Обложка Внешник

Внешник

Максим Якименко

0% прочитано
Стандартный
Максим Якименко

Внешник

Глава 22. Ловушка

Щель расширили ломами за полчаса.

Она оказалась не щелью — она оказалась краем плиты, которая была не приделана, а просто положена сверху. Под ней — темнота и запах: тёплый, сухой, с чем-то вроде пыли и воска.

— Лестница, — сказал Долгий, посветив вниз.

Действительно лестница. Каменные ступени, стёртые посередине, уходящие вниз.

— Кто идёт? — спросил Хват.

— Я, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Ты идёшь вторым. Первым — Долгий. Третьей — охотница. За ней — Гвоздь и Мокша. Я замыкаю.

— Хват.

— Что.

— Если там что-то есть, я почувствую раньше.

— Почувствуешь вторым, — сказал Хват. — И это не обсуждается.

Спускались медленно.

Ступени были стёртые, и я всё время ждал, что нога соскользнёт. Факел у Долгого горел ровно, но свет от него был странный: он не расходился, а как будто упирался в темноту в двух шагах.

На седьмой ступени я почувствовал тепло.

На двенадцатой — запах.

Пахло воском и чем-то ещё, сладковатым, как от мёда, который долго стоял.

— Стой, — сказал Долгий.

Мы встали.

— Внизу.

Я посмотрел.

Внизу был свет.

Не факел, не огонь — ровный, желтоватый, как от многих свечей сразу.

Подвал был огромный.

Я ждал, что это будет яма. А это был зал — длинный, с колоннами, с потолком, которого не было видно. И в этом зале горели свечи.

Много. Сотни. Они стояли вдоль стен, на полу, на выступах; они горели ровно, не мигая, и от них было светло, как днём.

— Это не подвал, — сказал Долгий тихо.

— А что?

— Не знаю.

Мы вышли на пол.

Он был каменный, гладкий, и на нём не было пыли. Ни пылинки. Как будто здесь только что вымыли.

Блок кода

[Зона: не определена] [Связь с описью: отсутствует]

Интерфейс погас.

Не так, как в узле — там строчки сдвигались, мерцали. Здесь просто — раз, и ничего. Пусто, как в выключенном экране.

Я остановился.

— Что? — спросил Хват.

— Ничего.

— Врёшь.

— У меня интерфейс погас, — сказал я. — Совсем.

Хват помолчал.

— Это плохо?

— Это значит, что мы в месте, которого нет.

Свечи я потрогал.

Не удержался — подошёл к ближайшей и тронул пальцем.

Воск был мягкий и тёплый. У основания фитиля — лужица, ещё не застывшая.

— Не трогай, — сказал Долгий.

— Она тёплая.

— Я сказал.

Я убрал руку.

— Их кто-то зажигает, — сказал я.

— Кто?

— Не знаю.

— Вот и не трогай, — сказал Долгий. — Пока не знаешь.

Я посчитал.

В ближнем ряду — двадцать. Потом ещё двадцать. Потом ещё.

На третьем ряду я сбился, потому что свечи стояли неровно: где-то через две, где-то через три.

— Сколько? — спросил Гвоздь.

— Много.

— Это не ответ.

— Сотни.

Он посмотрел вдоль зала и сказал тихо:

— А кто их зажигает каждый день?

Никто не ответил.

Шли по залу долго.

Свечи стояли ровными рядами, и между ними не было ни одной пропущенной. Кто-то их зажигал. Кто-то менял. Кто-то следил, чтобы они не гасли.

— Тут кто-то живёт, — сказала Вельга.

— Тут кто-то служит, — сказал Долгий.

Мы дошли до конца зала — и я остановился.

В стене была дверь.

Железная. Толстая. С заклёпками по краю и с ручкой-кольцом посередине.

И на ней, прямо по металлу, было написано — не краской, а чем-то вроде процарапанного:

«ОТДАЙ».

Мы стояли и смотрели.

— Это то, что я думаю? — спросил Гвоздь.

— Не знаю, что ты думаешь, — сказал Хват.

— Что за дверью — он.

— Может быть.

— И что мы будем делать?

Хват смотрел на дверь.

— Откроем.

Он открыл сам.

Подошёл, взялся за кольцо, потянул. Дверь пошла тяжело, с металлическим стоном, и из-за неё пахнуло — тем самым тёплым, восковым, медовым.

За дверью был коридор.

Короткий. Метров пять. Каменный, с низким потолком, и в конце — ещё одна дверь.

Деревянная.

— Это же… — сказала Вельга.

— Что?

— Это дверь из того дома, — сказала она. — Из первого.

Я посмотрел.

Она была права. Та же дверь: скол на нижней доске, кованая ручка, след от гвоздя наискось.

Мы прошли по коридору.

За дверью был дом.

Тот самый.

Стол. Миска. Ложка. Скамья. Печь. И стена, исписанная вкривь и вкось.

Я стоял в дверях и не мог двинуться.

— Это что, — сказал Гвоздь. — Мы же…

— Мы в двух днях пути от того места, — сказал Долгий.

— Тогда как?

Никто не ответил.

Я подошёл к столу.

Миска была пустая. Ложки не было — я её забрал. Но на столе лежало ещё что-то.

Мел.

Белый, обломанный, как тот, которым рисовали на полу.

Я поднял голову.

Стена.

На ней был рисунок.

Раньше там был один человечек с длинной рукой.

Теперь их было много.

Я начал считать и сбился. Потом начал заново, водя пальцем.

Двадцать.

Двадцать человечков. Маленькие, палочки, кружки вместо голов, нарисованные ровными рядами, как на школьной доске.

У одного — того, что в середине, — одна рука была длиннее другой.

А трое — я нашёл их сразу, они были перечёркнуты, — трое были перечёркнуты крест-накрест.

— Олесь, — сказала Вельга.

Я обернулся.

Все стояли и смотрели на стену.

— Это мы, — сказал я.

Никто не спросил, что именно.

— Нас было двадцать, — сказал я. — Трое погибли. Вот они. — Я ткнул в перечёркнутых. — Кривой. Пчёлка. И тот, третий.

Тишина была такая, что я слышал, как потрескивают свечи в зале за коридором.

— Значит, оно знает, — сказал Долгий.

— Знает.

— И оно знало, что мы придём.

Я смотрел на стену и чувствовал, как у меня стынет спина.

Потому что человечков было двадцать.

Не семнадцать.

Двадцать.

Значит, рисунок сделан до того, как трое погибли. Или — и от этой мысли у меня свело живот, — рисунок сделали, зная, кто погибнет.

Я стоял в дверях и не мог войти.

Это было глупо. Это был просто дом: стол, скамья, печь. Я видел его две недели назад и тогда вошёл, не думая.

Сейчас не мог.

— Олесь, — сказала Вельга.

— Сейчас.

— Что с тобой?

— Ничего.

Она подошла и посмотрела на мою руку.

Я не сразу понял, что она имеет в виду. А потом посмотрел.

Рука тряслась.

Не от холода — я не чувствовал холода. Просто тряслась, мелко, как у старика.

— Это от узла, — сказал я.

— Это от страха, — сказала Вельга. — Узел тут ни при чём.

Она вошла первой.

Прошлась по комнате, посмотрела на печь, на стол, заглянула под лавку.

— Здесь пахнет, — сказала она.

— Чем?

— Едой. — Она подняла голову. — Свежей.

Мы обыскали дом.

Это заняло минут двадцать. Дом был маленький: одна комната, печь, стол, скамья. Никаких тайников. Никаких книг. Ничего, кроме рисунка и мела.

— Уходим, — сказал Хват.

— А если он вернётся? — спросил Гвоздь.

— Тогда пусть возвращается сюда, — сказал Хват, — а мы будем уже далеко.

Мы пошли обратно.

И вот тогда это случилось.

Мы прошли коридор, вышли в зал со свечами.

И я сразу понял, что что-то не так.

Свечей стало меньше.

Не погасли — их стало меньше. Ряды, которые были ровными, теперь обрывались. И там, где обрывались, было темно, и в этой темноте что-то стояло.

— Наверх, — сказал Хват. — Быстро.

Мы побежали.

Лесенка была в другом конце зала. Мы добежали до неё, и Долгий полез первым, и я — за ним, и уже на третьей ступени я услышал, как Гвоздь закричал.

Я обернулся.

Он стоял внизу, и его держало за ногу что-то, чего я не видел. Как будто из пола выросла рука — длинная, серая, с слишком многими суставами.

— Гвоздь!

Я спрыгнул.

И вот тут я понял, что сделал глупость. Потому что, пока я спрыгивал, свечи погасли все, сразу, — и осталась только темнота, и в темноте — Гвоздь, который кричал.

Я побежал на крик.

Я бежал секунды три. Потом упал. Потом встал. Потом крик прекратился — не оборвался, а именно прекратился, как будто кто-то выключил.

— Гвоздь!

Тишина.

— Гвоздь, твою мать!

Ничего.

Я стоял в темноте, и всё, что у меня было, — это ложка в кармане, которая вдруг стала горячей.

Блок кода

[Предмет: ложка] [Направление: определено] [Расстояние: минимальное]

Я повёл рукой.

Направление было вниз.

Под пол.

Кто-то схватил меня за плечо.

— Наверх, — сказал Хват в самое ухо. — Сейчас же.

— Там Гвоздь!

— Там никого.

Он потащил меня.

Я не сопротивлялся. Не потому, что согласился, — просто ноги уже не слушались.

Мы выбрались.

Наверху был вечер, и в форте горел костёр, и Сувой сидел у стены, и все остальные были на месте.

Кроме Гвозди.

Его не было.

Я сидел на камне и смотрел, как Хват считает.

Он считал дважды. Потом третий раз.

— Шестнадцать, — сказал он.

Никто не ответил.

— Двадцать было. Трое в овраге. Один здесь. — Он поднял голову. — Шестнадцать осталось.

Блок кода

[Оценка: D]

Я прочитал это и почувствовал, что хочу разбить себе лицо об камень.

— Оценка, — сказал я вслух. — Оценка, блядь.

Хват посмотрел на меня.

— Ты чего?

— Ничего.

Я встал и пошёл к стене, потому что мне надо было куда-то идти.

— Олесь.

Я остановился.

— Ты не виноват, — сказал Хват.

Я обернулся.

— Я повёл вас туда.

— Я приказал, — сказал Хват. — Это разные вещи.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал он. — Потому что если бы я не приказал, ты пошёл бы сам. А так — я решил. И это моё.

Он подошёл.

— И вот что ещё. — Он понизил голос. — Дверь была открыта. Мы её открыли. Значит, дальше — мы не найдём.

— Что?

— Это значит, что нас ведут, — сказал Хват. — И ведут уже давно.

Глава 23. Предательство

Утром никто не разговаривал.

Это было не то молчание, что в казарме, — там молчали потому, что не видели смысла. Здесь молчали потому, что каждое слово могло стать последним.

Я сидел у очага и смотрел в огонь.

Ко мне не подходили.

Один раз Мокша — здоровый, с бычьей шеей, из тех, кто в казарме брал по два куска хлеба, — прошёл мимо и сказал, не глядя:

— Ты знал.

— Что?

— Что там так будет. — Он остановился. — Ты же с ними заодно.

— С кем?

Он сплюнул и ушёл.

Хват построил всех после завтрака.

Шестнадцать человек встали в две шеренги во дворе форта, и он прошёл вдоль них, как проходил всегда.

— Слушайте, — сказал он. — Нас шестнадцать. До дома два дня. Еды на три. Воды мало.

Он остановился.

— Кто хочет вернуться — скажет сейчас. Я не буду считать это трусостью. Я сам думаю об этом.

Никто не сказал.

— Хорошо, — сказал Хват. — Тогда слушайте дальше.

Он помолчал.

— Мы пойдём вниз ещё раз.

Дальше началось.

— Ты сдурел, — сказал Мокша.

— Может быть.

— Там Гвоздь! Там…

— Там Гвоздь, — сказал Хват. — И он мёртв. И если мы уйдём, мы не узнаем почему. А если не узнаем почему — это случится снова.

— С кем?

— С другими.

Мокша оглянулся — на остальных, на меня.

— Из-за него, — сказал он. — Всё из-за него.

— Из-за него, — согласился Хват. — А ещё из-за того, что кто-то поставил знаки на деревьях, и кто-то заплатил степным, и кто-то написал на двери «отдай». — Он посмотрел на Мокшу. — Ты думаешь, если мы уйдём, оно перестанет?

Мокша молчал.

— Уйдём — оно придёт в Край, — сказал Хват. — А в Крае — дети.

Спускались вниз в полдень.

Восемь человек: я, Хват, Вельга, Долгий, Гмыря, Мокша, Сувой и молодой — единственный из новеньких, кого звали Тихон.

Остальные остались наверху.

Зал со свечами был тот же — сотни огней, ровные ряды, — но теперь я видел то, чего не видел раньше: свечи горели не сами. В дальних рядах, между огнями, стояли фигуры. Не двигались. Просто стояли.

— Не смотрите на них, — сказал Хват. — Идите.

Мы шли.

Коридор. Дверь «ОТДАЙ». Вторая дверь.

Дом был тот же.

И стена с человечками.

Я подошёл.

Двадцать. Трое перечёркнуты.

И ещё один — тот, что был в середине, с длинной рукой, — теперь был обведён.

Кругом. Ровным, аккуратным.

— Что это? — спросила Вельга.

— Это я, — сказал я.

— Почему обведён?

Я не ответил.

Потому что ответ был простой и очень плохой: потому что меня отметили. Потому что я — тот, за кем пришли.

— Здесь ничего нет, — сказал Долгий, обойдя дом. — Мы уже смотрели.

— Смотрели, — согласился Хват. — А теперь смотри ещё раз. Всё.

Мы искали два часа.

Совали нож в щели. Поднимали половицы. Стучали по стенам. Гмыря залез в печь и вылез оттуда чёрный, сказав, что там только сажа и чей-то зуб.

Ничего.

— Нет, — сказал Долгий. — Пусто.

И вот тогда Мокша сказал:

— Он не знает.

Все обернулись.

— Он нас водит, — сказал Мокша. — Он сам не знает, куда идти. Он просто нас водит, потому что без нас его убьют.

— Мокша, — сказал Хват.

— Нет. — Мокша шагнул вперёд. — Я двадцать лет в страже. Я видел, как умирают. Но я не видел, чтобы умирали из-за того, кто врёт.

Он посмотрел на меня.

— Ты знал про Гвоздя.

— Не знал.

— Знал. — Он шагнул ближе. — Ты с ними.

Я не успел ответить.

Дверь в дом открылась.

Все обернулись.

На пороге стоял человек. Не в чёрном — в синем, с нашивкой, за ним — ещё двое.

Я узнал нашивку: сотня тысячника.

Незнакомый десятник посмотрел на нас, потом на меч в руке Хвата, потом сказал:

— Хват. Приказ.

Он протянул бумагу.

Хват взял. Прочитал — медленно, как читают люди, которые умеют читать не очень хорошо и не любят этого.

Я смотрел на его лицо.

Оно не изменилось. Совсем. Это было страшнее, чем если бы он побледнел.

— Что там? — спросил Долгий.

Хват сложил бумагу. Аккуратно, вчетверо.

И убрал за пазуху.

— Приказ, — сказал он. — Отряд возвращается.

— А он? — спросила Вельга.

Десятник посмотрел на меня.

— Он остаётся.

— Почему?

— Так велено.

Вельга шагнула вперёд.

— Кем велено?

— Ты знаешь, кем.

В доме стало тихо.

Я стоял у стены с человечками, и за моей спиной был рисунок, на котором кто-то обвёл меня кружком.

Я почему-то подумал: а ведь это было проще простого. Отдать меня и уйти. Шестнадцать человек вернутся домой, и у них будет еда, и вода, и никаких больше свечей.

— Хорошо, — сказал я. — Пусть.

Все посмотрели на меня.

— Отряд уходит, — сказал я. — Я остаюсь.

— Ты дурак? — сказала Вельга.

— Нет. — Я посмотрел на неё. — Это же очевидно. Я один, а вас пятнадцать.

— Шестнадцать.

— Что?

— Нас шестнадцать, — сказала Вельга. — Если ты остаёшься — пятнадцать.

Она сказала это ровно, без нажима, и это было хуже любого крика.

Хват молчал.

Он стоял и смотрел на меня, и в его лице было что-то, чего я не мог понять.

— Десятник, — сказал он наконец.

— Слушаю.

— Приказ я принял. — Хват вынул бумагу из-за пазухи. — Вот он.

Он поднял её, показал всем — и разорвал пополам.

Потом ещё пополам.

Потом бросил на пол.

— Хват, — сказал десятник. — Ты что делаешь?

— Я ничего не делаю, — сказал Хват. — Я устал.

Десятник отступил на шаг.

— Это бунт.

— Это усталость, — сказал Хват. — Разные вещи.

— Я буду вынужден.

— Будешь, — согласился Хват. — Только ты сначала подумай. — Он кивнул в сторону зала. — Там, за дверью, стоят они. Наверху — степные, которые шли за нами. Позади — два дня пути. И у тебя трое.

Он посмотрел десятнику в глаза.

— Подумай, — сказал он, — кого ты сейчас поведёшь и куда.

Десятник думал минут пять.

Он отошёл к двери, поговорил со своими. Потом вернулся.

— Ладно, — сказал он. — Я ухожу. Но я доложу.

— Доложи, — сказал Хват.

— И тебя за это...

— Доложи, — повторил Хват.

Десятник ушёл. За ним — двое.

Дверь закрылась.

И в доме стало очень тихо.

Псой заговорил первым.

— Ты понимаешь, что ты сделал?

— Понимаю, — сказал Хват.

— Нет. — Псой подошёл к нему. — Ты не понимаешь. Ты разорвал приказ тысячника. Это не «усталость». Это бунт, и за него вешают.

— Знаю.

— И ты повесишь нас вместе с собой.

Хват посмотрел на него.

— Ты мог уйти.

— Мог, — сказал Псой. — Я и ухожу.

Они собирались быстро, не глядя друг на друга.

Псой, Гвоздь-младший — тот, что носил верёвку, — и ещё один, имени которого я не знал.

— Вы куда? — спросил Тихон.

— Наверх, — сказал Псой. — К людям.

— А мы?

— А вы как хотите.

Он закинул мешок на плечо.

— И запомните, — сказал он уже в дверях. — Когда вас будут вешать, не говорите, что я вас не предупреждал.

Ушли.

Стало ещё тише.

Я сел на лавку.

— Ну, — сказал Гмыря. — Семеро.

— Семеро, — согласился Хват.

— И что теперь?

— Теперь вниз.

Гмыря посмотрел на него.

— Ты уверен?

— Нет, — сказал Хват. — Я вообще ни в чём не уверен. Но если я сейчас поверну, то всё, что мы сделали, — зазря.

— Я остаюсь, — сказал Гмыря.

Хват поднял голову.

— Ты слышал, что сказал Псой? Нас повесят. Всех.

— Слышал.

— А ты остаёшься?

— Мне пятьдесят, — сказал Гмыря. — Мне уже всё равно, где висеть.

Он подошёл к столу и сел.

— И потом, я же тебе говорил. Я единственный, кто умеет готовить.

Вельга сидела у стены и точила стрелы.

Не ножом — камнем, медленно, по одной.

Я подошёл.

— Ты могла уйти с ними.

— Могла.

— Почему не ушла?

Она подняла голову.

— А ты как думаешь?

Я не ответил.

— Я уже уходила один раз, — сказала Вельга. — Когда умирал муж. Я вышла из дома и пошла в лес. И знаешь, что я там нашла?

— Что?

— Ничего. Лес, деревья, снег. Я просидела там три дня и вернулась. А его уже похоронили без меня.

Камень прошёл по стреле.

— Я больше не ухожу, — сказала она.

Ночью я не спал.

Лежал на лавке и смотрел в потолок. Где-то капала вода, Гмыря храпел в углу.

Я достал ложку.

Тёплая.

— Ты не спишь? — спросила Вельга.

Она лежала у двери, не спала.

— Не спишь.

— Думаешь?

— Думаю.

Она помолчала.

— О чём?

— О том, что я не знаю, что там будет. И что мне это не нравится.

— А кому нравится?

Я тихо засмеялся.

— Никому, наверное.

— Вот и не думай, — сказала Вельга. — Спи. Завтра будет трудный день.

Я стоял и смотрел на клочки бумаги на полу.

— Хват.

— Не сейчас.

— Хват, ты…

— Не сейчас, — сказал он. — Сейчас мы идём вниз.

— Куда вниз? — спросил Долгий. — Там же ничего нет. Мы искали.

Хват поднял голову.

— Есть, — сказал он. — Мы просто искали не там.

Он подошёл к печи.

— Гмыря.

Гмыря, всё ещё чёрный, поднял брови.

— Ты сказал: сажа и чей-то зуб.

— Сказал.

— А почему зуб?

— Ну, — сказал Гмыря, — потому что он там лежал.

Хват присел у печи.

— А почему в печи лежит зуб?

Мы нашли ход в полночь.

За печью, в задней стенке, — кладка, которая была не кладкой, а заслонкой. Гмыря её и задел, когда лазил: она была засыпана сажей, но не закреплена.

За ней — ступени.

Вниз.

— Вот, — сказал Хват. — А вы говорите, нет.

Блок кода

[Цель: найти дверь] [Статус: обновлено]

Я стоял на верхней ступени и смотрел в темноту.

— Хват.

— Что.

— Ты понимаешь, что мы туда не вернёмся?

Он постоял, глядя вниз.

— Понимаю.

— И всё равно идёшь?

Хват повернулся ко мне.

— Я двадцать лет служил, — сказал он. — Я выполнял приказы, которые были глупые, и приказы, которые были подлые. Один раз меня отправили сжечь деревню, и я сжёг.

Он помолчал.

— А сейчас мне сказали бросить человека в подвале. И я подумал: а вдруг это тот самый раз, когда надо не выполнить.

Он стал спускаться.

— Идёмте, — сказал он. — И держитесь друг друга.

Внизу было темно и тепло.

И пахло — тем самым, медовым, восковым.

А где-то далеко, в глубине, горел свет.

Мы пошли на него.

Блок кода

[Оценка: B]

Глава 24. Глубже

Ступени кончились через сорок шагов.

Дальше был коридор — низкий, каменный, такой узкий, что Долгий с арбалетом шёл боком. Факел в его руке горел неровно, и тени на стенах дёргались, как живые.

— Тихо, — сказал Хват.

Мы и так шли тихо.

Я считал шаги, чтобы не думать. Раз, два, три. Раз, два, три. Пол под ногами был тёплый — не просто тёплый, а как будто под ним что-то грело.

— Гмыря.

— Что.

— Ты видел когда-нибудь такое?

— Нет, — сказал он. — И, честно говоря, не хотел.

Коридор вывел в зал.

Не тот, со свечами. Другой.

Он был круглый, как колодец, и стены у него уходили вверх, и там, наверху, было темно. В центре — каменный круг, вроде колодца, только закрытый плитой.

А вокруг — свечи.

Их было меньше, чем в первом зале. Может, сотня. Они стояли кругом, ровно, и горели так же ровно — не мигая.

И у одной из них стоял человек.

Он был старый.

Такой старый, что я сначала подумал, что это не человек, а что-то, что стоит здесь давно и заросло пылью. Сгорбленный, в длинной рубахе, с седыми волосами, которые свисали на лицо.

Он не обернулся.

— Восемь, — сказал он.

Я замер.

— Восемь, — повторил он. — Я слышу восемь. Значит, пришли не все.

Он повернулся.

Глаза у него были белые. Не бельма — просто белые, как варёные, без зрачков.

— Я не вижу, — сказал он. — Я считаю.

Хват шагнул вперёд, заслоняя меня.

— Кто ты?

— Смотритель.

— Чей?

Старик помолчал.

— Этого места, — сказал он. — Сорок лет.

Он поднял руку — сухую, с длинными пальцами, — и показал на свечи.

— Я их зажигаю. Каждое утро и каждый вечер. Их сто восемь. Если одна погаснет — я зажигаю снова. Если две — иду искать, откуда дует.

— Зачем?

Старик повернул голову — не ко мне, а чуть в сторону, как будто прислушивался.

— Чтобы дверь держалась, — сказал он.

— Какая дверь?

Он подошёл к каменному кругу и положил ладонь на плиту.

— Эта.

Мы подошли.

Плита была гладкая, без украшений, только у края — кольцо, вделанное в камень. И по кругу, по самому краю, шла надпись. Не буквы — насечки. Мелкие, частые, как насечки на иконе в доме Пелагеи.

— Это не вход, — сказал старик. — Это засов.

— Что за ним?

Он помолчал.

— Не знаю, — сказал он. — И это самое честное, что я могу сказать. Я сорок лет его держу и ни разу не открывал.

— А откуда ты знаешь, что там?

— Я не знаю, — повторил он. — Я знаю только, что когда свечи гаснут — оттуда дует. И что там что-то дышит.

Мы стояли молча.

Потом Мокша сказал:

— Врёт.

Старик не обиделся. Он даже не повернулся.

— Может быть, — сказал он. — Мне сорок лет никто не верил. Я привык.

— Мокша, — сказал Хват.

— А что? — Мокша шагнул вперёд. — Мы шли два дня, потеряли четверых, а тут сидит старик и говорит: не трогайте. Конечно, не трогайте. Ему-то что.

Старик повернул голову.

— Ты думаешь, я здесь по своей воле?

— А по чьей?

Он помолчал.

— Меня привели, — сказал он. — Мне было двадцать два. Меня привели сюда и сказали: сиди.

— Кто сказал?

— Такой же, как вы. — Старик показал рукой в мою сторону. — С длинной рукой.

В зале стало тихо.

Я слышал, как потрескивают свечи. Как дышит Долгий. Как скрипит кожа на чьём-то ремне.

— Он был как я? — спросил я.

— Был.

— И что с ним стало?

— Он ушёл. — Старик повернулся к плите. — Туда.

— Подожди, — сказал я. — Он открыл?

— Открыл.

— И?

Старик помолчал.

— И я сорок лет её держу, — сказал он. — Потому что она осталась приоткрытой.

Он провёл ладонью по краю плиты.

— Здесь. Видите? Она не лежит плотно. Она на волосок, но не плотно. И оттуда дует.

Я посмотрел.

Он был прав: у самого края, тонкая, как нитка, — щель. И из неё шло тепло. Тот самый запах — воск, мёд.

— И вы сорок лет...

— Сорок лет, — сказал старик. — Я зажигаю свечи и не даю им погаснуть. Когда дует сильно — я сижу здесь всю ночь. Один раз дуло три дня. Я тогда не спал.

— А если погаснут все?

Он повернул ко мне белые глаза.

— Тогда она откроется, — сказал он. — И то, что за ней, выйдет.

— Что там?

— Я же сказал: не знаю.

— Но вы что-то видели.

Старик молчал.

— Один раз, — сказал он наконец. — В тот день, когда он ушёл. Я был молодой. Я стоял вот здесь, у свечей. И когда плита пошла — я успел посмотреть.

— И?

— Темнота, — сказал он. — Просто темнота. И в темноте — что-то, что стояло очень далеко и смотрело на меня.

Он помолчал.

— Я сорок лет помню этот взгляд. И до сих пор не знаю, кто это был.

— А почему вы не ушли?

Старик посмотрел на меня.

— А кто бы зажёг свечи?

— А как вы их делаете? — спросил я.

— Свечи?

— Свечи.

Старик поднял руку и показал на дальнюю стену — там, в темноте, стояли ящики.

— Воск, — сказал он. — И фитиль.

— А воск откуда?

— Пчёлы.

— Здесь есть пчёлы?

— Здесь нет, — сказал он. — Здесь есть запас.

Он подошёл к ящикам, открыл один и достал кусок воска — тёмный, с белым налётом.

— Мне приносят раз в год.

— Кто?

— Люди, — сказал старик. — Иногда.

— Как вы считаете дни?

Он повернул голову.

— Зачем тебе?

— Интересно.

Он помолчал.

— Я не считаю дни, — сказал он. — Я считаю свечи.

— И сколько?

— Восемь тысяч четыреста, — сказал он без паузы. — Примерно. Я сбился на третьем годе.

— Вы здесь сорок лет.

— Сорок.

— И ни разу не выходили?

Он помолчал.

— Я знаю этот зал наизусть, — сказал он. — Двадцать восемь шагов в длину. Четырнадцать в ширину. Восемь колонн. Сто восемь свечей. Если я когда-нибудь выйду, я, наверное, ослепну от света.

— А вы хотите?

— Чего?

— Выйти.

Старик долго молчал.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Я об этом не думаю. Я думаю о том, чтобы свечи горели.

— Расскажите, как было, — попросил я. — Тогда. Когда вы пришли.

— Я был молодой, — сказал он. — И глупый.

— А что вы делали?

— Я был писцом. — Он усмехнулся. — Как все в моей семье. Я переписывал бумаги. Хорошо писал, красиво.

— А сюда как попали?

— Меня привели. — Он сказал это просто. — Тот, с длинной рукой. Он пришёл в нашу контору, посмотрел на меня и сказал: «Ты».

— И вы пошли?

— Пошёл. — Старик пожал плечами. — А что я должен был сказать? Нет?

— А имя?

Он молчал.

— Вы помните своё имя?

— Помню, — сказал он. — Просто не называю.

— Почему?

— Потому что оно уже не моё.

Он поднял голову, и его белые глаза смотрели куда-то мимо меня.

— Сорок лет. Меня зовут «смотритель». Я сам себя так зову.

— А что вы видели? — спросил он вдруг.

— Что?

— Небо. — Он сказал это очень просто. — Я не помню, какое оно. Я помню, что оно было, но не помню каким.

Я молчал.

— Расскажи.

И я рассказывал.

Про то, что оно бывает серое — осенью, ровное, как бумага. Про то, что бывает синее — такое, что смотришь и глазам больно. Про облака, про закат, про то, как солнце встаёт из-за стены.

Он слушал.

Не перебивал, не задавал вопросов.

Когда я закончил, он сказал:

— Спасибо.

И больше ничего.

Мы сидели в этом зале до утра.

Я не знаю, почему мы не ушли сразу. Может, потому, что впервые за много дней нам ничего не угрожало. Может, потому, что старик говорил, и это было легче, чем думать.

Он рассказывал про свечи. Про то, как их делают — сам, из воска и чего-то ещё, чего здесь нет. Про то, как он считает их на ощупь: сто восемь, и ещё одна запасная, и ещё одна, и он всегда знает, сколько осталось.

— Они не гаснут сами, — сказал он. — Они гаснут, когда дует.

— А почему дует?

— Потому что она приоткрыта.

— А почему она приоткрыта?

Старик помолчал.

— Потому что кто-то её открыл, — сказал он. — И не закрыл до конца.

Под утро я спросил:

— А что значит «отдай»?

Старик повернул голову.

— Где ты это видел?

— На двери. На железной. В зале.

Он долго молчал.

— Значит, ты был в первом зале, — сказал он. — И ты видел надпись.

— Видел.

— Это не приказ, — сказал старик. — Это условие.

Я не понял.

— Что?

— Условие, — сказал он. — Тот, кто подходит к двери, должен что-то отдать. Так она проверяет.

— Что отдать?

— Что-нибудь. — Старик пожал плечами. — У кого что есть. Тот, кто открыл, отдал руку.

Я посмотрел на свою левую руку.

— И что, если не отдать?

— Тогда дверь не откроется, — сказал он. — Или откроется, но не для тебя.

Блок кода

[Зона: не определена] [Связь с описью: отсутствует] [Внимание: носитель рядом]

Строчка появилась и погасла.

Я поднял голову.

— Здесь есть ещё кто-то, — сказал я.

Старик повернул голову — резко, как не поворачиваются слепые.

— Где?

— Не знаю. Система говорит, что рядом носитель.

Он встал.

— Уходите, — сказал он.

— Что?

— Уходите. Сейчас. — Он говорил быстро, и голос у него изменился. — Если он рядом — значит, он уже прошёл. А если он прошёл — значит, он идёт сюда.

— Кто?

Старик не ответил. Он уже шёл к свечам — быстро, на удивление быстро для такого старого, — и начал зажигать те, что погасли.

Их было много.

— Хват, — сказал я. — Наверх.

— Что случилось?

— Не знаю. Но он испугался.

Мы побежали к коридору.

Я обернулся на бегу.

Старик стоял посреди зала, среди свечей, и зажигал их одну за другой, и с каждым движением его руки в зале становилось светлее.

А у края плиты, там, где была щель, — там теперь было темно.

Я не сразу понял.

Щель была открыта.

— Быстрее! — заорал я.

Мы добежали до коридора.

И в коридоре, в темноте, навстречу нам шёл человек.

Высокий. Тонкий. В чёрном, с длинными рукавами, из которых не высовывалось кистей.

— Здравствуй, Олесь, — сказал он.

Блок кода

[Объект 0x1F] [Статус: наблюдение] [Инициатор: определён]

Глава 25. Отдай

Он стоял в коридоре, и за его спиной не было ничего — ни света, ни тени.

— Хват, — сказал я. — Назад.

— Кто это?

— Тот, о ком я говорил.

Хват не двинулся. Я слышал, как за моей спиной Долгий поднял арбалет — щёлкнул механизм.

— Не надо, — сказал человек в чёрном. — Это ничего не изменит, а испортит разговор.

Он подошёл ближе. Теперь я видел его лицо — бледное, спокойное, без возраста. Он мог быть и тридцати, и пятидесяти.

— Ты пришёл раньше, — сказал он. — Я рассчитывал на день.

— На день чего?

— На день, чтобы ты дошёл до плиты сам.

Он посмотрел мимо меня — на Хвата, на Вельгу, на остальных. И чуть наклонил голову, как будто здоровался.

— Вас стало меньше.

— Ты знаешь, сколько нас было?

— Восемь, — сказал он. — Сейчас семеро.

Я обернулся.

Мокша стоял у самой стены коридора, и лицо у него было белое.

— Он прав, — сказал я. — Нас семеро?

— Восемь, — сказал Хват.

— Считай.

Хват посчитал. Медленно, губами.

— Семь, — сказал он.

Никто не видел, как это случилось.

Мокша лежал у стены, и его не было — только одежда, осевшая на камне, как будто внутри неё ничего не осталось.

— Он не кричал, — сказал Тихон.

— Он не успел, — сказал человек в чёрном.

Я схватил его за рукав.

Рукав был пустой. Я почувствовал, как мои пальцы прошли сквозь ткань и не нашли ничего — ни руки, ни кости, ни тепла.

— Отпусти, — сказал он спокойно. — Пожалуйста.

Я отпустил.

— Что с Мокшей?

— Он отдал, — сказал человек в чёрном. — Он не хотел, но он подошёл близко.

— К чему близко?

— К двери.

Он повернулся и пошёл обратно в зал.

— Идём, — сказал он. — Поговорим там, где нас никто не услышит.

Старик стоял у свечей.

Он не обернулся, но я видел, как напряглась его спина.

— Ты, — сказал он.

— Я, — сказал человек в чёрном.

— Я надеялся, что ты не вернёшься.

— Я тоже.

Они стояли друг напротив друга — слепой старик и существо без рук, — и в этом не было ни угрозы, ни вражды. Было что-то другое. Как будто встретились двое, которые давно друг друга знают и обоим от этого не легче.

— Сорок лет, — сказал старик.

— Сорок лет, — согласился человек в чёрном.

— Сядь, — сказал он мне.

— Я постою.

— Как хочешь.

Он стоял посреди зала, среди свечей, и свечи не отражались в нём. Я только сейчас это заметил: на его чёрной одежде не было ни одного блика.

— Ты хочешь знать, кто я.

— Хочу.

— Я — то, что вышло, — сказал он. — В тот день, когда он открыл дверь. Я прошёл следом. И я не успел вернуться.

— Ты был там?

— Я был снаружи. — Он посмотрел на плиту. — Я стоял там, где сейчас стоишь ты. Я был таким же, как ты. С длинной рукой.

Я молчал.

— Меня звали иначе, — сказал он. — Имя я не помню. Это первое, что забирают.

— Ты не спишь? — спросил я.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, — сказал он. — Я пробовал. Ложусь, закрываю глаза — и лежу. Всю ночь.

— И о чём думаешь?

— Ни о чём. — Он чуть наклонил голову. — Я не устаю. Мне не нужно.

— А есть?

— Я могу. — Он пожал плечами. — Только не чувствую.

— Совсем?

— Совсем. — Он посмотрел на свои руки в рукавах. — Я помню, что хлеб тёплый. Помню, что он пахнет. А вкуса не помню.

— А тень?

Он поднял голову.

— Что тень?

— У тебя нет тени.

Он посмотрел на пол.

От свечей шли тени — от Хвата, от Вельги, от Гмыри, — и его тени не было.

— Нет, — сказал он. — Уже сорок лет.

— А отражение?

— Тоже нет. — Он усмехнулся. — Я проверял. В воде, в металле, в стекле.

— И что ты видишь?

— Ничего. — Он помолчал. — Или вижу себя, но не таким, как все.

— Каким?

— Не знаю. — Он отвернулся. — Я не могу посмотреть на себя чужими глазами.

— Зачем ты тогда живёшь? — спросил я.

Он долго молчал.

— Я не живу, — сказал он. — Я хожу.

— Это не ответ.

— Это честный ответ. — Он посмотрел на меня. — Ты спрашиваешь, зачем. А я не знаю зачем. Я знаю только, что пока я хожу — дверь держится.

— Сколько тебе лет?

— Не знаю, — сказал он. — Я перестал считать, когда перестал меняться.

— Ты не стареешь?

— Я не меняюсь, — сказал он. — Это разные вещи.

Он поднял рукав.

Внутри не было руки. Не было и пустоты — просто темнота, как будто рукав был надет на дырку в воздухе.

— Когда я уходил, у меня была рука, — сказал он. — Одна. Обычная. Я отдал её у двери, и она осталась там. А я вышел.

— И стал таким.

— И стал таким.

— Зачем ты ищешь внешников?

— Чтобы закрыть, — сказал он.

Я ждал другого ответа.

— Что?

— Закрыть дверь, — повторил он. — До конца. Так, чтобы она не открылась больше никогда.

Он показал на плиту.

— Она приоткрыта сорок лет. Из неё дует. Из неё выходит. Всё, что ходит по Кромке, — оттуда. Рогачи, слепые, падальщики. Всё.

— И ты хочешь...

— Я хочу, чтобы это кончилось.

— А Радомир?

Человек в чёрном помолчал.

— Радомир хочет открыть, — сказал он.

— Зачем?

— Он думает, что за дверью — сила. — В голосе его не было насмешки. — Он не глуп. Он просто человек, который всю жизнь провёл у стены и однажды решил, что стена — это клетка.

— А это не клетка?

— Это засов, — сказал человек в чёрном. — Клетка — это то, что за ним.

— Почему ты не закроешь сам?

— Потому что я уже отдал, — сказал он. — Второй раз не берут.

— Что берут?

— Всё, что есть. — Он посмотрел на меня. — У кого-то это рука. У кого-то — имя. У кого-то — вся жизнь.

Он помолчал.

— Смотритель отдал глаза. Сорок лет назад, когда согласился остаться.

Я обернулся.

Старик стоял у свечей, и его белые глаза смотрели в никуда.

— Вы знали? — спросил я.

— Знал, — сказал он. — Я отдал их в первый же год. Думал, что ослепну и уйду. Не ушёл.

— И ты предлагаешь мне...

— Не предлагаю, — сказал человек в чёрном. — Я говорю, что ты можешь.

— И что будет, если я закрою?

— Дверь закроется.

— А я?

Он молчал.

— Отвечай.

— Ты останешься здесь, — сказал он. — Как он. Ты будешь держать её. Может быть, сорок лет. Может быть, больше.

Я смотрел на него.

— Это не жизнь.

— Нет, — согласился он. — Это не жизнь.

Блок кода

[Задание: обновлено] [Цель: закрыть] [Награда: не указана]

Я посмотрел на строчку.

— Это ты пишешь?

— Нет, — сказал человек в чёрном. — Это она.

— Кто «она»?

— Опись, — сказал он. — Она не любит, когда что-то не по ней. Она ищет, чем закрыть.

Он показал на меня.

— И нашла.

И тогда за спиной у нас раздался звук.

Не треск. Не вздох. Что-то низкое, долгое, как будто вздохнула огромная дверь.

Я обернулся.

Плита была открыта.

Не приоткрыта на волосок — открыта. Каменный круг лежал сдвинутым в сторону, и из-под него шёл свет: не жёлтый, не белый, а какой-то другой, серый, как туман.

— Свечи! — закричал старик. — Зажигайте свечи!

Блок кода

[Зона: не определена] [Связь с описью: отсутствует]

И из плиты что-то вышло.

Я не могу описать это толком.

Оно было высокое — выше Хвата на две головы. Тонкое, как будто его сжали с боков. И у него не было лица: только гладкая, натянутая кожа и что-то вроде рта — щель, которая открывалась и закрывалась беззвучно.

Оно стояло и не двигалось.

— Не смотрите ему в лицо, — сказал человек в чёрном, и голос у него впервые изменился — стал резким. — И не отдавайте. Ничего не отдавайте.

— А если?

— Тогда оно возьмёт.

Тихон побежал первым.

Он был молодой, ему было девятнадцать, и он не выдержал — побежал к коридору, к лестнице, к выходу.

Оно даже не двинулось.

Просто — в какой-то момент Тихон был, а в следующий его не стало. Одежда упала на пол, и в ней ничего не осталось.

— Не бегите! — заорал человек в чёрном. — Стойте на месте!

Мы стояли.

Все. Семь человек — нет, шестеро. Мы стояли, и оно стояло, и свечи горели, и старик зажигал их одну за другой, и его руки тряслись.

Потом оно повернуло голову.

Медленно, как поворачивают шею, которую давно не смазывали.

И посмотрело на меня.

Я почувствовал, как моя левая рука начинает гореть.

Блок кода

[Внимание: близость образца] [Внимание: носитель] [Оттиск: невозможен]

— Не смей, — сказал человек в чёрном. — Ты не сможешь его взять. Оно не по описи.

— А что тогда?

— Стой.

Оно сделало шаг.

Пол под его ногой не прогнулся. Я это заметил — и почему-то именно это было страшнее всего. Оно было здесь, но его здесь не было.

— Олесь, — сказал человек в чёрном. — У тебя есть одна вещь, которая может его остановить.

— Какая?

— Ложка.

Я не понял.

— Что?

— Ложка, которую ты носишь. — Он смотрел на меня. — Вещь из мёртвой зоны помнит, откуда она. А оно — оттуда же.

— И что мне с ней делать?

— Отдай.

Я замер.

— Ты сказал не отдавать ничего.

— Я сказал не отдавать ему, — сказал человек в чёрном. — А ты отдай двери.

Плита была в трёх шагах.

Я смотрел на неё, и в сером свете, который шёл из-под неё, не было ничего, что я мог бы узнать.

— Олесь! — крикнула Вельга.

Я обернулся.

Она стояла с луком в руке, и стрела была уже на тетиве, и она смотрела не на тварь — на меня.

— Не смей, — сказала она.

— Вельга…

— Я знаю, что ты хочешь.

— Я ничего не хочу, — сказал я. — Я просто…

— Ты хочешь отдать что-нибудь. — Она шагнула вперёд. — Потому что тебе кажется, что ты должен.

Я молчал.

— Ты не должен, — сказала она.

Тварь сделала второй шаг.

И тогда старик закричал.

— Свечи! — Он стоял у стены, и вокруг него горели все сто восемь, и он зажигал ещё одну, и ещё. — Я держу! Уходите!

Я обернулся.

Он стоял, и свечи вокруг него горели так ярко, что было больно смотреть, и он зажигал их, и не смотрел, и не мог смотреть.

— Уходите! — кричал он. — Я сорок лет держал! Ещё немного!

Мы побежали.

Все.

Я бежал последним, и я обернулся на бегу, и увидел, как старик стоит в круге света, а тварь идёт к нему, и как он поднимает руку — пустую, сухую, слепую.

А в другой руке у него была свеча.

Блок кода

[Оценка: возросла]

Глава 26. Возвращение

Наверх мы вышли к вечеру.

Дверь в печи была открыта, и в доме горел свет — кто-то поставил лампу. За столом сидел Сувой, живой, с перевязанным плечом, и чинил ремень.

Он поднял голову.

— Шестеро, — сказал он.

— Шестеро, — сказал Хват.

Сувой посмотрел за наши спины, будто ждал, что оттуда выйдут ещё.

— А остальные?

— Нет остальных.

Он медленно положил ремень.

— Понял.

Наверху, в форте, было восемь человек.

Они ждали нас во дворе — все, кто остался, — и когда мы вышли, никто не сказал ни слова. Просто смотрели.

— Где Мокша? — спросил кто-то.

Хват молчал.

— Где Тихон?

— Нет, — сказал Хват. — И не будет.

Ночью никто не спал.

Мы сидели вокруг костра и молчали. Я смотрел на огонь и думал о старике.

Он остался там. Один, среди свечей, с тем, что шло к нему.

Я не знаю, жив ли он. Я не знаю, можно ли вообще говорить о нём «жив».

— Хват.

— Что.

— Что мы скажем?

Он подумал.

— Правду.

— Правду о чём?

— Обо всём. — Он подбросил ветку в огонь. — Про подвал, про старика, про дверь. Про то, что нас послали открыть, а мы не открыли.

— И что с нами будет?

Хват долго молчал.

— Не знаю, — сказал он. — Раньше бы я сказал: повесят. Сейчас — не знаю. Сейчас времена такие, что могут и наградить.

Вышли утром.

Шли медленно — у Сувоя плохо гнулась рука, у меня кружилась голова, — и за два дня я увидел больше, чем за весь поход.

Первое: птицы.

Их не было. Не так, как в узле, где они молчат, — их просто не было. Ни одной, ни в небе, ни на деревьях. Только один раз мы видели мёртвую, на дороге, и она лежала не так, как лежат мёртвые птицы: не на боку, а как будто её аккуратно положили.

— Плохо, — сказал Гмыря.

— Что?

— Когда птицы уходят, — сказал он. — Раньше, до Сбоя, так перед бурей было. Куры в сарай, собаки под крыльцо.

— А сейчас?

— А сейчас они не прячутся, — сказал Гмыря. — Они уходят.

Первый день мы шли молча.

Не потому, что сговаривались, — просто не о чем было говорить. Каждый шёл и думал о своём, и эти мысли были такие, что вслух их не скажешь.

Я считал.

Нас было шестеро. Хват, Вельга, Гмыря, Сувой, Долгий и я.

Шестеро из двадцати.

— Ты чего считаешь? — спросил Гмыря.

— Ничего.

— Считаешь, — сказал он. — Я по губам вижу.

Я не ответил.

— Не считай, — сказал Гмыря. — Это ничего не меняет.

По дороге нам попался пёс.

Он лежал посреди колеи, и он был живой.

Худой, грязный, с рёбрами, как обручи. Он поднял голову, посмотрел на нас — и не убежал.

— Чей? — спросил Сувой.

— Ничей, — сказал Хват.

— Дохнет?

Хват посмотрел.

— Не сегодня.

Пёс смотрел нам вслед, и я обернулся, и он всё ещё смотрел.

Лошади шли тяжело.

Моя — та, что досталась от Ерохи, — хромала на левую переднюю и всё время пыталась свернуть к траве.

— Она устала, — сказала Вельга.

— И я устал.

— Она не устала. — Вельга придержала повод. — Она хромая.

Я слез и посмотрел. Подковы не было — только трещина в копыте, старая, забитая грязью.

— Давно, — сказала Вельга. — Её такую и продали.

— Значит, нас обманули?

— Значит, нам продали то, что было. — Она выпрямилась. — Всегда так продают.

Второе: полоса.

Над Кромкой, там, где небо было серым, теперь висела она. Днём. Раньше я видел её только ночью.

Она стала шире. Не такой, как раньше — тонкой, как шрам, — а широкой, как река, и в ней что-то двигалось.

— Хват, — сказал я. — Смотри.

Он посмотрел.

Долго.

— Это нехорошо, — сказал он.

— Насколько нехорошо?

— Настолько, что мы, может, зря так медленно идём.

Третье: деревни.

Их было две, по дороге. Обе пустые.

Не сожжённые, не разграбленные — просто пустые. Двери заперты, скотина в хлеву стоит некормленая, на столе в одном доме — хлеб, уже зелёный.

В другой — каша, засохшая в горшке.

И ни одного человека.

— Куда они делись? — спросил я.

— А ты посмотри на стены, — сказал Хват.

Я посмотрел.

На стенах были следы.

Мел. Белый мел, обломанный.

Двадцать человечков. Ровными рядами.

Я отступил на шаг.

— Это же…

— То же, что в доме, — сказал Хват. — Значит, оно было здесь.

— И куда оно их?

Никто не ответил.

— Что скажем? — спросил Гмыря.

Мы сидели в поле, завернувшись в плащи, и не разводили огня.

— Правду, — сказал Хват.

— Правду, — повторил Гмыря. — Ты уверен?

— Уверен.

— А я нет. — Гмыря поёжился. — Ты им скажешь: «Мы встретили старика, который сорок лет держит свечи, и он сказал, что за дверью что-то есть». Ты представляешь, что они ответят?

— Что?

— Что мы либо сошли с ума, либо врём.

Хват помолчал.

— А если соврать?

— Если соврать, — сказал Гмыря, — надо соврать так, чтобы это было выгодно. Например: мы нашли узел, зачистили, потеряли четверых. Тогда нам дадут награду и не будут задавать вопросов.

— И тогда дверь останется, — сказал я.

Гмыря посмотрел на меня.

— Дверь останется, — согласился он.

— Тогда правда.

— Тогда правда, — сказал Гмыря и вздохнул. — Ну и дураки же мы.

Ночью я замёрз так, что перестал чувствовать пальцы.

Лёжал и слушал, как ветер идёт по стерне, и думал о том, что завтра мы войдём в город, где всё будет как всегда: рынок, стража, вонь. И никто не будет знать, что мы видели.

— Олесь.

Я повернул голову. Вельга лежала в двух шагах.

— Что?

— Ты боишься?

— Чего?

— Не знаю. — Она помолчала. — Ты как-то слишком спокойно идёшь.

Я посмотрел в небо.

— Я боюсь, — сказал я. — Просто уже привык.

Последнюю ночь мы провели в поле.

Костёр не разжигали — Хват сказал, что теперь нельзя. Сидели в темноте, завернувшись в плащи, и было холодно так, что зубы стучали.

Вельга сидела рядом.

— Замёрзла?

— Нет.

— Врёшь.

Она не ответила.

Мы сидели и смотрели в темноту, и я думал о том, что она сказала там, внизу: «Ты не должен».

— Вельга.

— Что.

— А что ты будешь делать, когда всё кончится?

Она помолчала.

— В смысле?

— Ну. Когда мы вернёмся. Когда Радомир решит, что с ним делать.

— Я вернусь на охоту, — сказала она. — Кожевнику нужны шкуры, стражникам — дичь.

— И всё?

— А что ещё? — сказала она. — Я умею охотиться. Я не умею ничего другого.

Мы помолчали.

— А ты? — спросила она.

— Не знаю, — сказал я. — Я думал, что вернусь домой.

— Домой.

— Да. Туда, откуда пришёл.

Вельга посмотрела на меня.

— Ты думаешь, это возможно?

— Нет, — сказал я. — Не думаю.

Она кивнула, как будто я сказал то, что она и ждала.

— Тогда не думай об этом, — сказала она. — Думай о том, что завтра.

Утром мы увидели Край.

Стены. Дым. Флаг на башне.

Я смотрел на это и чувствовал, что у меня внутри что-то сжимается. Не от радости. От того, что я знал: за этими стенами ждут не нас.

— Хват.

— Вижу.

— Что увидел?

— Что у ворот — двадцать человек, — сказал он. — И все с оружием.

Нас встретили на дороге, шагов за триста до ворот.

Десятник был незнакомый — молодой, с пустым лицом. За ним — двое с копьями.

— Стоять.

Мы встали.

— Кто старший?

— Я, — сказал Хват.

— Имя.

— Хват. Десятник сотни тысячника.

— Оружие сдать.

Хват посмотрел на него.

— По чьему приказу?

— По приказу тысячника Радомира. — Десятник даже не запнулся. — Оружие сдать. Всем.

Хват помолчал секунду. Потом снял меч и отдал.

Кандалы оказались лёгкие.

Не железо — ремни с петлями, надетыми так, что руки можно было двигать, но нельзя было дотянуться друг до друга.

— Это чтобы вы не вздумали, — сказал десятник.

— Мы бы и не вздумали, — сказал Гмыря.

— Знаю, — сказал десятник. — Но приказ.

Народу на улицах было много.

Они стояли вдоль дороги и смотрели, как нас ведут. Не кричали, не кидали камни. Просто смотрели.

Я искал в толпе мать. Не нашёл.

Искал человека в чёрном. Не нашёл.

Радомир ждал в канцелярии.

Он сидел за столом — как всегда, аккуратный, спокойный, — и перед ним лежал лист.

— Садитесь, — сказал он.

Мы сели.

Он посмотрел на Хвата.

— Ты разорвал приказ.

— Разорвал.

— Понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— И всё равно разорвал.

— Всё равно.

Радомир кивнул, как будто услышал то, что ожидал.

— Ладно, — сказал он. — Это потом.

Он перевёл глаза на меня.

— А теперь ты расскажешь мне, что было внизу.

Я рассказал.

Всё. Про зал со свечами. Про смотрителя. Про плиту. Про то, что она — не вход, а засов. Про то, что вышло.

Про то, что он хочет открыть, а надо закрыть.

Радомир слушал, не перебивая. Когда я закончил, он откинулся в кресле и долго смотрел в потолок.

— Занятно, — сказал он.

— Это не занятно.

— Занятно, — повторил он. — Значит, он тебе это рассказал.

— Кто?

— Мой… — Радомир поискал слово, — помощник.

Я замер.

— Вы про человека в чёрном?

— Я про того, кто ходит в чёрном, — сказал Радомир. — Он мне не помощник. Он мне… — он усмехнулся, — он мне как заноза.

— Он ваш?

— Он ничей. — Радомир встал, подошёл к окну. — Он сорок лет ходит вокруг меня и вокруг стены и говорит одно и то же: не трогай.

Он обернулся.

— А я сорок лет не трогаю.

— И что теперь?

— Теперь? — Радомир вернулся к столу. — Теперь я думаю.

Он сел.

— Ты сказал, что за дверью — то, что нельзя выпускать.

— Сказал.

— А он сказал, что за дверью — сила.

— Он сказал, что вы так думаете.

— Он прав. — Радомир сложил руки. — Я так думаю.

Он смотрел на меня очень спокойно.

— Ты понимаешь, Олесь, в чём штука? Я двадцать лет держу стену. Двадцать лет ко мне приходят люди и говорят: там, за стеной, что-то есть. И каждый раз оказывается, что это что-то — очередная тварь, которую надо убить, и очередные похороны, которые надо оплатить.

Он подался вперёд.

— А теперь мне говорят, что там — дверь. И что за ней — не тварь.

— Откуда вы знаете, что не тварь?

— Не знаю, — сказал Радомир. — Но я двадцать лет держу стену, и стена не становится тоньше. Она становится толще. — Он помолчал. — Я хочу посмотреть.

— Это безумие.

— Может быть. — Он пожал плечами. — Но это моё безумие, и я за него отвечаю.

Он встал.

— Отведите их.

Кандалы за спиной звякнули.

— Радомир.

Он обернулся.

— Что?

— Вы сказали, что хорошие люди идут, когда им говорят, что иначе погибнут другие.

— Сказал.

— А вы?

Он смотрел на меня.

— А я, — сказал он, — хорошим человеком никогда не был.

Нас вели по коридору, и я шёл последним, и в конце коридора, у двери, стояла женщина в платке.

Она не кричала. Не плакала.

Она просто стояла и смотрела, как меня ведут, и в её лице не было ничего — как тогда, в Горелом, когда я вошёл во двор.

— Мам, — сказал я.

Конвоир толкнул меня в спину.

— Иди.

Я шёл и смотрел на неё, пока мог.

Она не двинулась с места.

Блок кода

[Задание: обновлено] [Цель: закрыть] [Срок: не указан] [Статус: под стражей]

Глава 27. Суд

Камера была под ратушей.

Я это понял по звуку: над головой ходили, и шаги отдавались в потолке глухо, как в бочке.

Нас было четверо: я, Хват, Гмыря и Долгий. Вельгу и Сувоя увели в другую сторону, и я не знал, куда.

В камере стояла солома — мокрая, кислая. И ведро в углу. И больше ничего.

— Хорошо сидим, — сказал Гмыря.

— Ты чего? — спросил Долгий.

— А чего? Кормят. Не бьют. Крыша есть.

Он улёгся на солому, заложив руки за голову.

— Я в молодости раз сидел, — сказал он. — В Соли. За драку. Там было хуже: вода по колено и крысы размером с кошку.

— А тут?

— А тут крысы с собаку, — сказал Гмыря. — Но воды нет. Прогресс.

К вечеру принесли еду.

Хлеб и вода. Хлеб был чёрствый, но настоящий, и я съел его весь, хотя не хотел.

— Олесь.

Я поднял голову. Хват сидел у стены, и в темноте было видно только его силуэт.

— Что?

— Когда тебя спросят — говори правду.

— Я и так собирался.

— Нет. — Он помолчал. — Ты собирался говорить правду так, как ты её видишь. А надо — так, как её поймут.

— Это как?

— Коротко, — сказал Хват. — И без слов, которых они не знают. Не «опись». Не «зона». Говори: «дверь», «засов», «мёртвые». Понял?

— Понял.

— И не спорь с Радомиром.

— Почему?

— Потому что он уже решил, — сказал Хват. — А спорить с тем, кто решил, — это только злить.

Утром за нами пришли.

Кандалы надели снова — те же ремни, — и повели через двор в зал.

Зал был большой. Раньше здесь, наверное, собирались на что-то важное: потолок высокий, окна узкие, на стенах — выцветшие полотнища.

Теперь посередине стоял стол, за столом — трое, и вокруг — человек сорок.

Радомир сидел справа. В центре — старик в чёрном кафтане, с лицом, как печёное яблоко. Слева — женщина в платке, с чернильницей.

Писарь стоял сбоку.

— Олесь Пелагеин, — сказал старик.

Я шагнул вперёд.

— Это ты?

— Я.

— Ты обвиняешься в том, что самовольно повёл отряд тысячника в подземелье под фортом «Тихий», в нарушении приказа, в сокрытии сведений и в гибели людей. — Он посмотрел в бумагу. — Четверо погибших. Признаёшь?

Я вспомнил, что сказал Хват.

— Признаю, что был там, — сказал я. — И что четверо погибли.

— Это не одно и то же.

— Это правда.

Старик посмотрел на меня поверх бумаги.

— Ты умён, — сказал он. — Это плохо.

Я стоял и смотрел на людей.

Их было человек сорок, и почти все — знакомые лица. Не по имени — по казарме: стражники, десятники, ополченцы. Все те, с кем я стоял на стене.

Никто не смотрел мне в глаза.

Кто-то смотрел на пол. Кто-то на окно. Кто-то — на Радомира, как будто ждал, что он скажет, куда смотреть.

— Олесь Пелагеин, — повторил старик.

— Я.

— Ты понимаешь, где ты?

— В зале.

— Ты понимаешь, зачем ты здесь?

Я молчал.

— Отвечай.

— Понимаю.

Писарь писал.

Я слышал, как скрипит перо, и это было единственное, что звучало ровно.

— Ты обвиняешься в том, что самовольно повёл отряд тысячника в подземелье под фортом «Тихий»... — начал старик.

Я слушал его голос и думал о том, что всё это уже было. Не со мной — вообще. Всегда. Люди, комнаты, бумаги, слова.

Дальше спрашивали.

Про форт. Про подвал. Про то, почему не вернулись сразу, как велел приказ.

Я отвечал коротко, как учил Хват.

— Там дверь, — сказал я. — Не вход. Засов. За ней — то, что нельзя выпускать.

— Кто это говорит?

— Тот, кто её держал. Сорок лет.

— Кто?

— Старик. Слепой.

Зал загудел.

— Слепой старик, — повторил человек в чёрном кафтане. — И ты поверил слепому старику?

— Поверил.

— Почему?

— Потому что он не хотел ничего.

— А что хотел ты? — спросил Радомир.

Он говорил первый раз за всё время.

— Я хотел, чтобы все вернулись, — сказал я.

— И?

Я молчал.

— И не вернулись, — сказал Радомир.

— Не вернулись.

Он кивнул.

— Спасибо, — сказал он. — Честно.

— Там дверь, — сказал я.

— Дверь, — повторил старик.

— Не вход. Засов.

В зале кто-то засмеялся — коротко, один.

— Засов, — сказал старик. — И что за ним?

— То, что нельзя выпускать.

— Кто это говорит?

— Тот, кто её держал. Сорок лет.

— Кто?

— Старик. Слепой.

Зал загудел.

— Слепой старик, — сказал старик в кафтане. — И ты поверил слепому старику?

— Поверил.

— Почему?

— Потому что он не хотел ничего.

Старик посмотрел на меня.

— Это, — сказал он, — не довод.

— Это единственный довод, — сказал я.

— А что ты видел сам? — спросил Радомир.

Я посмотрел на него.

— Свечи.

— Свечи.

— Сто восемь. Они горели, когда мы пришли. И когда мы уходили, их зажигали заново.

— И?

— И ещё был свет. Из-под плиты.

— Какой свет?

— Белый, — сказал я. — И он забирал.

Зал замолчал.

— Что значит «забирал»?

— Оставалась одежда, — сказал я. — От людей. Одежда — и всё.

Никто не сказал ни слова.

Писарь перестал писать.

Старик в кафтане смотрел на меня, и в его лице было что-то, чего я не ожидал: не скепсис. Страх.

— Довольно, — сказал он.

Хват говорил после меня.

Говорил спокойно, коротко, как рапорт.

— Приказ я принял и разорвал сам. Решение идти вниз принял я. Олеся Пелагеина я взял как проводника, потому что он единственный, кто мог найти дорогу. Виноват я.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил старик.

— Понимаю.

— Тебе грозит больше, чем ему.

— Знаю, — сказал Хват. — Я двадцать лет служу. Я знаю, что мне грозит.

— А теперь, — сказал старик, — мы выслушаем свидетеля.

Дверь в конце зала открылась.

Вошла моя мать.

Она была в том же платке, в котором я видел её в коридоре. Шла ровно, не смотрела по сторонам.

Встала перед столом.

— Пелагея, — сказал старик. — Ты мать обвиняемого.

Она помолчала.

— Нет, — сказала она.

В зале стало тихо так, что я услышал, как скрипнуло перо писаря.

— Что? — сказал старик.

— Он не мой сын, — сказала Пелагея.

— Пелагея, — сказал Радомир мягко. — Ты устала. Ты…

— Он не мой сын, — повторила она. — Мой сын умер в поле, три месяца назад. Его убили падальщики. Я его не хоронила, потому что не нашла. А этот пришёл на его место.

Она показала на меня рукой.

— Он не человек.

Зал взорвался.

Не смехом — шумом. Люди заговорили все сразу, кто-то встал, кто-то закричал. Старик стучал по столу, требуя тишины, и его не слышали.

Я стоял и смотрел на мать.

Она смотрела на меня.

И в её глазах не было ни злости, ни торжества. Было что-то другое — очень старое, очень усталое. Как будто она делала то, что должна была, и ненавидела себя за это.

— Тихо! — заорал старик, и в зале стало тихо.

Он посмотрел на Пелагею.

— Ты понимаешь, что говоришь? Если он не человек — то он не подсуден. По закону.

— Понимаю, — сказала она.

— И что тогда?

Она не ответила.

Ответил Радомир.

— Тогда, — сказал он, — он не человек. Значит, у него нет прав.

Он встал.

— Значит, он — вещь. А вещь принадлежит тому, кто её нашёл.

Я смотрел на него и понимал, что проиграл.

Не в суде. Суд был фарсом с самого начала. Проиграл я в тот момент, когда мать вошла в зал — и я увидел её лицо.

Потому что она сделала это не для того, чтобы меня спасти.

И не для того, чтобы убить.

Она сделала это, потому что не могла врать.

— Хват, десятник, — сказал старик. — Ты разорвал приказ. За это — двадцать плетей и разжалование.

Хват кивнул.

— Вельга, охотница. Ты была с ним. За это — изгнание за стену. Без права возвращения.

— Долгий, Гмыря, Сувой — по десять плетей.

— А он? — спросил кто-то из зала.

Старик посмотрел на Радомира.

Радомир посмотрел на меня.

— А он, — сказал он, — остаётся со мной.

Меня увели.

В коридоре я обернулся.

Мать стояла в дверях зала, и вокруг неё было пусто — люди расступились, как расступаются перед чем-то, чего не хотят касаться.

Она смотрела мне вслед.

Я не знаю, что было в её лице. Я так и не научился это читать.

Блок кода

[Статус: под стражей] [Владелец: назначен]

В камере я сел на солому и долго смотрел в стену.

Гмыря, которого привели следом, сел рядом.

— Ну, — сказал он. — Хоть не повесили.

Я молчал.

— Олесь.

— Что.

— Она не со зла, — сказал Гмыря. — Она просто не умеет врать. Некоторые не умеют. Это не порок.

— Я знаю.

— Тогда чего ты?

Я повернул голову.

— Я думаю о том, — сказал я, — что она три месяца держала это в себе. Каждый день. Смотрела на меня и знала.

Гмыря помолчал.

— Ну да, — сказал он. — Это тяжело.

Он лёг на солому.

— А ты думал, что будет легко?

Ночью пришли за мной.

Не конвой — двое в штатском, без нашивок. Они открыли камеру, взяли меня под руки и повели.

— Куда?

— Не спрашивай.

Мы шли по коридорам, и я слышал, как вдалеке, во дворе, кто-то считает удары и после каждого — свист.

Плеть.

Один. Два. Три.

Я считал вместе с ними, пока не сбился.

Меня привели в комнату без окон.

Радомир сидел за столом. Перед ним лежала карта — большая, на весь стол, — и на карте были нарисованы стены, дороги и что-то ещё, чего я не понял.

— Садись, — сказал он.

Я сел.

— Ты слышал, что тебя теперь нельзя судить?

— Слышал.

— Это хорошо. — Он разгладил карту. — Это значит, что ты можешь делать то, что нужно, и никто не будет задавать вопросов.

— Какие вопросы?

Радомир поднял на меня глаза.

— Нам нужно закрыть эту дверь, — сказал он. — Или открыть. Я ещё не решил.

Он положил ладонь на карту.

— Но решать буду я.

Глава 28. Побег

Комната, в которой меня держали, была не камерой.

Кровать, стол, стул. Окно — правда, забранное решёткой, но настоящее, с видом на двор. Дверь заперта, но в двери было окошко, и через него иногда смотрели.

Кормили хорошо. Даже вино давали — кислое, но вино.

— Это чтобы ты не сбежал, — объяснил Гмыря, когда его привели убирать. — Кормят хорошо — бежать не хочется.

— А тебе?

— А мне десять плетей дали, — сказал Гмыря. — Я теперь неделю на животе сплю. Но зато, говорят, обратно в строй.

Радомир приходил каждый день.

Он садился напротив, клал руки на стол и говорил. Не допрашивал — именно говорил.

— Ты знаешь, что такое Кромка? — спросил он на второй день.

— Граница.

— Граница чего?

— Описи.

Он улыбнулся.

— Хорошо. А что за границей?

— То, чего нет.

— А что там, — он показал на карту, — где нет ни границы, ни описи?

Я посмотрел на карту.

Там, за Кромкой, был нарисован круг. Просто круг, без названий, и в нём — точка.

— Что это?

— Это то, что я нашёл, — сказал Радомир. — Двадцать лет искал.

— Вы хотите открыть дверь, чтобы попасть туда?

— Я хочу открыть дверь, чтобы посмотреть, что там.

— И если там плохо?

— Тогда я её закрою.

— А если не сможете?

Радомир помолчал.

— Тогда кто-нибудь закроет за мной, — сказал он. — Ты, например.

Кормил меня парень лет восемнадцати.

Он приносил еду два раза в день — хлеб, похлёбку, иногда мясо, — и всё время молчал.

На второй день я заговорил сам.

— Как тебя зовут?

Он посмотрел на меня и не ответил.

— Я не кусаюсь.

— Знаю, — сказал он.

— Тогда почему молчишь?

Он поставил миску на стол.

— Мне сказано не разговаривать.

— А если никто не узнает?

Он помолчал.

— Всё равно узнают.

На третий день он всё-таки заговорил.

— Ты правда троих убил? — спросил он, ставя миску.

— Двоих. И одного зверя.

— Ага. — Он постоял. — А правда, что ты руку меняешь?

Я посмотрел на него.

— Кто сказал?

— Все говорят.

— Все говорят, — согласился я. — А ты?

Он помолчал.

— Я думаю, врут.

— Почему?

— Потому что так не бывает.

На третий день пришёл Терентий.

Я не поверил, когда его увидел. Он вошёл, сгорбленный, с сумкой, и конвоир закрыл за ним дверь.

— Не удивляйся, — сказал старик. — Я тут числюсь учёным.

— Вы?

— А что? — Он сел на стул, кряхтя. — Я двадцать лет собираю мусор и знаю про опись больше, чем все они вместе. Радомиру это нужно.

Он посмотрел на меня.

— И тебе это нужно.

— Что?

— Слушай быстро. — Он понизил голос. — Он открывает дверь. Через три дня.

— Как?

— Он нашёл способ. — Терентий достал из сумки лист. — Не отдавать, а взять.

— Что взять?

— То, что дверь просит. — Он показал лист: на нём был рисунок — рука, протянутая к плите. — Он не будет ничего отдавать. Он будет забирать. И дверь примет, потому что она не различает, отдают ей или берут у неё.

Я смотрел на рисунок.

— Это возможно?

— Это всегда было возможно, — сказал Терентий. — Просто никто не пробовал. Все боялись.

— А он не боится.

— Он устал, — сказал старик. — Это хуже, чем бояться.

— Что мне делать?

Терентий оглянулся на дверь.

— Тебе надо в архив.

— В какой архив?

— Тот, что под канцелярией. — Он наклонился. — Там бумаги. Двадцать лет я туда ходил и смотрел. Там есть то, что нужно.

— Что?

— Не знаю, — сказал он. — Я не всё понял. Но там была книга — та, о которой я тебе говорил. С рисунком.

— С человечком?

— С номером. — Терентий посмотрел на меня. — Там было написано, как закрыть.

— И вы молчали?

— Я не был уверен. — Он помолчал. — А теперь уверен.

— Как я попаду в архив?

Старик посмотрел на меня.

— Через подвал, — сказал он. — Ты думаешь, я хожу по лестницам? Я хожу под ними.

Побег был в ту же ночь.

Терентий ушёл, оставив мне маленький нож — не оружие, скорее инструмент, — и сказал:

— В полночь. Свет потушат. Ты ждёшь, пока пройдёт караул, потом стучишь в пол три раза.

— В пол?

— Там люк. — Он усмехнулся. — В каждой комнате для гостей есть люк. Радомир не знает, но строители знали.

В полночь свет потушили.

Я лежал на кровати, одетый, и слушал.

Шаги в коридоре. Один раз. Два раза.

Потом тишина.

Я встал, присел и трижды стукнул по половице.

Сначала ничего.

Потом половица поднялась — медленно, без скрипа, — и в темноте появился прямоугольник. Терентий снизу махнул рукой.

— Быстрее.

Под полом был ход.

Узкий, низкий, с земляными стенами и деревянными крепями. Пахло сыростью и мышами. Вода стояла по щиколотку.

Мы шли согнувшись, и Терентий впереди держал маленькую лампу, прикрытую ладонью.

— Куда мы?

— Под канцелярию.

— А стража?

— Стража наверху, — сказал он. — Здесь только крысы.

Крысы были. Я слышал, как они бегут по сторонам, — много, — и старался не думать об этом.

Вода доходила до щиколоток, и она была холодная.

Не просто холодная — ледяная, как в проруби, и с каждым шагом она заливалась в сапоги.

— Терентий.

— Что?

— Далеко ещё?

— Нет.

— Ты так каждый раз говоришь.

— Потому что каждый раз недалеко.

Крысы бежали по сторонам.

Я слышал их отчётливо — шорох, писк, — и один раз одна пробежала по моему сапогу.

Я дёрнулся.

— Тихо, — сказал Терентий. — Они не кусают.

— А если кусают?

— Тогда не обращай внимания.

Старик шёл впереди и дышал тяжело.

На середине пути он остановился.

— Дай передохну.

Мы встали.

— Ты как? — спросил я.

— Как старик в подземелье, — сказал он. — Плохо.

Он помолчал.

— Слушай. Если со мной что-нибудь случится — ты иди дальше. Не возвращайся.

— Не говорите глупостей.

— Это не глупости. — Он посмотрел на меня. — Я старый. Я не должен был сюда идти.

— Но пошли.

— Пошёл, — согласился Терентий. — Потому что двадцать лет сидел.

Ход кончился у стены.

Терентий поднял лампу, посмотрел, нашёл нужное место и толкнул.

Камень отошёл.

Мы вылезли в тёмную комнату, полную бумаги.

Архив был большой.

Стеллажи, полки, ящики, связки бумаг, перевязанные бечёвкой. Пахло пылью, воском и чем-то ещё — старой кожей.

— Ищи, — сказал Терентий.

— Что?

— Всё, что про Сбой. Двадцать лет назад. Тощий ящик, скол на углу.

Мы искали долго.

Я перебирал связки, читал — вернее, пытался: почерк был старый, буквы мелкие, — и ничего не понимал.

А потом Терентий сказал:

— Вот.

Ящик стоял в самом низу, за другими.

Он был открыт.

— Терентий.

— Что?

— Он открыт.

Старик подошёл. Посмотрел.

— Крышка сорвана, — сказал он. — Недавно.

Он вытащил ящик. Внутри было пусто.

— Здесь была книга, — сказал он тихо.

— Может, её переложили?

— Нет. — Он провёл пальцем по дну ящика. — Смотри.

На дне, в пыли, был отпечаток. Круг, внутри — точка.

Тот самый знак, что был на карте Радомира.

— Он её взял, — сказал Терентий.

Блок кода

[Задание: обновлено] [Цель: закрыть] [Способ: неизвестен]

— Что теперь?

Терентий сел на пол — прямо там, среди бумаг.

— Не знаю, — сказал он. — Двадцать лет я думал, что всё знаю. А оказалось, что он пришёл и взял.

Он поднял на меня глаза.

— Слушай. Есть ещё одно место.

— Какое?

— Первый дом. Тот, что в узле. — Он помолчал. — Если книга была у него, а дом — это то, что она помнит, — может быть, в доме осталось то, что она помнит лучше нас.

— То есть?

— То есть надо туда вернуться, — сказал Терентий. — И посмотреть внимательнее.

Мы выбрались из архива тем же ходом.

Наверху, когда мы подняли люк, в комнате было темно и пусто.

Я вылез.

И увидел Вельгу.

Она стояла у окна, с луком в руке, и смотрела на меня.

— Ты как здесь?

— Через стену, — сказала она. — Меня изгнали, а не убили. Изгнанным не запрещено ходить по полю.

— Тебя увидят.

— Увидят. — Она кивнула. — Поэтому мы уходим сейчас.

— Куда?

Вельга посмотрела на Терентия.

— Он сказал, что надо в узел.

— Он прав.

— Тогда идём.

Она повернулась к двери.

— Вельга.

— Что.

— Тебя изгнали. Из-за меня.

Она остановилась.

— Я знаю.

— И ты всё равно пришла.

Она посмотрела на меня — долго, внимательно, как смотрела на след.

— Ты дурак, — сказала она. — Я тебе уже говорила.

И вышла.

Блок кода

[Статус: вне закона] [Задание: закрыть]

Блок кода

[Оценка: B]

Спасибо за чтение

Вернуться к книге