Внедрение
Глава 47
Глава 47. 5 декабря 1961 года. Москва. Колонный зал Дома союзов
К этому дню я готовился не менее двух недель. Поручить кому-нибудь подготовку выступления я не мог — даже Коле Кикунову. Только я сам знал, что именно хочу сказать и какого результата намерен добиться. Мне было крайне необходимо привлечь внимание к себе как к новому секретарю ЦК, заявить о себе как о человеке, способном выдвигать интересные идеи, которые найдут живой отклик в обществе.
Сначала я долго размышлял, как и при каких обстоятельствах лучше это сделать, какую тему выбрать для выступления. Нужен был понятный и беспроигрышный повод. Поначалу возникла мысль сказать что-нибудь о космосе, но какое отношение я имел к этой сфере? Это была скорее парафия Хрущёва или Брежнева. Можно было написать программную статью на какую-нибудь общественно-политическую тему, однако всё это казалось мне не тем, что нужно. Не хватало конкретного повода, который позволил бы не просто выступить, а действительно привлечь внимание.
И тут совершенно случайно мой взгляд упал на календарь. Я вспомнил, как уже в девяностых в Москве чествовали ветеранов битвы под Москвой. И вдруг всё встало на свои места.
Пятое декабря 1961 года — двадцать лет со дня начала контрнаступления советских войск под Москвой. Круглая дата, а в Советском Союзе всегда любили отмечать такие юбилеи с размахом. Это уж точно не вызовет никаких лишних пересудов и будет совершенно естественным и понятным для москвичей и не только для них.
Сразу же возникла новая проблема. Пятое декабря — День Конституции СССР, принятой в 1936 году и прочно связанной с именем Сталина. Это был официальный нерабочий праздничный день. Два мероприятия в один день, да ещё настолько разных по идеологической направленности, — это было уже слишком.
Сначала я даже решил, что мероприятие лучше перенести на шестое декабря. Но когда Егорычев обратился в Идеологический отдел ЦК с просьбой утвердить дату проведения собрания Московским горкомом, там, к моему большому удивлению, наоборот стали настаивать на проведении праздника именно 5 декабря. Кто-то из них увидел в этом возможность сместить внимание со Сталинской конституции на начало битвы под Москвой. По их мнению, это должно было способствовать продолжению кампании по развенчанию культа личности, развернувшейся после XXII съезда партии.
Чем больше я размышлял над замыслом, тем яснее понимал, насколько мало внимания в стране уделяется памяти о Великой Отечественной войне и людям, которые её выиграли. Даже 9 мая, хотя и отмечалось как памятная дата, ещё не было официальным нерабочим праздником. Встречи ветеранов проводились, но зачастую возникали по собственной инициативе фронтовиков, а не становились частью организованной государственной традиции.
Не было ещё ни привычных сегодня торжественных шествий, ни Могилы Неизвестного Солдата в Александровском саду, ни общенациональной минуты молчания. Не существовало и массовых поисковых движений в том виде, в каком мы привыкли их видеть позднее. А фронтовики тем временем сами находили друг друга, собирались в скверах и парках, вспоминали погибших товарищей, пели под баян военные песни. В Москве одним из таких мест был сквер у Большого театра. После работы там встречались бывшие однополчане. Иногда они украдкой доставали прямо из-под лавки свои сто граммов фронтовых и поминали тех, кто не вернулся. Правда, подобные посиделки могли закончиться неприятностями: милиция не всегда с пониманием относилась к таким ветеранским встречам, и иной раз их участники рисковали оказаться в вытрезвителе.
Я сразу понял, какой огромный потенциал скрывается за этой темой. Стоит только начать — и можно заложить традиции, которые со временем станут неотъемлемой частью жизни страны. И тот, кто выступит их инициатором, получит не просто политические очки, а гораздо большее — уважение людей.
К тому же для меня это была личная история. Я был участником битвы за Москву. Пусть здоровье и не позволило мне воевать на передовой, но осенью сорок первого я, будучи секретарём Московского горкома комсомола, лично участвовал в формировании и отправке во вражеский тыл диверсионных отрядов. В одном из таких отрядов была Зоя Космодемьянская. Когда она погибла и ей посмертно присвоили звание Героя Советского Союза, именно мне доверили вести траурный митинг. Тогда на меня впервые обратил внимание Сталин. А позже Маргарита Алигер написала свою знаменитую поэму «Зоя», где были строки: «И комсорг Москвы Александр Шелепин напутствует их перед боем...»
Всё это давало мне право говорить о трагических событиях сорок первого года не как постороннему человеку, а как непосредственному участнику. И этим своим прошлым я собирался воспользоваться.
При этом я должен был не подставить Егорычева. Я понимал, что задуманное мероприятие обязательно превратится в настоящую идеологическую бомбу, а отвечать за его организацию в первую очередь придётся Московскому горкому партии. Поэтому приглашения на торжественное собрание получили все члены Президиума и Секретариата ЦК. А если в итоге на него пришёл только я да ещё и выступил там, то кто им доктор?
Большинство из них даже не сочли нужным отреагировать. В лучшем случае помощники звонили в Московский горком, чтобы выяснить, по какому поводу намечается мероприятие. Услышав, что речь идёт о двадцатилетии начала контрнаступления под Москвой, они, судя по всему, сразу теряли к нему всякий интерес.
Исключать, что кто-то из высшего руководства согласится поучаствовать, было нельзя, и я ожидал, что в таком случае мне придётся выдержать серьёзный бой, так как им может не понравиться та форма, в которой я собирался провести торжественное собрание.
К счастью, пятое декабря было официальным праздничным днём. У руководителей появлялась возможность провести его по своему усмотрению, и большинство предпочло остаться дома, отправиться на охоту или заняться другими приятными делами. Для меня это было даже к лучшему: меньше шансов, что кто-нибудь из высшего руководства неожиданно вмешается в ход мероприятия. Кому захочется в праздничный день участвовать в мероприятии, которое на первый взгляд казалось малозначительным, — всего лишь посвящённом двадцатилетию начала битвы за Москву?
Всю последнюю неделю меня терзала ещё одна непростая мысль. Обороной Москвы и контрнаступлением руководил маршал Жуков. По всем законам человеческой и исторической справедливости его следовало пригласить в Колонный зал в первую очередь. Но Георгий Константинович находился в глубокой хрущёвской опале. Подставлять под прямой удар Николая Егорычева я не мог, но и не пригласить полководца, спасавшего столицу в сорок первом, казалось мне верхом подлости и трусости.
И тогда я решил провести маленькую спецоперацию, заранее получив добро от Коли Егорычева. Формально приглашения рассылал не Московский горком партии, а Советский комитет ветеранов войны. Я пригласил к себе генерал-лейтенанта танковых войск Семёна Кривошеина, руководителя Московского совета ветеранов, с которым был шапочно знаком ещё со времён Финской кампании. Оказалось, что Кривошеин вместе с Жуковым воевал на озере Хасан и что у них сохранились дружеские отношения.
Юлить не стал, объяснил ситуацию по-военному:
— Если приглашение придёт от Егорычева, ему не сносить головы. Если от вас — вы тоже можете попасть в опалу.
К его чести, Кривошеин всё понял правильно и сразу же, глядя мне прямо в глаза, сказал:
— Александр Николаевич, не буду ни вас, ни Егорычева подставлять. Вы хорошее дело затеяли, а мне терять уже нечего — я на пенсии. Лично отвезу маршалу Жукову приглашение. От себя лично и от имени ветеранской организации Москвы. Но вы сами понимаете: решать за Георгия Константиновича я не могу.
— Я всё понимаю. Маршал Жуков — человек с характером! Но вы свой долг выполните, а там уж ему решать.
За день до мероприятия передо мной встала ещё одна, сугубо личная дилемма: надевать или не надевать свой новый генеральский мундир? Или отдать предпочтение строгому гражданскому костюму, приколов к лацкану ордена?
В конце концов я решил, что мундир всё-таки надо надеть. Для офицера мундир — своего рода знак принадлежности к определённому кругу. По нему сразу можно понять, кто перед тобой: свой или чужой. Моя прежняя должность председателя КГБ вполне соответствовала генеральскому званию, так что в мундире я не буду выглядеть человеком, укравшим что-то плохо лежавшее. Пусть на передовой я не воевал, но осенью сорок первого выполнял свою задачу: участвовал в формировании и отправке во вражеский тыл разведывательных и диверсионных групп, и это был мой вклад в защиту нашей Родины от фашистской нечисти.
В фойе Дома союзов стоял оживлённый гул, перемежавшийся приглушённым звоном орденов и медалей. Всё вокруг сверкало золотым шитьём мундиров, латунными пуговицами и начищенными до зеркального блеска сапогами ветеранов. Звания и должности здесь будто перестали иметь значение: парадные генеральские кители соседствовали с выцветшими солдатскими и сержантскими гимнастёрками. Фронтовики искренне радовались долгожданной встрече, крепко обнимались, шумно приветствовали друг друга, а поверх этого людского говора торжественно и размашисто звучала медь духового оркестра, с порога создавая по-настоящему праздничное настроение.
Я постарался войти незаметно и сразу слиться с толпой, но затеряться мне не дал Егорычев. Он заранее занял пост у самого входа, высматривая меня в потоке людей. Увидев меня в генеральском мундире, Николай даже протёр глаза от неожиданности, но тут же кинулся навстречу, широко раскрыв руки.
— Бравый вид у тебя, Шурик! — шепнул он мне на ухо, крепко обнимая. — У меня всё готово. Пока всё идёт по плану. Жуков уже пришёл, общается с друзьями. С ним ещё Серов.
Генеральский мундир мне сшили в кремлёвском спецателье. Мастер знал своё дело: китель сидел на мне как влитой. Мне до этого не приходилось носить военную форму ни в этой, ни в прошлой жизни. Но стоило мне надеть китель, как я сразу почувствовал, что осанка сама собой выпрямилась, плечи расправились, да и внутреннее ощущение себя неуловимо изменилось — появилась какая-то особая, подтянутая твёрдость.
— Спасибо, Коля, — ответил я и, заметив неподалёку наших ребят-комсомольцев, предложил: — Идём с нашими поздороваемся, а то они меня при полном параде ещё за своего не признают.
Ребята стояли плотной кучкой, живо беседуя и разбившись на тройки-пятерки. Первым меня увидел Володя Семичастный. Он на секунду замер, оглядел меня с ног до головы оценивающим взглядом нового хозяина Комитета и расплылся в широкой, чуть хитрой усмешке:
— Ну, Александр Николаевич, убил наповал! Если бы я не знал, что ты на Старую площадь ушёл, подумал бы, что ты решил у меня обратно кресло отбить! Орёл, ей-богу, орёл!
— Да уж, — с улыбкой подхватил стоявший рядом Дима Горюнов, поправляя очки и с явным одобрением оглядывая мой китель. — Сразу видно — не кабинетный сухарь, а наш, фронтового закала комиссар. В таком виде на трибуну выйдешь — зал без всяких речей твой будет!
— Скажете тоже, — усмехнулся я, пожимая каждому крепкую руку. — Ну что, товарищи комсомольцы, приглашаем людей в зал, будем начинать!
Первое, что поражало вошедших в зал, — отсутствие привычного стола президиума. Аппаратчики замерли в недоумении: сцена была закрыта плотным бордовым атласным занавесом, как в театре или на концерте, и они не понимали, что им делать. Но тут чётко сработали организаторы. Парни и девушки в простых солдатских гимнастёрках встречали гостей у входа, распределяли потоки и провожали людей к их местам.
Постепенно все расселись, хотя времени это заняло прилично. Но и заняв свои кресла, люди продолжали озираться по сторонам, недоумённо переглядывались между собой и то и дело переспрашивали комсомольцев:
— Точно не будет президиума?
Мы с Егорычевым заняли места в шестом ряду с краю, чтобы можно было быстро выйти на сцену.
Занавес был ещё закрыт, когда в динамиках несколько раз прозвучали привычные с военных лет позывные советского радио. Когда в зале установилась тишина, громкий голос Левитана начал читать декабрьскую сводку Совинформбюро, сообщавшую о начале контрнаступления под Москвой. Даже у меня, в целом знавшего весь сценарий, пошли мурашки по коже.
Занавес медленно раздвинулся. Под лучами прожекторов балетная группа разыграла танцевальную миниатюру: на сцене появились солдаты в советской и немецкой форме. Всё это происходило под самый пронзительный отрывок из Шестой симфонии Шостаковича, а на заднике сцены, как я и просил, одновременно шли кадры кинохроники зимы 1941 года, в том числе и трофейной. Всё это придавало происходящему пугающую реалистичность и с первых же минут заставило зал затаить дыхание.
Я сразу понял, что с режиссёром мы не ошиблись: он сумел воплотить всё, что я ему объяснял, и даже больше.
Музыка Шостаковича оборвалась так же неожиданно, как и началась, и на мгновение в Колонном зале воцарилась такая звенящая тишина, что было слышно, как где-то в задних рядах скрипнуло кресло. Прожекторы погасли. На белом полотне задника застыл последний кадр хроники — заснеженное поле под Волоколамском, подбитая немецкая техника и цепочка наших бойцов в белых маскхалатах, уходящих к горизонту. Затем в зале зажёгся свет.
Зал замер, никто не захлопал, а бархатный голос ведущего из-за сцены произнёс:
— На сцену приглашаются секретарь ЦК Александр Шелепин и секретарь Московского горкома партии Николай Егорычев!
И в этот момент зал вышел из оцепенения: раздались бурные аплодисменты — явно не в наш с Егорычевым адрес, а в честь артистов и режиссёра, сумевших так поразить зрителей.
Я тронул за локоть Егорычева:
— Пора, Коля. Не боишься?
— Нет, я речь наизусть выучил.
Поднявшись со своих мест, мы быстрым, твёрдым шагом направились к боковой лестнице сцены. Пока мы поднимались по ступенькам, зал ещё шумел, но когда вышли в круг света к единственному стоявшему у края сцены микрофону, по рядам прокатился сдержанный гул удивления. В глазах многих читалось недоумение: как мы будем читать свои речи, если нет ни трибуны, ни привычной поддержки президиума за спиной?
Я обвёл взглядом зал. В первых рядах белели седины генералов, блестели Звёзды Героев. Чуть дальше, в третьем ряду с краю, я сразу выцепил взглядом плотную, коренастую фигуру с массивным, волевым подбородком. Маршал Жуков сидел прямо, положив тяжёлые руки на колени, и смотрел на меня пристально, чуть прищурившись. Взгляд у него был оценивающий, без тени заискивания или растерянности. Рядом с ним сидел Семён Кривошеин, а с другой стороны — Иван Серов.
Я выдержал паузу, дожидаясь полной тишины, и заговорил негромко, без привычного для партийных трибун металлического пафоса:
— Товарищи фронтовики. Дорогие москвичи. Защитники нашей столицы.
Голос мой, усиленный динамиками, прозвучал ровно и спокойно.
— Двадцать лет назад, в эти самые декабрьские дни, здесь, в нескольких десятках километров от этого зала, решалась судьба не просто Москвы — решалась судьба нашей страны и всего мира. Враг уже разглядывал в бинокли купола Кремля. Казалось, сил больше нет. Но вы выстояли. И не просто выстояли — в эти декабрьские дни сорок первого года вы погнали хвалёную гитлеровскую армию вспять, развеяв миф о её непобедимости.
Я сделал полшага вперёд, ближе к краю рампы, убирая последнюю невидимую границу между собой и первыми рядами:
— Сегодня мы собрались здесь не для парадных отчётов. На этой сцене нет привычного президиума, потому что главный президиум сегодня — это вы, сидящие в этом зале. Солдаты и командиры, ополченцы и рабочие московских заводов, медсёстры и комсомольцы сорок первого года. Те, кто закрыл столицу собой, и те, кто остался лежать в мёрзлой подмосковной земле.
Зал на секунду замер, а затем разразился бурными аплодисментами, явно одобряя такую форму общения. Я заметил, что Жуков тоже захлопал и что-то коротко сказал Серову и Кривошеину.
Я не стал фокусировать своё внимание на Жукове и продолжил обводить взглядом весь зал.
Теперь предстоял необходимый реверанс в сторону Хрущёва. Я прекрасно понимал, что моё выступление и без того привлечёт слишком много внимания, а потому следовало заранее прикрыться именем Первого.
— Сегодня утром мне позвонил Никита Сергеевич Хрущёв, — произнёс я отчётливо, прекрасно понимая, что аппаратчики и журналисты в зале непременно это зафиксируют. — Он просил лично передать вам, защитникам столицы, самые сердечные поздравления и глубокую благодарность от имени Центрального Комитета партии и Советского правительства за ваш бессмертный подвиг!
Жуков — и не только он — при этих словах заметно нахмурился, но я, отдав должное статусу Первого, сразу же переключился на главное. Чтобы мгновенно перебить дежурные поклоны Хрущёву и задать совершенно иную, высокую ноту, я предложил ввести новую традицию:
— Прежде чем прозвучат воспоминания и песни, давайте вспомним тех, кто не дожил до этого двадцатилетия. Тех, кто остался под Москвой навсегда. Прошу всех встать и почтить их память минутой молчания.
В динамиках громко и ритмично зазвучал метроном, отбивая секунды.
Весь огромный Колонный зал — от седых маршалов до молодых комсомольцев у дверей и растерянных аппаратчиков в средних рядах — поднялся как один человек и замер в скорбном молчании.
Когда стих последний удар метронома и зал снова сел, я шагнул к микрофону, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжёлый ком. Мой голос немного дрогнул, но я пересилил эмоции и продолжил:
— Знаете, товарищи… мне ведь в сорок первом самому было двадцать три. И все эти двадцать лет меня не отпускает одна и та же картина. Ноябрь сорок первого, промозглый ветер. Совсем юные ребята и девчонки, вчерашние московские школьники, уходили в ночь за линию фронта. Помню тонкую, худенькую девчонку с косичками и удивительно твёрдым, упрямым взглядом. Я пожал ей на прощание руку. Она была такой же ледяной, как ноябрьский холод. Через несколько дней её замучили в Петрищеве. Звали её Зоя Космодемьянская. Она не сломалась, не выдала никого и погибла, чтобы сегодня над нашей головой было мирное небо.
В зале стояла такая тишина, что было слышно, как где-то в третьем ряду тяжело, со свистом вздохнул старик в кителе с орденскими планками; сидевшая рядом пожилая женщина в тёмном платке тихо уткнулась лицом в ладони.
Голос мой снова окреп, зазвучал твёрдо:
— Таких, как Зоя, были тысячи. Они отдали за Москву свою нерастраченную жизнь, и мы перед ними в неоплатном долгу. Память о войне не должна оставаться только в книгах и парадных отчётах…
Теперь настало время перейти от слов к делу. Я хотел, чтобы память о погибших не ограничивалась сегодняшним собранием и красивыми речами:
— Поэтому в честь двадцатилетия начала контрнаступления под Москвой я предлагаю соорудить в столице памятник Неизвестному Солдату — одному из тех безымянных героев, кто сложил голову здесь, защищая Москву в сорок первом! Чтобы каждый, кто не знает, где лежит его отец, муж или сын, мог прийти сюда как на родную могилу. Мы попросим Московский горком партии и лично Николая Григорьевича Егорычева совместно с архитекторами и ветеранским активом обсудить этот вопрос, чтобы сами москвичи и фронтовики определили для мемориала самое достойное место. В качестве одного из возможных мест предлагаю рассмотреть Александровский сад — у северо-западной стены Кремля, неподалёку от Арсенальной башни.
Я на мгновение замолчал, видя, как одобрительно загудел зал, а Егорычев на сцене сдержанно и твёрдо кивнул. Теперь я был уверен: в этой реальности памятник Неизвестному Солдату появится на несколько лет раньше, чем в моей прошлой жизни.
— И второе, товарищи, — повысил я голос. — Старая солдатская истина гласит: война не окончена, пока не похоронен её последний солдат. В подмосковных лесах и болотах, под Ржевом и Вязьмой до сих пор лежат тысячи наших бойцов, пропавших без вести. От имени всех фронтовиков, сидящих в этом зале, я обращаюсь к нашему комсомолу и его первому секретарю Сергею Павлову: возьмите это святое дело на себя! Создайте по всей стране массовое движение комсомольских поисковых отрядов, чтобы находить останки погибших бойцов, возвращать имена без вести пропавшим и с воинскими почестями перезахоранивать тех, кто отдал жизнь за нашу Родину!
Зал потонул в громе аплодисментов. Стало ясно, что инициатива упала на подготовленную почву. Дождавшись, пока стихнут рукоплескания, я завершил коротко и прямо:
— Двадцать лет назад вы отстояли Москву и спасли страну. Наш святой долг — сделать так, чтобы ни один подвиг и ни одно имя не были забыты. Низкий вам поклон, дорогие защитники столицы!
Я настолько эмоционально выложился, что дальше всё происходило как во сне. Сразу после меня выступил Егорычев. Затем мы провели торжественное награждение ветеранов и спустились в зал на свои места.
Затем началась концертная часть, которую несколько раз прерывали короткие, живые выступления ветеранов.
В финале, как я и просил, молодой Юрий Гуляев исполнил песню «Хотят ли русские войны», которая только начинала набирать популярность. На заднике в это время показывали отрывки из фильмов «Летят журавли» и «Баллада о солдате».
Концерт закончился, но никто не хотел вставать, по-видимому, ожидая продолжения. Режиссёр и тут всё рассчитал правильно: у людей должно было остаться лёгкое чувство недосказанности, чтобы этот вечер запомнился надолго. Словно угадав общее настроение публики, ведущий объявил, что концерт окончен, но торжественный вечер продолжается и организаторы приглашают всех в фойе.
Без особого желания участники стали выходить из зала — и тут их ожидал ещё один сюрприз. Всё просторное фойе было заставлено длинными столами, покрытыми белоснежными скатертями. Столы были уставлены закусками без лишней показной роскоши, но щедро и по-домашнему: на фарфоровых блюдах горками лежали нарезки ветчины и буженины, солёные огурчики, квашеная капуста с клюквой, отварной картофель с укропом, пирожки и фрукты, а между тарелками поблескивали хрустальные графинчики с водкой и бутылки марочного вина. У каждого стола стояла стройная девушка в строгом тёмном платье и накрахмаленном белом переднике, готовая обслуживать гостей.
Многие ветераны застыли от удивления, но тут вновь выручили парни и девушки в солдатских гимнастёрках. Они чуть ли не за руку провожали гостей к столам, помогая им рассаживаться.
Но фронтовики есть фронтовики — быстро освоились, увидев, что на столах есть что покушать и есть чем закусить, и стали сбиваться в компании, где все хорошо знали друг друга.
Моя команда комсомольцев тоже быстро сориентировалась и принялась обживать один из столов, но я это дело сразу пресёк:
— Друзья, мы с вами в Лужниках, в бане за одним столом посидим, а сейчас быстро всем разойтись по залу — и всё внимание не друг другу, а ветеранам!
Заметил, что Коля Месяцев немного скуксился, но не стал его приводить в чувство, а сам взял бокал, налил белого сухого вина, разбавил его минералкой и дал команду:
— Делай как я! Обходим столы — и всё внимание ветеранам!
Ребята всё поняли и принялись выполнять команду.
Я переходил от стола к столу, подолгу задерживаясь то у одного, то у другого, чокался с фронтовиками и слушал их воспоминания. Видно было, что людям этот вечер по-настоящему пришёлся по душе — многие крепко жали мне руку, благодарили за душевный приём и просили чаще устраивать такие встречи.
В какой-то момент ко мне подошёл неизвестный мне генерал авиации, а с ним двое в гражданском, в дорогих костюмах.
— Товарищ Шелепин! — сухим голосом произнёс генерал. — Скажите, а где зал для высшего командного состава? Нам с товарищами из МИДа и ЦК никто толком объяснить не может, — добавил он с вызовом.
Я глянул на него как на пустое место и подозвал к себе Кикунова:
— Николай, отведи этих… — «товарищами» их называть совсем не хотелось, поэтому я выбрал более нейтральное обращение: — военных и гражданских в зал Президиума.
Коля смотрел на меня непонимающими глазами, так и не уяснив, чего я от него хочу, поэтому я ему разъяснил:
— Они желают быть в зале для высшего руководства.
Коля глянул на тройку, сразу всё понял и хотел было уже ответить что-то резкое, возможно даже грубое, но я его опередил и вполголоса, почти на ухо проговорил:
— Найди директора треста рабочего питания Елизавету Ивановну Ерохину. Пусть она им на троих там быстро столик организует.
Затем я повернулся к просителям:
— А вы подождите вот у этой колонны, мой помощник через несколько минут вас пригласит.
Генерал принял это как должное, и троица отошла в сторону, а я, не обращая на них больше внимания, пошёл дальше по залу.
Тем временем в фойе стал слышен баян, и кто-то красивым, сочным голосом завёл любимую всеми «Расцветали яблони и груши…» — вскоре весь зал подхватил знакомый мотив.
Песня сменялась песней, и фронтовики радовались как дети — обнимались, подпевали во весь голос, притопывали каблуками, словно разом сбросили с плеч добрых двадцать лет.
Спустя короткое время Коля подошёл ко мне и доложил:
— Я отвёл их в комнату президиума. Оказывается, Елизавета Ивановна накрыла там шикарный стол — думала, что высшее руководство отдельно сидеть будет. Но там никого нет. Они втроём там и остались.
— Ну пусть там и сидят, — с холодной усмешкой ответил я Коле. — Наедятся вдоволь. Голодными не будут.
Я продолжил обходить столы и вскоре увидел в глубине зала компанию, где за одним столом с Жуковым и Серовым вразнобой устроились и простые солдаты, и офицеры. По-видимому, кто-то только что рассказал смешной фронтовой анекдот или байку — все громко смеялись, а часть стола уже подхватила звучавший неподалёку «Синий платочек». Пели хоть и немного вразнобой, но удивительно душевно.
Вдруг передо мной опять возник тот самый генерал авиации:
— Товарищ Шелепин, ваш помощник отвёл нас в комнату, а там никого нет! Я прошу вас, пусть нас проводят в зал Президиума.
Он продолжал сверлить меня холодным, жёстким взглядом и раздражённо выпалил:
— Или вы считаете, что мы должны находиться вместе со всеми в общей толпе?
— Вы где воевали, позвольте узнать? — грубо прервал я его.
— Я был заместителем начальника штаба Третьей воздушной армии, — ответил он, так и не поняв причины моей резкости.
— Штаб, говорите? Значит, с солдатами за один стол сесть не можете?
— При чём тут это?! — взвизгнул фальцетом генерал.
— А при том, уважаемый, что маршалу Жукову, — я кивнул в сторону стола, где в этот момент Георгий Константинович с бокалом в руках провозглашал очередной тост, — не зазорно сидеть за одним столом с рядовыми солдатами! А вы что — голубая кровь и белая кость?! Может, вы ещё начнёте кичиться своим высоким дворянским происхождением?!
Генерал перевёл взгляд на Жукова и буквально скис на моих глазах:
— Извините, Александр Николаевич, я не подумал…
— Тут не думать надо, а совесть иметь! Я так понял, что у вас и у ваших гражданских приятелей, — я со злостью посмотрел на двоих его сопровождающих номенклатурщиков, которые готовы были буквально провалиться сквозь землю под моим взглядом, — этой совести нет и в помине.
Я резко повернулся к Кикунову и потребовал:
— Возьми, пожалуйста, фамилии этих деятелей — я их руководителям завтра пару вредных вопросов задам.
— Так я уже это сделал, когда отводил их в комнату президиума, и даже записал себе в блокнот, — ехидно ухмыльнулся Кикунов. — Как же я мог вести людей в зал руководства, не зная, какие высокие посты они занимают?
Вся троица, как по команде, исчезла в толпе.
Переходя от стола к столу, я не раз боковым зрением замечал радиожурналистку Людмилу Петрушевскую. Разгорячённая живой, непринуждённой атмосферой вечера, с микрофоном в руках и в сопровождении звукооператора с переносным «Репортёром» на плече, она брала интервью у солдат и генералов. Её глаза светились от азарта — щёки раскраснелись, тёмная прядь выбилась из-под заколки, а сама она порхала от одного собеседника к другому, ловя каждое живое слово, смех и звон бокалов, словно боялась упустить хоть секунду этого праздника.
В одном из углов фойе расположились телевизионщики — к массивной камере тянулись толстые кабели, светили мощные софиты. Они снимали короткие интервью с ветеранами: то с рядовыми солдатами, то с генералами.
«Где Кикунов делся? Я же ему говорил, что неплохо было бы и для хроники пару слов сказать», — подумал я, оглядываясь по сторонам, но Коля как назло куда-то запропастился.
И тут как из-под земли передо мной возникла Петрушевская:
— Александр Николаевич, я всё подготовила, надо у вас интервью взять!
Она бесцеремонно схватила меня за руку и потянула в ту часть фойе, где работали телевизионщики.
— Так, товарищи, работаем! — командным голосом обратилась она к ошалевшим телевизионщикам, которые замерли, увидев перед собой секретаря ЦК.
Петрушевская, не давая мне сказать ни слова, поставила меня под мощные лучи софитов. Сделала несколько шагов назад, осматривая, как я буду выглядеть в кадре, жестом попросила расправить плечи и вслух сказала:
— Александр Николаевич, улыбайтесь и смотрите прямо в камеру!
А сама подтянула к себе звукорежиссёра и встала так, чтобы её тоже было видно в кадре.
— Витя, — обратилась она к телеоператору, — картинка нормальная?
Витя, всё ещё сбитый с толку, ничего не ответил, только кивнул.
— Саша, — обратилась она к тележурналисту, — давай мне свой микрофон, я сама вопросы товарищу Шелепину задавать буду! — безапелляционно потребовала она, сразу же получила микрофон телевизионщиков и оба микрофона поднесла ко мне. — Александр Николаевич, — так и не давая никому опомниться, продолжила Петрушевская, — говорить надо не спеша, смотреть на меня или прямо в объектив.
Она глянула на оператора и спросила:
— Витя, ты готов?
Витя вновь кивнул, и Петрушевская дала команду:
— Работаем!
— Александр Николаевич! Разрешите буквально два вопроса для Всесоюзного радио и телевидения? Весь вечер ветераны в один голос говорят, что такой душевной встречи, как сегодня, на двадцатилетии начала контрнаступления Красной Армии под Москвой, у них ещё никогда не было. Как вам удалось создать такую тёплую атмосферу?
Не знаю, как я сумел собраться, но сразу же стал говорить в микрофоны, стараясь смотреть прямо в камеру:
— Знаете, Людмила, мы с Николаем Григорьевичем Егорычевым и партийно-комсомольским активом столицы поставили перед собой одну задачу: сделать так, чтобы каждый солдат и офицер, вошедший сегодня в Дом союзов, почувствовал себя самым дорогим гостем. Главное — всё делать от чистого сердца, и тогда нужная атмосфера сложится сама собой.
— Александр Николаевич, и второй вопрос — о ваших сегодняшних предложениях со сцены. Ветераны в фойе только о них и говорят: о монументе Неизвестному Солдату в память о защитниках Москвы и о комсомольских поисковых отрядах. Когда начнётся эта работа? Не утонет ли она в согласованиях и бумагах?
— Не утонет, Людмила, даю вам слово, — ответил я твёрдо, глядя прямо в телевизионную камеру. — Уже на следующей неделе Московский горком партии совместно с архитекторами и представителями ветеранских организаций приступит к обсуждению проекта и выбору места для монумента. А ЦК комсомола уже к лету следующего года сформирует первые поисковые штабы в Москве и области. На их опыте мы затем развернём эту работу по всей стране. Это не юбилейная кампания на один год, а наш прямой долг перед теми, кто так и не вернулся с полей войны.
— Спасибо вам большое, Александр Николаевич! — Петрушевская коротко кивнула звукооператору, давая отмашку и оператору, и отвела от меня микрофоны.
И уже тихо, только для меня, сказала:
— Десять минут назад на радио пошла первая информация. Через час выйдет ваше интервью в эфире. А вечером, как вы и просили, на телевидении будет пятиминутный репортаж обо всём мероприятии, в том числе и этот разговор.
Я был поражён такой энергией и профессиональной оперативностью — словно Людмила была человеком из двадцать первого века. И сразу решил задать ей вопрос:
— Я так понял, Людмила Стефановна, вы дали согласие быть моим помощником? Или ещё думать будете?
Петрушевская наигранно опустила глаза и, как нашкодившая ученица, смиренно произнесла:
— Если вы ещё не передумали, то я согласна. Меня в семье полностью поддержали.
— Тогда с понедельника жду вас у себя на работе. До встречи. Детали вашего перевода решайте с Колей Кикуновым.
— Так мы, в общем-то, уже с ним всё обсудили, — как бы извиняясь, произнесла Петрушевская.
— Значит, заговор против меня с Колей задумали? — со смехом произнёс я. — Это хорошо. Вам с Николаем часто в тандеме придётся работать.
Людмила кивнула и спросила:
— Так я полетела на радио — там всё организую и сразу на Шаболовку, проверю, как телевизионщики смонтируют сюжет перед эфиром. Можно мне уже идти?
— В добрый путь, Людмила! Уверен, что у вас всё получится.
Проводив взглядом её быструю, энергичную фигурку, исчезнувшую в толпе, я усмехнулся про себя. Сегодня она за пять минут доказала, что я в ней не ошибся: ни капли робости перед начальством, мгновенная реакция, умение с ходу подчинить себе чужую съёмочную группу и выжать максимум результата за считаные секунды. Именно такой человек мне и нужен на месте пресс-секретаря. Немного подучу её аппаратным тонкостям и политическому раскладу — и цены ей не будет.
А вечер был в самом разгаре. Распрощавшись с Людмилой, я сразу направился к столу, за которым сидел Жуков. Подошёл, присел рядом. Георгий Константинович смотрел на меня внимательно, оценивающе, никак не выдавая своих эмоций. Я поднял бокал и произнёс короткий тост за солдат и генералов, в едином строю победивших фашизм. Немного посидел за их столом, послушал фронтовые байки и направился дальше по залу.
Меня догнал Серов:
— Ну что тебе сказать, Шурик. Ты меня, а ещё больше Жукова, убил сегодня наповал! Так всё правильно сделал. Военные все в восторге. А твоя идея о памятнике Неизвестному Солдату и поисковых отрядах — это вообще в самую десятку! У стариков слёзы на глазах стояли, когда ты со сцены про пропавших без вести заговорил. За душу взял так, как никакими парадами не возьмёшь.
— Передай маршалу Жукову, что мне его мнение очень важно. И его отдельно поблагодари: он не стал кичиться, как один генерал авиации, который всё искал зал президиума, где высшее руководство за столом сидит.
— Обязательно всё передам, — кивнул Иван Александрович, и мы крепко пожали друг другу руки.
Постепенно ветераны стали расходиться. За столами оставались самые стойкие, и, к моей радости, я ни разу не увидел сильно перебравших — все держали себя в рамках.
На выходе ветеранов ожидал последний сюрприз: девушки и парни в солдатских гимнастёрках вручали каждому скромный солдатский вещмешок с хорошим продуктовым набором.
Я до конца оставаться не стал, так как буквально падал с ног. Егорычев и мои ребята тоже выглядели слегка помятыми, но весёлый блеск в глазах выдавал их удовлетворение.
Я попросил Кикунова собрать наших ребят за одним столом и, дождавшись, пока все наполнят бокалы, сказал:
— Спасибо вам за сегодняшний день. Особая благодарность тебе, Николай — ты всё организовал как по часам. — Я поднял руку с бокалом и, повторяя известный эпизод из советского фильма «Подвиг разведчика», произнёс: — За победу! За нашу победу!
Ребята меня поняли с полуслова и с воодушевлением, почти хором повторили:
— За нашу победу!
Домой я вернулся уже поздно. Устал так, что, казалось, сил хватит только добраться до спальни и рухнуть в постель.
— Саша, ты кушать будешь? — встретила меня Вера на пороге.
— Нет, Верунчик, не буду, на банкете хорошо перекусил. Сделай мне чайку и давай телик включим. Там сейчас твоего мужа показывать должны.
— Да ты что?! — засуетилась жена и крикнула наверх сыну: — Андрей, иди сюда, по телевизору твоего папу показывать будут!
Андрей спустился из своей комнаты со второго этажа:
— Привет, пап. Я тебя уже по радио слышал.
— Ну и как тебе? — поинтересовался я.
— Ты очень душевно о героях говорил. Только я не понял: а что, есть ещё наши солдаты, которые не похоронены?
— Есть, и очень много, — тяжело вздохнул я. — Кого взрывом прямо в окопе или блиндаже землёй накрыло, кто остался в лесах и подмосковных болотах, когда наши с боями выходили из окружения. Бывало, части стремительно отступали или, наоборот, гнали немцев вперёд так быстро, что похоронные команды просто не успевали за фронтом — бойцов успевали лишь присыпать землёй да снегом в воронках. Так они там с сорок первого года и лежат.
— Тогда я обязательно запишусь в поисковый отряд! А кто организовывать будет?
— Комсомолу поручено.
— Завтра пойду в комитет комсомола, узнаю, — сказал Андрей и уселся рядом с отцом у телевизора.
— Завтра рано в комитет комсомола идти. Думаю, не раньше января туда обращаться надо. Им ещё из ЦК указания, что и как делать, должны прийти.
— Тогда понятно. Подожду.
Телевизор несколько минут нагревался, и наконец-то экран засветился и появилось изображение.
Вскоре начался репортаж — о встрече ветеранов рассказали довольно подробно. Сначала показали общий план Колонного зала, заполненного людьми, затем отрывки из концерта, меня у микрофона, а за моей спиной — Егорычева. Между этими кадрами шли перебивки с реакцией зала и лицами ветеранов. Мельком мелькнул кадр с Жуковым. За кадром диктор объяснял, что происходит на экране.
Я немного расстроился, так как поначалу о моих инициативах в репортаже не говорили. Сначала промелькнули короткие реплики Егорычева, руководителя комсомола Павлова, рядового солдата, офицера, генерала, женщины-ветерана, девушки в солдатской гимнастёрке — каждый сказал буквально по фразе, без запинок, чётко и по делу, и в их словах пару раз фамилия Шелепина мелькнула. Банкет показали мельком — в основном то, как люди воодушевлённо пели под баян, и это было правильно. И лишь в самом конце сюжета диктор произнёс, что секретарь ЦК Шелепин выступил с двумя важными инициативами, — и сразу пустили моё интервью Петрушевской, где за нашими спинами виднелся полный зал фронтовиков. Грамотно смонтировали — меня на закуску оставили. Правильно — запоминается последнее.
Монтаж получился динамичным, а главное — в репортаже не чувствовалось никакой казёнщины, которой тогда грешило советское телевидение. Особенно понравилось, что показали не только меня, но и самих ветеранов. Именно ради них всё и затевалось.
Когда репортаж закончился, я ещё некоторое время посидел перед выключенным экраном, обдумывая увиденное. Пожалуй, получилось даже лучше, чем я рассчитывал. И дело было не только в телевизионной картинке. Мы сумели привлечь внимание к людям, о которых государство вспоминало куда реже, чем они того заслуживали.
Зазвонил телефон. Я посмотрел на часы — уже поздно. Кто бы это мог быть?
Первым оказался Егорычев. Он был явно доволен и не скрывал своего воодушевления:
— Александр Николаевич, посмотрели новости? Ну, как вам?
— Посмотрел, Коля. Хорошо получилось. И ты очень всё по делу сказал.
— Спасибо! Но я не об этом! Звонят уже со всех концов. В горкоме поздравляют, ветераны благодарят. Говорят, давно такого не видели. А уж после репортажа вообще телефоны не умолкают.
— Вот и хорошо. Значит, не зря старались.
Едва успел положить трубку, как телефон зазвонил снова. На этот раз поздравляли уже из ЦК. Потом ещё один звонок, затем другой. Кто-то искренне радовался удачному мероприятию, кто-то говорил о важности инициативы, а некоторые уже спешили заверить, что всегда поддерживали подобные начинания.
Я слушал, благодарил, отвечал коротко и старался не слишком увлекаться восторженными оценками. В конце концов, один удачный вечер ещё ничего не решал. Но первый результат был налицо: о нашей встрече заговорили, и заговорили именно так, как мне хотелось.
А значит, можно было двигаться дальше.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
