Обложка ТРОЕ ИЗ ЭНСКА Книга вторая Трое из Энска и «закон Парето»

ТРОЕ ИЗ ЭНСКА Книга вторая Трое из Энска и «закон Парето»

Шпаковский Вячеслав Олегович

0% прочитано
Стандартный
Шпаковский Вячеслав Олегович

ТРОЕ ИЗ ЭНСКА Книга вторая Трое из Энска и «закон Парето»

Пролог. Интервью для журнала «Эсквайр»

Ты должен сделать добро из зла,

Потому, что его больше не из чего сделать.

(Р.П.Уоррен. «Вся королевская рать»)

Ричард Сноу, человек с бурной биографией, 85 лет, на ранчо в штате Юта:

«Когда мне предлагают назвать свою профессию, для визы или еще чего-нибудь, я обычно пишу «специалист по связям с общественностью», так как считаю, что именно это занятие и определило мою судьбу. Но гораздо интереснее заполнять налоговые декларации, где тебя спрашивают о занимаемой должности. Тут я обычно пишу так: «главный шеф «Фонда Сноу»» – потому что это наиболее точное и соответствующее действительности обозначение моего общественного статуса. Ведь в этом моем фонде есть еще и другие начальники, а, кроме того, пусть даже я и являюсь его владельцем, капитал фонда принадлежит многим людям, а не мне одному.

Если бы мне в молодости сказали, что все в моей жизни сложится так, как сложилось, то я бы этому никогда не поверил, хотя о многом из того, что у меня есть сейчас, я мечтал уже тогда.

Моей родиной является Россия и это очень хорошо, и очень плохо одновременно. Хорошо, – потому, что благодаря этому, у меня в жизни есть важная цель. А плохо потому, что, скорее всего, она недостижима.

Русские, если почитать наш фольклор, всегда хотели получить все много и сразу, и при этом не работать. Русские сказки, в которых главным героем по большей части является Иван-дурак – это очень показательно. Такой менталитет, мягко говоря, большой симпатии не вызывает. Вот почему я и считаю, что цель моей жизни недостижима. Никакой жизни одного человека не хватит для того, чтобы изменить ментальность целой нации. Вы спрашиваете, может ли это сделать Михаил Горбачев? Ну, разумеется, нет, это все равно, как если бы он пытался остановить идущий навстречу локомотив. Сначала ты вроде бы и в самом деле стоишь впереди состава, но потом рано или поздно колеса тебя все равно сомнут!

Почему все усилия Горбачева бесполезны? Менталитет не тот и у него самого. К тому же наших людей, там, в России, слишком много и часто обманывали и теперь они об этом знают. А раз знают, то уже не верят тому, что им говорят. Или же делают вид, что не верят, а на самом деле поступают так, как им велит инстинкт. Вот поэтому-то у Горбачева ничего путного и не выйдет!

Сегодняшнюю политическую ситуацию в мире оцениваю так: если она нравится большинству американцев, а также приветствуется мировым сообществом – то Бога ради. Вопрос в том, чем именно она закончится для самих россиян.

У меня хорошая память, так что я даже помню бортовой номер эсминца, на котором в 1922 году уехал из России. И я с удовольствием вспоминаю свою молодость. Ведь если бы не она, то у меня и не было бы такой старости.

Когда я оказался в Америке, то она мне показалась совсем не такой, какой я её себе представлял. Вот Англия, куда я в раннем детстве ездил со своим отцом и с мамой, была точь-в-точь такая, как я о ней думал. А вот Америка – нет. И почему это так, и в чем тут причина я не знаю.

Предусмотрительность в жизни важна так же, как и то, что мы называем умом. Когда я со своей женой и лучшим другом оказался здесь в Америке, то только благодаря предусмотрительности моего деда мы были избавлены от забот о деньгах, и у нас было все необходимое, чтобы начать здесь новую жизнь.

На моем веку случилось три события, которые коренным образом изменили мою жизнь: я встретил свою будущую жену, я встретил своего единственного друга, и я встретился со своим дедушкой, который меня очень многому научил. Все остальное, включая, войну, мою работу в департаменте Роберта Макнамары, и даже полет человека на Луну, это всего лишь банальные мелочи, которые придают моей жизни определенное разнообразие.

Для чего существует фонд Сноу? Но об этом меня можно даже и не спрашивать. Читатели вашего журнала наверняка знают об этом и так! Он существует для того, чтобы те люди, которые пишут о свободе человеческой личности, о её достоинстве, и просто о разных интересных вещах, но по каким-то причинам не могут издаваться у себя на родине, имели бы возможность осуществить своё намерение. Разумеется, в первую очередь это касается советской России и тех людей, которые живут там.

Я обучался в Нью-Йоркском университете у профессора Эдварда Бернэйза, который как раз в 1923 году начал читать там свой первый курс по практике и этике «паблик рилейшнз». Теперь этим, понятно, никого не удивишь, а тогда мне сразу же показалось, что это мое, вот я к нему и пошел.

Весь мой опыт работы в различных организациях научил меня тому, что различные ограничения — это совсем не так плохо, как кажется. Это стимулирует творчество, потому что так ты будешь пытаться преодолеть поставленный перед тобой барьер. Более того, я считаю, что определенные барьеры просто необходимы, потому, что большинство людей, если позволить им делать все, что хочется, будут просто валять дурака.

С известностью связаны всякие странные вещи, но это я обнаружил уже потом. Например, если в сознании людей отпечатался образ человека всего лишь раз появившегося на публике в помятом костюме, то потом никаких денег может не хватит, чтобы заставить их об этом забыть.

Мой любимый принцип — это «принцип Парето», принцип дисбаланса в природе и обществе, суть которого заключается в том, что, в общем-то, все на свете либо делится, либо уже поделилось в процентном отношении 80 к 20. При этом сам он носит относительный характер, так что один и тот же человек одновременно может быть и в 20 процентах и в 80. Например, с точки зрения знания математики я нахожусь среди 80 процентов, а вот во всем, что касается «паблик рилейшнз», разумеется, в 20-ти…

Использовать его можно и нужно, но только вот мы до сих пор почему-то этому не научились. Хотя есть много примеров – да хотя бы та же японская экономика, – когда его применение давало поразительные результаты. Например, я регулярно инспектирую свой платяной шкаф, чтобы там не скапливалось 80 процентов одежды, которую я одеваю всего лишь в 20 процентов случаев, и – соответственно, слежу, чтобы остальные 20 я не носит постоянно. Тоже касается моих записных книжек, да и всего остального.

Люди очень консервативны во всем, что касается их самих, а кроме того, наверно им просто страшно себе представить, что по большему счету 80 процентов из них абсолютная посредственность, способная к производству всего лишь 20 процентов ВНП. Хотя с другой стороны это их должно утешать. Потому, что соответственно 80 процентов писателей и артистов – люди так себе; 80 процентов художников – бездарны, а 80 процентов политиков – бесчестные карьеристы.

Да, я с подозрением отношусь ко всем, кто лезет в политику. Особенно, если они при этом говорят, что хотят сделать что-нибудь полезное для других. Я, например, всегда в первую очередь думал о том, чтобы сделать хорошо своим близким, а уже потом остальным. Мне кажется, что такая позиция является по-настоящему честной. Бескорыстный альтруизм мне всегда был и остается подозрителен.

Зачем я поехал в Испанию к Франко, тогда как многие другие американцы в составе батальона Авраама Линкольна сражались на стороне республиканцев? Ответ прост: они не знали ужасов большевизма и думали, что борются там за демократию.

Самое трудное в жизни, это обычно сделать правильный выбор. Но когда началась Вторая мировая война, то лично для меня никаких сложностей не возникло. Ведь если выбирать между усами Гитлера и усами Сталина, то, поневоле, будешь считать, что ничего лучше сигары мистера Черчилля просто не существует.

У меня до сих пор есть британский паспорт. К тому же получать американский мне не было никакого смысла. Голосовать в Америке я могу и так. Единственные выборы, в которых мне запрещено участвовать – это выборы президента. Но, как выяснилось, тут никто ничего не проверяет. Так что я мог бы и на них голосовать, но что-то мне этого не хочется.

Самая моя памятная награда за войну, это Крест Кавалера Британской империи, который я получил за потопление одного германского корабля. При этом сам этот корабль находился в порту Монтевидео, а я и Отдел специальных операций при штабе Британских вооруженных сил в Лондоне. Действуя исключительно информационными методами, мы сумели сделать так, что его командир отдал приказ затопить судно, причем все люди там после этого остались живы, хотя сам он и покончил с собой. Однако это был наилучший выход из положения, ведь обошлось без кровопролития, а это, согласитесь, очень многое значит.

Когда меня просят рассказать о войне, то я, обычно, всегда рассказываю людям одну и ту же историю о том, как я воевал с японцами на острове Борнео, поскольку там были нефтеприиски, и нужно было сделать все возможное, чтобы они перестали давать им нефть.

Тогда я уже служил в американской армии. Мы поставили в известность англичан, потому что у них был большой опыт по части обращения с примитивными племенами, запаслись переводчиками и отправились на остров. То, что мы пришли не по морю, как японцы, а спустились на парашютах с капал-тербанга – «летающего корабля», произвело на местных аборигенов племени даяков очень сильное впечатление, а уж когда мы начали раздавать им дешевые зажигалки, красную ткань, стеклянные бусы и банки со сгущенным молоком, то отношение их к нам сделалось самое дружественное. Мне повезло, приземлиться на поляне, а вот нашего радиста отнесло на опушку, где он застрял на самой верхушке большого дерева и качался, и дергался там, в стропах парашюта, словно паяц в кукольном театре. Для даяков это было так забавно, что они чуть не надорвали животы от смеха, вместо того, чтобы идти сразу его снимать. Парашютист же потом еще долго кричал по-малайски: «Вы придете, наконец, за мной, вместо того, чтобы издеваться?». Но, видя, как он нервничает, даяки смеялись еще пуще!

В конце концов, они все-таки сжалились и опустили его вниз, привязав к веревке из ротанга, и перебросив через ветку дерева потолще. Потом мы сразу же попросили отвести нас к их вождю, которому сказали, что присланы к нему от короля Англии, поскольку о других властях за морем он просто не слышал. Звали его Лохонг Апюи и было ему около стал лет, причем и ел он, и пил наравне с молодыми, а что касается жен, то их у него было целых четыре штуки!

Затем мы собрали на полянке всех мужчин-даяков из этого племени и кое-как им объяснили, что тот из них, кто пойдет сражаться с японцами, получит ружье, военное снаряжение, а головы, которые даяки по своему обычаю отрезали убитым врагам, они могут оставлять себе, но будут получать за них хорошую плату. Разумеется, все воины племени тут же записались добровольцами, и каждый получил рубашку, штаны, одеяло и винтовку, вот только от полагавшихся им башмаков они все дружно отказались, так как никто не мог в них ходить.

Затем мне нужно было научить их стрелять, что оказалось совсем не так просто, хотя даяки и обладали отличными навыками стрельбы из «воздушной трубки» – сарбакана. Однако вскоре дело пошло, и мы отправили в штаб сообщение, что готовы к выполнению первой задачи. И, надо сказать, что даяки справились с её выполнением очень быстро и уничтожили один из гарнизонов японцев на нефтяном прииске, даже не прибегая к огнестрельному оружию. Они просто подобрались к ним поближе и начали стрелять в них из своих сарбаканов, используя для этого отравленные стрелы. Никакое противоядие от их яда не спасало и японские солдаты, хотя и поливали джунгли пулеметным огнем, умирали один за другим. Кого-то стрела поражала, едва только он поднимал голову над бруствером или выглядывал в амбразуру. Его товарищи пытались обычно высосать яд, прижигали ранку и йодом, и даже раскаленным железом, но… все старания обычно не приводили ни к чему. У раненого вдруг начинало двоиться в глазах, затем холодели ноги, и он умирал, ничего не понимая и не узнавая никого вокруг!

Выходить за пределы своего поста японским солдатам стало совершенно невозможно. На всех тропинках их поджидали протянутые поперек них и сплетенные из шерсти кабана очень прочные, но тонкие нити. Заметить с непривычки их было нелегко, зато, запнувшись за них ногами, солдат тут же падал на вкопанные впереди косо срезанные бамбуковые колышки, присыпанные сверху листьями и поэтому тоже незаметные. Острия этих кольев даяки смазывали либо тем же ядом, что и наконечники своих стрел, либо обмакивали в кабаний помет, отчего у раненого обычно начиналось заражение крови.

На одном из постов гарнизон оказался довольно большим, и даяки решили использовать огнестрельное оружие. Пока несколько человек стреляли с одной стороны, чтобы отвлечь внимание японцев, другие подобрались к ним бесшумно с тыла и забросали их гранатами.

Затем даяки напали на нефтяные прииски в Сараваке. Работавшие там китайцы при первых же звуках выстрелов разбежались кто куда, а японцы бросились отражать нападение. Воспользовавшись сумятицей, два наших американца – индейцы племени чероки – незаметно пробрались к самым вышкам и заложили под них подрывные снаряды. Взрывы вызвали сильный пожар, охвативший весь прииск, а потушить его было нельзя, поскольку не было никакой возможности доставить для этого оборудование через джунгли. Так, водитель одного из бульдозеров был убит отравленной стрелой, а другой, испугавшись подобного конца, убежал в джунгли, где и сдался в плен даякам, а те, в свою очередь, отдали его мне для передачи его в штаб генерала Макартура.

В итоге потери японцев на острове резко возросли, нефтедобыча упала, однако даяки тоже пострадали, хотя и не совсем обычным образом. Дело в том, что отрубленных голов у даякских мужчин в результате всего этого оказалось так много, что они обесценились, а старики не успевали их высушивать и копить. К тому же все головы были от японцев, и статус обладающего ими мужчины стал резко падать. Раньше сватавшемуся юноше достаточно было принести всего лишь одну – две головы и все считали его заслуженным, зрелым мужчиной. Теперь в качестве выкупа требовали уже по десять, а то и более голов и то, что парень на следующий же день складывал их к ногам своего будущего тестя, уже никого не удивляло и всеми воспринималось как должное.

Некоторые даяки практически совсем перестали добывать себе пропитание охотой, а все свободное от войны время проводили на полянах, где ожидали прилета наших транспортных самолетов, доставлявших им боеприпасы и провиант. Здесь, возле самолетов, они повадились менять препарированные по своему обычаю головы японских солдат на ящики со сгущенкой, парашютных шелк, посуду и даже фотокамеры «Кодак», которыми снимали себя и своих друзей, а пленку отдавали американским летчикам и те печатали им отличные фотографии в фотоателье при базах в Австралии.

Когда же самолеты долго не прилетали, они начинали сооружать из бамбука и сухих банановых листьев их весьма забавные подобия, причем объясняли это тем, что делают это ради того, чтобы приманить с неба пролетающих там «больших птиц». Японцы, заметив с воздуха эти странные самолеты, несколько раз бомбили и обстреливали эти посадочные площадки, однако добились лишь того, что даяки начали стрелять с земли по самолетам с красными кругами на крыльях, тогда как самолеты с американскими белыми звездами и синими кругами австралийских BBC, как и раньше радостно приветствовали. Однажды даяки рассказали нам о том, что очень скоро «баби», то есть кабаны будут плавать. Выяснилось, что речь идет о ежегодной миграции кабаньих стад с севера Борнео на юг. Они идут небольшими группами или стадами по одним и тем же тропам и переправляются через реки в одних и тех же местах, хорошо известных даякам, которые их там подстерегают и истребляют. При этом, охотятся они на них с пирог, поскольку кабаны не столь увертливы в воде, как на суше, и где их осыпают ударами копий, а течение уносит раненых животных и трупы вниз по реке, где потом их подбирают женщины и дети, и вытаскивают на берег. Первых кабанов делят между жителями деревни и съедают целиком. Но по мере увеличения числа жертв с кабанов снимают только слой сала, а все остальное к радости речных крокодилов, выбрасывают в реку. Сало же вытапливается и хранится в бамбуковых трубах и в добытых у европейцев канистрах и бидонах. Часть сала даяки потребляют сами, но в основном оно служит для них предметом экспорта: они отправляют его на побережье и продают китайским торговцам примерно по тысячи франков за двадцать литров. Удачные охоты, сказал старый даяк, бывают, однако, не часто, но теперь у них ружья и даяки рассчитывают добыть много-много «баби». Я подумал – и решил, что и это весьма примечательное для них событие мы сможем использовать во вред врагам, для чего надо будет всего лишь несколько увеличить объёмы их отстрела. В итоге, даяки с помощью наших ружей устроили прямо-таки неслыханное избиение кабанов в верховьях реки Каян, впадающей в море возле небольшого городка Танджунгселора и острова Таракан, где прямо в воде стояло множество нефтяных вышек голландской компании «Роял датч шелл», охранявшихся крупным подразделением японской армии. Кабанов оказалось так много, что первые животные уже достигали противоположного берега реки, где их поджидали в засаде охотники и убивали сотнями, а те, что были в хвосте стада, все еще продолжали входить в воду, и это несмотря на выстрелы и крики, так как сзади на них напирали другие кабаны. Избиение продолжалось несколько недель, и тысячи уносимых Каяном кабаньих туш, с которых было срезано только сало, скопилось перед Танджунгселором, где река расширяется и заметно замедляет свое течение. Но этот город был населен малайцами-мусульманами, для которых свинья – нечистое животное. Естественно, что воду, загрязненную тысячами разлагавшихся на солнце тушь, было невозможно пить, а смрад от них оказался так силен, что на нефтяных вышках стало невозможно работать, потому что ни мокрые повязки, ни противогазы от него не помогали. Передвигаться в заливе на лодках стало крайне опасно из-за массы крокодилов и акул, которых привлекли сюда трупы свиней. Так что теперь падение в воду означало верную смерть. Но самым главным было то, что абсолютно ничего нельзя было сделать, так как малайцы, даже, несмотря на угрозы японцев, отказывались очищать реку и прибрежные отмели, поскольку для этого нужно было прикасаться к свинине.

Чтобы наказать даяков японцы отправили к верховьям Каяна небольшую вооруженную экспедицию, но из неё назад вернулся только один человек, да и тот был наполовину помешан от страха. То там, то здесь на тропинках среди джунглей, где вроде бы не было никаких препятствий, почва вдруг обрушивалась у них под ногами, и они летели в глубокие ямы и насаживались на бамбуковые колья. Сверху на них падали решетки с шипами, а из зарослей то и дело вылетали стрелы сарбаканов. Так что добыча нефти в это районе практически полностью прекратилась, причем это случилось как раз в самый разгар боев за обладание Тихим океаном.

Какой самой большой опасности я подвергался, живя среди даяков? Конечно же, умереть от цирроза печени, потому что люди они были страшно гостеприимные и постоянно угощали всех нас рисовой водкой и жареной кабанятиной. Ну, скажите, какая нормальная печень может такое вынести?!

Война привлекает мужчин. Так уж они устроены. В каком возрасте мальчишки впервые кладут палец на спусковой крючок? Задолго до того, как впервые влюбляются в девушку и первый раз своими губами касаются её губ! Вначале мы играем в войну, а после того, как она для нас заканчивается, нам недостает её сильных ощущений. Пальба и взрывы бьют по твоим нервам, но тебе все равно хочется их услышать! Так что я бы не сказал так, для многих людей война — это просто наркотик – она возбуждает! Просто есть люди, которые не могут этого понять, а есть те, которые со временем это понимают. Я, например, считал, что мой долг перед самим собой и другими именно так отбрасывать назад коммунизм. Хотя я уже и тогда понимал, что есть и другие, причем даже более действенные методы. Например – тот же мой фонд!

Бог играет в моей жизни весьма малую роль. Я с интересом отношусь ко всем проявлениям религиозности в мире, но сам не хожу ни в церковь, ни в какой-нибудь храм.

В своих книгах я пишу о предстоящем крахе советской системы, однако он должен будет наступить отнюдь не по воле проведения, а в точном соответствии с существующими законами исторического развития. Например, того же самого закона Парето.

Раньше я много чего боялся, но сейчас, когда мне уже столько лет, что я вообще уже ничего не боюсь. Кажется, какой-то ученый физиолог вполне научно доказал, что первыми отмирают те мозговые клетки, которые отвечают за депрессию.

Здоровая пища это не миф, хотя большинство людей о том, что такая есть даже и не подозревают, а другие не могут себе её позволить по финансовым соображениям.

Пластическая хирургия для мужчины – это не для меня. Я такой, какой я есть.

Ни разу в жизни я не сделал ничего только ради денег. Я делал то, что мне нравилось, и был рад, когда мне за это платили соответственно.

Полностью согласен, что мы отравили и землю, и даже самый воздух вокруг нас. В своей страсти стать господами природы, мы потеряли чувство меры и надо думать, что природа нам за это еще отомстит. Нам надо пересмотреть свое понимание прогресса и цивилизации, иначе уже наши внуки испытают на себе весь ужас тех самых «стальных пещер», о которых писал Артур Кларк.

Мои собственные дети меня никогда не пугали. Ты либо их воспитываешь, либо нет. Отсюда и все результаты этого дела. Они выросли такими, как нам этого хотелось, то есть моей жене и мне, потому, что в вопросах воспитания за ней оставался первый голос. Дочь Лилиан – ей уже и самой-то 61 год, – профессор Колумбийского университета, занимается прикладной социологией. Сыну Никки всего лишь 57 лет, и он один из директоров «фонда Сноу» и компании «Шарпмаэнд инкорпорейтид», которую в свое время основал мой близкий друг Оссеола Шарпмаэнд. У Лилиан один сын и он специалист по компьютерным технологиям в Массачусетском технологическом институте, он женат, но детей пока еще нет. Никки в этом плане её обскакал: у него две дочери, причем одна стала актрисой и снимается в кино, а вот другая решила пойти в стюардессы и, надо же было такому случиться – встретила в небе султана Брунея – небольшого государства на севере Борнео и вышла за него замуж. О чем, кстати, в свое время писал и ваш журнал. Благодаря этому, мы можем теперь сколько угодно ездить туда отдыхать, и надо прямо сказать, что каждый раз нас встречают по-королевски. Там у нас уже есть первая правнучка Чандра, так что нам обоим есть чем гордиться, ведь наша правнучка – законная наследная принцесса. Конечно, там все ожидали наследника сына, но девчушка получилась такая очаровашка, что все придворные в ней души не чают, не говоря уже о старом султане и султанше, и об отце с матерью. Да и в смысле сына у них еще все впереди.

Большая семья? Я бы не сказал, что в этом для меня главное счастье и цель жизни. Тут я никоим образом не сторонник американского «бэби бума», да и бесконтрольной рождаемости вообще. На мой взгляд, каждый человек чисто генетически желает себе продлить, но вот человек умный, а таковых, как мы знаем по закону Парето, в обществе имеется всего лишь 20 процентов, продляет себя в духе, а вот глупые люди, которых около 80 процентов, соответственно – во плоти. Отсюда и все наши проблемы, так как плохие, получаются, – делают плохих! Двух детей на семью, по-моему, вполне достаточно во всех отношениях

Будущее для меня это надежда. Надежда на то, что люди, вернее скажем так, подавляющее их большинство, наконец-то окончательно слезут с пальмы и перестанут быть тем, что они есть, а станут тем, что они должны представлять по большому счету. Понятно, что пока это несбыточная мечта, но мечта, сбывшаяся это уже не мечта. Даже мечта, сбывшаяся наполовину, потому, что ты, в общем-то, уже увидишь, как именно она воплотится в реальность, а некоторые отличия в деталях особой роли не играют. Например, я много лет работал для того, чтобы в Советском Союзе, наконец-то, пал коммунистический режим. Сейчас все признаки его скорого падения налицо, и я более чем уверен, что рано или поздно это случится, однако то, что придет ему взамен, может стать еще хуже. Что? Вас это удивляет, а вот меня нет, тем более, что я относительно недавно сумел побывать у себя на родине и в 1975, и в 1978 годах. Вы почему-то смотрите на все это изолированно, а ведь проблема «холодной войны» это всего лишь частность. Крушение империи – это всегда катастрофа, и еще неизвестно во что она выльется в этом конкретном случае.

Идти вперед для меня означает не только следовать своей мечте, но при этом не покоряться обстоятельствам. Я, например, всегда думал, а хорошо ли будет, если я совершу тот или иной поступок. Как говорится: посеешь поступок, пожнешь привычку, посеешь привычку – пожнешь характер, посеешь характер – пожнешь судьбу!

В смысле душевного здоровья я чувствую себя превосходно! В душе мне совсем не столько лет, сколько на самом деле, и хоть мне и не кажется, что я двадцатилетний юноша, я ощущаю себя не больше, чем на пятьдесят. А если руки или ноги иной раз меня и подводят, то я стараюсь просто не обращать на это внимания. К тому же, я ведь живу в свое удовольствие, поэтому у меня постоянно хорошее настроение. Могу позволить себе выкурить хорошую сигару, выпить бокал отличного вина. У нас с женой свой собственный домашний врач, прекрасный повар, который заботится о моем здоровье больше, чем я сам, книги я давно уже сам не пишу, а диктую, причем нередко на ходу, расхаживая по своему кабинету, так что геморрой мне тоже не грозит. Яхты всегда к моим услугам, а это море, солнце, воздух, насыщенный йодом. Будь люди не такими дураками, они бы в первую очередь ограничили свою рождаемость, и думали не о количестве детей, а о качестве производимого ими человеческого материала. Вот тогда, глядишь, таких семей, как моя, могло бы стать куда больше, а сама жизнь – вне всякого сомнения, была бы и более счастливой, и приятной.

Что меня трогало в двадцатые, сороковые и шестидесятые годы – все это же самое трогает меня и теперь. Я люблю свою жену Стейси, вместе с которой я прожил ровно 46 лет, люблю своих детей, внуков и правнучку. Меня волнует, как будут приняты мои книги, и как примет публика книги, которые пишет моя жена, пусть даже она и пишет одни детективы. Одним словом, как говорил еще Карл Маркс – нам не чуждо ничто нечеловеческое. Мы понимаем людей, но мы живем с ними. Вот почему, кстати говоря, я согласился на это ваше интервью.

Весь мой жизненный опыт немногого стоит, поскольку все самое важное уже открыто, причем без моего участия. Но кое-какие из своих наблюдений мне кажутся довольно интересными. Ну, например, что только дураки должны думать над тем, как лучше всего себя преподнести. За человека умного все то же самое делают другие! Точно так же не стоит корить женщину за алогичные поступки. Их даже не нужно понимать, ими нужно просто восхищаться. А вот когда мы говорим об иллюзиях, то для 80 процентов людей это самая великая вещь, не только в кино, но и также и в жизни, поэтому разрушать их нередко бывает очень опасно.

Какая иллюзия самая совершенная? Ну, конечно же, это любовь!

Почему я живу здесь, а не где-нибудь еще? Мне нравятся эти столовые возвышенности и ярко-красные глины вокруг. Какое-то здесь все дикое и примитивное, и очень располагает к тому, чтобы кататься здесь вместе с женой верхом на лошадях, когда жара спадает. В другой раз мы могли бы встретиться с вами на территории султаната Бруней или на моей яхте где-нибудь на рейде в Гонолулу.

Часть первая. В чужом краю… Глава 1. Приезд в Нью-Йорк

Кто из восточных мудрецов и когда сказал про то, что если ты посеешь поступок, то пожнешь привычку, посеешь привычку – пожнешь характер, посеешь характер – пожнешь судьбу, Борис Остроумов не знал, однако сама эта их мудрость засела у него в голове очень крепко. А все потому, что как-то раз он имел неосторожность посеять некий опрометчивый поступок, а именно – начал вести дневник. И ведь начал-то просто так, чтобы попробовать, потому, что мечтал о славе и разных там небывалых свершениях. А многие из людей известных тоже вели дневники, вот и пришло ему в голову, что надо бы это попробовать, а заодно и сохранить на будущее все то, что приходит ему в голову, но при этом нередко забывается. Поэтому он завел себе большущий альбом в толстом переплете и начал записывать в него по вечерам все то, что случалось с ним за день, а также свои мысли, и даже рисовать. А чтобы в случае чего его можно было легко уничтожить (поскольку заниматься этим делом ему приходилось на территории классового врага, в доме у дедушки Саввы Евграфовича – царство ему Небесное и вечная память), он додумался пропитать его страницы раствором бертолетовой соли, и всегда рядом с ним под руками иметь спички. Чуть что – зажег, ткнул в корешок – и на тебе, пожалуйста – все сгорело в один миг, а пепел – он и есть пепел, молчит – сколько его не вопрошай!

Вот так несерьезно все началось. Зато постепенно превратилось в такую привычку, что просто беда. Нужно бежать из Энска, а у него на руках эдакая улика, хотя половина там всего и была написана по-английски, а остальное и вообще – шифром, а все имена и фамилии изменены так, что и не догадаешься. Сжечь надо бы, но стало почему-то так жалко, что Борис спрятал его у себя в доме в щели между бревен. Решил справедливо, что ежели дядя Костя теперь коммунист, то вряд ли пока что придется опасаться обыска, а там дальше видно будет.

Но зато писать по вечерам вошло у него в привычку. В армии у белых он тоже завел себе крошечную записную книжку, куда записывал то, что видел, а видел он много и столь же о многом еще и размышлял. Потом, когда ему пришлось работать в АРА – американской организации помощи голодающим России, он вновь обзавелся приличным дневником и вел его весьма аккуратно, хотя, разумеется, втайне от всех. Впрочем, Володя, все равно узнал об этом его «увлечении» и сделал ему строгое внушение, что делать этого нельзя, тем более что в АРА помимо своих прямых обязанностей, они занимались ещё и такими делами, за которые можно было запросто попасть в ОГПУ.

Поэтому и этот дневник Борису пришлось уничтожить, тем более, что уезжать им пришлось, спасаясь от погони, так, что они едва-едва сумели попасть на американский эсминец, ремонтировавшийся в Новороссийском порту. На нем-то они и удирали из Советской России, причем увезли не только доставшиеся Володе от дедушки золото и алмазы из Южной Африки, но и секретные материалы от АРА, которые ни в ком случае нельзя было посылать с почтой, хотя бы даже и дипломатической. Поэтому-то, кстати, на эсминце их и ждали до конца, а после относились с большим уважением, как к боевым разведчикам, выполнившим важное задание в тылу у врага.

И вот тут-то давняя привычка вновь привела к тому, что Бориса опять с непреодолимой силой потянуло писать уже на следующий день своего пребывания на борту. Каюту им выделили небольшую – всего на три койки, и поскольку Володя и Стася были теперь женаты, ему приходилось постоянно туда стучаться. Но зато в кают-компании он мог находиться сколько душе угодно, чем он и пользовался, делая записи в толстый блокнот учета корабельного имущества, который он выменял у боцмана на самодельную красноармейскую зажигалку с серпом и молотом на корпусе из медной ружейной гильзы.

Записывал он все подряд, словно собирал путевые заметки, да, впрочем, так ведь оно и было. Стоянка в Стамбуле, переполненном русскими эмигрантами, живущими кто, где и как придется; стоянка в Пирее, откуда в бинокль виднелись Афины и руины Акрополя; стоянка в Ла-Валетте, городе-крепости мальтийских рыцарей; и наконец – довольно длительная остановка в Марселе, с его легендарным замком Иф, где им пришлось находиться больше недели и где они наконец – то смогли переодеться по последней европейской моде.

Здесь командир эсминца получил приказ идти через океан на базу в Норфолк, что всем троим, было очень на руку, поскольку они и так решили ехать в штаты. Доставленные в Марсель документы они передали приехавшему к ним из Лондона представителю штаб-квартиры АРА и теперь могли быть свободны как ветер. Конечно, командир эсминца был теперь также свободен от своих обязательств перед ними, но в данном случае, как это обычно и бывает, проблему разрешили деньги, после чего их путешествие на борту военного корабля ВМС САСШ было продолжено.

И вот едва только эсминец покинул марсельскую гавань, как Борис засел за столом в кают-компании и принялся писать, а потом и дальше писал практически регулярно, благо теперь никакой опасности его занятие уже не представляло. Потом он не раз просматривал эти записи, радуясь, что ему не приходится их ни прятать, ни сжигать, и перечитывал, вспоминая свое прошлое и свои первые впечатлении от открывшейся ему земли за океаном…

«Сегодня вышли из Марселя и взяли курс на Гибралтар. Как выразился наш командир, это «ключ к Средиземному морю, который крепко держат в руках англичане» и пока он у них, никому другому им не властвовать…

Что и говорить, руки у англичан весьма загребущие, однако сам Гибралтар, когда мы к нему подошли, особого впечатления на меня не произвел. Так, гора, скалы, белые домики один над другим, а самое-то главное все под землей или так замаскировано, что не больно и увидишь. Зато корабли через пролив шли буквально один за другим, причем в обе стороны.

…Я думал, что и дальше будет точно также, во время перехода через Атлантику, поскольку это ведь одна из наиболее напряженных морских дорог, но за весь наш переход мы не встретили больше ни одного корабля! Шли, почти не уменьшая хода, так, что волны наш эсминец резал словно утюг, но, сколько я на палубу не выходил, так больше никого не увидел. Но может быть это даже и к лучшему, потому что теперь я точно знаю, что такое океан. Плывем-плывем, палуба подрагивает от работы турбин, за кормой пенный след, на приборах 26 узлов – почти как у курьерского поезда скорость, а он все никак не кончается, и куда не посмотришь день за днем никаких перемен: кругом только и есть, что одна вода, да еще одно небо и …все! В какой бинокль не смотри!!! И так целых пять дней без малейшего перерыва. Хорошо еще, что шторма не было, потому, что эсминец наш хотя и не маленький, а волны его все равно накрывали, да и качало порядком, пусть даже никого из нас к счастью и не укачивало.

А потом как прорвало – и яхты появились и какие-то буксиры, пароходики совершенно допотопные, прошел мимо огромный пакетбот «Маджестик», чайки вокруг так и кружат – одним словом сразу видно, что доплыли до Америки.

У пирса военно-морской базы американского флота в Норфолке нас встретил какой-то чиновник из Госдепартамента, который сразу же нам дал заполнить несколько анкет с какими-то идиотскими вопросами. Потом скорехонько вывел нас за пределы базы и объяснил, что сначала нам надо будет поехать в Вашингтон и сделать там, в одной из комиссий Сената, подробный доклад о состоянии дел в Советской России. На основе, так сказать личных впечатлений, к тому же, мол, мы все трое русские и о нашей работе были хорошие отзывы. Потом спросил, есть ли у нас деньги и когда узнал, что есть, то очень обрадовался. После этого посадил он нас в поезд и покатили мы в Вашингтон, только вот было уже слишком поздно, и мы к тому же настолько устали, что практически сразу уснули. Зато потом, правда, от окон уже не отходили, настолько вокруг все было интересно и не так как у нас. У нас-то ведь как? Деревня, кладбище, а после поля, поля и поля. Вот собственно и все, что ты можешь увидеть с поезда. А тут за окнами вроде бы тоже поля, но даже издали видно, как аккуратно все разгорожено, а уж обустроено так, что нашим сиволапым мужикам и вовек такое не снилось! Все фермы одна к одной – дома кирпичные, сараи рядом огромные, коровники тоже из кирпича, причем при каждой ферме в обязательном порядке силосная башня и многолопастный ветряк, чтобы качать воду. Дороги все вымощены, а так, чтобы вместо дороги были бы просто грязные колеи по земле, никто из нас такого не увидел, а чуть, если где переезд, так автомобили возле стоят буквально сотнями! И нет нигде грязных, покосившихся деревянных заборов, ни наших жутких уборных из серых, кое-как сбитых досок… И вот представьте себе удивительную вещь: Вашингтон – это ведь у них столица, а, собственно говоря, ничего столичного, кроме разве что здания Капитолия, в нем, оказывается, и нет! Дом, где живет президент, ну тоже так себе, зато машин, ну просто невероятное какое количество. Сняли мы номер в гостинице, причем, по рекомендации нашего знакомого чиновника, выбрали довольно близко расположенную от того места, куда нам надо было сходить. Поскольку, если у тебя нет машины, то куда там не сунься – везде далеко. Хотя, правда, такси, как и в Марселе, снуют туда и сюда, поэтому никаких трудностей с транспортом мы не ощущали. Впрочем, если это и была Америка, то какая-то не такая, как мы ожидали. Ну что, например, это такое? Всего лишь двухэтажный отель, в котором мы жили? Да у нас в Энске гостиница «Астория» и то была трехэтажной, а тут тебе столица и такое вот незамысловатое сооружение. Причем прислуга одни негры, так что наша Стася сначала даже их немного пугалась: куда ни посмотришь – везде негры, хотя бы даже и в униформе. Стоят и чуть что зубы скалят – улыбаются. Один такой вот проводил нас в наш номер и давай нам в нем все показывать. Уж он нам и все двери открыл, и шторы раздвинул и задвинул, свет включил-выключил, а сам все никак не уходит. Тут наш Володя, наконец, догадался, что ему за все это надо дать «на чай». А у самого нет мелочи, да и у меня тоже. Тут Стася достала из портмоне один доллар и с заметным испугом его протягивает: «Возьмите, пожалуйста!» Ну, он, конечно, тут же этот доллар сграбастал, однако уйти не ушел, а осторожно так спрашивает: «А вы, мэм, случайно не ошиблись?» Стасе что делать? Не требовать же его назад, пусть это даже и явно было слишком. Она ему головой кивнула, нет, мол, все так и должно быть и негр этот мигом испарился. А после она нам сказала, что была готова и больше ему отдать, лишь бы он только перестал мелькать у нее перед глазами и я с ней, между прочим, был совершенно согласен. Что-то в неграх этих есть такое, что нас от них как-то отвращает. Должно быть просто с непривычки. В России же ведь негров нет…

Три дня мы там прожили и только-только пришли в себя после нашего путешествия, а то по первости нас даже на земле покачивало, хотя (как об этом уже раньше писал) к морской болезни мы все трое оказались ну совершенно не чувствительны.

…Да, забыл совсем еще написать, что живем мы здесь в двух разных номерах, потому как в гостинице нам объяснили, что мистер Сноу и миссис Сноу являются мужем и женой, а я для них совершенно посторонний мужчина, и, следовательно, не могу жить с ними даже в двухкомнатном номере, поскольку это неприлично и против существующих у них правил. И, кстати, хорошо, что брачное свидетельство у Володи было оформлено еще и на английском языке, потому что его тут же попросили предъявить, да к тому же еще и изучали самым внимательным образом. Вот почему по вечерам после ужина мы вынужденно ходим друг к другу в гости по очереди, а после расходимся по своим номерам. Удобно, в общем-то, но как-то непривычно. До этого-то ведь мы вместе и ели и спали, и были почти всегда рядом.

…Обед в ресторане, причем хороший обед, здесь стоит всего лишь два доллара на человека, так что я теперь не удивляюсь, почему наш давешний негр решился нас переспросить. На чай прислуге тут принято давать всего ничего – несколько центов, так что для него – бедолаги это был прямо-таки подарок судьбы…

…Трех дней мы не прожили, как нас всех троих вызвали в ту самую комиссию комитета по международным делам в их Сенате, и мы больше трех часов отвечали на самые разные, подчас идиотские вопросы. Сначала подробно рассказали о себе: кто мы такие и откуда, кто наши родители, а также на какие средства мы собираемся жить в Америке. Потом спрашивали о нашей работе, об АРА и положении в Советской России, причем меня больше всего удивила их дотошность относительно самых обыкновенных, казалось бы, вещей. Что средний русский человек ест сейчас за обедом? Какую заработную плату получают чиновники советских госучреждений? Насколько правдивы сообщения прессы о массовых случаях людоедства в голодном Поволжье? – и это еще не все, поскольку они у нас еще и про многое другое спрашивали, чего я уже не запомнил, потому что все-таки английский знаю хуже, чем наш капитан и Стася. Но уже зато они-то себя показали во всем блеске! Те им вопрос, а они им ответ, да так все точно, логично, обоснованно одним словом, говорили так, что все эти американские мужики из Сената остались нами очень довольны и даже посоветовали, чтобы мы оставались у них в Штатах, и поступали учиться в один из их университетов. Мол, это у нас самый верный путь к преуспеванию, в особенности, если ты еще и при деньгах. Визитную карточку один из них дал Володе, что если вдруг будут нужны какие-нибудь позитивные рекомендации, то не стесняйтесь – звоните, а он будет рад нам помочь.

Откланялись – и поехали к себе домой в гостиницу, чтобы как можно скорее уехать в Нью-Йорк, где как нам все говорят и есть самая настоящая Америка, «а Вашингтон – это так, – тихий парламентский город, откуда на уикенд все госчиновники уезжают». Такую вот вещь Володя случайно услышал в отеле и нам очень хочется проверить, а так ли это, как говорят, на самом деле!

…Вот теперь уж мы точно могли сказать, что оказались в Америке свободными людьми. Все, что требовалось от нас, мы исполнили и теперь никому ничего не должны. Впрочем, и нам, зато тоже никто уже ничего не должен, и рассчитывать мы можем только на самих себя. Вернулись мы в отель, по-быстрому собрались, на такси добрались до вокзала, а там – купили три билета до Нью-Йорка и только нас тут и видели!

Опять едем и не можем оторваться от окон, хотя, по правде сказать, и в самом этом поезде тоже было на что поглядеть, а уж когда пошли обедать в ресторан, то там было все так классно, что я такого в вагоне поезда даже и не ожидал! В Нью-Йорк приехали под вечер. Приближаемся к нему и видим вдруг вдали, словно пожар в небе или что-то сверкает, словно гора алмазов. Подъехали поближе – а это их нью-йоркские небоскребы, о которых мы столько всего слышали и читали тоже, сверкают окнами в лучах заката, а видно их километров за пятьдесят, никак не меньше. И вижу, что многие, а не только мы одни, стоят возле окон и любуются на эту картинку, да и как было на нее не смотреть и не любоваться, когда такое видишь собственными глазами!

…Выходим на Центральном вокзале, а там народа ну просто невозможное количество и шум стоит такой, что нельзя даже вообразить. Стоим, озираемся, а все куда – то вокруг нас спешат, носильщики развозят тележки с багажом, через громкоговорители на столбах объявляют, от паровозов пар. Одним словом, явное и совершенно очевидное преддверие ада!

Но тут наш капитан сориентировался и вывел всех нас на стоянку такси, которых на ней было видимо-невидимо, причем на место отъехавших буквально тут же подъезжали пустые машины. Вид у них был довольно старомодный, во всяком случае, я думал, что увижу авто поинтереснее, но зато на крыше у каждой машины горело по три фонарика, чтобы уж никто не мог спутать такси с какой-нибудь другой машиной. Сели мы в одно такое авто и поехали в отель. Причем Володя попросил отвести нас туда, где было бы и в центре, и прилично, и не очень дорого платить за номер. Ну, наш шофер на это только ухмыльнулся и куда-то нас повез, причем по каким-то весьма темным и мрачным улицам, застроенными такими высоченными домами, что мне стало даже не по себе. Причем было от чего и напугаться – это я тут даже ни капельки не преувеличиваю, потому что едва только лишь перед нами на светофоре загорался красный огонек, и мы останавливались, как откуда-то прямо из-под земли раздавался прямо-таки адский грохот, а иногда еще что-то точно также громыхало и над головой. О том, чтобы посмотреть на Нью-Йорк из окна нечего даже и думать: бок о бок десятки самых разных автомобилей, а чуть повыше – темные фасады зданий, да горящие ночные фонари.

…В общем, привез он нас, высадил, мы расплатились по специальному счетчику, установленному в кабине, глянули – да батюшки-светы, а перед нами что справа, что слева дома прямо в небо уходят: голову посмотреть запрокинешь – фуражка спадает! Ну, а шофер достает наш багаж и объясняет, что вот это, мол, отель «Уолдорф-Астория» – это подороже, если мы желаем, а вот напротив «Шендон Отель», тут подешевле, в особенности на самом верху, и если окна номера выходят во двор, а не на улицу. С тем и уехал, а мы немного помялись, да и пошли себе в «Шендон», решили пока что шиковать не будем.

…Входим внутрь, причем швейцар нам дверь открыл, а там зал такой, словно в театре! И народа полным-полно; одни стоят, другие сидят в креслах за столиками, а кто-то прогуливается взад и вперед. Кругом мраморные колонны, вазы с цветами, люстры сверкающие, все из стекла. Я просто обалдел, а наш капитан только головой покачал и брякнул, вот, мол, никак не думал, что придется жить в Эрмитаже. Пошли искать контору отеля. А пол под ногами, словно шахматная доска, с квадратами из черного и белого мрамора. Лестница на второй этаж тоже не какая-нибудь, а, как и весь зал, огромная и тоже черно-белая, мраморная с двумя боковыми плавными разветвлениями, идущими наверх, и вот тут-то как раз посредине и располагалась у них стойка администрации из красного полированного дерева и шкафчики позади нее были точно такие же…

…Никаких проблем с номером не возникло, но все же нам и здесь предложили взять комнату с двумя спальнями и, расположенной между ними гостиной – мол, так вам будет очень удобно. Всего по шесть долларов за комнату – итого 18, но это в неделю, а если считать в месяц, то очень даже приличная сумма получилась, однако мы не стали отступать и искать что подешевле. Раз в жизни можно и такое! Пошли, сели за стол заполнять регистрационные карточки, а два молодых человека из тамошней прислуги (может быть чуть-чуть помладше нас) мигом встали возле нашего багажа словно церберы. У одного на шее ключ от номера, а другой так и вовсе для шика – поскольку вещей у нас было совсем мало, но, тем не менее, стоит рядом с первым и оба так приятно улыбаются: «Ничего, мол, не пропадет, не бойтесь! У нас здесь ничего еще ни разу не пропадало!» И у того и у другого руки в белых перчатках, на голове маленькие круглые шапочки, точно коробки из-под леденцов. А кругом и другие такие же снуют то туда, то сюда, и еще целая команда таких же молодцов сидит на скамье у конторки и чуть что, как только их портье вызывает, их словно ветром уносит: так они стараются всем услужить. Не то, что наши полусонные негры из вашингтонской гостиницы, которые и двигались-то еле-еле.

Потом мы все вместе двинулись на второй этаж и уже там зашли в лифт, а лифт такой, что я ахнул: вроде бы целая комната, только без окон и с зеркалами на стенах. И там тоже стоял служащий в униформе и в белых перчатках, и чуть только мы зашли, как он кнопку на стене нажал, и мы поехали наверх. У нас со Стасей прямо-таки дух захватило, так быстро мы понеслись. Володя не так, конечно, как мы был всем эти изумлен, потому что ездить на лифтах ему уже доводилось, но и его удивило, как быстро мы на нем поднимались. Оказывается, номер нам отвели на 28-м этаже, тогда как в самом здании было этажей 30, не меньше. Домчались мы за один миг. Вошли в номер – а там так все шикарно, ну просто слов нет. На полу в гостиной большой пушистый ковер, небольшой стол с китайской вазой, посредине удобный диван и два кресла, камин у стены, какая-то странная переносная лампа под шелковым абажуром на длинной тонкой ножке, на стенах картина и фотографии с видами Нью-Йорка.

И вновь оба наших бойких молодцов из прислуги начали нам все показывать, открывать двери шкафов, включать и выключать свет, а сами все не уходят. Тут уже сам наш капитан полез в портмоне и достает оттуда один серебряный доллар, потому что меньше у него, оказывается, тоже не было и подает им его «на чай», а у тех даже глаза округляются, настолько это, видимо, их удивило. Но тут один из них и спрашивает, а сколько, сэр, принести вам сдачи?! От такого даже наш Володя растерялся. Взял, да и сказал, что это им на двоих. Тут они вмиг и исчезли. А мы поглядели друг на друга и начали смеяться, ну прямо-таки удержу нет. А я чуть-чуть отсмеялся, да и говорю им в шутку, что я вас обоих так и буду теперь здесь звать мистер и миссис «доллар на чай! Поди им столько тут не часто перепадает, а вы и рады деньги швырять. Наверное, надо было просто взять и сказать, что каждому из них нужно взять по десять центов. Опять же тогда у нас бы и мелочь была! «Вот, я всегда говорил, – отвечает на это наш Володя, – что Борис из нас троих самый практичный и что сейчас он это лишний раз доказал».

Так вот мы и приехали в город Нью-Йорк или «Большое яблоко», как его почему-то здесь все называют, и, сняв номер в отеле «Шендон», поселились на его 28-ом этаже».

Глава 2. Прогулка по ночному Бродвею

Дневник у Бориса не отличался особой пунктуальностью записей, поскольку он больше выплескивал туда свои эмоции, чем скрупулезно фиксировал факты. Поэтому случалось, что он не прикасался к нему целыми днями, а то и неделями, но зато потом записывал туда все подряд – и то, что было, и всякие разные свои мысли, и даже – чтобы их не переписывать – наклеивал в него вырезки из газет и журналов. Датировал свои записи он весьма редко, так что для постороннего человека этот дневник представлял собой самую настоящую шараду или ребус. Однако сам Борис ориентировался в нем словно рыба в воде. Рисунки в нем встречались постоянно, причем и автомобили, и небоскребы в нем доминировали.

Впрочем, в тот вечер, когда они поселились в отеле «Шелдон», ни писать, ни рисовать у Бориса Остроумова времени просто не оказалось. Волнение того, что сейчас с ним происходило, было настолько велико, а вечер за окнами был такой теплый, что оставаться в номере показалось им немыслимым, и они немедля ни минуты, и как-то даже особенно это и не обсуждая, отправились гулять. Лифт в конце коридора, мягко пощелкивая, стремительно полетел вниз, а Стася от неожиданности вскрикнула и схватилась за Володю. Лифтер – негр позволил себе чуть-чуть улыбнуться, и вот они уже первый раз в жизни вышли на улицу города Нью-Йорк! Но несколько позднее, когда у него как-то вечером выдалось свободное время, Борис обо всем этом у писал так: «Выходим мы из отеля, а прямо над головой у нас висит американский флаг, а напротив, прямо над входом в другой отель, о котором шофер такси нам сказал, что он дороже – сразу два! Пошли по улице и тут наткнулись на толстые пачки газет, которые лежали на тротуаре у обочины. Продавец их видно куда-то ушел, но только никого из прохожих это не смущало. Люди клали деньги рядом с газетами, брали себе, чего хотели и шли дальше, и было это явно в порядке вещей. Ну, мы пошли дальше, а кругом народа – тьма-тьмущая, причем все куда-то спешат! А на домах вывески самые разные, то там, то тут мигают огоньками разноцветные рекламы – одним словом такое все вокруг нас, что словами и не передать. Тут тебе огромная вывеска светится – «Драг-сода», тут – «Юнайтед сигарз», дальше еще что-то, причем и внизу, и наверху, над домами. И все такое яркое, привлекательное, и пока не очень-то и понятное.

Дошли мы до улицы под номером 42. Просто 42 и ничего больше, вот как! По-видимому, тут их так много, что у американцев даже названий на всех не хватило, и они ограничились одними номерами! Пошли по ней, а тут магазинов еще больше и на витринах у них чего только нет! Сугробы понаделаны из чего-то белого, а среди них в полный рост фигуры людей в спортивных костюмах и с лыжными палками в руках. В другом магазине были фигуры дам в различных шубах, потом дальше магазин готового платья для мужчин и там за окнами эти самые фигуры и вовсе стояли в три ряда и у каждой на груди была приколота бирка с ценой. Потом пошла одежда для женщин и нашу Стасю мы едва от этой витрины увели, потому, что она к ее стеклу словно приклеилась и все просила нас подождать еще чуточку, чтобы дать ей посмотреть.

Но только потом были еще и еще магазины, и там она уже не останавливалась. Тут, кстати мы впервые услышали крики газетчиков, да еще какие. Смотрим – прямо на нас бегут какие-то парни и орут как оглашенные, а в руках у них пачки газет. И уж на что у нас на станциях пацаны громко орали, чтобы газеты продать, так эти их переплюнули. А тут же ведь еще и люки в тротуаре, откуда грохот из-под земли идет страшный от сабвея – так как они здесь свое метро называют, и вот они его запросто перекрикивают. Пошли дальше – видим, на углу стоит человек и играет на скрипке. Ну, просто стоит и играет, а люди на него даже и не глядят, идут себе преспокойно мимо. Подходим к нему, а он в эту минуту как раз играть перестал, вот мы его и спрашиваем: «А где тут Бродвей?» а он и не удивился даже: «Да вот!» – говорит, и нам рукой показывает. И оказалось, что мы на самом углу 42-ой улицы и Бродвея встали, который сами американцы титулуют не иначе, как «Великий Белый Путь», и почему так понятно – ведь он буквально весь в электрических лампочках, даже ночью здесь светло почти так же, как днем. Рекламы на нем и вспыхивают и гаснут и картинками разбегаются – ну это описывать бесцельно. Надо смотреть.

А какие тут вышагивают люди? Каждый второй в цилиндре, дамы все в шляпах, в мехах, но кое-кто из молодежи ходит без шляп, а некоторые в самых обыкновенных кепках. Пахнет сигарами, которые здесь курят очень многие – и старые и молодые. Вот так прямо на улице и дымят, и пахнет иногда очень приятно, а иной раз дым от них такой вонючий, словно от наших русских самокруток.

Идем – чувствуем, что проголодались, а главное, что хотим пить. И видим через витрину, что там внутри сидят за столиками люди и едят, но наверху почему-то надпись «Аптека». Зашли, а там действительно вкусно пахнет и люди едят, а некоторые подходят к прилавку и там им наливают в стаканы какой-то пузырящийся коричневый напиток из никелированного крана. Подходим, капитан тычет пальцем и говорит: «Три стакана». Дал продавцу деньги и нам налили по стакану чего-то такого вкусного, что я даже не знаю, как это описать.

Вспомнили мы тут нашу сельтерскую воду и лимонад, да только это было ровно в сто раз вкуснее. «Что это? – спрашиваю, а продавец плечами пожал и отвечает мне: «Кока-кола, сэр» Мол, откуда это ты такой появился, что таких простых вещей не знаешь…

Не стали мы тут есть, а пошли дальше. Стася начала жаловаться, что устала и что нам где-нибудь надо поужинать. И тут прямо на углу видим – горит яркая надпись: «Кафетерия». На марсельское «Кафе» вроде похоже, и ведь должны же мы где-нибудь поесть? Заходим, а там все не как у людей. Вход делит на две части никелированная труба. То есть это одновременно и вход, и выход, причем по обе стороны от нее двери-вертушки. Вошли кое-как, сами над собой смеемся – вот, мол, что за дикие люди, но никому там до нас дела не было, да и людей, в общем-то, было немного. Справа от выхода, глядим, касса и там сидит девушка в кружевной наколке и в кудряшках, зато справа от нас, на выходе, стоит металлическая тумбочка, покрашенная в синий цвет, а в ней щель и из нее торчит кусочек картонки. И мы было уж мимо этой тумбочки прошли в зал, но тут я вижу, следом за нами входит сюда некий такой господин средних лет, отрывает этот кусочек картона и идет прямиком к большому застекленному прилавку, где на тарелках выставлена всякая еда. Дернул я тут нашего капитана за рукав – мол, и нам, наверно, такие же надо взять. Вернулись, взяли, а девушка за кассой нам улыбается. Причем, когда мы эти себе картонки отрывали, всякий раз мелодично звонил колокольчик, а из отверстия в тумбе вылезал новый билетик.

Смотрим, что тут вообще люди делают и видим, что все, у кого в руках есть билетики, подходят к специальному столику возле прилавка и берут себе по большому никелированному подносу и на него же кладут ножи, ложки, вилки, бумажные салфетки. Затем этот поднос ставят на «пути» из трех никелированных трубок, что идут вдоль всего прилавка. Причем сделаны они так, чтобы с трубок этих поднос не упал. А сам прилавок, по сути дела есть не что иное, как огромная электрическая плита, на которой, в отдельных шкафах за стеклом, выставлена разная еда на тарелках. Были тут и какие-то густые супы, и жаркое с подливой, и длинные сосиски, и бифштексы, а уж гарниров к ним всяких было и не сосчитать.

Повара в колпаках и девушки в наколках – все густо нарумяненные и завитые, словно манекены с уличных витрин, все тебе накладывают и подают, а ты уже сам ставишь тарелки себе на поднос и сам его двигаешь дальше. Причем всякий раз у тебя просят твой картонный билетик и пробивают на нем компостером стоимость поданного тебе блюда. Причем, если сначала шли всякие там мясные блюда, то дальше были рыбные, различные закуски, салаты, винегреты, майонезы и заливное. Затем хлеб, сдобные булочки, сладкие пироги с начинкой – ну просто ешь, не хочу! А дальше был большой титан с кранами и еще один поднос со стаканами. И каждый сам себе брал стакан и наливал чай или кофе, причем для чая стаканы были в подстаканниках, а вот для кофе – изящные фарфоровые чашки. Тут лежал и сахар в сахарнице, и щипчики его брать! Потом был открытый прилавок со льдом и в нем лежали тарелочки с очищенными и разрезанными фруктами, а еще дальше целая полка с маленькими и большими стаканами с соком из фруктов и овощей, при чем для того, чтобы было понятно, где какой сок, против него была прикреплена напечатанная на картоне картинка. Володя и Стася взяли себе обычный чай, а мне, признаться, захотелось попробовать сока, и я взял один такой сок ярко-красного цвета. Причем сначала мне показалось, что это был яблочный сок, и только когда я заглянул на картинку, то увидел, что это сок из помидоров. Поставить его назад я что-то постеснялся, и так с этим соком и пошел к столу. Столы в кафетерии были деревянные и стояли вдоль окон и посредине зала, и возле каждого стола была тоже деревянная вешалка в виде высокой такой стойки с «рогами» вверху. Впрочем, многие клали свои шляпы просто под стулья, где для этого была предусмотрена специальная полочка.

Только сейчас мы поняли насколько же мы проголодались и принялись есть за обе щеки, хотя то и дело поглядывали по сторонам, так как уж больно тут все было не похоже на то к чему мы привыкли. В Вашингтоне мы ели в ресторане при гостинице и там все было, как и должно было быть, а тут показалось нам уж слишком необычным. Интересно, что на каждом столе стояла белая батарея бутылочек с оливковым маслом, уксусом, горчицей, солью, сахаром и несколькими видами специй, так что еду можно было не только перчить, и солить как у нас, но и, к примеру, салат заправить или там еще что-то. Вот это обслуга, скажу я вам! Нигде такого не встречал! Одно слово – Северо-Американские Соединенные Штаты! Город Нью-Йорк! Это вам не какой-нибудь засранный Энск, Самара или Пирей с Марселем, а уж про Стамбул я и не говорю!

Поели мы просто замечательно, но сок я выпил с большим трудом, хотя и предварительно посмотрел, каким образом его пьют другие: посолят сначала, поперчат, и только тогда употребляют. Вот и я его и посолил, и поперчил, а все равно выпил с трудом. Вы даже представить себе не можете, какая это была гадость – довольно-таки густой помидорный сок, темного мясного цвета, причем одновременно и сладкий, и кислый. Б-р-р!

Стася с Володей надо мной посмеялись, но я тут же дал им укорот, заметив, что над первопроходцами всегда было и есть кому смеяться, вот только бы если не они, то люди и сейчас бы ещё сидели на пальмах! После чего мы собрали наши вещи, и пошли к тому выходу, где была касса с девушкой в кружевной наколке. Тут-то я и понял, насколько же тут все было умно подумано. Потому, что, так или иначе, но ты все равно рано или поздно, но должен будешь пройти к выходу, и вот тут-то ты билетик с пробитой на нем суммой и должен будешь отдать! Тут же возле кассы продаются папиросы и сигареты в пачках, можно бесплатно взять зубочистку, но что понравилось мне больше всего – здесь продавали и американскую жевательную резинку. Причем если ты покупал её просто так, то цена была одна, а если на сдачу с оплаты за еду, то вместо одной упаковки тебе давали сразу две за те же самые деньги! Нам девушка так и сказала: «Могу дать вам на сдачу семь жвачек Ригли вместо шести!» – и можете не сомневаться, что мы их тут же и взяли. Вышли на улицу, стали считать, почем обошелся нам этот ужин, и оказалось, что меньше доллара на человека, причем наелись мы буквально от пуза! И – кстати, нам ничего не пришлось за собой убирать, как мы этого сначала опасались, потому что в этой кафетерии, как оказалось, сам ты только приносишь себе еду, а грязную посуду со столиков забирают специальные девушки. Пошли дальше, идем на все смотрим и тут я чувствую, что мне надо. Надо, причем так, что уже и терпенья нет, а куда податься? Кругом одни дома, у которых внизу либо магазин, либо учреждение, причем последние уже все закрыты. И тут я вижу боковой переулок, правда какой-то совсем темный и мигом в него ныряю, а ребят прошу подождать. Даже шести шагов не сделал, как вижу целую кучу жестяных баков, настолько переполненных мусором, что он отовсюду уже лезет через край и сыплется под ноги. Я обрадовался, нырнул за эти баки, стою, делаю свое дело. И… тут чувствую, что сзади в бок мне упирается что-то твердое и голос какой-то шепелявый: «Сайленс энд мани, квикли!»

От неожиданности я настолько растерялся, что даже сказать ничего не могу. Стою и продолжаю свое дело… Причем, говорю им по-русски, что я русский, а они естественно меня не понимают, что-то говорят, а я стою и брюки застегиваю. Чувствую – второй бандит полез у меня по карманам. А в карманах-то у меня кроме жвачки ничего и нет, потому, что все деньги наши были у Володи, а у меня так – несколько медяков «на чай».

Все это они у меня из карманов выгребли, включая носовой платок, и толкнули меня в спину, только и успел я их заметить, что один из них негр, а другой белый. Выхожу на улицу, а у самого коленки дрожат! Вот ведь гадость какая: в Советской России не побоялся целый банк ограбить, а тут сам стал жертвой ограбления! Говорю ребятам: «А ведь меня там сейчас ограбили!» а они не верят, смеются: «И много отняли? Ха-ха!»

«Да всего-то пару никелей, но все равно обидно! – говорю им – Вам бы так!» Тут они видят, что я не сочиняю, и испугались за меня по-настоящему. Стася давай спрашивать, что и как, а Володя мигом рванул вдоль по улице и уже через пару минут привел к нам полицейского с гербом Нью-Йорка на фуражке, с дубинкой в руках и револьвером на поясе. Вот, говорит, наш друг подвергся ограблению вон там на той темной улице прямо возле мусорных баков. Полицейский в ответ пробурчал что-то маловразумительное, однако действовать начал очень быстро. Подошел к телефонной будке на углу, позвонил, и к нам буквально тут же подъехал полицейский автомобиль, а в нем целых пять полисменов. Одного он взял себе в напарники, а с остальными машина куда-то уехала. Мы все стоим, ждем, а полицейские жуют жвачку и тоже молчат. Потом слышим – за углом завыла сирена и оба наших полисмена сразу туда. Опять-таки и двух минут не прошло, как смотрю – ведут обоих моих давешних грабителей в наручниках и у одного по морде кровь течет.

– Эти? – спрашивает полисмен.

Я головой киваю. Да, эти! – Что отняли?

– Да вот всего лишь немного мелочи и носовой платок.

– Где живете?

– Отель «Шелдон», номер 28-22.

– Иностранцы?! Я так и подумал, – говорит полисмен. – Кого же еще с Бродвея понесет справлять нужду в переулке? Там-то как раз таких и ждут. Наверное, французы?

– Я англичанин, он француз, – говорит Володя, и тычет в меня пальцем. – Месье Жорж.

– Я так и знал, – говорит полисмен. – Был я у них во Франции во время войны. Они там – простите мэм за такие подробности, – мочатся прямо на улице и лягушек едят. А здесь в каждом кафе и ресторане есть, где облегчиться.

– А с этими что будет? – спрашивает Стася. – Нам наверно нужно будет в суд прийти и дать там показания?

– Да нет, что вы! – говорит полисмен – Достаточно и того, что вы их опознали, а я записал ваши имена и адрес. Если надо будет, судья вас вызовет, но только зачем ему беспокоить порядочных людей? Мы же обоих и так знаем. Белый – это Джон Смит, по кличке Шепелявый, а негр – тоже Смит, только Чарли. Их недавно из тюрьмы выпустили, а они опять за старое, так что теперь им Синг-Синг обеспечен, можете не сомневаться.

Козырнул нам, потом забрался в машину вместе с арестованными, и они уехали, а мы пошли дальше, переживая случившееся.

– Зачем, – говорю Володе, – ты сказал полисмену будто бы я француз? У меня же паспорт в гостинице английский.

– Да просто потому, что ему этого хотелось. Ты же слышал, что он был во Франции и не очень одобряет французов. Представляешь, как он теперь у себя в участке станет всем рассказывать, какой он сегодня был молодец, что спас француза из рук Шепелявого, когда тот по своей глупой французской привычке пошел писать за угол, вместо того чтобы по правилам сделать это в кафе?!

– Так в кафе-то мне не хотелось, – начал я им было объяснять, но Володя со Стасей меня даже и слушать не стали, а принялись сразу смеяться. Я, было, сначала обиделся на них, но потом подумал насколько же и вправду это все нелепо, и тоже давай хохотать. Идем дальше, смеемся, а Стася меня спрашивает:

– Испугался Борис, да? – и смотрит на меня так сочувственно, что у меня сразу потеплело на душе, и я почти что успокоился.

– А то нет?! – отвечаю. – Уж очень неожиданно, понимаешь, все случилось. Я этого просто не ожидал. Только так сказать встал, как они мне раз – и ножик в бок. Представляете, какая это была для меня неожиданность?

– Да-а, – задумчиво протянул Володя, – тут видимо расслабляться нельзя. Все прямо как со мной тогда было в Новороссийске. И это еще хорошо, что ты так дешево отделался!

– Эх, – говорю, – был бы у меня пистолет…

– Ну, ты бы тут же его и лишился – перебил меня Володя и в общем-то он правильно сказал. Потому, что это я чуть было чушь не сморозил. Ну, был бы пистолет, и они его бы у меня отняли, потому, что дело тут не в пистолете, а в том, что от неожиданности больно уж я сильно испугался!

Пошли дальше, однако и десяти шагов не прошли, как подходит к нам какой-то тип и предлагает посетить театр-бурлеск, говорит, что он уверен, что господам иностранцам это понравится. Идти домой было еще рано, и мы подумали, а почему бы и не посетить? Пошли вместе с этим зазывалой и оказались у большой стеклянной будки, выставленной прямо на улицу, в которой сидела нарумяненная и завитая кассирша и продавала билеты.

Я, было, подумал, что раз это что-то вроде театрального представления, то обойдется в приличную сумму. Но оказалось, что цена билета всего 25 центов и тут я вспомнил фразу из книги Тома Сойера, о том, что за один доллар мальчик мог тогда иметь и стол, и квартиру, да еще и мыться и стричься за те же деньги. Ну, понятно, что было это задолго до сегодняшнего дня, но, тем не менее, американские цены меня все равно удивили.

Зал бурлеска был переполнен, и молодые решительного вида капельдинеры сажали вновь вошедших куда попало, даже на стулья в проходах и возле самой сцены. Потом на сцене появилась женщина в красивом блестящем платье и стала что-то петь, а оркестр, расположенный почему-то не в оркестровой яме, а прямо позади нее, заиграл громкую и веселую мелодию. Многие начали ей тут же подпевать, и в итоге слов этой песни я так и не понял. Потом появились два негра в белых шляпах, пиджаках, перчатках, очень узких черных брюках в обтяжку и лакированных башмаках и начали чуть ли не кататься по сцене под музыку и отбивать чечетку каблуками. Танцевали они по-настоящему очень здорово и мне этот номер понравился, но зрители почему-то хлопали им так себе, мол, видали и получше.

Потом на сцене появилась певица в шляпе с перьями и в очень узком, буквально в обтяжку костюме ярко-красного цвета и прямо с места в карьер принялась раздеваться. Куда-то за кулисы бросила шляпу, потом расстегнула и сняла жакет, потом блузку, юбку, потом опять под музыку кружевной пояс с чулками и вот в том, что на ней осталось начала перед публикой плясать. Тут зрители стали просто бешено аплодировать и тогда она, помедлив еще чуточку, сняла с себя еще и корсет, ловко бросила его за кулисы и стала прыгать по сцене уже буквально без всего!

Нет, я, конечно, знал, что такое есть, что такие представления за границей самое обычное дело. Но одно дело знать об этом из книг и совсем другое – увидеть самому. У меня от волнения даже ладони вспотели, тем более что были ведь мы не одни, а со Стасей, и мне от этого стало вдвойне нехорошо, хотя с другой стороны – зазывала нас не обманул. Такого и впрямь, наверное, больше нигде не увидишь, разве что где-нибудь в Париже или в том же самом Марселе, в каких-нибудь борделях и портовых кабаре, куда мы, понятно не ходили, а тут попали по незнанию.

Сидим, смотрим, а рядом с нами сидит Стася и нам на нее стыдно глаза поднять. Но ведь не уходить же, поэтому продолжаем смотреть дальше. А там все то же самое, только вот девушек уже стало несколько и все они совершенно голые за исключением каких-то крошечных телесного цвета лоскутов на бедрах, да еще перьев павлина, что веером торчали у них чуть ли не из самой попы. Эти тоже пели, и танцевали, а зрители стали им хлопать так, что даже люстры закачались. В общем, меня это все порядком ошарашило. Володю тоже, а Стася заметно покраснела и просто не знала, куда девать глаза от стыда. Но, тем не менее, мы досмотрели это безобразие до конца, порядком вспотели от жары и духоты и, ни слова друг другу не сказав, вышли на улицу. Там шел мелкий моросящий дождь, но было, в общем-то, не слишком сыро, потому, что громады зданий и козырьки возле входов не давали ему падать туда, где шли пешеходы, и он мочил в основном лишь проезжую часть. Посмотрели на часы – поздно, и мы решили вернуться в гостиницу. Хотели бы сесть на такси, но тут глядим – как раз в ту строну, куда нам надо с жутким скрежетом едет трамвай.

Ну, мы увидели, где он останавливается, подошли к нему, сели, отдали деньги кондуктору, и только захотели пройти дальше и сесть, как видим, что в салоне сидят одни негры! Ну, просто вот во всем трамвае нет ни одного белого кроме кондуктора! И негры эти самые смотрят на нас, а мы все, в общем-то, очень прилично одеты – как-никак в Марселе одежду покупали, а они все, кто в чем, но большинство – в синих парусиновых штанах и брезентовых куртках. А уж на головах что у них – просто ужас!

Так что дальше заходить в салон мы не решились, а так и остались стоять рядом с кондуктором и уже на следующей остановке сошли, так уж больно они на нас странно смотрели. Прямо вроде того полицейского, который принял меня за француза, только еще и с какой-то враждебностью.

Понятно, что от всех этих приключений мы порядком устали, и так захотели спать, что едва только взятый нами таксомотор довез нас до гостиницы, и мы туда поднялись, как сразу разошлись по комнатам и попадали в кровати. Наш первый день в Нью-Йорке закончился.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге