Обложка Целестина

Целестина

Александр Накул

0% прочитано
Стандартный
Александр Накул

Целестина

Часть I. Под красной звездой (22 сентября 1939 — 22 июня 1941)

Часть I. Под красной звездой

22 сентября 1939 — 22 июня 1941

1. Как хоронили генеральшу Крашевскую

1

В тот день старая пани Анна Констанция, вдова генерала Крашевского, решила устроить очередную репетицию своих похорон. На памяти Целестины, её двоюродной внучки, эта репетиция была уже четвёртой. Так что девушка начала привыкать. Когда исполняется пятнадцать, человек ещё сохраняет этот талант: привыкать, но продолжать удивляться.

А взрослые соседи уже давно привыкли — судя по тому, что, несмотря на переполох у дома Крашевских, в остальных особняках колонии имени Нарутовича царило привычное, немного чопорное спокойствие.

...Серьёзные историки, озабоченные фронтами и танковыми дивизиями, тоже игнорируют выходки старой вдовы безвестного польского генерала Крашевского. Их больше интересует, кто был тот единственный красноармеец, пострадавший, когда в сентябре 1939 года Красная Армия вступила в Брест, за неделю до этого занятый немцами. До сих пор они ищут в архивах чудом уцелевшие бумажки — хотя в знаменитом жёлтом особняке Крашевских, с его изогнутой на китайский манер крышей и круглыми окнами на втором этаже, творились куда как более интересные дела.

Генеральша Анна Констанция была одним из старожилов аристократического района старого Бреста-над-Бугом. Сейчас от него остались одна улица Леваневского и несколько домиков по соседству. А в историю этот район вошёл как Три Колонии — причём Колония имени Нарутовича считалась самой престижной.

Бойкая, богатая и уже тогда пожилая пани генеральша поселилась в Бресте-над-Бугом невероятно давно, в конце двадцатых годов, когда город только-только стал польским. Она ещё помнила те времена, когда на улице Люблинской Унии (теперешняя Ленина) дома стояли только по правой стороне, — да и те, надо сказать, неказистые. А на другой стороне улицы и вовсе не было ничего. Только огромный, поросший чудовищным бурьяном пустырь до самой крепости. Без единого деревца или хотя бы кустарников, чтобы не мешать артиллеристам работать.

Знающие люди называли такое пространство «эспланадой». А ещё они говорили, что в условиях современной войны эспланады практически бесполезны — как, собственно, и сама крепость. В этом бесполезном поле торчали чёрные палки межевых столбов и медленно врастали в землю редкие гарнизонные пакгаузы, похожие на уснувших гигантских бродяг.

Но уже в те времена, как гордо рассказывала пани Крашевская, никто не сомневался — город навсегда останется польским. И жить здесь надо достойно.

В начале 1920-х Брест назначили столицей Полесского воеводства. На деревянный вокзал прибывали с западных городов амбициозные молодые чиновники — чтобы обнаружить, что жить и работать толком негде.

Прославленный варшавский архитектор Юлиан Лисецкий взялся исправить положение. Он решил построить для новых брестчан особняки, чтобы жить, и здания контор, чтобы расти по службе. Когда очередной назначенец с запада приезжал сюда, в глухой деревенский край, — он должен был почувствовать себя не изгнанником, а хозяином этих окруживших город полей, рек и болот. А местным жителям полагалось при первом взгляде на административную роскошь невольно ощущать своё ничтожество и стягивать с головы бесформенную шапку.

Сначала строили напротив снежно-белых башен старого костёла. Ещё одна архитектурная знаменитость, Станислав Филасевич, спроектировал управу Полесского воеводства, филиал Центрального банка Польши и Контрольно-ревизионную палату. Эти здания стоят там по сей день, только учреждения поменялись.

А потом, когда у бульвара наконец-то появилась другая сторона, пан Лисовский взялся за жилое строительство. На косом четырехугольном пустыре между крепостью, Кобринским предместьем, филиалом Центрального банка и городским Парковым садом решили выстроить небольшой город-сад для важнейших чиновников и наиболее уважаемых горожан. Для перворанговых — каменные дома, начальникам канцелярий — кирпичные, а канцеляристы и в деревянных поживут.

Каменные особняки спроектировали в стиле нео-барокко и даже с колоннами, подражая стилю магнатских усадеб. А деревянные дома — в стиле «закопанских» особнячков в карпатских Татрах, которые так часто попадают на поздравительные открытки. И деревянные дома внушали не меньше уважения, чем кирпичные — ведь они стояли на высоком фундаменте из колотого камня, а крутые крыши покрывали первосортными еловыми пластинами.

Одним словом, район получился что надо. Когда оказываешься на улице Пулавского, то тебя обступают все эти старинные особняки, и в каждом из них хочется жить.

А дальше, за колонией Нарутовича, находилась деревянная громадина стадиона имени Пилсудского. К нему прилепились две колонии поменьше. Тамошние дома были на две-четыре квартиры, каждый по отдельному проекту. На тенистых улочках можно было отыскать и двухэтажные дома на четыре квартиры, и особнячки в стиле арт-нуво с лепниной и палисадником. Попадались и симпатичные кубы в духе модного тогда функционализма — и даже они были на своём месте.

Но лицо квартала переселенцев — всё-таки колония имени Нарутовича. Нарядные двухэтажные коттеджики с мезонинами прятались в зелени садов, отгороженных от улицы высоченными коваными оградами. На аккуратной и единственной улице Пулавского звучала исключительно польская речь. Возле колонн двухэтажного офицерского казино дежурили извозчики в начищенных сапогах. Рядом — Парковый сад, за его деревьями гудели невидимые поезда.

До вокзала можно было без труда дойти пешком. Но никто из жителей колонии имени Нарутовича так не поступал. Это было против их шляхетного гонора.

По замыслу пана Лисецкого, престижные колонии были отделены от рабочих кварталов и узких улочек еврейского гетто зелёными зонами и лентой железной дороги. Так что у городского быдла не было даже повода шляться по тихим улочкам, где растят своих детей уважаемые люди.

Особняк генерала Крашевского, чья роль в мировой истории доселе никому не известна, строили одним из первых. Достаточно повернуть возле Народного Банка и пройти десяток шагов — и увидишь эти чуть изогнутые стены, нарядную красную крышу, круглые окна на втором этаже.

Хозяйничала здесь генеральша. Старый генерал умер давно, где-то в середине тридцатых годов, но пани Анна Констанция ухитрилась сохранить дом за собой. Старая генеральша уже достигла того возраста, когда женщину интересует только чистая власть, без всякой бижутерии вроде любви и поклонения. Поэтому она хотела быть поближе к местам, где эта власть кипит. Для неё очень важно было жить по соседству с управой Воеводства.

Конечно, с её состоянием можно было обустроиться и в столице. Но переезжать в Варшаву Анна Констанция отчего-то не желала. Когда её спрашивали, почему она не приедет в столицу и не наведёт в государстве порядок, она объясняла это тем, что пан президент Мосцицкий и так дурак дураком, а на её фоне и вовсе идиотом покажется.

Какая тайна на самом деле стояла за нелюбовью генеральши к столичной жизни — не удалось выяснить никому. Даже Целестине. Единственное, что получилось разузнать, — слуги тоже не знали разгадки.

А ещё никто не знал, сколько лет генеральше на самом деле. Хоть и было очевидно, что сохранилась она на совесть. Хитрая и упрямая старуха цепко держалась за жизнь. Всегда в старинном платье по моде времён её молодости, заказанном у лучшего городского портного Шаца, она по-прежнему жила в своё удовольствие. Гонялась с палкой за слугами, ходила на своих двоих в белый костёл напротив Управы Воеводства, принимала гостей из городских чиновников, что жили по соседству, играла в карты, пополняла библиотеку диковинными книгами в кожаных переплётах, изданными в Амстердаме и вольном городе Данциге, сплетничала, плела интриги, помогала росту карьер и их угасанию. И, по мнению многих, всё больше и дальше сходила с ума.

Но никакие выходки не колебали её влияния на городское общество Бреста-над-Бугом. Совсем напротив — тонкий бледный рот на морщинистом лице в окружении чёрных колец парика мог смело говорить всё, что думает. В выражениях генеральша стеснялась ещё меньше её покойного мужа, и все только кивали — значит, имеет право, значит, власти у неё достаточно.

Многое, очень многое решалось в гостиной на первом этаже её добротного жёлтого особняка с высокими окнами, распахнутыми настежь по случаю летней жары, за картами, пивом и бутербродами с шестью видами крестьянской колбасы и сыра...

Вот почему недавняя смена власти порядком её смутила. Пани Крашевская чуть не дошла до того, чтобы читать газету за утренним кофе. И только в последний момент её повар, потомок литвинских рыцарей Алесь Бзур-Верещака, успел напомнить встревоженной старухе, что редактора «Брестского ежедневника» назначили именно по её протекции и ничего умного этот лоботряс всё равно не напечатает…

2

Тем временем по тихим улочкам трёх колоний продолжали ползать мрачные слухи. Никто не мог понять, с чего вдруг пришла беда.

Жили как жили, пережёвывали слухи из далёких столиц и были уверены, что большевики урок усвоили, будут засылать шпионов и диверсантов, но атаковать солдатами не рискнут. Но тут внезапно на Вторые Польские Республики напали немцы, с которыми ещё вчера были в союзниках.

Сперва казалось, что армия устоит. Немцев сдерживали где-то на западе, правительство обещало бомбить Берлин и в ближайшее время перейти границу… Но потом раз — и эти же самые немцы появились здесь же, на городских улицах. А польский гарнизон, который так сверкал на балах и парадах, загнали сначала в крепость, а потом куда-то за мост, в Тересполь, где они и сгинули.

Администрация в стране была теперь оккупационная, польского не знала и не понимала местных дел. Чиновники из колонии Нарутовича тоже мало что понимали. Единственное, что знал каждый, — его сосед тоже продолжает состоять на службе и выполнять обязанности, как при старом режиме. Власть пришла новая, но город стоит на прежнем месте, и кто-то должен заведовать всеми делами.

И каждый понимал, что всё это ненадолго. Что если рано или поздно начнётся чистка? А куда податься, если вдруг тебя вычислят? Это совершенно непонятно никому из жителей колонии Нарутовича.

От родственников с запада не было ни слуху ни духу. И удивляться тут нечему. С тех пор как война началась, почта ходит через пень-колоду, а гражданские телефонные провода перерезаны с того дня, как эти недоумки отступали из крепости. Связь голосом теперь только у немцев, но они чужих не пускают...

Генеральша Крашевская жевала губами, просматривала старые письма и делала вид, что она просто бездетная богатая старуха, которой ни до чего нет дела. Её деньги были в сохранности. Но утрата влияния испугала и её. Это было особенно заметно по тому, как часто она теперь репетировала свои похороны.

3

Очередная репетиция похорон выпала на влажный, но ещё по-летнему тёплый сентябрьский день. Из открытых окон кухни валил ароматный дым и доносилось ворчание шляхетного повара Алеся Бзур-Верещаки. А перед домами уже ожидал катафалк, запряжённый на старинный манер вороной лошадкой. Кучер в таком же чёрном и лоснящемся цилиндре прохаживался рядом. У кучера был такой серьёзный вид, словно это он тут хозяин и это его сейчас повезут хоронить.

Слуги расступились, пропуская похоронную команду. Дюжие помощники топали в особняк, оставляя пахучие следы на чёрно-белой шахматной плитке пола. Хозяйка уже в открытом гробу, сложила руки на груди и прикрыла глаза.

Бзур-Верещака высунулся в окно и, пока голубцы томятся, начинал давать советы. Помощники, даже не прислушиваясь, выносят гроб и водружают его в кузов. Украшенные фигурной ковкой борта катафалка удивительно гармонировали с таким же стилем ковки на ближайших оградах.

Пока помощники возвращаются за крышкой, которая всё равно не понадобится, на похоронный экипаж забираются горничная, долговязый кузен Андрусь и сама Целестина.

Всё, все расселись. Можно трогаться! Горничная Ивонка достала белоснежный платочек и начала вытирать под правым глазом.

Бзур-Верещака оставался за старшего. Он в доме не только повар, а ещё и за дворецкого. Потомку литвинских рыцарей приказано проследить, чтобы, пока все хоронят, бедные гимназисты и наглые бродяги не нагрянули в дом, почуяв дармовую поминальную трапезу.

А катафалк уже миновал Госбанк и оказался на площади перед Управой Воеводства. К костёлу не поворачивали — ксёндз Фабиан, при всём уважении к пани генеральше, попросил не привозить ему больше фальшивых покойников.

Так что погребальный поезд должен повернуть в другую сторону и двинуться по грунтовке вдоль железной дороги. Возле гимназии имени Траугутта, где учится Целестина, они делали поворот и дальше ехали уже по мощёной дороге — до самого католического кладбища. Того самого, большого и престижного, что напротив нарядных особнячков еврейской Колонии Варбурга.

Там карета останавливалась перед запертыми воротами. Уже привыкший к этим визитам сторож выходил к ним, снимал картуз, но не открывал кованых створок, а только крестился.

Катафалк как ни в чём не бывало разворачивался и вёз генеральшу обратно. Весь этот путь Крашевская проводила в гробу, не шевелясь, с серьёзным бледным лицом и в парадном траурном платье. Так что случайный прохожий наверняка решил бы, что она и вправду мёртвая.

Наконец, её гроб вносили в столовую и ставили на пол. Пани генеральша чинно поднималась, одёргивала юбку, садилась к столу и начинала с аппетитом есть кутью из пшеничных зёрен, мака, орехов и мёда.

А Бзур-Верещака объяснял ошалевшей похоронной команде, что кутья — это уникальное блюдо, его готовят на поминки только в Кресах Всходних. Потому что это не католическое кушанье, а православное и пришло из Греции. Уже много позже, когда многие из местной шляхты отошли от раскола и сделались добрыми католиками, кутью стали есть и на поминках Церкви Вселенской и Католической...

Целестина тоже с удовольствием уплетала кутью и размышляла, как сделать так, чтобы есть её почаще. Кутья была настолько вкусная, что её не могли испортить даже эти утомительно подробные лекции.

Вот бы умер кто-нибудь из чиновных стариков, важных и бесполезных, которые приходили порой к бабушке решать свои унылые вопросы! Всё равно при немцах они ничего уже не решают. А так — хоть кутьи на похоронах поедим.

Например, вот эти вот охламоны из похоронной команды — они пусть и из местных свинопасов и выглядят в своих костюмах не лучше, чем деревенское пугало, — а всё равно едят кутью каждый день. Потому что прошла пусть короткая, но война и хоронили в городе много...

Однако уже ближе к ужину искушение погребальным столом проходило. Бзур-Верещака обязательно стряпал что-то настолько вкусное, что Целестина даже забывала про кутью — и не вспоминала до следующих похорон. На таких харчах она была готова жить вечно, как тибетские монахи из французских романов.

...Но в этот раз случилась заминка. Катафалк, как положено, добрался до здания банка — и остановился.

Дальше прохода не было. По улице Люблинской Унии, мимо Народного Банка и Управления Воеводством, маршировали солдаты.

4

Немецкие солдаты были как на картинках — в новенькой форме и сверкающих чёрных касках. Каски похожи на только что вымытые виноградины. Их было так много, что становилось не по себе. Целестина, конечно, не раз видела немецких солдат в городе, но они до сих пор казались ей жуткими чужаками.

За солдатами по шестиугольным плиткам мостовой катились лёгкие танкетки. Среди танкеток были заметны и польские — захваченные в крепости, с торопливо нарисованными чёрными крестами.

А на другой стороне улицы, где, как и прежде, стояли одноэтажные деревянные домики, уже собрались местные жители. Это был тот самый простой народ, который вышел из деревень, чтобы работать на городских фабриках, — в неказистых чёрных костюмах из магазина готового платья, белых кепках и лубяных лаптях вместо сандалий. На лицах отражалась странная смесь из удивления, надежды и отчаянья.

Редкие полицейские пытались оттеснить людей обратно в палисадники. Народу пришло много, как на демонстрацию. Похоже, в городе знали, что здесь происходит, и успели разобраться в этом событии куда лучше, чем те, кто жил в особняке генеральши Крашевской.

— А по какому поводу шествие? — нахмурилась Целестина. Она оглянулась в сторону Андруся, но двоюродный братец хранил молчание.

— Сегодня День святого Фоки, — проявила осведомлённость горничная Ивонка. — А ещё — память целиком умученного Фиваидского легиона.

— Что-то эти солдаты не похожи на Фиваидский легион, — заметила Целестина.

Пока бабушка лежит в гробу, Целестина могла едко шутить за двоих. И это у неё неплохо получалось.

— Они, эти немцы, новое государство строят, — предположила Ивонка. — Может, у них там новые праздники? Или новые мученики?

— А кто это на мосту? — спросила Целестина, повернувшись в сторону железной дороги. Железная дорога находилась севернее, так что было отлично видно, что там стоят другие солдаты, в совсем незнакомой форме. Несмотря на летнее время, они были в шинелях, а на голове пилотки. — Может, жандармерия?

— Красные это, — с чувством произнёс кучер и почесал затылок под цилиндром.

— Это что за армия такая? Пожарные?

— Русская это армия. Большевики. Вернулись, через двадцать-то лет! — и пожилой кучер катафалка тяжко вздохнул, вспоминая что-то своё, ещё из тех времён, когда Целестина даже не родилась.

— А почему они не стреляют? — не отставала девушка. — Я слышала, что русские — враги немцам.

— Сейчас никто не знает, кому он враг. Но немцы с ними воевать пока не хотят. Сама видишь — на Тересполь уходят.

— Что за трусость!

— Трусы эти немцы или нет, а Вторую Речь Посполиту съели. И не подавились.

Кучер был, сразу видно, человек законопослушный. Он даже называл Вторую Польскую Республику её официальным именем. Целестина с невольным уважением посмотрела на круглое лицо кучера, покрытое сетью тоненьких, как паутинки, морщин.

— Вы так много знаете! — сказала она.

— Когда хоронишь мёртвых, обязательно узнаешь что-то и про живых, — кучер вздохнул. — Я же не только репетирую, у меня и настоящие покойники есть. У нас ещё не все офицеры из крепости похоронены… А строем русским и немцам сейчас нарочно ходить приходится. Под Лембергом, знаю, никакого строя не было. Встретились там позавчера две армии: немцы и русские — и сразу забыли, что им офицеры приказывали, а вспомнили, что в газетах читали. Ну солдатики и начали друг в друга стрелять. Сперва из винтовок, потом артиллерией, а бронепоезд «Храбрец» всю эту заваруху из пулемётов поливает.

Офицеры еле-еле сумели солдат остановить, объяснили, что их армии пока ещё не воюют. Только так и дошло до генералов, что солдат распускать нельзя и что, если приходится оставлять город без боя, передавать его надо строем и по порядку. Пока солдат в строю — он всегда на виду, а отпусти его — сразу станет хуже разбойника.

Целестина почувствовала, как в груди набухает горький комок обиды. Не то чтобы она болела за немецких или русских в этой войне. Даже вроде бы родные польские солдаты не вызывали у неё сердечного трепета. Слишком уж быстро капитулировали. Но ей было обидно, что такой большой и замечательный город Брест-над-Бугом ценят настолько мало, что кидают его туда-сюда, словно зачерствевшую булочку в столовой гимназии.

А двоюродный братец по-прежнему молчал... Чтобы отвлечься, Целестина снова принялась изучать советских солдат. Она видела их раньше только на карикатурах — и теперь хотела рассмотреть получше.

Они всё прибывали и прибывали, все с восточной стороны, где вокзал. Всё новые и новые выходили к открытому участку возле городского сада. На улицу Мицкевича, по которой должен был идти бабушкин катафалк, уже и не выбраться. Получается, шансов на удачную репетицию похорон не было с самого начала.

Дорога вдоль рельсов грунтовая. А солдат невероятно много, так что пыль стояла стеной, и было непросто разглядеть даже лица.

«Но ведь мы когда-то большевиков разгромили, — подумала Целестина. — А теперь перед ними даже немцы отступают. Интересно, какая магия так усилила этих русских?»

В гимназии ей что-то рассказывали про чудо на Висле. Целестина не смогла вспомнить подробностей и решила для себя, что на этот раз чуда просто не произошло. А ещё она вспомнила из гимназии, что «наказывал Суворов: без пушек не ходить на ляхов — знал ваш норов!» Значит, русские притащат и пушки. Интересно, из этих пушек будут стрелять по гимназии?

Местные жители тоже смотрели на советских солдат и уже приветственно махали руками. Похоже, они что-то знали. Или на что-то надеялись.

Тем временем поток немецких солдат иссякал. Колонна, что тянулась мимо поворота на Мицкевича, была последней. Целестина выскочила из кареты, заглянула за поворот и увидела, что на перекрёстке с Шоссейной, где садик с астрами и георгинами, мотоциклисты поворачивают на запад, в сторону крепости.

Перед Воеводством возвышался спешно сколоченный деревянный помост — совсем низкий, не выше ящика из-под мыла. И даже там, среди безукоризненных немецких мундиров, — несколько русских шинелей. Целестина заметила, что покрой у шинелей странный, на плечах нет погон, а лица у русских кислые, словно каждый слопал целиком по лимону.

Интересно, что им не нравится? Конкуренты уходят, оставили им целый город. Население радуется. А что до ворчания в колонии имени Нарутовича — сколько бы ни ворчали чиновники на начальство, а циркуляры выполнять будут.

Тем временем русские уже начали строиться. А немецкие офицеры торопливо сбегали с постамента, рассаживались по сверкающим чёрным автомобилям — и вот они уже покатили вслед за солдатами.

Теперь настала очередь Ивонки высказать мнение:

— Форма у русских бедняцкая, — заметила она. — Как мужики одеты, офицера от денщика не отличаешь. Разве такую армию зауважают? Вот у наших панов офицеров форма была что надо. Да и у немцев ничего — им, я читала в газете, все мундиры итальянцы шьют. И пыльные эти русские все какие-то, грязные.

Лицо молодой горничной было исполнено того презрения, какое бывает у гимназисток, когда они пришли в оперу за чужой счёт.

— После марш-броска любой грязным станет, — прокомментировал кучер и закурил папироску, разглядывая передовую колонну. — Это ваши паны-офицеры крепости сдают, чтоб не запачкаться.

Колонна по четверо шла по проезжей части — а рядом, по тротуару, семенили люди в широких фуражках. Они размахивали руками, словно варшавские регулировщики, пытаясь отогнать толпу.

— Родненькие, чего ж вы там… — причитала по-русски не в меру бойкая старушка и тянула к солдатам иссохшие руки.

— Бабушка, отойдите, — сказал ей такой офицер в фуражке. — Нельзя ближе.

— Почему ж нельзя?

— А вдруг кто-то гранату кинет? Нельзя, нельзя мешать прохождению, — и мягко потащил старушку обратно к избам...

Последняя надежда проскочить с катафалком рассеялась. Солдаты уже шли мимо — и правда очень усталые, в разводах жёсткой дорожной пыли. Зато теперь их можно было хорошенько рассмотреть.

Насколько Целестина могла убедиться, в этих типовых крестьянских лицах не было ничего азиатского, что так любили подчёркивать карикатуристы. Совсем напротив — это были те самые круглые, всегда немного озабоченные лица с носом картошкой, какие она сотни раз видела и в городе, и в родной Малой Польше. Было видно, что они порядком устали и готовы устроить что угодно — парад, бойню, штурм неприступной крепости, — лишь бы их поскорее отпустили на отдых.

Находиться рядом было боязно. Целестина забралась обратно в карету. Почему-то казалось, что там — безопасней.

Уже другой человек в фуражке подбежал к ним — и тут же начал раздавать распоряжения.

— Что у вас здесь? — крикнул он не столько кучеру, сколько лошади. — Похороны? Разворачивайтесь, похороны потом. Видите — торжественное прохождение…

Целестина понимала русскую речь, но всё равно почувствовала себя не в своей тарелке. В особняке Крашевских говорили только на польском языке. А тех, кто заносил с улицы местную балачку с её украинскими словечками или, что ещё жутче, гродненский говор с его дзеканьем-цеканьем, оставляли без сладкого.

— Пан офицер не будет мне приказывать! — внезапно прогремело над головой. — Когда хочу, тогда и умру! Когда прикажу, тогда и похоронят!

Целестина обернулась. И чем больше она поворачивалась, тем больше растекался по телу холод страха, потому что она и так знала, что увидит.

Старая Анна Констанция сидела в гробу, впившись руками в вызолоченные борта. На фоне чёрного бархата траурного платья её лицо казалось особенно белым, словно маска из мрамора, а сузившиеся до чёрных щёлок глаза метали такие же чёрные молнии. Старую генеральшу трясло от бешенства, а широкие рукава были похожи на крылья летучей мыши.

Офицер поднял взгляд, увидел, как ожившая и разъярённая покойница встаёт из гроба и готовится на него прыгнуть, — и ничего не ответил, а только обмяк на землю, теряя сознание. Его фуражка покатилась на мостовую, прямо под колёса первого танка.

Он и оказался тем самым единственным офицером, пострадавшим 22 сентября 1939 года, когда в Брест вступила Красная Армия.

И это происшествие до сих пор смущает отечественных историков.

2. Из Красной Земли

1

Целестина так и не узнала, кем ей приходился долговязый, с молочно-белыми волосами, Андрусь Крашевский. Был он прямым потомком пани генеральши или тоже двоюродным — но явно пошёл не в бабушку Анну Констанцию. Смотрел на мир слишком серьёзно и ничего не понимал.

Андрусю оставался месяц до восемнадцати лет. Этой весной он окончил гимназию. А теперь сидел над кутьёй таким грустным, словно его только что вытащили из грязи, и никак не мог прожевать первую ложку.

Андрусь не мог терпеть того факта, что не успел попасть под призыв. И уже не попадёт — война закончилась.

— Ты хотел быть в крепости, вместе с призывниками? — сурово спросила ожившая пани генеральша. — Чтобы тебя поймали, как зайца?

— Я мог бы сделать хоть что-то!

— Что ты бы сделал? Тебе бы даже оружия никто не дал.

— Я бы нашёл себе дело, — процедил Андрусь.

— Ещё найдёшь.

— Война закончилась! Мы проиграли.

— Мы сидим дома и едим вкусно, — заметила старая генеральша. — Значит, не всё пока проиграли.

— Но война закончилась.

— Одна война закончилась — ещё одна будет.

— Когда? Через сто лет?

— Думаю, ближе к зиме, — пани генеральша посмотрела в окно так хмуро, словно ожидала там увидеть эту несчастливую зиму. — Когда реки встанут и грязь на дорогах замёрзнет. Или летом, когда всё высохнет… Я думаю, всё-таки летом.

— Но кто с кем воевать будет? — не унимался Андрусь. — Мы уже и так всё проиграли! Хуже, чем в Потоп! Некому воевать!

— Известно, кто, — парировала старая Крашевская. — Воевать будут немцы с русскими. К этому всё и шло.

Андрусь так и замер с ложкой в руке.

— Но они же теперь… союзники, — произнёс он.

— Не союзники, — сурово ответила генеральша. — У них сейчас общий враг. Это другое. И учти — теперь, когда наша армия кончилась, врага у них больше нет.

— И зачем им ссориться?

— Потому к этому они шли, — всё с тем же суровым спокойствием произнесла генеральша. — И им уже некуда сворачивать.

— Но за что же им воевать?

— Вот за это, — ответила пани Крашевская и обвела костлявой рукой комнату. А потом добавила, как для непонятливых: — За эту крепость и за этот город.

— Но немцы же сами его отдали!

— Сегодня отдали, а завтра опять заберут.

Они, как всегда, обедали в просторной столовой на первом этаже особняка. Шкафчики из красного дерева начищены настолько тщательно, что, когда за столом подносили ко рту серебряную ложку, можно видеть, как по лакированной глади красного дерева поднимается отражение, похожее на крошечную серебряную звёздочку.

А вот высокие, от пола до потолка, окна были заперты, несмотря на тёплую погоду. Хозяйка не хотела, чтобы в столовую летела пыль от марширующих почти по соседству советских солдат.

Покончив с кутьёй, хозяйка повернулась к воспитаннице.

— Зайдёшь ко мне после обеда.

— Да, конечно, — Целестина вдруг ощутила, что ей стало трудно глотать.

Это от волнения.

Зная характер пани генеральши, никогда не угадаешь, что тебя ждёт, когда приглашают лично встретиться. Будет это подарок, сюрприз, нагоняй — или всё это вместе и сразу…

После обеда Андрусь поднялся в свою комнату, и в доме воцарилась неожиданная тишина. Было очень боязно идти к кабинету, постучаться — и всё-таки войти через дубовую дверь с небольшим стилизованным окошком-розой из матового стекла.

Кабинет генеральши напоминал скорее лабораторию. Возле двери был небольшой секретер из чёрной сосны, всегда открытый и заваленный счетами и бумажками. Отсюда генеральша управляла финансами.

Вдоль стен, в стеклянных шкафах — книги, огромные и старинные, с готической вязью на титульном листе. Иногда на кожаных переплётах можно было найти даже след от цепочки — значит, раньше эта книга была прикована к одной из полок в монастырской библиотеке.

В других шкафах — химическое оборудование, тоже очень старинное. Даже в гимназии оно новее. Колбы, склянки, диковинный перегонный куб, похожий на диафрагму фотоаппарата, аптекарские весы, песочные часы, настолько огромные и тяжёлые, что ими можно убить человека. Такого разнообразия она не видела даже в кабинете химии родной гимназии.

Колоссальный дубовый стол возле окна тоже завален книгами и бумагами. Но это были совсем другие книги и бумаги — старинные, пожелтевшие, иногда на пергаменте. Даже приближаться к этому столу запрещалось.

Старая Анна Констанция сидела сбоку от стола, в особом кресле, куда всегда пересаживалась, чтобы передохнуть. У неё в руках был пожелтевший от времени лист бумаги. Анна Констанция, нахмурившись, читала его через очки, едва шевеля сухими губами.

Напротив неё — огромный ящик, только что с почты, даже с квитанцией на боку.

— Цеся, прошу, вскрой эту дурницу. У меня нет сил ломик искать.

Целестина быстро отыскала ломик и взялась за крышку.

От ящика едва ощутимо пахло сургучом. Но ей пришла мысль, что в таком громадном ящике можно спрятать даже тело. Если сложить ноги к шее и хорошенько утрамбовать...

Наконец, крышка отошла. И Целестина увидела, что там, внутри, на подушке из мягкого сена.

Это был огромный, почти в половину человеческого роста, кальян. По-настоящему мастерская работа!

Серебряное блюдце в форме лотоса насажено на бронзовую шахту. Под ней — колба в форме идеального хрустального шара. А стоит вся эта конструкция на четырёх эбонитово-чёрных, словно бы кошачьих, лапах.

Слишком изысканный для простого человека и слишком загадочный для власть имущего, такой кальян был бы уместен только в лаборатории мудреца-алхимика — если в теперешних Персии и Турции ещё сохранились алхимики и мудрецы.

— Хорошо. Поставь его рядом, я сама заправлю.

Целестина поднимала кальян очень бережно — нехорошо, если эта конструкция развалится прямо в руках. Но тот оказался на удивление крепким и устойчивым. Такую штуку при желании можно использовать как оружие.

Пани генеральша спрятала лист в папку — так быстро, что Целестина не успела даже увидеть, буквы какого языка на нём написаны. Потом она вдруг сорвалась с места и начала рыться в соломе, которая осталась на дне ящика. И выпрямилась с небольшой плоской бутылкой в руке. В таких бутылках продают коньяк.

Целестина готова была присягнуть на Библии, что, когда она доставала кальян, никаких бутылочек в сене не было.

— Отнеси это раввину Соловейчику, — приказала генеральша, — он в синагоге сегодня. Думаю, до вечера успеешь.

Целестина кивнула и взяла бутылочку. От дымчатого стекла веяло холодом, а что за жидкость внутри — не разглядеть.

Она была уже на пороге, когда за спиной вдруг послышалось:

— Подожди.

Целестина замерла и обернулась.

— Пусть юная пани не думает, что я её за служанку держу, — сказала генеральша. — Но бывают дела, которые можно доверить только родственникам. Как сказал один серб, даже порченая кровь — не водица.

2

Целестина решила переодеться в свою гимназическую форму. Не стоит разгуливать по городу в траурном платье, особенно если траур, как все знали, был ненастоящим. Конечно, она сначала хотела выбрать одно из платьев, но остановилась на пусть плохой, но униформе.

В городе опять новая власть, опять будут задерживать всех подозрительных. А гимназистки подозрительными не бывают. Просто ещё одна девушка из смешанной гимназии имени Траугутта или женской, которая в соседнем квартале, решила завернуть в турецкую пекарню Рашкиса на улице Мицкевича за константинопольским хлебом.

Но на улице Мицкевича всё было как и раньше, словно никто и не захватывал город. В жёлтом, с синими куполами православном соборе святого Николая заговорили колокола.

На углу стоял красноармеец — настолько обычный, что Целестина заметила его только сейчас, — и читал оставшийся от немцев плакат, набранный кириллическими буквами. Услышав колокола, он торопливо огляделся, словно опасался, что его заметят. И только потом боязливо перекрестился на собор, куда уже стекались прихожане.

Целестина знала, что среди горожан сравнительно немного людей русской веры — намного меньше, чем католиков и евреев. А вот деревни вокруг города сплошь православные. Поэтому ей всегда было немного боязно ходить мимо собора — в его византийской лепнине и синих луковицах, украшенных золотыми звёздочками, было что-то неуловимо неправильное и еретическое. Каждый раз, проходя мимо него, она ускоряла шаг и почти бегом ныряла за тяжёлую дверь парадного входа гимназии.

Но сейчас уже было поздно, и, наоборот, из смешанной гимназии выходили первые ученики. Так что Целестина на всякий случай нырнула в заулок возле пекарни. Лучше пробираться по деревянным дощечкам между угольных сараев, чем выслушивать очередные искромётные шутки от одноклассниц.

На Домбровской она выбралась без приключений, даже туфли не запачкала. Там уже было попросторней, можно отдышаться и решить, что надо идти на квартал западнее, через площадь Пилсудского. Раввин мог быть и там.

Чем ближе к площади Пилсудского, тем больше Брест-над-Бугом становился Бриском, древнейшим из еврейских городов Кресов Всходних. Всего один квартал от женской гимназии — и вот она уже в самой богатой, северной, части еврейского района.

Здешние особняки были новомодные, в том же духе, что особняки колонии Нарутовича. А за их фасадами — кривые тенистые улочки гетто, где всегда пахнет чесноком и жареным луком.

Возле еврейского центра по эмиграции толпились мужчины в светлых шляпах. Безбородые, в костюмах по варшавской моде, они даже ругались на польском и, если бы не район и синагога, были бы неотличимы от поляков. Похоже, обеспеченные евреи решили, что раз немцы ушли, значит, можно делать то, что было давно пора. И надо успеть, пока снова не стало нельзя.

Целестина невольно вспомнила местную мужскую шутку, которую почему-то знают все гимназистки: что в Бресте-над-Бугом две православные церкви, два католических костела, две синагоги и два публичных дома — потому что один для богатых, а другой для бедных.

Конечно, если порыскать на границе с Киевкой, где гетто превращается в россыпь знакомых деревенского вида домов, можно наткнуться на ещё несколько мелких “божниц”. Но они не считаются, потому что совсем для бедных. Как не считаются и другие мелкие публичные дома.

Чуть дальше, перед домом негоцианта Лазаря Калинского, стояли ломовые лошади, запряжённые в грузовую повозку. Первый шкаф уже погрузили.

Целестина подошла ближе и увидела, что юная Хеня Калинская машет рукой из окна.

— Что угодно пани? — поинтересовалась наша героиня.

— Нам надо с твоей бабушкой поговорить, — Хеня на всякий случай сказала это по-французски — но с таким правильным польским прононсом, который и в Кракове редко услышишь. — У нас могут быть вещи, которые ей интересны.

— Она мне не совсем бабушка, — ответила Целестина. — А говорить ты можешь и со мной. Бабушка занята.

— Ах да, я забыла. Её же хоронили сегодня.

— А вы куда уезжаете? Тоже на кладбище?

— Нет. В Ковель, к родственникам.

— Вы там огурцы выращивать будете?

Хеня нахмурилась.

Тересполь, крошечный городок по ту сторону Буга, прямо напротив крепости, считался огуречной и капустной столицей Второй Речи Посполитой. Консервы из солёных огурцов и квашеной капусты вывозили даже в Америку — во всяком случае, об этом говорили рекламные проспекты в бакалейных лавках.

Капустой занималась семья Гас. А вот огурцами — как раз братья Калинские. Но теперь Тересполь оказался на другой, немецкой, стороне Буга. Даже Целестине было понятно, что с тереспольскими огурцами в этом году будет беда.

— Ты что, не понимаешь, — Хене явно не хватало французского, чтобы передать переполнявшие её чувства. — Мы для русских — буржуи. Они всё у нас отберут! Надо бежать, пока они про нас не вспомнили.

— Так Ковель тоже теперь под русскими будет, — предположила Целестина. — Или под немцами? Он же тоже Кресы Всходни. Значит, там должны быть русские.

— Не важно. Там они нас искать не будут. Будет время переждать, присмотреться.

— Скажи, а правда, что однажды команда корабля по пути в Америку вскрыла жестянку огурцов от Калинских, чтобы перекусить, — а оказалось, там не огурцы, а чистый спирт?

Хеня хмыкнула.

— Мы, Калинские, не продаём плохие товары, — отчеканила она. — А что у них там, в Америке, сухой закон — так это они сами его и приняли. Мы в их рекомендациях не нуждаемся. Огурцы у нас хорошие и сами по себе.

— Огурцы у вас и правда хорошие. Поэтому у вас и покупаем. Подскажешь, как найти раввина Соловейчика?

— В Большой Синагоге он. Где ему ещё быть?

— Мало ли. Сейчас все куда-то бегут и переезжают.

3

Синагога возле площади Пилсудского — это та, что для богатых. Шестиугольная, с арочными полукруглыми окнами и кирпичной оградой — она выглядит намного значительней, чем здание городского Совета на другой стороне улицы. Что не удивительно — ведь Совет не Управа Воеводства, он вообще почти ничего не решает.

А вот евреи значили для города очень много. Доходило до того, что при городском президенте-поляке обязательно служил вице-президент из местных евреев.

Кованые ворота были заперты, но за оградой синагоги ходили местные, о чём-то переговариваясь. Сторожа поблизости не было, так что Целестина решила никого не звать. Когда гимназистка ломится в синагогу — это всегда подозрительно.

Она обошла ограду с тыла и чуть не угодила в топкую лужу. Дальше, за лужей, был дом раввина — приземистая одноэтажная деревянная хата, совсем неотличимая от тех, в которых живут местные крестьяне.

Если Хеня ничего не перепутала, в дом стучать бесполезно. Сейчас Хацкел Соловейчик наверняка на втором этаже, в библиотеке — разбирает новые книги, которые принесли недавние беженцы.

Целестина отлично помнила, какое из окон выходит из библиотеки. Но из-за проклятой лужи ей всё равно пришлось помучаться, чтобы найти подходящее место, почти у самой воды.

Лишний раз оглянулась — прямо как тот русский солдат. Осторожность не помешает. На площади перед синагогой было людно, но сюда никто не смотрел.

Целестина достала из портфеля ножик и начертила возле ног круг, описала его квадратом и начертила по углам четыре буквы еврейского алфавита: Реш, Тав, Нун, Ламед. Потом чуть пригнула ноги, подпрыгнула — и, прежде чем успела вдохнуть, внезапный порыв ветра подхватил её, поднял в воздух, пронёс над оградой и одним махом усадил на подоконник того самого окна на втором этаже синагоги. И в нос тут же ударило запахом старых книг.

Прежде чем спрыгнуть в комнату, она бросила назад короткий взгляд. Надо было убедиться, что поднявшаяся пыль стёрла магический рисунок.

Старомодные полки из тёмной сосны стояли настолько тесно, что было трудно дышать. Раввин Хацкел Соловейчик сидел возле окна, на простом деревянном ящике, какими пользуется почта. Рядом был второй такой ящик, уже вскрытый, доверху наполненный рукописями.

Даже в доме он не снимал ритуальной фиолетовой шапочки.

Услышав шум, он поднял взгляд и возмущённо поморщился на Целестину сквозь пенсне в серебряной оправе.

Раввин Хацкел был молод. В аккуратно подстриженной бороде ещё только появились первые седые пряди. И уважали его не за возраст, а за знания.

— Юная пани опять безобразничает? — сурово произнёс он по-польски. — Зачем я юную пани только научил…

— Так быстрее и проще.

— Так быстрее и проще только потому, что не все так умеют! Представляешь, если все начнут в синагогу через верхние окна залетать, как голуби в голубятню?

— Это интересная идея, — согласилась Целестина. — А входные двери — замуровать. И сказать, что, когда придёт Мошиах, эти двери сами собой размуруются...

— Цудрейтер!

— Я вашего языка не знаю.

— Я о том, что рано или поздно тебя увидят. И хорошенько отшлёпают!

— А я о том, что принесла вам вот это.

Целестина разбиралась в Каббале недостаточно, чтобы узнать, что именно в бутылочке. Но судя по тому, как подскочил раввин, как долго он просматривал её на свет, как он побежал куда-то в недра синагоги и загремел там чем-то железным — бутылочка значила побольше, чем искусство прыгать на высоту второго этажа.

Наконец, раввин Хацкел вернулся. Его фиолетовая шапочка сбилась набок, в бороде запутался клок паутины, а в чёрных глазах плясали искорки безумия.

— Вот оно — то, чего не хватало. А вот это можешь отдать бабушке.

Только теперь Целестина заметила, что в руках у Соловейчика светлый мешочек, в каких продают семечки.

Она взяла мешочек, потрясла его, принюхалась. Но не рискнула развязывать и просто спросила:

— Что это?

— Ничего серьёзного. Просто красная земля. Остатки.

— Это удобрение?

— Это намёк. Она поймёт.

— С помощью этой земли можно летать ещё выше?

— Нет. Это просто краснозём, очень хороший. Но в каком-то смысле мы все из него сделаны… Скажи, твоя бабушка — она пока не говорила про книгу «Эвен А-Штия»?

— Нет.

— Плохо, очень плохо. Спроси у бабушки, спроси ещё раз. Если получится отыскать эту книгу, всё остальное больше не будет ничего значить… но я всё равно не верю, что её смогут найти.

Целестина помолчала, а потом спросила:

— А всё же — нет ли способа убрать эту лужу под окнами?

— Сейчас не время для того, чтобы искушать мироздание ради одной лужи.

— Но ведь лужу можно убрать и без помощи Каббалы!

— Сейчас есть дела поважнее. Пока ушли немцы, надо успеть, надо всё успеть, — раввин всё никак не мог сесть, крутился на одном месте и шарил руками, словно не мог понять, что именно ему нужно. — Да, пока вот что передай бабушке. Возчик Янкиэль Седельник. Знаешь его? Он живёт на Белостокской.

— Не знаю.

— Прости, я слишком забываю, что вы нас, евреев, не различаете.

— И я, и бабушка различаем важных людей и неважных, — ответила Целестина. — Если человек важный, как пан раввин или бабушка, — нам всё равно, кто его предки. А если человек неважный, как быдло какое-то, то нам тем более всё равно, кто его предки. Так что там с этим возчиком Седельником?

— Не важно. Он вообще похоронами в основном занимается. Просто передай бабушке, что я был вынужден перевезти то, что мы делаем. Товар спрятан достаточно далеко, чтобы никто не нашёл, и достаточно близко, чтобы мы могли проверять. А там — посмотрим. Запомнила? Вот и хорошо, — раввин улыбался. — Юная пани может идти. Но — умоляю! — не через окно!

— А как же мне выйти?

— Через главную лестницу и ворота. Как и положено порядочной гимназистке.

— Я думаю, люди внизу будут удивлены.

— Я думаю, людей внизу волнует, когда откроют выезд в Палестину.

— Я думаю, будет ещё лучше, если вы построите вторую лестницу или хотя бы осушите лужу, — напомнила Целестина. — С помощью красной земли или Каббалой — как вам удобней.

— Каббалист — всё равно что счетовод, — ответил раввин. — Через руки счетовода могут проходить огромные деньги, но он не может взять себе ни монетки. Если он возьмёт, а хозяин заметит — счетовода посадят в тюрьму. Через ум каббалиста тоже проходит великое могущество. Но стоит ему начать использовать эту силу для себя — наказание ему будет ещё страшнее. Потому что его Хозяин видит всё.

— Печально, когда столько сил и денег проходит мимо, — заметила Целестина.

— Печально то, что люди нашего времени не боятся кары и запускают руку в этот поток! — произнёс раввин Хацкел с горечью ветхозаветного пророка. — Многое из чудес техники, которую ты видишь вокруг, — результат этого воровства. А значит — людей нашего времени ждёт жестокая кара. Избежать её — теперь уже невозможно.

4

Домой Целестина возвращалась уже без опаски. Почему-то ей казалось, что, даже если у неё и есть враги, им ни к чему нападать, когда дела на сегодня уже сделаны. Она уже отпирала калитку, когда заметила, что Бзур-Верещака жестикулирует из круглого окна на втором этаже.

Целестина сразу догадалась, в чём дело. В доме были нежелательные гости. Значит, входить надо через дверь кухни, сбросить там туфли и тихо-тихо, в одних чулках, проскользнуть коридором и лестницей на второй этаж. Или, как вариант, нырнуть в каморку при кухне и подсмотреть через замаскированное книжным шкафом окошечко, о чём говорят в гостиной. Что Целестина и сделала.

Бабушка сидела к ней спиной. С каждым вдохом и выдохом она пульсировала, словно чёрная грозовая туча. А напротив, прямо по центру обзора, сидел Данилюк, пан директор гимназии. Тощий, с торчащими соломенными усами, в светло-сером костюме и полосатом галстуке. Было заметно, что обстановка в доме его угнетает. Пан директор, такой грозный в своём кабинете, сидел на краешке кресла, словно робкий коммивояжёр. Шляпу он положил на колени и нервно теребил длинными, жёлтыми от сигаретного дыма пальцами. И даже золотая цепочка его часов казалась теперь фальшивой.

— Пани генеральша, — повторял он, кажется, в тысячный раз, — ваша внучка и моя ученица...

— Юная пани мне не внучка!

— Прошу прощения…

— Целестина мне не внучка, а воспитанница! Неужели пан директор не понимает разницы!

— Разве воспитанница — не почти то же самое?

— Воспитанница — важнее! Очень часто жадные старики совсем не заботятся о внуках! Но невозможно не заботиться о том, кого ты воспитываешь!

Тут Целестина заметила, что бабушкин гроб так и не успели убрать на чердак. Он по-прежнему стоял на столе в гостиной. Рядом прислонена крышка с фамильным гербом.

— Вот именно, — пан директор даже поднял указательный палец, словно надеялся удержать на нём удачный момент, — и пани, как опекун, должна понимать, насколько важно образование в нашу эпоху Санации и Реконструкции. Но сегодня Целестины опять не было на занятиях!

Даже сквозь стену было слышно, что бабушка ворчит — одним животом, словно старая кошка. А ещё можно было заметить, как сильно ей хочется перетащить сюда её новомодный кальян.

— Ну, очевидно, что её не было в гимназии! Пан директор же видел мою записку!

— Да, видел. Разумеется, если есть уважительная причина...

— Разве похороны родственника и опекуна — недостаточно уважительная причина?

— Да, я согласен, но… ведь пани и есть этот родственник! И пани пишет её уже в пятый раз!

— И в шестой напишу.

— Но…

— Никаких «но»! Пан директор, вы же сами учите детей. Было ли у вас хоть раз, чтобы у кого-то из учеников всё получалось сразу и хорошо? Нет, так не бывает! Все и во всём ошибаются в первый, а многие и во второй раз. А я — не хочу, чтобы меня хоронили с ошибками! И хочу всё отработать, всё проверить. Пока ещё я жива!

— Согласен в этом, пани жива и проживёт ещё сотню лет. Вот почему мне представляется необязательным присутствие Целестины…

Старая Анна Констанция почти зарычала.

— Пан директор думает, что это так просто — вернуться из мёртвых? — цедила она. — Пан директор такое говорит только потому, что сам никогда не делал. Пусть пан директор попробует! Видит ли пан директор этот гроб! Это хороший гроб, большой, обжитой, сделанный под мой размер, а не размер пана директора. Пан директор изволит прилечь?

— Нет, прошу вас, нет…

— Так пусть пан директор не тратит моё время и идёт вон! Лучше пану директору самому подумать о своей жизни и смерти! Как бы пану директору самому не умереть по ошибке! Как бы пану директору самому не остаться без погребения!

Данилюк вскочил, пригладил волосы, хотел что-то сказать — но тут шляпа, про которую он успел забыть, свалилась и покатилась по полу. Он бросился вдогонку, однако в последний момент сам же её нечаянно и пнул. И шляпа укатилась под стол, где стоял гроб.

Пан директор так и крякнул от неожиданности. Какое-то время он стоял и смотрел на непокорный головной убор. Потом, наконец, набрался мужества и залез под стол, подхватил шляпу, нахлобучил на голову, чтобы не убежала, и попытался двинуться назад, но перепутал направление и даже налетел на ножку. Перепуганный ещё больше, он ползком выбрался с другой стороны стола, кое-как выпрямился и заковылял в прихожую. Целестина подумала, что если бы бабушка была совсем не в настроении, то пан директор гимназии полз бы на четвереньках до самой прихожей, а может быть, и до выхода из особняка.

Какое-то время в комнате не было слышно ничего, кроме старушечьего дыхания. Потом послышался голос старой Анны Констанции:

— Пани Целестина может выходить и умываться. Скоро ужин, а у юной пани уроки не сделаны…

3. Сопротивление

1

Цеся (именно так образуется уменьшительная форма от имени «Целестина» — и никак иначе!) родилась и выросла далеко отсюда, среди чёрных лесов Малой Польши. Но за первый учебный год она уже успела полюбить Брест-над-Бугом.

Сперва о путешествии в Полесское воеводство не шло и речи. Её собирались послать в краковскую гимназию, к каким-то дальним родственникам. Отец, человек прогрессивных до опасного взглядов, сказал на прощание, что гимназия поможет ей «вырваться из идиотизма деревенской жизни».

В краковской гимназии дело, однако, не заладилось. Не прошло и недели, как дождливым, ветреным вечером, одним из тех, в которые ночь наступает раньше времени, кто-то принялся стучать ногами в дверь особнячка Крашевских.

Это была Целестина, только что с вокзала. На шляпке сверкали капли дождя, в руках — всё те же чемодан и саквояж. Ручку саквояжа обвивал, словно змея, початый круг краковской колбасы.

— Цеся, ты чего вернулась? — только и спросил отец.

— Не буду там учиться!

— Тебе учителя не нравятся? Или одноклассницы?

— Обои там в квартире некрасивые, — ответила Целестина. — Разве можно учиться с такими обоями?

— Ну ты, Цеся, и фанарэбная пани, — заметил отец. — Разве можно так привередничать? А как же национальное объединение? Угроза большевиков…

— Вот именно, — согласилась Целестина. — Мало нам большевиков, так теперь ещё и обои!

И вот родители посовещались, подумали — и отправили её к пани Крашевской в Брест-над-Бугом. Старая генеральша тоже была родственницей, только по другой линии.

Сначала Цеся немного боялась — ведь город расположен поблизости от тех самых большевиков. Вдруг они тут по улицам, как волки, бегают… Оказалось — ничего подобного. Она быстро привыкла.

Большевиков вспоминали как анекдот. Да и мало кому их было вспоминать — за годы Великой Войны город обезлюдел, и его строили почти заново.

Крепость была окутана тайной, Целестина видела её только издали. Длинные красные стены казарм тянулись через всю линию горизонта.

На главной площади было куда интересней, она вполне могла бы достойно украсить какой-нибудь немецкий вольный город. А нарядных особняков, как в колонии Нарутовича, не найти даже в Варшаве.

От роскошной площади в обрамлении трёх административных районов расходились бульвары, переходя во вспученные улочки. Тамошние одноэтажные домики были похожи на сундуки, а внутри кварталов шелестели яблони палисадников. В этих домах, особенно ближе к гетто, было определённо что-то таинственное.

А если пойти дальше по Шоссейной, то буквально через пару кварталов железной дороги город вдруг превращался в типовую деревню с курицами в огородах и коровами, которые провожают тебя сонными глазами. Здешняя жизнь была непонятной, но какой-то очень простой и незагадочной — несмотря на то, что среди жителей еврейского квартала было немало знатоков Каббалы.

Гимназистке из колонии Нарутовича делать там было нечего. Так что Целестина была там только пару раз. В шести кварталах вокруг главной площади можно было отыскать всё, что нужно девице её лет: Городской сад, симпатичные лавочки и кинематограф.

Всё это было новым, свежим и уже немного таинственным. И за эту таинственность Целестина была готова простить городу всё: и лужи на дорогах, и коз в городском саду, и даже обязанность изучать на литературе поэзию Яна Кохановского.

Дома тоже было хорошо, хотя пани Анна Констанция наводила жути. Повар и горничная забавляли даже своими недостатками.

Единственной проблемой был восемнадцатилетний Андрусь, ещё один младший родственник старой генеральши. Этот невольный сводный брат порядочно раздражал.

2

Андрусь был высоким, тощим и неуклюжим, с овальной, коротко остриженной головой, которая больше походила на камень-голыш, обкатанный водой Северного моря. Он был из тех парней, которых бы исправила военная выправка. Но вместо этого он оканчивал смешанную гимназию имени Траугутта. Ту самую, где предстояло учиться Целестине. И был очень озабочен политикой.

Он так и не решил, чем заниматься после гимназии. Целыми днями сидел в своей комнате на втором этаже, прикуривал папиросы от зелёной лампы и рассчитывал по атласу возможные военные блоки.

За ужином разговор начинался с городских новостей. Но бабушка Анна Констанция знала, к чему идёт, и вовремя умолкала, чтобы молча жевать, слушать и наблюдать, как Андрусь доходит до белого каления.

Целестина так и не поняла, как она к этому относится.

Андрусь не понимал, как можно идти на службу. Или в училище. Или поехать куда-то, поступить в университет. Или пойти в армию. Или жениться. Или что угодно ещё. Неужели неясно? Когда сейчас в мире такое творится… Неужели хоть что-то имеет значение? Ведь в любой момент может начаться война, а то что похуже.

— Пан Андрусь — военнообязанный, — произносила в ответ старая генеральша, — и достаточно здоров, чтобы служить и погибнуть.

— Я знаю.

— А я — напомнила.

— Каждый из нас что-то должен делать в это время.

— Как сказал поэт, такие дети, как наш Андрусь, — тягота, а не награда, — отвечала Анна Констанция. И продолжала жевать.

Андрусь так и сидел над нетронутой тарелкой, сжимая ложку, словно это была рукоять сабли. Да только рубить было некого.

— Как пани думает, — вдруг спрашивал он, — мы сможем заключить союз с Германией и ударить по русским?

— А кто там сейчас канцлер? — бабушка щурилась. — Помню, он чернявый такой, а фамилия нелепая, всё время забываю.

— Гитлер! — с готовностью подсказал Андрусь.

Бабушка брезгливо поморщилась.

— Ну и фамилия... Еврей, что ли?

— Нет. Из австрийцев. Радикальный националист, считает нашего маршала Пилсудского своим учителем.

— Таких радикалов сейчас, — ответила генеральша, — как говна за баней.

С Целестиной у Андруся тоже были проблемы. Не то чтобы он ревновал её к вниманию старой генеральши. Пани Анна Констанция жила своей жизнью, и добиваться её внимания было бесполезно. Просто теперь у него было с кем спорить, кого травить, с кем бороться, кого защищать, когда она этого совсем не просит.

К тому же Целестина ходила с ним в одну и ту же гимназию — смешанную, имени Траугутта. Ту самую, напротив русской церкви с синими куполами, возле которой во время репетиции похорон поворачивал похоронный кортеж.

Первого сентября 1939 года Андрусь ждал с тревогой. Родители (они у него наверняка были) хотели знать его решение насчёт образования или карьеры. А никакого решения у него не было.

После ужина Андрусь разгуливал по комнате, размахивая руками, репетируя какие-то речи. Иногда он взмахивал руками и делал выпад — словно поражая невидимых врагов.

Видимо, со временем должен был случиться скандал. Целестина уже готовилась узнать, что у него за родители.

Но первого сентября Гитлер напал на Польшу и этим спас Андруся от скандала.

В гимназию Андрусь шёл молча. Щурился на небо — не летят ли там немецкие самолёты. Но в гимназии всё было по-прежнему, даже занятия не отменили. Одноклассники на переменах убеждали друг друга в скорой победе польского оружия.

Домой Андрусь вбежал раскрасневшийся и с газетой в руках, огромной, как скатерть для праздничного стола.

— Бабушка, видите? — кричал он, подпрыгивая на полу прихожей, где чёрные и белые квадратные плитки выстроились в шахматном порядке. — Вы посмотрите, что пишут… Я же говорил!..

— Пан много чего говорил, — отрезала генеральша.

— И оказался прав. А значит, надо…

— А значит, надо молчать.

— Почему молчать? Сейчас же самое время, чтобы настоящие патриоты...

— Сейчас самое время привыкать. Привыкать к молчанию. Это не у всех сразу получается.

— Что пани Анна Констанция говорит такое?..

— Учись молчать. За неправильные разговоры скоро будут убивать, — сообщила Анна Констанция и заковыляла к себе в кабинет.

Андрусь посмотрел ей вслед с уважением. Наверное, ему подумалось, что она могла застать восстание 1863 года.

Насчёт 1863-го можно было и поспорить — не девяносто же ей лет. Хотя от Анны Констанции можно ожидать чего угодно.

Бабушка точно застала Великую Войну. И обычному человеку уже этого будет достаточно. А тут генеральша Анна Констанция — с её связями, причудами и неуживчивым характером.

Андрусь попытался не подчиниться. У него ничего не вышло. Анна Констанция знала какую-то хитрость, которая заставляла его замолкать при её появлении — и лишь бессильно таращить глаза, пока изнутри, под униформой гимназиста, его распирают свежие международные новости.

Занятия в гимназии продолжались как ни в чём не бывало. Брест-над-Бугом пока не бомбили и о войне слышали только по радио.

3

На выходных сообщили о боях под Томашувом-Мазовецким и что польская армия стратегически отступает. Уже в понедельник на переменах шептались, что всех городских немцев арестуют и запрут в концлагерь. Но из этой затеи может ничего не выйти — ведь в жёлтой лютеранской кирхе, что неподалёку от площади, спрятано секретное оружие.

Вспомнили даже, что маршал Пилсудский был из лютеран. Неясно, что из этого следовало. Но этот факт почему-то казался всем очень важным.

После уроков Андрусь пошёл обыскивать кирху. Нельзя было допустить, чтобы секретное оружие попало в руки врага.

Надо сказать, что кирха сама по себе выглядит подозрительно. Построенная в функциональном стиле, она казалась сложенной из правильных параллелограммов, а формой напоминала большой жёлтый обелиск, установленный по неизвестному поводу.

Андрусь забрался внутрь через окно второго этажа, чтобы обнаружить: внутри пусто. Обшарив все углы, он попытался выйти через парадный вход, но оказалось, что там заперто.

Ну и ладно. Андрусь решил вернуться тем же путём, которым пришёл. Поднялся на второй этаж и уже там обнаружил, что за время его отсутствия окно бесследно исчезло.

— Эй, что за шутки! — возмутился Андрусь и принялся молотить кулаками туда, где, по его расчётам, было окно.

Возможно, тут была замешана лютеранская магия. Не зря среди лютеран столько алхимиков! А может быть, они сговорились с евреями из гетто и применили магию Каббалы?

Простейший вариант просто не пришёл ему в голову. Каббала и алхимия были ни при чём. Просто плотник, нанятый магистратом, пришёл к кирхе с приставной лестницей, чтобы не выяснять, где ключи, и заклеил окно фанерой для светомаскировки.

Фанера была самая обыкновенная. Такую легко пробить даже кулаком. Но Андрусь не смог — потому что перепутал направление и вместо окна молотил по деревянным перегородкам.

Со временем даже до него дошло, что это не помогает. И решил разрушить магию молитвой. Прочитал «Отче наш» (по-польски). Не помогло. Тогда затянул «Te Deum» на латыни. Ведь молитвы на латыни куда сильнее, ангелы берут их в производство вне очереди.

Но, похоже, не блиставший в хоре Андрусь фальшивил слишком сильно. Ангелы не услышали его молитв. Зато услышал проходивший мимо обыватель Кастрициан Базыка. Сперва он просто снял картуз и перекрестился. Пение и удары продолжались, как ни в чём не бывало. Тогда обыватель Кастрициан Базыка ускорил шаг — и тут же наткнулся на жандарма.

Перепуганный Кастрициан всё сразу и выложил. Так и так, из запертой лютеранской кирхи раздаются загадочные голоса. Возможно, сатанисты устроили там шабаш с целью подрыва духовных сил народов Второй Речи Посполитой.

Дело было серьёзное. Кирху оцепила полиция. Рядом прохаживались агенты контрразведки в одинаково серых штатских пальто. А из костёла, который был буквально в соседнем квартале, по ту сторону садовых зарослей, прибежал ксёндз Фабиан — чтобы нейтрализовать оккультную угрозу.

Когда на первый этаж ворвались неизвестные, Андрусь принял их за чертей и принялся отбиваться. В итоге, с подбитым глазом и уже без форменной фуражки, его запихнули в воронок и повезли в крепость, в гарнизонную тюрьму. Именно там польские власти содержали шпионов, сатанистов и слишком буйных депутатов парламента.

Он оказался недостаточно опасен, чтобы его держали в Бригитках, поэтому пришлось довольствоваться камерой в гарнизонной тюрьме. Андрусю там не понравилось. Сначала его посадили в одну камеру с депутатом поветового совета, который оказался коммунистом, и жутко бородатым мельником из-под Вильны — этот сидел по обвинению в колдовстве.

Сознательного гимназиста вызвали на допрос прямо посередине важного спора с соседями по поводу земельной реформы. А допрашивал незнакомый полковник, толстый, с отяжелевшими от пота усами и очень усталый от всей этой беготни.

— Зачем ты это устроил? — спросил полковник, даже не поднимая голову от бумаг.

— Я с чертями сражался, — ответил Андрусь. Потом спохватился и добавил: — Я думаю, это были красные черти.

— Почему красные.

— Ну, коммунистические.

Полковник жевал губами и по-прежнему не поднимал голову.

— Это было несвоевременно, — наконец произнёс он.

— Да, я знаю. Возможно, нам надо попытаться заключить с ними…

— Проваливай!

Выходить из крепости пришлось через Северные Ворота. Главные уже были к тому времени перекрыты допотопными лёгкими танками.

Над земляными валами синхронно взмывали лопаты. Гарнизон рыл окопы и пытался что-то минировать.

Экипажа арестованным не полагалось, поэтому от крепости до колонии Нарутовича Андрусь добирался пешком, через заросли и буераки уцелевшей полосы эспланады. Над головой медленно, как шмели, проплывали грузовые самолёты. Они делали полукруг и уходили на посадку за железную дорогу. Гимназист знал — там, возле Адамково, недавно расчистили временный военный аэродром.

Андрусь так на них засмотрелся, что и не заметил, как свалился в небольшой топкий прудик, неведомым образом возникший буквально в десятке шагов от стадиона имени Пилсудского.

Домой он пришёл ещё мокрым. И сразу, с порога, рассказал Целестине о самолётах — чтобы избежать лишних вопросов.

— Это штабные архивы перевозят, — ответила Целестина. Она узнала про архивы от бабушки. А откуда это знала бабушка — как обычно, было совершенно неизвестно.

— Видишь, как много значит наш город! — радовался Андрусь. — Штабные архивы куда попало не повезут.

— Угу, — отозвалась Целестина, — теперь, когда штабные архивы в городе, нас тоже будут бомбить.

4

Бомбардировщики видели с первых дней войны, но они пока бомбили только крепость. Не хотели тратить бомбы на жилую застройку, которая и так будет захвачена.

Однако в городе хватало и других тревожных событий. Уже на следующий день по гимназии объявили, что пан директор велел всем вместо третьего урока собраться на внутреннем дворе. И сразу стало ясно: дело серьёзное. На это указывала архитектура гимназии.

Тут надо сказать, что смешанная гимназия имени Траугутта построена в форме пустого квадрата, опоясанного коридорами на первом и втором этаже. Внутри квадрата — внутренний двор, а посередине двора — не менее квадратный домик административного корпуса. На первом этаже этого домика — канцелярия, а на втором — архив и кабинет директора.

Таким образом, огромная гимназия при желании просматривается насквозь прямо из кабинета пана директора. И переделать её в казарму или тюрьму, как это делали буры в Южной Африке, можно за один вечер.

Внутренний дворик — единственное помещение в гимназии, куда можно собрать всех и сказать им что-то очень важное. Точно так же, как на прогулочный дворик в тюрьме можно, если надо, собрать всех заключённых и что-нибудь им объявить. И вот что важно — таких собраний уже давно не было.

Как объяснили Целестине девочки из местных, последний раз так собирались года четыре назад, когда умер маршал Пилсудский. Но это был человек настолько большой государственной важности, что и подумать страшно. Все мальчишки почему-то до сих пор называли его Дедушкой или Комендантом и принимались размахивать руками, стоило кому-то упомянуть его обычное имя.

За годы существования гимназии дворик уже успел обрасти молодыми деревцами и какими-то кустами местной фауны, которых нет в учебнике биологии. Так что тем, кто был из младших классов, было куда спрятаться — на всякий случай.

Перед окнами кабинета директора был балкончик. Совсем маленький, так что многие сегодня заметили его в первый раз. Туда и вышел Данилюк — в костюме, с той самой шляпой в руке, которая пыталась от него убежать в особняке генеральши. Целестина чудом удержалась, чтобы не хихикнуть.

Пан директор засуетился и в конце концов положил шляпу обратно в кабинет. Даже здесь, на высоте второго этажа, он казался удивительно маленьким.

И он заговорил. Речь была в его обычном духе. Он читал её без бумаги, без подготовки и только на середине обнаружил, что не знает, как её закончить. Сначала он говорил о том, что сбылась самая страшная из фантазий любого мальчишки — их поколение стало свидетелями войны. Конечно, до нас была ещё Великая Война — но мы родились уже после неё и не знаем, что это такое.

Потом он начал взывать к теням прошлого — Мицкевичу и Словацкому. Совсем недавно у польской нации была лишь тень надежды на восстановление своего государства, разорванного между великими державами. И классики сравнивали поляков с двумя другими народами-изгнанниками — армянами и евреями, у которых нет своей страны и которых встретишь повсюду. (Окажись тут старая Анна Констанция, она бы припомнила и третий такой народ — цыган. Но, к счастью, бабушки тут не было).

И вот всего лишь два десятка лет назад возрождается Речь Посполита. Но враги не дремлют. И сегодня немцы, предположительно подстрекаемые коммунистами, нанесли ей предательский удар.

— Бей немцев! — крикнули где-то сзади. Но голос был слишком детским, чтобы ему кто-то ответил.

А Данилюк продолжал:

— Даже если немцы победят нашу армию, что, — как торопливо добавил пан директор, — совершенно невероятно, это не будет означать поражение народа. Польский народ всё равно сохранит свою культуру, язык и религию, как делал это много лет, лишённый государства. И гимназия вам в этом поможет. Какая бы власть ни установилась в городе, мы будем хранить верность нашему языку, нашей религии, нашим идеалам. Даже если это будут коммунисты, мы останемся поляками и не склонимся перед заразой интернационализма. Пусть нас давят — мы всегда останемся сами собой. Даже если мы потеряем танки и самолёты — сама верность польской идее станет нашим сопротивлением.

Сопротивление…

Целестина почувствовала себя дурно. Она прислушалась к себе, попыталась понять почему. И вдруг поняла — и это понимание пронзило её, словно ледяная игла. Ей полагалось испытывать воодушевление. Но испытать его не получалось. И дело не в том, что пан директор выступал плохо. Его речь воодушевляла. Целестина видела, как светлеют лица в соседних рядах, а над некоторыми головами (особенно у мальчиков) даже начали трещать и прыгать синие искры.

Она догадалась, что это от напряжения. Энергия искала выхода, а выйти ей было некуда.

Пан Данилюк очень много говорил о сопротивлении. Но ни слова — о том, как оно должно происходить. Как сопротивляться-то?

Целестина уже достаточно изучила город, чтобы понимать: сопротивления здесь не получится. Конечно, тут полно топких переулков, загадочных тупиков и таинственных домиков. В Бресте есть где затаиться, даже если на дом упадёт бомба. Но сам по себе город слишком невелик, чтобы по нему можно было легко убежать от облавы. Здесь достаточно поставить по жандарму на каждый перекрёсток — и всем, кто сопротивляется, останется только затаиться.

Куда безопасней сопротивляться из леса, как это делают благородные разбойники. Но наша героиня сомневалась, получится ли такое на этих Кресах — хотя лесов тут, конечно, хватало.

Целестина ни разу не путешествовала на восток дальше Бреста и очень приблизительно представляла себе Полесское воеводство. Поэтому могла только догадываться, где и как тут можно выживать, когда ты вне закона.

Всё родное, знакомое, польское заканчивалось для неё в восточном предместье, оно же деревня Киевка. Дальше были загадочные места с непривычными православными деревнями, руинами поместий времён поэта Мицкевича и бесконечными болотами с лохматой белой осокой.

Единственное, где-то там, среди болот, в Пинске, скрывался иезуитский коллегиум… Но ведь иезуиты тем и славятся, что куда угодно проберутся — и в Китай, и в Таиланд, и в Индию. Вот, даже до Пинска добрались.

Наверное, иезуиты и будут сопротивляться…

Целестина снова прислушалась к речи. Но про иезуитов пан директор так ничего и не сказал.

5

Немцы заняли город так легко и быстро, что комендант не успел даже объявить мобилизацию. В первый день пехота держала рубежи и многие верили, что из Тересполя подойдёт подкрепление. Но к вечеру оказалось, что госпиталь переполнен, а все двенадцать лёгких танков подбиты и годятся только на баррикады.

На второй день штурмовали всерьёз. Немецкие танки вошли в город с трёх сторон: одна колонна через грунтовку к северу от крепости, вторая — с северо-востока по шоссе между Граевкой и Адамково, мимо базы ассенизаторов, а третья — прямо по Шоссейной улице, с востока.

Вокзал и северные форты взяли уже к полудню, и немецкие мотоциклы показались на площади перед уже опустевшей администрацией. Потом до вечера разворачивали на эспланаде артиллерию и бомбили крепость с бомбардировщиков.

Следующие два дня крепость жила отдельно от города. Слышались взрывы, полыхали вспышки, похожие на зарницы. А в город просачивались мобилизованные из гарнизона, в штатской одежде не по размеру и с испугом в глазах. Они прятались в подвалах и ждали, чем всё закончится.

Закончилось всё предсказуемой капитуляцией. А жизнь почти не изменилась — потому что пока не успела.

Гимназия продолжала учить, как и раньше, — потому что других распоряжений не поступило. Сразу, когда затихли выстрелы, директор Данилюк отправился в управу. А потом, как только начали ходить поезда, он поехал в Варшаву, к наместнику, выяснять, что теперь можно, а чего нельзя. А без директора — разве можно хоть что-то менять в учебной программе?

Никого из городских немцев, несмотря на слухи, так и не арестовали. А вот про тех немцев, которые пришли, было и так ясно, что они могут арестовать кого угодно. Поэтому про эту армию пока не ходило даже слухов. Все жили в ужасе поражения, словно их по уши окунули в холодную воду.

Андрусь не сильно отличался от прочих. Он тоже ходил, как сомнамбула, на негнущихся ногах и говорил хрипло, как если бы его грудь была скована льдом.

Дома он тоже молчал.

Наконец, Целестина ухитрилась его поймать и спросить, что он думает.

— Война ещё не закончилась, — пробормотал он в ответ. — Ты же понимаешь, что война ещё не закончилась?!

— Я думаю, — предположила Целестина, — тебе лучше оставаться дома. Не нужно привлекать к себе подозрения!

— Нет. Нельзя! Как раз это и будет слишком подозрительно!

Целестина кивнула. Братик явно смыслил в стратегии и конспирации. Но всё равно не мог ничего сделать против врага.

Потом стало ясно, что всё уже кончено. Все уже знали, что наступление началось, и никто не знал, на какой из возможных границ оно закончится. На всякий случай готовились к худшему.

В среду вечером вернулся директор.

Надо сказать, что даже в смешанной гимназии имени Траугутта училась очень разная молодёжь. И она тоже расслоилась — как было расслоено всё тогдашнее общество. Были совсем гордые деятели, которые после занятий сразу шли домой — и этот дом был обычно на улице Пулавского, по соседству с особняком Целестины. Они считали, что им нечего делить с местным быдлом.

Другие (в основном девочки) чинно гуляли в городском саду под сонные импровизации духового оркестра. Они собирались изучать юриспруденцию или классические науки и очень часто ходили в кино и на концерты — потому что могли себе это позволить. Целестина относила себя к этим — и немножечко к первым, в зависимости от настроения.

Третьи собирались на вокзале. Девочек среди них почти не водилось. Они застёгивали пальто на все пуговицы, смолили коротенькие папироски и собирались учиться на инженера или железнодорожника.

Тогдашний вокзал был настоящим чудом техники — там горели электрические лампы, было отличное водяное отопление, имелось окошечко телеграфного отделения. А ещё был мост, и под мостом проезжали поезда. Можно было смотреть на них сверху вниз, вдыхать копоть и думать, что когда-нибудь такой вот поезд увезёт тебя прочь отсюда в совсем другой, удивительный, мир, где найдётся место твоим способностям.

Где отдыхали четвёртые, которых не принимали даже в компанию на вокзале, — не знал никто. Наверное, подобно первым, они почти не выходили из дома, потому что им приходилось усердно учиться. Или воровали по ночам бельё, чтобы заплатить за учёбу.

Сложно сказать, кто из них был лучше. В каждом слое было что-то хорошее.

Директор вернулся поздно, когда город уже был под коммунистами. И те, кто собирался на вокзале, оказались первыми, кто его увидел.

6

Уже было темно. Вокзал полыхал десятками дуговых ламп, а на перроне и рельсах уже лежали ночные длинные тени.

Пан директор гимназии соскочил с грузового поезда — на лбу угольный след, левый рукав пиджака оторван — и зашагал по перрону, покачиваясь, как сомнамбула.

Когда пан Данилюк проходил под очередным фонарём, его опознал Юлиан Шкательберг — тот самый, белобрысый, который мечтал проектировать танки и уже придумал оригинальную конструкцию с тремя дулами.

— А, дети, — директор натужно улыбнулся. — Всё вы замечаете, дети…

И он, хромая, отправился домой — через железнодорожный мост. Ступеньки преодолеть было непросто, и иногда ему приходилось опускаться на четвереньках.

Он жил рядом, через улицу от гимназии, и добрался до дома своим ходом.

Наутро он появился снова в гимназии — умытый, причёсанный, с разглаженными усами и в новом светло-сером костюме. И объявил второй сбор — опять во дворе.

Среди перепуганных уже второй сменой власти гимназистов поползли новые слухи. Даже Юлиан Шкательберг не мог сказать, как ухитрился пан директор добраться до Бреста-над-Бугом из немецкой зоны оккупации. Не иначе — прорвался на новом, сверхзасекреченном танке. А значит, он что-то знает.

А ещё говорили, что директор разыскал в Краковском гетто шифры колдуна Твардовского. Именно с их помощью и будет проходить то самое тайное обучение.

И вот объявили второе собрание. Такое же, как первое.

Целестине было неуютно. Это слишком походило на повторяющийся сон, который того и гляди свернёт на новую дорогу и станет кошмаром.

Пан директор вышел на тот самый балкончик. Но костюм теперь был другой, и от этого стало ещё неуютней.

— Дети, — начал он, — милые дети… Мы много пережили! Мы много увидели! Рядом с нами была война. И нам невероятно повезло, что она едва нас затронула. Можете быть спокойны — война закончилась! Война больше вас не коснётся!

Целестина быстренько оглядела собравшихся. Ученики во дворике были те же. Война не успела по ним пройтись, среди собравшихся не было даже раненых. Но они тоже стали другими. Уже никто не искрился энтузиазмом.

И ещё одно отличие. Кто-то был наверху, следил за ними с крыши. Целестина не успела его разглядеть как следует. Стоило ей поднять взгляд — и незнакомец пропал. Но кто-то определённо следил за собранием с крыши. И раньше этого человека там не было.

А Данилюк продолжал. Он был настолько возбуждён, что не заметил бы человека на крыше, даже если бы тот спикировал ему на балкончик.

Казалось, речь захватила пана директора настолько, что он даже не обращал внимания на своих подопечных.

— Был сложный период. Сменялась власть. Казалось, мы станем немцами. Сейчас ясно, что этого не будет. Немцы признают своими только австрийцев — у них даже территориальное деление теперь немецкое. Польшей сейчас управляет оккупационная администрация. Продлится это, я думаю, долго.

Пан Данилюк перевёл дыхание.

— Теперь нас освободила русская армия. Это нормально. Я ещё застал времена, когда Брест был частью империи российских царей — и одной из лучших её частей! Первые бульвары, городской сад, железнодорожный узел — всё здесь появилось при царях. И вот мы снова вернулись под власть русских. И это не русские империалисты, которые сейчас водят парижские такси, а коммунисты, которые поклялись защищать интересы народа. Пусть те из вас, кто происходит из украинской, польской или даже еврейской семьи, не тревожатся — коммунисты не различают национальности. И русский, и латыш, и грузин, и еврей — каждый может стать членом Коммунистической партии и бороться за права трудящихся. А уничтожают они только врагов. Последние дни показали — у нас в городе, к счастью, достаточно коммунистов. Уничтожать у нас некого. Но многим жителям, особенно вашего возраста, будет полезно изучить теорию и записаться в пионерскую организацию. Чтобы стать ещё лучшими коммунистами и бороться за освобождение всего трудящегося человечества.

Гимназисты переглядывались. Но возражать никто не рискнул.

— И помните — у коммунистов обширный опыт подпольной работы. Что бы с вами ни случилось, куда бы вас ни забросила судьба и кто бы ни пришёл на вашу землю — мы будем продолжать учиться и жить так, как учит нас партия. В подполье, в изгнании и в любых обстоятельствах — мы и партия придём вам на помощь, свяжем вас, как невидимая сеть, которая объединяет всех трудящихся мира, весь угнетённый рабочий класс. Мы — с вами! Я — с вами!

«Беда, — подумала Целестина. — А нас он спросил, хотим ли мы быть с ним? Такой как влезет на плечи — так и будет на тебе до самой могилы кататься».

И тут же устыдилась своих мыслей. Понятно же, что пан директор не собирался издеваться над своими учениками. Данилюк верил в то, что говорил. Он определённо решил, что раз пришли коммунисты — всем надо быть за коммунистов, а поступать иначе — значит идти против истории.

А директор всё говорил и говорил:

— С сегодняшнего дня и до уточнения военно-политического положения уроки Закона Божьего в гимназии имени товарища Траугутта отменяются. Вместо них будут уроки политинформации. Прошу готовиться к ним строго по новейшим газетам... коммунистического направления. Эти газеты теперь стали легальными. Списки вам зачитают.

7

В полночь Целестина открыла глаза и поняла, что уже не уснёт. В доме происходило что-то важное. Он не видела в темноте, и звуки ночи из сада и города были самые обычные. Но Целестина чувствовала кожей — происходит что-то важное. И она должна была узнать что.

Девушка открыла дверь, выглянула из комнаты. На всём втором этаже — тишина. Только внизу, под перилами, проступило алое зарево.

Целестина шагнула ближе и увидела, что прямо в прихожей горят четыре канделябра лучших свечей, расставленных по квадрату. В середине этого квадрата стояло широкое просторное кресло. В нём сидела старая Анна Констанция с безукоризненно прямой спиной, словно королева на троне. Перед ней на небольшом столике — трубка, кисет с табаком и тот самый мешочек с красной землёй из синагоги.

А напротив неё, среди пляшущих по коридору теней, стоял Андрусь, похожий на провинившегося младшеклассника, и в чём-то пытался её убедить. Но при этом был одет в осеннюю гимназическую шинель с тёплым воротником, а у его ног на паркете стоял дорожный чемодан. Это придавало словам двоюродного брата определённый вес.

— Они всё, всё запретят, вот увидите, — говорил Андрусь. — Эти интернационалисты этого и хотят — уничтожить и унизить наши национальные флаги и символы. Теперь не просто флаг не поднимешь — теперь даже мак рисовать нельзя.

— Может, оно и к лучшему. Из маков делают опиум.

— Но не из красных.

— Можно и из красных. Только получится меньше.

— Бабушка, поймите, мы должны как-то сопротивляться.

— А что говорит по этому поводу ваш Шкательберг?

Андрусь смутился.

— При чём здесь Шкательберг? Шкательберг — полный болван, от него ничего полезного не дождёшься... Откуда вы вообще про него знаете?

— Потому и спрашиваю, что ничего про него не знаю, — очень спокойно ответила бабушка. — Если бы знала — не спрашивала.

— Шкательберг не помощник. Нам нужны надёжные люди.

— Такие люди как золото. Всем нужны, и потому встречаются редко.

— Так вот, пока коммунисты не переманили всех таких людей на свою сторону, нам и нужно создавать сопротивление! Чтобы они к нам шли, а не куда-нибудь в Испанию ехали.

— Тебе придётся подождать до конца войны. Или хотя бы до конца моих исследований.

— Но мы не можем ждать! Если я буду ждать — начнут без меня.

— Что начнут?

— Сопротивление!

— Что-то я не видела никакого сопротивления, — заметила Анна Констанция, — когда русские вошли в город. Похоже, я была для них единственной помехой.

— Потому что люди пока испуганы, не понимают, что делают.

— А я была всё равно что мёртвой, — парировала бабушка. — И всё равно их почти остановила. Так что не хочу слышать про этих «испуганных». Раз они ничего не могут — так их и называй. Тоже мне — «испуганные».

Андрусь склонил голову. Кажется, впервые за весь разговор он задумался, о чём говорит. А потом опять заговорил — быстро-быстро.

— Да, сопротивления пока нет. Но это сопротивление можно быстро создать. В городе полно настоящих польских патриотов. Да чего там — в гимназии их полно.

— Если бы в городе хватало польских патриотов, — сурово заметила старая Анна Констанция, — правительству бы не пришлось завозить в воеводство чиновников с запада и гимназисток из Малой Польши. Брест-над-Бугом — город, основанный русскими. Русские построили эту крепость. И теперь русские сюда возвращаются.

— Я что-то не помню.

— Ты не помнишь, а я помню.

— Но ведь Брест-над-Бугом исторически польский город! У нас исторически большинство жителей — католики, если евреев не считать.

— Эти католики в городе живут «исторически», — пани Анна Констанция нарочно выделила это нелепое слово, — а вот польской эта земля стала чудом. И мы даже знаем, что это было за чудо. Брестчина стала «нашей» только после чуда на Висле. Но и чудо на Висле случилось только потому, что большевики пошли дальше, чем собирались. Они слишком сильно хотели разжечь всемирную революцию. Им предлагали остановиться на линии Кресов Всходних, они были почти согласны. Они просто пошли дальше, потому что верили в другое чудо — Революцию для всего мира.

— А сейчас что будет? — Андрусь явно не был готов обсуждать чудеса.

— Ничего. Нового чуда не произойдёт — ни на Висле, ни где-то ещё. Против возможности новых чудес говорят все приметы и оракулы.

— Но наша армия…

— ...Которой больше не существует.

— Но мы… смогли же сделать это чудо двадцать лет назад!

— Смогли. Но чудеса потому и чудесны, что приходят случайно и никак от людей не зависят.

Андрусь снова замолк, словно увяз в непривычно сложном разговоре. Потом заговорил снова:

— Но в гимназии у меня нет никакого будущего. А ещё — в гимназии знают о моих убеждениях. Я не могу здесь больше оставаться!

— Очень скоро не смогут и другие, — отметила бабушка, затягиваясь из дарёного кальяна. — Но сбежать на Тересполь у них уже не получится.

— А вы?

— А мне и сейчас хорошо.

Андрусь взялся за ручку чемодана.

— Я всё равно ухожу, — сказал юноша, уже ставший Целестине вместо брата. — Я всё решил. Ещё раньше. Ещё до разговора.

— Поступай как знаешь, — ответила старуха, снова затягиваясь кальяном. — Я тебе не школьный принципал. Я не собираюсь тебя здесь удерживать. Но и идти за тобой не собираюсь.

Андрусь кивнул, прижал к себе чемодан, словно любимую кошку, и выбежал через парадную дверь. Стук получился на удивление обыденным.

Через какое-то время его шаги затихли в ночи. А старая хозяйка продолжала сидеть среди канделябров.

Старуха потянулась за ближней свечой. Внимательно оглядела её, словно это был экзотический овощ. И только потом сунула свечу пламенем вниз в мешок с красной землёй. Мешок выдохнул сизым дымом.

— Не могу я с вами. Нужно ещё много сделать, — Анна Констанция помолчала и добавила: — Чтобы открылась широкая дорога…

Она протянула руку в горловину мешка и сгребла там что-то в кулак. Потом вытянула руку вперёд и тряхнула её разок. Потом ещё раз.

Она ещё раз тряхнула кулаком и разжала пальцы. На морщинистой ладони лежал свежий, словно только что сорванный, цветок алого мака.

4. Как Цеся училась летать

1

Без Андруся в особняке сделалось на удивление пусто. Целестина могла бы и заскучать, если бы сразу за его исчезновением не последовал целый ворох событий.

Особняк генеральши Крашевской и без Андруся был странным местом. Целестина заметила это сразу.

Человек, который привык к квартирам в многоэтажных домах, мог сперва обмануться и принять его за ещё один особняк в колонии Нарутовича. Но Целестина росла в двухэтажном доме — только этот дом был деревенским и, что важнее, самым обычным. С загадками, но без странностей. Так что уже с первого дня, ещё до того, как столкнулась со странным, она поняла: особняк генеральши Крашевской — особенный.

Все знают, что большие особняки кажутся снаружи очень большими — а когда попадаешь внутрь (что мало кому удаётся), то оказывается, что внутри всё те же коридоры и комнатки, что и в квартирах многоквартирных домов. Этих коридоров и комнат не очень много, и все довольно тесные.

Но особняк генеральши был устроен хитрее. Укрытый садом, он казался снаружи не очень большим. Но уже на чёрно-белых, в шахматном порядке, плитках прихожей ты начинал чувствовать, что попал в необычное место. Сразу понимаешь, что в этом доме много тайн. И тебе никогда не узнать все из них.

Да, комнаты и коридоры не очень велики. И кажутся ещё меньше, потому что заставлены мебелью из тяжёлого узорчатого дерева. Целестина знает, что дому не больше двух десятков лет, — но мебель всё равно ухитрилась состариться.

Даже сейчас, прожив в особняке почти год, Целестина не могла сказать, сколько именно в нём комнат и для чего служит каждая. И ещё что-то могло скрываться в тёмных углах тех комнат, что были вроде бы ей знакомы.

Даже собственная спальня немного смущала. Кровать была нормальной, даже без балдахина. А вот стол для занятий — из жёлтого ореха, с дубовыми накладками в виде рычащих львов. Львы были исполнены настолько виртуозно, что Целестине первое время было боязно за него садиться. За таким важным столом было впору подписывать мирный договор, а не делать уроки.

А прямо напротив кровати стоял огромный платяной шкаф из морёного дуба, роскошный и мрачный, как жук. Было больно даже думать, как непросто затащить эдакую громадину на второй этаж.

Шкаф с лёгкостью проглотил всю одежду Целестины и даже кое-что из её личных вещей. В его нафталиновых недрах не нашлось ничего таинственного. Но стоило Целестине лечь в кровать — и начинало казаться, что шкаф смотрит на неё, насмешливо и свысока. И продолжал глядеть, пока она не засыпала.

Но даже во сне шкаф не переставал на неё пялиться. Иногда Целестине снилось, что она заблудилась в лесу, долго блуждала и наконец выходила на опушку — но вместо деревни вдали или кого-нибудь из местных грибников её встречал тот самый шкаф. Наполовину увязший в земле, он стоял посреди поля с полуоткрытой дверкой.

Однажды он проплыл мимо неё по морю, суровый и значительный. А в одном сне на тему гимназии шкаф даже ухитрился проникнуть в историю польской литературы.

Ей предстояло написать сочинение о ранних годах Адама Мицкевича, до отъезда классика за границу. Листая во сне биографию великого поэта, Целестина узнала, что шкаф из её спальни прежде стоял в гостиной усадьбы Мицкевичей. Когда одному из трёх братьев чего-то хотелось, он забирался в шкаф и начинал тукаться головой. Эхо разносилось по всему деревянному дому, и домашние спешили на выручку.

Со временем шкаф пропал. В пропаже обвинили юную горничную. Горничная, вся красная, устроила истерику и убежала из поместья, не желая мириться с подобными обвинениями. Сейчас мир знает эту горничную как Марию Складовскую-Кюри.

Уже этого было достаточно для сочинения. Но потом по сюжету сна Целестина отправилась на учёбу. И по дороге в гимназию её ждал ещё один сюрприз.

Возле православной церкви святого Николая, которая напротив гимназии, стоял смутно знакомый человек в длинном чёрном пальто и с необычайно отросшими чёрными кудрями. Человеку было где-то лет сорок, но в голубых глазах по-прежнему прыгали юные молнии.

Целестина узнала его только потому, что готовилась к сочинению и успела увидеть много портретов.

— Пан… Мицкевич? — только и смогла выдавить гимназистка.

— Да, это я, — классик повернул к ней уже тронутое старостью, но по-прежнему худое и одухотворённое лицо с костлявым, длинным носом. — Вы представляете, ваш город привёл меня в поэтическое настроение. Под впечатлением от этого храма я сочинил целую балладу. Она называется «Вампир». Пани желает послушать?

К сожалению, на этом месте Целестина проснулась, и неизвестная баллада Мицкевича «Вампир» так и осталась утраченной для потомков.

Оно и понятно. Кто в наше время может знать наверняка, что именно происходит у него за шкафом?

2

Ещё с улицы Целестина заметила, что на втором этаже бабушкиного особняка есть два круглых окна. Как оказалось, они располагались прямо напротив лестницы. Снаружи окна казались самыми обыкновенными — обычная рама, обычные стёкла. А круглыми их сделали, чтобы добавить особняку арт-нуво.

Но однажды Целестина обнаружила, что с этими окнами не всё чисто. Она поднималась к себе после ужина, когда вдруг заметила, что в правом окне что-то движется.

Целестина присмотрелась. Кто-то шёл по коньку одного из двухэтажных домов на другой стороне улицы Люблинской унии. Чёрный силуэт удивительно чётко выделялся на фоне светлого летнего неба. Раз — и с лёгкостью перемахнул на соседнюю крышу. Простой человек так бы не смог.

Целестина вглядывалась во все глаза, прижавшись к стеклу носом. Но незнакомец уже уходил из поля зрения.

Девушка кинулась к соседнему окну — ничего. На том же самом месте — только чёрные силуэты крыш и равнодушное ночное небо.

Может быть, спрыгнул на землю или затаился? А может, его можно было увидеть только в окно круглой формы? А может, это не человек, а призрак? Конечно, на призрака из английского романа он не похож. Но мало ли какие бывают призраки? Особенно здесь, на болотах. И, надо сказать, этот призрак показался ей очень милым.

С переполненной подобными размышлениями головой Целестина отправилась в спальню и очнулась только в тот момент, когда налетела всем телом на тот самый шкаф. Поджимая ноги под одеяло, она всё-таки приняла решение. Целестина решила спросить у бабушки.

Бабушка приходилась ей достаточно близкой роднёй, чтобы у них была одна фамилия, и достаточно дальней, чтобы до переезда Целестина ни разу про неё не слышала.

Генеральша Крашевская была достаточно образованна, чтобы знать разгадку. И достаточно умна, чтобы не выспрашивать и не болтать лишнего.

3

На завтрак был омлет, начинённый луком, обжаренными кабачками, кусочками колбасы на исполинской чугунной сковороде и посыпанный местным, «литвинским» сыром.

— Ты знаешь правила сервировки? — вдруг спросила бабушка.

— Ну… — Целестина читала пару романов из жизни высшего общества. — Красное вино — к мясу, белое — к рыбе!

— А к яичницам?

— Не знаю…

— К яичницам — шампанское!

И действительно, Бзур-Верещака уже вносил ведёрко с тёмной бутылкой, обложенной льдом.

Холодильники тогда были великой редкостью. Практически никому из обычных людей они были не по карману. Генеральша Крашевская, пожалуй, могла себе его позволить — но у неё и в мыслях не было захламлять кухню подобной «новомодной дурницей».

Целестина подумала, что вкус, наверное, должен получиться очень специфическим. Но ей никто не предлагал и её мнения никто не спрашивал. Поэтому она решила подождать. А после первого бокала — решилась спросить:

— Бабушка, скажите, а у нас в городе есть призраки?

Пани генеральша нахмурилась. Но вилка с куском омлета продолжала движение.

— Должны быть, — ответила Анна Констанция. — В городе, говоришь?.. Скорее, они в крепости будут. Там и старый город был, и монастыри. Его перенесли сюда, когда крепость строили.

— Этот был в городе. Я видела его через круглое окно на втором этаже. Он шёл по крыше на той стороне улицы. Но когда я смотрела через другое окно, его уже не было.

— Да, через круглые окна всегда видишь больше. Именно поэтому окна обычно делают в виде прямоугольников. Нечего быдлу куда попало смотреть!

— А поэты живут на чердаках, потому что там окно круглое? — осведомилась Целестина.

— Да, возможно. Ты думаешь, этот призрак — поэт?

— Не знаю. Я просто его увидела. Скажите, что с этим мне делать?

— Никому про это не говори, — приказала генеральша.

Это было настолько неожиданно, что Целестина невольно оглядела своих соседей по столу. Она ещё не привыкла к слугам, и ей казалось: она говорит всё равно что на публике.

— Вы думаете, девочки будут надо мной смеяться? — спросила она.

Бабушка отправила в рот очередной кусок яичницы. Прожевала, запила шампанским.

— Мне нет дела до твоих девочек, — произнесла Анна Констанция, — почти так же, как им нет дела до меня. Я уверена, что ты что-то видела. Что — предстоит узнать. Но сейчас такая эпоха, когда даже нам с тобой лучше не видеть того, что видеть не положено. Пойдут слухи. Доложат в комендатуру. Вызовут на допрос. Будут спрашивать: что за призрака ты видела? Не тот ли это призрак, который, по мнению партии, бродит по Европе — хотя эта шутка с бородой ещё больше, чем у самого товарища Энгельса… Ну и подумай: зачем тебе это надо? Призраки похожи на звёзды — их наблюдают долго, внимательно и в ночной тишине. Вот что я об этом думаю.

— Но что если я его больше не увижу.

— А зачем тебе так уж его видеть? — осведомилась генеральша. — Он тебе что — понравился? Обычно люди стараются держаться подальше от призраков. Если ты, конечно, сама не полутруп.

Целестина ощутила, что у неё предательски вспыхнули щёки.

— Ну… интересно же, — только и смогла выдавить девушка.

— Соглашусь, интересно, — вилка бабушки уже подцепила очередной кусок омлета. — И я тебе помогу.

4

Обедали, как положено, в столовой, на хрустящей скатерти и сверкающими серебряными ложками. Только уселись — и мордатый, с лихими шляхетскими усами на красном от кухонного жара лице Алесь Бзур-Верещака уже вносит суп-крупник, рубленые котлеты и немыслимо длинные огурцы на закуску.

Конечно, хозяйство Крашевских было слишком невелико, чтобы содержать отдельного повара. Даже если никто из домашних не желал готовить, хватило бы и обычно приходящей кухарки, чтобы накормить всех слуг. Её хватило бы даже, чтобы приготовить на всех гостей в тот знаменательный день, когда пани генеральше будут нужны уже настоящие похороны.

Но генеральша Крашевская жила по-старинному, денег не считала и умирать не спешила. К тому же, повар её развлекал.

Целестине тоже было с ним весело. Его кухня ей тоже нравилась — это было куда вкусней, чем у родителей. Ей немного нравилось даже его ворчание.

А ещё ей понравилось происшествие этой зимы. Бзур-Верещака узнал от мясника, что в ресторане «Белая Русь» повар использует эстонский разрыхлитель, нарезает мясо вдоль волокон и стряпает ещё какую-то несуразицу, а называет это «народной кухней». Возмущённый кухмистер вспомнил, что он потомок литвинских рыцарей, и немедленно отправился в этот вертеп кулинарного разврата. Прошествовал через банкетный зал (посетители решили, что это этнографическая постановка), вошёл на кухню и потребовал к себе самого главного повара. Потому что этот повар — неправ!

...Но никакого главного повара там не оказалось. Вместо него были помощники, которые и объяснили, что главный повар на кухне упразднён. Каждый готовит теперь сам, как привык и как бог на душу положит. Чтобы получилась настоящая народная кухня.

— Это вы у красных этому научились? — сурово спросил Бзур-Верещака.

— Нет, сами придумали. Никто не жаловался пока.

Домой потомок литвинских рыцарей вернулся понурый, и даже его знаменитые усы обвисли.

— Теперь уже на кухне большевизм, — возмущался он за столом ближайшего ужина.

— В каком смысле? — спросила Целестина. — Там вся еда теперь красная?

— Там вся еда теперь партийная! — говорил он. — А это похлеще, чем проверка на кошерность. Никакого начальства, одни советы. Ты просто не понимаешь, насколько важна для большевиков — партия! Партия из большевиков состоит, и она же за них всё решает. Вообще, наш век — это век партий. Это страшно, конечно. Непонятно, с кем бороться, кто виноват. Партия решила — всё, будет делать, и никак ты этот холодец ползучий не остановишь. Она тянет к тебе руки, и, сколько их ни руби, голову не отрубишь. Просто не власть, а холодец! И в этом холодце кто угодно завязнет. Ох, горе нам, что с ними будет. Понаставят фабрик-кухонь и пустят нас всех на гуляш!

— Может быть, они так защищаются? — предположила Целестина, невольно косясь на бабушку.

Пани генеральша смотрела всё так же невозмутимо, без тени испуга — но было заметно, что она стремится не пропустить ни слова в рассуждениях шляхетного повара.

— Раз у партии нет головы — то ей и отрубить нечего, — продолжила Целестина. — Хитрая стратегия, очень эффективная, — на этом месте у неё в памяти всплыли воспоминания с урока истории. — Коммунисты научились, я думаю, у казаков. Казаки тоже нарочно гетманов из разных семей выбирали, чтобы с правящей династией никто не мог ни расправиться, ни породниться.

— А если они сюда придут? — продолжал возмущаться Бзур-Верещака. — В наш дом, на мою кухню. Да, если они сюда придут… то никто и не заметит! Сделают вид, — в его голосе уже звенели слезы, — что ничего не случилось. Будут есть что дают!

И вот неделю назад в город вошли немцы. Велели сохранять порядок. И порядок был — горожане ели то, что дают.

Когда Бзур-Верещака понял, что его пророчество сбылось, он схватился за голову — но это тоже не помогло.

А потом сбылась и вторая часть пророчества — пришли большевики. И теперь у Бзур-Верещаки был ещё один повод для ворчания и мрачных прогнозов.

— Кончат они нас, вот увидите, — бормотал он, расставляя тарелки. — Скажут, что нечего в красивых домах жить. Это, скажут, раздражает всех рабочих лесопильного завода.

Старая генеральша вместо ответа повернулась к внучке.

— Твой призрак больше не появлялся? — спросила она.

— Нет, — Целестина дула на суповую ложку. — Я думаю, призраки только ночью приходят.

— Призраки — они разные, — со знанием дела произнесла генеральша, а потом показала, чтобы ей подали ещё вишнёвой настойки. Пока сверкающий хрустальный графин путешествовал над столом, она повернулась к Целестине и спросила: — Так что там с твоими призраками?

Девушка нахмурилась.

— Ну, я его раньше видела, — произнесла она, — а теперь не вижу. Собственно, всё. Наверное, если он и появляется, то в то время, когда я не смотрю.

— Призраки просто так не приходят, — сказала бабушка. — Завтра я научу тебя, как можно его поймать.

5

Как ни странно, но молчать о призраке оказалось почти так же интересно, как было бы о нём говорить. Так что тот учебный день стал одним из самых примечательных за все годы в гимназии. Настолько странный день, что она даже не запомнила, о чём говорили на уроках.

К тому же, Цеся увидела призрака только мельком. Так что рассказывать пока было толком нечего, а сочинять не хотелось. Почему-то сочинять о призраке — казалось неуважением к бабушке.

К тому же, Цеся увидела призрака только мельком. Так что рассказывать пока было толком нечего, а сочинять не хотелось. Почему-то сочинять о призраке — казалось неуважением к бабушке.

Когда Целестина вернулась домой, дом был погружён в полумрак, а за закрытыми дверями лаборатории слышалось бульканье. Казалось, работает насос, огромный и невидимый.

Но когда Целестина вошла, никакого насоса там не было. Бабушка, как и прежде, сидела на своём кресле с распахнутым фолиантом на коленях и, прикрыв веки, посасывала кальян. От фолианта почему-то пахло сухими апельсиновыми корками.

Целестина замерла, вглядываясь в лицо генеральши, жёлтое и морщинистое, как старинный пергамент. Гимназистка уже готова была подниматься к себе в спальню, но тут старуха подняла веки и посмотрела прямо на неё зелёными, удивительно молодыми глазами.

— Так-так-так, Цеся, — произнесла Анна Констанция, карабкаясь из кресла, — так-так. Идём, Цеся.

Бабушка выпрямилась. Фолиант грохнулся на пол и захлопнулся. Старая генеральша даже не посмотрела в его сторону. Она заковыляла, проклиная отёкшие ноги, к вешалке для шляп, взяла трость, огромную широкополую шляпу и какую-то шаль.

— Идём, идём, — говорила она.

— Куда, бабушка? — спросила Целестина.

— Ты будешь учиться летать.

Девушка последовала за ней.

Навстречу вдруг в полумраке попался Бзур-Верещака — в парадном фраке, с бантом и пахнущий бергамотом. Надо сказать, в этом наряде повар и правда выглядел достойным своих шляхетных предков. И он явно торопился куда-то в город.

Целестина смутилась. Юная гимназистка как-то и не задумывалась, что у слуг бывают свои тайны и личная жизнь.

Но Анна Констанция даже не замедлила шаг.

— Что скажет пан повар? — бросила она мимоходом.

— В народе говорят: «что старый, что малый», — ответил шляхетный повар Бзур-Верещака. — Вот смотрю на вас и думаю: к женщинам это тоже подходит…

Целестина и бабушка вышли в сырой ночной сад. Какая-то невидимая ночная птица гукала в яблонях у них за спиной. А в двухэтажных деревянных домах на той стороне уже спали. Только справа горело над домами жёлтое зарево неспящей Дабровской, где аптеки, кондитерские и кино. Казалось, полупрозрачный занавес из жёлтого тюля разрезал ночной Брест пополам.

Было прохладно — куда прохладней, чем ещё несколько минут назад, когда Целестина шла домой из гимназии. Холод пришёл, пока она была в доме. Девушка зябко повела плечами.

Мимо прошмыгнул, лязгнув калиткой, Бзур-Верещака. Он явно старался ничего не заметить.

— Хорошая шаль? — спросила генеральша.

— Да. Тёплая. Спасибо. Жалко, такие выходят из моды. Шаль сейчас носят только дома — а дома и так тепло.

— Дома и по ночам можно носить что угодно, — назидательно произнесла бабушка. — В таких местах мода отправляется на покой.

Целестина улыбнулась.

— Буду знать — и стану одеваться дома, как мне нравится.

— Как по мне, так хоть голой ходи, — главное, чтобы гостей не перепугала. Они у нас все офицеры да чиновники, только и умеют, что беспорядки обнаруживать.

— А слуги?

— А слуги и не к такому привыкли… Эту шаль я шила сама, — бабушка дёрнула за край, — зашила в неё многие буквы. Хорошая штука получилась, и выглядит очень обычно.

— Буквы? — Целестина решила, что она что-то не так расслышала.

— Да. Буквы. Теперь тебе больше не нужно будет рисовать на земле квадратики, чтобы взлететь.

— Вот как... — Целестина тоже погладила рукой край шали. Шаль была такой тёплой — и такой обычной. И где-то между стежками в ней прятались буквы еврейского алфавита.

— Давай, взлетай, — бабушка отступила на шаг, словно освобождала взлётную полосу.

— Я… не умею.

— Вот и пробуй. Пока не научишься.

Целестина сделала несколько шагов и попыталась подпрыгнуть. Но только звонко стукнула подошвами о дорожку.

После прыжков из квадрата это было непривычно. Квадрат выталкивал тебя прямо в прыжок, как огромная невидимая пружина. Вся сложность была в том, чтобы правильно приземлиться.

А шаль пыталась поддержать, как вода держит пловца. Целестина ощутила поддержку — но её всё равно тянуло на дно. Придётся привыкать заново.

Сначала девушка попыталась лечь на шаль, словно на ковёр-самолёт. Та пружинила, но всё равно опускалась.

Наконец Целестина догадалась вскарабкаться на столб у калитки. Здесь, на метр выше от земли, шаль давала куда более сильную тягу.

Выпрямилась, взмахнула руками, удерживая равновесие. Прыгнула — и легко перемахнула на соседний столбик калитки.

— Ура! — прошептала Целестина. Очень тихо, чтобы соседей не разбудить.

Потом она прыгнула в сад — и легко, по изящной дуге, перелетела на яблоню. Это оказалось не сложнее, чем прыгать через ручей по камням. Конечно, всегда рискуешь сорваться и упасть. Но и на мокрых камнях тоже можно поскользнуться и рухнуть в холодную воду, которая утащит чёрт знает куда...

На яблоне было безопасней. Только высота ощущалась немного боязно. И под ногами не было надёжной опоры — только две хрупкие веточки.

Но Целестине всё равно хотелось запрыгнуть на дом. Черепичная крыша так и манила. Но сначала надо было освоить перелёт на карниз под вторым этажом. Девушка плотнее укуталась в спасительную шаль, прикинула, как окажется как раз возле того самого круглого окна, — оттолкнулась...

...И рухнула прямиком в жалобно застонавший шиповник.

— Если нужно спикировать, — назидательно произнесла бабушка, — раскидывай руки вместе с шалью в стороны. Будь как летучая мышь.

— Угу, — отозвалась из зарослей исцарапанная Цеся.

— Видела на фотографиях парашют? — продолжала бабушка, уже шаркая на пороге. — Когда пикируешь, шаль работает точно так же. Такие штуки ещё мастер Леонардо делал. Только у него они были бумажные и пирамидальные…

Цеся, пошатываясь, выбралась на дорожку. К счастью, зашитые в ткань буквы не пострадали. Свежие царапины уже саднили, но шаль поддерживала даже на ходу, и о них можно было забыть. Казалось, Цесю обхватили и ведут тёплые, заботливые, невидимые руки.

6

Целестина делала успехи.

Уже на следующий вечер она легко взмывала на крышу дома, пикировала на забор и даже ухитрялась лавировать между стволами яблонь.

Бабушка взирала с земли — сурово, но с одобрением.

Наконец девушка сделала особенно ловкий вираж и опустилась на мощёную дорожку.

— Только не вздумай на банк залетать, — сурово сказала бабушка. — Там ночью сидит сторож. Подумает, что грабители, застрелит тебя — а мне потом отвечать.

— Я одного не пойму, — Целестина пыталась удержаться на ветке, размахивая шалью, как крыльями, пока не догадалась попросту покрепче ухватиться за ствол, — почему, если магия — это так просто, ей не учат у нас в гимназии? Да мы бы с одними такими шалями могли бы войну выиграть.

— Со времён пана Твардовского, — ответила генеральша, — трудами отцов-иезуитов искусство магии потерпело на земле Речи Посполитой великий ущерб и поруху. Это у немцев даже в наше время действуют Лузентак и другие маги. Даже для самых неспособных есть Аненербе, где их кормят и выдают бумагу с чернилами. А нас, во Второй Речи Посполитой, — тьфу! Эти пни варшавского болота думали, что воевать вместо них будут усы маршала Пилсудского… Ты давай, полетай немного — а потом за уроки. Видишь, уже совсем темно становится.

Целестина вскарабкалась на тот самый левый столбик калитки, с которого начинала прошлый полёт.

Со временем она научится взлетать и с дорожки. Разбежаться — и лететь! Но пока нужен запас.

Карабкаясь, она подумала, что сможет увидеть даже трубу легендарного крематория, что на Граевке. Но быстро отбросила эту мысль. Даже тем, кто не летал по ночам, будет совершенно ясно: обзор на Граевку полностью закроют четырёхэтажные дома на Косцюшко, мимо которых она ходит в гимназию. Город сильно вырос с тех пор, когда эта труба была самой высокой его точкой. Многоэтажные доходные дома со скруглёнными балконами по углам обступали вокзал, как просители обступают приёмную министра.

Ну и ладно! Там, в по-прежнему одноэтажной и деревянной Граевке, всё равно смотреть не на что. На деревенские домики она может и просто из окна полюбоваться.

Первый прыжок, как и раньше, был над калиткой. Потом, по малой дуге, на другую сторону калитки. Перелёт на яблоню. Вскарабкалась на верхние сильные ветки. Лёгким движением перелетела на тот самый парапет.

Перелететь туда оказалось куда проще, чем на нём удержаться, так что пришлось перемахнуть обратно на яблоню. И, чуть развернув шаль, взмыла на крышу особняка.

На крыше оказалось очень удобно. Черепица держалась превосходно, и она приземлилась совершенно бесшумно. Видимо, генеральша позаботилась об удобстве полётов ещё в те незапамятные времена, когда строился особняк.

Ночной воздух овевал вспотевшее лицо и пьянил, как шампанское. Целестина вскарабкалась на конёк и огляделась.

Здание банка на другой стороне улицы Пулавского выглядело по-прежнему неприступной сумеречной громадиной. А вот вид на колонию имени Нарутовича был необычным, и можно было бы посмотреть на пёстрое разнообразие домиков — если бы сумерки уже не размазали все краски и контуры.

Целестина чуть расправила шаль и ловко спикировала на ограду соседнего дома, где жила семья пана Леппера. Ограда тоже оказалась удобной, а вот крыша смущала. Едва ли Лепперы заботились о тех, кто прыгает и летает.

Генеральша продолжала наблюдать за воспитанницей. Анна Констанция не говорила ни слова. Значит, всё шло как надо.

Целестина прыгнула снова, по-прежнему не сворачивая шаль. Шаль прекрасно держала её на лету. Девушка с лёгкостью перемахнула особняк, где Лепперы как раз отходили ко сну, и оказалась почти на площади.

Только тут она сообразила, что выбрала не то направление. Дальше была открытая площадь перед Воеводством. За ней — всё те же деревенского вида домики.

Она ещё не летала так далеко. И не была уверена, что дома на той стороне готовы к её приземлению. Это не металлическая ограда и не кирпичная синагога. Налетит на такую вот крышу — и проломит доски, а то и полдома снесёт к чёртовой бабушке…

Но Целестина недолго терзалась сомнениями, потому что на той стороне, где дома были деревянные и одноэтажные, что-то двигалось. Кто-то сперва посмотрел на неё с той стороны, пытаясь скрыться за кронами яблонь, похожих на сизые облака.

Целестина пригляделась. Потом набралась смелости, выпрямилась и помахала незнакомцу рукой. Тот, наверное, дёрнулся, а потом пополз.

Сперва Целестина подумала, что незнакомец ползёт на конёк крыши, чтобы помахать ей в ответ с самого высокого места. Но в следующее мгновение он одним прыжком перемахнул на соседний дом — по уже знакомой ей траектории.

Никаких сомнений. Это был призрак! Тот самый призрак!

Она снова его поймала!

Настоящий восторг!

Но этот восторг был пропитан ощутимой горечью. Да, это был призрак. Но она так и не узнала о нём больше…

Что же делать?

Прыгать ли через площадь?

Готова ли она прыгнуть через площадь?

А пока гимназистка размышляла и прикидывала, сжимая пальцами волшебную шаль, силуэт уже скользнул по крыше — едва заметный, как ласочка на крупе лошади. Снова толчок — и призрак одним прыжком исчез в переулках между гимназией и ликёроводочным заводом.

Этот холмистый пятачок с непонятными кирпичными домиками назывался Лупаши. Цеся училась рядом, но всё равно не могла понять, как он устроен и куда ведут все эти косые переулки, которые вдруг упирались в косые заборы.

А теперь там стало на одну тайну больше.

— Ты человек! — кричала Целестина ему вслед. — Ты не призрак, это — человек!.. Просто по крышам бегаешь!

...Как если бы кто-то, кроме ненастоящего призрака, мог её слышать.

К особняку она шагала пешком, обернувшись той самой шалью.

Генеральша стояла всё там же, у входа, похожая со стороны на валун, поросший седым мхом.

Задыхаясь от волнения, Целестина смогла сказать только:

— Я его видела! Видела!

— Угу, — отозвалась пани генеральша. — Как я и думала.

— Бабушка, кто он?

— Не знаю, — был ответ.

— Вот как... — Целестина потупила глаза.

— Но зато теперь я уверена, — продолжала старая генеральша, — что вы ещё не раз увидитесь.

5. Масоны и шептуньи старого Бреста-над-Бугом

1

Вопрос пришёл к ней на последнем повороте лестницы, когда спускалась к завтраку. Вопрос был неожиданным. Цеся прежде никогда о таком и не задумывалась. Видимо, на неё повлияли вечерние полёты, и голова заработала по-другому. И этот вопрос пронзил её, как шпага дуэлянта. Он был настолько важен, что от него было трудно дышать.

Чего там! Он был настолько важен, что его совершенно невозможно было задать даже за завтраком.

«Прилипни язык к гортани моей», — как говорили древние псалмопевцы. Целестина помнила эту фразу из уроков священной истории. Но только в то утро поняла по-настоящему, что это такое. Язык прилип к гортани настолько, что она с трудом глотала. И даже не смогла запомнить, что подавали на завтрак.

Уже потом, когда все встали и пора было идти в гимназию, Целестина не выдержала и побежала в коридор вслед за бабушкой.

Генеральша уже шагала к себе, как всегда погружённая в свои таинственные размышления. Целестина так разогналась, что чуть на неё не налетела.

— Что случилась, Цеся?

Целестина набрала побольше воздуха и буквально выдохнула вопрос:

— Скажите, бабушка, а кто наши враги?

— Война уже второй месяц идёт, — ответила генеральша. — Сначала немцы против нас, а теперь вот немцы против англичан и французов. Русские тоже что-то делают.

— Это все знают. Я про другое.

— Если интересно и хочешь узнать больше, можешь почитать об этом в газетах. Сейчас каждый щелкопёр знатоком военного дела заделался, даже и непонятно, как мы с такими Баториями и Собесскими от журналистики войну проиграли. Я тут тебе, прости, не помощник. Сама знаешь, я не разбираюсь в большой политике.

— Нет. Меня волнуют враги, у которых есть наши… возможности.

— Какие возможности?

— Например, летать.

— Наши военные тоже летают, — заметила старая генеральша, — от Варшавы до самого Адамково. И что — далеко улетели.

— Я говорю о том, что умеете вы. И теперь немного умею я.

— А… — бабушка почти улыбнулась. — Ты про тайну?

— Ну… да, — Целестина ощутила, как на щеках появился румянец.

Это слово казалось таким очевидным. Но почему-то Целестина так до него и не додумалась.

— Тайна — это знание, — произнесла генеральша, — особенное знание, не такое, как в учебниках.

— Да.

— Так чего ты боишься?

— Мало ли в чьи руки попадёт эта тайна.

Седые брови снова съехались на переносице. Видимо, этот вопрос оказался сложен и для старой Анны Констанции.

Она думала над ним напряжённо и сурово, словно над математической задачей, ответа у которой может и не быть. И наконец заговорила.

— Ты сама видишь, что тайна устроена сложно, — начала генеральша, — настолько сложно, что про это можно говорить хоть в ресторане. Всё равно в ресторане едят, а не слушают… Этим тайна похожа на другие сложные вещи. Например, на теорию относительности этого… Эйнштейна. Или на гидродинамику.

— Так и есть, — согласилась Целестина. — Но должны быть и другие... кто ею владеет.

— Есть и другие. Это неизбежно.

— И не все из них — добрые люди.

— Сложно быть добрым, когда в руке — меч.

— Как вы думаете, есть ли союзы, которые могут хотеть нас извести? Какие-нибудь масоны? Или коммунисты? Или иезуиты?

— С костёлом у нас всё хорошо, — ответила бабушка. — Отец Фабиан, конечно, не одобряет мои похороны. Видимо, жить собирается вечно. Но то, что мы делаем, — это наука. Просто очень древняя. Костёл больше не против науки.

— А коммунисты?

— А у коммунистов со знатоками тайн туго — слишком много быдла в партию напринимали.

— Я только одно пока поняла, — сказала Целестина, — что знание тайны не делает человека хорошим. Человек, вооружённый тайной, может быть и герой, и злодей. И если это злодей — то никому ничего не сделаешь.

— Власть никого не делает лучше, — ответила бабушка, — это ты можешь узнать на уроках истории. Так что иди в гимназию смело. Врагов там нет, кроме преподавателей.

2

Идти в гимназию было немного боязно. Почему-то казалось, что того и гляди из переулка или из-за колонн особняка выскочит масон или кто-то из его прислужников.

Но улица Мицкевича выглядела так же, как и в прошлую осень. Город словно и не заметил, как пришли коммунисты.

Единственное отличие — на потемневших стенах домов горели белые листочки плакатов. Это шли выборы в Народное собрание Западной Белоруссии.

В гимназии эта новость вызвала лёгкий переполох — голосовать имели право вообще все жители от восемнадцати лет, а в выпускных классах были такие. Разумеется, каждый был уверен, что его голос имеет историческое значение и что, к сожалению, все остальные сейчас такого наголосуют…

А тощая и высокая, похожая на вешалку староста Данута Бердич сообщила по большому секрету, что какие-то анархисты решили взорвать динамитом в день выборов несколько избирательных участков. И именно поэтому на выборы важно пойти всем. Выборы очень важны! Участки маловажных выборов анархисты взрывать не будут!

— А откуда у нас в городе анархисты? — удивилась Целестина. — Тут же два шага от гимназии — и уже деревня. Где же им прятаться?

— Но анархисты очень коварны!

— А, так это деревенские анархисты? Эти, как их — батьки Махно…

— Города Кресов Всходних тоже теперь развиваются! — ответила Данута и даже подняла свой длинный палец, похожий на голую осеннюю берёзу. Так что даже те, кто ничего не понял, могли убедиться — староста сказала важную вещь и её теперь не переубедить.

— Но зачем тогда ходить на выборы! Это же опасно!

— Ходить на выборы нужно, — повторила Данута. — И они всё равно не смогут взорвать все участки. Они могут взорвать один участок, два, три, несколько. А мы — не можем допустить, чтобы какие-то анархисты помешали нам сделать наш выбор! Их всё равно потом поймают, после выборов.

— А можно сделать так, чтобы их сперва поймали?

— Этого я не знаю, — честно ответила Данута. — Пан директор ничего про это не говорил. Думаю, нам это знать вообще не положено.

Но в жёлтом особняке царил прежний порядок. Генеральша не сказала ни слова по поводу этого невиданного собрания. Но все почему-то и так знали, что голосовать она не собирается. И никто из домашних тоже голосовать не пойдёт — даже если избирательный участок будет прямо у них, на первом этаже в столовой.

Целестина была в доме самой новенькой и поэтому не сдержалась. После ужина, в коридоре, когда генеральша уже плыла величаво в свои покои, девочка осмелилась спросить, почему бабушка не пойдёт и не проголосует.

— Зачем мне это? — спросила бабушка. — Чтобы, когда сменится власть, меня тоже повесили?

— За что?

— За то, что помогала установить враждебное государство.

— А разве мы и так в безопасности? — настаивала Целестина, сама удивляясь невесть откуда появившейся смелости. — Вы же вдова генерала Крашевского. Генерал — он же служит… ну, государству.

— Не просто государству, а Второй Речи Посполитой, — напомнила генеральша. — Государству, которого уже нет.

— Но особняк-то у нас есть до сих пор! Они не могут его не заметить.

— Да, мы богаты, — произнесла бабушка. — В этом есть плюсы, в этом есть минусы. Но тот, кто собирает голоса, — становится ещё и знаменитым. И вот в этом — никаких плюсов! Только минусы! А минусов нам не нужно!

3

На следующий день дорога до гимназии далась ей легче. Наверное, масоны попрятались, испугавшись предвыборной суеты.

Когда прозвенели на первую перемену, Целестина осталась над раскрытой чистой тетрадью. Она размышляла так яростно, что даже, забыв о приличиях, принялась грызть карандаш.

За последние дни она узнала слишком много. И чувствовала, что если не начнёт записывать эти знания, то скоро окончательно в них запутается.

Видимо, так и появились первые магические книги — колдуны были вынуждены записывать то, что было им открыто, иначе сошли бы с ума и так и не поднялись по лестнице мастерства.

У бабушки наверняка тоже были свои магические книги, а может, и дневник. Хотя генеральша Анна Констанция была настолько удивительна, что могла бы обходиться без них.

Но Целестине пока было далеко до бабушки. Поэтому надо было записывать.

Но с чего начать?

Может быть, просто с самого начала? С того момента, как она оказалась в городе? До этого она думала, что ведьмы уцелели только в сказках.

Итак, начнём:

«Я прибыла в Бресте-над-Бугом мокрым и мрачным осенним вечером. С собой у меня был только чемодан одежды, сумочка с документами и початый круг краковской колбасы».

Целестина перечитала написанное и решительно вычеркнула. Это было правдой. Но никак не относилось к тайне. Надо было записывать как-то по-другому.

Может быть, просто записывать всё, что имеет отношение к городским тайнам? Не сплошным текстом, а отдельными заметками, как в словаре?

Целестина снова взяла карандаш. Подумала, с чего может начать. И решила, что в этом деле можно начинать с чего угодно. Это же её магическая тетрадь, ей и разбираться.

Поэтому она начала с самой простой магии, базовой, простонародной.

«Даже самые образованные жители Бреста-над-Бугом верят в могущество местных бабок-шептуний и готовы лечить у них в том числе и глазные болезни.

Искусство этих народных целительниц, как мне кажется, невелико, и они нигде ему специально не учатся. Но доверие местных жителей, даже из польских переселенцев, заменяет им всякое образование.

Лида Левончикова из моего класса рассказывала, что, когда её семья переехала из Лодзи, здесь ещё ничего толком не было построено и им пришлось жить в гостинице, что на углу возле Сада. Отец прямо оттуда ходил на службу, и никто не знал, достанется ли ему особняк в одной из колоний. Сама Лида была совсем маленькой, болела и ничего толком не помнит.

Измученные неопределённостью, её родители отправились куда-то в Тельмы, к бабке-шептунье по имени Магдалена Ковердяк. Баба Магдалена сказала, что всё будет хорошо — и особняк дадут, и Лида поправится, и будут в семье прибыток и счастье. Так и сбылось.

Уверена, к ним обращались родители и других обитателей нашей школы.

Бабки-шептуньи пока не публикуют своих объявлений в газетах. Их рекламирует молва, рано или поздно слух доходит даже до чиновников-переселенцев.

Но сейчас пришли советские войска, и, возможно, народному колдовству дадут ход и в газетах.

Самые знаменитые бабки-шептуньи Бреста-над-Бугом (от Левончиковой):

баба Гриша с Граевки

баба Роза из Шпановичей

Магдалена Ковердяк из Тельм

Мартыновна, с улицы Зелёной (Киевка, за мостом)

Сигизмундовна, с улицы Серой (а это где?)

Евреи местным шептуньям не доверяют. Обитатели гетто считают себя образованными и поэтому полагаются на Каббалу как инструмент более надёжный, проверенный веками, кошерный. Но про городских каббалистов мало кто знает, даже в гетто».

На этом можно было остановиться. Про каббалистов она напишет в другом разделе. И Цеся ещё не решила, стоит ли вписывать туда реальные имена каббалистов, вроде раввина Соловейчика. Ведь её записи могли попасть в руки врагам иудейской магии и помочь им нанести удар. Так что записи про каббалистов придётся шифровать. Это имена шептуний можно писать без опаски — они военного значения не имеют. А ещё их и так знает весь город.

Целестина ещё прочитала написанное. Что-то подсказало, что зачёркивать это не надо. Хотя особых тайн в тексте не было, но для начала годился. Она всё равно пишет для себя.

Целестина не любила шептуний и не искала с ними встреч. После всего, что она видела, Цеся и сама могла бы напророчить что угодно.

В конце концов, предсказательница из Бреста-над-Бугом ничем не рискует. Её, в отличие от библейских пророков, не будут пилить пилой на площади перед Управой Воеводства или кидать в печь огненную, если пророчество окажется неверным… или верным, но неприятным.

И поэтому она добавила:

«Сами по себе шептуньи образованному человеку неинтересны. Они либо бормочут непонятное, либо обещают человеку то, что он и сам бы себе хотел. Своему ремеслу ни у кого толком не учатся и к подлинным тайнам никак не причастны. Потому и не могут быть помощниками в магической науке».

Ей хотелось ещё что-нибудь дописать. Но зазвонил звонок, и Цеся решила всё оставить как было.

Даже думать о шептуньях уже не хотелось. Они умели слишком мало, чтобы быть интересными.

И тут Целестина поняла, что искусство доступно только богатым или упорным — да и для них нет гарантий. А народу приходится идти на поклон к тем, кто всё-таки смог овладеть.

Или довольствоваться такими вот промыслами.

6. Сложно быть добрым, когда в руке — меч

1

Ребята из младшего класса играли во дворике за гимназией. Игра была незнакомая: они где-то раздобыли диск из белого картона и кидали его друг другу по правилам, которые знали только они.

Целестина не знала правил этой игры. Она не могла понять даже, где какая команда. Но почему-то ей нравилось наблюдать за ними. Стоя у окна коридора, он чувствовала себя высоким гостем, который пришёл на игру, потому что положено.

Сами дети её не интересовали — они были слишком маленькими, и их проблемы тоже были ещё детскими. А вот игра завораживала. Когда-нибудь она попадётся на глаза американцу. И американец найдёт способ построить на ней многомиллионный бизнес. А пока в неё просто играют.

Деревянные подошвы мальчишек так и щёлкали по шестиугольным плиткам. В городе было много этой плитки, отлитой из чёрной базальтовой породы. Такой плиткой мостили даже парадную улицу Люблинской Унии. В городе эти шестиугольники звали «пинская костка», но в доме генеральши Крашевской подобное название было запрещено. Полагалось называть плитку как положено, трилинкой — в честь изобретателя, инженера Трилинского.

Картонный диск скользил над трилинкой, словно летательный аппарат из далёкого будущего.

Уроки закончились, по бульвару Мицкевича потянулась хмурая толпа в школьной форме. Но игра продолжалась, и Целестина продолжала смотреть.

2

Что-то изменилось в ритме игры. Возникла какая-то угроза. Её пока никто не заметил, но…

Они были одного возраста с теми, кто кидал диск, и вполне могли бы здесь учиться. Но их потрёпанная, поношенная одежда и свирепые, грязные лица определённо не годились для гимназии.

По ребятам, что подошли, было сразу видно, что живут они рядом, в Лупашах. В гимназию им вход закрыт, чтобы чего-нибудь не стащили, — хотя ходили слухи, что при коммунистах наступит такое равенство, что возьмутся даже за Лупаши.

А пока их учила улица. И топкие заулки Лупашей воспитали в них отборную шпану. А может быть, и наоборот — только такие, как они, и могли построить и заселить Лупаши. На мощёных и правильных центральных улицах дежурят жандармы, там в обносках не погуляешь.

Да, Лупаши были местом почти проклятым. Эти кособокие домики начинались в одном квартале от гимназии, но казались пришельцами из другого мира. Подобно Киевке, Граевке и Шпановичам, это была ещё одна деревня, которую медленно пожирал Брест-над-Бугом, — но было сложно понять, кто были крестьяне, которым пришла бы в голову фантазия поселиться в таком бестолковом месте.

Если и была здесь деревня, то только в три дома. Потому что слишком много на этой полосе вдоль железной дороги, от гимназии до католического кладбища, было каких-то непонятных холмов, впадин, остатков невысохших болот, одичавших зарослей когда-то фруктовых садов, деревянных сараев непонятного назначения. Железная дорога добавила чёрные столбы телеграфной линии и кирпичные пакгаузы. Но место было определённо проклятое. Столбы стояли вкривь и вкось, а многие из пакгаузов к тому времени уже лишились дверей и всего, что было внутри.

Где-то в этом беспорядке можно было набрести на один-другой перекошенный деревянный дом, подпёртый жердями, чтобы не развалился. В таких вот домах и вырастали лупашинские. Улиц здесь нет, потому что такому месту ни к чему улицы. Здешние жители если и работают, то только совсем рядом на ликёроводочном, чтобы далеко не ходить.

Есть что сказать и об их культуре. В отличие от учителя Миклашевича, лупашинская молодёжь была открыта всем языкам и обычаям — русским, польским, иудейским, даже украинским. Но брала из них только ругательства и болевые приёмы.

«Сейчас будет драка», — подумала Целестина. Но ошиблась.

Белый диск прочертил сложную ломаную линию и вдруг оказался как раз возле выхода из переулка. Низкорослый вихрастый блондин пустил его на другую сторону — пока диск планировал, один из лупашинских, долговязый и в кепке с дыркой, шагнул вперёд и перехватил диск. Посмотрел на него и не обнаружил ничего интересного.

А потом одним махом зашвырнул диск куда-то за глухую кирпичную стену ликёроводочного завода. Белый край мигнул — и пропал.

Гимназисты только и смогли, что проводить его взглядами.

— Всё, пацаны, — произнёс лупашинский. — Конец игры!

...Сложно быть добрым, когда в руке меч. Или хотя бы чужое имущество.

3

Повисло молчание.

Лупашинские только переглянулись. Похоже, такая наглость стала сюрпризом для них самих. Но отступить они уже не могли.

Две группки стояли друг против друга. Но всё равно не решались на драку. Одни были в форме гимназистов, вспотевшие и на своём дворе. Другие были одеты как попало, у них за спиной чужие, слишком чистые улицы. Но отступить они уже не могли.

И Целестина поняла, что сейчас — её выход.

Тяжелая рама нырнула вверх. На Целестину дохнуло сырым холодом. Она поднялась и решительно шагнула на подоконник, набрасывая на плечи ту самую шаль.

— Эй! — крикнула она, так что и те, и другие подняли головы.

Теперь надо было заставить их забыть о том, что их разделило. Не навсегда. Просто на нужное время. Она оттолкнулась от подоконника и легко перелетела на стену ликёроводочного. Потом начала карабкаться вверх, опираясь на шаль, как на страховочный батут. Она уже достаточно овладела шалью, чтобы делать такие трюки. Да, с такой шалью можно не только летать, но и с удовольствием забираться куда угодно. Пожалуй, она могла бы работать в цирке или каскадёром в кино. А может быть, даже бороться с преступностью. Хотя нет — бороться с преступностью слишком опасно.

Диск застрял между цехом и приземистым складом с окнами, закрытыми фанерой. В цеху горели лампы и кипела работа. Ликёры и водку производили при любой власти. А диск был всё такой же белый, словно ничего и не случилось.

Его уже доставал другой человек. Целестина сразу его узнала. Причём дважды.

Во-первых, это был тот самый любитель прогуляться по крышам, которого она видела через круглые окна на втором этаже бабушкиного особняка.

Во-вторых, это был Сойкин из параллельного класса, зеленоглазый и со странными, светлыми до желтизны рыжими волосами.

При виде Целестины Сойкин смутился. А потом вдруг швырнул в неё диск, словно это было какое-то оружие. Целестина легко поймала картонку. А Сойкин уже убегал, прыгая по крышам, — точь-в-точь так же, как в тот раз.

Сначала Целестина хотела лететь в погоню. Но погода была нелётная. Мохнатые, цвета грязной ваты тучи стояли низко, в любую минуту готовые брызнуть мелким холодным дождём. Могут быть и молнии. К тому же рядом — железнодорожный разъезд и северные казармы.

А Сойкина она и так увидит — завтра, в гимназии. Он может сколько угодно бегать от неё по ночам, но днём, в гимназии, никуда от неё не денется!

Целестина опять вспорхнула на стену. И гимназисты, и лупашинские были на своих местах и смотрели на неё во все глаза. Целестина продемонстрировала всем диск — так фокусник демонстрирует свои инструменты. А потом мягко запустила его вниз, к гимназистам.

Лупашинские смотрели, не трогаясь с места. Вот один гимназист поймал диск. Поколебался — и послал его соседу. Игра началась снова. Как будто и не было ничего.

Лупашинские какое-то время наблюдали, украдкой косясь на Целестину. Но она не собиралась на них нападать. Совсем напротив — уютно устроилась, свесив ноги с заводской стены.

Наконец до шпаны дошло, что ловить тут нечего. Развернулись и молча, с видом случайных зевак, двинулись вверх по улице, в сторону родных мест.

Целестина подумала, что было бы полезно оторвать им головы, в целях профилактики. А потом сообразила, что пользы от этого не будет. Оторванная голова не поумнеет и даже едва ли кого-то чему-то научит.

Если пророчество бабушки сбудется — то война скоро вернётся в город. И тогда в каждом доме будет по оторванной голове. Люди так устроены, что быстро привыкают к чудесам и расправам…

А тем временем Цесе надоело сидеть на этом импровизированным насесте. Стена была узкая и неудобная. Тот, кто её строил, явно не подумал, что на стене будут сидеть волшебные гимназистки.

Она спланировала ближе к улице, чтобы увлечённые игрой ребята не заметили, куда она делась, и чуть не наткнулась на последнего из толпы лупашинских. Этот стоял чуть поодаль, в длинном пальто и прятал лицо за воротник. Но Целестина всё равно его узнала — ведь сверху всё видно.

Это был пропавший Андрусь.

4

Какое-то время они просто молча смотрели друг на друга. Потом Андрусь шагнул к ней. Его руки скрывались в карманах пальто, но Целестина была уверена — в одной из них нож.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Андрусь.

— Учусь и помогаю.

— Все патриоты сейчас в подполье…

— Вот пусть там и сидят без меня!

— И нам нужна твоя помощь. Коммунисты нас обкладывают. Скоро всех возьмут.

— Ты ходил к бабушке?

— Она ничего не будет делать. Скажет, что поделом. Целестина, ты должна нам помочь.

— Эй, потише, — произнёс Сойкин. Он возник тут же, словно из-под земли, и сразу развёл руки, словно рефери на боксёрском поединке. — И нечего на барышню нож готовить, особенно если она твоя родственница.

Андрусь хмыкнул, но правую руку из кармана достал.

— Да, я её родственник, — произнёс юноша, глядя сопернику прямо в глаза. — А ты кто ей будешь? Кем ты ей приходишься, раз спасать вызвался? Друг? Любимый! Соратник по борьбе? Товарищ по партии?

— Ничего подобного, я просто с ней в одной гимназии учусь, — ответил Сойкин и добавил с гордостью: — Но я не могу пройти мимо такой косности и буржуазного национализма!

— Отойди, — бросила Целестина Сойкину, — это семейное.

— Ну и что, что семья! Цеся, я не позволю им на тебе ездить! Ты взрослая и свободная.

— Я ради тебя, — сурово произнесла Целестина, — от крови отрекаться не буду. Иди на урок. С родственниками я решу.

Сойкин перевёл дыхание. Потом сказал:

— Я не думаю, что у тебя получится. Но я уважаю твою смелость, — он повернулся к Андрусю. — Говори с ней вежливо и помни: за каждую её слезинку я выбью тебе один зуб.

— Да я тебя раньше застрелю, — просто ответил Андрусь.

— А мне в тебя и стрелять не придётся, — беспечно отозвался Сойкин. Прежде чем Целестина успела ему напомнить, что драться под окнами у директора не положено, он развернулся на каблуках и зашагал прочь от гимназии.

Целестина и её патриотически настроенный родственник остались наедине.

— Что скажешь? — спросил Андрусь.

Целестина усмехнулась ему в лицо. Она вдруг поняла, что не обязана отвечать. Оттолкнулась каблуками — и взмыла вертикально вверх, словно сигнальная ракета. Андрусь так и отскочил в сторону.

— Ведьма! — кричал он. — Ведьма! Такая же ведьма, как эта старая карга!

Надо же — так о бабушке отзываться…

Впрочем, Цеся ощущала такой восторг, что не могла на него сердиться — только смотреть и с трудом сдерживать смех при виде эдакого бессилия.

Андрусь не мог отвести от неё взгляд, продолжая уже без толку размахивать руками. Гимназистке даже показалось, что сейчас он схватит камень и попытается сделать ещё одну глупость. Но вместо этого Андрусь махнул другой рукой, словно отталкивал что-то невидимое, и побежал прочь — куда-то в сторону Лупашей.

Видимо там, среди пьянства и буераков, и тлели угли Сопротивления. А могло быть и так, что это было просто ещё одной маскировкой…

Гимназистка была готова добираться домой по воздуху. Но это было слишком опасно. Советские солдаты встревожены, город им незнаком. Увидят летающую гимназистку, подумают, что это очередное испытание немецкого сверхоружия, — и устроят панику со стрельбой. В такое полувоенное время лучше всего — летать по ночам, когда небо не интересно никому, кроме астрономов.

Так что Целестина медленно спланировала в проулок за ликёроводочным заводом. Там было пусто и тихо, словно в могиле. Целестина огляделась ещё раз, убедилась, что лупашинских рядом нет и улетать от опасностей больше не нужно, и зашагала в сторону дома.

Звонкое эхо её шагов отдавалось между стен, и Цесе стало немножко не по себе. Она шагала до неприличия громко — но продолжала свой путь.

Конечно, можно было перейти на Мицкевича, но ей было нужно побыть одной и хорошенько обдумать вопросы, которые задаст бабушке.

7. Мельница пани Гарабурды

1

Это случилось всё той же осенью 1939 года.

Да, стояла осень. В города пришли холода, но снег не успел ещё выпасть. Только холодный ветер дул по голым улицам.

Было воскресенье. Занятий сегодня нет. Чем будем заниматься — пока неясно. С начала войны дни стали непредсказуемыми.

Хотя откуда быть непредсказуемым дням в доме генеральши Крашевской?

За завтраком царило непроницаемое молчание. А когда все принялись за яичницу-болтунью с холодными маринованными огурчиками, за окнами прогрохотала какая-то незнакомая военная машина — но слишком быстро, и никто её не разглядел.

Да, есть такие дни, когда ты предчувствуешь напряжение. Видимо, у Целестины начала пробуждаться та сопричастность к тайне, которую люди, к тайне не причастные, называют чутьём и предвидением.

А может быть, и не было никакого предчувствия. Просто испуг окрашивает собой весь день — и после него, и до. Слишком невыносимо понимать, что такое большое событие может случиться в любой момент, а ты про него — ни сном, ни духом.

— Сегодня, Цеся, ты идёшь к Гарабурде! — объявила старая генеральша, когда все разошлись.

— Что-что? — Цесе показалось, что мимо неё проехала тачка, груженная камнями.

Ну и название! Местное наречие, хоть и было для неё понятным, всё равно продолжало её удивлять. Слово-то какое…

— Ты должна запомнить это слово — Га-ра-бур-да! — повторила Анна Констанция.

— Это… какой-то монстр? — осмелились спросить Целестина. — Вроде гидры или мантикоры?

— Отчасти ты права. Это фамилия моей двоюродной сестры, — пояснила Анна Констанция. — Её зовут Ядвига Гарабурда. У неё мельница есть в Адамково. Ты её, кажется, пока ещё не знаешь.

Целестина порылась в памяти. Нет, ничего такого. Даже если она и видела эту Гарабурду, в памяти ничего не осталось — ни места, ни облика, ни даже надписи.

...Значит, сестра. Двоюродная. Целестина подозревала, что в городе и вокруг могут жить и другие родственники генеральши Крашевской. И, конечно, нет ничего странного, что у них другая фамилия — а вот герб может и совпадать.

Если подумать, и то, что у Цеси и Анны Констанции одна фамилия, — тоже не больше чем случайность. Удивительно, что старуха вообще осталась Крашевской после брака с целым генералом. Все знают, что женщины в браке теряют свою фамилию, а мужчины свою фамилию только позорят — так было от начала времён и так будет.

— Чего такая красная? — спросила бабушка. — Влюбилась, что ли?

— Ничего подобного! — возмутилась Целестина и покраснела ещё больше.

— Вижу, что влюбилась. Стесняться не надо. Мне тоже бывало шестнадцать лет. Дело молодое, обычное.

Гимназистка попыталась сглотнуть ком в горле. А потом заговорила — и каждое слово давалось с трудом.

— Даже если и так… то вы, бабушка, наверное, видите и знаете, кто он. И сейчас скажете, почему у нас с ним не может быть счастья.

— Ничего я не вижу, — буркнула бабушка и принялась рыться в книгах. — Мне вообще нет дела до настоящего. Прошлое — важно, будущее — ещё важнее. А на настоящее никаких сил не хватит.

— Вы думаете, мне не стоит так много думать о мальчиках?

— Я думаю, тебе стоит думать о них побольше и поумнее. И стараться всё разузнать.

— По вашему, любовь — это что-то вроде шпионажа?

— Это дело вкуса. Но я, хоть и вдова генерала, считаю, что пусть лучше шпионаж, чем война. На свидание с ним сходи, поспрашивай, выясни, что его беспокоит кроме желания. Почему люди гуляют вместе? Чтобы узнать получше друг друга. Когда парень влюбляется — или наоборот, — он видит девушку только с хорошей стороны. Потому что плохо её знает. А потом он с ней разговаривает и со временем узнаёт её совсем с другой стороны. И понимает, что влип.

— Так вот в чём смысл свиданий...

— Да, в этом весь смысл. Потому что лучше сразу узнать, что не подходите друг другу, а не через десять лет и двоих совместных детей.

— И всё-таки, что вы об этом думаете? — настаивала Целестина. — Я уверена, вы уже обо всём догадались.

— Ничего я не думаю. Стара я уже в гимназистов влюбляться. Всегда лучше, если товары потребитель, а не старая бабушка оценивает.

— Как вы думаете, мы будем счастливы?

— Думаю, что счастья вам пока не видать.

— То есть он вам не нравится?

— Цеся, ты что, с этими амурами последнюю голову потеряла? Я тебе про счастье, а ты мне про мальчишку, которого я знать не знаю.

Целестина опустила глаза и вздохнула.

— Я совсем не понимаю вас, бабушка… О чём вы?

— А ты газету почитай! Хотя бы первые две страницы. Война началась, и уже третий месяц идёт! И, насколько я вижу, идти будет ещё очень долго. А теперь подумай: какое тебе может быть счастье, если война идёт?

— Но мы же… капитулировали.

— Если говорить точно, капитулировали не мы, а правительство, — отчеканила бабушка. — Я вот лично ни перед кем не капитулировала. Но это уже не исправишь, так что дело прошлое. Лучше скажи, Цеся, вы в гимназии по истории Древний Рим уже прошли?

— Проходим. Пан Хондж нам его по Моммзену читает.

— Ну, раз проходите, то спроси у пана Хонджа, что значит «горе побеждённым». Но не сейчас спрашивай, потом. Сейчас — к пани Гарабурде. Запомнила? Не на свиданку — а к пани Гарабурде!

Целестина поднялась, но не выдержала и остановилась в дверях.

— Я хочу спросить насчёт того, чему вы хотите меня учить.

— Это чему я тебя обещала учить? — нахмурилась бабушка. — Тебя что, в гимназии недостаточно учат?

— Я говорю о тайне.

— Какой тайне?

— Ну, той, которой вы занимаетесь. Например, когда меня летать научили.

— А, это… А что таинственного в полётах? Это любая птичка умеет.

— Но за этим стоит какая-то магия?

— Можно и так сказать.

— Вы будете меня ей учить?

Бабушка надвинула очки повыше и посмотрела очень сурово.

— С чего это ты взяла?

— Ну, я читала, ведьма перед смертью должна передать своё знание наследнице.

— А я что, по-твоему, помирать собираюсь? Смерти моей хочешь?

— Никак нет, бабушка, никак нет. Вы и на ведьму местную не похожи.

— Следи за словами, Цеся, — генеральша снова склонилась над книгой. — Слово может многое.

— Так всё-таки, бабушка, что с тайной? Вы будете меня ей учить?

— Тебе так этого хочется?

— Не знаю. Но было бы полезно. Хотя я беспокоюсь, не связано ли это с Врагом Рода Человеческого.

— В ад попасть боишься?

— Не боюсь. Но зла в мире и так слишком много.

— Скоро ты увидишь, что зла в мире намного больше, чем ты думаешь, — уверенно заявила старуха, перелистывая страницу. — Но тайна тут ни при чём. Тайна — это просто часть природы. Как эта, как её… — Анна Констанция перелистнула на несколько страниц назад, — гидродинамика.

— Но в гимназии нам ничего про неё не рассказывают.

— Вам в гимназии и про гидродинамику ничего не рассказывают. А между тем плотины на реках стоят, а корабли по морям ходят. И ты, Цеся, тоже — иди-ка поскорее к пани Гарабурде. А то так ведь до вечера в дверях и простоишь.

2

Если смотреть на карту, то Адамково — не так уж далеко. Просто пересечь железную дорогу, застройку и отыскать мельницу на окраине города. Но стоит об этом задуматься — и настроение портится. На железной дороге сажа и копоть, грохочут чумазые поезда. А дальше город окончательно превращается в деревню, придётся месить грязь последними модными туфлями, которые у неё остались.

Поэтому она просто подошла к зелёному зданию казино и поймала извозчика. Забралась внутрь повозки и скомандовала:

— На мельницу пани Гарабурды. Быстро!

Но кучером оказался уже знакомый ей бородач, который управлял катафалком во время последних бабушкиных похорон. Он почти не изменился — только сменил чинный цилиндр на пролетарскую кепочку. Так что её слова не впечатлили так сильно, как ей хотелось.

Повозка тронулась.

— Скажите, паненка, ваша бабушка не планирует ещё одни похороны?

— Если и планирует, она мне про это ничего не сказала.

— Просто сейчас, когда коммунисты пришли, всё меняется.

— Вы думаете, — голос Целестины стал тише, — что коммунисты собираются нас уничтожить?

— А в управе воеводства работать кто будет? Ты, девочка, агитаторов этих не слушай, они войну проиграли и теперь только и могут, что старые глупости говорить. У нас тоже говорили, что коммунисты всех кучеров и извозчиков перестреляют, потому что лошади в деревни нужны, а вместо них привезут специальные чёрные машины, которые ездят сами, даже без шофёра. И что? Собрали нас в профсоюз, подписали бумаги — и снова на линию.

— Но офицеров в казино больше нет, — напомнила гимназистка.

— Их там и при немцах не было. Но как отстроят крепость — снова появятся. Куда ж без офицеров? Вот увидишь, гарнизон заменят, и снова будет роскошная жизнь.

— Но их заменят на русских офицеров.

— Ты, паненка, просто маленькая ещё. Русские офицеры здесь и раньше были, а жили неплохо. Я ещё помню, что при царях так и было — поляки отдельно, русские отдельно, а всё равно вместе краем управляют.

— Как бы и нас не заменили, — заметила гимназистка, — на таких же русских чиновников, письмоводителей и генеральских вдов.

— А с чего бы им тебя заменять? Ты что — враг советской власти?

— Нет, я не враг советской власти, — произнесла Целестина. — Я о том, что советской власти самой лучше с моей бабушкой не ссориться. Вы же сами знаете, на что способна пани генеральша.

Они уже перевалили через железнодорожные пути, где пахнет железом и сажей, и бойко тряслись мимо северных казарм. Здешние казармы были куда хуже, чем в крепости, — обшарпанные, с обвалившейся штукатуркой, они даже стояли вкривь и вкось, как буквы в сочинении двоечника.

Здесь ютились те горемыки, которых зачислили в городской гарнизон. До войны предполагали, а война подтвердила, — город удержать всё равно не получится, оборонять имеет смысл только крепость. И единственное, на что годится городской гарнизон, — отстреливаться на подступах к вокзалу, пока из управы Воеводства будут вывозить всё ценное.

Но даже это не пригодилось — противник пришёл не с востока, а с запада. Никто не знал, какие грузы надо вывозить, — и вывозить было всё равно некуда.

Впереди — Адамково, одноэтажные деревянные домики утонули в зелени фруктовых садов. Это совершенная деревня, только очень длинная и нигде не видно полей. Лишь возле железнодорожной насыпи стоят несколько стогов сена, чуть тёмных от копоти. Мельницы пока не видно.

Целестина откинулась на спинку и прикрыла глаза. Незнакомый район, тем более такой неинтересный, утомлял даже из повозки. Только сейчас она поняла, как сильно устала за последние дни. И теперь каждый толчок экипажа только глубже толкал её в сон.

Но тут она услышала голос — один из тех голосов, которые слышатся на границе сна и пробуждения. Голос был бабушкин. И он сказал:

— Вот умру, Цеся, — и вместо меня порядок наводить будешь!

Это было сказано так внушительно, что Цеся вздрогнула и проснулась. Потом разлепила веки — и увидела мельницу.

Мельница стояла на небольшом пригорке, а дальше уже чернел еловый лес. И казалось, что последние дома Адамково почтительно расступаются перед ней.

Чуть дальше, почти уже у самого леса, стоял двухэтажный особняк с колоннами и боковой башней. Здесь не было городской застройки, так что особняк был крупнее, чем лучшие дома колонии Нарутовича.

Интересно, это ещё городская черта? Целестина огляделась по сторонам, но не увидела никаких признаков города. Вокзал оказался так далеко, что, как ни вертелась, она не смогла разглядеть даже его шпиль.

Вообще, здесь уже не было ощущения города. Просто деревня, а посередине — господский дом. И именно из этого дома управляют всей округой.

— Вас ожидать, паненка? — осведомился извозчик.

— Подождите. Я заплачу. Деньги у меня пока ещё есть.

— Просто пани Гарабурда, если решит, на своей пролётке отправит. У неё есть лошади. А ещё у неё большой гонор.

— Охотно верю, что она пошла в сестру. Но не уверена, что у неё остались лошади. Мало ли, вдруг на военные нужды реквизировали.

Извозчик значительно кивнул.

— Про это тоже слухи ходят. Ходи осторожно!

Идти с непривычки по траве оказалось непросто. Целестина кое-как выбралась на тропинку и зашагала к мельнице.

Работа на мельнице кипела. Работники в серых куртках и таких же штанах, низкие, коренастые и с удивительно одинаковыми лицами, хлопали дверью, волокли мешки, грузили на телегу с такой же низенькой, коренастой и серой лошадкой. В их движениях был какой-то зловещий ритм, словно в кривошипно-шатунном механизме. Он словно показывал, что они не намерены общаться.

Впрочем, Целестина и не собиралась с ними разговаривать. Её путь лежал дальше, где среди вишнёвых деревьев горел белый особняк. Он напоминал панскую усадьбу с карандашных набросков польских романтиков — два крыла, а над крыльцом выступ с балконом, который опирается на две колонны дорийского стиля. Не очень большой, особняк всё равно выглядел необычно. А сейчас, когда настала власть коммунистов, и вовсе стал пришельцем из другой эпохи.

Целестина подошла к парадному входу. Дверь распахнулась прежде, чем она успела постучать, и девушку обдало солёным воздухом.

Прихожая была просторнее, чем в доме у генеральши, и оформлена в морских тонах: синие обои с тёмными силуэтами водорослей, сети вместо занавесок, над входной дверью — спасательный круг. Даже пол был вымощен квадратными плитками из незнакомого камня цвета морской волны.

А вот слуг нигде не видно. Кто же открыл дверь?

Наверное, она открылась сама собой. Целестина к такому уже привыкла.

Словно отвечая на её мысли, распахнулась одна из трёх дверей, что выходили в прихожую. За ней виднелся край комнаты, похожей на гостиную. Целестина осторожно вошла.

На кресле возле окна восседала суровая пожилая пани в шляпке по парижской моде полуторавековой давности, закутанная в бордовую шаль с витыми чёрными розами. В её лице было что-то общее с лицом генеральши Крашевской. Но было это фамильное сходство или общее для обеих старушек барское самодовольство — уже не поймёшь.

А под потолком резвились разноцветные рыбки. Сначала Целестине показалось, что они танцуют на лесках, но потом она разглядела, что рыбки и правда плавают сами по себе. А под ними, уже на поверхности потолка, дремали морские звёзды.

— А в спальне у меня актинии и небольшой спрут, — гордо сообщила пани Гарабурда. — Правда красиво?

— Очень красиво, — согласилась Целестина. — Но выглядит опасно.

— Так устроена красота.

— Если так, — заметила Целестина, — то я, получается, не очень красивая.

— Ты просто пока не видишь, насколько ты опасная, — ответила пани Гарабурда и потянулась куда-то за спинку дивана. Целестина уже приготовилась, что сейчас она достанет очередную подводную тварь. Но в руке у пани Гарабурды оказался самый обыкновенный конверт из плотного картона.

— Вот, возьми, — концерт шлёпнулся на лакированный стол.

— Это для бабушки?

— Это для тебя. Бабушке я всё уже переслала.

— С… кем? — Целестине даже стало немного обидно.

— Обычной почтой.

— Но зачем?

— Чтобы дошло. И чтобы тот, кто рискнёт заглянуть, всё равно ничего не понял. А вот про тебя — я не могу быть в этом уверена.

— Но вы же в одном городе!

— Значит, быстрее дойдёт.

— Вы живёте совсем недалеко от неё.

— Твоя бабушка-генеральша живёт достаточно далеко, чтобы ни разу не выбраться в гости. Вот и приходят гости только незваные, — пани Гарабурда повернулась в другую сторону и заглянула в окуляр перископа, чья позолоченная труба уходила прямо в потолок. Этот перископ выглядел настолько необычно, что Целестина заметила его только сейчас. Хотя чего ещё делать в эдаком морском интерьере?

— Так! — сказала пани Гарабурда. — Опять пришли. И, может быть, надолго. А значит, тебе пора. Не думаю, что тебе будет интересна наша компания.

Целестина удивилась, но конверт взяла. Потом аккуратно отступила обратно в прихожую.

Дверь в комнату с рыбками захлопнулась. Но тяжёлая парадная дверь даже не шелохнулась. Вместо неё открылась другая, боковая. За ней был небольшой проходик к уже распахнувшейся двери чёрного хода.

Интересно, как это работает? На механике или на магии?

Спустившись с заднего крыльца и огибая особняк, Целестина решила, что это магия. Потому что так проще.

Пробираться через заросший сад не хотелось, и Целестина решила вернуться прежней дорогой. Она обогнула дом и чуть не налетела на тех самых незваных гостей, которых упоминала пани Гарабурда.

На лестнице перед по-прежнему плотно сомкнутыми дубовыми дверьми парадного входа стояла небольшая группка в новых чёрных куртках, сверкающих, как нефть на воде, и картузах того же материала. У бритого налысо, который выше всех, был маузер. Рядом с ним пристроился человечек с клеёнчатым портфелем под мышкой и в круглых очках. Целестина где-то уже видела этого человека, но не могла вспомнить где.

А пани Гарабурда уже шагнула к перилам балкона, что навис над главным входом. Она взирала вниз, словно королева, которая вышла посмотреть на бунтовщиков, прежде, чем их повесят.

Люди снизу смотрели на пани Гарабурду.

Пани Гарабурда взирала на людей внизу.

И между ними не было никакого согласия.

3

Первым заговорил тот, что был в очках и с клеёнчатым портфелем. Ему приходилось задирать голову, чтобы говорить со старой пани Гарабурдой, и от этого человечек в круглых очках казался ещё ниже.

— Я уполномочен Брестским городским исполнительным комитетом… — говорил он.

— А мне какое дело? — осведомилась пани Гарабурда. Она наклонила голову набок и стала похожа на брезгливую ворону, которая не может решить: стоит ли пить из этой лужи.

— Наша особая комиссия прибыла, чтобы проинспектировать вашу усадьбу. Это ведь ваши дом, сад, мельница, другие хозяйственные постройки...

— А тебе какое дело?

— У вас большое недвижимое имущество в черте города.

— Разумеется. А у тебя такого нет и никогда не будет.

— ...Согласно постановлению исполнительного комитета, это имущество подлежит национализации и переводу в народное достояние. За вами и вашими родственниками будет сохранена положенная жилплощадь.

Целестина мысленно напомнила себе, что, если дело примет серьёзный оборот, надо вмешаться — и на правах родственницы оттяпать себе один из флигелей. И пусть отсюда далеко до гимназии, но лишний флигель всё равно пригодится. Однако пока дело принимало другой оборот.

— Это мой дом, — отчеканила пани Гарабурда. — Это мой сад. Это моя мельница. А вы — воры!

— Гражданка Гарабурда! Мы вас предупреждаем! Мы при исполнении! И забираем не себе, а на нужды трудящегося народа!

— Вы враги всех честных людей. Всех, кто живёт в своём доме.

— Гражданка Гарабурда! Нас уполномочил народ!

— А мой фамильный герб утверждён самим Августом Сильным, милостью божьей королём польским и великим князем литовским.

— Почему мы должны принимать во внимание ваш герб? Уже больше двадцати лет как отменены все сословия и дворянские привилегии.

— Потому что моя инстанция повыше вашей будет. Бог дал в царство Августу Сильному три государства, Август Сильный дал моим предкам герб. А вам кто и что дал? Народ их уполномочил, вот ещё…

— Послушайте!

— Кого послушайте? Да где это видано, чтобы паны холопов слушали?! Иди к своему холопьему народу, пусть он тебя и слушает, пока не осине не вздёрнет, комиссар ты крашеный!

Уполномоченный хмыкнул и обернулся по сторонам. Он словно искал, кто занесёт в протокол это возмутительное заявление. Но вместо этого вперёд вдруг выбился высоченный парень с лужёной глоткой, какой хорошо кричать на стройке «вира» и «майна» или зачитывать на вечере в театре что-нибудь из пролетарской поэзии.

— Слушай сюда, упыриха старая! — закричал он. — Раздулась от крови народной и сидишь, как жаба на золоте! Вся Речица и Адамково слова против тебя не скажут — думаешь почему? Да потому что боятся! Все дома своей паутиной опутала, из каждого кровь последнюю пьёшь. Все тебе должны, и все знают, что по самый гроб не расплатятся. В костёле у тебя своё место, как ложа в Парижской опере, — а тут перед церквушкой муж и жена гроб на церковной паперти со своим трёхлетним дитёй сторожат, чтобы твои слуги не утащили. Март, на улицах снегом завалено, холодно так, что мыши попрятались, а поп не отпирает, потому что не хватает одного злотого на панихиду. И во всей Речице, всём Адамково ни один сукин сын не поделится. Потому что умники, отец с ассенизаторами бастовал, мать грамоте учена… А я видел, сам видел! И сам за них и заплатил — так и знай! Хоть Бога и нет, а заплатил, потому что нельзя с детьми так. Но дети тебе не нужны, едят они много, а крови в них мало. Когда же ты напьёшься, старая паучиха? Хотя нет, никогда не напьёшься. У тебя же целое хозяйство, кто-то должен пахать на тебя каждый день.

Целестина невольно отметила, что ни разу пани Гарабурду в костёле не видела. Получается, она в Троицкий костёл ездит, который дальше, в Тересполе, лишь бы лишний раз не наткнуться на родственников с улицы Пулавского...

Конечно, Тересполь теперь — в другом, наполовину враждебном государстве. Но что-то подсказывало: пани Гарабурду такая мелочь не остановит.

— Дети отвлекают от главной работы, — послышалось с балкона. — Будет лучше, если детей не будет вообще. Я своим работникам детей заводить запрещаю.

— А кто же работать будет, когда работники ваши состарятся?

— Нескоро они состарятся. И в деревнях всё равно полно молодых олухов. Вроде тебя. Которым так хочется пожить в городе.

— Вы сами всё слышали, — констатировал парень, обращаясь к остальным членам комиссии. — Эта упыриха даже не стесняется того, что пьёт кровь трудового народа.

— Всё сказал? — осведомилась Гарабурда.

— Всё. И народ меня услышал.

— А теперь поди вон, холоп, с глаз моих! — рявкнула хозяйка. — Для тебя здесь больше работы нет! Ни для тебя, ни для детей твоих, до самого седьмого колена! Все с голода подыхать будете!!

— Это вас тут не будет, — вполголоса произнёс парень и отошёл.

Уполномоченный снова выступил вперёд. Он одёрнул френч на пузатом животе и попытался говорить тише и серьёзней, как и положено человеку, который наделён властью — но получил это от народа.

— Гражданка Гарабурда, давайте вы не будете отрицать очевидное. Ну вот скажите, откуда у вас этот дом?

— Этот дом — целиком мой, до кирпичика! Все документы в порядке, могу показать. Но в руки не дам — они у тебя вонючие.

— А на какие деньги был этот дом построен? — не унимался уполномоченный.

— На мои, разумеется.

— А мы думаем, что на народные.

— Когда я покупала этот дом, — с презрением изрекла пани Гарабурда, — ваши народные бумажки тут даже не обменивались. Я купила дом на полновесные польские злотые!

— Я говорю о том, что вы купили ваш дом на деньги, добытые народным трудом и украденные вами у народа.

— Парень, ты что — совсем дурень? — осведомилась пани Гарабурда. — Вокруг себя посмотри, на эти хаты гнилые. И ответь: откуда у этого народа может быть столько денег, чтобы на такой вот дом хватило?

Председатель так и замолк перед лицом этого софизма. Парень открыл рот, чтобы ответить, но не сказал ничего, а только отошёл назад. Кажется, он брезговал находиться у неё на глазах.

— Скажите, а ваши работники, которых мы видели на мельнице, — снова начал председатель комиссии, — они по договору работают?

— Они не жалуются, — ответила пани Гарабурда.

— Не жалуются, потому что боятся тебя, старая упыриха! — крикнул из-за спины уполномоченного тот самый местный парень.

— Не жалуются, — всё тем же спокойным тоном продолжала пани Гарабурда, — потому что когда они жалуются, то не работают. А я не люблю, когда мои работники не работают.

Целестина вспомнила, как механически двигались работники у мельницы. Хотя над ними не было ни эконома, ни других надзирателей. Теперь ей стало ясно, что тут не обошлось без тайных искусств. Работники не просто работали как машины — они во многом теперь и были машинами.

А вот можно ли вернуть их в прежнее состояние — этого Целестина не знала. На эту тему ей было страшно даже задуматься. Но скорее всего — нет…

Даже если случится всемирная социалистическая революция, они будут кидать мешки теперь уже на кооперативной мельнице. Или тупо бродить вокруг этой мельницы, пока партия не подыщет для них другой работы.

— Открывайте, гражданка Гарабурда! — крикнул председатель.

Никакого ответа.

— Открывайте! Или мы сами войдём!

На балконе снова началось движение. Целестина уже приготовилась слушать очередную серию перепалки. Но вместо пани Гарабурды из-за перил выглянуло дуло пулемёта. Это был старенький, но чистый Hotchkiss wz.25, переделанный из французского образца.

В армии от него давно отказались, перешли на Ckm 1930 года. А лишние пулемёты скинули на Корпус охраны пограничья. Видимо, пани Гарабурда успела его прикупить во время последней реформы. А может, просто подобрала на одном из северных складов, когда Войско Польское уже совсем разбежалось.

Откуда бы он ни взялся — пани Гарабурда держала оружие в полном порядке и, не говоря ни единого слова, дала очередь.

4

Даже удивительно, насколько люди той эпохи были привычны к войне. Многие успели повоевать в начале двадцатых или оказаться в ополчении в сентябре 1939-го. И даже те, кто не успел, прошли военную подготовку.

Комиссия немедленно бросилась врассыпную и залегла. И Целестина тоже залегла, прямо лицом в колючую пыль. Так что первый залп прошёл вхолостую, только забросал их песком.

Целестина смекнула, что больше ей здесь не место, и начала отползать по пыльному двору, прикидывая, как добраться к воротам. Наконец, она решила подняться, чтобы отступать побыстрее, — тут же её схватила за горло сильная рука и прижала к невидимой груди, а другая рука ткнула в висок холодом пистолетного дула.

Целестина с трудом опознала того, кто её схватил. Этот детина тоже был в комиссии, но ничем не отличился и даже не подал голоса. Она даже не заметила, что у него есть оружие.

— Я застрелю её! — кричал этот человек. — Застрелю её, слышишь? Мозги выбью твоему буржуйскому отродию, слышишь!

Вместо ответа пани Гарабурда только ухмыльнулась. И начала второй обстрел. Смерчики от пуль взрывались в песке, беспощадно обозначая дугу, которая неминуемо срежет Целестину вместе с детиной, что взял её в заложники.

И детина не выдержал. Он отступил на шаг. А когда увидел, что пулемёт тоже скорректировал свою дугу, швырнул Целестину на землю и сам бросился следом, пытаясь придавить её своим тяжёлым, небритым и потным телом.

Но Целестина уже успела развернуть шаль. Одним движением набросила её на плечи, оттолкнулась левой ногой так, словно собиралась пропахать двор носом, — но вместо этого полетела. Сперва на бреющем — а потом подняла руки и взмыла вверх свечкой, как на авиационном параде.

Двор опрокинулся у неё под ногами и начал заваливаться в сторону. Даже с такой небольшой, не выше пожарной каланчи, высоты он казался чем-то искусственным, вроде ожившей диорамы в музее.

Вот детина, который пытался её поймать, совершенно очумелый, стреляет ей вслед из нагана. Но он учился по мишеням, а не по тарелочкам — и все пули свистят мимо. Рядом машут руками другие члены комиссии. А парень, который угрожал хозяйке, уже лежит, скошенный очередью, в чёрной луже собственной крови.

А с балкона особняка, который казался теперь почти кукольным домиком, продолжала строчить пани Гарабурда. Старуха даже не подняла голову в её сторону.

Вокруг старухи были сложены жёлтые коробочки с патронами, и Целестина догадалась — пани Гарабурда давно готовилась к этому штурму.

5

Целестина летела недолго. Просто сделала дугу, пока не разглядела знакомый железнодорожный переезд перед северными казармами. Туда и спланировала как можно аккуратней.

Она помнила, что война во Франции и на Балканах продолжается и что русские и немцы смотрят друг на друга через канал у Тересполя как на врагов. А значит, не время летать, особенно днём. Ребята на зенитках нервные, могут и пальнуть. Когда вводили войска, она видела советские зенитки — это были счетверённые пулемёты «Максим», похожие на космическое оружие из иллюстраций в книжках Ежи Жулавского.

Она ещё не видела их в работе. Ей хватило того, что только что случилось возле особняка пани Гарабурды.

Целестина спланировала за домики, распугав гусей, проверила, что за ней нет погони, и вдруг почувствовала, что совершенно не может идти. Полёт отнял все силы.

Да, сил у неё не было — зато остались деньги. А ещё повезло поймать извозчика и доехать с относительным комфортом.

Этот оказался молодым и разговорчивым. К тому же, он тоже жил где-то в недрах Речицы — проклятый район не собирался её отпускать. Путь был недолгим — мимо казарм, через железнодорожный разъезд и мимо городского сада. И всю дорогу возничий объяснял юной паненке, как всё в жизни устроено.

Привычная лошадь только шевелила ушами. А вот Целестине пришлось всё выслушивать. А парень не переставая чесал затылок под картузом и рассказывал, что написали в газетах по поводу грядущего коммунизма. А потом, в качестве доказательства тяжёлой жизни под угнетателями, начал рассказывать историю из жизни его предков.

Эта история случилась давно, ещё при крепостном праве. И дело было не на Речице, хоть и была она тогда ещё отдельной деревней, а в одном фольварке ближе к Барановичам...

Сама история была весьма драматична. Но Целестина всё равно в неё не поверила. События слишком дословно повторяли сюжет оперы Россини «Сорока-воровка».

Возле жёлтого дома на улице Пулавского не изменилось ничего. Даже окна ещё не зажигали.

Шахматный пол в холле дохнул холодом. Целестина невольно поёжилась.

Бабушка всё так же сидела в библиотеке, читала жуть какую огромную книгу и одновременно курила кальян, выпуская каждый раз ровно одно колечко сизого дыма.

На пороге библиотеки стоял Бзур-Верещака. Он доставал из корзины и развешивал в дверном проёме большие и круглые сиреневые соцветия, похожие на помпоны.

Шары-соцветия пахли чесноком. И Целестина определённо их где-то видела — только не могла вспомнить где.

— Свеженькие, только с рынка, — сообщил повар. — Очень хороши от незваных гостей. Я тебе в спальню тоже повешу. Будешь спать спокойно, пусть и с запашком.

Целестина не стала его расспрашивать и шагнула в библиотеку.

— Ну что там? — спросила Анна Констанция, не отрываясь от чтения.

— Пани Гарабурду... как сейчас говорят… раскулачивают, — пробормотала гимназистка.

— Много уже раскулачили?

— Только начали. Пока только стреляют.

— Обидно. В её особняке много ценного, а она этим совсем не пользуется.

— Русские оцепили дом. Я не могла ничего забрать.

— Не страшно. Значит, я заберу. Сегодня ночью.

— Бабушка! Они вас не пропустят! Я знаю, вы кого угодно погоните, но у них там точно все клапаны посрывало!

— А с чего бы мне у них разрешения спрашивать? — как ни в чём не бывало отозвалась старая генеральша. — Раз мне надо, я и сама войду.

— Как же вы войдёте?

— Цеся, я не могу научить тебя всему и сразу. А ты пока лучше иди и делай уроки. На мои уроки ты всегда успеешь.

Целестина потрясла головой и вдруг вспомнила:

— Так ничего забирать и не надо. Она вам всё по почте отправила.

— Вот видишь, Цеся, как просто становится жить, если немного подумаешь.

Уже стоя в дверях, Цеся не выдержала и спросила:

— А если русские к нам придут?

Бабушка едва заметно качнула головой.

— Зачем? — осведомилась она. — Что они здесь забыли?

— Ну, мстить.

— Насчёт мщения — допускаю. Но никак не пойму, при чём здесь русские?

— Ну, русские же отлично помнят про то, как мы всегда против них бунтовали, — сказала Целестина. — Мы это даже на родной речи проходим. «Пан Тадевуш», Суворов, Пац и Понятовский...

— Что нас, богатых поляков, очень скоро резать, грабить и громить будут — сомнения нет, — отчеканила генеральша. — Но я не могу взять в толк, при чём тут русские?

Цеся сперва не поняла вопроса. Потом вспомнила про парня из гетто. Да и те, кто претензии говорил, были явно из местных.

— Вы думаете, это... каббала? — осторожно спросила она.

— Какая тебе каббала? — возмутилась генеральша. — От жилетки рукава — вот и вся тебе каббала.

— Но пани Гарабурду… её же… — Целестина почувствовала, что задыхается и не может даже договорить.

— Ох, как тяжело с молодёжью. Ты, Цеся, представь, если думать не получается: разве пани Гарабурду за то брать пришли, что она была моей двоюродной сестрой?

— Ну… нет. К нам ведь никто не приходит.

— Вот. Думай дальше. Представь, что она была бы не Гарабурдой, а какой-нибудь русской. А занималась тем же самым. К ней бы что, не пришли? Или обид бы к ней меньше было.

— Не пришли бы, — произнесла Цеся. Задумалась, вспомнила горластого парня с Речицы и добавила: — Хотя нет. Пришли бы. Тоже пришли.

— Конечно! Коммунистам вообще нет дела — русский ты, поляк или татарин, хоть и живёшь тут со времён Витовта. Чхали они на народные говоры. Несть дли них ни еллина, ни иудея. Им для армии нужен хлеб, а не народные говоры. А теперь представляй дальше. Если бы хозяйка мельницы из местных была? Не пришли бы, думаешь?

— Но откуда у местных — мельница?

— Ты, Цеся, просто сельское хозяйство не знаешь. Спроси у Бзур-Верещаки — он-то каждый день на рынке у таких покупает, пропитался новыми нравами. Бывает так, что кому-то из селян удача приходит и он даже покупает себе мельницу. Но если кому-то из селян удача придёт — он разве будет сытнее есть и лучше одеваться? Да никогда! Он, наоборот, будет ещё больше копить, рвать, работать до полусмерти — и своих батраков заставит. Чтобы купить ещё земли, и больше стад, и мельницу. Чтобы всю деревню в кулаке держать — как её моя сестра держала. Потому что мало крестьянину сытно есть и детей пристроить — ему надо стать паном, а вокруг чтоб холопы. Такой гнобить будет по-настоящему. Он же не какой-нибудь поэт из Варшавы, который родную усадьбу только в детстве и запомнил. Он сам бывший холоп и все холопьи хитрости насквозь видит. При чём тут русский он или поляк? Батрак — не геральдическая комиссия, ему не легче оттого, что им не сын графа, а сын холопа помыкает. И как только прослышит, что коммунисты в деревне, — сразу побежит докладывать, что на мельнице завёлся кровопийца трудового народа. Так что не бойся — коммунисты всех вычистят. Такой уж у них обычай.

— А теперь как они будут жить? — удивилась Цеся. — Неужели на свободе?

— Пару дней будут думать, что на свободе. А потом увидят, что деревня опять в кулаке. Вот только кулак этот — государственный. И никуда из него не выпрыгнешь. Потому что у государства есть всё: и солдаты, и авиация, и, что самое страшное, земельное управление и архивная служба. Куда от него убежишь? И самому не сбежать, и урожай не спрятать. Очень удивятся крестьяне. Будут со слезами добрую пани Гарабурду вспоминать…

— Неудачно у них получилось.

— Ну а чего умного, Цеся, ты хотела от быдла?

Когда Целестина поднималась к себе, то оказалось, что потомок шляхты Бзур-Верещака уже развесил у неё над окном и дверью такие же пахучие шары.

Но заснула она на удивление хорошо. И уже в полусне поняла, что это не какие-то магические поделки, а попросту соцветия чеснока.

8. Всесоюзная знаменитость

1

Целестина никак не намекала, что услышала тот разговор. Но в воскресенье за завтраком она сказала, что надо узнать мнение новой власти о вещах, которые она изучает. Ведь коммунисты официально в такое не верят.

— Я думаю, коммунисты просто будут делать вид, что они нас не замечают, — сказала Анна Констанция. — Но если так тянет пройти по грани, как всегда в твоём возрасте… Сейчас есть два безопасных места, где можно чудить, — церковь и цирк. В церковь не советую, ксёндз Фабиан с чудесами не уживается. А в цирке конкуренция очень большая. С тех пор, как киноактрисы стали покупать себе замки, половина твоих сверстников мечтают о карьере в шоу-бизнесе.

— Но у нас в городе нет цирка, — заметила Целестина.

— И ещё сто лет не появится. Запомни это. Можешь даже записать, чтобы удивить будущие поколения.

— Это какой-то... закон?

— Это ещё одно бесполезное пророчество. А что касается цирка — и цирк, и театр, и кино у коммунистов записаны в одно министерство. Можешь сходить туда, поинтересоваться.

— Насколько это опасно?

— Не опаснее, чем ходить в гимназию.

Культурная комиссия разместилась в кинотеатре «Лотос», что на Почтовой улице, в тени стадиона имени Пилсудского. Это было знаменитое и очень пристойное место, все три колонии ходили смотреть кино «у Сарвера», по имени хозяина, Михаила Абрамовича Сарвера.

Сорокалетний и моложавый Сарвер был такой же легендой, как его кинотеатр. Кинотеатр он унаследовал от скромного и скучного отца, а вот легенда сложилась сама.

Всегда в костюме цвета свежих сливок и галстуке в горошек, он мог заговорить с каждым, подружиться с любым и умел развлечь не хуже, чем те фильмы, которые показывал. На девушек он смотрел так, словно раздевал их глазами, а с гимназистками возраста Цеси обязательно заговаривал и шутил.

— Так со старухами о чём, о болезнях разговаривать? — отвечал Сарвер. — А молодые, свежие девушки — освежают, как лимонад.

При этом у него были заслуги перед новым правительством. Как оказалось, штаб подпольщиков местной Коммунистической партии тоже скрывался в его кинотеатре и среди них был даже Климентий Хондж, учитель истории из их гимназии. Это было внезапно, но не неожиданно. Прятал он здесь же целых полгода дочь польского полковника, которая не желала выходить замуж.

Дефензива, конечно, пыталась его опекать. Но смогли выяснить только то, что Сарвер сожительствует с проституткой. Скажем прямо, негусто. Хозяин кинотеатра знал вообще всех сколько-нибудь пристойных девиц.

С такими заслугами Сарвер мог бы взлететь при новой власти очень высоко — но даже не пытался этого делать. Коммунисты не могли дать ему то, что он хотел больше всего, — но, к счастью, Сарвер мог добыть желаемое и сам, как делал это при прежнем режиме.

По старой привычке гимназистка проскочила через чёрный ход — именно так её одноклассники пробирались на галёрку во время вечерних сеансов для взрослых. Трещал проектор, зал был полон. Но Целестина не поддалась искушению и поднялась на второй этаж.

Там было три двери. Одна вела во всегда пустой кабинет директора. За другой — бухгалтерия. А третья, без таблички, вела в небольшой вымощенный паркетом зал, где и заседала комиссия. Было совершенно невозможно поверить, что в этом тесном здании вообще можно хоть что-нибудь спрятать.

Судя по голосам, которые доносились из-за тонких дверей зала, комиссия как раз рассматривала очередной талант. Цеся приготовилась ждать.

Наконец дверь распахнулась, и показались двое. Один был Сарвер. Как всегда возбуждённый, он размахивал шляпой. Другой рукой он полуобнимал ещё одного еврея, которого Цеся видела впервые в жизни. Этот был, низкий и понурый, с чёрной шапкой кучерявых волос и в пыльном дорожном пальто.

— Всё просто идеально! — вещал Сарвер. — Вы, мой друг Вольф, даже не представляете, в какую сметану свалились. Самый цимес в том, что советскую публику и правда перекормили фокусами с предметами, но с самой революции у них не было ни одного крупного менталиста даже вашего уровня. Публика соскучилась.

— Но что если кто-то решит, что тем же способом можно добывать секретные документы? — вопрошал человек в дорожном пальто с сильным немецким акцентом. — Я не хочу обратно в тюрьму. Я был один раз и мне не понравилось!

— Но вы же не в армию хотите, а в Госконцерт. А для них в ваших трюках нет ничего опасного или хотя бы удивительного. Всё, что вы показали, есть в книжке Якова Перельмана «Ящик загадок и фокусов». Всегда можно сказать, что любой пионер может научиться тому же, что и вы. Просто нужны литература и усилия. А их и у взрослых немного.

— Хорошо… Хорошо, — кивал человек в дорожном пальто. — Но вы же понимаете, что здесь невозможно оставаться.

— Да, разумеется, невозможно. Потому и запомните хорошенько — Гитлер приказал вас изловить тайной полиции после того, как вы на сеансе крикнули: «Я вижу красные танки в Берлине!» Это очень хорошая находка, даже сейчас, когда войны вроде бы нет. Рассказывайте это перед выступлением и кричите пророчество погромче. После такого ни у кого не будет сомнений, почему вы хотите сходу на гастроли и как можно дальше от линии фронта… И поверьте, Вольф, мне, искушённому антрепренёру, у вас есть всё, чтобы стать всесоюзной знаменитостью…

Наконец взгляд Сарвера наткнулся на Целестину. И он остановился — так, что даже поток его речи замер. Его щёки подёрнулись румянцем, а глаза жадно сверкнули.

— Паненка… Крашевская? — произнёс владелец кинотеатра. — Крайне польщён вашим визитом. Что вас привело? Какое-то амурное дело?

— Я в культурную комиссию, — ответила Целестина, — хочу показать, что умею.

— Уверен, ваши умения поразят членов комиссии. Подождите здесь, — Сарвер отпустил и побежал обратно к зальчику. — Я должен вас представить комиссии.

Дверь хлопнула, и Целестина осталась наедине с Вольфом. Тот наконец осмелился и поднял на неё глаза.

— Пан Сарвер знает что говорить, — произнёс он. — Я тоже сомневался. А теперь уже ангажемент в Жабинке имеется. Там штаб армии, их уже тошнит от самодеятельности. Я покажу им настоящую магию.

— Кстати, как ваша фамилия? — поинтересовалась Целестина. — Я хочу знать, чьё имя искать на афишах.

— Мессинг! Вольф Мессинг! Запомните, пожалуйста.

Дверь зальчика распахнулась.

— Пожалуйте, товарищ Крашевская! — послышался голос Сарвера.

Вольф Мессинг отступил и почтительно поклонился, освобождая гимназистке дорогу.

2

Зал оказался на удивление пуст. По обе стороны от двери стояли два дешёвых деревянных шкафчика, заставленных загадочными папками. Напротив, под окнами, — стол из такого же дерева, с тремя графинами.

За столом сидели трое: один с бородой, второй совсем юный, сухой и поджарый, в светлом френче, а третий без особых примет, но зато в пенсне.

— Не беспокойтесь, товарищ Крашевская, — сказал тот, что был в пенсне, — здесь все ваши друзья, и все начинали, как вы. Покажите, пожалуйста, что-нибудь из того, что вы умеете.

К немалому стыду, Целестина только сейчас поняла, что не придумала, как начать. И решила начать с самого главного. Может быть, не изящно, зато просто, по-народному. Новой власти должно понравиться.

— Это… фокусы, — Целестина попыталась сглотнуть, но в горле стоял ком, — так что можете не пугаться, я не пою.

— А вы из артистической семьи?

— Нет, самой обычной. Просто — увлекаюсь, читаю, тренируюсь. Что-то семейное, чему-то научилась.

— Постойте, постойте, — вмешался юноша в белом френче. — А вы где проживаете?

— Здесь, недалеко. На улице Пулавского.

— Эта улица уже пять месяцев как называется улицей Леваневского, — поправил её юноша, — и на этой улице проживают совсем не простые семьи. Совсем напротив — это семьи крупных чиновников панской Польши. Многие из этих семей могут быть потенциальными врагами власти советов, рабочих и крестьян.

— Да, — ответила Целестина, глядя ему прямо в глаза, — в нашей семье тоже ещё живут всякие предрассудки. Именно поэтому я стремлюсь к карьере в искусстве. Я не хочу зависеть от буржуйской среды.

— «Буржуазной», — поправил юноша, — надо говорить: «буржуазной среды». Но всё равно вы говорите правильные вещи. Мне нравится то, что вы говорите. Из вас выйдет превосходный живой пример, очень наглядная агитация… Пожалуйста, начинайте.

— Мой первый номер связан с… эффектами света.

— Очень хорошо. Второй менталист — это слишком много.

Целестина раскинула руки и направила энергию на руки и в макушку. Она обычно делала это с закрытыми глазами, но сейчас нужно было просто представить, но не пытаться направлять энергию. Она потечёт сама. А если начнёшь толкать, можно и в обморок рухнуть. Одно дело — сдавать кровь на анализ, совсем другое — быть донором.

Наконец она увидела отсветы от шариков и услышала треск. Значит, полупрозрачные алые шарики висели над раскрытыми руками и макушкой, немного покачиваясь. Интересно, а они это видят? Целестина пыталась разглядеть, отражаются ли шарики в глазах людей из комиссии — но их взгляд был непроницаем.

Наконец тот, что был с бородой, нарушил молчание и с видом знатока обратился к соседу:

— Эта штука называется «тибетские шарики». Очень популярный трюк на Востоке, ему учат в лучших дацанах. Когда я служил в Улан-Удэ, то видел этот трюк в исполнении Башкеева. Весьма впечатляет, особенно в темноте, — потом он повернулся к Целестине и заулыбался: — Прекрасно, хорошая координация. Покажете ещё что-нибудь?

— Я могу попробовать вызвать духа земли, — произнесла Целестина, силясь не потерять внимание.

— Не утруждайте себя, чревовещатель у нас уже есть. Что-нибудь более эффектное, в духе ваших шариков.

— Сейчас, я только подготовлюсь.

Сперва нужно было убрать шарики. Представить, что энергия уходит обратно в руки и там растворяется. А если уходит туго — просто расслабить руки и дать ей туда проскользнуть.

Шарики реагировали на это по-разному. Иногда они тускнели, иногда уменьшались в размерах, пока не исчезали в цветной вспышке. Но в этот раз Целестина переволновалась, и шарики сперва просто дрожали — а потом вдруг полопались, словно мыльные пузыри.

Целестина набралась мужества, разгладила шаль и сказала:

— Вторым номером могу показать... левитацию.

Человек с бородой поморщился.

— Обычная левитация не очень подходит для цирка, — сказал он. — Сцена круглая, амфитеатром. Никогда не знаешь, под каким углом кто смотрит и что увидит. Есть у вас что-нибудь пооригинальней? Фокусы с животными, например? Дети обожают зверушек.

— У меня особая левитация, — ответила Целестина, — без технических приспособлений и выше обычной. Можно смотреть и справа, и слева, и сзади, и спереди.

— Если это правда, то недурно. А в чём секрет?

Целестина потупила глаза.

— Я не могу раскрывать секреты без разрешения. Но принцип такой же, как у индийского фокуса с канатом.

— Индийский фокус с канатом — это отлично и своевременно! — вдруг подал голос человек в пенсне. — Про него вспоминал сам товарищ Горький. Прошу, демонстрируйте!

Целестина завернулась в шаль плотнее, потом сложила руки на груди. Потом оттолкнулась ногами и повисла в полуметре над полом. Потом напряглась и буквально вскарабкалась ещё на четверть.

Если бы нужно было улетать, как выпущенный снаряд, — это было бы проще. Она уже делала такое перед особняком пани Гарабурды, и даже пули не смогли её догнать. Но тут другое дело — надо висеть в воздухе, как бабочка над цветком. Но у Целестины не было крылышек, чтобы ими трепетать, а если она начнёт трепетать полами шали, из этого не будет ничего хорошего.

Целестина ощутила, как взмокли её волосы, как дрожат напряжённые мускулы. Даже летать по саду, маневрируя между яблонями, было проще… Она с усилием выровняла дыхание и попыталась расправить плечи.

— Неплохо, — послышалось со стороны комиссии. — А что вы можете делать на весу? Можете полетать? Или пожонглировать?

Целестина жонглировать не умела. Бабушка объясняла, что жонглировать — довольно просто и можно научиться за пару дней, поэтому не стала тратить на него время. Всё равно никого не впечатлит. Да и какой смысл учиться тому, что любой дурак сможет повторить.

Целестина решила сделать небольшой круг по комнате. Как призрак девочки из того фильма, который она как-то смотрела здесь же, в «Лотосе», этажом ниже. У этого фильма в названии было слово «замок».

Это оказалось неожиданно сложно — сказалось то, что Целестина ещё вообще ни разу не летала внутри помещения. Она попыталась двинуться влево, но чуть не потеряла равновесие. Потом вправо. А потом вдруг поехала, не теряя высоты, назад. Причём настолько быстро, что, прежде чем успела хоть что-нибудь сообразить, звонко шлёпнулась прямо в один из шкафов и рухнула на пол, погребённая пыльными папками.

3

Члены комиссии переглянулись. А тот, что был в пенсне, вдруг снял его и принялся протирать, очень долго. Целестина тем временем выбралась из-под папок, разогнула ушибленную спину и снова подошла к столу. У неё был понурый вид провинившейся ученицы. Остальная комиссия терпеливо ждала его вердикта, тревожно переглядываясь.

Наконец пенсне вернулось на место, и человек заговорил:

— Ваши способности впечатляют. Весьма! Признаться, я так и не разгадал, каким образом вы это делаете, из каких трюков собраны ваши необычайные номера. Я скажу даже больше — это выглядит настолько натурально, что не появляется даже мысли что-то разгадывать. Даже искушённому зрителю может показаться, что никакого фокуса нет и вы действительно умеете и летать, и запускать шарики. Даже бурятские фокусники обычно показывают их театрально, демонстративно мантры свои начитывают. У вас же всё очень безыскусно, в духе этого новомодного французского Театра Жестокости. Вы просто показываете шарики, вы просто летаете, безо всякого смысла. Конечно, вам потребуются костюмы и хороший сценарий, но я думаю, это уже к постановщику. Сами понимаете — одно дело, когда просто показывают карточные фокусы, а другое, когда в конце говорят: «Вот почему, товарищи, так опасно играть с незнакомцами!» Авангардный театр себя не оправдал, даже рабочие предпочитают театр буржуазный, с красивыми костюмами и мелодрамой. Так что вам придётся найти хорошего постановщика и хорошенько с ним поработать. Чтобы он знал, на какие трюки вы способны, что вообще можете показать. Если всё пойдёт на лад — вы будете нарасхват в столичных цирках и варьете. Имя у вас хорошее, добавите чуть народный псевдоним — и даже партия забудет про ваше буржуазное прошлое.

Целестина сдержанно поклонилась. Ушибленную спину пронзило спазмами боли.

— Но есть и проблемы, — продолжал человек в пенсне, — определённые недостатки. В таком виде, как сейчас, ваше представление годится только для вкусов мелкобуржуазной богемы. К сожалению, у вас совершенно не развиты именно актёрские навыки. А ведь фокусник — это не просто человек, который делает что-то необычное. Это в первую очередь актёр на сцене, а уже во вторую — человек, который показывает фокусы. Очень важно понимать, кого ты играешь, и играть хорошо. Вам определённо надо изучить труды Станиславского о работе актёра над собой и лекции Сергея Эйзенштейна. Не уверен, что они есть в здешних книжных лавках, но вы можете заказать их по почтовому каталогу. Это очень важно, потому что пока ваш образ совершенно не подходит для советского театра. Видите ли, я вынужден это сказать, но хорошая актриса должна вызывать вожделение. Да, это мелкобуржуазно, да, театр будущего освободится от этого — но пока мы вынуждены следовать этому обычаю. Разумеется, встречаются исключения. Например, актриса вашего возраста может, напротив, делать акцент на невинности, на том, что вы ещё почти ребёнок. Но это тоже не очень хорошо — вы слишком высокого роста и очень скоро совсем повзрослеете. Ваш холодный, строгий образ годился бы для декадентского театра, но он немыслим в театре советского будущего. Без работы над собой вы могли бы сыграть только строгую, благочестивую монашку — но мужчины от таких морщатся, а дети монашенок и вовсе ни разу не видели. Советские дети любят яркие представления, когда в конце взрывается старый мир или красный молот рабочего разбивает голову троцкистской оппозиции. Ваш же строгий образ может показаться им скучным, и непохоже, чтобы вы были готовы променять его на игривость и то, что американцы называют sex appeal. Так что, извините, товарищ Крашевская, предложения пока для вас нет. Изучайте труды Ленина и Станиславского! Мы будем помнить о ваших способностях, но пока просто не видим для них вакансий и ангажементов. Мы постараемся подыскать вам хорошего режиссёра-постановщика. Может, найдётся кто из эмигрантов, как товарищ Мессинг, или даже из местных — я слышал, с тех пор, как съёмочную группу фильма «47» побили в Лодзи товарищи рабочие, именно тихий, но высококультурный Брест претендовал на то, чтобы превратиться в третью, после Варшавы и Кракова, столицу польского кинематографа. Учитесь, ждите и совершенствуйте.

Сарвер поджидал её возле выхода. Он с первого взгляда определил, что прослушивание прошло так себе.

— Вы не думайте, паненка! — заговорил хозяин кинотеатра. — С первого раза почти никто не проходит. Не желаете отобедать со мной, успокоиться?

— Простите, кусок в горло не лезет, — ответила Цеся, выходя на лестницу.

— И это тоже часто бывает! — кричал ей вслед Миша Сарвер. — Возвращайтесь через неделю! Всего лишь недели тренировок достаточно, чтобы артист снова был на пике своей формы. Поверьте мне, я многих артисток к сцене готовил. Возвращайтесь — и всё получится!

Домой Целестина шла пешком — благо Почтовый переулок тоже был частью Трёх колоний и от него до улицы Пулавского — не больше квартала.

Обходя деревянную громадину стадиона имени Пилсудского, девушка вдруг поняла, что ей только сейчас по-настоящему открылась одна древняя истина. Тайное знание остаётся тайным не потому, что его скрывают, а потому, что ни оно, ни результаты, которые оно приносит, совершенно непонятны человеку со стороны. Даже если это человек — из комиссии по культуре.

9. Собрание под орлом

1

В тот вечер Целестина на удивление закончила с математикой. Осталась одна география.

Но вместо Аргентин и Бразилий Цеся решила ещё раз заглянуть в то самое круглое окно, что над лестницей, и заодно размять ноги.

Конечно, было бы наивно надеяться, что пейзаж за ним успел измениться. Стояла осень, за окнами почти стемнело, и у неё было немного шансов хоть что-нибудь там разглядеть.

Но всё равно — там мог показаться Сойкин.Ей хотелось поговорить с этим мальчиком. И он, и она умели летать, к тому же учились в одной гимназии. Это сближало. Вот бы обсудить с ним то, что случилось с пани Гарабурдой...

Целестина уже была возле окна, когда у дверей постучали. Она попыталась разглядеть гостя, но увидела только шляпу, а ещё на плече — что-то длинное, белое и непонятное.

— Вы кто?— спросила горничная.

— Учитель химии, Ластович, — послышалось с улицы. — Да, я — Ластович.

— У вас что-то к Цесе?

— Нет, я к пани генеральше. Это она всё решает.

Горничная удивилась, но разрешила войти. Оглянулась, чтобы позвать хозяйку.

— Почему пропустила? — спросила бабушка.

— Был приказ всех пускать.

— Всех людей, а не вот таких, — заметила Анна Констанция.

Целестина знала его плохо. Ластович никогда ничего не вёл у их класса. «И это,— подумала Целестина, —даже к лучшему, потому что Ластович мог научить только плохому».

В руках у учителя была лопата, он опирался на неё, как на копьё. Лопата жуть какая старинная — вырезанная целиком из дерева, толщиной с руку. Казалось, такие лопаты остались в глубокой древности, в сказочных временах короля Поппеля, заеденного мышами. Хотя кто знает, что творится в этом глухом краю. Могло быть и так, что в дальних деревнях до сих пор такими пользуются. А может быть, такую лопату получится отыскать даже совсем рядом, в Киевке или Адамково.

При виде старой генеральши он стушевался и даже отставил лопату в сторону.

— Что это у вас? — спросила Анна Констанция.

— Не обращайте внимания. Это — для музея.

— Ну так и несите это в музей, а не ко мне в дом.

— Нас пытались сделать поляками. Но у вас ничего не вышло!

Было очевидно, что учитель даже не слушает.

— Естественно. Материал неподоходящий.

— Но сейчас — белорусизация снова вернётся. Коммунистам нужна поддержка малых народов!

— Вы за кого голосовать собираетесь?

— Мы — за коммунистов. Больше не за кого. Коммунисты сделают воссоединение. Белорусов станет много. Они поймут, как их много! Вы понимаете?

— Лучше бы не поняли, как их много, а просто поумнели.

— Вы просто не понимаете текущей политики!

— Неужели вы думаете, что до ваших или даже моихпредставлений о политике кому-то есть дело? — судя по голосу, старая генеральша уже начала уставать от этой незамутнённости.

— А наши требования — не политические,— отчеканил учитель химии.— Наши требования — лингвистические!

— А почему вы с лопатой?

— Это не просто лопата. О, послушайте…

— Если вы думаете, что эта лопата летающая — вас обманули. Это лопата самая обыкновенная.

— Но это очень древняя лопата! — бормотал Ластович. — Именно такими лопатами наши предки убивали стариков и больных!!

На этом месте даже бабушка не сдержалась и отступила на шаг. А Ластович продолжал. С лопатой в руке его силуэт напоминал исполинскую букву H.

— Это и есть наша история... — бормотал он — теперь уже народным наречием. — И ЭТО ВСЁ ТВОРИТ НАШ БЕЛОРУССКИЙ МИР!.. А не истории про Суворовых, Муравьёвых, чиновников и солдат. Вот, посмотрите, какая она удобная. Достаточно замахнуться...

И он начал замахиваться.

«Сейчас бабушка ему устроит»,— подумала Целестина. И ошиблась.

Бабушка не стала вмешиваться. Лопата сама замерла в воздухе, словно окаменела, потому что её схватил за широкую часть Бзур-Верещака. Следующим движением потомок литвинской шляхты вырвал лопату из рук учителя.

— Я... — ответил тот. — Что?..

— Вон отсюда пошёл, шут этнографический!— рявкнул повар.

— Да, да… Только лопату, лопату отдайте.

Вместо ответа Бзур-Верещака опять замахнулся — той самой лопатой. Целестина уже приготовилась к зрелищу смертоубийства — но опять ошиблась. Ластович оказался необыкновенно проворен. Он вдруг нырнул под лопату, бросился к выходу, хлопнул дверью — и был таков.

Бзур-Верещака выставил лопату перед собой и сурово её оглядел — словно не мог решить, подочто на кухне её приспособить. Горничная Ивонка смотрела на него с восторгом, но повар был погружён в свои мысли и не замечал.

— Наплодили патриотов! — произнесла бабушка — словно сплюнула.

И все стали расходиться по комнатам.Целестина тоже пошла к себе.

2

Она уже почти успела погрузиться в географию, когда в окно постучали. Целестина подняла взгляд и увидела, что в окно заглядывает смутно знакомое лицо — взрослое, усатое и даже в шляпе.

Тогдашние стёкла были неровные, с пузырьками и мутью — даже в таких дорогих домах, как у генеральши Крашевской. Поэтому она не могла быть уверена, что там за человек — и человек ли это?

Это через круглые окна всё ясно видно, а в комнате Целестины окна были самые обыкновенные. Но ничего, потом, когда она вырастет и заживёт своим хозяйством, в её доме окна будут только круглые, чтобы видеть далеко и правдиво.

Но всё-таки Целестина подошла к окну и спросила:

— Кто там?

— Это Лепперы! — послышалось из-за стекла. — Пожалуйста, пропусти. Мы на собрание.

— Мне не говорили пускать незнакомцев. Особенно через окно.

— Цеся, но ты же нас знаешь! — провозгласил пан Леппер своим фирменным жалобным голосом.

Семья Леппера, секретаря воеводства, жила по соседству. Их особняк был скромнее, но тоже симпатичный. И на её памяти они пока ещё ни разу не лазили по её карнизам.

— Знаю. И поэтому не понимаю, почему вы лезете в окно. Особенно в окно второго этажа. У нас, если вы не заметили, есть парадная дверь.

— Тише-тише… — продолжал бормотать Леппер, почти прижимаясь губами к стеклу.

— Я вас спрашиваю…

— Мы осторожны. Я с супругой, мы еле держимся. Пожалуйста, пропусти нас быстрей.

— Если ваша супруга может ответить вместо вас, пусть она и отвечает.

— Нет, это неудобно. Она позади меня на карнизе стоит.

— И всё-таки я понять не могу — зачем же вы всей семьёй залезли к нам на карниз?

— Потому что мы прибыли на собрание к пани Крашевской. Как можно более тайком, инкогнито и тайными путями…

— Что за собрание?

— Под орлом собрание! Под белым орлом?

— Под каким орлом? — удивилась Целестина. — Который на Воеводстве, что ли?

Она вспомнила пока ещё уцелевший герб Второй Республики на фасаде Воеводства — белый орёл на алом поле. Раньше он выглядел гордым и торжественным. А сейчас казалось, что орёл с ужасом смотрит на реющее над зданием красное знамя.

— Нет же! Это тайное собрание! Такое тайное, что нет никакого орла.

— А почему так называется?

— Потому что итальянцы собираются под розой. А мы — поляки, что у нас есть? У нас не роза. У нас — белый орёл. Или ты стишок не учила?

— Учила, учила, — Целестина распахнула окно и отступила в сторону, пропуская пана секретаря. Меньше всего ей сейчас хотелось рассказывать на память патриотические стишки из младшей школы.

Конечно, могло быть и так, что Леппер задумал что-то недоброе. А может быть, это был и вовсе не Леппер, и даже не совсем человек. Но Цеся была уверена, что, даже если так, бабушка сумеет с ним справиться.

Несмотря на приход коммунистов и тихую панику в колонии, могущество бабушки всё возрастало. И даже сам Дьявол ничего не мог с ней поделать, судя по тому, как бойко старая генеральша ходила по земле и делала дела.

Тем временем вечернее вторжение с карниза продолжалось. Следом за Леппером перебралась через подоконник его супруга. За ними — смутно знакомый молчаливый юноша лет двадцати в синем костюме. Сын, племянник или кто-то ещё. Он даже не посмотрел на Целестину, послушно следуя за родителями. Ну не очень-то и надо!

Семья Лепперов важно продефилировала мимо гимназистки и загремела вниз по лестнице. Видимо, внутри особняка сохранять тишину и тайну не требовалось.

Целестина распахнула окно и ещё раз огляделась. Новых гостей нигде не видно.

Ночь дышала прохладной сыростью.

3

Надо было вернуться к географии — уже в третий раз за этот безумный вечер. Но Целестине совершенно не хотелось браться за урок. Что толку сейчас от этой географии? Всё равно война продолжается и границы меняются каждый день.

Вместо этого она легко, совсем неслышно перешла в восточное крыло второго этажа. Там, за выступом, ложился на пол подозрительный жёлтый свет. Похоже, кто-то из слуг пристроился и читает. Интересно, кто? Наверняка, Бзур-Верещака!

Но никаких слуг в восточной комнате второго этажа не оказалось. Тут не было даже кресел или стульев. Только странный лакированный столик посередине и два круглых окна, такие же, как над лестницей. За одним из них чернел город в сумерках, а другое было озарено тем самым золотым светом.

Казалось, с той стороны стекла горит настольная лампа. Только совершенно неясно — зачем. Два окна, чёрное и освещённое, напоминали пару прожекторов в крепости, которые передают загадочное послание.

Сердечко Целестины забилось быстрее. Наконец-то она наткнулась на очередную тайну!

Всё так же бесшумно она подкралась поближе и заглянула в освещённое окно. И надо сказать, зрелище не разочаровало. Потому что за окном оказалась гостиная — та самая, что на первом этаже. Именно там они завтракали, обедали, ужинали. И именно туда стремился Леппер с супругой.

Горели все лампы, но их жёлтый свет только ярче оттенял чёрные тени. И здесь собралась, казалось, вся колония имени Нарутовича. Людей было так много, что Целестина даже не смогла их пересчитать. В светлых пиджаках и ослабленных галстуках, словно на летней прогулке. И все жались по стенам, наполовину скрывшись в необыкновенно чёрных тенях. Еды никакой не было. Видимо, её и не полагалось.

Бабушка восседала за столом посередине комнаты, похожая на древний идол богини-матери. Она молчала и даже не поднимала взгляд на тех, кто входил. И казалось, если прислушаешься, то сможешь различить, как у неё в голове вращаются тяжёлые жернова, готовые перемолоть любую проблему.

Но она не казалась здесь главной. Это было бы слишком низко. Бабушка походила скорее на ведьму-пророчицу из скандинавских мифов, ту самую загадочную вёльву, настолько старую, что уже мёртвую. Именно у мёртвой ведьмы спрашивали о прошлом и будущем. А генеральша Крашевская превосходно помнила прошлые времена — тем более удивительные, что они закончились совсем недавно.

Когда она сюда только перебралась, Брест-над-Бугом смотрел на неё почерневшими квадратами выгоревших окон, а крепость могла служить разве что ориентиром. В разграбленном городе, который существовал уже под тысячу лет, не было ничего, что напоминало бы о старине: ни прошлого, ни традиций, а жители были неотличимы от беженцев.

Старый генерал Крашевский руководил штабом военного округа, а комендантом крепости был генерал Михал-Пётр Милевский. Это сейчас для комендантства достаточно подполковника.

Крепость ожила первой, и она решала здесь всё. На весь город уцелело три двухэтажных жилых дома. Из них два — те самые два особняка Ягминов на бульваре Мицкевича, мимо которых Цеся ходила в гимназию, а третий — кажется, бывшая еврейская гимназия на Медовой.

Про самое высокое здание, уцелевшее в городе, рассказывали разное. Одни говорят, что это была старая ратуша, другие стоят за трубу городского крематория на Граевке.

Центральные районы Бреста-над-Бугом было не отличить от деревенской окраины вроде теперешних Вульки и Шпановичей.

Невесть как пережившие мировую войну евреи толкались на вокзале. Как только на перрон кто-то сходил — они тут же подскакивали и предлагали всякие услуги. И расспрашивали — скоро ли будут работы в крепости? Собираются ли паны заводить новые производства? Жителей становилось всё больше, за десять послевоенных лет их стало вчетверо больше. И каждому нужно занятие.

Город выжил и вырос за счёт армии и присланных чиновников. В городе появились водостоки, канализация, кинематограф. В окрестных деревнях нарезали имения для отставных офицеров и столоначальников, которые вызвались навести порядок на земле и выращивать стратегические культуры.

Уже через шесть лет город развился настолько, что в нём начались забастовки. В 1926-м генеральша наблюдала в бинокль мужа через круглые окна второго этажа самую знаменитую — первую в истории Второй Речи Посполитой — забастовку ассенизаторов.

Ассенизационный обоз был на северной окраине города, где-то между Граевкой и Адамково. И в том году ассенизаторы показали «шляхте» (так они по старой памяти называли польских офицеров и чиновников), что представляют в обществе немалую силу.

Лихой мужик Казик Березовский, руководитель профсоюзной секции ассенизаторов, перетянул на свою сторону весь союз коммунальников. И всего за неделю город оказался в грязи. Во двориках громоздились свалки мусора, по улицам текли потоки нечистот. По гниющим кучам бегали крысы.

Тогдашний губернатор приказал сломить забастовку. Рядом крепость, в гарнизоне полно солдат — неужели это сложно?

Побить ассенизаторов было бы несложно. А вот отыскать штрейкбрехеров оказалось непросто. Местные жители подкармливались с огородов, пасли коров и боялись даже приближаться к вонючей и непонятной технике.

Пришлось обратиться к сионистам. Евреи — народ ремесленный, что-то придумают.

Мойша Мухавецкий по прозвищу «Стеклянный глаз» и ещё десяток сионистов отправились на ассенизационный обоз вести переговоры. Пока шли по шоссе мимо Адамково, немного отдышались от городской вони, так что, когда добрались до обоза, уже выглядели вполне боевито.

— Город — некрасивый, — начал Мойша Стеклянный глаз, — мусор — летит. Грязь — течёт. Будет — скандал!

— Мы и без тебя знаем! — отвечал Казик. — Чуем, представляешь, по запаху!

Мойша Стеклянный глаз открыл рот, чтобы усилить свои аргументы. Но ребята с черпаками были уже наготове — и тут же окатили непрошеных гостей вонючей жижей.

Сионисты бежали. Вместо них приехали полицейские и арестовали Березовского. Тот не особенно сопротивлялся и на прощание подмигнул соратникам.

Березовского доставили в старую тюрьму — потому что Краснуху на Шпитальной тогда ещё не построили. А магистрат разошёлся по домам. Все были уверены, что порядок восстановлен.

На следующее утро ассенизационные машины опять были в городе. Наполнили бочки, но на поля не поехали, а вместо этого выбрались на центральные улицы. У каждой бочки была своя позиция — у магистрата, дефензивы, квартиры воеводы, костёлов и кинотеатров.

— Чего вы требуете? — спрашивали чиновники магистрата. — Чем угрожаете?

— А неужели не ясно? — отвечали весёлые ассенизаторы.

Шляхта была в панике. В то время как простой люд Адамково, Граевки и Вульки злорадствовал и немного гордился привычными, веками проверенными отхожими ямами, которым никакой ассенизатор не нужен.

В конце концов магистрат капитулировал и подписал всё, что хотели бастующие. Березовского освободили и несли на руках аж до железнодорожного переезда. Смеху было — на всё Полесье…

А что об этом случае думала генеральша Крашевская? Этого Целестина не знала и спросить не решалась. Что-то подсказывало, что в ответ она услышат: «А ты, Цеся, зачем интересуешься? В ассенизаторы решила податься после гимназии? Это дело денежное, хоть и вонючее».

...Так развивался город. Но до сих пор с промышленностью было туго, как и раньше. Власти в Варшаве никак не могли решить, что делать с этим заболоченным, лесистым и не особенно плодородным краем, чьё население глухо их ненавидело…

Но кто знает все тайны старой Анны Констанции? Может быть, она помнила и ещё более древние времена, до Великого Пожара, который почти уничтожил город полвека назад? А может, её память уходила в совсем неведомые времена, тёмные, как колодец.

В те времена город стоял там, где стоит сейчас крепость, и там была своя жизнь, от которой сохранились только отдельные названия в старых грамотах. Никто, кроме, быть может, старой генеральши, уже не знал, где в крепости и её окрестностях располагались Дарки, Вариводино, Заугрынецкое предместье и Святой Город.

(В гимназии Целестине рассказали, что из старых названий в городе уцелела только Подвальная улица. Улица называлась Подвальной, потому что проходила под крепостным валом и была не богата ни домами, ни историческими событиями).

Такое место пропасть не может. Там, за кроваво-алыми кирпичами крепостных стен, наверняка продолжается своя, невидимая жизнь…

Но эта жизнь сейчас невероятно далеко, там, за громадиной стадиона и сумрачными пустырями. Для тех, кто собрался здесь, весь мир сжался до гостиной — озарённого золотистым, чуть приглушённым светом прямоугольника. Кресел и дивана на всех не хватило, многие просто стояли у стен — и всё равно казалось, что в комнате нет никого, кроме генеральши.

— Все собрались? — сурово спросила бабушка.

— Все, все, — послышалось со всех сторон — вразнобой, но будто одним голосом.

— На заседаниях вас бывает больше, — заметила Анна Констанция.

— Мы передадим, — пробормотал Пшчулковский и ещё раз погладил усы.

4

В полутёмном зале особняка генеральши Крашевской наступила такая тишина, что было слышно, как потрескивает электричество в лампочках.

— Что про генерала Костек-Бернацкого слышно? — спросили в заднем ряду. — Он же прилетал в крепость, мы все помним.

— Наш отважный комендант крепости, воевода Полесский, главный гражданский комиссар и третье лицо в государстве уже за румынской границей, — отозвался незнакомый Целестине деятель в новом, душном костюме и с бритой налысо головой.

Снова воцарилось молчание. Все собирались с мыслями.

— Нашего городского президента Франтишека Колбуша тоже нет с нами… — начал Пшчулковский.

— Почему? — осведомилась Анна Констанция. — Испугался? Брезгует?

— Он арестован. Коммунисты арестовали его.

— Разумно.

— ...Но я готов поклясться чем угодно — на нём не было никакой вины. Он вовсе не планировал и не готовил бунт. Это даже точно известно. Он не был врагом новой власти.

— Потому и арестовали, — спокойно ответила бабушка, — чтобы не успел ничего запланировать и подготовить. Так работают коммунисты. Они уничтожают врагов ещё прежде, чем они успеют стать врагами.

— Вацлав Дзержинский тоже задержан. Директор Лесхоза.

— А этот чем знаменит?

— Он брат Дзержинского. Того самого Дзержинского! Но даже это его не защитило.

— Кто такой «тот самый Дзержинский»? — нетерпеливо спросила генеральша. — Художник какой-нибудь? Скульптор по дереву из народа?

— Разве вы его не знаете? — удивился Пшчулковский.

— Современных недоумков я не знаю. Для меня имеет значение только прошлое и будущее.

— Брат нашего Вацлава Дзержинского, Феликс, отвечал в правительстве большевиков за полицию. Этот Феликс давно умер, правда. Но большевики его крепко помнят.

— За какую полицию этот Феликс отвечал? Тайную?

— За всю. Она у коммунистов совмещённая.

— Разумная мера, — бабушка кивнула головой. — Работа всё равно та же самая, и можно на надбавках тайным агентам экономить.

— Так вот, брат этого Дзержинского — это наш Вацлав, директор Лесхоза.

— Приятно слышать, что никто из братьев Дзержинских не пропал в этой жизни и каждый устроился на государственной службе.

— Ничего подобного! Вацлава взяли вчера. Никто не знает, за что. В Краснухе сейчас, к нему даже жену не пускают.

Краснухой называли уже упомянутую новую тюрьму на Шпитальной, построенную в конце двадцатых по новомодному французскому проекту. Говорили, что её нарочно всунули за православный собор, чтобы колокольный звон заглушал звуки следственных действий.

Коммунисты тюрьму оценили. В первый же день они выпустили оттуда всех политических. А сейчас наполняли Краснуху заново, теперь уже по своим спискам.

— Возможно, коммунисты решили, что Вацлав опасен для мировой революции, — предположила бабушка.

— Но его брат… — послышались голоса.

— С таким-то братом…

— И даже такой брат не помог...

— Тем более опасен! — произнесла генеральша — и голоса немедленно стихли. — С такими-то предками можно собрать большую силу! А никакая новая власть терпеть чужую силу не намерена!

— И как, по-вашему, есть ли в этой комнате хоть кто-то, — вступил Пшчулковский, — кто не может быть опасен для новой власти?

— Думаю, таких нет, — ответила Анна Констанция. — Мы же здесь все без домашних животных сидим. А если и есть такие люди в городе, то на сборища вроде нашего они всё равно не приходят.

— И что теперь с нами будет?

— Думаю, новые аресты, — как ни в чём не бывало произнесла генеральша. — Я склонна думать, что многие из тех, кто собрался здесь сегодня вечером, скоро окажутся в Краснухе и испытают на себе, насколько хороши тюрьмы по французским проектам. И для кого они лучше — для тех, кто сидит, или для тех, кто охраняет.

— То есть со временем арестуют всех нас? Прямо по списку домовладельцев?

— Не всех. Но арестуют достаточное количество, чтобы те, кто останется на свободе, были совершенно счастливы и оценили, как много могут сделать для новой власти.

— Но как народ это потерпит? — подала голос одна из дам.

— Народ долготерпелив. Особенно когда казнят от его имени.

— Но ведь простых людей тоже будут казнить. Или, — бородач в ужасе обвёл взглядом собравшихся, — коммунисты бедняков не трогают?

— Коммунисты считают, что люди равны, — произнесла бабушка. — Логично предположить, что трогать они будут всех. Но народ будет доволен, хотя бы первое время. Толпа казни любит.

— По-вашему, предпринимать ничего не надо, потому что народ со временем взбунтуется?

— Угу, конфедерацию соберёт и ракошь объявит. С чего народу из-за казней бунтовать? Это шляхта бунтует, казаки всякие, матросы. Народ — он только подчиняется. Такое уж место у него в государстве.

— Ну... их же казнят.

— Казнят всегда не тебя, а соседей. И народу у нас в городе всё равно много. Каждый будет думать, что уж его-то не тронут.

— Но это всё равно убийства.

— И что? На Великой Войне каждый день убивали ещё больше людей. И патриотический дух в народе был жив — пока еда не закончилась и фронт не развалился. Я тогда уже замужем была и хорошо это помню.

— То есть вы предлагаете нам ждать, — медленно произнёс Пшчулковский, — того счастливого часа, когда коммунисты сами устанут заниматься казнями?

— И это ожидание будет тяжким, — в тон ему ответила генеральша, — потому что народу в городе много, и власть теперь тоже народная. А нас — мало. Или вы забыли, что мы для местных — переселенцы и осадники? И что нас прислали сюда жить как колонизаторов среди аборигенов?

5

Прежней тишины уже не было. То тут, то там переговаривались вполголоса. Встревоженные тени ползали по углам.

— Позвольте, мои предки ещё со времён Литовского княжества… — заговорил от дверей чей-то бас.

— Так нету больше вашего Литовского княжества, — отозвалась генеральша.

— Россия подтверждала привилегии! У нас даже Статут действовал, — не унимался бас. — Они не могут нас просто взять и выкинуть, мы всё по реституции получали.

— А мы и не в России, — всё так же спокойно продолжала генеральша. — Сейчас мы вообще неизвестно где, всё равно что у чёрта за пазухой.

— Но, кажется, была ещё Белорусская Народная Республика… — напомнил осторожный голос из угла.

— ...Но эта Республика занимала один кабинет в Минске. И эта же Республика Второй Уставной Грамотой отменила ваши права на землю и передала её тем, кто на ней работает, — заметила генеральша. — Вам повезло, что эта республика больше не существует. Продолжаем!

— Разве не долг — защищать землю предков? — продолжил бас.

— А разве все ваши предки, пан Рулевский, владели здесь землёй? Насколько я знаю, в те времена, когда существовало Литовское княжество, ваши предки носили фамилию Залман. И вместе с вашим мессией Яковом Франком не могли решить — турками вам сделаться или поляками.

— Это было давно. Уже мой дед был католиком.

— И сколько замков было у вашего деда?

— У деда не было замков, он служил ротмистром.

— Думаю, ваш прадед служил где-то рядом. И никаких владений под Брестом так и не выслужил.

— Но нам же дали землю! И коммунисты не могут забрать её просто так.

— Как дали, так и заберут. На то она и власть, чтобы забирать и давать.

— Страшные вещи вы говорите.

— Я только говорю. А к вам эти страшные вещи приближаются. Пройдёт пара недель, закончится их этот конгресс — и будем мы в Советской Белоруссии. Это раньше рыбаки с Нарочи с дачниками судились и на древние привилегии ссылались, якобы им сам Сигизмунд Август разрешил рыбу ловить. Теперь рыбаки у власти. Будут в советах заседать и нас грабить. И не защитит нас никакой Сигизмунд Август.

— Неужели из нашего положения совершенно нет выхода? — спросил Пшчулковский.

— Я хочу показать вам кое-что, что может для нас быть полезным, — ответила генеральша и сделала морщинистой рукой едва заметный знак.

Горничная Ивонка возникла в гостиной внезапно, словно вынырнула из тьмы. Она что-то несла на знакомом подносе с фамильным гербом — но это был не чайник и не чашки. Ядвига подошла к столу и поставила поднос. А потом исчезла — так же неожиданно, как появилась.

Теперь можно было рассмотреть загадочный предмет подробней. Перед собранием стояла небольшая статуэтка из мейсенского фарфора, виртуозно вылепленная и раскрашенная. Она изображала чёрную карету, запряжённую парой молочно-белых лошадей. В карете сидела дама с тонким лицом, в изысканном синем платье. Карету настигали двое офицеров в париках и с диковинными высокими головными уборами, чьё название сразу и не вспомнишь. Один офицер был в красном, другой в синем мундире. На их лицах легко читалось задорное торжество.

Кучер в таком же, но зелёном, мундире уже замахивался на ближнего офицера кнутом, но это было бесполезно. Карета уже накренилась, и дама скрестила руки, готовая схватиться за сердце. Было ясно, что её сейчас схватят и доставят — куда следует.

— Я огорчу вас сразу, — начала бабушка, — в этой штуке нет ровным счётом ничего волшебного и от красных она вас не спасёт. Она важна по другой причине. Она хранит память.

— Вы имеете в виду… вашего покойного супруга? — осмелился спросить Пшчулковский. Несмотря на робость, его тон был очень нетерпелив. — Вы, должно быть, хотите сказать, что, если бы генерала Крашевского допустили до командования, наша армия уже стояла бы в Берлине.

— Ничего подобного! Эта статуэтка хранит память об одном... событии. Не беспокойтесь, оно случилось не в здешних краях и вообще в позапрошлом веке. Могло быть и так, что вы про него даже не слышали. Но именно у него я научилась, как сейчас поступать.

— Расскажите нам всё, — попросил Пшчулковский.

— То событие, которое вы видите, случилось при саксонском короле Августе Втором, по прозванию Сильный. Как вы, возможно, слышали, этот государь не интересовался ни войной, ни политикой, ни дипломатией, ни финансами, а только женщинами и сам признавал, что вся его жизнь была единым непрерывным грехом. Сложно сказать, был он в этом деле прав или не прав. В конце концов, содержание любовниц обходится стране дешевле, чем артиллерия и драгуны. А соседи у него были таковы, что он проиграл бы им, даже если бы потратился на армию.

— Вы намекаете на Вторую Польскую Республику? — спросил тот самый седобородый, чьё имя Целестина так и не запомнила. — Что мы проиграли, потому что были так же беспечны, как король Август Сильный.

— Я не намекаю ни на что и рассказываю всё, как было. Одной из его любовниц была несравненная Анна Констанция, графиня фон Коссель. Целых восемь лет она имела на короля больше влияния, чем жена и министры. Он даже подписал бумагу с обещанием жениться на ней — со временем. Но, разумеется, слова своего не исполнил. Слова королей решают слишком много, чтобы их исполнять. И вот, когда графине пошёл тридцать четвёртый год, её положение пошатнулось и она решила бежать — вместе с сокровищами, тайными письмами и той самой распиской с обещанием брака. Король послал погоню, графиню схватили — что вы здесь и видите. Её даже не судили. Особым указом короля Анну Констанцию, графиню фон Коссель, заточили в крепость. И эта крепость стоит в Штольпене до сих пор. Короля можно понять — даже после разрыва упорная графиня продолжала ему кровь портить...

— Вы думаете, в Штольпенской крепости, — осторожно начал Пшчулковский, — хранится нечто, что может нам помочь? Но Штольпен — это, — он торопливо развернулся к карте, — это же возле самого Дрездена. Если там что и есть, то нам нужны офицеры разведки, чтобы это выкрасть! И, скорее всего, немцы уже выкрали это сами.

— Нет. Мои мысли проще и ближе к правде. Я думаю, что бежать нам всем уже бессмысленно и всё равно некуда. Это не вышло даже у графини Коссель. И много позже, когда во время очередной распри саксонский гарнизон из крепости попросту сбежал, графиня так и осталась в своём заключении. Ей предлагали бежать, но она отказалась. Она не хотела быть обузой и нарушать слово, данное королю, которого пусть по-своему, но любила. И я последую её примеру. Я не буду скрываться. Я никуда не поеду. Подобной судьбы всем желаю — и никому не советую.

— А что если вас ждёт смерть? — спросил седобородый. — Вдруг они придут и за вами, как пришли за паном городским президентом и паном директором Лесхоза.

— Я собираюсь умирать, — ответила старая Анна Констанция, — как израненный лев, а не как убегающий заяц. Чего и вам желаю... Но только тем из вас, кто и сам — лев!

10. Огни на другом берегу

1

Это случилось в полночь, в час духов.

Целестина открыла глаза и поняла, что лежит на спине, вытянувшись, как в гробу. Она не помнила, что ей снилось. Даже больше — она помнила, что проснулась не из-за сна, а из-за того, что этот сон внезапно закончился.

Что же случилось? Что вообще важного могло случиться в Бресте-над-Бугом посреди прохладной весенней ночи?

Целестина напомнила себе, что как раз и могло. Одно из правил магического искусства гласит: всё важное происходит либо в центре, либо на границе. Вот почему столицы чаще всего возникают на побережье — границе между землёй и морем.

Если смотреть с этой стороны, Брест-над-Бугом — одно из лучших мест для исторических событий. Как бы ни двигались границы, он всегда стоит на них — не важно, внутри эти границы или снаружи. И внутри устроен так же — если что-то случится, то это будет либо тут, около особняка, на площади, либо в крепости, возле самой границы. В крайнем случае, если событие должно быть окутано тайной, вроде схватки с пани Гарабурдой, его можно перенести и на деревенские окраины — в Адамково, на Киевку или даже за реку, где Вулька.

Конечно, Санкт-Петербург или Стамбул-Константинополь стоят ещё удачней. Там исторические события вообще неизбежны. Но Целестина там сейчас не живёт — и нескоро сможет…

Надо подниматься, чтобы убедиться — ещё ничего не случилось.

...Но всё оказалось — наоборот.

На пустынной улице Пулавского, прямо под окнами особняка генеральши, стоял крытый чёрный фургон. И было сразу ясно, что это приехал кто-то официальный.

На улице Пулавского не покупали автомобилей. Город был невелик, в нём хватало извозчиков и не хватало мест, в которые стоило бы выезжать. Да никто из тех, кто тут живёт, и не стал бы пользоваться таким автомобилем, больше похожим на сдувшийся грузовик.

Целестина прислушалась. В доме было тихо, но это была не та привычная ночная тишина. Внизу, на первом этаже, что-то происходило. Тихо, но происходило.

Целестина очень осторожно, в одних чулках выбралась к двум круглым окнам. К счастью, дом был достаточно новым и ни одна дощечка не скрипнула.

За одним круглым окошком был всё тот же ночной город. А за другим — была та самая гостиная. Там горела одна-единственная свеча в руке у Бзур-Верещаки. Повар стоял навытяжку, торжественный, словно надгробье. А напротив, у двери, стояли люди из уже знакомой комиссии. Их стало меньше — видимо, пани Гарабурда хорошо обращалась с пулемётами. Но зато её усилили двое из НКВД — их светлая униформа горела, словно два белых пятна.

Бзур-Верещака взирал на них с явным презрением. Вот усы повара зашевелились. Сейчас его рот откроется и выпалит что-то необратимое.

Но он не успел. В темноте что-то двинулось, и генеральша Анна Констанция Крашевская вошла в комнату. Она была одета скромно, во что-то длинное, тёмное и тёплое. Как если бы она собиралась в далёкое путешествие, где в конце ещё ждут похороны и поминки.

— Вам, товарищи, нужно, чтобы я прошла с вами? — поинтересовалась генеральша.

— Да, — председатель комиссии пожевал губы и добавил: — Это не арест. Пока не арест. Вы задержаны для выяснения по делу…

— По делу пани Гарабурды. Можете не стесняться этой фамилии. Я же её не стесняюсь.

— Пока ведётся следствие. Мы не можем раскрывать подробности. Но да, мы хотим задать вам вопросы.

— Так задавайте сейчас!

— Это невозможно. Мы не можем допустить, чтобы тайны следствия разглашались на публике.

— Вы не можете допустить, чтобы меня допрашивали у меня дома, — парировала генеральша, — потому что в тюрьме, где голые кирпичные стены, и сам человек всё равно что голый. И готов рассказать всё… Но вы что-то медленно работаете. Безобразно медленно. Второй год в городе, а только добрались до буквы «Г».

— Пойдёмте, гражданка Крашевская, — сказал один из белых мундиров. — Вы сможете изложить ваши соображения следствию. Вам совершенно нечего опасаться. Советская власть руководствуется революционным гуманизмом. Если вы не виновны — вас немедленно выпустят. И вас даже пока ни в чём не обвиняют.

«Сейчас бабушка им устроит!» — подумала Целестина и приготовилась. Ведь старая генеральша умнее своей деревенской родственницы! И она точно не станет полагаться на пулемёты — против советской власти, у которой есть и танки, и зенитки…

Она заметила, как затрепетал огонёк свечи. Это Бзур-Верещака до дрожи сжал подсвечник.

Но Анна Констанция удивила воспитанницу — как уже делала это много раз. Она как ни в чём не бывало подошла к ближнему НКВД-шнику и протянула руки. Тот покачал головой. Наручников ей пока ещё не полагалось.

Тогда бабушка двинулась на выход с таким видом, словно и комиссия, и НКВД-шники были её свитой. Уже в дверях Анна Констанция развернулась и сказала сурово:

— Всем оставаться дома и жить как и раньше! Когда вернусь — проверю.

— А если не вернётесь? — осмелился спросить Бзур-Верещака.

— Если не вернусь, то ничего уже не поможет. Поэтому я вернусь.

И генеральша вышла из комнаты. А комиссия и охранники — уже следом за ней.

2

Наутро их ждал завтрак, как обычно обильный. Генеральша так и не появилась, и никто из домашних не сказал ни слова. Все либо знали, либо догадывались, что произошло ночью.

Дом без Анны Констанции казался удивительно тихим и пустым, какими бывают заброшенные дома. Еда не лезла в горло, каждый глоток был мучением.

— Я — управляющий хозяйством, все деньги на мне, — наконец нарушил молчание Бзур-Верещака, — от голода не помрём, не беспокойтесь. Но в хозяйскую библиотеку не пойду, даже не уговаривайте. Говорил я ей, чертовщина до добра не доводит, — и перекрестился.

Он орудовал вилкой так же яростно, как его предки-рыцари орудовали копьём.

— А мне что делать? — спросила Целестина.

— В гимназию идти. Что тебе ещё остаётся.

— Но мы все тоже под подозрением.

— И что, думаешь, если не пойдёшь в гимназию, то не найдут? Найдут и из-под земли достанут. У них под подозрением все, кто по улице ходит. А ты, Цеся, для них — угнетательница трудового народа.

Целестина сидела, сжимая кулаки, чтобы не разрыдаться. Так плохо, как сейчас, ей ещё никогда не было. Даже когда она сбегала домой из той, плохой, гимназии, ей было куда идти. Был дом. А теперь ничего нет и никакой связи с родителями. Вокруг неё — домочадцы, такие же перепуганные и бессильные.

Но пришлось идти. Каждый шаг по Мицкевича был для неё мучением. Казалось, асфальт стал хрустальным и может треснуть, если она надавит слишком сильно.

Целестина вспомнила, как несколько месяцев назад она пугалась масонов. И ей захотелось ударить себя в голову, чтобы вытрясти все глупости, до единой. Но она не стала себя бить. Гимназистки так не поступают.

В гимназии всё было до тошноты таким же. Как будто ничего и не случилось. Как будто и не приезжают к людям по ночам на чёрных полугрузовиках и не увозят невесть куда до выяснения. Всё тот же шум в коридорах, всё та же разноголосица колоколов под синими куполами Церкви Святого Николая.

Целестина сидела на уроке, словно под анестезией. Её пальцы не чувствовали парту, и девушка уже не воспринимала слов учителя. К счастью, на первом уроке её не тронули, так что, когда началась перемена, она уже смогла различать, о чём говорят одноклассники.

Все обсуждали вчерашнюю новость: вчера возле большой синагоги случился какой-то сабантуй. Но нет, не погром, совсем наоборот, евреи из тех, что при прежней власти штурмовали иммиграционную контору, сошлись на что-то вроде митинга и требовали, чтобы поскорее отпустили в Палестину. Самых буйных скрутила милиция, а потом приехал какой-то важный партийный чин с главной площади и пообещал, что Советская власть со всем разберётся. Просто прямо сейчас все достаточно ответственные товарищи очень заняты посевной, коллективизацией и прочим сельским хозяйством. А вот потом, ближе к зиме...

— А Калинские уехали. Успели! С самого начала всё знали! — и маленькая кругленькая Фейга Эдельштейн сделала такое свирепое лицо, что стало ясно: горе Калинским, попадись они в её крошечные ручки!

Целестина прошла в коридор. У неё не было сил всё это выслушивать. Почему-то казалось, что именно из-за этого митинга НКВД и хватает всех, кто может быть в чём-то замешан. На всякий случай. А то вдруг у каждого на Пулавского есть пулемёт...

И уже в коридоре Целестина наткнулась на Сойкина. Конечно, она натыкалась на него и раньше. Но только после вчерашней встречи начала обращать внимание.

Окружённый стайкой любопытных младшеклассников, Сойкин рассуждал:

— С коммунистами сейчас сложно. Их враги не понимают, насколько коммунистов на самом деле много. А сами коммунисты — насколько их на самом деле мало.

— Это и есть — диалектика! — отозвалась Лида Багуцкая. Она произнесла это с настолько серьёзным видом, будто и вправду знала, о чём говорит.

Целестина подошла к нему, расталкивая толпу.

— Есть дело, — сказала она.

— Говори, — ответил Сойкин, снял очки и начал протирать.

— Я могу сказать только наедине. Пусть они уйдут.

— Давай лучше мы уйдём, — сказал Сойкин и пошёл к чёрному ходу.

Они вышли в тот самый закуток возле ликёроводочного, вымощенный серой трилинкой. Только теперь здесь никто не играл. Вообще, отсюда могло показаться, что в городе уже не осталось ни одного человека.

Где-то над головой прозвенел звонок. Начинался урок математики. Но Целестине было наплевать.

— Мою бабушку арестовали сегодня ночью, — сказала Целестина. — Сказали, что она — родственница врага народа. Я теперь, получается, тоже.

Сойкин смутился. Он долго подбирал слова, а потом сказал:

— Я уверен, что твоя бабушка невиновна. И если меня спросят, я готов подтвердить. Кто бы ни клеветал на вас, я знаю, что ты, Цеся, — самая честная, самая чистая, самая порядочная из всех гимназисток. И я не верю, что в твоей семье могут быть государственные преступники.

— Мне не нужны комплименты, — ответила Целестина ледяным голосом, — я пришла сюда не про себя слушать. Что ты скажешь про бабушку?

— Я с ней плохо знаком, но уверен, что она невиновна.

— Раз невиновна — сделай так, чтобы её освободили.

— Ты предлагаешь устроить ей побег?

— Если тебе кажется, что побег может помочь…

— Я видела, что ты умеешь, а ты видел, что умею я.

— Мало ли что мы умеем. Если мы устроим побег твоей бабушке, то уже точно сделаемся преступниками.

— Ты должен помочь ей освободиться, — повторила Целестина, — неважно, каким способом. Нужно освободить бабушку и освободить навсегда! Чтобы не было этих игр, когда вроде бы отпускают, чтобы арестовать через месяц.

— Если ты хочешь освободить её навсегда — то побег исключается.

— Нужно, чтобы власть убедилась, что бабушка ей — не враг и врагом быть никак и никогда не собирается!

На лице у Сойкина было написано искреннее непонимание.

— И как ты собираешься это им доказать.

— Я хочу, чтобы ты пошёл это и сказал. Не девочек развлекал на переменах, а убедил партию.

— Послушай, Цеся, как бы умело ни карабкался я по крышам — но партия-то мне не подчиняется!

— Зато ты русский! Они, в партии, тоже русские. Для них ты — свой. Они тебя послушают. А если не послушают — ищи способ сделать так, чтобы послушали.

— Целестина, ну как ты не понимаешь — партии всё равно, как и кто твои родители, пока они не сделались врагами трудового народа. На каком языке ты говоришь, партию не волнует. Ей нужно одно — преданность делу коммунизма. В партию принимают без разбора людей самых разных национальностей. Разве эдакую махину в чём-нибудь убедишь? Мы же даже не в комсомоле!..

Вместо ответа Целестина закатила Сойкину звонкую пощечину. А потом зашагала обратно к чёрному ходу гимназии, звонко щёлкая подошвами.

— Цеся! — позвал Сойкин, не трогаясь с места.

Целестина остановилась, но не повернула голову и не издала ни звука.

— Не вздумай, — заговорил Сойкин, почти задыхаясь, — проделывать такое же с охранниками или милиционерами, — он едва сдерживал слёзы. — Даже не пытайся, а то я тебя знаю. Это не поможет. Мигом окажешься в соседней с бабушкой камере. Но встретитесь вы — только на том свете.

— Спасибо за заботу, — ответила Целестина, по-прежнему не поворачивая головы, — но её мне мало.

— Ты сама видела, на что я способен. Но я не способен пойти против закона. Надеюсь, что советское следствие тоже. Если следователь такой же честный, как ты или я, то бабушке ничего не угрожает.

— Твоё умение лазить по крышам не секрет для любой ящерицы, — ответила Целестина. — Моё умение летать есть почти у всех птиц, кроме тех редких, что водятся только на уроках биологии. А вот вытащить мою бабушку из тюрьмы способен только настоящий герой. Этого не могут ни ящерица, ни птица, ни обыкновенный человек — вроде тебя. А вот бабушка бы смогла. Я верю, что она и сейчас сможет.

3

На обед подали овсяный суп журек. Густой и наваристый, он совершенно не лез в рот. Целестина проглотила две ложки, потом поднялась и зашагала в библиотеку. Бзур-Верещака что-то буркнул ей вслед, но даже не встал из-за стола.

В библиотеке всё осталось нетронутым. Вещи были такими же старинными и такими же угрожающими. Из полукруглых окон ложился солнечный свет, мокрый от недавнего. Рамы были закрыты, так что в библиотеке царила тяжёлая духота. Но тяжёлые занавеси всё равно шевелились, и казалось, что из них сейчас вынырнет одна из уцелевших рыбок пани Гарабурды.

Ступать было тяжело, юбка так и норовила зацепиться то за холодный и словно умерший кальян, то за что-то совсем непонятное. Целестина не знала, как обращаться с этими штуками. Чего там, даже сама бабушка орудовала скорее по наитию.

Судя по звукам, даже у неё периодически что-то взрывалось. И судя по тому, что на морщинистом лице и руках не было свежих шрамов, ей каждый раз удавалось уцелеть.

Пришлось попотеть, но Целестина всё же нашла что искала. Это была новейшая карта Бреста, изданная Польским Генеральным Штабом в 1938-м. Даже не верилось, что штаб, способный напечатать такую отличную карту, продержался всего несколько недель.

Рядом лежал небольшой медный волчок. Когда Целестина взяла его, он был ещё тёплым от бабушкиных пальцев. А может быть, он был изготовлен так, чтобы никогда не остывать.

Целестина сказала нужные слова и подбросила волчок. Тот упал прямо на голубую жилу Мухавца, пошёл вправо и вверх и так и остановился, вращаясь на никак не подписанной точке между Шпитальной и Ягеллонской, как раз возле Кафедрального собора Святого Симеона. Там проходило охвостье улицы Зыгмунтовской.

Целестина смотрела на него во все глаза. Но волчок и не думал падать. Девушка остановила его сама и снова ощутила, какой он неестественно тёплый.

Она вышла в столовую, пошатываясь. Обед всё ещё продолжался.

— Бабушка в Краснухе, — сообщила Целестина. — Она жива, но она в Краснухе. Я не понимаю, зачем они пригнали машину. Тут два квартала идти.

— Краснуха — надёжная тюрьма, — заметил повар. — Её на моей памяти строили. И ты всё правильно поняла — нарочно поставили возле вокзала и воеводства, чтобы заключённых пешком гонять. Французский проект, все новейшие приёмы тюремного дела, охранник с третьего этажа видит насквозь все камеры. Камер смертников только две, зато есть двадцать восемь карцеров, и они убивают ещё надёжней. Сбежать оттуда — без вариантов. Это тебе не Бригитки, куда депутатов сажают.

— Я понимаю. Но я туда пойду.

Бзур-Верещака опустил глаза в тарелку.

— Не думаю, — произнёс он, — что это поможет тебе с освобождением хозяйки.

— Я хочу знать, что там сейчас происходит.

4

Целестина не стала брать с собой шаль. Она не хотела лишних искушений.

Т-образное здание тюрьмы, облицованное красной плиткой, выглядывало из-за Свято-Симеоновского собора — словно дракон, готовый в любой момент сокрушить зелёные башенки храма.

Целестина обошла собор, прекрасно понимая, что толку не будет. Было заметно, что большевики отнеслись к тюрьме по-хозяйски: добавили на стену колючую проволоку и поставили новые ворота из сплошного железного листа. Возможно, тюрьму скоро прикажут перекрасить, чтобы не порочила красный цвет революции.

Бзур-Верещака сказал, что новая власть так крепко взялась за наведение порядка, что тюрьма сейчас переполнена на четверть. Но сейчас, стоя перед запертыми воротами, глухой стеной и разглядывая мёртвые, забранные решётками окна, что выходят во внутренний двор, она не видела ни души, не слышала ни звука. С тем же успехом тюрьма могла быть пустой.

И Целестина пошла дальше, вниз по Зыгмунтовской, туда, где улица заканчивалась у камышей Мухавца. Она не знала, что теперь делать. Но не могла ни стоять, ни вернуться. И только цокот копыт и тяжёлое дыхание лошади.

— Эгей, товарищ паненка! — произнёс смутно знакомый голос.

Целестина подняла взгляд и увидела того самого молодого извозчика, который в тот злосчастный день вёз её из Адамково и рассказывал про сороку. Парень совершенно не изменился: всё та же куртка, всё тот же картуз и даже всё та же лошадёнка. Но теперь на боку куртки был красный значок комсомольца, а лошадёнка тащила вместо коляски телегу ещё мокрого речного песка.

— И вам здравствуйте, товарищ извозчик, — произнесла Целестина, с трудом двигая побелевшими губами.

— А чего вы тут гуляете? Здесь опасно, тюрьма рядом. Шли бы в городской сад. Или у вас тут свиданье назначено?

— Кухарка заболела, — произнесла девушка, отвернувшись, — лежит здесь, у родственника, чтобы весь господский дом не перезаражать. Ходила вот узнать, как она, проведать. Но с ней всё хорошо, всё хорошо, беспокоиться не надо. На поправку пошла, скоро снова на кухне будет. А пока питаемся чаем и печеньем.

— Ещё капустки купите, — посоветовал извозчик, — на рынке выбирайте самую крепкую, потом приносите домой, режете на кусочки — и с мёдом. Огурцы тоже с мёдом хороши. Их раньше монахи только ели, а теперь — всё социалистическое отечество.

— Мы попробуем.

— Вообще, как пришли большевики, жизнь всё больше налаживается. Я вот, видишь, уже в комсомоле. А отцу наконец-то новое жильё дали. Целый дом на берегу Мухавца, в два этажа и с верандой. Конечно, большой довольно, буржуазный. Но нас в семье — двенадцать человек. После речицкой халупы — одно загляденье. Приходите как-нибудь в гости, товарищ паненка, попьёте нашего чаю и сами всё увидите.

— А вы знаете, — Целестина тщетно пыталась сглотнуть комок в горле, — кто жил... в этом доме… до вас?

— А да кто их знает! Какие-нибудь очередные враги народа.

Целестина тоже не знала. Но это определённо были люди её круга.

Телега остановилась перед воротами, и извозчик махнул сторожу в едва заметной будочке. Тот махнул рукой в ответ и отправился куда-то внутрь — видимо, за разрешением.

— А зачем в тюрьме столько песка? — вдруг спросила Целестина.

— Так на нём расстреливают, — спокойно ответил извозчик. — Сейчас же у нас социалистический гуманизм, не положено человека запугивать. Когда надо кого-нибудь шлёпнуть, его вызывают, вроде как на допрос, вроде как вскрылись новые обстоятельства. Он и идёт, окрылённый. Тут же, в тюрьме, есть и следственные комнаты. И вот выводят его во двор, поворачивают за угол, проводят чуть дальше по знакомому коридорчику, чтобы эха не было, а там уже песком посыпано. И прямиком в висок — бах! Потом убирают тело, но и песок вместе с кровью. Снаружи даже хлопка не услышишь, хоть у ворот крутись. Так проще, чем каждый раз двор или стены начисто мыть… Товарищ паненка, куда же вы? Я вам ещё столько интересного не рассказал!

Но Целестина уже ушла.

5

На памяти Целестины, бабушка не бывала в костёле. Но всё равно на службе чувствовалось, что кого-то не хватало. И даже в мелодию органа подмешивались нотки ужаса.

Не было не только Крашевской. Не было того самого брата Дзержинского. Не было и других, кого знала Целестина.

Но польское общество Бреста пока уцелело. Просто решало всё меньше и меньше. Выходя на сиреневую вечернюю улицу, они опасливо оглядывались — вдруг их тоже поджидает такая вот комиссия.

Армии не хватало. Армия погибла два года назад. Молодые и дерзкие чиновники, приехавшие приводить к порядку забытый болотный край, как-то разом постарели и осунулись. Они уже не могли сопротивляться, — а только прятаться.

Целестина выжидала под пологом той самой ивы, которая до сих пор растёт справа от главного входа в костёл. Когда худенький и сухой, словно вобла, ксёндз Фабиан вышел и закрыл ворота, она подошла к нему и схватила за рукав.

— Что тебе нужно? — спросил отец Фабиан.

— Бабушку арестовали, — сказала Целестина, — а Андрусь в Сопротивлении.

— Да, я слышал об этом. Беда постучалась и к вам…

— Я хочу им помочь.

Целестина была уверена, что ксёндз Фабиан тоже в Сопротивлении или хотя бы знает о нём из исповедей. А даже если и не знает — то не выдаст, не расскажет народной милиции о её любопытстве.

В конце концов, отец Фабиан был иезуит, это их промысел — узнавать правду и укрывать её от непосвящённых.

— Мы все хотим помочь невинным и гонимым за правду.

— Я хочу тоже быть в Сопротивлении.

— Почему ты думаешь, что это как-то поможет невинным и гонимым за правду?

Целестина не смогла ничего ответить.

Ксёндз медленно зашагал вниз по пустой вечерней Люблинской. Гимназистка невольно пошла следом.

— Вы собираетесь прогуляться? — спросила Целестина.

— Я хочу тебе кое-что показать.

— Мы идём в сторону Краснухи.

— Да, тюрьма тоже в той стороне.

— Бабушка сейчас там.

— Там сейчас много невинных людей. Пружанский викарий Казимир Свёнтек, например. А после того, как арестовали тех, кто скандалил у синагоги, тюрьма совсем переполнена.

— Вы думаете, они позволят вам войти в тюрьму?

— А я и не иду в тюрьму. Там и без меня переполнено.

На перекрёстке с Ягеллонской они не стали поворачивать, а пошли дальше, в сторону Котельнского Моста через Мухавец (в наши дни этого моста уже нет).

Неужели они идут к тому извозчику? Хотя тот парень не был похож на католика...

— Ты слышала про Афанасия Брестского?

— Это человек, который основал Брест-над-Бугом?

— Нет. Это был православный игумен, он отказался присоединяться к униатам. Его не смогли убедить иезуиты, поэтому позвали солдат. Капитан королевской гвардии Шумский арестовал отца Афанасия сразу после литургии и обвинил в сговоре с Богданом Хмельницким. На суде Афанасий даже не спорил и смиренно просил показать эти письма и порох, которые он якобы посылал казакам, — ведь там могут быть имена его сообщников. В конце концов, его вывезли вон туда, на тот берег, в бор под Гершонами, — ксёндз показал в сумеречную мглу, что начиналась за линией воды. — Солдаты приказали игумену Афанасию выкопать себе могилу — а потом застрелили из мушкета. Его мощи до сих пор лежат в склепике на правом клиросе в храме святого Симеона. Да, именно там, возле Краснухи. Православные почитают его за святого и страстотерпца.

Целестина невольно посмотрела в ту сторону. Башни собора поднимались над двускатными крышами и казались теперь почти чёрными.

— Вы думаете, это Бог карает нас за ту расправу?

— Я думаю, что в Сопротивлении — идиоты. Они сейчас говорят, что русские их преследуют, как при царях, когда униатов тащили в православие. А что за триста лет до этого они сами тащили православных в униаты — уже забыли, хотя сами же этим гордятся. И не понимают, почему местные в костёл не хотят и любого начальника слушаются. С чего бы им спешить в костёл, когда не знаешь, что там найдёшь — благословение или проблему. И с чего бы им не слушаться начальников — у начальника и армия, и полиция. Они говорят, что коммунисты их давят. Любая власть давит своих врагов. А если не давит — значит, ты ничем ей не угрожаешь.

— По-вашему, надо смириться?

— По-моему, надо головой работать. Потому что дурак не достигнет победы, когда противник настолько сильней. Чтобы победить грозного Голиафа, Давид должен быть очень умён.

Они поднялись на мост, и ксёндз указал в слабые багровые отсветы на другом берегу, где-то под Тересполем.

— Знаешь, что там? — спросил он.

— Лес горит?

— Там беженцы. Евреи-беженцы. Их почти полмиллиона. Евреи — умный народ. Они уже догадались, что означает для них немецкий Новый Порядок. И хотят сбежать в Советский Союз, где сажают и ссылают, но не убивают целыми семьями. Все пункты пропуска забиты, пограничники на ногах день и ночь. Немцы им не препятствуют. Они же этого и хотят — чтобы города на месте, только без евреев.

— Так вот почему они устроили у синагоги...

— Да, и это тоже. Ты слышала, что случилось в северных казармах? Про газовую атаку в бане.

— Да, есть какие-то слухи. Я не прислушивалась. У меня все мысли не об этом.

— Так вот, про баню — это правда.

— Это просто ужасно, — сказала Целестина бесцветным голосом.

— Это сделали немецкие лазутчики.

— Ну, понятно. Сопротивление так бы не смогло...

— Поэтому пограничники не знают, что делать. Этих евреев очень сложно разместить. Сколько ни сажай, а жилья в стране не хватает. Но зато — эти евреи могут пойти в армию. Эти евреи могут работать в тылу. И в то же время эти беженцы — через них идеально подсылать лазутчиков и диверсантов. Их слишком много, всех не проверишь. Да и еврея в наше время почти не отличишь от немца. Иные и обрезание не делают… Но сама видишь — один диверсант может и сто солдат из строя вывести. Вот и стоят лагеря у каждого перехода. Пограничники коммунистов не знают, что делать. Пускать — плохо, не пускать — плохо. И непонятно, кого можно пускать.

— Но что же делать?

— Даже пограничники этого не знают. Хотя всю жизнь границы охраняют. В этом ужас власти. Любой — и государственной, и апостольской… От тебя всё зависит, а ты не знаешь, что делать.

— Я понимаю.

— Вот и всё, что я хотел тебе показать.

Они спустились с моста и пошли обратно по пустым вечерним улицам. По дороге они не проронили ни одного слова.

Возле костёла они разделились — ксёндз Фабиан пошёл в сторону улицы Сенкевича, где во двориках прятался приютивший его домик, а Целестина — к себе, в особняк.

Поднявшись к себе в комнату, Целестина бросилась лицом в подушку и наконец разрыдалась. Это было особенно горько, потому что и Сойкин, и ксёндз Фабиан были до обидного правы. Сколько ни коси траву — новая вырастет. Кто-то всё равно поселится в их домах и, может быть, возьмётся за изучение тайных искусств. Город расположен так, что по-другому и быть не может. Ещё Морис Саксонский, по какой-то необъяснимой географический причине бывший главным маршалом Франции, знал про этот город, его крепость и говорил: «Кто владеет в военное время этою твердыней, тот имеет великие выгоды над прилежащею страною».

Климентий Хондж, учитель истории из их гимназии, так и сказал: «Чтобы стереть с лица земли античный Рим, надо было сперва хорошенечко разрушить остальную империю».

Будут в Бресте-над-Бугом, какое бы название ему потом ни выпало, другие генеральши, другие Целестины. И их судьба будет ничуть не менее удивительной.

Но Цеся всё равно не собиралась смиряться. Все знаки указывали — её с бабушкой партия сыграна не до конца.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге