"Увидимся во вторник..."
Пролог. Тук-тук-тук
Подмосковье, посёлок Лесное. Октябрь 1996 года
Кабинет находился в дальнем крыле старой усадьбы. В двадцатые годы усадьбу отдали под психиатрическую лечебницу, потом здесь долго была больница с закрытым спецотделением, а с конца семидесятых — районный психоневрологический диспансер. К середине девяностых о здании, кажется, забыли все, кроме больных. Половина окон в западном крыле была заколочена фанерой. На лестничных пролётах цвела плесень. В коридорах жило эхо, и если пройти по ним вечером, оно начинало отставать на полшага, будто следом шёл кто-то ещё и старался ступать в такт.
Виктор Линднер давно перестал оборачиваться.
В кабинете пахло табаком, старой бумагой и сыростью, которую не брал ни один обогреватель. Тёмный деревянный стол был весь в трещинах, и в свете лампы они складывались в карту: дороги, реки, границы стран, которых нет ни в одном атласе. Абажур украшал выцветший узор из переплетённых змей — наследство прежнего хозяина кабинета, которого, по слухам, в восемьдесят девятом увезли отсюда же, только в другое крыло.
Книги на полках стояли на трёх языках. Фрейд и Юнг на немецком соседствовали с дореволюционной «Гоэтией», купленной на Измайловском рынке у человека с бегающими глазами, и с латинскими трактатами, которые Виктор не столько читал, сколько держал при себе.
В стеклянном шкафу в углу хранилось то, что коллеги называли коллекцией, а санитарки — чертовщиной. Обсидиановый диск с выгравированной спиралью. Обломок бетона со стройки на Каширке, на котором кто-то нацарапал угловатый знак, похожий на раздавленного паука. Половина пожелтевшей фотографии: худой мужчина в шинели без погон смотрит в объектив выгоревшим, пустым взглядом. Вторую половину оторвали задолго до того, как снимок попал к Виктору.
Над столом висел единственный личный предмет в комнате — маленькая выцветшая фотография в простой рамке. Высокий сутулый старик на скамейке у реки, рядом мальчик лет шести, и ладонь старика лежит у мальчика на макушке. Посетители иногда спрашивали, кто это. «Дед», — отвечал Виктор, и голос при этом всякий раз становился чуть мягче обычного.
Окно выходило на пустырь. Там росли берёзы, кривые, словно стволы годами скручивало что-то под землёй. За берёзами чернели руины церкви святого Варфоломея, взорванной в тридцать седьмом. Местные краеведы любили рассказывать, что до церкви здесь стоял монастырь, а до монастыря — языческое капище. В районном архиве Виктору однажды попался отчёт землемера 1911 года: под фундаментом монастыря тот обнаружил круг из тринадцати валунов, «породы, в здешних местах не встречающейся». Заканчивался отчёт просьбой перевести автора в другую губернию. Из всего документа лучше всего запомнилась именно эта строчка.
Был вечер понедельника. Приём закончился два часа назад, третий день шёл дождь, и по подоконнику стучали тяжёлые редкие капли. Виктор дописывал квартальный отчёт и курил «Беломор», выпуская дым к потолку, где в углу темнело пятно паутины.
В дверь постучали.
Тук. Тук. Тук.
Три удара, ровных, неторопливых, с одинаковыми паузами. Глаз Виктор не поднял и сам не смог бы объяснить почему: просто не захотел.
— Открыто.
Дверь медленно отошла внутрь. На пороге, под жестяной табличкой «Психолог Линднер В. Б.», стояла женщина.
Лет тридцать. Тёмные волосы собраны кое-как, лёгкое тёмное пальто не по октябрю, на рукаве — засохшее пятно охры. От гостьи пахло скипидаром и масляной краской, и этот запах на секунду перебил даже табак. Руки она держала перед собой, сцепив пальцы, и Виктор, наконец подняв взгляд, сразу заметил ногти, обкусанные до мяса.
— Присаживайтесь. — Кивок на кресло. — Чаю?
— Нет. Спасибо.
Кресло для пациентов было старым, с продавленным сиденьем и резной спинкой. Резьба изображала виноградную лозу, но кто-то, ещё до Виктора, перечеркнул все гроздья глубокими ножевыми насечками. Женщина опустилась на самый край — осторожно, будто боялась продавить сиденье ещё сильнее.
— Меня зовут Татьяна. Я… не знаю, как это объяснить.
Виктор открыл журнал приёма и вывел дату.
— Фамилия?
Пауза.
— Это важно?
— Нет. — В журнале появилось просто: «Татьяна». — Говорите как есть. Я психолог, не психиатр. Здесь никого не запирают и диагнозов не ставят.
Голос у Виктора был спокойный, почти сонный. Пациенты часто принимали это за равнодушие и успокаивались. А взгляд оставался цепким — взглядом человека, который привык замечать то, что от него прячут.
— Я слышу шёпот, — сказала Татьяна. — Из стен. Иногда из телевизора. Выключаю его, а они всё равно говорят. Тихо, как будто за стеной соседи. Только соседей нет. Я одна живу.
— Что они говорят?
— Зовут. К реке.
Ручка легла на журнал.
— Какой реке?
— Красной. — Сказано это было так просто, словно речь шла о Москве-реке. — Там, где раньше был монастырь. Я реставратор, по иконам. Летом мы работали тут, в развалинах, снимали, что осталось от фресок. Почти ничего не осталось. А у старого моста, где вода чёрная, я нашла камень. После этого они стали громче.
Из сумки появился свёрток — старый носовой платок, застиранный до серости. Татьяна развернула его на коленях, не касаясь того, что лежало внутри, и протянула через стол.
Камень был размером с крупную сливу, тёмный, гладкий, словно его веками обкатывала вода. На одной стороне кто-то вырезал знак: угловатые, неправильно изломанные линии — то ли паутина, то ли раздавленный паук. Такой же знак был нацарапан на обломке бетона в стеклянном шкафу, в трёх шагах отсюда. На шкаф Виктор смотреть не стал.
Камень лёг в ладонь. Холод прошёл через пальцы до самого локтя — не каменный, а колодезный, глубокий. Большой палец сам нашёл на гладкой поверхности едва заметную выемку и лёг в неё, как в знакомую.
Ложное узнавание, сказал себе Виктор. Дежавю. Усталый мозг подсовывает старые шаблоны. Бывает с каждым, кто работает по двенадцать часов.
— Вам снился сон. — Это был не вопрос.
Татьяна кивнула.
— Женщина. Без лица. Она держала этот камень и сказала: «Ты уже наша». — Татьяна сглотнула. — Вы знаете, что такое Красная река?
Камень медленно повернулся в пальцах. Знак поймал свет лампы и будто на мгновение сдвинулся, хотя этого, конечно, быть не могло.
— В вашей картине мира это граница. Место, где заканчивается всё, что вы можете себе объяснить, и начинается то, чего вы боитесь.
— Вы мне не верите.
— Я верю, что вы это слышите. Это разные вещи, но для работы этого достаточно. — Камень лёг на стол между ними. — Расскажите про голос. Какой он был?
Татьяна молчала, глядя на свои руки.
— Знакомый, — наконец сказала она. — Только не мне. Как будто я слышала его чужими ушами. Глупо, да?
— Нет. — Вышло глуше, чем хотелось. — Совсем не глупо. Закройте глаза, Татьяна. Не торопитесь. Вернитесь туда, к реке.
Веки дрогнули и опустились.
Где-то в глубине здания, а может быть, под полом, что-то трижды стукнуло. Виктор решил, что это трубы.
ГДР, Потсдам. Осень 1971 года
Этот день Виктор Линднер почти не помнил. Остались обрывки, как от сна, который пытаешься пересказать утром, а он рассыпается в руках.
Дом на Штайнштрассе был старым двухэтажным особняком с высокой черепичной крышей, зажатым между двумя панельными коробками, которые выросли вокруг за последние десять лет. Снести его власти так и не собрались. Может, забыли. Может, руки не дошли. Отец говорил, что это дом деда, «участника антифашистского сопротивления». Говорил ровно, как читают по бумажке, и уже в девять лет Виктор понимал, что за этими словами что-то спрятано.
Деда звали Эрих. Из всего детства Виктор по-настоящему помнил только его.
Высокий, сутулый, с одним плечом чуть ниже другого, дед пах табаком, холодом и речной водой. Когда-то он был геологом. По воскресеньям, если позволяла погода, брал внука за руку и вёл на Хафель, на старую скамейку под ивой. Там из кармана появлялись камешки и раскладывались на ладони: этот базальт, этот кварц, этот кусочек гранита, которому, может быть, миллиард лет. «Камни — это память земли, майн Кляйнер. В каждом записано всё, что с ним было. Нужно только уметь читать». Майн Кляйнер. Мой маленький. Больше никто в доме так Виктора не называл.
Иногда, проходя мимо, дед клал ему на макушку тяжёлую сухую ладонь и держал чуть дольше, чем нужно. Мальчик замирал под этой ладонью, как замирают котята. Ничего теплее он не знал.
Когда Виктору было шесть, дед заболел. Перебрался жить наверх, в маленькую комнатку под крышей, и спускался всё реже. А потом перестал спускаться совсем. Весной отец сказал однажды утром, не отрываясь от газеты: «Умер». Похорон не было — или Виктор их не запомнил. Не помнил даже, чтобы кто-нибудь после этого поднимался наверх. Дверь на чердак заперли на тяжёлый амбарный замок, и ключ отец носил при себе.
Виктор очень скучал. Так, как умеют скучать только дети, — всем телом, не понимая, что с этим делать. Стоило взрослым отвернуться, мальчик садился на пол у чердачной двери и сидел, прислонившись к ней спиной. Так дед казался ближе.
Родители деда не любили. И сына, как Виктор понял гораздо позже, тоже.
Отец, Бруно Линднер, когда-то был инженером, а теперь работал на вагоноремонтном заводе. Тяжёлый человек. Не толстый, а именно тяжёлый, как бывает тяжёлой грозовая туча. Говорил мало, коротко и зло. Неделями мог не замечать сына, а потом за пролитое молоко или плохую отметку по русскому снимал ремень и бил. Молча, методично, не меняясь в лице, будто выполнял работу. Потом уходил на кухню, закуривал у окна и смотрел куда-то сквозь стекло.
Мать, Ингрид, работала в аптеке и пахла спиртом и лекарственной пылью. Била реже отца — хватало слов. «Ты весь в него», — и Виктор не сразу понял, что «он» — это дед. «Испорченный. Как он». Могла не разговаривать с сыном по нескольку дней, могла запереть в комнате без ужина за слишком громкий смех. Всё остальное время мыла. Пол, подоконники, стол, раковину. И особенно, с каким-то ожесточённым усердием, — пол у чердачной двери. Из-под той двери тянуло сладким, приторным, как из оранжереи, где давно засохли цветы, и мать тёрла доски щёлоком, пока не сдирала кожу на пальцах. Запах не уходил. На шее у Ингрид висел фарфоровый медальон с тонко выписанной синей спиралью, и пальцы то и дело его теребили.
Заставая сына у чердачной двери, мать хватала его за ухо и тащила в комнату. А вечером об этом узнавал отец, и тогда снова был ремень.
Иногда по ночам из-за стены доносились голоса. Шёпот, злой, обрывками, которых Виктор не понимал и которые много лет спустя будут казаться ему частью сна.
— …надо было отдать его тогда. Как в Старом Доме.
— Отец не позволил.
— Твоего отца больше нет, Бруно.
— Тише…
— Гость принял задаток. Камни. Ты видишь, они появляются…
О каких камнях речь, Виктор понимал. Камни находились будто сами: в кармане куртки, под подушкой, на подоконнике у кровати. Гладкие, холодные, тяжёлые, не похожие на гальку с Хафеля. Мальчику казалось, что это дед — как раньше, оставляет ему камешки, только теперь тайно, чтобы не видели родители. Находки отправлялись в коробку из-под ботинок под кроватью. Но отец каждый раз находил коробку, молча забирал камни, а потом молча бил.
Стук начался осенью. Тихий, редкий, откуда-то сверху. Тук. Тук. Тук. Будто кто-то легко постукивает костяшками пальцев по дереву. Родители делали вид, что не слышат. Мать крестилась — быстро, украдкой, хотя о Боге в доме не говорили никогда. А Виктор слушал этот стук и думал о деде.
В среду, в середине октября, мать ушла днём в аптеку, где давали какие-то дефицитные капли, а отец был на сверхурочной. На пороге прозвучало обычное: «Сиди тихо. К чердаку не подходи». И дверь хлопнула.
Виктор остался один.
Стук начался почти сразу. Сначала тихо, потом настойчивее, громче. Тук. Тук. Тук. Учебник лежал на кухонном столе раскрытым, но буквы не складывались в слова. Виктор встал и пошёл в прихожую.
Порядок событий потом так и не восстановился. Только отдельные картинки, вспышками, без связи между собой.
Ключ на полу у вешалки, рядом с каблуком отцовского ботинка. Наверное, выпал из кармана куртки. Длинный, тёмный, ржавый, с угловатой бородкой и спиралью на рукояти. Такой же спиралью, как на мамином медальоне.
Дедов фонарь на подоконнике в прихожей — там, где он простоял почти три года и где его никто не смел трогать. Тяжёлый, жестяной, с толстым зелёным стеклом. Дед когда-то показывал, как его зажигать, и говорил: «Никогда без меня, майн Кляйнер». Щелчок рычажка — и внутри загорелся ровный зелёный свет.
Скрежет ключа в замке. Дверь, отходящая внутрь. Холодный воздух, пахнущий землёй, пылью и увядшими цветами.
Лестница вверх. Зелёный свет на пыльных ступенях. Длинный свёрток у стены, на который смотреть не хотелось — и Виктор не посмотрел.
А наверху, у края перекрытия, стояла тень.
Очень тёмная и очень спокойная. Неподвижная. И Виктор её узнал — не сразу, постепенно, так, как узнают в тумане знакомую фигуру на другой стороне улицы. Высокая. Сутулая. Одно плечо чуть ниже другого.
— Опа? — прошептал мальчик. Дедушка.
Тень не ответила. Но, кажется, чуть наклонила голову — как дед, когда слушал рассказы про школу.
Потом подняла руку и указала куда-то вглубь чердака.
Виктор пошёл. Страха не было. Страшно станет потом, много лет спустя, при попытке вспомнить. А тогда мальчик просто шёл за дедом, как ходил с ним к реке.
В дальнем углу, на выскобленном полу, темнел узор из камешков, а вокруг него — процарапанная в досках спираль. У стены лежала тетрадь в потёртом кожаном переплёте. На обложке было вытиснено имя: «Erich Lindner».
И в голове прозвучал голос. Сухой, усталый, родной, пахнущий табаком и холодом.
«Nimm. Versteck».
Возьми. Спрячь.
Виктор взял тетрадь. Прижал к груди. А когда поднял глаза, тени уже не было. Растворилась в зелёном свете, тихо, как будто дед просто вышел в соседнюю комнату.
Дальше всё было быстро и плохо.
Грохот входной двери. Голос матери, высокий, срывающийся. Тяжёлые шаги отца по лестнице. Виктор успел сунуть тетрадь под свитер, за пояс штанов, прежде чем отец схватил его за шиворот и стащил вниз так, что половину ступенек мальчик пересчитал рёбрами.
Потом была кухня. Ремень. Мать кричала: «Ты весь в него! Ты такой же, как он!» Отец бил молча, сильнее, чем когда-либо. Виктор не плакал. Только прижимал руки к животу, к спрятанной тетради, и думал об одном: чтобы её не нашли.
Когда всё закончилось, отец отбросил ремень, тяжело сел на табуретку и долго смотрел на сына. Лицо было не злое. Серое, пустое и очень усталое.
— Гость, — сказал Бруно тихо, почти беззвучно. — Теперь Гость знает тебя. Навсегда.
Что это значит, Виктор не понял. Потом его заперли в комнате. Без ужина.
Ночью, когда в доме стихло, мальчик отодрал плинтус за кроватью и затолкал тетрадь в щель под половицу. Потом лёг. Тело болело, голова горела. Чердак уже расплывался в памяти, как рисунок на мокром стекле, и Виктор чувствовал, что забывает, и ничего не мог с этим поделать.
Сквозь сон почудилось, что под кроватью что-то тихо стукнуло. Тук. Тук. Тук.
Утром на полу у кровати нашёлся камешек. Тёмно-синий, гладкий и тяжёлый. Виктор поднял его, сжал в кулаке, и стало спокойнее. Будто дед положил ему на макушку ладонь.
Этот камень отцу не достался: с того утра Виктор носил его при себе. А тайник под половицей оказался таким надёжным, что тетрадь не нашёл никто.
Стук после той ночи прекратился. А весной семьдесят второго отец ушёл из дома и не вернулся. Взял с собой только пальто и дедов фонарь.
Через семь лет Виктор уехал учиться в Москву и с тех пор возвращался в Потсдам лишь однажды, на один день, — хоронить мать. От той среды на чердаке в памяти почти ничего не осталось. Остался тёмно-синий камень, который всегда лежал в кармане. Зачем его носить, Виктор не смог бы объяснить.
Лесное. Октябрь 1996 года
— …она течёт по стенам, — говорила Татьяна, не открывая глаз. — Не кровь. Гуще. Медленнее. Как будто стены — это берега, а между ними уже ничего нет. Только она.
Виктор подался вперёд.
— А женщина? Где она?
— В реке. Стоит по колено. Не шевелится. А река течёт сквозь неё, как сквозь корни. — Татьяна поморщилась, будто от боли. — Лица нет. Совсем. Гладкая кожа, как у куриного яйца. Я не видела её глаз, но знала, что она смотрит. Не на меня. Внутрь.
— Она говорила. Попробуйте услышать её голос. Высокий? Низкий?
— Ни то ни другое. Он скрипит. Как старая дверь, которую давно не открывали. И влажный… как будто говорят из-под воды. Или из ямы. — Дыхание Татьяны участилось. — Она сказала…
— Что она сказала? Это важно. Держитесь за звук.
— «Он тебя видит». Вот так. «Он тебя видит». А потом подняла руку. Только это была не рука… что-то длинное, тёмное, как тень… и показала прямо на меня. И сказала…
Голос упал до шёпота.
— «Гость знает тебя. Навсегда».
Что-то упало на пол. Скрипнул стул. В кабинете стало очень тихо, только часы на стене отсчитывали секунды, и каждая была громче предыдущей.
— Что за «Гость»? — Это вышло резко, почти лаем, и Виктор сам не узнал своего голоса.
Татьяна открыла глаза.
— Доктор? Я… я не знаю! Она не сказала. Просто «Гость». И чувство такое… как будто игла в сердце. Как печать. — Испуганный взгляд не отрывался от его лица. — Вы в порядке? Что упало?
Виктор медленно выдохнул. Заставил себя откинуться на спинку стула, заставил голос стать ровным, сонным, профессиональным.
— Ручка. Просто ручка. — Пришлось наклониться за ней и положить на журнал. — Вы уверены, что это были её слова? Может быть, вы слышали их раньше? По телевизору, в фильме. В детстве?
— Нет. Только там. У Красной реки. — Татьяна вдруг замолчала, глядя на его руку. — Доктор Линднер… а что это у вас? Камень? Синий такой… гладкий. Похож на мой. Почему вы так крепко его сжимаете?
Виктор опустил глаза.
В кулаке лежал тёмно-синий камень. Тот, что двадцать пять лет носился в кармане пиджака. Когда достал — не помнил. Пальцы сжимали его так сильно, что побелели костяшки.
Ответа не было. Тишина длилась долго, минуты две или три. Татьяна смотрела вопросительно, потом растерянно, потом просто ждала. Тишину нарушал только негромкий стук: то ли камень постукивал о столешницу, то ли ноготь. Тук. Тук. Тук.
Наконец Виктор заговорил — устало, почти сонно:
— На сегодня достаточно, Татьяна. Сессия окончена. Приходите через неделю. Во вторник. И знайте… — Пауза. — А впрочем, неважно.
Татьяна кивнула, поднялась с края кресла так же осторожно, как села, и пошла к двери. На пороге обернулась, словно хотела что-то сказать, но только кивнула ещё раз и вышла.
Свой камень она унесла. Синий так и остался в кулаке; Виктор посмотрел на него и медленно убрал обратно в карман.
В дверь заглянула санитарка, Клавдия Петровна, с ведром и шваброй.
— Опять до ночи засиделись, Виктор Брунович? — Санитарка покачала головой. — Свет-то гасите. Я корпус запираю.
— Да. Сейчас.
Журнал снова лёг на стол раскрытым. Под словом «Татьяна» появилось: «Красная река. Женщина без лица. Повторный приём — вторник». Подумав, Виктор приписал ниже, мелко, по-немецки, сам не зная зачем: «Der Gast kennt dich».
Гость знает тебя.
За окном кончился дождь. Над руинами церкви святого Варфоломея висел туман, и кривые берёзы торчали из него, как пальцы, указывающие в разные стороны. Виктор погасил лампу.
В темноте, где-то очень далеко, под полом, а может быть, двадцатью пятью годами ниже, что-то стукнуло.
Тук. Тук. Тук.
Виктор не обернулся. Он давно перестал оборачиваться.
Глава 1. Алёшенька. Звонок
Телефон зазвонил в три часа двенадцать минут ночи.
Виктор не спал. Не спал уже третью ночь подряд, с того самого понедельника, и успел изучить темноту своей квартиры так, как изучают лицо пациента: каждую трещину на потолке, каждый звук. Вот вздрагивает и замолкает на кухне старый «Саратов». Вот в трубах отопления булькает, как в горле у спящего. Вот сверху, у соседей, тишина, такая плотная, что в ней слышно собственное сердце. В обычные ночи соседская жизнь давила на однокомнатную хрущёвку сверху шагами, руганью и телевизором. В три часа ночи соседи спали. Не спал только он.
На тумбочке у дивана тикал будильник «Слава» с фосфорными стрелками, которые к утру выдыхались и едва светились. Рядом лежал синий камень, гладкий и тяжёлый для своего размера. Днём камень жил в кармане пиджака, на ночь перебирался к будильнику — так давно, что начало этой привычки потерялось. Сувенир из детства, о котором не хотелось вспоминать.
Первые два звонка Виктор просто лежал и слушал. В три часа ночи хороших новостей не бывает. Так было в восемьдесят втором: вахтёрша общежития на Ленинских горах барабанила в дверь, кричала «Линднер, междугородний, Германия!», а потом в трубке, далёкий и сухой, будто из-под земли, звучал голос соседки из Потсдама. С тех пор ночной звонок был для него не звуком, а чем-то вроде запаха: тело узнавало его раньше ушей.
Третий звонок. Четвёртый.
На пятом пришлось встать. Линолеум обжёг ступни холодом. До прихожей — в темноте, не зажигая света: дорога знакома наизусть, а в зеркало над вешалкой смотреть не хотелось.
Телефон стоял на табуретке, серый, с треснувшим диском. Виктор снял трубку и ничего не сказал.
В трубке молчали.
Не так, как молчат, ошибившись номером. Так молчат, когда долго решались позвонить, а теперь не знают, с чего начать. Сквозь молчание шёл далёкий шорох междугородней линии, похожий на шелест сухих листьев. Или на то, как сыплется песок в трубу. И ещё дыхание: тяжёлое, с присвистом, как у того, кто много курит и мало спит.
Ждать Виктор умел.
— Линднер?
Голос узнался не сразу. Сначала узналось ударение: на последний слог, «Линдне́р», нарочно неправильно, с той ленивой насмешкой, которая когда-то бесила, а потом стала почти привычной. Так говорил только один человек.
— Слушаю.
Пауза.
— Это Мокеев. — Ещё пауза, длиннее. — Женя.
Ответа не последовало. Виктор стоял босиком в тёмной прихожей, и в груди медленно, со скрипом, как ржавая дверь, разжималось что-то, сжатое пять лет назад.
— Ты только трубку не бросай, — сказал Мокеев. — Ладно? Не бросай.
— Я не бросаю.
— Ну да. — В голосе послышалась кривая усмешка. — Ты никогда не бросал. Ты просто уходил.
И на это Виктор промолчал.
Последний раз они виделись в августе девяносто первого, на площади трёх вокзалов. Шёл дождь. Вокруг толпились люди с транзисторами у уха, кто-то кричал про танки на Садовом, кто-то про Белый дом, какая-то женщина плакала, прижимая к себе сумку, и никто не знал, что будет завтра. Двое мокрых, трое суток не спавших мужчин стояли друг напротив друга и говорили тихо, чтобы не слышали чужие. Разговор вышел короткий, в несколько слов, и одно из них было «ничего». Потом пришло время прощаться, и ни один не протянул руки. Кивнули и разошлись в разные стороны. Все эти годы казалось, что голос Мокеева давно забыт.
Оказалось, нет.
В трубке чиркнула спичка. Не зажглась. Чиркнула ещё раз. На третий раз послышался короткий треск огонька и долгий выдох.
— Ты знаешь, который час?
— У меня пять. Утро уже. Только светать тут не собирается. Я на Урале, Витя.
— На Урале.
— Кыштым. Челябинская область. Слыхал?
— Слыхал.
— Перевёлся. В девяносто третьем. Сам понимаешь почему.
Виктор понимал. Но промолчал, и Мокеев ничего не добавил. Несколько секунд оба слушали тишину друг друга, и было в этом что-то странное: полторы тысячи километров провода, а тишина такая плотная, будто человек стоит за спиной.
— Ты телевизор смотришь? — спросил наконец Мокеев.
— Иногда.
— Про карлика слышал? — Смешок вышел какой-то неправильный. — Про Алёшеньку нашего?
Что-то такое мелькало: в вечерних новостях, между Хасавюртом, где всё ещё делили подписанный в августе мир, и курсом доллара. Какая-то пожилая женщина нашла на Урале какое-то существо, существо умерло, тело высохло, и теперь со всей страны в маленький городок едут уфологи, журналисты и просто любопытные. В городок, о котором до восемьдесят девятого года вообще не полагалось писать. По одной причине, которую все и так знали.
— Что-то слышал. Мельком.
— Мельком, — повторил Мокеев. — Хорошо тебе. Мельком. — Затяжка, потрескивание табака. — А я его нашёл. Тело. Сам. Своими руками из сарая выносил.
Шорох на линии стал громче. Словно провода тоже прислушивались.
— Женя, — осторожно спросил Виктор, — ты выпил?
Молчание. Потом смех: короткий, без радости, переходящий в кашель.
— Неделю не пью. Не поверишь. Неделю. — Мокеев откашлялся. — Боюсь.
— Чего?
— Что выпью и пойду в морг. Ночью. Проверять, лежит он там или… — Фраза оборвалась. — Неважно.
Виктор ждал. Старый приём, простой, как гвоздь: молчи, и человек сам заполнит тишину. Люди не выносят тишины. Начинают говорить, чтобы её прогнать, и говорят больше, чем собирались.
— Не надо со мной этих твоих пауз, — сказал Мокеев. — Я знаю, как ты работаешь.
Но всё-таки заговорил.
— Тут город с ума сходит, Витя. Понимаешь? Не люди по одному. Весь город. Бабки на рынке крестятся. Детей в школу не пускают, вторую неделю уже. Мужики пьют, хотя, казалось бы, куда больше. Журналисты лезут во все щели, из Москвы, из Екатеринбурга, отовсюду. Японцы приезжали. — Опять хмыканье. — Японцы, блядь. В Кыштым. С камерами. — Затяжка. — А по ночам…
И тишина.
— Что по ночам?
— Ничего. Потом. Не по телефону.
Долгий выдох в трубку, дым, которого не видно.
— Мне человек нужен, Витя. Который приедет, посмотрит и скажет, что мы тут все ебанулись. От радиации, от телевизора, от чего угодно. Бумагу чтоб написал. Специалист.
— В Челябинске есть специалисты.
— Мне нужен ты.
— Почему я?
Тишина. Такая долгая, что холод от линолеума успел подняться к коленям.
— Потому что ты мне должен.
Внутри поднялась злость. Старая, холодная, хорошо знакомая, та самая, которую пять лет держали под замком.
— Я тебе ничего не должен, Женя. — Слова выходили медленно, каждое отдельно. — Ничего.
Молчание. Шорох. Где-то на линии, очень тихо, словно из соседней трубки, кто-то заговорил на незнакомом языке. Или это просто шумели провода.
— Ладно, — сказал Мокеев. — Тогда потому, что ты единственный, кто тогда видел то же, что и я. И не свихнулся.
Виктор закрыл глаза.
За веками на секунду мелькнуло. Запах сырого бетона. Луч фонарика дрожит, потому что дрожит держащая его рука. Стена подвала, а у стены… Договорить картинке Виктор не дал. Открыл глаза. Прихожая. Табуретка. Телефон с треснувшим диском. Тёмный прямоугольник зеркала над вешалкой.
Интрузия, отметил он почти с облегчением: у происходящего есть название. Ночной звонок, голос из прошлого, три ночи без сна — классический набор. Сколько раз приходилось объяснять пациентам: воспоминание — не событие, а только след. След не может причинить вреда. Нужно просто дать ему пройти.
— Ты ещё здесь? — спросил Мокеев.
— Здесь.
Ладонь сама нашла выключатель, и над вешалкой загорелась лампочка. Из зеркала глянул небритый человек в майке, с серым лицом. Виктор посмотрел ему в глаза — впервые за три ночи — и выключил свет.
— Поезд с Казанского. Какой?
В трубке выдохнули. Не дымом на этот раз, а облегчением: так выдыхают, когда долго держали на весу тяжёлое и наконец смогли поставить.
— «Южный Урал». Восемнадцать сорок. До Челябинска. Я встречу. Билет только… купи сам, ладно? У нас зарплату шестой месяц не дают. Я тебе потом верну.
— Не вернёшь.
— Не верну, — согласился Мокеев. И впервые за весь разговор в голосе прорезалось что-то от прежнего Женьки, того, что громче всех хохотал в столовой на Петровке, куда Виктор заезжал консультировать, и подкатывал к каждой буфетчице. — Витя…
— Что?
— Спасибо.
Ответить Виктор не успел: в трубке уже шли короткие гудки.
Он ещё долго сидел на табуретке, держа трубку на коленях. Гудки шли, ровные, механические, и зачем-то хотелось их считать. Потом трубка легла на рычаг.
Спать больше не пытался. Сел у окна, накинув на плечи одеяло, и смотрел, как над Лесным медленно, неохотно, будто через силу, начинается утро. Сначала посерели чёрные коробки соседних пятиэтажек. Потом проступили из темноты голые берёзы во дворе. Над котельной поднялся дым, ровный, белый, и лёг на крыши. Где-то залаяла собака, и ей никто не ответил.
Сегодня был четверг.
Вспомнилось это не сразу, а когда вспомнилось, стало неловко. В четверг должна была прийти Татьяна. Сам ведь назначил. Придёт, постучит в дверь тремя ровными ударами, а кабинет окажется заперт. Ни телефона, ни адреса, ни даже фамилии — в журнале значилось одно имя. Значит, оставалась записка.
Прочитает и придёт в следующий раз, сказал он себе. И надеялся на это сильнее, чем психологу положено.
В восемь утра он был в диспансере, с дорожной сумкой у ног. Вырвал листок из блокнота и долго подбирал слова, хотя слов нужно было совсем немного. В итоге вышло: «Приём психолога В. Б. Линднера переносится. Татьяна, простите меня. Вернусь — сразу же свяжусь». Перечитал. Слово «меня» показалось лишним, но зачёркивать не стал. Листок лёг на дверь кабинета, под кнопку.
Клавдия Петровна появилась в конце коридора с ведром и шваброй, как появлялась каждое утро, ровно в восемь пятнадцать. Дошла до его двери, остановилась, прочитала записку, шевеля губами. Покосилась на сумку. Потом посмотрела на Виктора поверх очков.
— Это вы кому, Виктор Брунович?
— Пациентке. Я уезжаю на несколько дней. Если придёт женщина, темноволосая, в тёмном пальто…
— Скажу, скажу. — Клавдия Петровна поправила сползшие на нос очки. — Езжайте спокойно, Виктор Брунович. Вы бы хоть в дороге поспали. На вас лица нет.
И пошла дальше, гремя ведром. Эхо долго повторяло её шаги, отставая на полшага.
Поезд
Казанский вокзал в октябре девяносто шестого был похож на огромный муравейник, в который кто-то сунул палку и забыл вытащить.
Виктор приехал за два часа до отправления: билет ещё предстояло купить, а очереди в кассы на Казанском были отдельным испытанием, вроде тех, что придумывают в сказках для героев. Встав в хвост, он почти сразу перестал замечать время. Впереди стояла женщина со спящим ребёнком на руках; ребёнок приоткрыл рот и пускал на её воротник пузырь. Сзади двое в кожанках негромко и очень серьёзно обсуждали, сколько сейчас «берут» на таможне в Бресте. В соседней очереди кто-то пытался пролезть вперёд, и его обругали так изобретательно, что Виктор, несмотря на усталость, почти восхитился.
Вокруг жил вокзал. Челноки тащили клетчатые баулы, перетянутые скотчем, огромные, как небольшие слоны. Цыганки ходили между рядами и хватали за рукава. У выхода к платформам напёрсточники крутили свои стаканчики, и вокруг всегда стояли одни и те же «случайные» прохожие, которые почему-то всё время выигрывали. Беспризорники, мальчишки лет десяти-двенадцати в куртках не по росту, сидели на корточках у стены и передавали друг другу целлофановый пакет. Милиционер в двух шагах разговаривал по рации и смотрел сквозь мальчишек, как сквозь стекло.
Над кассами облезал плакат «Голосуй или проиграешь». Выборы закончились ещё летом, но плакат никто не снимал. Может быть, потому, что половина страны до сих пор не была уверена, выиграла она тогда или проиграла.
Кассирша, полная женщина с усталыми глазами и золотым зубом, глянула поверх окошка.
— Куда?
— До Челябинска. «Южный Урал».
— Купе нет. Плацкарт, верхняя, последний отсек, у туалета.
— А нижние?
Взгляд у кассирши стал такой, словно у неё попросили билет на Луну.
— Мужчина. Вы на какой планете живёте? Берёте или нет?
Пришлось взять. Купе всё равно стоило бы как половина его зарплаты. А зарплату Виктору, в отличие от Мокеева, хотя бы платили. С задержкой в два месяца, но платили.
До поезда оставался час с лишним. На перроне Виктор закурил и встал у фонарного столба, глядя на толпу. Думалось о том, что Татьяна, наверное, уже прочитала записку. И о том, что впервые за много лет не всё равно, придёт пациентка снова или нет. Мысль не понравилась. Пришлось затоптать её вместе с окурком.
В вагоне пахло углём из титана, варёными яйцами, перегаром и мокрыми куртками. Проводница, молодая и злая, собрала билеты, ни на кого не глядя, и сразу исчезла в своём купе, откуда бубнил радиоприёмник. Поезд тронулся с толчком, от которого в конце вагона кто-то уронил чемодан и выругался.
Нижнюю полку под Виктором заняла полная женщина лет пятидесяти и в первые же двадцать минут сделала три вещи. Затолкала под обе нижние полки три огромных баула. Постелила на столик газету «Аргументы и факты». И выставила на газету термос, варёную курицу в фольге, четыре яйца и банку маринованных огурцов.
— Угощайтесь, — сказала она. — Вы же один едете, я вижу. Одинокие мужчины в поезде всегда голодные.
— Спасибо, я не…
— Угощайтесь, угощайтесь. Галина Степановна меня зовут.
Пришлось взять яйцо, чтобы не обидеть. Соседка удовлетворённо кивнула, плеснула себе из термоса чего-то, что пахло чаем только отчасти, и уставилась в окно, где медленно уплывали назад московские окраины: гаражи, исписанные краской заборы, серые многоэтажки, пустыри.
Минут десять ехали молча. Виктор достал из сумки книгу, Ясперса на немецком, затрёпанного ещё со студенчества, и уже начал надеяться, что так будет и дальше.
— Я учительница, — сказала вдруг Галина Степановна, не отрываясь от окна. — Была. Двадцать шесть лет русский язык и литературу преподавала. В школе номер четыре города Копейска. А в этом году, в сентябре, нам зарплату выдали утюгами.
— Утюгами?
— Утюгами. — Галина Степановна повернулась, и стало видно, что она не шутит. — Завод электромеханический налоги городу задолжал. Денег у завода нет. Есть утюги. Вот он с городом утюгами и рассчитался. А гороно — нами. Мне двенадцать штук досталось. За сентябрь.
И снова отвернулась к окну.
— Я их три недели на рынке продавала. Стою, значит, в пальто, которое мне муж покойный на сорокалетие купил, а рядом бабка семечками торгует. И мимо идут мои ученики. Бывшие. Здороваются. «Здравствуйте, Галина Степановна». А я стою с утюгами.
Огурец хрустнул; жевала она долго, глядя в стекло.
— Потом думаю: а чего я, собственно, стесняюсь? Утюги — это тоже деньги. И поехала в Москву за товаром. Китайское вожу, турецкое. Вот уже второй раз. На Черкизовском всё в три раза дешевле, чем у нас. А у нас-то люди всё равно берут, денег-то нет ни у кого, а одеваться надо. — Вздох. — Вот так, товарищ. Двадцать шесть лет Пушкина с Толстым детям объясняла. А теперь объясняю на рынке, почему кофточка из Турции лучше, чем из Китая.
Ответить на это было нечего. Виктор сказал, что ему жаль. Галина Степановна махнула рукой, словно отгоняя муху.
— А вы далеко?
— В Кыштым.
Жевать она перестала. Медленно поставила стакан на газету.
— Батюшки. В Кыштым… — Оглянулась на соседний отсек, где мужчины играли в карты, и понизила голос, хотя вокруг грохотали колёса. — Там же Маяк. Сороковка.
— Я знаю.
— Знаете вы… — Галина Степановна покачала головой. — Ничего вы не знаете. Никто ничего не знает. Там в пятьдесят седьмом рвануло, а нам тридцать лет никто ничего не говорил. Деревни выселяли. Дома бульдозерами закапывали. Скотину стреляли. Людям говорили — учения. А речка у них там, Теча, её вообще трогать нельзя. В ней даже рыбу никто не ловит.
Пауза. Учительский взгляд, внимательный, оценивающий, словно решалось, можно ли доверить этому ученику что-то важное.
— У моей двоюродной сестры свекровь оттуда родом. С Течи. Так у них там после того дети рождались… Не такие. Понимаете меня? Не такие. И увозили их сразу. Куда — никто не знал.
Колёса стучали. За окном темнело, и в стекле проступало отражение вагона: жёлтые лампы, сгорбленные фигуры, огонёк сигареты в тамбуре.
— Вот и этот, — тихо сказала Галина Степановна. — Карлик ихний, которого по телевизору показывали. Никакой это не инопланетянин. Это от Маяка. Мутант. Я как увидела — сразу поняла.
— Возможно, — вежливо сказал Виктор.
Галина Степановна посмотрела с обидой.
— А вы не верите.
— Я не знаю. Я его ещё не видел.
— Умники никогда не верят. А потом бах — и Чернобыль.
Термос снова наклонился над стаканом, и больше в этот вечер разговоров не было.
В соседнем отсеке громко засмеялись: кто-то выиграл. Из кассетника на столике хрипел «Любэ», песня про комбата. Её крутили по кругу, и когда плёнка заканчивалась, кто-то перематывал её карандашом и включал снова.
Через проход, на боковой полке, сидел солдат.
Ещё на перроне Виктор его приметил, а теперь, когда поезд набрал ход, поднимал глаза от Ясперса всё чаще. Не смотреть не получалось: профессиональная привычка. Совсем мальчишка, лет двадцати. Старая застиранная «афганка» без погон, бушлат, вещмешок на коленях. Лицо худое, обветренное, с ранними морщинами у глаз, как у старика. В вагоне было жарко, все давно разделись до футболок, а солдат так и сидел в бушлате и шапке. Не ел. Не пил. Не спал. Смотрел в окно.
Прошёл час, потом второй. Поза не менялась. Только однажды, когда вагон резко дёрнуло на стыке, солдата передёрнуло всем телом, и рука метнулась к бедру. Туда, где ещё недавно, наверное, висел автомат. Пальцы нашарили пустоту. Рука медленно вернулась на колени, взгляд — в окно.
Галина Степановна, заметив, куда смотрит сосед, наклонилась к нему.
— Оттуда, — шепнула она. — Из Чечни. Мир, говорят, подписали. В Хасавюрте этом. Мир. Мальчишек положили, а теперь мир.
Легла, отвернулась к стенке и почти сразу захрапела.
Ночью солдат закричал.
Даже не крик. Сдавленный хрип, как у человека, которого душат во сне. Полвагона проснулось. Кто-то выругался. С верхней полки сказали: «Опять, что ли? Да сколько можно». Солдат сидел, вцепившись пальцами в край полки, и мелко трясся. Глаза были открыты, но смотрели не на вагон, а куда-то сквозь него.
Виктор спустился, накинул пальто и встал рядом, не касаясь. Подождал, пока солдат его увидит. Тот увидел не сразу.
Молчаливый кивок в сторону тамбура.
В тамбуре было холодно и пахло железом и табаком. Стёкла в дверях дребезжали. За ними неслась чёрная ночь, без огней, без звёзд, только иногда мелькал фонарь переезда и тут же исчезал позади.
Солдат достал пачку «Явы» без фильтра, закурил и спрятал огонёк в кулак, по-окопному, хотя стрелять здесь никто не собирался. Виктор закурил свой «Беломор». Курили молча. Минуту. Две. Пять.
Торопить таких нельзя. Начать они должны сами. А если не начнут, значит, ещё рано.
— Вы врач? — спросил наконец солдат, не поворачивая головы. — Я видел, вы книжку читали. Не по-нашему.
— Психолог.
— Это который с дурками?
— Это который разговаривает.
Усмешка у солдата вышла чужая, будто пришитая к лицу на время и не очень аккуратно.
— Разговаривает, — повторил он. — Ну давайте поговорим.
И снова замолчал. Затянулся. Выпустил дым в дребезжащее стекло.
— Меня Лёха зовут, — сказал через какое-то время. — Алексей. Из-под Уфы я. Домой еду.
— Виктор.
— В январе мы в Грозном были. В том январе, на Новый год. — Голос ровный, совсем без выражения. — В подвале одном сидели. Там… короче, неважно, что там. Пацан один был у нас, из взвода. Серёга. Из Саратова. Фотку девушки своей показывал, каждый вечер. Говорил, вернётся — женится.
Пауза.
— Не вернулся.
Сигарета догорела до самых пальцев, но Лёха, кажется, не чувствовал ожога.
— Я его вижу. Каждую ночь. Стоит и смотрит. Ничего не говорит. Просто стоит. Как живой. В углу где-нибудь, в темноте. В казарме стоял. В госпитале стоял. Сейчас в вагоне стоит. Я ему: «Серый, ты чего?» А он молчит.
Лёха наконец повернулся. Глаза сухие, красные, очень старые.
— Это лечится?
Слова подбирались долго. Сказать можно было много умного. Про посттравматическое стрессовое расстройство. Про «вьетнамский» и «афганский» синдромы, о которых писали американские журналы, привезённые знакомыми из-за границы. Про то, что по всей России сейчас едут в поездах тысячи таких Лёх и никто не знает, что с ними делать, потому что государство, которое отправило их туда, уже забыло, что они вернулись.
Можно было сказать много умного.
— Лечится, — сказал Виктор. — Долго. Но лечится.
Лёха кивнул, глядя в мутное стекло.
Поезд загрохотал по мосту. Внизу, в темноте, невидимая, проносилась какая-то река.
— А если я не хочу, — тихо спросил Лёха, — чтоб он уходил?
Тишина.
— Он же тогда совсем один останется. Понимаете? Совсем один. Там.
На это ответа не нашлось. Ни умного, ни простого. Виктор стоял, курил и думал о том, что за двенадцать лет практики так и не научился отвечать на этот вопрос. Может быть, потому, что ответа не существовало.
Под вечер следующего дня, на какой-то станции под Уфой, где поезд стоял две минуты, Лёха вышел. Не попрощавшись.
Из окна было видно: стоит на пустой платформе с вещмешком на плече. Маленький, неподвижный, в бушлате не по погоде. Вокруг никого — ни встречающих, ни родных, ни таксистов. Пустая платформа, облезлый вокзальчик и ворона на фонарном столбе.
Лёха смотрел куда-то вдоль платформы, туда, где никого не было.
Поезд тронулся. Лёха не обернулся.
Виктор потом долго думал, на кого он смотрел. И ещё дольше — о том, что сам на вокзале в Москве смотрел точно так же. Туда, где никого не было.
Кыштым
В Челябинск поезд пришёл рано утром, когда над городом ещё висела темнота, густая и рыжая от фонарей и заводских труб. Воздух на перроне оказался другим: холоднее, суше и с привкусом. Металлическим, едким, как будто во рту лежала старая монета. Далеко на горизонте полыхали отсветы металлургического комбината, и небо там было не чёрным, а грязно-оранжевым, как над пожаром, который никто не собирается тушить.
Мокеев стоял у самого вагона.
Узнать его удалось не сразу. Взгляд скользнул по грузной фигуре, как по любому из встречающих, и только через секунду вернулся. В памяти остался молодой лейтенант с широкими плечами и наглой ухмылкой, которого обожали все буфетчицы на Петровке и который умел рассмешить даже дежурного по городу. Человек на перроне был грузным. Лицо отёкшее, серое, с мешками под глазами. Усы, которых раньше не было, пожелтели от курева. Поверх формы с капитанскими погонами — старая кожанка, вытертая на локтях добела. Глаза красные, воспалённые, как у того, кто смотрит на мир сквозь дым. А ведь ровесники, подумал Виктор. Обоим по тридцать четыре, без малого.
Шаг, и оба остановились.
Правая рука Мокеева дёрнулась было, коротко, рефлекторно, но в последний момент нырнула в карман кожанки. Виктор сделал вид, что ничего не заметил.
— Здорово, Линднер, — сказал Мокеев. С ударением на последний слог.
— Здравштвуй, Женя.
Мокеев прищурился.
— О. Акцент полез. Значит, двое суток не спал. — Помолчал. — Я тоже.
Вокруг толкались пассажиры, кто-то тащил баулы, кто-то звал носильщика. Галина Степановна, проходя мимо со своими сумками, бросила на Мокеева быстрый подозрительный взгляд, на Виктора — сочувственный, и растворилась в толпе.
Того, о чём оба молчали пять лет, хватило бы на целый вагон. Но открывать эту дверь первым не собирался ни один.
— Пошли. Машина там.
На привокзальной площади ждал милицейский УАЗ, «буханка», выкрашенная когда-то в жёлто-синий, а теперь просто в грязный. Лобовое стекло пересекала трещина, заклеенная изолентой. Внутри пахло бензином, сырой шерстью и псиной, хотя собаки в машине не было. Мотор долго не заводился; Мокеев ругался сквозь зубы, крутил стартер, и наконец «буханка» выползла с площади.
Потянулись промзоны: заборы, трубы, ржавые цистерны на запасных путях, бетонные коробки цехов с выбитыми окнами. Половина заводов стояла, и это было видно сразу: мёртвые трубы без дыма торчали в небо, как пальцы. Потом начались поля, серые, пустые, с проплешинами раннего снега. Потом лес.
Мокеев курил «Приму», прикуривая следующую от окурка предыдущей, и смотрел на дорогу. Виктор смотрел в окно и ждал.
За двадцать километров не прозвучало ни слова.
— Спросить ничего не хочешь? — не выдержал наконец Мокеев.
— Ты сам расскажешь. Ты всю дорогу про себя репетируешь. У тебя губы шевелятся.
— Иди ты. — Окурок полетел в щель приоткрытого окна. — Ладно. В общем, так. Есть посёлок Каолиновый, возле Кыштыма. Там живёт гражданка Просвирнова Тамара Васильевна, шестидесяти лет…
— Ты рапорт мне читаешь?
— А как тебе надо? — Мокеев зло покосился. — По-человечески я уже пробовал. Галке, жене. Она послушала и детей в охапку. — Сигарета, вытряхнутая из пачки, так и осталась незажжённой в пальцах. — Бабка, короче. Ну, как бабка — шестьдесят лет.
— Шестьдесят — это не бабка.
— Тут в шестьдесят все бабки. Сам увидишь. Тут вообще быстро стареют. — Глянул в зеркальце на собственное лицо и отвернулся. — Одна живёт. Мужа давно нет, детей нет. Пенсия — смех один, да и ту третий месяц не носят. На учёте в психдиспансере с молодости, с пятидесятых ещё. Тихая. Соседи говорят — блаженная. В августе, в грозу, пошла на кладбище. Она туда каждую неделю ходит, у неё там кто-то лежит. Кто — не говорит. И нашла… — Мокеев запнулся, словно слово не хотело выходить. — Его. В траве. За оградой, где старые могилы. Говорит, пищал. Как котёнок.
Спичка чиркнула, сигарета наконец задымилась. Затяжка — глубокая, до кашля.
— Его, — повторил Виктор.
— Его. — Короткий злой взгляд. — Не цепляйся к словам, Витя. Я не знаю, как его ещё назвать. «Его», «оно», «это». Хоть горшком назови.
— Я не цепляюсь. Я слушаю, кого ты боишься назвать.
— Вот только не надо меня на кушетку класть.
Дорога пошла через лес. Высокие сосны встали по обе стороны тёмной стеной, и в машине стало сумрачно, будто въехали в тоннель.
— Маленький, — сказал Мокеев, теперь медленнее. — Сантиметров двадцать пять. Голова такая… — Правая рука оторвалась от руля и обвела в воздухе странную форму, вытянутую вверх, как шлем или купол. — Глаза большие. Она его в платок завернула и домой принесла. Кормила. Карамельками. Сгущёнку тёплой водой разводила и с ложечки поила. Назвала Алёшенькой. Соседям рассказывала: «Сыночек у меня теперь». Те думали, кошку подобрала, или совсем у бабки крыша уехала.
— Ты сам его видел? Живым?
— Нет.
— Значит, всё это — со слов соседки.
— Со слов Нинки Ершовой. — Мокеев крутанул руль, объезжая выбоину, резче, чем требовалось. — Галкина одноклассница. Она у нас на свадьбе свидетельницей была, я её как облупленную знаю. Баба крепкая. Мужа-алкаша сковородкой гоняет. Зашла к Тамаре соли попросить, что ли. И увидела. А потом сидит у меня в кабинете и трясётся вся. «Женя, у него глаза как у стрекозы. Огромные. И смотрит. Смотрит, будто всё про меня знает». И ревёт. Нинка, которая на похоронах матери не плакала.
— Люди плачут от страха. Это ещё не доказательство.
— А я тебе доказательства и не вёз. Я тебя вёз, чтоб ты мне сказал, что их нет. — Пауза. — Чувствуешь разницу?
Виктор промолчал. За окном мелькали сосны, одинаковые, бесконечные.
— Дальше, — сказал он.
— Дальше Тамару забрали. В психушку. — Мокеев поморщился. — Соседи пожаловались. Что по ночам ему колыбельные поёт. В окно с ним разговаривает, луну показывает. Вызвали «скорую», забрали. Её — забрали. А он в доме остался. Один. Кормить некому.
«Буханка» вдруг резко сбросила скорость и съехала на обочину. Мотор заглох.
— Покурим. Ноги затекли.
Вышли. Было тихо, совсем тихо, только где-то далеко стучал дятел. Сквозь сосны просвечивало озеро, серое, неподвижное, с тонкой кромкой льда у берега. Пахло хвоей, снегом и чем-то ещё, едва уловимым, кислым, как старая батарейка.
Мокеев стоял у машины спиной к Виктору и смотрел на озеро.
— Кольку Шершнёва я взял через пару недель. Местный алкаш. Кабель медный с подстанции срезал, на цветмет сдавал. Обычное дело, у нас полгорода так живёт. Привёл в кабинет, сидит, трясётся, похмельный. И вдруг: «Начальник, отпусти, а? У меня такое есть — обалдеешь. Отдам. Только отпусти».
Дятел замолчал.
— И повёл к себе. В сарай. А там в углу, в тряпках… — Слово подбиралось долго. — Высох. Как вобла. На солнце. Колька его из бабкиного дома утащил, пока она в больнице. Думал, продаст. Учёным каким-нибудь. Уже, говорит, приценивался.
Мокеев наконец обернулся. Лицо серое.
— Я одиннадцать лет в ментовке, Витя. Трупов видел — не сосчитать. Утопленников, висельников, расчленёнку. Детей видел. Меня ничем уже не пробьёшь, понимаешь? Ничем. А тут тряпку поднял — и… — Кадык дёрнулся. — И показалось, что он на меня смотрит. Сухой весь, мёртвый, а смотрит. Как тогда, в подва…
Мокеев осёкся. Бросил окурок, растёр каблуком, хотя тот давно погас.
— Не надо, — тихо сказал Виктор.
— Я и не надо. — Взгляд снова ушёл на озеро. — Я и не надо, Витя.
— Зачем ты его забрал? Мог оставить Кольке. Мог сжечь.
— А ты бы сжёг? — Мокеев усмехнулся. — Протокол составил. Как вещдок. Пару дней в сейфе держал. Потом не выдержал, отвёз в морг, в городскую больницу. Там холодильник. — Плечи дёрнулись. — И всё. Понеслось. Сначала местная газета. Потом областная. Потом телевидение. Потом японцы. А потом город начал сходить с ума.
Кыштым показался из-за холмов часам к одиннадцати.
Сначала — дым. Тонкие серые столбы из труб частного сектора, прямые в неподвижном воздухе. Потом крыши: чёрные, деревянные, покосившиеся, с подтёками ржавчины на жести. Серые пятиэтажки, такие же, как везде от Калининграда до Владивостока. Трубы старого завода, кирпичные, мёртвые. Озёра под первым тонким льдом. И над всем этим низкое белёсое небо, которое, казалось, лежало прямо на крышах: встань на цыпочки — и коснёшься рукой.
Где-то за лесом, на северо-востоке, был Маяк. Его не было видно. Ни труб, ни зданий, ни огней. Но и Мокеев, и люди на улицах время от времени бросали взгляд в ту сторону. Коротко, мельком, не поворачивая головы. Так смотрят на спящую собаку, про которую никто не знает, привязана она или нет.
У рынка «буханка» остановилась.
— Сигареты кончились. Пять минут.
Рынок оказался маленьким, на десяток прилавков под навесом из ржавого профнастила. Торговали картошкой из мешков, солёными огурцами в трёхлитровых банках, китайскими пуховиками, пиратскими кассетами, турецкой жвачкой «Love is» и семечками. У ларька с сигаретами стояла небольшая очередь.
За эти несколько минут Виктор услышал о кыштымском карлике больше, чем за месяц из телевизора.
Начал мужик в ватнике, торговавший картошкой. Заметив Мокеева, оживился.
— Евгений Саныч! Ну что там с нашим-то? Правда, что его в Москву увезут? В Академию наук?
— Не знаю, Петрович, — устало сказал Мокеев. — Ничего не знаю.
— Да всё вы знаете. — Петрович махнул рукой и развернулся к новому слушателю. — Инопланетянин это, мил человек. Точно вам говорю. Над Сугомаком, над горой нашей, тарелки летают. Огни зелёные. Кум мой видел, своими глазами, в июле ещё. Висит, говорит, над лесом и светится. Потом — раз! — и нету. Ихний это разведчик был. А бабку они специально выбрали. Чтоб никто не поверил. Хитрые.
— Какой там инопланетянин, — донеслось из окошка ларька. Продавщица в пуховом платке не высовывалась, только голос звучал. — Ты, Петрович, вечно со своими тарелками. Маяк это. Мутант. У нас после пятьдесят седьмого и не такие рождались. Только их сразу в Москву увозили, в банки закатывали, чтоб никто не видел. Мать моя в роддоме санитаркой работала. Знает. Такое рассказывала — волосы дыбом.
— Американцы это, — вступила старушка с хозяйственной тележкой, стоявшая впереди. Обернулась: маленькое сморщенное лицо, очень живые, злые глаза. — Американцы опыты ставят. Ельцин им всё продал, всю страну, вот и ставят. На нас, на русских людях. Как на кроликах.
— Бесовщина это, — тихо сказала другая старушка, стоявшая сзади, и перекрестилась. — Отец Николай в воскресенье на проповеди сказал. Знамение. Последние времена настают.
— Последние времена у нас с девяносто первого, — буркнул Петрович. — А бесов твоих по телевизору каждый вечер показывают. В Думе.
Кто-то засмеялся. Очередь продвинулась на одного человека.
Виктор слушал и почти машинально раскладывал всё по полочкам. Это получалось само собой, как у пианиста пальцы находят клавиши. Классическая моральная паника. Маленький замкнутый город. Сорок лет секретности. Реальная катастрофа, которую прятали, о которой не говорили вслух, но которая всё это время жила в каждом доме, как жилец без прописки. И вот любое странное событие становится экраном. Кто боится радиации, видит мутанта. Кто боится Америки — американский эксперимент. Кто боится Бога — знамение. Само существо, по большому счёту, никого не интересует. Интересует то, чего человек и так боялся всю жизнь.
С двумя пачками «Примы» вернулись в машину. Пока Мокеев возился с мотором, Виктор изложил ему свою мысль. Коротко, спокойно, почти лекционным тоном.
Мокеев выслушал, не перебивая. Мотор кашлял и тарахтел.
— Красиво, — сказал он наконец. — Очень красиво, Витя. Ты им это скажи. Вон той бабке с тележкой. Объясни ей, что она проецирует. Она тебя тележкой и пришибёт.
«Буханка» выползла на дорогу. Какое-то время ехали молча, объезжая ямы.
— Галка с детьми к матери в Миасс уехала, — сказал Мокеев вдруг, глядя прямо перед собой. — Месяц назад. Сказала: «Ты эту дрянь в дом принёс. Пока она в городе — я не вернусь». А я её домой не приносил, Витя. Ни разу. Ни на минуту. В сейфе держал, на работе. И то два дня.
Виктор ничего не сказал.
— Я на пятом этаже живу. Последний этаж. И знаешь, что у меня по ночам в окно на кухне скребётся?
— Ветка. Голубь. Конденсат в раме, когда перепад температур. Рама старая, деревянная…
— Деревьев у дома нет. Ни одного. Спилили давно. Голуби ночью спят. А рамы я сам в прошлом году менял.
Диагноз напрашивался сам: гипербдительность. Не спит, пьёт, жена ушла, город вокруг сходит с ума — на его месте любой услышит, как в окно скребётся то, чего нет. Объяснение было простым и честным, и Виктор держался за него, как за перила на тёмной лестнице. Вслух не сказал ничего.
Мокеев вывернул руль, огибая яму размером с небольшой пруд, в которой отражалось низкое белое небо.
— Ладно, — голос снова стал деловым и усталым. — Сначала морг. Потом бабка. А потом напишешь мне бумагу. Что мы все тут ебанулись от радиации и телевизора. Красиво напишешь, с умными словами. Я её в рамку повешу. Над кроватью. И буду на неё смотреть, когда в окно скребётся.
Морг
Городская больница была трёхэтажным зданием из жёлтого кирпича, построенным, судя по лепнине над входом, ещё при Сталине. Лепнина изображала снопы пшеницы, серп и молот и человека в каске, устремившего взгляд в светлое будущее. Человеку в каске кто-то отбил нос.
В приёмном покое на деревянных скамейках сидели люди. Много людей. Старики в пальто, женщина с плачущим ребёнком, мужчина с рукой, обмотанной окровавленным полотенцем. Сидели молча и смотрели в одну точку, как смотрят те, кто давно понял, что очередь не наступит, но уходить некуда. Медсестра за стеклянной перегородкой разговаривала по телефону и ни на кого не обращала внимания.
Мокеев провёл Виктора мимо скамеек, через двор, к отдельной лестнице, уходившей вниз, в полуподвал.
На верхней ступеньке Виктор остановился. Ступенек было девять, бетонных, со сбитыми краями, и внизу, у железной двери, стояла тёмная лужица талой воды. Ничего особенного. Девять ступенек. Ладони под перчатками стали мокрыми, а воздух вдруг сделался густым, и его пришлось проталкивать в лёгкие, как вату. Мокеев, уже спустившийся на три ступени, обернулся. Посмотрел снизу вверх. Ничего не сказал, только подождал, и в этом ожидании было больше, чем в любых словах.
Виктор спустился.
Над железной дверью висела лампочка без плафона. Под ней кто-то нацарапал гвоздём прямо по штукатурке: «Здесь все равны». Ниже, другим почерком, корявыми буквами: «Кроме тех, кто платит».
Мокеев постучал кулаком. Подождал. Постучал ещё.
Открыли не сразу. Сначала за дверью загремели засовы, потом что-то упало и покатилось, потом кто-то выругался. Наконец в проёме показался санитар. Мужик лет шестидесяти, в грязном халате поверх растянутого свитера, с лицом цвета варёной свёклы и неожиданно ясными, весёлыми голубыми глазами, как у ребёнка. Пахло от санитара формалином и одеколоном «Шипр». Одеколон, судя по всему, употреблялся не только снаружи.
— Евгений Саныч, — обрадовался он. — А я думаю, кто ломится.
— Палыч, это со мной. Специалист. Из Москвы.
Палыч оглядел Виктора с ног до головы, медленно, со вкусом, как оглядывают диковинную птицу.
— Из Москвы, — уважительно повторил он. — К нам теперь все из Москвы. Мода у вас такая, что ли? На прошлой неделе из «СПИД-Инфо» приезжали. Двое. Один фотографировал, другой всё спрашивал, не было ли у покойного… — пауза, поиск слова, — сексуальных контактов с местным населением. Я говорю: какие контакты, он же двадцать пять сантиметров. А он: это неважно, у них всё по-другому устроено. — Палыч покачал головой. — До них японцы были. Ну, японцы — люди культурные. Кланялись. По двадцать долларов давали, чтоб посмотреть. А москвичи жмутся.
Мокеев посмотрел на него. Просто посмотрел. Палыч осёкся и как-то сразу уменьшился в размерах.
— Шучу я, Евгений Саныч. Шучу. Ну что вы, в самом деле. Проходите. Проходите, пожалуйста.
Внутри было холодно. Не так, как на улице, а глубже, тяжелее: холод шёл не от воздуха, а от стен и пола. Сыро. И очень тихо. Где-то капала вода, и звук разносился по всему подвалу, как удары метронома.
Кафельные стены, когда-то белые, пожелтели и покрылись сетью тонких трещин. Под потолком гудела лампа дневного света, одна из трёх; две другие не горели. В мертвенном свете всё казалось чуть зеленоватым, как под водой.
На двух металлических столах под простынями лежали тела. Большие, обычные, человеческие. Из-под одной простыни торчали ступни, жёлтые, с биркой на большом пальце. Странно, но они совсем не пугали. Мёртвых доводилось видеть и раньше. Мёртвые были понятны. Мёртвые были просто концом истории.
Пугало то, что было в углу.
В углу гудел холодильник. Старый «ЗИЛ», огромный, белый, пузатый, с хромированной ручкой и рыжими пятнами ржавчины по бокам. В шестидесятых за таким записывались в очередь на годы. Этот выглядел так, будто пережил несколько хозяев и одну войну.
Палыч подошёл, взялся за ручку и оглянулся на Мокеева, будто спрашивая разрешения. Мокеев кивнул.
Дверца открылась с тугим чмокающим звуком. Изнутри потянуло холодом и чем-то кисловатым. На верхней полке лежал свёрток в газете, по форме — бутерброд. Рядом стояла начатая бутылка кефира. А на нижней полке, одна, стояла обувная коробка из-под мужских ботинок фабрики «Скороход». На крышке шариковой ручкой, крупными буквами: «ВЕЩДОК. НЕ ТРОГАТЬ. МОКЕЕВ».
— Я тебе сколько раз говорил, — тихо сказал Мокеев, — убери отсюда свой ёбаный кефир.
— Так больше негде, Евгений Саныч, — жалобно ответил Палыч. — Свет отключают через день. У меня дома всё протухает. А тут больница, тут хоть генератор есть…
— Убери, говорю.
Вздохнув, Палыч переставил кефир и бутерброд на подоконник, под зарешечённое окошко, через которое виднелись только ноги прохожих на тротуаре.
Дальше порога Мокеев не пошёл. Привалился плечом к косяку и закурил, хотя курить здесь, конечно, было нельзя. Смотрел не на холодильник и не на коробку, а куда-то вбок, на трещины в кафеле. Так смотрят, когда очень стараются куда-то не смотреть.
Коробку Палыч достал обеими руками, осторожно, как достают торт, и поставил на свободный металлический стол.
— Открывать?
Виктор кивнул.
Крышка поднялась.
На слое серой ваты лежало оно.
Первым пришёл запах. Ожидалось другое: гниль, формалин, сладковатый дух разложения, знакомый ещё по институтской анатомичке. Ничего этого не было. Был тонкий, приторный, почти неуловимый аромат увядших цветов. Как в оранжерее, где давно никто не поливал растения и они медленно засыхают в тёплой влажной темноте. Где-то очень глубоко, под всеми слоями памяти, этот запах был знаком, и узнавание кольнуло, как заноза, которую не видно.
Потом — размер. Совсем маленькое. Меньше локтя.
Тело, высохшее до коричневого пергамента, скрючилось. Тонкие ножки поджаты к животу, как у младенца в утробе. Кожа обтягивала кости так плотно, что проступали рёбра, каждое отдельно, как прутья клетки. Ручки непропорционально длинные, с тонкими, почти паучьими пальцами, сложены на груди. Пальцы согнуты так, что вперёд торчали костяшки. Будто существо, засыпая, собиралось постучать.
И голова.
Огромная по сравнению с телом. Вытянутая вверх, словно шлем или купол. Череп состоял из нескольких пластин, сходившихся на макушке, как лепестки нераскрывшегося бутона, и между пластинами темнели тонкие швы. Глазницы — большие, круглые, пустые. Рот — маленький, приоткрытый. Если наклониться, в нём можно было разглядеть крошечные острые зубы. Два ряда.
Вдох. Выдох. Включилась та часть мозга, которая столько раз выручала в самых тяжёлых ситуациях: в разговорах с самоубийцами, с убийцами, с матерями, потерявшими детей. Профессиональная часть. Холодная, логичная, послушная. И она, как хорошо смазанный механизм, начала работать.
— Я не патологоанатом, — сказал Виктор вслух, больше для себя, чем для Палыча. Голос звучал в подвале глухо и странно. — Но в университете у нас была нейроанатомия, и препараты аномалий развития я видел. В музее мединститута.
— И что? — с интересом спросил Палыч.
— Это похоже на недоношенный плод. Месяцев пять, может, шесть. С множественными пороками развития. Видите форму черепа? Это может быть краниосиностоз. Преждевременное зарастание черепных швов. Мозг растёт, а череп не может расширяться в стороны и вытягивается вверх.
— А зубы?
— Зубы при рождении — редко, но бывает. Натальные зубы. Один случай на две-три тысячи.
— Два ряда?
Пауза.
— Бывают и более редкие случаи. Длинные конечности тоже встречаются, при некоторых генетических синдромах. А дальше — сухой жаркий август, сарай, солнце. Тело маленькое, жидкости мало. Оно не разлагается, а высыхает. Естественная мумификация.
Палыч выслушал всё это с видом человека, которому рассказывают давно известный анекдот.
— А профессор из Екатеринбурга сказал — не человек, — сообщил он с явным удовольствием. — Приезжал на прошлой неделе. Важный такой, в очках, с бородкой. Студентку с собой привёз. Посмотрел, линейкой померил, пинцетом потрогал. Потом побледнел, вот как вы сейчас. И уехал. Даже чаю не попил. А на пороге сказал: «Это не человек. И это не обезьяна». Вот так. Слово в слово.
— Профессора тоже люди. Устают. Пугаются. Хотят прославиться. Особенно сейчас, когда за сенсацию платят больше, чем за науку. Нужна генетическая экспертиза. Без неё всё остальное — разговоры.
— А кто её делать будет? — Палыч развёл руками. — У нас в больнице бинтов нет. Йод больные из дома носят. Шприцы одноразовые моем и кипятим. Какая уж тут экспертиза.
Не отвечая, Виктор наклонился ближе, к швам между пластинами черепа. Запах цветов стал сильнее.
Лампа под потолком мигнула.
Раз. Другой. Ровно настолько, чтобы на секунду стало совсем темно. Не просто темно — черно, как в закрытой коробке. В этой черноте капала вода.
Потом лампа снова загорелась, жужжа и потрескивая.
Головка существа была повёрнута к нему.
Виктор замер и перестал дышать. Мог бы поклясться, положив руку на любую книгу: секунду назад голова лежала прямо, затылком на вате, и пустые глазницы смотрели в потолок. Теперь голова лежала на боку. И пустые глазницы смотрели прямо на него. Внимательно. Терпеливо. Как будто ждали, когда он наконец заметит.
Нет.
Просто не запомнил, как она лежала. Посмотрел мельком, в первую секунду, отвлёкся на запах. Две ночи в поезде, три — до того, почти ничего не ел со вчерашнего дня. Память дописывает недостающее, всегда дописывает, об этом сто раз говорилось на семинарах. Так бывает. Так всегда бывает.
— Закрывайте, — сказал он спокойно и выпрямился.
Палыч посмотрел на него, потом на коробку. Ничего не сказал. Закрыл крышку бережно, будто укладывал спать ребёнка. Поставил коробку обратно на нижнюю полку. Потом, подумав, забрал с подоконника кефир и пристроил рядом с коробкой. Закрыл дверцу.
В дверях Мокеев бросил окурок на кафельный пол и раздавил каблуком.
— Ну что, специалист? — спросил хрипло.
— Плод с множественными пороками развития. Мумифицированный.
— Угу.
Мокеев смотрел внимательно. Слишком внимательно. Так когда-то смотрел на допросах, когда знал, что человек врёт, но ещё не решил, стоит ли говорить это вслух. И в красных глазах мелькнуло то, чего Виктор не ожидал увидеть. Что-то похожее на жалость.
— А чего ты руку из кармана не вынимаешь, Витя? Замёрз?
Взгляд вниз. Правая рука была в кармане пиджака, под распахнутым пальто. Пальцы сжимали синий камень.
Когда успел сунуть туда руку — не помнил.
Рука вышла из кармана медленно. Пальцы были белыми, восковыми, словно их долго держали в снегу. И почти не гнулись.
Во дворе больницы Виктор долго растирал их, дышал на них, тёр о колючую шерсть пальто, а пальцы оставались чужими, деревянными, и в ладони, там, где лежал камень, держался холод — не каменный, а какой-то колодезный, глубокий. Мокеев стоял рядом, курил и смотрел в сторону. Ни один не сказал ни слова, пока кровь не вернулась и кончики пальцев не закололо тысячей иголок.
Тамара
Психиатрическая больница стояла за городом, в лесу, в стороне от дороги. К ней вела разбитая грунтовка, и «буханка» прыгала по ней так, что Виктор дважды ударился головой о потолок кабины.
Когда-то здесь были казармы. Их построили ещё при Сталине для тех, кто строил Маяк: для солдат, для заключённых, для тех, кого привезли сюда не спрашивая. Длинные одноэтажные бараки из почерневшего кирпича стояли рядами, как вагоны поезда, который давно никуда не едет. Вокруг тянулся бетонный забор, и по его верху всё ещё висела колючая проволока, ржавая, провисшая. Её никто не снимал. Не потому, что была нужна, а потому, что и на это нужны были деньги, а денег не было.
Во дворе, у крыльца центрального барака, две пациентки в больничных халатах, натянутых прямо поверх пальто, кормили хлебом ворон. Вороны были огромные, чёрные, жирные и совсем не боялись людей. Одна женщина бросала им крошки и что-то приговаривала, ласково, нараспев. Другая стояла и смотрела в небо, задрав голову.
Заведующая отделением, Вера Ильинична, оказалась высокой худой женщиной лет пятидесяти пяти. Волосы давно перестали знать краску и стали совсем белыми, как у старухи, но лицо оставалось молодым, острым, умным, и глаза смотрели прямо и устало. Кабинет был тесный, заставленный шкафами с папками. Посреди него стояла самодельная буржуйка, сваренная из бочки; жестяная труба шла через всю комнату и выходила в форточку, заткнутую ватой. В печке трещали дрова.
Рукопожатия не было. Вера Ильинична оглядела гостя, задержалась взглядом на московском пальто, потом перевела глаза на Мокеева.
— Это и есть ваш специалист, Евгений Александрович? Который напишет, что мы все тут сумасшедшие?
— Он напишет, что есть, — буркнул Мокеев.
— Что есть, я вам и сама напишу. Бесплатно. — Повернулась к Виктору. — Вы психиатр, коллега?
— Психолог.
— Ах, психолог. — Уголок рта дёрнулся. — Тогда вы мне, может быть, объясните, как лечить психоз разговорами. Галоперидол кончился в сентябре. Аминазин — в августе.
Пачка сигарет, вынутая из ящика стола, прошла по кругу. Мокеев взял, Виктор отказался. Вера Ильинична закурила сама и подбросила полено в печку.
— Нравится печка? — спросила она, перехватив взгляд Виктора. — Отопление нам дали две недели назад. Торжественно, с обходом главврача. Через три дня отключили. Котельной не заплатили. Мы — котельной, нам — облздрав, облздраву — Москва. Москве, наверное, тоже кто-нибудь не заплатил. Цепочка длинная, а мёрзнем мы. — Она стряхнула пепел в консервную банку. — Санитарок у меня было восемь. Осталось две. Остальные на рынке, трусами торгуют. Я их не осуждаю. Вчера купила на свои двадцать ампул. На сорок человек. Чем мне их лечить, коллега? Добрым словом?
— Иногда оно работает, — тихо сказал Виктор.
— Вы это серьёзно?
— Серьёзно. Особенно когда больше ничего нет.
Вера Ильинична посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула.
— Иногда, — согласилась она. — Когда есть кому его говорить. И когда есть время. А у меня сорок человек и две санитарки. — Окурок затушен о край банки. — Просвирнова в четвёртой палате. Тихая. Ни с кем не ссорится. Ест мало. Спит мало. Только про сына всё время спрашивает.
— Про сына, — повторил Виктор.
— Вы же знаете, про какого. — Глаза ушли на огонь. — Не говорите ей, что он умер. Пожалуйста. Она не знает. Я не смогла ей сказать. Двадцать восемь лет в психиатрии, всякое говорила. Матерям говорила. А это не смогла.
— Почему?
Вера Ильинична долго молчала. Потом пожала плечами.
— Потому что она мне не поверит. А я не хочу снова быть той, кому она не верит. У неё таких полжизни было.
Коридор барака был длинным и тёмным. Пол — некрашеные доски, вытертые до белизны тысячами ног. Стены до половины зелёные, выше белые, в разводах сырости. Пахло хлоркой, кислой капустой, мочой и тем неуловимым, что бывает только в психиатрических больницах: запахом людей, которые очень долго не выходят на улицу. За одной из дверей кто-то монотонно повторял одно и то же слово, и разобрать его не удавалось. За другой смеялись.
В четвёртой палате было шесть железных коек и одно окно, заклеенное старыми газетами. Через газеты пробивался серый свет, и на нём, как на экране, проступали буквы заголовков: «Ельцин», «Чечня», «Выборы». На пяти койках лежали, сидели и раскачивались женщины, все в одинаковых застиранных халатах, все с одинаково пустыми лицами. Одна вязала что-то без спиц, просто перебирая пальцами воздух.
На шестой койке, у самого окна, сидела маленькая старушка.
Совсем маленькая, будто высохшая, с коротко, по-больничному, остриженными седыми волосами, сквозь которые просвечивала розовая кожа. Поверх халата — вязаная кофта, своя, домашняя, с вышитыми на кармане ромашками. На руках — свёрнутое кульком вафельное полотенце. Держала его так, как держат младенцев: одной рукой под голову, другой под спинку. И тихо, без слов, на одной ноте, напевала что-то колыбельное.
Мокеев в палату не пошёл. Остался в коридоре у окна и закурил.
Виктор взял у стены табуретку и сел напротив старушки. Не слишком близко. Подождал.
Пение не прерывалось. Взгляд — на полотенце.
— Здравствуйте, Тамара Васильевна, — тихо сказал Виктор. — Меня зовут Виктор. Я психолог. Можно с вами немного поговорить?
Глаза поднялись не сразу. Сначала мелодия была допета до конца, край полотенца бережно поправлен, словно кого-то укрыли от сквозняка. И только потом — взгляд.
Глаза светлые, выцветшие, как небо над Кыштымом. И улыбка: детская, совершенно беззащитная, на которую трудно было смотреть.
— Ты от Алёшеньки? — спросила она.
Виктор помедлил.
— Я его видел. — Это была правда.
Лицо старушки осветилось.
— Как он там? Кормят его? — Тамара Васильевна подалась вперёд. — Сгущёнку ему разводить надо, тёпленькой водичкой. Одну ложку на полстакана. Другого не ест, ты им скажи. И карамельку ещё любит, «Барбарис». Красненькую. Только надо её сначала в тряпочку завернуть и молотком разбить, а то подавится. Ты скажи им, сынок, а то они не знают. Они ж его голодом заморят.
— Я скажу, — пообещал Виктор.
Обещание, которое нельзя выполнить. Раньше таких он не давал.
— Маленький у меня, — сказала Тамара Васильевна, снова глядя на полотенце. — Слабенький. Сорок лет я его искала. Сорок лет. — Ладонь погладила кулёк. — А нашла, видишь, — и опять разлучили. Опять.
— Сорок лет?
Кивок. И долгое молчание. Виктор не торопил. Сидел на табуретке, слушал, как за стеной монотонно повторяет своё слово невидимый человек и как одна из соседок тихо раскачивается на скрипучей койке.
Наконец Тамара Васильевна заговорила. Тихо, спокойно, глядя не на Виктора, а в заклеенное газетами окно, как будто видела сквозь него то, чего не видел никто другой.
— Мне тогда двадцать один год был. В пятьдесят седьмом. Жили мы в деревне за Маяком, у озера. Хорошая деревня была. Большая. Церковь была, школа, клуб. Теперь её нету. Ни на одной карте нету. Как будто и не было никогда. — Пауза. — Весной я замуж вышла. За Мишу. А к осени уже ребёночка носила.
За стеной перестали повторять слово. Стало тихо.
— Двадцать девятого сентября было. Воскресенье. Тихо, тепло. Бабье лето. Мы с Мишей картошку копали. А к вечеру, — рука медленно поднялась и показала куда-то в сторону, на северо-восток, где за лесом прятался Маяк, — там столб поднялся. Высокий-высокий. До неба. И небо стало красным. Всё. Будто кто-то его кровью облил. Мы стояли и смотрели. Вся деревня стояла. Никто ничего не понимал. Красиво было. — Покачала головой. — Страшно и красиво.
— Вам что-нибудь сказали?
— Никто ничего. Ни в тот день, ни потом. А через несколько дней на деревню пыль опустилась. Серая такая. Тонкая, как мука. Везде легла. На крыши, на огороды, на воду. Смахиваем, а она снова ложится. Ребятишки в ней играли. Рисовали пальцами. — Голос на секунду дрогнул. — А потом приехали солдаты.
Пальцы медленно гладили край полотенца.
— На грузовиках приехали. Много. В противогазах все, страшные, как не люди. И сказали: собирайтесь. Ничего с собой не брать. Ни вещей, ни одежды, ни иконы. Ничего. Скотину согнали в овраг за деревней и стреляли. Долго стреляли. Коровы кричали. Никогда я не слышала, чтоб коровы так кричали. Как люди. А потом сверху бульдозером засыпали. — Короткий вдох. — А дома подожгли. Все. Всю деревню. Мать моя бежала за грузовиком и кричала, что в доме фотографии остались, папины. Папа с фронта не вернулся, у нас только фотографии и были. Одна-единственная, где они с мамой вместе. А солдат её прикладом обратно в кузов. И мы уехали. А сзади горело.
Виктор молчал. Не делал записей. Просто слушал.
— Ребёночек родился в декабре, — сказала Тамара Васильевна. — Раньше срока. На два месяца. В Кыштыме, в роддоме. Я слышала, как закричал. Тоненько так. Как котёнок. — Светлые глаза поднялись на Виктора. — Я слышала. Понимаешь? Слышала.
— Я понимаю.
— А врач в маске его унёс. Быстро так. Даже не показал. Я спрашиваю: кто, мальчик или девочка? А мне говорят: мёртвый. Мёртвый родился. Я говорю: как мёртвый, я же слышала, кричал. А мне: тебе показалось. Я кричать стала. Показать требовала. Хоть мёртвого. Хоть мёртвого покажите! — Сказано это было совсем тихо, без надрыва, и от этого становилось ещё страшнее. — А мне укол сделали. И я уснула. Проснулась — говорят: никакого ребёнка не было. Беременность прервалась. Выкидыш. Поздний. И в карточке так написали. А я им: был ребёнок. Был. Я слышала. А они мне ещё укол. И ещё. А через месяц другую карточку завели. В психдиспансере. Там написали: реактивный психоз.
Ладонь снова прошлась по полотенцу.
— Так я на учёт и попала, — просто сказала она. — На всю жизнь.
Виктор сидел неподвижно. Профессиональная часть мозга аккуратно, чётко, как машинистка, печатала свои строчки. Хроническое бредовое расстройство. Сформировалось на фоне тяжёлой психотравмы. Утрата ребёнка, неразрешённое горе, отказ в праве на горе. Замещение утраченного объекта. Бред материнства.
Всё правильно. Всё сходилось. Как в учебнике. Хоть диссертацию защищай.
И от этой правильности хотелось встать, выйти во двор, к воронам, и закричать.
Потому что сначала ей сожгли дом. Застрелили корову. Отравили землю и воду. Унесли ребёнка — живого или мёртвого, теперь уже всё равно — и не дали похоронить. А когда она не поверила, что ребёнка не было, ей завели карточку. Сорок лет Тамара Васильевна носила эту карточку, как носят клеймо, и за сорок лет карточка сделала своё дело. Диагноз сбылся. Ложь, если долго переписывать её из одной истории болезни в другую, становится анамнезом.
— Муж мой потом запил, — сказала Тамара Васильевна. — Миша. Сильно запил. Не мог. Помер в семьдесят третьем, по пьяни замёрз под забором. А я одна осталась. И сына я Алёшей назвала. Сама. Про себя. Никто ведь его не назвал. Даже имени у него не было. На кладбище в Кыштыме, за оградой, в самом дальнем углу, где без крестов, там лежат такие. Которых не назвали. Много их там, сынок. Много. Все пятьдесят седьмого да пятьдесят восьмого года. Холмики одни, и те уж сравнялись. Я туда хожу. Каждую неделю хожу. Сорок лет. Разговариваю с ними. Конфетки им ношу.
Улыбка.
— А в августе, в грозу, позвал меня. Слышу — пищит. Маленький, в траве. Тоненько так. Как тогда. И я сразу поняла: вернулся. Нашёлся. Сорок лет меня ждал.
В глазах, обращённых к Виктору, не было безумия. Безумие он видел много раз и знал, как оно выглядит: мутное, мечущееся, растерянное. Здесь было другое. Гораздо хуже. Абсолютная, спокойная, ясная уверенность.
— Не такой он, как все, мой Алёшенька, — сказала Тамара Васильевна. — Я знаю. Это потому, что его тогда пыль тронула. Пока во мне был. Мне никто не верит. А я знаю.
Помолчали. В палате стало тихо. Даже соседка перестала раскачиваться.
А потом голос Тамары Васильевны вдруг изменился. Стал тихим, тревожным, торопливым, как бывает, когда давно хотелось рассказать, да было некому.
— По ночам стучал, — сказала она. — Тихонько так. Пальчиками. Тук-тук. Тук-тук. В стенку. Я сначала думала — мышь. А потом гляжу — он. Сидит в своём уголке, в коробке, и стучит. Как будто к кому-то просился. Как будто кто-то там, за стенкой, есть, и он к нему просится.
По спине, от самого затылка вниз, медленно прошёл холод.
— Я ему говорю: «Ты к кому, сынок? Кто там?» А он молчит. — Голос упал до шёпота. — И смотрит в угол. Под потолок. Всё время туда смотрел. Боялся кого-то. Большого.
— Кого он боялся, Тамара Васильевна?
Старушка покачала головой и снова принялась баюкать полотенце.
— Не знаю. Не говорил. — Вздох. — Маленький же.
Виктор посидел ещё немного. Потом встал. Табуретка скрипнула.
И тогда Тамара Васильевна вдруг схватила его за рукав. Быстро, резко, совсем не по-старушечьи. Пальцы оказались неожиданно сильными, костлявыми, цепкими, как птичьи лапы.
Взгляд снизу вверх, прямо в глаза. Долгий.
— А у тебя тоже стучит, — сказала она. — Я слышу.
Виктор не двигался.
— Ты не бойся, сынок, — ласково сказала Тамара Васильевна. — Ты его послушай. Может, он тоже к тебе просится.
Рукав был отпущен, и над полотенцем снова потекла колыбельная, тихо, на одной ноте, будто ничего не произошло.
Выдохнуть удалось только в коридоре. Холодное чтение, сказал себе Виктор. Так работают цыганки на вокзалах и телевизионные экстрасенсы: ловят чужую тревогу по позе, по голосу, по тому, куда ты смотришь, и говорят что-нибудь достаточно общее… А у кого не стучит? У каждого есть что-то, что не даёт спать по ночам. У каждого…
Мысль не закончилась. Рука сама поднялась и легла на карман пиджака, туда, где лежал камень, и он убрал её, как убирают руку с горячей плиты.
Мокеева в коридоре не было, видимо, вышел на улицу. У окна стояла Вера Ильинична и курила, глядя на двор, где вороны доедали хлеб.
Виктор встал рядом. Долго молчали.
— Выпишем её через месяц, наверное, — сказала наконец Вера Ильинична, не оборачиваясь. — Держать мне её не на что. И незачем. Лечить всё равно нечем. Да и не от чего, если честно. — Дым ушёл в стекло. — Вернётся в Каолиновый. В свой дом. Одна.
— Это плохо?
Ответ пришёл не сразу.
— Соседи её ведьмой зовут. Говорят, это она беду в посёлок принесла. Что с Маяком связана, что из-за неё у них дети болеют. Окна ей уже били. Два раза. Дверь дёгтем мазали. — Сигарета раздавлена о подоконник. — Боюсь я за неё, коллега. Очень боюсь.
Заключение
До гостиницы Мокеев довёз его, когда уже стемнело. Всю обратную дорогу от больницы молчали. У входа мотор заглох, но выходить Мокеев не стал.
— Завтра в девять, у меня в отделе, — сказал он, глядя перед собой. — Отдашь бумагу. Я её подошью, и всё. Закрою эту херню.
— Хорошо.
Кивок. Пауза. Казалось, Мокеев хочет сказать что-то ещё, что-то важное. Но вместо этого он тяжело вздохнул и снова завёл мотор.
Гостиница «Уралочка» была единственной в городе. Двухэтажное здание из серого силикатного кирпича с вывеской, на которой не горели три буквы из восьми. Администратор, пожилая женщина в мохеровой кофте, долго изучала паспорт, словно подозревала постояльца в шпионаже, потом выдала ключ на тяжёлой деревянной груше с выжженным номером «12» и сказала, не поднимая глаз:
— Свет до девяти. Потом отключат. Свечи в тумбочке. Горячей воды нет. Холодная — с семи до десяти утра.
Номер был на втором этаже. Узкая комната с кроватью, продавленной посередине, тумбочкой, столом, стулом и чёрно-белым «Рекордом» без антенны. Окно выходило на пустую улицу, где под единственным фонарём стояла лужа, подёрнутая льдом. Батарея под окном была холодной, как надгробная плита.
В девять вечера, ровно по расписанию, свет погас.
В тумбочке нашёлся огарок толщиной в палец. Вставив его в гранёный стакан и чиркнув спичкой, Виктор сел за стол в пальто и шапке: в номере было так холодно, что изо рта шёл пар. Блокнот, ручка. Чистая страница.
Потом начал писать.
Медленно и аккуратно, подбирая каждое слово. Вычёркивал, переписывал, снова вычёркивал. Профессиональный язык давался легко, думать на нём получалось почти так же свободно, как по-немецки. Но сегодня каждая фраза шла тяжело, как будто её приходилось вытаскивать из глины.
Мумифицированные останки, по внешним признакам соответствующие недоношенному плоду человека с множественными пороками развития. Для окончательного вывода необходима генетическая экспертиза.
Ручка замерла на слове «человека». Подумал. Оставил.
Показания гражданки Просвирновой Т. В. являются проявлением хронического бредового расстройства, сформировавшегося на фоне тяжёлой психотравмы, связанной с событиями 1957 года.
Новая остановка. Слова «событиями 1957 года» казались бесстыдными. Как если бы про убийство написали «событие, связанное с ножом».
Массовые слухи среди населения расцениваются как реакция коллективной тревоги в условиях длительной информационной закрытости региона.
Всё было правильно. Заключение перечитано дважды, исправлена одна запятая. Подпись. Дата. И долгий, очень долгий взгляд на подпись в дрожащем свете огарка. Подпись казалась чужой.
Ночью почти не спалось.
Виктор лежал на продавленной кровати, не раздеваясь, укрывшись поверх одеяла пальто, и смотрел в потолок. Свеча давно догорела. Фонарь за окном горел на чём-то своём, отдельном от гостиницы, и бросал на потолок бледный прямоугольник, перечёркнутый тенью рамы. Больше света не было нигде.
Около трёх послышалось, будто кто-то тихо скребётся в стекло.
Лежал не шевелясь и слушал. Звук был тихий, почти неразличимый, словно кто-то очень осторожно водил по стеклу ногтем. Или костяшкой пальца. Потом затих. Потом начался снова.
Вставать и проверять Виктор не стал. Второй этаж, сказал он себе. Ветер. Ветка. Лёд в раме. Лежал, смотрел в потолок и почему-то думал о пальцах существа, согнутых так, чтобы вперёд торчали костяшки.
Сердце било в рёбра так, что от каждого удара вздрагивало пальто на груди. Пришлось считать вдохи: на четыре — вдох, на четыре — выдох. На сто двенадцатом звук прекратился. Счёт продолжался ещё долго, до тех пор, пока прямоугольник на потолке не начал сереть.
Под утро, кажется, удалось задремать. А когда открыл глаза, звука уже не было. За окном шёл снег.
Рамы в номере были двойные. Наружное стекло затянуло тонким инеем, и только в одном месте, на уровне лица, иней был стёрт. Снаружи. Неровное пятно размером с детскую ладонь. А под ним, в ряд, четыре маленькие проталины, как от костяшек пальцев.
Второй этаж, сказал он себе. Голубь. Ветка. И не стал додумывать, каким должен быть голубь, чтобы оставить такой след.
До встречи в отделе оставалось полчаса, когда ноги сами привели его к больнице. Зачем — объяснить себе не получилось. Хотелось посмотреть ещё раз. При дневном свете, спокойно, без мигающей лампы. Убедиться, что голова лежит так, как лежала. Что всё это было усталостью, и только.
Палыч встретил его у двери. И сразу стало ясно: что-то случилось.
Санитар был трезв. Совершенно, абсолютно трезв — наверное, впервые за много лет. И от этого выглядел другим человеком: старым, маленьким и испуганным. Лицо уже не свекольное, а серое, весёлые голубые глаза потускнели и бегали. Ребёнок, которого оставили одного в незнакомой квартире, а потом выключили свет.
— Его нет, — сказал Палыч вместо приветствия.
Виктор остановился на ступеньке.
— Кого нет?
— Ну этого. — Палыч сглотнул. — Алёшки. Пойдёмте. Пойдёмте, сами посмотрите.
Девять ступенек вниз дались легче, чем вчера. Может быть, потому, что было не до них.
В подвале было так же холодно и тихо. Так же капала вода. Так же гудела одна-единственная лампа под потолком. Тела под простынями лежали на своих местах.
«ЗИЛ» стоял в углу и гудел как обычно, мерно и спокойно. На дверце, поперёк щели, была приклеена бумажная полоска. Пломба. С синей печатью ОВД и размашистой подписью Мокеева.
— Евгений Саныч вчера вечером опечатал, — шёпотом сказал Палыч. — Сам. Как вас отвёз, так и вернулся. Сказал: никого не пускать, никому не открывать. Ни японцам, ни москвичам, никому.
Виктор наклонился к пломбе. Целая. Ни надрыва, ни морщинки, ни следа повторного клея. Полоска лежала ровно, как её приклеили.
Палыч сорвал её дрожащими пальцами. Взялся за ручку. Оглянулся.
Открыл.
Кефир. Бутерброд в газете. Обувная коробка «Скороход» на нижней полке. «ВЕЩДОК. НЕ ТРОГАТЬ. МОКЕЕВ».
Коробку Виктор достал сам и сам снял крышку.
Пусто.
На сером слое ваты осталась вмятина. Маленькая, скрюченная, в форме тела: поджатые ножки, большая голова. Как отпечаток на подушке, когда человек только что встал. И запах. Тот самый. Сладкий, увядший, оранжерейный. Сильнее, чем вчера.
— Кто открывал? — Голос прозвучал спокойно, так спокойно, что Виктор сам удивился.
— Никто. — Палыч замотал головой. — Христом богом клянусь, никто. Я тут ночую, у меня дома батареи не топят, а тут хоть генератор. Всю ночь здесь был. На кушетке, вон там. — Палец ткнул в продавленную кушетку у стены. — Дверь на засов закрыл. Не пил. Ни грамма, вот вам крест. Только…
И замолчал.
— Только что?
Взгляд Палыча метнулся к холодильнику. К Виктору. Снова к холодильнику. Губы шевелились беззвучно.
— Стучало, — сказал он наконец шёпотом. — Всю ночь. Тихонько так. Тук-тук. Тук-тук. Изнутри.
В подвале капала вода.
— Я сначала думал — компрессор, — торопливо заговорил Палыч, будто оправдываясь. — Старый он у нас, всегда чудит, то щёлкает, то гремит. Лежу и думаю: компрессор. Компрессор это. А оно стучит и стучит. Ровно так. Не как компрессор. Как будто… — Не договорил. — Встать хотел. Посмотреть. И не смог. Лежу и не могу. Как парализовало. А под утро затихло. И я уснул.
Палыч вдруг перекрестился. Неумело, неловко, путая право и лево, как человек, который делает это первый раз в жизни.
— Вы только Евгению Санычу не говорите, что я спал, — попросил он. — Ладно? Он меня, бля, живьём закопает.
Коробка вернулась на полку, дверца закрылась.
На лестнице во двор Виктор заставил себя перебрать варианты. Пломбу можно отклеить и приклеить заново — Мокеев наверняка знает с десяток способов. Пьющие люди в первые трезвые ночи проваливаются в сон, как в яму, и не помнят, когда уснули. Кто-то пришёл ночью и забрал тело. Люди забирают вещи. Самое простое объяснение почти всегда правильное.
Он повторил это дважды. Во второй раз вышло уже не так убедительно.
ОВД располагался в двухэтажном здании из бурого кирпича, облезлом, с решётками на окнах первого этажа и покосившимся крыльцом. У крыльца стояли две «буханки», одна без колеса. Дежурный за стеклом пил чай из гранёного стакана в подстаканнике и даже не спросил, к кому. Кивнул на лестницу: второй этаж, направо, последняя дверь.
Кабинет Мокеева был маленький, прокуренный, с облупившейся краской на стенах и портретом Ельцина над столом. Ельцин на портрете был ещё бодрым, не обрюзгшим, и смотрел куда-то поверх головы хозяина кабинета, в светлое будущее, которое так и не наступило. Окно было зарешёчено. За решёткой падал снег.
На столе стояла початая бутылка «Распутина», той самой водки, на этикетке которой старец подмигивал, если наклонить бутылку. И один гранёный стакан.
В кабинете было холодно. Мокеев сидел в шинели, застёгнутой на все пуговицы, и смотрел на бутылку.
— Садись, — сказал, не поднимая глаз. — Выпьешь? А, ты ж не пьёшь. Ну, стой.
Садиться Виктор не стал.
— Где тело, Женя?
Ответа не было. Мокеев медленно налил себе полстакана. Выпил, не морщась, как воду. Поставил стакан. Только потом поднял глаза.
— Изъято.
— Кем?
— ФСБ.
Прозвучало это ровно, бесцветно, как заученная фраза из протокола.
— Ночью приехали. Двое. Из Челябинска. Корочки показали. Тело изъяли. Материалы изъяли. Протоколы, фотографии, всё. С меня подписку взяли. О неразглашении. — Стакан подъехал ближе. — Дело закрыто, Витя. Никакого карлика не было. Бабка сумасшедшая, Колька алкаш, журналисты брешут. Всё. Точка.
— Холодильник был опечатан. Твоей пломбой. Я видел. Пломба целая.
— Значит, аккуратные. Профессионалы. — Стакан снова наполнился. — Это ж ФСБ, Витя. Это тебе не участковые. Они всё умеют.
— И Палыч их не видел? Он всю ночь был в морге.
— Палыч спал. — Мокеев выпил. — Палыч всегда спит. Палыч всю жизнь бухой.
— Палыч был трезвый.
Молчание.
Двенадцать лет работы с людьми, которые врут. Врут ему, врут себе, врут врачам, следователям, мужьям, жёнам, детям и Богу. Ложь видна так же, как хорошему рыбаку видна рыба под водой: по ряби, по тени, по едва заметному движению. Мокеев врал. Сомнений не было.
Только врал не так, как врут за деньги или по приказу. Так врут дети, которые ночью слышали шаги в коридоре, а утром говорят: никого не было. Врут не тебе. Себе. Потому что если это неправда, то правда гораздо хуже.
— Женя, — тихо сказал Виктор. — Что случилось ночью?
Глаза, поднятые на него, были красные, воспалённые, с лопнувшими сосудами. Глаза человека, который не спал не одну ночь, а много. Очень много ночей.
— Ничего не случилось. — Голос стал совсем глухим, почти неслышным. — Как тогда. В девяносто первом. Ничего не случилось. Помнишь?
Виктор молчал.
— Мы же договорились. Тогда. На вокзале. Ничего не было. Ты сам сказал: ничего не было. И я согласился. И пять лет живу так, будто ничего не было. И ты живёшь. Вот и сейчас. Ничего не было. Ладно?
Мокеев отвёл взгляд. Открыл ящик стола, долго в нём копался. Достал несколько мятых купюр. Разгладил ладонью на столе, одну за другой, аккуратно, как разглаживают письмо. И подвинул через стол.
— Вот. За билет. Я же обещал.
Виктор посмотрел на деньги.
— Ты сказал, что не вернёшь.
— Передумал.
Мокеев встал и отвернулся к окну. За решёткой падал снег, первый в этом году настоящий снег, крупный, тяжёлый, медленный. Ложился на крыши, на голые деревья, на машины во дворе, и город под ним становился белым, чистым и тихим. Как будто ничего не было.
— Уезжай, Витя, — сказал Мокеев, не оборачиваясь. — Сегодня. Поезд в шесть вечера. Я тебя довезу до Челябинска. Уезжай и забудь. — Долгая пауза. — Пожалуйста.
Виктор стоял посреди кабинета. Потом достал из внутреннего кармана заключение, сложенное вчетверо. Развернул. Положил на стол рядом с деньгами.
Не оборачиваясь, Мокеев протянул назад руку, нащупал бумагу и, не читая, сунул в ящик стола. Туда, откуда достал деньги. Закрыл ящик. Повернул в замке маленький ключ. Ключ опустил в карман шинели.
Деньги Виктор взял.
Вечером на перроне в Челябинске руки друг другу опять не пожали. Мокеев постоял, глядя, как Виктор поднимается в вагон, потом кивнул, развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Грузный, сутулый, в шинели, засыпанной снегом. Виктор смотрел вслед, пока шинель не скрыли чужие спины.
В вагоне было темно и тихо. Только где-то в конце надсадно кашлял старик и тихо плакал ребёнок, которого мать укачивала шёпотом. Виктор лежал на верхней полке, не раздеваясь, и смотрел в потолок, в двадцати сантиметрах от лица.
Рука сама нашла в кармане пиджака синий камень. Гладкий, тяжёлый, нагретый теплом тела.
Думалось о том, что существо никто не изымал. Никакие люди с корочками ночью не приезжали. Существо ушло. Само. Из запертого холодильника, из-под целой пломбы, из подвала, запертого на засов.
И о том, что Тамара Васильевна была права. Стучат не для того, чтобы напугать. Стучат для того, чтобы тебе открыли. Вопрос только в том, с какой стороны.
Колёса отсчитывали стыки. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Мерно. Ровно. Бесконечно.
И уже нельзя было понять, где кончается этот звук и начинается стук собственного сердца.
Из сессии с Татьяной
Она пришла во вторник, в половине восьмого вечера, когда корпус уже опустел.
Тук. Тук. Тук.
— Я заходила в четверг, — сказала Татьяна с порога. — Видела вашу записку. — Лёгкая улыбка. — Мне давно никто не писал «простите».
— Садитесь. Чаю?
В прошлый раз был отказ. Сейчас Татьяна помедлила и кивнула.
— Если можно.
Кипяток из чайника — в два стакана в подстаканниках, щепоть заварки в каждый. Один стакан Виктор поставил перед ней. Татьяна обхватила его обеими ладонями, как греют руки у костра, и долго молчала, глядя, как оседают чаинки.
— Вы куда-то ездили, — сказала наконец.
— По работе.
— Далеко?
— На Урал.
Внимательный взгляд, голова чуть наклонена набок.
— У вас лицо как у человека, который смотрел на что-то очень грустное.
— Давайте поговорим о вас, Татьяна. Как вы спали эту неделю?
Пожатие плеч.
— Лучше. Река снилась всего два раза. И тише, чем раньше. Я много работала. Нам отдали на реставрацию икону, Николая Угодника. Строители нашли её прошлым летом в развалинах той самой церкви, за пустырём. — Кивок на окно. — Почти шестьдесят лет пролежала под мусором. Доска вся почернела.
— Расскажите про работу.
И впервые за всё время — настоящая улыбка.
— Знаете, что самое странное в моей работе? Снимаешь слой за слоем. Копоть. Потемневшую олифу. Поздние записи, когда кто-то лет через сто подновлял икону поверх старой краски. И иногда под одним ликом находишь совсем другой. Кто-то когда-то закрасил его и написал сверху новый. И никто уже не помнит, что было внизу.
— И что вы чувствуете, когда находите?
Татьяна задумалась.
— Страх. И радость. Как будто встретила человека, которого когда-то знала, а потом забыла.
Ручка прошлась по блокноту. Хорошая метафора, подумал Виктор. Психотерапия — та же реставрация. Снимаешь слой за слоем: защиты, привычки, удобные объяснения. И иногда под ними находишь то, о чём человек и сам не подозревал. Когда-то, на семинарах, он пытался объяснить это студентам. Так красиво не получалось ни разу.
— А вам бывает страшно, доктор? — вдруг спросила Татьяна.
— Здесь мы говорим о вас.
— Значит, бывает. — Снова улыбка, и в ней не было ни насмешки, ни любопытства. Только что-то тёплое, почти сочувствие.
Взгляд всё время соскальзывал на её руки, на тонкие пальцы с обкусанными ногтями, обхватившие стакан. Пришлось отвести глаза. Перенос, сказал себе Виктор. Пациентка, которой одиноко и страшно, привязывается к единственному человеку, который её слушает. Это нормально, это часть терапии. Хуже другое: этого вторника ждал и он сам. Контрперенос. За такими вещами нужно следить. Внимательно следить.
Проговорили ещё полчаса. О реке, о снах, о старой мастерской, где пахнет скипидаром и где ей спокойнее, чем дома. Когда часы показали половину девятого, Татьяна поднялась.
— Увидимся во вторник?
— Увидимся во вторник.
Дверь за ней закрылась. Виктор ещё сидел за столом и смотрел на второй стакан. Чай давно остыл. Так и не выпит — только руки грели о стекло.
Остывший чай ушёл в раковину. Сполоснув стакан, Виктор выключил лампу.
В пустом корпусе было тихо. И впервые за много дней эта тишина не казалась пустой.
Глава 2. Письма из Потсдама. Утро
К середине ноября Кыштым начал казаться Виктору сном.
Не страшным, нет. Скорее одним из тех тяжёлых, вязких снов, что снятся под утро в перетопленной комнате: просыпаешься с колотящимся сердцем, долго лежишь в темноте, а к обеду помнишь только, что было плохо. Вернулся, отоспался, вышел на работу. Короткий отчёт главврачу о «командировке по запросу органов внутренних дел» уместился на полстраницы и обошёлся без подробностей. Главврач подписал, не читая. Жизнь вернулась в колею, и Виктор был ей за это благодарен.
Просыпался он в шесть сорок, за пять минут до будильника. Старая механическая «Слава» с двумя никелированными чашками наверху звенела так, что подпрыгивала на тумбочке, и этот звон хотелось опередить. Двенадцать лет подряд — опережал. Двенадцать лет будильник ни разу не прозвенел, и всё равно каждый вечер заводился. Психолог, который заводит будильник, чтобы утром его обогнать, — смешно, и смешно было самому. Где-то здесь пряталась мысль о контроле, о страхе внезапности: лучше встретить неприятное первым, чем позволить ему застать тебя врасплох. Мысль была знакомая, додумывать её не хотелось. Некоторые вещи проще делать, чем понимать.
Рядом со «Славой» лежал синий камень. Подержать в ладони, пока не согреется, и опустить в карман пиджака, висящего на спинке стула. Одно и то же движение каждое утро. Как у других — нательный крестик или проверка, выключен ли утюг.
Квартира была маленькая: комната, кухня в шесть метров, совмещённый санузел с треснувшей раковиной, которую всё собирался заменить. В комнате — диван, книжный шкаф, стол у окна, на столе машинка «Ятрань» с западающей «ж». На стенах ни одной фотографии. Ковра тоже не было, хотя соседка снизу, едва познакомившись, долго уговаривала купить, «а то как в казарме». Так и не купил. В этой пустоте легко дышалось.
На кухне — эмалированный чайник с отбитым носиком на газ, банка индийского растворимого со слоном на этикетке. Настоящий кофе, из зёрен, последний раз довелось пить в Москве, лет семь назад, у знакомого дипломата, и вкус его помнился, как помнится еда из детства. Растворимый горчил и отдавал жжёной бумагой. Пил стоя, у окна.
Во дворе ещё не рассвело. Горел один фонарь из трёх, и в жёлтом круге лежал первый снег — тонкий, сероватый, уже затоптанный. Сосед из третьего подъезда, мужик в телогрейке, заводил «Москвич»; «Москвич» кашлял, чихал и затихал. Мужик вылез, пнул колесо, закурил и уставился в небо, будто ждал оттуда помощи. За семнадцать лет в России Виктор так и не выучился этому: стоять, курить и ждать, пока само устроится. Немецкое в нём упиралось — если ничего не делать, ничего и не устроится. А у русских почему-то устраивалось.
В дверь позвонили.
Гадать не пришлось. Только один человек в подъезде мог позвонить в семь утра, и только один звонил так: два коротких и длинный, как условный сигнал.
На пороге стояла баба Нюра — маленькая, круглая, в пуховом платке поверх бигуди, в стёганом халате, из-под которого торчали шерстяные носки. В руках тарелка под полотенцем, и от тарелки шёл пар.
— Витенька, — сказала она с укором, — опять пустой кофий хлещешь? У тебя ж свет ни свет ни заря горит, я всё вижу. На, поешь по-человечески.
Под полотенцем оказались пирожки, с капустой и с картошкой, румяные, горячие, и в тесной кухне сразу запахло так, как пахнет у бабушек, — у чужих бабушек, своих не было.
— Анна Ивановна, ну зачем вы…
— Затем, — отрезала соседка и прошла на кухню, не дожидаясь приглашения. Иначе она и не умела. — Ты ж, немчик, сам себе только кофий да макароны. Мне Клавка из твоей больницы всё доложила. Худой, говорит, как жердь, и дымит без продыху. Это ж разве жизнь?
Тарелка встала на стол, полотенце легло ровнее. Оглядев кухню взглядом ревизора, баба Нюра вздохнула.
— Жениться тебе надо, Витенька. Сорок скоро, а всё один.
— Тридцать четыре, Анна Ивановна.
— Вот и я говорю: скоро сорок.
Соседями по площадке они были шестой год. Вдова, ткачиха с подмосковной фабрики, закрытой в девяносто втором. Муж погиб на заводе ещё в семидесятых, сын служил где-то на Севере и звонил раз в полгода, внуков она знала по фотографиям. Пенсию задерживали так же, как Виктору зарплату, а пирожки всё равно пеклись каждую неделю и расходились по подъезду. «Руки-то должны что-то делать, — объясняла баба Нюра. — А то с ума сойдёшь».
Почему из всего подъезда она выбрала именно его, так и осталось непонятным. В первую неделю после переезда пришла знакомиться, долго разглядывала, потом спросила: правда немец? Правда. Баба Нюра помолчала и сказала: «Мой отец под Ржевом лёг. От ваших». Что на это отвечают, Виктор не знал. Сказал, что ему жаль. Она кивнула и ушла. А назавтра принесла пирожки — и с тех пор носила каждую неделю.
Однажды он всё-таки спросил почему. Она пожала плечами: «Ты-то тут при чём? Тебя тогда и в проекте не было. И один ты тут, как перст. А одному нельзя».
Два пирожка Виктор съел стоя, у окна. Баба Нюра наблюдала с удовлетворением, сложив руки на животе.
— Вкусно?
— Очень. Шпасибо.
Вышло именно так — «шпасибо», с немецким шипением в начале. Случалось, когда не выспался или устал: акцент, который годами вытравливался, вдруг проступал, как старое пятно сквозь свежую побелку. Баба Нюра не заметила. Или сделала вид.
— Ну и ладно, — сказала она. — Пошла я. А ты потеплей оденься, на улице минус девять. И шарф надень. Я ж тебе в прошлом году вязала, где он?
— В шкафу.
— Вот и надень. А то ходишь как шпион какой, в одном плаще.
Шарканье тапок по площадке стихло. На кухне ещё пахло пирогами. В шкафу нашёлся шарф — серый, колючий, неумело связанный, с пропущенной петлёй посередине. Виктор надел его.
До диспансера было двадцать минут пешком. Лесное ещё спало. Посёлок тысяч на десять: несколько улиц пятиэтажек, частный сектор с покосившимися заборами, магазин «Продукты», ларёк с пивом и сигаретами, автобусная остановка, где по утрам собирались те, кто ехал на электричку в Москву. Когда-то здесь работал торфяной завод, потом его закрыли, и посёлок с тех пор жил так: одни ездили в город, другие пили.
На остановке уже ждали. Женщины с хозяйственными сумками, мужики в кроличьих шапках, двое подростков в пуховиках с одним плеером на двоих — по наушнику на каждого. Курили, переминались, молчали. На стене остановки лохматились объявления: «Продам гараж», «Сниму комнату», «Гербалайф. Хочешь похудеть — спроси меня как», «Потерялась собака, отзывается на Найду». Под собакой кто-то дописал ручкой: «Её съели».
Кивок знакомым, кивок в ответ. Здесь его знали. Немец, который работает в дурке. Говорит чудно, одевается чудно, живёт один. Не пьёт — подозрительно. Зато вытащил сына Галкиной, когда того после армии клинило, и денег не взял. Это было немало. В Лесном за такое прощали даже немецкое происхождение.
Из-за кривых берёз показалось серое здание диспансера, над ним поднимался дым котельной. Значит, сегодня топят. Хороший день.
Приём
Первой в тот день пришла Людмила Сергеевна Кузина.
Записалась ещё на прошлой неделе, через регистратуру, и трижды переносила приём. Тип был знакомый: долго решаются, а придя, садятся на край кресла, держат сумку на коленях обеими руками и первые десять минут извиняются, что отнимают время.
Людмила Сергеевна извинялась двенадцать минут. Сорок два года, а на вид все пятьдесят: усталое лицо, руки в цыпках, химическая завивка, которую давно пора обновить. Днём кассирша в «Продуктах», вечером моет полы в поселковой администрации. Дочь в техникуме, в Москве, сын в восьмом классе. И муж.
— Гена у меня хороший, — сказала она, и стало ясно, о чём пойдёт разговор. Если женщина начинает про мужа со слов «он хороший», дальше почти всегда идёт «но». — Не бьёт, вы не подумайте. Пальцем не тронул ни разу. И детей любит. Просто…
Пальцы затеребили ручку сумки.
Виктор ждал.
— Он на торфяном мастером был. Двадцать лет. А в девяносто третьем закрыли — и всё. Сначала искал. В Москву ездил, на стройки, в охрану совался. Не взяли, возраст. Потом бросил искать. — Она подняла глаза. — Теперь сидит у окна. День целый. Сидит и во двор смотрит. И пьёт. Не так чтоб до свинства, потихоньку. Бутылку за день, бывает, меньше. Утром встал — и к окну, и до вечера. Я с работы прихожу, а он там же. Как выключили его.
— Давно так?
— Года два. — Вздох. — Я вот спросить пришла. Как сделать, чтоб бросил? Может, закодировать? Соседка своего кодировала в Москве, у профессора какого-то. Полгода не пил. Только денег там… Или таблетки есть? Вы скажите, я куплю. Я на всё согласная.
Сказать можно было многое. Что ни кодировка, ни таблетки не помогут, пока человек сам не захочет. Что был такой американец, Селигман: собака, которую долго бьют током без возможности убежать, потом не уходит и из открытой клетки — ложится на пол и ждёт. Двадцать лет мастер, нужный, уважаемый. Потом завод закрыли, работу искал — не брали, снова искал — снова не брали. И в какой-то день человек лёг на пол клетки. Сел у окна.
У этого окна, если честно, сейчас сидела половина страны.
Но лекция Людмиле Сергеевне была ни к чему. Не за ней пришла.
— Людмила Сергеевна, — мягко сказал Виктор. — Можно я спрошу о другом?
— О чём?
— Как вы?
Она не поняла.
— Я? Я-то что. Я нормально. Работаю.
— В двух местах. Встаёте, наверное, в пять, ложитесь в двенадцать. Дети, хозяйство, муж. Когда вы в последний раз делали что-нибудь для себя? Не для детей, не для Гены, не для работы.
Рот приоткрылся для ответа — и закрылся. Взгляд ушёл мимо, к книжному шкафу, и долго там оставался. Потом задрожали губы.
— Не помню, — тихо сказала она. — Честно. Не помню.
И заплакала — не навзрыд, а тихо и очень устало, будто плакать тоже было некогда и приходилось между делом. Коробка бумажных салфеток, специально державшаяся на столе, придвинулась к ней поближе. Оставалось ждать.
Проговорили ещё сорок минут. Не о Гене — о ней. О том, что в молодости пела в хоре при Доме культуры, «вторые сопрано», и руководитель уговаривал поступать в училище, а она всё откладывала на следующий год, потом вышла замуж, потом родилась дочь. О том, что Дом культуры закрыли в девяносто четвёртом и в его зале теперь торгуют китайскими пуховиками.
Под конец — задание. Одно. Простое.
— Один час в неделю, — сказал Виктор. — Только ваш. Что хотите. Погулять. Посидеть в тишине. Спеть, пока никого нет дома. А через две недели придёте и расскажете, вышло или нет.
— А Гена? — растерялась она.
— С Геной потом. Если сам захочет прийти. Сначала вы. Тонущий другого не вытащит.
Уходя, она всё так же держала сумку обеими руками. Но в дверях обернулась и улыбнулась — неуверенно, словно вспоминала, как это делается.
Второй пришла Марина Петровна.
Полгода, каждую вторую среду, она садилась одинаково: прямо, руки сложены на коленях, лицо застывшее, и за шесть месяцев на этом лице не появилось ни слезы, ни улыбки. Пятьдесят лет, бухгалтер районной налоговой. Строгий костюм, причёска, неяркая помада. Держала себя в руках изо всех сил — отпусти на секунду, и рассыплется вся.
Её сын Дима пропал без вести в январе девяносто пятого, в Грозном. Девятнадцать лет.
Не погиб. Пропал. Огромная разница, и в этой разнице Марина Петровна жила почти два года.
— Я опять была в Ростове, — сказала она, едва сев. Голос ровный, деловой, как на сдаче квартального отчёта. — В лаборатории. Сто двадцать четвёртой. Там новые поступления.
Про лабораторию Виктор знал. В Ростове-на-Дону, в рефрижераторных вагонах на запасных путях, лежали тела, привезённые из Чечни, — сотни неопознанных. Матери со всей России ездили туда, ходили вдоль вагонов, смотрели. Некоторые — годами.
— Смотрела фотографии. Двести сорок штук. Потом показали троих — похожих, по росту, по возрасту. Не он. Ни один. Я бы узнала. У Димы шрам на подбородке, в шесть лет с велосипеда упал. Я бы узнала.
— Я верю.
Кивок. Взгляд в одну точку.
— Знаете, что самое страшное? Я каждый раз выхожу оттуда и радуюсь. Что не он. Иду по Ростову и радуюсь, как дура. А потом сажусь в поезд и думаю: там же чьи-то сыновья лежат. Чужие. И чьи-то матери их тоже не нашли. А я радуюсь.
Отвечать было нечего, и правильно, что нечего. В таких разговорах главное — не сказать лишнего.
Горе без тела. Без похорон, без доказательства. Нельзя горевать, пока не знаешь, умер ли тот, кого потерял, и нельзя жить дальше, пока не отгоревал. Человек застревает между надеждой и отчаянием и висит там годами. Тяжелее, чем смерть. Смерть хотя бы заканчивается.
— Я до сих пор ставлю ему тарелку, — сказала Марина Петровна. — За ужином. Муж ругается: хватит, это ненормально. А я не могу не ставить. Перестану — значит, похоронила. А я не хоронила. Я его мёртвым не видела.
Впервые за полгода она посмотрела прямо в глаза.
— Скажите мне честно, доктор. Мне надо перестать ждать?
Ответ не шёл долго. Вспомнился Лёха в тамбуре: «А если я не хочу, чтоб он уходил? Он же тогда совсем один останется». Тамара Васильевна с полотенцем на руках. Сорок лет она ставила свою тарелку. Сорок лет.
— Этого я вам сказать не могу, Марина Петровна, — ответил наконец Виктор. — Никто не может. На такой вопрос нет правильного ответа. Но вот что скажу. Ждать и жить — не обязательно одно вместо другого. Можно ставить тарелку и ходить в театр. Надеяться — и смеяться. Дима ведь не просил вас перестать жить, пока он не вернётся.
Она молчала. Потом лицо медленно дрогнуло — губы, подбородок, уголки глаз, — как трескается лёд по весне: тонкая линия, ещё одна, и сразу всё.
И Марина Петровна заплакала. Впервые за полгода.
Виктор сидел и молчал. Не трогал её за руку, не говорил «ну-ну, успокойтесь», не подавал салфетку. Салфетка сейчас была бы как печать на справке: наплакались, следующий.
Когда за ней закрылась дверь, он долго курил у окна, глядя на пустырь, на берёзы, на чёрные руины церкви. Думал о Кыштыме. О высохшем существе с головой как бутон, которое ушло из опечатанного холодильника. Страшно — да. Но после Марины Петровны кыштымский холодильник казался почти уютным. Для существа нашлись хотя бы слова: краниосиностоз, мумификация, конфабуляция. Для страны, которая отправляет девятнадцатилетних в Грозный, а потом не может вернуть матерям даже тела, слов в учебниках не было.
Сигарета погасла в пепельнице. В журнале появилась запись: «Марина П. Сдвиг. Впервые — слёзы. Следующая встреча — через неделю, не через две».
Подвал
После обеда вызвал главврач.
Семён Аркадьевич Бельский руководил диспансером с восемьдесят второго года. Маленький, круглый, лысый, в очках с толстыми линзами, за которыми глаза казались огромными и всегда чуть испуганными. Пережил трёх генсеков, перестройку, развал Союза, две денежные реформы и несчётное число проверок — и пережил, как сам любил говорить, исключительно потому, что никогда ничего не решал сам.
— Виктор Брунович, голубчик, — сказал Бельский, едва гость переступил порог, и тут же снял очки и принялся протирать их полой халата. Это означало сильное волнение. — Беда.
— Что случилось?
— Проверка. — Слово прозвучало так, как другие произносят «пожар» или «чума». — После Нового года. В январе. Из области, и с ними какая-то комиссия, и «Мемориал» этот. Будут смотреть архив.
— Какой архив?
— Наш. Старый. — Очки вернулись на нос, огромные глаза уставились на Виктора. — Истории болезни. С пятидесятых. Решили, видите ли, всё пересмотреть. Реабилитация. Им нужны дела тех, кого к нам… — Бельский пожевал губами, подыскивая слово, — направляли. В прежние времена. По особой линии.
Внутри что-то неприятно сжалось.
— Вы хотите, чтобы я их нашёл?
— Голубчик, я хочу, чтобы вы их посмотрели. Вы у нас один с головой. Остальные… — Пухлая рука махнула в сторону коридора, где сидели два пожилых психиатра: один пил, а второй не пил, но был ещё хуже. — Сами понимаете. Надо знать заранее, что там. Чтобы не было… сюрпризов.
По столу проехал ключ — большой, железный, с картонной биркой на верёвочке. На бирке выцветшими чернилами: «Архив. Подвал».
Ключ был холодный.
Вход в подвал прятался в самом конце старого крыла, за поворотом коридора, куда никто не заглядывал. Света здесь не было: лампочку выкрутили ещё в прошлом году, новую так и не ввернули. В полумраке громоздились сломанные каталки, стопки старых матрасов, перехваченные бечёвкой, ржавый автоклав, который никто не решался выбросить. В тупике — дверь, деревянная, обитая железом, когда-то выкрашенная в казённый зелёный. За ней начиналась лестница вниз.
Замок поддался, дверь отошла с долгим тягучим скрипом.
Снизу пахнуло сыростью — мокрым бетоном, плесенью, старой бумагой, мышами. Бетонные ступени с железной окантовкой уходили в темноту, и уже на пятой свет из коридора кончался.
Рука нашарила выключатель. Щелчок. Где-то внизу зажглась сороковаттная лампочка и выхватила кусок пола и угол стеллажа с картонными коробками.
Нога встала на первую ступень.
И дальше не пошла.
Будто с разгону налетел на стекло — невидимое и совершенно настоящее. Одна нога на ступени, другая на пороге, рука на косяке. Тело отказывалось, без объяснений, как отказывает заглохший мотор. Сердце забухало быстро и тяжело. Вспотели ладони, пересохло во рту. Под рёбрами поднималось что-то холодное и вязкое, как вода в затопленном колодце.
Запах сырого бетона. Тусклая лампочка. Ступени вниз.
Шаг назад, в коридор. Дверь закрыта. Спиной к ней — и стоять, пока сердце не уймётся.
Что это такое, в этом здании никто не знал лучше него. Специфическая фобия, классическое обусловливание: когда-то сырой бетон и ступени вниз совпали с сильным страхом, и мозг сшил их намертво. Крыса, которую ударило током у кормушки, к этой кормушке больше не подходит. И лечится это известно как: экспозиция, шаг за шагом — подумать о подвале, посмотреть на дверь, открыть, одна ступень, неделя за неделей. Так он вылечил десятки людей, боявшихся лифтов, метро, собак, высоты.
Себя можно было бы вылечить за пару месяцев.
Не лечил. Пять лет. Сапожник без сапог, как говорят русские. Объяснял себе, что подвалы в жизни попадаются нечасто и фобия почти не мешает. Это было правдой. И это было враньём. Для экспозиции пришлось бы вспомнить, откуда взялся страх. А вспоминать не хотелось.
Август девяносто первого. Пятницкая. Мокеев с фонариком.
Стоп.
Оттолкнувшись от двери, Виктор пошёл назад по коридору, к свету.
Клавдия Петровна нашлась в процедурной: сидела на табуретке у окна с гранёным стаканом чая и кроссвордом из «Комсомолки». Увидев Виктора, отложила газету и посмотрела поверх очков.
— Клавдия Петровна, у меня к вам просьба.
Рассказал про проверку, про архив, про дела. Про то, что нужно поднять из подвала коробки за шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые.
Санитарка выслушала молча. Потом спросила:
— А сами чего не спуститесь?
Пауза.
— Не могу, — честно сказал он.
Взгляд был долгий, внимательный — тот самый, каким санитарки с тридцатилетним стажем смотрят на всех подряд: на больных, на врачей, на начальство. Взгляд человека, которого уже ничем не удивишь.
— Немец, а темноты боится, — сказала Клавдия Петровна. Без насмешки, скорее с грустной нежностью. — Ладно. Схожу. Мне не страшно, я туда тридцать лет хожу.
Сходила. Четыре раза, с передышками, вытаскивая наверх тяжёлые коробки, перевязанные бечёвкой, в пыли и мышином помёте. От двери до кабинета Виктор нёс их сам. Дальше двери не ступал ни разу, и Клавдия Петровна ни разу об этом не напомнила.
Когда последняя коробка встала на пол кабинета, она опустилась в кресло для пациентов, отдышалась и долго смотрела на них.
— Знаете, что там? — спросила она.
— Истории болезни.
— Истории, — повторила Клавдия Петровна. — Истории, да. — И вдруг, без перехода: — Я сюда в шестьдесят шестом пришла. Восемнадцать лет. Санитаркой. Тут тогда больница была, не диспансер. Стационар, двести коек. И одно отделение отдельно — на втором этаже, в западном крыле, где сейчас фанера. Туда нашу сестру не пускали. Ни санитарок, ни медсестёр. Только своих. А больных туда привозили на чёрных «Волгах». Ночью.
Виктор молчал.
— А весной семьдесят четвёртого мою я полы в коридоре и вижу одного. Ведут под руки двое в штатском. Интеллигентный такой, в очках, с бородкой. Учитель, говорили. Или писатель. Глянул на меня и говорит: «Девушка, передайте моей жене, что я здоров». Тихо так. Его дёрнули — и увели. — Клавдия Петровна покачала головой. — А я не передала. Не знала, кто жена. И спросить побоялась. Двадцать шесть лет мне было, а ума как в восемнадцать. Всю жизнь потом думаю: надо было спросить.
— Что с ним стало?
— Не знаю. Увезли потом. В Казань, кажется. Или в Сычёвку — туда, где специальные были. — Она поднялась, медленно, держась за поясницу. — Вы посмотрите, Виктор Брунович, эти бумажки. Только правильно посмотрите. Не как проверка. Как человек.
И ушла, оставив его среди пыльных коробок.
В первой стояли плотно, одна к другой, картонные папки с завязками: фамилия, год, номер. Шестьдесят восьмой, шестьдесят девятый… Не то. Во второй коробке начинались семидесятые. Пальцы сами пошли по корешкам, отсчитывая годы, пока не добрались до весны семьдесят четвёртого. Пожелтевшая обложка, расплывшиеся чернила.
«Гуревич Леонид Маркович, 1931 г. р. Учитель физики. Поступил 14.03.1974. Диагноз: шизофрения вялотекущая, с бредом реформаторства».
Бред реформаторства. Этот диагноз советская психиатрия придумала специально для таких случаев. Если человек считал, что в стране что-то устроено неправильно, и писал письма, подписывал петиции, выходил на площадь, — это был симптом. Нормальный советский человек не может считать, что в лучшей стране мира что-то не так. Значит, болен. Логика безупречная, как у капкана.
Протоколы осмотров. Назначения: аминазин, сульфазин. Про сульфазин объяснять не надо было: укол, после которого температура под сорок и несколько дней бреда от боли. Лечебного эффекта никакого. Только наказание.
В конце дела лежал листок из школьной тетради в клетку. Письмо, мелким аккуратным учительским почерком, жене. Не отправленное. Наверху кто-то из персонала вывел красным карандашом: «Изъять. Не передавать».
Читать его Виктор не стал. Подержал в руках, вложил обратно, закрыл папку.
«Поступил 14.03.1974». Учитель. Весна семьдесят четвёртого. «Интеллигентный такой, в очках, с бородкой», — полчаса назад, вот в этом кресле.
Звать Клавдию Петровну он не стал. Не сегодня.
Раньше диагноз казался инструментом, вроде скальпеля: точным, полезным, нужным. Но скальпелем можно и резать. В этих коробках лежали сотни людей, которых зарезали диагнозом. Как Тамару Васильевну: сказали, что ребёнка не было, а когда не поверила — записали в сумасшедшие.
До темноты просидел над папками. Потом запер коробки в железный шкаф, к старым журналам, и пошёл домой.
Письма
Домой шёл в темноте. В ноябре в Лесном темнело к половине пятого, фонари на главной улице горели через один, и то не каждый вечер. Под ногами хрустел подмёрзший снег. Из окон пятиэтажек падал жёлтый свет, и за каждым окном шла своя жизнь: где-то ужинали, где-то ругались, где-то смотрели телевизор, и голубое мерцание экранов превращало окна в аквариумы. Из одной форточки — позывные «Маяка». Из другой — пьяная песня под гармошку.
Из головы не шёл Гуревич Леонид Маркович, учитель физики, тридцать первого года рождения. Если жив, ему сейчас шестьдесят пять. Может, живёт где-нибудь в Москве или в Израиле, преподаёт, нянчит внуков. Может, нет. Можно было бы попробовать найти. Отдать письмо — двадцать два года спустя. Потом: не твоё это дело. Потом снова: а ведь можно.
В подъезде пахло кошками и жареной картошкой. На стене у лестницы висели почтовые ящики, железные, синие, с погнутыми дверцами. Маленький ключ, скрип дверцы — и, как обычно, ожидание пустоты или очередной листовки про «Гербалайф» и обмен валюты.
В ящике лежал конверт.
Длинный, узкий, из плотной белой бумаги, какой в России не делали. Три немецкие марки в углу, наклейка авиапочты. Узнался сразу, даже в полутьме: по весу, по цвету бумаги, по аккуратному адресу, где фамилия стояла правильно, по-немецки: Herrn Viktor Lindner. Брать его Виктор не спешил. Стоял и смотрел на конверт в открытом ящике, как смотрят на спящую змею.
Потом взял.
В квартире было холодно, батареи едва грели. Свет на кухне, чайник на газ, плащ на крючок. Конверт лёг на стол. Виктор сел напротив и долго на него смотрел.
Обратный адрес в левом верхнем углу: «Amt zur Regelung offener Vermögensfragen. Landeshauptstadt Potsdam». Ведомство по урегулированию открытых имущественных вопросов. Потсдам, столица земли Бранденбург. Длинное, тяжёлое немецкое название, в котором было что-то от гроба: строгое, деревянное, окончательное.
Что внутри — известно заранее. Не дословно, но известно. Письмо было шестое.
Первое пришло в девяносто втором, через два года после объединения. В бывшей ГДР тогда начался огромный, бесконечный пересмотр всего: кому принадлежат дома, земля, заводы, кто владел ими до войны, кто после, кому возврат, кому компенсация. С Запада приезжали тысячами и показывали старые бумаги: дом наш, отобрали в пятьдесят третьем, верните. А на Востоке тысячи людей, проживших в этих домах сорок лет, вдруг узнавали, что живут в чужом. Об этом писали газеты — немецкие, которые в Москве иногда удавалось достать.
Дом на Штайнштрассе тоже попал в эти жернова. Дом деда, Эриха Линднера. Отец исчез весной семьдесят второго, и так и не выяснилось — ни у соседей, ни у милиции, ни у Штази, — куда. После смерти матери, в восемьдесят втором, дом признали аварийным и опечатали. На похороны Виктор прилетал на один день, через Шёнефельд, и к дому даже не подошёл: на двери уже висела казённая печать, а заходить не хотелось и без неё. О том, что дед задолго до смерти составил завещание и отписал дом не сыну, а внуку, стало известно только из того первого письма — вежливого, на трёх страницах, с параграфами и ссылками на законы. Наследника извещали о его правах и просили явиться для оформления.
Письмо было прочитано. Убрано в ящик стола. И осталось без ответа.
Второе пришло через год. Первый абзац — и в ящик.
Третье он не вскрыл.
Четвёртое и пятое — тоже.
Пять белых конвертов лежали в комнате, в нижнем ящике письменного стола, под старыми журналами и папкой с квартирными квитанциями. Думать о них почти не приходилось. Раз в несколько месяцев что-нибудь требовалось из этого ящика — выдвинуть, увидеть край белой бумаги, задвинуть. Так закрывают шкаф, в котором прячется то, чего не хочется видеть.
Избегание. Человек не решает проблему, а отодвигает: не вскрывает письма из банка, не идёт к врачу, нащупав уплотнение. Проблема тем временем растёт в темноте, как плесень. Пациентам это объяснялось хорошо. Очень хорошо.
Засвистел чайник. Кипяток в чашку, ложка растворимого. Конверт лежал на месте.
Хлебный нож вспорол бумагу.
Внутри — два листа, сложенных втрое. Немецкий текст, отпечатанный на принтере, ровный и чистый. Глаза бежали по строчкам быстрее, чем по русским, и это неприятно удивило. Немецкий так и остался первым языком — тем, на котором думалось от сильной усталости, на котором снились сны, на котором иногда, ночью, разговаривалось с самим собой. Семнадцать лет этого не изменили.
Письмо было вежливым и холодным. Ведомство в шестой раз извещало герра Линднера, что дом по адресу Штайнштрассе, 14, принадлежит ему, однако права до сих пор не оформлены. Здание признано аварийным; в рамках реконструкции квартала городские власти планируют снос не позднее весны 1999 года. В здании остаётся имущество прежних владельцев, и наследнику предлагается до указанного срока лично явиться и распорядиться им по своему усмотрению. В противном случае имущество будет утилизировано вместе со зданием.
Подпись: П. Хеллер, старший референт. И ниже приписка от руки, синими чернилами, мелким аккуратным почерком: «Herr Lindner, bitte melden Sie sich. Es ist Ihr Elternhaus». Господин Линднер, пожалуйста, отзовитесь. Это ваш родительский дом.
Приписка задела сильнее всех параграфов, вместе взятых. Незнакомая чиновница в потсдамском кабинете взяла ручку и написала два предложения человеку, которого никогда не видела. Какая она? Лет пятидесяти, наверное. В очках. Может, сама выросла в ГДР и знает, что такое старые дома, которые сносят вместе со всем, что в них было.
Эс ист Ир Эльтернхаус.
Письмо — обратно в конверт. Конверт — в комнату, в нижний ящик, к пяти остальным. Ящик задвинут. Постояв над столом, Виктор вернулся на кухню и включил приёмник.
Старая латвийская «Спидола», ещё советская, с выдвижной антенной и шкалой, где значились города: Москва, Рига, Варшава, Берлин, Лондон, Париж. По вечерам, на коротких волнах, иногда ловилась «Немецкая волна». Тайная привычка, о которой не знал никто, даже баба Нюра. Объяснить её было бы трудно. Новости из Германии почти не интересовали. Слушался не смысл — язык.
Сквозь треск и шипение пробился голос диктора, мужской, спокойный, с правильным литературным выговором. Говорили про Берлин. Про огромную стройку на Потсдамской площади, где раньше шла стена, а теперь на пустыре строили новый центр. Про краны, которых там больше, чем где-либо в Европе. Про то, что через несколько лет на месте пустыря встанут башни из стекла и стали.
В тёмном оконном стекле отражалась кухня и худой человек в свитере с чашкой остывшего кофе.
Германии, которую он знал, больше не существовало. Её нет ни на одной карте, как деревни Тамары Васильевны на Тече. Страна, где он родился, — ГДР с портретами Хонеккера, очередями, Штази и серыми домами — шесть лет как растворилась в другой Германии, большой, богатой, которая строит башни на месте стены. Приедешь туда — будешь чужим. Иностранцем с русскими привычками и немецким, застрявшим в семидесятых.
А здесь — тоже чужой. Немчик. Шпион в одном плаще.
Вспомнился день отъезда. Август семьдесят девятого. Утром — кухня на Штайнштрассе: мать мыла пол и даже не подняла головы на «Я пошёл». Потом электричка до Берлина, Восточный вокзал, жара, запах креозота от шпал. Картонный чемодан, в кармане направление в Московский университет и синий камень с тумбочки — как всегда. Отца к тому времени не было уже семь лет.
На перроне стоял один и смотрел на часы, на вход с привокзальной площади. Ждал до последней минуты. Потом поезд тронулся.
Слёз не было. Ни тогда, ни потом. Плакать вообще давно не получалось. Иногда, на приёме, мелькала мысль, что и это симптом: эмоциональное притупление, психика, когда-то научившаяся отключать чувства, потому что так легче выжить. Поискать — нашёлся бы ещё десяток таких симптомов. Он не искал. Как не лечил фобию. Как не вскрывал письма.
Диктор закончил новости. Заиграл Бах — хорал, медленный, торжественный, бесконечно печальный. Звук плыл сквозь треск эфира, сквозь почти две тысячи километров холодной ночи, и тесная хрущёвская кухня в подмосковном посёлке на секунду стала похожа на церковь.
Дослушал до конца. Выключил. Сполоснул чашку. Синий камень из кармана пиджака — на тумбочку, к будильнику, как каждый вечер.
Будильник заведён на шесть сорок пять.
Сон долго не шёл.
Снег
Настоящий снег пришёл в Лесное в середине декабря.
Шёл весь день, не переставая, крупными мягкими хлопьями, и к вечеру укрыл посёлок целиком: помойки, ржавые гаражи, разбитые дороги, кучи строительного мусора у недостроенного магазина, бесколёсный «Запорожец» у третьего подъезда. И серое, тоскливое в ноябре Лесное вдруг стало похоже на рождественскую открытку. Белые крыши, белые деревья, жёлтые окна. И тишина, какая бывает только в большой снегопад, когда звуки тонут, как в вате.
На работе пришлось задержаться: дописывалась справка для Бельского по архиву. Вышло двадцать три страницы, и было ясно, что главврач прочтёт первую и последнюю. На последней значилось: в архиве диспансера хранятся дела как минимум сорока семи человек, госпитализированных в 1964–1985 годах по немедицинским основаниям; рекомендуется передать их комиссии полностью, без изъятий. Бельский, конечно, перепугается. Но перед глазами стояла красная карандашная пометка на письме учителя, «изъять», — и пусть пугается.
Когда Виктор вышел из корпуса, стемнело совсем. Снег всё шёл. Обычно дорога домой вела по улице, мимо остановки и магазина, но сегодня ноги сами свернули на тропинку через пустырь. Мимо кривых берёз. Мимо руин церкви святого Варфоломея.
Тропинку замело, пальто намокло до колен. Берёзы стояли белые, отяжелевшие, ветви прогибались под снегом. Над руинами кружили хлопья, и чёрные обломки стен, обычно такие мрачные, присыпанные белым, казались почти красивыми. Остов колокольни торчал из сугробов, как огарок.
У стены колокольни кто-то стоял.
Виктор остановился. Лёгкое тёмное пальто, тёмные волосы, выбившиеся из-под вязаной шапки. Стоит спиной, прислонив к обломку стены картонную папку, рисует карандашом и то и дело вскидывает голову на развалины.
Можно было пройти мимо. Нужно было пройти мимо. Правило простое и строгое: психолог не встречается с пациентами вне кабинета. Никаких случайных разговоров, никаких прогулок, никакой жизни за пределами пятидесяти минут. Это защищает обоих. Двенадцать лет правило соблюдалось без единого исключения.
Виктор подошёл.
— Татьяна?
Она вздрогнула, обернулась, прижав папку к груди. Лицо бледное, только кончик носа покраснел, на ресницах снег.
— Ой. Доктор Линднер. — Выдохнула облачко пара. — Вы что, следите за мной?
— Шёл мимо. Простите, что напугал. Вы… рисуете?
— Да так. — Папка нехотя отлепилась от груди. — Ерунда. Пальцы не гнутся, карандаш падает. Третий раз уже в снегу ищу.
Она подышала на пальцы. Ногти, как всегда, обкусаны до мяса, на костяшке — серое пятно графита.
На листе ватмана стояла церковь. Не руины — целая, какой была когда-то: высокая колокольня, луковки куполов, кресты, кокошники над окнами, белокаменные наличники. Карандашная линия тонкая, лёгкая и очень точная. И сквозь неё проступало то, что стояло здесь шестьдесят лет назад, пока не было взорвано, разграблено и брошено.
— Как вы узнали, какой она была?
— Подсмотрела. — Короткий смешок. — В районном музее три снимка, девятьсот десятый год. И рисунок, ещё старше, только он кривой, там колокольня на бок валится. Николай-то отсюда, я говорила? Ну вот. Хочу понять, где он висел. Какой свет на него падал, с какой стороны. Тогда, может, лик пойдёт. А то не идёт. — Она подышала на руки снова. — Глупо, да?
— Нет.
— Глупо. — Помолчала, глядя на руины. — Её в тридцать седьмом. Мне бабулька в музее рассказывала, смотрительница. Её мать видела. Колокола сначала скинули. Потом иконы вынесли во двор и подожгли. Батюшка стоял и смотрел. Ничего не говорил. А потом поднял руку и перекрестил их. Горящие. — Пауза. — Его увезли, он не вернулся. А церковь потом взорвали.
Снег сыпал на рисунок, и Татьяна прикрыла лист ладонью.
— А Николая кто-то из огня вытащил. И закопал тут, в развалинах. Хотел, наверное, вернуться. Не вернулся. Почти шестьдесят лет пролежал, под мусором. Строители нашли в прошлом году, когда магазин тут хотели ставить. Чуть на свалку не уехал. — Она шмыгнула носом. — Я вот думаю… Нет, ладно.
— Что?
— Да ну. Что всё настоящее так и выживает. Не в музее. Где-нибудь в земле. Кто-то спрятал, забыл, а кто-то другой нашёл. Случайно. — Она дёрнула плечом. — Вы сейчас это запишете, да? У себя там.
Он не ответил. Стоял рядом в снегу и смотрел на руины. В кабинете такую фразу пришлось бы записать в журнал и подчеркнуть: «вытеснение, метафора». Но кабинет остался за спиной, и записывать ничего не хотелось.
— Пойдёмте, — сказал Виктор. — Вы совсем замёрзли. Провожу до остановки.
Татьяна посмотрела с лёгким удивлением, но кивнула. Лист отправился в папку, папка под мышку.
Через пустырь шли гуськом. Снег скрипел. Виктор впереди, протаптывал дорогу; Татьяна сзади, ступала в его следы, и слышно было её дыхание за спиной.
— Можно спросить? — сказала она, когда выбрались на дорогу. — Не как пациентка. Просто.
— Спросите.
— Вы почему в психологи пошли?
Ответ был готов давно. Этот вопрос задавали сотни раз — в московских компаниях, в гостях, в поездах, коллеги, пациенты. И ответ давно обкатался, как галька: «Меня всегда интересовало, как устроен человек». Произносишь не думая, люди кивают и переходят к другому.
Губы уже приготовились произнести его и сейчас.
— Хотел понять, почему люди перестают любить друг друга.
И сам растерялся. Никогда никому не говорил. Даже себе — вслух.
Татьяна не ответила. Шла сзади, след в след, хотя на дороге было уже не так глубоко. Не расспрашивала. Это было лучше любого ответа.
— И как? — спросила она погодя, тихо. — Поняли?
— Нет. До сих пор нет.
На остановке никого. Под жестяным навесом намело снега, лампочка над расписанием не горела. Стояли рядом и смотрели, как снег падает в свете единственного фонаря на углу. Вдруг стало ясно: давно уже не случалось вот так стоять с кем-то и молчать, и чтобы молчание не было неловким.
— А вы другой, — сказала Татьяна. — Когда не в кабинете.
— Какой?
Она подумала, переступила с ноги на ногу, сунула руки поглубже в рукава.
— Не знаю. Растерянный. — И поправилась: — Не такой уверенный. Так лучше, честно.
Из-за поворота выползли фары. Старый жёлтый ЛиАЗ, облепленный снегом, подкатил к остановке и с шипением распахнул двери. Татьяна поднялась на ступеньку. Обернулась.
— Увидимся во вторник, доктор Линднер.
— Увидимся во вторник.
Водитель кивнул кому-то на ступеньках, как кивают постоянным пассажирам, и двери закрылись. Автобус тронулся, оставляя в снегу две глубокие колеи, и задние огни растаяли в снегопаде не сразу — пришлось долго смотреть вслед.
Домой шёл медленно. Снег ложился на плечи, на серый шарф бабы Нюры, на непокрытую голову, и стряхивать его не хотелось. Нарушено правило, двенадцать лет не знавшее исключений. И, если по-честному, ни капли не стыдно. Вот это последнее и было серьёзным поводом задуматься.
На площадке столкнулся с бабой Нюрой: выносила мусорное ведро. Остановилась, прищурилась.
— Витенька, — сказала подозрительно. — Ты чего это светишься?
— Я не свечусь, Анна Ивановна.
— Светишься, светишься. Я ж вижу. — Баба Нюра покачала головой, и по лицу расплылась широкая довольная улыбка. — Ну слава тебе господи. Дождалась.
Из сессии с Татьяной
Последний вторник года выпал на тридцать первое декабря.
В предпраздничный день диспансер работал до трёх, и вечерний приём сдвинулся на два часа дня. В коридорах было пусто и празднично-тоскливо: на двери регистратуры висела гирлянда из бумажных снежинок, вырезанных медсёстрами, на подоконнике в холле — искусственная ёлочка с тремя стеклянными шарами и однорукий ватный Дед Мороз. Бельский уехал ещё в обед, пожелав всем «здоровья, а остальное приложится». Клавдия Петровна, уходя, сунула Виктору в карман мандарин и уже в дверях обернулась: «Ваша-то опять на лавочке у крыльца сидит. Без шапки. Впустили бы, мороз ведь». И ушла, не дожидаясь ответа.
Татьяна вошла ровно в два.
То же тёмное лёгкое пальто, но на шее — шарф. Красный, яркий, совсем на неё не похожий. Перехватив взгляд, она смутилась и потянула конец шарфа, будто хотела спрятать.
— Подарок. Сама себе. Решила: Новый год же, можно.
— Вам идёт.
Села в кресло — не на край, как раньше, а нормально, откинувшись на резную спинку. Отметилось само собой: за два месяца она впервые села так, будто не собиралась в любую секунду вскочить и уйти.
Стакан чая в подстаканнике она, как всегда, взяла обеими руками и, как всегда, не отпила. Только грела пальцы о стекло.
— С кем будете встречать?
Пожатие плеч.
— Ни с кем. В мастерской. Там тепло, красками пахнет. Свечку зажгу возле Николая — он почти готов, только лик остался. Посижу с ним. — Улыбка вышла кривоватой. — Грустно звучит, да?
— Честно звучит.
— Мама умерла, мне семнадцать было. Бабушка — семь лет назад. А больше никого. Подружки все замужем, у них ёлки, дети. Зовут, конечно. Из вежливости. Не хожу. За чужим столом сидеть и делать вид, что весело, — хуже, чем одной. — Ноготь царапнул подстаканник. — Ой, ну хватит про меня. А вы? С кем?
Правильно было бы сказать: «Это не важно». Или: «Давайте вернёмся к вам».
— С соседкой. Ей семьдесят два. Позвала на оливье и «Иронию судьбы». Сказала, если не приду, обидится насмерть.
Татьяна рассмеялась — впервые по-настоящему, легко, запрокинув голову, и стакан в руках опасно качнулся. Губы сами растянулись в ответ, и заметилось это уже потом.
— Пойдёте?
— Пойду. Ей нельзя насмерть обижаться. У неё давление.
Помолчали. За окном шёл снег. На пустыре у руин мальчишки рвали петарды, не дожидаясь полуночи, и каждый хлопок отзывался в стёклах коротким дребезгом.
Взгляд Татьяны ушёл к фотографии над столом. Старик и мальчик на скамейке у реки.
— Это вы? С дедушкой?
— Да.
— Расскажите про него. — И тут же: — Если нельзя, то не надо. Я просто.
Никто никогда об этом не просил. Пациенты иногда спрашивали, кто на снимке, слышали «дед», и разговор на этом кончался. Коллеги не спрашивали вовсе. Баба Нюра однажды поглядела и сказала: «Хороший старик, сразу видно». И всё.
— Он был геологом, — сказал Виктор наконец. Медленно, будто вытягивал каждое слово из глубокого колодца. — По воскресеньям водил меня на Хафель, к реке, и показывал камни. Говорил, камни — это память земли. В каждом записано всё, что с ним было, нужно только уметь читать. Называл меня «майн Кляйнер». Мой маленький. Больше в доме так никто не называл.
Пауза. Татьяна ждала, не шевелясь.
— Мне было шесть, когда он заболел. Перестал спускаться из своей комнаты наверху. А весной умер. Похорон я даже не помню. А родители… — Слово застряло. — Трудные были люди. Жестокие, если честно. Отец ушёл, когда мне было почти десять. Просто однажды утром его не оказалось дома, и всё. Мать умерла, когда я учился в Москве. Мы почти не разговаривали. Так что выходит, у меня был только он. Семь лет.
— Скучаете?
Взгляд не отрывался от фотографии.
— Каждый день. — Вырвалось вслух, и от этого стало не по себе. — Почти тридцать лет. Каждый день.
И вдруг — как очнулся. Часы. Татьяна. Блокнот, в котором за всю сессию не появилось ни строчки.
— Простите. Это ваше время. Я не должен был.
Она покачала головой и наконец поставила нетронутый стакан на край стола.
— Ну и что. Бывает же, что время общее. Нет?
Ответа не нашлось.
Контрперенос, сказал он себе позже, когда она ушла. Терапевт видит в пациенте уже не пациента, а человека, который ему важен: рассказывает о себе, ищет понимания, ждёт встреч. Это разрушает терапию. Когда-то сам читал об этом лекцию заочникам из Подольска. Положено идти к супервизору, к старшему коллеге, и разбирать. Только в России девяносто шестого года супервизоров почти не было. Был старый профессор Арсеньев в Москве, бывший научный руководитель, которому не звонил уже три года.
Надо позвонить. После праздников. Обязательно.
Но это было позже. А пока Татьяна стояла в дверях кабинета, в тёмном пальто и новом красном шарфе, и смотрела на него.
— С наступающим, — сказала она. И, помедлив: — Виктор.
Впервые по имени.
— С наступающим, Татьяна.
Дверь закрылась. В пустом кабинете за окном кружился в сумерках снег. Из кармана нашёлся мандарин Клавдии Петровны — очистить, съесть по дольке. Кислый, холодный, пахнущий Новым годом.
На пустыре грохнула петарда, и над руинами церкви на секунду вспыхнул розовый свет.
До конца девяносто шестого года оставалось девять часов.
Глава 3. Медведицкая гряда. Письмо
Комиссия приехала в середине января девяносто седьмого года, в самые морозы.
Накануне Бельский обошёл весь диспансер с видом человека, которому завтра на рентген и который боится, что там что-нибудь найдут. Велел вымыть окна в коридоре, не мытые с прошлой весны, повесить в холле новый плакат о вреде курения и вынести из ординаторской бутылки, которые оттуда не выносили никогда. Напоследок заглянул к Виктору: снял очки, протёр их полой халата, снова надел и уставился на шкаф, где за стеклом стояли коробки с архивом.
— Голубчик, — выговорил наконец главврач. — Вы ведь всё посмотрели?
— Всё.
— И там… — Бельский замялся. — Ничего такого? Ну, вы понимаете. Ничего, что могло бы бросить тень на учреждение?
Маленький, круглый, перепуганный человек, пятнадцать лет руководивший этим зданием и за пятнадцать лет ни разу ничего не решивший сам. Наверное, когда-то и ему приносили бумаги на подпись. И он подписывал. Не потому, что хотел. Потому что так было нужно. Потому что подписывали все.
— Там сорок семь человек, Семён Аркадьевич, — тихо сказал Виктор. — Которых здесь держали за то, что они думали не так, как полагалось. Тень на учреждение бросили не мы. Её бросили тогда.
Бельский помолчал. Наконец кивнул, как кивают, проиграв спор, который даже не начинали, и вышел, забыв прикрыть дверь.
Вечером корпус опустел. Внизу, в регистратуре, ещё горел свет: Клавдия Петровна в такие дни подменяла дежурную, потому что ставки дежурной в диспансере не было уже третий год.
Верхний свет Виктор зажигать не стал. Включил только настольную лампу со змеями на абажуре и долго сидел, глядя на шкаф. Потом встал, открыл стеклянную дверцу, развязал бечёвку на третьей коробке и вытащил нужную папку не глядя, как в темноте находят выключатель в собственной квартире. За два месяца эту папку открывали чаще любой другой.
«Гуревич Леонид Маркович, 1931 г. р.».
В конце, под последним листом назначений, лежал листок из школьной тетради в клетку. Сложенный вдвое, пожелтевший по краям. Наверху красным карандашом: «Изъять. Не передавать».
В декабре, когда Клавдия Петровна принесла ему чай, папка лежала на столе раскрытой. Санитарка долго смотрела на тетрадный листок, не трогая его, потом на фамилию на обложке. Сказала только: «Он. С бородкой». И вышла. Больше они об этом не говорили.
Завтра папка уедет в область. Потом, может быть, в Москву. Её прочтут люди из комиссии, внимательно, по-деловому, с карандашами в руках. Подошьют к делу о реабилитации, сделают выписку. А письмо так и останется лежать в чужой папке, в чужом шкафу. Ещё двадцать лет. Или навсегда. Потому что искать женщину, которой оно адресовано, никто из этих людей не станет. Ни времени, ни денег, ни такой обязанности у них нет.
Бумага была тонкой и ломкой, как сухой лист.
Виктор понимал, что делает. Изымает документ из архивного дела, которое утром должен передать государственной комиссии. Нарушение. Не страшное, не уголовное, но нарушение. Двенадцать лет заполнять каждую графу в каждом журнале — и вот, пожалуйста, собираться украсть бумагу. Да ещё после справки, где собственной рукой написано: «Рекомендую передать дела полностью, без изъятий».
Доводы пришли сами. Письмо — не медицинский документ. Оно личное. Адресовано конкретному человеку. Изъяли его без всяких оснований, просто потому, что кто-то решил: жене пациента незачем знать, что пишет ей муж. Это не кража, а исправление ошибки двадцатитрёхлетней давности. Это то, чего не смогла сделать двадцатишестилетняя санитарка Клава весной семьдесят четвёртого, когда мимо неё по коридору вели этого самого человека.
Всё было разумно. И всё выстраивалось так гладко и быстро, что Виктор поймал себя за руку. Точно так строят доводы его пациенты, когда решение уже принято и разуму остаётся только подобрать красивую упаковку. Рационализация. Сначала хочется, а потом объясняется, почему хотеть правильно.
Хорошо, пусть рационализация. Но чего хочется на самом деле?
Ответа не нашлось. Было только упрямое, глухое чувство: если сейчас положить письмо обратно, этого себе не простишь. Как не простила себе Клавдия Петровна — за двадцать с лишним лет.
Листок, сложенный ещё раз, лёг во внутренний карман пиджака, к синему камню. Читать его Виктор не стал. Почему-то казалось, что прочитать чужое письмо хуже, чем украсть.
Комиссия приехала в десять утра на белой «Волге» с областными номерами. Трое. Пожилой мужчина в сером костюме из областного управления здравоохранения, с портфелем и лицом человека, который на этой работе видел всё и всё забыл. Молодой парень, водитель и, видимо, грузчик. И женщина лет сорока, в толстом свитере, джинсах и старой дублёнке, коротко стриженная, с внимательными серыми глазами. Представилась она Ольгой Николаевной Ветровой из московского общества «Мемориал», и Бельский, услышав это слово, заметно побледнел.
Грузили долго. Водитель таскал коробки по одной, Клавдия Петровна командовала, главврач суетился вокруг и предлагал всем чай. Мужчина в сером костюме чай принял, устроился в кабинете Бельского и подписывал акты передачи, не читая. А Ветрова ходила следом за коробками, открывала каждую, перебирала папки и что-то записывала в блокнот.
Потом зашла к Виктору.
— Справку вы готовили? — спросила она, присев на самый край кресла для пациентов. — Двадцать три страницы?
— Я.
— Хорошая справка. Честная. — Ветрова полистала блокнот. — «Рекомендую передать дела полностью, без изъятий». Знаете, сколько больниц я за три года объездила? Около тридцати. Такую фразу мне писали дважды. Обычно пишут: «Нарушений не выявлено». Или вообще ничего не пишут, а архив за месяц до нашего приезда случайно затапливает. Трубу прорывает. — Невесёлая улыбка. — Удивительно, как часто в психбольницах прорывает трубы именно в архиве.
Виктор промолчал.
— У меня к вам вопрос. Формальный, я обязана его задать. Изымались ли из дел какие-либо документы перед передачей?
Письмо лежало во внутреннем кармане, тонкое, почти невесомое. Сквозь ткань рубашки оно ощущалось, как ожог.
— Нет, — сказал Виктор.
Несколько секунд Ветрова смотрела ему в лицо. Потом кивнула и что-то записала.
— Спасибо. — Уже в дверях она обернулась. — Если захотите что-нибудь уточнить по какому-нибудь делу. Или кого-нибудь найти. Позвоните. — На край стола легла визитная карточка, белая, дешёвая, отпечатанная на ксероксе. — Мы ищем людей. Это, в общем, единственное, что у нас хорошо получается.
Дверь закрылась. Визитка пролежала на краю стола минуту, другую. Потом отправилась в тот же карман, к письму.
Когда белая «Волга» скрылась за поворотом, в кабинет вошла Клавдия Петровна, отряхивая ладони от архивной пыли. Опустилась в кресло, тяжело вздохнула, помассировала поясницу. Посмотрела поверх очков.
Спрашивать санитарка ничего не стала. Просто перевела взгляд на его пиджак, на внутренний карман, потом снова ему в глаза. И смотрела долго.
— Передадите? — тихо спросила она наконец.
Знала. Видела вчера свет в окне, сидя в регистратуре. Или запомнила тот декабрьский вечер и тетрадный листок. А может, просто знала его лучше, чем ему казалось.
— Попробую, — сказал Виктор.
Клавдия Петровна кивнула. Поднялась, опираясь на подлокотники. И уже на пороге сказала, не оборачиваясь:
— Вот и правильно, Виктор Брунович. Вот и правильно.
Арсеньев
Профессору Арсеньеву Виктор позвонил только в марте.
После праздников было не до того: комиссия, отчёты, грипп, уложивший половину персонала, две недели работы за троих. Потом начались отговорки. Каждый вечер — «завтра». И каждый вечер находилась причина не звонить. То же самое, что с письмами из Потсдама в нижнем ящике стола. Избегание. Пациентам это объяснялось очень хорошо.
В первую субботу марта номер, который помнился наизусть, хотя не набирался три года, был наконец набран.
Трубку сняли после шестого гудка.
— Арсеньев, — сказал старческий голос, сухой и чуть насмешливый.
— Павел Ильич, это Линднер.
Пауза.
— Витя, — сказал голос, и в нём не было ни удивления, ни упрёка. Одно тепло. — А я уж думал, вы меня похоронили. Приезжайте. Сегодня. Чай есть. Сахара нет, но вы, помнится, и не пьёте с сахаром.
Арсеньев жил на Фрунзенской набережной, в сталинском доме с высокими потолками, лепниной и огромными окнами на Москву-реку. Когда-то здесь давали квартиры академикам и генералам. Теперь в подъезде пахло кошками, лифт стоял, а на стене у почтовых ящиков кто-то вывел баллончиком: «Спартак — чемпион» и чуть ниже, другим цветом: «Все козлы».
На пятый этаж Виктор поднялся пешком. Дверь восемнадцатой квартиры открылась раньше, чем он успел позвонить.
Арсеньеву было семьдесят четыре. Худым он был всегда, а теперь сделался почти прозрачным: высокий, сутулый, белые волосы зачёсаны назад, за тонкой оправой очков — острые, очень живые голубые глаза. Старый шерстяной кардиган поверх рубашки, домашние брюки, валенки. В квартире стоял холод.
— Отопление, — пояснил старик, перехватив взгляд на валенки. — Его нам включают по тайному графику, который знают только в жилконторе и, возможно, в Кремле. Проходите. Не разувайтесь, полы ледяные.
Четыре огромные комнаты от пола до потолка были заставлены книгами. Книги на полках, на подоконниках, на стульях, стопками вдоль стен, как сталагмиты. Пахло старой бумагой, пылью и кошкой. Сама кошка, огромная, рыжая, с порванным ухом, возлежала в прихожей на стопке толстых томов и разглядывала гостя с ленивым презрением.
— Это Фрейд, — представил её Арсеньев. — Кошка, а не книги. Хотя книги под ней тоже Фрейд, венское собрание, двадцатые годы. Она считает, что они принадлежат ей по праву.
Но на полках зияли пустоты. Ряды обрывались, целые секции стояли голыми, и на пыльных досках светлели прямоугольники там, где раньше были тома.
Арсеньев проследил за его взглядом.
— Продаю, — сказал он спокойно. — Букинистам на Кузнецком. Пенсия у меня, Витя, триста двадцать тысяч. На лекарства хватает. На жизнь — уже нет. Институт платит полставки, когда платит, последний раз платил в ноябре. Так что я ем книги. Сначала съел всю беллетристику. Потом справочники. Сейчас доедаю немецких классиков. — Улыбка. — Года на два ещё хватит. А потом, надеюсь, я умру, и проблема решится сама собой.
Сказано это было так легко, что не сразу дошло: это не шутка.
На кухне Арсеньев поставил чайник на газ, достал две разномастные чашки и жестяную банку с заваркой. Сахара действительно не было. Зато нашлись полбатона и банка вишнёвого варенья — его, как выяснилось, каждую осень приносит бывшая аспирантка Наташа, «единственная, кто меня ещё не бросил, не считая кошки».
Сидели за маленьким столом у окна. Внизу медленно текла серая мартовская вода в белёсых разводах. И впервые за долгое время Виктор почувствовал, что он дома.
Познакомились они осенью семьдесят девятого. Первокурсник из Потсдама, совсем мальчишка, с ужасным акцентом и картонным чемоданом, никого в Москве не знал и не понимал половины того, что говорилось на лекциях. Арсеньев читал у них общую психологию. На третьей лекции задал вопрос, на который никто не ответил, кроме худого немца с последнего ряда. Ответ был неправильный. Но интересный. После звонка профессор подозвал его: «Вы откуда такой?» — «Из Потсдама». — «Понятно. Приходите в четверг ко мне домой. Будем пить чай и говорить о вещах, о которых на лекциях не говорят».
Четверговые чаепития продолжались почти десять лет.
Собирались пять-шесть человек: студенты, аспиранты, молодые врачи. Сидели вот за этим самым столом, курили, пили чай. И говорили о том, о чём в советской психологии говорить было не принято. Наука о деятельности, о высших психических функциях, об экспериментах и методиках была серьёзной и сильной, это и тогда было ясно, и сейчас. Но в ней почти не находилось места для того, что Арсеньев называл «встречей»: для разговора двух людей, один из которых страдает, а другой пытается понять.
Читали то, чего не было в библиотеках. Ксерокопии, машинописные перепечатки через копирку, иногда целые книги, привезённые из-за границы и переплетённые вручную. Роджерса — про то, что лечит не методика, а отношения. Франкла — про то, что человек выносит почти всё, если у него есть смысл; этот австриец прошёл Освенцим и написал свою книгу сразу после освобождения. Франкла Виктор читал по-немецки: маленькую венскую книжку в мягкой обложке, привезённую кем-то из знакомых Арсеньева. Прочёл за ночь и до утра не мог уснуть.
А в восемьдесят шестом в Москву приехал сам Роджерс.
Восемьдесят четыре года, перестройка, кому-то наверху понадобилось показать миру, что советская наука открыта Западу. Места на семинары распределяли между профессорами и начальством. Арсеньев каким-то чудом раздобыл приглашение. И отдал не себе. Отдал Виктору.
«Вам нужнее. Я старый, я уже не изменюсь. А вы ещё можете».
Тот день помнился до мелочей. Огромный зал, сотни людей, переводчики. Маленький белоголовый американец в простом пиджаке на стуле посреди круга. Почти ничего не говорил. Слушал. Какая-то женщина, психолог из Ленинграда, начала рассказывать о своей работе и вдруг, неожиданно для себя самой, заговорила о сыне, погибшем в Афганистане. При всех. Плакала. А Роджерс просто слушал. Не утешал, не советовал. Слушал так, будто во всём зале, во всём мире, кроме неё, никого не было.
Двадцатый ряд. Что-то внутри перевернулось и так и не встало на место.
Были годы попыток слушать так же. Не получилось до сих пор. Но попытки продолжались.
— Так что у вас случилось, Витя? — Арсеньев отставил чашку. — Вы же не просто так позвонили через три года. Вы никогда ничего не делали просто так.
Виктор посмотрел в окно, на воду.
— У меня есть пациентка.
И рассказал. Не всё, конечно. Без фамилий, без примет. Про женщину, которая слышит шёпот из стен и видит во сне Красную реку. Про сессии по вторникам. Про то, что этих вторников ждёшь. Про встречу у руин церкви в снегопад — правило, двенадцать лет не нарушавшееся. Про тридцать первое декабря, когда полчаса говорил о себе вместо того, чтобы слушать её.
Старик не перебивал. Не кивал. Просто смотрел своими острыми голубыми глазами — и стало ясно, что слушает он точно так, как Роджерс в восемьдесят шестом слушал ту женщину из Ленинграда. И что учиться этому пришлось не у Роджерса, а здесь, на этой кухне.
Рассказ кончился. Арсеньев всё молчал.
— Вы влюбились, Витя, — сказал он наконец. Просто, без насмешки.
Хотелось возразить. Сказать что-нибудь про контрперенос, про границы, про нормальную реакцию терапевта, которую нужно осознать и проработать. Рот открылся. И закрылся.
— Не знаю, — честно сказал Виктор.
— Знаете. Просто боитесь назвать. Вы с первого курса боитесь называть то, что чувствуете. Чужие чувства называете прекрасно, а свои — никак. — Старик отхлебнул чаю. — Обычное дело у нашего брата. Идём в психологи, чтобы разобраться с чем-то в себе. А потом всю жизнь разбираемся с чем угодно, кроме этого.
— И что мне делать?
— По правилам? — Старик пожал плечами. — По правилам вы должны передать её другому специалисту. Объяснить, что возникли обстоятельства, которые мешают работать объективно. Это честно. Это защищает и её, и вас.
— Я не могу её передать. — Ответ вырвался слишком быстро. — Ей некуда идти. В Лесном больше нет психологов. Два психиатра: один пьёт, а второй… второй хуже. Она к ним не пойдёт. А пойдёт — выпишут таблетки, запишут в журнал. И всё.
Арсеньев посмотрел на него внимательно.
— Тогда будьте честны. Хотя бы с собой. Каждый раз, садясь напротив неё, спрашивайте: что я сейчас делаю? Для неё или для себя? Если для себя — остановитесь. Больше мне посоветовать нечего. Остальное вы знаете сами.
Помолчали. Рыжая кошка пришла на кухню, вспрыгнула старику на колени, потопталась и улеглась.
— А вас кто слушает, Витя? — вдруг спросил Арсеньев.
— В каком смысле?
— В прямом. Вы слушаете людей по восемь часов в день. Пять дней в неделю. Двенадцать лет. А вас кто слушает?
Ответа не нашлось. Баба Нюра с пирогами. Клавдия Петровна с мандарином в кармане. «Немецкая волна» по вечерам. Татьяна.
— Вот то-то и оно, — тихо сказал Арсеньев. — Я, знаете, когда жены не стало, тоже долго думал, что мне никто не нужен. Двенадцать лет так думаю. Очень удобная мысль. Пока чайник на двоих не поставишь по привычке.
Уже за вторым чайником речь зашла о письме Гуревича. Старик слушал, хмурясь, и при слове «Мемориал» кивнул.
— Позвоните ей. Обязательно. Они правда умеют искать. Сестру моего покойного друга нашли — он сорок лет считал, что она погибла в блокаду. Оказалась жива, в Ташкенте. Друг до встречи не дожил. На месяц. Но всё равно. Позвоните.
В прихожей, когда Виктор уже натягивал плащ, Арсеньев хлопнул себя по лбу.
— Чуть не забыл. Старею. Звонила мне на прошлой неделе Наташа, та, что с вареньем. Она теперь в банке, в отделе кадров, гоняет сотрудников по новым американским тестам. Деньги, говорит, хорошие, а смысла никакого. — Гримаса. — Так вот, через неё на меня вышел один человек. Очень богатый. Из этих, новых. У него что-то с дочерью. Ищет психолога. Не психиатра, а именно психолога. Самого лучшего. Готов платить сколько угодно.
— И?
— И я назвал вас. — Взгляд поверх очков. — Не сердитесь. Вы лучший, кого я знаю. А деньги вам, Витя, не помешают. Я же вижу ваш плащ. Он ещё хуже моих валенок.
На обрывке газеты старик нацарапал телефон и фамилию.
«Каширин Олег Борисович».
— Позвоните. Или не звоните. Решайте сами. Но если позвоните, будьте осторожны. Люди с большими деньгами часто думают, что могут купить всё. А когда выясняется, что не всё, становятся опасны.
На лестнице, у надписи «Все козлы», Виктор вдруг сообразил, что так и не спросил, как старик живёт сам. Один, в холодной квартире, с кошкой, доедая собственную библиотеку. И что за весь вечер Арсеньев ни разу не пожаловался. Только шутил.
На площадке между третьим и вторым этажом ноги остановились сами. Постояв, Виктор поднялся обратно и позвонил.
— Павел Ильич. Я буду приезжать. По субботам. Если вы не против.
Арсеньев долго смотрел на него. Потом улыбнулся.
— Варенье только не забывайте, — сказал он. — А то кошка обидится.
Каширин
Каширину Виктор позвонил через неделю. Встречу назначили в Москве, на Остоженке, в среду, в семь вечера.
Ресторан назывался «Монплезир» и занимал первый этаж старинного особняка, где ещё лет пять назад, кажется, была районная библиотека. Теперь у входа дежурили двое крепких молодых людей в одинаковых чёрных костюмах, а вдоль тротуара выстроились чёрные «Мерседесы», белые джипы и одна вишнёвая «девятка», неизвестно как сюда затесавшаяся. В старом плаще и колючем шарфе бабы Нюры Виктор чувствовал себя человеком, который ошибся дверью.
Охранник окинул его долгим, оценивающим взглядом.
— Вы к кому?
— К Каширину.
Взгляд мгновенно переменился, стал почти почтительным. Фамилия, видимо, весила здесь больше, чем плащ.
Внутри было тепло, тихо и полутемно. Хрустальные люстры, белые скатерти, тяжёлые бархатные шторы, официанты в бабочках бесшумно лавировали между столиками. Играл саксофон. Пахло дорогим табаком, жареным мясом и духами, названий которых Виктор не знал. Мужчины в дорогих костюмах, женщины, похожие на манекенщиц, чей-то громкий смех. У стойки двое стриженых, с золотыми цепями на шеях, о чём-то тихо и напряжённо договаривались, и вокруг них образовалась пустота, как вокруг камня в реке.
Людмила Сергеевна по вечерам моет полы в поселковой администрации. Марина Петровна ездит в Ростов смотреть на мёртвых мальчиков в рефрижераторах. Арсеньев доедает свою библиотеку. Сорок километров от Лесного до этих скатертей.
Каширин сидел в дальнем углу, за отдельным столиком у окна. Один. В трёх шагах, у стены, стоял охранник — огромный, бритоголовый, с лицом боксёра — и делал вид, что его здесь нет.
Выглядел нефтяник совсем не так, как представлялось. Лет пятидесяти, не толстый, не в малиновом пиджаке, без цепи. Подтянутый, седеющий, в простом тёмно-сером костюме, который, впрочем, наверняка стоил больше годового жалованья районного психолога. Умное жёсткое лицо, глубокие складки у рта, усталые глаза человека, много лет спавшего по четыре часа. Каширин поднялся навстречу. Рукопожатие было сухим и коротким.
— Олег Борисович. Спасибо, что приехали. Садитесь. Что будете пить?
— Чай.
Бровь чуть приподнялась, но комментария не последовало. Знак официанту.
— Павел Ильич сказал, что вы лучший, — начал Каширин, когда официант отошёл. — Я навёл справки. Он прав. Районный диспансер, зарплата шестьсот тысяч, задерживают на два месяца. Могли бы открыть практику в Москве и получать в двадцать раз больше. Вам предлагали. Вы отказались.
О справках Виктор не знал. И это ему не понравилось.
— Я не люблю, когда обо мне наводят справки.
— Я тоже. — Ни тени смущения. — Но я привык знать, с кем имею дело. Двадцать лет так живу. Сначала комсомол, потом партия, потом всё это. — Неопределённый взмах рукой: ресторан, Москва, девяностые. — Не знаешь, с кем говоришь, — тебя схавают и не подавятся. Простите. Это не про вас.
Принесли чай в фарфоровом чайнике и тарелочку крошечных пирожных, которых никто не заказывал. Себе Каширин налил коньяку из графина, но пить не стал. Держал бокал и смотрел в него.
— Расскажите про дочь.
— Аня. Двадцать лет. Философский факультет, третий курс. Умная. Умнее меня. — Без гордости. Скорее растерянно.
— А мать?
— Матери нет.
— Умерла?
— Испания. — Каширин повертел бокал. — Это к делу не относится.
— Сколько было Ане?
Пауза.
— Двенадцать. Звонит раз в год, на день рождения. Иногда забывает. Следующий вопрос.
Коньяк наконец был пригублен.
— Вы понимаете, какое было время. Девяносто первый, второй, третий. Двух моих партнёров застрелили. Одного в подъезде, другого в машине, вместе с водителем. Я спал с пистолетом под подушкой. Я не мог… — Запинка. — Быть рядом я не мог. Я обеспечивал.
— Чем?
— Всем. Няньки, репетиторы, гувернантки. Квартира на Патриарших к восемнадцатилетию. Машина.
— Сколько вы ей даёте в месяц?
— Достаточно.
— Сколько?
Каширин посмотрел на него с удивлением человека, которого давно никто не перебивал.
— Какое это имеет значение?
— Большое. Вы назвали всё, что купили. А чего она хотела?
Долгий взгляд. Саксофонист перешёл на что-то медленное и тягучее. За соседним столиком засмеялась женщина.
— Не знаю, — сказал Каширин. И, кажется, сам удивился ответу.
Бокал вернулся на скатерть.
— Год назад она связалась с одними людьми. — Голос стал жёстче. — Группа. «Круг Света». Ищут контакт с высшим разумом. Медитации, голодовки, ночные бдения. Летом ездят на Медведицкую гряду, это Волгоградская область. Якобы аномальная зона: тарелки, шаровые молнии, подземные тоннели. Слышали?
— Немного.
— Я тоже. У меня там бизнес, недалеко. Жирновск, нефть, доля в компании. Местные про гряду рассказывают всякое. В тарелки я не верю. Я верю в людей, которые морочат головы девочкам из хороших семей. Руководитель у них — Аркадий Михайлович Ступин. — Имя и отчество были выговорены с отвращением, как диагноз. — Бывший физик, закрытый институт под Москвой. Институт закрыли, он остался ни с чем. Теперь он «Учитель». С большой буквы.
— Деньги берёт?
— В том-то и дело, что нет. — Злая усмешка. — Я проверял. Ни копейки. Она сама предлагала, он отказался. Вот это меня пугает больше всего. Если бы брал, я бы понимал, что с ним делать. А так…
Фраза осталась незаконченной. Что именно этот человек сделал бы с тем, кто берёт деньги у его дочери, договаривать не требовалось. Вот о чём предупреждал Арсеньев.
— Чего вы хотите от меня?
— Вытащите её оттуда.
— Я не могу её вытащить. Ей двадцать лет. Она имеет право верить во что хочет и встречаться с кем хочет.
— В Америке есть специалисты. Депрограммисты. Их нанимают родители. Забирают человека из секты, увозят куда-нибудь, держат несколько недель и… возвращают мозги на место. Мои люди нашли одного. Он готов приехать.
Чашка встала на блюдце — аккуратно, чтобы не звякнуть.
— Олег Борисович. То, о чём вы говорите, называется похищением. Даже если это делает отец. Даже из лучших побуждений. Вы увезёте её силой, запрёте, будете неделями ломать. И, может быть, сломаете. В эту группу она ходить перестанет. Но вам не поверит больше никогда. И через год-два найдёт другую группу. Другого Учителя. Потому что дело не в Ступине.
— А в чём?
— В том, что она нашла у него. И не нашла у вас.
Каширин побелел. На мгновение показалось, что сейчас он встанет и уйдёт. Или кивнёт охраннику у стены. Но нефтяник сидел неподвижно и смотрел. Долго. А потом очень медленно опустил плечи.
— Думаете, я не понимаю? — тихо спросил он. — Я понимаю, доктор. Я всё понимаю. Я не знаю, что с этим делать. Этому меня не учили. В комсомоле этому не учат.
— Я могу с ней поговорить. Если она согласится. Только поговорить. Не уговаривать, не переубеждать, не вытаскивать. И вам я ничего не перескажу. Ни слова. Это её разговор, не ваш.
Каширин подумал. Кивнул.
— Сколько?
— Нисколько.
— Так не бывает.
— Бывает. Просто редко.
С Аней встретились через две недели, в стеклянной кафешке напротив Первого гуманитарного корпуса, на Воробьёвых горах. Место выбрала она. Опоздала на двадцать минут. Потёртые джинсы, растянутый свитер, армейские ботинки, рюкзак на одном плече. Никто бы не подумал, что это дочь человека, у которого в «Монплезире» стоит у стены охранник. Худенькая, коротко стриженная, светловолосая, с бледным острым лицом и очень большими серыми глазами, смотревшими прямо и насмешливо.
Рюкзак полетел на соседний стул.
— Папа вас нанял, — сказала Аня вместо «здравствуйте».
— Ваш папа попросил меня с вами поговорить. Денег я не взял.
— Да ладно. — Брови поползли вверх. — Это что-то новенькое. Все берут. Гувернантки брали. Репетиторы брали. Психиатр, к которому меня в пятнадцать лет водили, когда я жрать перестала, тоже брал. Классный был дядька. Выписал колёса, я от них по четырнадцать часов спала. Папа был счастлив. Я не ела, зато не мешала.
Весело, почти небрежно. Только пальцы на краю стола на секунду дрогнули.
Она вытащила из кармана мятую пачку «Явы», закурила, прищурилась сквозь дым.
— Ну и? Если не за бабки — то зачем пришли? Галочку поставить?
— Стало интересно.
— Что?
— Что такого у Аркадия Михайловича, чего нет у отца.
— О-о. — Аня откинулась на спинку стула. — Сейчас будет: «Он вас использует, вы в опасности, подумайте о будущем». Давайте сразу, я тороплюсь.
— Не будет.
— Почему?
— Потому что я не знаю, использует или нет. Я его не видел.
Насмешка медленно ушла из её глаз. Аня разглядывала собеседника так, будто прикидывала, стоит ли тратить на него правду.
— Он слушает, — сказала она наконец, глядя в сторону. — Вот и всё. Я говорю — он слушает. Без «а ты уроки сделала», без «во сколько придёшь». Ему интересно, что я думаю. Про всё это. — Взмах сигаретой: кафе, слякотная улица за стеклом, Москва. — Можете записать в блокнот. Девочке не хватало папы, девочка нашла дядю. Банально, да?
— Я не записываю.
— Ну и зря. Звучит же как диагноз.
Роджерс в восемьдесят шестом. Старик, который слушал так, будто, кроме собеседника, в мире никого нет. Как близко друг к другу лежат лекарство и яд. Одно и то же внимание может вылечить, а может привязать так, что не уйдёшь.
Проговорили два часа. Про Аркадия Михайловича, про Канта и Тейяра де Шардена, которого Аня цитировала страницами и злилась, когда собеседник чего-то не знал. Про то, что мир развалился и никто не понимает, на чём его строить заново, «а папа думает, что на нефти». Про звёзды над Медведицкой грядой — там, в степи, они такие, что кажется, дотронешься рукой. Умная, злая, смешная и бесконечно одинокая. Спорить с ней Виктор не стал ни разу.
Под конец Аня затушила третью сигарету.
— Мы туда в июне едем. На гряду. На месяц. Аркадий Михайлович говорит, в этот раз будет что-то важное. То, чего мы ждали.
— Что?
Аня пожала плечами и улыбнулась — впервые без насмешки.
— Без понятия. Может, ничего. Может, просто звёзды. Мне по барабану. Мне там хорошо. Там меня кто-то ждёт.
Она ушла, закинув рюкзак на плечо. Виктор смотрел ей вслед сквозь мокрое стекло и понимал, что помочь ничем не может. Не сейчас. Может быть, никогда. Иногда человеку нужно дойти до стены самому. Даже если стену видно с первого его шага.
Каширину он позвонил на следующий день и сказал только одно: «Не трогайте её. Никаких депрограммистов. Просто звоните ей. Каждый день. Не проверять. Спросите, как дела. И выслушайте ответ». В трубке долго молчали. Потом: «Хорошо». Гудки.
Потом была весна. Апрель, май. Сессии с Татьяной по вторникам. Субботы у Арсеньева. Звонок Ольге Николаевне Ветровой в «Мемориал»: та выслушала и пообещала попробовать. Обычная жизнь.
А в ночь на двадцать третье июня в квартире зазвонил телефон.
Звонил Каширин. Голос был такой, что Виктор не сразу его узнал. Не жёсткий, не уверенный, не усталый. Сломанный.
— Доктор. Её нашли.
— Где? Что случилось?
— На гряде. В пятницу утром. Сидела в поле. В круге. В выжженном круге. Трава вокруг чёрная, как после пожара, а она посередине. Живая. Целая. Ни царапины. — Тяжёлое дыхание в трубке. — Она не говорит, доктор. Ни слова. Третий день. Смотрит и молчит. И волосы… Прядь вот здесь, надо лбом. Белая. Совсем.
Виктор стоял в тёмной прихожей, прижимая трубку к уху.
— Где она сейчас?
— В Жирновске. В районной больнице, в психиатрии. Тамошний врач хочет колоть её какой-то дрянью. Я не даю. Я думал, сам справлюсь. Деньги ему предлагал — выгнал меня. Я не знаю, что делать. — Голос сорвался. — Я ничего не знаю, доктор. Приезжайте. Пожалуйста. Утром пришлю машину. Пожалуйста.
Положив трубку, Виктор вернулся в комнату и в темноте нашёл на тумбочке, рядом с тикающим будильником, синий камень. Так и просидел с ним в кулаке до рассвета.
Дорога
Машина пришла в шесть утра. Чёрный «Лендкрузер» с тонированными стёклами и московскими номерами встал у подъезда, заняв полдвора, и сосед в трико и застиранной майке, каждое утро гонявший мотор своего «Москвича», так и застыл с сигаретой в зубах — будто к пятиэтажке приземлилась летающая тарелка.
За рулём сидел тот самый бритоголовый охранник из «Монплезира». Вылез, распахнул заднюю дверь, но пассажир покачал головой и сел вперёд. Охранник пожал плечами и вернулся за руль.
— Стас, — представился он, когда выехали со двора. Голос низкий, хрипловатый, неожиданно спокойный.
— Виктор.
— Знаю.
И замолчал. Надолго.
До Жирновска было без малого девятьсот километров: Рязань, Тамбов, Балашов. Двенадцать часов, а то и все четырнадцать, если позволят дороги и гаишники окажутся не слишком жадными. Машину Стас вёл ровно, на одной скорости, без лишних обгонов и без суеты. Так водят люди, которые много ездили по плохим дорогам и знают, что спешить бесполезно.
Первые два часа молчали. За окном быстро кончилось Подмосковье, и потянулась та Россия, которую из Москвы не видно. Поля, заросшие бурьяном в человеческий рост: колхоз развалился, пахать некому. Деревни с покосившимися избами и заколоченными окнами, колодезные журавли торчат над заборами, как виселицы. Остовы ферм — бетонные коробки без крыш, сквозь которые проросли берёзы. Брошенный посреди поля ржавый комбайн. Бетонные автобусные остановки с облупленной мозаикой: улыбающиеся доярки, трактористы, космонавты. Под космонавтами на лавочках сидели старухи в платках и провожали машины пустыми глазами.
Вдоль обочин продавали всё, что могли: вёдра первой клубники, банки мёда, мешки прошлогодней картошки, вяленую рыбу связками, пуховые платки, хрустальные вазы, самодельные табуретки. Один старик стоял у дороги с аккордеоном в руках. Не играл. Просто держал. Продавал. Рядом мальчишка лет семи махал проезжающим машинам.
— Остановить? — спросил Стас, не поворачивая головы.
— Нет. Зачем?
— Не знаю. Вы так смотрели.
Ответа не последовало. Стас тоже больше ничего не сказал.
Под Рязанью их тормознул гаишник — молодой, толстощёкий, фуражка на затылке. Долго обходил «Лендкрузер» по кругу, разглядывал номера, постукивал жезлом по колесу. Стекло поехало вниз, наружу протянулись документы, а между ними — сложенная купюра. Документы инспектор взял не глядя, купюра исчезла в кармане, рука взлетела к козырьку: счастливого пути.
— Стотысячная, — сказал Стас, поднимая стекло. — Такса. Дальше ещё штуки четыре таких будет. На каждом посту.
— И вы всегда платите?
— А вы бы что сделали?
— Не знаю, — подумав, сказал Виктор.
— Вот и я раньше не знал. Потом узнал.
Около полудня остановились у придорожной забегаловки под Тамбовом. Деревянный вагончик, пять пластиковых столиков под зонтиками с рекламой пива, мангал, на котором шипел шашлык. Хозяин, пожилой армянин с золотыми зубами, принёс шашлык, лаваш, помидоры и по стакану чая. Ел Стас молча, аккуратно, не торопясь, и только сейчас его удалось как следует рассмотреть.
Крупный, тяжёлый, широкие плечи, бычья шея. Бритая голова, на затылке старый белый шрам, длинный и неровный, как трещина в штукатурке. Нос сломан, и, похоже, не однажды. Огромные руки с разбитыми костяшками. На вид — за тридцать пять. А глаза другие: серые, внимательные, спокойные.
— Афган? — Виктор кивнул на шрам.
Стас поднял взгляд. Помолчал.
— Видно, да?
— Иногда видно.
— Кандагар. Восемьдесят шестой, восемьдесят седьмой. Разведрота. Срочную. — Он отломил лаваша. — Шрам не оттуда. Это уже здесь, в девяносто втором. Монтировкой.
Кто и за что, объяснено не было. Вопросов тоже не последовало. Доели. Стас закурил.
— Вы ж психолог, — сказал он вдруг, глядя мимо, на поле за дорогой. — Олег Борисович говорил. Вы ж в головах разбираетесь.
— Пытаюсь.
— Тогда скажите. — Затяжка. — Пришёл я оттуда в восемьдесят седьмом. Двадцать лет. Ничего не умею. Стрелять, по горам ходить и ещё кое-что. Работы нет, никому не нужен. Пацаны, с кем служил, — кто спился, кто сел, кто в петлю. А я пошёл к тем, кто платил. Понимаете, к кому. Пять лет. Всякое было. Не горжусь. Но и не жалею особо. Или ты, или тебя. Потом Олег Борисович взял. Четвёртый год у него. Платит нормально. Жена довольна. Сын в хорошую школу ходит, английский учит. Хочу его потом в Англию отправить. Чтоб не как я. Только вот…
Пауза. Взгляд на поле, на сигарету, на собеседника.
— Да ну. Херня это всё. — Взмах рукой. — Поехали, доктор, а то к ночи не успеем.
Окурок в пепельницу, деньги на стол — и к машине, не оглядываясь.
Дальше пошло легче. Что-то между ними сдвинулось, и молчание перестало давить. Стас рассказывал про дорогу, про места, мимо которых проезжали, где лучше не останавливаться ночью и на каком посту самые жадные гаишники. Выяснилось, что родом он из Камышина, с Волги, это совсем недалеко от тех мест, куда они ехали. И Медведицкую гряду знает с детства.
— Нас туда пацанами возили, — сказал он, когда миновали Балашов и пошли совсем другие места: плоская бескрайняя степь, выжженная до желтизны, редкие рощицы, овраги. — Пионерлагерь был рядом с грядой. Вожатые у костра всякую херню рассказывали, чтоб мы ночью из палаток не лазили. Про Пьяную рощу, где деревья кривые, будто их кто скрутил. Про Чёртово логово, где молния в одно место по десять раз за лето бьёт. Про огненные шары, которые над степью летают и за людьми гоняются. Про тоннели под землёй, которые будто бы пленные немцы после войны рыли под конвоем. Или не немцы. Или не люди.
Усмешка.
— Мы, конечно, не верили. Лазили. Ходили ночью в рощу, пугали друг друга. Нормальное пацанское дело.
— И что-нибудь видели?
Молчание. Ровно гудел мотор, за окнами плыла жёлтая степь.
— Один раз. Лето семьдесят девятого, мне двенадцать было. Пошли мы ночью к логову. Сидим в траве, курим, страшилки травим. И тут над степью шар. Небольшой. Зелёный. Светится. Летит низко, над самой травой. Медленно. Будто ищет чего. Все замерли. Пацаны потом говорили, что гудел. Я гудения не слышал. Вообще ничего не слышал. Только смотрел. — Запинка. — Неважно. Покружил и ушёл в землю. Прямо в землю, как вода в песок. Мы до лагеря бежали без остановки.
Он помолчал и добавил тем же ровным голосом, как про погоду:
— У нас в ту смену пацан из отряда пропал. Ушёл ночью из палатки — и всё. Сказали потом, в Медведице утонул.
Колесо ухнуло в выбоину, Стас выругался сквозь зубы, и разговор на время оборвался.
В голове у Виктора уже щёлкали ящички привычной картотеки. Шаровая молния: явление редкое, плохо изученное, но вполне реальное. Может светиться зелёным, смотря что горит. Движется медленно, исчезает. Над тектоническими разломами такое видят чаще: там меняется электрическое поле. А гряда — как раз древний разлом. Всё сходилось. Остальное — двенадцать лет, ночь, вожатские страшилки, групповое возбуждение. Дети видят то, чего ждут.
Всё это было изложено Стасу коротко, спокойно, без снисхождения. Тот выслушал, не перебивая.
— Может, и так. Не спорю. Вы учёный, вам виднее.
Пауза.
— Только я не сказал, что мне тогда казалось. Казалось, что он на меня смотрит. Шар этот. Прямо на меня. Как собака смотрит, когда решает, кусать или нет. И я тогда понял, что он живой. — Пожатие плечами. — Глупость, конечно. Двенадцать лет. Страшилки.
На это ответить было нечего.
К вечеру степь переменилась. Пошли холмы, изрезанные оврагами, белые меловые обрывы, как обнажённые кости. На склонах стояли нефтяные качалки — железные журавли, мерно и неустанно кланявшиеся земле: вверх-вниз, вверх-вниз, будто молились. Десятки. Вдоль дороги, по склонам, посреди полей. В закатном свете их чёрные силуэты походили на огромных насекомых, сосущих из земли кровь.
А между качалками лежали деревни. Бедные, серые, с покосившимися заборами. Женщины несли воду от колонки. Босые дети в грязных майках возились у обочины. Мужик колол дрова у крыльца, а прямо за его забором, метрах в двадцати, кланялась земле качалка.
— Нефть тут качают, — сказал Стас. — Миллионы. А люди без газа. Дрова колют. У меня тётка под Жирновском, семьдесят лет, каждую зиму сама колет. Я ей в прошлом году машину угля привёз — так соседи завидовали, будто я ей «Мерседес» подарил.
Он помолчал, глядя на качалки.
— Олег Борисович — мужик хороший. Правда. Честный, по-своему. Своих не бросает. Только нефть эту и он качает. И не он один. — Плечи дёрнулись. — Время такое. Кто-то качает, кто-то дрова колет.
Жирновск показался в сумерках. Маленький городок среди холмов: несколько улиц пятиэтажек, частный сектор, трубы нефтеперекачивающей станции, запах мазута. На въезде выцветший щит: «Жирновск — город нефтяников. Добро пожаловать!» Под щитом сидела собака и смотрела на машины.
А за городом, в последних лучах, темнела длинная пологая гряда. Тянулась с севера на юг, насколько хватало глаз, и над ней, в сиреневом небе, зажигались первые звёзды.
— Вот она, — тихо сказал Стас. — Медведица.
И мелко, по-деревенски, перекрестился, не снимая руки с руля.
Ничего особенного в гряде не было. Холмы как холмы. Лес по склонам, балки, овраги. Но взгляд почему-то не отрывался: хотелось смотреть и смотреть — и одновременно отвернуться.
Усталость, решил Виктор. Четырнадцать часов в дороге.
Рябов
В гостинице «Нефтяник» номер был уже снят. Ключ дежурная выдала молча, только покосилась на «Лендкрузер» за стеклянной дверью. Стас передал на прощание: Олег Борисович ждёт в восемь у больницы, сам он там, в машине, третью ночь. Уснуть удалось часа на четыре.
Жирновская районная больница стояла на окраине, на склоне холма, откуда видна была гряда. Три корпуса серого силикатного кирпича, соединённые крытыми переходами, хозяйственный двор с котельной, морг за кустами отцветшей сирени. Психиатрия занимала половину второго этажа в самом дальнем корпусе. Двадцать коек. Решётки на окнах. Запах хлорки, мочи и варёной капусты, который узнаёшь с закрытыми глазами. Так пахло в кыштымской больнице. Так пахло в Лесном. Наверное, так пахнет в любой психиатрической больнице от Калининграда до Камчатки.
Каширин ждал во дворе, у машины. Небритый, в мятой рубашке без галстука, с красными глазами. Шагнул навстречу, протянул руку. Пожатие было совсем не таким, как в «Монплезире». Долгим. Почти отчаянным.
— Спасибо, — сказал Каширин. Больше ничего.
— Где она?
— Наверху. Врач не пускает. Говорит, нечего. — Злой кивок в сторону корпуса. — Я ему деньги предлагал. На отделение. На лекарства, на ремонт, на что угодно. Выставил. Сказал, если ещё раз предложу — вызовет милицию. Меня. Милицию. — Невесёлая усмешка. — Первый раз в жизни такое вижу.
Заведующий отделением ждал у себя в кабинете.
Геннадию Фёдоровичу Рябову было за шестьдесят. Большой, тяжёлый, широкоплечий, седые волосы торчат ёжиком, крупное красное лицо, а брови густые и чёрные, без единой седой нитки. Халат старый, застиранный, с пятнами йода на рукаве и прожжённой папиросой дырой на кармане. Стол завален бумагами, в пепельнице гора окурков «Беломора», будто хозяин не выходил отсюда несколько суток. На стене за его спиной пожелтевший портрет Павлова и рядом, на гвозде, старая армейская фляга.
Навстречу вошедшим заведующий не встал. Окинул гостя тяжёлым взглядом из-под бровей. Посмотрел на Каширина, потом снова на гостя.
— Значит, вы и есть московский психолог. — Голос низкий, прокуренный, с хрипотцой. — Наслышан. Садитесь. Курите?
— Курю.
— Уже хорошо. — Пепельница поехала через стол. — Хоть что-то человеческое. Вы, Олег Борисович, выйдите, пожалуйста. Нам с коллегой поговорить надо.
Каширин открыл было рот, но Рябов посмотрел на него так, как, наверное, смотрел на буйных, и нефтяник молча вышел.
Курили долго. Хозяин разглядывал гостя, гость не торопил. В кабинете стоял сизый дым. За окном, за решёткой, у горизонта синела гряда.
— Немец, — сказал наконец Рябов.
— Немец.
— Из ГДР?
— Из Потсдама.
— Я в Германии служил. Срочную. С пятьдесят пятого по пятьдесят седьмой, под Магдебургом. Хорошие у вас там дороги были. И пиво. — Пепел в пепельницу. — А психологов не было. И у нас не было. И сейчас нет. Знаете, сколько у меня в районе психиатров? Трое. На шестьдесят тысяч народу. Я, Зинаида Петровна, которой семьдесят один, и мальчишка после ординатуры, который через полгода сбежит в Волгоград, если не раньше. Психологов — ноль. И знаете что? Никто не умер.
Виктор промолчал.
— Девочка ваша, — продолжил заведующий, — классический реактивный психоз. Острая реакция на стресс с мутизмом. Видел таких десятки. После пожаров, после аварий, после того как мать на глазах помирает. Сидит, смотрит, молчит. Галоперидол внутримышечно, неделя, максимум две — заговорит как миленькая. Я это тридцать пять лет делаю.
— Её смотрел невролог?
Чёрные брови поползли вверх.
— Чего?
— Невролог её смотрел? — ровно повторил Виктор. — Её нашли в выжженном круге посреди поля. После ночи, когда над грядой, насколько я понимаю, была гроза. Трава вокруг сгорела. Это может быть удар молнии. Не прямой, иначе она была бы мертва. Боковой, через землю. Шаговое напряжение. Электротравма даёт временную потерю речи, нарушения мозгового кровообращения. Прежде чем колоть нейролептики, надо исключить органику.
Рябов медленно раздавил папиросу в пепельнице.
— Вы меня учить приехали? — Тихо. Нехорошо тихо.
— Нет. Помочь.
— Помочь. — Усмешка. — Знаю я, как вы помогаете. Разговоры. Чувства. «Расскажите мне о вашем детстве». Американская мода, мать её. У меня на прошлой неделе мужик жену топором зарубил: голоса сказали, что она дьявол. Ему тоже про детство? Или аминазин?
— Ему — аминазин. Я не спорю. Психоз лечат лекарствами. Но девочка, возможно, не в психозе. Возможно, это конверсия. Истерический мутизм. Психика столкнулась с тем, чего не может переварить, и выключила речь. Как предохранитель. Заглушите её сейчас нейролептиками — и она уйдёт ещё глубже. Вы её не вылечите. Вы её усыпите.
Заведующий поднялся. Выше гостя на полголовы и вдвое шире, он отошёл к окну и долго стоял спиной, глядя на гряду.
— Конверсия, — сказал он, не оборачиваясь. — Истерия. Предохранитель. Красиво. Как по книжке. — Обернулся. — А я вам так скажу, коллега. Отделение у меня на двадцать коек. Лежит тридцать один. В коридоре, на раскладушках. Денег нет на бельё, на еду, на лекарства. Санитарки по полгода без зарплаты. Невролог на всю больницу один, и тот в отпуске, на рыбалке, потому что тоже полгода денег не видел. А вы — исключите органику. Чем? Рентгеном, который сломался в девяносто третьем? Энцефалографом, который сдох ещё при Брежневе?
Вернувшись к столу, Рябов тяжело опёрся на него обеими руками.
— Я тридцать пять лет здесь. Тридцать пять. Лечу тем, что есть. Не тем, что в американских книжках. Галоперидол есть. Аминазин есть. Времени на разговоры — нету. Понимаете? Нету.
И за красным лицом, за бровями, за прокуренным голосом вдруг проступило другое. Тяжёлая, многолетняя усталость. Человек тридцать пять лет тянет то, что тянуть невозможно, и давно перестал ждать, что кто-нибудь подставит плечо.
— У Каширина есть деньги, — негромко сказал Виктор. — Много денег. Он может привезти невролога из Волгограда. Хоть сегодня. С аппаратурой. Может оплатить бельё на всё отделение. И лекарства. И зарплату санитаркам на полгода вперёд. А вы его выгнали. Почему?
Молчание.
— Потому что я не продаюсь, — сказал наконец заведующий. — Сегодня он даст, чтобы я его дочку не трогал. А завтра кто-нибудь даст, чтобы я тестя признал недееспособным и квартиру его отписал. Или конкурента в психушку упёк. Знаете, сколько раз мне такое за пять лет предлагали? — Невесёлая усмешка. — Я один раз согласился. Давно. Больше не соглашаюсь.
Когда и на что, уточнять он не стал. Виктор не спросил. Но запомнил.
— Тогда пусть даст не вам. Больнице. Официально, через бухгалтерию. Спонсорская помощь, с документами, с печатями. Чтобы каждый рубль был на виду. И пусть ничего не просит взамен. Ни для дочери, ни для себя. С ним я поговорю.
Во взгляде Рябова появилось что-то новое. Не враждебность. Скорее недоумение.
— Хитрый вы, немец.
— Не хитрый. У вас в коридоре тридцать один человек на раскладушках.
Помолчали. Заведующий снова сел, достал свежую папиросу, долго мял её пальцами.
— Три дня. Даю три дня. Невролога ваш нефтяник пусть везёт, пусть смотрит. Если органики нет и вы за три дня её не разговорите своими американскими методами — начинаю колоть. И вы не мешаете. Договорились?
— Договорились.
— И ещё. — Чиркнула спичка. — В отделение ко мне не лезете. С моими больными не разговариваете. Никому ничего не советуете. Работаете только с девочкой. Отделение моё, и отвечаю за него я. Не вы.
— Хорошо.
Рябов кивнул и вдруг, совсем неожиданно, протянул через стол руку. Большую, тяжёлую, с жёлтыми от табака пальцами. Виктор пожал её.
— Палата шесть. В конце коридора. Она там одна. Отдельно положил. Не потому что дочь богатого. Потому что другие её боятся.
— Боятся?
Долгий, тяжёлый взгляд.
— Сами увидите.
Коридор был длинным, узким и полутёмным. Вдоль стен, как и было сказано, стояли раскладушки, и на них лежали люди. Старик бормотал себе под нос, перебирая край одеяла. Молодой парень, привязанный к раскладушке за руки и за ноги, смотрел в потолок и улыбался. Женщина в линялом халате сидела на корточках у стены и раскачивалась взад-вперёд. Когда шаги поравнялись с ней, она подняла голову и сказала совсем тихо, почти шёпотом:
— Не ходи туда. Там девочка с белыми волосами. Она рисует.
Виктор остановился. Женщина уже снова раскачивалась, глядя в пол, будто ничего не говорила.
Палата номер шесть оказалась маленькой, на две койки, одна пустовала. Голые стены, крашенные больничной зелёной масляной краской, облупились у потолка. Окно с решёткой. За решёткой — степь и гряда, синяя в утреннем мареве.
Аня сидела на кровати у окна, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Больничная рубашка, слишком большая. Худая, бледная, почти прозрачная. Короткие светлые волосы, а надо лбом, справа, широкая прядь — белая, совсем белая, как полоса снега на пшеничном поле.
Взгляд — в окно. На гряду.
Головы она не повернула. Но шаги услышала: чуть дрогнули плечи, чуть сдвинулся подбородок. Не ступор. Не кататония. Всё слышит, всё видит, всё понимает. И молчит.
Табуретка встала у двери, на расстоянии. Не близко. Чтобы не было угрозы. Чтобы можно было, если захочется, не смотреть.
Минут десять Виктор просто сидел и смотрел туда же, куда она. На гряду.
— Аня, — сказал он наконец. Тихо, ровно. — Это Виктор. Мы с вами пили кофе у Первого гума. Весной. Вы рассказывали про Тейяра де Шардена. Про то, что эволюция идёт к точке Омега, где всё сознание мира сольётся в одно. Я тогда не всё понял. И сейчас не всё понимаю.
Ни движения. Но по лицу что-то мелькнуло. Узнавание. Короткое, как вспышка.
— Я не буду ни о чём спрашивать. Говорить ничего не нужно. Совсем. Можно молчать сколько угодно. Я просто посижу. Если вы не против.
Прошёл час. Из сумки появилось то, что всегда ездило с ним: пачка чистой бумаги и несколько простых карандашей. Кто не может говорить, иногда может рисовать. Бумага и карандаши легли на тумбочку у кровати, а табуретка снова заняла место у двери.
Ещё полчаса. Солнце поднялось выше, в палате стало жарко. За стеной кто-то тихо и монотонно пел. В коридоре звякала посуда: разносили обед.
Аня медленно повернула голову. Посмотрела на бумагу. На гостя. Снова на бумагу.
Протянула руку, взяла карандаш и лист. Положила лист на колени.
И начала рисовать.
Только тут вспомнилось: бумаги у неё до этой минуты не было. Ни листка, ни карандаша, и Рябов ни о каких рисунках не говорил. А женщина в коридоре сказала: «Она рисует».
Рисовала Аня долго, сосредоточенно, низко наклонив голову, и белая прядь падала ей на глаза. Закончив, отложила лист на тумбочку, взяла следующий. Потом третий.
Только после третьего Виктор подошёл. Осторожно, медленно, давая время отстраниться. Отстраняться Аня не стала. Даже не взглянула.
На всех трёх листах было одно и то же.
Спираль.
Тонкая, аккуратная, закрученная внутрь. Виток за витком, всё теснее, к самому центру, где карандаш давил так сильно, что прорвал бумагу насквозь.
И что-то шевельнулось внутри. Слабое, почти неуловимое. Будто далеко, на самом краю памяти, кто-то тихо позвал по имени. Откуда — непонятно. Ничего не вспоминалось. Просто спираль показалась смутно знакомой, как лицо человека, которого видел когда-то в детстве и забыл.
Спираль — древнейший символ. Её высекали на скалах в неолите, её рисуют двухлетние дети сразу после каракулей. При сильном стрессе сознание сужается, и рука возвращается к самым простым движениям. Ничего удивительного.
Рисунки, аккуратно сложенные, ушли в сумку. Аня уже рисовала четвёртый.
Вечером, в «Нефтянике», сон не шёл. За открытым окном трещали сверчки, и где-то далеко в степи мерно скрипели качалки. Пришлось встать, достать рисунки, разложить их на столе под настольной лампой.
Потом из кармана появился синий камень. И лёг рядом с рисунками. В самый центр спирали.
Камень закрыл дыру, прорванную карандашом. Точно, будто дыра была сделана под него.
Секунду Виктор смотрел на это. Потом быстро убрал камень в карман, выключил лампу и лёг.
Совпадение. Дыра примерно с камень. Мало ли совпадений.
Уснуть удалось только под утро.
Аня
Утром, ещё до больницы, Виктор попросил Каширина привезти из Москвы Анины вещи. Не одежду, не деньги. Кассеты, плеер, книги.
Каширин посмотрел с недоумением.
— Зачем?
— Это её мир. Тот, в котором она жила до гряды. Ей нужно за что-то уцепиться, чтобы вернуться.
Нефтяник молча достал из машины тяжёлый, как кирпич, сотовый телефон и позвонил кому-то в Москву.
Невролога привезли из Волгограда к обеду: машину за ним Каширин отправил ещё затемно. Следом, на «газели» областной больницы, прибыл аппарат для энцефалографии, громоздкий, в двух деревянных ящиках. За «газель», по слухам, было заплачено столько, что главврач лично проводил груз до ворот.
Невролога звали Борис Ефимович Левин. Маленький, сухой, подвижный, с аккуратной седой бородкой и быстрыми пальцами пианиста. Осмотр занял полтора часа: рефлексы, зрачки, чувствительность кожи, координация. Аня позволяла делать с собой всё, молча, послушно, как кукла. Только смотрела мимо, в окно.
Когда Левин попросил её повернуться спиной, чтобы осмотреть позвоночник, и медсестра подняла на ней больничную рубашку, руки невролога замерли.
— Геннадий Фёдорович. Коллега. Посмотрите.
От левого плеча вниз, к пояснице, по Аниной спине тянулся узор. Бледно-розовый, едва заметный. Тонкие ветвящиеся линии разбегались от одной точки, ветвились снова, становились всё тоньше — как ветки дерева. Или листья папоротника. Или трещины на льду.
— Фигуры Лихтенберга, — негромко сказал Левин. — Видел дважды за всю жизнь. Оба раза у людей, рядом с которыми ударила молния. Разряд идёт по коже, рвёт мелкие сосуды. — Он помолчал, разглядывая узор. — Только сходят они за сутки. Ну за двое. А тут шестой день. Почему держится, понятия не имею.
Рябов долго смотрел на спину девушки. Потом перевёл взгляд на Виктора. Ничего не сказал.
Энцефалограмма показала, по словам Левина, «умеренные диффузные изменения без признаков очагового поражения». Мозг работал. Не идеально, со сбоями, которые вполне объяснялись электротравмой и должны были пройти сами за несколько недель. Но ничего, что объясняло бы полную потерю речи. Глотает нормально. Связки смыкаются — Левин проверил зеркальцем. Слышит прекрасно.
— Физически говорить она может, — сказал невролог, сматывая провода. — Просто не говорит. Это уже не ко мне, коллеги. Это к вам.
Взгляд на Виктора, на Рябова, снова на Виктора.
— И ещё. — Голос понизился. — Седая прядь. Может быть от молнии, хотя про такое я только читал. Может — от ужаса. Внезапное поседение. Про Марию-Антуанетту говорят, что поседела за ночь. Большинство считает это легендой. Но… — Левин развёл руками. — Я тридцать лет в медицине. Я видел вещи, которые большинство считает легендами.
Уехал Левин вечером. Каширин заплатил ему столько, что маленький невролог, кажется, смутился.
Виктор сидел в коридоре на подоконнике, курил в приоткрытую форточку и думал.
Молния. Гроза над грядой, выжженный круг, фигуры Лихтенберга, изменения на энцефалограмме. Боковой удар, через землю. Выжила чудом. Электротравма, шок, смертельный испуг. Психика сталкивается с ужасом, который не может переварить, и выключает речь. Конверсия, как и было сказано Рябову. Всё объяснимо. Всё научно. Никаких зелёных шаров. Никаких высших разумов.
Дым уходил в форточку, и вместе с ним пришло облегчение. Странное, почти детское. Будто сдал экзамен, которого боялся.
А следом вспомнилось, как Аня рисует спирали. Одну за другой, до дыры в бумаге. Молния не объясняет, почему именно спирали. И почему узор на спине не сходит шестой день.
Это тоже объяснимо. Архаичный символ, регрессия. Всё уже обдумано. Всё сходилось.
Почти.
Вот тогда, со второго дня, и началась настоящая работа.
С девяти утра до девяти вечера — палата, табуретка у двери. Иногда несколько слов. Чаще молчание. Ни вопросов, ни просьб рассказать, ни попыток «разговорить». Любое давление загнало бы её глубже.
Вместо этого — то, чему когда-то учил Арсеньев, а Арсеньева — западные книжки на ксероксе, переплетённые вручную. Просто быть рядом. Присутствовать. Давать понять без слов: здесь безопасно. Никто ничего не требует. Можно молчать, сколько нужно.
Иногда — о простых вещах. О погоде. О том, что в столовой опять перловка. О том, что во дворе цветёт старая липа и пахнет так, что перебивает даже хлорку. О гряде за окном. О Канте, которого когда-то читал в университете и почти ничего не понял. Ровно, спокойно, не дожидаясь ответа. Так говорят со спящим, который может услышать.
Спирали продолжали появляться. Сумка тяжелела. К концу второго дня их набралось сорок три.
Вечером, проходя по коридору, Виктор увидел то, чего утром не было. На стене у раскладушки женщины в линялом халате, по масляной краске было процарапано ногтем: виток, ещё виток, ещё. Женщина спала, свернувшись калачиком, и ногти на её правой руке были сорваны до мяса.
— Каждую ночь так, — шёпотом сказала санитарка. — И не она одна. В мужской тоже скребут. Как девочку вашу привезли, так и начали.
Всю дорогу до гостиницы за спиной по пыльной улице что-то шуршало. Лёгкое. На шаг позади. Виктор ни разу не обернулся.
Под утро к больнице подъехала машина. Молодой парень в спортивном костюме, один из людей Каширина, после пятнадцати часов гонки без остановок протянул спортивную сумку. Внутри — потёртый кассетный плеер «Сони» с наушниками, коробка из-под обуви, набитая кассетами, и стопка книг: Тейяр де Шарден, Бердяев, Кастанеда, «Мастер и Маргарита» с загнутыми уголками, Мандельштам. Кассеты: «Аквариум». «Наутилус Помпилиус». «Кино». ДДТ. Какая-то французская певица. И одна без надписи, только со звёздочкой, нарисованной от руки.
Утром третьего дня плеер и кассеты легли на тумбочку рядом с бумагой. Без единого слова.
Аня смотрела на них долго. Час, наверное. Потом медленно протянула руку и взяла кассету. «Кино». Повертела в пальцах. Вставила в плеер. Надела наушники.
Что она слушала, не было слышно. Видно было только лицо. Сначала пустое, неподвижное. Потом что-то дрогнуло в уголках губ. Потом в глазах.
И Аня заплакала. Беззвучно. Слёзы просто текли по щекам, а она сидела, прижав наушники к ушам обеими ладонями, смотрела на гряду и не вытирала их.
Виктор не шевелился. Хороший знак. Слёзы — это чувство. Чувство — это жизнь. Остальное — потом.
В тот же день предстояло ещё одно дело, которое далось, пожалуй, труднее всего.
Разговор с Кашириным.
Сидели во дворе больницы, на скамейке под липой. Каширин курил одну за другой, хотя, по собственному признанию, бросил десять лет назад.
— Вы хотите к ней зайти.
— Хочу. Вы же не пускаете.
— Пущу. Сегодня. Но с условиями.
Каширин поднял глаза.
— Какими?
— Зайдёте и сядете. На табуретку у двери. Не рядом с ней — у двери. И будете сидеть. Час. Может, два. Сколько понадобится.
— И что говорить?
— Ничего.
Нахмуренный лоб.
— В смысле — ничего?
— В прямом. Не спрашивать, как она себя чувствует. Не обещать, что всё будет хорошо. Не рассказывать, каких врачей вы привезли. Не говорить, что любите. Не извиняться. Сидеть и молчать. И смотреть туда же, куда смотрит она.
— Зачем?
Пауза.
— Олег Борисович. Когда вы последний раз просто сидели рядом с дочерью? Не разговаривали. Не решали её проблемы. Не давали денег. Не проверяли, где она. Просто сидели?
Каширин молчал. Сигарета догорела до пальцев, обожгла, он дёрнулся и выронил её в пыль.
— Не помню, — сказал он тихо.
— Вот поэтому.
В палату Каширин вошёл в семь вечера. Виктор остался в коридоре, у двери, приоткрытой на ладонь, и видел обоих. Нефтяник сел на табуретку у двери. Неловко, как садятся очень большие люди на очень маленькие табуретки. Положил руки на колени. Посмотрел на дочь.
Аня не обернулась. Она смотрела в окно. На коленях лежал лист с недорисованной спиралью.
Пять минут. Десять. Двадцать. Видно было, как ему тяжело. Как он несколько раз открывал рот и закрывал. Как сжимал и разжимал пальцы. Как затекала на жёсткой табуретке спина, привыкшая к креслам в кабинетах и ресторанах. Как голова поворачивалась к двери в поисках помощи — и в ответ едва заметно качали головой: нет, сидите.
И Каширин сидел.
Через час он перестал ёрзать. Через полтора — перестал коситься на дверь. Сидел, сгорбившись, и смотрел в окно: на гряду, на закатное небо над степью. И лицо у него стало другим. Не жёстким, не усталым. Просто человеческим.
Через два часа Аня медленно повернула голову и посмотрела на отца.
Смотрели друг на друга долго. Молча. Потом она снова отвернулась к окну. Но перед этим, совсем чуть-чуть, почти незаметно, подвинула лист с недорисованной спиралью к краю кровати. Ближе к нему.
Каширин это увидел. Не сказал ни слова. Даже не шевельнулся. Только руки задрожали.
Когда он вышел из палаты, в коридоре уже сгущались сумерки. Прошёл мимо Виктора, не глядя, дошёл до окна в конце коридора и встал там, спиной ко всем, опустив голову.
Рябов, вышедший из кабинета покурить, стоял у противоположной стены и смотрел то на Каширина, то на Виктора. Потом подошёл, встал рядом.
— Ну-ну, — сказал он негромко. И больше ничего.
Поздно вечером третьего дня, когда срок истекал, Виктор постучал в кабинет заведующего.
— Она не заговорила, — сказал он с порога.
Рябов поднял голову от бумаг.
— Вижу.
— Мне нужно ещё время. Неделя. Может, две. Она плачет. Смотрит на отца. Реагирует на музыку. Это сдвиг. Это начало. Если сейчас начать колоть…
— Знаю, — перебил Рябов. — Не начну.
Виктор осёкся.
Заведующий долго смотрел на него из-под густых чёрных бровей. Потом отложил ручку.
— Я сегодня видел, как этот ваш нефтяник два часа на табуретке молчал. — Покачал головой. — Тридцать пять лет здесь работаю. Сколько родни перевидал. Привозят, сдают, уезжают. Раз в месяц приезжают с пакетом апельсинов. Спрашивают, когда выпишем. Ни один, ни разу, не сел вот так рядом и не просидел два часа. — Хмыканье. — Может, и правда что-то есть в ваших американских книжках.
— Это не книжки. Это просто… быть рядом.
— Быть рядом. — Рябов фыркнул. — Вот этому нас точно не учили. — Взгляд на часы. — Неделя. Даю неделю. А сейчас идите отсюда, мне работать надо. У меня тридцать один человек на двадцати койках, и ни с одним никто не сидит.
Виктор был уже в дверях, когда его окликнули.
— Немец.
— Да?
— Вы с её дружками ещё не разговаривали? С этими… из секты?
— Нет ещё.
— Поговорите. — Заведующий снова уткнулся в бумаги. — Их там четверо осталось в лагере, под грядой. И этот их… Учитель. Мне местный участковый рассказывал. Говорит, неладно там. Говорит, они уже четвёртый день не едят. Сидят и ждут чего-то.
Рябов поднял глаза.
— Девочка ваша, может, и заговорит. А вот они… Я бы на вашем месте съездил. Пока не поздно.
Лагерь
К лагерю выехали утром, пока не навалилась жара. Стас вёл молча, обеими руками держа руль, и по тому, как каменели у него скулы на каждой кочке, было понятно: ехать туда охраннику не хочется.
Дорога шла через степь, потом свернула на грунтовку, потом грунтовка превратилась в две колеи в высокой траве. «Лендкрузер» переваливался на ухабах, как лодка на волне. По обе стороны тянулись холмы, поросшие ковылём, и ковыль серебрился на ветру, будто по склонам гладили ладонью против шерсти. Сверху стояло огромное, выбеленное жарой небо. Ни облака. Ни птицы.
Потом начался лес. Странный лес. Невысокие дубы и берёзы цеплялись за склоны гряды, и чем дальше, тем причудливее становились стволы. Изгибались, скручивались, завязывались узлами, росли не вверх, а вбок, потом снова вверх, будто кто-то огромный взял их в руки молодыми и выжал, как выжимают мокрое бельё.
— Пьяная роща, — сказал Стас. Первые слова за всю дорогу. — Я рассказывал.
Объяснения у этого были. Постоянный ветер с одной стороны. Особенности почвы. Грибок, поражающий молодые побеги. Перед поездкой Виктор успел прочитать об этом в районной библиотеке, в тонкой брошюре общества «Знание». Объяснения были разумными.
Только деревья были скручены не в одну сторону, а в разные. Одно влево, другое вправо, третье — штопором вокруг собственной оси. Так ветер не делает.
Вслух он ничего не сказал.
Лагерь стоял на поляне у подножия гряды, на краю рощи. Четыре палатки, выгоревшие до белизны. Холодное костровище, обложенное камнями. Брезентовый тент между двумя деревьями, и на нём краской — круги, звёзды, треугольники, вписанные друг в друга. Котелки вверх дном. Рюкзаки. Пустые пластиковые бутылки, одна раздавленная. И тишина. Звенящая, как в пустой церкви.
У холодного костра сидели четверо. Двое парней и две девушки, лет двадцати, может, чуть старше. Белые свободные рубашки, выцветшие и грязные. Спины прямые, ноги скрещены, глаза закрыты, руки на коленях ладонями вверх. Лица осунувшиеся, серые, щёки запали. Губы потрескались — от жары и от того, что воду здесь, видно, пили по глотку.
А чуть в стороне, у входа в одну из палаток, сидел пятый.
Аркадия Виктор узнал ещё до того, как разглядел лицо. Худой, почти высохший мужчина лет пятидесяти, в такой же белой рубашке и старых армейских брюках. Длинные седые волосы схвачены в хвост, седая борода, впалые щёки. Сидел, обхватив колени, — точно так же, как сидела Аня на больничной койке, — и смотрел на гряду. Даже головы не повернул, когда джип остановился у края поляны и из него вылезли двое.
Стас остался у машины. К костру Виктор пошёл один.
В нескольких шагах от круга остановился, подождал. Никто не открыл глаз.
— Здравствуйте. Меня зовут Виктор. Я психолог, из больницы в Жирновске. Я работаю с Аней.
При имени «Аня» одна из девушек, рыжеватая, в веснушках, вздрогнула. Но глаз не открыла.
Зато открыл их парень напротив — высокий, тощий, в очках с треснувшим стеклом. Медленно, как будто веки были тяжёлыми. Взгляд мутный, плавающий, взгляд человека, который давно не спал.
— Аня избрана, — сказал парень. Ровно, без выражения, словно читал по бумажке. — Учитель сказал. Её коснулись. Её позвали первой. Мы ждём, когда позовут нас.
— Кто позовёт?
— Те, кто наверху. Те, кто внизу. Те, кто светится. — Веки снова опустились. — Мы должны очиститься. Без пищи. Без сна. Без слов. Тогда они придут.
Остальные молчали. Эти слова, этот голос, эту отрешённость Виктор узнал сразу. В восемьдесят девятом, ещё на кафедре в Москве, ему привели на консультацию мальчика, вернувшегося из кришнаитской общины. Тот же стеклянный взгляд. Те же чужие слова во рту. Те же повторы, как чётки.
Механизм был описан давно и скучно. Несколько суток без сна — и человек внушаем, как ребёнок. Голод — и мозг сам рисует то, чего нет. Отрезанность от своих — и единственным голосом остаётся голос лидера. Ни гипноза, ни магии. Только время и голод.
Он подошёл к рыжей девушке и присел перед ней на корточки, чтобы глаза оказались вровень.
— Как вас зовут? — спросил тихо.
Молчание.
— Вы ведь Анина подруга. Её отец показывал мне фотографию. Вы там вдвоём на Воробьёвых горах, смеётесь. Вы в синей куртке, Аня в красной.
Никакой фотографии не было. Но вздрогнула девушка по-настоящему, а при чужом имени так не вздрагивают.
Веки дрогнули и поднялись. Глаза были полны слёз.
— Лиза, — прошептала она. — Меня зовут Лиза.
— Лиза. Аня жива. Лежит в больнице в Жирновске, с ней всё будет хорошо. Отец рядом.
Слёзы медленно поползли по веснушкам. Трое других не шевельнулись, только у парня в очках сжались пальцы на коленях, побелели костяшки.
— Учитель сказал, что её забрали, — прошептала Лиза. — Что в больницу увезли одну оболочку. А сама она там, с ними. А мы должны ждать, и тогда нас тоже…
Не договорила. Закрыла лицо руками и разревелась — не беззвучно, как Аня, а в голос, некрасиво, с всхлипами, шмыгая носом.
И круг треснул. Виктор видел такое не раз: стоит одному в группе выйти из транса, остальных ведёт, как стекло от трещины. Вторая девушка открыла глаза. За ней — второй парень, низенький, коренастый, с облупленным носом, совсем мальчишка. Оба смотрели на Лизу растерянно, испуганно, как разбуженные среди ночи в чужой квартире.
Стас подошёл неслышно, встал рядом. В руке — сумка из машины. Не говоря ни слова, выставил на землю посреди круга, у холодного костровища, пятилитровую бутыль воды, буханку хлеба, банки тушёнки, яблоки.
— Ешьте, — сказал он. Негромко и так, что не послушаться было нельзя. Наверное, этим же голосом когда-то поднимали роту в Кандагаре.
Низенький первым схватил бутыль. Пил жадно, давясь, проливая на рубашку. Передал девушке. Та — Лизе. Последним, медленно, будто через силу, к хлебу потянулся очкарик. Отломил кусок, подержал, посмотрел в сторону палатки. И всё-таки откусил.
Аркадий так и не повернул головы.
Оставив ребят на Стаса, Виктор подошёл к палатке и сел на землю в двух шагах от неё. Тоже стал смотреть на гряду.
Сидели долго. Солнце лезло всё выше, жара становилась невыносимой, в траве трещали кузнечики. За спиной было слышно, как ребята едят, как всхлипывает Лиза, как Стас что-то бубнит им вполголоса.
— Забираете их, — сказал наконец Аркадий. Голос тихий, сиплый, интеллигентный. Голос, привыкший к аудиториям.
— Если захотят уехать.
— Захотят. — Кивок, взгляд всё так же на гряде. — Вы за полчаса сделали то, чего я не смог за пять дней. Отпустили их.
— Вы могли отпустить их в любую минуту. — Виктор повернулся к нему. — Вы их держали. Голодом. Бессонницей. Обещаниями. Вы же понимаете, что делали. Вы образованный человек.
Аркадий не ответил. Подобрал с земли сухую травинку, стал наматывать на палец. Виток. Ещё виток.
— Понимаю, — сказал он наконец. — Я физик. Двадцать лет в закрытом институте под Москвой. Физика плазмы. Знаете, что это?
— Примерно.
— Примерно, — повторил Аркадий и чуть усмехнулся, как усмехаются, услышав честный ответ на экзамене. — Четвёртое состояние вещества. Молния. Северное сияние. Солнце. Моя тема была шаровая молния. Двадцать лет. Как устроена, почему живёт так долго, почему движется так… — травинка лопнула у него в пальцах, — так странно. Мы так и не поняли.
— И что случилось?
— Девяносто второй случился. — Аркадий пожал плечами. — Институт даже не закрыли. Просто перестали платить. Завлаб мой, доктор наук, курткой турецкой на рынке торговал. Лучший аспирант в Штатах. Нина ушла. Сын… — Пауза. — Квартиру разменяли. А сюда я приехал, потому что здесь шаровых молний видели больше, чем где-либо в стране. Привёз приборы — что успел вынести. Хотел продолжать сам. Без денег, без института. Чтобы не сойти с ума.
— А вместо этого вокруг вас собрались люди.
Аркадий быстро глянул на него и снова отвернулся.
— Вы как следователь, доктор.
— Я не доктор. И не следователь.
— Да. Собрались. Сначала один студент, вычитал про гряду в газете. Потом его друзья. Спрашивали. Я рассказывал — про плазму, про электричество… — Он поморщился. — Про тайны мироздания. А потом заметил, что слушают они меня не как учёного.
— А как?
Молчание. Где-то за спиной звякнула о банку ложка.
— Как пророка, — сказал Аркадий почти неслышно. — И мне это понравилось. Вот что вам надо записать в протокол, если вы его ведёте. Мне понравилось. Впервые за пять лет кто-то смотрел на меня так, будто я знаю ответы.
— А вы не знали.
— А я не знал. И начал придумывать. Сначала чуть-чуть. Высший разум. Контакт. Очищение. — Каждое слово он выговаривал брезгливо, как название лекарства, от которого тошнит. — Красивые слова. Я и сам в них почти поверил. Им они давали смысл. И мне.
Помолчал.
— Аня каждый вечер спрашивала про смысл жизни. У костра. А я отвечал то, что сам хотел бы услышать. А она слушала, как… — Не договорил. — У неё ведь нет отца, вы знаете? То есть есть. Но нет.
— Знаю.
Тогда Аркадий повернулся к нему. Впервые за весь разговор. Глаза запавшие, в чёрных кругах, белки в красных прожилках лопнувших сосудов. И в этих глазах была не вина и не стыд. Страх. Голый, животный.
— В ту ночь была гроза, — сказал Аркадий. — Сухая. Без капли. Молнии били в гряду одна за другой, а мы сидели в кругу у костра. Это был наш ритуал — ждать в грозу. Я им говорил, что в грозу граница между мирами тоньше. — Короткий смешок. — Чушь. Красивая чушь.
Сглотнул.
— И тогда над полем, вон там… — рука поднялась к открытому пространству между рощей и подножием, подержалась в воздухе и упала, — появился свет. Зелёный. Прямо в воздухе, в метре над травой. Сначала с кулак. Потом больше. Висел. Потом поплыл. Над самой травой.
— Шаровая молния.
Аркадий посмотрел на него долго, без обиды. Так смотрят на студента, который поспешил с ответом.
— Я одну видел своими глазами, в восемьдесят третьем, под Звенигородом. Сотни — на плёнках, на фотографиях, в отчётах. Я знаю, как они движутся и сколько живут. — Покачал головой. — Молния не живёт двадцать минут. Молния не останавливается, когда на неё смотрят. И не поворачивается.
— Поворачивается?
— Оно повернулось. — Шёпотом. — К нам. Ни лица, ни глаз. А повернулось. И смотрело. Я чувствовал, что оно ищет. Кого-то одного. Перебирает нас, как бусины.
Кузнечики в траве вдруг смолкли, разом, как по команде. Стало очень тихо.
— Аня встала первой. Встала и пошла. Спокойно, будто её окликнули по имени. Я сидел в двух шагах. Надо было протянуть руку. Схватить. Крикнуть. — Голос сорвался. — А я сидел. Двадцать лет я мечтал увидеть то, чего не понимаю. Увидел. И так испугался, что отпустил ребёнка туда одну.
Аркадий закрыл лицо ладонями. Плечи затряслись.
— Потом вспышка, — глухо, сквозь пальцы. — Белая. Удар — будто гряда раскололась. Когда я снова стал видеть, света не было. И Ани не было. Искали до рассвета. Нашли в поле, в круге. Живую. — Ладони опустились. — А ребятам я сказал, что её избрали. Что увезли тело, а она ушла к ним. Что надо ждать и очищаться, и тогда за нами вернутся. Потому что иначе пришлось бы сказать правду. Что я испугался. Что я трус. Что ничего я не понимаю и никогда не понимал. И у них не осталось бы ничего. И у меня тоже.
Виктор молчал. Привычная часть сознания уже раскладывала услышанное по ящичкам: голод, бессонница, наэлектризованный воздух, учёный, двадцать лет ждавший чуда и увидевший в обычном разряде то, чего ждал. И вина, которая задним числом делает воспоминание страшнее: если это было необъяснимое, значит, остановить было нельзя, значит, я не виноват. Защита. Классика.
Всё сходилось.
Только напротив сидел не сектант и не шарлатан. Напротив сидел человек, который знал о шаровых молниях больше, чем кто угодно на тысячу километров вокруг. И этот человек говорил: это была не молния.
Мысль пришлось отогнать, как муху.
— Аркадий Михайлович. Ребята уедут сегодня. Стас отвезёт их в Жирновск, посадит на автобус до Камышина, к московскому поезду. А вы?
Взгляд вернулся к гряде.
— Я останусь.
— Зачем?
— Подожду ещё немного.
— Чего?
Ответа долго не было. Аркадий снова подобрал травинку, повертел и выбросил.
— Не знаю. Может, понять. Может, чтобы оно вернулось. За мной. Вместо неё. — На этот раз в глазах был уже не страх, а что-то тихое и куда хуже страха. — Знаете, доктор, всю жизнь я думал, что мир можно объяснить. Формулами. Я верил в это больше, чем другие верят в Бога. А потом увидел то, чего объяснить нельзя. И оказалось, что у меня нет ничего. Ни науки, ни веры. Только вот это. — Кивок на гряду. — И мне надо знать. Даже если это будет последнее, что я узнаю.
Отвечать было нечего. Аркадий только что описал его самого: человека, который держится за объяснения, как за перила на тёмной лестнице.
А что, если перила кончатся?
Ребята уехали ближе к вечеру. Стас усадил в «Лендкрузер» всех четверых, с рюкзаками и свёрнутыми палатками. Лиза уже у машины обернулась на Аркадия, всё так же сидевшего у своего полога, и долго смотрела. Потом спросила, не поворачивая головы:
— Он ведь хороший? Правда? Он ничего плохого не хотел.
— Правда, — сказал Виктор.
Джип запылил по колее и скрылся за рощей. Виктор остался ждать на поляне. Сидел у холодного костровища и смотрел, как солнце медленно садится за гряду и тени холмов вытягиваются через степь длинными тёмными пальцами.
Аркадий так и не пошевелился.
Стас вернулся уже в сумерках. Достал из багажника старую армейскую куртку, бутыль воды, хлеб, консервы и сложил всё рядом с Аркадием. Тот поднял глаза.
— Спасибо, — тихо.
Стас кивнул. Постоял над ним. Потом вдруг опустился на корточки, лицом к лицу.
— Слышь, профессор, — сказал негромко. — Я в Афгане тоже раз застыл. Когда бежать надо было. И пацан из-за этого погиб. Я десять лет думал, что это я его убил. А потом понял: застыть может любой. Это не трусость. Это тело так делает. Ты не виноват, что застыл. Виноват, если потом всю жизнь сидишь и ждёшь, пока тебя накажут.
Губы у Аркадия задрожали.
Стас поднялся, отряхнул колени и пошёл к машине, не оглядываясь.
До Жирновска ехали молча. Только у самого въезда, когда фары выхватили выцветший плакат про город нефтяников, Стас сказал:
— Не уйдёт он оттуда, доктор.
— Знаю.
Водка
В больницу Виктор вернулся почти в одиннадцать. Хотел только заглянуть к Ане перед сном, убедиться, что всё в порядке, и уйти в гостиницу. Но в конце тёмного коридора из-под двери ординаторской падала полоска жёлтого света и тянуло табаком.
Дверь была приоткрыта. Рябов сидел за столом без халата, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Перед ним — «Столичная», початая на треть, два гранёных стакана, тарелка с салом, луком и чёрным хлебом, трёхлитровая банка солёных огурцов. В пепельнице дымилась папироса.
— Заходи, немец, — сказал заведующий, не поднимая головы. — Я тебя ждал.
Это «ты» прозвучало впервые. До сих пор были «вы» и «коллега».
— Ждали?
— Ждал. Садись. — Кивок на стул напротив. — Видел, как ваш бандит сектантов в город привёз. Голодных, грязных, зарёванных. Сдал в столовую на автостанции, накормил, билеты купил. Сам, из своего кармана. Не нефтяник твой — сам. — Рябов покачал головой. — Странные вы все. Не понимаю я вас.
Второй стакан наполнился почти до краёв.
— Я не пью, Геннадий Фёдорович.
— Сегодня пьёшь. — Спокойно, как назначение в историю болезни. — Сегодня ты съездил в лагерь, и лицо у тебя такое, будто ты там покойника видел. Пей. Врач приказывает.
Стакан простоял на столе ещё полминуты. Потом Виктор сел и выпил. Водка обожгла горло, ударила в нос и в глаза, и на секунду стало нечем дышать. Рябов молча подвинул сало.
— Закусывай. Немцы пить не умеют. Это я ещё в пятьдесят пятом понял, под Магдебургом.
Помолчали. За окном, за решёткой, лежала чёрная степь, и далеко, у самого горизонта, вспыхивали беззвучные зарницы. Над грядой снова собиралась сухая гроза.
— Рассказывай. Что там?
И Виктор рассказал. Про Пьяную рощу, про белые рубашки, про голодный круг у холодного костра. Про Лизу. Про физика из закрытого института, который двадцать лет гонялся за шаровой молнией, а в ту ночь застыл и отпустил девочку в поле одну. Про то, что он остался там, у палатки, ждать.
Рябов слушал, не перебивая, курил и подливал. Когда рассказ кончился, долго смотрел в стакан.
— Жалко мужика, — сказал наконец. — Таких сейчас много. Знаешь, сколько у меня их перележало за пять лет? Инженеры, учителя, офицеры. Вчера уважаемые люди, сегодня никому не нужны. У одного завод встал, у другого часть расформировали, у третьего жена к ларёчнику ушла. И поехала крыша. Кто в запой, кто в петлю, кто в Бога, кто в инопланетян. — Невесёлый хмык. — Твой физик хоть красиво сошёл с ума. С шаровыми молниями. Другие сидят у окна и пьют.
Вспомнился Гена Кузин, муж Людмилы Сергеевны, два года просидевший у окна. Виктор кивнул.
— И что ты с ним делать будешь?
— Ничего. Он взрослый. Никому не угрожает. Имеет право сидеть там, сколько хочет.
— Имеет право, — повторил заведующий. — Вот она, ваша психология. Права. Свобода. Выбор. А если он там с голоду помрёт? Тоже право?
— Захочет помощи — помогу. Не захочет — заставить не могу.
— А я бы заставил. — Жёстко, без паузы. — Привёз бы сюда. Положил. Аминазин, капельница, витамины. Через две недели ел бы, спал и про шары свои забыл. Вот и вся разница между нами, немец. Ты ждёшь, пока человек захочет. А я лечу, пока он не помер.
Виктор поставил стакан.
— А если он не болен?
— Кто не болен? Мужик, который пятый день голодом морит пиздюков и ждёт, пока за ним прилетят зелёные шары?
— Мужик, который увидел то, чего не может объяснить, и пытается понять. Это не болезнь, Геннадий Фёдорович. Это горе. И страх. И вина. Их аминазином не лечат.
Рябов отложил папиросу.
— А чем? Разговорами? — В голосе прорезалось раздражение. — Ты настоящий психоз видел, немец? Не из брошюр, а настоящий? В восемьдесят четвёртом привезли ко мне бабу. Тихая, учительница младших классов. Голоса ей сказали, что дети у неё одержимы. Утопила обоих в корыте. Четыре года и шесть лет. Потом пришла в милицию и попросила, чтоб её похвалили.
Затянулся. Выдохнул в сторону окна.
— А за месяц до того с ней психолог из области беседовал. Хороший, умный, вроде тебя. Тестики давал. Сказал — невроз, переутомление, нужен отдых и понимание. Дали бы ей тогда галоперидол — дети бы жили.
Виктор молчал.
— У меня таких историй на три тома. Психоз — это не горе и не вина. Это болезнь мозга. Химия. Как диабет. А разговоры ваши — для сытых. Для москвичей, у которых есть время лежать на кушетке и рассказывать про маму. А у меня тут нефтяники, трактористы и бабки из деревень.
— С тем, что психоз лечат лекарствами, я не спорю, — тихо сказал Виктор. — Я спорю с тем, что всё на свете — психоз.
— Это ещё что значит?
За окном вспыхнула зарница. Водка уже разошлась по крови: тело отяжелело, а мысли стали острыми и неприятно ясными.
— Зимой я разбирал архив нашего диспансера. Шестидесятые, семидесятые. Главврач велел, перед проверкой. Сорок семь человек. Сорок семь, которых держали в больнице не потому, что они были больны, а потому, что думали неправильно. Писали письма. Подписывали петиции. Задавали вопросы. «Вялотекущая шизофрения». «Бред реформаторства». «Сутяжничество». И сульфазин. Вы знаете, что такое сульфазин, Геннадий Фёдорович. Лучше меня знаете.
Рябов ничего не сказал. Только пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались.
— Там был учитель физики. Гуревич. В деле лежало его письмо жене. Неотправленное. На нём красным карандашом: «Изъять». Какой-то врач написал. Может, даже хороший врач. Тоже, наверное, был уверен, что лечит болезнь мозга. Химию. Как диабет.
В ординаторской стало очень тихо. Тикали часы на стене. В конце коридора кто-то из больных застонал во сне.
Рябов налил себе полный стакан и выпил залпом, не закусывая. Посидел, опустив голову, разглядывая собственные руки на клеёнке — большие, тяжёлые, с жёлтыми от табака пальцами.
— Я подписывал, — сказал заведующий. Другим голосом, тихим и сиплым.
Виктор поднял глаза. Спрашивать не стал. Ждал.
— Один раз. В семьдесят шестом. Только-только заведующим поставили. Сорок два года, а дурак дураком. Привезли парня. Местный, из церковных. Собрали с друзьями подписи, чтоб им церковь вернули — её в тридцатых под склад отдали. Обычное письмо, вежливое. В обком. А через день ко мне в кабинет пришёл человек в сером костюме. Сел вот так, как ты сидишь. «Геннадий Фёдорович, мы на вас очень рассчитываем». И папку на стол.
Взял папиросу. Не закурил. Вертел в пальцах, пока табак не начал сыпаться на клеёнку.
— Полчаса я с этим парнем говорил. Нормальный. Упрямый, верующий, наивный. Но нормальный. Я это видел. — Пауза. — И подписал. «Вялотекущая шизофрения с параноидным синдромом». Его в Сычёвку. В спецбольницу.
— Почему?
Рябов поднял глаза. Красные, мокрые, бесконечно усталые.
— Жена беременная была. Квартиру только дали. Боялся. — Пожал плечами. — Вот и вся химия, немец. Никакой науки. Боялся.
Наконец закурил, затянулся до кашля.
— Через три года выпустили. Вернулся сюда. Видел я его раз на улице. Меня не узнал. Или сделал вид. Ходил медленно, как старик, а ему двадцать восемь было. Руки трясутся. Глаза пустые. Через год повесился. В сарае, у матери во дворе.
Зарница осветила степь. На секунду из темноты проступила вся гряда — чёрная, неподвижная, как спина огромного спящего зверя.
— С тех пор пью. Каждый вечер. Двадцать лет. И с тех пор ни разу не подписал ничего, во что не верил. Предлагали. И гэбэшники, и при Горбачёве, и сейчас — бандиты, бизнесмены, родственники, которым квартира нужна. Ни разу. — Короткий смешок. — Этим, видно, себя и оправдываю. Только не помогает.
Профессиональная часть сознания послушно подсказывала слова: отреагирование, принятие, вина, которую человек двадцать лет носит в себе, как неразорвавшийся снаряд. Просилось что-нибудь правильное, терапевтическое. Из Роджерса, из Франкла.
Вместо этого Виктор взял бутылку, налил обоим и поднял стакан.
— За того парня.
Рябов посмотрел на него. Долго. Потом поднял свой.
— За Колю Свиридова. Его Колей звали.
Выпили не чокаясь.
Потом было ещё полбутылки, и разговор пошёл о другом. О медицине, о Москве, о том, куда катится страна. Рябов допытывался, где немец научился так работать: «сидеть и молчать, как пень, а люди при этом начинают реветь». Пришлось рассказать про Арсеньева, про четверговые чаепития, про ксерокопии Роджерса.
— Роджерс. Помню такого. Нам в ординатуре в шестьдесят третьем реферат про него задавали. Про буржуазную психологию. Ругали на чём свет стоит: идеализм, субъективизм, отрыв от материальной основы. — Рябов хмыкнул. — Я ещё подумал: интересный, видно, мужик, раз так ругают. Но читать не стал. Некогда было.
— Я вам привезу. В следующий раз.
— Привези. Почитаю. На пенсии. Если доживу.
Около трёх ночи бутылка опустела. Заведующий поднялся, держась за край стола, и прошёл к старому железному сейфу в углу. Долго возился с ключом, вполголоса матерясь. Наконец достал толстую картонную папку, перевязанную бечёвкой, вернулся и бросил её на стол.
— На. Смотри. Я это никому не показывал. Двадцать с лишним лет.
— Что это?
— Смотри, говорю.
Под бечёвкой лежали листы. Разные: тетрадные в клетку, обёрточные, бланки рецептов, куски обоев. Десятки. На каждом в углу карандашом, рукой Рябова, — дата и фамилия. 1971. 1974. 1979. 1983. 1988. 1990. 1994.
И на каждом — спираль.
Карандашом, ручкой, углём, пальцем, обмакнутым в чернила. Аккуратные и кривые, дрожащие, процарапанные так, что бумага порвалась. Все закручивались внутрь, к центру. Виток за витком.
Листы перебирались медленно. Что-то холодное поднималось от живота к горлу, и водка больше не грела.
— Семь человек, — сказал Рябов. Он стоял у окна, спиной, и смотрел на зарницы. — За двадцать шесть лет. Семь человек, которых ко мне привезли с гряды. Все после ночи там. Пастух. Двое туристов из Саратова. Геолог из экспедиции. Пацан из пионерлагеря, двенадцать лет. Баба из соседнего села, корову искала. Охотник. Все молчали — неделю, две, месяц. Потом заговаривали. И ничего не помнили. Ни один. А пока молчали — рисовали. Вот это.
Лист с пометкой «1979, лето. Пахомов Г., 12 л.» был тетрадным, в косую линейку, какие бывают у младшеклассников. Спираль на нём шла неровно, с остановками, будто рука всё время сбивалась и начинала снова.
Лето семьдесят девятого. Стас в Кандагаре был срочником, в восемьдесят шестом, — значит, родился в шестьдесят седьмом. И в двенадцать лет сидел ночью в траве у этой самой гряды, в пионерлагере, глядя на зелёный шар. Лист задержался в руке чуть дольше остальных. Потом лёг обратно в стопку, и Виктор ничего не сказал.
Рябов обернулся.
— Никому не говорил. Ни в облздрав, ни коллегам, ни жене. За такое самого в соседнюю палату положат. «Заведующий отделением верит в аномальные зоны». — Невесёлая усмешка. — Я и не верю. Я материалист. Я Павлова уважаю. — Кивок на портрет на стене. — Двадцать шесть лет думаю, что этому есть объяснение. Какое угодно. Только найти не могу. Может, ты найдёшь, немец. Ты у нас умный.
Объяснения приходили сами. Спираль — древнейший символ. Все эти люди жили в одних местах, слышали одни и те же байки про гряду и рощу, а скрученные деревья — первое, что видит каждый, кто туда попал. И сам Рябов: кто ищет спирали, тот их и находит, а тех, кто рисовал что-то другое, просто не кладёт в папку.
Почти всё объяснялось.
Почти. Потому что на самом старом листе в центре спирали стояла маленькая тёмная точка. Плотная, круглая, будто на бумагу долго давили чем-то тяжёлым. В углу карандашом: «Осень 1971».
Осень семьдесят первого. Виктору тогда было девять. Мысль пришла сама, ни к чему не привязанная, и уходить не хотела.
Аккуратно сложив листы, он завязал бечёвку и подвинул папку к Рябову.
— Спасибо. Что показали.
Заведующий убрал папку в сейф, запер. Постоял, опершись ладонью о холодный металл.
— Немец, — сказал, не оборачиваясь. — Ты девочку-то вытащи. Ладно? Хоть одну. Из восьми.
— Вытащу.
В гостиницу шёл пешком, через спящий город, под беззвучными зарницами. Пахло полынью, мазутом и близкой грозой. Где-то в степи мерно скрипели качалки.
Осень семьдесят первого. От того года в памяти почти ничего не осталось: серые дни, школа, отцовский ремень. Ничего особенного. Странно, что дата вообще зацепилась.
Так и дошёл до гостиницы, не вынимая руки из кармана, где лежал камень.
Гряда
Следующий день прошёл в палате номер шесть.
Аня рисовала. Слушала «Кино» и «Аквариум», сама переворачивая кассеты. Один раз, на рассказе о кошке Арсеньева, которую зовут Фрейдом и которая спит на полном собрании сочинений своего тёзки, уголки её губ дрогнули. Почти улыбка. Каширин просидел у двери ещё три часа, и когда поднялся уходить, дочь проводила его взглядом до порога. Но слов не было. Ни одного.
А к вечеру над степью снова собралась гроза.
Сухая, как и в прошлые ночи. Ни дождя, ни ветра. Небо над грядой затянуло тяжёлыми лиловыми тучами, и в их глубине беззвучно вспыхивали молнии, подсвечивая облака изнутри, как лампа — бумажный абажур. Воздух загустел и встал. Пахло озоном и полынью. Собаки в городе выли, не переставая.
Из окна гостиничного номера гряда была видна целиком. Мысль, весь день крутившаяся где-то на краю, наконец оформилась.
Аркадий. Один, в лагере, под этой грозой. Человек, который ждёт, чтобы оно вернулось.
Стас стоял во дворе гостиницы, у машины, и курил, глядя на тучи.
— Поедем? — спросил он раньше, чем Виктор успел открыть рот.
— Откуда вы знаете?
— Я ж разведчик, доктор. — Окурок полетел под колесо и был растоптан. — Вы полчаса в окне торчите и на гряду пялитесь. Мне снизу видно. Поехали. Только фонари возьмём. И это.
Из-под водительского сиденья появился короткий автомат с откидным прикладом. Откуда у охранника коммерсанта такая вещь, лучше было не спрашивать.
— Зачем?
— Не знаю, — честно сказал Стас. — Привычка. Мне так спокойнее.
К лагерю ехали в темноте, без фар там, где позволяла дорога: фары в степи видно за десять километров, а Стас не хотел, чтобы их видели. Кто именно не должен видеть, объяснять не стал. Джип полз по колеям почти на ощупь. Молнии выхватывали степь вспышками, и в эти мгновения всё вокруг становилось белым, плоским, неживым, как на передержанной фотографии. Пьяная роща выплыла из темноты чёрным частоколом, и в очередной вспышке скрюченные стволы показались людьми, застывшими в судорогах.
Лагерь был пуст.
Полог единственной оставшейся палатки откинут. Внутри — аккуратно скатанный спальник. Кружка. Рюкзак. Стопка тетрадей, исписанных мелким убористым почерком: формулы, графики, расчёты. Армейская куртка, оставленная Стасом вчера, лежала сверху, сложенная. Нетронутая еда — хлеб, консервы, вода — стояла у входа ровным рядом, как на складе.
На верхней тетради — лист, вырванный из неё же. Карандашом, тем же почерком, одна строчка.
«Ушёл посмотреть. Простите. А. С.»
Стас посветил вокруг палатки, потом под ноги. В пыли у входа отпечатались босые ступни. Следы уходили от лагеря к полю. Туда, где в ту ночь появился свет.
— Босиком, — тихо сказал Стас. — Ботинки вон стоят.
Ботинки стояли у палатки, аккуратно, носками к полю. Так ставят обувь у порога, когда собираются вернуться.
Пошли по следам. Впереди Стас, с фонарём и автоматом, следом Виктор. Трава в поле была по пояс, сухая, шуршала, как бумага. Следы в ней скоро потерялись, но направление и так было ясно. Прямо. К центру поля. К подножию гряды.
Молнии над головой вспыхивали всё чаще. Грома не было, и это было страшнее всего: огромные ветвистые разряды раскалывали небо от края до края — и тишина. Только шорох травы. Только собственное дыхание. И где-то на краю слуха тонкий, едва различимый звон, как от проволоки, натянутой на ветру.
Сухая гроза, облака высоко, разряды внутри них, оттого и без грома. Звон — электричество в сухих стеблях или просто давление в ушах. Всё это было известно.
Знание не помогало.
Посреди поля Стас встал как вкопанный. Виктор едва не налетел ему на спину.
— Смотрите, — шёпотом.
Перед ними лежал круг. Тот самый, где нашли Аню. Метров семь-восемь в поперечнике, неровный, с рваными краями. Трава в нём выгорела до земли, а земля почернела, спеклась и растрескалась, как корка на перестоявшем хлебе. В луче фонаря она поблёскивала, словно покрытая лаком. Стас присел, тронул почву пальцами — и отдёрнул руку.
— Тёплая. Неделя прошла. А она тёплая.
Земля и правда была тёплой. Не горячей, но заметно теплее воздуха. Как кожа живого.
Остаточное тепло. Почва при разряде спеклась в подобие керамики, а керамика долго держит тепло. Или под разломом идут тёплые воды. Или…
Следы. В центре круга, на чёрной спёкшейся корке, ясно отпечатались босые ступни. От края — к середине. А в самой середине — два последних отпечатка рядом. Пятки вместе, носки врозь. Как по стойке «смирно».
Обратных следов не было.
Фонарь медленно обходил круг — трава, чёрная земля, край поля. Луч дрожал.
— Профессор! — гаркнул вдруг Стас, хрипло, так, что Виктор вздрогнул. — Аркадий Михайлович! Профессор!
Степь проглотила крик, не вернув даже эха. Тишина, шорох, звон.
И тогда метрах в тридцати, у самого подножия гряды, над полем загорелся свет.
Сначала крошечный, как светлячок. Зелёная искра в метре над травой. Потом искра начала расти. Медленно, плавно, как распускается бутон. С кулак. С голову. С футбольный мяч. Густо-зелёный, глубокий, как бутылочное стекло против солнца. Не мерцал, не дрожал. Просто был. И освещал траву под собой мягким, неправильным сиянием, от которого тени стеблей ложились чёрными и длинными, как лезвия.
Рядом перестал дышать Стас. Это было слышно.
Свет висел неподвижно. Секунду. Другую. Десять.
Потом двинулся. Не к ним — вдоль подножия гряды. Плавно, бесшумно, над самой травой, как плывёт по воде лист. Стебли под ним не шевелились.
Мозг торопливо, лихорадочно раскладывал увиденное. Шаровая молния. Плазмоид, сгусток ионизированного газа. Сухая гроза, разлом, газы из земли. Зелёный — медь, барий, азот. Дрейф по силовым линиям. Бесшумность — норма. Время жизни — от нескольких секунд до минуты.
Свет плыл вдоль гряды вторую минуту.
А потом остановился.
И стало понятно, что Аркадий не врал. Описать это было невозможно, а понять — проще простого. У света не было ни лица, ни глаз, ни формы, кроме сферы. Но он повернулся. Как собака поворачивает голову на своё имя. Как человек оборачивается, почувствовав взгляд в спину. Теперь свет был обращён к ним.
К нему.
Откуда это знание, Виктор не смог бы объяснить. Оно просто было, как бывает во сне — без доказательств и без сомнений. Свет смотрел не на Стаса. На него. Внимательно, неторопливо, как вглядываются в знакомое лицо, которое давно не видели, и пытаются узнать.
Пальцы в кармане стиснули синий камень так, что заныли костяшки.
Стас медленно, будто сквозь толщу воды, поднял правую руку. Не с автоматом — пустую. Сложил пальцы и перекрестился. Широко, медленно, по-деревенски, как крестилась, наверное, его бабка в Камышине.
Свет висел. Долго. Сколько — потом так и не удалось вспомнить. Минуту, пять, вечность.
А потом поплыл обратно. Вдоль гряды, всё так же бесшумно. Добрался до какой-то невидимой точки у подножия, остановился. И начал уходить в землю. Не погас, не лопнул, не растаял — ушёл вниз, как вода в песок. Нижний край, середина, верх. Последней пропала тонкая зелёная полоска над самой травой. И стало темно.
Звон прекратился.
Над головой беззвучно полыхнула молния, и в её свете стало видно лицо Стаса — белое, мокрое от пота, с распахнутыми глазами. Губы у бывшего разведчика шевелились беззвучно.
Стояли ещё долго. Потом Стас опустил руку. Сглотнул.
— Ни хера себе… — выдохнул он. — Видели, доктор?
— Видел.
— Это шаровая молния?
Объяснение было готово. Лежало на языке гладкое, логичное, правильное. Плазмоид, разлом, электрическое поле. Медь, барий, азот.
— Не знаю, — сказал Виктор.
И услышал, что это правда.
Аркадия искали до рассвета. Ходили по полю, светили, кричали. Поднялись на склон. Обошли рощу. В овраге Стас нашёл тряпку, но это оказался мешок из-под удобрений. Больше ничего. Ни тела, ни клочка одежды. Босые следы вели в центр выжженного круга и обрывались там. Как будто человек дошёл до середины, встал по стойке «смирно» и шагнул вверх. Или вниз.
Когда над степью поднялось солнце — огромное, красное, равнодушное, — оба сидели у «Лендкрузера» на краю поля. Стас курил. Виктор смотрел на гряду.
Обычные холмы. Лес на склонах. Балки, овраги. Ковыль на ветру. Пели жаворонки.
— В милицию сообщу, — сказал Стас. — В Жирновске. Пусть ищут. С собаками.
— Сообщите.
— Не найдут.
— Не найдут.
— Доктор. — Стас смотрел в сторону. — Мне тогда, в двенадцать лет, казалось, что шар на меня смотрит. Я рассказывал. А сегодня… — Затяжка. — Сегодня он на меня не смотрел. На вас. Я видел.
Ответа не было.
Эффект ожидания. Стас рассказал ту историю в дороге, и мозг заранее заготовил схему: шар смотрит на меня. Внушение. Паника. Это…
Мысль так и осталась незаконченной.
Голос
В больницу Виктор приехал в девятом часу утра, прямо с гряды, не заезжая в гостиницу. В пыльных брюках, с репьями на рукавах, с красными от бессонницы глазами. Дежурная медсестра, пожилая, в застиранном халате, поглядела с подозрением и, похоже, собралась не пускать. Потом узнала.
— Доктор, — зашептала она. — Девочка ваша всю ночь не спала. Как гроза началась, встала к окну и так до утра. Говорю: ложись, — не слышит. Стоит и смотрит на гряду. Я уж Геннадию Фёдоровичу звонить хотела, а потом думаю: ладно. Не буйствует, и слава богу.
Аня стояла у окна. В больничной рубашке, босиком на холодном линолеуме, прижавшись лбом к решётке. Белая прядь светилась на солнце. На скрип двери обернулась сразу, будто ждала.
И впервые посмотрела прямо в глаза. Не мимо, не сквозь, не в окно. В глаза.
У порога Виктор остановился. Табуретка стояла на своём месте, у двери. Садиться не стал.
Смотрели друг на друга долго. В коридоре звякали тарелки, кто-то кашлял, хлопнула дверь. Солнце лежало на полу косыми полосами, перечёркнутыми тенью решётки.
Потом губы у Ани шевельнулись беззвучно — будто разучилась и вспоминала, как это делается. Ещё раз.
— Там стучали.
Голос хриплый, ломкий, едва слышный. Голос, которым не пользовались больше недели.
Виктор не шевельнулся. Только тихо спросил:
— Где?
— Под землёй. — Сглотнула. — Я лежала в траве. И слышала. Снизу. Тук. Тук. Тук. Медленно. Как будто кто-то стучит в дверь. Изнутри. И ждёт, пока откроют.
Слёзы потекли сами, она их не вытирала.
— Я так испугалась. Я никогда в жизни так не пугалась.
И сползла по стене на пол, закрыв лицо руками, и разрыдалась так, как плачут дети, потерявшиеся в толпе и вдруг увидевшие знакомое лицо.
Виктор подошёл и сел рядом, прямо на линолеум. Не обнял, не коснулся. Сидел плечом к плечу, пока она плакала. Долго. Минут двадцать, наверное. Пока рыдания не стихли, не стали всхлипами, а потом просто сбитым дыханием.
Где-то на заднем плане, как холодильник в соседней комнате, гудела привычная мысль. Гряда — разлом. Мелкие подвижки пород. Ухо к земле, мёртвая тишина степной ночи, голод, бессонница — и глухие ритмичные толчки превращаются в стук. В дверь. Объяснимо.
Так же объяснимо, как стук в холодильнике кыштымского морга, о котором шептал Палыч. Как стук в стенку, о котором рассказывала Тамара Васильевна.
Эту мысль он отложил. Сейчас было не до неё.
Когда Аня затихла, спросил совсем тихо, глядя не на неё, а на солнечные полосы на полу:
— Вы помните, почему пошли туда? К свету?
Долгое молчание. Потом кивок.
— Оно звало. Не голосом. Просто… я знала, что зовёт. И подумала… — Шмыгнула носом. — Глупо.
— Не глупо.
— Подумала, что так зовут, когда ты нужен. По-настоящему. Не чтобы проверить, где ты. Не чтобы отчитать. А просто — потому что тебя ждут. — Голос дрогнул. — Меня так никто никогда не звал. Ни папа, ни мама. Аркадий Михайлович — почти. Почти. А оно — по-настоящему. И я пошла.
Картина складывалась почти учебная. Отец, которого не было, хотя он был. Мать в Испании. Гувернантки, деньги, таблетки в пятнадцать лет. Пустота. Аркадий, который почти её заполнил. А потом свет в поле, на который легла вся эта тоска по зову. Перенос. Ей было не важно, что это за свет. Важно, что звал.
Говорить ей этого Виктор не стал. Сказал другое.
— Аня. Ваш отец сидел у вас каждый день. Молча. По несколько часов. Вы видели?
Кивок, не поднимая головы.
— Он ночует в машине во дворе больницы. Вторую неделю. Не уезжает. Бросил все дела. Не знаю, умеет ли он звать так, как вам нужно. Наверное, не умеет. Его не научили. Но он ждёт.
Аня молчала. Потом медленно подняла голову и посмотрела на дверь.
В дверях стоял Каширин. Неслышно подошёл — небритый, в мятой рубашке, с серым лицом и красными глазами. Стоял и смотрел на дочь, сидящую на полу у стены. Слышал, видимо. Может, не всё. Но достаточно.
Губы у Ани снова задрожали.
— Папа.
Каширин сделал шаг. Второй. Потом опустился на колени, прямо на линолеум — тяжело, неловко, как не опускался, наверное, никогда в жизни. И протянул руки.
Аня бросилась к нему, обхватила за шею, уткнулась лицом в плечо.
Виктор поднялся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
В коридоре у окна стоял Рябов и курил, хотя курить в коридоре запрещал его же собственный приказ, висевший на стене в двух шагах. Из-за двери шестой палаты доносились звуки, которые ни с чем не спутаешь. Плакал взрослый мужчина. Тяжело, неумело, захлёбываясь — так плачут те, кто не плакал лет тридцать.
Заведующий долго смотрел на Виктора. Потом протянул пачку «Беломора».
— Одна из восьми. Хоть одна.
Руки дрожали так, что прикурить удалось только с третьей спички.
Аркадия искали четыре дня.
Милиция из Жирновска, человек десять, с двумя овчарками. Местные мужики, которых Каширин нанял, не торгуясь. Вертолёт из Волгограда — дважды прошёл над грядой и улетел. Прочесали поле, рощу, склоны, овраги. Спускались в старые штольни, о которых знали только пастухи. Ничего.
Собаки взяли след у палатки и уверенно повели к полю. До выжженного круга. А у самого края остановились. Обе. Сели, прижали уши и заскулили — тонко, жалобно, по-щенячьи. Проводник дёргал поводки, матерился, но собаки упирались всеми четырьмя лапами. Когда одну попытались втащить в круг силой, она вывернулась из ошейника и ушла в степь. Нашли её только к вечеру, в двух километрах, забившуюся под перевёрнутый ржавый прицеп.
На пятый день поиски свернули. Розыскное дело завели, как положено, и оно легло в сейф к другим таким же: «Ступин Аркадий Михайлович, 1946 г. р. Ушёл из места временного проживания. Местонахождение не установлено».
Тетради участковый, немолодой и не любопытный, отдал под расписку — для передачи родственникам. Двенадцать штук, исписанных мелким убористым почерком. Формулы, графики, схемы, наблюдения. Двадцать лет работы. На внутренней стороне обложки последней — московский адрес. И два слова: «Илья. Сыну».
Тетради легли на дно сумки.
Из Жирновска Виктор уехал около десятого июля. Бельский, которому пришлось звонить из гостиницы, повздыхал в трубку и дал отпуск за свой счёт. Аня к тому времени уже говорила. Мало, тихо, но говорила. Ела. Спала по ночам. Через несколько дней отец собирался забрать её в Москву. Не в квартиру на Патриарших. Домой, в дом за городом. И отменить все дела на месяц. «Все, — повторил Каширин. — Пусть хоть всё сгорит».
Денег Виктор не взял. Каширин пытался всучить конверт, толстый, тяжёлый: сначала при Ане, потом наедине, потом через Стаса. И в конце концов сдался.
— Тогда что? — спросил он. — Должен же я что-то сделать. Не могу я так.
— Сделайте для больницы. Официально. Через бухгалтерию. Как договаривались. Бельё. Лекарства. Зарплата санитаркам. И пусть Рябову починят энцефалограф.
Каширин сделал. Всё, о чём просили, и сверх того. Бельё и матрасы на всё отделение. Лекарства на год вперёд. Ремонт двух пустовавших палат в соседнем крыле, чтобы перевести туда людей из коридора. Зарплату санитаркам. Рябов, узнав, долго стоял у окна своего кабинета, а потом пришёл и сказал только одно:
— Немец. Роджерса своего мне привези. Обещал.
— Привезу.
— Ну смотри.
Перед отъездом Виктор зашёл к Ане попрощаться. Она сидела на кровати уже в своём — джинсы, свитер, рюкзак у ног — и рисовала в тетради. Не спираль. Дерево. Кривое, скрюченное, но живое, с листьями.
— Пьяная роща, — сказала Аня, перехватив взгляд. — Мне кажется, они не страшные. Им просто трудно было расти. Но они выросли.
Виктор кивнул.
— Доктор. — Большие серые глаза поднялись на него. — Вы ведь тоже видели? Там, в поле. Мне Стас сказал.
— Видел что-то.
— Вам было страшно?
Пауза.
— Да.
Аня улыбнулась. Слабо, неуверенно, но по-настоящему.
— Мне тоже. До сих пор. Но это ведь хорошо, правда? Если страшно — значит, живые.
Что на это ответить, Виктор не знал. Поэтому просто кивнул ещё раз.
До Москвы его вёз Стас. Четырнадцать часов, через степь, через Балашов, Тамбов, Рязань. Почти всю дорогу молчали. Стас курил, Виктор смотрел в окно. Качалки кланялись земле, потом пропали. Потом поля, деревни, бабки на обочине с вёдрами вишни и черники.
Где-то за Тамбовом, когда остановились заправиться, Виктор спросил, глядя на колонку:
— Стас. А тот мальчишка из вашего отряда, в семьдесят девятом. Как его звали?
Стас медленно повернул голову.
— Пахомов. Гришка. Нашли на третий день в степи, молчал. Нас на другое утро всех по домам развезли. — Помолчал. — А вы откуда знаете, что был мальчишка?
— Рябов рассказывал.
Стас ещё раз посмотрел на него, долго, по-разведчицки. Ничего не спросил. Повесил пистолет колонки и сел за руль.
Уже под Москвой, в темноте, когда впереди встало зарево огромного города, Стас вдруг сказал:
— Я сыну расскажу. Когда вырастет. Что видел.
— Зачем?
Пауза.
— Чтоб знал. Что не на всё в учебнике ответ есть. И что это не конец света. Страшно, да. Но жить можно.
Довёз до самого подъезда в Лесном. Вылез, открыл багажник, достал сумку — тяжёлую: тетради Аркадия, Анины рисунки, папка с заметками. Протянул.
А потом сделал то, чего Виктор не ждал. Протянул руку. Огромную, с разбитыми костяшками.
— Если что — звоните. Номер мой у Олега Борисовича есть. Хоть ночью. Хоть откуда. Приеду.
Ладонь у Стаса была сухая и горячая.
— Шпасибо, Стас, — сказал Виктор, и акцент, вылезший от усталости, его самого удивил.
— Не за что, доктор. — Стас сел в «Лендкрузер», опустил стекло. — Вы это… Мне Кандагар снился. Десять лет, каждую ночь. Я вам тогда, в шашлычной, не сказал. А с той ночи — ни разу. Я подумал, вам надо знать.
И уехал.
Красные огни скрылись за поворотом. В окне по соседству, у бабы Нюры, горел свет. Наверное, опять пекла пирожки.
Дома было тихо, пыльно и прохладно. Пахло старыми книгами и почему-то сиренью, хотя сирень давно отцвела.
Сумка опустилась на пол. Синий камень, вынутый из кармана, полежал в ладони и лёг на тумбочку рядом с будильником. Виктор сел на диван и долго на него смотрел.
«Не знаю», — сказал он тогда в ночной степи. Два простых слова, которые дались труднее любых объяснений.
Наверное, так это и начинается, подумал он. Сначала перестаёшь знать. А потом…
Что бывает потом, он не знал.
Из сессии с Татьяной
В первый вторник августа над Лесным стояла духота. Окна в кабинете были распахнуты настежь, но воздух не шевелился, и с пустыря тянуло сухой травой, пылью и нагретой землёй. На руинах церкви стрекотали кузнечики. О стекло билась муха.
Татьяна пришла в половине восьмого.
В своём тёмном лёгком пальто, накинутом на плечи, хотя на улице и к вечеру держалось под тридцать. Виктор давно перестал этому удивляться: у каждого свои способы держать мир на расстоянии. Под пальто — тёмное платье, на рукаве знакомое пятно охры. От неё, как всегда, пахло скипидаром. Села в кресло, поправила пальто на плечах и посмотрела на него.
— Вас долго не было. Больше месяца.
— Работа. Далеко.
— Опять Урал?
— Нет. Степь. Волгоградская область.
Она разглядывала его долго, чуть наклонив голову, как всегда.
— Вы похудели. Загорели. — Пауза. — И что-то увидели там. До сих пор смотрите.
Отвечать он не стал. Перевёл разговор на икону, на Николая Угодника. Лик почти готов, рассказала Татьяна. Под поздней записью девятнадцатого века нашлись глаза. Настоящие, первые, написанные лет триста назад. И смотрят они не прямо, как на поздней записи, а чуть в сторону. Вниз и влево. Будто святой видит что-то у ног зрителя, чего сам зритель не замечает.
— Странно. Я такого не встречала. Святые смотрят в глаза. А этот — мимо.
Её голос шёл фоном, а мысли уходили в сторону — к пиджаку на спинке стула. К сложенному листку во внутреннем кармане.
Татьяна заметила. Она всегда замечала.
— Что-то случилось?
Это было неправильно, и Виктор это знал. Её сессия, её время, её пятьдесят минут. «Спрашивайте себя каждый раз, — сказал Арсеньев, — для кого вы это делаете. Для неё или для себя».
Для себя, честно ответил он себе.
И всё-таки заговорил.
— У меня есть письмо. Чужое. Я его… взял. Из архива. Зимой. Его написали в семьдесят четвёртом. Человек, которого держали здесь, в этом здании. Жене. Письмо не отправили. Изъяли. Двадцать три года оно пролежало в папке.
— И вы его взяли.
— Взял. Хотел найти жену и отдать. Весной обратился в общество, которое ищет людей. Ищут. Пока не нашли. Может, и не найдут. Может, её уже нет. Может, она давно вышла замуж, уехала, забыла. И тогда я приду к ней с этим листком, и… — Запнулся. — Не знаю, имею ли право. Через двадцать с лишним лет. Разбередить. Не знаю даже, правильно ли сделал, что взял.
Татьяна слушала молча.
— Вы его читали?
— Нет.
— Почему?
— Это не моё письмо.
Долгий взгляд. Потом — тихо, почти шёпотом:
— Виктор. Вы полгода носите вопрос, правильно ли поступили. А он двадцать три года ждал, что его прочтут. Письма пишут не для папок.
Он посмотрел на неё. Потом встал, подошёл к стулу, достал из внутреннего кармана пиджака сложенный тетрадный листок в клетку. Подержал. Красное «Изъять. Не передавать» за полгода чуть выцвело.
Сел обратно и протянул листок ей.
— Прочитайте. Вслух. Пожалуйста. Я сам не смогу.
Татьяна взяла письмо осторожно, двумя пальцами, как, наверное, берёт в мастерской старую доску. Пальцы на секунду коснулись его руки — ледяные, несмотря на духоту. Развернула. Посмотрела на мелкий аккуратный почерк учителя физики.
И начала читать. Тихо, медленно, почти без выражения. Так читают молитву.
— «Сонечка, родная моя.
Пишу тебе ночью, при свете из коридора, потому что в палате свет выключают в десять. Не знаю, передадут ли тебе это письмо. Скорее всего, нет. Но я всё равно пишу. Мне нужно, чтобы ты знала.
Я здоров, Соня. Я совершенно здоров. Что бы тебе ни говорили, что бы ни писали в бумагах, которые тебе покажут. Я в полном рассудке. Я помню, как тебя зовут, помню твой день рождения, помню, как ты смеёшься, когда я путаю слова. Помню, что Ромка в этом году должен пойти в первый класс. Купи ему ранец. Синий, он хотел синий. Не говори ему, где я. Скажи, что в командировке. Пусть думает, что в командировке.
Здесь из окна видно берёзы. Кривые, странные, будто их кто-то скрутил. И развалины церкви. Я смотрю на них по утрам и думаю, что это даже красиво. Мне иногда кажется, что у тех, кто здесь жил до нас, тоже были причины смотреть на эти берёзы. И тоже было о чём жалеть.
Мне колют лекарства, от которых болит всё тело. Это пройдёт. Говорят, если я подпишу бумагу, что был неправ, меня выпустят через месяц. Я не подпишу. Не потому, что я герой. Ты знаешь, я не герой, я боюсь даже зубного врача. Просто я не могу подписать, что дважды два — пять. Я учитель физики, Соня. Если я это подпишу, мне нечего будет говорить детям, когда я вернусь.
Если не вернусь — не жди. Выходи замуж. Живи. Ты молодая и очень красивая. И не держи на меня зла за то, что я такой упрямый.
Я люблю тебя. Я любил тебя с того дня, когда ты уронила мне на ногу утюг в общежитии. Помнишь? Я тогда сказал, что это судьба. Ты смеялась. А я не шутил.
Твой Лёня».
Татьяна замолчала. Опустила листок на колени.
В кабинете стало очень тихо. Кузнечики на пустыре смолкли. Муха перестала биться о стекло. Только далеко, за руинами церкви, лаяла собака.
Виктор сидел неподвижно и смотрел в окно. На берёзы. Кривые, странные, будто их кто-то скрутил.
Те же самые берёзы. Двадцать три года назад Гуревич смотрел на них из окна этого здания. Может быть, из этого самого.
— Она должна это прочитать, — тихо сказала Татьяна. — Соня. Если жива. Даже если замужем. Даже если забыла. Должна знать, что он не подписал.
Он кивнул. Говорить не получалось.
Татьяна сложила листок по старым сгибам и протянула обратно. Рассеянно, почти не глядя, Виктор выдвинул ящик стола, достал тонкую серую папку с личными бумагами — диплом, трудовая книжка, несколько старых фотографий — и сунул письмо туда, между страницами. Закрыл папку. Задвинул ящик.
Потом долго не мог вспомнить, куда его положил.
— Спасибо, — сказал наконец. Голос прозвучал хрипло. — Что прочитали.
Татьяна улыбнулась. Грустно и тепло.
— Знаете, Виктор, вы не психолог. Вы реставратор. Как я. Только снимаете не краску, а время. Слой за слоем. Пока не найдёте того, кто внизу.
Встала, запахнула пальто.
— Увидимся во вторник?
— Увидимся во вторник.
Уже в дверях обернулась.
— И ещё. Вы не знаете, имеете ли право ворваться в чужую жизнь со старым письмом. — Помолчала. — А если бы вам принесли письмо? Через двадцать лет. От человека, которого вы любили. Вы бы хотели его получить?
Ответа она не ждала. Улыбнулась ещё раз и вышла.
Он долго сидел один, глядя на берёзы, пока небо над руинами церкви не стало розовым, потом сиреневым, потом тёмно-синим. В голове крутился её вопрос. Письмо через двадцать лет. От человека, которого любил.
Подумалось о деде. О сухой тяжёлой ладони на макушке. О камнях на берегу Хафеля.
Хотел бы, ответил Виктор про себя. Больше всего на свете.
За окном зажглась первая звезда. На пустыре, в высокой сухой траве, снова застрекотали кузнечики.
Глава 4. Субботы. Тетради
Двенадцать тетрадей Аркадия Ступина пролежали у Виктора на столе почти месяц.
Стопка так и осталась перевязанной той же бечёвкой, что и в палатке под грядой. Каждый вечер, возвращаясь с работы, Виктор натыкался на неё взглядом и думал: завтра. Слово было знакомое, обжитое, как старые тапки. Завтра позвонить Арсеньеву. Завтра дочитать письма из Потсдама, а не бросать на второй строчке. Завтра спуститься в подвал. Из всех этих «завтра» можно было бы сложить отдельную жизнь, длинную и пустую.
В середине сентября, в субботу, он пожаловался на это Арсеньеву, будто на погоду. Старик выслушал, помешивая чай, и сказал только одно:
— Вы ведь не тетради боитесь отдать, Витя. Вы боитесь увидеть лицо человека, которому их отдадите.
В понедельник, выпросив у Бельского отгул, Виктор повёз тетради в Москву.
Адрес с внутренней стороны обложки привёл в Тёплый Стан, к длинной шестнадцатиэтажке на краю лесопарка. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, в байковом халате, с волосами, крашенными в рыжий, и таким лицом, будто от звонка в дверь давно не ждали ничего, кроме счетов за свет. При фамилии «Ступин» губы у неё сжались в нитку.
— Аркадия здесь нет. Пять лет уже.
— Я знаю. Я насчёт Ильи.
— А Илья вам зачем?
Объяснять пришлось на пороге, коротко и без подробностей: пропал без вести, Волгоградская область, остались тетради, на одной написано «Илья. Сыну».
Хозяйка слушала, не выпуская дверной ручки. Только уголки рта дрогнули — чуть-чуть, как у человека, который давно решил не плакать и держит слово.
— Пропал, — повторила она. — Ну конечно. Он всю жизнь пропадал. То в лаборатории, то в экспедиции, то в формулах своих. Теперь, значит, насовсем. Хоть честно.
Войти не предложила. Ушла в глубь квартиры, оставив дверь приоткрытой, и вернулась с обрывком газетного поля, на котором карандашом был записан номер.
— Рабочий. Он в банке, на Тверской, с компьютерами. Комнату снимает где-то в Бутове, адреса я не знаю. — Пауза. — Мне не говорит. — Она уже взялась за дверь, но задержала её. — И вот что. Не жалейте его. Он этого не выносит. В отца пошёл.
Илья согласился встретиться в обеденный перерыв, в «Макдоналдсе» на Пушкинской.
Место для такого разговора было хуже некуда. Школьники с рюкзаками, приезжие с сумками, клерки в одинаковых пиджаках с вещевого рынка, мамы с детьми, у которых в кулачках дёргались воздушные шарики на палочках. Пахло жареной картошкой и сладкой газировкой, из динамиков бубнило что-то бодрое и американское. Семь лет назад сюда стояла очередь через всю площадь, люди мёрзли часами ради булки с котлетой. Теперь очередь была обычной, а булка с котлетой стоила половину дневного заработка медсестры в Жирновске.
Ровно в час появился высокий худой парень, сутулый, в очках с тонкой металлической оправой, в сером свитере, из-под которого торчал мятый воротник рубашки. Двадцать четыре года, а на вид все тридцать. Ошибиться было невозможно: та же посадка головы, тот же длинный подбородок, те же широкие кисти с узловатыми пальцами. Аркадий, только на четверть века моложе и без бороды.
Сели у окна. Заказывать Илья ничего не стал. Положил руки на стол и сцепил пальцы в замок.
— Мать сказала, он пропал. — Голос ровный, без интонаций, будто зачитывал техзадание. — Как именно?
Виктор рассказал. Про гряду, про лагерь, про голодающих ребят в белых рубашках. Про Аню. Про ночь, когда Аркадий ушёл в поле босиком, оставив у палатки ботинки и записку из четырёх слов. Про следы, оборвавшиеся в центре выжженного круга. Про собак, которые легли на землю и дальше не пошли.
О свете над полем промолчал. Объяснить это так, чтобы не прозвучало бредом, всё равно бы не вышло.
Слушал Илья не перебивая. Лицо не менялось, только костяшки сцепленных пальцев понемногу белели.
— Секта, — сказал он, когда рассказ кончился. — Значит, в сектанты подался.
— Не совсем.
— А как? — Глаза поднялись — серые, отцовские, очень злые. — Как называется, когда сорокашестилетний доктор наук бросает семью и едет в степь сидеть у костра с малолетками и ждать инопланетян? У вас, у психологов, на это есть слово?
Виктор выдержал взгляд.
— Есть. Много слов. Только ни одно не будет правдой целиком.
Илья фыркнул и отвернулся к стеклу. По Тверской текла толпа, у памятника Пушкину старуха в пуховом платке торговала газетами с табуретки.
— Когда институт закрыли, мне было девятнадцать, — сказал он, не поворачивая головы. — Второй курс мехмата. Отец перестал приходить домой. То есть приходил, но… Сидел ночами на кухне и считал. Мать на рынке стояла, потом ещё полы мыла в поликлинике. Я по ночам вагоны разгружал на Киевской-товарной, чтобы было что есть. А он считал. Свои молнии. Мать как-то спросила, чем за квартиру платить будем. Он на неё посмотрел, как будто она по-китайски заговорила, и говорит: «Нина, я почти понял, как она устроена». Она. Молния. — Короткий смешок, без веселья. — Через неделю уехал. «Так нужно для работы». И всё. Пять лет — ни письма, ни звонка. Я мехмат бросил на третьем курсе, теперь вот базы данных банку чиню. А вы приходите и говорите, что он мне что-то там написал. Сыну.
Ничего не ответив, Виктор достал из сумки стопку тетрадей и положил на стол между ними, рядом с чужим подносом, где валялась смятая обёртка.
Илья смотрел на тетради и не трогал.
— Мне не надо.
— Хорошо. Тогда я их заберу. — Виктор кивнул. — Только сначала посмотрите одну страницу. Последнюю, в последней тетради. Потом решите.
Долгое время ничего не происходило. Потом рука медленно, будто через силу, потянулась к бечёвке, развязала узел, взяла верхнюю тетрадь и открыла её с конца.
Эту страницу Виктор знал. Прочитал ещё в палатке под Жирновском, когда собирал вещи, и потом долго не мог выкинуть из головы. Убористый почерк учёного, привыкшего экономить бумагу, здесь вдруг разъезжался, буквы становились крупными и кривыми, как будто рука дрожала. Всего несколько строк.
«Илюша. Двадцать лет я учился записывать то, что вижу. Каждую вспышку, каждый разряд, каждое отклонение стрелки. Научился. А сказать тебе, что я тебя люблю, так и не научился. Прости. Здесь всё, что я понял. Это немного. Может, ты поймёшь больше. Ты всегда был умнее меня. Папа».
Читал Илья долго — гораздо дольше, чем нужно на пять строк. Потом закрыл тетрадь, положил на стол и снял очки.
Виктор отвернулся к окну, чтобы не мешать.
За соседним столиком девочка выпустила шарик, тот ткнулся в потолок и застрял у лампы, девочка разревелась, мать утешала её, обещая купить новый. Бубнила музыка. А за столиком у окна высокий сутулый парень в сером свитере плакал беззвучно, закрыв лицо широкими отцовскими ладонями, и никто из сотни людей вокруг этого не видел.
Когда очки вернулись на место, глаза за стёклами были красными, но голос остался прежним, ровным.
— Он правда ничего там не нашёл? На гряде?
Виктор помедлил.
— Он очень хотел понять, — сказал он. — До самого конца.
Илья кивнул. Аккуратно подровнял стопку, завязал бечёвку двойным узлом, как, наверное, завязывал отец. Поднялся.
— Спасибо. — Уже отойдя на шаг, обернулся. — Мать вам сказала меня не жалеть?
— Сказала.
— Правильно сказала. — Губы дёрнулись в улыбке, кривой, на одну сторону, отцовской. — Вы и не жалели. За это тоже спасибо.
И ушёл, прижимая тетради к груди обеими руками, как прижимают что-то хрупкое.
Недели через три, вечером, в диспансере зазвонил телефон. Регистраторской ставки давно не было, и по вечерам у аппарата сидела Клавдия Петровна со своим кроссвордом. Она заглянула к Виктору: «Вас. Молодой человек из Москвы. Вежливый». Звонил Илья.
— Я прочитал, — сказал он без «здравствуйте». — Все двенадцать. Половину не понял, там физика, которой нам не читали. Ничего, разберусь. Вечерами всё равно делать нечего. — Пауза, в трубке щёлкнуло. — Там есть одна вещь. В восемьдесят третьем, под Звенигородом, когда он увидел свою первую шаровую молнию… Он пишет, что ему показалось, будто она на него смотрит. В скобках пишет. Как будто стесняется. Вы что-нибудь про это знаете?
Виктор молчал, слушая, как гудит линия.
— Нет, — сказал он наконец. — Ничего.
— Ладно. Тогда буду считать. Может, правда пойму больше. Он же так написал.
Короткие гудки. Виктор ещё постоял у аппарата, держа трубку на весу. Клавдия Петровна, не поднимая головы от кроссворда, вписывала что-то в клеточки и делала вид, что ничего не слышала.
Субботы
Субботы у Арсеньева стали для Виктора тем, чем для других бывает церковь.
В восемь утра — электричка до Москвы, холодная, полупустая, пропахшая мокрыми куртками и семечками. С Курского — метро до «Фрунзенской». Дальше пешком по набережной, мимо серой реки, мимо старух с авоськами, мимо мальчишек, гоняющих мяч по палым листьям. Потом пять этажей без лифта, мимо надписи «Все козлы», которую кто-то за лето успел подновить красной краской.
В сумке — банка варенья. Баба Нюра, прознав, куда соседа носит по субботам, выделила под это дело целую полку: вишнёвое, смородиновое, крыжовенное «царское», где в каждую ягоду вложен кусочек грецкого ореха. «Профессору, — сказала строго. — Учёные люди сладкое любят. А ты, немчик, не вздумай сам слопать».
Звонить в квартиру восемнадцать не приходилось: дверь открывалась раньше. Видимо, старик узнавал шаги на лестнице. С каждым разом он казался чуть худее, а кардиган и валенки оставались те же, и та же улыбка — будто это не к нему пришли, а он сам явился в гости и очень этому рад.
— Царское, — говорил Арсеньев, разглядывая банку на свет. — Ваша соседка меня балует. Передайте, что я сделаю ей предложение руки и сердца. Если дотяну до весны.
Сидели на кухне до вечера. Иногда разговаривали, иногда просто молчали, и это было одно из немногих молчаний, которое Виктора не тяготило. Рыжая кошка Фрейд с порванным ухом спала на подоконнике, на стопке старых «Вопросов психологии». За окном текла Москва-река — серая, потом свинцовая, к ноябрю почти чёрная.
В первую же октябрьскую субботу Виктор рассказал про гряду.
Не так, как Илье. Всё. Про Пьяную рощу, про босые следы, оборванные в центре круга. Про зелёный свет над полем. Про то, как свет остановился. Повернулся. И смотрел. На него.
Говорил долго и сбивчиво и то и дело ловил себя на том, что съезжает в объяснения: шаровая молния, разлом, электрическое поле, эффект ожидания. Всякий раз Арсеньев чуть приподнимал ладонь над столом, мягко, почти незаметно, — и рассказ возвращался туда, откуда сбежал.
Когда слова кончились, старик долго молчал, гладя кошку, перебравшуюся к нему на колени.
— А что вы ответили Стасу? — спросил он наконец. — Когда он спросил, молния это или нет?
— «Не знаю».
Арсеньев кивнул, медленно, как будто взвешивал.
— Это честно, Витя. Для вас — очень честно. Вы ведь всю жизнь знали. С первого курса. Даже когда не знали.
Возразить хотелось, но возразить было нечем.
— Нас учили, что знать — значит объяснить, — продолжал старик. — Можешь объяснить — знаешь. Не можешь — ищи дальше. Хорошая логика. Она построила самолёты и победила оспу. Беда в том, что она не умеет останавливаться. Человек, который всё объясняет, рано или поздно берётся объяснять то, что объяснять не нужно. Горе. Любовь. Смерть. А иногда знать — это просто сказать: я видел. И не добавлять «потому что». Это не значит, что вы сошли с ума. Это значит, что вы перестали врать.
— А если всё-таки сошёл?
Арсеньев улыбнулся.
— Тогда добро пожаловать в клуб. Нас тут много, и варенье у нас хорошее.
В середине октября Виктор привёз копию письма Гуревича. Арсеньев прочитал её дважды, медленно, ведя пальцем по строчкам. Снял очки, долго протирал краем кардигана. Ничего не сказал. Только, возвращая листок, задержал его в пальцах на секунду дольше, чем нужно.
— Найдёте её, — сказал он. Не спросил.
Как раз на той неделе в диспансер позвонила Ольга Николаевна Ветрова из «Мемориала».
— Есть кое-что, — сказала она без предисловий, и по голосу было слышно, что она улыбается, хоть и устала. — Софья Ароновна, урождённая Кац, тридцать второго года. Учительница музыки. В семьдесят пятом её уволили. И ещё: в деле пометка «подписала». Что подписала — не написано. Сами догадываетесь, что тогда давали подписывать жёнам.
— Догадываюсь.
— Её всё равно уволили. — Пауза, шелест бумаги. — В восемьдесят первом выписана из московской квартиры. Куда — пусто. Скорее всего, за сто первый километр. Это уже много, Виктор Брунович, не вздыхайте. Девичья фамилия и год выписки — с этим мы почти всегда находим. Почти. Ждите.
Весь день потом в голове крутилось: учительница музыки. Почему-то это казалось очень важным. Представлялась молодая женщина за пианино в пустом классе. Та самая, что уронила утюг на ногу будущему мужу в общежитии.
В ноябре Арсеньев сам заговорил о Рябове.
— Вы ведь обещали ему Роджерса, — напомнил он. — Рассказывали мне. Обещали и не везёте. Нехорошо.
— В Москве его не достать. Я спрашивал на Кузнецком.
Старик поднялся, тяжело опершись о край стола, и ушёл в комнату. Было слышно, как он двигает там стопки, что-то роняет, бормочет. Вернулся с толстым томом в коричневом переплёте: «Взгляд на психотерапию. Становление человека», «Прогресс», девяносто четвёртый год. На титульном листе — от руки: «Павлу Ильичу, который научил меня слушать. Н.»
— Наташа подарила. Аспирантка моя, та, что с вареньем. Отправьте вашему психиатру. Пусть читает и ругается. Ругаться — тоже способ думать.
— Павел Ильич, это ведь подарок. Я не могу…
— Можете. — Том лёг перед Виктором. — Я его прочитал. Дважды. Мне хватит. А вашему Рябову нужнее: ему ещё людей лечить. Мне уже только читать.
Бандероль ушла в Жирновск в тот же понедельник, с запиской: «Геннадий Фёдорович, как обещал. Ругайтесь на здоровье. В. Л.»
Недели через три в почтовом ящике в Лесном лежала открытка. Новогодняя, с Дедом Морозом и блёстками, явно схваченная в первом попавшемся киоске. На обороте — крупный, размашистый, со злым нажимом почерк:
«Читаю. Ругаюсь. Местами согласен, чёрт бы его побрал. Девочка твоя звонила. Учится. Привет бандиту. Р.»
Арсеньев, увидев открытку, долго смеялся, пока смех не перешёл в кашель.
Кашлял он теперь часто. Сухо, надсадно, с присвистом, отворачиваясь к окну и прикрывая рот ладонью. Потом подолгу сидел молча, восстанавливая дыхание. Предложения — врач, больница, знакомый пульмонолог в Москве — отметались одним движением руки.
— Витя, мне семьдесят четыре года. Я тридцать лет курил «Беломор». Я пережил войну, Сталина, Хрущёва и Гайдара. Мой кашель — это не болезнь. Это биография.
В конце ноября, уходя, Виктор незаметно сунул под банку несколько купюр. Сколько было. Через неделю Арсеньев встретил его в дверях без «здравствуйте», сунул в руку конверт и сказал так, как отчитывают нашкодившего второкурсника:
— Не смейте. Никогда. Я вас учил не для того, чтобы вы мне подавали.
В конверте лежали те же деньги и записка: «Варенье — да. Деньги — нет. Это вопрос принципа, а не гордости. Хотя и гордости тоже».
Обижаться Виктор не стал. Но в следующую субботу привёз три банки вместо одной и большой пакет с крупой, маслом и консервами, который молча поставил в прихожей. Старик посмотрел на пакет, потом на гостя. Вздохнул.
— Это ваша баба Нюра. Почерк узнаю. Ладно. От неё возьму. Ей отказать не могу — я же ей предложение делать собираюсь.
Мастерская
— Приходите посмотреть на Николая, — сказала Татьяна в последний вторник ноября, уже стоя в дверях. — Когда закончу. Хочу, чтобы его увидел кто-нибудь, кроме меня. Пока его не забрали.
Сказала просто, без всякого второго смысла, как говорят «заходите на чай». И сразу вышла, не дожидаясь ответа. Виктор так и остался сидеть за столом с ручкой в пальцах, глядя на закрытую дверь.
Правило было простое. Психолог не ходит к пациентке в гости. Ни в мастерскую, ни куда-либо ещё. Однажды оно уже нарушилось, в снегопад у руин, но тогда это вышло случайно. Теперь случайностью это быть не могло.
В воскресенье, двадцать первого декабря, он пошёл.
Мастерская стояла на окраине Лесного, за старым кладбищем, в бывшем причтовом доме. Когда-то здесь, при церкви святого Варфоломея, жил священник с семьёй. После тридцать седьмого дом отдали под контору лесхоза, потом под склад, потом он долго стоял пустой, пока областной музей не взял его за копейки в аренду под реставрационную мастерскую. Двухэтажный сруб, почерневший от времени, с резными наличниками, с которых давно облезла краска. Над трубой поднимался дым.
Постучать пришлось дважды.
Наконец дверь открылась. На пороге стояла Татьяна — в старом свитере грубой вязки, заляпанном краской, в джинсах и толстых шерстяных носках. Волосы скручены в небрежный узел и проткнуты карандашом. На скуле — мазок охры. На гвозде у двери, за её плечом, висело тёмное пальто.
И лицо у неё было такое, какого Виктор прежде не видел: радостное. Просто радостное, без примеси тревоги. Как у ребёнка, к которому всё-таки пришли на день рождения.
— Пришли, — сказала она. — А я думала, не придёте. Думала — правила.
— Правила, — согласился Виктор. — Но Николай важнее.
Засмеявшись, она посторонилась.
Внутри было тепло, и от запаха на секунду закружилась голова. Скипидар, льняное масло, яичный желток, воск, сухое дерево. И ладан — хотя откуда здесь ладан. Запахи ложились друг на друга, как слои на старой доске, и подумалось, что точно так же пахло в иконописных мастерских и сто, и триста, и пятьсот лет назад.
Весь первый этаж занимала одна большая комната. Белёные стены, широкие половицы, изразцовая печь в углу, от которой шёл ровный жар. Вдоль стен — мольберты, на каждом доска. Тёмные, потрескавшиеся, с едва угадываемыми ликами. Некоторые расчищены наполовину: одна сторона чёрная, как головня, другая горит чистой киноварью и золотом, будто кто-то прорубил окно из одного века в другой. На длинном столе у окна — кисти, скальпели, баночки с растворителями, мотки ваты, лупы на подставках, лампы на гибких ножках. Над столом приколота выцветшая фотография: церковь святого Варфоломея, целая, с куполами и колокольней.
— Девятьсот десятый год, — сказала Татьяна, проследив за его взглядом. — Нашла в музейных фондах. Повесила, чтобы помнить, откуда он.
— Николай?
— Николай. — Она кивнула в дальний угол. — Вот.
Икона стояла отдельно, на мольберте у самого окна, где свет лучше. Небольшая, сантиметров сорок. Старая доска, потемневшая по краям, с глубокими трещинами, аккуратно проклеенными. Но лик был уже чистый.
Виктор подошёл ближе.
Старик. Седой, высоколобый, с короткой курчавой бородой. Лицо тёмное, оливковое, на скулах и на лбу тонкие светлые черты — то ли морщины, то ли свет. В левой руке книга, правая поднята в благословении.
И глаза.
Теперь стало понятно, о чём Татьяна столько раз начинала говорить и не договаривала. Святой смотрел не на зрителя. Не прямо в глаза, как смотрят с икон почти все. Вниз и чуть влево — на что-то у ног того, кто стоит перед ним. Будто там, на полу, лежало что-то, чего стоящий не замечает. Что-то важное.
Взгляд сам опустился следом. Под ногами были только половицы, вытертые добела.
— Вот, — тихо сказала Татьяна за спиной. — Все так делают. Все смотрят вниз.
— Почему он так смотрит?
— Не знаю. — Она встала рядом. — Спрашивала в музее, у реставраторов в Москве, у одного искусствоведа. Никто не знает. Такие иконы бывают, но редко. Один старик в Сергиевом Посаде сказал, что так пишут святых, которые видят тех, кого не видят живые. Тех, кто ушёл, но не до конца. Кто стоит рядом. Сказал, это икона для тех, кто потерял. Чтобы знали: их потерянных кто-то видит.
Виктор долго смотрел на тёмное оливковое лицо, на поднятую руку, на глаза, глядящие мимо, вниз, в пустоту у ног.
Почему-то вспомнился дед. Именно сейчас, именно здесь. Сухая тяжёлая ладонь на макушке. Камни на берегу Хафеля. «Майн Кляйнер».
— Вы верите в Бога? — вырвалось вдруг. Вопрос удивил его самого.
Татьяна молчала, глядя на икону.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Честно. В церковь не хожу. Молиться не умею, не знаю, что говорить, когда свечку ставлю. Но когда снимаешь слой за слоем, и вдруг из-под копоти проступает лицо, которое кто-то написал триста лет назад… Кажется, что смотришь в окно. Не в картину — в окно. И что оттуда на тебя тоже кто-то смотрит.
Повернулась к нему.
— А вы?
— Я психолог. Нас учили, что Бог — это проекция. Отцовская фигура, которую человек себе строит, чтобы было не так страшно. Фрейд, «Будущее одной иллюзии».
— Я не спрашивала, чему вас учили.
Пауза вышла длинной.
— Не знаю, — сказал Виктор.
Чайник на маленькой электроплитке у печи закипел быстро. Две кружки — разномастные, щербатые. Чай с травами, пахнущими июлем. Сели на продавленный диван у печи, застеленный вытертым ковриком. Свою кружку Татьяна держала обеими руками, грея ладони, и так и не поднесла к губам. За окном начинало темнеть, в мастерской сгущались сумерки, только печь светилась красным сквозь щели в дверце, и в этом свете лики на мольбертах будто оживали.
Говорили обо всём и ни о чём. О музее, который, похоже, через год закроют — денег нет. О Сергиевом Посаде, куда она ездила учиться у стариков. О Лесном, о бабе Нюре, о Клавдии Петровне с её кроссвордами. О книгах. Виктор вспомнил Франкла, прочитанного в студенчестве за одну ночь. Татьяна — Тарковского, «Рублёва», которого смотрела девять раз, и колокол, и мальчишку, который врал, что знает секрет.
И ни слова — ни о Красной реке, ни о шёпоте из стен, ни о женщине без лица. Как будто здесь, в тёплой бревенчатой комнате, полной старых ликов, всего этого не существовало.
Когда Виктор поднялся уходить, на улице стояла полная темнота. Татьяна пошла проводить до двери. На пороге вдруг протянула руку к его рукаву.
— Подождите. Краска. Это я вас запачкала, когда вы мимо стола шли.
И стала оттирать мазок охры с рукава его пальто краем свитера. Медленно, сосредоточенно — наверное, так же снимала копоть с ликов. Пальцы у неё были холодные, даже здесь, у печки; они почти касались его запястья.
Виктор стоял не шевелясь и, кажется, не дышал.
— Ну вот, — тихо сказала она. — Всё.
И подняла глаза.
Они стояли на пороге, в темноте, в полуметре друг от друга, и было ясно, что сейчас может случиться что-то, после чего никаких правил уже не будет. Она тоже это знала. Было видно по тому, как она ждала.
— Спокойной ночи, Татьяна.
Улыбка вышла едва заметной. Без обиды. Скорее с пониманием.
— Спокойной ночи, Виктор.
Домой он шёл через старое кладбище, через пустырь, мимо руин церкви. Снег скрипел под ногами. Над головой висели звёзды, крупные, морозные, дыхание вылетало облачками пара.
Арсеньев был прав, подумал Виктор. Я боюсь назвать то, что чувствую.
У кривых берёз посреди пустыря он остановился и сказал это вслух. Тихо, по-немецки, чтобы не услышал никто, кроме снега и звёзд.
«Ich liebe sie».
Я её люблю.
Постоял ещё, слушая, как это звучит. И пошёл дальше.
Письма
Новый год Виктор встречал у бабы Нюры.
За неделю до праздника соседка объявила: если немчик опять засядет один в своей «казарме», она лично придёт, возьмёт за ухо и приведёт. Сомневаться не приходилось — возьмёт и приведёт. Поэтому в девять вечера тридцать первого декабря, в чистой рубашке, с бутылкой «Советского шампанского» и коробкой «Ассорти», которую полчаса выбирал в «Продуктах», Виктор позвонил в соседнюю дверь.
Квартира бабы Нюры была точно такой же, как у него, только зеркально перевёрнутой, и от этого всякий раз становилось чуть не по себе, будто входишь в собственное жильё, увиденное во сне. И при этом совсем другой. Тесно, тепло, всё заставлено. Ковёр на стене, ковёр на полу. Сервант с хрусталём, который доставали раз в год. Фотографии в рамках: муж в гимнастёрке сорок пятого года, муж у заводской Доски почёта, сын в школьной форме, сын в армейской, какие-то внуки на фоне моря. Телевизор «Рубин» под вязаной салфеткой. В углу живая ёлка, пахнущая хвоей, со старыми игрушками: стеклянные шишки, космонавт в серебряном скафандре, кукуруза, сосульки, ватный Дед Мороз с облупленным носом.
На столе было всё, что положено: оливье в хрустальной салатнице, селёдка под шубой, холодец, мандарины, бутерброды со шпротами, солёные огурцы, грибы, курица из духовки, пироги трёх видов и графинчик вишнёвой наливки, «своей». Два дня у плиты. Ушло на этот стол, по прикидкам Виктора, полпенсии бывшей ткачихи, но говорить об этом было нельзя, и он не сказал.
Сидели вдвоём. Сына с семьёй баба Нюра звала ещё в ноябре, но за три дня до праздника тот позвонил с Севера: вахту не отпускают, билетов нет. Об этом было рассказано бодро, почти весело, как о погоде. Только раз, поправляя скатерть, она на секунду застыла и посмотрела в сервант. На внуков у моря.
По ОРТ шли «Старые песни о главном»: всё те же лица, что и десять лет назад, только постаревшие и переодетые в колхозников. Потом какое-то шоу, где молоденькие певицы в блёстках открывали рот под фонограмму. Баба Нюра комментировала каждую: «Ну, эта хоть поёт», «А эта чего, голая, что ли?», «Тьфу, срамота». Виктор смеялся и не мог вспомнить, когда в последний раз смеялся так.
Без пяти двенадцать на экране появился Ельцин — грузный, отёкший, с трудом выталкивающий слова. Поздравлял, обещал, что новый год будет лучше старого. И не забыл напомнить: с первого января у денег отрезают три нуля.
— Отрезают, — проворчала баба Нюра, качая головой. — С августа талдычат. А пенсию-то мне с нулями будут давать или без? Если без, так это ж одни копейки.
— Цены тоже без нулей станут, Анна Ивановна. Всё пропорционально.
— Пропорционально, — повторила она с глубочайшим недоверием. — Видали мы их пропорции. В девяносто втором тоже было пропорционально. Я потом всю книжку на один телевизор поменяла. Вон на этот. — Кивок на «Рубин». — Сорок лет копила. На похороны.
Пробили куранты. Чокнулись шампанским, тёплым и кислым. Виктор только пригубил — он не пил, и баба Нюра это знала, но всё равно погрозила пальцем: «Хоть за Новый год, басурман». Сама выпила до дна, вытерла глаза краем фартука, сказала, что это от пузырьков, и положила ему третий кусок пирога.
Уже во втором часу, когда во дворе бахали петарды и кто-то пьяно тянул «Ой, мороз, мороз», она вдруг сказала, глядя поверх рюмки с наливкой:
— А ты, Витенька, нынче другой какой-то.
— Какой?
— Живой. Раньше-то ты как шкаф был. Ходишь, здороваешься, а внутри пусто, я ж вижу. А с осени вдруг ожил. Вон, смеёшься. Это из-за той, что ли? Из-за которой светился?
Ответа не последовало. Баба Нюра понимающе кивнула и больше не спрашивала.
Второго января, когда Лесное ещё отсыпалось и на улицах не было ни души, только собаки рылись в сугробах среди серпантина и пустых бутылок, Виктор спустился к почтовым ящикам. Почта не работала с тридцатого, но два конверта всё-таки лежали — видно, принесли в последний предпраздничный день.
Первый узнавался сразу. Длинный, узкий, белый, с немецкими марками. Седьмой.
Второй был другим. Большой, плотный, кремовый, с синим знаком в углу: голова в профиль, а из неё поднимается спираль, похожая на дым. Под знаком мелким шрифтом: «Arbeitskreis Psychotraumatologie Ost — West. Berlin».
Оба конверта легли на кухонный стол. Чайник на плиту. Сел. Смотрел долго.
Кремовый открылся первым. Внутри — приглашение на плотной бумаге и письмо на двух страницах, отпечатанное на хорошем принтере. Международная конференция «Травма и память. Восток и Запад после Стены». Берлин, Университет имени Гумбольдта, 20–23 апреля 1998 года. Германия, Польша, Чехия, Россия, Украина. Последствия жизни в тоталитарных обществах, работа с жертвами Штази, переселенцы из бывшего СССР, ветераны Афганистана и Чечни.
Подписал письмо доктор Мартин Хоффман, руководитель секции. Писал он тепло, чуть церемонно, как пишут люди, которые боятся показаться навязчивыми. Коллеги из Москвы перевели для него статью герра Линднера о посттравматических реакциях у солдат, вернувшихся из Чечни, — «Психологический журнал», девяносто шестой год. Статья его поразила. Человек, выросший в ГДР и работающий в России, — это именно тот голос, которого конференции не хватает. Расходы на дорогу и проживание организаторы берут на себя. «Я понимаю, что прошу о многом. Но мне кажется, Вам есть что сказать — и не только о солдатах».
Статью Виктор помнил. Написал за две ночи, после того как к нему один за другим пришли трое мальчишек из Лесного, вернувшихся из Грозного. Отправил, почти не надеясь, напечатали — и через неделю он о ней забыл. Что её кто-то перевёл, что её читают в Берлине, — об этом и мысли не было.
Надо отказаться, решил он. Вежливо, по-немецки, с благодарностью. Сослаться на работу, на занятость, на то, что в диспансере некому заменить. Всё правда. И всё — не причина.
Причина была простая: в Германию ехать не хотелось. Не хотелось с семьдесят девятого года, с той минуты, когда поезд отошёл от перрона в Лихтенберге. Даже на похороны матери в восемьдесят втором он летал как по минному полю: утром прилетел в Шёнефельд, вечером улетел, ни с кем не разговаривал, ничего не видел.
Кремовый конверт отодвинулся в сторону. Очередь белого.
Внутри, как всегда, два машинописных листа. Те же параграфы, те же ссылки на законы, тот же срок: весна 1999 года, снос, утилизация имущества. Пробежал глазами, почти не читая, как пробегал все предыдущие.
Но на этот раз было и третье. Отдельный листок, сложенный вчетверо, исписанный синими чернилами мелким круглым почерком — тем самым, которым больше года назад приписали: «Это ваш родительский дом».
«Господин Линднер.
Вы, скорее всего, не читаете мои письма дальше первой строчки. Я бы на Вашем месте, наверное, тоже не читала.
Поэтому сегодня пишу не от ведомства. Простите мне эту вольность.
Меня зовут Петра Хеллер. Раньше — Петра Хайнрих. Штайнштрассе, девять, дом напротив Вашего. Мы с Вами четыре года сидели в одном классе, а потом меня перевели в другую школу, и мы, кажется, больше ни разу не разговаривали, хотя до семьдесят девятого жили через улицу. Вы меня, конечно, не помните. Маленькая, рыжая, в очках. «Морковка».
Во втором классе у меня отняли завтрак, и я ревела на лестнице. Вы подошли, молча отдали свой бутерброд — с маргарином и сахаром — и ушли. Больше ничего. Мне до сих пор кажется, что это был самый вкусный бутерброд в моей жизни. Глупо, правда?
Когда два года назад мне попалось дело по Штайнштрассе, 14, я сама попросила его себе.
Я хожу мимо каждый день. Окна заколочены, крыша течёт, летом на крыльце спят чужие кошки. Иногда, когда идёт дождь, мне кажется, что из-под двери пахнет цветами, хотя там давно никто не живёт. Скоро дома не будет. И вместе с ним не будет чего-то, что было и моим тоже.
Я ни о чём не прошу. Просто хотела, чтобы Вы знали: в Потсдаме есть человек, который Вас помнит.
С Новым годом. Петра».
Виктор сидел на кухне, держа листок. Чайник давно вскипел и отщёлкнул сам. За окном серел январский рассвет.
Морковка.
Сначала — ничего. Пусто, как всегда, когда он пытался вспомнить детство: серые дни, школа, отцовский ремень. Потом медленно, как проступает снимок в кювете с проявителем, появилось что-то. Маленькая рыжая девочка в очках с толстыми стёклами. Косички с белыми бантами. Сидит на ступеньках школьной лестницы и плачет, уткнувшись в колени. Лестница пахнет мастикой. Наверху звенит звонок.
Бутерброда в памяти не было. Как подошёл — тоже. Только девочка. И ещё одно, совсем на краю, почти неуловимое: она тогда подняла голову и посмотрела на него. И это был, кажется, первый раз, когда на него смотрели так, будто он не пустое место.
Листок он сложил аккуратно, по старым сгибам, и положил не в ящик, к шести остальным, а на стол. Рядом с кремовым конвертом из Берлина.
Вечером сел писать Хоффману. На «Ятрани» по-немецки не напишешь — одна кириллица да западающая «ж», — и пришлось от руки, перьевой ручкой, которую не доставал года три. Почерк на немецком вдруг вернулся школьный, с наклоном, каким учила фрау Брандт. «Sehr geehrter Herr Dr. Hoffmann, mit großem Bedauern muss ich Ihnen mitteilen…» С большим сожалением вынужден сообщить…
Дописал до конца. Перечитал. Сложил вдвое.
И не отправил.
Так оба листка — отказ Хоффману и письмо Петры — и пролежали на кухонном столе до конца января. Каждое утро над ними выпивалась кружка растворимого кофе, и каждое утро звучало: сегодня отправлю отказ. И каждое утро — не отправлял.
Называлось это амбивалентностью: одновременное желание и нежелание, классический внутренний конфликт.
Знание, как обычно, ничем не помогало.
Звонок
В середине января в Лесное пришли морозы.
Минус тридцать два. Воздух стал плотным и звонким, снег под ногами визжал, будто кто-то рвал накрахмаленную простыню. Деревья на пустыре стояли белые от инея, неподвижные, и кривые берёзы в этом инее казались людьми, застывшими посреди нелепого жеста. Клавдия Петровна нашла утром у крыльца диспансера двух окоченевших воробьёв и долго держала их в ладонях, дышала на них. Не отогрела. Положила на подоконник в коридоре, на газету, и до вечера никому не давала выбросить.
Котельная, конечно, не справлялась. В кабинете стояло плюс девять. Пациенты сидели в пальто и шапках. Сам Виктор работал в свитере, который баба Нюра связала ему к Рождеству, и в перчатках с отрезанными пальцами, чтобы держать ручку.
Тринадцатого января, во вторник, около одиннадцати, телефон в пустой регистратуре звонил так долго, что Клавдия Петровна, мывшая рядом пол, сняла трубку, а потом с мокрой тряпкой в руке заглянула в кабинет.
— Виктор Брунович, вас. Междугородний. Екатеринбург. Женщина. Говорит, срочно.
Аппарат в регистратуре был старый, чёрный, тяжёлый, с длинным перекрученным шнуром. Трубка — ледяная.
— Линднер слушает.
— Виктор Брунович? — Голос женский, низкий, с курильщицкой хрипотцой. Голос человека, который давно не спит и уже не жалуется. — Гордеева, Лидия Петровна. Заведую отделением в областной психиатрической. Агафуровские дачи. Слышали, наверное.
Слышал. На Урале «Агафуровские дачи» значили то же, что в Москве Канатчикова дача: сумасшедший дом, просто и окончательно. Названия давно никто не связывал с купцами, которым когда-то принадлежала земля.
— Слышал.
— Ваш телефон мне дал Мокеев. Евгений Александрович. Майор теперь, его в прошлом году в областное управление перевели, к нам. Сказал, вы с ним были в Кыштыме. С тем… существом. И что в таких делах он доверяет только вам.
Под рёбрами что-то тихо сжалось — при имени, не при Кыштыме. И отпустило.
— В каких делах?
В трубке потрескивало. Чиркнула спичка.
— Перевал Дятлова знаете?
— Знаю.
Знал. Не так, как уральцы, для которых это давно стало своей, домашней страшилкой. Февраль пятьдесят девятого, девять студентов-туристов из Уральского политеха. Палатка, разрезанная изнутри. Следы людей, ушедших ночью вниз по склону в одних носках. Тела у кедра, у ручья, в овраге. Тридцать лет молчания — и потом, в конце восьмидесятых, все сразу: ракеты, лавина, манси, инопланетяне.
— Тогда не буду пересказывать, — сказала Гордеева. — «Стихийная сила, преодолеть которую люди были не в состоянии». Знаете, как дело закрыли? Вот. Теперь слушайте. Двадцать шестого декабря туда ушла группа. Шестеро. УПИ, турсекция, как и те. Зачёты сдали досрочно, в феврале через год хотели идти полным маршрутом, к сорокалетию. А это так — разведка. Отметились в Ивделе у спасателей и ушли.
Затяжка. Было слышно, как трещит табак.
— Пятого января утром четверо вышли к лесовозной дороге. Обмороженные, в чём попало, один в ботинках на босу ногу. Ничего не помнят. Легли спать — и утро, лес, холод. Всё. Шестого палатку нашли с вертолёта. Склон Холатчахля, той самой. Метрах в трёхстах от того места, где стояли в пятьдесят девятом. — Голос не изменился, только стал медленнее. — Разрезана изнутри, Виктор Брунович. Изнутри. Как тогда.
В регистратуре стало очень тихо. Клавдия Петровна стояла в дверях, опершись на швабру, и не двигалась.
— А люди?
— Четверых этих — сначала в Ивдель, потом к нам, в областную. Двоих уже выписали, двое в хирургии, одному пальцы на ногах отняли. Пятый пропал. Кирилл Воронов. Ищут. Найдут, наверное, весной, когда снег сойдёт.
— А шестой?
Гордеева помолчала дольше обычного.
— Шестой у меня. Его нашли седьмого. У того самого кедра. Сидел, привалившись к стволу, в одном свитере, без шапки, без рукавиц. Трое суток, Виктор Брунович. При минус тридцати. Живой. И ни одного обморожения. Ни одного. Хирурги на него ходят смотреть, как на экспонат.
— Он говорит?
— В том-то и дело. — Голос упал почти до шёпота. — Говорит не переставая. Днём и ночью. Почти не спит, я его на нейролептиках держу, иначе он бы от бессонницы уже… если уже не. И всё одно. Что ночью им постучали. Снаружи, по стенке палатки. Брезент на таком морозе от дыхания промерзает, становится как фанера, — и стук был как в дверь. Тихий. Три раза. И кто-то из ребят пошёл открывать.
Трубка в руке стала ещё холоднее.
Во дворе кто-то колол лёд ломом. Удары разносились по морозу гулко и ровно. Раз. Два. Три.
— Виктор Брунович? Слышите меня?
— Слышу.
— Я понимаю, как это звучит. Я семнадцать лет в психиатрии, я всё понимаю. Мне не нужно, чтобы вы верили. Мне нужно, чтобы вы с ним поговорили. У меня сто двадцать человек в отделении и четыре врача. Под окнами журналисты, родители Воронова и люди из ФСБ, которым надо, чтобы всё побыстрее закончилось и забылось. А Мокеев говорит, вы умеете разговаривать с такими. С теми, кто видел то, чего видеть нельзя. И сами при этом не сходите с ума. — Пауза. — Он сказал, что знает это точно. Не объяснил откуда.
Виктор молчал.
Можно было отказаться. Работа, Бельский, который не обрадуется. Пациенты, которых нельзя бросить: Марина Петровна, у которой наконец начал подтаивать лёд; Людмила Сергеевна, которая теперь поёт по средам, когда никого нет дома, и даже затащила однажды на приём своего Гену. Субботы у Арсеньева. Татьяна.
Причин было достаточно. Причин всегда достаточно.
— Когда? — спросил он.
Гордеева, кажется, не сразу поняла.
— Чем раньше, тем лучше. Я пришлю официальный запрос вашему главврачу, через облздрав, чтоб было по форме. Дорогу оплатит больница. То есть… — Она запнулась. — Ничего больница не оплатит, честно говоря, у нас на бельё денег нет. Но Мокеев сказал, найдёт. У него, говорит, свои фонды.
Вспомнились мятые купюры, которые Женя больше года назад выложил на стол: «Вот. За билет. Я же обещал».
— Не надо фондов. Я сам. В начале февраля, хорошо? Здесь нужно кое-что закончить.
— Хорошо. — В голосе впервые проступило что-то похожее на облегчение. — Спасибо, Виктор Брунович. Правда.
— Лидия Петровна. Как его зовут? Шестого?
— Денис. Ларионов Денис. Двадцать лет, третий курс радиофака. Хороший мальчик. Мать говорит, в детстве боялся темноты, до десяти лет спал со светом. А в горы с пятнадцати лет, каждые каникулы. Говорил ей, что в горах не страшно. Что в горах темнота честная.
Повесив трубку, Виктор остался стоять у окна регистратуры. Белые берёзы. Руины церкви. Над ними в морозное небо тянулся бледный дымок — из трубы бывшего причтового дома, где сейчас, наверное, работала Татьяна.
Стук в палатку. Три раза. Профессиональная часть мозга, послушная и быстрая, тут же принялась раскладывать. Гипотермия: слуховые галлюцинации, в последней стадии — парадоксальное раздевание, когда замерзающему вдруг становится жарко, и он сбрасывает одежду и бежит. Ветер, бьющий ветками по брезенту. Снег, сползающий по скату. Групповое внушение: шестеро мальчишек, наслушавшихся страшилок про перевал, в той самой точке, в ту самую неделю, — одному послышалось, остальные услышали тоже.
Всё укладывалось. Почти всё. Кроме трёх суток в одном свитере у кедра — и ни одного белого пятна на пальцах.
— Виктор Брунович. — Клавдия Петровна всё ещё стояла в дверях со шваброй. — Опять уезжаете, да?
— Опять.
— Далеко?
— На Урал.
Она помолчала. Потом прислонила швабру к стене, подошла и поправила ему воротник свитера, как поправляют сыну перед школой.
— Шапку возьмите, — сказала строго. — Там, говорят, ещё хуже нашего. И это… — Запнулась. — Возвращайтесь, Виктор Брунович. Ладно? А то вы как уедете, у нас всё не так.
На следующий день на столе в кабинете лежала кроличья ушанка, старая, но целая, с завязками. Чья — Клавдия Петровна так и не сказала. «Из кладовки».
Суббота
Последняя суббота января выдалась оттепельной.
Морозы отпустили внезапно, за одну ночь, как отпускает сведённая судорогой мышца. С крыш капало. Снег на Фрунзенской набережной раскис в серую кашу, в которой тонули ботинки, и по этой каше, ругаясь, брели люди с сумками и детьми. Москва-река стояла подо льдом, но у берегов лёд почернел и пошёл трещинами. Над водой висел туман. Пахло мокрым камнем, выхлопом и почему-то весной, хотя до весны было ещё далеко.
В сумке лежали две банки варенья, клюквенное и яблочное, пакет с пирогами бабы Нюры и кусок сыра, купленный в магазинчике у Курского на деньги, которые всё ещё казались игрушечными: на ценниках вдруг пропали нули, и килограмм сыра стоил теперь сорок рублей вместо сорока тысяч. Почему-то от этого было только тревожнее.
На лестнице пахло кошками и сыростью. На четвёртом этаже кто-то оставил у двери детскую коляску; обходя её, Виктор задел плечом стену. Надпись «Все козлы» за зиму закрасили, но краски не хватило, и из-под неё всё равно проступало: «Все к…».
Дверь открылась раньше, чем он успел позвонить. Как всегда.
— Витя, — сказал Арсеньев и улыбнулся. Как всегда.
Выглядел старик неплохо. Пожалуй, даже лучше, чем две недели назад, в самые морозы, когда сидел на кухне в пальто и шапке. Побрился, причесался. Вместо кардигана — тёмно-синий джемпер, который Виктор видел на нём всего однажды, лет десять назад, на чьей-то защите. Только похудел ещё, и джемпер висел, как на вешалке.
— Вы сегодня нарядный, Павел Ильич.
— Суббота. — Арсеньев пожал плечами. — Положено.
В квартире было непривычно прибрано. Книги, раньше громоздившиеся вдоль стен, теперь лежали на полу в комнате аккуратными пачками, перевязанными бечёвкой. На каждой пачке — листок с надписью. Читать Виктор не стал. Решил, что старик готовит очередную партию букинистам на Кузнецкий. Огорчился. Промолчал.
На кухне было жарко: отопление наконец дали в полную силу, батареи пекли так, что пришлось открыть форточку. Фрейд лежала на подоконнике, на своей стопке журналов, и при виде гостя лениво приоткрыла один глаз.
Пили чай. Попробовав клюквенное, Арсеньев объявил, что баба Нюра — гений, что жениться он решил окончательно, медовый месяц они проведут в Лесном, а Вите придётся переехать в другой подъезд, потому что молодожёнам нужна тишина. Виктор смеялся. Старик смеялся тоже — и закашлялся, долго, надсадно, отвернувшись к окну. Откашлялся. Вытер губы платком. И убрал платок в карман быстрее, чем обычно.
— Ну, рассказывайте. Что нового?
Рассказ вышел коротким, почти деловым. Звонок из Екатеринбурга. Гордеева. Перевал Дятлова, шестеро студентов, палатка, разрезанная изнутри. Денис Ларионов, трое суток у кедра в одном свитере — и ни одного обморожения. Стук. Три раза.
Арсеньев слушал, подперев щёку ладонью. Не перебивал.
— И вы едете, — сказал он, когда Виктор замолчал.
— Еду. В среду. Поездом.
Старик кивнул — медленно, глядя мимо, в окно, на туман над рекой.
— Хорошо. Это хорошо.
— Почему?
— Когда вы в марте пришли ко мне, Витя, вы бы не поехали. Нашли бы десять причин. Работа, начальство, пациенты. А теперь едете. Вы оживаете. Это видно даже по тому, как вы входите. Раньше входили так, будто извиняетесь, что заняли место. А теперь просто входите.
Ответить на это было нечего.
— А ваша пациентка? — Арсеньев чуть прищурился. — Та, про которую вы мне рассказывали. Назвали? То, что чувствуете?
Помолчав, Виктор кивнул.
— Назвал. Вслух. По-немецки.
— По-немецки, — повторил Арсеньев и вдруг рассмеялся — тихо, тепло, по-стариковски. — Ну конечно. По-немецки. Чтобы никто не понял. Даже вы сами. — Покачал головой. — Ладно. Хоть так. Для начала сойдёт.
Посидели ещё. Говорили о разном. О деноминации. О том, что Ельцин совсем плох и страна живёт, как машина без шофёра на горке. О «Брате» Балабанова: Наташа принесла кассету, и фильм старику, к удивлению Виктора, понравился. «Страшный фильм, Витя. Про то, какими мы стали. Мальчик ведь хороший, понимаете? Совсем хороший. И убивает. И даже не замечает, что это страшно». О Франкле. О том, что смысл нельзя придумать, его можно только найти. Обычный субботний разговор, каких было уже много.
Когда за окном начало темнеть, Арсеньев вдруг поднялся, сходил в комнату и через минуту вернулся с маленькой книжкой в мягкой потёртой обложке.
Виктор узнал её сразу, ещё до того, как разглядел название.
Viktor E. Frankl. «Ein Psychologe erlebt das Konzentrationslager». Wien, 1946. Та самая, которую знакомый Арсеньева когда-то привёз из Вены и которую двадцатилетний студент Линднер прочитал за одну ночь в этой самой квартире, на этом самом диване, и до утра не мог уснуть. Обложка выцвела, корешок треснул и был подклеен скотчем, уголки страниц загнулись.
— Возьмите, — сказал Арсеньев буднично, между делом, как дают почитать. — Я её всё равно наизусть знаю. А букинисты за неё много не дадут: старая, драная, да ещё на немецком. Кому она сейчас нужна.
— Павел Ильич, это же…
— Это просто книжка. Берите. В поезде почитаете. До Екатеринбурга далеко.
Книжка оказалась лёгкой, почти невесомой. Раскрылась сама — на титульном листе, где карандашом, мелким аккуратным почерком Арсеньева, по-немецки, с ошибкой в одном слове, была выписана цитата, которую старик потом повторял всю жизнь: «Wer ein Warum zu leben hat, erträgt fast jedes Wie». У кого есть «зачем» жить, тот выдержит почти любое «как».
А ниже, свежими синими чернилами, — строчка, которой раньше не было.
«Вите. Чтобы помнил своё “зачем”. П. А.»
Виктор поднял глаза. Арсеньев уже стоял к нему спиной, у плиты, ставил чайник, и лица не было видно.
— Спасибо.
— Не за что, — ответил старик, не оборачиваясь. — Ещё чаю?
Выпили ещё по чашке. Потом пора было собираться: электричка с Курского уходила в девять сорок.
В прихожей было тесно и темно, горела одна лампочка под старым жёлтым абажуром. Фрейд вышла проводить — чего никогда раньше не делала. Села у ног гостя, обернула лапы хвостом и смотрела снизу вверх.
— Смотрите-ка, — удивился Арсеньев. — Она вас любит. Странно. Она никого не любит. Меня, по-моему, и то только терпит.
Виктор надевал пальто, путаясь в рукавах. Арсеньев стоял, привалившись плечом к косяку, и смотрел.
— Витя, — сказал он вдруг.
— Да?
— Скажите мне что-нибудь по-немецки.
Виктор поднял голову.
— Что?
— Что угодно. — Старик чуть смущённо пожал плечами. — Давно не слышал хорошего немецкого. По радио у них теперь всё не то — торопятся, глотают слова. А у вас немецкий старый, правильный. Довоенный какой-то. Мне всегда нравилось, как вы говорите.
В голове было пусто. Потом, неизвестно откуда, всплыли строчки. Рильке. Фрау Брандт читала его десятому классу — не по программе, закрыв дверь, — и заставляла учить наизусть, стоя у доски.
Слова прозвучали тихо, почти шёпотом. Смотреть на Арсеньева он не мог и смотрел на вешалку, на потёртое стариковское пальто:
— «Wer jetzt kein Haus hat, baut sich keines mehr. Wer jetzt allein ist, wird es lange bleiben…»
Кто сейчас без дома — уже не построит. Кто сейчас один — останется надолго один.
Арсеньев слушал, закрыв глаза. И после последней строчки ещё помолчал. Потом открыл глаза и кивнул.
— Ну вот. Хорошо. Очень хорошо. — И без всякого перехода: — А теперь идите. Опоздаете на электричку.
Виктор взял сумку. Шагнул к двери. Обернулся.
Арсеньев стоял в прихожей, в своём синем джемпере, худой, прямой, под жёлтой лампочкой, и улыбался. Рыжая кошка сидела у его ног.
— До субботы, Павел Ильич.
— Идите, Витя, — сказал старик. — Идите.
Дверь закрылась.
Спускался он медленно, держа в руке маленькую венскую книжку. Мимо коляски на четвёртом. Мимо «Все к…» на третьем. На площадке между вторым и первым вдруг остановился и посмотрел наверх, в пролёт. Там было темно и тихо.
Постоял, сам не понимая, чего ждёт. Потом пошёл дальше.
В электричке книжка снова раскрылась на синей строчке. «Вите. Чтобы помнил своё “зачем”».
Красиво, подумал он. Старик всегда умел найти слова.
И больше ни о чём не подумал.
Из сессии с Татьяной
Во вторник, накануне отъезда, Виктор засиделся в кабинете допоздна. Оставить записи для Бельского, разобрать журнал, договориться с теми, кто останется без него недели на две. Марина Петровна, узнав про отъезд, вдруг сказала: «Я и вам тарелку буду ставить. Чтобы вернулись». И впервые за полтора года улыбнулась. Записав это в журнал, он долго сидел над строчкой и не мог понять, что чувствует.
В половине восьмого в дверь постучали. Три раза, негромко.
С того вечера в мастерской они не виделись. Двадцать третьего декабря она не пришла. Тридцатого приём закрыли к обеду — предпраздничный день. Шестого января встала котельная, и Бельский распустил всех по домам. А потом начались морозы, и три вторника подряд кресло для пациентов простояло пустым до девяти вечера. Каждый раз Виктор прислушивался к шагам в коридоре, а когда становилось ясно, что никто уже не придёт, чувствовал разом разочарование, облегчение и стыд за это облегчение.
Теперь она стояла на пороге. В тёмном лёгком пальто — не по морозу, как всегда, — и в красном шарфе. Смотрела так, как смотрят люди, которые оба помнят одно и то же и оба делают вид, что не помнят.
— Здравствуйте, Виктор.
— Здравствуйте, Татьяна. Садитесь. Как вы?
— Лучше. — Она опустилась в кресло, чуть ближе к краю, чем в последние месяцы. — Болела. Ничего страшного. — Пауза. — Я заходила. Один раз. Вас не было.
Спрашивать — когда — он не стал.
Несколько минут оба молчали. Неловко, впервые за долгое время. Бумаги на столе перекладывались с места на место без всякой нужды. Татьяна разглядывала свои руки с обкусанными ногтями.
Потом взгляд её упал на маленькую книжку в выцветшей обложке рядом с журналом.
— Что это?
— Франкл. — Он протянул ей книжку. — Учитель подарил. В субботу. Старое венское издание.
Взяла осторожно, как брала всё старое. Пролистала. Задержалась на титульном листе, где карандашом и синими чернилами были выведены две строчки.
— Я не знаю немецкого. Что тут?
— «У кого есть “зачем” жить, тот выдержит почти любое “как”». Это Ницше. Франкл любил его повторять. Он прошёл лагеря и потом всю жизнь писал о том, что выжили там не самые сильные и не самые здоровые. А те, у кого было ради чего.
— А снизу?
Ответ дался не сразу.
— «Вите. Чтобы помнил своё “зачем”».
Татьяна закрыла книжку и долго держала её на коленях обеими руками.
— Хороший у вас учитель, — сказала тихо.
— Хороший.
— А какое у вас «зачем», Виктор?
Правильный ответ был готов: «Мы здесь говорим о вас». Это было бы профессионально. Правильно.
— Понять, — сказал он.
Голова её чуть склонилась к плечу — как всегда, когда она думала.
— Это не «зачем», — мягко сказала Татьяна. — Это «как». Понимать — способ. А зачем вам понимать?
Рот открылся — и закрылся. Ответа не было. За тридцать пять лет этот вопрос ни разу не приходил ему в голову. Понимал, чтобы понимать. Объяснял, чтобы объяснять. Как бегун на стадионе, который верит, что если бежать достаточно быстро, круг когда-нибудь распрямится.
— Не знаю, — сказал он.
Книжка вернулась к нему. Пальцы на секунду соприкоснулись — её были ледяные, — и оба сделали вид, что не заметили.
— Мне снился сон, — сказала Татьяна, помолчав. — Пока болела. Про Красную реку.
Ручка сама оказалась в руке. Хорошо, подумал Виктор. Вот теперь правильно. Вот теперь работа.
— Расскажите.
— Она замёрзла. — Татьяна смотрела в окно, за которым над пустырём стояла чёрная ночь. — Река. Вся. Покрылась льдом, толстым, прозрачным, как стекло. И под льдом видно, как она течёт. Медленно-медленно. Красная. Но звука больше нет. Совсем тихо. Я стою на берегу и смотрю. И мне первый раз не страшно.
— А женщина? Та, без лица?
— Её не было. — Покачала головой. — Был старик. Посреди реки, на льду. Высокий, в длинном тёмном пальто. Спиной ко мне. И смотрел вниз, под лёд. Как Николай на иконе. Как будто видел там кого-то, кого не вижу я. Я хотела окликнуть. Спросить, кого он видит. А голоса нет.
— А потом проснулась. И так спокойно было, как никогда. Будто кто-то стоит на страже. — Смущённая улыбка. — Глупо, да?
Рука записывала, а в голове, по привычке, всё раскладывалось по полочкам. Замёрзшая река — тревога, взятая под контроль. Старик на льду — фигура защитника, отцовский образ; может быть, перенос на терапевта. Взгляд вниз — от иконы, над которой она сидела неделями. Сон выздоравливающего. Хороший знак.
Только после слова «старик» ручка вдруг остановилась и никак не хотела двигаться дальше. Под пальцами, в кармане пиджака, синий камень показался тяжелее обычного.
— Совсем не глупо, — сказал Виктор. — Хороший сон, Татьяна. Правда.
Около половины девятого она поднялась, застегнула пальто, поправила шарф. У двери остановилась, как останавливалась всегда.
— Надолго уезжаете?
— Недели на две. Может, больше.
— Далеко?
— На Северный Урал.
— Там сейчас холодно, — сказала она. — Очень.
— Шапку я возьму. Клавдия Петровна уже проследила.
Улыбнулась. Потом улыбка медленно сошла, и взгляд стал долгим, внимательным, совсем серьёзным.
— Вы ведь вернётесь, Виктор?
— Конечно. — Вопрос его удивил. — Куда я денусь.
— Хорошо, — тихо сказала Татьяна. — Тогда я буду здесь. Я всегда здесь.
И вышла.
Он ещё долго сидел в пустом кабинете. Потом погасил лампу, надел пальто, замотал горло серым шарфом бабы Нюры — тем, с пропущенной петлёй, — взял сумку. В сумке лежали журнал, свитер, кроличья ушанка «из кладовки» и маленькая венская книжка с двумя строчками на титульном листе.
За окном, над руинами церкви святого Варфоломея, стояли звёзды, яркие, колючие, неподвижные. За пустырём, в бывшем причтовом доме, горело одно окно. Тёплый жёлтый квадрат в чёрной морозной ночи.
Смотрел на него долго. Потом вышел в коридор, и эхо, как всегда, пошло следом, отставая на полшага.
Завтра — поезд. Фирменный «Урал» с Казанского вокзала, на восток, туда, где в горах Северного Урала у старого кедра трое суток сидел двадцатилетний мальчик в одном свитере и слушал, как кто-то стучит в палатку.
Три раза.
Глава 5. Холатчахль. Агафуровские дачи
«Урал» пришёл в Екатеринбург в шесть утра, затемно, и на перрон Виктор шагнул, готовый к холоду. Холод был не тот. Воздух не входил в лёгкие, а ложился на них, как мокрая простыня. Тридцать четыре ниже нуля. Ресницы смёрзлись после первого же вдоха. Под фонарями висела ледяная взвесь, искрящаяся, неподвижная, и каждый фонарь стоял в ней в нимбе, как святые на иконах Татьяны.
Вокзал был огромный, гулкий, и внутри, в тепле, спали люди. На скамейках, на полу, на расстеленных газетах. Челноки с клетчатыми баулами, солдаты, бабки в пуховых платках, цыганская семья, дети вповалку, как котята. Пахло мокрой шерстью, хлоркой и беляшами. Над кассами мигало табло, на котором половина букв не горела, и милиционер в тулупе прохаживался между спящими, время от времени трогая кого-нибудь носком валенка: не положено.
Гордеева предупредила, что встретить не сможет, и продиктовала адрес: Сибирский тракт, восьмой километр. Пожилой таксист в лисьей шапке, услышав это, хмыкнул и смерил пассажира взглядом в зеркале заднего вида.
— На Агафуровские, значит. — «Жигули» тронулись, взвизгнув ремнём. — Сдаваться едете или навещать?
— Работать.
— А, доктор. — Таксист кивнул, будто это многое объясняло. — Ну, доктора там тоже долго не держатся. Кто сбегает, а кто остаётся. Пациентом.
И засмеялся, хрипло, довольный, как человек, который отпускает эту шутку десятый год и всё ещё её любит. Печку врубил на полную. Печка дышала горячим бензиновым духом и ничего не меняла.
За окном плыл город, тёмный, промёрзший насквозь. Широкие проспекты, дома с колоннами, конструктивистские коробки двадцатых годов, похожие на корабли, поставленные на мёртвый якорь посреди заснеженной равнины. Трамваи ползли, обросшие инеем, как старые киты ракушками. Над канализационными люками стоял пар, поднимался столбом и замерзал на лету. У ларьков, облепленных рекламой сигарет и пива, в седьмом часу утра уже топтались трое в кожанках, курили и смотрели на проезжающие машины так, как смотрят на своё.
— Уралмашевские, — сказал таксист, не дожидаясь вопроса. — Тут всё ихнее. Ларьки, рынки, заводы. Мэрия, говорят, тоже. Даже кладбище своё, на Широкой речке. Памятники в полный рост, из гранита, с мобильниками в руке. Приезжим показываем, как Эрмитаж.
Виктор промолчал. Россия, которую он видел последние полтора года, всё время оказывалась одной и той же страной в разных декорациях. Кыштым, Жирновск, теперь Екатеринбург. Нефтяные качалки и гранитные бандиты. Мёртвые заводы и живые ларьки. И одни и те же глаза — у людей, которые устали ждать, что станет лучше.
За городом дорога пошла лесом. Сосны стояли по обе стороны, тёмные, тяжёлые от снега, и между стволами начинало сереть. Таксист свернул на боковую дорогу, проехал ворота с облупленной будкой, в которой никого не было, и встал у двухэтажного дома из красного кирпича с белыми наличниками.
— Приехали. Агафуровские дачи. — Он повернулся на сиденье, явно довольный последней репликой. — До революции купцы тут летом жили, Агафуровы. Балы, оркестры, шампанское в ведёрках. А потом большевики сюда психов поселили. Говорят, разницы особо никто не заметил.
Не успела дверца хлопнуть, как такси развернулось и ушло, будто водитель боялся задержаться здесь лишнюю минуту.
Больница оказалась целым городком посреди соснового бора. Старые купеческие дачи, деревянные, с резными верандами и башенками, почерневшие и покосившиеся, стояли вперемешку с кирпичными корпусами начала века и серыми бетонными коробками семидесятых. Между ними вились расчищенные тропинки, и по одной два санитара в телогрейках поверх халатов везли на санках бак, от которого валил пар. Из всех труб шёл дым. Где-то лаяла собака. Где-то кто-то кричал, долго и монотонно, на одной ноте, и никто не поворачивал головы.
На крыльце четвёртого корпуса ждала Гордеева.
Моложе, чем звучал в трубке её голос, — лет пятидесяти, может, чуть больше. Невысокая, плотная, седая стрижка щёткой. Мужской овчинный полушубок накинут прямо на халат, валенки, папироса в углу рта. Лицо крупное, обветренное, с глубокими складками у рта, и очень светлые, почти прозрачные глаза, которые оглядели приезжего так, как опытный врач оглядывает нового больного: быстро, цепко, сразу всё.
— Линднер, — сказала она.
— Здравствуйте, Лидия Петровна.
— Здравствуйте. — Пепел упал в снег. — Худее, чем я думала. И моложе. Мокеев так о вас рассказывал, будто вам за шестьдесят и борода, как у Фрейда.
— Бороды нет.
— Вижу. — Уголок рта чуть дрогнул. — Пойдёмте. Чай у меня хороший, индийский, со слоном, пациентка из Москвы привезла. Позавтракаете, и пойдём к нему. Он опять ночь не спал.
Кабинет был тесный, заставленный шкафами с историями болезни; папки не помещались внутрь и громоздились сверху, до потолка. На стене — пожелтевшая карта Свердловской области и детский рисунок: солнце, дом, человечек с огромными глазами. Под рисунком печатными буквами: «Лидии Петровне от Серёжи». На подоконнике цвела герань, красная, яркая, назло морозу за стеклом.
— Мой первый пациент, — Гордеева кивнула на рисунок, наливая кипяток. — Восемьдесят первый год. Мальчик девяти лет, аутист. Тогда у нас такого и не писали, писали «детская шизофрения». Два года я с ним возилась. Ни разу со мной не заговорил. А на выписке нарисовал вот это и отдал. Молча. — Кружка встала перед гостем. — Сахар?
— Без.
— Правильно. Сахара всё равно нет. — Она села напротив. — Больше я его не видела. Не знаю, что с ним. А рисунок висит. Семнадцать лет.
Человечек с огромными глазами стоял у дома и держал за руку кого-то, кто не поместился на лист: только рука, выходящая из-за края.
— Расскажите про Дениса, — сказал Виктор. — То, чего не сказали по телефону.
Гордеева прикурила новую папиросу от старой и долго смотрела в форточку.
— По телефону я вам сказала, что думает облздрав. — Дым ушёл в щель. — Ладно. Мать — учительница математики. Отец ушёл, когда ему было пять. Отличник, радиофак. Ребята его уважали — осторожный, говорят, лишний раз на лёд не встанет. А вёл группу Кирилл Воронов, пятый курс. Его идея — сходить по дятловскому маршруту. Разведка, а через год, к сорокалетию, полный маршрут. Всё по правилам: маршрутная книжка, контрольный срок, отметка у спасателей в Ивделе.
— Это я знаю. Что было после?
— После они ничего не помнят. Четверо. Ни стука, ни как вылезали, ни почему палатка разрезана. Легли спать — и утро, лес, холод. Утром дошли до палатки, кто в чём, натянули что нашли и пошли искать тех двоих. Ходили до темноты. Наутро спустились к лесовозке. — Гордеева затянулась. — Оля Синицына мне сказала одну вещь. Это не в протоколе. Четвёртого днём они проходили мимо кедра. Того самого. Звали, кричали. Под кедром никого не было.
— А седьмого Денис там сидел.
— Седьмого сидел. Привалившись к стволу. Свитер, шерстяные носки, ни шапки, ни рукавиц. — Она пожала плечами, и полушубок съехал с одного плеча. — Где он был трое суток — вопрос не ко мне. Хирурги из областной смотрели, двое профессоров приезжали. Один сказал: «Медицинское чудо». Второй сказал: «Ошибка в документах». Потом они поругались у меня в кабинете, а я пошла колоть больных.
— Кирилл?
— Кирилла нет. Спасатели прочесали склон, лес, долину Лозьвы. Ни следов, ни вещей. — Гордеева затушила папиросу о край жестянки, тщательно, до последней искры. — Одна деталь. Ботинки. Они все на ночь ставили ботинки внутри, у полога. Утром ребята свои там и нашли, где оставили. И Денисовы. А пара Кирилла стояла снаружи. У входа. Аккуратно, носками наружу. При том что ушёл он, судя по всему, в носках.
Кружка остановилась на полпути ко рту.
Ботинки у входа, носками наружу. Так ставят обувь у порога дома — чтобы утром сунуть ноги и выйти. Или чтобы вернуться. И на долю секунды, из ниоткуда: тёмная прихожая, вешалка, каблук отцовского ботинка на полу, и рядом что-то длинное, ржавое.
— Совпадение, — сказал Виктор вслух. Сам не понял, с чем.
Гордеева посмотрела на него долгим взглядом. Ничего не спросила. Чай был крепкий, горячий, и вкус его вдруг куда-то пропал.
— А вы что думаете? — спросил он. — Сами.
Она молчала, разглядывая обкусанный мундштук.
— Я думаю, что мальчик пятую неделю не спит без укола, — сказала она наконец. — А с уколом — два часа. И если так пойдёт дальше, у него встанет сердце. Вот что я думаю. Чудесами пусть занимаются те, кому за них платят. Мне за чудеса не платят. Мне и за психиатрию-то через раз.
Палата Дениса была в конце коридора: маленькая, чистая, белые стены, решётка на окне, за решёткой сосны и серое утреннее небо. На тумбочке кружка с недопитым чаем, учебник по радиотехнике и затрёпанный томик Стругацких. На спинке стула — толстый вязаный свитер, серый, в ромбах. Тот самый, понял Виктор.
Денис сидел на кровати, подтянув колени к груди, закутанный в больничное одеяло до подбородка. Худой, бледный, щёки впали, под глазами тёмные круги. Русые волосы отросли и падали на лоб. На вид не двадцать, а пятнадцать. Или сорок.
И говорил.
Голос был слышен ещё из коридора: тихий, быстрый, ровный, без пауз, как радио, которое забыли выключить. Когда дверь открылась, Денис поднял глаза, но не замолчал. Только чуть повернул голову, провожая вошедших, и продолжал, глядя куда-то сквозь гостя.
— …и брезент был твёрдый, понимаете, совсем твёрдый, на таком морозе он от дыхания обмерзает изнутри и становится как фанера, как стенка, мы ещё смеялись, что живём в деревянном доме, Кирилл говорил, что это дача, у нас дача на Холатчахле, а потом постучали. Тук. Тук. Тук. Вот так. Как в дверь. Снаружи. Тихо. Вежливо. Как сосед стучит, когда соль кончилась. Я проснулся первым. Я лежал с краю. Я слышал. И я подумал, что это ветер, ветер же бывает, ветер ветками стучит, но там нет веток, там голый склон, там до леса полтора километра, а потом опять. Тук. Тук. Тук. И я толкнул Кирилла. Я его толкнул. Он проснулся. Он спросил: «Чего?» А я сказал: «Стучат». И он сел. И опять постучали. И он сказал…
Секундная пауза. Всего одна. Глаза остановились, расширились, будто на стене за спиной гостя что-то появилось. Потом всё началось сначала.
— …и брезент был твёрдый, понимаете, совсем твёрдый…
Гордеева тихо вздохнула.
— Вот так целыми днями, — сказала она, не понижая голоса, будто Денис её не слышал. Возможно, так и было. — По кругу. Доходит до этого места и начинает сначала. По шесть, по восемь часов. Уколю — уснёт на два часа, проснётся и продолжит. С того же слова.
Виктор взял стул от стены, поставил у двери, подальше от кровати, и сел. Не близко. Так, как сидел у Ани.
Денис скользнул по нему взглядом и продолжал.
Рассказ он слышал впервые — и одновременно будто знал наизусть. Брезент. Стук. Кирилл. И пауза, всегда на одном месте, на словах «и он сказал». Там, за этими словами, стояла стена, о которую рассказ разбивался и откатывался назад, к началу.
Вечером, в гостинице, в блокноте появится запись: «Логорея. Речевой напор — не маниакальный, травматический. Один и тот же фрагмент, обрыв на одном месте. Психика ходит кругами вокруг того, чего не может проговорить. Рассказ как защита от рассказа. Задача: не прорваться через стену, а дать понять, что за ней безопасно».
Но это вечером. А пока Виктор сидел на стуле у двери в маленькой белой палате на Агафуровских дачах и слушал, как двадцатилетний парень в пятнадцатый раз за утро рассказывает, как ночью в горах кто-то трижды постучал по обледеневшему брезенту.
Как в дверь.
Денис
Номер нашёлся в «Исети» на проспекте Ленина — старой конструктивистской гостинице, изогнутой, как серп, который кто-то положил на бок. Узкая комната наверху, батарея, которая грела так, что форточку приходилось держать открытой даже при минус тридцати, и вид на проспект с обледеневшими трамвайными проводами. По утрам внизу старик-дворник скалывал ломом лёд с тротуара, а к вечеру лёд намерзал снова. Куря у окна, Виктор каждый раз пытался понять, верит дворник, что однажды доколет до асфальта, или просто колет. Так и не понял.
В больницу ездил к девяти. Автобус до Агафуровских дач шёл сорок минут, мимо заводских заборов, мимо панельных кварталов, мимо огромного щита, с которого улыбающийся мужчина в костюме обещал: «Ваши деньги работают на вас». Щит висел над пустой остановкой, и от одной буквы осталась половина.
Первые три дня он просто сидел.
На стуле у двери, с утра до обеда и после обеда до вечера, в пятницу, в субботу, в воскресенье — выходных у Дениса не было, значит, и у него тоже. Денис говорил. Виктор слушал. Брезент, твёрдый, как фанера; стук; Кирилл; «и он сказал…» Обрыв. И снова брезент. Иногда Денис замолкал на несколько минут, смотрел в окно на сосны, и губы у него шевелились беззвучно, будто рассказ шёл дальше про себя. Потом голос возвращался, тихий и быстрый.
На второй день Виктор начал считать. За шесть часов — сорок один круг. Минут восемь каждый. Каждый обрывался на одних и тех же словах.
Пластинка, на которой игла упирается в царапину и прыгает назад. Только царапиной было то, что Кирилл сказал той ночью.
Вмешиваться было нельзя, и Виктор не вмешивался. Начни расспрашивать, давить, требовать продолжения — и психика закроется крепче. Стену она выстроила сама, сама её и разберёт, когда будет готова. Дело психолога не ломать стену, а сделать так, чтобы по эту сторону было безопасно. Чтобы кто-то сидел рядом и не уходил. Чтобы можно было рассказывать сколько угодно раз — и никто не сказал бы: хватит, сколько можно, ты это уже говорил.
На третий день после обеда Денис вдруг посмотрел прямо на него. Посреди круга, на словах про соседа и соль. И спросил тем же ровным быстрым голосом, будто это была часть истории:
— Вам не надоело?
— Нет.
— Всем надоело. Маме надоело. Лидии Петровне надоело. Медсёстрам. Они уходят. Говорят: Денис, хватит.
— Я не уйду.
Пять секунд тишины. Самая длинная пауза за три дня.
— …и брезент был твёрдый, — сказал Денис. И снова поехал по кругу.
Но что-то сдвинулось. Совсем чуть-чуть. Голос стал медленнее. Самую малость.
Вечерами в номере на столе раскладывались записи, и Виктор пытался понять, что случилось на склоне Холатчахля.
Объяснений было много. Слишком много. В этом изобилии было что-то тревожное: так бывает, когда ни одно не подходит до конца и их громоздят друг на друга, как кирпичи, надеясь, что вместе выдержат вес.
Гипотермия — галлюцинации, парадоксальное раздевание, бегство в одних носках. Всё это уже перебиралось в уме ещё в Лесном, у телефона в регистратуре. Но замерзающий не сидит трое суток у кедра. Замерзающий умирает за несколько часов. А на Денисе не нашли ни одного белого пятна.
Групповое внушение. Шестеро, начитавшихся про перевал, идут тем же маршрутом, в тот же сезон, ставят палатку почти там же. Одному послышалось — испугались все, как огонь по сухой траве. Палатку в панике не расстёгивают, а режут. Но четверо ничего не помнят. Не «не могут рассказать», а именно не помнят: ни паники, ни бегства. Будто этих часов в их жизни не было. Внушение так не работает.
Третья версия нашлась в старом номере «Знания — силы», купленном на книжном развале у вокзала. Статья была не про перевал — про инфразвук. Звук ниже порога слуха, ниже двадцати колебаний в секунду. Ухо его не слышит, тело чувствует. Определённая частота даёт необъяснимую тревогу, давление в груди, ощущение чужого присутствия. Люди в опытах видели тени, которых не было, и выбегали из комнаты, не понимая почему.
Дальше Виктор додумывал сам, карандашом на полях. Открытый склон. Сильный ровный ветер с вершины. Потоки обтекают гору, закручиваются вихрями — и рождают колебания как раз нужной частоты. Невидимая волна накрывает палатку. Шестеро спящих просыпаются в ужасе, не зная отчего. И бегут.
А стук? Первые толчки волны по натянутому обледеневшему брезенту. Как по коже барабана.
Журнал лёг на стол обложкой вверх.
Всё сходилось. Почти всё.
Кроме того, что инфразвук не стучит три раза. С одинаковыми паузами. Вежливо, как стучат в чужую дверь.
В понедельник в коридоре у палаты появился человек в сером пальто.
Невысокий, аккуратный, лет сорока, гладко выбритый, в хорошем пальто и начищенных ботинках, совсем неуместных среди облупленных стен и вздутого линолеума. Сидел на лавке у окна и читал газету. Читал долго и внимательно, ни разу не перевернув страницу.
После обеда подошёл сам. Улыбнулся. Улыбка была вежливая, отработанная, как у продавца в хорошем магазине.
— Виктор Брунович? Тихонов. Управление по Свердловской области.
Какого ведомства, уточнять не стал. Не требовалось.
— Чем могу помочь?
— Это я вам хотел помочь. — Улыбка не сдвинулась ни на миллиметр. — Вы человек приезжий, местной специфики можете не знать. Перевал этот, понимаете, уже сорок без малого лет как головная боль. Журналисты, уфологи, всякие… энтузиасты. Каждый год кто-нибудь снимает фильм про инопланетян. Нам не нужно, чтобы эта история стала новой легендой. Ребята пошли в горы, сошла снежная доска. Палатку засыпало, разрезали, чтобы выбраться, в темноте потерялись. Один погиб, тело найдём весной. Трагедия. Но не загадка. Согласны?
Виктор смотрел на него.
— Палатку засыпало, — повторил он. — А Денис трое суток сидел у кедра и не обморозился.
— Медицинская ошибка. — Легко, без запинки. — Спасатели напутали с датами. Нашли его раньше, чем записали. Знаете, какой там бардак? — Из внутреннего кармана появился сложенный вчетверо листок. — Подписка о неразглашении. Формальность. Всё, что вы услышите от пациента, — врачебная тайна. А что не врачебная — та государственная. Подпишите, пожалуйста.
Виктор прочитал. Подписал. Такие бумаги ему подсовывали и раньше. В Кыштыме Мокеев как-то сказал, что подписка — не обещание молчать. Это обещание, что, если заговоришь, тебе не поверят.
— Спасибо. — Тихонов убрал листок, но руку из кармана вынул не сразу. Помедлил. Посмотрел на дверь палаты, из-за которой шёл ровный тихий голос. — У меня сын осенью на радиофак поступил. В УПИ. В турсекцию сразу записался. — Улыбка на мгновение пропала, и лицо под ней оказалось обычным, усталым, сорокалетним. — Я ему лыжи на антресоли убрал. Он думает, потерялись.
Он помолчал, будто сам удивился, что сказал это вслух.
— Вы его, если заговорит… спросите… — И осёкся. Улыбка вернулась на место, как дверца шкафа, которую прихлопнули коленом. — Нет. Ничего. Удачи вам с мальчиком. Правда. Хороший мальчик. Жалко его.
Ушёл по коридору, аккуратно обходя лужицы от растаявшего снега, натасканного валенками санитаров. Виктор смотрел вслед. «Это ж ФСБ, Витя, — сказал когда-то Мокеев в кыштымском ОВД. — Они всё умеют». Умеют. Только этот, кажется, знал, о чём хотел спросить. И испугался своего вопроса раньше, чем договорил.
У окна, на той самой лавке, где утром сидел Тихонов, теперь сидела женщина.
Она сидела там каждый день — с самого первого утра. Немолодая, полная, в старом пальто с цигейковым воротником и вязаной шапке, с хозяйственной сумкой на коленях. Неподвижно, глядя на дверь палаты. До вечера. Медсёстры приносили ей чай. Благодарила и не пила.
На этот раз, когда Виктор проходил мимо, женщина подняла глаза.
— Доктор. Он что-нибудь сказал? Про Кирюшу?
Пришлось остановиться.
Гордеева предупреждала: мать Кирилла Воронова, Нина Алексеевна. Приезжает из Нижнего Тагила первой электричкой и уезжает последней. Сидит здесь с середины января, каждый день. Ни с кем не разговаривает, кроме медсестёр. Ждёт, что Денис скажет хоть что-то, что поможет найти сына.
— Пока нет. Но он говорит. Это хорошо.
Нина Алексеевна кивнула. Медленно, будто через силу.
— Вы скажите ему… — Запнулась, пальцы стиснули ручки сумки. — Скажите, что я не сержусь. Что бы там ни было. Что бы он ни сделал. Я не сержусь. Мне просто нужно знать.
И снова повернулась к двери, и больше ничего не сказала. Виктор постоял рядом ещё немного и пошёл дальше.
Вечером в блокноте: «Мать Кирилла. Горе без тела. Как Тамара Васильевна. Как Марина Петровна. Сорок лет ждать. Или сорок дней. Нет разницы».
Последняя строчка была зачёркнута. Потом, подумав, написана снова.
Конверт
Мокеев позвонил в гостиницу в тот же понедельник, около десяти вечера.
Телефон в номере был старый, бежевый, с наборным диском, и звонил так пронзительно, что ручка выпала из пальцев и укатилась под стол. В трубке сначала треск, потом дыхание, потом голос. Знакомый, хриплый. Только трезвый. Совсем трезвый, и от этого чужой.
— Линдне́р. Спустись. Я внизу. В машине.
И гудки.
Трубка ещё немного повисела в руке. Потом — пальто, кроличья ушанка «из кладовки», которую Клавдия Петровна сунула в сумку чуть не силой, серый шарф бабы Нюры с пропущенной петлёй. Лестница.
У входа, под фонарём, в облаке собственного выхлопа стояла чёрная «Волга» с антенной на крыше. Мотор работал. В салоне горел тусклый свет, и за рулём угадывался силуэт: крупный, сутулый, неподвижный.
Виктор открыл пассажирскую дверь и сел.
Тепло, запах табака, кожаных сидений и приторной ёлочки-освежителя, болтавшейся на зеркале. Мокеев сидел, положив обе руки на руль. Изменился. Похудел, сбрил усы, и без них лицо стало моложе и строже. На безымянном пальце правой руки — обручальное кольцо, новое, блестящее. Под расстёгнутой дублёнкой китель с майорскими погонами. Глаза ясные. Не красные, не воспалённые — обычные серые усталые глаза человека, который много работает и мало спит. Но спит.
За руку не поздоровались. Опять.
— Майор, — сказал Виктор, кивнув на погоны. — Гордеева говорила.
— Майор, — согласился Мокеев. — В прошлом году дали. После Кыштыма, как ни смешно, повысили и перевели сюда. Чужая область, а всё не Кыштым. «За образцовое закрытие резонансного дела». — Усмешка вышла кривая. — Образцовое. Вот так у нас.
Мотор ровно урчал. За стеклом падал снег, редкий, крупный, искрящийся под фонарём.
— Не пьёшь.
— Год и три месяца. С того самого ноября. — Мокеев смотрел в лобовое стекло. — Галка вернулась. С детьми. Я обещал. Думал, не смогу. Смог. — Помолчал. — По ночам только руки чешутся. Вот тут. — Он потёр ладонью о руль, будто стирал что-то. — Как будто стакан держал и отпустил, а пальцы не поверили.
Виктор ничего не ответил. Смотрел на снег.
Из внутреннего кармана дублёнки появился конверт. Обычный, почтовый, без марки, туго набитый. Лёг Виктору на колени.
— Что это?
— У Воронова в рюкзаке нашли фотоаппарат. «Зенит», со вспышкой. Плёнка на тридцать шесть, отснято тридцать два. — Мокеев достал «Яву», размял сигарету, но прикуривать не стал. — Плёнку забрала контора. Тихонов, серое пальто. Он к тебе сегодня заходил, мне доложили. Проявили у себя. Только прежде она полдня пролежала у нас в экспертно-криминалистическом, как вещдок. А у меня там хороший знакомый. Который умеет печатать быстро.
Конверт остался закрытым.
— Зачем ты мне это даёшь?
Мокеев долго молчал. Снег ложился на стекло, и невыключенные дворники раз в несколько секунд счищали его с тихим скрипом.
— Потому что я на них посмотрел, — сказал он наконец. — И мне не понравилось. Так не понравилось, что захотелось выпить. Первый раз за год и три месяца. — Он повернулся. — Посмотри ты. Ты ж специалист. Потом скажешь, что там ничего нет. Блик, брак плёнки, нервы. Скажешь красиво, с умными словами. А я поверю. Мне надо, чтоб кто-то сказал.
Конверт был холодный с одной стороны и тёплый с другой — там, где лежал у Мокеева на груди.
— Там ещё одна, — сказал Мокеев. — Я в архив прокуратуры заглянул. Дело пятьдесят девятого года. Его в девяностом открыли, но читать особо никто не ходит. Там фотографии с места. Я снял копию с одной. Кедр. Тот самый, у которого мальчишку нашли. Посмотри, какой он тогда был. Сорок лет, а стоит. Ничего ему не делается.
Где-то далеко прогремел трамвай, и стёкла чуть дрогнули.
— Тамара Васильевна умерла, — сказал вдруг Мокеев.
Виктор медленно повернул голову.
— Когда?
— В декабре. Перед Новым годом. Из больницы её выписали, вернулась в Каолиновый. Одна. Соседи окна били, дверь мазали, сам знаешь. А в декабре ночью пошла на трассу. Зачем — никто не знает. Может, на кладбище, к своему. Может, ещё куда. Грузовик. Водитель говорит, шла прямо посередине и не оборачивалась. Он сигналил. Не обернулась.
Перед глазами встала маленькая стриженая старушка, баюкающая вафельное полотенце. «Он у меня по ночам стучал. Тихонько так. Пальчиками».
— Я на похоронах был, — сказал Мокеев. — Отгул взял, приехал. — Пауза. — Никого там не было, Витя. Вообще никого. Я, батюшка из Кыштыма, которого я сам привёз, и двое мужиков с кладбища, которые копали. Всё. Положили там же, за оградой, где безымянные. Рядом с её Алёшей. Я так попросил. Батюшка сначала упёрся: не положено. Я ему денег дал. Он и отпел, и положил, где надо.
Снег падал. Дворники скрипели.
— Спасибо, — сказал Виктор. Голос сел.
Мокеев пожал плечами.
— Не за что. Я ж не для тебя.
Посидели ещё. Потом Мокеев глянул на часы.
— Пора мне. Галка ждёт. Витя.
— Да?
В трезвых серых глазах поднималось со дна что-то, что Женя носил в себе семь лет и сейчас, в тёплой машине под снегом, почти решился достать.
— Мы с тобой… тогда… — начал Мокеев.
— Не надо, Женя.
Замолчал. Посмотрел ещё секунду. Потом медленно кивнул и отвернулся к стеклу.
— Ладно. Не надо так не надо. Иди. Холодно.
«Волга» постояла ещё секунду, тронулась, развернулась на пустом проспекте и ушла, оставив в морозном воздухе облако выхлопа, медленно оседавшее на снег.
В номере конверт полежал на столе нераспечатанным. Сначала — окно, сигарета, огни проспекта, пустая трамвайная остановка. Тамара Васильевна, идущая ночью посередине трассы и не оборачивающаяся на сигнал. Куда она шла. И к кому.
Потом лампа, стул — и фотографии высыпались на стол.
Тридцать две. Обычные любительские снимки, зернистые, контрастные, как всегда на советской плёнке. Екатеринбургский вокзал: пятеро смеющихся ребят с огромными рюкзаками, шестой снимает. Электричка. Ивдель: заснеженная улица, деревянные дома, вышка колонии на заднем плане. Попутный грузовик. Лыжня через тайгу. Привалы, костры, котелки. Высокий светловолосый парень в очках — Кирилл — с картой в руках что-то показывает, и все смеются. Денис, тот же самый и совсем другой, румяный, с инеем на ресницах, корчит рожу в объектив. Девочка в красной шапке, наверное, Оля, пьёт чай из кружки, обхватив её обеими руками.
Склон Холатчахля. Пологий, голый, белый, под низким серым небом. Ставят палатку. Палатка стоит. Сумерки. Кто-то машет из входа.
И последний кадр.
Ночь. Вспышка. Изнутри палатки, через приоткрытый вход, наружу.
Свет выхватил кусок брезента у входа, обледеневшего, блестящего, с застывшими складками. Дальше — снег, белый, плоский, уходящий вниз по склону. И метрах в пяти, на самом краю, куда дотянулась вспышка, — фигура.
Тёмная. Размытая, будто двигалась, когда щёлкнул затвор, или будто плёнка не успела её поймать. Высокая. Покатые плечи. Что-то длинное, бесформенное, с капюшоном — похоже на старую брезентовую штормовку, какие носили туристы в пятидесятых. Лица нет. Ничего нет, кроме силуэта. Стоит прямо и неподвижно, лицом к палатке.
Как будто ждёт, пока откроют.
Из саквояжа появилась лупа — та, через которую иногда разглядывались детские рисунки пациентов. Снимок лёг под лампу.
Объяснения пришли сами — быстро, послушно, как всегда. Блик вспышки на ледяной взвеси. При таком морозе в воздухе висит алмазная пыль, вспышка отражается от неё облаком света, и в облаке глаз видит формы. Ветер поднял снег — и облако может принять почти любую. Парейдолия: мозг везде ищет лица и фигуры, в облаках, в пятнах на обоях. Лучше сто раз принять куст за хищника, чем один раз хищника за куст.
Виктор перевернул снимок лицом вниз. Посидел. Перевернул обратно.
Фигура стояла там же. Длинная. С капюшоном. Лицом к палатке.
Последним в конверте лежал листок — фотокопия, нечёткая, с полосами от копировального аппарата. Снимок из уголовного дела пятьдесят девятого года.
Кедр.
Огромный, старый, на опушке у подножия склона. Внизу снег, истоптанный следами, тёмные пятна, остатки костра. Нижние ветви обломаны, некоторые на высоте человеческого роста, будто кто-то в отчаянии лез вверх. В углу кадра, мелко, от руки: «№ 14. 27.II.59».
Копия поднялась к лампе — рассмотреть обломанные сучья. И тогда стал виден знак.
На стволе, чуть ниже первого обломанного сука, на коре было вырезано. Небольшое, едва различимое на плохой копии. Несколько коротких угловатых линий, сходящихся под неправильными углами, как сломанная паучья лапа.
Пальцы разжались сами. Листок спланировал на стол.
Этот знак Виктор знал. Он стоял у него в шкафу, в Лесном, за стеклом: обломок бетона со стройки на Каширке, процарапанный чьим-то гвоздём. Он лежал на ладони у Татьяны в первый вечер, на тёмном камне, обкатанном водой, — и большой палец тогда сам нашёл на камне выемку, как знакомую.
Каширка. Лесное. Северный Урал, пятьдесят девятый год.
Нет, сказал он себе. Нет. Манси. Конечно, манси. Об этом он читал ещё в Москве, перед поездкой: коренной народ Северного Урала, родовые знаки на деревьях, тамги. Метят угодья, тропы, священные места. Для них Холатчахль — особая гора. Ничего удивительного, что на кедре у её подножия вырезан знак. А то, что похож… Угловатых знаков на свете немного. Несколько линий, сходящихся под углом, — их нацарапает любой ребёнок. Совпадение формы. Апофения. Мозг, которому четыре дня подряд рассказывают про стук, ищет связи там, где…
Мысль оборвалась. Договаривать не хотелось.
Знак смотрел с листка. Не враждебно, не угрожающе. Как смотрят на знакомого, которого давно не видели, — терпеливо, ожидая, когда тот наконец узнает.
Копию он положил лицом вниз и выключил лампу. В темноте горели огни проспекта, внизу проползла последняя снегоуборочная машина, мигая оранжевым.
Раздеваться не стал. Лёг поверх одеяла и смотрел в потолок.
В три часа двенадцать минут зазвонил телефон.
В трубке молчали. Не так, как молчат, ошибившись номером: там шуршало, ровно и сухо, как ветер над голым склоном. А потом, очень далеко, будто по натянутому брезенту, стукнули. Раз. Другой. Третий.
Виктор положил трубку и выдернул шнур из розетки. Утром дежурная по этажу полистала журнал, полистала ещё раз и сказала, что ночью коммутатор к нему никого не соединял. Никого.
Устал, сказал он себе. Четыре дня по восемь часов один и тот же рассказ про стук. Потом Тамара Васильевна. Потом снимок. Любой бы устал. Нервное истощение, повышенная впечатлительность. Утром пройдёт.
Утром не прошло.
Ивдель
О том, что спасатели снова идут на перевал, рассказала Гордеева.
— Поиски возобновляют, — сказала она во вторник утром, перехватив Виктора у крыльца четвёртого корпуса. — В четверг вылетают из Ивделя. Вертолёт, восемь человек, три дня. Будут прочёсывать долину Лозьвы ниже по течению. — Папироса погасла, и прикуривать заново она не стала, просто держала её в пальцах. — Мать Кирилла и мать Дениса собрали на керосин. Понимаете? У области денег нет, у МЧС нет, у спасательной службы нет. Матери скинулись. Нина Алексеевна дачу продала. Шесть соток под Тагилом, с яблонями. За полцены, в феврале кто ж купит.
Виктор молчал.
— Вам место в вертолёте нашли. Не я. Мокеев позвонил начальнику ивдельского поста, сказал, что вы специалист и вам нужно на место. — Прозрачные глаза уставились на него в упор. — Вам правда нужно на место?
Фигура в капюшоне на последнем кадре. Кедр со знаком. Пятый день — рассказ про склон, которого он никогда не видел.
— Нужно.
— Зачем?
Ответ был наготове, профессиональный. Для работы с травмой важно понимать контекст. Место события — часть терапевтической картины. Это было правдой.
— Не знаю, — сказал Виктор.
Гордеева кивнула, будто другого и не ждала. Сунула погасшую папиросу в карман полушубка.
— Тёплое бельё у вас есть? Нет, конечно. Зайдите ко мне перед поездом. У меня от мужа осталось. Ему уже не нужно.
Поезд «Екатеринбург — Приобье» уходил вечером. Плацкарт, верхняя полка, запах угля и мокрых валенок. Ехали туда, куда обычно не ездят, — на север, в посёлки, о которых знают только те, кто там живёт или сидит. Женщины с огромными сумками, набитыми передачами: колбаса, сигареты, чай, тёплые носки. Мужчины с серыми лицами и синими перстнями на пальцах, только что откинувшиеся или едущие отмечаться. Двое срочников, совсем мальчишки, с вещмешками. Старуха, всю ночь перебиравшая чётки. Ребёнок, который кашлял и не мог уснуть.
Соседом по отсеку оказался мужик лет пятидесяти, в ватнике и кроличьей шапке, с лицом, изрезанным морщинами так густо, что оно казалось вырезанным из коры. Из сумки появились варёная картошка в мундире, сало в газете и бутылка мутного самогона. Налил себе в гранёный стакан, кивнул на второй.
— Не пью.
— Совсем?
— Совсем.
— Больной, что ли? — Без обиды, с искренним участием. — Ну, твоё дело. — Выпил, крякнул, занюхал рукавом. — В Ивдель?
— В Ивдель.
— К кому?
— По работе.
Сосед понимающе прикрыл глаза. В этих краях «по работе» значило что угодно, и уточнять не полагалось.
— Я там двенадцать лет оттянул, — сказал он, как говорят о погоде. — По глупости сел, по молодости. Вышел — а ехать некуда. Мать померла, жена ушла. Так и остался. Лес валю, когда есть работа. Нет — так живу. — Сало легло на хлеб толстым ломтем. — Там полгорода таких. Кто сидел, кто охранял, кто и то и другое. Ивдельлаг. Слыхал?
Слышал. Один из крупнейших лагерей Северного Урала. Десятки тысяч людей, лесоповал, бараки, вышки. Лагерь так и не закрыли — просто сменили вывеску: колонии стояли там до сих пор.
— Город лагерей, — сказал мужик, будто подслушав. — Тут иначе не бывает. Земля такая. Её бы в покое оставить, а люди лезут. То лес рубить, то зеков сторожить, то в горы. — Прищурился. — Ты на перевал, что ли? К этим, студентам?
Ответа не последовало. Мужик его и не ждал.
— Не ходил бы ты туда, — сказал он, укладываясь и отворачиваясь к стене. — Манси туда не ходят. А они тут тыщу лет живут. Знают.
Ивдель встретил в шесть утра темнотой и морозом под сорок.
Маленький деревянный вокзал, печка посреди зала, у печки трое мужиков в телогрейках. За вокзалом — городок, растянувшийся вдоль реки. Двухэтажные бараки, почерневшие от времени, с сугробами по окна. Частные дома с покосившимися заборами. Над крышами дым, ровными столбами вверх, в неподвижный ледяной воздух. Лают собаки. На холме, вдалеке, вышки в свете прожекторов и длинные заборы с колючкой. Колония. Одна из многих.
Встречал человек из спасательного поста. Высокий, худой, сутулый, лет пятидесяти пяти, в старом пуховике и ушанке, лицо обветренное, красное от мороза, густые седые брови в инее.
— Звягин. — Рука в толстой рукавице. — Борис Тимофеевич. Начальник поста. Психолог из Москвы, значит.
— Из Подмосковья.
— Один хрен, — сказал Звягин без всякой злобы. — Пошли. Машина там. Позавтракаешь у нас на базе, отогреешься. Вылет завтра в восемь, если погода даст.
База оказалась бревенчатым одноэтажным домом на окраине, у самой реки. Жарко натопленная печь, длинный стол, лавки, на стенах карты, фотографии, лыжи, верёвки, ледорубы. Пахло дымом, мокрой шерстью, бензином и крепким чаем. За столом четверо спасателей, молодые и не очень, в свитерах, с кружками. Гостя оглядели с вежливым любопытством, как редкую птицу, залетевшую в избу.
Звягин налил чаю из огромного закопчённого чайника, поставил тарелку жареной картошки с куском лосятины.
— Ешь. Наверху не поешь.
За едой было слышно, как спасатели переговариваются о маршруте, погоде, о том, где искать. Коротко, буднично. Почти все местные, ивдельские; у двоих отцы сидели в здешних лагерях, у одного дед был охранником, и никто не видел в этом ничего странного. Сидели за одним столом.
— Давно здесь? — спросил Виктор, когда остальные вышли проверять снаряжение.
— Всю жизнь. — Звягин подлил себе чаю. — Тут и родился. В пятьдесят девятом мне шестнадцать было. Отец геологом работал, в экспедиции. Когда дятловцев искали, его в поисковую группу взяли — места знал. Он с теми студентами шёл, которые первыми к кедру вышли.
Кружка медленно опустилась на стол.
— Ваш отец?
— Мой отец. Тимофей Ильич. — Звягин кивнул. — Он про это никогда не рассказывал. Ни мне, ни матери. Только раз, лет через десять, когда крепко выпил. Сказал: «Боря, я на том склоне видел такое, чего человек видеть не должен. Не потому что страшно. Потому что непонятно». И всё. Больше ни слова. Через год помер. Сердце.
И осёкся, будто сказал лишнее. Отодвинул кружку.
— Ладно. Хорош. Ешь давай, остынет.
Про отца больше не заговаривал.
Вопрос так и не прозвучал: дверь открылась, впустив облако морозного пара, и вошёл старик.
Маленький, сухой, сгорбленный, в длинной малице из оленьих шкур, перетянутой поясом, в меховых кисах. Лицо тёмное, широкое, скуластое, в глубоких морщинах, глаза узкие, почти чёрные. В руке холщовый мешок.
— Дед Митрофан. — Звягин поднялся. — Заходи. Чаю?
Старик кивнул, стянул шапку, сел к печке. Звягин налил ему в жестяную кружку, щедро насыпал сахару. Пил медленно, обхватив кружку обеими руками, и молчал.
— Манси, — вполголоса сказал Звягин. — С Ушмы, стойбище выше по Лозьве. Раз в месяц приходит за солью, спичками, чаем. Рыбу меняет, пушнину. Оленей у них почти не осталось, совхоз развалился, молодые спились или в город подались. Он из последних, кто в тайге живёт. Под восемьдесят ему. В пятьдесят девятом уже охотником был. Его тогда таскали на допросы: думали, манси дятловцев убили, за то что на их гору полезли. Чуть не посадили. Потом отпустили. Не за что было.
Кружка опустилась на лавку. Чёрные узкие глаза долго, внимательно разглядывали приезжего.
— Ты на гору идёшь, — сказал старик. По-русски, медленно, с сильным акцентом, перекатывая каждое слово во рту, как камешек.
— Иду.
Кивок. Молчание.
— Мы туда не ходим. Не потому что страшно. Потому что не наше. Там занято. Давно. — Старик поискал слово, которого, видно, в русском языке не было, и не нашёл. Вместо слова медленно постучал костяшками пальцев по краю стола. Три раза. И больше ничего не объяснил.
В доме стало очень тихо. Только потрескивала печь.
— Вы это видели? — спросил Виктор.
Во взгляде старика мелькнуло что-то странное, почти жалостливое.
— Я не открывал, — сказал он просто. — Поэтому живой.
Допил чай, поднялся, взял мешок. У двери обернулся.
— Ты не открывай. Даже если своими голосами позовут. Особенно тогда.
И вышел в морозный пар.
Звягин помолчал, потом пожал плечами.
— Старики. У них тут у всех свои сказки. Не бери в голову.
Виктор кивнул.
Фольклор, сказал он себе. Мифологическое мышление, Леви-Брюль: архаическое сознание не отделяет природу от сверхъестественного. Гора, на которой гибнут люди, становится горой, которая «занята». Стук по столу — после всего, что писали о перевале газеты, жест понятный без перевода. А голоса близких в метель слышат и полярники, и альпинисты: идёт рядом кто-то невидимый, знакомый…
Всё объяснимо, повторил он про себя. И ещё раз.
Слово начинало звучать как молитва. Как та, которую всю ночь шептала в поезде старуха с чётками. Повторяешь, повторяешь — и уже не помнишь, во что веришь. Помнишь только слова.
Холатчахль
Вертолёт поднялся в начале девятого, когда над тайгой только начинало сереть.
Старый Ми-8, оранжево-синий, облупленный, с вмятинами на боках, ревел так, что говорить было невозможно. Внутри пахло керосином, железом и мокрой резиной. Вдоль бортов на откидных сиденьях — спасатели, рюкзаки между ног, лыжи принайтовлены к полу. Звягин напротив сидел с закрытыми глазами: то ли спал, то ли думал. Кто-то закурил, хотя было нельзя, и пилот, оглянувшись, погрозил кулаком, но ничего не сказал.
Круглый иллюминатор затягивало изморозью, и протирать его приходилось рукавом каждые несколько минут.
Внизу лежала тайга. Бескрайняя, однообразная до головокружения. Тёмные ели и пихты под снегом сливались в серо-зелёное одеяло до самого горизонта. Изредка блестела замёрзшая река, извилистая, как трещина в стекле. Изредка мелькала просека или брошенная буровая, ржавая, кривая, похожая на скелет огромного насекомого. И ни человека. Ни дома, ни дыма, ни дороги. Как будто людей здесь никогда не было. Или пришли, попробовали и ушли, оставив после себя только ржавое железо.
Потом лес поредел, и вдали поднялись горы.
Невысокие, пологие, древние. Совсем не те горы, что на открытках: ни пиков, ни скал. Огромные белые купола, плавно встающие над тайгой, как спины китов над водой. Когда-то, сотни миллионов лет назад, они были выше Гималаев. Время стёрло их, как вода стирает камень, и остались только эти мягкие, покатые, усталые холмы.
«Камни — это память земли, майн Кляйнер».
Голос пришёл сам. Сухой, тёплый, с табачной хрипотцой. Скамейка под ивой, Хафель, на широкой ладони три камешка — базальт, кварц, гранит, которому, может быть, миллиард лет. Ладонь, лежащая на макушке чуть дольше, чем нужно.
Дед.
Виктор прижался лбом к холодному стеклу, и рёв винтов заглушил всё. Не сейчас. Только не здесь. Воспоминание было отодвинуто, как отодвигают чужое письмо, нечаянно вскрытое, — не дочитав.
— Холатчахль! — проорал в ухо Звягин, открыв глаза, и ткнул рукавицей в иллюминатор.
Гора как гора. Пологая, белая, безлесная выше определённой линии, с несколькими тёмными выходами скал на гребне. Ничего зловещего. Виктор смотрел на неё и пытался понять, что чувствует. Ничего. Совсем ничего. Как будто разглядываешь фотографию незнакомого человека.
И только где-то глубоко, на самом дне, тянулось что-то похожее на звон, слышанный на Медведицкой гряде. Тонкий, едва различимый. Как натянутая проволока на ветру.
Сели на перевале, в седловине между Холатчахлем и соседней безымянной вершиной. Винты подняли снежную бурю, и несколько минут ничего не было видно. Потом снег осел.
Холод ударил, как стена. Даже не мороз — давление, тяжесть, которую ощущаешь всем телом. «Минус тридцать восемь», — сказал пилот, глянув на термометр. И ветер: ровный, сильный, с вершины вниз по склону, так что стоять приходилось, наклонившись вперёд.
Вертолёт выгрузил людей, рюкзаки, лыжи, палатки и ушёл обратно в Ивдель. Вернуться обещал через три дня. Если даст погода.
Звягин построил своих и коротко объяснил задачу. Три группы. Первая прочёсывает склон выше линии леса. Вторая идёт вниз, к Лозьве, по долине ручья. Третья — Звягин, Лёша и психолог — к кедру и дальше вдоль опушки. Искать всё: следы, вещи, обрывки ткани. Связь по рации каждый час. В сумерках — в лагерь на опушке.
Вниз, к лесу, Виктор шёл за Звягиным медленно, тяжело, то проваливаясь по колено, то скользя по насту, выдутому ветром до ледяной корки. Звягин шёл легко, размеренно, по-таёжному, и время от времени оборачивался — не отстал ли столичный.
Прошли место, где стояла палатка ребят. Её давно увезли, но место угадывалось: прямоугольник утоптанного снега, остатки площадки, вырытой лопатой, обрывок верёвки, вмёрзший в наст. Выше по склону, на выходе скал, Звягин показал на тёмное пятно — металлическую табличку на камне.
— Памяти дятловцев. В шестьдесят третьем ставили. Я тоже помогал, мне двадцать было. Их палатка тогда недалеко отсюда стояла.
Металл зарос инеем, букв было не разобрать. Только девять строчек. Девять имён.
Кедр стоял на опушке, у самой кромки леса, там, где склон переходил в долину. Огромный, старый, раскидистый. Нижние ветви обломаны — те же, что на фотографии из дела, только места слома почернели, заплыли смолой и мхом. Сорок лет. Кедру, наверное, лет триста. Для него сорок лет — один вдох.
Снег вокруг ствола был утоптан: здесь месяц с лишним назад нашли Дениса, здесь ходили спасатели, следователи, санитары. На нижнем суку трепетал обрывок красно-белой милицейской ленты. А у самого основания, под корнем, в снегу лежала маленькая шерстяная варежка. Детская? Нет, просто маленькая. Женская. Олина, наверное. Или кого-то из спасателей. Или…
Додумывать не стал.
Знак нашёлся не сразу. Сорок лет для кедра ничто, но для царапины на коре это много. Дерево затянуло её новой корой, наплывами смолы. Но знак остался. Не вырезанный уже, а выпуклый: шрам, бугристый, тёмный, чуть ниже первого обломанного сука. Угловатые линии, сходящиеся под неправильными углами.
Тот самый. С копии. С обломка с Каширки. С камня Татьяны.
Виктор стянул рукавицу. Мороз тут же впился в пальцы — неважно. Ладонь легла на шрам.
Кора была холодная, шершавая, мёртвая на ощупь. Обычная кора старого дерева. Ничего не случилось. Ни удара током, ни видений, ни голоса в голове.
Только на самой границе слуха звон стал чуть громче.
— Чего там? — крикнул Звягин в нескольких шагах.
— Ничего. — Рукавица обратно. Пальцы уже побелели. — Манси знаки резали. Тамги. Я читал.
Звягин подошёл, постоял, разглядывая шрам. Пожал плечами.
— Может, и манси. Отец говорил, этот знак ещё в пятьдесят девятом был. Свежий тогда. Он ещё удивился: кто вырезал? Манси сюда не ходят. А туристов, кроме дятловцев, не было. Потом решили — кто-то из ребят. Перед смертью. В бреду. Ножом.
Ответить было нечего.
Весь день ходили вдоль опушки. Проваливались, продирались через заросли, спускались в овраги, где снег лежал выше головы. Нашли обрывок верёвки, ржавую консервную банку, явно старую, и обломок лыжной палки. Палка была новая, алюминиевая. Звягин долго вертел её в руках, потом сунул в рюкзак.
Кирилла не нашли. Ни следа, ни вещи. Будто его и не было.
Лагерь поставили в сумерках на опушке, метрах в двухстах от кедра, — на открытом пятачке, ближайшие ели в десяти шагах. Три палатки. Брезентовые, старые, тяжёлые, ещё советские — такие же, как у дятловцев и у ребят: других у ивдельского поста не было. Костёр, тушёнка с макаронами, чай с сахаром в кружках. Ели молча, быстро, обжигаясь. Ветер с вершины не стихал. Гудел в верхушках деревьев так ровно и низко, что казалось, слышишь его не ушами, а грудью.
Психолога определили в палатку к Звягину и к Лёше, рыжему веснушчатому спасателю лет двадцати пяти, который всё время шутил и засыпал на полуслове. Лёша и уснул первым: залез в спальник, сказал «спокойной ночи, психиатры» и через минуту засопел. Звягин долго ворочался, потом затих.
Виктор не спал.
Спальник, темнота, ветер. Ветер шёл с вершины, ровный, бесконечный, и иногда в нём появлялось что-то ещё. Не звук. Давление. Будто кто-то большой медленно наваливался на палатку снаружи, всем телом, и отпускал. Наваливался и отпускал. Ритмично. Как дыхание.
И с каждым таким «вдохом» в груди поднималось холодное, беспричинное. Сердце частило, ладони потели, хотелось вскочить, выбраться, бежать. Куда угодно. Вниз, в лес, к огню. Прочь.
Инфразвук. Вот он. Тот самый. Ветер обтекает вершину, закручивается, даёт колебания низкой частоты. Ухо не слышит — тело чувствует. Отсюда тревога, отсюда паника. Это физика. Это просто воздух.
Механизм был известен. Хоть лекцию читай.
Знание не помогало. Совсем.
Вот, значит, как это было. С ними. С дятловцами, с ребятами. Так же лежали в темноте, в тяжёлой брезентовой палатке, и так же накатывала волна, и никто не знал, что это. Ни журнала «Знание — сила», ни слова «инфразвук». Только тело, которое кричало: беги.
Виктор лежал, стиснув зубы, и не бежал. Счёт вдохов. Счёт ударов сердца. Счёт секунд между «наваливаниями». Как молитва, про себя: это физика, это физика, это физика.
Под утро, около четырёх, ветер вдруг стих.
Совсем. Сразу. Как будто кто-то повернул рубильник. Стало так тихо, что слышно было, как потрескивают от мороза деревья, как сопит Лёша, как шуршит, оседая, снег на скате палатки.
Брезент над головой был твёрдым. Обледеневшим изнутри от их дыхания, как фанера. Как стенка. В луче крохотного фонарика, зажатого в кулаке под спальником, на внутренней стороне поблёскивал иней.
И тогда постучали.
Тук.
Тихо. Снаружи. По обледеневшему брезенту, совсем рядом, у входа. Как в дверь.
Тук.
Дышать было нельзя.
Тук.
Три раза. С одинаковыми паузами. Вежливо.
И снова тишина.
Иней на брезенте поблёскивал. Сердце колотилось так громко, что, казалось, слышно снаружи. Пальцы сжимали фонарик до боли.
Рядом зашевелился Звягин. Приподнял голову. В темноте блеснули глаза.
— Ветер, — сказал он тихо, хрипло, спокойно. — Ветка обломилась, упала на скат. Или снег сполз. Бывает. Спи.
— Ветра нет, — шёпотом сказал Виктор.
Звягин помолчал.
— Спи, — повторил он. И отвернулся к стенке.
До рассвета он не сомкнул глаз, глядя на полог входа, завязанный изнутри на тесёмки. Прислушивался. Больше не стучали.
Не встал. Не развязал тесёмки. Не выглянул.
«Ты не открывай. Даже если своими голосами позовут».
Никто не звал. Только постучали. Три раза.
Когда рассвело и Лёша, проснувшись, первым вылез наружу, ругаясь на мороз, Виктор выбрался следом и обошёл палатку кругом. Снег вокруг лежал ровный, свежий, нетронутый: ночью, видно, ещё мело, пока не стих ветер. Никаких следов. Ни человеческих, ни звериных. Никаких веток на скатах. Никакого сползшего снега.
Только у самого входа, в полуметре от полога, в снегу была ямка. Округлая. Размером с кулак. Будто кто-то стоял здесь, наклонившись к палатке, и опирался на что-то. Или будто сверху упал ком снега с ветки.
Ветки над палаткой не было. До ближайших елей — десять шагов.
Долго смотрел на ямку. Потом носком ботинка заровнял.
Звягин, вылезший следом, это видел. Ничего не сказал. Достал сигарету, закурил, поглядел на психолога — долго, тяжело, без вопроса — и отвернулся к костру.
Весь следующий день и ещё утро искали Кирилла. Ничего.
На третий день прилетел вертолёт.
Тишина
В Екатеринбург Виктор вернулся в воскресенье, пятнадцатого февраля, ранним утром, ночным поездом из Ивделя. В номере «Исети» было жарко, как в бане. Форточка настежь, пальто на стул, сам — поверх одеяла, не раздеваясь. Проспал двенадцать часов. Без снов. Первый раз за две недели.
В понедельник утром он снова сидел на стуле у двери в маленькой белой палате на Агафуровских дачах.
Денис говорил.
— …и брезент был твёрдый, понимаете, совсем твёрдый, на таком морозе он от дыхания обмерзает изнутри и становится как фанера…
Теперь слушалось иначе. Теперь было известно, как звучит этот стук. Как давит на грудь ветер с вершины. Как пахнет обледеневший брезент, как поблёскивает иней в луче фонарика. Что-то, наверное, изменилось и снаружи, в лице или в том, как он сидел, потому что Денис, дойдя до слов про соседа, вдруг запнулся и посмотрел внимательно, будто впервые увидел.
— Вы были там.
— Был.
— Вы слышали?
Пауза.
— Слышал, — сказал Виктор.
Губы у Дениса дрогнули. А потом он снова поехал по кругу, с самого начала, только голос стал тише и медленнее, как у магнитофона, в котором садятся батарейки.
Виктор дал ему дойти до конца. До слов «и он сказал». До обрыва.
И когда Денис набрал воздуха, чтобы начать сначала, тихо сказал:
— Денис. Давай помолчим.
Рот так и остался приоткрытым.
— Просто помолчим. Вместе. Десять минут. Я буду сидеть здесь. Ты будешь сидеть там. И мы оба будем молчать. Не нужно ничего рассказывать. Не нужно доходить до конца. Не нужно начинать сначала. А если захочешь — через десять минут продолжишь. С того места, с какого захочешь.
Стало видно, как Денису страшно. По-настоящему, как ребёнку, у которого в темноте забрали фонарик. Бесконечный рассказ и был фонариком. Пока говоришь — не слышишь тишину. А в тишине было то, чего нельзя произнести.
Но Денис закрыл рот. И кивнул.
Молчали.
Минута. Две. За окном раскачивались сосны. В коридоре звякнула посуда — разносили обед. Денис сидел, обхватив колени, и смотрел в одну точку на стене. Пальцы дрожали. Губы иногда начинали шевелиться, беззвучно, и он сжимал их, будто держал слова силой.
Пять минут. Шесть.
На часы Виктор не смотрел. Смотрел в окно, на сосны, и просто дышал. Ровно, медленно. Так, чтобы Денис слышал это дыхание. Чтобы в тишине было что-то живое и спокойное, за что можно ухватиться.
На восьмой минуте Денис заплакал.
Беззвучно. Слёзы просто потекли по щекам, а он сидел неподвижно, не вытирая их, глядя в стену.
На девятой — заговорил. Тихо. Медленно. Совсем другим голосом, хриплым, ломким, настоящим.
— Он сказал: «Деда?»
Виктор не шевельнулся.
— Кирилл. Когда третий раз… Он сел. Слушает. И говорит: «Деда?» Так… удивлённо. И радостно. Как будто… — Денис мотнул головой. — Как будто ждал. Давно. Я ему: ты чего, какой деда, спи. А он уже полог развязывает. И «Зенит» свой из спальника тянет, он с ним спал, чтоб не замёрз… Я думал, посветить хочет, фонарик у него сел ещё вечером… Щёлкнуло — и вспышка. И я увидел.
Замолчал. Виктор ждал.
— Там стоял… Метрах в пяти. Высокий. В штормовке. Старой, брезентовой, с капюшоном, таких сейчас нет, на старых фотках такие… Лица не было. То есть было темно. Вспышка — и опять темно. Только я уже знал, где он стоит. — Пальцы комкали край одеяла. — А Кирилл полез. В одних носках. Ботинки… ботинки у полога остались, рядом с моими, я точно помню, я ещё подумал — куда без ботинок, дурак… Он вылез. И пошёл. Медленно. Как к своему. «Деда, ты как здесь?» И засмеялся. Тихо так. Как маленький.
Денис закрыл лицо руками.
Ботинки у полога. Внутри. А нашли их снаружи, носками наружу. Виктор отметил это где-то на краю сознания и отложил. Не сейчас.
— А я не пошёл. Я… испугался. Так, как никогда. Я нож схватил. И палатку — сзади. С другой стороны. Чтобы не через вход. Чтобы не туда, где он. Ребята проснулись, орут, я ору «бегите», и мы… все в дыру, и вниз, в темноту, к лесу… Я не знаю почему. От чего — не знаю. Знал только, что надо бежать. Бежал и не оглядывался. Я бросил его. Я Кирилла бросил.
Плакал теперь громко, навзрыд, как плачут маленькие дети, когда наконец можно.
Виктор встал. Подошёл. Сел на край кровати, рядом, но не касаясь. Сидел, пока Денис плакал.
— А потом? — спросил он, когда рыдания стихли.
— Не помню. — Денис вытер лицо краем одеяла. — Кедр помню. Я сидел у кедра. И мне было… — Запнулся. — Тепло. Понимаете? Минус сорок, я в одном свитере, а мне тепло. Как будто кто-то рядом сидел. Всю ночь. Все ночи. Обнимал вот так, за плечи, и грел. Я не видел. Глаза не открывались. Но я чувствовал. — В глазах был уже не страх, а растерянное изумление. — Потом спасатели. И всё.
Виктор долго молчал.
— Я его бросил, — повторил Денис тихо.
— Ты испугался, — сказал Виктор. — Это не одно и то же. Страх — не выбор, Денис. Страх — это тело. Оно решает раньше тебя. Ты не выбирал бежать. Ты побежал.
— А Кирилл не испугался. Он пошёл.
Ответа не нашлось. Вспомнился старик-манси у печки. «Даже если своими голосами позовут. Особенно тогда».
Через час Денис уснул. Без укола. Просто лёг, повернулся к стене — и уснул. Проспал четырнадцать часов. Проснувшись, попросил есть, съел две тарелки манной каши и попросил ещё. Потом взял с тумбочки затрёпанных Стругацких и начал читать. Молча.
Гордеева, узнав, постояла в дверях палаты, глядя на него. Потом ушла к себе и, судя по запаху в коридоре, выкурила подряд три папиросы.
Нина Алексеевна сидела на той же лавке у окна, в том же пальто с цигейковым воротником, с той же сумкой на коленях. Виктор сел рядом.
— Денис рассказал.
Лицо повернулось к нему медленно — серое, неподвижное лицо человека, который давно разучился ждать хорошего.
Рассказ вышел не весь. Без того, как Денис резал палатку и бежал: это была не его тайна, и матери Кирилла знать её было незачем. Кирилл проснулся от стука. Не испугался. Вылез сам, спокойно. Смеялся. Последнее, что от него слышали, — тихий радостный смех и слова: «Деда, ты как здесь?»
Нина Алексеевна долго молчала.
Потом щёлкнул замок сумки. Из сумки — старый кошелёк, из кошелька — фотография. Маленькая, чёрно-белая, с обломанным уголком, потёртая оттого, что её много лет носили с собой.
Молодой мужчина лет тридцати. Высокий, светловолосый, улыбается на фоне гор. Старая брезентовая штормовка с откинутым капюшоном. За плечами тяжёлый рюкзак, в руке ледоруб.
— Папа мой. Алексей Воронов. Всю жизнь в горах. Мастер спорта по туризму. В пятьдесят восьмом на Приполярном Урале лавина. Мне три года было. Так и не нашли. — Большой палец погладил снимок по краю, где эмульсия давно стёрлась. — Кирюша его только вот тут и видел. А с маленького: «Мама, деда в горах ждёт. Вырасту — пойду к нему». Я смеялась. Думала, фантазии. Я его потому и на свою фамилию записала, на папину. Чтобы хоть так.
Сухие глаза поднялись на Виктора. Без слёз.
— Значит, он не один там. Кирюша. Значит, с ним кто-то есть.
Штормовка с откинутым капюшоном. Высокая фигура на фоне гор.
Конечно, это объяснимо. Кирилл рос с этой фотографией. Говорил о деде с детства, рассказывал, наверное, у костра не раз. Денис знал: штормовка, горы, «деда ждёт». Ночью, в панике, под давлением инфразвука мозг Дениса взял знакомый образ и достроил силуэт. А Кирилл, проснувшись от стука, услышал то, что всю жизнь хотел услышать. Проекция. Исполнение желания. Классика.
Кроме фигуры на последнем кадре. Её никто не достраивал. Плёнка не умеет хотеть.
— Да, — сказал Виктор. — Наверное, не один.
Кивок. Фотография — в кошелёк, кошелёк — в сумку. Замок щёлкнул. Нина Алексеевна поднялась.
— Спасибо, доктор. Я больше не буду сюда ездить. Я домой поеду.
И пошла по коридору, медленно, тяжело, но не оборачиваясь.
Через два дня Тихонов в сером пальто зашёл к Гордеевой и сообщил, что дело закрыто. Сход снежной доски на склоне Холатчахля. Группа попала под лавину, разрезала палатку, чтобы выбраться, в темноте потеряла ориентацию. Воронов Кирилл Андреевич числится пропавшим без вести. Тело будет найдено весной. Наверное.
Его так и не нашли. Ни весной, ни летом.
Уезжал Виктор в воскресенье, двадцать второго. Гордеева проводила до ворот. Стояла на морозе в своём овчинном полушубке, курила.
— Вы сделали то, чего я не смогла за пять недель, — сказала она. — Как?
Он подумал.
— Я помолчал с ним.
Гордеева хмыкнула.
— Семнадцать лет в психиатрии. И ни разу не догадалась просто заткнуться и посидеть. Век живи, Линднер.
Рукопожатие было крепким, мужским.
— Приезжайте ещё. Не по делу. Просто так. Я вам Урал покажу. Он не только страшный. Он ещё и красивый.
— Приеду.
Оба знали, что не приедет.
Из сессии с Татьяной
В последний вторник февраля в Лесном началась оттепель. С крыш капало, сосульки на козырьке диспансера роняли тяжёлые капли в ноздреватый серый снег, и весь день пахло мокрым деревом и талой водой. На пустыре у руин церкви проступили тёмные проплешины земли. Кривые берёзы стояли мокрые, чёрные, и с веток капало, будто они плакали.
Виктор сидел в кабинете с половины седьмого. Отчёт для Бельского о «командировке по запросу областного управления здравоохранения Свердловской области» лежал перед ним, написанный, подписанный. Полторы страницы, без подробностей. Бельский, как всегда, прочтёт первую строку и последнюю.
В половине восьмого в дверь постучали.
Тук. Тук. Тук.
Плечи дёрнулись. Едва заметно, но дёрнулись. Пальцы, лежавшие на столе, на секунду сжались. Разжать их пришлось усилием.
— Открыто.
Татьяна вошла, стряхивая с плеч капли. То же тёмное лёгкое пальто, красный шарф, потемневший от мокрого снега. В руке зонт, сломанный, со спицей, торчащей вбок. Зонт отправился в угол у двери.
Садиться Татьяна не стала. Стояла у порога и смотрела.
— Я заходила, — сказала она. — Вас не было.
Голос ровный, спокойный, но в нём слышалось что-то новое. Не упрёк. Тише. Глубже.
— Простите. Меня вызвали. Срочно, на Урал. Я не успел вас предупредить.
— Два вторника. Я заходила два вторника подряд. Стучала. Три раза, как всегда. И стояла у двери. — Татьяна чуть наклонила голову. — Знаете, что самое странное? Мне каждый раз казалось, что вы там. Внутри. Сидите за столом и слышите, как я стучу. И просто не открываете.
Виктор молчал.
Татьяна прошла к креслу, села. Не на край, как в самом начале, но и не откинувшись на спинку, как перед Новым годом. Где-то посередине. Руки на коленях.
— Расскажите, — сказала она.
— Это ваше время, Татьяна.
— Я знаю. — Прямой взгляд. — Расскажите всё равно.
Нельзя, сказал он себе. О другом пациенте — пациентке. Этого он не позволял себе никогда: ни на семинарах у Арсеньева, ни здесь, за четырнадцать лет практики. Рамка — единственное, что держит кабинет кабинетом. Он почти слышал сухой, покашливающий голос Павла Ильича: «Витя, вы же понимаете, что делаете».
Понимал. И начал.
Без фамилий, без города, без того, что могло бы кого-то выдать. Про мальчика, который говорил без остановки, по кругу, пять недель подряд, и обрывал рассказ на одних и тех же словах. Про мать на лавке у окна с хозяйственной сумкой. Про старика в оленьих шкурах, который сказал: «Не открывай». Про ночь в палатке на горе, про ветер, который давит на грудь, про то, как под утро всё стихло. Каждое слово было шагом через черту, и с каждым шагом черта становилась всё менее различимой. Про стук он не сказал. Не смог.
Татьяна слушала, не перебивая. Когда он замолчал, долго молчала тоже.
— А как вы его разговорили? Мальчика?
— Я его не разговорил. Я предложил ему помолчать.
Татьяна чуть улыбнулась.
— Помолчать. Это ведь самое трудное. Говорить легко. Можно говорить сто лет и ничего не сказать. А помолчать с кем-то… — Задумалась. — Для этого нужно, чтобы рядом был кто-то, кто не уйдёт.
— Он так и сказал. Что все уходят. Что всем надоело.
— А вы не ушли.
— Я не ушёл.
Татьяна смотрела долго, чуть склонив голову.
— Знаете, Виктор, — сказала она тихо, — когда я стояла под вашей дверью эти два вторника, я вдруг поняла, что это, наверное, и есть самое страшное. Не темнота. Не шёпот из стен. Не Красная река. А вот это. Стучишь, а тебе не открывают. И не знаешь, есть там кто-нибудь или нет. И стоишь, и ждёшь, и уйти не можешь — а вдруг откроют. А вдруг уйдёшь, а через минуту откроют.
Тамара Васильевна. Сорок лет она ходила на кладбище, к безымянным холмикам за оградой. Марина Петровна, которая каждый вечер ставит тарелку для сына. Нина Алексеевна на лавке у окна. Стучишь, а тебе не открывают.
И ещё — спальник в обледеневшей палатке, фонарик, стиснутый до боли, и полог, завязанный изнутри на тесёмки. Ему постучали. Он не открыл.
Впервые подумалось: по ту сторону двери тоже кто-то стоял. И, может быть, тоже ждал.
— Простите меня, — тихо сказал он ещё раз. — Что не открыл.
Татьяна посмотрела странно, будто услышала совсем не то, чего ждала.
— Вас же не было, — сказала она.
— Да. — Виктор опустил глаза. — Меня не было.
За окном капало. С крыши, с веток, с козырька над крыльцом. Тук. Тук. Тук. Ровно, неторопливо, с одинаковыми паузами. Просто вода.
Когда сессия закончилась, Татьяна встала, взяла из угла свой сломанный зонт. У двери обернулась.
— В следующий раз, если уедете, — сказала она, — оставьте дверь открытой. Я подожду внутри. Мне так будет легче. Знать, что можно войти.
Возражения выстроились сами: истории болезни, шкаф с «коллекцией», правила, Бельский, который ни за что не разрешит.
— Хорошо, — сказал Виктор.
Татьяна кивнула.
— Увидимся во вторник.
— Увидимся во вторник.
Дверь за ней закрылась тихо, почти беззвучно.
Виктор сидел и смотрел на эту дверь. Потом встал, подошёл, взялся за ручку. Подержал. Отпустил.
В тот вечер, уходя домой, он впервые за все годы в этом кабинете не запер его на ключ.
Глава 6. Хафель. Закрытая дверь
В субботу, двадцать восьмого февраля, Виктор поехал на Фрунзенскую.
Электричка, метро, набережная — всё как обычно. Оттепель, начавшаяся в Лесном во вторник, дошла и до Москвы: снег на тротуарах раскис в бурую кашу, с крыш капало, по тёмной вздувшейся Москве-реке плыли грязные льдины. Мальчишки на парапете швыряли в них камни и спорили, чей долетит дальше. Пахло мокрым асфальтом, бензином и чем-то неуловимо весенним, хотя до весны было ещё далеко.
В сумке позвякивали три банки варенья: вишнёвое, крыжовенное и «царское», с орехами. Баба Нюра, узнав, что её немчик едет к профессору после трёх пропущенных суббот, выдала полный набор и строго велела передать: предложение руки и сердца она рассмотрит, но не раньше Пасхи.
Надпись «Все козлы» на стене подъезда кто-то закрасил серой краской, но буквы проступали сквозь неё, как водяные знаки. Лифта в доме не было отродясь. По привычке считая этажи, Виктор пошёл наверх. Первый. Второй. На третьем ноги остановились сами.
Дверь Арсеньева всегда открывалась раньше, чем гость успевал позвонить. Старик слышал шаги на лестнице. Шаги Виктора, говорил он, ни с чьими не спутаешь: немец ходит, как метроном, раз-два, раз-два, не ускоряясь и не замедляясь.
Сегодня на пятом этаже было тихо.
Обычная дверь, обитая коричневым дерматином, с латунной цифрой «18» и глазком. Под ней не горела полоска света. Не пахло табаком. Ни шагов, ни кашля, ни мяуканья.
Звонок не работал лет пять. Арсеньев всё собирался его починить, да так и не собрался: зачем, если я и так слышу, кто идёт?
Пришлось постучать.
Тук. Тук. Тук.
Тишина.
Постоял. Подождал. Постучал ещё раз, громче.
Ничего.
И тут, перед закрытой дверью, с тремя банками варенья в сумке, ему вспомнился голос Татьяны: «Стучишь, а тебе не открывают. И ты не знаешь, есть там кто-нибудь или нет. И стоишь, и ждёшь, и уйти не можешь».
Дверь напротив приоткрылась на цепочке. В щели показалось маленькое сморщенное лицо в очках с толстыми линзами.
— Вы к Павлу Ильичу?
— К нему.
Старушка долго разглядывала его сквозь свои линзы. Потом сняла цепочку. Байковый халат, шерстяные носки, за спиной в прихожей бормочет радио.
— Вы, наверное, немец. Он про вас рассказывал. Приезжает, говорит, по субботам немец и возит варенье от какой-то бабушки. Сватается она ко мне, говорит, через немца.
— Да.
Старушка вздохнула, как вздыхают люди, которым уже не впервой это говорить.
— Так ведь похоронили его, сынок. Павла Ильича. Две недели как. Тринадцатого.
Сумка с вареньем оттягивала руку. Радио в чужой прихожей обещало плюс три, мокрый снег, гололедицу.
— Как? — Голос вышел ровным. Удивительно ровным.
— Воспаление лёгких. Кашлял всю зиму, вы ж знаете. Я ему: Павел Ильич, вызовите врача. А он: да что врач, Ираида Марковна, мой кашель — это не болезнь, это биография. — Она покачала головой. — А в ночь на девятое и всё. Во сне. Тихо. Утром Наташа нашла, аспирантка его бывшая, которая с вареньем. Она к нему каждое утро забегала перед работой. Пришла, а он лежит как спит. И кошка у него на груди.
В ночь на девятое. Виктор подсчитал машинально, как считают ступени. Екатеринбург, чужая гостиница, батарея, которая то жгла, то остывала. А утром — Тихонов в сером пальто, вежливая улыбка, листок, сложенный вчетверо: «Формальность». Он подписывал формальность, а здесь, на пятом этаже, Наташа открывала дверь своим ключом.
— Наташа телефон оставила, — сказала Ираида Марковна. — Для вас. Если, говорит, немец придёт, дайте ему. Павел Ильич просил. Погодите.
Вернулась она с листком из перекидного календаря. Синей ручкой: «Наталья Сергеевна» и номер.
Наташа приехала через сорок минут.
Лет сорока, невысокая, полная, в недорогом, но очень аккуратном пальто и вязаной шапочке, щёки красные от мороза, глаза — от слёз. На пятый этаж она взбежала, запыхавшись, и встала на площадке.
— Вы Виктор, — сказала она. И вдруг заплакала, прямо там, на лестнице, закрыв лицо вязаными варежками. — Простите. Простите, пожалуйста. Я думала, я уже всё. А как увидела вас…
Четырнадцать лет он сидел рядом с плачущими людьми и всегда знал, что делать. Сейчас не знал.
Потом просто шагнул к ней и неловко обнял за плечи. Наташа уткнулась лицом ему в пальто, а он стоял, держал её и смотрел поверх вязаной шапочки на латунную цифру «18».
Ключ у Наташи был.
Квартира встретила их холодом. Отопление то ли опять отключили, то ли его некому было включить: батареи у Арсеньева приходилось подкручивать вручную, у них был свой характер. Пахло пылью, старой бумагой и совсем чуть-чуть табаком. Последнее, подумал Виктор. Скоро выветрится и это.
Высокие, до потолка, полки стояли голыми. Пыльные доски, светлые прямоугольники там, где раньше были книги, кое-где стопка журналов, пара брошюр, телефонный справочник за восемьдесят девятый год. В прихожей, где кошка спала на венском Фрейде, теперь было пусто.
— Он продал почти всё, — тихо сказала Наташа, проследив его взгляд. — За последний месяц. На лекарства. Я говорила: давайте я куплю, я теперь в банке, мне не трудно. Ругался. «Не смейте, Наташа, это вопрос принципа».
— Он и мне так говорил. Про деньги.
— Я знаю. — Она слабо улыбнулась. — Он мне про вас рассказывал. Хвастался, если честно. Как будто вы его… — Наташа запнулась и не договорила. — «Витя единственный понял, что слушать — это не метод. Это поступок». Я двенадцать лет пыталась понять, что это значит.
Виктор молчал.
— Последние дни он всё ждал субботы. Утром спрашивал: «Наташа, какой сегодня день?» Вторник, говорю. Кивает: значит, до субботы четыре дня. Я ему: он же на Урале, вы сами рассказывали. А он: ничего, вернётся. Немцы — народ пунктуальный. — Наташа отвернулась к окну. — И по субботам просил ставить вторую чашку. Я ставила.
Плакала она теперь тихо, не оборачиваясь.
— Кошку он оставил вам. Сказал: «Наташа, у вас аллергия и муж, а у Вити никого нет. Пусть будет хоть кошка». — Короткий всхлип. — Она у Ираиды Марковны. Ждёт.
Виктор прошёл на кухню.
Здесь ничего не изменилось. Маленький стол у окна, два стула, газовая плита, закопчённый помятый чайник. Шкафчик с разномастными чашками. За окном — Москва-река с плывущими льдинами.
На столе стояла банка варенья.
«Царское», с грецким орехом внутри каждой ягоды. Та самая, привезённая в последнюю субботу января. Крышка лежала рядом. Варенья оставалось на треть, и в нём стояла чайная ложка — мельхиоровая, потемневшая, с вензелем на ручке. Будто кто-то только что ел и отошёл на минутку. Сейчас вернётся.
Виктор смотрел на эту ложку.
И что-то в нём, запертое с детства, подалось. Не сразу. Так подаётся примёрзшая к косяку дверь, если навалиться на неё всем телом.
Он сел на свой стул, у окна, на котором сидел каждую субботу. Положил руки на стол. Банка. Ложка. Второй стул напротив, пустой.
И заплакал.
Не как в кино: некрасиво, навзрыд, захлёбываясь, сгорбившись над столом и закрыв лицо руками. Так, наверное, плакал бы девятилетний мальчик, если бы тогда ему позволили. Плечи тряслись, остановиться не получалось, да и не хотелось. Об Арсеньеве. О голых полках. О субботах, которых больше не будет. О кашле, который был биографией. О том, что старик каждое утро спрашивал, какой сегодня день, а Витя в это время сидел на Урале и слушал, как двадцатилетний мальчик в сороковой раз рассказывает про стук по обледеневшему брезенту.
И ещё о чём-то, гораздо более старом. Оно поднималось со дна, огромное и тёмное, как льдина из-под воды, и разглядеть его не удавалось — только почувствовать вес. Тяжёлая сухая ладонь на макушке. Голос, который говорил по-немецки так, как больше никто не говорил. Майн Кляйнер.
Наташа стояла в дверях кухни и не подходила. Её учил тот же человек. Она знала, что сейчас нужно делать.
Ничего. Просто быть рядом.
Когда Виктор затих, за окном уже темнело, и льдины на реке стали чёрными. Наташа молча поставила на огонь закопчённый чайник. Достала две разномастные чашки, заварила чай. Потом вынула ложку из банки с «царским» и положила по ложке варенья прямо в чай, ему и себе. Как делал Арсеньев.
Пили молча, в холодной кухне с видом на тёмную реку. Было уже совсем темно, когда Виктор сказал:
— Я не плакал с девяти лет.
Наташа кивнула.
— Он говорил, — тихо отозвалась она. — «Когда Витя заплачет, он станет настоящим психологом. А пока он просто очень хороший».
Виктор посмотрел на неё. На банку. Снова на неё.
И почему-то, впервые за этот вечер, улыбнулся.
Хованское
Ночевал он у Арсеньева. Наташа звала к себе, но Виктор отказался. Лёг не раздеваясь на продавленный диван в кабинете, под стариковский клетчатый плед, и долго слушал, как за стеной, у Ираиды Марковны, мяукает чужая кошка, которая теперь была его. Батарея так и не согрелась. Под утро приснилась лестница, по которой поднимаешься, поднимаешься, а площадки всё нет.
На кладбище поехали в воскресенье, с утра.
О размерах Хованского Виктор знал, но не представлял их. Город мёртвых на юго-западной окраине Москвы, растянувшийся на километры: аллеи, участки, кварталы, номера, указатели — как в настоящем городе. Старая часть, с высокими берёзами, покосившимися оградами, мраморными памятниками и выцветшими фотографиями. И новая, голая, бескрайняя, где берёз ещё не было, а были только ряды свежих холмиков с деревянными крестами и табличками, уходящие к горизонту, как всходы в поле.
Холмиков было слишком много для одной зимы. Обходя лужи на раскисшей дороге, Виктор читал таблички. Сорок первый — девяносто восьмой. Пятьдесят шестой — девяносто восьмой. Семьдесят седьмой — девяносто восьмой. Семьдесят пятый — девяносто пятый, и рядом, под той же фамилией, семьдесят восьмой — девяносто шестой. Братья. Двадцать лет и восемнадцать. Чечня. Или героин. Или разборка у ларька.
Страна хоронила своих — тихо, буднично, без оркестров, рядами, как сажают картошку.
У ворот бабки торговали искусственными цветами, ядовито-синими, фиолетовыми, малиновыми, из пластика и крашеного шёлка. Наташа отыскала единственную старушку с живыми и купила две красные гвоздики.
Могила была в новой части, в одном из бесконечных рядов. Неосевший холмик под мокрым снегом. Деревянный крест, жестяная табличка, наспех надписанная белой краской: «Арсеньев Павел Ильич. 1923 — 1998». И всё. Ни фотографии, ни эпитафии. Справа — молодая женщина, тридцать два года. Слева — старик, восемьдесят девять.
— Я хотела памятник, — виновато сказала Наташа. — Но нельзя, только через год, когда земля осядет. И денег… Мы скинулись, кто из учеников остался в Москве. На похоронах было шесть человек. Ещё двое из института. Ректор прислал венок. — Она поправила шапочку. — Венок украли на третий день. Тут воруют всё.
Гвоздики легли на холмик — красное на белом. Потом Виктор, подумав, достал из сумки вишнёвое варенье, одну из трёх вчерашних банок, которую так и не выложил у Арсеньева на стол. Поставил у креста, в снег. Баба Нюра обиделась бы, если бы банка вернулась домой.
Наташа сказала, что подождёт у дороги, и ушла не оглядываясь.
Ветер с поля был холодным и мокрым, трепал полы пальто. Над кладбищем кружили огромные вороны и хрипло кричали, как простуженные старики.
Что говорить, Виктор не знал. В то, что Арсеньев слышит, не верил. Атеист, психолог, рационалист: после смерти ничего нет, мозг умирает, а с ним и всё остальное — память, голос, смех, кашель, который был биографией.
И всё-таки заговорил. Тихо, почти шёпотом. Почему-то по-немецки.
— Wer ein Warum zu leben hat, erträgt fast jedes Wie.
У кого есть «зачем» жить, тот выдержит почти любое «как». Старик выписал это карандашом на титульный лист маленькой венской книжки, с ошибкой в одном слове. Книжка лежала во внутреннем кармане пиджака, у сердца, с того дня, как её подарили.
— Я не знаю своего «зачем», Павел Ильич, — сказал Виктор уже по-русски. — Вы написали: чтобы помнил. А я не помню. Я, кажется, никогда и не знал. — Пауза. — Вы однажды спросили меня на кухне: а вас кто слушает, Витя? Я не ответил. Сейчас бы ответил. Вы.
Вороны кричали. Ветер трепал полы пальто.
— Danke, — сказал Виктор. — Спасибо.
И пошёл по раскисшей дороге между бесконечными рядами крестов, не оглядываясь.
Фрейда он забрал в тот же день.
Кошка ехала в Лесное в плетёной корзине из-под грибов, выданной Ираидой Марковной со словами «вернёте, когда сможете, а не сможете, так и бог с ней». Всю дорогу, в метро и в электричке, Фрейд молчала. Огромная, рыжая, с порванным ухом, сидела в корзине и смотрела сквозь прутья жёлтыми глазами — без страха, без злости, внимательно и оценивающе, как когда-то смотрел хозяин. Где-то на полпути Виктор поймал себя на том, что разговаривает с кошкой, вполголоса, чтобы не слышали соседи по вагону. Рассказывает, куда они едут. Что там будет баба Нюра, которая станет ворчать, но на самом деле добрая. Что там тихо. Что книг, на которых можно спать, там нет, но книги можно купить.
Фрейд слушала и молчала.
Баба Нюра встретила их на лестничной площадке — видно, услышала шаги.
— Это что за зверь? — Она подозрительно уставилась на корзину.
— Кошка. Фрейд.
— Чего?
— Фрейд. Так её зовут. Профессора кошка.
Баба Нюра посмотрела на корзину. На Виктора. Опять на корзину. Лицо дрогнуло.
— Помер, значит, — тихо сказала она. — Профессор-то.
— Помер.
Перекрестилась медленно, широко, по-деревенски.
— Царство небесное. А я ему, дура старая, варенье всё слала. Замуж за него собиралась. — Краем фартука вытерла глаза. — Ну давай сюда твоего этого… как его?
— Фрейда.
— Тьфу, басурманское. Язык сломаешь. Федя будет.
— Анна Ивановна, это кошка.
— А хоть и кошка. — Корзина решительно перешла к ней в руки. — Федя. Хоть по-человечески. Пошли, Федя, молока налью. Немчик-то тебя голодом заморит, у него в холодильнике мышь повесилась.
И унесла корзину к себе.
Через неделю Федя, она же Фрейд, лежала у бабы Нюры на коленях, пока та смотрела по вечерам «Санта-Барбару». Через две — повадилась ночевать у Виктора, потому что баба Нюра храпела. Устраивалась на тумбочке у дивана, рядом с будильником и синим камнем, и сворачивалась так, что камень оказывался у неё под боком. Виктор каждую ночь пытался её согнать, и каждую ночь кошка возвращалась. В конце концов сдался.
Март прошёл как в тумане.
Приём, пациенты, вторники с Татьяной. По субботам — Москва, Наташа, разборка квартиры Арсеньева, которую летом, после оформления наследства, забирали какие-то дальние родственники из Твери. Остатки книг, всё, что старик не успел продать, перекочевали в Лесное. Шесть коробок. Фрейд немедленно выбрала себе одну и спала теперь в ней, на собрании сочинений Юнга, как на законном месте.
Вечерами на кухне Виктор смотрел на конверт.
Конверт лежал на краю стола с января. Длинный, белый, с немецким адресом, надписанным аккуратным почерком: «Herrn Dr. Martin Hoffmann. Zentrum für Psychotraumatologie. Berlin». С маркой. Внутри — вежливый отказ, отпечатанный на «Ятрани»: «К сожалению, по служебным обстоятельствам…» Каждое утро Виктор говорил себе: сегодня отправлю. И каждое утро — нет.
В субботу, двадцать восьмого марта, ровно через месяц после закрытой двери на Фрунзенской, он проснулся в шесть, раньше будильника. Фрейд спала на тумбочке, подвернув лапу, и синий камень поблёскивал у неё под рыжим боком.
Суббота. Электричка в восемь. Метро. Набережная. Пять этажей пешком. Дверь, которая открывается раньше, чем позвонишь.
Не будет этого больше. Никогда.
На кухне Виктор взял конверт. Подержал. И разорвал. Пополам. Ещё раз. Ещё. Клочки легли в пепельницу и вспыхнули от спички, и аккуратный почерк свернулся и почернел.
В понедельник, в обеденный перерыв, когда в Берлине было десять утра, он спустился в регистратуру диспансера. Межгород в Лесном был только здесь да на почте. Клавдия Петровна отложила «Комсомолку» с недорешённым кроссвордом, выслушала и сама набрала восьмёрку, потом, дождавшись гудка, десятку, потом длинный берлинский номер, напечатанный внизу приглашения. Протянула трубку и деликатно ушла в процедурную.
Сквозь треск и далёкое эхо на третьем гудке ответили:
— Zentrum für Psychotraumatologie, Hoffmann am Apparat.
Секунду Виктор молчал. Родная речь просыпалась на языке неуклюже, как затёкшая нога.
— Guten Tag, Herr Doktor Hoffmann. Hier spricht Viktor Lindner. Aus Russland.
Добрый день, доктор Хоффман. Говорит Виктор Линднер. Из России.
На том конце помолчали. Потом немолодой интеллигентный голос с мягким баварским выговором вдруг потеплел.
— Herr Lindner! Wir hatten schon aufgegeben. Мы уже потеряли надежду. Вы приедете?
— Ich komme, — сказал Виктор. Я приеду.
Повесив трубку, он понял, что не может найти ни одной причины передумать. И даже не пытается.
Вечером написал второе письмо. Короткое, в три строки, на листке из блокнота, по-немецки. Надписал конверт: Потсдам, ведомство по урегулированию открытых имущественных вопросов, фрау Хеллер, лично. Утром отнёс на почту, пока не передумал.
«Liebe Petra. Ich komme im April. Zur Konferenz nach Berlin. Wenn Sie Zeit haben, würde ich Sie gern sehen. Viktor».
Дорогая Петра. Я приеду в апреле. На конференцию в Берлин. Если у вас найдётся время, я был бы рад вас увидеть. Виктор.
Ленинский проспект
Визовый отдел немецкого посольства помещался на Ленинском проспекте, в сером здании за высоким забором с решёткой. Хоффман прислал официальное приглашение с печатями, гарантийное письмо и подробную инструкцию, какие документы принести. Загранпаспорт нашёлся в ящике стола: оформленный ещё осенью девяносто шестого под семинар в Хельсинки, на который так и не дали денег, он полтора года пролежал под трудовой книжкой, ни разу не раскрытый. Одного в инструкции не было: что в очередь встают с вечера.
Об этом рассказала Наташа. Муж у неё ездил в командировку во Франкфурт, и она знала.
— Приезжайте к восьми вечера, — сказала она по телефону. — Там список. Запишетесь, вам номер на руке напишут. Ручкой. Ночью каждые два часа перекличка, пропустите — вычеркнут. Утром, к девяти, начнут пускать. Если повезёт, к обеду попадёте.
— Ночью? В очереди?
— Витя, — сказала Наташа с интонацией Арсеньева, — вы в какой стране живёте?
Седьмого апреля, во вторник, Виктор приехал к восьми. Татьяну в тот день он впервые попросил прийти пораньше, к пяти, и в конце сессии предупредил, что через вторник его не будет: уезжает в Германию. Она посмотрела на него, кивнула и сказала: «Я знаю. Дверь не запирайте».
Вечер выдался холодный, сырой, мелкий дождь сползал в снег. Вдоль забора уже стояли люди. Человек сто, а то и больше. Под зонтами, в капюшонах, на раскладных стульчиках, на ящиках, на корточках. Кто-то пил чай из термоса. Кто-то спал, привалившись к забору. Плакал ребёнок. Пахло мокрой одеждой, сигаретами и почему-то жареными пирожками: предприимчивая бабка торговала ими из сумки-холодильника, по рублю за штуку.
Под фонарём стоял человек с тетрадкой — высокий, худой, в кожаной куртке, с красным от холода лицом и сержантским голосом.
— Новенький? Фамилия. Цель поездки.
— Линднер. Конференция.
— Конференция, — хмыкнул тот и записал. — Сто сорок седьмой. Руку давай.
Развернул руку Виктора ладонью вверх и шариковой ручкой крупно вывел: «147». Чернила поплыли по мокрой коже.
— Перекличка в десять, в двенадцать, в два, в четыре и в шесть. Не откликнешься — вычеркну. Без обид, тут все так стоят.
— А вы сотрудник посольства?
Человек с тетрадкой посмотрел на него, как на ребёнка.
— Я сто восемнадцатый. Позавчера первым пришёл, вчера не попал — окошко закрыли. А список всё равно мой, кто ещё вести будет? — Он сплюнул под ноги. — Посольству на нас насрать. Им главное, чтоб утром в окошко по одному заходили.
У забора Виктор нашёл себе место. Дождь загустел и перешёл в мокрый снег, тут же таявший на плечах. Поднятый воротник старого плаща не спасал. Сквозь подкладку пальцы нащупали в кармане пиджака синий камень, а рядом — маленькую венскую книжку.
Рядом, на складном брезентовом стульчике, сидела старуха.
Маленькая, сухая, в тёмном пуховом платке и старом пальто с вытертым каракулевым воротником. На коленях — огромная потрёпанная папка, перевязанная бечёвкой; старуха прижимала её обеими руками, как ребёнка. На перевёрнутом овощном ящике рядом спал, привалившись к её плечу, мальчик лет двенадцати в куртке не по росту.
Долгий внимательный взгляд. Потом тихо, на странном, старомодном немецком, какого Виктор никогда не слышал:
— Sind Sie auch einer von uns?
Вы тоже из наших?
Мягкий, певучий, со старинными оборотами, как в книгах позапрошлого века, и при этом с совершенно русским выговором. Виктор не сразу понял.
— Из каких наших? — спросил он по-русски.
— Из немцев, — старуха тоже перешла на русский. — Я вижу. Лицо такое.
— Немец. Из ГДР.
— А, — кивнула она. — Настоящий. А мы так, поволжские. — Ладонь погладила папку. — Из Караганды. Теперь у дочки в Подольске живём, паспорта русские выправили. Это внук мой, Эдик. Мы на постоянное. По программе, как поздние переселенцы.
— Давно ждёте?
— Шестой год. — Старуха улыбнулась одними глазами. — Это ничего. Мы ждать умеем. Нас этому хорошо научили.
Мальчик во сне что-то пробормотал, и она поправила ему капюшон.
— Наших при Екатерине позвали. Землю пахать на Волге. Двести с лишним лет пахали. Кирхи строили, по-своему говорили, вот как я сейчас. А в сорок первом, в августе, за одну ночь всех в теплушки. В Казахстан. Как врагов. Отца в трудармию забрали, под Челябинск, лес валить. Оттуда не вернулся. Мне семь лет было. — Она помолчала. — Я его лица не помню. Помню, что у него усы кололись. Вот, — она похлопала по папке, — тут всё. Метрики, справки, выписка из церковной книги, тысяча восемьсот девяносто шестой год. Прадед мой. Всё доказала. Что немка.
— Вам туда хочется?
— А куда ещё? — Старуха пожала плечами. — Там говорят: вы русские. Тут всю жизнь говорили: немцы, фашисты. В школе Эдика дразнят: Гитлер капут. А он и слова такого не знает по-немецки. — Она усмехнулась. — Мы между.
Мокрый снег падал на старухин платок и таял.
— А вы? Домой едете?
Виктор подумал.
— Не знаю.
Старуха посмотрела на него с пониманием, почти с жалостью.
— Значит, тоже между.
Так и простояли рядом всю ночь. Каждые два часа человек с тетрадкой выкрикивал номера, и сонная, замёрзшая очередь откликалась, как в армии. «Сто сорок седьмой!» — «Здесь!» «Сто пятьдесят второй!» — «Здесь!» — это старуха, тонко, по-школьному. Она дремала урывками, не выпуская папку. Эдик спал у неё на плече. Виктор стоял у забора и не спал.
В четыре снег перестал, небо над Ленинским начало сереть. Мимо прополз снегоуборочный грейдер, сгребая к бордюру мокрую кашу, и окатил крайних. Кто-то выругался, кто-то засмеялся. Бабка с пирожками давно ушла.
В девять открыли ворота. Охранник, молодой, бритый, в чёрной форме, проверял документы и пропускал по десять человек. Без улыбки. Без слов. Как скот через воротца.
Внутрь Виктор попал в начале второго.
Светлый, чистый, тёплый зал, пластиковые стулья рядами, табло с номерами над окошками. На стене плакат: флаг, Бранденбургские ворота, «Willkommen in Deutschland». Под плакатом сидели люди, всю ночь простоявшие на холоде, и ждали своего номера. В углу гудел кофейный автомат. К нему никто не подходил.
Окошко номер три. За стеклом — молодая светловолосая женщина в очках и строгой белой блузке, аккуратная, с идеальным маникюром. Документы она взяла через щель под стеклом и листала, не поднимая глаз. Приглашение, гарантийное письмо, анкета, загранпаспорт. Копия свидетельства о рождении.
На свидетельстве пальцы остановились.
— Potsdam? — Впервые взгляд поднялся на него. — Sie sind in Potsdam geboren?
Вы родились в Потсдаме?
— Ja.
— Neunzehnhundertzweiundsechzig. — Она нахмурилась и что-то сверила в своих бумагах. — Herr Lindner, Sie sind Bürger der DDR gewesen. Haben Sie offiziell auf die Staatsbürgerschaft verzichtet?
Вы были гражданином ГДР. Вы официально отказывались от гражданства?
В восемьдесят пятом, когда он остался в Москве, ему оформили советское гражданство. Бумаг было много. Что в них, Виктор не помнил.
— Nicht sicher, — сказал он. Не уверен.
Женщина сняла очки и посмотрела на него с новым выражением, почти с любопытством.
— Если вы официально не отказывались, — медленно, отчётливо, как говорят с иностранцем, хотя говорили они на одном языке, — то, возможно, у вас есть право на немецкое гражданство. Возможно, герр Линднер. Это нужно проверять. Здесь же, в консульском отделе. Несколько месяцев. Может быть, дольше.
За спиной, на пластиковых стульях, сидели люди, всю ночь простоявшие под мокрым снегом ради визы на десять дней. Человек с тетрадкой. Женщина с плачущим ребёнком. А снаружи, у ворот, ждала своей очереди старуха из Караганды с папкой, в которой лежало доказательство, что её прадед был немцем.
А ему предлагали Германию просто так. По праву рождения. Как будто он никуда не уезжал.
— Nein, danke. Мне нужна только виза.
Женщина надела очки, пожала плечами — ваше дело — и шлёпнула штамп. Виза. Десять дней. С двадцатого по тридцатое апреля девяносто восьмого года.
— Gute Reise. — Счастливого пути. Палец нажал кнопку, и над окошком загорелся следующий номер.
Снаружи было холодно, ветрено, серо. Старуха сидела на своём стульчике у самых ворот. Эдик проснулся и ел пирожок.
— Дали? — спросила она.
— Дали.
— Ну и слава богу. Езжайте. Посмотрите. Может, узнаете, кто вы.
Ответа не нашлось. Виктор кивнул и пошёл к метро.
На правой ладони всё ещё темнело расплывшееся «147». Цифры слиплись и стали похожи на странный угловатый знак. Он долго тёр ладонь платком, потом бросил: не оттиралось.
Смоется, подумал он. Само.
Берлин
Самолёт «Аэрофлота» сел в Шёнефельде двадцатого апреля, в понедельник, в половине первого.
Этот аэропорт Виктор знал. Улетал отсюда один раз в жизни, в восемьдесят втором, после похорон матери. Тогда Шёнефельд был главными воздушными воротами ГДР: серый бетон, портреты Хонеккера, пограничники в мышиной форме, овчарки, долгий досмотр, во время которого всю сумку вытряхнули на стол и прочитали каждую бумажку.
Здание осталось тем же, остальное стало другим. Портреты исчезли. Пограничники, в другой форме, были вежливы и скучали. Со стен улыбались красивые люди с рекламы автомобилей, духов, банков, авиакомпаний и обещали что-то непонятное. Всё сияло, пахло кофе и моющим средством. И от этой чистоты почему-то стало не по себе. Как будто кто-то тщательно отмыл место преступления.
— Grund Ihrer Reise? — Пограничник листал красный российский паспорт. Цель поездки?
— Konferenz.
Взгляд — на визу, на место рождения, на лицо. Хмыканье.
— Potsdam. Und jetzt Russe. — Потсдам. А теперь русский. Без злобы, с ленивым любопытством, как о забавном зверьке. Штамп шлёпнул по странице.
Теперь русский, повторил про себя Виктор, проходя через стеклянные двери. Двадцать лет в России был немцем. Здесь за пять минут стал русским. Интересно, где можно стать кем-нибудь насовсем.
Гостиницу ему забронировали на Александерплац, в бывшей «Штадт Берлин», огромной гэдээровской высотке, которую переименовали и перекрасили. Внутри всё равно пахло как в любой советской гостинице: казённым бельём, пылью и чужими сигаретами. Окно номера на двадцать третьем этаже смотрело на площадь. Рядом поднималась телебашня, серебристый шар на бетонной игле, а за ней до самого горизонта лежал Берлин.
И краны.
Столько кранов Виктор не видел никогда. Десятки. Сотни. Жёлтые, красные, белые, они стояли над городом, как журавли над болотом, и медленно поворачивали длинные шеи. Под ними копошились грузовики, экскаваторы, люди в оранжевых жилетах. Там, где девять лет назад проходила стена, весь центр был одной огромной стройкой. Город перешивали заново, вырезая старые швы, и швы были видны даже с двадцать третьего этажа: пустыри, котлованы, свежий асфальт на месте полосы смерти.
Вспомнилась кухня в лесновской хрущёвке, треск коротких волн, голос «Немецкой волны»: стройка на Потсдамской площади, небоскрёбы из стекла и стали на месте пустыря. Тогда, под треск помех, это звучало как сказка. Отсюда, из окна, было похоже на операцию без наркоза.
Конференция проходила в главном здании Университета Гумбольдта на Унтер-ден-Линден. Тяжёлые колонны, высокие потолки, лепнина, тусклые портреты учёных в позолоченных рамах. В фойе висел баннер: «Trauma und Erinnerung: Ost und West nach der Wende». Травма и память: Восток и Запад после поворота. На столах — кофе, печенье, бейджи. На его бейдже стояло: «Dr. Viktor Lindner. Moskau, Russland». Хотелось сказать, что он не доктор и не из Москвы. Не стал.
Доктор Хоффман оказался высоким, сухим, седым, лет шестидесяти, в мягком твидовом пиджаке, с очень внимательными серыми глазами. Руку он пожал обеими ладонями, долго и тепло.
— Herr Lindner. Ich freue mich so. Я так рад. Вы даже не представляете, как нам нужны люди, которые знают обе стороны. Изнутри.
Хоффману Виктор поверил. Кажется, только Хоффман здесь и говорил это всерьёз.
Остальные были доброжелательны, вежливы, профессиональны. Западногерманские психологи и психиатры, голландцы, американцы, двое англичан, швейцарка. Хорошо одетые, хорошо пахнущие, с хорошими зубами и уверенными голосами. Доклады о травме, памяти, коллективной вине, проработке прошлого — с таблицами, графиками, ссылками на исследования. Всё верно. И всё мёртвое.
О ГДР здесь говорили как о болезни, от которой пациент уже излечился. О Штази — как о вирусе, побеждённом прививкой демократии. О бывших гражданах ГДР — как о реабилитантах, которых надо научить жить в свободном мире и убедить, что теперь всё хорошо. Восточные коллеги, человек десять, сидели в задних рядах и молчали. Их почти не спрашивали.
На второй день, в перерыве, Виктор стоял у окна с бумажным стаканчиком кофе. Рядом остановились двое: молодой психолог из Гамбурга, светловолосый, загорелый, в модных очках, и полная дама из Мюнхена. Соседа у окна они не заметили. Или не подумали, что он поймёт.
— Weißt du, wie man einen Ossi im Zoo erkennt? — Знаешь, как отличить осси в зоопарке?
— Nein?
— Er ist der einzige, der vor dem Bananengehege Schlange steht. — Он единственный, кто стоит в очереди у вольера с бананами.
Дама рассмеялась легко, не зло, как смеются над шуткой, слышанной сто раз.
Шутку эту Виктор знал. Её рассказывали в девяностом, когда восточные немцы, хлынувшие на Запад, первым делом скупали бананы, которых в ГДР почти не бывало. Тогда ему было двадцать восемь, «Немецкая волна» пересказывала анекдот в утренней программе, и он смеялся.
Стаканчик встал на подоконник. Виктор повернулся к гамбуржцу и сказал по-немецки, спокойно, с потсдамским выговором, который, оказывается, никуда не делся:
— Ich bin auch ein Ossi. Я тоже осси. И знаете, что я помню? Как моя мать четыре часа простояла в очереди за бананами. Не потому что дикая. Хотела купить мне на день рождения то, чего у меня никогда не было.
Это была неправда. Мать никогда не стояла в очередях ради него. Мать вообще ничего не делала ради него. Но гамбуржец этого не знал.
Гамбуржец покраснел, пробормотал «Entschuldigung, das war nicht so gemeint» и поспешно отошёл, утащив за собой даму. Кофе в стаканчике остыл. Руки дрожали.
Доклад был в тот же день, после обеда.
«Диагноз как оружие». Говорить по-немецки приходилось медленно, подбирая слова: язык сопротивлялся, ворочался во рту, как камень. Архив диспансера в Лесном. Сорок семь человек, которых держали в больнице за то, что думали неправильно. «Вялотекущая шизофрения», «бред реформаторства». Сульфазин, после которого температура подскакивает к сорока и человек несколько дней лежит в бреду от боли. Неотправленное письмо учителя физики жене, и поперёк красным карандашом: «Изъять. Не передавать». Без имени. Без фамилии.
Тамара Васильевна, у которой отняли ребёнка в роддоме и сказали, что ребёнка не было. Государство сначала лжёт человеку, потом объявляет его сумасшедшим за то, что он не верит лжи. А за сорок лет ложь становится правдой: человек и правда сходит с ума.
Зал слушал внимательно и вежливо. Кто-то записывал. Аплодисменты были аккуратными и недолгими. Председательствующий, бодрый голландец, спросил, есть ли вопросы.
Поднялась рука. Молодая американка в ярком шарфе.
— Thank you, Doctor Lindner. Very moving. Очень трогательно. Но ведь сейчас в России, насколько я понимаю, демократия? Такие практики остались в прошлом? Это ведь история?
Яркий шарф. Искреннее, доброжелательное, совершенно невинное лицо.
Рябов, у которого тридцать один человек на двадцати койках. «С тех пор пью. Каждый вечер. Двадцать лет». Гордеева: сто двадцать человек в отделении и четыре врача. Вера Ильинична под Кыштымом, сама подкладывающая поленья в печку ординаторской. Тихонов в сером пальто со своей «формальностью». Человек с тетрадкой у забора посольства: «Посольству на нас насрать».
— It is not history, — медленно сказал Виктор по-английски. — It is weather. Это не история. Это погода. Она меняется. Но она есть всегда.
Американка вежливо кивнула и что-то записала. Поняла ли она, Виктор так и не узнал.
Вечером был фуршет.
В зале с колоннами, под портретами учёных, официанты в белых перчатках разносили шампанское, крошечные бутерброды с лососем и икрой, тарталетки с чем-то розовым. Играл струнный квартет. Люди стояли группками, смеялись, звенели бокалами. Виктор взял бокал — чтобы занять руки — и встал у колонны, не зная, к кому подойти.
Подошли к нему.
Высокий, грузный, седой мужчина лет шестидесяти пяти, в дорогом костюме, с массивным перстнем и благодушным красным лицом любителя хорошо поесть.
— Kühn. Doktor Reinhard Kühn. Я слушал ваш доклад, коллега. Очень, очень интересно. — Выговор у него был восточноберлинский, с ленцой. — Вы ведь из Потсдама? Я тоже наш, восточный. Бранденбург, окружная психиатрическая, Гёрден. С шестьдесят восьмого по восемьдесят девятый. Заведовал отделением.
Рука была мягкой, тёплой и влажной.
— А сейчас?
— А сейчас частная практика. Шарлоттенбург. — Кюн улыбнулся. — Неплохая. После объединения многие из нас хорошо устроились. Квалификация у нас была отличная, лучше, чем у западных, если честно. — Подмигнул. — Вы шампанское не пьёте? Зря. Настоящее, из Реймса. Нам такое и не снилось.
Говорил он охотно, долго, с удовольствием. О Гёрдене, о парке при больнице, который сам засадил розами. О том, как там всё было устроено. О пациентах. И между розами и пациентами, с той же благодушной интонацией, — о «некоторых особых случаях», которые присылали «оттуда». Подавшие заявление на выезд. Верующие. Те, кто писал письма.
— Знаете, что забавно, коллега? В прошлом году в «КаДеВе», в продуктовом, меня окликает мужчина. Я его не узнаю. А он: «Доктор Кюн! Вы меня лечили. Семьдесят девятый». Представляете? Узнал через двадцать лет. — Кюн отпил шампанского. — Значит, помнит. Плохое так не помнят.
— Что он сказал ещё?
— Ничего. Постоял и ушёл. Растрогался, наверное. — Широкая ладонь легла Виктору на плечо. — Время было такое. Все так делали. Если бы не мы, этих людей посадили бы в Баутцен, а там, поверьте, было гораздо хуже. У нас хотя бы кормили. Бельё чистое. Розы.
— Вы ставили им диагнозы, — тихо сказал Виктор. — Здоровым людям.
— Диагноз, коллега, — это слово. Бумажка. — Кюн добродушно пожал плечами. — А человек остался жив и цел. Разве это не главное? В девяносто втором мне пришло письмо из комиссии. Хотели разбираться. Я им всё объяснил, они поняли, дело закрыли. — Улыбка. — Я, знаете, сплю как младенец. Жена жалуется, что храплю.
Рябов. Красное лицо, густые чёрные брови, голос в ординаторской под утро. Рябов подписал одну бумагу, один раз, и двадцать лет пил каждый вечер. А этот подписывал их десятками, двадцать один год, и храпел в Шарлоттенбурге.
Подступила тошнота. Настоящая, физическая. Нетронутый бокал Виктор поставил на поднос проходящего официанта и, ничего не сказав, пошёл к выходу. Кюн удивлённо поднял брови ему вслед — и тут же повернулся к кому-то другому, уже улыбаясь.
На улице было свежо. Пахло мокрыми липами, бензином и жареными сосисками из ларька на углу. По Унтер-ден-Линден, не разбирая дороги, Виктор дошёл до Бранденбургских ворот.
Ворота стояли на месте, такие же, как на старых фотографиях: колесница с богиней наверху, тяжёлые колонны в свете прожекторов. Девять лет назад вплотную к ним шла стена, и подойти было нельзя. Теперь вокруг гуляли туристы, фотографировались, смеялись. Японцы с огромными фотоаппаратами. Американские школьники в одинаковых кепках. Влюблённые парочки.
У ворот стояли лотки.
На лотках продавали стену.
Кусочки бетона с остатками граффити, в прозрачных коробочках на бархатной подложке. На каждой наклейка «Original Berliner Mauer» и сертификат подлинности. Десять марок за маленький. Двадцать пять за побольше. Пятьдесят — с надписью. Рядом открытки, магниты, брелоки, футболки «I was there» и «Ich bin ein Berliner», кружки с пограничником, прыгающим через колючую проволоку.
Стена, двадцать восемь лет делившая страну пополам. У которой убивали тех, кто пытался перебраться на другую сторону. Из-за которой родители боялись соседей, а соседи — родителей. Часть детства, такая же неотъемлемая, как серое небо Потсдама и стук на чердаке.
Десять марок. С сертификатом.
— Wollen Sie ein Stück? — весело спросил продавец, парень с серьгой в ухе. — Хотите кусочек? Für Sie, Sonderpreis. Для вас — специальная цена. Echt, garantiert.
Виктор покачал головой и пошёл прочь.
В холле гостиницы ждала Ольга Николаевна Ветрова.
Она приехала на конференцию от «Мемориала» и выступала в первый день. В перерыве они коротко поздоровались, но поговорить не успели. Теперь Ветрова сидела в кресле у окна — толстый свитер, джинсы, потёртая кожаная сумка на коленях — и пила чай из гостиничной чашки.
— Виктор Брунович. — Она поднялась. — Я вас жду. У меня новость. Хорошая. Хотела лично, не по телефону.
Сели. Из сумки появился блокнот.
— Нашли, — сказала Ветрова просто. — Софью Ароновну. Жива. Шестьдесят шесть лет. Владимирская область, Судогда. Городок тысяч на двенадцать, километрах в сорока от Владимира. Туда её и выселили в восемьдесят первом, за сто первый километр. Преподаёт фортепиано в детской музыкальной школе. Семнадцать лет. Одна. Замуж больше не выходила.
За окном над Александерплац медленно поворачивался на фоне ночного неба жёлтый кран.
— Вот адрес. — Ветрова вырвала листок. — Писать ей я не стала. Решила, это должны сделать вы. Письмо ведь… не ваше, конечно. Его. Но везти его вам.
Судогда, улица Ленина, дом такой-то. Обычный адрес, обычный почерк. А под рёбрами стянуло, как перед прыжком в холодную воду.
— Спасибо, Ольга Николаевна.
— Не за что. Это наша работа — искать. — Невесёлая улыбка. Уже уходя, она обернулась. — Я на этой конференции третий раз, Виктор Брунович. Каждый год. И каждый год сижу и думаю: они читают о нас в книжках. А мы тут живые сидим, в заднем ряду. — Пожала плечами. — Ну ничего. Зато кормят хорошо.
Листок с адресом остался в руке. Маленький город под Владимиром. Семнадцать лет учит детей гаммам. Одна.
Последние строчки письма, которые Татьяна читала вслух в его кабинете: «Если не вернусь — не жди. Выходи замуж. Живи».
Не вышла. Ждала. Двадцать четыре года, сама не зная чего.
Листок лёг во внутренний карман пиджака, к венской книжке и синему камню.
Завтра — Потсдам.
Потсдам
Электричка из Берлина шла минут пятьдесят. Через Ванзее, мимо озёр и сосновых лесов, мимо вилл с черепичными крышами в розовой пене цветущих вишен и магнолий. Когда-то эта линия упиралась в стену: Западный Берлин был по одну сторону, Потсдам — по другую, и гэдээровские поезда шли в обход, огромным крюком. Теперь электричка просто ехала. На станции Грибницзее, где раньше пограничники с собаками прочёсывали транзитные вагоны, на перроне стояла женщина с велосипедом и ела мороженое.
Петра ждала на перроне.
Узнал он её сразу, хотя в последний раз они по-настоящему разговаривали в десять лет. Потом её перевели в другую школу, и семь лет, до самого его отъезда, они только кивали друг другу через улицу. Невысокая, худая, в джинсовой куртке и длинной юбке. Рыжая: волосы, когда-то огненные, как морковка, потускнели до тёмной меди, с проседью у висков, коротко острижены. Очки в тонкой металлической оправе. Узкое бледное лицо, веснушки на носу и скулах — с годами они не исчезли, только поблёкли. Тонкие губы. Серо-зелёные глаза, очень внимательные и очень усталые.
Петра курила. Увидев его, бросила сигарету, растёрла носком ботинка, подошла и остановилась в шаге, глядя снизу вверх.
— Viktor. — С ударением на первый слог, по-немецки, так, как его не называли двадцать лет. — Du bist es wirklich.
Это правда ты.
Сразу на «ты». Будто им всё ещё по девять и они сидят в одном классе.
— Petra.
Постояли. Потом Петра вдруг криво, неловко улыбнулась и выговорила по-русски, по слогам, с чудовищным акцентом:
— Здрав-ствуй-те. Как. Ваши. Дела.
Виктор рассмеялся. Впервые за много дней.
— Ты помнишь русский?
— С пятого класса! — по-немецки, тоже смеясь. — Шесть лет. «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить». Я была лучшей в классе. Теперь помню только это. И «дружба народов». И «пионер — всем ребятам пример». — Петра подумала. — И «Где здесь туалет».
Она взяла его под руку — просто, естественно, будто делала это всю жизнь.
— Пойдём. Покажу тебе твой город. Только не пугайся. Он сильно изменился.
Город и правда изменился.
Потсдам в памяти был серым. Облупленные фасады в выбоинах от пуль сорок пятого года. Серые улицы, серые пальто, серое небо, серые очереди у серых магазинов. Красные флаги на праздники, Хонеккер в витринах, транспаранты.
Теперь город был ярким. Слишком ярким, как девушка, которая впервые накрасилась и перестаралась. Фасады выкрашены в нежно-жёлтый, розовый, мятный. Новые белые пластиковые окна. На первых этажах — бутики, кафе, рестораны с итальянскими и греческими названиями. Витрины, полные обуви, сумок, косметики. «Deutsche Bank», «Commerzbank», «Sparkasse». Реклама автомобилей, мобильных телефонов, туров на Майорку. На пешеходной Бранденбургерштрассе толпились туристы, уличный музыкант растягивал аккордеон.
— Красиво, — сказал Виктор. Надо было что-то сказать.
— Красиво, — без выражения согласилась Петра. — Видишь кафе с зонтиками? Там была булочная фрау Ланге. Я покупала у неё улитку с маком за двадцать пфеннигов, каждое воскресенье, отец давал монетку. Фрау Ланге умерла, сын продал дом какому-то зубному врачу из Целендорфа. Теперь там капучино за четыре марки. — Она помолчала. — Я хожу мимо и не захожу. Глупо, да? Как будто фрау Ланге обидится.
Под ногами блестела новая плитка.
— Это была Клемент-Готвальд-штрассе, помнишь? Теперь опять Бранденбургер, как до войны. Всё переименовали, сразу, в девяносто первом. — Петра пожала плечами. — Готвальда мне не жалко. А вот мне сорок лет кто вернёт? Я росла на улице, которой теперь как будто не было. Пишу адрес детства — а такого адреса нет.
Потом они сели в трамвай, старую гэдээровскую чешскую «Татру», жёлто-кремовую, дребезжащую, с жёсткими сиденьями. Трамвай шёл на окраину, в Ам Штерн, где жила Петра. Народу было немного. Пожилая женщина с сумкой на колёсиках. Студент в наушниках. И на задней площадке трое парней.
Лет восемнадцати-двадцати. Бритые наголо. Чёрные бомберы, высокие армейские ботинки с белыми шнурками. На шее у одного — татуировка, угловатый знак. Пили пиво из банок, громко разговаривали, гоготали. Женщина с сумкой старалась на них не смотреть. Студент сделал музыку погромче.
Петра наклонилась к Виктору и, гордясь своими школьными словами, прошептала по-русски:
— Это. Плохие. Мальчики. Не. Смотри.
Виктор улыбнулся и ответил машинально, вполголоса, тоже по-русски:
— Вижу. Не волнуйся.
На задней площадке стало тихо.
Тот, что с татуировкой, медленно повернулся. Посмотрел на Виктора долго, оценивающе. Сплюнул на пол.
— Russen, — на весь вагон. — Scheiß-Russen.
Двое других заржали.
— Russen raus! — крикнул второй. — Deutschland den Deutschen!
Русские, вон. Германия для немцев.
Третий смял пустую банку о поручень, и лязг металла прокатился по вагону.
Пальцы Петры впились Виктору в руку. Женщина с сумкой съёжилась. Студент уставился в окно.
Встать бы. Сказать им на том самом потсдамском, на котором говорили они сами: я немец. Я родился здесь, в шестьдесят втором, на Штайнштрассе, в десяти минутах отсюда. Мой дед был немцем. Отец был немцем. Я больше немец, чем вы.
И вдруг стало ясно: говорить этого не хочется. Быть немцем для них — не хочется. Если быть немцем значит быть одним из них, пусть лучше русским.
Встала Петра.
Маленькая, худая, в джинсовой куртке, повернулась к задней площадке и заговорила негромко, но отчётливо, на чистом бранденбургском, тем тоном, каким, наверное, отчитывала нерадивых подчинённых:
— Schämt euch. Стыдно. Ваши деды пришли в Россию с оружием и легли там миллионами. А русские пришли сюда и кормили ваших бабушек, когда тут жрать было нечего. Моей бабке русский солдат отдал свой хлеб. Последний. А вы… — она запнулась, подбирая слово, — вы даже не знаете, кто вы такие.
Тишина. Бритые смотрели на неё. Татуированный медленно усмехнулся.
— Halt die Fresse, alte Fotze, — лениво. Заткнись, старая…
Слово было грязным. Виктор встал.
Но трамвай уже тормозил. Двери с шипением разъехались, и бритые, переглянувшись, вывалились на остановку, гогоча и швыряя на тротуар пустые банки. Трамвай тронулся. Трое в чёрных бомберах остались на остановке и смотрели вслед. Один показал средний палец.
Петра села. Руки у неё дрожали. Из кармана куртки появились сигареты — курить в трамвае было нельзя, — пачка повертелась в пальцах и вернулась обратно.
— Entschuldige. — Тихо, не глядя на него. Прости. — Это моя страна. Мне за неё стыдно.
Женщина с сумкой на колёсиках подняла голову, посмотрела на Петру, едва заметно кивнула и снова опустила глаза.
— Их много? — спросил Виктор.
— Хватает. — Петра смотрела в окно. — Вон тот, с татуировкой… Не этот, похожий. У моей соседки сын такой. Уве. Я ему в семь лет пластырь на коленку клеила, он с велосипеда упал. Отец его двадцать лет на заводе отработал, на моём, кстати. Завод закрыли, отец пьёт, мать уехала в Штутгарт за прилавок. А Уве ходит на какие-то собрания, и там ему объясняют, что он не виноват. Виноваты русские. Вьетнамцы. Турки. — Короткий смешок. — Знаешь, что он мне сказал на лестнице? «Тётя Петра, вы же сами нам рассказывали, что раньше было лучше». Я рассказывала. Вот и всё.
Дом на Штайнштрассе стоял там же, где и тридцать лет назад.
Это первое, о чём подумал Виктор, когда они свернули с широкой улицы на узкую, мощённую старым булыжником. Улицу не тронули ни реставраторы, ни банкиры: слишком бедная, слишком далеко от туристов. Те же пятиэтажки по обеим сторонам, только ещё серее, ещё облупленнее, с выбитыми окнами на первых этажах и граффити на стенах. Те же голые деревья. Тот же разбитый тротуар.
И между двумя панельными коробками — дом.
Старый двухэтажный особняк с высокой черепичной крышей, теперь совсем мёртвый. Окна первого этажа заколочены досками крест-накрест. Окна второго выбиты, и в пустых рамах видны обрывки обоев. Крыша в одном месте провалилась, из дыры торчали гнилые стропила. Штукатурка осыпалась пластами до красного кирпича. Палисадник зарос прошлогодним бурьяном в человеческий рост. Калитка висела на одной петле.
На заборе белела новенькая металлическая табличка с синими буквами и гербом города: «Abriss vorgesehen. Frühjahr 1999». Снос запланирован. Весна 1999 года.
У калитки Виктор остановился.
Казалось, нахлынет что-то: ностальгия, грусть, боль. Здесь прошло детство. Родители, которые били. Дед, который любил. Холодный линолеум кухни и радио на подоконнике.
Ничего не нахлынуло.
Вернее, нахлынуло, но не то. Что-то холодное, тяжёлое поднималось со дна, как тогда, на кухне у Арсеньева. Только там это было горе, а здесь…
Здесь это был страх.
Беспричинный, иррациональный, детский. Взмокли ладони. Сердце зачастило. Хотелось отвернуться, уйти, бежать — как в палатке на Холатчахле, когда ветер давил на грудь.
Взгляд сам пополз вверх.
Под самой крышей, над вторым этажом, было маленькое слуховое окно. Круглое, с треснувшим мутным стеклом, затянутым паутиной. Единственное уцелевшее: остальные заколочены или выбиты, а это — целое.
Оторваться от него не получалось.
Страх поднимался выше. К горлу. К глазам. Окно смотрело — пустое, круглое, тёмное, как глаз. Будто за мутным стеклом кто-то стоит. Давно. Терпеливо. И ждёт.
— Viktor? — тихо спросила Петра. — Хочешь войти? У меня ключ. Я же из ведомства.
Да. Ради этого и приехал. Войти, посмотреть, решить, что делать с вещами. Разумно. Правильно.
Ладонь легла на калитку — ржавую, холодную, шершавую.
И дальше не пошла. Как тогда, у двери в подвал диспансера: тело отказалось без объяснений, как заглохший мотор.
Специфическая фобия, сказал себе Виктор. Обусловленная реакция на стимулы, связанные с травмой детства. Дом, где били. Запертый чердак, к которому запрещено подходить. Классика.
И лечится известно чем. Экспозицией. Шаг за шагом, пока мозг не поверит, что опасности нет. Четырнадцать лет он водил людей к их лифтам, собакам и подвалам. Себя — ни разу.
— Дай ключ.
Петра посмотрела на него, достала из сумки связку и не спросила, пойти ли с ним.
Калитка заскрипела и подалась. Бурьян по пояс. Крыльцо, где летом спали бездомные кошки. Замок поддался с третьего раза. Внутри было темно, пахло мокрой штукатуркой, мышами и ещё чем-то, сладковатым, приторным, как в оранжерее, где давно засохли цветы. Этот запах Виктор решил не замечать.
Прихожая, вешалка, где когда-то висело отцовское пальто. Кухня: в проёме белела раковина, у которой стояла мать. Низкая дверь в угольный подвал — на неё он не посмотрел.
Лестница на второй этаж скрипела каждой ступенькой. Ступеньки считались вслух, по-немецки, как в детстве. Eins. Zwei. Drei. На четырнадцатой — площадка, дверь в его комнату, а дальше, в конце коридора, низкая дверь на чердак.
Сначала — в свою комнату. Обои клочьями. У стены, где стояла кровать, светлый прямоугольник на полу и отставший плинтус. Виктор долго стоял и смотрел на этот плинтус, не понимая, почему не может отвести глаз.
Потом вышел в коридор, к чердачной двери. Ржавый амбарный замок висел на одной дужке, дверь была приоткрыта на ладонь. Сладкий запах шёл оттуда. За дверью круто уходила вверх узкая лестница, в темноту. У стены, на нижних ступеньках, лежало что-то длинное, тёмное, похожее на свёрнутый ковёр. Смотреть на это не хотелось, и смотреть он не стал.
Нога встала на первую ступеньку.
Сверху постучали. Три раза. Негромко и вежливо, как стучит сосед, у которого кончилась соль.
Как оказался на улице, Виктор не помнил. Петра потом рассказала: вышел очень быстро, не бегом, но очень быстро, с белым лицом, запер дверь и отдал ей ключ, и рука не дрожала. Дрожать она начала потом, на скамейке.
Голуби, сказал он себе. На чердаках заброшенных домов всегда голуби. Голуби, крысы, ветер в стропилах.
Круглое окно под крышей смотрело ему вслед. Ни одному своему слову он не верил.
В маленьком сквере в конце улицы Петра закурила и долго молчала. Потом сказала, не глядя:
— Мне надо тебе кое-что рассказать. Я поэтому и писала. Не только из-за дома.
Виктор ждал.
— Мой отец. Хорст Хайнрих. Может, помнишь: высокий, лысый, всегда в шляпе. На почте работал. — Затяжка. — Он был IM. Inoffizieller Mitarbeiter. Неофициальный сотрудник Штази. Двадцать лет.
Виктор молчал.
— Я узнала в девяносто третьем. Когда архивы открыли, можно было прийти и прочитать своё дело. Я и пошла. Думала, ничего там нет, я же никто. А там папка. Толстая. На меня. На маму. И подпись под каждым донесением — его кличка. «Briefträger». Почтальон. — Петра хмыкнула. — Даже кличку себе не смог придумать.
Пальцы с сигаретой дрожали.
— Вы жили напротив. Из нашей кухни ваш дом как на ладони. В моей папке вы на каждой второй странице: он про всё, что видел из окна, писал подряд, как в дневник. Больше всего про вас. Каждый месяц. Кто приходил, кто уходил. Во сколько гас свет. Про твоего деда. Про то, как твой отец однажды ночью ушёл и не вернулся. — Она помолчала. — Про то, что у вас по ночам кричали. Летом окна открыты, через улицу всё слышно. Как мальчик кричал. Он и это записывал. Число, время.
Голые деревья в сквере. Голуби, клюющие крошки у скамейки.
— Отец умер в девяносто четвёртом. Через год после того, как я прочитала. Я так и не смогла с ним поговорить. Он лежал в больнице, а я сидела рядом, держала его за руку и не могла спросить: папа, зачем? — Голос дрогнул. — А он мне про почтовые марки рассказывал. Он марки собирал. Всю жизнь. У меня до сих пор три альбома стоят, выбросить не могу.
Глаза за стёклами очков были мокрыми.
— Я не знаю, что тебе сказать. Прости? Это не мои грехи. Но я его дочь. Когда мне попалась твоя фамилия, когда я поняла, что дом твой и что его снесут, а ты не отвечаешь… Я подумала: хотя бы это. Хотя бы писать от руки. Чтобы ты знал, что здесь кто-то есть. Кто помнит тебя не по донесениям.
— Ты не виновата, Петра.
— Я знаю, — сказала она. — Но всё равно.
Голуби ворковали у ног. За домами прогрохотал трамвай.
Петра вытерла глаза, полезла в сумку и достала сложенный вдвое бланк.
— Вот. Заявление на ознакомление с делом. В ведомство Гаука. Запросить твоё дело могу не я — только ты. Я узнавала. — Она развернула бланк у себя на коленке и положила сверху ручку. — Там много, наверное. Сотни страниц. Придёт сюда, на мой адрес, если хочешь. Я перешлю тебе в Россию. Или не подписывай. Решай сам.
Где-то в Берлине, в огромном архиве, лежали сотни страниц о его детстве. Чужой рукой. О доме, по лестнице которого он не смог подняться. О деде, которого почти не помнил. Об отце, который ушёл ночью. О мальчике, который кричал по ночам. Что он не плакал, Виктор помнил. Что кричал — нет.
Ручка была дешёвая, синяя, с обгрызенным колпачком. Подпись вышла кривой: бланк лежал на колене у Петры, и колено вздрагивало.
— Пришли, — сказал он.
Хафель
— Пойдём к реке, — сказала Петра, когда они поднялись со скамейки. — Тебе надо подышать. У тебя лицо как у человека, которого только что вытащили из воды.
Трамваем доехали до центра, оттуда пошли пешком, через старый город и парк, вниз, к Хафелю. День клонился к вечеру. Низкое апельсиновое солнце висело над деревьями, и тени от лип ложились на дорожки длинными полосами. Пахло молодой травой, тиной и рекой. Где-то кричали дети, лаяла собака.
Хафель открылся сразу, за поворотом дорожки. Широкий, тихий, серо-зелёный, с плоскими берегами в камыше и старых ивах. По воде медленно шла белая прогулочная лодка с туристами на палубе. На другом берегу, в дымке, — крыши, колокольня, ещё один парк. Над водой кружили чайки.
Реку Виктор помнил. Деда, воскресенья, камешки на сухой ладони: этот базальт, этот кварц, а этому граниту, может быть, миллиард лет. Это осталось, это он однажды даже рассказывал вслух. Но помнил реку вообще, без места. Где была та скамейка, какая ива — ничего. Как сон, из которого вынесли чувство, а картинку потеряли.
Петра вела его вдоль берега по узкой тропинке, мимо пенсионеров с газетами на скамейках, мимо рыбаков, мимо парочки, целовавшейся у воды. Шла впереди, легко, по-девичьи, и было видно, что ходила здесь тысячу раз. В детстве, в юности, одна.
У старой ивы она остановилась.
Огромная, раскидистая, с толстым узловатым стволом, наклонённым над водой так низко, что длинные ветви касались поверхности и тихо шевелились в течении. Под ивой — старая деревянная скамейка с облупившейся зелёной краской и чугунными ножками, изъеденными ржавчиной. Сиденье исцарапано поколениями влюблённых: инициалы, сердечки, даты.
— Моё место. — Петра села. — Сюда я в детстве убегала, когда дома было плохо. А дома было плохо часто. — Она похлопала по доске рядом. — Садись. Отсюда самый красивый вид на реку во всём Потсдаме. Это я тебе как местная говорю.
Скамейку Виктор видел впервые. Обычная скамейка, каких на берегу десятки.
Он сел.
И сразу что-то случилось.
Похоже на удар — не сильный, не физический. Будто кто-то тронул изнутри, очень глубоко, за то, о существовании чего не подозреваешь. Серо-зелёная вода, чайки, длинные ветви, касающиеся течения, — и вдруг стало так больно, что перехватило дыхание.
Не страшно, как у дома. Больно.
Так бывает, когда находишь в старом шкафу вещь человека, которого больше нет. Свитер, который ещё пахнет им. Очки. Письмо. Болит не вещь, а то, что она есть, а человека нет.
Руки легли на сиденье сами. Ладонями вниз. Шершавое, тёплое от солнца дерево. Пальцы нащупали что-то вырезанное, полустёртое, заросшее краской и временем. Не инициалы. Не сердечко.
Спираль.
Маленькая, неглубокая, вырезанная ножом много лет назад. Закручивающаяся внутрь. Палец пошёл по ней медленно, от края к центру. Виток за витком.
В центре была крошечная ямка. Размером с подушечку пальца. Или с маленький камень.
И тогда он узнал. Не глазами — рукой. Как узнают в темноте собственную дверную ручку.
— Viktor? — Петра смотрела с тревогой. — Was ist los? Что с тобой? Ты побледнел.
— Ничего. Устал.
Руки вернулись на колени и сжались в кулаки, чтобы не дрожали.
Совпадение. Спираль — универсальный символ, её рисуют дети по всему миру. Кто угодно мог вырезать: мальчишки, влюблённые, сама Петра. А боль — перегрузка. Арсеньев, конференция, Кюн с его розами, трамвай, дом…
Дальше рассуждение не пошло. Оборвалось, как нитка.
Чайки кружили. Лодка с туристами ушла за поворот. Ветви ивы шевелились в воде.
И казалось, что рядом кто-то сидит. Не Петра — с другой стороны. Совсем близко. Большой, тихий, неподвижный. Смотрит на реку вместе с ним. И молчит.
Головы Виктор не повернул.
Петра жила в Ам Штерн, на окраине, в длинной девятиэтажной коробке — родной сестре лесновских хрущёвок, только вдвое выше и выкрашенной в бледно-жёлтый. Седьмой этаж. Лифт работал. Две маленькие комнаты, кухня, балкон, а с балкона — бесконечное поле таких же коробок до горизонта.
Тесно, чисто, скромно. Светлая полированная гэдээровская мебель. Полки с книгами, почти сплошь восточногерманскими, в мягких обложках. Три толстых альбома с марками на нижней полке. Фотографии: Петра маленькая, с косичками, в пионерском галстуке. Петра на выпускном. Петра с пожилой женщиной, наверное матерью. Свадебной фотографии не было. На подоконнике — герань в горшках, точь-в-точь как у Гордеевой.
— Я была замужем. — Петра заметила, куда он смотрит. — Четыре года. Он был из Гамбурга, приехал в девяносто первом, работал в фирме, которая скупала наши заводы. Такой уверенный. Всё знал: как жить, как работать, как говорить. Он меня учил правильно произносить «Brötchen». Без нашего «Schrippe». — Она невесело улыбнулась. — Научил. В девяносто пятом уехал в Мюнхен. С секретаршей. Которая говорила «Brötchen» с рождения.
Ушла на кухню, загремела посудой, на сковородке что-то зашипело.
— Детей у нас не было, — донеслось оттуда. — Врачи сказали, не будет. Никогда. Он, наверное, и поэтому. Ну и ладно. Зато у меня есть герань.
Ужинали за маленьким столом у окна. Картофельный салат по рецепту бабушки. Толстые бледно-розовые варёные сосиски. Маринованные огурцы в банке с нарисованной на этикетке смешной лодкой. Хлеб. И бутылка игристого «Роткепхен» — «Красная шапочка».
— Это наше, — сказала Петра, разливая вино по стаканам из-под горчицы. — Гэдээровское. Все западные марки пришли, а эту оставили, люди не захотели менять. И огурцы наши, шпревальдские. — Она подняла стакан. — Вот и всё, что от нас осталось. Огурцы и шампанское. Prost.
Свой стакан Виктор накрыл ладонью.
— Я не пью.
— Совсем?
— Совсем.
Петра посмотрела на него с интересом, будто увидела что-то новое.
— Тогда я за двоих. — Налила ему яблочного сока из пакета. — Чокнись хотя бы. Prost.
— Prost.
Сначала говорили о мелочах. О фрау Шольц, которая заставляла учить наизусть стихи о Ленине. О мальчишках, дразнивших Петру Морковкой. О лете семьдесят третьего, когда умер Ульбрихт: в пионерском лагере всех выстроили на линейке и велели плакать, а Петра не смогла, и её отправили домой раньше срока. О первых джинсах, которые отец привёз неизвестно откуда, и Петра носила их, пока не протёрлись насквозь.
Потом — о том, о чём молчат на трезвую голову. Пила, правда, одна Петра.
— Я на этом заводе восемь лет проработала. Инженером по технике безопасности. Каждую лестницу знала, каждый люк. — Петра повертела стакан. — А в девяносто первом пришли люди в хороших костюмах и купили его за одну марку. Одну! Станки вывезли в Польшу, здание снесли. У Карла из литейного, мы с ним на одной площадке курили, через полгода нашли в гараже. Он мне перед этим сказал: «Петра, я же не умею ничего другого». А я его по плечу хлопнула: найдёшь, мол. — Она замолчала. — Меня взяли в ведомство. Потому что я знала, как наша собственность устроена. Повезло. Я теперь каждый день решаю, чей дом. И ни разу не решила, что мой.
Отпила.
— В восемьдесят девятом я стояла на площади со свечой и кричала: «Wir sind das Volk!» Плакала, когда открыли стену. Обнималась с какими-то людьми. Один дядька с Запада подарил мне апельсин, прямо через окно машины. Я его три дня не ела, на столе держала. — Короткий смешок. — Потом съела. Вкусный был. И всё.
Горе без тела, привычно подумал Виктор — и тут же устыдился собственной формулы. Петра, Нина Алексеевна, Тамара Васильевна, старуха из Караганды, Лёха в тамбуре — все хоронили без гроба. Одним не досталось тела сына, другим — тела страны.
Стемнело. Петра включила маленький приёмник на холодильнике. Зазвучало знакомое. Puhdys, «Wenn ein Mensch lebt», песня из фильма, который в семьдесят третьем смотрела вся ГДР, а дети пробирались на взрослый сеанс. Про то, что всему своё время. Петра прибавила звук.
— Помнишь?
— Помню.
Не помнил. Но мелодия была знакомой, как из сна.
Петра встала и протянула руку.
— Tanz mit mir. Потанцуй со мной.
Танцевали на крошечной кухне, между столом и плитой, неловко, медленно, почти не двигаясь. Голова Петры лежала у него на плече. Волосы пахли сигаретами и чем-то цветочным, дешёвым шампунем. Лёгкая тёплая ладонь на спине. Сквозь свитер чувствовалось, как бьётся её сердце.
Песня кончилась, началась другая. Не остановились.
— Ты мне нравился, — тихо сказала Петра ему в плечо. — Тогда. Ты единственный не дразнил. Сидел у окна и смотрел на улицу. Серьёзный. Грустный. Синяки всегда под воротником прятал. Я знала откуда. Все знали. Хотела сказать тебе что-нибудь хорошее. Не знала что. Мне было девять.
— Мне тоже было девять.
Петра подняла голову. Совсем близко серо-зелёные глаза за стёклами очков, мокрые и очень серьёзные.
Двумя пальцами, осторожно, Виктор снял с неё очки. Положил на стол.
И поцеловал.
Как они оказались в комнате, потом не вспомнилось. Темнота. Прерывистое дыхание. Торопливые неловкие пальцы на пуговицах. Шершавое покрывало, холод простыни, сменяющийся теплом. Бледная кожа, усыпанная веснушками даже там, где их никто никогда не видел. Шёпот по-немецки, бессвязный, нежный, который не хотелось разбирать. Губы на шее, на плечах, на старом шраме под ключицей, о котором он и сам давно забыл.
Цеплялись друг за друга, как цепляются в холодной воде за обломок.
Петра плакала беззвучно, уткнувшись ему в плечо, и слёзы стекали на грудь. Ладонь гладила её по волосам, по спине, по веснушчатым плечам, а губы сами шептали что-то по-немецки, на языке, которым не пользовались двадцать лет. Слова приходили из глубины, где спали всё это время. Детские, ласковые. Майн Кляйне.
Уснула Петра сразу, как засыпают наплакавшиеся дети: свернувшись клубочком у него под боком, положив голову ему на грудь.
Виктор не спал.
Чужая квартира на окраине Потсдама, седьмой этаж панельной коробки, ровное дыхание на груди, потолок. За окном огни бесконечного поля таких же коробок. Где-то проехала машина. Залаяла собака.
И думалось о Татьяне.
О тёмном пальто и красном шарфе. Об обкусанных ногтях. О стакане чая, который она обхватывает обеими ладонями и никогда не пьёт. О том, как смеялась под Новый год, запрокинув голову. Как оттирала краем свитера пятно охры с его рукава, и пальцы были совсем близко от запястья. Как приходила два вторника подряд в феврале, а дверь была открыта, и за дверью никого.
«Ich liebe sie», — сказал он тогда, в снегу, на пустыре, по-немецки, чтобы никто не понял.
А теперь лежал здесь. С другой женщиной на груди.
Стыд накатил такой, что захотелось встать, одеться и уйти прямо сейчас, в темноту, пешком, куда угодно. Но Петра спала, и пошевелиться, не разбудив её, было нельзя. Оставалось лежать неподвижно, смотреть в потолок и ненавидеть себя.
Потом включилось привычное.
Чувство вины. Перед кем? Перед пациенткой. С которой не было и не могло быть ничего, кроме терапевтических отношений. Которой ничего не обещано. Это контрперенос, и разбираться с ним надо в супервизии, а не в чужой постели. А сегодняшнее — нормальная реакция на горе: двое людей, переживших потерю, ищут утешения друг в друге. Описано. Естественно. Ничего не нарушено. Никто не предан.
Не помогало. Совсем.
Под утро, когда небо за окном начало сереть, Петра пошевелилась и что-то пробормотала во сне. Он наклонился ближе.
— Danke, — шептала она, не просыпаясь. — Danke, Viktor.
И снова затихла.
Утро
Ушёл он в шестом часу, когда за окном только начинало светать.
Петра спала под одеялом, уткнувшись лицом в подушку. Рыжие волосы разметались. Без очков лицо стало совсем другим: моложе, беззащитнее, почти детским. Веснушки на плече, выглядывавшем из-под одеяла, в сером утреннем свете казались рассыпанной корицей.
Одевался в темноте, медленно, стараясь не шуметь. Рубашка. Брюки. Свитер бабы Нюры. Пиджак, а во внутреннем кармане — венская книжка, синий камень, листок с адресом в Судогде. Проверил: всё на месте.
На кухне горела забытая лампочка под потолком. На столе — пустая бутылка «Роткепхен», тарелка с недоеденным картофельным салатом и два стакана из-под горчицы: один пустой, в другом на дне желтел яблочный сок. И очки Петры. Те самые, которые он вчера снял с неё и положил на стол.
Виктор стоял и смотрел на эти очки.
Потом нашёл в ящике у плиты огрызок карандаша, оторвал край бумажной салфетки, сел на табуретку. Подумал. Написал по-немецки, медленно, выводя каждую букву:
«Danke, dass du mich nicht vergessen hast. V.»
Спасибо, что ты меня не забыла.
Перечитал. Хотелось приписать ещё: что жаль, что не может остаться, что вернётся. Не стал. Это было бы неправдой. А врать ей — единственной в этом городе — не хотелось.
Салфетка легла под очки. Дверь закрылась тихо.
Снаружи было холодно и сыро. Серый, неуверенный апрельский рассвет. Над полем панельных коробок Ам Штерна висел туман, и в тумане светились редкие окна: кто-то уже вставал на работу — у кого она ещё была. На детской площадке поскрипывали на ветру ржавые качели. В песочнице лежала забытая пластмассовая лопатка. У мусорных баков рылась кошка.
Всё это он видел много раз. Тот же туман. Те же коробки. Те же качели. Лесное. Кыштым. Жирновск. Екатеринбург. Теперь Потсдам. Одно и то же, только язык на вывесках разный.
Трамвай был пуст. За окном плыл просыпающийся город, серый, совсем не похожий на вчерашний, раскрашенный для туристов. На перекрёстке, у светофора, на стене дома кто-то вывел баллончиком, крупно, чёрным: «Ausländer raus». Иностранцы, вон. Под этим, другим цветом, другой рукой: «Nazis raus». Нацисты, вон. А ещё ниже, третьим цветом, совсем мелко: «Alle raus». Все вон.
Надпись провожала его взглядом, пока трамвай не тронулся.
На вокзале — билет до Берлина. Стаканчик кофе из автомата за две марки, горячий, крепкий и совершенно безвкусный. Пил на перроне, глядя на рельсы, уходящие к Берлину, к Шёнефельду, к самолёту.
Во внутреннем кармане пиджака, у самого сердца, лежали три вещи. Книжку подарил старик в Москве. Адрес вёл в маленький русский город под Владимиром. Только камень был отсюда, из этого города, из дома под снос — и всё равно не ощущался здешним. Его подарил не город. Его подарил дед.
Приехал на родину — и не нашёл ничего своего. Город стал чужим. Язык ворочался во рту, как булыжник. Дом смотрел одним мёртвым окном, и дальше первой ступеньки чердачной лестницы пройти не удалось. Здесь видели то русского, то осси, то экзотического свидетеля из дикой страны, то мишень. Кюн храпел в Шарлоттенбурге. Стену продавали по десять марок за кусок.
А на седьмом этаже спала единственная женщина, которая помнила его ребёнком. И которую он оставил, не попрощавшись.
Германии, по которой он тосковал под треск «Немецкой волны» на кухне в Лесном, не было. Наверное, никогда и не было.
Подошёл поезд.
В самолёте «Аэрофлота» пахло курицей, дешёвым одеколоном и перегаром. Усталая накрашенная стюардесса разносила пластиковые стаканчики с водой. Соседом оказался толстый мужик в кожаной куртке, с золотой цепью на шее. Возвращался он, по его словам, «с машиной, только без машины»: пригнал бы «Ауди» через Брест, да жена велела лететь, а «Ауди» поедет следом с кумом. Всю дорогу мужик пил коньяк из маленьких бутылочек, купленных в дьюти-фри, рассуждал, что немцы — нормальные мужики, только жадные, и пытался угостить соседа.
— Не пью.
— Больной? — сочувственно. — Ну, твоё дело. — И налил себе. — Домой летишь или так?
Виктор подумал.
— Домой.
И вдруг понял, что сказал это слово без всяких колебаний.
Шереметьево встретило толкотнёй у паспортного контроля, каменными лицами таможенников и бомбилами, хватающими за рукав прямо у выхода: «Такси, такси, куда едем, недорого». Пахло табаком и потом. Цыганка с ребёнком. Бабка с огромной сумкой, перевязанной верёвкой.
С каждым шагом внутри что-то отпускало. То, что было сжато все эти дни — в Берлине, в Потсдаме, у калитки мёртвого дома.
В вечерней электричке до Лесного было тесно, хотя был всего лишь четверг. Дачники уже тянулись за город: помидорная рассада в молочных пакетах, перцы в стаканчиках из-под йогуртов, цветы в обрезанных пластиковых бутылках. Бабки обсуждали, когда сажать картошку. Мужики пили пиво. Дети спали на коленях у матерей. За окном плыли подмосковные поля, ещё бурые, мокрые, с талой водой в оврагах. Берёзы в зелёном пуху первых листьев. Покосившиеся заборы. Дачные домики из чего попало. Церковь с облупленным куполом, на котором кто-то уже поставил новый сверкающий крест.
Виктор смотрел в окно, и внутри поднималось то, чего никогда раньше не было при виде этих полей.
Нежность.
Громким словам он не доверял, да их и не было. Просто нежность. К бурым полям, к заборам, к бабкам с рассадой, к мужикам с пивом. К стране, бедной, грязной, жестокой, нелепой, которая когда-то приняла мальчишку с картонным чемоданом и ни разу не спросила, кто он такой.
В Лесное приехал в сумерках. В подъезде пахло кошками и жареной картошкой, на площадке горела тусклая лампочка. Дверь бабы Нюры распахнулась раньше, чем он достал ключ.
— Вернулся! — Баба Нюра всплеснула руками. — Ну слава тебе господи. А мы тут с Федей извелись. Она у тебя под дверью три ночи спала. Как собака. Я её к себе — а она обратно. Ждала, Витенька.
Из-за её ног выглянула Фрейд. Огромная, рыжая, с порванным ухом. Посмотрела жёлтыми глазами. Подошла. Потёрлась о ногу — один раз, сдержанно, с достоинством: ладно уж, на этот раз прощаю.
Виктор наклонился и взял кошку на руки. Та не сопротивлялась.
— Есть хочешь? У меня пирожки с капустой. Свежие.
— Хочу.
На её кухне были пирожки, чай с вареньем, урчащая на коленях Фрейд и новости. У соседей снизу сын вернулся из армии. Пенсию опять задержали. Клавка из диспансера дважды заходила, спрашивала, не вернулся ли.
— А во вторник, — баба Нюра понизила голос, — эта твоя приходила. В тёмном пальто. Вечером, в полвосьмого. Клавка в регистратуре сидела, видела. Вошла и к тебе в кабинет — дверь-то ты не запираешь, немчик, обворуют тебя когда-нибудь. Полчаса посидела и ушла. Клавка, говорит, заглянуть хотела, да чего-то не стала.
— Пациентка, — сказал Виктор.
— Ну-ну, — сказала баба Нюра.
Ночью, у себя, он долго не мог уснуть. Фрейд спала на тумбочке у будильника, обняв лапами синий камень, только что выложенный из кармана.
Вина не проходила. Петра, которая, наверное, уже проснулась и нашла салфетку под очками. Татьяна, которая во вторник сидела в пустом кабинете. Полчаса. И ушла.
Два вторника в феврале. Теперь ещё один в апреле. Он всё время уезжает. А она всё время приходит. И её встречает пустое кресло.
А через сутки после того вторника он лежал в чужой стране, в чужой постели, с чужой женщиной на груди.
Фрейд заурчала во сне.
Во вторник она придёт. И придётся посмотреть ей в глаза.
Не было уверенности, что получится.
Из сессии с Татьяной
Во вторник, двадцать восьмого апреля, в Лесном зацвела черёмуха.
Рано, после трёх небывало тёплых дней, и сразу везде: у подъездов пятиэтажек, вдоль заборов, у ржавых гаражей, на пустыре перед руинами церкви. Белая, пышная, тяжёлая, она пахла так густо и сладко, что кружилась голова. Клавдия Петровна с утра ворчала, что от этого запаха у неё мигрень и что черёмуха — к холодам, вот увидите, ещё снег пойдёт.
В кабинете Виктор сидел с шести. Дверь была не заперта — он не запирал её с февраля. В открытое окно тёк черёмуховый дух и мешался с запахом старой бумаги и табака. Строчки журнала приёма расплывались. «Беломор» шёл одна папироса за другой, пепельница переполнилась.
В половине восьмого в дверь постучали.
Тук. Тук. Тук.
— Открыто. — Голос сел.
Татьяна вошла.
В том же тёмном лёгком пальто — впервые за полтора года по сезону. Без шапки, с распущенными тёмными волосами, в которых запутались белые лепестки. Красный шарф повязан небрежно, кое-как. В руках — три ветки черёмухи, перетянутые ниткой.
— Это вам. — Букетик лёг на стол. — Наломала у церкви, там целые заросли. Говорят, черёмуха — к холодам.
— Клавдия Петровна тоже так говорит.
— Значит, правда.
Татьяна повесила пальто на вешалку, села в кресло и посмотрела на него.
А Виктор не смог посмотреть в ответ.
Букетик. Журнал. Пепельница. Собственные руки. Белые ветки за окном. Куда угодно, только не ей в глаза.
Глупо, непрофессионально, по-детски. Четырнадцать лет он смотрел в глаза самоубийцам, убийцам, матерям погибших детей, выдерживал любой взгляд. А сейчас не мог поднять глаз на женщину с лепестками черёмухи в волосах.
Татьяна заметила. Она всегда замечала. Ничего не сказала. Долго смотрела, чуть наклонив голову, потом отвела взгляд к окну, давая передышку.
— Вы снова уезжали.
— В Германию. На конференцию. Я говорил.
— Говорили. — Кивок. — Я заходила во вторник. Дверь была открыта, как вы обещали. Посидела здесь, в кресле. Полчаса, может, больше. Тихо было. Только часы. — Татьяна помолчала. — Мне было хорошо. Знать, что вы вернётесь.
Горло сжалось.
Говорили о ней. Это её время, её пятьдесят минут, и что бы ни случилось в Потсдаме, эти пятьдесят минут принадлежат ей. Вопросы. Ответы. Красная река за эти недели снилась всего один раз, и во сне была уже не красной, а почти прозрачной, как вода в роднике. Николая Угодника увезли в Москву, на выставку, и Татьяна скучала по нему, как по живому. Шёпот из стен почти прекратился. Почти.
— Иногда я думаю, что он ушёл не потому, что я вылечилась. А потому, что ему больше не нужно меня звать. Как будто он добился, чего хотел.
— Кто — он? — Глаза так и не поднялись от журнала.
Татьяна пожала плечами.
— Не знаю. Голос. Тот, кто шептал. Глупо, да?
— Нет. Не глупо.
Помолчали. Тикали часы. За окном шелестела черёмуха.
Когда пятьдесят минут почти истекли, Татьяна вдруг спросила — легко, совсем другим тоном, будто между делом, будто о погоде:
— А как там река?
Голова поднялась сама.
Впервые за вечер он посмотрел на неё прямо.
Спокойная, с белым лепестком в волосах, Татьяна смотрела на него ясными тёмными глазами. С лёгким любопытством. И только.
— Какая река? — Голос прозвучал странно.
— Ваша. В Потсдаме. — Брови чуть удивлённо поднялись. — Вы же рассказывали. Под Новый год, в первый наш декабрь. Про дедушку. Что он водил вас на реку по воскресеньям и показывал камни. Хафель, кажется? Я подумала: раз вы там были, наверное, сходили к ней.
Виктор медленно выдохнул.
Да. Рассказывал. Тридцать первого декабря девяносто шестого, в короткий предпраздничный приём, днём, когда в кабинете было холодно, а мальчишки на пустыре уже пробовали петарды. О деде. О Хафеле. О камнях. О «майн Кляйнер». Сам тогда удивился, что говорит это вслух.
Конечно. Просто запомнила. Внимательная, всё запоминает.
— Сходил. Река на месте.
— И как?
Старая ива, ветви, касающиеся воды. Облупленная зелёная скамейка. Спираль на сиденье с ямкой в центре. Боль, перехватившая дыхание. Кто-то большой, тихий, неподвижный рядом.
— Больно, — сказал он честно.
Татьяна кивнула. Медленно, без удивления. Будто именно этого ответа и ждала.
Поднялась. Сняла с вешалки тёмное пальто. У двери обернулась.
— Виктор. — И снова взгляд не выдержал, ушёл вниз: руки, держащие пальто, обкусанные ногти. — Что бы там ни было. В Германии. Я не сержусь.
Медленно, через силу, голова поднялась.
Татьяна стояла в дверях — тёмное пальто, красный шарф, белый лепесток в волосах — и улыбалась. Грустно, тепло, понимающе. Будто знала. Будто всё знала.
Откуда?
Ниоткуда. Видит, что он прячет глаза, и делает вывод: что-то случилось, он чувствует вину. Чтение невербальных сигналов. Интуиция.
Но фраза была слово в слово та, что сказала Нина Алексеевна на лавке у окна в коридоре Агафуровских дач. «Скажите, что я не сержусь. Что бы там ни было».
Совпадение. Обычные слова. Люди часто так говорят.
— Увидимся во вторник, — сказала Татьяна.
— Увидимся во вторник.
Дверь за ней закрылась тихо.
Три ветки черёмухи, перетянутые ниткой, уже начинали осыпаться, роняя лепестки на журнал приёма, на пепельницу, на руки.
Потом Виктор открыл нижний ящик стола. Там, в серой папке с личными бумагами, между дипломом и трудовой книжкой, лежало письмо Гуревича. Листок с адресом в Судогде, полученный от Ветровой в Берлине, лёг туда же. К письму.
Скоро, подумал он. Скоро отвезу.
Задвинул ящик. Погасил лампу.
Дверь кабинета, уходя, как всегда, не запер.
Глава 7. Муром. Дефолт
Семнадцатого августа девяносто восьмого года, в понедельник, по телевизору выступил премьер-министр. Молодой, гладкий, в хорошем костюме, с лицом отличника, которого вызвали к доске, а урок не выучен. Говорил долго и непонятно: про «реструктуризацию государственных обязательств», про «мораторий», про «расширение валютного коридора». Баба Нюра смотрела выступление у себя на кухне, не выдержала, постучала Виктору в стенку, а потом и в дверь: объясни, немчик, что это значит.
Минут пять Виктор слушал молча.
— Это значит, что денег больше нет, Анна Ивановна.
— Каких денег?
— Никаких.
Баба Нюра перевела взгляд на телевизор, потом обратно на соседа. Перекрестилась.
— Ну, это нам не впервой. В девяносто первом не было. В девяносто втором не было. Переживём.
К пятнице обменник у станции то закрывался, то вывешивал цифры, в которые никто не верил. Рубль падал, и дна у этого падения не было видно.
Ценники в магазине «Продукты» у остановки переписывали каждое утро. Продавщица Зинка, толстая, красная, злая, стояла у прилавка с чёрным фломастером, зачёркивала вчерашние цифры на картонках и сверху писала новые, со стуком ставя точку, будто прибивала гвоздь. На ценнике у гречки к четвергу громоздились пять зачёркнутых цифр, одна над другой, как этажи. Потом гречка кончилась вовсе. Потом сахар. Потом соль. С полок сметали всё: макароны, муку, консервы, подсолнечное масло, спички, мыло. Мешками, ящиками, коробками. Тащили домой на тележках, на детских колясках, на велосипедах, набивали кладовки и балконы.
У отделения Сбербанка, в двух шагах от диспансера, с шести утра стояла очередь. Длинная, молчаливая, серая. Старики с паспортами и сберкнижками в целлофановых пакетах. Женщины с детьми. Мужики в рабочих куртках. На стекле висела бумажка, написанная от руки: «Наличных нет. Выдача вкладов — по мере поступления». Люди стояли и смотрели на эту бумажку. Час. Два. Весь день. Так смотрят на закрытую дверь, за которой лежит покойник.
В среду вечером баба Нюра пришла без пирожков. Села на табуретку в его кухне, сложила руки на коленях и долго молчала. Фрейд, почуяв неладное, выбралась из коробки с Юнгом и запрыгнула гостье на колени. Старуха гладила кошку машинально, не замечая.
— Похоронные пропали, — сказала наконец. Ровно, без выражения.
— Какие похоронные?
— Мои. С девяносто четвёртого собирала. Каждый месяц с пенсии. По сто тысяч, по двести, это ещё старыми. Чтоб сыну с Севера не тратиться, когда помру. Чтоб всё как у людей: гроб, поминки, памятник. И не в Сбербанк понесла, дура старая, в другой. Сказали, там процент больше. Девочка такая вежливая, в костюмчике, буклетик дала. «СБС-Агро» называется. — Баба Нюра подняла глаза. — А сегодня в очереди говорят: лопнул. Не дадут ничего. Ни процента, ни самих.
Кошка урчала. Старуха снова замолчала, разглаживая ей рыжую шерсть против роста и обратно.
— Четыре года, Витенька, — тихо сказала она. — Четыре года по сотенке. А теперь, выходит, и похоронить не на что.
Виктор не знал, что ответить. Четырнадцать лет он умел находить слова для чужого горя, а тут, на собственной кухне, напротив женщины, которая кормила его пирожками, слова не находились. Никакие слова не вернут бабе Нюре её похоронные.
Встал, пошёл в комнату. В ящике стола лежал конверт со сбережениями. Немного: доллары, отложенные с девяносто шестого, по десятке, по двадцатке. Держал дома, а не в банке, по той же привычке, по какой в ГДР держали под матрасом западные марки от родни, если она была. Дефолт их не тронул. Наоборот: за неделю они подорожали в полтора раза и дорожали дальше.
Вернувшись, положил конверт на стол.
— Это что?
— Это вам. На похоронные.
Лицо у бабы Нюры стало строгим, почти сердитым.
— С ума сошёл? Забери. Не возьму.
— Возьмёте, Анна Ивановна.
— Не возьму, сказала! Ты что, совсем? Тебе самому жить надо. Жениться надо. Кошка вон у тебя.
— Анна Ивановна. — Виктор сел напротив. — Вы меня восемь лет кормите пирожками. Каждую неделю. Шарф мне связали. Кошку взяли, когда я в Германию уезжал. Профессору моему варенье слали. Так он мне однажды сказал: деньги — нет, это вопрос принципа. А варенье — да. Вот и считайте, что это не деньги. Это варенье. Обратно.
Баба Нюра долго не отвечала. Губы у неё задрожали. Потом взяла конверт, прижала к груди, как прижимают икону, и заплакала. Тихо, по-старушечьи, прикрыв лицо краем фартука.
Фрейд спрыгнула с колен и ушла обратно в коробку с Юнгом. Слёз эта кошка не любила.
В пятницу, двадцать восьмого, в диспансере зазвонил телефон.
Клавдия Петровна, сидевшая в тот день в регистратуре за отсутствием регистраторши, сняла трубку, послушала, просветлела лицом и закричала на весь коридор:
— Виктор Брунович! Вас! Андрюшка мой! Племянник!
Трубку она протягивала с таким видом, будто вручала орден.
— Сестры моей покойной сын, — зашептала быстро, прикрыв микрофон ладонью. — Андрюшка. Умный — страх. В Москве на философа учился, в университете, красный диплом. А потом взял и в попы ушёл. Бабка наша чуть не померла с горя. Теперь под Муромом служит, в Карачарове. Я ему про вас рассказывала. Дело, говорит, к вам. Важное. Поговорите, а?
— Слушаю.
— Виктор Брунович? — Голос молодой, спокойный, чуть хрипловатый, московский. — Здравствуйте. Андрей. Отец Андрей, если по форме, но давайте без формы, у меня от неё воротник жмёт. Тётя про вас всё уши прожужжала. Что вы людей вытаскиваете оттуда, откуда другие не могут. И что у вас чертовщина в шкафу и вы её не боитесь.
— Коллекция.
— Коллекция, — покорно согласился голос, и в нём послышалась улыбка. — Тётя её иначе называет, ну да ладно. Дело вот какое. Есть у меня в приходе женщина. Вера, двадцать девять лет. Вся деревня считает её бесноватой. Мать считает. Мать собирается везти её в Лавру, на отчитку, а пока требует, чтобы я сам отчитал, здесь, в Муроме, у мощей Петра и Февронии. А я не хочу.
— Почему?
— Потому что не знаю, бес это или болезнь. Если болезнь — отчитка может её добить. Я видел такое. Человека с психозом таскают по монастырям, кропят, кричат над ним, а ему всё хуже. Ему врач нужен, а не… — Пауза. — А если не болезнь, тогда другой разговор. Но сначала я должен знать. Мне нужны глаза. Честные. Без предубеждения ни в ту, ни в другую сторону.
Виктор молчал. К мракобесию он был готов. К фанатизму. К попытке обратить в веру. Но не к священнику, который просит психолога исключить болезнь, прежде чем изгонять бесов.
— Вы понимаете, что я атеист?
— Понимаю. Тётя говорила. Это даже хорошо. Верующих специалистов у меня полный приход, и все видят бесов. Мне нужен тот, кто их не видит. Если и вы увидите — тогда уж я поверю.
За стеклом регистратуры, у Сбербанка, всё так же стояла молчаливая очередь. Вторую неделю. Старик в шляпе сидел на ступеньках, держа сберкнижку обеими руками, как держат свечу.
— Когда?
— Вчера. Ей с каждым днём хуже. Поезд с Казанского до Мурома идёт пять часов, я встречу. У меня мотоцикл. Мотоциклов не боитесь?
— Не знаю. Не ездил.
— Значит, не боитесь. Бояться можно только того, что знаешь. Приезжайте, Виктор Брунович.
В трубке щёлкнуло, пошли гудки.
Клавдия Петровна смотрела с нескрываемым торжеством.
— Ну? Поедете?
— Поеду.
— Вот и правильно. Андрюшка — он хороший. Только странный. Всю жизнь странный был. Сестра моя, мать его, партийная была, учительница истории. Говорила ему: Андрюша, Бога нет. А он ей: мама, а почему тогда все про него спорят? Про то, чего нет, не спорят. — Клавдия Петровна покачала головой. — Восемь лет ему было.
Во вторник, первого сентября, Виктор сказал Татьяне, что снова уезжает.
Татьяна посмотрела долго, чуть наклонив голову. Кивнула.
— Дверь не запирайте.
— Я давно не запираю.
— Знаю. Я заходила. Сидела. Мне нравится, как здесь пахнет, когда вас нет. Табаком и бумагой. И ещё чем-то. Старым деревом, как на чердаке.
Карачарово
Поезд до Мурома уходил с Казанского вокзала в среду в восемь утра. Старый, с деревянными полками в плацкарте, с окнами, которые не открывались, и с проводницей, продававшей чай в подстаканниках и печенье «Юбилейное» по цене, которую она пересчитывала на бумажке после каждой станции. Цена росла. Пассажиры ругались. Проводница пожимала плечами: я-то что, это всё они, в Москве.
За окном тянулись поля, жёлтые, выгоревшие, со стогами. Леса, ещё зелёные, но уже с первыми жёлтыми прядями в берёзах. Деревни. Церкви, полуразрушенные и восстановленные, с ржавыми и с новыми золотыми куполами, иногда в одной деревне по две: одна руина, другая новая. Облезлые вокзальчики, где бабки продавали яблоки, огурцы, варёную картошку в кульках из газеты. Цены на картонках и здесь были перечёркнуты по нескольку раз.
В вагоне говорили только о деньгах. О рубле, о долларе. О том, что обменники в Москве доллар больше не продают, только покупают. Что у кого-то сгорело всё в «Империале», а у кого-то в «Инкомбанке». Что сосед успел снять вклад в пятницу, а в понедельник было уже поздно. Мужик напротив, в пиджаке поверх тельняшки, рассказывал, как заработал на дефолте, потому что держал всё в долларах, и на него смотрели с ненавистью и завистью одновременно.
Виктор смотрел в окно и молчал. В потёртом портфеле на коленях лежала серая папка: письмо Гуревича, листок с адресом в Судогде, полученный от Ветровой в Берлине, маленькая венская книжка. Синий камень, который днём всегда лежал в кармане пиджака, перекочевал в карман брюк, чтобы чувствовать его бедром. Зачем — Виктор и сам не знал.
Муром показался в начале второго.
Сначала — Ока. Широкая, медленная, серо-синяя, с песчаными отмелями и лодками у берега. Потом высокий берег, а на нём город. Купола. Много куполов. Белые стены монастырей, колокольни, золото и зелень крыш, старые деревянные дома, сползающие к реке. Из окна поезда Муром походил на открытку, и, наверное, таким же видели его пятьсот и восемьсот лет назад князья, купцы, паломники. Когда здесь жили Пётр и Феврония. Когда отсюда, из села Карачарова, ушёл в Киев богатырь Илья.
Вблизи открытка оказалась другой. Облезлый вокзал, выбитые стёкла в зале ожидания. Привокзальная площадь в ямах, залитых вчерашним дождём. Ларьки с пивом и сигаретами. Таксисты, курящие у своих «Жигулей». Бомж, спящий на скамейке под газетой. А у самого выхода, прислонившись к тяжёлому тёмно-зелёному мотоциклу с коляской, стоял человек в подряснике.
Узнать его можно было сразу, и не по подряснику: священников в Муроме, наверное, хватало. По тому, как он стоял, — расслабленно и чуть насмешливо, будто ждал не гостя, а результатов спора.
Высокий, худой, почти тощий. Лет тридцати с небольшим. Тёмно-русые волосы собраны сзади в короткий хвост, аккуратная бородка, очки в тонкой металлической оправе, как у Ильи Ступина. Поверх старого чёрного подрясника — потёртая кожаная куртка, явно с чужого плеча, с выцветшим значком мотоклуба на рукаве. Высокие армейские ботинки. В зубах сигарета. «Ява», как у Лёхи в тамбуре.
Увидев приезжего, священник бросил окурок, растёр ботинком и пошёл навстречу. Рукопожатие вышло крепким, сухим, коротким.
— Виктор Брунович. Андрей. — Улыбка у отца Андрея была открытая, мальчишеская, с таким видом студент знает ответ, но не торопится его говорить. — Тётя описала вас точно. Худой, в старом плаще, лицо немецкое. Будто вынули из книжки Томаса Манна и забыли положить обратно.
— Клавдия Петровна читала Томаса Манна?
— Нет, это я читал. Тётя сказала: худой, в плаще, курит «Беломор» и смотрит насквозь. Томаса Манна я от себя добавил. Для литературности. — Кивок на мотоцикл. — Прошу. «Урал», шестьдесят восьмого года. Прихожанин отдал, бывший тракторист, когда ноги отказали. Сказал: батюшка, на нём хоть на Луну. До Луны не доезжали, но до Карачарова дотянет. Если с горки толкнуть.
Коляска оказалась тесной, жёсткой, пахла бензином и старой кожей. Мотор взревел, мотоцикл затрясся, выпустил облако сизого дыма, и они поехали.
Через город — по разбитым улицам, мимо купеческих домов с резными наличниками, мимо пятиэтажек, мимо закрытого завода с выбитыми окнами, у ворот которого кучка мужиков держала плакат «Отдайте зарплату!». Мимо монастыря за белой стеной, где у ворот стояли нищие и тянули руки. Мимо рынка, где торговали тем же, что везде: картошкой, огурцами, яблоками, носками. Потом вниз, к Оке, по крутой дороге. Потом вдоль реки, просёлком, мимо огородов, где копали картошку, мимо коров, бредущих к водопою.
Мотоцикл отец Андрей вёл легко, объезжая ямы, и время от времени что-то кричал сквозь рёв мотора, показывая рукой по сторонам. До коляски долетали обрывки: «…Троицкий монастырь, там мощи…», «…Спасо-Преображенский, старейший…», «…калачи, муромские, знаменитые, только сейчас их никто не печёт…», «…Илья отсюда, вон там его родник…». Ветер бил в лицо, свистел в ушах, трепал волосы. И почему-то, впервые за много дней, стало легко.
Карачарово оказалось большим селом на высоком берегу Оки, почти слившимся с городом. Деревянные дома с палисадниками, полными золотых шаров и мальв. Яблоневые сады, колодцы, старые липы. И над всем — белая церковь с зелёным куполом, высокая, строгая, с колокольней, на которой висел один-единственный колокол.
— Моя, — сказал отец Андрей, глуша мотор у ограды. — Троица. Восемнадцатый век. При советской власти — склад удобрений. Когда я пришёл, в девяносто четвёртом, тут по колено стояла селитра. Купол тёк, иконостас сожгли ещё в тридцатые. Три года с мужиками латали. Иконы по домам собирали: у кого бабушка спрятала, у кого в сарае под картошкой пролежала. — Взгляд на церковь был тихий, гордый, как на ребёнка, который научился ходить. — По воскресеньям человек сорок. На Пасху двести. В будни — три бабки и я. Но служу. Бабкам тоже надо.
Дом священника стоял рядом, за оградой. Маленький, бревенчатый, с крыльцом и скамейкой у двери. Одна комната с печью, кухня, сени. И книги. На полках, на подоконниках, стопками на полу. Виктор машинально прочитал корешки: Кант, Гегель, Кьеркегор, Достоевский, Бердяев, Флоренский, Юнг. «Человек в поисках смысла» Франкла, русское издание девяностого года, потрёпанное, с закладками. Евангелие в кожаном переплёте. Ахматова. Мандельштам. Стругацкие. Томас Манн.
— Ага. — Хозяин перехватил его взгляд. — Видите? Не врал.
На плиту отправился чайник, из шкафчика появились банка мёда, хлеб, сало, огурцы.
— Ешьте. Прихожане носят. Денег у них нет, а огурцов — как грязи. Я им говорю: Бог не за огурцы работает. А они: батюшка, а мы не Богу, мы вам.
Виктор ел. Отец Андрей курил у открытого окна, за которым шумели липы, и разглядывал гостя без стеснения, как разглядывают редкую птицу.
— Удивлены, — сказал наконец.
— Чем?
— Мной. Ждали бородатого старца с кадилом. Или фанатика, который будет тыкать вам в лицо крестом. А тут мужик на мотоцикле, курит «Яву» и читает Томаса Манна. Сознайтесь.
— Сознаюсь.
— Меня самого удивляет. До сих пор. Просыпаюсь и думаю: как это вообще вышло? — Затяжка. — Я ведь в философы собирался. МГУ, диплом по Кьеркегору. Про отчаяние. «Болезнь к смерти» — знаете? Человек, который не знает себя, в отчаянии, даже если не замечает. Мне было двадцать два, и я был уверен, что всё понял. Про отчаяние особенно.
— А потом?
— А потом заболела мама. — Пепел полетел в окно. — Рак. Две операции. Потом: всё, домой, умирать. Полгода я сидел рядом. Обезболивающих не было, тогда их не достать было. Она кричала по ночам. А я сидел, держал её за руку и ничего не мог. Ни Кьеркегор, ни Гегель. Отчаяние, оказывается, по-другому выглядит. Не как в дипломе.
Окурок полетел следом за пеплом.
— Однажды под утро ей стало легче. Не от лекарств, лекарства давно кончились. Просто вдруг. Открыла глаза и говорит: «Андрюша, ты не уходи. Просто посиди. Мне не страшно, когда ты сидишь». Уснула. И не проснулась. — Священник посмотрел прямо. — Вы-то знаете, как это называется. Эффект присутствия? Плацебо? Ну, скажите.
Виктор знал. Четырнадцать лет он делал то же самое. Сидел рядом. Молчал. «Просто быть рядом» — так он сказал Рябову.
— Знаю.
— А я назвал иначе. Через год пошёл в семинарию. Бабушка сказала: свихнулся мальчик. Тётя Клава три дня со мной не разговаривала. Друзья решили — кризис, пройдёт. — Улыбка. — Не прошло.
— А может, всё-таки кризис, — сказал Виктор. — Затянувшийся. Горе ищет форму. Вы нашли форму с куполом.
Отец Андрей не обиделся. Наоборот, глаза за очками стали весёлыми.
— Может. А вы свою нашли с кушеткой. Тоже форма. — Засвистел чайник, и в две кружки легло по ложке мёда. — Не бойтесь, обращать не буду. Меня самого никто не обращал. Просто однажды кончились объяснения, которые меня устраивали. А у вас, видно, ещё есть. Значит, вам рано.
Чай был горячим, с мёдом, пах липой.
— Расскажите про Веру.
Лицо священника стало серьёзным, будто кто-то задёрнул занавеску.
— Здешняя, карачаровская. Школа, ПТУ, потом бухгалтерия на «Муромтепловозе». Вышла за местного, Сашку Климова, он там же слесарил. Детей пока нет. Жили с её матерью, копили на свой дом. Сашка хороший был. Тихий. Почти не пил — по здешним меркам почти святой.
— Дальше.
— Зарплату на заводе не платили с весны. Жили на мамину пенсию и огород. А всё, что за шесть лет на дом отложили, лежало в банке. В том же, что у вашей соседки, тётя рассказывала. — Он покачал головой. — Девятнадцатого, в среду, Сашка поехал в Муром, в отделение. Двери закрыты. Бумажка на стекле. Постоял, посмотрел. Вернулся. Ничего не сказал. Поужинал. Пошёл в сарай: доски, мол, посмотреть. Вера через час пошла звать.
Отец Андрей замолчал. Виктор ждал.
— Сама нашла. Сама сняла. Пыталась откачать. Соседи прибежали на крик — поздно. — Взгляд поднялся от кружки. — На третий день хоронили. Я отпевал. Самоубийц не отпевают, а на благословение владыки, по-хорошему, нужно было время, которого у меня не было. Отпел. Сказал: не он себя убил. Его убили. Только убийцу не найдёшь, у него нет лица. Владыке потом объяснялся. До сих пор объясняюсь.
За окном шумели липы. Где-то на реке загудел катер.
— А на девятый день Вера заговорила чужим голосом.
— Каким?
— Разными. — Ладонь прошлась по лицу, сверху вниз. — Мужскими. Женскими. Детскими. Иногда сразу несколькими, будто внутри спорят. И говорит вещи, которых знать не может. Про людей, которых не видела. Про их грехи, про их мёртвых. — Короткая пауза. — Я в субботу звонил тёте домой, сказать, что вы едете. Звонил от Климовых, у них телефон. Вера вышла из комнаты, взяла у меня трубку — я не успел — и сказала тёте, что та в семьдесят четвёртом не передала жене весточку от мужа. Тётя потом, говорят, три дня ревела. Мне ни слова, вам, видно, тоже.
Виктор поставил кружку. Аккуратно, чтобы не звякнула.
— И иногда, — продолжал священник, — говорит на языке, которого не знает. Я в университете учил немецкий. Похоже на немецкий. Только какой-то… не учебный. Я половину не понимаю.
— Немецкий, — повторил Виктор.
— Похоже. — Отец Андрей смотрел внимательно, не мигая. — Ладно, признаюсь, раз уж вы тут. По телефону я сказал не всё. Мне не просто психолог нужен. Мне нужен немец. Чтобы понял, что она говорит. Если бы я сразу сказал, вы бы подумали, что я сумасшедший поп, и не приехали.
— А сейчас я что должен думать?
— А сейчас вы уже приехали. — И снова мальчишеская улыбка, только без веселья.
Синий камень в кармане брюк вдруг показался очень тяжёлым.
Криптомнезия, сказал себе Виктор. Человек когда-то слышал фразы на чужом языке — по радио, в кино, в детстве от кого-то — и забыл, где. А в острой травме, в диссоциации, обрывки всплывают. Это описано. Ксеноглоссия. Служанка, которая в горячке говорила по-гречески и на иврите, а потом выяснилось, что в детстве жила у пастора, читавшего вслух древние книги. Объяснимо.
А тётка и весточка из семьдесят четвёртого? Клавдия Петровна могла рассказывать эту историю в деревне, сестре, кому-то, когда-то. Вера могла слышать, забыть и вспомнить в бреду.
Мысль на этом оборвалась, не дойдя до привычного «объяснимо».
— Завтра, — сказал Виктор. — Посмотрю её завтра.
— Завтра. Сегодня отдыхайте. Могу на сеновале постелить, там сеном пахнет. Или в доме, только печка, жарко.
— На сеновале.
Ночью Виктор лежал на колючем душистом сене, смотрел сквозь щели в крыше на звёзды и слушал, как шумят липы, как далеко на Оке гудят баржи, как перелаиваются собаки. Тихо, тепло, спокойно.
И всё-таки сон не шёл.
Клавдия Петровна, думал он. Весна семьдесят четвёртого. Молодая санитарка с ведром в коридоре западного крыла. Учитель с бородкой, которого ведут под руки люди в штатском. «Девушка, передайте моей жене, что я здоров». Не передала. И двадцать четыре года думала: надо было спросить.
Рассказывала она это ему одному. В его кабинете. Тихо, глядя на коробки с архивом. Больше никому — в этом Виктор был уверен. И Андрею тоже нет, иначе тот не говорил бы «тётя три дня ревела» таким тоном, словно сам не понимает почему.
Звёзды молчали.
Когда-нибудь, подумал он, объяснения кончатся. И что тогда?
Вера
Дом Климовых стоял на краю села, у самого обрыва над Окой. Старый, бревенчатый, когда-то голубой, а теперь с лохмотьями краски на одних наличниках. Палисадник зарос крапивой. Калитка была подвязана верёвкой. Во дворе, у сарая, лежала куча досок под брезентом. Виктор посмотрел на сарай и отвёл взгляд.
Дверь открыла мать Веры, Антонина Фёдоровна. Маленькая, сухая, в чёрном платке и чёрной кофте, с чёрными кругами под глазами. Каменное лицо — такие бывают у людей, которые давно перестали плакать, потому что нечем. Кофта застёгнута не на те пуговицы, и одна пола висела ниже другой; поправить это было, видно, некому и незачем. Взгляд с отца Андрея на чужого, крестное знамение — и хозяйка молча посторонилась.
Внутри было темно и душно. Окна завешены одеялами. В красном углу тесно стояли иконы: старые, тёмные, в окладах, и новые, бумажные, наклеенные на картон. Горела лампадка. Пахло воском, ладаном, лекарствами и ещё чем-то кислым, тяжёлым, как в доме, где давно болеют.
Что не так с иконами, Виктор понял не сразу. Потом понял. Все до одной, старые и бумажные, стояли ликами к стене.
— Сама поворачивает, — шёпотом сказала Антонина Фёдоровна, проследив его взгляд. — Я ночью обратно ставлю, а утром опять. Говорит: им нельзя смотреть. Кому нельзя, на что — не говорит. — Кивок на дверь в маленькую комнату. — Там она. Третьи сутки не ест. Не спит. Только говорит. Батюшка, может, хоть вы…
Не договорила. Отец Андрей мягко взял её за руку.
— Антонина Фёдоровна, это доктор. Из Москвы. Я говорил. Он посмотрит. Вы посидите здесь, ладно? Чайник поставьте. Нам с доктором потом чай понадобится.
Старуха — а выглядела она старухой, хотя до шестидесяти ей было далеко — смотрела на гостя долго, с подозрением и с последней, отчаянной надеждой.
— Немец?
— Немец, — сказал Виктор.
Новое крестное знамение. И больше ни слова. Только, уже отходя к плите, она на ходу, не глядя, повернула ближнюю бумажную икону ликом к комнате, как поворачивают к свету цветок.
Комната была маленькой, с низким потолком и одним окном, тоже завешенным старым одеялом. Сквозь дыры пробивались тонкие лучи утреннего солнца, и в них плавала пыль. У стены — железная кровать с панцирной сеткой. На кровати сидела женщина.
Вера.
Сидела, прислонившись спиной к стене, поджав ноги. Белая мятая ночная рубашка. Худая, почти прозрачная. Тёмные, давно не мытые волосы висели вдоль лица спутанными прядями. Бледное, осунувшееся лицо, острые скулы, потрескавшиеся губы. На безымянном пальце — обручальное кольцо, болтавшееся так, что его придерживал распухший сустав. Глаза…
Глаза были открыты, огромные, тёмные, и смотрели сквозь стену, сквозь гостя, сквозь всё.
Взяв табуретку у двери, Виктор сел. На расстоянии. Не близко. Отец Андрей встал у окна, в тени.
Вера говорила.
Не по кругу, как Денис, не одно и то же, как заезженная пластинка. Всё время разное. И разными голосами.
Сначала тонким, детским, почти писклявым: «Мамка, мамка, а мы на речку пойдём? А можно я ботики не надену? А вода холодная?» Потом низким, хриплым, мужским, с матерком: «Да пошли вы все, суки, я двадцать лет на вас горбатился, а вы мне…» Потом старушечьим, плаксивым: «Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй…» Потом снова детским. А потом — голосом, которого описать было нельзя: ровным, спокойным, без возраста и без пола. Неразборчивым, похожим на очень быстрый шёпот.
Лицо менялось вместе с голосами. Не мимика, нет. Что-то другое. Будто под кожей проступали другие лица: ребёнка, мужика, старухи. Как на иконах Татьяны, когда под одним ликом проступает другой.
Внутри, как всегда, включился регистратор.
Диссоциативное расстройство идентичности. Раньше — множественная личность. Психика, столкнувшаяся с невыносимым, раскалывается, и каждый осколок берёт на себя часть боли. Девочка на речке — та Вера, что была до всего этого. Мужской голос с матом — муж. Его гнев, его последние мысли перед сараем. Старуха с молитвами — мать. А бесполый шёпот…
Бесполый шёпот не укладывался никуда. Пока.
Ничего, сказал себе Виктор. Не всё объясняется сразу.
Двадцать минут. Полчаса. Вера на него не смотрела. Голоса сменяли друг друга, сбивались, накладывались. Лучи солнца сквозь дыры в одеяле медленно ползли по полу.
И вдруг голоса стихли.
Все разом. Как будто выключили радио.
Стало очень тихо. Слышно было, как за стеной всхлипывает Антонина Фёдоровна. Как на липе за окном чирикает воробей. Как отец Андрей у окна медленно переводит дыхание.
Вера медленно повернула голову.
И посмотрела на Виктора.
Не сквозь, не мимо — прямо. Тёмные огромные глаза остановились на его лице и больше не двигались. Этот взгляд Виктор почувствовал кожей, как когда-то в поле под Медведицкой грядой взгляд зелёного света. Тяжёлый, внимательный, узнающий.
Губы разомкнулись.
И Вера заговорила по-немецки.
Голосом мужчины. Глухим, сдавленным, почти беззвучным. С бранденбургской растяжкой, с хрипотцой курильщика. С той усталой, мёртвой интонацией, с какой говорят люди, давно потерявшие надежду. Голосом, которого Виктор не слышал двадцать семь лет и узнал бы из тысячи.
— Der Gast.
Пауза.
— Jetzt kennt dich der Gast. Für immer.
Гость. Теперь Гость знает тебя. Навсегда.
Голос отца.
Подумать Виктор не успел. Объяснить — тоже. Даже испугаться.
Обрушилось всё сразу.
Как плотина. Как вода, которую двадцать семь лет держали за бетонной стеной, а потом стена треснула — и хлынуло, неудержимо, сметая всё. Не воспоминание, не картинка — всё сразу. Запахи, звуки, цвета, прикосновения, холод, страх.
Кухня на Штайнштрассе. Холодный линолеум. Учебник природоведения. Тук. Тук. Тук. Стук сверху, сначала тихий, потом настойчивый. Ключ на полу у вешалки, рядом с отцовским ботинком. Длинный, тёмный, ржавый, бородка — изломанный знак, паучья лапа, тот самый, что на кедре, на коре, виденный, тронутый, знакомый всю жизнь. Рукоять — спираль. Мамин медальон. Фонарь у окна. Тяжёлый, жестяной. Зелёное стекло. «Никогда без меня, майн Кляйнер». Щелчок рычажка. Зелёный свет. Ровный. Спокойный.
Скрежет ключа в замке. Один оборот. Два. Три. Дверь. Запах. Земля, пыль, увядшие цветы, сладкие, оранжерейные, тот самый, из кыштымского морга, из коробки «Скороход», узнанный тогда и не понятый.
Лестница. Ступени. И на середине лестницы, у стены, свёрток. Тряпьё. Белесое, гладкое, тонкое, торчащее из тряпья. А рядом — стоптанный войлочный ботинок. Огромный, в такой можно было засунуть обе ноги.
Дедов ботинок.
Дедов. Дед не ушёл. Деда не похоронили. Дед лежал там, на лестнице, два с половиной года. Всё то время, пока внук сидел под дверью, прислонившись к ней спиной, чтобы быть ближе, дед был там. По ту сторону. В трёх метрах. Мёртвый.
И стучал.
Наверху — тень. Высокая. Сутулая. Одно плечо ниже другого. Опа. Дедушка. Тень наклоняет голову, как дед, когда слушал рассказы про школу. Показывает рукой вглубь чердака. Спираль на полу, процарапанная в досках. Камни внутри. Знак из камней, паучий, тот самый. Тетрадь у стены. Кожаный переплёт. «Erich Lindner». И голос в голове — сухой, усталый, родной, пахнущий табаком и холодом.
«Nimm. Versteck».
Возьми. Спрячь.
А до этого, внизу, у двери, — другой голос. Не дедов. Скрипучий. Влажный. Как из-под воды. Как из ямы. Тот, что сказал: «Открой».
Гость.
А потом — грохот двери. Мать кричит. Отец на лестнице. Рука на воротнике. Ступеньки рёбрами. Кухня. Ремень. Мать: «Ты весь в него!» Ремень. Ремень. Ремень. Тетрадь у живота, под свитером, лишь бы не нашли. И отец, бросив ремень, садится на табуретку, серый, пустой, усталый. Смотрит. И говорит тихо, почти беззвучно, тем самым голосом, глухим, сдавленным, бранденбургским:
«Der Gast. Jetzt kennt dich der Gast. Für immer».
Ночь. Плинтус за кроватью. Щель между досками. Тетрадь туда, глубже, глубже. А потом — стук. Не сверху. Снизу. Из-под кровати. Тук. Тук. Что-то гладкое и твёрдое касается пальцев. И утром — камень на полу. Тёмно-синий. Тяжёлый. Поднял — и стало спокойнее. Как будто дед положил ладонь на макушку.
Тот самый камень. Что лежал сейчас в кармане брюк. Что двадцать семь лет носился с собой неизвестно зачем.
Как вышел из комнаты, Виктор не помнил.
Позже отец Андрей рассказал: встал очень медленно, как старик, опрокинув табуретку. Лицо белое. Прошёл мимо Антонины Фёдоровны, не видя её. Открыл дверь на крыльцо, спустился, пересёк двор, мимо сарая, к обрыву над Окой. Там упал на колени в траву, и его долго, мучительно рвало.
Потом трясло. Руки, плечи, всё тело. Зубы стучали, хотя было жарко. По лицу текли слёзы, которых он не чувствовал.
И ждал.
Ждал объяснения.
Ждал, что профессиональная часть сознания, послушная, логичная, холодная, разложит всё по полочкам. Вытесненное воспоминание. Травматическая амнезия. Триггер — голос, похожий на отцовский. Криптомнезия: Вера где-то слышала немецкую речь, а собственная психика достроила остальное, наложила на чужие слова голос отца, которого он не слышал с семьдесят второго. Флешбэк, классика, объяс…
Слово не договорилось.
Над Окой, на краю обрыва, в голове стояла тишина. Огромная, звенящая, пустая. Никаких терминов. Только дедов войлочный ботинок на лестнице. И зелёный свет. И голос отца. И тетрадь под половицей в доме на Штайнштрассе, который снесут весной.
Кто-то сел рядом на траву. Виктор не повернул головы.
Отец Андрей молчал. Не трогал, не утешал, не спрашивал. Просто сидел — так, как сам Виктор сидел рядом с Аней, с Денисом, с Мариной Петровной. Как Наташа стояла в дверях кухни Арсеньева.
Сидели долго. Солнце поднялось высоко. Над Окой кружили чайки. Внизу, у берега, плескалась вода.
— Что она сказала? — тихо спросил наконец священник. — Я половину не понял.
Виктор ответил не сразу.
— То, что сказал мне отец. — Голос был чужим, хриплым, сорванным. — Двадцать семь лет назад. В Потсдаме. Мне было девять. Слово в слово. Его голосом.
Отец Андрей ничего не сказал. Только медленно перекрестился. Не напоказ, почти незаметно, как крестится человек, увидевший то, чего не ждал.
Рука сама нашла в кармане брюк синий камень. Сжала.
Камень был тёплым.
Не от тела. Сам по себе. Изнутри.
Впервые за двадцать семь лет.
Ночь на Оке
Вечером отец Андрей развёл костёр на берегу.
Под обрывом, у самой воды, была небольшая песчаная коса, заросшая ивняком. Вела туда крутая, скользкая тропинка, где корни выступали из земли, как ступени. Священник спустился первым, с охапкой сухих веток, котелком и закопчённым чайником. Виктор шёл следом. Ноги ещё слушались не до конца.
Солнце садилось за лесом на том берегу. Ока была розовой, потом золотой, потом серой. Над водой поднимался туман. Где-то далеко гудела баржа. Плескалась рыба. Звенели комары.
Огонь отец Андрей разжёг с одной спички, как разжигают люди, выросшие не в московской квартире, а хотя бы на даче. Поставил чайник на камни, сел на корягу, вытянул ноги в армейских ботинках к огню. Закурил.
Виктор сел напротив и смотрел в огонь.
Молчали. Чайник зашумел. В кипяток полетела горсть сухих листьев смородины и мяты из кармана подрясника, чай разошёлся по жестяным кружкам.
— Рассказывайте, — сказал священник. Просто, без нажима. Как говорят «пейте».
И Виктор рассказал.
Всё. С самого начала. С дома на Штайнштрассе, зажатого между двумя панельками. С деда, который пах табаком, холодом и речной водой и водил по воскресеньям на Хафель смотреть камни. С «майн Кляйнер». С ладони на макушке. С отца, который бил молча, как выполнял работу. С матери: «ты весь в него». С чердака, который заперли, когда дед перестал спускаться. Со стука. С ключа у вешалки. С зелёного фонаря. С лестницы. С ботинка на ступеньках. С тени, которая наклонила голову, как дед. С тетради. С голоса: «Nimm. Versteck». С другого голоса: «Открой». С ремня. С отцовских слов. С камня наутро.
И дальше. С того, что двадцать семь лет ничего этого не помнил. С камня, который всегда носил в кармане. С Кыштыма и запаха увядших цветов. С Медведицкой гряды, со спиралей, с зелёного света, который остановился и повернулся к нему. С кедра на Холатчахле и знака на коре. С трёх ударов по обледеневшему брезенту. Со скамейки под ивой на Хафеле, где вырезана спираль с ямкой в центре. С окна под крышей, единственного уцелевшего.
Говорил долго. Час, может, больше. Костёр прогорал, и отец Андрей подбрасывал ветки. Стемнело. Над рекой высыпали звёзды. Туман поднялся и лёг на воду белым одеялом.
Священник слушал, не перебивал, не кивал. Курил, глядя в огонь. Так слушал Арсеньев. Так слушал Роджерс в восемьдесят шестом.
Когда рассказ кончился, отец Андрей долго ничего не говорил. Потом бросил окурок в костёр.
— Ждёте, что скажу: бес.
— Не знаю, чего я жду.
— Ждёте. Или что скажу: не бес. Вам нужно, чтобы кто-то назвал. Дал слово. Вы ж всю жизнь даёте слова другим. Диссоциация, конверсия, крипто… как её.
— Криптомнезия.
— Вот. Назвал — значит, понял. Понял — значит, не страшно. Я так же с Кьеркегором жил, пока мама не…
— Не надо меня анализировать, — сказал Виктор резче, чем хотел. — Это моя работа.
— А, извините. — Ни капли раскаяния в голосе. — Профессиональная ревность. Понимаю. Я, когда при мне бабки гадают, тоже ревную.
Против воли уголок рта у Виктора дёрнулся.
— И что вы скажете? Не как поп. Просто.
— Просто — не знаю, что это. Честно. Церковь сказала бы — бес. Манси — хозяин горы. Ваш отец сказал — Гость. Вы говорили — травма, апофения, инфразвук. — Пожатие плеч. — Имя неважно, Виктор Брунович. Важно другое.
— Что?
— Открываешь ты или нет.
Ветка в костре вспыхнула, осветив худое спокойное лицо с отблесками пламени в стёклах очков.
— Тут у нас в Муроме есть одна история. Её все знают, про Петра и Февронию. Обычно рассказывают про любовь: девушка из деревни вылечила князя, бояре их выгнали, умерли в один день, легли в один гроб. Красиво. Открытки, свадьбы. А я больше всего люблю начало. Его никто не помнит.
— Какое начало?
— У Петра был старший брат, князь Павел. И к жене Павла стал летать змей. Огненный. А в доме принимал облик мужа. С его лицом, голосом, походкой. С привычками даже. Ложился с ней, говорил с ней. А она думала — муж. Понимаете? Не могла отличить.
Виктор смотрел в огонь.
— Потом догадалась. Мелочь какая-то. Взгляд, слово. Рассказала мужу. А Пётр, младший, убил змея Агриковым мечом. Только кровь брызнула на него, и он покрылся струпьями. И никто не мог вылечить. Кроме Февронии.
Снова ветка в огонь.
— И вот я думаю: самое страшное тут не змей. Не огонь, не крылья. Самое страшное — что он приходит в облике того, кого любишь. Кого ждёшь. И ты не хочешь его гнать. Потому что так хочется, чтобы это был он. Правда он.
Кирилл на склоне Холатчахля. «Деда, ты как здесь?» И тихий радостный смех.
Старик-манси у печки. «Даже если своими голосами позовут. Особенно тогда».
Тень на чердаке. Сутулая. С опущенным плечом. Наклонила голову, как дед. И повела. И мальчик пошёл. Не боясь. Как ходил с дедом к реке.
А был ли это дед?
Холод пробрал до костей, хотя рядом горел огонь.
Нет. Тень дала тетрадь. «Возьми. Спрячь». А тот, скрипучий, влажный, говорил: «Открой». Разные голоса. Разные. Теперь это помнилось ясно.
Хотелось верить, что помнилось.
— А почему Пётр заболел? — Голос прозвучал хрипло. — Он же убил змея. Он же победил.
— О. — Отец Андрей даже выпрямился. — Мой любимый вопрос. Его никто не задаёт, все сразу к свадьбе. Я думаю, потому что нельзя прикоснуться к такому и остаться прежним. Победил, не победил — кровь всё равно на тебе. А вылечил его не меч и не ум. Девушка из деревни, которая умела ждать.
Костёр потрескивал.
— Вы в это верите? — спросил Виктор. — В змея? В бесов? Что Вера одержима?
— Я верю, что Вере плохо. Что муж повесился, деньги пропали и мир рухнул. Это я знаю точно, на веру принимать не надо. — Новая сигарета. — Остальное… Видел я, как сходят с ума от горя. Видел, как крутит так, что шестеро держат. И не всегда мог сказать, где кончается одно и начинается другое. Но одно заметил. Сижу с таким рядом, молчу, держу за руку — и легче. Не всегда. Часто. Как маме тогда. И не знаю, кто помогает: я или Тот, Кому я молюсь. Может, это одно и то же.
— Удобно, — сказал Виктор. — Не знаю, но на всякий случай Бог.
— Удобно, — легко согласился священник. — А у вас: не знаю, но на всякий случай Роджерс. Тётя говорила, вы четырнадцать лет сидите рядом и молчите. Мальчику на Урале помогли, девочке со спиралями. Знаете, что я думаю? Вы всю жизнь делаете то, что делает Бог. А верить в Него отказываетесь. Это не атеизм, Виктор Брунович. Это упрямство.
Хотелось возразить. Сказать, что это называется эффектом терапевтического присутствия. Что это описано у Роджерса, у Франкла, у Винникотта. Что безусловное принятие и эмпатическое слушание снижают тревогу. Что Бог здесь ни при чём.
Рот открылся — и закрылся.
Та же тишина, что днём на обрыве. Огромная. Звенящая.
— Расскажите про Илью Муромца, — сказал Виктор вдруг. Может быть, чтобы не молчать.
— Вам как психологу понравится. — Священник оживился. — Илья тридцать лет и три года сидел сиднем на печи. Ноги не держали. Родители в поле, а он сидит. Ваш диагноз?
— Конверсионный паралич, — медленно сказал Виктор. — Истерический. Ноги здоровы, психика их выключила. Бывает после тяжёлой травмы. Или от страха.
— Ставлю пятёрку. А теперь слушайте, как он встал. Родителей нет дома, к избе приходят калики. Странники, нищие старики. Стучат в окно. — Костяшки пальцев трижды стукнули по коряге. Виктор вздрогнул. — Илья, говорят, встань, подай нам испить. А он: не могу, тридцать лет и три года сиднем сижу. А они ему: встань и подай. И он… встал.
Пауза.
— Понимаете, что его вылечило? Не молитва. Не лекарство. И даже не чудо, в строгом смысле. То, что кому-то понадобилась его помощь. Кто-то постучал и попросил воды. — Взгляд поверх очков. — Тридцать три года думал, что не может. А просто не было ради кого.
Франкл. «У кого есть «зачем» жить, тот выдержит почти любое «как»» — Франкл любил повторять это за Ницше. Надпись Арсеньева на титульном листе: «Вите. Чтобы помнил своё «зачем»». И то, что было сказано на могиле в Хованском: «Я не знаю своего «зачем», Павел Ильич».
— А если стучит не калика? — тихо спросил Виктор. — Если змей? Как отличить?
Отец Андрей долго молчал.
— Не знаю. Если бы знал, психолог из Подмосковья мне бы не понадобился. — Чуть заметная улыбка. — Но думаю так. Калика просит, чтобы ты встал и сделал что-то для другого. Змей просит, чтобы ты открыл и впустил его к себе. Калика зовёт наружу, к людям. Змей — внутрь, в темноту, где только ты и он. Может, в этом разница. А может, и нет. Я не богослов. Я философ-недоучка на мотоцикле.
Костёр догорал. Подбрасывать ветки больше никто не стал. Сидели в темноте у тлеющих углей и слушали реку.
Потом Виктор сказал, не глядя через огонь:
— У меня умер учитель. В феврале. Пока я был на Урале. Не успел попрощаться. Приехал в субботу, а дверь не открыли.
Священник молчал.
— Он подарил мне книгу. Франкла. На прощание, как оказалось. — Из внутреннего кармана пиджака появилась маленькая венская книжка, легла на ладонь, в темноте почти невидимая. — Написал: «Чтобы помнил своё «зачем»». А я не помню. Кажется, никогда и не знал. Всю жизнь помогал другим найти их «зачем», а своё…
Отец Андрей протянул руку, взял книжку, повертел, будто хотел разглядеть в темноте обложку. Вернул.
— Франкл в лагере думал о жене. Вы знаете. На морозе, на работах разговаривал с ней в уме. Видел лицо, слышал голос. Это держало. — Пауза. — А жена к тому времени уже умерла. Он не знал. Узнал после освобождения.
— Я знаю.
— Мёртвое «зачем». А держало. Почему?
Виктор не ответил.
— Думаю, любовь не спрашивает, жив ли тот, кого любишь. Просто держит. — Священник помолчал. — Ваш дед держал вас. Почти тридцать лет. Мёртвый. С лестницы. Из-за двери. Стучал, чтобы вы знали, что он там.
Виктор закрыл лицо руками.
Слёз не было, они кончились днём, на обрыве. Просто сидел в темноте у углей, на берегу Оки, и чувствовал, как внутри что-то сдвигается с места. Тяжело, по сантиметру. Не открывается. Ещё нет. Но сдвигается.
Под утро, когда небо над лесом на том берегу начало сереть, отец Андрей поднялся, хрустнув коленями.
— Мне служить. Утреня. Антонина Фёдоровна просила Сашку помянуть, с Верой соседка посидит. Пойдёте?
— Я атеист.
— Я помню. Молиться не прошу. Просто постойте. Там тепло.
В церкви было темно и тихо. Пахло воском, ладаном, сырой штукатуркой. Перед иконами горело несколько лампад, и в их красноватом свете лики казались живыми. Молящихся было трое: две старухи в платках и Антонина Фёдоровна, неподвижная у самой стены.
Служил отец Андрей негромко, спокойно, нараспев. Церковнославянский Виктор понимал через слово. Стоял у двери, в тени, сунув руки в карманы. Не крестился, не кланялся.
У входа, на столике, лежали свечи. Тонкие, восковые, по рублю. Рубль, который месяц назад стоил вдвое больше. Рядом — ящик с прорезью.
Долго смотрел Виктор на эти свечи.
Потом опустил в прорезь монету и взял одну. Подошёл к подсвечнику у ближней иконы. У какой ставят за упокой, он не знал. Что говорить — тоже. Как правильно — тоже.
Просто зажёг от соседней свечи и поставил.
За деда, подумал. Не за упокой, не за здравие. Просто — за деда. За Эриха Линднера. Который лежал на лестнице и стучал, чтобы внук знал, что он там.
И, подумав, зажёг ещё одну. От той же свечи.
За Арсеньева.
Вернулся к двери. Две свечи горели у иконы, маленькие, тонкие, и пламя чуть дрожало от сквозняка.
Антонина Фёдоровна смотрела от стены. Долго. Потом медленно перекрестилась. Не на икону. На него.
Отец Андрей, кажется, ничего не заметил. Служба шла своим чередом.
Отчитка
— Ну, — сказал отец Андрей. — Что скажете? Как специалист.
Сидели на крыльце после утрени. Солнце уже встало, шумели липы, у соседа во дворе надрывался петух. Священник курил. Виктор держал кружку с остывшим чаем.
Ответить хотелось честно. Ничего другого он сейчас предложить не мог.
— Тяжелейшая психотравма. Острое горе, осложнённое шоком. Нашла мужа в петле и сама вынимала — это может сломать любого. Признаки диссоциативного расстройства: расщепление, разные голоса. Всё это описано. Всё это лечится. Нужен психиатр, хороший. Лекарства. Долгая терапия. Месяцы. Может, годы.
— Это как специалист, — кивнул отец Андрей. — А как человек, которому она вчера голосом отца сказала то, чего он двадцать семь лет не помнил?
Взгляд Виктора ушёл в кружку.
— Не знаю.
Священник кивнул, будто именно этого и ждал.
— Тогда сделаем и то, и другое. Вы найдёте ей врача. Я отчитаю. А вы будете рядом. Если это болезнь, молитва ей не повредит, пока вы держите её за руку. А если не болезнь… — Пожатие плеч. — Тогда увидите сами.
— Вы же не хотели отчитывать. По телефону.
— Не хотел. Без вас — не хотел. — Окурок отправился в консервную банку на перилах. — И сейчас боюсь, если честно. Только бояться можно того, что знаешь. Вот я теперь и знаю.
— А мне зачем это видеть?
Долгий взгляд поверх очков.
— Потому что вам нужно знать. Мне кажется, вам это нужнее, чем ей.
Всё решилось в тот же день. Отец Андрей уехал на своём «Урале» в город и вернулся к обеду, злой и весёлый одновременно: отчитывать без архиерейского благословения не положено, и благословение он выпросил по телефону у владыки, получив заодно ещё одно внушение за отпевание. А потом договорился с игуменьей Свято-Троицкого монастыря. Это было непросто: монастырь женский, отчитками там не занимались, это делали в Лавре, где были свои, особые батюшки. Но игуменья — старая, строгая, с лицом, похожим на икону, и с неожиданно крестьянскими, в трещинах, руками — выслушала, посмотрела на Веру, которую привезли в «Москвиче» соседа, поправила на ней сбившийся платок и сказала: «Служите. Только тихо. Сёстры у меня молодые, пугливые. Через два часа вечерня, к тому времени чтоб управились».
В храме было прохладно и полутемно. Высокие своды, белые стены, золото иконостаса. Пахло воском, ладаном и цветами: у раки стояли букеты, полевые ромашки, флоксы, гладиолусы — принесённые паломниками. Сама рака, под балдахином, деревянная, резная, с серебряными накладками, накрытая покровом, была одна на двоих. Пётр и Феврония. Умерли в один день, легли в один гроб, почти восемьсот лет назад. И лежали до сих пор вместе.
У раки стояли несколько паломников. Женщина средних лет с девочкой-подростком. Пожилая пара, державшаяся за руки. Бритоголовый парень в спортивном костюме постоял на коленях, потом встал, перекрестился и быстро ушёл, вытирая глаза рукавом. На вошедших никто не обратил внимания.
Вера шла сама. Медленно, тяжело, как во сне. Мать держала её под одну руку, священник под другую. Тёмное платье, белый платок, повязанный по-деревенски, под подбородок. Глаза открыты, но смотрят в никуда. Губы беззвучно шевелятся.
Усадили её на стул у стены, недалеко от раки. Отец Андрей надел поверх подрясника расшитую золотом епитрахиль, взял требник и крест. Антонина Фёдоровна отошла к колонне, крестясь, шевеля губами.
Священник посмотрел на Виктора.
— Возьмите её за руку, — сказал тихо. — Вы же это умеете.
Второй стул встал рядом с Вериным. Виктор сел и осторожно взял её за руку.
Рука была холодной, влажной, почти безжизненной. Тонкие пальцы, обкусанные ногти. Никакого сопротивления. Вера даже не взглянула.
Отец Андрей начал читать.
Негромко. Спокойно. Без надрыва, без театральных завываний, без криков, которых Виктор, сам себе в этом не признаваясь, ждал. Старые слова, тяжёлые, как камни, перекатывающиеся в реке. «Запрещает тебе Господь, диаволе…» Голос мягко и ровно отдавался под сводами.
Первые минуты не происходило ничего. Вера сидела неподвижно. Солнечный луч из высокого окна медленно полз по полу к раке.
Потом рука в руке дрогнула.
Слабо. Почти незаметно. Как дрожит рыба в ладони. Сильнее. И вдруг пальцы сжались с такой силой, что Виктор едва не вскрикнул. Ногти впились в кожу.
Вера заговорила.
Сначала детским голосом, тонким, испуганным: «Мамка, мамка, мне страшно, мамка, забери меня…» Потом мужским, хриплым, громко, с матом, так что паломники обернулись: «Да пошли вы, суки, суки, суки…» Потом старушечьим: «Господи, помилуй, Господи, помилуй…» Голоса сменяли друг друга всё быстрее, налезали, сливались в страшный хор, и тело начало выгибаться на стуле, будто его скручивала невидимая рука.
Виктор держал. Обеими руками. Держал руку, которая рвалась, выворачивалась, царапала. Женщина с девочкой попятились к выходу. Пожилая пара крестилась. Антонина Фёдоровна у колонны тихо выла, зажав рот платком.
Отец Андрей читал. Не повышая голоса. Не ускоряясь. Только капли пота блестели на висках, и побелели пальцы, державшие крест.
И голоса вдруг стихли.
Все разом. Как вчера в доме.
Остался один. Тот, бесполый. Ровный, спокойный, без возраста. Быстрый шёпот, едва различимый под сводами. Нечленораздельный. Не русский, не немецкий. Вообще ни на какой язык не похожий.
Вера медленно повернула голову. Посмотрела на Виктора.
Не глазами Веры. Это было ясно так же, как собственное имя. Сквозь её глаза смотрело что-то другое. Тёмное, внимательное, терпеливое. Как зелёный свет над Медведицкой грядой. Как окно под крышей дома на Штайнштрассе. Как силуэт на последнем кадре плёнки Кирилла Воронова.
И шёпот вдруг стал понятным.
Не словами. Повторить потом не удалось бы ни одного слова. Так было на чердаке, когда голос звучал прямо в голове. Только теперь не дедов голос. Тот, другой. Скрипучий, влажный, из-под воды, из ямы.
Слов не было. Был стук. Тихий. Изнутри. Тук. Тук. Тук. И ожидание.
И Виктор понял — кожей, кровью, — что ждут его. Не Веру. Его. Вера — просто дверь. Тонкая, хрупкая, сломанная горем дверь, в которую удобно стучать. Стучали в неё, потому что знали: он придёт. Стучали в Кыштыме, на Медведицкой гряде, на Холатчахле. Всё время. Двадцать семь лет. И ждали, когда он наконец откроет.
Виктор не открыл.
Сидел, держа Веру за руку, и смотрел в эти тёмные глаза, которые не были её глазами. Ничего не делал. Не говорил. Не отводил взгляда. Не отпускал руку. Как Арсеньев сидел с ним. Как отец Андрей — с умирающей матерью.
Не впускал. Просто был рядом с той, в кого стучались. И не уходил.
Отец Андрей читал. Ровно. Спокойно.
Сколько это длилось, Виктор потом так и не смог вспомнить. Минуту, час, вечность.
А потом тёмное в Вериных глазах дрогнуло. Отступило, как отступает тень, когда открывают ставни. В огромных тёмных глазах появилось что-то другое. Живое, человеческое, растерянное, испуганное.
Вера моргнула, раз, другой. Посмотрела на чужого мужчину рядом. На свою руку в его руке. На отца Андрея с крестом. На раку. На мать у колонны.
И заплакала.
Своим голосом. Тихим, сорванным, женским. Как плачут дети, проснувшиеся от кошмара и не понимающие, где они.
— Сашенька. Сашенька мой. Сашенька…
И повалилась вперёд, Виктору на плечо. Он обнял её. Вера рыдала, уткнувшись лицом в старый пиджак, и повторяла имя мужа, снова и снова, и это было уже не безумие. Это было горе. Простое, человеческое, страшное горе, которое наконец нашло выход.
Антонина Фёдоровна бросилась от колонны. Упала на колени у стула, обняла дочь, обняла заодно и Виктора, не разбирая. Плакала, бормотала, целовала Вере руки.
Отец Андрей закрыл требник. Снял епитрахиль. Перекрестился. Отошёл к стене и долго стоял, прислонившись лбом к холодной белой штукатурке. Плечи вздрагивали.
Поверх Вериной головы Виктор смотрел на раку. На один покров над двумя. На полевые ромашки в стеклянной банке у подножия.
Что произошло, он не знал.
Позже придут слова. Катарсис. Отреагирование вытесненного горя под воздействием сильного стимула: ритуала, молитвы, обстановки храма. Внушение: ждала исцеления, верила, и вера запустила механизм. Поддерживающий взрослый рядом, телесный контакт, снижение тревоги. Всё правда. Всё описано.
И ничто не объясняло, почему, когда тёмное отступило из Вериных глаз, синий камень в кармане брюк, только что тёплый, как живой, вдруг стал холодным. Совсем. Как лёд.
И почему пришла уверенность — та, что бывает в собственном пульсе, — что тот, кто стучал, не ушёл. Просто перестал стучать в эту дверь.
Потому что нашёл ту, в которую стучал на самом деле.
Вечером, с переговорного пункта на муромском почтамте, Виктор позвонил в Екатеринбург Гордеевой и попросил найти хорошего психиатра во Владимире. «Перезвоните через два часа», — сказала Лидия Петровна. Через два часа, по старым связям, через облздрав, нашлась заведующая отделением неврозов в областной больнице. «Хороший врач, — сказала Гордеева. — Колоть не будет. Будет слушать. Как вы».
Вера уснула ещё в машине соседа и спала, когда наутро, в субботу, отец Андрей повёз гостя на станцию. Проспала она потом двое суток, а проснувшись, попросила чаю. Узнала мать. Узнала отца Андрея. Плакала о муже, долго, тихо, обычными человеческими слезами. Чужих голосов больше не было. Немецкого — тоже. О последних неделях не помнила ничего: ни голосов, ни немца, ни того, что сказала ему.
Обо всём этом Виктор узнал позже.
На перроне, перед самым поездом, отец Андрей вдруг протянул ему маленький свёрток из чистой белой ткани.
— Это от мощей. Вата, которая лежала на раке. Сёстры раздают паломникам. Говорят, Пётр и Феврония помогают тем, кто любит.
— Я атеист.
— Это у вас третий раз. Я считаю. — Свёрток так и остался протянутым. — Я ж не прошу верить. Просто возьмите. Для той, кого вы ждёте по вторникам.
Виктор замер.
— Откуда вы знаете?
— Тётя. — Отец Андрей пожал плечами. — Говорит, к вам по вторникам ходит пациентка, а вы потом весь вечер сидите в кабинете и дверь не запираете. Тётя всё видит, у неё работа такая.
Свёрток лёг в ладонь, лёгкий, почти невесомый.
— Спасибо.
— Не за что. — Открытая, чуть насмешливая улыбка. — Приезжайте ещё. Не по делу. Просто так. Оку покажу. На мотоцикле. На рассвете она красивая.
Поезд тронулся. Отец Андрей стоял на перроне, высокий, худой, в подряснике под кожаной курткой, и махал рукой. Потом закурил. Потом повернулся и пошёл к своему мотоциклу, не оборачиваясь.
Уплывал назад Муром: купола, белые стены, высокий берег над Окой. В одном кармане лежал синий камень, холодный. В другом — маленький свёрток из белой ткани, лёгкий, тёплый.
Поезд шёл не в Москву. Во Владимир. Оттуда автобусом — в Судогду.
В портфеле, в серой папке, лежало письмо учителя физики Леонида Гуревича, написанное двадцать четыре года назад.
Судогда
Автобус из Владимира шёл до Судогды час с небольшим. Старый жёлтый «ЛАЗ», дребезжащий, с продавленными сиденьями и окнами, заклеенными изолентой. Пассажиров было немного: бабки с сумками, двое солдат, женщина с маленьким мальчиком, который всю дорогу смотрел на Виктора, приоткрыв рот, будто никогда не видел человека в пиджаке и с портфелем. За окнами тянулись леса. Сосны, берёзы, ели, болотца в осоке. Начало сентября: ещё тепло, но уже пахнет осенью — грибами, прелой листвой, дымом.
Судогда оказалась маленьким городком на одноимённой речке. Тихим, сонным, почти деревенским. Деревянные дома с резными наличниками, крашенными в голубой и зелёный. Палисадники с золотыми шарами и астрами. Колонки на перекрёстках. Белая церковь на холме, недавно восстановленная, с новыми, ещё не потемневшими куполами. Площадь с памятником Ленину, у которого кто-то оставил пустую бутылку. Магазин «Продукты» с перечёркнутыми по нескольку раз ценниками — как везде.
Улица Ленина нашлась сразу: главная. Дом тоже. Одноэтажный, деревянный, старый, но аккуратный, с забором, покрашенным прошлым летом, и ухоженным палисадником, где цвели георгины, тёмно-бордовые, тяжёлые. Над крыльцом висела кормушка для птиц. На окнах — белые кружевные занавески, накрахмаленные.
Виктор стоял у калитки.
За этой дверью — женщина, которая двадцать четыре года не знала, что написал ей муж в Лесном той весной. И сейчас это знание принесёт чужой человек. Через двадцать четыре года. Есть ли у него право? Принесёт ли это облегчение — или добьёт? Что сказать на пороге? Ответов не было.
Татьяна сказала тогда, в кабинете, прочитав письмо вслух: «Письма не для того пишут, чтобы они лежали в папках».
Калитка. Крыльцо. Стук.
Тук. Тук. Тук.
И вдруг испугался собственного стука. Трёх ударов, ровных, неторопливых, с одинаковыми паузами. Так стучать он не хотел. Рука сама.
Открыли не сразу. Сначала послышались шаги, медленные, шаркающие. Звякнула щеколда.
На пороге стояла маленькая пожилая женщина.
Совсем маленькая, сухая, хрупкая, как птица. Тёмно-синее шерстяное платье с белым кружевным воротничком, старомодное, будто из шестидесятых. Седые, совсем белые волосы собраны в аккуратный пучок. Тонкое бледное лицо, большие тёмные глаза, очень живые, очень внимательные. Чуть синеватые губы. В левой руке — очки в роговой оправе, будто только что сняты, оторвавшись от чтения.
Взгляд прошёлся по пиджаку, по лицу, по портфелю.
— Вы из музыкальной школы? — Голос тихий, чуть хрипловатый, с московскими интонациями, которые не стёрлись за семнадцать лет провинции. — Если насчёт осеннего концерта, то я уже говорила Галине Сергеевне…
— Нет. Софья Ароновна?
— Да.
— Меня зовут Виктор Линднер. Я психолог. Из Подмосковья. Из посёлка Лесное.
Лицо изменилось не сразу. Через секунду. Будто слово долетало издалека, через годы, через туман. А потом — долетело.
Губы стали совсем синими. Рука с очками задрожала.
— Лесное, — повторила хозяйка шёпотом.
— Я работаю в диспансере. В том самом, на старой усадьбе. Разбирал архив. И нашёл кое-что. Это ваше. Это должно было прийти к вам двадцать четыре года назад.
Софья Ароновна смотрела не мигая. Потом медленно отступила от двери.
— Входите.
В доме было чисто, тихо, светло. Маленькая прихожая с вешалкой и зеркалом в деревянной раме. Большая светлая комната с двумя окнами на георгины. Старая тёмная мебель, начищенная до блеска. Книжные шкафы. Вытертый, но чистый ковёр. Кружевные салфетки на комоде. На стене — часы с маятником, тикавшие громко и неторопливо.
И пианино. Старое, коричневое, «Красный Октябрь», с открытой крышкой и пожелтевшими клавишами. На пюпитре — ноты. На крышке — фарфоровая балерина с отбитой рукой и две фотографии в простых деревянных рамках.
На одной — молодой мужчина в очках, с аккуратной бородкой, улыбающийся. Стоит у школьной доски с какой-то формулой, в руке указка. Леонид Маркович Гуревич. Учитель физики.
На другой — юноша лет восемнадцати-девятнадцати. Коротко стриженный, в военной форме, панама сдвинута на затылок. Худой, загорелый, с отцовскими глазами и отцовской улыбкой. За спиной — горы, рыжие, голые, выжженные солнцем. Внизу, на белом поле, чьей-то рукой: «Мама, у меня всё хорошо. Не волнуйся. Рома. Кундуз, апрель 86».
Хозяйка опустилась в кресло у окна. Медленно, тяжело, будто ноги не держали. Очки легли на колени. Виктор сел напротив, на стул у пианино.
Из папки появился листок из школьной тетради в клетку. Сложенный вдвое. Пожелтевший. С красной надписью наверху: «Изъять. Не передавать».
Листок повис в протянутой руке.
Софья Ароновна взяла его не сразу. Сначала долго смотрела на листок, потом — в лицо гостю.
— Это… — И не договорила.
— Это от него. Написано в марте семьдесят четвёртого. Ночью. В палате. Письмо изъяли и подшили в дело. Двадцать четыре года пролежало там.
Пальцы дрожали так, что едва удержали бумагу. Очки. Развёрнутый листок.
Софья Ароновна начала читать.
Виктор смотрел в окно. На тёмно-бордовые георгины. На кормушку, у которой прыгали воробьи. На лицо читающей смотреть было нельзя. Это было не его. Это было её, только её, и ему здесь места не было.
Часы на стене тикали. Громко. Неторопливо.
Читала Софья Ароновна долго. Гораздо дольше, чем нужно для одной тетрадной страницы. Слышно было дыхание: сначала ровное, потом прерывистое. Потом короткий, почти неслышный всхлип. Один. И тишина.
Потом — вслух, тихо, будто самой себе:
— «Помню, что Ромка в этом году должен пойти в первый класс. Купи ему ранец. Синий, он хотел синий».
И снова тишина.
Виктор повернулся.
Хозяйка сидела неподвижно, листок на коленях, взгляд в одну точку. Лицо белое. По щекам текли слёзы — не вытирала, кажется, не замечала.
Потом медленно встала. Положила листок на подлокотник, аккуратно разгладив ладонью. Сняла очки. И, не сказав ни слова, вышла из комнаты.
Шаги по коридору. Дверь в другую комнату. Скрип дверцы шкафа. Шорох. Потом тишина. Минута, две, пять.
Потом Софья Ароновна вернулась.
В руках был ранец.
Детский, школьный. Старый советский ранец из кожзаменителя, с металлическими застёжками, с двумя лямками. Синий. Когда-то, наверное, ярко-синий, а теперь выцветший до бледно-голубого, потёртый на углах, с трещинами на крышке. На крышке — ракета, летящая к звёздам, и надпись «Пионер». Одна застёжка сломана. Лямки там, где порвались, обмотаны изолентой.
Снова кресло. Ранец лёг на колени, под обе ладони. Так кладут на колени спящего ребёнка.
— Я его купила, — тихо сказала Софья Ароновна. — В августе семьдесят четвёртого. В «Детском мире» на Дзержинского. Последний был. Синий. Остальные коричневые и красные. А Ромка хотел синий, все уши прожужжал: «Мама, синий, как у космонавта». Лёня ему обещал. Перед тем как… — Пауза. — Обещал. Я помнила. Три часа в очереди. И купила. Последний.
Ладонь прошлась по ракете, по сломанной застёжке.
— До четвёртого класса с ним ходил. Потом вырос, стыдно стало. Я хотела выбросить — не дал. «Мама, это от папы». Убрал в шкаф. А потом, когда… — Голос дрогнул. — Когда в армию забирали, перед отъездом достал и долго держал. Вот так, как я сейчас. Положил обратно и говорит: «Мама, береги. Вернусь — повесим на стену. Как музей».
Часы тикали. Воробьи за окном чирикали у кормушки.
— Ромку убили под Кундузом. — Ровно, без слёз; слёзы, кажется, кончились. — Двадцать второго июня восемьдесят шестого. Девятнадцать лет. Колонна попала в засаду. Привезли в цинке. Закрытом. Открыть не разрешили: не положено, мамаша, не надо вам на это смотреть.
Ладонь снова легла на ранец.
— Я так никого из них и не видела. Ни Лёню, ни Ромку. Про Лёню сказали: умер в Сычёвке в восьмидесятом, сердечная недостаточность. Тела не выдали. Похоронили там же, на больничном кладбище, под номером. Я ездила. Таблички с номерами. Сорок семь, сорок восемь, сорок девять. Который из них Лёня — никто не знает. А через год меня сюда, за сто первый километр. Вдова психа, мать… Неважно.
Горло у Виктора сжалось так, что трудно было дышать.
— А Ромку я похоронила здесь, на городском. Двенадцать лет хожу. И до сих пор не знаю, он ли там. Может, песок. Может, другой мальчик. Всё кажется: однажды кто-нибудь постучит, я открою, а там он. В панаме. Загорелый. «Мама, это была ошибка. Я вернулся. Давай повесим ранец на стену».
Тёмные глаза поднялись на гостя.
— Вот вы постучали. Сегодня. Я иду открывать, а у меня сердце… Думала. Глупо, да? Двенадцать лет, а всё равно каждый раз думаю.
Ответить Виктор не мог.
С подлокотника снова был взят листок. Очки. Палец пошёл по строчкам.
— «Я не подпишу», — прочитала Софья Ароновна. — «Не потому, что я герой. Ты знаешь, я не герой, я боюсь даже зубного врача. Просто я не могу подписать, что дважды два — пять».
Листок опустился на колени.
— Не подписал. Двадцать четыре года я не знала. Мне говорили: ваш муж раскаялся, признал болезнь, лечится. Чтоб не надеялась. Чтоб я его… — Запнулась. — А он не подписал.
Молчание тянулось долго. А потом прозвучало то, чего Виктор не ждал. То, что потом будет помнить всю жизнь.
— А я подписала.
Виктор поднял голову.
— В семьдесят пятом. — Взгляд ушёл в окно, на георгины. — Вызвали к директору школы. Там двое. В костюмах. Положили бумагу. Открытое письмо от жены «психически больного Гуревича». Что я осуждаю его антиобщественные действия. Что отказываюсь от него. Что прошу считать его… — Голос сломался. — Прошу не связывать его болезнь с моей семьёй и сыном. Подпишу — оставят в школе. Ромку не тронут, не исключат из октябрят. Смешно, да? Из октябрят. А восемь лет ему было, для него это было — всё. Не подпишу…
Глаза закрылись.
— Подписала. Ради Ромки. Мне казалось, что ради Ромки. А меня всё равно уволили. Через месяц. По собственному желанию. И Ромку всё равно травили. Дети, учителя. «Сын психа». — Глаза открылись. — Вот так. Лёня не подписал, что дважды два — пять. А я подписала, что мой муж сумасшедший и я от него отказываюсь.
Взгляд опустился на последние строчки.
— «И не держи на меня зла за то, что я такой упрямый», — прочитала Софья Ароновна.
И заплакала. Не тихо, как раньше. Громко, горько, навзрыд — как плачут, когда держали в себе двадцать три года и больше не могут. Согнулась в кресле, прижимая к груди синий ранец и письмо, раскачиваясь, повторяя что-то сквозь слёзы. Разобрать удалось не сразу.
— Лёнечка, прости. Лёнечка, прости меня. Это я. Это я должна была. Это я…
Виктор встал. Подошёл. Опустился на колени у кресла, прямо на вытертый ковёр. Взял руку — маленькую, сухую, холодную, с тонкими пальцами пианистки.
И ничего не сказал.
Не сказал, что она не виновата. Что время было такое. Что подписывали все. Что её заставили. Что спасала сына. Всё правда. И всё сейчас ни к чему.
Просто держал руку и молчал. Как держал Верину у раки.
Плакала Софья Ароновна долго.
Когда затихла, за окном уже начинало темнеть. Воробьи у кормушки разлетелись. Георгины в палисаднике стали чёрными.
Выпрямилась в кресле. Вытерла глаза краем кружевного воротничка. Посмотрела на гостя, всё ещё стоявшего на коленях.
— Это Лёня вас прислал, — тихо сказала. — Я знаю. Упрямый. Двадцать четыре года ждал, пока кто-нибудь найдёт. Чтобы я знала, что он не держит зла.
Виктор ничего не ответил. Атеист, рационалист, психолог — ничего не ответил.
Хозяйка поднялась, держась за подлокотник. Письмо легло на крышку пианино, рядом с фотографией мужа. Ранец — рядом с фотографией сына. Двое мужчин в деревянных рамках. Синий ранец с ракетой. Пожелтевший листок в клетку.
Потом Софья Ароновна села за пианино.
Долго сидела, руки на коленях. Потом подняла их и опустила на клавиши.
Что-то простое. Детское. Узнать удалось не сразу. Потом — Чайковский. «Детский альбом». «Старинная французская песенка». Маленькая, грустная, медленная пьеса, которую разучивают все дети в музыкальных школах. Мелодия, повторяющаяся, как колыбельная. Как вопрос, на который никто не отвечает.
— Ромка её учил, — сказала Софья Ароновна, не переставая играть. — В семь лет. Перед первым классом. Левая рука не давалась. Плакал: мама, она грустная, не хочу грустную. А Лёня сел рядом и говорит: Ромка, грустные песни тоже нужны. Чтобы было с кем погрустить, когда грустно.
Медленно. Неровно: руки дрожали. На середине сбилась. Начала снова, снова сбилась. Пальцы замерли над клавишами.
— Не могу. Двенадцать лет не могла её играть. С тех пор как Ромку привезли. Ученикам не задаю. Пропускаю в сборнике.
Руки так и остались на клавишах. Плакала беззвучно.
Виктор подошёл к пианино и сел рядом, на край банкетки. Играть он не умел. Никогда не учился: в Потсдаме его записали только в кружок юных техников, куда записывали всех, о ком не хотели думать.
Но правая рука легла на клавиши. Наугад. И нажала одну. Ту, на которой оборвалась мелодия. Одну ноту. Тихо.
Софья Ароновна посмотрела на него. Долго.
Потом медленно подняла руки. И заиграла снова. С того места, где остановилась.
На этот раз — до конца.
Последний аккорд повис в тишине маленькой комнаты, медленно затухая. За окном было совсем темно. На крышке пианино, в деревянных рамках, улыбались двое: учитель физики у доски и мальчик в панаме на фоне рыжих гор. Между ними лежали синий ранец и письмо.
Руки опустились на колени. Не оборачиваясь, Софья Ароновна сказала:
— Спасибо.
И больше ничего.
Потом был чай. С малиновым вареньем, своим. Постелено было на диване: последний автобус во Владимир давно ушёл. Виктор лежал в темноте и слушал, как тикают часы, как хозяйка ходит в соседней комнате, как скрипит половица. Как открывается крышка пианино — и долго ничего, ни звука, будто перед ним просто сидят, не играя. Как уже под утро звучит тихий голос. Слов не разобрать. Только интонация. Так разговаривают с теми, кто рядом. С кем давно не разговаривали.
Утром Софья Ароновна проводила его до автобуса. Маленькая, в тёмно-синем платье и вязаной кофте, с сумочкой в руке. Перед самым отправлением достала из сумочки стеклянный пузырёк. Нитроглицерин. Таблетка под язык. Виноватая улыбка.
— Сердце. Врачи говорят, совсем никуда. Год, говорят. Может, меньше. Хорошо, что вы успели.
Автобус тронулся. Софья Ароновна стояла на остановке и махала рукой. Маленькая. Прямая. Как птица на ветке.
Виктор смотрел в заднее стекло, пока автобус не повернул.
И только тогда понял, что плачет. В старом дребезжащем «ЛАЗе», среди бабок с сумками и солдат, у окна, заклеенного изолентой. Беззвучно. Не вытирая слёз. Бабка на соседнем сиденье покосилась, ничего не сказала, только достала из сумки яблоко, красное, крепкое, и молча положила ему на колени.
Письмо Петре
В Лесное он вернулся в воскресенье, шестого сентября, к вечеру.
Посёлок встретил тем же, чем провожал: очередью у Сбербанка, перечёркнутыми ценниками в «Продуктах», мужиками у ларька, гадавшими, что будет с долларом. Только прибавилась осень. Берёзы на пустыре пожелтели. Над руинами церкви кружили вороны. Пахло дымом: на огородах жгли ботву.
Баба Нюра встретила на лестнице. Долго вглядывалась в лицо. Ничего не спросила. Только сказала:
— Поседел ты, Витенька. Вот тут. — И коснулась пальцем его виска.
В зеркале прихожей, впервые за много лет рассмотренном внимательно, над левым виском, в тёмных волосах, обнаружилась седая прядь. Узкая, но отчётливая. Когда появилась — неизвестно. Может, на обрыве над Окой. Может, у раки. Может, в Судогде.
Как у Ани, подумал Виктор. Как у Ани после поля.
Фрейд ждала на тумбочке. Спрыгнула, подошла, потёрлась о ноги. Дважды. Потом села и уставилась жёлтыми глазами. Внимательно. Будто проверяла, тот ли это человек, который уезжал.
— Федя твой не ел ничего, — сообщила из-за двери баба Нюра. — Три дня. Скучал.
Синий камень лёг на тумбочку, к будильнику, на своё ночное место. Кошка понюхала, тронула лапой — и отдёрнула лапу, будто обожглась. Отошла. Улеглась в коробку с Юнгом. И больше в ту ночь к камню не подходила, хотя всегда спала рядом с ним.
Ночью Виктор не спал. Сидел на кухне, курил, смотрел в тёмное окно.
Помнилось теперь всё. Каждая деталь. Странное ощущение. Как будто в доме, где прожил двадцать семь лет, вдруг обнаружилась комната, о которой не знал. Дверь всё время была на виду, а её не замечали. Теперь увидел, открыл, вошёл. Комната оказалась огромной. И в ней всё: дед, Хафель, камни, «майн Кляйнер», ладонь на макушке, чердак, зелёный свет, тень, тетрадь, ремень, отцовский голос. Всё вытесненное. Всё, от чего бежал.
И одна вещь не давала покоя.
Тетрадь.
В ту ночь она ушла за плинтус, в щель между досками, у самой кровати. В детской. В доме на Штайнштрассе. Теперь помнилось ясно: как отдирал плинтус ногтями, как запихивал тетрадь глубже, глубже. И как утром уже ничего не помнил.
Должна быть там до сих пор. Если её не нашла мать, когда мыла полы. Если после смерти матери в опечатанный дом не залезли бомжи или мародёры. Если.
Дом снесут весной. Бульдозер пройдёт по стенам, по полу, по лестнице, по чердаку, и тетрадь деда, вложенная в детские руки за минуту до того, как тень исчезла, уйдёт в строительный мусор. Навсегда.
Можно было поехать. Взять отпуск, оформить визу, сесть в самолёт. Петра дала бы ключ. Войти, подняться в свою комнату, отодрать плинтус. Разумно. Правильно.
Не поедет.
Это было ясно так же, как собственное имя. Не из-за визы, не из-за денег. В апреле он дошёл до лестницы на чердак — и дальше не пошёл. Не пойдёт и сейчас. И дело уже не в Германии, в которой он так разочаровался. Не в бритоголовых в трамвае. Не в Кюне с его шампанским. Дело в окне. В единственном уцелевшем круглом окне под крышей. Теперь было известно, что за ним. И что оно ждёт.
Туда возвращаться нельзя.
Из ящика стола появился лист бумаги. Долго лежал чистым. Потом ручка пошла по нему — по-немецки, медленно, с вычёркиваниями, с переписанными заново фразами. Язык ещё сопротивлялся, но меньше, чем весной.
«Liebe Petra.
Дорогая Петра.
Я долго не писал тебе после Потсдама. Прости. Мне было стыдно, что я уехал, не попрощавшись как следует. Мне и сейчас стыдно. Но я хочу, чтобы ты знала: та ночь не была ошибкой. Ты была единственным человеком в Германии, рядом с которым мне было не страшно.
Пишу потому, что больше некого попросить. И потому, что, кажется, никто другой этого не сможет.
В доме на Штайнштрассе, на втором этаже, в маленькой комнате окнами на улицу — ты помнишь, ты видела это окно из своего каждый день, — была моя детская. У стены стояла кровать. За кроватью, у самого пола, плинтус. Если его отодрать, там щель между половицами. Когда мне было девять лет, я спрятал туда тетрадь. Кожаный переплёт. На обложке имя: Erich Lindner. Это мой дед.
Двадцать семь лет я этого не помнил. Теперь вспомнил. Не спрашивай как. Я сам не знаю, как это объяснить. Я, который всю жизнь всё объяснял.
Если она ещё там, пожалуйста, найди её. До того, как дом снесут. Пришли мне. Вместе с копиями досье, если они пришли. За пересылку заплачу, сколько скажешь.
И ещё одна просьба. Самая трудная.
На лестнице, ведущей на чердак, у стены, может быть, кое-что лежит. Свёрток. Тряпьё. Не знаю, там ли он до сих пор. Но если там — Петра, это мой дед. Отец сказал нам, что он умер, весной шестьдесят девятого. Его никто не хоронил. Он лежал там, на лестнице, а мы жили внизу, и я сидел у двери и не знал.
Если он там, пожалуйста, сделай так, чтобы его похоронили. По-человечески. Где-нибудь у реки. У Хафеля, если можно. Он любил реку.
Я знаю, как это звучит. Знаю, что ты подумаешь. Я на твоём месте подумал бы то же самое. Но я прошу.
И ещё: на чердак поднимайся только днём. И не одна. Пожалуйста. Объяснить почему — не могу.
Dein Viktor».
Твой Виктор.
Письмо было перечитано трижды. Безумное письмо. Любой психиатр поставил бы диагноз: бред на почве вытесненного травматического воспоминания, с элементами мистического мышления. Виктор и сам поставил бы. Ещё месяц назад — не задумываясь.
Сложил, вложил в конверт, надписал адрес. Ведомство по урегулированию открытых имущественных вопросов. Потсдам. Фрау Петре Хеллер. Лично.
В понедельник утром отнёс на почту. Девушка в окошке взвесила конверт, посчитала, сколько стоит авиапочтой в Германию. После дефолта — вдвое дороже, чем в июле. Виктор заплатил. Шлепок штампа. Конверт лёг в серый мешок к другим письмам.
Назад пути не было.
С почты — прямо в диспансер. Клавдия Петровна нашлась в процедурной: сидела на своей табуретке у окна, разгадывала кроссворд в «Комсомолке» и шевелила губами.
— Клавдия Петровна. Весной семьдесят четвёртого вы мыли полы в коридоре западного крыла. И мимо вас провели учителя. В очках, с бородкой.
Глаза поднялись поверх очков. Карандаш замер над клеточками.
— Его звали Леонид Маркович Гуревич. Жену — Софья Ароновна. Она жива. Я был у неё в субботу. Отдал письмо, которое он написал здесь, в этом здании, той же весной. Первая строчка там такая: «Я здоров, Соня».
Клавдия Петровна долго сидела не шевелясь. Потом положила газету на подоконник, сняла очки и потёрла переносицу. Пальцы красные, распаренные, в цыпках: тридцать с лишним лет хлорки.
— Передали, значит.
— Передал.
— Ну вот. — Голос у неё сел. — А я думала, помру и с этим помру. Он мне снился, знаете. Каждый год. Оборачивается и говорит: «Девушка». А я стою с ведром. И стою. И стою, дура.
Повертела очки в руках. И вдруг, не поднимая глаз:
— А мне ведь сказали уже. Про весточку-то. Ещё в ту субботу, перед тем как вы уехали. Андрюшка звонил, а трубку эта девка его взяла, Вера. И голосом таким… не своим… «Ты, — говорит, — в семьдесят четвёртом жене весточку не передала». Я трубку бросила, три дня ревела. Думала, мне за это теперь до смерти… — Клавдия Петровна махнула рукой. — Вам не сказала. Стыдно было. Вы ж туда ехали, к ней. Думаю: скажу — не поедет. Или поедет, да не так.
Виктор молчал. На сеновале, под звёздами, он был уверен, что знает, откуда Вера могла это взять. Теперь уверенности не было.
— Откуда она знала, Виктор Брунович? Я ж никому. Только вам.
— Не знаю, Клавдия Петровна.
— Вот и я не знаю. — Очки вернулись на нос, карандаш — к кроссворду, но смотрела она, кажется, сквозь клеточки. — Семь по горизонтали. «Тот, кто приносит весть». Не знаете?
— Вестник.
— Вестник, — повторила Клавдия Петровна и вписала, так нажимая, что карандаш прорвал газету. — Идите, Виктор Брунович. Идите, работайте. А то я при вас реветь начну, а мне нельзя, у меня давление.
Вечером в почтовом ящике ждала телеграмма. Бланк, наклеенные полоски с буквами без знаков препинания:
«ВЕРА ПРОСНУЛАСЬ ЕСТ ПЛАЧЕТ О САШКЕ ГОЛОСОВ НЕТ ТЧК ВРАЧ ВЛАДИМИРЕ ЖДЁТ ЧЕТВЕРГ ТЧК АНТОНИНА ПРОСИТ ПЕРЕДАТЬ МЁД ПОЧТА НЕ БЕРЁТ ПРИЕЗЖАЙТЕ ЗА МЁДОМ ОКА ЖДЁТ ТЧК МОЛЮСЬ ЗА ВАС НЕ СЕРДИТЕСЬ МНЕ МОЖНО Я ПОП АНДРЕЙ»
Виктор долго держал бланк в руках. Потом поставил его на кухонную полку, рядом с банкой бабы-Нюриного варенья. «Я ПОП» смотрело оттуда каждое утро, и каждое утро от этого почему-то становилось легче.
А в нижнем ящике письменного стола в кабинете, в серой папке, на том месте, где больше года лежало письмо Гуревича, теперь лежал маленький свёрток из белой ткани. Кусочек ваты с раки Петра и Февронии.
Для той, кого он ждал по вторникам.
Из сессии с Татьяной
Во вторник, восьмого сентября, с утра шёл дождь.
Мелкий, затяжной, осенний. Шёл весь день не переставая, и к вечеру пустырь за окном кабинета превратился в болото, а кривые берёзы стояли мокрые, чёрные, роняя жёлтые листья в лужи. На подоконнике стояла банка с тремя ветками рябины от Клавдии Петровны: «Чтобы веселее было, а то у вас тут как в склепе». Рябина была единственным ярким пятном в сером кабинете.
С шести Виктор сидел за столом. Журнал приёма раскрыт на чистой странице. Рядом — маленький свёрток из белой ткани. Утром зачем-то достал его из ящика и весь день то брал в руки, то клал обратно.
В половине восьмого в дверь постучали.
Виктор вздрогнул. Сильнее, чем обычно. Пальцы сжались на свёртке.
Теперь было известно, кто стучал на чердаке. Кто стучал по брезенту на Холатчахле. Кто стучал в Веру. И любой стук звучал теперь иначе. Просто стуком он больше не был.
— Открыто.
Вошла Татьяна.
Тёмное пальто, мокрое от дождя. Без зонта. Волосы прилипли ко лбу, по лицу стекали капли. Красный шарф намок и потемнел почти до бордового. На пороге Татьяна остановилась.
Виктор посмотрел на неё. Прямо. Впервые за много недель — не отводя глаз.
Татьяна заметила. Чуть приподняла брови. Потом медленно, будто боясь спугнуть, Татьяна прошла к креслу и села, не сняв пальто. Руки легли на колени.
— У вас седая прядь. Вот тут. — Палец коснулся собственного виска, слева. — Раньше не было.
— Не было.
— Вы что-то вспомнили.
Мокрые волосы. Потемневший шарф. Обкусанные ногти на руках, лежащих на коленях.
— Да.
Татьяна не спросила, что именно. Ждала.
И Виктор понял, что хочет рассказать. Всё. Не так, как рассказывал о себе пациентам, когда это было нужно для терапии: дозированно, осторожно, правильно. Не так, как у костра отцу Андрею: сбивчиво, выплёскивая всё разом, как гной из раны. По-другому. Так рассказывают единственному человеку, которому можно. Которому хочется. Которого любишь.
Про деда. Про Хафель. Про ладонь на макушке. Про чердак, про тень, наклонившую голову, про тетрадь. Про войлочный ботинок на лестнице. Про голос отца из Вериных уст. Про Гостя. Про то, что Гость стучит. Всю жизнь стучит. И что теперь это известно, а что с этим делать — нет.
Губы разомкнулись.
И ничего.
Слова не шли. Не потому, что их не было, — каждое лежало на языке. Но что-то останавливало. Глубоко внутри, тихое, упрямое, как рука, которая не открывает калитку. Как тело, которое не спускается в подвал.
Расскажешь — и Татьяна станет частью этого. Частью того, что за дверью. Втянешь её туда, куда сам заглянул и откуда едва вернулся.
А если испугается? Если посмотрит так, как посмотрел бы любой нормальный человек: как на сумасшедшего? Если перестанет приходить по вторникам?
Рот закрылся.
Татьяна смотрела долго, тепло, без упрёка.
— Не надо, — сказала тихо. — Не сейчас. Я подожду. — Чуть заметная улыбка. — Я умею ждать. Вы же знаете.
Взгляд Виктора опустился на свёрток в руке.
Говорили о ней. Это было её время, и об этом нельзя было забывать. Красная река вернулась, сказала Татьяна. На прошлой неделе. Снилась две ночи подряд. И снова была красной, совсем красной, как в самом начале, когда Татьяна впервые пришла в этот кабинет. Почти два года назад.
— И на том берегу кто-то стоял. — Взгляд в окно, на мокрые берёзы. — Раньше там никого не было. Только туман. А теперь стоял. Высокий. Сутулый. Одно плечо чуть ниже другого.
Виктор медленно поднял голову.
— Совсем не страшный, — продолжала Татьяна, не замечая. Или делая вид, что не замечает. — Стоял и смотрел. И махал рукой. Только не мне. Кому-то за моей спиной. Будто звал. Я обернулась, а там никого. Только дверь. — Пожала плечами. — Глупый сон. Глупо, да?
Фотография над столом, сказал себе Виктор. Старик на скамейке у реки. Высокий, сутулый. Под Новый год Татьяна разглядывала её, спрашивала, кто это. Он рассказывал про деда. Психика берёт образы из недавних впечатлений и встраивает их в сны. Остаточные дневные впечатления, как называл это Фрейд. Классика.
Но одно плечо чуть ниже другого. На фотографии этого не видно. Старик сидит.
Додумывать Виктор не стал.
Дождь стучал по подоконнику. Рябина в банке краснела в сером свете.
Когда пятьдесят минут истекли, Татьяна встала. Пальто так и не высохло. У двери обернулась.
— Виктор. Когда будете готовы — расскажете. Я не тороплю. Но хочу, чтобы вы знали: я не испугаюсь. Что бы там ни было.
Откуда ей известно, что боится он именно этого, — Виктор так и не понял.
— Увидимся во вторник, — сказала Татьяна.
— Увидимся во вторник.
Дверь за ней закрылась тихо.
Маленький свёрток из белой ткани лежал в ладони. Кусочек ваты с раки Петра и Февронии. «Для той, кого вы ждёте по вторникам».
Так и не отдал.
Свёрток вернулся в ящик, в серую папку. В следующий раз, подумал Виктор. Обязательно в следующий раз.
За окном шёл дождь. Над руинами церкви кружили вороны. А где-то очень далеко, за полторы тысячи километров, в Потсдаме, в мёртвом доме на Штайнштрассе, под самой крышей, в единственном уцелевшем круглом окне, может быть, кто-то стоял. И смотрел на восток.
И ждал, когда Петра поднимется на чердак.
Глава 8. Чёртово кладбище. Из сессии с Татьяной
В первый вторник ноября выпал снег.
Не мокрый, октябрьский, что тает, едва коснувшись земли, а настоящий: сухой, мелкий, колючий. Шёл с утра, тихо, без ветра, и к вечеру укрыл пустырь за окном кабинета ровным белым полотном. Кривые берёзы стояли в снегу по колено. Руины церкви святого Варфоломея побелели и в сумерках казались не руинами, а чем-то целым, только недостроенным. Будто их не взорвали шестьдесят лет назад, а просто ещё не закончили строить.
Утром баба Нюра постучала в дверь раньше будильника и сунула в руки тёплый свёрток в полотенце: пирог с капустой. «Тридцать шесть, Витенька. Не шутка. Ешь, пока горячий». Больше про этот день никто не вспомнил, и Виктора это устраивало.
С шести он сидел за столом. На раскрытом журнале приёма лежал маленький свёрток из белой ткани.
Два месяца свёрток появлялся из нижнего ящика каждый вторник и каждый вторник возвращался обратно, в серую папку. Ритуал, такой же, как будильник «Слава», заведённый на полчаса раньше нужного. Такой же бессмысленный и такой же необходимый.
Сегодня обратно в ящик свёрток не вернулся.
Весь октябрь Виктор думал об этом. С того сентябрьского вечера, когда не смог рассказать ей о чердаке. Думал в автобусе по дороге на работу. Думал на приёмах, слушая чужие истории о чужих страхах. Думал ночами, лёжа без сна и глядя, как рыжая Фрейд спит на тумбочке у будильника, привалившись боком к синему камню. Думал о том, что четырнадцать лет учит людей называть свои чувства. Что Арсеньев однажды сказал: вы прекрасно называете чужие чувства, Витя, и совершенно не умеете называть свои. Что сам он, ночью, в снегу на пустыре, всё-таки назвал. По-немецки. Так, чтобы никто не услышал.
Теперь нужно было сказать так, чтобы услышали.
Все аргументы против были известны заранее, хоть лекцию читай. Этический кодекс. Недопустимость романтических отношений с клиентом. Асимметрия власти в терапии. Перенос, контрперенос. Риск повторной травматизации. Всё правда. Всё правильно.
И всё неважно.
Потому что Аркадий Ступин застыл и позволил девочке уйти в поле одной. Потому что Софья Гуревич подписала и двадцать четыре года не могла себе этого простить. Потому что Арсеньев ставил на стол вторую чашку по субботам, а Виктор в это время был на Урале. Потому что люди умирают, уходят, исчезают, и самое страшное — не сказать лишнее. Самое страшное — не успеть.
В половине восьмого в дверь постучали.
Тук. Тук. Тук.
— Открыто.
Татьяна вошла, отряхивая снег с плеч. Тёмное лёгкое пальто, как всегда не по погоде, красный шарф, на волосах тают снежинки. Щёки раскраснелись от мороза. С порога — улыбка, которая теперь была у неё всегда, и три шага к креслу.
На четвёртом шаге Татьяна остановилась. Взгляд упал на свёрток.
— Что это?
— Сядьте, пожалуйста. — Голос сел. Пришлось откашляться. — Сядьте. Мне нужно вам кое-что сказать. Это… это будет не терапия. Заранее прошу прощения.
Долгий взгляд. Потом Татьяна медленно опустилась в кресло. Не на край, как в первый раз, и не откинувшись. Прямо. Руки на коленях.
Виктор взял свёрток, подержал на ладони. Лёгкий. Почти ничего не весит.
— Это из Мурома. Кусочек ваты, который лежал на раке Петра и Февронии. Мне дал его священник. Сказал, что они помогают тем, кто любит. Сказал: для той, кого вы ждёте по вторникам.
Рука со свёртком протянулась через стол.
Татьяна не взяла. Смотрела на свёрток. Потом на него.
— Я атеист, вы знаете. В мощи не верю, в чудеса не верю. Но с этим священником мы много говорили. Ночью, у костра на Оке. Про змея, который приходит к жене князя в облике мужа. Отец Андрей сказал: самое страшное, что зло приходит в облике того, кого любишь. — Виктор помолчал. — Я потом два месяца думал. И понял, что есть вещь страшнее. Когда стучит тот, кого ты любишь, по-настоящему он, — а ты не открываешь. Потому что боишься.
Пальцы сами сжали свёрток.
— Я всю жизнь боюсь, Татьяна. Подвалов. Писем. Того, что было до Москвы. Я прятался за терминами. Это очень удобно: если всё можно назвать, ничего не страшно. — Взгляд упал на стол. — А потом пришли вы. И названия кончились.
Татьяна сидела неподвижно. Кажется, не дышала.
— Я знаю, что не имею права. Вы пришли ко мне за помощью, а я ваш психолог. Это нарушение всего, чему меня учили. Встанете и уйдёте — пойму. Больше не придёте — пойму. Напишете жалобу главврачу — будет справедливо. Но молчать я больше не могу. Слишком много раз я молчал, когда нужно было говорить.
Поднять глаза оказалось труднее всего. Виктор поднял. Прямо на неё.
— Я вас люблю.
В кабинете стало очень тихо. Часы на стене отсчитывали секунды. За окном падал снег, медленно, беззвучно, и в свете фонаря у крыльца каждая снежинка вспыхивала и гасла.
Татьяна долго молчала.
Потом протянула руку через стол. Свёрток не взяла — накрыла ладонью вместе с пальцами, которые его держали.
Ладонь была холодной. Совсем холодной, будто с мороза. Тонкие пальцы, обкусанные ногти. Холод медленно уходил, отогреваясь от его тепла.
За два года — впервые.
— Я знаю, — тихо сказала Татьяна.
Виктор забыл, как дышать.
— Я давно знаю. С того вечера в снегу, у руин. Когда вы сказали, что стали психологом, чтобы понять, почему люди перестают любить друг друга. — Короткая улыбка, грустная и тёплая. — Я тогда подумала: какой одинокий. Как будто никто никогда… И мне захотелось, чтобы хоть кто-нибудь…
Не договорила.
— А вы? — Едва слышно.
Татьяна смотрела долго. В тёмных глазах было что-то, чего он не мог прочитать. Нежность. И печаль, огромная, тихая, бездонная. Как у Николая на её иконе, который смотрит мимо, вниз, на что-то у ног того, кто стоит перед ним.
— Вы ещё не знаете, кого любите, Виктор.
— Знаю.
— Нет. — Мягко, без упрёка, она покачала головой. — Вы знаете женщину, которая приходит по вторникам. Слышит шёпот из стен и видит во сне Красную реку. Реставрирует иконы и не пьёт ваш чай. — Пауза. — Это не вся я.
— Тогда расскажите остальное.
Холодная ладонь медленно соскользнула. Рука со свёртком осталась лежать на столе, и на коже ещё держался холод её пальцев.
— Не сейчас. Вы сами о себе ещё не всё знаете. Когда узнаете, когда дочитаете то, что вам нужно дочитать, — позовите меня. Не сюда. Не в кабинет. Куда-нибудь, где можно поговорить по-настоящему. И я приду. Обещаю.
— Откуда вы знаете, что мне нужно что-то дочитать?
Татьяна улыбнулась.
— Вы всегда что-нибудь не дочитываете. Письма в ящике. Тетради. Себя.
Встала. Посмотрела на свёрток.
— А это пусть пока побудет у вас. Я заберу. Потом. Когда позовёте.
У двери обернулась. Снег на плечах давно растаял.
— Виктор. Спасибо, что сказали. Мне никто никогда этого не говорил. Никто. Ни разу за всю жизнь.
На языке вертелось: как это может быть? Красивая, умная, тридцатилетняя — и никто никогда?
Не спросил.
— Увидимся во вторник, — сказала Татьяна.
— Увидимся во вторник.
Дверь закрылась тихо.
Маленький свёрток из белой ткани так и остался в руке. Рука, которой она касалась, всё ещё была холодной. Не остывала, а именно была холодной, будто холод проник под кожу и остался там.
Виктор просидел так долго. Пока не погас фонарь у крыльца. Пока снег не перестал. Пока над руинами церкви не вышла луна, яркая, морозная, почти полная, и не залила пустырь голубым светом.
Было страшно. И впервые за много лет было хорошо.
А через девять дней пришла бандероль из Потсдама.
Бандероль
Бандероль весила килограмма три, не меньше. Девушка в окошке поселкового почтового отделения долго её разглядывала, вертела, читала немецкие штампы, качала головой. Потом потребовала таможенный сбор, который, кажется, сама и придумала. Виктор заплатил, не споря.
До дома нёс, прижимая к груди обеими руками.
На кухне долго не решался открыть. Сидел напротив, курил, смотрел. Коричневая обёрточная бумага, бечёвка крест-накрест. Немецкие марки. Адрес — почерком Петры, по-русски, печатными буквами, старательно, с одной ошибкой: «Лэсное». Ошибка вызвала улыбку. Восемь лет русского в школе, «Ленин жил, Ленин жив», пятёрки за стихи Пушкина наизусть — и всё равно «э».
Фрейд сидела на подоконнике и смотрела на бандероль жёлтыми глазами. Потом спрыгнула, подошла, понюхала. Отпрянула. Шерсть на загривке встала дыбом, порванное ухо прижалось к голове. Кошка зашипела, тихо, на одной ноте, и ушла в комнату, в свою коробку с Юнгом. Больше в тот вечер на кухню не заходила.
Бечёвку пришлось резать хлебным ножом.
Внутри, в слоях потсдамской «Märkische Allgemeine», лежали три вещи.
Толстая пачка ксерокопий, перетянутая резинкой. Сотни листов. На верхнем штамп: «Der Bundesbeauftragte für die Unterlagen des Staatssicherheitsdienstes der ehemaligen DDR». Федеральный уполномоченный по документам службы госбезопасности бывшей ГДР. Ниже от руки: «Lindner, Familie. Steinstraße 14. 1955–1989».
Белый плотный конверт с именем: «Viktor».
И тетрадь.
Виктор узнал её сразу, ещё не развернув газету. По весу. По форме. По тому, как дрогнули пальцы сквозь бумагу.
Кожаный переплёт, потрескавшийся, потёртый на углах до белых проплешин. Тёмно-коричневый, почти чёрный. Страниц на двести, распухшая от сырости. На обложке вытиснено, полустёрто, но различимо: «Erich Lindner». А под именем — спираль.
Открывать он не стал. Положил на стол осторожно, как кладут то, что может рассыпаться. И взял письмо.
«Viktor.
Я сделала всё, о чём ты просил. Пишу это письмо третий раз, два предыдущих порвала. Не знала, как рассказать, чтобы ты не решил, что я сошла с ума. Потом поняла: ты сам меня об этом просил. Ты не решишь.
Я пошла туда в субботу, 19 сентября, в 12.00. Как ты просил: днём и не одна. Со мной был наш инженер из ведомства, герр Брандт, пожилой, спокойный, ещё при ГДР осматривал аварийные дома. Официально — осмотр несущих конструкций объекта перед сносом, у меня есть акт за его подписью, если понадобится.
Тетрадь была там, где ты сказал. Маленькая комната на втором этаже, окнами на улицу. Плинтус почти отвалился сам. Тетрадь лежала глубоко, в пыли и мышином помёте, я вытащила её палкой. Она была холодной, Виктор. Сентябрь, солнце, в комнате тепло, а тетрадь холодная, как из погреба.
Потом мы поднялись на чердак.
Дверь была закрыта, но не заперта. Ржавый замок висел на одной дужке. На лестнице было темно, я включила фонарик.
На середине лестницы, у стены, лежал свёрток. Как ты написал. Тряпки, очень старые, истлевшие. И рядом войлочный ботинок. Один. Огромный.
Герр Брандт развернул тряпки. Я не смотрела. Я знала, что там. Он сказал только: „Mein Gott“. И перекрестился, хотя тридцать лет состоял в СЕПГ.
Мы вызвали полицию. Приехали двое, молодые, западные. Сначала решили, что нашли жертву преступления. Потом судмедэксперт установил: останкам не меньше двадцати пяти — тридцати лет, мужчина пожилого возраста, следов насильственной смерти нет. Умер, вероятнее всего, своей смертью и пролежал там всё это время.
Они спросили, кто это. Я сказала: Эрих Линднер, прежний владелец дома. Наследник — его внук, проживает в России. Спросили, откуда я знаю. Я показала твоё письмо. Они долго читали, переглядывались. Потом один сказал: „Merkwürdige Familie“. Странная семья. И записал в протокол.
Официально опознать его невозможно, Виктор. Документов нет, родственников, кроме тебя, нет, экспертиза — долго и дорого. Производство прекращено. Но я добилась, чтобы его похоронили не в общей могиле для неопознанных, а отдельно. Пришлось идти к бургомистру Нойфарланда со справкой из нашего ведомства о праве собственности. Он наш, восточный, старый. Долго молчал, потом подписал.
Его похоронили 12 октября на маленьком старом кладбище в Нойфарланде, у самого Хафеля. Там над водой растёт ива. Я выбрала место под ней. Деревянный крест, табличка. Фотографию прилагаю.
На похоронах были я, пастор и двое рабочих с кладбища. Пастор спросил, что сказать. Я сказала: скажите, что внук его помнит.
И ещё одно. Не знаю, нужно ли тебе это, но должна рассказать.
Когда герр Брандт пошёл вниз звонить в полицию, я осталась на чердаке одна. Минуты на две. Посветила в дальний угол. Там на полу процарапана спираль, большая, во всю комнату. А внутри камни, тёмные, гладкие, выложенные каким-то узором. Я подошла — не знаю зачем — и коснулась одного.
Он был тёплым, Виктор. Как живой. Как кожа.
Я отдёрнула руку и услышала стук. Тихий, снизу, из-под пола. Три раза.
Не помню, как спустилась. Герр Брандт говорит, что я была белая как мел и минут десять не могла говорить.
Когда полиция всё забрала, я заперла чердак новым замком. Ключ выбросила в Хафель. В акте об этом ничего нет. Пусть сносят вместе со всем, что там есть.
Копии досье пришли в октябре, по моему запросу от твоего имени. Я их прочитала. Прости. Не должна была, но прочитала. Там про твоего отца. И про моего. Ты должен это знать. Читай медленно.
У меня тоже кое-что изменилось, Виктор. Что-то хорошее. Невероятное. Сама до сих пор не верю. Но об этом потом. Когда-нибудь.
Береги себя. Не открывай двери, если стучат.
Deine Petra».
Твоя Петра.
В конверте лежала фотография. Маленькая, цветная, «Кодак». Кладбище: старые надгробия, мох, плющ. Под огромной ивой, чьи ветви касались тёмной воды, простой деревянный крест. Свежая земля. Табличка: «Erich Lindner. 1902 — 1969». А под табличкой — камень. Обычный речной голыш, серый, гладкий, с Хафеля. Петра положила, больше некому.
Виктор смотрел на фотографию очень долго.
Потом поставил её на кухонную полку, рядом с открыткой из Мурома.
За тетрадь он сел только через три дня.
Пахла она сыростью, пылью и чем-то ещё, едва уловимым. Табаком. Сухим, старым табаком, тем самым, которым когда-то пахла дедова ладонь на макушке. Первая страница лежала открытой, а читать не получалось.
А потом выяснилось, что не получится всё равно.
Дед писал зюттерлином. Старым немецким рукописным шрифтом, который отменили ещё в сорок первом и который в ГДР уже никто не знал. Угловатые, острые, вытянутые буквы, похожие на частокол, на пружины, на следы птичьих лап на снегу. Этот шрифт помнился с детства: дед иногда писал им на полях книг, на обороте фотографий. Пару раз показывал внуку, как выглядит «а», как «е», как длинное «s», похожее на «f». Несколько букв в памяти уцелело. Не больше.
В коробках с книгами Арсеньева нашёлся немецкий справочник по палеографии двадцатых годов, с таблицами рукописных шрифтов. Лупа, лампа, лист бумаги для выписок. И медленно, буква за буквой, слово за словом.
Страница за вечер. Иногда половина.
Через две недели стало ясно, что понятно почти ничего.
Отдельные слова читались. Даты, названия мест, имена, цифры. Но связь между ними ускользала. Записи были отрывочными, будто дед писал не для того, чтобы кто-то прочитал, а чтобы не забыть самому. Или чтобы не сойти с ума. Даты шли подряд, без перерыва на войну и плен: тридцать пятый, тридцать восьмой, сорок седьмой, пятьдесят первый. Будто тетрадь все эти годы была при нём.
«Externsteine. 14. Juni 1935. Der erste Stein. Er war warm». Экстернштайне. Четырнадцатое июня тридцать пятого. Первый камень. Он был тёплым.
«Klaus». Имя на нескольких страницах подряд. Только имя. «Klaus. Klaus. Klaus». Десятки раз, всё мельче, всё теснее, будто рука дрожала.
Сразу за этими десятками «Klaus» — единственная связная строчка: «Klaus hat aufgemacht». Клаус открыл. Кто такой Клаус и что он открыл, дед не написал.
«Das alte Haus». Старый дом.
«Er nimmt den Ersten». Он берёт первого.
«Die Spirale ist kein Zeichen. Sie ist ein Schloss». Спираль — не знак. Это замок.
Списки. Длинные столбцы названий, одни по-немецки, другие русскими буквами, корявыми, неуверенными, будто дед учился писать по-русски, пока писал. «Кыштым». «Медведица». «Холатчахль». «Лесное». «Ангара». Рядом с каждым — даты. И значки: спирали, перечёркнутые и неперечёркнутые. Паучьи знаки.
Рядом с «Лесным» стояло: «13 Steine. Unter der Kirche». Тринадцать камней. Под церковью.
Над этой строчкой Виктор просидел долго.
Восемь с лишним лет — кабинет, из окна которого видны руины церкви святого Варфоломея. Восемь лет каждый день курить у этого окна. И когда-то, в районном архиве, прочитать отчёт землемера девятьсот одиннадцатого года о круге из тринадцати валунов под фундаментом монастыря.
И считать это совпадением.
Рядом с «Ангарой» стояло: «1951. Ratnikow. Hier steht die Tür offen». Пятьдесят первый. Ратников. Здесь дверь открыта.
Дальше, на десятках страниц, шло то, чего нельзя было понять вообще. Не слова — рисунки. Схемы. Круги в кругах. Спирали, закрученные внутрь и наружу. Цифры, складывающиеся в столбцы и таблицы, которые ничего не означали. Слова не немецкие: обрывки латыни, обрывки чего-то гортанного, без гласных. Бурые засохшие пятна. Одна страница вырвана, две склеены.
И снова и снова — на полях, между строк, поперёк рисунков — одна фраза. Всё неровнее. Всё сильнее нажимая карандашом, до дыр в бумаге:
«Ich verstehe es nicht».
Я этого не понимаю.
«Ich verstehe es nicht. Ich verstehe es nicht. Ich verstehe es nicht».
Ночи уходили на тетрадь. Фрейд не заходила на кухню, пока та лежала на столе. Спала в комнате, в коробке, и иногда ночью из темноты доносилось тихое шипение на одной ноте — кошка шипела во сне.
Последняя четверть тетради была написана другими чернилами, темнее. И почерк другой: не острый, уверенный, как в начале, а дрожащий, старческий, с огромными промежутками между словами. Заголовок первой страницы этого раздела дался с трудом. Два слова, подчёркнутые трижды:
«Der rote Fluss».
Красная река.
Виктор смотрел на эти слова. Потом закрыл тетрадь.
Дальше читать не получалось. Не из-за шрифта: шрифт уже поддавался. Руки начинали дрожать так, что лупа прыгала по странице, строчки расплывались, и накатывала та же волна, что в палатке на Холатчахле. Иррациональный, животный ужас. Беги, не смотри, не читай.
Потом, сказал он себе. Когда буду готов.
Тетрадь легла в нижний ящик письменного стола, под стопку чистой бумаги для «Ятрани».
Настала очередь досье.
Три вечера подряд. Сотни страниц: машинопись, рукописные листы, фотографии. Донесения неофициального сотрудника под псевдонимом «Briefträger». Почтальон. Хорст Хайнрих, отец Петры, жил напротив, в доме номер девять. Тот самый высокий лысый сосед в шляпе. Сухие, канцелярские, аккуратные листки, как бухгалтерская отчётность.
«10.10.1955. Объект Эрих Л., 1902 г. р., возвратился из советского плена. В 1935–1939 гг., согласно трофейным документам, состоял в обществе „Аненербе“. Старший сын объекта, Клаус Л., 1930 г. р., с апреля 1936 г. числится пропавшим без вести, обстоятельства не установлены. Объект проживает в собственном доме, совместно с семьёй младшего сына. Ведёт замкнутый образ жизни. Часто поднимается на чердак».
«03.11.1962. В семье Л. родился сын. Назван Виктор. Объект Эрих Л. в ту же ночь до утра стоял во дворе. Без пальто, под дождём со снегом».
«Июнь 1966. Объект Эрих Л. регулярно водит внука на реку Хафель. Сидят на скамье под ивой. Объект что-то показывает мальчику. Предположительно камни».
«Февраль 1969. Объект Эрих Л. не появляется на улице с декабря. Свет на чердаке горит по ночам. Сын объекта Бруно Л. на вопросы соседей отвечает, что отец болен».
«Апрель 1969. Свет на чердаке не горит. Бруно Л. сообщил управдому, что отец скончался в больнице. Документов о смерти не представил. Похороны не проводились. Рекомендую проверить».
Никто не проверил.
«Июнь 1969. Соседи жалуются на запах из дома Л. Сладкий, тяжёлый. Ингрид Л. объясняет, что на чердаке сушатся травы и цветы. Запах, по моим наблюдениям, действительно напоминает цветочный. Проверку считаю нецелесообразной».
Последнюю строчку Виктор перечитал трижды. Цветочный.
«Октябрь 1971. Днём из дома Л. крики. Женские и детские. Вечером и до утра свет во всех окнах. На следующий день мальчик в школу не пошёл».
«Ноябрь 1971. Ингрид Л. ежедневно в 6.00 моет крыльцо и порог. Даже при минусовой температуре. Мальчик подолгу сидит у окна второго этажа. Смотрит на улицу».
«Январь 1972. Мальчик плачет по ночам. Слышно с улицы».
Лист лёг на стол. Несколько минут — просто окно, тёмное, с отражением лампы. Потом следующий.
«Донесение. 23 апреля 1972 года.
В 1.40 ночи объект Бруно Л. вышел из дома. Одет в пальто, без головного убора. В руке нёс фонарь, старый, жестяной, со стеклом зелёного цвета. Фонарь горел. Направился в сторону реки Хафель. Я следовал за ним на расстоянии, согласно инструкции.
Объект шёл быстро, не оглядываясь. Прошёл через парк к берегу. Остановился у ивы, у скамьи, где ранее неоднократно сидел объект Эрих Л. с внуком. Постоял. Затем снял пальто, сложил и положил на скамью. Пошёл к воде.
Объект вошёл в реку. Медленно. Фонарь держал над головой. Вода дошла ему до колен. До пояса. До груди. Объект не останавливался. Окликнуть его я не счёл возможным. Причину указать затрудняюсь.
Когда вода дошла объекту до шеи, он остановился и обернулся. Посмотрел на берег. Мне показалось, что он смотрел прямо на меня, хотя я находился за деревьями и видеть меня он не мог.
Затем пошёл дальше.
Зелёный свет фонаря некоторое время был виден над водой. Затем под водой. Он не гас. Уходил вниз, всё глубже, и светился сквозь воду, зелёный, как бутылочное стекло. Долго. Минуты три, может быть, четыре. Затем пропал.
На поверхность объект не поднимался.
Домой я вернулся в 3.15. Утром составил настоящее донесение. Прошу учесть, что находился на расстоянии около пятидесяти метров и мог ошибиться в отдельных деталях. В частности, относительно свечения под водой.
Пальто объекта со скамьи я не забрал».
На полях, другим почерком, красными чернилами, кто-то из начальства написал: «Самоубийство? Побег на Запад вплавь? Проверить». Ниже, тем же почерком, через несколько дней: «Тело не обнаружено. Дело закрыть. Семье сообщить: пропал без вести».
Виктор прочитал донесение один раз. Потом ещё. Потом положил на стол и долго сидел, глядя в тёмное окно.
Отец.
Тяжёлый, молчаливый, бивший ремнём методично, как выполняют работу. Ни разу не заговоривший по-настоящему. Ни разу не обнявший. Не смотревший в глаза.
Через полгода после того дня на чердаке отец взял дедов фонарь и ушёл в Хафель. Не оборачиваясь. С фонарём над головой.
Зачем?
Ответа не было. Тетрадь деда не объясняла, досье не объясняло. Но где-то глубоко, там, где до сих пор сидел у чердачной двери девятилетний мальчик, медленно поднималось понимание. Не мысль. Не вывод. Знание, как знают во сне.
Отец не сбежал. В этом почему-то не было сомнений. Отец куда-то пошёл. С дедовым фонарём, поднятым над головой, как поднимают свет, когда ищут кого-то в темноте. Или когда показывают кому-то дорогу.
Ночь прошла на кухне. Без сигарет, без слёз. Перед глазами — донесение соседа-осведомителя, а на полке — фотография деревянного креста под ивой на берегу той же реки.
И впервые за двадцать семь лет мысль о матери пришла без злости. Ингрид, которая каждое утро мыла порог при минусовой температуре. Которая не прикасалась к сыну и мыла руки, если случайно задевала. Которая повторяла: «Ты весь в него».
Не ненавидела, понял Виктор. Боялась. Каждый день, двадцать лет. Что придут за ним. Что придут за ней. Что то, что было на чердаке, однажды спустится вниз.
Порог она мыла, чтобы оно не вошло.
Под утро на кухню пришла Фрейд. Впервые за три недели. Посмотрела на стол, на бумаги. Запрыгнула на колени, свернулась и заурчала.
Ладонь легла на рыжую спину. Кошка была тёплой.
За окном светало. Падал снег.
Август девяносто первого
Мокеев позвонил в начале марта девяносто девятого. Ночью. В три часа двенадцать минут.
Виктор не спал. Сна теперь почти не было: тетрадь в нижнем ящике не давала. Темнота, мерное дыхание кошки на тумбочке, зелёные цифры будильника. Телефон в прихожей зазвонил, и ещё до того, как ноги нашли тапки, стало ясно, кто это. Три часа двенадцать минут. Как тогда, два с половиной года назад.
— Линднер. — Голос трезвый. Совсем трезвый. И очень тихий. — Это Женя.
— Я знаю.
Молчание. Треск междугородней линии.
— Они вернулись, Витя. Те самые. «Красная река».
Босые ступни на холодном линолеуме, тёмная прихожая. И внутри медленно, со скрипом, как ржавый засов, открывается дверь, запертая семь с половиной лет. Не память: память никуда не уходила, тот август был всегда. Просто туда никогда не смотрели. Как не смотрели на письма в нижнем ящике. Как не спускались в подвал.
— Где?
— Красноярский край. Кежемский район, нижняя Ангара. Место там есть, местные зовут Чёртово кладбище. Круглая поляна в тайге, на ней ничего не растёт. Зверь заходит и не выходит. Люди тоже. Я про неё ещё в Кыштыме читал, когда… — Обрыв. — Неважно.
— Что случилось?
— Восемнадцатого февраля в Кежму, в районную больницу, охотник привёз бабу. Подобрал на льду у своего зимовья, далеко вниз по реке, в торосах. Уже не шла — ползла. Обмороженная, в ватнике на голое тело. Говорит, сбежала из общины. Община живёт в старом лагере, рядом с этим кладбищем. Человек тридцать. Во рту у всех камни. И есть старик, его зовут Отцом Реки. А у самой на груди знак вырезан. Ножом. Угловатый, как сломанная паучья лапа.
Виктор закрыл глаза.
— Местные туда ехать отказались. Зимой, говорят, не добраться, вертолёта нет, на бензин для снегоходов денег нет. А на деле боятся. Участковый тамошний, старый ангарский мужик, мне по телефону прямо сказал: не поеду, майор. — Пауза, щелчок зажигалки. — Я узнал не случайно. Семь лет держал в базе ориентировку. Лично. На «Красную реку», на старика. Без номера дела, без санкции. Каждый год продлевал. Неделю назад звонят из Красноярского ГУВД: майор, тут что-то по вашей ориентировке.
— Ты едешь туда.
— Вылетаю в среду. Я тебя не зову, Витя. Ты понимаешь. Просто подумал, что ты должен знать. Что они живы. Что он жив.
Трубка у уха. Холод линолеума ползёт от ступней к коленям.
Перед глазами — страница тетради. «1951. Ratnikow. Hier steht die Tür offen».
— Как его зовут? Старика.
Мокеев помолчал.
— Ратников. Глеб Савельевич. Двадцать второго года. Бывший офицер МГБ. Фамилию я из одного пенсионера в Челябинске вытряс, давно, когда другое искал. — Ещё пауза, длиннее. — А ты почему спрашиваешь?
— Я еду с тобой.
Встретились в Красноярске, в среду, десятого марта, в аэропорту Емельяново.
Мокеев прилетел из Екатеринбурга утренним рейсом. Ещё похудел с прошлой зимы. Лицо жёстче, складки у рта глубже, седины больше. Старый армейский бушлат без погон, ватные штаны, унты, брезентовый рюкзак. У выхода майор увидел Виктора, остановился. Посмотрел на седую прядь у виска. Ничего не сказал.
Пожали руки. Впервые за восемь лет.
Рукопожатие вышло долгим. Ни один не отпускал первым.
Стас прилетел вечерним московским рейсом. Огромный, бритый, в чёрном пуховике, с двумя здоровенными сумками. В понедельник утром, после ночного звонка, Виктор набрал номер Каширина и объяснил: нужно попасть в тайгу на Ангаре, зимой, быстро, и милиция не поможет. Каширин выслушал не перебивая. Помолчал. «У меня там друг, нефтяник, геологоразведку на Ангаре ведёт. Вертолёт у него в Емельянове стоит. Будет вам вертолёт. И Стаса возьмите. Сам просится. Сказал: если доктор едет туда, где страшно, я с ним».
Сумки шлёпнулись на пол. Объятие — такое, что хрустнули рёбра. Потом Стас повернулся к Мокееву и долго, оценивающе его разглядывал. Так смотрят друг на друга люди, которые видели войну.
— Кандагар, — сказал Стас, протягивая руку.
— МУР, — ответил Мокеев, пожимая её. — Москва. Девяносто первый.
Стас кивнул, будто это одно и то же.
В сумках, как выяснилось позже, были тёплая одежда, спальники, сухпайки, фонари, ракетница, топоры, верёвки и три помповых ружья в брезенте. «Охотничьи, — пояснил Стас. — По лицензии. Олег Борисович оформил». Мокеев посмотрел на ружья, потом на Стаса и впервые за день чуть заметно усмехнулся.
Ночевали в «Октябрьской», в центре, у Енисея. Река здесь не замерзала даже в сорокаградусный мороз: выше по течению, у Дивногорска, стояла ГЭС, из-под плотины шла тёплая вода, и над Енисеем всю зиму висел густой белый туман. Город тонул в нём, как в молоке. Фонари расплывались жёлтыми пятнами. Машины выныривали и снова пропадали.
Стас уснул сразу. «Разведка, — объяснил он. — Спи, пока дают».
В номере Мокеева — термос с чаем, две кружки, пачка «Явы». За окном туман, сквозь который едва угадывались огни моста.
Молчали.
Потом Мокеев сказал, глядя в окно:
— Ты мне тогда сказал: не надо, Женя. В машине, в Екатеринбурге. Год назад.
— Помню.
— А теперь надо, Витя. — Майор повернулся от окна. — Завтра туда идём. Не знаю, что там будет. Не знаю, вернёмся ли. И не хочу, чтоб осталось недоговорённым. Восемь лет друг другу врём, что ничего не было. Хватит.
Виктор молчал. Потом кивнул.
— Ты ж всего не знаешь. Ты с середины подключился. — Мокеев вытряс из пачки сигарету, размял. — Май девяносто первого. Мне двадцать девять, лейтенант, третий год на Петровке, розыск без вести пропавших. Наглый был, весёлый. Буфетчицы любили. И сунули мне висяк, которого никто не хотел: три девки пропали. Студентки. Девятнадцать, двадцать, двадцать два. Разные институты, разные районы, друг друга не знали. Вышли вечером из дома и с концами. Ни тел, ни следов, ни записок. Родители пороги обивают, газеты молчат. Не до того было, страна по швам трещала.
Он закурил.
— Одна зацепка. У всех троих в комнатах рисунки. Карандашом, на тетрадных листках, на обоях, на полях учебников. Спирали. Внутрь закручены. Я с этим что делать — не знаю. Начальник говорит: возьми психолога. Есть один, немец, молодой, толковый, Арсеньев его рекомендует, консультирует нас иногда за спасибо. Вот так в июне ты и появился. Худой, серьёзный, в плаще своём, «Беломор», акцент. Я сперва думал: клоун. — Короткий смешок. — А ты с матерями разговаривал так, что они вспоминали то, чего сами не помнили. Я так не умел. Никто в отделе не умел.
— От матери второй мы название узнали, — сказал Виктор.
— От второй. «Красная река». Дочка пару раз весной обмолвилась: есть такие люди, знают, как мир устроен на самом деле, собираются по ночам, и у них старик, который видел, что за дверью. А подружка третьей дала адрес. Пятницкая, купеческий особняк, расселённый в восьмидесятых, под реставрацию, которой так и не случилось. Бомжи его стороной обходили.
Пепел упал на стол. Мокеев не заметил.
— Девятнадцатого утром по ящику «Лебединое озеро». К обеду по Москве танки. Всех, у кого погоны, — на улицы. Двое суток я не спал. А двадцатого вечером мне домой звонит мать третьей. Ревёт. Дочка, говорит, только что звонила из автомата. Одно сказала: «Мама, я на Пятницкой. Они меня отпустят. Но сначала я должна открыть дверь». И трубку повесила. Я к начальнику. А он меня матом: какая Пятницкая, лейтенант, в городе переворот, завтра, может, всех нас к стенке, а ты со своими девками. Я вышел и позвонил тебе в Лесное. Сказал: еду один, хочешь — приезжай.
— Я приехал последней электричкой.
— Приехал. Через весь этот бардак. Костры, баррикады, на Садовом бэтээры, у каждого второго транзистор у уха. Половина первого ночи, двадцать первое. Дождь. Стоишь у особняка мокрый, как цуцик, и куришь в кулак.
Он надолго замолчал. Курил, смотрел на туман над Енисеем. Виктор не торопил.
— Дверь в подвал нашли, железная, замок сбит. Спустились. Фонарь у меня в руке ходуном ходит, луч по стенам скачет. Сырость, бетон, крысы. И ещё чем-то пахнет. Сладким таким, гнилым.
— Цветами, — сказал Виктор.
— Вот. Ты тогда так и сказал: цветами пахнет. Я ещё подумал: какие, на хер, цветы в подвале.
Кыштымский морг. Коробка «Скороход». Чердак на Штайнштрассе.
— Подвал большой, своды, арки, комнаты одна в другую. В дальней — свет. Свечи, десятки. Я с пистолетом впереди, ты сзади. Заходим. — Мокеев потёр лицо ладонью. — На полу кольцо из камней. Тёмные, мокрые, блестят. Внутри кольца в бетоне процарапана спираль. А в середине спирали девчонка лежит. Живая ещё. Вокруг человек десять, в белых рубахах до пола. Стоят, как столбы, глаза закрыты, губами шевелят. А в изголовье старик. Высокий, худой, в шинели сталинской без погон, волосы белые до плеч, морда как кора. И глаза при свечах белые, без зрачков. Я ору: «Милиция, всем на пол!» Эти даже не дёрнулись. А старик голову повернул. На меня посмотрел. Потом на тебя. И улыбнулся.
Сигарета догорела до фильтра. Майор раздавил её в блюдце.
— И говорит, тихо так, скрипуче: «А, внук Линднера. Пришёл всё-таки. Рано, рано ещё. Тебе рано». И тут из-под пола, из-под этого кольца — стук.
Тук.
Тук.
Тук.
— И мы застыли, Витя. Оба. — Мокеев смотрел в окно, не на Виктора. — Я стою с пистолетом, а палец не гнётся. Крикнуть не могу. Вдохнуть не могу. Тебя краем глаза вижу: лицо белое. Ты тоже не мог.
Новая сигарета. Спичка сломалась, вторая зажглась.
— А старик развернулся и пошёл. Не спеша. Через кольцо, мимо девчонки, в угол, где ещё одна арка, тёмная. И эти, в белом, за ним, гуськом, с закрытыми глазами. И пропали. А мы стоим. Сколько — не знаю. Минуту, пять, час. Потом стук кончился. И отпустило. Сразу, будто верёвки перерезали. Ты к ней. Я в арку, за ними. Там тоннель, кирпичный, старый, вниз уходит. Метров сто пробежал, может, больше. Развилка, ещё развилка, вода по щиколотку, крысы. И никого. Как растворились.
Долгая пауза.
— Вернулся — она у тебя на руках. Сидишь на полу, прямо в кольце, в этой спирали, голова её у тебя на коленях. Вся в крови. На груди знак вырезан, паучий, свежий. Ты рукой зажимаешь, а кровь сквозь пальцы. Я наверх, к автомату на Пятницкой, скорую вызывать. Скорая не едет. В городе танки. Никто не едет.
Перед глазами всплывало. Медленно, как фотография в проявителе. Не забытое — просто восемь лет не виденное.
Холодный бетонный пол. Тёплая кровь на руках. Девичья голова на коленях. Тёмное лёгкое пальто, совсем не по августу, насквозь мокрое от крови. Тёмные волосы, прилипшие ко лбу. Лица не разглядеть: свечи гасли одна за другой, становилось всё темнее, лицо было в тени и в крови, и смотреть получалось не на лицо, а на рану под ладонью.
— Она что-то сказала. — Голос был чужим. — В самом конце. Я помню, что сказала. Не помню что.
Мокеев посмотрел на него.
— Я помню. Я рядом стоял. Она глаза открыла. На тебя посмотрела. Долго. И сказала: «Не бойся. Я подожду».
В номере стало так тихо, что слышно было, как за стеной храпит Стас.
— Не бойся. Я подожду. И всё. Закрыла глаза. Минут через пять её не стало. А скорая приехала через сорок. Ты так и сидел, держал её. Санитары еле отобрали.
Виктор закрыл лицо руками.
— А утром двадцать первого всё кончилось. Танки ушли. Митинг у Белого дома, флаги, все целуются. Свобода. А я пришёл в отдел и написал рапорт. Как было. Подвал, кольцо, старик, белые рубахи, девушка. Всё, кроме стука. Про стук не смог. — Снова блюдце, раздавленный окурок. — Через неделю рапорт пропал. Дело закрыли: лейтенант, не до твоих сектантов. И тело пропало. Из морга. Неопознанная.
— Почему неопознанная? Её же мать…
— Вот. — Мокеев поднял палец. — Вот, Витя. Это была не она. Не третья. Мать третьей на опознание пришла, посмотрела и головой мотает: не моя. Чужая девчонка. Документов при ней никаких. В розыске такой нет. Никто не заявлял. Никто не искал. Совсем никто, понимаешь? Месяц пролежала, потом закопали где-то за казённый счёт. Где — мне не сказали. А тех трёх так и не нашли. Ни одну.
Тишина.
— Расстались мы на площади трёх вокзалов. Тем же утром, на рассвете, когда её увезли. Ты в Лесное, первой электричкой. Я проводить пошёл. Стоим в толпе, под дождём, и в глаза друг другу смотреть не можем. Потому что оба стояли столбами, пока она умирала. И ты сказал: «Ничего не было, Женя. Ничего». И я согласился. И руки друг другу не подали. Стыдно было.
Виктор отнял ладони от лица.
— А потом ты начал пить.
— А потом я начал пить. А ты перестал спускаться в подвалы. Каждый своё. — Мокеев невесело хмыкнул. — Я тебя на вокзале ещё спросил: откуда этот хрен тебя знает, «внук Линднера»? А ты на меня как на психа: послышалось тебе, Женя. «Пришёл всё-таки» он сказал, остальное послышалось. И я поверил. Так легче было.
Этого Виктор не помнил. Совсем. Как не помнил чердак.
Туман за окном густел. Огни моста пропали.
— Я нашёл её, Витя.
Виктор поднял голову.
— Потом. В девяносто четвёртом, уже из Кыштыма. Сам. Без санкции, без дела. Кто она, как звали, откуда. Где лежит. Был даже в твоих краях. К тебе не зашёл. — Майор посмотрел прямо в глаза. — Не скажу. Сейчас не скажу. Ты не готов, я вижу. Записал всё, в конверт положил. Если со мной что на Ангаре — конверт тебе Галка отдаст. Если нет — сам отдам, когда вернёмся. Когда будешь готов.
— Почему ты решил, что я не готов?
Мокеев долго смотрел на него. Потом усмехнулся, без веселья.
— Потому что ты даже сейчас не спросил, как её звали.
Виктор открыл рот. И закрыл.
Не спросил. И, понял он с холодным, медленным ужасом, не хотел спрашивать. Что-то на самом дне, где до сих пор сидел у двери чердака девятилетний мальчик, знало ответ. И не хотело его слышать.
— Иди спать, Витя. Вертолёт в восемь.
У двери Виктор обернулся.
— Женя.
— Ну.
— Прости меня. Что я тогда сказал: ничего не было.
В свете настольной лампы лицо Мокеева было старым, усталым и очень спокойным.
— И ты меня. Иди. Завтра всё закончим. Вдвоём. Как тогда надо было.
В своём номере Виктор лёг не раздеваясь. Смотрел в потолок.
«Не бойся. Я подожду».
До утра не спал. За окном, над тёплым незамерзающим Енисеем, стоял туман. Белый, густой, неподвижный.
Как Красная река в снах Татьяны, когда она становилась прозрачной.
Кежма
Вертолёт нефтяников, старый Ми-8, оранжевый с синей полосой, поднялся из Емельянова в восемь утра и пошёл на северо-восток, напрямую, над тайгой. Через два часа сели в Богучанах на дозаправку: двадцать минут на продуваемой площадке, бочки, ручной насос, пилот с термосом. Потом ещё полтора часа над Ангарой.
Внизу лежала тайга. Не такая, как на Урале. Там лес был тёмным, но обжитым: просеки, лесовозные дороги, деревни. Здесь — ничего. Белое и чёрное. Снег и лес, лес и снег, до горизонта, во все стороны, без единого дыма, без дороги, без огня. Изредка проплывала извилистая белая лента реки, и вдоль неё, как крошки на скатерти, — тёмные точки деревень, наполовину вымерших. Пилот, молодой, весёлый, в кожаной куртке, сказал в наушники: «Тут на триста вёрст народу меньше, чем у меня в подъезде на Взлётке. Зато медведей — тьма».
Мокеев всю дорогу смотрел в иллюминатор и молчал. Стас дремал, привалившись к борту, ладонь на брезентовом свёртке с ружьями. Старый саквояж Виктор держал на коленях. Между свитером и термосом лежала тетрадь деда. Оставить её дома не получилось.
Кежма показалась после полудня. Старое село на высоком берегу Ангары, растянутое вдоль реки на несколько километров. Дома из толстенной лиственницы, почерневшие от времени, с высокими крыльцами и маленькими окнами, по ангарскому обычаю. На холме церковь, полуразрушенная, без креста. Над крышами дым, ровными столбами вверх, в неподвижный ледяной воздух. Минус двадцать семь, и это после полудня.
Ангара под селом лежала широкая, белая, неподвижная. Лёд, снег, торосы. На другом берегу, в двух километрах, — стена тайги.
На площадке их ждал участковый. Пожилой, коренастый, в собачьей дохе до пят и огромной лисьей шапке, лицо обветрено до цвета старой меди. Челюсти мерно двигались: жевал лиственничную серу, по-таёжному, вместо курева. Фамилия Ангарских. «Тут полсела Ангарских, — объяснил он. — С реки предки, вот и прозвали».
Руку пожал всем троим по очереди. Скользнул взглядом по брезенту с ружьями. Потом на Мокеева.
— Значит, всё-таки едете, майор.
— Едем.
Ангарских помолчал, сплюнул жёлтую серу в снег.
— Я вам по телефону сказал и ещё скажу. Не поеду. Тридцать лет тут участковым. На медведя с рогатиной ходил. Беглых в тайге брал, один. А туда не поеду. — Шапка качнулась. — Проводника нашёл. Тимоха Жданов. Он бабу эту и привёз. Он один туда ходит. Ну, как ходит. До края. Дальше и он не идёт.
В районной больнице было холодно и пахло карболкой. Деревянное двухэтажное здание тридцатых годов, печное отопление, скрипучие полы. Главврач, усталая женщина лет пятидесяти, в валенках под белым халатом, провела их по коридору к последней палате. На ходу грела руки о кружку с кипятком, другого тепла в коридоре не было.
— Людмила Ковалёва. Тридцать четыре года. Из Красноярска, бывшая учительница математики. Поступила восемнадцатого февраля. Обморожение второй-третьей степени обеих стоп, три пальца на левой пришлось ампутировать. Истощение. Ну и… сами увидите. — Остановилась у двери. — Говорить согласилась. Только с вами. Только с внуком, она так сказала. Ещё в первый день, в бреду, твердила: Отец Реки говорил, приедет внук, Линднер. Я решила — бред. А через три недели ваш майор звонит и называет фамилию.
Виктор остановился в дверях.
— Она знает мою фамилию?
Главврач посмотрела странно и ничего не ответила. Открыла дверь.
Людмила лежала на железной кровати у окна. Худая до прозрачности. Голова обрита, на бледной коже черепа отросла лишь короткая тёмная щетина. Осунувшееся лицо, огромные серые глаза, тонкий бескровный рот, потрескавшиеся губы. Приоткрылся рот, чтобы поздороваться, — и стало видно, что передних зубов нет. Обломки, чёрные, сколотые, будто их ломали чем-то твёрдым.
— Камень, — сказала Людмила, поймав взгляд. Хрипло, шепеляво. — Восемь месяцев. Во рту. Не вынимать. Ни днём, ни ночью. Ни когда ешь, ни когда спишь. Зубы крошатся. Потом привыкаешь.
Табуретка у кровати скрипнула под Виктором. Мокеев встал у двери. Стас остался в коридоре.
— Расскажите.
И Людмила рассказала. Медленно, шепеляво, с долгими паузами, глядя в окно, на белую Ангару и чёрную тайгу за ней.
Был сын, Серёжа. Девять лет. В девяносто пятом сбила машина. Пьяный водитель, у школы, средь бела дня. Дали условно: у водителя брат в прокуратуре. Муж запил и ушёл. Пустая квартира, на вешалке Серёжина куртка, в прихожей ботинки. Убрать их не поднималась рука.
А потом пришла женщина. Добрая, тихая, в длинной юбке. «Я знаю, как вернуть сына. Нет, не вернуть. Услышать. Есть место, где мёртвые говорят. Где стучат. Есть человек, который знает, как открыть дверь».
— Я поехала. Конечно, поехала. А вы бы не поехали? Если бы вам сказали, что вы снова услышите голос своего ребёнка?
Виктор не ответил.
Лагерь на Ангаре. Старый, сталинский, заброшенный, в тайге за рекой, далеко вниз по течению. Там жили люди. Тридцать человек, может, больше. Все такие же. Потерявшие. У кого ребёнок умер, у кого муж, у кого сыновья пропали в Чечне. Жили в бараках, топили печи, ловили рыбу, ставили силки. И молчали, потому что у каждого во рту был камень.
— Отец Реки говорит: камень — задаток, — шептала Людмила. — Кладёшь в рот и молчишь. И тогда тот, кто внизу, знает: ты ждёшь. А когда придёт время, позовёт тебя голосом того, кого ты потеряла. И ты пойдёшь. И откроешь. И встретишься.
— Что внизу? — спросил Мокеев от двери.
Голова на подушке медленно повернулась к нему.
— Река. Красная река. Течёт под землёй. Подо всей землёй. Под Ангарой, под Енисеем, под вашими городами. Соединяет все места, где стучат. А там, на поляне, у старого шурфа, подходит близко. Совсем близко. Слышно, как течёт. И голоса слышно. Всех, кого она забрала.
Замолчала. Потом медленно, через силу, приподнялась на подушке и расстегнула ворот больничной рубашки.
Под ключицами — рана. Почти зажившая, розовая, бугристая. Вырезана ножом, глубоко, уверенной рукой. Угловатые линии, сходящиеся под неправильными углами. Как сломанная паучья лапа.
У двери Мокеев издал короткий глухой звук, будто его ударили в живот. Виктор не обернулся. И так было ясно, что там, перед глазами майора: подвал на Пятницкой, девушка в кольце камней, тот же знак, свежий, кровоточащий.
— Это когда твоё время приходит, — сказала Людмила. — Отец Реки вырезает знак. Чтобы тот, внизу, узнал. А через три дня идёшь к шурфу. Ночью. Слушаешь. Услышишь голос — идёшь.
Пальцы застегнули пуговицы.
— Я пошла. Шестнадцатого февраля, ночью. Одна. Все стояли у края поляны и смотрели. Отец Реки тоже. Подошла к шурфу. Встала на колени. И услышала. — Голос задрожал. — Серёжу. «Мама. Мама, я тут. Мне холодно. Мама, иди ко мне». Его голос. Его. Из тысячи узнала бы. Так он всегда говорил, когда просыпался ночью от страшного сна. Мама, мне холодно.
Глаза закрылись. По щекам потекли слёзы.
— Наклонилась над шурфом. Уже почти… уже ноги свесила. И тут другой голос. Тоже Серёжин. Только не оттуда. Не снизу. Изнутри, в голове. «Мама, не надо. Это не я».
Тихо потрескивала печка в углу.
— Не знаю, что это было. Может, сама себе. Может, правда он. Но я встала. И побежала. Через поляну, через лес, к реке. Без шапки, без рукавиц, в ватнике и валенках. Они не гнались. Только Отец Реки крикнул вслед. До сих пор слышу. «Ничего, Людочка. Ничего. Скоро внук придёт. Тогда все откроем». — Серые глаза открылись. — А потом лёд, торосы. Ночь, день. Не помню. Тимофей меня нашёл у своего зимовья. Я уже ползла.
Взгляд остановился на Викторе.
— Это вы. Вы внук.
Виктор молчал.
— Не ходите туда. Пожалуйста. Он вас ждёт. Всё время о вас говорил. Что придёте. Что вы последний. Что когда вы откроете, все двери откроются разом. И все, кто ждёт, встретятся со своими.
Глаза снова закрылись.
— Не ходите. Даже если позовут голосом самого любимого человека. Особенно тогда.
Из больницы вышли в сумерках. Над Ангарой садилось огромное багровое солнце, и белая река на минуту стала розовой, как разбавленная кровь.
Мокеев закурил. Руки тряслись так, что прикурить удалось только с третьей спички.
— Витя. — Не глядя. — Хочешь, оставайся. Мы со Стасом съездим. Тебе туда не надо. Ты слышал.
Виктор смотрел, как гаснет розовое над рекой.
Тетрадь деда в саквояже. «Hier steht die Tür offen». Здесь дверь открыта. Отец, уходящий в Хафель с поднятым фонарём. Дед на чердачной лестнице. Девушка в подвале: «Не бойся. Я подожду». Тамара Васильевна, идущая ночью по трассе и не оборачивающаяся на сигнал. Аркадий, оставивший у палатки ботинки носками к полю.
Всю жизнь — бегство. От подвалов, от писем, от себя, от этого.
— Нет. Я еду.
Мокеев посмотрел долго. Потом кивнул.
Стас молча расстегнул брезент, достал ружьё и протянул Виктору.
— Стрелять умеете, доктор?
— Нет.
— Научу. По дороге. Сто вёрст по льду, успеем.
Тимоха Жданов оказался маленьким, сухим, жилистым мужиком неопределённого возраста, где-то между сорока и семьюдесятью. Лицо как печёное яблоко, редкая седая бородёнка, очень светлые, почти белые глаза. Курил самокрутку из газеты, пах дымом, рыбой и псиной. В хозяйстве — два «Бурана», старых, ободранных, но рабочих, и нарты к ним.
— Довезу до края, — сказал Тимоха, выслушав. — За поляну не пойду. Ни за какие деньги. Ждать буду на реке, у зимовья. Сутки. Не вернётесь — уеду.
— Почему не пойдёте? — спросил Виктор.
Белые глаза остановились на нём.
— Батя мой туда ходил. В пятьдесят первом. Проводником, с экспедицией. Энкавэдэшники, геологи, эвенк ещё один, местный, и пленный немец, худой такой, длинный. Батя их довёз до края, а на поляну не пошёл, остался у реки с оленями. Ушли семеро. Вернулись двое. Порознь. Немец на второй день вышел. Один. Белый весь, трясётся, слова сказать не может. А на третьи сутки — лейтенант. Молодой.
Затяжка. Дым повис в морозном воздухе и не расходился.
— Батя потом всю жизнь ночами не спал. У окна сидел. Я пацаном спрашивал: бать, а чего там, на поляне? Он говорил: Тимоха, там стучат. А кто открыл, тот уже не человек. Про лейтенанта говорил: глаза у него, как вышел, были уже не те. — Окурок полетел в снег. — Ратников фамилия. Он и открыл, говорят. И теперь там живёт. Сорок восемь лет. Помереть, говорят, не может.
Выехали на рассвете. Два «Бурана», по льду Ангары, вниз по течению. Минус тридцать два. Ветер в лицо, снежная пыль из-под гусениц. Небо над тайгой бледно-розовое, потом золотое, потом белое. Солнце огромное, низкое, мартовское, слепило и не грело.
Виктор сидел в нартах за «Бураном» Стаса, укутанный в тулуп, ружьё между колен. На привалах Стас показывал, как заряжать, как снимать с предохранителя, как целиться. Виктор слушал, кивал, повторял. Пальцы в толстых рукавицах не слушались.
Мокеев ехал позади Тимохи на втором «Буране». Впереди маячила широкая сутулая спина в армейском бушлате. Неподвижная.
К вечеру свернули с реки на старую лежнёвку, заросшую, заметённую. Тайга сомкнулась. Стало темнее и тише. Деревья огромные, тёмные, заснеженные, и ни звука. Ни птиц, ни зверя, ни ветра. Только рёв моторов, глохнущий в этой тишине, как в вате.
Километров через двенадцать лес начал редеть. Впереди, в сумерках, показался забор.
Старый, деревянный, почерневший, поверху ржавая провисшая колючка. Вышка, покосившаяся, с выбитыми окнами будки. За забором крыши бараков, длинных, низких, засыпанных снегом по самые окна.
Из одной трубы шёл дым.
Тимоха остановился в сотне метров от забора, у последних деревьев. Заглушил мотор. Тишина обрушилась сразу, огромная, звенящая.
— Всё. Дальше сами. Поляна за лагерем, с полкилометра. Сразу узнаете. Я у зимовья. Костёр будет. Сутки.
Развернулся и уехал, не оглядываясь. Рёв мотора долго затихал в тайге.
Трое остались у забора. В сумерках. В тишине. При тридцати градусах мороза.
И тогда Виктор услышал.
Не ушами. Всем телом: грудью, рёбрами, позвоночником. Как в палатке на Холатчахле. Низкий, ровный, бесконечный гул. Из-под земли. Будто глубоко-глубоко, под мёрзлой тайгой, под вечной мерзлотой, под камнем, текла огромная медленная река.
И в этом гуле, едва различимо, через равные промежутки:
Тук.
Тук.
Тук.
Лагерь
Ворота были открыты.
Не распахнуты — приоткрыты на ширину человеческого тела, будто кто-то вышел и забыл закрыть. Или будто их держали открытыми для тех, кто должен прийти. Створки намертво вмёрзли в снег.
Стас вошёл первым. Ружьё наперевес, пригнувшись, как входил, наверное, в кишлаки под Кандагаром. За ним Мокеев с пистолетом. Виктор последним. Ружьё оттягивало руки, держать его выходило неловко, как чужую, незнакомую вещь, которая может проснуться.
Лагерь был мёртвым.
Это стало ясно сразу, ещё до того, как глаза хоть что-то различили. По тишине. Здесь она была другой, не таёжной. В тайге тишина пустая. Здесь — полная. Плотная, как вода. Будто воздух заполнен чем-то невидимым, и это невидимое слушает.
Бараки стояли рядами, занесённые по самые окна. Окна маленькие, зарешёченные, тёмные, затянутые изнутри изморозью. Между бараками тропинки, протоптанные в снегу, узкие, на одного. И все вели в одну сторону. На север. К дальнему краю лагеря, к забору, за которым чернел лес.
Вдоль забора, в снегу, лежали звери.
Сначала показалось: сугробы, коряги, брошенные вещи. Потом луч фонарика Стаса скользнул по ним. Лось, огромный, с ветвистыми рогами, вмёрзший в снег, на брюхе, шея вытянута вперёд. Две лисы, свернувшиеся рядом. Заяц, волк, глухарь, ещё лось, ещё — десятки. Замёрзшие, неподвижные, покрытые инеем, как сахарной глазурью.
И все головами на север. К забору. К лесу за ним. Будто шли на зов, упёрлись в доски и дальше не смогли. И легли. И ждали. И замёрзли, ожидая.
Глаза открыты, подёрнуты льдом. Смотрят на север.
— Твою мать, — тихо сказал Стас и перекрестился по-деревенски, широко, щепотью ото лба к животу.
В первом бараке, том, что с дымом, горел свет. Тусклый, жёлтый, керосиновый.
Мокеев толкнул дверь стволом. Долгий тягучий скрип. Изнутри пахнуло теплом, дымом, немытыми телами, рыбой. И ещё — сладким, увядшим, как из оранжереи, где давно засохли цветы.
Внутри были люди.
Сидели на нарах. Двухъярусных, деревянных, сталинских, на которых когда-то спали зэки. Неподвижно, в ряд, плечом к плечу. Человек тридцать: мужчины, женщины, молодые, старые. Рваные ватники, телогрейки, тулупы, одеяла. Головы обриты наголо. Худые, серые лица, впалые щёки.
И у каждого оттопырена щека. С одной стороны. Будто за щекой леденец. Или камень.
Все сидели лицом к северной стене барака. И смотрели на неё не мигая.
На вошедших никто не повернул головы.
— Милиция, — хрипло и громко сказал Мокеев. — Всем оставаться на местах.
Голос прозвучал в тишине барака, как выстрел. Никто не шелохнулся.
Ближе всех сидела женщина лет сорока. Тёмная щетина на голом черепе. Изрезанные, потрескавшиеся губы, плотно сомкнутые. Виктор наклонился, заглянул в лицо.
Глаза открыты. Серые, обычные, человеческие. И пустые. Ни страха, ни мысли, ни узнавания. Как окна заброшенного дома.
Губы шевелились — беззвучно, ритмично. Не сразу дошло, что происходит. Потом дошло.
Женщина постукивала камнем о зубы. Изнутри. Языком. Тук. Тук. Тук.
И все остальные тоже. Тридцать человек в тишине барака, лицом к северной стене, постукивали камнями о зубы. Едва слышно. В одном ритме. Одновременно.
Шаг назад. Ещё один.
— Не трогайте их, — раздалось из глубины барака. — Они слушают. Им нельзя мешать. Они так долго ждали.
Тихий голос. Сухой. Скрипучий, как несмазанная дверь. Как ветка под снегом.
Этот голос Виктор знал. Восемь лет назад, в подвале на Пятницкой: «А, внук Линднера. Рано ещё».
В дальнем конце барака, у печки, на табуретке, сидел старик.
Высокий, очень худой, сгорбленный. Длинная тёмная шинель старого покроя, такая ветхая, что сквозь сукно просвечивала подкладка. Белые волосы до плеч, редкие, сухие, как пакля. Лицо даже не морщинистое — будто вырезанное из коры: тёмное, бугристое, неподвижное. Руки на коленях такие же, тёмные, узловатые, с длинными жёлтыми ногтями.
И глаза. Белые. Совершенно белые, без зрачков, без радужки, как у варёной рыбы. И всё-таки старик видел. Голова повернулась, и взгляд упёрся прямо в Виктора, и этот взгляд ощущался кожей. Так же, как взгляд зелёного света над Медведицкой грядой. Как взгляд тёмного, смотревшего сквозь глаза Веры.
Над печкой, на ржавом гвозде, висела половина фотографии. Пожелтевшая, с рваным краем. Молодой лейтенант в фуражке, широкоплечий, улыбается в объектив. А у самого края, обрезанное разрывом, — чьё-то плечо в шинели без погон.
Этот край был знаком. Каждый зубец. Вторая половина снимка годами лежала в кабинете, в стеклянном шкафу, среди того, что санитарки звали чертовщиной. Худой мужчина в шинели без погон, с выгоревшим, пустым взглядом. Откуда она взялась, Виктор не помнил никогда.
И только теперь, в жёлтом свете керосинки, увидел то, мимо чего смотрел столько лет. Высокий. Сутулый. Одно плечо чуть ниже другого.
Дед.
Не тот, что на скамейке у Хафеля, с ладонью на макушке мальчика. Другой. Под пятьдесят, исхудавший, в чужой шинели, с глазами человека, который уже ничего не ждёт. Но — дед.
— Здравствуй, внук, — сказал Ратников. Улыбнулся, обнажив дёсны. Зубов не было ни одного. — Узнал наконец? Долго же ты шёл. Восемь лет. А я ведь говорил: рано. Теперь в самый раз.
Белые глаза переползли на Мокеева.
— И ты, лейтенант. Майор уже? Вырос. Опусти пистолет. Ты в меня тогда не выстрелил. И сейчас не выстрелишь.
Мокеев держал старика на мушке. Рука не дрожала. Лицо было белым, как снег за окном.
— Гражданин Ратников. Вы задержаны по подозрению в убийстве. В Москве, в августе девяносто первого. И здесь.
Ратников засмеялся. Тихо, сухо, долго, будто перекатывал во рту горсть мелких камней.
— Убийство. Я никого не убивал, майор. Никогда. Я только открывал двери. Входили сами. — Кивок на сидящих лицом к стене. — Спроси их. Все пришли сами. Никто не тащил. Пришли, потому что больно. А я сказал, что там, за дверью, их ждут. Те, кого любили. И это правда, майор. Правда.
— Врёте.
Долгий белый взгляд.
— Ты ведь слышал её голос, майор, — мягко сказал Ратников. — Все эти годы. Ночами. Когда пил и когда бросил. Голос той девочки. Снилась тебе. Звала. Скажи, что вру.
Мокеев не ответил. Ствол опустился на палец. Поднялся снова.
— Садись, внук. — Кивок на табуретку напротив. — В ногах правды нет. До ночи ещё есть время. А тебе нужно знать. Ты ведь в его тетради ничего не понял. Вижу. Носишь её с собой. В том чемоданчике. Она там. Чую.
Ручка саквояжа врезалась в ладонь.
— Откуда вы…
— Сорок восемь лет жду. Эту тетрадь. И тебя. Садись. Расскажу тебе про деда. Он бы сам не смог. Ничего он не понимал. До самого конца. Только боялся.
Взгляд на Мокеева. Едва заметный кивок, ствол не опускается. Стас встал у двери, загородив выход, ружьё на изготовку.
Виктор сел.
Табуретка холодная. Печка рядом дышит жаром. Тридцать человек за спиной постукивают камнями о зубы. Тук. Тук. Тук.
И Ратников заговорил.
Не так, как рассказывают, а так, как бормочут во сне: обрывками, перескакивая, возвращаясь к одному и тому же. Иногда замолкал, и тогда в тишине оставалось только постукивание камней.
— Дед твой поднял камень. Давно, до войны, в другой стране. Поднял и принёс домой. А кто поднял камень, тот постучал. А кто постучал, тому ответят. Вот и всё, внук. Остальное — подробности.
— Какие подробности?
— Он их тридцать лет записывал. — Кивок на саквояж у ног Виктора. — Вот и читай. Я за него читать не стану.
— Вы его знали.
— Знал. — Белые глаза уставились на печку, будто на месте огня сидел кто-то третий. — Пленный немец. Длинный, сутулый, кашлял. Привезли его к нам из-под Челябинска в сорок седьмом. Один он знал, где искать. Тетрадь при нём держали, майор Беляев велел: пусть пишет, потом прочтём. Прочли. Ни черта не поняли. Ездили. Кыштым. Медведица. Холатчахль. Ходит вокруг камней, трогает, нюхает, как собака, и говорит: заперто. Здесь заперто. И здесь. А в пятьдесят первом пришли сюда, и он побелел. Здесь, говорит, не заперто. Здесь открыто. Не ходите.
Беззубая усмешка.
— А Беляев: надо. Приказ. Для страны. Для товарища Сталина. Я лейтенант был, двадцать девять лет. Верил. Первым пошёл.
Долгая пауза.
— На поляне, в середине, шурф. Геологи ещё до войны пробили, искали что-то. Глубокий. Тёмный. Из него тепло шло. И стук. Подошёл я. На колени встал. Наклонился. И постучал. Три раза. По краю. Кулаком.
Тёмная узловатая рука поднялась и медленно постучала по колену. Тук. Тук. Тук.
— И мне ответили.
В бараке стало очень тихо. Постукивание оборвалось. Тридцать человек сидели неподвижно, лицом к стене, и не дышали.
— Семеро нас в ту ночь было на поляне. Беляев ушёл на голос матери. Капитан Сомов — на голос жены, в блокаду померла. Сержанты, эвенк-проводник. Все. Туда. А я не ушёл. Стоял на коленях у шурфа и слушал. И понимал. Всё сразу. Будто в голову налили воды. Тёмной. Холодной. Понял, что там. Что течёт под всей землёй. Что ждёт. Что стучит.
— Что? — Голос охрип. — Что там?
Белые глаза смотрели долго.
— Словами этого не скажешь, внук. Дед твой всю жизнь пытался. Видел его тетрадь? «Ich verstehe es nicht». Он правду писал. Не понимал. И я не понимаю. Я только знаю. Это разные вещи. Ты психолог, должен знать разницу.
За спиной кто-то тихо стукнул камнем о зубы.
— Немец увидел, что со мной стало. Что я… другой. Испугался. Бросил меня у шурфа и ушёл. Через тайгу, к реке. Дошёл. Сказал там: погибли все. А я на третьи сутки вышел. Сам. — Смешок. — Немца потом обратно под Челябинск, а в пятьдесят пятом отпустили в ГДР, как всех. Думал, сбежал. От этого не сбежишь, внук. Гость знает тебя. Навсегда.
Старик наклонился вперёд. Белые глаза оказались совсем близко.
— Знаешь, почему ты? — прошептал Ратников. — Оно берёт первого. Первенца. У деда твоего взяло Клауса. Отца твоего не тронуло: второй. А ты у отца первый. И единственный. Вот и вся арифметика. Больше я за сорок восемь лет ничего не понял. Остальное — вода.
Виктор не дышал.
— Старик тебя прятал, — почти ласково сказал Ратников. — Как умел. Плохо умел. Два года молчал там, на лестнице. А осенью оно постучало. И к двери подошёл ты. Он только и успел, что тетрадь тебе в руки сунуть.
Пауза.
— Ты открыл, внук.
В глазах потемнело.
— А отец? — шёпотом. — Отец…
— Отец заплатил. Своей монетой. Хватило почти на двадцать пять лет. — Белые глаза не мигали. — Помнишь, когда тебе снова стучать начали?
Октябрь девяносто шестого. Вечер понедельника. Три удара. Дверь, медленно отошедшая внутрь.
— А камень? — Голос не слушался. — Синий. Тот, что у меня с детства. Он от деда? Это его защита?
Ратников смотрел. Потом медленно покачал головой и улыбнулся беззубым ртом.
— Так думаешь, внук? Ну, думай. Думать никто не запрещает.
Печка трещала. За спиной снова застучали камни о зубы, всё громче, всё чаще.
Рука сама нашла в кармане камень. Сжала.
Камень был тёплым. Как живой.
Чей? Деда? Или того, кто внизу?
Ответа не было.
— А девушка, — вдруг сказал Мокеев от двери. Страшным голосом: хриплым, сорванным, мёртвым. — В подвале. На Пятницкой. Зачем?
Голова Ратникова медленно повернулась.
— Она была дверью, майор. Каждая дверь — это кто-то. Я думал тогда: пора, внук вырос, позвать надо. Через неё. Одинокая была девочка. Очень. Ни души у неё на свете. Никто её не любил. Никто никогда не говорил, что любит. Таких легче всего открыть. Таких и искать никто не придёт.
Взгляд вернулся к Виктору.
— Но было рано. Ты не смог войти. Застыл. А она… — Ратников помолчал и не договорил.
Виктор не понял. Не захотел понять. На самом дне шевельнулась догадка, тяжело, как рыба подо льдом. Шевельнулась и снова легла.
Не сейчас. Не здесь.
Ратников поднялся с табуретки. Оказался очень высоким, выше Стаса. Шинель висела, как на вешалке.
— Пора. Ночь. Они ждут. — Кивок на сидящих. — И он ждёт. Сорок восемь лет. Пойдём, внук. На поляну. Посмотришь, что видел твой дед. Ты ведь хотел понять. Всю жизнь хотел. Пойдём, покажу.
И тридцать человек на нарах разом, как по команде, встали. Повернулись к двери. Пошли. Медленно, молча, гуськом, с камнями за щекой. Мимо Стаса, который отступил от двери, не решившись остановить. Мимо Мокеева с опущенным пистолетом. Наружу, в ночь, на север.
Ратников шёл последним. На пороге обернулся.
— Идёте?
И вышел в темноту.
Чёртово кладбище
Пошли следом.
Никто из троих не сказал «пойдём». Никто не предложил остаться. Мокеев просто двинулся к двери, не опуская пистолета. Стас посмотрел на Виктора, сплюнул, перехватил ружьё поудобнее и шагнул за майором. Колени не держали. Виктор поднялся с табуретки, взял саквояж и вышел последним.
Снаружи начиналась пурга.
Когда подъезжали к лагерю, было тихо, ясно, морозно, высыпали звёзды. Теперь звёзд не стало. Небо затянуло за какие-то полчаса, низко, тяжело. Ветер, взявшийся из ниоткуда, гнал по земле снежную пыль, швырял в лицо, забивал глаза, рот, нос. Лучи фонарей выхватывали только бешеное мельтешение снежинок, бесконечное, как помехи на экране телевизора.
А сквозь пургу, шагах в десяти впереди, шли люди. Тёмные силуэты, гуськом, медленно, не сгибаясь под ветром. Будто ветра для них не было.
Через северную часть лагеря, мимо замёрзших зверей у забора. Через пролом, где доски давно кто-то выломал. В лес. Деревья стояли стеной, тёмные, огромные, и ветер выл в кронах, как воют собаки на покойника.
Метров через триста лес кончился.
Сразу, будто кто-то провёл черту. Последние деревья по краю — кривые, скрюченные, с обломанными ветвями, наклонённые наружу, прочь от того, что было за ними. Как люди, отшатнувшиеся от края обрыва. А за ними…
За ними была поляна.
Круглая. Огромная, метров двести в поперечнике, может, больше. Совершенно ровная и пустая. Ни дерева, ни куста, ни травинки из-под снега. Будто из тайги вырезали идеальный круг и вынули.
И снега на ней почти не было.
Не сразу дошло, что не так. Пурга бушевала вокруг, выла в деревьях, швыряла снег горстями. А на поляне снег не лежал. Касался земли — и таял, сразу, как на горячей плите. Земля была тёмной, мокрой, блестящей в свете фонарей. Над ней поднимался пар, белый, густой, медленный. Стелился низко, по колено, и колыхался, как живой. Как дыхание.
И пахло — сладко, тяжело, приторно, целой оранжереей увядших цветов, так, что закружилась голова.
По краю поляны, вдоль кривых деревьев, лежали звери. Не десятки, как у забора. Сотни. Лоси, олени, медведи, волки, лисы, зайцы, птицы. Слоями, один на другом, старые и новые. Одни ещё целые, в инее. Другие давно истлели: скелеты, рога, черепа. Все головами к центру. Все.
Тук.
Снизу. Из-под земли. Не в уши — в рёбра, в зубы.
Тук.
Тук.
Люди из барака вышли на поляну. Ветер здесь стих: пурга бушевала за кромкой леса, а над тёплой парящей землёй было тихо, как в доме. Цепочка шла через пар к центру. Ратников замыкал её, высокий, сгорбленный, в длинной шинели.
В центре поляны была яма.
Квадратная, метра два на два. Старый геологический шурф. По краям сруб из почерневших, полусгнивших брёвен, проросших мхом, хотя никакой мох не мог бы расти здесь, на голой земле, посреди зимы. Из ямы поднимался пар, гуще, чем над поляной. И шёл свет.
Слабый, тусклый, красноватый. Как отблеск углей в печи. Как свет сквозь закрытые веки, если поднять лицо к солнцу.
Люди встали вокруг ямы кольцом. Опустились на колени на мокрую тёмную землю. Тридцать человек, плечом к плечу.
И один за другим начали выплёвывать камни.
Первой была та самая женщина, к которой Виктор наклонялся в бараке. Медленно открыла рот, двумя пальцами вынула тёмный гладкий камень и бросила в яму. Камень исчез в красноватом пару. Звука падения не было. Ни через секунду, ни через пять, ни через десять. Он падал, падал и падал, будто дна не было вовсе.
Второй. Третий. Камни уходили в яму один за другим, беззвучно, и с каждым красноватый свет становился чуть ярче, а стук — чуть громче.
Тук. Тук. Тук.
Трое подошли ближе, до самого кольца коленопреклонённых. Стас протиснулся между двумя бритыми затылками, встал у сруба, поднял фонарь и посветил вниз.
И закричал.
Так кричать взрослые мужчины не умеют. Бывший разведчик, прошедший Кандагар и девяностые, человек, который не боялся ничего, кричал, как ребёнок, увидевший в темноте лицо. Фонарь выпал из руки, ударился о сруб и застрял на краю, светя вниз.
И Виктор увидел.
Стены шурфа уходили вниз, в красноватую темноту, бесконечно. Земляные, мокрые, блестящие. И из этих стен, из всех четырёх, сверху донизу, насколько хватало света, торчали руки.
Человеческие руки. Бледные, тонкие, длинные. Сотни. Тысячи. Мужские, женские, детские. Как корни. Как побеги. Вросшие в землю, проросшие сквозь неё. Пальцы шевелились, медленно, сонно, как водоросли в течении. Тянулись вверх. К свету фонаря. К людям у края.
И стучали. Костяшками пальцев по земляным стенам. Все разом. В одном ритме.
Тук. Тук. Тук.
Это были они. Все, кого забрали. Все, кто ушёл на голос. Все, кто открыл дверь. Клаус, шестилетний дядя, которого Виктор никогда не видел. Майор Беляев. Капитан Сомов. Кирилл Воронов. Аркадий Ступин. Безымянные дети из-за ограды кыштымского кладбища. Три студентки, пропавшие весной девяносто первого. Тысячи. Десятки тысяч. За тысячи лет.
Не умерли. Ждали. Стучали снизу, изнутри, всегда, и звали тех, кто наверху, голосами любимых.
А потом пошли голоса.
Сначала тихо. Неразборчиво. Шёпот, поднимающийся из ямы вместе с паром. Потом громче: отдельные слова, имена. То один, то другой из стоящих на коленях вздрагивал, поднимал голову, и лицо менялось. Светлело, становилось счастливым, детским.
«Мама? Мамочка, это ты?» — «Петенька! Сыночек!» — «Валя… Валечка, я здесь…» — «Папа! Папа, подожди!»
Мужчина лет пятидесяти засмеялся первым. Тихо, радостно. Протянул руки, встал, шагнул к краю. И бледные пальцы из стены шурфа потянулись навстречу, нежно, ласково, обняли за щиколотки, за колени.
И он шагнул вниз. Не упал — шагнул. Как шагают с крыльца.
И пропал в красноватом пару. Без крика. Только смех ещё долго звучал снизу, затихая.
Потом женщина. Протянула руки, засмеялась, шагнула. Третий. Четвёртый.
Стас бросился к ним. Схватил за плечи ближайшую, совсем девчонку, лет двадцати, оттащил от края. Девчонка вырывалась, кричала, кусалась, царапала ему лицо: «Пусти! Пусти! Там мама! Мама зовёт!» Стас держал, прижимал к себе, волок прочь, к кромке леса, и по лицу у него текли слёзы и кровь из расцарапанных щёк.
Виктор стоял у самого кольца. Неподвижно. Столбом.
Как в подвале на Пятницкой. Как Аркадий у палатки. Как дед, наверное, у этой же ямы в пятьдесят первом.
Пошевелиться не получалось.
И тогда пришёл голос.
Не чужой. Его. Сухой, тёплый, усталый, стариковский. Пахнущий табаком, холодом и речной водой.
«Mein Kleiner».
Мой маленький.
Дыхание остановилось.
«Mein Kleiner. Да ты вырос. Совсем большой. И седой уже, смотри-ка. — Тихий смех, такой знакомый, такой родной. — Я так долго ждал тебя, майн Кляйнер. Так долго. Тридцать лет. Так одиноко было там, на лестнице. Так холодно. Иди ко мне. Пойдём к реке. Как раньше. Я покажу тебе камни».
Ноги шли. Это дошло не сразу. Ноги сами несли по мокрой тёплой земле, через пар, к центру поляны. К яме. К красноватому свету. Медленно. Шаг за шагом. Как девятилетний мальчик шёл по лестнице на чердак за тенью, которая наклонила голову, как дед.
«Иди, майн Кляйнер. Иди. Я положу тебе руку на голову. Как тогда. Помнишь?»
Помнил. Сухая тяжёлая ладонь на макушке. Самое тёплое, что было в жизни.
Шёл.
«Самое страшное — не змей». Другой голос в голове. Молодой, хрипловатый, с московской интонацией. Отец Андрей у костра на Оке. «Самое страшное — что он приходит в облике того, кого ты любишь».
Виктор остановился. В трёх шагах от ямы.
«Даже если своими голосами позовут, — сказал старик-манси у печки в Ивделе. — Особенно тогда».
«Майн Кляйнер, — сказал дедов голос из ямы. И в нём что-то сломалось. Чуть-чуть. Едва заметно. Интонация. Одно слово. Как у жены князя Павла, которая однажды поняла, что с мужем что-то не так. — Ну что же ты встал? Иди. Открой. Открой мне».
Открой.
Не «возьми». Не «спрячь». Открой.
Тот голос, из сна Татьяны. Скрипучий, влажный, из-под воды, из ямы.
Дед никогда не говорил «открой». Дед говорил: «Никогда без меня». Дед говорил: «Nimm. Versteck».
— Нет, — хрипло, вслух, чужим голосом. — Ты не он.
И отступил. На шаг. На два.
Из ямы донёсся звук. Не голос, не стук — другое. Долгое, низкое, протяжное, от которого задрожала земля под ногами. Как выдох. Как вздох разочарования чего-то огромного, очень древнего и очень терпеливого.
А следом — второй голос.
Женский, молодой, тихий. Поднимался из ямы, из красноватого пара, и обращён был не к Виктору.
«Женя… Женечка… Ты пришёл».
Виктор обернулся.
Мокеев стоял у края ямы, с другой стороны. Пистолет висел в опущенной руке. Лицо мокрое — от пара, от слёз. Майор смотрел вниз, в красноватую тьму, и губы у него дрожали.
«Ты пришёл, Женечка. В этот раз пришёл. Не застыл. — Голос был нежным, благодарным, бесконечно печальным. — Мне так холодно было все эти годы. Так одиноко. Ты ведь мог тогда… ты стоял в двух шагах… а я…»
— Знаю, — хрипло сказал Мокеев. В яму. — Знаю. Прости. Прости меня. Восемь лет… каждую ночь…
«Я не сержусь, Женечка. Я подожду. Иди ко мне. Помоги. Мне так холодно. Возьми меня за руку. Как тогда не взял».
— Женя! — Крик сорвал горло. — Женя, это не она! Не её голос! Женя, не надо!
Мокеев поднял голову. Посмотрел через яму, через красноватый пар между ними. Глаза ясные, серые, трезвые. Совсем спокойные.
— Я знаю, Витя. Знаю, что не она.
Помолчал.
— Но в тот раз я застыл. А в этот не застыну. — Чуть заметная улыбка. — Хоть раз в жизни. Понимаешь? Хоть один.
— Женя…
— Конверт у Галки. Прочитай. Когда будешь готов. — Пауза. — И руку мне тогда, на вокзале, надо было пожать. Жалею.
И шагнул вниз.
Не как те, другие. Не смеясь, не протягивая рук. Тяжело, как шагают в холодную воду, с открытыми глазами, с пистолетом в руке. И в последний миг, уже проваливаясь в красноватый пар, вскинул пистолет и выстрелил. Вниз, в темноту. Раз, два, три — всю обойму.
Выстрелы прозвучали глухо, будто из-под толщи воды.
И всё.
Колени ударились о мокрую землю у края ямы. Руки сами потянулись вниз, в пар, туда, где только что был Мокеев. И бледные пальцы из стен шурфа потянулись навстречу. Ласково, нежно, сотни пальцев. Касались ладоней, запястий. Холодные. Мягкие. Как у Татьяны.
Сзади кто-то схватил за воротник и рванул. С такой силой, что затрещал тулуп.
Стас. Огромный, окровавленный, с расцарапанным лицом. Отволок на несколько метров, бросил на мокрую землю и встал над ним, тяжело дыша.
— Хрен там, доктор. Не сегодня.
Вокруг ямы уже никого не было. Ни на коленях, ни стоя. Двадцать девять человек ушли. Девчонка, которую вытащил Стас, лежала без сознания у кромки леса.
У края ямы стоял только Ратников.
Высокий, сгорбленный, в длинной шинели. Белые глаза смотрели на Виктора, и в них была ярость. Холодная, древняя, нечеловеческая.
— Ты должен был открыть. — Голос был уже не скрипучим. Глубокий, гулкий, будто вместе со стариком говорило что-то ещё, снизу, из ямы, его ртом. — Ты последний первенец. Откроешь ты — откроются все двери. Разом. По всей земле. И никто больше не будет ждать. Ни у тарелки, поставленной для мёртвого сына. Ни на лавке в больничном коридоре. Никто…
Стас поднял ружьё и выстрелил.
Заряд ударил Ратникову в грудь. Шинель разлетелась клочьями. Старик пошатнулся, но не упал. В груди зияла дыра, огромная, тёмная, и из неё не текла кровь. Из неё сыпались камни. Тёмные, гладкие, тёплые. Сыпались на землю, катились к краю ямы и падали вниз.
Ратников посмотрел на свою грудь. Потом на Виктора. И улыбнулся беззубым ртом.
— Ничего, внук, — сказал он снова своим голосом, тихим и сухим. — Ничего. Ещё откроешь. Сам. Не здесь — так в другом месте. У тебя дома тоже есть дверь. Тринадцать камней. Под церковью. Ты ведь знаешь. И там тебя ждут.
И шагнул назад. В яму.
Не упал. Шагнул. Медленно, спокойно, не отводя белых глаз. И бледные руки из стен шурфа обняли его, ласково, как обнимают вернувшегося домой.
Красноватый свет в яме вспыхнул. Ярко, ослепительно, как магниевая вспышка. Земля вздрогнула. Раз. Другой. Будто глубоко внизу что-то огромное повернулось во сне.
И свет погас.
Стало темно. Совсем. Пар над поляной исчез, словно его и не было. Сладкий запах тоже. Пурга, бушевавшая за кромкой леса, вдруг ворвалась на поляну, швырнула в лицо пригоршню колючего снега, завыла, закружила.
Снег на поляне больше не таял.
Ложился на тёмную землю, белый, холодный, обычный. Через минуту земля была припорошена. Через пять — укрыта.
Стас подобрал свой фонарь со сруба. Посветил в яму.
Пустая. Неглубокая, метра три, не больше. Старый сгнивший сруб, мёрзлая земля, лёд на дне. Камни, присыпанные снегом. Пистолет Мокеева. Больше ничего. Ни рук в стенах. Ни людей, ни Ратникова, ни Мокеева.
И стука не было.
Совсем.
Виктор сидел на снегу у края ямы и смотрел вниз. На пистолет на ледяном дне. Трясло. Зубы стучали. Холода не было. Вообще ничего не было.
Стас тяжело опустился рядом. Положил на плечо огромную ладонь.
Так и сидели до рассвета. Молча. Трое живых: двое у ямы и девчонка без сознания у кромки леса. Посреди огромной круглой поляны, на которую падал снег.
На рассвете пурга стихла. Небо очистилось. Взошло солнце, огромное, красное, морозное, и залило поляну розовым светом.
И стало видно, что звери по краю поляны, все, сотни, лежат теперь иначе. Не головами к центру.
Головами наружу. Прочь.
Будто то, к чему они шли, наконец их отпустило.
Похороны
Тимоха Жданов ждал у зимовья, как обещал. Сидел у костра, курил самокрутку, смотрел на тайгу. Заслышав мотор, медленно поднялся. «Буран» выполз из леса: Стас за рулём, в нартах Виктор, а на руках у него закутанная в тулуп девчонка. Двое. Белые глаза Тимохи скользнули за их спины, туда, откуда они приехали. Ничего не спросил.
Только снял шапку и постоял так, с непокрытой головой, на морозе. Минуту. Потом надел шапку и пошёл заводить свой «Буран».
Официальная версия появилась через неделю. В Красноярском ГУВД её сформулировали быстро и аккуратно. Массовое самоубийство членов деструктивной религиозной секты «Красная река» в заброшенной геологической выработке на территории бывшего лагерного пункта. Руководитель секты, гражданин Ратников Г. С., 1922 года рождения, погиб вместе с последователями. Тела извлечь не представляется возможным в связи с обрушением выработки и сложными климатическими условиями. Майор милиции Мокеев Е. А., осуществлявший задержание, погиб при исполнении служебных обязанностей. Тело не обнаружено.
Этот текст Виктор прочитал в кабинете следователя в Красноярске, куда вызвали давать показания. Прочитал два раза. Потом подписал свои показания, в которых не было ни слова неправды и ни слова правды. Следователь, лет тридцати пяти, с красными от недосыпа глазами и изгрызенным до грифеля карандашом за ухом, взял бумагу и долго смотрел на свидетеля.
— Я туда летал, — сказал вдруг следователь. — На эту поляну. С группой. Через три дня после вас. Звери там лежат. Сотни. Мордами от центра. Я двенадцать лет в органах. Такого не видел.
Виктор ничего не ответил.
Следователь кивнул, будто получил ответ, и убрал бумагу в папку.
Девчонку, которую вытащил Стас, звали Оксана. Девятнадцать лет. В секту попала полгода назад, после того как мать, единственный родной человек, умерла от рака в красноярской онкологии. Оксану положили в краевую психиатрическую больницу. Людмила Ковалёва, которую к тому времени перевезли в Красноярск долечивать ноги, узнала о ней и попросила, чтобы их положили в одну палату. Разрешили.
Перед отъездом Виктор зашёл к ним. Сидели на одной кровати, обнявшись, две бритые наголо женщины с разбитыми зубами, и молчали. Людмила подняла глаза. Смотрела. Потом сказала:
— Вы не открыли.
— Не открыл.
Людмила кивнула. И снова обняла Оксану.
Мокеева хоронили в Екатеринбурге двадцать седьмого марта. Без тела. Пустой закрытый гроб, обитый красным, стоял на табуретках в актовом зале областного управления, и над ним висела большая фотография в чёрной рамке. Молодой Мокеев, лет тридцати, в парадной форме, с широкой наглой улыбкой, которой Виктор не видел на его лице уже лет восемь. Улыбкой того лейтенанта, которого обожали все буфетчицы на Петровке.
Прощаться пришло много людей. Больше, чем можно было ожидать. Сослуживцы, в форме и в штатском, с каменными лицами. Начальство с орденскими планками. Соседи. Пожилые женщины в платках, плакавшие громче всех: потом выяснилось, что это матери, чьих пропавших детей Мокеев когда-то нашёл. Из Кыштыма приехали трое: Палыч, санитар из морга, трезвый, в мятом пиджаке, неловко сжимающий две гвоздики; продавщица из ларька у рынка; и пожилой батюшка, тот, что отпевал Тамару Васильевну.
Стас стоял рядом. Огромный, в чёрном костюме, тесном в плечах, щёки заклеены пластырем. Стоял неподвижно, по стойке «смирно», и не сводил глаз с фотографии.
Гордеева пришла в последнюю минуту. В своём овчинном полушубке, с незажжённой папиросой. Встала рядом, посмотрела на гроб. Ничего не сказала. Только взяла Виктора под руку. Крепко.
Вдова стояла у гроба. Галина. Невысокая, полная, в чёрном платке, с серым неподвижным лицом. Рядом двое детей: мальчик лет пятнадцати, высокий, худой, с отцовским подбородком, и рыжая веснушчатая девочка лет двенадцати. Девочка всё время плакала, уткнувшись матери в бок. Мальчик стоял прямо, сжав кулаки, и не плакал. Желваки ходили на скулах.
Этот взгляд был знаком. И этот сжатый рот. Так стоял на похоронах матери в восемьдесят втором один студент из Москвы. Только у того не было причин плакать. А у этого мальчика были, и он не плакал, потому что отец когда-то сказал: мужики не плачут.
Когда прощание кончилось и гроб вынесли к катафалку, Галина подошла.
Красные, сухие глаза.
— Вы — Витя.
— Да.
— Немец.
— Да.
Галина помолчала.
— Он вас восемь лет вспоминал. Каждый раз, как напьётся. «Витька, сволочь немецкая, единственный, кто понял». А как бросил — перестал. Совсем. Только ночью иногда просыпался и звал. Не вас. Какую-то девочку. Спрашиваю: кого? «Никого, Галка. Спи». — Пауза. — Он ведь из-за неё туда поехал? На эту Ангару? Из-за той девочки?
Виктор не ответил.
Галина кивнула, будто ответ был.
— Он вернулся бы с Ангары? — вдруг тихо, так, чтобы слышал только он. — Честно скажите. Мне не надо, как в протоколе. Мне надо, как было.
Виктор долго смотрел на неё.
— Он не застыл, — сказал наконец. — В этот раз не застыл. Пошёл за ней. Сам. С открытыми глазами. Сказал мне: хоть раз в жизни.
Галина закрыла глаза. Губы задрожали. Качнулась — и Гордеева молча шагнула и подставила плечо.
Потом Галина открыла глаза. Открыла сумочку. Достала конверт.
Обычный, почтовый, без марки. Толстый, туго набитый, заклеенный. Крупным размашистым почерком Мокеева: «Вите. Когда будет готов».
— Оставил перед отъездом. Сказал: если не вернусь, отдашь немцу. Лично в руки. Я не открывала. Не хочу знать, что там.
Конверт перешёл из рук в руки. Тяжёлый. Тяжелее, чем казался.
Галина посмотрела ещё раз. И вдруг протянула руку. Не для рукопожатия. Просто положила ладонь ему на плечо и подержала.
— Вам он руку тогда не пожал. На вокзале. Жалел всю жизнь. — Помолчала. — Вот. Это за него.
И пошла к катафалку, к детям, не оборачиваясь.
Конверт в руке. Пустеющий актовый зал. Фотография молодого Мокеева с наглой улыбкой.
Стас подошёл, остановился рядом.
— Откроете?
«Вите. Когда будет готов».
— Нет. Ещё нет.
Конверт лёг во внутренний карман пиджака. К маленькой венской книжке Франкла. К синему камню.
Камень был никаким. Не тёплым, как в бараке, не ледяным, как после отчитки в Муроме. Просто камень, нагретый теплом тела, как ключи или пуговица.
Домой Виктор вернулся двадцать девятого марта, в понедельник. В Лесном таял снег. С крыш капало. На пустыре перед диспансером из-под снега проступили чёрные проплешины земли. Кривые берёзы стояли мокрые, тёмные. Над руинами церкви святого Варфоломея кружили грачи. Прилетели, значит. Весна.
Баба Нюра встретила на лестнице. Посмотрела в лицо. Ничего не спросила. Обняла. Крепко, по-деревенски, прижав к мягкой груди, пахнущей тестом и луком. Держала долго.
Фрейд ждала на тумбочке у дивана. Спрыгнула, подошла, потёрлась о ноги. Села, посмотрела жёлтыми глазами. А когда Виктор опустился на диван, вдруг сделала то, чего не делала никогда: вскочила на колени, встала на задние лапы, упёрлась передними в грудь и долго, очень долго смотрела в глаза. Потом легла, свернулась и заурчала.
Виктор сидел в темноте, гладя кошку. Свет не включал.
В кармане пиджака, висевшего на спинке стула, лежал конверт Мокеева. Нераскрытый.
В нижнем ящике письменного стола лежала тетрадь деда. Недочитанная. Последняя четверть. «Der rote Fluss».
А за окном, в темноте, за мокрым пустырём, за кривыми берёзами, стояли руины церкви святого Варфоломея. Под ними, под монастырским фундаментом, под капищем, лежали в земле тринадцать камней. Кольцо. Дверь.
«У тебя дома тоже есть дверь, — сказал Ратников у края ямы, с дырой в груди, из которой сыпались камни. — И там тебя ждут».
Завтра вторник, думал Виктор в темноте.
И Татьяна придёт.
Тук. Тук. Тук.
Глава 9. Увидимся во вторник. Красная река
К последней четверти тетради он вернулся в ночь на первое апреля.
Не потому, что был готов. Готовности не было — это стало ясно ещё на поляне, у края ямы, когда бледные пальцы из стен шурфа ласково касались его запястий. Ясно стало и другое: готов он не будет никогда. Готовность — ещё одно слово, за которым он прятался всю жизнь. Как «объяснимо». Как «потом».
Открыл, потому что больше не мог не открыть.
Фрейд, увидев тетрадь на кухонном столе, выгнула спину, зашипела и ушла. Слышно было, как кошка прошла через комнату, запрыгнула на тумбочку у дивана и улеглась там, у будильника, рядом с синим камнем. До утра она больше не показывалась.
Настольная лампа. Лупа. Справочник по палеографии, открытый на таблице рукописных шрифтов. Пачка «Беломора». Стакан крепкого чая без сахара. Последняя четверть тетради. Другие чернила, тёмные, почти чёрные. Другой почерк: дрожащий, старческий, с огромными промежутками между словами, с буквами, которые то вытягивались вверх, то заваливались набок, как пьяные. Почерк человека, который писал лёжа на полу, при огарке свечи. Или на ощупь, в темноте.
«Der rote Fluss».
Красная река.
Читал всю ночь. И следующую. И ещё одну. Медленно, буква за буквой. Иногда час уходил на строчку, иногда ночь — на страницу, а утром выяснялось, что прочитано неправильно, и всё начиналось заново. Спать почти не получалось. Днём — работа: пациенты, кивки, правильные слова, записи в журнале. А вечером снова кухня, лампа, лупа, дрожащие чёрные буквы.
На первые три четверти тетради это не походило. Там были даты, места, списки, схемы; там дед был учёным — пытался понять, классифицировать, измерить. Здесь от учёного не осталось ничего. Здесь был старик, лежащий в темноте на чердаке, в центре процарапанной на полу спирали, и записывающий то, что слышал. Или то, что снилось. Различал ли старик одно и другое — кто знает.
«Der rote Fluss fließt unter allem».
Красная река течёт подо всем.
«Unter dem Haus. Unter der Stadt. Unter dem Land. Unter der Zeit».
Под домом, под городом, под страной, под временем.
«Wer gerufen wird, geht. Wer geht, fließt».
Кого позвали, тот уходит. Кто ушёл, тот течёт.
«Klaus fließt. Ich höre ihn nachts. Er ist sechs. Er wird immer sechs sein».
Клаус течёт. Я слышу его по ночам. Ему шесть. Ему всегда будет шесть.
Виктор отложил лупу. Тёмное окно, а в нём — стены шурфа на Ангаре. Тысячи бледных рук, растущих из земли, как корни. Детских тоже.
Лупа снова оказалась в руке.
«Der Gast hat kein Gesicht. Er leiht sich unsere».
У Гостя нет лица. Наши он берёт взаймы.
«Er kommt in der Gestalt derer, die wir lieben. Derer, die wir verloren haben. Oder derer, die wir uns wünschen und nie hatten».
Приходит в облике тех, кого мы любим. Тех, кого мы потеряли. Или тех, кого мы хотели бы иметь и никогда не имели.
Последние три слова были подчёркнуты. Дважды. Так сильно, что перо прорвало бумагу.
Фразу пришлось перечитать трижды. Потом тетрадь закрылась, и Виктор вышел на балкон. Курил на холоде, в одной рубашке, глядя на тёмный пустырь, на кривые берёзы, на чёрный силуэт руин церкви святого Варфоломея. Курил, пока не заныли пальцы.
Тех, кого мы хотели бы иметь и никогда не имели.
Ни о чём конкретном не думалось. Думать он себе запретил. Просто курил.
На следующую ночь нашлась страница, написанная, видимо, в самом конце. Почерк здесь совсем развалился. Буквы плясали. Некоторые слова так и остались неразобранными, сколько над ними ни бейся. Но то, что удалось разобрать, запомнилось на всю жизнь.
«Der Junge ist allein».
Мальчик одинок.
«So allein. Bruno sieht ihn nicht an. Ingrid fasst ihn nicht an. Er sitzt an der Tür. Jeden Tag. Er sitzt an meiner Tür und wartet auf mich».
Так одинок. Бруно на него не смотрит. Ингрид к нему не прикасается. Сидит у двери. Каждый день. Сидит у моей двери и ждёт меня.
«Ich kann nicht zu ihm. Ich bin die Tür».
Я не могу к нему выйти. Я — дверь.
«Ich habe ihm jeden Tag die Hand auf den Kopf gelegt. Solange meine Hand auf ihm lag, fand es ihn nicht. Ich habe Spiralen geschnitzt, wo er saß. Auf die Bank am Fluss. Unter sein Bett. Jetzt liege ich selbst in der Spirale. Ich bin das Schloss. Solange ich kann».
Каждый день я клал ему руку на голову. Пока моя рука лежала на нём, оно его не находило. Я вырезал спирали везде, где он сидел. На скамейке у реки. Под его кроватью. Теперь я сам лежу в спирали. Я — замок. Сколько смогу.
Страница долго не переворачивалась. Ладонь на макушке. Чуть дольше, чем нужно. Тридцать лет это помнилось как нежность. Это и было нежностью. Только ещё и щитом.
И тогда всплыло ещё одно. Не всё разом, как на обрыве над Окой, а одна картинка, которая, оказывается, всё это время лежала под остальными. Как под поздней записью лежит первоначальный лик.
Декабрь шестьдесят восьмого. Вечер. Ему шесть. Дед спустился с чердака на кухню, хотя в последние недели почти не спускался, и Виктор бросил ложку и побежал навстречу. Худой, страшно худой, пальто висит, как на вешалке, и пахнет от деда уже не табаком, а чем-то сладким и увядшим. К еде старик не притронулся. Стоял посреди кухни и смотрел на внука. Потом положил ему на голову ладонь. И держал. Дольше, чем когда-либо.
Мать отвернулась к раковине. Отец не поднял глаз от газеты.
Потом дед убрал руку, взял с подоконника свой жестяной фонарь, щёлкнул рычажком, и по стенам кухни лёг зелёный свет. С фонарём в руке старик пошёл к лестнице.
Как шестилетний понял, что дед уходит не наверх, а совсем, — непонятно и сейчас. Понял. Побежал следом. Догнал на ступеньках и вцепился в полу пальто.
— Opa! Opa, darf ich mit dir? Bitte! Darf ich mit dir?
Опа, можно мне с тобой? Пожалуйста. Можно с тобой?
Дед остановился. Не обернулся. Видны были только сутулая спина, опущенное плечо и зелёный фонарь, дрожащий в руке.
— Nein, mein Kleiner, — сказал дед очень тихо. — Noch nicht.
Нет, майн Кляйнер. Ещё не время.
Потом наклонился — медленно, будто каждое движение стоило ему сил, — и поставил фонарь на нижнюю ступеньку, у самых ног внука. Свет остался гореть. Наверх, в темноту, дед ушёл без него.
Виктор заревел. Цеплялся за пальто обеими руками, потом за перила, потом за ступеньку. А потом сзади легла тень, и отцовская рука взяла его за шиворот.
Бруно отрывал сына от лестницы молча и деловито, как отдирают присохшую доску. По одному пальцу. Мальчик держался. Тогда отец коротко, без злости, приложил его головой о стену, и пальцы разжались сами. Дальше — по ступенькам спиной вперёд, через прихожую, через кухню, мимо матери, которая так и не повернулась от раковины, к двери в угольный подвал. Бетонные ступени. Щелчок замка.
До утра — в темноте, на мокром бетоне, в запахе угля и сырости. Крик, пока не сорвался голос. Ногти о дверь, пока не сломались. Потом тишина — и шаги деда наверху, далеко, на чердаке, всё тише и тише.
Утром отец открыл дверь, посмотрел на сына и сказал: «К той двери больше не подходи». Зелёный фонарь, погасший, уже стоял на подоконнике в прихожей, и трогать его запрещалось. Виктор подходил — не к фонарю, к двери. Каждый день садился на пол у чердака и прислонялся к ней спиной. Оттаскивали, били, снова запирали в подвале. Мальчик снова подходил.
Подвал на Пятницкой был вторым, понял Виктор. Первый был в Потсдаме. С тех пор каждая лестница вниз пахла углём, сырым бетоном и тем, как наверху навсегда затихают шаги.
Перед глазами снова была дедова строчка. «Сидит у моей двери и ждёт меня».
Noch nicht. Ещё не время.
«Er wird groß werden. Er wird allein bleiben. Und eines Tages wird jemand an seine Tür klopfen. Jemand, der ihn liebt. Der immer wieder kommt».
Вырастет. Останется один. И однажды кто-нибудь постучит в его дверь. Кто-нибудь, кто будет его любить. Кто будет приходить снова и снова.
«Und der Gast wird hineinschlüpfen. Wie in einen Mantel».
И Гость влезет туда. Как в пальто.
До рассвета Виктор просидел над этой страницей, не шевелясь. Чай в стакане давно остыл, папироса в пепельнице догорела до мундштука и погасла. Лупа лежала на странице, увеличивая одно слово. «Mantel». Пальто.
Тёмное пальто.
Додумывать он себе не позволил. Закрыл тетрадь. Убрал в ящик. Пошёл на работу.
Весь день прошёл в приёмах, и ни одно слово пациентов в памяти не задержалось.
Следующей ночью в дверь квартиры постучали.
Не в половине восьмого. В половине третьего ночи — так показывал будильник. Три раза. Фрейд на тумбочке не проснулась, только дёрнула порванным ухом. Босиком, в прихожей, Виктор прильнул к глазку. На площадке горела лампочка. Никого.
Открывать он не стал.
Утром на половике у двери лежал мокрый белый лепесток черёмухи. В начале апреля. За полтора месяца до того, как она зацветёт.
Последние страницы дались девятого апреля, в пятницу, в третьем часу ночи.
Дед писал о снах. О Красной реке, которая снилась ему каждую ночь последние месяцы. Сначала она была красной, как кровь, как расплавленная медь, текла медленно, густо, с тихим шорохом, и в ней плыли лица. Потом стала прозрачной, как вода в роднике. И на том берегу стоял он сам. Эрих. Стоял и махал рукой.
«Ich stehe am anderen Ufer und winke. Der Junge sieht mich nicht. Er sieht nur sie».
Я стою на том берегу и машу. Мальчик меня не видит. Видит только её.
Кого — её? Дед не написал. Дальше шла строчка, которую прочитать не удалось. Потом пятно. Тёмное, бурое. Потом снова почерк, совсем слабый, едва различимый, будто рука почти не слушалась.
«Mein Kleiner».
Мой маленький.
«Wenn du das liest, bin ich schon lange Tür. Vielleicht bin ich nicht mehr. Vielleicht bin ich nur noch das Klopfen».
Если ты это читаешь, я уже давно дверь. Может быть, меня уже нет. Может быть, я теперь только стук.
«Wenn sie kommt, deine Frau ohne Gesicht, dann hör auf ihre Hände. Seine Hand ist kalt. Immer kalt. Meine ist trocken und schwer. Du kennst sie. Du wirst sie erkennen».
Когда она придёт, твоя женщина без лица, — смотри на её руки. Его рука холодная. Всегда холодная. Моя — сухая и тяжёлая. Ты её знаешь. Ты её узнаешь.
Воздух застрял в горле.
Холодная. Рука, накрывшая его руку со свёртком через стол. Холодная, совсем холодная, будто с мороза. Холод, который потом не уходил из ладони. Не остывал, а оставался под кожей.
Дочитывать пришлось через силу.
«Ich weiß nicht, ob man mich dann zu dir lässt. Ich weiß nicht, ob ich es bin, der dich holt, oder ob er mich nur trägt wie alle anderen. Ich verstehe es nicht. Ich habe es nie verstanden».
Я не знаю, пустят ли меня тогда к тебе. Я не знаю, буду ли это я, кто придёт за тобой, или он наденет меня, как всех остальных. Я этого не понимаю. Я никогда этого не понимал.
«Aber wenn ich es bin, mein Kleiner, dann nimm meine Hand. Und hab keine Angst. Wir gehen zum Fluss. Wie früher. Ich zeige dir die Steine».
Но если это буду я, майн Кляйнер, — возьми мою руку. И не бойся. Мы пойдём к реке. Как раньше. Я покажу тебе камни.
Дальше ничего не было.
Последняя страница была пустой. Только внизу, в самом углу, кто-то, наверное дед, нарисовал карандашом маленькую спираль. Неровную, дрожащую. И в её центре поставил точку. Такую, что грифель прорвал бумагу насквозь.
Ладонь легла на эту спираль. Глаза закрылись сами.
За окном светало. На пустыре кричали грачи. Где-то далеко, на станции, загудела первая электричка.
Так он и сидел, положив руку на последнюю страницу дедовой тетради, и чувствовал, как внутри медленно, тяжело, неотвратимо, как ледоход на реке, начинает двигаться то, что он держал неподвижным с октября девяносто шестого.
Всё, что он знал о Татьяне.
Всё, что он не позволял себе знать.
Совпадения
В субботу утром на столе появился чистый лист. Наверху Виктор написал: «Татьяна».
Так начиналась работа с каждым новым пациентом. Лист, имя, анамнез. Всё, что известно. По пунктам. Сухо, без выводов, без интерпретаций. Только факты. Пятнадцать лет одно и то же, сотни раз. Это успокаивало. Это давало опору. Когда не знаешь, что думать, — запиши то, что знаешь.
Ручка двигалась медленно, аккуратно. Каждая строчка — под номером.
«1. Фамилия: неизвестна. Не спрашивал. Не называла.
2. Телефон: неизвестен.
3. Адрес: неизвестен.
4. Возраст: около тридцати. Со слов».
Четыре строчки. Каждый вторник с октября девяносто шестого. Больше ста сессий. И ни одного факта, который можно было бы проверить.
Психолог, который за два с половиной года не узнал фамилию пациентки.
Ручка пошла дальше.
«5. Первое появление: октябрь 1996. Вечер понедельника. Без записи. Постучала три раза.
6. Жалобы: шёпот из стен. Сны о Красной реке. Женщина без лица.
7. На первой сессии повторила фразу: „Гость знает тебя. Навсегда“. Слово в слово. Фраза моего отца, сказанная мне в октябре 1971 года в Потсдаме. По-немецки. Которую я не помнил до осени 1998 года».
Над этим пунктом рука замерла надолго.
Тот вечер помнился. Конечно, помнился. Она произнесла эту фразу, внутри что-то оборвалось, и в журнал легло — по-немецки, мелко, неизвестно зачем: «Der Gast kennt dich». А потом ни одной мысли об этом. Совпадение. Странная формула, но мало ли кто как говорит.
«8. Красная река. Описание снов совпадает с записями Эриха Линднера 1969 года. Сначала красная. Потом прозрачная. На том берегу — фигура. Высокая, сутулая, одно плечо ниже другого. Машет рукой. Не ей. Кому-то за её спиной.
9. Женщина без лица. У Эриха Линднера: „deine Frau ohne Gesicht“. Твоя женщина без лица».
Ручка задрожала. Пришлось переждать.
«10. Ни разу не пила чай. Брала стакан, держала в ладонях. Не пила.
11. Ни разу ко мне не прикоснулась. До ноября 1998. Рука холодная. Холод не уходит. Сказала тогда: „Мне никто никогда этого не говорил. Ни разу за всю жизнь“.
12. Знает то, чего не может знать. „Я не сержусь. Что бы там ни было“ — слова Нины Алексеевны Вороновой, Екатеринбург, февраль 1998. „Вы всегда что-нибудь не дочитываете. Письма в ящике. Тетради“ — о письмах из Потсдама я ей не рассказывал. О тетради деда тоже».
«13. Карточки в регистратуре нет. Впрочем, после того как в девяносто пятом регистратуру затопило, там нет и половины карточек. В журнале приёма — больше сотни записей моим почерком: „Татьяна. Повторный приём — вторник“».
Ручка остановилась.
«Она была очень одинокая девочка, — сказал Ратников в бараке на Ангаре, у печки, белыми глазами глядя на Виктора. — Очень. Никто её не любил. Никто никогда не говорил ей, что любит».
«14. Её никто, кроме меня, не видел».
Строчка долго стояла перед глазами. Потом легла поперёк неё черта, а ниже появилось:
«14. Я не знаю ни одного человека, кроме меня, который с ней разговаривал».
Клавдия Петровна прошлой весной, пока он был в Германии, видела, как какая-то женщина в тёмном пальто вошла в корпус и через полчаса вышла. Какая-то. А под Новый год сказала: «Ваша-то опять на лавочке сидит». Ваша. Кого она имела в виду, он тогда не спросил. Спросить можно было хоть завтра. И так же ясно было, что спрашивать он не станет.
Отец Андрей знал о «пациентке по вторникам» от тёти Клавы. А тётя Клава знала только, что доктор Линднер по вторникам засиживается допоздна и не запирает кабинет.
Вспомнился апрельский вечер прошлого года, возвращение из Германии. Баба Нюра на площадке, рассказ про женщину у крыльца. «Пациентка», — сказал тогда Виктор. «Ну-ну», — сказала баба Нюра. Казалось, намекает на роман. На что старуха намекала на самом деле, теперь было непонятно.
Как был, в старом свитере, он вышел на площадку и позвонил в соседнюю дверь.
Баба Нюра открыла не сразу. Фрейд, сидевшая у неё на кухне, выскользнула между ног хозяйки и ушла к себе домой, будто ей тут больше нечего было делать.
— Анна Ивановна. Женщина в тёмном пальто. Вы её видели? Сами. Своими глазами.
Баба Нюра смотрела поверх очков. Вытерла руки о фартук.
— Тебя я видела, Витенька, — сказала наконец. — В декабре, позапрошлом. Ты через пустырь шёл, от церкви, поздно уже, а я с балкона бельё снимала. Снег валил, ни зги. Шёл и разговаривал. Смеялся даже. И вроде за тобой кто-то шёл. Тёмное что-то, невысокое. А может, тень от фонаря. — Старуха пожевала губами. — А утром глянула в окно: тропка одна. Одни твои следы. Ну, думаю, след в след шла, деревенские так ходят. Или замело. Я ж тебе тогда и сказала: светишься.
— Почему вы мне не сказали?
— А что говорить? — Лицо у неё вдруг сморщилось, как у ребёнка. — Ты ж живой стал, немчик. Пирожки ел. Смеялся. С кем ты там шёл — не моё дело. Мать моя, как на отца похоронка пришла, двадцать лет с ним по ночам разговаривала. На кухне, шёпотом. А утром, бывало, две чашки мыла. Я её не трогала. — Губы задрожали. — Дура старая. Федю своего корми, третий день у меня столуется.
Дверь закрылась тихо, как закрывают в доме, где спит больной.
В квартире Виктор подошёл к окну, постоял и вернулся к столу.
«15. Реставратор. Работает в реставрационной мастерской областного музея. Бывший причтовый дом за старым кладбищем, у руин церкви святого Варфоломея. Я там был. Декабрь 1997. Икона Николая Угодника. Взгляд вниз и влево».
Это можно было проверить. Единственное, что можно было проверить.
Плащ, ботинки — и на улицу.
До мастерской было двадцать минут пешком. Через пустырь, мимо руин церкви, мимо старого кладбища, по тропинке, памятной с того декабрьского вечера, когда снег скрипел под ногами и на пустыре вырвалось по-немецки: «Ich liebe sie».
Теперь снега не было. Была апрельская грязь, чёрная, вязкая, хлюпающая под ботинками. Голые берёзы. Грачи на них. Мокрые покосившиеся кресты старого кладбища за ржавой оградой. И за кладбищем, на пригорке, — дом.
У калитки Виктор остановился.
Двухэтажный бревенчатый дом, почерневший от времени, с резными наличниками, с которых давно облезла краска. Тот самый. Узнавание было мгновенным.
Только окна были заколочены. Досками. Крест-накрест. Доски серые, растрескавшиеся; сколько они тут висят, год или двадцать лет, понять было нельзя. Крыльцо прогнило и провалилось посередине. Крыша над вторым этажом обвалилась, и в дыре торчали гнилые стропила, как рёбра. Труба, из которой в тот декабрьский вечер шёл дым, лежала на земле, рассыпавшись на кирпичи. На двери висел ржавый амбарный замок. На стене у двери — табличка, полустёртая, ещё советская: «Склад лесхоза. Посторонним вход воспрещён».
Никакой вывески музея. Никакого света в окнах. Никаких следов.
Долго стоял у калитки и смотрел.
Потом обошёл дом кругом, увязая в грязи, продираясь через прошлогодний бурьян. С тыльной стороны одна доска на окне первого этажа отошла. В щель удалось заглянуть.
Внутри было темно. Пахло сыростью, гнилым деревом, мышами. Сквозь щели в заколоченных окнах пробивались тонкие лучи, и в них проступила большая комната с белёными стенами, облупившимися, в потёках. Изразцовая печь в углу, наполовину разобранная. Пол, проваленный в нескольких местах. Кучи мусора: битое стекло, тряпки, ржавые банки, газеты. Ни мольбертов. Ни икон. Ни стола с кистями и баночками растворителей. Ни продавленного дивана у печки.
Ничего. Разве что на полу у печки, в пыли, темнело засохшее пятно. Рыжее. Охра — или ржавчина от упавшей трубы. Сквозь щель было не разобрать.
И на дальней стене, напротив окна, в луче света, висела фотография. Одна. Старая, выцветшая почти до белизны, в простой деревянной рамке, под треснувшим стеклом. Церковь. С куполами и колокольней. Целая.
Девятьсот десятый год.
Горло сжималось — медленно, мучительно.
Фотография висела там. Действительно висела. Не выдумана.
Или выдумано всё остальное вокруг неё.
Домой Виктор вернулся в сумерках. Сел за стол. Посмотрел на лист с пятнадцатью пунктами. Взял ручку.
И по привычке написал то, чем заканчивался каждый анамнез. Предварительное заключение.
Медленно. Каждое слово.
«Предварительное заключение: на основании вышеизложенного нельзя исключить, что наблюдаемая пациентка является галлюцинаторным образом, сформированным в условиях хронического одиночества, вытесненной детской травмы и длительного эмоционального истощения. Возможно, речь идёт о психотическом расстройстве у лица, проводящего наблюдение».
Перечитал. Лицо, проводящее наблюдение. Он сам.
Всё объяснимо. Впервые за долгое время это слово пришло само. И впервые оказалось страшнее, чем его отсутствие. Потому что если всё объяснимо, значит, он сошёл с ума. Психолог, который сто с лишним вторников лечил собственную галлюцинацию. Учебный случай. Такое описывают в журналах. Его, наверное, когда-нибудь и опишут.
А если не объяснимо…
В памяти встали дедовы слова. «Eines Tages wird jemand an seine Tür klopfen. Und der Gast wird hineinschlüpfen. Wie in einen Mantel». Однажды к нему постучат. И Гость влезет туда. Как в пальто.
Либо он болен. Либо то, что ждало его с девяти лет, все эти вторники сидело напротив в кресле для пациентов, в тёмном пальто, с красным шарфом, и держало в ладонях стакан с чаем, который никогда не пило. Либо — эту мысль он не решался додумать — к нему всё это время приходила просто женщина, которой было очень одиноко. И которая почему-то не могла уйти.
Что из этого страшнее — неизвестно.
Но одно было ясно. Нужно увидеть её. Не в кабинете. Не во вторник. Не там, где всё может быть так, как ему хочется. Там, где можно проверить. Где можно поговорить по-настоящему.
«Когда узнаете, когда дочитаете то, что вам нужно дочитать, — позовите меня. Не сюда. Не в кабинет. Куда-нибудь, где можно поговорить по-настоящему. И я приду. Обещаю».
Тетрадь дочитана.
На столе, рядом с листом, лежал маленький свёрток из белой ткани. Кусочек ваты с раки Петра и Февронии. «Это пусть пока побудет у вас. Я заберу. Потом. Когда позовёте».
Свёрток отправился во внутренний карман пиджака — туда, где уже лежали маленькая венская книжка Франкла, синий камень и толстый нераскрытый конверт с надписью размашистым почерком Мокеева: «Вите. Когда будет готов».
Во вторник, решил Виктор. Во вторник он её позовёт.
Из сессии с Татьяной
Во вторник, тринадцатого апреля, шёл дождь.
Тёплый, весенний, первый настоящий дождь в этом году. Вода смывала в оврагах за пустырём последний серый снег, стучала по жестяному подоконнику, барабанила по крыше крыльца. Пахло мокрой землёй и набухающими почками. Кривые берёзы за окном стояли тёмные, блестящие, будто облитые лаком.
Виктор сидел за столом с шести.
На столе стояли два стакана в подстаканниках. Чай был налит в оба сразу, ещё в половине седьмого, крепкий, горячий. Свой стакан опустел. Второй стоял нетронутым. Остывал.
Оставалось смотреть на этот второй стакан и ждать.
В половине восьмого в дверь постучали.
Тук. Тук. Тук.
Даже не вздрогнул — впервые за все эти вторники. Этого стука он ждал так, как ждут приговора: спокойно, потому что бояться уже нечего.
— Открыто.
Татьяна вошла.
В тёмном пальто, мокром от дождя. Без зонта. Волосы прилипли ко лбу, по щекам стекали капли. Красный шарф намок и потемнел, стал цвета запёкшейся крови. У порога Татьяна остановилась и посмотрела на Виктора.
Взгляд в ответ — внимательный, такой, каким смотрят на человека, которого видят в последний раз. Или в первый.
Обычная женщина. Тридцать с небольшим. Тёмные волосы, тонкое лицо, тёмные глаза с поволокой. Обкусанные ногти. Мокрое пальто. Капли на ресницах. Живая. Настоящая. Видно, как поднимается и опускается от дыхания грудь. Как дрожат от холода пальцы.
Невозможно было поверить, что её нет.
Невозможно было поверить, что она есть.
— Вы смотрите на меня так, — сказала Татьяна тихо, — будто впервые видите.
— Может быть, так и есть.
Чуть заметная улыбка. Татьяна прошла к креслу, села. Взгляд упал на стакан с чаем на краю стола, ближе к ней.
— Это мне?
— Вам.
Татьяна взяла стакан, обхватила обеими ладонями — как всегда. Чай давно остыл, но пальцы держали его так, будто грелись.
Не пила.
Глаза психолога не отрывались от этих рук. От обкусанных ногтей. От тонких пальцев.
«Seine Hand ist kalt. Immer kalt».
— Я дочитал, — сказал Виктор.
Татьяна подняла глаза.
— Я знаю. Вижу.
— Вы сказали тогда, в ноябре: когда дочитаете, позовите. Не сюда. Туда, где можно поговорить по-настоящему.
— Сказала.
— Я зову.
Молчание тянулось долго. Татьяна держала стакан и смотрела в него — на чаинки, осевшие на дно.
— Где? — спросила наконец.
Об этом думалось три дня. Парк у станции. Берег речки за посёлком. Кафе у электрички, если его ещё не закрыли. Всё было не то. Место было только одно. Куда ходила она сама. Куда звала его сама.
— У старого кладбища. У ворот, за руинами церкви. По дороге к вашей мастерской. — Пауза; взгляд не отпускал её лица. — В субботу. В семь вечера.
Ни удивления. Ни вопроса. Даже про мастерскую не переспросила. Только медленно кивнула, будто именно этого ответа и ждала.
— В субботу, — повторила Татьяна. — В семь. У ворот.
— Вы придёте?
Тёмные глаза смотрели так же, как в ноябре: нежность и печаль. Огромная, тихая, бездонная печаль.
— Я приду. Я обещала.
Помолчали. Дождь стучал по подоконнику, ровно и неторопливо. Просто вода.
— Татьяна. Как ваша фамилия?
Долгий взгляд. Потом улыбка, тёплая, грустная.
— Вы узнаете. В субботу.
— А если я завтра спрошу в регистратуре?
— Спросите, — легко согласилась она. — Там ничего нет. Вы же знаете.
Татьяна встала. Поставила стакан на стол. Полный, нетронутый, с остывшим чаем. Как всегда.
У двери обернулась.
— Виктор. Вы ведь понимаете, что после субботы всё будет по-другому?
— Понимаю.
— И всё равно зовёте?
— И всё равно зову.
Медленный кивок. И в этом кивке было что-то, от чего сжалось сердце. Похожее на благодарность. И на прощание.
— Я подожду, — сказала Татьяна. — Я умею ждать. Вы же знаете.
«Не бойся. Я подожду».
Дверь за ней закрылась тихо.
Второй стакан стоял на столе. Полный. Нетронутый. На поверхности появилась тонкая радужная плёнка.
Рука потянулась к стакану. Подстаканник был холодным. Совсем холодным. Холоднее, чем мог остыть за час в тёплом кабинете.
Как её рука в ноябре.
Пальцы так и лежали на холодном мельхиоре — и не могли оторваться.
Наконец Виктор встал, вылил чай в раковину, сполоснул стакан, выключил лампу.
И, уходя, впервые за все эти вторники запер кабинет на ключ.
Кладбище
В субботу, семнадцатого апреля, Виктор пришёл к воротам старого кладбища в половине седьмого.
Вечер был тихим, тёплым, совсем весенним. Первый по-настоящему тёплый вечер в году. Небо над пустырём стало бледно-золотым, потом розовым, потом сиреневым. Грачи на берёзах угомонились. Где-то далеко, за посёлком, лаяла собака. Пахло прелой листвой, мокрой землёй и чем-то горьковато-сладким: на кустах у ограды набухли почки, и от них шёл тонкий, едва уловимый весенний запах.
Кладбищенские ворота были старыми. Кованые, ржавые, когда-то, наверное, красивые. Одна створка висела на верхней петле, вторая лежала в прошлогодней траве. Над воротами — арка с полустёртым крестом. За ней — тропинка между могилами, уходящая в сумерки.
Старый плащ. Серый шарф бабы Нюры. Руки в карманах: правая сжимала синий камень, левая — маленький свёрток из белой ткани.
Во внутреннем кармане пиджака лежал конверт Мокеева.
Ждал.
Семь часов. Руины церкви святого Варфоломея за спиной, в двадцати шагах, чернели на фоне сиреневого неба. Остов колокольни торчал, как сломанная свеча. Кривые берёзы на пустыре стояли неподвижно.
Никого.
Семь пятнадцать.
Семь двадцать.
Придёт, сказал он себе. Обещала. Всегда приходила. Каждый вторник, почти без пропусков. Даже когда его не было, приходила, стояла под дверью, стучала. Три раза.
Семь тридцать.
Не пришла. Тогда из внутреннего кармана появился конверт Мокеева. «Вите. Когда будет готов». Готов он не был и, наверное, не будет никогда. Конверт порвался неровно — пальцы не слушались.
Фотографии внутри не было.
Только несколько листков из блокнота, исписанных размашистым почерком Мокеева. Читать пришлось у ворот, в последнем свете, с трудом разбирая буквы.
«Витя.
Если ты это читаешь, значит, меня нет, а ты готов. Или не готов, но тебе уже всё равно. Я тебя знаю, Линднер.
Девушку с Пятницкой звали Татьяна Звонарёва. Двадцать пять лет. Родилась в Лесном. В твоём Лесном, Витя. Мать работала на торфяном, умерла в восемьдесят третьем. Отца не было. Растила бабка, бабка умерла в восемьдесят девятом. Больше никого. Ни братьев, ни сестёр, ни подруг, ни парня. Потому её никто и не искал. Некому было.
Училась в Москве, в художественном училище, на реставратора. Преподавательница её, старуха уже, мне говорила — талант. И плакала. Иконы любила. Говорила: под каждым ликом есть другой, надо только снять слои.
Теперь главное. Я не знаю, как тебе это сказать.
В марте девяностого она приходила к тебе. В диспансер. В Лесное. Я в девяносто четвёртом туда ездил, тебе не сказался. Санитарка ваша, Клавдия, вечерами в регистратуре сидит — я ей корочки показал, сказал, по старому делу, она и дала журнал. Там запись: «Звонарёва Т. А. Жалобы: бессонница, тревога, слышит шёпот. Записана к психологу Линднеру В. Б. на вторник, 20.03.1990, 19.30». А ниже, другой рукой: «Приём не состоялся. Психолог в командировке». Ты был в Москве, Витя. У своего Арсеньева, на семинаре. Я проверил.
Она пришла. Постучала. Ей никто не открыл.
Больше она не записывалась. А через полтора года была Пятницкая. Сам знаешь.
Тело тогда пропало — ты помнишь, как. А потом нашлось по бумагам: неопознанная, похоронена за казённый счёт на Хованском, под номером. Я три года эту нитку тянул. Опознал по зубной карте, через знакомого в бюро. Перевёз сюда, в Лесное, на старое кладбище, к бабке, — полгода бумаг, не спрашивай. Памятник поставил в девяносто четвёртом. На свои. Написал на нём её последние слова. Ты их помнишь. Мы оба помним. Фотографию не кладу. Сходи сам. Старое кладбище, у дальней ограды, под берёзой.
Ты каждый день ходишь мимо неё, Витя. Двести метров от твоего кабинета. Я не мог тебе сказать. Пять лет пытался. Звоню — и про погоду. Не мог.
Прости меня. И её прости. И себя.
Женя».
Листки опустились.
Вторник, двадцатое марта девяностого года. Половина восьмого вечера.
Пришла. Постучала. Три раза. Никто не открыл.
«Стучишь, а тебе не открывают, — сказала Татьяна в феврале девяносто восьмого, сидя в кресле для пациентов в мокром пальто. — И ты не знаешь, есть там кто-нибудь или нет. И стоишь, и ждёшь, и уйти не можешь, потому что а вдруг откроют».
Тропинка уходила между крестами в темноту, к дальней ограде. Листки в руке дрожали.
Ноги пошли сами — решения не было; оставалось идти за ними, как идут за чужим человеком в толпе.
Медленно. Мимо старых могил, девятнадцатого века, с покосившимися каменными крестами, на которых едва угадывались буквы с ятями. Мимо советских, с ржавыми оградками и звёздами на пирамидках. Мимо совсем новых, с фотографиями на эмали. Фамилии читались и не запоминались. Даты не складывались.
Кладбище было маленьким. Через пять минут показался дальний край. Ограда, за которой начинался пригорок, а на пригорке темнел заколоченный причтовый дом.
У самой ограды, под старой берёзой, стоял памятник.
Небольшой. Из чёрного полированного гранита. Не новый: несколько лет, гранит потускнел, у основания пробился мох. Скромный, без украшений, без резьбы. Только овальная фотография на эмали. И надпись.
Виктор остановился.
На эмалевой фотографии была женщина.
Молодая. Лет двадцати пяти. Тёмные волосы. Тонкое лицо. Тёмные глаза с поволокой, чуть печальные, смотрящие не в объектив, а куда-то чуть в сторону и вниз. Как Николай Угодник на иконе. Как будто видела что-то у ног того, кто стоит перед ней.
Лицо было знакомо.
Знакомо лучше собственного. Каждый вторник — это лицо. Когда смеялась под Новый год, запрокинув голову. Когда стёрла пятно охры с его рукава. Когда сказала: «Вы ещё не знаете, кого любите». Когда накрыла его руку своей, холодной, через стол.
На эмали ей было двадцать пять. Той, что приходила по вторникам, — за тридцать. Как будто все эти годы, пока её никто не видел, она продолжала стареть. Одна.
Надпись была выбита в граните. Простыми буквами, без завитков.
«ЗВОНАРЁВА ТАТЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА
14.03.1966 — 21.08.1991»
И ниже, мельче, курсивом:
«Я подожду».
У подножия памятника, на мокрой прошлогодней траве, лежал букетик. Три ветки черёмухи, перевязанные ниткой. Сухие. Почерневшие. Цветы давно осыпались, остались только голые ветки. Им был год. Не меньше.
Ни шагу — ни вперёд, ни назад.
Первым пришёл не страх. Первым пришёл холод. Начался в ступнях, будто мокрая земля под ботинками стала льдом, и пошёл вверх, по коленям, по животу, к горлу, и там встал, и дышать стало нечем.
Двадцать первое августа девяносто первого. Подвал на Пятницкой. Девичья голова на коленях. Тёмное пальто, мокрое от крови, — в августе, в тёплую ночь; ещё тогда это показалось странным. Лица в темноте было не разглядеть.
Теперь — разглядел.
Три ветки черёмухи у подножия, перевязанные ниткой. Как те, что легли ему на стол прошлой весной. Те самые.
Сумерки густели, лицо на камне темнело, и в какой-то миг — не уловить в какой — глаза на эмали перестали смотреть вниз.
Они смотрели на него.
За спиной, у ворот, хрустнула ветка. Шаги. Лёгкие, неторопливые, по мокрой прошлогодней траве. Эти шаги он знал. Сто с лишним раз они звучали в коридоре диспансера, в половине восьмого, перед стуком.
Он не обернулся.
И побежал.
Дед
Бежал, не разбирая дороги. Между могилами, натыкаясь на оградки, на кресты, на корни старых берёз. Падал. Ободрал ладони о чью-то ржавую ограду и не почувствовал. Вставал и бежал снова. Сумерки стали темнотой, и в темноте всё было одинаковым: кресты, деревья, надгробия, тени. И тени двигались.
Шаги не отставали. Они не бежали. Шли, ровно и неторопливо, и всё равно были рядом, на полшага позади. Как эхо в коридоре диспансера, которое всегда отставало ровно на полшага.
— Виктор, — сказал голос над самым ухом. Тихий. Тёплый. — Куда же вы.
Крик вырвался сам — тонкий, детский, чужой. Так он кричал, наверное, только в угольном подвале на Штайнштрассе.
— Вы же меня звали, — сказал голос. Теперь слева. Потом справа. Потом снизу, из-под ног, глухо, как из погреба. — Вы же сами сказали: я вас люблю. Помните? Посмотрите на меня. Виктор. Посмотрите.
Не смотреть. Смотреть под ноги, в темноту, и бежать.
— Я подожду, — шептал голос, и под шёпотом, как под поздней записью проступает другой лик, проступало что-то ещё: скрип, влажный, медленный, будто говорили из-под воды. — Я умею ждать. Вы же знаете. Я всегда прихожу в половине восьмого.
Тук. Тук. Тук. Из-под каждого шага. Из-под каждой могилы, мимо которой он пробегал. Будто все они, под крестами, под пирамидками со звёздами, под безымянными холмиками, разом проснулись и стучали ему вслед.
Ограда кончилась, начался пустырь. Кривые берёзы вставали из темноты, как люди с поднятыми руками. Впереди, чёрным силуэтом на последней полоске заката, поднимались руины церкви святого Варфоломея.
Ноги несли к руинам, хотя бежать надо было в другую сторону. Тянуло. Будто он шёл туда всю жизнь — девять лет каждый день глядя на эти руины из окна кабинета — и только сейчас наконец дошёл.
Проём бывших дверей. Внутри — темнота. Битый кирпич под ногами. Мусор. Бурьян, проросший сквозь пол. Над головой — небо, тёмно-синее, с первыми звёздами: крыши не было шестьдесят лет. В дальнем конце, там, где когда-то был алтарь, чернела стена с пустой полукруглой нишей.
Ещё три шага.
И пол провалился.
Падение было недолгим. Секунда. Две. Сквозь гнилые доски, сквозь слой земли и битого кирпича, вниз, в темноту, в холод, в запах сырого камня и чего-то ещё. Сладкого, увядшего, оранжерейного.
Удар. Боль в плече, в бедре, в голове. Темнота.
Когда глаза открылись, вокруг было тихо.
Каменный пол. Холодный, влажный. Высоко над головой, в неровной дыре, — клочок тёмного неба с одной звездой. Вокруг темнота. Абсолютная. Такая бывает только глубоко под землёй.
Подклет, понял он. Нижний храм. Под каждой старой церковью был такой: низкий, сводчатый, с погребениями священников и благотворителей. Здесь, наверное, хоронили монахов, ещё до церкви. А до монахов…
Сесть удалось не сразу: плечо пронзила боль. Стиснув зубы, Виктор всё-таки сел.
И тогда появился свет.
Зелёный.
Слабый, ровный, неподвижный. Свет шёл из глубины подклета, из-за низкой арки, и медленно приближался. Становился ярче. Выхватывал сводчатый потолок, покрытый плесенью, и каменные стены с полустёртыми надписями, и пол.
На полу лежали валуны.
Тринадцать. Тёмные, гладкие, каждый с человеческую голову, влажно поблёскивающие в зелёном свете. Выложенные кругом. А в круге, на каменных плитах, процарапанная в незапамятные времена, — спираль. Огромная. Во весь круг. Закручивающаяся внутрь. К центру.
Центр был под ним.
Тук. Тук. Тук. Из-под плит. Совсем близко. Прямо внизу.
Зелёный свет вышел из-под арки.
Это был фонарь. Старый, жестяной, тяжёлый, со стеклом толстым, зелёным, как бутылочное. Узнавание пришло мгновенно. В последний раз этот фонарь мелькнул двадцать семь лет назад, апрельской ночью семьдесят второго, в руке уходящего из дома отца. А потом — в донесении соседа-осведомителя: старый жестяной фонарь со стеклом зелёного цвета, поднятый над головой, уходящий под воду Хафеля. Светящийся сквозь воду. Долго. Минуты три, может быть, четыре. Потом пропал.
Фонарь держала рука.
Высокая фигура стояла под аркой. Сутулая. Одно плечо чуть ниже другого. Старое пальто. Войлочные ботинки. Лица в зелёном свете не было видно: только силуэт, только очертания. Как тогда, на чердаке. Как на том берегу Красной реки в снах Татьяны, в записях деда.
Тень не двигалась. Стояла и смотрела.
Из центра спирали, с холодного камня, Виктор смотрел на неё.
Сверху, из дыры в полу церкви, донёсся голос Татьяны. Тихий, тёплый, совсем рядом.
— Виктор. Не ходите туда. — Ласково, как уговаривают ребёнка отойти от края. — Это не он. Посмотрите на меня. Я здесь, наверху. Дайте руку, я вытащу. Только откройте глаза. Только откройте.
Откройте.
Виктор не поднял головы.
Смотрел на тень под аркой.
«Когда она придёт, твоя женщина без лица, — смотри на её руки. Его рука холодная. Всегда холодная. Моя — сухая и тяжёлая. Ты её знаешь. Ты её узнаешь».
«Я не знаю, буду ли это я, кто придёт за тобой, или он наденет меня, как всех остальных. Я этого не понимаю».
Тень молчала.
Ни «Открой». Ни «Иди ко мне». Не звала. Не стучала. Просто стояла под низкой каменной аркой, с зелёным фонарём в опущенной руке, и ждала. Как ждала когда-то на чердаке, у края перекрытия, пока девятилетний мальчик поднимется по лестнице.
Медленно, держась за стену, Виктор поднялся на ноги. Плечо горело. В голове звенело. Под ногами кто-то стучал, всё громче, всё чаще, всё нетерпеливее.
— Виктор. — Голос сверху стал торопливым, с хрипотцой, будто говорящему не хватало воздуха. — У него нет лица. Вы же знаете, где похоронен ваш дед. Это не он. Оно надевает всех, кого любят. — И вдруг мягко, почти шёпотом: — Вы ведь меня позвали. Верните мне мою вещь. Я же сказала — заберу, когда позовёте. Бросьте её сюда, наверх. И я вас вытащу. Только посмотрите на меня. Откройте.
Под плитами стучало всё чаще.
Левая рука сама нашла в кармане свёрток. Вата с раки была тёплой — единственное тёплое в этом подземелье. «Я заберу». Не наверх. Не туда, откуда зовут.
Присев, Виктор положил свёрток в центр спирали — в самую точку, куда сходились борозды. Как дед поставил точку в центре своей последней спирали, так, что прорвал бумагу.
Наверху замолчали.
Головы он так и не поднял.
Тень стояла там же. С фонарём в руке.
Шаг. Из центра спирали. Ещё шаг. Мимо валунов. Через их кольцо, не задев ни одного. Ещё шаг. Стук под полом стал бешеным, яростным, оглушительным, будто кто-то огромный бился в каменные плиты снизу всем телом. Своды подклета задрожали. С потолка посыпались пыль и мелкие камни.
Виктор шёл.
Перед аркой, перед тенью, в шаге от неё, он остановился. Зелёный свет падал на лицо.
Вблизи тень оказалась ниже, чем помнилось, — помнил он её снизу, глазами девятилетнего, — и всё равно была на полголовы выше его самого. Пахло от неё табаком. Холодом. И речной водой.
— Опа, — тихо сказал Виктор. Как тогда, на лестнице. — Darf ich mit dir?
Можно мне с тобой?
Тень молчала.
Потом медленно протянула руку. Свободную. Ту, в которой не было фонаря.
Большая. Старая. С узловатыми пальцами, с жёлтыми от табака ногтями. Знакомая до каждой морщины, до каждого шрама на костяшках. Рука, которая показывала камни на берегу Хафеля. Рука, которая лежала у него на макушке чуть дольше, чем нужно.
Он протянул свою. И взял.
Рука была сухой. И тяжёлой.
Эпилог
В апреле две тысячи двенадцатого года заведующая отделением психоневрологического интерната в посёлке Лесное привела на обход группу студентов-практикантов.
Их было пятеро. Четвёртый курс медицинского университета, будущие психиатры. Молодые, весёлые, в белых халатах, накинутых на модные свитера, с блокнотами и планшетами в руках. Шли по длинному коридору старой усадьбы, разглядывая высокие потолки с остатками лепнины, свежевыкрашенные стены, новые пластиковые окна, за которыми на черёмухе только набухали почки. Шутили вполголоса. Один снимал на телефон.
Заведующую звали Ирина Сергеевна Глебова. Ей было за сорок; она курила на крыльце тонкие сигареты, называла студентов «коллеги» без всякой иронии и двадцать лет назад начинала здесь же, медсестрой, ещё при диспансере.
— Телефон уберите, — сказала она, не оборачиваясь. Студент покраснел и убрал.
У последней двери в конце коридора заведующая остановилась. Палата на одного. Табличка: «Линднер В. Б.».
— Последний на сегодня. Только тихо. Он не любит шума.
Палата была маленькой, светлой, чистой. Белые стены. Кровать у стены, аккуратно застеленная. Тумбочка, на ней горка гладких серых речных камней. Стул. И у окна, в старом кресле с резной спинкой — виноградная лоза, гроздья перечёркнуты давними ножевыми насечками, — сидел человек.
Пятидесяти ещё не было, а выглядел на семьдесят. Худой, совершенно седой: белые волосы, белая щетина на впалых щеках. Сидел прямо, положив руки на подлокотники, и смотрел в окно. На столике рядом с креслом стояли два стакана в старых мельхиоровых подстаканниках.
За окном, за пустырём, за кривыми берёзами, поднимались строительные леса. За лесами — белые свежеоштукатуренные стены и новый купол, ещё без креста. Церковь святого Варфоломея восстанавливали третий год. На деньги какого-то московского нефтяника, который пожелал остаться неизвестным.
— Виктор Брунович Линднер, — негромко сказала Ирина Сергеевна. — Шестьдесят второго года, уроженец Потсдама. Психолог. Работал в этом самом здании, когда здесь был диспансер.
— Немец? — шёпотом удивилась девушка с планшетом.
— Немец. — Заведующая помолчала. — Я у него медсестрой бегала, девчонкой. Когда у меня отец умер, он со мной полчаса просто посидел. Ничего не сказал. Я до сих пор помню.
Студент, снимавший на телефон, перестал улыбаться.
— А как он… сюда?
— Нашли восемнадцатого апреля девяносто девятого. Вон в той церкви, в подклете, — провалился сквозь гнилой пол. Ключица, сотрясение. Сидел в центре круга из старых валунов. — Ирина Сергеевна чуть помедлила. — На узелке каком-то тряпичном. Вата там была, церковная, сухая — а кругом вода по щиколотку. В правой руке сжимал камень.
Правая рука человека в кресле лежала на подлокотнике, сжатая в кулак. Между пальцами виднелось что-то тёмно-синее, гладкое.
— Ни разу не разжал. Тринадцать лет. Даже во сне.
— Диагноз? — Высокий студент в очках уже держал ручку наготове.
— Официально — кататонический синдром с устойчивым мутизмом после острого психотического эпизода. — Заведующая пожала плечами. — Неофициально — не знаю. Ест, спит, сам себя обслуживает. Не говорит. Почти всё время сидит вот так и смотрит на церковь.
— К нему ходят? — спросила девушка с планшетом.
— Редко. Соседка ходила, с пирожками, пока жива была. Тётя Клава, санитарка наша, пока на пенсию не ушла, каждый день заглядывала. Священник приезжал из-под Мурома — молодой, с хвостом, в очках, на мотоцикле с коляской. Целый час с ним спорил, представляете, а тот молчал. — Глебова невесело усмехнулась. — И ещё один, здоровенный, бритый, шрам на затылке. Просидел день молча, на церковь крестился, по-деревенски, и уехал. — Взгляд скользнул по тумбочке с камнями. — Раз в год, весной, приезжает женщина из Германии. Немолодая, в очках, волосы когда-то, видно, рыжие были. С мальчиком лет тринадцати, сутулым таким, одно плечо ниже другого. Кем приходятся — не говорит, в журнале пишет: «Bekannte». Знакомая. Камни вот эти привозит, с реки. А мальчик, когда уходят, кладёт ему руку на макушку. И держит. Никто его этому не учил.
Девушка с планшетом перестала писать.
— И ещё одна. Каждый вторник. Уже пятый год.
— Родственница?
— Говорит, пациентка. Бывшая. Его.
Студенты переглянулись. Кто-то хмыкнул — и осёкся. Ирина Сергеевна посмотрела на часы.
— Всё, коллеги. Идите в ординаторскую, оформляйте дневники.
В коридоре её ждала старшая медсестра, полная, с химической завивкой, новенькая, из соседнего района.
— Ирина Сергеевна, насчёт Линднера. Девочки ночные жалуются. Говорят, по вторникам у него в палате вечером стучат. В дверь. В половине восьмого. Три раза. Выходят — в коридоре никого. — Медсестра понизила голос. — И чай он себе по вторникам наливает. Два стакана. Один пьёт, второй ставит к пустому стулу. А к утру второй всегда полный и ледяной, как из погреба. Хотя в палате тепло. Девочки боятся. Может, ему препарат сменить?
Ирина Сергеевна посмотрела на дверь в конце коридора.
— Не надо ничего менять. Пусть наливает.
Аня приехала в семь, как всегда по вторникам. Шестичасовой электричкой туда, последней обратно. Пятый год. Ей было тридцать пять, она работала психиатром в московской клинике, и надо лбом, справа, в светлых волосах, белела широкая прядь, которую Аня не красила.
Села на стул напротив кресла — не на тот, у столика, а на другой, у стены — и рассказала про неделю. Про больных. Про отца, который совсем постарел, бросил все дела и теперь возится с церковью за окном, как с внуком. Про то, что Стас звонил на Новый год, передавал привет, обещал опять приехать посидеть. Говорила, как говорят со спящим, который может услышать.
Виктор Брунович не повернул головы. Никогда не поворачивал.
В половине восьмого в дверь постучали.
Тук. Тук. Тук.
Аня встала, открыла. Коридор был пуст из конца в конец. Только лампа гудела под потолком, и эхо её шагов отставало на полшага.
Дверь закрылась. Аня обернулась.
Второй стакан на краю столика был полон. Когда его налили, она не помнила.
Правая рука Виктора Бруновича лежала на подлокотнике ладонью вверх. Разжатая. Пустая.
Камня в ней не было. Ни на столике, ни на полу, ни среди речных голышей на тумбочке. Его не найдут ни этой ночью, ни потом.
Голова медленно повернулась — не к ней, к пустому стулу — и чуть наклонилась, как наклоняют, когда слушают.
Аня долго стояла у двери. Потом надела пальто, подошла и положила ему ладонь на макушку. Подержала. Чуть дольше, чем нужно. И уже на пороге, как всегда, сказала:
— Увидимся во вторник.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
