Венерина Мухоловка
Пролог
Он лежал на мокрой траве и сжимал в руках самодельное копьё.
Копьём это, конечно, называлось громко. Длинная ветка, обожжённая на конце и кое-как заточенная ножом. Если ткнуть такой штукой в человека, может, и получится его остановить. Если ткнуть в тварь из этого леса — скорее всего, она просто обидится.
Но другого оружия у Лёвы не было.
Он лежал под низким кустом, прижимаясь животом к холодной земле, и думал только об одном: как бы уснуть.
Хотя бы на час.
Хотя бы на полчаса.
Но земля была мокрой насквозь. От неё тянуло таким холодом, что зубы начинали стучать сами собой. В одежде давно не осталось ни одного сухого места. Рубаха липла к спине, штаны тяжелели от грязи, босые ступни ныли так, будто он шёл не по лесу, а по битому стеклу.
Он повернул голову и посмотрел на своё предплечье.
Старый шрам белел на коже даже в темноте.
Круг, а внутри — три кривые линии.
Клеймо хозяина.
Его прижгли ещё мальчишкой. Тогда он кричал так сильно, что сорвал голос. Хозяин потом сказал:
— Ничего. Зато теперь не потеряешься.
Он сжал пальцы на копье.
Не потерялся.
Сбежал.
И что?
Теперь лежит в чужом лесу, жрёт кору, пьёт болотную воду и боится каждого шороха. Грибы, которые он рискнул съесть утром, то выворачивали живот безумным поносом, то заставляли деревья шептаться между собой. Один раз он был почти уверен, что сосна зовёт его по имени и просит прогнать белку из своего нутра.
На кой чёрт нужно было сбегать, чтобы вот так мучиться?
Дома хотя бы всё было понятно.
Посмотрел на хозяина не так — конюшня, плеть.
Плохо помыл пол — плеть.
Промедлил — плеть.
Не расслышал приказ — плеть.
Один раз украл кусок хлеба сверх положенного — месяц кормили дохлыми голубями и прижгли руку ещё раз, чтобы лучше запомнил, где его место.
У рабов место всегда было одно.
Ниже, где-то на уровне выгребной ямы.
Он закрыл глаза, пытался вспомнить лицо старика, того самого, что вывел его через подземный ход за стены поместья.
Старик пришёл ночью.
Без факела.
Без шума.
Просто появился в тени возле конюшни, будто всё время там стоял.
— Лев? — спросил он.
Лёва тогда даже не сразу понял, что обращаются к нему. Его редко называли по имени. Чаще — «эй», «раб», «щенок», «падаль».
Старик сломал цепь на его ноге, сунул в руки мешочек и сказал:
— Великая услышала тебя.
Лёва поверил сразу.
Когда тебя всю жизнь считают вещью, даже самый маленький шанс кажется чудом.
Старик обещал путь к реке. Обещал лодку. Обещал, что дальше нужно будет добраться до тихого места и съесть семечко.
— Только когда выхода не останется, — сказал он. — Не раньше.
— А что будет?
— Второй шанс.
— Какой?
— Тот, который ты заслужил.
Красиво говорил.
Только про мокрую траву, голод и тварей в лесу ничего не сказал.
Лёва усмехнулся и тут же замер.
Где-то впереди хрипнуло.
Тихо.
Низко.
Совсем рядом.
Он перестал дышать.
Снова хрип.
Лёва медленно поднялся на локоть и вцепился в копьё обеими руками.
Из кустов выползло существо.
Сначала он решил, что это кабан. Огромный, тёмный, с мокрой щетиной на спине.
Потом понял: нет.
Не кабан.
Скорее то, что осталось бы, если смешать свинью с собакой, оторвать половину туловища и заставить ползти дальше.
У твари почти не было задней части. Там, где должны были быть бёдра и лапы, тянулось рваное мясо, только одно длинное ребро чертило полосу на земле. Она волочила себя передними конечностями, хрипела и время от времени билась мордой о землю.
Почти мёртвая.
Лёва сглотнул.
Мясо.
От этой мысли живот свело так сильно, что он чуть не застонал.
Он ведь не охотник. Никогда не был. Он умел чистить стойла, таскать воду, рубить дрова, драить полы, выносить навоз. Но добывать дичь в лесу его никто не учил.
А тут — сама пришла.
Точнее, почти приползла.
Оставалось подскочить, воткнуть копьё в шею и отойти.
Всего-то.
Лёва представил, как проткнёт тварь, как разведёт огонь, как будет жарить мясо на палке. Представил запах жира. Тёплый сок на пальцах. Первый нормальный кусок еды за несколько дней.
Колени затряслись.
Тварь была почти мёртвая, но всё равно страшная.
Если заметит — рванёт.
Если рванёт — он не убежит.
Лёва заставил себя подняться.
Ноги слушались паршиво. Он перехватил копьё поудобнее, выставил остриё перед собой и шагнул из-за куста.
Тварь не шевелилась.
Ещё шаг.
До неё оставалось каких-то три метра, когда в животе предательски заурчало. Да так громко, что Лёва сам вздрогнул.
Тварь подняла голову.
И посмотрела на него.
Лёва понятия не имел, что следует делать в таких случаях. Наверное, замереть. Или осторожно отступить, пока эта дрянь не решила, что перед ней тоже еда.
Вместо этого он заорал:
— А-а-а!
И кинулся вперёд.
Целился в шею. По крайней мере, ему так казалось. В последний миг руки дрогнули, и обожжённое остриё угодило куда-то под плечо.
Раздался влажный хруст.
Древко скользнуло по жёсткой шкуре, упёрлось в кость и переломилось.
Лёва едва не рухнул носом в грязь.
— Твою мать!
Он отскочил, сжимая бесполезный обломок.
Тварь забилась на земле. Передние лапы заскребли по траве, огромная пасть распахнулась, обнажив кривые жёлтые клыки.
Из глотки вырвался хриплый рёв.
Лёва пятился, пока спиной не налетел на дерево.
Бежать.
Надо было бежать, пока эта хреновина не передумала подыхать.
Но ноги не двигались.
Он смотрел, как тварь корчится в грязи, и понимал, что если сейчас уйдёт, то к утру опять будет грызть кору.
А может, и до утра не дотянет.
Лёва обошёл дерево, спрятался за стволом и опустился на корточки.
— Ну давай, — пробормотал он. — Подыхай уже.
Тварь не торопилась.
Она хрипела, подтягивала себя лапами, временами билась мордой о землю. Несколько раз Лёве казалось, что всё кончено, но затем чудовище снова начинало шевелиться.
Он сидел за деревом, не выпуская из рук обломок копья. От холода сводило пальцы. Под мокрыми штанами затекли ноги, а живот болел так, что хотелось свернуться клубком.
В какой-то момент тварь затихла.
Лёва высунул голову.
Подождал.
Ещё немного.
Казалось, прошло часа два, прежде чем он решился выбраться из укрытия.
Чудовище лежало на боку. Пасть осталась приоткрытой, а из-под неё вытекла густая тёмная слюна.
Лёва подобрал камень и швырнул в тушу.
Никакой реакции.
Подошёл ближе.
Ткнул обломком копья в морду.
Ничего.
— Ну и сдохла бы сразу, — буркнул он.
Облегчение пришло не сразу. Ещё какое-то время он стоял рядом, ожидая, что тварь вскочит и откусит ему руку.
Потом вспомнил о мясе.
Лёва вытащил из-за пояса нож.
Маленький кухонный ножик, украденный в ночь побега. В поместье им чистили овощи и срезали гниль с корнеплодов. Лезвие уже успело затупиться, но другой железки у него не было.
Он присел возле туши и осторожно надрезал шкуру.
Нож пошёл туго.
Лёва надавил сильнее.
Из разреза потекла густая тёмная кровь.
Запах ударил в нос так неожиданно, что его едва не вывернуло. От твари несло болотной тиной, тухлым мясом и чем-то горелым. Будто её несколько дней мариновали в выгребной яме, а потом забыли на углях.
Лёва отвернулся и сплюнул.
Есть такое нормальный человек не стал бы.
Но нормальные люди не блуждают по лесу четвёртые сутки с пустым брюхом.
Он вырезал кусок мяса там, где шкура казалась целой, и принялся собирать хворост.
С огнём пришлось повозиться. Влажные ветки дымили, трут никак не хотел схватываться, и Лёва успел проклясть весь лес, пока не добился жалкого пламени.
Насадив мясо на прут, он устроился возле костра.
Жир зашипел.
Лёва подался ближе, жадно вдыхая запах.
Поначалу ему даже показалось, что пахнет вкусно.
А потом ветер сменился, и к запаху жареного примешалась знакомая болотная вонь.
Он поморщился.
— Жрать захочешь — и не такое сожрёшь.
Поворачивая прут над огнём, Лёва заметил краем глаза странное свечение.
Сначала решил, что это отблеск пламени на мокрой шкуре.
Но костёр горел с другой стороны.
Свет исходил из шеи мёртвого чудовища.
Слабый, зеленоватый. Он то разгорался, то почти исчезал, словно под кожей билось крохотное сердце.
Лёва отложил мясо.
Подошёл к туше и опустился на колени.
Свечение пробивалось через глубокую складку между шеей и плечом. Лёва осторожно раздвинул её пальцами.
Под кожей что-то блеснуло.
Он взял нож.
Несколько надрезов — и из разошедшейся плоти показался гладкий зелёный камешек.
Лёва подцепил его кончиком лезвия.
Камень выскользнул в ладонь.
Тёплый.
Даже горячеватый.
Он был размером с крупную фасолину, полупрозрачный, с мутными прожилками внутри. Зеленоватый свет медленно сгущался в глубине, затем расходился к краям.
Лёва поднёс находку к глазам.
— Не может быть...
Кристалл.
Он слышал о таких от старших рабов. Один из них когда-то прислуживал богатому купцу и любил рассказывать, сколько денег господа отдавали за подобные безделушки.
Маги вставляли их в посохи. Лекари использовали в своих медных приборах. Солдаты носили камни в амулетах, которые, по слухам, могли остановить стрелу.
За хороший камень можно было купить лошадь.
А за особенно редкий — целый дом.
Лёва не знал, насколько редкий попался ему, но сердце всё равно забилось быстрее.
Вдруг этот чего-нибудь да стоит?
Он потёр кристалл о траву, пытаясь стереть кровь. Свет под пальцами не исчезал.
Ни разу в жизни ему не принадлежало ничего столь дорогого.
Впрочем, насколько дорогого — ещё предстояло выяснить.
Лёва сунул камень в карман, вернулся к костру и снял мясо с огня.
Первый кусок обжёг язык.
Второй пришлось долго пережёвывать.
Мясо оказалось жилистым, горьким, с неприятным привкусом болотной воды. Местами оно вообще не поддавалось зубам.
Но было горячим.
Лёва ел торопливо, обжигая пальцы и почти не чувствуя вкуса.
Он уже добрался до последнего куска, когда заметил, что за ним наблюдают.
Между деревьями кто-то стоял.
Высокий.
Неподвижный.
Лёва перестал жевать.
Сначала ему показалось, что это тонкий ствол, причудливо изогнутый у корней. В лесу хватало уродливых деревьев, и за последние дни он насмотрелся на всякое.
Но ствол вдруг моргнул.
Лёва почувствовал, как холодеет затылок.
У существа не было шеи.
Крупная голова сидела прямо на узком туловище. Руки свисали почти до земли, ноги напоминали длинные жерди с выпирающими суставами.
А посреди лица находился глаз.
Один.
Огромный, круглый, влажно блестящий.
Ни век, ни ресниц.
Лишь бледная плёнка, которая на мгновение затянула глаз и тут же исчезла.
Лёва медленно опустил мясо.
Существо не двигалось.
Он тоже.
Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга.
Потом слева хрустнула ветка.
Лёва повернул голову.
Из-за соседнего дерева вышла вторая такая же тварь.
Следом появилась третья.
— Да что ж за лес-то такой... — выдохнул он.
Новые чудовища не приближались к костру. Стояли на расстоянии нескольких шагов и глядели своими единственными глазами.
Лёва попытался сглотнуть.
Мясо застряло в горле.
— Вам чего надо?
Ответа не последовало.
Ближайшее существо повернуло голову.
Лёва проследил за его взглядом.
Мёртвая туша.
Тварь медленно двинулась к ней. Ноги сгибались неестественно, будто суставы у неё располагались не там, где положено.
Вторая последовала за первой.
Третья осталась стоять между деревьями.
Лёва не знал, радоваться ему или готовиться к смерти.
Длинные пальцы первого существа вонзились в мёртвую плоть.
Раздался хлюпающий треск.
Оно вырвало из туши кусок мяса.
Лёва невольно поморщился.
Ну хоть не меня жрут.
Но существо не поднесло мясо ко рту.
Оно присело, впилось свободной рукой в землю и принялось разгребать грязь длинными ногтями.
Лёва нахмурился.
Что за...
В образовавшуюся ямку тварь уложила кусок плоти.
Бережно.
Поправила его пальцами и засыпала землёй.
Затем поднялась и вернулась к туше.
Второе существо уже отрывало следующий кусок.
Лёва сидел неподвижно.
Проклятая тварь снова встала у дерева.
Он подождал.
Минуту.
Другую.
Лёва смотрел, забыв о мясе в собственной руке.
Они не собирались есть.
Они закапывали останки.
Один кусок.
Другой.
Третий.
Каждый в отдельную ямку.
В какой-то момент Лёве показалось, что он наблюдает за крестьянами, высаживающими что-то.
Только вместо чего-то у этих уродов было сырое мясо.
Он осторожно поднялся.
И сделал шаг назад.
Под ногой хрустнула ветка.
Ближайшее существо мгновенно повернуло голову.
Единственный глаз уставился прямо на него.
Лёва застыл.
Существо медленно выпрямилось.
Его длинные, испачканные кровью пальцы разжались.
На землю упал кусок плоти.
— Ладно, — прошептал Лёва. — Забирайте. Мне больше не надо.
Тварь наклонила голову набок.
Лёва попятился.
Потом развернулся и побежал.
Он нёсся сквозь лес, не разбирая дороги.
Ветки хлестали по лицу. Корни цеплялись за ноги, и несколько раз Лёва едва не растянулся во весь рост.
Он не знал, гонятся ли за ним.
Оглядываться было страшнее, чем бежать вслепую.
На стволах деревьев темнели узкие щели.
Лёва краем глаза заметил, как одна такая щель раскрылась, обнажив мелкие белые зубы.
Он прибавил шагу. К реке.
Старик говорил идти к реке.
Там должна быть лодка.
А дальше — тихое место.
И семечко.
Он вспомнил мешочек, спрятанный под рубахой, и на бегу прижал его рукой.
Надо было добраться.
Во что бы то ни стало.
Когда Лёва наконец остановился у ручья, лес вокруг давно погрузился в темноту.
Он упал на колени, зачерпнул ладонями воду и принялся пить.
Вода пахла гнилыми листьями, но ему было плевать.
Он пил, пока живот не заболел.
Потом умыл лицо и поднял голову.
На противоположном берегу кто-то стоял.
Лёва замер с мокрыми ладонями у рта.
Длинные ноги.
Узкое туловище.
Голова без шеи.
И один огромный глаз.
— Нет...
Он медленно выпрямился.
Существо стояло среди камышей, не шевелясь. Света почти не было, но Лёва отчётливо видел влажный блеск его глаза.
— Что вам от меня надо?!
Тварь молчала.
Лёва отступил.
Существо шагнуло следом, войдя в воду.
Тонкие ноги скрылись под поверхностью ручья.
Лёва отступил ещё на шаг.
Наблюдатель двинулся дальше.
— Да пошёл ты!
Лёва развернулся и бросился в лес.
За спиной раздался плеск.
Потом быстрые, неровные шаги.
Он бежал, пока хватало сил, петлял между деревьями, спускался в овраги, перелезал через поваленные стволы.
Но всякий раз, когда останавливался и оглядывался, видел его.
Тварь держалась поодаль.
Не пыталась настигнуть.
Не бросалась в атаку.
Даже когда Лёва споткнулся и несколько мгновений лежал на земле, судорожно хватая ртом воздух, она осталась на месте.
Ждала.
И от этого становилось ещё страшнее.
На вторую ночь Лёва забрался на дерево.
Выбрал толстый ствол с низкими ветвями, вскарабкался повыше и привязал себя ремнём, чтобы не свалиться во сне.
Внизу, у корней, стоял одноглазый урод.
— Чтоб тебя разорвало, нечисть!
Существо никак не отреагировало.
Он устроился между двумя ветвями, подтянул колени к груди и закрыл глаза.
Кажется, даже успел задремать.
Потом снизу раздалось скрежетание.
Медленное.
Размеренное.
Кто-то царапал кору.
Лёва распахнул глаза.
Тварь поднималась по стволу.
Её длинные пальцы вонзались в дерево, ноги цеплялись за неровности коры. Голова была запрокинута, единственный глаз смотрел вверх.
Прямо на него.
— А ну пошёл вон!
Лёва дёрнулся, едва не сорвавшись с ветки.
Существо остановилось.
Несколько мгновений смотрело на него, а затем разжало пальцы и спрыгнуло вниз.
Приземлилось на ноги, будто падение с такой высоты ничего для него не значило.
Наконец веки начали слипаться.
И снова снизу донеслось:
Скр-р-р.
Лёва открыл глаза.
Существо уже карабкалось по стволу.
— Да издеваешься ты?!
Оно остановилось.
Спрыгнуло.
Отступило к корням.
Лёва стиснул зубы.
Теперь он понял.
Эта дрянь не собиралась давать ему спать.
Всю ночь стоило ему задремать, как когти принимались скрести по коре. Лёва просыпался, ругался, хватался за нож, а существо возвращалось на землю.
К рассвету он почти не чувствовал ног.
Глаза жгло. Голова гудела, словно по ней долго колотили деревянной палкой.
Когда он спустился с дерева, у корней стояли уже двое.
Второй был немного ниже первого, с более длинными руками и тёмными пятнами вокруг глаза.
Лёва смотрел на них, не находя слов.
— Да вы охренели...
Они стояли неподвижно.
К вечеру появился третий.
Все трое сопровождали его по лесу.
Бежал он — бежали и они.
Останавливался — замирали между деревьями.
Когда Лёва падал от усталости, существа терпеливо ждали, пока он поднимется.
Они наблюдали, как он пьёт из грязных луж. Как пытается найти хоть что-нибудь съедобное.
Ни разу не подошли достаточно близко, чтобы он мог ударить ножом.
Ни разу не попытались его схватить.
И ни разу не потеряли из виду.
К исходу второго дня Лёва начал понимать, чего они добиваются.
Ему не давали спать.
Не позволяли остановиться.
Гнали всё дальше, пока от голода и усталости ноги не начали подкашиваться сами собой.
Они ждали.
Так же, как ждали возле той изувеченной туши.
Лёва вспомнил, как длинные пальцы разрывали мёртвую плоть. Как бережно укладывали куски мяса в сырую землю.
На третий день Лёва услышал воду.
Поначалу решил, что опять мерещится. За последние дни ему уже доводилось беседовать с деревьями, так что журчащая река, которой на самом деле нет, вряд ли стала бы большим сюрпризом.
Но шум усиливался.
Лёва продрался через заросли, едва не скатился по мокрому склону и вдруг увидел её.
Река.
Настоящая.
Широкая полоса мутной воды уходила между лесистыми берегами. Течение было быстрым, возле коряг пенилась вода.
А у берега покачивалась лодка.
Старая, узкая, с потемневшими досками и одним кривоватым веслом. Её привязали верёвкой к торчащему из воды корню.
Лёва остановился.
Поморгал.
Посмотрел на лодку ещё раз.
— Да ладно...
Старый хрен не соврал.
Он хотел было рассмеяться, но вместо этого из горла вырвался какой-то придушенный всхлип голодной собаки.
Лёва спустился к воде, схватился за борт и дёрнул лодку на себя. Доски скрипнули, но не развалились.
Уже неплохо.
Он перелез внутрь, нащупал нож и принялся пилить верёвку. Та оказалась крепкой, и несколько раз лезвие соскальзывало с мокрых волокон.
Сверху хрустнула ветка.
Лёва поднял голову.
На краю склона стояли все трое.
Наблюдатели.
Он замер с ножом в руке.
Один из них медленно наклонил голову, словно пытался рассмотреть, чем он занят.
— Только попробуйте...
Верёвка наконец поддалась.
Лёва оттолкнулся веслом от берега.
Лодку развернуло течением, и он едва не вывалился за борт. Пришлось вцепиться в мокрые доски, пока её не перестало мотать из стороны в сторону.
Когда он снова посмотрел на берег, Наблюдатели уже бежали.
Их длинные ноги мелькали между деревьями.
— Да вы издеваетесь?!
Лёва заработал веслом.
Течение помогало, но берег оставался слишком близко.
Уроды не отставали.
Они то исчезали за густыми зарослями, то появлялись впереди, на высоких выступах берега, словно знали каждый изгиб реки.
Лёва грёб, пока руки не начали дрожать.
Потом бросил весло и позволил течению нести лодку.
Сколько это продолжалось, он не знал. Солнце успело переместиться далеко по небу, а Наблюдатели всё ещё были рядом.
Один раз берег обрывался почти отвесной стеной. Лёва обрадовался, решив, что наконец оторвался.
Но за следующим поворотом увидел знакомые силуэты.
Они стояли на камнях.
И ждали.
— Да чтоб вас всех...
Только ближе к вечеру река начала расширяться.
Деревья отступили от воды, берега стали пологими и голыми. Течение ускорилось.
Наблюдатели ещё какое-то время бежали следом, затем один остановился.
За ним второй.
Третий добрался до края берега и застыл, глядя вслед лодке.
Лёва не сводил с них глаз, пока длинные фигуры не превратились в тонкие чёрные полоски.
А потом исчезли совсем.
Он ещё долго сидел, обернувшись назад.
Ждал, что они появятся снова.
Но позади оставалась лишь река.
Лёва опустил голову на колени.
Впервые за несколько дней он был один.
Следующие трое суток слились в одно долгое, муторное плавание.
Лодка текла. Не сильно, но достаточно, чтобы приходилось время от времени вычерпывать воду ладонями.
Еды не осталось.
Лёва вылавливал из реки водоросли, жевал кору с проплывающих мимо веток и однажды попробовал поймать руками рыбу. Та выскользнула, оставив на ладони скользкую слизь.
А заодно и старика, который обещал второй шанс, но забыл упомянуть, что до него придётся добираться на почти сгнившем корыте.
Живот не переставало крутить. Несколько раз Лёву выворачивало прямо за борт, хотя рвать уже было нечем.
Губы потрескались. На языке появился неприятный налёт. Время от времени перед глазами темнело, и тогда он хватался за борт, боясь потерять сознание и свалиться в воду.
Спать удавалось урывками.
Лёва боялся, что течение вынесет лодку на камни, пока он будет дремать.
А ещё ему мерещились Наблюдатели.
Иногда он видел их на берегу.
Одинокая фигура среди деревьев. Длинные руки. Огромный глаз.
Лёва вскакивал, хватался за весло, а затем понимал, что смотрит на сухой ствол или торчащий из земли корень.
К исходу третьего дня впереди показались скалы.
Они поднимались над водой тёмной стеной, изрезанной трещинами. Река огибала каменный выступ и уходила дальше, но у подножия скал образовалась небольшая заводь.
Там течение было слабее.
Тихое место.
Старик говорил найти тихое место.
Тише этого, пожалуй, не сыскать.
Он направил лодку к берегу и кое-как выбрался на мелководье. Он шёл, пока не рухнул на колени недалеко от пещеры, попытался подняться, но вместо этого повалился лицом в мёртвую землю.
Некоторое время он лежал. Надо было встать.
Он понимал это.
Но тело больше не слушалось.
Только спустя несколько минут Лёва сумел перевернуться на спину.
Небо над скалами было серым.
Ни одного облака.
Он запустил руку под рубаху и нащупал мешочек, висевший на шее.
Старый кожаный шнурок натёр кожу до крови.
Лёва сорвал его, развязал затянутый узел и вытряхнул содержимое на ладонь.
Семечко.
Маленькое, чёрное, с тонкой зелёной прожилкой посередине.
На вид ничем не примечательное. Разве что слишком гладкое, будто его долго полировали.
Лёва повертел находку между пальцами.
И ради этой мелочи он проделал весь путь?
Удрал от Господина.
Чуть не сдох в лесу.
Жрал мерзость, от которой до сих пор крутило кишки.
Убил какую-то свинопёсью падаль, едва не став её последней добычей.
А потом два дня бегал от одноглазых уродов, мечтавших засунуть его куски под землю.
Он невесело хмыкнул.
И всё ради семечки размером с ноготь.
— Ну и дурак же ты, Лёва...
Он вспомнил слова старика.
«Великая услышала тебя».
«Это даст тебе второй шанс».
Лёва сжал семечко между пальцами.
Второй шанс.
Звучало красиво.
Вот только первый у него вышел настолько паршивым, что второй вряд ли мог оказаться хуже.
— Ладно, Великая, — пробормотал он, глядя на чёрную крупинку. — Если ты там и вправду есть... не подведи.
Он положил семечко на язык и проглотил.
Подождал.
Ничего.
Лёва прислушался к себе.
Живот болел, голова кружилась, во рту стояла горечь.
Всё как прежде.
Он подождал ещё немного.
Потом с трудом сел.
— Да ну нахрен...
Неужели обманули?
Лёва попытался подняться на ноги.
И тут живот свело.
Боль ударила так резко, что он вскрикнул и рухнул обратно на колени.
Словно кто-то запустил ему руку в глотку, ухватился за кишки и принялся выкручивать их.
Лёва согнулся пополам.
Воздух застрял в горле.
Он попытался вдохнуть, но новый спазм прошёл через грудь и стиснул горло.
Перед глазами заплясали чёрные, красные пятна.
Из глаз потекла кровь.
А потом его вырвало.
Сначала водой.
Потом горькой жёлчью, перемешанной с остатками водорослей.
Лёва стоял на четвереньках, судорожно хватая ртом воздух. Из носа текло, живот сводило, а из горла вырывались только сдавленные хрипы.
Его вырвало снова.
На этот раз с кровью.
Он испугался.
По-настоящему.
До этого ему казалось, что хуже уже не будет. Но теперь внутри словно что-то рвалось, и Лёва вдруг понял, что может умереть здесь, на пустом берегу, так и не узнав, ради чего его спасли.
— Не... не надо...
Он сам не понял, к кому обращается.
К Великой?
К собственной несчастной жизни?
Очередной спазм заставил его уткнуться лицом в песок.
Потом всё прекратилось.
Так неожиданно, что Лёва ещё некоторое время лежал, ожидая новой боли.
Дышать стало легче.
Он дрожащей рукой вытер рот.
И заметил кое-что среди кровавой рвоты.
Чёрное. Маленькое. Семечко. С тонкой зелёной прожилкой.
Лёва замер.
— Нет, нет, нет...
Лёва смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается отчаяние.
Он всё сделал правильно.
Добрался до реки.
Нашёл лодку.
Доплыл до тихого места.
Проглотил проклятое семечко.
И что теперь?
Мир качнулся.
Скалы перед глазами поплыли в сторону, будто кто-то накренил весь его взгляд.
Он попытался удержаться на локтях.
Не вышло.
И вдруг услышал мужской голос.
— Ебаный в рот, что за хуйня?
Лёва хотел спросить, кто здесь.
Но язык уже не повиновался.
Последнее, что он увидел, — чёрное семечко, лежащее в луже крови и рвоты.
Зелёная прожилка на его оболочке едва заметно шевельнулась.
А потом в ней вспыхнул свет.
Лёва потерял сознание.
Звонок
Старое здание районного отдела стояло на окраине городка столько лет, что никто уже не помнил, какого цвета оно было изначально. Штукатурка осыпалась, оконные рамы чуть покосились, а деревянные ступени скрипели даже под лёгкими шагами.На втором этаже, в своём кабинете, старший оперуполномоченный капитан Мухин стоял перед столом и смотрел на большую красную папку.Воздух был густым от табачного дыма. Некогда белые занавески давно пожелтели, а на одной из них чернела прожжённая дыра. Среди протоколов, фотографий и исписанных листов лежала папка, которой Мухин отдал почти три года жизни.Он подошёл к сейфу и открыл его.Рядом с табельным оружием хранились гранёный стакан, бутылка водки, половина луковицы и завёрнутый в ориентировку кусок чёрного хлеба.Мухин достал припасы и опустился в старое кожаное кресло. Обивка на подлокотниках протёрлась до ткани, а спинка жалобно скрипнула под его весом.Он налил половину стакана, отрезал лук складным ножом и залпом выпил. Закусил хлебом, поморщился и раскрыл красную папку.С первой страницы на него смотрел молодой мужчина. Короткая стрижка, лёгкая улыбка, внимательный взгляд.Мухин провёл пальцем по краю фотографии.— Помнишь, Саня, ты говорил, что у оптимиста стакан всегда наполовину полон?Он снова налил водку.— Только не уточнил, чем именно.Мухин выпил и тяжело поставил стакан на стол.— Завтра год… А кажется, будто вчера тебя из той машины доставали.Он замолчал.На фотографии Саня улыбался. Совсем не так он выглядел в последний раз. Тогда лицо посинело, глаза остались открытыми, а на шее глубоко в кожу врезалась тонкая металлическая проволока.Мухин перевернул фотографию изображением вниз.— Ничего. Я их возьму. И Барона, и всю его ублюдочную шайку. За жопу возьму, Саня. Обещаю.Лежавший рядом телефон коротко завибрировал.На экране появилось сообщение.SMS Аркадьич:«Дежурный сказал, ты у себя. Зайди ко мне».Мухин криво усмехнулся.— Началось.Он потянулся к открытому сейфу за табельным пистолетом, но телефон снова ожил. На этот раз звонил неизвестный номер.Мухин несколько секунд смотрел на экран, затем принял вызов.— Мухин слушает.В трубке молчали.— Алло.— Капитан Мухин? — произнёс женский голос.Женщина говорила тихо и спокойно. Настолько спокойно, что Мухину это сразу не понравилось.— Кто спрашивает?— У вас будет три попытки.Мухин нахмурился.— Чего?— Пережить сегодняшний вечер.Он отодвинул телефон от уха и посмотрел на номер.— Женщина, вы пьяная или подвыпившая, номером ошиблись?— Номером я не ошиблась.— Тогда представьтесь.— После третьей попытки я вас заберу.Мухин медленно выпрямился в кресле.— Куда заберёте?В трубке раздался тихий выдох.— Туда, откуда уже не возвращаются.Связь оборвалась.Мухин ещё несколько секунд держал телефон у уха. Затем перезвонил.Механический голос сообщил, что набранный номер не существует.— Совсем народ с ума посходил с тиктоками своими и пранками.Он бросил телефон на стол, достал из сейфа пистолет и убрал его в кобуру.У двери Мухин обернулся на фотографию.— Завтра зайду, Саня. Допьём.Он погасил свет и вышел в коридор.По дороге к лестнице ему снова вспомнился женский голос.«У вас будет три попытки».Мухин усмехнулся и покачал головой.Наверняка чей-то идиотский розыгрыш. Возможно, кто-то из ребят решил пошутить. Правда, шутка получилась так себе.Он поднялся на третий этаж.Здесь всё выглядело иначе. Лампы горели ярче, стены недавно покрасили, а запах табака почти не чувствовался. Даже линолеум был новее.Мухин остановился перед кабинетом начальника и постучал.— Входи, капитан, — раздалось из-за двери.Начальник отдела Борис Аркадьевич Лебедев сидел за широким столом. Пухлый мужчина лет пятидесяти пяти, с густыми усами и тяжёлым взглядом.В кабинете он был не один.У окна стоял Стрельцов, а на диване расположился Тихонов. Обоих Мухин хорошо знал. Со Стрельцовым они когда-то разрабатывали банду автоугонщиков. Тихонов служил в соседней группе и обычно лишних вопросов не задавал.На столе стояли бутылка коньяка и четыре рюмки.Мухин посмотрел сначала на них, затем на собравшихся мужчин.— Совещание, что ли?— Можно сказать и так, — ответил Лебедев. — Садись.Мухин опустился на стул напротив него.Аркадьич разлил коньяк и придвинул одну рюмку Мухину.— За встречу.— Мы вроде каждый день видимся.— Сегодня случай особый.Они выпили.Мухин поставил рюмку на стол, не сводя глаз с начальника.— Что случилось?Лебедев откинулся в кресле и погладил усы.— Как тебе известно, через два месяца я ухожу на пенсию.— Слышал.— Всё. Отслужил своё. По-разному бывало, но срок я дотянул.— Мы с тобой многое прошли. И когда я уйду, хочу видеть на своём месте человека, которому доверяю.Мухин взглянул на Стрельцова.Тот отвёл глаза.— И кто же этот счастливчик?— Ты.Мухин снова посмотрел на начальника.— Спасибо, Аркадьич.— Не торопись благодарить. Я ещё не закончил.В кабинете стало тихо.Лебедев налил себе ещё коньяка.— Уйти я хочу красиво. Не с дырой в кармане и благодарственной грамотой на стене. Хочу домик у моря. Чтобы внучка рядом бегала. Чтобы жена наконец перестала спрашивать, ради чего я всю жизнь здесь просидел.— К чему вы ведёте?— Терпение, Мухин.Лебедев сделал глоток.— Саня, царство ему небесное, оставил жену и дочь. Я знаю, что ты им помогаешь. Деньгами, продуктами. Иногда коммуналку оплачиваешь.Мухин напрягся.— Их сюда зачем приплетать?— Затем, что твоей зарплаты надолго не хватит. Девчонка растёт. Одежда, учёба, квартира. Ты же не собираешься всю жизнь носить им по пять тысяч?— Говорите прямо.Лебедев посмотрел на Стрельцова и Тихонова. Те молчали.— Сегодня утром со мной связались люди Барона.Пальцы Мухина замерли на краю стола.— И чего они хотят?— Договориться.— Со следствием?— С нами.Мухин медленно откинулся на спинку стула.Лебедев продолжил:— Они готовы уехать из области. Исчезнуть и больше здесь не появляться. Взамен мы закрываем разработку и передаём им материалы.— Какие материалы?— Все.Теперь Мухин понял, зачем на столе стояли четыре рюмки.— А нам за это что?Лебедев улыбнулся.— По двадцать миллионов каждому.Несколько секунд Мухин молчал.— Повторите.— Двадцать миллионов рублей. Каждому из нас. Мы отдаём материалы, они отдают деньги. После этого Барон со своими людьми уезжает в другой регион.— А уголовное дело?— Развалится. Не первое и не последнее.— Трупы тоже развалятся?Улыбка исчезла с лица Лебедева.— Не начинай.— Я ещё даже не начинал.Аркадьич наклонился вперёд.— Подумай головой, Мухин. Ты получаешь деньги, помогаешь семье Сашки и становишься начальником отдела. Я спокойно ухожу на пенсию. Стрельцов и Тихонов тоже получают своё. Барон исчезает. Все остаются довольны.— Все?— Почти все.— А я вам зачем? Троих мало?Лебедев медленно поставил рюмку на стол.— Потому что разработку вёл ты. Часть материалов хранится в твоём сейфе. На документах стоят твои подписи. Без тебя дело можно затормозить, но полностью похоронить будет сложнее.— Теперь понятно.Перед глазами снова возникло лицо Сани с фотографии.А следом — его шея, перетянутая проволокой.Мухин резко поднялся.Стул с грохотом отлетел назад.— Боря…Лебедев поднял на него глаза.Мухин впервые за долгие годы назвал начальника по имени.— Какая же ты усатая гнида.Стрельцов оттолкнулся от стены. Тихонов выпрямился на диване.— Следи за языком, капитан, — тихо произнёс Лебедев.— Они Саню проволокой в машине задушили. А ты теперь сидишь здесь, коньяк разливаешь и считаешь, сколько получишь от его убийц?— Не строй из себя святого.— Я не святой. Но хотя бы ещё не мразь.Лицо Лебедева побагровело.— У тебя есть время до десяти. Подумай хорошо. Потом будет поздно.— Уже поздно, Аркадьич.Мухин направился к двери.— Без меня всё это.Он распахнул дверь и вышел в коридор.Никто не попытался его остановить.Именно это показалось Мухину самым странным.Он спустился в свой кабинет, закрыл дверь на ключ и снова включил свет.Красная папка лежала на столе.Мухин быстро пролистал документы, достал из-под последней страницы маленькую чёрную флешку и убрал её во внутренний карман куртки. На ней хранились копии фотографий, записи разговоров, номера машин и список людей, связанных с Бароном.Теперь было понятно, почему Сане не дали дожить до суда.И почему Лебедев так спокойно отпустил самого Мухина.Он достал телефон и нашёл номер знакомого сотрудника собственной безопасности. Палец уже завис над кнопкой вызова, но Мухин остановился.Не здесь.Если Лебедев действительно два года работал с Бароном, неизвестно, сколько людей в отделе были куплены вместе с ним.Сначала нужно было выбраться из здания.Мухин убрал телефон, запер папку в сейфе и вышел.Через двадцать минут он уже подъезжал к дому.Всю дорогу ему казалось, что за ним следят. Несколько раз в зеркале появлялась тёмная машина, но на следующем перекрёстке она свернула.Возле подъезда было пусто.Мухин заглушил двигатель и некоторое время сидел, прислушиваясь к тишине.«У вас будет три попытки».Он вспомнил женский голос и выругался.Не хватало ещё начать верить в эту чушь.Мухин вышел из машины, оглядел двор и вошёл в подъезд.Он жил на пятом этаже. Между третьим и четвёртым кто-то выкрутил лампочку, поэтому лестничный пролёт тонул в темноте.Мухин поднялся на несколько ступеней и остановился.Снизу донёсся едва слышный шорох.Он резко обернулся, но было уже поздно.Удар пришёлся в затылок с такой силой, что перед глазами вспыхнул белый свет. Ноги подогнулись, и Мухин рухнул на одно колено, вцепившись рукой в перила.— Жора, ты его не вырубил! — произнёс кто-то из темноты.Мухин потянулся к кобуре.Пальцы успели коснуться рукояти, когда второй удар окончательно погасил сознание.В себя он пришёл от холода.Мухин лежал на сырой земле в одних трусах. Руки были туго связаны за спиной, запястья саднили от верёвки. Голова раскалывалась. Левый глаз почти не открывался, а во рту чувствовался привкус крови.Он попытался приподняться.Рядом чернела глубокая яма.Сначала Мухину показалось, что внизу шевелится земля. Затем из темноты донеслись писк, шорох и скрежет множества когтей.Крысы.Их там было слишком много.— Ну, здравствуй, капитан.Мухин с трудом поднял голову.Перед ним стоял тучный мужчина в тёмном костюме и чёрных очках. Даже ночью он не снимал их. Когда мужчина улыбнулся, во рту блеснули золотые зубы.Мухин узнал его сразу.Глава группировки, известный под кличкой Барон.Человек, за которым Мухин охотился последние три года.— Как же я рад тебя видеть, — произнёс Барон. — Смотри на меня, падаль.Мухин прищурился единственным открытым глазом.— Как же ты меня подставил, капитан, — продолжил Барон. — Братьев моих пересажал, людей кошмарил, точки наши закрывал. А теперь и до меня добраться решил.Он развёл руками.— Взял бы деньги — и жили бы спокойно. Все довольны, все при деле. Но ты же у нас, сука, честный мент как тот Игорь Сергеевич с Базановым.Барон присел перед Мухиным и похлопал его по щеке.— Даже твой Аркадьич согласился. По секрету скажу: он уже два года на нас работает. Стрельцов тоже наш. Тихонов наш. Много кто наш.Он наклонился ближе.— А ты сегодня сдохнешь.Мухин сплюнул кровь ему под ноги.— На хрена ты мне всё это рассказываешь?Улыбка исчезла с лица Барона.— Потому что ты уже никому не расскажешь.Он поднялся и наступил Мухину на горло.Каблук вдавился в шею. Мухин задёргался, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха из груди вырвался только хрип.— Я для тебя кое-что приготовил, капитан, — спокойно произнёс Барон. — Тебе не понравится. Это за моих братьев.Он убрал ногу.Мухин жадно втянул воздух и закашлялся.Двое мужчин подняли его с земли и потащили к яме.С каждым шагом писк становился громче.Мухина поставили на самый край.Внизу, среди копошащейся чёрной массы, блестели десятки маленьких красных глаз.— Мы их несколько дней не кормили, — сказал Барон. — Они уже друг друга жрать начали. А тут ты. Свеженький.Мухин посмотрел вниз, затем перевёл взгляд на Барона.— Когда выберусь, первым тебя закопаю.Барон рассмеялся.— Вот за это ты мне и нравился.Мухина толкнули.На мгновение земля исчезла из-под ног.Он рухнул вниз и всем телом ударился о живую шевелящуюся массу. Под спиной раздались хруст и пронзительный визг.Мухин замер, пытаясь понять, сломал ли позвоночник.Но кости были целы.Хрустнуло не в нём.Под ним копошились крысы.Они заполняли дно ямы, карабкались друг по другу, пищали, кусались и извивались сплошным живым ковром.Сверху раздался смех.— Эй, капитан, ты их не дави! Они тебя ждали!Первая крыса вцепилась Мухину в ногу.Он закричал и попытался сбросить её, но связанные руки не позволяли даже нормально подняться.Вторая впилась в бок.Третья — в плечо.А затем на него навалилась вся яма.Мухин катался по дну, давил крыс собственным телом, слышал хруст костей и чувствовал, как по коже скользит мокрый мех. На место каждой раздавленной твари тут же приходили новые.Он пытался закрыть лицо плечом. Поджимал ноги. Бился головой о землю, надеясь потерять сознание.Крысы лезли под него, на него, вцеплялись в кожу и тут же дёргались назад, вырывая куски мяса.Мухин кричал, пока не сорвал голос.Наверху ещё какое-то время смеялись и переговаривались. Затем шаги начали удаляться.— Барон! — прохрипел Мухин.Никто не ответил.Он остался один.Только он, тёмная яма и голодные крысы.Время перестало существовать.Иногда Мухин проваливался в темноту, но боль снова возвращала его в сознание. Каждый раз он чувствовал тело всё меньше.Сначала исчезли ноги.Потом руки.Потом боль стала отдалённой, будто всё это происходило уже с кем-то другим.Перед глазами плыло лицо Сани.Мухин хотел извиниться перед ним.За то, что не успел.За то, что оказался таким же беспомощным.Последним, о чём он вспомнил, был странный телефонный звонок.«У вас будет три попытки».Женщина не врала.Мухин продержался около двух часов.А затем умер.
Переполох
Мухин открыл глаза и судорожно втянул воздух.Он снова сидел посреди своего кабинета.Тот же прокуренный воздух. Те же пожелтевшие занавески. Та же большая красная папка на столе. Рядом — гранёный стакан, кусок чёрного хлеба и нарезанная луковица.Несколько секунд Мухин не двигался.Ему всё ещё казалось, что по ногам бегают крысы.Он чувствовал их зубы. Слышал шорох сотен лап по земле. Помнил, как пытался выбраться из ямы. Мухин резко поднял рубашку.Кожа была чистой. Ни ран, ни укусов.SMS от Аркадьича:«Дежурный сказал, ты у себя. Зайди ко мне».В прошлый раз он почти не придал сообщению значения. Допил водку, закусил хлебом, взял красную папку и пошёл к начальнику.Там Аркадьич предложил ему деньги.Закрыть дело.Забыть про Барона.Забыть про убитого Саню.Мухин отказался, после чего вечером его вытащили из подъезда, избили и отвезли за город.Теперь он знал, чем всё закончится.Но главное — он знал, что предложение Аркадьича не было обычной проверкой или попыткой договориться.Начальник действительно был связан с Бароном.Возможно, именно он и сдал Мухина.Телефон снова завибрировал.«Ты где?»Мухин взял стакан и хотел допить оставшуюся водку, но перед глазами возникла яма.Он вылил содержимое стакана в мусорную корзину.Мысли путались.Можно было не идти.Взять папку, оружие и выйти из здания через запасной выход. Передать материалы в прокуратуру. Позвонить в управление собственной безопасности. Спрятаться. Уехать из города.Но кому можно было доверять?Если Аркадьич работал на Барона, значит, тот мог купить не только начальника районного отдела.Мухин подошёл к окну.Во дворе стояли служебные машины. Курили водители. У входа разговаривали двое оперативников.Обычный рабочий день.Никто ещё не знал, что через несколько часов он должен был оказаться в яме с крысами.Мухин вернулся к столу и открыл красную папку.Фотографии.Протоколы.Схемы.Имена.Три года работы.Он нашёл снимок Сани, сделанный незадолго до его смерти. Молодой, улыбающийся, с сигаретой в зубах.— Что бы ты сделал? — тихо спросил Мухин.Фотография не ответила.Телефон зазвонил.На этот раз звонила секретарша Аркадьича.— Мухин, вы сообщение получили? Борис Аркадьич ждёт.— Получил.— Он просил срочно.— Передайте, что иду.Мухин повесил трубку.Затем подошёл к сейфу, достал табельный пистолет и проверил магазин.Он не собирался стрелять.По крайней мере, убеждал себя в этом.Оружие было нужно только для того, чтобы Аркадьич и его люди не почувствовали себя хозяевами положения.Мухин спрятал пистолет под пиджак, взял красную папку и вышел из кабинета.Мухин остановился перед кабинетом начальника и постучал.— Входи, капитан, — раздалось из-за двери.Всё было так же: Аркадьич, Стрельцов, Тихонов.Будто он не жил, а смотрел повтор старой записи или прошлой жизни.Увидев Мухина, они замолчали.Теперь Мухин внимательно посмотрел на каждого.Тихонов отвёл глаза первым.Стрельцов продолжал улыбаться, но улыбка была напряжённой.— Что так долго? — недовольно спросил Аркадьич.— Думал.— Это полезно. Садись.Мухин не сел.Он положил красную папку на край стола, но руки с неё не убрал.Аркадьич посмотрел на папку, затем на Мухина.— Мы все уважаем твоё упорство. Три года одно дело тащишь. День и ночь. Но нужно понимать, когда пора остановиться.— Почему остановиться?— Потому что дальше дороги нет.— Дорога всегда есть.— Не начинай.Аркадьич достал из ящика стола бутылку коньяка и четыре рюмки.Мухин заметил, как Тихонов и Стрельцов снова переглянулись.— Давайте без театра, — сказал Мухин.Аркадьич замер с бутылкой в руке.— Какого театра?— С коньяком, разговорами про уважение и тяжёлую службу. Говорите сразу, сколько предлагаете.В кабинете стало тихо.Улыбка исчезла с лица Стрельцова.Тихонов медленно повернулся к Мухину.Аркадьич поставил бутылку на стол.— Уже догадался?— Я не догадался. Я всё знаю.Это был блеф.Мухин не знал почти ничего.Но по лицам троих понял, что попал в цель.Аркадьич откинулся на спинку кресла.— И что именно ты знаешь?— Знаю, что вы работаете на Барона. Знаю, что за закрытие дела уже получили деньги. Знаю, кто передаёт ему информацию из отдела.Мухин посмотрел сначала на Тихонова, затем на Стрельцова.— И знаю, кто слил адреса свидетелей.Тихонов побледнел.Едва заметно, но Мухин это увидел.— Осторожнее со словами, — произнёс Аркадьич.— А чего мне осторожничать? Поздно уже.— У тебя есть доказательства?— Есть.— Где?Мухин усмехнулся.— Думаете, я всё в одной красной папке храню?Аркадьич посмотрел на папку.— А где ещё?— В надёжном месте. Если со мной что-нибудь случится, материалы уйдут в прокуратуру, в управление собственной безопасности и журналистам.Стрельцов поднялся с дивана.— Ты нас пугаешь, что ли?— Нет. Даю шанс.— Какой ещё шанс? — спросил Тихонов.— Я сейчас выхожу из кабинета. Вы втроём остаётесь здесь, вызываете следственную группу и пишете явку с повинной. Рассказываете всё: сколько получили, кому передавали информацию, кто приказал убрать Саню.Аркадьич несколько секунд смотрел на него, затем рассмеялся.Сначала тихо, потом всё громче.Тихонов и Стрельцов не смеялись.— Ты совсем из ума выжил?— Возможно.— Ты пришёл в мой кабинет, обвинил троих сотрудников полиции во взяточничестве и предлагаешь нам сдаться?— Именно.— А если мы откажемся?Мухин медленно достал пистолет.Смех оборвался.Он не направлял оружие ни на кого. Просто держал его опущенным возле бедра.— Тогда разговор пойдёт по-другому.Стрельцов сделал шаг в сторону.Мухин перевёл взгляд на него.— Стой на месте.— Ты что творишь?— Даю вам возможность остаться в живых.— Ты сам понимаешь, что говоришь? — спросил Тихонов.— Прекрасно понимаю. Руки держите так, чтобы я их видел.Аркадьич медленно поднялся из-за стола.— Убери оружие.— Сначала позвоните дежурному прокурору.— Ты не выйдешь отсюда, если сейчас же не уберёшь ствол.— Я уже один раз отсюда вышел.Аркадьич нахмурился.— Что?Мухин понял, что сказал лишнее.— Ничего. Телефон берите.Аркадьич не пошевелился.Мухин направил пистолет ему в грудь.— Звоните.Полковник посмотрел на Тихонова.Всего долю секунды.Но Мухин заметил этот взгляд.Тихонов стоял ближе остальных к шкафу, где Аркадьич хранил наградной пистолет.Стрельцов находился справа от Мухина.Они опять переглянулись.Теперь уже без страха.Это был взгляд людей, которые приняли решение.— Даже не думайте, — предупредил Мухин.Стрельцов резко бросился на него.Одновременно Тихонов рванул к шкафу.Мухин выстрелил.Пуля попала Стрельцову в грудь. Тот по инерции сделал ещё несколько шагов и рухнул у ног Мухина.Тихонов успел достать оружие.Прогремели два выстрела.Первая пуля прошла мимо. Вторая задела Мухину плечо.Мухин развернулся и выстрелил дважды.Тихонова отбросило на дверцу шкафа. Пистолет выпал из его руки. Он сполз по стене, оставляя на дереве широкую кровавую полосу.Аркадьич опрокинул стол и спрятался за ним.— Ты труп, Мухин! — закричал он.На полу зазвонил телефон.Кто-то из соседнего кабинета уже услышал выстрелы.— Выходите, — потребовал Мухин.В ответ Аркадьич выстрелил из-за перевёрнутого стола.Пуля попала Мухину в бок.Он пошатнулся и опустился на одно колено.Аркадьич поднялся, держа оружие обеими руками.— Я же сказал тебе остановиться.Мухин нажал на спуск.Пуля вошла Аркадьичу в живот.Полковник схватился за рану, но оружие не выпустил.Мухин выстрелил ещё раз.На этот раз в грудь.Аркадьич упал рядом с перевёрнутым столом.За дверью уже кричали.— Оружие на пол!— Мухин, брось пистолет!Он посмотрел на троих мужчин.Стрельцов ещё дышал. Изо рта у него шла кровь.Тихонов лежал неподвижно.Аркадьич пытался что-то сказать, но издавал только сиплые звуки.Мухин мог попытаться уйти.Мог открыть огонь по тем, кто стоял за дверью.Мог застрелиться.Вместо этого он положил пистолет на пол и поднял руки.Дверь распахнулась.Его повалили лицом вниз и заломили руки за спину.Последнее, что увидел Мухин перед тем, как его вытащили в коридор, — красную папку, лежащую в луже крови.Тихонов умер по дороге в больницу.Стрельцов скончался на операционном столе.Аркадьич прожил ещё три часа, но показаний дать не успел.Мухину предъявили обвинение в убийстве трёх человек.Следствие длилось почти два года.Красная папка стала главным доказательством не только против Мухина, но и против погибших.В ней нашли документы, подтверждающие связь Аркадьича, Тихонова и Стрельцова с преступной группировкой Барона.Обыски дали ещё больше.У Аркадьича обнаружили несколько счетов, оформленных на родственников, две квартиры и загородный дом, стоимость которых никак не соответствовала его доходам.У Тихонова нашли наличные, записи о выплатах и телефоны для связи с людьми Барона.В гараже Стрельцова хранились копии материалов уголовных дел, которые он передавал преступникам.Следствие доказало, что все трое были взяточниками.Они предупреждали членов группировки о готовящихся задержаниях, уничтожали улики, запугивали свидетелей и помогали закрывать дела.Выяснилось и то, что именно через Тихонова Барон узнал адрес убитого напарника Мухина.Но всё это не отменяло трёх убийств.Обвинение настаивало, что после первого нападения Мухин мог отступить, покинуть кабинет или дождаться помощи.Защита доказывала самооборону.Пуля, извлечённая из тела Мухина, была выпущена из оружия Аркадьича. Следы пороха на руках Тихонова подтверждали, что он тоже стрелял.Но против Мухина сыграло то, что он заранее пришёл с заряженным оружием, первым достал пистолет и угрожал троим мужчинам.Стрельцов, согласно экспертизе, в момент выстрела был безоружен.Тихонов получил две пули, одна из которых попала ему в спину, когда он уже разворачивался.Аркадьич умер от второго выстрела в грудь после того, как первая пуля попала ему в живот.Прокурор говорил почти четыре часа.Он не отрицал преступлений погибших.Наоборот, подчёркивал их.— Да, Лебедев, Тихонов и Стрельцов являлись коррумпированными сотрудниками, — произнёс прокурор. — Да, они брали взятки и сотрудничали с организованной преступной группировкой. Но виновность жертвы не даёт другому человеку права становиться судьёй и палачом.На оглашение приговора пришли журналисты, бывшие коллеги Мухина и родственники погибших.Мухин слушал судью спокойно.Он уже понимал, чем всё закончится.— Признать Мухина виновным в совершении убийства трёх лиц…— Назначить наказание в виде двадцати четырёх лет лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии строгого режима.В зале кто-то заплакал.Мухин посмотрел на свои руки.В прошлый раз его съели крысы за несколько часов.Во второй попытке он получил двадцать четыре года.Первые годы в колонии он продолжал бороться.Писал жалобы.Требовал пересмотра дела.Обращался в прокуратуру, Верховный суд, правозащитные организации.Он не отрицал, что стрелял.Но настаивал: Аркадьич, Тихонов и Стрельцов собирались его убить.Ответы приходили одинаковые.«Оснований для пересмотра приговора не установлено».Со временем Мухин перестал писать.Жизнь разделилась на проверки, работу, короткие прогулки и редкие письма.Он быстро понял главное правило колонии: здесь нельзя показывать слабость.Бывшего опера встретили без радости.Одни ненавидели его за прошлую службу.Другие хотели проверить, чего он стоит.На третий месяц его попытались избить в прачечной.Мухин сломал одному заключённому нос, другому — руку.После этого его отправили в штрафной изолятор.Но больше без причины к нему не лезли.Он держался отдельно.Мало говорил.Не рассказывал о своём деле.По ночам ему всё ещё снились крысы.Иногда он просыпался от собственного крика и долго лежал, глядя в темноту.На пятом году он получил письмо от бывшего следователя, работавшего по делу Барона.В письме было всего несколько строк:«Барон исчез. Говорят, ушёл под защиту людей из Москвы. Твоё дело давно закрыли. Но ты был прав: Барон был не главным».Мухин перечитал письмо несколько раз.Он всегда считал Барона вершиной всей цепочки.Человеком, который покупал полицейских, судей и чиновников.Теперь оказалось, что сам Барон был лишь частью чего-то большего.Шестёркой.Или, как выразился один из заключённых, прочитавший старую газетную статью:— Твой Барон — просто шестерёнка. Есть механизм, а он в нём маленький кусок железа.С тех пор Мухин начал собирать информацию.В колонии сидели разные люди.Бывшие чиновники.Предприниматели.Участники преступных группировок.Люди, которые когда-то работали на Барона или пересекались с его людьми.Большинство ничего не знали.Другие боялись говорить.Но за годы из обрывков разговоров начала складываться картина.Барон действительно не был главным.Над ним стоял человек, которого никто не называл по имени.Одни называли его Хозяином.Другие — Стариком.Третьи говорили просто: «тот, кто наверху».Именно через него назначались нужные люди.Он решал, какие дела будут расследовать, а какие исчезнут.Барон отвечал только за один город и несколько районов.Таких, как он, были десятки.На двенадцатом году Мухин узнал, что Барона убили.Официально — в результате конфликта между преступными группировками.К двадцатому году он сильно постарел.Волосы поседели. Лицо осунулось. Старая рана в боку постоянно ныла.Ему несколько раз предлагали подать прошение об условно-досрочном освобождении, но Мухин отказывался.— Осталось немного, — говорил он. — Досижу.На двадцать третьем году появился кашель.Сначала редкий.Потом постоянный.Мухин списывал его на сигареты и сырость в бараке.Но однажды утром он закашлялся и увидел на ладони кровь.Его отправили в тюремную больницу.Врач долго рассматривал снимок, затем снял очки.— Туберкулёз.— Лечится?— Лечится. Но у вас запущенная форма.— Сколько?Врач посмотрел на него.— Будем лечить.— Я спросил, сколько.— Не знаю.Мухин усмехнулся.— Все вы знаете.Лечение почти не помогало.Он быстро худел.Кашель становился сильнее. Температура не спадала. Иногда он не мог подняться с кровати без посторонней помощи.До окончания срока оставался один год.Мухин лежал в палате и смотрел на решётку на окне.За ней шёл снег.Он думал о том, что сделал во второй попытке.Хотел обмануть судьбу.Хотел взять предателей на испуг.Думал, что знание будущего даст ему преимущество.Но в итоге сам достал оружие и запустил цепь событий, которая привела его сюда, где он много размышлял.Ночью Мухину стало хуже.Он задыхался.Каждый вдох давался с трудом. Мухин закрыл глаза и увидел яму.Крысы ползли к нему со всех сторон.— Нет, — прохрипел он. — На этот раз нет.Кто-то взял его за руку.Возможно, медсестра, но нет.— Неплохо, осталась одна попытка.На двадцать третьем году заключения Мухин умер от туберкулёза, не дожив до освобождения меньше года.
Игра в открытую
«Опять этот чёртов кабинет», — подумал Мухин.Он остановился посреди комнаты и медленно огляделся.Ничего не изменилось.Тот же массивный письменный стол, покрытый дешёвым коричневым лаком. Тот же сейф в углу, на котором кто-то когда-то оставил глубокую царапину. Старый шкаф с папками уголовных дел, пожелтевший календарь на стене и тяжёлые шторы, пропускавшие в кабинет узкую полоску дневного света.Даже запах остался прежним.Бумага, пыль, дешёвый табак и едва уловимая вонь старого линолеума.Мухин закрыл глаза.Двадцать три года.Двадцать три грёбаных года он провёл за решёткой, чтобы снова оказаться здесь.Он подошёл к столу и провёл ладонью по столешнице. Пальцы скользнули по гладкой поверхности, задержались на небольшой выбоине возле края.Он сам оставил её, однажды ударив по столу рукояткой пистолета.— Ну здравствуй, родной.Он опустился в кресло. Знакомый скрип заставил вздрогнуть: ещё недавно его будили лязг дверей, крики заключённых и команды надзирателей. А сейчас он сидел без конвоя, без наручников, и никто не мог запретить ему подняться.Он медленно поднял руки и посмотрел на них.Чистые.Молодые.Ни искривлённых после переломов пальцев, ни следа от заточки, которой его ударили в тюремной драке. Он сжал кулак. Боли не было.Мухин засмеялся — и тут же закашлялся. Машинально поднёс ладонь ко рту, ища кровь.Чисто.В последние месяцы заключения кашель с кровью не прекращался, а лёгкие почти отказали. Теперь всё исчезло.Тело стало прежним.А память осталась.Мухин открыл нижний ящик стола.Там лежала начатая бутылка водки.Он долго смотрел на неё, «Талку», словно пытался вспомнить, действительно ли оставил её здесь двадцать три года назад.Потом достал стакан, налил до половины и выпил.Водка обожгла горло.Мухин поморщился.Он заплакал, даже не заметив, когда это началось. Ему хотелось верить, что всё закончится во второй жизни: он состарится, умрёт и больше никогда не увидит этого кабинета.Но женщина не соврала.Третья попытка началась.— Двадцать три года, сука... — прошептал он, вытирая лицо рукавом.В первые годы заключения он постоянно прокручивал в голове события той перестрелки, которые привели его за решётку. Вспоминал разговоры, лица, выстрелы. Искал момент, когда ещё можно было остановиться. Потом перестал: прошлого не вернёшь.А теперь прошлое снова стало настоящим.Он поднял взгляд на календарь.Дата совпадала. Тот самый день.Мухин откинулся на спинку кресла. Тюрьма не отпускала.Он до сих пор помнил первую ночь.Его втолкнули в переполненный барак, где здоровенный мужик с перебитым носом сразу потребовал снять ботинки. Тогда Мухин ещё держался как капитан, хоть уже и бывший. В первый месяц ему выбили два зуба.Он ждал писем, поднимал голову каждый раз, когда называли фамилии получателей. Но прежние друзья исчезли; со временем он перестал ждать.На одиннадцатом году заключения Мухин попытался повеситься.Он помнил сырой воздух, верёвку из простыни и облегчение, с которым решил, будто сумеет хоть чем-то распорядиться сам. Его успели спасти. Потом несколько недель болело горло, а сокамерники звали недоделанным висельником.Однажды ночью, лёжа на шконке, он вдруг подумал: а что, если смерть не освободит его?Что, если снова откроет глаза в этом кабинете? Или попадёт в место пострашнее?С тех пор он больше не пытался. Смерть перестала казаться выходом.Вместо этого начал читать.Сначала русскую классику и зарубежные романы, затем старые учебники биологии и химии. Он выписывал определения, спрашивал у бывших врачей и преподавателей, почему организм держится за жизнь, когда человеку уже ничего не хочется.За двадцать три года книг накопилось больше, чем за всю прежнюю жизнь.Но главное открытие сделал не в книгах.Ему наконец удалось понять, кто стоял за всем происходящим.Не Барон.Барон оказался шестёркой, которой позволили почувствовать себя хозяином города. Настоящий хозяин был выше — бизнесмен и политик Самвел Джозюкян.Мухин открыл глаза.— Самвел, сука...Мухин вспомнил, как в колонии увидел его по телевизору: предприятия, благотворительность, рукопожатия с чиновниками. Тогда он разбил экран и получил наказание. Барона уже убрали, дело развалили, а этот человек улыбался на всю страну.Но сильнее всего память задела Саню. Мухин почти услышал голос друга — тот, прежний, до проволоки на шее.— Саня...Мухин потянулся к стакану, однако остановился.«Так. Спокойно. Сейчас главное — не начать творить херню раньше времени».Он оглядел кабинет.Вдруг всё это сон и сейчас он очнётся на шконке? Мухин ущипнул себя. Потом ударил стаканом о стол — водка плеснула на документы.— Да чтоб тебя...«Эта чёртова мистика сведёт меня с ума. Временная петля? Почему я помню обе жизни? Кто та женщина? И на кой хрен я ей сдался? Она заберёт меня после третьей смерти? Может, это злой дух? Или Пиковая дама — дети же гадают».Он усмехнулся собственным мыслям.Капитан, переживший две смерти, всерьёз рассуждает о Пиковой даме. Осталось вызвать экстрасенса.Мухин невесело рассмеялся.Смех оборвался, когда завибрировал телефон.Он вздрогнул настолько сильно, что едва не опрокинул стакан.На столе лежал телефон, знакомый до последней царапины. Для него самого за двадцать три года техника успела измениться, но руки без труда вспомнили эту модель.На экране светилось сообщение.Аркадьич: «Дежурный сказал, что ты у себя. Зайди ко мне».Мухин застыл.Борис Аркадьич Лебедев. Он доверял этому человеку, даже когда появились основания подозревать предательство. Находил оправдания: начальник боится, у него семья, его заставили.Теперь Мухин знал цену таким оправданиям.Мухин: «Борис, это очень важно. Через десять минут жду тебя у себя. Приходи один. Не бери этих двоих — они тебя предали».Мухин отправил сообщение и положил телефон экраном вниз. Встал, прошёлся вдоль шкафа с делами Барона, снова сел. Он знал, как легко уничтожить бумаги, купить свидетеля и подставить того, кто слишком много спрашивает.Оставалось дождаться Лебедева.И вдруг вспомнил, как однажды в тюрьме познакомился с пожилым заключённым по прозвищу Философ.Тот говорил:«Мухин, запомни одну вещь. Если тебя один раз обманули — виноват обманщик. Если второй — уже ты сам. А если третий, то ты, брат, просто долбоёб».Теперь слова старика вспоминались некстати.— Третий раз будет по моим правилам, — пробормотал Мухин.Он посмотрел на пустой стул напротив.Скоро на нём окажется Лебедев.Он мысленно перебрал ход разговора. Прямые угрозы только насторожат Лебедева. Тот трус, но не дурак; нужно заставить его бояться не Мухина, а собственных сообщников.Капитана кольнула мысль: сейчас некоторые преступления, о которых он помнил, ещё не совершились. Значит ли это, что их можно предотвратить? Ответа у него не было.Мухин посмотрел на часы.Оставалось несколько минут.В пакете на столе лежали хлеб, лук и колбаса. Мухин взял хлеб, с неожиданной злостью замахнулся, чтобы швырнуть его в стену, — и остановился.— Сука, не так.Хлебом бросаться нельзя.Он бережно положил кусок обратно и запустил в стену половинкой луковицы. Та ударилась возле календаря и упала.— Вот теперь нормально.Он вдруг понял, зачем это сделал: здесь никто не накажет его за такую выходку. Не отправит в штрафной изолятор, не заставит часами стоять лицом к стене.Он сел в кресло.За дверью послышались шаги. Мухин выпрямился. В колонии он привык различать людей по походке; сейчас узнал Лебедева ещё до того, как тот вошёл.Лебедев вошёл резко, без стука.— Мухин, что у тебя такого срочного? Оклад повысили, а ты его уже пропил? И кто там меня предал? Не помню, что ты написал.Перед Мухиным стоял всё тот же усатый начальник с тяжёлым лицом и животом, натягивавшим рубашку. На лбу блестел пот. Он пытался отшучиваться, но явно нервничал.Мухин встретил его взгляд.— Присаживайся, Борис Аркадьич.Лебедев нахмурился.— Ты чего такой официальный?— Возраст, наверное.— Какой ещё возраст? Ты что, совсем уже?Мухин едва заметно улыбнулся.«Ты даже не представляешь, насколько я старше, Боря».Лебедев сел и поглядел на бутылку.— И давно ты употребляешь?— Как Сани не стало.— Мухин!— Борис Аркадьич, послушай меня внимательно и пойми правильно.Мухин выдержал паузу.— Через два месяца ты уходишь на пенсию. Без тебя, как без верного руководителя и наставника, я работать не хочу.Лебедев недовольно поморщился.— Ты меня сюда ради этого позвал?— Нет. Три дня назад на меня вышли люди Барона с интересным предложением: развалить дело и получить щедрую «премию». Но ты же знаешь, какой я, сука, вредный. Да и Сашу они убили. В общем, я отказался.Лебедев перестал улыбаться.— А мне почему ты об этом не сказал?— Не об этом сейчас.— Как это не об этом? Ты понимаешь, что обязан был доложить?— Понимаю.— Тогда какого хрена?!Мухин не ответил сразу.— Я начал копать так глубоко, как никогда раньше, — продолжил Мухин. — И понял одно: дело в любом случае закроют и развалят. Хотим мы того или нет.— С чего бы это? — нахмурился Аркадьич.— Потому что Барон — мелкая тупая шестерёнка. Всем заправляет некий Самвел. Извини, Аркадьич, фамилию пока назвать не могу.Мухину нужна была реакция. Начальник слегка побледнел — значит, имя ему знакомо.Начальник откинулся на спинку стула.— Есть какие-нибудь доказательства твоих слов?— Есть.— Какие?Мухин потянулся к бутылке.Налил себе немного водки.Предлагать начальнику не стал.— Как-то раз я заметил в машине Стрельцова человека, который предлагал мне сделку. Проследил за ними. Они постоянно встречались в одном неприметном заведении и каждый раз садились за один и тот же столик. Я установил там прослушку.Это был чистый блеф: никакой прослушки не существовало. Мухин рассчитывал, что страх заставит начальника заговорить раньше, чем тот потребует доказательств.Лебедев слегка подался вперёд.— Ты установил прослушку?— Именно.— Без согласования?— А с кем согласовывать? Со Стрельцовым?— Не ёрничай.— Я и не ёрничаю.Мухин сделал глоток. В заключении он не раз представлял, как встретит Лебедева и разобьёт ему рожу. Теперь понимал: дракой ничего не решить.— И что ты там услышал? — спросил Лебедев.Мухин поставил стакан.— Стрельцов, Тихонов и человек Самвела переплюнули всех. Даже тебя.Лебедев пристально посмотрел на него, пытаясь понять, сколько знает подчинённый.— Что значит «даже меня»?— А ты сам как думаешь?— Мухин, не играй со мной.— Я не играю, Борис Аркадьич. Уже давно. Знаю, что ты хочешь взять деньги.Лебедев сжал подлокотник стула.— Дай мне послушать запись.Мухин усмехнулся.— Какие тебе ещё нужны доказательства? Пока Стрельцов и Тихонов живы, мы с тобой в большой беде. Не хочешь мне верить — не верь.Он поднялся из-за стола.Лебедев проводил его взглядом.— Ты куда собрался?— Да никуда пока. Вот думаю.Мухин прошёлся вдоль стола, не выходя из кабинета, и остановился возле сейфа.Провёл пальцем по знакомой царапине.— Знаешь, Борис Аркадьич, я ведь раньше думал, что самое страшное для человека — смерть.— Ты о чём сейчас?— Да так. О жизни.Мухин повернулся к начальнику.— Потом понял, что ошибался. Иногда человека проще убить, чем заставить долго мучиться. Особенно если отобрать у него всё.Лебедев молчал.— Дом. Работу. Семью. Имя. А самое главное — время.Мухин произнёс последнее слово особенно медленно.— Время назад не вернёшь, Борис Аркадьич. Никогда.Начальник поморщился.— Ты сегодня какой-то странный.— День такой.Мухин вернулся к столу.— В общем, слушай. Задержи их подольше в своём кабинете. А я выключу телефон, уеду из города, а лучше вообще из страны. Ты уж тут сам справляйся. Я пас...— И куда ты поедешь? — спросил Лебедев.Мухин едва сдержал улыбку: начальник наконец зацепился.— Нет, извини, Аркадьич, но этого я точно не скажу. Они в любом случае будут меня искать.— Да кто тебя будет искать?!— Люди Самвела.— Ты преувеличиваешь.— Это ты недооцениваешь.Мухин развёл руками.— Только представь одну неприятную ситуацию. Ты сейчас разговариваешь со мной, а после нашего разговора я исчезну. Значит, вопросы будут задавать тебе. И ты это прекрасно понимаешь.Лебедев открыл рот, но ничего не сказал.Мухин наклонился к нему через стол.— Причём отвечать придётся, даже когда ногтей на пальцах уже не останется, а очко будет порвано. Извини, что так прямо, но иначе никак.Усы Лебедева дёрнулись.— Ты мне угрожаешь?— Я тебя предупреждаю.Мухин не повышал голос. За годы заключения он усвоил: спокойная угроза действует сильнее крика.— Решай быстрее. Или я уезжаю и забываю обо всём этом, как о страшном сне с крысами, или мы вместе даём им отпор.Слова о крысах напомнили ему шестой год заключения. Под его шконкой поселилась крыса с облезлым хвостом. Он ненавидел этих тварей, но всё равно оставлял ей крошки и иногда разговаривал с ней — больше было не с кем.Когда сокамерник убил её ради смеха, Мухин сломал ему челюсть. А потом долго сидел у стены перед маленьким мёртвым телом.Странно, что начинает значить для человека хоть одно живое существо, когда больше никого нет.— Мухин!Голос Лебедева вернул его в кабинет.— Ты меня вообще слушаешь?— Внимательно.— Я говорю, ты хоть понимаешь, во что предлагаешь мне ввязаться?— Лучше, чем ты думаешь.У Лебедева подрагивали усы, пальцы барабанили по колену. Мухин даже испугался, как бы начальника не хватил удар раньше, чем он закончит разговор.Тот долго молчал, затем налил себе водки и выпил залпом. Раньше при подчинённых он старался не пить.— Хорошо, — наконец произнёс он. — Я с тобой.Мухин сел обратно. Внутри всё сжалось.— Тогда слушай внимательно. Человек, которого я видел со Стрельцовым, оказался связным Самвела. Приехал он не просто так. Барон слишком сильно засветился, поэтому его собираются убрать.— Кто собирается?— Самвел. Барон стал для него обузой. Вместе с ним хотят убрать нас с тобой. Стрельцов станет начальником, а Тихонов — его заместителем. Не знаю, какую сумму им пообещали, но это уже не важно.Мухин выдержал паузу.— Вот суки, — выдохнул начальник.Он провёл ладонью по лицу.— И что будем делать?— Барон предлагал тебе взятку? — спросил Лебедев.— Да. В четверг утром. По двадцать миллионов каждому из нас.— По двадцать? — переспросил Лебедев.— Мои деньги можешь забрать себе, — сказал Мухин. — Я хочу лишь выжить.В глазах Аркадьича к страху примешалась жадность. В тюрьме Мухин видел, как люди предавали друг друга за пачку сигарет; здесь на кону стояли миллионы.Начальник медленно выдохнул.Потом неожиданно произнёс:— Хорошо, нужно тогда соглашаться.Мухин чуть приподнял бровь.— Соглашаться?— Да.— Ты же понимаешь, что после этого нас обоих можно будет посадить?Лебедев усмехнулся.Впервые за весь разговор в его лице появилось что-то решительное.— Посадить нас могут и без этого. Ты сам только что сказал.— И что предлагаешь?— Сегодня вечером устроим передачу средств.Мухин молчал.— Стрельцова, Тихонова и человека Самвела уберём, а потом уйдём в закат.Начальник говорил почти буднично, словно предлагал рыбалку, а не убийство троих человек. Мухин привык считать его трусом. Теперь понял, что жадность способна делать того решительным.— Как мы их уберём? — спросил Мухин.Лебедев наклонился вперёд.— Отравим. Я поговорю с Бароном и всё ему расскажу.Мухин вспомнил учебники по химии, которые читал в колонии. От этого слова ему стало не по себе.— Отравим, значит, — повторил Мухин.— А что? Тихо. Без стрельбы. Без лишних свидетелей.— Ты уже делал подобное?Лебедев нахмурился.— Не задавай глупых вопросов.Мухин не знал, действительно ли Лебедев раньше делал подобное, но от его спокойствия похолодело внутри. Человек, которого он столько лет считал своим, говорил об убийстве почти без колебаний.— А Барон? — спросил Мухин.— Пускай пока живёт. Его ведь тоже хотят убить. Он на нашей стороне пока что. Он нам ещё пригодится.— Для чего?— Для страховки.Лебедев снова потянулся к бутылке, но Мухин накрыл её ладонью.— Хватит пока.Начальник недовольно посмотрел на него.— Ты мне ещё указывать будешь?— Буду. Нам с тобой сегодня нужна трезвая голова.Лебедев несколько секунд смотрел на капитана.Потом неожиданно рассмеялся.— Ну ты и сукин сын, Мухин.— Какой есть.— Всегда знал, что далеко пойдёшь.Мухин едва заметно улыбнулся.«Далеко, Боря. Очень далеко. До самого дна».— Хорошо, — произнёс Лебедев. — Спасибо тебе, капитан!Он поднялся со стула.Поправил рубашку.Провёл ладонью по усам.У двери остановился и обернулся.— Только учти, Мухин. Об этом разговоре никто не должен знать.— Само собой.— И запись никому не показывай.— Не покажу.— Даже нашим.— Даже нашим.Лебедев кивнул.Мухин молча смотрел ему в глаза. Ему хотелось спросить, сколько стоит жизнь человека, но он промолчал. Не время.— Давай, Борис Аркадьич, — произнёс Мухин. — Ещё увидимся.— Увидимся, капитан.Лебедев вышел.Когда дверь закрылась, Мухин ещё долго сидел неподвижно. Лебедев ушёл, уверенный, что теперь у него есть союзник. Стрельцов и Тихонов не знали, что их имена прозвучали в разговоре. Барон по-прежнему ждал сделки.— Ну, суки, теперь вы у меня за всё заплатите.Мухин усмехнулся. Впервые у него было преимущество: не деньги, не власть, а память о том, что уже произошло. И терпение, которому научила колония.Но улыбка быстро исчезла.Он снова посмотрел на ремень своих брюк.В тюрьме после неудавшейся попытки самоубийства за ним следили и отбирали всё, чем можно было себе навредить. Тогда он проклинал надзирателей. Теперь подумал: возможно, они спасли ему последний шанс.Если бы в тот вечер его не вытащили, он вернулся бы сюда на двенадцать лет раньше. А если бы и тогда ошибся?Мухин нахмурился.Мухин взглянул на сейф, где лежало табельное оружие, и тут же отвернулся. Он помнил, как однажды искал способ прервать свои мучения, но сейчас боялся даже мысли о третьей смерти.Что случится после неё? Неизвестная женщина обещала забрать его. Куда? Зачем? Почему позволила прожить двадцать три года за решёткой?Мухин вдруг почувствовал злость.На неизвестную женщину, которая превратила его существование в какую-то больную игру.— Сука, — тихо произнёс он. — Хоть бы объяснила правила, падла.Ответа не последовало. Только старые часы отсчитывали секунды.Тик. Так.В колонии время состояло из подъёмов, проверок, работы и отбоя. Здесь каждая секунда снова принадлежала ему.Он смотрел на часы и понимал, что больше не имеет права ошибаться.Две попытки закончились смертью. Третья могла стать последней. Мухин не знал правил этой игры, но одно решил твёрдо: снова стать беспомощной жертвой он не позволит.Мухин налил остатки водки в стакан.Поднял его.— Ну что, Саня. Будем.Он выпил и поставил стакан на стол. Он наконец мог выбирать сам, даже если выбор окажется ошибкой.За окном продолжалась жизнь, которой он был лишён долгие годы.Мухин остался за своим столом. В этом кабинете когда-то началось его падение. Здесь же он собирался всё изменить.Но мысль о ещё одном провале сдавила грудь. Ещё одного приговора, ещё двух десятилетий за решёткой он не выдержит.В памяти на мгновение прозвучал её голос.Слова разобрать не удалось; по спине пробежал холод. Он обвёл глазами кабинет: календарь, шкаф, стол, сейф. Часы продолжали тикать.Мухин медленно выдохнул.Неизвестность пугала сильнее крыс и тюрьмы. Но отступать Мухин больше не собирался.— Я заберу вас с собой на тот свет, кучку ублюдков.
Выстрел в пустоту
Лебедев вышел из кабинета, оставив Мухина одного.
Дверь закрылась, и в комнате снова стало тихо. Только часы на стене отмеряли секунды да старый холодильник у окна время от времени начинал гудеть, будто тоже собирался что-то сказать, но никак не мог подобрать слова.
Мухин продолжал смотреть на дверь.
За двадцать три года в колонии ему доводилось видеть всякое. Людей, которые плакали из-за пачки сигарет. Людей, способных зарезать соседа по койке за неправильный взгляд. Воров, убийц, насильников, бывших чиновников, врачей, полицейских. Некоторые клялись в своей невиновности. Другие гордились тем, за что сидели. Третьи сами уже не помнили, где заканчивается правда и начинается придуманная ими жизнь.
Мухин думал, что разучился удивляться.
Оказалось — нет.
— Значит, всё-таки согласился, — произнёс он, обращаясь к закрытой двери. — Ну ничего страшного, будем думать, как вас всех хоронить.
До назначенной встречи оставалось прилично времяни.
Мухин запер кабинет на ключ, вернулся к столу и достал из красной папки старую фотографию. На ней Саня стоял возле служебной машины, щурился от солнца и держал в зубах незажжённую сигарету.
Снимок был сделан за несколько недель до его смерти.
Мухин поставил перед собой гранёный стакан, налил водки и поднял его.
— Кого я за эти годы только не видел, Саня. Ты бы охренел.
Он усмехнулся, но улыбка сразу исчезла.
— Представляешь, один детей усыновлял, а потом издевался над ними. Когда его родительских прав лишили, он в петлю полез. Не из-за того, что детям жизнь сломал. Из-за прав своих расстроился. Говорил, несправедливо с ним поступили.
Мухин покачал головой.
— Я его как когда то меня из петли вытащил. До сих пор не знаю зачем. Наверное, чтобы сам не решал, когда ему помирать.
Он посмотрел на фотографию друга.
— Ну, Саня… За тебя. Сегодня ещё на могилу заеду. В последний раз.
Мухин выпил.
Водка обожгла горло и тяжело упала в пустой желудок.
В тот же момент за спиной щёлкнул замок.
Мухин замер со стаканом у губ. Он отчётливо помнил, как повернул ключ дважды. После тюрьмы эта привычка стала почти болезненной: любую дверь следовало либо контролировать самому, либо держаться от неё подальше.
Он даже успел подумать, что пришёл Лебедев. Только зачем начальнику входить без стука, если они только что договорились? И откуда у него ключ?
Дверь открылась.
Мухин резко обернулся и поперхнулся. Водка пошла не в то горло. Он закашлялся, ударил себя кулаком в грудь и несколько секунд не мог вдохнуть.
В кабинет вошла молодая девушка.
На вид ей было не больше двадцати пяти. Светлые волосы спускались ниже плеч. Простое тёмное платье. Никаких украшений, кроме тонкого браслета на запястье.
Но больше всего Мухин запомнил глаза.
Зелёные, почти неестественно яркие. Такие глаза не сочетались ни с прокуренным кабинетом, ни с пожелтевшими занавесками, ни с облупившимися стенами.
Девушка спокойно закрыла за собой дверь.
— Закрыто, не видите, что ли? — прохрипел Мухин. — Я не работаю. Выход там же, где вход.
Она улыбнулась.
Мухин хотел повторить, но вдруг вспомнил, что сам повернул ключ в замке.
Он посмотрел сначала на дверь, потом на девушку.
— Как вы вошли?
— Не те ты вопросы задаёшь, Мухин.
Она прошла к столу, словно бывала в этом кабинете не раз.
— И чего трубку не берёшь? Нельзя такую красивую девушку игнорировать.
Голос.
Мухин почувствовал, как внутри всё похолодело.
Эти интонации он слышал перед первой смертью. Перед ямой. Перед крысами. Потом снова — после двадцати трёх лет заключения, когда туберкулёз уже выедал его изнутри.
Женщина из телефона.
Мухину показалось, что стены придвинулись ближе. Он вспомнил не только её слова, но и то, как в первую смерть, уже теряя сознание, цеплялся за обещание трёх попыток, даже не понимая, кто их считает. В колонии он много раз пытался восстановить этот голос по памяти. То слышал в нём сочувствие, то насмешку. Теперь женщина стояла перед ним, и ни того, ни другого в её лице не было.
Значит, она существовала. Не сон от удара по голове. Не галлюцинация из-за болезни. И если она могла войти сюда, не открывая замка, то чего ещё могла сделать с человеком, который дважды умер по её правилам?
Та, которая дала ему три попытки.
Мухин медленно поднялся.
— Мы с вами на «ты» не переходили.
— Кто ты?
Девушка склонила голову набок.
— По голосу не узнал? Я дала тебе три попытки подумать.
Она рассмеялась.
Мухина бросило в жар.
Он одним движением оказался возле сейфа, повернул ключ, достал табельный пистолет и направил на неё.
— Ах ты ведьма…
— Уже интереснее.
— Что ты со мной сделала?
— Прекрати этот цирк, Мухин. Не получится у тебя мне навредить.
— Молчать!
Его рука не дрожала. После двадцати трёх лет тюрьмы многие навыки забылись, но оружие он держал так же уверенно, как раньше.
— Сейчас ты расскажешь, кто такая, для чего тебе всё это и какого чёрта я дважды умер.
— Я для этого и пришла. Поговорить и всё объяснить.
Она отодвинула стул и села.
Дуло пистолета находилось в метре от её лица, но девушка даже не изменилась в лице.
— Можешь называть меня Венерой.
— Это имя или кличка?
— Для тебя пока имя.
— А настоящее?
— Тебе станет легче, если я назову его?
Мухин не ответил. Ему не понравилось слово «пока». Она произнесла его так, будто разговор уже был решён за них обоих. Он стоял с пистолетом в руках, а ощущение было обратным: словно это его посадили перед столом на допрос и позволили задать несколько вопросов, чтобы он не мешал.
— Могу и по-другому назвать.
— В этом я не сомневаюсь. Ты много лет работал оперативником, потом двадцать три года наблюдал за людьми в колонии. Привык искать мотивы, доказательства, связи. У тебя развито аналитическое и логическое мышление. Поэтому тебе будет трудно принять то, что я скажу.
— Я без тебя разберусь со своим мышлением. Ближе к сути, пока в твоей красивой башке лишнее отверстие не появилось.
Венера посмотрела на него и вдруг расхохоталась.
Она смеялась так искренне, что Мухин на мгновение растерялся.
— Что смешного?
— Ты.
— Двадцать три года, сука! — рявкнул он. — Я двадцать три года в клетке просидел! Болел, гнил заживо, а ты смеёшься?
Венера вытерла выступившие слёзы.
— Прости. Давно меня так никто не веселил. Можешь считать, что я бог, а ты сейчас всерьёз думаешь, как бы богу прострелить голову.
— Бог нашёлся.
— Не тот, которому ты ставил свечки, но для объяснения подойдёт.
Мухин сильнее сжал рукоять.
— Зачем три попытки?
Улыбка на её лице стала слабее.
— Чтобы ты понял одну простую вещь: ты был обречён умереть. Не вмешайся я, тебя бы съели крысы в той яме. На этом история Максима Мухина закончилась бы.
Перед глазами снова возникла темнота.
Холодная земля.
Шорох множества лап.
Зубы, впивающиеся в ноги.
Мухин моргнул, прогоняя воспоминание.
— Лучше бы там и закончилось.
— В тюрьме ты думал иначе.
— В тюрьме я много чего думал.
— Я знаю.
— Не знаешь.
— Знаю, когда ты впервые попытался повеситься. Знаю, кто успел вытащить тебя из петли. Знаю, как после этого ты решил больше не пытаться. Знаю, какие книги заказывал в библиотеке и почему вдруг заинтересовался биологией, химией и подделками разными.
Мухин молчал.
— Значит, следила.
— Наблюдала.
— В чём разница?
— Следят за тем, кому не доверяют. Наблюдают за тем, от кого ждут результата.
— Какого ещё результата?
— Третьей попытки.
— У меня она осталась?
— Конечно.
— Тогда какого хрена ты пришла сейчас?
Венера взяла со стола пустой стакан, покрутила его в пальцах и поставила обратно.
— Потому что мне надоело ждать, когда ты сам догадаешься. Я уже видела, какие планы ты вынашивал в тюрьме. Нашёл Самвела, решил добраться до него через Барона. Собираешься использовать знания о будущем, чтобы переиграть их всех как смертник.
— И что?
— Ничего. Несложно представить, чем это закончится.
— Ты уверена?
— В первой попытке ты действовал как честный полицейский и умер через несколько часов. Во второй решил стать судьёй и получил двадцать четыре года. Теперь собираешься забрать с собой как можно больше людей.
— Пока ещё никого не забрал.
— Пока.
Мухин опустил оружие на несколько сантиметров, но не убрал.
— Что будет после третьей попытки?
— Я заберу тебя.
— Куда?
— Туда, где ты должен был родиться.
— В могилу?
Венера закатила глаза.
— Ну в какую могилу? Смотри на мир позитивнее. Твой стакан водки всегда наполовину полон.
— Это Саня говорил.
— А ты повторял, когда пил один.
— Я не один пил. Я его поминал.
— все это время?
— Не цепляйся к словам.
Венера снова улыбнулась.
— Ты никогда не чувствовал себя здесь чужим?
— Сейчас начнётся.
— Что именно?
— Разговоры о предназначении. Особой крови. Тайном наследии. Я такое в тюремной библиотеке читал.
— И как?
— Не скажу.
Она перестала улыбаться.
— Я серьёзно, Максим. Никогда не казалось, что мир тебя отталкивает? Что всё складывается против тебя? Стоит приблизиться к цели — кто-то погибает. Стоит поверить человеку — он предаёт. Стоит сделать правильный выбор — последствия оказываются хуже, чем если бы ты ничего не делал.
— Это жизнь.
— Не совсем.
Мухин ждал.
— Твой прадед родился не в этом мире, — сказала Венера. — Когда-то я помогла ему бежать сюда. Он скрывался от людей, которые хотели уничтожить его род. Перед смертью попросил присмотреть за потомками и вернуть их, когда станет безопасно.
— Дальше можно не продолжать.
— Почему?
— Потому что чушь кошачья.
— Ты дважды умер и сейчас разговариваешь с женщиной, которая вошла через запертую дверь.
— Это ещё не доказательство другого мира.
— Упрямый.
— Работа такая.
Венера встала и прошла к окну.
— Я бы не вмешивалась. Но твой род заканчивается на тебе.
— С чего ты взяла?
— У тебя не будет детей.
— Да я ещё молодой.
— Пить и курить меньше надо было.
— Я даже анализы не сдавал.
— Мне анализы не нужны.
— Удобно. Объявила себя богом и теперь можешь не доказывать.
— Ты хочешь доказательств?
— А что, можешь устроить?
Венера посмотрела на него через плечо.
— Здесь — нет.
Мухин усмехнулся.
— Вот как интересно получается. Время назад повернуть можешь. Мёртвого вернуть можешь. Прадеда между мирами таскать можешь. А с бесплодием ничего сделать нельзя?
— Сложно следить за своими продуктами, когда они лежат в чужом холодильнике.
— Что?
— Этот мир не мой. У него есть собственные хозяева и собственные правила. Никто не любит, когда лезут на его территорию. Я и так позволила себе больше, чем следовало.
Она произнесла последние слова тише и на мгновение посмотрела не на Мухина, а куда-то поверх его плеча.
Он обернулся. За спиной были только шкаф и пожелтевшая стена.
— Нас кто-то слушает?
— Ты слишком долго работал оперативником.
— Это не ответ.
— Значит, ещё не разучился замечать важное.
Мухин почувствовал знакомую злость. Она говорила загадками именно тогда, когда разговор касался её самой. Будто охотно распоряжалась чужими жизнями, но боялась произнести вслух то, что касалось её собственной.
— Значит, есть другие, такие же, как ты?
— Есть.
— Они знают, что ты здесь?
— Теперь ты начинаешь задавать правильные вопросы.
— Ответа, конечно, не будет.
— Не будет.
Венера вернулась к столу.
— Мне проще вернуть тебя домой.
— Домой я сегодня после работы поеду.
— На настоящую родину.
— Допустим. И что меня там ждёт?
— Новая жизнь.
— В каком смысле?
— В буквальном. Я уже присмотрела для тебя тело.
Мухин снова поднял пистолет.
— Какое тело?
— Мальчика из богатого купеческого рода. Ему тринадцать лет.
— Нет.
— Ты даже не дослушал.
— Мне не нужно тело ребёнка ты больная похожу.
— Оно всё равно умирает. Парнишка искалечен с рождения. Каждый день приносит ему больше боли, чем тебе принесли двадцать три года заключения. Он долго не проживёт.
— И куда денется он?
— Туда, куда должен.
— А я залезу в его тело?
— Да.
— И буду жить вместо него?
— Да.
— Это убийство.
— Нет. Обмен.
— Не вижу разницы.
— Ты вообще редко видишь разницу, когда злишься.
Мухин направил пистолет ей между глаз.
— Что ещё меня ждёт на этой чудесной родине?
— Брат.
Он не сразу понял сказанное.
— Какой брат?
— Потомок той ветви рода, которая осталась в нашем мире. Вы дальние родственники, но по законам вашего рода он считается братом. Сейчас он тяжело болен. У вас это называют онкологией.
— И ты его спасти не можешь?
— Могу.
— Тогда спасай.
— После того как вернёшься.
— Шантажируешь?
— Предлагаю выбор.
— Выбор между чем и чем?
— Закончить третью попытку здесь и всё равно прийти ко мне. Или уйти сейчас, получить новое тело, найти брата и продолжить род.
Мухин смотрел на неё, пытаясь понять, где ловушка.
Но ловушкой было всё.
Три смерти.
Двадцать три года.
Мальчишка, чьё тело ему предлагали.
Неизвестный брат в другом мире.
Женщина, называющая себя богом.
— Боже, какой парнишка? Какой брат? — Мухин покачал головой. — Ты сама слышишь, что говоришь?
— Прекрасно.
— Ты больная.
— А ты неблагодарный.
— Мне проще тебя прикончить. Тогда, может, всё это закончится.
Он нажал на спуск.
Выстрел оглушил его.
Потом второй.
Мухин моргнул.
Венера продолжала стоять перед ним.
Ни крови.
Ни ран.
Даже одежда не повреждена.
Пули будто растворились в воздухе.
Венера медленно подошла.
Мухин хотел отступить, но не успел.
Она ударила его ладонью по лицу.
Голова дёрнулась в сторону. Щёку обожгло так, словно к ней приложили раскалённое железо.
— Баран тупоголовый! — выкрикнула Венера. — Я для кого здесь распинаюсь? Ты решил в меня стрелять?
— Ты сама сказала, что не получится.
— А ты решил проверить?
Мухин приложил ладонь к щеке.
— Убедился.
— Ну я тебе устрою третью попытку.
Она пошла к двери.
— Стой!
Венера взялась за ручку и обернулась.
— Что?
— Брат. Где его искать?
Её зелёные глаза стали холодными.
— Брата своего теперь сам спасай.
— Ты же сказала, что он болен!
— Я многое сказала. А ты услышал только то, что хотел.
Мухин шагнул к ней, но остановился. Ему вдруг пришло в голову, что она ни разу не назвала имени брата, города, даже страны. Всё, что у него осталось от её обещания, — несколько слов о чужом мире и больном человеке. Он не мог проверить ни одно из них.
Дверь открылась.
— Я не это имел в виду.
— Думать надо было раньше.
— Венера!
Она вышла.
Дверь захлопнулась.
Мухин бросился следом, дёрнул ручку и выглянул в коридор.
Никого.
Коридор был пуст.
Только в дальнем конце сотрудница канцелярии несла стопку бумаг и недовольно смотрела на Мухина.
— Максим, вы чего кричите?
Он не ответил.
Медленно вернулся в кабинет и закрыл дверь.
Щека продолжала гореть.
На полу не было ни гильз, ни пуль.
Мухин посмотрел на пистолет.
Затем на место, где стояла Венера.
— Вот же сука, — тихо произнёс он.
Он снова взглянул на закрытую дверь. Теперь уже не пытался представить, каким образом Венера исчезла. Его мучило другое: она пришла объяснять правила, но не сказала главного — зачем ей понадобился именно он.
На столе по-прежнему стояла фотография Сани. За стеной кто-то смеялся, в коридоре звонил телефон. Для всего отдела день продолжался как ни в чём не бывало. А Мухин только что узнал, что его жизнь может быть чужим обещанием, данным человеку, которого он никогда не видел.
И впервые за все три жизни не смог понять, что ему делать дальше.
Иллюзия
Несколько минут Мухин неподвижно стоял посреди кабинета.Потом опустился на колени и начал искать гильзы.Заглянул под стол, под шкаф, отодвинул мусорную корзину. Ничего.Он точно стрелял.Помнил, как нажал на спуск. Слышал два выстрела. Чувствовал отдачу.Мухин проверил магазин.Двух патронов не хватало.— Значит, не привиделось.Он осмотрел стены.Ни одного отверстия.Возле окна находился сейф, в котором хранились служебные документы. Из-за этого несколько лет назад в кабинете установили камеру. Руководство объясняло её появление заботой о государственной тайне и безопасностью сотрудников.Мухин тогда долго ругался.Теперь впервые обрадовался, что камера есть.Он убрал пистолет в кобуру, запер кабинет и направился в серверную.За мониторами сидел младший лейтенант Корнилов. Молодой, худой и до невозможности правильный. Из тех, кто даже пустой кабинет запирает на ключ и переходит дорогу исключительно по пешеходному переходу, даже если машин нет.— Здорово, товарищ капитан.— Запись из моего кабинета покажи.— За какое время?— За последние двадцать минут.Корнилов повернулся к нему.— Через запрос.— Какой ещё запрос?— Письменный. Вы же знаете порядок.— Я сейчас тебе этот порядок в…Мухин остановился.Двадцать три года тюрьмы научили его одной полезной вещи: угроза работает не всегда. Иногда человеку проще сказать то, что он хочет услышать.— Там материалы по делу Барона, — тихо произнёс он. — Возможно, заходил информатор. Нельзя, чтобы кто-то ещё увидел.Корнилов сразу посерьёзнел.— Тогда тем более нужен запрос.— Выйди покури.— Я не курю.— Начни.— Не могу оставить пост.Мухин посмотрел на него.— Всегда говорил, что ты правильный.— Спасибо.— Это не похвала.— Я понял.Мухин протянул служебное удостоверение.— У меня есть допуск. Запускай запись, сам сиди рядом.Корнилов проверил данные и открыл архив.На экране появился кабинет Мухина.Пустой стол. Стул. Красная папка. Сам Мухин возле окна с фотографией в руках.Запись была без звука первые несколько секунд, потом Корнилов включил аудиодорожку.Мухин увидел, как дверь открылась.Вошла Венера.Но не так, как он помнил.На записи она постучала, дождалась разрешения и только потом переступила порог.— Здравствуйте, товарищ капитан, — сказала девушка.Мухин наклонился ближе к экрану.— Такого не было.— Что? — спросил Корнилов.— Ничего.На записи Мухин убрал фотографию в папку и посмотрел на вошедшую.— Что у вас?— Я хочу сообщить о преступлении и предательстве.Экранный Мухин улыбнулся.— Рассказывай, красивая. А потом кофе попьём.Настоящий Мухин медленно выпрямился.— Это не я.Корнилов взглянул на него, но промолчал.На записи Венера выглядела испуганной. Она села на край стула, сжала руки на коленях.— В меня стреляли два раза, товарищ капитан. Стрелок промахнулся.Экранный Мухин поднялся и запер дверь.Затем начал расстёгивать ремень.В серверной стало очень тихо.— Вы что делаете? — испуганно спросила Венера на записи.— Иди сюда. Я тебя утешу.— Нет. Прекратите.Она попыталась встать.Экранный Мухин схватил её за руку.Девушка закричала.На записи он ударил её, достал пистолет и выстрелил.Венера упала возле стула.Мухин смотрел на экран и не мог отвести взгляд.Дальнейшее было ещё хуже.Запись не оставляла сомнений: человек с его лицом надругался над телом убитой девушки.— Выключи, — прошептал Мухин.Корнилов не двигался.— Я сказал, выключи!Младший лейтенант остановил запись.Несколько секунд никто не говорил.Мухин чувствовал, как по спине течёт холодный пот.— Товарищ капитан…— Это не то, что было.— Я ничего не говорил.— Я её не убивал.— Вы о чём, товарищ капитан?— Не смотри на меня так.— Как?— Будто собираешься кнопку нажать.— Вы о чём? Не понимаю вас!Мухин тяжело вдохнул.— Дай мне минуту.На записи всё выглядело настоящим, только Мухин и младший лейтенант видели разные версии.Мухин видел собственное лицо, слышал свой голос, узнавал каждое движение. Даже старая привычка поправлять кобуру левой рукой была на месте.На мгновение он усомнился в себе.А что, если именно это и произошло?Может, двадцать три года заключения, туберкулёз и две смерти окончательно разрушили ему голову? Может, Венеры никогда не было? Он убил девушку, а мозг придумал разговор о другом мире, чтобы скрыть правду?Мухин посмотрел на свои руки.Чистые.Но на манжете рубашки заметил маленькое тёмное пятно.Кровь?— Перемотай к моменту выстрелов, — приказал он.— Каких выстрелов?Да, они точно смотрели разные версии. Но как такое возможно?Экранный Мухин поднял оружие.Первый выстрел.Второй.Изображение на долю секунды пошло рябью.Настолько быстро, что обычный человек не заметил бы.— Стоп.Корнилов остановил запись.— Назад на два кадра.— Зачем?— Делай.На одном кадре Венера стояла возле стула.На следующем её лицо размылось.На третьем она уже лежала на полу.Не было момента попадания пули.— Видишь?— Что? Никаких выстрелов. О чём вы говорите? Вижу, как вы просто сидите и пьёте водку. Идите домой, пожалуйста!— Камеры иногда пропускают кадры.— А иногда показывают то, чего не было?Корнилов ничего не ответил.Мухин потянулся к клавиатуре.Лейтенант перехватил его руку.— Не трогайте.Мухин посмотрел на него.— Молодец. Правильный.Через несколько минут копия оказалась у Мухина.Оригинал он удалить не мог. Записи автоматически уходили на центральный сервер и хранились там несколько месяцев.Мухин понимал: если Венера захочет, это видео увидят все.Следователь.Прокурор.Судья.Журналисты.На фоне такой записи убийство Аркадьича, Тихонова и Стрельцова показалось бы детской шалостью.Мухин вернулся в кабинет.Перед дверью остановился.Рука легла на рукоять пистолета.Если там лежит тело, всё закончено.Он не станет снова ждать суда. Не будет двадцать три года ходить строем в столовую и кашлять кровью в тюремной больнице.Откроет дверь.Увидит труп.Пустит себе пулю в голову.Мухин медленно повернул ключ.Вошёл.Тела не было.Он выдохнул и едва не рассмеялся от облегчения.Потом увидел кровь.Тёмное пятно растеклось возле ножки стула. На стене появилось отверстие от пули. Ещё одна пуля застряла в деревянном шкафу.Мухин закрыл дверь.Проверил под столом.Открыл шкаф.Выглянул в окно.Никого.Невозможно было вынести тело незаметно. В коридоре находились сотрудники. На выходе — дежурный. За окном второй этаж.Он представил, как волочит мёртвую девушку через проходную, и почувствовал тошноту.— Я не делал этого.Слова прозвучали неубедительно.Мухин налил полный стакан водки. Выпил одним глотком и вытер лоб рукавом.Не помогло.Руки дрожали.Он сел, положил перед собой фотографию Сани и долго смотрел на неё.— Саня, тут два варианта. Либо у меня крыша окончательно съехала и я очень опасен. Либо придётся поверить в эту чушь.Телефон зазвонил.Неизвестный номер.Мухин ответил не сразу.— Да.— Ну ты, Мухин, и извращенец, — весело произнесла Венера. — Застрелил бедную девушку, а потом такое устроил. А как же кино, конфеты?Он сжал телефон.— Где ты?— Далеко.— Верни нормальную запись.— А мне нравится эта.— Не нужно было заставлять меня стрелять.— Я тебя заставляла?— Ты появилась в запертом кабинете, наговорила про чужие миры и чужие тела.— И поэтому в меня следовало выпустить две пули?— Ты больная.— А ты невоспитанный.Мухин посмотрел на кровь.— Это настоящее?— Что именно?— Кровь.— Сейчас — да.— Пули?— Тоже.— Тело где?— Какое тело? Я живая.— На записи ты мёртвая.— Записи иногда врут.— Как ты это сделала?— Ты не готов к ответу.— Да я вообще сегодня ни к чему не был готов.Венера засмеялась.— Скажи спасибо, что я решила сделать именно так. Представь, что было бы, если бы оставила настоящее тело. Опять бы лет десять строем в столовую ходил.— Двадцать три.— Тем более.— Удали запись.— Сам справишься.— Она на центральном сервере.— Тогда поторопись.— Ты хочешь, чтобы меня посадили?— Нет. Я хотела проверить, насколько хорошо ты держишься под давлением.Мухин едва не разбил телефон о стол.— Проверила?— Вполне. Психика выдержала. Хотя ты был близок.— К чему?— К тому, чтобы застрелиться. Примерно шестьдесят три процента людей на твоём месте уже пустили бы себе пулю в голову.— Откуда такая точность?— Я люблю статистику.— Венера…— Что?— Я найду способ тебя убить.— Это уже интереснее.Она отключилась.Мухин ещё несколько секунд держал телефон возле уха.Потом медленно положил его на стол.Кровь на полу исчезла.Не постепенно.Мухин моргнул — и её не стало.Отверстие в стене тоже пропало.Он подошёл к шкафу.Пули внутри не было.Только видеозапись оставалась на флешке в кармане.Мухин понял главное: доказательствам больше нельзя доверять.Ни камерам.Ни собственным глазам.Возможно, даже памяти.Но люди Аркадьича были настоящими. Барон был настоящим. Самвел Джозюкян тоже существовал.За двадцать три года Мухин по крупицам собирал информацию. Через колонию проходили люди, работавшие на Барона. Один бывший бухгалтер перед смертью назвал имя Самвела. Другой рассказал о переводах через благотворительные фонды. Третий утверждал, что Барон без разрешения Самвела не мог даже сменить начальника охраны.Если Венера наблюдала за ним, значит, знала и об этом.Мухин взял чистый лист и начал писать.О Бароне.О Лебедеве.О Тихонове и Стрельцове.О взятках, исчезнувших свидетелях, закрытых делах.О Самвеле.Он сделал несколько копий. Одну подготовил для московской прокуратуры. Вторую — для журналиста, которому когда-то доверял Саня. Третью спрятал в красной папке. Ещё одну запечатал и оставил у знакомого адвоката с указанием вскрыть, если Мухин не выйдет на связь.К письмам он приложил запись разговора с Лебедевым. Настоящую — сделанную до появления Венеры.Закончив, посмотрел на часы.До встречи оставалось несколько часов.Мухин открыл сейф и достал всё, что могло помочь ему в доме Барона.Не для того, чтобы выжить.Для того, чтобы никто не смог просто пристрелить его и спокойно разойтись.Он собрал предельно простой механизм: пока Мухин оставался в сознании, устройство молчало. Если он погибнет или потеряет возможность его контролировать, у присутствующих останется совсем немного времени.Мухин закрепил устройство под одеждой и посмотрел на себя в зеркало.Со стороны — обычный капитан.Немного помятый.Немного пьяный.Слишком уставший для своего возраста.— Ну что, Саня, — сказал он фотографии. — В третий раз должно повезти.Но сам в удачу уже не верил.
Активация
Перед встречей Мухин отправился в парк.
Он понимал, что поступает глупо. Времени оставалось мало. Нужно было ещё раз проверить, кому уйдут письма, убедиться, что копии материалов не останутся в одном месте, и продумать разговор с Бароном. Но после двадцати трёх лет за решёткой ему хотелось просто пройтись.
Не по тюремному двору, где каждый круг был известен до последней трещины в асфальте. Не от барака до столовой под чужим взглядом. А куда вздумается.
Он мог свернуть налево. Мог направо. Мог вообще остановиться посреди дорожки, и никто не заорёт, чтобы шёл быстрее.
Мухин остановился.
Мимо прошла женщина с коляской. Мальчишка на велосипеде едва не задел его локтем, выкрикнул извинение и умчался дальше. Старик читал газету, держа её так далеко от лица, будто пытался разглядеть текст на другой стороне пруда.
Мухин смотрел на них и завидовал.
В прошлой жизни он часто вспоминал этот парк: старые тополя, скамейки возле воды, крики детей, уток, которые подплывали к людям, едва замечали у них в руках пакет. В колонии ему не хватало не свободы вообще — о свободе слишком удобно рассуждать, когда её не лишали. Ему не хватало мелочей. Купить кофе. Посмотреть на собак, бегающих по траве. Вернуться домой не по расписанию. Уснуть, не прислушиваясь к соседям.
Он сел у пруда и достал купленный по дороге хлеб.
Белого не оказалось, только чёрный.
Мухин отломил маленький кусочек, бросил уткам пару крошек и посмотрел, как они бросились за ними. Остальные птицы вытянули шеи в ожидании.
— И вам, поди, вредно.Белого не было извиняйте.
Он убрал хлеб обратно в пакет. Утки недовольно покружили возле берега и уплыли.
Под рубашкой давило спрятанное устройство.
Мухин машинально поправил ткань, чтобы ничего не выделялось. Ещё утром, готовя его, он убеждал себя, что это страховка. Не оружие мести. Последняя возможность не позволить Барону спокойно избавиться от него, как от ненужного свидетеля.
Но сейчас, глядя на коляску и велосипедиста, он впервые ясно подумал: всякая страховка, от которой могут пострадать другие люди, однажды перестаёт быть страховкой.
Он не хотел, чтобы кто-нибудь оказался рядом, если дело пойдёт плохо. В его расчёте для посторонних вообще не было места. И всё же расчёт оставался всего лишь расчётом.
— Ну и во что ты превратился, Мухин? — спросил он себя.
Ответа не нашлось.
В первой попытке он верил начальнику и погиб в яме с крысами. Во второй пришёл к нему с пистолетом, пытаясь заставить сдаться, и получил двадцать три года. Отсидел почти весь срок. Постарел, заболел, умер за несколько месяцев до свободы.
Теперь он собирался прийти к убийцам с улыбкой и позволить им думать, что они победили.
Если бы Саня узнал, до чего дошёл его друг, что бы он сказал?
Мухин поднялся со скамейки. Он знал, куда нужно ехать, прежде чем отправиться к Барону.
На кладбище.
Могилу Сани нашёл сразу. Серый памятник, знакомая фамилия, фотография, на которой напарник выглядел так, словно сейчас отложит сигарету и скажет какую-нибудь дурацкую шутку. Мухин поставил цветы, поправил ленту на соседнем венке.
— Я опять всё делаю через задницу, Саня.
Ветер шевельнул сухую траву у ограды.
— Ты бы сказал: «Макс, остановись и подумай». А я думал. Двадцать три года думал. Только всё равно не уверен, что понял хоть что-нибудь.
Он достал из кармана фотографию друга. Ту самую, из красной папки. Хотел оставить её на памятнике, но передумал. Этот снимок был одной из немногих вещей, которые в его нынешнем мире принадлежали только ему.
— Ты ведь даже не знаешь, сколько раз я уже приходил тебя хоронить. А я, получается, и себя дважды похоронил.
Мухин присел перед памятником.
— В первый раз я не успел. Во второй решил, что могу всех заставить ответить. А сегодня собираюсь сидеть с ними за одним столом. Есть, пить, улыбаться. Знаешь, что самое паршивое? Мне уже не так противно, как должно быть.
Он помолчал.
— Но одну вещь обещаю. Я не дам им сделать из тебя просто строчку в деле. Даже если это будет последнее, что я сделаю.
На прощание он коснулся пальцами холодного камня.
— Увидимся. Или нет. Тут теперь хрен разберёшь.
Дома Мухин принял душ, тщательно выбрился и надел чистую рубашку. В зеркале на него смотрел мужчина, который должен был быть намного моложе собственных воспоминаний.
Он проверил телефон. Несколько сообщений от знакомого адвоката, которому оставил запечатанный пакет. Тот подтвердил, что получил его и выполнит условие, если Мухин не выйдет на связь. Другие материалы капитан заранее разослал по нескольким адресам, не доверяя ни одной организации целиком.
В них не было сведений о Венере, чужих мирах или временной петле. Только имена, даты, связи, исчезнувшие свидетели и всё, что удалось восстановить из памяти двух жизней. Документам ещё предстояло пройти проверку. Мухин это понимал. Но если с ним что-то случится, появится хотя бы причина задавать вопросы.
Оставалась другая проблема: ни один пакет не защитит его самого за столом у Барона.
Он уже садился в машину, когда позвонил Лебедев.
— Капитан, я тебе сейчас адрес скину, — быстро заговорил Аркадьич. — Без меня не заходи. Я тоже подъеду.
— Хорошо, Борис Аркадьевич. До встречи.
— Чего такой вежливый?
— Настроение хорошее.
— Выпил?
— Немного.
— Только там не чудить. Всё решено, понял?
— А что именно решено?
На другом конце повисла пауза.
— Деньги возьмём. Дело закроем. А с остальным разберёмся на месте.
— С кем разберёмся?
— Я же сказал: на месте.
Связь оборвалась.
Мухин ещё некоторое время смотрел на экран. «Всё решено». Когда так говорил Лебедев, обычно выяснялось, что он решил только одно — как сохранить собственную задницу.
Он не сомневался, что начальник собирается подстраховаться за его счёт. В прошлой жизни Аркадьич уже сделал это. В нынешней он, похоже, не слишком изменился.
Но Мухину и не нужна была дружба Лебедева. Ему нужно было, чтобы тот поверил: без капитана ему не спастись.
Ехать пришлось около получаса. Город постепенно остался позади. Начались частные дома, высокие заборы и дороги, на которых фонари стояли так далеко друг от друга, будто освещать всё подряд считалось расточительством.
Нужный адрес находился в дорогом посёлке. Коттеджи здесь прятались за каменными оградами. Из-за ворот выглядывали камеры, а возле некоторых домов дежурили охранники.
Мухин оставил машину за несколько домов до нужного и дальше пошёл пешком. Не потому, что рассчитывал остаться незамеченным: его наверняка уже видели. Просто не хотел загонять автомобиль во двор, из которого могло оказаться непросто выехать.
Вечер был холодным. Изо рта шёл пар. За высоким забором лаяла собака.
У коттеджа Барона стоял Лебедев. Он нервно ходил возле машины, прижимая телефон к уху.
Мухин остановился за деревом, не торопясь показываться.
— И кабинет его обыскать, — услышал он. — Всё проверить. Да, без шума! Мне плевать, что он капитан. Это мой приказ!
Несколько секунд Мухин не двигался.
Значит, Аркадьич начал искать обещанную запись. Ту самую, которой не существовало.
Вот почему начальник согласился прийти. Не только из страха перед Стрельцовым и Тихоновым. Он хотел узнать, насколько опасен сам Мухин, а потом решить, что с ним делать.
Капитан почти улыбнулся.
Всё складывалось даже лучше, чем он ожидал. Лебедев не доверял ему — и именно поэтому будет вести себя предсказуемо. Станет искать запись, присматриваться к каждому слову и ждать удобного момента, чтобы переложить вину на другого.
Но в одном Аркадьич ошибался. Не было никакой записи, которую можно найти обыском. А настоящий след его предательства Мухин уже успел оставить в другом месте.
— Аркадьич, ну ты чего? Идём, — громко сказал он.
Лебедев подпрыгнул и обернулся.
— Ты чего так подкрадываешься? Ёк-макарёк!
— Нервный какой-то.
— Работа такая.
— У меня тоже.
Лебедев убрал телефон.
— Ты один?
— А кого мне брать? Оркестр?
— Не шути. Здесь люди серьёзные.
— Я заметил.
Аркадьич внимательно посмотрел на него.
— Слушай, Макс. Я поговорил с Бароном. Он готов отдать деньги и закрыть все вопросы. Но сам понимаешь, после того, что ты мне рассказал, я должен быть осторожен.
— Конечно. Особенно со Стрельцовым и Тихоновым.
Начальник чуть заметно дёрнул усом.
— И с ними тоже.
— А они будут здесь?
— Будут. Барон настоял, чтобы пришли все четверо. Говорит, по одному договариваться надоело. Хочет, чтобы каждый лично подтвердил свою часть сделки.
— Заботливый какой.
— Он денег даёт по двадцать миллионов. Имеет право знать, за что платит.
Мухин кивнул.
Вот и первая причина, по которой они собирались за одним столом.
Стрельцов и Тихонов пришли бы за деньгами и обещанием будущего покровительства. Они считали, что Барон на их стороне: сколько лет его предупреждали, сколько материалов передавали. Лебедев рассчитывал получить собственную долю, убрать возможных предателей и выйти на пенсию. А Барону было выгодно собрать всех, кто мог связать его с полицией, в одном месте.
Сам Мухин собирался сделать так, чтобы после этой встречи никто не смог притвориться, будто ничего не происходило.
Четыре разных расчёта.
И каждый считал остальных дураками.
Лебедев вдруг схватил капитана за рукав.
— Подожди. Есть ещё кое-что.
Он достал из кармана маленький пластиковый контейнер. Внутри лежали две чёрные таблетки.
— Выпей.
Мухин посмотрел на таблетку.
— Что это?
— Противоядие.
— От чего?
Аркадьич приблизился так, что стало слышно его дыхание.
— Барон собирается отравить тех двоих. И связного Самвела, если тот появится. Потом скажет, что они действовали за его спиной. Мы останемся, заберём деньги и договоримся, как закрыть дело.
— А Барон сам в этом уверен?
— Это он мне таблетки и передал. Через своего человека. Сказал, в доме всё приготовлено.
— И ты поверил?
— Я не идиот, Мухин. У меня других вариантов нет. Если Стрельцов с Тихоновым действительно хотят меня сдать, лучше они исчезнут раньше. И ты сам говорил, что нас собираются убрать.
Мухин повертел таблетку в пальцах.
Удивительно, как быстро человек начинает верить в любую защиту, если очень хочет, чтобы она существовала.
— А если это не противоядие?
— У тебя есть предложение получше?
Мухин посмотрел на окна коттеджа. В одном из них мелькнул силуэт. Кажется, за ними наблюдали.
— Ты уже принял?
Лебедев показал пустую ячейку контейнера и тёмный след на языке.
— При тебе вторую выпью, если хочешь. Только таблетки больше нет.
Капитан понял, что отказаться сейчас — значит показать Барону и Лебедеву, что он не принимает правила игры. А отказ сам по себе не делал его безопаснее. Если Аркадьич лгал, таблетка ничего не решала. Если говорил правду, она могла быть единственным шансом пережить вечер.
Впрочем, Мухин слишком хорошо знал цену таким шансам.
Он проглотил таблетку.
— Доволен?
— Будешь благодарить потом, — буркнул Лебедев.
Мухин промолчал. Не благодарить бы. Не за что.
Коттедж оказался двухэтажным, с колоннами, широкими окнами и каменными львами возле крыльца. За воротами стояли дорогие машины. На парковке дежурил охранник, возле двери — ещё двое.
Один из них встретил гостей без улыбки.
— Оружие сдаём.
Мухин достал табельный пистолет и положил на столик у входа.
Потом нож.
Охранник приподнял брови.
— Зачем тебе нож?
— Колбасу резать.
— В гости со своим ножом ходишь?
— С детства приучили на хозяев не рассчитывать.
Второй мужчина начал проверку. Остановился, нахмурился и посмотрел на старшего.
— Тут не всё понятно.
Мухин почувствовал, как внутри неприятно похолодело.
Охранник уже собирался позвать кого-то ещё, когда из прихожей показался Барон.
— Что у вас там?
— Капитан с вещами. Надо проверить как следует.
Барон посмотрел на Мухина, потом на Лебедева.
— Проверяйте. Мне сегодня сюрпризы не нужны.
Последовала неприятно долгая пауза. Охранники ещё раз проверили личные вещи капитана, что-то тихо обсудили с хозяином и наконец разрешили пройти. Пистолет и нож остались у них. Мухин не понял, почему его всё-таки пропустили. И эта неопределённость беспокоила сильнее самого досмотра.
Барон широко улыбнулся.
— Ну-ка, сюда! Капитан, не обижайся на охрану. Они у меня дурачки. Иногда такое выдают — хоть убивай сразу.
Он подошёл и обнял Мухина.
Тот заставил себя не оттолкнуть его.
Это был человек, который в первой попытке смотрел сверху вниз, как капитана бросили в яму с голодными крысами. Мухин помнил свет автомобильных фар за спиной Барона и блеск золотых зубов.
Теперь перед ним стоял обычный на вид обеспеченный мужчина в дорогом костюме. Аккуратная борода, чёрные очки даже в помещении, часы стоимостью в несколько годовых зарплат капитана.
«Он хоть моется без этих очков?» — невольно подумал Мухин.
— Рад, что ты решил одуматься и прекратить нашу войну, — произнёс Барон. — Проходите. Поговорим как взрослые люди.
— Я думал, мы давно взрослые, — ответил Мухин.
— Взрослые люди умеют договариваться. А ты всё упрямился.
Барон похлопал его по плечу и задержал руку на секунду дольше, чем требовалось.
— Главное, что теперь мы понимаем друг друга.
Мухин едва удержался от ответа.
Нет, Барон. Мы с тобой никогда не поймём друг друга.
Именно поэтому я здесь.
Их провели в просторную гостиную. У стены стояли четыре спортивные сумки. Одинаковые, чёрные, будто их купили специально для этого вечера.
Барон хлопнул ладонью по одной.
— Твоя, капитан. Пересчитывать будешь?
— На глаз поверю.
— Правильное решение. Деньги любят доверие.
— У тебя их, вижу, много.
— Не жалуюсь.
Мухин бросил взгляд на сумки. По двадцать миллионов каждому. Восемьдесят миллионов, сложенных возле стены как мешки с картошкой.
Если Барон действительно собирался платить, сумма была огромной. Если нет — слишком удобной приманкой.
В соседней комнате сидели Стрельцов и Тихонов.
Стрельцов поднялся первым. Улыбнулся, но глаза остались настороженными.
— Ну надо же. Сам капитан Мухин. А мы думали, ты никого из нас видеть не захочешь.
— Чего ж не захотеть? — ответил Мухин. — Столько лет вместе работаем.
Тихонов не улыбнулся.
— Барон сказал, вопрос решён. А ты потом не передумаешь?
— После двадцати миллионов? Я ещё не настолько тронулся умом.
Стрельцов рассмеялся. Тихонов продолжал смотреть на капитана.
— Ты ведь дело вёл, — сказал он. — От тебя многое зависит.
— И от вас тоже. Или вы думали, я один всё это время бумаги подписывал?
Тихонов отвёл взгляд.
Мухин сразу понял, чего тот боится.
Не смерти. Пока ещё нет.
Тихонов переживал за документы, которые сам передавал Барону. За подписи, звонки, служебные разговоры. Он пришёл, потому что деньги позволяли ему исчезнуть из области, а продолжение расследования могло сделать его первым подозреваемым.
Стрельцов боялся другого. Он уже представлял себя на месте Лебедева. Двадцать миллионов, новый начальник, преступники на коротком поводке. Ради этого он готов был пожертвовать и Мухиным, и самим Аркадьичем.
Лебедев сел рядом с Тихоновым так, словно между ними никогда не существовало недоверия.
Мухин устроился напротив.
Барон наблюдал за ними со своей широкой улыбкой.
За столом каждый прятал свои мысли. Ни один не знал, что творится в головах остальных.
Кроме Барона.
Во всяком случае, он явно был в этом уверен.
— Прежде чем начнём, — сказал хозяин, — хочу кое-что прояснить.
Тихонов насторожился.
— Что именно?
— Вы все здесь потому, что устали от войны. Я не хочу больше терять людей и деньги из-за бумажек, которые можно убрать в шкаф. Вам не хочется потерять должности и свободу. Значит, у нас общий интерес.
— Всё верно, — поспешил подтвердить Лебедев.
— Не совсем, Боря. — Барон посмотрел на него поверх очков. — У вас ведь появились разногласия.
Стрельцов перестал улыбаться.
— Какие разногласия?
— Не знаю. Ты мне скажи. Один считает, что второй его сдаст. Третий собирается уехать. Четвёртый требует деньги раньше срока. Так дела не делаются.
Мухин не шевельнулся.
Значит, Барону уже донесли о разговоре с Лебедевым. Возможно, сам Аркадьич. Возможно, кто-то подслушал. А может, Стрельцов успел позвонить первым.
— Поэтому я и собрал вас вместе, — продолжил Барон. — При мне вы договоритесь, кто что делает. И все вопросы закроются сразу.
Теперь причина встречи стала окончательно ясна.
Барон хотел не просто купить полицейских. Он хотел увидеть, кто из них первым начнёт оправдываться, когда остальные окажутся рядом. Собрать всех, кто владел опасной информацией, и решить их судьбу до того, как начнутся новые неприятности.
Мухин вспомнил имя Самвела.
Человека, которого боялся даже Барон.
— А представитель Самвела? — спросил капитан. — Его мы тоже ждём?
На лице хозяина на мгновение исчезла улыбка.
— Он не приедет.
— Почему?
— У него другие дела.
— А я думал, он должен подтвердить договорённость.
Барон медленно повернулся к нему.
— Ты слишком много думаешь, капитан.
— Работа такая.
Хозяин снова улыбнулся, но теперь без прежней теплоты.
— Отвечать перед старшими буду я. А вы отвечаете передо мной. Этого достаточно.
Лебедев кашлянул и поспешил перевести разговор на деньги.
— Предлагаю решить всё без лишних разговоров. Материалы уничтожим, дело развалим. Через неделю тема будет закрыта.
— Неделя? — переспросил Барон.
— Если без шума.
— Шума не будет, — сказал хозяин.
Он произнёс это так уверенно, что Мухину стало не по себе.
На столе появились закуски, фрукты, бутылки коньяка и несколько тарелок с горячим мясом. Обслуживающий персонал расставил блюда и вышел. Дверь закрылась.
Мухин отметил это отдельно: в гостиной остались только те, кому предстояло участвовать в сделке, и Барон.
Тихонов посмотрел на дверь.
— А охрана?
— За дверью. Не мешает разговаривать.
— Я бы предпочёл, чтобы она вообще не мешала, — буркнул Стрельцов.
— Не переживай, — ответил Барон. — Скоро все разойдёмся.
Он сам разлил коньяк.
Мухин наблюдал за его руками. Барон не торопился. Каждому придвинул рюмку, затем поднял собственную. Хозяин знал, что за столом не осталось людей, которые могли ему доверять, и потому демонстративно делал всё открыто.
Но открыто — не значит честно.
Мухин посмотрел на Лебедева. Тот едва заметно кивнул.
«Противоядие», — понял капитан.
Вот только уверенности в этом слове у него не было.
Барон поднял рюмку.
— За наше плодотворное сотрудничество.
Стрельцов выпил первым, не скрывая нетерпения.
Тихонов пригубил коньяк и поставил рюмку на стол.
Барон посмотрел на него.
— Что же ты, Витя? Не уважаешь?
— За рулём ещё.
— Здесь сегодня все за рулём, — заметил хозяин. — Но мы ведь не каждый день становимся богаче на двадцать миллионов.
Тихонов помедлил, потом выпил до конца.
Лебедев сделал то же самое.
Теперь очередь была за Мухиным.
Он вспомнил, как Барон стоял над ямой. Как смеялся, когда крысы бросились на него. Как спокойно сообщил, что капитан умрёт.
«Не повторяй первую ошибку», — сказал он себе.
Отказаться от рюмки означало выделиться. Можно было вскочить, устроить скандал, попытаться уйти. Но тогда он потерял бы возможность узнать, на кого именно работает Барон, и оставил бы троих людей за этим столом свободно договариваться о чужих судьбах. Никаких гарантий, что ему дадут выйти, тоже не было.
Мухин сделал глоток.
Коньяк оказался неприятно горьким. Слишком горьким для такой цены.
— Хороший? — спросил Барон.
— Пойдёт.
— У меня для хороших друзей только лучшее.
Мухин поставил рюмку.
Внутри всё сжалось. Он не знал, ошибся ли уже или только готовится ошибиться.
Но под одеждой по-прежнему находилось то, что он предусмотрел на случай предательства. Последняя страховка, которой он предпочёл бы никогда не пользоваться.
Барон сел во главе стола и начал обсуждать условия. Он требовал уничтожить все копии материалов, вернуть сведения о свидетелях и назвать каждого сотрудника, которому Мухин успел рассказать о расследовании.
— С копиями сложнее, — заметил капитан.
— Насколько?
— Некоторые документы не у меня.
Барон положил вилку.
— Это плохо.
— Поэтому и нужно время.
Стрельцов вмешался:
— Максим, не усложняй. Мы все понимаем, что дело закрываем. Ты получаешь деньги, мы получаем деньги. Чего ещё надо?
— Уверенности, что завтра меня не задушат проволокой, как Саню.
Наступила тишина.
Лебедев резко посмотрел на него. Тихонов отвернулся. Стрельцов опустил глаза.
Барон не изменился в лице.
— Не надо вспоминать старое, капитан.
— Мне оно почему-то часто вспоминается.
— Ты пришёл сюда договариваться или мстить?
— Я пришёл послушать, что ты предложишь.
— Я уже предложил. Деньги и спокойную жизнь.
Мухин кивнул, будто принял ответ.
А сам подумал: Барону было недостаточно уничтожить дело. Ему нужно знать, где могут оказаться копии. Если хозяин уверится, что угроза никуда не исчезнет, он решит убрать всех, кто способен её создать.
Возможно, решение уже принято.
На другом конце стола Тихонов вдруг поставил рюмку.
— Мне нехорошо.
Стрельцов усмехнулся:
— Перенервничал?
— Я серьёзно.
Тихонов схватился за горло. Лицо его быстро покраснело. Он попытался вдохнуть и не смог.
Стрельцов подался к нему.
— Витя? Ты чего?
В ответ раздался сиплый, прерывистый звук.
Мухин почувствовал, как немеют пальцы ног.
Он сразу понял.
Таблетка не помогла.
Стрельцов вскочил, но почти тут же осел на стул. Рука соскользнула со стола, задев тарелку. Фарфор разбился о пол.
— Что… что вы…
Лебедев побледнел. Схватился за ворот рубашки, несколько раз резко вдохнул.
— Барон!
Хозяин спокойно отложил приборы.
— Что случилось, Борис Аркадьевич?
— Мы же… договорились…
— Конечно.
— Таблетки…
Барон чуть наклонил голову.
— Какие таблетки?
Лебедев повернулся к Мухину. На лице начальника было такое искреннее отчаяние, что капитан на мгновение ощутил почти злое удовлетворение.
Вот и всё, Аркадьич.
Поверил не тому человеку.
Как когда-то я поверил тебе.
— Противоядие, — прохрипел Лебедев. — Ты сам передал…
Барон усмехнулся.
— Боря, я передал тебе таблетки. И ты решил, что если назову их противоядием, так оно и будет?
Он достал из кармана такую же чёрную таблетку, покрутил между пальцами.
— Обычный активированный уголь.
Стрельцов попытался встать, но тело уже почти не слушалось. Тихонов сидел, запрокинув голову, и двигал только глазами.
Барон обошёл стол.
— Вы серьёзно думали, что я отдам вам восемьдесят миллионов и буду всю оставшуюся жизнь ждать, когда кто-нибудь вспомнит обо мне на допросе?
Он остановился за спиной Лебедева.
— Старики уходят на пенсию, молодые хотят повышения. Один требует деньги, другой шантажирует записями, третий вдруг вспоминает про совесть. А мне со всем этим потом жить?
— Мы… всё бы сделали… — выдохнул Аркадьич.
— Вот именно, Боря. Всё. Ради денег вы готовы сделать всё. Сегодня для меня, завтра против меня.
Барон снял очки.
Мухин впервые увидел его глаза. Холодные, усталые, без тени веселья.
— Самвел велел навести порядок. Барон слишком засветился, говорят. Это вы ему обо мне наболтали или кто-то другой — теперь уже не важно. Слишком много людей знает, как мы работали. И слишком многим хочется рассказывать сказки, будто они только выполняли приказы.
Он снова надел очки.
— Если всех вас не станет, останутся неприятные вопросы. Но не останется тех, кто умеет на них отвечать. А вопросы можно пережить.
Мухин понял, что здесь была лишь половина правды.
Барон действительно боялся Самвела и хотел убрать свидетелей. Но, уничтожая полицейских, он надеялся ещё и доказать своему хозяину, что способен самостоятельно «навести порядок».
Он по-прежнему считал, что контролирует ситуацию.
Даже теперь.
— А деньги? — с трудом спросил Мухин.
Барон посмотрел на сумки.
— Какие деньги, капитан? Ты же сам сказал: на глаз поверишь.
Он засмеялся.
Мухину стало трудно удерживать голову прямо. Онемение поднималось выше. На руках выступил холодный пот.
— Ты убил Саню, — выдавил он.
Улыбка исчезла с лица Барона.
— Саня полез не туда. И ты полез. Вот в чём ваша беда. Вам вечно мало того, что у вас есть.
— У тебя… тоже…
Барон наклонился ближе.
— Что?
— У тебя… всё равно не получится…
Хозяин выпрямился.
— Все вы так говорите перед смертью.
Он подошёл к Тихонову, коснулся его плеча. Тот вздрогнул всем телом, но не смог оттолкнуть руку.
— Неприятно, когда тело перестаёт слушаться, правда? — произнёс Барон. — С вами это продлится достаточно долго. Врача здесь не будет.
Мухин перестал слушать.
Он вспомнил Венеру.
Её зелёные глаза. Пощёчину. Насмешливый голос.
«Я дам тебе три попытки».
Он уже потратил две. Третья теперь уходила сквозь пальцы из-за человека, которого Мухин ненавидел сильнее всех.
Нет.
Не только из-за Барона.
Он сам пришёл сюда. Сам поверил, что сможет заставить убийц играть по своим правилам. Сам проглотил неизвестную таблетку, хотя понимал, как мало стоит слово Лебедева.
Значит, третья ошибка снова была его собственной.
Но на этот раз у него оставалось кое-что, чего не было прежде.
За окном лаяла собака. Где-то в доме хлопнула дверь. Барон продолжал говорить, наслаждаясь тем, что никто не способен ему ответить.
Мухин осторожно опустил взгляд.
Рука пока слушалась.
Он сумел подтвердить, что жив и способен действовать. Ещё один короткий промежуток времени был у него в запасе.
Ничего больше.
Мухин знал: если окончательно потеряет сознание, начатое им уже нельзя будет просто отменить. И эта мысль оказалась страшнее близкой смерти. Он не хотел, чтобы за его месть расплачивались люди, которые даже не знали, кто такой Барон.
«Только не сейчас, — подумал он. — Дай мне ещё немного».
Барон повернулся к нему.
— Что, капитан, всё ещё надеешься на чудо?
Мухин хотел ответить, но язык плохо повиновался.
Он только посмотрел на хозяина и попытался улыбнуться.
Барон нахмурился.
Впервые за вечер на его лице мелькнуло что-то похожее на сомнение.
Под столом большой палец Мухина лёг на кнопку на которую он больше не собирался нажимать.
До следующего сигнала оставалось меньше тридцати секунд.
Влага
Я… кто?
Память похожа на кусок мяса, который только что достали из морозилки. Снаружи уже оттаивает, а внутри — хоть гвозди забивай. Что-то во мне сохранилось. Я это знаю. Просто пока не могу добраться.
Самое мерзкое — я не чувствую, где заканчивается забытое и начинается то, чего никогда не было. Словно кто-то перетряхнул голову, высыпал всё содержимое на пол и велел собирать обратно без инструкции. Я тянусь к знакомому голосу — он исчезает. Вспоминаю запах табака — и уже не могу сказать, где его чувствовал. На работе? Дома? В камере, которую почему-то вижу яснее собственной квартиры?
Попробуй спроси у человека, кем он был двадцать лет назад. Он хотя бы вспомнит, сколько ему было лет. А я даже не уверен, сколько мне сейчас. Сколько должно быть? Внутри сидит ощущение, будто прожил слишком долго, но за него не ухватиться. Есть только имя, и то кажется чужим, если повторить несколько раз.
Меня зовут Максим.
И всё.
Кто этот Максим? Чем занимался, во что верил, как жил? Ни фамилии, ни отчества. Стоит потянуться за чем-нибудь конкретным — мысли расползаются как тараканы.
Иногда в памяти всплывают образы.
Вода. Сейф. Табельное оружие. Погоня.
А следом — роба, лопата, тюрьма. Большой срок.
Попробуй сложи из этого одну жизнь. Я кто: вор или честный мент? А может, мент-вор? Последнее, по крайней мере, объясняло бы разнообразие.
Имена должны помочь. Обычно помогают: услышишь фамилию — за ней цепляется лицо, за лицом место, а дальше память сама выстроит цепочку. Так ведь работает? Я перебираю обрывки с упорством следователя, который пытается восстановить события по нескольким бессмысленным уликам.
У сейфа почему-то стойкий запах водки. Лебедев произносит что-то о деньгах. За чьей-то спиной переворачивается стол, грохочет выстрел. Или это просто кадры из старого фильма, который я когда-то смотрел? Я пытаюсь увидеть человека за столом — вместо лица расплывается тёмное пятно с усами.
Меня охватывает злость. Не на кого-то конкретного — на саму пустоту. Знать, что у тебя было прошлое, и не иметь возможности в него заглянуть оказалось куда неприятнее, чем я мог представить.
Барон. Лебедев. Активированный уголь…
Или активированный взрыв?
Что за хрень?
Я пытаюсь удержать хоть одно воспоминание, но вместо него вспыхивает другое — короткое, настолько мерзкое, что хочется дёрнуться всем телом.
Крысы.
— Фу, сука… Мрази.
Кажется, я произношу это вслух.
Хотя чем?
Я не чувствую губ. Языка тоже. Хочется передёрнуть плечами, но плечи словно забыли предупредить, где они теперь находятся.
Пытаюсь пошевелить рукой.
Ничего.
Другой рукой.
Тот же результат. Я даже не понимаю, что именно пытаюсь пошевелить. Раньше ведь не приходилось искать собственную руку, чтобы сжать кулак.
Раньше достаточно было захотеть, и рука поднималась. До смешного простая вещь. Всю жизнь пользуешься телом, как старым инструментом, который лежит в одном и том же ящике. Не замечаешь ни пальцев, ни суставов, пока что-нибудь не заболит.
А теперь я приказываю себе сжать кулак — и не получаю даже отказа. Если бы рука была парализована, я хотя бы ощущал её тяжесть. Если бы меня связали, чувствовал бы верёвку. Но вокруг нет ни того ни другого. Будто кто-то оставил желание двигаться, а всё остальное забрал.
Я пробую представить, как открываю рот, задерживаю дыхание, поворачиваю голову. Никаких перемен. Страшно даже не то, что я обездвижен. Страшно, что не могу понять, существует ли ещё то, что должно двигаться.
Где я?
Вокруг темно. Или я просто не могу открыть глаза. Есть ли они у меня вообще — вопрос, который пока лучше отложить.
Влага.
Вот что я чувствую. Не отдельную каплю на коже, а сырость вокруг. И почему-то точно знаю, где верх, а где низ.
С этим ощущением не получается ничего сделать. Его нельзя стряхнуть, вытереть рукавом, отойти от него на пару шагов. Оно не давит, не холодит, не причиняет боли. Просто существует — единственная ниточка, связывающая меня с чем-то настоящим.
Я мысленно опускаюсь ниже, будто проверяю глубину воды ногой, хотя никаких ног не ощущаю. Сырость не усиливается. Поднимаюсь — она остаётся той же. Откуда тогда уверенность, что сверху что-то есть, а снизу земля? Не знаю. Но убеждение такое твёрдое, словно я собственными глазами вижу мир, который мне недоступен.
Наверное, так и сходят с ума: сначала перестаёшь доверять собственному телу, потом собственным ощущениям. А в какой-то момент уже радуешься тому, что хотя бы способен задавать вопросы.
Значит, в сознании.
Хотя во сне тоже порой уверен, что в сознании. Бывают же осознанные сны. Может, и кома осознанная бывает?
Прекрасно, Максим. Осталось защитить диссертацию, пока тебя тут неизвестно кто неизвестно зачем держит.
Так. Хватит.
Что я помню последним?
Меня отравили.
Это точно. Барон, какая-то африканская дрянь… А ещё я должен был что-то подтвердить. Нажатием. Чего? Кнопки?
Воспоминание не даёт мне покоя. В нём есть стол, рюмки, чужие лица, а ещё беспомощность, которая поднимается от ног и захватывает всё тело. Я помню, как хотел пошевелить пальцами, пока они ещё слушались. Помню чью-то улыбку. Улыбку человека, который заранее знал, чем закончится вечер.
И была какая-то причина не терять сознание. Не страх перед смертью — к смерти я, кажется, уже успел привыкнуть. Что-то другое. Небольшое действие, от которого зависело гораздо больше, чем моё собственное спасение.
Стоило попытаться вспомнить, какое именно, как в голове возникло неприятное ощущение провала. Словно я подошёл к ступеньке, которой не оказалось. Удержаться не за что.
Не помню.
Может, не успел? Ворвалась группа захвата, всех повязали, а меня откачали. Теперь лежу в больнице. Температура, жар, пот — вот тебе и влага.
Версия хорошая. Даже приятная.
Я пробую прислушаться. Хоть бы шаги. Писк приборов. Чьё-нибудь раздражённое: «Больной, лежите спокойно».
Ничего.
И эта сырость…
Нет. Не пот.
Земля.
Откуда-то я знаю, что это влажная земля.
— Чёрт побери… Меня закопали заживо.
Хочется рвануться, забить руками, заскрести ногтями. Я пытаюсь — и не чувствую даже сопротивления. Ни тяжести на груди, ни земли под пальцами.
В яме хотя бы должно быть тесно. Земля давила бы на рёбра, забивалась в рот. Я слышал рассказы о людях, которых похоронили живыми, и всегда думал, что самый страшный миг — первый, когда понимаешь, что не сможешь выбраться. А здесь я даже не могу зацепиться за стену воображаемой могилы.
Меня пугает мысль, что я могу лежать вовсе не в земле. Может, это ощущение осталось от чего-то другого? От речного берега? От холодной грязи под пальцами? Вспыхивает какая-то картинка — берег, серое небо,семечко, мокрый песок — и тут же исчезает. Не могу понять, видел ли я это сам.
Но объяснение с ямой слишком удобно. Оно хотя бы укладывается в историю с Бароном. А когда ничего не понимаешь, даже плохая версия лучше полной пустоты.
Только влагу.
Барон сказал, что мы умрём через час. Ну конечно. Чего им ждать? Противоядия всё равно нет. Свалили в яму, присыпали — и по домам.
Вот мрази.
А я ещё про больницу придумал.
Стоп. Венера.
Она ведь говорила, что нашла для меня тело. Предлагала переселение. Я тогда ещё раздумывал. Кажется, даже не согласился.
Передумал.
— Венера, я готов! Меняй!
Я жду.
Ничего.
— Венера! Я сейчас сдохну! Меняй, я говорю!
Снова тишина.
Может, не слышит? Или ей нужно, чтобы я сначала задохнулся под землёй? Окончательно откинул коньки, а уж потом — переселение, новая жизнь и всё прочее?
Могла бы объяснить порядок действий.
Я пытаюсь вспомнить её лицо. Должно быть, красивое. Кажется, зелёные глаза. Или это тоже выдумка, оставшаяся от отравленного мозга? Помню раздражение, невероятно спокойный женский голос, ощущение, что меня держат за дурака. А главное — помню, что в тот раз не захотел соглашаться сразу.
Я ведь задавал вопросы. Куда меня отправят? Чьё тело? Что станет с тем, кому оно принадлежит? Кажется, ответы меня не устроили. А теперь готов подписаться под чем угодно, лишь бы прекратилась эта чёртова тишина.
Стыдно признать, но страх оказался лучшим переговорщиком. Ещё недавно я спорил с женщиной, способной вернуть мёртвого. Теперь ору в пустоту и надеюсь, что она не обиделась.
— Тупая баба.
— Кто тупая? — спрашивает незнакомый мужской голос.
— Да Венера эта! — отвечаю я раньше, чем успеваю сообразить.
И тут же замираю.
— Стой. Ты кто, нахуй, такой?
— А ты кого ждал?
Голос звучит отчётливо. Только непонятно откуда. Не справа, не слева. Я пытаюсь определить направление — и не могу.
— Ты человек Барона? Что ты здесь делаешь?
— Я не из его двора. Я беглый раб. Великая обещала мне второй шанс.
Он ненадолго умолкает.
— А здесь — это где?
Беглый раб.
Великая.
Второй шанс.
Ну конечно. Африканская отрава всё-таки добралась до мозга.
Прошу любить и жаловать: галлюцинация обыкновенная Разговорчивая.
Рабы, дворяне… Могла бы и что-нибудь попроще придумать. Медсестру, например.
Так. Голос я слышу, его хозяина не вижу. Допустим, галлюцинация слуховая. Значит, мозг ещё работает.
Замечательная новость. Особенно если учесть, где меня закопали.
— Эй, чего ты молчишь? — снова спрашивает голос. — Ты знаешь, где мы? Ты дворянин? Почему я ничего не чувствую?
— По одному вопросу можно? Я тут и со своими не справляюсь.
— Так ты знаешь?
— Слушай внимательно. Меня отравили и, похоже, закопали. Сейчас я умираю, а ты — моя галлюцинация. Тебя нет. Понимаешь?
Он молчит.
— Поэтому очень прошу: не порть мне последние секунды. Либо помолчи, либо расскажи что-нибудь смешное.
— Не о чем переживать. Великая поможет.
— Ага. Уже помогает. Давай лучше смешное.
— Хорошо. Слушай.
Он выдерживает паузу, будто вспоминает.
— У одной женщины сильно болела нога. Вернулась она от целителя и жалуется мужу: «Представляешь, трое мужчин сидели, и ни один мне места не уступил». А муж отвечает: «Так, чтобы ты одна села, им всем троим пришлось бы встать».
Я жду продолжения.
Продолжения нет.
Вот теперь действительно хочется умереть.
— С чувством юмора у тебя беда.
— Сам просил.
— Уже пожалел.
Некоторое время мы молчим. Я снова пытаюсь найти руку. Хотя бы палец. Хоть что-нибудь, чем можно пошевелить и убедиться, что я всё ещё существую не только в качестве собеседника для идиота.
— Погоди, — говорит он. — Мы всё-таки где?
— В яме, скорее всего. Или я в коме, и всё это мне кажется.
— Что такое кома?
Я собираюсь ответить и осекаюсь.
Хотя чего удивляться? Он же раб. Воображаемый. Откуда у него медицинское образование?
— Это когда лежишь и не просыпаешься.
— Но ты же сейчас со мной говоришь.
— Именно это меня и смущает.
— А почему ты решил, что мы в яме?
— Я чувствую влажную землю. Знаю, где верх, где низ. И помню, что меня отравили. Пока всё сходится.
— А я земли не чувствую.
— Совсем?
— Ничего. Ни земли, ни тела.
Я замираю — насколько вообще можно замереть, когда уже не способен шевелиться.
До сих пор я считал, что он находится здесь вместе со мной. Где бы это «здесь» ни было. Два сознания в одной яме, два несчастных тела под землёй, одна непонятная беда. Но если я ощущаю сырость, а он нет, выходит, мы не совсем в одинаковом положении.
Может, он действительно голос из моей головы. Может, моё собственное сознание разделилось на два, чтобы я не оставался один. Только почему вторая половина разговаривает о рабстве, целителях и Великой, а не о чём-нибудь знакомом? Почему не помнит ни Барона, ни кабинет, ни тюрьму?
Я всегда любил объяснения, которые можно проверить. Сейчас не могу проверить вообще ничего.
В его голосе впервые слышится растерянность. До этого он говорил так, будто достаточно найти нужную дверь, постучать — и всё объяснят.
— Последнее, что помню, — Великая обещала второй шанс. А потом я услышал тебя.
Я уже хочу сказать что-нибудь про качество обслуживания, но вдруг задумываюсь.
Второй шанс.
У него тоже.
Может, это всё-таки не галлюцинация?
Я осторожно перебираю то немногое, что осталось от разговора с Венерой. Она говорила о теле. О переселении. И ещё…
О брате.
Может, это он?
Мне вспоминается обрывок обещания: где-то существует человек, которого я должен найти. Я не помню ни его имени, ни внешности. Даже не уверен, родной он мне или настолько дальний родственник, что слово «брат» годится лишь для красивой речи. Но почему именно сейчас рядом со мной оказался беглый раб, которому тоже обещали второй шанс?
Неприятнее всего то, что ответ кажется слишком очевидным. Такие совпадения бывают в плохих книжках. Герой едва успевает вспомнить о потерянном родственнике — и вот тот уже стоит за углом. Только мы даже стоять не можем.
Я стараюсь не обнадёживаться. Если ошибусь, придётся объяснять совершенно незнакомому человеку, почему назвал его братом. Хотя после разговора о собственной галлюцинации хуже уже вряд ли станет.
Хочется сразу спросить, но я сдерживаюсь. Даже не знаю, как сформулировать. «Слушай, ты случайно не мой брат?» Хорошее знакомство. Особенно после того, как объяснил человеку, что его не существует.
— Ты её раньше знал? — спрашиваю я.
— Великую?
— Да.
— А почему ты называешь её Венерой?
Вопрос застаёт меня врасплох.
Потому что это её имя. Или она так представилась? Я помню, как звал её, помню собственное раздражение — а сам разговор снова расползается.
— Не могу вспомнить, — признаюсь я.
— Плохо.
— Да я уже заметил.
В памяти мелькают сейф, оружие, погоня. Рядом кто-то есть. Свои. Коллеги — почему-то я уверен именно в этом.
Пытаюсь разглядеть лица.
Ничего.
Чем сильнее стараюсь, тем меньше остаётся. Я уже не уверен, действительно ли что-то вспомнил или только что придумал.
— Я вообще много чего не помню, — говорю я. — Обрывки какие-то. А что было дальше — нет.
На этот раз он не задаёт вопросов.
Я прислушиваюсь к тишине. Теперь, когда в ней появился ещё один человек — или кто он там, — оставаться здесь почему-то стало тяжелее. Раньше можно было списать всё на отравление. Теперь приходится думать ещё и о нём.
Если Венера собиралась переселить меня в другое тело, почему я до сих пор ничего не чувствую? Зачем здесь этот беглый раб? Мы чего-то ждём? Или она уже всё сделала?
Последняя мысль мне совсем не нравится.
Я опять пытаюсь пошевелиться. Спокойно, без паники. Представляю руку, ладонь, пальцы.
Ничего.
И всё та же влажная земля.
Теперь я пытаюсь сделать другое: не двигаться, а отделить одно ощущение от другого. Сырость — отдельно. Темнота — отдельно. Голос — отдельно. Что из этого принадлежит мне, а что может быть чужим?
Ответа нет. Но в какое-то мгновение возникает неприятное предположение: если я чувствую влажную землю, значит, кто-то другой, возможно, касается её на самом деле. Чьё-то тело лежит там, где моё сознание ищет руки и ноги. Не обязательно моё. И не обязательно мёртвое.
Я гоню мысль прочь. После всего пережитого она кажется хуже версии о могиле. В могиле хотя бы понятно, кто похоронен.
Нужно позвать Венеру. Потребовать, чтобы появилась и объяснила, что происходит. Сказать, что я согласен. На тело, на переселение — о чём там ещё шла речь? Теперь согласен.
— Венера…
— Ты её зовёшь? — тихо спрашивает он.
Я не отвечаю.
Только что я боялся, что она меня не услышит.
Теперь боюсь, что услышит — и скажет, что переселение уже состоялось.
И тогда придётся задать вопрос, который я всё это время обходил стороной: если новая жизнь уже началась, кому именно принадлежит тело, которого я не могу почувствовать? Мне? Этому парню? Или кому-то третьему, кого ни один из нас пока не слышит?
Я пытаюсь произнести своё имя ещё раз. Максим. Оно звучит так же уверенно, как в самом начале. Но теперь этого мало. У меня может быть чужое прошлое, чужое будущее и, похоже, даже не один голос в голове.
Снаружи по-прежнему ничего не происходит. Я не слышу ни шагов, ни дыхания, ни биения сердца. Только молчание незнакомца и собственную мысль, от которой невозможно отделаться.
Что, если Венера действительно выполнила обещание — просто забыла предупредить, что за один второй шанс нам придётся расплачиваться вдвоём?
взгляд снаружи
Время шло. По крайней мере, мне казалось, что оно идёт.
Получалось, что мы с Лёвой провели в тёмной, влажной пустоте уже около трёх дней.
За это время я узнал две вещи. Во-первых, я существую. Во-вторых, существование совершенно не обязано быть приятным.
Зато появились другие ощущения.
Поначалу я принял их за остатки отравления. Что-то тонкое тянулось от меня во все стороны. Не руки и не ноги — скорее тугие жгуты, которые медленно пробирались сквозь влажную землю. Я не видел их, но каким-то образом понимал, куда каждый направлен. Один уходил вниз, другой — в сторону, третий упирался во что-то твёрдое и настойчиво искал обход.
И все они тянули ко мне влагу.
Я понятия не имел, как это возможно. Для начала хотелось выяснить, где у меня голова, но с этим возникли затруднения.
— Ты опять замолчал, — сказал Лёва.
— Думаю.
— О чём?
— О том, что если нас когда-нибудь найдут, я первым делом потребую книгу жалоб.
— На кого жаловаться будешь?
— На вашу Великую. И на обслуживание в целом.
Он вздохнул. За последние три дня я слышал этот вздох раз сто, хотя до сих пор не понимал, чем именно он вздыхает.
Лёва представился почти сразу. Рассказал, что был рабом, бежал от хозяина, едва не погиб в лесу и встретил старика, назвавшегося помощником Великой. Тот дал ему странное семечко и пообещал второй шанс.
Я слушал и всё сильнее подозревал, что знаю, к чему дело идёт.
Венера рассказывала мне о больном родственнике в другом мире. Называла его братом, хотя и объясняла, что родство далёкое. Говорила о новом теле, о тринадцатилетнем сыне богатого купца, в котором я должен был очнуться.
А вместо этого я разговаривал с двадцатитрёхлетним беглым рабом, ничего не чувствовал и, судя по всему, лежал под землёй.
Вот уж действительно выгодный обмен.
— Расскажи ещё раз, что произошло после семечка, — попросил я.
— Я уже рассказывал.
— А я уже трижды просил. Привыкай, у нас следствие.
— Какое следствие?
— Допрос. Только без лампы в лицо. Лампы у нас тоже нет.
Лёва помолчал, будто пытался понять, шучу я или всерьёз.
— Я съел семечко. Меня скрутило. Потом вырвало, и я потерял сознание.
— А перед этим?
— Бежал через лес. Ел грибы, пил из реки. От чудовища спасался.
— Значит, бегал по лесу, жрал грибы, разговаривал с деревьями, а потом сожрал непонятную семечку. Ты её хотя бы не с пола подобрал?
— Не с пола! Мне её дал помощник Великой.
— Очень надёжный поставщик. Документы у него смотрел?
— Какие документы?
— Да никакие. Дальше.
— Я должен был её съесть. Иначе умер бы.
— Когда?
— Через четыре года. Он сказал, что во мне хворь, которая потом меня убьёт.
Четыре года.
Я вспомнил Венеру. Она говорила о тяжёлой болезни родственника. У нас такую называли онкологией. Неужели речь шла именно об этом парне?
— А давно болеешь? — спросил я.
— Не знаю. Пока вроде здоров. Только иногда становится плохо.
— Понятно.
— Лучше о себе расскажи, — попросил Лёва. — Ты правда из другого мира?
— А ты думаешь, я сам выдумал Барона, колонию и активированный уголь?
— Я не знаю, что это такое.
Я рассказал Лёве немногое, что мог собрать в цельную картину. Работа. Убийства. Напарник Саня. Тюрьма. Потом ещё одна попытка всё исправить, которая опять закончилась плохо.
— А кем ты работал? — спросил он.
— Старшим оперуполномоченным.
— Это кто?
— Ловил преступников. Убийц, грабителей. Иногда тех, кто считал себя умнее остальных.
— Стражник, значит?
— Почти. Только у нас побольше бумаги и поменьше мечей.
— А рабы у вас есть?
— Есть, — сказал я. — Только называют по-другому.
— Как?
— Сотрудник.
— А ты как в рабство попал? — спросил я. — Продали за долги? В плен взяли?
— Никак не попадал. Родился таким. Отец и мать тоже рабы были.
— Сколько тебе лет?
— Двадцать три.
— И что делал все эти годы?
— Что прикажут. Стойла чистил, коней кормил, дрова колол, печи топил. В доме прибирался. Иногда на работы в поле отправляли.
Он перечислял это спокойно, будто рассказывал, чем занимался на выходных.
— А чего не сбежал раньше?
— Куда? — удивился Лёва. — Поймают — хуже будет.
Я замолчал.
За всё время, проведённое вместе, мы наговорились на несколько жизней. Он расспрашивал про автомобили, электричество, дома без печей, про то, почему я называю некоторых людей «ментами», а других — «сволочами». Особенно его заинтересовало море. Он никогда его не видел и долго не мог поверить, что вода может тянуться до самого горизонта.
Про то, что, возможно, мы родственники, я не сказал.
У Лёвы, кстати, была удивительная способность сохранять спокойствие. Он верил, что Великая обязательно поможет. Даже сейчас, когда мы не знали, живы ли вообще.
Меня это раздражало.
— А если она про тебя забыла? — спросил я однажды.
— Не забыла.
— Откуда уверен?
— Великая обещала.
— А люди обещают не воровать, не обманывать и любить до гроба. Некоторые потом убивают друг друга из-за квартиры.
— Великая не человек.
— Это я уже заметил.
Сразу вспомнились зелёные глаза Венеры и её довольный голос по телефону. Как она подделала видеозапись? Почему камера показывала то, чего не было? Что происходило у меня в кабинете — гипноз, чудо или такая техника, о которой я ничего не знаю?
И почему она устроила это после того, как я отказался верить ей?
В какой-то момент я снова разозлился.
Надо было ей ещё колено прострелить. Не помогло бы, конечно. Зато на душе стало бы легче. Хотя души у меня, возможно, тоже не было.
— Ты опять ругаешься, — заметил Лёва.
— А что мне, благодарственную грамоту ей выписать?
— Она спасла тебя.
— Пока не уверен. Может, просто выбрала более затейливый способ издевательства.
Лёва не ответил.
Постепенно я перестал спорить с ним о Великой. Во-первых, бесполезно. Во-вторых, меня всё больше занимало другое.
Жгуты.
Они становились отчётливее с каждым новым ощущением. Я уже мог различать, как один упирается в плотную землю, другой скользит вдоль камня, а третий тянется куда-то наискосок. Слово «тянется» было условным: никаких мышц я не чувствовал. Просто возникало желание двигаться в определённую сторону, и что-то выполняло его.
Один жгут особенно меня беспокоил.
— Да иди уже куда хочешь, — пробормотал я.
— Ты мне? — спросил Лёва.
— Не тебе. Тут ещё кое-кто завёлся.
— Кто?
— Сам пока не знаю. Но если у него будут зубы, я первый в очереди на выход.
Примерно через два дня он добрался до цели.
И тогда началось.
Сначала возникло чувство, будто ко мне приложили что-то прохладное. Затем жгут обвился вокруг круглого предмета, лежавшего у поверхности земли. Он сжал его и начал тянуть из него нечто, чему у меня не находилось названия.
Не совсем влагу. Не тепло. Не воздух.
Силу.
Будто кто-то взял и включил свет там, где много дней работала дохлая лампочка.
— Лёва!
— Что?
— У нас тут, кажется, обед.
— Где? Ты что-то видишь?
— Нет. Но я жру. Причём не понимаю что.
— Тогда не ешь!
— Поздно. Аппетит сам пришёл.
Остальные жгуты словно проснулись. Стали крепче, шире, настойчивее. Они расходились в стороны, проникали глубже, забирали всё больше влаги.
А затем я почувствовал солнце.
Не увидел — именно почувствовал. Нагрев сверху, мягкое прикосновение света, от которого хотелось тянуться выше. Следом пришло ощущение ветра. Он касался чего-то тонкого и гибкого, заставлял покачиваться.
Я застыл.
Если я чувствую ветер и солнце, значит, часть меня находится снаружи. А если жгуты тянут влагу из земли, значит…
Нет. Только не это.
В памяти всплыло слово из школьной биологии. Я даже не поверил, что сумел его вспомнить.
— Лёва, — позвал я. — У меня для тебя неприятная догадка.
— Какая?
— Мы не лежим в гробу. И, возможно, не лежим вообще.
— А что делаем?
— Растём.
— Куда?
— Вот это меня тоже интересует.
Он молчал, ожидая продолжения.
— Слушай. Семечко, которое тебе дали, отрастило какие-то жгуты. Они тянут влагу, как корни. А сверху я чувствую солнце. Понимаешь, к чему я веду?
— Нет.
— Мы, похоже, превратились в растение. В какую-то чёртову траву!
— Не может такого быть! — возмутился Лёва. — Великая обещала мне вторую жизнь.
— Так она и получилась. Только немного с зелёными листьями.
— Ты смеёшься надо мной.
— Хотел бы.
Мне вспомнились слова Венеры: «Сам теперь его спасай».
Или мы вообще не люди теперь?
— Великая добрая, — упрямо сказал Лёва. — Она не стала бы так делать.
— Ты её видел?
— Нет. Только её помощника.
— Прекрасно. А я видел. И два раза стрелял. Тоже, между прочим, получил полезный жизненный опыт.
— Ты стрелял в Великую?!
— Не кричи. Если нас кто-то услышит, ещё пропалывать начнёт.
Мне стало почти смешно, но раздражение вернулось быстро.
— У тебя была жизнь раба, — продолжил я. — Тебя били, заставляли работать, держали в страхе. Она могла дать тебе свободу. Вместо этого мы торчим неизвестно где, без рук и ног. И ты всё равно считаешь её доброй?
— Она спасла меня от смерти!
— А ты уверен, что жив?
Лёва надолго замолчал.
Я понял, что перегнул. Он доверял Великой не от глупости. Когда всю жизнь у тебя нет права выбирать, обещание второго шанса может стать единственным, за что держишься. Я знал это лучше, чем хотел признавать. В тюрьме сам цеплялся за мысль о возвращении, хотя боялся его не меньше смерти.
Но извиняться было рано. Для начала следовало выяснить, в чём мы оказались.
— Почему я всё чувствую, а ты нет? — спросил я. — Это ведь твоя семечка.
— Может, потому что ты из другого мира.
— Очень научное объяснение.
— А твоё про растение научное?
— Уже лучше. Начинаешь огрызаться.
Он обиженно фыркнул.
— Мы сейчас родимся заново, — сказал Лёва. — В хорошей семье. Мне так обещали.
Я вспомнил купеческого мальчика, о котором говорила Венера. Тринадцать лет, богатая семья, больное тело. Если обещание Лёвы и предложение Венеры связаны, тогда мы оба оказались частью одного плана. Но где этот мальчик? И почему никто не объяснил, что будет с его сознанием?
— Не бывает всё так просто, Лёва. Особенно когда за дело берётся ваша Великая. Я собираюсь доказать, что с нами происходит.
— И как?
— Открою глаза.
— У тебя есть глаза?
— Прекрасный вопрос. Сейчас выясним.
Попытался двинуть рукой, дать самому себе пощёчину, зажмуриться, проснуться. Ничего.
— Ну что? — периодически спрашивал Лёва.
— Почти.
— А сейчас?
— Лёва, я тебе сообщу, когда появится хоть какая-нибудь рожа.
Он замолкал на несколько минут, потом снова интересовался результатом. За это время я успел пожалеть, что у меня нет возможности заткнуть уши.
Я мысленно потянулся вверх.
Что-то дрогнуло.
На мгновение передо мной возникла серая полоса. Потом пропала.
Я попробовал снова.
И не смог.
Я не открывал человеческий глаз. Я просто вдруг начал видеть множество картинок.
— Получилось, — прошептал я.
— Что получилось?
— Погоди.
Передо мной был стебель. Тонкий, зелёный, с несколькими листьями. Ветер покачивал их, и много изображений вместе с ними медленно двигались. Я пытался повернуть голову, но никакой головы не было. Вместо неё чуть сгибался сам стебель.
— Твою мать.
— Что там?
— Картошка.
— Что?
— Или помидор. Я в этом не силён.
Теперь я понял, что представляли собой жгуты.
Корни.
Мы были растением. Не похороненным человеком, не парализованным больным. Растением, которое каким-то образом думало, слышало и разговаривало внутри себя.
Я почувствовал, как меня пробирает ужас. Хотелось заорать, побежать, схватиться за голову — сделать хоть что-нибудь человеческое. Но тело отвечало лишь медленным покачиванием тонкого стебля.
Это даже не жопа. Это жопа в жопе.
Я заставил себя осмотреться.
Один корень уходил из земли в сторону и обвивался вокруг тусклого кристалла. В нём я узнал тот самый предмет, от которого поступала непонятная сила.
Кристалл лежал возле чего-то бледного.
Я сначала решил, что это камень. Потом ветер сдвинул траву, и я увидел пальцы.
Человеческие.
— Вот ведь…
Я попытался повернуть стебель. Он двигался медленно, с раздражающим упорством. Казалось, мне приходится уговаривать собственное тело выполнить самую элементарную просьбу. На то, чтобы развернуться достаточно далеко, ушло, по моим ощущениям, минут двадцать.
И тогда я увидел человека.
Парень лежал на земле в оборванной одежде. Лицо было отвёрнуто, одна рука вытянута к кристаллу. Над телом кружились мухи. Там, где ткань разошлась, копошились черви.
Я хотел отвести взгляд, но не мог. Пришлось поворачивать стебель обратно, а это заняло бы ещё вечность.
— Тьфу ты, блядь, трапезничают, — вырвалось у меня.
— Кто? — спросил Лёва.
— Ты вообще что-нибудь видишь?
— Нет. А ты?
— К сожалению.
Я всматривался в неподвижного парня. Внутри всё холодело. Я ещё не знал, кто это, но понимал, что ответ мне не понравится.
Кристалл. Семечко. Лес. Беглый раб.
— Лёва, — медленно произнёс я, — у тебя был какой-нибудь кристалл?
— Был. Ты что, вспомнил мой рассказ?
— Напомни, откуда взял.
— Я же говорил! Сразил страшную тварь. Копьём проткнул ей шею, а потом отрубил задние лапы.
— Ну ты герой. Лапы тоже копьём отрубил?
— Ну… Там всё быстро было.
— Ясно. Про подробности потом поговорим.
Хотелось сохранить хотя бы остатки самообладания. Страшная догадка уже сложилась, но произнести её вслух оказалось неожиданно трудно.
Или где его тело осталось после того, как сознание ушло в семечко.
Я не знал, что из этого хуже.
— Лёва, у меня для тебя две новости, — сказал я.
— Какие?
— Одна хорошая. Я смог увидеть мир.
— Правда? Как? Почему я ничего не вижу?
— Сейчас попробую исправить. Но вторая новость тебе не понравится она чудовищная.
— Говори. Я ко всему готов. В рабстве всякое видел.
— Не надо пока геройствовать.
И неожиданно получилось.
— Видишь?
Сначала он не ответил.
Потом тихо спросил:
— Что это?
Я показал стебель и листья. Ещё немного повернул наше странное тело к неподвижному парню.
— Подожди… — прошептал Лёва.
На мгновение мне показалось, что он сейчас засмеётся и скажет, будто я всё придумал. Вместо этого я услышал короткий, испуганный вдох.
— Нет.
Он узнал одежду раньше, чем я успел что-либо объяснить.
— Нет, нет… Это же я!
Его голос сорвался.
— Великая! Что со мной?! Почему я там лежу? Почему меня едят черви?!
— Не смотри, — сказал я. — Лёва, слышишь? Не смотри туда.
— Это я! Это моё тело!
— Знаю. Уже понял.
— Она обещала мне жизнь!
— И ты сейчас разговариваешь. Значит, не всё потеряно.
— Но я там! Я мёртвый!
В его голосе больше не было привычной уверенности. Исчезли рассказы о чудовище, насмешки, спокойная вера в то, что Великая обязательно поможет. Остался испуганный двадцатитрёхлетний парень, который впервые увидел собственный труп.
Я пытался успокоить его очень долго. Поначалу говорил всё подряд — что мы ещё мыслим, что надо разобраться, что смерть тела не обязательно означает конец. Потом замолчал и просто слушал, как он плачет.
Возможно, это было единственное, что я мог для него сделать.
Лёва не был дураком. Он вырос рабом, пережил побег, лес и встречу с тварью, которая запросто могла его разорвать. Просто ему отчаянно хотелось верить, что после всего пережитого кто-то наконец исполнит обещание.
Я его понимал.
Ведь сам, когда Венера заговорила о новом теле и ещё одной жизни, почти поверил. А теперь торчал из земли зелёным стеблем и смотрел на мёртвого родственника.
Не такого второго шанса мы ждали.
Пока Лёва постепенно затихал, я смотрел на свою зелёную тень на земле.
Психологический портрет моего брата можно было составить в двух словах: молод и глуп. Именно так я назвал бы его ещё час назад.
Но сейчас, слушая, как он плачет при виде собственного мёртвого тела, я начал сомневаться.
Двадцать три года. Всю жизнь в рабстве. Ни свободы, ни нормального детства, ни права самому решать, когда спать, что есть и куда идти. А он каким-то чудом сохранил способность верить людям. Даже после смерти продолжал надеяться, что его Великая обязательно поможет.
Я бы на его месте уже проклял всех богов вместе взятых.
Хотя чего я к нему прицепился? Сам-то далеко ушёл? Дважды сдох, двадцать три года отсидел, а в итоге оказался в грёбаной картошке. Тоже мне, образец здравомыслия.
Лёва хотя бы попытался изменить свою жизнь. Сбежал, рисковал, боролся с тварью. А я всю жизнь считал себя умнее остальных и всё равно раз за разом попадался на собственную самоуверенность.
Нет, братец, пожалуй, ты не глупый. Просто слишком добрый для мира, в котором родился.
И, кажется, теперь мне придётся сделать всё, чтобы эта доброта тебя окончательно не угробила.
Вот только сначала неплохо бы разобраться, как нам обоим выбраться из этой чёртовой картошки.
Птичка
Лёва был не в себе.
И, честно говоря, я его понимал.
После того как он увидел своё мёртвое тело рядом с нами, его будто выключили. Он почти не говорил. Не спорил про Великую. Не спрашивал, что такое лифт, кто такие кошки и почему они живут с людьми, если не работают.
Хотя с кошками он меня, конечно, удивил.
Оказывается, в его мире кошек не было.
Очень странно, что тут нет кошек. Можно было бы узнать много полезного, что нам бы помогло. Но нет. Вместо кошек — рабство, твари, леса, кристаллы и семечки, после которых ты просыпаешься в мухоловке.
Ну или в картошке.
Пока я ещё не был уверен.
Лёва молчал.
А я пытался разобраться, как это божественное чудо могло додуматься до такого. Засунуть раба и опера в растение. Оперативника — в картошку. Наблюдение наше всё, а я теперь наблюдал за миром через глаз мухи, который сам же и вырастил.
Вот это карьерный рост.
Я осторожно отвернул взгляд от тела Лёвы.
Получилось не сразу. Стебель двигался медленно, с раздражающей задержкой, будто я пытался повернуть не голову, а мокрую палку, которую воткнули в землю и забыли спросить, удобно ли ей.
Передо мной расплывалась земля.
Камни.
Трава.
Собственные листья.
И что-то сбоку.
Большой зелёный кокон.
Сначала я решил, что это ещё один лист. Потом присмотрелся и понял: нет. Он был плотнее. Толще. Живее. Он медленно созревал и раскрывался.
По краям — тонкие волоски.
Внутри — влажная слизь.
Две зелёные створки расходились в стороны, будто челюсти.
Господи, как же долго это можно смотреть.
Смотреть от начала до конца, как созревает ловушка, — это отдельная форма пытки. Вроде ничего не происходит, но происходит всё. Медленно. Тягуче. Невыносимо.
И именно ловушкой это и было.
Ловушкой.
Не листом.
Не ротиком.
Не зелёной фигнёй.
А самой настоящей ловушкой.
Я рассмеялся.
Сначала тихо.
Потом громче.
Потом уже не мог остановиться. Если бы у меня были лёгкие, я бы, наверное, закашлялся. Но лёгких не было, поэтому я просто ржал где-то внутри этого зелёного уродства.
— Чего ты ржёшь? — спросил Лёва.
Голос у него был пустой. После того как он увидел себя рядом — раздутого, облепленного мухами и червями, — он говорил так, будто каждое слово приходилось доставать из земли руками.
— Я ржу потому что я, Максим Мухин, и мы мой друг не в картошке.
— Что?
— Это растение называется Венерина мухоловка.
Лёва помолчал.
— Венерина?
— Да.
— Как Великая?
— Вот именно, дружище. Вот именно.
Я снова посмотрел на ловушку. Она медленно раскрывалась, будто мерзкая зелёная ладонь.
— В моём мире есть такое растение. Муха в ловушке. В блядской Венериной мухоловке. У которой вырос глаз мухи. Слава богу, я не француз с фамилией Жоплинс-Поре или как-нибудь так.
— Слышь, Лёва, — продолжил я, уже не удержавшись. — Я надеюсь, у тебя фамилия не Мухоподставляйкин? Или Мухаубивайкин?
— Нет, — тихо сказал он. — Спасибо, что пытаешься поднять мне настроение. Но у меня нет фамилии.
И вот тут мне стало немного не по себе.
Я забыл.
Для него это не шутка.
Рабам фамилии не нужны. Вещам вообще редко дают что-то лишнее.
— Понял, — сказал я. — Плохая шутка.
Хотел добавить что-нибудь человеческое, но оказалось, что на этот случай у меня не заготовлено ни одного приличного слова. В колонии я видел, как люди узнавали о смерти близких. Одни били кулаками стены, другие молчали сутками. Ни одного я тогда не сумел утешить. А тут человек сидит рядом со мной, в одной зелёной оболочке, и у меня даже нет руки, чтобы похлопать его по плечу.
Смешно. Раньше мне казалось, что беспомощность — это когда тебя привязали к стулу. Оказывается, можно быть свободным в мыслях и совершенно ничего не иметь, чем эту свободу подтвердить.
— Вот скажи мне, чего ты смеёшься? — спросил Лёва. — Я умер. Ты видел, какие толстые белые черви меня едят.
— Возразил бы, если бы было чем.
— И ты после этого смеёшься?
— Лёва, начнём с того, что настраиваться на трагедию я уже задолбался. Я три раза умирал. От крыс, туберкулёза и то ли от яда, то ли от взрыва. Не просто же так мы тут. Подумай сам хоть чуть-чуть без этих… без лишних эмоций.
— Без бабских эмоций хотел сказать?
— Хотел, но решил, что ты и так расстроен.
Он опять замолчал.
Я не любил эту тишину. Когда Лёва задавал вопросы, спорил, тупил, бесил меня своей верой в Великую — было легче. Тогда он был живым. А сейчас он был где-то рядом, но будто всё ещё смотрел на своё тело.
И я его понимал.
Человек может сколько угодно говорить, что готов ко всему. Но когда видишь собственный труп, облепленный мухами, все эти «готов ко всему» резко превращаются в сопли.
А у Лёвы даже соплей не было.
У нас вообще теперь ничего нормального не было.
Кроме ловушки.
Она, зараза, как раз была вполне нормальной.
Для мухоловки.
— Значит, мы растение? — спросил Лёва.
— Похоже на то.
— И что теперь?
— Теперь надо понять, как этим пользоваться.
— Пользоваться?
— А что ты предлагаешь? Сидеть и плакать? Тут даже слёзные железы не предусмотрены.
— Ты не понимаешь. Там моё тело.
— Понимаю.
— Нет.
— Лёва.
— Я видел, как меня едят.
— Я тоже видел.
— Это не одно и то же.
Я хотел ответить грубо. Хотел сказать, что он не уникальный, что все умирают, что я тоже видел крыс слишком близко, что двадцать три года тюрьмы тоже не санаторий.
Но не сказал.
Потому что он был прав.
Это не одно и то же.
Он видел себя не умершим где-то в прошлом. Не похороненным. Не исчезнувшим. Он видел себя рядом. На расстоянии нескольких корней. С клеймом на плече. С червями в ранах.
— Хорошо, — сказал я тише. — Не одно и то же.
Ловушка наконец раскрылась до конца.
И почти сразу на край села муха.
Маленькая. Обычная. Тупая.
Она прошлась по тонким волоскам внутри ловушки.
Раз.
Другой.
Третий.
Ловушка захлопнулась.
Я невольно попытался отдёрнуть стебель. Поздно. Всё произошло без моего приказа, будто у нас с растением имелись разные представления о том, кто тут главный. Я хотел разглядеть муху, оценить опасность, решить, что делать. А оно уже решило. И вот это мне не понравилось сильнее, чем сама ловушка: в нашем новом теле существовали привычки, которым было плевать на мнение двух людей внутри.
Резко.
Хищно.
С таким удовольствием, что я сам напрягся.
— Поймали, — сказал я.
— Кого?
— Муху.
— И что теперь?
— Теперь мы её съедим.
— Мы?
— А кто? Великая придёт с вилкой?
Лёва не рассмеялся.
Ну и ладно.
Я почувствовал, как внутри ловушки бьётся маленькое тело. Крылья дёргались, лапки скребли по зелёной слизистой поверхности. Потом движения стали слабее.
И начался процесс.
Не как в желудке. Не как у человека. Здесь всё было иначе. Медленнее. Глубже. Существо словно разбиралось на части. Не просто мясо, не просто сок — оно оставляло во мне схему.
Крылья.
Лапки.
Хитин.
Глаза.
Особенно глаза.
Вот оно.
Вот почему у нас вообще получилось вырастить этот фасеточный глаз.
Мы не придумали его.
Мы украли чертёж у того, кого поймали.
От этой мысли я на какое-то время притих. Если это правда, то каждый проглоченный нами кусочек жизни мог что-то изменить. Но что именно? Глаз мухи — это просто глаз. Он не знает, кем был его хозяин и куда летел. А если добыча окажется сложнее? Станем ли мы получать только форму или вместе с ней ещё что-нибудь, о чём лучше не знать? Я не собирался проверять это на первом же подвернувшемся существе. По крайней мере, пока мы не научимся отличать голод растения от собственных решений.
— Лёва, — сказал я.
— Что?
— Хорошая новость. Теперь я понимаю, как появился глаз.
— Как?
— Мы съели муху.
— И?
— И получили материал. Схему. Запчасти. Как хочешь называй. Это растение не создаёт из воздуха. Оно копирует то, что переварило.
— То есть…
— То есть хочешь крылья — сожри того, у кого они есть.
— Мне не нравится этот принцип.
— Мне тоже. Но он работает.
Я попытался вырастить второй глаз.
Не сразу.
Сначала просто направил силу туда, где чувствовал верх. Туда, где солнце грело стебель. Туда, где первый глаз уже торчал мерзким маленьким бугром.
Ткань начала чесаться.
Потом жечь.
Потом будто распираться изнутри.
Снова появился крошечный тёмный бугорок.
Он рос долго. Намного дольше, чем мне хотелось. Всё здесь росло так, будто растению плевать на человеческое нетерпение.
Но спустя какое-то время второй глаз всё-таки открылся.
Картинка стала ещё хуже.
Если с одним глазом мир был разбитым зеркалом, то с двумя он превратился в битое зеркало, которое ещё и кто-то трясёт. Зато я видел больше. Сразу с двух сторон.
— Получилось, — сказал я.
— Что?
— Второй глаз.
— Я всё ещё не вижу.
— Потому что ты не главный счастливчик в этой зелёной заднице.
— Максим.
— Что?
— Можно без шуток?
— Нет.
Он замолчал.
А я стал пробовать дальше.
Третий глаз.
Потом четвёртый.
Каждый раз уходило много сил. Каждый раз ткань сопротивлялась, будто растение спрашивало: «А точно тебе это надо, дебил?»
Надо.
Очень надо.
Потому что в этом мире слепой цветок долго не проживёт. Особенно если рядом лежит труп, который привлекает мух, червей, тварей и, скорее всего, всё, что не против пожрать бесплатное мясо.
К концу дня я мог смотреть почти во все стороны.
Не идеально.
Зато уже не совсем беспомощно.
И именно поэтому заметил движение сверху.
Что-то мелькнуло.
Резко.
Быстро.
Потом один из наших новых глаз исчез.
Просто был — и нет.
— Вот сучка подлая! — крикнул я.
— Кто? Что случилось? — встрепенулся Лёва.
— Какая-то хрень подлетела и сожрала наш глаз.
— Кто?
— Откуда я знаю? Птица. Может, воробей. Или синица. Я в них не разбираюсь.
— Ты не знаешь, кто это был?
— Знаю только, что это был не голубь. Хотя у них разновидностей тоже много. Был я как-то на выставке, но не об этом сейчас.
— Птица съела наш глаз?
— Да.
— И что теперь?
— Теперь я её ненавижу.
Лёва помолчал.
— Максим.
— Что?
— Ты говорил, что мы съели муху, и это дало нам возможность создать глаз мухи.
— Ну.
— А если съесть что-то большее…
Я понял, куда он клонит, ещё до того, как он договорил.
— Нет.
— Я ещё не спросил.
— И не надо.
— Ты знаешь, о чём я.
— Знаю. Поэтому и говорю: нет.
— А если можно сделать тело?
Я посмотрел на его мёртвое тело.
Не хотел, но посмотрел.
Оно лежало рядом. Часть кожи потемнела, одежда прилипла к плоти, мухи роились над ним, как маленькая живая туча. Черви уже делали свою работу.
Материал.
Вот слово, которое пришло первым.
И от этого стало мерзко.
Не потому что я был слишком нравственным человеком. Нравственность во мне давно потеряла документы и вышла на перекур. Но Лёва был рядом. Он всё чувствовал. Он знал, что это его тело.
— Ты не хочешь съесть моё тело? — спросил он тихо.
— Лёва, дружище, тебе такие больные идеи приходят, что я начинаю за тебя переживать.
— Ответь.
— Нет.
Я соврал.
Почти сразу пожалел. Лёва задал вопрос не потому, что хотел проверить мою совесть. Он уже начинал понимать, как устроено наше спасение, и боялся не меньше моего. Его прежнее тело было здесь, совсем рядом. Мёртвое, никому не нужное — кроме, возможно, нас самих. Он словно предлагал мне разрешение, которого я не просил, и от этого становилось только тяжелее. Если однажды придётся выбирать между его памятью и нашим выживанием, я не смогу отмахнуться привычной шуткой.
Не полностью.
Я правда не хотел.
Но я уже думал об этом.
Потому что если муха дала глаз, если муха дала крылья и схему, если тело хранит в себе то, чем оно было, то человеческое тело может дать…
Нет.
Не сейчас.
Не так.
Не ему.
— Я не собираюсь есть твоё тело, — сказал я. — По крайней мере, пока ты не перестанешь задавать тупые вопросы.
— Это не смешно.
— Я знаю.
— Тогда зачем шутишь?
— Потому что если перестану, начну думать. А если начну думать, сойду с ума.
Лёва молчал.
И снова тишина.
Снова это мерзкое пространство между нами, где лежала правда, которую мы оба видели и оба делали вид, что ещё можно обойти стороной.
Я попытался сосредоточиться на ловушке.
Внутри переваривалась ещё одна муха. Я чувствовал, как её части становятся нашими. Чуть больше схемы. Чуть больше возможностей. Чуть больше контроля.
Мы росли.
Медленно.
Но росли.
Я чувствовал, как корни уходят глубже. Как один из них тянет силу из кристалла, который Лёва принёс из леса. Как другой ищет влагу. Как третий упирается во что-то твёрдое и обходит.
Это тело было тупым.
И одновременно умным.
Оно не знало слов. Не знало боли так, как знает человек. Не понимало страха.
Но оно знало, как выживать.
Ждать.
Ловить.
Переваривать.
Повторять.
Расти.
— Лёва, — сказал я.
— Что?
— Мы не просто растение.
— А что?
— Мы конструктор.
— Не понимаю.
— Я тоже пока не до конца. Но смотри. Муха дала глаз. Кристалл дал силу. Солнце даёт рост. Влага даёт жизнь. Значит, если собрать больше материала, можно делать больше вещей.
— Каких?
— Глаза. Крылья. Может, лапы. Может, тело.
— Тело?
— Может быть.
В его молчании снова появилась надежда.
Очень осторожная.
Плохой знак.
Надежда — опасная штука. Она может вытащить человека из болота, а может заставить его самому туда прыгнуть.
— Ты правда думаешь, получится? — спросил Лёва.
— Думаю, попробовать можно.
— И мне можно будет… ходить?
— Не знаю.
— Говорить?
— Не знаю.
— Быть собой?
Я не ответил сразу.
Потому что на этот вопрос у меня вообще не было ответа.
Что такое «быть собой», если твоё тело лежит рядом и его едят черви?
Что такое «быть собой», если ты сидишь в растении вместе с бывшим опером, а твоя Великая, скорее всего, сделала всё это специально?
— Сначала попробуем не засохнуть, — сказал я. — Потом будем решать вопросы философии.
— Ты всегда так уходишь от ответа?
— Профессиональное.
Над нами снова мелькнула тень.
Я напряг все глаза сразу.
На этот раз увидеть удалось лучше.
Маленькая птица.
Быстрая, серая, наглая.
Она села на камень неподалёку и повернула голову.
Смотрела на нас.
На наш стебель.
На ловушку.
На глаза.
— Вот она, тварь, — сказал я.
— Та, что съела глаз?
— Похоже.
— Она опасна?
— Для глаза — точно.
Птица прыгнула ближе.
Потом ещё.
Её интересовали мухи. Но глаз, видимо, тоже оказался неплохой закуской.
— Что будем делать? — спросил Лёва.
— Учиться охотиться.
— На птицу?
— Пока на мух. До птиц надо дорасти.
— А потом?
Я посмотрел на лес.
На камни.
На труп Лёвы.
На кристалл в грязи.
На ловушки, которые медленно раскрывались, ожидая добычу.
— А потом, Лёва, будем разбираться, зачем Венера посадила нас именно сюда.
— Ты всё ещё думаешь, что она нас обманула?
— Я думаю, что она сказала правду так, чтобы мы не поняли, что это ловушка.
— Великая бы не стала…
— Лёва.
Он замолчал.
— Давай без этого, — сказал я. — Не сейчас.
Птица прыгнула ещё ближе.
Я почувствовал, как одна из ловушек напряглась.
Не для птицы.
Мала ещё.
Слабая.
Но желание было.
Зелёное.
Тихое.
Терпеливое.
Растение хотело есть.
И, что самое страшное, я начинал понимать это желание.
— Максим, — сказал Лёва.
— Что?
— Мне страшно.
— Мне тоже.
— Правда?
— Да.
— Ты же смеёшься.
— Я смеюсь, потому что иначе всё. Крышка.
Птица вспорхнула и улетела.
Ловушка осталась открытой.
Ждала следующую муху.
Я смотрел ей вслед всеми своими мерзкими глазами и впервые за всё время подумал не о том, как выбраться из этого тела.
А о том, как сделать его сильнее.
Потому что выбраться мы пока не могли.
А вот вырасти — могли.
И это пугало сильнее всего.
— Лёва, — сказал я.
— Что?
— Запомни правило.
— Какое?
— Всё, что нас хочет сожрать, может стать частью нас.
Он долго молчал.
Потом тихо спросил:
— А если мы сами начнём хотеть сожрать всё?
Я посмотрел на ловушку.
На мух.
На лес.
На его тело.
И не нашёл, что ответить.
пуповина
После того как мы поняли, что можем создавать не только глаза, но и отдельные мелкие телау, у меня появилась новая проблема.
Нет, даже не проблема.
Задача.
А задачи я любил. Особенно когда от них зависело, сдохнем мы сегодня или всё-таки завтра.
Муха лежала на листе и выглядела так, будто природа создала её в плохом настроении. Тело кривоватое, лапки не совсем симметричные, крылья влажные, голова маленькая. Но она была живая. И, что важнее, была нашей.
От её брюшка к стеблю тянулась тонкая живая нить.
Я сначала хотел назвать это связью.
Потом — поводком.
Но чем дольше смотрел, тем меньше мне нравились оба варианта.
Это была пуповина.
Мягкая, полупрозрачная, с едва заметной пульсацией. Она не держала муху рядом. Она питала её, передавала команды, возвращала ощущения обратно в растение. Через неё я чувствовал муху так же, как чувствовал корни, листья и ловушки.
Только корни не паниковали.
А Лёва, скорее всего, будет.
— Что это? — спросил он.
Я дал ему зрение, чтобы он сам увидел.
Он замолчал.
Потом тихо сказал:
— Она как привязанная.
— Не как. Она привязана.
— Чем?
— Пуповиной.
— Пуповиной?
— Ага. Поздравляю. У нас родилась муха.
— Максим…
— Что?
— Это мерзко.
— Лёва, мы сидим в хищном растении рядом с твоим мёртвым телом. У нас тут конкурс мерзости уже давно закрыт, победитель определён.
Он не ответил.
Я почувствовал, как внутри него снова потянуло в сторону тишины. В ту самую тишину, где он смотрел на себя мёртвого и пытался понять, почему всё ещё думает.
Мне это не нравилось.
Когда Лёва молчал, мне становилось страшнее.
— Слушай, — сказал я. — Нужно проверить, как далеко она может отойти.
— Она?
— Муха.
— А я тут при чём?
— А кто у нас доброволец?
— Я не доброволец.
— Уже записан.
— Кем?
— Мной. Поздравляю, прошёл отбор без конкурса.
— Я не хочу.
— Никто не хочет. Но если мы не разберёмся, как это работает, нас сожрёт первая же тварь, которая подойдёт ближе метра. Или птица. Или червяк. Или что там у вас ещё в этом сказочном аду водится.
— Я не полезу в муху.
— Полезешь.
— Нет.
— Лёва.
— Нет, Мухин.
— Хорошо. Тогда я полезу сам, а ты остаёшься управлять растением.
Он замолчал.
Вот тут я попал.
Потому что управлять растением он боялся ещё больше, чем быть мухой. И правильно боялся. Растение слушалось в основном меня. Не потому что я был умнее. Хотя и поэтому тоже. Просто, видимо, Венера или семечко, или кто там за всё это отвечал, выдали мне доступ администратора.
Лёве достался режим наблюдателя с правом истерики.
— Я не смогу, — сказал он.
— Значит, летишь ты.
— А если я там застряну?
— Не застрянешь.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Но звучит уверенно.
— Это не смешно.
— А я и не смеюсь. Я вообще сейчас серьёзен, как надгробие.
Он долго молчал.
Муха шевельнула лапкой.
Пуповина дрогнула вместе с ней, словно растение само ожидало решения.
— Как это будет? — спросил Лёва.
— Не знаю.
— Прекрасно.
— Примерно так же, как когда ты смотрел через глаз. Только теперь попробуешь войти не в зрение, а целиком в тело.
— В тело мухи.
— Да.
— У которой одна лапка не такая.
— Не начинай. Это не дефект, это авторское решение.
— У неё брюшко кривое.
— Для устойчивости.
— Голова маленькая.
— Для аэродинамики.
— Ты сам в это веришь?
— Я создатель. Мне положено.
— Создатель больных мух.
— Зато своих.
Я сосредоточился на мухе.
Она была слабой, но живой. Внутри неё уже шли процессы. Маленькое сердце — или что у этих тварей вместо него. Нервные узлы. Крылья. Лапки. Всё было примитивным, хрупким, но собранным.
Пуповина пульсировала.
Я почувствовал от неё запрос. Такой же, как от корней, когда они просились в сторону влаги.
Только этот запрос был другой.
Не «можно расти?», а будто: «Кого посадить внутрь?»
— Ну что, Лёва, — сказал я. — Пошли.
— Куда?
— В муху.
— Я передумал.
— Поздно. Билеты невозвратные.
Я дал разрешение.
Лёва исчез не полностью. Скорее часть его вытянулась из нас тонкой ниткой и ушла по пуповине в маленькое тело на листе.
Муха дёрнулась.
Один раз.
Второй.
Потом резко подскочила на лапках и тут же упала боком.
— А-а-а! — заорал Лёва. — Что это?!
— Это лапки.
— Их много!
— У мух так принято.
— Я не понимаю, какая моя!
— Все твои.
— Это ужасно!
— Привыкай. У людей вообще две ноги, а ты как-то справлялся.
— С ногами проще!
— Спорное заявление. Видел я людей в пятницу вечером.
Муха снова попыталась подняться.
Первые две лапки пошли нормально. Третья почему-то решила, что она главная, и потащила тело в сторону. Четвёртая скользнула. Пятая зацепилась за лист. Шестая, та самая недоделанная, просто дёргалась, будто была не в курсе, что участвует в общем деле.
Лёва рухнул мордой в лист.
— Всё. Я выхожу.
— Нет.
— Мухин!
— Сначала научись стоять.
— Я не хочу стоять мухой!
— А я не хотел быть растением. Но, как видишь, компромисс никто не предложил.
Он начал часто дышать.
Хотя муха, кажется, не дышала так, как человек. Но я чувствовал именно это: паника шла по пуповине обратно в растение. Накатывала волнами. От неё у меня даже ловушки напряглись.
— Лёва, спокойно.
— Не могу.
— Можешь.
— Я чувствую лист животом!
— Брюшком.
— Какая разница?!
— Большая. Ты теперь у нас насекомое, соблюдай терминологию.
— Мне плохо.
— Не выдумывай. У мух не бывает панических атак.
— Я не муха!
— Вот поэтому у тебя и проблемы.
Он затих.
Муха лежала на листе, пуповина тянулась от неё к нашему стеблю и чуть заметно дрожала. Я чувствовал, что если сейчас резко выдернуть Лёву обратно, он окончательно откажется продолжать. А если давить слишком сильно — сломается.
Пришлось говорить мягче.
Ненавижу говорить мягче.
— Лёва, слушай меня. Не думай, что это тело неправильное. Думай, что оно новое.
— Оно мерзкое.
— Новое часто мерзкое.
— Ты сейчас философствуешь?
— Нет, успокаиваю. Как умею.
— Плохо умеешь.
— Другого психолога у нас нет.
Муха осторожно поднялась.
На этот раз Лёва не пытался сразу управлять всем. Просто стоял. Шатался, но стоял.
— Вот, — сказал я. — Уже лучше.
— Я чувствую пуповину.
— Как?
— Она тянет.
— Больно?
— Нет. Страшно.
Я замолчал.
Вот это было важно.
— Тянет куда?
— К нам. Назад. Будто я могу уйти, но не должен.
Пуповина действительно пульсировала сильнее, когда муха отодвигалась от стебля. Она была не шлангом. Не проводом. В ней было что-то вроде инстинкта: держать своё рядом.
Своё.
Даже мерзкая кривая муха уже считалась своим.
— Попробуй пройти до края листа, — сказал я.
— А если она оборвётся?
— Не должна.
— А если должна?
— Тогда узнаем.
— Мне не нравится твой подход.
— Зато он честный.
Лёва сделал шаг.
Потом ещё.
Муха двигалась плохо, но двигалась. Пуповина растягивалась за ней тонкой мокрой нитью. Я чувствовал, как по ней уходит питание. Как возвращаются ощущения. Как внутри растения что-то недовольно шевелится: слишком далеко, слишком рано, слишком опасно.
— Дальше, — сказал я.
— Она натягивается.
— Вижу.
— Максим.
— Что?
— Мне не нравится.
— Мне тоже.
— Тогда зачем?
— Потому что когда-нибудь нам придётся отправить кого-то дальше этого листа. Посмотреть, где мы. Найти воду. Найти пищу. Найти угрозы. Если мы не научимся отпускать мух, мы останемся слепой едой с листьями.
— Очень вдохновляюще.
— Я старался.
Муха дошла до края.
Лёва замер.
Под ним была земля.
Для нас расстояние было смешное. Для мухи — пропасть.
Пуповина натянулась.
Я почувствовал резкое сопротивление. Будто растение само сказало: нет.
— Стоп, — сказал я.
— Я и так стою.
— Не тебе. Ей.
— Кому?
— Нам.
Я попытался ослабить пуповину.
Не отцепить.
Просто дать больше свободы.
Нить дрогнула. Стала длиннее на пару сантиметров. Лёва сразу почувствовал.
— Ой.
— Что?
— Будто меня отпустило.
— Хорошо.
— Нет, нехорошо. Теперь страшнее.
— Лёва, определись. Тянет — плохо, отпускает — тоже плохо.
— Потому что я в мухе!
— Аргумент принят.
Он попытался раскрыть крылья.
Крылья дрогнули.
Сложились.
Опять дрогнули.
Муха чуть подпрыгнула и снова упала.
— М-м-м…
— Ты чего так тужишься? Листья нам обгадить хочешь? Я тебе говорю: взлетай, а ты мычишь как корова.
— Конечно, тебе легко говорить! Ты там сидишь и смотришь. Думаешь, это просто? Взял и полетел?
— Попробуй не силой. Не как рукой. Крылья — это не руки.
— А что?
— Крылья.
— Очень помог.
— Я не лётчик, Лёва. Я бывший опер, ныне куст.
Он снова попробовал.
На этот раз крылья завибрировали ровнее. Пуповина задрожала вместе с ними, и по ней пошёл странный гул. Не звук. Ощущение.
Муха оторвалась от листа.
На палец.
На два.
И тут же рухнула обратно.
— Да! — крикнул я. — Вот! Уже почти.
— Я чуть не умер!
— Ты уже.
— Не начинай!
— Ладно.
Он сделал ещё одну попытку.
Потом ещё.
На четвёртой муха поднялась выше, чем раньше, зависла криво, будто пьяная, и начала медленно кружить над листом.
Пуповина вытянулась за ней тонкой мокрой дугой.
— Да! Да! Я лечу, мать его!
— Круто, Лёва. Только без геройства. Круг и обратно.
— Я лечу!
— Я вижу. Не ори. У нас тут серьёзные испытания.
— Я лечу!
— Гражданин испытатель, прекратить радоваться без разрешения.
Он засмеялся.
Впервые за долгое время.
Коротко, нервно, почти срываясь. Но засмеялся.
И от этого внутри растения стало легче.
Муха сделала круг.
Потом второй.
Пуповина натянулась сильнее.
Я почувствовал, что дальше она не даст.
— Назад, — сказал я.
— Ещё немного.
— Назад.
— Мухин, я могу!
— Я рад. Но если ты сейчас улетишь дальше, пуповина либо порвётся, либо утянет тебя обратно, как собаку на поводке. Оба варианта не праздничные.
Он нехотя повернул.
Муха села на лист.
Криво.
Лапки разъехались.
Брюшко ударилось о поверхность.
— Посадка на троечку, — сказал я.
— Сам сядь лучше.
— Я бы сел, но я куст.
— Ты растение.
— Спасибо за уточнение, ботаник.
Пуповина расслабилась.
Я почувствовал, как Лёва возвращается в нас не полностью, а будто приоткрывает дверь и одной ногой стоит внутри мухи.
— Не выходи пока, — сказал я.
— Почему?
— Нужно проверить расстояние.
— Мы уже проверили.
— Нет. Мы проверили, что ты можешь не позорно умереть над листом. Теперь надо понять, сколько выдержит пуповина.
— Я против.
— Записал. Отказ отклонён.
— Мухин.
— Можешь написать жалобу. Я её рассмотрю в течение десяти рабочих дней.
— Какую жалобу?! А если пуповина оборвётся?
— Тогда мы узнаем, что она может оборваться.
— Великолепно.
— Наука требует жертв.
— Почему всегда я?
— Потому что у тебя уже есть опыт быть жертвой обстоятельств.
— Ненавижу тебя.
— Двигайся.
Он пошёл по листу в другую сторону. Потом перелетел на соседний. Пуповина тянулась следом, удлиняясь, но всё неохотнее. Я чувствовал, как она истончается. Как внутри неё замедляется пульс. Как растение начинает нервничать без нервов.
Странное ощущение.
Как будто мать выпускает ребёнка за дверь и сразу хочет затащить обратно.
Только ребёнок — муха.
А мать — я.
Фу.
— Стоп, — сказал я.
Лёва замер.
— Что?
— Дальше нельзя.
— Почему?
— Потому что я чувствую край.
— Какой край?
— Не знаю. Но если ты сделаешь ещё пару шагов, может стать плохо.
— Мне уже плохо.
— Тогда отлично: хуже не будет.
— Максим.
— Шучу. Назад.
Он начал возвращаться.
И тут пуповина дёрнулась.
Резко.
Муху потянуло назад.
Лёва вскрикнул.
— Что это?!
— Не сопротивляйся!
— Меня тащит!
— Расслабься!
— Я не могу!
Пуповина сокращалась сама. Быстро, судорожно, словно растение решило: хватит экспериментов, добычу домой.
Муха скребла лапками по листу, крылья били воздух, но её волокло к стеблю. Я пытался остановить сокращение, но тело не сразу слушалось. Инстинкт был сильнее команды.
Вот это мне очень не понравилось.
Потому что получалось: я не полностью хозяин.
Я только самый громкий голос внутри этой зелёной твари.
— Мухин! — заорал Лёва.
— Держись!
— За что?!
— За своё достоинство!
— У меня лапки!
— Тогда за лист!
Муха вцепилась в край листа всеми лапками. Даже недоделанная шестая включилась. Молодец, инвалидная авиация. Пуповина натянулась так, что стала почти прозрачной.
Я давил изнутри.
Не тянуть.
Не рвать.
Отпустить.
Отпустить, сука.
Растение сопротивлялось.
Не разумом.
Голодом.
Страхом потерять часть себя.
Мне пришлось давить сильнее. Так, будто я снова сидел в кабинете напротив подонка и брал его на понт, только теперь подонком был собственный организм.
Пуповина дрогнула.
Сокращение прекратилось.
Муха рухнула на лист.
Лёва молчал.
— Живой? — спросил я.
— Я тебя ненавижу.
— Значит, живой.
— Она меня чуть не втянула.
— Да.
— Ты сказал, что контролируешь.
— Я многое говорю.
— Мухин.
— Я не всё контролирую, Лёва.
Вот это признание далось мне тяжелее, чем хотелось бы.
Он тоже это понял.
— То есть оно может делать что-то само?
— Может.
— И что ещё оно может?
— Вот это мы и выясняем.
— Прекрасно.
Я почувствовал, как пуповина снова начала пульсировать ровно. Уже спокойнее. Она питала муху, удерживала её, но больше не пыталась насильно втянуть.
Пока.
— Нужно будет научиться отделять мух полностью, — сказал я.
— Нет.
— Да.
— После этого? Ты больной?
— После этого особенно. Пока они на пуповине, растение считает их частью себя. Если испугается — будет втягивать обратно. Нам нужны свободные разведчики.
— Свободные?
— Да.
— А если свободная муха не вернётся?
Я посмотрел на маленькое тело на листе.
На тонкую пуповину.
На землю вокруг.
На далёкие камни.
На вход в лес, где шевелилась тень.
— Тогда сделаем новую.
— Ты так легко это говоришь.
— Нет. Не легко.
— А как?
— Как человек, который не хочет умереть кустом.
Лёва долго молчал.
Потом сказал:
— Я не хочу опять оставаться один.
Вот тут я не нашёл шутки.
Потому что он сказал не про муху.
И не про пуповину.
Он сказал про себя.
Про всю свою жизнь.
Про рабство, где рядом были люди, но своих не было. Про Великую, которой он верил. Про тело, которое лежало рядом и больше ему не принадлежало. Про эту новую жизнь, где единственное, что держало его с миром, — тонкая мерзкая пуповина между мухой и растением.
— Не останешься, — сказал я.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю.
— Тогда зачем говоришь?
— Потому что иногда человеку надо услышать не правду, а то, за что можно подержаться.
Он молчал.
Муха медленно подогнула лапки.
— А ты? — спросил он.
— Что я?
— Ты за что держишься?
Я хотел ответить: за логику.
За злость.
За желание добраться до Венеры и высказать ей всё в лицо, желательно предварительно привязав к стулу.
Но сказал другое:
— За работу.
— За работу?
— Да. Пока есть задача, я живой.
— И какая сейчас задача?
Я посмотрел на пуповину.
— Понять, как тебя отпускать и возвращать, не убив.
— Отличная задача.
— Согласен. Практичная.
— А если не получится?
— Тогда будем делать всё через пуповину.
— Всегда?
— Пока не найдём способ лучше.
Лёва выдохнул.
Или мне показалось.
Муха поднялась.
Крылья дрогнули.
— Давай ещё раз, — сказал он.
Я удивился.
— Сам просишь?
— Да. Только недалеко.
— Вот это уже разговор.
— И если она снова начнёт меня тянуть…
— Я остановлю.
— Ты же не всё контролируешь.
— Зато я упрямый.
— Это не одно и то же.
— Иногда достаточно.
Он поднялся в воздух.
На этот раз ровнее.
Пуповина вытянулась за ним, мягкая и живая. Я чувствовал каждое её движение. Как по ней идёт питание. Как возвращаются ощущения. Как Лёва старается не паниковать.
Один круг.
Второй.
Третий.
Он сел обратно на лист сам.
Не упал.
Сел.
— Видал? — спросил он.
— Видал.
— Нормально?
— Для больной мухи — роскошно.
— Мухин.
— Ладно. Хорошо.
И это правда было хорошо.
потому что после всего, что с ним случилось, Лёва снова сделал шаг.
Пусть на шести лапках.
Пусть с пуповиной.
Пусть в теле кривой мухи.
Но сделал.
А значит, он ещё не сдался.
Я осторожно потянул его обратно из мухи. Не рванул, не втянул, а именно позвал.
Пуповина дрогнула.
Лёва вернулся.
Муха осталась лежать на листе, пустоватая, но живая. Её крылья ещё чуть подрагивали.
— Ну как? — спросил я.
— Больше никогда.
— Запомню. Завтра повторим.
— Я так и знал.
— А что ты хотел? У нас теперь учебная программа. Первый день — стоять. Второй — летать. Третий — разведка.
— А четвёртый?
— Если доживём — придумаем.
Он вдруг тихо хмыкнул.
Маленькая победа.
Я посмотрел на пуповину.
Она медленно подсыхала возле стебля, но внутри всё ещё пульсировала. Я понял: это не обычная связь. Это наш первый способ выносить себя наружу. Наш первый шаг за пределы неподвижного тела.
У людей для этого есть ноги.
У нас — мухи на пуповине.
Ну что ж.
Бывало и хуже.
Наверное.
Криворучка
Я долго думал. Так долго, что, будь у меня волосы, они бы поседели. Хотя с нашей скоростью роста я вполне мог бы вырастить себе седую бороду из корешков. Глядишь, хоть на человека стал бы похож.
Любая цепочка мыслей вела в одну и ту же задницу.
Что будет, если оторвать муху от пуповины? Она улетит, а я останусь в растении? Улетит вместе со мной? Или в тот момент, когда оборвётся связь, моё сознание размажет по земле, как дохлого комара по лобовому стеклу?
А если я умру в теле мухи, это будет уже окончательно?
Три попытки Венеры закончились. По крайней мере, я так понял. Сначала меня сожрали крысы, потом я провёл двадцать три года в колонии и умер от туберкулёза. Третья закончилась за столом у Барона, когда эта скотина отравила нас всех. Правда, чем именно она закончилась, я так до конца и не вспомнил. Где-то там ещё была кнопка. И чёртова Венера со своей улыбочкой.
И вот я здесь. Без рук, без ног, зато с корнями и семейными обязательствами.
Лёва.
С ним оказалось сложнее всего.
Наблюдал за ним, слушал, как он разговаривает, и постепенно приходил к неприятному выводу: парень был рабом не только по документам. Рабство в нём сидело глубже, чем наши корни в земле. Он мог спорить со мной, злиться, даже материться, когда совсем прижмёт. Но стоило повысить голос — сразу начинал оправдываться. Если я говорил достаточно уверенно, он соглашался. Даже когда боялся до дрожи.
Мне не нравилось, что я это заметил.
Ещё меньше нравилось, что уже несколько раз этим воспользовался.
Как отучить человека выполнять приказы, если он всю жизнь за непослушание получал по хребту? Сказать ему «не слушай меня»? Так ведь послушает, сука. Прямо замкнутый круг.
А у нас даже круга нормального нет. Одни ловушки.
В двадцати пяти метрах от нас находился муравейник. Я увидел его, когда научился нормально смотреть этими глазами. Сперва решил, что земля шевелится от жары. Потом присмотрелся.
Муравьи.
Только не те мелкие засранцы, которые в моём мире таскали крошки с кухонного стола. Эти были размером с большой палец взрослого мужика. Чёрные, блестящие, с челюстями, которые даже на расстоянии выглядели как инструмент для перекусывания проволоки.
Один такой волок сухую веточку, другой тащил что-то белёсое. Третий залез на камень и остановился, шевеля усиками. Должно быть, разведчик. Посмотрел в нашу сторону, будто уже прикидывал, сколько нас тут на обед.
— Хорошие муравьи, — пробормотал я. — Крупные. Питательные. Сожрут нас быстрее, чем я успею придумать матерное слово.
— Ты опять с кем разговариваешь? — спросил Лёва.
— С будущим. Оно у нас шестиногое и крайне неприятное.
— Что?
— Муравейник. Вон там, у камней. Видишь?
Я поделился с ним зрением.
— Вижу. Только зачем нам туда?
— За материалом. Нам надо расти, братец. А то первая же птица снова откусит глаз, и будем мы с тобой смотреть на мир через задницу. Если, конечно, отрастим.
Лёва промолчал.
В другой ситуации я бы отправил в муравейник разведчика и посмотрел, что выйдет. Но у нас ещё не было ни одного отделённого существа. Все созданные мухи оставались связаны с растением живой нитью. До какого расстояния можно её вытянуть, мы уже выяснили. Точнее, Лёва выяснил, когда растение чуть не втащило его обратно вместе с мухой.
Повторять такое ради проверки, погибнет ли он при разрыве связи, я не собирался.
Во-первых, он мой брат. Правда, сам об этом пока не знал.
Во-вторых, его психика держалась на волоске. С детства рабство, затем побег, лес с тварями, собственный труп, черви, а теперь ещё и сосед по растению в лице бывшего опера. Я бы на его месте давно устроил истерику. Он же терпел и умудрялся интересоваться, существуют ли в моём мире лошади.
Нет, на убой Лёву я не пошлю.
Пойду сам.
Оставалась небольшая неприятность: в случае моей смерти никто не гарантировал, что я смогу вернуться. А Лёва пока управлял растением так себе. Если меня разорвут муравьи, он останется один с голодным цветком, который иногда не слушается даже меня.
План требовал доработки.
К счастью, природа уже подарила нам два полезных образца.
Первым был паук.
Дня два назад он забрался на край ловушки, польстившись на муху, которая билась внутри. Паучок оказался не из робкого десятка: длинные мохнатые лапы, тёмное брюшко, глаза бусинками. Он протянул переднюю ногу, будто хотел проверить, не подадут ли ему ужин без очереди. Ловушка закрылась, и весь его героизм закончился. Мы переваривали его долго. После него в растении остались новые ощущения: тонкие, цепкие лапы, способность держаться на шероховатой поверхности, странная чувствительность к малейшему колебанию.
Второй была оса.
Здоровая, жёлто-чёрная, с таким характером, будто её всю жизнь обижали. Она прилетела на запах добычи и зачем-то сунулась в раскрытую ловушку. Не знаю, что у неё было в голове. Возможно, то же, что у меня, когда я доверился Лебедеву.
Створки захлопнулись. Оса билась долго, колола зелёные стенки жалом, и я чувствовал каждый удар. Один раз даже испугался, что она прорвёт ловушку изнутри. Но растение удержало добычу.
После неё мы получили новый набор возможностей: прочные крылья, плотные участки хитина и жало с ядовитым аппаратом. Как эта биологическая дрянь работала в нашем новом мире, я пока понятия не имел. Наблюдать-то наблюдал, а вот учебника по устройству магических мухоловок мне за двадцать три года в колонии не попадалось.
Идея созрела.
Берём муху. Усиливаем её тем, что нам досталось от осы. Добавляем паучьи лапы — не ради красоты, хотя красоты здесь всё равно никто не требовал. Получаем разведчика, который умеет летать, цепляться за землю и, если понадобится, защищаться.
А ещё создаём паука отдельно. Небольшого. Для работы по земле.
Проверяем, способна ли муха жить без пуповины. Если да — пробуем добыть муравья. Если нет…
На этом месте мои мысли каждый раз неприятно обрывались.
Я видел, как умирали люди. Знал, как выглядит страх в последние секунды. Но представить собственную смерть в маленьком насекомом теле, когда всё остальное сознание осталось в растении, не мог. Две мои смерти были человеческими. Даже крысы жрали человека.
А тут какая-то зелёная биологическая бухгалтерия. Отрезал мухе пуповину — списал капитана Мухина.
— Лёва, — позвал я. — Скажи, муравьи у вас всегда такие здоровые?
— Какие?
— С палец. Вон те.
— Нет. Обычные гораздо меньше. Эти, наверное, лесные. К ним лучше не ходить.
— Вот и мне не хочется. Значит, придётся.
— Почему?
— Потому что никто не принесёт нам муравья на блюдечке. А они могут пригодиться. Только сначала потренируемся на том, что уже есть.
— На мухах?
— На мухах, осах и пауках. Звучит как меню самого отвратительного ресторана в мире.
Я перевёл внимание на пустую ловушку, в которой мы выращивали новые тела. Снаружи она ничем не отличалась от остальных: зелёные створки, волоски по краям, блестящая внутренняя поверхность. Но внутри уже началась работа.
Это было странное чувство.
Я не видел, как формируются органы. Я ощущал их. Будто кто-то в глубине моего собственного тела медленно лепил живое существо из тёплой густой массы. Питательные соки текли по стеблю, собирались в полости ловушки, уплотнялись. Сначала возникал общий контур, затем из него проступали части. Голова. Брюшко. Лапки. Крылья.
Отдельные волоски появлялись с такой точностью, что мне становилось не по себе.
Когда создаёшь что-то собственными руками, хотя бы понимаешь, где ошибся. Здесь я отдавал распоряжение — и организм сам находил решение. Причём иногда такое, которое мне бы и в голову не пришло.
Боевой мухе он решил выдать чуть более широкую грудь, плотное брюшко и жало, торчащее сзади, как штык у солдата, которого отправили на войну без формы.
Паук получился приземистый, с цепкими лапами и крупными челюстями. Не то чтобы страшный. Но если бы я увидел его у себя в квартире, тапком бы не ограничился. Сначала вызвал бы пожарных, потом священника.
Два существа. Одна утроба.
Мир окончательно сошёл с ума.
— Прямо Шрек и Баба Капа, — сообщил я.
— Кто?
— Два героя из мультика моего мира. Не отвлекай.
— Ты опять шутишь?
— А как ты догадался?
Лёва вздохнул. У него даже без лёгких выходило делать это с осуждением.
Созданные тела ещё не двигались. Они лежали внутри раскрытой ловушки, влажные, чуть блестящие, как новорождённые. От нашего стебля к каждому тянулась тонкая пуповина. Через неё шли питание и ощущения.
Муху я чувствовал особенно отчётливо.
Она была моей работой.
И моей будущей могилой, если расчёты окажутся неверными.
— Сейчас проверим отделение, — сказал я.
— Чего? — насторожился Лёва.
— Пуповины. Попробуем её убрать.
— Опять?
— На этот раз полностью.
Он замолчал.
Я уже знал это молчание. Сейчас начнётся торг.
— Нет, Макс. Я не пойду. Я уже летал, падал, меня тащило обратно. Я больше не хочу. Пожалуйста.
Последнее слово он произнёс так тихо, что мне стало мерзко.
Не из-за самого слова.
Из-за привычки просить разрешения бояться.
— Да вижу я. Не собираюсь тебя заставлять. На этот раз пойду сам.
— А если ты погибнешь?
— Значит, узнаем, что эксперимент был неудачный.
— Тебе смешно?
— Ни капли.
И это была правда.
Я несколько секунд прислушивался к пульсации пуповин. Впервые за долгое время мне отчаянно хотелось оказаться в знакомом кабинете, за столом с делом Барона. Там хотя бы пистолет был пистолетом, а смерть — смертью. Без возможности проснуться муравьём, цветком или, чего доброго, навозным жуком.
— Лёва, — сказал я. — А ты вообще понимаешь, что можешь мне отказывать?
— Я и отказываю.
— Когда уже совсем невмоготу. А до этого делаешь всё, что тебе велят.
— Потому что иначе бывает хуже.
Он ответил без обиды. Как человек, сообщающий, что зимой холодно.
Вот от этого меня и перекосило.
— Ты ведь не обязан теперь никому прислуживать.
— Я раб.
— Ты умер, друг. Твоё тело лежит вон там. Кому ты теперь принадлежишь? Хозяину? Ему бумагу о собственности на мухоловку выдадут?
— Не знаю, — ответил Лёва. — Я ничего не знаю. Я коней чистить умею. Печь топить. Воду таскать. Что я могу изменить?
— Много чего. Ты из имения сбежал, между прочим. Через лес прошёл. С тварью дрался даже ноги ей отрубил.
— Она меня чуть не съела.
— Меня крысы съели. Не самый весёлый опыт, доложу тебе. Но теперь я здесь и разговариваю с тобой. Видишь, не всегда всё кончается так, как кажется.
Я помолчал.
Вспомнил слова Венеры о моём роде. О человеке, который когда-то бежал из другого мира. О его потомках. Сказать Лёве, что мы, возможно, родственники, очень хотелось. Но тогда придётся объяснять, откуда я это знаю, и почему богиня выбрала нас обоих.
Пока у меня самого ответов не было.
— Венера говорила, что один из твоих предков был человеком опасным, — сказал я. — Настолько, что сумел уничтожить несколько враждебных родов. Не знаю, герой он был или подонок. Но в тебе его кровь.
— Великая тебе это сказала?
— Она много чего наговорила. Часть — похоже, правда. Остальное я ещё выясню.
— И что мне делать с этой кровью? — спросил Лёва. — Она ведь не сделает меня воином.
На удивление толковый вопрос.
— Не сделает. И хорошо. Нам тут двоих самоуверенных идиотов не надо. Один уже имеется. Я к тому, что ты не обязан до конца жизни считать себя вещью. Даже если тебя так называли с детства.
Лёва долго молчал.
— Я хочу измениться, — признался он наконец. — Только не знаю как.
— Я тоже. У меня двадцать три года были, чтобы научиться. И знаешь, чему научился? Люди, которые уверяют, что всё знают, чаще всего первые попадают в яму.
— Как ты?
— Как я. Спасибо, что напомнил.
Мы ещё немного поговорили. Я объяснил, что отделение мухи собираюсь проверять сам, а ему пока лучше оставаться в растении. Если со мной что-то произойдёт, придётся пробовать управлять корнями и ловушками. Не из-за того, что он хуже меня. Из-за того, что кому-то нужно сохранить наше основное тело.
— А Великая что говорила о рабах? — неожиданно спросил он.
— Почти ничего. Потом расскажу, если выживу.
— Стой, — сказал Лёва. — Нет. Я пойду.
— Куда?
— В муху. Сам. Я решил.
Его голос изменился. Впервые за весь разговор в нём не было просьбы.
И вот что, спрашивается, делать?
Только что я рассказывал ему о свободе выбора. Теперь он выбрал опасность. Самую ненужную и несвоевременную опасность в мире.
— Твоя решительность меня радует, — сказал я. — Но отделяться буду я.
— Почему?
— Потому что это моя идея. Мне и отвечать.
— Ты опять решаешь за меня.
Попал.
По самому больному месту.
— Ладно, — сказал я. — Тогда предложение: ты потренируешься управлять боевой мухой, не отрывая пуповину. Освоишь её, вернёшься. А уже после я проверю отделение. Договорились?
— Договорились.
— И если захочешь выйти раньше, скажешь. Я верну тебя без споров.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Это была ошибка номер один.
Ошибка номер два заключалась в том, что паука я оставил в той же ловушке.
Не подумал. Не придал значения. Для меня он был ещё одним созданным телом, будущим грузчиком на восьми лапах. Ни разумным врагом, ни живой угрозой я его не считал. Сидит себе в углу, шевелится, жратву не просит. И ладно.
Если бы у меня был человеческий лоб, я бы позже разбил его о ближайшую стену.
— Готов? — спросил я.
— Да.
— Только без резких движений. Жало сзади, крылья сверху, лапки снизу. Если начнёшь пятиться, можешь сам себя уколоть. Не забудь, что теперь ты размером с большую муху.
— Я помню.
— Тогда поехали.
Я передал ему управление.
Лёва вошёл в тело уверенно. Гораздо лучше, чем в прошлый раз. Боевой гибрид поднялся на лапки, расправил крылья. Я уже приготовился его похвалить.
И тут он повернул голову.
Паук сидел у края ловушки.
Всего в нескольких сантиметрах.
Восемь мохнатых лап. Тёмное брюшко. Маленькие глаза, направленные в сторону мухи. Паук даже не двигался. Но Лёве хватило одного взгляда.
— А-а-а! Мухин! Сука! Убери его!
Гибрид рванулся с места так, будто ему в задницу вставили раскалённую проволоку.
— Лёва, стой!
— Он на меня смотрит!
— Он на всё смотрит, у него глаз до хрена!
Муха взлетела, дёрнулась влево, затем вправо. Пуповина натянулась и потащила её к стеблю. Лёва ударил крыльями ещё сильнее. Я почувствовал по связи его страх — не как звук и не как мысли, а как настоящую волну, которая пробежала по всем нашим корням.
Ловушки напряглись.
— Макс! Отцепляй! Быстрее!
— Не буду! Ты сейчас улетишь чёрт знает куда!
— Тогда убери паука!
Я попробовал отозвать созданного паука вглубь ловушки. Тот послушно сделал несколько шагов.
Поздно.
Лёва шарахнулся от него, раскрыл крылья и, не разобравшись, где верх и низ, пошёл в атаку.
У меня даже времени выругаться не осталось.
Боевой гибрид налетел на паука жалом вперёд. Удар вышел такой, что они оба врезались в зелёную стенку ловушки. Жало проткнуло паучье брюшко, прошло насквозь и застряло в плотной ткани листа.
Паук дёрнулся.
Муха застряла.
Лёва заорал ещё громче.
— Он на мне! Он на мне! Сними!
— Да ты сам его насквозь прошил, идиот!
— Сними-и-и!
Я перехватил управление. Пуповина задрожала, потянула гибрид обратно. Жало не отпускало. Пришлось менять угол, ослаблять ткань ловушки, вытаскивать его медленно, миллиметр за миллиметром. Паук висел на жале, и каждая попытка вытащить муху отзывалась по связи очередной волной ужаса.
А я всё сильнее злился.
Наконец гибрид освободился. Я вернул Лёву в растение, а муху уложил на лист. Паук остался на дне ловушки, неподвижный, с пробитым брюшком.
Сдох.
Наш первый паук, которого мы сами же и вырастили.
Не дожил даже до первой прогулки.
— Лёва, ты какого хрена его завалил?! — рявкнул я.
— Макс… я… он был рядом…
— Он даже не напал!
— Я знаю.
— Тогда зачем?!
— Я испугался!
Он произнёс это так громко, что я на миг замолчал.
— Я видел, как он смотрел! Я маленький, Макс. Я муха. Он больше меня! Я хотел улететь, а эта нитка тащила обратно! Я не знал, куда деваться!
— Сказал бы — я тебя вытащил.
— Я говорил!
И ведь говорил.
Я обещал вернуть его без споров, если он захочет выйти.
А потом решил, что знаю лучше, и начал командовать.
Вот тебе и великий воспитатель свободного человека.
— Ладно, — сказал я. — Ты прав. Я должен был тебя вернуть.
— Извини, — прошептал он.
— За что?
— За паука. Я испортил его.
— Лёва, хватит извиняться. Это я его там оставил. И я тебя вовремя не вытащил.
Он снова замолчал.
— Ты их вообще всегда так боишься? — спросил я уже спокойнее.
— Кого?
— Пауков.
— Да.
— У вас все такие страшные?
— Не все.
— Тогда у тебя, возможно, арахнофобия.
— Чего у меня?
— Арахнофобия. Сильный страх перед пауками. Слово такое, из моего мира.
— У меня не слово, Макс.
Голос стал другим.
Глухим.
Я замолчал.
— Я тебе кое-что расскажу, — сказал Лёва. — Только обещай не смеяться.
— Не буду.
— Ты часто обещаешь.
— Сегодня уже дважды облажался. Третьего раза не хочу.
Он долго собирался с мыслями.
Я чувствовал, как в растении медленно движется питание. Как паук, которого мы создали из собственных запасов, теперь лежит внутри ловушки мёртвым комочком. Как где-то на соседнем листе бьётся муха, понятия не имеющая о наших семейных разборках.
Я ждал.
Впервые не подгонял.
— Меня в имении Криворучкой звали, — начал Лёва. — Я тебе говорил.
— Помню.
— Ты, наверное, думал, что я всё из рук ронял.
— Было дело.
— А я до одиннадцати лет нормально работал. И после старался. Только рука уже плохо слушалась.
Он сделал паузу.
— Случилось это в конце лета. Жарко было. Я в конюшне стойло чистил. Хозяйский сын с учителем ездил верхом. Ему тогда девять было, на два года младше меня. Он недавно начал учиться. Ему всё самое лучшее давали: седло, сапоги, коня спокойного. Нас даже близко не подпускали, если он занимался.
— А ты?
— Я воду носил. Два ведра. Тяжёлые. Руки уже болели. Прошёл к двери, а под ногами паук. Большой такой, с ладонь. Он мне прямо на ногу полез.
Я представил одиннадцатилетнего мальчишку. Лето. Конюшня. Вёдра, которые ему велели таскать, пока хозяйский сын учится кататься на лошади.
— Я закричал, — продолжил Лёва. — Вёдра выронил. Одно покатилось, другое грохнуло об камень. Лошадь испугалась. Сын хозяина вылетел из седла. Упал возле забора и головой ударился. Кровь пошла.
— Выжил?
— Конечно. Даже сознание не потерял. Заплакал и начал на меня показывать. Говорил, что я нарочно напугал коня, чтобы он разбился.
— И хозяин поверил?
— Он меня не спрашивал.
Вот так.
Четыре слова.
А мне уже было ясно, что дальше ничего хорошего не случилось.
— Хозяин прибежал из дома. Сначала сына поднял. Потом на меня посмотрел. Я хотел объяснить, что паук был. Но он сказал заткнуться. Я замолчал.
Лёва опять остановился.
— Потом велел положить руку на чурку. Я сначала не понял зачем. Он взял полено из дровника, положил рядом ещё одно, чтобы рука между ними легла. И сказал: «Это чтобы ты больше ведра не ронял».
Я почувствовал, как внутри меня что-то неприятно стянулось.
— Ты сопротивлялся?
— Я руку убрал. Он меня за волосы схватил. Второй раз уже не убирал.
У меня не нашлось ни одной шутки.
— Он ударил поленом. Не острым концом, всей тяжестью. Я сразу услышал хруст. Даже раньше, чем боль почувствовал. А потом боль такая пошла, что я не помню, как орал.
Лёва говорил без надрыва. Ровно. Словно пересказывал, как однажды сломалась лопата.
Мне от этого становилось только хуже.
— Кость наружу не вышла, — добавил он. — Мне ещё повезло. Так старшая кухарка сказала.
Повезло.
Одиннадцатилетнему ребёнку раздробили руку за испуганную лошадь, а ему сказали, что повезло.
— Лечили хоть? — спросил я.
— Тряпкой обмотали. Потом один старик палку примотал, чтобы ровнее держалась. Осенью сильно болело. Зимой тоже. Когда холодно было, пальцы почти не двигались. А хозяин говорил, что я прикидываюсь, лишь бы меньше работать. Потом рука срослась криво. Так и прозвали.
— Криворучка.
— Да.
Я вспомнил, как называл Лёву глупым. Как подшучивал над тем, что он не может разобраться с шестью мушиными лапами.
Господи, Мухин. Ну ты и мудила.
— Дальше хуже было, — сказал Лёва.
Я не хотел слышать дальше.
Но он продолжал.
— Хозяйский сын узнал, что я пауков боюсь. Он сам их ловить не любил, заставлял конюха. А потом мне в солому подкладывали. Я ложусь спать — они там. Иногда под одеяло запускали, иногда в рукав. Один раз ночью на лицо упал. Я проснулся, закричал. Меня за это ещё и побили, чтобы другим спать не мешал.
— Сколько это длилось?
— До самого побега. Не каждый день. Когда им скучно становилось.
Мне захотелось найти этого хозяина.
Потом его сына.
Потом всю их весёлую компанию.
И провести с ними воспитательную беседу. Долгую. Такую, после которой даже Барон показался бы добрым дядей с конфетами.
Но я ничего не сказал.
Ни к чему было нагружать Лёву ещё и моими фантазиями.
— Я старался не кричать, — продолжал он. — Чем старше становился, тем лучше получалось. Если паук маленький, я терпел. Если большой, иногда всё равно не мог. Сегодня увидел его возле мухи — и снова будто в конюшне оказался. Даже не сразу вспомнил, что я уже умер.
Вот и ответ.
Он не боялся нашего паука как опасного хищника.
Он боялся того дня, когда ему сломали руку.
И всех ночей после.
— Макс, ты теперь думаешь, что я трус?
Я хотел ответить привычным «конечно, ещё какой», добавить что-нибудь про боевого таракана. Почти почувствовал, как шутка поднимается из глубины сознания.
Но не стал.
— Нет, Лёва. Я думаю, что ты одиннадцать лет жил рядом с людьми, которые за чужой испуг ломали детям кости. И при этом умудрился сбежать от них живым. Ты не трус.
— Я всё равно испугался.
— Бояться не стыдно. Стыдно было бы мне, если бы я знал эту историю и всё равно тебя туда сунул.
— Ты не знал.
— Не знал. Зато обещал вытащить и не вытащил. Это уже на мне.
Он молчал.
Я тоже.
Над нами прошелестела птица. Ловушки дрогнули от ветра. Где-то в земле медленно двигался корень, обтекая камень. Жизнь продолжалась, будто ничего особенного не произошло.
Для неё и не произошло.
Один мёртвый паук. Одна перепуганная муха. Два идиота в хищном растении.
Только для меня после этого разговора всё стало немного иначе.
— Слушай, друг, — сказал я. — Договоримся кое о чём.
— О чём?
— Больше никаких испытаний через силу. Скажешь «нет» — значит, нет. Если захочешь попробовать ещё раз, скажешь сам. Без моих приказов.
— А если нам будет грозить смерть?
— Тогда будем решать вдвоём. Я могу ошибаться, как ты сегодня убедился.
— Часто ошибаешься?
— Список длинный. Двадцать три года не хватило перечитать.
Лёва тихо хмыкнул.
Первый раз за весь разговор.
— И ещё, — добавил я. — Я постараюсь больше не звать тебя глупым.
— Постараешься?
— Не требуй невозможного. Я ведь тоже человек. Ну, был когда-то.
На этот раз он даже рассмеялся.
Не громко. Но мне хватило.
Я перевёл внимание на мёртвого паука. Его маленькое тело лежало в раскрытой ловушке. Жало гибридной мухи повредило брюшко, а одна из лап отломилась. Всё, что мы успели вырастить, пропало ради моей небрежности.
Хотя нет.
Не всё.
Я получил кое-что полезнее очередной пары лап.
Понял, что Лёва может сказать «нет».
И что теперь мне придётся научиться это слышать.
— Макс? — позвал он.
— Чего?
— А муравьи?
— Что муравьи?
— Ты ведь собирался за ними идти.
Я посмотрел на далёкий муравейник.
Крупные чёрные твари всё так же таскали добычу. Одна остановилась на камне и повернула голову к нашему растению.
— Собирался, — признался я.
— И всё ещё пойдёшь?
— Пойду. Но сначала разберусь, как отделяться от пуповины, не превращая себя в покойника. Для этого мне не нужен зритель с арахнофобией.
— А если ты не вернёшься?
Я хотел сказать, что вернусь обязательно.
Даже рот мысленно открыл.
Но вспомнил, сколько раз за свою жизнь уже верил собственным обещаниям.
— Тогда тебе придётся жить дальше, — ответил я. — И принимать решения самому.
— Без тебя?
— Надеюсь, до этого не дойдёт.
Он помолчал.
— Не хочу без тебя.
Впервые за весь день мне стало по-настоящему страшно.
Не из-за муравьёв. Не из-за Венеры. И даже не из-за возможности сдохнуть в теле мухи.
А от того, что этот двадцатитрёхлетний парень, которого я ещё недавно считал законченной размазнёй, уже успел стать для меня единственным человеком на всём белом свете.
И он даже не знал, что мы братья.
— Лёва, — сказал я.
— Что?
— Завтра попробуем ещё раз. Но сначала ты мне расскажешь всё, что помнишь о вашем имении. Особенно о хозяине.
— Зачем?
— Хочу познакомиться.
— Макс…
— Не бойся. Пока что на расстоянии.
Я почувствовал, как наш гибрид шевельнул крыльями. Рядом под тонкой пуповиной пульсировало его новое тело — кривоватое, нелепое, но живое. Мы могли создавать существ, которых не существовало в природе. Могли выращивать глаза, крылья, жала. Скоро, возможно, научимся выходить за пределы растения.
Но с одной вещью всё оказалось сложнее.
Сделать Лёву свободным я не мог.
Ни силой, ни приказом, ни хитростью.
Он должен был научиться этому сам.
А мне для начала предстояло перестать вести себя как его новый хозяин.
Генерал
Я всё ещё пытался переварить рассказ Лёвы.
«Ты только не смейся».
Именно это он сказал перед тем, как рассказать, почему его прозвали Криворучкой.
А что тут, собственно, смешного?
Одиннадцатилетнему мальчишке сломали руку за то, что он испугался паука и уронил ведро. А потом годами издевались над ним, подкладывали этих тварей в солому и заставляли жить со страхом, который сами же и создали.
Самое неприятное заключалось даже не в этом.
Лёва искренне считал, что отчасти сам виноват.
Не нужно было кричать. Не нужно было ронять ведро. Нужно было смотреть под ноги, быть внимательнее, лучше работать.
Я долго молчал, а потом всё-таки спросил:
— Лёва, а ты считаешь это справедливым?
— Конечно нет! — возмутился он. — Могли просто избить или отхлестать. Руку-то зачем ломать?
Я даже не сразу нашёлся с ответом.
— Подожди. Отхлестать за что?
— Как за что? За то, что был невнимателен и напугал его сына.
— То есть, если ты сейчас завалишь моего паука, я могу тебя избить? Или отхлестать? И всё будет нормально?
— Нет, Максим. Ты же не хозяин. И даже не дворянин.
— А, ну да. Совсем забыл. У меня же грамоты дворянина нет. Надо будет заказать.
— Какой грамоты?
— Да неважно.
Я попытался представить, как выглядела бы жизнь в его мире. Не по рассказам о чудовищах, гигантских насекомых и магических растениях, а по обыкновенным человеческим законам.
Получалось, что самые страшные твари там ходили на двух ногах.
— Запомни, Лёва. Место тебе может указывать общество, но выбирать, в каком обществе жить, должен ты сам. Если там считают нормальным ломать руку ребёнку, то с таким обществом что-то очень сильно не так.
— Максим, ты меня прости, но ты не понимаешь, что говоришь.
— Это ещё почему?
— У раба только одно общество. Другие рабы. И если он попытается что-то изменить или сбежать, его просто убьют. Никто ему не поможет. Раб — это инструмент. Как лопата или совок. Или ты думаешь, что человеку важно, о чём думает метла, когда он ею подметает?
Я хотел возразить.
Даже рот мысленно открыл.
А потом вспомнил, что Лёва родился рабом. Всю жизнь работал на хозяина, которому принадлежало не только его время, но и его тело. У него никогда не было возможности уйти, отказаться или потребовать справедливости.
И тут появляюсь я, бывший оперуполномоченный из другого мира, и объясняю ему, что нужно просто выбрать другое общество.
Ну молодец, Мухин.
Ещё скажи ему, что для хорошей жизни достаточно перестать быть бедным.
— Ладно, — признал я. — Тут ты прав. Раньше выбора у тебя не было.
— И сейчас нет.
— А вот это уже спорно.
— Максим, я не понимаю, чего ты от меня хочешь.
— Пока ничего. Просто не называй себя лопатой.
— Я себя лопатой и не считаю. Но это ничего не меняет. Всем плевать, что думает раб. За него есть кому подумать.
— Мне не плевать.
Лёва замолчал.
— И что?
— Что «и что»? Мне важно, что ты думаешь. Если ты чего-то не хочешь, можешь отказаться. Если считаешь, что я несу херню, можешь так и сказать.
— Ты часто её несёшь.
— Вот! Уже прогресс.
Он тихо засмеялся.
Впервые за долгое время по-настоящему.
— Ты странный, Максим.
— Не без этого.
— Спасибо тебе.
— За что?
— Не знаю. Просто спасибо.
Я хотел сказать ему кое-что ещё.
Что он мой брат.
Что Венера рассказала мне об этом ещё тогда, в кабинете. Что, возможно, у нас гораздо больше общего, чем он думает.
Но не сказал.
Лёва только начал понимать, что имеет право на собственное мнение. Не хотелось сразу нагружать его ещё одной правдой, которая перевернёт всё, что он знает о себе.
К тому же впереди нас ждало дело.
И, судя по моему плану, довольно хреновое.
Хватит разговоров.
Прогресс стоит на месте. За всё время нашего существования в этой зелёной жопе мы научились создавать насекомых, немного управлять их телами и выяснили, что пуповина позволяет возвращаться в растение.
Но стоило от неё отсоединиться — и начинались вопросы, на которые у меня не было ответов.
Смогу ли я продолжать управлять новым телом?
Что произойдёт со связью?
А если паук погибнет, погибну ли я вместе с ним?
Последний вопрос интересовал особенно.
Я уже трижды умирал. От крыс, туберкулёза и взрыва. Не хотелось бы узнавать, каково это — умереть в четвёртый раз, будучи пауком.
Хотя для разнообразия можно попробовать.
На этот раз я решил создать не муху, а паука.
Свою предыдущую ошибку с бронёй помнил прекрасно. Чем больше хитина, тем крепче тело, но тем тяжелее им двигать.
Поэтому сначала мысленно представил форму.
Восемь обычных паучьих лап, широкое брюшко, прочная головогрудь. Сверху дополнительный слой хитина, напоминающий панцирь. Глаза спрятать под защитными пластинами, оставив лишь маленькие щели.
А спереди — ещё две конечности.
Не для ходьбы.
Для убийства.
Длинные, узкие, с твёрдыми заострёнными концами. Что-то вроде копий, которыми можно будет протыкать добычу.
Получился паук с десятью лапами, две из которых служили оружием.
— Прямо средневековый рыцарь, — подумал я. — Только вместо коня восемь ног, а вместо шлема собственная башка.
Создание началось.
Я уже научился различать ощущения, сопровождавшие этот процесс.
Густая биологическая масса двигалась по стебелькам. Внутри ловушки постепенно формировалось новое тело. Сначала мягкое, почти бесформенное, потом всё более плотное.
Я чувствовал, как вырастает каждая конечность, как твердеет хитиновый покров, как по крошечным внутренним каналам растекается жидкость.
Всё происходило удивительно быстро.
Будто растению достаточно было получить чертёж, чтобы немедленно приступить к производству.
Наконец паук был готов.
Я переместил в него своё сознание.
И сразу понял, что опять перестарался.
Тяжёлый.
Сука, какой же он тяжёлый!
Каждое движение давалось с усилием. Восемь лап приходилось переставлять почти одновременно, следя, чтобы не запутаться в собственном вооружении.
Я попробовал приподнять переднюю конечность.
Получилось.
Вторую.
Тоже.
Сделал несколько шагов.
Панцирь скрипнул.
— М-да. Мухин, ты создал бронетранспортёр, который передвигается как пенсионер после дачи.
Но у такой конструкции было одно несомненное преимущество.
Броня.
Я направил правое хитиновое копьё в стенку пустой ловушки и резко ударил.
Острие пробило её насквозь.
В плотной ткани осталось маленькое отверстие, из которого выступила прозрачная капля сока.
— Ого.
Я осторожно вытащил копьё.
Повреждённая ловушка начала медленно стягивать края раны.
Отлично.
Оружие работало.
Оставалось узнать, выдержит ли оно встречу с муравьями.
И самое главное — переживу ли её я.
Момент настал.
Пуповина соединяла моё новое тело со стеблем. Тонкая, гибкая, чуть пульсирующая.
Через неё я чувствовал Лёву.
Он что-то говорил, спрашивал, всё ли готово. Я ответил ему, что собираюсь проверить связь, и попросил ждать.
А потом резко отцепил пуповину.
Тишина.
Не та тишина, когда вокруг ничего не происходит.
Другая.
Словно у тебя в голове всю жизнь работал радиоприёмник, а кто-то внезапно выдернул шнур из розетки.
Лёва исчез.
Я больше не чувствовал его присутствия.
Ни страха, ни мыслей, ни голоса.
Ничего.
— Лёва?
Ответа не последовало.
Я попытался пошевелить лапой.
Получилось.
Второй.
Тоже.
Подождал.
Минуту.
Другую.
Смерть почему-то не наступала.
— Ну надо же. Неужели живём?
На всякий случай я развернулся и снова присоединил пуповину.
— МАКС!
Лёва так заорал у меня в голове, что я едва не свалился с листа.
— Да живой я, живой!
— Куда ты пропал?!
— Проверял.
— Что?!
— Можно ли отсоединиться.
— И?!
— Можно.
— А почему ты не отвечал?!
— Потому что связи не было.
Он замолчал.
— Ты мог умереть.
— Мог. Но не умер.
— Не делай так больше.
— Лёва, мне сейчас ещё раз придётся это сделать.
— Зачем?
— Потому что муравьи сами к нам не придут. Хотя, если подождать, может, и придут. Только вряд ли с добрыми лицами.
Я снова отсоединился.
На этот раз окончательно.
По крайней мере, до возвращения.
Я добрался до края листа и посмотрел вниз.
Высота была огромной.
Для человека — ничего особенного. Для паука, даже такого бронированного, падение могло закончиться весьма неприятно.
Я попробовал выпустить паутину.
Не получилось.
Со второй попытки из брюшка выдавилась тонкая липкая нить.
С третьей я сумел закрепить её на краю листа.
— Ну, с богом.
И полез вниз.
Вернее, начал спускаться, повиснув на собственной паутине.
Внизу расстилалась влажная земля.
Только вот земли как таковой почти не было видно.
Пустота.
Ни травинки. Ни мха. Ни одного нормального ростка. Серые камни, тёмный грунт и какие-то белёсые наросты возле стен.
Мёртвая земля.
Именно так.
Здесь почти ничего не росло.
Я спустился до самой земли, закрепил нить так, чтобы потом суметь вернуться, и направился к муравейнику.
До него было метров двадцать пять.
Для человека — несколько десятков шагов.
Для паука — целое путешествие.
Особенно если ты идиот, который решил построить себе танк, но забыл поставить двигатель.
Однако выбора не было.
Я побежал.
Насколько позволяли десять лап и несколько лишних граммов брони.
Впереди меня ждал муравейник.
И очень скоро я выяснил, что его обитатели не особенно любят незваных гостей.
Первого муравья я заметил раньше, чем он меня.
Он выполз из-за камня, остановился и начал водить усиками из стороны в сторону.
Размером с большой палец взрослого человека.
Чёрный, блестящий, с красноватыми прожилками между пластинами панциря. Челюсти напоминали два изогнутых садовых секатора.
А вот глаза у него были совсем маленькие.
— Здорово, муравьишка. Далеко собрался?
Муравей замер.
Я тоже.
Он повёл усиками в мою сторону.
Затем развернулся.
И побежал прямо ко мне.
— А вот здороваться тебя, видимо, не учили.
Я выставил вперёд оба копья.
Муравей приближался стремительно. Его шесть лап перебирали с такой скоростью, что казалось, будто он скользит по камню.
Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров.
Я ударил.
Правое копьё скользнуло по его голове, оставив лишь тонкую царапину.
Муравей даже не остановился.
В следующее мгновение его челюсти сомкнулись на моей передней лапе.
Хруст.
Меня дёрнуло вперёд.
— Ах ты ж сука!
Я ударил вторым копьём снизу, стараясь попасть между головой и грудью.
На этот раз получилось.
Острие вошло в мягкую перепонку.
Муравей резко отпрянул, отпустив мою лапу, и начал бешено крутиться.
Я попытался вытащить копьё.
Не получилось.
— Да что же у вас за привычка такая — на жалах застревать?!
Вспомнился Лёва, пришпиленный к пауку.
Только теперь смеяться было некому.
Муравей дёрнулся с такой силой, что поднял меня над землёй.
Мои лапы беспомощно заскребли по воздуху.
Ещё рывок.
И мы оба покатились по камням.
Панцирь выдержал.
Но внутри всё неприятно сжалось.
Я не чувствовал боли так, как чувствовал бы её человек. Вместо неё возникало странное ощущение: будто часть собственного тела внезапно переставала тебе подчиняться.
Правая передняя лапа почти не двигалась.
Плохие новости.
Муравей пытался добраться до моего брюшка, но тяжёлая хитиновая броня мешала ему ухватиться.
Я упёрся четырьмя лапами в землю, остальными обхватил его голову и рванул копьё на себя.
Раздался влажный треск.
Копьё вышло вместе с небольшим куском плоти.
Муравей забился, несколько раз дёрнул челюстями и затих.
Я осторожно отступил.
Потом подождал.
Тишина.
— Один — ноль в пользу Мухина.
Радоваться было рано.
Потому что из-за ближайшего камня показался второй муравей.
За ним третий.
И четвёртый.
Они остановились возле мёртвого товарища.
Прикоснулись к нему усиками.
А потом одновременно повернулись ко мне.
— Ну конечно. Родственники приехали.
Первый бросился вперёд.
Я отскочил.
Точнее, попытался отскочить.
Тяжёлое брюшко потянуло назад, две лапы запутались друг в друге, и я едва не перевернулся.
Муравей ударился челюстями о мой панцирь.
Второй вцепился сбоку.
Третий забежал за спину.
Всё происходило слишком быстро.
Я размахнулся копьём, но промахнулся. Один муравей ухватил меня за заднюю лапу и начал тащить по земле.
Другой попытался добраться до мягкой нижней части брюшка.
Вот тут я испугался по-настоящему.
До этого всё выглядело как эксперимент.
Теперь меня собирались разобрать на запчасти.
Причём совершенно бесплатно.
Я вонзил левое копьё в землю, использовав его как опору, и резко развернулся.
Один из муравьёв оказался прямо передо мной.
Я ударил.
Он успел пригнуть голову, и копьё прошло над ним.
Зато вторым я попал в сочленение передней лапы.
Муравей отскочил.
От неожиданности я сам едва не упал.
Но тут понял одну вещь.
В лобовую схватку с ними мне не выиграть.
У них скорость.
У меня броня.
У них численность.
У меня два копья и сильно завышенная самооценка.
Нужно было использовать хоть что-нибудь ещё.
И я вспомнил про паутину.
Один из муравьёв снова бросился на меня.
Я отступил между двумя камнями, оставляя позади тонкую липкую нить.
Муравей последовал за мной.
Второй тоже.
Я пробежал через узкий проход, развернулся и зацепил нить за выступ.
Первый муравей налетел на неё грудью.
Паутина растянулась.
Он дёрнулся, пытаясь освободиться.
Второй врезался в него сзади.
Оба покатились по земле.
— Вот теперь другое дело!
Я подскочил к первому и ударил копьём между пластинами его панциря.
Он забился.
Второй успел освободиться и схватил меня за одну из ног.
Я резко дёрнулся.
Раздался хруст.
Лапа осталась в его челюстях.
А я — без лапы.
Некоторое время мы смотрели друг на друга.
Вернее, я смотрел на него через маленькие щели в броне.
А он продолжал держать мою конечность, словно не понимал, почему добыча вдруг стала меньше.
— Да подавись ты ею!
Муравей отбросил лапу и снова ринулся ко мне.
Я попытался уйти в сторону.
Не успел.
Челюсти сомкнулись возле основания моего копья.
Удар был таким сильным, что меня развернуло почти на полный оборот.
Я завалился на бок.
Четыре лапы беспомощно заскользили по камню.
Муравей полез сверху.
Его голова закрыла мне почти весь обзор.
Перед глазами появились огромные челюсти.
И тут я заметил кое-что странное.
Между пластинами его хитина выступала прозрачная жидкость.
Пахло резко, едко.
В следующее мгновение муравей выгнул брюшко и выплеснул на меня струю вещества.
Жидкость попала на броню.
Поверхность зашипела.
— Да вы ещё и кислотой плюётесь?!
Я резко ударил свободным копьём снизу.
Острие вошло в мягкую часть брюшка.
Муравей вздрогнул.
И отпустил меня.
Я перевернулся и, подволакивая повреждённую лапу, бросился прочь.
Позади что-то хрустело и скреблось.
Меня преследовали.
Впереди возвышался большой камень, у основания которого виднелась узкая трещина.
Я юркнул внутрь.
Муравей попытался последовать за мной.
Его голова едва пролезла между камнями.
Челюсти защёлкали в нескольких миллиметрах от моего брюшка.
— Извините, вход только по пропускам!
Я ударил копьём.
Острие попало ему в голову, но не пробило панцирь.
Муравей отступил.
Затем снова попытался пролезть.
Я выпустил паутину прямо ему на морду.
Потом ещё.
И ещё.
Нити начали слипаться, закрывая челюсти и усики.
Муравей бешено дёргал головой.
Наконец отступил.
Я остался в трещине.
Без одной лапы.
С повреждённым панцирем.
И с полным пониманием того, что моя гениальная военная операция пошла по женскому половому органу.
Однако назад возвращаться было рано.
Я ведь ещё даже не добрался до муравейника.
Не знаю, сколько времени просидел в укрытии.
Пять минут.
Десять.
Для меня они тянулись вечность.
Я прислушивался к движениям снаружи.
Сначала слышался частый стук лап.
Потом всё стихло.
Я осторожно выбрался.
Возле камня лежала моя оторванная конечность.
А чуть дальше — убитый муравей.
Его тело уже начали растаскивать сородичи.
Один ухватил покойника за голову.
Другой за лапу.
Третий деловито бегал вокруг, касаясь остальных усиками.
— Скорая помощь прибыла, — подумал я. — Правда, пациенту уже похуй.
Я подобрал собственную лапу.
Выбрасывать хороший материал было жалко.
Потом приблизился к погибшему муравью и попытался оторвать кусок хитина вместе с мягкими тканями.
Получилось не сразу.
Пришлось зацепить копьём повреждённый участок и несколько раз потянуть.
Наконец небольшой фрагмент отделился.
Я обмотал его паутиной и закрепил под брюшком.
Первая добыча.
Если наше растение сумеет использовать её, мы получим материал для создания муравьёв.
Но этого было мало.
Мне хотелось понять, что представляет собой сам муравейник.
Я снова двинулся вперёд.
Теперь осторожнее.
Передвигался от камня к камню, старался не выходить на открытые участки и постоянно прислушивался к движениям вокруг.
Наконец показалось возвышение.
Огромная куча сероватого грунта, перемешанного с каменными крошками и каким-то липким веществом.
В её стенках зияли десятки отверстий.
Из них выползали муравьи.
Одни тащили куски пищи.
Другие переносили белёсые комочки.
Третьи просто стояли возле входов, словно часовые.
Я остановился.
Похоже, нашёл.
Муравейник.
Но что-то в нём было неправильное.
Муравьи двигались слишком слаженно.
Порой несколько особей одновременно останавливались, поворачивали головы в одну сторону и замирали.
Затем продолжали работать.
Будто кто-то отдавал им команды.
Я вспомнил, как раньше управлял мухой.
Вот только здесь не было видно ни пуповин, ни других соединений.
— Интересно, кто у вас главный?
Ответ пришёл неожиданно.
Из самого большого отверстия показалось нечто огромное.
Сначала два толстых усика.
Потом голова.
А за ней тяжёлое блестящее тело.
Я замер.
Передо мной появился их генерал.
По крайней мере, я сразу решил, что это он.
Он была в несколько раз больше остальных. Огромное брюшко волочилось по земле, покрытое толстыми сегментами хитина. Челюсти были такими большими, что могли бы перекусить моего паука пополам.
Но больше всего меня поразили его движения.
Медленные.
Уверенные.
Он не суетился, не бегал, не размахивал усиками без причины.
Вокруг него немедленно собрались рабочие муравьи.
Несколько крупных особей заняли места возле головы и брюшка.
Остальные расступились.
Настоящий генерал.
Этот тип могл бы устроить мне такой приём, что собственные кишки пришлось бы собирать по всей округе.
Он остановился неподалёку от входа.
Приподняла голову.
Её усики медленно повернулись в мою сторону.
Я замер.
Не двигался.
Не выпускал паутину.
Даже мысленно старался не материться.
Он постоял несколько секунд.
Затем развернулся и исчез внутри.
Я медленно попятился.
И только тогда заметил, что прямо за мной стоит охранник.
Огромный муравей с широкой головой.
Он уже поднимал челюсти.
— Да вы издеваетесь…
Муравей бросился вперёд.
Я нырнул под его голову и вонзил копьё в основание передней лапы.
Острие вошло неглубоко.
Муравей дёрнулся.
Я ударил вторым копьём.
На этот раз попал между грудью и брюшком.
Но убить его не успел.
Он резко развернулся, ударив меня боком.
Я отлетел к камню.
Панцирь треснул.
В глазах на мгновение потемнело.
Муравей приближался.
Я попытался подняться.
Не получилось.
Одна из оставшихся лап застряла под телом.
Вторая почти не слушалась.
Тогда я выпустил всю паутину, которую смог.
Нити полетели прямо в морду противника.
Муравей дёрнул головой.
Я снова выпустил паутину.
И ещё.
Он уже почти добрался до меня.
Его челюсти раскрылись.
Я выставил оба копья вперёд и дождался последнего мгновения.
Муравей навалился на них собственным весом.
Одно копьё сломалось.
Второе вошло глубоко в мягкое сочленение под головой.
Охранник дёрнулся.
Потом ещё раз.
Его челюсти сомкнулись в нескольких миллиметрах от моего глаза.
И он рухнул.
Прямо на меня.
— БЛЯТЬ!
Меня придавило к камню.
Я отчаянно заработал лапами, пытаясь выбраться из-под огромной туши.
Получилось не сразу.
Когда наконец освободился, почувствовал себя так, будто разгружал вагоны.
Только вагон был один.
И внутри лежал муравей.
Я с трудом поднялся.
Вокруг уже начиналось движение.
Из отверстий появлялись новые рабочие.
Они направлялись к погибшему охраннику.
Ко мне.
Я посмотрел на вход, в котором исчез генерал.
Можно было попробовать пробраться внутрь.
Пойти дальше.
Найти его.
Убить.
Получить столько материала, сколько нам с Лёвой хватило бы на десяток новых существ.
Но я уже едва держался на ногах.
И главное — не знал, сколько ещё муравьёв скрывается в глубине.
— Нет, ребята. На сегодня хватит.
Я отступил.
Медленно.
Стараясь не делать резких движений.
Один муравей двинулся следом.
Потом второй.
Я ускорился.
Они тоже.
— Ну всё. Бег с препятствиями, заключительный этап.
И я побежал.
Возвращение оказалось значительно тяжелее, чем дорога к муравейнику.
Повреждённые лапы едва слушались.
Под брюшком болтался кусок муравьиного хитина с мягкими тканями.
Панцирь был покрыт трещинами, одна передняя конечность сломана.
А за мной, судя по звукам, двигалась целая группа преследователей.
Я несколько раз менял направление.
Прятался между камнями.
Перебирался через щели.
Один раз пришлось забраться на высокий выступ и повиснуть на паутине, пропуская муравьёв под собой.
Они остановились прямо внизу.
Водили усиками.
Искали.
А я висел над их головами, стараясь не раскачиваться.
Один поднял голову.
Я замер.
Он постоял немного, затем побежал дальше.
Остальные последовали за ним.
— Слава богу, — подумал я. — А то уже начал готовить завещание.
Когда муравьи скрылись, я спустился.
До мухоловки оставалось совсем немного.
Но теперь возникла другая проблема.
Подняться обратно.
Шёлковая нить, которую я оставил возле растения, никуда не делась.
Я нашёл её почти сразу.
Схватился лапками.
Попробовал подтянуться.
И сорвался.
— Да что за день-то такой!
Со второй попытки получилось лучше.
Я медленно карабкался вверх, цепляясь оставшимися конечностями за тонкую нить.
Каждый сантиметр давался с трудом.
Наконец добрался до края листа.
Перевалился через него.
И рухнул на влажную поверхность ловушки.
Долго лежал неподвижно.
Потом кое-как подполз к пуповине.
Присоединил её.
И сразу услышал:
— МАКСИМ!
— Не ори.
— Ты где был?!
— В гостях.
— У кого?!
— У муравьёв.
— И?!
— Не понравилось. Обслуживание отвратительное. Еда сомнительная. Охрана вообще охуевшая.
Лёва молчал.
Потом осторожно спросил:
— Ты ранен?
— Немного.
— Насколько немного?
— Лапу потерял. Ещё одну сломал. Броню попортили. Зато материал принёс.
Я почувствовал, как его охватывает тревога.
— Максим, зачем ты так рискуешь?
— Потому что нам нужны новые тела. И потому что теперь я знаю кое-что важное.
— Что?
— Муравьёв там до хрена. И есть у них генерал.
— генерал?
— Огромная тварь. Все остальные его охраняют. Думаю, он у них главный.
— Ты его убил?
— Нет.
— Почему?
Я задумался.
С одной стороны, ответ был очевиден.
Не смог.
С другой — за время возвращения мне пришла в голову одна идея.
Идея настолько сомнительная, что я сам ещё не решил, гениальная она или совершенно идиотская.
— Потому что оставил его тебе.
Лёва замолчал.
Надолго.
— Что значит мне?
— То и значит.
— Максим…
— Только не начинай. Я не собираюсь сейчас отправлять тебя в муравейник.
— Тогда зачем?
Я посмотрел на повреждённое тело паука.
На крошечные щели, сквозь которые ему предстояло когда-нибудь увидеть мир.
— Лёва, ты ведь хочешь перестать бояться пауков?
— Хочу.
— А хочешь научиться защищать себя?
— Да.
— Вот и отлично. У нас есть возможность заняться и тем и другим.
— Как?
— Будешь учиться управлять пауком.
Он ничего не ответил.
— Не сразу, — добавил я. — Сначала просто привыкнешь к телу. Научишься ходить. Потом бегать. Потом защищаться.
— А зачем мне защищаться?
— Чтобы больше никто не мог положить твою руку между двух чурок и сломать её только потому, что ему так захотелось.
Я почувствовал, как Лёва напрягся.
— Ты думаешь, я смогу?
— Думаю, да.
— Но я боюсь пауков.
— А я, знаешь ли, не родился с восемью ногами и двумя копьями вместо рук. Ничего. Разбираюсь потихоньку.
Он тихо усмехнулся.
— А потом что?
— Потом посмотрим. Если освоишься, пойдём к муравьям.
— Зачем?
— У них есть генерал. Большой, сильный. Вот с ним тебе и предстоит сразиться.
— Я?!
— Не сейчас. И не потому, что я приказал. Когда будешь готов и сам решишь.
— А если я не решусь?
— Значит, найдём другой способ. Я не твой хозяин.
Некоторое время он молчал.
Потом спросил:
— Ты правда думаешь, что я могу победить такую тварь?
Я вспомнил громадные челюсти генерала.
Его тяжёлый панцирь.
Охранников, готовых умереть за него.
И собственную сломанную лапу.
— Пока нет, — ответил я.
— Вот видишь.
— Но это пока.
Лёва задумался.
А потом неожиданно спросил:
— Максим, а можно мне сначала просто попробовать походить?
— В пауке?
— Да.
— Ты уверен?
— Нет.
Я чуть не рассмеялся.
— Отличный ответ.
— Но я хочу попробовать.
Вот оно.
Ни приказа.
Ни угрозы.
Ни необходимости кому-то что-то доказывать.
Просто его собственное желание.
Я осторожно подвёл повреждённого паука к краю ловушки.
Его тело требовало восстановления, поэтому я решил сначала создать новый экземпляр.
В этот раз полегче.
Без десяти слоёв брони и лишнего железа.
Хотя копья оставим.
С копьями как-то спокойнее.
— Хорошо, Лёва. Завтра начнём.
— А генерал?
— Подождёт.
— А если он придёт сам?
Я посмотрел в сторону тёмного прохода, ведущего к муравейнику.
Оттуда доносился едва различимый шорох.
— Тогда, — сказал я, — нам придётся тренироваться быстрее.
Лёва засмеялся.
А я почему-то не смог.
Потому что только сейчас вспомнил одну мелочь.
Когда я уходил из муравейника, рабочие муравьи собирались возле убитых сородичей.
Они касались их усиками.
Потом направлялись по моим следам.
И, кажется, прекрасно запомнили дорогу.
Возможно, я не принёс в наш дом новый материал.
Возможно, я показал им, где мы живём.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
