Власова печать
Глава 1
В сухом воздухе мерный перестук топоров разносился далеко-далеко — по самому сердцу бора, от него вниз по просеке и дальше, по-над стылой обледеневшей Ржанкой, ажно до деревни.
— Куда рвёшься-то, куда! Оно, конешно, хорошо, когда вот так шибко идёт, да дюже споро — тоже не…
— Ай, дед, не нуди. Тебя слушать — так мы и до следующей зимы не заготовимся.
— Скорый ты, Влас, и на дело скорый, и на язык. А токмо старых людей слухать надобно. Ежели ты лешего местного прогневишь, он тебе заместо ладных брёвен одну гниль сувать будет.
— Тьфу тебя, старый!
Влас зло сплюнул на искристый наст и прищурился:
— Не каркай, будя. И шёл бы ты, деда Бойко, до порога. Тут работы ещё непочатый край, а ты делать не делаешь, токмо каркаешь, распелся тут. Глядь-ка, сумерки скоро!
Среди лесорубов послышался нестройный, но звонкий гогот. Старый Бойко пожевал губами и нахмурился. В его-то молодости никто себе такого не позволял, чтоб вот так возрастного человека высмеять да прогнать, будто пса шелудивого! А делать неча — Влас, он хоть и младой совсем, а дело своё знает и спорить с ним не моги. Кулак больно тяжёл у молодого кузнеца, сказывали… Хотел проходимый солдатик к его Басе подкатиться, да та и сама его рушником отходила, и вывернувшийся откуда-то Влас добавил. Ах, как споро тот служивый бежал из деревни, любо-дорого смотреть! Всю обочину зубами усыпал. Бойко поёжился — мороз кусал за щёки, а воспоминания захолодили изнутри. Понаблюдав ещё немного за работой мужиков, рубивших лес для избы молодым, старик, покряхтывая, раскопал возле заснеженного пенька свою суковатую палку и неуклюже заковылял в сторону деревни.
Зимний день короток, зимнее солнце ненадёжно. Знает старый Бойко, что если не дойдёт до своей избёнки вовремя, то куковать ему в сугробе до самого рассвету. А в такую погоду в энтом сугробе и примёрзнуть недолго. Бойко поморщился — его-то склочная баба мало того что не хватится, так потом ещё и над околевшим трупом посмеётся: дескать, сам дурак, это ж надо было совсем рядом с деревней заплутать и помереть! Дурак и есть!
А токмо не знала сварливая жена, что неспроста Бойко не ходит никуда ночами. Он даже по нужде — и то до утра терпит, инда портки готов намочить, лишь бы на улицу не высовываться. Дико ему в ночи. Не понимает старик, что такого хорошего в вечерних сумерках, не чует той радости и захватывающего дух великолепия, которое дарит звёздное небо людям, окажись они под открытым небом. Бойко на ту красоту и из окошка выглянет.
Из-за того и с женой собачиться начали: вздумалось ей, чтоб-де супружник её на посиделки проводил и обратно встретил. Мужик туда-то проводил, а обратно — ни в жисть. Темно, глаз коли. И звёзды, чтоб их!
Жене-то он потом, конешно, наврал — мол, заспал нужный час. Да токмо она быстро два и два сложила, а за ней — вся остальная деревня. Так и превратился Бойко из ладного мужика во всеобщее посмешище. Он сначала ругался, спорил, потом плакал, а потом и привык, приноровился даже где-то. Главное, что сам он знает — нельзя тут ночами ходить. Недоброе в темноте творится.
Годы шли, а старик всё так же придерживался своего мнения о ночных прогулках. За всю жизнь по пальцам одной руки можно было сосчитать, сколько Бойко ночевал без крыши над головой, або в шалаше каком. Обязательно — изба, и всенепременно с большущим засовом. Правда, то, что пугало старика, совершенно не боялось ни крыш, ни засовов, потому дед всю жизнь таскал с собой крохотный обережек, доставшийся ещё от его бабки. Бабка тут всю жизнь прожила, всякое помнит, в отличие от некоторых (тут Бойко укоризненно нахмурился), а он сам бережно хранит в памяти её заветы. В лесу не буянит, по ночам не шлындает. Оттого и цел до сей поры.
Снег под ногами скрипит едва-едва: наст промёрз до того толстой и крепкой коркой, что лопни он сейчас под ступнёй, и ногу даже сквозь плотные обмотки располосует до кости. «Негоже, негоже, торопись, дед». Бойко подгонял сам себя, а только и сам уже видел — заболтался он с мужиками на лесоповале, припозднился. Чёткий диск солнца уже подкатывался к верхушкам бора. Старик ойкнул и уже не скрывая страха от случайных зрителей припустил к видневшимся впереди дымкам — деревня была совсем рядом.
Дыхание давным-давно сбилось. Воздух, сам хрусткий, что твой наст, и такой же острый — не даёт вдохнуть полной грудью, а если и получается, то в стариковском боку будто вылезали все его осколки. Но Бойко не сдаётся, дышит. Чувствуется уже тёплый, как печка, запах горящих дров, потихоньку начинает тянуть кислыми щами и тушёным мясом — готовится простой, но сытный ужин. «Чай, сама-то тоже стряпает…». Жену свою, несмотря на сотни скандалов, дед по-своему любил. И готовила она тоже вкусно, за что старик не стеснялся нахваливать мастерство супружницы на все лады и во весь голос. Баба презирала его за трусость, но против добрых слов ничего не могла поделать — таяла, что пчелиный воск. Да и неплохой он мужик, Бойко-то. Даром что трусоват.
Ржанка повернула — в этом месте каждую весну намывало косу, и деревенские мужики чуть ли не очередь устанавливали, кому первому рыбу удить. Больно удачливое место. После поворота ещё не больше версты, и вот он, последний подъём: несколько годов назад мужики собрались и оснастили крутой берег лесенкой с перильцами, обхаживали её, чтоб подъём со спуском безопасными были в любую погоду. К той-то лестнице и бежал Бойко: прямо над ней уже начинались избы.
Две пары глаз, которые пристально следили за ним с другого берега, старик не видел. Да оно и к лучшему — чай, не всякое сердце такое сдюжит.
* * *
— Ладно сегодня поработали, — стряхивая снег с плеча, пророкотал здоровенный мужик, похожий на медведя.
Он с трудом протиснулся в дверь зимника и затопал ногами, отбивая остатки снега в застеленный соломой пол. Дежурный кашевар уже орудовал ухватом, вытаскивая из жаркого печного жерла котелок с мясной кашей. Остальные лесорубы уже разместились за столом: кто ломал хлебную краюху, кто вытаскивал из туеса мочёные яблоки, а кто и хмельной медок припас, подсунутый заботливой женой для сугреву. Стол собрали простой, но сытный. Ели молча, долго и неторопливо, смакуя каждый кусок. Влас, как старший группы, краем глаза следил за товарищами. Когда все отложили ложки, он взял слово.
— Добро поработали, то верно. С такой-то помощью мы скоро управимся. Ржанка крепкая, лошадей староста обещал дать — по леднику переправим ближе к месту, и половодья ждать не придётся.
— Можа, до весны всё-таки? — подал голос невысокий мужичок, сидевший по правую руку от Власа. — Бойко трусоват сверх меры, но я не впервой вижу, чтоб он вот так возле людей крутился и об беде упреждал. Не к добру оно, Влас. Давай погодим, а?
— Дед из ума выжил, всю жизнь от собственной тени бегал, и ты туда же? — возмутился Влас. — Тут осталось-то, начать да кончить, а ты предлагаешь ишшо месяца три брёвна мариновать, да потом незнамо когда ледоход начнётся!
— Спешить-то всё равно некуда, ты ж не в снегу избу рубить зачнёшь.
— В снегу, али нет, а брёвна сложим возле места по зиме. Я сказал. И будя спорить, решено. Лучче вона… гляньте-ка, какую штуку нашёл. Сосну завалил, а с-под снега аккурат она выскочила, прямо под ноги.
Влас положил что-то на стол. Вещь гулко отозвалась в дубовой столешнице — как будто серебряную гривну положили. Мужики придвинулись поближе к лучине, рассмотреть, и тот, невысокий, охнул:
— Да то ж чешуя! Ох, прав был деда Бойко, не к добру оно всё…
— Тьфу тебя! — выругался молодой кузнец. — Вы как бабы на завалинке, ей-ей! Ну к какому недобру? Сам посуди — я кузнец, Бася моя рукодельница и хозяйка, каких поискать. Не подлые, не тати какие-нибудь. То, мстится мне, сами духи лесные нам подарок к грядущему новоселью подносят!
— И тебя тьфу, — насупился лесоруб. — Никому ещё подарки от нечисти добра не принесли. Берегись таких подношений, Влас, и жену береги.
Влас только отмахнулся. Куда им понять, что почувствовал кузнец, когда дотронулся до золотой поверхности? Как отозвалось колдовское золото, как потянулось к мастеровым рукам, почувствовав диковинную власть над металлом, которая в них заключена? Нет, не поймут мужики. И, если уж совсем честным перед собой быть — Бася тоже не поймёт. Не потому что не знает про талант мужа, а потому что Влас слова подобрать не сможет, чтоб точно передать это ощущение.
Будто дитё ласковое к матери тянется. Будто ты лежишь на зелёной молодой траве, а лучик солнечный, весенне-ясный, пригревает лицо, трепетно дотрагивается до веснушек, проводит по светлым кудрям и путается в них, перебирает бережно-бережно. Будто жеребец молодой, нахрапистый и злющий, преклоняет голову и смиряется с уздой.
Любил Влас металл. А металл любил его. Недаром лучшим кузнецом слыл, молодым — не так давно Власу двадцать третья весна миновала — но лучшим. Не раз и не два старые опытные кузнецы приезжали с ним повидаться: думали насмехнуться над хвастуном, ан выходило не по-ихнему — Влас всем нос утирал своим мастерством. Легко летал молот в его руках, ещё легче выскакивали в мир вещи, созданные Власом. Все окрестные людишки стекались за подковами и плугами, топорами и косами. Шла и тонкая работа: височные кольца и браслеты, перстеньки и наборные пояса, очелья и цепки — всё умел Влас, всё спорилось.
И с таким-то умением, с таким талантом, решил Влас — не проклятие ему неведомый лесной дух послал, а своё благословение. Подумал — как перенесёт кузню поближе к новой избе, так непременно сделает обережный уголок. Рассадит там малых покровителей, что от его отца достались, и чешую там положит. На счастье.
Зимник засыпал в молчании. Лесорубы умаялись за день и скоро захрапели — назавтра предстояло не меньше работы, буде так же ясно и безветренно, потому следовало хорошенько отдохнуть. А Власу не спалось. Он лежал на медвежьей шкуре, брошенной на пол: сначала долго крутился и представлял в уме, какой будет их с Басей собственная изба, потом что-то высматривал в чёрном потолке, которого и видно-то не было, и думал, думал, думал…
Чешуйка, которую он приютил на груди у самого сердца, грела его в ответ. Влас не видел её мягкого сияния. В полудрёме слышалось ему чьё-то тихое пение, в такт которому звенели тонкие браслеты и крошечные бубенчики с переливчатыми голосами.
Глава 2
— Ты-то куда, старый! Сядь, не то, гля-ка, стемнеет скоро, напрудишь в штаны! Стирать за тобой ишшо!
— Молчи, коза! Всю жизню меня страхом подначиваешь, уж посовестилась бы, знаешь, что я без притворства!
— Пш-ш-шёл…
Дед Бойко с самого полудня заливисто собачился с женой. Ему, дескать, всенепременно следовало оказаться у лесорубов и дать молодым мастерам несколько дельных советов. И то, что он, дед Бойко, за всю жизнь ни разу даже лавки не сколотил, — оно ништо. Главное — опыт, а Бойко — он наблюдательный, потому и советы дельные даст. Осталось это старухе донести — упёрлась, ехидна, встала посреди дверей и не пущает, ещё и на больную мозоль не то что давит, а взгромоздилась и прыгает!
Он, Бойко, и сам знает — зимние дни коротки, а сумерки коварны. Скоро, скоро солнце спрячется за верхушками бора, скоро падут с крутого берега на ледяную Ржанку чёрные густые тени, скоро… Права старая, права. Страшно деду, жуть как страшно. Но точно знает — должен дойти до зимовья именно сегодня, должен упредить о надвигающейся беде. Но старуха! И-иэ-эх…
— Пусти, сказано!
И ногой грозно так — топ! Но Натя за всю жизнь не раз мужика своего таковским видела. И встречала его в сумерках тоже не раз, тьфу, позор-то какой. Помнит баба, как горели щёки, когда ей приходилось Бойка провожать в гости или из гостей, стоило ему только припоздниться. Сначала старалась понимать, хоть и стыдно было перед селянами, потом злилась, ругалась, а толку? Как был Бойко труслив, так и остался. А сейчас, нате-ка, слово у него заветное для Власа есть! Ха!
— И не подумаю! Мало мне с тобой позору было по молодости, так ты и на старости лет собрался в ночь! С тобой не пойду, и не проси! И встречать не буду!
— И не надо! — вспыхнул старик. — Я, можа, сгину сегодня, но дойти должон! Пусти, кому говорю!
Больше не топал. Но весь как-то скручинился, скряжился, стал похож на старый морщинистый дубок, какие растут кое-где по высоким берегам Ржанки. Глядела Натя на своего мужа, и как-то не по себе ей стало. Будто высмотрела она в белёсых от старости глазах дикий огонёк, будто подмигнул ей оттуда, из Бойковой души, кто-то древний и мощный, такой, про каких дед ей всю жизнь рассказывал — тот, кто живёт в темноте. Вздохнув, жена как-то вся сразу поникла и сделала несколько шагов в сторону.
— Обожди, — буркнула куда-то вниз, — в дорогу соберу. Сядь покамест.
— Недосуг рассиживать. Сбирай, я пока нужное подготовлю.
И вышел из избы. В дом вместе с морозным воздухом влетело несколько снежинок.
Покачав головой, женщина нашарила за лавкой латаный дорожный мешок и расправила его на столе. В тёмное нутро полетела кожаная фляга с мёдом, печёная курица в глиняном коконе, несколько ломтей солонины и краюха хлеба. Остальное Бойко соберёт сам, а её, Натина, задача — сделать так, чтоб старый не околел с голоду, пока до Власа добираться будет. И куда несёт! Выглянув сквозь мутное слюдяное окошко на улицу, она прицокнула языком. Солнце алело, сумерки уже махали ручкой. Натя накинула шубейку, прихватила мешок и вышла за Бойком.
— Дед, смеркается. Передумай, а? Боязно…
— Мне боязно итить, или тебе боязно оставаться? — хмыкнул старик. — Не бойсь, Натя, я мигом, отсюда до Власа рукой подать. Ты куда столько-то наложила? — охнул дед, когда накинул заплечный мешок и встряхнул пару раз, укладывая его поудобнее.
— Ништо, сгодится. В дороге не съешь — с мужиками ужин разделишь, чай, у них ночевать придётся.
— И то верно. Ну, бывай.
Бойко кивнул жене и бодрой рысью направился прямо к Ржанке.
Какого путника ни спроси — каждый скажет, что лучше зимника дороги не придумано. Даже самый ровный тракт не сравнится с зимником по удобству передвижения: ни тебе летней пыли, ни осенне-весенней распутицы. Заблудиться невозможно: зимник всегда выведет не к городу, так к деревне. Отчасти Влас потому и выбрал место для кузни поближе к Ржанке. Вторая причина — безопасность. Каждому ясно: где кузня — там огонь, где огонь — там и пожар. Бойко, не сбавляя ход, сплюнул за спину и за неимением деревяшки стукнул себя по лбу. Между собой поговаривали и про третью причину: дескать, потому у кузнеца так ловко дело идёт, что он с нечистой силой якшается. Но Влас поводов не давал, а потому и слухи в голос никто не распускал.
Бойко старался не слушать и тех, кто говорил про Власа вполголоса. Несмотря на особенности характера, дед был на неплохом счету в деревне: не верил пустобрёхам, не трепался попусту и сам. Староста — так тот и вовсе прислушивался к Бойку, когда следовало разобраться в спорном деле. Никто лучше старика не ведал тайные тропки в лесу, никто не знал, как пройти через старое болото на другой берег, никто не разбирался в редких травках и полузабытых обычаях этих мест. Потому-то дед так возмутился, когда Влас с мужиками рьяно взялся за рубку, не приветив чин по чину местного лешего. А то и двух — сказывала бабка, что не один он тут. Дескать, горе когда-то случилось, большое горе, и с той поры ажно два лесных духа здешний бор стерегут.
Переживал Бойко. Бабка ему наказывала передавать старые обычаи дале, молодым, да как быть, когда эти молодые и слухать никого не хотят? Ему, вона, Власу-то — избу не то что летом али весной, а зимой ставить приспичило! Куда это годится… Непорядок, непорядок! Потому и торопился старик, потому ему и надо было именно сегодня, пока не начали дураки работу, упредить их обо всём. Вздохнулось.
Упреждай, не упреждай — никто сейчас старику не поверит. Скажут — байки травит трусливый Бойко, сам в штаны дует по ночам и другим советует.
И как быть — Бойко ещё не придумал.
* * *
— Заходи, старый, заходи! Как же это ты сегодня расхрабрился, зелья какого принял, что ли? — хохотнул один из лесорубов и по совместительству плотников, ночевавших сегодня в зимней избушке.
— Будя, будя. А то мы Бойка не знаем. Тута ни одно зелье не поможет…
Изба вздрогнула от раскатистого хохота. Бойко не стал держать обиды и веселился вместе со всеми, причём в его тонком заливистом смехе слышалось явное облегчение: он таки управился до сумерек, успел дойти.
— Дед, и как это ты до нас добрался-то живым-здоровым? Глядь-ка, и болотницы с гулями тебя не унесли!
— Дак они же зимой не шастают…
— Бойковы — шастают!
И снова смеются. Бойко хихикает со всеми, а в голове всё равно обида закопошилась. Но пусть, пусть. Он им расскажет сегодня про леших, упросит Власа, чтоб повинился кузнец перед хранителями, чтоб ладно и складно всё было, чтоб и изба крепкая стояла, и всё…
Вопль, раздавшийся с улицы, прервал и смех, и внутренние дедовы рассуждения. Мужики похватали топоры, стоявшие тут же, в сенцах, и как были — в одних рубахах — повыскакивали в снежную ночь. Бойко, чуть не плача, прокрался вслед за ними и замер у дверей.
Сумерки уже отступили — над миром раскинулась густая и зыбкая, как черничный кисель, морозная ночь. Перед зимником было светло: у плетня горела масляная плошка, снег отсвечивал звёздной тьмой. На утоптанной площадке у избушки кривился от боли один из лесорубов, Земовит — тот самый, что надысь спорил с Власом. Бойко, выглядывая из-за широких спин сельчан, осмотрел местность перед зимником: всё будто как и было, токмо по правой стороне снег сильно примят. Собравшись с духом, дед прошмыгнул туда и осмотрелся получше.
Справа от зимовья лежали самые тонкие брёвна, которые мужики смогли сюда дотащить — их готовили на ремонт ветшающей год от года общественной избы. Складывали их всегда в крепкий штабель и стягивали толстой пенькой.
— Ты ж погляди… — охнул Бойко.
Брёвна, все до единого, укатились вниз по склону и теперь валялись на ледяной Ржанке, будто раскиданные во все стороны городки. Пенька была словно пережёвана в нескольких местах, как будто до волокон добралась огромная мышь. Дед сглотнул и попятился обратно. Земовиту уже помогали — двое мужиков поднимали его с обеих сторон под руки и по шагу провожали до избы. Лесоруб глухо ругался, но ничего внятного не говорил: Бойко понял, что надо занимать место в избе, чтобы слышать рассказ из первых уст.
Ещё какое-то время занял осмотр. Дед слыл в деревне неплохим врачевателем (сам Бойко даже себе не признался бы, что не способен отличить перелом от вывиха), а потому осматривать пострадальца доверили именно ему. Освободив Земовитову ногу от штанины, старик аккуратно ощупал кость. Не найдя явных повреждений, попросил принести лёд, замотал его в тряпицу и наказал держать, чтоб снять боль. Земовит какое-то время сидел с прикрытыми глазами, слегка покачиваясь. Товарищи его не торопили, — давали время прийти в себя. Старый Бойко поджал губы: что-то больно долго Земовит страдает от ушиба, не иначе как прикидывает, что рассказать сельчанам. Наконец, лесоруб заговорил:
— Я нонеча дозорный же, сами знаете… И послыхалось, будто кто копошится в штабеле. Помстилось — крыса, кому ещё. Но пошёл проверить. И только подошёл, а брёвна на меня и покатись… Только и успел чутка в сторону дать, по ноге вон заехало. Ежели б не толстые штаны, располосовало бы на ремни.
— Пенька ж новая была. Да и в штабеле не амбар, вестимо, откуда там крысе-то взяться. Ни зерна, ни другой еды нетути.
— Что слыхал, то и переказываю. Мне подумалось, что крыса: уж больно на неё звук походил. И хруст. Оно, оказывается, верёвку так переедало, а я сначала подумал, что снег хрустит, потому под брёвна и потащился…
Ночь была беспокойной даже для лесорубов: им всё время казалось, что вокруг избушки кто-то ходит, постукивает по стенам, что-то перекатывает по земляной крыше. Разов шесть выходили смотреть, кто шалит — никого нет, и следов ничьих. Ко вторым петухам уже плюнули и перестали выходить, всё едино пусто вокруг. А если говорить про Бойко, то он уже готов был к праотцам отправиться, до того страху натерпелся.
Наутро мужики неспешно позавтракали, прозевались — сказывалась бессонная суета. Дед решил поговорить с ними перед тем как на работу отправятся. Ему сегодня тоже задачка была — Земовита до деревни на санках докатить. Стояли тут волокуши как раз на такой случай, токмо от снега отряхнуть и свежего лапника кинуть.
За окном рассвело, день обещал быть ясным. Бойко под солнечным-то светом не особо сторожился, потому первым оделся и, прихватив топорик, собрался за лапником. Но не успел он выйти за порог, как тут же сполз на приступок и тоненько-тоненько завыл, перемежая поскуливание причитаниями о том, что он-де говорил, что не к добру это всё. Влас, а за ним и ещё несколько человек, поспешили к деду, да так и ахнули. Весь снег, который ещё вчера ночью лежал вокруг избушки огромным пушистым полотном, оказался вбит в землю.
На снегу явно читались чёткие следы огромных трёхпалых лап, чьи острые когти натыкали сотни ямок с палец глубиной. Неведомая тварь всю ночь кружила вокруг избушки, исцарапала всю крышу, повытаскивала мох из северной стены и разбросала его вокруг, а остатки брёвен спустила к остальным на Ржанку.
— Влас… А как же, а мы же ночью-то выходили… А если б эта тварь нас увидела?
Мужики замолчали. Дед Бойко плакал на ступеньке. Влас первым пришёл в себя и втащил оцепеневшего от страха старика внутрь, а потом захлопнул дверь и опустил засов.
— Поодиночке даже в нужник не ходить. Сбираемся, к сумеркам надобно дойти до деревни.
Глава 3
Сбирались споро, благо, идти не особо далеко. Хорошо, что не расползлись с утрева — поломав краюху хлеба и запив её тёплым взваром, мужики молча оделись и, подправив топоры, осторожно вышли на мороз. Влас подал знак рукой и сколько-то стоял в полной тишине, тонко прислушиваясь к происходящему вокруг.
Лес жил своей жизнью. Где-то перестукивал дятел, где-то шуршал по тонковетным кустам беляк. Никаких чужих звуков чуткое ухо Власа не распознало, и он медленно выдохнул, опуская руку и давая остальным понять, что можно продолжать движение. Они ещё в избе договорились, что будут идти в тишине настолько, насколько возможно, чтобы — не приведи, а! — вовремя расслышать неведомую тварь и успеть оборониться.
Старый Бойко дышал часто и рвано. У него перед глазами не то что вся собственная жизнь, а и сама суть людская пронеслась: сложно перестроиться, когда ты сызмальства ждал нападения в ночи, а сейчас приходится и днём озираться. Тревога — самый худший враг. Она путает мысли и стягивает движения, заставляет сердце заходиться в бешеном бое и прятаться в тесный кокон, где оно, всё ещё взбесившееся, продолжает метаться в панике и биться о жёсткие стенки этой внутренней то ли тюрьмы, то ли защиты. Бойко шёл в середине группы — лесорубы справедливо рассудили, что в случае нападения старику не отбиться, хучь ему десяток топоров навесь. Потому деда затолкали в живое кольцо и вели, как телка на другой край деревни. А Бойко старался не доставлять хлопот и даже причинять какую-никакую пользу — он слушал окрестности.
Сторожкость не пригодилась: не отвлекаясь на разговоры и пересмешки, путники дошли до деревни ещё засветло. Бойко припустил к своей избе, мужики тоже разбрелись по домам, а Влас, не заходя домой, направился к дому старосты. Там он обстоятельно рассказал всё, как было, и староста порешил: вечером — сход. В тот же час несколько голубей разлетелись по окрестным селениям, оповещая соседей о нежданной беде, а самый быстрый, самый выносливый — тому доверено было нести послание самому князю. Староста полагал, что правителю этих земель следует не просто знать о происходящем, а и поучаствовать в защите людей, которые завсегда отправляют повозки с зерном, мясом, шкурами, мёдом и протча, чего запросят в детинце.
Тогда же старухи отправились в большой дом на площади — здесь всегда проводили важные собрания. До вечера следовало прибраться, а потом и комнаты для гостей приготовить — староста ждал гонцов от соседей. Пришла и дедова Натя, принесла сушёных груш и варёного мяса. За ней подоспел и сам Бойко, оклемавшийся от страха и порозовевший — старик не гнушался работы, которую принято называть женской, и Натю свою любил да берёг. Потому и сейчас жена пришла налегке, а он за ней притащил всю остальную поклажу — съестные запасы для схода и шкуры для гостевых кроватей. С тем же подтягивались и остальные, и стар и млад, кому староста велел порядок навести.
На улице быстро стемнело, а в большом доме горели огни: бабы не жалели свечей и масляных плошек, горели три больших очага. При таком-то свете и работа шла споро, да дед ещё байки травил без устали — развлекал и себя, и девок, как он их звал. Натя посмеивалась, а про себя пыхала от гордости за мужа — всем хорош! Ну а что трусоват, так она сама кому хошь морду начистит, защитит своего.
— Деда Бойко, — зазвенел голосок Баси, Власовой жены, — а ты обещал про леших рассказать, как случай будет. Я помню, обещал! Вот он, случай-то. Скажи, деда!
— Ох, Бася... не к ночи будь они помянуты, лешаки-то. Леший — он нечисть странная, непонятная. Ну их, а?
— Ты ж обеща-а-ал... — протянула Бася, и её просьбу подхватило ещё несколько человек.
Дом был вычищен, оставалось только перестелить постели и наготовить еды, а потому деревенские уже занимали лавки за длинными столами, расставляли миски и выжидающе смотрели на старого травника. Он хмуро покачал головой, но раз обещал (кто только за язык тянул!) — надо сполнять.
— Ну, раз так... Слухайте тогда.
…Потом говорили, что он пришел с востока. Редко о госте рассказывали, так что даже имя настоящее не сохранилось. Старухи его вспоминали Бором.
Бор пришёл в деревню уже под вечер и попросился на постой. Его никто и на порог не пустил: смеркалось, а гость явился с востока — сами знаете, окромя болот там и нет ничего. Так и порешили — болотник. Пущай идёт своей дорогой.
Бор не противился, принял решение тогдашнего старосты и ушёл. Думали, совсем, ан нет — заночевал в ближнем стожке. Да так там и прижился. Наутро оказалось, что великим мастером был юноша: травы ведал почище местных знахарей, от любой хвори рецепт мог сыскать. Не боялся ни болот, ни лесов, чуял тропки, что твой зверёныш.
Привыкли к нему деревенские, нет-нет да и сами стали за помощью бегать втихаря. Знахари только ворчали, а пуще прочих — старостин дядька, Лесок. Ему-то почёта меньше не стало, а вот ручеёк подношений от сельчан поумерился. Раньше частенько забегали, кто яиц свежих притащит, кто туес мёду принесёт, а кто и дом подлатать вознамерится. Лесок жил припеваючи, пока не явился Бор.
И стало у Бора не ладиться. Дом-то деревенские ему предоставили, на другом конце деревни от Леска: староста ему хоть и дядька, а не дурак. Хозяйством Бор не обзаводился, жену в дом не брал. Уходил за травами до рассвета, а вечерами принимал просителей, сидя на солнечной завалинке и сортируя собранный урожай. И вот чем дольше он так ходил, тем больше замечал по возвращении: то иголка в косяк воткнута, то перьев кровяных под порог насыпано, то кошка дохлая на чердаке окажется.
Кому выгодно? Знамо дело — Леску. Но Бор никого огульно не обвинял: улыбался, как прежде, и зла в отместку не чинил. А Лесок с ним здоровался с дружеским поклоном, будто так и надобно.
Долго ли, коротко ли, а прожил Бор в селении больше года. Не прекращались пакости до тех пор, пока не перестали его средства помогать соседям. Говорит Бор — корову поранее выгнать на луг, а хозяева с утра спохватываются — у скотины колики, дохнет. Передаст Бор туесок с травками для отвара, а травки вреда не наносят, да токмо и пользы никакой. И мало-помалу перестали сельчане к нему обращаться, разве что за мелочью какой. А потом ещё и Лесок ногу свернул — лез крышу латать, да не удержался на коньке.
А потом и вовсе пришла беда. Дочку того самого старосты дома у Бора нашли, всю в сукровице и порезах. Дрожала девка, плакала, кляла Бора и кричала выпью, что-де ссильничал её травник!
Думала, дурная голова, женят его на ней, да только мужики, кто покрепче, Бору в рот его же травки кляпом сунули и в чащу уволокли. Старый Лесок девку-то осмотрел да за ними кинулся: дошло до знахаря, кто молодому травнику пакостил, внимание его на себя обратить пытался! Да куда там, разве с его ногой теперь угнаться за молодыми да здоровыми? Кричал знахарь им вслед, что не вредил никому Бор, что девка глупая влюбилась и хвостом за ним таскалась, чтоб посмотрел на неё лишний раз, да травнику не до семьи! Ковылял в чащу Лесок, силился догнать, да не успел.
...Забили Бора разъярённые люди. Потом-то Лесок их отчитывал, да что уж? Нет человека, нет талантливого парня. Не простил Лесок сельчан. Хоть и не любил он травника, а и зла ему не желал никогда. Девку староста сёк без жалости, но и так тоже человека не вернуть.
Лесок остался в чаще, не вернулся в селение. Мужики сказывали по возвращении, что знахарь будто умом тронулся: песенки какие-то пел шёпотом, укладывал куски мха на Боровы раны, сбрызгивал пахучей водой из поясной фляжки. Мужикам-то других людей аль зверьё чего бояться? А тут струхнули — не люди более были на поляне. Потом уже шептались в селе, что в чаще леших видели, двух сразу. Но про то староста запретил болтать строго-настрого. Только молоко и хлеб велел каждую седмицу носить на опушку, чтоб Бор да Лесок поели того, чего в новом доме добыть не могут.
Так девки и носят до сих пор, чтоб травника со знахарем умилостивить и в село вернуть. Уж сотню лет как носят.
Бойко замолк. Молчали и все, кто его слушал, осмысливали. Первая заговорила Бася:
— Деда, да как же... Разве ж так можно человека обвинять сразу? А как же суд?
— Будя, какой тогда суд. Да и девку жалко было, думали-то на пришлого, никому и не помыслилось, что своя такой дурой окажется.
— А что ж с ней дальше-то стало?
— С девкой-то? Всыпали ей, вестимо. Знатно всыпали, она несколько месяцев с постели подняться не могла, да мать её выходила, жалко матери-то, своё ж дитё, хошь и дурное как незнамо кто. А потом, баяли, ушла она. В лес и ушла. Точно-то никто не знает, да говорили, что в месте, куда другие девки молоко с хлебом таскали, ейный ожерелок видели и косыночку, какую мать опознала. Поискали, поголосили, да и дело с концом. Лес — он и сейчас людей не любит, а тогда и вовсе дикий был. Волки на самую деревню наступали, как только Ржанку перескакивали — ума не дам. Говорили даже, что дубок один оттуда к нам шёл...
— Скажи про дубок!
— Нет уж, будя! - внезапно рассердился Бойко. Он резко поднялся со своей скамеечки и как-то весь сразу сгорбился — предстояло выйти в ночь, и под её покровом пробраться до избы. Среди молодых, кто пришёл помогать с уборкой, раздалось несколько смешков, но они быстро утихли — что-то поменялось в старике, что-то будто окрепло. А другое — сломалось.
За ним поднялась и Натя, подала супружнику одёжу, укуталась сама. Поклоном они простились с сельчанами, и побрели до дому. Деревня тоже светилась: после рассказа Власа староста велел не жалеть факелов и масла, на каждые пять сотен шагов горел большой костёр, возле которого притоптывали в снегу несколько крепких мужиков. Что и говорить, справная была деревня, и староста справедливо ждал помощи от князя, потому как в случае опасности его селение оказалось бы хорошим запасом всего, что только мог производить на своей земле вольный крестьянин, не удушенный податями.
Так рассуждали и Бойко с Натей, пока шли до дому. Старику было страшно, но не так, как обычно: огни делали ночь похожей на день, верная жена грела локоток, сельчане окликивали, здоровались. Дед ощутимо расслабился: тревожный кокон, в котором его сердцу было тесно с самой ночи, потихоньку начинал потрескивать и рассыпаться. И вдруг, когда супруги уже подошли к родному порогу, осколки кокона будто взвились в воздухе и прилипли обратно, а сверху ещё покрылись слоем железа, по которому бухал огромный кузнечный молот.
Прямо перед Бойковой избушкой красовалось с десяток уже знакомых трёхпалых следов.
Глава 4
— Как быть-то... Тварь-то никуда не делась, за вами с опушки пришла! Неужто придётся сыматься с места, а, дед? Ох, горюшко! Не чаяла я на старости лет незнамо куда подаваться!
— Цыц, глупая баба! — рявкнул Бойко. — Мешаешь думать, колгота! Цыц!
Вроде только что ушли из большого дома, а поди ж ты — пришлось обратно вертаться. Бойко ни в какую не согласился заходить в свою избу, пока не будет понятно, что за тварь тут бродит и какого рожна ей надо вообще. Пришёл и староста, высокий сухой старик. Сейчас он сидел на почётном месте во главе стола, и с хмурым видом набивал трубку. Если присмотреться, то становилось ясно — староста далеко не так спокоен, как выглядит на первый взгляд. Табак в трубке уже был похож на прессованную траву, какую между брёвен в избе наталкивают, чтоб тепло было. В такой ни один уголёк не разгорится — нечем огню дыхнуть, не пройдёт воздух.
Точно как та трава, сидели в доме и люди. Вся деревня набилась. Новости в селе разлетаются, как тополиный пух летом, а если добавить к ним истошный визг Нати, которым она все окрестности оповестила, что что-то пошло не так, то скорость распространения этих самых новостей становилась запредельной. Все были в курсе присутствия твари буквально где-то здесь. Староста, конечно, велел не нагонять страху, да попробуй останови — то тут, то там раздавались шепотки: деревенские обсуждали, что из себя представляет неведомый зверь, и почему он прицепился к мужикам. О том, что целью твари были именно лесорубы, даже не совещались — решение было принято единогласно. Староста качал головой, мужики, кто с Власом ходил, угрюмо молчали. Сам Влас тоже молчал — сидел по центру стола, одной рукой обнимал Басю, и, судя по сведённым бровям, что-то сосредоточенно обдумывал.
— Все собрались, что ли? — поднял глаза староста. Ему ответил нестройный хор, который быстро затих — главу деревни уважали, перебивать никто бы не осмелился.
Бажен — так звали старосту — был выборным. Князь когда-то ставил своего человека, доверенного, да не справился назначенец — выжила его эта земля. Старостино дело оно ж какое... За дорогами уследи, гати накинь, урожай распредели, подати отправь. Следи, чтоб не было голодных, со знахарями окрест дружбу води, чтоб лечили хворых как следует. С князем не спорь, а своё в обиду не давай. И за порядком следи, чтоб бегляки какие в деревне шуму не наделали. Да и своих тоже надо в узде держать. Словом, хлопотное это дело — старостой быть. Однако ж и уважения к главе немерено. Бажен всю жизнь в этой деревне прожил: они с Бойком почти ровесники, на несколько годков травник постарше будет. Потому, когда назначенец от князя в очередной раз открестился от обещаний (грозился гать постелить на ближнем болотце, куда молодёжь повадилась за ягодой бегать), деревенские его чуть на вилы не подняли. Сбежал, нажалился. Князь, надо ему честь отдать, сам приехал в деревню. Его встретили честь по чести, сладко накормили, мягко уложили, а на следующий день Бажен от лица всех местных со свитком пришёл, а в том свитке тьма тьмущая дел, которые назначенец обещался, да не сделал.
Князь почитал-почитал, вникнул, посмеялся, да назначенца на той площади, где ныне большой дом стоит, повесил. Потом ходил слух, что-де дружба дружбой, а табачок врозь — не понравилось князю, как доверенный человек с его добром обошёлся. Оно ж как... Чем лучше живёт деревня — тем больше подати, тем лучше отдача от людишек. Князь был умным и хитрым человеком, и прекрасно это понимал. Созвал он сход, да велел к вечеру придумать, кто вместо назначенца возьмёт на себя старостины обязанности. Люди совещались недолго, и назвали Бажена. А он и не прочь. Так и выбрали, уж, почитай, годков тридцать Бажен во главе сельца стоит, и ни разу никого не подвёл — ни своих, ни княжьих. За то его ценили и те, и другие.
— Все, значится... Ну так что думаете, люди? Что за тварь появилась, откелева, чем изводить будем? И надо ли? Али княжьих людей дождёмся?
— Да как её извести, если и в глаза никто не видел? — возразил кто-то из молодых. — Токмо следы и видали, а ежли на них смотреть — тута и охотником не надо быть. Тварь аршин пять до макушки, не меньше! Такую куру ни один силок не удержит.
— Силок, можа, и не удержит. А капкан?
— Медвежий если. А лучше — больше.
— Влас, тебе слово. Справишь капкан? Княжьи люди прибудут — нам их не словами про трёхпалую курицу надобно о помощи просить, тут лучше тушку предоставить.
Влас потёр нос и, чуть помолчав, заговорил:
— Капкан справить недолго, токмо есть у меня мысль... Надобно не простым капканом тварь вылавливать, а с секретом. Я, Бажен, прямо сейчас в кузню пойду, чтоб время не тратить.
— Пусть так, — согласно кивнул Бажен, — матерьял весь есть? Ежели надо чего — не молчи, всё выделим.
— Почти всё есть. Почти. И помощь нужна будет. Деда Бойко, подсобишь?
Большой зал стих. Всем было известно, что хорошему кузнецу без подмастерья тяжко, но Влас никогда и ни к кому не обращался за помощью. Его кузня — святая святых, в которую могла заходить только Бася, и иногда Бажен. Всем остальным строго-настрого воспрещалось даже приближаться к кузне. Ходили, конечно, из-за этого всякие-разные слухи, но старосте хватало одного взгляда, чтобы наложить вето на длинные языки. Влас работал честно, его лезвия никого самовольно не резали, а в остальном — пусть хоть с самим Чернобогом ручкается, то не его, Баженово, дело. И остальных тоже не касается.
А сегодня Влас сам помощи просит, и у кого! У старого Бойко, над которым разве что грудные дитяти не потешаются! Но староста, видать, что-то понял, потому как одобрительно кивнул. Сам старик сидел с растерянным видом — уж кого-кого Влас мог выбрать, но его! Однако же согласился. Вспомнил, что несколько дней назад мысленно костерил молодёжь за неуважение к старикам, подумалось — можа, Влас тоже в ту сторону подумал, решил исправиться.
— Подсоблю, ежели считаешь, что справлюсь. А чего делать-то надобно?
— А это я тебе в кузне всё расскажу. Пойдём, деда, неча время попросту тратить. Можа, и нету его у нас много-то.
Натя тихонько завыла, но к ней тут же подскочила Бася и что-то заворковала на ухо. Баба, уже готовая разреветься от страха, постепенно успокоилась, и зашептала в ответ — надолго ли, и можно ли будет навестить, и как же быть с дедовой боязнью выходить в ночь, и... Бася терпеливо слушала и отвечала на все вопросы. Староста про себя думал — хорошо, что в своё время эти двое оказались в их краях. И хорошо, и правильно.
* * *
В деревеньке над Ржанкой всегда была беда с кузнецами. Место благодатное, рядом с рекой, да, сказывали, где-то на болоте неподалёку был островок с тайным железом — диво что за металл оттуда мастера приносили! Нечасто, правда: один из работников как-то по пьяни проболтался, что надобно особое подношение на островок притащить, чтоб железо открылось. Но что за подношение, когда его надо подносить, и, самое главное, кому — про то мастера не сказывали. И чем больше туда ходили, тем озлобленнее становились. Потому в деревне кузнецы-то были всегда... токмо надолго никто не задерживался, даже года не отслужили. Всех их прибрал то ли лес, то ли заветное болото. Не с леших же спрашивать?
И аккурат через несколько месяцев после того, как сгинул очередной коваль, в деревню пришли Влас и Бася. Честь по чести пришли, белым днём. Со всеми поздоровались, спросили, как к старостиному дому пройти, и долго с ним беседовали вдалеке от чужих ушей. Тогда-то и уговорились, что Влас обеспечит деревню всем, что требуется от кузнеца, а Бажен взамен не позволит местным шастать в кузню, как к себе домой. Выделили поле рядышком, туда-то и велено было крестьянам притаскивать всё, что надо отремонтировать. Бася помогала мужу — вела учёт, кому что обещано, кто за чем пришёл. Споро у ребят шла работа, и вскорости уже Власова кузня на всю округу гремела. Староста про себя удивлялся — какой же дурак от себя такого мастера упустил? — но вслух ничего не говорил. И про заветный остров тоже запретил сказывать — грех губить парня из-за железки, какая бы та заветная ни была.
* * *
— Располагайся, деда. Я сейчас, взвар сделаю и приду. Осматривайся, осваивайся.
— Я туточки присяду, да?
— Присядь, присядь. Я скоро.
Влас усадил старика на крепкую лавку у тёмной, будто обожжённой стены, и вышел в соседнюю комнатку. Кузня была просторной, куда больше, чем помнил Бойко по старым мастерам: он бы не удивился, узнай, что Влас перестроил помещение под себя. А по всему на то и выходило.
Пол раньше точно был земляным: его долго утаптывали, больше на камень походил. А сейчас он камнем и стал: Влас его вымостил, простучал каждый камушек, а у самой наковальни будто сплавил их воедино, сделав под основным рабочим местом ровную поверхность без единой выбоины. И — чистота. Струменты все висят по своим местам, очаг горит ярко, рядышком дрова наколоты и мешки с углём стоят. И, слышь-ка — на полу ни уголёчка, ни черниночки, будто тут со щёткой с утра до вечера орудуют, а не с кузнечным молотом.
Влас вернулся: он держал в руках широкую доску, на которой дымились две кружки с взваром и лежал грубо нарезанный пирог из сушёных груш.
— Угостись, деда, попробуй, как моя Бася стряпает. А потом и про дело поговорим.
Несколько минут молча жевали — старик заинтересованно, Влас задумчиво. Со вкусом хлебая горячий взвар, дед блаженно выдыхал: Натя готовит недурно, даже вкусно, но такого пирога он не едал со времён царя Гороха! Заметив, что гость прикончил свою порцию, Влас отставил кружку и неторопливо завёл разговор:
— Ты, деда, зла на меня не держи, что я на тебе срывался там, в зимнике. Оно не от гнусного характера, а... Ай. Не обижайся, словом. Мне сейчас надобно твоё прощение получить, прежде чем вместе работать начнём, чтоб ты на меня не точил зуб.
— Ты ж поганец, Влас, — буркнул Бойко, — али думаешь, что я обиду затаю и пакостить буду? Вот удружил!
— Да, так себе извинился... Дед, не обижайся. Ладно?
— Ладно уж, повинную голову меч не сечёт... Чего надо-то?
— А надо мне, деда, чтоб ты мне показал заветный остров, с которого прежние мастера железо приносили.
— Какой такой остров? Не слыхал.
— Не дури, дед. Я знаю, что он неподалёку где-то. Сам сбирался летом искать, а раз тварь тут объявилась, то вчера надо. Без знающего человека долго плутать буду, а ты тут все тропки ведаешь. Проводи, деда.
— Староста запретил, сгинешь ты там! А...
И тут старого Бойко осенило.
— Влас... Ты третий год живёшь в деревне, и ни разу за остров не заговаривал. И понадобился он тебе сразу, как тварь появилась, да не просто понадобился, а вынь и положь, будто ты наверняка знаешь, как с тем железом работать. То есть ты её видал раньше, да?
Ответа красноречивее, чем короткий кивок Власа, старик получить не мог.
Глава 5
— Да как же это, а… Это что жа!
Бойко разволновался. Влас терпеливо ждал, пока новая информация уложится у старика в голове: немудрено, деду и так несладко приходится в последние дни. То ночные прогулки, то встреча с кляштой, которую и сам Влас боялся как огня. Увидь её Бойко той ночью, и обретающее в неизменной тревоге сердце просто не выдержало бы такой встряски. И без того хватало переживаний. Дед стоически переваривал услышанное и складывал два и два.
— Слышь-тко, Влас. Я вот сейчас тебе расскажу, а ты послушай и поправь, коли не так.
— Добро, слухаю.
— Ну, значится, — прокашлялся Бойко. — Не просто так ты с Басей в нашу деревню пришёл. Ты не уехал оттудова, где раньше жил, али уехал, но не по доброй воле. А все перемены с того, что туда, где вы были, тожа тварь эта пришла. И как пришла, так вы и отбиться не придумали чем, а потому барахлишко в сумки повязали и сбегли. Верно толкую?
— По большему-то да, так и было.
— А сюда вы пришли ровно потому, что услыхал ты где-то про заветное болото, на котором особый металл есть… верно?
— Не совсем.
— Поправь?
— Заговоримся, деда. Долгий разговор предстоит, обстоятельный, сейчас на него время тратить нельзя, бесценное оно. Давай я тебе по пути всё обскажу?
— Да знаешь ли ты, сколько кузнецов тама сгинуло?! Ты ж сопля зелёная, даже если дойдёшь — как с тем железом справляться будешь? Оно ж самую душу вынает, портит самого светлого человека, в мудака превращает и губит! Неужто и ты так спортиться хочешь? Ежели себя не жалко — Басю свою пожалей! Видал я таких ковалей, кто оттедова вертался и бабу свою начинал по деревне гонять почём зря!
Травник выпалил это всё на одном дыхании и закашлялся — не хватило воздуха. Опёрся о наковальню, застучал сухим, жилистым кулаком в грудь. Гулкие удары раздавались и в груди, и в голове, и будто по всей кузне их разносило. Влас тихонько покачивал в руках пустую кружку, а потом как-то резко собрался и заговорил:
— Ты вот что, деда. Послухай-ка теперь и ты меня, токмо хорошо послухай, обоими ушами. И язык за зубами держи, не то не посмотрю, что ты уважаемый тут человек, и за старость не пожалею — порешу. О том, что сейчас скажу, я даже старосте не говорил, а уж Бажен про нас с Басей поболе всех остальных ведает. Можешь дать слово, честное слово, что никогда и никому не проболтаешь, что расскажу?
Бойко аж поперхнулся:
— Ты, дурья башка, не то решил, что раз я трусоват, так и тайны хранить не умею? А чего ж тогда меня в проводники-то просил? Брал бы кого другого, тута проводников — как земляники на опушке, по три монеты за ведро!
— Будя, дед. Не время для обидок, ты давай или соглашайся, иль я и в самом деле другого поищу. Нету времени, сказано, тварь быстро движется, и чем дольше мы тут лясы с тобой точим, тем меньше времени на подготовку, а меньше времени на подготовку — больше риску, что и эта деревня сгинет, как сгинуло наше с Басей селение. Так что вон, свечка пока догорает, — кивнул Влас на крошечный огарок, приютившийся среди прочих на здоровом металлическом противне, залитом наплывшим воском, — думай. Как прогорит — скажешь своё решение, каким бы ни было. Идёшь со мной — всё расскажу без утайки. Остаёшься — ну, значит, так тому и быть.
Травник надулся, как мышь на крупу: недоверие кузнеца сильно ударило по стариковскому самолюбию. Он, Бойко-то, за всю жизнь даже Нате своей секретов никаких не выдал, даже самых малостных — ну, хучь детских вот, какие ребятишки сам-себе загадывают. Кто где куклу соломенную смастерил и спрятал, кто кому глазки строил лукавые, кто с кем целоваться на опушку бегал. Хранил дед и другие тайны, серьёзнее, доверенные ему старостой. А тут щегол в нём, в старом Бойке, сомневается! Тьфу!
Огарок потух быстро. Старик, хмурясь и не глядя на Власа, пробурчал:
— Домой надо, мешок сберу в путь. И ты сбирай. Зимник нелёгкий до острова.
— Сколько дён?
— Ежели туда-обратно и там… сколь там?
— За два дня управлюсь.
— А, ну вот… значится, туда-обратно и там два дня — на пять-семь дён пути бери еды. И флягу под воду не забудь, не везде там снег топить можно.
* * *
Натя уже вернулась из большого дома, когда насупленный Бойко вошёл в избу. Бабье сердце, чуявшее перемены в старике лучше, чем в самом себе, испуганно забилось и потребовало подробностей. А как раз их-то дед сказывать и не собирался — хоть и не обещал он Власу молчать про то, что на остров собрались идти, а подумалось, что Нате про то знать не надобно. Она хоть и не особливо длинная на язык, а ну её. Баба и есть.
К её чести, Натя подступилась с расспросами раз-другой, да и отстала. Токмо спросила, не подсобить ли чего. Бойко распорядился принести кой-какой снеди из кладовок, а сам собирал мешок с тем расчётом, чтобы хватило на весь путь.
Мешок у него добрый, из тройной грубой холстины, проклеенный рыбьей кожей и пропитанный особыми взварами: не промокает, не занимается в огне. Нет, совсем-то горит, конечно, но ежели какой случайный уголёк, али близко к костру по недосмотру кинуто — не страшно. В его-то нутро Бойко уложил дорожный котелок, сухие припасы, какие в пути пожевать можно, и туес с водицей. Он не зря Власу про воду сказал: на болотах горькая она, будто сама мать-природа от того места людей отвращает, чтобы держались подале и не ходили туда вовсе. И пить там не следовало. Давненько ещё Бойко сам видал, как дурели люди от болотной воды: видеться им всякое начинало, а один дурак наглотался так-то на спор, да с топором потом по всей деревне бегал, несколько курей зарубил и собаку чью-то.
Натя заговорила первой:
— Долго тебя не будет-то?
— Пять дён, Влас кажет… а там кто его знает, можа больше, можа меньше.Но меньше навряд, дорога сложная.
— Всё собрал? Огниво, трут? Лекарские травки свои, на всяк?
— Всё, не мельтеши. Собрано.
— Бойка, а Бойка… а как же ты ночами-то будешь? Где спать будете?
Старик сглотнул. Он и сам об этом думал, но старался отмахиваться от наплыва тревожных мыслей и уверить себя, что всё пройдёт хорошо. Натя не была настроена так оптимистично, и, улучив момент, сунула мужу в руку небольшую деревянную пластинку.
— На вот. Мать говаривала, она лешаками нашими дадена. Пущай у тебя покамест будет, вернёшь, когда дома будешь.
Бойко рассмотрел вещицу. Деревяшкой оказалась тонкая и прочная пластинка, по форме отдалённо напоминавшая дубовый лист. Тёмное, затёртое годами использования дерево приятно грело ладонь. Верёвочка, продетая сквозь небольшое отверстие в самой узкой части листа, менялась много раз, и сейчас там был продет шнурок, сплетённый самой Натей — Бойко видел, как жена в свободную минуту копошилась под лучиной, мастеря что-то из разноцветных ниток.
Такая вот она, деревня над Ржанкой. Тихая, спокойная и крепкая, но каждый первый знает своё заветное слово.
Знал его и Бойко — деды много ему понарассказывали о том, как ходить по окрестностям, чтобы местные духи охотно в подручные шли, как договариваться с лешими, чтоб никому обидно не было. Потому трусил старик идти в ночь, но истового страха перед местными не было. Был другой — перед тварью, про которую Влас обещался рассказать.
* * *
— Темнеть начнёт ещё нескоро. Ты, как, деда? Устал?
Влас ловко покрывал снежный путь на лёгких снегоступах, но не забывал про возраст спутника: ежели бы ему не надо было подстраиваться под темп проводника, то молодой и выносливый кузнец пробежал бы уже два таких отрезка. Но они всё равно продвигались, и даже за небольшой промежуток времени уже довольно далеко ушли от деревни. Ржанку тоже не было видно: поднявшись на другой берег, путники бодро двинулись по просеке вглубь леса, и река очень скоро пропала из виду. Просека тоже вскоре закончилась: теперь люди продвигались по каким-то одному Бойко ведомым заметкам.
Могучий лес и летом выглядел сурово, а зимой, да ещё в норовящих поскорее отвоевать свой час сумерках, и вовсе неприветливо. Не раз Влас ловил недобрый совиный взгляд, а совам так-то в сумерках ещё спать положено, выжидая темноту. Будто и не птицы вовсе за ними следили, а лесные духи. Но Бойко не давал знака для беспокойства, а уж в вопросах общения с невидимым миром Влас доверял старику поболе, чем прочим.
И Бойко оправдывал это доверие. Будто подменили мужика: сумерки сумерками, ночь ночью, а вела старика чётко обозначенная цель, и путь к той цели он уже продумал, взвесил за и против, отметил в мысленном маршруте точки привалов и время сна. Словом, дед не зря слыл бывалым проходчиком, а потому и путь на болото не представлял для него никакой сложности. Да, дорога была нелёгкой, но назвать её опасной для знающего человека — пожалуй, нет.
Ровный бег старика начал замедляться. Влас было решил, что проводник устал, но как бы не так: дед просто привёл их маленький отряд к первой точке.
— Тута заночуем, скидывай сумку.
Протопав к высокому дубу, Бойко стянул рукавицы и с трудом развязал сыромятные ремни на снегоступах. На глаз прикинув место, старик шустрым козлёнком спрыгнул с сеток и ухнул в снег почти по пояс. Не давая себе времени завязнуть, тут же начал копошиться и утаптывать небольшую полянку. В скором времени места было достаточно для крошечного костерка и двоих людей.
Из-под снежной толщи Бойко вытащил охапку валежника, замотанную в такую же обработанную неведомым составом ткань, из которой был пошит его дорожный мешок, с той разницей, что хворост был закручен в однослойный холст. Власу велел нарубить лапника на постели.
Наломав сухих веток, проводник быстро запалил небольшой костерок, вбил в снег пару рогатин и подвесил котелок со снегом для растопки. Влас только диву давался, насколько это всё получалось споро и ловко. В скором времени дед уже бросил в закипевшую воду горсть сушёных листьев и ягод: по окрестностям поплыл лёгкий брусничный аромат.
— Можно было сушёного мяса кинуть, али рыбы, токмо они зверьё приманят. Оно нам не надо. Ежели есть хочешь — самое время. Согреемся взваром, а пожевать и холодное сойдёт.
Влас не был голоден, но понимал — уже завтра вот такого спокойного вечера может и не быть. Даже утро окажется невесть каким, а ещё, так-то, и ночь впереди. Потому он послушно закинул в рот несколько кусочков сушёного мяса и неторопливо жевал, то и дело черпая из котелка небольшой жестяной миской. Бойко тоже поужинал — Натя изрядно насобирала ему всякой снеди, можно не глядя запускать руку в мешок, непременно пригоршня чего-нибудь сытного найдётся. Поужинал — и ждал, пока Влас исполнит обещание. Старику не терпелось узнать подробности, но на бегу какой разговор? Влас будто услышал мысли травника, потому вскорости убрал жестянку, кашлянул и притих, собираясь с мыслями. Бойко его не торопил.
— Ты же знаешь, дед, что мы с Басей пришли издалека. Староста всё пытался вызнать, пошто нас прежняя деревня отпустила, а токмо я правдами и неправдами отбрехался, что нету там уже никакой деревни, а потом слухи и без меня разошлись. Тварь, которая и сюда добралась, в тамошних местах, откуда мы родом, зовётся кляштой. Она об двух лапах, ходит на них, и до пуза — ну что твоя курица, только здорова как бык. Ноги лохматые, хвост длинный, как у ящериц — она им равновесие ловит, за счёт хвоста и скачет как кузнечик, никакая вышина не спасёт. И клювище, огромный, ни у одного орла такого не видал. Огромный и острый, и если глаза меня тогда не обманули — с засечками, ну как вот на пиле. Она им добычу рвёт. Один раз попадёт таким клювом — откусить не откусит, а на ремни располосовать — за милую душу.
И вот откуда-то стая этих гадин на нашу деревню и явилась. Мы с Басей в ту пору уходили на базар в Берестень, а вернулись… Когда вернулись, увидели, как две кляшты нашему соседу, какого мы просили за хозяйством присмотреть, черепушку вскрыли и чавкают своими клювищами. Мы тогда схорониться успели — тем и спаслись, что твари ни слышать, ни видеть нормально не могут. На что только приманиваются — ума не дам. Будто ищут чего-то.
Мы с Басей тогда несколько суток в пустой хате сидели, дышать боялись. Совестно сказать — по нужде под себя ходили, Бася плакала, а шевельнуться боялась. И я боялся, потому как одну её, случись со мной что, кляшты бы точно словили.
А вышли, когда с Берестеня гонец примчал. Он трёх коней загнал, чтоб нас оповестить о беде, да не успел. От него-то я потом и узнал про кляшт, какие в других деревнях орудовали, да токмо поздно было. Погоревали, он с собой звал, а токмо мы порешили — раз там кляшты уже дорожку проторили, значит, нам близко к городу делать неча. И пошли в другую сторону.
А оно вон как оказалось… Не удалось сбечь.
— А про железо откель знаешь?
— А про железо, дед, мне мои учителя сказывали. И я тебе скажу.
Глава 6
Темнело быстро. Длинные чёрные тени от вековых деревьев падали наземь, расчерчивая снег рваными полосами — издали казалось, что между тонкими светлыми участками пролегли бездонные пропасти. Костерок уютно потрескивал: если не смотреть вокруг, то озорные огоньки волшебным образом переносили путников домой, на мягкую перину, под тёплые одеяла.
Ржанка осталась позади. Дня пути оказалось достаточно, чтобы запах дома слетел с людей, сменившись морозной свежестью и дымом костра. Бойко ёжился от подбиравшегося к горлу страха перед ночью, и старался не поднимать глаз от огня — так ему казалось, что до ночи ещё далеко.
— За железо много не расскажу, бо смотреть надо по месту. Я своё мастерство от двух стариков перенял, от отца с сыном: они тоже не из нашей деревни были, пришли откуда-то за несколько лет до нас, да там и обосновались. Мстится мне, знали они, куда и зачем шли, знали, что надобно передать тайное слово о железе ученику, потому почти сразу и взяли меня в оборот, как я там появился. Но к чести моей — не посрамил я наставников. Кажное слово впитывал, в кузне дневал и ночевал — себя не жалел. Так со стариками и сжились, а уж когда они поняли, что нет во мне гнили, которая тайное слово на звон монет променяет, тогда и поделились.
Влас прокашлялся, черпнул взвара, шумно отхлебнул и сплюнул попавшую в рот ягоду в снег.
— Ты, дед, второй человек под этим небом, который про железо узнает. И я твоему слову тоже верю.
— Да я…
— Да ты, ты. Договорились ужо, не хочу сызнова с тебя слово требовать. Ты раз его дал — и будя. Старики мои говорили, что железо это сам Змей по свету раскидал — тот самый, кто всем золотом владеет. А особое оно потому, что как-то со змеевым золотом связано — то ли в железных сундуках Змей свои богатства хранил, то ли железными ободами бочки с сокровищами стягивал. Сказки, они сказки и есть. Деды передали — я сохранил. И вот от того, что железо особое — имеет оно власть над всякой тварью, которая чешуёй покрыта. Кляшта к числу таких тварей тоже относится, хучь и покрытый у неё токмо хвост. Этого хватить должно. Старики сказывали — хватит и малой крошки на остриё для стрелы, чтоб кляшту обезвредить. А на ножи и топоры я ещё пластин наделаю, чтоб по кромочке полоса заговорённая шла, и даже малого касания хватило бы, чтоб тварь прикончить.
— Чего ж ты, дурень, сразу-то людей не предупредил? Почему старосте не сказал? Давно бы уже всё сделали и подготовились!
— Лёгок ты на подъём, деда! Кто бы нам поверил? Погнали бы дальше, как умалишённых, а мы всего-то и хотели — жить спокойно. Да и сам подумай, каково бы жилось вам всем в Ржанке, если б мы рассказали про кляшт? Вечная паника, всё время в боязни. Это конец спокойной жизни, дед. А так у вас было ещё три года тишины. Сейчас вот коснулось — дак сейчас и будем делать, а прошлого не надо ворошить, ни к чему оно.
— А ить мы про Кут-то и не знали толком. Думали, мор какой деревню-то выкосил, а оно вон как. И Бажен, скотина, ничего не сказал. Так что оно, конешно, можа ты и прав… Будя, не переменишь же ничего. А как железку-то добывать, деды твои тебе сказали?
— В общих чертах. Я знаю, где искать железо, как добыть и как обработать. А как оно всамделе будет — поглядим завтра к вечеру. Сколько нам туда добираться?
— Ежели с рассветом пойдём, да так же ходко, как ныне — до полудня доберёмся. Островок не так далеко, как кажется, да токмо летом плутать долго по кочкам. Хорошо, что сейчас морозы стоят, не придётся блудить — напрямки пройдём…
Если бы Бойко знал, какая дорога ждёт их впереди, то попросил бы Натю насовать побольше припасов.
* * *
Зимний рассвет — коварная вещь. Он не только не помогает проснуться, но и вгоняет человека обратно в грёзы, не позволяя полностью войти в реальность до тех пор, пока на лицо не попадёт первый солнечный луч. И горе, если небо затянуто тучами.
Бойко и Влас спали беспокойно. Дед привычно боялся каждого шороха, кузнец метался в кошмарах. Его то уносило домой к жене, и, возвращаясь, он видел только истерзанное зазубренными клювами тело, то перекидывало на родину, где были всё те же тела — никем не похороненные, разбросанные по знакомым местам. Напоследок, перед самым рассветом, Влас очутился на конечной точке своего пути — острове среди болот. Там его встретили оба старика-наставника. Дед-отец, подволакивая изгрызенную кляштой ногу, надсадно кашлял и что-то шептал, дед-сын качал головой, перемотанной несвежим полотном, и указывал Власу куда-то на север. Когда Влас посмотрел в нужном направлении, там не было ничего, кроме бескрайней топи, покрытой редкими клюквенными кочками. Щурясь, он пытался разглядеть хоть что-то, что может помочь ему в задуманном, но видел только зловонную воду. Приблизившись к берегу, Влас склонился над размытой границей воды и суши, и с воплем проснулся, когда из-под воды, хохоча, выскочил болотник и потащил его за собой.
— Не дюже-то ори. Лес криков не любит. Еще боле не любит тех, кто на запретную землю идёт.
— Кто запретил-то, — Влас больше проворчал, чем спросил, и принялся растирать щеки пригоршней снега.
— Местные хозяева и запретили. Берегут они эту землю и тех, кто на ней живёт, а вы и не слухаете…
— Деда, не нуди, и так тошно. Будто я нарочно заорал. Старики мои привиделись, нехорошо привиделись, вот и… И болотник ишшо.
— От те на. А ему-то чего не спится, зима же!
— Дак сон же!
— Сам ты сон. Вокруг-то глянь-тка, давно по заповедной земле идём, тута что ни диво — всё к месту. Как болотника видал?
Влас всё рассказал без утайки. Бойко поджал губы, и долго что-то искал в дорожном мешке. По хмурому бормотанию проводника несложно было догадаться, что сон Власа не сулит им ничего хорошего. Кузнец уже приготовился к чему-то страшному, но Бойко, наконец, выудил пригоршню какой-то травы чуть ли не со дна мешка, прибавил к нему туго замотанный и сильно пахнущий горечью свёрток, и закинул всё это в котелок.
— Дров подбавь, костёр тухнет. Варево сделаю, попьём горячего, и побежим.
— Я-то уж подумал… — протянул Влас. Мысленно он уже приготовился к какому-то обряду и совершенно не ожидал, что дед побурчать — побурчит, но в итоге продолжит действовать по одному ему известному плану.
Бойко прекрасно распознал разочарование в голосе спутника, но разубеждать ни в чём не стал. Больше времени уйдёт на объяснения, что в котелок он сыплет травки, в особое время и особым образом собранные, заговорённые в семи святых местах, и направленные на защиту этого дуралея от болотника и прочей нечисти, которая ждёт его на проклятом острове.
Завтракали споро. Сушёное мясо, горсть ягод со вчерашнего взвара, да нынешнее из котелка — вот и вся еда. Рассудили оба, что негоже перед долгой дорогой животы набивать, а вот этого достаточно, чтоб кишки к спине не прилипли. Бойко навёл порядок на месте ночёвки и указал направление. Примотали снегоступы, да и пошли себе, потихоньку наращивая темп.
Тяжёлые облака потихоньку растягивало. То ли дедов взвар действовал, то ли боги их и без того берегли, а дорога была спокойной и ровной — ни сучка из-под снега, ни шального зверья. Солнце не выглядывало напрямую, а мужики и рады были — только слепило бы искрящимся снегом. Но вот Влас споткнулся первым, и еле устоял на ногах. Бойко не успел съехидничать — зацепился за что-то ремнём от снегоступа и ничком полетел в сугроб. Выровнялись, побежали дальше. Порвалась лямка мешка у Бойко, размотался поясной ремень у Власа — чуть не потерял набор струмента и всякой походной мелочи. Оба сопоставили эти совпадения и поняли — взвар, может, и работает, но спокойная дорога для них закончилась.
Второй ласточкой была трава. Высокие деревья давно кончились, теперь по обеим сторонам едва различимой дороги ютились кусты, которые чем дальше — тем скуднее. Их быстро сменили заросли бурьяна, высокие, в человечий рост. Влас приглядывался и не мог распознать, что за растение оставило такие стебли — чёрные, жёсткие, будто углём раскрашенные. А дальше снова начались деревья. Тонкие серые стволы сплошным ковром залепил яркий лишайник — не чета толстенному дубью, оставшемуся за спиной. Влас смотрел и диву давался — так чудно деревца выглядели на фоне светло-серого неба и пожухлой травы, как будто и не живые вовсе, а вышитые по бледному шёлку искусной мастерицей. Засмотрелся путник, не сбавляя темп, и если бы не окрик деда — быть беде.
— Ты куда прёшь, окаянный! Под ноги глянь, под ноги!
Испуганный визгливый голос проводника выдернул Власа из полудрёмы. Он встряхнул головой, осмотрелся, да так и замер.
Дубовый лес, по которому они шли всё это время, не просто давно закончился — его даже на горизонте не было видно, будто кто-то задёрнул половину дороги туманной шторкой, оставив в зоне видимости только белёсую взвесь и чёрные стебли. Под ногами что-то сухо трескалось, но очень быстро ломкий хруст перешёл в характерное чавканье, а из-под ног показалась тёмная жижа.
— Деда, да как же это… Куда снег подевался? Почему мокро? Болото ж стынет на зиму, разве нет?
— Мы так и рассуждаем, что стынет, — хрипло вздохнул Бойко, — а нечисть его сторожит и по-иному судит. Вертаться надобно, пока живые. Уж как-нибудь с тварями и без твоего железа разберёмся, чай, и князь людей в беде не бросит, пришлёт какую-никакую заступу. Будя, Влас, не губись. Вертаемся.
Бойко, кряхтя, поправил ремни на снегоступах (так и не снял — уверен был, что морок их кружит, а дорога — вот она, рукой подать и в снегу по пояс очутишься) и сделал несколько шагов в обратную сторону. Под ногами у проводника тут же предательски чавкнуло, а со всех сторон разом кто-то мерзко и гулко захохотал. Предательские слёзы так и брызнули — уж на что он долго держался, но такого издевательства Бойко не выдержал и расплакался от страха. Влас тоже похолодел, но виду старался не подавать, чтоб и самому не раскиснуть, и старику хоть какая-то опора оставалась.
— Дед, а ты морок снимать умеешь? Не учили тебя такому, часом?
— Я те чё, волшбец? Травки чуть знаю, оберег какой-никакой соорудить могу, а морок — энто уже не по моей части, куда нам…
— И чего ж теперь, помирать тута! — Влас не мог сейчас описать своё состояние. Оно вроде и помирать, да, потому что куда ни плюнь — болото и нечисть глумится, а с другой стороны — какого рожна! Там, дома, осталась Бася, ради которой Влас и потащился в такое гиблое место, а потому и помирать ему тут ну никак нельзя!
Фыркнув, кузнец затянул покрепче ремни на снегоступах, чтоб не свалились, поправил ремень и сердито зашлёпал в сторону полупрозрачной стайки серо-жёлтых деревьев, видневшихся саженях в семидесяти дальше к северу. Бойко утёр распухший от рёва нос и притих, молча наблюдая за спутником и прислушиваясь к хлюпанью под ногами.
— Стой, оголтелый, — вскорости догнав Власа, Бойко оттащил его за шиворот на несколько аршин назад, — не чуешь, что в самую топь лезешь? Обожди, разведаю тропку.
Влас уже успел успокоиться. Такой вот характер — вспыхивает, как сухой трут, и так же скоро остывает. Потому и дедовой помощи искренне обрадовался, так как сам по болотам не ходок, и понимал прекрасно, что сгинет, ежели вот так напрямки чесать будет.
С Бойковой помощью они немного покружили вокруг примеченных Власом деревьев, но в итоге выбрались точнёхонько к ним. Зрение не обмануло кузнеца — это действительно были несколько тонких, в Басино запястье толщиной, стволиков. Самое то на слеги. Привычными движениями срубив пару штук, Бойко торжественно вручил одну слегу Власу, во вторую вцепился сам и зашагал впереди. Влас только диву давался — и этого человека трусом зовут? Пошёл чёрт знает куда, чёрт знает с кем, чёрт знает зачем, ревёт, но идёт дальше — и не просто идёт, а впереди! Да каждый бы таким трусом был, чтоб хоть сквозь сопли-слёзы, а дело делал!
— Слышь, дед.
— А?
— Я храбрецов, как ты, мало видал.
— Будя шутить-то, — рассердился Бойко. И злился ровно до той поры, пока не понял, что кузнец не шутит.
Глава 7
— Ну и доколе так шлёпать будем?
— Это я, что ли, знать должен? Кто из нас проводник?
— А кто попёрся сломя голову, не разобрамши, куда идти надо?
День клонился к сумеркам, а болотам не было видно ни конца, ни края. Будь то обычная трясина, мужики уже давно выбрали бы островок посуше и разбили лагерь, но сейчас, пока они находились во власти морока, такая ночёвка могла обернуться большой бедой. Оба устали, оба были напуганы, а в таком состоянии дойти до словесных потасовок — раз плюнуть. Вот и шли, поочерёдно песоча друг друга — один был недоволен тем, как проводник сполняет уговор, второй бухтел, что на носу он вертел и такие походы, и острова, и тайное железо, и вообще он должон у жены под мягкой титькой греться, а не вот это вот всё. Влас за ответом в карман не лез, и болотник, если таковой и был неподалёку, мог изучить много новых слов.
Наконец, путникам стало окончательно ясно, что болото их сегодня не отпустит, и надо останавливаться, хотят они того или нет. Бойко ворчал пуще прежнего, обтаптывая окрестности в поисках сухого участка. Всё, что мог Влас — беспомощно тащиться следом за проводником. Дед, казалось, усмирил свой страх — он будто не замечал, что становится всё темнее, а у них ни укрытия, ни костерка. И до того вдруг Власу стало их обоих жалко, до того в сердце всколыхнулась ненависть к хищным тварям и отдельно — к той, что не даёт им пройти к заветному острову, что кузнец плюхнулся коленками в топь, обхватил голову руками и завыл в голос. Бойко обернулся на звук, всплеснул руками и подбежал к Власу. Не зная, с какой стороны подступиться, старик суетливо похлопывал покачивающегося на месте Власа, бормоча что-то успокаивающее. Понадобилось не так и много времени, чтобы кузнец пришёл в себя, но и этого оказалось достаточно, чтобы на болотах окончательно стемнело.
Бойко наощупь полез в дорожную суму в поисках кресала и пучка сухого трута, и тут же зашипел от досады — развести огонь не представлялось возможным, под ногами — хлябь и сырость, от которой трут мгновенно намокал и не разгорался. Влас полез в свой мешок за дополнительным розжигом, чтобы добыть хоть немного огня, но тут же с воплем отбросил его в сторону. Изнутри мешка виднелось слабое свечение. Бойко подумал было, что трут таки занялся, но дымом не тянуло — воздух был сыр и в меру свеж, насколько оно возможно на болоте.
— Влас, чой-та?
— Чешуя… чешуя с просеки светится!
Бойко вздрогнул. Рука сама потянулась к бабкиному оберегу на шее. Влас осторожно придвинулся к мешку — ничего. Чешуя, которую он с момента находки всё время таскал с собой, никак не реагировала, но продолжала сиять, причём как-то по-особому — будто и не металлическая пластинка светится, а живое сердце бьётся, то ярче загорится, то послабже, то опять ярко, и так всё время. Кузнец сглотнул, задержал дыхание и одним рывком схватил чешуйку в руку.
Ничего.
Нет, «что-то» всё же было — чешуя продолжала светиться и пульсировать, но никакой враждебности к человеку не проявляла, не пыталась обжечь. Напротив, вокруг Власа, а за ним и вокруг Бойко разливалось в воздухе что-то тёплое, мягкое, будто домашняя перина. Света, источаемого чешуйкой, оказалось достаточно, чтобы различить окрестности. Тени, собравшиеся было вокруг людей, бросились врассыпную с подвываниями, от которых у Власа и Бойко волосы на затылке приподняли шапки и домой запросились. Не сразу, но до мужиков дошло — свет от чешуи не просто окрестности озарял, а и шушеру всякую разгонял, что собралась путников загубить. Уточнять, кто там из тумана с ними игрался и ждал, пока они из сил выбьются, путники не стали. Влас мёртвой хваткой вцепился в чешую и смотрел на неё во все глаза. Бойко пискнул откуда-то из-под локтя:
— Вла-ас… гля-ка под ноги…
А под ногами — стылая, промороженная на несколько локтей вглубь земля, надёжно укрытая толстым снегом. Через пару саженей он опять сменялся ненадёжным торфяником с проглядывающей из-под хилых кочек хищной трясиной. Бойко снова подал голос:
— Энто что жа, она морок сымает?!
Влас сглотнул. По всему выходило, что чешуя действительно стала для него оберегом — осветила ночь, прогнала болотную нечисть, сняла морок и дала возможность идти дальше. Ночь уже вступила в свои права, и Влас, почувствовав внезапное облегчение от присутствия чего-то надёжного, шумно выдохнул:
— Становимся тута на ночь. Чешуя посторожит.
— Ты портянок нанюхался, что ли? А ежели она завтра морок не сымет — что делать будем? Влас, одумайся, идти надо, пока видать, куда!
— А ты знаешь, куда? Найдёшь впотьмах дорогу, али плутать будем?
— Сосна на острове приметная, — привычно насупился дед. — обычные сосны снизу вверх растут, как полагается, а у энтой будто спину скрючило, весь ствол в казюлю завёрнут. Не пропустишь такую.
— Чешуя ж так далеко не кажет. Этак мы всё болото перетопочем, пока сосну твою найдём…
— А и всяко лучше, чем тута оставаться, гиблое мес… Гля!
С чешуйки будто малая искра слетела на землю и немного увеличилась в размерах — ну что твой котёнок в клубок свернулся. Влас чуть наклонился — рассмотреть, а клубок возьми и развернись в тонкую змейку. Светилась она так же, как мать-чешуя, даже ещё ярче, и будто манила за собой. Кузнец сделал шаг, и змейка вперёд скользнула. Ещё шаг — и ещё скользнула, будто дорогу показывает. Мужики переглянулись, и, не сговариваясь, решили — была не была, лучше они всё равно ничего не придумают, потому как оба понимали — ни оставаться на месте, ни плутать в ночи ничего хорошего им не сулит. Проводница-светяшка словно уловила их мысли и бросилась вперёд, уже не останавливаясь. Путники поддёрнули ремни на снегоступах и побежали следом. Змейка освещала путь в нескольких саженях впереди, чешуя показывала дорогу под ногами, и люди не успели даже толком запыхаться, как уже очутились у скрюченного соснового ствола.
— Ты ж смотри… вывела! — невесть откуда взявшимся басом выдохнул Бойко. Он, казалось, ещё не верил, что они выбрались с болота — хотя бы в одну сторону, и то уже огромная удача!
— Всё, дед, сегодня я боле никуда и шагу не ступлю. Вот прям тута, под сосёнкой, и остаёмся.
— Ну ты уж прям хватил… Поднимись-тка, тута рядышком схрон у меня, ежели не растащили. Пошли, пошли.
И действительно, неподалёку нашлась характерная куча валежника, присыпанного облетевшим от времени лапником. Под ветками нашёлся укрытый особой дедовой дерюгой запас сухих дров, какие-то свёртки, которые при ближайшем рассмотрении оказались запасом сушёного мяса и ягод, и несколько мешков со старыми одеялами. Влас аж присвистнул:
— Энто сколько ж времени ты всё сюда таскал, а, хомяк?
— Хомяк не хомяк, а спать будем, как королевичи, — горделиво приосанился Бойко, ничуть не обидевшись на панибратское отношение.
Костёр развели неподалёку от сосны. Быстро поели, попили горячего — с утра маковой росинки во рту не было. Усталость одолевала, а покой не приходил — до острова-то они добрались, а где заветное железо искать, покамест понятия не имели. Влас, смешно сказать, надеялся стариков своих сызнова во сне увидать, спросить совета. «Придут ли только…», успел подумать и сон унес его в свою вотчину, а за ним и деда.
Уже утром увидали они выжженный след в аршин толщиной, который окольцовывал всю их стоянку. Подивились, конечно, но чем дольше были на болотах — тем больше привыкали ко всякому-разному, и невдомёк им было, что кто-то огромный и жаркий всю ночь берёг их покой.
* * *
Утро порадовало чистым небом и хрустким снегом. Далеко-далеко сизым пологом стелился лес, из которого они вышли в сторону болот — значит, морок развеялся. Влас в который раз мысленно поблагодарил неведомого хозяина чешуйки за неоценимую помощь. Почти что пообещал даров принесть, но одёрнул сам себя — вряд ли деревенский кузнец сможет чем-то удивить такого могутного зверя, который волшбой к тому же владеет. Но опять-таки, сам себе возразил — важно ведь не то, насколько ценный дар для получателя, а то, каков он для дарителя. Он, Влас, скуёт… что скуёт-то… что-нибудь, словом! Что-то невероятно красивое, да такой тонкой и изящной работы, каких свет не видывал! Чтоб не стыдно было заступнику поднести, а тому — принять. Почему-то кузнец был уверен, что со своим благодетелем он ещё встретится.
Они с Бойком потратили весь день на прочёсывание острова. Дед божился, что ничего приметного тут сроду не видал. Сам Влас и рад бы отыскать железо первым и поскорее, но деды ему ничего такого не сказывали. Старик-отец говаривал, что к железу верная рука выведет. Влас не расспрашивал — тихонько усмехался в жиденькие подростковые усишки и кивал, мол, понял, деда, всё понял и вот на этот вот ус намотал. Старик не понимал, что малец смеётся, и успокаивался, не говорил более. А надо было расспрашивать, надо… А теперь, поди, он и тех мест не отыщет, где наставников схоронил.
— Приметил чего-нибудь? — Бойко устало плюхнулся на скудную охапку лапника и протянул озябшие руки к костру. Влас только головой покачал.
— Всё облазили, кажен аршин осмотрели, кажну ямку ковырнули. Промёрзло всё. А ежели оно под землёй укрыто, как доставать?
— Ох, старый… не тяни мне сердце, я и сам как маета полуденная — не знаю, с какой стороны дале к нашему делу подходить. Деды говаривали, что рука верная меня выведет. Неужто мои руки, — Влас зубами стащил плотные рукавицы и посмотрел на мозолистые ладони, — неужто они недостаточно верные? Неужто мужики, кто до меня за железом хаживал, могли его найти для богатства, а я для благого дела, для заступы — не могу?
Бойко не знал, что ответить поникшему кузнецу, и только покачал головой. Он, в отличие от Власа, не особенно верил в успех их путешествия, и больше неудачи старого проводника беспокоило время их пути. Закончился третий день, железа нет, и завтра утром надо выдвигаться в сторону дома, ежели они не хотят остаться в зимнем лесу без еды и воды. И хорошо ещё, если не начнётся метель, тогда двумя днями пути не обойтись.
Костёр потрескивал, хрустя угольками и время от времени отстреливая искры на утоптанный снег. Совсем стемнело. Бойко покряхтел-покряхтел, понял, что Влас не обращает на него внимания, покосился куда-то в темноту и взбил лапник, готовясь ко сну. Усталость взяла своё — проводник уснул едва ли не раньше, чем положил голову на сложенные стопочкой рукавицы. Влас даже немного позавидовал — как деду так легко удаётся засыпать? Сам он под тяжестью собственноручно взваленной на плечи задачи сидел совершенно бодрый, будто и не бегал весь день взмыленным лошаком по островку. Ему всё больше казалось, что железо действительно спрятано в глубине. Ведь любой металл добывают с-под земли, там он зарождается на их землях. Влас слыхал, что где-то далеко руду прямо из-под ног брать можно, вся она на поверхности, но сам таких месторождений не видывал. И как быть сейчас — тоже не представлял.
Очнулся Влас уже на рассвете — как сидел у костра, тако и заснул. Бойко суетился у потухшего костра, сетуя на мороз. С удивлением кузнец понял, что сам холода не ощущал. Решив проверить смутную догадку, Влас вытащил из-за пазухи дивную чешуйку. Она по-прежнему мягко светилась, пульсировала золотом, словно дыша в мастеровых ладонях. Бессознательно погладив рельефную поверхность, кузнец вдруг вздрогнул от шальной мысли. Он прокашлялся и тихо позвал:
— Дед Бойко, слышь.
— Ась?
— Мысля мне тут пришла. Дед, ты помнишь, как мы с болота вышли?
— Чево тут помнить-то, чай, не годину назад хаживали.
— Ну так ты скажи, как помнишь. А то у меня всё в голове перемесилось, надобно увериться, что я сам правильно всё думаю.
— Чешуя твоя вывела. Попервой морок разогнала, орал там кто-то окрест, а опосля крохотулю-змейку сбросила — она нас к острову и проводила.
— А сейчас ты от холода проснулся?
— От него, чай, не лето…
— А мне не холодно. Она, — кузнец кивнул на ладонь, — греет. Слышь, дед, я тута подумал… А ежели она и к железу проводит?
Бойко мысленно покрутил пальцем у виска, но противиться не стал. Он уже уяснил для себя, что, ежели хочет живым остаться — надобно к Власу поближе быть, хучь бы пока с болот не выберутся. А там уже, дома-то, до Нати — и до самого лета носу из избы даже по нужде не казать, будя, нагулялся по самое некуда.
— Ну дык командуй тогда, она ж тебя слухается.
— А как? — растерянный Влас понятия не имел, как обращаться с чешуйкиной магией.
— А пёс его знает, — флегматично пожал плечами проводник.
Кузнец опасливо смотрел на чешуйку. Бойко ковырял костёр, но тоже косился в сторону спутника.
— Ну, что жа… Давай договариваться, как положено, — наконец решился Влас. — Укажи мне, где тайное железо искать, бо для доброго дела оно мне надобно.
Чешуйка пульсировала так же, как и до слов кузнеца. Влас повторил просьбу. Потом ещё раз, и ещё. Старый Бойко покачал головой и собрался было сказать, что пора бы и честь знать, да в сторону дома направиться, пока целы, но не успел. За их спинами, со стороны кривой сосны, звонкий и задорный голос хмыкнул:
— Ну, допустим, покажу. А ты мне что?
Не сговариваясь, Бойко и Влас резко обернулись. На кривом сосновом корне, длинной скамеечкой протянувшемся над землёй, сидел парень, с виду чуть младше Власа. Кузнец вздрогнул. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы распознать нечисть — кто ещё будет разгуливать нагишом по стылым зимним болотам? А этот срам укутал жёлтыми тряпками, сам весь золотыми цепками увешался и в тыщу кос их же наплёл — будто баба какая, тьфу. Не любил Влас украшенных мужиков, злили они его. Но тут нечисть, можа, оно и не мужик вовсе, а прикидывается… Хучь кто пусть будет, лишь бы железо дал.
— Я мыслил давеча, что хозяину чешуйки скую самую красивую работу, на какую токмо способен человек. Вижу по твоему наряду, что мысля моя дельная была. Примешь таковой дар?
— Что мне твои цацки? — хохотнула нечисть. — Знаешь ли ты, человече, чью чешуйку носишь?
— Догадываюсь, — склонил голову Влас, — однако ж и твоим закромам прибавка не помешает.
— Дерзко. Но хорошо. Люблю таких, кто старается на равных разговор вести. Если бы ты мне сейчас лебезить начал, оставил бы я вас тут с дедом обоих, да смотрел, как мелочь резвится, гоняя вас туда-сюда по болотам.
— Пущай так. Примешь, спрашиваю?
— Не приму, — зевнул паренёк, — ни к чему оно. Жену свою наряжай, ей, раскрасавице, нужнее будет. Да не хмурься ты, нет у меня злого умысла в вашу сторону, от чистого сердца говорю. А сердце у меня, брат, золотое, — гость сляпал кривой каламбур и продолжил зубоскалить.
— Тогда чем мне тебе отплачивать?
— А вот об этом, друг мой, мы с тобой сейчас и побеседуем.
Глава 8
Влас весь превратился в слух. Он до коликов боялся сказать или сделать сейчас что-то не то — впасть в немилость у этого существа означало мучительную смерть, и боги, помилуйте, чтобы она была скорой. Если же всё пройдёт удачно, то решалось сразу две проблемы — и с хищными тварями, что повадились людей жрать, и с выскабливанием их с дедом с болота. И с наследием наставников тоже всё будет хорошо — чай, не просто так они именно ему легенду эту доверили.
— Сказывай, — буркнул Влас.
— Да ты присядь, присядь. И ты, дедушка, тоже располагайся — я к старости со всем уважением отношусь, нет нужды мне вас мариновать в стоячем положении. И да, дедушка, ты в свою сторону ничего не надумывай — сделку я со спутником твоим заключать буду, не с тобой. Ты мне ничего не должен.
— Да я и не…
— Ну да, ну да. А коленки у тебя за компанию трясутся.
Бойко, смутившись, одёрнул полы тулупа и присел неподалёку. Гость дождался, пока шебуршание на вытоптанной полянке прекратится, звякнул браслетами и заговорил:
— Ну так слушай, Влас. Сначала, хоть ты меня и признал, я всё же представлюсь. Люди знают меня как Змея. В ваших легендах именно я владею всем золотом и чуть-чуть — другими металлами. Могу одарить прилежного рудокопа частью своего богатства, а могу увести жилу на край света и никому её не достать. Слышал ведь обо мне, раз с металлом работаешь?
— Слышал. Старики мои, которые всему меня научили, много про тебя сказывали.
— Славно. Я за тобой с недавних пор тоже наблюдаю. Когда-то я с парой леших познакомился: они меня, малыша совсем даже по вашим меркам, сильно выручили, и в знак своей дружбы и расположения я оставил им в дар свою чешуйку. А тут почувствовал, что она в незнакомых руках оказалась… и присматривал. И присматривался. И вижу — недаром лешие чешуйку именно тебе отдали.
— Я ж её сам откопал.
— Да-да, конечно сам. Всё сам, — Змей хмыкнул и продолжил, — сам нашёл чешуйку, сам от морока отбился, сам с болот вылез и сейчас сам с собой разговариваешь. Я могу продолжить, или ты ещё что-то хочешь добавить? Нет? Дивно. Так вот, Влас. Мне от тебя не нужно никаких украшений, хотя отдам должное твоим золотым рукам — я много перевидал всяких цацок, но твои выделяются особо. Красоту творишь, кузнец. А нужно мне от тебя другое…
Змей внезапно притих и как-то весь посерьёзнел, подобрался. Влас хотел было прервать тишину, но потом сам себя одёрнул — негоже перебивать человека, когда он с мыслями собирается. И тута то же самое. Он, Змей-то, с виду пацан безбородый, а сколько ему годов на деле — одному Змею и ведомо, тако и относиться к нему следует не как к погодку, а как… ну вот как к деду Бойко. С уважением, то есть. И Влас проглотил готовые сорваться слова, сохранив тишину.
— Есть у меня брат меньшой. Ему по вашим меркам… ох. Лучше не надо. Суть в том, что брат к моему образу жизни немного не приспособлен. Не готов. Не умеет держать магию в руках, не видит плохого и хорошего, не видит разницы между человеком, волхвом, лешим и чёрным колдуном. Они для него все едины, а сам он — что ведёрко пустое. Бросишь туда слиток золота — вырастет золотом, кинешь горсть грязи — грязь и будет. И я, Влас, вам с Басей хочу брата на воспитание отдать. Ты человек хороший, Бася твоя… ну, я её не знаю особо, но ты на злобной бабе и не женился бы. Лешие тебя выбрали, опять же, потому вам его и доверю. Это — моя цена за помощь.
Настала очередь Власа словить тишину и крепко призадуматься. Они с Басей о детках-то подумывали, тако ж о своих, а не о змеиных! Но с другой стороны — ежели всё так, как Змей говорит, то и не страшно. Бася у него — сокровище, не воспротивится. А ежели воспротивится — Влас всё равно слово сдержит, да вместе с пацанёнком уйдёт из Ржанки. Защиты токмо накуёт на всю деревню — и уйдёт.
Видимо, решение кузнеца проступило у него на лице, потому что Змей с явным облегчением выдохнул:
— Я, конечно, вижу, что ты не против, но скажи это вслух, пожалуйста. Договор нужно закреплять словами через рот, боги должны его слышать.
— Неужто и ты в богов веришь? — подал голос Бойко.
— И я верю. Кто-то же нас всех создал, таких разных. Само собой оно не появляется. Мы, дед, как плохо перемешанная каша. Кто-то, вот как я — большой комочек, в который ещё и ягода попала. Кто-то, как ты — ровная крупинка, такая же, как тысячи других, но этим и прекрасная, потому что вас, простых и ровных — большинство. А кто-то подгорел ещё во времена сотворения мира и коптит до сих пор, портя вкус (в том числе и к жизни) всем окружающим крупинкам. Это я отвлёкся… Влас?
— Да. Ответ мой — да. Я согласный. И ежели жена моя не согласится воспитывать ребятёнка — я с ним уйду в другую деревню.. Воспитаю, как меня деды растили, научу всему, что знаю сам. Чай, ежели он опосля по твоему пути пойдёт, то и моё мастерство ему по вкусу придётся.
Змей даже в ладоши захлопал:
— Знал я, знал, что не прогадаю с выбором!
— … однако ж, — продолжил Влас, — есть у меня вопрос.
— Слушаю.
— Ты отдаёшь мне брата на воспитание. Почему?
— Потому что хочу, чтобы он познал все прелести жизни во время своего взросления. Как все люди.
— Ты мне не юли давай, — Влас рассердился не на шутку, — а то он с тобой эти прелести не познал бы! Ты, чай, по всему свету мотаешься, мог ему самолучших наставников найти — так на кой тебе его безвестному кузнецу отдавать, хучь и мастеру своего дела? Ужель я лучше его обучу, чем те, кого для этого готовили?
Бойко похолодел. Всё ж так хорошо шло, а вот сейчас Влас разозлит Змея, и останутся они, горемычные, тута, среди болот, и будет змеев братец их косточками играться… Но раздался голос Змея:
— А ты молодец, зришь в корень. Слышал, что я всех нас, живущих в мире, с плохо размешанной кашей сравнил? Так вот завелась тут в округе подгорелая крупинка. Она таких, как я, ищет. Ловит духов, заставляет себе служить, правдами и неправдами переламывает им хребет и подчиняет своей воле. Брат — моё слабое место. Если его при мне не будет — никакая сила его не отыщет. Магию, что в нём таится, я с собой заберу, и останется тебе простой человек, мальчишка, которому нужны папа, мама, младшие братья, сёстры и ворох друзей. И никакой нечисти окрест. И в таком раскладе все целы и при деле. Ты получаешь железо и вместе с деревенскими изводишь окрестных кляшт, я успешно вожу за нос горелую крупинку и жду удобного случая, а мой брат растёт под твоим надзором и вообще не в курсе всего, что происходит. По рукам?
— По рукам, — быстро бросил Влас, не оставляя себе времени передумать.
— Славно.
Змей поднялся со своего места. Мелодичный перезвон браслетов и цепочек завораживал, Влас успел только подумать — можа, на Басю таких же навешать? — как губы Змея оказались у самого его уха, и нечисть тихо и чётко сказала:
— С этих пор любое железо будет заветным, ежели его коснутся руки брата. Дай мальцу дотронуться до сырца, и можешь быть уверен — каждая выкованная из этого куска крупица будет бить кляшт до победного. Уяснил?
— Да, — беззвучно подтвердил Влас. В этот миг в далёкой кузне над молотом вспыхнули искры, осели на головку древней вязью и будто впитались в металл.
Змей отстранился и что-то нашептал в ладонь, тут же дунув с неё в сторону сосны.
— Марек, братец, иди ко мне.
Дерево будто раскрылось в длину, обнажая белоснежную сердцевину. Внутренняя часть её ярко сияла, и через мгновение от этого сияния отделился мальчик лет пяти. Беловолосый, синеглазый и светлокожий, он как небо и земля отличался от своего смуглого, черноволосого и златоглазого старшего брата. Осторожно ступая босыми ножками по снегу, он подошёл к Змею и молча встал перед ним.
— Марек, помнишь, о чём мы с тобой договаривались, что обсуждали? Вот этот человек — Влас. Ты с сегодняшнего дня — его сын. Я буду за тобой присматривать, но заклинаю тебя всеми богами — живи в другом мире. Про меня до поры позабудь. Мы обо всём договорились?
—Я всё запомнил, брат.
— Славно…. славно.
У Змея будто в горле запершило, но он вовремя с собой справился, погладил Марека по голове и обернулся к Власу:
— Как его зовут — ты слышал. Он послушный мальчик. Будешь его обижать — кляшты покажутся небесным даром. Если всё будет хорошо — я тебя награжу, кузнец. Я тебя и так награжу, с этого дня всё золото мира будет у тебя под ногами обитаться. Не жадничай, главное, виду не подавай, что такая сила тебе доступна. Это моя плата за воспитание Марека.
Обернувшись в сторону леса, Змей указал на него и продолжил:
— До леса тут рукой подать, никто вам не помешает. Леших я предупрежу, путь расчистят. До дома доберётесь по лёгкой дорожке. Ну, боги вас береги… Прощай, братец!
Взмахнув рукой, Змей поднял с земли столб снега и скрылся в серебристых завихрениях. Влас провожал его взглядом, пока не осела наземь последняя снежинка. Кто-то взял его за руку. Кузнец опустил взгляд.
Теплая маленькая ладошка крепко сжимала его мозолистую руку. Серые глаза, совсем как у Власа, внимательно смотрели на мужчину, но мальчику приходилось то и дело сдувать в сторону тёмно-русый вихор, который норовил застить взгляд. «Ты ж смотри, гадёныш, даже внешность поменял», — почему-то с умилением подумалось Власу.
— Ну, здравствуй, что ли, сынок? Пойдём домой, там мамка переживает, наверное…
Старый Бойко чуть поотстал от парочки, сбирая мешок, а про себя только в очередной раз убедился: до лета из дому — ни-ни.
Глава 9
Через лес они скорее пролетели, чем прошли. Несмотря на довесок в виде пацанёнка, Влас передвигался так же быстро, как и на пути к острову. На малом совете у костерка было решено, что Бойко пойдёт вперёд, прокладывать тропку, так что дед ушёл почти сразу же. Правда, предварительно Влас содрал с него клятвенные заверения, что старик никогда, никому и ни за что не расскажет правду о том, откуда взялся мальчишка. Тот пообещал, и Влас поверил. Впрочем, даже если Бойко и ляпнет где-то языком — кто послушает мужика, к которому прочно приклеилась слава распоследнего труса, который в ночную пору и тени своей боится? Влас в такой ситуации не станет миндальничать, подольёт масла в огонь. Благо, язык хорошо подвешен, и дед тогда вовсе не отмоется — к славе труса прибавится ещё и душевная лихоманка, складно наврать, что Бойко от страха в лесу последний разум растерял — раз плюнуть. Однако ж Влас искренне надеялся, что до такого не дойдёт — он был готов защищать своё, но решиться на поганое, в общем-то, дело ему было сложно.
Марек был тише воды, ниже травы. Влас попервой переживал — не застудится ли малец? Чай, не лето на дворе, идти ещё долго, обморозится по самое некуда. Когда он спросил Марека про тёплую одёжу, мальчик с недетской серьёзностью объяснил:
— Нет у меня с собой тёплой одежды. Мы с братом, когда готовились к разговору, обсуждали много разных вариантов. Сошлись на том, что самым правильным будет наиболее достоверный. Сейчас во мне ещё жива моя магия, она меня питает и согревает, нет надобности ни в укрытии, ни в одежде — с моим здоровьем покамест ничего не случится. Как только мы окажемся у границ деревни, сработает заклятие брата. Я потеряю память, утрачу магию — останется лишь та малая крупица, которая способна наделять железо той силой, которую ты искал. Она неприметна чужому глазу, даже если специально кто искать будет — не найдёт. И останется у тебя на руках обычный мальчик. Думаю, за пару-тройку вёрст не обморожусь.
— Эвона как. Хорошо, значится, как начнёшь реветь — укутаю тебя в свой тулуп, — усмехнулся кузнец.
— Я не начну. Я предупрежу заранее о приближении к нужному месту.
Так оно и вышло. Когда до Ржанки оставалось всего ничего и издали уже виднелся печной дым, мальчик, которого Влас всю дорогу тащил на спине, похлопал его по плечу и проговорил:
— Стой. Пять аршин осталось до точки. Скоро перед тобой окажется напуганный мальчик, который смутно помнит, что пошёл с братом в лес, там на них напали какие-то твари, брат погиб, а он сбежал. И больше ничего не помнит, ни откуда пришли, ни как звали брата. Только своё имя — Марек. Долго сидел под грудой валежника, прятался несколько дней, услышал человеческую речь и заревел в голос. Вы услышали, подобрали, обогрели и привели с собой. Так… вроде ничего не забыл. Ты готов?
— Да рази ж к такому можно привыкнуть? И это… Ты говор свой можешь поменять? А то он совсем ненашенский.
— Я и забыл. Вот бы сейчас на такой мелочи проколоться, — улыбнулся Марек. — Добро, сменю. Всё. Идём?
— Пошли.
Мужчина взял мальчика за руку, и провёл его дальше обозначенного расстояния.
— Дяденька, ты кто?
«Забыл, иди ты!» — восхищённо цокнул Влас. Восхищение быстро сменилось растерянностью — пацан действительно забыл весь пройденный путь, и в любой момент готов был разреветься от испуга и холода. Собравшись, Влас опустился перед мальчонкой на корточки и взял его личико в свои руки.
— Слухай меня внимательно. Нашли мы тебя в лесу, одного, в куче валежника. Никого вокруг не было. Выходили, забрали с собой, ты всё про тварей каких-то говорил и брата погибшего. Тут окрест ни одной деревни, кроме нашей Ржанки нетути, но ты не местный точно. Откуда ты, помнишь?
— Не помню, — хлюпнул носом ребёнок.
— А имя своё помнишь?
— Мареком кличут, — тихо, но уверенно.
— А меня Власом. Пойдёшь ко мне жить?
— А ты драться не будешь?
— Да с чего бы мне драться-то? — искренне удивился Влас. Пригладил русый вихор, накинул на мальчонку верхний тулуп и подхватил на руки.
— Ноги подбери, застудишь. Ну, побежали домой!
* * *
Чем ближе они подходили к Ржанке, тем неспокойнее у Власа становилось на сердце. Он списал непонятную тревогу на долгое отсутствие и переживания за Басю — всё-таки они старались не расставаться больше чем на день-два, а тут почти седмица. Но, как оказалось, сердце подсказывало кузнецу совсем другое.
— Вла-а-ас! Влас, Вла-а-а-а-ас, уби-и-и-или-и-и… Уби-и-и-ли-и, Вла-а-ас! — тоненько, звеняще, и от того ещё более раздирающе душу выл Бойко, выкатившись кубарем на дорогу прямо тому под ноги. — Опоздали… Чутка опоздали, слышь… Убили!...
Дед размазывал слёзы по худым щекам, заросшим седой щетиной, и рыдал навзрыд. К нему выбежали какие-то бабы, увели в ближайшую избу. Растерянный Влас крепче прижал к себе насмерть перепуганного Марека и, встряхнувшись, зашагал в дом старосты.
Бажен его уже ждал, и не только он. С опаской Влас осмотрел большой зал в старостином доме. Сейчас тут собрались все мало-мальски взрослые мужики, и смотрели они как-то недобро. Задвинув Марека за спину — пацан молодец, сориентировался и даже не пискнул — Влас выпрямился и ещё раз осмотрелся. В дальнем углу он приметил знакомый платок. Бася тоже была тут.
— Здравия вам, добрые люди. Что случилось? Бойко как скаженный передо мной выскочил. Кто убил, кого?
— А энто ты у жены своей спроси, — хмуро ответил кряжистый мужик. Влас смутно его помнил — кажется, это был сосед деда Бойко. Он редко бывал в кухне, потому Влас даже имени его не знал.
— А Бася тут причём? Бажен, что происходит?
Бася глухо заплакала, пряча лицо в ладонях. Только сейчас кузнец увидел, что тонкие запястья девушки стянуты грубой пенькой.
— Да вы чего творите! — взревел Влас и бросился к жене, на ходу вытаскивая походный ножик. Несколько мужиков поднялись было со своих мест, но Бажен знаком удержал их от глупостей, и так уже натворили. Тепереча попробуй, договорись…
— Бажен! — рыкнул кузнец, знаком подозвав к себе Марека и закрывая их вместе с Басей своим телом. — Какого ляда творится, будет мне ответ али нет!
— Кляшта Бойкову Натю сожрала. Аккурат перед вашим возвращением. Благо, дед домой возвертаться к тому времени не успел, бабы знакомые заглянули на вечерние посиделки. Ну и нашли — Натя с отъеденным затылком, трехпалые следы во дворе и Бася твоя рядом с трупом, без сознания, но целая-невредимая. Как нам было думать, Влас?
— Как угодно! — не собирался успокаиваться кузнец. — Ты ж Басю знаешь, меня знаешь — мы хоть чем-то провинились перед деревней? Хоть в чём-то подвели, али слово дурное кому сказали? Али скотину потравили кому, али мои серпы да плуги ноги хозяевам резать начали? Ты кого в волшбе обвиняешь, а? Басю мою обвиняешь?! Я костьми готов был лечь, чтоб для Ржанки спасение найти, а вы решили, что моя жена кляштой перекидывается? Такова ваша благодарность? Натю жаль, бесспорно, но ежели вы сейчас же перед Басей и передо мной не извинитесь — хер вам, а не заветное железо, и никогда вы его в обход меня не сыщете!
Бажен потёр лоб. Он любил свою деревню, любил свою службу, но как только доходило дело до вот таких разбирательств, у старосты начинала непереносимо болеть голова. Однако ж, делать нечего.
— Влас, Бася. Я виноват, да. Как староста Ржанки, я прошу звинения. Но и вы поймите, мы об чём должны были подумать?
— Об том, как жене моей руки заломать и под ваш мужицкий суд притащить? Не дай бог вы её хоть пальцем тронули, я…
— Нет-нет, — испуганно замахал руками Бажен, — никто её не трогал. Спугали, быть может, но бить не били, токмо руки перевязали, чтоб не убёгла.
— Чтоб не убёгла, значит… — скрипнул зубами Влас.
— Да, — кивнул Бажен. — Влас, не держи зла, но дело тёмное и впрямь. Не было боле кляштиных следов ниоткуда, аккурат в Бойковом дворе все оказались.
— Не Бася энто!
— Да откуда ж нам знать! — в свою очередь вызверился Бажен. Он понимал Власа, но и деревенских понять тоже можно — всё указывало на девушку, а Натя тут жила намного дольше, чем пришлые муж с женой, и любило её намного больше народу.
— Тогда вече, Бажен, — рявкнул Влас, — и вече пусть решит — виновата моя жена, али нет. Токмо вдовесок к её мнимой вине плюсуйте мой поход за особым железом, которое вашу деревню от тварей спасёт.
— А где энто железо-то? — подал голос кто-то из мужиков. — Чтой-та ты налегке пришёл, токмо мальца вон притащил из лесу. Што, тожа — нечисть? Али у него железо в глотку запихано, раз молчаливый такой?
У Власа даже перед глазами потемнело от ярости. Он перекинул нож в руке и бросился на обидчика, посмевшего упрекнуть его во лжи и настолько пренебрежительно отозваться о Мареке. Бажен окриком попытался было его остановить, но куда там! Потасовка длилась не очень долго, присутствующие растащили драчунов. Влас отделался разбитой бровью, его противнику досталось больше — кузнец переломал ему нос в нескольких местах и вывернул челюсть, так что пострадавшего быстро увели до лекаря. Только чудом Влас удержал себя по эту сторону, не вспоров обидчику брюхо.
— Влас, хорош на людей кидаться!
— А что мне, расцеловать вас за обращение с Басей? Или за то, что мальчишку моего нечистью назвали?
—Твоего? — моментально осип Бажен.
— А ты глянь на него повнимательнее и скажи, схожи мы али нет. Но поперёд, Бажен, распусти своих собак, я при них и слова не скажу. Совладали с молодой бабой, герои! Тьфу на вас, позорище!
Мужики нехотя послушались Бажена, который, в свою очередь, послушался Власа. Кузнец обнимал рыдающую Басю, Марек жался к её юбке и тоже пытался поглаживать маленькой ручонкой, стремясь успокоить. Староста только головой покачал — с полмесяца назад не было дружнее деревни, так как они пришли к тому, что имеют ныне?..
Глава 10
Влас не знал — чуял, что никуда мужики от Баженовой избы не разошлись, потому и выдыхать не спешил. Немного расслабил плечи, когда Бажен закрыл дверь изнутри на засов, да лавку подтащил поближе, чтоб усесться для разговора. Кликнул дочь. Перепуганная молчаливая девка, то и дело забрасывая норовящую свалиться в ведро косу, притащила бадью с тёплой водой и чистые тряпицы, а потом отдельно сбегала за кувшином и несколькими кружками. Поставив всё перед отцом, девица с явным облегчением убежала в свою горницу.
— Вот… вода, руки вымыть, обтереться с дороги. В кувшине грушевый взвар, намедни варили. Пейте, коли не побрезгуете.
— Я, Бажен, ссоры с тобой не ищу, но и пить не буду. За тряпицы спасибо, и будя.
Кузнец намочил ветошь, отжал, и бережными, лёгкими движениями аккуратно промокнул запястья Баси, на которых остались красные полосы и царапины от грубой верёвки. Чувствуя, что закипает заново, Влас кивнул Мареку — мальчик понял всё без слов и перенял у него тряпицу, продолжая начатое. Бася всхлипывала, изредка вздрагивала от прикосновений, когда было особенно неприятно, но рук не отнимала. Влас тем временем обернулся к Бажену:
— Ну, сказывай, покамест тихо.
— Да нечего сказывать-то, Влас. Всё, что знал, я и так рассказал. И мужики не боле моего знают. Тут Басю бы спрошать, можа, она чего расскажет.
— Нихрена вы не знаете, однако ж энтого хватило, чтоб жене моей руки скрутить.
— Мы сейчас опять всё заново начинаем. Я тебя прошу, охолонись чуток, самую малость. Мне это всё тоже не нравится, но надобно разобраться. Пожалуйста, попроси Басю рассказать, что она помнит.
Влас, скрипнув зубами, постарался успокоиться. В глубине души он понимал, что сейчас Бажен прав — надобно выяснить, что произошло, а ежели он будет кипятком брызгать, то никому хорошего от этого не будет.
— Ладушка, — он нежно взял в руки невесомую ладонь жены, — помнишь чего-нибудь? Никого не бойся, я тута, никому тебя в обиду не дам. Говори без утайки, как бы оно ни было.
— Любый, — всхлипнула Бася, — я ж говорила им всем, всё говорила, никто не верит!
— Я верю. Скажи и мне таперича, я-то не слыхал. Не таи, Басенька, выговорись.
Бася попросила воды. Влас плеснул в кружку прямо из бадьи, проигнорировав кувшин со взваром. Для Бажена это не осталось незамеченным, но ему была понятна обида кузнеца, поэтому староста смолчал. Бася сделала несколько глотков и заговорила, временами прерываясь на всхлип:
— Мы с Натей договаривались встретиться. Она мне травок обещала для бани из дедабойкиных запасов, а я ей шитый рушник принесла взамен, бо она долго на моё шитьё смотрела и хвалила. Я приятное сделать хотела, потому в обмен на травки и предложила сама, хотя Натя ничего не просила…
— К делу, девочка, к делу, — терпеливо направил её мысль Бажен. Влас недовольно зыркнул на старосту, и тот замолчал, более не решаясь вмешиваться.
— Ну тако… Договорились у большого колодца встретиться, который у площади. Тама и встретились, нас бабы с Земовитова двора видали, жена его и доня младшенькая, мы здоровкались, Натя их вечером на посиделки позвала… А потом по пазухе шоркнула и всполохнулась — я, кажет, травки-то и забыла! Пошли, мол, ко мне, а то негоже — ты рушник отдарила, а я — голова дырявая, с чем итти надо было — и то не взяла. Я дни-то считаю, слежу — посчитала, что Влас токмо к завтрему… сегодняшнему, то бишь, вечеру должон вернуться, ну и времени у меня с запасом — и на прибраться, и на приготовить свеженького. Пришли в избу. Натя говорит — оставайся, ввечеру бабы придут, песен попоём, покамест мужиков нету. Я ей — ни шерсти не брала, ни ниток, руки-то чем занять? Она дать обещалась. Я всё-таки решила сбегать до дому, благо, день светлый да морозный, без снега, да дорога накатанная — нога тут, другая там. Ну и побегла. Возвернулась, забежала в дом, да по сторонам-то и не глянула, а с ясного дня да в полутёмной избе глаза-то не сразу заработали, я сослепу на неё и наткнулась. Наклонилась, думаю, поплохело Натеньке, жарко больно натопила избу, ан поворачивать с пуза-то на спину, за голову думала придержать, а головы-то токмо кусок остался… А боле не помню, уже потом меня мужики связали да выволокли на улицу, и сюдой притащили…
Басю ощутимо затрясло. Влас черпнул ладонью, умыл жену и укрыл их с Мареком одним тулупом, показывая, что он всё услышал. Бажен бессознательно поглаживал бороду и о чём-то думал.
— Всё ты услыхал, староста?
— Услыхал. Складно, да и верю я Басе, хорошая она девка, и ни в каком колдунстве никогда не была замечена, даром что кузнецкая жена, — невесело хмыкнул Бажен. — Однако ж ты сам понимать должен, что раз вече затребовал — народ будет голосовать.
— Пущай голосует. На одной стороне — обвинения Баси в оборотничестве и смертоубийстве, на другой — наше с ней честное имя и служба на процветание Ржанки. Судитя. Сам собранию слова Баси передашь, а мне потом скажешь, чего решили. А мы — домой.
Хоть оно и не по правилам совсем было, однако ж Бажен согласился и кивнул. Влас, даром что невысок — могуч да устойчив. Тёплый кафтанец скинул, на Басю натянул поверх платья, закинул Марека в тулупе себе на спину, а жену на руки подхватил. И так всё своё семейство домой и упёр.
Покамест своей избы не было, жили они в небольшой пристроечке рядом с кузней. Идти было не очень далеко, но Бася то и дело вздрагивала. Влас старался прижать её покрепче, поделиться теплом собственного тела, но понимал — больше от переживаний и испуга трепещет его женщина, и чтоб успокоиться, ей не столько тепло надо, сколько его присутствие рядом и покой. Марек крепко обнимал своего возницу за широкие плечи и всем своим видом олицетворял доверие, какое только может быть у маленького мальчика к мужику, с которым он познакомился буквально этим утром.
Вечерело. Над Ржанкой курились печные трубы. Где-то глухо подвывали псы, заражая всю деревню тревогой. Спокойно было только в одной избе, где кузнец, обработав ранки любимой целебной мазью, сказывал ей и сыну удивительную легенду про хранителя всего золота в мире.
* * *
Вечевой колокол созывал народ долгим, протяжным звуком, прокатившимся над всей деревней и ухнувшим с крутого берега куда-то на ледяной доспех Ржанки. Он бил больше для порядку: почти все уже собрались на площади, за редким исключением — старики и детвора остались сидеть по избам. Бажен держал в руках било и осматривал народец. Каких-то три дня назад они ходили по округе если не радостные, то хучь не такие пригашенные, а ныне — будто кто свечку в пальцах затушил. И сегодня Бажену предстоит снова зажечь в людях фитилёк, чтоб и жить не боялись, и друг на друга искоса не смотрели.
— Все тута?
— Все, — нестройным хором отозвалась толпа.
— Вы, конешно, и без того знаете, по какой причине вече, но я всё равно обскажу. Натю нашу кляшта загубила. Рядом с телом Нати бабы со двора Земовита, — Бажен указал рукой на высокого худого мужика и теснящихся рядом с ним жену и разновозрастных девок, — нашли Басю, жену нашего кузнеца, валялась рядом с телом в беспамятстве. У Нати полголовы отъедено, а Бася цела и невредима. Вокруг избы трехпалыми лапами наслежено, кляшта приходила, тоись. Но кроме как вкруг хаты — больше нигде следов нету. Когда ввечор бабы на посиделки пришли, забили тревогу, мужики тут же набежали. По всему выходило, что Бася кляштой перекинулась и Натю… того.
Толпа ожидаемо забурлила. Бажен вздохнул и повысил голос:
— Вчера вернулись мужики, которые ходили на дальний остров — сам деда Бойко, и Влас. С собой ещё мальчонку привели, кажут, нашли на обратном пути — пацану годов пять, не боле, видать, его родню тоже твари эти сожрали, Влас его к себе сыном забрал. Тако ж, когда начали говорить, Бася рассказала, что с Натей они сговаривались у колодца встретиться, а вечером посиделки устроить с энтими же Земовитовыми бабами, верно говорю? — и староста глянул на девок, которые встретились Нате с Басей тогда у колодца. Те закивали, соглашаясь, и Бажен продолжил историю, повторив всё, что рассказала Бася.
Закончив, он дал деревенским несколько минут обдумать сказанное. Дело и впрямь пахло очень дурно, но если спросить самого Бажена, как он относился ко всей этой ситуации, то староста проголосовал бы за невиновность Баси. Ну какой оборотень, об чём тута можно говорить. Девка и девка, красивая и работящая, ни в каком деле отказу нет — всегда на подмогу прибежит в числе первых. Но вече есть вече.
Шум в толпе потихоньку нарастал — народ невольно разбивался на два лагеря. Одни считали так же, как и Бажен — Влас и Бася были дружелюбными и работящими, не шли на пустяшные конфликты, слово своё держали, в чужом белье не копались. Словом, честные люди. Вторые говорили обратное — дескать, и кляшты появились токмо с их приходом (и ничего, что ажно три года уже Влас с Басей в Ржанке прожили и после них уже тута народу поперебывало), и хорошими они токмо прикидываются, и кузнецы завсегда с нечистью якшаются — мол, Влас и женился на нечисти, и таку ж нечисть из лесу в сыновья себе притащил, видать, Бася-то из-за кляштовой сути своей нормальное дитё зачать не может.
Спор длился несколько часов. Бажен уже и уставать начал, чай, не май месяц стоймя на улице стоять. Потому староста решил поторопить спорщиков, легонько гукнув в колокол билом. Звук тихим рокотом прокатился по земле, и этого хватило, чтобы народ притих.
— Что решим, люди? Натя была нам всем хорошей подругой и соседкой, деда Бойко любят все. Но и Влас с Басей ужо три года как не чужие. Что решаем? Разойдись по разные стороны, по правую руку — кто обвиняет девку в оборотничестве, по левую — кто считает, что невиновна Бася.
Побурчав ещё немного, люди постепенно разошлись, как велел староста. Бажен даже дыхание затаил — голосование проходило мучительно медленно. Однако слева от старосты пусть на каких-то два десятка человек, а всё же было больше народу. Он надеялся, что его облегчение не было заметно, а выдох оказался не слишком громким.
— Значит, так и порешим. Бася, кузнецова жена — невиновна в оборотничестве и Натиной смерти. Зверя, её погубившего, найдём и порешим сразу же, как Влас выкует оружие против кляшт.
Вечевая площадь потихоньку пустела, но на сердце у Бажена всё равно было неспокойно. Да, половина Ржанки поверила кузнецовой жене, но ровно такая же половина — нет. Покачал головой староста, засмурнел. Нехорошие времена ждали его деревню.
Глава 11
Бежит время куда-то, торопится. Будто плохой староста, оно рвёт намеренное на неравные куски, делит несправедливо. Сместить бы его, да нет других дураков на таку должность. Так рассуждал старый Бойко, когда жене его сложили погребальный костёр, так же думал он, когда остаток зимы вечерял при тусклой лучине, не желая никуда ходить и обрастая мхом вместе с осиротевшим хозяйством.
Так он думал, было, когда по весне молча пришёл к нему Влас с семьёй. Без предупреждения, без дозволения разодрали молодые весь мусор, каким Бойкова изба за зиму обросла, распахнули все двери — вычистили изнутри и снаружи, отскоблили полы и столешницы, набросали в миски пахучих травок и долго жгли, вполголоса распевая старые обрядовые песни, какие Бойко чуть ли не в младенчестве слыхивал. А когда закончили с делами, Бася с поклоном поднесла деду первую плошку с мясным варевом, и не было у старика ни сил, ни желания отказаться от заботы. Долго плакали, поминали Натю, обнимались. А потом Влас с Басей предложили пойти к ним жить. Рассудили так, что деду одному скучно, а с ними всяко не так тоскливо. По совести сказать, Бася сильно переживала, когда мужу поддакивала, бо не так давно трагичная зима была. Однако ж Бойко её приобнял по-отечески и сухими губами в лоб чмокнул:
— Ты, девка, не думай ничего энтого. Я на тебя никакого зла не держу. Влас твой — ладный мужик, и ты ему под стать. Не верю я, что ты виновата, так и знай.
Тут Бася и разревелась ещё раз. Видать, долго она в себе это копила, грызла сама себя, хоть и кому, как не ей, знать, что безвинна. Влас только улыбался уголками рта. Ему так-то и не надо бы ещё одного жильца — избу-то они ещё не срубили, дак и срубят — ей обстаиваться ещё два лета, а то и три. А покамест в пристроечке ютятся. Но видел кузнец, насколько тяжкий груз на хрупких плечиках его Басеньки, и чтоб снять эту ношу, готов был Влас хучь всю деревню в пристройку впихнуть.
— Деда, а ты меня травки знать научишь? — пискнул откуда-то из-под стола Марек.
— И ты тута, младой, — удивлённо хлопнул себя по коленям Бойко, — а как же энто я тебя не заметил за весь-то день?
— А я, деда, не мешался, я на дворе там струменты складывал, а сорное всякое — в мешок, как отец велел. Ну и тут потом матушке помогал маленько, а я ж росту небольшого, от ты меня и не увидал.
— Ишь, пострел, — добродушно взъерошил дед русые вихры. — Ежели родители не против будут — конешно научу. И ежели сам к травкам расположение иметь будешь. Я, милый, столько лет уже под небушком хожу, а учеников у меня так и не завелось — негожи все оказались, не сумели с матушкой-природой общего языка сыскать. Так что не обессудь, если и ты не найдёшь, а я из-за этого откажу.
— Но мы же попробуем, деда?
— Дак ты дозволения-то спроси, шальной!
Марек тёплым клубочком вкатился между отцом и матерью, потёрся об ладонь, понежился, и в глаза умильно так заглядывает. А тех и упрашивать не надо. Влас прекрасно знал, насколько мудрым был дед Бойко, да и во всей Ржанке никто в этом не сомневался. Да, трусоват старик, но кто из нас без греха? Трусость — не подлость, а после похода на болото Влас и вовсе готов был своему проводнику спину подставить. За то время, что прошло с их возвращения, Бойко ни словом, ни делом не сказал никому, что произошло на самом деле. Влас и Басе не стал сказывать, жена знала ту же легенду, что и все остальные. Тако ж и получилось, что правду про Марека ведали только кузнец, Бойко и сам Змей.
На том и порешили. Влас с Басей в ноги поклонились —чай, не каждый день их сына травник в ученики принимает. Дед аж сызнова растрогался от такого обращения, пошумел для порядку — чай, не чужие люди. Перевели всё в шутку, посмеялись, посидели ещё. На улице давным-давно стемнело, Марек всё чаще зевал, да и Бася подустала. Мужики ещё держались, но каждый уже понимал — пора расходиться.
— Ну, деда, с переездом-то так и порешили? Не передумал?
— Я-то нет, мне чего. Уместимся? У вас же там места-то не то чтоб много было.
— Дед, мы всё обсудили, прежде чем предлагать. Ежели тебе токмо самому там не с руки — то другой разговор, и его утаивать не надо.
— Не-не-не! — замахал руками старик. — Мне много и не надо. На том тогда и порешили, чего уж. Сегодня я, не обессудьте, никуды. Можа и вы останетесь? Чего малого-то в ночь тащить?
— Я хлеба поставила, — с сомнением ответила Бася, — да и так, есть чем заняться ишшо, оставила на вечер. Влас?
— И у меня дела ещё в кузне. Пойдём мы, старый.
— Ну малого-то хоть оставьте! Марек, останешься с дедом? Вон, гляньте, он на вас как собачонка побитая смотрит. Всё, решено, пацан остаётся, а вы чешите, деловые.
Марек наобнимался с матерью, получил скупую ласку от отца и, что-то мурлыча под нос, вскарабкался на печку. Он даже не слышал, как за родителями захлопнулась дверь, как хозяин избушки накрепко запирал и перепроверял все засовы. Детский сон после утомительного дня скор и крепок — ребёнок провалился в дрёму едва ли не быстрее, чем голова коснулась подушки. И как старый Бойко, проводив гостей, кряхтя, укладывался на свободном краю — тоже не слышал.
Влас и Бася не торопились. Ещё прохладно, от воды тянет студёной сыростью, по тёмным безветреным закоулкам лежит грязный снег, но весна — вот она. Уже совсем скоро растают последние признаки зимы, бабы выйдут в репницы, мужики распашут поля, и вновь в Ржанке потечёт привычная, размеренная жизнь.
Деревня постепенно затихала — слышался только нестройный перелай дворовых псов. Яростно и хрипло орали псы со двора Бажена, им тоненько подвизгивали Земовитовы цепные, где-то басила безымянная сука без роду-племени и двора — увязалась с самого городу за княжьим гонцом, да так тут, в Ржанке, и осталась. Власу невольно подумалось, что и они сами — такие же безродные собаки, даром что взрослые и самостные. Не были они в деревне своими, ни он, ни Бася его, ни Марека тут своим никто не кликнет. Жена будто уловила тревожные мысли, прижалась тёплым боком, скользнула ладошкой в обожжённую искрами руку:
— Небось. Всё обойдётся. Это просто зима, она до-о-олгая-долгая. Когда человек долго зелёной травы не видит, когда ему всё время морозно да неуютно, да ночь длинная — он завсегда будто зверь становится, косо смотрит да куснуть норовит. А уже вон, озимые скоро полезут, и воздух, чуешь, какой?
— Да я не за то…
— Кому врёшь-то, — усмехнулась девушка, — я тебя который год знаю как себя саму, так что Бойку ври, старосте ври, а мне не надо. Со мной честным будь, самому полегчает.
Влас в ответ легонько сжал её тоненькую ручку. Действительно, полегчало.
Они с Басей познакомились давным-давно, ещё в те времена, как он к старикам-кузнецам учеником пошёл. Наставники отправили его в город, докупить какой-то мелочи: Власу предстояло проехать несколько дней с небольшим обозом, закупиться обозначенным добром, и с теми же купцами вернуться домой. Само собой, пока обоз не расторгуется — обратно не поедет, так что у мальчишки в запасе было несколько дней на дела и разгильдяйство. Испросив разрешения сложить купленное в повозке одного из торговцев, Влас побежал в ряды.
Деревня, в которой они жили тогда, была не чета Ржанке. Тогда её назвали Весёлым Кутом, и сейчас, когда Влас вспоминал само название, чувствовал насмешку богов. Разве могла такая судьба постигнуть самое светлое место в мире? Кажется, там даже нечисть не вредила, а вместе с крестьянами пила саму радость жизни. Не помнил кузнец ни моров, ни пожаров, ни других невзгод — чистый Весёлый Кут, как предки назвали — так по-названому и жили, пока твари не пришли. Насильно вырвав себя из воспоминаний о последних днях Кута, Влас встряхнулся и вернулся в более раннее время.
Он даже список покупок в памяти сохранил. Весёлый Кут был не только весёлым, но и зажиточным, так что основную долю всего, что могло понадобиться на месте, сельчане там и покупали, благополучно обмениваясь друг с другом. Это было удобно, а кузнецам — и того более, потому что уж у кого-кого, а у них всегда было чем отплатиться. Пучок иголок за корзинку яиц, медную бляху за недельную меру молока, серп новый — за помощь по хозяйству. Хорошо жили старики, чего уж там, и Влас от них впитывал любовь к честному труду и не менее честному обмену. Но сейчас были нужны такие вещи, которых даже в такой богатой деревне не достать.
Прослышали деды, что в Берестене на большую ярмарку бесполезный для большинства, но ценный для их ремесла товар привезут. Значились во Власовом списке заморские присадки для стали, которые помогают на ней дивные узоры проявлять, и порошок из далёких гор — если добавить его в расплав, металл станет гибким, как лоза, но острее змеиного зуба. Следом числились особый наждак (в Весёлом Куте точильные камни меняли раз в год — их везли за три реки, этот же был зелёным, как болотная тина, и пахнул серой, и, по слухам, годов на семь его должно было хватить), и белая глина с юга — в ней не было ни песчинки. Если замесить её на молоке, можно отливать такие узоры, что даже княжеские ювелиры обзавидуются. Влас долго торговался со старухами-горшечницами, которые попервой его взашей погнали, не поверив, что у мальца есть деньги на такую ценную вещь. Потом всё-таки убедились, продали. Последним пунктом значилась серебряная нить — такую старики использовали, чтобы дорогие ножны украшать. На этой-то нити Власа судьба и подстерегла.
— Нитки плохие! Смотри, вот тут — узел, а тут — толсто! Нитка должна тоненько и ровненько виться, а тут срам один! У меня в деревне даже старухи слепые и то лучше прядут!
Обернувшись на шум, мальчик увидел девчушку со светлыми растрёпанными косами, наспех перевязанными ярко-синей ленточкой. Она откровенно переругивалась с купцом, который яро сопротивлялся нападкам малолетней покупательницы:
— И ничего они не плохие, ты! Кыш отседа, пусть мать покупать приходит, раз сама ни бельмеса не смыслишь!
— А вот и плохие! Плохие! — топнула босой ногой в пыль девчушка, оглушительно чихнула и убежала прочь от торговца. Тот опасливо огляделся — не много ли народу услышали их ругню — и переложил некачественный моток под стопку прочих.
Власу стало смешно, но он сдержался — всё-таки уже серьёзный мужчина, отправленный за покупками. Но вот купец с янтарной кожей, у которого мальчик как раз покупал серебряную нить, хмыкнул вслух, а потом пошарил под прилавком и протянул Власу небольшой моток ярко-красной пряжи:
— На-ка, держи, малец. Догони ту шельму, пока она дел не натворила. У меня дома таких три сидят, чуть что не по ихнему — разнесут всю избу. Давай-давай, не тушуйся!
И когда запыхавшийся Влас догнал девочку у самого края ярмарки, где торговали живой птицей, он понял — всё-таки она успела натворить дел. Девчушка сидела на бревне, отчаянно чихала в подол (то ли пыль от перьев, то ли во время беготни надышалась), а потом резко подняла голову — и мальчик замер.
У неё были глаза, как два куска льда, вытащенных из-под первого снега. Прозрачные, с синевой, будто в них отражалось небо перед грозой. И — странное дело — один глаз казался чуть светлее другого, словно кто-то подмешал в него каплю молока.
— Чего уставился? — фыркнула она, вытирая нос рукавом. — Никогда разноглазых не видел?
Влас, который действительно не видел, только глупо открыл рот. В Весёлом Куте говорили, что такие глаза бывают у детей, рождённых в високосный год — то ли к беде, то ли к большой удаче. Но он не успел ответить — девчонка вдруг вскочила и тыкнула пальцем ему в грудь:
— А нитку-то зачем принёс? Подкуп? Чтобы я не срамила твоего купца?
— Да нет же! — Влас сунул ей моток, чувствуя, как уши горят, как угли в горне. — Это… красная. Для… вышивки.
Она взяла пряжу, сжала в кулаке (крохотном, но с мозолями — видно, тоже руки к делу приучены), а потом рассмеялась. И тут Влас окончательно пропал — потому что её глаза сделались совсем светлыми, будто лёд растаял, а вместо него зажглись две крохотные свечки.
— Ладно, кузнечонок, — сказала она, засовывая нитку за пазуху. — Если не врёшь — приходи завтра к реке. Покажу, что у нас в Весёлом Куте вышивают из такой красной шерсти!
И убежала. Влас только подивиться успел — откуда знает, что он кузнец? И неужто она из его же деревни?
И почему вдруг перехватило дыхание, будто он дунул на раскалённый металл?
Глава 12
Домой они вернулись на одной телеге. Бася действительно оказалась из Весёлого Кута, только вот семья её поселилась там совсем недавно, оттого Влас девочку раньше и не видал. Как-то случалось им разминуться — не пересекались ни в играх, ни в праздниках, а вот поди ж ты, в Берестене на здоровущей ярмарке встретились. И больше не расставались. Бася той красной ниткой вышила ему простенький солнечный узор на куске белой холстины: с серьёзным видом вручая подарок, девочка заверила:
— Матушка меня учила, что таковские узоры от любой беды спасут. Потому ты его с собой носи, не оставляй нигде.
— Я лучше дома повешу в светлом углу. Сам в кузне то и дело, исчумазится холстина, жалко же, — возразил Влас.
— Упрямый какой. Говорю ж, для тебя тот оберег! — А ежели для меня, то он и из дома защитит. Под подушку суну.
Басе тогда не удалось переубедить упёртого кузнечонка, так он лоскут и спрятал в кровати. Деды, вестимо, прознали, но вслух ничего не сказали, про себя только посмеивались в бороды и поддразнивали женишонком. Влас беззлобно огрызался, получал отеческие подзатыльники за хамство и со смехом убегал к возлюбленной в вишнёвый сад, где Бася на весну присмотрела себе место для рукоделия. Молодой кузнец мог часами смотреть, как ведомая тонкими пальцами игла оставляет на холсте затейливый узор, а лепестки с цветущих деревьев падают на вышивку, будто сама природа помогает мастерице творить красоту.
Посерьёзнели наставники, когда через несколько лет Влас Басю знакомиться привёл, честь по чести, представив как свою невесту. Смотрел дед-отец в её льдистые глаза и молчал. Девушка смутилась и опустила взгляд, а старик переглянулся с сыном и ушёл в кузню, так ничего и не говоря. Влас потом долго успокаивал Басю — больно уж она расстроилась, что не по душе пришлась старикам, которых уже заранее почитала, как названых отцов. Но ништо, успокоилось всё со временем. Об ту пору деды и про заветное железо парню рассказали…
Влас возвращался из мира грёз, будто выплывал со дна болота на поверхность. Воспоминания о прошлой жизни отдавались сладкой болью. Там остался вишнёвый сад Баси, из которого она унесла с собой несколько косточек, там остались его старики и первая кузня, там остались колодцы с красной водой, похожей на ржавчину, и там же остался истлевший от времени холщовый лоскут с побледневшими красными солнцами. Влас по сю пору иногда задавался вопросом — уж не Басин ли обережек спас их тогда, не позволив кляштам сожрать ещё двоих испуганных людей?
— Ты что-то и не со мной ноне, — жена снова ласково сжала его руку. — Поговори, не отмалчивайся. Оно легче.
— Тут я, тут, — и впрямь вернулся в реальность кузнец. — Я тута подумал — надобно нам собаку какую-никакую завесть. Всяко спокойнее.
— У старосты недавно сука ощенилась, можно посмотреть кутёнка, — кивнула Бася, — али есть на примете уже?
— Веришь, не хочу у старосты. И вообще ни у кого не хочу. Приблуду какую отыщем, себе под стать.
То ли леший гукнул с другого берега, то ли змеевы браслеты звякнули, то ли кляшта поперхнулась (не к ночи будь помянута), а только по сказанному и вышло. Улица, по которой Влас с Басей домой шли, по низине проходила, а с правого-то боку от них — подъём, а там ещё выше — другие дома стоят. Вот от тех домов, да с того подъёму людям под ноги чёрный ком скатился. Влас и сам отпрыгнуть успел, и Басю на себя дёрнул, — ком прокатился мимо и в нескольких аршинах от них замер. Люди прислушались.
— Влас, да это ж собака! — ахнула Бася. — Слышишь, скулит? Побитая, что ли… пусти, гляну!
— Куда «гляну», а ежли больная? Дай, я сам.
Отодвинув жену за спину, Влас опасливо подошёл к псине. Та лежала на боку и тяжело дышала — видать, хорошо ей прилетело, раз даже встать не может. Присмотревшись, кузнец узнал бродягу — ту, которая с гонцом из Берестеня прибежала. Хмыкнул:
— Ну, вишь… Пошли, Найда, пошли домой.
Он легко подхватил еле дышащую псицу на руки и понёс в сторону дома. Бася только головой покачала — и надо ж, ведёт ведь его кто-то!
— Марек обрадуется, — буркнул Влас. — Ты-то?
— Я-то, — передразнила его жена, — ты ж сначала обнадёжил бедолагу, а потом у меня совета спрашиваешь! Куда её теперь, ласку дал — значит, и двор давай.
Так псицу Найдой и назвали.
Отмывали её в несколько вод. Она и не чёрная вовсе оказалась — в золе, видать, у кого-то вымазалась и больше на чёрта похожа была, или на анчутку, скажем, но от собаки там только длинный нос и полтора уха, потому как остатнюю половину Найда где-то потеряла. Когда последнюю грязную воду с шерсти согнали, да просушили как следует, да накормили — залоснился серо-седой собачий бок, заблестел серебром с подпалинами. Влас только диву дался — никогда он у собак такой масти не видал.
— Выживет если с голодухи — красавицей будет, — одобрительно крякнул он и подсунул улёгшейся у печи собаке кусок варёной курицы. Побурчав ради приличия, Найда осторожно взяла угощение. Наблюдая, с какой жадностью изголодавшийся до ласки зверь глотает мясо, Влас покачал головой: они ведь все — люди, так как выходит, что живая душа мается меж избами и подыхает с голоду, при этих самых людях-то? И посмурнел тут же, снова подавшись куда-то вслед за мыслями.
— Ты чего такой тёмный сегодня к ночи?
Бася присела к столу. Они повечеряли ещё у деда, есть не хотелось, на столе было чисто и выскоблено — женщина уже поставила хлеба, навела порядок на ночь, сунула за печку миску с молоком для домового и собралась было порукодельничать, но смурной вид мужа не давал ей покоя. Бася снова и снова пыталась растормошить Власа, но к ночи он становился всё замкнутее и раздражённее.
— Ну чего? Я ж не помогу, если ты отмалчиваться будешь. Кто сказал чего? Или сделал? Или я чем провинилась?
— Да ну чего ты, — буркнул кузнец. Когда Бася вот так переключалась на свои какие-то придуманные проступки, он не мог отмалчиваться, приходилось включаться в разговор. — Так… думается всякое.
— Какое?
— За Марека душа болит, — соврал Влас, будучи уверенным, что Бася примет ответ и прекратит расспросы. Так и вышло.
— А что Марек? Ребятишки вроде с ним сдружились, есть, с кем побегать. К дому пришёлся мальчонка, ты же сам видишь, добрый да отзывчивый. Откуда только ты его выкопал!
— На болотах, вестимо, — хмыкнул кузнец. И тут он был абсолютно искренен, Марек-то откуда-то из-под земли взялся.
Власа сильно тяготила невозможность поделиться с женой сокровенным — тайной, которая окружала происхождение Марека. Он был уверен, что Бася никогда и никому не расскажет, соберись он перед ней открыться, но ещё Влас точно знал: сам себя никогда не простит, если нарушит данное слово. Потому молчал, варил где-то глубоко в себе и молчал.
— Чую, не простили нам деревенские зиму.
— Думаешь, обвиняют по сей час?
— Люди, Басенька… Люди злые. Вон на Найду гля-ка. Она сколько ходила тут меж домами? Гонец-то чуть ли не прошлой зимой прибегал, вот с тех пор и псица маялась. И никто ж не приютил. И мы с тобой такие же, даже не почесались, не подкормили. А тут, вишь, смертоубийство. Ясен пень, будут виноватить всех вокруг.
— Дак кляшта же, а я-то человек!
— А Найда — собака, которую человек из лесу взял и собакой сделал. И оно не помешало ему, человеку, эту собаку бросить. И тебя виноватить не помешает, хучь ты в своей жизни даже мухи не обидела. И на Мареке оно сказывается.
Бася прикусила губу и долго молчала. Она и сама видела, как бросают на неё косые взгляды исподтишка, но старалась не заострять на этом внимания и никогда не подавала виду, что её что-то задевает в поведении односельчан. Понять, каково тем, кто рос с Натей бок о бок — легче лёгкого. Но почему же она, Бася, готова всех вокруг понять, а на её место никто себя поставить не хочет? Горькая усмешка невольно сорвалась с губ — да потому что ты, молодуха, оборотнем названа, тварью неведомой, которая деревенскую бабу порешила. И не быть тебе тут никогда своей.
Влас наблюдал за женой, чехвостя себя на чём свет стоит. Знал же, как Бася отреагирует, но лучше времени, чем ныне, не найти — Марека дома нет, надобно всё обсудить.
— Я, Бась, вот чего подумал. Можа, уйти нам из Ржанки-то? Ты, я, Марек, дед и Найда. Поднимемся, как тракт утопчут, и подадимся подальше отседа. Как мыслишь?
— Как уйти? — ахнула Бася. — А дом? А кузня?
— Новое всё поставим. Не дадут нам тута жизни, тебе особливо. И Мареку достанется, да в двойном размере. Не раз я слыхал, как его болотным подкидышем да оборотневым выкормышем кличут, дак стоят ли изба и кузня такого отношения? Он крепкий мальчонка, но не озлобится ли на мир, с таким-то отношением? И ты сама — долго ли выдержишь нападки на пустом месте и кислые рожи в свою сторону?
— Но, Влас, ежели мы уйдём — это ж меня виноватой-то и сделает. Уйти проще всего, а надо ли? Можа, всё-таки обойдётся и перемелется… Нати уж несколько месяцев нет, народ хоть и злой, а отходчивый. К зиме уж полегче будет.
— Ох, Басенька…
Рукоделие не задалось — нитка путалась, это был верный знак, что лучше отложить шитьё до будущих времён. Бася проверила ещё раз всё хозяйство, чмокнула мужа в лоб и ушла в горницу. Влас остался сидеть у огня, бессознательно почёсывая скрипучую после хорошего мытья собачью шерсть. Найда буркнула что-то себе под нос и положила шерстяную морду на колено хозяина, будто сочувствуя человеку. Ей, собаке, жилось в этом сложном мире намного проще, чем ему.
Глава 13
— Будет спать-то, всю жизнь проспишь.
Влас резко сел на постели, больно ударившись о притолоку — чтобы успокоить Басю, вчера он лёг с ней на печи, в тепле оно завсегда уютнее. Но здоровому, хоть и не очень высокому мужику, на печке было тесно. А когда вот так будят…
— Сдурел, что ли? — зашипел кузнец, но осёкся — только в горле булькнуло, будто раскалённый уголёк в воду упал.
В центре маленькой комнатушки стоял Змей собственной персоной. С испугом обернувшись, Влас выдохнул — Баси не было, видать, пошла к деду, чтобы помочь собраться. Спрыгнув с печи и как следует потянувшись, человек приготовился к диалогу с нечистью.
— С чем пожаловал? Видел тебя кто?
— Дурак, что ли? — фыркнул Змей. — Я, по-твоему, низкосортная кикимора, чтоб перед всей деревней засветиться?
— За-све… — по слогам Влас попытался повторить, но Змей, закатив глаза, тут же недовольно перебил:
— Ужом обернулся и приполз. Доволен?
— Ну не так-то чтобы прям, — улыбнулся Влас. — Квасу хошь?
— Квасу? — удивлённо вздёрнул тонкую бровь Хозяин. — Пожалуй, что хочу.
— Дуй за стол, принесу. Ты бы токмо… ужом-то перекидываешься, а нормальным мужиком не могешь, стало быть?
— Нормальным — это вот как ты, чтоб в тулупе и взъерошенный? — кисло буркнул незваный гость, выходя в соседнюю комнатёнку. — Иди давай за квасом, гостеприимный ты мой…
Влас фыркнул в ответ, провожая Змея взглядом. Когда через несколько минут кузнец, осторожно лавируя между мешками с болванками и стопками заготовок, оказался перед столом, на лавке сидел знакомый… но незнакомый мужчина. Змей прислушался к словам Власа: теперь вместо тонких шёлковых одежд и массы золотых украшений он был одет в хорошо пошитые плотные штаны и рубаху с завязками. Поверх всего этого на нем красовался кафтан, а рядом, видать, на случай шибкого мороза, лежала шубейка.
— Так лучше? — слащаво улыбнулась нечисть. Власа передёрнуло.
— Пей квас, говори, зачем пришёл и уходи. Негоже тут ошиваться, на нас и так недобро смотрят.
— Из-за зимнего случая, да? Когда бабу тут убили?
— А ты знаешь, значится? Что, твои приспешники поработали?
— Тьфу на тебя, — сердито сёрпнул Змей, — нет среди моих слуг такой гадости. Но есть среди чужих… Собственно, о том я поговорить и пришёл. Аккуратнее вам надо быть, кузнец.
— Да куда уж аккуратнее, — в свою очередь рассердился Влас, — ты или прямо говори, или пошёл вон отсюда и мы сами разберёмся!
— Я не могу прямо, — покачал головой гость. — Видишь ли, та тварь, от которой я спрятал у тебя Марека и пытаюсь скрыться сам, очень чутко слышит всё, что о ней говорят, поэтому я не могу напрямую сказать тебе ни единого слова. И написать не могу. Одни намёки. Догадаешься — добро, не догадаешься — ну, что ж… остаётся надеяться, что я успею спасти брата.
— Ну, допустим, — крякнул Влас, отставляя пустую кружку. Себе, в отличие от Змея, он нацедил пива, потому что начать утро с образа болотной нечисти — не совсем то, что настраивает на рабочий лад, а так как срочных дел в кузне не было, то Влас решил — пущай голова потом прикинется, что это всё спьяну померещилось. — Намёки-то твои где?
— Три могу сказать. Запоминай, кузнец. Первое слово: вскорости обратится он к тебе за помощью, попросит сделать благое дело, и отказаться ты не сможешь. Дело-то и впрямь будет благое, только его исполнением ты первую горсть земли себе на гроб кинешь.
— На гроб? — не понял Влас.
— На него, угу, — кивнул Змей, не обратив внимания на недоумение собеседника. — Второе слово: будет тот человек к разноцветным глазам присматриваться — ты их сбереги, не то в ловушку себя загонишь. И третье слово — будет брат проситься к тому человеку пожить, а тот и не против — не пускай.
— Ты ж нагородил такого, что мне легче из дому совсем не выходить, — рассердился кузнец, — как я это всё определять-то буду?
— А как хочешь — так и определяй, — и будто холодом окатило, а зрачки — тонкие, острые, будто след от клинка в мягком золоте.
Что-то ещё хотел сказать гость, но дверь в избу распахнулась, ввалились весело хохочущие узлы и кули. Откуда-то из вороха пожиток выкопалось чумазое и абсолютно счастливое дитя. Марек вприпрыжку подскочил к отцу и привычно потёрся об его руку, выпрашивая ласку, и, только получив положенное, обратил внимание на гостя. Серые глазёнки встретились с золотыми — и Змей отвёл взгляд первым.
— Полно, хозяин, задержал я тебя, — пробасил он незнакомым голосом, ставя на стол кожаный мешочек, который очень приятно звякнул. — Вот, тута, как договаривались. Буду ждать браслеты, больно невесте мастерство твоё глянулось.
Поклонившись честь по чести, поприветствовав вошедшую вслед за Мареком Басю и тут же с ней попрощавшись, Змей, на миг перевоплотившись в заморского купца, оставил после себя приятное впечатление для женщины с ребёнком и миллион вопросов для онемевшего от очередного спектакля кузнеца. За печкой, нюхнув пыли, чихнула Найда. Власу в собачьем чихе послышался плохо прикрытый смешок.
— Заказ? — спросила Бася, и, не дождавшись ответа, принялась весело делиться последними новостями. — Всё, что можно было увязать в узлы, дед Бойко уже увязал, мы токмо чутка подсобили с утра. Ему волю дай — он бы и всю избу увязал. Долго сетовал, что от Нати там цветник остался, жалел, что с собой забрать не может. Я, Влас, думаю ему маненько подарок сделать — выкопаю корни от тех цветов, да у нас перед избой посажу. А, как думаешь? И старику приятно, и нам красиво. Видала я те цветы — чисто как на заморских шелках вышито!
Кузнец слушал воркование своей женщины и почти физически ощущал, как его отпускает тревога, ворвавшаяся в избу вместе со Змеем. Марек пыльным воробьишкой скакал рядом с матерью — как-то они быстро миновали период «названости» — и пытался помочь. Чумазый по самые уши, пыльный, с паутиной на заломанной шапке, мальчишка выглядел абсолютно счастливым. Наблюдая за семьёй, Влас снова ощутил кольнувшую в сердце тревогу. Не слишком ли беспечными они выглядят? Не скосит ли на них недобрый глаз, не проклянёт ли невесомое счастье, которое кому-то покажется чересчур лёгким и незаслуженным?
Будто почувствовав, как напрягся муж, Бася замерла на миг. Уже не впервой она видела, как неясная тревога терзает его сердце, но Влас отказывался открываться даже перед женой. Смирившись с тем, что суженый не поддаётся ни на какие расспросы (всё-таки у каждого должны быть свои секреты), Бася пошла по другому пути, молча поддерживая и подбадривая Власа. Она прекрасно понимала, каково ему взаимодействовать со всей деревней, каково продолжать с гордо поднятой головой отстаивать решение вече и честь своей семьи, потому не могла и не хотела позволить себе продолжать сыпать соль на раны кузнеца и расспрашивать о том, что его тревожит. Поводов хватало, причём хватало без меры. И Бася вновь запирала собственное сердце на кованый замок, улыбалась и весело щебетала, чтобы муж не кручинился хотя бы по её душу.
Узлы разбирать не стали — оттащили в освобождённый загодя чулан, чтобы Бойко потом сам мог распределить, чего и куда. Бася про себя немного волновалась — всё-таки ещё один человек в их крошечном домике, хватит ли всем места? Угодит ли она, не обидит ли чем? Хлопоча об удобстве для других, молодая женщина очень часто забывала о собственном, но оно сейчас казалось каким-то неуместным. Подоткнув передник, Бася вместе с Мареком споро перетаскала остатки Бойковых узлов и состряпала обед — старик обещался прийти как раз к нему.
— Влас, а кто был этот купец? Ну тот, который невесте браслеты заказывал?
— А пёс его знает, —стушевавшись, отозвался кузнец, — пришёл с утра, разбудил. Долго-долго чего-то рассказывал, объяснял, чего хочет… Я только примерно понял, но материал и струменты есть. Сделаю, чего уж там. Ты к ярмарке-то готова? Скоро ужо, тракту подсохнуть недолго. Ржанковский обоз покамест готовят к отправлению. Мыслю, я ещё успею наделать всяковщины на ярмарку, можно в телегу к Бажену докинуть.
Не впервой Влас отправлял свои товары с телегами других торговцев. В этот раз он договорился с самим старостой: серпы, ножи в ножнах и без, несколько богатых кинжалов, россыпь блях и лунниц, серьги, цепки и запястья для баб и девок — всё отвезёт Бажен, всё принесёт монету во Власов кошель. И Бася не промах: будучи редкой мастерицей, она всё свободное время шила и вышивала, и сотворённые её руками рушники да одёжа разлетались с прилавков в первых рядах.
— Я маненько. Несколько рушников да сорочек.
— Ништо, оно тоже монетка. Я с Баженом сговорюсь, ты только подготовь.
— А сами не поедем?
—Думал, дома будем… а ты хочешь съездить?
— Засиделась, — смущённо ответила Бася, — сто лет не была в городе. Съездим? За Мареком, опять же, ныне и дед присмотреть сможет.
— Съездим, — улыбнулся Влас.
Ответная улыбка жены согрела суровое мужицкое сердце. И неважны были ни утренние упреждения Змея, ни сам Змей — будто и не существовало его никогда вовсе, а Влас, Бася и сын их Марек — то, что непоколебимо стояло на этой земле, и столько же ещё простоит неизменно.
* * *
Сборы в поездку только для детворы кажутся весёлым делом, для старших же дело это хлопотное и суетливое. Не раз и не два проверил Влас узлы с товаром, не единожды и Бася перетряхнула свой товар — не торчит ли где нитка, не поблёк ли узор. Не к чему было придраться. Марек сновал возле телеги, до последнего мгновения упрашивая отца взять его с собой. Влас отказывался: они с Басей единогласно решили, что стар и мал останутся дома, присматривать за кузней.
Летний тракт на выходе из деревни пролегал аккурат по берегу Ржанки, потом пару дней тянулся через лес — чистый близнец того, что на другом берегу — потом ещё день-два пробегал по топкому лугу, и дале уже снова бежал посуху до самого Берестеня. Всего, если считать время остановок и возможных неурядиц в пути, выходило до семи-восьми дён. Точнее никто не загадывал, а перед самой отправкой возницы снова и снова пробегались вокруг телег и запряжённых лошадей, окуривая их Бойковыми обережными травками и бормоча заговоры-шепотки на удачную дорогу. Сам Бойко отирался неподалёку, присматривая и за сборами, и за Мареком. Разве удержишь пацана на печи, когда такое творится?
Бажен зычно окрикивал возниц, требуя, чтоб проверили поклажу. Обоз ныне шёл не столько расторговаться, сколько для обмена новостями. Какой товар после зимы? Смех один. Самую ценность вёз староста: в его телеге, перемотанные пучками соломы (чтоб не звенели), лежали ножи, серпы, скобели для коры и подковы. Влас протестовал: неужто в стольном (ну, почти стольном, но всё же) граде нету кузнеца, какой подкову сковать может? Но Бажен заупрямился: кузнецы-то есть, а таких, как Влас, нетути. Так что пришлось мастеру смириться и сунуть несколько подков в телегу. К ним же, аккуратно закопанный в солому, притулился небольшой сундучок: в нём лежали роскошные дорогие ножи и кинжалы. Эти-то точно разберут. Басин товар лежал в соседней телеге, вместе с льняными поясами и кушаками от других баб, а ещё Ржанка везла в город остатошное от зимы — сушёные грибы и ягоды, а с ними — первый весенний урожай, несколько бочонков с берёзовым соком. С ними пришлось потрудиться: мужики сколотили короб, выстлали его Бойковой пропитанной тканью и накидали туда льда из погребов, чтоб довезти сок в целости. Бажен аж покрякивал от гордости — он был старостой единственной деревни, которая возила такой товар.
Наконец, собрались. Дождавшись, пока первые две телеги выедут на тракт, Бажен легонько дёрнул поводья. Легонько скрипнула передняя ось, когда правое колесо попало в подсохшую колею, ойкнула от неожиданности Бася, по-доброму усмехнулся Влас. Староста и сам улыбнулся: предвкушение дороги воодушевляло куда больше, чем сам путь и его цель.
Старик и мальчик долго стояли у деревенских ворот, пока пылевое облачко на тракте не скрылось из виду.
Глава 14
Мерное поскрипывание колёс, густой аромат распаханных полей справа и запах прелых водорослей, которые вынесло ледоходом на берег Ржанки слева — всё вкупе с околорассветным часом убаюкивало людей. Бася откровенно сопела, уткнувшись носом в бок мужа, Влас дремал, прикусив соломинку и временами односложно отвечая на такие же редкие слова Бажена. Староста сам правил телегой, и, чего греха таить, тоже смотрел на дорогу вполглаза. Лошади прекрасно знали путь, прошли бы и без возниц, но рисковать крестьяне не любили, особенно если на кону стоял какой-никакой прибыток.
Пока деревня была рядом, дорога воспринималась как что-то спокойное и увеселительное. Чем выше поднималось солнце, тем радостнее становилось на душе. Зеленели поля — той самой молодой травой, один вид которой заставляет сердце трепетать в предчувствии рождения новой жизни. Это тоже успокаивало, и обоз умиротворённо дремал, переговариваясь то ли между собой, то ли с грёзами. Проснулись ближе к полудню — дали роздых лошадям, поели сами. Шли хоть и не быстро, а всё же хватили добрый кусок пути — деревню уже давным-давно не было видно.
Влас старался не показывать охватившего его беспокойства. Зачем приходила чешуйчатая нечисть, о чём упреждала? Пока были дома, казалось, что ничего такого и не предвидится, но сейчас, в отдалении, когда в кузне остались старик и ребёнок, Власу было не по себе. А ну как кляшты нагрянут? Или ещё чего? Он уже был готов просить лошадь и отправляться обратно, но Бася так хотела в город… стыдно перед ней. А что, если по-худому и выйдет? Спасёт его этот стыд?
Маета преследовала кузнеца до самого вечера. Он помогал с обустройством ночлега, поддерживал разговор, но дурные мысли не покидали буйну голову — Бася видела, насколько сильно гложет мужа это внутреннее, чем он с ней так и не поделился. Словами не передать, как её это угнетало: за годы их знакомства Бася привыкла, что Влас всегда делился с ней своими треволнениями, а тут, после возвращения с этого клятого болота… Как подменили!
— Бажен, — улучив момент, молодая женщина легонько потянула старосту за рукав, — подь-ка, поговорить надобно.
Кивнув, Бажен поймал минутку, когда обозные увлеклись разговором, и отошёл к своей телеге, где уже нетерпеливо ждала его Бася.
— Ась?
— Бажен, чего с Власом творится? Сам не свой. Ты не говорил с ним?
— Тю, а я-то чего? — искренне удивился староста. — Знамо дело, говорил, токмо разговоры-то наши все делов касаются, и ничего таковского не было за последнее время. А чего?
— Тревожит его что-то, — прикусила губу Бася, — и не пойму, откуда у той тревоги ноги растут.
— Можа за домашних беспокоится, — пожал плечами Бажен, — чай, вы ж в первый раз Бойко с мальцом дома оставляете. Дед-то привычный, а пацанёнок по родителям заскучать может.
— Может и так.
Надежда узнать что-то у старосты рассыпалась прахом. Есть не хотелось, и Бася вскарабкалась на телегу — для неё в соломе среди товаров уже была выстелена походная кровать. Обоз расположился на лесной опушке: здесь давным-давно была подготовлена полянка с дровником и припасами для путников, чай, деревенские нет-нет да и отправлялись в Берестень, а ещё раньше где-то тут проходила дорога на Весёлый Кут — токмо на лужке надо было свернуть в сторону и ещё вёрст семьдесят-восемьдесят дать напрямки через расширяющееся болотце. Давненько туда никто не хаживал. Нет деревни — некому стелить гать, некому следить за дорогой, вот и утопла она в зыбкой землице, укрылась сочной травой. Бася потёрла глаза, чтоб отвлечься — и хорошо, что укрылась, меньше сердце будет болеть. Кое-как примостившись между сундуками и свёртками, она прикрыла глаза, но беспокойство за мужа спугнуло сон, и блаженное забытье пришло ещё нескоро. Полночи девушка ворочалась — вся стоянка уже дружно похрапывала, и только двое не спали, сама Бася и Влас, накидавший себе соломы рядом с их телегой. Одну тревожило состояние Власа, второй изводил себя тревогой, и к рассвету оба оказались вымотаны похлеще, чем были к концу первого дня пути. Поговорить так и не собрались.
Единственное, что радовало — тёплое весеннее солнышко и ясная погода. Небо было чистым-чистым, полупрозрачным, словно его хорошенько умыли перед тем как выпускать на свет. Но постепенно радость блекла: обоз углублялся в лесистую часть пути, и синеву небесного свода очень скоро перечеркнули едва зазеленевшие, но густые кроны. Их плотный покров бросал на дорогу тонкие размашистые тени, будто кто мокрую кисточку встряхнул: местами тени перехлёстывались друг с другом, уплотняясь и наслаиваясь, рисуя на тракте выбоины и ямки там, где их на самом деле не было.
Обоз пошёл медленнее — никому не хотелось наткнуться на настоящий ухаб и потерять колесо. День тянулся, как смола с вишни, густел, каменел, и в конце концов превратился в удушливые, неуютные сумерки. Обозные крутили головами во все стороны: тревожные шепотки побежали с телеги на телегу, и в конце концов головной возница спросил:
— Бажен, чудь какая-то творится. Вороны вон орут, на ночлег устраиваются, а кукушка-то ещё кукует. Нехорошо.
— Ты бояться удумал, что ли? Идём дальше, светло ещё, — попытался пошутить староста, но вышло как-то кисло. Он и сам видел, что лес встретил гостей негостеприимно, сквозь зубы. «Как же так… и порубежным богам молочка налили, и берегине с лешим хлеба принесли, а вон как выходит… ». Обоз окружала звенящая тишина — кукушка тоже смолкла, а вездесущие вороны то ли уже уснули, то ли разлетелись от греха подальше. Как ни крути, а надо было разбивать лагерь, потому как идти в ночь по недружелюбному лесу Бажен и сам не хотел рисковать, и других бы не пустил. Запалив факел, он поднял его повыше, привлекая внимание остальных, прокашлялся и отдал команду:
— Ну, вот что… Не хочет нас лес пропускать по-доброму. Лешему надо поднести ещё чего-нибудь на привале, можа, обойдётся. Идём вперёд, пока не будет места для привала. Не на дороге же ночевать.
Бросив вожжи Власу, Бажен с факелом прошёл вперёд обоза и повёл его за собой, проверяя, нет ли ловушек на дороге, не попадутся ли выбоины, в которых лошадь может сломать ногу. Только раз пришлось обойти опасное место по обочине, а через какое-то время (устать ещё не успели, а пугаться уже надоело) нашлась небольшая, но удобная опушка, на которой можно было расположиться. Привычно расставив телеги полукругом и обслужив лошадей, люди развели огонь и вполголоса принялись обсуждать, что делать дальше.
— Возвертаться надобно, — хмуро высказался Бажен.
— А ну как леший закружит? Чего ночью будем делать впотьмах?
— Утром и пойдём, не сейчас же. Сейчас только ноги ломать…
Влас поддержал большинство, в душе прыгая от радости — если удастся вернуться, то у него будет спокойно на сердце за Марека и деда. Но сзади кто-то дико захохотал, безумный хохот быстро перешёл в вой, вой — в плач, а плач — снова в хохот. Бася зажала рот ладонью, чтобы не закричать от ужаса, Влас схватился за припасённый в телеге здоровенный тесак, которым владел не менее ловко, чем кузнечным молотом, и приготовился защищать жену. Посеревший от страха Бажен сбивающимся шёпотом окликнул обозных:
— Запрягайте… Запрягайте, бесы, вперёд идём, нетути назад дороги!
Оцепеневшие мужики вздрогнули от звука его голоса, и бросились к телегам. Кое-как прицепив к ним лошадей, люди бегом побежали рядом с животными, ведя их в поводу: Бажен бежал впереди, освещая дорогу, его телегу вёл Влас. Бася съёжилась на дне телеги и одними губами о чём-то молилась предкам. Лес звенел тишиной, по которой раскатывался визгливый смех пополам с завываниями. Ему вторил хруст веток под телегами. Кузнец чувствовал, как рубаха пристыла к мокрой спине, но не отваживался отпустить поводья, чтобы одёрнуть одежду и избавиться от гадкого ощущения.
— Вха-а-а-а…! Ва-а-а-ах-хаха-а-а-а!
Откуда-то слева, над самым ухом, завизжала невидимая тварь. Бася вскрикнула и забилась в самый угол телеги, под солому, пытаясь распластаться как можно ниже и остаться незамеченной. Неестественная темнота, так внезапно загнавшая обоз в ловушку, не позволяла рассмотреть, что его преследует, и от этого делалось ещё более жутко. Женщина молча плакала, уткнув лицо в колючую солому, и молилась снова и снова, чтобы хоть кто-нибудь, хоть кто-то!...
Влас обо что-то споткнулся — так сосредоточился на осмотре окрестностей, что позабыл глядеть под ноги. Прищурившись, он различил насквозь проржавевший колёсный обод. Не сбавляя шаг, кузнец поднял факел повыше и понял, где они.
— Бажен! — громким шёпотом позвал он старшего. Тот, оглядываясь и пригибаясь, притормозил и дождался, пока телега с ним поравняется.
— Чего ты? Итти надо!
— Нас сожрут впереди, — уверенно заявил Влас, — ты прислушайся!
И действительно, звук, который изначально было слышно и который приглушался на фоне сумасшедшей окрестной какофонии, становился всё ближе. Он напоминал сразу и похрустывание, и чавканье, и какие-то влажные шлепки чего-то тяжёлого оземь. Бажен утёр лоб — всего-то хотели мелочь расторговать! За что им такое!
— Смотри сюда, — кивнул Влас в сторону, — мы с Басей эту дорогу знаем…
— Не ходим мы тут! — зашипел возница, идущий перед старостиной телегой. — Дурное это место!
— Мне ли не знать, что оно дурное! — яростным шёпотом огрызнулся Влас. — Мы по этой дороге в Ржанку и пришли! Но сейчас вперёд идти нельзя, назад — нельзя, слева лес сплошняком, так куда ещё?!
Возница засопел и ничего не ответил. Бажен с сомнением всматривался вперёд, и с таким же выражением косился на дорогу, уводящую через лес, вправо. Староста колебался, но треск и чавканье впереди становились всё громче, а безумный хохот позади — всё ближе. Влас, не дожидаясь решения старосты, резко дёрнул поводья и направил лошадь на старую дорогу.
— Влас! — крикнул Бажен, но кузнец уже исчезал в темноте.
Остальные обозные, не видя другого выхода, последовали за ним. Телеги скрипели, колёса вязли в размокшей земле, но страх гнал людей вперёд.
Глава 15
Под ногами хлюпало до того мерзко, что лошади недовольно фыркали и норовили свернуть с заросшей дороги. Молодая трава укрыла её плотным ковром — здесь почти три года не ступала нога человека, некому было утаптывать колею. Влас шёл смурнее тучи и внутренне проклинал Змея — и надо было тому явиться аккурат перед поездкой! Потом одёргивал сам себя, потому как Хозяин металлов заглядывал уже довольно давно, но слова его посеяли неизбывную тревогу в сердце кузнеца, и никакое время не могло её излечить.
Бася молча плакала, зарывшись в солому. До полусмерти перепуганная страшными звуками и поведением леса, она пришла в ещё больший ужас от того, что надвигалось на них сейчас. «Во Весёлом во Куте все берёзы в золоте…», пришли на ум слова старой песни. А теперь такой весёлый, как похороны утопленника. Горько Басе от воспоминаний, ещё горше будет увидеть, каким стал Кут ныне, если они туда и всамделе доберутся. И страшно, страшно! А ну как кляшты не ушли, а поджидают их неполалёку? А ну как не отобьётся обоз, сгинет тут, на безвестной нонеча тропинке? А Марек как же, а старый Бойко? Ох… Но крепится Бася, не дозволяет себе реветь в голос — бережёт мужнино сердце. А то, что страшно ей — ну чего тут сделаешь… чай, Влас тоже всё понимает, и ежели сказал, что надо итти в сторону Кута — значит она, Бася, ему себя и доверит, как всегда доверяла. Такие мысли неожиданно принесли покой в мысли и женщина, измученная страхом и внезапными происшествиями, незаметно для себя и других крепко уснула.
Влас вёл лошадь, а у самого поджилки тряслись. Они поменялись местами с Баженом — теперь кузнец шёл первым, а староста вернулся к своей телеге. Влас прекрасно знал эту дорогу, знал, что через версту-две должен быть большой заливной луг, на котором можно будет остановить обоз и устроить ночлег. Если, конечно, им дадут это сделать.
— Бунтуют нынче лешие, а? — раздался под самым ухом ехидный шёпот.
Подпрыгнув от неожиданности, Влас обернулся кругом — никого. Утерев моментально выступившую испарину, он отбрехался перед мужиками, дескать, почудилось что-то, и пошёл дальше.
— Не прыгай ты так, я свалюсь. Чуть глаза скоси на плечо.
Кузнец мысленно вознёс молитвы всем богам, каких успел вспомнить, и сделал, как велено. На плече у него, аккурат между воротом и ремнём сумки, свернулся колечком крошечный змеёныш, похожий на ужика — только голова не с жёлтыми узорами, а с золотыми. Очень захотелось сплюнуть. Вздёрнув бровь, Влас беззвучно задал вопрос — какого хрена?!
— Чшшш. Я вас сторожить пришёл, негоже Марека без родителей оставлять. В полный рост не покажусь, потому как тот, о ком я тебя упреждал, неподалёку и меня почует сразу. А для мелочи, которую он тут в лесу поселил, достаточно будет вот этого облика, чтоб от обоза отвадить. Узнать они меня не узнали, но перетрухнули знатно, так что больше вас никто не тронет до самого Берестеня… наверное. Если сами, конечно, никуда не влезете. Опасные нынче дороги, кузнец, опасные. Почти такие же, как леса. И города. И в целом — сидели бы вы дома, а…
Сдавленно чихнув в ответ, Влас насупился ещё сильнее. Ему не нравилось, какой оборот принимает жизнь. Невесть откуда взявшиеся кляшты разделили её на до и после, и то, что в этом «после» всё чаще появлялась разномастная нечисть, совершенно не радовало.
— Вот тут уже можно становиться на ночлег, — прозвучало с плеча, — я вас в кольцо возьму, не пройдёт никто. Главное, за кольцо не выходите, я по одному никого ловить не буду.
Чихнув ещё раз, уже в полный голос, Влас остановился и осторожно окликнул Бажена. Староста подошёл, оглядываясь по сторонам и держа в руке топор.
— Ну?
— Становимся, — коротко бросил кузнец, — тута заночуем.
— В чистом поле? — возразил Бажен. — Это почти как в лесу, токмо там нас между деревьев выковырнуть ишшо надо, а тута мы как на парадном блюде!
— Ништо тут с нами не случится. Мы с дедом Бойко думали про таковские дела. Я сейчас кольцо нарисую, дед научил, — на ходу врал Влас, — и в том кольце никто нас не тронет. Токмо за него выходить нельзя, чтоб круг не порушить.
— Уверен? — недоверчиво спросил староста. Нет, он, конечно, готов был довериться — сейчас Влас ближе них всех был к нечисти, с которой, как известно, каждый кузнец на короткой ноге, но после воплей, которые преследовали их в лесу, как-то не удавалось быстро настроиться на безопасную стоянку. Но выбора всё равно не было, потому Бажен отдал команду и обозные, точно так же, как он сам, недоверчиво бормоча, принялись расставлять телеги.
Бася вынырнула со дна повозки, на ходу переплетая косу и испуганным взглядом обшаривая окрестности в поисках Власа. Обнаружив мужа целым и невредимым, она выдохнула и будто стекла обратно по борту, осев на солому. Влас, выслушав одному ему слышные шепотки и для виду обойдя стоянку (надо же сделать вид, что он рисует это треклятое кольцо), подошёл к Басе.
— Всё веселье проспала, — улыбнувшись, он вытащил соломинку из волос жены.
— Куда там, — виновато отозвалась девушка, — такое снилось, что лучше б и не засыпала вовсе.
— А ты мне расскажи, оно и выветрится из головы.
— Да ну, не к ночи будь помянуто, — мотнула головой Бася. — Снедать будем?
Влас в очередной раз про себя подивился женской натуре. Только что ушли от опасности, какая бы она ни была, стоят в ночи среди болотистого луга, меж страшным лесом и разорённым домом, а Бася про еду. Оно, мабуть, и верно всё. Чего толку мусолить лесные страхи или мёртвый Кут, когда обоз весь вот тут, живой, целы и люди с лошадьми, и товары, так что заботиться надо о том, что потребно сей момент, а не останавливаться на минувшем. Впрочем, о еде подумала не только Бася, и вскорости в полукруге повозок потрескивал костёр. Пришлось повозиться со сбором хвороста и дров — на лужке не оказалось подходящих деревьев, так что мужики, покумекав, маленько ободрали телеги, пообещавшись всенепременно починить их при оказии. Сейчас растопка была важнее.
Бася суетилась возле огня, участвовала в вялой беседе, но в голове то и дело всплывал привидевшийся этим вечером сон. Будто она бежит по лесу, а тело до того сильное, что может сломать небольшое деревце на корню. Забавы ради Бася во сне так и делала несколько раз, прокладывая себе дорогу, а потом прыгая на деревья сверху, ломая стволы, как тонкую лучину. Басе нравился этот сон, уж больно вольготно и хорошо ей там чувствовалось, однако ж веселье кончилось, когда она в порыве бега выскочила на берег Ржанки и промчалась с десяток аршин по сырому илистому берегу. Обернувшись, чтобы взглянуть, откуда она только что выбежала, Бася узнала обрыв над Ржанкой аккурат напротив деревни, а когда опустила взгляд, рассмотрела в сумерках цепочку своих следов. Они были очень чёткими, Бася не то чтобы хорошо считала, но обсчитаться не могла — пальцев там, в продавленных ей отпечатках, было всего три. И проснулась Бася не от того, что телега остановилась, а от резкого приступа тошноты в тот момент, когда она поняла, кем была в этом жутком сне.
Накрыв нехитрый стол и наскоро перекусив вместе со всеми, Бася откланялась и, сославшись на переживания, ушла на телегу. Ей хотелось завыть и в момент оказаться дома, в тёплой кузне, где Марек будет крутиться у неё под ногами, а старый Бойко — травить такие же старые, но всегда интересные истории. Однако ж Бася сама предложила поехать с обозом, Влас, который всегда её баловал, не смог отказать, и где они теперь?..
Глава 16
Тщетно Бася надеялась забыться во сне и скоротать в нём время. Дрёма пришла удушливым покрывалом, влажным туманом поднялась с заболоченной земли и унесла женщину вновь куда-то на берег Ржанки. Та, другая Бася, гортанно клекотала, переговариваясь с такими же, царапала деревья, снимая целые пласты коры. Лес плакал от её прикосновений, а Бася-настоящая ничего не могла с этим поделать: сначала плакала от страха, потом, осмелев, попыталась захватить верх и самой хороводить, а потом вновь разревелась — уже от бессилия, потому что тварь не подчинялась человеческой воле.
Попытки проснуться ни к чему не привели, да и не было ощущения, что она сейчас во сне. Будто обеспамятела там, в телеге, и очутилась… тут. Басе очень хотелось вернуться обратно, она силилась хотя бы зажмуриться, чтобы даже краем глаза не видеть чешуйчатые лапы и когти, раздирающие древесную плоть, но кляшта словно играла со своей пленницей: женщина не могла поделать ровным счётом ничего, тело кляшты её не слушалось. Приходилось смотреть и видеть. Когда кляшта нарочито медленно подошла к воде (Бася могла поклясться, что тварь сделала это специально!) и наклонилась, в зеркальной глади отразился мощный зазубренный клюв, тонкая сетка мелкой чешуи у глаз, переходящая в жёсткие перья на затылке, и чёрные бездонные глаза — ни зрачка, ни радужки. Тошнота накатила с новой силой, и Басю вырвало.
— Ты чего?
Испуганный голос прозвучал совсем рядом, над ухом. С большим трудом разлепив глаза, Бася увидела Власа. Она снова была на своём месте, в своём теле, но не удержалась — подняла руки и долго рассматривала ладони, словно желая убедиться, что на них нет ни перьев, ни чешуи. Мужчина помог ей привести себя в порядок, принёс воды от костра и чистую ветошь. Оттеревшись, Бася всхлипнула:
— Мне страшно, Влас, — в носу противно защипало.
— Хочешь, с рассветом вернёмся? Мужики и без нас доберутся, а мы до дому.
— А ну как с ними чего случится? Али с нами? — Бася внезапно испугалась. Что, если она и тут оборотится в эту тварь? Как быть?
— Ништо, и они не маленькие, и мы дорогу знаем. Доберёмся. Бажен не против будет, он и так на нас не рассчитывал, мы сами потащились. Хочешь домой?
— Хочу, — вконец расплакалась Бася.
Среди обозных послышался недовольный шёпот. Бажен на кого-то цыкнул, но Влас уже вскипел. Обернувшись к мужикам, он резко бросил:
— Чем недовольны? Мало спится, невкусно естся?
— Бабу угомони, — буркнул возница, который вёл свою телегу сразу за старостой. — Нытьё ещё никого до добра не доводило, а она токмо и делает всю дорогу, что скулит и плачется. Всем тяжко, пущай не нагнетает.
В висках застучало, голову обдало жаром. Бася ахнула — ей был знаком этот нездоровый румянец на щеках мужа.
— Чё ты сказал?
Влас задал вопрос почти шёпотом, но возница отпрянул — видать, почуял неладное:
— Да я ж не…
Не договорил. Влас уже рванул его за ворот — так, что кожаный шов треснул.
— Повтори. Ну давай, повтори!
Влас даже не помнил, как оказался в шаге от возницы, как схватил его за грудки и приподнял так, что тот затопал ногами по воздуху.
— Повтори. Хоть слово. Хоть полслова.
Телега дёрнулась, лошадь заржала. Кто-то ахнул, Бажен что-то прокричал, но Влас уже не слышал. Кровь гудела в ушах, а перед глазами плясали чёрные точки.
Возница заорал — не от страха, а от боли: кузнецовы пальцы впились ему в ключицы, будто клещи.
— Влас! — это уже Бася. Её голос — как удар обухом, и Влас тут же отпустил мужика. Тот неловко шлёпнулся в грязь, захрипел, силясь прокашляться.
Тишина. Даже болото будто затаилось.
Влас обернулся к жене. Она стояла бледная, с широкими от стыда глазами.
— Прости, — выдохнул он. — Не… Не сдержался.
А возница, кряхтя, поднялся и плюнул в их сторону:
— Идиоты проклятые…
Бажен резко шагнул между ними, раздвинув всех руками:
— Хватит! Следующий, кто рот раскроет — идёт пешком. Понятно?
— Понятно, чего уж тут непонятного, — нехорошо улыбнулся Влас, — токмо я загодя упрежу — слово кто про мою жену скажет, тута и останется. Я всё сказал.
Отвернувшись, Влас ушёл к старостиной телеге и увёл Басю. На сердце стало ещё тяжелее. Он тоже хотел домой.
* * *
— Чего ты так с ним?
— Хочет кого-то воспитывать — пусть собаку заведёт. Неужто думаешь, что я кому-то позволю в твою сторону так говорить? Я ему…
— Не надо, Влас, не тронь его. Ему тоже тошно.
Ответом Басе было недовольное сопение. В этом весь Влас — моментально вспыхивает, но и остывает так же быстро, стоит ей тихонько позвать его по имени.
— Не тронешь?
— Не трону, — буркнул кузнец. — Больно заступница у него хороша.
— Нам с ними в одной деревне жить. Злобу затаят…
— Ништо, мы тоже не лыком шиты.
— Мы-то да, а Марек? А дед?
— Деда и подавно никто не тронет, чай, он в этой деревне родился и поголовно всех наперечёт знает. Кто осмелится его травить? А Марек… ну, не вечно ж он мальцом будет. Сын кузнеца — это тебе не слизь болотная. Вырастет и макушки обидчикам поотшибает.
— Отож, что поотшибает. С людьми жить-то.
— С кем жить — так и выть.
Обоз весь день шёл по лугу, едва высматривая вьющийся под молодой травой старый тракт. Ночью почти не сомкнули глаз — кто-то ходил вокруг, шипел, клацал челюстями и всячески показывал, что люди не в безопасности. Влас несколько раз сказал мужикам, что никто не подойдёт к телегам, но как тут поверишь, когда кузнец ни в каком колдунстве никогда не был уличён, а неведомые твари в нескольких саженях за кругом? Страху натерпелись — словами не передать. А под утро и вовсе худо стало. Как только начало светать, появился невесть откуда согбенный старичок — невысокий, сухонький, шустрый как белка. И давай вокруг телег расхаживать, да мужиков всякими словами называть. То обзовётся, то засмеётся, то грибов предложит, да почавкает ещё, мол, свежие, вкусные, токмо собрал. И до того он утомил под утро, что обозные и впрямь уже подумывали выйти да надавать нечисти по сусалам, да Влас с Баженом их окоротили.
— Ум отъели? — костерил мужиков староста. — Он же вас выманивает!
— Достал, сил нет!
— У него на то и расчёт, что он вас достанет, выйдете, а там одни лапти от вас останутся!
— Чай, была бы сильная нечисть — и Власова печать ей нипочём…
— А ну как сильная за кустом сидит и ждёт, пока харч сам к ней в рот залезет?
А старичок всё бегает кругом, грибами трясёт. И токмо когда солнце вовсю поднялось, подсушило росу, с большой неохотой он припустил в сторону леса, да там и скрылся. Кто-то долго ворчал с той стороны, обоз ещё долго не решался тронуться с места. Влас и сам побаивался, но когда услышал в самое ухо змеиный шёпот, без сомнения дал отмашку остальным.
Он в который раз спрашивал себя, почему так легко доверился Змею, и не находил ответа. Облик Хозяина, который он принял для встречи с человеком, и вовсе отталкивал от себя — ну не привык Влас к таким людям. Слыхал, конечно, от заморских купцов, что где-то мужики в таких тряпках ходят и тонкими цепочками звенят, но чтоб вживую — не, не видал. Но сызмальства старики-отцы учили его, что смотреть надо не на шкуру, а под шкуру. Так он и жену себе выбрал, и с людьми сходился по тому же закону, и теперь во со Змеем сделку заключил. Да и сделку ли? Хоть так больше про котят да щенят говорят, а и про змеёныша, верно, тоже можно — больно уж Марек им ко двору пришёлся. Ходил за Басей ласковым телёнком, в глаза заглядывал да помочь рвался. К нему, Власу, уважение имел, с дедом ссоры не искал. Ладный пацан, словом. И как только вспоминал кузнец, по какой причине Змей брата отдал, так само нутро человечье в узел связывалось — это ж ведь есть на свете тварь, готовая живую душу в рабство взять! В сердцах Влас сплюнул, опомнился и тут же размазал плевок по соломе, вспомнив, что сидит в телеге, а не у себя на завалинке.
Словом, за себя Влас знал. Верил, что не ошибся в змеиной натуре — хучь тот и нечисть, а родную кровь бережёт, заботится по-своему, и таковское решение кузнец очень уважал. Был он благодарен и за Змееву защиту здесь, на лугу: без его кольца обоз растащили бы по косточкам. И всё же неспокойно было на душе у Власа: он-то Змею зачем? Почему именно их с Басей Хозяин выбрал в родители брату?
Телега скрипнула и замерла. Остановка возвещала о скором ужине и стоянке: сумерки догнали людей как-то чересчур быстро. Наскоро перекусив, мужики разошлись по телегам. Сил на разговоры ни у кого не было, да и желания — тоже. Влас, как и вчера, обошёл стоянку вокруг, Змей (почему-то кузнецу казалось, что нечисть сейчас закатывает глаза под самый затылок) подыгрывал и расстилался кольцом, подстраиваясь под шаг человека.
Всё утихло. Лес, оставшийся в отдалении и по левую руку, молчал. Луг заканчивался — уже завтра к вечеру обоз будет на сухом тракте.
Глава 17
Несколько дён кряду было тихо и спокойно: привычно трусили лошади, негромко переговаривались люди. Конфликта между возницей и Власом будто и не было — всю дорогу оба усердно притворялись если не лучшими друзьями, то добрыми соседями.
До города оставалось совсем немного — если никто их опять не закружит, то завтра с рассветом обоз будет у ворот Берестеня. Бася немного расслабилась, но было видно, что радости эта поездка ей не приносит. Она не то что Власу — и себе самой боялась признаться, как страшат её сны, мерещившиеся на заброшенном лугу. Бася врывалась в рассвет запуганной птахой, которая вдруг поняла, что ястреб намертво запутался в силках и больше её не преследует. Чем ближе был Берестень, тем больше успокаивалась женщина, постепенно отпуская страх и обещая себе всенепременно попросить у старого Бойко что-нибудь успокоительное и для крепкого сна. Сейчас с ней рядом был Влас — и пущего покоя она пока не знала.
Кузнец покачивался в телеге в такт её ходу. Прикрыв глаза, Влас притворялся, что дремлет, а сам полушёпотом вёл беседу с подселенцем, устроившимся у него под воротником.
— Уйду я сейчас. Достаточно посторожил.
— А ежели на нас снова кто кинется?
— Тут уже не кинутся, тут городская заступа действует. А мне под её крылышко никак нельзя попадать. Так что дальше — сам. В крайнем случае чешуйка посигналит, я вернусь. Но это в самом крайнем, если тебя жрать начнут. В остальном — крутись, как знаешь.
Едва заметная тяжесть на плече пропала. В воздухе пахнуло то ли гарью, то ли копотью. Отчего-то стало не по себе. За эти несколько дней Влас бессовестно привык к абсолютной защите, которой Змей окружил обоз: в ухо летел шёпот о том, где ускориться, чтоб не нарваться на лихих людей, где замедлиться, чтоб не попасть под ноги ватаге княжьих дружинников, какую травку сорвать мимоходом — «всё равно же рядом проезжаем, зацепи, старика дома порадуешь». И Влас привык. Не сдержав вздоха, он потянулся, разминая плечи и спину. Придётся перепривыкать.
Берестень встретил их распахнутыми воротами и небольшой очередью. На грядущую ярмарку народ стекался из разных уголков, и Бася только успевала крутить головой, осматривая пеших, верховых и обозных. Укрытые мешковиной, запрятанные в солому, закованные в сундуки, ехали товары из неведомых Басе краёв. Она, по совести-то сказать, кроме Кута и Ржанки ничего толком и не видала. Помнилось, что в Кут они с мамонькой откуда-то тоже пришли, а вот откуда — не помнит, и когда, и почему ушли… и как маму звали.
— На-ка, красавица, не грусти!
Вздрогнув, Бася повернулась на голос. Верховой лет тридцати пяти широко улыбался и протягивал ей румяное яблоко.
— Не обессудь, из запасов, но сорт отменный — токмо в моём саду такие растут, поешь — и грустить расхочется! Бери-бери!
— Да я…
— Бери, обидишь!
— Я те щас обижу, — окрысился Влас с другой стороны телеги. — Забирай харч и проваливай, не голодаем.
— Влас…
— Чего?
— Грубо…
— Ништо, переживёт.
Всадник хотел сказать что-то ещё, но, верно расценив побагровевшую шею моментально взъярившегося мужика, предпочёл не встревать в конфликт. Пожав плечами, верховой подбросил угощение в воздух с тем расчётом, чтобы оно упало ровно к ногам Баси, и дал шпоры скакуну, через мгновение оставив обоз далеко позади. Влас всё-таки взорвался, и что-то долго орал ему вслед. Бася прикрыла заалевшие щёки:
— Ну ты чего? Угостить человек хотел, без умыслу.
— Откель тебе его умыслы-то известны? Знавал я таких городских выскочек, сам пусть свои яблоки жрёт.
Бася только головой покачала. Всем хорош её кузнец, и внешностью, и статью. Жаль только, что неисправим.
* * *
Ржанковские торговцы были в Берестене на хорошем счету: Бажен слыл мудрым и рассудительным человеком, умел спокойно решать спорные вопросы, не давал своих в обиду, но и сам деревенских в узде держал. Стоило местным прознать, что с обозом хороший кузнец пришёл, так и скидку предложили — ажно три постоялых дома сразу мальчишек прислали с приглашением. Бажен важничать не стал — выбирал не тот, что на княжьи палаты больше похож, а тот, от которого до ярмарочной площади ближе.
Разместились, с радостью спихнули лошадей на служек, попарились, да и скатились всем гуртом в обеденный зал. Дорвавшиеся до городских прелестей мужики в первый день собрались традиционно и незатейливо квасить да травить байки про трудную дорогу. Как ни просили их Влас с Баженом держать языки за зубами, а случившееся хотелось обсудить, а ещё лучше — распространить. Ведь, когда по зиме кляшты пришли в Ржанку, Бажен отправил князю письмо с подробным описанием всего, что произошло, что удалось узнать. И потом, когда горе пришло в избу Бойко — тоже отправлял, но в ответ была только тишина. Собственно, из-за этой тишины Бажен ныне самолично пошёл с обозом: он надеялся получить аудиенцию у князя, рассказать всё ещё раз с учётом их последних приключений и запросить какую-никакую защиту для Ржанки. Староста верил — князь, с которым у них уже не один десяток лет складывались полюбовные отношения, не бросит деревню на произвол судьбы.
— … а потом кузнец и гутарит — ставайте, мол, прям тута, я кольцо нарисую и спать пойдём! Правду говорят, кузнецы завсегда с нечистью якшаются и обороняться от неё могут! — разливался соловьём один из возниц.
— Врёшь, паскуда, не так он говорил, — хмуро возражал ему другой, — Влас сказывал, что его деда Бойко научил, а от того и впрямь всякого ждать можно. Старик не один десяток вёрст по лесам отмерил, да и бабка его… ну, которая не Натя, а всамделишная бабка, отцова мать — так вот она слово знала заветное. Баяли, ведьмой была…
— Тьфу на вас! — строго гаркнуло откуда-то сбоку Баженовым голосом. — Вроде взрослые мужики, а сплетню развели почище Земовитовой шайки-лейки! У его баб рты не закрываются, и вы туда же, покусали они вас что ли?
Посетители, которым обозные мужики присели на уши, от души расхохотались. Один из возниц покраснел и уткнулся в тарелку, а второй, побойчее, взвился:
— Правду говорю! Мои старшие по женской линии сказывали, что бабка его с самими лешими дружбу водила, которые на том берегу живут. Так что дед и впрямь мог Власа всякому научить, а вы ржёте тут. А если б дед его не научил — мандец бы нам всем в том лесочке пришёл, так что земная тебе благодарность, кузнец!
Мужик повернулся к столу, за которым отдельно от прочих краснели Влас и Бася, и отвесил поясной поклон. Смущённая вконец женщина, не привыкшая к такому вниманию, спрятала лицо в ладонях. Влас кашлянул:
— Будя, ну… Чем мог — помог.
«Змеиная твоя шкура, я теперь ишшо и колдуном стал», — сердился он про себя. Но гордость всё равно распирала — не каждый день тебе кланяются, как богатырю какому.
Трактирные служки только-только успевали подтаскивать новые разносы с едой. Запечённая дичь, квашеные овощи, грибочки, много первой зелени, несколько бочонков с мёдом — вкусно, душевно. Кто-то заедал варёное яйцо хрустящим, только с-под гнёта, огурцом, кто-то макал жирное отварное мясо в острую заморскую приправу, кто-то запивал свежий пирог здоровенной кружкой брусничного морса — всем нашлось угощение по душе.
И только Власу с Басей кусок в горло не лез. Кузнец раздумывал о том, почему Змей выбрал именно его, а Бася… Бася пыталась понять, откуда берутся дурные сны, и очень хотела домой. Ей казалось, что всё наладится, как только она переступит порог кузни. Неторопливо разбирая выпрошенную у трактирщика белорыбицу на тонкие пластинки, женщина старалась отвлечь себя рассуждениями о чём-то спокойном. Ну или почти спокойном.
— Когда ярмарка-то начнётся? — чуть повысив голос, чтоб точно было слышно, поинтересовалась она у Бажена.
— Дык она идёт уже, — добродушно усмехнулся староста. — Завтрева на рассвете как раз на места и расстановимся, благо, тут рядом совсем — успеешь и выспаться, а поснедать.
Бася погрустнела. Они собирались прибыть в Берестень аккурат к открытию, но куда там — из-за лесных приключений обоз находился в пути дольше, чем того хотелось людям. Благо, удалось успеть зайти в город с утра: у них был целый день на то, чтобы расположиться, и вся ночь, чтобы хорошенько выспаться. Мабуть, прав Бажен, всё удачно складывается. Не так уж сильно они и задержались.
* * *
Ярмарочная площадь уже не спала, и окатывала задорным гулом всякого, кто на ней оказался. По её окраинам, какие и взглядом не объять, ежели на земле стоишь, ещё валялись клочья тумана от двух рек. Здесь, под высоким берегом Берестня, сходились в дикой пляске тёмно-синие воды Ржанки, которая рядом с княжьим двором будто тройную силу набирала, и зеленоватые — Синяра, её старшего брата. Бурлил под стенами города их старый спор, с незапамятных времён они схлёстывались мощными потоками, смешивали их, до чего-то договариваясь, и бежали дальше, бледные и опустошённые. Ржанка и Синяр и впрямь ругались, как брат с сестрой: один — холодный и резкий, другая — глубокая и непредсказуемая. В месте их встречи вода всегда была красноватой, будто они в сердцах ранили друг друга, да так и не смогли заживить открытые раны. Над яростной схваткой Ржанки и Синяра всегда клубилась водная пыль, а на рассвете отсюда поднимался плотный, что соседкина сметана, белый туман.
Сколько людей — столько и мнений, сколько гостей — столько и угощений. Ярмарки в Берестене славились тем, что сюда стекались купцы разных стран: с княжьей земли, то бишь со стороны Ржанки, шли местные людишки. Синяр приносил народ с дальних земель, и порой они везли до того диковинные товары, что только и оставалось глаза таращить, как такое вообще на белом свете существует.
Нынешняя ярмарка не отставала от прежних: со всех сторон тянуло чем-то не всегда знакомым, но явно вкусным. Влас принюхался. Узнал он только жареную баранину и местную сдобу. Показалось, что почуял знакомый металлический душок, будто кто свинью рядом свежевал, но потом отпустило. От пряных ароматов со стороны нездешних лоточников только в горле першило, будто обратно в кузню вернулся и горячего воздуха вдохнул. Но стоически терпел — негоже перед Басей кашлять от такой ерунды, запереживает ещё. Внутренне ругался: «Деды соль с чесноком пользовали, перец ишшо иногда, а этим хучь угли с пепелища дай — всё сожрут и добавки попросят, скажут, ди-ка-тес». Сглотнув невольно набежавшую слюну, кузнец нахмурился ещё сильнее и пообещал себе завязать при случае нос. А потом передумал: внезапно помстилось, что вот это, пряное в воздухе — оно само как раскалённый металл. Такое же острое, как добрый клинок, токмо в горле, и ароматы таковские, что впору с узорчатой сталью сравнивать — всем красиво, душевно, а как оно такое получилось, про то токмо мастер и ведает.
Ржанковский обоз расположился рядком, друг подле дружки. Влас стоял крайним, с ним Бася притулилась, хучь мужики и выгоняли её в сторону бабьих лотков — дескать, там, в женском куту, быстрее сорочки свои сплавит. Кузнец так на них глянул, что всё желание спровадить Басю у них улетучилось. За ней Бажен расстелился, справедливо рассудив, что князь никуда не денется, а некоторые товары и стухнуть могут, а там и остальные встали. Мужики надеялись, что удастся споро расторговаться и двинуть в сторону дома. О том, что им придётся пройти через тот же лес, или через тот же луг, покамест никто не думал. Влас малодушно уповал на помощь Змея, остальные тоже стояли с кислыми мордами, но очень скоро разгорающаяся ярмарочная площадь увлекла и их — благо, было, на что посмотреть.
Глава 18
Чем выше поднималось солнце, тем пуще разгорался ярмарочный гомон. Зазывные крики коробейников, наперебой оравших «Пряники медовые — слаще княжьих речей!» смешались с тяжёлыми взглядами наряженных в зелёные кафтаны дружинников, приставленных следить за порядком. Скоморошьи пляски, от которых во все стороны летел запах дешёвых белил и звон бубенцов на поясах и шапках, бормотание полусумасшедшей торговки, которая из-под рваного полога торговала глиняными свистульками и иголками без ушка, витающий по-над общим оживлением и весельем запах жареных орехов, копчёный дымок от жаровен и кисловатый дух квашеной капусты — вот где оказался обоз из Ржанки.
Торговля шла шустро. Один из мужиков, который вёз бочонки с берёзовым соком, уже опустошил свою телегу и отправился спускать честно заработанное. Бажен только головой покачал, а Влас усмехнулся в усы — они с Басей собирались сделать то же самое. Часть товаров с их стола уже разошлась, поток покупателей ощутимо иссяк, и очень скоро муж с женой били челом старосте, чтоб тот поторговал и за них тоже. Бажен насупился, но отказывать не стал — сам был молодым и прекрасно знал, что такое любопытство.
Лавируя между горожанами с корзинами и снующей там и сям детворой, протискиваясь вдоль прилавков кожевенников и местных кузнецов, Влас и Бася выходили к продольным рядам со всякой всячиной. Ближе всего к ним оказались лотки гадалок и прочей шарлатанской братии. Влас даже не пытался скрыть своего пренебрежительного отношения, и только фыркнул, когда жена с весёлым азартом потянула его аккурат к драному полотнищу, из-под которого бабка с диким взглядом торговала свистульками и иглами.
— Бабуленька, а что это у вас?
Свистульки на бабкином прилавке отличались от обычных только бесцветностью, и больше были похожи на сырые заготовки: обычно люд старался раскрасить их поярче. Иглы — тоже ни туда и ни сюда: как ей без ушка шить-то? Влас качал головой, а Бася с интересом слушала объяснение торговки:
— Иглы-то? Иглы ва-а-ажные, с особых костей точены. Хошь — себе судьбу перешей, хошь — соседу! А хошь — и всему городу! Токмо мно-о-ого иголочек потребно будет, у меня, поди, столько и не наберётся… А свистульки-то… Ста-а-арые это свистулечки, старые. Они ещё во времена кургана тут пели, да спор брата с сестрой видели, да княжьи очи, что его оборвали, да… А Ржанка — она для живых, а Синяр — он для мёртвых. Но кто их разделил — сам стал ни тем, ни другим, а свистульки хорошие, бери, красавица!
— Тц, ты, старая, совсем из ума выжила. А ну, пошли.
— А я ждала, ждала, соколики! Так ждала, что аж вышла вся!
Словно из-под земли рядом с пологом выросли двое дружинников. Сверкнув медными пуговицами на добротных суконных кафтанах, мужики скрутили торговку. Она не сопротивлялась, но безумный хохот дал понять всем окружающим, что там не всё в порядке с головой.
— Свихнулась на почве собственных россказней, — будто извиняясь за непотребное зрелище, виновато пожал плечами один из дружинников. — Вы бы лучше на скоморохов сходили глянуть, что ли, или баранов вон там жарят — вкусно, говорят. А тут токмо полоумные, одна шайка-лейка — ништо хорошего не могут сказать, токмо пужают и настроение портят. Иди, старая, не порти честному люду отдых…
Дружинники увели торговку куда-то за ряды, но её вопли ещё долго разносились в прогретом воздухе. Бася поёжилась — было дико и неприятно видеть подобное. И жутко. На неё с новой силой навалились отступившие было воспоминания о странных снах и ужасе, который она испытала совсем недавно.
— И впрямь, пойдём лучше к скоморохам…
Вцепившись в тёплую ладонь мужа, Бася прильнула к нему всем телом, подсознательно ища защиты. Она больше не смотрела по сторонам, полностью вверившись идущему рядом мужчине, сам Влас тоже старался больше не пялиться на лотки, по крайней мере, пока они не выйдут на более спокойную часть площади с привычным товаром, а не всяким шарлатанским непотребством. Высматривая путь между телегами и коробейниками, лоточниками и прочим ярмарочным людом, Влас и Бася не замечали, как уже знакомые им дружинники, вернувшись на площадь, осматривают толпу. Там и сям среди народа мелькали зелёные кафтаны, тут и здесь поблёскивал охранный орнамент на медных пуговицах. Ярмарка ярмаркой, веселье весельем, а порядок — вот он, на затянутых в плотное сукно широких плечах.
Власу показалось, что скоморохи расположились в не самом выгодном месте. Для своих выступлений весёлый народ выбрал самый пыльный угол площади, совсем рядом с лужами от вчерашнего местечкового дождя и грудой изломанных тележных колёс. Под визгливые звуки хозяйской дудки между луж неуклюже плясал косматый медведь в красном бубенчатом ошейнике, от которого к могучему дереву неподалёку тянулась тонкая цепь. Выписывая коленца, танцор то и дело заваливался на бок, наступая не на ту лапу. Зрители хохотали, забавляясь зрелищем, а хозяин-скоморох по имени Мурашик, безбожно шепелявя, выкрикивал:
— А ну как Михал вшта-а-анет! Щаш, щаш, вот уже вштал! — повинуясь словам Мурашика, медведь поднялся на задние лапы и выпрямился во весь рост. — А ну как он укажет, кто у наш тут нечишть, а! Давай-тко, Михал, покаживай!
Утробно пророкотав, зверь прикрыл глаза одной лапой, а второй поводил из стороны в сторону перед толпой и вдруг остановился, рыкнул и направил острый коготь в гущу зрителей. Люди проследили за направлением — оказалось, выбор косматого попал на какого-то тщедушного мужичка. Мурашик радостно завопил:
— Ужнал, мой хороший! Ужнал нечиштого! Шмотрите, чештной люд, шмотрите! А ну, кто тут у наш ишшо нечиштый, а?! В кого попаду — тот и нечишть, в кого Михал попадёт — тот шам в шкуре ходит!
Раззадорившись, Мурашик выудил откуда-то из под-полы несколько подгнивших яблок и швырнул их в толпу, весело хохоча, а ещё десяток полетел со стороны медведя. В народе кто-то заорал — лопнувшее яблоко испачкало праздничную одёжу, и на скомороха уже поглядывали не так дружелюбно. Мурашик моментально почуял, что в воздухе буквально запахло жареным, и миролюбиво поднял руки:
— Давайте лучше Михал урожай предшкажет! А ну, милай, давай-тко!
Пошарив в поясной сумке, скоморох подбросил в воздух ворох каких-то косточек, ракушек, перьев и прочего мусора, по которому медведю предстояло погадать на урожай. Опустившись на все четыре лапы, зверь нехотя подошёл к перемешанной мелочёвке и, повернувшись к толпе спиной, лениво нагадил на реквизит. Мурашик ахнул, а кто-то из зрителей откровенно заржал:
— К добру, к добру — навоз землю удобрит!
Хохот подхватили и остальные. Басе почему-то стало не по себе: она надеялась, что скоморошье представление поможет развеяться и унять тревогу, но на деле стало ещё хуже. Что-то нехорошее виделось ей в медвежьем выступлении. Виделось женщине, что пляшет он против воли, и всё совсем не так, и будто не медведь он вовсе, а… Вдруг помстилось, что Михал резко повернул голову и сверкнул в сторону Баси ярко-синим глазом. Ойкнув от неожиданности, Бася зажмурилась и прижалась к Власу. Когда осмелилась открыть глаза, всё было как и прежде — зверь наворачивал круги по утоптанной площадке, скоморох играл на визгливой дудочке, а плясуны-помощники сновали среди зрителей, подсовывая шапки для монет. Влас тоже бросил пару медяков, и обернулся к жене:
— Куда дале пойдём? За сладким? И тебе, и домой чего посмотрим, можа, довезём.
— Домой хочу, — внезапно всхлипнула Бася.
— Дружок, ты чего? — Влас испуганно схватил жену за обе руки. — Что тебя встревожило, моя хорошая? Ты токмо скажи, я всё сделаю, чтоб на душе у тебя спокойно было!
— Медведь, он… Он и не медведь будто, — тихонько ответила Бася. — Я про него думала стояла, а он вдруг глянул на меня, и глаз такой страшный, синий-синий, как… ну вот как эмалька на колечке, помнишь, ты купцу о прошлом годе делал? Вот такой.
— Не оглядывался он, — задумчиво почесал шапку Влас. — Я ж с тобой смотрел — медведь как гадал-гадил, так к нам спиной и стоял. Странное чего-то на ярмарке этой, и впрямь. Надобно Бажена поторопить.
Бася кивнула. Ещё раз взглянув на медведя, она убедилась: это действительно был просто медведь.
Обратно к телегам они пробирались другим путём — Бася наотрез отказалась идти по гадальным рядам, так что путь лежал через прилавки со сластями. Местные товары — душистые коврижки, лепёшки с маком и мёдом, мочёную бруснику — пропускали, и дома такое есть. Исключение сделали для нескольких глиняных горшочков с жареными солёными орехами — тоже своего рода лакомство. Домой набрали печатных пряников, мёд с какой-то приправой, от которой пекло во рту (Влас попробовал и долго кряхтел, не желая признавать, что в горле будто печку растопили), и какие-то чудные засахаренные коренья, которые продавал купец в длинном шёлковом халате. Бася доказывала, что оно полезно, вкусно и называется «имбирневые цукайты», а Влас пожевал одну пластинку, сплюнул и ворчал, что можно было и простой коры погрызть. Захватили немного ниток для Басиного шитья, Влас присмотрел порошков для кузни, и так, шаг за шагом, они пришли к своим телегам.
Бажен был доволен — торговля шла бойчее, чем он ожидал. Назавтра можно было сгрузить остатки товаров на одну телегу, малость скинуть цену и с неё торговать: ежели так же пойдёт, то тем днём и обернуться можно. Обозных оставить торговать, а сам он сходил бы к князю на приём — мимоходом узнал сегодня у прохожих дружинников и дюже удивился, что в день прошения до князя попасть можно — ночь бы переспали, а наутро тронулись до дому. Итого в Берестене они провели бы всего-навсего три денёчка. Скрестив пальцы и бормоча обережный шепоток, Бажен молился старым богам, чтоб всё по его и вышло.
Молитвы, они как тот туман над Ржанкой. Шепчутся, стелются по-над землицей, а когда вверх-то поднимаются, чтоб до богов попасть — ш-ш-шух, дунет северный ветер, и нет того тумана. Не услышали боги Бажена.
Глава 19
Сколько бы ни приезжал староста в Берестень, сколько бы ни приходил в княжьи хоромы, а каждый раз диву давался — какова ж должна быть выдумка и человечье мастерство, чтоб таку красоту сотворить. Ещё до терема посетитель чувствовал свою ничтожность, оказываясь под сенью крепостных стен с высокими башнями. Ярмарочный шум остался где-то там, далеко позади, и сейчас Бажену на уши давила не торговая суета, а тени нависших прямо над ним строений.
Пройдя через опущенный мостик, староста отметил про себя, что внутри стен ничего сильно не перестраивалось с его прошлого посещения. Избы дворни и клети так же городились справа, едва виднеясь за густым яблочным садом, слева тянулись длинные ряды дружинных домов, из-за которых время от времени слышался стальной лязг с тренировочных площадок. Здесь хотелось пригнуться, укрыться какой-нибудь ветошью, чтобы не привлечь к себе внимания гридней, и короткими шажками-перебежками добраться до высокого резного крыльца.
Бажен даже представить не мог, сколько времени работал неведомый резчик, чтоб создать для княжьего дома такое богатство. Он по молодости бывал в других краях, видал других князей, но такого терема, как в Берестене, не попадалось. Кажная балясина со своим узором, тута хошь не хошь, а затормозишь и рассмотришь. Бают, бывал тут сказитель один, так он по тем балясинам не один свиток историй накропал, испросив на то у князя дозволения (не каждому понравится, когда под окнами сидит дед и чуть не слюни от восторга на крыльцо пускает). С той поры нет-нет да и заглядывали на княжий двор просители особого толка, чтоб на диковинные узоры посмотреть. А княжий тиун возьми и введи оплату за просмотр, а народ не то что разбежался — ажно из других городов поехал. Оно же как: ежели ждать, пока бесплатно пустют, то так и состариться можно, а ежели за монету обязательно пройдёшь, так отчего ж не полюбоваться. И поток тот не иссякал вот уже многие годы. Бажен только удивлялся сметливости боярина — в том, что он сделал так намеренно, староста не сомневался ни на миг, бо княжья казна — первая забота грамотного тиуна, а Ольха был именно таким.
Чем ближе к сенцам подходил Бажен, тем слышнее становился тихий шум. Гридни, просители, служки — все перемешались в просторной зале, которую только деревенский староста по привычке называл сенцами. Негромко переговариваясь, люди ждали своей очереди: звук голосов изредка перемежался шорохом тяжёлых парадных одежд, покашливанием в кулак и перезвякиванием цепей на замках, доносящимся откуда-то со стороны клетей. Бажен глубоко вдохнул, настраиваясь на встречу с князем Казимиром. Горло зачесалось — слишком много запаха воска, кожи и дерева витало вокруг.
— Прибыл, наконец?
Голос раздался прямо над ухом и раскатился по залу, как боевой барабан — густой, мерный и не терпящий суеты. Бажен вздрогнул от неожиданности и возмутился:
— Ты чего подкрадываешься к честным людям? Я ж не малец, я и кони двинуть могу с такими приветами!
Ольха только хмыкнул:
— Чай, не сахарный, не растаешь. Служка сказал, ты только пришёл? Мы тебя чуть ли не с рассветом ждали.
— Да покамест с товаром разобрались, то да сё… — виновато буркнул Бажен. Злости на тиуна не было, но в ухе звенело.
— Ништо, мужики не впервой торгуют, сами бы разобрались. Идём.
Староста смял шапку в руках и поспешил за Ольхой. Высокий, крепкий боярин будто плыл по залу, что твоя ладья в ледоход — все, кто стоял рядом, рассыпались в стороны мелкими льдинками, а Бажен шёл аккурат за тиуном, как лодчонка за старшим товарищем. Ни тебе волн, ни завихрений, чётко по курсу.
Ольха прошёл через несколько светлых переходов, поднялся по одной лесенке, спустился по другой, опять переход, опять лесенка, и, наконец, остановился перед окованной дубовой дверью, украшенной простой резьбой. От тёмных досок шёл лёгкий запах льняного масла.
— Прибыл, — тиун толкнул дверь и без стука вошёл. Бажен чуть замешкался, но сделал шаг следом за Ольхой и тут же склонился в почтительном поклоне — прямо перед ним стоял князь Казимир. «Кабинет», с опозданием догадался староста. Всегда он приходил на приём к Казимиру в общую горницу, а в этой оказался впервые и не удержался — бросил любопытный взгляд вокруг. Князь уселся на высокий стул и улыбнулся:
— Располагайся, Бажен, разговор, мыслю, долгий да обстоятельный будет. Ты снедал? Холуй сейчас закусок принесёт.
— Благодарствую, княже, за беспокойство. Не откажусь, коли сам предлагаешь.
— Сам, сам. Присаживайся. Ольха, грамоты тут?
— Тут, княже, всё на столе.
— Хорошо, хорошо… Садись, Бажен, лакея спровадим — тогда и разговор начнём, чтоб не отвлекаться.
Снова поклонившись, Бажен закрутил головой, выбирая место, куда можно притулиться. Ольха незаметно для князя кивнул старосте на один из стульев, и нет в мире такого слова, которое способно выразить благодарность далёкого от царящих при дворе порядков человека за подсказки в их соблюдении. Ольха только в последние годов пять или семь служил у князя тиуном, а до того водил дружину, а потом гриднем был, да не простым, а доверенным. И став тиуном, не утратил княжьего расположения, превратившись в его правую руку, которая равно хорошо разбирается в ратном деле и ведении хозяйства. И диво — не кичился Ольха своим положением, не задирал нос. Бессребреником не был, чего уж там, но и свинью никому подкладывать не стремился. Баяли, что Казимир за верность жаловал Ольхе и поместья, и земель бессчётно, но остался слуга при хозяине, и за то князь ценил Ольху выше прочих.
Холуй всё не шёл, и Бажен позволил себе осмотреться получше. Убранство кабинета как будто и не показывало, что тут целый князь работает — так, простенько. Чисто, строго, как будто мелкий гридень здесь обитает. Окошко большое, света много, но и свечей расставлено немало — видать, хозяин нередко засиживается допоздна. На полу изрядно вытертый ковёр, стены пустые, тёмные брёвна видать. И много, тьма тьмущая толстенных книг и свитков. Бажен в жизни такого количества не видал. Он хоть и грамотный был, а на половине ни единой завитушки разобрать не сумел, незнакомые оказались.
— Княже, принёс, — голос из-за плотно закрытой двери прозвучал очень глухо.
Ольха открыл. Оказалось, что служке лет двенадцать всего. Запыхавшийся мальчишка с почтительной миной втащил в кабинет поднос с нехитрыми яствами и, переломившись в спине в знак всё того же почтения, удалился. Казимир жестом пригласил посетителя к столу, Бажен из вежливости съел несколько засахаренных ягод и постарался сосредоточиться на цели своего визита. Не пожрать он к князю пожаловал. Казимир прекрасно понимал состояние старосты и не стал заставлять того ждать ещё дольше.
— Ну, сказывай, Бажен, по какой-такой кручине сам пожаловал? Пошто гонца не прислал, а сам поехал? Али нет старосте дел в деревне перед пахотой? — улыбнулся правитель.
— Шутишь, княже, — опешил Бажен. — Дык… слали мы гонцов-то. И в начале зимы, как лёд установился — слали, и в самый мороз — слали, а от тебя ни ответа и ни привета, прости уж за резкость. Оттого и поехал сам с обозом, узнать, пошто ты про Ржанку забыл.
— Двоих отсылали, говоришь?
— Двоих, наши, деревенские. Сказывали, печатнику твоему передали грамоты, а на приём не попали, не пропустил он их.
— Ольха, позови-ка хромого.
Поклонившись, тиун вышел из кабинета. Князь посмурнел, погладил короткую бородку, покрутил ус.
— А с чем посылал?
— Странные дела творятся, княже. Попервой лесорубы дивные следы у избушки нашли, а потом…
Бажен обстоятельно рассказал всё, как было. Хотел было и про вече умолчать, а как тут утаишь. Ежели разбирать начнут, то правда всё равно всплывёт и его, Баженову, слову веры ни на грош не будет. Казимир не перебивал — слушал молча, изредка что-то черкал пером на чистом свитке, и Бажен мог поклясться на родительских курганах, что вести про кляшт в этом кабинете звучат не впервой.
— Привёл, — дверь без скрипа отворилась, впуская Ольху и высокого худого печатника. Одутловатый мужчина в тёмном кафтане (правда, Бажен даже на тёмном ухитрился рассмотреть чернильные пятна) левой рукой опирался на изящно выточенную трость, правую прижимал к груди, силясь задавить рвущийся из груди кашель от непривычно быстрой ходьбы.
— Княже, — прерывисто выдохнул печатник, склоняясь в приветствии.
— Лайош, — кивнул Казимир. — Когда последний раз вести из Ржанки были?
— О прошлом лете, княже, — не моргнув и глазом, отчитался Лайош, — под самые зажинки. Велишь грамоты отыскать? Всё хранится, всё цело.
— Врёшь, гад! — возмущённо вскочил с места Бажен. — По зиме мужики приезжали, вверили тебе важное, а ты говоришь, что не было?
— Сядь, — писчий пригвоздил крестьянина к месту одним взглядом — когда надо, Лайош умел смотреть очень убедительно, — загуляли твои гонцы, грамоты скинули где попало, а дома отчитались, что всё сделано. Первый раз, что ли.
— Врёшь, — в груди всё клокотало. Бажен не верил, что мужики по такому серьёзному делу могли сработать спустя рукава. С другой стороны, какой резон печатнику врать? Осознание того, что дома могли обмануть, легло на плечи невероятной тяжестью, такой, что Бажен начал ловить воздух ртом. Получается, они помощи ждали, грешили на княжье бездействие, а князь и не знает ничего? Да как же!
— Погодь-ка, — пророкотал Ольха, и Лайош сморщился, как будто ему воду вместо хмеля подсунули, — дай-ка припомню. Кажись, прибегал невысокий такой мужичок-лесовичок… Земовитом, кажись, кличут? Прихрамывал ещё, говорил, ногу ему отдавило брёвнами. Он?
— Он, — безрадостно кивнул Бажен и тут же встрепенулся. Ольха видел, значит, был гонец в Берестене, хучь и один, а был!
— Второго не видал, каюсь.
— А тут и первого хватит. Лайош, был гонец?
— Не видел, — печатник поджал губы и ещё сильнее вытаращил глаза, которые и без того норовили выпасть при неосторожном движении.
Казимир поморщился.
— Пошёл вон, — он устало махнул рукой.
— Княже, да я… да где же… да верой и правдой ведь! Да не было никакой грамоты, не довезли! А всё меня виноватым делают, а я ведь правдой и верой!
— Пошёл вон, я сказал.
Лайош не стал гневить князя и лихо простучал тростью прочь из кабинета. Когда её гулкие удары о каменный пол стихли, Казимир заговорил:
— Худо, Бажен, совсем худо.
— Князь, я…
— Тихо ты, суета. Верю я тебе. Это дурака этого куда-то деть надо, я пока не придумал только, куда. На его место кого-то толкового надобно поставить, вот как Ольху, но Ольха один и при мне нужен, так что сидит хромой в куче свитков и радуется, что мне недосуг с ним возиться. Я за то хочу сказать, что не ты первый про кляшт мне докладываешь… Но ты первый, у кого в деревне есть такой кузнец. Вернёшься в Ржанку — пришли его ко мне, надобно познакомиться с ним. И жену его присылай, пусть и мне про тот случай скажет.
— Дак они ж тут, в Берестене! — воскликнул Бажен. — Они тоже с обозом, торговали всяким по мелочи. Так что хучь сегодня к тебе их пришлю!
— О, а вот это совсем хорошо, — улыбнулся Казимир. — Присылай. И иди покамест, Бажен. Я тебя услышал, то доброе дело, что ты не поленился сам приехать. Страху вы натерпелись… ништо. Всё наладится. Никогда на моих землях нечисть не лютовала, и впредь ей этого не будет дозволено. Ольха, проводи.
Кланяясь, Бажен вышел из кабинета. Вышагивая за Ольхой по гулким коридорам, он внутренне ликовал — теперь, когда князь обо всём узнал из первых рук, с защитой Казимира всё наладится.
Глава 20
— И чего делать?
Растерянность, с которой кузнец смотрел на старосту, была неподдельной. Бажен только зашёл на постоялый двор и тут же отправил служку на ярмарку, чтоб привёл нужных с обоза. И сейчас Влас и Бася стояли перед старостой и слушали весть о том, что их сам князь приглашает к себе, да не по простому делу, а по наиважнейшему — будут рядить, что делать с кляштами да как поступить в целом, да про зиму сказать надобно из первых уст. Вопреки ожиданиям Бажена, муж с женой стояли перед ним белые как мел. Он-то думал обрадовать такой честью, ан что-то не по душе пришлось кузнецу и рукодельнице. Ну штош… чему быть, того не миновать. Бажен за собой вины не чуял — с тем и пришли в Берестень, чтоб князю обо всём обсказать.
— Как чего? Сбирайтесь и до терема. Ольха, тиун княжий, велел передать, чтоб сразу его искали — он без сутолоки вас сразу до Казимира и проводит. Так что снедайте чего по-быстрому и вперёд, быстрее сходите — быстрее домой сберёмся, чай, мужики там и остатнее уже распродали, я покамест проверю схожу. Всё, пшли.
Бася вздохнула и привычным жестом вложила ладошку в руку мужа. Надо — значит, надо. Правда, у неё никакого толкового шитья не осталось, чтоб князю в дар преподнести, но она уж как-нибудь отболтается, пообещается самую красивую сорочку ему расшить и выслать с самым быстрым гонцом. Потому на поклон в терем Бася шла с лёгким сердцем.
Влас же внешне был спокоен, однако в душе бушевали вихри. Как и чем отбрёхиваться, он даже представления не имел. С другой стороны, можно сказывать князю ту же легенду, что деды ему говорили. Про Змея, про свою связь с ним, про истинное лицо Марека Влас говорить не хотел категорически, негоже клятвы рушить. Чего доброго, воистину ещё за ведьмака посчитают и погонят дубьём. Шумно втянув воздух, кузнец сжал ладонь Баси:
— Ну, надо — значит, надо. Тебе сбираться, али так пойдёшь?
— И так красивая, чай, не на праздник ехали — у меня и платья парадного с собой нет, надевала то, что в дорогу удобно.
— И то верно. Мыслю, не обидится князь, да и дело такое, что отлагательств не терпит.
Попросив на кухне несколько расстегаев, они наспех перекусили и поспешили в терем. В отличие от Бажена, ни Влас, ни Бася тут не бывали, потому смотрели по сторонам с широко открытым ртом. Чего и говорить, богаты были княжьи хоромы, не чета ржанковским избушкам.
Ольха встретил их на пороге: душевно поприветствовав гостей, он проводил их в ту же комнатку, что и ранее — Бажена. Доложив князю о прибытии гостей, Ольха поклонился и вышел, оставив их наедине с правителем. Казимир не стал кичиться положением и кивнул на стулья напротив себя:
— Присаживайтесь, други. Не обессудьте, не в палатах встречаю и не за пиршественным столом. Не до веселья.
— А по ярмарке и не скажешь, — буркнул Влас прежде, чем успел обдумать слова. Потом-то, конешно, обдумал, дак слово не воробей.
— Верно говоришь, токмо кому хорошо будет, ежели я город закрою да прикажу в било бить, а по улицам пущу крикливых гонцов, чтоб кажную конуру оповестили об опасности? Ты грамотный, кстати? А ты, молодая?
Князь не злился, и, получив утвердительные кивки, придвинул к Власу несколько грамот из большой охапки, лежавшей на столе. Влас, шевеля губами, прочёл одну, передал Басе, прочёл вторую, третью… И с каждой новой буквой его лицо становилось всё белее. Бледнела и Бася.
— Да как же это, княже, — наконец выдавил из себя кузнец. — Это ж вся округа…
— Вот и я о том. Но если всем рассказать сейчас, это представляешь, что начнётся? Я расскажу, что будет. Если сейчас сообщить людям, какая беда надвигается со всех сторон, то первое их желание будет — укрыться в стенах Берестеня. Мне не жалко, сюда ни одна кляшта не пролезет и вообще никакая нечисть не пройдёт, об том знающие люди побеспокоились уже. Токмо вот харчей на всех не хватит. И места не хватит. И если от нечисти тут защита есть, то от мора какого — нету. И вымрет весь город со окрестности, ежели такое случится… И даже если хватит еды, то сам суди — весна, самое время урожаем озаботиться, а ежели сейчас о нём не думать и забрать всех с полей в город, то к осени будем лапу сосать. Добро было бы у скоморошьего медведя поинтересоваться, как он зиму спит с пустым пузом. Потому, кузнец, помощи прошу.
— Вот хотел бы я поспорить, княже, не по душе мне такое молчание. Бесчестное оно. А дослушал тебя, и прав ты. Бесчестно, но прав.
— Отчего же бесчестно? — обиделся Казимир.
— А оттого, что ты тута сидишь, под защитой да с едой-питьём, да знаешь про всё на свете. А там народ ни про што не знает, и даже защититься не смогёт при случае.
— Так ты и не дослушал тогда, я ж не для праздной болтовни тебя сюда пригласил. Бажен сказал, ты тайное железо добыл. Расскажи, что да как. Надобно обдумать, как этим железом мои сотни снабдить. Я готов отправить большую часть дружины на защиту окрестных земель, чтоб ратники извели эту гадость, откуда бы она ни взялась, но мне нужна помощь сведущего мужа. Ежели ты не для красивого словца об том Бажену молвил, то я тебя не как князь кузнеца — как человек человека прошу поделиться своим знанием.
— Знанием, княже, не могу, хоть казнить вели, — мотнул головой Влас, — но кованой мелочью, какая поможет в битвах твоим ратникам, снабжу. Вели токмо годного матерьялу в Ржанку доставить, бо работать буду в привычной кузне и привычным струментом.
— Ай да кузнец! — восхищённо хлопнул в ладоши Казимир. — А чего не скажешь? Обещался кому, что ли?
— Обещался, — степенно склонил голову Влас. — Старики-наставники мои, которые мне знание про тайное железо передали, строго-настрого наказывали никому и ни за что его не говорить кроме человека, какому я мастерство своё передам. А ты, княже, уж прости, но на кузнечонка-подмастерье не похож.
— Добро, — с облегчением рассмеялся мужчина. — Будь по-твоему, Влас. Впрочем, если бы ты мне всё как на духу выложил, я бы тебя уважать перестал.
— А уже успел зауважать, что ли? — снова буркнул Влас и опять прикусил язык.
— Успел. Бойко мне про тебя и жену твою много нарассказывал, выставил вас хорошими и честными людьми. А я Баженову слову верю, кому, как не старосте, знать своих людей. А ты, красавица, бают, знатная рукодельница? — переключил он внимание на Басю.
Женщина смутилась на несколько мгновений, но отвечала чётко, без волнения:
— Хвалят, княже. Боги наградили руками и талантом, чем могу, тем и делюсь с миром, — поклонилась она, и, подняв голову, встретилась взглядом с князем. Казимир прищёлкнул языком:
— Глаза у тебя какие красивые! Дочь если родится у вас с такими — присылайте гонца, женюсь!
— Будет тебе так шутить, князь! — замахала руками Бася, — ты ж ей в деды годишься!
— Дерзишь! — откровенно расхохотался Казимир. — Ладно, будет вам. Не надо мне покамест жены, ни с разноцветными глазами, ни с какими, одному хорошо.
— Врёшь! — буркнул Влас в третий раз и, снова отругав себя за поспешность, взмолился: — Ты, княже, ежели всё сказал и с моими словами согласный, то мы пойдём, пока я себе на плаху не наговорил. Я человек простой и к высоким речам непривычный, так что смилуйся и мы пошли себе до места, а там и домой пора уже.
— Я на честных людей не обижаюсь, Влас, — по-доброму улыбнулся Казимир, — и был бы я дураком, если бы таил обиду по таким мелочам. По нраву мне твоё решение. С вашим обозом пойдёт пяток моих дружинников и печатник. За ним должок — грамоты ваших гонцов припрятал, оттого я зимой и не прислал помощь. Так что Лайош в твоём распоряжении: сверишься со своими запасами, я ему список дам того, что нужно, и распишешь подробно, какого материала и сколько привезти. От тебя буду ждать вестей по готовности, а от тебя, красавица, — обратился князь к Басе, — рушник хочу вышитый, с нашими реками полноводными. Сделаете?
— Сделаем, княже, — ответили оба, не сговариваясь.
— Ну, то добре, — Казимир расслабленно откинулся на спинку стула и крикнул Ольхе: — Проводи!
На постоялый двор они вернулись в сопровождении пары дружинников в зелёных кафтанах, которых Ольха навьючил дарами от князя, предназначенными кузнецу с женой. Их встретил Бажен: староста радостно потирал руки, рассказывая, что наутро можно выезжать в сторону дома, бо Казимир прислал людей и они скупили всё, что оставалось у мужиков на телегах, чтоб обоз не задерживался из-за нераспроданного товара. Бася с восторгом рассматривала тончайшие ткани и нитки невероятных цветов, каких она и на богатых ярмарках не видала. Самому Власу князь пожаловал заморские порошки для обработки железа и несколько свитков с рецептами от именитых мастеров. Отдельный мешок стоял для Бойко и Марека — редкие травы для старика, книги и игрушки, с какими в княжьих палатах детвора играется.
Берестень покидали с чистой совестью и спокойной душой. За чем приезжали — всё исполнили. Влас выдохнул: напряжение, державшее его всё это время за горло, спало — они наконец-то едут домой.
Глава 21
Вопреки ожиданиям деревенских, обратный путь сопровождался довольно мрачной атмосферой. Её источник, о котором Ольха выразился двумя ёмкими словами «тупой и ретивый», ехал верхом впереди обоза с небольшой группой всадников из княжьей дружины. Влас был уверен: князь сознательно поручил Ольхе передать его приказ касаемо поездки в Ржанку, и откровенно потешался, наблюдая из окна за истерикой печатника. Ох, что это было! Кузнец покачал головой от собственных мыслей — в Ржанке так разве что куры орут, когда яйцо лезет, а тут цельный мужик и такой позор.
Впрочем, глядя на Лайоша, и не скажешь, что его что-то смущало. Да, не хотел ехать (и сейчас не хочет), однако ж передумал сразу, как Ольха ему княжий приказ с печатью под нос сунул. Но никакого верховодства деревенских над собой Лайош не признавал, ещё чего не хватало. Он, старший печатник самого Казимира, главнее любого крестьянина, хучь то староста, хучь кузнец, хучь его разноглазая баба.
Обозные шли спокойно: дружинники не дадут в обиду лихим людям, а Власова печать защитит от неведомого в ночи. И только сам кузнец был, как в воду опущенный: он-то на «свою» защиту не надеялся, а от Змея не было ни слуху, ни духу! Уповая на спокойный путь, Влас молился всем ведомым и неведомым богам, мысленно обращался и к предкам, и к лешим — просил заступничества. И, мстилось ему, за первые несколько дней пути обзавёлся кузнец несколькими седыми прядями, до того было страшно. Но то ли услышал его кто-то из высших сил, то ли обереги на дружинниках отпугнули всю мелочь, а только путь был спокойный и ровный. В одном только месте замешкались — лошадь под Лайошем вступила в старое колесо, скрытое под молодой травой, и вывернула ногу. Пришлось задержаться на пару дён, пока животина не начала ровно ступать без хромоты. Лайош в приказном порядке велел Власу проверить подковы и перековать кобылу по прибытии в Ржанку, Влас заартачился — не привык к таковскому обращению. Слово за слово, печатник получил пару тумаков и обещание вторую ногу тоже свернуть. Никто из дружины за него не вступился — ратники были ближе к Ольхе, а тиун приказ князя зачитал очень ясно и чётко: всяко способствовать кузнецу, его считать старшим. Как велено — так и сполнено. Лайош плевался и обещал извести Власово племя, Влас, которого к тому времени удерживали Бася и Бажен, грозился выкрутить печатнику коленки в другую сторону. Словом, путь был долгим и громким, но даже он наконец-то подходил к завершению.
Не было в мире никого счастливей Баси, когда она, невзирая на обычаи и условности, дикой козой спрыгнула с телеги и бегом припустила в кузню. Оттуда, заслышав о возвращении обоза, уже стрелой летел Марек и ковылял Бойко. Обозные мужики разводили телеги по дворам, обсказывали дорожные байки и городские вести, а домашние слухали и охали, разинув рты. Особливо оханье поднялось, когда кто-то из возниц растрепал про нечисть на пути в Берестень, и про Власову заступу, без которой обоз бы где-то там и увяз. Лайош навострил уши — князь об таких делах ему не сказал. Цепкий взгляд печатника обошёл всё, что оказалось под рукой. Не пропустил он ни добротных изб, ни ладных девок, ни крепких мужиков, отметил, с какой радостью встречают своих. Скривился. Лайош когда-то и сам был простым крестьянином, но старался про то не вспоминать лишний раз. Старший печатник — это вам не хрен собачий, при дворе о его низком происхождении знал токмо сам князь Казимир, по какой-то причине сжалившийся над охромевшим мужиком. Лайош не любил, когда его жалели, и терпеть не мог, когда за него решали.
— Староста в свой дом приглашает, — подошёл к нему один из дружинников, — где-то надобно разместиться. Я глянул — добротная изба, места всем хватит.
— Пусть так. А сам с семейством пусть скроется где-нибудь. И девку пусть в услужение оставит.
— Ты чего, болезный? — возмутился ратник. — Ты тута не у себя дома, а по княжьему указу, да под кузнецовым словом. Скажет — будешь сам себе кашу варить.
— Не скажет, — хищно осклабился Лайош, — он не дурак.
И Лайош был прав — Влас и без того паршиво себя чувствовал из-за дорожной склоки, так что обострять отношения не стал. Они коротко переговорили с Баженом, согласовали, кто где будет жить, а в услужении осталась старшая дочь старосты.
Деревенские быстро разошлись по домам — обоз вернулся в целости и сохранности, отдохнут, а потом можно и ишшо собраться. День прошёл споро, в сплетнях да новостях. С опаской люд посматривал на ратников, однако ж дружинники оказались нормальными мужиками и никому не доставляли хлопот: заняли выделенный им дом и не слыхать их было до самого рассвета.
Лайош спать не собирался. Девка, Марийка, принесла ему еды и питья, натаскала воды. Печатник приказал принести свечей и чего-нибудь лёгкого на перекус. Дочь старосты оказалась девкой услужливой и расторопной, потому Лайош очень скоро сидел во главе хозяйского стола и что-то чертил на привезённой с собой бумаге.
— Ты садись сама-то, чего встала столбом? - он указал девице на скамью и придвинул к ней миску с дымящимся отварным мясом. — Ешь, мне много одному.
— Благодарствую, - пискнула Марийка и с аппетитом вгрызлась в сочный кусок. Лайош долго её рассматривал, прежде чем сам принялся за еду.
— Бери-бери ещё, не стесняйся. У меня бы сейчас дочка такая была, как ты, если б женился в своё время. Так что ешь вволю, через тебя будто своё накормлю.
Марийка поклонилась, пользуясь разрешением. Она весь день суетилась: сначала мать её гоняла по домашней работе, потом отца встретить надо было, а теперь вот княжьему посланцу услужить. Так что с рассвета маковой росинки не ухватила, и сейчас с благодарностью уплетала сытный ужин, мысленно молясь за княжьего печатника.
— Спасибо, дя… а как же вас величать-то?
— А дядькой и зови, - усмехнулся Лайош.
— Да нехорошо как-то…
— Тю, нехорошо ей. Всё хорошо, девочка.
— А вы и не строгий вовсе, каким во дворе показались, - осмелела Марийка.
— Всякий бываю, - неопределённо ответил печатник. — С хорошими людьми чего строжиться-то?
— Ой, да мало что ли, кто рычит да кидается ни про што. Власа вон взять, так тому слова не скажи, кипяток, хучь и старается мирно жить. Его токмо Бася и спокоит, - разворчалась девица. Влас ей когда-то отказал, она и припомнила обиду, да на своё вывернула — пожалиться. Мать-то ей тогда хворостин всыпала… а тут чужой человек, поплакаться можно.
— Да ты что! - охнул печатник. — Кидается прямо?
— Ну не кидается, а и добрости нету, как в тебе вот, дядька. Он токмо к пацану своему добрый.
— Сын, да? Дети — это хорошо, девочка, запомни. И ты матерью станешь.
— Да не мать она ему, и Влас не отец! Он его зимой с болота притащил, аккурат, когда кляшта Натю сгрызла! Батюшка цельное вече созывал, Баську судили, на не высудили…
— Вот это у вас тут страсти творятся, — покачал головой Лайош. — Хоть домой вертайся.
— Да вас-то он не тронет, — отмахнулась Марийка, — вы ж княжий человек, а мы-то так, особливо кто помладшее — пыль с-под ногтей.
— Да кто знает, — покачал Лайош головой. — Я его в пути попросил коня мне подковать, так он с кулаками кинулся.
— Страсти какие! — охнула девица, прикрыв рот ладонью. — А ратники-то что жа?!
— А что ратники? У них свой приказ есть, Власа слухать. И у меня свой приказ. Завтра вот и начну сполнять. Иди спать, девочка, ты мне сегодня больше не потребуешься.
Марийка поклонилась и споро прибрала со стола. Лайош проводил её взглядом, разложил бумагу и походную чернильницу, и заскрипел пером. «Ты, пёсий сын, попомнишь, как мне кровь сворачивать», - думал он, выводя буквицы одну за другой. Всё обсказал. И-де Влас невесть откуда пришёл в деревню, не княжьих он земель, а потому верить ему сходу не надобно. И Бажен его слухает, бо Влас на людей с кулаками кидается и оружье при себе носит, боятся его. И нету в Ржанке никакой нечисти, а есть токмо один колдун, какой дитё выкрал у родителей — то ли за выкуп, то ли за просто так, можа, и в жертву какую принесть, и притворяется, будто на болотах пацана нашёл. А и пацан невесть какой в самом деле, можа он сам нечисть и есть. И бабку по зиме с его подачи удавили, — хотела в город бечь да жаловаться… Лайош отложил письмо. Затеял он сложное дело, да месть сладка. Обшарив весь дом старосты, он нашёл, что искал — женские серёжки, кованые Власом, какие тот сполнил в форме речных ракушек. Да токмо волей Лайша и его гнилым словом в письме те ракушки обратились колдовской чешуёй да опасным мороком…
* * *
— Влас, вставай, дело есть, - раздался под окном негромкий голос. Кузнец только прилёг, но, узнав говорящего, тут же вышел в сени.
— Ты чего?
— Нехорошее готовится, кузнец, — Змей был бледнее обычного. — Не упускай Марека из глаз. Вам вообще лучше уехать куда-то.
— Да куда ж мы, - возразил Влас. — Князь вон заказ сделал на железо, кляштам бой объявил.
— Бой, — исказилось красивое лицо Змея. — Помни о моих словах, утром сбудутся. Не делай благих дел, они тебя в могилу вгонят. Брата береги, не дай забрать.
— Да ты достал со своими загадками! - возмутился кузнец, с трудом не заорав на всю деревню. — Хошь по-своему делать — забирай тогда пацана и сам его сторожи! А не хошь, кукуший сын, так и нехрен к нам лезть! Приходишь, и токмо смуту сеешь, тварь чешуйчатая!
Змей стиснул зубы и ничего не ответил. Постояв минуту, он разжал кулаки и немного расслабил плечи:
— Дурак ты, кузнец, и уши у тебя холодные.
На месте, где только что стоял Хозяин, по земле потянуло клок белёсого тумана.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
