Вне времени и чести
Глава 59 Август: спелые груши и жасмин
***
Выход из коллектора. Перемазанный кровью и нечистотами человек полз вперёд — упорства ему было не занимать. Он не желал подыхать. Его убийца не учёл, что этот человек выживал и раньше, выжил и сейчас. Битый приграничный зверь вцепился в жизнь назло всему миру, Империи и законам медицины.
Спустя вечность, когда Батя очнулся в кромешной тьме коллекторной трубы, ослеплённый болью он пополз. Пылая бешеной ненавистью, которая грела изнутри сильнее любого алхимического зелья, бандит со свистом втянул сырой воздух. На губах запузырилась кровь.
Он презирал магов до зубовного скрежета, но стерпеть предательства от Лиса не мог. Сейчас им двигало одно желание — разорвать изменника голыми руками, а для этого нужно двигаться. Все тело одеревенело и плохо слушалось.
Батя пополз по острым булыжникам мостовой форштадта. Он то и дело терял сознание, зажимая страшную рану под рёбрами засаленной, липкой кожей жилета, хрипел и захлёбывался тухлой водой. Кожа на пальцах была содрана в кровь, ногти обломаны. Лицо потемнело от злости, а латунные зубы глухо клацали в тишине. Ему повезло, твари его не тронули,от отрядов солдат он пару раз прятался, пережидая, когда они пройдут мимо, пару раз едва не отключался, холод проник в каждую клеточку тела, он дрожал.
В сиреневом, колючем тумане на полуживую тушу наткнулся отряд храмовников. Служители в сутанах, высланные по приказу прелата, несли по улицам слово о «спасении детей» от скверны. Батя, чьё сознание балансировало на грани провала, плохо разбирал, о каких детях твердят эти святоши, но хорошо распознал раздражающие псалмы. Сейчас они прозвучали, как спасение, словно Единый самолично направил его в нужные руки.
Собрав остатки сил, он вцепился в подол ближайшего клирика. Марая грязными руками ткань он хрипло прорычал куда-то в корень. Цепляясь пальцами - сосисками в черную хламиду испуганного парня:
— Исцелите... У меня есть... козырь против Трона...
Служитель попытался отцепить от себя бандита, но куда там, тот вцепился так что отодрать его не представлялось возможным, разве что снять сутану. Остальные служители непонимающе разошлись стараясь обойти умалишенного, но Батя выдохнул, пуская кровавые пузыри:
— У императора... Люциса есть ещё... один ребенок… сын...
Клирики замерли. Даже тот в которого вцепились цепкие руки главаря банды перестал вырываться. Недоверчиво переглянулись, они все же решили доставить мужчину прелату Никанору. Под покровом удушливой дымки и ночной паники служители подхватили слабеющего вожака и потащили его под своды святилища — туда, где в глубине алтарного зала скрывался спуск в тайные подвалы.
***
Массивные дубовые врата Второго Храма Четырёх были распахнуты настежь. Внутри стояла мёртвая, пугающая тишина, но в расплывающемся от боли сознании Бати эта странность не отложилась. В стороне, у боковых алтарей, тускло мерцали одинокие свечи, выхватывая из полумрака серый камень колонн. Густой, удушливо-сладкий дым кадильниц плотно висел под сводами, наваливаясь на грудь и дурманя и без того мутную от кровопотери голову.
Клирики дотащили его до середины зала и без церемоний бросили на ледяной мрамор, где под тяжёлым телом сразу начал расползаться багровый след.
От удара о камень тьма на пару ударов сердца накрыла глаза. Сквозь вязкую, звенящую муть Батя едва различил торопливый шёпот святош где-то над головой, а когда с хрипом разлепил веки, клириков уже не было. Они растворились в тенях, оставив его одного посреди пустого нефа.
— Криворукие ублюдки... — сквозь стиснутые зубы просипел бандит, когда острая резь в пробитом боку немного отпустила.
Сфокусировав взгляд, главарь заметил в полумраке святилища, сразу за тяжёлой бархатной занавесью исповедальни, расшитой серебряными письменами, неподвижный тёмный силуэт.
— Святой отец... — захрипел Батя, с трудом ворочая распухшим языком и упираясь окровавленными ладонями в скользкие плиты. — Исцелите... и я расскажу... о ребёнке... бастарде... — Он тяжело сглотнул и вытолкнул имя рода почти как ругательство: — Флорис-Эквилей.
Из-за плотной ткани раздался тихий, убаюкивающий, чуть надтреснутый голос клирика:
— Говори, сын мой...
Батя гадко, предвкушающе осклабился разбитыми губами, чувствуя, что наживка заглочена. Из-под тяжёлого бархата выкатился крошечный стеклянный флакон; тихо звякнув о мрамор, он остановился у самых пальцев бандита.
— Выпей, — приказал бесстрастный старческий голос. — Мне нужно слышать каждое слово ясно.
Бандит через силу разжал окровавленные пальцы, сбил зубами пробку и влил в себя обжигающую, горькую жидкость. Горло свело ледяным спазмом, но следом по жилам разлился искусственный жар, притупляя агонию в пробитом боку и проясняя мутный взгляд.
— В казематах... ратуши... — хрипло начал Батя, упираясь локтем в пол. — К нам в камеру привели... его. Тощий пащенок с прыщавой рожей. Мы думали — обычная деревенщина... Мои ребятки хотели его припугнуть, так он расправился с ними влёгкую, сука... даже Лис...
Батя скривился, сплёвывая вязкую злость. Этот пройдоха, привыкший влезать без мыла в душу любого, тогда, похоже, сам знатно труханул. Ну ничего, он ещё поплатится за своё предательство.
— Ни хрена он не раскололся. Это был чёртов маг. В одежде крестьянина. Паршивый, скользкий выродок.
За занавесью послышался тихий, едва уловимый шорох ткани.
— Говори по делу. С чего ты взял, что в нём течёт кровь правящего дома?
Сладковатый дурман ладана противно кружил голову. Батя сплюнул розовую от крови слюну на мрамор и криво усмехнулся:
— Я видел клеймо, святой отец. На руке. Он попытался скрыть его за старым ожогом, но меня не проведёшь.
Из-за плотной ткани донёсся глухой, откровенно разочарованный вздох — словно собеседник услышал скучную, давно известную ему новость. Батя, почуяв, что цена его жизни стремительно падает, торопливо, жадно нагоняя вес своим словам, добавил:
— А ещё Аксис сам заявил, что он бастард! Как есть бастард! Иначе зачем самому Принцу спускаться в сырую яму за этим ублюдком? — Понизив голос до хриплого, заговорщицкого сипа, главарь подался вперёд. — Наследник требовал рассказать, зачем тот здесь... а этот прыщавый взял и послал его! Послал самого Принца прямо в рожу!
Силуэт за бархатом напрягся, а затем резко, хищно подался вперёд. Старческая дряблость в позе исчезла, сменившись жадной, колючей заинтересованностью.
— Как именно он это сделал? — голос за тканью дрогнул, выдавая нетерпение собеседника.
Батя внутренне возликовал. Почуяв жирный улов, он уже прикидывал, что за такую историю Храм отвалит ему не только исцеление, но и звонкое золото с чистыми бумагами. Несмотря на ледяной холод мраморных плит под грудью, внутри бандита разлилось пьянящее, алчное тепло. Главарь криво растянул разбитые губы, обнажив латунные зубы, и с расстановкой бросил прямо в тишину святилища:
— Отъебись!
За плотной бархатной тканью на секунду повисла мёртвая пауза. Следом гулкую тишину святилища разрезал резкий, сухой хлопок — словно кто-то с силой ударил ладонями по собственным коленям, сдерживая внезапный порыв, — а за ним донёсся короткий, придушенный смешок человека, захлебнувшегося собственным восторгом.
Звонкий звук хлестнул по ушам, как удар бича. Батя рефлекторно вздрогнул всем телом, болезненно дёрнув пробитым боком, и вжал голову в плечи. Он часто задышал, тяжело потирая окровавленными пальцами гудящий висок. Удушливый дурман кадильниц и проклятое зелье явно плавили мозги — ему ведь это всего лишь почудилось. Дряхлый святоша не мог так хлопать и всхлипывать, но бандиту определённо показалось, что тёмный силуэт за занавесью жадно подался ещё ближе к решётке исповедальни.
Разозлившись на собственную трусость и пытаясь скрыть нервозность, бандит коротко, лающе хохотнул, тут же закашлявшись кровью:
— Столичный щенок решил, что зажал крысу в угол. Притащил с собой своего цепного пса — одного Бастиона. Весь в броне, важный такой! Думал, этим прижмёт мальчишку. А этот прыщавый ублюдок... даже руки не поднял. Уложил защитника на раз-два. Заставил этого железного истукана харкать кровью и рухнуть на колени. Я такого в жизни не видел, чтобы кто-то в лоб ломал Столпов.
Он плотнее прижал ладонь к ране в боку, с тревогой ощущая, как спасительный жар зелья начинает неумолимо угасать, вновь впуская в тело ледяные иглы боли.
— И что сделал наследник? — голос за тканью стал заметно холоднее, в нём прорезались влажные, хищные нотки, напрочь лишённые смирения священника.
— Обосрался ваш наследник, — злобно процедил Батя. — Этот паршивый колдун не стал его убивать, хотя мог прирезать как свинью. Поиздевался. Одним броском какой-то мелочью срезал Аксису его породистую косу… аха... ха... — заходясь сиплым смехом, хрипел бандит, всё ещё уверенный в своей скорой награде. — Пустил кровь, унизил как последнего сопляка.
Под высокими сводами храма, где-то в густой темноте под самым потолком, раздался неясный, сухой шум — тонкий, едва уловимый шелест, похожий на то, как сквозняк неспешно перебирает стяги. Внутреннее чутьё привычно взвыло об опасности. Батя настороженно скосил глаза вверх, пытаясь вглядеться в черноту стропил, но в полуслепом от кровопотери взоре всё плыло, а вспыхнувшая с новой силой резь в пробитом боку скрутила тело, прижав голову обратно к каменным плитам.
— Что было после? — жёстко и властно отвлёк его от осмотра потолка служитель Единого, разом возвращая внимание раненого к исповедальне.
— А потом… он проломил пол… и рухнул вниз… — Батя с усилием сглотнул вязкую слюну. — Этот выродок остановил падение, но удержал только тех, кто был рядом с ним, гнида.
— Куда он направился после того, как вы разделились? — последовал быстрый, пугающе деловитый вопрос. — Кто был с ним?
— Один он был, как перст, — прохрипел Батя, чувствуя, как к горлу снова подступает удушливая тошнота. — В сточных трубах мы разошлись.
— Как он выглядел? — бандиту показалось, или в ровном голосе служителя внезапно прозвучали режущие, скрежещущие ноты — совершенно неправильные, хищные и нехарактерные для дряхлых сановников.
— Тощий, темноволосый, в рваной рубахе и плаще, как крестьянин, на роже пятна такие, будто его неделю крысы грызли... Но глаза... глаза у него не мальчишечьи. Холодные, как у мертвеца. И движется он… будто внутри костей вообще нет.
Главарь замолчал, надрывно, со свистом втягивая сырой воздух. Силы стремительно покидали тело, искусственное тепло сменилось колючим ознобом на ледяном мраморе. Выдохшийся, он затих, ожидая награды и благословения.
— Я... всё сказал, святой отец... — с трудом вытолкнул он, с надеждой поднимая мутнеющий взгляд на занавесь. — Теперь... исцелите...
В святилище повисла неуютная, вязкая тишина, нарушаемая лишь тихим, влажным капаньем откуда-то из-за алтаря.
Ослабевший взгляд Бати зацепился за нижний край плотного бархата. Из-под занавеси медленно и неотвратимо на светлый мрамор пола выползала густая, почти чёрная лужа крови. Она ширилась, подбираясь к самым пальцам бандита и смешиваясь с его собственной. Присмотревшись, он различил бескровную руку с массивной золотой печаткой на пальце — кожа на ней была старческой, дряблой. Чуть сместив фокус, бандит увидел тело священника в забрызганной багрянцем сутане. Глаза старика остекленели, а рот застыл в беззвучном, вымученном крике.
Прелат был мёртв.
Батя видел слишком много трупов на своём веку, чтобы раскиснуть от вида ещё одного. Но его выдало тело: бандит осёкся, на полувдохе заглотив сырой, пропитанный ладаном воздух, а его плечи под рваным жилетом разом одеревенели, будто перед ударом. Латунные зубы сомкнулись до сухого скрежета. Он поспешно отвёл взгляд в сторону, делая вид, что смотрит в пустоту и ничего не заметил.
Плотная бархатная ткань исповедальни вздрогнула и, мягко шелестя по металлическим кольцам, отъехала в сторону. На месте прелата, вальяжно устроившись прямо на резном дубовом стуле, показалась изломанная, худая фигура в сером дорожном плаще.
Незнакомец смотрел на умирающего бандита с жуткой, стеклянной улыбкой на исцарапанном лице. Его антрацитовые глаза хищно блестели в тусклом, дрожащем свете лампад, а по уголкам потрескавшихся губ всё ещё блуждала тень блаженного восторга — рассказанная история о том, как прыщавый мальчишка унизил Наследника и поставил на колени Столпа Империи, привела его в тихий, экстатический трепет.
Батя вжал голову в плечи и уставился в заляпанный кровью пол, стараясь не встречаться с ним взглядом.
— Знаешь ли ты, падаль, почему именно сейчас умрёшь? — прошелестел змеиный, тягучий свист, обволакивая холодный камень зала.
Инстинкт самосохранения заставил бандита вскинуть глаза, чтобы не упускать из виду смертельную угрозу. Взгляд резанула вышитая у плеча тусклым серебром эмблема — строгие весы, увенчанные распустившимся цветком. Сердце ухнуло в пятки. Этот знак в трущобах и казематах боялись едва ли не сильнее инквизиторского костра — печать Серых Плащей, незримых защитников и цепных теней Трона, от которых не спасали ни золото, ни глухие стены.
А следом Батя наткнулся на антрацитовые омуты чужих глаз. Скованный леденящим безумием в этом взгляде, главарь дёрнулся назад. Локти беспомощно заскользили по собственной крови, сдвинув грузное тело на жалкие сантиметры. Он часто закивал и тут же отрицающе мотнул головой, стараясь не упускать ни одного движения тени Трона.
— Я ничего не видел, командир... — просипел он сквозь розовую пену, закипающую на разбитых губах. Стоило серому плащу чуть наклониться вперёд, как Батя поспешно, захлёбываясь хрипом, поправился: — Старик уже был мёртв, когда я вполз! Клянусь! Меня здесь вообще не было... Я тебе всё про щенка выложу, до последней капли, только не режь...
— Нет, — мягко, с извращённым педагогическим укором возразил Серый Плащ. Он капризно наклонил голову набок, словно копируя чью-то чужую, высокомерную привычку, и принялся тяжело, с расстановкой чеканить каждое слово, делая вязкие паузы, чтобы смысл дошёл до угасающего сознания каторжника. — Ты видел Его. И решил продать. А Сокровище... хранят. Берегут. Не продают.
Почерневшая, иссохшая от некроза «птичья лапа» маньяка, подвешенная на маслянисто-чёрных эфирных нитях, плавно скользнула вперёд, послушная невидимому кукловоду. В полумраке тускло сверкнули тончайшие тёмные нити и беззвучно сомкнулись тугой петлёй на толстой шее главаря.
В ту же секунду чёрные струны натянулись с сухим, музыкальным звоном, и тяжёлое тело Бати рывком оторвало от ледяного мрамора. Главарь захрипел, задыхаясь от нехватки воздуха. Он отчаянно молотил ногами пустоту, в кровь раздирая обломанными ногтями собственную шею и тщетно пытаясь просунуть пальцы под впившуюся в кожу, поющую удавку, пока невидимая тяга торжественно возносила его всё выше и выше под своды.
С ниш и мраморных постаментов на агонию каторжника взирали лики святых. Но каменные изваяния были холодны и мертвы. Их высеченные из гранита глаза оставались пустыми, слепыми и безжалостными. Богу и его воплощениям было наплевать на предсмертные хрипы — мраморные скульптуры смотрели на его мучения с тем же ледяным, бесчувственным равнодушием, с каким взирали на пыль под ногами.
Под самым потолком налитые кровью, вылезающие из орбит глаза каторжника успели разглядеть густую темноту стропил — и первобытный, невыносимый кошмар затопил его угасающее сознание. Такого он не видел за всю свою полную грязи и крови жизнь. Там, в зловещей полутьме, на таких же тонких, едва различимых нитях висели почти три десятка тел. Священники в бурых, заскорузлых рясах, мужчины, женщины, даже дети — случайные утренние прихожане, пришедшие за благословением.
В этом таилась злая, беспощадная насмешка судьбы. Бандит, избежавший заточки предателя в грязных стоках, всё равно не ушёл от своей законной каторжной доли — его вздёрнули, как и положено разбойнику. Вот только вместо грубой пеньки палача на городской площади его удушил безумец с некротическими руками. Маньяк не сделал для грозного вожака исключения, не признал в нём ни хищника, ни равного — он уравнял его с беззащитным стадом, определив как очередную деталь этого чудовищного алтаря. Именно их тихое, мерное трение одежд и стук мёртвых пяток друг о друга Батя минуту назад принял за шелест сквозняка.
Теперь под высокими сводами Храма безмолвно покачивался ещё один человек. Спустя несколько долгих, мучительных ударов сердца, после глухого, сухого хруста шейных позвонков, конвульсии утихли. Ноги бессильно обмякли, и бандит затих в воздухе, превратившись в последний страшный штрих этого жуткого сада.
Мужчина неторопливо поднялся со стула. Его суставы отозвались сухим хрустом. Задрав голову, он с холодным, скрупулёзным восхищением эстета проследил за тем, как новый «плод» успокаивается под стропилами. Последние крохи жизни покинули тело Бати, и оно медленно, но неотвратимо выровнялось в маятниковом покачивании, безупречно вписавшись в общую мрачную композицию.
Своды этого лживого, прогнившего святилища наконец обрели истинный смысл, превратившись в величественное, очищающее дерево висельников — точь-в-точь как старая придорожная груша, чьи крепкие ветви по осени ломятся от тяжести спелых, вытянутых плодов, а по весне приносят законную кару мародёрам и государственным изменникам.
Здесь безупречными корнями служили холодные каменные колонны, сучьями — вековые балки купола, а крона благостно тяжелела от своего урожая — грешников, посмевших встать на пути его Божества. Для него в этом зрелище не было ни капли грязи — только высшее правосудие, покой и благо.
Впрочем, холодный ум бывалого оперативника тут же сделал сухую пометку: людей сегодня в святилище оказалось на удивление мало. Едва ли три десятка душ на весь просторный неф. Видимо, багровое небо над округом и слухи о грядущей «эвакуации» уже успели распугать привычную утреннюю толпу, заставив обывателей жаться по домам.
Взгляд мужчины скользнул по висящим фигурам, проверяя чистоту линий. Никакого лишнего блеска. Никакого грубого железа. Все плоды его дерева были облачены лишь в мягкие, податливые ткани — шерстяные рясы клириков, простые льняные рубахи и платья прихожан. Храмовая стража, дежурившая у входа в своих тяжёлых кольчугах и с длинными мечами на поясах, в эту композицию не вписывалась. Их звонкий, грубый металл и громоздкая броня испортили бы всю эстетику, утяжелили бы тонкие нити и нарушили безмолвную, плавную симметрию качающихся тел. Поэтому стражников он убрал первыми — быстро, беззвучно перерезав им глотки у самых дверей, а затем без лишней жалости спихнул их закованные в железо туши вниз, в сырой подвал под алтарной частью, подальше от глаз. Мусор не должен лежать на видном месте.
Оставив безмолвную крону позади, он скользящей, ломаной походкой двинулся к сердцу зала — главному Алтарю. Месту, где каждые семь лет совершались кровавые обряды «Священного ценза» и куда свозили одарённых детей со всей провинции. Как боец зачистки он прекрасно понимал, что столько живых душ храмам не нужно — да и стоило ли из-за обычных учеников вырезать до третьего колена любого, кто посмел укрыть «сосуды», в простонародье прозванные “излишками”. Его личный закон теперь писался на запястье одного-единственного человека.
В этот раз он не стал пользоваться огнём: пламя сожгло бы его совершенную композицию, лишив святош и их столичных ищеек возможности как следует рассмотреть этот урок. Своих же коллег требовалось переиграть на их собственном поле. Внутри Серых Плащей существовало жёсткое разделение на три крыла.
Вся неблагодарная, пыльная работа — наружное наблюдение, вербовка и курьерская сеть — лежала на «Ловчих». Разгребать этот кровавый спектакль на рассвете придут «Зрячие» — лучшие следователи и криминалисты Канцелярии. А сам он принадлежал к «Жнецам» — карательному кулаку Империи, имеющему доступ к закрытым арсеналам.
Именно поэтому здесь требовался холодный расчёт. Его главной страстью и единственным спасением были редкие артефакты — без тончайших эфирных нитей, управляемых особым реликварием, его искалеченные, мёртвые от некроза руки превращались в бесполезные плети. Но уникальное снаряжение оставляло слишком явный, ни с чем не сравнимый магический след. Перед тем как покинуть неф, ему ещё предстояло кропотливо заменить каждую артефактную струну на обычную, дешёвую рыбацкую леску, на которой теперь и останется висеть его жуткий урожай. Грубая жила идеально скроет характер странгуляционных борозд и не оставит на трупах ни капли чужеродного эфира — ведь завтра ему самому предстояло стоять со «Зрячими» в одном оцеплении, изображая праведный гнев.
Для самого алтаря он выбрал кое-что попроще. Он вытянул из складок плаща тяжёлый рельефный цилиндр из чёрного металла — редкий, но серийный подавитель из старых трофейных запасов «Жнецов», какие порой всплывали у контрабандистов, — и с сухим стуком вогнал его в самый центр священной плиты.
Короткий поворот стержня. Пространство над Алтарём сжалось в тугую, звенящую сферу, а затем беззвучно рвануло внутрь себя. Вековой белый мрамор с глухим, дробящим скрежетом пошёл сеткой трещин и осыпался в мелкое каменное крошево и густую известковую пыль. Сердце обрядов было уничтожено до основания.
Но и этого ему показалось мало. Вспомнив о тяжёлых, мясницких ладонях, оставивших синяки на шее его Сокровища, маньяк опустился на одно колено у раздробленного постамента. Обугленные пальцы, едва слушающиеся без поддерживающих чар, извлекли из поясного подсумка свёрток из промасленной кожи. Развернув его, Серый Плащ аккуратно уложил в самое основание каменных обломков крошечный, желтоватый позвонок, опутанный спящими рунными нитями — Костяк Древних.
Стоит первым ищейкам из «Зрячих» переступить порог и сдвинуть хоть один обломок алтаря, как тварь взорвётся наружу. Она с треском соберёт себя из мраморной крошки и раздробленных костей священников, превращая зачищенный неф в кровавую мясорубку и вышвыривая костяные иглы в каждого, кто посмеет сунуть нос в дела его Бога. А когда бойня утихнет, уцелевшим аналитикам останется лишь гадать: то ли проклятая кость веками была замурована в старом камне, то ли её подбросили наёмные сектанты, то ли и вовсе занёс кто-то из прихожан во время начавшегося в округе прорыва. В суматохе никто не станет искать предателя среди своих.
Мужчина поднялся, отряхивая колени от мраморной пыли, и вернулся к стропилам, чтобы неторопливо перевязать свой урожай на простую леску. Работа требовала скрупулёзной точности, но едва он успел закончить с первыми рядами, как глухой грохот рухнувшего мрамора всё-таки сделал своё дело: распахнутые врата и боковые двери притянули незваных гостей.
В полумрак нефа потянулись запоздалые утренние прихожане, перепуганные служки из келий и пара зевак с улицы, решивших проверить, что случилось в святилище. Не успел первый из них вскинуть голову и зайтись в истошном крике, как из рукавов маньяка со змеиным свистом выстрелили чёрные эфирные нити.
Короткая, беззвучная суматоха. С десяток глоток перехватило одновременно, обрывая вопли на полувдохе. Не давая случайным свидетелям опомниться, убийца рывком вздёрнул новых «грешников» под самый купол, с раздражением и азартом доделывая свою уборку. Пришлось потратить лишние минуты, чтобы так же методично перекинуть и их на грубую рыбацкую леску, втягивая уникальный артефакт обратно в реликварий. Крона дерева висельников заметно потяжелела, но теперь в зале не осталось ни одной живой души.
Перед тем как покинуть неф, он привычным жестом огладил плечо серого плаща. Вышитая там эмблема — весы под распустившимся цветком — лишь на первый, перепуганный взгляд походила на печать Тайной службы. Присмотревшись, любой дотошный ищейка заметил бы грубый изъян: у цветка не хватало одного лепестка, а чаши весов замерли в неверном перекосе. Если кто-то из прохожих в утреннем тумане всё же успел мельком заметить его у порога до того, как двери захлопнулись, на допросе он опишет именно эту фальшивку, убедив «Зрячих», что храм разгромили наглые провокаторы, неумело рядившиеся под людей Императора.
Вторая Литургия была завершена. Магический Контракт отозвался острым, леденящим уколом, подтверждая крушение очередного святилища. Бросив прощальный взгляд на безмолвную, раскачивающуюся крону под куполом, убийца не пошёл к парадному выходу — он скользнул за алтарь, в узкий, затхлый коридор ризницы, и исчез через чёрный ход, бесшумно растворяясь в предрассветной мути Четвёртого округа.
***
Утро на «Гнилой заставе» занималось тяжело. Сигрид оттерла ледяной водой остатки дорожной копоти, сбросила удушливую холщовую утяжку и осталась в расстегнутом у ворота солдатском колете. Она рывком распахнула скрипучую дверь форпоста, чтобы выплеснуть мутную воду, и впервые за несколько дней вдохнула полной грудью.
Сырой ветер ударил в лицо, неся не только металлический дух озона от бушующего в бору Прорыва, но и чужую вонь. Звериное чутье Барса сработало безотказно: ноздри девушки хищно дрогнули. Сквозь запах прелой хвои и болотной гнили с южной кромки леса тянуло резкими пряностями, горькой полынью и тяжелым, немытым потом.
Сигрид замерла на пороге с пустым ведром, всматриваясь в сиреневую муть за оградительными камнями. Дар «Орлиного глаза» прошил туманную пелену, выхватывая между стволами притаившиеся силуэты. Внутри холодно щелкнуло: люди.
Она бесшумно скользнула обратно в полумрак караулки и вперила колючий взгляд в сидящего у стола мага и стоящего у очага Родерика.
Великан уже избавился от вонючих северных мехов, выудив из подпространственного кармана Вивиана привычную южную одежду — темную шерстяную рубаху, стеганый поддоспешник и широкий пояс для меча. Крупными, привыкшими к стали пальцами кирасир добривал щеки коротким ножом, глядя в мутный осколок зеркала. Для Столпа Империи гладкий подбородок был не просто привычкой, а принципиальным маркером: на Севере носили окладистые бороды, а южане брились чисто, отделяя свою касту от варваров.
— За периметром люди, — тихо отчеканила северянка, подбирая лук и закидывая колчан за спину. — Пятеро или шестеро. Идут по нашему следу прямо сквозь туман, и твари их не трогают. Нужно уходить. Сейчас же.
Клинок в руке Хёрста замер. Сухой щелчок ножен, быстрый взмах тряпицей по щеке — и Столп монументально шагнул к узкой бойнице. Его голубые глаза резали сиреневую мглу, но без птичьей зоркости Сигрид он видел лишь зыбкие тени, скользящие на самой границе видимости. Родерик хмуро сдвинул брови: Барс права, заставу берут в прицел.
Вивиан оставался у стола, будто доклад волновал его меньше утренней сырости. Тяжелый базальтовый пестик в его пальцах ходил ровно и вязко — с глухим скрежетом камня о камень перетирал сухие стебли и едкие соли в бурую кашицу. По караулке поплыл терпкий дух раздавленной полыни и горьких кореньев. Этот мерный звук резанул Сигрид по памяти — так же в прокопченных северных избах травознаи толкут сборы перед морозами.
Разлив восстановитель по трем стеклянным фиалам, маг поднял голову. Карие глаза из-под блеклой челки скользнули по напряженной фигуре лазутчицы небрежно и равнодушно.
— Сколько ты весишь? — бархатным, тягучим голосом поинтересовался он.
Даже с последствиями после недавнего удушья и сорванным, сиплым голосом маг умудрялся тянуть слова с вязкой, аристократической ленцой. От этого надтреснутого бархата у Сигрид противно заныли зубы.
Она застыла с луком в руке, глядя на бастарда так, словно тот заговорил на наречии лесных троллей.
От бойницы донесся глухой смешок — Родерик покосился через плечо и едва заметно качнул головой, молча осаживая закипающую северянку: «Терпи, он по делу».
Но Сигрид уже накрыла злая, колючая волна. Оценивающий, мясницкий прищур мага обжег хуже пощечины.
— Больше, чем утащишь на своем горбу, чернокнижник, — глухо отрезала она, стиснув древко лука до белых костяшек. — Там в чаще ищейки идут по нашему следу. Взвесишь мои кости, когда выберемся из этой мышеловки.
Вивиан медленно, с циничной неторопливостью оглядел ее с ног до головы. Уголок его заляпанных мазью губ тронула снисходительная усмешка. Откупорив один из фиалов, маг поделил темную маслянистую жидкость и с глухим стуком подвинул пузырек по столешнице к северянке. Себе он оставил скромную порцию, без колебаний опрокинул в горло и глухо закашлялся, поморщившись, когда обжигающая горечь прошла по саднящему, разбитому горлу.
— Мы выжаты досуха, — просипел Архитектор, вытирая кожаные перчатки о ветошь и снова натягивая на голос тот самый вкрадчивый, убаивающий лоск. — Я пуст, Родерику нужно залатать каналы, да и тебя шатает. Переборщишь с этим отваром на истощенное тело — сердцу придется несладко, прежде чем дотянешься до тетивы.
Сигрид набрала воздуха в грудь, чтобы огрызнуться, но Вивиан опередил её. Карие глаза из-под блеклой челки холодно сузились, придавив лазутчицу тяжестью могильной плиты.
— Ты уверена, что там вообще живые люди? — тягуче, с вязкой, обволакивающей вкрадчивостью произнес маг, подаваясь вперед и опираясь рукой в перчатке о столешницу. — Включи свой хваленый разум следопыта: как долго обычные смертные из мяса и костей способны топтаться в гуще тумана, где рыщут порождения Бездны, и оставаться целыми? Думаешь, местная падаль брезгует запахом полыни и южного пота?
Каждый его слог ложился между ними с леденящей, мясницкой четкостью:
— Кровь и плоть у них, возможно, и впрямь людские. Были. Час или два назад. Но в Изнанке водятся твари куда хуже ваших северных Подменышей. Они выедают разум, оставляя оболочку теплой, и натягивают чужую шкуру как старый кафтан. Имитируют дыхание, шаг, даже запах привычных пряностей, чтобы выманить самоуверенных идиотов за оградительные камни. Хочешь выйти туда сейчас, вслепую, и проверить, кто именно позовет тебя?
На заляпанном гримом лице Вивиана не дрогнул ни один мускул, хотя сам он откровенно лгал. Старый шрам на ноге — безошибочный живой барометр, всегда ноющий при приближении порождений Бездны — сейчас молчал. За стенами заставы топтались живые люди. Но признать это означало дать девушке повод сорваться с цепи раньше времени.
Пальцы на древке лука дрогнули, а в синих глазах мелькнула тень суеверного, ледяного ужаса. Логика южанина ударила по самому больному — перед глазами на миг всплыло мертвое лицо Бруни, принявшее облик чужака. Но следом за ужасом поднялась яростная, колючая волна отрицания.
— Ты не можешь этого знать! — с хриплой злостью выдохнула Сигрид, подаваясь вперед. — Вы, южане, привыкли прятаться за высокими стенами и наемными щитами. Откуда тебе, столичной крысе, знать, как охотятся твари в лесу, если ты дальше паркета не выходил?! Или чернокнижники теперь снюхались и с падалью из тумана?!
Маг на долю секунды скользнул взглядом к стоящему у бойницы Родерику.
В глубине голубых глаз Белого Щита мелькнула мрачная усмешка. Слушать, как северянка называет бывшего капитана «Каракалов» паркетной крысой, было почти смешно. Хёрст прекрасно знал цену этим словам: за плечами у Архитектора лежали десятки подавленных Прорывов и зачисток, где выживали единицы.
Вивиан едва заметно приподнял уголок губ и продолжил методично давить на её страх:
— Могу и ошибаться, — согласился Архитектор. — Но я предпочитаю обезопасить нас хотя бы с этой стороны.
Хёрст перехватил немой посыл мага и коротко кивнул. Как воин, прошедший сотни зачисток, он на собственной шкуре знал: обычные солдаты в гуще тумана столько не живут. Великан отступил от бойницы, подошел к столу, подхватил свой фиал и одним глотком опрокинул густое варево.
По горлу Родерика прошла обжигающая, вяжущая горечь полыни и толченых кореньев. Он шумно выдохнул сквозь нос, чувствуя, как по пищеводу разливается мягкое тепло, расходясь по напряженным плечам, груди и тяжелым рукам. Отступил даже сосущий голод. «Выходит, составы, которыми он питался все эти годы, на вкус бывают куда сноснее грязных портянок». День вымотал кирасира так сильно, что отвар сработал мгновенно: свинцовая ломота в мышцах начала таять, разгоняя застоявшуюся кровь и проясняя голову.
Сигрид смотрела на это с глухим, тяжелым отвращением — в её взгляде умерли последние крохи уважения к воину. Поступок Медведя показался ей жалкой, скотской покорностью. Северянка глухо сплюнула на дощатый пол и с силой вытерла рот тыльной стороной ладони, будто у неё самой на языке остался вкус падали. Но холодный рассудок лазутчицы все же зафиксировал главное: кирасир устоял на ногах и дышал ровно.
Вивиан выдержал паузу, давая злости девушки увязнуть в глухой стене, и отрезал:
— Мы выдвинемся через полдня. — Он кивнул на стеклянный пузырек у края стола. — Пей. Это выведет остатки газа, снимет ломоту и удержит тебя на ногах на первом же переходе.
Сигрид осеклась, словно замахнулась топором и рассекла пустоту. Этот ублюдок снова отказался спорить — как тогда, в лесу, когда так же буднично согласился с тем, что он бесчувственная тварь. Он остался безучастным, словно опустился настолько низко, что сам перестал считать себя человеком.
А когда взгляд барса упал на тонкие пальцы в кожаных перчатках, толкающие к ней пузырек, к горлу подкатила горячая, удушливая волна омерзения. В памяти слишком живо стояла темнота подпола и жадный, влажный язык безумного пса Инквизиции на этой самой коже.
— Я к твоей стряпне не притронусь, — глухо, с брезгливым оскалом процедила она, отступая на шаг в тень и сжимая рукоять ножа до побелевших костяшек. — Сам травись.
Сквозь ватную тишину контуженного правого уха голос северянки долетел приглушенным гулом, но левое ухо уловило злобное шипение согласных, а глаза зафиксировали её раздутые от омерзения ноздри. В этом взгляде плескался не обычный суеверный страх перед магией — брезгливость была слишком личной, ядовитой.
Вивиан молча забрал со стола нетронутый фиал, убрал в поясной подсумок и с подчеркнутым безразличием вернулся к разбору снаряжения.
Родерик к тому времени уже устроился на охапке сухого лапника у дальней стены, положив «Вектор Отрицания» на расстояние вытянутой руки. По телу великана разлилось тяжелое, густое тепло отвара, выжигая остатки имперского газа из легких, и вскоре кирасир задышал ровно и глубоко.
Сигрид бросила быстрый, презрительный взгляд на спящего великана, затем на сгорбленного над склянками мага и молча шагнула к узкой бойнице. Раз уж эти двое решили сдохнуть во сне, караул придется нести ей одной.
Она прижалась плечом к холодному известняку, сжимая рукоять ножа. За оградительными камнями в сиреневой мути действительно бродили тени. Пять или шесть силуэтов медленно кружили на самой кромке видимости, замирали, принюхивались к ветру, но пересечь невидимую черту форпоста не решались. От этого странного, выжидающего хоровода по спине лазутчицы пополз ледяной холодок: поведение теней за стеной пугающе точно ложилось в слова чернокнижника о падали Изнанки, выманивающей добычу наружу.
Прошел час. Сырой, наэлектризованный Прорывом ветер завывал в щелях ставней, неся запах озона и прелой хвои. Хёрст спал мертвым сном, а Сигрид с каждой минутой всё хуже справлялась с предательской дрожью в пальцах от накопленной за трое суток усталости.
Вивиан, наблюдавший за ней из-под опущенных ресниц через тусклый отблеск оловянной кружки, наконец поднялся со скамьи. Движения его оставались плавными, хотя каждый поворот корпуса отзывался глухой болью в треснувших ребрах и сплошном багровом синяке во всю спину. Порывшись в походном мешке, маг выудил горсть сморщенных, темно-синих ягод можжевельника вперемешку с горным лимонником.
Подойдя к стене, Архитектор остановился на выверенной дистанции — ровно за пределами броска ножа — и разжал ладонь в перчатке:
— Возьми, — просипел он с той самой мягкой, убаивающей ленцой, от которой у девушки сводило скулы. — Горный сбор. Отобьет сон на ближайшие шесть часов.
Сигрид вскинула на него полный ледяного подозрения взгляд, стиснув рукоять клинка до побелевших костяшек. «Отрава или дурман. Не вышло влить через зелье — пытается подсунуть в еде».
Вивиан едва заметно вздохнул — ровно, словно уступал капризному ребенку, — и закинул пару ягод себе в рот, медленно разжевывая их на глазах у лазутчицы. Вяжущая, терпкая горечь мгновенно перебила липкий привкус крови и тлена на языке.
— Не отравлено, — сухо бросил он, оставил горсть ягод на крышке соседнего ящика и вернулся за стол.
Этот жест говорил сам за себя: чернокнижник собирался и дальше корпеть над своими склянками, а значит, сон ему в ближайшие часы не светил.
Девушка выждала почти полчаса, прислушиваясь к гулкому сердцебиению и следя за тем, как маг уверенными, отточенными движениями отмеряет порошки и переливает что-то по мензуркам. Взгляд следопыта цеплялся за мелочи: южанин держал спину неестественно прямо, поворачивался всем корпусом, берег правый бок и пару раз на долю секунды замирал, пережидая какой-то внутренний спазм, прежде чем снова взяться за пестик. Сигрид не знала, что скрывается под его плащом, но звериное чутье безошибочно считывало — крыса изрядно помята и еле держится на ногах.
Глаза Сигрид нещадно резало от недосыпа, голова наливалась свинцом, а силуэты за бойницей начали расплываться в сиреневом тумане. Оставь она сейчас спину открытой этому выродку — до Севера живой не доберется.
Пересилив брезгливость, лазутчица осторожно подцепила одну темную ягоду с крышки ящика и раздавила ногтем. Потянуло резким, смолистым духом хвои и терпкой кислинкой лимонника — знакомым с детства запахом родных предгорий. Никакой сладковатой южной химии.
Внутри мелькнула горькая, злая усмешка: «Пытается подкупить охотничьим сбором, будто я сама не знаю, чем следопыты сбивают сон в засаде». Уверенная в своем чутье, Сигрид закинула в рот сразу несколько сморщенных ягод и с силой разжевала жесткую мякоть.
Спустя десять минут по жилам вместо обещанной бодрости поплыла тяжелая, вязкая теплота. Веки стали неподъемными, а очертания стола и фигуры мага поплыли в мутном мареве.
Сигрид дернулась, с запоздалым ужасом понимая ловушку: маг заранее вымочил знакомые ягоды в бесцветном дурмане и сам принял противоядие. Она попыталась вскинуть нож, чтобы полоснуть себя по ладони и прогнать сон болью, но онемевшие пальцы разжались сами. Рукоять глухо стукнула о доски пола, и Барс тяжело осела вдоль стены, проваливаясь в глубокое забытье.
Хёрст, который и не думал засыпать, приоткрыл один глаз из своего угла. Вместо голоса великан медленно шевельнул пальцами правой руки, переходя на беззвучную «Вспышку» — так было безопаснее и для чуткого слуха северянки, и для контуженного уха мага.
«Сонный сбор с пустырником?» — коротко отстучал он костяшками по ножнам меча, кивнув на обмякшую у стены лазутчицу.
Вивиан уже отстегнул тяжелую фибулу и сбросил на скамью дорожный плащ, оставшись в грязной рубахе. Достав из подпространственного браслета походный нож и тусклое металлическое зеркальце, он экономным движением здоровой правой руки отбил ответ:
«Она на взводе. Пойдет в таком состоянии — ошибется первой же. Пускай передохнет».
«А сам? Тебя эта дрянь не берет?»
«Как ромашковый чай», — беззвучно усмехнулся маг, закидывая в рот еще пару ягод. На его пропитанный алхимией организм отвар действовал лишь как терпкая горечь на языке. — «Отдыхай. Я на часах».
Хёрст прищурился, бросив короткий взгляд на узкую бойницу, за которой густел сиреневый туман, и снова зашевелил пальцами:
«А что за твари в лесу? Твои пожиратели оболочек из хроник Илриса?»
В полумраке заставы уголок губ Архитектора медленно пополз вверх в той самой невыносимой ухмылке столичного интригана. Маг повернул к себе тусклое зеркальце, проверяя остатки грима, и скупо отстучал костяшками по столешнице:
«Обычные люди. Живые».
Пудовая рука Хёрста на ножнах замерла. Несколько секунд Столп Империи буравил побратима тяжелым, арктическим взглядом, пока в голове ветерана с сухим щелчком складывались детали. Запах пряностей и горькой полыни, о котором говорила Барс... Амулеты Детей Песков. Дорогущие, редкие артефакты южных кочевников, сбивающие звериное чутье порождений Бездны. Значит, за стенами топтались обычные ищейки с солидным финансированием, которым хватило монет запастись защитой от тумана.
А вся жуткая байка про выедающих разум тварей оказалась чистой, выверенной уловкой Архитектора. Вивиан взял крупицу книжной жути, надавил на суеверный страх северянки перед Подменышами и вынудил её принять передышку — попутно заставив самого Родерика с каменным лицом подыгрывать этому спектаклю у бойницы.
Хёрст глухо хмыкнул и качнул головой. Весь в своем репертуаре — сплошные ширмы и двойное дно. Но ветеран признавал правоту мага: взвинченная девчонка спала, не путаясь под ногами, а руны заставы давали им законную передышку перед тем, как разбираться с хвостом.
Великан уже собирался устроиться на лапнике, когда заметил, как Вивиан с тихим выдохом заводит походный нож за собственный затылок. Отросшие за время бегства, спутанные и пропитанные едкой ореховой краской пряди лезли в глаза и цеплялись за засаленный воротник. Попытка ровно срезать их на ощупь поврежденной левой рукой, стянутой жесткой латунной проволокой, глядя в крохотный осколок зеркала, явно грозила закончиться новой раной.
Родерик молча поднялся. Вопреки своим габаритам, кирасир ступал бесшумно. Подойдя к столу, он мягко, но настойчиво перехватил рукоять ножа прямо из испачканных дегтем пальцев Архитектора.
— Сиди смирно, теоретик. Иначе лишишься и второго уха, — совсем тихо, но четко артикулируя губами, чтобы маг легко считал слова, прогудел великан и зашел за спину побратима.
Когда тяжелые шаги Белого Щита стихли за спиной, сработали въевшиеся в подкорку рефлексы одиночки. Спина мага под грубым, пропитанным дорожной пылью сукном одеревенела, мышцы вдоль позвоночника и плеч сбились в каменный, готовый к смертельному выпаду узел. Пальцы левой руки, стянутые латунной проволокой, мелко дрогнули — по мышечной памяти, ищущей тонкую леску, способную перерезать глотку раньше, чем опустится чужой клинок.
Родерик медленно провел тыльной стороной ладони по собственной шее — убедился, что смертоносная петля не легла на горло, — и замер на пару ударов сердца, давая побратиму время. Прямо на глазах у кирасира Архитектор Катастроф волевым усилием задавил боевой спазм. Вивиан сделал глубокий, плавный вдох — перетерпев вспышку ноющей боли в ребрах, — и Хёрст отчетливо увидел, как острые лопатки под натянутой тканью рубахи медленно, дюйм за дюймом опускаются, а каменные плечи обмякают.
Хёрст едва слышно хмыкнул, чувствуя, как в груди разливается глухое, тяжелое уважение. Для такого параноика, как Вивиан, добровольно переломить себя и подпустить человека с лезвием к собственному затылку значило куда больше любых пафосных клятв на крови.
Сын кузнеца работал на удивление бережно. Крупными, огрубевшими от меча пальцами он подхватил прядь у затылка — волосы, несмотря на въевшуюся дорожную пыль и жесткую корку ореховой краски, оказались по-столичному мягкими и густыми — и отсек её выверенным движением клинка. Лезвие шло ровно, старательно обходя упрямую серебряную нить седины и открывая бледную, уязвимую линию шеи. Срезанные пряди с тихим, живым шорохом падали на гнилые доски пола.
Закончив, великан положил нож на стол, коротко, весомо сжал здоровое плечо мага и ушел в свой угол, через пару минут провалившись в чуткую дрему. Вивиан провел ладонью по коротко остриженному затылку, привыкая к позабытой легкости, и прислушался к вою ветра за каменными стенами.
Оставшись в относительной тишине, он принялся за собственный камуфляж. Достав из браслета флакон с растворителем, маг методично отмыл с лица, шеи и рук остатки искусственного загара. Для этого пришлось стянуть перчатки.. Смывая бурую, жирную грязь и маскировку уличного оборванца, Архитектор возвращал себе истинный облик — пугающую, болезненную бледность рода Флорис-Эквилей.
Следом настала очередь волос. Выловив из мешка второй металлический осколок, Архитектор выстроил систему из двух зеркал, поймав в отражении свежеподстриженный затылок. Маг недовольно прищурился: упрямая серебряная прядь — радиационный след Короны — после адской нагрузки последних дней и выжигания каналов антимагией расползлась сильнее, пробиваясь сквозь бурую корку ореховой вытяжки. Такие приметы люди запоминают с первого взгляда, а лишние особые отметки на розыскных листах Канцелярии и в памяти северной лазутчицы ему были ни к чему.
Смыв растворителем остатки провинциальной краски, Архитектор откупорил пузырек с густым, черным как смоль пигментом и втер состав в пряди, полностью перекрывая выдающее его серебро и возвращая волосам природный, иссиня-черный оттенок.
Маг осмотрел кисти. Ногти всё еще отливали мертвенной, угольной чернотой после контакта с сырым эфиром Изнанки. Вивиан тихо цокнул языком: след Бездны застрял в верхних слоях, но позже придется прогнать через каналы чистый резерв, чтобы выжечь заразу до конца. Пока сойдут и перчатки.
Гораздо хуже обстояло дело со сломанным указательным пальцем. Скривившись, мужчина размотал жесткую латунную проволоку, наложенную наспех еще в городе. Лишенная фиксации фаланга тут же отозвалась глухой, пульсирующей болью, прострелившей кисть до запястья. Вивиан здоровой правой рукой прощупал кость вдоль оси. Пальцы наткнулись на острый, уродливый сдвиг — перелом разъехался под слабой обмоткой, и обломки встали криво. Срастись кость так — и кисть навсегда потеряет беглость для точных жестов и работы с нитями.
— Проклятье! — беззвучно выдохнул он, доставая из мешка свернутый в несколько слоев чистый холст.
Зажав плотную тряпицу между зубами, Вивиан перехватил больной палец у основания — лишний шум поднял бы на ноги взвинченную северянку. Сделав глубокий вдох, маг резким рывком потянул фалангу на себя, ставя кость на место.
Сухой, тошнотворный скрежет отдал в виски ослепительной вспышкой. Мышцы шеи натянулись до предела, на бледном лбу выступила испарина, а зубы до скрипа впились в ткань, глуша утробный стон. Вивиан замер, пережидая, пока перед глазами рассеются багровые круги, а боль осядет до тупого гудения. Выплюнув влажный холст, он наложил на палец жесткую шину из тонкой щепки и плотно зафиксировал бинтом.
Следом настала очередь плеча и треснувших ребер. Старая повязка, намотанная после стычки с Серыми плащами еще перед выходом в город, насквозь пропитанная высохшим потом и сукровицей, отправилась в тлеющие угли очага.
Маг критически осмотрел глубокий рассеченный след от серпа на плече и багрово-синий кровоподтек во весь бок, оставшийся после удара щитом и встречи с каменной стеной. В прошлый раз его выручила алхимическая смола — черный состав на сыром эфире и дегте, который шипел на крови и заставлял плоть срастаться от одного лишь ужаса перед болевым шоком. Но склянка давно опустела. Варить новую порцию требовалось часами на чистом огне, да и кругом фонила только грязная взвесь Изнанки. А распечатывать заряженный лечебный артефакт только ради плановой перевязки было непозволительной роскошью.
Промыв рану от серпа крепким отваром кровохлебки и полыни, маг достал плоский флакон с густым маслянистым экстрактом лунного жасмина и принялся прямо в плошке смешивать его с вытяжкой костелома и болотного мха.
Средство выходило рабочим, но капризным. В отличие от черной смолы, этот бальзам работал медленно: эфирные масла жасмина служили проводником, протаскивая лекарство глубоко в мышцы и надкостницу, снимая воспаление и костную ломоту. Обновлять повязку придется каждые шесть-восемь часов, а у самого состава имелся один побочный эффект. По полутемной зале заставы тут же поплыл густой, приторно-сладкий, совершенно чуждый войне аромат цветущего жасмина.
Обильно пропитав длинные полосы ткани свежей мазью, Вивиан туго перевязал плечо, а затем заново стянул корсетом грудную клетку, фиксируя ноющие ребра. Архитектор брезгливо поморщился от яркого запаха: теперь от него за версту разило как от столичной девицы на выданье. Придется ломать перед горцами комедию неженки-аристократа, который воротит нос от запаха дорожной грязи и пота — лишь бы те не почуяли, что этот приторный шлейф прикрывает свежие раны.
Закончив с перевязкой, он извлек из браслета свежую смену одежды. Переодевшись, Вивиан прикрыл глаза и с тихим облегчением выдохнул, ощутив на израненной коже привычную, обволакивающую гладкость тонкого шелка, прошитого защитными рунами. Самым мучительным в таких вылазках со сменой личины были даже не грим и голод, а необходимость сутками таскать на себе грубое, царапающее тело сукно.
В детстве он видел только колючую дерюгу, и тяга к безупречной, мягкой материи с годами превратилась в навязчивую потребность. Только в ней он находил странный покой, защищенность и отголосок той нежности, которой был лишен — словно с него наконец сняли чужую, давящую форму и вернули собственную кожу. Дешевая шерсть будила телесную память, отбрасывая в дни, когда он был слаб и бесправен. Впрочем, в этом маг признался бы разве что под пытками — а потому на людях с одинаковой выдержкой носил что крестьянскую робу, что графский камзол.
Когда спустя несколько часов скупое солнце поднялось выше, с трудом пробивая фиолетовую муть Прорыва, Родерик открыл глаза. Взглянув на сидящего у стола побратима с короткой стрижкой и отмытой до мертвенно-фарфоровой белизны кожей, кирасир на долю секунды замер. За долгие недели бегства Родерик успел отвыкнуть от этого облика: отросшие, спутанные пряди, которые маг раньше вечно раздраженно откидывал со лба, исчезли, обнажив острые скулы, прямую линию шеи и ту самую холодную столичную породу. Вместо чумазого наемника за столом снова сидел выхоленный, колючий аристократ.
Хёрст коротко, хрипло хохотнул:
— О, «бледная моль» вернулась, — прогудел великан, с хрустом потягиваясь и поднимаясь с охапки лапника. Поведя носом, он скептически прищурился: — А я уж думал, мы так и будем таскать по лесам оборванца. И пахнешь ты теперь так, будто сбежал из дамского будуара.
— Ранее ты жаловался на исходящее от меня амбре, — сипловато, но с привычной вязкой, бархатной издевкой отозвался тот, застегивая воротник шелковой рубашки и пряча почерневшие от Изнанки ногти в свежие перчатки. — Я решил проявить любезность и исправиться.
— Уж лучше бы амбре, честное слово. Глаза режет, — буркнул Хёрст, шагая к стойлам, чтобы проверить попону Грома.
— Буди нашу спящую красавицу, — распорядился маг, аккуратно убирая фолиант в подпространство браслета. Полдня прошло, и ему требовалось держать темп. — Пора выйти за периметр, взять одного из этих ищеек живым и выяснить, по чьему следу они на самом деле пришли.
Родерик замер с гребнем в руке, бросив на побратима тяжелый, оценивающий взгляд:
— Думаешь, послали именно за нами?
— Сомневаюсь, что их заинтересовали грибы или лечебные коренья в разгар Прорыва, — сухо отрезал Вивиан, поворачиваясь к нему левой, здоровой стороной, чтобы точно считать ответ по губам. Карие глаза Архитектора под аккуратно подрезанной челкой остро блеснули — в голосе впервые за утро прорезался холодный азарт исследователя: — К тому же мне любопытно взглянуть поближе на их «Песчаные ладанки». Шейные обереги южных кочевников. Вещь редкая и капризная, но отлично сбивает чутье тварей. Плетение у них закрытое, на рынках таких почти не встретишь. Надо бы снять пару образцов...
Хёрст тяжело, предупреждающе вздохнул, нахмурив густые брови, и посмотрел на побратима как на упрямого мальчишку, тянущегося к пороховой бочке:
— Забудь, Кактус.
— О чем ты? — небрежно приподнял бровь маг.
— Я эту дрянь видел, когда еще на южной границе служил, — угрюмо отрезал Белый Щит. — Умники из Башни пару раз привозили трофейные ладанки в столичные лаборатории. Пытались вскрыть плетение и докопаться до сути. Знаешь, чем заканчивалось?
Вивиан заинтересованно склонил голову набок, ожидая продолжения.
— Каждый чертов раз они взрывались, — мрачно припечатал Родерик. — Разносили каменные стены в щепки вместе с теми, кто в них ковырялся. У пустынников там стоит жесткая защита от чужого вмешательства. Так что оставь этот мусор мертвецам. Буди девчонку, пока я коней седлаю.
Вивиан, укладывавший в походный несессер пустые склянки, демонстративно округлил глаза и с показным, ледяным ужасом прижал ладонь к своей груди:
— Я?! Нет уж, уволь. Я еще не настолько устал от жизни, чтобы быть зарезанным разъяренной северной фурией. Сделай это сам, у тебя броня толще.
Хёрст продолжал с глухим стуком затягивать подпругу на брюхе Грома, только его массивные плечи мелко дрогнули от беззвучного смешка.
— Ну уж нет, — прогудел великан, кивнув на мирно сопящую в углу лазутчицу. — Ты её ягодами вырубил — тебе и расхлебывать. Давай, прояви галантность.
Маг разочарованно цокнул языком, но спорить не стал. Подойдя к спящей у стены северянке на выверенную дистанцию — ровно на полшага дальше длины её вытянутой руки с ножом, — и бесцеремонно толкнул носком сапога её подошву .
— То есть вот так ты обходишься со слабым полом? — насмешливо бросил рыцарь, неспешно приваливаясь широким плечом к деревянной перегородке стойла и скрещивая руки на груди. Кирасир с неподдельным интересом наблюдал за разворачивающимся представлением: ему было любопытно, как именно Архитектор собирается гасить смертоносную ярость загнанной в угол рыси без магии и клинков.
— Это она-то слабый пол? — с искренним возмущением фыркнул маг.
Их негромкая перепалка и сухой тычок сапогом вырвали девушку из дурмана. Сигрид резко распахнула глаза, рывком дернувшись всем телом. Ладонь привычно метнулась к поясу, но пальцы скользнули по пустой коже — охотничий нож лежал в паре шагов от неё. Осознание того, что её провели, как зеленую девчонку, обожгло горло горькой желчью. А когда обостренное звериное чутье уловило приторно-сладкий шлейф цветущего жасмина, насквозь пропитавший полутемную залу, лицо воительницы исказилось от глухой ярости.
— Лжец! Ты меня отравил, выродок! — прошипела она, вскакивая на ноги и подхватывая клинок. Взгляд Барса метнулся к отмытому до мертвенной белизны лицу мага, а затем полоснул по тонкому шелку его рубашки. — И что это за вонь?! Бабскими притирками облился?! Да этой сладкой дрянью за три версты несет!
Вивиан остался стоять на месте. Он медленно, с убийственной грацией застегнул манжету на перчатке, пряча тупую боль в сломанном пальце, и чуть склонил голову набок.
— Во-первых, я вас усыпил, леди, а вовсе не травил, — заговорил он, и голос его, даже тронутый сипловатой хрипотцой сорванных связок, потек по зале как тяжелый кашемировый бархат. Мягкий, вязкий, обволакивающий — чем яростнее Сигрид пыталась вырваться из этой приторной вежливости, тем сильнее вязла в ней, словно в болоте. — Лучший способ сохранить рассудок и перестать кидаться на попутчиков — это вовремя выспаться. Что вы блестяще и продемонстрировали.
— Я не просила тебя...
— А во-вторых, — плавно перебил он, картинно поведя носом и принюхиваясь к собственному воротнику, — я был уверен, что вы оцените. Тончайший экстракт лунного жасмина. Великолепно перебивает запах застарелой плесени и дорожного пота. Желаете себе такой же? У меня найдется запасной флакон.
У Сигрид хищно дернулась бровь, а левое плечо едва заметно пошло вперед, собираясь в короткий, хлесткий удар — ровно в эту ухмыляющуюся рожу. Движение засекли все трое: Хёрст у стойла мгновенно напрягся, готовый перехватить руку северянки, но Вивиан остался стоять неподвижно — с ледяным, провоцирующим спокойствием, словно удар его ничуть не касался. Эта каменная неподвижность обожгла хуже пощечины: в последний миг лазутчица стиснула челюсти и задавила замах, заставив руку опуститься.
Бастард же, словно любуясь тем, как она ломает себя, прищурился и неспешно оглядел девушку с ног до головы, прицениваясь, будто к диковинной зверушке в лавке.
— Хотя нет, постойте... — задумчиво пропел он, приложив палец в перчатке к подбородку. Кашемировый тон звучал почти ласково, и от этой нежности у девушки свело скулы. — Жасмин слишком мягок для вашего нрава. Он вас попросту задушит.
— Закрой свой поганый рот, некромант, — сквозь зубы выплюнула она, делая полшага вперед.
— Вам куда больше пойдет редкая композиция, — продолжал мурлыкать Вивиан. — Белая роза, вмерзшая в ледник, с терпкой нотой можжевельника и капелькой горного вереска. Нечто ледяное, колючее и абсолютно неприступное. Пожалуй, закажу для вас персональный флакон, как только доберемся до цивилизации.
Сигрид замерла, поперхнувшись собственной злобой. У Хёрста, следившего за этой дуэлью от стойла, дернулся уголок рта — великан уткнулся лбом в шею Грома, пряча смешок и делая вид, что проверяет ремень уздечки.
Взгляд северянки полоснул по массивной спине кирасира, а затем вернулся к бледному лицу мага. Отвод глаз сработал безупречно: мысль о скрытых ранах или истощении чернокнижника выветрилась из головы лазутчицы без следа — перед ней стоял самовлюбленный южный павлин, привыкший обнюхивать и оценивать людей как скот.
— Придержи язык, южанин, — глухо, с тяжелой, звериной угрозой выдохнула девушка, вгоняя нож в ножны так резко, что щелкнула застежка. — Там, куда мы идем, за такие речи спрашивают по-другому. На Севере привыкли отвечать за каждое слово — и платят за треп собственной шкурой.
Улыбка с бледного лица Тенебриса никуда не делась — она лишь медленно перетекла в хищное, сытое предвкушение. Вот это и бесило Сигрид до белого каления: нормальный противник в ответ на смертельную угрозу рычит, тянется к клинку или закипает от злости, а этот ублюдок воспринимал её слова как новую форму забавы. Вел себя так, словно весь мир ему подыгрывает, а она — всего лишь загнанная мышь под кошачьей лапкой.
Вивиан едва заметно склонил голову набок и изящным, отточенным движением поднес руку в перчатке к лицу, кончиками пальцев слегка прикрыв уголок губ — старый столичный жест, которым аристократы делятся опасным секретом.
— В таком случае твоим родичам стоит взвешивать каждое слово. Дважды, — прошелестел он, и его голос прозвучал почти интимно.
По спине Сигрид, от самого затылка до поясницы, прокатился острый, колючий озноб. Она поймала себя на том, что сглотнула вставший в горле ком и сделала короткий шаг назад, упираясь лопатками в холодный камень стены.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
