После того, как пакет оказался в моём кармане, мы свернули на аллею с очень красивыми шатрами. Пожалуй, самыми пёстрыми и яркими, что были на ярмарке. Мимо нас пробежала толпа девушек: все в одинаковых цирковых костюмах, но с совершенно разными волосами. С ними вообще творилось что-то неладное, с волосами этими. Они были слишком уж живыми и цветастыми. Не статичные, как у всех, а будто снежные локоны Нэринэ. Эти волосы тоже жили своей жизнью, и даже небо не разберёт, что это за фокусы. Настоящими они быть не могли, поэтому оставалось думать, что это парики такие. У одной будто вода на плечи стекала, у другой — космос, у третьей — магма, а у четвёртой — вообще какая-то невидальщина, похожая на жидкий куст. Нежданно-негаданно девушка с водяными волосами покосилась на меня, обратила внимание подруг, и те вприпрыжку подошли к нам.
— Привет! Ну что, добро пожаловать на праздник! — они все улыбались и настроение у них было явно на высоте. — Нам нужна мужская рука. Выручишь? Или уставший?
— Привет. А как я могу помочь?
— У нас флагшток сломался. Нужно, чтобы ты подсобил, пока мы меняем флаги. А то очень неудобно каждый раз слезать и снова залезать.
— Подсобил? Погоди, а как подсобил?
— Мы покажем, — надула щёки та, что с водяными волосами.
— Хорошо. А далеко топать? Я просто…
— Да не-е-ет! Видишь трёхцветное шапито? Там! Тут нечего топать.
Не заметить было нельзя, так как до него оставалось не больше пятидесяти шагов.
— Вижу. Постараюсь помочь как могу.
Девочки одновременно охнули и подпрыгнули от радости. Одной, что с волосами-магмой, так не стоялось на месте, что она побежала вперёд. А та, что была украшена синим цветом, водяная, шла ко мне ближе всех. Я тащил на себе Получучеловечка и за всё время только пару раз пересёкся с ней взглядами.
— Пу́гало можешь поставить здесь, — сказала она, заходя внутрь помещения, — чужие тут не ходят, так что, можно не переживать.
Получучеловечек прилёг отдохнуть возле кучи деревянных бочек. Он промычал что-то вдогонку, недовольный положением дел, но никто не обернулся. Я последовал за ними по коридору, и мы вышли к манежу. Обычная круглая арена, как и в любом цирке.
— Вон, вон! — запрыгала космоголовая, показывая на четыре флажка над нами. — Вот эти нужно поменять.
Моя задача оказалась совершенно простой — ловить то, что бросают сверху, и передавать наверх то, что находится внизу. Девочки стали друг другу на плечи: в самом низу та, что с водяными волосами, а наверху — магмоволосая. Я ловил старые флажки и передавал те, которые были нужны наверху. Пока у меня ничего не просили, я разговаривал с той циркачкой, на которой держались все остальные.
— Так свободно стоишь. Не боишься, что можешь упасть?
— Нет. Это надёжная точка опоры, — ответила та, что глазела на меня по пути сюда. — Главное — знать, как стоять и не делать резких движений. А ты был на нашем утреннем выступлении?
— Не довелось.
— Тогда сегодня вечером приходи! — Она очень уж дружелюбно улыбнулась мне. — Около полуночи будем выступать. Прямо здесь.
— Приду.
— Обманываешь?
— Нет, почему? Приду, точно приду.
— Вот и чудно!
Она от радости чуть пошатнулась, и одна из девочек наверху пискнула.
— Не хотел, простите!
— Не простите, а фиолетовый флаг сюда, пожалуйста!
Я нашёл среди всех флагов фиолетовый, дал его водяной, а та передала наверх.
Лишь руки освободились, она жестом подозвала меня поближе.
— Я вот выступать люблю, как успел заметить. Ещё много чего, конечно, но это для меня самое важное. А ты что делаешь?
— Я? Летаю.
Девушка глянула на меня растерянно. Улыбнулась, но не так, как это делают от шутки. И правильно, потому что я не шутил. На такие вопросы нужно отвечать моментально, и я искренне не понимаю каждого, кто просит дать время подумать. Спроси я то же самое, она бы ответила не задумываясь. У этого человека была своя бесконечность.
— Ого. Я в каком-то роде тоже могу сделать, чтобы другие летали.
— От увиденного шоу?
— Обычно да. Но сейчас мне достаточно просто резко дёрнуться.
Я приподнял брови и посмотрел вверх. Благо, остальные её подруги этого не слышали. Мне на голову сбросили последний флаг и попросили передать пару винтов вместе с красным знаменем. По завершении все настолько ловко слезли с плечей друг друга, что лишь мелькнул момент, и высокой башни как не бывало.
Все девочки оказались очень щедрыми на объятия, ещё даже более крепкие, чем я рассчитывал. Пракси нужно было быть здесь. Вот прямо сейчас. Если и можно где-то было отыскать чароитских красавиц, то вот они, аж вчетвером. Такие яркие и очаровательные, что сердце постепенно покрывалось жареной корочкой.
Когда они представились, то оказалось, что имена — первая сложность при знакомстве с ними. В имени двух из них было по семь слогов, а имя третьей произносилось на нескольких придыханиях. У той, с которой мы всё это время болтали, тоже было всё непросто с именем. Её звали Нанментарлеи́на, и, что самое удивительное, у неё не было короткой формы имени, по которой могли бы обращаться малознакомые представители мужского пола. Подруги называли её Нанни, но в число подружек мне не было дороги.
Одна из девочек осталась сворачивать ненужные флажки, а две другие побежали краситься в гримёрную. Нанни же попросила донести коробки с инструментами и повела меня в свою комнату. Оказалось, здесь было и такое.
Маленькое аккуратное пространство с небольшой кроватью. Здесь можно читать, пить чай и отдыхать, не более того. Я такие места обожаю.
— Ты же не местный, да? — Нанни села на кровать, я — напротив неё.
— Нет. Приехал издалека. Из Стеокса.
— Так и знала. Я однажды была там. Самое спокойное место на нашем материке.
— А ты? Здесь родилась и выросла?
— Да. Чароитка до глубины души. Но нашу труппу редко заносит ко мне домой. А к вам в Стеокс — так и вообще никогда. — Собеседница улыбнулась. — Что ты так смотришь на волосы, воды никогда не видел?
— Извини. Я видел разноцветные волосы, но это… просто неповторимо.
— Я — носитель. Знаешь, я ещё с детства поняла, что хочу удивлять людей. Хотела, чтобы они поражались, не верили своим глазам и раскрашивали свои дни. И когда думала над ароматом, решила почти сразу. И вот… — Нанни коснулась своих волос, и те перетекли в жёлтый свет, будто солнечные лучи струились по плечам и шее. — Нашла свой аромат. Подожди, ты же знаешь, что такое аромат? Или тебе кажется, я тут глупости несусветные несу?
Бумажная птица вылетела у меня из кармана и приземлилась циркачке на плечо. Я увидел этот восторг во взгляде — мне были чудны дивные цветные волосы, а ей — бумажные однотонные птицы.
— Ух ты! Это пеликан?
— Нет, это колибри.
— Прости, я в птицах совсем плохо разбираюсь. Расскажешь немного?
И я рассказал о паре видов пернатых, которые Нанментарлеина пообещала запомнить. Мне этот короткий разговор показался удивительным. Я совершенно не знал её, эту циркачку, но был уверен, что её жизнь — не серая полоса, а неповторимая история. Я привык к голубому, она — к фиолетовому, я покорял высоту на Йерни, а Нанни — шагая по тонкому канату у самого купола. Когда встречаешь такого же живого и яркого человека, вы словно заочно знакомы. Потому не подбираете слова, не думаете над темами и не хотите выйти из комнаты поскорее. Мы из разных миров, но я почему-то представил Нанни в нашем замке, а себя — в свободном падении под аплодисменты зрителей.
Я знал, что у этого человека своя история, которой мне удастся мельком коснуться. Лишь коснуться, а не разделить.
Мы поговорили и на прощание обнялись. Как же это волшебно для меня — тёплые объятия с тем, кого ты видишь впервые. В конце концов, я махнул рукой на прощание и вышел из её комнатушки.
Потом моя душа пропала. У самого выхода я понял, что потерял того, кого терять был не должен ни в коем случае. Я редко бегаю, потому что это выглядит нелепо, но обратно в комнату Нанни я нёсся как ненормальный.
— Пу́гало, где моё пу́гало?!
— А? Не переживай. Если его нет, значит, кто-то из мальчиков уже забрал.
— Каких мальчиков? Каких ещё мальчиков?
Она даже краситься перестала, настолько её смутил этот вопрос.
— Крошка Бэрник… И его ребята.
Я без слов дал понять, что лучше ситуация от этого не стала. Нанни отложила зеркальце с помадой и развела руками.
— Неловко выходит. Ты что, не чучельник, которого мы ждали? Так, получается?
— Нет. Совсем не он. Где можно найти Крошку Бэрника? Это срочно.
— Какой кошмар. Кошмар! — Нанни приложила ладошки к лицу и спрыгнула со стула. — Извини! Мы все ждали парня, который должен принести пу́гало для праздника. Мы с девочками подумали, что ты — именно он. Потому что чучельники, когда приносят пу́гало, помогают подготовиться к празднику. Боги-боги. А мы выдернули вообще обычного прохожего. Стыд какой. Боги-боги!
— Проблема. Ещё какая проблема, но мы эту проблему исправим, — я чувствовал, что обливаюсь потом, но попытался её успокоить. — Просто скажи, где Крошка Бэрник. Пожалуйста.
— Тебе очень нужно твоё пу́гало?
— Да. Не представляешь, как.
— Тогда побежали. Быстро! — Нанни сорвалась с места и потянула меня за руку. — К Бэрнику тебя одного не пустят. Только для циркачей.
Мы мчались по улице, Нанни блестела своими волосами и на бегу тараторила всё, что приходило в голову.
— Я ещё подумала: “Что значит издалека?”. Как чучельник может быть не местным? Но махнула рукой. А зря!
— Зря. Что должны сделать с пу́галом?
— Вот у меня вечно с теми, кто мне импонирует, такая чушь. Позор за позором. Ты, наверно, думаешь, что я не в себе немного, да?
— Я думаю о своём друге. Так что, пожалуйста, ответь.
— Каком таком друге?
— Деревянном. Он мой друг. Поэтому я спрашиваю тебя, куда его понесли.
— А-й-й! У нас же праздник солнечного затмения, я думала, все об этом знают! Ну, ты бы перед тем, как сюда с чучелом прийти, хоть бы традиции изучил!
— Нанни… — я решил сфамильярничать.
— Да, прости. В праздник мы подвешиваем пу́гало. Оно символизирует прилипшие к людям обиды и зло. А потом… Ну да, мы его закидываем огненными бомбочками и сжигаем! А в Стеоксе, что, так не делают?
Я не ответил и ускорился.
— Мы с девочками, если что случится, покроем все расходы. Будет тебе новый друг!
Я и Нанни вбежали в большой шатёр. Там не было никого, чья мышца на руке была бы меньше, чем мой кулак. Здесь находилось с десять мужчин, рельеф тела которых был работой чуть ли не всей жизни. Усатые или бородатые, лысые или нет, но поголовно каждый по какой-то причине был с оголённым торсом. Такими руками только стены и ломать, а на пресс хоть прыгни — они этого даже не заметят.
— Мальчики! Мальчики, а Крошка с вами?
— Нанментарлеиночка! Крошка у себя. Чучельник принёс пу́гало, всё хорошо.
— А Бэрник пропитывает его маслом. Чтобы горело.
— Так он нам сказал.
— Мы к не… — начала Нанни и уже ринулась вперёд, но один из усатых великанов перегородил дорогу.
— Милая Нанментарлеина, а тебе зачем? Занят, говорят же.
— А у нас очень срочное дело. Ты не представляешь, какое.
— Вы свой номер уже подготовили?
— Да.
— Так уж досконально?
— Доскональнее не бывает.
— Молодцы. Но у Крошки тоже дел хватает, думаю, тут ты спорить не будешь.
Нанни не нашла что сказать. Она сложила ладошки вместе и жалостливо посмотрела вверх, в глаза атлета. Было видно, что придумать оправдание ей нелегко — видно, и правда не положено беспокоить Крошку Бэрника по пустякам. Сейчас Нанни выглядела так, что её хотелось погладить по голове просто за то, что она есть. Здоровяк недовольно буркнул и всё же шагнул в сторону.
— Он очень занят. Если что, не вздумай говорить, что тебя впустил я.
— А что я скажу?
— Что мы уволились, ты зашла внутрь, а потом устроились обратно. Давай уже, — успокоился было здоровяк, а потом насупился. — Та-а-ак, а вы что, вдвоём? Посторонним нельзя!
— Так это мой брат. Я же тебе о нём говорила. Он не посторонний.
— Брат — не значит циркач.
— Но он же новенький.
— Да ну? И кем же будет?
— Как кем? Ваш коллега. Атлет.
Здоровяк наклонился и прищурился. Нанни тоже не сдавалась и, уперев руки в бока, нагло смотрела на циркача. Я пытался сделать вид, что меня там не было. Просто не было.
— Атлет?
— Да. Начинающий, разумеется.
— Что-то он совсем начинающий, Нанментарлеина.
— Он подмастерье у начинающих атлетов. Учится у худших, чтобы однажды стать лучше всех.
— Ну, раз он подмастерье… — тому надоело спорить, — тогда проходите.
И не теряя ни секунды, мы одновременно рванули вперёд. Дальше были личные комнатки, и мы направились в самый конец коридора. Отодвинули самый дальний полог и зашли внутрь. А там — гогот вовсю. Так не люди смеются, а ржут кони. Внутри находились трое.
Крошка Бэрник, что был сперва той хрупкой девочкой на сцене, а затем самым накачанным из всех, кого я когда-либо видел. Его горло издавало бо́льшую часть шума, и одно “ха-ха” могло запросто разбить тарелку. Как и остальные атлеты, он был по пояс голым, но отличительной чертой стали висящие на канатике очки с толстыми прозрачными линзами. Вторым был лысый юноша, который просил у меня мелочи на пряник. Третьим был Получучеловечек, и смеялся он так, что от хохота колошматил рукой стол. Он держал колбочку перед собой с, очевидно, чем-то очень веселящим.
— И я ему кричу: “Куда ты, отродье такое, лезешь? Знай своё место, червь!” Я не смелый, что ли, так сказать? Так и говорю: “Примитивное ты животное, вон отсюда”. Вот так и сказал, клянусь.
— А он, а он что?!
— А что он? Это же обычный дождевой червь, конечно он не понял меня. Но я настоял на своём до конца, я не их трусливых. Так что не дал ему доползти до термитника и унёс на поляну. Вот так я его и спас, да. А-а-аккх!
Мы с Нанни уставились на пу́гало. Я понимал, что из всех присутствующих её больше всех удивляет именно Получучеловечек. Тот окаменел и не мог двигать руками из-за прямого взгляда. В случаях, как сейчас, неизбежная маскировка не работала ему на руку. Я это хоть и понимал, но взгляд убрал не сразу.
К нам метнулся Бэрник, и моё присутствие его ничуть не смутило.
— Нанментарлеина! Я такую ерундень нашёл! Живое пу́гало! Говорящее, чтоб меня.
— Я тебе не ерундень! А вот того со шляпой на спине вообще выпроводите отсюда, будьте добры! И накостыляйте ему хорошенько!
— Ты знаешь его, Чучел?
— Это он! — заворчал соломоголовый. — Он меня оставил лежать! Одного! На холоде!
— Ерундень, так из-за этого же мы тебя и нашли. Ты чучельник, да? — обратился ко мне атлет.
— Я — нет.
— Он — нет! — вмешалась Нанни и замахала руками. — Отбой, Бэрник. Эти ребята — друзья. Нам нужно его отдать. А настоящий чучельник, наверно, ещё не пришёл.
— Как не пришёл? — тот аж согнулся. — Как не пришёл, что за ерундень?
— Не знаю. Опоздал. Потерялся. Не знаю!
Наступило молчание, отведённое на “подумать”. Бэрник не был глупой горой мышц, это было слышно даже по тому, как он разговаривал. Силач бросал взгляд то на Получучеловечка, то на меня, то на Нанни.
— Вы двое и правда друзья?
— Да.
— Нет. Я его вообще первый раз вижу!
Ещё молчание. Нанни спросила меня взглядом, и я кивнул. Она подошла к вредному существу на стуле, но то зашипело.
— Цыц! А ну не глазеть на меня. Ну вот, видите? Пялятся на меня и взгляд не уводят. Я вам что, калейдоскоп какой? Вот поэтому Бэрник и Баклуша — мои лучшие друзья!
— Ты их первый день знаешь. С чего бы это?
— Бэрник практически не видит без очков, а у Баклуши стеклянный глаз. Один. А второй — косит! Да хва-м-м…
Рот оказался заштопан. Акробатка рассматривала его без стеснения. И, только вдоволь налюбовавшись, повернулась боком.
— Ну зачем так долго пялиться? — простонал тот. — Как будто надругалась.
— Ты вообще кто будешь? Я таких никогда не встречала.
— Фаль Ви! — на эмоциях выкрикнул Бэрник, но Получучеловечек его поправил.
— Фаальви. Правильно — Фаальви.
Парень со стеклянным глазом стукнул кулаком по столу, чтобы привлечь внимание. На удивление самое разумное из всех решений было за ним.
— Мужички, нам всем есть что обсудить. Сначала это, а потом пререкания. Вы так не считаете, мужички?
Хоть он звучал так, будто на последнем издыхании, а спорить не стал никто, даже самый наглый из нас.
Траур в семи цветах: День 5. Часть 3
* * *
Пугало пыталось объяснить, как видит всю сложившуюся ситуацию. Оказалось, в колбочке у фаальви был “Квазар” — один из тех острых концентратов, которые в Чароите принято пить просто чтобы хорошенько смочить горло. Того Получучеловечек, как выявилось, и хотел — выпить что люди пьют, когда им не по себе. Спиртного у циркачей, разумеется, не нашлось, но “Квазар” зацепил пугало похлеще любого высокоградусного. Недовольный говорил тарахтя, был куда эмоциональнее обычного, и хоть я знал этого фаальви всего ничего, понимал — острота каким-то чудом ударила в его соломенную голову.
Открыться собеседникам ему было не так просто. Он начал со странных историй, которые мне показались сплошным потоком сознания.
— Бежит таракан по морю. Несётся по льду кузнечик. Фаальви ползёт по почве. Идёт по лучу человечек, — он захлопал сам себе и гордо добавил: — Сам сочинил. Я — натура творческая.
— Так ты о себе расскажи, мы же…
— Или вот, слушайте! — пугало отхлебнуло ещё напитка и прочистило горло. — Есть ли душа у камня? Что шепчут нам устья речек? Бывает ли дождик из лавы? И пол у чучел овечек?
Пока звучали забавные строчки ни про что, Нанни незаметно забрала колбочку с напитком. Мы пересеклись взглядами и это вызвало одновременную улыбку.
— И последнее, ну пожалуйста. Послушайте, тут без рифмы, но тоже очень хорошо. Приходит анвальт и говорит…
— Кто? Кто приходит? Анвальт?
— Не важно! Суть в другом, не важно кто и куда приходит! — я заметил, как тот раздраженно замахал руками. — Представьте, что это имя. Так вот, приходит Анвальт к старосте и говорит, что убрал сено и хочет получить свою награду. А ему отвечают, что тот может катиться, его обманули и никакой награды он не получит. А Анвальт достает нож, улыбается и говорит старосте:
О-о, поверь… Получу, человечек.Фаальви расхохотался, но не увидев отклика в других, закрыл тему с глупыми шутками, играми слов и пустой болтовнёй. Он принялся рассказывать о себе всерьёз и чем больше он говорил, тем больше было заметно, что чесночный дурман помогает ему раскрепоститься и не жалеть слов.
Слушал я внимательно. Не перебивал, смотрел в центр стола и старался не отвлекаться. Но видят Вездесущие, что когда здоровый глаз лысого парнишки шлепнулся о стол как яичный желток, выпавший из скорлупы, всё моё внимание вмиг выпорхнуло. Меня передёрнуло, а мысль, что я явно чего-то не знаю накрепко засела в моей голове.
— Простите… — прохрипел Баклуша, пока чучело рассказывало свою историю, и вернул глаз на место.
— Он болеет, — тихонько шепнула на ухо Нанни, и я постарался выглядеть максимально понимающим.
Тем временем Получучеловечек раскрыл о себе все карты. И те, что я знал, и немного сверху. Но только о себе: ни слова не произнёс про Нэринэ и лес. Выдумал, что ему очень нужны радостные эмоции, чтобы выжить. Я тоже старался много не рассказывать, хоть эти люди были мне милы. Нанни и крошка Бэрник рассказали чуть больше об их кочевом образе жизни и важности этой ярмарки для местного населения.
Единственным, кто ничего не сказал, был Баклуша. Он прикрыл ладонью рот, потому что то ли его тошнило, то ли мог отвалиться ещё и язык. С этим парнем среднего возраста явно было что-то не так, но мне не хотелось даже думать, что же именно.
Даже представить не могу, как это работает, но настойка настолько торкнула Получучеловечка, что он, в конце концов, извинился передо мной. Когда история каждого прозвучала, мне уже и не помнились те опасения, с которыми я сюда пришёл. Каждый был разным, не всех-то и человеком толком назовёшь, но что-то подсказывало, что нас объединяет нечто громадное. То ли это сама ярмарка, то ли ощущение приближающегося праздника, частью которого станем и мы, то ли незаметная радуга, что наблюдает за суетливыми мельтешащими точками, одна из которых — я. Не одного меня пробирала уверенность, что пяти собеседникам под одним шатром ещё рано прощаться.
— Так у нас одна цель! — заключил сильнейший из атлетов. — Нужно организовать грандиозное выступление этим вечером. Тебе, Чучел, нужно получить эмоции людей, говоришь? Ну так их будет… Охо-хо!
— Охо-хо, — шепнула Нанни мне на ухо, — это очень много.
— А нам и самим нужна радость людей. Бисер мне в ботинок, мы же “Гарцующие фонарики”! Это семья. Одно целое! Решено, дамы, господа и…
— И я.
— Дамы, господа и Чучел. Нам нужно яркое выступление. Мы немного изменим программу. Покажем что-то, что мы ещё ни разу не показывали зрителям. Поставим на кон что есть, да побольше.
Крошка начал продумывать план и советоваться с другими. Получучеловечек несколько раз попросил не рассказывать о себе вообще никому за пределами этого помещения. Бэрник сразу поменялся в лице, но Нанни умудрилась убедить того, что последствия могут быть катастрофическими. Крошка пообещал не сплетничать.
Я не засматривался на стол, но был уверен на все сто, что в какой-то миг на нём всё же оказался язык. Тонкие пальцы ловко подхватили его и сунули обратно в рот, но я-то всё успел увидеть. В этот раз удивление было поменьше первого, я лишь посмотрел на Баклушу, а его глаза куда-то убежали. Один смотрел влево, а стеклянный вообще закатился наверх; и ни зрачка, ни радужки я не увидел. Мне стало дурно, но Нанни была тут как тут.
— Он ну очень болеет. Отнесись с пониманием.
Я кивнул, и Бэрник подскочил, держа в руках кусок бумажки.
— Всё, в целом придумал! Давайте повторим, чтобы не забыть. Нанни, вы с девочками зазовёте людей. Говорите всем, что сожжение переносится на вечернее время, чтобы… было красочнее, скажем. Если придумаешь ерундень помилозвучнее, то будет даже лучше. И обязательно кричи, что зрелище-то бесплатное, понятно?
— Понятней некуда.
— Думаю, к десяти мы должны быть готовы. Я и Чучел пойдём репетировать. Сейчас будем писать реплики.
— Пустяки. Мелочь, вот вообще мелочёвка, — распоясался Получучеловечек и защёлкал пальцами. — Вот так выучу всё. Вот так, щёлк, щёлк...
— Скай, ты подготовь трюк с бумагой, как я только что объяснил. У Баклуши её полно, поэтому иди с ним. А ты, Баклуша, дай немного огня, да такого, чтобы все рты от удивления пооткрывали. Не ерундень устрой, а как обычно.
— Да-а… Буит вау…
— Так-так, вы меня всё-таки будете жечь? Это что, моё первое и последнее выступление, так что ли?
— Сено с тобой, Чучел. Ясно же, что тебя мы не тронем, — Бэрник сжал кулак и не сдержал улыбки. — Но вот жечь мы будем. Так, как ещё ни разу не жгли.
* * *
Мы с Баклушей оказались в полуподвальном помещении. Бумаги и клея у него было и правда завались, поэтому я начал подготавливать материал.
— Слушай, а ты, что, метатель бомб, так, получается?
— Да, мужичок. Есть тот, кто приносит пугало, а есть тот, кто его поджигает. Очень важные.
— Что важные?
— Профессии.
Редкий случай, когда я не понимал собеседника, но невероятно хотел спросить то, что не положено. Я умел держать язык за зубами почти во всех ситуациях, но эта оказалось не одной из них.
— Собираешь бомбы и бросаешь, так получается?
— Ага.
— И как… попадаешь?
— Обычно да. Я считаюсь довольно метким метателем, — одной рукой он открыл шкафчик, а другой прикрыл рот на несколько секунд. — Я за всю жизнь случайно поджёг не больше пяти дюжин людей. Из-за того, что не с первого раза попадал. Но на фоне тысяч подожжённых пу́гал это очень мало, согласись.
Я не согласился, но и “нет” не произнёс. Баклуша ещё немного подождал и рассмеялся живым смехом.
— Что, мужичок, не самую приятную картину представил?
— Некоторые картины я просто не хочу представлять.
— Прости, люблю так шутить над людьми. А как думаешь, почему?
— Хобби такое.
— Нет. Хобби, ты серьёзно? Ты ведь парень не глупый, кажется.
Голос тот же, но со мной точно говорил другой человек. Непонятный мне, но тем не менее.
— А что тогда? — я склеил листы в большой квадрат и машинально принялся делать следующий.
— Реакция, конечно. Мне нужна реакция. Озадаченность или удивление. Или смех, такое тоже бывает. Да любая, лишь бы поярче. Так что я прекрасно понимаю зачем мы здесь. Все в нашем ансамбле — охотники за яркими реакциями людей, потому и удивляют их. Но я играю по другим правилам, мужичок. По тем же, ведь тоже удивляю. Но по другим, потому без эмоций я просто умру. Понимаешь, о чём я?
Я прекратил склеивать листы прямо посреди процесса. Не до них было настолько, что я встал и принялся стоять столбом.
— Ты что, тоже анвальт?
Баклуша кивнул так, будто всю жизнь хотел сказать “да”, но у него хватало причин, чтобы сдержаться.
— Вот это да! Не скажи, я бы никогда даже не подумал. Даже бы…
— Я умею шифроваться.
— Полностью как человек. Странный, но…
Тот бросился ко мне и прикрыл мне рот ладонями.
— Мне позарез нужно было это сказать. Никто не знает, и ты смотри не сболтни. Нанни до сих пор думает, что это болезнь такая. Пока я думал, говорить тебе или нет, так оно само… Оно само! Не говори, ладно?
— Я не из тех-мм… — пришлось убрать его руку и понизить голос. — Я не из тех, кто болтает или сплетничает. Твой секрет — мой секрет.
— А ещё я ему сказал.
— Кому?
— Чучельному сородичу… — даже произнося это, он жалел о своём решении. — Думаешь, зря?
— Даже не знаю, что думать. Непредсказуемый он.
— Да потому что! — крикнул анвальт и плевать хотел на шёпот. — Я же среди людей живу постоянно, а как увидел родственника, так сразу понял, что к чему, ещё до того, как он рассказал о себе. Но этот соломенный, представляешь, он вообще виду не подал. Я ему намекал и так, и этак, а он либо гений, что хорошо притворяется, либо…
— Второе. Уверяю тебя, второе, какой бы вариант там ни был.
— Вот я и не выдержал. Поделился на свою голову. А по поводу сожжённых людей так не переживай — подпалил точно не больше двух дюжин.
Он почувствовал, что у меня даже не ёкнуло.
— Никого. Никого не подпаливал. Я и правда гениальный поджигатель. Гляди.
Баклуша подбросил ватный шарик в воздух, и тот загорелся. Подлетел ко мне, как разумное существо, покружился, на миг залетел в одну из колбочек и тут же вынырнул оттуда. Двигался этот шарик из невесть чего феноменально гладко.
Это оказался уникальный случай. Только я понял, что он владеет ароматом, сразу же схватился за блокнот и начал рисовать Баклушу. Просто феномен, о существовании которого я не подозревал. Этот странный лысый анвальт неизвестного возраста мог быть одним из самых удивительных явлений на всём Виоландо. Настоящий клад для каждого, кто скажет: “В этой жизни я уже видел всё”.
— Вот сейчас, — я спешно заштриховывал тень, — мой мир переворачивается с ног на голову. Я не шучу.
— Я могу понять. Нет, правда. Я — редкий штришок.
— Ты, получается, создал своё физическое тело до Скрежета[1]? Обрёл тело, пережил Скрежет и стал носителем?
— Ага. В точности как ты и описал.
— Твой аромат — секрет?
— Мой аромат, — гордо произнёс тот, — это моё прикрытие. Все смотрят на огонёк, и даже мысли в голове не зарождается, что я могу быть каким-то там нечеловеком. На носителей реагируют сносно, по крайней мере, большинство. Тем более если ты состоишь в труппе!
Я из спокойных людей и минимум на четверть состою из флегматизма, тут уж никаких сомнений. Но сейчас будто это я пришёл за букетом ярких эмоций и разом испытал их все. Рисовал уже третий набросок, на этот раз в профиль. Не находил себе места как ребёнок, которому купили самую желанную из существующих игрушек.
— А в чём суть? Что за аромат?
Пока он скручивал шарики из ваты и какого-то металла, а я склеивал бумагу, как и просил Бэрник, мы хорошенько разговорились. Это был совершенно другой собеседник, чем при нашем знакомстве: он намеренно не сипел, произносил больше, чем три слова за раз и не боялся закрашивать слова эмоциями. Это при том, что он и человеком-то не является, чисто фактически. Только взгляд остался точно таким же. Будто Баклуша вот-вот замертво упадёт на пол.
— А ориентируюсь я просто. Держу в руке подожжённый шарик и, знаешь, ну вот как будто вижу мир вокруг. Ну это…
— Да. Прости, что перебил. Я понимаю, то же самое с бумагой. Я могу видеть окружение с её помощью.
— Вот-вот. Так что мои глаза — это уже… Они тоже важны, но я привык. В конце концов, всегда могу поджечь шарик, если вздумаю всё рассмотреть повнимательнее. Кого вообще может удивить огонь в руках поджигателя чучел, правильно? Ну а то, что рассыпаюсь, так это у меня аномалия такая. Иногда приходится разваливаться по кускам. Но ничего, пока что живёхонький. Это же тоже тот ещё выброс эмоций окружающих, а значит, регулярный вкуснейший обед при беседе с кем-либо. Хотя скорее я не разваливаюсь, а расклеиваюсь. Но даже так… Так вот о белочках! Какие интересные существа. Ох, эти белочки…
В подсобку буквально влетели двое, потому Баклуша так резко сменил тему.
— Мы уже все ерундени сделали! Вы тут как?
— Стемнело уже! — нервничала Нанни. — Вы тут что, до ночи белок своих обсуждать собрались? А ну скорее наверх с тем, что есть!
* * *
Судя по количеству собравшихся людей, могу сказать, что Нанни и её девочки — лучшие из зазывал. Не исключаю, что слово “бесплатно” являлось хорошим стимулом, но всё же верю и в их талант. Все мы разделились. Я снова и снова повторял про себя свои обязанности, чтобы вдруг не забыть.
Был вечер. Если день на ярмарке несёт с собой веселье, то вечер — это самый что ни на есть уют. Все источники света были живыми и выжимали из себя максимум, лишь бы здесь не было темно. Они будто кричали: ”Смотри на меня, я ярче звёзд!”, и оттого такие понятия, как “мрак” или “тьма”, казались здесь просто немыслимыми.
На четырёх столбах, вокруг каждого из которых была толпа зрителей, стояли Нанни с другими девочками. Столбы эти были соединены канатами, по которым бегали другие акробаты. Они перепрыгивали друг друга, и, любуясь этим снизу, не было страха, что на тебя вот-вот кто-то упадёт. Потрясающие волосы циркачек напоминали хвосты комет, когда они бегали, и красиво стекали вниз, когда те останавливались. Нужно было хорошенько прыгнуть, чтобы прикоснуться к этому чуду, но все зрители, благо, умели любить лишь глазами. Внимание взрослых было приковано на ура, чего уж говорить о детях. Я стоял в стороне, и сигналом для меня стал пролетевший мимо огненный шарик.
Откуда-то послышался злобный смех. Акробаты замерли на платформах и, как и гости, открыв рты, смотрели наверх. А там мой маленький Йерни с главным лиходеем этого праздника. Мне такие трюки даются с большим трудом. Чем Йерни дальше от меня, тем непокорнее аромат, но здесь я справился на ура. Толпа разошлась и образовала место для самого действа. С неба опустился бумажный ковёр-пьедестал, с которого спрыгнуло злое-презлое пу́гало. Флайо на нём был нараспашку, точно только из купальни вышел. Всё из соломы, а всё равно как живой человек себя вёл.
И только все обратили на Получучеловечка внимание, ещё не успели его толком рассмотреть, как ближайшие лампы и гирлянды погасли. Это не на шутку удивило гостей, но Получучеловечек взял инициативу на себя и истерически рассмеялся. Я же подбежал поближе, чтобы всё расслышать.
— Из года в год! Из года в год я притворялся неподвижным чучелом, которого вы, глупые люди, сжигали во время своего празднества! Никогда вы мне не давали навлечь на вас порчу или прийти во сне в виде кошмара, никогда! Сжигали, снова и снова!
Он ходил по кругу, стараясь обращаться ко всем и сразу. Зрители видели, как приближается пугающий силуэт, но разобрать черт лица или сконцентрировать взгляд надолго не могли. Всё, как я его просил, просто умница. Не подходил слишком близко, чтобы не напугать, но и на месте не стоял.
— В этот раз я отомщу за всё. Заберу ваш свет. Нашлю на вас проклятия и горе! Ведь я стал сильнее! Ведь я стал злее! Стал могущественнее! Никого не пожалею!
Он злобно рыкнул, но с рыком не задалось ещё на этапе тренировки. У меня этот его звук, напротив, вызвал улыбку.
— Что, люди? Страшно стало? Уже поздно жалеть. Поздно хвататься за голову! Ненависти и злобы в моих мыслях больше, чем светлого в голове каждого из вас. Больше, чем во всех вас вместе взятых!
Он звучал неплохо, но я знал, насколько сложно ему это даётся. Получучеловечек боялся, что кто-то разозлится и выйдет из толпы, чтобы обидеть его. Мы заверили, что всё будет хорошо, но сейчас он разговаривал с теми, реакцию которых предсказать никак не мог.
— Что ж, тру́сы, если никто из вас не рискнёт бросить мне вызов, тогда…
— Минутку! — раздалось из толпы, и оттуда к Получучеловечку вышел Крошка Бэрник. — У нас в Чароите есть много людей с добрыми мыслями в голове. И очень уж я сомневаюсь, что твоё зло нас как-то заденет.
— Ещё как заденет! Я годами терпел всех вас, так что зла накопилось много, уж поверь! Или ты хочешь это проверить, глупый ты человек?
Бэрник подошёл вплотную к пугалу. Очков на нём не было, чтобы случайно не обездвижить какую-то часть Получучеловечка. Атлет размял плечи и шею — мы не раз говорили, что это показательный жест, и никто никого бить не будет. Оставалось надеяться, что чучело помнило об этом и не нервничало.
— Хочу. Не дам я тебе обидеть чароитских людей. Ни молодцев, ни красавиц, страшила ты такая. Нам твоя ерундень не страшна!
— Давай, червяк! Тебя я первым прокляну, коль выиграю. А затем каждого из толпы, будь уверен! У каждого счастье отниму!
Они сцепились руками, но сильно не давили.
— Тогда слушай меня. Чего боятся и пу́гало, и человек?
— Чего же? — он аж прыснул злобой.
— Огня боятся! Пущай огонь рассудит и решит. Говоришь, что в тебе лихого больше, чем светлого в нас вместе взятых? Если так, то пусть огонь меня сожжёт. Если же нет, то сам загорись, чудище соломенное!
— Я в себе уверен, верзила. Всех прокляну, всех обижу! Сейчас буду думать только о скверном, а ты со своими людьми попробуй меня переплюнуть. Ну же, думайте о светлом, наивные вы микробы!
— Айда!
Они сцепились руками и начали будто давить друг на друга. Смешно было смотреть, как Бэрник напрягается и делает вид, словно ему сложно пересилить чучело. Мим бы из него вышел замечательный.
Пока толпа наблюдала за двумя выступающими, маленькие металлические шарики появились из ниоткуда. Я и сам не представлял, как они оказались вокруг Бэрника и Получучеловечка, видать, проскользнули меж ног у зрителей. Двенадцать шариков подлетели в воздух и зажглись. Начали медитативно крутиться по кругу, а потом пламя стало сильнее. После шариков стало больше, и в воздухе начали вырисовываться более сложные фигуры. Наблюдающие как один сделали шаг назад.
— И правда силён! — здоровяк громко крякнул. — Помогайте, ребята!
— Я предупреждал!
Пу́гало залилось неестественным смехом. На мой взгляд всё это было так инфантильно и по-детски, что я не сдержал ни скептичного выдоха, ни наивной улыбки. Думаю, все зрители и так понимали, что всё происходящее — не всерьёз. Главное — не переигрывать, а Получучеловечек справлялся с этим хуже, чем Бэрник.
Атлет едва ли не через стиснутые зубы попросил каждого, кто слышит, думать о самых хороших воспоминаниях, мол, только это и поможет победить чудище.
— Закрывайте глаза, ребята! Без вас не справлюсь. Только поскорее!
Пу́гало всё злобно хохотало, а огонь над нами стал настоящим узором на фоне тёмно-синего космоса. Казалось, что от такого не убежишь, и проигравшему уж точно не придётся завидовать.
Забавы ради, я тоже закрыл глаза. Частичка меня хотела рассеять это зло, пусть и надуманное. Люди взялись за руки и ударились в самые яркие воспоминания и мечты. Нам дали время, но и затягивать не думали. Бэрник разбудил всех своим рыком.
Над головой сплошное огненное кольцо, что уже язык не повернётся назвать это простыми огненными шариками. Кольцо медленно опустилось, отгородив зрителей от Бэрника с пугалом. Покружилось, покружилось, а потом как дикое налетело на них и вспыхнуло.
Этой секунды-другой хватило. Бэрнику нужен был именно этот момент, когда все прищурятся или отвернутся, а пламя закроет обзор — именно на таких фокусах он специализировался. Силач почти моментально поменял себя и пу́гало местами с созданной мною бумажной поделкой в человеческий рост, что ждала своего часа в самом близком к происшествию шатре.
Он справился за одно мгновение. После этого фокуса мне стало всё кристально ясно. Бэрник был настоящим мастером своего дела, раз мог провернуть и такое. И дело было в неоспоримом профессионализме, а не аромате, как могли бы подумать многие. Хотя соглашаться или нет — дело каждого. Для меня Бэрник был бесспорным гением, а не каким-то там обычным носителем.
Бэрник пропал и все смотрели на мою бумажную куклу, одетую в тот же флайо, что и на Получучеловечке до этого. Только в этот раз на голове капюшон, а сам флайо завязан так, что лишь руки с ногами видны. Мы с Нанни напихали туда соломы, но очень надеялись, что в огне мало кто заметит подмену. Лампы и гирлянды по округе засветили, кажется, даже ярче, чем прежде.
— Получилось! — нарушили молчание девочки и резво забегали по верёвкам.
— Сработало!
— Зло горит в огне!
— Пу́гало нам не страшно! — крикнул кто-то из толпы.
— Долой беды и обиды прошлых лет!
Пока все кричали, я подбежал к шатру, где меня ждало чучело. Сейчас оно было закутано в огромный флайо Бэрника ещё туже, чем моя бумажная кукла. Ни лица, ни рук, ничего другого просто так не развидеть, тем более ночью.
— Понеслась?
— Ага! — бросил он, и я взял его на руки.
Я нёс закутанного Получучеловечка и протискивался между восторженных людей. Чучело пожинало то, что испытали все стоящие здесь. Десятки раз я произнёс “извините”, “простите” и “позвольте”, аккуратно протискиваясь между людей и ловя момент.
Бэрник, который выскользнул с другой стороны шатра, уже снова был в центре внимания и болтал со зрителями. Нанни с другими акробатами проворачивали номера всё необычнее и необычнее. Баклушу я так и не нашёл. Видать, сидел где-то наверху и не больно спешил спускаться.
Мы сделали пять полных кругов. Я уже начал привыкать, что все оборачиваются на меня из-за того, что я прохожу мимо далеко не первый раз. Только вжился в роль вечно идущего, как Получучеловечек дёрнул за руку.
— Выходим.
В лишних вопросах сейчас не было нужды. Мы выбрались, уединились в шатре и плюхнулись на пол, наплевав, что флайо от этого точно запачкаются.
— Много вышло, а?
— Очень. Очень много. Я сейчас лопну. Секунду. Дай… Дай перевести дух!
Когда выступление закончилось, я не ринулся обратно в лес. Я помнил о своём обещании и должен был дождаться. Нанни важно было видеть меня во время выступления, а мне было важно там присутствовать. Пу́гало стало куда серьёзнее. После всего произошедшего ему сложно было ждать, но он, не задумываясь, согласился. Я видел, что ему приходится буквально терпеть, и всё равно решил остаться.
Выступление Нанни началось вскоре после того, как мой друг фаальви насытился штормом людских эмоций. Я сидел в первом ряду, Получучеловечек всё это время общался с Бэрником. Когда Нанни с девочками выступали на сцене, мне в голову ударила мысль, что лучше акробатов вряд ли вообще можно сыскать. Мы с ней не попрощались как полагается, и только Нанни закончила номер, от нас с пу́галом и след простыл. Оттуда, с центра шапито, да ещё и во время опасного номера, вряд ли заметишь одного-единственного человека. Не знаю, обратила ли она внимание на то, что я был там. Признаться, прихожу я куда-то не для того, чтобы меня замечали. Я сам ищу чуда в том или ином виде, и так уж выходит, что, куда бы меня ни принесли ноги, я его нахожу.
* * *
— Дальше я один.
Чучело решило произнести вслух то, что само собой разумеется. Рядом со мной вот уже которую минуту шагала эмоциональная бомба. Я не мог понять, насколько сильная из-за того, что уродился чужим для этого места. Корчить из себя всезнающего и спорить с пугалом я даже не думал. Не мне диктовать Ласковому Лесу правила и не мне притворяться, будто я знаю, о чём шепчутся жуки-древоточцы. Человек мог найти нору только по свисту следов, только и всего. Человек возвращался к цивилизации лишь с помощью проводника. Как выглядит то, что сейчас Получучеловечек хранит в себе, я не могу ни нарисовать, ни описать, ни даже представить, ведь я уродился человеком и некоторые вещи для меня попросту непостижимы. И знать, как Мать этого леса отреагирует на этот подарок, я тоже не могу. Поэтому, конечно же, дальше мой спутник пошёл один.
А я остался посреди множества цветов, которые моему глазу виделись как сплошной чёрный. Только следы играли по другим правилам и светились голубым. Но какой бы шаг я ни сделал — это был удачный шаг, какой бы звук ни услышал — это был безопасный звук. Рогатая неясыть сорвалась с ветки и перелетела на другую, давая понять: “Мне нет до тебя дела, человек”. Животное со строго ночным образом жизни, а значит, здесь они живут всегда и никогда не спят. Была ночь-ночь, и луна светила не только лесу, но и на самом деле. Ночью-днём, когда здесь так же, как и всегда, а за границами леса солнечный свет режет глаза, эти совы всё так же едят бедных насекомых. Я не боялся ломать подошвами ветки и не отходил сильно далеко, чтобы не заблудиться. Очертания норы́ оставались в поле моего зрения.
Дерево рядом со мной издало звук не на моём языке, и сверху, откуда-то далеко-далеко, посыпались листья. Некоторые, видимо, попали мне в голову, потому что захотелось думать о деревьях, а не чём-то ещё. Они находятся сразу в нескольких мирах. Высокие и молчаливые, уходят вверх и верхушками видят солнце каждый день. То же солнце, что вижу и я. Пышными фиолетовыми гривами создают этот купол, чтобы свет больше не доставался никому. Стволами служат едой и укрытием для местной фауны, а корнями уходят в темноту, которую под силу понять только им. Ни дождевым червям, ни майским жукам, ни кротам, ни землеройкам. Никому. Потому что все они рано или поздно выбираются на поверхность, а корни деревьев прорастают один раз — глубоко и до конца своих дней. Никто больше не видит этот мир так, как видят они.
Из норы начала сочиться жидкость — я понял это, не всматриваясь и не прислушиваясь. Подошёл ближе и увидел, что почва под ногами пенится. Что маленькие детали по типу травы, насекомых и камушков пропадают, хоть и не должны. Затем все звери начали чернеть и выгорать. Бегали, ползали и летали мимо меня, но никто не добрался, куда хотел. Сердцеобразные головы сипух начали стучать как настоящие сердца, и этот звук был даже громче звука дятла, что долбит прочный позвоночник дерева.
Всё это игра образов, основанных на реальных событиях. Сейчас они были не вымышленными, а все совпадения не были случайны. Кора начала превращаться в смолу. Деревья начали таять: сперва те, что ближе к норе, а затем остальные, ближе к окраинам леса. Я прекрасно понимал панику каждого из пернатых и начал рисовать крылья на своей бумаге, чтобы улететь. Оказалось — зря. Ни моим карандашам, ни альбому, ни мне самому всё происходящее не угрожало, будто катастрофа, как и неясыть, говорила: “Мне нет до тебя дела, человек”.
Эта птица, что прыгнула с ветки, тоже пропала. Не мне гадать, как далеко может улететь обычная сова, но в том и дело, что никуда она не улетала. Стала сгоревшей краской и осела на земле. Было совсем не по себе, но ничего я с нарисованным не сделал, никуда я не улетел. Закрыл глаза и остался стоять. И пропали звери, пропали деревья с другими растениями. Наверно, пропал бы и я, рискни подсмотреть.
Я сделал шаг вслепую и услышал уже родное мне “Фли-фли-флииии”. Поющие следы — единственные выжившие. На их звук я-то и пошёл. Разница между нами не в том, что я одет в перья, а Нэринэ — в листья. Она заигралась, и её фантазия начала стекать на пол и пениться. Всё могло кончиться тем, что мы остались бы стоять посреди пустыря, скучая по зелёному цвету. По-настоящему, чтобы только я, она и озёра со следами. Я не открывал глаза и надеялся, что её фантазия заиграет прежними красками, и лес не перестанет существовать. Но точно знал: пропадёт лес — значит, исчезла и она сама.
___________________________________________
[1] Скрежет — событие, произошедшее в 48 году после Амальгамы. Во время Скрежета и появился «амарантин», который оказался летальным для большого количества одних людей, но слился с другими, сделав их носителями.
Траур в семи цветах: День 5. Часть 4
За победительницей ухаживали все, кто ей хоть сколько-то восхищался: угощали её колбами с любимыми напитками, любезничали и вкрадчиво болтали. Вся эта свита, какой бы страшной и паршивой на вид она ни казалась, была готова к контакту с человеком хоть сейчас. Достаточно просто кинуть взгляд на этих милых страшилищ, чтобы увидеть изменения. Вот она, уверенность. Паника растаяла — и вуаля, человек стал ещё более своим для здешних анвальтов, нежели многие другие их сородичи. Плаксы уже не плачут, боягузы не дрожат от страха, а слово “человек” — оно уже и не так мрачно звучит.
Хлоя играла уже не так часто. Только с самыми глупыми, кто верил в свою исключительную удачу и в то, что “ну в этот раз точно получится!”. Да и это ради забавы — какие уж тут серьёзные ставки, когда всех знаешь как облупленных? Ставки были равны нулю, но сколько же всего пройдено, чтобы почти все из играющих могли поставить именно эту цену. Хлое казалось, что целую жизнь нужно прожить, чтобы на кону не было совершенно ничего. Она их любила, потому и не хотела ничего забирать. А они, милые маленькие дьяволята, уважали её до скрипа в зубах. Делились радостью и даже подумать не смели о том, что может быть что-то лучше неё. Больше им нечего было дать, но эту радость, это настроение Хлоя заливала в себя, даже не глотая.
Последние партии — это уже обучение новой школы. Ручки, чьи бы они там ни были, уверенно берут шашку, но не знают, куда нужно ходить. Должен быть тот, кто возьмёт ответственность за новое поколение игроков на себя. Она решилась на это, не кривя душой. Рассказывала всё, что знала. Вообще, вообще всё, но совсем немного меньше.
— Хлоя! — Хмурый анвальт держал в руках колбочку. — А смотри какая штука! Я подумал, что раз здесь тебе скучно уже со всеми играть, то ты можешь поиграть в “Мельницу” знаешь, где?
— В подводне!
— Не в подводне, а под водой, — научил Словечко себя же. — Там много новых ребят, все такие интерес…
— Не хочу. Не хочу играть под водой.
Хлоя жестом попросила убрать колбу.
— Почему? — расстроился настырный глупышка. — Ты не послушала, как там.
— Однозначно плохо. Я не люблю купаться.
— Так там не купаться, там…
Она подозвала пальцем всех троих и наклонилась к ним поближе.
— Хорошие мои, а с чего вы взяли, что мне скучно играть?
— Потому что ты всех обыграла.
— Ну-у, прямо всех?
— Да-да-да! Всех.
— А певичку?
— А она никогда не играет.
— А тот соня с неподъёмной мясной головой? Это с ним там какая-то чепуха, напомните? Или я путаю?
— С ним! Он заколдован! — крикнула Четвёрочка, и начался балаган между ними тремя.
— А если это передаётся воздушно-капельным?
— А если от него воняй из-за прокляти?
— Или он заразит тебя? У-ух!
— Или нападёт, кто его знает?
— Или его стошняй на игройное поле!
— Успокойтесь! Он физически может играть?
— Не может, — хором заключили все трое. — Он слепой, ты забыла?!
— Я не запоминала. Тогда ждём Деревяшку. Интересно увидеть профессионала в деле.
— Хлоя!
— Цыц, мой маленький паникёр. Цыц, сказала, — она ласково погладила Грифеля. Именно его потому, что колпак сполз набок, и голова была открыта.
Затем Хлоя вступила в диалог с одним анвальтом. Он был хрупким и доверчивым, но очень нуждался в совете. Тот тип разговоров, в которых быстро опустошаются колбы, авторитет наседает на здравый смысл, а важность душит искренность. Такие беседы делали щекотно и приятно только иногда. Острые ощущения, чтобы потом вернуться к реальности. Нравилось провоцировать и надавливать на больное, чтобы затем успокоить и, в конце концов, доказать своё. Абсолютная мерзость, как и соль в больших количествах. Поэтому нужно по щепотке, чтобы просто потекли слюнки от вкуса.
Кельхи сказала, что приведёт Деревяшку, а сама пропала. Ничего такого, потому что настроение было на высоте. “Ядро наружу”, если хорошенько распробовать, вызывало мурашки и затапливало трещины. Сейчас “ядер” было выпито так много, что утонули и трещины, и мурашки, и какой-либо намёк на сушу. Под водой пропало совершенно всё, кроме рассудка. Он, по правде говоря, оставался с Хлоей даже в самые тяжёлые и критические моменты.
Один анвальт назвал себя её поклонником. Попросил нарисовать что-то на клочке бумаги. Она разрисовала ему лоб и туда же поцеловала. Он расплакался от радости и обнял её. Потом Хлоя разговорилась с анвальтом, что стрелял током. Он спросил, не слишком ли опасен лиловый напиток, что назывался “Сближение”. Она не знала, потому предложила выпить вместе сразу по три колбочки. Хлоя угощала, нечего было стесняться. Первый напиток пился ещё, а третий уже дрожащими руками. На пару-тройку минут для тебя не существует ничего теплее, чем собственная кожа. Хоть мясо жарь на ней по ощущениям.
Никаких погромов. Хлоя была из тех, кто умеет определять значимость чего бы то ни было. Здесь было трое равных, заключивших меж собой негласный договор: Певец в очках, Хлоя и Чёрная Каракатица. Они обязаны друг друга уважать и обязаны не нарушать правила. Игра продолжалась — так хотела Хлоя. Более того, продолжалась она под задорную музыку — это дело уже за певцом. И третье. Ничего не ломать. Никого не обижать. Так хочет Чёрная Каракатица, а значит, так и будет.
— Пйишйи, они пйишйи! — с порога закричал Увы-и-ах.
— Это, что, они и правда будут играть?
Когда внутрь вошла Кельхи, что держала на руках Деревяшку, народ загудел. Змейка донесла его до стула и посадила. Грифель принёс ароматные палочки и поставил их на стол. Толпа выстроилась кругом и держалась на небольшом расстоянии. Хлоя не могла сдержать улыбку на лице. Она учтиво села напротив неподвижного собеседника.
— Хлоя, я же твой друг, — подрагивал голосок Словечка. — Ты уверена?
Кельхи готова была поджечь аромапалочки, но и ей, судя по взгляду, было страшно. Глазки с опаской прыгали то на неё, то на других присутствующих.
— Мы же с тобой его не так хорошо знаем. А если…
— И он нас тоже, мой милый Словечко. А это уже полпобеды.
Достаточно было щёлкнуть пальцами, чтобы Кельхи подожгла концы палочек. На́чало дымить, и сразу ударил в нос едкий запах дерева. Шутки кончились тогда, когда замолчала сцена. Все погрузились в происходящее.
Ровно между ними появилось поле и шашки для “Мельницы”. Инспектор стоял рядом.
— Моё имя Юла, я буду играть честно. Даю слово, ведь ложь мне претит.
В ответ крутанулась голова Деревяшки, и вместо пустой грани появилась улыбчивая, будто нарисованная карандашом рожица.
Каких-то слов от немых ждать не стоило. Эта игра была особенной. Партия началась не сейчас, а только Хлоя щёлкнула пальцами и подожглись аромапалочки. Даже не так. Раньше. Раньше, чем он зашёл сюда с Кельхи, и раньше, чем Хлоя попросила его позвать. Это бы всё равно произошло. Всё закрутилось ещё в первый раз, только она увидела, как местные делают ставки. Все эти партии ради одного этого момента. Ради последнего достойного соперника на суше.
— За победу над тобой я хочу, чтобы ты ясно отвечал на мои вопросы. Хочу, чтобы ты объяснил мне, как вернуть голоса людям настолько доступно, чтобы каждый здесь это понял. Чтобы ни одна твоя буква не была ложью. И если ты не знаешь ответа, ты найдёшь того, кто мне его расскажет. Ты вправе просить у меня, что захочешь, в случае своей победы.
Не сразу, но кубик-голова крутанулась. На грани появилась подмигивающая мордашка. Он вообще медленно реагировал на происходящее. Остальные ждали.
И.С.Т.О.Р.И.Я.
Голова существа крутилась, и Хлоя видела букву за буквой, написанные на Йетрагге-янтэ. Она развела руками и глянула на окружающих. Понятия не имела, чего он от неё хочет.
Р.А.С.С.К.А.Ж.И.
И.С.Т.О.Р.И.Ю.
М.А.Й.Ф.
— Что он от меня хочет? Я не понимаю.
Инспектор собрался было ответить, но голова снова закрутилась.
О.Н.А.
П.О.Н.И.М.А.Е.Т.
И грустная рожица со слезой в конце. Все вопросительно смотрели на неё.
— Говорит, что понимаешь.
— Нет, я не понимаю. — Хлоя улыбнулась и прикрыла ладонью губы.
— Он не умеет врать. Ты точно должна понять, о чём он. Подумай ещё, пожалуйста.
Мерзкая её рука. Шаткая ветка, которая не может даже удержать голову. Она стрельнула взглядом, чтобы найти острый предмет. Не было. Сейчас бы игра пошла иначе. Но его не было.
— Что за чушь? — не убирая рваную улыбку, спросила она у инспектора. — Нормальные условия можно? Чтобы было понятно. Моя ставка была адекватной и ясной. Попрошу того же.
— Понятно же всё.
— Вам понятно? — уточнила та.
— Мы ни при чём. Главное, чтобы твой соперник понимал, чего хочет. И ты.
Х.О.Ч.У. И.С.Т.О.Р.И.Ю. М.А.Й.Ф.
— Я не понимаю. Не понимаю и всё.
— Подумай. Не спеши.
Пальцы играли с шеей. Слегка сжимали её, пока Хлоя пошатывалась вперёд-назад. Могли сильнее. О, они могли сжать куда сильнее.
— Хлоя, ты в порядке? Что с тобой? — вмешался Словечко, но его вопрос остался пылью.
И в довесок — рожица со слезинкой на лице этого анвальта. Как издевался. Будто ржавым лезвием по эмали. Аккуратно так, чтобы до скрипа. И, казалось бы, режь на полную, а нет. Постепенно, чтобы зубы в стружку превратились.
Хлоя первой поставила белую шашку. Не соглашаясь, не кивая, ничего. Взяла и поставила шашку на верхнюю грань. Всегда, каждый чёртов раз ставила вниз, а теперь поставила вверх.
Деревяшка сделала свой ход. Идеальный. Она чувствовала себя тупым, бездарным анвальтом по типу Увы-и-аха, который играет с настоящей Хлоей. Вторая шашка легла на место, куда здравый ум её бы не положил.
После пятого хода перед Хлоей было поле, где белые уже не могли победить, как бы ни ходили. Пять провальных ходов с её стороны и пять блистательных от Деревяшки. Нужно было на этом закончить и пожать руки. Но есть негласное правило — закапывать себя до конца. Она походила ещё раз, и этот ход оказался ещё бездарнее, чем предыдущие. Так играли психически нездоровые люди. Деревяшка тут же ответила своим ходом.
Хлоя откинулась назад. Сложила руки у рта и ушла от реальности на минуту-другую. Истории не будет. Пусть хоть Каракатица превратиться в пепел, пусть хоть Хлоя сгорит вместе с ней. По всем правилам она обязана рассказать историю. Но её не будет. Никогда. Никогда. Истории рассказывают живые, но Хлоя — мёртвый человек. Давно, давно, давно умерший. Совсем чуть-чуть не дожила.
Она встала, взяла в кулак флакон с аромапалочками и разбила его о стол. Окровавленная рука скомкала игровое поле, и то полетело на пол. Все заохали и испугались. Игровой столик упал набок, но партия ещё не была окончена.
Как же бархатно звучит голос, что одним словом выбрасывает из тебя страх. Мир остался целым.
— Не бойся. Открывай.
Нэринэ сама убрала мои ладони с глаз. Очень нежно, как будто если бы я одним только движением сказал, что не хочу её видеть, она бы это поняла. Посреди пространства, прямо в воздухе, зависла большая сфера, словно осязаемое сердце этого места, словно солнце без единого луча. Оно было оранжево-фиолетовым: где-то раскалённым, а где-то ледяным. Всё остальное под куполом было таким же, как прежде. Ни следа от минувшей катастрофы. Движений и звуков здесь было немного, как и всегда. Нэринэ отошла и со страхом смотрела на меня. Ждала реакции после увиденного в лесу. А я ни шагу не сделал и оказался к ней ближе, чем когда-либо. Сближение для меня — это не когда отрываешь ноги от земли, чтобы сократить расстояние.
— Это слишком много, стриж. Ты дал мне слишком много.
— Получучеловечек тоже. Мы были вместе.
— Речь не о нём. Своё он получил. Ты ведь сейчас понимаешь меня иначе, не как обычно?
Я, конечно, понимал. Зачем-то играл по правилам внешнего мира. Говорил слова, которые сказал бы растерянный человек человеку взбудораженному. Мне почему-то стало противно, что я начал попусту болтать, а не щебетать по делу.
— Да.
Я подошёл к ней и прикоснулся к волосам. Неповторимые, и дело тут не в цвете и яркости.
— Я хочу, чтобы ты насыщалась этим. И не боялась внешнего мира. Скоро придётся выходить.
— Я до сих пор чувствую вкус этих послеобразов. Их хватит надолго, и дались они не той ценой, о которой я думала. Эти эмоции — они волшебны. И я… Я больше не нахожу слов, клехо.
Нэринэ спеша подбежала к одному из озёр и зачерпнула воду в ладошки. Не хотелось отговаривать, потому вскоре мои волосы намокли. Я ощутил, что значит есть сырые послеобразы, выдавленные из кого-то силой. Тебя и самого будто избили палками, разрезали руки и оставили на дороге. Изо рта текут слюни, а зубы крошатся, но ты полностью сыт.
Я ощутил и часть той эйфории, которую со своим другом принёс Нэринэ. Разделили ужин на двоих, если так можно выразиться. Мы с ней не обмолвились и обнялись. Стояли долго. По-настоящему долго.
Хотелось сказать сотни вещей, задать сотни вопросов, но она ещё не умела находить нужные слова, а я начал забывать, как это делать. То, что она пыталась высказать, — как мои зарисовки вслепую, посреди ночи и в состоянии алкогольного опьянения. Я хочу выдать невероятное, чтобы люди смотрели и таяли, чтобы сразу начинали плакать. Но всё что выходит, — не тот уровень. И, дай Вездесущие, прохожие задержат взгляд на этом рисунке дольше, чем на пару секунд.
— Мне хочется, чтобы мир на этом и строился. Чтобы на моей земле все спасали друг друга, когда тяжело. Спасали, а не обрекали. Но там это уже не получится. Поэтому хочу, чтобы получилось здесь. Ваш подарок вызывает острые чувства во мне. Самое подходящее слово — блаженство. Я это слово на вашем языке знаю. У нас это называется Qu Anhe. Когда вот так, как сейчас.
Ещё немного воды мне на голову и мгновенные объятия. Я узнал, как это, когда неизвестный прохожий останавливается, чтобы помочь тебе. Почувствовал момент, когда он перестаёт быть просто прохожим.
— Яркие эмоции… Для тебя ведь не составляет труда забрать их. Но ты ищешь что-то… более важное, чем просто выживание и спасение этого места? Можешь мне об этом рассказать?
Нэринэ кивнула.
— Раньше я ела очень много. Делала так, чтобы самые близкие существа нарушали обещания. Это очень яркое блюдо, клехо. Те, кто впитывают остатки радости, похоти, испуга или тоски, даже близко не поймут. Всё это — быстрая еда, на пару дней, не больше. Но когда режется ниточка между самыми родными, которые до этого не сомневались в её прочности, это другое. Настолько, что я не хочу описывать это водой.
— У тебя был какой-то… переломный момент, скажем?
— Мне стало страшно. Мне захотелось обмениваться, а не воровать. Ещё очень далеко до того, чтобы просто вызывать искренние эмоции и поглощать их. Но хотя бы обмениваться.
Нэринэ не вела себя так, как вёл бы человек при таких словах. Ей не было стыдно. Она говорила это нейтрально, точно сухие факты. И на словах даже не скажешь, сожалеет ли она. Но только на словах. Вода мне подсказывала, что ей сложно это говорить.
— Поэтому я никого не пугаю. И не делаю больно, если на то нет причины. И в то же время не знаю, как кого-то радовать. Пока получается плохо, но будет получаться лучше, — она осмотрелась. — В этом месте должен жить кто-то другой. Не то существо, что резало ниточки. Вот я и постепенно становлюсь другой. Голодной, но далеко не в этом дело.
Нэринэ решила изменить оттенок листьев и наступила… весна?
— Стриж.
— Что?
— Ты не хочешь здесь остаться подольше? Я думаю, это хорошо, когда два существа понимают друг друга. Я бы рассказала тебе о многих секретах мира. А ты бы просто слушал. И грустил, и радовался. Мне нравятся послеобразы, что остаются после тебя. Мне даже запах твой нравится.
— Могу остаться подольше, но не навсегда.
— Почему? Почему не навсегда?
— Нэринэ. — Я приблизился вплотную и положил ладонь на голову. — У меня ведь есть Дом, помнишь? Меня там ждут.
— Да. Да, вылетело из головы. Твой дом — весомая причина уйти. Надеюсь, это место однажды станет таким же красивым домом, как я представляю твой. И я смогу его так называть.
— Конечно сможешь. Но для этого тебе нужно будет выйти наружу. Сначала первый раз. Потом второй. Чтобы искать тех, кто будет здесь жить. А если захочешь жить одна, то просто, чтобы не погибнуть. Это как минимум.
— Я знаю. Сейчас я испытываю странную тягу к тебе. Мне хочется быть для тебя всем и сразу. Я не знаю такого слова. Не знаю.
— Покажи мне.
— Можно?
— Конечно.
И моей головы коснулась вода. Рассказала о том, какая бывает тяга. Тяга высохшего к наполненному, тяга сильного к уязвимому и уязвимого к сильному. Тяга менять не только цвета и формы этого места, но и друг друга.
— Тепло. Очень тёплые эмоции, Нэринэ. Хорошо, что ты меня не съела при первой встрече.
— Это точно. Хотя, знаешь, я хорошо помню, как это было… Слюнки-то потекли.
Её глаза заблестели, а сама Нэринэ сразу повеселела. Улыбаться ей доводилось нечасто, потому что мышцы на её лице работали не совсем естественно. Это не отталкивало. Просто ребёнок, который пока, лишь пока чего-то не умеет. Но невооружённым взглядом видно, как же сильно он хочет научиться.
Она вышла из Каракатицы. Сбежала по лестнице. Жаль, не от себя. Три мерзости и надоедливая змея увязались за ней.
— Милая Хлоя, нельзя так делать! — пытался объяснить идиот в колпаке. — Он погибнет без запаха этих палочек.
Ему осознанно отвечал ком злобы и ненависти. Грубый, если ты скажешь слово. Колючий, если попробуешь коснуться. Абсолютно холодный, если попытаешься как-то согреть.
— Я этого и хочу. Пусть так и будет. Пусть оно подохнет, это мерзкое деревянное отродье.
— Он тебе ничего дурного не сделал. Это недопоним…
Хлоя закрыла лицо руками и упала на колени. Раздался сдавленный стон, который с трудом не перерастал в крик. Хотелось разорвать себе кожу, чтобы оттуда вышел настоящий звук. Зубы сжались крепко: с удовольствием можно было представить, как деревянная шея стала мягкой. Хотелось прокусить до самого центра, как это делают неуправляемые животные. Кровь испачкала лицо и затекла в рукав. Пальцы стали похожи на изуродованные ветки без листьев.
— Хлоя! — мерзкая змея прикоснулась к её плечу и что-то говорила.
Пульс в ушах убивал звуки. Жрал их вопросы и слова. Кулак бил мягкую почву. Хотелось сделать из земли месиво. И из тварей, что к ней прикасались. Она закричала на них, пытаясь отогнать. Те шуганулись, как трусливые собаки, перед которыми помахали факелом. Шуганулись, а потом опять начали приближаться. Когда взрыв внутри превращался в крик, они молчали. Когда она закрывала ладонями лицо, они не мешали ей видеть темноту. А когда поток сумасшествия из её тела ушёл, они сидели рядом, но не прикасались.
Хлоя тупым взглядом смотрела в сторону леса и чувствовала, насколько же напряжено тело. Оно лежит на лезвиях. Режется о камушки. Зато запах цветочный — фантастика.
— Та певица на сцене. Вы видели её?
— Да, — дрожащим голоском призналась Кельхи.
— На её голове были черепа. Мерзкий венок из черепов. Скажите, вы ведь тоже видели его.
Дальше никто из сидящих не отважился ответить.
— Скажите, пожалуйста. Просто скажите “да”. Этого хватит.
Грифель шагнул вперёд и грустно уселся на землю совсем рядом. Пальцами он коснулся её ладошки.
— Мне сейчас тоже творится так больно. И плохо.
— Мы же друзья, Хлоя, — согласилась Кельхи. — Я не хочу, чтобы с тобой всё это происходило, слышишь? Но что из нас за друзья, если мы обманем прямо перед лицом твоего страха?
— Я знаю, там были черепа. Бе́лок или чего-то ещё. Я знаю, что это так. Скажите “да”, умоляю. Умоляю.
— Не ненавидь нас, пожалуйста, — тихонько произнесла Четвёрка.
— Да, не ненавидь…
Четыре пары разных рук дотронулись до неё и пытались удержать как рассыпающийся цветок. Дрожащие слабые пальчики касались её тела, хотя не составило бы труда струсить всех четырёх. Их сердца бились от страха, переживаний и ещё чего-то хорошего. Такие эмоции, как последняя, умеют описывать немногие. Словечко не умел, мог только испытывать. Эти объятия были как ватная подпорка, которой пытались подпереть фундамент целого особняка, надеясь, что он не рухнет. Что стёкла не разобьются вдребезги о землю, если упадут на что-то мягкое.
— Но никаких черепов на её голове не было, Хлоя. Только эдельвейсы.
Траур в семи цветах: День 6. Часть 1
ДЕНЬ 6
Посреди ночи я попросил её выйти из норы. Нэринэ согласилась и не отпускала мою руку. Мы гуляли, и для нас лес светился, хоть в нём не было никаких светлячков. По пути она согнула указательный палец — знак вопроса. Единственный жест, а мне стало понятно, что именно ей интересно. Я не нарушал языка жестов.
Нэринэ было интересно, зачем бумажные птицы в лесу. Каждый раз, когда я ходил здесь, я складывал их из бумаги и оставлял. На ветках, в пустой коре, пеньках, дуплах и на земле. Прежде, чем рассказать, я дал ей лист и научил сгибать его в нужных местах. Получился мятый, но красивый колибри, что занял место на ветке одного из деревьев.
Долго мы любовались тем, чем в лесу любоваться не принято. Ей здесь важен каждый кусочек. Я отдаю ей эхо своего восторга, когда смотрю, как шевелятся ветки и блестит смола. Оставляю деревья за спиной и нахожу новые, брожу по лабиринту, который я досконально знаю. Мне нравится эта игра наоборот. Стволы и следы будто ведут к цивилизации, но мы не стремимся найти выход. Её пара жестов для меня — это уже целая история. Если улыбнётся, значит, с хорошим концом, а если нет — я её подбодрю. И тогда она всё равно улыбнётся, а значит, пока мы вместе, хороший конец неизбежен.
Мои жесты — это рассказ о том, чем клехо выделяются среди других птиц. Она воспринимала это всерьёз и не смеялась над тем, что мне сложно обсуждать в менее важные моменты. Я рассказал о своём семействе — пальцами человека, но на языке птиц. Когда я присвистывал, родичи на ветках меня слышали и отвечали. Нэринэ досконально знала бессловесный, поэтому и наш выучила за одну ночь.
А потом я рассказал о нашем классе — птицах как таковых. О том, что я уже прокладываю путь к самому концу. Маленькие бумажные братья и сёстры — это незаметная пыль в масштабах этого леса. Многих, очень многих смоют дожди, многие утонут в грязи, их растаскают животные, и ветер превратит в уродливые комки. Но будет минимум один, который дотерпит до самого-самого конца. Когда не останется ни страниц, ни гнёзд. Вот в нём-то всё и дело. Это всё ради него. И Нэринэ это поняла.
* * *
Позже мы вернулись в нору и говорили на Йетрагге-янтэ. Не из-за необходимости. Для разнообразия, как полиглоты, что решили пообщаться на языке жестов. Это из-за того, что нам нравились голоса друг друга. Я знал, что провожу минуты с самым удивительным существом, которое я только встречал.
Она не жалела воды, чтобы передать яркость образов и знаний. Я был не из наглых, но не мог, просто не мог перестать принимать её. С водой впитывались и мысли Нэринэ. Каждая капля должна была стать последней. Казалось, что лучше друг друга понять уже нельзя, что два близких сердца замотаны в самый крепкий из узлов.
— Человеческую речь украсть просто. Некоторые анвальты могут её забрать, достаточно убедить или обмануть наивного человека. Без разрешения самого человека никак. То же и со зрением, и с голосом, и с обонянием. Но совсем иногда происходят…
— …случаи из ряда вон выходящие.
— Да. Некоторые забирают без спроса, хоть тебе все анвальты скажут, что такого не может быть. Эти воры — они неприметные. Вроде лишь ветерок пронёсся по полю, ты только моргнул, а уже не можешь видеть ни солнца, ни ещё чего. Непростой ветерок.
— Ты забирала у кого-то зрение? Или вкус? Или голос?
Это был не тот вопрос, на который бы Нэринэ отреагировала негативно. Ещё вчера — да, но сейчас не было вопросов, из-за которых она скалила зубы.
— Вкус — самый бесполезный для нас. Он никак не помогает выжить в мире. Поэтому мы не едим. Многие не глотают, не дышат и не моргают. Всё это ведь просто оболочка, чтобы быть похожими. У меня под кожей
нет совсем ничего. Когда я создавала это тело, пыталась, чтобы внешне оно походило на человеческое. Вот только я не знаю, что прячется у человека внутри. И поэтому у меня там образовался абсолютный ноль.
Она сунула руки в грудную клетку и растянула в стороны. Совершенно невозможная демонстрация для любого человека. За порванной кожей, там, где шли мышцы, кости и прочая мякоть, у неё было пустое пространство. Лишь кожа и ничего больше. Только она убрала руки, как всё вернулось на свои места — передо мной стояла девушка с внешне абсолютно правильным и пропорциональным телом.
— Вот она, моя милая пустота. Я стремилась сделать идеальный результат внешне, и внутренний мир меня не особо беспокоил.
— Где же прячется сознание? Не может ведь быть так, что это — просто кожура, а внутри — ничего? Сама Нэринэ, она ведь где-то находится.
— Не знаю. Я этого не понимаю и… боюсь спрашивать у воды. Она может показать, но я знать не хочу. Нэринэ, наверно, затаилась где-то… очень глубоко.
Я кивнул. У меня тоже не было догадок. Возможно, это была одна из тех редких вещей, которой нужно остаться на дне озёр.
— Я не по чужим голосам. За всю жизнь здесь я украла три голоса у людей. Украла, но почти сразу отдала. Органы чувств, которые у меня есть сейчас, мне отдала умирающая девушка.
— И даже вкус?
— Да.
— Ты его ощущаешь?
— Я очень, очень давно не ела человеческую еду. Но если положить её в рот, то да, ощущаю.
Вкусовые рецепторы, они ведь где-то прятались. Как сознание, как глазные колбочки с палочками и всё остальное. Вода бы всё рассказала, но мне даже думать противно было о том, чтобы всерьёз постараться найти ответ на этот вопрос. Будь я проклят, если полезу за такими тайнами в омут из-за какого-то там примитивного интереса.
— Но кое-что я у неё не забрала, потому что тогда ещё не знала об этом. Ты знаешь, что такое “сны”?
— Сны? Да, каждый человек знает.
— Мне некоторые рассказывали о снах. Те, кто смог забрать их у людей. Почему они у вас всегда разные? Иногда есть, а иногда нет.
— Не все люди запоминают сны. А даже если и запоминают, то далеко не каждый сон. Их сложно контролировать, и никогда не знаешь, куда тебя занесёт в очередной раз. Это очень большой мир, но мало кто его по-настоящему понимает.
— Вода тоже ничего не говорит о снах. Не знаю почему, но когда я спрашивала о них, она всегда молчала.
— Могу попробовать показать, как он выглядит. Если хочешь.
Нэринэ посмотрела на меня, будто это у меня было два озера, наполненных знаниями. Посмотрела как на всезнающего и всемогущего, единственного в своём роде.
— Ты их что… запоминаешь и понимаешь?
— Время от времени. Это от меня мало зависит. Но если запоминаю, то очень хорошо. Но! — я в шутку заострил на этом внимание. — Судя по словам близких мне людей, я запоминаю сны чаще их.
Она взяла меня за руку, и мы ринулись за водой. Когда Нэринэ дышит быстрее обычного, то трава двигается и щекочет ноги. Сейчас, остановившись у озера, я готов был рассмеяться от этого чувства.
— Пожалуйста. Пожалуйста!
— Сколько тебе…
— В обе ладони набирай. Сколько можешь!
Я так и сделал. Она встала рядом со мной на колени, а я задумался о том, какой вихрь мыслей мне предстоит передать. Вода могла передать мои представления, но сама, видать, о снах не знала ничего. Оставалось сосредоточиться.
Последний сон, который я запомнил очень хорошо, снился мне несколько дней назад. Ничего особенного, сакрального или символичного, но ряд образов был очень ярким. Я помнил, во что были одеты люди, их цвета глаз и взъерошенную шерсть хорька. Время года, а затем дня. Даже чувство от того, как этот хорёк облизывал пальцы. Расставил всё по порядку, освежил образы и вылил воду ей на голову.
Я думал, что только вода коснётся её, и её сознание улетучится. Но нет, Нэринэ не заснула. Я понял так, что подобные ей вообще не спят. Как придём в себя, не хотел спрашивать, что и где они делают вместо положенного отдыха. Дело не в стеснении, а в плавности разговора. До этих пор разговор шёл очень плавно и без этого вопроса. А Gvan’dslades мне важнее всего остального.
Нэринэ смотрела наверх с открытыми глазами. Мои руки были мокрыми, и я представлял, сколько же в этих каплях невысказанного. Коснулся ладонями её волос, чтобы эти пару капель стали образами в её голове.
Вода не ускоряла время. Думаю, она передавала образы с такой же скоростью, с которой мне дарил их Лойтэ[1]. Ждал я дольше, чем многие смогли бы вытерпеть.
— Ого. — Нэринэ открыла глаза и засмеялась. — Ничего себе.
— Что? Увидела что-то забавное?
— Такая интересная и… бессмысленная череда. Как туда можно вернуться? Я помню всё очень, очень хорошо.
— Ну-у-у, вернуться, погоди! Сон — это ведь загадка, в первую очередь. Туда совсем не так просто вернуться.
— Они сразу забываются? А этот хорёк, а эти люди в шляпах и огромные валуны?! Красота.
— Да. Конечно красота, иначе бы я тебе не показал его.
— У нас с тобой теперь один сон на двоих.
Нэринэ встала и, расставив руки в стороны, покрутилась. Когда поднялся я, то по моим ногам пробежала безобидная молния — больно уж долго в одном положении сидел.
— Значит, сном можно наслаждаться, а можно его бояться. Можно запомнить никак, а можно очень хорошо. Но всё равно с ним придётся распрощаться после того, как проснёшься? И что ни делай, а увидеть опять его невозможно?
— В целом я бы сказал, что да. Но только в целом.
— Если бы только хорошие сны пропадали — это было бы грустно. А так — это закономерно. Скажи, клехо, сны ведь совсем никак не влияют на вашу жизнь?
— Бывает и так, и так.
— А как ты их различаешь?
— Наверно, это… Тоже Gvan’dslades между мной и чем-то ещё. Он же может быть не только между собеседниками?
— Может, — она гордилась моим выводом. — Молодец.
Мы оба сели, и клубок разговора начал сплетаться во что-то ещё большее. В эти самые секунды я понимал, что нахожусь в тёплых отношениях с удивительнейшим из существ и открываю глубочайшие тайны Виоландо. Загадки сами раскрываются передо мной, стоит только белому цвету оказаться на макушке. Во время разговора я много рисовал и записывал. Нэринэ тоже попросила разрешения попробовать, но вышло у неё… Для существа, которое человеком не является, у неё вышло неимоверно хорошо.
Я попросил пару капель, чтобы вода высекла в моей памяти то, что я хотел запомнить навсегда. Это я и записал в альбоме, пока мы долгое время молчали.
Раса Нэринэ может поглощать человека как угодно. Может лелеять и питаться тем, что получает в ответ. Удивлять выступлениями или шутками, чтобы тот охал и хохотал. А может разрезать на части и съесть живьём. Эти панические, возможно, самые яркие в жизни жертвы мысли, что будто пчёлы в подожжённом улее, и есть то, что Нэринэ назвала “эмоциональным пожиранием”. Человек остаётся нетронутым только снаружи. Тогда он лежит себе: целый, живой, но безвозвратно съеденный.
Фаальви могут даже не показывать себя. Это тени, что потирают лапы и облизывают клыки в предвкушении. У человека от голода сводит желудок, а у фаальви — их самих. Они начинают пропадать. Буквально, пока не погибнут от недостатка послеобразов. Почти всегда эти существа далеки от диалога. Пока мне сложно представить, что у них в голове. Капля воды рассказала, что фаальви предпочитают быть наваждениями — я воспринял это в самом широком смысле. Тогда сама Нэринэ заговорила о другом. Об этом мы должны были заговорить в самую нашу первую встречу. В самые первые секунды, признаться. Но я загорелся не вопросом, а ей самой. Сейчас, когда огонь горел обоюдно, пора было сделать то, что должно: мне получить ответ, а ей о нём рассказать.
— Ты ведь ищешь виновницу торжества. Ту, кто всем заштопала рты. Выжидаешь нужный момент, чтобы спросить?
— Нет. Нет, не выжидаю. Скорее, просто не тороплю его. Я понимаю, что этот вопрос — из разряда очень важных. С таких не принято начинать.
— Не принято. Но сейчас мне не хочется прятать ответы. У тебя на сердце нет ни одного шипа.
— Gvan’dslades.
— Да, — Нэринэ улыбнулась, услышав важное для неё слово из уст не безразличного человека. — Именно он. Сейчас я знаю, кому хочу передать знание о той, кто украла голоса. Мы с ней близки, поэтому аккуратнее. Она куда более хрупкая, чем многие из нас.
— Насколько близки? Могла бы попробовать описать?
— Да. У нас нет отцов и матерей, как у вас, потому и суть родства отличается. До начала катастрофы мы с ней грелись на одной ветке Большого Дерева. Это очень крепкая связь. Как ваши дети, что рождены из одного чрева. Похожие чувства были у всех, кто ютился на одной ветви. А с ней, тем более, потому что мы росли рядом друг с другом. И были одного возраста, но сейчас уже я старше неё. Поэтому у нас разные дороги.
— Я представляю это. Спасибо, Нэринэ.
— Тогда… Я начну?
— Да. Пожалуйста.
Нэринэ зачерпнула рукам столько воды, сколько могла.
— Я всей своей сущностью верю тебе. И хочу предупредить, клехо. Она так же боится. Как и я. Как и каждый, кто убежал из Дома.
Голова намокла, и вода затекла мне за шиворот. Границы этого места поплыли — стены стали потолком, а затем полом, после чего вернулись на место. Стало невыносимо ярко, а затем совершенно темно. Всё перевернулось, и застывшее светило в центре этого места снова засияло привычным свечением. Озёра оказались прямо над головой, и меня потянуло вверх что-то куда большее, чем гравитация.
Нэринэ лежала на листьях и крепко держала меня за флайо, не давая упасть вверх. Мы смотрели друг на друга, когда шёл снегопад, а хлопья падали сквозь её тело. Из-под земли шёл дождь, и маленькие капельки падали мне на лицо. Я эти капельки не вытирал. И когда кончился снегопад, все листья с потолка посыпались в разные стороны, будто случился красно-оранжевый взрыв. Не нужно было даже оборачиваться, чтобы понять, как много здесь осеней. Все будущие осени Виоландо прятались здесь и просто ждали своего года.
Когда наступило лето, нас обоих прожёг насквозь косой солнечный луч. Мы были единственными, кто смог настолько близко приблизиться к солнцу, что витало совсем недалеко. Но прошли секунды, и солнечный паралич отступил, после чего Нэринэ начала покрываться бутонами и исчезать за зеленью. Этой зелени было слишком много, чтобы обычный человек и анвальт могли с ней справиться. После этого природный цикл не закончился, а начался заново. И с первыми снежинками я полетел вверх.
Теперь вода не лилась на мою голову. Ни капля, ни струйка, ни целый водопад. Я упал в одно из белых озёр, суть которых была до боли проста. Не просто яркие ощущения, а понимание самой их природы.
Девушка в Чёрной Каракатице искала отклик. Нужно было просто сказать важные слова. Нужно было увидеть её уязвимость. Нужно было коснуться её робости. И всё это сейчас было так же просто, как сложить ещё одну бумажную птицу и дать ей имя. Как отправить её в полёт. Как подарить ей дом под огромным куполом. Таким, как я, всегда удавалось наблюдать за картиной свысока. Пока другие блуждают между высоких кустов и стен, пока ищут выход из тупика, птицы видят и вход, и выход. Главная проблема птиц в том, что их отстреливают все, кто птицами не являются. Оттого они и стали очень редким видом.
Но эта история была не о выстрелах. С такой высоты можно было увидеть девушку в венке сквозь крышу Чёрной Каракатицы. Из её головы в небо уходила радуга — куда более настоящая она, чем та оболочка, что держала микрофон. Все обращали внимание на её песни и голос, но никто не замечал дрожащие руки. Не замечал, как радуга, которая только слепому показалась бы человеком, боялась пропасть навсегда.
Она появилась здесь не так давно, но сразу застыла на небе, став местным чудом для обитателей деревни. Сияла она не для себя и не для жителей. В одной маленькой коробке, под названием Черная Каракатица, сидело много существ, обнявших свои дрожащие коленки и смотревших в пол. Лишь недавно получивших физическую оболочку, но не знающих, куда нужно жить. Без методов, без речи, цветов и цифр. Обмякшие зрелые зародыши, которые настолько боялись приоткрыть дверь коробки, что просто убрали с неё замо́к. Вот для них радуга и сияла.
Воруя речь у людей и даря их маленьким трусишкам. Чтобы встреча с человеком имела шанс. Чтобы человек и тот, кто хотел быть на него похожим, заговорили на одном языке. Не было нужды воровать цвета, потому что цвета — это суть её самой, и сутью этой она могла поделиться с другими.
Сотни тысяч слов, появившихся в головах, придали смелости. Коробка обросла огнями и звуками, но из неё всё ещё страшно было выходить. Лишь изредка приоткрывалась дверца, и нечеловеческие человечки перешёптывались с людьми. Узнавали о них всё больше и запоминали образы. Кому-то в память врезались запахи цветов, а кому-то — нравоучения о правильной жизни среди людей. Существа ходили на цыпочках в близлежащую деревню, чтобы, использовав целую кучу слов, запомнить то, где буквы играли уже второстепенную роль. А потом возвращались к музыке и огням, в место, которое с горем пополам можно было назвать своим домом.
Озеро дало понимание того, как нужно общаться с цветами. С теми, кто растёт из сухой земли и едва распускает свои листочки. С теми, кто является лишь одним оттенком из всей существующей палитры. Для меня, птицы, это знание было откровенным и недоступным в обычной жизни. Но я открыл и его, чтобы навсегда сберечь.
И после этого озеро отпустило меня. Я упал на спину, как бумажные птицы падают на траву — совершенно мягко и безболезненно. Озёра были над головой, а рассмотреть всё остальное просто не было сил. Выжатый и мокрый, я ясно ощутил, насколько не хочу покидать это место и насколько же чуждым мне казался внешний мир. Знал, что когда выйду, к нему снова придётся привыкать.
___________________________________________________
[1] Ло́йтэ, чаще называемый Иным — плотное божество, являющееся воплощением не только сновидений, но и всего бессознательного.
Траур в семи цветах: День 6. Часть 2
Словечко вёл её по какой-то неизвестной улочке. Хлоя не была уверена, что когда-то её видела. Миловидная, хотелось бы когда-то здесь по-настоящему побывать.
— Мы — часть этого чудесного мира! — крикнул он солнцу. — Ой, Хлоя, у тебя макияж потёк. Вот, держи вату. Ватой нужно убрать вот эти чёрные…
— …ручейки, — закончила Четвёрочка. — Они же обожгут тебе щёки!
Хлоя послушалась. Вытирала на ощупь, так что, скорее всего, размазала чёрный цвет, а не убрала его. Дорога привела их к дикой природе, где было восемь цветочных полей разного размера. Этакие квадратики, которые окружали бугор посредине. На бугре стоял Словечко и общался со всеми гостями. Их было много, но все стояли у подножья: никто не подымался на бугор, но и не заходил на маленькие поля. Всё остальное пространство было для гостей.
Они праздновали солнечное затмение. Какой-то бред, а не праздник. Совершенно не её торжество, и никакого “ух!” от этого события не ощущалось. Здесь было много кого из самых разных уголков, и этим много кому не терпелось застать момент.
— Все займите свои места, это очень важное событие! Отнеситесь с пониманием! Вы! Да, вы! Не воруйте со стола колбасу. А вы! Вы накройте скатерть! Эй, а вы не толпитесь, лучше сплетите ещё пару венков!
Шум был только здесь. Не под землёй и не высоко в небе. Маленькие поля в округе жили своей жизнью, и, заходя в них, уже и мысли не было об этих суетливых существах. Хлоя оставила гостей и зашла в вакуум с небом над головой, что располагался на западе от бугра. Настоящая природа не стеснялась показать себя. Ноги человека старались не задевать раскрытые растения.
Венди лежала на куче своих лепестков. Тыльная сторона ладони касалась лба, а глаза не щурились от солнца. Завидев Хлою, она приняла сидячее положение.
— Ух ты, привет! А ты почему не на своём поле?
— Не знаю.
— Мне приятно, что ты пришла, но лучше возвращайся.
Хлоя села на сине-фиолетового цвета лепестки и набрала горсть в руки.
— У тебя тут целая кровать из колокольчиков. Красиво.
— Да. Красиво, конечно, но меня здесь вообще быть не должно.
— Почему?
— Сегодня праздник цветов.
Хлоя понимала, к чему та клонит. Нельзя было не улыбнуться от такой наивности.
— И?
— А я — не они. Была цветком, но теперь нет.
— Да. Да, я тоже так думала, — Хлоя брала в руки горстки лепестков и сыпала их себе на колени. — Очень долго. Ошибалась, как видишь.
— Но я другая, Хлоя. Ты же сама знаешь, что мне здесь не место. Моника сделала меня другой, я тебе рассказывала, помнишь? А?
— Помню.
Всё работало совсем не так. Такие хоть перья на себя нацепят, хоть гнездо из травы совьют рядом, а смысл не поменяется. Вот и Венди думала, что, найдя птицу — она сама станет такой. Это не так. Не нужно вчитываться между строк, пожалуйста. Это не так!
— Пойду я, Венди. Не хочу засиживаться. Очень приятно было увидеться.
Венди её обняла, но Хлоя не ответила. Тогда подруга легла на свои красивые лепестки и задумалась о чём-то своём. Может быть, о пыльце.
Хлоя вышла с территории колокольчиков и прошла через шумную кучу, которую она не очень-то визуализировала. Просто люди и, может, кто-то там ещё.
В противоположной стороне, на востоке от бугра, рос алый цветок. Красавец. Он был единственным в своём роде и на его поле было пусто. Лишь большая территория с почвой бурого цвета. Хлоя тут же накрыла его парой больших листов, которые по её желанию появились из ниоткуда и зависли в воздухе. Этот малыш любил тень и дожди, а касания и прямые солнечные лучи были ему противопоказаны. По стебельку поструилась вода, но Хлоя знала, что переливать нельзя, иначе корни могут взорваться. Так она и оставила цветок, который переживёт и её, и всех присутствующих вместе взятых, если о нём хорошенько заботиться и не прикасаться.
Она пошла на юго-восток, от поля к полю, подальше от шума. Только ступила на территорию, как к её ноге потянулся вьюнок. Его отдёрнули, будто за поводок, и растение повело Хлою за собой. В середине поля, похожего на большой живой организм, сидел Эйдан на широком кресле из стеблей.
— При… вет. Стань, пожалуйста, на этот камень передо мной. Если не возражаешь. Там они не достанут.
Он указал на самое высокое место над землёй. Цветы обвивали конечности и горло Эйдана. Может быть, даже проходили сквозь тело, кто его знает. Он хрипел, когда говорил, и кашлял, когда резко вздыхал. Вместо одного глаза был распущенный бутон. И даже так, испуганным его нельзя было назвать.
— Сколько лет, Хлоя? Тебе бы… — Стебли передавили горло, и он откашлялся. — К себе.
— Да, я вернусь, Эйд. Скоро вернусь.
— С радугой это вы, конечно, интересно попали. Такое попробуй отыщи ещё.
— Я не хочу о радуге. Дай мне спокойно погулять.
— Да. Послуш… ай. Я и не хочу говорить о радуге. И о цветах, и о птицах, и о наших бесконечностях. Это всё то, где другие мало чем помогут. Это ты сама. Однажды. Послушай вот что… Кх-кх…
Стебель уже слишком сильно сжимал горло, и Эйдан его сжёг, прямо ладонью. Тогда шею обвил другой, но хватка была куда легче.
— Недавно, когда гулял у океана, я встретил куницу. Она сидела на берегу, и стоило обратить на неё внимание, как зверушка повела меня за собой. В нору, где были маленькие кунята. Я вытащил голову одного из бутылки. Он застрял. Вытащил и ещё немного побыл в норе. Погладил их, обнял и заснул там. А потом ушёл. — Эйдан применил усилие и вынул руку из-под вьюнка. — Это просто история без символизма, от которого у меня уже голова кругом. Вон он. — Эйдан показал на цветы вокруг. — Весь скрытый смысл. И тошно от него. Слишком много его стало в наших жизнях. А я хотел поделиться просто историей. Потому что помню, что ты очень… кх-кх! Любишь куниц. Да, помню. Не нужно ко мне подходить. Не нужно.
— Я хочу поблагодарить.
— Я верю на расстоянии.
— Пожалуйста.
Он собрался с духом, высвободил руки и кивнул. Хлоя спрыгнула и тут же оказалась в объятиях Эйдана.
— Это хорошая история. Мне нужно побольше таких.
— Нет. Тебе только они и нужны. И ничего кроме них. Не в обиду. Я дорогих мне людей не обижаю. Но и молчать не буду.
Вьюнки обвивали её, правда, не так быстро. Но постой так с пять минут, и выбраться отсюда стало бы очень трудновыполнимой задачей.
— Теперь беги.
— Да. Мы увидимся. Надеюсь, скоро.
Хлоя ловко выскользнула из объятий и зашагала к краю поля. Ничто за ней не вилось и не догоняло. Выйти не составило никакого труда.
Поле на юге и полем-то сложно было назвать. Если не разбираться в деле, можно было бы сказать, что оно было смехотворно маленьким. Десять широких шагов, точно не больше. Посередине на коленях стояла Кельхи, склонившись над крошечным ростком. Она изрядно нервничала и осматривалась по сторонам. Появление Хлои её успокоило.
— П-п-привет! Я… Ты можешь мне помочь? Тут вот… — Она показала на маленький росток. — Не знаю, что с этим делать.
— Это растёт твой цветок.
— А какой? Какой он будет?
— Я пока не могу сказать. Ещё не сформировался.
— Как мне за ним ухаживать, ты не знаешь?
— Сосуществовать.
— С ним будет сложно?
Хлоя наклонилась и аккуратно коснулась маленькой нежной жизни.
— Да.
Ощущалась какая-то жалость по отношению к маленькой Кельхи. Она ещё совсем не понимала, как жить в этом мире, а на её голову упала такая сложная роль. Кельхи была жизнерадостной и искренней, но срочно нужно было вливать в неё жизненный опыт. Желательно вёдрами.
— Кельхи, ты уже знаешь, как бы ты хотела жить? В нашем мире, я имею в виду.
— Ага. Я бы хотела остаться с тем, кого поцелую. Чтобы мы вместе преодолевали разные насмешки и трудности.
— Нет, не так. Расцени мой вопрос шире. К чему ты хочешь прийти? В итоге. С тем, кого ты поцелуешь.
— Я… Я не знаю. Я хочу счастливо жить и очень много веселиться. Чтобы не было скуки.
Цветок, каким бы он ни был, сделает её старше. Его уже не срежешь и не вырвешь с корнем. К какому бы семейству он ни принадлежал, а это точно айсберг. Все наивные видят то, от чего складывают руки от умиления и улыбаются — это лишь верхушка. Они бы под землю посмотрели. Там корни на такую глубину растут, что голова кругом идёт. Просто наивные не смотрят глубже. Охают и давят невежественную улыбку, только и всего.
Кельхи станет старше, уже скоро. Это у Словечка есть выбор. У Увы-и-аха он есть, у всех других лизоблюдов. А у Кельхи его нет. У неё уже начала вырабатываться это тяга, из-за которой она стоит здесь и лелеет этот росток. Неизлечимая штука наряду с материнским инстинктом.
— Я надеюсь, ты найдёшь того, кого по-настоящему захочешь поцеловать.
— Спасибо!
— А пока мне нужно идти.
— Почему? Мы же можем посидеть и поболтать, а?
— Нет. Ты оставайся здесь, хорошо? Не уходи с этого поля.
— Хорошо. А ты вернёшься?
— Да.
— Честно?
— Обещаю.
Она сильно прикусила язык. Слишком мерзко, ведь её спрашивали искренне. Важно было не то, насколько уверенно получается звучать.
— Хотя… Кельхи, я, наверно, не вернусь. Наверно, нет.
И Хлоя поспешно вышла из южного поля. Пару вопросов, что разбиваются о спину, можно проигнорировать — это не сложно. Она устала ходить. Пусть следующее поле станет последним.
Деревянный анвальт находился на юго-западе, в своём поле, где росли амариллисы. Такая вот подробная биография. Совершенно блёклый второстепенный персонаж в её жизни, а теперь она знала о нём больше, чем о некоторых людях из замка. Деревяшка неподвижно стоял посередине поля, и его тело было сырым. Он ни от удара молнии не загорится, ни от случайной искорки. У амариллисовых по-другому и не бывает.
— Привет, деревянный друг.
Это был монолог. Ни о каком диалоге не было и речи. Даже когда он будет отвечать — это ведь не разговор. Стоит об этом помнить.
— Видишь? Никак не могу тебя отпустить. Даже сюда за собой тяну, — шутливо произнесла Хлоя. — Мне сказали, что ты хорошо знаком с той девушкой, которая поёт в Каракатице. Та, что с венком на голове. Я бы хотела тебя попросить. По-настоящему, не устраивая никаких сцен. Мне, понимаешь, нужно поговорить с ней. Пару минут, не больше. Я знаю, что выиграть в “Мельницу” уже не получится. Но, может… Ты мог бы мне помочь?
Резкий поворот деревянной головы. Затем ещё и ещё. Он отвечал ей по буквам и не то чтобы был очень многословным.
— Никакого аромата. Обычно меня тянет владеть разговором, но не сейчас. У меня редко получается говорить искренне. Но сейчас это всё, что осталось.
— И.С.Т.О.Р.И.Я.
Хлоя прикусывала внутреннюю сторону губы и вдавливала ногти в кожу, чтобы успокоиться.
— Я расскажу. Какую захочешь.
Голова крутанулась всего четыре раза.
— М.А.Й.Ф.
— Не эту. Нет.
Хлоя быстро замотала головой, и её голос чуть надломился. Оборот, и Деревяшка надел маску с грустным лицом.
— Есть тысячи других историй из моей жизни. Я даже создам для тебя новую. Если ты скажешь, как должно быть, я сделаю, чтобы это произошло в моей жизни. Скажешь научиться летать — я научусь. Я покажу тебе. Даже если попросишь о невозможном, я это сделаю. Я не обманываю тебя, даю слово.
— . . .
— Пожалуйста. Я умоляю тебя.
— М.А.Й.Ф.
Хлоя села рядом и бросила попытки уговорить.
Цветы, они прекрасно друг друга понимают, но при этом сильно отличаются. Она с самого начала знала, что Деревяшка ничего не скажет. Амариллисы, они ведь не понимают повседневность. Не любят разговоров о погоде, не желают спокойных снов и не спрашивают, как у тебя дела. Они запоминают сокровенные секреты и делятся тоже только ими. Не лучшие собеседники для ярких весёлых компаний. Их цветочный максимализм многих отпугивает, ведь они никогда не идут на компромисс. Никогда не расскажут тебе желанное, пока ты сам не поделишься своим секретом. Не согласятся играть на публику. Не поверят, если ты скажешь, что у тебя нет никаких тайн. Будут сидеть и ждать кого-то, кто готов будет отдать за них жизнь, чтобы сделать то же самое. Такие чудные, но многими нелюбимые цветы. В этот раз Хлоя надеялась, что он может быть дефектным и отличаться от других амариллисов. Нет. Он был ярчайшим их представителем.
— И.Д.И. К. С.Е.Б.Е.
Тогда Хлоя оставила своего спутника и вышла туда, где не было слышно ни полей, ни толпу. Никого. Села на утёс, чтобы смотреть на происходящее свысока. Все бегали и суетились, пока не пришлось занять свои места. Гости стали вокруг бугра, подняли руки вверх, и солнце закрутилось, да засветило так, что пришлось закрыть глаза. Вскоре Хлоя с тоской смотрела на то, как расцвели все поля: от севера и по часовой до самого запада. Стебли росли вверх, и цветы каждого из них были восхитительно красивы. Целые царства, целые стихии. Только поле на северо-западе не выросло, а вспыхнуло и загорелось. Эдельвейсы Хлои так и не дождались её.
Я остался с ней на целый день, а мои творения всё вили гнездо. Настоящее и уже куда больше, чем до этого. Теперь сюда могли прилетать раненые и голодные птицы, но только если найдут дорогу. А значит, далеко не каждый пернатый сюда попадёт, но если попадёт — не пожалеет.
Если ему отстрелят крылья или разломают клюв, в этом гнезде всё срастётся. Ощипанные обрастут перьями, лишившиеся лапок их обретут, а незрячие вернут себе зрение. Но только птицы. В гнезде могут обитать только птицы, а все, кто не они, — пусть умирают.
Когда рассвело, я не вернулся домой. Не вышел из норы и не чувствовал себя уставшим. Мы говорили, и два полярных мира с удовольствием сливались в один шар. Рассказывали секреты и простые мелочи, которые чудо для одного и совершенный пустяк для другого. Говорили без умолку и не отрывали друг от друга глаз.
Всё чаще слова становились барьерами, и не жаль было воды, чтобы описать, какое оно, настоящее значение обсуждаемого. Нэринэ никогда не слышала о гитарах, но после нескольких капель белой воды на своей голове уже не могла представить свою жизнь без звучания струн. Я не знал, насколько ярки светлячки из Йортэйла, но вода рассказала, что парой сотен можно хоть всё океанское дно осветить. И в какой-то момент, в одну из минут, когда снаружи было уже темно, но здесь ярче некуда, слова пропали совсем. Мы оба замолчали.
Мокрая рука Нэринэ намочила волосы и пропитала голову знаниями. Пёстрым “спасибо”, которое она не могла передать ни действиями, ни силой слова. Искренность не утекала сквозь её пальцы. Вода передала восторг и счастье. И в то же время вода передала печаль.
Тогда воду опять зачерпнул я. Совсем немного, чтобы на голову Нэринэ упало лишь несколько капель. В них была мысль, которую она сама попросила передать. Красивые мельницы и береговые ласточки на фоне неба-атласа. Я о них рассказывал. Такие образы не выскребали её тоску по дому изнутри, но заполняли пространство чем-то цветущим. Чтобы печали не стало больше.
Нэринэ тоже ответила водой. Показала то, по чему скучает. Вода рассказала о ветках дерева, на которые можно было сесть и загореться от радости. О светящихся жучках, которых не могли словить даже они, некогда бестелесные. О ласковых ветрах, которые уносили то вверх, то вниз, но никогда не разбивали о скалы. О том, что каждый из них не был физически ощутимым, но был чрезвычайно хрупким. Они не разбивались о камни, но ощути эту глубокую тоску тогда, и Нэринэ бы рассыпалась.
Далёкий мир вызвал мурашки. Вода на моей голове тоже была оттуда. Для меня самого — по-настоящему невиданное чудо света, но для Нэринэ обычная пиала искренности и знаний. Которых осталось мало. Которых нельзя было тратить на кого попало. И других таких в природе больше не существовало. Я не спрашивал воду об этом, но знал, что это так.
Вода, упавшая с её пальцев, рассказала, как она ощущает то, что хрупкого мира больше нет. Показала, что он не самовоспламенился, не разбился о камни и не был съеден неуловимыми светлячками. Мир пропал с одного места и появился в другом. Так же, как и остальные материки. Но, в отличие от них, он не удержался и полностью расклеился. Мои волосы уже были мокрыми от количества пролитой на голову воды. Нэринэ поделилась страхом, который начинался сразу за этим куполом. Она была мудрой, она знала много, а всё, чего не знала она, рассказывала вода. Запертая в скелет, взращённый своими же руками. Не знавшая ни звуков Хикаридуса, ни суеты Мейярфа. Не знавшая даже настоящего солнца, но создавшая собственное.
Привычные ей красоты пропали, но я показал ей можжевельник, что рос очень далеко отсюда. Первое растение, которое пришло в голову. Вода передала образ из моей головы, и Нэринэ его запомнила. Затем я показал всё помалу: маленькие домики, совершенно непохожие на те, что здесь, оранжереи, деревья с красными листьями и кошачьих выдр. А ещё образ замка, что холодный снаружи, но тёплый внутри. Я не мог сразу уместить всё в голове, потому вода показывала ей детальные, но очень приближенные кусочки пазла.
Нэринэ улыбнулась.
— “Это твой Дом, стриж?” — спросила она жестами, на что я кивнул.
— “Хочешь, я тебе покажу его?” — так же беззвучно.
— “Да”.
— “Нет, вода не нужна. Я покажу по-настоящему”.
— “Твой Дом очень далеко. — Нэринэ испугалась. —Я не могу оставить это место сейчас”.
— “Если ты увидишь его — тебе будет больно? Или радостно?”
— “Радостно. Мой Дом — мне больно. Твой Дом — мне радостно”.
Мы улыбнулись друг другу.
— “Мир очень разный. Может быть, что-то тебе понравится”.
— “Как нам попасть в твой Дом, клехо? Я не умею ходить дальше леса”.
— “Я поведу. — Наши пальцы переплелись в замок. — А меня поведёт бумага”.
Тем, кто скучает по дому, нет дела до слов на том или ином языке. Важны образы, которые они вспоминают. Этот маленький куполообразный мир стоял посреди огромного и чуждого, надеясь, что всё останется как прежде. Что здесь — маленький кусочек родного Йортэйла. И всё, что вне, не имеет значения. Но дома не может быть там, где его не может быть.
“Мой Дом и моё Ядро безвозвратно потеряны”, — думала Нэринэ.
Гнездо шуршало: — “Это место — твой новый Дом”.
“Ты для меня и есть мир! — вторил Лес. — Ты и есть моё Ядро”!
Она не успела понять, ложной ли была её мысль. Я потянулся к её второй руке, дотронулся, и из гнезда выпорхнула бумажная птица. Птица эта вылетела из норы и оставила макушки деревьев под собой. К ней присоединилась другая, тоже из бумаги, но совершенно несуществующей раскраски. Феноменальная птица, которую создала фантазия, а не природа. И в диком небе их стало двое.
Лес и Чароит очень быстро остались позади. Птицы летели на запад то над водной гладью, то ныряя в неё — птицам было без разницы, ведь скорости они не теряли. Погружались они неглубоко, ведь насколько клехо был зависим от полёта, настолько же боялся глубины. Потому глубоководные тайны так и остались тайнами. А когда синяя стихия кончилась, началась стихия бледных цветов. Далеко внизу был Йортэйл с его яркими деревьями, но засохшими жизнями. Его опасность и изнеможённость, его давно сбитое дыхание, его тянущиеся к небу лапы. Всё это не дотягивалось до птиц.
Миновав грустную землю, птицы снова почувствовали холодные течения и синий цвет. А там, уже на другом материке, земля веселья. Земля, где любили самые громкие звуки. Здесь птиц даже не заметили, хотя глаза этого места росли до самого неба.
Левая сторона материка — это место, где предпочитали самые красивые звуки. Птицы при полёте не звучали различимо, поэтому на них не обратили внимания, даже го́ловы не подняли. Позади остался ещё один материк.
Как и земля, океан был везде разный. Вода началась снова, но здесь она была не сама по себе, а с муравьями, ползущими по синему цвету. На этих муравьях были огромные металлические и деревянные коробки, что были велики для птиц, но смехотворно малы для самого океана.
Над материком, где жил стриж, сразу запахло фруктами и песком. Две бумажные птицы пролетали над теми, кто их видел, но не мог дотянуться, и под теми, кому пришлось опустить головы, чтобы посмотреть на них.
Мимо горячего мегаполиса, что целовал солнце в лучистые губы. Где вместо дорог, вместо дождя и порой даже вместо людей — песок. Через жёлтый запах, покрытый пылью и свойственный только этому месту на всей планете. Прямо туда, где был зелёный.
Где земля шептала, а не пульсировала. Где на стыке листьев и воды стоял замок. Птицы запорхали на месте, и клехо стал проводником. Они пробрались через щель на крыше и летали по этажам. Ничего не задевали, ни во что не врезались, а когда натыкались на окна, то просто пролетали сквозь них. Стриж запретил залетать в камин и сказал, что если сгорят, то уже не смогут вернуться. Вторая птица не отлетала от него больше, чем на расстояние вытянутого крыла.
Лестницу, по которой клехо ходил, одеяло, которым он укрывался, и бумажные птицы, коих в его комнате было куда больше, чем под куполом, — всё это она увидела. Птицы, правда, совершенно неживые, как куклы какие-то. И наружность, и внутренний вид замка оказались в голове второй птицы, что прежде их никогда не видела. Эти образы были яркими настолько, словно на голову вылили несколько капель воды. Но сейчас озёра знания были далеко. Создания вылетели через окно, несколько секунд порхали на месте, а затем полетели дальше.
От зелёного к фиолетовому. Далеко от замка, где леса тоже живые, но видят сны о том, о чём им вздумается. Над макушками деревьев, всё ниже и ниже, влетев точно в маленькую норку. И только они оказались под живым куполом, как мгновенно вспыхнули и сгорели. И этих птиц больше не существовало.
Я и Нэринэ открыли глаза одновременно. Одновременно быстро дышали и чувствовали тепло, исходящее от дребезжащего солнца над головой. Одновременно любили листья, воду и кислород. Поэтому сейчас вдыхали очень много. Поэтому дыхание сбивалось, и что-то било в голову, отчего пальцы дрожали. Коснулись щёк друг друга и упали на землю. Одновременно посчитали, что друг другу нужны наши слёзы.
Вода из озёр подчинялась Нэринэ. Капля для озера — целое поле знаний. На мою голову снова капнуло знание. Знание, какая передо мной была птица на самом деле. Я знаю каждого представителя пернатых, даже тех, которых ещё не открыли или считают исчезнувшими. То, чем была Нэринэ, оказалось единственным представителем вымершего семейства. Ещё капля, рассказывающая суть старых историй. И пока я прикасался к её тёплым ладоням, озёра закапали на меня в виде дождя. Точно так, чтобы каждая капля достигала моей головы, и я понимал всё больше. Узнавал историю за момент, от начала до конца. Сначала одну, затем вторую, третью, четвёртую. Началась вторая секунда, и за этот миг меня коснулось ещё с двадцать капель. Их было много, и каждая была большой. Не те крохотные капли, что дождь, а те капли, что можно зачерпнуть в руки с озера. Насколько страшные и нужные истории, в каждой из которых было сплошное чудо. О самых важных противоположностях: детстве и зрелости, о птицах и цветах, о лунах и солнцах, об облаках и течениях, о замках и мегаполисах. О десятках других. О неразделимых понятиях: звёздах и лучах, слоях и прочности, тяге и нужде, семенах и плодах. Воды было так много, что весь я промок до нитки. Возможно, в этот раз ещё сильнее, чем когда упал в озеро. Недопустимо много, хочется сказать. От моих внутренностей не осталось ни клочка бумаги. Внутри летали облака, которых не существует за границами этой норы. И рядом была Нэринэ. За остаток дня мы не сказали друг другу ни слова, но поняли каждую секунду, что провели рядом друг с другом.
И вот что было дальше. Дальше я дал ей столько же. Стал хозяином воды и осушил озеро до конца. Все мои полёты и падения были с ней. Каждый найденный секрет и рябой гитарный звук. Сложенная по строгим линиям бумага и любование миром с огромной высоты. Я открываю, звучу и разрисовываю. Она мне подарила всю свою жизнь, от начала и до конца, а я подарил свою. Мы оба росли на Эмиронии, мы оба были сгустком света в Йортэйле.
Теперь я знаю о природе Нэринэ, а она знает всю мою суть. И рассказал о ней я — бумажный клехо, родившийся в яйце без скорлупы.
Траур в семи цветах: День 6. Часть 3
Бармен налил ещё “Ядра” и поставил колбочку перед Хлоей. Рука потянулась на ощупь, но коснулась не стекла, а другой руки. Джентльмен опередил её на секунду и залпом выпил содержимое. Для Хлои только что пропала целая реальность во сне. Тот же лишь поморщился и шмыгнул носом — вот и всё, что “Ядро наружу” с ним сделало.
— Раннее утро, а уже вот такое. Кошмар. Сколько она уже выпила?
Он обращался к бармену, но не отводил взгляда от струй крови, которые стекали по лицу и шее Хлои. Будто её несколько раз сильно ударили по голове.
— Сколько ты уже выпила? — уточнил бармен.
— Сколько ты мне налил. Столько и выпила.
— Тогда это очень много, — сочувствующе заключил Говорит, Видит и Прикасается. — Не нужно так, девочка.
— Не много, — она подняла голову, прикрывая глаза одной ладонью. — Я крови не боюсь.
— И я не боюсь. Дело не в крови. Приглуши свет, Леко. Спасибо.
Каракатица теперь была совсем другой. Мрачный оранжевый свет — это уже не те золотые огоньки, что мерцали в первый раз. Тусклое освещение позволило Хлое убрать руку от лица.
Вечером посетителей будет больше, однозначно. Но тут дело было в другом. Кончались напитки на полках, но никто этого в упор не замечал. Не пахло ароматным деревом. Яркие огни начали уставать. Никому бы такое не понравилось, и даже так, находились те, кто именно сейчас был здесь как дома. И Хлоя была на своём месте. В месте, с которым происходит что-то не то, ей сейчас хотелось быть больше всего.
Она с трудом держала голову на весу. Смотрела тупым взглядом на стойку перед носом и не видела мир под другим углом. Углом, когда достаточно было бы просто поднять голову. Лучше бы это было худшее из всех похмелий.
— Где эти… существа?
— Прости?
— Анвальты.
— А, друзья твои? Ждут тебя на скамейке. — Говорит, Видит и Прикасается уселся рядом. — Маленький герой пытался забрать у тебя колбы, но не получилось.
— Зачем они ждут?
— Переживают за тебя. Ты их выгнала отсюда.
— Вот так, значит. Переживают, — Хлоя будто забыла это слово. — За себя бы переживали. У тебя на них, как, высокие ставки?
— Я тебя прошу. Таких смешных ставок я не делаю.
— И всё же. Думаешь, могут справиться?
— Безусловно. Хоть шанс небольшой.
— А я вот не верю в это. Они же без пяти минут трупы. Не знают, куда им идти. Не знают, как их примет мир. Непонятно, почему они вообще надеются, что он их примет.
— Я с тобой солидарен. Солидарен, но всегда есть это противное или, наоборот, сладкое “Что, если?..”. Никуда от него не денешься. Ни ты, ни я, ни они.
— Если они справятся? Ты об этом?
— Да. Пусть они и полные неумёхи. Кому-кому, а мне это точно известно. И всё же шанс имеется.
— Я не знаю. — Хлоя закашлялась. — Как думаю об удачном исходе, так хочется самой забрать его у них. Или умертвить. Это ведь, если подумать, выход. Каким может быть худший итог, ты думаешь? Меня задержат и осудят. За убийство несуществующего. Хотя не знаю, кого им задерживать. Найдут ли они меня вообще. Я не знаю.
— Ребята заслуживают шанса. — Мужчина закурил, и дым повалил под половые доски. — И ты тоже, так что не нужно так категорично. Я с шансом на “ты”, мы много знаем друг о друге. Он никогда не делает исключений по отношению к кому-нибудь. И любимчиков у него нет, кроме меня. Поэтому зря ты так.
Он прекратил говорить ровно тогда, когда Хлоя прекратила его слушать. Она упёрлась головой в ладонь и просто смотрела мимо собеседника. На стенку, стол или что-то вроде того. Представляла, как срывает венок с головы местной певицы, и меж волос начинает течь кровь. Точь-в-точь как у Хлои. Представляла, как топчет этот венок. Сердце Хлои не было больно мягким, но и чёрствым тоже не было. Просто всё случилось из-за неё, из-за этой певицы. Ей бы Хлоя перерезала горло без угрызений совести. Ежели смогла бы, то резала так же медленно и медитативно, как та поёт свои песни. Но ничего острого в карманах нет, да и дотянуться к ней уже не получится. Она просто не сможет.
— Как бы я хотела её…
— Нет, — сразу отрезал курильщик. — Не вздумай даже произносить эти слова.
Хлоя очень медленно перевела взгляд на свои ладони, но всё ещё хотелось витать в пепельных облаках. Красивые, но смотришь, и не по себе. Словно не свои. Словно их давно нет.
— Мои руки. Они куда-то пропали. Отрезаны.
Она пошевелила пальцами и сжала кулаки. Собеседник положил свои руки рядом. Перчатки он не снимал, потому что и так было видно, что под ними — печальнейшая история.
— Я сразу и не заметила. Больно было?
— Милая, я уже не помню, как это было.
Такой же урод. К ним присоединился бармен. Его руки были покрыты шипами, и шипы те были не такими, о которые можно уколоться без последствий.
— Никого не забыли?
— Дорогая моя, — обратился хитрюга, — ты думаешь, что на фоне птиц ты — инвалид. А на деле мы с вами — сиюсекундная классика. Мы и все, похожие на нас. Мы можем поменять всё и не занося кулак над головой, потому что играем по совершенно другим правилам. И ставки у нас другие, что же вы всё время забываете?
— Мне хочется, — Хлоя со всей силы сжала конечности, — вырваться с корнем.
— Не мелочась, да?
— Не мелочась.
— Если нам свойственно играть с ножом, то, может, порежем друг друга? Устроим ярчайший из всех трауров. Как тебе такая клятва на крови?
— Тогда я справлюсь. Если ставка будет очень высокой, то я справлюсь. Я готова потерять важное ради вас.
— И я готов. Только важное и готов! — весело воскликнул Говорит, Видит и Прикасается. — А ты, Леко?
— А что, решили, мол, я вне игры? За кого вы меня вообще держите?
Это тот порыв вдохновения, когда уверен, что кожу себе зубами прокусишь. Что иглой проткнёшь руку насквозь, а не струсишь на полпути. Пусть птицы будят друг друга нежными словами на ухо. Те, кто сейчас собрались в Каракатице, могут просыпаться только от удушения.
Они все согласились. Все трое. И порыв миновал. Не прошёл, нет. Всё уже решено и так. Нужно было просто озвучить.
В оранжевом свете заиграл серый. Мужчина снова закурил. Хлоя не хотела пробовать на вкус тучи. Хотела молчать. А собеседник был таким задумчивым, таким поникшим и невесёлым, как никогда прежде. Где же его широкая улыбка, когда она так нужна?
— Леко, — он медлил. — Завтра в полночь закрывай Чёрную Каракатицу насовсем. До этого пусть ещё ребята отдохнут. Ещё немного.
Тот досадно закивал, будто знал, что прозвучат именно эти слова. Не отрывая взгляда от двери, Говорит, Видит и Прикасается указал на себя.
— Я перестану петь.
— Мир потеряет больше, чем ты сам. Этого мне недостаточно.
— Может. Справедливо, милая, — досадно улыбнулся мужчина, а затем добавил: — И перестану быть неповторимым в своём роде. Перестану быть единственным, кто говорит, видит и прикасается. Это уже куда весомее, согласись.
— Да. Это куда весомее.
— Славно. А ты… — Он хотел выйти отсюда, слишком уж долго смотрел на дверь. — Приятного вам разговора с Деревяшкой, в общем.
Мужчина встал, направился к выходу, но на полпути решил приободрить Хлою, хлопнул по плечу.
— Ты же знаешь, что птицы пропадают раньше нас? Это у них в крови, так что не нужно завидовать. Нам с тобой ещё расти и расти, дорогая моя. Ещё расти и расти.
Братцы и сестрицы, сегодня произойдёт трагедия не только для Каракатицы. Этот вечер — время траура. Этот самый вечер и никакой другой. Здесь всё шуршит по своим правилам, и чем трагичнее торжество, тем тише его преддверие. Я зашёл внутрь, а там никакой суматохи, в позднее-то время.
На сцене покачивался солист со странными очками и просил всех вести себя потише. Своим колючим голосом, который чем-то нравился другим. Шум совсем пропал, а цвета стали намного теплее и мягче — сейчас они по-другому и не могли. Важный шанс и вечерняя романтика этого места витали в воздухе. Я не бежал за шансом, чтобы в порыве схватить его, потому что тот бы и так не ускользнул. Вот он стоял, в самом углу, этот самый шанс.
Музыканты заиграли красоту. В зале очень многие разбились на пары. Вскоре солист мягко запел, и тут уж либо слушать и восхищаться, либо танцевать. На эти пару минут дверь не открывалась, ветер не стучался в окна и даже самые безбашенные не проронили ни одного громкого слова. Дань уважения месту и трауру.
Кавалеры и дамы всех возможных вариаций держались за руки. Ритм знали все, и я в том числе. Потому аккуратно протискивался между покачивающимися фигурами и шёл вперёд, ближе к сцене. Обогнул одну, вторую, третью пару. И, наконец, нашёл ту, кого искал.
Я подошёл к девушке, что наблюдала за всем со стороны, чуть за сценой, где посетителей почти не видать. Та смущённо посмотрела на меня, стоило только протянуть ладонь. Мы с лёгкостью могли угадать, сколько ударов в минуту выстукивали сейчас наши сердца.
Ей не хотелось отвечать ничем, кроме улыбки. Девушка робко протянула руку, и уже через несколько секунд мы стали одной из кружащихся пар. Во взгляде читалось понимание — между нами больше нет никакой тайны. Понимание, почему родился этот секрет и как скоро он исчезнет. Я прикасался к воплощению застенчивости и загадки и видел её не такой, какой она казалась людям, а настоящей.
Бумажный фейерверк крутился в танце с палитрой всех существующих цветов. В моих руках была часть первозданной природы, что называлась радугой. Я заговорил первый:
— Нужно вернуть то, что ты забрала. Пожалуйста.
— Я понимаю. Просто хотела дать им шанс. Хотя бы ненадолго.
— Знаю. Но пора вернуть всё на свои места. Пора им обрести свой голос, а не чужой.
— Да. В самом деле пора.
Когда танец закончился, мы поблагодарили друг друга пробегающими по телу мурашками. Я касался её, смотрел сквозь крышу на радугу и нашёптывал искренние слова. Когда мы оборвали объятия, я, возможно, стал единственным человеком, кто полностью понял суть радуги.
Он подошёл, когда она сидела на веранде ночевальни и смотрела боги знают куда. Была бы она похожей на него, он бы сказал: “Встань и лети. И всё. Нужно жить, это ведь так просто”. Сейчас, произнеси Скай эти слова, Хлоя бы вычеркнула этого человека из жизни. Они находились в полярно разных стадиях спокойствия.
— Я могу что-то для тебя сделать?
— Нет, — она пожала плечами. — Дай бумагу, струсить пепел.
— Может, не очень уместно, но ты ведь обещала обходиться и без этой гадости. — Скай нехотя протянул листок бумаги.
— Я обещала выкуривать одну папиросу в год. Это не одно и то же.
— И, что, легче от дыма?
— Странная тема с ним. Каждый раз, как я курю папиросу, я глубоко наслаждаюсь мыслями о том, что многим показалось бы неправильным. Что-то вроде желанного саморазрушения. И так каждый год. Было когда-то такое у тебя?
— Нет.
— Не сомневалась. Это не было бы похоже на тебя. Но вот сейчас, если бы мне сказали, что с каждой затяжкой я рискую схватить летальный исход за его костлявый хвост, я бы эту красавицу до обожжённых, мать его, пальцев выкуривала.
— Из-за того, что какой-то там деревяшка сказал тебе неприятные слова?
— Да. Но иногда кажется…
— Что я за тобой слежу?
— Да, — голос звучал без энтузиазма. — Мягко говоря, да.
— Не накручивай много. Просто мне о нём рассказали твои друзья. И немного рассказали о ситуации, вот и всё.
— А-а. Друзья, да.
Она раздражённо кивнула. Так, чтобы это раздражение было видно даже дураку.
— Нет. Не из-за неприятных слов. Из-за себя, Скай. Ты бы знал, как я злилась на эту деревяшку после нашего разговора. Я всерьёз думала его поджечь, мягко говоря, пренебрегая последствиями. А потом поняла, что он — самая гениальная тварь, которую я видела в своей жизни.
— Он донёс до тебя важную мысль?
— О, да. Донёс. И озвучил неприятную просьбу. В ней-то вся и суть. В ней, — с наслаждением протянула Хлоя. — Тут вот в чём дело. Я каждого человека представляю как… Ладно, это смешно. И глупо. Но как некую стенку разных тканей и барьеров, которые помогают справиться или упасть перед разными трудностями. У всех разные слои, сам понимаешь. Себя я отношу к эмоционально крепким людям. Куча огромных стенок, поменьше неуместной эмпатии, побольше здравого рассудка. Потому меня редко что может задеть по-настоящему. По-настоящему, Скай, а не так, как я это покажу. Но внутри у всех мякоть, в этом я уверена. Слабое место, какой-то давний страх, в общем-то, что делает нас уязвимыми. Просто мы по-разному прячем его. У тебя он тоже есть, хотя иногда мне кажется, что это не так. Но скажи, есть же?
— Конечно есть. И не один.
— Вот. Для меня это удивительно. Я ведь даже представить не могу твоих слабых мест. Ты мне кажешься эмоционально идеальным человеком для подражания. Но об этом потом. Потом расскажешь мне о слабых местах, а я сделаю вид, что могу тебя поддержать. Дело в той деревяшке. Какой же он, чтоб его, оказался классный.
Хлоя прекратила курить и уставилась на дымящуюся папиросу.
— Он не брал самую тонкую иголочку, чтобы пробиться через скорлупу. Все эти заезженные вопросы о прошлом, выявление страхов, вердикты о проблемах с родителями, провокации или любые другие приёмы. Вся эта дешёвая мерзость. О, нет. Он просто беззвучно выломал всё изнутри, там, куда мне даже со стуком и на цыпочках страшно заходить. Я эту область когда-то отгородила тонким стеклом и стараюсь не прикасаться к этому экспонату. Стараюсь даже не приближаться. А наш милый знакомый залетел с двух ног туда, где была эта тоненькая перегородка. И вот, ядовитая сердцевина всё вытекала, а я ненавидела его за то, что он сделал. Но сейчас до меня уже дошло.
Что сердцевина-то моя. И яд мой. А я просто в нём захлёбываюсь вот уже сколько. Вот и всё.
— А можно восстановить это стекло? Или хотя бы попробовать.
— О, ни в коем случае, Скай. Это нужно выскребать из себя самой, а не давать ему второй шанс. Я бы, конечно, хотела, чтоб оно сидело в клетке до конца своих дней. Но это, знаешь, как делать вид, что ничего не произошло, когда ты собственноручно умертвил человека. Ты — душа компании, знаешь кучу классных шуток, все тебя ценят, а ты поёшь песню у костра и думаешь, как избавиться от мертвеца. И я бы выкрутилась, знаешь, запросто. Я бы и убить человека смогла, и виду не подать. Только всё, что сейчас, — это для меня куда, куда сложнее, мать его.
— В прошлом у тебя… ну, знаешь… что-то произошло с этим человеком, имя которого он написал?
Хлоя затянулась и молилась всем своим сердцем, чтобы время с этой затяжкой остановилось навсегда. Не вышло. Пришлось заглушать молчание словами.
— Нет. Это моё имя. Просто оно плохое, это имя. И человек, что его носил — тоже плохой.
— Я понял. Извини, если звучу навязчиво.
— Не смеши. — Её пальцы играли с недокуренной папиросой. — Только сейчас и можно о таком. Если не сегодня, то неизвестно, когда вообще.
— Хорошо. Тогда я спрошу, раз мы говорим открыто.
— Спроси.
— В один момент произошло что-то, из-за чего ты решила жить заново?
— Вроде того, — Хлоя медитативно закивала. — Ты знаешь, сквозь табачный дымок проще смотреть на вещи. Мне хочется как-то смягчить словосочетание “кошмарная трагедия” и заменить его. Только подыграй мне, пожалуйста.
— Подыграю.
— Казус. Случился небольшой казус.
— После него Хлоя и появилась, да?
— Да. А Майф пропала навсегда. Так мне казалось. Только как ни меняй цвет волос, а голова-то помнит, что случилось. Как ни улыбайся, сколько раз ни начинай жить заново. Голова-то помнит.
— Такие уж мы. Это всё, что я хотел спросить.
— Маловато будет.
— Дальше слишком твоё, а я не люблю, когда говорят то, чего не хочется. Пусть ты и говоришь об этом с уверенным тоном. Расскажи эту историю, только если придёт время.
— Да. — Она уставилась на оранжевый кончик папиросы. — Сейчас даже один раз для меня — это слишком много.
— Но это всё равно придётся сказать, знай это. Самой себе или кому ещё, я понятия не имею, но стекло внутри уже разбито, Хлоя. И сама знаешь, кому резать руки об это стекло.
— Знаю. С другими людьми мне несложно. А вот мне самой страшно двигаться вперёд и сжигать мосты. Страшно настолько, что… — Она словила себя на мысли, что слова слишком уж путаются, и голова от них идёт кругом. — Очень страшно.
— Пробовать можно снова и снова. Держись рукой за Дом, а он подаст тебе спичку. Или что у тебя ассоциируется с шансом? А не получится, так возьмёшь ещё одну. Ты знаешь, сколько спичек в коробке?
— А бывает, что коробок и его содержимое насквозь промокли. Вот тогда посложнее, конечно.
— Посложнее. Не всё преодолимо, Хлоя. И для тебя, и для меня тоже, что бы ты там себе ни думала. Может, Орторус не поможет тебе выиграть, но близкие нужны не только для побед. Я лазаю по сотням пустых пещер, перерываю десятки легенд, чтобы найти то, отчего потом берёшь и расцветаешь. И я знаю, что такое вернуться к людям, что ждут от тебя чуда, и сказать: “Я так позорно облажался, что вы даже не поверите”.
Хлоя мотнула головой и протянула безжизненное “ага”, сама не зная, что оно передаёт.
— Я это понимаю. Но сложно наворачивать виражи, когда тебя не то что от полёта, а от себя самой тошнит. И всё равно я ему расскажу. Этому деревянному человеку. Расскажу, потому что мне нужно увидеться с радугой, а он тот, кто это может устроить.
— Зачем тебе к ней?
— Есть заветная просьба. Может быть, она её выполнит, а может, нет. А потом буду тянуть эти вот твои спички. И всё.
— Я понял.
— Но сможешь зайти туда со мной? К Деревяшке.
— Конечно. Конечно, смогу. Я буду… Хлоя, ну прекрати ты!
Скай разжал её пальцы и забрал оттуда маленький кусочек того, что осталось от фильтра. Он посмотрел на пальцы, и подушечки двух из них были краснее, чем остальные.
— Ты в своём уме?
— Брось, один раз в год живём. Летальный исход и его костлявый хвост, помнишь?
Хлоя рассмеялась от своей же шутки, но очень быстро утихла.
— Ладно, шутки шутками. Ты сам-то с ней поговорил?
— Да.
— Спросил у неё, зачем все эти сложности?
— Никаких сложностей нет. Всё куда проще, чем ты думаешь. Скоро встретишься и сама поймёшь.
— Да. Если я буду честной с Деревяшкой и с самой собой. Это я умею.
Она достала из кармашка новую папиросу и чиркнула спичкой.
— А ты решила проиграть спор с Пракси, да?
— Судя по всему, — затянулась та. — Это уже шестая.
Траур в семи цветах: День 7. Часть 1
Я знал лес наизусть и мог себе позволить идти не по следам. Получучеловечек стал моим компаньоном, а не проводником. Я много чего могу сказать по годичным кольцам, и это не обязательно что-то о самих деревьях. Читать пеньки куда сложнее, чем читать буквы или язык жестов, но это полноценный способ получения информации. Ноги несли меня мимо музыкальных следов, и у меня дыхание перехватывало оттого, настолько они непрочные, эти следы. Я давил на них пальцами, но в меру. А там, за следами, такой же лес, который затаился по другую сторону. Те же самые растения, на тех же самых местах, но живущие дважды — здесь и там. Сиамские близнецы, соединённые через корень.
Я буду монотонно складывать животных из бумаги и в самый счастливый, и в самый горестный день моей жизни. Пальцы будут работать, пока внутри меня горят эмоции. Прямо как сейчас. Поэтому я не спешил к Нэринэ. Я понимал, чем всё закончится, и винил себя за каждую секунду, что я не с ней.
Я сунул руку в светящийся мелодичный след и никакой плотности не ощутил. Желе, что издавало звуки флейты. Я разорвал широкую плёнку, но страшно от сделанного не стало. Небольшая дыра. В ней — темнота, и не человеческому глазу пытаться разобрать, что за ней прячется. Даже Получучеловечек не ругался. Сегодня у него настроение без осадков.
Через темноту начала просачиваться темнота в квадрате. Разницу двух чёрных цветов я различить мог. Из следа вынырнул зверь и теперь стоял предо мной —бесформенное нечто, что сделало себе зубы, волчью морду и рябящую форму тела.
— Это было лишним, стриж. Хватит любопытства.
Я не знал, как погладить существо, потому что оно было в другой плоскости. Невероятно голодное и страшное только на вид. Оно никого не умело пугать. Птицы от него улетали, хищники рычали, а людей эта тень почти никогда в глаза не видела. Фаальви рычал, и это всё, что он мог делать.
Был такой момент, когда я сидел на самой высокой точке Стеокса и рисовал водопад. Я разодрал ноги в кровь, чтобы туда добраться, так как летать ещё не умел. Меня бы никто и за тысячу лет там не нашёл, случись что. Водопад я дорисовал и был настолько вне себя от счастья, что почувствовал боль в ногах, только когда начал спускаться. Это искусство момента — не знаю, поймёт ли меня кто-то. Ты начинаешь что-то делать и вскоре заканчиваешь. Только после этого привычная жизнь возвращается.
Этому фаальви я подарил эмоции от воспоминания с водопадом. Оно до сих пор меня будоражило, и кто, как не фаальви, мог это почувствовать. Он нагнулся. Такие вещи, как благодарность у меня различать получается. Я подумал: “Этот примитивный малыш не такой уж глупый. Он просто совершенно ничего на свете не умеет. Как он только дожил до этого дня?”.
— Нам нужно вернуть его домой и залатать дыру.
— Залатай.
— Сначала верни зверьё на место.
— Погоди. Залатай так. Это возможно?
Получучеловечек меня понимал. Он приблизился, и мы говорили на равных.
— Их тоже коснуться перемены, думаешь?
— Я думаю, теперь всего коснутся перемены. И их в том числе.
Волкоподобная тень зачем-то изменила свою форму, и рябое обрело чёткие контуры. Это был большой моллюск, кто-то из брюхоногих, если не ошибаюсь.
— Пойми меня тоже, стриж. Я слежу за лесом. Если листья не стали фиолетовыми, я их подкрашиваю. Если гнёзда разрушились, я собираю их заново. Я наблюдаю за следами, чтобы они звучали и не трескались. И я слежу, чтобы Ласковый Лес не пересекался с Лесом Хищным.
— Понимаю.
Я ещё немного погладил тень. Она вяло крутилась на месте, не более того. Ещё немного еды из дорогих мне воспоминаний. И правда, не нужно было оставлять её на этой стороне. Она сама рано или поздно выберется.
— Возвращайся, — жестом попросил я, и она послушалась.
Существо стало уменьшаться и, в конце концов, заползло в маленькое отверстие размером в человеческий след. Получучеловечек прыгнул в эту дыру своей единственной ногой и закрутился по часовой, как болтик. Теперь на земле был такой же след, как и до этого. Фаальви оставил меня, прежде чем я залез в нору. Мы одновременно кивнули друг другу — такое вот синхронное прощание.
Ничего от неё не утаишь. Откуда-то вода знает правду, и как ни молчи, как не замалчивай траурную весть, а она всё разболтает. Да ещё и рассказывает это так, что от плохой новости становится многократно хуже. Я не из тех, кто обманывает. Я даже не из тех, кто считал эту новость плохой. Просто грань кости, где вместо ожидаемой шестёрки выпадает один. Тоже движение, на целую клетку вперёд, между прочим. Но все то и дело хотят видеть на кости именно шесть точек.
— Вода сказала, что ты сегодня улетишь.
— Тогда ей лучше верить.
— Я не хочу разделять настоящее с кем попало. Искать других птиц, чтобы делиться с ними знаниями.
Нечего уже было рассказывать. На меня она потратила катастрофически много воды. Столько секретов, воспоминаний, историй, и все разделены пополам между нами. Одно из озёр пугающе обмелело. Всё по капле да по капле, по крошечным образам, но изменение было непоправимым.
— Кошмар, — вырвалось у меня. — Сколько же воды утекло.
— И я не жалею. Не жалею, если это в наших с тобой головах. Но что дальше? Кроме нас с тобой это место никому не нужно. Никому.
Объятия бы стали кипятком — болючей попыткой согреть происходящее. Искусственная жизнь под куполом шла своим чередом. Очень, признаться, одинокая жизнь.
— Я не хочу, чтобы ты улетал, стриж.
— Меня ждут Дома.
— Я тоже могу. Хочешь, не верь, но я могу пойти с тобой и стать на вас похожей. Мне нужна яркость твоих эмоций. И я готова отдать столько же. Я отдам тебе точно то же самое.
— А это место? Знаешь, что будет с ним?
— Будет скучать. Пусть скучает.
— Оно погибнет.
— Значит, пусть. Пусть погибает. Оно ведь не настоящее.
Я решился её обжечь, пусть и в очень аккуратной форме. Нэринэ прильнула ещё крепче, чтобы посильнее, посильнее обжечься.
— Возьми я тебя с собой, то место не станет тебе домом. А тебе он нужен.
— Мне нужна твоя искренность. Я столько тебе рассказала, что не могу просто перешагнуть и отпустить. Я не могу. Всё, чем я с тобой делилась, было тебе по-настоящему нужно. Остальные просто слушали. Слушали и боялись, о чём бы я ни говорила. Вспомни, что такое Gvan’dslades. Пожалуйста, вспомни.
Нэринэ заплакала, и мне самому захотелось сделать то же самое. Она говорила, оправдываясь, находя не нужные нам вопросы и тут же на них отвечая. Её волнение порождало серпантин слов. Бесполезная вещица, но если не он, то конец наступит быстрее.
— Ты помнишь?
— Помню. Я помню и не забуду этого, обещаю.
— Я показалась тебе опасной? Это моя маска против незнакомых. Вы же тоже такие носите. Потом я её перестала надевать. Ты же это знаешь. Ты… знаешь?
— Я знаю.
Нэринэ сползла вниз, за ней присел и я, чтобы поддержать. Бумажные птички щебетали в бумажном гнезде.
— Я много получил от тебя. Незаслуженно много, если честно. И старался отдавать столько, сколько могу. С нами время, где яркой была каждая секунда, которую мы провели здесь. И даже сейчас я испытываю ураган, находясь с тобой рядом. Но радуга скоро исчезнет, и каждый должен пойти своей дорогой. Не вычёркивая друг друга из жизни, но в разные стороны. Под радугой по-другому и не бывает, Нэринэ. Я не хочу перешагивать и превращать сияние в эмоциональное сумасшествие.
Нэринэ протянула руку к озеру и капнула на себя. Та рассказала о чём-то, на что оставалось просто тяжело выдохнуть. Капелька отчаяния.
— Вода рассказала, что ты всё равно уйдёшь. Что бы я не говорила.
— Да. И ты тоже, если я вернусь в замок с тобой. Потому что будешь искать своё место.
— Жди.
Нэринэ высвободилась из объятий, шагнула в воду и скрылась за густым слоем. После этого мир не поплыл. Никаких искажений этого места: солнце всё там же, трава и листья остались прежними, а от страха не захотелось закрывать глаза.
Когда Нэринэ вышла, то не была мокрой. Уровень одного озера поднялся ровно настолько, насколько опустился уровень другого. Получилось два наполовину заполненных водоёма. Мы сели на лианы, что приняли форму скамьи.
— Этот мир всё ещё чужой для меня. Но ты показал, что чужое бывает удивительным. После того, сколько мы с тобой молчали, мне не хочется произносить много слов. Я навсегда тебя запомню, клехо. А ты запомнишь меня, я знаю. И это главное.
Я подошёл к озеру и попросил Нэринэ дать мне ещё одну каплю. Из водоёма вверх поднялся маленький мутный шарик, что лёг на кончик моего указательного пальца.
— Это тебе. На прощание. — Я взял её за руку. — Хочу, чтобы эта часть меня осталась с тобой.
Нэринэ не знала, что именно я хочу ей подарить, но тут же уловила суть разговора.
— Это какой-то большой шаг. Я права?
— Прикоснись. Увидишь.
Она послушалась, и вода передала ей мои намерения. Нэринэ отстранилась.
— Это слишком много. Снова. Я так не хочу.
— Это Gvan’dslades. То, что я готов тебе подарить. Хочу оставаться рядом, пусть и таким способом.
Я произнёс это достаточно убедительно, чтобы игра в упрашивания закончилась. Нэринэ в последний раз переспросила разрешение взглядом. Мы всё ещё хорошо понимали друг друга. С моего разрешения она забрала подаренное и наклонилась ближе. Чтобы согреться ещё раз. Ожогом такое чувство точно не назовёшь.
Этот момент увековечил встречу пернатого человека и всезнающего анвальта посреди очаровательного “ничего”. Я пришёл, обращая внимание на когти, снежные волосы и солнце, а уходил с мыслями о том, что Нэринэ и есть целый мир. В отличие от пластмассового мира под куполом, она была безграничной. Никому из нас не нужно было “прощай”, поэтому мы обменялись друг другом.
Я подарил Нэринэ свою способность видеть и запоминать сны. Для неё это важнее, чем для меня. Ведь пока её истинное имя будет крутиться у меня в голове, сны мне точно ни к чему. Его я буду помнить до тех пор, пока не забуду своё.
Хлоя и небезразличные ей сидели у озера под аккомпанемент мороси. Не просто так именно в этот момент. Она терпеть не могла дожди, ливни, морось и всякую мерзость, что могла упасть с неба. Ей бы уюта и тепла внутри — так обычно и бывает. Сейчас от уюта она отказалась, потому что сама чувствовала себя этой самой моросью. Мерзкой, прохладной и раздражающей.
Зайти в Чёрную Каракатицу сейчас было равносильно тому, чтобы плюнуть там на пол. Каракатица ждала действий, Хлое же сейчас было не до того. Поэтому сидеть под осадками — самое оно. Сидеть и ненавидеть тех, кто любит дожди.
— Суть в другом. Никакие мы с вами не друзья. Мы просто знакомые.
— Как не друзья?! — Словечко был даже слишком экспрессивным, поэтому Кельхи спросила куда спокойнее и взрослее.
— Не друзья, Хлоя? Почему мы не друзья?
— Мы не успели ими стать. Очень мало времени, а друзьями так быстро не становятся. И скоро мне нужно будет уехать. Я не знаю, насколько скоро, но друзьями мы стать не успеем.
— Я понимаю.
Три Словечка слушали. Кельхи было тяжело скрыть то, что ей не по себе, и это не та новость, которую бы она хотела услышать.
— Не нужно. Вы знаете, у нас так никогда и не бывает, чтобы сразу стать настоящими друзьями. Помните, что я говорила о людях? Вечно с ними непросто.
— Ты говорила, что вечно кто-то кому-то врёт. А в чём же мы тебя обманывали? Я тебе только правду говорила. Словечко, ты что, обманывал Хлою?
Она задавала глупые вопросы, но так, что от них хотелось прослезиться. Словечко помахал головой, будто не понимал, совершенно не мог вспомнить, где же он облажался.
— Говори, идиот. О чём ты ей солгал?!
Хлоя закрыла глаза и обняла всех четверых. Кельхи слева и три маленьких тельца справа. Всем им было неуютно из-за происходящего, но чуть теплее, чем до этого, из-за объятий.
— Никто никому не солгал. У вас ещё появятся друзья, которыми вы будете дорожить куда больше, чем можете себе представить. Нужны всего лишь время и искренность. Я очень хочу, чтобы у вас были такие люди. И вы для них тоже можете стать куда большим, чем сейчас себе представляете.
— В злом мире, — обнял её Словечко в ответ, — очень сложно найти важного человека.
— Его страшно искать, — добавил Грифель.
— Его долго искать, — сказала Четвёрочка.
— И не всегда понятно, как это делать, — закончила Кельхи.
— Этот мир не злой. Он очень запутанный. Запутанный и глупый. Вы можете встретить десяток людей, которые сделают вам больно просто так, это правда. Но одиннадцатый, или пусть даже сотый — он будет другим.
— Хорошим?
— Особенным. Вы другого такого никогда не найдёте.
Хлоя разняла объятия и смотрела в глаза собеседникам.
— Люди много чего ненавидят. И вас, и даже таких, как они сами. И я об этом помню всегда. Поэтому всегда аккуратна. Но есть ещё кое-что. Это очень большой секрет, поняли?
— Да. Я никому не скажу.
— Я тоже.
— Люди любят приятные мелочи, запомните. Например, они любят, когда распогодится посреди очень серой недели. И ещё люди любят покупать много вкусных вещей, когда у близкого им существа праздник. Считается, что у нас есть определённые даты, когда мы радуемся, но чушь это всё. Мы сами себе устраиваем праздники даже в самые заурядные дни. Фарфоровую мелочёвку, орехи из леса или тяжёлый мешок драгоценностей — вам главное найти подход к своему человеку.
Словечко переглядывался то с собой, то с Кельхи, и быстро моргал, пытаясь вникнуть в слова.
— И когда им мерят температуру губами. Почти все это любят, если рядом кто-то очень важный. Вам нужно просто прикоснуться губами и подождать.
— И потом что-то сказать?
— Это уже неважно. Можете просто пожать плечами и сказать, что нужен градусник. А когда поссоритесь — не вычёркивайте людей. И им, и вам будет очень неприятно. Это не значит, что вас ненавидят. Лучше впишите имя заново, но попозже. Когда будут силы писать письма. Письма важным людям вы можете писать в любой момент — у этого способа нет изъянов. Сюда же и запахи. Дарите приятные запахи, будь то сладости, цветы или что-то другое. У каждого человека они свои, но вы быстро их найдёте. Все без ума от запахов. И ещё.
— Что-то ещё?
— Да. Просто напомню. Не нужно обманывать близких людей. Но вы можете обманывать всех остальных. Даже себе врать можете, но не тех, кем дорожите. Дайте мне обещание.
— Да. Вот моё обещание.
— Даю обещание.
— Если за окном плохая погода, нужно накрыть человека одеялом. Если будет жарко — сам раскутается. А ещё люди любят, когда их слушают. Если сказали что-то, то посчитайте до десяти, прежде чем заговорить опять. И, прошу вас, не зацикливайтесь на том, что делаете вы. Замечайте то, что они вам дают.
— А если это… романтические отношения? — смутилась змейка. — Это возможно? Знаешь, о чём я? Оно ведь тоже работает?
— Да. Но вот ещё что, Кельхи. Недалеко на ярмарке продаются парные кексы и пряники с сюрпризами. И много разных безделушек. Спрос просто огромный.
— Я этого не знала. Спасибо, — девушка улыбнулась ей.
— Да… Хлоя, а куда ты собираешься уйти? И зачем?
— Очень навсегда?..
Все уставились на неё, и хотелось сказать, что Словечко сболтнул лишнее. Умный парень, который сперва говорит, а потом думает головой. Колпак он держал в руке и с волнением ждал того, что она ответит. Хлоя положила ладонь на умную голову этого самого умного парня.
— Я вам сейчас кое-что расскажу, и после этого вы больше не будете задавать мне вопросы по этому поводу. Договорились?
— Да, обещаем.
— Клянёмся!
— Замечательно. Итак, анекдот.
Траур в семи цветах: День 7. Часть 2
Я взял Хлою за руку перед самым входом. Ей бы потянуть этот момент, даже если пауза будет абсурдно долгой. Я подался вперёд и первым шагнул за порог. Она сделала это с наигранной лёгкостью, но легко не было.
Её первый шаг, а потом второй навстречу тому, кто коллекционирует истории. В Каракатице никого. Будто она закрылась навсегда, и для деревянного существа сделано исключение. Будто существование Чёрной Каракатицы подходило к концу, и история закончилась бы вне зависимости от того, пришли бы мы или нет. Не было бармена, не было шума, и куда-то делся запах дерева со всеми посетителями. Будь эта деревянная кукла просто куском деревяшки, она бы здесь не оказалась. У неё были силы сидеть здесь даже тогда, когда их не осталось ни у кого другого.
Я не торопил. Хлоя не без труда прошла расстояние до стола. Села напротив деревянной куклы, я устроился рядом. Свободной левой рукой она подожгла палочки, что источали жизненно важный для разговора аромат. Свободный жест и совершенно уверенные движения. На столе “Мельница”, где каждая сторона сделала по несколько ходов. Партия, что ещё не закончена.
П.Р.И.В.Е.Т. М.А.Й.Ф.
Хлоя кивнула.
Д.О.И.Г.Р.А.Е.М.?
Кивнула ещё раз. Понимала, что любые слова сейчас лишние. Язык молчания, которым Деревяшка сам свободно владел.
Хлоя походила, и её шашку тут же съели. Она довела безнадёжную партию до конца. Белая сторона не имела ни одного шанса выиграть.
Т.Е.П.Е.Р.Ь. О.Б.М.Е.Н.Я.Е.М.С.Я. И.С.Т.О.Р.И.Я.М.И.
Деревянная кукла, которой приходится каждый раз крутить головой, чтобы сказать хоть что-то — что это за нонсенс такой? Голова прокрутилась так быстро, что я едва различил, что было на каждой из граней. И радостное лицо, и какие-то буквы, и испуганная мордашка, и цифры, и рисунок моей стихии, и рисунок её стихии, и маленькая картина, и чего там вообще только не было. А потом пустое лицо. Простая деревянная грань без чего бы то ни было. Слушатель вяло поднял и протянул руку. Хлоя положила свою ладонь поверх.
И начала рассказывать историю.
Очень личную, чтобы делиться её подробностями. Дерево прекрасно чувствовало каждую мысль — вот единственное, в чём мне сомневаться не приходилось. Что-то очень большое и страшное сидело в голове Хлои и тонкой невидимой струйкой выливалось наружу. Она задышала быстрее и крепче сжала мою руку.
И чем дальше шла немая история, которую понимало только дерево, тем сильнее сжималась её рука. В один момент возникло чувство, что Хлою душат, а та хватается за жизнь и просит меня её спасти. И вот-вот рука обмякнет, и вот-вот живое тело не выдержит ноши быть живым. Я старался сохранять спокойствие, сохранять, как могу, поэтому взглядом прыгал то на Хлою, то на слушателя. У неё были закрыты глаза, а у слушателя их вообще не было. Она дышала так, будто воздуха было всё меньше и меньше, а у него даже лёгких не было. Но я почему-то был уверен, что историю они воспринимают одинаково. Никакой разницы. Никакой. И в конце концов, рука обмякла. Её будто парализовало, и из неё ушла жизнь. Хлоя убрала руку с ладони Деревяшки и прикрыла глаза рукой.
Её история закончилась. Чуть раньше, чем кончилось громкое дыхание, всхлипы и тяжёлые выдохи. Она кончилась тогда, когда пошевелилось дерево, что до этого момента сидело будто статуя. На пустом лице Деревяшки появилась роса, как раз в той области, где должны быть условные глаза на условном лице. Маленькие-маленькие капельки, что становились чуть больше, соединились в одну тяжёлую и потекли вниз. А потом, я совершенно точно это слышал, и не могло быть никакой ошибки, потом…
Слушатель всхлипнул.
И её разум, вся настоящая Хлоя от края и до края вылетела на чудовищной скорости из этого омута прочь от Чёрной Каракатицы. Комок мысли мчался как камешек, пущенный по воде, лишь иногда соприкасаясь с землёй. Через весь лес и огромную нору, огибая деревья и ветки, далеко-далеко. Куда-то настолько далеко, что ещё не небо, но уже далеко не земля. Хлоя долетела почти до вершины утёса, где росла трава, но не росли деревья. Её тело снова стало осязаемым, конечности снова возымели вес, и человек стал человеком.
На вершине утёса стояла девушка, держа в руках свой жуткий венок. Хлоя готова была поклясться, что ещё пару мгновений, и она шагнёт вперёд, но не упадёт — таких, как она, ни одной пропасти не проглотить.
— Подожди, — стоя на коленях, попросила Хлоя. — Не уходи.
Её уверенность раскололась. Она была человеком, который заговорил на совершенно удивительном языке, но который попросту не знал, что сказать. Хотелось сразу задать все существующие вопросы и получить ещё больше ответов.
— Пожалуйста. Пожалуйста, не исчезай. Умоляю тебя.
Тогда девушка повернулась к ней и подошла вплотную. Посмотрев на неё сейчас, Хлоя ощутила, что перед ней было что-то большее, чем просто родное лицо. Это светоч, поражающий своим теплом и сияющий так, что ты не щуришь глаза. Это воплощение невероятного, скрытого под тонким слоем кожи. И если весь мир, каждый человек скажет, что улыбка существа перед ней в этот момент была фальшивой, Хлоя, не задумываясь, отречётся от каждого из них.
— Пока я с тобой. Но скоро мне нужно исчезнуть. А иначе никак.
— А всем этим маленьким существам… Они тоже уйдут?
— Да. У многих из них появилась смелость оставить свой очаг. В том числе и благодаря тебе. Для меня это куда важнее, чем ты можешь поверить. Есть что-то, о чём бы ты хотела попросить взамен?
— Попросить о чём?
— О том, чего тебе по-настоящему хочется.
— Что угодно?
— Да.
— Верни меня назад. До момента, когда я пропала. Ты можешь?
— А разве был такой момент? — задумчиво ответила радуга. — Ты ведь никуда не пропадала. Вот же мы друг перед другом. Самые настоящие.
— Зачем ты это говоришь? — давно её голос не звучал так сломано. — Ты ведь знаешь всю историю. Ты знаешь.
— Знаю. Но мне кажется, что ты просто украла себя у себя самой же. Я не хочу тебя обмануть. Но и забирать жизнь, что у тебя сейчас есть, тоже не хочу. Только если ты не слепо желаешь этого. Тогда я сделаю то, что просишь.
— Я… — Хлоя запустила руки в волосы. — Я не знаю. Просто я уже не могу. Я схожу с ума. Ты считаешь, что это плохое желание?
— Нет. Но ты ведь потеряешь тех, благодаря кому держишься на ногах.
— Тогда хорошо. Я опять найду их. Клянусь, я сделаю всё правильно. Всё исправлю и найду их любой ценой. Я смогу.
— Нет, — радуга почти прикоснулась ладонями к щекам обычного человека. — Ты не найдёшь. Сейчас эти люди ждут твоего возвращения. Но в другой истории их не будет. Они — это твоё.
— А я? Почему же я всю свою жизнь чувствую, что я — это не моё?
— Майф, — сказало настоящее чудо света. — Ты пытаешься распутать узел, а нужно просто отшвырнуть его от себя. Его уже невозможно распутать.
Хлоя хотела вцепиться в радугу, чтобы отдать всю дрожь, которая у неё была. Но сделать это — перешагнуть допустимую черту. Ни на что кроме слов не хватало ни смелости, ни сил. Но само понимание, что её слышат и ей отвечают, это такое же тепло, как если бы маленькое солнце на грудную клетку вылили.
— Эту историю не нужно распутывать, она ведь давно осталась позади. Почему ты не пробуешь писать новую историю?
— У меня не получается. Совсем, — с поражением в голосе произнесла та. — Это со стороны выглядит, будто у меня их уже несколько, и одна лучше другой. А на самом деле… На самом деле у меня с тех пор только пара строчек. Только пара скудных строчек за столько времени. И те хочется перечеркнуть.
— Но даже это лучше сожжённого рассказа, который ты собираешь из пепла, разве нет?
Хлоя не ответила на этот вопрос.
— Смотри. Возьми его.
Девушка сняла с головы венок, теперь уже не с черепами, а самыми, что ни есть, настоящими эдельвейсами. Хлоя увела взгляд и старалась не видеть ни одного белого лепестка. Она панически боялась коснуться одного из них. Даже если случайно — это конец. Безвозвратно и навсегда.
— Нет. Я… Я не могу.
— И это не страшно. Но ты уже видишь лепестки, а не что-то пугающее. Это твоя история, которую я буду носить с собой. Ты из тех цветов, что обязательно распускаются со временем. Жёлто-белый. Только подожди немного.
— Когда же? Сколько ещё ждать?
— Не знаю. Я появлялась над тысячами разных полей, но ни один из цветов меня ещё не спрашивал о таком. Просто у тебя невероятный талант рассеивать страхи других. И понимать их с полуслова. Но себя понять сложнее, а уж справиться со своими монстрами… Твой, по крайней мере, необычайно красивой формы и с восхитительным запахом.
— Я не понимаю. — Хлоя наклонила голову. — Не понимаю, как.
— Что же ты? Здесь очень простой смысл — влюбиться в свою природу, вот и всё. Представь, сколько таких, как я, а уж тем более таких, как ты, твердили эту фразу. Неописуемое количество. Но кто-то до сих пор мыслями живёт в прошлом и отрекается от настоящего. Зачем, Майф?
— Я не знаю. Просто всей душой скучаю по тому, кого давным-давно не существует. По моментам, когда мной двигало что-то хорошее и искреннее. И наивное. И чудесное. Когда я ещё не подозревала, что стану цветком.
— Моя семья тоже скучает по дому. Но у нас всех больше нет того дома, который мы любили. Тебе предстоит научиться смотреть на белые цветы, а мне предстоит простираться по совершенно чужому небу. У нас совершенно разные проблемы, но мы ведь замечательно друг друга понимаем, да?
— Понимаем. Только вот мне бы смелость, что у тебя внутри.
Радуга рассмеялась. Знали бы другие, насколько очаровательно это было в той обстановке. Красиво настолько, что самой захотелось расплакаться.
— Нет никакой смелости. Знала бы ты, как мне страшно. — Она указала пальцем вверх. — Оно, ваше небо, совсем другое и намного, намного больше того, к которому я привыкла. Ещё и разноцветные прорези, о которых я не знаю ничего. Но я не откажусь быть на небе, каким бы враждебным оно ни было. Потому что суть моя — это не небо. Это цвета. И твоя суть, Майф, это что угодно, но не тоска о прошлом.
Как бы ни хотелось молчать, с радугой такие вещи не работали. Попросту страшно было терять драгоценные секунды. Приходилось менять очень важные вещи почти мгновенно, пусть и на короткий срок. Одна минута это, один разговор или одна жизнь — Хлоя определит потом.
— Я постараюсь. Больше ничего не могу обещать.
— А обещать и не нужно. Да и говорить не нужно было, я всё почувствовала и до этого. И то, что я ощутила, мне нравится куда больше твоих слов. Очень медленное движение выходит, но неостановимое. А значит, точно доберётся к своей цели.
— Я на это надеюсь. А что теперь будет с существами из Каракатицы?
— Они станут старше. И они станут… очень отличаться от тех, кем были раньше. Для многих из них сейчас важно остаться собой.
Хлоя нерасторопно кивнула.
— И никто больше не вернётся в Чёрную Каракатицу?
— Нет. Между нами говоря, уже и некуда возвращаться. То существо, которого ты прозвала Деревяшкой, вышло сразу за тобой и в последний раз выключило там весь свет. А без света никакой Каракатицы не существует, поэтому включить его никто не сможет.
— Жаль. Я не умею ценить моменты. Очень плохо получается. Но, знаешь, когда ты пела там, на сцене… Я искренне хочу сказать. Меня пробирало настолько, что я просто хотела заглушить это гулом и собственными словами. Дёргались какие-то слишком важные струны внутри.
— В этом вся суть упущенных моментов, — ласково сказала радуга. — Я при всём желании уже не успею спеть для тебя, но звуки и пение — не главная моя сторона.
— Я понимаю. Цвета.
— Цвета, именно. А ты в этой истории та, кто с этими цветами научилась говорить. Разве это не удивительно?
— Это… Удивительно. Наверно, это удивительно. Да.
Внутри Хлою что-то прожигало. Какое-то чувство тоски, что вот-вот всё кончится. А может, и уже кончилось, застряв на растянутом эпилоге, где уже ничего не изменить и ничем уже не насладиться. Вот этими, разве что, улетающими секундами, которые хочется собираться с пространства вокруг, как рассыпанные на пол ягоды. Только вот они всё катятся и катятся с каждой секундой. А у тебя ни пальцев, чтоб их словить, ни миски, куда их можно сложить.
Но, может, с этого самого момента всё и начиналось. Лично для Хлои, разумеется. Когда-то давно оно оборвалось наполовину, чтобы сейчас вернуться и однажды закончиться навсегда. Вот с этих самых мгновений, цветов, строк, нот или слоёв начинается история, которой до этого момента не хватало сил начаться. Может быть, и так. Со всей несвойственной ей детской наивностью хотелось верить хотя бы в это, пусть всё остальное вокруг и окажется сплошным обманом. Но здесь-то, в этой крохотной мелочи, пожалуйста, пусть всё будет по-настоящему.
— Я сама понимаю. Нам нужно прощаться, да?
— Да. Время, к сожалению, одинаково холодно смотрит на все искренние разговоры.
— Тогда я хочу, чтобы ты продолжала появляться в разных концах нашей планеты. Над полностью сломленными людьми и теми, кто в этот момент необычайно счастлив. Простирайся, пожалуйста, над теми, кто вот-вот умрёт, и теми, кто появится на свет. Даже если всё лишится цвета и навсегда потеряет краски — свети над нами. — Хлоя опустила голову и прикрыла лицо руками. — И обо мне тоже вспоминай, пожалуйста. Даже в самые сложные моменты я буду стараться, обещаю. Ты только не исчезай навсегда. Иначе точно не справлюсь. Вот моё желание.
— Хорошо. Майф, нам с тобой рано исчезать навсегда. Мы можем перестать быть, но на очень короткий момент. Просто подведём важную черту в наших историях, чтобы найти силы дописать их до конца, хорошо?
Они почти соприкоснулись лбами, и не нужно было произносить слова, чтобы закрепить уговор. Первой ушла не радуга, а человек. Пальцы стали слишком уж лёгкими, и этот комок грязных мыслей, недавно обрёвший форму, начал постепенно распадаться. Твёрдое тело превратилось в созревшие соцветия одуванчика и просто разлеталось по сторонам. Хлоя восторженно смотрела на свои кисти, которые распадались на маленькие белые зонтики.
Как же это приятно, пропадать на месте. Оставлять часть своей отвратной оболочки и становиться простым одуванчиком. Наконец становиться легче своих мыслей и находиться бок о бок с дочерью дождя и солнечного света. Она глубоко вдохнула и почувствовала, что в её лёгких крутятся семена одуванчика. Выдохнула, и те закружились в танце, улетая прочь. Она снова вдохнула, но в этот раз уже нечем было вдыхать.
Хлоя прекрасно понимала, что сейчас не сможет сказать ни слова, какое ни подбирай. Семена улетали не слишком далеко и кружили вокруг, будто не могли взять и улететь от своего источника. И когда человеческое тело пропало, его самосознание осталось. “Я” в пустом бесцветном ничто, которое провисело там несколько секунд.
А затем семена одуванчика будто враз потянуло к этой физически несуществующей точке, будто она была сильнейшим магнитом. Они слиплись в один ком, смяв друг друга, потеряв изящность и хрупкость своей формы. Этот сжатый комок рванул с немыслимой скоростью прочь, но уже над домами и деревьями, над проходящими людьми. Он ни разу не соприкоснулся с землёй, а потом разбился с такой силой, что семена вспыхнули и пропали.
— Майф. Вставай, Майф, иначе совсем завянешь.
Наступила ярчайшая из всех ночей. Этот голос был до боли знакомым. Голос близкого мне человека. Я почувствовала ладонь на лице и открыла глаза. Скай протянул руку, но я отказалась.
В шаге от меня стоял самый далёкий человек из всех, кого я знаю. Я лежала и смотрела на него, а он, запрокинув голову и спрятав руки в карманах, смотрел вверх. Так выглядит Птичий Бог, к которому я никогда не дотянусь. Само его присутствие заставляет меня сменить лицо. Сейчас мы друг перед другом настоящие, и не мне тянуть к нему свои корни. Он может улететь в любую секунду. Куда угодно и от кого угодно. Мне часто встречались птицы, и я их никогда не понимала. Все они — потомки того, кто научился летать в утробе.
Был случай, когда я и Скай увидели больше, чем следовало. Его сердце проткнуло насквозь, и он упал на землю. Настоящее человеческое сердце, такое же, как у меня. Скай прикрыл глаза, а из раны вылетела бумажная птица. Тогда всё затянулось само собой. И с тех пор мою голову не покидает мысль, что я живу рядом с птицей, что маскируется под человека.
Я никогда до него не дотянусь, потому что он — лучшая из птиц, а я — худшая из цветов. Сколько ни говори, ни улыбайся и ни пытайся сблизиться, мы неизбежно останемся катастрофически далеко друг от друга. И в то же время он вдохновляет меня, как свет в самом конце пути. Я — цветок, я не умею двигаться, потому до этого конца никогда не дотянусь. Но и этот свет… Словно твердит, что я не завяну. Что выдержу.
Я перевела взгляд на небо. Поняла, что происходящее — самое яркое и очаровательное проявление траура, а я — его неотъемлемая часть. Сейчас здесь, в центре ярмарки, были десятки людей, целая толпа, что стояла с поднятой головой.
Все смотрели наверх. Над человеческими головами посреди тёмно-синего неба таяла радуга. Мы находились под самым её краем, и край этот потёк по небу вниз. Форма полудуги перестала быть таковой. Густые капли, точно краска без запаха, летели вниз и вызывали трепет у маленьких людей. Я чувствовала, как все существующие цвета капали и на моё тело. Как стекали по лицу и просачивались между волос.
Мне не нужно было осматриваться, чтобы быть уверенной: не было человека под тающей радугой, кто убрал бы взгляд или не чувствовал праздника. Это только казалось, что она умирает. Так бы подумал тот, с кем она не поделилась своими секретами. На самом деле она просто убегала с неба, чтобы засиять для кого-то ещё. В другом уголке мира. Может, над одиноким домиком, где никто не живёт, а может, над огромнейшим из мегаполисов.
Будет светить для всемогущих птиц и жалких цветов, которых каждый год убивает ветер. Для грязного мира и мерзких людей, которые целуют губы друг друга. Теплозависимых и лицемерных, таких же, как и я сама. Радуга будет светить для всех и везде. Удивляя читателей и вдохновляя тех, кто её выдумал.
На мою щёку упал ярко-жёлтый в чистом виде. И это момент, который навсегда поцарапал мою память. Я схожу с ума от жёлтого цвета. В самом прямом смысле. И радуга шутит надо мной. Я прикрываю рот грязной рукой и смеюсь, хотя совсем не понимаю юмора. И будь проклят каждый, кто назовёт происходящее праздником. Всё это до слёз смешно, всё это будоражит до крика, но ничего радостного и праздничного здесь нет.
Радуга сделает этот мир лучше и в то же время не изменит ничего. Не сделает слабых сильнее и вряд ли заставит сказать правду вместо лжи. Рукояти и лезвия ножей меж спинных дисков не превратятся в листья фикуса. У неё нет шанса победить колючий мир, как его не было у меня. Но другие не заметят ничего, пока я буду улыбаться, а радуга — сиять. Они будут видеть чудо, а не трагедию, они будут искать праздник, а не траур.
Нельзя было удержаться. Я засмеялась сильнее, прикрыв рот обеими руками. Настолько всё цветасто в моей голове, что неконтролируемая улыбка взяла верх. Исчезновение радуги — что выпитое “Ядро наружу”, от которого внезапно мне стало тепло и хорошо. Единственная надежда, что полный мрак однажды может стать туманом, а потом озариться солнцем. И кроме радуги никто об этом не скажет. Покуда она светит — цветку нужно устоять. Склеить раскрошенный венчик и разгрызенный невесть кем околоцветник. Выдержать непогоду.
Но пока — спокойствие и улыбка. В кошмарном мире нужно играть кошмарно хорошо. Я знаю, что играю лучше всех, поэтому эта сказка обо мне — о прекраснейшем растении, которому ни холод, ни жара не были страшны. Цветок был неуязвимым, и ни один его листик за столько времени не упал на землю. Он рос, и все восхищались, когда проходили мимо. Лучший и нужный всем, кто его видел. Единственный в своём роде, живущий посреди прекрасного поля в одном восхитительном мире. Оттого, когда радуга капала на его лепестки, он светился и ничего не мог с собой поделать. Цветок этот плакал от счастья, а не рыдал от боли, которая пряталась под почвой. Это была жёлто-белая красота без изъянов и грусти, которая вот-вот дотянется до неба.
Так оно и было — даю своё слово, ведь ложь мне претит.
Конец.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
