Внешник
Глава 22. Ловушка
Щель расширили ломами за полчаса.
Она оказалась не щелью — она оказалась краем плиты, которая была не приделана, а просто положена сверху. Под ней — темнота и запах: тёплый, сухой, с чем-то вроде пыли и воска.
— Лестница, — сказал Долгий, посветив вниз.
Действительно лестница. Каменные ступени, стёртые посередине, уходящие вниз.
— Кто идёт? — спросил Хват.
— Я, — сказал я.
Он посмотрел на меня.
— Ты идёшь вторым. Первым — Долгий. Третьей — охотница. За ней — Гвоздь и Мокша. Я замыкаю.
— Хват.
— Что.
— Если там что-то есть, я почувствую раньше.
— Почувствуешь вторым, — сказал Хват. — И это не обсуждается.
Спускались медленно.
Ступени были стёртые, и я всё время ждал, что нога соскользнёт. Факел у Долгого горел ровно, но свет от него был странный: он не расходился, а как будто упирался в темноту в двух шагах.
На седьмой ступени я почувствовал тепло.
На двенадцатой — запах.
Пахло воском и чем-то ещё, сладковатым, как от мёда, который долго стоял.
— Стой, — сказал Долгий.
Мы встали.
— Внизу.
Я посмотрел.
Внизу был свет.
Не факел, не огонь — ровный, желтоватый, как от многих свечей сразу.
Подвал был огромный.
Я ждал, что это будет яма. А это был зал — длинный, с колоннами, с потолком, которого не было видно. И в этом зале горели свечи.
Много. Сотни. Они стояли вдоль стен, на полу, на выступах; они горели ровно, не мигая, и от них было светло, как днём.
— Это не подвал, — сказал Долгий тихо.
— А что?
— Не знаю.
Мы вышли на пол.
Он был каменный, гладкий, и на нём не было пыли. Ни пылинки. Как будто здесь только что вымыли.
Блок кода
[Зона: не определена] [Связь с описью: отсутствует]
Интерфейс погас.
Не так, как в узле — там строчки сдвигались, мерцали. Здесь просто — раз, и ничего. Пусто, как в выключенном экране.
Я остановился.
— Что? — спросил Хват.
— Ничего.
— Врёшь.
— У меня интерфейс погас, — сказал я. — Совсем.
Хват помолчал.
— Это плохо?
— Это значит, что мы в месте, которого нет.
Свечи я потрогал.
Не удержался — подошёл к ближайшей и тронул пальцем.
Воск был мягкий и тёплый. У основания фитиля — лужица, ещё не застывшая.
— Не трогай, — сказал Долгий.
— Она тёплая.
— Я сказал.
Я убрал руку.
— Их кто-то зажигает, — сказал я.
— Кто?
— Не знаю.
— Вот и не трогай, — сказал Долгий. — Пока не знаешь.
Я посчитал.
В ближнем ряду — двадцать. Потом ещё двадцать. Потом ещё.
На третьем ряду я сбился, потому что свечи стояли неровно: где-то через две, где-то через три.
— Сколько? — спросил Гвоздь.
— Много.
— Это не ответ.
— Сотни.
Он посмотрел вдоль зала и сказал тихо:
— А кто их зажигает каждый день?
Никто не ответил.
Шли по залу долго.
Свечи стояли ровными рядами, и между ними не было ни одной пропущенной. Кто-то их зажигал. Кто-то менял. Кто-то следил, чтобы они не гасли.
— Тут кто-то живёт, — сказала Вельга.
— Тут кто-то служит, — сказал Долгий.
Мы дошли до конца зала — и я остановился.
В стене была дверь.
Железная. Толстая. С заклёпками по краю и с ручкой-кольцом посередине.
И на ней, прямо по металлу, было написано — не краской, а чем-то вроде процарапанного:
«ОТДАЙ».
Мы стояли и смотрели.
— Это то, что я думаю? — спросил Гвоздь.
— Не знаю, что ты думаешь, — сказал Хват.
— Что за дверью — он.
— Может быть.
— И что мы будем делать?
Хват смотрел на дверь.
— Откроем.
Он открыл сам.
Подошёл, взялся за кольцо, потянул. Дверь пошла тяжело, с металлическим стоном, и из-за неё пахнуло — тем самым тёплым, восковым, медовым.
За дверью был коридор.
Короткий. Метров пять. Каменный, с низким потолком, и в конце — ещё одна дверь.
Деревянная.
— Это же… — сказала Вельга.
— Что?
— Это дверь из того дома, — сказала она. — Из первого.
Я посмотрел.
Она была права. Та же дверь: скол на нижней доске, кованая ручка, след от гвоздя наискось.
Мы прошли по коридору.
За дверью был дом.
Тот самый.
Стол. Миска. Ложка. Скамья. Печь. И стена, исписанная вкривь и вкось.
Я стоял в дверях и не мог двинуться.
— Это что, — сказал Гвоздь. — Мы же…
— Мы в двух днях пути от того места, — сказал Долгий.
— Тогда как?
Никто не ответил.
Я подошёл к столу.
Миска была пустая. Ложки не было — я её забрал. Но на столе лежало ещё что-то.
Мел.
Белый, обломанный, как тот, которым рисовали на полу.
Я поднял голову.
Стена.
На ней был рисунок.
Раньше там был один человечек с длинной рукой.
Теперь их было много.
Я начал считать и сбился. Потом начал заново, водя пальцем.
Двадцать.
Двадцать человечков. Маленькие, палочки, кружки вместо голов, нарисованные ровными рядами, как на школьной доске.
У одного — того, что в середине, — одна рука была длиннее другой.
А трое — я нашёл их сразу, они были перечёркнуты, — трое были перечёркнуты крест-накрест.
— Олесь, — сказала Вельга.
Я обернулся.
Все стояли и смотрели на стену.
— Это мы, — сказал я.
Никто не спросил, что именно.
— Нас было двадцать, — сказал я. — Трое погибли. Вот они. — Я ткнул в перечёркнутых. — Кривой. Пчёлка. И тот, третий.
Тишина была такая, что я слышал, как потрескивают свечи в зале за коридором.
— Значит, оно знает, — сказал Долгий.
— Знает.
— И оно знало, что мы придём.
Я смотрел на стену и чувствовал, как у меня стынет спина.
Потому что человечков было двадцать.
Не семнадцать.
Двадцать.
Значит, рисунок сделан до того, как трое погибли. Или — и от этой мысли у меня свело живот, — рисунок сделали, зная, кто погибнет.
Я стоял в дверях и не мог войти.
Это было глупо. Это был просто дом: стол, скамья, печь. Я видел его две недели назад и тогда вошёл, не думая.
Сейчас не мог.
— Олесь, — сказала Вельга.
— Сейчас.
— Что с тобой?
— Ничего.
Она подошла и посмотрела на мою руку.
Я не сразу понял, что она имеет в виду. А потом посмотрел.
Рука тряслась.
Не от холода — я не чувствовал холода. Просто тряслась, мелко, как у старика.
— Это от узла, — сказал я.
— Это от страха, — сказала Вельга. — Узел тут ни при чём.
Она вошла первой.
Прошлась по комнате, посмотрела на печь, на стол, заглянула под лавку.
— Здесь пахнет, — сказала она.
— Чем?
— Едой. — Она подняла голову. — Свежей.
Мы обыскали дом.
Это заняло минут двадцать. Дом был маленький: одна комната, печь, стол, скамья. Никаких тайников. Никаких книг. Ничего, кроме рисунка и мела.
— Уходим, — сказал Хват.
— А если он вернётся? — спросил Гвоздь.
— Тогда пусть возвращается сюда, — сказал Хват, — а мы будем уже далеко.
Мы пошли обратно.
И вот тогда это случилось.
Мы прошли коридор, вышли в зал со свечами.
И я сразу понял, что что-то не так.
Свечей стало меньше.
Не погасли — их стало меньше. Ряды, которые были ровными, теперь обрывались. И там, где обрывались, было темно, и в этой темноте что-то стояло.
— Наверх, — сказал Хват. — Быстро.
Мы побежали.
Лесенка была в другом конце зала. Мы добежали до неё, и Долгий полез первым, и я — за ним, и уже на третьей ступени я услышал, как Гвоздь закричал.
Я обернулся.
Он стоял внизу, и его держало за ногу что-то, чего я не видел. Как будто из пола выросла рука — длинная, серая, с слишком многими суставами.
— Гвоздь!
Я спрыгнул.
И вот тут я понял, что сделал глупость. Потому что, пока я спрыгивал, свечи погасли все, сразу, — и осталась только темнота, и в темноте — Гвоздь, который кричал.
Я побежал на крик.
Я бежал секунды три. Потом упал. Потом встал. Потом крик прекратился — не оборвался, а именно прекратился, как будто кто-то выключил.
— Гвоздь!
Тишина.
— Гвоздь, твою мать!
Ничего.
Я стоял в темноте, и всё, что у меня было, — это ложка в кармане, которая вдруг стала горячей.
Блок кода
[Предмет: ложка] [Направление: определено] [Расстояние: минимальное]
Я повёл рукой.
Направление было вниз.
Под пол.
Кто-то схватил меня за плечо.
— Наверх, — сказал Хват в самое ухо. — Сейчас же.
— Там Гвоздь!
— Там никого.
Он потащил меня.
Я не сопротивлялся. Не потому, что согласился, — просто ноги уже не слушались.
Мы выбрались.
Наверху был вечер, и в форте горел костёр, и Сувой сидел у стены, и все остальные были на месте.
Кроме Гвозди.
Его не было.
Я сидел на камне и смотрел, как Хват считает.
Он считал дважды. Потом третий раз.
— Шестнадцать, — сказал он.
Никто не ответил.
— Двадцать было. Трое в овраге. Один здесь. — Он поднял голову. — Шестнадцать осталось.
Блок кода
[Оценка: D]
Я прочитал это и почувствовал, что хочу разбить себе лицо об камень.
— Оценка, — сказал я вслух. — Оценка, блядь.
Хват посмотрел на меня.
— Ты чего?
— Ничего.
Я встал и пошёл к стене, потому что мне надо было куда-то идти.
— Олесь.
Я остановился.
— Ты не виноват, — сказал Хват.
Я обернулся.
— Я повёл вас туда.
— Я приказал, — сказал Хват. — Это разные вещи.
— Это одно и то же.
— Нет, — сказал он. — Потому что если бы я не приказал, ты пошёл бы сам. А так — я решил. И это моё.
Он подошёл.
— И вот что ещё. — Он понизил голос. — Дверь была открыта. Мы её открыли. Значит, дальше — мы не найдём.
— Что?
— Это значит, что нас ведут, — сказал Хват. — И ведут уже давно.
Глава 23. Предательство
Утром никто не разговаривал.
Это было не то молчание, что в казарме, — там молчали потому, что не видели смысла. Здесь молчали потому, что каждое слово могло стать последним.
Я сидел у очага и смотрел в огонь.
Ко мне не подходили.
Один раз Мокша — здоровый, с бычьей шеей, из тех, кто в казарме брал по два куска хлеба, — прошёл мимо и сказал, не глядя:
— Ты знал.
— Что?
— Что там так будет. — Он остановился. — Ты же с ними заодно.
— С кем?
Он сплюнул и ушёл.
Хват построил всех после завтрака.
Шестнадцать человек встали в две шеренги во дворе форта, и он прошёл вдоль них, как проходил всегда.
— Слушайте, — сказал он. — Нас шестнадцать. До дома два дня. Еды на три. Воды мало.
Он остановился.
— Кто хочет вернуться — скажет сейчас. Я не буду считать это трусостью. Я сам думаю об этом.
Никто не сказал.
— Хорошо, — сказал Хват. — Тогда слушайте дальше.
Он помолчал.
— Мы пойдём вниз ещё раз.
Дальше началось.
— Ты сдурел, — сказал Мокша.
— Может быть.
— Там Гвоздь! Там…
— Там Гвоздь, — сказал Хват. — И он мёртв. И если мы уйдём, мы не узнаем почему. А если не узнаем почему — это случится снова.
— С кем?
— С другими.
Мокша оглянулся — на остальных, на меня.
— Из-за него, — сказал он. — Всё из-за него.
— Из-за него, — согласился Хват. — А ещё из-за того, что кто-то поставил знаки на деревьях, и кто-то заплатил степным, и кто-то написал на двери «отдай». — Он посмотрел на Мокшу. — Ты думаешь, если мы уйдём, оно перестанет?
Мокша молчал.
— Уйдём — оно придёт в Край, — сказал Хват. — А в Крае — дети.
Спускались вниз в полдень.
Восемь человек: я, Хват, Вельга, Долгий, Гмыря, Мокша, Сувой и молодой — единственный из новеньких, кого звали Тихон.
Остальные остались наверху.
Зал со свечами был тот же — сотни огней, ровные ряды, — но теперь я видел то, чего не видел раньше: свечи горели не сами. В дальних рядах, между огнями, стояли фигуры. Не двигались. Просто стояли.
— Не смотрите на них, — сказал Хват. — Идите.
Мы шли.
Коридор. Дверь «ОТДАЙ». Вторая дверь.
Дом был тот же.
И стена с человечками.
Я подошёл.
Двадцать. Трое перечёркнуты.
И ещё один — тот, что был в середине, с длинной рукой, — теперь был обведён.
Кругом. Ровным, аккуратным.
— Что это? — спросила Вельга.
— Это я, — сказал я.
— Почему обведён?
Я не ответил.
Потому что ответ был простой и очень плохой: потому что меня отметили. Потому что я — тот, за кем пришли.
— Здесь ничего нет, — сказал Долгий, обойдя дом. — Мы уже смотрели.
— Смотрели, — согласился Хват. — А теперь смотри ещё раз. Всё.
Мы искали два часа.
Совали нож в щели. Поднимали половицы. Стучали по стенам. Гмыря залез в печь и вылез оттуда чёрный, сказав, что там только сажа и чей-то зуб.
Ничего.
— Нет, — сказал Долгий. — Пусто.
И вот тогда Мокша сказал:
— Он не знает.
Все обернулись.
— Он нас водит, — сказал Мокша. — Он сам не знает, куда идти. Он просто нас водит, потому что без нас его убьют.
— Мокша, — сказал Хват.
— Нет. — Мокша шагнул вперёд. — Я двадцать лет в страже. Я видел, как умирают. Но я не видел, чтобы умирали из-за того, кто врёт.
Он посмотрел на меня.
— Ты знал про Гвоздя.
— Не знал.
— Знал. — Он шагнул ближе. — Ты с ними.
Я не успел ответить.
Дверь в дом открылась.
Все обернулись.
На пороге стоял человек. Не в чёрном — в синем, с нашивкой, за ним — ещё двое.
Я узнал нашивку: сотня тысячника.
Незнакомый десятник посмотрел на нас, потом на меч в руке Хвата, потом сказал:
— Хват. Приказ.
Он протянул бумагу.
Хват взял. Прочитал — медленно, как читают люди, которые умеют читать не очень хорошо и не любят этого.
Я смотрел на его лицо.
Оно не изменилось. Совсем. Это было страшнее, чем если бы он побледнел.
— Что там? — спросил Долгий.
Хват сложил бумагу. Аккуратно, вчетверо.
И убрал за пазуху.
— Приказ, — сказал он. — Отряд возвращается.
— А он? — спросила Вельга.
Десятник посмотрел на меня.
— Он остаётся.
— Почему?
— Так велено.
Вельга шагнула вперёд.
— Кем велено?
— Ты знаешь, кем.
В доме стало тихо.
Я стоял у стены с человечками, и за моей спиной был рисунок, на котором кто-то обвёл меня кружком.
Я почему-то подумал: а ведь это было проще простого. Отдать меня и уйти. Шестнадцать человек вернутся домой, и у них будет еда, и вода, и никаких больше свечей.
— Хорошо, — сказал я. — Пусть.
Все посмотрели на меня.
— Отряд уходит, — сказал я. — Я остаюсь.
— Ты дурак? — сказала Вельга.
— Нет. — Я посмотрел на неё. — Это же очевидно. Я один, а вас пятнадцать.
— Шестнадцать.
— Что?
— Нас шестнадцать, — сказала Вельга. — Если ты остаёшься — пятнадцать.
Она сказала это ровно, без нажима, и это было хуже любого крика.
Хват молчал.
Он стоял и смотрел на меня, и в его лице было что-то, чего я не мог понять.
— Десятник, — сказал он наконец.
— Слушаю.
— Приказ я принял. — Хват вынул бумагу из-за пазухи. — Вот он.
Он поднял её, показал всем — и разорвал пополам.
Потом ещё пополам.
Потом бросил на пол.
— Хват, — сказал десятник. — Ты что делаешь?
— Я ничего не делаю, — сказал Хват. — Я устал.
Десятник отступил на шаг.
— Это бунт.
— Это усталость, — сказал Хват. — Разные вещи.
— Я буду вынужден.
— Будешь, — согласился Хват. — Только ты сначала подумай. — Он кивнул в сторону зала. — Там, за дверью, стоят они. Наверху — степные, которые шли за нами. Позади — два дня пути. И у тебя трое.
Он посмотрел десятнику в глаза.
— Подумай, — сказал он, — кого ты сейчас поведёшь и куда.
Десятник думал минут пять.
Он отошёл к двери, поговорил со своими. Потом вернулся.
— Ладно, — сказал он. — Я ухожу. Но я доложу.
— Доложи, — сказал Хват.
— И тебя за это...
— Доложи, — повторил Хват.
Десятник ушёл. За ним — двое.
Дверь закрылась.
И в доме стало очень тихо.
Псой заговорил первым.
— Ты понимаешь, что ты сделал?
— Понимаю, — сказал Хват.
— Нет. — Псой подошёл к нему. — Ты не понимаешь. Ты разорвал приказ тысячника. Это не «усталость». Это бунт, и за него вешают.
— Знаю.
— И ты повесишь нас вместе с собой.
Хват посмотрел на него.
— Ты мог уйти.
— Мог, — сказал Псой. — Я и ухожу.
Они собирались быстро, не глядя друг на друга.
Псой, Гвоздь-младший — тот, что носил верёвку, — и ещё один, имени которого я не знал.
— Вы куда? — спросил Тихон.
— Наверх, — сказал Псой. — К людям.
— А мы?
— А вы как хотите.
Он закинул мешок на плечо.
— И запомните, — сказал он уже в дверях. — Когда вас будут вешать, не говорите, что я вас не предупреждал.
Ушли.
Стало ещё тише.
Я сел на лавку.
— Ну, — сказал Гмыря. — Семеро.
— Семеро, — согласился Хват.
— И что теперь?
— Теперь вниз.
Гмыря посмотрел на него.
— Ты уверен?
— Нет, — сказал Хват. — Я вообще ни в чём не уверен. Но если я сейчас поверну, то всё, что мы сделали, — зазря.
— Я остаюсь, — сказал Гмыря.
Хват поднял голову.
— Ты слышал, что сказал Псой? Нас повесят. Всех.
— Слышал.
— А ты остаёшься?
— Мне пятьдесят, — сказал Гмыря. — Мне уже всё равно, где висеть.
Он подошёл к столу и сел.
— И потом, я же тебе говорил. Я единственный, кто умеет готовить.
Вельга сидела у стены и точила стрелы.
Не ножом — камнем, медленно, по одной.
Я подошёл.
— Ты могла уйти с ними.
— Могла.
— Почему не ушла?
Она подняла голову.
— А ты как думаешь?
Я не ответил.
— Я уже уходила один раз, — сказала Вельга. — Когда умирал муж. Я вышла из дома и пошла в лес. И знаешь, что я там нашла?
— Что?
— Ничего. Лес, деревья, снег. Я просидела там три дня и вернулась. А его уже похоронили без меня.
Камень прошёл по стреле.
— Я больше не ухожу, — сказала она.
Ночью я не спал.
Лежал на лавке и смотрел в потолок. Где-то капала вода, Гмыря храпел в углу.
Я достал ложку.
Тёплая.
— Ты не спишь? — спросила Вельга.
Она лежала у двери, не спала.
— Не спишь.
— Думаешь?
— Думаю.
Она помолчала.
— О чём?
— О том, что я не знаю, что там будет. И что мне это не нравится.
— А кому нравится?
Я тихо засмеялся.
— Никому, наверное.
— Вот и не думай, — сказала Вельга. — Спи. Завтра будет трудный день.
Я стоял и смотрел на клочки бумаги на полу.
— Хват.
— Не сейчас.
— Хват, ты…
— Не сейчас, — сказал он. — Сейчас мы идём вниз.
— Куда вниз? — спросил Долгий. — Там же ничего нет. Мы искали.
Хват поднял голову.
— Есть, — сказал он. — Мы просто искали не там.
Он подошёл к печи.
— Гмыря.
Гмыря, всё ещё чёрный, поднял брови.
— Ты сказал: сажа и чей-то зуб.
— Сказал.
— А почему зуб?
— Ну, — сказал Гмыря, — потому что он там лежал.
Хват присел у печи.
— А почему в печи лежит зуб?
Мы нашли ход в полночь.
За печью, в задней стенке, — кладка, которая была не кладкой, а заслонкой. Гмыря её и задел, когда лазил: она была засыпана сажей, но не закреплена.
За ней — ступени.
Вниз.
— Вот, — сказал Хват. — А вы говорите, нет.
Блок кода
[Цель: найти дверь] [Статус: обновлено]
Я стоял на верхней ступени и смотрел в темноту.
— Хват.
— Что.
— Ты понимаешь, что мы туда не вернёмся?
Он постоял, глядя вниз.
— Понимаю.
— И всё равно идёшь?
Хват повернулся ко мне.
— Я двадцать лет служил, — сказал он. — Я выполнял приказы, которые были глупые, и приказы, которые были подлые. Один раз меня отправили сжечь деревню, и я сжёг.
Он помолчал.
— А сейчас мне сказали бросить человека в подвале. И я подумал: а вдруг это тот самый раз, когда надо не выполнить.
Он стал спускаться.
— Идёмте, — сказал он. — И держитесь друг друга.
Внизу было темно и тепло.
И пахло — тем самым, медовым, восковым.
А где-то далеко, в глубине, горел свет.
Мы пошли на него.
Блок кода
[Оценка: B]
Глава 24. Глубже
Ступени кончились через сорок шагов.
Дальше был коридор — низкий, каменный, такой узкий, что Долгий с арбалетом шёл боком. Факел в его руке горел неровно, и тени на стенах дёргались, как живые.
— Тихо, — сказал Хват.
Мы и так шли тихо.
Я считал шаги, чтобы не думать. Раз, два, три. Раз, два, три. Пол под ногами был тёплый — не просто тёплый, а как будто под ним что-то грело.
— Гмыря.
— Что.
— Ты видел когда-нибудь такое?
— Нет, — сказал он. — И, честно говоря, не хотел.
Коридор вывел в зал.
Не тот, со свечами. Другой.
Он был круглый, как колодец, и стены у него уходили вверх, и там, наверху, было темно. В центре — каменный круг, вроде колодца, только закрытый плитой.
А вокруг — свечи.
Их было меньше, чем в первом зале. Может, сотня. Они стояли кругом, ровно, и горели так же ровно — не мигая.
И у одной из них стоял человек.
Он был старый.
Такой старый, что я сначала подумал, что это не человек, а что-то, что стоит здесь давно и заросло пылью. Сгорбленный, в длинной рубахе, с седыми волосами, которые свисали на лицо.
Он не обернулся.
— Восемь, — сказал он.
Я замер.
— Восемь, — повторил он. — Я слышу восемь. Значит, пришли не все.
Он повернулся.
Глаза у него были белые. Не бельма — просто белые, как варёные, без зрачков.
— Я не вижу, — сказал он. — Я считаю.
Хват шагнул вперёд, заслоняя меня.
— Кто ты?
— Смотритель.
— Чей?
Старик помолчал.
— Этого места, — сказал он. — Сорок лет.
Он поднял руку — сухую, с длинными пальцами, — и показал на свечи.
— Я их зажигаю. Каждое утро и каждый вечер. Их сто восемь. Если одна погаснет — я зажигаю снова. Если две — иду искать, откуда дует.
— Зачем?
Старик повернул голову — не ко мне, а чуть в сторону, как будто прислушивался.
— Чтобы дверь держалась, — сказал он.
— Какая дверь?
Он подошёл к каменному кругу и положил ладонь на плиту.
— Эта.
Мы подошли.
Плита была гладкая, без украшений, только у края — кольцо, вделанное в камень. И по кругу, по самому краю, шла надпись. Не буквы — насечки. Мелкие, частые, как насечки на иконе в доме Пелагеи.
— Это не вход, — сказал старик. — Это засов.
— Что за ним?
Он помолчал.
— Не знаю, — сказал он. — И это самое честное, что я могу сказать. Я сорок лет его держу и ни разу не открывал.
— А откуда ты знаешь, что там?
— Я не знаю, — повторил он. — Я знаю только, что когда свечи гаснут — оттуда дует. И что там что-то дышит.
Мы стояли молча.
Потом Мокша сказал:
— Врёт.
Старик не обиделся. Он даже не повернулся.
— Может быть, — сказал он. — Мне сорок лет никто не верил. Я привык.
— Мокша, — сказал Хват.
— А что? — Мокша шагнул вперёд. — Мы шли два дня, потеряли четверых, а тут сидит старик и говорит: не трогайте. Конечно, не трогайте. Ему-то что.
Старик повернул голову.
— Ты думаешь, я здесь по своей воле?
— А по чьей?
Он помолчал.
— Меня привели, — сказал он. — Мне было двадцать два. Меня привели сюда и сказали: сиди.
— Кто сказал?
— Такой же, как вы. — Старик показал рукой в мою сторону. — С длинной рукой.
В зале стало тихо.
Я слышал, как потрескивают свечи. Как дышит Долгий. Как скрипит кожа на чьём-то ремне.
— Он был как я? — спросил я.
— Был.
— И что с ним стало?
— Он ушёл. — Старик повернулся к плите. — Туда.
— Подожди, — сказал я. — Он открыл?
— Открыл.
— И?
Старик помолчал.
— И я сорок лет её держу, — сказал он. — Потому что она осталась приоткрытой.
Он провёл ладонью по краю плиты.
— Здесь. Видите? Она не лежит плотно. Она на волосок, но не плотно. И оттуда дует.
Я посмотрел.
Он был прав: у самого края, тонкая, как нитка, — щель. И из неё шло тепло. Тот самый запах — воск, мёд.
— И вы сорок лет...
— Сорок лет, — сказал старик. — Я зажигаю свечи и не даю им погаснуть. Когда дует сильно — я сижу здесь всю ночь. Один раз дуло три дня. Я тогда не спал.
— А если погаснут все?
Он повернул ко мне белые глаза.
— Тогда она откроется, — сказал он. — И то, что за ней, выйдет.
— Что там?
— Я же сказал: не знаю.
— Но вы что-то видели.
Старик молчал.
— Один раз, — сказал он наконец. — В тот день, когда он ушёл. Я был молодой. Я стоял вот здесь, у свечей. И когда плита пошла — я успел посмотреть.
— И?
— Темнота, — сказал он. — Просто темнота. И в темноте — что-то, что стояло очень далеко и смотрело на меня.
Он помолчал.
— Я сорок лет помню этот взгляд. И до сих пор не знаю, кто это был.
— А почему вы не ушли?
Старик посмотрел на меня.
— А кто бы зажёг свечи?
— А как вы их делаете? — спросил я.
— Свечи?
— Свечи.
Старик поднял руку и показал на дальнюю стену — там, в темноте, стояли ящики.
— Воск, — сказал он. — И фитиль.
— А воск откуда?
— Пчёлы.
— Здесь есть пчёлы?
— Здесь нет, — сказал он. — Здесь есть запас.
Он подошёл к ящикам, открыл один и достал кусок воска — тёмный, с белым налётом.
— Мне приносят раз в год.
— Кто?
— Люди, — сказал старик. — Иногда.
— Как вы считаете дни?
Он повернул голову.
— Зачем тебе?
— Интересно.
Он помолчал.
— Я не считаю дни, — сказал он. — Я считаю свечи.
— И сколько?
— Восемь тысяч четыреста, — сказал он без паузы. — Примерно. Я сбился на третьем годе.
— Вы здесь сорок лет.
— Сорок.
— И ни разу не выходили?
Он помолчал.
— Я знаю этот зал наизусть, — сказал он. — Двадцать восемь шагов в длину. Четырнадцать в ширину. Восемь колонн. Сто восемь свечей. Если я когда-нибудь выйду, я, наверное, ослепну от света.
— А вы хотите?
— Чего?
— Выйти.
Старик долго молчал.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Я об этом не думаю. Я думаю о том, чтобы свечи горели.
— Расскажите, как было, — попросил я. — Тогда. Когда вы пришли.
— Я был молодой, — сказал он. — И глупый.
— А что вы делали?
— Я был писцом. — Он усмехнулся. — Как все в моей семье. Я переписывал бумаги. Хорошо писал, красиво.
— А сюда как попали?
— Меня привели. — Он сказал это просто. — Тот, с длинной рукой. Он пришёл в нашу контору, посмотрел на меня и сказал: «Ты».
— И вы пошли?
— Пошёл. — Старик пожал плечами. — А что я должен был сказать? Нет?
— А имя?
Он молчал.
— Вы помните своё имя?
— Помню, — сказал он. — Просто не называю.
— Почему?
— Потому что оно уже не моё.
Он поднял голову, и его белые глаза смотрели куда-то мимо меня.
— Сорок лет. Меня зовут «смотритель». Я сам себя так зову.
— А что вы видели? — спросил он вдруг.
— Что?
— Небо. — Он сказал это очень просто. — Я не помню, какое оно. Я помню, что оно было, но не помню каким.
Я молчал.
— Расскажи.
И я рассказывал.
Про то, что оно бывает серое — осенью, ровное, как бумага. Про то, что бывает синее — такое, что смотришь и глазам больно. Про облака, про закат, про то, как солнце встаёт из-за стены.
Он слушал.
Не перебивал, не задавал вопросов.
Когда я закончил, он сказал:
— Спасибо.
И больше ничего.
Мы сидели в этом зале до утра.
Я не знаю, почему мы не ушли сразу. Может, потому, что впервые за много дней нам ничего не угрожало. Может, потому, что старик говорил, и это было легче, чем думать.
Он рассказывал про свечи. Про то, как их делают — сам, из воска и чего-то ещё, чего здесь нет. Про то, как он считает их на ощупь: сто восемь, и ещё одна запасная, и ещё одна, и он всегда знает, сколько осталось.
— Они не гаснут сами, — сказал он. — Они гаснут, когда дует.
— А почему дует?
— Потому что она приоткрыта.
— А почему она приоткрыта?
Старик помолчал.
— Потому что кто-то её открыл, — сказал он. — И не закрыл до конца.
Под утро я спросил:
— А что значит «отдай»?
Старик повернул голову.
— Где ты это видел?
— На двери. На железной. В зале.
Он долго молчал.
— Значит, ты был в первом зале, — сказал он. — И ты видел надпись.
— Видел.
— Это не приказ, — сказал старик. — Это условие.
Я не понял.
— Что?
— Условие, — сказал он. — Тот, кто подходит к двери, должен что-то отдать. Так она проверяет.
— Что отдать?
— Что-нибудь. — Старик пожал плечами. — У кого что есть. Тот, кто открыл, отдал руку.
Я посмотрел на свою левую руку.
— И что, если не отдать?
— Тогда дверь не откроется, — сказал он. — Или откроется, но не для тебя.
Блок кода
[Зона: не определена] [Связь с описью: отсутствует] [Внимание: носитель рядом]
Строчка появилась и погасла.
Я поднял голову.
— Здесь есть ещё кто-то, — сказал я.
Старик повернул голову — резко, как не поворачиваются слепые.
— Где?
— Не знаю. Система говорит, что рядом носитель.
Он встал.
— Уходите, — сказал он.
— Что?
— Уходите. Сейчас. — Он говорил быстро, и голос у него изменился. — Если он рядом — значит, он уже прошёл. А если он прошёл — значит, он идёт сюда.
— Кто?
Старик не ответил. Он уже шёл к свечам — быстро, на удивление быстро для такого старого, — и начал зажигать те, что погасли.
Их было много.
— Хват, — сказал я. — Наверх.
— Что случилось?
— Не знаю. Но он испугался.
Мы побежали к коридору.
Я обернулся на бегу.
Старик стоял посреди зала, среди свечей, и зажигал их одну за другой, и с каждым движением его руки в зале становилось светлее.
А у края плиты, там, где была щель, — там теперь было темно.
Я не сразу понял.
Щель была открыта.
— Быстрее! — заорал я.
Мы добежали до коридора.
И в коридоре, в темноте, навстречу нам шёл человек.
Высокий. Тонкий. В чёрном, с длинными рукавами, из которых не высовывалось кистей.
— Здравствуй, Олесь, — сказал он.
Блок кода
[Объект 0x1F] [Статус: наблюдение] [Инициатор: определён]
Глава 25. Отдай
Он стоял в коридоре, и за его спиной не было ничего — ни света, ни тени.
— Хват, — сказал я. — Назад.
— Кто это?
— Тот, о ком я говорил.
Хват не двинулся. Я слышал, как за моей спиной Долгий поднял арбалет — щёлкнул механизм.
— Не надо, — сказал человек в чёрном. — Это ничего не изменит, а испортит разговор.
Он подошёл ближе. Теперь я видел его лицо — бледное, спокойное, без возраста. Он мог быть и тридцати, и пятидесяти.
— Ты пришёл раньше, — сказал он. — Я рассчитывал на день.
— На день чего?
— На день, чтобы ты дошёл до плиты сам.
Он посмотрел мимо меня — на Хвата, на Вельгу, на остальных. И чуть наклонил голову, как будто здоровался.
— Вас стало меньше.
— Ты знаешь, сколько нас было?
— Восемь, — сказал он. — Сейчас семеро.
Я обернулся.
Мокша стоял у самой стены коридора, и лицо у него было белое.
— Он прав, — сказал я. — Нас семеро?
— Восемь, — сказал Хват.
— Считай.
Хват посчитал. Медленно, губами.
— Семь, — сказал он.
Никто не видел, как это случилось.
Мокша лежал у стены, и его не было — только одежда, осевшая на камне, как будто внутри неё ничего не осталось.
— Он не кричал, — сказал Тихон.
— Он не успел, — сказал человек в чёрном.
Я схватил его за рукав.
Рукав был пустой. Я почувствовал, как мои пальцы прошли сквозь ткань и не нашли ничего — ни руки, ни кости, ни тепла.
— Отпусти, — сказал он спокойно. — Пожалуйста.
Я отпустил.
— Что с Мокшей?
— Он отдал, — сказал человек в чёрном. — Он не хотел, но он подошёл близко.
— К чему близко?
— К двери.
Он повернулся и пошёл обратно в зал.
— Идём, — сказал он. — Поговорим там, где нас никто не услышит.
Старик стоял у свечей.
Он не обернулся, но я видел, как напряглась его спина.
— Ты, — сказал он.
— Я, — сказал человек в чёрном.
— Я надеялся, что ты не вернёшься.
— Я тоже.
Они стояли друг напротив друга — слепой старик и существо без рук, — и в этом не было ни угрозы, ни вражды. Было что-то другое. Как будто встретились двое, которые давно друг друга знают и обоим от этого не легче.
— Сорок лет, — сказал старик.
— Сорок лет, — согласился человек в чёрном.
— Сядь, — сказал он мне.
— Я постою.
— Как хочешь.
Он стоял посреди зала, среди свечей, и свечи не отражались в нём. Я только сейчас это заметил: на его чёрной одежде не было ни одного блика.
— Ты хочешь знать, кто я.
— Хочу.
— Я — то, что вышло, — сказал он. — В тот день, когда он открыл дверь. Я прошёл следом. И я не успел вернуться.
— Ты был там?
— Я был снаружи. — Он посмотрел на плиту. — Я стоял там, где сейчас стоишь ты. Я был таким же, как ты. С длинной рукой.
Я молчал.
— Меня звали иначе, — сказал он. — Имя я не помню. Это первое, что забирают.
— Ты не спишь? — спросил я.
— Нет.
— Совсем?
— Совсем, — сказал он. — Я пробовал. Ложусь, закрываю глаза — и лежу. Всю ночь.
— И о чём думаешь?
— Ни о чём. — Он чуть наклонил голову. — Я не устаю. Мне не нужно.
— А есть?
— Я могу. — Он пожал плечами. — Только не чувствую.
— Совсем?
— Совсем. — Он посмотрел на свои руки в рукавах. — Я помню, что хлеб тёплый. Помню, что он пахнет. А вкуса не помню.
— А тень?
Он поднял голову.
— Что тень?
— У тебя нет тени.
Он посмотрел на пол.
От свечей шли тени — от Хвата, от Вельги, от Гмыри, — и его тени не было.
— Нет, — сказал он. — Уже сорок лет.
— А отражение?
— Тоже нет. — Он усмехнулся. — Я проверял. В воде, в металле, в стекле.
— И что ты видишь?
— Ничего. — Он помолчал. — Или вижу себя, но не таким, как все.
— Каким?
— Не знаю. — Он отвернулся. — Я не могу посмотреть на себя чужими глазами.
— Зачем ты тогда живёшь? — спросил я.
Он долго молчал.
— Я не живу, — сказал он. — Я хожу.
— Это не ответ.
— Это честный ответ. — Он посмотрел на меня. — Ты спрашиваешь, зачем. А я не знаю зачем. Я знаю только, что пока я хожу — дверь держится.
— Сколько тебе лет?
— Не знаю, — сказал он. — Я перестал считать, когда перестал меняться.
— Ты не стареешь?
— Я не меняюсь, — сказал он. — Это разные вещи.
Он поднял рукав.
Внутри не было руки. Не было и пустоты — просто темнота, как будто рукав был надет на дырку в воздухе.
— Когда я уходил, у меня была рука, — сказал он. — Одна. Обычная. Я отдал её у двери, и она осталась там. А я вышел.
— И стал таким.
— И стал таким.
— Зачем ты ищешь внешников?
— Чтобы закрыть, — сказал он.
Я ждал другого ответа.
— Что?
— Закрыть дверь, — повторил он. — До конца. Так, чтобы она не открылась больше никогда.
Он показал на плиту.
— Она приоткрыта сорок лет. Из неё дует. Из неё выходит. Всё, что ходит по Кромке, — оттуда. Рогачи, слепые, падальщики. Всё.
— И ты хочешь...
— Я хочу, чтобы это кончилось.
— А Радомир?
Человек в чёрном помолчал.
— Радомир хочет открыть, — сказал он.
— Зачем?
— Он думает, что за дверью — сила. — В голосе его не было насмешки. — Он не глуп. Он просто человек, который всю жизнь провёл у стены и однажды решил, что стена — это клетка.
— А это не клетка?
— Это засов, — сказал человек в чёрном. — Клетка — это то, что за ним.
— Почему ты не закроешь сам?
— Потому что я уже отдал, — сказал он. — Второй раз не берут.
— Что берут?
— Всё, что есть. — Он посмотрел на меня. — У кого-то это рука. У кого-то — имя. У кого-то — вся жизнь.
Он помолчал.
— Смотритель отдал глаза. Сорок лет назад, когда согласился остаться.
Я обернулся.
Старик стоял у свечей, и его белые глаза смотрели в никуда.
— Вы знали? — спросил я.
— Знал, — сказал он. — Я отдал их в первый же год. Думал, что ослепну и уйду. Не ушёл.
— И ты предлагаешь мне...
— Не предлагаю, — сказал человек в чёрном. — Я говорю, что ты можешь.
— И что будет, если я закрою?
— Дверь закроется.
— А я?
Он молчал.
— Отвечай.
— Ты останешься здесь, — сказал он. — Как он. Ты будешь держать её. Может быть, сорок лет. Может быть, больше.
Я смотрел на него.
— Это не жизнь.
— Нет, — согласился он. — Это не жизнь.
Блок кода
[Задание: обновлено] [Цель: закрыть] [Награда: не указана]
Я посмотрел на строчку.
— Это ты пишешь?
— Нет, — сказал человек в чёрном. — Это она.
— Кто «она»?
— Опись, — сказал он. — Она не любит, когда что-то не по ней. Она ищет, чем закрыть.
Он показал на меня.
— И нашла.
И тогда за спиной у нас раздался звук.
Не треск. Не вздох. Что-то низкое, долгое, как будто вздохнула огромная дверь.
Я обернулся.
Плита была открыта.
Не приоткрыта на волосок — открыта. Каменный круг лежал сдвинутым в сторону, и из-под него шёл свет: не жёлтый, не белый, а какой-то другой, серый, как туман.
— Свечи! — закричал старик. — Зажигайте свечи!
Блок кода
[Зона: не определена] [Связь с описью: отсутствует]
И из плиты что-то вышло.
Я не могу описать это толком.
Оно было высокое — выше Хвата на две головы. Тонкое, как будто его сжали с боков. И у него не было лица: только гладкая, натянутая кожа и что-то вроде рта — щель, которая открывалась и закрывалась беззвучно.
Оно стояло и не двигалось.
— Не смотрите ему в лицо, — сказал человек в чёрном, и голос у него впервые изменился — стал резким. — И не отдавайте. Ничего не отдавайте.
— А если?
— Тогда оно возьмёт.
Тихон побежал первым.
Он был молодой, ему было девятнадцать, и он не выдержал — побежал к коридору, к лестнице, к выходу.
Оно даже не двинулось.
Просто — в какой-то момент Тихон был, а в следующий его не стало. Одежда упала на пол, и в ней ничего не осталось.
— Не бегите! — заорал человек в чёрном. — Стойте на месте!
Мы стояли.
Все. Семь человек — нет, шестеро. Мы стояли, и оно стояло, и свечи горели, и старик зажигал их одну за другой, и его руки тряслись.
Потом оно повернуло голову.
Медленно, как поворачивают шею, которую давно не смазывали.
И посмотрело на меня.
Я почувствовал, как моя левая рука начинает гореть.
Блок кода
[Внимание: близость образца] [Внимание: носитель] [Оттиск: невозможен]
— Не смей, — сказал человек в чёрном. — Ты не сможешь его взять. Оно не по описи.
— А что тогда?
— Стой.
Оно сделало шаг.
Пол под его ногой не прогнулся. Я это заметил — и почему-то именно это было страшнее всего. Оно было здесь, но его здесь не было.
— Олесь, — сказал человек в чёрном. — У тебя есть одна вещь, которая может его остановить.
— Какая?
— Ложка.
Я не понял.
— Что?
— Ложка, которую ты носишь. — Он смотрел на меня. — Вещь из мёртвой зоны помнит, откуда она. А оно — оттуда же.
— И что мне с ней делать?
— Отдай.
Я замер.
— Ты сказал не отдавать ничего.
— Я сказал не отдавать ему, — сказал человек в чёрном. — А ты отдай двери.
Плита была в трёх шагах.
Я смотрел на неё, и в сером свете, который шёл из-под неё, не было ничего, что я мог бы узнать.
— Олесь! — крикнула Вельга.
Я обернулся.
Она стояла с луком в руке, и стрела была уже на тетиве, и она смотрела не на тварь — на меня.
— Не смей, — сказала она.
— Вельга…
— Я знаю, что ты хочешь.
— Я ничего не хочу, — сказал я. — Я просто…
— Ты хочешь отдать что-нибудь. — Она шагнула вперёд. — Потому что тебе кажется, что ты должен.
Я молчал.
— Ты не должен, — сказала она.
Тварь сделала второй шаг.
И тогда старик закричал.
— Свечи! — Он стоял у стены, и вокруг него горели все сто восемь, и он зажигал ещё одну, и ещё. — Я держу! Уходите!
Я обернулся.
Он стоял, и свечи вокруг него горели так ярко, что было больно смотреть, и он зажигал их, и не смотрел, и не мог смотреть.
— Уходите! — кричал он. — Я сорок лет держал! Ещё немного!
Мы побежали.
Все.
Я бежал последним, и я обернулся на бегу, и увидел, как старик стоит в круге света, а тварь идёт к нему, и как он поднимает руку — пустую, сухую, слепую.
А в другой руке у него была свеча.
Блок кода
[Оценка: возросла]
Глава 26. Возвращение
Наверх мы вышли к вечеру.
Дверь в печи была открыта, и в доме горел свет — кто-то поставил лампу. За столом сидел Сувой, живой, с перевязанным плечом, и чинил ремень.
Он поднял голову.
— Шестеро, — сказал он.
— Шестеро, — сказал Хват.
Сувой посмотрел за наши спины, будто ждал, что оттуда выйдут ещё.
— А остальные?
— Нет остальных.
Он медленно положил ремень.
— Понял.
Наверху, в форте, было восемь человек.
Они ждали нас во дворе — все, кто остался, — и когда мы вышли, никто не сказал ни слова. Просто смотрели.
— Где Мокша? — спросил кто-то.
Хват молчал.
— Где Тихон?
— Нет, — сказал Хват. — И не будет.
Ночью никто не спал.
Мы сидели вокруг костра и молчали. Я смотрел на огонь и думал о старике.
Он остался там. Один, среди свечей, с тем, что шло к нему.
Я не знаю, жив ли он. Я не знаю, можно ли вообще говорить о нём «жив».
— Хват.
— Что.
— Что мы скажем?
Он подумал.
— Правду.
— Правду о чём?
— Обо всём. — Он подбросил ветку в огонь. — Про подвал, про старика, про дверь. Про то, что нас послали открыть, а мы не открыли.
— И что с нами будет?
Хват долго молчал.
— Не знаю, — сказал он. — Раньше бы я сказал: повесят. Сейчас — не знаю. Сейчас времена такие, что могут и наградить.
Вышли утром.
Шли медленно — у Сувоя плохо гнулась рука, у меня кружилась голова, — и за два дня я увидел больше, чем за весь поход.
Первое: птицы.
Их не было. Не так, как в узле, где они молчат, — их просто не было. Ни одной, ни в небе, ни на деревьях. Только один раз мы видели мёртвую, на дороге, и она лежала не так, как лежат мёртвые птицы: не на боку, а как будто её аккуратно положили.
— Плохо, — сказал Гмыря.
— Что?
— Когда птицы уходят, — сказал он. — Раньше, до Сбоя, так перед бурей было. Куры в сарай, собаки под крыльцо.
— А сейчас?
— А сейчас они не прячутся, — сказал Гмыря. — Они уходят.
Первый день мы шли молча.
Не потому, что сговаривались, — просто не о чем было говорить. Каждый шёл и думал о своём, и эти мысли были такие, что вслух их не скажешь.
Я считал.
Нас было шестеро. Хват, Вельга, Гмыря, Сувой, Долгий и я.
Шестеро из двадцати.
— Ты чего считаешь? — спросил Гмыря.
— Ничего.
— Считаешь, — сказал он. — Я по губам вижу.
Я не ответил.
— Не считай, — сказал Гмыря. — Это ничего не меняет.
По дороге нам попался пёс.
Он лежал посреди колеи, и он был живой.
Худой, грязный, с рёбрами, как обручи. Он поднял голову, посмотрел на нас — и не убежал.
— Чей? — спросил Сувой.
— Ничей, — сказал Хват.
— Дохнет?
Хват посмотрел.
— Не сегодня.
Пёс смотрел нам вслед, и я обернулся, и он всё ещё смотрел.
Лошади шли тяжело.
Моя — та, что досталась от Ерохи, — хромала на левую переднюю и всё время пыталась свернуть к траве.
— Она устала, — сказала Вельга.
— И я устал.
— Она не устала. — Вельга придержала повод. — Она хромая.
Я слез и посмотрел. Подковы не было — только трещина в копыте, старая, забитая грязью.
— Давно, — сказала Вельга. — Её такую и продали.
— Значит, нас обманули?
— Значит, нам продали то, что было. — Она выпрямилась. — Всегда так продают.
Второе: полоса.
Над Кромкой, там, где небо было серым, теперь висела она. Днём. Раньше я видел её только ночью.
Она стала шире. Не такой, как раньше — тонкой, как шрам, — а широкой, как река, и в ней что-то двигалось.
— Хват, — сказал я. — Смотри.
Он посмотрел.
Долго.
— Это нехорошо, — сказал он.
— Насколько нехорошо?
— Настолько, что мы, может, зря так медленно идём.
Третье: деревни.
Их было две, по дороге. Обе пустые.
Не сожжённые, не разграбленные — просто пустые. Двери заперты, скотина в хлеву стоит некормленая, на столе в одном доме — хлеб, уже зелёный.
В другой — каша, засохшая в горшке.
И ни одного человека.
— Куда они делись? — спросил я.
— А ты посмотри на стены, — сказал Хват.
Я посмотрел.
На стенах были следы.
Мел. Белый мел, обломанный.
Двадцать человечков. Ровными рядами.
Я отступил на шаг.
— Это же…
— То же, что в доме, — сказал Хват. — Значит, оно было здесь.
— И куда оно их?
Никто не ответил.
— Что скажем? — спросил Гмыря.
Мы сидели в поле, завернувшись в плащи, и не разводили огня.
— Правду, — сказал Хват.
— Правду, — повторил Гмыря. — Ты уверен?
— Уверен.
— А я нет. — Гмыря поёжился. — Ты им скажешь: «Мы встретили старика, который сорок лет держит свечи, и он сказал, что за дверью что-то есть». Ты представляешь, что они ответят?
— Что?
— Что мы либо сошли с ума, либо врём.
Хват помолчал.
— А если соврать?
— Если соврать, — сказал Гмыря, — надо соврать так, чтобы это было выгодно. Например: мы нашли узел, зачистили, потеряли четверых. Тогда нам дадут награду и не будут задавать вопросов.
— И тогда дверь останется, — сказал я.
Гмыря посмотрел на меня.
— Дверь останется, — согласился он.
— Тогда правда.
— Тогда правда, — сказал Гмыря и вздохнул. — Ну и дураки же мы.
Ночью я замёрз так, что перестал чувствовать пальцы.
Лёжал и слушал, как ветер идёт по стерне, и думал о том, что завтра мы войдём в город, где всё будет как всегда: рынок, стража, вонь. И никто не будет знать, что мы видели.
— Олесь.
Я повернул голову. Вельга лежала в двух шагах.
— Что?
— Ты боишься?
— Чего?
— Не знаю. — Она помолчала. — Ты как-то слишком спокойно идёшь.
Я посмотрел в небо.
— Я боюсь, — сказал я. — Просто уже привык.
Последнюю ночь мы провели в поле.
Костёр не разжигали — Хват сказал, что теперь нельзя. Сидели в темноте, завернувшись в плащи, и было холодно так, что зубы стучали.
Вельга сидела рядом.
— Замёрзла?
— Нет.
— Врёшь.
Она не ответила.
Мы сидели и смотрели в темноту, и я думал о том, что она сказала там, внизу: «Ты не должен».
— Вельга.
— Что.
— А что ты будешь делать, когда всё кончится?
Она помолчала.
— В смысле?
— Ну. Когда мы вернёмся. Когда Радомир решит, что с ним делать.
— Я вернусь на охоту, — сказала она. — Кожевнику нужны шкуры, стражникам — дичь.
— И всё?
— А что ещё? — сказала она. — Я умею охотиться. Я не умею ничего другого.
Мы помолчали.
— А ты? — спросила она.
— Не знаю, — сказал я. — Я думал, что вернусь домой.
— Домой.
— Да. Туда, откуда пришёл.
Вельга посмотрела на меня.
— Ты думаешь, это возможно?
— Нет, — сказал я. — Не думаю.
Она кивнула, как будто я сказал то, что она и ждала.
— Тогда не думай об этом, — сказала она. — Думай о том, что завтра.
Утром мы увидели Край.
Стены. Дым. Флаг на башне.
Я смотрел на это и чувствовал, что у меня внутри что-то сжимается. Не от радости. От того, что я знал: за этими стенами ждут не нас.
— Хват.
— Вижу.
— Что увидел?
— Что у ворот — двадцать человек, — сказал он. — И все с оружием.
Нас встретили на дороге, шагов за триста до ворот.
Десятник был незнакомый — молодой, с пустым лицом. За ним — двое с копьями.
— Стоять.
Мы встали.
— Кто старший?
— Я, — сказал Хват.
— Имя.
— Хват. Десятник сотни тысячника.
— Оружие сдать.
Хват посмотрел на него.
— По чьему приказу?
— По приказу тысячника Радомира. — Десятник даже не запнулся. — Оружие сдать. Всем.
Хват помолчал секунду. Потом снял меч и отдал.
Кандалы оказались лёгкие.
Не железо — ремни с петлями, надетыми так, что руки можно было двигать, но нельзя было дотянуться друг до друга.
— Это чтобы вы не вздумали, — сказал десятник.
— Мы бы и не вздумали, — сказал Гмыря.
— Знаю, — сказал десятник. — Но приказ.
Народу на улицах было много.
Они стояли вдоль дороги и смотрели, как нас ведут. Не кричали, не кидали камни. Просто смотрели.
Я искал в толпе мать. Не нашёл.
Искал человека в чёрном. Не нашёл.
Радомир ждал в канцелярии.
Он сидел за столом — как всегда, аккуратный, спокойный, — и перед ним лежал лист.
— Садитесь, — сказал он.
Мы сели.
Он посмотрел на Хвата.
— Ты разорвал приказ.
— Разорвал.
— Понимаешь, что это значит?
— Понимаю.
— И всё равно разорвал.
— Всё равно.
Радомир кивнул, как будто услышал то, что ожидал.
— Ладно, — сказал он. — Это потом.
Он перевёл глаза на меня.
— А теперь ты расскажешь мне, что было внизу.
Я рассказал.
Всё. Про зал со свечами. Про смотрителя. Про плиту. Про то, что она — не вход, а засов. Про то, что вышло.
Про то, что он хочет открыть, а надо закрыть.
Радомир слушал, не перебивая. Когда я закончил, он откинулся в кресле и долго смотрел в потолок.
— Занятно, — сказал он.
— Это не занятно.
— Занятно, — повторил он. — Значит, он тебе это рассказал.
— Кто?
— Мой… — Радомир поискал слово, — помощник.
Я замер.
— Вы про человека в чёрном?
— Я про того, кто ходит в чёрном, — сказал Радомир. — Он мне не помощник. Он мне… — он усмехнулся, — он мне как заноза.
— Он ваш?
— Он ничей. — Радомир встал, подошёл к окну. — Он сорок лет ходит вокруг меня и вокруг стены и говорит одно и то же: не трогай.
Он обернулся.
— А я сорок лет не трогаю.
— И что теперь?
— Теперь? — Радомир вернулся к столу. — Теперь я думаю.
Он сел.
— Ты сказал, что за дверью — то, что нельзя выпускать.
— Сказал.
— А он сказал, что за дверью — сила.
— Он сказал, что вы так думаете.
— Он прав. — Радомир сложил руки. — Я так думаю.
Он смотрел на меня очень спокойно.
— Ты понимаешь, Олесь, в чём штука? Я двадцать лет держу стену. Двадцать лет ко мне приходят люди и говорят: там, за стеной, что-то есть. И каждый раз оказывается, что это что-то — очередная тварь, которую надо убить, и очередные похороны, которые надо оплатить.
Он подался вперёд.
— А теперь мне говорят, что там — дверь. И что за ней — не тварь.
— Откуда вы знаете, что не тварь?
— Не знаю, — сказал Радомир. — Но я двадцать лет держу стену, и стена не становится тоньше. Она становится толще. — Он помолчал. — Я хочу посмотреть.
— Это безумие.
— Может быть. — Он пожал плечами. — Но это моё безумие, и я за него отвечаю.
Он встал.
— Отведите их.
Кандалы за спиной звякнули.
— Радомир.
Он обернулся.
— Что?
— Вы сказали, что хорошие люди идут, когда им говорят, что иначе погибнут другие.
— Сказал.
— А вы?
Он смотрел на меня.
— А я, — сказал он, — хорошим человеком никогда не был.
Нас вели по коридору, и я шёл последним, и в конце коридора, у двери, стояла женщина в платке.
Она не кричала. Не плакала.
Она просто стояла и смотрела, как меня ведут, и в её лице не было ничего — как тогда, в Горелом, когда я вошёл во двор.
— Мам, — сказал я.
Конвоир толкнул меня в спину.
— Иди.
Я шёл и смотрел на неё, пока мог.
Она не двинулась с места.
Блок кода
[Задание: обновлено] [Цель: закрыть] [Срок: не указан] [Статус: под стражей]
Глава 27. Суд
Камера была под ратушей.
Я это понял по звуку: над головой ходили, и шаги отдавались в потолке глухо, как в бочке.
Нас было четверо: я, Хват, Гмыря и Долгий. Вельгу и Сувоя увели в другую сторону, и я не знал, куда.
В камере стояла солома — мокрая, кислая. И ведро в углу. И больше ничего.
— Хорошо сидим, — сказал Гмыря.
— Ты чего? — спросил Долгий.
— А чего? Кормят. Не бьют. Крыша есть.
Он улёгся на солому, заложив руки за голову.
— Я в молодости раз сидел, — сказал он. — В Соли. За драку. Там было хуже: вода по колено и крысы размером с кошку.
— А тут?
— А тут крысы с собаку, — сказал Гмыря. — Но воды нет. Прогресс.
К вечеру принесли еду.
Хлеб и вода. Хлеб был чёрствый, но настоящий, и я съел его весь, хотя не хотел.
— Олесь.
Я поднял голову. Хват сидел у стены, и в темноте было видно только его силуэт.
— Что?
— Когда тебя спросят — говори правду.
— Я и так собирался.
— Нет. — Он помолчал. — Ты собирался говорить правду так, как ты её видишь. А надо — так, как её поймут.
— Это как?
— Коротко, — сказал Хват. — И без слов, которых они не знают. Не «опись». Не «зона». Говори: «дверь», «засов», «мёртвые». Понял?
— Понял.
— И не спорь с Радомиром.
— Почему?
— Потому что он уже решил, — сказал Хват. — А спорить с тем, кто решил, — это только злить.
Утром за нами пришли.
Кандалы надели снова — те же ремни, — и повели через двор в зал.
Зал был большой. Раньше здесь, наверное, собирались на что-то важное: потолок высокий, окна узкие, на стенах — выцветшие полотнища.
Теперь посередине стоял стол, за столом — трое, и вокруг — человек сорок.
Радомир сидел справа. В центре — старик в чёрном кафтане, с лицом, как печёное яблоко. Слева — женщина в платке, с чернильницей.
Писарь стоял сбоку.
— Олесь Пелагеин, — сказал старик.
Я шагнул вперёд.
— Это ты?
— Я.
— Ты обвиняешься в том, что самовольно повёл отряд тысячника в подземелье под фортом «Тихий», в нарушении приказа, в сокрытии сведений и в гибели людей. — Он посмотрел в бумагу. — Четверо погибших. Признаёшь?
Я вспомнил, что сказал Хват.
— Признаю, что был там, — сказал я. — И что четверо погибли.
— Это не одно и то же.
— Это правда.
Старик посмотрел на меня поверх бумаги.
— Ты умён, — сказал он. — Это плохо.
Я стоял и смотрел на людей.
Их было человек сорок, и почти все — знакомые лица. Не по имени — по казарме: стражники, десятники, ополченцы. Все те, с кем я стоял на стене.
Никто не смотрел мне в глаза.
Кто-то смотрел на пол. Кто-то на окно. Кто-то — на Радомира, как будто ждал, что он скажет, куда смотреть.
— Олесь Пелагеин, — повторил старик.
— Я.
— Ты понимаешь, где ты?
— В зале.
— Ты понимаешь, зачем ты здесь?
Я молчал.
— Отвечай.
— Понимаю.
Писарь писал.
Я слышал, как скрипит перо, и это было единственное, что звучало ровно.
— Ты обвиняешься в том, что самовольно повёл отряд тысячника в подземелье под фортом «Тихий»... — начал старик.
Я слушал его голос и думал о том, что всё это уже было. Не со мной — вообще. Всегда. Люди, комнаты, бумаги, слова.
Дальше спрашивали.
Про форт. Про подвал. Про то, почему не вернулись сразу, как велел приказ.
Я отвечал коротко, как учил Хват.
— Там дверь, — сказал я. — Не вход. Засов. За ней — то, что нельзя выпускать.
— Кто это говорит?
— Тот, кто её держал. Сорок лет.
— Кто?
— Старик. Слепой.
Зал загудел.
— Слепой старик, — повторил человек в чёрном кафтане. — И ты поверил слепому старику?
— Поверил.
— Почему?
— Потому что он не хотел ничего.
— А что хотел ты? — спросил Радомир.
Он говорил первый раз за всё время.
— Я хотел, чтобы все вернулись, — сказал я.
— И?
Я молчал.
— И не вернулись, — сказал Радомир.
— Не вернулись.
Он кивнул.
— Спасибо, — сказал он. — Честно.
— Там дверь, — сказал я.
— Дверь, — повторил старик.
— Не вход. Засов.
В зале кто-то засмеялся — коротко, один.
— Засов, — сказал старик. — И что за ним?
— То, что нельзя выпускать.
— Кто это говорит?
— Тот, кто её держал. Сорок лет.
— Кто?
— Старик. Слепой.
Зал загудел.
— Слепой старик, — сказал старик в кафтане. — И ты поверил слепому старику?
— Поверил.
— Почему?
— Потому что он не хотел ничего.
Старик посмотрел на меня.
— Это, — сказал он, — не довод.
— Это единственный довод, — сказал я.
— А что ты видел сам? — спросил Радомир.
Я посмотрел на него.
— Свечи.
— Свечи.
— Сто восемь. Они горели, когда мы пришли. И когда мы уходили, их зажигали заново.
— И?
— И ещё был свет. Из-под плиты.
— Какой свет?
— Белый, — сказал я. — И он забирал.
Зал замолчал.
— Что значит «забирал»?
— Оставалась одежда, — сказал я. — От людей. Одежда — и всё.
Никто не сказал ни слова.
Писарь перестал писать.
Старик в кафтане смотрел на меня, и в его лице было что-то, чего я не ожидал: не скепсис. Страх.
— Довольно, — сказал он.
Хват говорил после меня.
Говорил спокойно, коротко, как рапорт.
— Приказ я принял и разорвал сам. Решение идти вниз принял я. Олеся Пелагеина я взял как проводника, потому что он единственный, кто мог найти дорогу. Виноват я.
— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил старик.
— Понимаю.
— Тебе грозит больше, чем ему.
— Знаю, — сказал Хват. — Я двадцать лет служу. Я знаю, что мне грозит.
— А теперь, — сказал старик, — мы выслушаем свидетеля.
Дверь в конце зала открылась.
Вошла моя мать.
Она была в том же платке, в котором я видел её в коридоре. Шла ровно, не смотрела по сторонам.
Встала перед столом.
— Пелагея, — сказал старик. — Ты мать обвиняемого.
Она помолчала.
— Нет, — сказала она.
В зале стало тихо так, что я услышал, как скрипнуло перо писаря.
— Что? — сказал старик.
— Он не мой сын, — сказала Пелагея.
— Пелагея, — сказал Радомир мягко. — Ты устала. Ты…
— Он не мой сын, — повторила она. — Мой сын умер в поле, три месяца назад. Его убили падальщики. Я его не хоронила, потому что не нашла. А этот пришёл на его место.
Она показала на меня рукой.
— Он не человек.
Зал взорвался.
Не смехом — шумом. Люди заговорили все сразу, кто-то встал, кто-то закричал. Старик стучал по столу, требуя тишины, и его не слышали.
Я стоял и смотрел на мать.
Она смотрела на меня.
И в её глазах не было ни злости, ни торжества. Было что-то другое — очень старое, очень усталое. Как будто она делала то, что должна была, и ненавидела себя за это.
— Тихо! — заорал старик, и в зале стало тихо.
Он посмотрел на Пелагею.
— Ты понимаешь, что говоришь? Если он не человек — то он не подсуден. По закону.
— Понимаю, — сказала она.
— И что тогда?
Она не ответила.
Ответил Радомир.
— Тогда, — сказал он, — он не человек. Значит, у него нет прав.
Он встал.
— Значит, он — вещь. А вещь принадлежит тому, кто её нашёл.
Я смотрел на него и понимал, что проиграл.
Не в суде. Суд был фарсом с самого начала. Проиграл я в тот момент, когда мать вошла в зал — и я увидел её лицо.
Потому что она сделала это не для того, чтобы меня спасти.
И не для того, чтобы убить.
Она сделала это, потому что не могла врать.
— Хват, десятник, — сказал старик. — Ты разорвал приказ. За это — двадцать плетей и разжалование.
Хват кивнул.
— Вельга, охотница. Ты была с ним. За это — изгнание за стену. Без права возвращения.
— Долгий, Гмыря, Сувой — по десять плетей.
— А он? — спросил кто-то из зала.
Старик посмотрел на Радомира.
Радомир посмотрел на меня.
— А он, — сказал он, — остаётся со мной.
Меня увели.
В коридоре я обернулся.
Мать стояла в дверях зала, и вокруг неё было пусто — люди расступились, как расступаются перед чем-то, чего не хотят касаться.
Она смотрела мне вслед.
Я не знаю, что было в её лице. Я так и не научился это читать.
Блок кода
[Статус: под стражей] [Владелец: назначен]
В камере я сел на солому и долго смотрел в стену.
Гмыря, которого привели следом, сел рядом.
— Ну, — сказал он. — Хоть не повесили.
Я молчал.
— Олесь.
— Что.
— Она не со зла, — сказал Гмыря. — Она просто не умеет врать. Некоторые не умеют. Это не порок.
— Я знаю.
— Тогда чего ты?
Я повернул голову.
— Я думаю о том, — сказал я, — что она три месяца держала это в себе. Каждый день. Смотрела на меня и знала.
Гмыря помолчал.
— Ну да, — сказал он. — Это тяжело.
Он лёг на солому.
— А ты думал, что будет легко?
Ночью пришли за мной.
Не конвой — двое в штатском, без нашивок. Они открыли камеру, взяли меня под руки и повели.
— Куда?
— Не спрашивай.
Мы шли по коридорам, и я слышал, как вдалеке, во дворе, кто-то считает удары и после каждого — свист.
Плеть.
Один. Два. Три.
Я считал вместе с ними, пока не сбился.
Меня привели в комнату без окон.
Радомир сидел за столом. Перед ним лежала карта — большая, на весь стол, — и на карте были нарисованы стены, дороги и что-то ещё, чего я не понял.
— Садись, — сказал он.
Я сел.
— Ты слышал, что тебя теперь нельзя судить?
— Слышал.
— Это хорошо. — Он разгладил карту. — Это значит, что ты можешь делать то, что нужно, и никто не будет задавать вопросов.
— Какие вопросы?
Радомир поднял на меня глаза.
— Нам нужно закрыть эту дверь, — сказал он. — Или открыть. Я ещё не решил.
Он положил ладонь на карту.
— Но решать буду я.
Глава 28. Побег
Комната, в которой меня держали, была не камерой.
Кровать, стол, стул. Окно — правда, забранное решёткой, но настоящее, с видом на двор. Дверь заперта, но в двери было окошко, и через него иногда смотрели.
Кормили хорошо. Даже вино давали — кислое, но вино.
— Это чтобы ты не сбежал, — объяснил Гмыря, когда его привели убирать. — Кормят хорошо — бежать не хочется.
— А тебе?
— А мне десять плетей дали, — сказал Гмыря. — Я теперь неделю на животе сплю. Но зато, говорят, обратно в строй.
Радомир приходил каждый день.
Он садился напротив, клал руки на стол и говорил. Не допрашивал — именно говорил.
— Ты знаешь, что такое Кромка? — спросил он на второй день.
— Граница.
— Граница чего?
— Описи.
Он улыбнулся.
— Хорошо. А что за границей?
— То, чего нет.
— А что там, — он показал на карту, — где нет ни границы, ни описи?
Я посмотрел на карту.
Там, за Кромкой, был нарисован круг. Просто круг, без названий, и в нём — точка.
— Что это?
— Это то, что я нашёл, — сказал Радомир. — Двадцать лет искал.
— Вы хотите открыть дверь, чтобы попасть туда?
— Я хочу открыть дверь, чтобы посмотреть, что там.
— И если там плохо?
— Тогда я её закрою.
— А если не сможете?
Радомир помолчал.
— Тогда кто-нибудь закроет за мной, — сказал он. — Ты, например.
Кормил меня парень лет восемнадцати.
Он приносил еду два раза в день — хлеб, похлёбку, иногда мясо, — и всё время молчал.
На второй день я заговорил сам.
— Как тебя зовут?
Он посмотрел на меня и не ответил.
— Я не кусаюсь.
— Знаю, — сказал он.
— Тогда почему молчишь?
Он поставил миску на стол.
— Мне сказано не разговаривать.
— А если никто не узнает?
Он помолчал.
— Всё равно узнают.
На третий день он всё-таки заговорил.
— Ты правда троих убил? — спросил он, ставя миску.
— Двоих. И одного зверя.
— Ага. — Он постоял. — А правда, что ты руку меняешь?
Я посмотрел на него.
— Кто сказал?
— Все говорят.
— Все говорят, — согласился я. — А ты?
Он помолчал.
— Я думаю, врут.
— Почему?
— Потому что так не бывает.
На третий день пришёл Терентий.
Я не поверил, когда его увидел. Он вошёл, сгорбленный, с сумкой, и конвоир закрыл за ним дверь.
— Не удивляйся, — сказал старик. — Я тут числюсь учёным.
— Вы?
— А что? — Он сел на стул, кряхтя. — Я двадцать лет собираю мусор и знаю про опись больше, чем все они вместе. Радомиру это нужно.
Он посмотрел на меня.
— И тебе это нужно.
— Что?
— Слушай быстро. — Он понизил голос. — Он открывает дверь. Через три дня.
— Как?
— Он нашёл способ. — Терентий достал из сумки лист. — Не отдавать, а взять.
— Что взять?
— То, что дверь просит. — Он показал лист: на нём был рисунок — рука, протянутая к плите. — Он не будет ничего отдавать. Он будет забирать. И дверь примет, потому что она не различает, отдают ей или берут у неё.
Я смотрел на рисунок.
— Это возможно?
— Это всегда было возможно, — сказал Терентий. — Просто никто не пробовал. Все боялись.
— А он не боится.
— Он устал, — сказал старик. — Это хуже, чем бояться.
— Что мне делать?
Терентий оглянулся на дверь.
— Тебе надо в архив.
— В какой архив?
— Тот, что под канцелярией. — Он наклонился. — Там бумаги. Двадцать лет я туда ходил и смотрел. Там есть то, что нужно.
— Что?
— Не знаю, — сказал он. — Я не всё понял. Но там была книга — та, о которой я тебе говорил. С рисунком.
— С человечком?
— С номером. — Терентий посмотрел на меня. — Там было написано, как закрыть.
— И вы молчали?
— Я не был уверен. — Он помолчал. — А теперь уверен.
— Как я попаду в архив?
Старик посмотрел на меня.
— Через подвал, — сказал он. — Ты думаешь, я хожу по лестницам? Я хожу под ними.
Побег был в ту же ночь.
Терентий ушёл, оставив мне маленький нож — не оружие, скорее инструмент, — и сказал:
— В полночь. Свет потушат. Ты ждёшь, пока пройдёт караул, потом стучишь в пол три раза.
— В пол?
— Там люк. — Он усмехнулся. — В каждой комнате для гостей есть люк. Радомир не знает, но строители знали.
В полночь свет потушили.
Я лежал на кровати, одетый, и слушал.
Шаги в коридоре. Один раз. Два раза.
Потом тишина.
Я встал, присел и трижды стукнул по половице.
Сначала ничего.
Потом половица поднялась — медленно, без скрипа, — и в темноте появился прямоугольник. Терентий снизу махнул рукой.
— Быстрее.
Под полом был ход.
Узкий, низкий, с земляными стенами и деревянными крепями. Пахло сыростью и мышами. Вода стояла по щиколотку.
Мы шли согнувшись, и Терентий впереди держал маленькую лампу, прикрытую ладонью.
— Куда мы?
— Под канцелярию.
— А стража?
— Стража наверху, — сказал он. — Здесь только крысы.
Крысы были. Я слышал, как они бегут по сторонам, — много, — и старался не думать об этом.
Вода доходила до щиколоток, и она была холодная.
Не просто холодная — ледяная, как в проруби, и с каждым шагом она заливалась в сапоги.
— Терентий.
— Что?
— Далеко ещё?
— Нет.
— Ты так каждый раз говоришь.
— Потому что каждый раз недалеко.
Крысы бежали по сторонам.
Я слышал их отчётливо — шорох, писк, — и один раз одна пробежала по моему сапогу.
Я дёрнулся.
— Тихо, — сказал Терентий. — Они не кусают.
— А если кусают?
— Тогда не обращай внимания.
Старик шёл впереди и дышал тяжело.
На середине пути он остановился.
— Дай передохну.
Мы встали.
— Ты как? — спросил я.
— Как старик в подземелье, — сказал он. — Плохо.
Он помолчал.
— Слушай. Если со мной что-нибудь случится — ты иди дальше. Не возвращайся.
— Не говорите глупостей.
— Это не глупости. — Он посмотрел на меня. — Я старый. Я не должен был сюда идти.
— Но пошли.
— Пошёл, — согласился Терентий. — Потому что двадцать лет сидел.
Ход кончился у стены.
Терентий поднял лампу, посмотрел, нашёл нужное место и толкнул.
Камень отошёл.
Мы вылезли в тёмную комнату, полную бумаги.
Архив был большой.
Стеллажи, полки, ящики, связки бумаг, перевязанные бечёвкой. Пахло пылью, воском и чем-то ещё — старой кожей.
— Ищи, — сказал Терентий.
— Что?
— Всё, что про Сбой. Двадцать лет назад. Тощий ящик, скол на углу.
Мы искали долго.
Я перебирал связки, читал — вернее, пытался: почерк был старый, буквы мелкие, — и ничего не понимал.
А потом Терентий сказал:
— Вот.
Ящик стоял в самом низу, за другими.
Он был открыт.
— Терентий.
— Что?
— Он открыт.
Старик подошёл. Посмотрел.
— Крышка сорвана, — сказал он. — Недавно.
Он вытащил ящик. Внутри было пусто.
— Здесь была книга, — сказал он тихо.
— Может, её переложили?
— Нет. — Он провёл пальцем по дну ящика. — Смотри.
На дне, в пыли, был отпечаток. Круг, внутри — точка.
Тот самый знак, что был на карте Радомира.
— Он её взял, — сказал Терентий.
Блок кода
[Задание: обновлено] [Цель: закрыть] [Способ: неизвестен]
— Что теперь?
Терентий сел на пол — прямо там, среди бумаг.
— Не знаю, — сказал он. — Двадцать лет я думал, что всё знаю. А оказалось, что он пришёл и взял.
Он поднял на меня глаза.
— Слушай. Есть ещё одно место.
— Какое?
— Первый дом. Тот, что в узле. — Он помолчал. — Если книга была у него, а дом — это то, что она помнит, — может быть, в доме осталось то, что она помнит лучше нас.
— То есть?
— То есть надо туда вернуться, — сказал Терентий. — И посмотреть внимательнее.
Мы выбрались из архива тем же ходом.
Наверху, когда мы подняли люк, в комнате было темно и пусто.
Я вылез.
И увидел Вельгу.
Она стояла у окна, с луком в руке, и смотрела на меня.
— Ты как здесь?
— Через стену, — сказала она. — Меня изгнали, а не убили. Изгнанным не запрещено ходить по полю.
— Тебя увидят.
— Увидят. — Она кивнула. — Поэтому мы уходим сейчас.
— Куда?
Вельга посмотрела на Терентия.
— Он сказал, что надо в узел.
— Он прав.
— Тогда идём.
Она повернулась к двери.
— Вельга.
— Что.
— Тебя изгнали. Из-за меня.
Она остановилась.
— Я знаю.
— И ты всё равно пришла.
Она посмотрела на меня — долго, внимательно, как смотрела на след.
— Ты дурак, — сказала она. — Я тебе уже говорила.
И вышла.
Блок кода
[Статус: вне закона] [Задание: закрыть]
Блок кода
[Оценка: B]
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
