Обложка Цена крови

Цена крови

Мира Грей

0% прочитано
Стандартный
Мира Грей

Цена крови

Глава 39. Аня выбирает

Аня

Записку она нашла днём, в стопке чистых полотенец.

Полотенца приносила дедушкина сиделка, немолодая молчаливая женщина. Её привозили через день в машине с тёмными стёклами, она ставила дедушке капельницу и уезжала. За всё время они с Аней не сказали друг другу и десяти слов. Сейчас она расправляла простыню на Аниной кровати и на Аню не смотрела.

— Я знала Нину, — сказала она в простыню. — Больше я ничего не принесу.

Аня развернула листок. Ровный почерк без единой помарки. Так Ева писала списки на холодильнике, и даже «хлеб» у неё выглядел как строчка в отчёте.

«Аня. Играй своё. Мы придём. Держись. Ева.»

Она сложила записку вчетверо и убрала в рукав. Сиделка взяла стопку старых полотенец и вышла, не обернувшись.

Играй своё.

Прошлой осенью Аня делала гостиную для жены одного дедушкиного знакомого. Три недели возила образцы, раскладывала ткани прямо на полу, ловила свет в разное время дня. Заказчица никак не могла выбрать между двумя зелёными. Аня объяснила ей про северные окна: оливковый к вечеру уйдёт в серый, а этот, с жёлтым, будет тёплым до ночи. Женщина послушала и вдруг спросила:

— А себе вы бы какой выбрали?

Аня открыла рот и не нашла ответа. Про чужие окна она знала всё. Своих окон у неё не было. Комнату ей обставлял дедушка, платья подбирала компаньонка. Про любую картину она могла объяснить, почему та хороша. А какая нравится ей самой, никто не спрашивал. Она и сама себя не спрашивала.

Тогда она отшутилась: сапожник, мол, всегда без сапог. Заказчица засмеялась. А вопрос остался.

Вечером дедушка позвал её к себе.

Он сидел у камина в своём кресле, гладил её по руке и опять говорил про время, про хороших людей и про одну бумагу, совсем простую.

— Подпишешь, где я покажу, — сказал он. — Ты же у меня умница.

Раньше она сказала бы «хорошо». Так было проще: дедушка всё равно решит по-своему, а вечер пройдёт спокойно.

Записка лежала в рукаве, у самого запястья. Аня чувствовала её край каждый раз, когда его ладонь проходила по её руке.

— А если я не хочу? — сказала она.

Негромко. Но голос не сорвался.

Дедушкина рука не дрогнула. Он улыбнулся тёплой домашней улыбкой.

— Захочешь, Птичка. Ты всегда хочешь то, что нужно.

Аня не ответила. И глаз не опустила.

Он заметил. Он всегда всё замечал. Улыбка осталась на месте, а взгляд стал внимательным и холодным.

— Иди отдыхай, — сказал он. — Ты устала.

Ночью она не спала. Сидела на подоконнике, смотрела, как во дворе под фонарём ходит охранник, и перебирала этот разговор. Она сказала. Он не рассердился и даже не удивился. От этого было тревожнее, чем если бы рассердился.

Потом достала из тумбочки блокнот, в котором с осени не было ни одного наброска, и начала рисовать. Не для заказчика. Комнату, где хотела бы жить сама. Окно на восток, широкий подоконник под рассаду, пианино у стены, а не в углу, как ставят все. Стены заштриховала и подписала на полях: оливковый.

Себе бы выбрала оливковый. Оказывается, она знала. Просто раньше никто не ждал ответа.

Пальцы левой руки сами пошли по краю подоконника. Не дедушкину пьесу. Ту, что без нот.

Свободной она ещё не была. Впереди было дедушкино «время» и бумага, на которой ей покажут, где расписаться. Но первое «не хочу» она сказала сама.

Рисунок она вырвала, сложила вчетверо и убрала в рукав, к записке.

Глава 40. Чабрец

В тот вечер Галина напоила меня чаем с чабрецом и рассказала про сына.

Я приехала к матери под вечер, измотанная реестром, серым человеком, бессонницей. Галина глянула на меня и ничего не спросила. Просто усадила в своё кресло у окна, где сидела ночами над лежачими, и достала термос.

— Садись, деточка, — сказала она. — На тебе лица нет. Сейчас налью чаю.

Травы для чая она собирала летом на своей даче. «В больнице чай мёртвый, — говорила она, — а человеку живой нужен, особенно кто болеет, особенно кто болеет душой». Она налила мне в крышечку от термоса. От чая пахло летом, сухой травой, чем-то тёплым и далёким, чего у меня никогда толком не было.

— От нервов первое дело, — сказала она. — И маму твою им пою. Пить ей нельзя, так я губы смачиваю. Пусть хоть запах. Запах, он до самого дна доходит, глубже слов. Человек слова забудет, а запах — нет.

Я пила её чабрец и смотрела на мать. Мать лежала, ровно дыша, и Галина, разговаривая со мной, всё поглядывала на неё привычно, вполглаза.

— Ты чего такая чёрная ходишь, — сказала Галина. — Не спишь. Ешь всухомятку. Мужа нет рядом, вижу, что нет. Раньше ты от него ехала и светилась, а теперь одна. Так и не помирились?

— Он мне не муж, — сказала я.

— А кто?

Я не нашлась, что ответить. Действительно — кто. Человек, которого я люблю, из чьего дома ушла в февральскую ночь, назвав его именем палача. Кто он мне теперь.

— Не знаю, Галина Петровна, — сказала я. — Запутанно всё.

— А ты распутай, — сказала она просто, подливая мне ещё. — Ты умная, я вижу. Только умные, они себе же и мешают. Всё думают, думают, а надо иногда просто пойти и сказать: прости, дурак, давай сначала. — Она усмехнулась. — Меня мой покойник так-то и вернул. Я ушла раз, гордая, а он пришёл под окна и стоит. Ничего не говорит, просто стоит на морозе. Дурак дураком. Я и растаяла.

Она стала рассказывать про покойного мужа, которого схоронила давно, и про Валеру, сына. Валера у неё был непутёвый, я знала это по прежним нашим разговорам: то на праздники не приедет, то денег займёт и не отдаст, то жена от него уйдёт, то вернётся. Галина вечно за него тревожилась, вечно оправдывала.

— Он не плохой, — говорила она, и в голосе была та особая материнская вера, которую ничем не сшибёшь. — Он слабый просто. Отца рано потерял, я одна тянула, недоглядела где-то. Мальчишке отец нужен, а была только я да сериалы мои. — Она улыбнулась. — Внучок вот растёт. Я ему носки вяжу. Серые, тёплые. У них там сыро, в квартире-то, я и вяжу. Довяжу — отвезу.

Она показала мне вязание: серый носок на спицах, маленький, детский, недовязанный. Клубок лежал у неё в кармане халата. Она вязала урывками, между чужими болезнями. Сорок лет у чужих постелей, а в кармане шерсть для внука.

— Хороший, — сказала я про носок. И вдруг, ни с того ни с сего, у меня защипало в горле. От чабреца, от её кресла, от этого серого носка — от простой живой доброты, которой в моей жизни было так мало, что я разучилась её узнавать.

— Ты чего? — всполошилась Галина. — Ты чего, деточка? Я что не то сказала?

— Всё то, — сказала я. — Всё вы правильно сказали. Мне просто… мне, кроме вас, никто чаю не наливал. Просто так. Ни за что.

Галина посмотрела на меня, и в её немолодых глазах было столько понимания, что я чуть не расплакалась. Она поняла про меня всё одним взглядом сиделки, привыкшей читать людей у постелей.

— Эх, деточка, — сказала она. — Тебя, значит, не баловали. Оно и видно. Ты вон какая, сама всех спасаешь, а тебя чтоб кто пожалел, так и некому. — Она подлила мне ещё чабреца, доверху. — Пей.

Я пила. Галина взялась за носок, провязала ряд и вдруг подняла голову.

— А Анечка-то как? Досмотрела серию? Мы с ней на сто сорок второй встали, она мне всё звонила, допытывалась, кто Фернанде отец. — Галина хмыкнула. — А я этот сериал второй раз смотрю, я-то знаю. Не сказала. Пусть сама. Вернётся, тогда расскажу, чем кончится.

— Её пока нет, — сказала я. — Уехала.

Галина глянула на меня поверх очков и больше не спрашивала. Только спицы застучали быстрее.

Я допила чай и согрелась не от батареи, а изнутри. Галина проводила меня до лифта и сунула мне в карман кулёк с сушками.

— На дорогу. Ты ж не ела.

Глава 41. Цена, которую платит не тот

Галина позвонила мне в половине второго ночи.

Она иногда так звонила, когда не спалось ей самой: рассказать, что мама сегодня «поморщилась», что врач пробурчал «зрачки реагируют», что, может быть, может быть. Я не спала тоже. Я сидела над реестром и взяла сразу.

— Не разбудила, Евочка? — шёпотом спросила она. Я слышала, как в палате бормочет телевизор: её бразильские страсти, совсем тихо. И как постукивают спицы. — Я тебе чего звоню. Она сегодня губами опять шевелила. Одно и то же. Я разобрала, кажется. Записала тебе, утром отдам, а то по телефону…

Она замолчала.

— Галина?

— Погоди-ка. — Голос у неё стал другой, хозяйский, каким она разговаривала с расшумевшимися посетителями. Уже не мне. — Куда это вы? Тут нельзя. Тут человек лежит.

Мужской голос что-то ответил, тихо, я не разобрала.

— Какие ещё назначения? Я тут сиделка, я все назначения знаю. Не было ничего на ночь. Вы мне покажите…

Тишина. Секунда, другая.

А потом Галина закричала.

Не «помогите». Она кричала, как кричат на всё отделение, чтобы проснулись все: «Сюда! Сюда, люди!» Что-то упало и покатилось. Звякнуло стекло. Я слышала возню, тяжёлое дыхание и её голос, который не замолкал, всё кричал, пока не оборвался.

Телефон упал. Я слышала теперь только пол, грохот двери и мужской голос совсем рядом: «Стоять!»

— Галина! — кричала я в трубку. — Галина!

Я ехала через ночной город на красный. На все подряд.

Потом я собрала всё по кускам: от медсестры с ночной смены, от дежурного, от людей Марка у двери. Убийца вошёл в халате санитара, но не по коридору, мимо человека Марка, а через процедурную. У неё вторая дверь, на служебную лестницу, и про эту дверь никто не думал. У него было с собой то, чем добивают тихо, чтобы наутро написали «сердце, во сне, что вы хотите в её возрасте».

А между ним и мамой встала Галина. Маленькая, немолодая, в застиранном халате, с недовязанным носком в руках.

Она не была героиней. Она не бросилась на него грудью. Она сделала то, что делала сорок лет: заслонила своего лежачего. Сначала думала, что перед ней просто чужой, заблудился. А когда поняла, отступать было поздно. Да она и не умела отступать. Она вцепилась в него и кричала, будила отделение. За это её и убили.

Человек Марка вбежал на крик из коридора. Санитар ушёл тем же путём, через процедурную. Маму он не тронул. Не успел.

Галину нашли у двери процедурной. Носок со спицами лежал на полу, клубок укатился под кровать. Она вязала его внуку, сыну Валеры. Того Валеры, над которым я про себя посмеивалась: непутёвый, вечно без денег, вечно звонит матери занять.

Следователь приехал к шести, всех опросил и всё записал. Он сразу сказал «убийство», но санитара в отделении не числилось, а камеры в процедурной не писали. Охранник Марка дал показания, только ничего толком не видел: спину в халате и дверь на лестницу.

Я знала этот почерк. Нину убрали за то, что знала. Галину за то, что не отошла от двери.

Меня пустили к маме под утро. И меня ударило дважды, на одном вдохе.

Мама открыла глаза. По-настоящему: смотрела в потолок, будто силилась что-то вспомнить. Жива. Поднимается.

А заплатила за это Галина. Беду в это отделение привела я, со своим реестром и своим копанием. А заслонила и заплатила она. Чужая женщина, не родня, просто сиделка, просто «деточка, садись в тепло». Самый обычный добрый человек оказался храбрее нас всех. Храбрее меня с моими цифрами. Храбрее Марка с его силой.

Я стояла над спасённой мамой и не могла радоваться. В коридоре, на каталке под простынёй, лежала цена этой радости.

Потом мне отдали её вещи. Термос. Вязание. И сложенный листок, о котором она так и не успела договорить. Крупно, с ошибками, её рукой:

«Шептала одно: Ольховка. Три раза. Деревня, что ли?»

Ольховка. Я достала конверт, который Нина отдала мне у водонапорной башни. Ближе к концу, среди имён и дат, её круглым почерком: «Тимофеич, О-ка», а дальше край листа стёрся о карман. Я десять раз читала эту строчку и думала, что «О-ка» — чья-то кличка, ещё один Нинин человек, которого я так и не нашла. А это было место. Нинины повороты обрывались у развязки, где раньше был лес. Может быть, за тем лесом она и стояла, эта Ольховка.

Даже мёртвая, Галина увидела то, чего не увидела я.

Глава 42. Дно

Дальше была тишина.

Я не плакала. У меня внутри стало пусто.

Аня была у Игоря. «Время» подходило. Мать открыла глаза, но врачи не обещали, что окно продержится и она успеет сказать. Она могла снова уйти под воду в любой час, и тогда всё, что она знает, уйдёт с ней. Галина лежала под простынёй. Нина — на кладбище, куда я не пошла. Марк был где-то в городе, за дверью, которую мы открывали только по делу.

Всё, что за эту зиму собралось у меня во что-то похожее на семью, рассыпалось. Не с грохотом. Тихо. По кусочку.

Я сидела в машине у больницы. В руках у меня были три бумаги.

Недописанное письмо матери, Нинин конверт и листок Галины с одним словом. Три дара от трёх женщин, которых Игорь пытался убрать. Двоих — убрал.

Я понимала, что должна встать и действовать. Окно у матери короткое, Аню вот-вот увезут подписывать, часы тикают. А я не могла поднять руку.

Я ничего не считала. Считать было нечего. Всё уже сосчитано, и итог был — пусто.

Наверх я всё-таки поднялась. Не потому что решила. Просто ноги донесли.

Мать не спала. Трубку из шеи ей убрали утром, как только она пришла в себя. Аппарат стоял рядом на всякий случай. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Это было тяжелее комы: в коме её не было, а теперь она была и всё понимала.

Я села. Взяла её за руку. Рука была лёгкая, как пустая.

— Мам, — сказала я. — Галина умерла.

Она моргнула. Один раз, медленно. Я не знала, что это значит, — знает или узнала сейчас.

— И Нину похоронили. Я не пошла. — Голос у меня был спокойный, слишком спокойный, и я ничего не могла с ним сделать. — И Аня у него. И у меня в машине лежит бумага, которой можно всё это остановить, а я сижу рядом с ней и не могу пошевелить рукой.

Она молчала.

— Мам. — И тут голос всё-таки сел. — Я больше не могу.

Я никогда этого не говорила. Ни ей, ни отцу, ни одному человеку на свете. Я говорила «справлюсь», «сама», «не надо». А сейчас сказала, и стало легко, будто из меня вынули что-то тяжёлое, что я носила с детства и считала собой.

Мать пошевелила пальцами в моей ладони.

Потом долго, с трудом набрала воздуха. Аппарат рядом что-то отсчитал. И она сказала, шёпотом, но я разобрала.

— И не надо.

Я подняла на неё глаза.

— Что?

— Не надо мочь. — Она закрыла глаза, отдыхая, и договорила, не открывая. — Просто вставай.

— Мама. Как его остановить?

Но она уже уснула. Врач сказал: до завтра не будить, каждое слово ей сейчас стоит слишком дорого.

Я спустилась к машине. Мне позвонил Марк. Я увидела его имя на экране и не взяла. Не потому что не хотела. Потому что не было сил произнести вслух, что Галина умерла за мою мать, что это моя вина, что я больше не знаю, как. Он позвонил ещё раз. Я смотрела, как гаснет экран.

А потом позвонили с другого номера. И тёплый, домашний голос сказал мне в ухо:

— Соболезную, деточка. Галина Петровна была хороший человек. Побереги себя, а то ведь и с тобой может случиться сердце. — Пауза. Он всё слышал в этой паузе — моё дыхание, мой ужас, мою пустоту. — Реестр, Ева. Принеси реестр. Отдай — и всё это кончится. Мать доживёт спокойно. Девочка вернётся. Никто больше не упадёт с лестницы и не заснёт от сердца. Всё в твоих руках. Одна папка — и я всех отпущу. Я ведь не чудовище. Я просто человек, который любит порядок.

Он назвал меня «деточка». Как называла Галина. Он украл даже это слово.

И назначил цену: реестр в обмен на всё. Мать, Аня, тишина. Так же, как в начале этой зимы, когда мне положили на стол сделку: год в этом доме — и ты свободна.

Я положила трубку, не ответив. И сидела в пустой машине. Темнее в моей жизни не было. В бардачке лежал реестр, он был и выкупом, и оружием, и приговором, и я не знала, что с ним делать. Отдашь — предашь всех мёртвых, а Аню оставишь Игорю навсегда. Не отдашь — рискнёшь матерью, которая открыла глаза, рискнёшь Аней, которую увозят.

Впереди была только цена. Какую бы дорогу я ни выбрала — платить. И платить, я уже знала, будет опять не тот, кто виноват.

Глава 43. Он переходит мосты

Марк

Про больницу он узнал ночью. Люди у палаты доложили коротко: нападение, мать жива, сиделка, которая её заслонила, умерла. Санитар ушёл через процедурную.

Он позвонил Еве. Гудки, потом тишина. Через час позвонил ещё раз. То же самое.

Третий раз набирать не стал. Положил телефон на кухонный стол экраном вверх и сел напротив.

Дом молчал. Наверху были две закрытые двери, Анина и Евина, и за обеими никого. На плите стоял Анин эмалированный чайник. Марк зачем-то потрогал его ладонью. Холодный.

«Северины не просят, Марк». Отец сказал это за завтраком, между делом, намазывая хлеб маслом. Марку было лет восемь. «Попросил, и ты в чужой руке. Держи всё в себе, тогда ты хозяин». Марк запомнил и потом ни разу не попросил. Ни денег, ни помощи, ни чтобы кто-то остался.

Он вышел во двор без куртки. Март, раннее утро, мороз. Анины короба стояли под снегом ровными рядами, с колышками по углам. Она чертила их на миллиметровке, с размерами и сторонами света, и спорила с ним, что малину он хочет посадить не туда.

— У забора тень, — говорила она. — Через три года у тебя там будет крапива с ягодами.

— При маме малина росла у забора.

— При маме забор был ниже. Я по фотографиям смотрела.

Она оказалась права. Он так ей этого и не сказал.

Марк стоял над мёрзлыми грядками и смотрел на телефон в руке. Ева сидит где-то одна и не берёт трубку. А он стоит здесь и ждёт, чтобы она перезвонила первой. Чтобы попросила она. Отец был бы доволен.

Он набрал в третий раз. Гудки. Она не взяла.

Тогда он позвонил человеку, который умел находить машины по номерам. Через десять минут ему ответили: её машина на стоянке у больницы, стоит с двух часов ночи.

С двух часов ночи. Значит, так и сидит там.

Он ехал через пустой город, через мосты. На наледи машину повело, он выровнял и не сбросил скорость. Думал не про кровь и не про то слово, которым она его назвала. Думал одно: только бы просто сидела. Только бы ничего больше.

Стоянка была почти пустая. Её машину он узнал издалека: снег на крыше, мотор заглушен, за рулём тёмная фигура, которая не двигается.

Звонить в четвёртый раз он не стал. Подошёл и дёрнул пассажирскую дверь. Не заперто. Ева всегда запирала.

Он сел рядом, в её тесную машину, колени упёрлись в бардачок.

Она повернула голову не сразу. Лицо серое, губы сухие. Смотрела на него так, будто проверяла, не мерещится ли.

Он не спросил, почему не брала. Спросил то, что спрашивал всегда, когда случалось непоправимое:

— Кто?

И она рассказала. Коротко, как отчитывалась бы по работе: санитар, которого не числилось в отделении, Галина у двери процедурной, клубок под кроватью. На клубке голос у неё кончился.

Марк достал телефон.

— Санитар, — сказал он в трубку. — Найти. Сегодня.

Больше он ничего не сказал. Убрал телефон и положил руку на руль, рядом с её рукой. Не взял. Просто положил рядом.

Глава 44. Одно решение

Галина рассказывала, как её муж однажды пришёл под окна и стоял на морозе, пока она не растаяла. Я всю зиму ждала, что кто-нибудь так придёт за мной, и знала, что не дождусь.

Марк не встал под окна. Он сел ко мне в машину.

— Это из-за меня, — сказала я. — Я копала, и он вышел на неё.

— Галину убил он. — Марк смотрел в лобовое стекло. — Не ты и не твой отец. Он нас для того и развёл, чтобы каждый сидел в своей вине. Поодиночке уберёт.

Про ту ночь он больше не сказал ничего. Ни «прости», ни «забудем». Он приехал через весь город, сам, после трёх звонков, на которые я не ответила. Северины так не делают. Он сделал.

Его рука так и лежала на руле, рядом с моей. Я сняла свою и положила сверху. Пальцы у него были ледяные: он ехал без перчаток. Он перевернул ладонь и сжал мою всей рукой.

«Прости» я тоже не сказала. Я открыла бардачок, достала реестр и положила ему на колени. Ту самую папку, которую унесла из его дома в ночь, когда назвала его именем отца.

— Решай, — сказала я.

Он посмотрел на папку. Потом взял её и положил обратно, мне на колени.

— Нет. Ты читаешь, ты и решай. Я больше за тебя не решаю.

— Тогда решаю, — сказала я. — Это не выкуп. Это его смерть. Над Игорем есть те, чьи это деньги. А у меня ещё мамино письмо и слово, которое Галина разобрала по губам.

— Тогда достаём его, — сказал он. — Вместе.

— Анализа у нас так и нет, — сказала я. — Значит, до настоящего анализа порознь.

— Порознь, — сказал он. — Мы это уже умеем. Только теперь рядом.

В тот же день, к вечеру, Марку позвонили. Он выслушал и сказал одно слово: «Едем».

Того, кто пришёл в больницу в халате санитара и убил Галину, привезли в пустой бокс автосервиса на окраине. Обычный мужик лет сорока, в куртке поверх спортивного костюма. Он сидел на табурете, за спиной у него стояли двое людей Марка и не трогали его. Его никто не бил, и смотреть на это было тяжелее, чем на драку.

— Подожди в машине, — сказал мне Марк.

— Нет.

Он посмотрел на меня секунду и не стал спорить.

Марк взял второй табурет, поставил напротив и сел совсем близко. Долго молчал. Санитар сначала смотрел в пол, потом на Марка, потом опять в пол. Я видела, как у него начинают дрожать руки.

— Она вязала внуку носок, — сказал наконец Марк. Тихо, почти ласково. — Серый. Ты на него наступил, когда уходил.

Санитар открыл рот и закрыл.

— Кто тебе заплатил, мне неинтересно, — продолжал Марк тем же голосом. — Я и так знаю. Где девочка?

Санитар замотал головой.

— Не знаю. Богом клянусь, не знаю. Конверт отдали у вокзала, мужик в кепке, лица не видел.

Марк смотрел на него долго. Я видела, как он поверил: плечи у него опустились.

— Тогда так, — сказал Марк. — Мои отвезут тебя в полицию и подождут у дверей. Ты расскажешь всё, до последней ампулы. А если завтра утром я узнаю, что ты вышел оттуда раньше, чем рассказал, я найду тебя ещё раз. — Он чуть наклонился вперёд. — Второй раз я разговаривать не буду.

Голоса он не повысил ни разу. Пальцем его не тронул. Но санитар заплакал. Большой взрослый мужик сидел на табурете, плакал, как ребёнок, и всё кивал.

Марк встал, отодвинул табурет и пошёл к выходу. Проходя мимо, положил ладонь мне на поясницу и повёл за собой.

Я шла рядом, и у меня дрожали колени. Мне было страшно: человек рядом со мной только что раздавил другого одним голосом.

В машине он завёл мотор и посмотрел на меня.

— Испугалась?

— Да.

— Меня?

Я долго молчала.

— Да, — сказала я. — И нет.

Он кивнул, будто именно этого ответа и ждал. И не сказал больше ни слова до самой квартиры.

Глава 45. Часы пошли

Оружие оказалось острее, чем я думала. И обоюдоострым.

Мы с Марком разложили весь реестр вдвоём, первый раз с той ночи в библиотеке. Сводила я двое суток, не разгибаясь, в другой квартире: мою уже нашли. Эту снял Марк через старого знакомого, не связанного ни с его фирмами, ни с отцом. Чужая мебель, чужие полотенца, окно на глухую стену соседнего дома.

Мы почти не разговаривали: каждое слово уходило в бумаги. Он приносил еду и ставил рядом с папкой. Я забывала её съесть. Он через час уносил остывшее и приносил новое. Молча.

На вторую ночь я уснула над листом. Проснулась оттого, что меня несут.

— Я сама.

— Знаю, — сказал он и не отпустил.

Он донёс меня до дивана, накрыл чужим покрывалом и сел рядом на пол, спиной к дивану. Как в больничном коридоре. За эти двое суток он ни разу не лёг рядом со мной, и мы оба знали почему: так мы договорились в машине.

Но когда я протянула руку и положила ладонь ему на затылок, он не отодвинулся. Он замер весь, целиком, как замирают, когда боятся спугнуть. Потом медленно, будто разрешая себе, прислонился к моей руке.

Так и просидели до рассвета: он на полу, я над ним, и его тепло у меня под ладонью. Ближе, чем всё, что было между нами раньше.

Утром я вернулась к столу и дошла до последнего листа, где отец нажимал на перо сильнее всего. На полях стояла буква В, подчёркнутая дважды, и рядом папиной рукой: «не трогать никогда».

Эту «В.» я знала. Она стояла в таблице, которую мы с Марком разбирали в библиотеке, против самых крупных сумм «Аркуса», и тогда я её не прочла. А здесь, под чертой, отец один раз написал полностью: «В. это Вершинин Л. А. Деньги не И. Деньги В.».

Я позвала Марка и показала ему строчку. Он прочёл и долго молчал.

— Вершинины, — сказал он наконец. — Старик Лев Аркадьевич и два сына. Кирилла ты видела по телевизору. Второй сидит в Москве и в дела отца не лезет.

Для них Игорь был не кукловод, а управляющий их деньгами. Для всех он умер двадцать лет назад. Для Вершининых нет: им он был нужен живым, пока они думали, что опись у него. А опись двадцать шесть лет пролежала на чердаке у его сына, и признаться в этом он не мог. Теперь Вершинины почуяли, что она где-то всплыла, и Игорь заторопился с Аниной подписью.

— Покажем им опись, и его не станет за три дня, — сказала я.

— Ты понимаешь, что это значит, — сказал Марк.

— Понимаю. Теперь я решаю, жить ему или нет.

Телефон в чужой квартире зазвонил через час. Номер, которого никто не знал.

— Ева, — сказал тёплый домашний голос. — Ты всё сосчитала, я вижу. Умница. Ты всегда была умница. — Пауза. Я слышала, что он улыбается. — Приходи. Одна. Поговорим как считающие люди. Я ведь знаю, что ты уже поняла главное: мы с тобой одной породы.

Глава 46. Голос сверху

Вечером телефон зазвонил снова. Номер длинный, с кодом чужой страны. Игорь сюда уже дозванивался. Теперь звонил кто-то ещё.

Я посмотрела на Марка. Он кивнул.

Я взяла.

— Ева Андреевна, — сказал голос. Мужской, немолодой, вежливый. За этой вежливостью не было ничего. — Не кладите трубку. Мы с вами не знакомы, и это хорошо. Знакомство со мной обычно не идёт людям на пользу.

— Кто вы, — сказала я. Марк придвинулся, слушал вместе, лоб к моему виску.

— Скажем так: я из тех, чьи фамилии вы двое суток вычитываете из чужих сумм. — Пауза. — Да, Ева Андреевна. Мы знаем, что опись у вас. Вы читаете быстро. Быстрее отца, а он был лучшим. Это комплимент. Я их редко делаю.

Так, без имени, с номера чужой страны, мог звонить только старый Вершинин. Лев Аркадьевич.

— Игорь Петрович, — продолжал голос, — служил нам долго. Аккуратный человек. Но аккуратные хранят слишком много бумаг. А бумаги однажды начинают ходить сами. Как ваша опись.

— Понимаю, — сказала я. Голос меня не выдал, что бы ни творилось под кожей.

— Тогда поймёте и остальное. — Он не торопился. У него были все козыри. — Игорь стал шумным. Забрал девочку, торопится с наследством, привлекает внимание. Шумных мы не держим, Ева Андреевна.

— Вы хотите, чтобы я отдала реестр вам.

— Я хочу, — мягко сказал голос, — чтобы вы поняли расстановку. Ваша война не с Игорем. Игорь для нас уже… — он поискал слово, — списанный актив. А у вас то, что принадлежит нам. Отдадите по-хорошему, будете жить и забудете всё, как страшный сон. Либо…

— Либо падаю с лестницы, — сказала я.

— Вы читаете быстро, — повторил он без всякого выражения. — Я же говорил.

Марк напрягся рядом, я почувствовала, как каменеет его плечо. Я положила ладонь ему на колено, не выпуская трубки: молчи, я веду.

— Вот что вы упускаете, — сказала я. Я увидела свой единственный ход, и голос стал спокойнее. — Для вас реестр удавка. Игорь так думал, вы так думаете. А мне ваша власть не нужна. Мне нужна Анна Ланская. Отпустите её, и опись ваша. Без копий и без страховок. Я уйду с ней, и вы меня больше не услышите.

Про копии я солгала: они у меня уже были. В трубке долго молчали. Он ждал торга. А человека, которому ничего не нужно, держать нечем.

— Вы необычная, — сказал он наконец. В голосе мелькнуло любопытство. — Игорь зовёт вас к себе, я слышал. Он видит в вас себя. А я вижу разницу. Он копил. Вы хотите отдать и уйти. Это редко.

— Так мы договоримся?

— Мы подумаем, — сказал голос. — Заканчивайте с Игорем, Ева Андреевна, раз уж начали. Тогда поговорим о девочке. Это проверка. — И без прощания: — Опись не роняйте. И себя берегите. Лестницы нынче скользкие.

Гудки.

Я опустила трубку. Руки лежали на коленях как чужие. Для них Игорь был «списанный актив». А Галина, Нина, моя мать не стоили даже строчки.

— «Вы необычная», — сказал Марк. — Я всю зиму подбирал тебе слово, а он с первого звонка.

Он не улыбался. Ревновал к старому голосу из чужой страны, и мне почему-то стало легче дышать.

— Сам старик, — сказала я. — Игоря они уберут и без нас.

— Значит, свалим Игоря и только расчистим им место.

— Значит, так. Систему мы не свалим. — Я накрыла ладонью реестр. — Но одного человека из неё вытащить можно. Если не просить больше.

Ночью Марк опять сидел на полу у дивана. Дважды вставал, проверял замок, стоял у окна и возвращался на прежнее место. Завтра я пойду к Игорю одна, и он меня не удержит, потому что удержать значит отдать Аню. Мы оба это знали и не говорили.

Под утро он повернул голову.

— Ева.

— Что?

— Ничего.

Однажды, в другой жизни, под чужую пластинку, это уже было, и тогда значило «ты моя». Теперь значило: ты ещё здесь.

Я свесила руку с дивана и нашла его плечо. Он накрыл мою ладонь своей и держал до света, так крепко, что утром на пальцах остались красные следы.

Игоря не станет в любом случае. Успеть бы вытащить Аню раньше, чем к нему придут.

Утром Марку позвонили из банка: счета фонда заморожены «до выяснения». К обеду пришло письмо о выездной налоговой проверке. Партнёр из Вены вежливо отказался от сделки, которую они готовили полгода.

— Это они, — сказал Марк, глядя в телефон. — Здороваются.

Так они разговаривали с теми, кто им пока нужен живым: не лестницей, а бумагой.

Глава 47. Одной породы

Я пошла одна, как он звал. Этот разговор был только между нами двумя. Марк понял и отпустил, хотя это стоило ему всего.

Он ждал меня в том же старом доме, в кресле под лампой с зелёным абажуром. Марк проверял этот дом на второй день: ворота на цепи. Игорь открывал его только для встреч. Седой, уютный, в мягкой домашней кофте. Страшный именно этим уютом. Аня у него, живая. Это он дал понять сразу, как кладут залог на стол.

— Садись, деточка.

— Не называйте меня так.

— А. — Он мягко улыбнулся. — Галина Петровна. Хорошая была женщина. Жаль, встала не там.

— Зачем вы меня звали?

— Поговорить. — Он развёл руками. — Двадцать лет не с кем было. Обидно, согласись.

— Тогда говорить буду я, а вы поправите, — сказала я. — «Аркус» начал сыпаться, и вы умерли. Закрытый гроб, бумаги оформил Корнев. Потом вы спрятались среди своих же пострадавших, под фамилией Ланского. Покойника в таком списке никто не ищет.

— Хорошо, — сказал он, как хвалят ученицу. — Одного ты не знаешь. Я был на своих похоронах. Стоял у ограды кладбища, в машине. Смотрел, как мальчик кладёт ладонь на мой гроб. Хороший был мальчик. Плакал правильно. С того дня из него и начал получаться мужчина.

Мальчику было шестнадцать. Я сжала руки на коленях.

— Аню в ту ночь взяли вместо меня, — сказала я. — Зачем вам была я?

— Мне нужна была не ты, а Андрей. Девочка у меня в залоге, и бухгалтер молчит. — Он вздохнул, как вздыхают над чужой плохой работой. — А привезли мою.

— И вы её оставили.

— Своё не отдают. Своё растят.

— Залогом.

— Сначала залогом. Потом пригодилась. — Он пожал плечами.

— И Марку её вернули вы. Чтобы мы ради неё сами нашли вам опись.

— А мне нужен был кто-то, кто разберёт Андрееву руку. — Он посмотрел на меня с нежностью. — Ты разобрала.

— Маму вы убрали, потому что она знала вас в лицо.

— Я её любил, ты не поверишь. В больницу к ней я ходил сам, с белыми полевыми, как в молодости. Но она бы заговорила и погубила всех.

— Корнев служил вам из страха.

— Я тоже так думал. А он служил ради дочки. Она живёт за границей и думает, что отец хороший человек.

Он назвал и Вершининых, небрежно, между делом, и контору, через которую двадцать лет шли деньги. Так он был уверен, что деваться мне некуда.

Я слушала, как слушаю чужую бухгалтерию, и запоминала не имена, а движение. Куда текли деньги. Он рассказывал, как красиво всё устроил, и этим рассказывал мне, куда отправить опись.

А потом он сделал то, ради чего звал.

— Реестр ведь не выкуп, ты поняла. Ты держишь мою жизнь, Ева. И знаешь, что меня радует? Что это ты. — Он подался вперёд. — Ты видишь мир как я. Строками. Ты никому не веришь, потому что свела слишком много чужих балансов. Возьми реестр. Не отдавай им. Держи их всех, как держал я. Мы одной породы.

— Нет.

— Лена мне писала когда-то, что ты моя. Я не поверил: думал, врёт, чтобы я тебя не трогал. — Он смотрел на меня с удовольствием. — А сейчас смотрю и думаю: может, и не врала. Порода-то моя, деточка.

У меня внутри всё оборвалось. Если это правда, то Марк… Я не дала себе додумать. Держалась за одно: он врёт всегда, когда ему выгодно.

И всё равно в тёплом свете зелёной лампы я на секунду увидела, что в одном он прав. Не про кровь. Про меня. Я правда так вижу мир. Я правда свожу чужое горе в таблицу и сплю после этого. Между нами была одна ступень, и часть меня, усталая, потерявшая всё, к ней качнулась.

Он это видел. И улыбался.

Глава 48. Отказ

— Нет, — сказала я.

— Не спеши. Ты устала, тебе больно. А я предлагаю тебе больше никого не терять.

— Вы правы почти во всём, Игорь. Я так вижу мир. Я не верю людям. Между нами одна ступень.

— Ну вот.

— Только вы считаете, чтобы править. А я считаю, чтобы узнать, как было на самом деле. Не в свою пользу. Мне за это платили. А когда не платили, я всё равно говорила как есть.

Улыбка у него ещё держалась, но за ней что-то остывало.

— Мой отец вёл вашу бухгалтерию, — сказала я. — Это моё наследство. Я его приму. И на мне оно кончится.

— Ты сентиментальна. Как твоя мать. Она тоже хотела оборвать на себе. Смотри, где она.

— Я смотрю. Каждый день. Поэтому я здесь.

Я достала телефон. Реестр я сюда не понесла, не настолько я глупа. Снимки описи, и сверху фамилия: «Ланской». Имя, под которым он двадцать лет жил и расписывался тем самым росчерком. Адреса он мне сам назвал час назад.

— Если я не позвоню до полудня, — сказала я, — или что-то случится с Аней, с мамой, с Марком, это уйдёт само.

Вот тогда его лицо изменилось по-настоящему. Оно стало старым и пустым. Кофта осталась домашней, а уюта в ней больше не было.

— Ты не выйдешь из этого дома.

— Выйду. Вы не тронете меня, пока не знаете, ушло или нет. Вы же осторожный.

И он отпустил. Его подвела собственная осторожность. Я вышла в утро живая, с его смертью в кармане.

Голос сверху сказал: сначала Игорь, потом девочка. Другой дороги к Ане у меня не было. Я нажала «отправить».

Через час позвонили с того же длинного номера. Говорил уже не старик, голос был молодой и гладкий. Кирилл Львович Вершинин ждёт меня в час дня в ресторане на набережной, договориться об Ане.

Марк поехал со мной. Одну он меня не отпустил.

Кирилл Вершинин оказался моложе, чем я думала, лет тридцати пяти. Хорошее пальто на спинке стула, гладкое лицо, часы, которые не бросаются в глаза, пока не знаешь, сколько они стоят. Он встал, поцеловал мне руку и сел. Марку он не кивнул. Смотрел мимо, будто за столом сидел мой водитель.

— Опись получили, — сказал он мне. — Отец доволен. Осталась Анна Сергеевна. Ваши условия?

— Когда всё кончится, Аня выходит первой. Живой, при мне. Потом вы получаете подлинник. — Я помолчала. — И ещё. Одна копия описи пока у Марка. На случай, если со мной что-то случится. Когда Аня будет дома, её сожгут.

— Разумно. — Он даже не стал торговаться. — Договорились.

Подали кофе. Кирилл помешивал его и смотрел на меня. Не в лицо. Медленно, сверху вниз, как смотрят на вещь в витрине и прикидывают цену.

— Отец говорит, вы за двое суток разобрали то, над чем другие сидели бы год, — сказал он. — Нам такие люди нужны, Ева Андреевна. Переходите к нам. Платим хорошо. — Он положил ложку. — Остальное можно обсудить за ужином. Без свидетелей.

Он сказал это при Марке, нарочно, не понижая голоса. И смотрел, что Марк сделает.

Марк не повысил голоса.

— Кирилл Львович, — сказал он тихо и скучно. — На вашу семью Ева Андреевна работать не будет. Ни днём, ни за ужином. А копия, про которую она сказала, лежит у меня. Не забывайте.

Кирилл в первый раз повернулся к нему. Улыбка у него пропала на секунду, не больше. Потом вернулась.

— Шучу, Марк Игоревич. Отец предупреждал, что у вас нет чувства юмора.

Он встал, накинул пальто и ушёл первым. За кофе не заплатил.

Марк заплатил за всех троих и молча открыл мне дверцу машины. Всю дорогу он не сказал ни слова, только руль сжимал так, что побелели костяшки. На светофоре я накрыла его руку своей, и пальцы на руле понемногу разжались.

Глава 49. Что он не рассчитал

Аня

Игорь торопился.

Пока опись расходилась по адресам к тем, кто над ним, он почувствовал, что земля уходит из-под ног. Он всегда это чувствовал. И сделал то, к чему готовился четверть века: повёз Аню подписывать.

— Поедем, Птичка, — сказал он утром. — Просто подпишешь, где дедушка покажет. Ты же умница.

И Аня поехала. Она всегда ездила туда, куда решил дедушка, теперь к нотариусу. Записка Евы лежала у неё в рукаве.

Кабинет у нотариуса был дорогой и безвкусный. Стол под орех, а на деле прессованная стружка. Кожаные кресла не того коричневого. Над столом копия Шишкина в тяжёлой золотой раме. Аня отметила всё это машинально, как отмечала в любой комнате, куда входила. За столом сидели трое мужчин, которых она не знала. Они встали, когда вошёл дедушка, и ей стало ясно, кто здесь главный.

Ей подвинули две бумаги. Дедушка сам вложил ей в пальцы ручку, бережно, как когда-то ставил её руки на клавиши.

— Вот здесь, — сказал он ласково. — Подписывай.

Нотариус раскрыл её паспорт, внутренний, и сверил с бумагой. Ланская Анна Сергеевна. Загранпаспорт лежал рядом, пухлый от виз: Италия, Австрия, Чехия, снова Италия. Аня смотрела на визы и вдруг подумала, что ни одну из этих поездок не выбирала сама. Города выбирал дедушка. Гостиницы выбирал дедушка. Её там звали не Аней.

Бумаги она прочитала, хотя этого от неё никто не ждал. В первой дедушка дарил ей долю в фирме. Во второй она тут же, в этом кабинете, продавала эту долю другой фирме, с адресом на острове, которого она не знала. Подарок жил ровно до второй подписи.

Рука с ручкой застыла над бумагой. Привычка тянула подписать: дедушка просит, дедушке виднее. Левая рука лежала на столе, и пальцы по привычке начали дедушкину пьесу. Аня посмотрела на них.

И пальцы вдруг перешли на другое. Сами, без спроса. На ту, что без нот. И в ней всплыло что-то из самого раннего, тёплого: женский голос, тёмная комната, песня без слов.

Рука с ручкой так и не опустилась к бумаге.

— А как меня зовут по-настоящему? — спросила Аня.

Трое за столом подняли головы.

— Анна Сергеевна, — сказал тот, что сидел ближе, и постучал пальцем по часам. — У нас время.

Аня повернулась к нему и сделала то самое лицо. Дедушкино. Она давно знала его по зеркалу и не любила. Холодное, сверху вниз, лицо человека, которому служат.

— Подождёте, — сказала она дедушкиным голосом, ровно, не повышая. — Я читаю, что подписываю.

Человек убрал руку от часов. Аня отметила это так же, как отмечала стружку под орех. Вот, значит, как это делается. Она тоже умеет.

— Подписывай, — повторил дедушка, и в голосе у него в первый раз треснул лёд. — Не дури, Птичка.

— Я не Птичка.

Она положила ручку на стол. Аккуратно, поперёк бумаги.

— У меня есть брат. Он зовёт меня Аня. И есть Ева, она мне написала: играй своё. Я не буду подписывать.

Она сама удивилась, как это прозвучало. Голос не дрожал.

— Мне в детстве пели, — сказала она тише, глядя не на него, а куда-то сквозь. — Женщина пела. Не ты. Ты меня Птичкой звал, чтобы я думала, что это ласка. А в той песне не было слов, только голос. И он был настоящий. Значит, до тебя у меня было своё.

Дедушка смотрел на неё, и лицо у него стало чужое, растерянное. Таким Аня его ещё никогда не видела.

Он забрал у неё имя и решал за неё всё. А колыбельную забрать не смог. Она легла глубже слов, туда, куда не дотягиваются ничьи правила.

Аня встала и пошла к двери, тонкая и прямая. В коридоре её перехватили: своих людей у Игоря пока хватало. Но подписи он не получил. Ни в тот день, ни когда-либо.

Он увёз её обратно в дедушкин дом. Он ещё думал, что успеет: уговорит, надавит, привезёт к нотариусу завтра, послушную, как всегда.

Он думал, что завтра у него есть. Завтра у него уже не было. Он вёз домой не наследницу, а последнее, чем можно прикрыться.

Глава 50. Окно

Мне позвонили из больницы, когда я ещё сидела в машине. Медсестра говорила быстро, и голос у неё был испуганный и радостный сразу: «Приезжайте. Ваша мама пришла в себя. По-настоящему. Она вас зовёт».

Я не помню, как доехала.

Мама лежала высоко на подушках. Глаза у неё были открытые и осмысленные, хоть и очень усталые. Она повернула голову на звук двери и узнала меня. У меня подкосились ноги, и до кровати я дошла, держась за стену.

— Ласточка, — сказала она хрипло, чужим после комы голосом. — Пришла.

Я села рядом и взяла её руку. Всю зиму я держала эту руку, а она не отвечала. Теперь пальцы слабо сжались.

— Мама… Как ты? Тебе больно? Позвать врача?

— Не надо врача. — Она чуть качнула головой. — Ты пришла.

— Я всю зиму с тобой разговаривала. Каждый день.

— Я слышала. — Пальцы снова сжались. — Не всё. Но тебя слышала.

У меня потекли слёзы, и я не стала их вытирать.

— Времени мало, — сказала она. Каждое слово давалось ей с трудом. — Слушай. Я договорю.

Мне было стыдно говорить о деле, когда она только вернулась. Но Аня ждать не могла.

— Сначала одно. Ольховка. Где это?

Она не удивилась, будто ждала этого слова.

— Дача его. Участок четырнадцать, у самого леса. — Она перевела дыхание. — Теперь слушай меня.

Она говорила медленно, отдыхая после каждой фразы. Я боялась пошевелиться.

— Игорь жив. Ты уже знаешь, я по глазам вижу. — Она помолчала. — Я его любила. Молодая была, глупая. Потому и знала о нём всё. Потому меня и убрали.

— Мама, не надо сейчас…

— Надо. — Она сжала мою руку. — Я тогда подолгу жила у Тамары. В ту ночь вас наверху было двое. Ты моя, а Аня Тамары и Игоря. Вы не сёстры. Но пела я вам одну колыбельную на двоих. Поэтому Аня её и помнит.

— Я знаю, мама. И про Аню, и про Тамару.

— Умница. — Она чуть улыбнулась. — Видишь, я больше не путаю.

Я вспомнила зиму и её губы, которые всё звали кого-то.

— Ты звала кого-то зимой. Мужское имя.

— Игоря. Просила, чтобы он от тебя отстал.

— А нагрудник с моим именем? Почему он оказался у Ани?

Она закрыла глаза, и я испугалась, что она снова уходит туда, откуда только вернулась. Но она заговорила снова.

— Я вам обеим вышила, каждой своё имя. Одеяла у вас были одинаковые, в темноте вас все путали. В тот вечер я купала вас вместе и второпях перепутала нагрудники. Тебе надела Анин, ей твой. — Голос у неё сорвался. — А они искали девочку с твоим именем. По нему её и забрали. Выходит, это я её подписала. Своими руками.

Я гладила её по руке и не знала, что сказать. Двадцать шесть лет она носила это одна.

Монитор над кроватью пискнул, сбился и снова выровнялся. Окно закрывалось. Если не спросить сейчас, я не спрошу никогда.

— Мама, расписка. Двадцать восемь лет назад, за полгода до моего рождения, ты взяла деньги в долг, и они никуда не ушли. За что? Кто был поручителем?

Она долго смотрела в потолок. Потом сказала:

— Скажи сама. Тебе так будет легче.

— Корнев.

Она кивнула одними веками.

— Не спрашивай, как это вышло. Один раз, и не по моей воле. Больше не расскажу, тебе с этим жить незачем. — Она вдохнула, и в горле у неё засвистело. — Отказаться я не могла. Он заплатил мне за молчание. Деньги дал через «Аркус», как заём, сам за меня поручился, и долг этот никто никогда не спросил. Лишь бы я записала тебя на Андрея и молчала. Он платил за то, чтобы у него не было дочери. — Она помолчала. — А Игорю я потом написала, что ты от него. Сроки сходились, и мне так хотелось. Соврала. Ждала, что заберёт нас. Не забрал.

Меня окатило холодом от затылка до пяток. Я держала её руку слишком крепко и не могла разжать пальцы.

— Значит, мой отец…

— Твой отец Андрей. — Она даже приподнялась на подушке, и откуда-то взялся голос. — Он тогда за мной только ухаживал. Я сама ему всё сказала, думала, уйдёт. А он промолчал всю ночь, а утром сказал: «Значит, будет наша». — Глаза у неё налились слезами, но голос держался. — Он решил, что ты его дочь, ещё до того, как ты родилась. Ласточкой звал. В ту ночь он вынес тебя первой, а за Аней вернуться не успел.

Она перевела дыхание.

— Он вёл их грязные дела и молчал. Этого я с него не сниму. Но его грехи на тебя не переходят. А кровь… кровь не приговор. Слышишь меня?

— Слышу.

— Совесть у тебя от Андрея. Ты давно сама выбрала, чья ты. — Она смотрела на меня снизу вверх из последних сил. — Ты никому ничего не должна, Ева. Ты сама себя выставила за дверь. Вернись. Я разрешаю. Слышишь? Возвращайся.

Я видела, как она устаёт. Она держала мою руку, пока держалась сама.

— И ещё. — Она снова посмотрела мне в глаза. — Он живёт под фамилией Ланской. Опись ты уже отправила?

Она прочитала ответ по моему лицу и улыбнулась.

— Умница. Значит, я не зря держалась. Я там держалась, чтобы успеть тебе всё сказать.

— Не уходи. Пожалуйста. Я только что тебя вернула.

— Я не ухожу. Я отпускаю. Это разные вещи, Ласточка. — Она улыбнулась. — Беги к Ане. Я подожду тебя тут. Я подожду.

Я вышла из палаты. Аня была у Игоря, в Ольховке, а опись уже ушла к тем, кто над ним. Скоро они приедут за ним сами, и мне надо было найти Аню раньше них.

Глава 51. Дедушкин дом

Ольховку я нашла к ночи.

Галинин листок я носила с собой с того утра, как мне отдали её вещи. Ольховок в области оказалось три, и ни в одной на Ланского не было записано ничего. «Участок четырнадцать, у самого леса», — сказала мама. Тогда я открыла опись. В старых листах у отца была строка, которую я так и не привязала ни к одной фирме: «О-ка, уч. 14. Сторож, дрова, свет». Каждый месяц, много лет подряд. Я читала её как «Ока» и искала турбазу на реке. Отец сокращал так, чтобы чужой не прочёл. Без Галининого слова и маминого ответа не прочла бы и я.

Участок четырнадцать нашёлся на кадастровой карте за десять минут: из трёх Ольховок у самого леса он был только в одной, по северной трассе. Владелец: фирма без телефона и без сайта, таких я видела сотни. Мама знала эту дачу с молодости, потому и шептала. Двадцать лет Игорь прятал её и от нас, и от Вершининых.

Я написала на длинный номер адрес и одну строку: «Аня выходит первой». Через минуту пришло: «Как условились».

Марку я позвонила следом. Он сказал: «Жди у поворота. Одна не въезжай».

Подлинник лежал у меня на заднем сиденье, в папке. Последние листы, те, где стояли фамилии сыновей Вершинина, я вынула ещё днём и спрятала за подкладку куртки. Пока о них знаю только я, меня нельзя просто вычеркнуть. И Аню тоже.

У поворота на Ольховку уже стояла машина Марка. Дальше мы ехали вместе, он впереди. Ворота были открыты. Во дворе стояли чужие тихие машины, охраны Игоря видно не было.

Вершинины ждали в гостиной. Двое у дверей, двое у окна, спокойные, как мебель. Когда мы вошли, один из тех, что у дверей, положил Марку руку на плечо. Не держал, предупреждал. Марк остался у стены. Аня сидела в кресле у камина, бледная, в пальто, будто её так и не раздели после нотариуса. Игорь стоял рядом с ней.

Старик в тёмном пальто, сухой и прямой, повернулся ко мне. На шаг позади него стоял Кирилл, его сын, тот самый, с которым я торговалась в ресторане на набережной.

— Ева Андреевна. — Я узнала голос с длинного номера. Лев Аркадьевич Вершинин приехал сам.

Ответить я не успела. Игорь заговорил первым, быстро и не мне, а старику:

— Лев Аркадьевич, у неё нет последних листов. Они у меня.

Голос у него был тёплый и уверенный. Двадцать лет он жил тем, что прятал бумагу, которой нет у других. Я расстегнула куртку и отвернула край подкладки. Листы были там, все, с фамилиями сыновей Вершинина сверху.

— Они у меня, — сказала я. — Подлинник в машине. Отдам всё сама, как условились: сначала Аня выходит.

Игорь посмотрел на листы, потом на старика. Старик на него не посмотрел.

— Анна Сергеевна, — сказал Вершинин, не повышая голоса. Он назвал её по паспорту, который сделал ей Игорь. — Вы свободны.

Аня встала.

И Игорь понял. Быстрее всех, он всегда соображал быстро. Рука у него нырнула в карман кофты и вышла с пистолетом, маленьким, старым. Другой рукой он поймал Аню за локоть и рванул к себе, спиной к своей груди. Ствол упёрся ей под ухо. Он не выстрелит в неё, я это знала: своё он не трогает. Это был блеф для нас с Марком. Он знал, что ради Ани мы отдадим что угодно. Проверять я не стала.

— Никто не выходит, — сказал он. Тёплый домашний голос сорвался. — Ева. Ключи от машины. Сюда.

Двое у окна шагнули и остановились: старик поднял палец. Он смотрел на меня. Кто здесь кого держит, ему было всё равно. Ему нужна была бумага.

— Листы при мне, подлинник в машине, — сказала я ему, не Игорю. — Аня выходит живой, и вы получаете всё. Если нет, в одиннадцать вечера копию получат Следственный комитет и ваши конкуренты по холдингу. Копия у Марка, и его люди знают, что с ней делать.

Вершинин чуть повернул голову к Игорю. Совсем чуть. Но Игорь это увидел. Минуту назад он был им нужен. Теперь он стоял между ними и бумагой.

Аня не стала ждать, чем это кончится.

— Я не Птичка, — сказала она и вдруг подогнула колени. Повисла у него на руке всем весом.

Игорь её не удержал. Рука с пистолетом ушла вниз вслед за ней.

Марк сбросил с плеча чужую ладонь и в два шага оказался рядом. Вырвал Аню у отца, толкнул к стене и встал перед ней, спиной к стволу. Закрыл её всю, от макушки до колен. Я видела, как ствол поднимается и ищет его спину.

— Марк, — сказал Игорь. Тихо, почти прежним голосом. — Сынок.

Марк не обернулся. Он стоял лицом к стене и закрывал Аню собой.

— Ты сам говорил: мужчиной делает отец, которого нет, — сказал он. — Я тебя похоронил в шестнадцать. Второй раз не приду.

Ствол у Игоря опустился. Сам. Первый раз в жизни он мог выстрелить и не выстрелил.

Вершинин ждал как раз этого. Человек с опущенным пистолетом больше никого не держал.

— Игорь Петрович, — сказал он. Ласково, тем же домашним тоном, каким Игорь звал меня деточкой. — Пора.

Хлопок был короткий и глухой, будто уронили тяжёлую книгу. Стрелял не Игорь. Стрелял тот, что у окна.

Игорь сел на пол, потом лёг. Пистолет откатился к камину. Никто к нему не наклонился.

Марк так и не обернулся. Он стоял лицом к стене, держал сестру и что-то говорил ей в волосы. Руку на отца он не поднял. Я была рада этому до дрожи в коленях.

Я достала из-за подкладки листы и отдала Вершинину. Он взял, не глядя проверил углы и, не оборачиваясь, отдал кому-то за спину.

— Вы показали их при нём, — сказал он. — Знали, что после этого он нам не нужен.

— Знала.

— Рискованно.

— Иначе вы бы её не выпустили.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем надо.

— Игорь Петрович застрелился сам, — сказал он. — Вы трое это видели.

Я посмотрела на Аню за спиной у Марка.

— Видели, — сказала я. Её свобода стоила одной лжи, и я заплатила не торгуясь.

Вершинин повернулся к Ане.

— Свободны. Отказ от наследства Ланского подпишете у нашего нотариуса, завтра, при Еве Андреевне. — И мне: — Это и есть «как условились».

У меня в кармане зазвонил телефон. Звонили из маминого отделения. И в ушах сразу встало её «Я подожду тебя тут».

— Езжай, — сказал Марк, не отпуская Аню. — Мы следом.

Папку с заднего сиденья люди Вершинина забрали сами, пока я заводила мотор. Я не оглянулась на тот дом ни разу.

Глава 52. Я подожду

Я бежала по коридору, и коридор не кончался.

В палате было тихо. Мониторы не пищали тревогу, никто не суетился у кровати. Дежурная сестра посмотрела на меня и молча отошла к двери. По этому молчанию я всё поняла раньше, чем подошла.

Мама ещё дышала. Редко, неглубоко, будто каждый вдох давался ей по уговору. Я села на край кровати и взяла её руку. Рука была тёплая. Такая же, как зимой, когда я держала её часами и думала, что тепло — это надежда.

— Мама, это я. Я пришла.

Веки дрогнули. Глаза она не открыла, но губы шевельнулись, и я наклонилась к самому её лицу.

— Ласточка.

Одно слово. На второе у неё уже не хватило дыхания.

— Я здесь. — Голос у меня был ровный, я сама удивилась. — Игоря больше нет, мама. Аня свободна. Она здесь, слышишь? Ты не зря держалась. Можно. Теперь можно.

Я не знаю, услышала ли она. Пальцы чуть сжали мои, совсем слабо, как сжимают во сне. И разжались.

Вскоре вошли Марк с Аней. Они ехали из Ольховки следом за мной. Встали у двери и не подходили, как будто боялись спугнуть.

Мама вдохнула ещё раз. Я ждала следующего вдоха. Двадцать секунд. Сорок. Минуту.

Следующего не было.

Сестра подошла, посмотрела на часы и тихо назвала время. Я не запомнила.

Я сидела и держала её руку. Не плакала. Слёз не было, была только тишина в ушах.

Я ушла. Она сама сказала: «Беги к Ане», — и я побежала, даже не обернулась в дверях. Пока я стояла в Ольховке и торговалась, она лежала здесь одна и думала, сколько ещё продержится.

«Я подожду». Она говорила это всю мою жизнь. Когда я задерживалась после школы, она говорила это в трубку и потом стояла у окна, пока я не сворачивала во двор. Когда я сдавала сессию и звонила за полночь. Когда я переехала и перестала звонить по воскресеньям. «Ничего, Ласточка, я подожду». А я всегда опаздывала. И думала, что у нас ещё много времени.

Я подняла глаза и увидела окно.

Стул сиделки стоял пустой. Здесь день за днём сидела Галина со своим вязанием и термосом. Её вещи мне отдали в тот вечер, когда её не стало: недовязанный серый носок на спицах, термос, очки в потёртом футляре. Они так и лежали у меня в машине. А стул стоял у окна, будто она вышла на минуту.

Галина заслонила маму собой. А мама дождалась меня. Обе сделали всё, что обещали. Теперь у окна было пусто за двоих.

Марк подошёл сзади и положил руку мне на плечо. Ничего не сказал. Он сам когда-то стоял у закрытого гроба, и ему было шестнадцать.

Аня села с другой стороны и взяла маму за вторую руку. Она почти её не помнила. Но когда-то мама качала её на руках и пела ей ту же колыбельную, что и мне.

Мамина рука лежала поверх одеяла. Я убрала её под одеяло и подтянула край до самых плеч. Так она всегда укрывала меня, когда я болела.

А я её, оказывается, не укрыла ни разу. Только сейчас.

Тут я и заплакала. Не так, как плачут взрослые, а как плачут потерявшиеся дети: в голос, некрасиво, уткнувшись в мамино плечо. Марк держал меня. Аня плакала рядом и не отпускала мамину руку.

За окном светало. Мартовский свет был серым и ничего не обещал.

Она сказала: «Я подожду тебя тут». И подождала.

Глава 53. Дом, где горит жёлтый свет

Мы вернулись в дом Северина утром, втроём: Марк, Аня и я. Не сговариваясь. Просто больше некуда было идти.

Игоря не стало. Матери не стало. Галины не стало. За неделю не стало троих. Двоих я любила. Третьего ненавидела так долго, что теперь не знала, куда девать эту ненависть. Она ведь тоже держит, как любовь. А когда её больше не к кому приложить, повисаешь в пустоте.

Аня первым делом пошла на кухню и поставила свой эмалированный чайник. Зажгла огонь и встала над ним, грея руки, как грелась всегда.

Только теперь никто больше не мог её забрать, оформить, увезти к «хорошим людям». Игоря не было, а с ним и его правил. Привычки остались: свобода приходит в бумагах сразу, а в жизни дольше. Аня ещё долго будет ловить себя на том, что ждёт, когда ей скажут, что выбрать. Но выбирать теперь было ей.

— Будешь чай? — спросила она меня.

— Буду, — сказала я.

Марк сел за стол, на своё место, и долго смотрел на огонь под чайником. Он не плакал. Враг, ради которого он стал тем, кем стал, исчез. Месть, которой он жил двадцать лет, кончилась, потому что мстить стало некому. Он сидел за столом пустой, как этот дом, и заново искал, кто он теперь. Просто человек, которому налили чаю.

Мы пили чай втроём в утренней кухне, молча. Это было не то ледяное молчание, которым мы с Марком делили дом в худшие дни. Другое. Так молчат, когда самое страшное уже позади и сказано.

— Я посажу яблоню, — вдруг сказала Аня, никому. — Ту, кривую. Я думала, без меня её отдадут или выбросят. А Нина её сберегла. Весной посажу. Я ей обещала.

Марк накрыл её руку своей большой тёмной ладонью. Аня посмотрела на его руку и свою не убрала.

— Ты обещал, — сказала она, глядя на их руки на столе. — Про детство. Какое было. Я послушаю.

Марк начал с погремушки.

— Мать хотела её выбросить, а ты ревела так, что стёкла звенели. Это я тебе рассказывал. А вот чего не рассказывал. Двухлетний человек, метр от пола, а воли на десятерых. С тобой нельзя было договориться. Тебя можно было только любить.

Я слышала эту историю однажды ночью, в детской, целиком. Тогда она кончалась тремя другими словами: «вся в отца». Он их выкинул.

— Ещё, — сказала Аня.

И он рассказывал, негромко, с остановками, доставая по одной вещи из запертых лет. А я смотрела на них и думала о матери. Она успела отдать мне всё, и лёгкое, и страшное. Страшное я ещё не разобрала: Корнев, который когда-то заплатил, чтобы меня не было в его жизни. Я решу, что с этим делать. Потом. Не в это утро.

Над столом горел жёлтый свет. Тот, на который я столько раз смотрела снаружи. Ещё не мой. Но уже не чужой.

Мать и Галину мы похоронили в одну неделю. Маму рядом с папой. Я долго думала, можно ли класть её рядом с человеком, который вёл тот ад. А потом поняла: она его выбрала. Знала, кто он, и выбрала. Не мне их разводить.

Игоря хоронили отдельно, под тем чужим именем, под которым он жил: по всем бумагам Игорь Северин умер двадцать лет назад. Марк вышел из машины один, постоял минуту у чужой фамилии и вернулся. Я ничего не спросила.

Назавтра после Ольховки, как условились, Аня подписала у нотариуса Вершининых отказ от наследства Ланского. Я сидела рядом. Она прочитала до последней строчки и только потом расписалась.

Копии и свои выписки я сожгла в камине внизу, до последнего листа. Так мы условились с Кириллом, но дело было не в уговоре: пока копия есть, мы им нужны мёртвыми. Марк стёр снимки из телефона и из облака.

Дело об Ольховке забрал следователь, которого Вершинины, похоже, знали давно. Он дважды опросил нас троих. Мы сказали одно и то же: Игорь Петрович застрелился сам, у нас на глазах. Экспертизу, думаю, никто так и не прочёл. Он записал самоубийство и больше не звонил.

Под протоколом я расписалась. Я всю жизнь подписывала только то, что видела. Эту ложь я подписала сама. Её цена спала наверху, и я подписала бы снова.

Корнева взяли через три дня после Ольховки. Вернее, никто его не брал: он сам пришёл к следователю, к другому, с тетрадью под мышкой. Сдал всё про Игоря и ни слова о тех, кто над ним. Я поняла почему. У Вершининых длинные руки, а дочь, которую он признаёт, у него одна, за границей.

А на похороны Галины приехал Валера.

Валера, который вечно занимал денег и не приезжал, потому что «начальник не отпускает». Небритый, в рабочей куртке, с дешёвыми гвоздиками в кулаке. Прилетел с вахты, с Севера, прямо с самолёта.

На поминках он подошёл ко мне сам.

— Вы Ева? Мать про вас говорила. — Он мял в руках шапку. — Вы не думайте, я её не бросал. Поручился за друга, за машину. Друг пропал, кредит на мне. Восьмой год по вахтам, беру двойные. Мать платила половину. С ночей у чужих кроватей.

— Она говорила, вы непутёвый.

— Всем так говорила. — Он криво усмехнулся. — Непутёвый — это ничего, такой у каждой второй. А должник — стыдно. Это она меня прикрывала.

«Начальник не отпускает» было правдой. Я осудила его в первый же день, ни разу не видев. Теперь мне было стыдно так, что горели уши.

Я отдала ему её вещи. Старый термос в накипи. Очки в потёртом футляре, «для телевизора и для чтения Леночке новостей». И недовязанный серый носок, детский, со спицами.

— Это внуку, — сказала я. — Она вязала вашему сыну.

Валера взял носок в большие красные руки, сел на казённый стул и заплакал так, как плачут те, кто опоздал навсегда.

Аня сама подошла к нему и сказала что-то, чего я не расслышала. Он кивнул. Аня, которую с детства учили быть удобной, теперь сама выбирала, кого утешить.

Дома она села в гостиной перед телевизором, с пультом в руке, и не включала.

— Сто сорок вторая серия, — сказала она, когда я села рядом. — Она обещала рассказать, чем кончится.

Мы так и сидели перед тёмным экраном.

Потом я достала из ящика нагрудник и положила перед Аней на стол. Она долго смотрела на выцветшую нитку.

— Это было на мне в ту ночь, — сказала она наконец. — Там твоё имя, я давно поняла. У дедушки своего держать было не принято, а это я прятала. Думала, раз чужое, надо сберечь до хозяйки. А потом потеряла в саду. Искала, а спросить боялась.

— Оставь себе, — сказала я. — Оно твоё. Ты его двадцать шесть лет берегла.

Аня провела пальцем по выцветшей нитке.

— Я долго думала, что кому-то должна, — сказала она. — Даже в трубку тогда сказала: «Прости, Ласточка». Не знала, кому. — Она подняла на меня глаза. — Теперь знаю.

Она прижала нагрудник к груди. Потом посмотрела на Марка, на меня. Мы с Марком держались порознь, как все эти дни. Так мы договорились в машине: до настоящего анализа.

— Хватит, — сказала Аня. — Вы моя семья. А стоите по углам, как чужие. Я неделю на это смотрю.

Марк посмотрел на меня через всю комнату.

— Одна бумага, — сказал он Ане. — Дождёмся её, и всё. Обещаю.

— Обещай ей, а не мне, — сказала Аня и ушла к себе, оставив нас вдвоём.

Глава 54. Строка сойдётся

Слово умирающей матери — довод. Самый тяжёлый из всех, какие мне давали, — и всё равно довод. А я не верю доводам. Я верю доказательствам. И человек, чья кровь, возможно, течёт во мне, сам сказал мне в машине, глядя перед собой: когда придёт время проверять, а вы проверите, вы иначе не умеете, проверяйте спокойно. Строка сойдётся.

Я поехала к нему через неделю после похорон.

Он сидел под домашним арестом, с браслетом на ноге, в казённой однокомнатной квартире. Выстрел в мою мать ему тоже предъявили. Восемьдесят лет, сердце, сделка со следствием. Суд оставил его ждать дома. А Вершинины оставили ему жизнь. Он открыл сразу. Наверное, ждал: он всегда всё знал раньше всех.

Я не вошла. Стояла на пороге и сказала то, что отрепетировала в машине до полной ровности:

— Мне нужна ваша кровь. На сравнительный анализ. Я должна знать наверняка.

Он смотрел на меня и молчал. И я увидела, как с этого лица сходит всё: доброта, прищуры, многолетняя выучка. Осталось голое, старое, растерянное. Одну секунду. Потом он сказал:

— Когда?

Не «зачем». Не «что вам сказала мать». Не торговался. Не оставлял себе щели, первый раз на моей памяти. Просто: когда.

— Завтра. В девять. Лаборатория на Гончарной, я запишу нас обоих. Четвёртая по счёту, — не удержалась я. — Первые три не дожили до результата. Эту я выбрала сама и приеду за бумагой лично. Из рук в руки.

— Правильно, — сказал он. — Всё всегда надо из рук в руки. Я вам говорил. — Он посмотрел вниз, на ногу. — Только мне нужно разрешение следователя.

— Я ему уже звонила. Разрешил, на два часа.

Назавтра в девять он ждал у дверей лаборатории — в своём длинном старомодном пальто, прямой, сухой, с тростью, которая была ему не нужна. А в девять ноль пять подъехала ещё одна машина, и из неё вышел Марк.

Я не просила его. Я сказала ему накануне, что еду. Он выслушал и кивнул, и я думала, что этим кончится. А он приехал. Встал рядом со мной, напротив человека, который всю жизнь служил его отцу, и сказал:

— Я тоже сдам. Пусть в одном конверте будут обе строки. Ваша, — он посмотрел на Корнева, — и моя. Ева должна получить оба ответа разом. Она достаточно ждала по частям.

Корнев перевёл взгляд с него на меня. Что-то прошло по его лицу — я не успела прочесть, он успел спрятать.

— Северин, — сказал он. — Вы понимаете, что если моя строка сойдётся, то ваша сойдётся сама собой? Арифметика.

— Понимаю, — сказал Марк. — Но пусть будет прямо. Без арифметики. Хватит с нас арифметики.

И мы вошли втроём: старик с браслетом под брючиной, сын Игоря Северина и я, которая всю зиму не могла узнать, кто она. Нас развели по кабинетам. Игла, жгут, пробирка, три минуты на человека. Вся эта зима уместилась в шесть миллилитров крови и пять дней ожидания.

В коридоре, уже уходя, Корнев остановился напротив меня. Близко, ближе, чем подходил когда-либо.

— Ева Андреевна, — сказал он. По имени-отчеству, как всегда. И я вдруг заметила: отчество он все эти месяцы произносил с нажимом. Всегда полностью, никогда не сокращая. — Что бы там ни оказалось. Отчество у вас правильное. Не меняйте.

И ушёл, не дожидаясь ответа. Когда-то он заплатил, чтобы его не было в моей жизни. А теперь дал кровь, чтобы в ней остаться. Хотя бы строкой.

Пять дней я жила, как живут между «сдано» и «получено». Работала. Молчала с Марком рядом, теперь мы это умели.

Ключ от комнат их матери Марк отдал Ане ещё зимой, а разобрать их она так и не успела: сначала дедушка, потом похороны. На второй день она открыла их сама.

К вечеру там лежали образцы тканей. На полу, на подоконнике, на кресле. Аня ходила между ними с карандашом за ухом и говорила по телефону с фабрикой в Комо, по-итальянски, быстро и весело.

На третий день Марк поднялся посмотреть. Постоял в дверях.

— Это что за цвет?

— Шалфей.

— Это больничный зелёный.

— Это шалфей, — сказала Аня, не оборачиваясь. — Больничный холоднее и с серым. Ты их не различаешь, потому что у тебя в кабинете всё бежевое. Бежевый выбирают те, кто боится ошибиться.

Марк посмотрел на меня. Я сделала вид, что очень занята образцом в клетку.

— Это мой дом, — сказал он.

— А комнаты мои. Ты сам сказал: делай что хочешь.

Он ушёл. Через час принёс ей кофе и спросил, нельзя ли в его кабинете тоже что-нибудь сделать. Только не шалфей.

Весь дом ждал конверта. Но в комнатах наверху ждали чуть веселее.

В первую из этих ночей он постучал в мою дверь. Я не спала. Лежала, смотрела в потолок, и в ушах у меня всё звучал мамин голос: «Это разные вещи, Ласточка».

— Я только полежу, — сказал он. — Можно?

Мы легли одетые, поверх одеяла. Он обнял меня со спины и ничего не говорил. И тут я заплакала, первый раз после похорон, беззвучно, в подушку. Он держал меня и ни о чём не спрашивал.

— Пять дней, — сказал он под утро мне в волосы. — Потом всё будет.

Я накрыла его руку своей. Так мы и пролежали, пока не рассвело.

На шестой день позвонили: готово, можете забирать.

Глава 55. Ева заходит

Я забрала конверт сама, из рук в руки, как обещала себе. Плотный, казённый, запечатанный. Регистратор предложила: «Могу огласить». Я чуть не рассмеялась. Нет, спасибо. Никаких больше оглашений. Я читаю документы сама, держа бумагу в руках. Это право я вернула себе дорогой ценой.

Я вскрыла его тут же, у окна лаборатории, стоя. Внутри было два листа.

Первый лист — мой и его. «Вероятность биологического отцовства — 99,9998 %. Отцовство практически доказано».

Строка сошлась. Я стояла и ждала, что во мне что-то обвалится, — и не обвалилось. Эта строка ничего не меняла: она подтверждала то, с чем я училась жить все эти недели. Кровь — не приговор. Мать успела отдать мне это заранее.

Второй лист — мой и Марка. «Родство по всем исследованным линиям исключено».

А вот тут обвалилось. Тепло, сверху вниз. Так сходит с плеч груз, который несли так долго, что перестали его чувствовать. Не родня. Корнев не солгал в единственном, в чём поклялся. Теперь это было по-настоящему: бумага с печатью у меня в руках. Строка, на которой всю зиму висело моё «можно», наконец существовала. Настоящая.

Я позвонила Марку из машины. Он взял на первом гудке — ждал, все пять дней ждал у телефона, как я когда-то у той стены.

— Обе сошлись, — сказала я. — Слышишь? Обе. Я его дочь. А мы с тобой не родня. Можно.

Он молчал в трубку так долго, что я услышала, как он дышит. А потом сказал — так тихо, что я скорее угадала, чем услышала:

— Приезжай домой.

Домой я поехала не сразу. Сделала круг по набережной, потом ещё один.

Я думала про папу. Он вёл их грязь и молчал о ней до могилы. Это правда, и я её с него не сниму. И он же в ту ночь вынес из детской сначала меня, чужую по крови, про которую знал с первого дня. Мама сказала: совесть у тебя от него. Кровь своё сказала на бумаге. Остальное решала я.

«Вернись. Я разрешаю».

Я развернула машину к дому.

На пороге меня ждал Марк.

Без стены. Он стоял в дверях дома, который всю зиму был для меня и тюрьмой, и единственным местом, где меня держали не как вещь. И смотрел на меня, боясь поверить. Боясь спугнуть.

— Ты вернулась, — сказал он. Не вопрос. Хрипло, тем голосом, каким просил когда-то «скажи ещё раз».

— Вернулась, — сказала я.

Он не сказал больше ничего. Он шагнул и обнял меня — там же, на пороге, не заводя в дом.

Обнял не бережно и не осторожно, а крепко, до боли. У меня что-то хрустнуло в спине, и я засмеялась ему в плечо. Он не отпустил. Он стоял и держал, и я слышала, как у него ходят рёбра.

Я уткнулась лицом в его свитер, дышала им и думала, что вот эта минута досталась мне не по расчёту. Никто её не выменял, не выкупил и не вписал ни в какую бумагу.

И между нами не было больше ни его отца, ни моей крови, ни его промаха, ни моего молчания, ни того страшного слова, что я бросила ему в лицо. Всё это осталось. Но оно больше не стояло стеной. Оно стало тем, что мы прошли. Тем, что заплатили. С этим знанием мы и выбирали друг друга.

— Пойдём, — сказал он наконец мне в макушку. — Ты замёрзла.

И я зашла.

В доме было тепло и пахло Аниным хлебом. Она уже спала наверху — я поняла это по тому, как Марк говорил вполголоса, хотя бояться в этом доме было больше некого. В прихожей он сам снял с меня пальто, пуговицу за пуговицей: пальцы меня не слушались.

Мы поднялись к нему. Не сговариваясь, не спрашивая: просто пошли по лестнице, и на этот раз никто не остановился на последней ступени.

Я держалась на ногах из последних сил: не спала третьи сутки и думала только о том, что надо доехать.

— Спи, — сказал он.

— Нет.

— Ева.

— Нет, — сказала я. — Я слишком долго засыпала одна. Я не буду спать.

И он не стал спорить.

Не было ни голода той первой ночи, ни отчаяния той, когда мы возвращались друг к другу, ничего не решив. Было медленно. Так медленно, будто у нас наконец появилось время.

Он раздевал меня и смотрел, не пряча глаз.

— Красивая, — сказал он. — Я тебе это уже говорил. В муке.

— Помню.

— Без муки тоже. — И поцеловал меня в плечо, там, где только что была лямка.

Я раздевала его сама. Свитер, потом рубашку. На манжете сидела криво одна пуговица — моя. Я пришивала её в другой жизни, когда ещё боялась задержать его руку в своей дольше, чем нужно для нитки. Теперь я не боялась. Я нашла под рубашкой старый шрам и провела по нему ладонью — всей, медленно, от начала до конца. Он замер, как замирал всегда. И не отстранился.

Я держала его лицо в ладонях. Всю зиму я смотрела на него через что-нибудь: через стол, через стену, через то, что мы друг другу сказали. Теперь между нами не было ничего, и я не могла насмотреться, и он тоже не закрывал глаз.

Кожа к коже. Я прижалась к нему вся, от лба до щиколоток, и долго просто дышала. Он ждал. Марк Северин, который привык решать за всех, ждал, пока я надышусь.

Потом я толкнула его ладонью в грудь. Легко, одними пальцами. И он лёг. Я помнила, что он этого не любит. Что не умеет лежать, ничего не делая, не держа всё в руках. Он тоже помнил. Посмотрел на меня снизу, долго. И раскинул руки по простыне, ладонями вверх. Отдал.

— Ну, — сказал он, и в углу рта у него появилась та самая усмешка. — Командуй, аудитор.

Я не торопилась. Мне некуда было успевать и некого обгонять. Я изучала его так, будто той первой недели не было и всё, что я про него знала, надо было узнать заново. Где у него сбивается дыхание. Где он перестаёт молчать. Как он произносит моё имя, когда больше ничего не может произнести.

Он говорил моё имя. Как в ту первую ночь, когда я впервые услышала, как моё имя звучит у него. А потом, когда я уже не могла ровно дышать, перевернул меня под себя, бережно, одним движением, и сказал то, чего мы оба так и не сказали за всю зиму.

— Я тебя люблю.

Один раз. Мне хватило.

— И я тебя, — сказала я. Вслух. Первый раз — не матери и не себе. Ему.

Дальше слов уже не было. Был его вес, из-под которого не хотелось выбираться. Его рот у моего виска. Мои пальцы у него в волосах, на затылке, на шраме, опять на затылке: я не знала, где их оставить, и хотела оставить везде. Мы быстро поняли, как нам хорошо вдвоём. Будто давно так умели. Мой внутренний счёт, тот, что шёл во мне всегда, сколько себя помню, в этот раз не остановился разом. Он сбивался. Цифра за цифрой. Пока не осталось ни одной.

Я не помню, кто из нас первым перестал держаться. Помню только, что смотрела. До конца. Ничего не боясь увидеть.

Потом я лежала у него на плече и слушала, как он дышит.

И не заметила, как уснула.

Глава 56. Ева остаётся

Прошёл год, и снова март.

Про этот год я скажу коротко. Дом ожил. Не сразу, не гладко. Но ожил.

Аня осталась с нами. Комнаты Тамары она доделала к маю, и шалфей Марк в конце концов признал. Не вслух. Просто стал пить там кофе по утрам.

К осени у Ани была своя студия: две комнаты в старом доме у реки, вывеска, которую она нарисовала сама, и заказчики, которые ничего не знали ни про Игоря, ни про Ланских. Деньги на студию Марк предложил в первый же вечер. Она отказалась и взяла кредит. Сама нашла банк, сама прочитала договор и нашла в нём два пункта, которые банку пришлось переписать. Марк ходил гордый, будто это он нашёл.

Весной суд отменил старое решение о смерти Ани Севериной. На заседание она поехала одна. Мы предлагали вместе, она сказала: «Нет. Это я сама». Через месяц она положила перед нами на стол новый паспорт: Северина Анна Игоревна. И долго не убирала руку.

— Суд вернул мне имя, — сказала она. — А паспорт я получала сама.

По вечерам из гостиной было слышно Тамарино пианино. Аня играла что хотела, громко, с ошибками. Чаще всего колыбельную. Кривая яблоня у крыльца прижилась и зацвела первой.

В июне она улетала в Италию. Одна, на две недели. Сама выбрала города, сама сняла квартиру во Флоренции и полвечера ругалась по-итальянски с хозяйкой из-за окон во двор. Дверь за ней хлопнула в семь утра. В семь пятнадцать Марк поймал меня у кофеварки.

— Дом пустой, — сказал он мне в шею. — Две недели.

— Кофе убежит.

— Пусть.

Он посадил меня на стол, прямо на Анины эскизы. На мне была его рубашка, и он расстёгивал её снизу вверх, по одной пуговице, и смотрел мне в лицо, а не на пуговицы.

— Всю весну ждал утра, — сказал он, — когда можно разглядывать тебя при свете и никуда не спешить.

Я обхватила его ногами и потянула к себе. Я не справлялась с его ремнём, он смеялся мне в губы, кофеварка шипела, и мне было совершенно всё равно, что она там делает.

Во дворе хлопнула калитка.

Мы замерли. По крыльцу быстрые шаги, Анины.

— Паспорт! — крикнула она из прихожей. — Я забыла паспорт!

Новый загранпаспорт, на настоящее имя. Первая виза, которую она получила сама. Он лежал на подоконнике в двух шагах от нас.

Марк снял меня со стола одним движением. Я запахнула рубашку не на те пуговицы и встала к кофеварке спиной к двери. Марк сел и уткнулся в телефон. Телефон лежал экраном вниз.

Аня влетела, схватила паспорт, посмотрела на брата, на меня, на стол.

— Эскизы мятые, — сказала она. — Оба.

И ушла. Из прихожей донеслось что-то короткое по-итальянски, и по тону я поняла, что перевод не нужен.

Калитка хлопнула второй раз. Марк перевернул телефон.

— На чём мы остановились?

— На том, что она всё поняла.

— Две недели, — сказал он и снова посадил меня на стол. — Успеет простить.

Из Италии Аня вернулась загорелая и с новостью. За первым же ужином объявила, что осенью переедет. Уже нашла квартиру над своей студией, две комнаты, окна на реку.

Марк положил вилку.

— Зачем? Здесь места хватает.

— Затем, что я хочу просыпаться там, где всё выбрала сама. От чашек до штор.

— Я тебя только вернул.

— Я сама вернулась, — сказала Аня мягко. И, помолчав: — Марк, ты сейчас как дедушка.

Он замолчал так, будто она его ударила. Я думала, он встанет из-за стола. Он не встал. Долго смотрел в тарелку, а потом спросил, какой там этаж.

— Четвёртый. Без лифта.

— Без лифта, — повторил он мрачно. И после ужина пошёл звонить знакомому, у которого был грузовик.

Мой долг Марк аннулировал ещё той весной — молча, не сказав мне ни слова. Я узнала случайно, из бумаг, месяца через два. И сначала разозлилась так, что не разговаривала с ним сутки: это был мой долг, и закрыть его я хотела сама.

На вторые сутки он пришёл сам и сказал одно: «Это была не сделка, Ева. Это я решил за тебя. Больше не буду». И ушёл, не дожидаясь ответа. Тогда отпустило. Люди, которые не умеют говорить, отвечают делом. Этот сказал словами.

Счета фонда разморозили в апреле, так же без объяснений, как заморозили. Налоговая просидела месяц и уехала ни с чем. Партнёр из Вены не вернулся, и Марк звать его не стал.

Корнев остался жив. Его не вычеркнули вместе с Игорем. Вершинины убрали Игоря, а его руку оставили: за ненадобностью или из презрения.

Я видела его ещё раз, после конверта. Я не искала встречи, она случилась сама. Он сидел в казённом коридоре, ждал следователя. Это был уже не тот Корнев с мандаринами и добрыми светлыми глазами, что качал нас детьми и приносил гостинцы. Пустой. Сложившийся, как пальто на стуле. Кроме службы и страха в нём, оказывается, ничего и не было.

Он поднял на меня глаза. И я поняла, что он знает. Такие конверты выдают каждому, кто сдавал анализ, и свой он тоже получил. Первая и единственная бумага о дочери за двадцать восемь лет.

— Он и меня взял за горло, как всех, — сказал он, не здороваясь, продолжая давний спор, который вёл сам с собой все эти месяцы. — Ты же понимаешь, Ева. Я не выбирал.

Ева. Без отчества. Отчество он оставил мне ещё тогда, у лаборатории: «не меняйте». Осталось имя, и он произнёс его осторожно, как берут чужое.

— Знаю, — сказала я. И прошла бы мимо, но остановилась. — Игорь держал вас всю жизнь. А вы его один раз, и он так и не узнал. Единственное, что вы от него утаили, это я. Всесильный, всевидящий, а главного про собственную руку не знал. Вы могли бы этим гордиться, будь это сопротивлением. Но это было не сопротивление. Вы прятали меня не от него. Вы прятали меня от себя.

— Я тебя берёг, — сказал он. — Всю жизнь. Как умел. Звонок, чтобы ты ушла из-под удара. Бумага, чтобы ты могла… — он не договорил. — Я всегда оставлял тебе щель.

— Вы оставляли щель себе, — сказала я. — Чтобы было чем оправдаться в такой вот день. Вот он настал — оправдывайтесь. Только не мне. Женщина, которую вы купили за одну расписку, закрыла меня собой от вашей пули. Вот что такое «берёг». Я в вашей описи не строка.

Он смотрел на меня снизу, с казённого стула, и в его лице что-то происходило — медленно, тяжело, как сдвигается то, что не двигали десятилетиями.

— Ты моя дочь, — сказал он.

— Нет, — сказала я. — У вас есть дочь за границей, которая хорошо живёт, спокойно, и думает, что папа в бизнесе. Ей вы дали имя, дом и чистую совесть. Мне кровь и строчку в чужой тетради. Я видела ту тетрадь, Павел Данилович. Букву «Е», обведённую дважды. Вы возвращались к ней и обводили снова, её одну из всех. Я долго думала, что это было. Теперь знаю: это было всё ваше отцовство. Две обводки пером. — Я взялась за ручку двери, но договорила, потому что последнюю строку не бросают: — Вы дали мне кровь. Андрей дал мне имя. Вы заплатили, чтобы меня не было. Он заплатил всем, что имел, чтобы я была. Вы оба умели считать. Считайте сами, кто из вас мой отец. У вас теперь много времени.

И я ушла, не оборачиваясь, оставив его доживать — под следствием, разоблачённого, одного, с листком, где было написано «отцовство практически доказано», и с тетрадью, где он так и не вписал дату напротив единственной буквы.

На могилу Галины Валера приходит теперь. Первые месяцы приходил с виной — я видела его там однажды, издали, ссутуленного.

А в этот раз, недавно, я увидела его снова — и он стоял иначе. Не с виной. С миром.

Он привёл сына — того, которому она вязала носок. Мальчик клал бабушке на плиту дешёвые гвоздики, а Валера что-то ему рассказывал, и мальчик смеялся.

Галина прикрывала сына, чтобы никто не смел его осудить. А теперь он стоит у её могилы не осуждённый, с внуком, которого она не увидела, и учит его класть цветы.

А мы с Марком ничего не забыли. И выбираем друг друга каждый день, зная, сколько это стоило.

В тот вечер я сидела в саду, который посадила Аня, и Марк вышел ко мне. В окне горел жёлтый свет, к которому я когда-то шла через зимнюю ночь, не зная, впустят ли. Теперь впускали. Теперь это был и мой свет.

Он сел рядом и накинул мне на плечи свою куртку — криво, одним рукавом внутрь.

— Вы неправильно складываете, — сказал он.

В подвале это были конверты. На его кухне — просыпанный сахар. Теперь это не значило ничего — и значило всё, что между нами было.

— Покажи, — сказала я.

— Холодно, — сказал он. — Идёшь?

— Иду, — сказала я.

И пошла в дом, где горел жёлтый свет.

Я вошла. И впервые не считала, входя.

Аня, заехавшая к ужину, сидела на кухне с ноутбуком, поджав ногу, и не подняла головы.

— Заказ, — сказала она. — Дом под Звенигородом, весь, под ключ. Письмо пришло на студию.

— Так радуйся.

— Я радуюсь. — Она повернула ко мне экран. — Только оно на имя Ланской. Этого имени больше нет ни в одной бумаге. А он пишет, что мы знакомы по Вене и что я обещала ему вернуться.

Аня долго смотрела на экран и ничего больше не сказала.

Конец.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге