Обложка Третий апокалипсис.

Третий апокалипсис.

rlxor

0% прочитано
Стандартный
rlxor

Третий апокалипсис.

Глава 37. Трение среды

Сапог входил в болотный перегной с коротким, вязким чавканьем, а выходил с натужным, гнойным всхлипом. Ищейка не ускорял шаг. Он давно усвоил: любая спешка в незнакомой грязи — это попытка обмануть собственную массу, а масса всегда берет свое, выворачивая голеностоп на скрытом под ряской корне. Он двигался ровно, слегка подав корпус вперед, чтобы центр тяжести давил точно на носок протекшей подошвы.

Вокруг висел серый, накрахмаленный туман. Капли недопавшего ноябрьского дождя висели в нем неподвижными гексагональными бусинами, и когда плечо Отступника задевало их, бусины не разбивались в брызги, а с сухим, мелким треском осыпались на ржавые пластины наплечника, словно крупная каменная соль.

Внутри затылка, там, где кустарные латунные приводы ввинчивались в позвоночные порты, стоял ровный, тягучий гул. После сопряжения у лечебницы Вудича, когда Не-Бог высосал тепло из сектора, этот гул перестал быть болью. Он стал фоном, как шум прибоя в старой раковине. Ладони Ищейки, сожженные до самого мяса контактом с запрещенными артефактами, намертво прикипели к шершавой рукояти зазубренного тесака. Пальцы не болели — нервные окончания на них выгорели еще три сектора назад, превратившись в сухие, нечувствительные крючья. Но через этот омертвевший хват Отступник физически ощущал тяжесть первородной стали, её баланс и холод.

Он шел по чужому миру, но тело его работало по старой, вбитой в мышечную память программе. Так же он шел двадцать циклов назад по соляным отвалам родного сектора, на периферии Великого Синода. Там не было болот и мертвых елей — там тянулись бесконечные, выжженные кислотными дождями пустоши, покрытые коркой серого шлака. Тогда он еще не носил ржавых пластин дезертира. Тогда он был послушником, тащившим на спине тяжелый свинцовый ранец с квантовыми ретрансляторами, и каждое утро его заставляли мерить шагами эту мертвую, воняющую серой и хлором равнину. Наставники Синода называли это «упражнением на стирание эго»: идти сквозь однородную, вызывающую тошноту мерзость до тех пор, пока тело не перестанет отличать вдох от выдоха, а грязь под ногами — от собственного лица.

Ищейка помнил то чувство. Сначала приходит раздражение — хочется плюнуть, стереть с губ соленую пыль, поправить ремень, который режет ключицу. Потом раздражение выгорает, уступая место пустой, механической покорности. Но на самом дне этой покорности, если не сломаться и не уйти в стерильную кому, открывается третье состояние. Тихое, маслянистое удовольствие от того, что мир вокруг настолько отвратителен. Потому что в идеальной, стерильной чистоте Залов Выжженных ты всегда чувствуешь себя лишним, грязным пятном на белом пластике. А здесь, посреди шлака или этого аркадарского перегноя, ты наконец-то дома. Гниль снаружи совпадает с гнилью внутри, и трение между тобой и средой исчезает.

Отступник остановился. Его правая ступня нащупала под слоем мокрой хвои твердый, обглоданный червями ствол поваленной березы. Он не стал перешагивать. Просто перенес вес на левую ногу, слегка присел, проверяя устойчивость опоры, и втянул носом сырой воздух.

Пахло паленой медью, тухлой ряской и еще чем-то — кислым, животным, похожим на запах немытой псины и старого мыла. Из сизого марева зарослей папоротника, в десяти шагах впереди, вывалились двое. Шранки двигались беззвучно, переставляя длинные трехсуставные лапы с какой-то нелепой, кукольной грацией. Их серо-желтая, лишенная пор кожа лоснилась от болотной слизи, а на плоских костяных масках вместо глаз темнели пустые, неровные впадины. Один волочил по торфу обломок старого феодального копья, другой сжимал в узловатой лапе тяжелый, зазубренный кусок ржавого железа.

Твари не бросились в атаку. Они замерли, синхронно дернув безглазыми мордами в сторону Ищейки. Откат ментального абсолютного нуля, прокатившийся по болотам после пробоя Яна, вымыл из их черепных коробок привычный, слепой контур жатвы. Внутри этих существ сейчас стоял сквозняк. Их челюсти, усаженные частоколом мелких игловидных зубов, не отбивали пулеметную дробь — они лишь мелко, растерянно подрагивали, издавая тихий, сухой шелест, похожий на трение сухих жуков в банке. Ищейка медленно выдохнул. Пар изо рта не пошел — температура его тела давно сравнялась с температурой этой раскисшей суши. Он посмотрел на тварей без злобы, с тем ленивым, исследовательским любопытством, с каким смотрят на уродливых насекомых, выползших из-под поднятого камня.

— Ну и что вы тут забыли, братья? — негромко произнес Отступник. Голос его, изуродованный подкожными приводами, прозвучал хрипло, с металлическим призвуком несмазанной петли.

Шранк с обломком копья подался вперед, наклонив плоскую костяную пластину набок. Он не понимал слов, но вибрация голоса, окрашенная фоном Теневой кромки, зацепила остатки его ломающейся навигации. Из приоткрытой пасти твари вырвался короткий, сиплый хрип, переходящий в тонкий, похожий на детский плач, визг.

— Потерялись? — Ищейка сделал один плавный, скользящий шаг вперед, не поднимая тесак. Плечи его оставались опущенными, дыхание — ровным. Он не готовился к драке, он вел беседу. — Бывает. Когда наверху меняют чертежи, тем, кто внизу, всегда забывают сказать, куда бежать. Вы ведь думали, что вы здесь хозяева. Белые тельца, чистильщики. Пришли соскрести с этой корки лишнее мясо. А корка взяла и треснула. И теперь у вас внутри пусто, как в пробитом ведре. Знакомое чувство. У меня в Залах Выжженных тоже так было. Сидишь, стучишь латунью по пульту, а в башке — стерильный ноль. Пока не поймешь, что единственная настоящая вещь в этом склепе — это то, как легко одно тело входит в другое.

Второй шранк, тот, что держал кусок железа, вдруг резко дернулся. Ментальный фон Отступника, сочащийся сладковатым нагаром Изнанки, ударил в его пустой череп. Тварь не ощутила ярости — в ней просто сработал старый, заржавевший рефлекс устранения чужеродного шума. Шранк занес свою железку, замахиваясь неуклюже, всей массой, открывая длинный, испещренный заросшими рубцами бок.

Ищейка даже не изменил выражения лица. Его челюсти, до этого неподвижные, вдруг сомкнулись, и в тишине просеки раздался сухой, короткий щелчок. Когда тварь шагнула вперед, Отступник не стал отпрыгивать. Он просто убрал левое плечо назад, позволяя тяжелой ржавой полосе просвистеть в волоске от своего нагрудника, и одновременно подал корпус вперед, вкладывая всю массу тела и инерцию шага в короткий, восходящий удар тесаком.

Зазубренная первородная сталь вошла под нижнее ребро шранка туго, с плотным, мокрым хрустом разрываемой хрящевой ткани. Ищейка почувствовал этот удар не обожженными ладонями, а предплечьем и плечевым суставом — ту самую упругую, живую отдачу, ради которой он когда-то сорвал костяной намордник Синода. Он не выдернул клинок сразу, а с ленивым удовольствием провернул рукоять на четверть оборота, ощущая, как внутри серой туши ломаются тонкие кости и рвутся связки.

Шранк не закричал. Он лишь судорожно вцепился длинными когтистыми пальцами в плечо Отступника, поцарапав ржавую сталь наплечника, и мешком осел в торф, заливая мох густой, пахнущей медью фиолетовой сукровицей. Второй шранк, с обломком копья, дернулся следом, но движения его были вязкими, запоздалыми — без четкого сигнала из подземелий Аркадара его биология работала с перебоями. Ищейка выдернул тесак из оседающего тела и, не сбивая дыхания, шагнул навстречу. Левой рукой он перехватил древко копья у самого наконечника, отвел его в сторону легким, скользящим движением, а правой обрушил зазубренное лезвие сверху вниз, точно в стык между плоской костяной маской и серой шеей. Хруст вышел сухим и звонким. Голова твари отвалилась набок, повиснув на лоскуте безволосой кожи, и туша рухнула в жижу, несколько раз конвульсивно дернув длинными ногами.

Ищейка замер над ними. Из латунных разъемов на его шее тонкими, ленивыми струйками сочился сизый пар. На бледном, лишенном пор лице проступила едва заметная, спокойная полуулыбка — не оскал безумца, а умиротворение ремесленника, который хорошо сделал привычную, грязную работу. Трение среды снова исчезло. Внутри черепа стало тихо и тепло. Он постоял так пару секунд, прислушиваясь к тому, как фиолетовая кровь с тихим шипением впитывается в раскисший торф, затем поднял голову и посмотрел на север. Там, сквозь стену камыша, уже проступал серый, свинцовый отсвет антрацитового окна, возле которого застыл в сизом пару антифриза слепой Монолит Синода, а в канаве под выворотнем ворочался грязный бродяга, ставший ключом к этому склепу.

Ищейка перехватил рукоять тесака поудобнее и неторопливо пошел дальше, чувствуя, как сапоги снова с привычным, уютным чавканьем уходят в аркадарскую грязь.

Глава 38. Память ожога

Ищейка не вытер тесак о мох. Он вообще не любил вытирать сталь после работы — сухая корка чужой сукровицы ложилась на металл чешуей, делая клинок тяжелее и глуше, как старый заставский колун, которым удобно дробить мерзлые кости. Он шагал по торфяному накату, слегка приволакивая левую ногу, чтобы не зацепить носком сапога спрятанные под ряской коряги. Латунные иглы в затылке гудели ровно, на одной низкой ноте, отзываясь на близость антрацитового окна. До просеки, где в пару антифриза застыл Очиститель Синода, оставалось не больше двух сотен шагов. Отступник опустил взгляд на свою правую ладонь.

Пальцы намертво обхватывали шершавое дерево рукояти. Кожа на подушечках и сгибах фаланг давно превратилась в серое, потрескавшееся месиво, похожее на застывшую расплавленную оловянную чушку. Нервные окончания там выгорели начисто. Когда он сжимал тесак, он не чувствовал тепла или холода — только сухое трение омертвевшей плоти о древесину. Эту метку он получил не на соляных отвалах и не в подпольных доках, где паял себе спинные приводы. Это случилось четыре цикла назад, в секторе Мертвой Дуги, на орбитальном могильнике Забытых.

После того как он сорвал костяной намордник в Залах Выжженных и угнал челнок, он три года скитался по краю обитаемого космоса, выковыривая из остовов сгоревших кораблей все, что можно было обменять на топливо и медные кабели. Но торговля скоро наскучила. Серебро и топливо давали только сытость, а сытость была так же противна, как стерильная чистота Высшего Клира. Ищейка искал другое — он искал тот самый зуд под черепом, который впервые поймал, когда молекулярные конусы Мрачного Левиафана плавили материк в секторе Минимум-Инфернус.

На Мертвой Дуге падальщики боялись подходить к черным сферам Предков. Эти шары размером с человеческую голову дрейфовали в пробитых трюмах древних кораблей, покрытые инеем абсолютного вакуума. С виду — гладкий, бесшовный обсидиан, без единого шва или порта. Но стоило коснуться такой сферы голой кожей, как она выворачивала память носителя наизнанку, сжигая синапсы и вливая в мозг концентрированный, леденящий ужас тех, кто сдох при создании этих машин. Падальщики называли их «слепыми глазами» и брали только магнитными захватами, чтобы потом втридорога сбыть отступникам Внешней Дуги. Ищейка тогда не стал доставать захваты.

Он стоял в разгерметизированном отсеке, в одном своем латаном доспехе, смотрел на парящий перед забралом черный шар и думал о том, как его учителя в Синоде боятся всего, что не укладывается в их уложения. Операторы Клира носили перчатки из свинцовой сетки, читали боевые литании защиты, ставили ментальные фильтры — и все равно сходили с ума, когда Изнанка пробивала их броню. Они боялись обжечься, потому что берегли свое выхолощенное ничтожество.

Ищейка снял правую перчатку. В ледяном вакууме рука мгновенно побелела, кожа покрылась мелкой изморозью. Он протянул ладонь и впечатал ее прямо в гладкую, мертвую поверхность сферы.

Боль пришла не сразу. Сначала была тишина — та самая, от которой у нормального человека лопаются барабанные перепонки в голове. А потом шар заговорил. Не словами, а чистым, нефильтрованным весом миллионов чужих смертей, спрессованных в одну точку. В его череп хлынул черный деготь чужого отчаяния, крики существ, чьи имена стерлись задолго до появления человека, и холодное, равнодушное дыхание Не-Бога. Плоть на его ладони зашипела, превращаясь в серый пепел, прикипая к обсидиану. Любой другой дернулся бы назад, оторвал бы руку с мясом, чтобы прекратить этот ад.

Но Ищейка не отдернул ладонь. Он заставил себя стоять неподвижно, сжимая зубы до хруста эмали, впитывая этот ментальный ожог до последней капли. Он смотрел, как чернеют и сворачиваются его пальцы, и чувствовал, как внутри него выгорает последний страх — страх перед болью, перед смертью, перед карательными Левиафанами Высшего Клира. Когда сфера погасла и отвалилась от его изуродованной руки, Ищейка выдохнул в микрофон шлема короткий, хриплый смешок. Он выжил. Он переварил то, от чего плавились процессоры Синода, и остался в своем уме.

С того дня он перестал быть просто дезертиром. Он стал тем, кто ходит по кромке без страховки.

Впереди сквозь частокол обледенелого камыша потянуло едкой химической гарью и озоном. Антрацитовое окно открылось внезапно — черная, неподвижная гладь воды, затянутая маслянистой пленкой, в которой, словно в тусклом олове, отражалось свинцовое небо Эарвы.

Ищейка остановился за три шага до кромки воды, укрывшись за толстым, вывернутым с корнем стволом старой ели. Его дыхание оставалось ровным, плечи — расслабленными. Он не полез напролом. Охотник всегда сначала читает сцену.

У самой воды, в густом сизом пару, медленно поворачивался Истребитель Миров Первого Круга. Легированная титановая туша казалась вырубленной из цельного куска скалы. Молекулярные линзы на его плоской костяной маске тускло мерцали багровым, пытаясь пробить глухую стену ментального нуля, но Монолит явно буксовал. Он шагал тяжело, сбиваясь с ритма, словно слепой медведь, попавший в капкан.

Чуть левее, в раскисшей торфяной жиже, копошился лысый человек в рваной, перемазанной сажей белой рубахе. Ученый Терры Миража ползал на карачках, скребя обломанными ногтями по мертвому стеклу терминала, и его монотонный, безумный бубнеж — «ноль… ноль… коэффициент стабильности…» — висел в воздухе, как назойливое жужжание осенней мухи, забивая приемные порты Очистителя.

А правее, у корней поваленной березы, шевелились двое. Здоровенный детина в забрызганном грязью кожаном нагруднике штурмовика Рэвы сидел на одном колене, тщетно пытаясь разжать онемевшие пальцы, которыми он вцепился в воротник второго — тощего, грязного калеки с прикипевшим к левой руке обломком косы.

Ищейка прищурился, вглядываясь в лицо этого бродяги.

Никакого величия. Никакой звездной стати. Обычная аркадарская шваль из канавы: немытая рожа в черных подтеках дегтя, протекшие сапоги, рваная куртка, пропахшая навозом и болотной ряской. Но в затылке этого ничтожества все еще пульсировал остаточный, остывающий след того самого сквозного канала, через который Не-Бог высосал кремний из орбитальных кораблей. Бродяга не сгорел. Он сидел в грязи, тяжело дыша, и его белые, подернутые известью глаза смотрели прямо на ель, за которой стоял Ищейка.

Бродяга его видел. Чуял нутром, как крыса чует кота в темноте.

Ищейка медленно, без единого лишнего движения перехватил рукоять зазубренного тесака обеими руками. Омертвевшие пальцы правой ладони сомкнулись на дереве с сухим, деревянным стуком. Внутри него не было ни злости к этому калеке, ни страха перед титановым Монолитом Синода. Было только чистое, холодное любопытство ремесленника, который наконец-то добрался до самого сложного узла в этом сломанном механизме.

Отступник шагнул из-за ствола ели на открытый торф, не прячась и не поднимая оружия. — Хорошее место вы выбрали для привала, земляки, — негромко произнес Ищейка, и его изуродованный приводами голос прокатился над черной гладью антрацитового окна, перекрывая безумный шепот Вудича. — Тепло. Тихо. И гость из Великого Синода как раз к ужину спустился.

Глава 39. Вес чужого золота

Когда над чёрной водой прокатился хриплый, скрипящий голос чужака в ржавых пластинах, Вор даже не дёрнулся. Он вжался спиной в склизкую стенку земляной норы под выворотнем так плотно, что сквозь тонкую рубаху почувствовал, как под мхом шевелятся жирные, сонные личинки. Пальцы правой руки по привычке сжали обгоревшую рогожу на животе — и впервые за весь этот бесконечный, проклятый день Вор не почувствовал ожога. Металл внутри тряпки остыл. Он больше не вибрировал, не жужжал, как растревоженный шершневый улей, и не гнал в брюхо ту самую могильную стужу, от которой ещё полчаса назад сводило кишки и крошились коренные зубы. Венец дона Рувара превратился в обычный, мёртвый кусок железа. Лёгкий, гладкий и пустой, как выдолбленная изнутри репа.

И вместе с этим холодом из головы Вора вдруг выдуло туман.

Он медленно моргнул, глядя сквозь переплетение грязных, облепленных торфом корней на просеку. Слева в густом белом пару ворочалась огромная железная туша. Чуть ближе на карачках ползал лысый дон Алекс, тупо царапая ногтями мёртвую стекляшку. У самого берега сидел на коленях капрал Бран, вцепившись онемевшими, скрюченными лапами в воротник Яна. А в десяти шагах от них стоял этот новый — бледный, безглазый упырь с зазубренным колуном в обожжённой руке.

Вор смотрел на них и впервые за долгие часы думал своей собственной головой.

У него не было имени. На окраинах Аркадара имена вообще держатся плохо — они стираются быстрее, чем клеймо на краденой кобыле. Мать он помнил только по запаху кислого теста и мокрой овчины, отца не видел вовсе, а в канавах у скотобоен, где он вырос, звали просто: эй, ты, или пошёл вон. Когда у тебя достаточно длинные пальцы, чтобы вытащить кошель из-под пояса пьяного стражника, и достаточно быстрые ноги, чтобы уйти от арбалетного болта в подворотню, имя становится лишним грузом. Воров на окраинах было много, но выживал всегда один. Остальным либо отрубали кисти на базарной площади, либо топили в выгребных ямах при министерстве охраны. Поэтому на весь гнилой пояс Аркадара Вор был один. И этого хватало.

Его главной бедой всегда была не жадность — жадность у любого нищего простая, на уровне брюха: сожрать кусок сала, выпить кружку тёплого взвара и зарыться в сухую солому. Вора губило любопытство. Ему вечно надо было сунуть нос туда, куда нормальный человек даже смотреть побоится. Узнать, что прячет в сундуке хромой меняла, подглядеть в щель, о чём шепчутся чёрные монахи Синода за запертыми ставнями, потрогать вещь, которую никто до него не трогал. Три года назад это любопытство едва не стоило ему глотки.

Тогда в Аркадаре стояла ранняя, сухая осень, и Вор выследил на пустыре за старыми красильнями одного бродягу. Бродяга был тощий, жилистый, с волчьим взглядом и привычкой ходить вдоль заборов так, будто он сам — часть серой, облупившейся стены. Вор видел, как тот притащил в заброшенный амбар тяжёлый, оббитый железом ларец. Ночью, когда ветер с болот погнал по улицам пыль, Вор пролез под гнилым венцом сруба, вскрыл замок тонкой отмычкой — и обнаружил внутри только ржавые обломки каких-то старых инструментов, пару медных гирек и мешочек сушёной соли. Ни серебра, ни тряпок. Он так растерялся от этой бессмысленной добычи, что завозился на месте, задел плечом трухлявую балку — и в ту же секунду холодное, тупое железо прижало его кадык к доскам пола.

Над ним стоял Ян.

В темноте амбара глаза бродяги казались совсем светлыми, почти прозрачными. Ян не орал, не матерился и не звал стражу. Он просто давил обломком косы Вору на горло ровно настолько, чтобы кожа натянулась до предела, но кровь ещё не пошла, и молча разглядывал пойманного крысёныша. Вор тогда обмочился от страха, зажмурился и ждал короткого, хрустящего тычка в трахею. — Ты зачем сюда залез, дурак? — спросил Ян тихо, без злобы. — Видел же, что я не купец. — Посмотреть хотел... — просипел Вор, боясь пошевелить языком. — Тяжёлый ящик был. Думал, там что-то... не наше. Ян долго молчал, глядя на него сверху вниз. Потом убрал железо, плюнул в угол и сказал: — Вали отсюда. И если ещё раз попадёшься мне на глаза — в канаву суну.

С того дня Вор прилип к Яну, как репей к собачьему хвосту. Не из благодарности — в Аркадаре за благодарность хлеба не купишь. Просто Вор своим звериным нутром учуял: этот бродяга — единственный человек во всём городе, который режет только тогда, когда без этого нельзя выжить. Рядом с Яном было сытно и спокойно. Ян знал, где раздобыть жратву, как обойти патрули Рэвы и как не сойти с ума, когда осенью с болот начинает тянуть этим сладковатым, мертвецким душком. Они не называли друг друга братьями, но на окраинах это и было самым близким родством: делить одну крышу под дырявой телегой и знать, что сосед не воткнёт тебе нож в спину, пока ты спишь.

И в дом благородного дона Рувара Вор полез сегодня утром не за золотом.

Всю неделю по базарам и ночлежкам ползли слухи, от которых у низов скручивало нутро от зависти и какого-то горького, злого торжества. Говорили, что дон Рувар — этот чистый, высокий господин, который ходил в немыслимых белых плащах и смотрел на аркадарскую грязь так, словно впервые её видит, — взял в дом Лиру.

Лиру знали все. Смердовская девка с рыбных рядов, худая, с длинной чёрной косой и вечно обветренными, красными от ледяной воды руками. Ещё полгода назад она таскала корзины с тухлой плотвой и огрызалась на штурмовиков Рэвы так, что у тех уши вяли. А потом дон Рувар увидел её у колодца — и забрал к себе. Не в прачки, не на кухню, а в верхние покои. В городе шептались, что дон держит её при себе почти как законную жену, одевает в тонкий шёлк, от которого пахнет далёкими морями, и даже разговаривает с ней на равных, как с благородной.

Вору до смерти захотелось на это поглядеть. Увидеть своими глазами, как своя, канавная баба живёт в барских палатах. Может, даже перекинуться парой слов, если повезёт столкнуться на чёрной лестнице.

Когда штурмовики Рэвы окружили особняк, Вор уже сидел на чердаке конюшни, выжидая, когда уляжется суета. Он видел, как тяжёлый арбалетный ворот заскрипел у садовой стены. Видел, как Лира выбежала на галерею — белая, тонкая, совсем не похожая на прежнюю девку с рыбного ряда, только руки она всё так же по привычке прижимала к животу, словно грела их. А потом щёлкнула тетива.

Короткий стальной болт вошёл ей точно под подбородок и ещё один — ниже, прямо в мягкую складку шёлка на животе. Звук был сухой, короткий, как будто лопнула перетянутая струна. Лира не закричала. Она просто осела на каменные плиты, и по белому шёлку мгновенно расползлось густое, тёмное пятно, в котором не было ничего благородного — обычная красная кровь, точно такая же, как у зарезанной на базаре свиньи.

Вор замер на чердаке, вцепившись пальцами в трухлявую балку. И в ту же секунду из дверей особняка вышел дон Рувар.

Вор видел в своей жизни много поножовщины. Видел, как мясники рубят туши, как штурмовики забивают сапогами пойманных воров. Но то, что творил Рувар во дворе, не было дракой. Дон не кричал, лицо его застыло, превратившись в серую, пустую маску, а два его тонких, блестящих меча входили в стальные нагрудники стражников Рэвы так, словно те были слеплены из мокрой глины. Он разрубал людей вместе с лошадьми и кольчугами, и от него, от его развевающегося плаща, тянуло чёрной, липкой копотью, от которой у Вора на чердаке мгновенно запершило в горле и потемнело в глазах.

Вор скатился вниз по водосточной трубе не потому, что был храбрым. Просто ноги сами понесли его прочь от этой бойни, а единственный свободный проход вёл через разбитое окно в нижние покои дона. Там, на дубовом столе, рядом с опрокинутой серебряной чашей, лежало это плоское металлическое кольцо. Оно слабо светилось зелёными точками, и в комнате вокруг него воздух дрожал, как над раскалённой жаровней.

Вор сгрёб кольцо в попавшийся под руку мешок из грубой рогожи, вывалился в сад, перемахнул через ограду и бежал до тех пор, пока лёгкие не начали харкать кровью, а под ногами не показалось знакомое гнилое днище старой телеги на пустыре. Он думал, что самое страшное осталось там, во дворе Рувара. Он ошибался.

Весь дальнейший путь через лес и серные топи слился для Вора в один сплошной, вязкий кошмар, где он перестал принадлежать самому себе. С той самой минуты, как Ян коснулся кольца пальцем и дождь замер в воздухе, эта дрянь в мешке ожила. Она не просто грела или жгла кожу — она ввинчивалась в нутро Вора холодными, тонкими иглами. Каждый раз, когда он пытался выпустить рогожу из рук, пальцы сводило мёртвой судорогой, а в ушах начинался такой оглушительный, металлический скрежет, что хотелось разбить голову о ближайший ствол сосны. Кольцо держало его на коротком поводке, заставляя тащить себя дальше, в самую глубь трясины.

А потом Ян велел взвалить на спину монаха.

Вор до сих пор чувствовал этот запах — смесь кислого пота, старой мочи и сладковатой мертвечины, которой пропитался подрясник расстриги. Сначала старик был тяжёлым, как мешок с мокрым зерном. Костлявые колени монаха больно колотили Вора по почкам на каждом шагу, из приоткрытого рта старика на шею стекала липкая, холодная слюна, а пальцы бесчувственного тела судорожно скребли воздух над самой головой Вора, словно пытались вцепиться ему в волосы. А потом, ближе к серным болотам, монах начал усыхать. С каждым часом ноша становилась легче, кости под тряпьём — острее, и Вору казалось, что он тащит на загривке не человека, а высохшую корягу, из которой выпили весь сок.

А сзади шёл Бран.

От одного взгляда на широкую, иссеченную оспой рожу капрала у Вора поджилки тряслись сильнее, чем от лесного тумана. Вор знал эту породу людей лучше, чем Ян. Ян смотрел на стражника сверху вниз, со своей волчьей, бродяжьей колокольни, а Вор всю жизнь ползал у таких Бранов под сапогами. Он видел, как маленькие, налитые кровью глазки капрала скользят по мешку на его животе. Видел, как широкая ладонь стражника поглаживает деревянное топорище секиры. Вор ни на секунду не поверил сказкам капрала про «соанское серебро» и «кислую капусту с салом». Он знал точно: если Бран заберёт мешок, то через три шага широкое лезвие секиры с мокрым хрустом раскроит ему череп, чтобы не тащить лишний рот до северных застав.

И Вор терпел. Терпел ожоги на ладонях, терпел вес подыхающего монаха, терпел стужу, от которой сводило челюсти. Он держался за Яна, потому что пока Ян шёл впереди со своим обломком косы, у них обоих оставался шанс выцарапаться из этой трясины. И вот теперь они сидели здесь.

Вор медленно перевёл дыхание, прислушиваясь к тишине, которая звенела над чёрной гладью антрацитового окна. Кольцо в рогоже больше не жгло. Оно было холодным, как речной голыш. Чужой шум в затылке исчез, и впервые за весь день Вор чётко, до последней трещинки на коре деревьев, видел всё вокруг.

В десяти шагах от берега стоял этот новый упырь в ржавых пластинах. Вор не знал, откуда он взялся, но по тому, как легко и лениво чужак перехватил свой зазубренный тесак, сразу понял: этот убивать будет без крика и без злости. Как мясник, который пришёл дорезать оставшуюся в загоне скотину.

Ян сидел в грязи у корней березы. Его левая рука с прикипевшей косой болталась плетью, лицо было серым, как зола, в уголках губ запеклась чёрная дегтярная корка. Бродяга выгорел. Он дышал тяжело, со свистом, и даже если бы сейчас попытался подняться, у него вряд ли хватило бы сил удержать железо.

Капрал Бран замер рядом с Яном. Огромный, широкий в плечах, в промасленном кожаном нагруднике. Но Вор видел то, чего не мог разглядеть стоящий у ели чужак: пальцы Брана, которыми он вцепился в воротник Яна, были скрючены и неподвижны, как мёрзлые корни. Капрал дёргал плечом, пытаясь освободить руку, но онемевшие кисти не слушались. А в двух шагах от его правого колена, наполовину уйдя широким лезвием в замёрзший торф, торчала его тяжёлая заставская секира. Вор тихо, почти беззвучно сглотнул слюну.

Внутри него не было ни благородства, ни великих мыслей о судьбе мира. Он не знал, что такое Третий Апокалипсис, и плевать хотел на богов со звёзд. Но он помнил сухой щелчок тетивы во дворе Рувара и белое платье Лиры, залитое кровью. И он помнил тёмный амбар за красильнями, где Ян убрал железо от его горла и сказал: «Вали отсюда».

Если этот упырь в ржавых пластинах сейчас подойдёт ближе — он прирежет Яна первым. А потом, не торопясь, выковыряет из-под корней и самого Вора.

Вор осторожно, миллиметр за миллиметром, разжал онемевшие пальцы и опустил мешок с потухшим кольцом на дно земляной норы, присыпав его прелой хвоей. Руки сразу стали лёгкими. Потом он медленно, стараясь не задеть ни одной сухой ветки выворотня, потянулся левой рукой из-под корней наружу — туда, где в полутора аршинах от его носа торчало из торфа гладкое, пропитанное старым потом деревянное топорище секиры Брана.

Пальцы коснулись дерева. Оно было холодным, шершавым и надёжным.

Вор перехватил древко обеими руками, подтянул к себе, вырывая широкое ржавое лезвие из мёрзлой глины с тихим, еле слышным хрустом, и затаил дыхание, вжимаясь обратно в тень корней. Теперь у него в руках было железо. И он ждал, когда чужак сделает следующий шаг.

Глава 40. Цена одного вздоха

Воздух над антрацитовым окном натянулся, как мокрая сыромятная кожа на барабане.

Ищейка стоял в десяти шагах от берега. Его плечи были опущены, зазубренный тесак первородной стали лениво смотрел остриём в раскисший торф. Отступник не спешил. Он разглядывал Яна с тем спокойным, почти ленивым интересом, с каким старый мясник смотрит на волка, попавшего в волчью яму: зверь уже выдохся, лапа перебита, но глаза всё ещё смотрят так, будто он собирается отхватить тебе глотку, едва ты наклонишься за шкурой.

— Ты не местный, калека, — негромко произнёс Ищейка. Голос его, пропущенный через кустарные латунные приводы в шее, звучал глухо, с металлическим дребезгом, словно говорили из пустого железного котла. — Я знаю местный навоз. У них в башке — только брюхо, страх перед плёткой да молитвы своему деревянному Синоду. А у тебя в затылке — сквозная дыра до самой орбиты. Через тебя только что прошло такое, от чего у Первоиерарха наверху кремний из ушей потёк. И ты не сдох. Даже слюни вытер.

Ян сидел в грязи у корней поваленной берёзы. Онемевшие, скрюченные пальцы капрала Брана всё ещё мёртвой хваткой держали его за воротник, но бродяга словно не замечал этого груза. Его белые, подёрнутые известковой коркой глаза смотрели на Отступника ровно, без мигания. Левая рука с прикипевшим обломком косы лежала на колене мёртвой колодой, но правая медленно, сантиметр за сантиметром сжималась в кулак, вминаясь ногтями в раскисший мох.

— А ты, значит, пришёл поглядеть, как я подыхаю? — хрипло спросил Ян. В горле першило от серной гари, каждый вдох отдавал вкусом ржавой меди, но голова после ухода Иллариона стала кристально, пугающе ясной. — Издалека летел, звездный ублюдок? — Издалека, — усмехнулся Ищейка. На его бледном, лишённом пор лице проступила кривая, почти дружелюбная ухмылка. — Три сектора прогрыз. Я таких, как ты, всю жизнь ищу, бродяга. Все эти доны с Терры Миража, все эти праведные морды из Высшего Клира — они ведь трусы. Они прячутся за своими белыми плащами, за костяными намордниками, за формулами. Они думают, что если закрасить бездну цифрами, она перестанет на них смотреть. А бездна всё равно смотрит. И когда она открывает глаза — они плавятся, как сало на сковородке.

Ищейка сделал один плавный, скользящий шаг вперёд. Сапог мягко ушёл в торф. — Мы с тобой из одного теста, парень. Ты в своей канаве научился жрать гниль, чтобы она не сожрала тебя. Я в своих Залах Выжженных научился тому же самому. Высший Клир послал сюда своего слепого болвана, — Отступник кивнул подбородком в сторону густого сизого пара, где в тридцати шагах тяжело ворочалась титановая туша Очистителя, — чтобы он стёр этот мир в серый пепел. Но он не дойдёт. Он завяз в шуме этого лысого дурака. А мы с тобой можем взять этот склеп за горло. Отдай мне этот проход в твоей голове, бродяга. Покажи, как ты заземлил их Резонанс — и мы выжмем эту планету досуха.

Над поляной повис монотонный, безумный бубнёж знахаря Вудича, который всё так же ползал на четвереньках у самой воды, царапая ногтями мёртвое стекло терминала: «...ноль... стабильность ноль... мы не учли погрешность...»

Ян слушал Отступника. Внутри его черепной коробки больше не выл хор проклятых душ, не трещали радиопомехи «Света Согласия». Осталась только его собственная, намозоленная годами окраин логика. И через остаточный, тёплый след Резонанса, который Илларион оставил в его затылке, Ян вдруг увидел этого звездного отморозка насквозь — без всякой мистики, как видят старого пьяницу в кабаке, который хвастается, что он сам себе хозяин.

Ян тихо, сухо рассмеялся. Из уголка его рта на подбородок скатилась густая капля чёрного дегтя.

— Ты себя послушай, падальщик, — процедил Ян, не сводя глаз с изуродованной ладони Ищейки. — «Из одного теста»... Да ты обычный торчок, ублюдок. Ты не гниль жрёшь — ты на ней сидишь, как последний нищий на дешевом дурмане. Сбежал из своего железного барака, натыкал себе в шею ржавых проволок и бегаешь по звёздам, ищешь, где побольше мертвечины, чтобы в башке сладко зажужжало. Ты думаешь, ты здесь хозяин? Да ты такая же кукла, как и эта железная дура в пару. Просто тебя дёргают за другие нитки.

Улыбка сползла с бледного лица Ищейки. Не сразу — медленно, словно сползает мокрая тряпка с камня. Его челюсти, до этого неподвижные, вдруг резко дёрнулись, выдав короткий, злой пулемётный щелчок. Латунные приводы в шее зашипели, выбрасывая в холодный воздух тонкую струйку сизого пара.

Впервые за всё время Отступника ударили не железом и не ментальным разрядом — его ударили правдой, от которой не спасала даже сожжённая об обсидиан ладонь.

— Я сам себе хозяин, шваль, — глухо, с металлическим скрежетом прорычал Ищейка, перехватывая рукоять тесака обеими руками. — И сейчас я вырежу этот кусок мяса из твоего затылка, чтобы проверить, кто из нас на нитках. И в эту секунду за его спиной изменился звук.

Монотонный, безумный бубнёж Вудича вдруг оборвался на полуслове — землянин захлебнулся собственным языком и ткнулся лицом в торф, затихнув.

Белый шум исчез.

В тридцати шагах, в густом облаке выкипевшего антифриза, титановый Монолит Первого Круга замер. Плоская костяная маска Архи-инквизитора медленно, с тяжёлым гидравлическим гулом повернулась точно в сторону Ищейки. Молекулярные линзы на его шлеме, до этого тускло мерцавшие вслепую, вдруг вспыхнули ослепительным, ядовито-багровым светом.

Без помех Вудича сенсоры Очистителя за долю мгновения пробили туман. Они поймали знакомый, прописанный в чёрных реестрах Синода сигнал — частоту кустарных латунных приводов беглого Брата-Служки из Залов Выжженных.

«ОБЪЕКТ ИДЕНТИФИЦИРОВАН. ДЕЗЕРТИР ПЕРВОГО КРУГА. ПРОТОКОЛ ЛИКВИДАЦИИ АКТИВИРОВАН».

Тяжёлая легированная лапа Истребителя Миров взметнулась вверх. На запястье титанового доспеха с сухим, металлическим лязгом раскрылись лепестки молекулярного излучателя, накачивая пространство перед собой густым, вибрирующим маревом.

Ищейка среагировал со скоростью хищника, привыкшего жить без страховки. Он не стал оборачиваться — он просто рванул корпус влево и вперёд, в один длинный, звериный прыжок сокращая расстояние до Яна, чтобы уйти из-под конуса выжигания и одновременно разрубить бродягу пополам своим зазубренным тесаком.

Невидимый импульс молекулярного излучателя ударил с опозданием на долю мига. Луч прошёл в пяди от спины Отступника — и накрыл край поваленной берёзы и плечо капрала Брана.

Не было ни взрыва, ни огня. Древесина ствола, застывший в воздухе дождь и промасленная кожа нагрудника штурмовика просто обратились в мелкий, сухой серый пепел. Бран даже не успел закричать — его правая рука вместе с куском плеча осыпалась в торф серой пылью, и обездвиженная туша капрала мешком повалилась набок, наконец отпуская воротник Яна.

А Ищейка уже летел на бродягу, занося свой тяжёлый, покрытый коркой сукровицы тесак для короткого, рубящего удара сверху вниз. Ян не успевал поднять правую руку. Его белые глаза смотрели прямо на опускающееся лезвие.

И в этот миг земляная нора под корнями выворотня взорвалась грязью.

Вор выскочил снизу — без крика, без молитв, перекошенный от такого животного, запредельного ужаса, при котором человек уже не думает, а только бьёт. Он не умел фехтовать, как доны, и не имел силы капрала Брана. Он просто вложил в удар весь свой крысиный вес, всю злость за ожоги на ладонях, за мёртвую Лиру на каменных плитах и за тот тёмный амбар, где Ян когда-то убрал железо от его горла.

Широкое, ржавое лезвие заставской секиры описало кривую, тяжёлую дугу — и с глухим, мокрым хрустом врубилось Ищейке точно под левое колено, перерубая сухожилия и стальные тяги кустарного привода.

Звёздный хищник, переваривший ужас Мертвой Дуги и ушедший от орудий Высшего Клира, рухнул в аркадарскую грязь как подкошенный бык. Его зазубренный тесак просвистел в пустоте, втыкаясь в торф в вершке от лица Яна.

Ищейка захрипел, выплёвывая чёрный деготь, попытался провернуться на локте — но Вор, задыхаясь, уже заносил секиру снова, чтобы вбить её в шею упавшего отморозка.

И в ту же секунду мир вокруг них треснул.

Вор замер с поднятым топором. Он почувствовал, как сквозь грязную куртку его живот обожгло знакомым, леденящим холодом. Из-под прелой хвои в земляной норе, где он бросил обгоревшую рогожу, пробился свет. Но это больше не были ровные зелёные точки Терры Миража. Металл обруча Рувара, впитавший в себя молекулярный выброс Очистителя и близость антрацитового окна, вспыхнул густым, пульсирующим багровым пламенем. По бесшовному кольцу бешено побежали рубленые, уродливые руны Высшего Клира.

А в десяти шагах от них чёрная, маслянистая гладь антрацитового окна вздыбилась.

Ледяная плёнка на поверхности воды лопнула с оглушительным, стеклянным звоном. Из бездонной, антрацитовой глубины, разрывая тишину просеки сплошным, пулемётным треском сотен челюстей, на берег начали вываливаться они — плоские костяные маски, серо-жёлтые тела и ржавые, зазубренные обломки первородной стали.

Шранки пришли на свой ужин. И прямо перед ними, в густом пару, стоял ослепший титановый Монолит Архи-инквизитора, чей правый окуляр шлема был наведен точно на подымающуюся из воды серую волну.

Пророчество сбывалось. Стрелки упали в ноль. Третий Апокалипсис только начинался.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге