Ведьмы из Броккенбурга. Барби. (Части 7 - 9)
Часть 7. Глава 1
Кто-то из мудрецов сказал – адские владыки, создавая человека, не мудрствовали лукаво, а вырезали его ножом из дерева, как лютню. Чувства человека подобны натянутым струнам лютни из сухожилий и конского волоса. Некоторые из них, задеваемые беспрестанно, изо дня в день, звенят так часто, что их звук давно сделался неразличимым и привычным, как гул мошкары под потолком. Другие, напротив, могут молчать всю жизнь, пока не будут пробуждены ото сна каким-то внезапным и удивительным событием. Но есть лишь одно чувство, способное пробудить все струны человеческой души разом – это чувство падения.
Устроенное как будто бы бесхитростно и просто, это чувство столь глубоко и сложно, что выразить его не способно ни одно созвучие из всех, что есть в распоряжении императорских миннезингеров, ни одно смешение красок из всех, которые известны художникам, ни одна рифма, ни один, даже самый тонкий, резец по камню. Оттого даже в самой косной и никчемной человеческой душе оно способно разбудить ощущения тысячекратно более яркие и пронзительные, чем самая азартная дуэль или авария на бешено несущемся аутовагене или даже удар молнии.
Только падение способно подарить человеку те переживания, которых он не ощутил бы даже проживи обычной жизнью среди смертных пять тысяч лет.
Прорастающие изнутри колючей ледяной изморозью легкие.
Обмирающие и тающие от ужаса кишки.
Глаза, наливающиеся тягучим соленым соком, не способные даже моргнуть.
Какие-то натянувшиеся в груди пленки, восторженно и страшно трепещущие, точно паруса, набирающие свежий ветер…
«Падение – вот величайшее блаженство из всех, что доступны человеку, - сказал будто бы Бертольд Лауфер, с трудом лязгая размозженными челюстями на смертном одре после того, как его путь с восьмого этажа гостиницы «У красного медведя» был завершен на мостовой перед ее же крыльцом, - За одну только секунду я тысячу раз умер и тысячу раз воскрес. Я словно прожил тысячу жизней за этот миг. В моей душе, словно в исполинском котле, смешались ослепительная надежда и смертный ужас, лихорадочное возбуждение и сладкое умиротворение, блаженный экстаз и самая страшная боль. Чувство свободного падения словно подстегнуло все мои чувства разом, сорвав ветхие покровы и драпировку с никчемных страхов, досаждавших мне всю жизнь, сделав мысли пронзительными и смелыми, а дух собранным и очистившимся. Уверен, если бы мне довелось падать еще хотя бы полминуты, я сделал бы множество удивительных открытий…»
Демонолог Бертольд Лауфер выбросился из окна гостиницы не для того, чтобы познать новые стороны души, а в попытке избежать гнева адского владыки, которого он имел неосторожность прогневать неуважением. Попытке тщетной и чертовски наивной, как для специалиста его уровня. Больше на этот счет он ничего изречь не успел – минутой спустя гнев адского владыки, от которого он безуспешно пытался скрыться, настиг его, наделив опухоль в его желудке, которой он мучился последние несколько лет, сознанием и отвратительнейшим музыкальным вкусом, заставив ее днями напролет распевать «Прощание с Бременом». Неудивительно, что пять дней спустя господин Лауфер, в теле которого не осталось ни одной целой кости, приказал своему слуге взять его фамильный пистолет, вложить ему в рот и спустить курок. Последний полет его мозг совершил отдельно от тела, покрыв два фусса до ближайшей стены, и то преимущественно в виде брызг и осколков кости.
Еще одним апологетом свободного паденния был Густав Ян, художник из Вены. «Я перепробовал многие зелья из числа тех, что предлагают антверпенские алхимики, включая «серый пепел» и другие вещи, говорить о которых непозволительно на публике. Но ни одно из них не способно открыть разум, отперев все его потайные замки и секреты, обнажая естество, как это делает чувство падения, - утверждал он, - Я думаю, это потому, что жажда падения заложена в наших душах изначально, с момента их сотворения. Это чувство вызревает в них годами, подспудно готовя нас к тому мигу, который станет кульминацией нашего смертного существования – когда наша душа, стряхнув бренные оковы бытия, начинает свое падение в непроглядные адские бездны. Вот почему в момент падения мы ощущаем пароксизм блаженства – наша душа, обманутая ощущениями, полагает, что несется в Ад, совершая то, что ей предначертано при рождении…»
Густав Ян был специалистом по части этого дела. Он путешествовал по Европе, находя самые высокие башни и замки, после чего пробирался туда - иногда открытым способом, иногда тайно – и сигал вниз. Он не был самоубийцей, он был фанатиком своего дела. При помощи системы хитроумных блоков и веревок он был способен затормозить в последний момент у земли, кроме того, его жизнь защищали чары Махткрафта, выгравированные на его теле и поглощавшие избыток энергии, возникавшие при падении всякого тела. Совершив очередной стремительный спуск, Густав Ян отправлялся за мольберт – и вдохновенно рисовал целыми днями без перерыва на еду и сон. Он творил шедевры. Вкладывал в свои полотна краски, которые, казалось, выжимал из своей души, оттого горные пейзажи на его картинах выглядели так, что перехватывало дыхание – на миг казалась, будто твоя собственная душа вот-вот провалится сквозь холст… В Малом Замке когда-то висела репродукция его «Осени в долине Фасса» - Барбаросса тайком любовалась ей, пока изнывающая от похмелья Холера как-то раз не стащила ее и не продала за бесценок…
Густав Янг не мог кончить добром. Испробовав все башни Европы, переломав себе ноги самое малое три дюжины раз, он принялся за горы, рассудив, что ни одно сооружение, созданное человеком, не в силах соперничать с этими великанами. Трижды удача ему благоволила – он удачно спустился с Вайсхорна, Тешхорна и Норденда[1], но этого ему было мало. Не послушав здравомыслящих приятелей, он собрался прыгать не откуда-нибудь, а с самой Hvíta fjallið, великой и ужасной Белой Горы, на вершине которой, по преданиям, во времена Оффентурена сам архивладыка Белиал разбил лагерь для рекогносцировки. Белая Гора имела умопомрачительную высоту даже по альпийским меркам – тысяча девятьсот двадцать четыре саксонских клафтера[2] – и чертовски скверную репутацию. В радиусе сорока мейле от нее жизнь не существовала ни в какой форме, здесь не было даже лишайников, а ветры, хозяйничавшие в предгорьях, отличались столь злым нравом, что могли растерзать зазевавшегося путешественника, стесав всю плоть с костей.
Не слушая предостережений, Густав Янг отправился на вершину в сопровождении верных помощников и проводников, после чего совершил самый дерзновенный и смелый прыжок в своей жизни. Никто не знает, что испытала его душа во время полета. Может, наградой за этой авантюру стал приступ такого блаженства, что она вырвалась из тела и сама устремилась в Ад. Может, незадачливого художника растерзали огромные плотоядные черви, считавшие гору своим домом. Может, его сцапал какой-нибудь адский дух, охотившийся в окрестностях. Как бы то ни было, помощники до темноты ждали Густава Янга внизу – ждали, но так и не дождались. Лишь около полудня следующего дня им на головы посыпалось то, в чем они признали вещи Янга – несколько лопнувших, будто от чудовищного давления, пуговиц, очки с расплавленными стеклами и обгоревший дорожный бювар для заметок…
Наверно, что-то подобное успел ощутить перед смертью бедняга Мухоглот.
Он тоже несся вниз, окруженный стеклом, видя стремительно приближающийся пол, еще не знающий, что через мгновение раздастся страшный удар, который превратит его тюрьму, убежище и дом в россыпи бритвенно острых стеклянных осколков, а его самого – в груду хлюпающего бесцветным соком мяса. Успела ли его душа ощутить блаженное чувство полета? Успел ли он испугаться? Успел ли подумать о чем-то напоследок?..
На миг Барбаросса словно бы увидела мир его глазами. Залитую спелым октябрьским солнцем лекционную залу. Закопченный от трубочного табака и лампового масла пол, изрезанные стены, исписанные всякой похабщиной парты. Саму себя, болтающую в воздухе башмаками в ожидании Котейшества…
А потом ветер, перемешанный с осколками стекла, ударил ее в лицо, вышибив все лишние мысли, отчего она вдруг ощутила множество вещей сразу – вот только ни одна из них не походила на то блаженство, которое полагалось испытывать в миг падения.
Удар в правое плечо, такой сокрушительный, что немеет в груди.
Острые, туго натянутые провода, которые пытаются захлестнуть ее, точно удавки, но лопаются с разочарованным треском, точно струны лютни.
Дребезжание рассыпающихся под ней перил и карнизов.
Обжигающее прикосновение колючей каменной лепнины.
Отчаянный скрежет собственных башмаков, за что-то цепляющихся, что-то сносящих.
Несколько раз ее перевернуло с одного бока на другой – она падала по каким-то скатам, переваливаясь, сползая, отчаянно суча ногами, чтобы хоть немного замедлить падение. Два или три раза под ней с треском лопались карнизы и гнулись, исторгая страшные скрипучие вопли, похожие на крики демонов, водосточные трубы. Трещал, окончательно превращаясь в рванину, дублет.
Ты летишь в Ад, детка…
Ты летишь напрямую в Ад и лучше бы твоей дрянной душонке расслабиться, потому что совсем скоро ты ощутишь тепло. Сперва оно будет ласковым, согревающим, ты ощутишь блаженство, как усталый путник, протягивающий замерзшие руки к камину. Но уже скоро оно начнет ощутимо терзать тебя – точно тысячи обжигающий пастей, впивающихся в мясо. Плоть начнет трещать на чернеющих от жара костях, глаза станут съеживаться в глазницах, высохший язык выпадет изо рта…
Тяжелее всего было бороться не с силой тяжести, неумолимо тащившей ее вниз, а с собственным телом. Пробудившиеся инстинкты самосохранения, захватившие над ним власть, требовали бросить банку с гомункулом и вцепиться переломанными пальцами в скат. Лишь бы хоть немного замедлить падение, хотя бы на клафтер, на дюйм, на волос… Она не разжала рук. Держала банку, плотно прижав к животу, точно драгоценное дитя, не слыша, что кричит истошно верещащий Лжец. Если, конечно, он что-то вообще кричал в этот миг, а звуки эти доносились не из ее собственной глотки…
Какое-то время ей удавалось сносно держаться, не позволяя затяжному спуску, медленно дробящему ей ребра, превратиться в неконтролируемое падение. Она скользила на боку, неистово работая ногами, чтобы хоть немного замедлить скольжение, пыталась зацепиться за препятствия – карнизы, водостоки и чертовы выпирающие из крыши блядские финтифлюшки, разлетающиеся под ее ногами алебастровой пылью и ржавчиной. Но такая удача не могла длиться до самой земли. В какой-то миг она неловко перевернулась, в бок ей врезалась какая-то хрень, заставившая ее завертеться волчком, башмаки беспомощно забарабанили по черепице. Уже не спуск, уже падение.
Она больше не могла цепляться за крышу. Она летела кувырком, не сознавая свое положение в пространстве, не видя ничего кроме собственных ног, ощущая во рту вкус собственной крови и каменной пыли, а мир вокруг превратился в исполинскую гору грохочущего щебня, гору, которая норовила смять ее и погрести…
Удар. Удар. Удар.
Барбаросса скорчилась, беззвучно воя, ожидая последнего и самого страшного удара, который должен был размазать ее по брусчатке, точно кулек с говяжьим фаршем, но вдруг обнаружила, что лежит неподвижно на чем-то твердом, основательном и холодном. Камень. Это блядский камень. Она внизу. Она жива.
Барбаросса собиралась завопить от радости, но смогла выдавить из себя лишь нечленораздельный стон и немного окровавленной слюны. Тело прилипало к камню, точно раздавленный моллюск. Оглушенное падением, оно почти не ощущало боли, сделавшись бесчувственным, но и шевелиться отказывалось.
Кто-то захохотал над ухом. В нескольких дюймах от ее лица на камень шлепнулся плевок.
- Ах ты ж! Не чудо ли?
- Ну и ну! Решила полетать на ночь глядя, сестричка?
- Сверзилась с метлы?
- Ай, не трогайте ее! Гля, Гармала, страшная какая!..
- Небось владыки ели, да не доели, вниз сбросили.
- Мож, в кусты ее сволочь? Издохнет же сейчас прям здесь…
- Небось сношалась на крыше да не удержалась. Знаем таких!
- Блядь, я думала, она шею свернет!
- Дохлая?
- Не, шевелится вроде…
Барбаросса увидела чужие ноги. Целую кучу чужих ног, обступивших ее. Сбитые потрепанные башмаки соседствовали с изящными лакированными туфельками на острых, как стилеты, шпильках. Причудливые пулены с узкими комариными носами – с солдатскими, скверно выделанными, сапогами. Причудливое, разнородное сборище, которое сложно представить в Броккенбурге. Но вполне обыденное для «Хексенкесселя».
За его забором эти сучки могли бы исступленно терзать друг друга, точно голодные крысы, подумала Барбаросса, силясь найти в теле силы достаточные хотя бы для того, чтоб перевернуться. Но здесь действуют другие законы. Здесь они держатся точно подружки, и неудивительно – их всех ведут одни и те же желания. Выпить вина и отягчить совесть каким-нибудь не очень увесистым грешком, о котором можно будет забыть уже спустя пару дней…
В голове гудело как в блядской погремушке, наполненной осами, тело едва ворочалось, изо рта, надуваясь пузырями, текла окрашенная алым слюна.
Взрыва не было. Может, она не услышала его за грохотом собственных костей? Или… Нет, эти суки внизу держатся как будто бы достаточно беспечно – не перепуганы, не удивлены. Значит, взрыва и впрямь не было. Может, Эиримеркургефугль сожрал Фальконетту с потрохами, что привело его в умиротворенное состояние духа, и убрался восвояси в Ад. А может… Мысль, пришедшая следом, была неприятна – почти так же неприятна, как падение с блядского куска камня вниз головой. Может, Фальконетта оказалась достаточно хладнокровна и сильна, чтобы прикончить вырвавшегося демона, пальнув в него из своей чертовой пушки. Если так, едва ли она надолго задержится наверху, чтобы оплакать Жеводу, Резекцию и прочих, скорее, уже спешит вниз, чтобы найти сестрицу Барби и поквитаться с ней. Разорвать суку, уничтожившую половину ее ковена в считанные минуты.
Дьявол. Она не может позволить себе беззаботно лежать, точно какая-нибудь баронесса на перинах. Сам Ад сегодня против того, чтоб дать ей хоть минуту передышки. Кроме того… Барбаросса заставила себя сделать глубокий вдох, с облегчением убедившись, что легкие по крайней мере целы, не лопнули и не прохудились. Кроме того, с минуты на минуту в гости заявится монсеньор Цинтанаккар, чтобы взять причитающееся ему…
- Что это за банка при ней? Смотри, как вцепилась.
- Ух! А баночка-то целая. Чегой то там у нее?
- Наверно, с брагой. Ты вынь, Гармала, вынь!
- Если какая-нибудь сука прикоснется к банке, я отрежу ей все пальцы на руке, - процедила Барбаросса, силясь подняться, - А если будет громко кричать – еще нос и уши.
Чтобы подняться на колени ей и то потребовалось чудовищное усилие – все кости скрежетали, будто оказавшись на незнакомых местах, а мышцы бессильно вздувались кусками пережеванного мяса. Наверно, так и должна ощущать себя сука, сверзившаяся с высоты в добрых десять клафтеров и пересчитавшая ребрами все карнизы «Хексенкесселя». Только ей от этого было не легче. Уже то, что она смогла подняться, было маленьким чудом.
Кто-то взвизгнул, кто-то пьяно рассмеялся, кто-то по-приятельски толкнул Барбароссу в плечо. И даже этого тычка едва не хватило для того, чтобы она растянулась вновь.
- Э, а летунья-то жива!
- Давай еще разок! На бис!
- Ах ты ж блядь! На лицо ее глянь! Эк покромсало…
- Глаза разуй, дура! Шрамы-то старые!
- Ну да?
- Страх какой… Мне бы так рожу разворотило – я бы сама на веревочке вздернулась…
- Чегой-то разлеглась, сестра? Давай руку, до Хексенкесселя доведем! Старина Вульпи сегодня так жжет, что аж дым идет. Попляшешь маленько, живо в себя придешь…
- Вы что, белены объелись, овцы? Еще не поняли, кто вам на голову свалился? – каркнул кто-то из темноты, - Это же сестра Барбаросса из «Сучьей Баталии».
Они мгновенно обмерли. Насторожились. Тревожно зашуршали веера и вуали.
- Барбаросса? Та самая?
- Барби?
- Эта безумная сука из «батальерок»?
- Говорят, одной девчонке она вырезала печень только за то, что она…
- Черт, и верно похожа… В темноте-то не видать…
- Дьявол, она… Барби...
Смешки и подначки мгновенно стихли – угасли, как искры под порывом холодного ветра. Суки, обступившие ее, только что упражнявшиеся в остроумии, хихикающие у нее за спиной, насмешливо дергающие за свисающий клочьями дублет, теперь смущенно отводили глаза или спешили смешаться с толпой, самые смелые протягивали ей платки и щебетали что-то утешительное. Лицемерные отродья… Барбаросса обвела их насмешливым горящим взглядом. Как будто в Броккенбурге бывают иные…
Минуту назад они наверняка казались себе роковыми и дерзкими чертовками. Не девицами – женщинами. Ведьмами. А сейчас они вжимали головы в плечи, обмирая под ее взглядом. Украшенные шипами тяжелые кожаные дублеты поверх полупрозрачных платьиц и пышных юбок. Затянутые до скрипа корсеты с пышными шелковыми цветами. Высоченные навощенные ботфорты, увешанные серебряными цепочками и булавками. Обильно напомаженные губы всех мыслимых оттенков крови и по-шлюшьи размалеванные мордочки…
Школярки. Соплячки.
Может, они не знали многих запретных тайн Ада и адских наук, но они хорошо знали, кто такая Барбаросса из «Сучьей Баталии» - неумело подведенные сажей глаза разом потупились, хорошенькие носики уткнулись вниз, щеки заалели. Слышали. Знали, на что она способна в злости. И в любом настроении. Знали и то, чем расплачивались суки, имевшие неосторожность задеть ее – или просто невовремя попасться ей под руку.
Глядя на них, потупившихся, растерянно теребящих пышные рукава, Барбаросса вдруг ощутила себя едва ли не старухой. Старым сухим чертополохом, растущим поодаль от хорошеньких луговых цветочков, едва проклюнувшихся из-под земли. Прожженным порохом рейтаром, скособоченным и хромым, на фоне прелестных юных пастушек.
От них пахло дешевыми духами, приторными, неестественно цветочными и резкими. От них пахло мятными леденцами, съеденными украдкой перед танцами. От них пахло грошовым табаком, который они еще не умели толком курить. От них пахло тонким, похожим на аромат подкисшего вина, запахом похоти.
Четырнадцати и пятнадцатилетние сучки, они, должно быть, впервые видели перед собой легенду Броккенбурга. Грязную, изодранную, словно ее трепали все собаки города, перепачканную своей и чужой кровью, обожженную. И Барбароссе не требовалось знание сокровенных глубин Хейсткрафта, магии разума, чтобы понять, что они чувствуют, глядя на нее. Восторг, ужас и благоговение.
Вы тоже такими будете, захотелось сказать ей. Трое из четверых не доживут до следующей Вальпургиевой ночи, а те, что доживут, сделаются похожи на меня. Вы тоже станете чудовищами вроде крошки Барби. Может, сохраните побольше мяса на своих прелестных личиках, но внутри сделаетесь такими же прожженными тварями, хищно клацающими челюстями…
- Вы в порядке, мейстерин хекса? – кто-то несмело прикоснулся к ее рукаву.
- Ах, как мы перепугались!
- Хотите, мы вызовем вам аутоваген?
- Проводить вас до замка?
- Желаете глотнуть вина?
- Нахер аутоваген, - прохрипела она. Глотка походила на нору земляного паука, вырытую в сухой глине, - Вина.
Кто-то мгновенно протянул ей булькающий бурдюк. Не выпуская из рук банку с гомункулом, Барбаросса жадно схватила его и приникла к горлышку. Дрянное вино, за которое она никогда не стала бы платить серебром или медью, только кулаками, но сейчас оно пахло точно хорошо выдержанная амброзия. Барбаросса успела сделать два судорожных глотка, прежде чем желудочный спазм скользким морским узлом скрутил живот, согнув ее пополам и заставив исторгнуть все обратно – прямо под ноги взвизгнувшим школяркам.
Сука…
Барбаросса всхлипнула, пытаясь сохранить в пересохшем рту хоть каплю влаги. Тщетно – он выжал ее насухо, заставив выплюнуть все подчистую.
Цинтанаккар, херов ты скотоложец. Ты не дашь мне сделать ни глотка, даже если я буду умирать от жажды, так ведь?
Барбаросса вымучено улыбнулась, возвращая обратно бурдюк:
- Совсем забыла. Я не пью ординарные вина после обеда, крошки. Но спасибо за предложение.
- Мы можем чем-то еще вам помочь, сестра Барбаросса?
Они спрашивали это без насмешки. С почтением, как полагается спрашивать у старшей сестры.
«Да, - подумала Барбаросса, - Можете. Вокруг «Хексенкесселя» сейчас вьется по меньшей мере семь сук с острыми ножами, которые меня ищут – уцелевшие крошки из «Дочерей Агонии». Я хочу, чтобы вы нашли их и выпотрошили у меня на глазах…»
- Да, - произнесла она вслух, царапая пересохшим языком нёбо, - Можете. Отправляйтесь на блядские танцы и пляшите так, словно сам Сатана прижигает вам папиросой пятки. Старина Вульпи не напрасно же разоряется, напрягая свои струны? Пляшите как пляшут черти в Аду, как пляшут висельники на веревке, пляшите до тех пор, пока ноги не начнут кровоточить! Пейте вино – не так, как пьют его на балах – хлещите его точно в последний раз в жизни! А потом найдите в этом скопище никчемного дерьма большой хороший хер – и скачите на нем до самого рассвета! Пока не забудете, какого черта вы оказались в Броккенбурге!..
Они рассмеялись. Кто-то козырнул ей, кто-то сделал неумелый реверанс.
- Слушаемся, госпожа ведьма!
- Будет исполнено!
- Это уж непременно!
Хихикая и дергая друг дружку за рукава, они бросились прочь, точно стайка беспутной мошкары, почти мгновенно растворившись в толпе.
Проникновенная речь, Барби. Сам господин ректор не сказал бы лучше.
«Иди нахер, Лжец»
Гомункул мрачно хохотнул.
Я уже староват для этих развлечений, крошка. Кроме того, едва ли кто-то из этих беснующихся красавчиков захочет засовывать свой хер в банку. Как думаешь, сколько времени у нас осталось?
«Минут пять, не больше, - буркнула мысленно Барбаросса, - Когда я вылетала из окна, было восемь шестнадцать. Это значит…»
Четыре минуты. Может, три, прикинула она. Или…
Боль – непредсказуемая гостья вроде чудаковатой старой тетушки. Иногда она заявляется в гости внезапно, без предупреждения, заставляя тебя паниковать, терять голову, метаться из угла в угол. Так бывает, когда какая-нибудь сука, изловчившись, саданет тебя из-за угла самодельным кистенем между глаз. Иногда, напротив, извещает о своем визите с издевательской предупредительностью, будто бы нарочно посылая впереди себя герольда с трубой. Так иногда бывает за неделю до того, как придет время «давить калину», как выражалась Саркома, и сестры в Малом Замке превратятся в выводок озлобленных кровожадных мегер, норовящих украсть друг у друга последний клок ваты или чистые брэ.
Тяжелая бусина Цинтанаккара, нетерпеливо заерзала в животе. Она могла бы не заметить этого – по крайней мере, не подать виду – но она слишком хорошо знала, что это означает.
- Лжец… - Барбаросса привалилась плечом к стене, ощутив предательскую слабость, мгновенно подломившую колени, - Дерьмо, кажется, я…
- Что?
- Живот. Кажется, уже… Мой живот…
- Что – уже? – сварливо осведомился гомункул, покосившись на нее через стекло, - Может, ты хочешь сообщить, что у тебя отошли воды? Черт, как это волнительно! Ты решила подарить мне братика?..
Бусина быстро тяжелела, наливаясь теплом. Но это было не мягкое тепло, которое манит согреть озябшие пальцы, это был чертов раскаленный уголек, который зашили ей в потроха и который уже ощутимо пек, наливаясь совсем не иллюзорным жаром.
Ах, черт… Цинтанаккар, грязный сиамский скотоложец, спешил сообщить, что готов к трапезе. Горячая пульсация его искры, блуждающей по ее внутренностям, могла говорить только одно – этот выблядок уже повязал себе на шею салфетку, уселся за стол и нетерпеливо теребит столовые приборы, ожидая, когда ему принесут заказанное блюдо. В этот раз он уже не удовлетворится ее пальцами, как какой-нибудь пес, грызущий кости, вдруг поняла она. В этот раз монсеньор Цинтанаккар желает хороший славный кусок. Сладкий, сочный, вырезанный из ее, сестрицы Барби, брюха…
Барбаросса резко оглянулась, ощущая подступающую к горлу панику. Даже самая дерзкая сука не способна убежать от пули, которая уже сидит внутри, но тело, ощущая накатывающие волнами хорошо знакомые ей спазмы, рефлекторно силилось найти дорогу к бегству.
Хер там. Куда бы она ни посмотрела, ее взгляд натыкался на незнакомые лица, выхваченные из темноты сияющими лампами «Хексенкесселя». Покрытые толстым слоем румян и разводами дешевой потекшей туши, усеянные замысловатыми шрамами и дюжинами торчащих из кожи булавок, цветущие свежими синяками, ссадинами и засосами, с пустыми от сомы и белены глазами или напротив, возбужденные, с выпученными глазами, ревущие в такт вырывающейся из «Хексенкесселя» музыке, все они выглядели пугающе чужеродными, будто вокруг нее бесновалась не толпа сходящих с ума юных ссыкух, спешащих ощутить себя ведьмами, а свора демонов, нацепивших личины из содранной человеческой кожи. Запах чужого пота, духов и ароматических масел смешивался в смердящий коктейль, от которого делалось еще хуже.
То и дело кто-то, вырываясь из толпы, налетал на нее, скрюченную, плечом или грудью, хохоча во всю глотку или изрыгая из желудка едко пахнущую дрянь. Кто-то шутливо хлопал ее по плечу, приняв за кого-то другого, кто-то мимоходом страстно целовал в щеку, кто-то шептал на ухо бессмысленные признания, неумело сплетенные пошлости или заманчивые обещания, которыми ей никогда не суждено было воспользоваться…
Барбаросса двинулась сквозь толпу, бесцеремонно рассекая плечом ее бурлящие течения, прижимая к боку увесистую банку с гомункулом и пытаясь не обращать внимание на саднящее чувство в боку. Это было похоже на… На царапание маленьких коготков, подумала она, ощущая нестерпимое желание броситься бежать со всех ног, не разбирая дороги. Маленьких, твердых, остреньких…
- Херов сиамский членосос… - Барбаросса несколько раз ударила себя предплечьем в грудь, будто зудящий в ее брюхе Цинтанаккар был всего лишь насекомым, забравшимся в глиняный кувшин, которое можно вытряхнуть или, по крайней мере, заставить заткнуться, если хорошенько его встряхнуть, - Старый пидор не удосужился подарить ему часы за годы службы?
- О чем ты? – хмуро поинтересовался Лжец. Ощущая напор толпы, он сам опасливо сжался в банке, ощущая тревожный скрип стекла.
- Я говорю о времени! – рявкнула Барбаросса, прокладывая себе путь сквозь толпу, - О блядском времени! Он должен был явиться в восемь двадцать, верно? Но я вылетела из окна в восемь шестнадцать. Значит, сейчас самое больше восемнадцать минут. Он явился раньше положенного! Этот выблядок жульничает! Не соблюдает собственные правила!
- Не тебе корить его, Барби, - сухо обронил Гомункул, - Напротив, тебе стоило бы поблагодарить его за милосердие. Взгляни на часы.
- Что? Какие?
- Те, что на шпиле «Хексенкесселя», черт возьми. У меня остался один глаз, но я и то вижу стрелки. Сейчас восемь двадцать шесть.
Восемь… Двадцать шесть?
Часы на шпиле «Хекенкесселя» не могли похвастать роскошной отделкой, как часы на ратуше, или огромным размером, однако в чем их никак нельзя было упрекнуть, так это в неточности. Они всегда показывали верное время, вне зависимости от того, какие демоны шалили вокруг и какую дрянь извергали из себя небеса над Броккенбургом. Сейчас их длинная, похожая на рапиру, стрелка едва-едва миновала семерку. Это означало…
- Он не пришел заранее, - Барбаросса зашипела, ощущая как ерзающая в груди бусина делается колючей, - Он опоздал!
- Так и есть, - подтвердил Лжец, дергающийся в банке в такт ее поспешным шагам, - По меньшей мере на шесть минут. Любопытный случай, кстати. Кажется, я уже говорил тебе, монсеньор Цинтанаккар невообразимый педант по части всего, что связано с пытками. За все время нашего знакомства я не могу вспомнить ни одного случая, когда он позволил бы себе опоздать на трапезу – даже на жалкую минуту. Тебе же он дал по меньшей мере шесть. Немыслимая щедрость.
Барбаросса на миг замерла в толпе, лихорадочно соображая, пытаясь не замечать боль, колючей сколопендрой копошащуюся в грудине. Планируя свою дерзкую выходку, стоившую «Дочерям Агонии» половины их блядских дочурок, она доверилась часам Катаракты, совсем не подумав о том, что этот дешевый механизм запросто может привирать на несколько минут.
Барбаросса охнула, ощутив, как что-то цепкое и колючее резануло ее изнутри.
Часы Катаракты спешили. Может, демон внутри был ленив и немощен, может, приржавели стрелки или что-нибудь еще…Как бы то ни было, они опережали ход времени минут на десять. Цинтанаккар свободно мог бы заявиться в назначенный час, чтобы полакомится мясом, как он любит, не изменяя своим привычкам, однако по какой-то причине помедлил. Дал ей время, чтобы спастись. И только сейчас, убедишись, что она в безопасности, запустил когти ей в нутро…
Боль расцвела в подреберьи точно пышный цветок из хирургической стали с бритвенно-острыми лепестками, отчего по всему телу мгновенно разлились извилистые огненные ручьи, а ослепительные лампы «Хексенкесселя» будто бы мигнули все разом.
Ух, блядь…
Боль была такая, словно кто-то всадил ей разбитую бутылку в живот. И несколько раз хорошенько провернул.
- Не останавливайся! – отрывисто бросил Лжец, пристально наблюдавший за ней, - Продолжай идти!
Сука… Барбаросса глотнула воздуха, но не ощутила облегчения. Режущая боль стремительно разрасталась, подчиняя себе все новые и новые кусочки трепещущих внутренностей. Возможно, если она присядет, прислонившись спиной к каменной громаде «Хексенкесселя» и замрет так на минутку…
- Продолжай идти! Барби!
Барбаросса вяло мотнула головой.
- Чего тебе?
- Иди, просто иди. Я знаю, тебе больно, но ты не должна останавливаться. Должна идти.
- Почему?
- Ты очень слаба. От боли можешь вырубиться в любую секунду. Как думаешь, что с тобой станется, если ты рухнешь без чувств, точно изможденная графиня на балу, всю ночь шалившая с конюхом?.. Тебя растопчут нахер! Ты должна выбраться из толпы, пока можешь тянуть ноги. Двигайся! Я буду указывать путь!
Мудрая мысль. Наверно, это мудрая мысль. Мудрый маленький гомункул и его превосходно варящий котелок… Если она упадет здесь, возле «Хексенкесселя», ее затопчут нахер уже через минуту. Все эти визжащие разукрашенные шлюхи в тяжелых ботфортах на острых как стилеты каблуках. Ей надо выбраться отсюда. Надо глотнуть свежего воздуха, пусть даже сдобренного ядовитыми осадками Броккенбурга. Ей надо…
- Куда мне идти? – покорно спросила она, - В какую сторону, Лжец?
- Поворачивай налево. Еще немного. Вот так. В пятнадцати клафтерах от тебя в зарослях клематиса стоит пустая скамья. Доберись до нее.
Пятнадцать… клафтеров? Отчего сразу не пятнадцать мейле, ты, никчемный кусок коровьего навоза?
Она ощущала себя так, будто проглотила целую россыпь бритвенных лезвий – и теперь эти лезвия ожили в ее животе. Принялись дергаться и биться, как мелкая рыбешка на базарном прилавке, рассекая своими бритвенно-острыми плавничками истекающие кровью потроха… Блядь, до чего больно!
- Шагом марш, Барби! Двигай, кому говорю!
Она двинулась в указанном гомункулом направлении, осторожно передвигая ноги – каждое резкое движение заставляло ее застывать соляным столбом, глотая воздух. Она больше не ощущала себя стремительным кораблем, идущим крутым бейдевиндом[3], скорее, беспомощным тромбом, упрямо плывущим против течения крови. Каждый шаг давался чудовищной ценой, каждое столкновение заставляло замирать на несколько секунд. Налетавшие на нее верещащие суки отталкивали ее, активно работая острыми локтями и коленками, какая-то гнида, которой она отдавила ногу, плюнула ей в спину.
Пятнадцать клафтеров… Пятнадцать…
Она шла. Неуверенно, медленно, на подламывающихся деревянных ногах, прижимая к боку бесполезную банку, почти ничего не видя вокруг себя. Но все-таки шла. Шла, пока Цинтанаккар бритвенно-острыми пальцами перебирал ее потроха, раздумывая, что он хочет увидеть на ужин. Она ощущала его прикосновения. Страшную пульсирующую тяжесть, которая, пульсируя, перемещалась в ее потрохах, от печенки к позвоночнику, от желудка к легким. Иногда она замирала на одном месте – и тогда резь делалась нестерпимой, такой, что казалось, будто ее иссеченная на тысячу лоскутов душа сейчас вылезет наружу, точно изрезанная тряпка…
Если что-то и помогало ей держаться, так это спокойный голос Лжеца и его четкие команды.
- Налево два шага. Так. Хорошо. Дальше. Не шатайся, черт бы тебя побрал, я уже набил полдюжины шишек твоими стараниями…
- Я отблагодарю тебя гораздо щедрее, едва только выдастся такая возможность, - выдавила Барбаросса, - Будь уверен, мой милый Лжец…
Гомункул мрачно хохотнул.
- У тебя и кошеля-то не осталось, красотка. Сегодня ты погуляла на все деньги.
- Тогда я кину тебе мертвого воробья. Ты заслужил право немного развлечься.
Лжец осклабился, почесав лапкой подбородок.
- Я похож на гомункула, который развлекается с дохлыми воробьями? Кроме того, они чертовски колючие и жесткие, когда коченеют, а эти их перья - бр-р-рр!.. Барби! Не закрывай глаза! Продолжай идти! Дыши. Медленно, сосредоточено. Два коротких вдоха один за другим. Медленный долгий выдох. Медленный! Вот так… Не вырубайся! Что бы ни случилось, не вырубайся, Барби!
Цинтанаккар резал ее изнутри. Кромсал ее потроха ледяной бритвой, то вдумчиво и неспешно, с хладнокровием опытного прозектора, то вдохновенно и порывисто, точно юный художник, только учащийся пачкать холст.
Возможно, проще всего было бы потерять сознание. Свалиться наземь и позволить ему ящерицей прыснуть прочь. Задуть свечи и раствориться в тягучей холодной темноте.
Но вместо этого она сделала еще шаг.
- Указывай курс. Я не вырублюсь.
Боль. Боль. Боль.
Она знала чертовски много оттенков боли и форм. Так много, что если бы боль была объявлена отдельной адской наукой, вполне могла бы претендовать на профессорскую мантию. Черт, да что там мантию! Она была бы первым в Броккенбурге специалистом по Шмерцкрафту!.. Она часто причиняла боль другим сукам, но и сама отлично знала ее на вкус – лучше, чем самый дотошный виночерпий знает на вкус вина из погреба своего хозяина.
Однажды… Барбаросса едва не споткнулась, вспомнив об этом. Однажды отец вернулся из трактира мертвецки пьяный. К тому времени он уже окончательно превратился в костюм, который напяливал на себя демон, костюм уже порядком истрепанный, высохший, быстро превращающийся в лохмотья. До кровати он добрался сам, хоть и страшно ругаясь, но оставаться с ним под одной крышей было опасно – он мог начать буянить посреди ночи. Малышню Барбаросса загнала на чердак, с глаз долой, сама же расположилась в сенях, старательно посыпав пол перед порогом сухой еловой стружкой. Прием этот она использовала не раз. Если она сквозь сон слышала скрип стружки под его башмаками, у нее было несколько секунд для того чтобы вскочить и броситься вон. Даже смертельно пьяный, отец неизменно просыпался на самой первой заре – привычка всех углежогов – и страшно колотил ее, обнаружив дрыхнущей без дела.
В тот раз слух подвел ее. Весь день перед этим она ворочала лопатой, расширяя старые угольные ямы – плевая работа для опытного углежога с кайлом в руках, но совершенно каторжная для десятилетней девчонки, пусть даже и способной своими маленькими вечно грязными кулаками переколотить половину детворы в Кверфурте. Сон взял свое, она не услышала. А может, адские владыки словно в насмешку послали ей той ночью какой-то удивительно сладкий сон, который обязательно нужно было досмотреть до конца…
Она не успела даже трепыхнуться – сухие пальцы отца стиснули ее, словно клещи. В этот раз ему не было дело до невыполненной работы и не вычищенных ям. Он хотел знать, куда пропали два талера, что лежали у него в кошельке вчера и которых не оказалось поутру. Два талера! Барбаросса, хоть и перепуганная до смерти, едва не расхохоталась ему в лицо. Она-то знала, что отец уже года три не держал в руках таких денег, а если бы и держал, непременно оставил в кабаке до последнего крейцера – иначе у него уже не выходило.
Демон, в компании которого он проводил почти все время после смерти матери, сделал его небрежным. Он больше не помышлял о драгоценном «эстебергском белом», который нарасхват берут господа из Дрездена и Магдебурга и который должен был обеспечить ему богатство, половина его ям стояли брошенными, заполненные спекшимся шлаком, оставшиеся давно были отведены под «браунэрцукер», дешевый сорт бурого угля, который, верно, заслужил его любовь одной только своей неприхотливостью – за ним можно было не следить вовсе, оставив приглядывать детей, самому же комфортно разместиться в трактире, чтоб не терять даром времени…
«Ты еще и скалишься, никчемная воровка? – рявкнул отец, дрожа от злости, - Душа твоей матери корчится в смертных муках, твой отец работает не покладая рук, чтоб прокормить тебя и прочую дрянную свору, а ты еще лыбишься?»
Отцовский кулак был похож на кусок каменного угля. Даже когда отец высох настолько, что походил на скелет в тряпье, силы в нем оставалось достаточно, чтобы убить лошадь на месте. Барбаросса не ощутила того мига, когда он врезался ей в скулу, но хорошо запомнила полет, последовавший за этим - ее отнесло на три клафтера и еще столько протащило по земле.
Ох и паршиво же ей тогда было… Она слышала, как младшие сестры плачут над ней – думали, что душу вышибло из тела – но не могла открыть ни рта, ни глаз, чтоб их успокоить. Могла только дышать – едва-едва. На ночь детвора укрывала ее рогожей и тряпьем, поила с рук колодезной водой. Кажется, лишь на третий день она смогла подняться, но еще две недели после того была похожа на утопленицу – бледная, с провалившимися глазами, шатающаяся на ровном месте…
Тогда ей было очень больно. Но тогдашняя боль не шла ни в какое сравнение с нынешней. Та была слепой, глупой, точно голодная тварь, жадно грызущая когти. Эта – острой и умной. Она чувствовала ее слабости и уязвимые места. Она не блуждала вслепую по телу, она чувствовала – знала – где может причинить наибольшие страдания.
Это было паскудно. Она словно набила брюхо стеклянными осколками, булавками, старыми бритвами, стальными обрезками и колючей проволокой. И теперь ощущала, как все это добро ворочается внутри, превращая потроха в рваные клочья плоти.
- Ты дошла. Можешь сесть.
Барбаросса рухнула на скамью, ушибив бедро и копчик, но даже не заметила этого. Внутри нее плясала, рассыпая золотые и багровые искры, такая боль, по сравнению с которой все пережитое прежде казалось неказистой крестьянской гулянкой по сравнению с роскошной герцогской свадьбой.
Барбаросса скорчилась, силясь обхватить колени. Ее трясло. Ее знобило. Ее мутило. Она ощущала себя так, словно выхлебала бочку яда. Словно ее переехал тяжелый аутоваген. Словно ее облепили полчища плотоядных фунгов, медленно отщипывающих плоть от ее тела…
- Не выключайся, - приказал Лжец, внимательно наблюдавший за ней из банки. Оказывается, прежде чем скорчиться от боли, беззвучно воя, она успела поставить банку на скамью рядом с собой. Какая, блядь, похвальная предусмотрительность с ее стороны… - Помни главное.
- Что… Что помнить?
- Если бы Цинтанаккару нравилось потрошить туши, он устроился бы в мясную лавку, а не прислуживал старику. Он демон – демон из Сиама. В первую очередь он хочет покорить тебя. Сломить твое сопротивление, притупить разум, превратить тебя в покорное животное, которое можно вести на узде. Безвольное, тупое, оглушенное ужасом. Вот то, что заставляет его кончать от удовольствия, а вовсе не те скудные порции боли, что можно выжать из твоего тела.
- Ах в-вот как… - слова приходилось выжимать из себя, точно воду из грязного белья.
- Ты для него словно шоколадная конфета. Но сперва он должен раздавить ее. Сорвать обертку. Изуродовать. Только потом сожрать… Послушай, Барби. Сейчас тебе будет больно. Очень больно. Но ты не должна вырубаться.
В ее груди и животе ворочалась боль. Кажется, она слышала, как слизко ворочаются кишки, которые Цинтанаккар вдумчиво перебирает своими холодными узловатыми пальцами.
- Вот как? – прохрипела она, - И что же мне делать?
- Что угодно. Можешь танцевать, ходить колесом, петь во все горло. Можешь декламировать стихи.
- Я не знаю… стихов.
- Тогда говори. Просто говори.
- Что… Что говорить? – пробормотала она заплетающимся языком.
- Неважно, что. Можешь цитировать на память конспекты по адским наукам или молиться адским сеньорам – всем, кого припомнишь. Или вспоминать до седьмого колена родню господина бургомистра Тоттерфиша.
Цинтанаккар сдавил ее желчный пузырь, мягко, но сильно, как сдавливают сливу на ветке, проверяя, не созрела ли, отчего ее скорчило пополам, едва не приложив головой о край скамьи.
- Можешь поведать своему приятелю Лжецу о тех грязных мыслишках, которые у тебя появляются при виде обжимающихся парочек. Ты ведь и сама не прочь была бы…
Она бы не отказала себе в удовольствии хорошенько садануть банкой о скамью – если бы не была так занята попытками не сдохнуть, изойдя горькой пеной, желчью и дерьмом. Она ощущала пальцы Цинтанаккара в своих кишках. Острые, как бритвы, холодные, они методично шарили в ее потрохах, методично и немного брезгливо, как пальцы уставшего врача или равнодушного мясника. От этого ощущения было не просто жутко – ее буквально выворачивало наизнанку. Он не просто ощупывает – он ищет… ищет…
- Ладно, оставь свои грязные мыслишки себе, - Лжец скривился, - Твои сексуальные фантазии никчемны и бесхитростны, как у ребенка. Сказывается отсутствие сексуального опыта. Черт, даже бесхитростные пастушки в твоем возрасте и то более развратны… Ну, полагаю, раз ничего другого не остается, можешь рассказать о себе. О своем доме, например. Как там называется тот дерьмовый городишко, из которого ты явилась?.. Квершферт?
- Кверфурт!
Лжец мотнул головой.
- Точно. Кверфурт. Никогда там не был и не рвусь. Наверняка скверное местечко и где-то чертовски далеко. Это ведь где-то в Баварии? Гольдкронах? Марктштефт?
Барбаросса фыркнула сквозь зубы.
- Черт, я что, похожа на грязную швабку? Говорят, они все полощут рот собственной мочой, оттого у них у всех желтые зубы!
- Просто твоя манера говорить…
- Я говорю на остерландском, ты, тупица!..
- Ты говоришь на грязном здешнем наречии, - согласился Лжец, - но меня не проведешь. Он просто прилип к твоему языку, как табачная жвачка, думаешь-то ты иначе. Другие мысленные обороты, другое построение фраз… Я бы сказал, отчетливо слышны куски ансбахского диалекта… Вот почему я и удивился, узнав, что ты из этих краев, а не откуда-то издалека. Этот твой Кверфурт…
- Что?
- Ты говорила, на счет него есть какой-то занятный анекдот. Про трех развратников и…
Кишки у нее в брюхе перетирали друг друга, завязавшись сложным узлом. Если бы не Лжец, она рухнула бы на землю, корчась от боли и по-собачьи воя, но его голос, хоть и едва слышимый, был подобен путеводной нити – держась его, на какое-то время можно было уверять себя, что боль не так страшна, как кажется.
- Про трех развратников, демона и… о-ооох! И грязные дыры.
- Ты обещала рассказать его, когда выдастся свободная минута, - непринужденно заметил Лжец, - Как на счет…
- Чтоб твою мать отпялили раскаленной корчегой, Лжец!
Гомункул сдержанно кивнул.
- Не пытайся апеллировать к моим сыновьим чувствам, Барби. Ты обещала анекдот – и я не прочь его выслушать. Кажется, у нас у обоих выдалось немного свободного времени? Впрочем, если ты предпочитаешь корчиться от боли…
Барбаросса набрала воздуха в грудь. Надо говорить. Говорить без остановки, сосредоточившись на собственном голосе, тогда, может, это приглушит боль в кишках, где копается, перебирая их, точно драгоценные ожерелья, демон.
- Три распутных барона из Дрездена, похотливые как ишаки, перетрахали всех шлюх в дрезденских борделях, но так и не успокоились. Мучимые похотью, они наняли вскладчину демонолога, чтобы тот вызвал искушенного в любовных науках демона, - торопливо бормотала она, - Ах, блядь… Печёнка… Он… Он явился к ним в облаке серы и сказал – «Назовите каждый по очереди свое желание, а я постараюсь исполнить его – в меру своих сил и вашей… ах… вашей щедрости». Первый – он был богатый повеса и не экономил на своих прихотях, подкрутил ус и сказал: «Мне нравятся дамочки с самыми большими и пышными дойками. Отправь меня туда, где побольше таких!». «А сколько ты готов заплатить?» «Двести гульденов!» «Будет исполнено! – покорно отозвался демон и щелкнул пальцами, - Отправляйся в Кирхберг! Груди у тамошних красоток что пышные холмы Вестфалии. Будешь жить месяц в лучшем тамошнем замке и пялить их днями напролет!». Первый барон исчез, будто его и не было. Сука-а-аа…
- Дальше, - неумолимо произнес Лжец, - Рассказывай дальше!
- Второй… - Барбароссе пришлось перевести дыхание, чтобы продолжить, - Второй был немного прижимист. Он сказал «Мне нужны дамочки с самыми жадными и чувственными ротиками». «Сколько ты готов заплатить?» «Десять талеров». Демон кивнул. Ступай, у ворот тебя ждет карета, она отвезет тебя в Требзен. У тамошних фройляйн такие жадные уста, что могут засосать до смерти. Будешь неделю жить в хорошем доме и сношать их сколько вздумается!». Черт!.. Второй барон радостный выскочил прочь, сел в карету и был таков...
Боль полыхнула с силой пороховой гранаты, заставив Барбароссу скрутиться, прижав ноги к животу. Это нихрена не помогало, единственное, что могло помочь – сосредоточиться на чем-то другом.
- Третий… Ар-р-ррргх! Третий барон был похотлив побольше своих приятелей, но при этом по-саксонски скуп. Увидев, с какой легкостью выполняются желания прочих, он осмелел и заявил – «Мне нужны самые глубокие и грязные дырки из всех, что только могут быть!». «Сколько ты готов заплатить?» - спросил у него демон. «Ну… Десять грошей!» «Ваше желание будет исполнено», - сухо сказал демон. Через минуту незадачливый барон вышел из дома демонолога, держа в руках старые стоптанные сапоги и ворча себе под нос: «Ну, пешком, я, положим, за недельку и доберусь, знать бы только, где находится этот чертов Кверфурт!..»
Она не слышала, засмеялся ли Лжец – боль скрутила ее в бараний рог, заставив глотать воздух и медленно раскачиваться. Дьявол, она уже и забыла, что может быть столько боли… Пульсирующей, грохочущей, тянущей, крошащей, лихорадочно грызущей, плавящей нутро, выедающей изнутри…
- Черт… Ты не понял, да, Лжец? Не такой уж ты сообразительный? Дырки! Глубокие грязные дырки! У нас в Кверфурте до хера таких дырок, мы называем их угольными ямами. Там пережигают уголь, чтобы…
- Я знаю, чем занимаются углежоги, - спокойно отозвался гомункул, - Черт, прелестное, должно быть, местечко… Далеко отсюда?
- Да, - обессиленно произнесла Барбаросса, отвалившись на спинку скамьи. Секундная передышка в пытке показалась ей едва ли не блаженством, но она знала, что Цинтанаккар еще не закончил игру. Она все еще чувствовала прикосновение его ледяных пальцев, - То есть, нет. Не очень далеко.
- Сколько мейле?
Дьявол. В то же мгновенье Цинтанаккар впился пальцами в какой-то крохотный отросток в ее левом боку, сдавил и выкрутил так, что она резко выгнулась назад, едва не размозжив затылок о тяжелое литьё скамьи.
- Я… Хер его знает. Двадцать. Может, сорок… Дьявол.
- Так двадцать или сорок?
Ей было плевать, сколько. Никакого Кверфурта сейчас вовсе не существовало в мире – мир сейчас состоял из различных оттенков боли. Он был сплетением форм боли и ароматов боли. И ровным счетом ничего кроме боли не существовало…
- Барби! Двадцать или сорок?
Голос гомункула пробивался даже сквозь боль. Легче от него не делалось, но Барбаросса попыталась сконцентрироваться на нем, чтобы иметь хоть какой-то ориентир в кипящем океане из боли.
Сколько мейле?..
Однажды – дело было в ту недолгую пору, когда они с Котейшеством были вольными ведьмами, еще не «батальерками» - ей удалось стащить в одной лавочке карту Саксонии. И не дряную, какие продаются обыкновенно по три гроша, скрывающие за обилием бессмысленных глиф и аляповато выписанных демонических рож чудовищные неточности, а всамделишнюю, скопированную с шенковской[4]. Роскошная была карта. Они с Котейшеством целый вечер хихикали, тыча друг друга локтями, состязуясь в том, кто найдет город с самым дурацким названием. Счет был почти равен. У нее в активе был роскошный Алтеархштадт[5], зато у Котейшества – Бишофсверда, Ауэ-Бад-Шлема и Тум. Это нихера не значило, но звучало уморительно смешно и по установленным правилам игралось три к одному.
Был на этой карте и Кверфурт. Барбаросса нашла его, хоть ей и пришлось добрый час вытирать носом пыль – просто кружок на отшибе, маленький, сам напоминающий угольную яму, разве что с идеально очерченными краями, каких не бывает в реальной жизни. Она нарочно запомнила его расположение – даже зная наверняка, что никогда туда не вернется и не сможет похвастать этим знанием – но сейчас, когда ее трясло от боли, многие вещи вылетели из головы, как важные, так и прочие…
- Сколько, Барби?
- Не помню! - отчаянно выкрикнула Барбаросса, борясь с желанием броситься на землю и кататься, как катаются волчицы, ощутив на себе хватку собачьих зубов, - Не помню! Иди нахер!
- В какую сторону он от Броккенбурга? На север?
- Да!
- Или на юг!
- Да!
- В какую сторону?
Барбаросса попыталась сообразить, но не смогла. Боль выедала мозг, точно стая плотоядных ос, звенящих в черепе, она не могла сосредоточиться даже на самых простых вещах. Если бы Лжец сейчас спросил, где небо, а где земля, она и то бы не смогла ответить…
- Я… Я не знаю… Не помню!
- Не знаешь или не помнишь?
Барбаросса вновь попыталась вспомнить карту и вновь ничего не вспомнила. Когти Цинтанаккара безжалостно полосовали ее нутро, заставляя подвывать от боли.
- Не помню! – вырвалось у нее, - Черт! Черт! Черт! Не помню!
- Ладно. Нахер географию. Расскажи мне о Кверфурте. Что первое ты вспоминаешь, когда думаешь о нем?
Вонь, мгновенно подумала она. Там все провоняло нахер дымом. Едким угольным дымом, что жгут в ямах. Так провоняло, что никаких других запахов больше и не осталось.
Земля там серая, потому что всегда покрыта пеплом. Там часто идет серый снег – это ветер колышет в воздухе золу. Люди там тоже серые. Серые лица, серая одежда. Они все сухие, высушенные и оттого кажется, что умирая, они тоже медленно превращаются в пепел…
- Твои родители тоже были углежогами?
- Только отец, - она почти ненавидела Лжеца за то, что он заставил ее вновь открыть рот, - Мать померла от тифа в… семьдесят четвертом.
- Это они отправили тебя в Броккенбург?
Барбаросса хохотнула – и Цинтанаккар хохотнул вместе с ней, со скрежетом сминая внутренности.
- Как бы не так! Я сама сбежала, едва… едва стукнуло четырнадцать. Взяла отцовские сапоги, большую палку, стащила в трактире бутыль вина и кусок сыра. Сыр тоже был серый от золы, хрустел на зубах, но больше у меня ничего не было…
- Сколько душ жило в Кверфурте?
- Две тысячи. Может, пять…
- Точнее!
- Не знаю!
- Сколько трактиров?
- Один! Один трактир!
- Под деревянной крышей или под железной?
- Железной… Нет, глиняной! Глиняной! Сука!
- Как звали бургомистра? Живее! Соображай, Барби!
- Его звали… - Барбаросса жадно клацнула зубами, пытаясь втянуть немного воздуха в пылающее нутро, - Феликс… Нет, Франц… Я…
- Твой отец – он избивал тебя?
Нет, подумала Барбаросса, корчась от пожирающего внутренности огня. Отец был добр ко мне. Он фыркал, когда умывался, от него разило дымом, но не едким и вонючим, как от всех прочих, а душистым, хлебным… Это все чудовище. То, которое носило его, напялив на себя, точно костюм. Оно вонзало невидимые шпоры в его бока, отчего отец выл от боли и бросался на всех с кулаками, отчего падал во дворе, не дойдя десяти шагов до дома и грыз землю, отчего страшно кричал по ночам и громил мебель…
- Сколько коров было в Кверфурте?
- Я не… Не помню. Наверно, и не было. Любая корова издохнет, если будет жрать траву вперемешку с ядовитой золой…
- Твоя мать была рыжей?
Нет, хотела было ответить Барбаросса, но обнаружила, что не может толком вспомнить. Наверно, не рыжая, но светловолосая. Или… Она попыталась вспомнить, но память и здесь подвела.
- Может быть…
- Сколько колодцев было на город?
- Я... Черт, я не…
- Живее, Барби!
- Я не помню!
- Сколько шагов надо было сделать от западной окраины до восточной?
- Я… Не помню! Не помню!
- Сколько коров?
- Я не… Дюжина… Не помню!
- Это твой отец отдал тебя в Броккенбург?
- Нет!
- Он отвез тебя в Броккенбургский университет?
- Нет! Нет!
- Он бил тебя, верно? Бил всякий раз, когда возвращался из трактира? Бил до полусмерти, не щадя?
Барбаросса провыла что-то нечленораздельное.
Заткнись ты, чертов сморщенный выблядок, заткнись, заткнись… Если бы у нее были силы, она взяла бы банку и саданула бы ее о мостовую. Но сил было ровно столько, чтобы удерживать сознание над клокочущей бездной.
- Ты ненавидела его? Пыталась думать, что это не твой отец, а демон, поселившийся в нем, но из года в год ненавидела все сильнее?
- Да!
Когда она кричала, делалось легче. На миг, на щепоть, на волос – но легче.
- Он убил двух твоих младших братьев и сестру. Братьев забил до смерти за какую-то провинность. Сестру заставлял чистить ямы от сажи, пока она не заболела. Она кашляла сажей, но он не позволил привести врача. Кашляла чертовой сажей, но он относил все деньги в кабак и пропивал.
- Да!
- Ты ненавидела его.
- Да!
- И ты убила его.
Пальцы Цинтанаккара впились в какой-то комок слева под ребрами. Так жадно и сильно, что она едва не завопила во все горло. Больно. Блядь, как же больно… Комок упирался и трещал, но тем сильнее становилась хватка. Сейчас он лопнет нахер, сейчас…
- Отвечай, Барби! Сосредоточься на словах, не на боли! Отвечай мне!
- Нет! Нет, нет, нет!
Барбаросса сжалась, пытаясь не ощущать треска собственных внутренностей. Цинтанаккар выдирал из ее потрохов что-то, она чувствовала, как беззвучно расходится тонкая белесая пленка брыжейки, а сосуды лопаются с едва слышным треском, точно крохотные нити. Она билась на скамейке, рычала, махала руками, но не могла ему помешать. Он вытаскивал что-то из ее живота – она чувствовала его удовлетворенный демонический шепот…
Сейчас боль станет непереносимой, вдруг поняла она. Такой, какую невозможно выдержать и тогда все двери Ада распахнутся, принимая ее судорожно дергающуюся душонку и…
- Нет, - кричать больше не получалось, горло дёрло так, будто она набивала его кусками рыхлого крошащегося угля, - Нет, я не…
- Когда он заложил новую яму с углем, ты нарочно раскопала землю и достала часть досок так, чтобы они не выдержали его веса. Той же ночью, когда он вновь напился, ты дождалась, когда он впадет в ярость и бросилась убегать. Ты бежала к яме. Тебе было четырнадцать, ты знала, что тебя доски выдержат.
Нет, подумала Барби. Нет, ни хера. Не так было. Все было не так, ты, блядский сморчок, лезущий в чужую голову. Все было совсем-совсем не…
- А как было, Барби? Как было на самом деле?
Я ничего не выкапывала. Не убирала досок. Это он. Обычно он не начинал пить, пока не заложит яму полностью. Не загрузит ее углем, не прикопает и не пустит огонь. Но не в тот день. В тот день он начал пить с самого утра и к полудню прикончил два штоффена вина. Он закладывал уголь, едва держась на ногах, распевал песни и шутил. А когда пришло время закрывать яму, лишь наспех забросал ее досками и землей. К тому моменту он прикончил обе бутылки, душа его рвалась в трактир.
- А потом?
Он вернулся за полночь. С черным разбитым в кровь лицом. И по его глазам я поняла, что дело плохо. Обычно демон приходил из трактира в обнимку с отцом, таща его на плечах. Но в этот раз демон заявился один. Он рычал как демон и колотился в припадке, как демон. Изо рта у него шла пена и кровь. Я вдруг поняла, что он убьет нас. Передушит как цыплят. Черные глаза, черное лицо… Я бросилась прочь от дома, надеясь увести его за собой, прочь от младших. Он бросился за мной, схватив свой багор. Он не мог бежать, он ковылял, опираясь на него, как на палку, но я слышала свист, который вырывался из его обожженных легких. И я знала, что в этом свисте – моя смерть…
- Ты нарочно побежала в сторону ямы.
Нет. Я бежала не думая ни о чем. И лишь услышав треск досок, сообразила, что происходит. А он не понял. Зашатался, удивленно глядя себе под ноги. Треск. Доски разошлись под ним и он, заревев, как зверь, стал проваливаться. Сползать в расходящуюся под ним щель. Там было жарко. Очень жарко, как бывает только в Аду. Первый же сполох огня, вырвавшийся наружу сквозь разошедшуюся дыру, облизал его лицо, мгновенно лишив волос и превратив его в кусок сырого мягкого теста. Отец завизжал, пытаясь выбраться, но сползал все ниже. Я видела его пальцы, таявшие от жара, которыми он отчаянно цеплялся за багор. Слышала его страшный рев. Одежда облазила с него, распадаясь на тлеющие лоскуты, кожа, опаленная, истончающаяся, прилипла к костям как восковая пленка. Глаза запеклись в глазницах и стали похожи на цукаты.
- И ты…
Я бросилась к яме. Схватила отцовский багор и попыталась вытащить его. Поздно. Он был гораздо тяжелее меня, он провалился в яму, полную гудящего злого пламени. В пасть демона. Там было жарко. Так жарко, как бывает только в Аду. Развороченные доски на поверхности полыхали, превращаясь в угольки, а жара, идущего снизу, было столько, что я начала задыхаться еще в нескольких шагах от ямы. Но не остановилась. Подбежала к яме и сделала то, чего ни в коем случае нельзя делать. Об этом знают все углежоги Кверфурта, этому учат своих детей. Но в тот миг я забыла все на свете. Моего отца, визжащего и рычащего в яме, пожирал демон. Я подскочила с багром и… и…
- И заглянула внутрь.
- Да, - Барбаросса хрипло выдохнула и закашлялась. Боль схлынула, она больше не ощущала ледяных пальцев Цинтанаккара, возящихся у нее в требухе, но накатившая слабость не позволяла ей даже шевельнуться, - Там, под землей, очень много жара… Я… Я даже не успела ничего увидеть, потому что сам Ад поцеловал меня в лицо. Помню только визг раскаленного воздуха в ушах и запах паленого. Я даже не сразу сообразила, что несет-то это от меня…
- Бедная маленькая Барби.
Она стиснула изувеченными руками банку с гомункулом прежде, чем успела сообразить. Один хороший удар о землю и… В этот раз звон осколков будет музыкой для нее.
- Все, достаточно.
Она замерла, не выпуская банки из рук.
- Что?
- Цинтанаккар уже закончил трапезу, - проворчал Лжец, - Боль уже проходит, разве ты не замечаешь? Мне надо было заставить тебя продержаться пару минут. Не сойти с ума и не отрубиться. Сейчас опасность миновала, Цинтанаккар убрался с добычей в зубах. Но я не могу обещать, что через час этот метод вновь сработает.
Она очень медленно соображала после встряски. Тело казалось изжеванным и слабым, будто слепленным из хлебного мякиша.
- Так ты… Ты нарочно…
- Злость и страх, - гомункул криво усмехнулся, - Я давно заметил, вы не используете эти компоненты в алхимии и прочих науках, а зря – они высвобождают прорву жара. Извини, мне пришлось так поступить, Барби. Использовать твою злость и твой страх чтобы переплавить боль.
- Ты читал мои мысли? То, что я поделилась с тобой своей кровью…
Лжец устало отмахнулся рукой.
- Ни хера я не читал. Капля крови не может сотворить чуда. Иначе вся земля давным-давно была бы покрыта удивительными и чудесными вещами, так много этой красной жижи вы в нее загнали… Я чувствовал отдельные импульсы, эманации… Ты сама мне все рассказала. И поверь, я не прикладывал так уж много сил. Злость и страх просто горели в твоей душе, как огонь в глубокой яме, рано или поздно они бы вырвались наружу…
Дьявол. Вот, значит, к чему были эти вопросы про расстояния, стороны света и трактиры. Лжец отвлекал ее внимание, как опытный фехтовальщик-дестрезо градом разнонаправленных ударом расфокусирует и размягчает оборону противника. Лжец без труда добрался до ее сокровенных воспоминаний – и вскрыл их, как бочонок с вином. Необычайно ловкий малый. Но иначе, наверно, нельзя, раз уж ты крошечное беспомощное существо, законсервированное в стеклянном сосуде…
Барбаросса с трудом поставила банку обратно на скамью и села сама. Боль схлынула, но не прошла подчистую. В левом подреберье все еще паскудно жгло и саднило, так сильно, что даже дышать на эту сторону больно.
- Что было после?
- А что могло быть? – вяло огрызнулась Барбаросса, - Еще месяц я лежала, беспомощная, пока детвора делала мне компрессы из тряпья и глины. Все думали, что я ослепла, но глаза-то как раз и сохранились. Это странно, всем известно, что в первую очередь от такого жара выгорают именно глаза…
- Адские владыки щедры к тебе, - проворчал Лжец, - А дальше?
- Когда рубцы поджили, я отвела малышню к тетке в Зальцаталь, а сама…
- Отправилась в Броккенбург? Получать патент мейстерин хексы?
- Да.
- Отчего не осталась в Кверфурте? Отцовские угольные ямы дали бы тебе какой-никакой доход, да и ремесло это тебе как будто привычно…
Барбаросса слабо махнула рукой.
- Смеешься? После этого случая я и лучины зажечь не могла – от одного вида пламени дурно делалось. Что это за углежог, который боится подойти к яме?.. Дьявол! Болит так, словно у меня под ребрами засел кусок раскаленного угля! Или чертова пуля! Ух!..
- Цинтанаккар – не из тех демонов, что склонны оставлять сувениры на память. Скорее, он кое-то у тебя позаимствовал.
Барбаросса ощутила, как грудную клетку пронзило ледяным сквозником.
- Что? – она резко вскочила со скамьи, пошатнувшись и едва не упав, беспомощно прижимая руку к груди, - Что он позаимствовал?
Лжец скосил глаза в сторону, как всегда, когда ему хотелось избежать ее взгляда.
- Скажем так, некоторую вещицу, которая обреталась в твоем теле, но про которую ты наверняка не очень-то часто вспоминала…
- Лжец!
- Твою селезенку, Барби.
- Селезенку?! – она взвыла в голос, вызвав смешки прогуливающихся неподалеку ведьм, - Этот скотоложец сожрал мою селезенку?
Гомункул поморщился.
- Экстрипация. Правильнее было бы называть это экстрипацией. Хирургическая операция полного удаления с последующим…
- Мне похер, как это называется! Он съел мою селезенку!
- Поверь, это не самый важный орган в твоем теле, - проворчал Лжец, - Хотя, не стану врать, операция наверняка чертовски болезненная. Черт, ты ведь не собираешься лить по ней слезы?
Барбаросса стиснула зубы.
- Это была моя селезенка, Лжец. А ты говоришь так, будто это был кусок мяса, который я приберегла с обеда!
- Никогда бы не подумал, что ты из тех ведьм, что подвержены ностальгии. Уверен, твоя селезенка причинила тебе немало добра в жизни и ты навсегда сохранишь о ней самые теплые воспоминания, но знаешь, через час Цинтанаккар наведается к тебе еще раз – чтобы избавить от очередного куска. Как думаешь, что это будет? Желудок? Глаз? Нога?
Барбаросса заворчала.
- Ты блядски прав, Лжец. Я буду чертовски тосковать по своей селезенке, но не настолько, чтобы посвятить этому последние три часа своей жизни.
- Меньше, - лаконично заметил Лжец, - В этот раз Цинтанаккар дал тебе фору в несколько минут, но я бы на твоем месте не очень-то уповал на то, что его милость будет сопровождать тебя бесконечно. Он очень пунктуальный едок.
Барбаросса зло тряхнула волосами.
- Значит, не три часа, а…
- Мы потеряли много времени, - неохотно признал Лжец, - И этого уже не исправить, но…
Ему не стоило этого говорить. Барбаросса мгновенно ощутила ядовитую горячую испарину под изорванным дублетом и грязной, висящей клочьями, рубахой.
- Потеряли много времени? Ах ты ж хитрый блядский комок протоплазмы…
Лжец испуганно завертелся в своей банке. Он хорошо умел улавливать ее настроение, ее мысли, и в этот раз, верно, уловил нечто чертовски обжигающее. Чертовски опасное.
- Успокойся, Барби!
- Успокоиться? Ну уж нет, черт возьми. Ты специально отправил меня к выжившему из ума никчемному пьянчуге-демонологу, надеясь удрать! Это была твоя хитрость! Твоя очередная ебанная хитрость!
- И не самая удачная, - проворчал гомункул, потирая лапками торчащее из его сморщенной груди острие булавки, - Я полагал, что ведьмы, идущие по твоему следу – здравомыслящие дамы, которых заинтересует мое предложение, однако…
Барбаросса хрипло расхохоталась.
- Судя по тому, что ты похож на подушечку для булавок, у тебя было время поразмыслить о своем заблуждении! Что ж, теперь тебе известно, что ощущаешь, когда какая-нибудь тварь отщипывает от тебя по кусочку!
Она думала, что это разожжет и в нем злость. Может, Лжец и походил размерами на птенца, злость, которую он испытывал, была человеческой злостью, такой же горячей, как ее собственная. Может, если бы она заставила гомункула исступленно метаться в банке, изрыгая ругательства, это уняло бы ту боль, которую грызла ее тупыми зубами изнутри, боль, обосновавшуюся на месте ее чертовой селезенки…
Но Лжец не разозлился. Напротив, сделался тих и задумчив, осторожно потрогав лапкой сидящую в его морщинистой груди булавку.
- Значит, Латунный Волк не помог тебе? – только и спросил он.
- Этот жирный пьянчуга даже самому себе помочь не в силах! – зло отозвалась Барбаросса.
- Жаль…В свое время он был недурным демонологом. Чересчур самоуверенным, как это водится при дворе, не в меру амбициозным, излишне склонным к фокусам, но толковым. По крайней мере, она так говорила…
- Она? Кто это – она? Кто говорил?
Лжец слабо улыбнулся.
- Умная Эльза. Моя соседка по полке.
«Когда-то у меня был гомункул. Девочка, - вспомнила Барбаросса. Так сказал толстяк в драной хламиде, - Ласковая как мышка и умная необычайно. Настоящая чертовка. Помнила четыреста с лишним имен и печатей адских владык, знала наизусть весь «Малый ключ царя Соломона», могла читать «Сокровенные культы» барона фон Юнцта с любого места… Лучшего ассистента я не мог и желать. Я продал ее. В позапрошлом году. За пять талеров. Продал, а потом расплакался, впервые в жизни. Рыдал так, как не рыдал даже когда закладывал фамильные пистолеты, серебряные шпоры и перстень с изумрудом. Впрочем, что тебе, ведьме, знать о слезах… Так мне горько было расставаться с моей девочкой…»
- Это была она, верно? – негромко спросила Барбаросса, - Эта твоя Эльза. Она была гомункулом у старика?
Лжец неохотно кивнул.
- Ассистентом. Целых пять лет, если не врет. Говорит, многому у него научилась... Латунный Волк души в ней не чаял. Баловал ее почем зря, разве что в мадере не купал. При нем она как сыр в масле каталась. Но знаешь… Мы, гомункулы, так долго живем бок-о-бок с вами, что порядочно присвоили ваших грешков. Иногда мы совершенно не ценим того, что имеем. Рвемся к большему, не подозревая, что сами отрекаемся от счастья. Умной Эльзе не хотелось провести всю жизнь взаперти. Она хотела посмотреть мир – и не с каминной полки. Вырваться от своего хозяина, пусть и обожавшего ее. Она…
- Она заставила его сделать ошибку, - тихо произнесла Барбаросса, - Написать в пентаграмме не «suðaustur», как полагается, а «norðaustur».
- Да, - кивнул Лжец, - Это было совсем не трудно. Он привык доверять своей маленькой ассистентке и не заметил подвоха. А потом уж все было кончено. На него обрушилась кара адских и смертных владык, он вынужден был распродать все, что имел, включая гомункула. Жизнь – злая сука со странным чувством юмора, Барби. Знай Умная Эльза, что променяла свои уютные аппартаменты и любящего хозяина на пыльную полку в старикашкином доме… Впрочем, не мне ее корить. Я и сам поступил точно так же.
Барбаросса ощерилась.
- Я не любящая хозяйка, ты, хренов…
И запнулась, встретив взгляд его единственного глаза.
- Ты пришла в «Хексенкессель», чтобы спасти меня.
Это было правдой.
- А ты молчал, когда «дочурки» резали тебя на куски. Ни слова про меня им не сказал.
Это тоже было правдой.
- Забавное дело, - Лжец вдруг улыбнулся. Когда-то ей казалось, что улыбка на его сморщенном лице выглядит жутковато и неестественно, точно гримаса, нарисованная на кукольном лице, но сейчас она выглядела задумчивой и печальной одновременно, - Иногда верность лучше всего проверяется предательством…
- Просто знай, если ты выкинешь еще один такой фокус, я закончу то, что не закончили «Сестры Агонии» и, видит Ад, это принесет мне достаточно удовлетворения, чтобы я забыла про свою хренову селезенку!
Гомункул выставил свои ручонки ладонями вперед – принятый среди людей жест нарочитой покорности.
- Твоя воля, Барби. Но на твоем месте я бы не растягивал удовольствие, у тебя в распоряжении меньше трех часов…
Меньше трех!..
Одной только этой мысли оказалось достаточно, чтобы вдохнуть в ее ноги, похожие на куски обескровленного вялого мяса, второе дыхание. Подошвы прихватило огнем, колени задрожали – они, эти чертовки, уже хотели куда-то бежать, спасая никчемную задницу сестрицы Барби, от которой им не суждено было избавиться, и бежать быстро, не ведая направления…
Барбаросса вскочила со скамьи, судорожно озираясь, пытаясь понять, куда ее завел Лжец и в какой стороне располагаются ворота «Хексенкесселя». Черт, далековато же ее занесло. Ничего не соображая от боли, слепо повинуясь его указаниям, она миновала не пятнадцать клафтеров, как думала, а самое меньшее тридцать, очутившись в дальней части Венериной Пустоши.
Здесь, вдалеке от гремящей внутри шпиля музыки, среди чахлых колючих деревьев и наполовину ушедших в землю древних скамеек, окаймленных колючим клемантисом, было куда меньше публики, чем вокруг шпиля. Здесь, на окраине не вились стайки молоденьких шлюх, томимых похотью и выпитым вином, не звенел смех, не шуршали юбки. Сюда обычно забредали разве что ищущие уединения небольшие компании, которым скамейки в колючих зарослях, жесткие, как хребты издохших лошадей, служили и игорным коном и пиршественным столом и любовным ложем. То-то вокруг скамьи в изобилии были разбросаны осколки винных бутылок, окурки папирос и всякая прочая дрянь, что остается обыкновенно на месте случек – порванные ленты, шнурки от корсетов, блестки, шпильки, еще какая-то херня…
Сейчас, когда старина Вульпи зажигал толпу в шпиле своей неисстово грохочущей музыкой, здесь, на отшибе, остались лишь жмущиеся друг к другу парочки, спешащие к ближайшим кустам, да нализавшиеся стервы, недостаточно крепко стоящие на ногах, чтобы продолжить веселье.
- На кой хер ты затащил меня в самую глушь? – сварливо осведомилась Барбаросса, озираясь, - Я потеряю по меньшей мере две минуты, возвращаясь к воротам!
- Была необходимость, - неохотно отозвался Лжец.
- Да ну? Если ты заботился о том, чтобы меня не затоптали, то несколько переусердствовал!
Гомункул поморщился.
- Ты просто не заметила. Впрочем, неудивительно, ты была слишком увлечена другими вещами – тебя к тому моменту вовсю грыз Цинтанаккар.
- Не заметила чего?
Гомункул заколебался. Она ощутила это, хоть и держала банку под мышкой, точно рябь прошла по холодной речной воде.
- Сам не знаю, - отозвался он, немного помедлив, - Какое-то оживление.
- Оживление?
- Недоброе оживление. Даже возбуждение. Я ощутил, как напрягается магический эфир вокруг тебя. Вы, ведьмы, резонируя, выплескиваете в эфир до черта энергии. Словно…
- Да?
- Словно кто-то кинул в толпу горящую шутиху или живую змею.
Возбуждение?.. Барбаросса прищурилась. Не так уж трудно завести толпу экзальтированных, и без того доведенных до белого каления вином и музыкой, шлюх. Но…
- Они словно принялись что-то искать, - неохотно заметил Лжец, - Весьма судорожно и резво. Как гончие, ощутившие запах зайчатины. Вот я и подумал…
- Не по мою ли это душу?
Лжец кивнул.
- Этой ночью «Хексенкессель» - территория «Дочерей Агонии». Ты уполовинила их состав, но здесь все еще может быть до черта сук с ножами, караулящими тебя, чтобы закончить работу. Я решил, лучше увести тебя подальше, что бы там ни творилось.
- Ты заботливый сукин сын, Лжец.
Он польщенно кивнул.
- Sempre al suo servizio, signora![6]
Поначалу ей казалось, что ничего особенного она не замечает. Толпа, клубившаяся вокруг шпиля «Хексенкесселя» выглядела как толпа в любое другое время. Возбужденно гудящий осиный рой. Кто-то пытается протиснуться внутрь, чтобы позволить душе возликовать в грохоте адской музыки старого Мельхиора, кто-то уже нажрался ею по горло и спешит выбраться наружу. Кроме того, всегда есть уйма чертовок, которым плевать на музыку и которые вьются вокруг «Хексенкесселя» просто потому, что это привычный им способ развлечь себя пятничным вечером.
Однако…
Теперь она и сама это заметила. Возбуждение, о котором говорил Лжец. Толпа в самом деле выглядела немного более взбудораженной, чем обычно. Слишком много порывистых резких движений, слишком много суеты, мечущихся фигур, гомона… Это не драка, мгновенно определила Барбаросса, да и не бывает в «Хексенкесселе» драк. Что-то другое. Будто две сотни сук, заполнивших подворье вплоть до самых ворот, вдруг разом преисполнились какой-то мыслью и теперь, возбужденно повизгивая, обнюхивали друг другу хвосты, невесть что выискивая.
- Не пойму, что там происходит, - пробормотала Барбаросса, - Словно какая-то сука уронила позолоченную пуговицу и теперь двести других сук ее судорожно ищут…
- Умница, Барби. Ты верно догадалась. Но только ищут они не пуговицу.
Голос не был громким, однако ударил точно узкий разбойничий нож в живот, заставив Барбароссу вздрогнуть от неожиданности и резко обернуться на звук.
Какого хера? Здесь, в дальнем закутке Венериной Плеши, не имелось мощных ламп, как внутри «Хексенкесселя», но даже в густом полумраке ни одна сука из плоти и крови не смогла бы подобраться к ней бесшумно. Однако подобралась. Мало того, стояла в пяти шагах от нее, непринужденно разглядывая и покусывая палец в кружевной перчатке. Черт, она могла здесь стоять еще полминуты, никем не замеченная, пока они со Лжецом болтали…
Барбаросса хотела бы обмануться на счет того, кто это, но Ад не дал ей такой возможности – узнавание наступило почти мгновенно, родив мучительную едкую изжогу.
- Какого хера тебе здесь надо, Кузина?
Вместо ответа Кузина приняла какую-то странную позу. Изящно подняла вверх полусогнутую руку, будто бы пытаясь сорвать какой-то заманчиво болтающийся над головой плод, вторую отставив в сторону, одна нога немного подогнута, точно для резкого шага или прыжка, другая – вытянута на всю длину, прямая как трость. Приглашение к схватке? Барбаросса помнила множество фехтовальных позиций, но эта была ей незнакома и выглядела дивно. Это не фехтовальная позиция, сообразила она половиной мгновения спустя, это Écartée, балетная поза. Выстраивается из положения épaulement в пятой позиции...
В этой позе не было ничего угрожающего – воплощенное изящество, опадающий цветочный лепесток, замерший на миг в обманчивом равновесии – но каждый человек, державший в руках рапиру, понимает толк в движениях, неважно, где они оттачивались, в фехтовальной зале или в бальном классе. Движения Кузины были легки и беззвучны, точно у гнущейся под ветром травинки, отчего Барбаросса ощутила неприятный укол между лопаток, точно кто-то невидимый чувствительно кольнул ее туда тренировочной деревянной дагой, без особой нежности обозначая удар. Неважно, что руки Кузины были пусты, а поза нарочита небрежна, даже невинна – к человеку, умеющему так невесомо и мягко двигаться, никогда нельзя поворачиваться спиной, пусть даже он и безоружен…
- Какого хрена мне здесь надо, Барби? – Кузина улыбнулась и, хоть лицо ее было скрыто густой тенью, Барбаросса удивительно отчетливо увидела ее улыбку, аккуратную, с небольшими ямочками и немного приподнятыми уголками идеально очерченных розовых губ. Как у всех «бартианок», ее улыбка была похожа не на пару унций плоти, сжатых мимическими мышцами, а на какое-то изящное дамское рукоделие или безукоризненную брошь, которую полагается носить на лице, - Решила немного попрактиковаться перед танцами. Я и подумать не могла, что облюбованный мной для занятий закуток приглянется кому-то еще… Гляди, это называется Croisé derriere. Я просто отставляю ногу назад, немного разворачиваюсь на носках и… смотри! - она выполнила эти движения так беззвучно и мягко, будто была куском замороженного лунного света, переткающим в новую форму, а не существом из плоти и костей, - Переход получился, но надо еще немного попрактиковаться, как думаешь?
- Я думаю, тебе надо отправиться в Либштадт и там отсосать у дикого кабана, Кузина.
Кузина негромко рассмеялась. Так мелодично, будто кто-то рассыпал по ветру резных горсть хрустальных бусин.
- Ах, Барби, я никогда не привыкну к твоему чудесному чувству юмора!
Она одета иначе, машинально отметила Барбаросса Не в свойственным «бартианткам» тяжелый наряд со множеством юбок, как нынче днем в Миттельштадте, делавший ее фигуру похожей на пугающе пережатый в талии гессенский Лулусглок[7] - в коротенькое балетное платье нежно-розового цвета с расшитым кружевами узким корсажем и пышной многослойной тюлевой юбкой, украшенной блестками, но открывающей ее ноги до середины бедра. Охерительно мило. Невинно, как удар ножом в сердце на рассвете, подумала Барбаросса.
Ну или выглядело бы невинно, если бы Кузина не сочла необходимым дополнить этот прелестный наряд массивным чокером, перехватывающем шею, так густо усаженным шипами, что смахивал на собачий ошейник, браслетами из закопченной колючей проволоки на запястьях и небрежно размалеванной розовым лаком тиарой в волосах, в которой без труда можно было узнать пластину из оплавленной и пробитой пулями пехотной кирасы. Вместо какой-нибудь легкомысленной мантильи или жакета-болеро, обшитого лентами и кружевами в тон легкому балетному платью с шуршащими на ветру юбками, Кузина предпочла довершить свой наряд тяжелым кожаным колетом с драными рукавами, распространявшим резкий запах старой псарни, грудь и плечи которого тоже были обильно покрыты стальными шипами и набитыми заклепками.
Ей стоило оставить на голове свой блядский слоеный торт, с которым она разгуливала по городу, мрачно подумала Барбаросса, хорошо бы подошел к наряду для танцулек. Но Кузина, кажется, имела свое представление на этот счет. Собираясь на танцы, она предпочла роскошному «фонтанжу» куда более скромную прическу – две туго заплетенных косы, стянутых траурно-черными лентами из блестящей ткани. И уж конечно вместо изящных туфелек с бантами она предпочла завершить свой туалет тяжелыми тирольскими ботинками на высокой подошве, украшенными серебряными подковками и цепочками.
- А вот это – называется пятая позиция, - Кузина легко свела руки над головой, встав на цыпочки и выгнув спину, - Забавно выглядит, да? У меня еще неважно выходят фуэтэ En dehors, но я упражняюсь каждый день, Капеллина говорит, что я делаю успехи. Ах, знала бы ты, как после этого трещат ноги!..
Барбаросса ощутила, как избитое измочаленное тело наливается, будто расплавленным свинцом, тяжелой злостью. Этому телу пришлось вытерпеть до хрена всякого дерьма за этот долгий день. Его били, его скидывали с высоты, способной переломать все кости, на нем упражнялись, как на чучеле, при помощи сапог и учебных рапир, его обжигали пламенем, из него вырезали куски мяса, но оно все еще подчинялось ей, пусть даже изувеченное до потери человеческого облика.
Барби…
«Тихо, Лжец, - мысленно приказала она, - Я поставлю банку в темное место под скамью. Едва только она сделает шаг ко мне, кричи. Кричи так, чтоб небо треснуло над Броккенбургом. Иначе мне конец».
Черт! Ты не думаешь, что она могла случайно здесь оказаться?
«Бартиантки» никогда и нигде не оказываются случайно. И то, что она безоружна, еще ничего не говорит. Эта сука – не милая девчушка, какой хочет казаться. Это ядовитый паук в розовых кружевах…»
Кузина хихикнула, сложив на груди руки. Воплощенная блядская невинность. Смертельный яд, растворенный в игристом розовом вине.
- Барби, ты рассматриваешь меня так пристально, что это уже делается бестактным. Хочешь пригласить меня на танец? Или просто рассматриваешь мое платье?
- Милый наряд, - Барбаросса сдержанно кивнула, - Уверена, все двенадцатилетние шлюхи Броккенбурга изнывают от зависти.
Длинные густые ресницы Кузины мягко дрогнули, опускаясь.
Потрясающе. Эта сука имитировала все человеческие интонации и чувства, которые только могут быть, но ресницы, кажется, у нее были не накладные, а самые что ни на есть настоящие, свои собственные.
- Ох, спасибо! Знала бы ты, до чего непросто создать свой стиль и скольких трудов это стоит!.. Твой образ тоже ничего. Все эти дыры, лохмотья… Очень живописно и стильно! Дай, дай я угадаю, как он называется! «Девочка из Холхаузена»[8]?
Барби…
Должно быть, Лжец ощутил, как ее нутро, изъязвленное после посещения Цинтанаккаром, затапливает раскаленной злостью. Жаль, у него не было педалей, как у водителя аутовагена, при помощи которых можно стравить пар, заставив замурованных в кузове демонов изрыгнуть лишний жар…
- Завтра, - процедила она, - Завтра в шесть пополудни, у подножья горы. Возле старого колодца. Ты знаешь, где.
Кузина округлила глаза – не то испуганно, не то восхищенно.
- Ты назначаешь мне свидание?
- Самое короткое в твоей жизни. И да, можешь не утруждать себя сменой гардероба. Мне будет приятно утопить твое тело в болоте именно в этом миленьком платье.
Смотрю, твой сеньор наделил тебя не только упрямством и злостью, но и изрядным запасом оптимизма, пробормотал Лжец. На твоем месте я бы не стал загадывать на столь долгий срок или…
Кузина укоризненно погрозила ей пальцем в розовой кружевной перчатке.
- Барби, милая. Уж тебе-то следовало знать, на третьем круге запрещены дуэли. Тебе придется дождаться следующей Вальпургиевой ночи и…
- Тем лучше, - Барбаросса ухмыльнулась, - Едва ли ты нашла бы в Броккенбурге достаточно беспринципную шлюху, чтобы служить тебе секундантом. Это будет не дуэль, Кузи. Я просто разобью твое прелестное личико в черепки. По правде сказать, давно хотелось это сделать.
Она ожидала получить еще одну порцию очаровательного смеха, а может, какую-нибудь изящную остроту, похожую на отравленный стилет, завернутый в кружевную салфетку, однако Кузина неожиданно посерьезнела.
- Ты все еще злишься, Барби? Злишься на меня из-за этой дурацкой шутки с мертвой мышью?
Нет, подумала Барбаросса, не злюсь. Тогда, четыре с лишним часа назад, я была готова растерзать тебя в клочья, это верно. С тех пор у меня появилось много других хлопот – и много врагов. Но это не значит, что я не получу удовольствия, прикончив тебя. Получу, и чертовски много.
Кузина сделала легкий по-балетному невесомый шаг, который вдруг приблизил ее к Барбароссе на добрых пять фуссов[9]. Крохотные тонкие пальчики в кружевных перчатках, которыми она впилась в тюлевые юбки, выглядели недостаточно сильными чтобы поднять чайник, но Барбаросса знала, что их прикосновение способно умертвить, хоть и не знала, каким образом.
Черт, она даже не успела отстраниться. Эта сука двигалась не просто невесомо – легче, чем ночная сатурния[10], порхающая на лучах из лунного света. Даже будь у нее в руке рапира, совсем не факт, что она успела бы встретить это движение выпадом, как предписывала дестреза…
- Слушай… Это была дурацкая шутка, я признаю. У меня было игривое настроение, а ты выглядела такой умопомрачительно серьезной… Сестрица Барби, ищущая гомункула! Сдохнуть от смеха! – Кузина отбросила за спину тяжелую косу, туго стянутую черной лентой, - Согласись, я не могла упустить такую возможность. Это было глупо с моей стороны. Глупо и не по-взрослому. Приношу тебе свои извинения за нее. Мне… мне в самом деле очень жаль, Барби.
Черт побери, подумала Барбаросса, изнывая от злости и досады. «Бартиантка», просящая прощения. В последний раз такое было в Броккенбурге когда маркиз Мархосиас, крупно проигравшись в карты, со злости наградил всех обитателей Вены бубонной чумой[11]…
Только сейчас Барбаросса сообразила, что розовое платье Кузины надето не на голое тело, как ей показалось сперва, а поверх плотно обтягивающего ее, точно нефтяная пленка, блестщего черного комбинезона или трико, туго перетянутого во многих местах узкими ремнями и завязками. Дрянь. Холера рассказывала, в подобной манере одевается прислуга в «Дамском клубе «Виолетта», где выпить пива стоит полтора талера, зато за два гроша можно снять со стены изящный кнутик и отходить любую служанку прямо на столе… Удивительно, но то, что легкомысленное розовое платье надето не на голое тело, а поверх сплошного обтягивающего трико, делал наряд Кузины не более целомудренным, лишь более развратным.
Что дальше? Эта сука назовет себя плохой девочкой, задерет юбки и предложит мне отходить ее по заднице розгами прямо здесь, на скамейке, мрачно подумала Барбаросса, может, предложит порезать перочинным ножом? Говорят, «бартиантки» любят такие игры. Говорят, они любят самые странные и жуткие игры, которые только можно вообразить, вот только их участниц потом сложно отыскать – многие из игр, происходящих в «Новом Иммендорфе», проходят без свидетельниц…
Лжец хихикнул.
Бьюсь, об заклад, твоя подруга – отчаянная алголагнианка[12], хоть и не знаю, какого толка. Черт, если она примется раздеваться, не могла бы ты поставить банку обратно на скамью? Отсюда, снизу, ни черта не видно!
«Лжец, заткнись или…»
Кузина вновь скрестила руки на груди.
- Возможно, я частично искуплю свою вину за неудачную шутку, если окажу тебе небольшую услугу, Барби.
- Услугу? Какую?
- Ты хотела знать, отчего все суки в «Хексенкесселе» так возбудились, точно им в штаны угодило по угольку. Отчего мечутся по окрестностям, что-то вынюхивая. Я скажу тебе.
- Ну?
Барбароссе стоило немалого труда стоять на расстоянии неполного шага от Кузины. Рефлексы фехтовальщика, зудящие под кожей, точно раскаленная проволока, требовали от нее сделать шаг назад, но сейчас она не могла себе этого позволить – это выглядело бы проявлением слабости. Кузина может воображать себя самой развратной сукой в Броккенбурге, но ей не удастся заставить сестрицу Барби отступить или отвести глаза. Нет, не удастся.
Кузина вытянула губы трубочкой, словно для поцелуя. По-детски припухлые, они были покрыты губной помадой, но не кричащим кумачовым цветом, вопящим о разврате, а тем нежным оттенком, который броккенбургские модницы именуют «сладким лиловым». Но отчего-то выглядели точно влажные лепестки плотоядного цветка, ожидающие, когда их коснется какая-нибудь крохотная шестилапая тварь…
- Несколько минут назад Фальконетта, хозяйка «Дочерей Агонии» заявила, что заплатит десять гульденов любой суке, которая сообщит ей о местонахождении сестры Барбароссы из «Сучьей Баталии». Подумать только, какой удачный день! Сперва я нашла себе новую подружку – Кло, ты ее помнишь – а после стала богаче на десять монет. Удачный, удачный, удачный день! Возблагодарим адских владык за их милость!
Барбаросса инстинктивно попыталась схватить ее за плечи, но опоздала – Кузина отстранилась так легко, точно порхающий на ветру шелковый платок, оставив лишь шелест юбок и легкий звон булавок. Одним коротким шагом она оказалась в двух фуссах от Барбароссы – ровно на дюйм дальше, где та могла бы ее достать.
- Кузи!
Кузина обворожительно рассмеялась, не делая новой попытки уклониться.
- Я слышала, что «дочурки» ищут твоей крови, Барби, но не знала, что чувства между вами столь сильны, что Фалько готова рискнуть своей шкурой ради того, чтобы приколотить твою к стене. В «Хексенкесселе» запрещены все дуэли и драки. Но она выглядит так, будто ей на это плевать.
- Она… выглядит? – осторожно спросила Барбаросса.
Кузина легко кивнула.
- Она жива, но… Поверь, тебе бы доставило радости лицезреть ее в подобном виде. Ей крепко перепало. Кажется, кто-то натравил на нее демона. Возможно, она проживет еще час, не больше. Вот только…
- Что?
- Весь этот час она посвятит тому, чтобы достать тебя.
Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.
Десять гульденов – не просто большая – умопомрачительная сумма для броккенбургских шалав, явившихся на танцы в пятницу вечером. За вдвое меньшую сумму любая из них, не раздумывая, продаст свою дрянную душонку, пусть та и принадлежит адскому владыке. Барбаросса бросила лихорадочный взгляд в сторону «Хексенкесселя».
Тот уже напоминал улей, в который кто-то озорства ради швырнул камнем. Густая опушка из праздных гуляк, околачивающихся вокруг шпиля, истончилась, подтянулась, размеренные волнообразные движения, характерные для любой толпы, сменились на более резкие, разнонаправленные. Это юные охотницы шныряют вокруг, поняла Барбаросса, надеясь первыми взять след. Работенка непростая – хоть сестрицу Барби многие знают в лицо в Броккенбурге, попробуй сыскать ее среди нескольких сотен размалеванных лиц…
Но они, конечно, справятся. Броккенбург сотни лет пестует охотниц, в совершенстве оттачивая рефлексы. Уча юных ведьм питаться себе подобными и взращивая новые таланты на смену старым, отгоревшим. Первые несколько минут пройдут в лихорадочном прочесывании, потом самые сообразительные смекнут и быстро объединятся в небольшие охотничьи команды, которыми гораздо сподручнее прочесывать толпу. Лучше разделить десять монет с другими суками, чем остаться ни с чем.
Некоторые встанут в дверях «Хексенкесселя», другие примутся методично рассекать толпу, точно стая ос. Сколько времени им потребуется, чтобы понять, что сестрицы Барби нет среди танцующих? Четверть часа, не больше, сама себе ответила Барбаросса, ощущая едкий щелочной осадок в желудке. Потом даже самые тупые смекнут, что раз ее нет внутри, значит, она снаружи. Венерина Плешь с ее чахлыми деревцами и зарослями клематиса – это не Таухервальд и не Форстенридский лес. Вооружившись фонарями и факелами, они прочешут ее, как гребень, скользящий по покрытому детскими негустыми волосами лобку. Фьюить! Кушать подано! Сестрица Барби собственной персоной!..
Они даже ничем не рискуют. Правила Броккенбурга не позволяют проливать кровь в «Хексенкесселе», но ведь они и не будут. Просто найдут ее и загонят, как загоняют дикого зверя. А после выведут на нее партию забойщиц во главе с Фальконеттой. А та…
Барбаросса сцепила зубы, ощущая, как душу рвет тяжелое предчувствие.
Фальконетта – безумная сука, которую слепая ненависть давно вывела за границы всех существующих правил. Вообразив, будто сестрица Барби стала причиной всех ее бед, она назначила ее не просто жертвой – своим смертельным врагом. А уж после того, как та скормила половину ее ковена демону…
Кузина с интересом наблюдала за ней, ковыряя тяжелым башмаком землю. Она напоминала маленькую девочку, заворожено наблюдающую за чем-то восхитительным и в то же время жутким – за умирающей птичкой, например…
Барбаросса знала, что не дотянется до нее даже если соберет все силы. Наверно, даже не сможет задеть край ее шелестящей юбки. Это была игра. С самого начала – игра. Кузина самозабвенно играла с ней, наслаждаясь каждым мгновением. Ее, сестрицы Барби, беспомощностью. «Бартиантка» до мозга костей, она впитывала чужое отчаяние как изысканное вино.
Барбаросса не сделала еще одного рывка. Не попыталась ее достать. Вместо этого она выдохнула застоявшийся в груди воздух и медленно опустилась на скамью.
- Не мозоль глаза, Кузина, - произнесла она негромко, - От этого блядского розового цвета у меня делается мигрень. Ступай к Фалько. Скажи, пусть не беспокоится. Скажи, я буду ждать ее здесь, на этом самом месте. Пусть приходит по мою голову и приведет всех, кого сможет. Ты даже не представляешь, как я устала бегать за сегодня.
[1] Высочайшие альпийские вершины: Норденд – 4 609 м., Тешхорн – 4 491 м., Вайсхорн - 4 506 м.
[2] Здесь: 4 810 м.
[3] Бейдевинд – курс корабля, при котором ветер дует сбоку или сбоку-спереди.
[4] Питер Шенк (1660 – 1711) – немецкий картограф и гравер, оформивший и издавший многие карты Саксонии.
[5] Дословно – «Старая задница».
[6] (ит.) – «Всегда к вашим услугам, сеньора!»
[7] Луллусглок (нем. Lullusglocke) – старейший колокол Германии, отлитый в 1038-м году, висевший в монастыре Бад-Херсфельд в Гессене.
[8] В 1650-м стая волков возле Холхаузена растерзала неизвестную девочку – один из первых документированных подобных случаев в немецкой истории.
[9] Здесь: примерно 1,4 м.
[10] Сатурния («Большой павлиний глаз», «Павлиноглазка») – крупная ночная бабочка.
[11] Великая эпидемия чумы в Вене произошла в 1679-м году.
[12] Алголагния – достижение сексуального удовлетворение через причинение боли (активная) или получение боли (пассивная). Термин был придуман Альбертом фон Шренк-Нотцингом (1862 – 1929), немецким ученым-психотерапетом.
Глава 2
Кузина недоверчиво склонила набок голову.
- Даже не попытаешься ткнуть меня ножом?
- Иди нахер, - буркнула Барбаросса, позволяя своему избитому телу обмякнуть на скамье, - Я только надеюсь, ты потратишь эти десять гульденов с пользой, Кузи. Купи себе что-нибудь толковое… Например, немного гордости. Уверена, в Руммельтауне ты найдешь подходящий товар. Можешь взять и лежалую, тебе сойдет, а на запах не обращай внимания, отобьешь духами…
Блаженное ощущение. Впервые за много часов она могла позволить себе полностью расслабиться, вытянуть ноги, никуда не бежать. Говорят, даже самый хороший лук может лопнуть, если не снимать с него тетиву – страшное напряжение рано или поздно сломит сопротивление дерева и кости. Она уже очень, очень давно не давала себе возможности расслабиться, не снимала чертову тетиву…
Барби, ты ведь не серьезно?
«Совершенно напротив, Лжец. Впервые в жизни я совершенно серьезна. Смертельно серьезна».
Не будь тупицей! У нас в распоряжении еще три часа!
«Панди не смогла, ты знаешь, значит, нет шансов и у меня. Панди была сильнее, хитрее и опытнее всех сук в этом городе».
И поэтому ты решила лечь кверху брюхом?
Барбаросса поморщилась.
«Довольно, Лжец. Хватит. Пусть лучше меня прикончит Фалько, чем твой приятель Цинтанаккар. Катись отсюда и удачи тебе с твоей шестнадцатой попыткой, если она будет. Надеюсь, тебе наконец попадется толковая сука…»
Кузина присвистнула, озадаченно наблюдая за ней, покусывая кончик косицы.
- Ну и ну. Выходит, правы старшие сестры, Броккенбург скоро обратится в уголь и истлеет, раз уж самые отчаянные и дерзкие его отпрыски безропотно сдаются на чужую милость!
- Я и не сказала, что сдаюсь, - Барбаросса осклабилась, - Я сказала, что буду ждать ее здесь. Ее – и всех шлюх, что остались от ее маленькой армии. У меня был чертовски долгий день, Кузи, и я уже порядком устала бегать…
Расслабившись, дав своему телу минутную поблажку, она едва было не захмелела с непривычки – приятно заныло под ложечкой, мысли потекли мягкие и сладкие, как мадера.
Пустые, в общем-то, мысли, которые она все отодвигала куда-то в сторону, потому что было не до них. А сейчас вспомнила.
Котти жаль. Так и не довелось ее напоследок увидеть. Да и ладно, что не довелось. Котти умная, она все поймет. У нее впереди два года в Броккенбурге, у Котти, она найдет себе новую заступницу, понадежнее, а там уже и сама станет ведьмой – всамделишней, не из тех, что полосуют дохлых котов глухой ночью в дровяном сарае…
Лжец говорил что-то еще, но она не слышала его. Просто лежала, откинувшись, и смотрела вверх, туда, где в грязных вуалях неба ворочались змеиные хвосты неизвестных ей владык, вышедших на ночную охоту и пожиравших мелкую звездную пыль. У нее на глазах какое-то существо, похожее на вывернутую наизнанку косатку, сожрало половину Змееносца и изрядный кусок Скорпиона. Сожрите его всё, мысленно попросила их Барбаросса. Всё это блядское небо целиком. Весь Броккенбург до последнего куска. Всю земную твердь, сколько бы ее ни было. Потому что если уцелеет хоть одна песчинка, на ней тут же появятся кровожадные суки, пожирающие друг друга, и будут пировать до скончания времен, все новые и новые смертельно опасные алчные жуткие виды…
- Так и проведешь последние минуты своей жизни, Барби? Будешь пялиться на звезды?
- Какой-то старый евнух сказал, будто в мире есть всего две вещи, способные наполнить душу удивлением и благоговением, чем чаще мы размышляем о них – звездное небо над головой и моральный закон внутри. Этот пидор наверняка ни хера не знал про моральные законы, но на счет звездного неба он попал в точку. Знаешь, я часто смотрела в небо, когда была маленькой. Мне казалось, это тарелка с золотистым рассыпанным зерном. Я видела, как демоны пожирают звезды, но взамен старых всегда загорались новые. Иногда они были из гнилого сыра, иногда из обрезков жести или еще какой-нибудь дряни, но на место старых всегда приходили новые. И мне казалось… Мне думалось… Черт, может, единственное, что не дает нашим безобразным душам сморщиться и сдуться, это как раз звезды, а?
Барбаросса осеклась, осознав, что несет вздор.
Она никогда в детстве не смотрела на звезды. Небо над Кверфуртом, веками впитывающее отравленный дым угольный ям, было цвета застаревшего нарыва, она не увидела бы ни одной звезды даже если бы забралась на башню ратуши. В тех краях и солнце-то едва видать…
Ее разморило, как от крепкого вина с дурманом. На мгновенье перестала бороться за свою жизнь – и тут же поплыла, как лист в ручье, беспомощный и увлеченный течением неизвестно куда. Вот, что бывает, если хоть на миг выпустить вожжи из рук…
Она ожидала, что Кузина рассмеется – настолько выспренно и глупо это звучало. Но Кузина не засмеялась. Напротив, сделалась непривычно серьезной. Пальцы, обтянутые кружевными розовыми перчатками, сомкнулись друг с другом, образовав крошечный замочек у нее на животе.
- Тебе совсем не страшно за свою жизнь?
Барбаросса фыркнула.
- Суки, боязливо заботящиеся лишь о том, как бы не потерять свою жизнь, никогда не будут способны радоваться этой жизни.
Кузина неожиданно улыбнулась.
- А ты изменилась, Барби, - произнесла она, немного помедлив, - Вера Вариола наняла тебе учителя по риторике?
- Какого хера ты несешь?
- Ты стала иначе говорить. Красивее, правильнее, четче. Сперва я думала, что мне кажется, но…
- Тебе кажется.
- Когда мы встречались с тобой днем, единственное, что ты могла изрыгнуть из себя – поток едва связанных междометиями ругательств. А сейчас… Ты ведь знаешь, что только что процитировала Канта?
- Я нихера не знаю, кто это.
- Ты и держишься совсем иначе. То, как ты смотришь, как двигаешься… Я бы поставила гульден, что твоими манерами кто-то хорошо занимался, - глаза Кузины прищурились, - Поза, жест, поступь…
У меня был отличный учитель, мрачно подумала Барбаросса. Демон в моих кишках, мал-помалу отщипывающий от меня мясо. Да, он научил меня многим манерам. Он – и еще коротышка, которого я ношу в банке, но от которого толку как от заспиртованной плесени…
Барбаросса плюнула в темноту, надеясь угодить ей в грудь, но, конечно, промахнулась – фигурка в розовом платье даже не вздрогнула, когда плевок крохотной ночной кометой пронесся в полушаге от нее
- Иди нахер, Кузи, - устало пробормотала она, вновь откидываясь на спинку скамьи, - И знаешь, что? Лучше бы тебе поспешить за своими десятью монетами? Еще пара минут и ты можешь лишиться своего куша. Здесь и без тебя до пизды голодных хищниц, претендующих на этот кусок.
К ее удивлению Кузина тихо рассмеялась.
- Десять гульденов? Во имя всех адских тварей, Барби, я трачу в месяц больше только на носовые платки!
Барбаросса нахмурилась, не вполне уверенная, что знает, как это следует понимать.
«Лжец, что это, блядь, может значить?..»
Откуда я, нахер, знаю?..
- Так ты не…
- Собираюсь ли я бежать к Фальконетте с радостной вестью? – Кузина изобразила несколько коротких завораживающе асимметричных танцевальных па. Тяжелые подкованные башмаки, годные для того, чтобы проламывать черепа или пришпоривать лошадь безо всяких шпор, кажется, нисколько не обременяли ее и не стесняли движений. Точно и не башмаки вовсе, а невесомые шелковые пуанты, - Нет, Барби, не собираюсь. Видишь ли, я здесь не для того, чтобы ввязываться в склоки между «Дочерьми Агонии» и «Сучьей Баталией». Если бы мне хотелось украсить свой наряд парой-другой алых пятен, я подыскала бы себе развлечение где-нибудь в Унтерштадте на эту ночь. Нет уж, благодарю! Этим вечером я собираюсь потанцевать и выпить. Может, с кем-нибудь по-быстрому перепихнуться, и только. Ваши с Фалько делишки меня не касаются, улаживайте их сами промеж себя, как большие девочки.
Барбаросса не испытала облегчения. Но, верно, испытал Лжец, потому что пробормотал вполголоса с присущей лишь ему брюзгливой интонацией:
Подумать только! Из всех встреченных за сегодня твоих подруг эта, кажется, первая, которая не собирается тебя убить! А я еще считал тебе нелюдимой угрюмой гиеной!.. Да ты просто душа компании, Барби!
- Да ну? - Может, ждешь, что я кинусь тебе на шею, осыпая поцелуями?
Кузина едва заметно поморщилась. Забавно – ее лицо казалось лицом юной девушки, когда озарялось улыбкой, но стоило ей нахмурится или поморщиться, как сквозь эту личину проглядывала другая - острая, похожая на маскарон[1] из холодного мрамора, высеченный острейшим резцом на могильной плите.
- Нет, не жду. Ждать от тебя благодарности – то же самое, что ждать от дикой гиены, что она сделает реверанс. Кстати, рекомендую тебе заняться тем же самым. Хорошо выпить, потанцевать и… черт, пожалуй, затащить кого-то в койку у тебя не выйдет, но может успеешь подрочить кому-то в темноте? Все лучше, чем отправляться в Ад девственницей! Я не собираюсь доносить на тебя Фальконетте, но, видишь ли, в «Хексенкесселе» сейчас скопилась чертова прорва сук, которые сдали бы тебя даже за погнутый грош, не говоря уже о десяти гульденах. Они медленно соображают, но голод сделает свое дело. По моим рассчетам у тебя есть что-то около девяти минут, прежде чем эта стая не выследит тебя и не затравит.
Барбаросса невольно бросила взгляд в сторону «Хексенкесселя». Гомонящая толпа еще не растекалась по сторонам, удеживаемая музыкой и формируя вокруг шпиля подобие густого облака с клубящейся пестрой опушкой, но она отчетливо видела, как от этого облака отделяются крошечные капли, беззвучно скользящие в стороны. Первые охотницы, самые сообразительные или же самые жадные. Один из законов алхимии – чем больше масса трансмутируемого вещества, тем медленнее и неохотнее она вступает в реакцию. Толпа похотливых ведьм была чертовски большой массой, но при наличии нужного катализатора реакция воспоследует неизбежно. Вся эта рать, улюлюкая и крича во все горло, ринется прочесывать Венерину Плешь, и тогда…
Найдут, подумала Барбаросса, и найдут чертовски быстро. Венерина Плешь – ни хера не лучшее в мире место для игры в прятки, его чахлые колючие деревца и колючие кусты не дадут надежного укрытия даже тощему катцендраугу. Ее обнаружат и затрявят быстрее, чем оленя, по собственной глупости вышедшего на середину Хауптштрассе[2].
Кузина прошла вдоль скамьи в обратном направлении, но уже не элегантными па, как в танцевальном классе, а нарочито разухабистой походкой лихого докера, раскидывая ноги и тяжело шлепая подошвами по земле.
- Гуляй, детка. Веселись на всю катушку. Знаешь, девять минут – это не так уж мало, как может показаться. Я знаю много случаев, когда какой-нибудь суке удавалось за вдвое меньшее время сделать достаточно много, чтобы проклинать себя весь остаток жизни. Что думаешь на этот счет?
- Иди-ка ты нахер и…
- Отсосать у дикого кабана? – Кузина прелестно рассмеялась, прикрыв рот ладонью в кружевной перчатке, - Уже бегу брать билет до Либштадта. Ну, салют, Барби! Счастливо оставаться!
Кузина послала Барбароссе воздушный поцелуй. И хоть тот был исполнен в свойственной всем «бартианткам» манере, не то обольстительной, не то нарочито издевательской, Барбаросса ощутила, как рефлекторно напрягается тело – будто с обтянутыми розовыми кружевами ладошки скользнул в ее сторону бесплотный невидимый гад…
Она двинулась прочь, небрежно покачивая задницей и беззвучно мягко ступая по опавшей листве. Барбаросса могла лишь беспомощно смотреть ей вслед.
Воистину, странные вещи творятся нынче в Броккенбурге, раз уж «бартиантка», чертова паучиха в кружевах, упускает возможность стравить между собой два ковена, организвовав славную первостатейную резню. Мало того, не изъявляет желания остаться и поглазеть на это премилое зрелище. Какие еще чудеса адские владыки приберегли про запас? Никак Унтерштадт вскоре покроется цветущими розами, круппели защебечут сладкоголосыми соловьями, а малолетние суки вместо того, чтобы пырять друг дружку ножами в подворотнях, примутся прохаживаться под руку и читать одна другой стихи, алея от смущения?..
Кузина шла легко и небрежно, но не по прямой, а пританцовывая, каким-то собственным петляющим курсом, не сообразным ни с направлениями, ни со сторонами света, будто бы двигалась сквозь густую чащу по какой-то невидимой Барбароссе тропинке. В том и прелесть лесных тропинок, подумала Барбаросса, многие из них кажутся беспорядочными, подчас хаотичными или даже случайными, вытоптанными дикими зверьми без всякой цели, однако на самом деле куда-то да ведут…
Мне бы сейчас такую тропинку, тоскливо подумала Барбаросса, глядя вослед Кузине. Не обязательно очень четкую, но хоть сколько-нибудь обозначенную…
Разуй глаза, Греттель! - зло буркнул Лжец из-под скамьи, - Перед тобой чертов автобан из хлебных крошек! Просто ты не удосуживаешься дать себе труд их подобрать!
- Иди нахер, Лжец, - вяло огрызнулась она, - Если тебе нужна сообразительная чертовка, ты выбрал себе не ту попутчицу. Меня зовут сестрица Барби, а не Мария Винкельман[3]. Если я что и могу, так это крушить черепа… - Барбаросса издала колючий смешок, глядя на пристроившиеся на коленях культи, похожие на пару дохлых хорьков, - Точнее, могла…
Через зазоры в скамье она увидела, как гомункул зло дернулся в своей банке. Концы сидящих в нем булавок заскрежетали об стекло и звук вышел мерзкий, будто кто-то царапает бутылку ногтем.
Из тех четырнадцати сук, с которыми я делил общество до тебя, многие мнили себя умными ведьмами. У некоторых из них в самом деле были основания так считать. Знаешь, где они все? На заднем дворе у старикашки, закопаны на газоне среди бегоний и фикусов.
- Надеюсь, они оставили местечко для меня, - пробормотала Барбаросса, - Терпеть не могу лежать в тесноте… Ай, блядь!
Он отвесил ей оплеуху. Она видела, как ручонка Лжеца резко колыхнулась в банке, и тотчас вслед за этим ощутила, как ее собственная голова мотнулась в сторону, лязгнули оставшиеся зубы, а в носу сделалось солоно, как после хорошей тяжелой пощечины. Черт, это было неплохо. Перед глазами рассыпались и зазвенели желтые и синие бусины.
В Шабаше, где они охотно награждали друг дружку тумаками, достаточно увесистыми, чтобы потушить сознание, эта пощечина сошла бы за неуклюжий флирт, но сработала она лучше, чем адские чары – по крайней мере, Барбаросса на миг в самом деле увидела оставленные за удаляющейся Кузиной хлебные крошки – маленькие, почти невидимые, но точно обозначающие ее курс…
Фальконетта долгое время наводила страх на броккенбургских ведьм, особенно тех из них, что развлекались издевательствами над школярками, но одно дело – разбить всмятку кому-то голову при помощи чертовой пушки, а совсем другое – сбить свой собственный ковен. Найти среди отчаявшихся опустившихся сук двенадцать душ, готовых рискнуть всем, лишь бы заполучить место в стае, душ, которыми легко управлять и которые выполнят твой приказ, даже если ты велишь им отправиться в Ад…
Тонкая работа. Слишком тонкая для существа, которое дергается на каждом шагу как припадочная марионетка, а мыслит в категориях, более подходящих безумному вельзеру, чем человеку. Запах, подумала Барбаросса, машинально прижав культю к горящей от пощечины щеке. Вот что я заметила сразу, но чему не придала внимания. Запах. За теми гнилостными запахами, что источала рванина «дочурок» и дряной кожаный колет Жеводы, за запахом горелого пороха, следующим по пятам за Жеводой, все это время ощущался еще один, куда более тонкий, который она машинально отфильтровывала от прочих. Изысканный запах хороших духов…
Черт. Это были даже не хлебные крошки, это были осколки витража – сродни тем, которые она расшибла собственным телом, вывалившись через окно «Хексенкесселя». Только теперь они, поскрежетав свинцовыми переплетами на стыках, сложились в единую целую картинку.
- Это ты сделал, Лжец? – шепотом спросила Барбаросса, - Ты подсказал мне? Эта картинка… Ты вдул ее мне в голову, да?
Сморщенное существо в бутылке слабо шевельнулось, махнув ей крошечной лапкой.
Нет, Барби. Это ты сама сообразила. Ты бы поняла это и раньше, но ты так привыкла считать себя тупой никчемной сукой, годной лишь махать кулаками, что не удосуживаешься задать своим мозгам работу даже когда ответы маячат у тебя перед глазами!
- Но я…
Ты привыкла думать о себе как о придатке Котейшества. Как о никчемной ученице Панди. Как об ученой зверушке при Каррион и жалкой прислужнице Веры Вариолы. Но знаешь… - голос Лжеца сделался задумчив, - Иной раз даже в старой угольной яме, годами заброшенной, среди окаменевшего пепла и нечистот можно обнаружить нечто ценное… Куда более ценное, чем горсть прошлогоднего угля.
Архивольты, подумала Барбаросса. Чертовы архивольты. Возможно, сморщенный ублюдок хоть и отчасти, но прав. Ведьма, знающая такие мудреные слова, наверно, не будет считаться самой тупой сукой в Броккенбурге…
- Кузина!
«Бартиантка» успела удалиться на четыре клафтера[4], не больше. Достаточно далеко, чтобы оказаться вне пределов досягаемости любого оружия, пусть бы и кабаньего копья, но недостаточно далеко, чтобы ее нельзя было задеть словом. Правильно подобранное слово, как пуля из хорошего пистолета, бьет на пятьдесят шагов…
- Чего ты хочешь, Барби?
- Голодные шлюхи Фальконетты, - Барбаросса роняла слова тяжело, как капли крови на холодную землю, - Они ведь приходятся дочерьми не только агонии? Они же в некотором роде и ваши блядские детки, так?
Кузина неохотно остановилась, прервав на середине какой-то сложный балетный шаг, слишком мудреный, чтобы Барбаросса знала его название.
- О чем ты, Барби?
- Мы обе знаем, что мозгов в голове у Фалько ровно столько, чтоб не забыть, как вытаскивать пушку и нажимать на курок. Эта сука и переодеться-то без посторонней помощи не в состоянии. В ее башке лишь заплесневелые шестеренки. Но вы каким-то образом сумели добраться до них – и запустить в нужную вам сторону, не так ли? Черт, мне даже интересно, как вам это удалось. Вели с ней задушевные беседы за чашечкой чая? Украдкой травили каким-нибудь снадобьем, погружающим ее в сомнамбулическую покорность? Или… черт! Среди твоих старших сестер наверняка найдутся суки, сведущие в Хейсткрафте? Говорят, с помощью Хейсткрафта можно перекроить сознание, память, мысли… Щепотка-другая чар – и сломанная марионетка Фалько пляшет под ваши блядские флейты точно Валеска Герт[5] в захудалом кабаре! Это был Хейсткрафт, Кузина? Впрочем, мне плевать.
Кузина развернулась к ней на носках, изящно выполнив пируэт. Ее изогнутая, похожая на ханджар[6] бровь приподнялась на половину дюйма.
- Барби, ты…
- Вы убедили ее, что это я причина всех ее бед, а не Кольера. Заботливо взвели пружины, хоть и знали, что они вот-вот лопнут. Но этого было мало. Вы хотели втравить «Сучью Баталию» не просто в стычку - в вендетту между ковенами. Это часть вашей игры. Очередной блядской игры, которой вы развлекаете себя, когда вам надоедают вышивка и содомия. Вы помогли Фалько собрать себе свиту из остервенелых сук, достаточно опустившихся и никчемных, чтобы рискнуть всем. Достаточно безрассудных, чтобы объявить мне Хундиненягдт.
- Ох, Барби!.. Тебе ли не знать, что Броккенбург плодит ковены точно спятившая с ума наседка, по сотне-две в год! Правда, как и многие безумные родители, он и пожирает их с не меньшим аппетитом. Едва ли в этом деле ему нужна помощь «Ордена Анжель де ля Барт»!
- Не еби мне мозги! – рыкнула Барабаросса, с удовольствием отметив, что ей, пусть и на миг удалось согнать гримасу безмятежности с миловидного лица Кузины, - Так вот чем вы заняты, когда не отлизываете друг дружке и не машете веерами на балах! Пестуете кровожадный молодняк, выращивая себе подспорье! Собираете в подворотнях озлобленных сук, из которых растите себе помощниц и исполнительниц? Это вы создали «Дочерей Агонии», ковен остервеневших сук, в грош не ставящих собственную жизнь. Черт, эти веера с перламутровыми пластинами… Вот почему от этих дворняг несло запахом высокородных шлюх!
Кузина подошла ближе. Она уже не паясничала, не изображала балетные па и всякие блядские фокусы, глаза прищурились. Теперь ей уже не так смешно, с удовлетворением отметила Барбаросса. Пусть «бартиантки» и оплели половину Броккенбурга своей бархатной паутиной, в Большом Круге у них есть противницы, и влиятельные. Если сделается известно, что «Орден Анжель де ля Барт» спровоцировал резню в «Хексенкесселе», пусть и чужими руками, это может отлиться «бартианткам» чувствительным образом. Та же «Железная Уния» с удовольствием отыграется на них за все те случаи, когда интриги «бартианок» выставляли их на посмешище, а таких случаев в последние годы собралось чертовски немало. «Воронессы», хоть и делают вид, будто не участвуют в склоках, будут рады украдкой достать кинжал из потайных ножен, да и «Вольфсангель» никогда не отказывается от возможности цапнуть пошатнувшегося…
- Мы в самом деле оказываем помощь… некоторым подающим надежды молодым ковенам, - медленно произнесла Кузина немного нараспев, - Но наша помощь – менторского свойства. Мы лишь наставляем. Утешаем. Ничего более. Мы помогаем юным детенышам отрастить перья…
- И зубы, черт возьми! – вырвалось у Барбароссы, - Херову тучу зубов!
Кузина вздохнула.
- Ты сама знаешь, как юным школяркам нужна сестринская поддержка, особенно в тот момент, когда они уязвимы больше всего. Ты ведь и сама отчаянно искала помощи, прежде чем угодила под крыло Пандемии, помнишь? Что плохого, если мы принимаем участие в судьбе несчастных девчонок, не способных найти себе стаю?
Барбаросса сцепила зубы. Едва ли Кузина осведомлена о том, чем закончила Панди, но может статься, что осведомлена – «Камарилья Проклятых» была не единственным ковеном, коллекционирующим с сорочьей страстью грязные секреты всего Броккенбурга.
Вера Вариола однажды сказала про «Орден Анжель де ля Барт» - «Эти суки играют на Броккенбурге, точно на арфе из самого Ада». Еще никто не говорил про «бартианок» более емко и точно. Блядская арфа – вот уж точно…
Следовало бы догадаться. Давно следовало.
Фальконетта едва ли смогла бы отыскать и связать воедино двенадцать настолько безумных сук, как она сама, достаточно дерзких, чтобы рискнуть всем и пойти вслед за ней в Ад. Если она в чем-то и была хороша, то только в умении разносить вдребезги чужие головы из своей чертовой пушки. Но она нашла. И сколотила свой чертов ковен. Значит, кто-то должен был помогать ей. Подсказывать, незримо направлять, давать советы, а может, и деньги. Кто-то должен был поворачивать ключ, взводя механизм в этой чертовой заводной кукле с рассыпающимся вдребезги рассудком…
Кто-то внушил ей мысль, что это сестрица Барби уничтожила ее жизнь, а вовсе не Кольера. И это была чертовски тонкая работа. Человеческий рассудок – это не брошенный дом с распахнутыми дверьми, у него внутри множество защитных контуров, о которых не подозревают даже те, кто носит его в специальной костяной чаше на плечах. Подменить мысли в чужой голове – совсем не то же самое, что подменить карты на игральном столе. Увечный рассудок Фальконетты наверняка имел уязвимые места, но даже через них добраться до ее мыслей было чертовски непростой задачей. Хейсткрафт. Здесь наверняка не обошлось без Хейсткрафта, магии разума. Сестры-«бартиантки» могут быть терпеливы, как ядовитые змеи, затаившиеся под камнем. Они могли отравлять Фалько чарами Хейсткрафта месяцами, вводя ей одну порцию за другой, медленно подготавливая для той работы, для которой она была выбрана…
Кузина кротко опустила ресницы. Но если она хотела вызвать жалость этим показным смирением, это ей не удалось. С таким же успехом обагренный с ног до головы кровью ландскнехт, на поясе которого красуется дюжина свежих скальпов, мог бы прикрываться кружевным шелковым платком.
- Говорят, Фридрих Тоберман пятьдесят лет экспериментировал, скрещивая между собой самых злобных псов, которых только можно отыскать в Саксонии, оберландских шакалов, бранденбургских волков-людоедов и прочих тварей, которых ему привозили со всех концов мира, пичкая их детенышей чарами собственного изготовления и подвергая немилосердной селекции. Он хотел вывести псов, неукротимых в своей свирепости, страшных для любого противника, однако хорошо помнил, что кровожадность представляет собой полезное свойство лишь до определенного предела. Существо, сделавшееся слишком кровожадным, представляет для хозяина не меньшую опасность, чем для грабителя. Его невозможно контролировать. Им невозможно управлять. В какой-то момент оно даже утрачивает возможность мыслить – ненависть подчиняет себе его нервную систему и рассудок безраздельно. Такие линии Тоберман вычеркивал, безжалостно отправляя под нож сразу весь выводок. Ничего не поделаешь, если хочешь получить хорошую породу, надо безжалостно отсеивать плоды неудачных связей. В «Хексенкесселе» запрещено проливать кровь. Фальконетта и ее безумный ковен преступили черту, начав здесь охоту. И мы позаботимся о том, чтобы они были надлежащим образом наказаны за это.
Барбаросса непроизвольно бросила взгляд в ночное небо – не летит ли по направлению к гремящему музыкой «Хексенкесселю» какое-нибудь страшное отродье, намеревающееся сожрать его целиком. Но не увидела ничего кроме тлеющих звезд, беззвучно пожираемых в небесной чаше.
- Хочешь сказать…
Кузина достала из кармана своего тяжелого кожаного колета часы, грубый корпус которых напоминал не раз побывавшее в бою било старого кистеня. От одного только вида часов Барбаросса ощутила пронзительную боль в кишках. Черт побери, скоро она станет вздрагивать от одного только вида часовых стрелок, точно от вида орудия пытки…
- Уже совсем скоро ковен «Дочери Агонии» прекратит свое существование, - спокойно обронила Кузина, глядя на циферблат, - Вместе со всеми своими уцелевшими дочерьми. Это будет… Через восемь часов, на рассвете.
- Восемь часов? – вырвалось у Барбароссы, - Не раньше?
- Извини, - Кузина улыбнулась, пряча часы, - Такие дела не делаются мгновенно. Есть же процедуры, правила… Не вешай нос, Барби. Едва ли тебе суждено живой покинуть «Хексенкессель», но в одном ты можешь быть спокойна – души твоих убийц отправятся вслед за тобой так скоро, что вы, пожалуй, сможете даже встретиться еще разок на пути в Геену Огненную. В хорошей компании любой путь кажется короче, не правда ли?..
Охерительно утешает, - пробормотал Лжец, - Мне сразу сделалось легче. А тебе?
Барбаросса была слишком занята, чтобы обращать внимание на его ворчание.
- Вот, значит, что. «Дочери Агонии» оказались чересчур кровожадны, чтобы сдержать их в узде? – процедила она, - И вы спешите отправить их выводок под нож, прежде чем старшие узнают о ваших милых играх? Черт! Знаешь, что забавно, Кузи? Вы все, чертовы «бартиантки», хотите казаться роковыми стервами, но сейчас больше похожи на малолетних соплячек, которых старшие оставили на хозяйстве и которые из любопытства отправились в курятник, прихватив с собой нож, чтобы посмотреть, как устроены внутри цыплята. А теперь, услышав шаги взрослых в сенях, вы мечетесь в своих окровавленных ночнушках, судорожно пытаясь замести под сено плоды ваших игр и спрятать все следы.
Кузина ответила ей легкой улыбкой, сладкой как убийственная доза спорыньи.
- Иногда мне кажется, что молодость сродни чарам Флейшкрафта. Она наполняет нас силой, но сам Ад не ведает, в какую сторону эта сила будет направлена, улучшит нас или уничтожит. В иных телах эти чары пробуждают сверхчеловеческие возможности, даруя способности, которых лишены смертные, другие убивает, заставляя плоть мучительно уничтожать саму себя. Так же и с ковенами. Некоторым просто не суждено пережить пору становления…
От толпы вокруг «Хексенкесселя» отделилось сразу несколько небольших групп. Эти двигались проворно и резво, точно волчья стая, все роли в которой были расписаны. Хвала владыке Абигору, они устремились не в том направлении, которое было выбрано для бегства осторожным Лжецом, а в противоположном. Не очень-то весомое утешение. Венерина Плешь велика, но не бесконечна. Если охотницы будут действовать согласованно, разбив ее на направления и квадраты, если их будет делаться все больше…
- Херня! – зло бросила Барбаросса, - Вы просто накачиваете молодых пиздух адским варевом, стравливая друг с другом. Они – ваши блядские пешки из мяса и костей.
Кузина прошла вдоль скамьи, размеренно переставляя ноги. Она уже не казалась воздушной, нечеловечески изящной, как юная демонесса. Она уже выглядела человеком из плоти и крови. Барбаросса ощущала исходящий от нее едкий запах пота, удивительно естественно и даже органично сочетающийся с запахом ее духов.
- Кажется, ты немного поумнела в последнее время, Барби. Может, ты оценишь метафору… Ты никогда не задумывалась о том, что делают пешки и прочие фигуры в промежутках между партиями? Запертые в тесной шахматной коробке, где нет ни света, ни воздуха, ни звуков, они могут месяцами ждать того момента, когда их владыки, нахлеставшись вина и удовлетворив похоть, вспомнят наконец про свои шахматные баталии и расставят фигуры на доске. Ты никогда не думала, чем они заняты там, внутри? В этом тесном ящике нет даже клеток, за которые они привыкли вести сражения, только оббитое бархатом тесное пространство. Нет позиций, которые можно было бы штурмовать – любое построение бессмысленно, когда фигуры лежат в беспорядочной куче. Нет комбинаций и связок. А что делают живые существа, запертые друг с другом в тесноте без доступа пищи и воздуха?..
- Мне почем знать? – зло бросила Барбаросса, - Занимаются свальным грехом? Ладья отсасывает королю, а епископ наверняка мечтает подставить жопу коню…
Она пыталась скрыть растерянность за привычной грубостью, но это было сродни попытке отразить вражеский удар тяжелой тренировочной рапирой из неудобной и шаткой позиции. Кузина даже не улыбнулась.
- Они жрут друг друга, Барби. Как крысы, запертые в ящик. Рано или поздно они начинают обгладывать своих соседей. От скуки ли, от голода… Броккенбург – тоже ящик, набитый крысами. Шахматная доска, на которой давненько не разыгрывали баталий. Так не благородней ли дать пешкам возможность убивать друг друга по правилам на аккуратных расчерченных полях, чем позволить им грызть друг друга без числа в вечной темноте?..
- Значит, это милосердие? – осклабилась Барбаросса, - Вам так жаль прозябающих на улице бедняжек, что вы накачиваете их злостью и отправляете подыхать за ваши интересы?
Кузина качнула головой.
- Это не вопрос милосердия, моя дорогая. Скорее… вопрос верности традициям. Видишь ли, мы в «Ордене Анжель де ля Барт» очень серьезно относимся к традициям Броккенбурга.
- Не сомневаюсь, - буркнула Барбаросса, - Уверена, вы даже сифилис донашиваете за своими бабушками… Причем здесь традиции?
Кузина улыбнулась, показывая, что оценила шутку.
- Традиции – хорошая штука, она укрепляет устои общества. Но если стены крепости укреплять бесконечно долго, рано или поздно они развалятся – слишком велик будет гнет камня. Такие стены рано или поздно рушатся под собственным весом, не дождавшись даже подхода вражеской осадной артиллерии. Большой Круг и шесть старших ковенов правят Броккенбургом без малого триста лет. Любой водоем, если запереть его на долгие годы, лишив подпитки, превращается в болото. А Броккенбург заперт уже очень давно. Ему нужна свежая кровь.
Прохаживаясь вдоль скамьи, на которой сидела Барбаросса, она всякий раз едва не задевала своими тяжелыми скрипящими башмаками стоящую под ней банку с гомункулом. Лжец всякий раз испуганно сжимался в комок, ожидая столкновения, но всякий раз башмак проплывал мимо, разминувшись с ней едва на полдюйма.
- Традиции хороши лишь до тех пор, пока не переутяжелены и не валятся под собственным весом, Барби. Дай Большому Кругу волю, он навек заморозил бы текущее положение вещей, сосредоточив власть в руках тесной кучки дряхлеющих старых карг, этих полуразложившихся византийских интриганок, познавших все прелести меностаза. Так что да, иногда мы покровительствуем молодым и дерзким ковенам, наделенным амбициями и силой. Помогаем им занять положение повыше, приоткрываем на их пути некоторые запоры и преграды, облегчаем им жизнь, хоть они об этом зачастую и не подозревают…
Несмотря на то, что Кузина изъяснялась весьма чисто, избегая многослойных, как юбки, метафор, запутанных иносказаний и зубодробительных «селамизмов[7]», Барбаросса не сразу поняла, к чему она ведет. Но все-таки поняла. Для этого подсказки Лжеца не требовались.
- Это ваши райслауфтерские[8] отряды, предназначенные для грязной работы, - презрительно процедила она, - Молодые суки, которым вы вложили в руки оружие и поднатаскали, чтобы использовать в качестве своих охотничьих псиц. Они выполняют ваши грязные капризы и прихоти чтобы вы могли носить чистенькие платья и чмокаться в щечку на балах, не боясь запачкать друг друга несвежей кровью. Вы и Фальконетту дрессировали для такого случая, но где-то не рассчитали, верно? Ее свора оказалась немного более злой, чем было задумано. Немного менее контролируемой. И теперь вы хотите пустить их всех под нож прежде чем Большой Круг разберется, в какие игры вы, шалуньи, играете.
Взгляд, которым наградила ее Кузина, показался ей особенным, не таким, как прочие, пойманные ей за сегодня. Не лукавый взгляд отличницы из-под густых ресниц, который она получила в Миттельштадте. Но и не безмятежно-распутный, которым она вооружилась, отправляясь на танцы в «Хексенкессель». Какой-то другой, совсем ей не идущий – задумчивый, заинтересованный, как будто бы что-то вымеривающий…
Еще две или три группки прыснули прочь от «Хексенкесселя». Реакция началась, подумала Барбаросса, уже очень скоро она охватит собой всю толпу. Превратит беззаботных прожигательниц жизни в нетерпеливых, шныряющих по кустам, охотниц. И тогда..
Иногда даже раздавленная колесом аутовагена змея, извиваясь, способна цапнуть за ногу неосторожного возницу, - пробормотал Лжец, - История «Дочерей Агонии» закончится через восемь часов. Твоя собственная – через восемь минут. Фалько уже раздавлена, хоть и не знает об этом. Но оставшееся у нее время она использует, чтобы поквитаться с тобой…
Барбаросса презрительно фыркнула. Будто бы без тебя не догадалась, чертова бородавка...
Кузина не спешила вернуться к веселью. Остановившись в шаге от Барбароссы, она молча покусывала губу, с ее припудренного лица не сходило задумчивое выражение, выглядевшее чертовски неуместно в сочетании с ее целомудренно-развратным костюмом. Словно Кузина, собираясь на танцульки, по рассеянности нацепила на лицо чужую маску.
Чертова сука. О чем бы она ни думала сейчас, едва ли ее заботила судьба сестрицы Барби. Она не обронит в память о ней ни одной слезинки. Скорее, отправится в «Хексенкессель» и будет танцевать до упаду, отчаянно флиртуя и насмешничая. Потом промочит глотку парой-другой бокалов хорошего вина, свистнет карету, переоденется на ходу и двинет на какой-нибудь тайный великосветский бал или предрассветную оргию и там уж будет развлекаться пока на броккенбургские крыши не ляжет тусклый оловянный отсвет ноябрьского солнца, похожий на сочащуюся с неба серую слизь…
На какой-то миг Барбароссе показалось, что за все шестнадцать лет она никогда и никого не ненавидела так неистово и страстно, как Кузину, невозмутимо замершую в шаге от нее, задумчиво разглядывающую ее из-под густых ресниц.
Великосветская шлюха, отправляющая на гибель отчаявшихся юных соплячек. Хладнокровная паучиха в розовых кружевах.
Барбаросса ощутила, как ноют размозженные и раздробленные кулаки. Если бы адские владыки хоть на минуту вернули их ей… О, с какой радостью она бы всадила их Кузине в живот! С каким упоением бы крушила бы ее лицо, чувствуя упругий треск хрящей, хорошо известный хищникам!.. Барбаросса ощутила, как Лжец беспокойно заворочался в своей банке. Видно, и ему передалась толика ее злости.
Прекрати, черт бы тебя побрал! Прекрати, пока от твоих мыслей не стали вспыхивать деревья!
Я все равно тебя вздую, чертова самодовольная сука, подумала Барбаросса. Если выкручусь из этого дерьма. Если меня не раздавит обезумевшая Фалько. Если не сожрет Цинтанаккар. Если я сама не сживу себя со свету, окончательно запутавшись и выбившись из сил. Я не стану назначать тебе место и время. Я просто подкараулю тебя где-нибудь в Унтерштадте – и изобью так, что ты превратишься в извивающуюся на земле падаль, исторгающую кровь из всех отверстий. А еще лучше - проломлю тебе короткой палицей затылок…
Кузина некоторое время тоже поглядывала в сторону «Хексенкеселля», раскачиваясь на пятках, потом подняла руки в кружевных перчатках и, повозившись, расстегнула застежки своего колючего ошейника.
- Ах, дьявол… - пробормотала она, небрежно скидывая свою шипастую сбрую на скамью, - Как же устает шея от этой штуки… Ну, что собираешься делать дальше, Барби? Не сочти, что я злорадствую, но времени у тебя все меньше.
Барбаросса вяло шевельнула плечом.
- Что мне остается? Сидеть здесь и поджидать Фалько? Наверно, попробую пробиться через ворота…
- На твоем месте я бы не стала этого делать, - Кузина поморщилась, - Фалько выставила возле ворот стражу. Три или четыре «дочурки» с кинжалами, шныряющие в толпе. Сунешься – они живо приколотят тебя к мостовой, как мотылька к подставке.
Барбаросса ощерилась, чувствуя, как по-волчьи вздыбливаются волоски на загривке.
- Лучше так, чем изображать зайца в Шорфхайде[9]… Черт! Чего ты так пялишься на меня?
Ей не нравилось задумчивое лицо Кузины, с которого отчего-то пропала улыбка. Ей не нравилась вся Кузина, от подошв башмаков до кончиков косиц, кокетливо перетянутых траурными черными лентами.
- Возможно, у меня есть вариант, который понравится тебе больше, - Кузина вдруг заговорщицки подмигнула ей, - Возможно, я могу сделать так, чтобы ты покинула «Хексенкессель» живой.
Барбароссе показалось, будто где-то в середке ее истерзанной Цинтанаккаром души притворилась крохотная дверь, ведущая в Ад, пропустив порцию целительного, почти не обжигающего, тепла.
- Что?
- Я могу вывести тебя из «Хексенкесселя», - повторила Кузина, уже не пытаясь паясничать, внимательно глядя ей в глаза, - Вывести живой. Но видишь ли, в чем дело…
- Ну?
- Благотворительность не поощряется традициями нашего ковена.
Барбаросса дернулась, точно по ее телу прошел гудящий колючий разряд Махткрафтовых чар.
- У меня мало времени, чтобы играть в игры, - процедила она, вперив в Кузину взгляд, - Выкладывай, что задумала – или иди нахер. Что ты предлагаешь, Кузи?
- Сделку, - Кузина сладко улыбнулась, потянувшись всем телом. Вроде и небрежно, но так, что будь Барбаросса обладателем гульфика, тот бы уже увеличился в размерах, - Я вывожу тебя из «Хексенкесселя» целой и невредимой, а ты кое-то даешь мне взамен. Справедливый обмен двух ведьм, каждая остается в выигрыше. Я знаю, ты еще немного злишься на меня из-за невинной мертвой мышки…
- Это была крыса. Мать твою, дохлая крыса! Может, у вас в ковене их используют в качестве затычек для чресел в красные дни, но…
- Я пошалила, признаю, - Кузина скорбно опустила глаза. Но когда вновь подняла их на Барбароссу, эта скорбь растворилась без следа. В них уже вились знакомые ей бесенята. Беспутные искры, порождения адского пламени, - И уже принесла за это извинения, не так ли? В этот раз все будет честно. Я намерена выполнить уговор в точности. Как тебе мое предложение? Я предлагаю тебе жизнь, Барби!
Ловушка, подумала она. Еще одна отвратительная и безобразная ловушка. Что-то вроде медвежьего капкана, спрятанного в кружевном дамском ридикюле. Попробуй сунь пальцы – и он откусит тебе всю руку. Спасибо, Кузи, но лучше я вздернусь прямо здесь или расхреначу себе нахер вены осколком стекла, чем еще раз соглашусь принять от тебя помощь…
Спроси! – приказал Лжец, сам обмерший от напряжения, - Не строй из себя герцогиню! Что бы она ни потребовала, ты потеряешь гораздо больше через несколько минут! Ты потеряешь вообще все!
- Щедрое предложение, - выдавила Барбаросса сквозь зубы, - И что ты хочешь взамен? Мою любимую куклу? Коллекцию марок? Мою счастливую ночную сорочку? Видишь ли, я несколько поиздержалась в последнее время. Начистоту говоря, у меня даже кошеля нет…
Кузина сделала шаг по направлению к ней. И пусть шаг этот был короткий, в половину обычного фехтовального шага, принятого среди знатоков дестрезы, он мгновенно перенес Кузину из области маловероятного поражения в область исключительной опасности. Теперь их разделял один-единственный фусс[10] – расстояние не для удара, но для тычка дагой накоротке. Опасное расстояние, на которое она никогда не позволяла приближаться противнику.
Кузина была не просто противником. Она была плотью от плоти Броккенбурга. Опасной тварью из рода опасных тварей, столетиями существующего под городом, щедро впрыскивающим свой яд в мертвую землю старой горы. Она могла выглядеть непорочной невинной маргариткой или роковой обольстительницей, познавшей вкус разврата, и то и другое было лишь маскировкой, покровом, вуалью, наброшенной на хищно щелкающие хелицеры, способные мгновенно сдавить жертву и высосать из нее сладкий сок. Это был танец, один бесконечный блядский танец, такой сложный, что человеческий глаз не замечал в нем ни ритма, ни деталей. Танец, который она виртуозно исполняла в бескрайней, растянутой над Броккенбургом, шелковой паутине. Даже сейчас, неподвижная, покусывающая губу, внимательно разглядывающая сидящую Барбароссу с высоты своего роста, она танцевала – и шелест тюлевой юбки, теребимой ветром, казался зловещим, как шелест хитиновых чешуек…
- Не прибедняйся, Барби, - Кузина небрежно поставила ногу на скамью рядом с ней, - Я уверена, в твоих закромах найдутся сокровища и повесомее. Тебе осталось жить немногим больше пяти минут. Время ли скромничать? Сама знаешь, когда начинается пожар, приходит время распахивать сундуки – иначе огонь сожрет их вместе с их содержимым!
Нож, подумала Барбаросса, ощущая, как мучительно сдавливает нутро. Если бы у меня был в башмаке нож – а еще пальцы, которые смогли бы его взять…
Панди учила ее наносить первый удар по лицу. Короткий, секущий, резкий – ослепить, сбить с толку, парализовать. Барбаросса попыталась представить в раздробленных пальцах стройную, как затянутая в корсет талия, рукоять базельского ножа[11]. Нет уж, если бы у нее было оружие, она бы не стала размениваться на отвлекающие удары. Она бы всадила его по самую рукоять – аккурат меж двух тонких, выдающихся под алым кружевом ключиц, пониже маленькой вертикальной бьющейся венки…
Всадить – до всхлипа, на всю длину, как молодой необузданный жеребец всаживает свой хер в покорно замершую кобылу. До упора, до кровавых соплей, хлынувших через нос, до скрежета распахнутой пасти…
Избавившаяся от шипастого ошейника, шея Кузины была так близка, что до нее можно было дотронуться пальцем даже не вытягивая руки. Будто нарочно искушая ее, Кузина держалась так близко, что Барбаросса без труда обоняла ее запах.
Это не был крикливый запах кельнской воды или изысканных духов, который полагается распространять вокруг себя опытной обольстительнице. Но и не тяжелый, отдающий горчицей и тухлыми яйцами, запах иприта. Тело Кузины будто бы вырабатывало своими порами свой собственный аромат – воздушный, терпкий, с легкой кислинкой. Вроде того аромата, что издают яблоки, если оставить их лежать несколько дней на солнце. К этому запаху приплетался солоноватый аромат бараньего жира – этой штукой, скорее всего, она смазывала свой блестящий черный комбинезон, а еще пикантный, резкий и сладкий – запах бриолина, которым она укладывала волосы.
- Прости, - процедила Барбаросса, - Совсем запамятовала, нынче утром я ограбила Зеленые Своды[12]. Стащила оттуда все барахло в свою каморку. Что желаешь? Корону саксонского курфюрста? Шпоры, усыпанные самоцветами? Может, драгоценную вишневую косточку, в которой замуровано сто восемьдесят пять демонов? Не стесняйся, у меня всего в избытке!
Кузина улыбнулась. Ее улыбка могла в равной степени принадлежать застенчивой шестнадцатилетней девице и прожженной сорокалетней шлюхе. Барбаросса не хотела даже знать, сколько часов надо каждый день пялиться в зеркало, чтобы выработать такую улыбку, уж точно не меньше, чем некоторые другие проводят в учебных классах и фехтовальной зале. Черт, у нее самой наверняка бы треснула пасть от таких усилий, но зная «бартианок», можно не сомневаться, что они штудируют эту науку годами. А уж на чем они упражняют свои пасти – и думать не хочется…
- Может, твой ковен может предложить мне что-нибудь? – небрежно осведомилась Кузина, - Бьюсь об заклад, вы совсем не так бедны, как хотите выглядеть. Я знаю, Вера Вариола переживает не лучшие времена, но черт возьми, она же фон Друденхаус, а это не фунт масла даже по нынешним временам! Признавайся, в Малом Замке наверняка есть укрытые чарами тайники, где она держит свои драгоценные регалии? Какие-нибудь невзрачные амулетики, а? Адские побрякушки? Расписки адских владык?..
- Иди нахер, - устало пробормотала Барбаросса, - Вера Вариола счастлива будет распять меня на стене Малого Замка, если я осмелюсь переступить его порог. Всех драгоценностей в нем – мышиный помет да прошлогодний уголь. Впрочем… Есть еще метла, рукоятью которой Кандиду лишили девственности – если тебе угодно, или…
Кузина вдруг склонилась над ней. Так стремительно и резко, что Барбаросса не успела даже вжаться в спинку скамейки. Это была уже не зона опасности – зона схватки. Между их лицами оставалось два дюйма. Расстояние, на котором отчетливо ощущаешь лицом чужое дыхание. Расстояние, на которое никто и никогда прежде не смел к ней приближаться.
Кажется, где-то под скамейкой испуганно вскрикнул Лжец.
Барбаросса замерла, боясь дышать. Она ощущала себя так, словно у нее на груди сидит ядовитый паук, взведенный, смертельно опасный, готовый от малейшего движения засадить в нее зубы. Она видела, как подрагивали тонкие крылья носа Кузины. Как за жемчужными зубами мягко шевелится язык.
- Что же мне взять у тебя, Барби? – глаза Кузины скользили по Барбароссе, но не по рассчитанной сложной траектории, а бесцельно, лениво, не придерживаясь направлений, - У тебя нет денег, чтобы расплатиться за мои услуги. У тебя нет красоты, которую я могла бы забрать, Ад и так славно поработал над собой. У тебя нет связей в обществе, которыми я могла бы воспользоваться, или талантами, которые могла бы использовать в своих целях. Разве что… Может, твой глаз? Невзрачный товар, но я же должна хоть что-то получить за свою милость?.. Левый или правый? Великие владыки, не вздрагивай так! Подумай о хорошем – мы сможем долгими вечерами играть с тобой в гляделки. Я подберу для твоего глаза прекрасный сосуд богемского стекла и буду держать при себе, на туалетном столике. Я буду целовать его на ночь. Твой глаз увидит много, много потрясающих вещей… Что скажешь, Барби?
Барбаросса ощутила, что ее трясет. От отвращения, от страха, но еще больше – от близости Кузины, почти прижимающейся к ее груди, бесцеремонно заглядывающей в лицо.
Слишком близко.
Слишком, блядь, близко.
Кузина, знала о том или нет, нарушила невидимую границу, отделявшую ее от окружающего мира. Бесцеремонно и легко вторглась в чертоги, в которые она никогда никого не допускала - никого, кроме Котейшества. Пересекла, точно ловкий демон, периметр защитных чар, так легко и небрежно, что не зазвонил ни один колокольчик. Она сделала это так легко и изящно, что Барбаросса не успела отреагировать. Кажется, не успела даже испугаться.
Ее запах. Сладкий, тягучий запах чужого пота, бараньего жира и бриолина.
Запах существа, угнездившегося на твоей груди и заинтересованно рассматривающего свою добычу.
Барбаросса ненавидела его и пыталась вдохнуть как можно больше.
На ее лице почти не было косметики, лишь несколько небрежных мазков румян и толика пудры на подбородке. Барбаросса ненавидела его и хотела разбить его в осколки, но еще больше ей хотелось прикоснуться к нему, чтобы проверить, так ли гладка эта кожа на ощупь, как кажется.
Смертоносное насекомое в розовых кружевах сидело на ней, немного наклонив голову и пристально разглядывая. Шуршащие тюлевые юбки почти уткнулись ей в лицо.
- Что ж… - Кузина прищурившись, склоняясь еще больше. Ее тонкая бледная шея была напряжена, как у гиены, склоняющейся над падалью, - Возможно есть еще одна вещь, которую ты можешь мне дать в обмен, Барби…
Барбаросса хотела было сбросить ее с себя, вывернуться, но обнаружила, что ее почти парализовало. Что тело не слушается приказов, лишь слабо подергивается, варясь в собственном соку, а пальцы беспомощно впились в доски. Яд, слабо подумала она, пытаясь сбросить Кузину с себя. Она отвлекла меня разговором и украдкой впрыснула в кровь какой-то сложный многосоставной яд… Нет, скорее чары. Какой-то хитрый амулет, укрытый в кружевах, парализующий тело и волю…
Она услышала смешок гомункула. Короткий и резкий.
Здесь нет и наперстка магии, Барби. Если ты не скинула ее с себя, то только по одной причине. Ты не хочешь этого делать.
Кузина склонилась еще ниже. Так низко, что заслонила отравленное небо Броккенбурга, с которого демоны сжирали звезды. Теперь она видела только ее глаза – темные, подсвеченные легким серебром, внимательные глаза хищника, глядящие на нее в упор.
Ударить лбом в лицо, подумала Барбаросса. Укусить за нос. Извернуться, пнуть коленом в пах, скатиться со скамейки и… Прядь волос Кузины коснулась ее лба и это было похоже на прикосновение серебряной нити – ее едва не тряхнуло.
Знаешь, я почти благодарен судьбе, что рожден гомункулом, а не человеком, - пробормотал Лжец из своей банки. С интонацией, которую Барбаросса впервые не смогла разобрать, но которая показалась Барбароссе похожей на тень увядших листьев посреди нежаркого ноябрьского дня, - Иногда, когда вы желаете чего-то отчаянно, вы бежите в противоположную сторону. И бежите как чертовы кони с подожженным хвостом, пока сердце в груди не лопнет, пока не свалитесь на обочину в предсмертных судорогах. Иногда я думаю…
Между ней и Кузиной остался дюйм пустого пространства, звенящего от буйства невидимых чар. Смертельно опасного пространства, в котором даже стальной клинок мгновенно сгорел бы от количества звенящей в нем энергии.
- Блядская дрянь… - с трудом выдохнула Барбаросса. Кузина весила совсем немного, как перышко, но ее собственная диафрагма скрипела, мешая дышать, а язык, силясь вытолкнуть слова, вдруг заблудился во рту, - Что ты хочешь от меня? Что тебе надо?
Глаза Кузины оказались ровно напротив ее глаз.
Холодный взгляд хищника.
Лед и мертвое серебро.
- Один поцелуй.
- Что?
- Один поцелуй, сестрица Барби. Это моя цена за услугу. Подумай, по карману ли она тебе.
Нет, хотела сказать Барбаросса. Во имя всех блядей адской бездны, убирайся в свою змеиную яму и спаривайся там с такими же отродьями, как ты сама!..
Но обнаружила, что ее губы во что-то впились, а может, это не ее губы, а чужие, но изнутри вдруг ошпарило чем-то горячим и сладким, похожим на раскаленную карамель, и глаза вдруг заслезились, а живот размягчился и ноги задрожали, а потом что-то ухнуло или, может, это вначале ухнуло, а потом…
- Скажи это еще раз, - попросила Кузина, тихонько постанывая, - Скажи «Блядская дрянь!»
- Блядская дрянь.
- О да-а-а-а… Еще!
- Блядская дрянь! – она выдохнула эти слова, вложив в них всю обжигающую ярость и весь испепеляющий ужас своей рвущейся в лоскуты души, - Блядская дрянь! Блядская дрянь! Блядская… о-о-ооо…
Все полетело в Ад.
Это было похоже на еще одно падение – падение в самую глубокую бездну Ада.
Она словно летела, прошибая собой облака. Легкие перистые облака из влаги, похожие на те, что встречаются в мире смертных, которые она пронзала без всякого сопротивления, точно падающая дробинка. Концентрированные облака из метана, серной кислоты и раскаленной желчи, которые норовили обжечь ее или ослепить. Тяжелые колючие облака из сыродутного шлака, стальных обрезков и зазубренных костей, которые норовили размозжить ей все ребра.
Она летела сквозь них, трепыхаясь на обжигающем колючем ветру, то рефлекторно пытаясь остановить падение – все мышцы в теле напрягались, цепенея в спазме – то покорно отдаваясь этому чувству. Наверно, что-то подобное ощущает несущаяся в Ад душа. Знающая, что внизу ее ждет мучительная, растянутая на тысячи лет, смерть, но хохочущая во все горло, упивающаяся этим новым, страшным, гибельным, но таким сладким ощущением падения. Вниз, вниз, вниз. Не к стылой земле и острым камням, способным разве что свернуть тебе шею и раздробить кости – в самый низ – в нижнюю точку мироздания.
В центр, где рождаются силы, создающие мир, в сингулярность из сплетенных адских энергий, гигантский котел, где гравитационные ветра чудовищной силы давно сплавили воедино пространство и время, разрушив смысл всех куцых человеческих теорий и зыбких алхимических построений…
Губы у Кузины были не горячими, как она отчего-то представляла, а прохладными. Прохладными и мягкими, но при этом сильными и требовательными. Они впились в ее собственные с такой силой, с которой челюсти юной гиены впиваются в добычу – и хоть она не давала воли зубам, Барбаросса на миг обмерла, ощутив себя куском мяса, брошенным в клетку к голодному хищнику.
Она слышала, что сучки из высшего света перед свиданиями несколько часов жуют листья мяты, бадьяна и розмарина, чтобы придать дыханию свежесть, а еще полощут рот винным уксусом и эфирным маслом. Хера с два. Во рту у Кузины царил запах давно выпитого вина и жареной рыбы, сдобренный легким ароматом несвежих зубов. Забавно, всю первую секунду, томительную и долгую, когда их тела ерзали на скамейке, пытаясь найти точку опоры, удобную обеим, этот запах казался ей неприятным. Не потому, что был отталкивающим, скорее потому, что был чужим. Но это очень быстро прошло. Уже через секунду, когда их губы плотно сомкнулись, сдавив друг друга, этот запах стал их общим.
Секунда, две, три…
Когда падаешь прямиком в Ад, чертовски сложно понять, сколько времени прошло. В одной секунде может уместиться несколько вечностей, а вечность может быть короче швейной иглы. Кузина обещала один поцелуй – и тот уже длился долго, явно долго, непростительно долго, в тысячу раз дольше, чем следует, и в то же время обжигающе мало…
Оглушенное падением в бездны Ада тело обмякло, парализованный рассудок превратился в воющую комету, сжигающую саму себя, мысли осели пеплом. Но среди этого пепла все-таки осталась одна мысль. Даже не мысль, а крохотная мыслишка, пульсирующая в такт беспорядочно колотящемуся сердцу.
Стой, Барби. Что это ты такое делаешь? Очнись, мать твою!
Это не смазливая школярка, неумело ластящаяся к тебе, чтобы заслужить покровительство и защиту. Это Кузина. Душечка Кузина, которую ты сама хотела удавить, существо коварное как древний паук, и нежное как палаческая дыба.
Она сожрет тебя, Барби. Она не щедрая любовница, как может казаться, она – хищник, пожирающий своего партнера после случки – или во время нее. Возможно, она из тех едоков, которых возбуждает еда, ласкающая в ответ, пока ее перемалывают зубы. Вспомни, черт тебя дери! Вспомни, о чем сама предупреждала Котейшество! «Бартиантки» могут быть обольстительными как суккубы и очаровательными, как домашние киски, но под слоем кружев, оборок и буфов ты обнаружишь только шипастую сталь и немного плесени. Они не занимаются любовью, они сношаются. Они не ласкаются, они накачивают тебя страстью – древним ядом, от которого нет противоядия. Если Кузина взялась за тебя, черт возьми, последнее, что ты должна предположить – что в ее душе, похожей на усеянное слизняками гнилостное ложе на месте вывороченного камня – шевельнулась к тебе симпатия…
Барбаросса попыталась уцепиться за эту мысль, как за спасительную веревку.
- Хватит, - прохрипела она, пытаясь просунуть под грудь кузины предплечья, чтобы оторвать ее жадные сильные губы от своего лица, - Довольно, Кузи… Хватит! Черт… Да отвали ты! Отвали нахер!
Кузина лишь казалась легкой. Она пригвоздила Барбароссу к скамье, впившись руками в спинку, сдавив удивительно сильными коленями бедра, пронзив острыми локтями плечи. Впилась насмерть – изящная и смертоносная паразитическая оса с тонкими стальными лапками, ждущая возможности всадить в ее незащищенный живот свой острый пульсирующий яйцеклад.
Кузина коротко и хрипло рассмеялась, запрокинув голову, дав Барбароссе короткую передышку. Передышку слишком короткую, чтобы она смогла собрать силы и оказать настоящий отпор, но достаточную чтобы она, по крайней мере, набрала в грудь воздуха и не задохнулась нахер. Свежего, не пахнущего вином и жареной рыбой.
- Что такое, Барби? Эта наука не значится среди тех, по которым тебя натаскивала Котейшество? Дай угадаю, ты практиковалась в ней сама?..
Барбаросса заворчала, пытаясь сбросить ее с себя. Тщетная попытка. С тем же успехом она могла бы пытаться сдвинуть исполинский каменный шпиль «Хексенкесселя», упершись в него ногами. С тем же успехом нескладная юная кобыла может сбросить с себя опытного наездника, восседающего на ее спине в конкурном седле. Кузина оплела гибкими руками ее плечи и шею, руки ее были тонкими, но в них угадывалась далеко не девичья сила, под гнетом которой ее собственное измочаленное тело медленно таяло, пугающе покорно сдавая рубежи.
- Ты самая восхитительная бездарность в любовном деле, которую мне только приходилось видеть. На ком ты практиковалась, милочка? На дохлых курицах?
- Ты говорила… один поцелуй… - голос хрипел и трещал, как издыхающий демон в хрустальном шаре оккулуса, - Слазь с меня, сука, иначе, клянусь, я всажу нож в твою паскудную грязную развратную…
Кузина ухмыльнулась, положив ладони ей на грудь. Маленькие, но удивительно тяжелые, они словно отправили вглубь тела Барбароссы чудовищный импульс Махткрафта, от которого ее соски превратились в спелые, готовые лопнуть ягоды, обретшие разом тысячу новых чувствительных нервных окончаний. Косы Кузины свешивались вниз, точно две развратные любопытные змеи, которым не терпелось принять участие в общем веселье. Глаза сверкали недобрым темным светом, напоминая алмазы, сжатые в грязной руке убийцы.
- Во имя всех адских грехов, девочка! Мы же в Броккенбурге! Ты решила поверить на слово ведьме?..
Она вновь впилась в Барбароссу, остервенело и зло, точно пирующий стервятник, и Барбаросса ощутила, как эта спасительная ниточка, которой она пыталась замедлить свое падение в бездну, сгорает и обрывается прямо под пальцами.
По всему телу загудела, просыпаясь, какая-то новая адская энергия, которой она не знала названия, но которая заряжала тело клокочущим теплом вперемешку с ледяной дрожью.
Ну и нахер, подумала Барбаросса, содрогаясь в чужой хватке, сама не понимая, пытается она вырваться или же двигается в такт Кузине.
В мире нет ни любви, ни чувства, ни милосердия.
В мире есть лишь голодные ведьмы, пирующие друг другом…
Любовь – это ни хера не возвышенное чувство, как твердят содомиты в расшитых халатах. Любовь – это добыча, окровавленные комья которой надо хватать, выдирая друг у друга, пока есть возможность.
И она схватит свое.
Сегодня крошка Барби схватит столько, сколько может унести…
У них не было возможности приноровиться к чужой манере целоваться – их зубы в порыве страсти лязгали друг о друга, временами чувствительно прищемляя губы, и Барбаросса уже перестала различать, на какой отметке боль, обманывая тонкие рецепторы тела, делается наслаждением. Но впервые подумала о том, отчего на полотнах Босха, которые она в детстве с наслаждением разглядывала и которыми украсила свою комнату, добрая половина истязаемых душ вместо того, чтобы корчиться в агонии, блаженно улыбалась. Они не чувствовали боли от языков пламени, слизывающих мясо с их костей – в этот миг они в самом деле ощущали блаженство…
Язык Кузины проник ей в рот. Мягко отворил щель между ее плотно стиснутых губ, затем удивительно легко скользнул внутрь. В новых чертогах он вел себя как стеснительная воровка. Сперва мялся у входа, разыгрывая неловкость, осторожно ощупывая ее зубы и внутреннюю часть губ, потом, сбросив фальшивую скромность, решительно двинулся дальше, слившись с ее собственным, испуганно замершим, точно моллюск внутри раковины. Расшевелил его, заставил двигаться в такт с ним, укачал в мягких волнах из ласкающих поглаживаний. Несколько раз Барбаросса, не в силах сдержать конвульсивные сокращения челюстей, укусила его. Кузина не обиделась, лишь укоризненно пробормотала:
- Полегче, сестрица. Я тебе не баранья отбивная…
Но большую часть времени они молчали – слишком заняты были языки.
Барбаросса слабо ворочалась в хватке Кузины. Для нее самой искусство любви было сродни схватке – той разновидности схваток, что полагается проводить в койке или на полу – но для Кузины это было танцем. Танцем, в котором она была опытным кавалером, задающим рисунок и ритм, а сама сестрица Барби – барахтающимся перышком, слепо, испуганно и не в такт отвечающим, неловким подростком, не понимающим, сколько у него конечностей и как с ними всеми управляться.
Кузина была права, она не проходила этих наук, она проходила совсем другие, в которых падают лицом в землю и хлебают жидкую грязь вперемешку с собственной кровью. В которых визжат, зажимая дырки в животе, и сучат ногами. В которых танец между двумя суками заканчивается обыкновенно очень быстро – коротким всхлипом плоти и бульканьем розового сока, который она выталкивает из себя через рану.
Эта наука была ей внове. Но она старалась.
Старалась отчаянно и упорно, как должна стараться всякая юная ведьма, постигая адские искусства.
Переломанные пальцы не созданы для ласки. Барбаросса оплела руками плечи Кузины, не замечая уколов многочисленных шипов, усеявших ее колет. Боль не имела значения, даже напротив, будто бы через боль, как через тончайший фильтр, она явственно ощущала весь спектр новых ощущений, открытых ей «бартианткой». Ощущений, которых прежде не дарили ей ни самые чувственные пьесы, которые они смотрели с Котейшеством, ни самые ожесточенные сражения в койке, памятные ей по Шабашу.
Губы Кузины походили на губы голодной гарпии. Очень расчетливой гарпии, требовательной и сильной. Но ее пальцы… Ее пальцы были сильными и осторожными пальцами виртуозной взломщицы, которым позавидовала бы сама Пандемия. Они не просто слепо двигались по всему телу, они обшаривали каждый дюйм, двигаясь уверенно, как пальцы ночного грабителя, ловко обшаривающего стену хозяйского кабинета в поисках замаскированных тайников.
И они находили их, эти тайники, находили в тех местах, в которых Барбаросса даже не подозревала их существования, одним легким движением или резким сжатием пальцев заставляя их раскрыться, исторгнув из себя не водопад драгоценных стекляшек или ветхих векселей, но фейерверк удивительных ощущений, которых она в себе даже не подозревала. На какой-то короткий миг, не занятый судорожными попытками вдохнуть, она даже испытала горькую досаду – Кузина знала ее собственное тело лучше, чем она сама, его хозяйка…
Волшебные пальцы Кузины знали все тайники ее тела. И обшаривали их один за другим, бережно вынимая добычу, заставляя Барбароссу глухо подвывать с запечатанными поцелуем ртом.
Простое прикосновение к ключицам вдруг вызывало у нее колючий и сладкий зуд в паху.
Мягкое прикосновение к шее рождало серию коротких спазмов гортани.
Простое нажатие на крестец заставляло униженно постанывать, кусая губы.
Несправедливость. Блядская несправедливость. «Бартиантка» играла на ней легко и изящно, как на херовой арфе, извлекая все новые и новые звуки из крошки Барби, заставляя ее стонать на новые лады, исполняя свою чертову симфонию, еще более сложную, чем зубодробительная симфония Малера[13], и не намереваясь останавливаться. Будто одних только сладострастных мук, причиняемых ее руками и языком было недостаточно, Кузина принялась ритмично приподниматься и опускаться как наездница в седле, сдавив коленями бедра Барбароссы. Она делала это то резко и порывисто, заставляя Барбароссу мучительно выгибаться навстречу, то размеренно и плавно, заставляя ее отчаянно тянуться всем телом. Телом, которое ей больше не принадлежало, которое сделалось частью какой-то общей алхимической реакции, производящей блаженство из ритмичного соединенного дыхания двух тел…
Ласки Кузины делались все более изощренными и сложными. В них участвовали не только пальцы и язык, в них участвовало все тело. Барбаросса отвечала на них неловко и зло, компенсируя недостаток опыта и такта вкладываемой силой. Должно быть, это выглядело нелепо, она ощущала себя бестолковым учеником в фехтовальной зале, которого учитель легко гоняет из одного конца в конец обычной тростью. Но она училась. Она быстро училась. В этой науке, состоящей из равных частей ярости и звериной похоти, были знакомые ей движения, кроме того, Каррион привила ей умение подстраиваться под противника в его манере фехтования. И она подстраивалась. Копируя движения Кузины, но все быстрее и яростнее, вынуждая ее поднимать и поднимать темп.
Кузина внезапно легла на Барбароссу всем телом и приникла к ее уху, вынудив Барбароссу уткнуться носом в свою грудь. Грудь у нее была умопомрачительно мягкой, но не податливой и дряблой, как у многих красоток, похожей на полупустой бурдюк, а крепкой, налитой соком и кровью, щекотной от кружев. Барбаросса лишь ценой огромных усилий не впилась в нее зубами.
- Спокойно, Барби, - ласково шепнула ей на ухо Кузина, - Ты и любишь так, словно дерешься. Бедная девочка. Но мы все исправим. Мы научим тебя, как любить, не причиняя боли. Искусству сочетать боль с удовольствием я научу тебя как-нибудь в следующий раз…
Барбаросса покорно что-то простонала. Под жесткими кружевами и тонкой лоснящейся кожей комбинезона она ощутила губами сосок Кузины и сдавила его, заставив ее всхлипнуть и резко выгнуться, подняв руки – точно ликующую наездницу, мчащуюся во весь опор…
Барбаросса отчетливо услышала, как под скамейкой негромко засмеялся гомункул. Это было похоже на треск крысы с переломанной спиной под старой половицей.
Эта девчонка начинает мне нравится. Ты всегда мнила себя сильной сукой, которой никто не указ, она же запросто запрягла тебя и взнуздала, как свою личную лошадку.
Банка с гомункулом. Она стояла под скамьей, на которой расположились они с Кузиной. Этот мерзавец не просто все видел, у него было роскошное место в первом ряду.
Похоть, смешанная со злостью, оказалась похожа по вкусу на крепкий ромовый пунш.
«Твою мать, Лжец!»
Гомункул хихикнул.
Может, тебе не суждено стать великой ведьмой, но ты, по крайней мере, сможешь зарабатывать на корку хлеба, пристроившись под крылом господина Риттербуша[14]… Черт, не вздумай меня осуждать. В конце концов, скопофилия[15] – одно из немногих удовольствий, которые остались мне доступны.
Скоро у тебя не будет и его, зло подумала Барбаросса. Можешь потеребить свой крошечный стручок, пока есть чем, потому что потом я оторву его и… уу-а-аах!..
Спокойно, Барби. Не отвлекайся. Иначе она не сможет хорошенько накачать жаром твою угольную яму. И да, если тебе от этого будет легче, она не притворяется. Вы обе полыхаете так, что вот-вот прожжете дыру в Преисподнюю! Черт, признаться мне даже жаль, что крошка Бригелла не дожила до этого момента и не стала подобно мне свидетельницей этой волнительной сцены. Только вообрази, какой миннезанг она могла бы сочинить! Да что там миннезанг – целый роман!.. Уверен, эта никчемная шлюха Жозефина из Вены[16] сдохла бы от зависти!
«Иди на хер, Лжец! Я просто выполняю сделку! Эта сука обещала вывести меня из «Хексенкесселя» живой и я…»
Подумать только, какой пыл в исполнении договоренности! – Лжец коротко хохотнул, - Признаться, раньше я не замечал за тобой такой принципиальности!..
«Иди нахер! Иди нахер и…»
Но в следующий миг она задохнулась так и не вырвавшимся изо рта криком. Потому что правая рука Кузины, увлеченно ласкавшая ее грудь, внезапно скользнула выше, пробежала цепкими коготками по шее, точно маленькая насекомоподобная тварь, и, пощекотав кружевом подбородок, вдруг коснулась ее щеки. Коснулась, но не отдернулась испуганно, как это бывало иногда с пальцами Котейшества, а смело двинулась вверх, прямо по рубцам, бороздам и рытвинам, из которых состояло ее лицо. Исследуя их на ощупь, но не с холодным интересом ученого, а с горячей страстью любовника.
Блядь! Какого хера?
Что эта сука творит?
Никто и никогда не осмеливался прикасаться к ее лицу. Да она никому и не позволяла. Это ее лицо. Оно выглядит паскудно, может даже, паскуднее, чем многие другие вещи в Броккенбурге, но это, черт возьми, ее, сестрицы Барби, лицо! И ни одна сука не смеет…
Барбаросса заметалась на скамье, пытаясь выбраться из-под Кузины, но та надежно оседлала ее, сцепив ноги на бедрах, не сдвинувшись ни на дюйм, пригвоздив к скамье точно мельничный жернов.
- Тс-с-ссс… - вторая рука Кузины добралась до ее подбородка и властно запечатала губы, - Сказать по правде, та штука, что ты носишь вместо лица, выглядит ужасно. Как кусок чертового гобелена, вышитого на печеном мясе прямиком из Ада. Я видела круппелей с куда более симпатичными чертами. Серьезно. И адских тварей, которые выглядят стократ краше тебя. Но...
- Что?
Цепкие руки Кузины сползли ей на грудь, немилосердно и жестко сдавив соски сквозь рубаху и нижнюю сорочку. Так сильно, что Барбаросса едва не взвизгнула от неожиданности. Кузина, как и все «бартиантки», без сомнения, была специалистом по боли. Но боль, которую она дарила, претерпевая какую-то алхимическую трансмутацию, превращалась в неведомую ей до сих пор форму наслаждения. Мучительного, томительного, рождающего в душе гулкий сосущий шепот.
- Красота – это демон, Барби. Жестокий древний демон, требующий неустанного поклонения, никогда не способный насытиться, - Кузина приподнялась над Барбароссой, налегая на ее грудь всем телом, не выпуская соски из пальцев, - Он будет издеваться над тобой, требуя все новых и новых подношений. Он будет обесценивать все твои успехи, заставляя сомневаться в себе и презирать себя. Он будет планомерно отравлять твои мечты и чаяния, постепенно разрушая рассудок и душу. Днем ты будешь носить на лице его клеймо, стирающееся со временем вместе с твоей плотью, а ночью – просыпаться в ужасе – от мысли, что утратила его расположение.
Кузина, на миг высвободившись из нее неумело ласкающих изувеченных рук, порывисто и зло сбросила с себя усеянный шипами колет, оставшись в одном только балетном платье, под которым не было ни белья, ни брэ, один только тончайший лоснящийся комбинезон, обтягивающий ее, точно змеиная кожа, прохладный и скользкий на ощупь.
- Черт, Барби, стяни с меня эту хрень. Я уже порядком устала изображать чертову куколку… Там сзади есть крючки. И еще ленты. И корсет. Давай, помоги мне выбраться. В твоем возрасте девочка должна уметь работать не только языком, но и руками…
Дьявол. Ее переломанные пальцы, спекшиеся в единое целое со стальными обломками кастетов, не способны развязать и простейший узел, не говоря уже о сложной сбруе, которой крепился и связывался воедино вечерний туалет Кузины.
- Я не…
- А, плевать. Справлюсь сама.
Нож возник перед лицом Барбароссы так внезапно, что она не успела даже испугаться, лишь почки на миг окаменели, сделавшись маленькими ледяными катышками.
Дьявол. Барбаросса не имела ни малейшего представления, где Кузина прятала эту штуку все это время. Но, ощутив близость стали возле своего живота, на миг оцепенела. Не требуется длинное лезвие, чтобы ударить в упор. Даже самым никчемным ножом можно легко вспороть шею – особенно если речь идет о беззащитной суке, которая лежит, распластанная и разомлевшая, прямо под тобой. Или, коротко размахнувшись, разделать ее одним коротким движением, от сладко немеющей груди до предательски пульсирующей под бриджами промежности…
- Спокойно, сестренка, - Кузина игриво провела по ножу кончиком алого языка, - Эта штука не по твою душу. Это для меня.
[1] Маскарон – рельефное изображение (маска) человека или зверя, сделанное на камне.
[2] Хауптштрассе – основная центральная улица Дрездена.
[3] Мария Винкельман (Кирх) (1670 – 1720) – немецкая женщина-астроном, автор работ о соединении Солнца с другими небесными телами – Венерой, Сатурном, Юпитером, пр.
[4] Здесь: примерно 10 м.
[5] Валеска Герт (1892 – 1987) – немецкая танцовщица, выступавшая в стиле экспрессинизма.
[6] Ханджар – изогнутый кинжал арабского типа.
[7] Селам, известный так же как «язык предметов и цветов» - тайный язык любовной переписки, принятый в высшем свете XVIII-го века.
[8] Райслауфтеры (нем. Reislaufer – «кочующие воины») – швейцарские наемники, отряды которых набирались на службу в Европе вплоть до XIX-го века.
[9] Шорфхайде – лесной массив в Германии, на территории которого расположены охотничьи угодья.
[10] Здесь: примерно 28 см.
[11] Базельский нож (нем. basler messer) – басселард; кинжал с прямым узким клинком, обычно четырехгранного сечения, расширяющимся к рукояти.
[12] Зеленые своды – саксонская сокровищница в Дрездене, служащая с 1560-го года для хранения ценностей и редкостей. Вишневая косточка – один из его экспонатов, косточка, на которой вырезано 185 портретов.
[13] Симфония Густва Малера № 8 ми-бемоль мажор («Симфония Тысячи») – симфоническое произведение немецкого композитора Г.Малера, написанное в 1906-м году, одно из самых масштабных и сложных в своем роде.
[14] Вернер Риттербуш – основатель и продюсер первой немецкой порностудии “Ribu Film”.
[15] Скопофилия – практика подсматривания за чужим половым актом, доставляющая сексуальное наслаждение.
[16] «Жозефина Мутценбахер или история венской шлюхи, рассказанная ею самою» - один из широко известных эротических романов на немецком языке, опубликованный в Вене в 1906-м году, авторство приписывается австрийскому литератору и критику Феликсу Зальтену.
Глава 3
Странный нож, успела подумать Барбаросса. Совсем не похож на те штуки, при помощи которых девочки в подворотнях Броккенбурга выясняют между собой отношения. Короткое трехдюймовое лезвие не выглядело ни грозным, ни внушительным, а отдающая желтизной рукоять, вырезанная из слоновьей кости, казалась несуразно массивной и большой. Мало того, неизвестный мастер, создавший этот нож, предпочел украсить его эфес не развитой крестовиной, а шарообразным утолщением размером с яблоко – чертовски странная затея, что бы он ни намеревался создать.
- Красота – жестокая стерва, Барби. Единожды заполучив твою душу, она уже не выпустит ее из своих цепких лап. С самого детства она будет управлять тобой, помыкать, подчинять себе все твои мысли и страхи.
Кузина ухмыльнулась, нож крутанулся в ее ладони, точно выдрессированный питомец из тусклой стали, разворачиваясь лезвием к хозяйке – словно она собиралась вспороть себе живот. Короткое резкое движение – и кружевной рукав, зашипев, отделился от ее платья, опав, точно цветочный бутон. Разрез был чистый и сделан так ровно, что стало понятно – лезвие заточено до бритвенной остроты.
Но сейчас от этого не сделалось страшно. Сейчас это, напротив, возбуждало.
- Красота не ждет часа, когда на твоей шкуре выжгут ее тавро, она заявляет на тебя права уже в колыбели. Она заставляет тебя сызмальства торчать перед зеркалом часами напролет, укладывая непослушные волосы и до кровавых мозолей на ногах разучивать кадриль в танцевальной зале. Она заставляет тебя носить чистые накрахмаленные штанишки и сморкаться в вышитый платок. Иссушать кожу ядовитыми свинцовыми белилами и глотать мышьяк, чтобы приобрести благородный цвет лица. Безропотно сносить ланцет хирурга или способные вывернуть тебя наизнанку чары Флейшкрафта – если глупую природу, наделившую тебя неидеальным строением, требуется где-то поправить. В пять лет тебе впервые сломают бедра – чтобы они нужным образом срослись, ведь никак иначе не выработать танцующую походку на носках. В восемь тебе вырвут глаза – твои, голубые от рождения, по словам отца, совершенно вышли из моды при дворе, тебе нужны зеленые - и следующие полгода гувернантки будут водить тебя на шелковом поводке, пока в твоих глазницах растут новые, немилосердно болящие, видящие мир в пугающе страшных цветах. В двенадцать мамин придворный лекарь, обнаружив, что твои груди развиваются несимметрично, вскроет их, чтобы исправить этот досадный недостаток. Следующие три месяца ты будешь спать на спине, надевая на ночь вместо шелковой сорочки миниатюрную стальную кирасу, сработанную специально для тебя мастером Зойзенхофером – чтобы во сне твои пальцы не потревожили гноящиеся швы и рубцы.
Кузина вонзила остро отточенное лезвие в корсаж, отделив от себя клок шуршащих розовых кружев и атласа. Это выглядело так, будто она отсекла часть себя. Но эта жутковатая вивисекция, кажется, не причиняла ей страданий, напротив, с каждым движением, освобождаясь от розового кокона, Кузина с наслаждением расправляла затянутое в тончайшую черную ткань тело.
- Красота – тиран и деспот, моя милая. Она заставляет тебя быть паинькой на семейных обедах и часами внимать рассуждениям тетушки Эрмелинды на семейном ужине, хлопая завитыми ресницами. Терпеть отцовских приятелей, жирных обозных интендантов, разглагольствующих за рюмкой хереса о великих боях и сражениях, в которых они никогда не бывали, но на которых сколотили состояния, норовящих, когда никто не видит, запустить руку тебе под юбку и пощупать, хорошо ли уродилась пушнина в этом году. Сносить без ропота шутки горничных, которые упражняются в остроумии за твоей спиной, доводя до слез и заставляя ненавидеть свое тело.
Кузина раз за разом взмахивала ножом, отделяя от себя кружева, шелк и клочья тюля. Она походила на черную блестящую стрекозу, ожесточенно работающую, чтобы избавиться от старой хитиновой оболочки, вырываясь на свободу из корсетов и лент. Это было жутко, но и завораживало. Это было противоестественно – и потому возбуждало.
Про «бартианок» говорят, что они не берут в руки оружия. Говорят даже, в «Новом Иммендорфе» по этой причине никогда не подают на званых ужинах рыбу – им, воздушным созданиям, противно прикасаться к любым орудиям, имеющим лезвие, пусть даже это невинные ножи для рыбы. Однако Кузина орудовала своим ножом с ловкостью опытного скорняка – этот инструмент ей определенно приходилось часто использовать. Возможно, чаще, чем принадлежности для вышивания или веер.
- Красота – злобная сука, Барби. Она высосет тебя без остатка и превратит в свое орудие. Сделает бесчувственной тварью из своей свиты озлобленных на весь мир девчонок. Она подчинит тебя себе, заставляя дрожать от ужаса при мысли о том, что твоя хрупкая красота может потускнеть и осыпаться прежде срока. Но еще хуже муки зависти. Мысль о том, что кто-то может превзойти тебя, затмить, оставить в тени. Это словно набитый скользкими гадюками живот. Ты ненавидишь всех женщин и девиц, которых только видишь, если они хоть немного миловиднее бродячей собаки. Глядя по оккулусу выступления Софии Гензель[1], прозванной театральными критиками Дрезденской Нимфой, ты мечтаешь о том, чтобы рассерженные демоны разорвали ее прямо на сцене, натянув кожу на адский барабан. Разглядывая украдкой неприличные открытки с Карин Шуберт[2], которые пажи прячут в конюшне и передают друг другу, ты представляешь, как очередной демон с ослиным хером, которого она ублажает, разорвал бы ей пасть надвое и высосал глаза… Но еще больше тебя изводит собственная младшая сестра. Семи лет от роду, взращенная ядовитой кровью вашего рода и точно отмеренной при зачатии порцией чар, она растет прелестной, как юная роза…
Кромсая кружева и юбки, она не переставала свободной рукой ласкать Барбароссу. Ее сильные пальцы жадно впивались ей в груди, стискивая их так, что Барбароссу выгибало дугой на скамейке. Ласка, смешанная с болью – как вино, смешанное со спорыньей. Тебя трясет, рвет на части, но твои чувства сбиты с толку и, перебивая друг другу, несут околесицу – пока несчастное оглушенное тело дрожит, изнемогая в пароксизмах страсти.
Отрезав трепещущий на ветру очередной кусок тюля, Кузина швырнула его в воздух и рассмеялась, когда ветер, жадно скомкав его, унес прочь, точно голодная гарпия. Нож в ее руке плясал, проходя в опасной близости от лица Барбароссы и, хоть лезвие ни разу не задело ее кожи, она не могла полностью расслабиться, ощущая его присутствие.
Этот нож не походил ни на один знакомый Барбароссе вид холодного оружия. В нем не было ни изящной лаконичности боевых фламандских ножей, ни холодной чопорности испанских кинжалов. Он вообще не таил в себе ни грана опасности и выглядел невинно, как фруктовый нож. Невинно, даже безвкусно. А ведь Кузина, надо думать, могла бы себе позволить купить любую режущую игрушку на свой вкус, с клеймом хоть Дингера, хоть Койлера, а хоть бы и мастера Шпрингенклее – любая лавка Эйзенкрейса распахнула бы свои витрины перед ней, как шлюха распахивает юбки. Ей бы подошел охотничий кабаний кинжал, подумала Барбаросса, пытаясь двигаться в такт своей наезднице, подчиняясь ее властным коленям, ритмично пришпоривающим ее. Хороший охотничий кинжал, а не эта штука…
Пожелтевшую рукоять венчал не какой-нибудь изящный самоцвет, а вырезанное из той же слоновьей кости несимметричное желудеобразное навершие. Редкая безвкусица. Но Кузина, раз за разом избавлявшаяся от клочьев своего платья, всякий раз целовала его, точно благодаря за услугу, и так жадно, что у Барбароссы в промежности проходила короткая судорога.
- В прошлом году хозяйкой нашего ковена была Стилетта. Роскошная темноволосая стерва с такой грудью, что сам Сатана обоссался бы от счастья, если бы ему дозволено было ее облобызать, и с нравом текущей суки добермана. Говорят, она была графиней из Умбрии. Черт, может и так… На одном милом приеме в «Новом Иммендорфе» - мы устроили постановку «Каштанового банкета» в честь Чезаре Борджиа[3] и к вечеру у меня адски ломило колени – она сказала мне: «Запомни, Кузи. Люди могут простить друг другу ум, даже талант, но красоту – никогда». Она была умной сукой. Знала, о чем говорила.
Кузина отсекла от себя остатки пышной юбки. Все, что осталось от ее изысканного наряда – несколько лоскутов розового шелка и несколько обтягивающих небольшую грудь лент. Барбаросса пыталась ей помочь освободиться, но искалеченные перебинтованные руки не годились для этой работы, она больше мешала, чем помогала. Но Кузина не сердилась. Напротив, щедро благодарила ее своими сильными прохладными губами, чьи поцелуи сыпались подобно метеоритному дождю, никогда дважды не ударяя в одно место. Шея, подбородок, лоб, щеки…
- Красота – это оружие, Барби. Тысячу раз верно. Слепое, злобное, никому не послушное оружие, у которого тысяча острых лезвий, но ни одной рукояти. В двенадцать лет, когда цветок лишь распускается, ты уже будешь утомлена своей красотой, точно паразитом, запертым в твоем теле, медленно пожирающим тебя изнутри. Тебе будет казаться, что твоя красота отцветает, тускнеет, стремительно осыпается, повергая тебя в ужас. Ты начнешь пить уксус, чтобы сохранить стройность, втирать ртуть – чтобы сохранить бледность кожи, глотать всякую дрянь, прописанную ворожеями и знахарями, чтобы сжечь лишний жир. Отчаявшись использовать свои собственные жалкие силы, недостаточные даже для того, чтобы раздавить улитку, ты опустишься до того, что будешь таскать у мажордома и прислуги монеты и относить их к подпольным флейшкрафтерам – в надежде, что магия плоти позволит тебе совладать с собственным телом, несовершенство которого ты так отчетливо замечаешь… Это будет твой первый урок запретных наук – у Ада чертовски своеобразное представление о красоте юных созданий. А у его хозяев – чертовски своеобразное чувство юмора на этот счет. В конце концов ты поймешь, что красота капризна и своевольна, как молодой необузданный демон, она приходит к тебе не для того, чтобы наградить тебя, а для того, чтобы ты яснее ощутила муки расставания. Единственный способ сохранить красоту – разрушать ее следы – в тех местах, где она имела неосторожность их оставить!..
Кузина со смехом сорвала с себя последние розовые лоскуты, оставшись в одном только тончайшем комбинезоне, обтягивающем ее, точно узкая перчатка черного шелка. В этом комбинезоне не было ни единой щелочки, ни единой прорехи, он не открывал ни единого дюйма ее кожи, но при этом облегал так плотно, что Барбаросса отчетливо могла видеть складки кожи на ее выгибающейся талии и сочную мягкость ее небольших округлых грудей.
Кузина повела плечами, будто бы наслаждаясь наготой, не замечая тончайшей ткани, которая все еще укрывает ее, паутиной обтягивая со всех сторон. Нож она, коротко размахнувшись, вогнала в спинку скамьи в двух дюймах от виска Барбароссы. Удар выглядел обманчиво легковесным, почти небрежным, но Барбаросса отчетливо услышала скрип дерева за скрипом собственных зубов. Будь это лезвие направлено ей в грудину, без сомнения, сейчас Кузина уже пыталась бы оседлать ее разбрасывающее ноги и судорожно дергающееся агонизирующее тело.
Эта штука не походила на какой-нибудь ритуальный атам[4], как она уже себе было вообразила. Ни один адский владыка или дух не согласился бы принять в дар жертву, принесенную столь никчемным и даже уродливым орудием. Мастер определенно был пьян, когда делал его – шарообразный эфес, заменяющий простую и эффективную крестовину, оказался несимметричным, мало того, шероховатым, как старый бильярдный шар, рукоять же и вовсе выглядела хрупкой, несмотря на изрядную массивность. Это не слоновья кость, отстраненно подумала Барбаросса, пытаясь сконцентрироваться на чем-угодно кроме слов, вырывающихся у Кузины изо рта. Последнего слона убили двести лет тому назад, складывая исполинский трон для архивладыки маркиза Шакса. Что-то другое, похожее на пожелтевшую от времени хорошо залакированную древесину или…
- В тринадцать лет горничная случайно обнаружит тебя ночью в спальне младшей сестры – в одной ночной рубашке, но с ножницами в руках. Пришедшая в ужас мать, забыв о прислуге и правилах приличия, будет хлестать тебя по лицу, даже попытается выцарапать глаза, но ты будешь хохотать во все горло, не замечая боли – ножницы в твоей руке успели достаточно поработать для того, чтобы демон красоты, поселившийся было в теле твоей младшей сестры, вынужден был навсегда забыть про нее... Той же ночью, не дожидаясь рассвета, мать вызовет демонолога. Не дорогого специалиста, к которым прибегают в таких случаях, а того, которого быстрее всего можно доставить в замок. Никчемного сельского колдуна с трясущимися руками. Последняя обида твоего детства – истекающая горелой кровью и сукровицей печать адского владыки на твоей спине выжжена несимметрично и неровно. Неудивительно, учитывая в какой спешке ее делали... Какая досада – а ведь ты все свои тринадцать лет положила для того, чтобы превратить свое тело в заботливо свитый для этого демона домик… В первый же день четырнадцатилетия ты обнаружишь себя в старой дорожной карете, удаляющейся от замка с такой скоростью, с какой только способны гнать отцовские лошади. А на второй, к вечеру, заметишь вдали бугристую черную гору, похожую на огромную переломанную спину. Ты спросишь у возницы, что это и он, впервые удосужившись открыть рот за все время, неохотно буркнет – Броккенбург…
Освобожденная от последних кружевных оков, Кузина заливисто расхохоталась, точно демон, празднующий свободу и, заурчав, впилась в собственную грудь, принявшись самозабвенно тискать ее пальцами. Не так, как девчушки обычно тискают себя в одиночестве, осторожно и робко, с опаской исследуя собственное тело и его реакции - ожесточенно и зло, не то лаская себя, не то награждая изощренной пыткой, нарочно причиняя боль.
Жуткая, противоестественная пародия на ласку.
- Не стесняйся своего лица, милая, – прошептала она страстно, пришпоривая Барбароссу коленями, склонившись над ее лицом, - Напротив. Носи его как драгоценный дар. Как чертов орден, полученный из рук адских владык. Как благословение. Не смей его стыдится. Ты – дщерь этого мира, такого больного и такого уродливого, тебе ли стыдится кровного родства?..
Глаза Кузины сверкали в полумраке парой тлеющих огней – но не ярких, а вроде тех, что иногда можно разглядеть в сумерках над болотами. Тугие косы судорожно стегали ее по спине, точно парочка одержимых похотью адских змей, перевязанных лентами, извивающихся в сладострастной агонии.
Твоя подружка – безумная сука, - пробормотал Лжец, однако Барбаросса без труда разобрала в его голосе под нарочитой презрительностью почти неприкрытое восхищение, - Чертова чокнутая похотливая гиена, ты знала об этом?..
Барбаросса с трудом могла ответить.
Эта безумная скачка вытягивала все ее силы. Затянутая в гладкую скользкую кожу наездница не собиралась давать ей поблажек. Гарцевала на ней, точно на необъезженной лошади, то жестко пришпоривая острыми коленями по ребрам, то милостиво награждая лаской из своих щедрых, умелых и сильных рук. Это сводило с ума. Кузина бесстыдно скакала на ней, то приподнимаясь в стременах, вытягиваясь, по-кошачьи прогибая спину, то приникая к ней, как опытный наездник приникает к шее лошади, собираясь взять барьер. В такие моменты зубы Барбароссы сами собой принимались лязгать, вышибая какую-то безумную джигу.
- Расслабься, сестренка, - промурлыкала Кузина, - Мы обе слишком большие девочки, чтоб верить в любовь, верно? Это случка. Одна из тех случайных случек, что позволяют нам не перегрызть друг друга нахер!..
Сдохну, подумала Барбаросса, пытаясь схватить губами воздух, но хватая вместо него раз за разом оглушительные поцелуи Кузины, такие сильные, что губы делались на миг бесчувственными, будто бы обожженными. Как есть, сдохну. Сердце не выдержит этой безумной гонки. Я рухну в канаву, точно загнанная до смерти лошадь. Интересно, снизойдет ли Кузина для того, чтоб ласково потрепать меня по остывающей щеке, прежде чем закопать на клумбе с бегониями, как свои прочие мертвые игрушки…
Некоторых лошадок, воображающих себя строптивыми, очень просто окрутить. Достаточно угостить их сахаром и погладить по носу. Уже очень скоро они позволяют нацепить на себя седло и заплести в гриву красивые ленты. Бьюсь об заклад, если эта сучка как следует тебя пришпорит, к утру вы будете уже в Ильзенбурге!
Лжец даже не пытался изобразить смущение. Напротив, жадно наблюдал за происходящим, приникнув к самому стеклу. Барбаросса отчетливо видела жадный блеск его тусклого, похожего на отравленный самоцвет, глаза.
Сука! Он пялился на них, не делая даже попытки отвести взгляд. Возможно, это зрелище и не возбуждало его – слишком мало плоти, да и в той никогда не текли горячие человеческие соки – но определенно заинтересовало. Барбаросса стиснула зубы. Есть суки, способные спариваться на глазах у прочих сук, точно остервеневшие от ласки волчицы, но ей самой делалось не по себе от этого взгляда. До чертиков неуютно, когда какое-то существо, сидящее в банке как лабораторный препарат, пристально изучает, как ты дергаешься на чертовой скамейке, точно пришпиленная булавкой издыхающая жаба…
Отвернись, чертов выродок! Не пялься на меня! Я не собиралась… Ох!..
Не собиралась? – вкрадчиво переспросил Лжец, - Не собиралась что? Не собиралась отдаваться ей на скамейке в парке, как малолетняя нимфетка, которую изящная фройляйн лишь позовет пальчиком, пообещав сладкую конфету? Ну конечно. Ты же сестра Барбаросса, отважная «батальерка», легенда Броккенбурга, гроза никчемных сук, будущая великая ведьма, правая рука Каррион… Кто бы мог подумать, что некоторые крепости, которые годами готовят к самой страшной осаде, распахивают свои ворота едва только на горизонте появится дымка…
Руки Кузины остервенело впились ей в грудь, точно пара голодных падальщиков. Их хватка была столь сильна, что Барбаросса на несколько секунд перестала дышать.
- Какие дивные плоды, - пробормотала Кузина, сладко жмурясь, - Давай-ка избавим их от лишней кожуры…
Прежде чем Барбаросса успела вздохнуть, пальцы Кузины впились в ворот ее обожженного, висящего клочьями дублета и потянули в стороны, распоров грубую ткань так легко, будто это был шелковый кружевной платок. Вниз, под скамью, посыпались градом чудом уцелевшие пуговицы.
Барбаросса увидела собственные груди, судорожно вздымающиеся и опадающие под верхней рубахой. Кузина потерлась о каждую из них щекой, протяжно урча, осторожно пробуя на зуб.
Ух, сука…
Барбаросса и не предполагала, что в этих двух кусках мяса, которые принято носить на груди, может быть сосредоточено так много нервных окончаний. Ее тело точно включили в гигантскую цепь светящихся адских рун, заставляя пропускать один разряд за другим, холодные и обжигающие вперемешку.
Так вот что ощущают изысканные дамы, которых лапают на сцене, когда хихикают и краснеют. Они не просто кокетничают, хлопая ресницами, чтобы зрители первых рядом могли сполна насладиться их декольте. Они в самом деле испытывают это.
Блаженство. Муку. Стыд.
- Не сдерживай себя, Барби, - прошептала Кузина, приникнув к ее лицу так близко, что она опять ощутила тонкий аромат жареной рыбы, - Ты ведь знаешь, что любви на самом деле не существует? Любовь – это защитная реакция нашего воображения, ткущего лицемерный саван для прикрытия животной похоти…
Я не хотела этого, подумала Барбаросса, с ужасом ощущая, как ворот ее рубахи начинает опасно потрескивать в сильных пальцах Кузины. Черт побери, не хотела…
Гомункул хихикнул. По-ребячески, точно проказливый школяр, подложивший почтенному профессору вместо губки дохлую крысу.
Не хотела? Черта с два! Ты делила со мной свою кровь, Барби, так не оскорбляй меня этой никчемной ложью. Хотела. Очень хотела – с того самого мига, как увидела. Хотела отведать это миндальное пирожное в розовых кружевах, невинное, как дитя и опытное, как вавилонская шлюха. Ненавидела, презирала – но отчаянно хотела.
Кузина сорвала с нее верхнюю рубаху, нетерпеливо и яростно. Барбаросса на миг запуталась было в рукавах и горловине, но почти тот час вынырнула, захлебываясь, точно из омута, в панике пытаясь оттолкнуть хищные пальцы Кузины, скользящие по ее прикрытой одной лишь тонкой нижней сорочкой груди.
Агония. Мука. Ужас.
Вожделение. Обреченность. Страсть.
Дьявол, нет. Она никогда не хотела этого. Даже не помышляла. Даже не…
Хотела, - Лжец был неумолим, - Помышляла. Рисовала в воображении. Просто не могла. Забавно, верно? Весь Броккенбург уверен, что вы спите с Котейшеством и только ты знаешь, что ваши отношения по-сестрински непорочны. Что ты никогда не осмелишься прикоснуться к ней иначе, чем в шутку, что слишком боишься увидеть ужас в распахнувшихся глазах цвета гречишного меда…
- Ты когда-нибудь задумывалась о том, что всеми нами, сколько бы нас ни существовало в мире, руководят всего три чувства – случка, страх и голод? С точки зрения адских владык мы, должно быть, что-то вроде насекомых…
Барбаросса пыталась стискивать зубы, но пальцы Кузины, эти чертовы всезнающие прыткие чертовки, скользили по ее телу, легко отпирая все тайные засовы, рождая сотрясающую все тело дрожь, заставляя ее чресла пропускать через себя пульсирующие вспышки адской энергии. Они впивались в ее промежность сквозь бриджи, превращая ее клитор в агонизирующую вспышками тепла и сладких судорог жемчужину. Они сжимали ее груди под дублетом, так страстно, будто намеревались раздавить, и упоенно терзали их. Они…
- Можешь считать меня старомодной, Барби, но я всегда находила старый добрый трибадизм[5], которым баловались еще наши бабушки, чертовски скучным занятием…
Барбаросса замерла, на миг окостенев, когда рука Кузины, точно хищный сиамский паук, ныряющий в прореху доспеха, нырнула к ней в бриджи и целеустремленно поползла к промежности, оставляя на зудящей коже острые оттиски ногтей.
Нет. Только не это. Пожалуйста.
Она никогда и не помышляла о том, чтоб завалить Кузину или кого-то из ее паукообразных сестер в роскошных жемчугах. Она всегда презирала эту разряженную в шелка братию с их арсеналом из блядских приемчиков и смертоносных интриг. Это все чары. Какие-то чертовы «бартианские» чары, вскружившие ей голову – что-то сродни чарам розенов. Не удивительно, что Кузина так загорелась желанием пригласить милочку Кло к себе в гости… Она просто использует такие же трюки на других ведьмах, чтобы соблазнить их, затащить в койку и…
Хер там, - Лжец явственно ухмыльнулся, - Она чиста.
Что?
Чиста! – резко повторил он, - Чиста как платье невесты перед первой брачной ночью. Я имею в виду чары, конечно. Если бы она попыталась использовать какие-нибудь штучки, я бы почувствовал возмущение в магическом эфире. Все по-честному, Барби. Это был твой выбор.
Барбаросса ощутила, что ее губы шевелятся, что-то нечленораздельно бормоча, но сама не знала, что. Возможно, это была сумбурная молитва адским владыкам, лишенная смысла, заключающая в себя лишь глухое отчаяние вперемешку со сладострастным ужасом.
- Посмотрим, что ты хранишь в своей корзинке с рукоделием, Барби…
Пальцы Кузины, прорвавшись сквозь густую поросль на лобке, ущипнули ее за складку крайней плоти, но не зло и не страстно, а нежно, немного дурачась, как щипают друг дружку хихикающие подруги. Ловкие, сильные, они ориентировались в бриджах Барбароссы так легко, будто прожили там всю жизнь. Барбаросса знала, что за этим последует. Но едва не вскрикнула, когда палец Кузины мягко нажал на ее клитор, погрузившись в нее почти наполовину.
Ее словно протянули по спине плетью, тело выгнулось так, что затрещали все кости. Это была пугающая реакция, странная, не понятная ей самой, но Кузина лишь понимающе хмыкнула.
- С девочками – как с пистолетами, Барби. У некоторых чертовок очень чуткий спуск…
Второй палец, почти не колеблясь, нырнул вслед за первым. И третий. И, кажется, четвертый.
Барбаросса всхлипнула, рефлекторно пытаясь поймать руку Кузины, хозяйничающую у нее между ног. Прихлопнуть, как насекомое. Но вторая рука Кузины мягко придержала ее за подбородок.
- Не надо.
Лжец шевельнулся в своей банке, устраиваясь поудобнее.
Знаешь, сиамские джунгли кишмя кишели насекомыми. Старик рассказывал, некоторые из них, наглотавшись той отравы, которой императорские чернокнижники щедро угощали их хозяев, демонстрировали забавные, прежде не свойственные их виду, привычки. Так, самки-богомолы, вступая в соитие с самцом, вместо того, чтобы закончить дело, а после отобедать его головой, частенько совмещали оба процесса воедино. Спаривались и пожирали самца одновременно. Милый романтический ужин. Как думаешь, у твоей подруги нет сходных привычек?..
- Иногда мне кажется, что мы сношаемся только для того, чтобы услышать чужой стон, - Кузина провела языком по губам, - Нам так нравится этот древний звук, который мы учились извлекать из других людей при помощи ножей и копий, что мы создали целый запутанный свод правил и норм – чтобы слышать его почаще…
Сука, подумала Барбаросса, пытаясь сражаться со сладостными конвульсиями, пронзающими ее всякий раз, когда пальцы Кузины шевелились внутри нее.
Чертова сука.
Она может сколь угодно прикидываться похотливой гиеной, ее пальцы, даже даря ласку, остаются холодны и расчетливы – как у золотошвейки, держащей в руках тончайшую иглу, выполняющей сложную кропотливую работу.
- Прекрати зажиматься, Барби. И я угощу тебя лучшим сортом горького мороженого, который тебе только доведется пробовать…
Пальцы Кузины играли с ней, ныряя по очереди в ее вагину, то ласково и нежно, то стремительно и властно, нарочито грубо. В этот миг Барбаросса любила их всех – каждый палец даровал ей особенное наслаждение, каждый был особенным видом блаженства, сортом драгоценного вина. От некоторых прикосновений она обмякала, ощущая, как блаженно обмирает чертова похотливая дырка, которую адские владыки за каким-то чертом оборудовали в ее теле. От других ее колотило, точно в лихорадке, заставляя разбрасывать по скамье руки и судорожно дышать.
Черт, закрой пасть, Барби! Ты начинаешь подвывать – на этот звук со всего «Хексенкесселя» стянутся другие желающие поразвлечься!
Барбаросса попыталась сдерживать себя, но с таким же успехом можно было пытаться сдержать Мульде[6] по весне при помощи рваной рыбацкой сети… Ее тело больше не хотело ей подчиняться, оно стонало и пело от прикосновений Кузины, оно хотело слиться с ней воедино и мучительно плавилось, точно мягкая медь.
Приди в себя, Барби, рявкнула она сама на себя мысленно.
Приди в себя, пока не утонула в собственных соплях!
Ты развлекаешься не с наивной школяркой, готовой отдаться на скамейке хоть всем адским владыкам разом, ты развлекаешься с «бартианткой». Кузина – не просто опасная циничная сука, она – истая дочь «Ордена Анжель де ля Барт» до кончиков ногтей, которые как раз сейчас ласкают тебе промежность. Она – не развратница, хоть и выглядит как воплощенный дух соития, она – хищник. Первоклассный хищник, вооруженный не только острейшими зубами, но и тайным знанием об устройстве и желаниях человеческого тела.
Расчетливый и мудрый паук в теле юной трепещущей бабочки.
Если она решила заглянуть тебе в штаны, крошка, то не потому, что вдруг почувствовала непреодолимое желание вознаградить любовью чудовище с изуродованным лицом. Никто и никогда во всем Броккенбурге не предлагал тебе раздвинуть ноги – даже тем, кому ты не внушала ужас, ты внушала отвращение. И, черт возьми, немало для этого сделала. Многие в этом городе охотнее переспали бы с круппелем, утратившим человеческий облик, чем с тобой, неистовой сестрицей Барби из «Сучьей Баталии»...
- Ад с младых ногтей учит нас, что в жизни ничего не бывает бесплатно, - задумчиво обронила Кузина, не переставая ритмично погружать пальцы в ее стонущую и всхлипываюшую промежность, - Может, потому, спариваясь друг с другом, мы всякий раз ощущаем на дне души тяжелую муть вроде лабораторного осадка, состоящую из неловкости, стыда и вины? Может, этим наша душа платит за все то удовольствие, которое получило тело?..
Урча и подвывая, Барбаросса потянулась навстречу Кузине, неумело пытаясь приласкать ее в ответ. Наверно, это выглядело нелепо и смешно. По-детски глупо. Переломанные пальцы беспомощно скользили по блестящей черной шкуре Кузины, не в силах ни зацепиться, ни поцарапать этот чертов защитный покров. Единственное, что она смогла – зацепившись за шею Кузины, заставить ее склониться над собой и впиться губами в ее упругую, облитую черным, грудь, заманчиво покачивающуюся у нее перед лицом.
Эластичная черная ткань оказалась такой упругой, что не зацепиться и зубами. Барбаросса ощутила лишь солоноватый привкус бараньего жира, которым Кузина смазывала свой комбинезон.
Кузина негромко засмеялась. Ее пальцы, нырявшие один за другим в ее лоно, дарующие ей одну блаженную судорогу за другой, внезапно сомкнулись все вместе, образовав подобие наконечника копья, и вдруг нырнули так глубоко, что ночное небо Броккенбурга зазвенело от множества полыхнувших перед глазами зеленых искр, а ноги Барбароссы, рефлекторно распрямившись, лягнули пустоту по сторонам от «бартиантки».
- Вы никогда не играете со своими сестрами в ловлю жемчуга, Барби? Во имя всех адских сил, ну и скука, должно быть, царит у вас в Малом Замке… Я знаю много игр, чтобы скоротать время. В некоторых из них я ужасно неловкая. В других… - дрожь ее пальцев, мягко впившихся в клитор, заставила Барбароссу тонко вскрикнуть, - в другие я немного научилась играть. Тебе нравится, Барби? Тебе нравится так? Если нет, я могу пригласить папеньку?
- П-папеньку?.. – заржавевшие челюсти с трудом размыкались, навык членораздельной речи она утратила еще раньше, но кое-какие слова ее обмякшая глотка еще способна была выдавить из себя, - Ч-что это, ч-черт возьми, должно значить?
Кузина улыбнулась.
- Мы, девочки, порой так привязаны к своим родителям, особенно к отцам… Старшие сестры говорят, это называется Penisneid[7], но мне кажется, они все усложняют. Просто нам нужно чувствовать твердое начало, вот и все.
- Твой отец здесь? – Барбаросса резко дернула головой, пытаясь оглядеться, но рука Кузины, отпустив измятую грудь, мягко придержала ее за подбородок, - Где он?
- Да вот же он, рядом с тобой. Слева.
Барбаросса резко повернула голову. Слева от нее никого не было. Ни души, ни тени. Один только нож, глубоко загнанный Кузиной в спинку скамьи. Тот самый нож, при помощи которого она высвобождалась из оборок и кружев, разрезая на себе платье. Тот самый, который поначалу порядком напугал ее и который она толком не успела рассмотреть.
Здесь и смотреть было не на что. Неказистое оружие, поставить на котором клеймо не решился бы даже самый никчемный мастер. Короткое лезвие, несуразно массивная рукоять, выглядящая ненадежной и хрупкой, вроде бы из какого-то пожелтевшего, покрытого слоем лака, дерева… Нелепая гарда, не способная толком защитить пальцы, похожая на какую-то сушеную грушу… Черт, детьми в Кверфурте они и то делали себе ножи поприличнее из старых подков! Или…
Гомункул хихикнул.
Иногда ты кажешься мне дьявольски прозорливой, Барби, но иногда простодушна как луговой цветочек. Где ты обитала последние три года, хотел бы я знать? В школе мадам Випперманн ? Это же…
Барбаросса и так поняла. С опозданием, но сообразила. Спасибо, блядь. Поняла, для чего ему это несуразное утолщение вместо навершия, для чего этот нелепый шарообразный эфес…
Это не нож, подумала она. Это чертов сушеный хер с торчащим из него лезвием. Вот это что. Кто-то приспособил его вместо рукояти для ножа. Чертова больная на всю голову извращенка…
Кузина хихикнула, поймав ее взгляд.
- Год назад, когда мой папенька скончался от несчастного случая, маменьке пришлось послать за мной карету. Хотя, мне кажется, куда охотнее она послала бы за мной наемных убийц или даже задушила своими собственными руками, памятуя о некоторых моих детских шалостях. Но ей пришлось соблюсти традиции. В конце концов, я имела законное право на свою долю наследства.
Пальцы Кузины вновь начали мягко и осторожно пощипывать ее клитор, заставляя Барбароссу тяжело дышать, цепенея от разливающегося внутри живота и в промежности гнетущего, тяжелого, но такого сладостного ощущения. Это было жутко и восхитительно одновременно – будто внутри нее зарождалась, крепла и искала выхода какая-то могущественная магия, вызревавшая в теле. Цинтанаккар жадно заворочался в боку, впитывая эманации этой магии, жадно подбирая невидимым языком крохи…
- Что мне было выбрать? Я не хотела надорваться, таща сундук с монетами. Не больше толку было от папашиных ржавых трофеев, просроченных векселей и коллекции курительных трубок. Нет, я выбрала нечто небольшое, что можно было унести с собой. Не очень обременительное, не очень тяжелое. Правда, мне пришлось взять мою часть наследства тайно. Мне кажется, ни мать, ни сестры не одобрили бы моего выбора. Но я справилась. Пробралась к смертному ложу и… Знала бы ты, как это было непросто! Сперва заспиртовать, потом высушить, так, чтоб не лопнула кожа… А уж запах!..
Барбаросса ощутила легкую тошноту, которая мгновенно превратилась в пароксизм звенящего блаженства, когда пальцы Кузины вновь принялись за дело, сосредоточенно ныряя в ее лоно – один за другим, мягко, но уверенно, точно рука опытного партнера по аллеманде, погружающая тебя в сложный, состоящий из тщательно просчитанных интервалов, ритм…
- Это… - Барбаросса всхлипнула, пытаясь сохранить трезвость мысли, но ощущая, как движения пальцев Кузины увлекают ее в бездну, полную могучих, странных и жутковатых течений, - Это ты его… Аа-ах!
Кузина вновь рассмеялась.
- Черт! Я же сказала, это был несчастный случай. Несчастный случай на охоте. Ну и странная же ты, Барби!
- Ух-у-уух!.. – отозвалась Барбаросса, хотя еще мгновение назад хотела сказать «Ни хера я не странная!» - это пальцы Кузины, хитрые плутовки, наигравшись с клитором, вновь вошли внутрь нее. Не резко и поспешно, как входит неуверенный в себе гость - мягко и гладко, как нож входит в родные, для него сработанные, ножны. Без резких толчков, без судорожных метаний, но так уверенно и легко, что ее пронзило глубокой судорогой до самой серёдки души, а полыхающее лоно выстрелило невидимым фейерверком из звенящих золотых искр и мягких розовых лепестков.
Это было… словно… словно…
Наверно, так ощущаешь себя на дне огненной ямы, подумала Барбаросса, чувствуя, как тело тает, не в силах более сучить ногами, а изо рта против ее воли вырываются душераздирающие кошачьи стоны. Так говорили старики-углежоги, заседавшие в трактире с утра до ночи вместе с отцом, сами черные и закопченные, как старые идолы. Будто бы человеческое тело, оказавшись в огненной купели, испытывает ужасные страдания лишь полминуты, не более того – ровно столько надо огню, чтобы сожрать и выжечь все заключенные в нем тончайшие нервные волокна. После того тело уже не может чувствовать боли. Напротив, в те короткие секунды существования, которые у него остаются, он ощущает блаженство – такое, какого не ощущал всю свою жизнь и какого не мог вообразить. Его кости лопаются от жара, плоть стекает с них, окутываясь коптящим от жира желтоватым огнем, кожа превращается в почерневшие кружева, язык мечется во рту, точно агонизирующая змея в огненной клетке – но ничего из этого человек уже не чувствует. В последние секунды своего существования пламя уже не кажется ему обжигающим, нет, оно кажется нежным и ласковым, как материнская рука…
Вот почему если тело успевают быстро достать из огня, до того, когда оно превратилось в труху, на опаленном лице с треснувшими костями и спекшимися с мясом зубами часто обнаруживают широкую жуткую ухмылку…
Лжец чертыхнулся.
Поверить не могу, что ты думаешь о подобных вещах в такой момент! Это по меньшей мере отвратительно и…
Заткнись, подумала Барбаросса, ощущая, как к горлу подступает сухой колючий озноб, предвестник страшной окончательной судороги, за которой уже нет ничего – ни Котейшества, ни Цинтанаккара, ни Броккенбурга, ни даже Ада…
Пальцы Кузины играли с ней, награждая все новыми и новыми видами ласки. Это была не механическая работа, это была игра, тонкая и сложная, вроде той, что разворачивается на сцене в фантасмагорическом представлении, в котором актеры на ходу меняются ролями, мгновенно облачаясь в новые одежки. Они проникали в нее с предупредительной осторожностью неопытной школярки – такой явственной, что Барбаросса ощущала в себе испуганную дрожь трепещущих юных пальцев. Однако мгновением позже они превращались в требовательные и жадные пальцы прожженной блудницы, действующие так ловко и проникающие так глубоко, что оставалось лишь всхлипывать, позволяя им творить все, что заблагорассудится. Еще мгновение – пальцы Кузины делались тяжелыми грубыми пальцами лесоруба или кузнеца. Лишенные чуткости, с трудом понимающие устройство женского естества, они слепо тыкались внутри нее, однако вызывали сладостные судороги своей неумелой нежностью, точно какое-то большое животное старательно пыталось ублажить ее, компенсируя звериным прилежанием отсутствие опыта и такта… Барбаросса успевала вскрикнуть раз или два – на смену им приходили ловкие и сильные профессорские пальцы, узловатые, методичные, строгие, но обжигающие ее влагалище холодным огнем зрелой сосредоточенной страсти.
Ее точно ласкали двести человек одновременно, сменяя друг друга, и каждый из них был вдохновенным любовником, лучшим в своем роде. Она бы давно кончила, не выдержав этого напряжения, но Кузина, откровенно забавляясь, ловко удерживая ее на той грани, на которой вожделение сводило ее с ума, но все никак не могло разрешиться, превращая ее в воющего в кандалах похоти голема, покорного чужой воле и беспомощного.
Она уже стерла себе язык и губы, вылизывая облитые упругой гладкой тканью груди Кузины. Стерла, но все равно не могла остановиться. Мыча и постанывая, елозила задницей по скамейке, точно чертова марионетка, полностью покорная чужим пальцам…
Черт, еще немного – и она растает нахер, как кусок грязного льда теплым апрельским утром. Истечет грязной жижей на землю, запачкав сапоги утомленным беспорядочной случкой чертовкам, с рассветом возвращающимся по домам из «Хексенкесселя»…
Возможно, тебе стоит перехватить инициативу? – ухмыльнулся Лжец, - Пока игра идет лишь в одни ворота, если ты понимаешь, что я имею в виду.
В одни ворота?.. Черт. В другое время ей потребовалось бы некоторое время, чтобы понять смысл его никчемного каламбура, но сейчас… Нет, сейчас ей не нужны были намеки. Не такая уж она тупая сука. Сообразила и сама, несмотря на то, что рассудок норовил превратиться в россыпь битого стекла.
Промежность Кузины была в каких-нибудь пяти дюймах от ее лица. Обтянутая гладкой черной тканью, она лоснилась, точно изысканный плод, заключенный в тонкую кожуру, но в то же время пряталась в тени, представляя собой пятно пульсирующей темноты между сильными ногами «бартиантки», сдавившими ее бедра. Достаточно близко, чтоб дотянуться рукой… Барбаросса тяжело задышала, пытаясь совладать с собственным телом, норовящим предательски обмякнуть и сотрясаемого десятками сладострастных спазмов. Ее пальцы хорошо управлялись лишь с ножом, они никогда не умели толком ласкать - даже когда были целы - нелепо думать, будто она сможет подарить Кузине хоть какую-нибудь ласку…
Правая рука Барбароссы, осторожно двинувшись вперед, прикоснулась к промежности Кузины. Переломанные пальцы, скрытые слоем бинтов, стиснутые обломкам стали, сделались болезненными пульсирующими сгустками, не более чувствительными, чем загрубевшие пятки. Но все же Барбароссе показалось, что между ног у Кузины она нащупала не податливое углубление с мягко очерченной вертикальной щелью, похожей на контуры верблюжьего копытца, а нечто куда более объемное, ворочающееся под гладкой тканью, бугрящееся… Черт, уж не наделила ли природа в самом деле эту суку строением гиены[8], успела подумать Барбаросса, ощутив, как Кузина вздрогнула. Было бы охерительно забавно…
- Не надо, сестренка, - Кузина улыбнулась ей, нависая сверху, - По крайней мере, не сейчас.
Ее свободная рука мягко ухватила ее за запястье и отвела в сторону.
- Черт, я просто хотела…
- Помнишь, я говорила тебе, что в юности баловалась чарами Флейшкрафта? Такие фокусы не проходят даром для человеческого тела. В некоторых местах я… - Кузина прикусила губу, - Скажем так, я не совсем похожа на тех девчонок, что рисовали Климт и Циглер, пачкая штаны. Скорее, что-то из Босха или Брейгеля-старшего. Прекрати, Барби. Расслабься. Ты уже подарила мне поцелуй, помнишь? Все остальное я сделаю сама…
И она сделала. Сделала так, что Барбароссу выгнуло дугой на скамейке, а позвоночник предательски затрещал. Она больше не пыталась протянуть руки к Кузине, она думала лишь о том, как не откусить себе губы…
- Ты такая неловкая… - пробормотала Кузина, - Такая неискушенная. Такая…
- Страшная, - процедила Барбаросса сквозь зубы, - Ты это хотела сказать?
Кузина негромко рассмеялась.
Ее пальцы выскользнули из Барбароссы, влажные и кажущиеся облитыми лунным перламутром. Кузина улыбнулась, разглядывая их на свет. Не похотливо, скорее, со снисходительным интересом, как рассматривают какую-нибудь умилительную штуку, созданную руками ребенка – кривую пепельницу, слепленную из глины, аляповатую фигурку или жалкий букетик полевых цветов. Улыбнулась – и провела влажными пальцами вокруг своих глаз и рта, будто нанося изысканный вечерний макияж.
Барбаросса затрепыхалась было, пытаясь восстановить контроль над телом, но не успела, потому что Кузина легла ей на живот, устроившись подбородком у нее на груди, пальцы вновь скользнули между ног, но в этот раз не забрались внутрь нее, а затрепетали в вульве, точно раненные ласточки.
- Это должно быть где-то здесь, - произнесла она задумчиво, не то лаская что-то, не то нащупывая, похожая в эту минуту на увлеченную своей работой взломщицу, - Три дюйма вглубь, за лобковой костью и уретрой… Ага… нашла!
Наверно, она в самом деле что-то нашла, потому что Барбаросса вдруг захлебнулась собственным стоном, а между ног у нее словно заструился горячий ручей жидкого золота. Это было… это было как…
Ты сейчас лопнешь, - пробормотал Лжец не без опаски, - ну и славно же она тебя накачала…
- Готова поспорить, ты и не знала про эту маленькую штучку, - Кузина рассмеялась, точно этот стон, вырвавшийся из нее, был отпущенным в ее честь изысканным комплиментом, - Как и о многих прочих, сокрытых в твоем теле. Ах, Барби, Барби… Не в моих правилах обсуждать старших сестер, но иногда мне кажется, что Вера Вариола делает большую ошибку, оберегая вас от науки любви. Вся эта ваша беготня с рапирами, все эти замшелые представления о чести, ветхие, как рассыпающиеся от времени платки столетних фрейлин, все эти ваши жуткие облачения, словно стащенные из дедушкиного шкафа… Вы никогда не даете балов, не устраиваете оргий, не закатываете пирушек. Вся ваша жизнь – какой-то тягостный и долгий подвиг, который вы совершаете из соображений верности неизвестно каким традициям. Наверно, это очень… утомительно и скучно – быть «батальеркой».
Барбаросса попыталась садануть ее локтем в подбородок, но, конечно, промахнулась – по-змеиному ловкая Кузина легко отстранилась. И нанесла ответный удар, вновь нажав на ту самую чертову точку в ее срамной дырени, от прикосновения к которой Барбароссу отбросило на спинку скамейки – точно в нее саданул исполинский разряд Махткрафта, трещащий как тысяча завязанных в клубок молний.
- Тебе нравится, Барби? Мы называем эту точку точкой «Г» - во славу герцога Гремори, величайшего в адских безднах знатока женского тела…
Барбаросса не знала, что это за точка, знала только, что если Кузина надавит еще сильнее – ее разорвет нахер пополам. Она замычала сквозь зубы, пытаясь сдерживать себя, но один-единственный палец Кузины был сильнее всех мышц в ее теле. Его небрежное движение управляло всеми ее движениями, даже дыханием.
- Вы никогда не играете друг с другом, верно? Не шалите, придумывая шалости и новые игры? Не отправляетесь куда-нибудь, чтобы весело провести ночь? - Кузина поджала губы, блестящие от того сока, который ее пальцы добыли из недр сотрясающейся Барбароссы, - Наверно, вы воображаете себя ужасно взрослыми с этими вашими рапирами и правилами чести, но пф-ф-фф! Такими вещами можно баловаться в четырнадцать, когда еще не приелись куклы и неловкая подростковая мастурбация. Но сейчас?.. Вам еще не надоело?
Всегда такие холодные и чопорные, с этими вашими платками на рукаве, вы думаете, что выглядите охерительно по-взрослому, Барби, но знаешь, все прочие старшие ковены глядят на «батальерок» как на заигравшихся девчонок, перечитавших Шиллера и вообразивших себя ландскнехтами.
Всякий раз, когда она пыталась возразить или отстраниться, палец Кузины нажимал вновь – и Барбароссу вновь отбрасывало на спинку скамьи, заставляя беспомощно сучить ногами, точно жука. Чертова дьявольская точка… Она прожила шестнадцать лет, не имея представления о том, что в ее теле сокрыто такое серьезное оружие, а Кузина отыскала его в три минуту – и вот уже спокойно вертит ей, как хозяин уличного «кашперлетеатра» вертит неказистой тряпичной куклой, управляя ее членами при помощи пальцев через дыру в промежности.
- Ах, черт!.. - пробормотала вдруг Кузина. Ее пальцы не вынырнули наружу, но на миг обмякли внутри нее, утратив свою колдовскую силу.
- Что?
Мгновением позже она и сама поняла – что.
За треском скамейки, ходящей под ней ходуном, треск расходящихся кустов был едва слышен, однако достаточно отчетлив, чтобы ее инстинкты пробудились, вяло лязгнув зубами. Оглушенные новыми чувствами и пульсирующей истомой, они не имели достаточно сил, чтобы заставить ее подскочить, лишь слабо засучить ногами.
Дьявол, ты совсем расклеилась, Барби, детка, любая сука может перерезать тебе горло, а ты и не дернешься…
Сперва ей показалось, что одна из звезд, не сожранных резвящимися в небе демонами, упала на землю, превратившись в каплю тусклого янтарного цвета, потом она ощутила тяжелый запах горелого масла и поняла, что это лампа – лампа в руке какой-то суки, продирающейся сквозь заросли клематиса и неизобретательно ругающейся себе под нос.
Это не тихоня, ускользнувшая с танцев, чтобы побродить по пустынным аллеям Венериной Плеши, разглядывая пожираемые владыками звезды. И не пьянчужка, стащившая у товарок бутылку вина, чтоб раздавить ее в уединении. Не хмельное дитя «Хексенкесселя», разморенное чудовищными ритмами старого Мельхиора и накачанное спорыньей, слабо перебирающее ногами и ищущее местечко, чтобы отрубиться до утра.
Нет, эта сука, выбирающаяся с фонарем из зарослей, шумно дышащая и озирающаяся, растрепанная, взъерошенная, с горящим взглядом, была из другой породы. Хищной, уличной породы, хорошо знакомой Барбароссе.
Она и выглядела как взбудораженная ищейка, только спущенная с поводка, разве что не скребла ногой землю. Барбаросса истончившейся разгоряченной кожей ощутила ее сухой и острый, как коготь, взгляд, которым она проворно ощупывала все вокруг себя. Нет, эта сучка искала не развлечений, она искала нечто совершенно конкретное и не случайно забралась в дальний угол Плеши. Еще не догадываясь, как ей повезло, она приподняла фонарь над головой, разглядывая алею и возбужденно втягивая воздух носом. Болезненно худощавая, бледная, с безнадежно испорченной прической, полной пожухлой листвы, в дешевом обтягивающем платье из фальшивого шелка, обнажающем острые ключицы и угловатые поцарапанные колени, она не выглядела красоткой, но звериное возбуждение, свойственное всем хищным тварям, придавало ей толику очарования, заставляя глаза сверкать и делая почти миловидной. Маленький голодный зверек, возбужденно повизгивающий и чующий добычу. Добычу, которая располагалась на скамейке в пяти клафтерах от нее со спущенными штанами, изнеможенная, беспомощная, покрытая собственными соплями, любовной слизью и потом.
Барбаросса попыталась замереть, заперев в груди клокочущие дыхание, перестать двигаться, слиться со скамейкой. Если эта сука, воображающая себя охотницей, спешит, если не додумается глянуть в эту сторону, вполне может и не заметить, проскочить дальше, не заметив их с Кузиной. Герцог Абигор, покровитель всех адских упрямцев, надели твою слугу малостью твоего внимания, отведи чужой взгляд, прикрой своим плащом…
Неяркий свет фонаря дернулся в одну сторону, в другую, будто бы немного отдалился прочь по аллее, но, прежде чем она успела с облегчением выдохнуть, вдруг беззвучно вернулся и лег на скамейку тухло-янтарным пятном, безжалостно вырвав их из темноты – лежащую Барбароссу, бессильно раскинувшую руки, и Кузину, возлежащую на ней – в позах достаточно красноречивых, чтобы даже самая тупая ищейка сообразила, что здесь происходит.
Скажи, вы просто искали заколку! - хихикнул Лжец, прикрывающий лапкой сморщенное лицо от света, - А потом зацепились корсетами. Ах нет, просто помогали друг другу со шпильками. Черт, не все вещи в мире являются тем, чем кажутся на первый взгляд!..
Кузина не растерялась, когда их окатило светом. Приникла к Барбароссе, положив свою грудь ей на лицо, и принялась медленно тереться своей промежностью о ее бедро, негромко постанывая и ритмично работая рукой. Лишь клацнула негромко зубами, когда сука с фонарем неуверенно сделала пару шагов по направлению к ним.
- Привет, девочки, - сука с фонарем старалась говорить небрежно, как полагается хищнику, приветствующему собратьев, но звонкий юный голос порядком портил впечатление. Второй круг, не больше, - Что это вы тут, чертовки, делаете? Милуетесь?
Под грудью Кузины было тяжело дышать, к тому же она почти ничего не видела, но пальцы Кузины, окаменевшие в ее лоне, совершили несколько коротких размеренных движений, совершенно ясно и четко сказавших ей – замри, Барби. Не дергайся и не паникуй, все под контролем.
Барбаросса едва не зашипела. Разложенная на скамье, со спущенными штанами и задранной сорочкой, обнажающей грудь, она ощущала свою беспомощность еще болезненнее, чем наготу. Но что-то подсказало ей повиноваться Кузине, может, ее чертовы пальцы, наделенные волшебным даром… Черт, еще немного, и им достаточно будет щелкнуть внутри нее, чтобы заставить ее, как куклу, делать антраша или читать стихи или что там ей еще вздумается…
Кузина медленно повернула голову в сторону фонаря. Невозмутимо, почти царственно, с той особенной выдержкой, которую можно выработать только многими годами в «Ордене Анжель де ля Барт» и нигде кроме.
- Мы с подругой лакомимся конфетами, неужели не заметно? Мы привыкли делать это наедине.
Сука с фонарем сдавленно хихикнула.
- Конфетами? Ха! Хорошо сказано, сестренка. Конфетки-то хорошие?
Кузина улыбнулась.
- Слаще меда.
Ее губы были влажны, глаза мечтательно полуприкрыты – гримаса плотского наслаждения, которую Барбаросса не раз видела на чужих лицах или на развратных гравюрах. Кузина изобразила ее не просто пугающе достоверно – она на миг в самом деле преобразилась, превратившись в объятую похотью суку с пьяно блестящим взглядом. Ее пальцы внутри Барбароссы даже не дрогнули. Остались холодны и спокойны, как собранные пальцы пианистки.
Ей надо заниматься фехтованием, подумала Барбаросса, обмирая и тщетно пытаясь дышать под ее грудью. Она быстро бы стала любимой ученицей Каррион – с такой-то дьявольской выдержкой…
- Уж извините, что отвлекаю, – сука с фонарем сделала несколько осторожных шагов к ним, - Вы тут Барбароссу не видели часом?
- Какую Барбароссу? – деланно небрежным тоном осведомилась Кузина, - Сестру Барби из «Сучьей Баталии»? Красотку? Эту суку с печеной рожей?
- Ага. Ее самую. Прячется тут где-то, я уж и подумала…
Еще один осторожный шаг. Если бы не грудь Кузины, лежащая у нее на лице, Барбаросса уже вскочила бы на ноги. Этого требовали все ее инстинкты, отточенные, подобно разбойничьим ножам, до голубого бритвенного блеска. Но Кузина не шевелилась – и запретила шевелиться ей. Это была ее стихия. Стихия, в которой крошка Барби неминуемо захлебнулась бы, оказавшись без помощи и поддержки.
- Подумала, что она здесь?
Сука с фонарем неуверенно рассмеялась. Она не могла видеть лица Барбароссы, скрытого грудью Кузины, но она тоже была наделена инстинктами – дрожащими охотничьими инстинктами голодной суки, перебивавшими даже вбитый Шабашем страх перед старшими.
- Да нет, я просто…
- Просто решила попялиться, если бесплатно? – Кузина осклабилась, небрежно откидывая на спину тугую косу, - А может, думаешь, что она у меня здесь? А? Думаешь, я сосусь с Красоткой?
Тощая сука рассмеялась, хлопнув себя по ляжкам.
- Черт! Хер там! С ее рожи даже круппель пить побрезговал бы! – она неуверенно сделала шаг назад, - Ну, доброго вечера, сестры. Оставляю вас лакомиться. Но если хотите…
- Да?
Она переложила фонарь из одной руки в другую, запоздало поправив бретельку платья на тощем плече. Неуверенным, будто бы заученным жестом провела рукой по груди.
- Ну, я могла бы… Если вам скучно и вы не против… Могла бы…
Кузина улыбнулась ей, но не своей улыбкой, чужой – похожей на обрезок стали улыбкой Лианы Хайд, изображающей на сцене Лукрецию Борджиа[9].
- Ты могла бы ползать по земле, пытаясь найти там свои губы. Сгинь. Я не делюсь своими конфетами, милочка.
Сука с фонарем сглотнула, поспешно отступая прочь, прикрывая рукой свет.
- Простите, - пробормотала она, - Простите, сестры. Доброго вам вечера…
Заросли клемантиса проглотили ее почти мгновенно. Несколько секунд еще был виден отсвет ее фонаря, но вскоре и он пропал, будто и не было.
Кузина рассмеялась, приподнимаясь.
- Милая девочка. Испуганный и злобный звереныш. Но иногда из таких получаются толковые приобретения… У нас осталось мало времени, Барби. Эту я отвела, но уже очень скоро за ней будут другие. Куда более настойчивые и нетерпеливые. Впрочем, мы уже близко…
Ее пальцы вновь расслабились, потеплели, принялись за свое, отпирая в теле Барбароссы все новые и новые тайники.
Барбаросса резко втянула воздух. Момент для бегства был упущен. Тело, освободившееся было на несколько секунд от ее чар, вновь оказалось в кандалах чужой магии, заставляющей его коченеть, одновременно обмирая от ужаса и тая от похоти.
- А если бы… Если бы она не ушла?
Кузина задумчиво провела языком по губам, все еще влажным после того, как их окропил сок ее, Барбароссы, чресел.
- Ей бы занялся мой папенька, - она кивнула в сторону ножа, вбитого в спинку скамьи, - У него две стороны, если ты заметила. Та, где лезвие и… другая. Обе заставляют сучек плакать и просить пощады, но каждая – на свой манер. Черт, не смотри ты на меня так. Я бы не стала устраивать здесь поножовщину! Я же не Вера Вариола!
Барбаросса сжалась – быть может, это палец Кузины передавил внутри какую-то чувствительную жилку, отчего ее на миг проняло холодом, а может, воображение вдруг отчетливо и ярко напомнило ей скрип тормозов замирающего возле Малого Замка «Белого Каннибала».
- Какого хера она тебе далась? – огрызнулась Барбаросса, приноравливаясь к пальцам Кузины, чтобы вновь двигаться в такт с ними, - Запала на нее, что ли?
Кузина покачала головой.
- То, что с вами делает Вера, это гадко. Она не просто дрессирует вас, она заставляет вас собственными руками отрезать самые приятные ощущения юности, точно оборки от юбки, - Кузина свободной рукой ласково растрепала ей волосы. Еще одно простое невинное движение, от которого по телу пришел приятный зуд, - Ох, прости. Я думала, ты знаешь, твоя одноглазая хозяйка – одна из самых жестоких и хитрых сук Броккенбурга.
Барбаросса вновь попыталась засадить ей локтем, но в этот раз Кузина даже не отстранилась, лишь повернула немного голову. Удар вышел столь слабым, что не убил бы и мухи.
- З-заткнись, во имя всех адских сил, иначе я тебя покалечу, - прошипела Барбаросса, извиваясь, - Никто не смеет говорить о… аа-а-аах!.. никто не…
Кузина, на миг перестав терзать ее промежность, взглянула на нее с каким-то новым чувством, которое было не вполне страстью. Возможно… сочувствием?
- Вы так до сих пор и не поняли, да? Вера Вариола – опасная хитрая сука, может, самая опасная хитрая сука в Броккенбурге, но она все еще играется в игрушки. Не в куклы – она уже выросла из этого возраста – в солдатиков. Муштра, архаичные представления о чести, нарочито пуританские нравы… Жестокие правила, фехтование и порка… Тебе ничего это не напоминает? Вы и есть ее солдатики, Барби. Солдатики, которыми она забавляется, когда не занята другими дрянными игрушками фон Друденхаусов, некоторые из которых спрятаны получше уцелевших семейных драгоценностей. И которых она без жалости ссыплет в коробку, когда наиграется. Ну, ну хмурься… По правде сказать, мне всегда хотелось узнать, каковы солдатики Веры Вариолы в постели…
- Могла бы трахнуть Холеру! – огрызнулась Барбаросса, извиваясь, пытаясь избавиться от этой сладостной изматывающей пытки, - Она бы пришлась тебе по вкусу!.. Ау-у-уух!..
Кузина легко кивнула, не прекращая движений пальцем.
- Может, я и пробовала, откуда тебе знать? Холли – умница, смелая девочка. В другой жизни ей определенно следовало бы сделаться «бартианткой»… Увы и ах, она с избытком наделена страстью, но ее страсть слишком животного рода, она не умеет использовать ее как оружие…
Барбаросса попыталась оскалиться, ощущая, как пальцы Кузины раз за разом впиваются в злосчастную точку, погружая ее в искрящуюся бездну без мыслей, выныривать из которой было все тяжелее и тяжелее.
- Тогда Ламию! Могла бы трахнуть Ламию, если тебе так…
Кузина рассмеялась.
- Во имя всех любовников и любовниц Сатаны, Барби, достаточно один раз взглянуть Ламии в глаза, чтобы понять – от этой крошки надо держаться подальше. Так далеко, как это только возможно. Не знаю, где Вера ее раздобыла и для чего собирается использовать, но я бы не стала даже предлагать ей носового платка. И скорее я трахну себя ядовитой коброй, чем позволю ей прикоснуться к себе. Поверь, это очень опасная особа… Кого ты предложила бы мне следующей, Барби? Гаргулью? Знаешь, она была бы вполне ничего, если бы отмыть ее и спрыснуть духами – по крайней мере, может удалось бы отбить запах тухлятины… Гасту? Саркому? А может…
Барбаросса попыталась пнуть ее коленом еще до того, как имя было произнесено. И почти тотчас была за это наказана, потому что палец Кузины, лишь немного шевельнувшись, заставил ее заткнуться, захлебываясь слюной, пытаясь унять сладостную дрожь во всем теле, пронзившую ее, точно сорок вогнанных по самую крестовину кинжалов.
- …Котейшество? Ах черт, прости пожалуйста, я и забыла, до чего вы, «батальерки», обидчивые… Вас можно ранить одним словом, жестом, мыслью… Чертовски слабая защита для сук, которые хотят казаться несгибаемыми ландскнехтами, а?
- Сейчас я встану, - прохрипела Барбаросса, - И вздую тебя так, что…
- Не пытайся сжиматься, Барби. Двигайся навстречу. Да, вот так, вот так… Ты отнюдь не холодный кусок угля, хоть и пытаешься им прикидываться… Черт, у меня уже свело пальцы! Ты ведь не против, если папенька к нам присоединится?
Папенька?.. Барбаросса вздрогнула, сообразив, о чем речь, а когда бросила взгляд налево, обнаружила самое страшное – господин Сушеный Хер, торчавший в спинке скамейки слева от нее, пропал, оставив только дырку от острия. Он не свалился под скамейку, как она сперва было подумала, он уже был в руках у Кузины, ее пальцы мягко теребили складки сухой кожи на его раздувшейся мошонке. И от одной мысли, что эта штука может проникнуть внутрь нее Барбаросса ощутила отвращение и ужас.
Она попыталась вскочить на ноги, но смогла лишь беспомощно затрепыхаться, как полураздавленная лягушка. Может, Кузина и была ниже нее на голову, но весила больше на несколько центнеров. Сбросить ее с себя было не проще, чем сбросить гранитный валун.
- Стой! Сука! Не смей совать в меня эту дрянь!..
- Расслабься, Барби, - Кузина поднесла чертову штуку ко рту и лизнула по всей длине, словно это была большая конфета, - Мой папенька тебя не обидит. Я прослежу за этим. Он очень деликатный.
- Я серьезно! Слышишь? Если ты…
- Черт, да заткнись ты.
Папенька вошел в нее не очень деликатно – резко, как удар дагой накоротке, чувствительно чиркнув по коже возле половых губ. Барбаросса думала, что вскрикнет от боли, но вместо крика ее губы отчего-то издали ухающий совиный звук – ее пронзило, точно навылет, звенящим серебряным копьем.
Это было больно. Больно и унизительно. Но…
Гомункул под лавкой хихикнул.
Видела бы ты сейчас свое лицо!..
Барбаросса в этот миг не видела даже ночного неба – перед глазами завертелись круги размером с тележное колесо. И всю душу, до последних ее мягких складочек, пронзило то ли жаром, то ли холодом, то ли болью, то ли блаженством… Папенька заворочался в ней, точно массивное острие кабаньего меча в жертве, вышел почти наполовину – и тотчас вонзился вновь – по ногам и промежности вновь разлилось золотое озеро, а внутренности вдруг обмерли и вяло затрепетали.
Кузина одобрительно кивнула.
- Вот так… Ад создал нас с этой штукой между ног, было бы глупо, если бы мы не попытались использовать ее себе на пользу… Чувствуешь эту дрожь внизу живота? Не пугайся, ты готовишься кончить. Все в порядке. Кончают все. Даже суровые суки из «Железной Унии».
Барбаросса попыталась подчинить себе дыхание, но не смогла – ее тело дышало в неровном всхлипывающем ритме, не подчиняясь ее желанию. Подчиняясь лишь Папеньке, который принялся методично работать, то пронзая ее навылет, будто серебряной пулей, то сладострастно ворочаясь в преддвериях души.
- Но они… они же… - с трудом выдавила из себя Барбаросса, ощущая, что от свербящего ощущения между ног сейчас лопнет точно пузырь из телячьих кишок, наполненный горячим воздухом, - Они же…
- Блюдут строгий целибат? – Кузина хищно улыбнулась, обнажив зубы, - Ну разумеется. А еще рядятся в холщовые балахоны, не носят белья, спят на жестких камнях и звенят при ходьбе от количества висящих на них шипастых вериг. Не ведьмы, а чертовы ледяные утесы, которым чужды все человеческие слабости… Знаешь, они в самом деле упражняются по восемь часов в день, не считая университетских занятий. Упорно укрощают свою плоть, будто намереваясь совершить трансмутацию, превращающую тело в камень. Они умеют не есть по месяцу и проламывают голыми пальцами пятидюймовую доску. Напрасные старания. Их тело устроено на человеческий манер – хотят они того или нет…
- Ты… - каждый вдох давался Барбароссе ценой немалого напряжения, ее колотило, словно в лихорадке, а промежность готова была зарыдать человеческим голосом, но одна только мысль о том, что существо, облаченное в грубую дерюгу, бесчувственное и без эмоциональное, как камень, способно спариться с человеческим телом, вызвало у нее изумление, - Черт, ты правда трахалась с «униаткой»?
Кузина ухмыльнулась, не прекращая работать чертовым Папенькой. Он был не просто инструментом в ее руках, они работали словно единое целое. Кузина блаженно щурилась всякий раз, когда Папенька устремлялся внутрь, и страстно выдыхала, стоило ему вынырнуть обратно. Ее глаза затуманились, будто она и сама ощущала то, что ощущает Барбаросса, но в иной, смешанной палитре, в иных, куда более тонких и сложно устроенных оттенках.
- Не я. Голубка, одна из моих сестер. Это было ее домашнее задание. Не знаешь, что такое домашнее задание? Ну конечно, у вас в Малом Замке единственное развлечение – это торжественная порка… Каждую неделю сестра Капеллина, наша хозяйка, выдает младшим сестрам домашнее задание. Знаешь, что-то вроде небольшого урока. Иногда оно вполне обычного свойства, иногда каверзное или хитрое, иногда требует чертовски напрячь фантазию или выдержку… Голубке как-то раз выпало трахнуть «униатку». И знаешь, это оказалось не так сложно, как ей думалось! Нет такого камня, в котором не было бы замурованной крупинки жизни. Нет такого замка, у которого не было бы тайного хода. Голубка угостила ее водой жарким днем – не вином, простой колодезной водой, им запрещено пить вино – и спросила дорогу. Невинно, как начинаются все самые невинные вещи на свете. Одни слова сами собой тянут за собой другие слова, одни касания – другие касание… Некоторые камешки совсем не так крепки, как выглядят! Через два часа они уже кувыркались в каком-то сарае, с ног до головы перемазавшись в муке и масле. Вот тебе и каменная строгость, вот тебе и укрощение плоти… Правда, Голубка не очень-то торжествовала после этого. Домашнее задание она выполнила, но еще неделю, покидая «Новый Иммендорф», ей приходилось надевать глухое платье с мантильей – униатская сука в своих объятьях помяла ее так, будто Голубка развлекалась в компании пары мельничных жерновов… Это еще что! Милде однажды выпало поцеловать лошадь в задницу, причем на улице, у всех на виду, в воскресный день! Она рычала и бранилась так, что слышно было на весь Броккенбург, а мы еще две недели нарочно отказывались целовать ее в щеки и кривились при ее виде, точно от запаха навоза. Ну и корчило же ее, ты бы видела!..
Барбароссе было похер на неведомую Милду и на ее проблемы. Она задыхалась и дрожала – сушеный хер в руке Кузины не давал ей пощады, заставляя вновь и вновь судорожно дрыгать ногами, захлебываясь собственным криком. Это длилось слишком долго. Безумно долго. Еще минута – и она рехнется – высвобожденные шаловливыми пальчиками Кузины энергии попросту разнесут ей голову…
- Ты уже на пороге, - сообщила ей Кузина, заговорщицки улыбаясь, - Чувствуешь, будто вот-вот лопнешь, точно прохудившийся походный барабан? Чувствуешь эти ледяные мурашки на бедрах? Чувствуешь, что в тебе сейчас лопнет раскаленная колба, а тебя саму выплеснет из тела? А чресла будто бы отнимаются, сосредотачивая в себе пламя Ада?
Барбаросса попыталась ответить – нет, блядь, ни хера такого не чувствую! – но обнаружила, что способна изъяснятся одними только отрывистыми гласными, рвущимися из нее, как пар из прохудившегося чайника:
- А, а, а, а!
- Говорят, в такой миг наша душа ближе всего к Аду, - задумчиво произнесла Кузина, - Сердце колотится так, что вот-вот лопнет, кровь кипит в венах, тело бьется в агонии… В этот миг разум, охваченный смертельной горячкой, готов вцепиться в первую попавшуюся мысль, как падающий в адскую бездну готов вцепиться за соломинку, чтобы увлечь ее с собой в бесконечном падении.
Барбаросса застонала, уже не пытаясь бороться с собой. Папенька двигался все быстрее и быстрее. Давно бросив размеренный тон, он вонзался в нее точно нож в руке уличного убийцы – в пугающем темпе швейной иглы.
- Могу подарить тебе пару мыслей, - прошептала ей на ухо Кузина, - Наверняка, они и так приходили тебе в голову, но именно сейчас ты можешь прочувствовать их острее всего. Безжалостнее, четче, полнее.
Барбаросса ощутила горячий вихрь, распирающий промежность, готовый вырваться из нее и уничтожить половину города. Она пыталась сдержать его, сводя колени, но знала, что не сможет – он уже рвался из нее наружу. Сдерживая его, она лишь усиливала собственные сладострастные муки.
Прекрати бороться с собой, Барби. Ты трахаешься, а не сражаешься насмерть. Хоть раз дай кому-то себя победить!
Папенька нанес последний удар. Вибрирующий, пронзивший ее насквозь, точно выпад рапиры, выточенной из цельного куска звенящего хрусталя.
Губы Кузины, влажные подрагивающие губы, коснулись ее уха. Это не был поцелуй, это было обычное касание. Но слова, вытекшие из них, показались Барбароссе ледяной каплей яда, скатившейся ей в ухо.
- Тебя приняли в ковен не потому, что ты хороша. Ты не стоишь даже тени Котейшества. Тебя приняли потому, что ты – чудовище, которое удобно держать на цепи и которого боятся все прочие.
Барбаросса попыталась возразить, но поздно – дыхание в груди сперло, из тела вышибло сладкий и соленый острый пот, она вдруг с ужасом поняла, что кончает. Что судороги между ног подчинили себе все тело, заставляя его биться в агонии, что золотые реки, которые она пыталась запереть в себе, вот-вот хлынут через все дамбы и запоры.
- Когда придет время, Вера Вариола швырнет тебя в огонь легко, как кожуру от каштана. Думаю, это случится уже в этом году, до Вальпургиевой ночи. Чудовища никогда не доживают до конца сказки. Это не в их природе.
Ноги сами собой пустились в пляс, судорожно дергаясь, с такой силой, что Кузину начало подбрасывать над скамьей, а доски опасно заскрипели. Что-то в душе мягко лопнуло, озарив весь окружающий мир зыбким золотым светом. Что-то оглушительно взорвалось, заставив ее отбросить голову на жесткую деревянную спинку и безотчетно биться о нее затылком. Она ощутила себя распятой на тысяче ветров – и все эти ветра, пронзая ее между ног, устремлялись вверх, в ревущее, усеянное золотыми крупинками, небо, таща ее за собой.
Барбаросса попыталась вывернуться, но ее сотрясающееся в конвульсиях тело не было опасным противником для Кузины. Как бы она ни извернулась, «Бартиантка» оказывалась у нее перед лицом, пристально глядя в глаза. Она будто впитывала мучительную агонию Барбароссы, впившись в нее взглядом. Втягивала, как изысканный и вкусный коктейль.
Она кайфует, поняла Барбаросса блуждающим островком сознания в море кипящего адского огня. Ей, «бартиантке», нет никакого интереса теребить ту херню, что между ног, для нее, искусной соблазнительницы, эти жалкие ласки давно сделались примитивной никчемной забавой. А вот это…
Сильные пальцы Кузины стиснули ее затылок, будто стальные скобы, мешая Барбароссе отвернуться.
- Ты свыклась с ролью чудовища, Барби, но за всеми этими ужасными рубцами и шрамами
прячется маленький обожженный ребенок, верящий в то, что однажды свершится чудо и адские владыки вернут ему его лицо. Котейшество вернет. Ей надо только постараться, еще немножко постараться… Но этого никогда не произойдет. Потому что ей это не надо.
Барбаросса вновь ощутила себя бесплотной душой, мечущейся в пламени горящего Магдебурга. Не было ржания умирающих коней, не было треска крыш, но было пламя, лижущее со всех сторон, запертый в груди диким зверем колотящийся ужас и миндальный восторг на губах. Кажется, она рычала, сотрясаясь и воя, пока ее промежность, одержимая сорока тысячами разъяренных рычащих демонов, исторгала из себя раскаленные сгустки адского жара, растекающиеся по бедрам и стекающие на землю остывающей ртутью.
- Котейшество прелестна, как юная голубка, но открой глаза, Барби, она уже не тот грязный ребенок, впившийся тебе в штанину, которого ты спасла из дортуаров Шабаша. Она умна – куда умнее, чем ты согласилась бы признать. И она прожила в Броккенбурге два с лишним года – как и ты – а это достаточный срок для того, чтобы начать понимать, как устроен мир. Ты никогда не задумывалась о том, что ей нужно свое личное чудовище?
Херня. Херня. Херня.
Барбаросса зарычала и задергалась, силясь запереть адские двери, распахнувшиеся в ее промежности, хоть и зная, что поздно, слишком поздно. Двери, которые уже выворачивало из петель, трещащие, расплескивающие жидкий огонь…
Папенька нанес свой последний удар, страшный, как удар кабаньего копья, завибрировавший в ее потрохах и вывернувший мир наизнанку, красным подбоем, шуршащими кружевами и гремящей жестью.
Где-то рассмеялся гомункул и, вторя ему, захихикали сотни демонов.
- Подумай сама, Барби. Она – единственный человек в Броккенбурге, который не вздрагивает при виде тебя. Который позволяет тебе держаться рядом, проявляя свою неуклюжую и милую заботу. Ты платишь ей за это своей любовью и преданностью – хорошо выдрессированное, натасканное чудовище. Всегда рядом, всегда послушное. Зачем ей давать тебе новое лицо?
Барбаросса завыла, исторгая из себя липкую любовную слизь и раскаленную серу. Кости затрещали, перетирая друг друга. На какой-то миг ей даже показалось, будто и Цинтанаккар разлетелся вдребезги, прыснул наружу грязным бутылочным стеклом.
- У тебя никогда не будет человеческого лица, Барби. Извини. Котейшество умна, она давно уже все поняла. Тебя выгоднее держать при себе в качестве чудовища, чем в качестве человека.
Мир лопнул, выгнулся, потек, брызнул искрами из-под копыт, провалился, задребезжал как огромная бочка, потом ухнул и рассыпался. А вместе с ним рассыпалась и она, Барби, превратившись в сухую осеннюю листву, груды влажных от выделений и соков листьев.
Она лежала так некоторое время, жадно втягивая ртом воздух, ощущая себе свежесозданным глиняным големом, в который адские силы вдохнули жизнь, но рассудок которого пуст – блаженное пустое пространство, не заполненное ни дурными мыслями, ни тревогами, ни помыслами. Одно огромное бескрайнее пустое пространство, в котором нет никого и ничего кроме крошечных, хлопающих слюдяными крылышками, мотыльков…
Что-то заворочалось у нее в вагине, медленно выбираясь наружу. Барбаросса взвизгнула, прижимая руки к промежности – ей показалось, что это, извиваясь и шипя, выползает из ее нутра Цинтанаккар…
Но это был Папенька. Кузина вытянула его осторожно и мягко – не так, как выдергивают гарпун из туши кита, скорее, как вынимают обагренное лезвие из тела любовницы. Мягко, почти нежно.
- У нас в ковене это называется «горькое мороженое», Барби.
Она сползла со скамейки, не замечая, что стреножена собственными спущенными бриджами. Тело было похоже на мешок раздавленных орехов, ноги спотыкались и гнулись во все стороны, как тростинки, на которые кто-то смеху ради взгромоздил булыжник, промежность, будто выпуская из себя холодные пузырьки воздуха, пульсировала блаженной истомой. Лжец хихикал под скамьей, наблюдая за ее первыми, по-детски неуклюжими, шагами.
Барбаросса попыталась что-то произнести, но лязгающие зубы превращали любое слово в беспорядочное месиво из звуков.
- Ч-что?
Кузина наблюдала за ней с легкой полуулыбкой, склонив голову. Внимательная кошка, наблюдающая, не трепыхнется ли задушенная ею насмерть птичка. Сосредоточенная прекрасная демонесса из льда и мрамора с блестящими от влаги губами. Барби ощутила легкую дурноту, когда эти губы сомкнулись вокруг Папеньки, облизывая его, точно леденец.
- Эффект резонанса, - спокойно пояснила она, закончив эту работу со всем прилежанием, как старательная ученица, - Ты доводишь партнера до преддверия оргазма, а после шепчешь ему на ухо что-то отвратительное. Что-то самое обидное и дрянное из всего, что только может быть. Это как ударить человека серебряным ножом в спину, перед тем, как столкнуть в воду. Изящно и красиво. И очень больно, верно? Тем сильнее резонанс и дольше судорога. Черт, я и забыла, до чего некоторые ковены омерзительно невинны. Вместо игрушек у вас рапиры и ножи, а игры грубые и злые…
Я убью ее, подумала Барбаросса, пытаясь понять, слушаются ли ее онемевшие, похожие на куски обескровленного мяса, ноги. Убью не расчетливо и просто – каким-нибудь изощренным, болезненным, очень неприятным способом. А может, не убьет… Она решит это позже, когда выберется из всего этого дерьма.
Кузина нетерпеливо топнула тяжелым башмаком по земле.
- Черт! Ты так и собираешься сидеть, словно баронесса, Барби? Вставай и натягивай штанишки – или ты ждешь расторопных пажей, чтобы они одели тебя? Кстати, если хочешь, можешь накинуть мой дублет. Ночь будет холодной, а твоя рубаха – сущее тряпье.
Дублет у Кузины был что надо. Не какая-нибудь кружевная дрянь – тяжелый, из хорошо выделанной вощеной кожи, он лег на плечи приятной тяжестью, надежно защитив ее от пронизывающего ветра. Если бы еще не эти чертовы шипы и заклепки, дребезжащие на каждом шагу…
Надеюсь, в нем нет вшей, вяло подумала Барбаросса, привыкая к его запаху, тонкому запаху Кузины, от которого у нее на миг перехватило дыхание. Впрочем, после того, что между ними было, будет глупо переживать из-за пары другой жалких тварей…
- На кой хер тебе эта грязная банка! Блядь, Барби! Если тебе нужен хороший ночной горшок или пепельница…
- Эта банка идет со мной, - пробормотала Барбаросса, - Хочешь ты того или нет. Это мое приданное. Куда мы идем?
Кузина ответила ей улыбкой. В своем обтягивающем гладком комбинезоне она двигалась сквозь ночь причудливо танцующей тенью, небрежно топча тяжелыми башмаками розовые кружева, устилающие землю, оставшиеся от ее платья. Это выглядело жутковато – как если бы она топтала разорванную оболочку своего старого тела.
- Туда, где я смогу исполнить свою часть уговора. В «Хексенкессель».
Барбаросса уставилась на нее, стиснув зубы.
- Еще одна охерительно тонкая шутка «бартианок»? – осведомилась она мрачно, - Ты хочешь помочь мне бежать из «Хексенкесселя» - и для этого ведешь в «Хексенкессель»?
Кузина страдальчески возвела глаза к ночному небу, на котором почти не осталось звезд.
- У некоторых девочек после траха совсем слабеют мозги… Да, черт возьми. Именно так. Так что будь добра опустить голову пониже и ни на кого не пялиться. Если каждая сука, узнавшая тебя в толпе, захочет пригласить крошку Барби на танец, мы потеряем чертовски много времени. Ну, идем! Или у тебя остались еще какие-нибудь вопросы? Можешь не спешить, времени-то у нас прорва!
Барбаросса усмехнулась, ощущая, как Лжец ответил ей из банки такой же усмешкой.
- Эта твоя чертова штука, которую ты носишь вместо ножа… Которой ты… Это в самом деле кусок твоего папеньки?
К ее удивлению Кузина рассмеялась и мотнула головой – так, что за ее спиной дернулись черные банты, похожие на парочку прилипших к ней пауков.
- Ах, Барби… Твоя глупость иногда раздражает, но иногда она просто очаровательна. Я соорудила эту штуку из бараньих кишок и дерева. Неплохая работа, верно? Ты что, в самом деле решила, будто это мой… Ах-ха-ха-ха! Нет, серьезно? Сушеный хер моего уважаемого родителя? Ах, сука, видела бы ты себя!.. Мой папенька был бы крайне огорчен, если бы я позволила себе умыкнуть эту штуковину – насколько мне известно, он вполне жив, хоть и использует ее по большей части для своих конюхов и лакеев…
Барбаросса ощутила легкую досаду. Нельзя верить «бартианткам» - ни на дюйм, ни на ноготь, ни даже на волос. Зачастую они лгут не потому, что хотят чего-то от тебя добиться, что-то выиграть, где-то перехитрить, а просто потому, что иначе не может их змеиное нутро. Права была Вера Вариола на счет всего их выводка, тысячу раз права…
- Но ты говорила…
Кузина ухмыльнулась.
- Строгая мать, шрамы на груди, вырезанные глаза, изувеченная младшая сестра, окровавленные ножницы в руках… Всё это? Черт, я выдумала это, пока мы сидели на скамейке! Никчемная простенькая история вроде тех, что мы с сестрами, забавляясь, пичкаем друг друга за чаем. А ты поверила? Ну и странная же ты, Барби!
Почтенная Мария Сибилла Мериан[10] в своем труде «Metamorphoseon insectorum Saxonicorum[11]» писала про сфексов – «Но всего забавнее то, каким образом эти работящие создания, приспособившие для своего существования такую ненадежную и капризную оболочку, как человеческое тело, обустраивают свои подземные жилища. Или же, учитывая их насекомоподобную природу, общественные ульи. Расположенные иногда на глубине до двадцати клафтеров[12], имеющие хитроумно замаскированные выходы на поверхность вблизи человеческого жилья, такие ульи могут иметь самый разный размер, от совсем небольших, в которых не уместилась бы и лошадь, до огромных, схожих с настоящими подземными городами.
Работа в таких ульях обыкновенно кипит постоянно, без перерыва на сон. Полчища сфексов хлопочут по дому, без устали подновляя стены, кровлю и галереи, заботливо обустраивая камеры со съестными припасами и бесчисленное множество боковых ходов, способных изъесть каменную толщу точно головку сыра. Неутомимые труженики, не знающие отдыха и послаблений, они используют каждую минуту своего времени, чтобы при помощи найденных на поверхности негодных материалов и мусора обустроить жизнь своей большой дружной общины. В ход идет все – от черепицы и старых подков до трухлявых костей, сена и старых шнурков. Привыкшие существовать бок-о-бок с человеком, эти удивительные насекомые, хоть и заимствуют наши тела, приспособив их для своего существования, не заимствуют человеческих грехов и недостатков.
В их подземных городах не бывает шумных ярмарок, восстаний, бунтов. Жизнь в них течет размеренно, в единожды установленном ритме, лишь изредка, когда сфексы ощущают угрозу своему существованию, например, обнаруживают в подземных тоннелях супплинбургов, уничтожающих пламенем все, что попадется им на пути, подземные ульи пробуждаются от ежедневной суеты, приходя в возбужденное состояние. В таком состоянии они могут быть опасны, особенно для того, кто рискнет вторгнуться в их обитель, но несомненным является то, что существа, позаимствовавшие у человека столь многое, его непременные соседи на протяжении столетий, не могут не быть разумными, хоть и на свой манер, а значит, рано или поздно мы сумеем найти с ними общий язык, и это наполняет меня надеждой».
Этой записью на последней странице заканчивался второй том «Metamorphoseon insectorum Saxonicorum», после нее имелся лишь лаконичный и сухой отчет фробургского магистрата о том, что тринадцатого января тысяча семьсот семнадцатого года фройляйн Мариан в сопровождении голема-рудокопа, шести мушкетеров и такого же числа слуг углубилась в подземные тоннели под городом с целью установить сношения с ульем сфексов, однако попытка, по всей видимости, была неудачной, поскольку ни одна из особ, принимавших участие в экспедиции, более в городе не появлялась. Сообщения же некоторых досужих бюргеров о том, что в предрассветные часы они иногда замечают в предместьях фройляйн Мариан, высохшую до желтизны, в напоминающих тряпье обрывках платья, сосредоточенно тащущую куда-то стоптанные сапоги или дохлую кошку или прочий сор, следует считать такими, что направлены на разжигание нездоровых слухов и подлежат пресечению городским магистратом.
Барбаросса хорошо помнила эту книгу – она частенько похищала ее из отцовской библиотеки, чтобы изучать тайком после обеда, разглядывая превосходные иллюстрации, сделанные собственной рукой Марии Сибиллы Мариан. Улей сфексов в ее представлении в самом деле походил на миниатюрный, спрятанный под землю городишко с крохотными башенками и донжонами, внутри которого были разбиты прелестные парки и даже возвышались изящные статуи существ, похожих на плоды любви человека и насекомого. Старая сука подохла потому, что оказалась не в силах признать несостоятельность своих фантазий, Барбаросса знала это и не собиралась повторять ее ошибок, но картинки – черт! – картинки в книге были что надо!
«Хексенкессель» со стороны напоминал растревоженный улей сфексов из той самой книги. Несмотря на то, что музыка изливалась через его широко распахнутые двери, вокруг шпиля беспокойно вилось множество сук, отчего-то утративших желание плясать, сплетничать, хлестать вино, лизаться друг с другом, или чем там еще занимаются на танцульках. Многие, вооружившись невесть где раздобытыми лампами, а то и грубыми факелами, принялись прочесывать Венерину Плешь и, хоть делали они это разрозненно, небольшими группками, Барбаросса не сомневалась, что в самом скором времени чертов парк будет причесан лучше, чем волосы на лобке у пятнадцатилетней шлюхи, впервые собирающейся на свиданку.
У нее на глазах какая-то сука, полоснув по руке маленьким ножом, выкрикнула несколько звенящих фраз на адском наречии – и каждая капля крови, ударившись оземь, превратилась в маленький огонек, цветом напоминающий раздавленную виноградину. Собравшись в стаю, огоньки мигнули и устремились прочь, негромко посвистывая на ходу. Мелкие духи, не опасные в схватке, но способные прочесать альбум самых густых зарослей за считанные минуты. С чьего-то плеча сорвалась в небо, омерзительно ругаясь и хохоча, ручная гарпия в стальном ошейнике.
Прелестно, подумала Барбаросса, просто прелестно. Благодарение адским владыкам, старшие сестры не жалуют танцульки, иначе парк вокруг «Хексенкесселя» уже полнился бы идущими по ее следу адскими гончими и бесплотным демонами-охотникам, к чьей помощи прибегают, когда надо найти и затравить особенно прыткую и хитрую дичь…
Десять гульденов, - напомнил ей Лжец, тоже напряженно разглядывавший гомонящую толпу, - Это больше, чем многие твои подруги видели за всю жизнь. Неудивительно, что многие из них в лепешку расшибутся, чтобы найти тебя.
«Эти суки мне не подруги, - коротко отозвалась Барбаросса, - Многие из них отдадутся бездомному бродяге за талер».
В таком случае разница между вами только в том, что если бы ты вознамерилась сделать что-либо подобное, тебе самой пришлось бы ему платить.
Барбаросса не ответила, слишком напряжена была, чтобы вдаваться в ругань с проклятым сморчком. Кроме того, ей приходилось держаться вблизи Кузины, и это тоже требовало немалых сил – гибкая и ловкая, «бартиантка» даже в толпе двигалась с изяществом скользящей по пруду водомерки, не огибая плотные скопления, а легко проходя их навылет. С некоторыми суками она раскланивалась, некоторым отпускала шуточный реверанс, с другими громко расцеловывалась, строя при этом самые потешные и нелепые гримасы. Эта публика знала Кузину и любила. Ее встречали смехом, многозначительными комплиментами и улыбками. Интересно, многие ли из этих сук, тискающихся с Кузиной, испытали на себе ее папеньку, рассеянно подумала Барбаросса, но сама же выкинула эту мысль из головы. Не до того.
Ее старый дублет с белым платком на плече выдал бы ее задолго до того, как она приблизилась бы к шпилю, защитная шкура Кузины в этом отношении оказалась большим подспорьем. Барбаросса натянула ее как можно глубже, по самый нос, но тело все равно предательски цепенело всякий раз, когда какая-нибудь разгоряченная ведьма, секунду назад тискавшаяся с Кузиной, задерживала на ней взгляд на миг сверх положенного.
Где-то здесь наверняка вьется и Фальконетта с остатками своего воинства. Она не из тех, что может укрыться в толпе, но Барбаросса все равно украдкой шарила взглядом вокруг, готовая кинуться наутек, стоит только где-то неподалеку возникнуть несуразной, дергающейся как испорченная механическая балерина, фигуре. Может, повезет, и Фальконетта не станет стрелять в толпе, а может не повезет – и тогда Цинтанаккару придется переквалифицироваться в падальщика и жрать мертвое холодное мясо…
Прекрати, - раздраженно буркнул Лжец, - чем больше ты нервничаешь, тем сильнее возмущаешь магический эфир вокруг себя. Твое счастье, что здесь собрался молодняк, порядком оглушенный музыкой и вином, но если попадется какая-нибудь искушенная сука с чутким слухом…
Они чуяли. Она и сама это замечала. Чуяли ее приближение, но безотчетно, как крысы чуют запах крови, возбужденно шевеля носами и косясь в разные стороны. Слишком неопытны, чтобы взять след, но в достаточной степени кровожадны, чтобы, единожды взяв, уже не выпустить его. Они не станут ее грызть – черт, они слишком уважают законы «Хексенкесселя»! – они просто окружат ее и будут держать, пока не подоспеет Фальконетта, отрезав все пути к спасению…
Десять гульденов. Черт. Подпорченная шкура сестрицы Барби в кои-то веки стала стоить дороже лошадиной. Неважно, кто платит, так уж устроен Броккенбург, что любая из них будет рада самолично срезать ее, чтобы преподнести Фальконетте. Большой Круг, конечно, разгневается – никому не позволено превращать «Хексенкессель» в место побоища – но к тому моменту, когда старые карги соизволят собраться, «Дочери Агонии» уже прекратят свое существование и карать будет некого.
- Смотри вниз! – холодно приказала Кузина, когда они, подчиняясь течением толпы, в какой-то миг оказались рядом, стукнувшись плечами, - Ни на кого не пялься, не отсвечивай. И молись, чтобы не встретить приятельниц.
Барбаросса хотела было огрызнуться, но Лжец наградил ее короткой воображаемой оплеухой – и соблазн пропал.
- Куда мы идем? – прошипела она, - Я думала, мы направляемся к воротам…
Кузина фыркнула на ходу.
- К воротам, возле которых тебя поджидают полдесятка стерв с ножами? Черт, я бы не хотела заканчивать банальной поножовщиной такой славный вечер!
- Тогда куда? – нетерпеливо спросила Барбаросса, пытаясь держаться рядом, - Куда мы идем?
Кузина, очаровательно улыбнувшись, коротко показала – куда. И Барбароссе захотелось размозжить ей нос кастетом.
- В «Хексенкессель»? Ты рехнулась?
- Что такое? Только не говори, что не любишь танцевать? Все любят! Хочешь, я научу тебя танцевать чакону?..
Чертова тварь.
Она откровенно забавлялась, наслаждаясь ее смущением и злостью. И при этом стремительно двигалась в сторону распахнутых дверей «Хексенкесселя», из которых, заставляя толпу беспокойно ворчать и ворочаться, били тяжелые отголоски музыки. Должно быть, старый Мельхиор смазал свои рассыпающиеся инструменты, потому что звук сделался громче. Дьявол. Даже здесь, снаружи, Барбаросса ощущала себя так, точно кто-то заколачивает ей серебряные гвозди в уши, а уж каково тем, кто сейчас внутри…
Безумие. Нелепица. Самоубийство. В этой огромной кастрюле, грохочущей и визжащей, раскаленной, как адское варево, сейчас крутится в танце несколько сотен осатаневших сук, многие из которых хорошо знают ее в лицо. Соваться туда – то же самое, что направлять корабль в центр бури… Однако Кузина двигалась так уверенно и целеустремленно, будто не ощущала ни малейшего ветерка. Под всеми своими блядскими парусами.
- Почему туда? – резко спросила Барбаросса, тщетно пытаясь ухватить ее за рукав? - Какого хера ты задумала?
Кузина беззаботно усмехнулась, легко увернувшись от ее объятий и послав кому-то на ходу пару воздушных поцелуев, достаточно страстных, чтобы пробить пехотную кирасу навылет.
- Это сюрприз, Барби. Не беспокойся. Есть одна идея, которую меня всегда подмывало испробовать…
Барбаросса выругалась сквозь зубы. Ей не хотелось даже думать, какие идеи обитают в прелестной головке Кузины – заглядывать туда было так же опасно, как заглядывать в нору земляных пауков.
Придется ей доверится, - пробормотал Лжец, - Впрочем, если ты хочешь расторгнуть соглашение, можешь потребовать, чтобы она вернула полученную от тебя плату…
«Иди ты нахер!»
В какой-то миг она едва не попалась. Перед ней вдруг возникла долговязая сука в грубом кожаном корсете, с выбритыми висками и тугим пучком выкрашенных в голубой цвет косичек на затылке. Каланчой торчащая у нее на пути, она наклонила голову, заправляя ноздрю табаком из табакерки, отчего ее взгляд, рассеяно скользящий над головами, наткнулся на Барбароссу. Наткнулся - и мгновенно затвердел, точно прихваченная ноябрьским морозцем лужа на мостовой.
Физалия, мгновенно вспомнила она. Физалия из «Ложи Скорби». Мелкая воровка, промышлявшая обычно в лавочках Нижнего Миттельштадта, не очень удачливая, трусоватая, охочая до карт и танцев. Пару раз они подкидывали друг другу наводки, но близкой дружбы не водили – в Броккенбурге даже крысы не держатся стаями, предпочитая добывать пропитание по одиночке. Физалия узнала ее – бесцветные губы шевельнулись, то ли пытаясь сложиться в приветственную улыбку, то ли для того, чтобы испустить громкий крик.
Десять гульденов, Барби. Тебе самой приходилось проламывать головы ради куда меньшей суммы. Барбаросса ощутила, как поганым образом обмирает нутро. Физалии не придется вцепляться в нее или душить или доставать оружие – достаточно будет крикнуть во всю глотку – и окружившая их толпа, сейчас напоминающая штормящую лужу, обернется каменным крошевом, сдавив и мгновенно отрезав все пути к бегству.
Резко повернуться, двинуться прочь, подумала Барбаросса. Нет, лучше добраться до нее – и локтем в челюсть…
Кузина успела первой. Мгновенно оценив ситуацию, она восторженно взвизгнула: «Физзи! Вот ты где, чертовка! Ищу тебя по всему городу!» и, прежде чем Физалия успела, опомниться, бросилась ей на шею, покрывая лицо поцелуями. Вокруг захихикали. Опешившая Физалия попыталась что-то сказать, но стоило ей открыть рот, как губы Кузины мгновенно запечатали их долгим и страстным поцелуем. А когда наконец оторвались, Физалия выглядела так, будто этот поцелуй высосал из нее весь воздух. Она резко побледнела, глаза сделались тусклыми, пустыми, ноги подогнулись, будто кто-то взгромоздил на них в три раза больший вес… Покачиваясь, будто пьяная, Физалия выронила табакерку и слепо двинулась куда-то прочь, будто вспомнила о каком-то важном деле. Так целеустремленно, что почти мгновенно пропала из виду.
Черт, ловко это было сработано. Пугающе ловко.
- Чем это ты ее? – прошептала Барбаросса на ухо Кузине, подобравшись поближе, - Яд?
Кузина сплюнула себе под ноги. В толчее этого не было заметно прочим, но плевок «бартиантки» зашипел на камне, источая едкий купоросный дымок.
- Персипайес, - буркнула она, ожесточенно вытирая рот ладонью, будто пытаясь стереть неприятный вкус с языка, - Один из младших племянников демона Мариола, что состоит в свите владыки Астелиеля. Я заставила ее проглотить виноградную косточку, внутри которой он был заперт… Великие силы, ну и вкус! Я словно отсосала дохлой лошади!
Барбаросса напряглась. Не потому, что испугалась – она сама была сосудом для демона куда более страшной силы – потому что отчетливо представила, как легко и непринужденно могла бы свести ее со света Кузина, ублажая на скамейке в парке. Если бы имела такое желание.
- Она… она будет жива?
Кузина хмыкнула.
- Персипайес – шалун, но не убийца. Он проникает через рот в тело жертвы, попадает ей в голову и принимается развлекаться. Никто не знает, что у него на уме. Иногда он заставляет свою жертву жрать глину, пока не разбухнет живот, иногда скидывает со стены – ему нравится звук, с которым у людей ломаются ноги, иногда… Черт, неважно. Я надеюсь, у тебя не так много подруг, Барби!
Она отчетливо ощутила, как Лжец усмехнулся в банке.
Не думаю, что у тебя много подруг в этом городе…
[1] София Фредерика Гензель (1738 – 1789) – саксонская театральная актриса и драматург.
[2] Карин Шуберт (1944) – немецкая кино- и порноактрисса.
[3] Каштановый банкет – празднество-оргия, устроенное в 1501-м году Чезаре Борджиа, сыном римского Папы Александра VI-го, в Апостольском дворце. В завершение праздника по зале были разбросаны каштаны, которые собирали, ползая по полу, обнаженные проститутки.
[4] Атам – ритуальный нож, применяемый в языческих и прочих ритуалах.
[5] Трибадизм – форма непроникающего секса, при котором партнеры стимулируют половые органы друг друга путем трения.
[6] Мульде – река в Саксонии, один из притоков Эльбы.
[7] Penisneid – стадия психосексуального развития женщины по Фрейду, выражающаяся в «зависти к пенису» и характеризующаяся переходом от привязанности к матери до соперничества с ней.
[8] Половые органы самок гиены устроены необычным образом – из-за сильно увеличенного клитора и большой мешковидной складки они напоминают половые органы самца.
[9] Лиана Хайд (1895 – 2000) – австрийская киноактриса, игравшая в 1922-м году Лукрецию Борджиа в одноименном фильме.
[10] Мария Сибилла Мериан (1647 – 1717) – немецкий энтомолог, натуралист и иллюстратор.
[11] (лат.) – «Метаморфозы саксонских насекомых».
[12] Здесь: примерно 50 м.
Глава 4
Кузина шла сквозь толпу не таясь и не скрываясь, успевая при этом посылать воздушные поцелуи и кокетливые приветствия, на ходу чмокать кого-то в щеку или шутливо грозить пальцем. Сраная хрень! Кузина вела себя так, словно была королевой этого праздника, более того, она знала в лицо едва ли не каждую суку, что ошивалась вокруг «Хексенкесселя» - и для каждой находила какое-нибудь слово.
- Скола, шикарное платье! Твоя бабушка не рассердится, обнаружив пропавшие гардины?
- Хлоазма! Крошка! Я слышала, тебе вчера порезали в переулке? Нет? Черт, этот блядский город построен на слухах! Когда будут резать, пошли мне приглашение, будь добра, я хочу быть в первом ряду!
- Перхта! Прозит, сладкая чертовка! Так бы и задушила тебя!
- Свинчатка, ты ли это? Устала соблазнять старых мельников и выбралась в свет?
- Вульжа, дрянная ты псина! Не поцелуешь свою любимую сестричку Кузи? Ну и катись нахер, сдалась ты мне!
- Лагару! Рванина! В среду как обычно, в «Безголовой Утке»? Но если я еще раз замечу меченую карту, заставлю вас обеих вылизывать мне сапоги!
В какую сторону ни повернулась бы Кузина, ее встречали смехом, немудрящими комплиментами и радостным визгом. К ней ластились, ее похвалы ждали, ее шуткам оглушительно смеялись. Это не было наигранным, не было игрой или ловко разыгранным спектаклем. Одним только своим присутствием Кузина разжигала этих беспутных шлюх, заставляя даже самых никчемных и уродливых, на которых не польстился бы и баронский рысак, щерится в улыбках.
Музыка из распахнутых дверей била не ровными залпами, как прежде, а в виде сложно устроенной гармоники, но от этого не было легче – грохот стоял столь оглушительный, что Барбаросса мгновенно поплыла – точно целая батарея чудовищных мортир отдавала кому-то остервенелый салют, паля из всех стволов сразу.
Словно девственница
К которой прикоснулись в первый раз
Словно девственница
Когда мое сердце бьется в твоих пальцах
Вырезанное из груди…
Это было ошибкой, второй раз за вечер лезть в «Хексенкессель». Чертовски большой ошибкой. В первый раз она вышла с высоты в пару десятков клафтеров, чудом не развешав свои кишки на фасаде и не размозжив нахер голову. Второй раз может обернуться еще более скверно – она может вообще не выйти…
На что Кузина надеется, таща ее сюда? Может…
Барбаросса ощутила, как внутренности затапливает холодным соленым соком.
Может, это тоже часть игры. Часть извечной игры, в которую играют «бартиантки». Стоит музыке затихнуть, как умница Кузина закричит во все горло, размахивая руками, привлекая всеобщее внимание.
Вы искали Барби, девочки? Так вот же она! Пришла за мной, как послушная овечка на веревочке! Ну, жрите ее! Только не забудьте повязать салфеточки, чтоб не заляпаться!
Я подарю тебе все свои потроха, милый
Мое сознание тухнет
Но я сохранила для тебя свое сердце
Потому что любовь длится вечно…
Вульпиус Мельхиор, как и прежде, безумствовал на своем возвышении высоко над толпой. Скрежеща пришедшими в негодность инструментами, способными издавать лишь скрежет и вой, он приплясывал, отчего его тело, похожее на набитый гнилой брюквой мешок, колыхалось, источая через ржавые раструбы валторн прозрачную слизь, капающую на головы резвящимся ведьмам. Мясистые отростки, покрытые где присосками, а где черными хитиновыми когтями, судорожно бились в воздухе, будто дирижируя невидимым оркестром, им вторили раскачивающиеся на тоненьких стеблях мутные бусины глаз.
Нож в твоей руке такой стеснительный
Но я буду твоей до конца времен
Ты заставил меня почувствовать
Распахнул мою грудь
Моей коже больше нечего скрывать
Запись. Будучи не в силах исторгнуть из своего превращенного в оркестрион тела ни единого благозвучного звука, Вульпиус Мельхиор услаждал слух своих гостей очередной записью, потчуя плодами каких-то неизвестных Барбароссе миннезингеров.
Словно девственница!..
Барбаросса глухо заворчала. Эта неизвестная ей сука, хвалящаяся на весь мир своей девственностью, уже начала бесить ее. Лучше бы она обменяла этот драгоценный дар у адских владык на какой-никакой голос, иначе, черт возьми, из ушей вот-вот начнет хлестать кровь вперемешку с мозгами…
- Эй! Вульпи! Вульпи! Маэстро Вульпи!
Добравшись до центра чаши, Кузина прыгала на месте, ожесточенно размахивая руками.
Какого хера?
- Маэстро Вульпи! Будьте так добры!
Туша Мельхиора под сводом «Хексенкесселя» дрогнула, щупальца беспокойно колыхнулись. Верно, он в самом деле был когда-то музыкантом, потому что он, кажется, расслышал Кузину даже сквозь учиненный им адский грохот, заставляющий вибрировать гигантскую чашу «Хексенкесселя». Невероятно тонкий слух.
- Одну запись, маэстро Вульпи! Пожалуйста! Сыграйте разок одну запись от влюбленных в вас слушательниц!
В руке у Кузины Барбаросса не без удивления заметила крохотную слюдяную пластинку музыкального кристалла. Где она ее прятала? В каком-нибудь хитроумном кармане или… Дьявол, неважно! За каким хером она это делает? Почему думает о музыке в тот момент, когда крошку Барби вот-вот порежут на ремни в окружении беснующихся сук?..
Мельхиор что-то нечленораздельно пророкотал, отчего рассохшийся клавикорд, сросшийся с его чревом, вспучился гнилыми панелями, обнажая ржавые мотки струн. Кажется, это было одобрительный рокот. Одно из щупалец, колыхавшихся в такт музыке, липкий полупрозрачный отросток, стало опускаться вниз, растягиваясь, как гуттаперчевое, и растягивалось до тех пор, пока не коснулось руки Кузины с зажатым в ней музыкальным кристаллом. Резкое обратное движение – прицепившийся к липкой плоти кристалл скользнул вверх, точно возносящаяся звезда и лег в груду прочих, почти не отличимых от него.
- Какого хера? – процедила Барбаросса, оказавшись рядом с Кузиной, - Если это еще одна дрянная твоя шуточка…
Кузина улыбнулась. И в этот раз Барбаросса отчетливо заметила, как в ее глазах мелькнули озорные бесенята.
- Полторы минуты.
- Что?
- Ей осталось петь полторы минуты, - Кузина ткнула пальцем в воздух, как будто это что-то могло значить, - Шевели сапогами, Барби. Через две минуты мы должны быть охерительно далеко отсюда.
- Что?
- Бежим нахер отсюда, сестренка. Через минуту один мой приятель учинит здесь веселье и лучше бы нам к тому моменту быть подальше.
- Твой приятель? – Барбаросса зло дернула плечом, изнывая от желания садануть ей по зубам, - Кто? Еще один демон?
- Можно сказать и так. Демон Максвелла. Бежим, говорю.
Кузина схватила ее за плечо и потащила к выходу. Это было бессмысленно и глупо, но Барбаросса не сопротивлялась. Возможно, у Кузины был какой-то резон, который она не спешила раскрывать. Или же все это от начала и до конца было какой-то чудовищной выходкой. «Бартиантки» славятся своим странным чувством юмора. Возможно, ей показалось уморительно смешным заказать Мельхиору какую-то сопливую баварскую балладу или…
Словно девственница! Оу! Оу!
Внутри такое блаженство
Когда ты распахиваешь мою грудь настежь
И мое сердце начинает биться в такт с твоим!
Двигаться в обратном направлении оказалось куда сложнее. Как пересекать стремительную реку против течения, в придачу двигаясь по засасывающему илистому дну. Барбаросса то и дело оборачивалась, чтоб посмотреть, не отстала ли Кузина, но та всякий раз оказывалась рядом. Гибкая и эластичная, она стремительно двигалась сквозь клубки агонизирующих в танце тел и на лице у нее…
Черт, да она улыбается, поняла вдруг Барбаросса. И чертовы бесенята в ее глазах подросли до размеров демонов. Жарко от одного взгляда. Она что-то задумала. Какую-то проказу или жестокую шутку. Что-то недоброе, в лучших традициях «бартианок». Это может быть связано с… С чем? Барбаросса попыталась сообразить, ощущая себя неловким вторым номером, запаздывающим с парированием, не поспевающим за сыплющимися ударами. Музыкальными кристаллами не убивают. Может, это был какой-то условный знак или…
Лжец беспокойно заворочался в своей банке.
Блядь. Кажется, я знаю, к чему это.
«К чему?»
Тебе это не понравится, Барби. Но, кажется, я понял, что задумала твоя подруга.
«Она мне не…»
Ах, прости. Там, на скамейке, вы всего лишь гадали друг дружке на ромашке. Ты, вроде бы, даже прослезилась?..
«Лжец!»
Кажется, я понял, как работает ее голова. У «Хексенкесселя» только один выход, так?
«Ну?»
Выход, возле которого тебя и поджидают. Черт… Демон Максвелла! Кажется, я понял, что это за тварь и из чьей свиты… Да, стоило бы и догадаться…
Лжец забормотал какую-то околесицу, в которой Барбаросса разбирала лишь отдельные слова – «энтропия», «хаос»… Переспросить она не успела.
Какая-то сука в коротком бархатном платье, лихо задиравшая ноги, не выпуская из рук кувшина, врезалась ей в грудь, да так, что Барбароссе в лицо плеснуло вином. Черт, на удивление недурное вино. Кажется, мускатного сорта… Сука ойкнула и полезла за платком, но замерла еще прежде, чем достала его, когда увидела залитое вином лицо Барбароссы. Испуганно округлившиеся глаза приобрели неприятный стальной оттенок, приоткрывшиеся было для извинений губы распахнулись еще шире.
- Здесь! Она здесь! Это Барби!..
Барбаросса саданула ее коленом в живот, с удовлетворением ощутив, как сука в бархатном платье, всхлипнув, складывается пополам, извергая из себя пряный мускатный водопад. Черт, иногда самые простые приемы – самые действенные. Пусть у нее и нет ручных демонов, готовых сделать за нее всю работу, нет обворожительной улыбки, от которой тают даже озлобленные уличные шлюхи, кое на что сестрица Барби все еще способна…
Кто-то попытался схватить ее за плечо, и это была не Кузина, поэтому Барбаросса саданула назад локтем. Не попала – локоть скользнул по чьей-то груди, но она вновь обрела свободу и бросилась в сторону выхода, яростно протискиваясь между извивающимися телами.
Она рвалась к выходу, изо всех сил прижимая к боку банку с гомункулом, толпа вокруг нее беспокойно ворчала, делаясь все более неподатливой, и хоть новые руки не спешили впиться в ее дублет, она чувствовала, как пространство вокруг нее уплотняется с каждым шагом. Уплотняется, но пока еще не делается непреодолимой преградой.
Спасибо чудовищной какофонии Вульпиуса Мельхиора! Барбаросса едва не расхохоталась на ходу, расчищая себе путь локтями. Дьявольская музыка, заставляющая «Хексенкессель» ходить ходуном, сыграла ей на руку – заглушила крики возбужденных охотниц, мешая им ориентироваться в происходящем, дала ей фору – небольшую, но вполне достаточную, чтобы выскользнуть наружу.
Пой, мысленно взмолилась Барбаросса неизвестной ей суке, которая все не могла уняться, воспевая свою девственность. Пой как можно дольше! Не останавливайся! Пусть у всех пойдет кровь из ушей, главное, продолжай выть!..
Не хочу тебя расстраивать, Барби, но…
Музыка стала смолкать. Мгновение назад оглушительная, она уже не била в спину, как исполинские ладони великана, не заставляла дребезжать зубы. Стала стихать, делаясь все слабее, тая точно лед на стекле.
Флейты выдали прощальный затухающий писк, струны загудели изящным протяжным глиссандо. Песня подходила к концу, и это значило, что…
Вот почему на девственность никогда нельзя по-настоящему положиться, подумала Барбаросса, ощущая на лице злую, прорезающуюся сквозь кожу, ухмылку, эта штука слишком недолговечна…
Справа и сзади от нее кто-то негромко крикнул:
- Барби! Она здесь! Внутри!
Ей ответили другие голоса – справа, слева, впереди, сзади:
- Тут она!
- Где? Где?
- Зажимай!
- Здесь! Сюда! Сюда!
- Зовите Фалько! Она здесь!
Где-то под потолком звучно откашлялся Мельхиор. Располагающийся высоко над головами своих слушательниц, он не замечал нарастающего внизу возбуждения, а может, был слишком опьянен собственной музыкой. Выпирающие из его тела тромбоны всхлипнули, выплеснув немного бесцветного ихора, страдальчески взвизгнул торчащий переломанным пальцем одинокий гобой.
- Ну что, мои красотки, все ощутили себя девственницами? Как жаль разрушать это сладкое воспоминание, но ничего не поделаешь, пришло время вновь сучить ногами! Хлопайте, хлопайте сильнее старому доброму Мельхиору! Сегодня он заставит ваши кости скрежетать в теле, а ваши ноги – кровоточить от мозолей! Если здесь еще остались трезвые суки, вышвырните их прочь, пусть не портят нам праздник! Пейте вино, сколько в вас влезет! Жрите всю ту ядовитую дрянь, которой опьяняете свой рассудок! Сегодня Броккенбург принадлежит вам, мои красотки, мои обворожительные ведьмы! А теперь… Да, можете начинать выть! Мы приступаем к концерту по вашим заявкам. Посмотрим, что прелестные развратницы вроде вас предложили этим вечером дядюшке Мельхиору!..
Кузина зло толкнула ее в спину, заставляя двигаться к выходу. Тонкая и гибкая, похожая на каплю нефти в своей скользкой черной шкуре, она могла бы пройти сквозь щель в стене, но Барбаросса неумолимо завязала с каждым шагом. До дверей оставалось каких-нибудь пять клафтеров[1], но это расстояние, ничтожное по обычным меркам, сделалось бесконечным, будто расстояние в адских владениях, приобрело дополнительное измерение.
Не успеть. Никак не успеть. Какая-то часть ее сознания, обладающая способностью считать быстрее гомункула, мгновенно измерила оставшееся до дверей расстояние, точно самый придирчивый и строгий из саксонских землемеров. Измерила – и зашипела, точно масло на сковородке. Не успеть. Никак не успеть.
Где-то позади отчаянно и зло ругалась Кузина. Легкая, как пушинка, двигающаяся наперекор всем ветрам и течениям, она тоже начала завязать в булькающей человеческой массе. Наверно, она тоже провела в уме какие-то расчеты, потому что внезапно остановилась, прекратив отчаянный натиск, и крикнула:
- Барби! Зажми уши!
- Что? Что ты, тупая…
- Зажми. Блядь. Свои. Уши. Так крепко, будто адские владыки хотят отыметь тебя прямо в них!
В следующий миг невидимые цитры загудели струнами, исторгнув из себя несколько звучных тристан-аккордов[2] подряд. Загудели – и сладко застонали, перемежая друг друга, сплетая неприхотливую, но тонкую лейтгармонию. Им не суждено было долго надрываться без помощи – почти тотчас на помощь им пришел мягкоголосый верджинал[3] и, хоть его партия лежала в бесхитростном и опостылевшем ля-миноре, выполнил он ее так блестяще, что невозможно было не восхититься. Недурно, подумала Барбаросса, ощущая волнение в толпе вокруг себя – сразу несколько сук двинулись ей навстречу, желая не упустить куш. Если ей суждено умереть в ближайшие несколько минут, то хотя бы не под вопли суки, сокрушающейся о своей драгоценной девственности…
- Черт… - пробормотал Лжец, - Делай, как тебе сказано! Зажми уши! Если это то, что я думаю…
Виоль д’амур[4] попыталась вмешаться в мелодию со своим мягким тембром, напоминающим воркующий голос старой кормилицы, но верджинал не позволил ей занять главенствующую роль, он вновь и вновь возвращался, чтобы напомнить о себе, голос его делался все мощнее и громче. Две-три лютни покорно щебетали за ним, не делая попыток противоречить и, хоть их хор мог показаться однообразным, все вместе звучало удивительно гармонично. Черт, даже недурно. Барбаросса поймала себя на том, что машинально кивает в такт, а башмаки отчаянно зудят, желая притопывать, будто другой работы им не нашлось.
По толпе прошел легкий шелест, не похожий на тот гул, которым встречали прочие песни. В этом шелесте Барбароссе померещилось изумление и легкий испуг, понятно, от чего – неприхотливая мелодия, льющаяся через начищенный медный рупор фонографа, была не просто органична и смела, она была гипнотизирующе привлекательна. Как глоток прохладной воды среди жаркого дня, подумала Барбаросса. Как мягкая хлопковая рубашка после стирки. Как…
Маэстро Мельхиор и сам как будто бы слегка оцепенел, услышав эту музыку. Его щупальца, беспрестанно шевелившиеся во время концерта, немного обмякли, а испорченные инструменты, торчащие из слизкой массы, перестали звенеть и грохотать, словно не осмеливались вмешаться в этот упоительный звук.
- Закрой уши, Барби!
- Чем? – огрызнулась она, ощущая растущее внутреннее беспокойство.
Даже если бы Цинтанаккар оставил целыми ее пальцы, она едва ли смогла бы заткнуть уши, прижимая к себе банку с гомункулом.
Эта мелодия… Она была чарующей, но что-то в ней было не так. Барбаросса пока не совсем сообразила, что именно, однако ощущала некоторое подспудное напряжение. Как будто бы в медоточивом голосе верджинала была какая-то ошибка, которую никто не замечал. Даже не ошибка, а нарушение в полтона, из-за которого в тональности возникал неуловимый, как сквозняк, крохотный диссонанс. Это ощущение усиливалось и крепло, наверно, не у нее одной, потому что многие в толпе принялись испуганно озираться.
«Фьюти-фьють-фьють, фьюти-фьюти-фьють?» - спрашивал верджинал, и сам же себе уверенно отвечал, - Та-да-там-там, та-да-да-дам!»
- Тогда выбирайся отсюда, - резко приказал Лжец, - Так быстро, как только сможешь. Черт, не думал, что она осмелится… Твоя подруга в самом деле безумная сука! Я почти восхищен.
- Что осмелится?
- Ты еще не сообразила? – Лжец ощерился, - Да в этом блядюжнике сейчас распахнутся все двери Ада!
Нет, она еще не сообразила – нужная мысль звенела негромкой цикадой на фоне гремящего верджинала и вторящих ему лютен, но разлитое в крови возбуждение мешало схватить ее. Почувствовала – но не сообразила. Громче, громче, громче… Музыка нарастала неумолимым крещендо, захватывая все пространство «Хексенкесселя», заглушая испуганный и восхищенный ропот юных шлюх. Она не заставляла их пуститься в пляс, в ней не было тех жгучих ноток, которые пронзают тебя до печенок, заставляя колотить ногами по полу, она просто требовала восхищаться собой, погружая их в блаженное и радостное изумление.
Кто бы мог подумать, что музыка бывает так хороша! Что ноты могут литься так мягко, а их чарующая гармоника окутывать тебя, точно расшитая алмазами золотая шаль…
Они все ощутили это – даже те суки, что двигались наперерез ей сквозь толпу, мысленно подсчитывая монеты, стоимость крошки Барби согласно объявленного Фалько курса. Остановились, растерянно озираясь, будто и позабыли, куда шли. А потом…
Эта нота, вмешавшаяся в общий хор, сразу показалась ей неестественной. Не сочетающейся по ладу с партией, выпирающей, фальшивой – протяжная тонкая нота, напоминающая визг обезумевшего фагота… Барбароссе понадобилось несколько секунд, чтобы понять – эта нота доносится не из огромного медного рупора. Это кричит Вульпиус Мельхиор.
Маэстро Мельхиор не случайно считался одним из величайших музыкантов Саксонии, даром, что не мог самостоятельно извлечь ни одной чистой ноты.
Знаток самых изысканных фуг и самых вдохновенных ораторий, несравненный мастер по части сложноустроенных миннезангов и умопомрачительно сложных симфоний, он относился к своим обязанностям концертмейстера и конферансье с серьезностью адского эмиссара. В промежутках между музыкальными номерами он позволял себе посмеиваться над танцующими, подбадривать и воодушевлять их самым непристойным образом, а то и отпускать скабрезные комплименты, которые могли считаться комплиментами только для оравы полупьяных ведьм. Но стоило медному рупору его большого монструозного фонографа изрыгнуть первые звуки увертюры или вступления, маэстро Мельхиор делался серьезен и молчалив, как демонолог, проводящий важный обряд.
Про него говорили, что он испытывает к музыке даже большее почтение, чем к адским владыкам и скорее позволит себе испражниться на своих слушательниц, чем нарушить тонкую гармонию хоть каким-то звуком или неподобающим поведением. Несуразно огромный и тучный, похожий на расползшуюся гору жира, прилипшую к тарелке, маэстро Вульпиус Мельхиор сохранял полную невозмутимость, пока играла музыка, разве что немного покачивался в такт, не более того. Полноправный хозяин этого храма музыки, его верховный жрец и владыка, он мог позволить себе не дрыгать телом, как дрыгают никчемные чертовки внизу, тем более, что наверняка давно утратил эту способность. Но сейчас…
Сейчас он был взволнован так, что все его конечности извивались, точно дождевые черви, вынырнувшие из земли, чтобы тоже пуститься в пляс, но извивались не праздно, в ритм громогласному верджиналу, подчиняющему себе прочие инструменты и мал-помалу неумолимо захватывающему весь «Хексенкессель», а беспорядочно и даже растеряно. Он взволнован, вдруг поняла Барбаросса, эта гигантская сопля чем-то чертовски обескуражена – так, словно сам архивладыка Белиал пригласил ее исполнить роль концертмейстера на адском балу, или повелением Ада нот сделалось не семь, а восемь, или…
Еще секунда ей потребовалось для того, чтобы понять – маэстро Мельхиор не просто взволнован, он пребывает в состоянии изумления и ярости.
Его тучное тело колыхалось на предназначенном для него возвышении, так сильно, что огромная чаша ходуном ходила из стороны в сторону, а цепи-растяжки зловеще звенели. По меньшей мере половина его щупальцев обвила тяжелый ящик фонографа, так страстно, будто маэстро, обезумев, решил подобно огромному осьминогу спариться с собственным музыкальным аппаратом. Но это были не объятия страсти, несмотря на большое количество слизи, которую выделяли скользящие по металлическому ящику конечности. Скорее, это была борьба.
Он пытается выключить эту штуку, вдруг сообразила Барбаросса, а его крик, похожий на визг обезумевшего фагота, был криком злости и раздражения – борьба, кажется, складывалась не в его пользу. Такое иногда бывает со сложными устройствами – замурованный внутри демон, отыскав прореху в сковывающих его чарах, принимается озорничать, совершая совсем не то, что от него просят или откровенно насмехаясь над хозяином.
На Швегелинштрассе есть телевокс, который, охотно приняв крейцер в уплату своих услуг, делает вид, что вызывает по магическому каналу абонента, но стоит неосторожному прохожему приблизить трубку к уху, как оттуда доносится оглушительный ослиный рев – такой громкий, что немудрено и оглохнуть. Аппарат на Швегелинштрассе до сих пор не заменили и, верно, не заменят никогда – он служит местной достопримечательностью, с помощью которой на протяжении многих лет разыгрывают ничего не подозревающих сук.
«Падчерицы Сатурна», не желая отставать от прочих ковенов, купили как-то с рук у какого-то ловарца[5] подержанный оккулус. Потрепанный, помутневшего от времени хрусталя, он не выглядел как те сверкающие игрушки, что выставляют в витринах Эйзенкрейса, но ловарец уверил их, что заточенный внутри демон, несмотря на почтенный возраст, на редкость трудолюбив и способен работать за троих. Старый товар, произведенный в старые времена, прекрасные фройляйн, когда к вещам относились серьезнее... «Падчериц Сатурна» никто не называл прекрасными фройляйн, льстить им было бесполезно – обряд инициации включал в себя выжигание на лбу тавра ковена – но они посчитали это удачной сделкой, тем более, что оккулус обошелся им всего в четыре гроша.
Они еще не знали, что ловарец провел их, точно сопливых школярок. Демон в оккулусе в самом деле оказался бодрым мерзавцем, запаса сил у него хватило бы еще на полтораста лет. Вот только зачарован он оказался то ли проходимцем, ни черта не смыслящем в демонологии, то ли чертовым шутником, который нарочно сыскал в Аду самое неподходящее из адских отродий. Демон в оккулусе имел обыкновение включаться сам собой в пять часов утра, чтобы усладить слух дрыхнущих без задних ног сестер оглушительным исполнением тирольских песен. Если им все же удавалось настроить его на нужную волну, чтобы посмотреть пьесу, все ее персонажи оказывались сплошь косноязыкими заиками. Если они собирались слушать новости, оккулус, не слушая возражений, обязательно находил канал с новостями Каменца или Виттихенау, на худой конец Циттау, но ни в кое случае не Броккенбурга. Если оккулус был не в духе, он, воображая себя то ли церемонемейстером, то ли мажордомом, сам планировал программу, спорадически переключаясь между каналами, легко перемежая выступление саксонского курфюрста кусками из фамильярных водевилей, а шиллеровских «Разбойников» - конкурсом на поедание копченых колбасок из Гамбурга.
«Падчерицы Сатурна» три месяца терпели его выходки, отказываясь смириться с тем, что их обвели вокруг пальца. Пытались умилостивить расшалившегося владыку хрустального шара или, в меру своих сил, обуздать его странные порывы. Тщетно. Оккулус творил что ему заблагорассудится, то изводя их гусиным гоготом посреди ночи, то пугая невообразимыми потусторонними звуками в самые неподходящие для этого моменты.
Последней каплей стала его шутка с Манкуэрдой, хозяйкой ковена. Та разливала из кофейника горячий кофе, когда замок вдруг сотрясся от оглушительной мушкетной пальбы. В ту пору «Падчерицы Сатурна» переживали очередной виток противостояния с «Готландскими Девами» - противостояния, которое в любой миг могло превратиться в обмен любезностями самого горячего свойства, тем более, что оба ковена скопили изрядный арсенал. Решив, что «девы» собрались разрешить спор самым простым и действенным образом, обрушив на замок дождь из свинца, Манкуэрда рухнула на пол, не выпуская кофейника – чувствительно ошпарилась и, вдобавок, сломала два пальца на ноге. Но это были не «Готландские девы» - те спокойно спали в своих постельках, не помышляя ни о чем дурном – это неугомонный оккулус решил усладить спозаранку своих хозяек пятым актом «Артуро Уи[6]», да еще на предельно возможной громкости, нарочно выбрав момент со стрельбой.
Терпение «падчериц» лопнуло. Не в силах расколотить чертову стекляшку, они утопили злосчастный оккулус в нужнике, но и там обитающий в нем демон не обрел покоя. По меньшей мере еще год «сестры» ходили по нужде с опаской, со свечой в одной руке и заряженным пистолетом в другой – даже в выгребной яме чертово отродье умудрялось производить такие зловещие и жуткие звуки, что можно было выйти наружу почти седой…
Должно быть, что-то подобное произошло и фонографом «Хексенкесселя», громкоголосым, как все демоны ада, извергающим из своей начищенной медной глотки записанную на музыкальном кристалле музыку. Демон зарапортовался, спутал тональность, может, исказил где пару нот, вот маэстро Мельхиор, уловив это своим чутким ухом, и вспылил…
- Хера с два! – зло бросил Лжец, - Посмотри внимательнее, он пытается заставить его заткнуться. И что-то мне подсказывает, что ни хера у него не выйдет…
Гомункул был прав. Маэстро Мельхиор был не просто возбужден, поняла Барбаросса, наблюдая за тем, как его слизкие конечности судорожно впиваются в гремящий музыкой фонограф, пытаясь распахнуть дверцу, не просто взволнован – он был перепуган до смерти.
- Замолчи! Замолчи! Замолчи!
Фонограф и не думал замолкать. Музыка продолжала беспрепятственно литься из медного рупора даже, кажется, делаясь громче. Затопляя собой исполинскую, наполненную дергающимися в танце суками, чашу «Хексенкесселя».
- Нет! Нет! Перестань! Умоляю, заткнись!
Мельхиор рвал на себя дверку фонографа так неистово, точно спасающийся из горящего дома – дверь спасительного выхода. Тщетно. Его рыхлые конечности обладали гибкостью, но не силой, фонограф же выглядел достаточно прочным, чтоб пережить выстрел из бомбарды. Не случайно – проказливые посетительницы «Хексенкесселя» в прошлом, недовольные музыкой, не раз дырявили музыкальный ящик при помощи тайно пронесенных пистолей и прочего дерьма. Напрасно старый Мельхиор, визжа от ужаса, пытался отпереть проклятую шкатулку, напрасно барабанил по толстой стали своими щупальцами…
С какого хера он так возбудился? Даже если злосчастный демон где и сфальшивил, нарушив тонкую гармонику музыки, орда пьяных ведьм не заметит этого хоть бы демон и принялся кричать петухом – все накачаны дрянным вином по самое горло, возбуждены и исступленно пляшут. Они не заметят даже если весь Броккенбург рухнет в тартарары!
Но Мельхиор боролся с фонографом так неистово, словно речь шла о чем-то куда более серьезном, чем несколько неверно взятых нот. Он то отчаянно барабанил по его железному боку, то пытался заткнуть огромный медный рупор, через который лилась музыка, то исступленно тряс ни в чем не повинный механизм, призывая себе на помощь незнакомых Барбароссе адских владык.
Фьюти-фьють-фьють, фьюти-фьюти-фьють?
Та-да-там-там, та-да-да-дам!
На миг Барбароссе показалось, будто она и сама услышала ту фальшь, которая мучила старого Мельхиора. Что-то укрытое от человеческого уха, скользящее в стремительно разворачивающейся мелодии, что-то, что может ощутить только чутье ведьмы…
Музыка была хороша. Даже слишком хороша. Возможно, в этом все и дело?
Идеальная гармония, идеально выверенная тональность, безукоризненное исполнение. Каждый инструмент, будь это доминирующий над всеми прочими торжественный и грозный верджинал, лукавая виола или смешливые трогательные лютни, играл свою партию не просто безошибочно – с какой-то душераздирающей неестественной правильностью. Будто звуки из них извлекали не человеческие пальцы и легкие, а…
Что-то другое.
Барбаросса ощутила легкий запах озона, перекрывший кислый душок пота и вина. Показалось или… Некоторые суки тоже начали беспокойно крутить носами. Далеко не все услышали в грохоте музыки визг Мельхиора, но запах ощутили многие. Поначалу легкий, даже приятный, отдающий отгремевшей грозой и сырой землей, он быстро усиливался, превращаясь в тяжелый хлористый дух, пронизанный чем-то зловонно-душистым. Так могло пахнуть в недрах эйсшранка, в котором издох следящий за температурой демон, и который простоял несколько дней на жаре, будучи набит вперемешку колбасами, фруктами и цветочными букетами…
В «Хексенкесселе» словно потемнело, хотя Барбаросса готова была поклясться, что все разноцветные лампы горели по-прежнему. Просто воздух как будто был стал менее прозрачен или…
А потом к музыке присоединился голос. Поначалу он не произвел на Барбароссу особенного впечатления – обычный, ничем не примечательный контратенор, каких всегда хватало в Саксонии, мало того, с бедной по нынешним временам колоратурой[7]… Никакого сравнения с Йоханом Карлом Хорном, прозванным Дрезденским Соловьем, которому адский герцог Амдусциас, растроганный его исполнением «Духовных гармоний», подарил три тысячи тонн золота, и которому он же годом позже вырвал горло, оскорбленный какой-то досадной ошибкой…
Zemlâ v illûminatore,
Zemlâ v illûminatore
Zemlâ v illûminatore vidna...
Как странно – несмотря на то, что голос звучал в полную силу, доведенный фонографом «Хексенкесселя» до уровня громовых раскатов, она не могла разобрать слов, сколько ни вслушивалась. Музыкальные кристаллы – не самый долговечный товар. Те из них, что годами крутятся в фонографе, облизываемые заточенным там демоном, в конце концов начинают звучать неразборчиво, как лягушачий хор. Но этот был, судя по всему, новеньким, только из лавки, и звучал превосходно, просто слова отказывались складываться во что-то осмысленное.
Kak syn grustit o materi,
kak syn grustit o materi
Grustim my o Zemle - ona odna
Это не «остерландиш», вдруг осенило ее. Как будто бы и не фогтландский. И не колючее шраденское наречие, которое она худо-бедно умела разбирать. Может, тюрингский? Черт, нет! Кажется, это вообще не из немецких диалектов, подумала Барбаросса, что-то другое, далекое…
В этом языке не было мягких обертонов, придающих итальянской речи ее винную сладость. Но не было и того зловещего свиста, который скрывается в испанской, напоминающего о полосующих воздух кинжалах. Что-то другое, еще более далекое, проникнутое ощутимо сквозящим в незнакомых словах холодком. Не тем, что приносят в Броккенбург зимой на крыльях адские владыки – губительным трещащим холодом бесконечных ледяных равнин. Неудивительно, что ей показалось, будто этот язык пришел издалека, из краев, в которых она никогда не бывала и в которых – она ощутила это всем сердцем – лучше никогда не бывать.
A zvezdy tem ne menee,
a zvezdy tem ne menee
Čutʹ bliže, no vse takže holodny
Мужчину нельзя было назвать страстным певцом, он не вкладывал души в свое пение, напротив, пел в сдержанной, не свойственной для миннезингеров, манере. Кроме того, Барбаросса по-прежнему не понимала ни слова, однако ощущала, что грубоватая мелодика незнакомого языка мал-помалу захватывает ее. Странный, очень странный язык. В нем не было изящества, но была своеобразная красота – грубоватая звериная красота, не нуждающаяся в огранке. В нем не было элегантности, но была сила – сила, заставляющая напрячься, как напрягается само собой тело в присутствии дикого зверя.
Может, он не щеголял невообразимым количеством фонем и артикуляций, зато в нем ощущались многие другие звуки – звуки, оживающие пугающими картинами перед глазами, стоило лишь немного прислушаться…
Скрип палубы под ногами, промерзшей до последней доски и покрытой колючим льдом.
Завывание хищных демонов, скользящих над залитыми мертвенным светом снежными равнинами.
Страшный треск, с которым колючие фьорды дробят скулы боевых кораблей.
За звуками пришли образы – смазанные, мутные, но пугающие.
Залитый кровью раскалывающий лед, под которым кружат зыбкие тени, ждущие того мгновенья, когда можно будет оплести тебя смертоносными хлыстами и утащить в полынью, в царство черной ледяной воды…
Бескрайнее снежное пространство с неподвижно стоящими боевыми порядками – тысячи молчащих людей, закованных в посеревшую от мороза сталь, и лица у них тоже серые, обращенные в одну сторону, туда, где в гудящих черных клочьях метели вперед несутся, хрустя ледяными когтями и нечеловечески воя, звенящие и гремящие демонические орды…
I, kak v časy zatmeniâ,
i, kak v časy zatmeniâ
Ždem sveta i zemnye vidim sny…
Что-то хлестнуло ее по щеке, так резко, что на глазах выступили слезы.
- Не время смотреть сны, Барби! Ты что, не соображаешь, что происходит?
Барбаросса встрепенулась. Только сейчас она сообразила, что, сама того не ведая, угодила в галлюциногенные силки, укачавшие ее сознание, наполнившие его смутными, жутковатыми, но чертовски правдоподобными образами.
Треск льда, который проламывается под закованными в латы людьми…
Истошный вой, несущийся над ледяными равнинами.
Выныривающие из острых как бритва снежных бурунов демоны с глазами из прозрачного льда…
Это было пугающе достоверно, жутко и… и сладко. Совсем не похоже на сны больного лихорадкой, которые дарует в качестве награды спорынья, или безумные красочные картины, которыми расплачивается с тобой сома. Что-то другое. Более хитрое, более сложное, более реальное…
- Не закрывай глаза! – рявкнул на нее Лжец, - Не слушай музыку! Слушай мой голос!
Ругань Лжеца сбила морок, по крайней мере, она больше не видела бескрайних снежных равнин, на которых никогда не была, не слышала треска, с которым лопается лед, и истошных криков людей в доспехах, утаскиваемых под него. Она слышала только мужской голос, которому аккомпанировал верджинал, и всхлипывающие вопли Мельхиора, исступленно терзающего свой несчастный фонограф в тщетной попытке заставить его замолчать.
- Чертова безмозглая шлюха! Идиотка! Она же погубит всех нас нахер!
- Кто? Кто погубит?
- Твоя блядская подруга! Кузина, чтоб ее черти сожрали! Ты еще не сообразила? «Шрагемюзик»! Эта сука дала ему кристалл со «шрагемюзик»!
Барбаросса резко повернула голову, пытаясь найти в толпе Кузину, но не смогла отыскать ее взглядом. Может, наделенная паучьей гибкостью «бартиантка» давно выскользнула наружу, а может – Барбаросса ощутила мстительное удовлетворение - сама барахталась где-то рядом, как и крошка Барби, не в силах побороть сопротивление огромной бурлящей массы, заточенной в каменной чаше.
Она определенно не была единственной сукой, поддавшейся льющимся из медного рупора звукам. Прочие ведьмы перестали плясать, стих пьяный смех, никто больше не тискался в углу и не кричал. Многие обмерли, заворожено внимая, у иных посерели глаза – верный признак того, что они сами увидели жуткие пейзажи, что пронеслись перед Барбароссой. Пугающие ледяные пейзажи неведомого им мира, смертельно опасного и бесконечного чужого, скованного льдом и впитавшего столько крови, что лед этот делается черным, почти не блестящем в свете незнакомых злых звезд…
Коротко стриженная сука с выбеленными свинцовой солью волосами, минуту назад остервенело целовавшаяся со своей подругой, уже успевшая запустить жадную как хорек руку ей под колет, повисла у нее на плече, тяжело дыша, обратив вверх бледное, как чистый холст, лицо, на котором еще не успела растаять похотливая гримаса.
Разодетая в черный шелк девица из «Союза Отверженных», похожая на траурную куклу из-за обильно накрашенного лица и великого обилия кружев на манжетах, тихо плакала, размазывая тушь по щекам, не замечая стремительно мокнущих на промежности штанов.
Скуластая дылда в дублете мужского покроя, небрежно распахнутом на груди, демонстрирующем хорошо развитую грудь под грубой, тоже мужского кроя, рубахой, еще недавно презрительно поглядывавшая по сторонам, вызывающе скалившаяся, точно искавшая не компанию на ночь, а противницу, чтобы сойтись с ней на кулаках, при звуках музыки тоже обмякла, беспомощно хватая воздух губами.
Они все это чувствовали. Каждая по-разному, на свой манер, но все.
Они все были ведьмами – запретная музыка отпирала в их душах потайные дверцы и хоть Барбаросса не знала, что она извлекает из них, наблюдать за этим было жутковато. Словно по «Хексенкесселю» распространялся невидимый газ, заставляющий всех обмирать на месте.
Смазливая чертовка в черном атласном платье, таком тугом, что удивительно, как она может в нем дышать, истерически смеялась, запрокинув голову, пытаясь ловить руками невидимые снежинки. Ее спутница, сухая жердь в дешевом суконном дублете с изъеденной оспой половиной лица, пыталась взять ее за плечи и прижать к себе, но сама едва держалась на ногах, шатаясь, как пьяное пугало. Изысканно одетая красавица, с волосами столь густыми и пышными, что могла бы сойти за наилучшее воплощение Кармиллы[8], которое только знала сцена, тяжело блевала на пол, даже не пытаясь прикрыться, не замечая, во что превращаются ее роскошные локоны. Нескладная великовозрастная инженю[9] в кисейном платье, мявшаяся в ожидании, когда какая-нибудь более искушенная партнерша пригласит ее на танец, стыдливо прятавшая некрасивые большие кисти, по-шакальи тявкала, щелкая зубами, глаза у нее при этом были совершенно безумные. Совсем юная девчонка, болезненно-грациозная, как маленькая обезьянка, не прекращающая нервно собирать в складки платье на груди, молча раздирала себе лицо ногтями, с таким упоением, будто стягивала с себя опостылевшую за многие годы одежду. Еще какая-то сука, мелкая, мосластая, с манерами уличного воришки, в подбитой мехом курточке с чужого плеча, сосредоточенно пыталась вышибить себе зубы, монотонно ударяя кулаком в лицо, губы уже полопались, точно спелые вишни…
«Шрагемюзик»!
«Неправильная музыка!»
Барбаросса ухмыльнулась, разглядывая все новых и новых сук, впадающих в экстаз посреди танцевальной залы. Некоторые из них просто цепенели, как осенние мухи, другие принимались хохотать или, жутковато скрежеща зубами, набрасывались друг на друга с ласками, больше похожими на ласки голодных гарпий. Некоторые вырубались наглухо, словно получив кистенем по затылку, или впадали в сомнамбулическое забытье, позволявшее им лишь пускать слюни, что-то нечленораздельно бормоча.
Барбаросса оттолкнула от себя предплечьем какую-то рыжую фильдфанку[10] с грубо остриженными на мужской манер волосами, мокрую от вина и собственных соплей, лезущую к ней, чтобы засосать.
Значит, это и есть «неправильная музыка»? Тлетворные чары Гаапа, проникающие в разум под видом музыки, порабощающие волю и разум, разлагающие душу, превращающие людей в безумных чудовищ?..
На мгновение Барбаросса даже ощутила разочарование.
Она представляла себе это дерьмо иначе. Как-то более… внушительно, наверно. С искрами, клубами дыма, страшными демоническими ликами, возникающими из пустоты… Черт. Видно, так уж устроен мир, что самые изысканные и соблазнительные его плоды, покачивающиеся на ветке перед глазами, при ближайшем рассмотрении оказываются сродни гнилым яблокам – мелкая, кислая, ничем не примечательная дрянь…
Картинки чужого мира, закованного в лед, были жутковатого свойства, они словно засасывали в себя, ужасая, опустошая, но при этом питая душу какой-то незнакомой ей энергией, мягко пьянящей и превращающей душу в ужасно сложную конструкцию из хрустальных и серебряных шестерен. Ощущалось забавно, но ровно такого же эффекта можно добиться, хлебнув хорошей, умело заваренной, сомы…
- Дьявол, - пробормотала Барбаросса, пытаясь затуманившимся взглядом нащупать дверь «Хексенкесселя», чувствуя, что и ее немного покачивает, - Кажется, я тоже надышалась этим дерьмом… Я же не сдохну от него, а, мудрец в банке? Не превращусь в чудовище?
Лжец зло ударил ручкой по стеклу. Она не услышала звука – гулкая музыка, разливающаяся в «Хексенкесселе», безжалостно съедала, поглощая, любой звук, тише крика – но отчетливо ощутила этот удар, как шлепок по обнаженному мозгу.
- Не превратишься, - буркнул он, - «Шрагемюзик» - мощная штука, но не такая опасная, как принято считать. Это тебе не «серый пепел». Просто архивладыка Белиал чертовски самолюбив и не выносит своих собратьев. Музыка Гаапа рождает у него мигрень и изжогу, вот и вся причина его нелюбви.
- Значит, она не убьет меня? – уточнила Барбаросса.
Уже добро. У монсеньора Цинтанаккара есть все шансы получить то, что ему причитается.
- Нет, неубьет.
Рыжая пацанка встала на колени и попыталась стащить с Барбароссы бриджи, утробно урча, как голодная собака, и суча ногами. Пришлось шибануть локтем ей в лицо – та покорно повалилась на пол, как тяжелый сырой сноп необмолоченной пшеницы. Кажется, никто из прочих сук этого даже не заметил – оглушенные запретной музыкой, они плавали в своих грезах, по-разному переживая этот опыт.
Те, кто послабее, блевали или раскачивались на корточках, те, что посильнее, озадаченно трясли головами, пытаясь сообразить, что за херня здесь происходит. Крепкие головы, завистливо подумала Барбаросса, такие и дубиной не прошибешь, что им какая-то «неправильная музыка»…
- «Шрагемюзик» тебя не убьет, - пробормотал Лжец, - Чтобы сдохнуть от него, надо провести в этом болоте два-три дня, но не думаю, чтобы у тебя в запасе было столько времени. Вот только…
- Что? – спросила Барбаросса с нехорошим чувством.
Голос Лжеца ей не понравился. В нем было что-то от строгого доктора, который сообщает, что лихорадка тебя не убьет, можно не переживать на этот счет, прелестная фройляйн, тебя убьет кровоточащая дырка у тебя в животе - и куда быстрее, чем ты ожидаешь...
- А ты подумай! – рявкнул Лжец, теряя терпение, - Напряги ту кочерыжку, которую носишь на плечах! Зря я, по-твоему, кричал тебе, чтобы ты убиралась отсюда, пока есть возможность?
Барбаросса неуверенно двинулась к дверям, но обнаружила, что добраться до них будет не проще, чем раньше. Набившиеся в «Хексенкессель» суки, обмершие в экстазе или вяло шевелящиеся, представляли собой чертовски большую запруду, преодолеть которую можно было бы разве что с хорошим топором в руках. Некоторые так и остались в состоянии блаженного оцепенения, другие медленно приходили в себя, вздрагивая и озираясь.
Наваждение, рожденное запретной музыкой, быстро проходило, тем более, что суки, набившиеся в «Хексенкессель» этим вечером, наверняка не были послушными девочками, не бравшими в рот ничего кроме кваса, многие из них наверняка успели испробовать на себе многие и многие виды губительных зелий, выработав какой-никакой иммунитет.
Дылда с оспинами на пол-лица распускала корсет на платье своей спутницы, но не страстно, а споро и умело – чтобы дать той вдохнуть воздуха. «Отверженная» в пышных черных кружевах нервно смеялась, не замечая ни мокрых штанов на себе, ни разводов туши на лице. Где-то под ногами у Барбароссы зашевелилась рыжая оторва, так и не добравшаяся до ее штанов, и это, наверняка, было самое тяжелое пробуждении в ее жизни, учитывая, что ее зубы хрустели под башмаками Барбароссы, как галька…
- Порядок, Лжец, - пробормотала она, озираясь, - Они приходят в себя. Мы легко выберемся, еще до того, как они вытрясут звезды из головы и…
- Ты так ни хера и не поняла, верно, Барби?
Он подсказал ей, а может, и нет. Может, это наконец запоздалая мысль добралась до оглушенного видениями мозга.
I snitsâ nam ne schorokh krinolina
Ne glaz tvoih pustaâ sineva
A snitsâ nam trava, trava u doma
Zelenaâ, zelenaâ trava
Ах ты ж блядь.
Только тогда она поняла, отчего Лжец бесится в своей банке, исходя злостью. Отчего появился этот странный запах – и то смутное чувство какой-то неправильности, царапающее душу.
Отчего высоко над землей извивается и воет Вульпиус Мельхиор.
Барбаросса ощутила, как сердце превращается в подвешенный внутри грудной клетки мешочек с холодной землей.
Кузина!
Приветливо улыбающаяся милочка Кузина, случайно, из скуки, заглянувшая на танцы.
Обворожительно-хорошенькая любовница Кузина, так ловко распластавшая ее на скамейке, едва не заставившая растаять в ее умелых руках от хмельных и горячих ласк.
Трижды проклятая сука Кузина, с улыбкой пай-девочки, протягивающая Мельхиору музыкальный кристалл.
Кристалл. Музыкальный кристалл в ее черных гладких пальцах.
Она знала, что Вульпиус Мельхиор, самодовольный и полновластный хозяин «Хексенкесселя», владыка музыки, король своры пьяных сук, привык угождать своим гостьям, особенно тем из них, что хороши с собой и обучены манерам. Этот древний червь, мнящий себя великим дамским угодником, отпускающий фривольные шутки и пошлые комплименты, никогда не мог отказать хорошеньким чертовкам и охотно удовлетворял их капризы.
Кузина знала это.
Скоро здесь станет жарко, сказала она.
Через минуту один мой приятель учинит здесь веселье, сказала она, и лучше бы нам к тому моменту быть подальше.
Демон Максвелла. Энтропия. «Шрагемюзик».
Барбаросса увидела вдруг еще одну картину, пронесшуюся перед глазами. Не ледяной ландшафт, залитый кровью, не утаскиваемых под лед отчаянно кричащих людей - выжженные этажи «Хексенкесселя», покрытые мягким белым пеплом – и скорчившиеся скелеты, лежащие на нем, как на перинах…
Подвешенный в ее груди мешочек начал туго сжиматься, отчего холодная земля внутри мерзко заскрипела. Барбаросса подняла взгляд и увидела, как Вульпиус Мельхиор, еще недавно ощущавший себя хозяином «Хексенкесселя», надсадно визжа, колотит щупальцами по стальному ящику фонографа, отчаянно пытаясь заглушить хлещущую из него музыку.
Он понял все первым, вдруг сообразила Барбаросса. С первых тактов, с первых нот. Он был похотливым грязным старикашкой, дрянной развалиной, не способной произвести ни одной благозвучной ноты, но он же был великим знатоком музыки. Он-то сразу понял, что именно вырывается из его проклятого аппарата…
Дерьмо, подумала Барбаросса.
Дерьмо, дерьмо, дерьмо…
В Броккенбурге всегда будут водиться тупые суки, готовые по доброй воле накачивать себя «неправильной музыкой». Но одно дело – упиваться запретными звуками, схоронившись где-нибудь в тайном месте, отгородившись от мира и всевидящих владык надежными чарами и многими слоями защитных пентаграмм. Многие так и делают.
Но только самая отбитая блядина рискнет слушать эту дрянь в открытую. Тем паче – через оглушительно ревущий фонограф, во всеуслышание, так, чтоб дрожали остатки витражей в окнах…
Это то же самое, что выйти на ярмарочную площадь в базарный день с рупором в руках и пообещать маменьке архивладыки Белиала натолкать полную жопу горячих каштанов. Это не просто неповиновение, за которое можно лишиться рук, глаз и рта, или же сделаться круппелем – смотря по тому, в каком настроении будут владыки – это уже дерзость на грани открытого противления воле Ада. Неприкрытое оскорбление. Почти вызов.
A my plivem orbitami,
putâmi neizbitymi
Prošit meteoritami prostor
Opravdan risk i mužestvo,
diavolskaâ muzyka
Vplyvaet v delovoj naš razgovor
Под грохот вклинившихся в мелодию литавров проклятый «шрагемюзик», усилившись, вновь попытался влиться ей в голову, выдавив все прочие мысли. На миг ему это даже удалось. На миг Барбаросса вновь ощутила себя стоящей посреди ледяного поля, между скелетами боевых кораблей с выпотрошенными животами, окруженной сотнями горящих в ночи костров. Какие-то узловатые и колючие человекоподобные твари на берегу, состоящие, казалось, из облитого смолой хвороста, небрежно цепляли когтями вяло ворочающихся в полыньях людей, сумевших каким-то чудом в своих тяжелых доспехах добраться по ледяной воде до твердого льда. Цепляли – и волокли к кострам, не обращая внимания на их исполненный ужаса вой, очищая на ходу, точно спелые фрукты, оставляя за собой дорожку из бесполезной стальной шелухи – кирас, поножей, клочьев кольчуги. Там, у костров, в окружении хохочущих и ухающих сородичей, добыча свежевалась, роняя свои внутренности на снег, и почти мгновенно пожиралась, успев испустить пронзительный вопль.
Черная ночь, заполненная тысячами костров, неспешно ковыляющими по берегу фигурами и воплями, плывущими над расколотыми льдинами...
Во второй раз выныривать из этого кошмара было проще, но Барбаросса еще несколько секунд не могла говорить – горло казалось сухим и стертым, будто она несколько часов подряд глотала чертов снег, набивая им брюхо…
- Не отрубайся! – приказал ей Лжец, метавшийся в своей банке, словно перепуганная рыбешка, - Нет времени. Что, уже смекнула, в какую дьявольскую херню нас втянула твоя подружка? Подари ей букетик фиалок – если, конечно, сможешь выбраться отсюда живой!
- Так мы…
- Да! Ее стараниями мы все в один миг сделались сообщниками! Мы все причастились этой дрянью! Мы все слушали «шрагемюзик»!
- Но мы же не...
Гомункул зло расхохотался.
- Не по своей воле? Как будто адским владыкам есть до этого дело! Черт, не стой столбом! Убираемся отсюда, пока весь «Хексенкессель» не превратился в одну огромную яму, полную кипящего дерьма!
- Как будто я не пытаюсь!
V kakoj-to dymke matovoj
zemlâ v illûminatore
Večernââ i rannââ zarâ
Барбароссе захотелось до скрежета размозженных пальцев сжать кулаки.
Она только сейчас сообразила – весь «Хексенкессель», огромный, точно старая крепость, каменный, несокрушимый – это одна большая ловушка. Каменная клетка, набитая опьяненными и ничего не соображающими суками, клетка, которая подобно лифту вот-вот отправится прямо в Ад. Клетка, в которой она сама завязла насмерть, не в силах вырваться наружу.
Кузина, дырявая ты пизда…
Вот, что ты задумала. Скучающая «бартиантка» в прелестном розовом платье, ты не случайно явилась на танцы. И музыкальный кристалл с «неправильной музыкой» оказался у тебя отнюдь не случайно. Ты все подготовила и почти все просчитала. Устроила своим товаркам и сестрам горячий вечер. Черт, с тем же успехом ты могла запустить в толпу танцующих сук пороховую бомбу!..
На какой-то миг целительный жар ненависти выжег из тела слабость и гадкие картины, созданные «шрагемюзиком», картины, полные визжащих людей, которых какие-то твари стаскивают в кучи, точно блюда на пиршественном столе, застеленном белоснежной скатертью из бескрайнего снега.
- Выбирайся, Барби! Выбирайся, нахер, отсюда!
- Я стараюсь, чертов сморчок!
Барбаросса зарычала, вновь принявшись прокладывать себе дорогу наружу, безжалостно орудуя локтями и тяжелыми башмаками. В этот раз удача сопутствовала ей куда больше. Танцующие и обжимающиеся парочки больше не преграждали дорогу, пьяные суки не норовили повиснуть на шее, досужие пиздорванки не отвлекали внимания.
Она успеет выскользнуть, прежде чем они все придут в себя. Проскользнет в дверь, отвесит напоследок прощальный поклон, может, сплюнет – и пусть весь «Хексенкессель» отправляется в Ад. Только без нее, без крошки Барби. Она не для того столько раз обманывала смерть за этот бесконечный день, чтобы испустить дух в толпе похотливых шлюх, мнящих себя ведьмами.
«Я успею, - мысленно сказала она себе. Эти слова она повторяла снова и снова, как заклинание на адском наречии, уже не сознавая смысла, но с нечеловеческим упорством, - Я успею, я успею, я успею, я успею…»
Мне нужно полминуты, подумала она, отчаянно лавируя в толпе, жалких полминуточки.
Полминуты – это совсем немного по меркам смертных. По меркам адских владык, живущих миллионы лет, это даже не время. Просто сухая, ничего не обозначающая, песчинка, прилипшая к стеклу. Я успею, подумала Барбаросса, пытаясь зарядить ноги этой мыслью, чтобы придать им прыти.
Адские владыки имеют в мире смертных тысячи ушей и тысячи глаз, но не может быть, чтобы все эти глаза и уши были вечно настороже, денно и нощно наблюдая за своими слугами. Всем известно, даже самый прилежный соглядатай хоть раз, да отвлечется. Даже самый усердный шпион где-то да припозднится, где-то замешкается, где-то поленится донести…
A syn grustit o materi,
a syn grustit o materi
Ždet syna matʹ, a synovej - Zemlâ
Она успеет.
К тому же, говорят, жизнь в Аду кипит, как варево в ином котле – за охотами и пирами непрекращающейся чередой следуют балы и оргии, за турнирами и танцами – прочие увеселения, блеск и устройство которых человек даже не может вообразить своим грубым полуживотным разумом. Если кто из старших владык и посматривает в сторону Броккенбурга, наверняка лишь изредка, сквозь пальцы, не утомляя особо глаз. Как будто им есть дело до того, какое дерьмо заливают себе в уши юные суки из Броккенбурга…
Она успеет.
Где-то наверху отчаянно завизжал Вульпиус Мельхиор. Отчаявшись совладать с фонографом, охваченный слепым ужасом, он принялся бить по нему теми никчемными инструментами, которые вросли в его тушу, но это были жалкие, бесполезные удары. С таким же успехом можно было колотить по рыцарскому доспеху фанерным мечом.
Древние виолы, изгнившие двести лет назад, рассыпались трухлявой щепой от соприкосновения с полированным стальным ящиком, которому нипочем были даже мушкетные пули. Изъеденные ржавчиной трубы и валторны плющились и гнулись, исторгая из себя жуткие предсмертные звуки. Лютни лопались, точно пустые орехи. На глазах у Барбароссы изящная ангелика[11] эпохи барокко разлетелась вдребезги, но не смогла даже поцарапать тяжелого медного рупора, продолжавшего извергать из себя проклятую Гаапову музыку.
Сама завязшая в толпе, чувствующая пятками мучительное жжение, на миг она ощутила неприкрытое злорадство по отношению к этому самодовольному моллюску, еще недавно мнившему себя властителем «Хексенкесселя» и его шлюх. Когда адские владыки заметят недоброе, некоторые, может, и избегут наказания. Некоторые – но не он. То-то он воет от ужаса, пытаясь заглушить свой проклятый инструмент, то-то его пульсирующее рыхлое тело источает из себя через смятые раструбы тромбонов и вагнеровских труб зловонную мутную желчь – заменитель человеческого пота, а может, мочи. Он-то знает – ему, в отличие от легконогих ведьм, не покинуть своего возвышения, не избавиться от орудия преступления…
Плевать на него. Плевать на прочих.
Главное – она успеет.
Выскользнет из чертовой ловушки, прежде чем сомкнулись створки и…
Она вдруг ощутила странный запах. Это был не запах озона, который пришел на волнах «шрагемюзик», не запах тухлятины или хлора. Это был другой запах – не неприятный, но какой-то беспокойный, пробуждающий на дне души неприятные эманации, отдающий… Она даже не могла сказать, чем.
Чем-то маслянистым и приторным, напоминающим запах испорченного ромового крема.
Солоноватым и едким, как зола в камине.
Горьковатым, как несвежий угорь.
Вульпиус Мельхиор, владетель «Хексенкесселя», вдруг завыл, выпустив из щупальцев огромный стальной ящик, который так и не смог ни раздавить, ни заставить заткнуться. Старый конферансье, большой знаток музыки, он первым понял, что происходит, но ничего поделать уже не мог. Проклятая музыка хлестала наружу и сдержать ее было не в его силах.
- Владыки! Молю! – Мельхиор заметался на своем помосте, отчаянно пытаясь сдвинуть с места свою необъятную тушу, ощетинившуюся сломанными и бесполезными инструментами. Флейты, торчащие из него точно дюжины обломанных заноз, разразились протяжным испуганным воем, полусгнившие виолы со ржавыми струнами издали неразборчивый и жуткий рев. Каждый инструмент, заточенный в тушу всемогущего некогда Мельхиора, будто стремился напоследок прозвучать, пусть как-то, заявить о себе, исторгнуть из себя хоть какой-то звук.
Плевать. Она успеет.
Мгновением позже лампы «Хексенкесселя», горевшие ровным светом, вдруг несколько раз моргнули и погасли на две томительные секунды, вызвав у толпы вопли не то ужаса, не то восторга, а когда загорелись вновь, Барбаросса обнаружила, что их цвет изменился. Это больше не был приевшийся багрянец, скучная лазурь и банальный пурпур, которыми они омывали зал, аккомпанируя доносящейся из фонографа музыке, это были какие-то другие цвета. Цвета, вызывающие у нее отчетливую тошноту, которые человеческий глаз практически не разбирал и для которых наверняка не существовало названий…
Вердигри[12], подумала она, ощущая, как желудок надувается рыбьим пузырем, а пот делается липким и холодным. Марсала[13]. Вердепеша[14]. Черт, они не знала, что в мире существуют такие названия. Еще секунду назад не знала. Это было похоже на подсказку из задних рядов, когда какая-нибудь сука, устав наблюдать, как ты мучаешься под пристальным профессорским взглядом, шепчет тебе на ухо правильные ответы. Или на легкий сквозняк, донесшийся из затхлого чулана, где хранятся старые зимние плащи, принесший тебе внезапно посреди лета запахи и ароматы, о которых ты совсем позабыла. Очень любезно со стороны Лжеца, подумала она, ощущая, как покалывает от напряжения в паху, я непременно поблагодарю его за заботу, когда выдастся возможность…
Она успеет…
А потом где-то очень высоко Вульпиус Мельхиор завизжал, отчаянно и страшно, срывая голос, не замечая, как его жалкие инструменты крошатся и лопаются, превращаясь в бесполезный сор:
- Катитесь нахер отсюда, тупые шлюхи! Танцы закончились! Вы что, не соображаете, что происходит?! Валите! Убирайтесь! Прочь! Прочь!
И только тогда она наконец поняла – не успела.
Ад не просто был рядом – Ад уже пришел в «Хексенкессель».
Барбаросса никогда не видела моря. Ближайшее море, где бы оно ни находилось, располагалось так далеко от Кверфурта, что старые углежоги, бывало, шутили – проще выкопать свое собственное. Брошенных ям в округе в избытке, а наполнить можно в две минуты, достаточно всем городом скинуть с себя штаны…
Барбароссе хотелось увидеть море – отчего-то казалось, что в краю бездонной воды нет извечного запаха гари, пропитавшего Кверфурт насквозь, да и угольных ям там никак водиться не могло. Да и просто забавно было бы увидеть такое невообразимое количество воды разом. Некоторое время она надеялась, что у отца заведется какой-нибудь крупный заказчик из Штёбница, которому он отправит телегу с углем, захватив заодно с собой и ее. Штёбниц стоит на берегу озера Гайзельталь – не море, конечно, да и высохло наполовину в сорок пятом, задолго до ее рождения, но все равно отчаянно хотелось на него взглянуть. Надежде этой не суждено было свершиться – к тому времени отцовский уголь, передержанный в ямах, сделался таким мелким и серым, что охотников на него находилось все меньше даже в Обхаузене и Гаттерштеде.
Знакомство с морем произошло, когда ей стукнуло пять, надолго отбив у нее тягу к большим водоемам. Обнаружив однажды на заднем дворе наполовину полный отцовский кувшин, она наполнила пивом вырытую в земле ямку и по меньшей мере четверть часа забавлялась тем, что пускала по ней шляпки из-под желудей, воображая их проворными морскими пинасами и шхунами. Кленовые крылатки, плывущие по течению, играли роль китов, а мелкий уголь, которым она ловко бомбардировала собственноручно созданные флотилии – адских владык.
Поймав ее за этим занятием, отец не стал снимать ремень – просто схватил Барбароссу за затылок, сунул лицом в лужу и держал так, пока у нее перед глазами не поплыли зеленые пузыри. Даже когда она выбралась из лужи, едва шевелясь, как полудохлый лягушонок, эти пузыри еще долго преследовали ее – должно быть, вволю нахлебалась отцовского пива…
Это оказалось хорошим лекарством от тяги к большим водоемам. Что уж там, с тех пор она не только не стремилась их увидеть, но и ощущала легкую дурноту, задев случайно взглядом выставленное где-то в витрине полотно Йенсена или Бонавентуры[15].
В прошлом году они с Котейшеством урвали по дешевке пару билетов на «Приключение «Киахонета» на галерку. Дурацкая пьеса о новенькой баркентине «Киахонет», которая терпит бедствие в Эфиопском море – кажется, дурень капитан забыл вознести морским демонам причитающуюся им плату. Места были с неважным обзором, в театре воняло жареным жиром, кроме того, она перед тем выпила порядком вина и все три часа ерзала на скамье, сражаясь с собственным мочевым пузырем, оттого почти не запомнила, что происходило на сцене. Но отчего-то очень хорошо запомнила сцену приближающегося шторма во втором акте.
Сцена была поставлена дешево, без крупицы магии – просто полдюжины рабочих, укрывшись за арьерсценой, раздували опахалами крашенные в индиговый цвет полосы сукна, а специальные погремушки и трещотки наполняли зал треском и скрипом. Однако иллюзия оказалась достоверной. Настолько достоверной, что Барбаросса едва не бросилась опрометью прочь из зала, ощутив дурноту – только лежащая поверх ее руки ручка Котейшества и заставила ее остаться на месте.
Нет, черт, она не любила моря. И счастлива была бы прожить остаток жизни, даже не почувствовав его запаха. Но бурлящая толпа, запертая в каменном чреве «Хексенкесселя», в мгновение ока сделалась морем – жутким, бушующим штормовым морем, в котором она сама была лишь заблудившейся, швыряемой из стороны в сторону, щепкой. Щепкой, которую в любой миг могло раздавить, с хрустом переломив пополам, или размозжить ударом о стену.
Ведьмы и так были пьяны и взбудоражены, жуткие картины, навязанные им «шрагемюзик», возбудили их сверх предела, а крик Мельхиора подстегнул тех, что еще колебались. Не все из них сообразили, что происходит, некоторые, все еще оглушенные чарами, застыли, бессмысленно хлопая глазами, но все из них поняли – что бы за чертовщина ни происходила в «Хексенкесселе», пора убираться отсюда. Хуже всего было то, что поняли они это одновременно.
Танцы на сегодня кончились – несколько сотен опьяненных запретной музыкой сук поняли это почти одновременно. Сотни Золушек, бросившихся прочь из королевского дворца с наступлением полуночи, с изрезанными в кровь ногами от растоптанных хрустальных башмачков…
Последняя мысль, скорее всего, принадлежала не ей, а Лжецу, но Барбаросса поняла, отчего он так подумал. Сквозь завывания Гааповой музыки и крики Мельхиора был отчетливо слышен звон стекла, напоминающий гул какой-то страшного прибоя – это сотни сапог, башмаков и туфелек размалывали вдребезги пустые бутылки, в изобилии валявшиеся на полу, превращая пол «Хексенкесселя» в смертоносную, усеянную лезвиями, поверхность. Не упади, приказала себе Барбаросса, ощущая стеклянное крошево подошвами башмаков. Иначе уже не поднимешься – или поднимешься в таком виде, словно тебя протащили под килем[16]…
У нее на глазах костлявая сука в меховой курточке, еще недавно колотившая себя в забытье кулаком по лицу, стиснутая крепкими плечами соседок, взвизгнула от боли и ушла вниз, точно затянутая под лед, а когда вынырнула, захлебываясь собственным криком, превратилась в истошно визжащее существо, похожее на окровавленную капусту – все, из чего прежде состояло ее лицо, висело беспорядочным багряным тряпьем, в котором уже нельзя было ничего различить кроме лихорадочного блеска безумных глаз. Должно быть, соседки втоптали ее в усеянный осколками пол и протащили по нему пару фуссов…
Дерьмо. Ее участь будет не лучше, если она упадет. В такой толпе задавят не то, что сестрицу Барби, «батальерку», но и саму Аниту Аугспург[17] – не помогли бы даже ее хваленые платья, расшитые колючей проволокой и ощетинившиеся во все стороны булавками и шипами из бритвенных лезвий.
- Giuro su tua madre, una puttana morta, queste puttane ci distruggeranno tutti! – возбужденный, беспомощно мечущийся в банке, Лжец, должно быть, сам не заметил, что перешел на итальянский. Если бы его крохотная стеклянная скорлупка, прижатая к животу Барбароссы, угодила бы в эту бурю, не продержалась бы и секунды, - Portaci all'uscita[18]!
Блядский мудрец…
- Pezzo di merda di mucca[19]! – огрызнулась она, сцепив зубы, - Я пытаюсь!
- В таком случае я предложил бы тебе утроить усилия! Потому что я уже отчетливо слышу скрип адской двери и, поверь мне, тебе не захочется быть тут, когда она распахнется!
Эти слова подействовали на нее лучше, чем хороший хлыст. Барбаросса устремилась к выходу с утроенной яростью, пробивая себе дорогу локтями и башмаками, но выиграла на этом каких-нибудь жалких три фусса. И даже эти три фусса дались ей чертовски немалым трудом. Все эти хорошенькие девочки, надевшие в «Хексенкессель» свои лучшие платья, потратившие не один час на прически, все эти юные обольстительницы и застенчивые чертовки – все они в единый миг превратились в осатаневших, подчиненных одной мысли, адских отродий, безжалостных как пирующие в небе над Броккенбургом гарпии.
На глазах у Барбароссы какая-то растрепанная сука в зеленом шелковом платье, миловидная, но с безнадежно испорченной прической, завизжав, бросилась к выходу, пытаясь выцарапать глаза всем, кто преграждал ей путь. Барбаросса приготовилась врезать ей локтем в лицо, но не успела – кто-то пырнул ее крохотным кинжалом в горло, и так ловко, что сука в зеленом даже не сразу сообразила, что мертва – еще несколько секунд с глупым видом ощупывала хлещущий кровью разрез на своей шее – будто это была дырка на платье, которую предстояло зашить. Обмякнув, она ушла под воду, как и прочие, и Барбаросса с удовольствием прошлась по ее мертвому хрустящему телу башмаками, дробя кости.
Добрые традиции «Хексенкесселя» оказались забыты – столь же быстро, как священные клятвы новобрачной, увидавшей восьмидюймовый хер у соседа. Никто не думал о правилах нейтралитета – в крысиной ловушке, набитой истошно визжащими крысами, не может существовать ни нейтралитета, ни правил чести, ни договоренностей. Существовали только перепуганные до смерти суки, пытающиеся спастись.
В бушующей толпе сложно использовать оружие, у многих его и не было. Все эти суки, разряженные в шелк и бархат, с хитроумно сооруженными прическами и раскрашенными мордашками, они собирались на танцы, а не на дуэль и не на драку, оттого многие из них не имели при себе ни ножей, ни прочих инструментов, привычных на улице. Но они были ведьмами, вне зависимости от того, сколько им суждено было прожить.
Они визжали, впиваясь друг другу в волосы, кусались, драли друг друга когтями. Какой-то неудачнице в нескольких шагах от Барбароссы вырвали кадык – не понять, случайно или специально – еще полминуты она страшно хрипела, корчась где-то под ногами. Кого-то полоснули по шее осколком стекла. Кому-то всадили в бок отломанную шпору…
Толпа больше не была аморфной массой сродни застоявшемуся болоту, теперь она была наполнена разнонаправленными злыми течениями, и это было еще хуже. Пытаясь двигаться к двери кратчайшим путем, Барбаросса попадала то в одно течение, то в другое, отчего ее то швыряло из стороны в сторону, то едва не утягивало вниз саму. К полу, туда, где звенело стекло и хрипели суки с переломанными костями, быстро превращающиеся в распластанное под ногами влажное тряпье.
Были и губительные течения, наполненные страшной силой, которые крушили сами себя под хруст чьих-то костей или, запутавшись друг в друге, превращались в страшный, засасывающий окружающих, водоворот. Оказавшись в одном таком, Барбаросса сумела вывернуться, но лишь таким страшным напряжением торса, что едва не порвалась пополам.
Левой рукой ей приходилось прикрывать банку со Лжецом, прижатую к груди под дублетом, правая активно работала локтем, точно косой, кроме того, она активно пускала в ход башмаки. И все равно она двигалась со скоростью лодчонки, плывущей на веслах против сильного течения – требовалось вкладывать огромное количество сил, чтобы преодолеть каждый фусс и каждый клафтер. Черт, иногда, кажется, каждый дюйм давался ей дорогой ценой, а иногда, замешкавшись, она мгновенно теряла те жалкие дюймы, что выиграла.
- Прочь! – выл где-то вверху Мельхиор, потрясая своими жалкими щупальцами, - Убирайтесь! Уходите! Прочь!
Он похож на Дитриха Фалькенберга, подумала Барбаросса, прикрываясь локтями, чтоб ей самой не раздавили ребра, последнего защитника Магдебурга, который с горсткой последних солдат попытался сдержать хлещущее в ворота адские легионы Иоганна Тилли. Но у Фалькенберга были алебардисты из его гвардии, генуэзские наемники и немногие оставшиеся преданными ландскнехты – вполне недурная компания, чтобы принять бой в последний раз. Армия Мельхиора же состояла из раздавленных скрипок, лопнувших барабанов и искалеченных виол с повисшими струнами, изрыгающих из себя жуткие полуволчьи вопли.
Ни его вопли, ни поднятый им жалкий шум не были способны ритмично бьющие из фонографа звуки проклятой музыки, от которой, кажется, нутро «Хексенкесселя» начало трепетать, точно гигантский желудок.
I snitsâ nam ne schorokh krinolina
Ne glaz tvoih pustaâ sineva
A snitsâ nam trava, trava u doma
Zelenaâ, zelenaâ trava
Голос плыл над толпой, верджинал послушно вторил ему, раз за разом перебирая ноты лейтмотива – безукоризненно попадая в такт, будто в насмешку над грохочущим морем из плоти, которое сокрушало само себя в каменной чаше охваченного паникой «Хексенкесселя».
Должно быть, страх придал Мельхиору сил. Заверещав, он впился в фонограф всеми своими конечностями и, верно, напрягся так, как не напрягался уже двести лет – Барбаросса услышала негромкий скрип железа и увидела, как стальной ящик, извергающий проклятую музыку, медленно поддается его усилиям, сплющиваясь и теряя правильные геометрические контуры.
У него получается! На миг она ощутила радость, почти ликование. Может, старый выблядок Вульпи и предавался всем известным в мире смертных грехах, не делая исключений и для тех, которые в ходу у адских владык, может, он и был самолюбивым похотливым слизнем, развратившим за свою жизнь сотни невинных девчонок, но, кажется, он сохранил в своих отростках больше силы, чем требовалось для того, чтобы ласкать пьяных школярок между ног или менять в фонографе музыкальные кристаллы. Черт, он, пожалуй, мог бы раздавить карету заодно с пассажирами, если бы хорошенько поднатужился… Фонограф поддавался его усилиям, деформируясь, точно ком теста, сминаемое железо скрипело отчаянно и тонко, но все эти звуки терялись в страшных убаюкивающих ритмах «шрагемюзик».
Они били с размеренностью ледяных волн, катящихся по поверхности черного моря, и каждая такая волна на миг оглушала, пропитывая сознание вязкими смутными образами. Эти образы быстро таяли, растворяясь точно чернила в воде, но каждый из них подтачивал разум, разъедая его изнутри, истончая стену между реальностью и иллюзией.
В одно мгновение она твердо стояла на ногах, крича во всю глотку и отчаянно работая локтями, чтобы прорваться к двери, окруженная такими же вопящими перепуганными суками, в другое уже забывала об этом, потому что…
…тяжелая тварь с полной пастью хрустящих ледяных зубов мчалась за ней по лесной тропе. Барбаросса отчетливо слышала ее хриплое дыхание и треск гнущихся во все стороны лап. Ощущала, как ее собственные ноги вязнут в глубоком снегу. Как горячее сбивающееся дыхание рвет легкие, как трещит ее развевающийся плащ, в который впиваются не то острые ветки, не то адские когти…
Барбаросса, очнись! Не время! Не время пускать слюни и развлекать себя иллюзиями!
Точно, вспоминала она, делая судорожный рывок к двери, сминая локтями чьи-то подбородки, скулы и носы. Я все еще в «Хексенкесселе», на который вот-вот обрушится ярость Ада, надо выбираться отсюда и не позволять своему разуму впитывать отравленные картинки.
Она успевала сделать один шаг – и вновь замирала, потому что…
…вокруг нее грохотала, чадила и шумела огромная подземная фабрика, укрытая внутри заснеженной горы. Она выла от беспомощности, привязанная к какому-то механическому ложу, рядом с дюжиной таких же несчастных пленниц, и эти ложа ехали по бесконечной лязгающей ленте конвейера, вдоль которого сновали крохотные карлики-цверги в медных сапожках. Некоторых пленниц они, хихикая, раздирали при помощи механических лебедок, другим сверлили головы ручными дрелями и заливали внутрь из больших колб расплавленный металл, щелок или кипящее масло. Некоторым вырывали глаза, искусно инкрустируя пустые глазницы голубыми карбункулами, серебряными монетами или кусками угля. Барбаросса ощутила визгливый смех крохотных существ, срезающих с нее ремень и штаны, обнаженного бедра коснулась холодная сталь…
Барби, блядь! Не выпадай из реальности, иначе тебя раздавят нахер!
Я не выпадаю, хотела было сказать она, но обнаружила, что не может. Потому что…
…она была заперта в стальном чреве тонущего корабля, тесном пространстве, быстро заполняющемся черной ледяной водой. Уходила на дно, запрессованная в кусок смятой стали, захлебываясь и чувствуя, как легкие наполняются холодной жижей с хрустящим льдом. Холод почти не донимал ее, напротив, наполнял спасительным онемением истерзанное тело, лишившееся обеих рук и половины требухи. Рядом с ней в броне зияло пробитое ядром отверстие – недостаточно большое, чтобы она могла протиснуться, но достаточно большое, чтобы она могла, привалившись, увидеть в сгущающихся сумерках развороченную корму вражеского флейта. Корма медленно проваливалась в воду, окруженная, точно щепками, рассыпанными по волнам шлюпками, только люди в этих шлюпках не радовались, а истошно кричали, паля в воду вокруг себя и поднимая фонтаны колючих брызг. Это «Густав фон Кар», вспомнила Барбаросса, чувствуя наваливающуюся на грудь тяжесть ледяной воды. Мы шли за ним два дня, ловя в паруса скудные здешние ветра, а потом догнали и всадили четыре тридцатишестифунтовых в правый борт, а он, уже тонущий, ответил из двенадцатифунтовой карронады и, хоть ядро там было совсем крошечное, демон, сидевший внутри, разорвал на части весь экипаж, оторвав мне руки вместе с мушкетом. Но мы сделали свою работу, мы загнали ублюдка на край света и теперь «Густав», этот неуловимый призрак, исчерпав ветра и удачу, тонет, а голодные твари, живущие в здешних мертвых и холодных морях, все ближе подступают к лихорадочно вертящимся шлюпкам, намереваясь перекусить, оттого все более беспорядочны и суетливы бьющие в воду выстрелы, оттого все громче и испуганнее крики…
Барби, твою мать! Заканчивай это дерьмо! Мне нужна ведьма, твердо держащаяся на ногах, а не галлюцинирующая сомнамбула! Если я захочу посмотреть эту херню, возьму себе билет в театр!
Несколько воображаемых пощечин помогли ей немного прийти в себя. Не полностью, но в достаточной степени, чтобы вернуть разум на место и осознать свое истинное местонахождение.
Она была в «Хексенкесселе». В ревущей толпе рвущихся к выходу ведьм, остервенело полосующих друг друга и дергающихся в плавных ритмах хлещущего со всех сторон «шрагемюзик».
Меня зовут Барбаросса, напомнила она сама себе, чтобы не забыть. Я не тону в блядском корабле. С меня не собираются срезать кожу карлики в медных сапожках. Никто не гонится за мной по зимнему лесу. Мне шестнадцать лет. Я в «Хексенкесселе». Внутри меня сидит демон, у меня под мышкой зажата банка с консервированным мудрецом, а еще я скоро рехнусь от чертовых картинок или буду сожрана адскими владыками – как повезет…
Устремившаяся к выходу толпа напоминала чудовище из тысячи членов, норовящее уничтожить и сожрать само себя. Барбароссу то швыряло вперед, так стремительно, что банка с гомункулом едва не вырывалась из-под локтя, то тащило куда-то в сторону, то оттягивало назад – гудящее человеческое море, в отличие от чертовой гааповой музыки, не знало ритма. И могло размолоть быстрее, чем ты успеешь произнести свое имя.
Добраться до выхода… Барбаросса стиснула зубы, пытаясь прикрывать предплечьями лицо вроде того, как это делается в рингене[20]. Не лучшая идея. Тот, кто придумал ринген с его хитрыми ухватками, едва ли имел вместо кулаков два пульсирующих комка боли, обвязанных грязным тряпьем…
Дьявол!.. Барбаросса сделала еще несколько отчаянных рывков к двери, но почти мгновенно выдохлась – с тем же успехом одинокая щепка могла бы бороться со штормовым океаном. Океаном из трепещущего шелка, грязного атласа, мокрой органзы и тафты, полном острых камней из бесчисленного множества чьих-то локтей, плеч и ключиц. В немилосердной давке прекрасные наряды и платья быстро превращались в лохмотья, косметика плыла, отчего Барбароссе казалось, будто она увлечена в страшный хоровод демонов – со всех сторон ей скалились лица, превратившиеся в багряно-алые маски с широко открытыми от ужаса глазами.
Херово дело. Она машинально измерила глазами расстояние до двери – восемь клафтеров[21], не больше – и зло выругалась себе под нос, задыхаясь от пронзительных запахов чужих духов и пота. В Малом Замке надо было пройти вдвое больше, чтобы добраться до нужника, но там ей досаждало всего двенадцать сук, здесь же их было сотни три, не меньше. И все эти озверевшие суки рвались к выходу, как и она сама, охваченные единым порывом.
- Держись, Барби, - сухо прошептал ей на ухо Лжец. Удивительно, как только она расслышала его за грохотом музыки и ревом чужих глоток, - Не вздумай вновь проваливаться. Держись течения и не позволяй себя затоптать, это все, о чем я прошу!
- Я не буду… - пообещала Барбаросса...
…и обнаружила, что стоит посреди зимнего леса, сжимая озябшими руками громоздкий охотничий штуцер, нога ее размозжена медвежьим капканом, так, что сапог превратился в кусок измятого окровавленного меха, а из заснеженной чащи к ней подступают, обмениваясь негромкими скрипучими возгласами, бледнокожие пигмеи с острыми акульими зубами в доспехах из человеческих костей, в шлемах из выдолбленных человеческих черепов, в руках у них короткие ножи желтоватой стали, они возбужденно посмеиваются и поскрипывают, заранее жмурясь от удовольствия, а пуля в штуцере лишь одна и надо решить, куда…
- Какого хера?! – с трудом выдохнула она, когда очередная оплеуха Лжеца вернула ее в грохочущий «Хексенкессель». Несколько секунд она еще чувствовала озябшие пальцы – тех, которых у нее уже не было, - Какого хера меня так штырит?
- Отсутствие иммунитета, - буркнул Лжец, - Ты непривычна к этому дерьму, оттого оно сильнее тебя пробирает. Кроме того, твой рассудок порядком покромсан и имеет множество невидимых шрамов, через которые впитываются чары, это тоже ослабляет твою оборону.
Рассудок? Шрамы?..
Барбаросса хотела спросить, что это за херня, прежде чем очередной каскад блядской музыки вновь не отправил ее куда-то в вечную зиму, корчиться в агонии или умирать какой-нибудь очень паскудной смертью. Хотела – но не успела. Потому что лампы «Хексенкесселя», мигнув, погрузили толпу в непроглядный, наполненный испуганным визгом, мрак.
[1] Здесь: примерно 12,5 м.
[2] Тристан-аккорд – малый септаккорд, на котором основан лейтмотив оперы Р. Вагнера «Тристан и Изольда».
[3] Верджиналл – английский клавишный инструмент, распространенный в XVI-XVIII веках, струны которого расположены перпендикулярно клавишам.
[4] (фр. – «Виола любви») – струнный смычковый инструмент эпохи барокко, предшественник виолончели и альта.
[5] Ловари – этническая цыганская группа, входящая в группу «рома», обитающая на территории Европы.
[6] Полное название – «Карьера Артуро Уи» - пьеса Бертольда Брехта, действие которой происходит в Чикаго 1930-х годов и в немалой степени посвящено гангстерам.
[7] Колоратура – вокальный прием, использующихся в партиях для высоких голосов, как мужских, так и женских.
[8] Кармилла – одна из основных персонажей одноименной готической новеллы Дж.Шеридана ле Фаню (1872), роковая красавица-вампир.
[9] Инженю (фр. ingénue — «наивная») – театральное амплуа невинной и наивной юной девушки.
[10] Wildfang (нем. – «дикарь», «сорванец») – обозначение как для бойкого животного (дичь), так и бойких подростков, преимущественно женского пола, ведущих себя на мальчишеский манер.
[11] Ангелика – европейский струнный инструмент XVII – XVIII веков, совмещавший в себе лютню и арфу.
[12] Вердигри – оттенок зеленого, цвет пленки на окислившейся меди.
[13] Марсала – темный оттенок красного, название было дано в честь сорта итальянского вина.
[14] Вердепешевый – розовый оттенок зеленого, похожий на незрелый персик.
[15] Петерс Бонавентура (1614 – 1652) – нидерландский художник-маринист и гравёр. Макс-Йенсен (1860 – 1908) – немецкий художник-маринист.
[16] Протаскивание под килем – наказание эпохи парусных судов, при котором наказанного при помощи веревок протаскивали под днищем корабля (килем), обильно поросшим острыми ракушками.
[17] Анита Аугспург (1857 – 1943) – немецкая писательница и юрист, получившая известность как первая в своем роде деятельница феминистического движения.
[18] Клянусь твоей мамашей, мертвой шлюхой, эти бляди погубят нас всех! Тащи нас к выходу!
[19] Кусок коровьего дерьма!
[20] Ринген (дословно – «борьба») – распространенные с XV-го века приемы рукопашного боя, которые использовались как воинами, так и спортсменами-рингерами, состязающимися друг с другом.
[21] Здесь: примерно 20 м.
Глава 5
Темнота длилась совсем недолго, может, секунд пять или около того, но когда лампы «Хексенкесселя» вновь зажглись, окатив клубящуюся толпу светом цвета несвежего маренго, Барбаросса ощутила, точно к ее спине присосалось две дюжины холодных болотных пиявок, резкими толчками вытягивающих кровь.
Что-то изменилось.
Что-то, блядь, изменилось вокруг, но не так, как меняется в театре, когда на сцену стремительно выносят новые декорации или опускают задник, обычную холстину, отчего берег моря мгновенно превращается в графский дворец или в городскую площадь на закате. Что-то другое. Быть может, что-то в воздухе. Но воздух «Хексенкесселя» не сделался ни более плотным, ни более жидким, в нем не сверкали разряды, его не колыхали удары крыльев. Разве что запах…
Барбароссе показалось, что к едкой отдушке чужих духов примешивается незнакомый ей аромат, которого она прежде не ощущала. Тонкий, не приятный, но и не противный, распадающийся на букет странных ароматов, каждый из которых был как будто бы знаком, но все вместе они образовывали причудливый букет.
Нотки ржавчины, подумала она. Этот аромат был неистребим в Малом Замке и оттого хорошо ей знаком. Нотки ржавчины и заварного крема. А еще – сухой календулы и горячего щебня. И… чечевичной похлебки?
Черт. Херовы красотки из «Хексенкесселя» ввели в моду новые ароматы? Чертовски неожиданно и… Барбаросса вдруг ощутила, что у нее покалывает под ногтями, а губы делаются холодными, как у покойницы. Мало того, ее тело начинает воспринимать странные ощущения, которым совершенно точно неоткуда взяться, но которые сделались настолько явственны, что никак не могли быть иллюзией. У нее зачесалась левая коленка, а правый бок покрылся чем-то липким, будто там, под рубахой, оказалось разбитое всмятку куриное яйцо. Во рту появился сильный вкус заплесневевшего хлеба, живот вдруг съежился от холода, из глаз потекли слезы.
Это еще что за херня?
Барбаросса вдруг ощутила себя так, словно в нее ударило шрапнелью из пушки, заряженной всеми известными человеку чувствами. Она вдруг почувствовала себя так, будто одновременно умирает от жажды, отсидела ногу, ошпарила язык, задыхается от смеха, гладит по носу лошадь, засыпает, лежит в ледяной луже, царапает кирпичную стену, испражняется и гнет пальцами гвозди.
- Это еще что за дерьмо, Лжец? – пробормотала она сквозь зубы, вертя головой, - Что со мной? Это…
- Нет, - сухо отозвался гомункул почти сразу, - Это не Цинтанаккар. Такие фокусы не в его духе. Не обращай внимания, двигайся к выходу.
- Но я…
- Двигайся к выходу, Барби! Черт тебя дери, нам надо выбраться отсюда, и поскорее.
Дурной знак, подумала она. Если ублюдок в банке уклоняется от ответа, это говорит о том, что вокруг нее происходит что-то дурное. Что-то, во что он не желает ее посвящать, херов сморщенный корнеплод. Он никогда не говорит больше, чем считает необходимым. Для него она, верно, что-то вроде послушной лошадки, дело которой – слушаться узды и везти его в нужную сторону…
Но, черт возьми, она получит свои ответы, даже если придется вытащить его из банки и выжать насухо. Барбаросса надеялась, что последняя мысль получилась достаточно явственной, чтобы гомункул ощутил ее во всех мелочах.
- Слушай, ты. Я чувствую себя так, будто у меня в правом башмаке муравей. У меня отчаянно печет левое ухо и свербит в горле, а лоб будто намазали чесноком. Какого хера?
- Это нормально – для ведьмы, - неохотно отозвался Лжец, - Так твое тело реагирует на жесткий поток адского излучения. Примитивно устроенное, имеющее лишь простейшие органы чувств, пронизанное чужеродными для него энергиями, оно не может внятно определить их, замещая более привычными. Подходящее объяснение?
Да, подумала она. Охеренно подходящее.
- Адского излучения? – невольно вырвалось у нее, - Ты, сука, серьезно?
Запах изменился, отметила она.
Теперь пахло подгнившей картошкой, карамелью и дубовой корой.
Но это уже не имело большого значения. Черт, многие вещи вдруг перестали иметь большое значение, подумала она.
- Ты хочешь сказать…
- Черт возьми, да! – Лжец раздраженно покосился на нее из банки, - Кажется, Кузина добилась своего. А вы с Мельхиором, хотели или нет, подыграли ей. Адская дверь приотворилась.
Барбаросса ощутила себя так, будто кто-то перетянул ее пучком крапивы между лопаток.
Адские двери – это не те штуки, с которыми позволяется шутить. Это те штуки, которые могут испепелить твою душу одним только дуновением сквозняка через замочную скважину. Перемолоть тебя в истекающий ужасом и слизью фарш. Разрушить логические связи в твоем рассудке, превратив тебя до скончания дней в пускающую слюни идиотку, ссущуюся себе в штаны. Превратить тебя в круппеля – омерзительного круппеля, само существование которого есть насмешка над человеческой природой, остроумная адская шутка…
Барбаросса ощутила резь в мочевом пузыре.
Ей стало не просто страшно – жутко до ломящего спину озноба.
Если доносящийся из «Хексенкесселя» «шрагемюзик» в самом деле привлек внимание адских владык, если невидимая дверь в самом деле шевельнулась, впустив в мир тонкий порыв адского ветра…
Они все в опасности. В ужасной опасности, потому что адские владыки – суровые судьи. Они не слушают оправданий, они не дают шанса на искупление. Они просто приходят – и превращают твою жизнь в непрекращающийся кошмар, а потом…
Запахло мятой, расплавленным оловом и жженым рогом.
- Заткнись! – зло приказал Лжец, сам беспокойно ворочающийся в банке, - Во имя всех владык, держи свои мыслишки при себе! Они жалят хуже ос!
- Черт, - Барбаросса прикусила язык, - Прости. Я и забыла, что…
- Ничего ведь пока не случилось, так ведь? Дверь приоткрылась, не более того. Не паникуй, держи себя в узде. Черт, про адских владык много чего болтают, но, верно, у них в адском царстве есть дела поважнее, чем следить за тем, под какую музыку танцуют разнузданные юные шлюхи, а?
- Да, - пробормотала Барбаросса, - Наверняка есть.
- Если ты будешь послушной девочкой и не будешь тянуть, мы выскочим из этого дерьма быстрее, чем здесь начнется что-то по-настоящему плохое.
I snitsâ nam ne schorokh krinolina
Ne glaz tvoih pustaâ sineva
A snitsâ nam trava, trava u do…
Закончить куплет фонограф не успел. Потому что Вульпиус Мельхиор, завыв от натуги, раздавил наконец злосчастный ящик. Сухо хрустнула сминаемая сталь, наружу плеснуло мутной розоватой меоноплазмой, тонко вскрикнул раздавленный всмятку демон, несчастный обитатель музыкальной шкатулки.
Чертов контратенор, распевающий на неизвестном ей языке, наконец заткнулся, а вместе с ним заткнулся верджинал и свора прочих ублюдков, норовивших впрыснуть ей в разум свои ядовитые видения.
Огромная груда рыхлой плоти по имени Вульпиус Мельхиор задрожала, отшвырнув в сторону изувеченный фонограф. Тонкие щупальца подрагивали, источая прозрачную слизь, но не в сложном ломбардском ритме, как обычно, когда он дирижировал невидимыми инструментами, а в рваном, неправильном, ритме нервного тика.
- Дорогие прелестницы… - голос Мельхиора просел, сделался булькающим, как у умирающей жабы, но все еще достаточно звучным, чтобы достичь каждой щели танцевальной залы, - Мы… я… «Хексенкессель» приносит вам свои глубочайшие извинения за… этот непредвиденный инцидент. Музыка, которую вы только что слышали и которую едва ли позволительно именовать музыкой, прозвучала по ошибке. Верно, какая-то из вас, чертовок, решила сыграть над старым Мельхиором шутку – очень дурную шутку. Чтобы загладить свою вину я усладил бы ваш слух парой-другой благозвучных вальсов, но вижу, что вам не до того и не могу вас винить – будь у старого Мельхиора ноги, будьте уверены, они несли бы меня самого к выходу! Расходитесь, но не топчите друг друга, чертовки! Спокойнее! Спокойнее! Каждая из вас получит обратно свою монету на выходе!
Толпа ведьм мгновенно разразилась ликующими криками.
- Молодец, Вульпи!
- Так держать!
- Ты наш спаситель, Вульпи!
- Черт! Я поцелую тебя! Но только через платок!
Ему не удалось успокоить их, но удалось погасить панику, едва не создавшую в дверях «Хексенкесселя» смертоносный водоворот. Ловкий пройдоха, подумала Барбаросса. Ловкий, хитрый и…
Она замерла, на миг перестав ощущать острые локти окружающих ее сук.
Запах.
Он никуда не исчез, просто изменился. Теперь он отдавал сырыми рыбьими потрохами, клубникой и старой черепицей. А это значило, что…
- Лжец?
- Да, Барби, - судя по тому, как сдавленно звучал его голос, он тоже был напряжен.
- Ты ведь чувствуешь это?
- Чувствую, - неохотно подтвердил он.
- Дверь все еще открыта, ведь так?
- Дверь приоткрыта, Барби. Она…
- Что?
Голос гомункула превратился в сдавленное нечленораздельное бормотание, перемежаемое ругательствами на итальянском. Лжец был испуган – она отчетливо ощущала это, как ощущала все новые и новые пронзительные запахи, вливающиеся в затхлую, липкую от пережитого страха, атмосферу «Хексенкесселя».
Запах тертых яблок. Запах дешевого клея. Запах миндаля, новенькой бечевки и гусиного пера.
- Лжец! – она встряхнула банку, но он даже не дернулся. Сжался в комок, закрыв разбухшую голову ручонками, будто пытался занимать как можно меньше места в пространстве, - Какого хера? Что происходит?
Он не отвечал.
Запах дешевого одеколона. Запах чужих волос. Запах мирры, еловой смолы, подсохшего куриного помета и раздавленных винных ягод.
- Лжец!
Он едва заметно шевельнулся. Точно мертвый плод в утробе матери, переживающий последнюю в своей короткой жизни агонию.
- Мне очень жаль, Барби, - только и сказал он.
Барбаросса ощутила, что пот на спине и груди превращается в едкую соляную кислоту.
- Жаль?! – она тряхнула банку еще раз, - Что это значит, черт возьми? Что это значит – жаль? Что происходит?
Ему не потребовалось отвечать. Потому что спустя четыре секунды она и сама поняла – что.
Запах старческого пота. Запах речного песка. Запах червивых сухарей.
Это началось с суки, которая стояла в трех клафтерах от нее. Ничем не примечательная сука с пышным шиньоном чужих волос на затылке, в полупрозрачном платьице из органзы, под которым угадывались толстые кожаные ремни какой-то сложно устроенной сбруи. Барбаросса сама не знала, отчего ее взгляд остановился на этой суке – вокруг было до хера куда более изысканных красавиц. Может, потому, что она, внезапно прекратив барахтаться в толпе, замерла, уронив руки вдоль тела, а ее глаза…
Мне это кажется, подумала Барбаросса, ощущая горячую щекотку ужаса на внутренней стороне бедра. Это все проклятый здешний свет, в котором ничего не разобрать, вот мне и мерещится. Ее глаза… Все у нее в порядке с глазами, прекрати накачивать себя, тупица!
Запах забродившего сусла.
Запах несвежих надежд.
Запах потемневшей меди и смородины.
Сука в полупрозрачном платье вдруг дернулась всем телом, точно ее стегнули кнутом, неестественно вытянулась, широко раскрывая рот и…
Я видела это, подумала Барбаросса. Я видела, как ее челюсти хрустнули, неестественно широко раскрываясь, точно капкан, а из ее рта вырос, влажный от крови, покрытый клочьями языка, густой пучок чертополоха. Я видела, как ее глаза зашевелились в глазницах, а потом стали проваливаться внутрь черепа. Я видела это. Я, черт возьми, отчетливо видела это и мой мочевой пузырь вот-вот лопнет горячей слизью, потому что это я могла стоять там, это мои глаза могли бы…
Запах ранней осени.
Запах старого кота.
Запах дерьма, которое не должно было случиться, но все-таки случилось.
Сука слева от нее, с которой они полминуты назад ударились плечами, вдруг завопила во все горло: «Пощады! Владыки, поща…». Закончить не успела – в ее теле стали взрываться миниатюрные пороховые заряды, не дающие жара, но оставляющие после себя жуткие глубокие раны. Левая щека выстрелила вбок картечью из зубов, оставив вместо половины лица развороченную яму. Левая грудь лопнула, едва не разорвав грудную клетку. Взрыв в правой подмышке оторвал ей руку.
Большие и малые взрывы сотрясали ее тело с такой силой, что оно ходило ходуном даже на обмякших ногах, всех ее соседок забрызгало кровью и тлеющими волокнами платья. Добейте ее, подумала Барбаросса, глядя как это существо, изувеченное, воющее уцелевшей частью лица, похожее на скелета в окровавленном тряпье, пытается вцепиться в своих соседок, не понимая еще, что тела у него больше нет, да и рассудка тоже нет, а то, что осталось – просто комок агонизирующих инстинктов.
Добейте ее, подумала Барбаросса, не в силах отвернуться, вынужденная вдыхать влажную гарь чужой плоти. У вас есть чертовы ножи, отравленные шпильки в волосах, бритвы в потайных карманах. Просто добейте ее, не затягивайте ее и так мучительное путешествие в Ад…
Никто не облегчил ей мучений. Визжа от ужаса, суки бросились прочь – тугая человеческая волна ударила о двери и забурлила, образовав губительные водовороты и непредсказуемые, способные раздавить все кости в теле, течения. Напрасно Мельхиор, сотрясаясь всем своим тучным телом, кричал что-то сверху, напрасно самые здравомыслящие пытались обуздать панику – никто и ничто в «Хексенкесселе» больше не было властно над ними. «Хексенкессель» стремительно скатывался в первозданный хаос, где нет ни структур, ни форм, ни направлений, где есть только раскаленные разнонаправленные движения и беспорядочные частицы, жадно пожирающие друг друга.
Они все были ведьмами – они поняли, что происходит.
Чертова дверь приоткрылась.
Возможно, дело даже не в музыке, отстраненно подумала Барбаросса, пытаясь лавировать между рычащими суками, норовящими вцепиться ей в лицо острыми, как у гарпий, когтями. Возможно, адским владыкам похер, какую музыку вы слушаете и какие вещи пихаете себе между ног.
Адские владыки открыли ларец, в который слишком долго не заглядывали, чтобы взять причитающееся им – и заодно расплатиться с его обитателями за все их прошлые грешки. У этих визжащих сук, бросившихся к двери, было порядочно грешков. Иные случайные, которые набираются сами собой, как грязь в башмаках, другие – продуманные до мелочей, в превосходной оправе, из тех, что надевают в свет как дорогую диадему.
Возможно, «шрагемюзик» был лишь поводом. Но адская дверь приотворилась – и многие суки сдохнут, прежде чем услышат спасительный скрип ее петель…
- Прекратите! Во имя всех адских бездн, в которые еще не нассали, довольно! Это же дети! Это чертовы дети!
В этом надсадно ревущем голосе, доносящемся откуда-то сверху, Барбаросса не без удивления узнала голос Вульпиуса Мельхиора. Он больше не звучал самодовольно, как прежде, но не звучал и жалко, как в ту минуту, когда он, осознав произошедшее, пытался вымолить себе прощение. Он звучал… Непривычно, подумала Барбаросса. Не так, как прежде. Точно слизеобразный владыка «Хексенкесселя» открыл для себя новую тональность, которая прежде никогда не звучала под этими сводами.
Никто не ответил ему.
Вместо этого в «Хексенкесселе» запахло корицей.
Запахло теплой шерстяной шалью.
Запахло падалью.
Сука в кисейном платье, небесталанно рядившаяся под застенчивую девицу, стала рывками превращаться в какое-то насекомое – члены съеживались, обрастая хитиновой броней, голова с треском меняла форму, делаясь треугольной, глаза вытекали из глазниц, делась бесстрастно-задумчивыми, как у богомола. Под конце ее тело хрустнуло, переломившись пополам, образуя головогрудь, из-под ткани, раздирая вышивку, потянулись крохотные, украшенные коготками, серые лапки…
Запахло старой глиной.
Запахло марципанами.
Запахло вспоротым животом.
- Хватит! – взвыл Вульпиус Мельхиор, отшвырнув раздавленный корпус фонографа с вытекающей из него меоноплазмой, - Даже Ад может быть милосерден! Не мучайте моих девочек! Это тупые никчемные суки, но они не заслужили такой участи! Не за чертову музыку!
Смазливая чертовка в черном атласном платье, еще недавно ловившая невидимые снежинки, взвыв, принялась выдирать язык у себя изо рта. Щеки лопнули, челюсти треснули, словно петли старого сундука, но она не обращала на это внимания – с обезумевшим взглядом все выдирала язык из пасти, и только потом сделалось видно, отчего – ее язык превратился в розового жилистого червя со стальными механическими зубами, жадно кромсающего ее горло.
Запахло спиртом.
Запахло умирающими надеждами.
Запахло горячим воском.
- Барби.
Лжец вновь зашевелился в своей банке. Осторожно, будто сам боялся навлечь на себя гнев адских владык.
- Чего тебе?
Ей удалось не упасть, не позволить толпе оттеснить себя прочь, не быть размазанной о стену, но на этом все ее успехи и исчерпывались. Дверь «Хексенкесселя» была от нее так же далека, как и прежде и, несмотря на все ее отчаянные усилия, не приближалась. Пространство между ней и дверью было наполнено визжащими от ужаса суками – таким количеством сук, что, казалось, не просунуть и булавочного острия.
И все же она шла. Упрямо сцепив зубы, отвоевывая дюйм за дюймом, отшвыривая со своего пути воющих чертовок, готовых вцепиться ей в лицо или пырнуть ножом в живот. Это требовало немыслимой концентрации, а еще сил – всех сил, что у нее оставались, потому даже отвечать было непросто.
- Доберись до дверей, - прошептал Лжец, - И тогда у тебя есть шанс.
- Да ну?
- Если бы владыки хотели погубить всех, они бы нашли способ. Это наказание, не казнь. Но лучше бы тебе убраться отсюда поскорее…
Барбаросса вздрогнула от неожиданности, когда какая-то мелкая сука треснула ее острым локтем под ребра – на миг показалось, будто это адские владыки протянули к ней свои невидимые руки, готовясь изваять из крошки Барби что-то в должной степени поучительное – но не очень красивое. Черт, нет. Пока ей везло. Возможно, в большой книге, что ведется в адском царстве, страница крошки Барби, полнящаяся прегрешениями и ошибками, еще не переполнена сверх меры. И тогда…
- Хватит! Хватит! – Мельхиор метался на своем возвышении, точно раздутая газами дохлая жаба, внутри которой происходят какие-то судорожные процессы, - Прошу вас, довольно! Не губите моих девочек! Они были дрянными девчонками, это верно, они сущие чертовки, они мошенницы, чудовища и убийцы, но они не заслуживают такой участи!
Никто не ответил ему.
Сухая жердь с оспинами на пол-лица, еще недавно трогательно пытавшаяся привести в чувство подругу, сама конвульсивно содрогалась, медленно врастая в стену. Кожа стремительно обесцвечивалась и твердела, по лицу, вплавлявшемуся в камень, шли затихающие судороги – она медленно превращалась в кариатиду, замершую в страдальческой неестественной позе. Ее приятельница, оттолкнув ее, бросилась прочь, вырвав свою руку из ее каменеющих пальцев. Глаза потухли последними.
Запахло крахмалом.
Запахло застоявшейся водой.
Запахло погибшей юностью и луговыми цветами.
- Прекрасные фройляйн, мы рады приветствовать вас в «Хексенкесселе!» Проходите, устраивайтесь поудобнее, пользуйтесь нашим гостеприимством! Помните, какие бы испытания ни уготовил вам Ад, «Хексенкессель» всегда готов распахнуть перед вами свои двери, предложить вам лучшие вина Броккебурга – и самую изысканную музыку, которую только можно отыскать!
Это еще что за херня? Барбаросса повернула голову на голос – и едва не разразилась злым нервным смехом.
Вот уж кто здесь требовался меньше всего!..
Охранный голем ковылял в обезумевшей толпе, невозмутимый как древний каменный идол, тяжело ворочая расписанной губной помадой бронированной головой. Он двигался с неожиданной для боевого механизма осторожностью, стараясь не покалечить мечущихся вокруг него сук, аккуратно переступая лежащие тела с такой предупредительностью, будто те были не раздавленными хлюпающими оболочками в истерзанных платьях, а вдрызг пьяными посетительницами «Хексенкесселя», которые ненароком прикорнули на полу - публика, с которой он привык иметь дело.
- Прекрасные фройляйн, проходите, забудьте про смущение и стыд, насладитесь сполна гостеприимством «Хексенкесселя»! Здесь вы можете предаться любому греху на ваш выбор – в той компании, которую сами предпочитаете!
Вот сука…
Чертов железный болванчик ковылял по танцевальной зале, будто бы не замечая царящей в ней паники. Его изукрашенные шаловливыми чертовками пустые глазницы не видели ни воющих от ужаса школярок с перемазанными лицами, отчаянно рвущихся к выходу, ни их несчастных товарок, извивающихся и ревущих от боли, познающих милость Ада в ее самых жутких и извращенных формах. Они не замечал даже агонизирующего в своем ложе Мельхиора, чьи изодранные щупальца, источающие зловонный полупрозрачный ихор, беспорядочно извивались, моля о пощаде и снисхождении.
- «Хексенкессель» в полном вашем распоряжении, прекрасные фройляйн! Возвращайтесь к веселью и позвольте нам усладить вас этим вечером! Оставьте свои тревоги за порогом! Отдайте должное нашим винам и нашей музыке! Испробуйте самые изысканные грехи и самые потаенные фантазии!
Лязгающие стальные ноги в драных чулках механически печатали шаг, переступая тех, кто уже не в силах был насладиться гостеприимством «Хексенкесселя». Разрисованная бронированная голова поворачивалась из стороны в сторону. Латная юбка гремела.
Интересно, какая сила сорвала этого железного болванчика с его поста у лестницы? Барбаросса не была уверена в том, что хочет размышлять на этот счет. Возможно, кипящий от выплеснутых адскими владыками энергий воздух «Хексенкесселя» нарушил или сжег в нем какие-то контуры, выгравированные изнутри на доспехе. А может, его куцый разум, сознавая, что происходит что-то неправильное, непривычное, силился помочь – не понимая, что помочь здесь уже некому и не в его силах…
Запахло разочарованием.
Запахло конским навозом.
Запахло крахмалом.
Коротко стриженная сука с выбеленными волосами, еще недавно мявшая кому-то грудь, истерично крича, принялась срывать с себя дублет и сорочку – жуткая пародия на страстное обнажение – и понятно, почему – ее кожа покрывалась, точно сыпью, россыпями крохотных человеческих ртов с жемчужно-белыми молодыми зубами. Некоторые из них бесцельно жевали или складывали губки бантиками, зато другие уже нащупали живую плоть и, не колеблясь, жадно впились в нее…
Похожая на Кармиллу красавица, волосам которой Барбаросса мимоходом позавидовала, рычала, поднятая в воздух неведомой силой, пока невидимые руки зашивали ей рот и глаза суровой нитью из ее собственных сплетенных сухожилий, ловко накидывая стежки.
Болезненно-грациозная девчонка, показавшаяся похожей на маленькую обезьянку, захлебывалась слезами, всадила себе в ухо длинную заколку и теперь ворочала ее, воя от боли, отчаянно надеясь искупить своей глухотой то, что она слушала проклятую запрещенную музыку. Как будто это могло защитить ее от гнева адских владык! Нелепые надежды – окровавленная заколка, вырвавшись из ее пальцев, принялась врастать ей в голову, отращивая стальные побеги и лозы, впиваясь в череп тончайшими отростками, заставляя кости под кожей ворочаться и дребезжать…
Сука в тунике из золотой парчи взвизгнула, когда ее голова начала раздуваться, как мыльный пузырь, но визжала всего секунд пять – череп хрустнул, лопаясь, а голова вдруг раскрылась, точно причудливая шкатулка-головоломка, на несколько отделений, набитых разноцветным бисером, конфетами и бутоньерками…
- Прекрасные фройляйн! Воспользуйтесь гостеприимством…
Голем, невозмутимо шествующий по зале, наступил на чей-то окровавленный плащ и покачнулся, на миг утратив равновесие. Сложные балансиры внутри доспехов звякнули, выравнивая корпус, но это произошло не мгновенно – голем дернулся всем телом, резко развернувшись, отчего в него врезалась какая-то школярка, прижимающая руки к окровавленному лицу. Это столкновение не могло иметь серьезных последствий для закованного в сталь существа весом в четыреста пфундов[1], но для школярки едва не стало фатальным – взвизгнув, она покатилась по полу, а когда смогла встать, сделалось видно, что правое колено у нее вывернуто под неестественным углом.
Черт, подумала Барбаросса, на эту ножку она хрустальную туфельку уже не наденет…
Школярка взвыла, может, не от боли даже – от отчаяния. Знать, смекнула, что на одной ноге, ей нипочем не выбраться живой из «Хексенкесселя». Здесь и на двух здоровых-то не каждая выберется, а уж ползком-то…
Бронированная голова голема, заскрежетав, повернулась в сторону искалеченной им ведьмы. Возможно, в его рассохшихся мозгах что-то не вовремя щелкнуло, а может, он расценил замершую возле него суку как заинтересованного субъекта, который нарочно задержался, чтобы послушать его никчемные разглагольствования.
- Прекрасная фройляйн! – голем, скрежетнув сочленениями, склонился в карикатурном, исполненном механической грации, поклоне, - «Хексенкессель» рад приветствовать вас в своих чертогах этим вечером! Разрешите предложить вам стакан превосходного красного португизера! Изысканный и мягкий вкус делает это вино частым гостем в Оберштадте, кроме того, по отзывам специалистов, оно превосходит даже пино-нуар! А может, стакан мюллер-тургау? Оно превосходно утоляет жажду и…
Школярка взвыла - и выхватила из потайных ножен нож.
Тупая сука. В этом не было никакого смысла. Даже будь нож в ее руке семидюймовым панцербрехером, а не дешевой колючкой, годной лишь нарезать яблоки, ей не удалось бы причинить голему хоть мало-мальские повреждения. Измалеванная всякой непотребщиной, несуразно одетая, вынужденная нести всякий вздор, это все еще была боевая машина - смертельно опасная боевая машина. Черт, девочка, ты определенно не желаешь себе легкой смерти, подумала Барбаросса, не в силах оторвать взгляда от этой картины.
Возможно, она поступила так не потому, что рассчитывала на победу, подумала она секундой позже. Просто ярость затмила в ее рассудке все прочие чувства. Зачастую ярость – это единственное, что есть за душой у молодых сук, вздумавших покорить Броккенбург. Пара стоптанных башмаков, истертые портки, щека, помнящая прощальный поцелуй матери – и сорок тысяч пфундов отборной обжигающей ярости, непонятно как вмещающейся в этой крохотной и жалкой оболочке…
Она должна была всадить в кого-то этот нож.
Она была бессильна вонзить его в адских владык – те не соизволили надеть материальную оболочку, чтоб заявиться в «Хексенкессель» этим вечером. Она не могла поквитаться с орущим от ужаса Мельхиором, приговорившим их всех, этой никчемной грудой рыхлого жира. И уж точно она не могла бы добраться до Кузины – даже если бы знала, что это она всему виной. Но перед ней был голем – механическая кукла, вполне годящаяся для того, чтобы выплеснуть на нее клокочущую внутри ненависть. Что-то материальное, что можно уязвить, уничтожить, заставить испытывать боль…
Первый удар скользнул по бронированному наплечнику голема, и неудивительно – эта сука держала нож так неумело, что могла бы зарезать саму себя – но второй оказался направлен удачнее. Нож угодил в щель между пластинами брони и застрял там, заставив школярку испустить ликующий крик. Она должна была успеть ощутить удовлетворение от этого удара. По крайней мере, Барбаросса надеялась, что ей хватило на это времени.
Голем недоуменно шевельнул головой-бацинетом. Размалеванные беспутными шлюхами глазницы шлема придавали ему изумленный вид и, верно, его жалкий разум, замурованный внутри стального доспеха, в самом деле несколько секунд пребывал в изумлении, силясь понять, что произошло и как должно действовать в этой ситуации. Но изумление не продлилось слишком долго. Он был машиной и знал, что такое оружие. Как знал и то, что полагается делать в таком случае.
Стальные руки выстрелили вперед, точно пара гарпунов, обхватив испуганно вскрикнувшую школярку поперек груди и заключив ее в страшные смертоносные объятья. Должно быть, они были не очень нежны - Барбаросса отчетливо услышала треск костей. Школярка испуганно забилась в этой хватке, позабыв про свой никчемный нож, колотя кулачками по тяжелой рыцарской кирасе, исписанной сотнями ее безвестных предшественниц: «Тоттерфиш – евнух!», «Я не могу умереть – Ад каждый раз выталкивает меня обратно», «Шило из «Бархатных Кондотьерок» - дырявая пиздень». Может, в этот миг, когда стальные руки крушили ее хребет, заставляя кости лопаться, а глаза – вылезать на лоб от страшного давления, ей в голову пришла какая-нибудь интересная идея на этот счет, мрачно подумала Барбаросса. Что-нибудь смешное и забавное, что можно было бы под смех подруг начертать помадой на стали – «Я была тупой сукой, не контролирующей свой гнев, и меня раздавили, точно комара» - что-нибудь в этом роде.
Школярка билась секунд пять – в ее крошечном теле, сокрушаемой стальными лапами, оказалось до черта сил, но с тем же успехом она могла бы противиться валуну, крушащему ее кости. Затем переломилась пополам и обвисла, изо рта ее прыснуло красным, бледным и желтым – сила давления была такой, что содержимое раздавленной грудной клетки выплеснулось наружу. Голем еще несколько секунд сжимал в лапах ее мертвую оболочку, будто намереваясь выжать досуха, как белье, затем, подумав, разжал хватку, позволив ей шлепнуться бесформенным комом на пол.
- «Хексенкессель» в полном вашем распоряжении, прекрасные фройляйн, - сообщил ей голем, склонив бронированную голову, изрисованную губной помадой, - Пейте, ешьте и веселитесь, исполняйте свои заветные мечты и фантазии!..
Он рехнулся, подумала Барбаросса, они все здесь рехнулись, и я тоже рехнусь, если не выберусь отсюда…
Не смотреть, приказала она себе, вперив взгляд в дверь.
Не смотреть, не слушать, не замечать. Сделаться слепой и глухой, пока не выскочишь наружу, а уж там…
- Хрен с ней! – рявкнул Лжец, тоже возбужденный и перепуганный до крайности, - Дверь! Дверь!
До двери оставалось каких-нибудь пять клафтеров[2] – ничтожное расстояние для человеческих ног – но самое опасное. Смертоносное. Здесь, возле спасительного выхода, озверевшие суки, еще недавно мило целовавшие друг друга в щечку, перли напролом, не слыша ни криков о помощи, ни глухого треска ребер. Здесь не подавали руки упавшим, здесь проходили по нему, превращая всякую зазевавшуюся суку в истоптанную, полной грязной крови, мешковину. Барбаросса выругалась сквозь зубы. Чертовы двери «Хексенкесселя» обещали спасение, но при этом сами по себе были смертоносным крепостным цвингером[3], перемалывавшим толпу точно пара исполинских каменный челюстей. Некоторые суки проскальзывали в эту страшную пасть невредимыми, ловко, точно рыбки. Другие, которые замешкались или оказались развернуты страшным течением, рисковали упасть на пороге – и уже не подняться – или, того хуже, быть раздавленными о дверной проем.
На глазах у Барбароссы какую-то шатенку в коричневом бархатном платье, с прической в стиле «де Ланкло» бурлящий человеческий поток вмял лицом в стену и, не замечая, потащил дальше, к выходу, не обращая внимания на ее истошные крики, как и на страшный багряно-сизый след, который она оставляла за собой.
Шатенка попыталась сопротивляться, отталкиваясь от стены руками, но вся ее сила, помноженная на ужас, ничего не значила на фоне силы этой страшной реки, волокущей ее прочь – ее запястья почти мгновенно сломались с сухим спичечным треском, а вслед за ними сломались и вывороченные ключицы, заставив ее вновь уткнуться в стену окровавленным лицом. Она голосила отчаянно и страшно – раздавленное лицо, облепленное мокрыми от крови волосами, превратилось в подобие жуткой кисти, которая оставляла за собой на стене жирную грязно-сизую черту.
Точно какой-то безумный живописец, расписывавший стены «Хексенкесселя», вознамерился начертать живописный ландшафт Верхнего Пфальца, богатый рыхлой красной глиной, но быстро потерял запал – линия стала прерывистой, потеряла изысканный цвет, сделавшись грязно-алой, потянулась вниз и оборвалась размытым серым штрихом.
Даже те суки, которые добрались до дверей, не всегда вырывались наружу целыми. Толчея в дверном проеме царила такая, что многих перетирало о дверной косяк с жутким треском лопающихся ребер и вышвыривало по ту сторону, измолоченных, выхолощенных как колоски, искалеченных, но живых.
Доберусь, подумала Барбаросса, осаживая башмаками ошалевших сук, норовящих оттеснить ее в сторону. Доберусь, проскользну и…
Барбаросса сделала еще шаг и вдруг ощутила разливающееся по животу онемение.
И это был не Цинтанаккар. Уж его прикосновение она научилась разбирать. Это был… Это было…
Она едва не завопила от ужаса, осознав, что это было.
Сука, нет.
Только не сейчас! Не в эту минуту!
Ужас тупыми зубами сдавил грудь, придушив дыхание. Перед глазами заплясали огни, похожие на угловатую вязь адского наречия.
Меня сцапали, - вот и все, что ей удалось подумать, - Крошку Барби сцапали.
- Барби! – кажется, она впервые услышала в голосе Лжеца неподдельный испуг, - Что с тобой?
Она не ответила – не смогла.
Вверх по ногам начало разливаться неприятное зудящее тепло. Кожу на голове начало болезненно покалывать, будто все ее волосы начали одновременно стремительно расти.
Сейчас с крошкой Барби случится что-то очень плохое, вдруг поняла она.
Сейчас мой живот начнет надуваться, пока не лопнет. Или все мое мясо превратится в жидкость, которая будет хлестать из всех отверстий, пока не останется сухая, как истлевшая змеиная кожа, оболочка, или…
- Черт! Тебя сцапали? – гомункул взвыл от бессилия, - Ах, блядь! Именно сейчас!
Правое ухо налилось тяжестью, засвербело в левом колене, по животу разлилось липкое ощущение, а шею будто натерли чесноком. Она ощутила все это за половину секунды, и этой половины секунды хватило ей, чтобы умереть от ужаса тысячу раз, но не хватило, чтобы закричать. Да и какой смысл кричать, когда чувствуешь хватку адских владык на своей шее?..
Новый звук, вторгшийся в «Хексенкессель», был недостаточно громким, чтобы заглушить тот скрежет, с которым адские владыки вершили справедливость, и вопли их жертв, но Барбаросса его разобрала – в последнее мгновение жизни слух отчего-то необычайно обострился. Глухой протяжный звук, доносящийся откуда-то сверху.
Это был не просто звук, вдруг поняла она, чувствуя, как душа съеживается в сжимающих ее невидимых когтях. Это мелодия.
Наверно, самая отвратительная из всех, что когда-либо играли в мире.
Виолы скрежетали, пытаясь перепилить себя смычками, их провисшие ржавые струны издавали вопли раздавленных котов. Клавикорд, дребезжащий рассохшимися клавишами слоновой кости, точно восставший из могилы мертвец, исторг из себя дребезжащую связку альбертиевых басов. Гобои и фаготы по-демонически страшно взвыли в унисон.
Это были не чарующие звуки «шрагемюзик», поняла Барбаросса, это жалкий оркестр старика Мельхиора, состоящий из никчемных, наполовину изгнивших и истлевших инструментов, силился извлечь из себя музыку. И у него получалось. Несмотря на страшный скрип и скрежет, издаваемый этими жалкими инструментами, в жуткой какофонии определенно угадывался ритм. Странный ритм, совсем не похожий на те, что гремели здесь прежде.
Это была не фуга – в ней не было перекликающихся голосов, играющих друг с другом, точно стайка озорных демонов. Это было не скерцо – слишком торжественный и неспешный мотив. Не рапсодия с ее вольно перетекающими формами, не мадригал, не соната и не попурри. Это было что-то, совсем не похожее на развязную разнузданную музыку, гремевшую обычно в «Хексенкесселе», заставлявшую сук в мокрых от вожделения штанах исступленно лупить ногами по полу. Что-то другое.
Что-то вроде пассакальи, подумала Барбаросса, задыхаясь, чувствуя треск собственных костей, или гимна... Если бы эту музыку исполняли не на ржавых истерзанных струнах и раздавленных трубах, она, пожалуй, звучало бы торжественно и даже грозно, а так…
- Эй, вы! Меня зовут Вульпиус Мельхиор. Вы, наверное, помните меня? Черт, неудивительно! Я много лет услаждал ваш слух музыкой – самой разной музыкой - и вы щедро платили мне своими улыбками. Улыбки у вас, по правде сказать, как у гиен, но старику Мельхиору было приятно вас развлекать. Хорошее было время, а?
Барбаросса с трудом понимала смысл сказанного – внутренности самым омерзительным образом пульсировали в животе, будто намереваясь завязаться узлом, а правое ухо быстро тяжелело, наливаясь свинцом.
Что-то жуткое происходило с ее телом. Невообразимо жуткое, пугающее и страшное. Сейчас это случится, подумала она, с трудом сохраняя остатки хладнокровия. Сейчас мои кости начнут разрастаться, точно корни, или у меня вырастет пучок щупальцев из живота, или…
Куча рыхлого жира на площадке задрожала, но это не было агонией, как ей сперва показалось. Это Вульпиус Мельхиор, хозяин «Хексенкесселя», самодовольный двухсотлетний соблазнитель, властитель музыки, кряхтя и постанывая, поднимался на своем ложе. Вросшие в него двести лет назад инструменты трещали, лопаясь и рассыпаясь, но это не могло его остановить. Ничто не могло его остановить – даже распахнувшиеся перед лицом двери Ада.
Дьявол. Никто не знал, что у Вульпиуса Мельхиора есть тело.
Он столько лет пролежал, недвижимый, на своем ложе, что все привыкли считать его грудой аморфной плоти, поросшей щупальцами, и только. Но он зашевелился, и сделалось видно, что в глубине этой рыхлой массы угадываются черты – жуткие черты, которые могли бы в равной степени принадлежать как человеку, так и наполовину переваренному осьминогу.
- Я встаю, мои крошки! – громогласно объявил он, - Вульпиус Мельхиор встает! Прекратите облизывать друг дружку или вопить от ужаса или чем там еще вы заняты! Насладитесь моментом! Потому что сейчас старина Мельхиор устроит вам такую музыку, которой вы отродясь не слышали!
Он был омерзителен – хуже многих круппелей, которых ей приходилось встречать. Так мог бы выглядеть порочный плод человека и кальмара, получивший от щедрот обоих родителей. Человеческая плоть срослась с пузырчатой липкой тканью моллюска, образовав огромную человекоподобную тушу с провисающими складками и бесформенными отростками, покрытую мягкой розовой шкурой, усеянной шевелящимися щупальцами. Эта туша натужно ворочалась на своем ложе, пытаясь встать, ее конечности, внутри которых угадывались полурастворившиеся остатки костей, слишком ослабли, чтобы выдерживать чудовищный вес. Но Мельхиор был упрям – дьявольски упрям. Не прекращая извлекать из своих жалких инструментов подобие музыки, он медленно поднимался.
Он выглядел чудовищно – один огромный сгусток плоти, с трудом держащийся на подгибающихся оплывших ногах. Голова походила на раздавленного осьминога, прилепившегося к торсу, покрытое пролежнями брюхо колыхалось, раздуваясь и опадая. Не человек, а чертова статуя, являющая собой назидательный урок всякому, кто усомнится в могуществе адских владык – и в их изобретательности. Чертово живое произведение искусства, безобразное, но обреченное до конца своих дней услаждать слух никчемных сук изысканной музыкой.
Он должен был выглядеть жалко, как всякая тварь, сознающая свое уродство и бессилие. Но отчего-то выглядел… Торжествующим, отстраненно подумала Барбаросса. Почти ликующим, будто не в миг гибели, а в миг величайшего триумфа. Будто готовится принять драгоценный дар из рук самого императора – Кранихштайнскую музыкальную премию[4] вкупе с усыпанной изумрудами короной всемирного короля музыки, или что-то вроде того…
- За эти годы я ставил вам до хера песен, мои крошки, - в голове Мельхиора распахнулась
усеянная полупрозрачными крючковатыми зубами пасть, должно быть, это было подобие саркастичной усмешки, - Наверно, надо сказать вам правду. Вы – хорошая публика, мои маленькие стервы, я буду вспоминать вас с удовольствием, но музыкальный вкус у вас паршивый, как у портовых шлюх! А теперь будьте хорошими девочками и валите отсюда нахер, не оглядываясь. Эта песня, последняя песня Вульпиуса Мельхиора, не для вас. Она для ваших хозяев.
Раздавленные виолы исторгли из себя жуткие вопли, им вторили лопнувшие цитры и изнемогающий рассыпающийся клавесин. Не музыка – чертова какофония, исполненная на груде непригодного хлама, но Барбароссе показалось, что спрятанный в ней мотив, хоть и тихий, вплетается в оглушительный грохот «Хексенкесселя», медленно подчиняя его себе.
Запахло горячим воском.
Запахло кислой капустой.
Запахло еще какой-то дрянью…
Барбаросса всхлипнула, с трудом удерживаясь на ногах. Живот пульсировал все сильнее, кожа на голове невыносимо зудела, левое колено наливалось недоброй сухой тяжестью… Пусть это будет легкая смерть, попросила она адских владык, ничего больше не прошу.
Наверно, у нее осталось немного, две или три секунды. Совсем немного времени, но, может, хватит, чтобы представить себе напоследок Котейшество. Когда ее душа вырвется из груды остывающей плоти, совсем недавно служившей ей телом, начав свое бесконечное падение в Ад, ей будет проще, если рядом будет Котти – пусть и воображаемая. Они будут падать вместе – две тусклые едва видимые звезды…
А потом «Хексенкессель» содрогнулся так, будто по нему ударили осадные мортиры. Каменный пол под ногами дрогнул, сверху посыпались чешуйки краски и водопады алебастровой пыли. Даже невозмутимо шествующий в толпе сторожевой голем внезапно замер, недоуменно задрав перепачканную кровью и губной помадой голову, будто прислушиваясь.
Крест Христов, страданья, муки
Наш Спаситель и Господь
Пойте этот гимн в его честь,
Помня, что он пережил, пока не умер
Дабы мы обрели искупление
Дабы мы обрели благодать
Крик, исторгнутый несколькими сотнями ведьминских глоток, был страшен. Барбаросса и сама закричала, не сознавая этого. Чудовищная энергия, вплетенная в эту мелодию и слова, стеганула по бурлящей толпе огненным хлыстом, так, что она воочию ощутила запах паленых шкур и горелого дерьма. Она стиснула руками голову – ей показалось, что кости черепа плавятся, а язык вот-вот вытечет изо рта, превратившись в лужицу раскаленного металла.
Это было… Это было чудовищно и страшно. Она слышала, как в гигантской чаше «Хексенкесселя» заклокотал воздух, а стены исторгли из себя злое змеиное шипение. Воздух сделался ядовит, как едкий серный газ, глотать его было больно, но она глотала, корчась от боли. Просто потому, что больше ничего не могла. На несколько секунд тело сделалось каменным, перестав подчиняться ее приказам, а когда вновь обрело чувствительность, едва не осело мешком на пол.
Мельхиор расхохотался, задрав свою осьминогоподобную голову вверх.
- Как вам моя музыка, господа адские владыки? У меня тонкий слух, я чувствую, как вы извиваетесь и стонете! Как вам музыка старого Вульпи? Черт, я написал этот гимн в тысяча шестьсот девятом, за девять лет до того, как принял ваше благословение. Вложил в него немало сил. Знаете, это был лживый гимн во славу бога, в которого я не верил сам, но двести пятьдесят лет на вашей службе помогли мне понять его смысл! Виолы, громче! Альты, не сбоить! Громче! Громче! Я хочу, чтобы вас проняло до самых истекающих огненной серой задниц!
Иисус, истинный сын Божий
Рожденный на грешной земле
Божественная сила скрыла твою природу
Наделив тебя обликом человека
Помоги нам обрести здоровье
Помоги нам обрести благодать!..
Вульпиус Мельхиор плясал на своей площадке. Тучный, истекающий слизью, усеянный, будто занозами, обломками труб, флейт и горнов, похожий на наполовину переваренного моллюска, он колыхался, приподнимая то одну ногу, то другую, его щупальца трепетали, а цепи раскалились настолько, что испускали тусклое розоватое свечение. Это была жуткая пляска. Слова, которые он извергал из себя, заставляли воздух вокруг него кипеть, а стены – источать капли несвежей крови.
Эта музыка причиняла боль. Не только голосящим полуоглохшим ведьмам, штурмующим двери. Она причиняла боль самому «Хексенкесселю». Его стены выли, источая жуткие запахи, невообразимые цвета и чудовищные вкусы, каменный пол под ногами делался вязким, как мягкая глина. Барбаросса ощутила тяжелую гнетущую дурноту – чертова музыка будто бы выжигала воздух внутри, оставляя вместо него едкий инертный газ, отравляла кровь, наполняла окружающий мир ядовитыми оттенками и жуткими непривычными ощущениями. Это не музыка, вдруг поняла она, это какая-то страшная энергия, вплетенная в слова, энергия, которую она никогда прежде не ощущала, но, без сомнения, смертельно опасная, как энергии четырех запретных адских наук, а может, даже и опаснее прочих…
Лжец хрипло расхохотался в своей банке. Он сам выглядел неважно, будто вареная мокрица, единственный глаз глубоко запал, на сморщенных губах выступила темная кровь.
- А этот жирный слизняк знает свое дело… Черт, ну и проняло же их!
- Что это за херня? – процедила Барбаросса, борясь с желанием скорчиться и рухнуть на пол, прикрывая руками голову, - Лжец! Что это? Какая-то адская энергия?
Гомункул ощерился. Он и сам выглядел паршиво, вялым и слабым, будто его сварили в собственной банке.
- В некотором смысле, - отозвался он, - Можно сказать, что и энергия. Только особенного рода, вызывающий у адских владык отчаянную мигрень и вступающая в резонанс с их собственной музыкой. Дьявол! Ах, как он их!
Кажется, проняло и Цинтанаккара. Он беспокойно заерзал на своем месте, упирая тысячи тонких ядовитых ножек ей в подбрюшье. Ему стало жарко, ему стало горячо, еще немного – и он прыснет прочь, разворотив ей бок…
Иисус исполнил свой долг
Благословив нас, детей смертных
Прежде чем был приговорен к смерти
Ради нас, бедных грешников
Радуйтесь, ибо наступает Святая Вечеря!
Пусть воссияет в ночи святой крест!
Это была лебединая песня Вульпиуса Мельхиора. Он пел страстно, аккомпанируя сам себе своим жалким хрипящим оркестром, не замечая водопадов из каменного крошева и песка, окутывающих его. Не замечая вспыхивающих вокруг него искр. Не замечая сгущающегося воздуха, полыхающего пронзительными желтыми разрядами.
Он пел самозабвенно, как поют лишь раз в жизни, пел страшно, обращаясь не к мечущимся внизу ведьмам, но к пустоте под куполом, пустоте, клокочущей, сгущающейся черными гроздьями, тяжелеющей.
И пустота рано или поздно должна была ответить ему.
Иисус следовал зову Отца
Отправился молиться в сады…
Искалеченные скрипки, завязшие в плоти Мельхиора, отчаянно звеневшие уцелевшими струнами, вдруг вспыхнули, быстро чернея, источая едкий дым. Рассыпались обжигающими углями, с шипением врезающимися в слизкую кожу. Мельхиор вздрогнул, отчего голос его дернулся, сфальшивив на четверть тона. Дернулся – но быстро оправился, возвращаясь в нужную гармонику. Страшную гармонику, заставлявшую стены «Хексенкесселя» трястись, а адских владык – реветь от гнева.
Там он был схвачен
Изобличен, предан и пленен…
Гобои, кларнеты и флейты заворочались в туше Мельхиора и, точно стрелы, принялись ввинчиваться в него еще глубже, пронзая полупрозрачные слои его плоти. Крупная мандолина, выпустив из грушевидного тела полдюжины ног, превратилась в паука, принявшегося кромсать его тушу острыми, сверкающими серебром, жвалами. Клавикорд распахнулся полной гнилых зубов пастью, взялся дробить его желеобразные отростки и конечности. Музыка, и так глухая, едва разборчивая, превратилась в какофонию, симфонию безудержного жадного поглощения. Но Мельхиор, кажется, не замечал, что музыка стихла, он пел, самозабвенно и громко, потрясая своими уцелевшими членами.
Если мои грехи гложут меня
И совесть моя впадает в тоску
Пусть Твой крест снизойдет на меня
Даровав спокойствие моей душе
Помоги мне узреть, что прощение заслужено
Яви свое господне сострадание!
Голем, бесцельно шатающийся по бальной зале, давящий стальными ногами корчащихся на полу шлюх, внезапно развернулся в сторону голосящего на своем возвышении Мельхиора, чья плоть, охваченная невидимым огнем, стала медленно таять, извергая клубы смрадного дыма. Бронированный корпус, перепачканный чужой кровью так густо, что половина надписей на нем сделались нечитаемыми, задрожал, точно в него били в упор малыми снарядами полдюжины полевых рибодекинов. Тяжелый шлем со скрежетом сделал несколько оборотов вокруг оси, будто пытаясь отыскать цель. Едва ли он соображал, что происходит, его куцый ум не годился для этой непосильной задачи, но он понял одно – его хозяин, хозяин «Хексенкесселя», в опасности, а значит, его долг – прийти на помощь. И, кажется, он собирался выполнить свою задачу.
Какая-то сука взвизгнула, когда голем отшвырнул ее со своего пути, небрежно, как сноп сена. Другой, менее расторопной, пришлось хуже – она не сообразила вовремя отскочить и, верно, голем воспринял ее не просто как препятствие, но как помеху. Стальная рука выстрелила вперед, раздробив ей челюсть и превратив голову в бесформенную, обрамленную окровавленной паклей, кочерыжку. Стряхнув жалко трепыхающееся тело с руки, голем решительно двинулся в сторону возвышения, будто в самом деле считал, что его помощь защитит воющего Мельхиора от изливающейся на него ярости адских владык. Жалкая наивная кукла. Мертвый рыцарь, собирающийся выполнить свой долг, под доспехами которого укрывалась лишь многовековая пустота, сдобренная щепоткой чар и заклинаний…
Он сделал полдюжины шагов, прежде чем его ноги, скрипнув, остановились. Голем успел шевельнуть несколько раз шлемом, чертовски похожий в этот миг на недоуменно оглядывающегося человека, потом его руки, задребезжав, приподнялись в боевое положение. Словно он вдруг заметил перед собой цель и собирался…
Первый же страшный удар вогнал бронированный кулак ему в забрало, вмяв сталь внутрь шлема. Второй угодил в центр кирасы, отскочив, точно ядро, но оставив внушительную вмятину. Третий вновь угодил в шлем, заставив старую сталь сминаться с душераздирающим визгом. Четвертый, пятый, шестой… Он молотил себя с каким-то несвойственной жестяной кукле остервенением, раз за разом вгоняя бронированные кулаки в грудь, в живот и в бока. Шлем-бацинет беспомощно дергался на плечах. Он был рассчитан на противостояние мушкетным пулям и даже небольшим ядрам, но не на противостояние адским энергиями, которые, поселившись в его собственных руках, принялись равномерно уничтожать своего хозяина.
Удар, удар, удар…
Всякий раз, когда сталь встречалась со сталью, от голема сыпались искры, он шатался, будто пьяный, но продолжал методично уничтожать сам себя, вгоняя кулаки в корпус – с такой яростью, будто мстил самому себе за какие-то ужасные злодеяния. Шлем, получив три или четыре прямых попадания, превратился в мятую стальную грушу, проваливающуюся внутрь себя, в рваных пробоинах виднелась беззвучно текущая темнота.
Никчемная кукла. Может, она послужила бы следующему хозяину «Хексенкесселя», но вознамерилась вступить в бой, не сознавая даже, с какой силой, и была за это наказана. Очередной страшный удар, утонув в снопе искр, раскроил тяжелую кирасу, заставив голема пошатнуться. Из открывшейся дыры, такой широкой, что внутрь доспеха можно было бы засунуть голову, на пол хлынул поток мусора – бумажные комки каких-то записок, пустые бутылки, истлевшие от времени носовые платки, сломанные шпильки, рваные чулки… Все то дерьмо, что посетительницы «Хексенкесселя» годами запихивали в пустые доспехи, используя их наподобие мусорного ведра. Но голем глядел на этот водопад с такой растерянностью, будто наблюдал собственные потроха, вываливающиеся через прореху в броне.
Секундой спустя изувеченная серая сталь внезапно посветлела, будто невидимые руки старательно натерли ее песком, избавив от копоти, крови и грязи, приобрела несвойственную стали текстуру, чересчур ноздреватую и шершавую, а потом…
Он развалился, подумала Барбаросса. Потому что сталь превратилась в мокрую глину. Не успел даже дернуться. Половина секунды – и этот выблядок, мнящий себя стальным, просто стек на пол. Стоффкрафт. Адские энергии заставили одно вещество трансмутировать в другое – почти мгновенно, без дыма, пламени и чертовых молний. Самоуверенный рыцарь превратился в груду чавкающего под ногами дерьма – теперь никто уже не узнает, что Шило из «Бархатных Кондотьерок» - дырявая пиздень, а Каспару, кем бы он ни был, надо бы набраться немного смелости…
Едва ли Вульпиус Мельхиор видел кончину своего преданного слуги. Он и сам сейчас переживал не лучшие минуты в своей жизни.
Его огромное тело стремительно оплывало, делалось бугристым – рыхлый жир, из которого состояло его тело, таял, съедаемый невидимым огнем, шел пузырями и шлепался вниз зловонными сгустками. Мельхиор шатался на съеживающихся ногах, захлебываясь собственной плотью, хлюпая, осекаясь, отчаянно фальшивя, но пел:
Восстанови мою веру, Господи!
Помоги мне нести мои кресты
Научи смирению, как подобает
Утоли боль моих потерь…
Не смотри на него, приказала себе Барбаросса. Смотри на дверь. До двери оставалось всего два клафтера[5] - самая опасная часть пути. Страшный водоворот, размозживший уже не одну голову. Если она преодолеет его, «Хексенкессель» останется позади – и похер, что там будет творится. Она вырвется. Крошка Барби вырвется – все остальное не имело значения.
- Старый пидор! – Лжец метался в банке, хохоча и ругаясь одновременно, - Ах, черт! Кто бы подумал, а? Никчемный жирный ублюдок, а ведь решился! Поверить не могу!
Она уже не могла слышать, о чем поет Мельхиор, мечась на своем ложе, истекая кровью и слизью, этот уродливый и страшный король царства, которое медленно убивало его самого. Слышала лишь булькающие обрывки, которые извергала его пасть:
Иисус, приговоренный к смерти
Обречен был нести свой крест…
Он висел на нем в великой боли и муках
Во рту у него был вкус горькой желчи…
Барбаросса стиснула зубы. Полтора клафтера. Надо сосредоточиться, иначе ее раздавят нахер. Это будет похоже на прыжок в реку, по которой несутся льдины. Одна ошибка, один неверно рассчитанный шаг – и тебе снесет нахер голову…
- Зачем он делает это? – отрывисто спросила она, готовясь к этому прыжку, - Он мог бы выхлопотать себе помилование, если бы захотел. Он ведь адский любимчик, а?
- Наверно, мог бы, - согласился Лжец без всякой охоты, - Но не захотел. Предпочел вызвать огонь на себя, чтобы спасти никчемных сук, ни одна из которых не поблагодарит его даже добрым словом. Знаешь...
- Что?
- Иногда мне кажется, что милосердие отправило в Ад больше душ, чем все отравленные ножи в этом городе…
Барбаросса заставила себя сделать три размеренных вздоха – как полагается перед прыжком. Она больше ничего не слышала – песня Мельхиора превратилась в нечленораздельные крики боли, чуждые тональности и ритму. Это тоже была в некотором роде мелодия – страшная мелодия, в которой сам Вульпиус Мельхиор сделался инструментом, но чтобы слушать ее, впитывая мельчайшие отзвуки и обертоны, требовались уши адских владык.
- Лжец.
- Что?
- Заткнись нахер.
Водоворот втянул ее беззвучно, она так и не успела сделать последнего, третьего, вдоха.
Она сама не заметила, как толпа вынесла ее из «Хексенкесселя» - слишком поглощена была попытками не упасть и не оказаться раздавленной. Запятнанный кровью дверной проем пролетел мимо нее, точно лезвие гильотины, но не задел – вышвырнул прочь, лишь помяв напоследок ребра. Лжец испуганно пискнул, но и только.
Венерина Плешь тоже бурлила – напуганные до смерти суки не собирались здесь задерживаться, чтоб поделиться впечатлением, обсудить вечер и чмокнуть друг дружку на прощанье в щечку, они неслись прочь от «Хексенкесселя», точно свора испуганных псин, намереваясь оказаться как можно дальше от гула адских владык. Черт, судя по тому, как зловеще колыхалась каменная громада за ее спиной, следующие танцульки случатся здесь еще нескоро. По крайней мере, не раньше, чем удастся очистить внутреннее убранство от горелого жира Вульпиуса Мельхиора, а для этого, черт возьми, придется хорошо потрудиться…
Внешние ворота «Хексенкеселля» были распахнуты настежь, оттого смертельной давки возле них не было, но нескольких нерасторопных сук все равно затоптали до полусмерти. Барбароссе не удалось разглядеть, ошивались ли возле них вооруженные ножами суки Фальконетты из «Сестер Агонии», оставленные по ее душу. Может, и ошивались, но, стиснутые тем же человеческим потоком, что нес и ее, никак не могли к ней подобраться. А может, сами давно задали стрекача, увидев, что творится под крышей «Хексенкесселя»…
Хитрая чертовка! - Лжец расхохотался, но лишь после того, как они миновали ворота, - Я и забыл, что в Броккенбурге водятся такие прелестные создания!
- О ком ты, Лжец?
О Кузине, о ком же еще! Совершенно безумная сука, но как изобретательна!.. Уверен, у нее впереди большое будущее. Черт, на месте архивладыки Белиала я бы удостоил ее должности ключницы в своих покоях, не меньше!
Они выскользнули. Вырвались из чертовой каменной ловушки, ощерившейся смертельно опасными зубами. Оставили позади безумную Фалько и ее ручных сук. Выскользнули из пальцев адских владык, готовых раздавить их. Еще один раз разминулись со смертью, пройдя от нее так близко, что можно опалить волосы.
Выплеснутая потоком из ворот «Хексенкесселя», Барбаросса некоторое время двигалась по инерции, увлекаемая прочими суками, точно тряпка, подхваченная ветром. Хромающая на обе ноги, все еще ощущающая жжение от прикосновения адских владык, оглушенная чертовой музыкой Мельхиора и изрядной дозой «шрагемюзика», она была слишком слаба, чтобы противостоять течению. Лишь спустя добрый десяток рут[6], когда поток начал рассасываться по окрестным переулкам, слабея, она смогла перейти на шаг и кое-как восстановить дыхание.
Блядь. Крошка Барби уже старовата для таких развлечений. Все кости в ее теле ныли, напоминая про ее недавний полет, на месте селезенки осталась каверна, полная жидкого огня. Спина трещала, как у столетней старухи, а перед глазами все еще полыхали черные огни. И, что еще хуже, она потеряла до черта времени.
Барбаросса некоторое время простояла, привалившись плечом к холодному камню забора, с удовольствием втягивая в себя холодный ночной воздух. Безумное расточительство драгоценного времени в ее положении, но иначе она не могла. Надо было перевести дух.
Ночные ветра Броккенбурга, деловито шмыгавшие по подворотням, точно уличные крысы, и теребящие вывески, не упустили возможности несколько раз дернуть ее за воротник дублета, чтобы забраться за пазуху, но сейчас их шалости ее не беспокоили. Она вообще не ощущала холода. Она ощущала…
Барбароссе вспомнились залитые холодным рассеянным светом ледяные пейзажи, явившиеся к ней в видениях. Раздавленные льдом корабли, кричащие люди…
- Спокойно, Барби. Сейчас станет легче.
Она не знала, что сделал Лжец, но в скором времени действительно стало легче. По крайней мере, исчезло желание повалиться на мостовую, точно куль грязного белья и грызть камень, рыча от боли и бессилия.
- Успокойся, я ничего такого не делал. Лишь немного расслабил тебя. Ты напряжена до того, что скоро начнет хрустеть череп.
- Мне не нужен херов массаж! – резко бросила она, вытирая рукавом дублета пот, грязь и кровь с лица. Кровь была преимущественно чужая, зато пот и грязь – ее собственные, - Черт! Дьявол! Сука!
Раздражение, злость и усталость выстреливали из нее языками пламени, точно разрозненные мушкетные выстрелы, вразнобой бьющие из осажденного пакгауза.
- Ты злишься, - кротко заметил Лжец, - И совершенно напрасно.
- Нас обоих чуть не раздавили нахер в этой мясорубке! Я могла превратиться в лужу кипящей мочи на полу!
- И такой исход не исключен. Но, согласись, трюк был провернут не без изящества.
- Изящества? – Барбаросса едва не взвыла, - Это ты называешь изяществом? Весь «Хексенкессель» мог уйти нахер под землю – со всеми дрыгающимися в нем суками!
- Однако она добилась своего. Подняла панику, которая всколыхнула всю эту змеиную яму, позволила тебе покинуть «Хексенкессель» живой и невредимой. Разве не так? Она знала, с какими вещами играет. Отчаянно смелая чертовка…
- Никчемная тупица! Когда я найду ее, я сшибу ее с ног, повалю на землю и буду метелить ее до тех пор, пока не начнет слазить шкура, а потом…
- Один вопрос, юная ведьма.
- Да?
- Ты будешь делать это со спущенными штанами или без?
Барбаросса ощутила, как щеки под коркой грязи теплеют, будто бы ощущая прикосновение далекого адского пламени. Это было непривычное ощущение, но она догадалась, что оно означает. Крошка Барби покраснела. Может, впервые в своей жизни. Она была уверена, что зарубцевавшаяся ткань, из которой состояло ее лицо, не в силах алеть, но гомункулу не требовались зоркие глаза для этого. Он разглядел бы этот чертов предательский румянец даже если бы она напялила на голову глухой стальной шлем.
Лжец ухмыльнулся.
- Не могу поверить, что ты пытаешься спрятать свои грязные мыслишки от того, кто наблюдал за перипетиями вашей с Кузиной дружбы из первого ряда. Это глупо, Барби! Так же глупо, как прятать то, что у тебя между ног, от нянечки, что знает тебя с детства. Черт, перестань! Мы с тобой уже почти приятели, верно? К тому же, в твоих мыслях нет ничего дурного.
- Ну да?
- В этом городе найдется по меньшей мере сто тысяч существ обоих полов, которые отдали бы правую руку за то, что сегодня испытала ты. К тому же…
Лжец сделал паузу, которая показалась Барбароссе и вкрадчивой и мучительной.
- Что?
- Я уже знаю, какой вопрос вертится у тебя на языке, Барби.
Это было чертовски неожиданно и чертовски больно – как удар кастетом в лицо. И так же оглушало.
- Так прочти его, ты, дрянной консервированный гриб!
- И лишить себя возможности увидеть, как ты краснеешь еще раз? – гомункул рассмеялся, - Ну уж нет. Тебе придется задать его вслух. Давай, попытайся. Ты смелая девочка. В обмен я обещаю тебе ответ. Ну как?
Черт. Наверно, одна из пыток в адских безднах заключается в том, чтобы задать вопрос, которому противится все твое естество. Который приходится выдирать из себя с мясом, точно проглоченный зазубренный крючок, завязший глубоко в кишках.
- Я… - Барбаросса закусила губу, чтобы секундный приступ боли позволил хоть немного расслабить одревесневшие мышцы челюсти, - Я и Кузина – мы… Черт! Она красавица и она «бартиантка». Она может получить любого мужчину и любую женщину на свой выбор. И получает, - она ощутила внезапную горечь от этих слов, будто набрала в рот дешевых чернил из дубовых орешков и сажи, - Но сегодня она по какой-то причине выбрала меня. Я… я не понимаю этого. Это была какая-то забава или… или…
Лжец вздохнул, заворочавшись в своей банке.
- Ты сейчас откусишь себе губу, Барби…
- Она «бартиантка»! - Барбаросса пнула башмаком стену и боль в отшибленных пальцах на миг помогла ей думать яснее, - Они все коварны, как паучихи, они вечно плетут какие-то интриги, они способны убить без ножа, иногда одной только своей блядской улыбочкой. Вера Вариола отгрызет мне голову если только узнает, что я поцеловала ей ручку! Но я… Черт! Я подумала…
- Ты подумала, что кому, как не «бартиантке» знать цену красоте. Этой губительной, лицемерной, ядовитой и недолговечной штуке, на которую молятся более истово, чем на адских владык. А еще ты подумала, что «бартиантки» рассматривают красоту на свой лад и, как знать, так штука, которую ты носишь вместо лица могла бы в самом деле показаться ей… не такой уж и ужасной? Настолько, что…
- Хватит!
- Ты подумала, она может стать тебе подругой, - безжалостно закончил Лжец, - Или чем-то большим, чем подруга. Ты хочешь знать, можешь ли на это надеяться. Знаешь, едва ли я отвечу на этот вопрос. Мы, гомункулы, мало чего понимаем по части любовных наук. Но…
- Что – но?
- Но я знаю того, кто наверняка поможет тебе прояснить ситуацию. Поверни голову налево, будь добра. Если я еще не ослеп после блестящего представления маэстро Мельхиора, в том переулке стоит карета с гербом «Ордена Анжель де ля Барт» на боку.
Возле которой стоит она сама собственной персоной и приветливо машет тебе рукой.
Каким-то образом Кузина уже успела переодеться. На ней было лиловое платье тяжелого бархата с расшитым шелковыми лентами корсажем и пышным воротником, целомудренно укрывавшее ее фигуру почти до самого подбородка. Едва ли у нее было время стащить свой гладкий черный комбинезон, который был на ней в «Хексенкесселе» - сама Барбаросса за это время не успела бы стянуть и башмаков, - наверно, она попросту натянула платье поверх него. Еще один фальшивый покров вроде того, что она самозабвенно срезала с себя при помощи ножа, сидя верхом на Барбароссе в позе всадницы…
Но она быстро врастала в него, словно делаясь его частью. Движения Кузины стали мягкими, как колыхание травы на легком ветру – ни следа той стрекозиной хищности, что заставляла Барбароссу цепенеть в ее хватке, взгляд утратил остроту и резкость. Даже улыбка была другой. Не той улыбкой, похожей на щербатое лезвие ножа, которую она видела в свете пожираемых демонами звезд.
- Барби! Барби! – Кузина помахала ей рукой, - Как хорошо, что ты здесь. Поможешь мне заплести волосы? Ах, черт, я и забыла, твои бедные руки… Ничего, управлюсь сама. Черт, ты выглядишь немного помятой. Понравилась музыка?
Барбаросса хотела осторожно кивнуть, но даже это оказалось чертовски непросто – голова была тяжелой, как литой рыцарский хундхугель. Тяжеленое бронированное ведро, полное звенящих искр, спутанных мыслей и никчемных вопросов.
- Охеренно понравилась.
Кузина рассмеялась. Она уже успела распустить свои туго затянутые косы и, взяв моток разноцветных лент, принялась ловко сооружать у себя на голове какую-то хитроумно устроенную прическу, не пользуясь ни зеркалом, ни шпильками. Пальцы так и порхали, затягивая хитроумные узлы, будто сооружая сложные, неведомо на какого зверя, силки.
- Лучше не привыкай к ней чрезмерно, Барби, - высвободив на миг руку из этой сложной работы, Кузина лукаво погрозила ей пальцем, - Поверь, это опасная херня, по сравнению с которой «шрагемюзик» не сильнее кошачьих воплей.
- Ну да?
- Я серьезно, милая. Еще пара минут – ты бы ослепла, у тебя начала бы сползать кожа с лица, а мясо – заживо гнить на костях… По счастью, адским владыкам эта музыка приносит еще большие мучения. И Вульпи об этом знал.
Барбаросса обнаружила, что испытывает головокружение даже при попытке вспомнить тот нелепый гимн, что распевал Вульпиус Мельхиор. «Ради нас, грешников», «Обречен нести свой крест», прочее дерьмо… Слова были знакомыми, но смыслы, которые за ними вставали, были или непонятны или рождали в голове смутное болезненное ощущение, будто по костям черепа проходил тяжелый плотницкий шерхебель[7], острый как лезвие гильотины.
- Что это за дерьмо?
- Музыка старых владык, - Кузине пришлось на секунду прикусить ленту губами, оттого ответ прозвучал кратко, - Тех, что правили до эпохи Оффентуррена и которым когда-то служил и Вульпи. Только подумать, эта куча протухшего жира видела иную эпоху, эпоху, в которой энергии Ада были лишь крохотными сквознячками, просачивающимися в щелки между мирами, а ведьмы – беспомощными пиздами, годными лишь портить скот да насылать бородавки! Разве не забавно?
- Черт! – невольно вырвалось у Барбаросса, - Насколько же он стар?
- Не знаю, - Кузина пожала плечами, - Лет четыреста, должно быть. Сколько бы старина Вульпи не прожил на этом свете, он прожил много больше, чем полагалось. Пережил свою эпоху, как гнилой овощ, забытый в погребе. Но ушел он блестяще, не могу отрицать. Эта его лебединая песня, этот гимн… Конечно, от него осталась лишь груда горелого дерьма, но, как по мне, лучше так, чем еще четыреста лет коптить небо, исполняя никчемные песенки в угоду осоловевшим шлюхам… Честно говоря, не думала, что у него хватит на это духу!
У него и не хватило бы – кабы не чертов «шрагемюзик», подумала Барбаросса, не в силах оторвать взгляда от изящных рук Кузины, порхающих с лентами, будто легкие голубки. Он просто пытался спасти своих никчемных девочек – вызвал огонь на себя. Принял ярость адских владык, чтобы дать им шанс спастись.
- Этот кристалл… Он ведь оказался у тебя не случайно, так?
Кузина вздохнула, кротко опустив ресницы. В платье лилового бархата, с новой прической, она не выглядела как оторва, готовая трахнуть тебя на скамейке в парке. Она выглядела как прилежная пай-девочка, которая всегда вежлива со старшими, старательно делает все заданные ей уроки, тщательно ухаживает за своими ногтями и никогда не является домой позже девяти.
От человека, стесненного таким количеством бархата, оборок и кружев, не ждешь резких движений. Но Кузина приблизилась так быстро, что Барбаросса сперва ощутила запах ее духов – что-то цветочное, мягкое, сдержанное – и лишь потом обнаружила, что Кузина стоит вплотную к ней, пристально глядя в глаза. Черт, ну и ловко же у нее это вышло, даже ленты в волосах не затрепетали…
Барбаросса ощутила, как что-то холодное и твердое прижимается к ее шее – на два дюйма выше и правее ключичной ямки. Холодное, твердое, очень острое – и очень терпеливое. Ох блядь, кажется, она знала эту штуку – прикосновение показалось знакомым…
- Ты познакомилась с одной стороной моего папеньки, Барби, - Кузина обворожительно улыбнулась ей, - Но можешь познакомиться и с обратной, если не будешь осторожно себя вести. Скажем так, я вернула Вульпи должок за одну давнюю обиду, которую он причинил одной знатной особе еще лет двести тому назад и о которой, возможно, давным-давно забыл сам. Но знаешь, некоторые обиды более живучи, чем демоны. Иные обиды, словно вексели, могут дремать столетиями, но рано или поздно их предъявляют к оплате… Я могу надеяться, что ты будешь умной девочкой, Барби?
- Да, - Барбаросса ощутила, как холодное лезвие сделало несколько аккуратных шажков вверх, следуя за очертаниями ее яремной вены, - Можешь. Я буду умной девочкой.
Возможно, я и должна была остаться в «Хексенкесселе», подумала она. И то, что я выбралась оттуда живой, уже нарушило планы Кузины. Если так, она может скорректировать их прямо на ходу. Укол в шею – я даже завизжать как следует не сумею. Отчего нет? Ведьма с распоротым горлом в переулке – это, конечно, скверная история для магистрата, который вынужден будет учинить расследование на этот счет, но после всего того, что произошло нынче в «Хексенкесселе», дохлых ведьм будут вывозить оттуда на возах – одной больше, одной меньше…
Кузина убрала нож так легко и быстро, что секундой позже Барбаросса уже сомневалась, был ли он.
- Ты душечка, Барби. Прости, не могу задержаться и поболтать. Видишь ли, через четверть часа мне надо быть в Верхнем Миттельштадте. Баронесса фон Билькау дает ровно в девять торжественный ужин, на котором мне выпала честь представлять общество «бартианок». Мероприятие, по правде сказать, дерьмовое. У баронессы подают слишком много сладких вин и жирного мяса, кроме того, мне придется три часа восторженно улыбаться, ковыряя бифштекс, пока старая филистерша[8] рассуждает о франкфуртском вопросе, ценах на зерно и оловянных рудниках, - Кузина страдальчески скривилась, сооружая какой-то особенный пышный бант, венчающий ее прическу, - Единственное, что поднимает мне настроение – сам барон Билькау, с которым мы после ужина занимаемся всякими милыми шалостями тайком от его дорогой супруги в тайном кабинете. Он не молод, даже стар, но тоже без ума от моего папеньки, кроме того, мы с ним занимаемся и прочими забавами, о которых не стоило бы распространяться за столом, но за которые он платит мне с графской щедростью… Ах, эти старики из Верхнего Миттельштадта такие милые!
Покончив с прической, Кузина натянула бархатные перчатки, хихикнула и сделала книксен. Хищница, подумала Барбаросса, стоя в шаге от нее, не в силах перестать вдыхать в себя легкий цветочный аромат ее духов. Чертова хищница в кружевах, безжалостная и хладнокровная. Возможно, для нее убийство и соитие – такие родственные друг другу вещи, что она даже не делает между ними разницы. И там и там ты всаживаешь что-то в другого человека и наблюдаешь, как он дергается, а потом затихает. Она проделывала эти вещи тысячи раз. Просто мне, наверно, в этот вечер как-то особенно повезло. Интересно, она вспарывает горло так же страстно, как и целуется?..
- Ну, мне пора. Пока, Барби. Спасибо за приятный вечер! Выпью вина за твое здоровье!
Кузина легко забралась в карету, подобрав юбки. Возница, верно, имел соответствующие указания, потому что тут же щелкнул кнутом, вынуждая четырех гнедых голштинов[9], запряженных цугом, прийти в движение, начав свой особенный мягкий аллюр, из-за которого эта порода так ценится среди знатоков. У правого заднего коренника под шкурой вместо острых выпирающих костей виднелись какие-то пульсирующие, мягкие на вид, волдыри, правая выносная имела на носу три дополнительных, влажно блестящих, глаза, но сейчас это не имело никакого значения. Карета с Кузиной стала набирать скорость – не так стремительно, как аутоваген, но достаточно быстро, чтобы скрыться из виду через полминуты.
Наблюдая за мягко покачивающейся на рессорах каретой, Барбаросса едва не завыла от бессилия. Наверно, что-то подобное ощущал бы губернатор осажденного Штральзунда, наблюдающий с крепостной башни за тем, как посланные ему на помощь семь рот немецких наемников разворачиваются и уходят, едва лишь увидев лагерь фон Арнима.
Кузина могла бы ей помочь. Да что там помочь - она сама по себе могла бы стать сокровищем, способным заменить ей любой инструмент и оружие! Изысканная соблазнительная «бартиантка», она была в силах открыть любую дверь в Миттельштадте и, по слухам, некоторое количество не самых больших дверей наверху, в Оберштадте. У нее были деньги, чтоб оплатить любую прихоть, но ей пришлось бы потрудиться, чтобы заставить кого-нибудь их принять – любой мужчина и любая женщина в Броккенбурге были бы счастливы выполнить любой ее каприз за одну только улыбку. Наверняка у нее множество знакомств среди демонологов и чернокнижников, а то и выше… Среди прочих высших ковенов, может, и в Большом Круге и в городском магистрате и…
Барбаросса ощутила шкрябающие ощущения в животе.
Дьявол. Она так и будет стоять столбом и смотреть, как единственная ее надежда растворяется во мраке броккенбургских улиц? Отчего бы тогда сразу не вырезать себе сердце и не предложить его Цинтанаккару с горчицей и уксусом?..
Барбароссе показалось, будто в глотке у нее застряла уйма острых рыбьих костей, мешающих дышать и глотать. Она никогда не обращалась к другим сукам за помощью – и не потому, что правила «Сучьей Баталии» прямо запрещали любой «батальерке» прибегать к помощи ведьмы другого ковена кроме как по приказу старшей сестры – собственная гордость не позволяла. Но здесь…
Глупо думать, что после того, что произошло между ними на Венериной Плеши они сделаются любовницами, компаньонками или подругами. Крошка Барби, может, не великая ведьма и не знается с адскими владыками, но сообразить это у нее ума хватит. Для Кузины это была случайная случка – наверняка, одна из многих других – и, верно, продиктована скорее потребностью в острых ощущениях, чем внезапно вспыхнувшей романтической страстью. Все, что Лжец говорит про красоту – херня. Едва ли Кузина разглядела под слоем застарелых шрамов и рубцов что-то, что привлекло ее внимание, но если… Если на одну крохотную минутку позволить себе подумать, что это так…
Барбаросса бросилась следом за каретой еще прежде, чем отдала себе в этом отчет. Хваленые голштины успели миновать семь клафтеров – может, в этих тварях и текла толика адской крови, но недостаточная, чтобы они взмыли над землей или растворились в ночи. Барбаросса, не слушая предупреждающего окрика возницы, подбежала к двери, с опозданием сообразив, что не сможет вежливо постучать в стекло пальцем – ее чертовы пальцы годились только на корм собакам.
Внутри кареты горела лампа, потому она хорошо видела Кузину через тонкую шифоновую занавесь. Прямая, как спица, она восседала на подушках, улыбаясь неведомо кому. Если бы улыбкам можно было давать названия, эта наверняка называлась бы «Сегодня я была хорошей девочкой, могу я взять еще конфету после ужина»? Улыбка у нее была мечтательной, теплой, верно, Кузина вспоминала что-то хорошее. С таким лицом можно вспоминать только хорошее. Случайно полученный на улице комплимент, например, или сладкий поцелуй, который тебе не предназначался, но который ты успела у кого-то стащить… Или «Хексенкессель», подумала Барбаросса, собираясь с духом, чтоб постучать в стекло. Воющих от ужаса ведьм, размазывающих друг друга по полу, истошные крики тех, с которых адские владыки в порядке наказания сдирают шкуру – и страшный крик Вульпиуса Мельхиора, превращающегося в груду горелого зловонного жира…
- Ох, Барби! – Кузина, заметив ее, поспешно сделала знак вознице – карета, недовольно скрипнув, начала останавливаться, - Что-то стряслось, милая? Я могу быть чем-то тебе полезна?
Да, стряслось, подумала Барбаросса. Да, можешь.
«Видишь ли, какая херня, Кузи… У меня в брюхе сидит демон, который сожрет меня через два с половиной часа. Это хладнокровный злобный выблядок, которого подцепил где-то в Сиаме чокнутый старикашка-артиллерист, у которого нездоровая страсть к гомункулам. Я знаю, Кузи, мы с тобой не очень-то ладили прежде, я всегда считала тебе высокомерной сукой с ядовитыми зубами, готовой отсосать у дохлого козла, но эта ночь… эта блядская скамейка в парке… твои слова… И тот мой полет, после которого у меня повредилось что-то в голове… А еще у меня в банке под мышкой херов выскребыш, который проел мне всё нутро своими нотациями и советами… Короче, я взглянула на тебя новыми глазами и, хоть готова трижды себя за это проклясть, мне начинает казаться, что ты не такая уж отчаянная сука, какой многие тебя считают. Я даже думаю, что… Ну, знаешь, я ведь тоже не такая бешенная сука, какой меня принято считать. Быть может, я… Может, мы… Возможно, позже я вспорю себе живот от стыда, но…»
Кузина не стала открывать дверцу, вместо этого она прикоснулась бархатной перчаткой к маленькой кнопке – трудолюбивый демон, загудев, опустил стекло. И Барбаросса обнаружила, что даже те никчемные слова, которые она запасла, под взглядом Кузины слипаются друг с другом. В карете царил мягкий дух ее духов, легкий, немного фруктовый. Улыбка на ее губах тоже казалась легкой, немного фруктовой и, наверняка, сладкой на вкус…
- Кузи, слушай…
Барбаросса кашлянула, пытаясь выудить из себя хоть слово, но почти тотчас замолчала, потому что изящный пальчик Кузины, вынырнув из окна, мягко коснулся ее губ, запечатывая их, словно адской печатью.
- Нет, это ты меня послушай, Барби. Как и все гиены из «Сучьей Баталии», ты слишком труслива, чтобы быть развратной, и слишком озлобленна, чтобы понимать смысл распутства. Наша маленькая шалость на скамейке, должно быть, вскружила тебе голову, заронив в нее мысли, которым лучше было бы там не созревать.
Наверно, так ощущаешь себя, когда карабкаешься по крепостной стене, засовываешь голову в бойницу – и обнаруживаешь широкий раструб тромблона, смотрящий тебе в лицо. И успеваешь услышать легкий хлопок пороха на полке, прежде чем твоя голова превращается в пылающее крошево из обломков костей, тлеющих волос и горящих мозговых сгустков.
На лице Кузины блуждала мягкая улыбка. Улыбка, с которой берут со стола горячее от солнца спелое яблоко. И с которой всаживают нож в спящего в колыбели младенца.
- Знаешь, Ад сотворил много омерзительных вещей, пытаясь превзойти сам себя, но ты – одно из самых выдающихся его творений. Ты омерзительна, Барби. Ты так страшна, что тобой впору пугать демонов. Так страшна, что зеркала должны плавиться, когда ты в них отражаешься. А птицы – падать замертво с ветвей, едва завидя тебя. Ты не просто уродлива, ты – воплощенное уродство, выплеснутое на холст. Даже воздух вокруг тебя смердит.
Оцепенение. Так бывает в драке, когда пропускаешь сокрушительный удар в лицо, усиленный хорошим кастетом или свинчаткой. Тело обмирает, не успев отшатнуться, превращается в трухлявое дерево, неподвластное приказов и ничего не ощущающее. Наверно, если бы карета Кузины внезапно тронулась, раздробив ей ноги своими тяжелыми колесами, она и то ничего не почувствовала бы.
- Иногда я думаю, каково Котейшеству терпеть тебя рядом. Один взгляд на твое лицо способен испортить настроение на целый день. Возможно, она потому и кромсает дохлых котов, что это зрелище позволяет ее взгляду хоть немного отдохнуть от тебя, Барби? Интересно, сколько времени ей потребовалось, чтобы перестать вздрагивать, глядя на тебя? А может… Может, она до сих пор вздрагивает, просто внутренне? Может, ты ей нужна не как подруга, а как зримое напоминание о том, какой кошмар может сотворить с плотью Флейшкрафт, вышедший из-под контроля? Может, ты просто уродливая картинка, которую она держит возле себя, чтобы ни на секунду не забывать про это?..
Барбаросса попыталась выжать из себя какой-то звук, но выходило только сипение.
Улыбка Кузины не потускнела, напротив, расцвела, сделавшись как будто еще горячее, еще слаще. Улыбка, с которой мечтательно глядят на солнце, предвкушая славные выходные. Улыбка, с которой берут чужую руку, принимая приглашение на танец. Улыбка, с которой подливают отраву в вино.
- Сегодня мне придется выпить три кумпфа вина и, пожалуй, переспать с парой-другой хороших жеребцов. Потом принять ванну, закинуться какой-нибудь хорошей дрянью и, пожалуй, попросить кого-то из сестер, чтобы хорошенько выпороли меня ремнем. Может тогда моему телу удастся забыть прикосновение к тебе, Барби.
- Но ты…
Кузина приподнялась на подушках.
- Ты даже не представляешь, до чего мне хотелось блевать всякий раз, когда ты тянулась ко мне губами. Терпеть твои зловонные жалкие поцелуи. Чем целовать тебя, я скорее сожрала бы живую жабу! Твоя пизда похожа на нору дохлой крысы и смердит из нее так же. Помнишь, не так давно ты посоветовала мне отправиться в Либштадт и там отсосать у дикого кабана? – Кузина усмехнулась, разглядывая ее через окно, - Поверь, я бы отсосала у всех кабанов в Либштадте куда с большей охотой. Черт, это было самое омерзительное домашнее задание из всех, что мне когда-либо выпадали. Но я хорошо справилась. Я всегда справляюсь. Потому что я ведьма, моя милая. А ты… Просто кусок подгорелой плоти, который застрял в зубах у Веры Вариолы и который она непременно выплюнет, когда придет время.
Барбаросса кивнула, не отрывая взгляда от мягко изогнутых губ Кузины. С ужасом ожидая того мгновения, когда они разомкнутся, будто из этих нежных розовых лепестков может выползти извивающаяся ядовитая сколопендра.
- Домашнее за…
Кузина подняла руки, чтобы поправить прическу. Скорее, машинальный жест, чем насущная необходимость – ее прическа находилась в идеальном состоянии.
- Я уже говорила тебе, в нашем ковене принято, чтобы старшая сестра раз в неделю раздавала младшим домашнее задание. Что-то вроде милой традиции «Ордена Анжель де ля Барт». Иногда это что-то простое и бесхитростное, но противное – вроде как поцеловать лошадиную задницу у всех на глазах. Иногда что-то каверзное, требующее поломать голову и проявить фантазию. Представь себе, однажды Голубке выпало соблазнить «униатку», а эти суки даже во сне не снимают своих чертовых ряс… Впрочем, я, кажется, об этом уже рассказывала.
- Значит, я…
Улыбка на лице Кузины приобрела цвет розового кварца. Холодного, но очень красивого минерала.
- Ты была моим домашним заданием, Барби. Мне задали трахнуть самую страшную суку в Броккенбурге, милая. И знаешь, что? Это удалось мне гораздо проще, чем я ожидала. А теперь, если ты не против…
Кузина приблизила лицо к окну кареты. Она была не просто хороша в этот миг – умопомрачительно хороша. Юная, застенчиво потупившая глаза, с мягкой улыбкой на устах – любой адский владыка швырнул бы к ее ногам все сокровища, окропив их в придачу своей огненной кровью. Но у Барбароссы не было сокровищ. Не было и рук, чтоб их протянуть.
- Что? – слабо спросила она, - Что теперь?
- Теперь пшла нахер, Барби!
Кузина крикнула вознице – и подрессоренная карета вновь мягко тронулась вперед. Два пары гнедых рысаков голштинской породы стремительно понесли ее вперед, не обращая внимания на сигналы лихтофоров. Минутой спустя она скрылась, съеденная без остатка броккенбургской ночью, не оставив даже звона подков.
Барбаросса молча глядела ей вслед, не чувствуя ни боли в искалеченных руках, ни тяжести банки, которую все еще держала под мышкой. На секунду или две ей показалось, что она вновь слышит страшные губительные ритмы «шрагемюзика», что ее затаскивает в черную воду под изломанный бритвенно-острый лед, но чьи-то ласковые сладкие губы ласкают ее и, оглушенное этим убийственным поцелуем, тело не ощущает ни боли, ни холода…
В себя ее привел смешок гомункула.
- Не стой столбом, Барби! Мы уже почтили твое разбитое сердце минутой молчания, но теперь нам надо идти, чтобы за сердцем не последовала вся остальная требуха. Ты со мной?
- Да, Лжец, - покорно ответила Барбаросса, - Я с тобой.
- Вот и славно. Я, конечно, не претендую на лавры Вульпиуса Мельхиора, да и музыкальным слухом я не наделен, но если тебе сделается от этого легче, могу напевать на ходу, чтобы тебе было легче идти. Что скажешь?
- Плевать. Пой, что хочешь.
Она пожалела об этом – почти мгновенно, услышав его смешок. Черт, стоило бы догадаться, какую песню он выберет…
Cветлый союз ваших сердец Нежным покровом Любовь осенит! Цвет красоты, славы венец, – Всё вам отныне блаженство сулит. Доблестный рыцарь, шествуй вперёд! Друг твой прекрасный вместе идёт! Свадьбы весёлой шум умолкает, Тайна восторга вас ожидает... Брачный покой под сенью своей Скроет чету от блеска огней...[10]
[1] Здесь: примерно 224 кг.
[2] Здесь: примерно 12,5 м.
[3] Цвингер – узкое место между внутренними и внешними стенами крепости, служащее удобным местом для обороны.
[4] Кранихштайнская музыкальная премия – премия в области академической музыки, учрежденная в 1952-м году.
[5] Здесь: примерно 5 м.
[6] Здесь: примерно 45 м.
[7] Шерхебель – инструмент для обработки дерева, схожий с рубанком, но меньшего размера и с узким лезвием.
[8] Филистер (дословно с нем.языка – «филистимлянин») – обозначение для невежественного обывателя, мещанина и ханжи.
[9] Голштин – распространенное название для лошадей голштинской породы, которые разводились в провинции Шлезвиг-Гольштейн с XIII-го века.
[10] Либретто «Свадебный хор» из оперы «Лоэнгрин» Рихарда Вагнера (1850). Согласно традиций Западной Европы, часто исполняется в начале свадебной церемонии и имеет альтернативное название «Свадебный марш».
Часть 8. Глава 1
ЧАСТЬ 8
Унтерштадт. Нижний город.
Чем ближе они подходили к незримой черте, отмечающей начало его владений, чем отчетливее ощущались разлитые в воздухе сложные ароматы миазмов, составлявших здешнюю атмосферу, тем сильнее Барбаросса чувствовала разлитый под кожей тревожный зуд.
У Унтерштадта нет разума.
Он не более разумен, чем вся чертова гора, у подножья которой он облюбовал себе владения, или груда лошадиного навоза. И злонамеренно лгут те, кто утверждают, будто у Унтерштадта великолепная память. Будто он легко выпускает в мир всех тех увечных и несчастных, которых некогда призирал, укрывая своими вонючими лохмотьями, и он же безжалостно их умерщвляет, если они вздумают вернуться обратно.
Сущий вздор. Одна из никчемных побасенок из числа тех, которые она сама некогда охотно распространяла в трактирах. Однако… Барбаросса неохотно вынуждена была признать, что у злоязыких болтунов, пожалуй, были кое-какие основания считать Унтерштадт самой мстительной частью горы Брокен. Гораздо более мстительной, чем холодный чопорный Оберштадт или пошлый, обложенный заскорузлым жиром, Миттельштадт.
Камень – он и есть камень. Но даже Барбаросса не могла отрицать, до чего удачно некоторые истории, рожденные случайным стечением обстоятельств, ложатся в русло, веками формируя напластования зловещих легенд и мерзких историй. Мстительность Унтерштадта давно стала притчей во языцех. Если речь заходила об этом, она с легкостью могла вспомнить сходу множество историй, и не выдуманных, толково приукрашенных, а самых взаправдашних, за правдивость которых могла бы ручаться.
Взять хотя бы случай с Краурозой. Даже обросший легендами и вымышленными деталями, он был достаточно поучителен, чтобы всякий, имеющий мозги, принял его к своему сведению. Барбаросса знала это, потому что сама была знакома с его героиней, хоть и мельком.
Крауроза обитала в Унтерштадте три года, хлебая дерьмо наравне с его исконными жителями. Ад наделил ее смазливой мордашкой, но при этом таким ядовитым нравом, что она так и не смогла подыскать себе ковена. Даже отбитые суки из «Астреи» или «Фемического Суда», при виде которых дергается глаз у стражника, чурались такой сестрицы. Но, кажется, Крауроза не очень-то переживала на этот счет. Исторгнутая чудовищной бурлящей маткой под названием Шабаш, всецело предоставленная сама себе, она сколотила уличную банду из таких же оторв и премило жила, круша кистенем чужие затылки в ночных подворотнях. У нее не было ни злого шарма Панди, ни изобретательности, ни сноровки, однако это давало ей возможность запивать то дерьмо, которым потчует своих постояльцев Унтерштадт, дешевым вином – а большего ей и не требовалось.
На четвертом году обучения с ней случилась премилая оказия. В нее до смерти влюбился городской синдик[1]. Истории неизвестно, где эти двое свиделись, уж, по крайней мере, не на вечере вирджинальной[2] музыки и не на благотворительной лекции в пользу сироток. Может, судьба свела их в темном переулке – некоторые городские чинуши, поговаривают, страсть как любят переодевшись в рванину, посещать дешевые грязные бордели в предгорьях. А может, Краурозе в конце концов изменила удача и ее притащили в магистрат, где ее ждала незавидная участь – городской совет к тому моменту так устал от уличных грабежей, что разговаривал с юными разбойницами исключительно под треск дробимых прессом костей и клекот раскаленного масла. Но карта легла так удачно, словно ее демонический патрон сам тасовал колоду. Синдик влюбился в Краурозу без памяти, снял с нее цепи, а спустя неделю перевез в свой собственный дом на самой верхушке Миттельштадта.
Головокружительный взлет для незадачливой полу-разбойницы полу-ведьмы.
У Краурозы начались сладкие деньки, да такие, что у ее прежних подруг рожи сводило от зависти. Прежде у нее не было пары целых башмаков – теперь к ее услугам были кареты и паланкины, а еще целая свора слуг, выполнявших ее приказы с собачьей покорностью. Прежде она хлебала пустую похлебку, в которой вода была самой питательной частью – теперь три повара не покладая рук стряпали для нее страсбургские пироги, фаршированные ананасами и налимьей печенкой. Вчерашняя разбойница, отмытая, завитая, затянутая в шелка и бархат, она вела жизнь графини, ни в чем себе не отказывая. От прежней жизни у нее остались разве что глаза – злые, разбойничьи, серые – Барбаросса как-то видела ее в окне кареты.
Тысячи продрогших, исполосованных, изнасилованных сук из Унтерштадта выли от зависти, стоило кому-то вспомнить внизу ее имя. Дошло до того, что его начали украдкой вырезать на дешевых амулетах, сулящих благополучие и достаток. Черт возьми, тут было, чему позавидовать! Больше ей не приходилось утруждать рук кистенем, разве что табакеркой или пяльцами. На смену дрянным трактирам, где она хлестала вино в прошлом, пришли изысканные балы, может, не императорского уровня, но такие, на которые развращенные роскошью «бартиантки» могли бы разве что облизываться. В ее кармане звенело больше золота, чем она могла бы потратить, если бы засевала гульденами окрестные поля, точно рожью. Могла ли она мечтать о таком прежде, кутаясь в лохмотья, бродя до рассвета по своим охотничьим угодьями среди темных переулков?..
Сладкая жизнь быстро развращает душу. И чем больше дерьма и унижений пришлось этой душе хлебнуть на своем веку, тем сильнее ее кроет. Барбаросса не могла бы сказать это наверняка, ей самой сладкой жизни как-то не перепало, но пример Краурозы был поучителен. Ее хватило на полгода. Запертая среди роскоши и драгоценных побрякушек, вырванная, точно цветок из почвы, из привычного ей общества, лишенная обыденных развлечений, она в скором времени начала чахнуть на глазах. Драгоценные вина, которые она хлестала, вызывали у нее лишь изжогу. То ли дело дешевая дрянь, которую полагалось именовать вином в Унтерштадте, и которая теперь казалась ей нектаром. Балы – лишь смертную тоску и зевоту. Ей в жизни не приходилось видеть столько фригидных сук в одном месте! Кулинарные шедевры, которые, соревнуясь друг с другом, стряпали для нее синдиковские повара, обыкновенно отсылались обратно на кухню – ее желудок, воспитанный на подгнившем лошадином мясе и похлебке из потрохов, отвергал подобную пищу, заставляя ее мучится отчаянным несварением. Да и с супругом, судачили, все было отнюдь не гладко. Про магистратских шишек поговаривают всякое, особенно про их вкусы и предпочтения в постели, иной раз не чураясь самой ядовитой лжи. Но магистратский синдик, верно, в самом деле имел своеобразные представления об этой стороне супружеской жизни, потому что даже привычная ко всему Крауроза, которую тяжело было смутить развращенными нравами Унтерштадта, каждый раз выходила из супружеской опочивальни бледная, точно из пыточной камеры.
Возможно, она стала бы одной из тех красивых молодых женщин, что чахнут и умирают от неизвестных причин ко всеобщему изумлению, и о которых лекари потом говорят «сердечная болезнь» или «душевная немочь». Но, будучи изворотливой сукой, сама нашла лекарство, и этим лекарством оказался Унтерштадт. Метод, который она изобрела, справедливее было бы назвать методом Максимилиана Первого Габсбурга, но Крауроза всегда изучала ночные переулки куда прилежнее учебников истории…
По меньшей мере раз в месяц она надевала дорожный плащ, набивала карманы монетами и, улизнув через окно, отправлялась кутить в Унтерштадт, к своим былым товаркам. Каждое ее явление напоминало явление Фрау Хольды, сопровождающееся золотым дождем[3]. Не утомляя себя долгой рекогносцировкой, она обыкновенно брала решительным штурмом первый попавшийся ей на глаза кабак – и на следующие три дня он превращался в дворец Гелиогабала[4], сосредоточение бурлящего веселья и пьяной вакханалии. Вырвавшаяся из объятий дорогого супруга и скинувшая осточертевший корсет, Крауроза гуляла дерзко и лихо, как гуляют висельники в свой последний день. Насосавшись вина, била вдрызг тех, кто попадался ей под руку, потом их же тянула за стол, угощая немыслимыми для Унтерштадта яствами, заставляла петь с ней или тащила в койку – даже в Аду не знали, что на уме у этой крошки. Вчерашняя разбойница, вспоминая свое прошлое, закатывала такие пиры, что даже демонам становилось тошно. Палила из пистолетов по бутылкам или сшибала кистенем яблоки с чужих голов, иногда, впрочем, промахиваясь из-за выпитого – зубы на таких пирах летели что семечки, а по полу, бывало, невозможно было пройти из-за лежащих вповалку гостей, некоторые из которых были смертельно пьяны, другие же – до полусмерти избиты.
Барбаросса сама отчаянно хотела побывать на таком пиршестве – прекрасная возможность насосаться дармового вина и заодно поупражнять чешущиеся кулаки! - но Панди ей строго-настрого отсоветовала. «Слышь, Красотка, - сказала она как-то раз, когда разговор зашел об этом, - Не набивалась бы ты в свиту к Краурозе. Ни с приглашением, ни без. Ты думаешь, она от великой радости так гуляет? Думаешь, весело ей? Как бы не так! От сучьей тоски она бесится, от страха. Чует, что он приберет ее вскоре… Кто? Унтерштадт, кто же еще! Ты, сопля, поди не знаешь, что про него рассказывают? А Крауроза знает, будь уверена, она этих улочек побольше нас с тобой нанюхалась. Помнит здешние легенды, старая крыса... Унтерштадт не отпускает своих. Не хихикай, чтоб тебя! Но заруби на носу. Если старикашка Унтерштадт принял тебя в свое грязное царство, если явил милость и не свернул шею в первый же день, значит, ты ему приглянулась. Значит, он принял тебя под свое зловонное покровительство. Пошлет тебе теплый угол, чтоб уложить кости на ночь, миску помоев, чтоб подкрепиться, а может, еще и крепкий хер, если повезет. Но если ты приняла его помощь, не пытайся сбежать от него. А если сбежала – никогда не возвращайся обратно. Потому что если вернешься – он тебя прикончит».
Красотка, которой лишь через полгода суждено будет стать Барбароссой, скривилась. Она подозревала, что в умнице Панди говорит ревность. Сама накрепко связавшая свою судьбу с Унтерштадтом, она давно отрезала от себя любые возможности подняться выше и, верно, хотела того же для своей компаньонки. Но…
Но она оказалась права. Унтерштадт добрался-таки до Краурозы, хоть и не сразу.
В тот день она гуляла еще более остервенело, чем обычно. Быстро сколотив вокруг себя шайку праздных, охочих до угощения и веселья сук, она прошла торжественным маршем по переулкам, некогда кормившим ее, вспоминая старые добрые деньки и собирая дань с тех, кто имел несчастье попасться ей по пути. И это при том, что в ее карманах звенело в сотню раз больше того, что она смогла бы заработать, разбойничая целую неделю к ряду!
Пальцы, приучившиеся к пяльцам и веерам, все еще помнили, каково обращаться с уличным кистенем. Избили вдребезги двух подмастерьев, знатно порезали молодую ведьмочку, шлявшуюся без всякой цели… Под конец свезло еще больше – возле какого-то борделя перехватили спешащего восвояси мастера медных дел. Мастер оказался не робкого десятка. Поняв, с кем столкнулся, он выхватил из кармана пистоль, но его ждал неприятный сюрприз – курок сработал вхолостую, не дав выстрела. Дешевый пистоль, купленный за пару талеров в подворотне – чего еще от него ждать?.. Мастера били с особенным упоением. Проволокли с собой три квартала, отщипывая по кусочку, и трепыхающиеся останки сбросили в канаву, а пистоль захватили себе на память. Краурозу после всех приключений одолела жажда и она по привычке отправилась в ближайший трактир, превратившийся с ее подачи на ближайшие сутки в громыхающий пьяный притон.
После вина с белладонной и дурманом обычно полагалось совокупляться на столах и громить мебель, но прихвостни Краурозы придумали новое развлечение – по очереди брали пистоль, отнятый у мастера, подносили к виску и щелкали курком, перемежая этот фокус цветистыми и бессмысленными тостами. Шутка вышла забавной. Поломанный пистоль, может, и был не опаснее подсвечника, но кремнем щелкал как настоящий, на миг прочищая припудренные зельем мозги. В какой-то момент и Краурозе захотелось позабавиться. Отняв игрушку у подручных, она поднесла ее к виску и провозгласила:
«Эй вы, вонючие крысы Унтерштадта! Шлюхи с изможденными промежностями и трусы с гнилыми яйцами! Вы пугали меня тем, что гора сожрет меня, но не тут-то было! Многие сдохли в корчах, многие подыхают прямо сейчас, а Крауроза – вот она, ссыт ему в пасть! Да, я ем на фарфоре, сплю на шелковых простынях и пью вино из графских погребов, но в душе я все еще ведьма! Дерзкая сука, готовая сигануть прямо в Ад! И ни одна херова гора меня не сломит и не испугает! Если я сдохну, то тогда, когда сама захочу! Нахер тебя, Унтерштадт! Нахер тебя!»
Она спустила курок и это был бы блестящий завершающий аккорд, если бы не желтый пороховой сполох, выбившийся из-под курка, внезапно лизнувший полку. Поломанный пистоль кашлянул и раздробил голову Краурозы, точно наполненный киселем глиняный горшок, едва не оторвав начисто. Недавняя королева Унтерштадта шлепнулась на пол, как куль с землей.
Эффектное выступление. Пьяная свора сперва было опешила, но ненадолго. Мелкие городские хищники никогда не славились большим пиететом и быстро ориентировались в происходящем. Люди, которые еще недавно пили за ее здоровье и провозглашали льстивые тосты, проворно сняли с тела Краурозы все побрякушки и те предметы одежды, что были сочтены самыми ценными, после чего ее, не наградив напоследок никакими особыми почестями, отправили его в сточную канаву за трактиром. Там ее благосклонностью следующие два дня пользовались те одинокие обитатели дна, что искали женского общества, но не были наделены ни деньгами, ни большой брезгливостью – в жизни несчастной Краурозы, метущейся между дворцами и трущобами, это, наверное, было самое спокойное время…
Это не было страшной волшбой, как вообразили некоторые, всего лишь несчастным случаем. Пистоль, отнятый у мастера, не был неисправен, просто порох на полке и в стволе за ночь отсырел, сделавшись непригодным для выстрела. В тепле трактира он мал-помалу высох, и надо было Краурозе выбрать этот неподходящий момент, чтобы проверить судьбу! Досадное стечение обстоятельств, и только. Однако многие не преминули заметить, что чаще всего именно оно отнимает жизни тех, кто имел неосторожность поссориться с Унтерштадтом. Барбаросса легко могла бы назвать навскидку полдюжины имен.
Стряпуха сверзилась с телеги и сломала себе шею, даром что способна была забраться на сторожевую башню с голыми руками без веревки. Рванина захлебнулась вином – нелепая смерть для ведьмы! – когда с жадностью лакала его из кувшина. Экзема напоролась на собственный нож. Да и многие другие…
Унтерштадт терпеливо сносил жизнь, копошащуюся в его чертогах. Даже ту жизнь, что исторгали из себя горделивый Оберштадт и чистоплотный Миттельштадт – грязную, увечную, злую… Он напоминал безумного старика, который пригревает в своей грязной каморке всякую подобранную на улице живность – собак, кошек, канареек, даже крыс... Но иногда, когда у него случается помрачение рассудка, его былое благодушие превращается в звериную жестокость, он сам безжалостно сворачивает шеи своим вчерашним любимцам, превращаясь из любящего родителя в хладнокровного мясника.
Может потому Барбаросса, едва лишь втянув знакомое зловоние Унтерштадта, извещавшее о близости его чертогов лучше любого привратника, ощутила не раскаяние или стыд или запоздалое сожаление, как подобает блудной дочери, вернувшейся в отчий дом, а колючее, грызущее потроха, недоброе предчувствие.
Ее опасения оказались напрасны.
Унтерштадт встретил ее без оркестров и парадных шествий, но и зловещих знаков как будто не было, даже грязи на улицах было ровно столько, сколько она помнила. Скорее, он встретил ее как постаревшие родители встречают нелюбимого, давно выпорхнувшего из-под крыла отпрыска, который явился без приглашения и теперь мается – хмурым недоуменным молчанием.
А ведь крошка Барби в прошлом совершила немало трудов к его вящей славе, не без досады подумала Барбаросса. Может, не все из них были достаточно хороши, чтоб быть воспетыми в миннезангах, однако…
Облезлые дома жались друг к другу, напоминая груды гниющих моллюсков, выброшенных на берег ядовитого водоема. Переулки смердели, как несвежие раны. Улочки походили на клубок издыхающих змей с переломанными спинами. Мутные стекла – на затянутые бельмами глаза. От их протяжных взглядов, впивающихся в спину и ребра, Барбаросса поневоле ощущала кошачьи коготки беспокойства. Сейчас она себе сама казалась здесь чужой. Словно за недолгое время службы «батальеркой» успела пропитаться чужеродными запахами, выделявшимися в удушливом зловонии Унтерштадта, как духи выделяются в выгребной яме. И беспокойство это не стремилось улетучиваться. Может, Унтерштадт и не свернул ей шею, когда ей вздумалось сунуться в его владения, может, не раздавил, как клопа, однако в его духе сыграть с ней какую-нибудь злую шутку из свойственных ему. Например, обрызгать едкой жижей из-под колес громыхающей колымаги. Или натравить на нее стайку хищных городских гарпий, мающихся скукой. У городских гарпий как раз недавно появилась новая мода, невесть где подцепленная - приметив ничего не подозревающего бюргера, они беззвучно падают камнем ему на темя и своими тупыми зазубренными когтями, созданными для свежевания падали, срывают скальп с его головы. Прежде чем он успевает спохватиться, они поднимаются в небо со своей добычей, торжествующе хохоча и упиваясь своей удалью.
Барбаросса хоть и не желала для себя такой участи, однако предпочитала больше поглядывать по сторонам и крутить головой, чем пялиться в небо. Если она правильно помнила порядки Унтерштадта, основные проблемы подстерегают тебя именно на земле и именно тогда, когда ты отвлечешься, возомнив, будто находишься в безопасности. Если так, Барбаросса не намеревалась получить взбучку за невыученный урок, как получала ее в университете. Многие науки папаши Унтерштадта она хорошо помнила – на ее теле остались многочисленные оттиски и отметки, подтверждающие это, будто печати.
Но он помнил ее. Он определенно помнил ее.
«Добро пожаловать обратно, Барби!» - ухмылялись гнилыми ртами переулки. «Как ты, девочка?» - шипели габсбурги в помойных ямах, торопливо пожирая скудные здешние помои, не чета тем роскошным яствам, что выплескивают из своих горшков бюргеры наверху. «Вскарабкалась на гору да оступилась и полетела вверх тормашками, бедняжка? – сочувственно вздыхали зловонные ветра, ластящиеся к ее ногам, точно завшивленные уличные псы, - Ну ничего, ничего, случается. Не ты первая, не ты последняя!..»
В отличие от Миттельштадта здесь жизнь не замирала с наступлением ночи. Лишь делалась более нервозной и резкой, приобретая крысиные манеры. Например, манеру прятать голову в плечи, жаться к стенам и провожать других прохожих настороженным взглядом. Лишь спустя некоторое время, основательно углубившись в зловонные бездны Унтерштадта, Барбаросса заметила, что и сама безотчетно переменила манеру двигаться, как хорошая лошадь переменяет аллюр во время езды, не требуя вмешательства ездока. Ее движения стали более короткими, энергичными, шаги – не осторожными, но зло цокающими, даже голова как будто иначе сидела на плечах. Тело само вспоминало выученные уроки…
А некоторые постигали их только сейчас.
У старого амбара Гиффена какой-то хихикающий господин, облаченный в удивительно ладно скроенный для этих краев шерстяной колет, сосредоточенно вырезал себе глаза небольшим перочинным ножом. Работа была сложной, он высунул от усердия язык и досадливо морщился, когда лезвие скребло изнутри по кости глазницы. С одним он уже расправился, тот лежал у его ног, похожий на несвежую сливу, второй медленно поддавался усилиям. Едва ли он это делал потому, что глаза внезапно вышли из моды. Скорее всего, нализался какой-нибудь дряни из той, что подают в дешевых трактирах, и явно чего-то посерьезней, чем спорынья или гашиш. От некоторых зелий такое бывает – просыпается нездоровый интерес к устройству собственного тела, который, если его не перебить, может довести до беды, особенно если рядом случится какой-нибудь острый инструмент... Барбароссе приходилось пару раз бывать в подобном состояние – хвала Аду, спасали. Господину в шерстяном колете никто не пытался помешать. Напротив, возле него собралась небольшая толпа, оживленно комментирующая его успехи, охотно ставящая мелкую монету на то, сколько еще он успеет сделать с собой, прежде чем болевой шок проникнет в обложенный зельем рассудок.
В Сухом переулке две пигалицы ожесточенно били третью. Сами крохотные, похожие на костлявых двенадцатилетних девочек, они с таким ожесточением прыгали на ней, словно разучивали какой-то модный, еще не распробованный в «Хексенкесселе» танец. Хрусть, хрусть, хрусть. В их тощих телах было недостаточно силы, чтобы вырубить их незадачливую жертву, но ее с лихвой заменяла ярость. Они вгоняли каблуки ей в спину, в бока, в крестец, неумело, мешая друг другу, поскальзываясь, но не останавливаясь ни на секунду. Кажется, они решили размазать ее по земле в прямом смысле этого слова. Третья участница этого танца, на которую обрушивались удары, сперва пыталась уклоняться и прикрывать голову руками, но быстро выдохлась – протянулась вдоль канавы, как издыхающая кошка, и лишь негромко всхлипывала всякий раз, когда в нее вонзался каблук. Ухрр - ухр-рр – уххр-р-рр. Видать, отбила парня у кого-то из своих товарок или взяла, не спросив, расческу – нравы Унтерштадта не делали существенных различий, за каждый проступок следовало наказание, немедленное и суровое. Может, какая-то из этих тщедушных ссыкух в будущем сама сделается «батальеркой», станет носить черный дублет с белым платком на правом плече... Барбаросса на всякий случай приветливо кивнула двум танцовщицам, проходя мимо, но не удостоилась ответа – танец был в самом разгаре.
На углу Утопицы и Длинного Хвоста ей повстречался редкий гость в этих краях – брунон. Немолодой, с глубоко запавшими глазами, похожими на тоскливые полуразумные глаза старой коровы, он брел куда-то по улице, с трудом волоча свое огромное брюхо. Это брюхо напоминало исполинского слизняка, приклеившегося к нему, зловеще раздувающегося и пульсирующего. Кровоточащее, стертое брусчаткой, оно словно жило своей жизнью, пока его владелец искал для него пропитание. Брунон то и дело испускал тоскливый протяжный крик, свойственный его племени. В этом крике не было ни боли, ни досады на свою судьбу, ни даже злости – один только неутолимый, тяжелый, страшный голод, проклятье всего брунонского рода. Несчастный уродец. Бруноны обыкновенно в октябре впадают в спячку, чтобы хоть немного экономить резервы своего тела, прекратив это чудовищное бесконечное насыщение. Но этот отчего-то не впал, может, болен, а может, его разбудил какой-нибудь злокозненный проказник-дух. Эта бездумная ходячая утроба могла бы проползти весь Унтерштадт насквозь, не встретив никаких помех - издеваться над бруноном то же самое, что издеваться над большим жуком: ни корысти, ни интереса – однако на свою беду попалась унтерштадской ребятне. Окружив брунона и оживленно повизгивая, они швыряли жалкому обжоре все, что попадалось под руку – обломки черепицы, куски слизкого мха, изгнившую лошадиную сбрую… Брунон не был привередливым едоком. Нечеловечески широко раскрывая изношенную щелкающую пасть, он жадно втягивал в себя все, что ему подносили, перемалывая крупными желтыми зубами, при этом глотка у него ходила ходуном, а брюхо дрожало, будто студень. Кажется, игра уже приближалась к той черте, за которой близится развязка – некоторые дети, хихикая, держали пригоршни битого стекла или ржавых гвоздей. Черт. У брунонов, конечно, луженая глотка, но не настолько. Вот только малышня не знает, что сама обрекает себя на изрядное количество оплеух и подзатыльников. Когда несчастный обжора издохнет, захлебываясь собственной кровью, на его тушу сползется половина габсбургов Унтерштадта, запрудив улицу настолько, что не обойтись без ходуль…
Барбаросса едва не хохотнула в голос.
Старый разбойник Унтерштадт. Надежный друг Унтерштадт. Пьяное чудовище Унтерштадт. Здесь всегда можно получить пару дюймов железа в брюхо, невовремя или слишком громко пожелав кому-то здоровья. Здесь всегда можно найти кого-то, чтобы выпить бутыль ворованного вина или заняться безоглядной случкой в подворотне. Черт, ни хера здесь не изменилось за последнее время.
И запах, мрачно добавила она, пытаясь хоть немного прикрыть нос воротником, запах тоже не стал лучше.
Чтобы хлебать то, что в Унтерштадте зовется воздухом, нужна луженая глотка, как у брунона. Это и не воздух будто, а что-то липкое, дрянное, соединившее в себе все самые омерзительные запахи мира – смрадные тяжелые миазмы мездрильных и кожевенных мастерских, сладковатые нотки несвежей падали, пронзительную щелочную вонь неведомых химикалий. Этот газ не затекал в грудь, а просачивался, как липкая жижа, затопляющая отсеки тонущего корабля. Некоторое время обожженные легкие болезненно трепыхались, отказываясь впитывать его, и после еще долго горели, отравленные дыханием Унтерштадта.
От нескольких вдохов немеет язык и колет нёбо, точно хватанула затяжку мощной дури из чужой трубки, но уже через полчаса начинает ощутимо звенеть в голове, а ноги засекаются, как у пьяной лошади. Потому всякий благоразумный горожанин, если уж срочные дела непременно зовут его к подножью горы, готовится к этому визиту обстоятельно и заблаговременно. Надевает плащ, и не легонький городской, а дорожный, тяжелый, плотной грубой шерсти. Перчатки из толстой воловьей кожи, высокие вощеные ботфорты до середины бедра на хорошем каблуке. Кто побогаче, натягивает придачу очки. Не те, что важные господа держат для чтения - пара отшлифованных стекляшек не убережет глаза от ядовитых испарений Унтерштадта – а куда более серьезные, плотно облегчающие кожаными вставками глаза, с цепочкой на затылке.
И, конечно, маска. Лучше всего – лормейского[5] типа, с длинным птичьим клювом вроде тех, в которых щеголяют чумные врачи. Выглядит она чудно и нелепо, а иногда и жутковато, но в полый клюв помещается много зелий, способных нейтрализовать ядовитые испарения. Есть варианты и попроще, подешевле. Например, стенхаусовская полумаска[6] с проволочной сеткой, напоминающая собачий намордник. Удобная, практичная штука, но Барбаросса их не любила. Очень уж вкус мелкой угольной пыли, набитой между сетками, напоминал ей родной Кверфурт.
Мне бы маску, тоскливо подумала Барбаросса, на худой конец плотный шарф. А еще…
— Лошадку с разноцветной гривой, шелковые туфельки, зонтик и кружевную мантилью, — хихикнул гомункул, — И еще пяток слуг, чтоб управляться со всем этим!
Вот уж кто с самого начала не был в восторге от этой прогулки.
Едва только они приблизились к незримой границе, отделяющей смрадные чертоги Унтерштадта от остального города, гомункул принялся крутиться и ворочаться в банке, хмуря свой единственный уцелевший глаз. Его замечания делались все ядовитее, неудивительно, что в какой-то момент у нее истощилось терпение.
— Заткнись, чертова фасолина, — буркнула Барбаросса, — А будешь упрямиться, отдам тебя здешней ребятне. И знаешь, что? Я не думаю, что эта банка долго прослужит тебе укрытием. Скорее всего, ты издохнешь уже часа через три, наряженный в милое платье из дерюги, во время чаепития с фрау Гумбольдт и фрау Дюркгейм, другими куклами, такими же страшными, как ты сам, из тряпья и глины. И знаешь, лучше тебе не задумываться, из чего будет этот чай!
Лжец пренебрежительно фыркнул, хоть Барбаросса и знала, что эта угроза произвела на него впечатление. Он уже успел насмотреться на мелких ублюдочных хищников, которые именовались здесь детьми и, надо думать, не тешил себя ложными надеждами. Уж если они так разделались с толстокожим бруноном…
— Я – гомункул, — заметил он с неуместной гордостью, - И, знаешь ли, стою по меньшей мере два гульдена. Это в сто раз больше, чем держал за всю свою жизнь самый большой здешний богатей.
— Ты слишком высокого мнения о себе, выкидыш! Это наверху, в Миттельштадте, ты стоишь два гульдена. Здесь, внизу, ты не стоишь ни хера. В здешних краях отродясь не видали гомункулов и знать не знают, зачем они нужны. Черт, скорее всего, тебя просто сожрут. Погляди, какой ты упитанный и славный. Точно праздничный торт на фоне старых сухарей! На этих улицах, знаешь ли, даже крысы стараются не показываться без нужды…
Лжец съежился в своей банке.
— Во имя семидесяти двух владык Ада, лучше бы я сгорел в том сарае, чем…
— Не бзди, — буркнула Барбаросса, — Это Унтерштадт, а не Геенна Огненная. Он может выглядеть крайне паскудно и у него паршивый нрав, но меня тут еще помнят, оттого и не задирают.
Не задирают потому, что помнят мои кулаки, мрачно добавила она про себя. Те самые, которые превратились в пару рубленных котлет. Если бы ее вчерашние знакомцы узнали про то, что сестрица Барби уже не способна схватиться за нож, как бывало, их благородные манеры подверглись бы серьезному испытанию. Противника уважают лишь до тех пор, пока он силен. Когда он делается слаб, его пожирают, на том тысячелетиями строится жизнь, даже такая паскудная, никчемная и жалкая, как жизнь в Унтерштадте.
Оркестра в самом деле не было, Унтерштадт не озаботился к ее приходу. Ни лютней, ни флейт, ни завалявшихся виолончелей. Но вот тимпаны[1] она слышала отчетливо. Глухие ритмичные удары, доносящиеся откуда-то из недр города. Она давно услыхала их — нехарактерный для здешних краев инструмент. Словно кто-то монотонно вколачивает сваи в гнилую броккенбургскую землю…
Досадливый звук, мешавший сосредоточиться.
Как ни пыталась, Барбаросса не могла обнаружить его источник. Звуки в Унтерштадте обманчивы, как в лесной чаще, иногда они словно нарочно доносятся не с той стороны, откуда полагается, чтобы запутать путника, причудливо искажаются или обретают незнакомые обертоны. Какой-нибудь громкий и жуткий звук здесь может быть издан безобидным созданием, которому вздумалось прочистить глотку. И напротив, какой-нибудь тихий, едва слышимый, не громче мышиного писка, может стоить тебе жизни…
Бум. Бум. Бум.
Возможно, это какой-то беспокойный кузнец вздумал поработать ночью, не успев отковать свое днем, подумала Барбаросса, и сама хмыкнула своим мыслям — здесь, в Унтерштадте, кузнечное дело никогда не было в почете. Или безумный монфорт. Уселся задницей на мостовую и бесцельно лупит тяжелыми, как валуны, кулачищами, вколачивая их в мостовую:
Бум. Бум. Бум.
Дьявол. Эти размеренные звуки мешали ей сосредоточиться сильнее, чем окружающий смрад и всякого рода отродья, вздумавшие выбраться на прогулку в этот славный вечерок. Кружа по городу, Барбаросса так и не смогла разобрать, откуда они доносятся. В какой-то момент они казались далекими, словно долетающими с вершины горы, в другой — она могла бы поклясться, что их источник располагается на соседней улице. Может, он движется, как и она?..
Бум. Бум. Бум.
— Чертов барабанщик! — в сердцах бросила она, вертя головой, — Попадись он мне, я взяла бы камень и колотила ему по голове до тех пор, пока мозги из ушей не полезут!
Гомункул в колбе встрепенулся. Его уцелевший глаз зажегся знакомым Барбароссе холодным огнем, не предвещающим обыкновенно ничего хорошего.
— О, ты так думаешь, дорогуша? — Лжец издал визгливый смешок, — Позволь мне в этом усомниться. Возможно, существо, издающее эти удручающие монотонные звуки, само с удовольствием загонит тебя в брусчатку, коль уж вам доведется встретиться.
Он пребывал в скверном настроении с того самого момента, когда они пересекли границу Унтерштадта, так что его слова можно было не принимать во внимание, наверняка они были продиктованы его желанием лишний раз уязвить ее. К тому же, этот слизняк ни черта не знал про Унтерштадт. Это была ее вотчина, не его.
— Лжешь, — буркнула она, — Впрочем, с моей стороны было бы немного опрометчиво доверять существу, на банке которого написано «Лжец», верно?
— Это Броккенбург, детка. Здесь опасно верить надписям, какими бы они ни были. Согласись, ни одна душа в этом городе не захочет трахнуть тебя, даже если ты напишешь у себя на лбу «Симпатичная девственница»!
Барбаросса прикусила язык. Ответный удар, как обычно, был нанесен уверенно и метко, в фехтовальной манере, которую наверняка оценила бы даже Каррион. Но она достаточно хорошо успела узнать сморчка в банке, чтобы понять, язвит он не из природного злорадства, а лишь из нервозности. Существо, привыкшее обитать на полке в гостиной, впервые в жизни видело темные каменные джунгли Унтерштадта и это зрелище порядком его угнетало.
Бум. Бум. Бум.
Словно тут, в нижней части города, обосновался водяной молот, монотонно и сокрушительно дробящий камень. Дьявол, это был определенно новый звук, которого она прежде не слышала в этих краях, но в то же время смутно знакомый, будто бы из другой жизни… В какой-то момент она чуть было не поддалась соблазну. Оказавшись на перекрестке, она отчетливо уловила, что звук доносится с небольшой боковой улочки и неспешно удаляется. Возможно, если двинуть следом…
— Куда это ты вознамерилась двинуть, юная ведьма? — язвительно осведомился Лжец, встрепенувшись в банке, — Дьявол, Барби! Каждый раз, когда я думаю, что мне удалось вбить хоть немного мудрости в твою многострадальную голову, ты готова выкинуть что-то такое, что я вновь вынужден считать тебя последней из тупиц в этом городе!
— Черт. Я просто хотела…
— Проверить? Полюбоваться? — Лжец издал неприятный скрежещущий звук, — Посмотреть, не врет ли мне мой любезный друг в банке? Во имя потрохов всех юных ведьм, вскормивших этот город, ты почти безнадежна. Я же сказал, держись подальше от этой штуковины. Она опасна. Более того, для тебя она опаснее более, чем для кого бы то ни было. И если уж ваша встреча состоится, я бы не поставил на твою жизнь даже фальшивого талера.
Барбаросса остановилась, поглядывая в сторону удаляющегося звука с изрядным сомнением. Лжец далеко не всегда баловал ее правдой — в конце концов, он был Лжецом! — но и не лгал там, где без этого можно было бы обойтись. Он просто… припрятывал правду, как заботливая хозяйка прячет объедки и свечные огарки — до лучших времен.
Мерзкая привычка.
— Что это?
— Не все ли равно?
— Ты прав на счет меня, Лжец, я не самая мудрая ведьма в этом городе. Но, может статься, одна из самых любопытных. Если ты не скажешь, я наверняка пойду проверить — и тогда… Возможно, тебе придется расхлебывать больше проблем, чем сейчас есть у нас на двоих.
Лжец устало махнул увечной полупрозрачной лапкой.
— Не знаю, кто была моя мать, но не сомневаюсь, что эта шлюха здорово прогневала адских владык, раз уж они определили ее сыночка в пользование такой тупицы, как ты…
— Что это, Лжец?
— Не что, а кто, — раздраженно поправил он, сам болезненно вздрагивая от ритмических тяжелых ударов, сотрясающих мостовую, — Твой старый приятель, балда. И лучше бы тебе не попадаться ему на глаза.
Барбаросса едва было не фыркнула. В этом дрянном городе у нее было много приятелей, но едва ли кто-то из них был способен производить такой шум. Судя по отзвукам, это существо могло бы потягаться своими габаритами с грузовым аутовагеном, а силой — с парочкой монфортов. Нет, у крошки Барби определенно не водилось таких приятелей.
— Господин Ржавый Хер.
— Чтоо-о-оо?
Имя показалось ей незнакомым, но только лишь потому, что она сама же его и выдумала. Выдумала, чтобы подарить одному неказистому существу, в тот момент показавшемуся ей никчемным и не представляющим опасности. А потом…
Барбаросса ощутила неприятную болотную вязкость в животе, но в этот раз Цинтанаккар не имел отношения к этому ощущению. Ей живо вспомнилось ее позорное бегство из Миттельштадта, не имеющее ничего общего с ловким ретирадным маневром. Она засыпалась, как юная сука и бежала как юная сука, не разбирая дороги, прижимая к себе чертову банку, слыша позади себя чудовищный грохот стальных лап, сокрушающих мостовую…
Господин Ржавый Хер, старый военный голем с Репейниковой улицы. Она думала, что давно улизнула от него, оставив с носом. Когда же это было?.. Ей показалось, что недели назад. Но, в сущности, миновало лишь пять часов с небольшим.
Дьявол! Она была уверена, что потеряв обидчика, эта махина вернулась к себе домой, заняла привычное ей место, на котором провела многие годы, и ныне покрывается слоями едкого гарпьего помета. Или рухнула в какую-нибудь канаву, переломав себе ноги. Или оказалась упокоена каким-нибудь раздосадованным демонологом на службе у городского магистрата…
Барбаросса сделала осторожный шаг, пригляделась. И вздрогнула, различив в высохшем, погруженном в липкий мрак ущелье улицы едва видимый силуэт, похожий на исполинский, поставленный вертикальной, раковый панцирь. Грузный, тяжело ступающий, похожий на миниатюрную крепость, которой надоело сидеть в земле и которая отправилась на прогулку.
Бум. Бум. Бум.
Сперва ей показалось, что Ржавый Хер немного пьян, словно, утеряв ее в Миттельштадте, он так расстроился, что зашел в первый попавшийся трактир и угостился там парой кувшинов вина с белладонной... Потому что двигался он в самом деле чудно, не так, как полагается двигаться боевому механизму.
Походка у него была целеустремленной и вполне уверенной, даже поворачивал он ловко, но Барбароссе подумалось, что эта громадина отчасти похожа на карету, управляемую спящим возницей, движущуюся опасным непредсказуемым курсом. Казалось, в любой миг он может резко повернуть и врезаться в дом, смяв его, точно шляпную коробку из картона.
Она не видела ни тяжелого шлема-бикока, ни многочисленных вмятин на древней, помнящей еще Второй Холленкриг, броне, но в этом и не было нужды. Ее память услужливо сохранила детали. Как и ощущение того ужаса, которое она испытывала, пытаясь сбежать от этого кровожадного чудовища.
— Какого хера, Лжец? — спросила Барбаросса сквозь зубы, глядя на удаляющийся и покачивающийся силуэт, — Что эта штука делает в Унтерштадте?
— Полегче, Барби. Как знать, может это единственный твой поклонник? Единожды узрев тебя, старый болван, должно быть, был столь впечатлен, что позабыл о покое и…
— Я не шучу! Откуда эта дрянь здесь?
Голем изобразил пожатие плечами.
— Старые големы — известные упрямцы, особенно те, что производились в сороковых. Боевые машины, что с них взять… Единожды выбрав цель, они не успокаиваются, пока не разделаются с ней.
— Ты ведь не хочешь сказать, что господин Ржавый Хер явился сюда вслед за мной? Что все это время он искал меня?
Мысль об этом обжигала, как чистое серебро.
Но Лжец поморщился.
— Это воин, не ищейка. Проще было бы сказать, ржавый хлам, воображающий себя воином, но… Да, эта штука все еще опасна. И, скорее всего, заряжена на твой запах, крошка. Однако не думаю, что он явился сюда по твоему следу. Возможно, его вел какой-то старый протокол поиска и патрулирования, заложенный еще во времена Второго Холленкрига. А может, его внутреннюю навигацию сбило магическое излучение Унтершиадта. Отправившись на его запах, бедняга заблудился в сигналах и принялся странствовать вслепую. Как бы то ни было, не думаю, что он представляет собой опасность — если, конечно, ты будешь умной девочкой. Достаточно, если ты не будешь показываться ему на глаза какое-то время.
— Ну да?
— Это ядовитый край, ты сама сказала. Уже через несколько часов излучение разъест его изнутри, нарушив основные связи и принципы. К рассвету он сделается бездумной грудой марширующего металла.
— Верно, — согласилась Барбароссе, немного успокоенная этой мыслью, — Мы просто будем держаться от него подальше, вот и все. Верно?
Гомункул фыркнул.
— Если бы на то была моя воля, я предпочел бы держаться на удалении от вас обоих, моя дорогая. Как по мне, ты не меньший источник опасностей, чем этот железный ублюдок. Увы мне! Черт, довольно и того, что я вынужден находиться здесь по твоей милости! От здешних запахов у меня раскалывается голова! Такого зловония я не ощущал даже когда мой старик целый месяц питался тушеным горохом! Но ты сам все прешь вперед, будто чертов голем!
Убедившись, что Ржавый Хер спокойно удаляется прочь, Барбаросса сама припустила в противоположном направлении, не забывая вертеть головой. Не то, не то, все не то.
— Уж кому жаловаться на запахи! — бросила она на ходу, — У тебя и носа-то нет!
Лжец погрозил ей пухлым кулачком.
— Я говорю не про обычные запахи, безмозглая ты дылда! Про магические. Дрянные ароматы просроченных чар, разлагающиеся остатки старых проклятий, остаточное излучение дешевых амулетов, отходы алхимических фабрик… Не говоря уже о той щедрой лепте, которую вносит университет, а также оберы, выливающие свои ночные горшки из окон! Ну и дерьмом же здесь дышат! Не хочется думать, какие здесь рождаются дети…
Барбаросса ощутила мимолетный укол злости. Хорошо рассуждать о чистом воздухе, сидя в чистенькой полированной стеклянной банке, точно маленький граф. Не надо думать, как раздобыть кусок хлеба на этот день, чтобы набить желудок, и горсть угля, чтобы наполнить жалкую коморку хоть каким-то подобием тепла. Не надо думать о том, где заработать монету, а заработав – как донести ее в сохранности до дома. О многих вещах не приходится думать, если жизнь предначертала тебе быть гомункулом. С другой стороны… Она вспомнила все то, что Лжец рассказывал о своих собратьях, растерзанных, изувеченных и беспомощных, вынужденных существовать в качестве бесправной собственности и не способных даже выбраться из своих банок. Вспомнила – и подавила резкое словцо, уже шевелящееся на языке.
— Такие же красавцы, как и ты, — буркнула она, — Счастливые матери швыряют их в колодец, но, говорят, самые упорные выбираются оттуда… Черт, из-за тебя я сбилась!
Немудрено. Здесь почти не было горящих фонарей – крошечные трудолюбивые демоны, заточенные в стекле, быстро издыхали в ядовитой атмосфере, пропитанной парами разложившихся чар и алхимических отбросов. Барбаросса вновь мысленно укорила себя за то, что не захватила ни потайного фонаря, ни даже обычной масляной лампы. Несмотря на то, что она провела на здешних улицах вполне достаточно, чтобы именоваться Барби фон-Унтерштадт, многие потайные лазы и хитроумно укрытые переулки оказалось чертовски непросто отыскать под покровом сгустившейся ночи.
Ноги, которым она привыкла всецело доверять, всегда доставлявшие ее прямо по адресу вне зависимости от того, была ли она мертвецки пьяна или хлюпала кровью как сочная свежая отбивная, начали осекаться, неуверенно роя землю носами башмаков. Барбаросса поклялась при первой возможности отблагодарить их, купив самые роскошные сапоги, которые только можно сыскать в городе. Настоящие, мать их, ботфорты – с подковками, лентами и всем прочим дерьмом, которое так любят ландскнехты. Если, конечно, выберется живой из этого переплета…
У Панди никогда не возникало таких трудностей, некстати подумалось ей. Но Панди любила Унтерштадт и, кажется, он отвечал ей взаимностью. Укрывал, защищал, даже развлекал. Она была любимой дочуркой старого ублюдка Унтерштадта, тогда как Барби – просто приживалкой.
— Все еще не хочешь сказать, куда мы направляемся? — осведомился Лжец. Не иначе, тоже ощутил из своего укрытия неуверенную поступь ее каблуков, — Не сочти, что я вмешиваюсь в твои дела, крошка, просто считаю нужным напомнить – у тебя в распоряжении осталось что-то около двух с половиной часов. А потом…
— Нет, — зло выдохнула она, — У нас осталось около двух с половиной часов!
[1] Тимпан – рамный барабан (бубен) эпохи Средневековья.
Подобно старому сварливому старику, Унтерштадт неохотно отпирал перед ней свои чертоги, она все чаще ощущала себя так, словно толчется в грязной прихожей. Грязные переулки выглядели на одно лицо, а коварные тропки норовили заманить в губительную топь, способную переварить неосторожного путника без следа. Ей удавалось выдерживать нужное направление, но она тратила на это непозволительно много времени.
Зато Лжец, кажется, освоился в новой обстановке. Обнаружив, что местное отребье,
плотоядно зыркающее в сторону Барбароссы, не спешит преграждать ей дорогу, мало того, почтительно уступает ей дорогу – в свое время «батальерки» выпустили немало поганой крови этому городу, чтобы привить уважение к своему ковену! – сам осмелел и уже не без любопытства разглядывал окрестности.
— Пожалуй, здесь даже мило, — заметил он, — Подобная атмосфера упадка и запустения часто встречается в венских салонах. Там она именуется Verrotteter Barock[7]. Чертовски модно у молодежи. Что же до запахов… Этот ужасный смрад разъедает душу, но знаешь, я уже разбираю нотки, из которых он состоит. Невообразимое смешение! Некоторые ароматы я никак не ожидал здесь повстречать. Зелья, запрещенные сто лет тому назад, эликсиры, давным-давно вышедшие из моды, контрабандные снадобья… Даже думать не хочется, какими путями они здесь оказались и во что превращаются, смешавшись друг с другом.
Может и так, подумала Барбаросса, пристально изучая окрестности. Здесь, в Унтерштадте, не принято привередничать. Черт, мы жрали любые зелья, которые только могли раздобыть, отнять или стащить. Каждый употреблял их на свой страх и риск. Некоторые позволяли забыться, притупляя голод и боль в ободранных до кости кулаках. От других у тебя мог надуться и лопнуть живот или растаять глаза. Но мы все равно жадно жрали все, до чего могли дотянуться, не считаясь с последствиями. Как габсбурги. Лишь многим позже Котешейство привила мне представления об элементарной гигиене, запретив тянуть в рот всякую дрянь – после того, как я едва не отведала «ведьминого зелья»…
Барбаросса вяло мотнула головой.
— Это Унтерштадт, детка. Здесь жрут все, что удалось достать, не считаясь с риском.
Гомункул прикрыл единственный глаз и легонько дернул головой – ни дать ни взять, придирчивый винодел, смакующий вино из только что открытой бочки.
— Банальная сера, пошлый свинец, железо, ртуть… Ого, а вот это забавно! Будь я проклят, если это не отголоски «Фишблюта»! Старый добрый «Фишблют», и где! В краю облезших трущоб и несвежего мяса! А ведь когда-то он был звездой великосветских балов!
—- Что это за дрянь?
Лжец снисходительно улыбнулся.
— В свое время эта дрянь, как ты выразилась, продавалась по три гульдена за склянку. Продукт магдебургских алхимиков. Высшая категория. Это возбуждающее снадобье, способное, если верить брошюрам, разжечь страсть даже в пожилом евнухе, а самого холодного мужчину превратить в одержимого похотью самца. Впрочем, откуда тебе знать? Насколько я помню, в твою койку люди попадали совсем другими путями…
Прозвучало обидно.
— В Унтерштадте не в ходу сложные брачные ритуалы, — огрызнулась Барбаросса, — По крайней мере, в те времена, когда я жила здесь. Для того, чтобы найти пару на ночь, не требовалось никакое снадобье, хватало одного хорошо заточенного ножа…
Благословение архивладыкам, кажется, сморчок не был настроен на пикировку, иначе живого места бы на ней не оставил.
— Если магдебургские алхимики что и умеют, кроме того, чтобы варить свои адские снадобья, так это считать деньги, — возвестил он с неуместной гордостью, — Они быстро прикинули, что если продавать «Фишблют» по три талера за склянку, за год сбудут, самое большее, несколько дюжин штук. А вот если удешевить производство, заменив дорогостоящие прекурсоры на более дешевые… Красной охрой вполне можно заменить дорогую киноварь. Подкрашенный древесный уголь сойдет за серу. Желтая глина вместо истолченного сандарака[8]… Никто не проводил испытаний конечного продукта. К чему? Спрос был такой, что чертов «Фишблют» разливали по бочкам как пиво, едва успевая отправлять во все концы света. И только спустя полгода выяснилась неприятная деталь. Мужчины, по своей воле или нет отведавшие этого зелья, в самом деле превращались в голодных самцов. Вот только…
— Кажется, я уже догадалась, — пробормотала Барбаросса себе под нос.
— Девять из десяти отведавших его самцов вполне успешно совокуплялись, разве что испытывали наутро ужасную головную боль. Но один из десяти в силу каких-то особенностей организма испытывал нечто совсем другое. Зелье разжигало в нем голод совсем другого рода, не связанный с похотью и удовлетворением сексуальных аппетитов. Страшный звериный голод.
— Срань собачья!
— Представь себе ужас и отчаянье юных прелестниц, обнаруживших в своей постели вместо страстного хищника озверевшее рычащее существо сродни гиене. Безумное, не рассуждающее и очень, очень голодное. Хе-хе. Прежде чем алхимики разобрались, что к чему, не одно брачное ложе превратилось в пиршественный стол! Доходило до нелепого. Граф Хаусхубен, впав в одержимое состояние, обглодал в постели свою любовницу, юную фрейлину. К тому моменту, когда обеспокоенный мажордом взломал дверь, от нее осталась лишь левая нога, раздавленный череп и немного ливера. Вышел немалый конфуз! Какой-то нувориш из Дрездена прикончил и сожрал сразу двоих, на него потом долго косились в обществе. Но хуже всего пришлось одному малому, чье имя я позабыл. Про него еще писали в газетах. Планируя романтичный вечер в компании юной прелестницы, он выпил склянку «Фишблюта», чтобы не разочаровать ее в постели, но в итоге оказался разочарован сам – в последний момент прелестница изменила планы и не пришла тем вечером. Красавицы так ветрены в наше время! Никто не знает, что происходило в его покоях той ночью – слуг он отпустил, соседи же утверждали, что слышали яростные вопли и крики боли, но наученные горьким опытом, не спешили выяснить, что происходит. Наутро камердинер обнаружил страшную картину – издыхающего в спальне хозяина, выглядевшего так, словно на него натравили стаю псов. Рваные раны по всему телу, перегрызенные сухожилия, мышцы, разорванный живот…
— Он сожрал сам себя?
— Именно так, — улыбнулся гомункул, — Всякая страсть опасна, если обращена лишь на одного человека, и «Фишблют» не стал исключением. Через год его запретили к продаже во всех германских городах, но он все еще имеет хождение на черном рынке и немалую популярность у черни. И я определенно ощущаю здесь знакомый аромат…
Наконец Барбаросса поняла, о чем он толкует.
— Это же брюходёр, — пояснила она, — Известное средство. В Унтерштадте его разводят хлоркой и принимают от холеры и головной боли. В чистом виде брюходёр жрет только тот, кому недорога жизнь. Что еще ты чуешь?
Гомункул несколько раз дернул головой, принюхиваясь.
— Позвольте, позвольте… Да, я определенно ощущаю следы «Штерненштауб». Заветрившиеся, но все еще различимые.
— Что это? Тоже какое-то варево из Магдебурга?
— Нет, из Людвигсхафена. Мелкая белесая пыль, хорошо растворимая в воде. Собственно говоря, это крысиный яд. По крайней мере, именно так его предлагали алхимики. Рассыпаешь немного пыли на полу, привлеченные запахом крысы слизывают ее, после чего гибнут – быстро, благородно, без лишних мучений. Красиво и чисто. Это тебе не старый добрый «Раттентод», заставлявший их взрываться, как пороховые бомбы, или злосчастный «Лангершванц», заставлявший их пожирать друг дружку…
— Звучит не очень опасно, — осторожно заметила Барбаросса, ожидая подвоха.
Гомункул ухмыльнулся.
— Человек может дать фору по части хитрости даже самой старой крысе. Кто-то заметил, что если растворить «Штерненштауб» не в воде, а в растворе соды, пчелиного меда и уксуса, он приобретает интересные свойства. А именно – дарует блаженство, как порция хорошей сомы. Выгодное вложение денег, а? «Штерненштауб» начали скупать так, словно весь город подвергся нашествию грызунов, какого еще никогда не было! Однако сезон его популярности был весьма кратковременным.
— Почему?
— Он превращал людей в крыс.
Барбаросса едва не сбилась с шага.
— Ты, блядь, смеешься!
— Нет, я имею в виду не физически. У них не вырастал хвост, они не покрывались шерстью. Ничего такого. Однако их рассудок приобретал отчетливые крысиные черты. Они начинали бояться открытых пространств и громких звуков. Пытались грызть вещи, для этого не предназначенные, хрупкими человеческими зубами. Утрачивали дар человеческой речи, вместо этого начинали пронзительно пищать. Неистово забивались в тесные щели, ломая себе все кости… К слову, эффект обычно необратим. Не удивлюсь, если под этой горой обнаружится целый город, населенный крысо-людьми… Где они жмутся друг к другу в непроглядной темноте в тесных, выгрызенных в камне, норах, визжат, пищат, скалят зубы…
— Охерительно мило. Но я знаю, о чем ты толкуешь. Это крысянка. Ее разводят уксусом один к трем, держат семнадцать дней в темном месте, потом пропитывают хлебные корки. Крысянку жрут перед дракой. Она делает человека ловким и злым, а еще не чувствующим боль. То-то я замечала, что обожравшиеся крысянкой в драке истошно визжат и кусаются, а после еще долго не могут вспомнить человеческий язык. Значит, крысы, вот как…
— Ваша изобретательность заслуживает уважения, — сухо заметил гомункул, — Никогда бы не подумал, что кто-то по доброй воле станет пичкать себя зельями, давно запрещенными во всей империи.
— Это Унтерштадт, детка, — повторила она, — То, что в приличных домах отправляется на помойку, здесь водружается на праздничный стол. Этот город еще и не такое способен переварить!
Гомункул внезапно осклабился.
— Даже «Эликсир номер шестнадцать»?
— Это еще что за дрянь?
— Его еще прозвали «Змеиное зелье». О, это замечательная штука! Тебе понравится. Средство для ухода за кожей.
— Пф-ф-фф!
— В свое время газеты писали про него так неистово, словно он даровал душе вечное блаженство. «Приобретайте наш несравненный «Эликсир номер шестнадцать» и уже через неделю ваша кожа станет белее альпийского снега, глаже венецианского мрамора и нежнее шёлка из далёкого Китая! – вдохновенно продекламировал Лжец, — Морщины, оспины, шрамы и следы возраста исчезнут, словно утренний туман перед солнцем. Все красавицы Дрездена и Вены уже пользуются им — не отставайте, милостивые государыни! Всего восемнадцать грошей за склянку — вечная молодость ещё никогда не была так доступна!»
— Где подвох?
— Никакого подвоха! Разве уважаемые газеты станут лгать? Кожа в самом деле делалась на загляденье – чистая, бледная как мрамор или фарфор… Красавицы были в экстазе! Пока не обнаружили, что эта роскошная кожа спустя месяц начинает сохнуть и слезать с них, точно чулок. Как это обыкновенно происходит у змей. Вытряхивая из себя визжащих окровавленных существ, не успевших обзавестись новым эпидермисом. Вышла пренеприятная история, между прочим, газеты потом долго приносили извинения.
— Так это «Бабушкин поцелуй»! Ревнивые женушки подливают его друг дружке в чай. Против ведьм его обычно не используют, больно уж запах у нее ядреный, сразу в нос шибает, но некоторым из наших доводилось отведать. Сопливка, например, в прошлом году глотнула случайно. Так пьяна была, что не разобрала. Черт, у нее потом шкура сходила еще месяц, клочьями, кусками… До сих пор оловянную маску носит!
— Потрясающе, — пробормотал гомункул, — Этот ваш Унтерштадт, кажется, в самом деле всеяден. Любой яд, исторгнутый городом, он жадно поглощает, точно лакомство. Иногда мне кажется, если бы сам Ад сошел на землю, уже через два дня здешние обитатели приспособили бы адский огонь для того, чтобы сушить себе сапоги!
Барбаросса пожала плечами. Ее сейчас заботили совсем другие мысли.
— Может и так. У тебя в самом деле недурное обаяние, сморчок.
Гомункул горделиво выпятил тощую цыплячью грудь.
— Спасибо за то, что хотя бы раз признали мои заслуги, мейстерин хекса! По части запахов я никогда не ошибаюсь.
— Но один раз все-таки ошибся.
— Когда это?
— Совсем недавно. Помнится, ты сказал, что нигде и никогда не ощущал таких запахов, как в Унтерштадте…
Лжец прижал лапку к сердцу.
— Святая правда. Здешние миазмы не из тех, что легко забудешь, знаешь ли!
— Вот здесь и ошибка. Видишь ли, ты уже бывал здесь.
— Исключено!
— А я думаю, что бывал. Только не один. Ты был здесь вместе с Панди.
Он быстро понял, что она имеет в виду. Очень быстро. Все-таки он был умным ублюдком.
Однако Барбаросса отчетливо ощутила его смущение – смущение жалкого и беспомощного существа, заточенного в прозрачной темнице. Словно сама на миг оказалась заперта вместе с ним, превратившись в крошечный комок изуродованной плоти. Пронзительное ощущение, похожее на прикосновение к холодной дохлой лягушке. И… болезненное.
Сама виновата, одернула она сама себя, пытаясь злостью вытравить это неуместное чувство. Сестрица Барби, великая мудрая ведьма, наплевав на все предостережения Котейшества, накормила это отродье собственной кровью – и вот пожалуйста. Теперь их в самом деле связывает невидимая нить, иди знай, к каким последствиям это может привести…
Лжец быстро восстановил самообладание, с деланно равнодушным видом принявшись постукивать по стеклу, но она знала, что ей удалось уязвить его. Сообразить быстрее него, великого мудреца в банке. Неудивительно, что он был смущен.
— Постой минутку, я не возьму в толк, что ты несешь!
— Давай еще раз. Сколько всего безмозглых сук навестило старика, твоего хозяина?
— Четырнадцать, — послушно отозвался Лжец, — Офтальмия, Дохля, Полимастия, Лихо, Киста…
Лжец принялся перечислять незнакомые имена, до которых ей не было никакого дела. Она уже слышала их, и не раз – заставила Лжеца рассказать все истории от начала и до конца. Впрочем, конец у всех был незавидный и чертовски, чертовски похожий.
Офтальмия, попытка номер один. Обнаружив на своей шее хватку Цинтанаккара, запаниковала и израсходовала свое время самым бездарным образом – металась по городу, хлеща вино, пытаясь заглушить страх и ужас. Ее тело покрывалось фурункулами в виде глаз, к исходу шестого часа она была похожа на груду слизи…
Дохля, попытка номер четыре. Сообразительная и дерзкая сучка. Эта действовала спешно, хоть и не очень мудро. Похитила у своего ковена сбережения, пять или шесть гульденов, наняла легкую дорожную карету с парой лошадей и бросилась прочь из города. Напрасные тщания. За отпущенные ей шесть часов она успела добраться почти до Ильзенбурга, но потом, воя и извиваясь от боли, вынуждена была вернуться обратно. В дом на Репейниковой улице, откуда уже не выходят.
Полимастия, попытка номер пять. От боли и ужаса впала в прострацию, в каковой и провела все драгоценное время. Самый бездарный способ потратить отведенные тебе часы. Барбаросса не ощущала к ней сочувствия, даже узнав, что демон натравил на нее чудовищно агрессивную форму проказы, из-за которой ее тело буквально расползалось на глазах.
Плеха – попытка семь или восемь. Самая отважная из всех сук, но не самая удачливая. Разъярилась настолько, что заявилась к старику домой и попыталась всадить ему пулю в голову. После чего сразу погибла, и чертовски болезненным образом. С другой стороны, может, ей еще повезло больше прочих. Она, по крайней мере, не была вынуждена несколько часов шляться по городу, ощущая все муки ожидания, известные приговоренным к казни…
Киста. Десятая?.. Будучи баронской дочкой, попыталась задобрить демона и его хозяина, предложив им обоим щедрый выкуп. Кажется, что-то около трехсот гульденов. Умопомрачительная сумма даже для отставного рубаки, но старик и глазом не повел. Велел своему ублюдку выпотрошить ее заживо, а потом… Черт, и вспоминать не хотелось.
Двенадцатая, тринадцатая, четырнадцатая…
Длинный и удручающий ряд, в котором она сама являлась завершающим звеном.
Но было одно исключение… Одно-единственное.
Панди.
Единственная ведьма, воспоминания о которой оказались по какой-то причине стерты. Единственный пробел в этом жутком ряду. Непонятный пропуск. Раньше он казался Барбароссе зловещим, но сейчас… Что ж, у нее появились кой-какие свежие мысли на этот счет.
— Раньше я думала, что это она стерла тебе память, Лжец. И это уже тогда казалось мне странным. Я говорила тебе, Пандемия никогда не была пай-девочкой, свои уроки она обычно учила в подворотнях и борделях, а не в алхимических мастерских. Для нее вы были лишь смешными уродцами в банках, которых можно изводить во время лекций! Она не умела стряпать даже простейшие зелья от лишая, которые мы варили на первом круге! Смогла бы она приготовить зелье, отшибающее гомункулу память? Чертовски сомневаюсь!
— Мы уже говорили об этом, — сдержанно заметил Лжец, — Не могу отрицать, твоя подруга была человеком многих талантов, но, пожалуй, ты права, едва ли ее можно было назвать опытным алхимиком. Умение отшибать у нашего собрата память определенно требует некоторых познаний. Куда больших, чем у обычной уличной разбойницы.
Эти слова укололи Барбароссу точно шип. Пандемия никогда не испытывала пиетета к адским наукам, она не чуралась своего ремесла и уж точно не оскорбилась бы, если бы ее назвали разбойницей – даже в лицо. Нет, подумала Барбароссу, самое обидное в словах гомункула заключалось в одном слове – «была». Он думает, старина Панди изгнила где-то на заднем дворе старикашкиного дома в компании с другими неудачницами. Что ж, тогда у меня есть для тебя сюрприз, маленький сморщенный уродец!
— О чем я тебе и толкую, гнилая картофелина!
— Она могла найти кого-то, — предположил гомункул, — В этом городе тьма алхимиков, вышвырнутых из университета за пьянство, содомию или склонность к поживе. Возможно, кто-то из них…
— Никого она не находила! Ты еще не понял? Она не стирала тебе память!
Гомункул заколебался.
— Но…
— Ты четырнадцать раз пытался сбежать от старика, и каждый раз неудачно. Бедняга. Ты был так близок к спасению и даже не знаешь об этом. Одна из твоих попыток почти увенчалась успехом. Та самая, вместе с Панди.
Лжец вздрогнул и прижался изуродованным лицом к стеклу, сделавшись похожи на страшную рыбину.
— Повтори-ка!
— Ты мечтал, чтобы судьба дала тебе шанс на удачный побег. Она и была твоим удачным побегом, Лжец. Побегом, о котором ты даже не помнишь.
Лжец замотал головой.
— Этого не может быть. Я…
— Это ведь единственный случай, после которого у тебя отшибло память?
Он неохотно кивнул.
— Да. Но я все еще не вижу, каким образом…
— Вот и подумай! — резко произнесла Барбаросса, отбросив со своего пути тучного габсбурга, копошащегося в помоях, похожего на разорванного пополам воробья с колючими щупальцами, — Ты же считаешь себя большим умником, а? Уж точно поумнее меня, самой никчемной ведьмы в Броккенбурге, которая ни черта не смыслит ни в чарах, ни в демонах?
Лжец обиженно засопел в своей банке. У него тоже была гордость, у этого крохотного ничтожного существа, которому не суждено было сделаться человеком. Но ради возможности заполучить свободу ему придется засунуть эту гордость в свою едва сформировавшуюся задницу.
— Я… приношу свои извинения, сударыня Барбаросса, — наконец произнес он, скривив гримасу, — А теперь будь добра, великая ведьма, растолкуй никчемному куску мяса в банке, что за мысль озарила твою премудрую голову?
Барбаросса хохотнула. На миг даже сука-боль перестала терзать тупыми зубами ее измученное, избитое, изъеденное тело. И даже миазмы Унтерштадта, хоть и не сделались сладкими ароматами роз, уже не так разъедали носоглотку, как прежде.
— Панди сбежала. Ты назвал ее уличной разбойницей. Что ж, это верно, это было ее ремесло. Но голова у этой разбойницы была устроена хитрее, чем у дюжины профессоров! Она нашла слабое место у Цинтанаккара. Нет. Вы с ней нашли.
Лжец с сомнением потер лапкой подбородок.
— Мы уже проходили это, Барби. Цинтанаккара нельзя одолеть. И то, что я потерял память…
Барбаросса, не замедляя шага, заглянула в банку, борясь с желанием хорошенько ее встряхнуть. Лжец рефлекторно отпрянул к дальней стенке, точно рыбешка в аквариуме. Для него, крохи, она должна была казаться исполинской горой из мяса, нависающей подобно скале. Но она не собиралась пугать его. Она хотела лишь взглянуть ему в лицо.
— Возможно, вы искали там, где не хватило ума поискать у прочих сук. Уличная разбойница, ни черта не смыслящая в науках, и не в меру умный сморчок в банке... Вы нашли верный путь, чтоб меня разъебли все адские демоны, если я знаю, в какой стороне, но нашли! Вы сбежали!
Лжец ощерился. Пусть у него не было зубов, гримаса на его кукольном личике выглядела достаточно зловещей.
— Сбежали? Ну конечно! Напомни, юная ведьма, где мы с тобой познакомились? Кажется, это было в верхней части Миттельштадта, я ехал в карете, направляясь на ярмарку, а ты собирала ромашки… Ах нет, еб твою мать! Мы познакомились в гостиной у блядского старика! Где я сидел в своей проклятой банке! Ну и как же я там оказался, если сбежал вместе с твоей подружкой?
— Послушай…
— Она бросила меня, так? — прошипел Лжец, — Если мы с ней в самом деле нашли спасительный путь, это значит только одно. Она ушла, оставив меня на пороге. Ну конечно! К чему отягощать свой багаж бесполезными вещами? Маленький сморчок выполнил свою роль и может возвращаться обратно к хозяину, да?
Каждое его слово было пропитано ядом, по сравнению с которым едкая жижа Унтерштадта могла бы показаться персиковым вареньем. Но Барбаросса знала, что этот упрек несправедлив.
Пандемия никогда бы так не поступила. Она могла быть суровой сукой, когда того хотела, и жалости в ней было не больше, чем в гиене. Но своих она не бросала. Никогда.
— Черт! Да нет же! Ты еще не сообразил? Я уверена, что вы с Панди сговорились провернуть дело именно так. Она ушла и затаилась, а ты… Ты стал живым посланием, которое она оставила на пороге. Предназначенным для следующей несчастной, которая попадется в ловушку. Ты должен был подсказать ей, где искать спасение. Ты не балласт, Лжец, милый мой скукожившийся зародыш. Ты – самая драгоценная вещь во всем Броккенбурге. Ты – ключ. Ключ к спасению.
— Во имя ядовитого хера Люцифера!..
Сука. Наконец смекнул. Для существа, кичащегося своими мозгами, он на редкость неспешно соображал. Может, потому, что слишком привык к безопасности, подумала Барбаросса, борясь с желанием потереть саднящие культи о живот. Когда всю жизнь сидишь в стеклянном домике, не имея ни хлопот, ни занятий, немудрено сделаться тугодумом.
— Сообразил, херов гений? — Барбаросса ухмыльнулась, — Панди знала, где спасение, но и ты тоже знал! Этой тропой вы прошли вместе с ней. И именно поэтому она оставила тебя перед тем, как скрыться. Ты должен был рассказать об этом следующей жертве Цинтанаккара. Провести ее тем же путем, каким ушла Пандемия.
Руки Лжеца, беспокойно теребившие друг друга, бессильно вытянулись вдоль туловища.
— Вот только старик оказался хитрее, да?
Барбаросса кивнула, кутаясь в свой опаленный и порванный дублет. Сейчас, когда ее больше не согревало ни пламя пожара, ни кипящий в венах адреналин, ни даже грызущая кости боль, холод осенней ночи быстро заползал внутрь через многочисленные прорехи стаей голодных хорьков. Она уже чувствовала их крохотные зубки на своем опаленном и исполосованном мясе. Они не исчезнут, напротив, в скором времени сделаются лишь острее и злее. В скором времени… Вся ее оставшаяся жизнь – вопрос времени.
— Да. Он не для того сооружал ловушку, чтобы вручать своим жертвам ключ. Именно поэтому, обнаружив прощальный гостинец Панди, он стер тебе воспоминания о последних часах. О твоем единственном удачном побеге. Он не хотел, чтобы этот ключ попал в чьи-то руки. Ты сам сказал, что старик держал гомункулов и в прошлом, твоих предшественников. Насколько я понимаю, он вообще неравнодушен к вашему брату. А еще он воевал в Сиаме и якшался с чернокнижниками. Ставлю на кон свои обоссанные портки, у него в книжечке записан нужный рецепт…
Лжец некоторое время молчал, чертя непонятные знаки на стекле.
— Неплохо, — наконец признал он, — Теория по меньшей мере спорная и зияющая прорехами что твой дублет, но… Пожалуй, она могла бы кое-что объяснить. Знаешь, отчасти даже толково. Когда это она пришла тебе в голову?
Барбаросса с трудом подавила желание по-волчьи клацнуть зубами.
— Когда я летела вниз головой с верхушки «Хексенкесселя», когда же еще! Свежий воздух необычно освежает мысли! Ну, что думаешь? Небесталанно, а?
Гомункул захихикал.
— В таком случае я бы прописал тебе падать с ратуши по меньшей мере по пять раз в день после обеда! Нет, в самом деле, ловко придумано, - Барбаросса польщенно ухмыльнулась, - Ты умнеешь на глазах. Кстати, это словечко – «небесталанно» - где ты его подхватила?
Барбаросса задумалась. Красивое, звучное слово, но она в самом деле не помнила, чтобы раньше употребляла его. Должно быть, подцепила у Кузины. Та великая мастерица плести кружево из слов. А может, в университете? Впрочем, едва ли там... Как однажды остроумно заметила сестрица Саркома, еще не зная, что ее остроумие будет вознаграждено роскошным кровоподтеком на половину лица, если сестрица Барби что-то и притаскивает из университета, то разве что блох в портках. Нет, должно быть, она подхватила его у Котейшества. У той, храни демоны ее светлую голову, всегда были под рукой умные словечки…
Барбаросса пренебрежительно махнула рукой.
— Пристало где-то. А что?
Гомункул прищурился, разглядывая ее.
— Да так… Позволь заметить, ты весьма поумнела за последнее время, Барби. Когда мы с тобой познакомились, добрую половину твоего лексикона составляли «нахер» и «суки».
— Черт! Да мы с тобой знакомы четыре часа, не больше!
— Вот именно. И с первой минуты нашего знакомства ты, позволь заметить, изъяснялась как пьяный конюх. Иногда мне стоило немалого труда тебя понять. Да и в целом… Знаешь, некоторые твои сегодняшние идеи были весьма изобретательны. Не верх тактического искусства, но все же. Безумны, опасны, но определенно изобретательны. Это говорит о том, что ты изменила манеру поведения. Ты начала оценивать ситуации и риски, планировать на пару шагов вперед, подстраховываться… А раньше перла напролом, точно взбесившийся аутоваген!
Барбаросса вяло дернула плечом. Раньше она была под защитой своих двух подруг, которые позволяли ей сносно существовать в Броккенбурге, добывая пропитание, деньги и репутацию. Но Цинтанаккар раздавил их, как орехи, сделав ее беззащитной. Как всякому увечному зверю, ей пришлось учиться осторожности, и только. Но она не стала говорить этого гомункула. Пусть думает, что она в самом деле поумнела, кажется, ему нравится эта мысль…
— Значит, не такая уж я и тупица? – ухмыльнулась она.
— Только не задирай нос. Твоя теория всем хороша, вот только у нее есть один грешок. Огромный, как бородавка на носу у бургомистра.
— Какой же?
Лжец зло ударил ручонкой по стеклу, так, что жижа тяжело колыхнулась в банке.
— Она ни хера нам не помогает! Даже если допустить, что я в самом деле когда-то знал, где лежит спасение, я ни хрена об этом не помню!
Ярость маленького ублюдка даже немного позабавила ее.
— Ты вспомнишь, - пообещала ему Барбаросса, - Такой маленький мудрец, как ты, не мог забыть все бесследно. Что-то да уцелело. Но на твоем месте я бы уже морщила твой прелестный лобик и посильнее. У нас с тобой осталось в запасе что-то около двух с половиной часов. Не то, чтоб я тебя торопила, но…
Гомункул ядовито усмехнулся.
— Если спасение спрятано в моей голове, скажи на милость, чего ради ты устроила эти чертовы скачки? Чего ради направилась в гнилое болото, что зовется Унтерштадтом? От здешних запахов у меня раскалывается голова и тянет блевать, а это не очень-то хорошо сказывается на памяти, знаешь ли! Давай выберемся отсюда, найдем какое-нибудь тихое местечко, чтобы я мог сосредоточиться и…
— Тогда, может, завернем в бордель? – отозвалась Барбаросса, даже не замедлив шага, - Отчего нет? Уверена, парочка обнаженных красоток позволят тебе расслабиться и освежить память. Еще закажем вина, устриц, скрипача со скрипкой, чтоб услаждал твой слух…
— Красотки не обязательны, - великодушно заметил гомункул, - После твоего общества даже рябая доярка покажется первой красавицей. А вот вина бы я хлебнул… Только мне кажется, ты не настроена на передышку.
— Ни хера не настроена, - подтвердила Барбаросса, - Ты прав, я научилась действовать разумно и взвешивать риски. Мне не хотелось бы уповать только лишь на твою память. Я не намереваюсь сидеть сложа руки, пока ты морщишь свой хорошенький лобик. Я буду идти по следу.
— Чьему?
— А ты как думаешь, консервированные мозги? По следу Панди, конечно! Она нашла выход и сбежала. А если смогла она… Чем черт не шутит, может, смогу и я. Если мы сможем найти ее след, восстановить, чем она занималась последние часы…
Гомункул застонал.
— Барби, еб твою мать! Стоит мне подумать, что ты набралась ума, как ты снова выкидываешь какую-то херню!
— Что не так?
— Пандемия бежала прошлой осенью, год назад. Год! Ты знаешь, что такое год по меркам Броккенбурга? Это половина вечности! В этом городе живет двести тысяч душ. Он сжирает следы быстрее, чем гарпии – шевелящихся червей на брусчатке! А ты собираешься найти следы человека, который пропал год назад? Ты всерьез?
Да, подумала Барбаросса. Чертовски всерьез.
— Это не просто ведьма, детка, это Панди. Пандемия. Она оставляет после себя больше следов, чем грузовой аутоваген, несущийся на всех парах сквозь торговые ряды. Раньше я не особо-то их искала. Думала, она плюнула на Броккенбург и убралась восвояси. Но сейчас… Я постараюсь это исправить. Я найду тех, кто видел ее в тот день. И выпытаю все, что они знают. О чем она говорила. Куда направлялась. Что спрашивала. Чем интересовалась. Мы узнаем направление, а значит…
Лжец замахал руками в своей банке, сделавшись похожим на ощипанного разъяренного цыпленка.
— Блестящий план, Барби! Надежный, как солнечные часы глубокой ночью! У нас с тобой каждая минута на вес золота, а ты решила посвятить себя слепым поискам!
Нет, подумала Барбаросса, вовсе не слепым. Ты прав в одном, мой маленький тухлый заморыш, я в самом деле стала умнее за эти часы. Я научилась планировать и думать, я больше не машу кулаками вслепую. У меня больше нет кулаков.
— Мы начнем с таверны, — спокойно произнесла она, — В свой последний год в Броккенбурге Панди любила заседать в «Двух конских хвостах». Это было уже после того, как мы с ней расплевались, так что я никогда не была там, однако…
Лжец зло пнул стекло еще несколько раз.
— То есть, ты даже не знаешь, где это! То-то последние четверть часа мы мечемся по этому гигантскому гнойнику галсами, чертя курс, точно ополоумевшая шхуна под всеми ветрами!
— Я не знаю, где он, — вынуждена была признать Барбаросса, — Но я знаю некоторые его приметы. И, думаю, узнаю, если увижу.
— Тебе не приходило в голову спросить дорогу?
Она ответила мрачным смешком.
— В Унтерштадте не принято спрашивать дорогу, сопля. Такие здесь правила. Если ты не знаешь, где расположено какое-то место, значит, тебе туда и не надо, тебя там не ждут. Но я слышала кое-какие обрывки разговоров на его счет, думаю, мы найдем этот проклятый трактир.
— На твоем месте я бы поспешил, — проворчал Лжец, — Пока Цинтанаккар не вырезал из тебя пару свежих отбивных!
Вот уж про кого она ни разу не забывала.
Демон в ее кишках. Чертов кровожадный ублюдок, жадно отсчитывающий минуты перед обедом. Он больше не был тревожным зудом, просыпающимся время от времени. Нет. Теперь он был полновластным жильцом ее тела. Она чувствовала его постоянно, хотела того или нет. Злую дрожь его щупалец в своих кишках. Резкие отпечатки его бесчисленных зубов, впивающихся в живот. Слизкое трепыхание внутри костей.
Она носила его в себе, словно нерожденного ребенка. Но он не ощущал ее своей матерью. Скорее… Барбаросса гнала ноги во весь опор, лишь бы заглушить эти мысли, бьющиеся в такт захлебывающемуся сердцу. Он воспринимал ее как большой сладкий пирог. Скоро он проснется. И пообедает – в предпоследний раз, отрезав себе вкусный кусочек крошки Барби. Наверное, она опять будет выть от боли, валяться на земле, рычать… Может, обоссытся или лишится чувств. К этому невозможно приготовится.
Лжец сказал, потом будет хуже. Значительно хуже. Демон, медленно пожирающий ее изнутри, наберется достаточно силы, чтобы выбраться наружу. На этом этапе сломались даже те суки-предшественницы, что мнили себя самыми стойкими. Значит, сломается и она.
Жидкость в банке внезапно тяжело плеснула, заставив Барбароссу зашипеть от боли – сместившийся центр тяжести вынудил ее рефлекторно напрячь переломанные пальцы.
— Лжец, мать твою!
Гомункул замер от напряжения, сделавшись похожим на окаменевшую личинку насекомого.
— Там, в переулке… Слева…
Ей не требовалось крутить головой, она уже достаточно свыклась с тем, как видит мир существо, живущее в стеклянной раковине, чтобы понять, на что оно показывает.
— Черт, ну и напугал же ты меня!
— Что это за херня?
— Это круппель. Обычный круппель!
— В жизни не видал ничего омерзительнее.
Она не смогла подавить смешок.
— Как знать, может, он сказал бы то же самое о тебе?
Гомункул прилип к стеклу, словно это была витрина кондитерской лавки.
— Никогда не сталкивался с этими тварями вблизи. Я думал, с закатом им запрещено покидать Круппельзон.
Барбаросса едко усмехнулась.
— Ты думал, они сидят как паиньки под замком в своей резервации? В таком случае ты наивен как фарфоровая балерина с каминной полки.
— Но указ магистрата…
— Бургомистр Тоттерфиш может издавать указ всякий раз, когда его старый хер обвиснет, — буркнула Барбаросса, — Как будто кто-то в городе это заметит! Круппели премило живут в Круппельзоне, но даже им не хочется вечно вариться в собственном соку. Будь уверен, у них есть до черта тайных нор, через которые они проникают в Унтерштадт по ночам. Этот не выглядит голодным, но лучше держаться от него подальше. Никто не знает, что на уме у круппеля. И, что еще хуже, он сам может этого не знать.
Круппель, замеченный ею в переулке, не выглядел агрессивным. Большой, грузный, похожий на огромную гусеницу, он обернулся вокруг коновязи, точно питон вокруг жертвы и, судя по грозному скрипу чугуна, силы в его туше было достаточно, чтобы раздавить ее всмятку. Чертово отродье. Из складок в его маслянисто блестящей шкуре, украшенной узором из самоцветов, торчали мягкие гибкие стебельки, извивающиеся и подрагивающие, точно ловящие порывы ветра. Глаза? Пальцы? Барбаросса не собиралась этого выяснять. Она собиралась держаться от него настолько далеко, насколько позволяли тесные улочки Унтерштадта.
Круппели бывают разные. Единственное, что их объединяет – это то, что все они познали на своей шкуре гнев адских владык, лишивший их человеческого облика. Некоторые из них выглядят отвратительно, другие почти невинно, но поворачиваться к ним спиной по меньшей мере неразумно. Никогда не знаешь, какие мысли дремлют внутри этого существа, бывшего когда-то человеком. Многие круппели плотоядны, но здравомыслия, дремлющих в их телах обычно хватает, чтобы держать свой аппетит при себе. Беда в том, что никогда нельзя поручиться за то, насколько крепки эти оковы, изготовленные из остатков человеческого разума.
Некоторые круппели, несмотря на пугающее впечатление, производимое их обликом, сохранили на удивление приличные запасы того самого здравомыслия. Такие не только сохраняют навык человеческой речи, но даже помнят, как вести себя в обществе. Вспомнить, к примеру, господина Флориана, частенько забредавшего по ночам в облюбованный ею трактир. Импозантный, несмотря на свою страхолюдную внешность, носящий шляпу и даже какое-то подобие сюртука, скроенного специально для него невесть каким портным, он вел себя воспитаннее многих особ из Миттельштадта, и так учтиво, что мог бы без стеснения пировать во дворцах у оберов.
Он утверждал, что в бытность свою человеком считался не последним во Франкфурте-на-Майне композитором, и писал не только увертюры, но и музыку для модных театральных постановок. Выхлебав два ведра вина со спорыньей и порядком захмелев, господин Флориан небрежно бросал названия пьес, которые Барбароссе не говорили почти ничего, но, судя по восхищенным вздохам трактирной публики, должны были сказать многое - «Король-Лев», «Падение черного коршуна», «Темный рыцарь»…
Некоторые из них Барбаросса даже смотрела, хоть Котейшество и старалась привить ей хороший вкус. «Король-Лев» - какая-то пустышка с пестрыми декорациями, тем более нелепыми, что большую часть арий исполняли обряженные в шкуры животных актеры. Она посмотрела половину, но так и не поняла, какое отношение это поющее зверье имеет к Ричарду Первому[9]. «Падение черного коршуна» понравилось ей куда больше – некоторые батальные сцены там были поставлены просто роскошно, бутафорские мушкеты и бомбарды бабахали так здорово, что всю сцену затягивало порохом, но сюжет как-то выветрился у нее из головы…
Если верить господину Флориану, хлебавшему вино точно воду, у него было три роскошных дворца, целый штат вышколенных слуг и любовницы, имена которых он не спешил разглашать, но уверял, будто все они блестящие актрисы. Мало того, он утверждал, будто был вхож в спальню к самому курфюрсту на правах фаворита. Ему благоволил весь высший свет, ему рукоплескали в театрах по всей Германии, а конюшня служила предметом зависти даже для многих герцогов. Все рухнуло в ту минуту, когда он создавал увертюру для «Флибустьеров Антильского моря», которая должна была стать жемчужиной в его короне, выкованной годами труда и величайшего усердия. Чрезмерно уверовав в свои силы, которые поддерживал регулярными порциями млечного сока, впав в гордыню, он позволил себе включить в арию одного из персонажей слова, звучащие вполне невинно, в которых, однако, в меру чуткое ухо могло бы обнаружить изящный памфлет в сторону одного из адских владык — губернатора Моракса.
Пожалуй, ему еще повезло. Если бы господин Флориан адресовал колкость в сторону герцога Астарота или губернатора Фораса, скорее всего, превратился бы в кусок конского навоза или мгновенно сгорел в адском пламени. Но губернатор Моракс имел славу не только звездочета, но и покровителя многих благородных искусств, среди которых значился и театр. Найдя памфлет вполне забавным, он пощадил его несчастного автора, даровав ему новую внешность и превратив в круппеля. Возможно, это тоже был какой-то памфлет с его стороны, но на особенный, адский, манер…
Фаворит курфюрста, любимец театральной публике, кумир миллионов, чью музыку играли тысячи оккулосов от Кёльна до Берлина, он превратился в помесь мухи и быка – восемь саксонских центнеров[10] мяса под полупрозрачной хитиновой оболочкой, увенчанной рогатой головой овода, вооруженных мощными лапами при дюжине копыт. Из Франкфурта-на-Майне пришлось бежать в ту же ночь, бросив на произвол судьбы породистых рысаков и дорогих любовниц. Господин Флориан обрел спокойствие лишь вдалеке от столицы, у подножья горы Броккен, устроив небольшую лавочку в Круппельзоне и спуская остатки своих сбережений на вино и шлюх из числа тех, что не брезгуют его сородичами. Впрочем, Барбаросса вполне допускала, что вся эта история была херней собачьей – насосавшись вина, господин Флориан частенько нес вздор, а его рассказы о блестящем прошлом всякий раз отличались друг от друга в деталях…
Тварь, обвившая коновязь, едва ли могла поведать столь же восхитительную историю, подумала Барбаросса, не спуская с той глаз. Круппели обыкновенно не очень-то любят живописать подробности своей прошлой жизни – эта жизнь им самим кажется насмешкой над их нынешним существованием. Кто-то из них задолжал адским владыкам плату за оказанную им услугу, но был недостаточно расторопен, чтобы вовремя ее внести. Кто-то оскорбил их честь неосторожным словом или поступком. Оказался немилостив к их фаворитам. Или просто не проявил должного почтения.
— Ну и отродье, — пробормотал Лжец, косясь в ту же сторону, — И смотреть страшно.
— Тогда тебе еще повезло, что мы не повстречали Великого Ганнибала, Дуэнью, Рыжего Братца или кого-то из их компании. Уж там бы ты натерпелся страху.
— У тебя недурной круг знакомых, Барби, — пробормотал гомункул, не в силах оторвать взгляд от круппеля, — Прямо-таки весь высший свет Броккенбурга.
Она была слишком занята, чтобы реагировать на этот укол.
— Не пялься на него. Круппели не любят, когда на них смотрят.
Гомункул поспешно отвернулся в другую сторону.
— Я был бы счастлив пялиться на что-то другое, если бы нашел в округе хоть один объект, не омерзительный во всех смыслах, — пробормотал он, — Но кажется, это не представляется возможным.
— Ты что-то вспомнил?
— Только то, что терпеть не могу темноты и грязи, — гомункул почти по-человечески вздохнул, — Но едва ли это произведет на тебя впечатление, да?
— Это Унтерштадт, детка. Он на девяносто процентов состоит из темноты и грязи.
— Я предчувствовал, что ты скажешь нечто подобное, — обронил Лжец с тоской, — Ты уверена, что твой чертов трактир все еще на месте? Что он не провалился сквозь землю, как это иногда бывает с трактирами, не сгорел, не сменил вывеску?
Нет, подумала Барбаросса, отнюдь не уверена. Держать трактир в Унтерштадте – хуже, чем пороховой завод или алхимическую фабрику. Никогда не знаешь, когда шальная искра разнесет ее вдребезги. За один год чертов трактир мог сгореть, истлеть, окаменеть, сделаться бесплотным…
— Забей щель! — зло бросила она, ощущая, как щупальца Цинтанаккара скоблят изнутри диафрагму, — Позволь заметить, от тебя пока что не много пользы!
Гомункул рассмеялся самым противным смехом, на который только был способен.
— Ах, простите великодушно, госпожа ведьма! Прикажете, я отправлюсь на разведку? Уверен, из меня получится превосходный лазутчик, прыткий и быстроногий! А может, мне двигаться в авангарде, защищая вас от здешних опасностей? Только прикажите, я готов сокрушить всех врагов! Ах черт, я и забыл совсем… - Лжец оскалился, - Даже если я смогу выбраться из банки, меня одолеет мышонок! Но наверняка я смогу быть вам полезен в чем-то другом. Желаете, я могу напеть вам на ухо какой-нибудь модный мотивчик, чтобы облегчить путь? Насвистеть модную в этом сезоне увертюру?..
Можно было бы его выкинуть, подумала Барбаросса. Присмотреть место поукромнее и оставить его там. От него и прежде было не много толку, в Унтерштадте же чертов гомункул лишь будет привлекать к ней внимание. Внимание, которое ей сейчас совсем ни к чему.
— Только попробуй запеть вновь! Я вставлю тебе в задницу соломинку и надую, будто жабу! – вспылила Барбаросса, но отчаянным усилием воли погасила свой гнев, — Ладно, быть может, ты сможешь мне помочь даже если не в силах выудить ничего путного из своей памяти. Расскажи мне о старике.
Лжец уставился на нее через стекло, беззвучно шамкая ртом.
— Черт побери! Опять ты за свое? Я уже рассказывал о нем, и не раз!
— Мне плевать, по каким дням твой старик полировал свои яйца и сколько молока лил в кофе! Дрочил он сам себе или приказывал тебе ему помочь! Мне нужно знать… другие вещи.
Лжец усмехнулся.
— Ах, Барби, Барби… Ты полагаешь, я был его доверенным лицом, с которым он имел обыкновение делиться секретами и душевными переживаниями? Что я был его конфидентом? Исповедником? Личным секретарем? Может, приятелем?
Барбаросса осеклась.
— Но ты торчал в гостиной на кофейном столике …
— А значит, был в курсе всех его дел и мыслей, как полагается толковому помощнику-гомункулу? — Лжец вяло ковырнул рукой стекло, — Это было бы справедливо… в другой ситуации. Увы и ах, господин фон Лееб не доверяет гомункулам. Еще со времен службы в армии. Он презирает наш род, полагая его уродливой ветвью на древе человеческого рода, позорным и достойным сожаления отростком. Так что нет, он не посвящал меня в свои дела, не делился со мной мыслями, не поручал никаких дел. В его глазах я имел не большее значение, чем водруженное на стол пресс-папье.
Барбаросса замедлила шаг, сама того не заметив.
— Держать помощника-гомункула и не пользоваться его помощью?
Лжец лишь фыркнул.
— Господин фон Лееб охотнее вышел бы из дому, надев кастрюлю вместо шляпы и захватив кочергу вместо прогулочной трости, чем принял бы помощь от меня или кого-то из моего рода! Как я уже сказал, он не благоволил нашему племени. У нас с ним… немного особенные взаимоотношения.
— Значит, он держал тебя лишь в качестве приманки? Как странно!
— Отчего же?
— Если ему нужна была дорогая вещица, на которую клюнет грабитель, мог бы просто держать на столе пару фальшивых гульденов, — заметила Барбаросса, — Или какую-нибудь сраную побрякушку – ожерелье с фальшивым жемчугом, грошовый перстень со стекляшкой, еще что-нибудь в этом духе… К чему держать в виде наживки существо, которому не доверяешь и которое не можешь терпеть? Да еще и в собственной гостиной?
Гомункул ответил ей кривой усмешкой.
— Как я уже сказал, мой хозяин был стар и немного чудаковат. Годы службы в Сиаме оставили на его душе многие шрамы, а одинокая старость порядком испортила характер…
— Твой старик — свихнувшийся психопат и садист, - процедила Барбаросса, - Я помню. В прошлый раз, когда ты рассказывал о джунглях, я едва не проблевалась. Но…
— Что «но», Барби?
Ей стоило некоторого труда произнести эти слова. На протяжении нескольких минут они зудели внутри, точно термиты. Она должна была выпустить их на свободу.
— Мне нужно знать о нем больше.
Гомункул вполне по-человечески лязгнул зубами – даром, что зубов у него не было.
— Чтоб тебя волки драли, Барби! Какая часть моего рассказа заставила тебя предположить, что меня со стариком связывают теплые чувства? Мне и вспоминать про него…
Барбаросса и сама не знала, какая. Но чувствовала — надо. Этот старик, фон Лееб, сам сродни демону. Хитер, коварен и успел поднатореть в своей чертовой охоте. И трижды тупой будет сука, отправляющаяся биться с демоном, но не знающая его привычек, склонностей и маленьких слабостей. Кроме того, у нее имелись подозрения, которые она не спешила высказать вслух, но которые требовалось подтвердить.
— Мне неинтересно, как вы, голубки, ворковали друг с другом в теплом гнездышке на Репейниковой улице, — резко сказала она, - Как кормили друг дружку шоколадом или что-нибудь вроде того. Меня вполне удовлетворит история из его сиамского прошлого.
— Вполне удовлетворит… — прошипел Лжец, потираясь лбом о стекло, — Как ты заговорила! Мне больше нравилась та Барби, что действует, а не та, что бездарно тратит наше время, полоща уши, как охочая до историй старуха!
— Не привязывайся к ней слишком сильно, — огрызнулась Барбаросса, — Их обоих сожрут через два с половиной часа! В каком-то старом фехтбухе, который подсунула мне Карион, говорилось – если твой противник щеголяет тяжелой броней, не пожалей времени, изучи ее хорошенько. Там, где поначалу видится литой нагрудник, может обнаружиться выщерблина или щель. Небольшая, но вполне достаточная, чтобы вонзить стилет. Это я и намереваюсь сделать. Я хочу изучить его броню. Узнать, в какой момент он превратился из уважаемого артиллериста в законченного садиста, заключившего договор с демоном. Может, здесь и кроется щель… Расскажи мне.
— Про Сиам? — без всякого воодушевления поинтересовался Лжец.
— Да. Я уверена, это случилось там, в Сиаме. Это проклятый край, из которого люди возвращаются изувеченными и искаженными. В прошлый раз, когда ты рассказывал про него, я своей шкурой чувствовала тамошнюю гниль! Расскажи еще что-то, пока мы идем. Расскажи, как твой хозяин стал таким.
Лжец, насупившись, полировал лапкой стекло, делая вид, что не настроен отвечать, но тонкая связь, протянувшаяся между ними, была подобна струне, по ее дрожанию Барбаросса догадывалась, что будет сказано еще прежде, чем маленький ублюдок открывал рот. И в этот раз она чувствовала – он заговорит.
И Лжец заговорил.
— Не помню, как я прибыл в гарнизон. По правде сказать, я был так пьян, что почти ничего не помню, разве что злую дрожь вендельфлюгеля, в чьих потрохах летел, да беззлобные пинки сопровождающих. Меня вывалили на землю, словно тюк, земля здесь оказалась липкой и мягкой…
[1] Синдик – в данном случае юрист на службе у магистрата, городской чиновник.
[2] Вирджинал – клавишный музыкальный инструмент XVII-го века, разновидность клавикорда.
[3] Фрау Хольда – персонаж германского фольклора (Госпожа Метелица), которая отблагодарила трудолюбивую девушку дождем из золота.
[4] Гелиогабал (204 г. н.э. – 222 г. н.э.) – римский император, прославившийся самыми распущенными, безумными и дерзкими оргиями.
[5] Шарль де Лорм (1584 – 1678) – французский врач, изобретатель «противочумного» костюма для лекарей, созданного в 1619-м году.
[6] Джон Стенхаус (1809 – 1880) – шотландский химик, создавший в 1854-м году первый в мире противогаз с угольным фильтром.
[7] (нем.) «Гнилое Барокко».
[8] Сандарак (сульфид мышьяка) – рудный минерал класса сульфидов.
[9] У Ричарда Первого существовало популярное в народе прозвище – Львиное Сердце.
[10] До внедрения метрической системы под центнером в Германии понималось «сто мер» фунта. Так, саксонский центнер составлял примерно 51,4 кг. Здесь: примерно 411 кг.
Глава 2
…мягкой, как расползающаяся плоть, иной в Сиаме и не бывает. Словно обнимаешь тушу лошади, пролежавшую неделю на солнцепеке. И смердела так же. Впрочем, может, смердел я сам. Должно быть, какая-то добрая душа оттащила меня в койку, потому что в себя я пришел уже в гарнизонной крепости – в заблеванном мундире, с изукрашенным свежими кровоподтеками лицом, но как будто бы целый. Какой-то малый почтительно тряс меня за плечо и протягивал бутылку рисового вина.
Рисовое вино – ужасная дрянь. В лучшие мои времена я побрезговал бы даже чистить им сапоги. Но мои лучшие времена остались далеко позади. Мне пришлось влить в себя половину бутылки, чтобы вспомнить, как меня зовут, и вновь начать сознавать свое положение в пространстве.
Кроме того, я снова начал понимать человеческую речь, хоть и без особого удовольствия.
— Вот ваш мундир и щетка для волос, господин хауптман. Еще я принес таз с водой и одеколон.
Должно быть, мой новый денщик.
— Что это за место? — простонал я, давясь кислой жижей, — Где я?
— Фестунг Пхукет, господин хауптман.
Ах, вот оно что… То-то мне показалось, что у здешней грязи немного другой привкус! Значит, я уже не в Банчанге.
Пхукет.
Ну конечно. Как говорил Артур Третий, у гарнизонного офицера и у мужского хера есть много общего – оба прыгают из одной вонючей дыры в другую. Артур Третий… «Хердефлиген»… Его пичкали медом, пока живот у него не надулся как барабан, а после проткнули заговоренной щепкой и… гул тысяч мух, вырывающихся из его утробы…
Когда я как следует проблевался, стало легче.
— Если позволите, я помогу вам привести себя в надлежащий вид. В половине десятого вам надлежит докладываться господину генерал-майору, командующему гарнизоном.
Мне было плевать – даже если придется докладываться лично архивладыке Белиалу. Пожалуй, я мог бы даже послать его к черту, как и все эти ритуалы захолустных гарнизонов, тем более, что моя репутация представляет из себя такое же плачевное зрелище, как и мои полусгнившие сапоги. С другой стороны…
Я вздохнул, с отвращением принимая от денщика бритву и таз с теплой водой. Пожалуй, не с моими картами крутить носом. Я так спешил убраться из Банчанга, что использовал все связи, что оставались в моем распоряжении. Мало того, истратил на взятки напудренным штабным педерастам последние двадцать гульденов, что у меня оставались - продал все подчистую, включая пару неплохих бехеровских пистолей и лошадиную упряжь. Все что угодно, лишь бы получить перевод в более спокойные края, в глубокий тыл. Если я стану своевольничать и показывать характер, меня, чего доброго, вернут на фронт, в херовы джунгли, пожирающие рейтар вместе с их доспехами. Нет уж, благодарю покорно. Если для того, чтобы остаться в Пхукете, требуется быть пай-мальчиком, будьте уверены, я согласен даже надеть ошейник.
При помощи денщика я довольно быстро привел себя в порядок, насколько это было возможно в моей ситуации, по крайней мере, уже не напоминал кусок мычащего мяса, как в первые минуты своего прибытия. Рисовое вино, которое я жадно вылакал, помогло мне прийти в себя и утвердиться на ногах – благословенное пойло! – из зеркала на меня смотрел немного помятый, но вполне мужественный молодой человек со знаками отличия хауптмана на новенькой форме. От страшного похмелья осталась лишь бледность, выгодно подчеркивавшая черты, которая моя покойная матушка в минуты благодушия именовала фамильными чертами фон Леебов – острые скулы, высокий лоб, тяжелый взгляд неисправимого меланхолика. Может, я выглядел недостаточно солидно, чтобы принимать дары из императорских рук или провозглашать тосты на генеральском обеде, но будьте уверены, вполне неплохо, чтобы произвести доброе первое впечатление. Мне непременно нужно было произвести доброе первое впечатление на царька, правящего здешним гарнизоном, прежде чем меня настигнут слухи из Банчанга, идущие за мной следом.
Кабинет генерал-майора был обставлен в небольшой башенке на северной оконечности крепости. Оказавшись в нем, я едва было не рассмеялся в голос. По сравнению с кабинетом командующего гарнизоном в Банчанге этот выглядел легкомысленно, как альков сиамской проститутки. Ни крепких стальных ставней на окнах, защищающих от мушкетных пуль и осколков, ни разложенных на подоконнике пистолей, ни даже бочки с водой на случай пожара. Тишь и сонная благодать, как в какой-нибудь заштатной канцелярии маленького германского города к востоку от Рейна, даром что за окном палит жгучее сиамское солнце, так и норовящее ободрать с тебя всю кожу, точно злобный рыжий демон…
Хозяин пхукетского гарнизона, приветливо кивнувший мне, тоже являл собой забавное зрелище. Не отягощенный никакими доспехами, он щеголял в колониальном мундире, не скрывавшим основательного живота, и выглядел расслабленным и безмятежным, как пожилой кот. Черт, у нас в Банчанге офицер никогда бы не сунулся на улицу, не натянув на себя хотя бы легкую кавалерийскую кирасу, этот же едва не в домашнем халате…
Добрый знак, подумал я. Славный город Пхукет.
— Значит, вы хауптман фон Лееб? О нет, прошу, не надо щелкать каблуками. Мы здесь, знаете ли, хоть и на службе, но стараемся держаться в этакой… свободной манере. От звона горжетов и эполетов немудрено сойти с ума. К тому же это проклятое солнце…
Я понимающе кивнул.
— Ужасно утомляет. Конечно. Разрешите доложить, хауптман фон Лееб, прибыл в Пхукет вчера вечером на вендельфлюгеле. Дорога была тяжелой, я не имел возможности лично засвидетельствовать вам…
Генерал-майор Штайнер захихикал.
— В штабных бумагах наша юдоль именуется Фестунг Пхукет — крепость Пхукет! — но на деле мы предпочитаем называть ее Старым Зубом. Согласитесь, забавное название. Я не понимаю этой фронтовой моды называть крепости на жуткий лад – Пожирательница, Людоедка, Фригидная Мегера… Мы тут считаем, что подобные неформальные названия стоило бы искоренить, они неподобающим образом влияют на воинский дух гарнизона. Что до вашего состояния… — на хорошо выбритом лице генерал-майора появилась хитренькая улыбка, — Вы определенно были в неподходящем состоянии. Черт, что меня всегда восхищало в вас, пушкарях, так это умение пить! Вас, кажется, вообще ничто не способно свалить на землю! Ну да не переживайте, хауптман. Я не какой-нибудь старый брюзга, поверьте, нам с приятелями тоже доводилось основательно надраться в офицерском клубе, к тому же… - он понизил голос, - Там, откуда вы прибыли, наверное, весьма жарко?
Весьма жарко? Что ж, пожалуй, можно сказать и так.
В прошлом месяце мы потеряли Хази. Его звали Хассо Цеге-фон-Мантейфеля, но мы все звали его просто Хази. «Костяной Канцлер» превратил его в расплывающийся хлебный мякиш. И тогда Вольфганг, старый дружище Вольфганг, шагнул к нему, поднял пистоль, всадил ему пулю ровно в переносицу и…
— Да, — мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы гримаса на моем лице могла сойти за улыбку, — Чертовски жарко. Можно и так сказать.
Господин генерал-майор напустил на свое лицо выражение, которое должно было выглядеть скорбным и суровым, но выглядело неумелой траурной миной.
— Конечно… Я понимаю… Ваши товарищи и сослуживцы… Тяготы и лишения… Служба вдали от дома в ядовитых джунглях… во имя архивладыки Белиала… Все наши жертвы имеют цену… Проклятые отродья Гаапа… Кхм-кхм…. Мы должны хранить мужество…
Должно быть, он так часто произносил эту речь, не задумываясь о словах, что она превратилась в смазанный полуразборчивый речитатив, как это иногда бывает у старых музыкальных кристаллов. Мне он определенно начинал нравится.
Интересно, где он прежде служил? В тяжелой фигуре генерал-майора Штейнера, изрядно оплывшей с возрастом, не угадывалось того изящества, которым щеголяют кавалеристы, но не было и свойственной пожилым гренадерам грузности. Я мог бы поставить гульден на то, что он не был ни люфтшиффером, ни бургмейстером – люди, проведшие изрядную часть жизни будучи запертыми в стальной коробке с демоном, редко доживают до седин и часто похожи на огрызки, тогда как генерал-майор Штейнер выглядел полнокровным стариком, ничуть не жалующимся на здоровье. Может, моряк?..
— Итак, Старый Зуб… — генерал-майор прошелся до кабинету и уже эта короткая прогулка вызвала у него небольшую одышку, — Штабные офицеры наверняка введут вас в курс дела чуть позже, а пока… Кхм-кхм… Что ж, хвала адским владыкам, у нас здесь поспокойнее, чем на севере. Здесь на сто мейле вокруг вы не встретите ни гааповых демонов, ни их сиамских приспешников. До линии фронта по меньшей мере сто двадцать мейле[1]! Некоторые остряки даже утверждают, что у нас здесь курорт, а сражаться приходится разве что с полчищами блох. Ха-ха!
Судя по всему, именно так и обстояли дела, но я счел за лучшее не говорить об этом господину генерал-майору. Может я и маялся похмельем, однако нас, пушкарей, не случайно называют самыми внимательными ублюдками среди всех, взгляд у меня наметанный. Я успел разглядеть, что гарнизонные пушки, что пялятся в грязное и вонючее, как несвежая рана, небо, хоть и превосходно начищены, но явно никогда не бывали в бою. Никто не потрудился укрыть их в каменных капонирах или хотя бы обнести маскировочной изгородью. Не хватало только цветущих гортензий в стволах!
Тут во всем угадывался сонный дух, свойственный тыловым гарнизонам. Унтерофицеры, эти мелкие злокозненные бесы, не способные находиться в состоянии покоя, здесь двигались с ленцой и напоминали раздобревших котов. Конюхи безмятежно расседлывали лошадей у самых крепостных ворот – эти люди не знали, сколько бед может учинить один слаженный мушкетный залп в упор из ближайших зарослей...
Милый край непотревоженных идиотов. То, что мне надо, чтобы пережить оставшийся мне в Сиаме срок. Пожалуй, стоит сделать небольшое подношение адским владыкам – детскую ножку или там еще что…
— Что ж, обещаю, я задам здешним блохам хорошую трепку! — пообещал я, приняв тот молодцеватый вид, от которого млеют престарелые гарнизонные офицеры.
Старый генерал-майор расхохотался.
— Не сомневаюсь! Вам, конечно, невтерпеж узнать о вашем новом пушечном хозяйстве? Что ж, вы найдете его в образцовом порядке. Дюжина легких трехфунтовок в самой крепости, восемь шестифунтовок превосходного бронзового литья, четыре семифунтовые гаубицы…
Я принял задумчивый вид, словно в самом деле старательно вслушиваюсь. Как я и полагал, в Пхукете не держали чудовищ большого калибра вроде «Обожженной Девы» или «Костяного Канцлера», здесь они просто-напросто не нужны. Да и попробуй прокормить этих ублюдков, привычных к свежему мясу!..
— По большому счету, работы в Старом Зубе немного. Наши пушки-то и стреляют три-четыре раза в год — дают торжественный салют по праздникам или в честь дня рождения его императорского величества.
Прелестный старик. Мне кажется, я полюбил его как отца с первой минуты нашего знакомства.
— Господин Мельхорн, наш фельдцойгмейстер, с радостью устроит вам экскурсию по арсеналу. Уверен, вы быстро сдружитесь. Нам тут нужны пушкари с опытом!
— Конечно! — горячо заверил я его, — Наверняка нам найдется, чему поучиться друг у друга.
Некстати вспомнилось, как каких-нибудь пять лет тому назад я с горящими глазами наблюдал за тем, как неспешные монфорты Вильгельмсхафена грузят в трюма наши пушчонки, предвкушая, как задам огня сиамским выродкам. Ночью бредил формулами для стрельбы, а наяву лично перебирал пороховым ситом порох, мечтая о том часе, когда моя пушка сделает свой первый выстрел в бою…
Ха. Ядовитая атмосфера Сиама пожирает не только превосходно полированные бронзовые пушки, но и человеческие души. Если я о чем-то и мечтал, слушая разглагольствования тучного старика, то только о том моменте, когда за мной наконец прибудет корабль, я поднимусь на верхнюю палубу и отолью в дрянные воды сиамского моря на прощание…
— У нас тут, конечно, не Бангкок, — генерал-майор снисходительно склонил тяжелый подбородок, будто клюнув воздух, — Нет, знаете, всех этих раззолоченных карет, балов и всего прочего, мы тут, в Пхукете, ведем трудолюбивую и размеренную жизнь. Две тысячи человек пехоты, два десятка офицеров… Уверен, вы быстро заведете новые знакомства. Квартирмейстер Штарк превосходно играет на скрипке и виоле да гамба, шталмейстер Херсман – неистощимый кладезь анекдотов, а оберфельдарцт Фойриг и его маленькие друзья живо поставят вас на ноги, если подхватите малярию или переберете здешнего вина!
Я кивал, сдерживая растущее раздражение. Я уже не сомневался, что этот безмятежный увалень, напоминающий тучного фазана, никогда не нюхал пороха, а карьерную лестницу проходил по протекции, в тыловых гарнизонах вроде этого, между балами и картами. Наверное, в Сиам он угодил только потому, что сам направил рапорт – решил выхлопотать себе «боевую» пенсию напоследок.
— Между прочим… — господин Штайнер внезапно склонил голову на бок, послав мне многозначительный взгляд, — Третьего дня я читал ваше личное дело. Сразу же после того, как штабной гомункул сообщил о вашем переводе. Знаете, оно произвело на меня определенное впечатление.
Я вновь ощутил во рту привкус дрянного рисового вина. Мое личное дело едва ли сильно отличалось от прочих, тех, что были у Артура Третьего, Хази, Вольфганга и молодого Штейнмайера, а также прочих наших сослуживцев-пушкарей, однако кондуит[2] к нему должен был быть внушительным, как собрание сочинений Кристоффеля фон Гриммельсхаусена.
По моим подсчетам, за последний год в Сиаме у меня набиралось шесть дуэлей, три официальных выговора, по меньшей мере две дюжины замечаний, а уж если брать мелкие грехи… Благодарение адским владыкам, штабные ублюдки не могли занести туда замечания хозяевам опиумной курильни в Районге и того борделя, что поставлял мне мальчиков, в противном случае он был бы еще в три раза толще!..
Но я все равно ощутил досаду. Я надеялся, что с переводом в Пхукет мне удастся оторваться от того скверного хвоста, что я вынужден был тащить за собой, хвоста, состоящего из кляуз, наветов, грязных слухов и всякого рода нехороших историй из числа тех, что не горишь желанием полировать и вешать себе на грудь. Но если этот тучный болван в самом деле пристально прочитал мое дело…
Сейчас он сообразит, что за фрукт им достался, тоскливо подумал я, пытаясь сохранять невозмутимость. Какие уж там скрипки и виолы да гамба, закатают меня в карцер, на хлеб и воду. Некоторые мои истории можно было бы списать на обычные пушкарские выходки, но у других был отчетливо нехороший привкус. Взять хотя бы мою последнюю дуэль. Мне выпало стреляться с одним ублюдком, хауптманом из пехоты. В отличие от штабных педерастов, готовы нацепить кружева даже поверх кирас и в жизни не державших в руках пистоля, этот три года грыз сиамскую грязь и отличался удручающей меткостью - мог бы всадить пулю в желудь с десяти клафтеров[3]. Что ж, чтобы сгладить это превосходство мне пришлось подкупить его секунданта, чтобы тот тайком сунул в стол его пистоля комок глины с мелким сиамским демоном внутри. Выстрел оказался эффектным, но совсем не таким эффектным, как ожидал мой противник. Грубо разбуженный демон оторвал ему руку по самое плечо, мало того, вышиб глаз и половину зубов. Признаю, не самая красивая история, едва ли я стану рассказывать ее своим внукам, но я тогда не задумывался о том, как украсить свой послужной список, я спасал свою голову.
Благословение адским владыкам, внимание генерал-майора Штайнера оказалось привлечено совсем к другому разделу.
— Вижу, вы участвовали в осаде Чонбури…
Я едва было не фыркнул и только ценой значительного усилия мимических мышц сохранил на лице приличествующую моменту глубокомысленную гримасу. Осада Чонбури!.. Это было в шестьдесят шестом. Но если бы я решил написать об этом книгу, она получилась бы тонкой, как те порнографические гравюры, что продают по три крейцера в Районге. Дело в том, что я почти ничего не помнил об осаде Чонбури. Вольфгангу прислали откуда-то с юга десять унций сомы – не той дряни, что ходит по гарнизонам, вызывающей изжогу, тошноту и отвращение к собственному отражению, а настоящей, что жрут генералы. Должно быть, кто-то наложил руку на интендантские запасы…
Мы жрали столько сомы, что под конец забыли, как нас зовут, знай лишь закидывали ядра в разверстые зевы наших пушек, выплескивая на паршивые сиамские укрепления всю ярость адских владык. Мы отупели настолько, что даже не ощущали страха. Помню, летающие сиамские твари, натравленные осажденными, обрушились на нашу позиции, вздернули пять человек из моей обслуги и тут же в воздухе распороли их как простыни в борделе на тысячи лоскутов, а я лишь хихикал, как умалишенный…
Спасибо той соме, только благодаря ей мы с Вольфгангом и уцелели.
Кому приходилось худо под Чонбури, так это нашей пехоте. Пиздоглазые сиамцы не умели строить крепостей, все их укрепления были из дерева и глины, можно разметать шестифунтовой пушчонкой! Но что они умели превосходно, так это сооружать ловушки. Иногда мне казалось, они вываливались из грязных чресел своих матерей уже владея этой наукой лучше, чем самые опытные германские инженеры.
В жизни не видел выблядков более изобретательных по этой части. Улей земляных ос на тропинке, едва прикопанный землей. Пороховая граната, обложенная гвоздями, чей запальный шнур смочен алхимической жидкостью, что зажигается от приближения человека. Ядовитые коричневые сколопендры внутри бамбуковых копий, закопанных в русле ручья… Сиамский яд никогда не бывает милосерден, он не дает быстрой смерти. Он превращает тебя в агонизирующий сверток, истекающий кровью, гноем и сукровицей. Или в слепого идиота, способного днями напролет выть и пускать слюни.
Но всего хуже негромкий хруст глины. Здесь, в Сиаме, это самый зловещий звук на свете, даже более зловещий, чем щелчок взводимого курка. Он означает, что шагнув в сторону с тропы, ты раздавил каблуком крохотный сосуд, высвободив запечатанного внутри маленького, но необычайно злобного ублюдка. Который спустя секунду оторвет тебе яйца или заставит все кости в твоей ноге срастись в одно целое или чего похуже…
Да, при осаде Чонбури наша пехота хлебнула по полной. Бывало, саперы на рассвете соберут все ловушки и мины, вычешут джунгли, будто гребенкой, а утром протрубят атаку, пехота пойдет на приступ – и наткнется на новые ловушки, которые взялись непонятно откуда.
Нет, нам, пушкарям при осаде Чонбури приходилось терпимо, мы и носу за пределы своих батарей не казали. Пехотинцам приходилось куда хуже. Это они визжали, извиваясь в конвульсиях, пытаясь срывать с себя кирасы, когда крохотные плотоядные насекомые, просочившись сквозь щели в доспехах, принимались пировать еще живым мясом на их костях. Это они захлебывались криком, когда пиздоглазые сиамцы с их бамбуковыми копьями и удавками утаскивали их в непроглядные джунгли, чтобы скормить диким демонам Гаапа. Это их, извивающихся, покрытых коркой смолы, страшно обожженных, уносили в тыл на носилках…
Генерал-майор взирал на меня так, словно я захватил Чонбури единолично, с пушкой на плечах.
— Вы – мужественный человек, хауптман фон Лееб, — со значением провозгласил он, — Я слышал, что это была изматывающая кампания, стоившая нам большой крови.
Мне оставалось лишь с достоинством поклониться. Единственной раной, которую заработал лично я в ту пору, был пороховой ожог на предплечье – пальнул спьяну, когда чистил пистоль.
— Или Камриенг! В вашем деле значится, что вы защищали город на протяжении трех месяцев, находясь в полном окружении врага. Вот уж пример необычайного мужества! Вы настоящий германский солдат!
Мне пришлось прикусить язык, чтобы не ухмыльнуться в открытую – судя по всему, тронутый моим мужеством генерал-майор всерьез расчувствовался и мне стоило держать серьезную мину. Нет, мы в самом деле находились в Камриенге, когда нас окружили войска Тинсуланона, мятежного сиамского военачальника, от одного имени которого штабные вояки мочили свои портки и лишались чувств. Верно и то, что мы почти три месяца сидели там, отрезанные от всего мира. Но вот чего наверняка не было обозначено в рапортах, так это того, что великий Тинсуналон, этот гениальный сиамский полководец, гроза демонов, дикарь, садист, мятежник и стратег имел в своем сердце две слабости, уравновешивавшие друг друга – ненавидел Германию столь же сильно, сколь сильно любил драгоценный желтый металл.
Формально наш гарнизон находился в полном окружении, на деле же мы платили сиамцам какую-то смешную дань из расчета талер в день за человека, и не испытывали никаких неудобств. Грязные желтокожие макаки даже раскланивались с нами на улице, стоит ли говорить, с наших голов не упал и волос? Под конец «осады» сиамцы так привыкли к этой ренте, что обеспечивали гарнизон не только водой и свежими фруктами, но даже мясом. На таких условиях мы согласны были сидеть в осаде целый год, увы, через три месяца Гофкригсрат перебросил под Камриенг авиацию и сделку пришлось расторгнуть. Лязгающие зубами люфтбефордурунги с крестами на боках вылили на джунгли столько алхимического огня, что Тинсуланон вынужден был собрать подкопченные остатки своего войска и убраться восвояси. А жаль. Всем прочим сиамским ублюдкам, которых я встречал позднее, сильно не доставало его здорового европейского прагматизма.
Я приложил руку к сердцу.
— Мы выжили только потому, что неустанно возносили молитвы архивладыке Белиалу, господин генерал-майор. Это укрепило наши души.
Наверное, это был хороший ответ, старый вояка расцвел в улыбке.
— А вот еще что… Тут указано, что вы много раз участвовали в рейдах, где зарекомендовали себя мужественным и инициативным офицером.
Черт, он словно всерьез задался целью довести меня до нервного смеха.
Не собираюсь строить из себя стоика, этот мир несовершенен и вмещает в себе множество вещей, которые я не люблю, презираю или даже на дух не выношу. Человеческую зависть. Рисовое вино. Надменность. Холод. Козье молоко. Женщин. Безденежье. Плохо пропеченный хлеб. Тот сырой восточный ветер, что приносит малярию. Покорных лошадей. Ротвельш[4]. Полеты на вендельфлюгеле. И много других вещей. Но есть лишь одна вещь, которую я истово, от всей души, ненавижу – и это рейды.
Если верить воинским уставам, что я штудировал в юности, почесывая ноющие от розог бока, под именем рейда или же набега разумеется такое разорительное предприятие, а равно воинское действие, предпринимаемое отрядом конницы, либо смешанным отрядом конницы и легкой пехоты, которое, будучи устроено с возможною скрытностью и быстротою движения, совершается с намерением проникнуть во владения неприятельские, дабы там, посредством скорого и решительного нападения, причинить вред обозам, запасам, постоям, селениям, пастбищам и иным местам снабжения, после чего, не вступая в продолжительное сражение и не задерживаясь без нужды, возвратиться обратно к собственным силам тем же порядком.
Ха! Если бы уставы писали люди, побывавшие в Сиаме, там бы значилось иное. Рейд – это авантюра, предпринимаемая одуревшими от наркотического зелья штабными господами, суть которой сводится к тому, чтобы взяв из армии свору самых ничтожнейших и жалких отбросов, которым не дорога их жизнь, отправить их в непролазные джунгли, дабы следующие три недели они медленно подыхали там, питаясь гнилой водой и падшими лошадьми, страдая от ядовитых насекомых и сиамских копий. Чем большее количество этого сброда под конец окажется прикопано в мангровых болотах, будучи перед этим обобраны подчистую своими товарищами, тем более удачным следует признать данное мероприятие.
Я побывал в рейде один-единственный раз – в дельте реки Пасак. Какому-то умнику вздумалось придать в усиление рейтарам повозку с кулевриной, к которой на всякий случай прикрепить опытного пушкаря. Тянули соломинку – выпало мне. Две недели спустя, когда я вернулся в гарнизон, от меня шарахались даже ядовитые насекомые, барражирующие над офицерским сортиром. Похудевший на восемнадцать прусских пфундов[5], покрытый плохо заживающими и гниющими язвами, опаленный порохом, я выглядел как какой-нибудь головорез. И пообещал засунуть в пушку всякого, кто попытается еще хотя бы раз вытащить меня за городские стены.
Поначалу наши рейды имели какой-никакой успех – озверевшие от гарнизонной жизни рейтары находили в джунглях деревню-другую, вырезали на память всем жителям кусок шкуры между лопаток, сжигали все и отбывали обратно, хлестать вино и хвастаться друг перед другом погремушками из детских пальцев. Славная в ту пору была жизнь. Пиздоглазые сиамцы, воевавшие где дедушкиными ржавыми аркебузами, а где бамбуковыми кольями, ничего не могли противопоставить нашим кирасам и пушкам, а их деревни совсем не походили на укрепленные замки – большая часть времени у них уходила на то, чтобы не дать джунглям сожрать все без остатка. Но, верно, демоны Гаапа своими ядовитыми языками нашептывали им в уши много всего, а пиздоглазые обезьяны оказались талантливыми учениками, потому что годом спустя они начали разбираться в этой науке не хуже тех, кто половину жизни сосал генеральские члены в академиях и штабах.
Что ж там, они сами принялись учить нас.
Они больше не чинили сопротивления нашим отрядам, не пытались обороняться. Обнаружив очередной рейд, они попросту собирали скарб и уходили в джунгли – целыми семьями, с вещами и скотом. Растворялись там, как букашки в полной дерьма яме. Рейдовые команды, привыкшие к легкой добыче, ссали кипятком от злости, представляя, как возвращаются в гарнизон с пустыми руками. Они устремлялись прочесывать джунгли, тем более, что удача им сопутствовала – то отыщутся ведущие в чащу следы, то обнаружится удобная тропа… Джунгли словно сами распахивались им навстречу. Но потом…
Джунгли пожирали их. Иногда они изрыгивали из себя комья окровавленного мяса, которые мы могли найти и похоронить, иногда ничего не изрыгивали – и гарнизонный писец, шкрябая пальцем жирный подбородок, писал домой рейтарским семьям о том, что их папаша, доблестный воин императора, был забран живым адскими владыками в их чертоги, чтобы лично служить архивладыке Белиалу.
Если отряд был большим, опытным и при артиллерии, шансы вырваться из хватки джунглей у него были, но далеко не все вернувшиеся обратно в крепость были пригодны для дальнейшей службы. Помню одного гренадера из Бадена. Огромный детина, пропорциями и ростом напоминающий монфорта – настоящая глыба высотой шесть фуссов и прусский цоль сверху[6]. Топором он орудовал так, что тренировочные бревна разлетались будто спички, кроме того, был бесстрашен как натасканный пес. Его отряд ушел в рейд на две недели, а когда вернулся – его везли на обозной телеге, как груду тряпья. Он взвизгивал от страха всякий раз, когда телегу подбрасывало на ухабе, лопотал на нечеловеческих языках, гадил под себя и мелко трясся. Оказывается, отбился от своих и трое суток провел в джунглях в одиночестве.
В нашем штабе умели развязывать языки даже диким сиамцам, отродясь не знавшим человеческих наречий. Орудуя угрозами и ласками, они вытянули из него все, но едва ли сами были рады тому. То были страшные рассказы, напоминающие ядовитые дурмановые грезы. Он рассказал о прекрасных цветах, распускающихся в чаще и испускающих дивный аромат, от одного вдоха которого человек покрывается шевелящимися и лопающимися язвами. О причудливых стрекозах с разноцветными переливающимися крыльями, которые норовят юркнуть тебе в ухо, чтобы пробраться внутрь черепа и отложить там кладку своих яиц. О сухих корнях, которые прорастают спящим в спину прямо сквозь стальную кирасу. О крошечных лилипутах, рожденных деревьями и покрытыми смолой, которые нападают целыми полчищами и кромсают солдат крохотными ножами из блестящего металла…
После этих рассказов я окончательно утратил желание покидать крепость. Однако впоследствии разыграл фокус, который мне в ту пору показался ужасно остроумным. Пользуясь тем, что писарь из штаба, малый, обуянный азартом, регулярно продувался мне в пикет и карноффель, я заставлял его гасить долг тем, что он вписывал мое имя в списки тех вояк, что отправлялись в рейд. Удачная сделка! Не покидая офицерского трактира или развлекаясь с молодыми мальчиками в Районге, я одновременно покорял смертельно опасные джунгли, отважно сражаясь с порождениями Гаапа. Каков служака!
Восторг на лице генерал-майора казался приторным, как мадера в офицерском клубе. И я впервые подумал о том, что эта затея, показавшаяся мне в ту пору удивительно остроумной, не так уж и удачна. Этот болван смотрел на меня так, словно я был Александром фон Гумбольдтом[7] и Ганс Майер[8] в одном лице. Черт! Да сколько же рейдов у меня записано? Должно быть, не меньше трех дюжин – писарь в ту пору проигрывался как проклятый…
— Хауптман фон Лееб, — генерал-майор даже склонил голову, точно тучный индюк, — Быть может, вы самое ценное приобретение Фестунга Пхукет за все время Сиамской войны! С моей стороны, пожалуй, будет преступлением запереть вас в четырех стенах! Вы – блестящий молодой офицер, фон Лееб, перспективный и дерзкий. К чему вам покрываться плесенью в компании с нами, старыми пнями? В гарнизоне вы быстро сопьетесь от безделья, да и скука здесь смертная… К тому же, этот фельдцюйгмейстер Мельхорн – настоящий болван. Черт! Сожри меня архивладыка Белиал, если я обреку вас на такую судьбу. Слушайте… Давайте-ка я отдам вас Рауффу? Черт, он будет на седьмом небе от счастья! Он ищет молодых и бесстрашных офицеров, буквально носом землю роет. Тут-то я ему вас и преподнесу!
Я не имел ни малейшего представления о том, кто такой Рауфф. Не так давно меня, смертельно пьяного, выгрузили из брюха вендельфлюгеля и я ничего не знал о Пхукете кроме того, каков он на вкус.
Мне следовало осторожно отказаться. Сослаться на какую-нибудь старую рану, полученную в боях с сиамцами, на хромоту, на подагру, черт знает, на что еще. Но мной овладела душевная слабость. Старик хорошо меня принял и оказал радушный прием. Если я сходу отвергну его предложение, как знать, вдруг он начнет разбираться в том, кого ему прислали, и тогда многие неприглядные истории, в которых я успел поучаствовать, лягут ему на стол, будучи оформленными людьми предвзятыми и весьма нелестно ко мне настроенными. По правде сказать, я оставил до хера таких людей в Банчанге.
Возможно, с моей стороны будет более предусмотрительно столковаться с этим Рауффом, подумал я. Возможно, майор Рауфф – такая же старая скудоумная коряга, как господин Штейнер, в этом случае, пожалуй, у меня будет шанс весьма тепло устроиться в Пхукете. Лесть, шантаж, умение ловко мухлевать в карты – Сиам наградил меня многими достоинствами, в использовании которых я почти не был ограничен.
— Буду счастлив поступить в распоряжение майора Рауффа, — заверил я господина Штейнера с такой улыбкой, словно он отрядил меня по меньшей мере личным виночерпием его императорского величества.
— Без сомнения, фон Лееб, будете, — ответил мне господин генерал-майор, улыбаясь еще обольстительнее, — Будете.
Хитрый старый пидор.
Лишь взглянув на карту, я понял, отчего Фестунг Пхукет, к которому я отныне был приписан, именуется Старым Зубом. Немудрено – полуостров, на котором она расположена, в самом деле напоминал вдающийся в Андуманское море зуб. И не хищный клык, а дряхлую полуразвалившуюся развалину. Такой зуб рассыплется от хорошего солдатского сухаря…
С трех сторон крепость была окружена морем. Никогда не любил морских просторов, но это мне даже импонировало – это означало, что она надежно прикрыта с трех сторон от сиамцев. Чертовы дикари – знатоки всех возможных ядов и изуверских ритуалов, однако никогда не могли похвастать хорошим флотом. У них не было ни шлюпов, ни галеонов, ни брандеров, одни только тростниковые лодчонки, превосходно подходящие для тайных вылазок, но совершенно беспомощные против ощетинившихся пушками крепостных батарей.
Да, мне определенно понравился новый климат.
Правда, само море впитало в себя столько яда за годы войны, что, кажется, изгнило до самого дна. В жаркую погоду оно распространяло удушливые миазмы, от которых у меня поначалу кружилась голова – запах испорченных фруктов с северо-восточным ветром и аромат гнилых портянок с южным. Кроме того, в его глубинах беспрестанно что-то ворочалось, что-то, с чем я определенно не хотел бы свести близкого знакомства. Скучающие часовые иногда швыряли вниз пороховые гранаты, отчего волны выносили на берег умирающих чудовищ, похожих на вывернутых наизнанку раков, источающих едкую слизь гигантских медуз и прочих отродий, для которых никогда не существовало названий.
Да и хер бы с ними.
Я находил свое новое место службы вполне комфортным. Здесь мне не приходилось просыпаться среди ночи в холодном поту из-за того, что дикари обрушили на крепость фонтан огня, подтащив тайком к стене свои примитивные бомбарды, или натравили на патруль какого-нибудь коварного местного демона, способного за полминуты превратить человека в изящное кружево.
Местные сиамцы вообще были чертовски услужливы. Увидев на улице человека в немецкой форме, они застывали, почтительно выпучив свои глаза, похожие на промежности двенадцатилетних девочек, и, кажется, даже забывали дышать. За пару «сиамских талеров», которые наше казначейство целыми грудами чеканило для дикарей, они готовы были выполнять самую черную работу, а уж стоило сверкнуть настоящему рейхсталеру с гербом Белиала, делались покорны и исполнительны, как покладистые шлюхи. В гарнизоне поговаривали, что все это раболепие фальшиво, как фальшиво тропинки в джунглях, способные растворится у тебя под ногами. Будто бы трое из каждых пяти сиамцев возносят молитвы Гаапу на потайных алтарях, укрытых в чаще, кроме того, докладывают своим сородичам в джунглях обо всем, что происходит в крепости. Ну и плевать. Достаточно того, что они не хватались за ножи при встрече со мной. Что до их лояльности, это дело оберст-лейтенанта Ренндорфера, а не мое, пусть он и хлопочет.
Оберст-лейтенант Ренндорфер мне сразу не понравился. Кислый тип с одутловатым лицом, имеющий привычку щурить глаза в разговоре, так сильно, словно сам пытался сойти за сиамца. И, уж конечно, от любого шпика за мейле разит запахом его ремесла, дрянным душком, напоминающим едкие сырые ароматы пыточного подвала. Ренндорфер был оформлен в Пхукете как офицер для особых поручений Генерального Штаба, но все вплоть до последнего поваренка на кухне знали, что он не подчинен старику и действует сам по себе. Что-то разнюхивает, раскапывает, разворашивает… Чем еще занимается шпионская братия?
Гарнизонные офицеры, воспитанные в старых прусских традициях, ему разве что на сапоги не плевали – презрение к шпикам было у них в крови. Никто не садился играть с ним в карты, никто не одалживался табаком или порохом. Впрочем, я бы не сказал, что оберст-лейтенант Ренндорфер чересчур переживал из-за этого, по крайней мере, аппетит у него всегда был отменный. Это я мог засвидетельствовать лично, поскольку единственным местом, в котором мы сталкивались, был трактир, куда ходили все офицеры крепости. Оберст-лейтенант Ренндорфер съедал за обедом столько, сколько хватило бы трем рейтарам или сорока сиамцам, кроме того, имел обыкновение просиживать еще час за десертом. Однажды я видел, как он съел целиком половину молочного поросенка. Может ли человек с нечистой совестью похвастаться таким аппетитом? А может, у него внутри сидел маленький демон, обладавший неутолимым голодом, который и пожирал все это…
Гарнизонные офицеры выкладывают друг другу секреты еще быстрее, чем скучающие куртизанки на балу. Не прошло и двух дней, как я уже знал, что Штайнер и Ренндорфер терпеть друг друга не могут. Старый вояка Штайнер на дух не выносил шпиков в своем окружении, по его мнению, людям, которые сражаются пером, а не мечом, впору кукарекать и бегать по подворью, а не щеголять офицерским горжетом. Ренндорфер со своей стороны был глубоко убежден в том, что генерал-майор расплодил вокруг себя сиамских шпионов и единственная причина, по которой нам всем еще не перерезали во сне глотки – его, Ренндорфера, преданное бдение.
Эти двое изводили кучу бумаги каждую неделю, бомбардируя вышестоящие штабы жалобами и кляузами друг на друга, но конца этому противостоянию не угадывалось – Фестунг Пхукет был расположен так далеко от фронта, что его все сводки с его названием, судя по всему, пускали на папиросы еще до того, как они достигали канцелярии Гоффкригсрата.
В короткие сроки я перезнакомился со всеми офицерами гарнизона, в очередной раз убедившись, что не был обманут судьбой – породы, что здесь произрастали, могли прижиться лишь на хорошей почве, в спокойном и мягком климате глубокого тыла. Пусть у меня не было опыта штабной работы, вскоре я составил исчерпывающую краткую характеристику на каждого из них.
Генерал-интендант Олендорф, отвечавший за логистику – фанфарон, поклонник бургундского вина и старой лютневой музыки. Шталмейстер Херсман, заведующий лошадьми и конюшнями – спесивый глупый шваб, которого только лошади и могут выносить. Провиантмейстер Блобель – картежник и плут, но любим солдатами, не гнушается есть с ними из одного котла. Фельдцойгмейстер Мельхорн, в ведомстве которого сосредоточена вся артиллерия - педант и философ, но с жестким нравом, если что не по его плану – заклюет нещадно. Квартирмейстер Штарк, отец всех укреплений - практичный штабист из современной породы, но в последнее время немного сдал – умерла жена… Оберфельдартц Фойриг – настоящий кудесник и врачеватель, но затворник, редко показывается в гарнизоне, видать, режет от скуки лягушек и мертвецов…
Мои первые впечатления от Пхукета оказались верными. Блаженное сонное царство на краю Сиама, где слыхом не слыхивали о ночных тревогах, где среди ночи не просыпались яростно лающие пушки, а над головой не выли хищные вендельфлюгели, похожие на огромных механических стрекоз. Казалось, даже всемогущие джунгли, способные пожирать людей точно мошкару и переваривать в своих гнилых утробах целые крепости, здесь сделались сонной, почти равнодушной биомассой, распространяющей ужасный смрад в жаркую погоду, но и только.
Мой новый командир, майор Рауфф, неожиданно тоже пришелся мне по душе. Мы встретились с ним в первый же вечер в офицерском трактире, где я полоскал усы в третьей по счете кружке пива.
— Хауптман фон Лееб? — осведомился он, тяжело отдуваясь, стаскивая с себя тяжелый дорожный плащ, — Бросайте пить эту дрянь. Идем ко мне, у меня есть бутылочка мозельского.
Мозельское оказалось превосходным, к тому же Рауфф щедро сдобрил его спорыньей из маленькой серебряной фляжки. Мы выпили за прибытие, за Германию, за архивладыку Белиала и его присных, за чертов Сиам, чтоб он сгорел без остатка, за золлингеновские кирасы нового образца, за молодцов-алхимиков, еще за что-то…
Майор Рауфф сразу произвел на меня благоприятное, но двоякое впечатление. С одной стороны, он казался человеком, сотканным из одних достоинств. Молодой, с хорошими манерами и острым, почти математическим складом ума, он сам мог бы сделаться первоклассным артиллеристом. Приятный контраст по сравнению с позеленевшими от плесени гарнизонными офицерами, моими новыми товарищами в Пхукете. С другой стороны…
Мне определенно не понравилась искра в его взгляде. Холодная искра вроде тех, что плавают в бокалах с шампанских или скатываются по хорошо заточенному лезвию меча, если подставить его под луч солнца. Я слишком хорошо знал людей с такой искрой в глазах. С ними хорошо играть в кости, они превосходные партнеры за ломберным столом, потому как даже в самые напряженные моменты сочетают звериное хладнокровие с дьявольским азартом, играют упоенно и зло. Но в бою лучше держаться от таких людей подальше.
Человек с такой искрой, сбитый с коня в разгар сечи, нипочем не отползет в заросли, лишь перехватит меч уцелевшей рукой и бросится обратно в драку, не замечая, что сам едва не перерублен пополам. Изнемогая от ран, на последнем издыхании сунет тлеющий фитиль в пороховую бочку. Оказавшись в окружении врагов, будет неистово рубиться до тех пор, пока на его костях остается хоть толика мяса. Люди, наделенные такой искрой, не идут на попятную, не отступают, не просят пощады. Потому их в равной степени опасно иметь и врагами и союзниками.
Не понравилась мне эта искра, одним словом.
Уличные собаки, знакомясь, нюхают друг другу под хвостом. Уважающие себя офицеры при знакомстве начинают с того, что заводят речь о рысаках или начальстве.
— Как вам господин генерал? — осведомился Рауфф, после того, как мы пропустили еще полдюжины тостов и немного осоловели, — Надеюсь, он оказал вам теплый прием?
Я заверил его, что весьма радушный, а господина генерал-майора даже назвал фамильярно славным стариканом.
— Славный старикан? — Рауфф ухмыльнулся, - Бьюсь об заклад, попади вы в его когти двадцать лет назад, вы были бы иного мнения… Черт, только не говорите, что не узнали его!
Я немного растерялся.
— Позвольте…
Рауфф расхохотался.
— Значит, все-таки не узнали. А зря! В свое время его имя немало гремело в Европе. Да будет вам известно, он ветеран Второго Холленкрига. И если нацепит все свои ордена, не сможет сделать и шагу. В Берлине его хорошо помнят до сих пор. Черт, у русских до сих пор наливаются кровью глаза при одном только упоминании его имени!
— Вы шутите! — вырвалось у меня, - Не может быть! Хотите сказать, это…
— Да-да, это он, собственной персоной.
— Надежда Берлина?
— А вы думали?
— Думал, что родственник, — пробормотал я, ощущая себя до крайности нелепо, — Племянник или сын или…
— Нет, тот самый, — кивнул Рауфф, наслаждаясь моим замешательством, — Феликс Мартин Юлиус Штайнер. Последний воин императора, которому тот доверил спасение Германии. Живой реликт своей эпохи, чудом доживший до наших дней. Этот его последний подвиг… Сейчас он кажется авантюрой, едва ли не анекдотом, но тогда… Тогда, в сорок пятом, многие считали, что у него может получиться.
Я никогда не был ценителем или знатоком военной истории, но про последний подвиг Надежды Берлина наслышан. Это случилось в апреле сорок пятого года, когда даже последние скотоебы из Гофкригсрата, увешанные орденами до самого пуза, сообразили, что триумфальная война, затеянная архивладыкой Белиалом, вот-вот обернется грандиозной катастрофой, равной которой Германия не испытывала со времен Первого Холленкрига. Говорят, сам Белиал в ту пору пребывал в таком бешенстве, что смертные слуги даже не осмеливались беспокоить его просьбами и ходатайствами. Что ж, могу его понять – насколько смертный рассудок способен понять адского архивладыку, в короне которого – миллионы миллионов миров…
Поначалу все шло неплохо. Архивладыка Белиал развязал Второй Холленкриг на выгодных для себя условиях, талантливо и дерзко использовав свои преимущества, громя своих недругов поодиночке прежде, чем они успели бы образовать прочный альянс. Победоносная кампания сорокового года позволила повергнуть тщеславного Фурфура, связав его унизительным перемирием и подмяв под себя большую часть его владений. Высокомерный Малфас, полный холодной змеиной крови мастер интриг, получил такой щелчок по носу, что вынужден был убраться в свои чертоги, за море, и там истекать кровью, мечтая о мести.
Оставалось разделаться с Гаапом и, по правде сказать, поначалу это не казалось сложной задачей. Говорят, наши войска, отправлявшиеся на Восток, шли в парадном порядке, так беспечно, словно направлялись на пикник. Поначалу это и было пикником. Гаап, третий из архиврагов нашего господина, не выглядел сильным противником. Презирающий сложные военные науки, полагающийся на свою звериную силу и инстинкты, едва ли он мог состязаться с самой совершенной и смертоносной военной машиной, созданной архивладыкой Белиалом. Все эти русские дикари в звериных шкурах, стрельцы с их примитивными аркебузами, безумные шаманы ледяных пустошей, страшные в ближнем бою звероподобные казаки, несущиеся сокрушающей волной… Огромная, но слепая и почти не управляемая сила. В Гофкригсрате были уверены, что стоит нам сокрушить десяток приграничных крепостей и выжечь огнем основные силы, как звероподобные Гааповы слуги, распространяя смрад паленой шерсти, уберутся за Урал. Зверь может быть свирепым, но он ничего не может противопоставить огню и натиску.
Поначалу все так и складывалось. Победные реляции шли в Берлин таким потоком, что балы давали по три раза в день и даже последний вестовой, носящий императору письма, сделался графом. Придворные вельможи раздобрели на добрых новостях как на изысканных кушаньях и едва помещались в свои кареты. Но потом…
Потом выяснилось, что кроме звериной силы Гаап располагает звериной же живучестью, а также звериным коварством, о котором никто не мог предположить. Делая вид, что издыхает, он заманил наши армии в смертоносные ледяные пустыни России, где сама природа безжалостно убивает все живое. Где страшные морозы заставляют мясо чернеть и отваливаться от костей, а по ночам в полях бродят безмолвные вечно голодные ледяные демоны.
Как тогда невесело шутили в штабах, русские были слишком глупы, чтобы осознать свое поражение – и потому превратили его в победу. Наши армии завязали в снегах, вынужденные поедать собственных лошадей, в то время как русские отродья, дикие дети степей и прикормленные ими демоны, устраивали себе одно пиршество за другим. В сорок четвертом чертов жернов войны, который мы толкали вперед столько лет, до крови сдирая руки, вырвался и покатился в обратную сторону – по землям Германии, вминая в них солдат вперемешку с целыми городами. В сорок пятом озверевшие орды Гаапа подступили к Берлину.
Говорят, император был безумен уже в ту пору. Он так долго пресыщался плодами адских наук и искусств, что хрупкий человеческий разум сварился в своей скорлупе. Кроме того, поговаривают, императорский лекарь Морель потчевал его величество такой адской мешаниной из всевозможных зелий, что у обычного человека лопнула бы голова - «опиумтинктура», дурман, белладонна, хаома, спорынья, сома… Когда в сорок четвертом году осмелевшее воинство Малфаса высадилось в Нормандии, начав свой страшный анабазис в глубину германских земель под предводительством Безумного Монти, а на востоке Гааповы орды волной неслись к Берлину, император давал столь пышные балы, что даже записные придворные пессимисты вынуждены были прикусить языки. Все были уверены, что у архивладыки Белиала есть планы для такой ситуации, что все это – очередная хитрая уловка, что страшная военная машина, созданная им, сейчас лязгнет – и сокрушит наших недругов всех разом.
Не лязгнула. Не сокрушила.
Должно быть, до императора дошло, что дело дрянь лишь тогда, когда знамена русских, украшенные примитивными и мерзкими гербами Гаапа, заколыхались на подходах к Берлину. Говорят, он днями напролет просил архивладыку Белиала о помощи, но тот оставался глух к его мольбам. Немудрено. Второй Холленкриг пылал одновременно в тысячах, а может, миллионах миров, и верно, во всех из них наше положение было таким же скверным, как здесь. А где-то, может, и того хуже… Тщетно император пытался собрать в кулак разрозненные силы – хваленые германские ландскнехты, усеявшие тушу Европы кровоточащими отметинами своих копий, едва держали гарнизоны, истекая кровью, и даже хищные демоны, купленные когда-то у адских владык за полновесное золото, улепетывали без оглядки, потрепанные своими сородичами. Самые умные члены Гофкригсрата уже начали стреляться, пачкая изысканные парики липкой розовой слизью, самые жадные – удирать с набитыми сундуками.
Тогда-то его величество и вспомнил про генерала Штайнера. Верный императорский служака, крушивший врагов архивладыки Белиала еще с тридцать девятого, наделенный острым оперативным чутьем и той тяжеловесной грациозностью, которой славятся все имперские военачальники со времен фон Клаузевица, в штабу он считался талантливым стратегом, не получившим своего шанса на славу. И император дал ему такую возможность. «Во имя архивладыки Белиала, спасите Германию! – приказал он ему в депеше, - Спасите нас всех!». Придворные льстецы с того дня именовали его не иначе как Надеждой Берлина, но я сомневаюсь, чтоб генерал Штайнер использовал это прозвище или испытывал к нему нежные чувства. Не после того, как ознакомился с картами.
— Говорят, тогда, в апреле сорок пятого, он был в незавидном положении, а? — заметил я, стараясь держаться индифферентно. Рауфф не походил на ту породу штабных офицеров, что склонны вылизывать задницу начальству, но я не собирался терять осторожность, пока не разнюхаю, по каким правилам течет жизнь в гарнизоне Пхукета.
Рауфф невесело усмехнулся.
— С тем же успехом это можно сказать про висельника, которому уже надели петлю на шею. Император милостиво передал в его ведение уцелевшие армии, но все они выглядели грозно разве что на бумаге. На деле это были разрозненные части, едва удерживаемые в строю, истощенные, лишенные лошадей и пороха, совершенно измотанные боями и бегством. Всего что-то около сорока тысяч душ. Но половину из них составляли мальчишки с самодельными копьями, а те, что в самом деле имели какой-никакой военный опыт, являли собой печальное зрелище. Рейтары, вынужденные действовать в пешем строю... Пикинеры, наспех набранные из дезертиров и калек... Прикрытия с воздуха не было – наши славные люфтбефордунги, вселявшие ужас во французов, британцев и русских, были лишены жертвенной крови и прикованы к земле. Было несколько шлахтенбургов, но эти бронированные чудовища тоже не могли переломить исход битвы за Берлин – демоны, запертые внутри, были столь измождены и озлоблены, что охотно пожирали своих хозяев-демонологов. Черт! Любой другой на месте Штайнера, получив такое воинство, отлучился бы в сортир и там вышиб бы себе мозги из пистоля!
Рауфф пил на рейтарский манер, резко, и говорил так же. Это мне в нем сразу понравилось.
— Возможно, у него был шанс, — осторожно заметил я, — Известно, союзы, заключенные в Аду, никогда не держатся дольше, чем требуется для того, чтобы вонзить в спину кинжал. Император ожидал, что Малфас, Фурфур и Гаап, развивавшие совместное наступление на Германию, передерутся из-за захваченных богатств и скоро пустят в дело клыки… Штайнер мог бы этим воспользоваться. Стремительный удар на юг позволил бы ему рассечь русские порядки и деблокировать Берлин. Он бы выиграл время для перегруппировки и организации обороны, а может и для серии решительных контрударов…
— Император ошибался, — хладнокровно заметил Рауфф, испытующе глядя на меня, — Что ж, иногда ошибаются даже императоры. Говорят, он неделю торчал на башне с подзорной трубой, высматривая вдалеке знамена Штайнера. Армия Штайнера сделалась его спасительной идеей, больше похожей на горячечный бред. Он в самом деле ожидал, что истрепанные остатки некогда славного воинства явятся, чтобы спасти его шкуру в безнадежной ситуации.
— Но они не явились.
— Не явились, — кивнул Рауфф, уже без улыбки.
Да, теперь уже очевидно, последние дни своей жизни император находился в плену болезненных иллюзий, и Штайнер невольно питал их. Император ежечасно посылал гонцов выяснять, как дела у армии Штайнера, а те, перепуганные до кровавого поноса, не осмеливались докладывать ему правду, бормотали что-то о том, что есть продвижения, есть благие знамения…
Силясь внушить своим людям уверенность, которую ту не испытывали, император в конце апреля даже закатил последний бал. Говорят, это было грустное зрелище – для всякого, кто застал роскошные императорские балы былой поры. Обстановка во дворце была скверной, подавленной. Знатные гости в роскошных облачениях были бледнее мела, кусок не лез им в горло, а когда по традиции затеяли оргию, никто из присутствующих не испытывал привычного возбуждения. Они все чувствовали, как над Берлином сгущаются тучи. Страх затмил и похоть и голод разом.
Когда в разгар празднества раздался ужасный грохот, император вскочил на ноги, возопив: «Что это?» Придворные перепугались, один лишь старый церемониймейстер почтительно доложил: «Салют. Салют в вашу честь, ваше императорское величество». Но это был не салют. Это были страшные русские бомбарды, обрушившие огонь на окраины Берлина.
Должно быть, император все понял.
Последние свои дни он провел в подавленном настроении. К тому времени осажденный императорский дворец скорее напоминал охваченный пламенем бордель, чем твердыню немецкого духа - я читал записки очевидцев, видевших его крах. По бальным залам, пустым и темным, бродили высокородные фрейлины. Оглушенные зельями, они совокуплялись с пьяными солдатами, забывшими про долг и честь. Изысканные яства были растоптаны и гнили на полу, издавая невыносимый смрад. Над скорчившимися по углам самоубийцами деловито жужжали мухи. Перепуганные вельможи спешно вырывали драгоценные камни и паковали золото в мешки – они еще тешили себя надеждой, что смогут вырваться из западни, что верные люди выведут их сквозь русские кордоны…
Император пытался по привычке отдавать приказы, но их никто не слушал. Трусливые вассалы, приносившие ему пышные клятвы последние годы и целовавшие на балу сапоги, тряся жирными животами уже неслись к князькам Гаапа, чтобы заверить их в своей преданности. Впрочем, русские частенько отправляли этих ублюдков в прорубь, на поживу своим страшным демонам, живущим подо льдом. Может, они и были дремучими дикарями в звериных шкурах, но тоже не больно жаловали предателей… При императоре осталась лишь горстка верных ему людей – его собака, его любовница-фаворитка, несколько офицеров.
Тридцатого апреля сорок пятого года все закончилось. Император неспеша пообедал и заперся в своем кабинете, перестав отвечать на призывы своих подданных. Когда дверь взломали, выяснилось, что он уже обо всем позаботился. Его собака и его любовница приняли затейливый алхимический яд – их тела превратились в плесень. Что до самого императора, он предпочел по-солдатски пустить пулю из пистоля себе в рот. Немного позже, чем следовало, но…
— Многие считают, что эти последние дни генерал Штайнер отсиживался, — заметил Рауфф, — Понимая, что с его жалкими силами глупо думать даже о том, чтобы вступить в бой с русскими, изображал наступление, силясь обмануть императора. Но это не так. Он в самом деле был полон решимости спасти империю. Знаете, что он сделал?
Я покачал головой. По правде сказать, я вообще был уверен, что Надежда Берлина скончался в мае сорок пятого, растерзанный кровожадными русскими казаками и их бесноватыми демонами.
— Он вскрыл императорские винные погреба и выкатил все бочки, что там были, своему жалкому воинству. «Пейте! — провозгласил он, — Пейте за победу архивладыки Белиала и гори оно все огнем!» Отчаявшийся человек будет пить, пока не захлебнется. В скором времени его сброд перепился до чертиков. А когда люди попадали в пьяном беспамястве, он отправил работать забойщиков. Специальных людей с острыми ножами, которые шли вдоль рядов и хладнокровно, как мясники, перерезали глотки спящим. Пять тысяч, десять тысяч… Вечером у него было сорок тысяч человек. К утру осталось тысяч пять, не более. Тридцать пять тысяч отдали ему свой сок. Может, не совсем добровольно, но разве это что-то меняет?
— Ого! Но зачем он… Я имею в виду, к чему ему…
— К утру у него было двадцать пять тысяч кумпфов[9] крови. Жалкая капля по меркам былых времен, но весьма существенный куш для сорок пятого года, когда все смертные были порядком выжаты и обескровлены. Штайнер преподнес этот дар адским владыкам, заручившись их помощью. Владыки ссудили ему своих демонов – и Штайнер нанес свой последний удар. Это был великолепный удар, фон Лееб. Он оглушил русскую орду, заставил ее замешкаться, потерять порядки и темп наступления. Этот удар выиграл Германии три дня, но его императорское величество уже не знал об этом – к тому моменту он удивленно изучал своим третьим глазом на затылке алую бурду, испачкавшую стену его кабинета.
— Три дня, которые ничего не изменили.
Рауфф печально усмехнулся.
— Маленькое кровавое чудо генерала Штайнера, — пробормотал он, изучая винный осадок в собственном стакане, - Вероятно, самое бесполезное чудо в истории. Исчерпав преимущество внезапности, ошеломив русских, он счел за лучшее собрать уцелевшую горстку своих людей и сдаться на милость армиям Малфаса, наступавшим с Запада. Те тоже не пылали особой любовью к нам, но, по крайней мере, не отправляли пленных под лед, всего лишь отрубали носы и уши…
— И британцы не отправили его на корм собственным демонам? — вырвалось у меня.
— Союзы, заключенные в Аду! — Рауфф подмигнул мне, и я понял, что он не просто прозорлив и находчив, но весьма умен, - Они длятся не дольше, чем требуется времени для того, чтобы вонзить кинжал в спину, помните? Даже потерпевший поражение, архивладыка Белиал был достаточно могущественен и умен, чтобы заключить выгодные пакты с Малфасом и Фурфуром. Вчерашние противники, жадно хлебавшие кровь друг друга, сделались союзниками – теперь мы все сообща ведем войну против Гаапа.
— А Штайнер?..
— О, с ним случилась забавная история. Убедившись, что их не отправят на поживу французским и британским демонам, все герои той эпохи выползли на свет, явив признаки жизни. Некоторые довольствовались мемуарами, в которых ярко живописали, как они разгромили бы русские орды при помощи одной мушкетерской роты и взяли бы штурмом Москву, кабы не император с его неумелыми кампаниями и дурацкими приказами, испортивший все их гениальные прожекты. С другими было сложнее – не чувствуя себя стариками, они были полны решимости служить империи столько, сколько хватит сил. Среди них был и генерал-майор Штайнер. Он мог бы провести остаток своих дней в фамильном замке, коротая старость за портвейном и мемуарами, разнообразия ради потрахивая юных пажей, но он вознамерился выполнить свой боевой долг до конца. Он рвался обратно в армию. И новый император из уважения к его былым заслугам имел неосторожность принять его прошение.
— Великолепно, — заметил я, не скрывая сарказма, — С таким колоссальным опытом он, безусловно, многое даст германской армии! Особенно здесь, в Сиаме…
— А куда еще его можно было приткнуть? — удивился Рауфф, — Оставить его в Европе было решительно невозможно, при его виде у русских руки сами тянулись к палашам. Вот старика и спровадили подальше, туда, где он не натворит дел и в то же время сможет в тепле и достатке дослужить положенные ему до пенсии годы. В Пхукет. В здешнем климате он, пожалуй, сохранится еще лет двадцать…
Я рассмеялся, сполна оценив чувство юмора собеседника, но, к моему удивлению, майор Рауфф не выглядел удачно пошутившим человеком. Напротив, сделался весьма сухим и серьезным.
— Послушайте, хауптман… Генерал-майор Штайнер, конечно, показался вам старым чудаком, чей мозг пожирает, точно шербет, старческое слабоумие? Этаким добродушным дядюшкой Феликсом, способным самое большее потрепать непослушного внучка по голове? В следующий раз, когда вам в голову придет эта мысль, вспомните вот о чем. Во время войны этот человек хладнокровно приказал перерезать глотки тридцати пяти тысячам своих собственных людей. Выполняя приказ, в котором не было никакой необходимости. Как вы думаете, дрогнет у него голос, если ему придется сделать то же самое с вами?..
Мы допили мозельское и я откланялся, все еще пребывая в весьма задумчивом состоянии духа. Я еще не знал, что за события начнут разворачиваться в скором времени в гарнизоне Древнего Зуба и какие роли адские владыки отвели в них всем нам.
Мы с Рауффом пару раз славно набрались мозельского и в скором времени могли считаться почти что приятелями. Пользуясь этим, я наконец подступился к вопросу, который беспокоил меня начиная с того момента, когда я вышел из кабинета Штайнера. А именно – для какой, собственно говоря, надобности господин генерал-майор отдал меня ему в распоряжение. Прошло уже три дня, а я все еще не получил никаких инструкций на этот счет.
Майор Рауфф в ответ показал мне полный набор превосходных зубов, таких белых, словно в последние годы ему приходилось пить не гнилую сиамскую воду, а свежее молоко.
— О, вы пригодитесь мне, фон Лееб. По счастливому стечению обстоятельств вы обладаете именно тем талантом, который я очень ценю в людях.
— О. Что ж, я вполне сносно танцую мазурку и сарабанду, кроме того, недурно мечу карты и…
— Нет, эти таланты мне ни к чему. Зато у вас есть кое-что другое. Как принято говорить среди рейтар, вы знаете джунгли на вкус.
— Я артиллерист.
— Плевать. Это незаменимое качество для хорошего охотника.
— Так вам нужны охотники? — осведомился я с деланно небрежным видом, — Ну, прекрасно. И на кого планируется охота? Фазаны? Вальдшнепы? Какую дичь вы стреляете в это время года?
Рауфф покачал головой.
— В этих краях давно нет птиц. В шестьдесят восьмом наши алхимики распрыскали над джунглями заразу, которая должна была их всех убить. Ходили слухи, что сиамцы используют птиц в качестве посыльных и наблюдателей. С тех пор я не видел ни одной. Но говорят, где-то в чаще еще уцелели – огромные куски мяса, поросшие перьями… Нет, я говорю не о дичи.
— Тогда о чем?
— О демонах.
Я ощутил себя так, словно адские владыки инкрустировали мою спину брильянтами – в каждую пору кожи вонзили острый ледяной кристалл. Кажется, даже прикусил щеку от неожиданности. Черт. Я вырвался из Банчанга не для того, чтобы якшаться с адскими отродьями. Нет уж, спасибо.
— Послушайте… - вырвалось у меня.
Рауфф приподнял бровь.
— Вас что-то удивило? Вы, кажется, сказали, что знаете артиллерийское ремесло. Значит, умеете обращаться с демонами. Эта публика вам не внове.
— В том-то и дело! — не скрывая досады, ответил я, — Артиллерист, но не демонолог! Я не занимаюсь охотой на демонов – не выслеживаю их, не ловлю, не приручаю… Мои демоны надежно замурованы в пушечных стволах и я не горю желанием…
Рауфф бросил на меня внимательный взгляд. Холодный, как долгое время пролежавший в густой тени меч.
— Вы знаете что-нибудь о зенитных демонах? — внезапно спросил он.
Я вяло дернул плечом.
— Ну, в теории…
— Слушаю вас.
— Я видел их работу в Банчанге. И… до того тоже. Свирепые твари. Они дремлют в джунглях, точно змеи, но только слышат гул в небе, как просыпаются, и уже готовы к броску. Как-то раз наша часть потеряла за день восемь тяжелых штурмовых люфтбефордерунгов, отправленных бомбить Чианг Май. Зенитный демон перещелкал их, как мальчишка с рогаткой – тучных куриц на изгороди. Жуткое было зрелище.
Рауфф кивнул.
— Откуда они берутся вам, конечно, известно?
— От русских. Это всем известно. У пиздоглазых ублюдков много демонологов, но в большинстве своем это неграмотные шаманы. Они умеют извлекать мелких кровожадных ублюдков, годящихся для ловушек и мин, но на большее их не хватает. Зенитный демон — сложная, опасная, хитрая тварь, ее не раздобудешь, крутя обычной морковкой…
— Вы снова правы. Русские ссужают сиамцам своих демонов из свиты Гаапа. Свирепых тварей, натасканных на воздушную дичь. Это не признается в открытую, но все знают, что это так. У русских превосходные зенитные демоны, хауптман. Возможно, лучшие из всех. Яростные, бесстрашные, голодные – некоторые из них, я слышал, способны настичь цель на высоте в четыре с половиной мейле[10].
Я пожал плечами.
— Это не ваша забота. Здесь, в глубоком тылу, им неоткуда взяться.
— Уверены, хауптман? А что если я скажу, что русские зенитные демоны уже под Пхукетом?
Я стиснул зубы – от слов майора Рауффа повеяло ароматом, который ветер приносит со свежих конских кладбищ – ароматом гниющего мяса, перемешанного с землей.
— Немыслимо, — быстро ответил я, - Зенитный демон – это не мина, это большое создание и весьма громоздкое. Одна только клетка для него должна быть размером с тяжелую дорожную карету! Невозможно представить, чтобы сиамцы смогли перебросить что-то подобное в глубокий тыл к нам, даже учитывая их коварство. Это не в человеческих силах.
Рауфф с интересом взглянул на меня:
— Уверены в этом?
— На все сто, — с достоинством ответил я, — Демон такой чудовищной разрушительной мощи не может быть размером с маковое зернышко.
— А размером с копье может быть?
— Конечно же нет, я…
От улыбки Рауффа мне сделалось не по себе.
— Черт, — только и смог выдохнуть я.
Рауфф прошелся по кабинету, растирая руки. Его стены не были увешаны легкомысленными гравюрами, как у многих офицеров гарнизона, вместо них тут висели пергаментные карты, испещренные множеством хищных, как ядовитые змеи, стрелок. Окрестности Пхукета, Паттайя, Самуи, Ко Чанг… Даже пребывая в далеком тылу, майор Рауфф пристально следил за ходом боевых действий, отмечая передвижения наших войск и очаги сопротивления сиамцев.
— Слухи стали доноситься еще в прошлом году, — тяжело произнес он, — Русские демонологи отыскали где-то в адских безднах выводок небольших, но чрезвычайно резвых и агрессивных тварей. На протяжении долгого времени они скрещивали их в тайных лабораториях, пока не добились результата. Они вывели новую породу. Причем, что иронично, поговаривают, будто они использовали для этого плоды трудов наших собственных демонологов, украденные из горящего Берлина в сорок пятом.
Мне стоило бы пошутить на этот счет, но ни одна толковая шутка не пришла на ум. Зенитный демон – это серьезно. Это просто охерительно серьезно. На счет зенитных демонов старались не шутить даже такие закоренелые траншейные остряки, как Хази.
Я сталкивался с ними лишь раз, в небе над Банчангом, но воспоминания были свежи, как незаживающий шрам, оставленный адским клинком. Я возвращался в родной гарнизон из своего затянувшегося кутежа в Районге, воспользовавшись удачно подвернувшемся вендельфлюгелем со знакомым экипажем. Они тоже шли в Банчанг, а их бортовой демон был, по счастью, сыт, кроме того, знал меня достаточно хорошо, чтобы не попытаться сожрать по пути. Большую часть полета я дремал, посасывая вино, тем более, что разговаривать все равно не удалось бы – демоны, запертые в чертовых воздушных колесницах, не отличаются ни тактом, ни манерами, в полете они так оглушительно рычат, что ни черта не слышно. Но я отчетливо увидел в какой-то момент перепуганное лицо пилота-вендельшиффера.
Он находился в приспособлении, похожем на железную деву, усеянном множеством острых шипов. Стоило ему хотя бы шевельнуться, как шипы разрывали кожу, заставляя кровь сочиться по специальным патрубкам внутрь аппарата, туда, где ее жадно слизывал невидимый демон. Мне приходилось видеть дородных здоровяков, которые меньше чем за год превращались в ходячих скелетов, обтянутых пергаментным покровом и с высохшими в глазницах глазами – жадные демоны выпивали из них все соки. Этот на их фоне мог бы показаться полным сил, но я увидел, как стремительно бледнеет его полнокровное лицо. «Снизу! — рявкнул он, — Трое! Держитесь!»
Я никогда не любил вендельфлюгели – демоны, запертые в них, самые дерзкие и наглые создания, которых только можно вообразить, легко способные дать фору тем своим собратьям, что заперты в орудийный стволах или даже в неуклюжих бронированных коробках шлахтенбургов. Не говоря уже об их отвратительной привычке использовать своих пассажиров в качестве дорожной снеди, если вдруг проголодаются в полете. Но после того полета я еще месяц не мог без дрожи смотреть на них.
Мы начали падать вниз, словно нас засасывало в исполинскую скользкую глотку. В крошечных амбразурах тошнотворно завертелись пестрые лоскуты джунглей – тысячи оттенков гниения, смешанные в одной палитре. Отчетливо помню, как вендельшиффер завизжал от боли – этот страшный маневр он купил у демона ценой чудовищного напряжения тела и теперь дергался в своем шипастом коконе, захлебываясь криком. Кажется, я и сам визжал в этот миг, но не от боли – от ужаса, а демон вторил нам чудовищным утробным скрежетом, от которого стальные панели раскалились добела…
В какой-то миг я увидел три тусклые кометы, догоняющие нас, жадно рыщущие, точно ожившие мушкетные пули… Три зенитных демона. Три чудовища, идущих по следу, злобных создания, спущенных с поводков, способных лишь догонять и терзать.
Они должны были разорвать нас всех там, в небе Сиама. Превратить в каскад из обугленных костей, хлещущий по земле. Но наш вендельшиффер совершил невозможное. Подчиняясь ему, вендельфлюгель то отвесно падал вниз, вынуждая меня ощущать скользкие узлы в желудке, то закладывал чудовищные виражи, подражая необъезженному адскому жеребцу. В какой-то момент мне казалось, что наша проклятая воздушная колесница сейчас рассыплется в воздухе, исторгнув наружу все свое содержимое, включая хаптумана фон Лееба…
Адские владыки явили чудо – мы уцелели. Когда я вывалился наружу на подгибающихся ногах, в обмоченных портках, блюя и заливаясь смехом одновременно, на мне не было ни царапины, но вот про про нашего возничего этого нельзя было сказать. Черпая силы для рывка, демон вендельфлюгеля выпил его досуха, оставив в стальном гробу агонизирующий сверток из пересохшей плоти, похожий на столетнюю мумию со страдальчески распахнутыми глазами. Он был жив, но едва ли был способен ощущать радость по этому поводу. Его отослали в Германию, приспособив ящик из-под табака, хотя, по моему мнению, честнее было бы застрелить его и закопать.
Нет, я знал, что это такое – русские зенитные демоны…
Рауфф щелкнул костяшками пальцев, напомнив мне хруст нашего вендельфлюгеля, норовящего переломиться под напором хлещущего ветра.
- У меня есть несколько надежных лиц в Камалу и Кату, - доверительно сообщил он, - Сообщают мне местные слухи, за которые я расплачиваюсь с ними гашишем и сомой. Месяц назад они доложили, что русские демонологи передали местным мятежникам по меньшей мере двести мелких зенитных демонов. Двести штук, хауптман. Да, это не те злобные твари, способные сшибать люфтбефордунги на головокружительной высоте, их потолок - всего шесть сотен рут[11]. Но этого вполне хватит, чтобы перехватить вендельфлюгель на любой доступной ему высоте. Смекаете?
В артиллеристы берут не самых сильных и не тех, кто умеет красиво гарцевать на коне, а самых сообразительных. Так что да, я определенно смекал. Если у сиамцев появятся компактные зенитные демоны, способные доставать наши вендельфлюгели, это станет кошмаром для всех, тем паче – для небольших гарнизонов, отрезанных от военных трактов и рокад. Именно вендельфлюгели были теми трудолюбивыми рабочими лошадками, благодаря которым нас еще не вышвырнули позорным пинком из Сиама. Они были курьерами и почтмейстерами, доставлявшими депеши между крепостями и гарнизонами. Они были разведчиками, скользящими над кромкой грязных джунглей, жадно ловящими запахи укрывшихся мятежников и их скота. Они были воздушными повозками, доставлявшими на позиции пехотинцев и снабжающими их порохом во многих мейле от цейхгаузов. Частенько они выполняли нашу работу там, куда не могли дотянуться наши пушки – обрушивали на джунгли огонь, сталь и град мушкетных пуль.
Рауфф удовлетворенно кивнул. Должно быть, поймал в моих глазах нужное выражение.
— Вижу, вы поняли. Только представьте, какую жатву эти твари способны собрать здесь, в тылу, где вендельфлюгели беззаботны как канарейки!
— Уже были… прецеденты?
— Были. Мы потеряли три экипажа за этот месяц. Все в окрестностях Пхукета. Один разведывательный и два грузовых. Оба погибли прежде, чем успели хоть что-либо передать по магическому каналу.
— Такое иногда случается, — осторожно заметил я, — Воздушные демоны славятся своим дерзким норовом, никто не знает, что у них на уме. Однажды я видел, как вендельфлюгель растерзал собственный экипаж только потому, что ему в глотку залетела птица…
— Вот и генерал-майор Штайнер тоже так считает. Эти три вендельфлюгеля вполне вписываются в обычный уровень небоевых потерь, так что в штабе никто не насторожился. Но я знаю – наших «птичек» кто-то сожрал. И это были не какие-нибудь сиамские твари, а русские зенитные демоны нового образца. Я поклялся, что дотянусь до них, чего бы мне это ни стоило.
— Дайте угадаю. Вы настолько опротивели генерал-майору со своими историями про русских зенитных демонов в окрестностях Пхукета, что он позволил вам снарядить свою собственную охотничью команду и развлекаться в служебное время?
Рауфф улыбнулся.
— Вы проницательный сукин сын, фон Лееб.
Пришлось сухо козырнуть ему в ответ.
— Я артиллерист, майор. Я нашем деле принято смотреть на много мейле вперед.
— Значит, вы уже догадались, что я хочу вам предложить. Это то, чем я занимаюсь в последнее время. Генерал-майор разрешил мне сколотить небольшой летучий отряд, который рыщет в джунглях, пытаясь найти следы. И иногда у меня возникает ощущение, что мы на какой-нибудь фусс разминулись с чертовыми пиздоглазыми ублюдками!
Холодная искра во взгляде Рауффа подсказала, что пиздоглазые ублюдки не будут рады, если этот фусс окажется пройден.
— Мне нужны офицеры. Не записные служаки с непробиваемой головой, способные лишь стоять навытяжку — толковые офицеры с острым умом. Быть может, генерал-майор Штайнер единожды в жизни совершил мудрый поступок, отпустив вас ко мне, фон Лееб. В гарнизоне вы быстро отупеете от скуки и вина, поверьте на слово. Я же со своей стороны предлагаю вам недурное развлечение. Опасности почти нет, раз или два в неделю мы предпринимаем небольшую пешую прогулку. Может, не так весело, как балы в Вене, зато прорва новых впечатлений и свежий воздух. Соглашайтесь, фон Лееб.
Мне стоило бы отказаться сразу же. Объявить его сумасшедшим и вернуться в гарнизон, чтобы медленно ржаветь там вместе с бесполезными пушками. Мне оставалось всего лет пять до почетной пенсии и золотых аксельбантов, я поклялся, что гигантская смрадная пасть под названием Сиам не сожрет меня. Но…
Должно быть, дьявольская искра во взгляде Рауффа заставила меня поддаться. Губительная, страшная искра, которая еще принесет всем нам много бед. Но тогда я об этом еще не знал.
Я дал согласие.
Климат Пхукета определенно пошел мне на пользу. Всего одна неделя без еженощных обстрелов и тревог сказалась на мне лучше, чем пилюли личного императорского лекаря. О, блаженство! Я мог выйти из дома, не скованный тяжелой кирасой, в одном только мундире, под который, впрочем, надевал легкую кольчугу, не опасаясь, что какой-нибудь безумный почитатель Гаапа прямо на улице пальнет в меня из древней аркебузы. Я мог пить здешнее пиво, не катая во рту амулет против яда, придающий пойлу еще более тошнотворный вкус, не боясь, что тот же трактирщик сыпанет мне в кружку какой-нибудь дряни. Я мог… Черт, если бы у меня было желание, я мог бы каждый день совершать прогулки по окрестным джунглям без охраны – немыслимый поступок в Банчанге, но совершенно обыденный в Пхукете.
Сон мой сделался спокоен и крепок. Я больше не вслушивался в треск ветвей за окном, ожидая, что в любую секунду русские бомбарды, которые сиамцы проносят по немыслимым тропам и болотам, обрушат на гарнизон испепеляющий и ревущий огонь. Не держал под подушкой взведенного пистоля. В конце концов даже поборол привычку класть руку на рукоять меча всякий раз, когда рядом оказывался пиздоглазый.
Черт, я полюбил Пхукет с того дня, как здесь оказался! Вместе со всеми его древними пушками, позеленевшей от старости крепостью и похожими на снулых курей офицерами.
А Пхукет полюбил меня. Спустя какой-нибудь месяц старшие офицеры не считали зазорным похлопать уважительно меня по плечу, и даже Штайнер – Надежда Берлина Феликс Штайнер! – по-отечески улыбался мне и периодически брал под руку, чтобы совершить небольшую прогулку вокруг крепости, сообщая свои глубокомысленные соображения касательно погоды и жизни в целом. Последнее приравнивалось здесь к ходатайству Генерального штаба. Штабные адъютанты, эти спесивые обезьяны, начали отдавать мне честь, а младшие офицеры и унтера задирали подбородки всякий раз, когда видели меня на улице – я определенно делался важной фигурой в Древнем Зубе!
Не стану лукавить и делать вид, будто дело было в моем природном обаянии или таланте. Мой единственный талант – спать смертельным сном под грохот канонады – не нашел себе применения в тихом и спокойном городе. Нет. Причин тому, что Пхукет так славно принял меня, было три.
Во-первых, я самого начала верно поставил себя в гарнизоне, стараясь держаться с холодной серьезностью фронтового офицера. И эта репутация играла мне на руку, даром, что мой боевой опыт ограничивался слепой пальбой из пушек по джунглям да участием в паре никчемных осад. Как полагается прожаренному адским пламенем вояке, я делал вид, что не люблю рассуждать на эту тему, но, при случае, охотно делился с собеседниками историями о военных кампаниях, которых не существовало, и событиях, в которых я не принимал участия. Большим подспорьем в этом деле для меня служили пьяные истории рейтар, которыми я здорово пропитался в Банчанге – эти здоровяки сочинили больше удивительных подвигов, чем все императорские миннезингеры вместе взятые, так что, экономно их расходуя, я мог подпитывать свою репутацию рубаки неограниченно долго.
Во-вторых, я охотно использовал то обстоятельство, что по какой-то причине – быть может, благодаря своей молодости? – я стал считаться в гарнизоне человеком, обладающим превосходным вкусом, лишь недавно прибывшим из Германии и хорошо знакомым с нынешней имперской модой. Что ж, я не нашел в себе сил разрушить эти заблуждения, напротив, охотно их пестовал. Используя по большей части лишь свою фантазию, я рассказывал слушателям о том, какие камзолы сейчас входят в моду при дворе, какой длины рукава принято носить и какой формы пряжки на туфлях. Венцом моей деятельности на этом поприще стало то, что я собственноручно ввел в моду какой-то идиотский фасон жюстокора с широкими складками – выдумка оказалась столь удачной, что даже спустя годы, в разных уголках Германии, я встречал эту нелепицу…
Кроме того, я учил их танцевать менуэт на три четверти, английский контрданс и снова входящую в моду аллеманду. Какого же труда стоило мне не хохотать, наблюдая за тем, как эти престарелые ослы с самодовольным видом выкидывают придуманные мною нелепые коленца, будучи уверенными в том, что сделались самыми завзятыми модниками Европы! Еще я приучил их играть в вист и пике, что позволяло мне иметь верных пять гульденов в неделю – я привез с собой из Банчанга три карточных колоды, крапленых столь ловко, что они не вызывали никаких подозрений. Одно удовольствие играть в таких условиях!
В-третьих… Ах да, совсем забыл рассказать об этой стороне своей жизни.
Да, было еще кое-что. Используя свои знакомства в Банчанге, я в скором времени наладил поставки в Пхукет всех тех снадобий, что были в ходу у нас там, и я имею в виду не табак и не шоколад. Другие зелья, которые помогают белому человеку не утратить рассудок в краю гнилых болот и кровожадных демонов, а также вознаградить себя за тяготы и лишения службы. Диэтиловый эфир – наивысшей очистки, я получал его из тыловых алхимических фабрик, где его использовали для военных нужд. Египетский гашиш – вернейшее средство от ночных кошмаров, несварения и апатии. Бледно-желтая белладонна, прозванная «бешенной вишней», черная белена с ее зловещими пурпурными цветами, осенняя мандрагора…
Благословенны будь адские владыки, подарившие нам эти волшебные плоды, и императорские алхимические фабрики, превращающие их в сладкие, спасающие рассудок, зелья!
В Банчанге все эти милые эликсиры, настойки и декокты были в ходу повсеместно. У каждого пехотинца имелась фляга, к которой он прикладывался время от времени – чтобы не свихнуться, наблюдая за тем, как джунгли пожирают твоих товарищей одного за другим. Каждый драгун прятал в седельных сумках склянку с драгоценной жидкостью, которую жадно глотал, когда его в полурасплавленной кирасе тащили в лазарет после неудачного штурма. Рейтары, отправляясь в рейд, зачастую брали с собой больше всякой дряни, чем пороха, и ею же глушили злость и досаду, когда возвращались обратно. Когда я как-то раз, скуки ради, взялся за подсчеты, выяснилось, что один наш полк за неделю пожирал столько ядовитой дряни, сколько хватило бы для Дюссельдорфа на месяц!
Там, в Банчанге, я впервые открыл в себе наряду с талантом канонира недюжинный талант торговца – должно быть, сказалась кровь предков, португальских евреев. Талант, который, увы, не получил в ту пору серьезного развития, слишком уж я сам был поглощен насущными делами, думая не столько о заработке, сколько о спасении собственной шкуры.
Мы, пушкари, всегда имели больше возможностей разжиться целебным зельем и это давало нам известные преимущества. Привязанные к нашим пушкам и гарнизонам, мы были ближе к интендантским службам и их складам, к той непрерывно циркулирующей системе, которая, подобно венам, насыщает гигантский организм армии всем насущным, от сапог до табака. Неудивительно, что мы располагали куда большими возможностями, чем чумазые, не вылезающие из джунглей, пехотинцы. Да и жалование у нас всегда было побольше – до шести гульденов в месяц…
Я не позволял себе дурманить голову сверх меры, слишком часто видел, чем это заканчивается, так что у меня частенько оставались излишки, гран-другой того или этого, которые я без особого умысла отпускал приятелям-мушкетерам в Банчанге. Эти самодовольные хлыщи жить не могли без мандрагоры и маковой настойки. Подвивающие себе усы раскаленными шомполами прямо в траншее, способные непринужденно болтать с самым светским видом об императорских балах, одновременно пожирая несвежую конину, они не торгуясь скупали все, что я предлагал, и щедро платили.
В ту пору это не было для меня серьезной статьей заработка, лишь небольшим приварком. В Банчанге были люди, которые ворочали несопоставимо большими объемами, с которыми я не смог бы тягаться при всем желании. Кроме того, я хорошо понимал, что некоторые виды деятельности облагаются негласным патентом и опасны не менее, чем липкие тропы в джунглях. В шестьдесят седьмом один не в меру прыткий ротмистр из нашей роты, вздумавший самовольно торговать дурманом, отправился домой парализованным свертком – парочка сиамских змей нашла прорехи в его палатке…
Нет, я никогда не занялся бы подобным ремеслом в Банчанге. Но тут, под благословенной тенью Древнего Зуба… О, здесь оказался совсем другой климат, благоволивший моим талантам! Здесь не водилось матерых волков, державших в кулаке торговлю зельями на передовой, а местные офицеры, обрюзгшие от безделья, служили для меня скорее покровителями и клиентами, чем угрозой. Кроме того, сам Пхукет оказался идеальным местом для подобного предприятия. Да, здесь не было обглоданных джунглями пехотинцев, охотно поглощающих любую неочищенную дрянь, способную унять страх. Здесь не было даже тылового госпиталя с его благодарными покупателями, грызущими губы от боли в ампутированных членах, распухшими от ожогов. Однако Пхукет был одним из тех крупных логистических узлов, подобных сердцу, который качал соки германской армии среди бесчисленного множества крепостей и гарнизонов. Сотни обозных подвод, идущих сплошным потоком, десятки грузовых вендельфлюгелей в день. Зерно, гусиный жир, порох, чернила, табак, сукно, ветошь, вино, кирасы, канаты, воск, сено, походные котлы, сушеный горох, кремни для ружей, цепи, булавки, печати, шпоры, мёд, пики, седла, тонкая пряжа… Наша армия, корчащаяся в сиамских джунглях, поглощала прорву всего. Никто не обратит внимания на лишний, не указанный в коносаменте груз, если кинуть пару талеров тучному интенданту. Никто не станет интересоваться содержимым бочонка, если аккуратно проиграть в карты важному оберсту хорошего жеребца.
Поразительно, до чего легко мне удалось не только устроиться в самом сердце гигантской логистической паутины, но и наладить связи с окрестными гарнизонами. Уже вскоре мои зелья составляли пусть и малую, но непременную часть груза, отправляясь вместе с порохом в Транг и Краби, с фуражом – в Пхетбури, с обозами – в Хуахин. Я больше не был мелким лавочником, сбывающим остатки приятелям-мушкетерам. Я стал невидимым звеном в огромной логистической цепи, и эта цепь работала на меня.
Поначалу я сбыл все запасы, которые переслали мне приятели из Банчанга. Капля в море, но она позволила мне состряпать первоначальный капитал. У меня не было ни больших денег, которые я мог бы вложить в дело, ни крепких кулаков, которые позволяли бы мне защищаться от конкурентов, но было кое-что, свойственное всем императорским канонирам – умение разбираться с цифрами. Проведя нехитрые расчеты, я быстро прикинул, что залог успешного дела кроется не в лазаретах и не в интендантских обозах. Мне нужен был местный рынок. Местные ресурсы, взращённые на ядовитой сиамской земле.
Представьте себе, я нашел его, быстрее, чем мог вообразить. Пиздоглазые сиамцы, быть может, любили слушать крики боли, вырывающиеся из немецких глоток, но звон монет казался им не менее изысканной музыкой. Они презирали меня – несомненно. Они ненавидели меня – да, черт возьми! Но они снабжали меня дрянью, выращенной на потайных полях, которые раскинулись иногда прямо под тенью крепостных стен, неразбавленной, чистой, самой лучшей категории. И я - щедрый малый! - готов был насытить всю германскую армию плодами их трудов.
Затем, использовав кое-какие сбережения, я наладил собственные каналы поставки. Воистину, некоторые из них вились столь причудливо, что могли бы дать фору даже адским рекам, способными свести с ума любого натуралиста. Лучшим подспорьем для меня поначалу стали полковые лазареты. Как выяснилось, господа лекари держат у себя прорву самых любопытных зелий, которые весьма неохотно расходуют на своих визжащих от боли в швах пациентов, но которые счастливы передать вежливому господину, который оценит их самоотверженный труд при помощи серебра. Я стал лучшим другом для многих из них, тем более, что близость к штабу Пхукета позволяла мне оказывать им многие мелкие необременительные услуги.
Кое-что я сбывал и в Пхукете, но осторожно, чтобы не прогневать моего покровителя, генерал-майора Штайнера. Как выяснилось, мои сладкие зелья и микстуры имели огромный спрос не только на фронте, но и в тылу. Истлевающие внутри своих ветхих мундиров офицеры Древнего Зуба искали способ вновь обрести вкус к жизни, а их уставшие жены, развлекающиеся в койках с денщиками - возможность приправить любовные впечатления чем-то острым. Я сбывал партию товара быстрее, чем сам ловкий стрелок из мушкета сделает пять выстрелов.
Дело занялось на удивление охотно, как занимается с одной искры сухой хворост. Как я уже сказал, мне удалось быстро состряпать себе небольшой капиталец, однако почти сразу я столкнулся с существенной преградой, едва было не обрушившей все мои начинания на корню. Дело в том, что все те потоки, которые я настраивал, качающие сладкие наркотические соки внутри огромной стальной туши, именуемой германской армией, несли мне новенькие звенящие гульдены, однако не принадлежали мне в полном смысле этого слова. Подчиненные логистическим службам армии, контролируемые тучными интендантами с крысиными замашками, они требовали оплаты и могли быть отсечены в любую минуту, стоило мне проявить строптивость или торговаться свыше позволенного. И чем больший размах принимало мое тело, тем выше поднимались цены на подобного рода услуги. Чертовы ублюдки душили меня! Вся моя паутина, которую я любовно плел, не щадя сил, могла быть отрезана в мгновение ока – безжалостно и решительно. Мне требовался какой-то новый способ транспортировки, неподвластный этим воротилам, но вместе с тем надежный…
Решение пришло неожиданно, в тот день, когда я рассеянно наблюдал за суетливой работой обслуги на поле для вендельфлюгелей, что расположилось на краю крепостного подворья. Я редко забредал туда – злобно стрекочущие хищники, обитавшие здесь, не вызывали у меня теплых чувств, кроме того, все поле было усеяно острыми костями – остатками кормежки… Но в тот раз я задержался, глядя на то, как пехотинцы, сквернословя самым жутким образом, выметали щетками из воздушного корабля, чья раскаленная броня все еще шипела, остывая, ворохи окровавленных костей с прилипшими к ним клочками форменного сукна – все, что осталось от незадачливого экипажа. Насытившийся демон внутри довольно урчал, обгладывая сладкое мясо…
Вендельфлюгели, эти грязные стервятники отравленных небес, эти ненасытные хищники с тяжелыми, раздувшимися от почерневшей стали телами, скрывающими в себе злобные демонические душонки! Они не снискали себе любви в императорской армии несмотря на то, что преданно ей служили - щедро окропляли свинцом с небес пиздоглазое воинство, забрасывали в джунгли штурмовые рейтарские партии, кроме того, служили разведчиками, курьерами, следопытами и черт знает, кем еще. Может, потому, что сами были не прочь полакомится ее мясом.
Даже вендельшифферы, их возницы, относились к своим подопечным с нескрываемым отвращением и страхом. Средний вендельшиффер в Сиаме живет месяца два или три – после этого его или списывают подчистую, подарив за счет императорской казны деревянные ноги из скверного дуба, или отправляют на родину в бочонке, полном крепкого вина – чтобы дома его могли по-человечески похоронить, а заодно и отметить досрочный выход на пенсию. Черт, я знал парня, который возил с собой тяжелый, начиненный дробью, тромблон – не для того, чтобы отбиваться от сиамцев в случае крушения, а для того, чтобы быстро и без лишних мучений покончить с собой, если его питомцу вздумается полакомится им в дороге! Что ж, даже детям известно, Ад всегда взыскивает свою цену. Бесстрашные хищники небес, способные порхать над джунглями, требовали платы за свои услуги, подчас делаясь проклятьем не только для сиамцев, но и для нас самих…
Тут-то меня и осенило.
Вендельфлюгели! Мои прелестные птички, мои спасители! Здесь, в Сиаме, краю ядовитых болот, охотно пожирающих не только обозные телеги, но даже бронированные шлахтенбурги с заточенными внутри демонами, они были не только грозными хищниками, но и лучшим в своем роде транспортом. Легко несущиеся над джунглями, они крейсировали между крепостями словно мошкара, кроме того, примелькались настолько, что мало кто обращал на них внимание. Идеальное средство!
Вендельфлюгеры не подчинялись тучным паукам-интендантам, они были военной техникой, а не какими-то обозными телегами. А их возницы-вендельшлифферы отличались редкостным безрассудством даже на фоне рейтар и прочей братии, которая зачастую возвращалась из рейдов по кускам. Что ж, их можно было понять. Носящиеся на головокружительной скорости над ядовитыми джунглями, рискующие каждую минуту быть сожранными русскими зенитными демонами или своими собственными, они воспитали в себе такое презрение к опасности, что могли впечатлить даже прожженного рубаку. А еще они умели ценить мой товар. Неудивительно, что наше сотрудничество расцвело в самое короткое время. Закинуть этот тюк в Пхи-Пхи, господин хауптман? Нет ничего проще! Не надо платить, мне будет приятно оказать вам эту скромную услугу. А вот если подкинете склянку «очищенного черного», будет в самый раз…
Вендельфлюгель – безжалостный гриф, стервятник, но он же – священная корова войны. Он так давно и основательно сделался символом войны в Сиаме, что пользуется правом неподсудности и экстерриториальности – никто не станет его обыскивать. Мои гостинцы прятались в пороховницах, в стволах мушкетов, в бочонках из-под масла, но, честное слово, даже если бы мне вздумалось пересылать их открыто, как арбузы в телеге, это и то не вызвало бы осложнений!
Я сам не сразу понял, что соорудил не просто изящную схему, но идеальную в своем роде конструкцию. Мое воздушное воинство в самом скором времени так активно включилось в грузооборот, что удвоило мои доходы семикратно. Дело ширилось, принимая пугающие обороты. Я уже не был подпольным продавцом, я был основателем небольшой торговой империи, процветающей под сенью имперской военной машины, империи, обороты которой регулярно удваивались каждый месяц. Клянусь всеми пушками в мире, если бы о моем начинании писали в газетах, уже через полгода Эмденская компания[12] предложила бы мне кресло финансового директора с жалованьем две тысячи гульденов в месяц!
Я и чувствовал себя не офицером-артиллеристом, а лавочником из Гамбурга – так много у меня было поставщиков, курьеров и доверенных лиц! Пришлось завести гроссбухи, справочники, записные тетради и заносить туда результаты моих праведных трудов – весьма утомительная работенка, которой я вынужден был заниматься. Кроме того, на меня, сами того не подозревая, работали сотни сиамских крестьян. Используя лоскуты не отравленной войной земли, они выращивали драгоценные плоды, которые доставались мне по смешной для нашего времени стоимости, я же со своей стороны берег их от воздушных налетов и бомбардировок – иногда было достаточно шепнуть слово по нужным каналам, сопроводив его парой увесистых гульденов, чтобы перекроить уже задуманную в штабах кампанию, перенеся удары туда, где они никому не навредят.
Иногда мне казалось, что в моих силах двигать целые армии. А иногда – горькая мысль, которая приходила мне в минуты мрачных раздумий – что наши армии, завязшие в Сиаме вот уже столько лет, двигаются так бессмысленно и непредсказуемо именно потому, что ими руководят люди вроде меня – превосходные лавочники, но никудышние стратеги…
Да, славное было время. А я, черт возьми, умею быть славным парнем. Я не только охотно выполнял милые капризы своих сослуживцев из Пхукета, но также оказывал им небольшие услуги. Неудивительно, что спустя полгода генерал-интендант Олендорф, отвечавший в Пхукете за логистику, называл меня достойным уважения офицером и смышленым молодым человеком, шталмейстер Херсман – он способен был сожрать унцию чистой белладонны за день! немыслимо для человеческого рассудка! – предсказывал мне блестящее будущее, а провиантмейстер Блобель готов был отдать мне в жены свою дочь, оставшуюся в Германии.
Пожалуй, лишь три человека во всем гарнизоне остались равнодушны к моим талантам. Во-первых, майор Рауфф, в чьем распоряжении я находился – злая искра, горящая в нем, делала его невосприимчивым к зельям любого рода, он был пьян только лишь своей безумной охотой на демонов.
Во-вторых, оберфельдарцт Фойриг, врач гарнизона. Сухой, поджарый, с глубоко посаженными глазами и густой проседью в коротко стриженных волосах. Неприятный тип, с которым я не нашел общего языка. Чуждый радостям жизни, не любитель балов, не сторонник охоты, он целыми сутками пропадал у себя в лазарете, что-то вскрывая и препарируя – лишенный простых радостей военного врача и возможности кромсать людей острыми ланцетами, он вынужден был сам придумывать себе занятия. Если у него и были запасы опия, которые я мог бы использовать в своих целях, он демонстрировал изрядное упрямство, отказываясь понимать все мои намеки. И черт с ним! Гарнизонные дамы при его упоминании хихикали и именовали его «Фойриг и его маленькие помощники», но я не знал, что они имеют в виду – да и не хотел знать. Довольно было того, что он не совал носа в мои дела.
А вот третий… Третий заставил меня понервничать. Потому что это был не какой-нибудь фельдфебель, заведующий полковыми клячами, или пьяница-гренадер, отвечающий за матрасы для личного состава, а сам, мать его, оберст-лейтенант Ренндорфер. Глава проклятого шпионского цеха, свивший себе премилое гнездышко в том же обетованном краю, что и я.
Ренндорфер… Вот к кому я с первого дня в Пхукете проникся самой явственной антипатией. Возможно, тут сказывалась общая среди офицеров нелюбовь к шпикам и соглядатаям, этим крысиным князькам. Даже выглядел он преотвратительно! Принято считать, что шпики сплошь костлявые ублюдки с хищными повадками и взглядом исподлобья. Оберст-лейтенант Ренндорфер был здоровяком, каких поискать, с загривком, больше похожим на огромную складку курдючного жира, и трещащим по всем швам замусоленным мундиром. Он не укрывался в тенях – в крепости не было достаточно больших теней, в которых он смог бы расположиться! – напротив, невозмутимо шествовал, таща впереди себя свой необъятный живот, поглядывая по сторонам – ни дать ни взять, огромная надменная жаба, выползшая погреться на солнышко.
Едва прибыв в гарнизон, я сделал несколько осторожных попыток нащупать его слабости, чтобы в дальнейшем использовать их в своих интересах, кроме того, не стану скрывать, мне самому было любопытно проверить, способен ли я взять на крючок главного шпика в округе. Увы, через некоторое время я вынужден был отступиться. Пришлось признать, что этот увалень, похожий на неопрятного баварца с неряшливыми манерами, внутри оказался подобием тех хитроумных сиамских крепостей, что лишь выглядят неказистыми развалинами, на деле же способны перетереть в кровавую кашу три сотни пехотинцев. Мне так и не удалось найти его слабое место. Оберст-лейтенант Ренндорфер был равнодушен к моим зельям, а может, сам добывал их на стороне. Пил, но в меру. Не имел громких романов ни в гарнизоне, ни за его пределами. Словом, вел весьма скучную жизнь, с моей точки зрения. Если у него и были тайные пороки, он держал их под надежным замком, к которому я не смог отыскать ключей. А вот он… Увы, к моему собственному замку он подобрал ключи так ловко, словно это был захудалый солдатский сундучок. И узнал я об этом случайно.
Однажды на совещании в штабе я имел неосторожность отпустить шутку на счет его сапог. Сапоги в самом деле были весьма паршивые, а шутка – весьма остроумной, но Ренндорфер обиженно засопел и, знай я его получше, пришел бы в ужас – для чуткого уха это сопение было опаснее знакомого всякому пушкарю шипения пороха в затравочном отверстии.
Спустя два дня мы столкнулись с ним в арсенале по какой-то служебной надобности, но вместо того, чтобы по своему обыкновению кисло пожелать мне доброго дня, оберст-лейтенант Ренндорфер вступил со мной в светскую беседу, чего за ним никогда не водилось.
— Как поживаете, милейший фон Лееб? Как ваши дела?
У меня тогда был неважный период, но я заверил его, что все превосходно.
На лице главного шпиона появилась вялая лягушачья улыбка. Лицо было дряблым и тяжелым, неряшливо выбритым, но глаза, взиравшие с него, были холодными глазами мудрой старой рептилии.
— Сочувствую вам, мой дорогой. Очень сочувствую.
Я насторожился. В последнее время я не проигрывался в карты, не получал взбучки от начальства и как будто бы не подавал повода выражать мне сочувствие, но Ренндорфер взирал на меня так, словно у меня в один день скончалась любимая тетушка и охромел лучший жеребец, вдобавок я захворал бубонной чумой.
— Из-за чего?
— Ну как же… Вы еще не слышали? Этой ночью в пяти мейле от Пхукета упал еще один вендельфлюгель. Грузовой борт, шедший из Мугдахана, три человека на борту. Ужасно, мой дорогой, просто ужасно.
Ах, вот что…
— Верно, — выдавил я, - Ужасно досадно.
— Мы с вами взрослые люди, хауптман, мы знаем, отчего это случается. И все вокруг знают. Все вендельшифферы – отчаянные сорвиголовы, которым впору служить в рейтарских частях. Они хлещут вино с белладонной, а после носятся над самыми джунглями, едва не сшибая верхушки деревьев, мало того, нарочно держат своих демонов на половинном пайки, чтобы те были резвее и яростнее. Возможно, в бою это играет им на руку, но здесь, в тылу… Посудите сами, могут ли такие шалости закончится чем-то хорошим?
Я удрученно покачал головой. Разумеется, нет, не могут.
— Глотнем неприятностей по полной, а? Штабным павлинам еще ладно, состряпают какую-нибудь бумажку, отчетец, и ладно. А вас Рауфф наверняка опять погонит в джунгли, искать несуществующих русских демонов, а? — Ренндорфер совершенно бесталанно изобразил соболезнующую гримасу, — Не представляю, как вы это выносите. Я в первый же день по прибытию в Пхукет поклялся, что ноги моей не будет за пределами крепостной стены и, как видите, успешно держу этот обет. Болота, грязь, все эти насекомые… Сапоги гниют прямо на ноге, вино в бурдюках превращается в смердящую жижу, а еще вся эта ядовитая дрянь, что ползает и стрекочет вокруг… Благодарю покорно!
Как бы подавлен я ни был, я удивился, отчего это Ренндорфеф, обычно кисло взиравший на меня так, словно я был клочком сена, прилипшим к его шпоре, сделался столь словоохотлив, даже ласков. И здорово удивился, когда он снизошел до того, что своей мягкой вялой рукой похлопал меня по плечу.
Кроме того, если не ошибаюсь, этот вендельфлюгель вез вам неофициальным порядком некий личный груз? Нет-нет, не беспокойтесь, он не значился в бортовом коносаменте, но мне шепнули приятели по дружбе. Три лота опия, по два квентхена спорыньи и мандрагоры, пол-унции хорошей сомы, да два с половиной шоппена настойки эфира…Во имя адских владык, фон Лееб, этого хватит, чтобы весь наш гарнизон не трезвел неделю! Но теперь, конечно, когда все это сгорело вместе с экипажем в джунглях… Мгм-мм… Посчитаем. Опий вы обыкновенно сбываете по два гроша за гран. В лоте — шестнадцать гранов, значит, три лота — сорок восемь гранов. Девяносто шесть грошей, или четыре талера. Спорынья — по шесть грошей за гран. В квентхене — четыре грана, два квентхена — восемь гранов. Сорок восемь грошей, или два талера. Мандрагора — по одному талеру за гран. Восемь гранов — восемь талеров. Эфир — по два талера за шоппен. Две с половиной склянки — пять талеров. Сома… Сома, фон Лееб, — по два талера за гран. В унции, если верить аптекарским таблицам, четыре с половиной лота? Черт, неважно. Пол-унции — это где-то двести пятьдесят гранов. Умножаем на два талера… Эта неприятность стоила вам по меньшей мере пятьсот талеров! На вашем месте я бы облачился на месяц в траур, мой дорогой.
Я похолодел. Оберст-лейтенант Ренндорфер никогда даже не приближался к площадке для вендельфлюгелей и утверждал, что на дух не выносит этих созданий, однако перечислил тайный груз так точно, словно служил у меня интендантом. Не стану лгать, у меня под языком образовалась противная едкая жижа.
Чертова лягушка. Дрянной тип. Правильно меня предупреждали, надо было с самого начала держаться с ним настороже. Но я же предпринял все меры предосторожности, я вел дела аккуратно и никому не…
— Кроме того, вынужден сообщить вам неважные новости из залива Пханг На, — Ренндорфер скривил пухлые губы в кривой улыбке, — Они еще не попали в штаб, но обязательно попадут сегодня к обеду. Наши соседи, рейтары из Восьмого Пехотного, устроили облаву на одну деревеньку. Они весьма бесцеремонны в таких делах, но весьма усердны. Не обнаружили ни одного идола Гаапа, ни одного русского лазутчика или даже ржавой аркебузы, зато обнаружили небольшое поле черной белены, каковое и сожгли до последнего листика. Кажется, у вас была некоторая доля в этом поле? Половина или около того? Что ж, жаль, жаль. Это влетит вам еще в двадцать гульденов, не меньше. Не сердитесь на рейтар, они наверняка этого не знали. Собственно говоря, они и про поле-то не знали до вчерашнего дня, а откуда вдруг узнали – никому не известно. Не иначе, сами адские владыки им на ухо нашептали… Досадно, мой дорогой хауптман, очень досадно! Но что поделать? Война – это всегда путь разорения, рано или поздно даже император вынужден будет это признать. Но еще отвратительнее, когда она разоряет не военачальников и вельмож, а честных людей вроде вас!
У нас, артиллеристов, хладнокровие в крови. Нас учат держаться в гуще боя под беглым вражеским огнем даже когда вражеские ядра перемешивают боевые порядки с грязью, в стволах ревут разъяренные демоны, а обслуга превращается в дымящийся фарш, усеявший землю. Ренндорфер оглушил меня своим натиском, но я успел восстановить толику рассудительности и организованно отвести войска на запасные позиции. К тому же, я вспомнил, что его заклятый недруг, хозяин Пхукета генерал майор Штайнер – мой патрон и покровитель. Кроме того, я успел расположить к себе почти всех старших офицеров гарнизона. Если он рискнет дать делу ход и попробует отдать меня под офицерский суд, я могу оказать серьезное сопротивление и, кто знает, порядком подпортить карьеру ему самому…
Мне до последнего не хотелось открывать контрбатарейный огонь. С людьми вроде Ренндорфера, коварными и могущественными, никогда не стоит портить отношений. Возможно, удастся ограничиться одной лишь холостой пальбой?..
— Ах, дорогой оберст! — воскликнул я как можно более искренне, — Вы сами знаете, до чего ничтожно офицерское жалование. Можно ли осуждать человека, вынужденно нести тяготы и лишения службы, если он всего лишь желает заработать пару монет и тем облегчить свою участь? Жизнь нынче не сахар, сами знаете, в Германии засуха за засухой, пшеница дорожает каждый день, скот валит мор… Мне приходится вертеться как ужу – не ради личной корысти, нет – я вынужден отсылать свое жалованье жене домой…
На кислом лице оберст-лейтенанта возникло выражение, которое напоминало легкую заинтересованность.
— Вы не женаты, фон Лееб. Кроме того, убежденный женоненавистник. Я знаю, в какие бордели вы ходите, когда бываете на Бангла-штрассе. Вы предпочитаете юных мальчиков, верно? И каждый раз вынуждены давать им по лишнему талеру, чтобы они держали языки за зубами и не показывали никому тех следов, которые вы на них оставляете.
В нашей науке это называется «огневой мешок». Верховный шпик может и обладал грацией и выправкой обрюзгшего отставного фельдфебеля, однако оказался превосходным артиллеристом, умеющим брать прицел. Этого я не предусмотрел.
— Чего вы хотите? — спросил я жестко.
И почти тотчас увидел, как вялое жабье лицо Ренндорфера каменеет, обретая холодную острую форму. Похожую на те свирепые лики, что чеканят на безвкусных императорских орденах.
— От вас — ничего, фон Лееб. Торгуйте своей дрянью где заблагорассудится, я не стану вмешиваться в ваши торговые дела. И уж точно не стану лезть к вам в постель. Но зарубите себе на носу, пока еще живы. В этом гарнизоне вы не хозяин и даже не слуга, вы только гость. И если вам кажется, что ваши дела идут превосходно, уверяю, я очень быстро смогу доказать вам обратное. Ну, еще раз примите мои соболезнования, господин хауптман! – он вновь вяло похлопал меня по плечу, изобразив на лице улыбку, - Захватите с собой побольше вина, говорят, только оно и способно избавить от этой проклятой малярийной сырости в джунглях! И держите ноги сухими!..
Я бы с удовольствием лишился еще сорока гульденов, лишь бы с господином оберстом случился какой-нибудь досадный случай. Например, демоны в его аутовагене вышли из-под контроля и изорвали Ренндорфера в лоскуты. Или, скажем, какой-нибудь проказливый сиамский демон проник в его чрево вместе с грязной водой и превратил все внутренности в затейливую бахрому, но…
Я был не только хорошим артиллеристом, но и недурным картежником. И понимал, в этой игре все лучшие карты – в его жирных дряблых пальцах. В этом не было большой беды, если я не собирался становиться заклятым врагом оберст-лейтенанта – а я не собирался – но гордость моя была чувствительно уязвлена.
И уж конечно я не думал о том, что в скором времени мы с ним превратимся в союзников. А если бы кто и сказал – рассмеялся ему в лицо.
[1] Здесь: примерно 900 км.
[2] Кондуит (кондуитный журнал, штрафной журнал) – документ, в который заносятся служебные проступки.
[3] Здесь: примерно 25 м.
[4] Ротвельш – немецкий маргинальный жаргон, популярный у грязных «уличных» ремесел – попрошаек, воров, бродяг, пр.
[5] Здесь: примерно 9 кг.
[6] Здесь: примерно 1 м. 95 см.
[7] Александр фон Гумбольдт (1769 – 1859) – немецкий географ и натуралист, исследовавший дикие районы Южной Америки.
[8] Ганс Майер (1858 – 1929) – немецкий путешественник и геолог, проводивший исследования в Северной Африке.
[9] Здесь: примерно 175 000 л.
[10] Здесь: примерно 35 км.
[11] Здесь: примерно 2 км.
[12] Эмденская компания – предприятие, основанное Фридрихом Великим в 1751-м году для торговли с Китаем
Глава 3
Когда-то, хлебая сиамскую грязь и воображая ту блаженную пору, когда наконец выйду на пенсию, я был уверен, что первым делом заведу себе конюшню с дюжиной жеребцов. Но вышло иначе.
Повесив мушкет на стенку и перебравшись в Броккенбург (ужасно суетный и шумный город, чертовки-ведьмы вечно норовят поставить все вверх дном!) я неожиданно для себя завел оккулус. Не ту хрипящую черно-белую дрянь, что когда-то дребезжала в нашем офицерском клубе, нет, прекрасный современный образец, цветной, настроенный на двадцать магических волн, внутри которого сидел мелкий работящий демон из свиты адского владыки Грюндига. Хорошая штука, за которую я не торгуясь выложил шесть гульденов. Вот только удовольствия мне она не принесла и на талер.
Я-то воображал, что днями напролет буду смотреть легкомысленные пьески, водрузив ноги в сапогах на стул и попивая вино, но реальность преподнесла мне неприятный сюрприз. Какую бы волну ни включил услужливый демон, я почти всегда натыкался на какую-нибудь батальную пьесу, посвященную Сиамской войне. Снова булькали смрадные болота, поглощая без следа наступающие порядки германских пикинеров, снова хищно щерились Гааповы твари, которых наши мушкетеры щедро шпиговали свинцом, снова хищно стрекотали свирепые вендельфлюгели, едва не сшибая верхушки деревьев своими смертоносными лезвиями…
Потрясающе. Когда я воевал в Сиаме, про него не ставили пьес. Сиам существовал, но где-то в обособленном закутке мироздания, про который старались лишний раз не вспоминать, как не вспоминают про изувеченную конечность кого-нибудь из родни или пустую глазницу. Но стоило мне выйти в отставку, как чертовы актеришки словно с цепи сорвались! Они выплескивали одну батальную пьесу за другой, словно пытаясь перещеголять друг друга! Дошло до того, что в какой-то момент они затмили собой все прочие военные пьесы, оттеснив в полумрак не только оба Холленкрига, но даже и войны Оффентуррена.
Чертова мода! Раньше она диктовала нам длину фалд на дублете и форму воротников, сейчас же ей уже мало этого. Теперь ей непременно надо облагодетельствовать собой какую-нибудь войну!..
Хоть я и был раздосадован, однако был в состоянии оценить мрачную иронию. Чудом вырвавшись из края ядовитых болот, я вновь и вновь вынужден был возвращаться туда – не в горячечных снах и пылких галлюцинациях, а как зритель…
«Мы были рейтарами», «Доброе утро, Сиам!», «Высота «Штрудель», «Зеленые треуголки», «Осада крепости Глория», «Егерь», «Охотник на замбаров»… Как по мне, все это херня, годная лишь для мальцов, еще не успевших вырастить свои первые усы и самозабвенно учащихся дрочить, вот что я скажу. Эти пьесы настолько нелепы, что ни один человек, вернувший из Сиама, не станет их воспринимать иначе как нелепый водевиль. Некоторые акты и мизансцены буквально заставляли меня хохотать!
Хоть растащи мои кишки русские демоны, я не в силах был представить, чтобы мы с парнями, сидя в вендельфлюгелях, обрушивали на сиамские деревеньки адское пламя под аккомпанемент «Валькирий» Вагнера, которых наигрывали нарочно взятые в экипаж музыканты. Или курили гашиш через ствол мушкета. Херня все это. Мы таким сроду не занимались.
Единственная достойная «сиамская» пьеса, на мой взгляд, это «Цельнометаллическая кираса». Помню ту сцену, в которой вендельфлюгель скользит на бреющем полете над рисовыми полями, а его стрелок, сноровисто посылая вниз пулю за пулей из пулей из своего мушкета в разбегающихся сиамских крестьян, удовлетворенно декламирует: «Любой, кто бежит – это слуга Гаапа. Любой, кто стоит – это дисциплинированный слуга Гаапа. Вы, ребята, должны сложить обо мне миннезанг. Почему? Да потому что я охеренно хорош! Я застрелил сто пять пиздоглазых. Убивал ли я женщин и детей? Еще бы! Даже с радостью – на них свинца меньше уходит…»
Хорошая сцена. Жизненная. Я знал парней, на фоне которых этот парень с мушкетом мог бы показаться кротким ягненком. Впрочем, я хотел сказать не о них, а о джунглях. Ни одна «сиамская» пьеса не обходится без джунглей, но черт подери, до чего нелепо и порой смешно они выглядят! Почти во всех пьесах, что я смотрел, джунгли изображали при помощи обильных зеленых декораций на арьерсцене, напоминающих то неряшливый палисадник, то лесную опушку. Что там, в некоторых пьесах джунгли изображались при помощи нескольких вазонов с петуниями и хмелем!
И это полная херня. Чтобы представить, что такое сиамские джунгли, я бы порекомендовал всем этим театральным знатокам следующий метод. Может, не очень изящный, зато действенный и дающий полное представление о том, что такое сиамские джунгли.
Надо взять большой горшок на три швабских кумпфа[1], из тех, в которых кухарки обычно варят похлебку. Влить туда равные части тухлой воды из подвала, коровьей мочи, кислого пива, сапожного дегтя, собачьей желчи и свернувшейся крови. Добавить щедрую порцию гниющего мяса, конского навоза, печной сажи, рубленых костей, ржавых гвоздей и смердящей травы. И наконец запустить внутрь дюжину ядовитых пауков. После этого можно запустить внутрь руку и воочию понять, каковы на ощупь сиамские джунгли.
Мокрая слизкая опасная дрянь без конца и края.
Меня, жителя Вестфалии, сложно напугать сумрачной погодой, наше ядовитое небо в любое время суток изрыгает из себя отравленные осадки и лишь самую малую толику солнечного света. Даже если вы будете день-деньской разгуливать без шляпы, этого света не хватит даже для того, чтобы кончик вашего носа покрылся загаром.
Но в джунглях света нет вообще.
Весь тот кипящий жар, который исторгает из себя местное солнце, способный живо содрать мясо у вас с костей, когда вы находитесь на открытом месте, нещадно раскаляющий орудийные стволы и превращающий шлем на голове в чудовищное пыточное орудие, стискивающее ваш несчастный череп – весь этот жар пропадает без следа, сожранный верхними ветвями деревьев, сплетшихся в сплошной купол у вас над головой. До земли добираются лишь жалкие крохи, отчего вы постоянно находитесь в полумраке. Не в том полумраке, что царит в хороших борделях. В сыром и липком полумраке, напоминающем запертую наглухо комнату, в которой после долгой болезни умирает, хрипя и кашляя, ваш близкий родственник.
Здесь нет направлений – в какую бы сторону вы ни обратили свой взор, окружающий мир будет состоять из скрученных стволов, поросших лишайником, и лиан, напоминающих чьи-то слизкие потроха, выпавшие из рассеченного живота. Из ядовитых плодов, испускающих дурманящий запах, и мутных ручьев, похожих на кровоточащие раны. А насекомые вьются под ногами, мечтая забраться к вам за шиворот, чтобы отложить там груду прелестных скользких яиц. Или, скажем, в ухо…
Я видел там дрянные штуки – много дрянных штук.
Узловатое дерево, которое выдралось из земли и слепо бродило вокруг, издавая протяжный страшный вой. Возможно, когда-то оно было человеком – когда рейтары изрубили его своими мечами, оно стонало и всхлипывало, а сок у него был алого, как кровь, цвета.
Болотные огни, которые мигают вдали, выглядящие безобидными, но только если не вглядываться в них слишком долго. Человек, больше получаса глядящий на них, начинает беззвучно плакать, после чего шатающейся походкой уходит в чащу. Там он срывает с себя доспехи и одежду, выкапывает углубление в слизкой болотной топи и заползает туда, сворачиваясь клубком и намертво впиваясь пальцами в землю, точно большой плод. Вернуть такого обычно невозможно. Даже если завести лошадей и те вырвут-таки его, пальцы так и останутся в земле, да и рассудок уже никогда не вернется в тело…
Милая сине-зеленая птичка, похожая на вяхиря. Она поет заливисто и громко, словно пытаясь заглушить все те шорохи, которыми пропитано царство миазмов, но опытные люди, услышав ее, быстро затыкают себе уши воском. Ее пение быстро погружает человека в болезненный транс, который перетекает в приступ исступленного членовредительства. Помню, как-то раз мы оставили часового, молодого парня из Бремена, а сами разошлись по округе в поисках следов. Никто не предупредил его о чертовой птичке. Когда мы вернулись, то обнаружили его рычащего и фыркающего, с головой, засунутой в походный чан, тот, в котором мы варили чай. Он поставил чан на огонь, залил водой, дождался, когда она превратится в крутой кипяток – и засунул туда голову. Он был еще жив к тому моменту, как мы вернулись, но Рауфф счел за лучшее застрелить его – всё лучше, чем возвращать домой в таком виде…
Свистящий куст, трясущийся на ветру. Он может выглядеть нелепо, даже забавно, но только до той поры, пока не замечаешь – его крохотные тонкие веточки в считанные секунды способны врасти в человеческое тело, находя ничтожные щели в доспехах и одежде. Человеческое тело – идеальная питательная среда для них. Спустя какой-нибудь час такой несчастный начинает стонать, до крови расчесывая тело и рыча – зуд растущих в теле ветвей буквально сводит его с ума. И лучше бы ему сойти. Потому что потом, когда ветви, угнездившиеся в его теле, входят в рост, его тело буквально разрывается на части, выпуская из себя десятки и сотни новых отростков. Не выдерживает ни железо, ни кости. Через какое-то время он сам превращается в свистящий куст, трясущийся на ветру. В одной небольшой долине под Пхукетом мне показывали целую рощицу из таких кустов, свистящих в такт. На некоторых еще можно было разглядеть ржавые остатки кирас…
В джунглях все отравлено и проклято. Это царство упадка, скверны и разложения. Неудивительно. Как говорил мой знакомый алхимик, здешние джунгли впитали в себя столько яда, что хватит еще на тысячу лет. Сперва их травили сиамские демоны. Маленькие коварные существа, обитавшие здесь сотни лет, медленно превращавшие эти края в свое царство, полное тлена. Затем явились мы - с новыми запасами ядов, которыми щедро окропили джунгли. Их сочетания породили самые причудливые эффекты, зачастую такие, что никто не взялся бы предсказать. Но для сиамцев эти джунгли – отравленные, гибельные, страшные – остаются домом, в котором они чувствуют себя легко и непринужденно. А вот для нас…
Мои мытарства начались почти сразу после прибытия в Пхукет. Рауфф милосердно позволил мне обвыкнуться неделю, прежде чем взял в рейд, но уж после этого спуску не давал и не позволял отлынивать. Самоуверенный болван! Иногда он напоминал мне не в меру ретивого пса, который при одном только запахе добычи приплясывает и воет, не способный усидеть на месте. Таких обожают охотники, но презирают собратья.
Обычно мы совершали по два рейда в неделю. Была бы на то воля Рауффа, мы бы вовсе не вылезали из джунглей и в конце концов сами поросли бы мхом, но генерал-майор Штайнер, мой благодетель, не позволял Рауффу увлечься, да и старшие офицера гарнизона начинали роптать – без моих чудодейственных снадобий тыловая рутина становилась невыносима.
Не стану скрывать, наши первые экспедиции здорово щекотали нервы. Мне, привыкшему наблюдать за смрадными покровами джунглей с высоты крепостной стены, чувствуя себя под надежной защитой наших громкоголосых пушек, теперь приходилось трястись в седле наравне со всеми. Нервно вздрагивая всякий раз, когда чертовым джунглям вздумалось испустить какой-нибудь очередной омерзительный звук – хлюпанье, треск или шорох. И даже охрана из десяти дюжих рейтар не казалась мне столь уж надежной.
Не раз и не два, впившись взглядом в грязную стену шипастой зелени, я стискивал рукой пистоль со взведенным курком, ожидая в любую секунду, что нам в лицо ударит град отравленных стрел… Опасения мои оказались напрасными, а чутье Рауффа безукоризненным, наш отряд ни разу не попал в засаду. Однако под обстрелом нам бывать приходилось, и часто. Едва только мы возвращались в крепость, продрогшие, испачканные смрадной зеленой плесенью, с ноющими от тряски в седле задницами, как гарнизонные остряки обрушивали на нас целый шквал шуточек, язвящих немилосердно и едко, точно их наконечники были смазаны самым хитроумным сиамским ядом.
У нас интересовались, не нашли ли мы, часом, сиамского клада. Не открыли ли новых островов или континентов. Не собираемся ли построить корабль, чтобы продолжить свои поиски в море[2]… Я старался пропускать все это мимо ушей. Человек, способный выдерживать оглушительную канонаду, как-нибудь да справится и с градом из шуточек, но, лгать не стану, они не способствовали душевному спокойствию. Уверен, половину из них сочинил сам Ренндорфер или, по крайней мере, приложил к этому руку.
Как выглядели наши рейды? Обыкновенно не очень эффектно – что-то среднее между похоронной процессией и шествием шутов во время Фастнахта[3]. Мы выходили из крепости на рассвете – дюжина всадников небольшой вереницей. Ни пехоты, ни обоза. Рауфф, сам не первый год хлебавший сиамскую грязь, знал, какие мучения причиняют чертовы телеги, завязшие в грязи, предпочитая двигаться налегке и стремительно, кавалерийским порядком. Рейд только тогда может считаться рейдом, уверял он, когда вы можете делать по тридцать мейле в сутки. Сиамцы – стреляная дичь. Заполучив оружие, они не станут разбивать лагерь с шатрами, чтобы терпеливо дождаться нашего разъезда, они растворятся в джунглях как призраки, только их и видели!
Мудрое решение. Как по мне, если уж довелось месить чертову грязь, лучше это делать верхом, чем на своих двоих. Меньше риска угодить в какие-нибудь хитроумные силки, способные раздробить тебе ноги или нахлебаться какого-нибудь дерьма. С другой стороны, это решение лишало нас огневой силы, на которую мы привыкли уповать. Не имея обозных телег, я не мог захватить с собой не только самой мелкой пушчонки из крепостной батареи, но даже и полевой кулеврины. Поэтому Рауфф настаивал, чтобы мы все брали по тяжелому охотничьему штуцеру увеличенного калибра и по два колесцовых пистоля. Со стороны, должно быть, мы выглядели весьма грозной процессией, особенно когда стремительным аллюром выдвигались из крепости, потрясая оружием и испуская воодушевляющие крики. По правде сказать, мы в самом деле выглядели весьма внушительно, Рауфф прикладывал все силы, чтобы обмундировать нас по последнему писку сиамской моды. Никаких панцирей – в джунглях эта проклятая скорлупа делает тебя неповоротливым и тяжелым, кроме того, с легкостью утопит в первой попавшейся луже. Только легкие кавалерийские кирасы, поверх которых мы надевали короткие плащи, чтобы не привлекать блеском стали посторонних глаз. Сапоги с жесткими голенищами и небольшим каблуком – они позволяли и жестко сидеть в стремени и сносно двигаться по джунглям в пешем порядке. Наши головы венчали фетровые шляпы с полями – лучшее, что только может быть, когда требуется предохранить лицо от вьющейся в воздухе дряни и ядовитого сока, капающего с лиан. Словом, мы выглядели залихватски и лихо, ни дать ни взять, вояки из «Зеленых треуголок» или другой дурацкой пьесы. Заразившись настроением майора Рауффа, мы ощущали себя гончими на охоте и торжествующе потрясали штуцерами.
Смерть пиздоглазым мятежникам и их русским приспешникам! Смерть отродьям Гаапа!..
Но стоило нам углубиться в джунгли, как этот порыв быстро ослабевал. Достаточно было проехать мейле от крепостных ворот, как джунгли обступали нас со всех сторон и тогда даже у самых легкомысленных из нашего отряда пропадало желание изображать из себя гусар. Мы вздрагивали от каждого шороха, беспрерывно крутили головами, подозревая засаду, и нервы наши были напряжены до того, что по меньшей мере раз в час передовой разъезд принимался палить почем зря из пистолей в какую-нибудь корягу, приняв ее за русского демона.
Жалкая картина, но Рауфф отдался этому делу беззаветно, как истинный служака. Мы никогда не двигались вслепую. Всякий раз он имел с собой карту, проработанную на зависть самому въедливому штабисту, и был уверен, что в этот-то раз мы непременно застигнем сиамцев врасплох. Он верил в это так же свято, как в то, что архивладыка Белиал – самый из могущественный из адских владык. Повинуясь его приказам, мы то разделялись на небольшие группы, прочесывая окрестности, то двигались единой кавалькадой, перерезая невесть какие тайные тропы, или часами напролет ждали чего-то, сами не зная, чего. Одержимый свирепым собачьим азартом, Рауфф не позволял нам спешиваться, так что подчас приходилось обедать наспех, прямо в седле, отчего у меня в самом скором времени начались желудочные колики.
И знаете, лучше бы я маялся коликами. Потому что в тех случаях, когда обстоятельства позволяли нам спешиться и принимать пищу в более привычных для белого человека условиях, как правило становилось еще хуже.
Во-первых, как я уже, кажется, говорил, вокруг нас были джунгли. Везде. Всюду. Одно гигантское месиво из сорока сортов дряни, в котором невозможно найти ни одного достаточно сухого уголка, на котором можно было расположиться. Куда бы ты ни присел, под тобой окажется или хлюпающая дрянь или булькающая дрянь или какая-нибудь другая дрянь, от которой ты покроешься чирьями, прыщами или ожогами.
Во-вторых, местная живность. Даже если тебе удастся соорудить себе пристойное седалище из лошадиных попон и плащей, не успеешь ты устроиться на нем с чашкой чая в руке, как окажешься атакован местными формами жизни, и я говорю не о безобидных букашках. Все существа здесь плотоядны и хитры, как адские демоны, вне зависимости от размера. Даже самые маленькие и невзрачные из них способны забраться к вам в сапоги или в промежность, чтобы отщипнуть кусочек мяса или даже соорудить себе там премилый домик. Прелестная бабочка, вьющаяся над поляной, может плюнуть тебе в глаза кислотой, а божья коровка – вгрызться под кожу.
К черту их всех, вот что я скажу. Нам встречались столь кровожадные экземпляры, что приходилось пускать в ход мечи или раскаленные прутья из костра. Орудуя ими, мы не раз вспоминали добрым словом наших алхимиков. Ядовитые тинктуры, которые они варили, щедро выплескивая на джунгли, породили к жизни больше ужасных созданий, чем самые изобретательные ведьмы…
Была и третья причина, из-за которой я не любил привалы, имя ей – «М-59». Вы, конечно, не знаете, что это такое, а вот мы усвоили хорошо. Вынуждены были усвоить. Если в будущем вас занесет в какой-нибудь трактир, где компания седобородых ландскнехтов, лакая дармовое вино, подносимое им восторженными юнцами, будет вспоминать полную тягот службу в Сиаме, можете легко проверить, те ли они, за кого себя выдают. Оброните небрежно, что имели дело с «М-59» - и проследите за их реакцией. Если при упоминании этого слова они не переменятся в лице – берите кнут и нещадно секите их поперек спины, снимая ломти мяса - они самозванцы, отродясь не бывавшие в Сиаме! Но если побледнеют так, словно в трактир ворвался сам архивраг Гаап, можете смело выставлять им самое дорогое вино, что сыщется в этой дыре, они честные вояки, знающие джунгли на вкус.
Согласно интендантской ведомости, «М» означает всего лишь «Marschverpflegungserhitzungsgerät»[4], но мне не приходилось слышать, чтобы кто-то в самом деле его так называл. И у кавалерии и у пехоты он известен под другим, куда более зловещим наименованием – «Massenverbrennungsmaschine[5]». Это всего-навсего походная печь, этакий стальной ящик размером с фламандский сундук, служащий для того, чтобы изголодавшиеся солдаты могли быстро и без лишних хлопот приготовить себе обед. Великолепная вещь, позволяющая стряпать в чистом поле любое блюдо, словно в трактирной печи, особенно незаменимая на долгих маршах или в предбоевой обстановке, когда нет возможности рыскать по округе в поиске угля или дров, Полезность таких штук живо ощутили в Сиаме, где за пределам крепостных стен угля было не сыскать, а древесина имелась либо мокрая, либо ядовитая, либо и то и другое разом. Вот только…
Сама по себе такая плита не полезнее кареты, в которую забыли запрячь лошадь – нужен демон, чтобы питать ее жаром своей ярости. Достаточно грозный, чтобы передавать ей свой жар и достаточно выдрессированный, чтобы покорно выполнять приказы. Гофкригсрат потратил немало времени, занимаясь поиском подходящих демонов для этих плит. Учитывая барыши, которыми он располагал, к его услугам был псарни многих адских владык, включая самых прославленных, издавна поставлявших демонов императорскому двору. Однако его выбор по какой-то причине пал на адского владыку, который определенно не был фаворитом в свите Белиала. Что там, его имя было известно далеко не каждому демонологу… Однако это не стало препятствием для сделки.
Уже тогда от этой истории скверно пахло. Злоязыкие интриганы даже утверждали, что кто-то из Гофкригсрата на этом деле построил себе дворец с золотыми куполами, а может, и не один. Как бы то ни было, адский владыка, с которым был заключен договор, принялся аккуратно поставлять своих отпрысков в императорскую армию – и уже вскоре взвыли интенданты и каптенармусы, а следом за ними и все прочие.
Мир не знал более своенравных, капризных и жестоких созданий, чем те, что сидели внутри «М-59». Не знаю, в каких адских ямах их дрессировали и как выглядело существо, исторгшее их из своей утробы, но ярости, заключенной в них, было достаточно, чтобы плавить камень, а вот выдержки и дисциплинированности не было заложено и на крейцер. Достаточно было малейшей оплошности в ритуале пробуждения, чтобы их ярость, сорвав печать защитных чар, хлынула наружу, калеча и обжигая всех, кто имел несчастье находиться неподалеку. Я сам был свидетелем тому, как чертова «М-59» однажды превратилась в бомбу только потому, что задул северо-восточный ветер, тогда как для ритуала требовался юго-восточный. В другой раз это случилось из-за того, что неподалеку раздалось мычание коровы.
«М-59» оказались болезненно самолюбивы и еще чертовски несдержанны – как для военного имущества. Даже сущая мелочь, на которую никогда не обратил бы внимания человек, могла вывести их из себя и привести к катастрофическим последствиям. В кратчайшие сроки это дьявольское изобретение перекалечило больше германских солдат, чем все сиамские ловушки вместе взятые. Но остановить его было невозможно, чертовы плиты к тому моменту шли в войска непрерывным потоком, тогда как все старые образцы, внутри которых сидели исполнительные демоны-малыши, списывались и уничтожались.
Я видел наставление по работе с «М-59», клянусь, оно скорее напоминало увесистый фолиант демонолога, чем служебную инструкцию! Триста страниц текста, и все посвящены тому, как пробудить маленького тщеславного ублюдка и самому не превратиться при этом в пепел. Триста страниц строгих правил и предостережений, детально регламентирующих нормы демонического протокола – что можно надевать, чего нельзя, какие слова дозволяется говорить вблизи него, какие нет, какие ароматы разрешено испускать, какие под запретом…
Я не шучу. Как-то раз я видел, как проклятая штука полыхнула только потому, что солдат, вздумавший ее разжечь, забывшись, надел старые сапоги…
В войсках шутили, что для обслуживания каждой походной печи требуется обслуга из пяти графов, но шутили невесело – в краю булькающей липкой скверны походные печи зачастую были единственным источником тепла, дарующим возможность обсушиться и поесть.
В отряде Рауффа следить за «М-59» выпало мне. Пусть я никогда не был демонологом, я был пушкарем, а значит, знался с демонами – уже одного этого было достаточно в глазах окружающих чтобы сделать меня личным рабом чертовой походной плиты. Даже описывать не хочу, чего мне стоило уцелеть в таких условиях. Я выверял каждое пробуждение с такой тщательностью, с которой прежде не готовил снаряды для демонических орудий, и обращался с ублюдком так, словно он был моим младшим братом. Но даже это не избавило меня от проблем. Почти каждый раз, возвращаясь обратно в Пхукет, я наполовину был мокр и покрыт липкой жижей, а наполовину – обожжен. Уверяю, этот мелкий ублюдок, сидящий внутри, быстро научился узнавать меня по голосу и, пока наш отряд, расположившись на привале, грыз сухари, нарочно ждал, когда я подойду, чтоб опалить мне лицо и брови вспышкой жара…
Я бы с удовольствием утопил бы эту штуковину в мангровых болотах под Пхукетом!
В общем, ничего удивительного в том, что удача не благоволила нам. За месяц блуждания по джунглям мы не изловили ни одного сиамского ублюдка с русским зенитным демоном. Что там, мы даже не могли похвастаться тем, что видели его воочию, так что вся эта история окончательно стала мне казаться дурно попахивающей авантюрой. Думаю, мы изловили бы не меньше сиамских шпионов, если бы устроили пикник под стенами крепости, расстелив скатерти на земле и расставив закуски, но даже самые отважные из нас не решались донести эти соображения до нашего командира. Рауфф швырял нас то на восток, то на юг, то на запад, с такой уверенностью, словно русские и сиамские ублюдки сами послали ему приглашение на встречу. Он буквально заболел этими чертовыми зенитными демонами!
Всякий раз наши сети оставались пусты. Иногда мы находили отпечатки копыт в грязи, угли затоптанного недавно костра или прочие признаки, которые могли бы о чем-то свидетельствовать, но даже величайший следопыт не смог бы сказать ничего путного – проклятые джунгли пожирали все следы присутствия человека с таким же аппетитом, с каким они пожирали самих людей. Тут могла бы промаршировать целая армия!
Иногда мы устраивали налеты на небольшие деревеньки, в изобилии расположенные вокруг Пхукета, но я не припомню ни единого случая, когда этот налет принес бы сколько-нибудь значимые плоды. Каждая тропа в джунглях, несомненно, находилась под присмотром крошечных сиамских демонов, караулящих денно и нощно, предупреждавших проклятых ублюдков о нашем приближении. К тому моменту, когда наша взмыленная кавалькада влетала в деревню, та уже выглядела покинутой. Все мужчины, способные стоять на ногах, уходили в джунгли, оставив в дрянных тростниковых хижинах лишь женщин, детей и беспомощных калек. Ни пороха, ни амулетов Гаапа, ни идолов - не говоря уже о русских зенитных демонах, которые к тому моменту сделались нашим наваждением.
Разъяренный очередной неудачей Рауфф учинял пристальный обыск, который только можно вообразить. Под его присмотром рейтары, тоже пребывавшие в дурном расположении духа, проламывали стены хижин, ища тайники, безжалостно резали скот, а в колодцы высыпали загодя припасенную алхимическую дрянь, превращающую воду в ядовитую белесую слизь. Тщетно. Самый большой улов, которым он мог похвастаться – пяток ржавых аркебуз, из которых я бы даже выстрелить не рискнул.
«Эти ублюдки лишь строят из себя крестьян, — твердил Рауфф, наблюдая за тем, как рейтары тащат бочонки с ламповым маслом и деревня медленно занимается огнем, — Каждый из них в душе присягнул Гаапу. И то, что при них нет оружия, ничего не меняет. Они все мятежники».
Черт. Рейтары из нашей команды по крайней мере могли вознаградить себя за все тяготы – когда деревня окончательно превращалась в пепелище, Рауфф позволял им позабавиться с узкоглазыми крестьянками. Сомнительное удовольствие, но они отдавались ему со всем пылом, спеша вознаградить себя за эти чертовы рейды. Иногда я присоединялся к ним, если попадался какой-нибудь любопытный экземпляр, но лишь изредка – дети в этих деревнях похожи на грязных озлобленных крысят… Да и мы не нежничали. Даже при том, что сиамцы не чинили открытого сопротивления, наш отряд все равно нес потери, озлобляясь с каждым днем.
Альфред уколол руку каким-то шипом, пробираясь сквозь чащу. Спустя неделю оберфельдарцт Фойриг, наш добрый лекарь, отрезал ему руку по локоть – она превратилась в огромную, истекающую гноем, клешню.
Рупрехт, мучаясь жаждой, отведал тропический фрукт, который показался ему вполне съедобным. Спустя три часа он уже не мог держаться в седле – его живот раздулся, точно бочонок, а после и вовсе лопнул, выплеснув из себя полчища крошечных насекомых. Ральфа покалечил собственный конь, Теодор сломал ногу, угодив в ловушку, Гельмут подхватил малярию…
Проклятые вылазки мне и самому испортили много крови. Несмотря на то, что никогда не лез вперед рейтар, с похвальным благоразумием позволяя им рисковать своими шеями, эти наши экспедиции здорово мне досаждали. Мое дело расширялось и расширялось стремительно. Заполучив нужного человека в интендантской роте, я распространил свою невидимую сеть до самого Бангкока, черпая в тамошних закромах зелья, которые у меня с руками отрывали в гарнизонах. Мы, артиллеристы, хорошо разбираемся в цифрах, это наша наука, но в скором времени у меня затрещала голова от обилия цифири, которую нужно было сводить, чтобы подсчитать свою выручку и убытки. Теряя драгоценное время в зловонных джунглях в поисках зенитных демонов, которых наверняка не существовало, я вынужден был отрывать себя от работы, так что в моих гроссбухах начался ужасный беспорядок.
Пожалуй, пора было заканчивать с этими путешествиями, тем более, что моя задница определенно была слишком стара, чтобы и дальше терпеть утомительную тряску в седле и смрадные испарения джунглей. Я уже начал осторожную, как осадные сапы, тянущиеся к крепостной стене, кампанию против Рауффа с тем, чтобы генерал-майор Штайнер, мой покровитель, позволил мне не покидать крепость, но именно в этот момент началась та самая чертовщина, которую в Пхукете до сих пор помнят под названием «черный сентябрь шестьдесят пятого».
За один месяц мы потеряли девять вендельфлюгелей. Все – грузовые или курьерские, неподалеку от Пхукета. И это уже нельзя было списать на сорвиголов-вендельшифферов, пускающих свои воздушные экипажи в самоуверенный галоп. Даже генерал-майор Штайнер сделался мрачен и как-то раз, когда я держал банк в офицерском клубе, изволил положить вместо «унтера с бубенчиками» желудевую «десятку»[6]. Что ж, у него было право пребывать в тяжелой задумчивости.
Девять потерянных вендельфлюгелей – не так-то много по фронтовым меркам, где сиамцы при помощи русских демонов сшибали с неба все крупнее голубя. Черт возьми, у всех нас еще свеж в памяти был Мукдаханский Позор – когда узкоглазые обезьяны умудрились за один-единственный день сшибить десять наших – и не вендельфлюгелей, которых в армии как мошкары, а величественных грозных люфтбефордерунгов, несущих в себе центнеры бомб, прозванных «летающими барбаканами». Но одно дело – потерять восемь воздушных судов где-нибудь под Банчангом, откуда я удрал с таким трудом, а другое – в Пхукете, находящемся во многих мейле от невидимой линии фронта.
Под конец генерал-майор Штайнер сделался столь задумчив, что по гарнизону даже поползли зловещие слухи об инспекции из Гофкригсрата. Оберст-лейтенант Ренндорфер мог бы плясать посреди крепости – его мечты сбывались на глазах. Впрочем, не удивлюсь, если выяснится, что он сам и состряпал эти слухи. Ядовитая жаба, обустроившая себе логово в Древнем Зубе!..
Нечего было и думать заводить разговор на счет того, чтобы покинуть охотничью команду Рауффа. Напротив, уже совсем скоро мы предпринимали по три-четыре экспедиции в неделю. И я был уверен, что вскоре их количество увеличится до пяти. Любая штабная шкура делается сверх-исполнительной, когда чует запах сгоревшего пороха…
Я уже всерьез думал столковаться с лекарем Фойригом. Все армейские лекари – пройдохи, которым впору резать скот, но все жадны без исключения. Наверняка я мог бы за малую мзду договориться с ним, чтобы он похлопотал за меня перед генерал-майором. Что-нибудь о застарелой ране, которой требуется лечение, или хронической хромоте…
Но вышло так, что разговор этот не состоялся. Точнее, состоялся, но происходил совсем не так, как мне представлялось, и в другой ситуации. Да и вообще многое в нашей мирной привольной жизни переменилось…
***
Эти проклятые прогулки, как легкомысленно именовал их Рауфф, едва не сломили меня.
Я с тоской думал о том, что если в скором времени не отыщу способ сбежать, в самом деле сделаюсь знатоком джунглей. Подобная участь мне не улыбалась. Можно сто раз углубиться в джунгли и сто раз вернуться живым, если тебе благоволят адские владыки, но надо быть воистину безмозглым идиотом, чтобы думать, что это вечно будет сходить тебе с рук. Рано или поздно джунгли возьмут свое. Даже если не сожрут тебя, как прочих, то наверняка оставят на тебе свою метку, которую не свести до конца жизни. Или…
Всякий раз, когда я преисполнялся излишней самоуверенности, я заставлял себя вспоминать фельдфебеля Ляйена. Он был из пехоты и провел в рейдах Рауффа больше, чем кто бы то ни было другой. Здоровяк, способный голыми руками крушить железное дерево и сминать пальцами кирасы, он даже без оружия смог бы передушить две дюжины сиамцев в рукопашной. Вот уж кто мог с полным на то правом считать себя знатоком джунглей!
Он великолепно ориентировался на местности безо всяких карт – при том, что не владел никакими науками и собственное имя не смог бы написать на листе бумаги. Он стрелял без промаха, а уж с охотничьим штуцером управлялся так, словно тот сызмальства лежал у него в колыбели вместо игрушки. Бесстрашно управлял лошадью, мог обходится по нескольку дней без воды, обладал совершенно звериными инстинктами, позволявшими ему с завязанными глазами находить в джунглях нужную тропу… Если бы у Гофркригсрата была хотя бы толика здравого ума, фельдфебель Ляйен был бы комендантом Древнего Зуба вместо генерал-майора Штайнера.
Фельдфебелю Ляйену подходил срок покинуть Сиам. Он провел в нем одиннадцать лет и сполна выхлебал ту чашу лишений, которые отпустили ему адские и земные владыки. Пришло время отправляться домой. Уже был условлен срок, подписан приказ, уже фельдфебель Ляйен приготовил себе любовно отпускную форму, как с зари времен готовят ее оставляющие службу счастливчики – жесткий, по испанской моде, дублет, роскошные штаны на подкладке, плащ превосходной шерсти...
Даже раздобыл где-то у кавалеристов пару превосходных шпор и начистил их до зеркального блеска. Некоторые суеверные сослуживцы предостерегали его от этого, мол, дурная это примета – заводить новые шпоры до того, как вернулся из Сиама, но он лишь легкомысленно усмехался – сиамские джунгли жевали его одиннадцать лет, да так и не смогли прожевать… Он даже продолжал участвовать в рейдах Рауффа, хотя, пользуясь своим положением, смог бы вольготно ожидать конца срока, лежа на перинах в крепости.
В одном из этих рейдов с ним и произошел нелепый случай. Будучи раздосадован после того, как наш отряд вошел в деревню и ровным счетом ничего там не обнаружил, он положил глаз на какую-то сиамскую суку, которая крутилась неподалеку и в галантной пехотной манере предложил ей развлечься. Помню, сука истошно кричала – она не желала развлекаться с фельдфебелем Ляйеном, вырывалась, визжала, царапалась что бешенная… Тогда он беззлобно щелкнул ее по голове и, когда она обмякла, утащил в хижину. Развлекался он без малого часов пять или шесть – майор Рауфф хоть и ненавидел терять даром время, позволял своим подчиненным, к котором относился и я, маленькие послабления…
Когда он наконец вышел, сиамская сука не выглядела особо довольной – агония уже заканчивалась. Как оказалось, в какой-то момент она не придумала ничего лучше, чем уколоть своего партнера острой иглой, мало того, направила ее против того органа, которым он ее пользовал, чем, с его точки зрения, продемонстрировала змеиную неблагодарность. Фельдфебель Ляйен раздавил ей голову руками, но не прекратил своего занятия и вышел лишь тогда, когда тело остыло и перестало представлять для него интерес. Кто-то из рейтар предупредил его, что было бы не худо показаться Фойригу, а то и демонологу. Мертвая сиамская сука была женой местного шамана, а те знаются со всякой дрянью… Но Ляйен лишь легкомысленно махнул рукой. За одиннадцать лет в Сиаме он дважды горел в аутовагене, терпел крушение в вендельфлюгеле, сражался с демонами в болотной чаще, отражал атаки с воздуха… Он был бесстрашным малым и не воспринимал женщину с иглой в качестве опасности.
И зря. Спустя несколько дней он сделался беспокоен и всякий раз много ерзал, садясь в седло. Гарнизонные остряки осведомлялись, не оставила ли ему сиамская возлюбленная какой-нибудь памятный подарок, но Ляйен не отвечал, лишь темнел лицом. К лекарю Фойригу он тоже не пошел.
Ему нездоровилось. Прежде полнокровный и мощный, как ствол сумаумеры, он внезапно начал терять вес, и так быстро, словно его обгладывали невидимые демоны. Спустя неделю он уже не мог вышибить дно у винной бочки, спустя две – пошатывался при ходьбе. Я видел нечто подобное у прочих несчастных, которые через пищу или воду оказались заражены сиамскими паразитами - мелкие твари, поселившись внутри, с чудовищной скоростью поедали своего хозяина. Но Ляйен не внял моим уговорам посетить лекаря. Видимо, этот здоровяк, не боявшийся идти в полный рост на сиамские мушкеты, испытывал страх перед лекарями – такое случается у людей, наделенных адскими владыками большой силой. Со временем мы стали замечать, что изменения затронули его куда глубже, чем нам хотелось верить. Он стал вести себя странно.
Время от времени вздрагивал и замирал, будто прислушиваясь к собственным ощущениям, а когда садился, всегда тратил много времени, чтобы поудобнее устроить ноги – так ведут себя люди с «задней болезнью», которым противопоказано забираться в седло. Еще удивительнее. Как-то раз, когда он забирался на лошадь, я с изумлением обнаружил, что под широкими штанами с буффами, которые он надевал, подражая ландскнехтам, Ляйен носит брагуэтту, иначе называемую «срамной капсулой» или «железной фигой» - стальная хреновина, которая крепится в паху, чтобы защитить от пуль и осколков то самое, что составляет предмет гордости всякого мужчины. Такие штуковины часто использовали вендельшифферы. Когда экипаж идет на малой высоте, а джунгли снизу изрыгают сотни мушкетных пуль, одна-две запросто могут пробить обшивку и вонзиться между ног тем, кто с удобством сидит внутри. Но я редко видел, чтобы пехотинцы отягощали себя подобной деталью доспеха!
Стыдно сказать, в тот день мы здорово извели фельдфебеля Ляйена шуточками на этот счет. На счет того, сколько опасностей подстерегает его дружка в джунглях и что с ним может произойти при неосторожности – например, если засунуть его в земляную нору или гнездо диких ос… Ляйен так ослабел, что даже не огрызался. А когда мы вернулись в Пхукет, сполз с лошади так осторожно, словно между ног у него была тлеющая бомба.
Бедняга.
На следующий день он не вышел из своей комнаты, сказавшись больным. Кажется, легкая лихорадка… Рауфф милостиво избавил его от необходимости сопровождать отряд в рейдах, а младшие по званию покорно доставляли еду и оставляли под дверью – как ветеран Сиама Ляйен пользовался известными привилегиями.
Но спустя неделю ситуация не изменилась, мало того, его соседи обнаружили дурной запах. Тогда Рауфф потерял терпение. Он направился к фельдфебелю, намереваясь отчитать его, но, едва отворив дверь, обмер от ужаса. Я не присутствовал при этой сцене, но Рауфф передал ее столь красочно, что я почти ничего не упустил.
Фельдфебель Ляйен лежал в кровати. Собственно говоря, к тому моменту это уже был не фельдфебель Ляйен, а двести пятьдесят прусских пфундов[7] несвежего мяса. И умер он явно не от лихорадки, которую подхватил в джунглях. Его тело было страшно изъедено, словно им пировали голодные сиамские псы, вырывая целые куски мяса, а над ним… «Сперва мне показалось, что это змея, - рассказал мне Рауфф позже, выпив четыре порции крепленого вина с мандрагорой, - Огромная змея вроде тех, что водятся на мангровых болотах, способных оплести тебя и раздавить вместе с кирасой. Но это был не обычный душитель, это была чертова тварь из самого Ада. Вооруженная огромной шишковидной головой, напоминающей наконечник пожарного шланга, она щелкала острыми челюстями, впиваясь в брюхо Ляйена и отрывая от него кусок за куском. Чертов прожорливый плотоядный червь. Я выхватил пистоль и – бах! – Рауфф щелкнул пальцами, - ее голова разлетелась на ошметки, а змеиное тело враз обмякло. Вообразите мой ужас, когда я приблизился и обнаружил, что то, что я сперва было принял за змею, вовсе не было змеей. Это было…»
Рауфф рассказал мне, что это было. И тогда я сам ощутил ледяной пот на спине, как это бывает от тропической лихорадки. Я понял все. И то, почему несчастный Ляйен так долго устраивался в седле. И то, отчего ему было тяжело ходить. И даже то, отчего он взял в привычку надевать бронированный гульфик. Несчастный боялся не того, что что-то снаружи повредит его естество, он боялся того, что было внутри…
Этот случай подкосил меня больше, чем все наши изматывающие злоключения в джунглях. Я уже собирался было нанести визит генерал-майору Штайнеру, используя мольбы и угрозы, чтобы тот избавил меня от проклятой обязанности участвовать в охотничьих экспедициях, когда все и случилось.
***
Тот рейд, о котором я хочу рассказать, мало чем отличался от всех прочих.
Рауфф подозревал, что каждый выход из крепости находится под неусыпным присмотром крохотного сиамского демона-лазутчика, поэтому вывел нас еще до рассвета и повел на север крупной рысью. Один из его печальных рейдов той поры, от которого мы сами ничего путного не ожидали. Неудивительно, что двигались все вяло, точно сонные куры.
Мы пересекли две реки, одну из тухлого молока, другую – из какой-то отвратительной, но не ядовитой жижи, трижды меняли курс и до полудня крутились волчком, точно обезумевший зверь, пытающийся цапнуть сам себя за хвост. Тщетно. Так и должно быть, если уповаешь не на план, а на свое чутье, но, верно, Рауфф и сам был порядком утомлен нашими бесконечными неудачами, потому что впал в известную всем кавалеристам горячку. Он распорядился оставить трех человек на месте и разбить временный лагерь, прочих же поделил на небольшие разъезды по два-три человека и направил в разных направлениях – эта тактика «летучих отрядов» к тому времени еще не успела ему приестся.
И черт бы с ним! Мне самому выпал счастливый жребий. Учитывая, что я держался в седле хуже многих других, мне выпала честь остаться в лагере вместе с двумя нижними чинами и взять на себя заботу о «М-59» с тем, чтобы обеспечить остальной отряд горячим обедом. Пускай. Может, не самая чистая на свете работа, но всяко лучше, чем кормить гнусь на болотах и ежечасно рисковать головой, блуждая между ловушек…
Час спустя походная плита уже потрескивала, а запертый в ней демон, хоть и бесновался от злобы, вынужден был кипятить воду в казане. Я же, устроившись со всем возможным удобством на груде попон, пытался в уме подсчитать свои барыши на последней сделке с гашишем, всякий раз сбиваясь и принимаясь считать заново. Как я уже сказал, к тому моменту мое дело здорово разрослось и управляться без помощников было непросто.
За свою безопасность я мог не беспокоиться. Время, когда я вздрагивал от каждого шороха, давно миновало. Если бесконечные рейды Рауффа в чем-то меня и убедили, так это в том, что никаких мятежников в окрестностях Пхукета нет. Кроме того, я был под надежной охраной в виде двух унтеров – Дулька и Бикеля. По правде сказать, оба были остолопами самого последнего сорта, не способными помочиться без команды, но обоих я ценил за исполнительный нрав.
Дульк оказался в армии случайно, после того, как обрюхатил в Лейпциге какую-то баронессу. Этот идиот, услышав зазывания офицера на вербовочном пункте, перепутал Сиам и Сиген, что в землях Северного Рейна. И, надо думать, был немало ошеломлен, обнаружив вместо прелестных бюргерш и сдобных булок гнилую топь во всех направлениях – и себя в ней по самые уши. Бикель в армию пошел намеренно, но только потому, что ему взбрело в голову сделаться фельдмаршалом. Это позволило бы ему, как он полагал, целыми днями жрать от пуза и ни перед кем не снимать шляпу.
Идиоты. Кромешные идиоты. В их обществе я, кажется, и сам стремительно тупел, неудивительно, что у меня постоянно не сходились расчеты… Кстати сказать, количество идиотов в Сиаме с самого начала повергло меня в замешательство. Я привык встречать их и прежде – в Гамбурге, в Кёльне, в Ганновере. В Баварии их скопилось столько, что им уже впору было помышлять о создании небольшой республики… Но нигде больше я не видел такого количества идиотов в одном месте, как в Сиаме. Эту штуку мне растолковал как-то раз Артур Третий, еще в ту пору, когда мы ошивались в Банчанге. «Ты что? – удивленно спросил он, - Никогда не слышал про «Болванов Шрёдера»?
Герхард Шрёдер в ту пору был президентом Гофкригсрата. Он не был тучным мздоимцем, как его предшественники, он искренне радел за судьбу Германии, и, может потому, принес всем нам больше бед, чем они все вместе взятые. Он был деятельным вельможей из числа тех, про которых говорят: «Этот малый сунет раскаленных гвоздей в твои сапоги, чтобы тебе быстрее бежалось, и еще обидится, если ты не поблагодаришь». Справедливости ради я бы заметил, что в сорок пятом году, когда он принял бремя правления уцелевшими армиями, ситуация и в самом деле вырисовывалась паскуднейшая на всех фронтах.
Император, чей рассудок был помрачен чересчур близким знакомством с адскими искусствами и зельями, наконец соизволил пустить пулю себе в голову, чем оказал всем нам большую услугу. Его вельможи разбежались по всему свету, точно блохи с издохшей собаки, уволакивая заодно уцелевшее золото из казны. Верховные демонологи наперебой принялись предлагать свои услуги вчерашним врагам. Что до армии, в ту пору она была прорежена настолько, что больше походила на сброд из голодных рутьеров[8] и разбойников.
Черт. В ту страшную пору, когда архивладыка Белиал столкнулся с самым страшным своим поражением за миллионы лет существования, судьба самой Германия находилась под вопросом, балансируя на бритвенном острие. Сейчас, с высоты прошедших двадцати лет, уже ясно, что император может и не был образцом здравомыслия в свои последние годы, но в главном почти не ошибся. Германию спасло то же, что едва ее не погубило. Сплотившиеся против Белиала архивраги, коварный интриган Малфас и звероподобное чудовище Гаап, не смогли довести до конца свою победоносную кампанию. Немудрено, эти двое ненавидели друг друга так неистово, как не ненавидели, должно быть, архивладыку Белиала. Надеяться на их долгий союз было то же самое, что запирать в одном аутовагене двух озлобленных, не выносящих друг друга, демонов. Вкусив сладких плодов победы, они быстро перессорились и впились друг другу в глотки, несмотря на то, что их передовые отряды уже подходили к Берлину. Несколько слаженных ударов по флангам – и их армии, обратившись в беспорядочно бегущие орды, бежали за Одер.
Как бы то ни было, Герхарду Шрёдеру предстало печальное зрелище – наполовину уничтоженная армия, жалкие крохи той страшной боевой машины, что крошила землю в тридцать девятом году. Силясь во что бы то ни стало восстановить ее боеспособность накануне Сиамской кампании, он не придумал ничего лучше, чем провозгласить: «Архивладыке Белиалу и Германии нужно твое отважное сердце, а не твой ум! Армия – не место для мудрецов!» С его легкой подачи армейские вербовщики, силясь пополнить запасы мяса, принялись набирать в армию тех, кого прежде разворачивали еще на пороге. Так в армию оказались набраны болваны, тупицы, идиоты, дундуки, олухи, оболтусы, недоумки, простофили, кретины, дураки и остолопы всех сортов. С другой стороны… Многим позже мне подумалось, что это, пожалуй, не было такой уж глупостью. Может, «Болваны Шрёдингера» редко были способны написать свое имя без ошибок и тратили по пять минут, пытаясь вспомнить свое собственное звание – зато они беспрекословно гибли в страшных сиамских топях, нанизанные на копья дикарей, раздавленные капканами, освобождая от этой участи других. За это я мог бы только поблагодарить их.
Дульк и Бикель не были самыми последними кретинами в нашем гарнизоне. Они не отличались великим умом, это верно, но недостаток смекалки компенсировали врожденной кровожадностью и выносливостью ломовых лошадей. Очень полезные качества в Сиаме. Каждый из них был способен оторвать тщедушному сиамцу голову голыми руками, да и штуцерами оба действовали умело. Я настолько им доверял, что иногда даже использовал этих двоих в своих целях, когда требовалось вытребовать деньги у не в меру упрямого должника. В ту пору у меня уже было много должников – и в Пхукете и за его пределами…
Было что-то около двух часов пополудни, я в третий раз ошибся в сложном вычислении и в пятый раз назвал себя ослом – помню это отчетливо. А потом… Потом заросли затрещали, как прогнившие хрящи под сапогом, и к нашему лагерю вышла процессия, состоящая из трех ослов, телеги и группы сиамцев числом в пять или шесть душ. Они не походили на клевретов Гаапа с тех скверных гравюр, что были развешены возле офицерского клуба, по правде сказать, куда больше они походили на отощавших цыплят в идиотских рисовых шляпах – крестьяне, что частенько шляются между деревнями, перевозя свои немудреные пожитки. Встреча была случайной и не планировалась ни одной из сторон. При виде нас сиамцы замерли, вылупив те крохотные вагины на своих грязных желтых лицах, что служат им глазами, и по-птичьи загомонили. Ну конечно. Продираясь сквозь колючие джунгли, наш кавалерийский отряд производил так много шума, что его можно было услышать за мейле, неудивительно, что наше появление почти никогда не оставалось незамеченным. Но сейчас, расположившись малой группой на привале, мы, сами того не желая, поставили засаду – в которую и угодили эти дураки.
Не велика добыча, но Дульк и Бикель явно оживились. Среди риса крестьяне часто прятали немудреную контрабанду – кувшины с дрянным вином, запрещенные к обороту старые монеты с гербом Гаапа, примитивные амулеты… При большой удаче можно было даже найти и изъять какую-нибудь древнюю аркебузу – с легкой руки генерал-майора Штайнера это обошлось бы злоумышленнику всего-навсего в обрубание всех пальцев, носа и ушей. Немыслимое милосердие. В Банчанге всякого сиамца, у которого обнаруживалось оружие, пусть даже самый завалящий нож, мы заживо скармливали демонам…
Что ж, даже если ни вина, ни оружия в телеге не окажется, всегда можно сграбастать девчонку из числа тех, что выглядят не так мерзко, как прочие, и отвести ее на четверть часа в джунгли – показать желтокожей суке, каковы мужчины в Германии. Всем известно, у сиамцев не члены, а гнилушки…
— Йут! Май кхат кхын! Йинг! — Бикель сноровисто треснул прикладом штуцера стоящего впереди сиамца, заставив его выплюнуть в грязь половину зубов разом, а Дульк принялся по-хозяйски разглядывать мешки в телеге, - Стоять, говорю! Не то пальну в рожу!
Я не собирался спешить им на помощь. Во-первых, не к лицу хауптману германской армии копаться в грязных мешках, рискуя нахватать оттуда вшей. Во-вторых, на моем попечении был «М-59». Тщеславный демон стоял в двух клафтерах[9] от меня и уже почти дошел до стадии белого каления. В такие минуты гневить его было еще опаснее – одно-единственное невовремя брошенное слово могло заставить его прыснуть золой во все стороны или ошпарить паром зазевавшегося человека. Да и не требовалась Дульку с Бикелем моя помощь.
Сиамцы с похвальным благоразумием не пытались чинить сопротивления и потому отделались лишь несколькими хорошими оплеухами да пинками – весьма выгодная цена за врожденную глупость. Не мятежники. Просто мелкий сор, переносимый ветрами войны. Я надеялся, что они уберутся побыстрее, тем более, что один из их ослов навалил кучу говна. Счастье еще, что «М-59», клокочущий от ярости, этого не заметил, иначе про обед на сегодня можно было бы забыть…
А потом все произошло – так быстро, что даже сейчас, восстанавливая события в памяти, я не всегда могу заполнить лакуны и трещины в собственных воспоминаниях. Кажется, начал все Бикель. Улов был невелик – кувшин дрянного вина и несколько рисовых лепешек, даже по его меркам это было жалкой добычей. Зато судьба улыбнулась ему, когда он принялся рассматривать сиамцев. У одной женщины (да простят меня адские владыки за то, что я называю женщиной это трухлявое желтокожее существо с кривыми зубами и морщинистой как у ящерицы кожей) он увидел амулет от дизентерии – немудреную медную безделушку, заговоренную, верно, деревенским чернокнижником. Сущая ерунда, но на одной из граней блеснул запрещенный герб Гаапа.
— Ай ма! — рявкнул Бикель, — И док тонг соккапро́к!
Он сорвал амулет с тощей шеи и, схватив сиамку за ноздри, потащил ее в заросли, на ходу распутывая завязки на собственных шоссах. Да, он был плоть от плоти «Болванов Шрёдера», а похоть заглушила и без того куцый умишко. Вставших у него на пути крестьян он без труда расшвыривал тяжелыми кулаками, совершенно не обращая внимания на нехорошую тишину, повисшую вокруг.
Испуганные сиамцы обычно гомонят как птицы, эти же заткнулись и молча смотрели. Их крошечные узкие глаза вылупились и сделались вдвое больше обычного.
— Унтер Бикель! — крикнул я, уловив это недоброе чувство, быстро густеющее вокруг нас, — На кой хер тебе сдалась эта полудохлая рыбина?
Бикель хохотнул, не прекращая тащить в заросли свою добычу.
— Будьте спокойны, господин хауптман, пальцем ее не трону. Смотрите, какая — сухая, старая и страшная, это ж тоже самое, что корягу сношать. Нет, у меня идейка позабавнее. Насыплю в мешочек пороху и ей в срамную дыру вставлю. Чиркну замком… Бух! Одной норой, из которой выползают грязные сиамцы, в мире станет меньше. Ну и запрыгает же она!
Дульку эта затея тоже пришлась по вкусу, он даже забыл про штуцер, который держал в руках. Идиоты. Лучше бы остались оба в родных краях, пасти коров да дрочить украдкой на их хозяек, подумал я с огорчением. Пхукет развратил их, точно опытный демон, заставил потерять осторожность и страх. Я крикнул, когда один из сиамцев выхватил нож из потайных ножен в рукаве, но, конечно, было уже поздно.
Бикель заорал, когда сиамцы набросились на него всей сворой, точно псы. Ножи у них маленькие, не чета нашим пехотным тесакам, но заточены до бритвенной остроты и кривые, как акульи зубы. Такой ножичек может войти тебе в живот быстрее, чем успеешь моргнуть. А на Бикеля навалилось полдюжины желтокожих ублюдков разом.
Он был здоровяком, каких поискать, и, будь это обычная трактирная драка, легко перебил бы их всех голыми руками. Кулаки у него были подходящие, каждый как кистень. Но грязные сиамцы не знали ни традиций, ни чести. Они облепили Бикеля, точно насекомые, а их маленькие ножи замелькали грязными серыми молниями. Недостаточно большие, чтобы пронзить его сердце, они наносили ему множество поверхностных и болезненных ран, чтобы их жертва растерялась и запаниковала. Обычная тактика, основанная на восточном коварстве. Это сейчас, вспоминая ее, я весьма хладнокровен, а тогда… Тогда я здорово перепугался.
Крик Бикеля быстро превратился в визг. Я помню, как он вертелся вокруг своей оси, пытаясь сбросить с себя хищных ублюдков, вслепую размахивая бесполезным штуцером. Их маленькие ножи впивались в него раз за разом, каждый раз отсекая малый кусок плоти. Он уже лишился одного глаза, нескольких пальцев и доброй половины лица. Он издавал хлюпанье вроде того, что издает протекающий мех с вином. Он топтался на месте, ослепленный собственной кровью.
Дульк пришел ему на помощь. Он поднял свой собственный штуцер – и один из сиамцев тут же шлепнулся в грязь с головой, похожей на лопнувший в печи пирог. Увы. Это был единственный сиамец, которого ему удалось записать на свой счет. Перезаряжать штуцер было слишком долго, а про притороченные к седлу пистоли этот болван попросту забыл. Перехватив ружье на манер дубины, он бросился к визжащему Бикелю и принялся отдирать от него сиамцев. Несчастный идиот. Иногда мне кажется, Сиам оказал большую услугу его семейству, избавив его от возможности вернуться и завести потомство…
Все кончилось быстро – очень быстро.
Бикеля выпотрошили заживо у меня на глазах. Он еще сопротивлялся, еще ревел, размахивая кулаками, а крошечные сиамские ножи уже впились ему в ребра и ключицы, сноровисто перерезая кости в тех местах, где они крепятся друг к другу. Помню страшный скрежет, с которым его тело распахнулось, точно гигантская устрица. Вниз посыпались влажные сизые связки потрохов, исполненный боли и ярости крик превратился в затихающее мычание. Бикель попытался закрыть распахнутую грудную клетку, точно дверцы шкафа, но потерял слишком много крови, сиамцы живо вспороли ему оставшиеся сухожилия и он рухнул на землю, корчась в судорогах.
Дульк пережил его самое большее на четверть минуты. Какой-то ловкий сиамец выхватил у него из ножен его собственный кортик и, недолго думая, всадил его тому в щель кирасы. Будь это обычный клинок, укол не был бы смертелен, но это, как на грех, был заговоренный клинок – Дульк намедни выиграл его в карты и сам любил им хвастаться. Внутри клинка сидел небольшой, но весьма злобный демон. Прежде чем Дульк успел понять, что происходит, его тело начало раздуваться, заставляя кирасу лопаться по шву, череп затрещал в стальном шлеме, сделавшемся для него тесным, как ореховая скорлупа. Плоть и сталь ломали друг друга, сжимаемые воедино. Сиамцы не дали ему быстрой смерти. Вместо того, чтоб перерезать горло, сбросили в какую-то канаву, где он еще долго хрипел и шипел, раздуваясь, как выброшенный на берег кит, превращаясь в гору бугрящейся плоти…
И тогда взгляды сиамцев обратились на меня. И, черт возьми, паскудные же это были взгляды. Может, у грязных ублюдков не было большого понимания чинов, но, уверен, они прекрасно разглядели мои офицерские галуны. Меня ждала участь стократ хуже, чем Дулька и Бикеля, в этом можно было не сомневаться.
И противиться им я не мог. Расположившись на привал для приготовления пищи, я оставил свой штуцер и пистоли в седле, а мой собственный кортик против этой обступавшей меня глухо ворчащей своры был не опаснее зубочистки. Желтые раскосые глаза впились в меня со всех сторон. Щербатые пасты разошлись в грязных ухмылках. Будь я идиотом, можно было бы попытаться найти спасение в джунглях, но моей извечной бедой было то, что идиотом-то я и не был – даже в самой гнилостной и опасной чаще эти дьяволы настигнут меня, точно хорьки домашнюю курицу. Мало того, расположившись для отдыха, я наполовину стащил с себя сапоги, ноги болтались в голенищах. Не пробежать и десяти шагов. Но, может, я успею вскрыть себе горло?..
Я пятился, отступая, выставив перед собой нож, и сердце трусливыми ударами отмеривало последние секунды моего существования. Снова вспомнился Артур Третий. Ублюдки сделали из него «Хердефлиген»… Едва ли меня ждет более легкая участь… Но может…
Отступая таким манером, а проще говоря, по-рачьи пятясь, я поскользнулся, угодив ногой во что-то мягкое. И судя по скверному запаху, это была не просто грязь. Скосив глаза, я обнаружил, что залез правым полуснятым сапогом в груду ослиного дерьма. Великолепно. Помню, что мысленно расхохотался. Адские владыки мало того, что жаждали моей крови, намеревались хорошенько поглумиться надо мной перед смертью. Как глупо. Словно этот последний позор в моей жизни мог причинить мне настоящую боль…
Настоящая боль… Последний позор…
До сих пор меня удивляет, как слаженно я действовал. Я бросил нож на землю и принялся стаскивать с ноги сапог. Сиамцы были столь удивлены подобной тактикой, что замешкались. Что ж, не могу их в этом винить. Я бы тоже опешил, если бы мой противник сделал что-нибудь подобное. Как бы то ни было, они дали мне достаточно времени. Я стащил с ноги перепачканный ослиным дерьмом сапог и швырнул его. Не в них. Прямиком в «М-59», раздраженно ворчащий посреди лагеря.
Демон, сидящий внутри походной плиты, отличался на редкость вздорным, злым и самонадеянным нравом. Бывало, он выжигал людям глаза только за то, что у тех плохо пахло изо рта. Или учинял пожар по причине недостаточно уважительного отношения к своей персоне. Неудивительно, что в армии его ненавидели. Но, сапог, перепачканный ослиным дерьмом…
Он полыхнул мгновенно, без шипения, точно пушечная бомба, угодившая в костер. Стальные осколки брызнули во все стороны, точно картечь. Заверещали обожженные сиамцы, прыснувшие во все стороны. Я помню их силуэты, объятые огнем, пляшущие вокруг меня. Помню страшный жар, окутавший меня самого, и пронзительную боль в груди. Помню треск чужой кожи и какого-то желтокожего ублюдка, прилипшего к столбу и вяло шевелящегося, точно большой жук, пламя, танцующее у него во рту…
Помню…
Ложь, конечно. Больше я не помню ничего.
***
Дорогу обратно в крепость я не запомнил, как не запомнил многого другого.
Страшный жар, испепеливший сиамцев, едва не сжег меня самого, как пламя полыхнувшего камина сжигает чересчур близко подлетевшую мошку. Уже потом я узнал, что майор Рауфф загнал трех лошадей, но все-таки доставил меня в Пхукет в короткие строки, при этом большую часть пути я пребывал без сознания либо же бредил.
Когда я вновь стал сознавать окружающий мир, моими ранами уже занимался специалист.
От страшного жара мой мундир вздулся и прикипел к коже, а пуговицы расплавились, превратившись в медные лепешки. Лекарь срезал его с меня по лоскуту при помощи пары маленьких острых ножниц и смоченной в уксусе тряпицы.
— Без сомнения, вам крупно повезло, — оберфельдарцт Фойриг скупо улыбнулся, — Я бы даже сказал, вы выжили лишь чудом. Будь вы обычным офицером, я даже порекомендовал вам принести свою правую руку в жертву архивладыке Белиалу. Но вы артиллерист, а я знаю, что артиллеристы относятся к своим рукам с большим пиететом. Так что можно обойтись десятком баранов. К тому же… — следующая улыбка была кислой, словно пропитанной тем же уксусом, — Я еще не сказал, что вы выживете.
Оберфельдарцт Фойриг работал очень чисто и аккуратно. Движения у него были короткие и вдохновенные, напоминающие не то одаренного фехтовальщика, не то дирижера, управляющего оркестром.
Мне было паршиво. Даже хуже, чем в тот день, когда я вывалился из приземлившегося вендельфлюгеля на землю Пхукета. И мысль о том, что сиамцам пришлось многим хуже, не приносила мне большого облегчения. Лицо запеклось от жара, волосы на голове превратились в пепел, глаза едва не запеклись в глазницах, как цукаты в пироге.
— Дело даже не в ожогах, хотя они весьма значительны, — оберфельдарцт Фойриг наконец стащил с меня остатки обгоревшего тряпья и поцокал языком, выражая явственное неодобрение, — Видите эти многочисленные отверстия на груди и животе? Они оставлены осколками. И это, к сожалению, не осколки обычной пороховой гранаты. Насколько я понимаю, это осколки той самой печи, которая разорвалась неподалеку от вас, словно снаряд.
Оберфельдарцт Фойриг не был похож на тех коновалов в заляпанных кровью фартуках, которых в армии принято именовать лекарями. Пожалуй, он выглядел аккуратнее и импозантнее многих генералов, которых я знал. Коротко подстриженные волосы, окрашенные, будто порохом, легкой сединой, аккуратная бородка в вечно модном фасоне «Ван Дейк», подкрученные усы. Ни парика, ни пудры. И запах самый обычный, не отдающий ни ядовитыми алхимическими тинктурами, ни приторным цветочным ароматом.
Я впервые видел лекаря Фойрига так близко – он не был любителем ни метать карты, ни кутить, так что наши встречи в офицерском клубе были крайне редки носили случайный характер. И он определенно не относился к числу моих покупателей. За все время в Пхукете я ни разу не видел его с каким бы то ни было зельем, самое большее – с трубочкой табаку. Помню, я еще решил, что не стану сближаться с этим человеком, моя интуиция шептала мне что-то предостерегающее, но случилось так, что сама судьба сблизила нас, и весьма бесцеремонно.
— Были бы это простые шрапнельные пули, я бы, возможно, рекомендовал не трогать их, очень уж близко к жизненно важным органам расположились эти маленькие негодницы. Кроме того, здесь у нас преимущественно мелкие осколки, почти пыль. В обычном случае они сами могли бы не причинить таких бед, какие причинит их извлечение. Однако они буквально пылают от адских энергий, а это уже совсем другая штука. Боюсь, я должен настаивать на их изъятии.
Глаза у оберфельдарцта Фойрига были темные, внимательные, умные, ощупывали они ловко и совершенно безболезненно. А вот его слова причинили мне изрядную боль.
«Настаивать на их изъятии!..»
Я слишком хорошо знал, что за ними скрывается. Помнил шатры полевого лазарета под Бетонгом, Каласином и еще чертовой прорве прочих гнилых городов, наполовину съеденных джунглями. После каждого нашего штурма они напоминали отдельный круг Ада, наполненный душераздирающими воплями и теми тяжелыми запахами, что можно встретить на колбасном заводе.
Заложенные сиамцами мины, начиненные самым дрянным порохом, всегда оставляли прорву осколков. Если осколки были крупными, это давало надежду. Можно было быстро изойти кровью в руках дюжих фельдшеров – не самая легкая смерть, но и не самая мучительная. Если же осколков было много, это всегда заканчивалось скверно. Я хорошо помнил истошный визг раненых, которых фельдшера вынуждены были привязывать лошадиной сбруей к столу, чтобы не дергались, злой скрежет щипцов в руках у врачей, шипение раскаленного масла… Помнил – и клялся себе, что не допущу для себя такой участи. Уж лучше пулю в висок…
— Может, обойдемся без этого? — вяло пробормотал я, — Всего пара осколков…
Темные глаза Фойрига коротко моргнули.
— Исключено, господин хауптман. Как я уже сказал, это не обычные куски стали или комки свинца. Картина куда как более скверная. Все эти осколки входили в контакт с демоном внутри походной плиты и пропитаны плотным излучением адских чар. Они производят гибельное воздействие на организм. Чрезвычайно гибельное.
Он был прав, но я не хотел себе в этом признаваться. Кроме того, был слишком слаб, чтобы спорить.
— Да ну?
— У меня был похожий случай в Паттани. Один оберст во время облавы угодил в сиамскую ловушку. Схватил полную грудь гранатных осколков. К его несчастью, граната была демоническая, оттого все осколки были заражены адской скверной. Я настаивал на немедленной операции, но у меня нет права тащить на свой стол офицера, тем более, оберста. Он ушел из моей палатки, сообщив, что будет лечиться по фамильному рецепту, скипидаром и ромом. Удержать его было не в моей власти.
Судя по тому, что Фойриг вспомнил эту историю, концовка у нее была так себе, но я все-таки спросил через силу:
— Что с ним сталось?
— Следующие три недели он выглядел почти превосходно. Передвигался на своих двоих, безропотно нес тяготы службы, даже забрался в седло. Кажется, осколки не причиняли ему боли или прочих неудобств. Он даже взял в привычку шутливо напоминать мне о том, что я чуть было не зарезал его на операционном столе. Вот только… — Фойриг осторожными холодными пальцами прикоснулся к моему животу, что-то ощупывая, — Ад всегда берет свое, как вам известно. Через три недели он начал рассыпаться.
Я попытался усмехнуться, и это было непросто. Засевшие в животе осколки чертовой печки напоминали раскаленные острые бусины, которыми меня нафаршировали, точно праздничный пирог.
— Хотите сказать, ему сделалось хуже?
— Нет, — резко ответил Фойриг, — Я хочу сказать, что он начал рассыпаться на глазах. Сперва мы стали обнаруживать, что его форма вечно покрыта серым налетом. Что ж, он и до этого происшествия не был записным чистюлей, так что никто не придал этому внимания. В офицерском клубе после него невозможно стало сесть за стол, стул был покрыт серыми крошками. Когда он шел, то оставлял за собой след, такой четкий, что его можно было выследить с другого конца крепости. А еще у него начала ужасно шелушится кожа. Бедняга вынужден был носить при себе дюжину носовых платков и ежеминутно протирать лицо, те быстро превращались в перепачканные тряпки.
— Черт!..
— Он быстро терял вес, портные не успевали перешивать его мундиры. И эта вечная серая пыль… Другие офицеры даже перестали приглашать его к столу, а подчиненные начали сторониться. Чихнув, этот человек усеивал все вокруг себя. Он буквально таял изо дня в день, оставляя на всем окружающем частицы себя. На бильярде, на подоконниках, на пороге… Проклятая серая пыль взвесью парила в воздухе, оседая на всем вокруг. Когда мы пили кофе, мы чувствовали привкус оберста, похожий на легкий аромат кардамона. Когда мы зевали, то ощущали, как он хрустит на зубах. Он съеживался, серел, чах… Однажды, когда он пытался побриться, у него рассыпалось ухо, оставив на лице изрядную дыру. В другой раз неудачно повернулся и потерял правую руку – та высыпалась из рукава, точно горсть табака. Через месяц с ним все было кончено. То, что от него осталось, высыпали в конверт и отправили домой. Надеюсь, он обрел пристанище, если не в земле, то в вазоне с геранью…
— Перестаньте! — вырвалось у меня, — Если хотите вскрыть меня, точно консервную банку, валяйте. Если хотите, я даже позволю привязать себя к столу. И я очень надеюсь, что вы недавно точили нож…
Я подумал о том, что надо бы послать человека за моими запасами. Если принять приличную порцию сомы, можно погрузить рассудок в тяжелый морок, больше похожий на летаргический сон. Выбравшись из него немудрено превратиться в пускающего слюни идиота, но это лучше, чем визжать на хирургическом столе…
К моему удивлению Фойриг лишь поморщился.
— Нож не потребуется. К счастью для вас, осколки прилично фонят, каждый из них имеет сильный фон. Это значит, что существо, наделенное высокой чувствительностью к адским чарам, безошибочно обнаружит его месторасположения. Если вы не против, я заручусь для этой операцией помощью своих маленьких ассистентов…
«Маленькие помощники доктора Фойрига». Мне уже приходилось слышать эти слова – от генерал-майора Штайнера, от прочих офицеров. Обычно они сопровождались ухмылками, но у меня никогда не было желания выяснять, что за ними кроется. При упоминании «маленьких помощников» я всегда представлял себе пиявок. Но тут…
Фойриг отошел, оставив меня в тяжелом горячечном забытьи, а когда вернулся, я испустил недоуменный вздох. В руках у него было полдюжины склянок толстого алхимического стекла. Но не с пиявками, нет. Внутри каждой из них сидело, внимательно глядя на меня, увечное и жалкое подобие человека. Раздувшиеся голые тельца, походящие на человеческий эмбрион поздней стадии созревания, крошечные узловатые ручки, несимметрично большие лысые головы, медленно покачивающиеся в питательной жиже…
— Это гомункулы, — Фойриг расставил банки на столе, — Моя личная коллекция. Как вам известно, гомункулы — существа магической природы, но этой же природой приговорены к незавидной участи. В сущности, их магический дар очень слаб. Чаще всего это дети, чьи матери в период беременности подверглись интенсивному всплеску излучения адских чар, куда реже – выращенные намеренно такими. Зажиточные барышники часто используют их в виде личных счетоводов, бухгалтеров и ассистентов, благо среди них нередко встречаются сообразительные экземпляры. Кроме того, их часто можно встретить в штабах. Их умение вслушиваться в возмущения магического эфира превращает их в превосходные передаточные станции.
Я знал, о чем он говорит. В Древнем Зубе не было гомункула, генерал-майор Штайнер, ветеран Второго Холленкрига, с неодобрением относился к техническим новшествам, но в других крепостях я иногда встречал их. Крохотные создания в бутылках, передающие невидимые послания. В армии их особо не жаловали, порой даже презирали. Среди гремящих сталью ласндскнехтов, мушкетеров и рейтар эти скрюченные уродцы выглядели нелепо и глупо. Даже если начальству удавалось запихнуть такого увечного карлика в полковой штаб, грозя дисциплинарными санкциями за ослушание, уже через неделю тот благополучно испускал дух. То банка случайно выпадет в окно и разобьется, то кошка сожрет, то кто-то по рассеянности внутрь керосинового масла плеснет…
— Конечности у гомункулов развиты слабо, — признал Фойриг, — Но их исключительная чуткость к излучению делает их прекрасными ассистентами хирурга. Я так и не смог отстоять эту точку зрения среди других лекарей, полевые лазареты, как и прежде, вотчина замшелых ретроградов, однако у вас будет возможность лично оценить их способности. Эти малыши спасут вашу жизнь, хауптман.
Я слишком ослабел, чтобы спорить. Меня убивали осколки, сидящие внутри. Но я хорошо помню, что происходило потом. Фойриг доставал коротышек из банок, осторожно, точно перезревшие драгоценные плоды, и клал мне на грудь. Непропорциональные, увечные, разбухшие, с недостаточно сформированными телами, они походили на тельца маленьких утопленников. Но в их темных глазах, похожих на прогнивший чернослив, был виден разум. Они приникали к моему телу, напряженно вслушиваясь, точно все мое тело было разложенной на заскорузлом хирургическом столе симфонией. Они касались своими сморщенными ручонками моей груди, отыскивая в толще мяса крошечные осколки. Я слышал их шепот, булькающий шепот, исторгнутый крошечными беззубыми ртами, похожими на открытые язвы:
— Тут… Под ключицей… сорок скрупелей[10] в глубину, треугольный…
— Двенадцатое ребро, три пальца вправо от диафрагмы…
— Два острых, глубоко, ищу входной канал…
— Под левым соском, рана четыре лота в глубину, наискосок…
— Задет мечевидный отросток…
— В яремной низменности, под сосудом… Очень осторожно…
— Лобковая кость, рядом с артерией, гладкий как стекло…
Они чувствовали мое тело лучше, чем я сам. Они были великолепными медиками – увечными, слабосильными, порой беспомощными, но в тысячу раз более мудрыми и милосердными, чем все врачи, которых мне приходилось встречать до этого.
Фойриг внимательно слушал, не выпуская из рук инструментов. Это были легкие изящные инструменты, не похожие на те страшные пыточные орудия, что встречались мне в лазаретах, и действовал он необычайно ловко. Стоило какому-то из гомункулов точно определить положение и глубину осколка, как он принимался за дело, аккуратно, словно придворный императорский ювелир.
Сперва он брал длинный зонд с тупой маслиной на конце — не тот страшный, ржавый инструмент, которым армейские фельдшеры тыкали в раны, проверяя, жив ли ещё больной. Зонд Фойрига был тёплым. Я чувствовал, как он скользит по краю раны, минуя живые ткани, точно опытный лоцман, ведущий галеру меж подводных скал. Он не спрашивал «больно ли?». Он просто знал, где больно, и обходил это место стороной.
После в ход шёл бурав-экстрактор — Schraubenextraktor, как почтительно называл его сам лекарь. Это была тонкая, невесомая на вид трубочка, внутри которой пряталась стальная спираль с острейшим жалом. Фойриг вращал её медленно, одними подушечками пальцев, без всякого усилия. Я не чувствовал боли — только небольшое давление. Вероятно, что-то сродни тому, что ощущает бочка в крепких уверенных руках бондаря. Иногда Фойриг тянулся к ране странной штуковиной вроде пинцета с гардой, это предвещало короткую вспышку боли, но и облегчение — короткий "звяк" после этого возвещал о том, что еще одна маленькая дрянь извлечена из моего тела, а Фойриг с удовлетворением закрывал крышкой серебряный сосуд и убирал его в сторону.
Порой ему приходилось прибегать к ланцету, чтобы раскрыть канал, оставленный осколком, в такие минуты мне делалось дурно, в лицо плескало черной слабостью, я ощущал себя позабытой на пляже ракушкой, которую зло шипящая приливная волна норовит утащить в непроглядную мглу. Фойриг чутко ощущал такие моменты. Стоило мне поддаться слабости, как он начинал разговаривать со мной. Не помню, о чем – моя память сохранила десятки образчиков боли разных видов, но не слова. Кажется, это были какие-то истории из его практики.
— …холод стоял чудовищный, такой, что зубы трещат во рту. Снег падал тяжелыми свинцовыми хлопьями, заслоняя все на свете. В этом снегу бродили демоны. Мы не слышали их шагов, но слышали исполненное ужаса ржание лошадей, когда они находили добычу. Ржание – и короткий треск костей. Под утро сшиблись две волны тяжелых улан, наших и вражеских, так что поле перед нами было полно израненных лошадей, слепо бродящих посреди вьюги. Оберфельдшвестер Гельга Браун, моя правая рука, поначалу было порывалась стрелять во вьюгу из мушкета, чтобы отогнать демонов, но я запретил. Наевшиеся теплым лошадиным мясом демоны не сунутся дальше, туда, где стоял под охраной жалкой горстки солдат наш крошечный полевой лазарет… Пусть лучше пожирают лошадей, чем раненых, вверенных нашей заботе.
В перерывах между работой мы слушали треск лошадиных костей. И короткий человеческий вой – если демонам случалось набрести на более сладкое мясо.
Мушкеты с самого утра хлопали вяло, будто через силу, но раненых оставляли изрядно – то и дело в нашу землянку затаскивали, ругаясь почерневшими губами, истекающие розовой слизью свертки. Некоторые вяло ворочающиеся, другие – уже неподвижные. Раненных заговоренными пулями как правило даже не заносили внутрь. К чему? Один ротмистр, помню, на моих глазах четверть часа содрогался, превращаясь в гигантскую многоножку, агонизируя, пока моя добрая Гельга Браун не вонзила ему стилет в основание черепа. Ни извинений, ни клятв, ни обещаний напоследок. На войне все происходит проще, обыденнее…
…он вышел из вьюги в одиночестве и поначалу сам казался демоном – высокий длинный силуэт, двигающийся ломанной походкой. Часовой едва было не разрядил в него пистоль. Но это был человек. Мушкетер, судя по всему. По крайней мере я видел обрывки мушкетерского плаща с богатой позолотой, прикрывающие истерзанную плоть. Он выглядел так, словно осатаневшие псы долго терзали его зубами. От него шел сладкий дух паленого мяса. Верно, он был из той роты, которую послали на штурм перед рассветом и о которой у нас не было никаких вестей. Наверное, и не будет, учитывая, что вернулся лишь он.
«Офицера!.. — захрипел он, царапая ногтями бруствер, — Старшего офицера сюда!»
Я попытался объяснить ему, что здесь нет старшего офицера, лишь я – оберфельдарцт медицинской службы. Здесь лазарет, не штаб… Но он, кажется, меня не слышал. Заглянув ему в глаза, я понял, почему.
В тусклых глазных яблоках, похожих на прихваченные морозом окна, копошились маленькие белесые личинки. Он заражен. Гельга Браун – моя добрая Гельга! – втащила его внутрь и уложила на операционный стол, сноровисто срезая одежду маленьким кинжалом. Ей было всего двадцать с небольшим, у нее за спиной не было четырех войн, как у меня, она не знала, что помогать этому человеку – все равно, что пытаться потушить адское пламя наперстком воды…
«Все хорошо, господин лейтенант! — бормотала она, — Вы в лазарете. Наш лекарь здесь, добрый оберфельдарцт Фойриг. Он вам поможет!»
Это была ложь. Я знал такие пули, они появились на нашем участке фронта еще с осени. Дрянная вещица. Легкая свинцовая пуля с маленькой выемкой для демона. Такая легкая, что может не пробить кирасы. Но уж если пробьет… Демон почти сразу издыхает, не просуществовав и секунды, но его тело, рожденное в адских чертогах, распадается на множество белесых личинок. Крохотные кровожадные хищницы с не в меру развитыми челюстями. Они не движутся к жизненно-важным органам, милосердие не в их природе. Они накапливаются в тканях и жидкостях, размножаясь с чудовищной скоростью. Поначалу рана выглядит чистой. Даже слишком чистой — гноя нет, воспаления нет, как будто тело сдалось без боя. Потом из глубины проступает едва заметная рябь. Словно под кожей течет ручей. Это они. Миллионы личинок, таких крошечных, что не разглядеть по отдельности, движутся в толще мышц, питаясь, растя, снова плодясь… Через час после ранения они проникают в костный мозг и стремительно пожирают его, заменяя слизью. Через два – пируют в печени и селезенке. Через три… Большая часть известных мне случаев заканчивалась через два с половиной – несчастный раненый прикладывал пистоль к голове и вышибал себе мозги.
«К черту лекаря! — шипел раненый лейтенант, извиваясь на столе в клочьях обгоревшего мундира, — Офицера мне!.. Запишите… В штаб… Они выставили заслон с запада. Баталия, много – две. До полусотни тяжелых шлахтенбургов. Укрыты в снегу. Вы меня поняли? Передать! Немедленно!»
Несчастный. Он бился в руках у Гельги Браун, не чувствуя боли, не замечая, что его тело превращается в наполненный рыхлыми тканями и питательными субстанциями мешок, одержимый этой навязчивой идеей – передать, во что бы то ни стало передать…Он кричал про заслоны, про шлахтенбурги, про какие-то сигналы…
«Гельга, приготовьте стилет, — сказал я шепотом. — Троакар не нужен. Основание черепа…»
Чем я мог ему помочь? У меня был лазарет с несколькими помощницами да полдюжины человек охраны, промороженные до состояния кусков мяса. Ни посыльных, ни курьеров. Люди, отправившиеся на штурм в метель, уже не вернутся обратно, даже если я протрублю эти вести в магическом эфире на сто мейле в округе. И все же я должен был помочь этому человеку. Не как врач, но как человек. Я понимал, что его тело сотрясается в конвульсиях не только потому, что его заживо пожирают изнутри, но и потому, что его хозяин испытывает страшные моральные муки. Не передал, не справился, подвел боевых товарищей…
Я положил руку ему на лоб (под кожей отчетливо ерзали личинки) и произнес: «Благодарю вас за службу, лейтенант. Ваше сообщение доставлено в штаб и принято во внимание. Необычайно ценные сведения. А теперь отдыхайте и поправляйтесь, уверен, император пожалует вам орден за ваши заслуги…»
Его лицо бурлило на черепе, личинки жадно пожирали запасы подкожной жировой клетчатки, не брезгуя и хрящами. Но я уверен, что улыбка, озарившая его лицо, принадлежала именно ему. "Благодарение архивладыке Белиалу!» – выдохнул он. И в следующую секунду, прежде чем добрая Гельга Браун успела ему помешать, всадил себе в горло маленький кинжал. Мы вынесли его и положили в снег, надеясь, что запах свежей падали не привлечет бродящих в округе демонов. Но наши опасения были напрасны, уже через час от него остался сверток сухой кожи да несколько словно обточенных морем костей. Да, вот такие раны подчас случаются, господин хауптман. Не дергайтесь, пожалуйста, не мешайте моим маленьким помощникам. У вас легкий случай, а они – мастера своего дела. Вас я верну в строй, будьте уверены…
Осколки выползали из ран с влажным чавкающим звуком – бесформенные куски стали, в которых я почти не узнавал нашей походной плиты. Если осколок сидел глубже и зонд был не в силах его захватить, Фойриг брался за пулевую ложку, Kugellöffel, инструмент с тонкой рукоятью и маленьким полым углублением на конце, похожим на уменьшенную копию аптекарской ложки для снятия пенки. Он аккуратно заводил её за осколок, поддевал, и тот, ворочаясь, неохотно выбирался из меня, точно злое семя, исторгаемое землей, не успевшее распуститься…
— Отдыхайте, хауптман, — приговаривал он, — Инструмент у меня надежный, заговоренный от заразы, воспаления можно не опасаться…
Гомункулы ползали по мне, холодные слизкие создания с крохотными пальцами. И, покорное им, мое тело изрыгало холодные острые куски смерти, с негромким звоном падающие на хирургический поднос. Мои маленькие спасители…
Я провалился в тяжелый, темный и липкий сон, похожий на деготь, которым рейтары смазывают сапоги, и последнее, что чувствовал – прикосновение маленьких холодных лапок…
***
Я солгу, если скажу, что на следующий же день вскочил на ноги, как ни в чем ни бывало. Процесс выздоровления был долгим и приносил мне немало страданий. К последним можно отнести все те «визиты скорби», которые взяли за правило наносить мне офицеры Древнего Зуба. Вот уж что по-настоящему меня злило, помимо невозможности самостоятельно справить нужду! Привыкшие к размеренной тыловой жизни, давно позабывшие запах сгоревшего пороха, они вздыхали надо мной, словно тучные вдовушки, называли героем и источали сострадание в таких количествах, что после этих визитов меня всякий раз подмывало приказать слуге выплеснуть ночной горшок.
Генерал-майор Штайнер провел у меня по меньшей мере час – и отпустил на мою долю столько скорбных вздохов, сколько хватило бы всем женщинам Берлина на год. Он твердил, что Германия не забудет, а адские владыки вознаградят мой подвиг, более того, он сам, генерал-майор Штайнер, собственноручно отправил депешу в верховный сиамский штаб Гофкригсрата с тем, чтобы поименовать одну из крепостных башен Пхукета моим именем. Под конец его глаза и вовсе оросились мелкой старческой слезой. Ну и корчило же меня от одного его присутствия!
Некоторое облегчение приносил лишь майор Рауфф. Этот навещал меня с охотой и был не на шутку встревожен, но, убедившись, что стараниями Фойрига моя жизнь отодвинулась от той роковой черты, за которой душа упорхнула бы в объятья архивладыки Белиала, немного успокоился и даже протащил мне тайком флягу бургундского. Подслащенное спорыньей из моих запасов, оно чертовски помогло мне на этапе выздоровления.
Помимо вина, он снабжал меня новостями, но те были двоякого свойства. К хорошим новостям следовало отнести шестерых сиамских выблядков, которых я уложил. Ярости «М-59» хватило, чтобы четырех из них уложить на месте, что до оставшихся двух, они поймали куда более щедрую порцию зараженных меоноплазмой осколков и к тому моменту, когда в лагерь вернулся Рауфф, наполовину превратились в сотрясаемые агонией куски человекоподобной плесени. Мало того, я даже умудрился взять пленного! Седьмой сиамец, стоявший немного в стороне, был опален жаром, но пощажен осколками – сейчас он в каземате крепости, как и я, оправляется от ран и доктор Фойриг со всей ответственностью утверждает, что не даст этому ублюдку ускользнуть в пасть его хозяина Гаапа.
Увы, на этом добрые новости заканчивались. Ублюдки, которых я уложил, не были профессиональными сиамскими лазутчиками, как можно было бы предположить. Их жалкая телега не скрывала в себе тайников с опасными амулетами, тем паче, там не обнаружилось в ней и следа русских зенитных демонов, несмотря на то, что Рауфф с превеликим старанием разобрал ее на части. Только нехитрая контрабанда. Да и сами мертвецы не походили на великих мятежников. Тела не были усилены адскими чарами, а оружие, обнаруженное при них, было самого невзрачного и заурядного вида. Увы! Приходилось признать, что узкоглазые выблядки, которых я отправил в Ад, были вовсе не опасными приспешниками Гаапа, а обычными крестьянами, что тысячами шныряют тайными тропами от деревни к деревне, опасаясь наших разъездов. Это подтверждалось и допросами пленника, проведенными Рауффом. Тот скулил, бормотал что-то невразумительное и время от времени мочился под себя – при том, что его даже почти не били.
Если кто-то и скрашивал мне период выздоровления помимо Рауффа, так это оберфельдарцт Фойриг. Оберфельдарцт Фойриг не был похож на тех самодовольных лекарей, что спешат покинуть дом, едва лишь получив монету, и после интересуются здоровьем своего пациента не более, чем погодой, что стояла в прошлый четверг. Он взял за правило навещать меня ежедневно, чтобы сменить повязки и, хоть держался по-врачебному строго, не охая и не отпуская скорбных вздохов, как некоторые штабные евнухи, каждый его визит приносил мне облегчение. Спокойный, собранный, неизменно аккуратный, он наверняка мог бы сделаться недурным артиллеристом, если бы выбрал эту стезю!
Придирчиво рассматривая мои раны, он хмурился, но всякий раз удовлетворенно кивал – зловещих признаков поражения адскими чарами не было, а значит, все зараженные куски были аккуратно удалены из моего тела. Хвала его таланту и его маленьким помощникам!
— Вы сотворили чудо, доктор! — сказал я ему, едва только обрел возможность ворочать языком, — Не понимаю, отчего вы прозябаете в Пхукете. Была бы моя воля, я бы назначил вас придворным лекарем самого курфюрста!
Фойриг лишь клюнул острым носом. Улыбался он редко, отчего его лицо казалось холодным, но если уж улыбался, то так, что собеседник сам безотчетно улыбался в ответ.
— Мою работу выполнил бы и ученик кузнеца, — проворчал он, — Щипцы – не самый сложный инструмент. Если вы и должны кого-то благодарить, так это моих малюток.
Я заверил его, что помню про их неоценимую помощь.
— Ваши гомункулы спасли мне жизнь. Удивительно толковые маленькие мерзавцы!.. По правде сказать, я и не думал, что от них может быть прок. В Германии их заводят больше в качестве дани моде. Знаете, великосветские дамы держат их в гостиных, чтобы те своей болтовней развлекали гостей.
Фойриг помрачнел.
— А их дети скармливают гомункулов домашним котам или, озорства ради, швыряют в камины. Или, нарядив в доспехи из фольги и консервных банок, вооружив булавками и бритвенными лезвиями, устраивают между ними жестокие поединки.
Я неохотно кивнул, признавая его правоту. Маленькие уродцы никогда не пользовались в наших родных краях большим уважением, даже тогда, когда изрядно облегчали кому-то жизнь. Когда я в юности проходил обучение в канонирской школе, в нашем учебном классе тоже имелся гомункул – его звали Терпсион, но мы называли его не иначе как Господин Бородавка. Он и в самом деле походил на большую заспиртованную бородавку, отпустившую пару тонких ручек – по всей видимости, плод был тронут какой-то болезнью, когда его вынимали из утробы. Будучи существом крайней злопамятности, он хранил в памяти все наши дурные поступки и невыученные уроки, охотно сообщая о них преподавателям. В свою очередь мы мстили ему как могли, подсыпая в банку толченый мел и всякую дрянь, украденную в алхимической мастерской. В ответ на это маленький кляузник продолжал наушничать преподавателям с удвоенной силой, не подозревая, что время его безнаказанности проходит к концу.
В сентябре сорок седьмого, после того, как мы сдали экзамены и получили свои новенькие канонирские патенты и первые в жизни золотые шнуры на мундир, несколько мальчишек проникли в класс, выкрали банку с Господином Бородавкой и зарядили ее в двадцатичетырехфунтовую пушку из нашего учебного парка. Я сам пробудил дремлющего внутри пушки демона, кольнув его через затравочное отверстие раскаленным пальником. Расчет оказался верным. Вспышка демонической ярости расколола банку, но не убила гомункула мгновенно. Еще несколько часов он издыхал, превратившись в кляксу на фасаде цейхгауза, неразборчиво выбулькивая свои последние проклятья. Офицеры были в ярости, но ничего поделать не могли – мы уже разъезжались по своим новым частям. В новеньких, с иголочки, мундирах, с новенькими хрустящими патентами в карманах, с мыслями о карьере столь сиятельными, что затмевали даже сияние наших золотых шнуров… И меньше всего на свете я тогда думал, что спустя каких-нибудь несколько лет воля адских владык отправит меня в смердящее болото, именуемое Сиамом.
Я не испытывал раскаяния перед Господином Бородавкой, это была мстительная маленькая дрянь, упивающаяся любой возможностью испортить нам жизнь, только из врожденного злорадства. Однако слова Фойрига достигли цели – я невольно ощутил стыд перед всем крошечным племенем гомункулов. Мне и в голову не приходило, что их можно использовать в медицинских целях, да еще столь толково.
— Они – сообразительные крошки, — заверил меня Фойриг, — И не только по части извлечения осколков. Мне встречались настолько сообразительные экземпляры, что могли бы служить штабными офицерами при генерале. Вы знаете, некоторые из них обладают великолепными счислительными способностями!
— В самом деле?
Несмотря на то, что я еще не оправился от ран, мне живо вспомнился весь тот беспорядок, что творился у меня в потайных гроссбухах. Торговля не останавливалась ни на минуту, более того, набирала обороты. Мне приходилось вести учет великому множеству цифр, жонглируя ими, словной завзятому циркачу. Нан, Паккрет, Сакэу… Во многих гарнизонах офицеры жаждали припасть к тому целительному источнику, что я открыл, щедро снабжая меня золотыми гульденами. Мне требовалось навести порядок в своих записях, если я намеревался продолжать работу.
— О да, — Фойриг благожелательно улыбнулся мне, — По делам службы я время от времени летаю в Бангкок, там есть несколько лавок, в которые я заглядываю. И знаете, мне встречались там недурные счетоводы. Присмотреть для вас хороший образец?
— Сделайте милость. Я… Кхм. Дело в том, что в свободное время я занят баллистическими вычислениями. Знаете, всякого рода таблицы стрельбы – какая пороховая навеска требуется, чтобы отправить ядро в цель при определенной влажности на определенную дальность… Убиваю время, не более того. Возможно, мне пригодился бы хороший математик в банке.
— Я присмотрю для вас что-нибудь, — заверил меня Фойриг, — И за приемлемую цену.
Когда он ушел, я принялся насвистывать себе под нос. Невероятная легкомысленность!
Я еще не знал, что вступаю в пору, которую позже буду вспоминать с неизменным содроганием.
***
Новый, шестьдесят восьмой год, пришел в Сиам тихо, без помпы. Без грохочущих шутих, шумных торжеств, фейерверков и пышных, по прусской моде, балов. Со своей стороны могу заметить, что это, верно, был не худший наш год в Сиаме. Да, он не был похож на самодовольный шестьдесят четвертый, разодевшийся как бравый мушкетер на параде, но не был похож и на шестьдесят пятый – окровавленный, обожженный хлюпающий дюжиной новых дырок в шкуре и судорожно пытающийся приклеить к голове снятый вместе со скальпом парик.
Увязнув в краю болот и ловушек, проливая кровь, которую со щедрым хлюпаньем впитывала в себя проклятая сиамская земля, мы в то же время учились на своих ошибках и уже не позволяли застать себя врасплох. Да, мы не смогли превратить джунгли в пепел вместе со всей той дрянью, что в них укрывалась, однако и Гаап не смог выдавить нас отсюда, вся его животная ярость разбивалась вдребезги о наши крепости, обращаясь едкой слизью.
Да, мы немало потешили мир, когда развязали эту авантюру. Мы вступили в эту войну, словно пьяные ландскнехты в провинциальный публичный дом – с песнями и смехом, будучи уверенными, что один только блеск наших кирас заставит дикарей побросать свое оружие и опрометью броситься прочь. Но все вышло иначе. Сиамцы не бежали. Они смотрели на нас своими узкими глазами, в которых не было ни страха, ни почтения, а была лишь холодная, звериная выдержка. Они заманили нас вглубь своей гнилой земли, а там...
Там мы хлебнули лиха. Генералы, привыкшие воевать по картам, разграфленным на аккуратные квадраты, оказались беспомощны перед лицом чавкающей, дышащей кислотой, не знающей ни дорог, ни фронтов стихии. Демоны, которых мы с таким трудом заточили в пушки и вендельфлюгели, бесновались в тропическом пекле, норовя сожрать собственную обслугу. Обозы вязли в топях, лошади дохли от укусов каких-то крошечных тварей, а солдаты, эти отобранные бесстрашные псы из Баварии и Вестфалии, превращались в обезумевшее от ужаса стадо. Шестьдесят четвертый был годом наших поражений. Шестьдесят пятый — годом, когда мы учились выживать, порой ценой целых полков.
Но немцы — упрямая порода. Мы не умеем быстро проигрывать. И, может быть, это наше главное достоинство. Каждое поражение мы превращали в урок. Каждую ловушку — в чертеж новой тактики. Мы перестали штурмовать джунгли в сомкнутых порядках, как на параде в Потсдаме. Мы выучили, что в этом краю побеждает не тот, кто марширует прямо, а тот, кто умеет ждать, затаиться и ударить в тот самый миг, когда враг моргнет. Мы приспособили наших демонов к здешней мерзости — сменили подкормку, перековали цепи, наши алхимики наконец-то нашли зелья, которые не превращают желудок солдата в гниющую бомбу.
К шестьдесят восьмому мы стали теми, кем должны были быть с самого начала. Дисциплинированной, злой, безжалостной машиной. Мы больше не лезли на рожон. Мы перекрывали сиамцам пути снабжения, выжигали их поля, травили их источники, перехватывали караваны с льющимися из России зельями. Методично. Неумолимо. Как сапёр, который обрезает фитили, зная, что одна ошибка — и он превратится в кровавый фарш, но при этом не дрожит, потому что дрожь — это уже ошибка.
Да, шестьдесят восьмой не был годом блицкрига. Не было тех победных реляций, от которых у штабных писарей вставало по стойке смирно. Не было фанфар. Но было другое — чувство, которое куда ценнее. Мы наконец-то ощутили, что весы качнулись. Что звериная орда Гаапа, ещё недавно казавшаяся неудержимой, теперь сама пятится, ищет лазейки, пытается спрятать уязвимые части своего огромного тела. Она не разбита, нет. Такого зверя голыми руками не задушишь. Но она надломлена. Она больше не чувствует себя хозяйкой в этих краях
Мы крушим её. Медленно, со скрежетом, с кровью, с потом, в котором уже не отличить влажный сиамский смрад от горечи собственной усталости. Но мы крушим. И в этом, пожалуй, есть своя жестокая гордость.
Древний Зуб отмечал новогодние торжества без помпы и пышных балов - погрязшие в пыли, мелких склоках и удовлетворении своих похотливых грешков старики давно не уделяли цифрам на календаре большого внимания.
А я…
Что ж, надо признаться самому себя – я начал откровенно маяться в Пхукете.
Да, мне удалось сносно наладить собственный быт. Я больше не вскакивал посреди ночи от мушкетной пальбы, за основательными крепостными стенами Древнего Зуба я ощущал себя в такой же безопасности, как в личных покоях самого архивладыки Белиала. Я мог наслаждаться обильной и свежей пищей, которая немыслима на передовой, и недурным вином из подвалов самого генерал-майора. Кроме того, я не сталкивался с необходимостью экономить каждый грош – мое дело к тому моменту давало мне верных восемьдесят гульденов в неделю, больше, чем жалование всех офицеров гарнизона вместе взятых. Однако…
Несмотря на то, что оставленные осколками раны быстро заживали, а я уверенно шел на поправку, мое здоровье не внушало мне великого оптимизма. Напротив, вызывало изрядные опасения. До меня добралась болезнь, верно, долго вызревавшая внутри, и я говорю не о тропической лихорадке, этой мастерице заставлять человека изрыгать собственные внутренности. Это была болезнь другого свойства, которая едва ли значилась в лекарских инкунабулах оберфельдарцта Фойрига, от нее едва ли могли избавить его трудолюбивые маленькие помощники. Не знаю, как она называется, но вот ее симптомы сделались настолько сильны, что стали порядком отравлять мне жизнь.
Симптомы были следующие: ужасная раздражительность, приступы отчаяния, сменяемые приступами ярости, бессонница, вялость, потеря интереса к чему бы то ни было, упадок сил, отсутствие аппетита, апатия. Едва ли эту болезнь я подхватил у мальчиков на Бангла-штрассе, там всегда был хороший и чистый товар. Нет, она вызрела здесь, в тылу, воспользовавшись подходящим климатом и плодородной почвой, в которую превратилась моя уставшая размякшая душа.
Несмотря на то, что я старался не употреблять те зелья, которыми торгую и всегда держал под контролем чувства, как держат под контролем норовистых жеребцов, я начал ощущать, что чертова болезнь быстро прогрессирует, изгрызая меня изнутри, как выводок плотоядных сиамских насекомых.
Я сделался несносен на службе – мог отхлестать какого-нибудь денщика только за то, что тот недостаточно быстро открыл мне дверь конюшни, или швырнуть раскаленный кофейник в голову стюарду. Что уж говорить о людях, с которыми я вынужден был иметь дело вне службы! И без того болезненно подозрительный во всем, что касалось торговли, я стал несносен для своих торговых партнеров и служащих. Один бедный малый из Хуахина, носивший для меня товар, утаил талера выручки – ерундовая сумма даже по меркам какой-нибудь скобяной лавки, над которой я в другое время лишь посмеялся бы. Но я не успокоился, пока этого человека не нашли и не заставили его отгрызть себе правую руку. Я не шучу! Бессмысленная жестокость, до которой я никогда не опустился бы прежде. Но моя нервная система, отягощенная болезнью, быстро приходила упадок. Это заметил даже Рауфф, человек, настолько поглощенный своей извечной охотой, что мог бы не обратить внимания если бы я вздумал ходить по крепости нагишом.
«Неважно выглядите, хауптман», — заметил он сочувственно, угостив меня стаканом вина.
«В самом деле?»
«Если бы вы служили в рейтарских частях, с вас давно сняли бы седло, отвели на живодерню и изготовили пару неплохих сапог. У умирающих лошадей взгляд такой же. Может, вам вреден покой, а? Если вы оправились от ран, буду рад, если вы вернетесь в строй, мне скучно прочесывать проклятые джунгли без своего верного офицера».
Я кисло поблагодарил его, но от возвращения в отряд отказался. Видите ли, раны все еще тревожат меня и лекарь Фойриг утверждает, что мне еще рано залезать в седло…
Но, конечно, проблема была не в ранах. Кроме того, я без всяких лекарей знал название болезни, которая снедала меня, подтачивая силы. Тоска. Самая обыкновенная офицерская тоска, древний недуг, который невозможно встретить на поле боя, но который охотно пожирает офицеров далеких тыловых гарнизонов, превращая их в хлюпающие на ходу развалины вроде Надежды Берлина.
Моя душа стала ерзать на месте.
Мне начало казаться, что только там, в Германии, идет жизнь, здесь же, в Сиаме, все погружено в кромешное болото, исторгающее из себя одни лишь зловонные пузыри. Болото, которому я вынужден отдавать лучшие годы своей жизни…
Я обнаружил, что жадно читаю немецкие газеты, поставлявшиеся в крепость с люфтбефордунгами, хотя раньше их терпеть не мог. Читаю насквозь, от пресных политических воззваний до всей той низкопробной дряни, что печатается на последней странице под видом светских сплетен.
Императорские воздухоплаватели отправили в небеса монгольфьер новейшей конструкции, нареченный «Апполоном». Это одиннадцатый отпрыск в роду адского владыки Наса, известного тем, что его сыновья превосходно переносят чудовищный холод и ядовитый воздух, царящие на больших высотах. Наполненный алхимическими газами аппарат, ведомый демоном, поднялся на головокружительную высоту в полтора мейле[11], посрамив всех скептиков, высоту, на которую прежде не поднимался человек. Прежде в этих чертогах обитали лишь свободные демоны, сторонящиеся людского общества, беспечно гоняющие ветра в вышине. Монгольфьер не только установил новый рекорд по воздухоплаванию, но и нес на себе двух человек, отважных исследователей воздушного океана, звездочетов Нильса Старканда и Бальца Алдрина. На протяжении всего подъема они вели записи, хоть чернила и замерзали прямо в чернильницах, успев сделать множество ценных наблюдений касательно облачных покровов и ветров, прежде чем какой-то осерчавший адский владыка не превратил обоих воздухоплавателей в снежные хлопья…
Несчастные авантюристы! Попытались бы совершить свое плавание здесь, в Сиаме, под прицелом не преданных живописцев, жаждущих запечатлеть их на полотне, но русских зенитных демонов!..
Квартет миннезингеров «Бруммер», по которому сходят с ума ценители музыки последние годы, разродился долгожданной «Белой Кантатой», в первый же день разлетевшейся точно миндальные пирожные в краю, пережившем голод. За музыкальный кристалл с записью в Лейпциге ушлые дельцы спрашивают полновесный гульден, бумажные же партитуры идут по три талера – несчастные переписчики не успевают скрипеть перьями, удовлетворяя спрос охочей до музыки публики. Йохан Ленн, один из миннезингеров, сообщил нашей газете следующее: «Ну, это определенно новый шаг в музыке, хотя, возможно, и не тот, что ожидали многие поклонники. В нашем последнем сочинении, «Фельдфебеле Пепперштейне», мы позволили себе изрядную вольность. Вы знаете, там были и трубы, и литавры, и целый выводок виол да гамба, и даже клавесин-пикколо, что, согласитесь, для камерного ансамбля вещь доселе неслыханная. Это была настоящая оркестровая машинерия, почти что барочное tutti! Но в этот раз, признаться, мы не хотели столь сильно перебарщивать. Сказали себе: хватит с нас контрапунктов и фуг, хватит этой бесконечной имитационной возни. Мы решили играть как чистое, слаженное concerto grosso, где каждое соло к месту, а не ради того, чтобы блеснуть вычурной фиоритурой. Меньше прикрас, больше самой сути, вот что я хочу сказать. Только терции, только кварты. И чтобы каждая партия дышала, понимаете? Не как на придворной сцене, а как в маленьком деревенском замке, где музыку слышат не ушами, а распахнутой душой…»
Никчемные напыщенные ублюдки! Говорят, когда они давали концерт в Маркрафском оперном театре Байройта, концертный зал был полон благообразными фройляйн, швыряющими в оркестровую яму перчатки и веера, на которых были написаны признания в любви, мало того, во время каждого концерта им приходится держать в штате шесть демонологов только для того, чтобы обезвреживать все любовные заговоры, устремленные в их сторону. Правду говорят, они там, в тылу, купаются в похоти и разврате, пока мы здесь, по горло в дерьме, защищаем честь Германии!
Штанцлаус Кубрихт, обласканный императорскими милостями придворный капельмейстер, за двадцать тысяч гульденов создал на сцене феерию под названием «Две тысячи один: Небесная одиссея». «Берлинский Вестник» сообщил о премьере буквально следующее: «Небесная Одиссея» мастера Кубрихта обошлась казне в немыслимую сумму, но, надо думать, взыскательный зритель, выложивший свои кровные за билет, уйдет довольным, поскольку каждый потраченный крейцер превосходно видно без подзорной трубы. Изысканные декорации, изображающие облака, приводятся в движения тремя парами демонов, а костюмы актеров столь роскошны, что ими не побрезговали бы и графья. Все это производит неизгладимое впечатление. Что до драматической составляющей, приходится признать, что за всей этой прелестной мишурой едва ли скрывается что-то новое, чего не видел прежде искушенный зритель. Не станем спорить, приключения отважных путешественников поданы весьма талантливо и способны вызвать дрожь - особенно на том моменте в третьем акте, когда их ручной демон Халль вырывается из оков, намереваясь уничтожить их! – но, признаться, похожие повороты мы уже видали в феериях Труффальди и Феллини. Увы, приходится признать - богатство декораций и костюмов в данном случае решительно затмевает скудность содержания…»
Я стискивал кулаки, комкая злосчастную газету. Роскошные декорации им режут глаз! Подумать только! Сюда бы этих умников, кропающих подобные статьи, в Сиам, чтобы увидели, как объятый пламенем вендельфлюгель падает на трещащие мушкетными выстрелами джунгли – тогда бы и рассуждал о драматургии!..
С каждым днем держаться становилось все сложнее, моя болезнь неуклонно прогрессировала и даже проверенное средство, вино со спорыньей, не давало прежнего эффекта. Я сам ощущал себя грузовым вендельфлюгелем, летящим над джунглями – перетяжеленным экипажем, в который ушлые интенданты загрузили в три раза больше положенного. Мне надо было сделать перерыв, совершить посадку, пока дело не закончилось падением…
Я еще не знал, что спасение близко. И даже когда увидел его воочию, не сразу признал – очень уж чудной и непривычный у него оказался облик.
[1] Здесь: приблизительно 4,5 л.
[2] Отсылка к сатирической поэме С. Бранта «Корабль дураков», вышедшей в 1494-м году.
[3] Фастнахт – традиционный весенний карнавал в некоторых регионах Германии.
[4]Marsch + Verpflegung + Erhitzung + Gerät; Дословно: «устройство для нагрева питания на марше».
[5]Massen + Verbrennung + Maschine; Дословно: — «машина для массовых ожогов».
[6] В немецкой карточной традиции валет именовался «Унтер», а четыре масти имеют другие обозначения: бубенцы, листья, желуди, сердца.
[7] Здесь: примерно 125 кг.
[8] Рутьеры – средневековые банды «свободных» наемников, не представлявших собой значительной военной силы, но кочующих за действующими армиями и охотно занимающиеся мародерством на поле боя, а также грабежами и изъятием провизии у населения.
[9] Здесь: примерно 5 м.
[10] Здесь: примерно 6,5 мм.
[11] Здесь: примерно 11 км.
Глава 4
Оберфельдарцт Фойриг сдержал свое слово, иначе и быть не могло. Спустя неделю он преподнес мне обещанного гомункула. По правде сказать, поначалу я был весьма разочарован. Очень невзрачное создание, к тому же уродливое настолько, что лишь при некоторой работе воображения его можно было представить человеческим существом. Пузатое тело, похожее на разбухшую, так и не лопнувшую почку, кувшиноподобная голова, сидящая на нем безо всякой шеи, тонкие полупрозрачные ручонки, словно принадлежащие новорожденному цыпленку… Я видел таких прежде, в Германии - в канавах, куда бедные роженицы вынуждены выбрасывать свое потомство. Только те плоды были недвижимы и холодны, даже когда их пожирали свиньи, этот же шевелился в своей банке, мало того, сразу вперил в меня умные темные глаза.
Сперва я хотел было назвать его Махаоном, чтобы польстить лекарю Фойригу[1], но после передумал и назвал Поллуксом – в честь расколотой ярко-алой звезды, которая висит на небосводе со времен Оффентуррена и по которой я часто ориентировал карту. Одна из немногих звезд, что горит на своем месте, а не бесцельно блуждает, пожирая соседок, отрада всех путешественников и картографов…
Он с самого начала стал обращаться ко мне «мастер фон Лееб», точно почтительный подмастерье, и тем заслужил мое расположение. Он был разумен. Что там! Он был разумнее многих офицеров из числа тех, с которыми меня сталкивала жизнь. Когда я учинил ему беглую проверку, выяснилось, что мой Поллукс, этот комок разросшейся плоти, запечатанный в банке, является обладателем множества ценных знаний, причем в самых различных отраслях. Так, он оказался знатоком древнегреческого и арабского, мало того, превосходно ориентировался в германских диалектах, от верхнесаксонского и баварского до чудовищно сложного алеманнского – очень полезная черта, учитывая, что в Сиаме мне не раз приходилось вести дела с самыми разными людьми из самых разных концов империи, включая нелюдимых западных горцев. Обладал великолепными познаниями в механике и тригонометрии – настоящая отрада для пушкаря! Уверен, если бы мне вздумалось штудировать его по этой части, через месяц он сделался бы знатоком баллистики. Но у меня были на его счет другие планы.
Пользуясь его талантом по части работы с цифрами, я стал скармливать ему собственные расчеты, неизменно получая превосходный результат. Эта малявка считала так, словно при рождении его поцеловал в лоб сам владыка Бифронс, один из сиятельных адских существ, покровитель всех математиков. За один только вечер он проверил мои бухгалтерские проводки за две недели, вскрыв три весомых ошибки и обнаружив шесть с половиной гульденов недостачи. Хитрый чертенок! Даже не зная, что считает, он безукоризненно проверял мои расчеты, выискивая малейшие оплошности. Я трижды благословил Фойрига за этот подарок.
Через неделю он вскрыл одного мерзавца, моего агента из Пхетбури, который служил там ротмистром. За последний месяц я переслал ему, используя императорские вендельфлюгели и доверенных людей, двадцать гран опия по два гроша за гран, три унции гашиша по четыре гроша за унцию, десять склянок эфира (два талера за шоппен), пять гранов сомы по два талера за гран, два грана чистейшей мандрагоры по одному талеру за гран, не считая шести связок белены, четыре щепотки очищенного дурмана первого сорта и три флакона макового зелья. Он отчитался, что сбыл все дрезденским мушкетерам, выручив тридцать четыре талера или семнадцать гульденов и девятнадцать грошей. Хороший куш. В ту пору дрезденских мушкетеров отправляли на зачистку джунглей едва ли не каждую неделю, чтобы сбить с них спесь, так что многие возвращались в крепость кусками полупережеванного мяса, а местные лекари (не чета Фойригу!) пичкали их пилюлями из дубовой коры и сорными травами. Неудивительно, что мои целебные зелья отрывали там с руками! Вот только, как выяснил Поллукс после обстоятельной финансовой ревизии, почти всю партию этот мерзавец-ротмистр сбыл тайком в генеральский штаб, выручив на этом пятьдесят талеров, шесть грошей и один крейцер! Разумеется, он не посчитал нужным включить эти денежки в опись. Какая рассеянность!
Я заплатил шесть талеров кое-кому в Пхетбури и уже через неделю с ротмистром случилось несчастье. Он ненароком вместо вина выпил заговоренной алхимической жижи, которая используется для чистки артиллерийских орудий. Наверное, он в самом деле был здорово рассеян, потому что выпил не меньше швабского мааса[2], прежде чем осознал свою ошибку. Часовые после утверждали, что слышали крики из его шатра и прочие подозрительные звуки, а лицо ротмистра в придачу ко всему оказалось здорово изукрашено синяками, но я заплатил еще восемь талеров местному писарю и проверку решили не учинять. И без того хватало хлопот. Вдоволь напившийся алхимической дряни ротмистр к утру превратился в один большой хлюпающий нарыв размером с карету, так что командование гарнизона решало непростую задачу о том, как бы отправить его домой в таком виде. Следующий мой агент в Пхетбури вел дела безукоризненно, с похвальной предусмотрительностью.
Еще через неделю Поллукс заметил, что мы могли бы отправлять пуговицы не в Кантанг, а в Мукдахан. Опасаясь доверять ему всю информацию, я вел все записи, что проходили через него, в фальшивых обозначениях – «пуговицы», «ремни», «седла», «пороховницы» и так далее. «Почему?» — машинально спросил у него я. «Потому что, по моим подсчетам, предыдущие пуговицы тамошние пехотинцы докурили еще в ноябре, а значит, можно будет поднять цену на полтора талера. Кроме того, в Мукдахане временно нет собственного алхимика, я узнал об этом от штабного гомункула случайно. Значит, можно ненароком взвинтить цену. Это поможет нам выручить…» Он назвал сумму — и я был впечатлен. Но еще больше я был впечатлен его прозорливостью. У этого малыша было скрюченное тельце не в меру развитой раковой опухоли, но при этом мозг Спинозы! Уже вскоре он считал мне огромные партии товара без всяких пуговиц и седел.
Иногда, когда работа была сделана, я набивал трубочку лучшими образчиками своего товара и мы с Поллуксом болтали, словно обычные приятели. Сиамская война была чудовищной авантюрой императора, утверждал я, выпустившей нам изрядное количество крови. Но, благодарение адским владыкам, уже наметился перелом. В прошлом году было сорвано знаменитое Сонграновское наступление сиамцев, на которое они возлагали так много надежд. Наши крепости получили серьезный урон, некоторые вроде Накхонситхаммарата были превращены в руины, однако в целом уже к марту оно захлебнулось кровавой пеной, когда наши «летающие барбаканы» обрушили на него волны адского огня и разъедающих алхимических ядов, превращавших терцию пикинеров в мечущихся от боли слизняков. Германские демоны оказались сильнее сиамских. Все те чудовища, которых вывели на поле их демонологи, давно превратились в тлен и пепел. Что до наших рейдов, поначалу таких неумелых и слепых, можно без ложной скромности утверждать, что германские солдаты уже выучили эту науку. Наши рейды делались с каждым месяцем все эффективнее — мы изымали у мятежников горы русского оружия, которое тайком перебрасывалось в джунгли, а также бесчисленное множество риса и золота. Уже можно говорить о том, что хребет сиамского сопротивления сломан и вскоре, без сомнения, наш ждет решительная победа. Если не в этом году, так в следующем…
Поллукс, впрочем, не разделял моих взглядов. Существо, хладнокровно работающее с цифрами, лишенное теплой человеческой крови и всех пороков, известных нашему роду, он давал взвешенные выводы, полностью вычеркивая те погрешности, что рождены ложными надеждами.
«У этой змеи нет хребта, мастер фон Лееб, — заметил он как-то раз, — Мы тешим себя мыслью о том, что перерезали каналы поставок русского оружия, однако есть все основания предполагать, что эта полноводная река попросту превратилась в десятки мелких ручьев, которые текут у нас сквозь пальцы. Мы сжигаем один склад пороха – сиамцы обустраивают два новых. Перехватываем один караван – они пускают следом еще три. Джунгли бездонны, как ведьмин котел. В их глубине, куда не могут пробиться даже наши лучшие драгуны, они обустраивают себе цейхгаузы и школы, лазареты и пороховые мастерские. Да, мы щедро бомбардируем джунгли ядрами и ядом, но не пора ли признаться самим себе, что мы вкладываем в это больше отчаянья, чем трезвого расчета? В конце концов, это то же самое, что колотить дубиной по ползающим в огороде муравьям. Бесцельная трата сил. Я сверил свои данные с данными гомункулов некоторых крепостей… Потери вендельфлюгелей и люфтбефордурунгов возрастают с каждым месяцем. Не за горами тот день, когда русские зенитные демоны запрут наши боевые машины в их крепостях, не давая им возможности расправить крылья. Мы сжигаем сиамские деревни, но что толку? Жители сожженных деревень уходят в джунгли и сами становятся мятежниками. Да, они вооружены бамбуковыми копьями и дрянными амулетами, но их все еще приходится по двадцать душ на каждого нашего пехотинца…»
Дрянная логика. В такие моменты я здорово сердился на него.
«Что же это ты хочешь сказать, сморчок? — рычал я, — Что Гаап берет верх? Что императорская армия даром льет здесь свою кровь?»
Посудите сами. Может, я не был образцовым офицером, за мной водились грешки и я отнюдь не рвался проливать свою кровь, даже мой подвиг в некотором смысле был продиктован волей случая. Но я искренне, от всей души, желал победы Германии. Может, если пиздоглазые сиамцы наконец передохнут, адские владыки смилуются и выпишут мне обратный билет прежде, чем я превращусь здесь в человекоподобную плесень…
Поллукс покорно замолкал и делал вид, что занимается расчетами, чтобы не усиливать моего гнева. Маленький сообразительный гриб. Впрочем, долго я на него не сердился. Будь он хоть сверхразумным, он был в полной моей власти и сам знал об этом, не давая воли своему крошечному язычку.
Самое забавное в том, что с легкой подачи Фойрига мы с Поллуксом ввели новую моду в офицерских кругах Пхукета. Это произошло само собой, исподволь. Прежде в Древнем Зубе не жаловали маленький народец, а генерал-майор Штайнер яростно противился их присутствию в штабах, утверждая, что у него тут крепость, а не кунсткамера и он не позволит своим офицерам заводить черт знает что. Но стоило появиться Поллуксу, как многое в нашей каменной старушке переменилось. Не в последнюю очередь потому, что я не жалел в адрес своего нового питомца восторженных сентенций. Этот малый считает для меня кое-какие задачки по баллистике (ха-ха!) и, право слово, великолепно с этим справляется. Да, он весьма мил, кроме того, прекрасно воспитан и умеет себя держать. Нет, мне не приходится кормить его ни дождевыми червями, ни разлагающимися костями, это все досужие вымыслы, я вообще не забочусь его пропитанием. Последнее было полуправдой – время от времени я подкармливал Поллукса каплей крови из пальца по рекомендации Фойрига, не самая тяжелая необходимость, учитывая, сколько крови выпили из меня проклятые джунгли.
Офицеры из пхукетского гарнизона в большинстве своем были никчемными дряхлыми пнями, отправленными в Древний Зуб в качестве высочайшей милости за былые подвиги или заслуги, дослуживать последние годы перед пенсией. Если что-то и мучило их превыше трезвости, так это скука. Вдоволь наслушавшись моих похвал в адрес Поллукса, они через некоторое время сами стали заводить гомункулов, сперва осторожно, а после один за другим. Мода сделалась повальной и весьма заразной.
Первым сдался генерал-интендант Олендорф, отвечавший за логистику. Он завел себе премилого малыша, которого назвал Эрлебах. Вместе они упоенно обсуждали лютневую музыку семнадцатого века, перемежая ее игрой в шахматы. Что до остальных офицеров гарнизона, они сдавались один за другим, как наши крепости в Нормандии летом сорок четвертого года во время печально известного Нормандского Анабазиса.
Шталмейстер Херсман, спесивый глупый шваб, назвал своего гомункула Рудиберг фон Россфлейш, они целыми днями напролет обсуждали лошадей с таким видом, словно барышники из Лейпцига. Провиантмейстер Блобель нарек своего гомункула Счастливчик и обучил нехитрым приемам карточного шулерства, в короткое время начав выигрывать у прочих офицеров вдвое против прежнего. Фельдцойгмейстер Мельхорн долгое время сопротивлялся, но потом завел сразу двух – мальчика и девочку. Говорят, вечерами диктует им мемуары, которые должны принести ему головокружительные почести и славу. Квартирмейстер Штарк… Ну, этот никогда не отличался воображением. Присвоил своему гомункулу звание капрала и заставлял часами маршировать в банке.
Разумеется, всех этих гомункулов выбирал не я. Это делал Фойриг во время своих поездок в Бангкок, у меня и без того хватало забот. Уверен, нелюдимому лекарю это было не в тягость, он искренне любил малышей в банках. Радовались и офицеры, получив в свое распоряжение вместо ленивых денщиков и тучных адъютантов исполнительных и трудолюбивых существ, которые к тому же могли часами выслушивать их павлиньи разглагольствования. В сущности, этим я принес много пользы пхукетскому гарнизону!
Кончилось тем, что даже старик Штайнер был вынужден покориться странной моде. Он завел розовощекого крепыша похожего на подгнивший ананас, которого назвал Арминий фон Тевтобург[3]— на что-то большее у старого болвана, нареченного когда-то Надеждой Берлина, не хватало воображения.
Я со своей стороны всячески поощрял подобное хобби среди офицеров Пхукета. Отчего не порадовать стариков? К тому же… Ладно, допустим, я не был совсем уж бескорыстен. Стоило Фойригу привести из Бангкока очередного карапуза, я улучал удобный повод, чтобы поговорить с ним наедине. Наш разговор обыкновенно длился всего пару минут, редко дольше. Пользуясь тем, что гомункулы, эти прирожденные слушатели магического эфира, легко могли контактировать друг с другом невзирая на стены и решетки, я заставлял их всех приносить мне личную присягу и каждый день отчитываться Поллукусу обо всем, чем заняты их хозяева. В противном случае… Вы знаете, может Пхукет и расположен в глубоком тылу, но для существа в стеклянной банке даже он таит так много опасностей! Иди знай, не сверзишься ли ты завтра из окна вместе со своим хрупким жилищем, не плеснет ли тебе кто-то случайно в банку едкой кислоты?..
Фойриг не солгал, гомункулы в самом деле были чертовски сообразительны. Вскоре они рапортовали Поллуксу как заправские соглядатаи, поставляя мне порой бесполезные, а порой и драгоценные сведения. Моя собственная маленькая шпионская сеть! Много ли в ней было пользы? Много! Старики болтливы и, кроме того, крайне доверчивы. Особенно по отношению к тем, кого они считают своими преданными слугами. Благодаря этому я получал доступ к тем вещам, которыми они делились разве что со своими консулентами да гоф-агентами. Проще говоря, знал о состоянии их счетов и векселей не меньше них самих. И это было немалым подспорьем, учитывая, что все они были моими клиентами, поглощающими прорву зелий. Теперь я доподлинно знал, кто из них в самом деле находится в трудном финансовом положении и заслуживает права на отсрочку, а кто лишь изображает нужду. Кто недавно получил ренту и позвякивает гульденами в кошеле, а кто сам рад медному грошу. Большое подспорье в моем ремесле!
Кроме того… Не стану скрывать, со временем мои сети стали набирать не только мелкую рыбешку, но и тучных обитателей дна со сладким мясом. Я уже, кажется, упоминал, что среди обитателей Древнего Зуба не было случайных людей? Здешние офицеры так или иначе выхлопотали себе этот славный пансион вдали от пальбы пушек, и вовсе не за красивые глаза. И вот теперь я стал получать сведения о том, за какие именно услуги им достался этот славный кусок.
От некоторых вещей даже меня подмыло брезгливо сплюнуть. Шталмейстер Херсман, к примеру, выслужился на том, что ссужал деньгами проигравшихся германских князей. Фельдцойгмейстер Мельхорн в юности служил флигель-адъютантом при одной известной особе, оказывая такие услуги, которых мне самому не оказывали даже в самых изысканных борделях на Бангла-штрассе. А квартирмейстер Штарк… Нет, не хочу даже повторять того, что мне стало известно. Видят адские владыки, это слишком тошнотворно даже по моим представлениям.
Однако мой капитал рос. И под капиталом я имею в виду не только те прелестные золотые кружки, что рождают приятный уху звон, но и прочие вещи. Стараниями Поллукса я быстро приобретал вес в обществе, причем далеко за пределами Пхукета. Все больше и больше людей внезапно обнаруживали себя моими должниками и становились покорны, словно я сжимал стальной рукой их дряхлые яйца. Нет, я не использовал свою силу – пока. Часто я даже подкармливал их. Почему нет? Всякий хозяин позволяет своим гусям нагулять жирка, прежде чем подать на стол. И мои гуси вальяжно семенили по двору, облачившись в мундиры с пышными воротниками…
Гульдены в моих сундуках множились с такой скоростью, словно непрерывно спаривающиеся кролики. Я уже прикинул, что к тому моменту, когда подойдет к концу мой срок службы в Сиаме, мне хватит не только на приличный кусок земли, но и на замок, способный дать фору некоторым графским. Надо было лишь дотянуть до конца, но и с этим проблем не предвиделось. Пока в один прекрасный день…
Визиты оберфельдарцта Фойрига к тому времени сделались формальностью – мои раны превосходно зажили и совершенно меня не тревожили. Но, верно, ему, нелюдимому затворнику, льстила возможность нанести визит хоть кому-то, а я милостиво позволял ему тратить мое время. Кроме того, оберфельдарцт Фойриг в некотором смысле тоже был моим агентом – он добывал мне гомункулов и каждый раз это были превосходные образцы. Так что я мог потерпеть его компанию некоторое время.
Обычно он осматривал меня быстро и профессионально, награждая в конце одной-единственной улыбкой. Она означала – «вы в полном порядке, хауптман, поздравляю». Но в этот он был чем-то встревожен. Я безошибочно понял это по его поведению. Не нервозному, но определенно напряженному. Укладывая инструменты, он уронил медицинские щипцы на пол, чего с ним отродясь не случалось.
— Что-то случилось, мой друг? — заботливо поинтересовался я.
В Древнем Зубе он оставался единственным запертым для меня сундуком, но я не спешил его вскрывать. Я не сомневался, что рано или поздно заставлю его гомункулов работать на Поллукса и на себя, но пока предусмотрительно не проявлял в этом направлении особого рвения. Не потому, что опасался – к тому времени я ощущал себя весьма свободно – а потому, что подозревал – этот сундук не хранит в себе ничего кроме дряхлой ветоши да клочьев паутины. Даже если в прошлом нашего доброго доктора окажутся грешки, которые я смогу использовать в своих целях, его полезность для меня была крайне невысока. Но я все равно старался проявлять к нему заботу.
— Можно сказать, что и случилось, — ответил Фойриг, ущипнув себя за кончик бороды, — Вы ведь знаете, хауптман, что на меня, как на гарнизонного лекаря, возложены обязанности ухаживать за заключенными в здешнем каземате?
Я подтвердил, что знаю. И что с того? Их судьба меня не очень-то волновала.
Фойриг некоторое время сосредоточено укладывал инструменты, словно размышляя, следует ли ему делиться со мной своими мыслями. Поллукс, сидящий в банке на моем письменном столе, сосредоточенно наблюдал за ним. Мой маленький трудолюбивый уродец. Как и я, он был знатоком человеческих душ. И знал, что лекарь не станет долго запираться.
— Тот сиамец, которого вы опалили месяц назад… У него были тяжелейшие ожоги. По правде сказать, я даже не был уверен, что его душа не отлетит прямиком в Ад. Все это время я лечил его. И вот наконец… Его кожа начала понемногу заживать. Рубцы останутся, и страшные, но в целом… Кхм…
— Даже если он станет первым красавчиком в Пхукете, не думаю, что это сильно его утешит, — легкомысленно заметил я, — В конце концов Штайнер распорядится скормить его демонам и…
Фойриг нахмурился, отчего взгляд его враз похолодел.
— После того, как кожа полностью зажила, у меня появилась возможность провести полный осмотр. И его результаты меня немного удивили.
— Что с ним такое?
— Татуировки. В складках кожи между пальцами. Под языком, в паховой области. В подмышках. Множество татуировок. Кроме того, я обнаружил и другие вещи. Вживленные под кожу амулеты из человеческих хрящей. Очень маленькие, но если знать, где искать… Надпилы на ребрах, образующие странный узор. Шрамирование.
— Этот парень, похоже, был большим модником, а?
— Я не знаток демонологии и меньше всего хотел бы перерисовывать эти сигилы, хауптман, однако одно я могу утверждать почти наверняка. Это сигилы посвящения Гаапу.
Сморщенное личико Поллукса скривилось так, словно кто-то плеснул в его склянку уксуса. Да и мне тоже враз перехотелось смеяться. Я понял, что означали сказанные слова.
— Возможно, просто амулеты на удачу? — предположил я, — Дикари часто украшают себя подобным образом.
Фойриг покачал головой.
— Слишком тонкая работа. Сиамские шаманы большие любители искромсать своих подопечных самым варварским образом, но здесь прослеживается нечто иное. Я бы сказал…
— Да?
— Возможно, этот человек — сиамский демонолог.
Мы оба замолчали и молчали весьма долго. Так, что даже Поллукс в своей банке стал нетерпеливо ерзать. Судя по всему, мне предстояло первому нарушить молчание – Фойриг наверняка мог молчать неделю подряд, его это ничуть не тяготило. Проклятый коновал.
— Мы ведь оба понимаем, насколько это маловероятно, верно? — осторожно уточнил я.
В ответ на это Фойриг с неприятным смешком достал пакет из твердой вощеной бумаги, вроде тех, в которых офицеры держат карты и донесения. Но то, что он оттуда достал, не было картами. Это были небольшие прямоугольники, что-то около дюжины – маленькие, блестящие слюдой, картинки. Пластины из лихтфангера, понял я. Когда-то у меня у самого был лихтфангеровский аппарат – занятная вещица, купленная еще в Берлине. Принцип ее работы прост. Берешь коробку, ставишь на треногу, наводишь на то, что тебе надо запечатлеть и жмешь на кнопку. Специальный шип бьет заточенного внутри демона, заставляя его изливать меоноплазму, а та, в свою очередь, оставляет ожог на тончайшей слюдяной пластине, запечатлевая миг реальности. Через какое-то время демон издыхает и надо заводить нового, пять талеров штука.
У многих офицеров из Пхукета были такие аппараты, иногда мне стоило большого труда отделаться от их навязчивых предложений посмотреть вместе снимки. Якобы породистые лошади, которых я спровадил бы на мыловарню, уродливые дети, раскормленные жены, снятые без всякого вкуса пейзажи… Полная херня, как по мне. Мои собственные снимки были особого рода. Я делал их во время своих походов на Бангла-штрассе и никогда никому не показывал. Маленькие мальчики – плачущие, совокупляющиеся, выполняющие всякие другие штуки… Некоторые были послушными, достаточно мне было навести на них аппарат и сказать: «Смотри сюда! Сейчас вылетит демон!», другим приходилось грозить пистолем или даже оставлять на них ножом отметины. Маленькие упрямые мальчики…
При одном воспоминании о них я испытал приятное возбуждение.
Пластины, поданные мне Фойригом, я взял без всякого интереса. У человека с таким темпераментом, как у него, наверняка не может быть интересных сексуальных пристрастий. Уверен, он и в постели так же скучен, как на службе. Что тогда?
Это было человеческое тело. Снятое с разных ракурсов и таким образом, что кожа и плоть выглядели полупрозрачными, зато все кости сверкали, точно опаловые.
— У меня есть кнохеншпрехер, — спокойно пояснил Фойриг, — Принцип действия похож на лихтфангер-аппарат, но излучение более жесткое и разнонаправленное. Незаменимая вещь для фронтовой хирургии. Я сделал несколько снимков нашего гостя – можете полюбоваться, что удалось запечатлеть.
Мне хватило минуты, чтобы изучить снимки. Некоторые из них оказались весьма занятны. Не мальчики с Бангла-штрассе, конечно, но все же, все же…
— Это…
— Да, — спокойно сообщил Фойриг, — Это не следы ран. Полагаю, все это он совершил с собой сам. Дикарский культ поклонения Гаапу, я слышал, часто сопряжен с увечьями такого рода. Дикари придают им сакральный статус. Взгляните, как отделены кости… Уверен, это была очень болезненная операция. А тут можно увидеть, как…
— Хватит! — я решительно отодвинул от себя слюдяные пластины, — Я верю вам, господин лекарь. Нормальный человек никогда не совершит над собой… подобного. Вы сообщили генерал-майору Штайнеру?
— Нет. Мне хотелось… кхм… удостоверится. Возможно, я ошибаюсь. В конце концов, я врач, а не знаток Гоэции!
Сиамский демонолог. Я еще не успел полностью обмозговать эту мысль, а внутри меня уже дернулась какая-то жилка, словно бечевка, сигнализирующая охотнику о сработавших силках. В окрестностях Пхукета за последний год не поймали ни одного мятежника. И тут вдруг – демонолог? По какой бы это надобности он здесь оказался? Мне даже почудилось, что воздушные замки Рауффа обретают под собой твердую почву, словно материализуясь из воздуха. Поднялись стройные стены с бойницами, заблестела на солнце черепица…
А еще я понял, что надо взять это дело в свои руки. Немедленно, пока оно не выскользнуло, точно скользкий угорь.
— Вот что… Вы правы, мой дорогой, в этом деле поспешность может быть вредна и даже опасна. Но я охотно помогу вам – в память о вашей доброте. Вы ведь знаете, что я весьма на короткой ноге со Штайнером? Я поговорю с ним и передам ваши подозрения. Пусть устроит проверку или что там полагается в таких случаях?
Фойриг определенно испытал облегчение. Человек, привыкший трудится со зловонными ранами, он явно не хотел брать на себя ответственность в этом деле. Даже не подозревая о том, какую услугу мне оказывает.
Когда он наконец ушел (я потерял еще четверть часа за никчемными разговорами), я сразу бросился к Поллуксу.
— Сиамский демонолог! Фойриг болван, все осторожничает… Я сам преподнесу эти новости генерал-майору. Это ведь я пленил сиамца, верно? Если он в самом деле связан с Гаапом, это… Удача! Большая удача!
— Удача, но не для вас, мастер, — гомункул почти по-человечески вздохнул, — Вы ведь сами знаете, Штайнер стар и самолюбив. Едва ему станет известно о пленном демонологе, он немедля отрапортует об этом в генеральный штаб Гофкригсарата в Сиаме и уже через день за ним прибудет персональный люфтбефордунг, который унесет его в Берлин. Там его порежут на кусочки, вытягивая все, что он знает, но нам от этого легче не станет. Генерал-майор Штайнер получит какую-нибудь прелестную блестящую вещицу на мундир, а вы… Думаю, он пошлет вам бутылку хорошего вина вкупе с поздравлениями.
Я быстро скис. Мой маленький сморщенный мудрец безошибочно угодил в цель. Прижимистость и самолюбие хозяина Древнего Зуба ни для кого не были тайной. Можно было не сомневаться в том, что если ему сделается известно то, что стало известно мне, он незамедлительно присвоит все лавры себе, оставив на мою долю лишь объедки. Мерзкий старый прыщ! Как жаль, что русские демоны не растерзали его в сорок пятом!..
— Можно не ставить его в известность, - предположил я, поколебавшись, — Пока, по крайней мере. А сообщить все майору Рауффу и…
Гомункул пренебрежительно фыркнул.
— Рауфф – служака. Такие, как он, незаменимы в зловонных джунглях, но довериться ему в столь тонком деле?.. Он – тяжелый грубый ландскнехтский цвайхандер[4], а вам нужна изящная рапира.
Я вынужден был с ним согласится. Майор Рауфф, может, и был моим непосредственным командиром, но в данном случае был сродни круппелю, вторгшемуся в посудную лавку. Я лишний раз убедился в том, что мой маленький помощник не хуже меня самого разбирался в людях.
— Есть еще один вариант, — осторожно сказал Поллукс, потирая лапки, — Вы могли бы самолично заняться этим делом. Тогда это принесет вам не жалкую медяшку, а полновесный золотой гульден. Вырвать у сиамского демонолога все, что ему известно. Все, что связано с силами мятежников под Пхукетом и русскими зенитными демонами. И преподнести эти данные напрямую в генеральный штаб.
Вот ведь хитрая бородавка! Я едва не одернул его, но спохватился.
— Думаешь?
— Конечно, — он прикрыл на миг свои глаза, похожие на гнилые виноградины, — Если мы узнаем, по каким каналам русские поставляют сиамцам своих демонов, это станет грандиозным успехом. Возможно, даже переломит ход войны во всем регионе. Убережет от гибели наши вендельфлюгели и экипажи, вновь сделав небо безопасным. Уверен, человек, преподнесший эти сведения в штаб, сделает головокружительную карьеру. И даже если Штайнер спохватится, будет уже поздно.
Я погрузился в размышления, тяжелые, но сладкие, как хорошее вино.
— В самом деле?
— Без сомнения, мастер. Штайнеру давно пора на свалку, и наверху это понимают. Я ведь слышу обрывки разговоров других гомункулов, фрагменты передач в эфире… Он старик, он глуп, косен и почти врос в свою чертову крепость. А Пхукет – важный логистический узел. Гофкригсрат будет рад впрыснуть в него свежую кровь. Вы знаете, что это значит.
— Я…
— Вы можете стать хозяином Пхукета, мастер.
Я ощутил лицом волну жара, словно передо мной распахнулась адская дверь. Но это было лишь тепло сказочных перспектив, открывшихся мне.
Хозяин Пхукета… Мне и в голову это не приходило. Да, мне удалось сколотить приличное состояние – не без помощи Поллукса, конечно – кроме того, я получил немало влиятельных должников, которые будут счастливы услужить мне по первому знаку. Однако город… Я и мечтать не мог о таких размахах. При одной лишь мысли о том, сколько золота проходит через Пхукет каждый год и сколько прелестных золотых кругляшей может осесть в моих сундуках, я испытал жжение под сердцем.
Это уже тянуло не на маленький замок, нет. Это тянуло на пяток замков с огромным виноградником в придачу. И, может, хорошей конюшней с парой прелестных лошадок.
— Ты так считаешь, маленький прыщ?
Поллукс утвердительно качнул своей уродливой разбухшей головой.
— Я имею дело с цифрами, мастер, кроме того, знаю, о чем говорят другие гомункулы. И я оцениваю такую вероятность крайне высоко. Если только…
— Если только мне удастся вырвать у сиамца его грязные тайны! — я треснул кулаком по столу, отчего уродец болезненно сжался, — Вот только ты кое-что забыл, мой несвежий друг. Я ни хера не знаю сиамского языка! Согласись, непросто будет допрашивать этого ублюдка, а?
Поллукс почесал сухой лапкой в затылке.
— Это проблема, — признал он, — Я тоже не силен в сиамском. Но я знаю человека в этой крепости, который неплохо его знает. Кроме того, умеет вырывать разного рода тайны – это его прямая служебная обязанность.
— Нет!
— Да, мастер.
— Ни за что.
— Оберст фон Лееб, комендант Крепости Пхукет…
Эти слова были слаще очищенной сомы, которую я сбывал по два талера за гран. Но я помотал головой, пытаясь изгнать из себя этот сладкий яд.
— Я не привлеку оберст-лейтенанта Ренндорфера к этому делу. Он – злобный хитрый паук!
— Именно такой нам и нужен, разве не так?
— Он презирает меня.
— Он презирает всех, над кем у него нет власти.
— Он еще более властолюбив и тщеславен, чем старик! Едва только он расколет сиамца, как тут же приберет к рукам все плоды!
— И пусть, — в глазах гомункула мне почудился неяркий свет вроде того, что бывает в темном чулане, если зажечь лучину, — Пусть расколет. Что до плодов… Как говорят в ваших родных краях, чтобы получить деньги за урожай, надо сперва отвезти его на ярмарку, не так ли?
— Что ты имеешь в виду?
— В этой крепости у вас много друзей, — вкрадчиво заметил Поллукс, — А Ренндорфер один и не имеет охраны. Думаю, будет несложно устроить так, чтобы он не затруднял нас своим присутствием после того, как… дело будет закончено. Вы ведь знаете, что даже здесь, в Пхукете не вполне безопасно для германского офицера. Сиамские мятежники, мстя за своего демонолога, вполне могут плеснуть яда ему в питье. Или, скажем, вендельфлюгель, в котором он будет лететь, рухнет посреди джунглей… Такие вещи случаются сплошь и рядом!
То, что говорил гомункул, было ужасно. И притягательно.
— Ты говоришь об убийстве оберст-лейтенанта, мерзавец, - произнес я, стараясь тяжестью тона внушить этому ублюдку ужас и почтение, — За одни только эти слова я должен взять твою банку и вышвырнуть в окно, чтобы ты превратился в грязную кляксу на крепостном подворье!
Гомункул склонил голову. Покорный моей воле, он никогда не перечил мне. И не лгал.
— Я говорю о великой возможности, мастер. Возможности, которую адские владыки посылают лишь раз в жизни. Если мои расчеты верны, уже через месяц вы сделаетесь хозяином крепости. А к августу станете достаточно богаты, чтобы закончить свои дела в Сиаме и вернуться домой с почестями, которые не выпадали даже Валленштайну!
Я насторожился. В конце концов, на протяжении долгого времени я имел дело с чужими душами – грязными хитрыми душонкам! - и хорошо изучил те силы, которые ими движут. Прежде чем иметь дело с кем-то, надо хорошенько изучить подводные течения его души, в противном случае это сделается опасным, как попытка провести корабль через бритвенно острые рифы без помощи карты и штурмана. Надо знать, с кем имеешь дело.
Вот только Поллукс не был человеком. Это немного усложняло ситуацию.
— Тебе-то что? – как можно небрежнее поинтересовался я, успокаивая себя тем, что в любой момент могу раздавить этого хитреца сапогом, как перезревшего жука, — Почему ты взялся помогать мне?
Гомункул улыбнулся. Клянусь, я впервые видел, чтобы гомункул улыбался – жуткое зрелище. Точно расколотый плод, на котором натягивается кожура…
— Я тоже порядком сыт Сиамом, мастер. Мне кажется, германский климат будет более полезен для моего здоровья. От всей этой работы у меня частенько звенит в голове, я буду рад выйти на заслуженный отдых. Когда все закончится, мы с вами вознаградим себя за труды. Мы будем сидеть долгими вечерами в роскошной гостиной, потягивать вино и вспоминать старые добрые деньки… Для гомункула нет мысли слаще.
— Ах ты мерзавец, — я погрозил ему пальцем, затем подмигнул, — Уверен, если бы тебя назначили президентом Гофкригсрата, мы бы выиграли эту сраную войну за две недели. Мне кажется, мы с тобой сработаемся.
Огромная опухоль в банке засветилась от счастья и предвкушения.
— Сработаемся, мастер! Я уже все предусмотрел и подсчитал. Смотрите…
Он принялся излагать детали, деловито и четко, так, словно давно все обмозговал. Я сделал вид, что полностью поглощен ими. Улыбку, которая блуждала на моих губах, гомункул увидеть не мог – она была мысленной, видимой лишь мне одному.
Болтай-болтай, маленький сморчок. Тешь себя, строй планы, сооружай для меня блестящую комбинацию. Ты еще не знаешь, но в тот день, когда в Пхукет прибудет люфтбефордурунг, чтобы отнести меня в Германию, ты, мой друг, сделаешь свой последний вздох. Не на брусчатке подворья, нет. За все те услуги, что ты мне оказал, ты удостоишься красивой смерти, о которой еще долго с восхищением будут рассказывать друг другу гомункулы Древнего Зуба. Я заряжу тебя в пушку и выстрелю в крепостную стену. Бам! Все твои дерзновенные замыслы превратятся в прилипшую к камню слизь.
Но я буду помнить о тебе, мой дорогой, не в меру, хитрый помощник.
Может, даже назову в твою честь какого-нибудь рысака…
Оберст-лейтенант Рудольф Ренндорфер не вскочил, изрыгая проклятья, не схватился за пистоль и даже не побледнел – я счел это обстоятельство весьма обнадеживающим. Но его взгляд… Это был ласковый взгляд палача, который хлопает тебя по плечу, проверяя, крепко ли ты привязан к дыбе. На миг мне показалось, что я сам нахожусь в подбитом вендельфлюгеле и стремительно несусь вниз, хватая ртом воздух. Пути назад не было.
— Верно ли я вас понял, хауптман? — поинтересовался он, сохраняя противоестественную вежливость, - Вы предлагаете мне следующее. Во-первых, манкировать собственными обязанностями. Во-вторых, утаить от коменданта крепости важные оперативные сведения. В-третьих, заниматься рискованной деятельностью, не санкционированной начальством. Я ничего не упустил?
— Разве что самую малость, — усмехнулся я, — Служебный подлог, нарушение субординации, самоуправство и дезинформацию, но на фоне всего прочего это выглядит уже не очень броско.
В глубине души я ждал чего-то скверного. Того, что Ренндорфер, грузно вздохнув, встанет, оправит на себе мундир и кликнет часового. «Хауптман фон Лееб отныне находится под арестом – в каземат его! Хауптман, будьте любезны сдать меч…» На такую авантюру мог бы пойти рейтар, не единожды горевший в шлахтенбурге, изрубленный и почерневший от пороховой гари, но не мудрая старая рептилия, живущая в Древнем Зубе.
Но Поллукс утверждал, что шанс высок. Очень высок. И я имел все основания ему верить.
Ренндорфер – опытный интриган по духу, ему стало тесно в Пхукете. Он давно мечтает провернуть какую-нибудь комбинацию, чтобы убраться прочь, желательно, с повышением. Пленный сиамский демонолог для него – подарок сродни алмазной брошке из рук адского владыки.
Рептилия не спешила. Рептилия спокойно разглядывала меня, словно ползающее по тарелке насекомое.
— Так значит, вы уверены, что этот человек — сиамский демонолог?
— Доктор Фойриг уверен, а я вполне ему доверяю, — с достоинством отозвался, — Прежде, чем отправляться к вам, я навестил нашего гостя и, представьте себе, все подтвердилось. После того, как сошли ожоги, я явственно увидел следы. И уверяю вас, это не та бесхитростная дрянь, которой украшают себя местные крестьяне. У этого парня особые отношения с Гаапом.
Рептилия брезгливо поджала губы.
— Какой-нибудь грязный шаман, вызывающий дождь и заговаривающий больные зубы…
— У него удалено по два ребра с каждой стороны. И знаете, что? Фойриг говорит, судя по характеру шрамов, он сам сделал это с собой. Сам вырезал себе ребра. Угадаете, что он сделал с ними потом?
— Отдал собакам?
— Как бы не так! Он изготовил из них шипы, похожие на костяные крючки для рыбалки, и вшил себе под кожу. При каждом движении они должны причинять ему адскую боль. Говорят, таким образом адепты Гаапы связывают душу со своим господином.
— Отвратительно.
— Его мошонка нафарширована мелкими камнями и битым стеклом. Берцовые кости покрыты глубоко вырезанными письменами. А еще у него удалена половина кишечника, если вам интересно.
— Не интересно. Но… Черт, это-то для чего?
— Сложно сказать. Некоторые говорят, сиамские демонологи высушивают свои кишки и плетут из них веревки для ловли демонов…
Рептилия тяжело вздохнула. Она была впечатлена.
— Значит…
Я утвердительно склонил голову.
— Ставлю самую роскошную пушку из крепостной батареи против ржавого мушкетона, этот ублюдок – сиамский демонолог. И я уверен, что он оказался в окрестностях Пхукета не для того, чтобы наловить ящериц. Он как-то связан с русскими демонами. Да. Я говорю про русских зенитных демонов. Тех чертовых проказников, что пощипали хвосты нашим «птичкам»…
— Ну, это, предположим, лишь ваши с Фойригом домыслы…
— Вы так думаете? — я ухмыльнулся, готовя, словно крапленую карту, довод, что подсказал мне Поллукс, — Тогда что вы скажете на это? С того момента, как наш пиздоглазый приятель оказался у нас в гостях, в окрестностях Пхукета не упал ни один вендельфлюгель!
Ренндорфер нахмурился. Может, он походил на ленивую толстокожую тварь, способную целыми днями дремать на солнышке, но соображал быстро.
— Это правда. Ни одного упавшего корабля за последние три недели.
— То-то и оно! И мы оба знаем, почему. Некому натравливать их, некому спускать с поводка!
Ренндорфер потеребил рыхлый подбородок.
— Продолжайте, хауптман.
— Думаю, это выглядит так. Русские отправляют своих демонов морем, через свои северные порты, Страхань и Урманск. Дальше они следуют через Персию. Например, через Бендер-Аббас. Там много торговых маршрутов, которые нельзя перекрыть, кроме того, персидские падишахи все насквозь продажны, как последние шлюхи. Они ссудят собственных мамаш любому, кто кинет им крейцер, неудивительно, что русские купцы распоряжаются там, как у себя дома. Дальше груз доставляют под покровом ночи на рыбацких лодках в Сиамский залив, откуда он уже расползается тайными тропами. Порох, заготовленная для ритуалов кровь, амулеты…
— Кхм.
— Вы знаете, русские не любят лезть вглубь Сиама. Дети ледяных пустынь, где нет ничего кроме сдирающей мясо с костей вьюги, они жестоко болеют в жарком климате. Здешние лихорадки быстро убивают их.
— Ерунда! — фыркнул Ренндорфер, не сдержавшись, — Они просто не хотят рисковать лишний раз. Всем известно, эти варвары мнят себя большими хитрецами, хотя сами недалеко ушли от сиамцев. Они помогают мятежным ублюдкам, но делают это тайком, чтобы у архивладыки Белиала не было повода объявить Гаапу войну, сполна поквитавшись за Второй Холленкриг. Черт, много бы я дал, чтобы сцапать русского агента с поличным и плеснуть ему кипящего масла за шкуру!..
Он сказал это будто бы шутя, не всерьез, но в его словах мне послышалось шипение углей на разжигаемой жаровне. В этот миг его крупные шевелящиеся ноздри должны были обонять вкуснейший запах паленого мяса.
— У вас будет такая возможность! — пообещал я ему торжественно, - Как вы думаете, для чего наш демонолог со своими приятелями ошивались неподалеку от Пхукета? Он…
Жабьи глаза Ренндорфера широко распахнулись. Из них плеснуло холодом, как из двух прорубей, в которых колышется черная жижа. Говорят, русские купаются в таких – часть их страшных варварских торжеств. Половину утаскивают вниз демоны, живущие подо льдом, но если кто вырывается обратно, в бою его не берут пули и мечи…
— Он ждал, — тяжело обронил оберст-лейтенант, — Ждал очередную посылку от своих русских друзей. Чтобы использовать ее против нас.
— Быть может, даже небольшой караван! Неграмотный сиамский крестьянин никогда не совладает с русским демоном, не знает ни ритуалов, ни практик, тот попросту растерзает его в лоскуты. Именно поэтому наш приятель прогуливался в окрестностях Пхукета. Он – конечный получатель. Человек, который должен пустить оружие в ход.
Рептилия на миг усомнилась. Закатила выпуклые жабьи глаза.
— Не знаю, хауптман... Я ведь видел вашего сиамца еще в день пленения. Тощий заморыш, как все сиамцы, прутком можно перешибить, как алебардой. Я даже не стал его допрашивать, по правде говоря.
— Он демонолог, а не ландскнехт! — с жаром возразил я, — Ему нет нужны штудировать военное ремесло или упражняться с оружием. Кроме того, вендельфлюгели здесь, в тылу, тучны и ленивы, они летают над самыми деревьями, позабыв про осторожность. Имея выводок голодных зенитных демонов, можно сшибать их, как жирных перепелок по весне!
Ренндорфер медленно поднялся. Иногда он казался мне рыхлым, как кусок бараньего жира, который вороватый интендант отправил в солдатский котел вместо мяса. Но когда подбирался, становился другим. Тяжелым сгустком злости. И даже колышущийся загривок уже не выглядел комичным.
— Допустим, мы поговорим с вашим пленным. Допустим, мы понравимся друг другу настолько, что сделаемся приятелями. И он по-приятельски выложит нам, где готовится встреча с русскими шпионами.
— Именно так и будет, — улыбнулся я, — А дальше все просто. Засада, короткий бой и разгром. Трофеи – золото, порох, амулеты, зенитные демоны. И парочка свеженьких русских ублюдков с неповрежденной шкурой. Разве не мило?
— Но генерал-майор Штайнер…
— Он тюфяк! – безжалостно сказал я, — Испортит все дело. Заплесневел, валяясь на подушках. Сросся со своим Древним Зубом. Здесь надо действовать быстро и решительно, не отступаясь, а он…
Я думал, что Ренндорфер не упустит повода позлословить над своим извечным противником, однако тот, против ожиданий, оказался сдержан.
— Вам никогда не приходилось пробовать нюрнбергский пряник, хауптман? Попробуйте, когда вернетесь из Сиама. Большие, глазированные шоколадом, с миндалем, они выглядят так соблазнительно, что даже записной постник, питающийся протертой кашей, с трудом избежит соблазна отведать его. Вот только нюрнбергский пряник – коварная штука, мой дорогой фон Лееб. За глазированным шоколадом часто таится каменная твердость, способная обломать даже крепкие молодые зубы. Генерал-майор Штайнер — старый пряник, он обломал зубы таким хищникам, каких вы и во сне не видывали, еще в тридцатых… Я так понимаю, к вашему дорогому Рауффу вы тоже не пошли?
Я досадливо дернул плечом.
— Он недостаточно дальновиден и терпелив. Носиться по джунглями сутками напролет – это одно, но выслеживать тайный караван… Нет. Черт, вы же знаете, что никто кроме нас двоих с этим не справится!
Ренндорфер подошел к письменному бюро, стоявшему в углу его кабинета и запустил руку внутрь, что-то нащупывая. И я вдруг ощутил предательский холодок в костях, словно это мои кости были покрыты глубоко вырезанными дьявольскими рунами…
— Нас двоих… Что ж, это правда. Наполовину. Я в самом деле сносно владею варварскими диалектами Сиама, кроме того, по долгу службы умею развязывать упрямые языки. Кроме того, хоть вы того и не знали, я в свое время обучался на демонолога и, хоть не получил патента, имею некоторый опыт… в этом направлении. Но зачем для этого предприятия нужен артиллерист?
Возможно, сейчас покажется пистоль, подумал я, внутренне обмирая. Щелчок курка, неяркая вспышка сгоревшего пороха… Надо же какая досада, хауптман фон Лееб трагически погиб – я чистил пистоль и пуля попала ему в грудь, представляете?..
— Не говорите ерунды, милейший! — я заставил себя легкомысленно усмехнуться, — Чем вы будете брать русских разбойников? Голыми руками? Я – второй по старшинству офицер в отряде Рауффа и в случае чего могу принять командование. Или, виноват, вы решили собственноручно провернуть этот номер? Охотно понаблюдал бы!
Рука Ренндорфа выбралась из недр бюро, точно насытившаяся крыса. К моему облегчению, пистоля в ней не было, а был лишь старый кожаный нессесер вроде тех, в которых младшие офицеры держат пудреницы, щеточки для усов и прочие нехитрые принадлежности туалета.
Старая рептилия вяло улыбнулась, приподняв уголки рта.
- Вы умнее, чем я думал, хауптман. Возможно, и удачливее. Вы вернетесь в Германию богатым человеком. Что ж, теперь, полагаю, мы навестим нашего гостя. Или, виноват, у вас запланированы какие-то другие важные дела на это утро?..
Не могу сказать, что в прошлом мне часто приходилось бывать в тюрьмах и казематах. Я всегда был осторожен по природе и старался вести дела так, чтобы держаться от подобных заведений на как можно большем расстоянии. Однако, как бы я ни противился, мне пришлось на протяжении жизни свести знакомство с некоторым количеством гауптвахт от Штутгарта до Дрездена. В большинстве своем это были вонючие каменные мешки, сырые и тесные, в которых копошилось чудовищное количество насекомых.
По сравнению с ними каземат Древнего Зуба выглядел почти роскошно – точно изысканный меблированный номер на постоялом дворе хорошего разряда. Немудрено. В период правления генерал-лейтенанта Штайнера в крепости так редко бывали пленные, что здешний воздух не успел пропахнуть миазмами и нечистотами. Да и камеры здесь были весьма комфортабельные, каждая из них могла бы вместить в себя по меньшей мере две дюжины человек.
— Ваш сиамский приятель неплохо устроился, — процедил сквозь зубы Ренндорфер, борясь с одышкой после , - Он пользуется германским гостеприимством, точно какой-нибудь принц, а между тем, не платит за эти покои ни единого крейцера…
— Он заплатит, — пообещал я, многозначительно улыбнувшись, — И заплатит с лихвой.
— Значит, вы уже были тут?
- Сегодня утром. Правее, пожалуйста. Еще правее. Прошу.
Ренндорфер остановился перед решеткой, пытаясь унять клокочущее в груди дыхание. Он выглядел раздраженным – могу понять, отчего. Он ненавидел лестницы, но вынужден был одолеть немало ступенек на пути в каземат. И я был уверен, что сиамскому шаману придется расплачиваться за каждую из них в самом скором времени...
— Это он? Это ваш приятель?
— Так точно.
— Он выглядит… весьма жалко.
— Немного отощал за последний месяц. Номера здесь отличные, со всеми удобствами, но кормежка оставляет желать лучшего. На такой жира не накопишь. Кроме того, как мне помнится, он и раньше не был здоровяком.
У Ренндорфера было право пребывать не в духе. Должно быть, он распаливал себя мыслями всю дорогу, воображая, как схватится с сиамским демонологом, выжимая из него правду, а увидел…
Что ж, сиамец в самом деле выглядел весьма невзрачно, если не сказать – жалко. Он мало чем отличался от тощих крестьян, что угрюмо копошатся на рисовых полях или тащатся со своими неуклюжими повозками вдоль дорог. Тонкокостный, как все его пиздоглазые сородичи, сухой, костистый, он походил на легконогого тростникового паучка, который беззвучно пританцовывает в траве, но если вцепится во что-то – в яблочный огрызок, в кусок хлеба - скорее оторвешь ему голову, чем расцепишь зубы. Сухие острые скулы, запекшиеся в глазницах серые глаза, взирающие испуганно и тревожно…
Парень походил на демонолога примерно так же, как я сам походил на курфюрста Богемии. И этот жучок, съежившийся под взглядом Ренндорфера, распоряжается адскими энергиями, ловит демонов, торгуется с адскими владыками?.. Скорее я поверю в то, что император Германии тайком по ночам поклоняется Гаапу, приносит ему жертвы и проводит те изуверские ритуалы, что в ходу у русских – хлещет ядовитое пойло, танцует варварские танцы, высоко закидывая ноги…
Несколькими годами раньше я высказал бы это вслух, без обиняков. Но пара лет в Сиаме делают тебя мудрее, чем сорок лет в лучшей библиотеке Германии. В этом отравленном краю все не то, чем кажется на первый взгляд. Я хорошо выучил это в джунглях. Затейливая бабочка, порхающая у тебя над головой, может выстрелить тебе в глаза порцией разъедающей кислоты. Прелестная полянка – размозжить ноги замаскированными ловушками. Спелый плод – разорвать изнутри, точно граната.
Сиамский демонолог не станет, подобно нашим, щеголять богатой расшитой мантией и отпускать бороду, не станет и увешивать себя побрякушками. Используя свою змеиную хитрость, он сольется с прочими соплеменниками, получив возможность без помех ходить где заблагорассудится, разглядывать, втихую натаскивая своих кровожадных демонов…
Оглядев пленника еще раз, при свете лампы, я был вынужден признать, что лекарь Фойриг не напрасно ест свой хлеб в пхукетском гарнизоне. Не знаю, каких демонов он призвал себе в помощь, но ему удалось сотворить небольшое чудо. Тремя неделями раньше сиамец напоминал груду опалённого мяса, лежащую в углу, едва слышно дышащую, смердящую и стонущую одновременно. Я даже не стал вышибать ему зубы, хотя поначалу намеревался – побоялся испачкать сапоги…
Что ж, в этот раз он выглядел несравнимо живее - ожоги хорошо затянулись, хоть еще напоминали о себе алыми, похожими на плесень, пятнами на груди и плечах. Живее, но не радушнее. Едва только он увидел нас с Ренндорфером, как попятился к стене, подслеповато щуря свои гадкие глаза.
— Какой тощий экземпляр… - процедил Ренндорфер и вдруг выплюнул ему прямо в лицо, — Тхан кхы край? Чыу! Бандасат!
Сиамец вздрогнул, видно, никак не ожидал, что этот дородный, исполненный достоинства господин способен производить омерзительные звуки его языка, напоминающие писк умирающей мыши. Но покорно ответил, опуская глаза:
— Пхом чыу Сонгчай, пхом кхын ман самано чак ко Пханья.
— Говорит, его зовут Сонгчай, он крестьянин из соседней деревни, — перевел Ренндорфер, осклабившись, — Покажи руки, ублюдок! Руки!
Несмотря на то, что он сказал это по-немецки, сиамец покорно выставил через решетку дрожащие руки. И в свете лампы мы с Ренндорфером имели возможность убедиться, что Фойриг не солгал. На грязной коже сиамца, напоминавшей дешевую, начавшую желтеть, замшу, виднелись сигилы адского языка. Хищные, колючие, они прятались в ложбинках на коже и между пальцев и напоминали притаившихся ядовитых насекомых. Я не рискнул даже прикоснуться к ним, словно они могли спрыгнуть на меня и ужалить. Ренндорфер действовал куда смелее. Он бесцеремонно стиснул руки сиамца своими лапищами и принялся вертеть, с любопытством разглядывая, словно сделанную на ярмарке покупку.
— Ага… — бормотал он, до хруста стискивая чужие пальцы, — Ага… Это любопытно. В самом деле, любопытно. Крестьянин, говоришь… А ведь я вполне мог бы тебе поверить, приятель! Если бы не был предупрежден и не знал, куда смотреть. Ваше мнение, хауптман?
— Он похож на крестьянина, — осторожно сказал я, — Впрочем…
Ренндорфер перебил меня.
— Не просто похож, а превосходно похож. Такая же хилая и тощая тварь. Нет, знаете, в другой ситуации я бы ему поверил. Даже отметины… Видите россыпь этих серых пятен на предплечье?
Я подтвердил, что вижу, хоть и не имел желания присматриваться. Мало ли какие пятна на шкуре этого ублюдка, едва не лишившего меня жизни…
— Половина здешних крестьян щеголяет такими же. Это не лишай, это следы эликсира «Мертвая голова». В шестьдесят третьем мы вылили его на джунгли столько, что хватило бы наполнить все фонтаны Германии... Премилая штучка! Будучи распылена с воздуха в виде полупрозрачного тумана, она впитывается в листья и легко проникает в растения до самых корней, заодно отравляя плоды. Эти серые пятна – признак заражения. Они кочуют по коже, но полностью никогда не уйдут. Через пару лет у нашего приятеля начнутся проблемы со здоровьем. Зуд, который нельзя унять даже настойкой опия. Жжение – такое, словно тебя жгут запечатанные в теле искры адского огня. После рука начнет чернеть и отмирать заживо, прямо-таки разлагаться на глазах. Многие крестьяне, обнаружив следы «Мертвой головы», предпочитают отрубить себе топором руку, а этот, глядите, не спешит. Интересно, почему? Может, потому, что ему требуются две руки для своей омерзительной волшбы? Что ж, мы узнаем. Скоро мы все узнаем.
— Будьте осторожны, Ренндорфер, — спешно сказал я, — Если этот парень якшается с сиамскими демонами, лучше бы вам проявить осторожность… Наденьте хотя бы перчатки!
Главный шпион Пхукета хохотнул.
— С какими бы демонами он ни якшался, очевидно, что здесь, на земле архивладыки Белиала, у них нет власти… Вы оказались совершенно правы, хауптман. Вы – и докторишка. Эти следы не случайны и это не та дрянь, которой безграмотные смерды чернят кожу, считая амулетами от сглаза и болезней. Это опасные символы гаапова языка. Тот, кто наносил их, понимал свое ремесло.
— Он демонолог?
— Почти не сомневаюсь в этом. Тхан пэн мо пи сай май чай ро? Рыанг гап пи. Чыу кхун таи тхи тхан рап чай!
Он говорил негромко, почти миролюбиво, но от меня не укрылось, как сиамец дернулся, словно от удара хлыстом.
— Кхун кха, пхом кхын ман самано сабаан тхан.
— Муенг маен сат кхоп хок, Сонгчай, - вздохнул Ренндорфер, — Кха ча там хаи муенг джеп пхан кха муенг кхит ко хоен. Джеп мак.
Сиамец что-то залопотал, выпучив свои дрянные глаза, он сделался похож на испуганного паучка, норовящего шмыгнуть в густую траву. Тонкие лапки подломились, но вырваться из хватки Ренндорфера было не проще, чем из стальных тисков.
— Ах ты мой бедный узкоглазый ублюдок, — пробормотал Ренндорфер, наградив сиамца по-отечески мягким взглядом, — Ты даже не понял, с кем столкнулся, не так ли? На севере твои пиздоглазые братья прозвали меня Сап-Пхи-Суан-Аюан-кин-Саи-наи-Тхонг. Если не ошибаюсь, это значит что-то вроде «Жирное чудовище, пожирающее потроха». Не очень благородно с вашей стороны, учитывая определенные недостатки моей фигуры, но знаешь, я ношу это прозвище уже который год, с гордостью, словно почетный титул… Крикните часовых, пусть помогут мне разместить этого гаденыша на пыточном столе. Надо же какая основательная конструкция, сработано на славу…
Выпустив сиамца, который отпрянул к дальней стене камеры, Ренндорфер прошествовал к столу, открыл свой нессесер и, мелодично насвистывая, принялся раскладывать инструменты. Его инструменты были как две капли воды похожи на инструменты лекаря Фойрига. Такие же изогнутые щипцы, напоминающие клювы хищных птиц, мудреные кюретки и ланцеты. Но те инструменты, хоть и выглядели жутко, были предназначены для того, чтобы избавлять людей от боли. А эти…
Сиамцу не требовался перевод. Едва лишь увидев инструменты, которые Ренндорфер мягко и умело раскладывал на столе, он обмяк, сделавшись похожим на те безвольные куклы из рисовой соломы, которые сиамцы часто вешают у себя дома. В глазах его заметался, приплясывая, живой огонек, отчего он впервые стал похож на человека. Испуганного человека, ощутившего тепло адских огней.
— Кхарот, кхун кха, кхарот! — залопотал он, смешно заламывая руки, — Пхом ча бох тхук янг тхи пхом ру! Тэ пхом май чай мо пи!
Ренндорфер лукаво погрозил ему пальцем.
— Только взгляните на него, фон Лееб! Он дрожит. Он испуган. Я, верно, кажусь ему чудовищем. Злобным германцем с маленькими острыми штучками… О, он еще не знает, что очень скоро мы с ним станем близкими друзьями. Я не шучу. Это несчастное отродье полюбит меня всем сердцем. Он будет плакать навзрыд, едва лишь увидев на моем лице печаль. Он будет захлебываться счастливым смехом при виде моей улыбки. Он будет предан мне до самых низменных потрохов своей грязной сиамской души! Он будет рад освежевать собственного первенца, чтобы угостить меня его мясом. Он… Впрочем, это все впереди. Хауптман, вы ведь грамотны, не так ли? Что ж, будете вести протокол допроса. Не беспокойтесь, я буду вам все переводить. Проверьте, не высохли ли чернила в чернильнице, старый пень изрядно здесь все запустил…
Спустя три часа я ощущал себя измотанным, так, словно все это время стоял в обслуге орудия на полевой батарее – разносил ядра, работал банником, чеша шкуру удовлетворенно ворчащим демонам, поворачивал тяжеленные лафеты… Мундир был пропитан скверным подземным душком и даже под жарким сиамским солнцем высыхал неохотно, заставляя меня морщить нос.
Мы с Ренндорфером поднялись из подземелья, любезно поддерживая друг друга под локоть. Свободной рукой я нес свернутый трубочкой протокол допроса, хоть, видят адские владыки, мог бы швырнуть его с крепостной стены – ни единого ценного слова там не было.
«Повторяю, назовите адского владыку, которому вы вверили свою душу и его чин в адских чертогах»
«Господин офицер, я ничего об этом не знаю. Я простой крестьянин!»
«Взгляните на эту ситуацию с хорошей стороны. У вас все еще осталось семь пальцев на руках, это значит, вы можете семь раз мне солгать, прежде чем я потеряю терпение и использую менее доброжелательные методы… Я бы на вашем месте мудро распорядился ими... Живо! Как называется ваша часть? Кто ей командует? Где дислоцируется? Сколько демонов вам подчинено?»
«Господин офицер!.. Своим сердцем клянусь…»
«Вы умеете обращаться с зенитными демонами? Кто обучал вас ритуалам?»
«Господин офицер!..»
«У вас есть связной? Кто ваши сообщники?»
«Госпо… госпо…»
Увы, этот документ не был образчиком чистописания. Во многих местах его усеяли кляксы – замерев с пером над листом, мне приходилось ждать, когда проклятый сиамец отдышится или прекратит кричать, так что чернила нередко капали на бумагу, пятная ее. В штабе меня бы, пожалуй, отругали за столь неряшливый документ. Если поначалу он еще походил на что-то пристойное, то ближе к концу превратился в полную невнятицу. Сперва я старательно писал «кричит», потом сократил это до условного значка, как принято у стенографистов, а после и вовсе ставил многоточие. Этих многоточий под конец набралось весьма много. Очень много.
Но Ренндорфвер, казалось, ничуть не переживает из-за этого. Оказавшись на поверхности, он одолжил у меня табака и с удовольствием набил трубку. Он не выглядел уставшим, несмотря на то, что должен был потратить уйму сил, кажется, даже находился в игривом настроении. Как человек, сыгравший пяток партий на бильярде, выпивший пива и пребывающий в немного расслабленном состоянии духа.
— Вы подкинули мне крепкую задачку, - признал он, сделав несколько затяжек, — Кажется, мне не приходилось так усердно заниматься с шестьдесят седьмого года. Потрясающая сила духа у этих дикарей!
— Да, — неохотно признал я, — Потрясающая.
— Иногда мне казалось, он уже готов заговорить. Помните момент, когда я отделял ему щипчиками ухо?.. Да, превосходный инструмент, сработан на заказ одним мастером из Генуи. Клянусь, я думал, он сейчас заговорит! Увы… Я недооценил противника. В этом тщедушном теле силы как у пяти монфортов. Что ж, тем интереснее работа. Не так ли, хауптман?
Я вяло подтвердил.
Упражнения Ренндорфера с плотью не вызывали у меня особого энтузиазма. Впрочем, некоторые из них я отложил про запас - для того случая, когда вновь окажусь у мальчиков с Бангла-штрассе…
Главный шпион Древнего Зуба покосился в мою сторону и ухмыльнулся.
— Вы скучный человек, фон Лееб! Плоть пьянит вас лишь в постели и это выдает в вас человека без воображения. Дилетанта. Вы не слышите песнь плоти так, как слышу ее я. Вы глухи и слепы к ее истинной красоте. Вы не слышите соблазнительного шипения сползающей кожи и тех кокетливых щелчков, что издает кость перед тем как лопнуть… Ставлю гульден на то, что для вас все крики боли похожи, вы не разделяете в них тональностей, а ведь между тем, некоторые из них могут дать фору прелюдиям Моцарта…
По правде сказать, я уже жалел, что связался с ним. Этот самонадеянный жирдяй еще никак не окупил своего участия в деле, а уже читал мне нотации! И, самое скверное, я уже не мог от него избавиться. Надо было сразу идти к старику или к Рауффу, но я доверился гомункулу, позволил ему заморочить себе голову…
Вернувшись, я сделал то, чего прежде никогда себе не позволял – кинул под язык четыре грана сомы.
Тот месяц я всегда буду вспоминать, как один из самых утомительных и нервных периодов за всю Сиамскую кампанию. Несмотря на то, что активность ублюдков в окрестностях Древнего Зуба снизилась и наши вендельфлюгели порхали привольно, точно беззаботные пташки, не могу сказать, чтобы моя жизнь сделалась легче. Напротив, я уставал так, как иной раз не уставал даже в Банчанге.
Поставки зелья в окрестные гарнизоны забирали прорву времени и сил. Настолько, что порой я чувствовал себя не скромным хауптманом в тыловой глуши, а по меньшей мере генералом, ведущим утомительную и тяжелую войну. Мне приходилось разбираться с недобросовестными поставщиками, норовящими зажилить половину товара, и прожженными сиамскими менялами, пытающимися надуть меня на каждой сделке с таким детским простодушием, что я всякий раз поражался до глубины души. С крестьянами, выращивающими опийный мак и гашиш на тайных полях, затерянных в джунглях. С не в меру ретивыми служаками из инспекционной комиссии – те землю рыли лапами, чуя звенящие возле них денежки, да все никак не могли меня поймать на горячем.
Да, я зарабатывал как никогда прежде, но и терял куда больше.
Не в меру шустрый лейтенант из Пхангна украл у меня целый мешок дурмана. Следы были запутаны ловко, но недостаточно ловко, чтобы сбить нас с Поллуксом. Спустя неделю на обоз, в котором он ехал, напали сиамские мятежники. Перебили охрану и лошадей, забрали телеги, а его самого, подпилив сухожилия, водрузили на муравейник. К тому моменту, когда его обнаружила спешно посланная спасательная партия из рейтары, он был еще жив, но объеден настолько, что мяса на его костях не хватило бы и на хороший бутерброд. Это обошлось мне в двадцать восемь гульденов.
В Краби пиздоглазые ублюдки напали на город под покровом ночи, усыпив сторожевых демонов, и сожгли три наших пакгауза. Два с порохом и лошадиной сбруей, один – с моим товаром. А ведь с ними все было условлено, более того, каждый из них получил по шесть талеров со строжайшими инструкциями… Чистый убыток – сто сорок гульденов.
В Транге меня подстерегали другие проблемы. Только прибывший из Германии интендант, памятуя пословицу о новой метле, которая метет чисто, устроил настоящее расследование, силясь установить, куда уплывают денежки из его ведомства и почему в его роте половина драгун ходит без ружей. Мы с Поллуксом слишком поздно спохватились и позволили ему заполучить некоторые плоды, которые могли бы стоить куда больше тех истекающих гноем фруктов, что продаются на местных рынках… По счастью, новый интендант оказался не только порядочным и прозорливым, но и мудрым человеком – запросил за них двести гульденов. Спустя неделю его застрелил на дуэли какой-то заезжий бретер. Это обошлось мне дешевле, но не на много – сто сорок гульденов.
Поля белладонны под Сураттхани по недосмотру оказались опрысканы алхимической дрянью с наших же вендельфлюгелей – как выяснилось, сиамцы просто побоялись мне об этом донести. Урожай был обилен и быстро разошелся по окрестным гарнизонам. А спустя неделю мы сбились с ног, пытаясь проследить все партии и выкупить их обратно. Впитавшая в себя алхимический яд белладонна дала страшный эффект – вызывала обширное омеднение тканей, превращая головы в хлюпающие и скрежещущие на плечах медные слитки, ощерившиеся во все стороны обломками костей. Семеро скончались, но еще одиннадцать выжило – и каждому мне предстояло заплатить по тридцать гульденов.
Не знаю, как бы я справлялся со всем этим, если бы не мой дорогой Поллукс. Начав с финансовых расчетов, он быстро взял в свои руки все делопроизводство, а также корреспонденцию и сношения с поставщиками. Свет не видывал более покладистого, деятельного и сообразительного помощника. Одной минуты хватало ему, чтобы посчитать, во сколько обойдется подкупить нового коменданта в Транге, нанять дополнительно шесть человек в Као-Лак и снарядить грузовой люфтбефордерунг из Пхаттхалунга в Хатъяй. Да, к тому времени мой товар доставляли уже не ведельфлюгели, эти стрекочущие беспокойные хищники, а большие небесные машины, обороты неуклонно росли и груза делалось больше.
Сперва я контролировал Поллукса, позволяя ему подсказывать мне, но не более, однако скоро до того в нем уверился, что отдал в его крошечные сухие ручки изрядную часть дел. Видят адские владыки, он справлялся с ними лучше, чем целый штат писцов, счетоводов и бухгалтеров. Да и мне, по правде сказать, опротивела эта работа. Я грезил большим. Оберскими галунами и золотым шитьем…
К слову сказать, после того, как атаки на наши вендельфлюгели прекратились, жизнь в Древнем Зубе быстро вернулась в прежнее русло, образовав привычную, неспешно текущую, реку. Генерал-майор Штайнер был столь доволен этим обстоятельством, что даже дал пару безвкусных балов для офицеров и их жен. Никчемный болван. Он даже не подозревал, что человек, который ответственен за наших «птичек», сидит у него под носом, в каменном мешке. И я со своей стороны делал все возможное, чтобы это осталось от него в тайне.
С Рауффом было сложнее. Его звериная интуиция, отточенная в рейдах, делала его опасным противником, которого куда как тяжелее сбить со следа. Он не унялся даже после того, как нападения прекратились, напротив, совершенно измучил свой «летучий отряд» внезапными рейдами. Он чуял, что добыча близка, но не понимал, откуда доносится запах. Благодарение Аду, мне удалось на время выхлопотать себе отпуск – я сказал, что раны все еще беспокоят меня и пройдет по меньшей мере четыре недели, прежде чем они перестанут мешать мне сидеть в седле. Рауфф был вынужден оставить меня в покое.
Я получил заслуженный отдых и спешил использовать его самым плодотворным образом.
Три или четыре раза в неделю мы с Ренндорфером навещали сиамца. Навещали бы и чаще, но воспротивился доктор Фойриг. Может, этот человек и демонолог, решительно заявил он, но он все же в первую очередь человек, а человеческое тело не способно так быстро восстанавливаться после наших визитов. Нам пришлось с этим согласиться. Снедаемый нетерпением Ренндорфер применил к нашему гостю столь многие известные методики получения сведений, что менее крепкий человек уже давно вручил бы свою душу адским владыкам. Что ни говори, сиамцы – чертовски крепкий народ. Кроме того, я регулярно накачивал его своими зельями, не давай впасть в бред и забытье. Дьявол, он получал больше, чем многие мои покупатели, не заплатив за это ни единого гроша!
— Мы выжмем его досуха, — уверял всякий раз Ренндорфер, выходя из каземата и легкомысленно насвистывая, — Это то же самое, что есть устриц. Рано или поздно раковина поддается и, уверяю вас, я уже слышу треск.
Я тоже слышал треск, но обыкновенно лишь тогда, когда он, потеряв терпение, брался за щипцы для дробления костей. Даже обессилев от боли и напоминая распластанный пустой мешок, исторгающий из себя кровавую пену, наш гость твердил одно и тоже. Под конец я даже бросил вести протокол допроса, все равно в нем не было ни единого членораздельного слова.
«Последний раз повторяю, кому из свиты Гаапа вы присягнули?»
«Ауу-у-у… Э… Аухфы…»
«Поили ли вы его кровью – своей или чужой?»
«Ахх-х-х… Рхыы-ы-ы… Аургкх…»
«Чем вы платили русским за зенитных демонов, золотом или медью?»
«Архххх-х-х…»
С тем же успехом можно было допрашивать издыхающую лошадь. Сонгчай хрипел, дергался, грыз окровавленные губы – но молчал. Чертов упрямый орех! В своей сердцевине он таил неземную сладость, но обладал воистину каменной скорлупой. Мы с Ренндорфером ожесточенно бились над ним, сменяя друг друга, но под конец тоже прилично выдохлись, наше былое воодушевление превратилось в нервозный, свойственный старым псам, азарт.
После таких допросов я возвращался, пребывая в еще более скверном настроении, и часто вынужден был принять дозу сомы или хаомы, чтоб успокоить нервы. Пару раз я здорово перебрал, может потому некоторые процессы, которые я привык контролировать, оказались предоставлены самим себе, породив весьма причудливый результат.
Кажется, это случилось в начале марта. Я вернулся в свои покои, здорово раздосадованный. Ренндорфер пустил в ход какие-то особенные крючки для подсечения ребер, дающие, по его словам, неизменно превосходный результат, но они оказались совершенно бесполезными. Тем днем я выпил за обедом двойную порцию сдобренного спорыньей вина, а потом…
Поллукс заговорил со мной, кратко сообщая цифры торговых операций, но я лишь махнул рукой – не до того.
— Заткнись, ты, чертова бородавка!
И мой маленький законсервированный друг, кажется, понял, до чего скверно у меня на душе, потому что перестал бомбардировать меня этими никчемными сведениями и произнес:
— Давайте оставим цифры, мастер. Они никуда не скроются, — голос у него сделался тягучим и сладким как мёд, щедро сдобренный дурманом, — Я знаю, эти пытки истощают вас, но уверяю, каждая капля дрянной сиамской крови, выпущенная вами, не пролита впустую. Она – камень в основании башни. Высокой мощной башни под названием «Фон Лееб», которой суждено утвердиться и возвыситься над всеми прочими. В этой крепости много людей, считающих, что держат ситуацию в своих руках, но они все – слепые глупцы и ничего более. Ренндорфер думает, что он – главный охотник, но он лишь раздувшаяся спесивая жаба. Рауфф – никчемный пес, рыщущий в джунглях, которому бросили кость. Штайнер – древняя развалина. Никто из них не знает, что именно вы сжимаете ниточки, мастер.
Эти слова дурманили не хуже спорыньи.
— Ты льстишь мне, маленький уродец?
Гомункул прижался своим отвратительным лицом к стеклу:
— Мы оба знаем, Пхукет — лишь пыль на ваших сапогах, мастер. Вы шагнете дальше. И адские владыки, которые любят дерзких, уже готовят для вас место в своих хрониках. Не рядом с теми, кто молится — рядом с теми, кто берет.
Я выдохнул, сам не заметив, что задержал дыхание.
— А ты опасный ублюдок, Поллукс…
— О, да, мастер, — он улыбнулся своей жуткой щербатой улыбкой без зубов, — но я ваш ублюдок. И победу мы тоже разделим на двоих…
Я приблизил банку к лицу, разглядывая его сморщенное тельце. Оно выглядело как недоношенный плод, вытолкнутый злой материнской утробой прямиком в уличную канаву. Он был омерзителен. Бесконечно уродлив. Гадок даже по меркам Сиама, где все погрязло в смраде и разложении. Но…
Я медленно открыл банку. Консервирующая жидкость, в которой плавал плод, пахла отвратительно, как протухшая рыбная похлебка. Даже в будуаре дешевых шлюх пахнет пристойнее. Но я ощутил, как наливается мягким теплом гульфик моего камзола. Я опустил пальцы в жидкость и мой маленький помощник задрожал, протягивая свои дрожащие сухие ручонки навстречу. Я мог изувечить его одним неосторожным движением пальцев, не более сильным, чем обычный щелчок. Но я знал, как он хрупок и потому мои пальцы двигались осторожно, даже с некоторой почтительностью, словно прикасались к живой святыне.
Изувеченный цыпленок. Порочный плод с полупрозрачной кожурой. Гроздь полуразложившегося винограда.
Узловатое тельце Поллукса, покрытое сетью набухших вен, задрожало у меня на ладони. Я много раз видел, как люди дрожат в пароксизме телесного блаженства, подпитываемого похотью, но ни те из них, что получали от меня золото, ни те, к шее которых я приставлял нож, не выглядели настолько изысканно в своей беззащитности.
Мы потянулись друг к другу. Не так, как это делают припудренные любовники на сцене, изображающие страсть. Жадно, как голодные твари из сиамский джунглей. Мы были калеками - оба. Он - уродливый плод в пробирке, дитя алхимии. Я – лжец, озлобленный на весь мир. Мы оба не знали, что такое любовь и не нуждались в ней, наши ласки были звериными инстинктивными и неумелыми. Но мы нашли друг друга.
А дальше…
Не стану рассказывать, что за этим последовало. Любовь существ столь разной природы проще изучать по медицинским атласам, чем по трогательным любовным балладам. Да я и не хочу посвящать этим воспоминаниям больше времени, чем это необходимо, на то есть причины. Кроме того, вы все равно не способны их оценить. Черт, я бы и сам расхохотался, если бы мне, только прибывшему в Пхукет, кто-нибудь сказал, что я заведу такие привычки. Гомункул – это даже не человек, это несформировавшийся зародыш, вытащенный из брюха матери, вскормленный алхимическими зельями и тщательно просчитанными дозами адских энергий. В моих глазах эти сморщенные ублюдки годились разве что для украшения кабинета. Но Поллукс…
Он был мудрее многих. Только он один мог развеять мои страхи и мою досаду, когда я приходил, дрожа от гнева, с очередного бесплодного допроса, покрытый запекшейся чужой кровью и липкой, похожей на холодную слизь, испариной. Он утешал меня, мой маленький консервированный мудрец, находя нужные слова, или, напротив, заставлял пылать страстью.
Я водружал банку на письменный стол, открывал крышку и… Не стану описывать дальнейшее. Его крошечное тельце не было достаточно сформировано, чтобы вступать в соитие, но мы были достаточно терпеливы и изобретательны, чтобы не гнать лошадей. Мы придумывали ласки, которые доставляли удовольствие нам обоим, мы неустанно экспериментировали и сделали многие интересные открытия, о которых, уверен, никогда не было известно доктору Фойригу, этому почитателю гомункулов. Мы… мы были почти счастливы, наверное.
Даже сейчас я помню его прикосновения. Прикосновения холодных мокрых крошечных пальчиков… Я позволял ему ползать по мне, а сам…
К делу.
В марте шестьдесят восьмого жизнь немного встряхнула наш сонный Пхукет. Произошла та история в Сонгкхла.
Сонгкхла была небольшой рыбацкой деревенькой на юге Сиама, слишком мелкой даже для того, чтобы держать там постоянный гарнизон. Какой-то мудрой голове из штаба пришла восхитительная идея отправить туда отряд, чтобы хорошенько перекопать. Демоны-шпионы утверждали, что там скапливается в последнее время много алхимического добра, верный знак того, что в деревне производят ловушки и оружие. Возможно, все и кончилось бы рутинной проверкой, если бы этим занимались обычные мушкетеры. В конце концов, это была привычная часть их работы. Но где-то в планы закралась накладка, и в Сонгкхлу были отправлены доппельзольднеры.
Этих парней старались не допускать до обычной работы, приберегая для особых случаев, по части которой они были большими мастерами – штурма крепостей и зачистке очагов сопротивления. Эти парни получали двойную плату и, уверяю, не за то, что знали больше солдатских песен или отличались непревзойденными манерами. Каждый из них был похож на голодного демона. Их плоть была пронизана таким количеством адских чар, что едва не трещала под доспехами, кроме того, они почти всегда находились на грани боевого исступления. Они могли бы хлебать мои зелья ведрами, точно легкое вино…
Нельзя было посылать их в Сонгкхлу. Тем более, роту хауптмана Вильгельма Келлера.
Они оцепили ее так, словно она была неподавленной сиамской крепостью, взяли в полную осаду. И начали трясти так, как лисица трясет полузадушенного цыпленка. Нашли древний фитильный пистолет, несколько мешков риса в тайнике, какие-то невнятные письма на рисовой бумаге, которые были сочтены шпионскими донесениями… У доппельзольднеров Келлера мгновенно налились кровью глаза.
За месяц до того их отряд порядком потрепали мятежники в русле Меконга. Сонно колышущаяся река исторгла из себя тысячи ядовитых тварей, которые карабкались на тяжелые парусные билландеры и жалили отдыхающих доппельзольднеров. От яда их тела набухали и лопались внутри доспехов. Несколько десятков, воя от страшной боли, бросились в реку – и та охотно поглощала их, клацая зубами… Неудивительно, что ребята Келлера сплошь и рядом видели сиамских мятежников.
То, что произошло в Сонгхле, быстро стало мрачной легендой – одной из тех мрачных легенд, что кружат вокруг Сиамской войны. Я не был там, но некоторые мои агенты, бывавшие в тех краях, доносили страшные вести. О чудовищных ритуалах, которые вершили доппельзольднеры Келлера. О невероятных тварях, которые выпростовывались из щелей мироздания, ощутив дурманящий аромат разлитой крови. О вое жертв, который разносился на многие мейле, и небе, которое сделалось кроваво-красным…
Историю хотели было замять в Гофкригсрате, но недостаточно ловко. Какой-то миннезингер и пасквилянт Зеймур Херш проведал о ней и разразился сборником песен, от которых благопристойные немецкие фройляйн впадали в истерику. Они ведь искренне считали, что императорская армия здесь, в краю плотоядных джунглей, несет свет свободы погрязшим под ярмом Гаапа дикарям… Историю раздули столь громкую, что хауптман Вильгельм Келлер даже угодил под офицерский суд, впрочем, отделался тремя годами ареста в крепости, вернулся домой и впоследствии стал ювелиром.
Из-за этого случая к нам в Пхукет зачастили ордонансные и внеордонансные проверки, чем порядком разбередили наше болото. Когда с одной стороны тебе грозят отравленные бамбуковые копья, а с другой – взыскания и кондуиты, даже самый завзятый служака будет ощущать нервозность. Едва было все эти бесконечные проверки схлынули, как мы вздохнули с облегчением, но, как выяснилось, рано.
Началась та самая злосчастная эпидемия среди гомункулов.
Это случилось в конце марта, когда джунгли вступили в короткий блаженный период затишья, перестав испускать гнилостный смрад и атаковать нас волнами ядовитых мух. Перепачканный заскорузлой сиамской кровью (Ренндорфер, несмотря на свою опытность, не всегда справлялся сам), я с трудом ковылял, намереваясь поскорее добраться до своих покоев, когда услышал горестный крик генерал-майора Штайнера, донесшийся из его кабинета. С побледневшим от ужаса часовым вы ворвались внутрь и обнаружили Надежду Берлина по-старушечьи охающим над раздувшимся багровым тельцем Арминия фон Тевтобурга, лежащим среди осколков чайника. Оказывается, когда он отвлекся прочитать рапорт (это были порнографические гравюры по три крейцера штука, но я тактично не обратил на это внимания) его малыш выбрался из банки, поковылял по столу и рухнул со стола прямиком в чайник с чаем, лишь недавно залитый кипятком. Страшная смерть для такого малыша. Спешно вызванный доктор Фойриг на протяжении нескольких минут предпринимал попытки вдохнуть жизнь в это крошечное маленькое тельце, но тщетно – то разлагалось прямо на глазах. Горстка плоти, сморщенная консервирующими зельями, быстро исторгала из себя остатки чар.
Досадный несчастный случай, но генерал-майор убивался так, словно похоронил члена своей семьи. Кажется, он в самом деле был привязан к своему малышу. Пребывая вследствие этого в дурном расположении духа, хозяин Крепости Пхукет завалил работой всех офицеров гарнизона, мало того, отменил многие поощрения, которым намеревался было дать ход. Казалось бы, умер комок плоти размером чуть более спелой брюквы, но даже одна эта смерть поколебала каменные чертоги Древнего Зуба сильнее, чем пороховая бомба из бомбарды, запущенная злокозненными сиамцами.
Следующим погиб Рудиберг фон Россфлейш, шталмейстерский гомункул. Он подстригал своему хозяину ногти маленькими изящными ножницами и выглядел вполне довольным жизнью (шталмейстер баловал его сильнее, чем своих лошадей). Но стоило Херсману выйти по нужде из комнаты, как он услышал тонкий вскрик, а вернувшись, обнаружил гомункула исходящим кровью и с распоротым горлом – словно кто-то распорол его алебардой от горла до паха. По всей видимости, бедняга споткнулся и вонзил себе в грудь ножницы для ногтей… Шталмейстер Херсман был безутешен, за три дня он купил у меня столько спорыньи и дурмана, что хватило бы, чтобы убить рейтарскую лошадь…
Еще через день за ними последовал Счастливчик, бывший питомцем провиантмейстера Бобеля. Вновь несчастный случай – умудрился открыть банку, выбрался на подоконник, где был атакован чайкой, разорван пополам и частично съеден. В течении следующих трех дней за ним последовало еще дюжина собратьев. Какое-то время мы утешали себя невероятным совпадением, но вскоре даже кромешному тупице, не способному выслужиться выше фельдфебеля, сделалось очевидно – речь идет не о череде трагических случайностей, но о спонтанной серии самоубийств. Гомункулы Пхукета, словно впав в чудовищный транс или подверженные проклятью, лишали себя жизни один за другим. Гомункулы фельдцойгмейстер Мельхорна, впав в помешательство, одним пригожим днем растерзали друг друга с яростью голодных пираний, хотя прежде превосходно ладили. Гомункул квартирмейстера Штарка, тот самый, что ходил в чине капрала, размозжил себе голову о стенку банки – бился в нее так долго, что череп его треснул как виноградина…
Оберфельдарцт Фойриг лишь чесал себя в затылке и щипал бороду, не в силах объяснить это явление. На гомункулов иногда находит что-то подобное, только и смог сказать он, что-то вроде того, что иногда случается с домашними канарейками. Нелепая тяга к смерти. На них временами находит что-то вроде помрачения, страшной мании, которая заставляет их разбиваться, падая навзничь, нарочно устремляться к дверям, чтобы быть раздавленными, или искать прочей смерти. Никто не знает, почему это происходит.
Офицеры Пхукета, успевшие привязаться к своим любимцам, силились сохранить им жизнь, запирая в банках и приглядывая за ними, как не приглядывают за королевскими сокровищницами, но тщетно, злосчастная эпидемия лишь набирала обороты. Если существо всерьез вознамерилось свести счеты с жизнью, рано или поздно ему это удастся, даже если в нем силы что в полудохлом воробье. Гомункулы вскрывали себе животы спрятанными осколками бритв, глотали пуговицы или осколки стекла, душили себя припрятанным обрывком шнурка…
Ни один из них перед смертью не вел себя подозрительно, все были довольны жизнью и вели себя как обычно. Ни один не демонстрировал хандры или той апатии, что овладевает больными животными. Они просто умирали, и все.
- Такое иногда бывает с нашим братом, - неохотно признал Поллукс, когда я пристал к нему с расспросами, - Никто не знает, из-за чего. Это словно невидимый ветер, дующий из середки Ада, несущий на своих крыльях погибель. Мы, гомункулы, тесно связаны между собой невидимыми нитями сквозь эфир. Если один подхватил хворь…
- Но ты?.. Ты не болен?
Мой несвежий мудрец закатывал глаза.
- Смею надеяться, меня эта болезнь обошла стороной, мастер. Не то, чтобы я был сильнее прочих, но определенно осторожнее. Я непременно почувствую опасность, откуда бы она не приближалась.
Несмотря на это, всякий раз, возвращаясь домой, я чувствовал предательские слабые удары своего сердца и всякий раз с облегчением вздыхал, когда видел своего любимца невредимым. Увы, эта загадочная болезнь, поразившая мелкий народец, хоть и обошла меня стороной, причинила ужасающее опустошение для торговли. Вся моя сеть, над созданием которой я трудился долгие месяцы, зияла кровоточащими дырами, кое-где из нее были вырезаны целые куски.
Замены не предвиделось. Фойриг имел возможность в одночастье озолотиться, если бы заменил гомункулов всем осиротевшим офицерам Пхукета, но ничего не мог поделать. Мор, прошедший по Сиаму весной шестьдесят восьмого, оказался столь опустошителен, что все лавки, с которыми он имел дело, позакрывались. Даже в Бангкоке, по его словам, невозможно было раздобыть живого гомункула, уцелевших после эпидемии разбирали за сто гульденов, дороже, чем породистых скакунов. Пожалуй, вместо того, чтобы корить судьбу, мне стоило поблагодарить адских владык…
Я еще не знал, что мы на всех парах движемся к катастрофе.
Это был славный денек, один из тех немногочисленных славных деньков, которые адский владыки отпустили Сиаму в шестьдесят восьмом году. Незадолго перед этим прошел тропический ливень. Состоящий из едкой алхимической дряни, он не очень-то освежал, зато заставил всю мерзкую живность уползти обратно в норы, кроме того, приглушил на время липкую жару, пропитанную сладким зловонием джунглей.
Генерал-майор Штайнер накануне изволил проиграть в штосс шестнадцать талеров и это произвело на него, неисправимого скрягу, такое тягостное впечатление, что он пропил следом еще сорок и не ожидался в крепости до завтрашнего утра. Может, у меня больше не было доверенного шпиона в опочивальне хозяина Древнего Зуба, однако его привычки я изучил должным образом. В его отсутствие дисциплина, и так невысокая, падала до прискорбно низких значений, так что даже дежурные офицеры, эти евнухи со сплющенными от постоянного сидения задницами, спешили убраться подальше. В такие дни всю Крепость Пхукет могла бы захватить одна сиамская старуха с кухонным ножом.
Я не собирался упускать столь благодатную возможность для отдыха. Приняв немного опия, я лежал в кровати и слушал музыкальную шкатулку – кристалл с «Готтфридов Дирижабль». Как раз играла соната «Белый Зверь»:
Обитатели шахматной доски
Подскажут тебе направление
Откуси кусочек Ада
Отправь свое сознание вниз
Спроси-ка об этом Алицию
Наверняка она знает, о чем речь…
Скрипки нежно звенели – словно кому-то шелковыми струнами перепиливали хребет, литавры равномерно дробили кому-то кости и клавесин рассказывал кому-то свою древнюю нескончаемую сказку… Это было так прекрасно, что я невольно заворчал, когда кто-то забарабанил в дверь. Я даже открыл было рот, чтобы послать этого ублюдка к черту, когда сообразил, что во всей крепости лишь один человек, пожалуй, был способен столь бесцеремонно и дерзко нарушать мой покой. И это, конечно, был он.
Ренндорфер распахнул дверь, едва только я отомкнул засов, и вошел внутрь – тяжело дышащая рептилия, с большим трудом выбравшаяся на берег из своего болота и зло зыркающая по сторонам. В другое время я ощутил бы некоторое злорадство – не так-то много сыскалось бы людей, способных разозлить главного шпика и не пожалеть об этом – но в тот момент ощущал лишь раздражение. Кроме того, принял слишком много опия.
Это все джунгли, распроклятые джунгли… Край скверны, гнили, упадка. Они заразили меня, через какую-то царапину отрава проникла внутрь и моя душа тоже гниет, заживо разлагаясь внутри тяжелого доспеха из костей и мяса… Моя душа…
Песня близилась к концу и Гретель Шлик истошно визжала, захлебываясь лающим смехом, словно ее, пьяную, трахал целый отряд ланскнехтов:
Багровая Королева отгрызет тебе голову!
Вспомнишь тогда, что твердило тебе отродье
Покорми свою душу! Покорми свою душу!
Покорми свою душу!..
Ренндорфер, потеряв терпение, захлопнул музыкальную шкатулку и только тогда я начал немного понимать, что он говорит.
— Дьявол, фон Лееб! Ваше предприятие скоро разорится, если вы будете съедать больше снадобий, чем продаете! Придите в себя, у меня есть важные новости.
Они с Поллуксом обменялись взглядами, на миг мне даже показалось, что я услышал звон вроде того, что издают, сталкиваясь, два эспадрона. Оба на дух не выносили друг друга и оба были слишком самоуверенны, чтобы это признавать. Я хихикнул – опий хоть и выветривался понемногу из крови, сообщил мне странное чувство юмора. Два великих хитреца из Древнего Зуба. Каждый из них мнит себя записным манипулятором, натягивающим ниточки, но ни один не знает, что его дни закончатся здесь, в липком краю.
И тут наконец до меня дошло. Если Ренндорфер в нарушение всех условленных правил врывается ко мне посреди дня, это значит одно из двух. Либо архивладыка Белиал послал за мной из бездн Ада, чтобы сделать своим личным сенешалем, либо…
— Черт! — выдохнул я, разом трезвея, — Выкладывайте! Он… он заговорил?
Ренндорфер смерил меня неприязненным взглядом, но не смог перебороть себя и расплылся в улыбке, съежившейся среди его подбородков:
— Как будто могло быть иначе. Дело сделано, дорогой хауптман.
Где-то на полке негромко засопел Поллукс. Не иначе, взревновал к чужому успеху. Наверняка он и сам мог бы разговорить пленного сиамца, подумал я, если бы у него было время и возможности. Этот малец, даром что был заточен в банке, обладал недюжинным талантом садиста – я замечал это, когда смеху ради запускал к нему в банку пойманную живую мышь или какого-нибудь жука…
— Что он сказал?
Ренндорфер ухмыльнулся.
— Во имя сорока тысяч язв, пересказать это – то же самое, что попытаться передать великую симфонию из самого Ада. Я думаю, вы должны сами это услышать.
У меня не было большого желания тащится в каземат, опий всегда сильно расслабляет мои члены, но в этот раз у меня не было желания злиться на Ренндорфера.
Заговорил! Заговорил!
— Вперед!
Я выскочил прочь, едва успев натянуть ботфорты и надеть дублет. Последнее, что я видел – пристальный взгляд гомункула. Не сомневаюсь, маленький ублюдок уже думал, какую пакость подстроить жирной жабе. И я надеялся, он придумает что-то изобретательное.
— Запел сегодня утром! – Ренндорфер пыхтел, как походная кухня, но не сбавлял шагу, что позволяло ему не отставать от меня, - И так славно, что я едва не прослезился. У нашего малыша, оказывается, великолепный голос! Черт побери, я бился три недели. Использовал все методы, даже те, что прежде не давали осечек. Некоторые старые приемчики… Тщетно! Я уже было уверился, что наш желтокожий друг отдаст свою душу адским владыкам, но так и не разомкнет своих драгоценных уст, однако… Чудо! Настоящее чудо!
— Боюсь, именно чудеса такого сорта вам и по плечу, — пробормотал я, даже не надеясь уязвить его потрохов сквозь толстую шкуру, — Но отдаю вам должное, это была непростая работа!
Какое-то время, как только мы с Ренндорфером заключили наш пакт, я пытался соревноваться с ним, но быстро понял, что если Ад не наделил тебя талантом в этом отношении, нет смысла и пытаться состязаться с профессионалом. Ренндорфер был на голову выше меня в этой науке. Что там, он нес на своих обрюзгших плечах мудрость поколений.
Пока я пытался бесхитростно дробить пленнику фаланги пальцев (ужасно непростая работа, даром что я раздобыл специальные щипцы), оберст-лейтенант орудовал какими-то хитроумными сверлышками, сверля кости так элегантно, словно намеревался соорудить из них узорную табакерку. Около недели я пытался соперничать с Ренндорфером, но в конце концов опустил руки, признав его превосходство и доверив собственноручно заниматься этим делом. Отчего нет? Мне не улыбалось каждый день по часу чистить руки от чужой крови, кроме того, даже мой грубый слух пушкаря не выносил этих чертовых криков. Пусть уж сапоги тачает сапожник! Кроме того, я знал, что бы Ренндорфер ни выведал у пленника, без меня ему не добраться до русских агентов и их злополучных демонов.
Я не был в каземате вот уже две недели и, судя по тому, с какой злой грацией Ренндорфер одолевал лестницы, а также тому, что его фигура как будто бы немного сдулась с боков, эти две недели он не почивал на перинах, а трудился, как рудокоп из Шнееберга. И теперь радовался, как ребенок.
— Воистину, сам Гаап наделил этого парня стойкостью. Я опробовал на нем все свои излюбленные произведения. «Наставление по терпению и железу», «Цветник болезненных наслаждений», «Сад земных мук», «Риторику дыбы», «Серебряную скрижаль боли», «Первый стон», - Ренндорфер сыпал названиями неизвестных мне трудов так запросто, словно это были его приятели по картам, - Специальные, на заказ сделанные, тиски из Дортмунда… набор крючков, чистая бронза… шип для костного мозга…
Под конец мне удалось набрать достаточный темп, чтобы жирный ублюдок стал задыхаться, но даже это не заставило улыбку сползти с его дряблого лица.
— Прошу! — провозгласил он, когда мы оказались возле окованных дверей каземата, и выглядел в эту минуту по меньшей мере как граф, отворяющий бальную залу, - О, вам понравится. Я знаю, мой дорогой, вы привыкли черпать удовольствие из других источников, однако… Думаю, вы будете впечатлены проведенной работой.
Да, я определенно был впечатлен. Я ожидал увидеть нашего сиамца, пусть и в плачевном виде, прикованным цепями в углу. Я знаю, как выглядит человек, которого пытали три недели и не тешил себя ложными ожиданиями. Три недели в руках у Ренндорфера – это как три вечности в адских дворцах, где пытки подают как изысканные яства. Но то, что я увидел, здорово отличалось от моих ожиданий.
Вместо узника я обнаружил что-то, что сперва показалось мне алхимической лабораторией, оборудованной в самом неподходящем для этого месте. Ренндорфер раздобыл где-то три или четыре грубых стола, на которые водрузил целую армию пыхтящих дигестеров, изрыгающих молочный пар атаноров и блестящих Папиновых котлов[5]. Вот только пахло здесь не едкими химикалиями, а… Как в разделочном цеху на скотобойне, пожалуй. Скверный запах с тухлинкой, который так тяжело вывести.
— Где он? — резко спросил я, крутя головой.
— Здесь, — улыбнулся Ренндорфер, - Здесь, до последнего ногтя.
Тогда-то я и понял.
Он в самом деле был здесь, наш несчастный пиздоглазый друг. Только занимал теперь куда больше места. Какие-то его части покоились в булькающих ретортах, напоминая перезрелые фрукты, какие-то требовали небольших бочонков, соединенных друг с другом журчащими клистирными трубками – трудолюбивые демоны качали через них кровь, лимфу и прочие жидкости, которые циркулируют в человеческом теле. За воздух отвечали небольшие меха, расположенные в углу, который Ренндорфер, верно, умыкнул в крепостной кузне. Ритмически сокращаясь и астматически перхая, они наполняли пленника воздухом через хитроумно устроенную сеть патрубков. Для некоторых частей ему, как видимо, не хватило лабораторной посуды – двенадцатиперстная кишка расположилась в большой бутыли из-пол рислинга, почки устроились в грязной стеклянной банке, а многие органы и вовсе непринужденно расположились в медных кюветах, по крайней мере, в одной из них я увидел беспорядочную груду расплющенных пальцев, среди которых можно было разглядеть неровно обрезанное ухо и почему-то член. Член у сиамца оказался маленьким и сухим, как змея, я почему-то отметил это, но больше машинально.
Да, он весь был здесь – до последнего ногтя, по меткому выражению Ренндорфера. Ногти плавали в какой-то бутыли медного стекла и выглядели даже чище, чем прежде – ровные роговые пластинки, напоминающие полупрозрачные грибы. В другой ситуации это зрелище, пожалуй, даже умилило бы меня.
— Черт побери! — выдохнул я, с изумлением озираясь, — Я думал, вы собираетесь выжать из него информацию, а не разобрать на запчасти!
Ренндорфер снисходительно похлопал меня мягкой, как губка, ладонью по плечу.
— Сказывается ваш малый опыт в этом деле, хауптман. Наш друг был весьма несговорчив, так что мне пришлось применить к нему принципы, которые с успехом использовали еще наши далекие предки. В частности Гай Юлий Цезарь. Разделяй и властвуй – помните?.. Могу сказать, что мне удалось и первое и второе. Против каждого его органа я соорудил персональную пытку. Я нашел все нервные клеточки в его теле и каждую из них заставил стонать от боли. И все равно он держался необычайно хорошо. Кричал, стонал, плакал, умолял, но не выдавал, где прячутся русские ублюдки. Я использовал против него все методы, которые изобрела имперская наука за последние триста лет. Багровая Вуаль, Одинокая Свеча, Мотылек, Нижняя Бахрома, Креветка… Подумать только, этот маленький желтокожий сукин сын едва было не посрамил всю нашу науку!
— Но вы нашли способ, — пробормотал я, с отвращением разглядывая пузатую реторту, внутри которой подрагивали человеческие миндалины, потемневшие и напоминающие раздавленные финики.
— Я нашел способ, — заверил меня Ренндорфер с улыбкой, - Изящный и эффективный. Маленький трудолюбивый демон, который перетирает в кашицу ваши позвонки, один за другим…
Чем дольше я смотрел на эту улыбку, тем противнее мне делалось. В своей жизни я видел много улыбок – хитрых, нервных, заискивающих, холеных, неуверенных, жалких, изящных... Но эта, жирная и самодовольная, вызывала у меня одно лишь отвращение. Жизнь – как обоюдоострый меч, подумал я, никогда не знаешь, какой стороной рубанет. Быть может, этой улыбке в скором времени суждено плавать в банке у меня на письменном столе?..
— Что вы узнали? – нетерпеливо спросил я.
Ухмылка Ренндорфера налилась, точно ядовитый плод на дереве. Черт, ну и жирная же она была! Пожалуй, чтобы исполнить задуманное мне пригодится хороший нож вроде тех, что используют скорняки…
— Клао ма аик!
— Пхом таи май кап чолом руанг мусанг кхон русиа ван тхи сип хок дуан мэсайон пхуттасаккарат сонг пхан ха рой сип ет. Муен кхын суан ныанг нгяо кхонг кха рот бот…
Сиамец заговорил, и я не сразу понял, откуда исходит голос. Он был тяжелый, монотонный, лишенный человеческих модуляций, словно эти слова выходили из жерла древнего колодца. Но где располагался источник? Окинув взглядом всю камеру я не мог разглядеть ни единого фрагмента крупнее яблока, так откуда же?..
Ренндорфер подмигнул мне и кивнул куда-то в сторону. Там, в небольшой прозрачной бутыли я увидел штуковину, которую можно было бы назвать и жуткой и изящной. Голосовые связки, трахея, язык, куски нёба… Это все было слеплено в подобие скульптуры, соприкасаясь так, как не соприкасается анатомически внутри человеческого тела. Но благодаря трубкам, накачивающим этот странный аппарат кровью и воздухом, оно говорило.
Он говорил.
— Кха сайян — кхвай сань суан тхуан бай чао муенг сай ай тханг таван ок кхонг прасат...
— И что это значит? – раздраженно спросил я, — Я не говорю по-сиамски!
— Это значит, что русские демоны практически у нас в руках.
— Да ну?
— У них есть уговор. У наших пиздоглазых друзей и русских ублюдков. Как вы и думали, демонов доставляют через Персию, морем. Уговор прост. Сиамцы берут сосуды с зенитными демонами, расплачиваясь за ними золотом и свежим мясом. Русским неважно, чье мясо, немецкое или сиамское, у их исчадий неизменно превосходный аппетит… Когда все демоны израсходованы, сиамцы подают знак – и русские лазутчики забрасывают следующую партию. Условный сигнал – три костра к востоку от крепости поутру. Место встречи – в джунглях, в трех мейле отсюда. И знаете, я ничуть не удивлен тому, что вы с вашим любезным Рауффом потратили столько времени впустую, рыская по окрестностям. Там целый чертов ритуал из условных сигналов и знаков. В одном месте надо произнести определенную фразу по-сиамски, иначе стерегущий тропу демон утащит тебя в болото вместе с лошадью. В другом – кинуть под ноги цветок бугенвилии…
Я ощутил истому во всем теле, такую сладкую, что могла бы дать фору даже хорошо очищенному опию.
— Вы ведь записали все это?
— Не стал осквернять бумагу. Но в этом и нет необходимости. Могу без ложной скромности сказать, что у меня великолепная память, хауптман.
Говорят, опытный мясник может по одному только виду смердящей дохлой коровы сказать, от чего она померла. Кажется, я научился находить много разных смыслов в одной-единственной улыбке Ренндорфера, хотя пахло от нее тоже как от несвежей коровы.
— Что вы имеете в виду?
— Только то, что я отправлюсь в джунгли вместе с вами и вашим славным отрядом.
Наконец я отыскал взглядом глаза сиамца. Лишенные век, безучастные, они плавали в какой-то реторте, точно пара маслин в коктейле. Я не был уверен в том, что они способны меня видеть, но на всякий случай подмигнул им.
— Не доверяете мне, оберст-лейтенант?
Ренндорфер по-отечески тепло потрепал меня по плечу:
— Единственное, в чем я уверен наверняка, хауптман, так это в том, что проник в мир через зловонную дыру между ног своей маменьки, но, сказать начистоту, и на счет этого существуют некоторые сомнения. Вы скользкий тип, фон Лееб. Я бы хотел сказать, как угорь, но зубы у вас помельче, вы другой породы. Скорее, как глист. Вы в самом деле думаете, что я отпущу вас одного на встречу с русскими эмиссарами? Иди знай, какую сделку вы с ними вздумаете заключить за моей спиной!
Это было так нелепо, что я едва не расхохотался. Но Ренндорфер вновь взглянул на меня – и мой собственный смех превратился в стеклянные осколки во рту.
— Вы думаете, я перейду под покровительство Гаапа?
Он невозмутимо кивнул.
— Мы до сих пор считаем русских за перемазанных кровью дикарей, однако пора признать – их купцы могут быть чертовски убедительны, если в этом возникает необходимость. И они умеют делать деловые предложения.
— Чушь собачья! — с уверенностью сказал я.
Одна только мысль, что германский офицер способен предать архивладыку Белиала, переметнувшись к этим дикарям в мохнатых шкурах, вызывала внутреннюю судорогу. Но Ренндорфер не спешил обращать дело в шутку.
— Вы так считаете? В моем… ведомстве существует мнение, что русским удалось так или иначе завербовать немало наших людей. Сами наполовину животные, они хорошо разбираются в низменных стремлениях души. А я, простите, недостаточно в вас уверен, чтобы отпускать на такое дело в одиночку. Нет, исключено. Я еду с вами. Чтобы убедиться, что… дело будет сделано как надо.
— Что ж, превосходно, — холодно заметил я, — Боюсь, в конюшнях Пхукета не найдется лошади, способной унести вас и не лишиться хребта, но я могу одолжить вам лафет от тяжелой мортиры, он должен выдержать… Вот только вы кое о чем забыли, дорогой специалист по тайнам.
— О чем же?
— Майор Рауфф. Если вы не забыли, он – командующим отрядом. Даже если вы каким-то чудом добьетесь включения вашей особы в нашу сводную партию, он не даст нам и шагу ступить. Рауфф не из тех, кого можно использовать втемную. Весь замысел будет раздавлен в зачатке.
— Это затруднение, — согласился Ренндорфер, однако почти сразу складки жира на его лице, изображающие морщины, разгладились, - Но, кажется, у меня есть идея, как его разрешить наиболее удобным и простым способом.
— Заключить договор с Рауффом?
Ренндорфер пренебнежительно фыркнул.
— И думать забудьте. Оставим солдафону его маленькие радости – звенеть шпорами да хлестать вино. Будем мудрее него и дальновиднее. Кажется, вы говорили, что у вас хорошие отношения с нашим коновалом?
— С оберфельдарцтом Фойригом? Пожалуй. Он даже вполовину не так умен, как его маленькие помощники, однако вполне полезен… Почему вы его вспомнили?
— Потому, что завтра вы пойдете к нему и попросите у него снадобье. Но не от головы или несварения – особого рода. Такое, чтобы на пару дней могло уложить человека в койку с симптомами, похожими на тропическую лихорадку. Уверен, у него отыщется что-то подобное.
— И для чего оно мне?
— Вы пожалуетесь ему на жизнь. Мол, непоседа-Рауфф считает, что вы уже достаточно оправились от ран, и хочет захватить вас на очередную прогулку, вы же не чувствуете себя в достаточной степени выздоровевшим. Да и вообще не намереваетесь покидать крепость в ближайшее время… Думаю, наш Парацельс вам не откажет. Все знают, до чего Рауфф помешался со своими прогулками.
Я медленно кивнул, легко подхватив кончик его мысли.
— Хотите выставить меня симулянтом? Дрюккебергером[6]?
— Только не говорите, что ваша совесть этого не стерпит. Если мои расчеты верны, в ней еще осталось достаточно места на курятник и фруктовый сад. Кроме того, я же не сказал, что вы будете пить эту дрянь. Вы скормите ее Рауффу.
Этот план не мог похвастаться изяществом, но выглядел вполне интересно. Подобно тому, как опытный пушкарь проводит рекогносцировку перед боем, размечая поле мысленными границами и расчерчивая траектории стрельбы, я тщательно изучил его со всех сторон и вынужден был признать толковым.
— Рауфф сляжет с животом в ночь перед выездом и тогда я на правах старшего офицера сам поведу его отряд на прогулку?
Ренндорфер кивнул.
— А я присоединюсь к вам по пути. Никто в крепости не станет возражать, если вы примете управление бандой на себя. Вы – правая рука Рауффа, вы хорошо знаете окрестности, а лавровый венок героя лишь упрочнит ваши позиции. Вуа-ля! - как говорят поклоняющиеся архиврагу Фурфуру отродья. Мы оба в деле, при нас дюжина опытных рейтар – мы устроим засаду по всем правилам, а потом обрушимся на головы русских эмиссаров быстрее, чем голодная гарпия пикирует на добычу! А после можете полировать свой хер, хауптман. Потому что количество желающих отсосать его сделается так велико, что вы даже вообразить не в силах!
[1] Махаон – один из персонажей «Илиады» Гомера, лекарь и хирург, участник штурма Трои.
[2] Здесь: примерно 1,5 л.
[3] Арминий (16 год до н.э. – 21 год н.э.) – древнегерманский вождь, нанесший римскому войску знаковое поражение в Битве в Тевтобургском лесу.
[4] Цвайхандер – тяжелый двуручный меч немецкой пехоты.
[5] Папинов котел – лабораторное оборудование, изобретенное французским физиком Дени Папеном в 1681-м году, герметичный сосуд, прообраз автоклава.
[6] Дрюккебергер (нем. Drückeberger от sich drücken — «увиливать», «отлынивать») – обозначение для лодыря, норовящего увильнуть от исполнения обязанностей в том числе и через симуляцию болезни.
Глава 5
Фойриг явился ко мне поздно вечером, когда на башнях Древнего Зуба уже заступил четвертый караул. Выглядел он по-своему обыкновению подчеркнуто серьезно и, в отличие от Ренндорфера, не разбрасывался улыбками. Единственный раз, когда его взгляд потеплел – когда он увидел Поллукса в банке на моем письменном столе.
— Ваш порошок, хауптман, — он протянул мне склянку, перевязанную бечевкой, внутри которой было пару гран мелкой смеси, похожей на речной песок, — Примите сегодня после ужина.
— И это сработает?
Он сухо улыбнулся.
— Следующие три дня вы будете выглядеть так, словно сам архивладыка Белиал не сможет запихнуть вас в седло. Все симптомы тяжелой лихорадки, как по учебнику. Советую запастись хорошим ночным горшком и пятью-шестью кумпфами вина, жажда будет необычайная.
Я надеялся, что он сразу уйдет — оберфельдарцт Фойриг не относился к тем людям, которые склонны мучить собеседника учтивыми разговорами. Но лекарь, сделав несколько бесцельных шагов по моему кабинету, вдруг остановился.
— Завтра я отбываю в Бангкок на три дня, - внезапно сообщил он, — Госпитальные дела, комиссия… У меня будет возможность повидать одного мастера, который создает гомункулов, господина Шлецвига. Он считается первым специалистом в Сиаме по этой науке. Если желаете, я захвачу вашего Поллукса, чтобы показать ему.
Предложение было внезапным, потому я немного замешкался.
— Думаете…
— Я всего лишь лекарь, — Фойриг развел руками. Пальцы у него были тонкие и бледные, как у скрипача, — Специалист по живой плоти, не по консервированной. Да, эпидемия самоубийств среди малышей в Пхукете как будто бы закончилась, но никогда нельзя исключать… я имею в виду… кхм…
Он выглядел подавленным, и неудивительно. Он потерял всех своих малышей. Но, в отличие от прочих офицеров, не выкинул банки с плавающими в них полупрозрачными тельцами на крепостное подворье, где ими занялись курицы, а собственноручно похоронил в джунглях. Чертов чистюля. Я еще раз поблагодарил свою прозорливость за то, что помешала мне втянуть его в торговлю. В таком деле от него были бы одни неприятности.
Впрочем, я в любом случае приговорил его к списанию – его имя уже значилось в моих гроссбухах, надежно зашифрованное. В некотором смысле этот человек, измеряющий широкими птичьими шагами мой кабинет, был уже мертв.
Мы с Поллуксом обменялись взглядами. Будь на моем месте колдун или чернокнижник, мы с ним могли бы общаться мысленно, но сейчас это и не требовалось, мы давно научились понимать друг друга без слов. Так вот, в его взгляде я явственно увидел беспокойство. Мой маленький бедный друг… Он остался одним из немногих уцелевших гомункулов в крепости, но ни у него, ни у меня не было гарантии, что эпидемия в самом деле миновала. Время от времени, когда я принужден был читать пространный доклад у Штайнера, мной овладевала ужасная мысль, от которой душу сотрясало ознобом. Недоброе предчувствие. Ощущение того, что все кончено. Что стоит мне вернутся в кабинет, как я застану там крохотное тельце, разлагающееся в банке, похожее на кусок студня… Иногда это ощущение было столь сильно, что заставляло меня бежать со всех ног, так, как я не бегал даже под мушкетным огнем сиамцев. Обнаружив живого Поллукса, я не мог справиться с собой – давясь рыданиями, открывал банку, вынимал его и покрывал поцелуями, ощущая губами едкие капли консервирующей жидкости на его холодной коже. А потом…
Впрочем, ничего такого я не собирался рассказывать Фойригу.
Мне потребовалось немало времени, чтобы принять решение.
— Можете взять его, — разрешил я, — Но не больше, чем на два дня. У меня тут… кхм… серьезные баллистические расчеты и я хотел бы… кхм.
— Конечно, хауптман.
Фойриг взял банку и, хоть сделал он это так бережно, словно держал беззащитное человеческое сердце, у меня кольнула печенка. Но даже завладев главным моим сокровищем, он не спешил уйти. Все раздумывал о чем-то, пощипывая свою аккуратную бороду.
— Знаете, чем отличается фронтовой лазарет от тылового? — внезапно спросил он.
Я помотал головой. Каждый должен заниматься своим делом. Я и без того взвалил на свои плечи слишком многое, чтобы задумываться еще и об устройстве медицинской службы.
— Тыловой штопает раны. А фронтовой… Он лишь определяет, какие раны стоит штопать, а какие нет. Проще говоря, сортирует раненых. Как егерь сортирует депеши или повар – колбасы. В этом есть некоторая ирония, которую едва ли знает непосвященный. Фронтовой лекарь обязан на месте, не обращая внимания на свистящие вокруг пули, разобраться в характере раны – надо ли тратить время и силы, чтобы ее штопать, или забыть про нее – потому что этот человек уже мертв, хоть и не знает об этом. В этом и заключена ирония. Он уже мертв. Списан. Выведен из состава. Но еще силится улыбнуться, запихивая потроха обратно в живот, еще неказисто шутит, пытаясь уверить себя и окружающих в том, что рана пустяковая…
На меня и на самого находило желание пофилософствовать – после второй бутылки вина со спорыньей. Сейчас болтовня лекаря лишь утомляла меня.
— К чему вы это, оберфельдарцт?
— К войне, хауптман. К Сиаму. К тому, что мы все здесь — словно пациенты в моём лазарете. Кто-то выкарабкается. Кто-то нет. Но почти никто не уйдёт отсюда тем, кем пришёл.
Фойриг помолчал, баюкая в руках банку с гомункулом.
— Я наблюдал за вами, — продолжил он. — С первого дня, как вы появились в Пхукете. Вы думаете, я не замечал, чем вы торгуете? Кому пересылаете свои склянки? — он поднял руку, останавливая возражения. — Не бойтесь. Я не доносчик. Я просто... смотрел. И знаете, что я понял?
— Что я умею делать деньги? — криво улыбнулся я.
— Что вы умеете выживать. Это редкий талант. Многие в этой крепости давно мертвы, просто гниют стоя. Штайнер, например. Его похоронили ещё в сорок пятом, только он отказывается это признать. Рауфф... Рауфф умрёт в джунглях, рано или поздно. Он слишком сильно любит охоту, чтобы заметить, что сам стал дичью. А вы...
Он запнулся.
— А я?
— А вы, возможно, вернётесь домой. С деньгами. С чинами. Может быть, даже с парой орденов. Вы из тех, кто умеет вовремя отступить. Не потому, что трус, а потому что... чувствуете, где кончается игра. Но видят адские владыки, я не хочу знать, где заканчивается ваша, равно как и того, кто в ней участвует.
— Странный комплимент.
— Это не комплимент, хауптман. Это диагноз.
— Вы очень легко раздаете диагнозы, доктор. А как на счет вас?
Он вяло усмехнулся.
— Я тоже болен, хауптман. Болен своей верой. Глупой верой в то, что ещё можно кого-то спасти. Заштопать, выходить, вытащить... И только сейчас, спустя годы, я начинаю понимать, что спасать-то было некого. Все мы уже мертвы. Наши души уже в Аду. Ну, доброй ночи. И не переборщите с зельем!
Он вышел вместе с Поллуксом, оставив меня сидеть за столом, ощущая себя статуей из глины и табачного пепла. Чертов коновал. Вроде бы и не сказал ничего такого, а душу проело до самой селезенки. Ну ничего. Скоро он будет мертв. И он и Ренндорфер и даже, сколь ни горько сознавать, мой любимчик Поллукс. Возможно, за ними последуют и некоторые другие офицеры Древнего Зуба. Раз уж судьбой мне суждено взять бразды правления им в свои руки, я намеревался немного освежить обстановку. По крайней мере, изгнать из него запах затхлости, свойственный старикам.
Древний Зуб превратится в Сверкающий Клык!..
В кои-то веки проклятые джунгли расщедрились на хороший денек. Несмотря на дрянной запашок сырого мяса, выползший с рассветом, небо выглядело чистым и даже мелкая плотоядная дрянь, стрекочущая в кустах, будто бы унялась. Ренндорфер ликовал, видя в этом доброе предзнаменование, но я слишком хорошо помнил поговорку, бытующую среди рейтар: «Есть три вещи, которым нельзя верить: улыбке сиамца, хорошей погоде в джунглях и своей жене». Дьявол. Кажется, Рауфф все-таки добился своего – сделал из меня вечно подозрительного охотничьего пса…
Отряд собирался споро, почти в полной тишине, не тратя времени на лишние хлопоты, смех и препирательства. Навьючивали сумки, деловито проверяли замки пистолей и штуцеров, обновляли адские сигилы на конских подковах. Случайных людей здесь не было, я знал это, потому что сам комплектовал отряд. Двенадцать человек – не какие-нибудь «болваны Шрёдера» - прожженные рейтары, знающие джунгли на вкус, многие из которых прошли Кариенг и Чонбури. Каждый из них стоил дюжины новобранцев.
Я лично следил за приготовлениями, как это и положено старшему офицеру. Обычно этим занимался Рауфф, но – увы и ах! – майор Рауфф накануне подхватил тропическую лихорадку и пребывал в слишком скверном состоянии, чтобы возглавить охотничью партию, лекари строго-настрого запретили ему покидать постель. Кажется, это был первый в истории Пхукета случай, когда майор Рауфф не принял участия в прогулке, рейтары удивились, но ворчания я среди них не слышал. Они знали, что я – правая рука Рауффа и привыкли мне доверять. Кроме того, тот случай с сиамцами определенно добавил мне уважения. Много ли человек в Древнем Зубе могут похвастать тем, что уложили семерых пиздоглазых разом?..
К слову, подсыпать зелье Рауффу не составило никакого труда. Привыкший поглощать вино в огромных количествах, он не заметил, когда я подсыпал порошок Фойрига ему в кувшин, продолжая опрокидывать чашу за чашей. Поначалу мне даже показалось, что лекарь ошибся, зелье не оказало на него никакого влияния. А что, если не сработает?..
Но опасения были напрасны. Рауфф был силен и вынослив, но постепенно и его начало забирать. После полуночи он начал немного пошатываться, взгляд расфокусировался, и я счел возможным наконец сопроводить его в его покои. Поутру он проснулся совсем разбитый и вид имел скверный – бледный и влажный, как кусок теста. Ноги с трудом держали его, однако он намеревался возглавить отряд, пока я трижды не пообещал ему, что беру на себя ответственность за его людей. Только после этого Рауфф позволил уложить себя обратно.
Жалкий служака. Я всегда презирал подобных ему. Такие, как он, никогда не делают себе карьеры. Они дохнут в джунглях, заживо пожираемые тамошними хищниками, горят в шлахтенбургах, исходят кровью в ловушках. Если они доживают до сорока, то превращаются в искромсанные развалины, не способные передвигаться без костылей. Я видел сотни таких в тавернах Берлина, Бадена и Дюссельдорфа. Изрубленными пальцами они перебирают медные крейцеры, берут самое дешевое вино и грезят днями своей воинской славы, не понимая, что они – обычное мясо, которое Гофкригсрат поставляет на фронт, упакованное в красивые коробки.
Ренндорфер проявил похвальную для шпика предусмотрительность, даже не пытаясь взобраться на лошадь. Он присмотрел себе удобный открытый фаэтон с широкими колесами – лучшее, что мог предложить Древний Зуб для преодоления грязи. Я лишь фыркнул, наблюдая за тем, как эта жирная жаба, ухмыляясь, неумело обвешивает себя колесцовыми пистолями. Вот смеху будет, если эта колымага увязнет в грязи, не добравшись до места, и засаду придется организовывать нам с рейтарами без его участия…
— Отменно выглядите, — пробормотал я, не скрывая сарказма, — Может, захватим заодно живописца с мольбертом, чтобы он имел возможность изобразить ваш триумф с натуры, свежими красками?..
Ренндорфер послал мне обаятельную улыбку. Иногда я забывал, что это обрюзгшее существо, развалившееся на подушках внутри фаэтона, самый настоящий хищник, не менее смертоносный, чем русские зенитные демоны. И лишь его улыбка, мягко скользящая по лицу, как хорошо заточенный нож, вовремя напоминала мне о том, с кем я имею дело.
— Вы, кажется, не в духе, хауптман? В чем дело? Это всего лишь маленькая прогулка. Я думал, она вас порадует. Я слышал, вы любитель… маленьких вещей.
Жирный ублюдок! Конечно, он знал про нас с Поллуксом – знал и не стеснялся демонстрировать, откровенно забавляясь. Мне до ребра словно кольнули бамбуковым копьецом. Я вынужден был ответить злой гримасой – не та ситуация, чтобы сочинять остроумный каламбур.
— Следите за собой, Ренндорфер! Кроме того… — я понизил голос, — Вы позаботились о нашем сиамском друге?
Ренндорфер улыбнулся.
— Само собой. Некоторые его органы еще функционируют, но те, что способны изъясняться, оказались утрачены.
— Вот как? Упали со стола, должно быть?
— Это было бы слишком… грубо. В колбы попала агрессивная здешняя форма мха, большого любителя лакомиться органикой. Должно быть, болван-тюремщик не закрыл крышку. Ну, неважно. Пошевеливайтесь, хауптман, не стану отвлекать вас от сборов!
Пытаясь подражать старым ландскнехтам, я храбрился и рассказывал грязные анекдоты, но душа моя ерзала на своем месте, не в силах найти удобного положения в теле, словно то было новым, не осевшим по фигуре, бельем. С самого утра я ощущал тягучее, как грязь в джунглях, беспокойство, и рождено оно было не нашей предстоящей операцией. Все подготовлено как надо, это я знал наверняка. Мы захватили достаточно оружия и пороха, чтобы устроить славную засаду для целой роты, не то что для пары русских лазутчиков. Даже если при них окажется конвой, я знал, что в наших силах разметать его и не беспокоился на этот счет. Нет, все было подготовлено на совесть, но…
Я слишком хорошо знал, что вызывает это чувство.
Поллукс. Мой малыш. Мой маленький мудрец, запертый в банке. И как бы я ни пытался настроить себя на боевой лад, мои мысли снова и снова возвращались к нему, словно тоже были заточены в прозрачной темнице. Он выглядел, как раздавленная мышь, побывавшая под каретным колесом. Он был моей личной счетной машинкой. И еще куском мяса, ублажавшим мою похоть. Я всегда строго контролировал свои ощущения – так же строго, как отмерял заряд пороха для выстрела. Однако…
Черт, как не хотелось этого признавать!
Возвращаясь в свои покои, я первым делом искал взглядом банку – и облегченно вздыхал, обнаружив ее на привычном месте. Я не мог заснуть, если Поллукс не напевал мне старых немецких песен. Я не ощущал аппетита за завтраком, если не видел, как его тщедушное тельце елозит в банке. Он… Кажется, он стал занимать в моей жизни куда больше места, чем мне казалось. Удивительно – для столь крохотного существа.
Ерунда, пытался уверить я себя, застегивая подпруги на лошади. Тем более, что все уже решено. Нет, я не стану заряжать Поллукса в пушку, я подарю ему быструю смерть. Вылью ему в банку бутылку вина со смертельной дозой мандрагоры… Малыш честно служил мне и заслужил легкую участь.
Но сколько бы внимания я ни уделял приготовлениям, самым пристальным образом проверяя сбрую и амуницию, один мой глаз то и дело норовил скосить в сторону флюгплаца на северной оконечности крепости. Там, посреди тщательно выровненного поля, расписанного навигационными глифами и сложными, ориентированным на все стороны света, адскими сигилами, виднелась туша люфтбефордерунга – дремлющая на солнце огромная тварь в железной чешуе.
Настоящее воздушное чудовище, не чета быстрым стремительным «Шарфшвинге» из свиты адского владыки Грейфа, что рыщут над джунглями, высматривая добычу, или юрким «Штахельшвайнам», чьи демоны, выведенные на псарнях Файркинда, способны растерзать своими острыми клыками даже толстую броню шлахтенбурга. Эта тварь, пожалуй, своими размерами могла бы дать фору даже исполинским «летающим барбаканам», опорожнявшим свое брюхо над джунглями и время от времени залетавшим в Пхукет на дозаправку…
Сейчас она грелась на солнце, распластав свои тяжелые кожистые крылья, усеянные стальными пластинами, и казалась спящей. Обманчивое впечатление, способное усыпить бдительность обычного человека, но не человека вроде меня, вынужденного работать с адскими тварями. Демоны никогда не спят. Они всегда жаждут крови – и мяса. Стоит лишь замешкаться…
«Доннергрейф» из свиты адского владыки Колхида. Огромный пассажирский экипаж, способный перевозить целую мушкетерскую роту за раз. Через четверть часа он, рыча точно тысяча яростных псов, взмоет в небо, увозя с собой крошечную стеклянную банку с запертым в ней игрушечным человечком…
Когда я успел так привязаться к этому ублюдку? Я стиснул кулаки, но все равно не смог оторвать взгляда от «Доннергрейфа». Это не похоть, не интерес, это… Возможно, некоторое родство душ, шепнули мне джунгли ядовитым языком, уколов сквозь кирасу. Как и Поллукс, ты ощущаешь себя увечным, хауптман фон Лееб, запертым в хрупком стеклянном мирке, из которого никогда не осмелишься выбраться…
Мне захотелось растерять проклятые джунгли в липкую кашу. Выплеснуть на них адский огонь, чтобы сгорели целиком, вместе со всеми ядовитыми тварями и пиздоглазыми сиамцами, что укрываются в их гнилостных недрах. Но… Они были правы, эти проклятые джунгли.
Поллукс – урод, насмешка природы. Кусок изувеченной плоти, рожденный алхимией, исторгнутый прочь чьей-то брезгливой утробой. Он не способен существовать без чужой помощи, он обречен оставаться подобием рыбки в аквариуме, не способен даже подтереть свою сухую задницу. Помощь человеку для него не позыв души, а единственная возможность хоть как-то ощутить свое существование.
Я – хауптман фон Лееб, блестящий офицер, которому суждено скоро получить под свое командование целую крепость. Мое состояние можно оценить в сорок тысяч гульденов, а если учесть кой-какие письмеца и векселя, и того больше.
Между нами нет ничего общего, и все же…
Может, поэтому я и люблю его? Не за ум, не за полезность, не за те гроши, которым он старательно ведет учет в моих гроссбухах. А за то, что он — зеркало. Кривое, мутное, заляпанное консервирующей жижей, но зеркало. Глядя в него, я вижу себя. Себя настоящего. Себя без мундира, без орденов, без контрактов. Себя — сморщенного, уродливого, запертого в хрупкой стеклянной темнице, из которой нет выхода…
Сейчас он уже, наверное, на полпути к «Доннергрейфу», едет под мышкой у Фойрига, мой милый маленький мальчуган. Смогу ли я выдержать, если огромный демон рыкнет, рука лекаря дернется – и мой крошечный комок плоти рухнет под тележные колеса, превратившись в россыпь жемчужных осколков и липкую субстанцию?.. Если чертову воздушную колесницу сшибут в воздухе русские зенитные демоны, превратив в ком кипящей стали, с истошным ревом несущийся вниз?..
— Куда это вы собрались? — хмуро поинтересовался Ренндорфер, глядя как я выпрыгиваю из седла, — Черт возьми, хауптман!
Поблизости обнаружился небольшой аутоваген, потрепанный, но с живым демоном. Я проворно забрался на место возницы, нащупывая вожжи. Ты совершаешь ошибку, шипели мне в спину слизкие шипящие джунгли. Нельзя бросать это дело, самое важное дело в твоей жизни, на произвол. Вернись!
Но их ядовитые языки больше не имели надо мной власти. Душа сладострастно заерзала на своем месте, как я сам заерзал на подушках аутовагена.
— Перемена в планах! – объявил я громко, чтобы меня слышали рейтары, — Старшим вместо меня пойдет оберст-лейтенант Ренндорфер! Я… Мое присутствие требуется в другом месте. Поняли меня? Назначаю его главным в отряде!
Рейтеры зароптали, но глухо. Никто из них не любил Ренндорфера, но они были солдатами, а не шлюхами, им платили за исполнительность, а не за любовь. И они знали цену приказа. Если я передал ему командование, никто не осмелится перечить. Славные парни, на которых всегда можно положиться.
За свою дерзость я был награжден гримасой изумления на жабьем лице Ренндорфера.
— Что это вы задумали, фон Лееб?
— Не ваша забота! – ухмыльнулся в ответ я, — Вы хотели быть главным? У вас будет такая возможность. У меня же есть… другие дела.
— В ваших же интересах разобраться с ними поскорее, — процедил главный шпик, проверяя перевязь с пистолями, обхватившую его жирную тушу.
Несмотря на кислую мину, он не пытался спорить. Более того, я был уверен, что в этот миг он ликует. Хитрый ублюдок, без сомнения, был только рад отделаться от меня. В том триумфе, который мы вместе подготовили, у него теперь ведущая роль. Как у примадонны на театральной сцене. И я могу поставить свою бессмертную душу на то, что он попытается это использовать. Оттереть меня в сторону, выплеснув на себя всю бочку полагающейся славы…
И плевать. Я справлюсь с ним, если у меня будет мой маленький советник. Мой мудрая бородавка. Мой ласковый уродец.
Демон в аутовагене порядком соскучился без работы. Стоило мне высвободить его, как он зарычал – и рванул вперед с такой силой, что только грязь полетела из-под колес. Я даже не знаю, смотрел ли мне вослед Ренндорфер. Если смотрел, надеюсь, его хорошенько заляпало…
Благодарение адским владыкам, оберфельдарцт Фойриг, в отличие от многих обитателей Древнего Зуба, был безукоризненно пунктуален. Если вылет люфтбефордерунга был назначен на шесть, я был уверен, что он покинет крепость в половину шестого и не минутой позже. Но мне все равно предстояло немного поспешить, чтобы перехватить его по пути.
Несколько раз я заставлял аутоваген совершать довольно рискованные маневры, по счастью, демон, заточенный внутри, был молод и резв, он не только не злился, но и поддавал жару, отчего мы с ним пару раз едва было не превратились в тлеющий на обочине костер. В одном узком месте между пакгаузов какой-то сиамский ублюдок застрял со своей телегой, запряженной дряхлым волом, но я не собирался тратить время, чтобы объезжать его – мы с аутовагеном прошли сквозь него, оставив за собой обломки телеги, визжащего пиздоглазого ублюдка, прилипшего к земле, и гору дымящегося мяса, некогда бывшую волом. Я бы проехался по нему еще раз, если бы не так спешил…
Мы успели как нельзя вовремя.
Фойриг вздрогнул, услышав визг колес, его рука машинально дернулась к пистолю –странный рефлекс для лекаря! – я видел, как тревожно бултыхнулся крошечный комок бледной плоти в прозрачной банке, которую он нес в руке.
Поллукс! Маленький ублюдок! Я едва не вскрикнул от радости, но сумел вовремя запереть его в глотке, не выдав себя. Даже напустил на лицо скучающую гримасу.
— Оберфельдарцт! Какая встреча! Я и забыл, что вы отправляетесь в Бангкок. Гляжу, при вас не так-то много багажа?
Фойриг улыбнулся в ответ, но мне показалось, что в его улыбке было больше вежливости, чем душевного радушия.
— Хауптман фон Лееб! Не ожидал вас здесь увидеть, да еще в такой час. Я думал… вы нездоровы.
— Благодарение Аду, я в полном порядке! А вот майор Рауфф, кажется, в самом деле слег. Должно быть, лихорадка. Вы знаете, до чего она легко цепляется в это время года.
— Как и во все прочие, - с достоинством ответил лекарь, - Но я вас понял…
— Давайте подкину вас до флюгплаца, — предложил я, — Я как раз направляюсь в ту же сторону.
Кажется, Фойриг не очень-то обрадовался нежданной помощи, по крайней мере, я отчетливо увидел тревожный огонек в его глазах. В чем дело, господин лекарь? Не любите принимать бескорыстную помощь? Или в своих мечтах уже умчались далеко от дряхлой старой крепости?..
Он выглядел бы глупо, отказавшись. И, верно, сам это понимал.
— Благодарю, хауптман, — он кашлянул, вежливо приподняв шляпу, - Если вас не затруднит…
Я заверил, что ничуть, и мы тронулись в путь.
В этот раз я не гнал экипаж вперед, напротив, заставлял раздосадованного демона работать на половине оборотов, отчего мы плелись со скоростью старой лошади. Мало того, нарочно не выбирал коротких путей. Но Фойриг, казалось, этого не замечал. Рассеянно глядя в окно, он держал банку с гомункулом у себя на коленях, бережно придерживая ее на поворотах, я видел, как дрожит внутри бледное тельце, прильнувшее к стеклу. Поллукс не пытался улыбнуться мне, он даже не смотрел в мою сторону, изображая равнодушие, но я знал, что он сам сейчас не на шутку встревожен. Видно, сообразил, в какой опасности оказался из-за нашей общей недальновидности.
Фойриг!..
Опасность пряталась у нас под носом, как ядовитая змея до поры до времени прячется под листом у ручья, подстерегая ничего не подозревающую жертву. Молчаливый от природы, не наделенный ни развратными привычками, ни пылкой по части кутежей душой, он долгое время оставался человеком-невидимкой в стенах крепости, про существование которого многие успели позабыть. Даже я никогда не считал его опасностью. И зря…
Я вновь ощутил змеиный шепот джунглей, проникающий в сердце через щели в кирасе.
Ах, фон Лееб, великий мудрец, великий тактик… А уверен ли ты, что помощь лекаря так уж бескорыстна? Да, он считает себя твои приятелем, а приятели иной раз оказывают друг другу небольшие услуги, но взваливать на себя такой труд?.. Везти гомункула аж в Бангкок, чтобы убедиться, что ему ничего не угрожает? Чрезвычайно бескорыстно – чрезвычайно странно.
Я попытался поймать взгляд Поллукса, но тот, нарочно или нет, смотрел в другую сторону, безучастно разглядывая мелькающие крепостные укрепления и безмятежно шлепающих картами солдат. Возможно, лекарь что-то подсыпал ему, мелькнула тревожная мысль. Какое-то сонное зелье, которое должно погрузить его в забытье до самого отлета. А там… Там уже будет поздно.
Слабость, на миг распространившаяся по моим рукам, передалась аутовагену через рычаг – вильнув, мы едва не снесли какой-то столб.
На благодатной почве из сомнений мои подозрения проросли ядовитыми побегами, принеся шипастые и страшные плоды. Чем больше я разглядывал молчаливого и сосредоточенного Фойрига, держащего банку с гомункулом на коленях, тем больше убеждался в том, что все это – лишь маскировка. Защитный покров. Эти его холодные пристальные глаза, эта его сдержанность… Несомненно, он знает, какую ценность представляет собой Поллукс и намеревается украсть его.
О, он великий наблюдатель – как и Ренндорфер. Он понял, какая игра происходит в стенах Древнего Зуба, как знает и то, сколько ценнейших сведений содержится в этой маленькой разбухшей голове, покачивающейся в стеклянном сосуде. Фойриг тоже игрок. Но другого типа, хладнокровный и выдержанный. Он хочет похитить моего малыша и… Возможно, шантажировать меня, угрожая выдать все Штайнеру? Или занять мое место, приняв управление небольшой, но хорошо обустроенной империей, снабжающей сладкими зельями солдат и офицеров по всему Сиаму? Ведь если подумать…
Детали безошибочно складывались друг с другом.
Фойриг приписан к гарнизону в качестве лекаря, однако он по какой-то причине превосходно разбирается в гомункулах. Он сам выбирал гомункулов для офицеров из Пхукета. Он знает об их устройстве больше, чем кто бы то ни было из них, кроме того, он пользуется правом беспрепятственного доступа по всей крепости. Обладая его знаниями и возможностями, тяжело ли будет подстроить эпидемию самоубийств среди этих беззащитных малышей? Нет, едва ли. Потребуется не так много времени, чтобы насыпать в банку щепотку какого-нибудь алхимического порошка, от которого ее обитатель, впав в безумие, лишит себя жизни.
Вот как. Моя сеть тайных осведомителей не просто погибла – ее уничтожили. А самая ценная ее часть оказалась изъята – так осторожно, как ловкий грабитель изымает инкрустированную в доспех драгоценность. И теперь я сам помогаю ему сбежать с награбленным.
Фойриг, кажется, не замечал, что раскрыт. Он глядел в окно, но рассматривал не столько проносящиеся мимо нас тростниковые хижины, вокруг которых возились голозадые сиамцы, сколько джунгли, простиравшиеся далеко позади. Отсюда они не выглядели опасными, просто бесформенная зелень, напоминающая раздавленное насекомое, но мы оба знали, что они скрывают.
— Скверное место, — пробормотал Фойриг, - Иногда мне кажется, что Сиам нужен только для того, чтобы выпустить в свет новые болезни, когда нам наскучат старые. Новые формы чумы, проказы, сифилиса… Третьего дня ко мне привели пехотинца, мающегося животом. Испытывая жажду, он хлебнул рисового вина на Сои Романи. Я столько раз твердил, но… Я сделал несколько снимков через кнохеншпрехер. И поначалу думал, что маленький трудолюбивый демон внутри сошел с ума. Потому что на снимках не было ничего того, чему там полагалось быть – ни желудка, ни селезенки, ни печени… Черт возьми, я не видел даже костей! Зато увидел нечто другое.
— Что же? – спросил я рассеянно.
— О, много всяких вещей. Большую пульсирующую блямбу, блуждающую из стороны в сторону. Вытянутые полупрозрачные пузырьки, напоминающие упругие меха с водой. И еще множество таких маленьких мохнатых гусеничек, которые извиваются и дрожат. Все это залито чем-то густым, липким, похожим на кисель…
— Кисель?
Он на миг смутился.
— Русское блюдо. Студенистое, как болотная жижа. И, конечно, ядовитое как все русские кушанья. Я смотрел на снимок добрую минуту, прежде чем меня осенило. Клетка! У него больше не было органов – ни пищеварительных, ни крововращающих, ни… прочих. Он превращался в одну огромную клетку. Все эти штуки – это ядро, вакуоль, лизосомы… Бедный малый! Он даже не понимает, что с ним произошло. Его кожа делается упругой и полупрозрачной, как мембрана, он получает наслаждение, впитывая в себя соль. И, судя по всему, приближается самое страшное. Судя по некоторым признакам, он готовится к… делению.
— Но вы его вылечите?
— От чего? — с горечью спросил Фойриг, — Самое большее, что я могу сделать – отправить его следующим люфтбефордерунгом к Берлин, к профессору Либеркюну[1]. Да и то, он наверняка сделает его учебным пособием для своих студентов…
Послушный вожжам в моих руках, аутоваген вырулил на прямую дорогу, ведущую к флюгплацу. Вдали уже виднелась туша «Доннергрейфа», дремлющая на солнце, вокруг нее копошились механики в промасленных гамбезонах, проверяя крепления и навигационные сигилы. Рядом возвышалась бесформенная рыхлая груда, смрад которой, казалось, ощущается даже за несколько мейле. Мертвые коровы, мертвые лошади, мертвые сиамцы… Огромный стог равнодушной мертвой плоти, которую размеренно загружали вилами в распахнутую, словно пасть, аппарель, неспешные супплинбурги в их мешковатых просмоленных одеяниях.
Питомцы адского владыки Колхида, в отличие от злобных вендельфлюгелей, не были хищниками, их вполне устраивала и падаль, но отличались отменным аппетитом – неудивительно, учитывая, какие расстояния им приходилось преодолевать.
— Скверное место, — согласился я, — Но камень всегда был сильнее мяса. Мы уже настроили в этих отравленных краях крепостей, а германский солдат никогда не уходит оттуда, где стоит его крепость.
Фойриг безучастно разглядывал приближающуюся тушу люфтбефордунга. Наверное, уже мысленно представлял, как та, тяжело отрыгнув, взмывает в небо, унося его прочь с добычей.
— Ошибочное мнение, хауптман. Мясо тоже может быть очень упрямо. Мне ли этого не знать… Эта земля затягивает раны быстрее, чем мы успеваем наносить новые. В какой-то момент она может проглотить все наши крепости. И наши роскошные тяжелые шлахтенбурги. И пушки. И все те другие вещи, которые мы принесли с собой, силясь утвердить здесь нашу власть…
— Власть архивладыки Белиала!
— Пусть так, — легко согласился Фойриг, — Каждый из нас служит своим хозяевам.
Это замечание отчего-то уязвило меня. Словно мало было того, что этот мерзавец пытается умыкнуть мою собственность и мою любовь, он еще взялся читать мне наставления!
Я ощутил, как желчь подкатывает к горлу.
— Значит, считаете, что всем нам стоит погрузиться в свои люфтбефордурунги и убраться восвояси, жрать мясо и пить вино в Гамбурге?
Фойриг пожал плечами.
— Мы привезли в этот край свинец и огонь. Вправе ли мы жаловаться на то, что он в отместку угощает нас ядом?..
— Вы не хуже меня знаете, что такое Сиам, доктор. Сиам – это гигантская язва, исторгающая из себя страшных тварей вперемешку с ужасными болезнями. Гниющая, смердящая язва на теле мира, которую Гаап пестует и лелеет уже тысячи лет. Если мы уйдём, эта мерзость разрастётся. Рано или поздно она поглотит соседей! Весь мир!
Фойриг внезапно улыбнулся.
— Разве это не иронично?
— Что? Что иронично?
— Доблестные германские солдаты режут глотки сиамцам, проклиная козни архиврага Гаапа. Но когда-то, не так давно, мы воевали с ними плечом к плечу – против архиврага Фурфура. И именно Фурфуру мы все посылали проклятья, именно его винили в расползающейся по миру скверне…
Фойриг не выглядел ловким дуэлянтом, но мне подумалось, что если бы у него в руке оказался медицинский ланцет, я бы не подступился к нему даже с эспадроном – выпады у него были необычайно ловкие. И болезненные.
— Это было сто пятьдесят лет назад! – воскликнул я, не сдержавшись.
Я знал, о каких временах он говорит. Сто пятьдесят лет тому назад, когда самовлюбленный похотливый Фурфур вошел в зенит своего могущества, пытаясь подчинить себе все сущее, Белиал, Малфас и Гаап объединились против него, пытаясь отстоять свои владения. И это была чертовски кровожадная грызня, которая едва ли уступала по своему накалу не только нашей жалкой возне в Сиаме, но и обоим Холленкригам!
Я не был знаком с очевидцами тех страшных событий, но видел изрядное количество инкунабул и иллюстраций, посвященных им. Версаль, давно превратившийся в гигантскую матку, наполовину состоящую их хитина и стали, непрерывно сотрясаемую родовыми судорогами, исторгал из себя полчища тварей, над которыми потрудились королевские кудесники плоти, полчища, устремлявшиеся за Рейн. Многие существа, искаженные чарами Фурфура, сохранили в себе столь мало человеческих черт, что казались порождениями адских чертогов. И в то же время были столь великолепны, что походили на сказочные произведения искусства.
Говорят, первые несколько поражений силы Фурфура нанесли нам только потому, что у императорских мушкетеров начинали дрожать мушкеты в руках при виде наступающего неприятеля – немыслимым святотатством казалась даже мысль посылать грубый свинец в его сторону. Фарфоровой белизны кожа, призывно распахнутые губы, изысканный смех, от которого целые эскадроны драгун замирали в губительной неподвижности… и быстро оказывались разорваны на части хитиновыми челюстями, скрывающимися под припудренной кожей. Даже тем, кому удалось уклониться от рукопашной, не увязнув в сладком дурмане, редко можно было позавидовать. Французы обрушивали на них град дротиков и шипов, смазанных копулятивным ядом. Одной царапины было достаточно, чтобы несчастный рухнул наземь, извиваясь в сладострастных и мучительных судорогах, а его утроба забурлила, разрывая кирасу, исторгая из себя омерзительные плоды, вызревшие внутри нее…
Впереди боевых порядков шествовали тринадцать Принцев Похоти, личных пажей архиврага Фурфура, гравюры которых я, будучи мальчишкой, разглядывал с нескрываемым ужасом, но и затаенным возбуждением. Сюше – гигантский рыцарь с выломанными наизнанку суставами, слепо бредущий вперед и извергающий из пробоин в доспехах ручьи спинномозговой жидкости и молока. Груши – гарпия из черной стали с золотым клювом, перья которой врастают в землю, превращаясь в корчащиеся в вечной муке шипастые деревья. Мюрат – гусеница, обшитая человеческой кожей, прикрепленной при помощи миллионов золотых булавок…
Ауэрштедт, Линьи, Аустерлиц, Фридланд… Армия Фурфура не подчинялась воинским уставам, по которым муштровались армии той поры, она была подобна гигантскому организму, охваченному любовными судорогами, исполинской любвеобильной амебе, движущейся импульсивно и хаотично. Германские полководцы, рабы цифр, привыкшие вымерять расстояния с точностью до фусса, терпели одно поражение за другим. И только после того, как архивладыка Белиал дерзнул объединиться со своими братьями Гаапом и Малфасом, окончательный разгром удалось предотвратить. В тысяча восемьсот тринадцатом году под Лейпцигом орды Фурфура, развращенные сверх всякой меры, утратили последнее подобие воинской дисциплины, превратив поле боя в одну большую кровавую оргию, посреди которой увлеченной совокуплялись друг с другом и с трупами поверженных врагов. Воспользовавшись этим, саксонские гренадеры и русские казаки при поддержке британских гусар нанесли им страшный удар, от которого орда уже не смогла восстановиться и покатилась прочь, истекая кровью и смегмой…
Фойриг, внезапно утратив интерес к старым крепостным укреплениям, взглянул на меня в упор, едва не заставив отшатнуться – в этом холодном взгляде мне померещился разверстый зев орудийного дула, готового ударить в упор рубленой картечью.
— Всё это уже было, хауптман, — тихо сказал Фойриг, — И снова повторится. Обречено повторяться бесконечное количество раз. Сегодня мы режем глотки сиамцам во имя Белиала, завтра будем сжигать французов, но уже плечом к плечу с сиамцами. Видите ли, мы не союзники адских владык, как нам хочется думать. Как мы заставили себя думать со времени Оффентуррена. Мы – их мясо. Объедки на их пиршественном столе. Их бесконечный обед длится уже миллиарды лет. И будет длиться даже тогда, когда звезды потухнут, а от человечества останется щепотка зловонной золы.
Он постучал костяшками пальцев по стеклу, заставив Поллукса вздрогнуть. Безумец. Я машинально покосился в сторону низкого неба цвета раздавленных жуков – не сверкнет ли оттуда молния? На моей памяти многие люди оказывались превращены в круппелей за куда как более безобидные слова в адрес адских владык.
Но небо не сверкнуло.
— Вы – лекарь, - заметил я как можно небрежнее, — Ваше дело – штопать раны, а не рассуждать о политике!
Как бы я ни старался удлинить дорогу, колеса аутовагена под рокот демона жадно пожирали ее фусс за фуссом. Еще минута или две – и мы окажемся на границе летного поля, где я вынужден буду остановить свой экипаж, позволив пассажиру уйти, сжимая в руках драгоценный плод. Только адские владыки знают, ценой какого напряжения души мне удавалось выдерживать эту пытку, мало того, с внимательным видом слушать разглагольствования доктора.
— Именно о ранах я и рассуждаю, мой дорогой хауптман. О тех воспаленных ранах, которые никогда не заживают и в которые мы сами охотно запускаем пальцы, мешая им закрыться. Только наносят их не штыки и не пули, а наша собственная вера. Вера в то, что адский владыка, которому мы поклоняемся, могущественный и благородный владетель, тогда как все прочие – источник скверны и разложения.
Мне захотелось рявкнуть на него, как фельдфебели рявкают на новобранцев, но сейчас, когда в его руках был хрупкий сосуд с гомункулом, это было непозволительно. Мне нужны были слова, только слова все никак не находились, я чувствовал себя так, словно пытаюсь нащупать пальцем крупицы пороха в пустой пороховнице.
— Вы напоминаете мне тех сопляков из Баварии, осаждающих городские магистраты, — усмехнулся я, стараясь, чтобы дрожь души не передалась рукам, управляющим аутовагеном, — Вместо париков они носят дурацкие прически, слушают «Развратные Аркебузы» и именуют себя детьми цветов. Они тоже любят толковать о том, что война не решает проблем. Но только кормят их, хлещущих вино и совокупляющихся, их папаши, исправно платящие налог архивладыке Белиалу.
Фойриг молчал, глядя сквозь меня. Сквозь стены аутовагена. Кажется, и сквозь джунгли тоже. Взгляд у него был столь холодный и пронзительный, что им, верно, легко можно было проткнуть весь Сиам насквозь.
— В сущности, мы очень покладистое мясо, — обронил он, — Нас приучили не только не бояться бойни, но выстраиваться в очередь перед ней. И громко скандалить, если наше место занимает какой-то более проворный субъект. Даже досадно, что среди адских владык больше обжор и воителей, чем исследователей. Я думаю, они обнаружили бы множество интересных вещей, если бы научились разбирать наши души на части…
Меня начала разбирать злость. Оберфельдарцт Фойриг не относился к тем чистюлям, что сидят в штабах, ему тоже приходилось пачкаться кровью, вот только кровь эта была не свежая, пролитая на поле боя, а заскорузлая, успевшая свернуться. Если мы все были хищниками этой войны, готовыми к тому, что нам самим в любой момент могут распороть брюхо, то он – всего лишь стервятником, питающимся ее любезно расколотыми плодами.
— Архивладыка Белиал – покровитель и протектор Германии, — твердо сказал я, — Он дает нам адские энергии, без которых Германия долго не протянула бы. Он дает нам власть над демонами! Он…
Фойриг впервые на моей памяти рассмеялся, но так сухо, что этот смех вполне мог бы сойти за кашель. Или за скрип перемалываемых костей.
— Власть над демонами! Простите… Прошу вас, продолжайте.
Он запустил руку за пазуху, что-то нащупывая. Возможно, хотел удостовериться, что в спешке не забыл дома походную табакерку? Впрочем, врядли. Оберфельдарцт Фойриг не забывал никого и ничего на свете. Может, предложить ему свою? И пока он раздумывает, треснуть кулаком в висок, выхватить банку с гомункулом и пришпорить демона во весь опор…
Туша «Доннергрейфа» быстро увеличивалась в размерах, я уже мог разглядеть топорщащиеся перья из черной стали на его крыльях и полевого демонолога, вяло чертящего на его шкуре узоры чар, сыплющие искрами – дополнительная защита на тот случай, если огромная тварь вздумает от скуки поиграть в небесах, забыв о проложенном курсе, или полакомиться собственным экипажем.
Фойриг сидел возле меня. Достаточно близко, чтобы я мог, изловчившись, садануть ему в висок кулаком. Костяшки правой руки заныли, предвкушая этот удар…
Нет, одернул я сам себя. Рискованно. Достаточно ему задеть банку ногой – и мой несчастный Поллукс рухнет прямиком под колеса аутовагена. Нельзя возбуждать подозрений раньше времени. Напротив, будет полезно усыпить его бдительность рассуждениями, пусть считает, будто задел меня за живое своими разглагольствованиями.
— Вы же знаете, как это устроено, — заметил я, делая вид, будто целиком поглощен управлением аутовагеном, заставляя себя не смотреть в сторону банки на его руках, - Демоны двигают этот мир, господин лекарь. Без демона аутоваген, который нас везет, встанет как вкопанный, а грозный вендельфлюгель не оторвется от земли. Без демона телевокс превратится в обычную коробку и даже чертов лихтофор над улицей не сможет менять цвет…
Фойриг задумчиво кивал в такт моим словам, продолжая что-то нащупывать за пазухой.
— В самом деле, куда бы мы без них, а? – пробормотал он, — Нам нужны все эти штуки, верно? Эйсшранки, чтобы хранить в холоде продукты, кнохеншпрехеры, чтобы находить раны под покровом кожи, лихтфангеры, чтобы запечатлевать роскошные виды, не прибегая к услугам художника… Отказавшись от них, мы скатимся в варварство, даже более темное, чем существовало до времен Оффентурена.Но подумайте вот о чем, хауптман.
— М-м-мм?
— Что, если это не нам дали власть над демонами, а им – над нами? Что, если все эти вещи пожирают нас, пока мы, ослепленные их блеском, скармливаем им свои души кусок за куском?
Его рассуждения скверно пахли. Даже хуже, чем миазмы джунглей, сорок сортов которых я знал на вкус.
— Так уж устроен мир, — бросил я, может, излишне сухо, — Прогресс сродни птице Рух, которую седок обречен кормить собственным мясом. И мы будем его кормить, пока именуем себя людьми. Если прогресс можно купить только у адского владыки, значит, мы станем постоянными покупателями в его лавке, вот и все.
Кажется, Фойриг заинтересовался сказанным. Даже перестал орудовать рукой за пазухой.
— Вы так считаете? – уточнил он.
Да, я так считал. Забавно вспоминать это сейчас, но…
Флюгплац сделался еще ближе. Я уже видел мушкетерский караул у его границы. Рассевшись в тени и сняв шляпы, мерзавцы бросали карты. Что поделаешь – Пхукет, замшелый тыл, скука…
— Человеческое мясо – ходкая валюта, оберфельдарцт! Если бы все адские врата разом захлопнулись бы, оставив нас прозябать без адских энергий и могущественных демонов, уверяю, мы бы быстро нашли ей другое применение. Мы бы кормили алчных императоров, этих безмозглых ублюдков, взобравшихся на свои драгоценные троны. Их спесивых клевретов, высасывающих кровь у целых герцогств. Жадных баронов, готовых содрать с тебя шкуру и прибить ее к дереву только за то, что ты ненароком набрал хвороста в их лесу.
— Умгу…
— Мы – хищники, соорудившую сложную систему взаимного пожирания, чтобы прогрессировать, не отказываясь от полюбившихся нам привычек! – провозгласил я, ощущая злое вдохновение, сам увлекаясь этой мыслью, - Растущие сыновья пожирают слабеющих отцов. Ревнивые свекрови – своих самонадеянных невесток. Богатые тетушки – своих нищих приживалок. Мастера – подмастерьев. Фискалы – лавочников. Профессора – школяров. Оглянитесь, оберфельдарцт! Мир движется вперед только потому, что самозабвенно пожирает сам себя. В сущности, наш мир – это людоед, слепо несущийся вперед, не разбирая дороги, жадно грызущий на ходу собственные культи. Если он перестанет жрать сам себя, то рухнет без сил в канаву и издохнет там, точно загнанная лошадь, покрывшись опарышами и плесенью.
— Интересное сравнение.
— Мы, люди, так привыкли к вкусу собственного мяса за те страшные века, что зовутся становлением цивилизации, что не видим ничего дурного в том, чтобы угостить им демонов – если те посулят в ответ хоть какую-то прибыль. Это вполне укладывается в нашу картину мировоззрения, верно? Именно поэтому Ад нашел нас, оберфельдарцт! Мы созданы друг для друга. И то, что мы так долго были порознь, большая вселенская ошибка. Но теперь мы заняли уготованную нам нишу. И чувствуем себя в ней вполне уютно.
Фойриг задумался. Так сильно, что забыл про поиски, его рука, беспокойно помаявшись за пазухой, точно изнывающая борзая, вылезла обратно без добычи.
— Вы – смышленый человек, хауптман, — заметил он, внезапно усмехнувшись, — И я надеюсь, вы мудро распорядитесь моим подарком.
Подарком? Он намекал на гомункула? Черт, я ведь заплатил за него! Он – моя собственность!
Я не успел уточнить, что он имеет в виду, потому что аутоваген пересек границу флюгплаца. Мушкетеры лениво кивнули нам, не выпустив карты из рук. Ленивые ублюдки, завтра же по дюжине плетей каждому…
«Доннергрейф» вблизи выглядел жутковато. Нажравшийся, тяжело сопящий, распространяющий зловонные волны скотобойни, он издавал негромкий рокот, царапая когтями камень взлетной полосы. Видно, спешил подняться в небо. Фойриг кивнул ему, будто доброму знакомому. Казалось, он совершенно не испытывал страха перед этой тварью, способной поднять в воздух небольшую крепость. Я попытался вспомнить, а испытывал ли он вообще страх перед чем-то?
— Кстати, по поводу гомункула… Знаете, я передумал. Пожалуй, нет нужды брать его в Бангкок.
Я видел, как вздрогнуло в банке крошечное тельце Поллукса. Коротко, словно кто-то кольнул его булавкой. Бедняга. Он уже, верно, смирился со своей участью, не уповая на спасение. Решил, что хозяин бросил его. Не тут-то было… Ты – уродливый маленький гриб, Поллукс, но я тебя не отдам. И буду крыть из всех орудий, если понадобится.
Фойриг застыл. Кажется, мне удалось застать его врасплох – впервые в жизни.
— Но я думал… Вы разве не беспокоитесь за него? Мне казалось, вы хотели, чтобы его… кхм… осмотрел мастер?
— Думаю, нет нужды. Малыш здоров, это и сейчас видно. Ни к чему тащить его аж в Бангкок.
Фойриг нахмурился. Тронутые сединой брови образовали пару колючих брустверов, присыпанных снегом.
— Уверены? Гомункулы – капризные существа. Если он болен…
— Нет нужды, - повторил я раздельно и четко, глядя ему в глаза, - В Пхукете ему будет спокойнее. Мой мальчик не поклонник дальних путешествий. Вы ведь не возражаете, верно?
Он очень хотел возразить, я прочел это по его глазам. Я не демонолог, я пушкарь, но я имею дело с демонами и в этот миг заметил по демону в каждом глазу лекаря. Беспокойному демону, ерзающему на своем месте. Он отчаянно не хотел этого. Не думал, что я раскушу его трюк, да еще в последнюю минуту. Думал, что сможет заговорить мне язык и смыться, унося с собой самое ценное для меня существо на свете.
Он взглянул на меня – и я вновь ощутил холодок, словно он прикоснулся к моей обнаженной груди одним из своих хирургических инструментов. И словно услышал на миг негромкий треск. Это демоны в вечных снегах, вспомнил я, бродят вокруг, пожирая раненых лошадей…
У него был бы шанс, если бы мы были в аутовагене посреди дороги. Но здесь, посреди флюгплаца, мы были на моей территории. Достаточно мне щелкнуть пальцами и лентяи-часовые живо вскочат на ноги, направив на самоуверенного коновала своим мушкеты.
— Разумеется не возражаю, — Фойригу определенно потребовалось сделать над собой усилие, чтобы протянуть мне банку со скрюченным тельцем, — Этот малыш, как и прежде, в вашей собственности, хауптман.
Он передал мне банку, внутри которой сжался Поллукс. И я сразу понял, почему тот всю дорогу не смотрел в мою сторону. Кажется, малыш был не просто растерян, но оглушен каким-то зельем. Его полусформированное личико, напоминающее ноздреватую картофелину, подрагивало. Он даже не взглянул в мою сторону. Сжался комочком у стены банки, отчего у меня защемило сердце.
Ничего, подумал я, ты оправишься, маленький негодник. А если нет – я засуну доктора Фойрига в такую же банку, сколько бы его ни вошло…
Очнувшийся от спячки «Доннергрейф» чистил перья своим огромным клювом из черного металла, покрытым заскорузлой кровью. Он со скрежетом вонзал его в свою тушу меж броневых пластин, копошился там и выдергивал, усеивая флюгплац мелким сором и спекшимися чешуйками. Супплинбурги уже подвели трап. Пассажиры, в большинстве своем такие же офицеры, как Фойриг, поднимались по нему и протискивались внутрь через огромную язву, блестящую влажными краями. Время от времени, чтобы она не затягивалась, специальный стюард расширял ее при помощи алебарды.
Минутой позже в нее нырнет и Фойриг.
— Благодарю, хауптман, — он улыбнулся мне на прощание, но улыбкой кривой и безрадостной, какая бывает у человека, пытающегося погасить послевкусие кислого вина, — Вы необычайно мне помогли.
Я уставился на него, не понимая, что он имеет в виду. В этих словах определенно был срытый смысл, просвечивавший насквозь, как кольчуга, что просвечивает под надетым поверх старым дублетом, но у меня было слишком мало времени, чтобы разобраться. Кроме того, мне здорово мешала тяжелая банка, упершаяся мне в живот. Я ощущал внутри нее беспокойное шевеление Поллукса и это наполняло мою душу тяжелыми спазмами облегчения. Словно я ощущал плод, колотящий ножками в моей собственной утробе.
Необычайно помог?.. Что он, черт возьми, имел в виду? Только то, что я подвез его на аутовагене?
Фойриг козырнул мне и двинулся прочь – сухая фигура с острыми плечами, быстро тающая в горячем, пропеченном сиамским солнцем, воздухе. Но я не собирался долго стоять и глядеть ей вослед.
Это было двадцать восьмое апреля тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года.
Даже когда адский владыка выплеснет мою душу на тарелку, спрыснув франкфуртским соусом, я буду помнить этот день – от начала и до конца. Редко какой день мог вместить в себя столько дрянных событий, жутких совпадений и пугающих последовательностей. Тем ироничнее то, что возвращаясь в крепость на аутовагене, я легкомысленно насвистывал себе под нос.
Поллукс, хоть и не оправился от потрясения, не спешил всплывать брюхом вверх, как дохлая рыбешка, я был уверен, что две-три капли теплой крови, вылитые в колбу, придадут ему сил. А после я расстелю новые шелковые простыни, вытащу его из банки и…
Я насвистывал что-то легкомысленное, кажется, из «Развратных Аркебуз» и даже отсалютовал тяжелой туше «Доннергрейфа», с ревом распоровшей небеса у меня над головой, уносившей прочь лекаря Фойрига. Однако, как бы воодушевлен я ни был, природное здравомыслие не оставило меня, так что я не стал возвращаться сразу в крепость. Мне не хотелось ненароком попасть пред глаза господина генерал-майора Штайнера где-нибудь посреди Древнего Зуба. Узнав о том, что главная ударная сила гарнизона, его гордость, его летучий отряд, уведен в джунгли, и не кем-нибудь, а его заклятым врагом и наушником, Ренндорфером, он, пожалуй, из славного старика мог бы превратиться в весьма разъяренное существо. Раз так, встреча с ним не входила в мои планы. По крайней мере, до тех пор, пока Ренндорфер не явится со своей добычей. Тут, конечно, я рассчитывал выйти из тени. И толстой жабе предстояло омыться горькими слезами, если она полагала, что я уступлю ей все почести…
Уроки Рауффа не прошли даром, я сносно изучил окрестности крепости, имея возможность занять такую позицию, чтобы встретить свой отряд еще прежде, чем тот окажется в зоне прямой видимости дозорных башен. Я был расчетлив и предусмотрителен. Время тянулось томительно медленно. В Сиаме время вообще течет неохотно, точно полный слизи древний ручей, но в тот день маленький демон в моем хронометре словно засыпал на ходу, стрелки двигались ужасающе неспешно. Эти мерзавки наверняка бы припустили в обратную сторону - если бы я не наблюдал за ними самым пристальным образом.
Я даже ощутил досаду от того, что не закончил с Фойригом тот странный разговор. Пожалуй, мне было, что сказать ему.
— В сущности, вы ошибаетесь, оберфельдарцт, — заметил я, обращаясь к пустоте на том месте, где сидел Фойриг, — Вы сравниваете нас, людей, с мясом на обеденном столе адских владык, но разве это не порочная метафора? Мясо не умеет торговаться. Мясо не заключает сделок. А мы…
Фойриг не возразил. Неудивительно. Он несся по воздуху в брюхе огромного демона во многих мейле от нас.
— Мы торгуемся с теми, кто нас пожирает. Отчаянно, даже на краю гибели. Мы — мясо, которое спорит с мясником о цене за каждый отрезанный ломоть и ещё пытается всучить ему кость подороже. Разве скот на бойне делает так же? Жадность, самонадеянность, наглость – эти дары не были вручены нам адскими владыками, мы выпестовали их сами.
Фойриг вновь не возразил. Что ж, ваше право, господин лекарь.
— В Банчанге я говорил с одним парнем из орудийной обслуги. Сиамцы снесли ему половину головы палицей и он лежал на земле, возле своей пушки, глотая воздух посиневшими губами. Взгляд у него был безумный, воздуха не хватало, но он шептал, шептал, шептал… Я брезговал прикасаться к нему, чтобы не испачкаться кровью, но невольно услышал, что он бормочет. Этот несчастный спрашивал сам себя – если бы триста лет тому назад адские врата не распахнулись, быть может, все было бы иначе? Может, мир был бы добрее и проще? И мы не терзали бы друг друга столь остервенело? Мне захотелось рассмеяться ему в лицо, оберфельдарцт. Даже умирая, он не понимал главного. Адские врата не могли не распахнуться. Подобное тянется к подобному, так изначально устроено в мире. Мы всегда были маленьким кусочком адских владений, брошенным и блуждающим на протяжении многих тысяч лет. Мы не были завоеваны. Мы обрели нашего изначального хозяина. Что, нечего ответить? Ну и катитесь нахер!..
Чем дальше солнце продвигалось по небосводу, тем меньше мне хотелось шутить и ерничать. Ренндорфер с его отрядом задерживался, и ощутимо. Сколько часов прошло? Семь или восемь. Трехкратный запас времени для того, чтобы изловить парочку русских гостей и сопроводить их в крепость. Может… Что, если Ренндорфер переменил план? Устроил какую-то свою собственную игру, в которой мое отсутствие играло ему на руку? Эти мысли грызли меня острыми крысиными зубками. Время от времени я пытался растормошить Поллукса, но тот, как и прежде, находился в подобии транса, словно отключившись от этого мира. Жалкий ублюдок! Нашел время впасть в обморок – именно в тот день, когда решается моя судьба!
Ситуация быстро делалась не просто щекотливой, но угрожающей. Мой отряд ушел в джунгли и не вернулся, у меня нет никаких сведений ни о его судьбе, ни о расположении. Если я вернусь в крепость сам, это мгновенно вызовет вопросы – охерительно неудобные вопросы. И даже те люди, которых я ссужал деньгами и зельями, бумажные душонки которых держал в потайном отделении своего сундука, будут вынуждены задать их мне. И помоги мне все силы Ада в этом случае…
Сиамские сумерки скоротечны, как агония раненного в грудь. Я не успел опомниться, как на смену зловещей серой копоти, марающей небо, пришла темнота, глухая и тяжелая, как шерстяной рейтарский плащ. Требовалось что-то делать. Я не мог отправиться в джунгли в одиночку – я был озлоблен и горел от ярости, но здравомыслия все-таки не утратил – оставалось потихоньку вернуться в Древний Зуб, надеясь, что мое явление останется незамеченным и попытаться выяснить, что происходит. Быть может, Ренндорфер уже привел отряд обратно, воспользовавшись обходным маршрутом, не с той стороны, где было условлено… Может, по случайности. А может – чтобы присвоить себе все лавры. Ведя зло порыкивающий аутоваген обратно в крепость, я представлял, как разбиваю его лицо вдребезги шестопером, и эта картина хотя бы отчасти примиряла меня с действительностью.
Мои опасения оказались напрасны. На въезде в крепость я ожидал увидеть свору посыльных и денщиков с лампами в руках, напряженно высматривающих меня, но вместо этого обнаружил переполох, которого, наверное, отродясь не знал Древний Зуб.
Это было неожиданно. И странно. И необъяснимо.
Гарнизонные офицеры, тучные и самодовольные, как индюки, метались по подворью, рассыпая бумаги и карты, ошалевшие пехотинцы толкались со своими мушкетами, не зная, в какую сторону их устремить, словно ожидали нападения со всех сторон сразу. Над крепостью метались поднятые по тревоге вендельфлюгели, наполняя воздух злым стрекотом. В окнах донжона горел свет, будто Штайнер вознамерился зажечь все лампы, чтобы дать роскошный бал, вот только редко какой бал сопровождается такой нервозностью. Даже не нервозностью – откровенной паникой. Не было сомнений, пока я отсутствовал, что-то произошло – но что?
Я поймал за шиворот ближайшего ко мне пехотинца и парой хороших оплеух привел его в чувство.
— Что здесь происходит? — рявкнул я, — Что стряслось, пока меня не было?
Тот едва не растекался глиной в моих руках.
— Сиамцы, господин хауптман! Сиамцы перешли в наступление!
Сиамцы? Наступление? Немыслимо! С тем же успехом тараканы могут выбраться из подпола, чтобы дать бой хозяину. Может, я увлекся торговыми делами, но я всегда читал сводки и знал, что происходит на фронте. Дерзкие вылазки, ловушки, обстрелы по ночам – это в их духе, но полноценное наступление?
— Вздор! Ты пьян, мерзавец! Сиамцы никак не могли…
— Крепости! – всхлипнул он, — Наши крепости горят одна за другой, как спички! Вендельфлюгели падают, едва взлетев! Склады взлетают на воздух!..
Он начал лепетать вздор и мне пришлось отбросить его прочь. Неужели чертовы пиздоглазые варвары в самом деле осмелились на крупномасштабное наступление? Да еще выбрав аккурат тот день, когда решалась моя собственная судьба? Немыслимо. Дьявольская ирония адских владык! Я бросился в крепость, оставив своего несчастного Поллукса в багажном отделении аутовагена. Сейчас, когда Древний Зуб напоминал потревоженный улей, ему лучше было находиться в более надежном месте…
Ренндорфер не возвращался. Это я выяснил первым же делом. Он покинул крепость на рассвете, вместе со мной, но с тех пор так и не объявлялся. От его отряда тоже не было вестей, он словно растворился в чертовых джунглях без следа. Прелестно. Просто прелестно. Хоть и взбудораженный сверх меры, я сознавал, что адские владыки благодаря поднявшейся панике подарили мне крошечный шанс, оттянув неприятный момент. Тот самый момент, когда генерал-майор Штайнер примется задавать мне вопросы. Те вопросы, что напрашивались сами собой, вопросы, похожие на острые зазубренные иглы мастера пыток.
Я все еще не понимал, что происходит. Не понимал, но чувствовал. Уже тогда – догадывался, чуял, предполагал…
Я-сегодняшний могу лишь послать горькую усмешку мне-тогдашнему. Поздновато же сработало твое чутье, старик, а ведь ты всегда считал себя прожженным хитрецом, умеющим видеть чужие карты, безраздельным владетелем игорного стола…
Но пока что у хозяина Древнего Зуба было много других дел, более насущных. Я слышал доносящееся из штаба блеяние старших офицеров, перемежаемое хрустом разломанного сургуча – вестовые доставляли депеши и послания. И каждое следующее, кажется, было еще более пугающим, чем предыдущие. Донесения поступали пугающие, с разных сторон, словно блядский Сиам полыхнул под нами, как старые портки, на которые упала искра из камина. Вспышки на севере, востоке, западе… Горящие крепости, тонущие в сиамском заливе корабли, грозные люфтбефордунги, превращающиеся прямо в небе в ослепительные звезды…
Паника, эта ловкая шутиха, приходящая под руку с отчаяньем, старательно раздувала слухи. Многим уже мерещились бесчисленные орды сиамцев, наступающие с востока. Где-то рапортовали о том, что русские высадили под Ранонгом морской десант – сорок тысяч казаков верхом на голодных кабанах, жгущих все на своем пути. Еще немного, и посыплются донесения о том, что архивраг Гаап заявился в Сиам собственной персоной, чтобы собрать чудовищную жатву, и вот уже выходит на берег, исполинская тварь, покрытая колючей шерстью…
Как бы то ни было, ситуация была серьезной – нам явно подпалили перья. И сделали это необычайно ловко, разнеся удар по многим гарнизонам и крепостям. Идеально спланированная засада, которыми так славятся сиамцы. Кое-где они определенно использовали зенитных демонов – половина наших собственных вендельфлюгелей, поднятых по тревоге, уже тлела в джунглях.
Зенитные демоны… Ренндорфер… Поллукс…
Эти слова связывались в какое-то зловещее ожерелье, стыкуясь самым непредсказуемым образом. Я ощущал подвох, какую-то жуткую закономерность, фальшь. Ощущал – но не мог разобраться. Всеобщая паника сбивала меня с толку, мешая сосредоточиться. Мне нужен опытный человек. Сохраняющий самообладание в любой ситуации.
Мне нужен майор Рауфф.
Спасительная мысль. Этот человек не был моим союзником, хоть сам этого не знал, лишь одной из фигур, которые я двигал по доске, но сейчас его талант мог оказаться полезным. Уж он-то быстро разберется, что происходит, а потом… Я переиграю партию. Перенаправлю фигуры. Наверное, Рауфф еще не пришел толком в себя, но я заставлю его вступить в игру, даже если придется силой выдергивать его из кровати! Пора признать, мой блестящий план получил пару пробоин ниже ватерлинии, но все еще был на плаву. Спасти его еще не поздно.
Я бросился к покоям Рауффа, ощущая, как спирает дыхание на ходу. Жгло какое-то предчувствие, давило, выжимало соки… Едва распахнув дверь, я вдруг понял, что опоздал. Не потому, что увидел что-то неприглядное – просто ощутил запах. Пахло скверно. Даже хуже, чем в джунглях. Хуже, чем внутри чьего-то желудка.
Рауфф был еще жив. Но находился в том состоянии, когда от этого едва ли ощущаешь облегчение. Он попытался что-то произнести, но я услышал лишь чавканье вроде того, что издает сиамская грязь, когда вынимаешь из нее сапог. Сперва мне показалось, что он перепачкан грязью. С ног до головы. Что он весь покрыт расползающимися комьями жидкой грязи. Это было чудовищно и непривычно – майор Рауфф всегда сохранял безукоризненный внешний вид, даже когда мы выбирались из крепости, но сейчас…
Рауфф попытался приподняться на кровати, но даже для этого у него не хватило сил. Полужидкая мякоть, из которой он состоял, расползалась на глазах, стекая на пол. Он хлюпал и чавкал, словно сами сиамские джунгли говорили его ртом – сотней хлюпающих ртов на его теле. Он умирал и сам это сознавал. Его угасающий взгляд впился в меня, на миг сделавшись почти молящим. Возможно, он просил меня о чем-то. Например, чтобы я закончил его мучения. Извини, приятель. Едва лишь сообразив, что происходит, я выскочил, закрыв за собой дверь. Напрасная предосторожность – майор Рауфф уже при всем желании не смог бы причинить мне вреда, однако…
Мои мысли были похожи на рысаков, сбежавших из горящей конюшни. Проворные и быстрые, они мчали в разные стороны и не было никакой возможности взять их в узду, чтобы направить в нужную сторону. Я сам подмешал Рауффу алхимический яд в вино. Яд, который не должен был его убить, лишь ослабить, вывести из строя на день-другой. Яд, который я получил у Фойрига.
Зенитные демоны… Ренндорфер… Поллукс… Фойриг…
Несомненно, Штайнер проведет расследование, едва только спадет паника. Расследование, которое выйдет на меня быстрее, чем голодная гарпия, пикируя, пожирает уличную крысу. Самый боеспособный отряд гарнизона растворился в джунглях вместе с главным шпиком. Его командир превратился в груду грязи прямо в своих покоях. Будут неприятные вопросы – много неприятных вопросов. И лучше бы Поллуксу к тому моменту прийти в себя, чтобы помочь мне, не то…
Ренндорфер, подумал я. Чертова жирная жаба Ренндорфер. Здесь не обошлось без твоих козней, я-то знаю. Когда я доберусь до тебя, даже бездонные сиамские джунгли не смогут тебя укрыть, я вытащу тебя из-под земли, я…
Ренндорфер? Секундой спустя я внезапно понял, отчего подумал о нем. Мои мысли были отзвуком многочисленных голосов, звучащих вокруг меня, испуганных и напряженных.
«Ренндорфер! Ренндорфер возвращается! Южные ворота!..»
Ренндорфер возвращается! Я бросился к Южным воротам, позабыв обо всем. И не я один. На Южных башнях забили литавры, которых я отродясь не слышал в Крепости Пхукет, извещающие об опасности. Но чего бы им бить, если это возвращается Ренндорфер? Никто не спешил открыть ворота, напротив, я отчетливо слышал, как сторожевой тортурм[2] клацает замками мушкетов. Отшвырнув с дороги пару замешкавшихся мушкетер, я поднялся на крепостную стену и заметил. Заметил…
Ренндорфер возвращался в Древний Зуб в превосходном настроении. Я издалека услышал его голос – он воодушевленно напевал что-то. Кажется, это была «Смерть едет на вороном коне», но я бы не поручился – голос оберст-лейтенанта и в лучшие времена сложно было назвать мелодичным. Сперва я не видел его, он находился под покровом джунглей, неспешно ковыляя к крепости, но затем он ступил в освещенное поле света и предстал перед нами во всем своем великолепии.
Он выглядел страшно. Мне приходилось видеть неуемных едоков, весивших по восемь центнеров[3], особенно в Саксонии. Тамошние колбасы уничтожили талии не одной тысячи прирожденных красавцев. Но Ренндорфер… Должно быть, он весил восемьдесят[4]. Главный шпик Пхукета чудовищно раздался, превратившись в круглобокую глыбу, размеренно ковыляющую сквозь подлесок. Он был гол, лишь кое-где на нем виднелись обрывки форменного сукна, оттого я мог видеть лоснящиеся складки кожи, скрипящие на каждом шагу.
Ни одно человеческое тело не в силах нести на себе столько жира. Ни одно человеческое создание не способно существовать в подобной форме. Но Ренндорфер не только существовал, но и уверенно двигался вперед, напевая себе под нос. Он был в отменном настроении.
— Добрый вечер! — пророкотал он, — Добрый вечер, мои друзья! Ах, какая погода нынче в джунглях! Какая роскошная погода! Мы так привыкли бояться их, прячась в свои ветхие убежища из камня и железа, что стали забывать, каково это – жить на лоне природы! Я совершил великолепную прогулку!
В его левом боку выросло осиное гнездо. Эти твари, завывающие точно боевые вендельфлюгели, вились вокруг Ренндорфера, не причиняя ему никакого вреда. Смертельно опасные для человека, они, кажется, не воспринимали его угрозой. Они воспринимали его своим домом. Кажется, время от времени они щекотали его, потому что Ренндорфер, улыбаясь, почесывал бок пятерней, похожей на разбухший пятипалый отросток.
— Ах, какой вечер! Сказочный вечер, мои друзья! Знаете, я покидал эту крепость на рассвете, будучи в весьма настороженном состоянии духа. Мы с хауптманом фон Леебом — да вот же он! – задумали провернуть одну небезлюбопытную комбинацию… Ха-ха, до чего удачно придумали! Уверен, он считал, будто сдал себе все лучшие карты. Он такой хитрец, наш хауптман фон Лееб! Наверняка надеялся прикопать меня где-нибудь в джунглях, когда дело сладится. Ха-ха-ха! Но знаете, ничего бы у него не вышло, потому что я сам собирался его прикопать – на поживу милым здешним зверушкам. У меня и игла зачарованная была наготове. Щелк – и готово! Впрочем, это уже неважно! Все старые обиды неважны! Во имя адских владык, меня сегодня распирает от доброго настроения!
Его в самом деле распирало. Но не от доброго настроения. Я отчетливо слышал гул жидкостей, текущих в его теле, тяжелое дребезжание разрушающихся суставов и еще утробный треск, источником которой служила сама разрастающаяся плоть. Она надувалась, приобретая все больший и больший объем, плыла, текла…
Это было похоже на массовый паралич. Люди со взведенным мушкетами застыли на крепостных стенах, не зная, что им предпринять. Никто не осмеливался дать команду. Никто не знал, какая команда предполагается для такого случая. А Ренндорфер спокойно шествовал по направлению к воротам, не замечая воцарившегося в крепости замешательства, вызванного его появлением.
— Ах! Признаться, наше дельце не выгорело. Досадно, но мы, намереваясь устроить засаду, сами оказались в засаде. Все было подготовленно наилучшим образом. Бух! Люди летят с седел, пронзенные бамбуковыми копьями! Бам! Рейтары визжат от боли, катаясь по земле, какие-то милые создания, похожие на зубастых змей, забрались к ним под панцири и грызут потроха. Пальба, паника! Ха-ха-ха! Вообразите себе, не было никаких русских агентов! И зенитных демонов тоже! Нас с самого начала завели в ловушку, как каких-нибудь сопляков! А-ха-ха! Вот же остроумные подлецы, а? Но бояться нечего! Все в порядке, мои добрые друзья! Эти сиамцы взяли меня в плен, но не убили, как я сперва было ожидал. Оказалось, они весьма славные парни! Представьте себе, они поднесли мне стаканчик вина, и такого роскошного, какого я отродясь не пил! Я чувствую жизнь! Жизнь бурлит внутри меня!
Он непрерывно хохотал и выглядел как смертельно пьяный. Более того, как человек, оглушенный счастьем до предельной степени. Он не понимал, что с ним произошло, но мы понимали.
Он стал домом не только для ос. Чем ближе к крепости он подходил, тем отчетливее я видел страшные следы того, что Сиам сделался ему куда более близок, чем можно было предположить. Он сам стал частью Сиама. Тяжелой, мерно колышущейся частью. Живой, булькающей, хохочущей.
В его животе облюбовали себе логово какие-то тонконогие сиамские пауки. Они беспокойно бегали вокруг, подъедая кусочки лишайника, который обильно порос на складках жира, и выглядели вполне довольными жизнью. В районе паха поселились водянистые личинки, медлительные и спокойные, напоминающие сосредоточенных философов. В носу поселилась какая-то непонятная особь, медленно разбирающая хрящи и создающее из них уютную, выстланную паутиной, пещерку. Ренндорфер стал домом для тысячи существ. И, кажется, был даже этому рад.
— Открывайте ворота, друзья! — прогрохотал он, подползая к мосту, разбухший скрипящий ком довольной плоти, — Открывайте вино! Ха-ха! Мы так давно занимаемся этой чертовой войной, что уже забыли, каково это – жить и получать удовольствие! Ударьте, инструменты! Устроим бал, какого еще не бывало! Будем веселиться и праздновать!
Он замер на краю рва – крепостной мост не спешил опускаться ему на встречу. Возникла минута напряженной тишины. Но черту ей подвел холодный голос генерал-майора Штайнера, произнесший одно-единственное слово:
— Расстрелять.
Только тогда, башни, спохватившись, открыли пальбу. Выстрелы звучали торопливо, вразнобой, стыдливым хором, словно все орудия разом ощутили сумятицу. С тортурма врезала звенящим, как у подростка, басом кулеврина. Южные бастионы и куртины окутались дымом – это пушкари трехфунтовок вспомнили про свою работу. Согласно боевому расписанию мне надо быть с ними, да тело обмерло, отказавшись подчиняться приказам…
Ренндорфер заметался, беспомощно переваливаясь с одной ноги на другую, хлюпая маслянистой жижей из чавкающих ртов, открывающихся в его туше. Рыхлые груды жира не служили серьезным препятствием ни для тяжелых мушкетных пуль, ни для ядер. Все новые и новые гейзеры поднимались из его груди, разбрызгивая вокруг жидкости и секреции, чуждые человеческому телу. Объятые паникой, сновали по его груди какие-то твари, обнаружившие, что их дом подвергся чудовищной бомбардировке.
Вероятно, в какой-то момент боли сделалось так много, что они сумела пробиться сквозь барьеры из жира и редуты подкожного сала. А может, действие пьянящего вина сиамских шаманов выдохлось – Ренндорфер закричал, булькая лопнувшим горлом:
— Да что же вы… Прекратите! Перестаньте! Это же я, это же ваш добрый приятель… Я лишь хотел…
А потом какой-то ловкий пушкарь послал шестифунтовое ядро так точно, что оно угодило прямехонько в голову – и та лопнула грязной кровью, словно застарелый нарыв, выплеснув наружу всю ту дрянь, что содержалась в голове у главного шпика – все дрянные мыслишки, хитрые планы и многоумные комбинации. Тело, поколебавшись, шлепнулось в ров, превратившись в органический остов, спешно покидаемый его недавними жильцами.
— Черт знает что… — пробормотал Штайнер, вытирая бледный лоб, — Просто черт знает что… Будто сами адские владыки вознамерились сжить нас со свету… Видит Ад, я никогда не любил этого человека, но такое… такое… Хауптман фон Лееб? Вот вы где!
Я вздрогнул, слишком поздно сообразив, что сам сделался уязвимой мишенью – попался на глаза владыки Древнего Зуба в ту минуту, когда в моих собственных интересах было держаться от него подальше. Надежда Берлина вперил в меня взгляд, который не показался мне ни кротким, ни сочувственным.
— Кажется, вам надо объясниться, хауптман, — произнес Штайнер неприязненным тоном, взирая на меня так, словно я сам был пиздоглазым дикарем в набедренной повязке, едва выбравшимся из джунглей, — Гарнизон поднят по тревоге, но мой лучший отряд, мои рейтары, находятся неизвестно где! Они были под вашим командованием, не так ли? Где они сейчас? Это правда, что они угодили в засаду? Но тогда почему… почему вы здесь? И где майор Рауфф? Что тут вообще происходит? И… И что за это комбинация, которую вы разыграли с этим мерзавцем Ренндорфером?
Наверное, так ощущает себя люфтшиффер высоко в облаках, обнаружив, что демон не подчиняется ему. Что он заперт в тяжелом экипаже, несущемся к земле. Я ощутил, как покрываюсь под мундиром холодной лягушачьей испариной. В эту минуту мне отчаянно, больше, чем когда бы то ни было, не хватало моего мудрого малыша, моего Поллукса… Наконец, я сумел выдавить из себя что-то осмысленное.
Без сомнения, господин генерал-майор скоро получит все необходимые разъяснения – я уже готовлю рапорт. Разумеется, ситуация находится под полным моим контролем. Со своей стороны всенепременно готов оказать любую помощь, каковая потребуется, а равно…
По счастью, генерал-майор Штайнер в эту минуту был слишком погружен в свои невеселые размышления, чтобы всецело сосредоточиться на мне и пропавших рейтарах. Пропавшие рейтары – неприятная штука, но сейчас весь Сиам превращался в неприятную штуку.
— Завтра, - приказал он отрывисто, — И лучше бы вам заготовить подходящие объяснения, хауптман!
На следующий день, ровно в восемь утра, я уже стоял на пороге его кабинета. Несмотря на бессонную ночь и все давнишние переживания, я выглядел вполне сносно, даже щеголевато – благодарение моим собственным запасам зелья. Чисто выбритый, в выстиранном мундире без единого зеленого пятнышка – определенно, я выглядел даже лучше, чем в день своего прибытия в Пхукет.
Мне удалось привести мысли в порядок. И хоть мой малыш, мой Поллукс, все еще находился в трансе, будучи не в силах помочь мне советом, я почти уверил себя в том, что ситуация не такая скверная, как можно было предположить. По крайней мере, я смогу вывернуться из нее – не без ущерба для репутации, но без тех страшных последствий, которые могли бы быть.
То, что осталось от Рауффа, уже было вынесено и закопано в крепостном рву надежными людьми. Как и останки сиамца из каземата. То, что осталось от Ренндорфера и подавно не могло ничего никому рассказать. Со злосчастными рейтарами было сложнее, но я состряпал историю, не очень изящную, но способную спасти мою шею. Одной истории, вероятно, не хватит, придется подкрепить ее кругленькой суммой, вероятно, две или три тысячи гульденов, но я мог позволить себе такие траты. Сейчас, когда самое страшное миновало, надо хладнокровно подсчитать убытки и не корить себя. Партия не закончена, просто кто-то здорово спутал мне карты.
Генерал-майор Штайнер встретил меня не очень приязненно, но и без злости. Прошедшая ночь, казалось, состарила его на двадцать лет. Парик сидел косо, пудра комками усеяла мундир, в старческих полупрозрачных глазах полопались сосуды. Что ж, я мог ему лишь посочувствовать. Ситуация в самом деле была неважная.
Утро рассеяло многие из тех страшных слухов, что осадили нас ночью, но и без этого дело обстояло безрадостно. Впоследствии этот день будет назван Черным Воскресеньем, самым тяжелым поражением Германии в Сиаме – поражением без единой битвы! Это не было наступлением по всему фронту, сиамцы не собирались тягаться с нашими закованными в сталь армиями и свирепыми демонами, это было идеально выверенным ударом. Ударом не смертельным, но чертовски болезненным. Легкое бамбуковое копьецо вошло аккурат в щель тяжелого немецкого доспеха. Эффект у него был столь силен, что произвел целую канонаду в Берлине – в роскошном дворце Гофригсрата, говорят, целую ночь раздавались хлопки, но хлопали не бутылки шампанского, как бывало, а пистоли – убеленные сединами генералы спешили вышибить себя мозги прежде, чем император и архивладыка Белиал потребуют от них объяснений…
Наверное, я был единственным человеком в Сиаме, не ощущавшим подавленности и скорби. Что там, я был готов собственноручно возжечь свечу на алтере Гаапа! Просто удивительно, до чего удачно пиздоглазые сиамцы нанесли удар, аккурат в тот день, когда моя собственная авантюра рассыпалась тленом, едва не погубив и меня самого. На фоне этого страшного события многие мелкие грешки будут выглядеть вполне невинно – так думал я – благоприятный шанс, чтобы избежать неприятностей по службе.
Кромешный дурак. Я еще не сознавал, что нахожусь на пороге катастрофы.
Штайнер принял меня не очень приветливо, но и без злости.
— Садитесь, хауптман, - приказал он, — Сейчас я закончу с бумагами и заслушаю ваш рапорт.
Бумаг было много – все окрестные крепости слали донесения и депеши, образовавшие на столе у генерал-майора изрядную груду. И, видимо, редко какие из них не несли в себе дурных новостей. По крайней мере, лицо моего покровителя во время чтения то и дело страдальчески морщилось.
- Скверные новости? – осторожно осведомился я.
- Ужасные! – с чувством ответил Штайнер, - Сиамцы ударили исподтишка, и в полной мере воспользовались преимуществом внезапности. Грязные дикари! Депеши идут сплошным потоком, одна страшнее другой. В порту Ранонга горят корабли – галеоны, биландеры, флейты. Наш флот снабжения уходит на дно, а в водах уже рыщут голодные сиамские демоны, разрывающие моряков в клочья. В Краби горят цейхгаузы с порохом и аммуницией, мы потеряли все, что было заготовлено на летнюю кампанию. В Лопбури рвутся пушки – кто-то сыпанул в стволы пепел человека, умершего от чумы, демоны в ярости… Это катастрофа, хауптман. Может, не такая, какие мы переживали в сорок пятом, но чертовски болезненная. Она не заставит нас убраться из Сиама, что бы ни твердили паникеры, но взглянем правде в глаза, она перечеркнет усилия многих последних лет. Варвары преподали нам отменный урок.
— Серьезный удар, — скорбно согласился я, — Неожиданный, коварный и…
Штайнер сухо треснул ладонью по столу.
— Это не просто удар исподтишка, хауптман. Это предательство.
Жуткое слово. Оно показалось мне извивающимся гадом, выскользнувшим из развороченной туши Ренндорфера. Меня сложно назвать впечатлительным человеком, но когда это слово произносят уста генерала…
— Что?
— Предательство, — отчетливо и громко повторил старый ублюдок, — Уж я-то разбираюсь в таких вещах. Операцию такого уровня невозможно провернуть так слаженно и точно. Удары по кораблям, ловушки для воздушных судов, идеально распланированные огневые налеты… Чтобы осуществить нечто подобное, мало дерзости и удачи. Мало дикарского охотничьего инстинкта. Нужна глубокая осведомленность о работе наших штабов – графики, расписания дежурств, коносаменты, журналы…
— Так вы считаете…
— Да. Яд впрыснут в наши сосуды. Сиамцы проникли в наши штабы, и только адским владыкам ведомо, насколько глубоко. Не знаю, как им это удалось. Не знаю, где они нашли мерзавцев, способных предать архивладыку, но я буду требовать, чтобы Гофригсрат немедленно принял меры. Виновные должны понести страшную кару, вне зависимости от званий и былых заслуг!
Штайнер принялся перебирать депеши ломкими старческими пальцами, роняя их, словно это были не невесомые пергаментные листки, а свинцовые слитки:
— Засады! Засады! Удары в тыл! Поджоги! Отравления! Вероятно, кто-то долгие годы кропотливо собирал информацию о нашей системе укреплений. Из Катанга докладывают об убийстве командира гарнизона – узкоглазые мерзавцы пронюхали о том, в какой бордель он ходит! Из Кхонкэна сообщают о катастрофе аутовагена с несколькими высшими офицерами – кто-то, зная, когда они возвращаются в крепость, закопал на их пути кувшин с демоном. Из Нана… А это еще откуда? – он воззрился на бумажный свиток в своей руке, - Печать оберфельдарцт Фойрига, подумать только! Он в служебной командировке в Бангкок, если не ошибаюсь, чего ради ему вздумалось писать мне письма?
Кажется, тогда-то меня и укололо. Не сильно – будто тупой тренировочной рапирой кольнуло в живот. Но ощущение стального холодка быстро распространилось по всему телу. Возможно, адские владыки пытались мне на что-то намекнуть…
Штайнер сломал сургуч и принялся читать. И лицо у него вдруг сделалось такое, словно он прочел нечто страшное. Невообразимое. Что-нибудь о том, что германский император решил лично присягнуть архиврагу Гаапу или… Я вскочил, потому что по его лицу, покрытому пудрой, вдруг пошли багровые пятна. Здесь нужен лекарь и хорошее кровопускание, иначе его, чего доброго, хватит удар…
— Сидите, хауптман! — внезапно прохрипел Штайнер. Лицо у него дергалось, словно каждая мельчайшая жилка в нем зажила собственной жизнью, — Сидите, не то я лично застрелю вас!
Дьявол. Никогда не видел этого милого старикана в таком настроении. Он читал и трясся всем телом, будто внутри у него бурлили, ища выхода, смертоносные адские энергии. Даже сейчас, вспоминая это, мне делается не по себе. Старая развалина, над которой посмеивались даже собственные адъютанты, одним только трясущимся взглядом заставила меня вжаться в кресло.
Да что такого он мог прочитать? Какой вздор мог написать ему Фойриг, этот докторишка? Судя по всему, этот вздор напрямую касался меня, вот Штайнер и взбесился. Наверное, навет, который мне не составит труда разбить, или досужая сплетня или…
Наконец Штайнер трясущейся рукой отстранил от себя письмо, приблизив его ко мне.
— Читайте, хауптман, — приказал он, — Не говорите ни единого слова, если не хотите умереть. Просто читайте.
Я начал читать.
И первые же слова показались мне витиеватым росчерком хирургического ланцета на моей собственной коже. Я до сих пор помню это письмо наизусть и могу привести дословно.
«Генерал-майору Штайнеру, коменданту крепости Пхукет. Прежде всего, позвольте выразить надежду, что это письмо застанет вас в добром здравии. У вас слабые сосуды и вам надо беречь свое здоровье, особенно в столь темные времена, оно – достояние Германии и императора! К сожалению, не могу подписать эту депешу привычным вам именем оберфельдарцта Фойрига, поскольку душа оберфельдцарта Фойрига уже двадцать с лишним лет варится в адских котлах. Сам он погиб в сорок четвертом году под Белостоком – нанизан на пику русским солдатом - но был так мил, что разрешил мне использовать после смерти свои документы. Превосходные документы! Благодаря им я смог в сорок шестом году, уже после войны, занять его место. Немного чар Флейшкрафта, чтобы изменить рисунок скул, немного хирургического вмешательства… У оберфельдцарта Фойрига не было родни, но даже если бы была – его собственная жена не заподозрила бы подмены. Сложнее всего было с акцентом. Русской глотке с трудом давалось то рычание, что вы именуете речью, но и с ним я в конце концов совладал.
Теперь мы с вами можем познакомиться по-настоящему. Меня зовут Олекса Огнев, Петров сын, я подьячий Приказа тайных дел при российском государе. Только не подумайте, пожалуйста, что вследствие этого обмана медицинская служба в вашем гарнизоне велась с нарушениями или халатностью. Прежде чем поступить в тайный Приказ я без малого тридцать лет служил штаб-лекарем в русской армии, так что свободно владею врачебным ремеслом. А ваши же врачи Второго Холленкрига не дадут соврать — легко начать работать плохо, но невозможно потом работать хорошо. Да и на отсутствие опыта не жалуюсь. За минувшие полвека я побывал на четырех войнах, а Второй Холленкриг прошел от начала и до конца. Да, мне не раз приходилось вырезать из солдатского мяса зачарованные германские пули. Штопать оставленные золлингеновскими алебардами раны, врачевать ожоги, оставленные адским пламенем… И ваших раненых доводилось лечить. Кстати, вполне может быть, что мы с вами, господин генерал-майор, уже встречались в прошлом. На Миусе, в сорок третьем, когда вы еще не были Надеждой Германии. Может даже, мы с вами мельком видели друг друга в подзорную трубу… Я бы не удивился – Аду свойственна ирония!
Простите, у вас, должно быть, сейчас отчаянно много дел, а я докучаю вам своей болтовней. Если рядом с вами находится хауптман фон Лееб, пожалуйста, передайте ему мою горячую благодарность, а также благодарность российского государя, Тайного приказа и самого архивладыки Гаапа. Этот человек оказал нам безмерную помощь, без которой вся эта история не закончилась бы и вполовину так удачно.
Когда организм силен и крепок, болезни тяжело совладать с ним. Ей требуется крохотная дверца, через которую она может проникнуть внутрь – язва, нарыв, злокачественный бубон… Простите мне эту лекарскую метафору, но только понимая ее, вы поймете, сколь важен для нас был хауптман фон Лееб. Его алчность, его самонадеянность, его жажда наживы превратили его в кровоточащую язву Древнего Зуба.
Все было устроено весьма изящно. Пользуясь тем, что хауптман фон Лееб с головой погряз в своих подпольных делишках, связанных с торговлей зельем, я предложил ему гомункула. Смышленое существо, так хорошо разбирающееся с математической наукой, послушное и исполнительное. Этот гомункул работал на меня – с самого начала. Как и все прочие гомункулы, которыми с моей подачи фон Лееб наводнил гарнизон. Маленькие исполнительные человечки в банках… Вы доверяли им свои маленькие секреты, свои любовные переживания, свои чаяния. Свои личные коды, свои воспоминания, свои мысли. Они же все это время кропотливо создавали подпольную сеть наушников и соглядатаев, опутавшую не только Крепость Пхукет, но и добрую половину Южного Сиама. Фон Лееб был уверен, что эта сеть работает в его интересах, поставляя ему грязные тайны, которыми он сможет шантажировать высокопоставленных офицеров. Он не догадывался, что сам он – всего лишь ее часть, и не самая важная.
Всего за несколько месяцев гомункулы поставили мне уйму драгоценной информации. Трудолюбивый маленький народец! В какой-то момент, к сожалению, когда я начал приготовления к ликвидации сети, от них пришлось избавиться. Уродливые плоды человеческой природы, они были маленькими и уродливыми внешне, но внутри каждый из них был бесстрашным воином с отважным сердцем. Получив приказ, они мужественно лишили себя жизни, один за другим, не колеблясь и не задумываясь.
Вы, конечно, спросите, откуда мне удалось раздобыть целую прорву настолько исполнительных и преданных моему делу малышей? Наверное, подумаете, что это какие-нибудь особенные гомункулы, выведенные Гаапом в секретных лабораториях… Ничуть не бывало. Думаю, вам приятно будет узнать, что их создатели – вы сами, господин генерал-майор. Помните «Мертвую Голову» и все те прелестные алхимические коктейли, которыми вы годами травили джунгли? Думаю, для вас не секрет, что они уродовали не только человека, но и плод, который созревает внутри него. Работницы борделей на Бангла-штрассе были первыми, кто смог оценить изыски германских алхимиков во всей красе. Ваши солдаты пользовали их, платя по полтора талера за случку, а когда приходило время разродиться родами – они рождали существ, которым безопаснее существовать в банке, чем в колыбели. Стоит ли удивляться тому, что сиамские гомункулы имеют к вам, воинству Белиала, некоторый счет?..
Одному из своих маленьких мудрецов я намеревался сохранить жизнь. Тому, что выполнял самую сложную работу и был приставлен к фон Леебу персональным соглядатаем. Вы его знаете под именем Поллукс. Я надеялся увезти его с собой в Бангкок, но вмешалась судьба – фон Лееб в последний миг вытребовал его обратно. Досадно. Я хотел подарить этому малышу лучшую жизнь, чем была у него здесь. Увы, даже этот маленький промах не сыграет вам на руку. Даже если вы попытаетесь умертвить его самым безжалостным и болезненным образом, вы не вытащите из него и крупицы полезной информации – по той простой причине, что этот малыш ею не владеет. Он был моим самоотверженным помощником и только.
Итак, я провел в Древнем Зубе не один месяц. Но я не даром ел ваши сухари, господин генерал-майор. Я составил план, может, не очень изящный, но действенный. Уверен, такой знаток стратегии, как Надежда Берлина, оценит его сполна. Начало ему положил сам фон Лееб, хоть он едва ли об этом догадывается. Тот сиамец, который попался вам в руки и которого заточили в каземате, был таким же демонологом, как я сам – иберийским люфтшиффером. Обычный крестьянин из числа той обездоленной черни, что промышляет контрабандой риса, странствуя между деревнями. Смею заверить, он ровным счетом ничего не смыслил в науке Гоэции и отродясь не имел дела с русскими зенитными демонами.
Тогда откуда у него взялись шаманские татуировки? Все просто, я сам нанес их ему, навещая в каземате и врачуя раны. Я же подделал и снимки кнохеншпрехера. Все это было сделано с его согласия, более того, по его горячей просьбе. Видя возможность отомстить вам, своим мучителям, за все то, что вы делаете с Сиамом, он сделал себя орудием в моих руках. Орудием, которое безукоризненно сыграло свою роль. Я обещал ему награду – смерть Ренндорфера – и выполнил обещанное. Он был бы доволен, если бы видел ее воочию собственными глазами!
А теперь позвольте попрощаться. Как вы понимаете, я не собирался задерживаться под сенью Древнего Зуба. Сколь уж я пишу это письмо, меня нет в Бангкоке, как нет и в Сиаме. Дежуривший у берега русский гейстершифф, поднявшийся из глубин этой ночью, принял меня этой ночью в свое чрево и отплыл восвояси, туда, куда ваш архивладыка Белиал никогда не дотянет свои ручонки. Но, пожалуй, мне стоит добавить нечто личное к этому сообщению. Тогда, в сорок пятом, Гаап не добрался до вас, господин генерал-майор. И знаете, пока я пользовался гостеприимством Крепости Пхукет, у меня было много возможностей исправить это упущение. Не раз и не два я мог бы лишить вас жизни, однако… Взглянем правде в глаза, вы давно не тот блестящий полководец, которым прежде были, скорее, обуза германской армии, ваша утрата не стала бы ударом по воинству Белиала. Вместо этого я счел возможным разыграть другой фокус. Оставайтесь в живых, Надежда Берлина. Живите с осознанием того, что сегодняшнее поражение германской армии, одно из самых позорных за все века ее существование, обязано вам. Это вы сделали его возможным. Под вашей сенью в Пхукете расцвело предательство. В вашем Древнем Зубе возникла язва. Вы – причина провала. Живите с этим до тех пор, пока адские владыки не затребуют к себе вашу душу. Надеюсь, они проявят должную их чинам изобретательность. Искренне ваш, Олекса Огнев, Петров сын. Постскриптум: Хауптман фон Лееб был так добр, что сам подвез меня вчера утром до флюгплаца – очень предупредительно с его стороны. Берегите его, господин генерал-майор, он – настоящее чудо!»
Когда я дочитал, у меня дрожали руки, словно я выпил три кумпфа вина со спорыньей. Бумага предательски трещала в пальцах. Но если бы я захотел разорвать ее в клочья, мне бы не хватило силы. Сердце утробно дребезжало в груди, на лбу выступила ядовитая испарина.
Я был мертв. Я все еще сидел в кабинете генерал-майора Штайнера, все еще мог дышать, но я был так же мертв, как если бы собственноручно приставил пистоль к виски и спустил курок.
Кисель… Русское блюдо…
Мы с Ренндорфером мнили себя великим хитрецами, но Фойриг на нас обоих сыграл, точно на пастушеской свирели. Его план не был сложен или чрезмерно изящен. В нем не было дьявольской прозорливости. Он оказался эффективен только потому, что Фойриг – мерзавец Огнев! – знал, чего от нас ждать. Каждому из нас он подкинул ровно ту наживку, которую жаждала его душа. И подсек. И я теперь хриплю в кабинете у генерал-майора Штайнера словно карась с распоротым крючком горлом…
Поллукс.
Я прошептал это имя – и в моей груди что-то перевернулось. Словно душа попыталась вырваться наружу из руин заживо разлагающегося тела.
Мой маленький мудрец. Моя смышленая опухоль.
Я поил тебя собственной кровью. Я ласкал тебя, такого увечного и маленького. Я доверял тебе все, чем жил сам. Я любил тебя. Адские владыки, я в самом деле любил тебя, выкидыша, недоношенного алхимического ублюдка. Делился с тобой своими планами, своими страхами, своей постелью. Позволял ползать по себе, касаться своими узловатыми пальцами моего лица, моего рта, моей груди…
Ты знал. Каждую мою слабость, каждую трещину в броне. Знал – и запоминал.
Передавал Огневу. Слово за словом, ночь за ночью. Тепло, которое я чувствовал, прижимая твою банку к своей груди, было теплом предательства. Твой шепот, которым ты успокаивал меня, был шифровкой. Твое тело, которое трепетало в моих пальцах, было орудием.
Я почувствовал, как в душе лопается теплой кровью какой-то гнойник, а наружу из него хлещет что-то черное, густое, кипящее. Ненависть. Вызревшая, налившаяся внутренними соками ненависть преданного человека и разуверившегося любовника. Ярость, от которой пересохло во рту и свело мышцы на руках. Я хотел сжать эту тварь так, чтобы её полупрозрачные кишки полезли сквозь пальцы. Я хотел смотреть, как она будет корчиться, и слушать, как булькает её беззубая пасть, когда я буду вырезать из неё каждый сустав, каждую жилу, каждый клочок памяти…
Я поклялся семьюдесятью двумя именами адских владык – если мне только суждено выйти живым из этого кабинета, Поллукс поплатится. Я придумаю для него столь извращенную кару, что он будет молить Ад забрать его душонку прежде срока, а я…
Генерал-майор Штайнер молча ждал, пока я дочитаю. Ярость освежила его, точно глоток хорошего вина. В какой-то миг я увидел не размякшую развалину, а упрямого злого гунна в рейтарском доспехе, скалящего зубы. Из его глаз мне улыбнулись тридцать пять тысяч мертвых берлинских солдат. А он казался мне таким славным стариком…
— Видит Ад, хауптман, ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем приказ заключить вас под стражу в ожидании военного суда, — процедил он, — О, я думаю, императорские палачи будут рады изобрести нечто особенное в вашу честь. Что-то очень персональное. Что-то такое, при воспоминании о чем целые поколения лжецов, предателей и мерзавцев будут пачкать свои брэ. Что-то по-настоящему восхитительное. Думаю, вы понимаете это, хауптман.
Я чувствовал себя так, словно пытка уже началась. Словно все члены моего тела трещат, заключенные в страшную хватку, на лоб водрузили раскаленную шипастую корону, а ребра елозят на своем месте, ощутив острую хватку палаческих щипцов… Я был уже мертв – и знал это.
Генерал-майор Штайнер рыкнул, дернув себя за пышный воротник.
— Как понимаете и то, что я лишен возможности это сделать.
Невидимый адский владыка словно положил руку мне на плечо, на миг задержав душу внутри тела.
Штайнер поджал губы.
— Если вы окажетесь под судом, тень ляжет на весь гарнизон Крепости Пхукет. Нам всем придется держать ответ, почему у нас под носом действовала злокозненная сеть шпионов и осведомителей, возглавляемая офицером.
И после этого ты сможешь забыть о спокойной пенсии, закончил я за него мысленно, не испытывая ничего кроме острого злорадства. О нет, Надежда Берлина, этот штришок, нанесенный дерьмом, перечеркнет не только мою жизнь, но и всю твою карьеру, не так ли? Тебе придется выхлебать до дна бочку позора, лишиться своих золотых шнуров и аксельбантов. Комендант крепости? Черт! До скончания дней ты будешь гонять мух на офицерской конюшне!
Оправившись от потрясения, моя душа немного расправила прозрачные крылья. Ты в дерьме по шею, фон Лееб, это верно, но каждый, кто вознамерится утопить тебя в нем, сам неизбежно окажется замаран. Стоит только Штайнеру привлечь меня к суду, как весь мир узнает правду – не сдобренную цукатами, как на графской кухне. Полетят головы – великое множество еще не размозженных пулями голов в Гофкригсрате. И прочие головы, поменьше. И прочие…
Как ни измучан я был всеми переживаниями и усталостью, в тот миг, глядя на перекошенное от ярости лицо генерал-майора, я едва было не улыбнулся.
Я — твоя грязная тайна, Штайнер. И, хочешь ты того или нет, тебе придется беречь меня, как берегут ключ от казны.
Генерал-майор Штайнер сделал несколько тяжелых размеренных вдохов и, видимо, смог хотя бы немного восстановить душевное равновесие – жилки на его лице перестали плясать в дьявольском танце. Но его глаза остались прежними. Тридцать пять тысяч мертвецов смотрели на меня изнутри.
— Я не могу отдать вас под суд, фон Лееб, — негромко произнес он, — И не смогу насладится тем, как ваша душа мучается в адских чертогах, сполна пожиная плоды своего предательства. Но я могу устроить вам Ад здесь, в Сиаме.
Что? Я уставился на него, ощущая, как обмякают нежные крыльца.
— Я не могу стать вашим палачом, но я все еще ваш командир, не так ли? И я даю слово, слово человека, которого когда-то прозвали Надеждой Берлина, что наполню вашу жизнь таким количеством мучений, что вы и вообразить этого не в силах. Вы останетесь в Сиаме, пока я жив, фон Лееб. Вы станете самым презренным, бессильным и беспомощным офицером моего гарнизона. Вы будете выполнять самую грязную работу из всех, что только можно вообразить. Вы будете сидеть в джунглях столько, пока не покроетесь грязью изнутри. Вы будете драить сапоги мне в качестве личного денщика. Вы сделаетесь рабом Древнего Зуба, самым жалким и ничтожным его слугой. Добро пожаловать в ад, фон Лееб! И ради всех нас, я надеюсь, что у вас музыкальный голос, потому что ваши крики станут моей усладой на долгие, долгие годы!..
Я открыл рот – и не услышал собственного голоса. В горле словно застряла сухая острая кость. Пол под сапогами стал вязким, чавкающим, как сиамская грязь, кабинет поплыл перед глазами. Портрет императора, взиравшего на меня с презрением, ковер, окна – все начало расплываться, смазываясь в бесцветный ком. Превратившееся в мешок с отрубями тело вдруг повело, словно оно лишилось управления. Словно где-то в глубине него лопнула та серебряная струна, на которой долгие годы все держалось. Самодисциплина, выдержка, дерзость.
И тогда хауптман фон Лееб, издав протяжный стон, впервые в своей жизни лишился чувств.
Дрянь, дрянь, дрянь…
Как ни старалась Барбаросса внимательно слушать, это давалось ей все сложнее. Цинтанаккар, ерзавший в ее нутре, слишком долго был голоден. И теперь он шевелился. Она ощущала его судорожные сокращения в себе, как мать ощущает движения плода. Только это был злой, голодный плод. И ждать ему оставалось недолго. Уже скоро, совсем скоро, он получит кормежку. Еще один кусочек крошки Барби. Предпоследний.
Унтерштадт насмешливо наблюдал за тем, как она рыщет по подворотням. Зловонные ветра, вырывающиеся из переулков, небрежно трепали ее по щекам.
Гомункул замолчал и заворочался в банке, видимо, история была окончена. Но он не был похож на композитора, напряженно ждущего рукоплесканий публики. Скорее, он съежился еще больше, чем прежде и как никогда выглядел безучастным. Единственный уцелевший глаз напоминал даже не ягоду, но темный камешек из числа тех, что с отвращением вытряхиваешь из сапога.
— Прекрасная история, — пробормотала Барбаросса, чтобы его ободрить, — Ах, блядь, всё ерзает… режется… Великолепная история!
— Ты так считаешь? – вяло поинтересовался он.
— Ну конечно. Вот только… Только я почти уверена, что ни хера подобного старик тебе не рассказывал.
— Почему ты так считаешь?
— Видишь ли, я и сама успела немного его изучить. Он не стал бы рассказывать такие вещи никому на свете. Он был озлобленным на саму жизнь ублюдком и вовсе не болтуном.
Гомункул внезапно улыбнулся.
— Ты права, — согласился он, — Кто бы в здравом уме рассказал подобное. Но…
— Но ты знаешь ее в мелочах, не так ли… Поллукс?
Тяжелая голова Лжеца качнулась – то ли одобрительный кивок, то ли она тряханула банку излишне сильно, неудачно поставив ногу. Злая щекотка Цинтанаккара стремительно набирала силу.
— Знаешь, поначалу мне показалось, что судьба связала меня с самой скудоумной ведьмой из всех, что обретаются в этом городе. Но… Даже умнейшие из нашего племени склонны перенимать человеческие грешки, делать неверные допущения или принимать поспешные выводы. Беру свои слова назад. Ты мудрая ведьма, Барби. Я надеюсь, когда мы расстанемся, ты будешь живой мудрой ведьмой. Хоть и немного пожеванной.
«А ты так и будешь никчемным сморчком!» — хотела сказать она, но не успела.
Потому что Цинтанаккар проснулся.
[1] Иоанн Либеркюн (1711 – 1756) – немецкий анатом, получивший известность как препаратор, изготовлявший препараты для изучения в микроскопе.
[2] Тортурм (нем.) – сторожевая башня крепости, внутри которой расположены ворота.
[3] Здесь: примерно 400 кг.
[4] Здесь: примерно 4 т.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
