В пепле Лилии
Глава II
Глава II
Посвящается моему погибшему лучшему другу детства — Марку.
«В моих воспоминаниях свети так же ярко.»
Тишина была не такой, как обычно, понимание пришло не сразу, не в тот момент, когда открылись глаза, а несколькими минутами позже, когда попытки понять становились тщетны. Меня разбудил не шум, не свет, не голос, а нечто иное, что сложно облечь в слова, потому что слова для этого ещё не придуманы, а если и придуманы, то их я не знаю, и знать мне их не к чему. Называть вещи своими именами — означает брать на себя ответственность за их существование, я никогда не стремилась к подобной ответственности, особенно за то, что происходит внутри моего собственного мышления.
Дождь за окном не думал прекращать идти, он шёл вторые сутки, казалось он не закончится, будто постепенно наступает, не удручая тихо желание, чтобы город пропал с радаров, стал дном, окутался пресной водой вместе с его жителями, их тревогами, немытыми окнами и привычками мусорить и шуметь на улицах, и прочей мерзостью, но дождь был привычным, его звук был частью тишины, а не её нарушением, как гул труб, как шаги соседей сверху, как всё, что составляло акустический фон моей жизни и голос этого дома. Но странность была в ином молчании, в его молчании: дом не издал ни звука с момента как закончился тот диалог.
•••
Звонок не продлился долго, в момент метаний моих мыслей, я успела продумать несколько исходов данного ночного торжества. Прошло не более минут так пятидесяти пяти, почти часа, как он завершился, и я уже смутно припоминала о чём говорил тот журналист, более того, я не запомнила его голоса; я помнила его всего целиком и полностью, от кончиков пальцев рук, до мокрых кудрявых прядей, которые свисали по лбу крупным завитком, может лица и не видала, но со спины точно узнаю, если доведётся встретиться снова. Всё, что оставалось надёжно в моей памяти это заданный вопрос, который вырвался под напором своего любопытства, основываясь на моём ироничном взгляде на визитку как на недосказанность в обличии сонного состояния:
— Ваша визитка весьма достойна своего владельца. Почему вы не сказали, что являетесь автором данной статьи?
— Я думал мы говорим о кошке.
•••
Всё же тишина была другой.
Я лежала неподвижно, запрокинув голову на сложенные руки, пытаясь почувствовать грань разницы, так пытаются уловить запах, который чувствуешь, но не можешь опознать, потому что он слишком слаб, далёк, похож на что-то из прошлого, чего ты не помнишь, но что продолжает жить на дне сознания, как философское понятие миндалевидного тела в котором хранятся самые болезненные воспоминания, или как старая вещь, забытая в дальнем ящике тумбы. Дом — мой дом, который привычней считать живым, не существом, а чем-то большим: пространством памяти, чего-то нелинейного, того, что связывает поколения, но меня не трогает, лишь держит на плаву. Он всегда отвечал, когда оставалась одна, подавал намёки на свою причастность к моей жизни — сегодня молчал, это не было привычным молчанием, которое наступает между монологами, когда он берёт паузу, чтобы перевести скрипучее дыхание в виде шелохнувшихся деревянных занавесок или обдумать следующее действие перекидывая мелкие камушки по полым промежуткам между стенами. Это было молчание иного рода: плотное, как застоявшаяся вода в фильтре, как воздух в непроветренной комнате, как взгляд человека, который знает больше, чем говорит, и сознательно удерживает слова внутри, потому что слова, однажды выпущенные наружу, уже не принадлежат тому, кто их произнёс, а лишь несут ответственность, что до крайности тяжело, для кого-то даже омерзительно.
Я села на матрас, и движение это отозвалось в теле гулкой болью — слишком долго в одной позе, в основном калачиком подгибая ноги под себя, и голову обязательно запрокинуть на любую поверхность, будь это руки, стенка или тумба с пепельницей, всё равно, что будет пахнуть табаком, время пройдёт, а там и свыкнешься, важно при себе иметь пачку салфеток или тряпку, но такую, чтобы не жалко выкинуть, носовой платок отстирать будет тяжело после засыхания бордовой примеси: привычка появилась не сразу, через пару конфузных случаев кровопотери из носа, — что случалось всё чаще в последнее время, я не могла бы сказать, что именно значит «последнее время» и когда оно началось. Время в моём восприятии текло иначе, не сменой ясного неба, что было редкостью в нашем районе, на слегка видные звёзды, а приёмами психиатра, пустыми чашками из-под чая, которые я сменяла по настроению, и теми редкими моментами, когда тишина вдруг становилась незаметной, а затем напоминала о себе. Оглядев комнату, всё оставалось неизменно: экран ноутбука чуть приглушён, занавески дощечка к дощечке одна длиннее одной стороны окна, другая короче антипатичной соседней, и свисающая лампочка не двигается — всё, как по обыденности, но выглядело иначе, словно что-то или кто-то сместил предметы на миллиметр вправо, возможно, изменился угол падения света: теперь мои глаза не могли привыкнуть к новой картине, хотя понимание, что ничего не изменилось присутствовало. Может где-то дощечка была чуть-чуть приподнята или они сравнялись друг с другом поймав каждый миллиметр, а лампа всё же шелохнулась от шума дождя и покачивается потихоньку, что я не замечаю. Тени в углах стояли неподвижно: обычно они двигались, перетекали из одного угла в другой, особенно по ночам, когда свет фонаря за окном создавал на стенах причудливые узоры, похожие на облик голосов, что я вижу, изредка я разглядывала парочку перед окончательным провалом в сон, фиксировала движение, не придавая ему значения. Сегодня тени были статичны, и от этого становилось немного не по себе — не страшно, конкретно ощущение непорядка, как бывает, когда привычные ощущения перестают вести себя предсказуемо, и ты остаёшься один на один с этой непредсказуемостью, не имея ни инструкции, ни желания с ней разбираться.
Я закурила, машинально, мне не захотелось, но это было единственное действие, которое имело хоть малейший смысл в данных обстоятельствах?; точнее, единственное действие, которое не требовало смысла для своего совершения. Дым поднялся к потолку, я проследила за ним взглядом, наблюдая, как он смешивается с отблеском погасших теней, становится их частью, будто это его признание, а потом исчезает, растворяется в воздухе, как растворяется всё, чему не следовало остаться, но вот загвоздка, это не конец его истории, а лишь разветвление. Пепел упал в пепельницу: невзначай отметив этот факт, лишь несколько секунд спустя пришло осознание его значения: пепел лежал в пепельнице, а не на полу, не на пледе, не на моих джинсах, которые я не стирала уже около двух месяцев и немного присмотревшись можно заметить следы от грязи. Это было неправильно — не в действии, что пепел должен был падать на пол, или же на матрас, скорее в том, что его падение в пепельницу означало отсутствие того, кто часом ранее этому падению препятствовал.
Норы не оказалось рядом.
Слова не просквозили вслух. Я редко произносила что-либо вслух, если в этом не было крайней необходимости. Слова, сказанные в пустой квартире, звучат так громко, весомо, будто липкая вязь болотного суда, заполняют собой пространство и уже не позволяют сделать вид, что ты их не слышал. Но мысль, простая, как риторический вопрос, такая же субъективная, моментами неопределённая и давящая, возникла в голове и заняла там всё место, вытеснив собой всё остальное, что до этого составляло содержание моего сознания: размышления о бытии тишины, наблюдение за иронией, и даже воспоминание, быть может раздумья, о звонке, которые до этого момента казались мне занятными? Норы не было — и это отсутствие пушистого репейника меняло всё, оно томило.
Я не встала. Не бросилась искать. Я осталась сидеть на матрасе, прижав колени к груди, обхватив их руками: привычная поза, в которой я провела половину своей сознательной жизни, если её можно назвать сознательной жизнью, большую часть которой ты наблюдаешь за собой со стороны, как за персонажем классического тома русской прозы, который кто-то начал читать, но остановился на определённой главе поскольку текст не пощадил твою моральную слабость и неподдельную юность, ведь мало кто смотрит на ограничитель возраста.
Я не искала пушистую колючку, не от безразличия, скорее от понимания и сущности её олицетворения как животного. Поиски — это форма надежды, а надежда — это форма ожидания, ожидание же слишком часто оборачивается разочарованием, конечно, разочарование имеет разные облики, но суть остаётся неизменной; разочарование — это то, чего я старалась избегать всеми доступными способами, не боясь совершить оплошность, лучше так, лучше покуковать часок другой над неудачей, глупой оплошностью, чем над разрешением, включая самый надёжный из них: отсутствие ожиданий как таковых. И нет, ничуть я не боюсь совершать ошибки, напротив, считаю их весьма недурными, но лишних себе не позволю: единственное чего мне не хотелось — чувствовать груз на плечах от собственных чувств. Я боюсь собственного страха и Бога, а ошибка заключает своё значение уже порождает себя в своём написании.
Если кошка ушла — она ушла, и мои метания по квартире ничего не изменят, если она спряталась, то вернётся сама, когда сочтёт нужным. Я не несла за неё ответственности: я вообще не умею нести ответственность за живых существ, потому что ответственность предполагает вовлечённость в их крохотное пространство, вовлечённость предполагает уязвимость, уязвимость была для меня тем, чего я училась избегать всю свою жизнь: соединить каждое перечисленное качество, преобразовать его, в чувства к одушевлённому индивиду и получится одно из самых сложных и мало подвластных чувств, которое испытывают люди — любовь, а я никого не люблю, и любить не собираюсь, это мерзко и неуместно в моей жизни, — и кажется, я преуспела в этом больше, чем в чём бы то ни было другом, тому свидетель мой дом и квартира.
Я затянулась ещё раз, неторопливо зажигая новую сигарету, глубже вдыхая, чем обычно, и дым обжёг горло — это было даже приятно, напоминало о том, что я всё ещё существую, и не задрёмываю обдумывая каждую деталь, а моё тело всё ещё способно реагировать на раздражители, хотя разум уже давно жил своей отдельной жизнью, наблюдая за телом со скучающим интересом. Я подумала о том, что кошка провела в моей квартире меньше суток — даже не сутки, а всего смену вечера на ночь, но её отсутствие уже ощущалось как нечто значительное, как пустота, которая раньше была заполнена, хотя я не могла бы сказать, чем именно… — это было странно, ведь я отнюдь не привязывалась к людям, вещам, зачастую не привязывалась даже к собственному прошлому, которое помнила фрагментарно и без особого интереса в основном, а тут — кошка, непримечательная кошка, каких возможно немного, но и немало, с заломом в хвосте и сломанными усами, и я уже чувствую её отсутствие так, будто она была здесь всегда, будто она имела право здесь находиться, обшарпать каждую мою коробку с неразобранными вещами, которые аккуратно стоят столбами по углам, и будто это место слева от матраса было создано специально для неё и теперь пустует, как театральное кресло, на которое никто не пришёл, но взгляд упал во время антракта.
Привычка — опасная вещь, подумала я, выдыхая дым на сигарету, которую прокручивала в руках, чтобы затушить, — привычка заставляет тебя верить, что мир полон стабильности, грамотности, пропорциональности, что завтра будет таким же, как вчера, что люди и кошки останутся на своих местах, хотя ничто в этом мире не остаётся на своих местах, и я знаю это доверчиво хорошо, потому что я сама никогда не была на своём месте, да и места такого, если честно, не существовало. Это подобно любимой вещи: носишь её неделю, вторую, третью, а секунда прошла и она лежит на самой нижней полке шкафа, а всё только потому, что меня не устроила её бирка у воротника, — так взглянешь дело было и не в бирке; ножницах? Но привыкаю быстро — это компенсаторный механизм, выработанный годами практики, всегда знаю, когда надо и не надо подобно ребёнку, и так же быстро отвыкаю, когда привыкать становится не к чему, но сам процесс отвыкания всегда сопряжён с лёгким чувством потери, которое я научилась игнорировать, но не научилась не чувствовать: занятная аллегория.
Я затушила сигарету до конца о край пепельницы, и легла обратно, но ноги так и просились подвернуться калачиком, будто давящая тишина придавала телу необъяснимый дискомфорт, который мозг не успел обработать под действием никотина. Дождь за окном продолжался — он всегда продолжался, даже когда заканчивался, казалось я очередной раз не ориентировалась во времени, но в этом городе дождь был не погодным явлением, а состоянием души, но моя душа, если таковая имелась, была сейчас сухой, хуже папиросы привезённой из жарких стран, но внутренняя нотка отчаянья давала влажность, маленькую и вероятно горькую. Я закрыла глаза и попыталась не думать о кошке, что, разумеется, привело к прямо противоположному результату: мысли о Норе заполнили всю голову, вытеснив даже привычный гул, который обычно звучал на заднем плане, как радио, которое никто не слушает, но никто не выключает. Я думала о том, где она сейчас, хотя «думала» было не совсем верным словом, скорее «представляла», потому что думать о местонахождении колючки, которую ты знаешь меньше суток, занятие бессмысленное, сравнимое с гаданием на кофейной гуще, что я осуждаю, но воображение моё, обычно ленивое и не склонное к активности, вдруг принялось рисовать картинки одна любопытнее другой: вот Нора бродит под дождём, вот она жмётся к батарее в чужом подъезде, вот она сидит на том самом месте, где я её нашла, смотрит в темноту своими круглыми глазами по 10 вон¹, в которых отражается свет фонаря, а может, и не отражается, потому что фонарь могли уже погасить, а новых в этом районе не ставят годами и её глаза были мелковаты по сравнению с размером.
Не хотелось прерывать мысленный баланс, но усилием воли я остановила этот поток, редко приходилось это делать, умела заставить себя не думать о том, о чём думать не следовало, потому что мысли, как и слова, имеют свойство материализоваться, если дать им достаточно времени и пространства. Вместо этого я стала думать о журналисте — это было безопаснее, потому что он, в отличие от колючей гадости, не существовал в моей реальности, он был голосом в трубке, промокшей визиткой в кармане пальто, строчками довольно проницательной статьи, которую я прочитала давно и по случаю после столкновения наткнулась снова, но не человеком из плоти и крови, не тем, кто может исчезнуть или не исчезнуть, потому что он и так уже был где-то на границе между реальностью и вымыслом, а граница эта была мне хорошо знакома, я жила на ней последние несколько лет, если не дольше. Я вспомнила его голос — сонный, но собранный с хитринкой, как будто он всегда был готов ответить, даже если звонок раздавался глубокой ночью, даже если звонил незнакомый человек, или же не было никакой причины отвечать, кроме той, что звонок сам по себе уже был достаточной причиной. «Вы долго не вспоминали о моей визитке» — эта фраза отголоском пронеслась у меня в голове, и я всё ещё не могла понять, что именно меня в ней цепляет, хотя суть была менее чем понятна: то ли слово «долго», подразумевавшее, что он ждал, то ли спокойная уверенность, с которой он это произнёс, как будто мой звонок был не вопросом, а лишь вопросом времени.
Я не знала, позвоню ли ему снова. Вчерашний звонок был спонтанным: импульс, вызванный любопытством, смешанным с бессонницей, мелкими галлюцинациями и табачным дымом, но импульсы подобные музыкальным нотам, проходят, а последствия остаются, и я не была уверена, что не готова иметь дело с последствиями. К тому же, какая это безнравственная чепуха, помилуйся, что бы я ему сказала? «Кошка исчезла, вы не знаете, куда она могла пойти?» — это звучало глупо, почти по-детски, я перекладывала на него ответственность, которую сама не хотела нести, что являлось правдой, но показывало мои не лучшие качества. «Я прочитала вашу статью» — это было лучше, но всё равно недостаточно, потому что статья, при всей её странности и крайнем психологическом напоре, который не каждый заметит, была лишь статьёй, набором слов, которые кто-то написал по каким-то своим причинам, не имевшим ко мне никакого отношения.
Я перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку: в голове мысли начали приобретать другой образ, они не изменили свой ход давления и последовательность смысла — монологи продолжались на иностранном языке. Пахло табаком, пылью и ещё чем-то — может быть, холодом, который просочился сквозь щели в окнах и осел на ткани наволочки с простынёй, а может, тем самым запахом, который появляется в квартире, когда в ней долго никто не живёт, хотя формально жилец присутствует. Я подумала: 得洗些衣服。² — эта мысль посещала меня нерегулярно, примерно раз в месяц, и каждый раз заканчивалась одним и тем же: я откладывала стирку на завтра, а завтра наступало и проходило, не принося с собой ни чистого белья, ни желания им заниматься, вещи лишь занимали нижние полки, кроме любимых, хотя они тоже иногда забывались.
Нора вернулась, когда я уже перестала её ждать.
Это произошло беззвучно — я не услышала липучих шагов, не заметила движения и даже тени от тельца, просто в какой-то момент подняла голову и увидела её, сидящую на пороге кухни, с таким выражением на морде, будто она никуда не уходила, будто всё это время провела здесь, а мои поиски, или, точнее, моё отсутствие поисков, было лишь недоразумением, точной насмешкой над собой, досадной ошибкой восприятия, которую она великодушно соглашалась простить. Её шерсть была сухой — значит, она не выходила на улицу, всё это время находилась где-то в квартире, в одном из тех мест, о существовании которых я не знала или не хотела знать, хотя, казалось бы, за шесть лет можно изучить каждый сантиметр собственного жилья: Дом мне часто что-то нашёптывал о подобной чепухе, но придавать этому значение я так и не удосужилась. Подозреваю точно колючка была на бонусной кухне. Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, в котором не было ни укора, ни просьбы, ни вообще какого-либо чувства, доступного человеческому пониманию, а потом медленно, с достоинством, может даже с честью, подошла к матрасу и легла на то же самое место, что и незадолго до этого: слева от меня, свернувшись клубком, хвост вокруг лап: забавно, что репейника на хвосте не оказалось, видимо отгрызла себе на поздний ужин ведь мне её кормить то не чем.
Я смотрела на неё, мысли вернулись в былое, спокойное, немного игривое русло, чуть думала о том, как странно устроен мир, или не мир, а моё восприятие мира, что, в сущности, одно и то же, потому что никакого другого мира, кроме воспринятого, у меня не было и никогда не будет. Кошка исчезла — и я почувствовала её отсутствие острее, чем чувствовала присутствие многих людей, с которыми меня связывали годы бесед и близостей, о каких-то раскрепощённых говорить, конечно, тяжело, зачастую я молчу выстраивая границы, но всё же. Кошка вернулась — и я почувствовала облегчение, которое не должна была чувствовать, потому что облегчение, как и привязанность, как и надежда, как и всё, что делает человека уязвимым, давно уже было исключено из списка моих эмоциональных возможностей, пожалуй в последнее время точно. Но оно пришло — тихо, без предупреждения, как приходят самые важные вещи, и я не стала его прогонять, хотя стоило, и я это понимала.
— Хорошо, что ты здесь, — сказала я, и голос мой прозвучал глухо, после сигарет обычно пью тёплую воду, но все стаканы уже стояли на тумбе, мыть было в тягость, и я почувствовала как будто слова прошли сквозь марлю, прежде чем достичь воздуха, соприкоснувшись с потолком.
Усатая не ответила, но её хвост чуть дрогнул, возможно, от сквозняка, и подумалось, что надо было проверить её место сразу как она пошла к нему, не холодное ли оно, подложить пиджак какой-нибудь, хотя возможно, оттого, что кошкам вообще свойственно подёргивать хвостом без видимой причины, а возможно, это был её способ сказать мне то, что я сама не решалась произнести вслух. Я легла обратно, накрылась пледом, тем самым, прожжённым в нескольких местах, который служил мне верой и правдой уже не первый год, и закрыла глаза. Тишина вернулась на место, но теперь она снова была правильной: в ней были все слои, все источники, все оттенки, но уже она включала изменение, то самое тонкое и почти неощутимое, которое появляется, когда рядом кто-то дышит. Дом за стенами тоже, кажись, задышал иначе или мне так только показалось, но я привыкла доверять своим ощущениям, даже когда они меня обманывали в пух и прах.
Я заснула без голосов, но в точности могу сказать, что тени выходили из дощечек занавесок, оседая то на мне, то на сонном создании рядом, и это было довольно приятное ощущение, которое мне доводилось испытывать за последнее время — каким бы долгим или коротким оно ни было.
• 10 вон¹ — Валюта Южной Кореи называется вонами (кор.원). Это современная валюта, и все монеты выпускается именно в единицах.
• 得洗些衣服。² — Надо бы бельё постирать. (кит.)
Продолжение следует...
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
