Восхождение Великой. Книга 4: Тайный регламент
Дисклеймер
Данная книга является художественным вымыслом автора, не пропагандирует и не призывает к употреблению алкоголя, табака, наркотиков, смене пола, нетрадиционным отношениям, межнациональной розни, религиозным конфликтам и другим действиям, запрещённым законодательством РФ.
Имена, персонажи, события и места их действия, а также упоминаемые в сюжете произведения искусства, а также тексты песен или стихов, являются вымыслом автора и не имеют ничего общего с реальными людьми, событиями и известными читателям произведениями искусства или любого другого творчества. Ну может кроме отдельных букв или некоторых словосочетаний. Но такое сходство - это явная случайность.
#
Глава 1
03 июня 1744 года. Санкт-Петербург. Летний дворец.
Я вышел в парк за Летним дворцом вместе со свитой, сопровождавшей принцессу Софию. Аллеи и лужайки парка сияли огнями, словно его решили превратить в небесный храм: свечи и факелы, разноцветные ткани шатров с едой и бокалами с вином, а из-под масок вельмож и дам смотрели десятки глаз, прикрытых мордами лис, сов, орлов и даже львов. Лакеи, словно дрессированный рой, сновали между гостями, предлагая подносы, увешанные бокалами рубиново-алого вина и хрустящими пирожками.
София шла рядом — лёгкая, но уверенная. На ней была та самая маска, которую она показывала мне ещё неделю назад: расшитая серебряными нитями и мелкими прозрачными камешками, которые в свете свечей играли сотней искр. Края были обрамлены кружевом, а по бокам — перья цапли, изящно выгнутые дугой, отливавшего золотисто-зелёным на свету. Я почувствовал знакомую волну гордости — принцесса сияла, и моя служба тут заключалась в том, чтобы это сияние никто не погасил. Это остальные отдыхают и развлекаются. А я тут при исполнении.
— У тебя маска как раз в тему? — подколола меня Ника с лёгкой усмешкой. — Альфа-самец в стае волков.
И действительно, на моём лице была маска волка — серебряная, с длинной мордой и чуть прищуренными глазами. Волк не играет, он наблюдает и защищает.
Я пробегал глазами на толпе, отмечая про себя виртуальные цветовые подсказки Ники, когда заметил странность. Недалеко от шатра на лужайке, мелькнуло платье, абсолютно такое же, как на Софии. Я моргнул, и тут же увидел второе… и третье.
В парке были ещё три девушки, одетые в точности, как моя принцесса, и каждая в её маске.
Я узнал их сразу: Анна Нарышкина, кокетливо поправлявшая ленту; Дарья Щербатова, хохочущая в окружении офицеров; и моя Сашенька Матвеева — чуть в стороне, глаза блестят, и видно, что она гордится этой маленькой пакостью.
— Сюрприз, — хмыкнула Ника. — Сашенька твоя постаралась. Уравнять шансы и запутать весь двор.
Я посмотрел на Софию. Она замерла на мгновение, но потом улыбнулась. Довольно хитро, надо признать. Все взгляды гостей теперь метались от одной «принцессы» к другой, не зная, где настоящая. Можно было бы по росту как-то определить, но ведь они и роста приблизительно одинакового все были.
А в центре поляны на возвышении стояла Елизавета Петровна, вся в блеске и розовом бархате, с высокой прической, увенчанной страусовыми перьями. Она видела всё. Её взгляд скользнул по четырём одинаковым фигурам, и на лице императрицы мелькнуло что-то среднее между смехом и лёгким раздражением.
Я почувствовал, как в груди закололо.
— Ну вот, — сказала Ника, — если государыня воспримет это как дерзость, виноватым выставят тебя. Ибо недоглядел! А я ведь хотела предупредить!
— Ника! Не перегибай! Я ведь прекрасно понимаю, что ты уже и императрице мысли просканировала, и точно уже знаешь, что негатива никакого не последует. Так ведь?
— Фу! — она как бы расстроенно вздохнула. — Всю интригу сам запорол!
— Интриганка ты моя!
— Это София с Сашенькой твоей интриганки. Ведь не подумали совсем, как может императрица отреагировать на такое, и что тебе за это прилететь может. Молодые!
Я поклонился Софии и тихо пробормотал:
— Ваше высочество, надеюсь, это часть игры, которую вы и ваши фрейлины заранее обсудили с государыней?
Она натянуто улыбнулась и, не отвечая, пошла дальше в сторону императрицы. А я шагал рядом, наблюдая, как толпа придворных замирает, ожидая реакции Елизаветы.
Императрица слегка приподняла веер, и в её глазах блеснула насмешка. Она хлопнула веером по ладони и воскликнула:
— Ах, какое забавное наваждение! Ну, и где же среди этих красавиц наша истинная принцесса?
Гости засмеялись, и напряжение немного спало. А я выдохнул.
Всё-таки никогда нельзя быть точно уверенным, во что моя интриганка в голове будет играть. Могла ведь и подставу влепить, чтобы жизнь мне мёдом не казалась, и было «интереснее».
По взглядам гостей уже было понятно, что этот маленький розыгрыш станет предметом пересудов ещё минимум с неделю.
Ну, раз пошла такая пьянка, то и я могу поиграть в эту игру. Сашеньке будет приятно.
…
Маски гостей никого тут, естественно, в заблуждение не вводили. Это только в старых комедиях из далёкого будущего можно было не узнать жену под маской летучей мыши или Мистера Икс на арене цирка. Тут по одному блеску нарядов уже можно было выстроить ранжирование гостей по уровню дохода и влияния в обществе. Да и вельмож всех знали не только по лицу, но и по телосложению, и по походке.
Я огляделся вокруг, подмечая подсвеченных Никой цветом людей Бестужева в толпе и уже почти на автомате фиксируя всех по ФИО. Маскарад был серьёзным протокольным мероприятием и попасть сюда могли только по приглашениям.
Заметив Наталью Ивановну Клеопину недалеко от Румянцевой, я с удивлением нигде не обнаружил её мужа.
— Дома он. Пьёт третий день. Никак не может в себя прийти.
— Денег жалко?
— Наоборот. Ты ж его считай за волосы насильно в высший свет затащил. Он теперь мается, как соответствовать.
— А Наталья тут как?
— Так через подругу Румянцеву, ясное дело. Всегда вместе таскаются.
Я посмотрел, как Клеопина лихо вытанцовывает с каким-то франтом и почему-то подумал, что горбатую могила исправит. Надо бы ей как-нибудь намекнуть, что у франта этого французская хворь. Чтобы опять не пришлось мужу пятьсот рублей выкладывать за второй флакон.
— Ладно, я присмотрю. Не заразится. — Ника опять изобразила тяжкий вздох.
— Труженица моя! За всеми-то ей следить приходится! Хотя я думаю, что держать на контроле хоть всё население земли разом тебе было бы вовсе не затруднительно.
— Тьфу!
— Вот и я о том же!
В этот момент принцесса будто случайно слегка отстала и из-за куста сирени на её место встала другая фигура. Из-под маски с перьями цапли лукаво блеснули два знакомых глаза.
— Ваше высочество! — я был уже рядом с Сашенькой и шептал ей на ухо по-немецки. — Не стоит так удаляться от меня! За этими масками могут скрываться недоброжелатели.
Она замахала веером и слегка склонила голову.
Веер давно уже стал неотъемлемым дамским атрибутом любого светского мероприятия при дворе. Чаще всего это были складные вееры на костяных, деревянных или перламутровых палочках, обтянутых шёлком, кружевом или пергаментом, расписанных вручную. Они подчёркивали некую «европейскость» российского императорского двора. Хотя последняя французская мода на вееры из перьев страуса сюда, слава Богу, ещё дойти не успела. Мало страусов в России водилось в это время.
— Ника?
— На контроле!
София между тем уже успела впорхнуть на лужайку, где танцевали гости под музыку большого оркестра. В музыкантах у императрицы, в отличии от меня, недостатка не было, и музыка тут лилась рекой, заполняя всё пространство парка за дворцом. Надо бы кого-нибудь потом попытаться к себе переманить. А то сейчас мне придётся разбивать репертуар и собирать музыкантов всех вместе по очереди в разных домах. Один вчера ногу сломал, из числа тех, кто репетировал вместе с Разумовским в салоне. А лечить его открытый перелом при всех свидетелях Ника предусмотрительно не стала. Так что придётся пару недель без скрипача этого. А как поправится — сразу в бой. Тем более, с Никиной помощью, поправится он быстро. Но запас в музыкантах мне точно не помешает.
— Ваше высочество, не желаете потанцевать? — обратился я к Сашеньке, продолжая играть в несознанку.
Она слегка поклонилась и сделала шаг к лужайке, где в этот момент кто-то уже пригласил настоящую Софию в круг танцующих. Ну как «кто-то»? Поручик Корнилов по моему жесту мгновенно отработал перемещение наблюдаемой персоны и включился в игру без лишних намёков. Варианты раздельного контроля объекта в местах массового скопления придворных на светских мероприятиях мы отрабатывали специально для таких случаев. Если меня вдруг кто-то отвлекает, в работу тут же вступали мои подчинённые. И ввести их в заблуждение одинаковыми нарядами и масками могли безуспешно попробовать только девушки, которые не понимали, что для моих гвардейцев это выглядело, как детский сад. Но пусть уж они повеселятся, раз сама Елизавета Петровна нашла такой сюрприз забавным.
А я склонился опять к ушку Сашеньки и зашептал, перекрывая звуки музыки.
— Позвольте заметить, ваше высочество, вы сегодня выглядите особенно прекрасно. Вам так идёт этот наряд. И эта волшебная маска. Кто-то из дам, видимо случайно, оказался в похожем наряде и масках, но они, безусловно, гораздо менее эффектно выглядят, чем вы.
— Ну всё, Николай! Мне уже не смешно! — Сашенька сложила веер и обернулась ко мне. — Ты ведь уже понял, что это я?
— Сашенька! Боже мой! Но как? — я притворно всплеснул руками и улыбнулся. Поскольку маска волка скрывала только верхнюю часть моего лица, то улыбка моя была ей видна хорошо! — Ладно! Ты меня раскусила! — я вздохнул и приблизился к ней почти вплотную. — А если серьёзно, ты же понимаешь, что делать такой сюрприз стоило только с высочайшего соизволения? Я тут не просто развлекаюсь, я при исполнении. Если вдруг с принцессой на этом балу что-то случиться…
— Тётушка всё согласовала с Елизаветой Петровной. Можешь не беспокоиться. — Она опять раскрыла веер и лукаво посмотрела на меня сквозь прорези маски. — А про опасность это ты сейчас сказал специально, чтобы меня попугать? Вон, Корнилов уже принцессу в танце ведёт.
— Ты ж моя прелесть! — я расхохотался в голос. Уделала она меня по всем фронтам. И Ника точно ведь всё знала. — Сашенька, ты не представляешь, как же я рад, что судьба свела меня с такой очаровательной и умной девушкой! Умоляю, будь моей женой?
— Я подумаю! — она стрельнула в меня глазками и тоже расхохоталась. — Пригласи уже меня потанцевать!
— С удовольствием!
Местные бальные танцы были, с точки зрения попаданца из будущего, немного странными. После торжественного менуэта, который императрица танцевала с Разумовским, зазвучали гавот, и на танцевальной лужайке стало оживлённее. Этот танец, характерный прыжками и лёгкими движениями, был весьма популярным среди молодых офицеров и дам. Но мне в некоторых местах почему-то отчётливо слышалось: «Ча-ча раз два три».
Воспринимать эти движения, как бальные танцы, можно было с большой натяжкой. Когда Ника загружала мне инфопакет с местным танцевальным репертуаром и навыками движений под эту музыку, мне почему-то на ум пришло, что для Сашенькиного салона, пожалуй, стоит ввести новые модные танцы. Тот же венский вальс уже можно точно попробовать. Надо будет Штрауса пощипать немного на перья для музыкального сопровождения. Гулять так гулять!
…
Лестока я увидел только часа через два после начала маскарада. Он проталкивался через толпу придворных, как ледокол в попытке достичь северного полюса. То есть, меня.
— Господин камергер! Нам срочно надо поговорить!
— Ваше сиятельство! Как вы узнали меня в маске?
— Ой, Соколов! Прекратите уже шутить! Дело серьёзное, и мне нынче вовсе не до ваших шуток!
— Что случилось, ваше сиятельство? Неужели вас опять кто-то обокрал, и вы снова решили сделать меня виноватым?
Он посмотрел на меня из-под маски филина и только проскрипел зубами.
— Давайте отойдём. Уверен, это в ваших интересах.
Я оглянулся вокруг и зафиксировал, как Рябцев мне кивнул и принял пост рядом с принцессой, которая в это время разговаривала о чём-то с Петром Фёдоровичем.
— Хорошо, давайте пройдёмся. Но только ненадолго. Я тут по службе, а не развлекаюсь, как некоторые.
— Какие тут развлечения, когда такое творится? Про Шетарди вы ведь уже знаете? Хотя, у почти уверен, что это всё вы и подстроили! Ведь так?
Он остановился возле шатра с закусками и уставился на меня выжидательно. Глаза мои он видел через прорези в маске, и оценить их выражение вряд ли бы смог. Но он сильно старался.
— Я не понимаю, о чём вы говорите.
— Значит вы! — сделал он странный, но абсолютно правильный вывод. — Мои бумаги тоже у вас?
— Я не понимаю, о чём вы говорите, ваше сиятельство, — настойчиво повторил я.
— Значит у вас! — он опять заскрипел зубами. — Что вы за них хотите?
Я посмотрел на него удивлённо. Значит, он ещё не знает, что Бестужев все бумаги уже обработал и даже Елизавете продемонстрировал. Бедолага.
— Иван Иванович! — я вздохнул. — Знаете, как говорят: перед смертью не надышишься. Но у вас ещё есть некоторое время, чтобы попробовать надышаться. Пару дней.
Он застыл в ступоре. Лица его за маской я не видел, но почти уверен, что сейчас он почти в кровь закусил нижнюю губу.
— Два дня? Уже?
— Это всё, что я могу для вас сделать.
Хотя я сам и не имел никакого касательства к выбору даты предъявления обвинений французскому посланнику, но Воронцов мне назвал точную дату, которую подтвердила и Ника. Так что, ошибиться особо я не боялся, а повысить свою значимость в глазах Лестока я мог этим вполне основательно.
— Чего вы хотите?
— Я? Ничего, — я пожал плечами. — Всё, что я хотел — я уже получил.
— У меня есть списки французских агентов в Москве. Я могу дать вам золота. Всё что у меня есть!
— Интересно, а почему вы с таким щедрым предложением не пошли к Бестужеву или Воронцову? Может и Ушаков с удовольствием бы вас выслушал и постарался помочь?
— Постарался?! — он почти взвизгнул. — В камере Петропавловской крепости?! А этот Бестужев спит и видит, как бы меня туда засадить! Нет, Соколов! Я уверен, что помочь мне можешь только ты! Я ведь тебя сразу раскусил! Тебе одних этих твоих снадобий мало будет. Ты ведь высоко метишь! А все эти Бестужевы, Воронцовы, Ушаковы и Шуваловы тебе только мешать будут. А с моей помощью ты их всех вот тут, — он сжал кулак, — держать будешь. Ты думаешь, как я так долго тут с ними в эти игры играю? А потому, что у меня на них бумаги есть. Только открыто их императрице я не покажу, и они это знают. Потому, как и сам я при этом пострадать могу сильно. Но ведь, если меня прижать без выхода, я ведь не посмотрю, что со мной станется.
— Ну так и скажите это всё Бестужеву! Я-то тут при чём?
Он опустил плечи.
— Выкрали у меня эти бумаги. И я уверен, что ты и выкрал! Соколов! Отдай! Чёрт с ними с деньгами и золотом. Бумаги верни! Всё, что хошь возьми! Я ведь много ещё чего могу для тебя сделать!
— Это он про последний тайник говорит, который на прошлой неделе взяли, — подсказала мне Ника.
Я те бумаги ещё не смотрел. Выходит зря.
— Хрупкий баланс сил, основанный на взаимном шантаже. Но ведь Бестужев пошёл ва-банк, даже ещё не зная, что эти бумаги уже не у Лестока. Почему? Вице-канцлер не дурак. Понимал ведь, что загнанный в угол лейб-медик будет отбиваться всем, чем может. И эти бумаги могут всплыть. Тогда почему?
— Он был уверен, что ты их у него заберёшь, — просто ответила Ника.
— Я? В смысле? Почему?
— Умеет вице-канцлер в людях разбираться.
— В смысле? Он в курсе, что я попаданец?
— Нет, конечно! Просто, когда ты принёс им с Воронцовым первую пачку документов Лестока он уже сложил два и два. Помнишь, Воронцов сказал тебе, что Бестужев уверен, что это именно ты руку приложил к краже бумаг Лестока и Шетарди?
— Значит, уверен он. И что мне теперь делать? Если в тех бумагах компромат на Бестужева и остальных местных вурдалаков? Они ведь теперь с меня с живого не слезут? А зачем мне такие враги?
— Ну так и отдай им бумаги эти!
— Как это, так просто «отдай»? Ты кто, и что ты сделала с моей меркантильной тысячелетней дочерью?
— Хи-хи!
— Отдам, конечно. Но вот вопрос, поверят ли они в то, что я им отдал всё, что было у Лестока? Могут ведь счесть это просто намёком, что у меня что-то припасено такое на них более мощное?
— Могут.
— Блин, надо как-то продумать это получше. Может и правда денег попросить? Если я продаю, то какой резон мне оставлять что-то, если можно на моменте конвертировать это в живые монеты?
— Этого мало будет. Всё равно осадочек останется.
— Тогда, что делать? Уйти в несознанку и отвечать, что больше никаких бумаг у меня отродясь не было?
— Смешно.
— Ну да, я бы и сам не поверил. А если дом у Лестока сжечь к чёртовой матери, и списать всё на пожар?
— А давай пол-Питера сожжём и будем, как император Нерон, любоваться заревом столицы и стихи сочинять?
— Ну да, бред!
Я вздохнул. Весь внутренний диалог с Никой продлился как обычно считанные секунды.
И я решил тоже идти ва-банк.
— Хорошо, — я кивнул дрожащему при свете факелов лейб-медику. — Договоримся так: вы, ваше сиятельство, перестаёте нести этот бред, про якобы моё участие в какой-то краже, а я поищу для вас ваши бумаги по своим каналам. Но это будет очень дорого для вас стоить.
В конце концов, пусть лучше Бестужев напрямую меня попросит раздобыть эти бумаги, зная, что они пока точно находятся у Лестока, чем подозревать меня в чём-то в будущем и портить мне этим жизнь.
…
Сзади «незаметно» подкрался Александр Шувалов и хлопнул меня по плечу.
— Соколов! А я тебя узнал!
— Кто вы, страшная птица? Я не узнаю вас в этой маске ворона! — я притворно отстранился, на что Шувалов искренне расхохотался.
— Это голубь! Если мне камердинер не соврал, конечно!
— Александр Иванович! Это точно гораздо более благородная птица! Возможно даже легендарный феникс, который возрождается из пепла.
— Да и хрен с ним! — Шувалов, который явно находился уже в лёгком подпитии, протянул руку назад и вытолкнул вперёд совсем юного пажа, который скромно переминался с ноги на ногу. — Вот, прошу любить и жаловать. Мой кузен, Иван. Жаждет познакомиться и высказать тебе лично свои восторги по поводу твоих стихов. Ну, — он подтолкнул паренька, — давай, говори чего хотел! Не видишь, господин камергер ждёт!
— Ваше превосходительство! Я… Мне…
— Иван Иванович! Очень рад знакомству! — я слегка поклонился офигевшему камер-пажу. — Вам и правда нравятся мои стихи?
— Очень! — выдохнул он. — В этом втором номере клубной газеты эта сказка… Это же не вся история там напечатана?
— Это самое начало. Сама сказка гораздо больше.
— А… — он едва не задохнулся от переполнявших его эмоций. — А можно ли будет где-то почитать её всю?
— Мы с господином поручиком Сумароковым и главным редактором господином Ломоносовым планируем начать печатать в нашей клубной типографии небольшие тиражи книг с поэмами, сборниками стихов и романами. Как раз сейчас ищем тех, кто мог бы выделить нужные средства на такие книги.
Иван обернулся к старшему брату и как-то по-детски умоляюще на него посмотрел.
— Неужто и впрямь так хороши вирши те?
Иван страстно затряс головой.
— Надо самому почитать, — Александр Иванович встряхнул головой, отчего фигурка голубя слегка съехала на бок. — Ладно, посмотрим. — Он махнул рукой засиявшему от счастья младшему брату. — Иди уже, дай взрослым поговорить.
Иван поскакал к гостям, каждую секунду оглядываясь, будто боялся, что мы растворимся в воздухе и ему всё это померещилось.
— Чего это около тебя Лесток ошивался? — Голос у Шувалова стал вдруг серьёзным и совершенно трезвым. — Про Шетарди что-то говорил?
— Это допрос, Александр Иванович?
— Это дружеская беседа, Николай Васильевич.
— Ну, раз так… Его сиятельство господин Лесток интересовался, как ему можно стать почётным попечителем нашего Столичного офицерского клуба.
— Вот как? И зачем это ему вдруг понадобилось?
— Уверяет, что настолько проникся нашими клубными идеями и поверил в силу клубных снадобий, что теперь уснуть не может, как ему хочется быть с нами. Даже, говорит, и пить, и есть последнее время спокойно перестал. Всё его мысли про наш клуб не оставляют. Всё готов отдать, лишь бы иметь возможность посещать наши собрания в клубе ещё долгие-долгие годы…
— Всё отдать, говоришь? — Шувалов задумался. Оторвал от сирени веточку и помахал ею вокруг себя, отгоняя мошек. Так-то, конечно, обдирать кусты в дворцовом парке было делать строго запрещено. Но нас тут, слава Богу, никто не видел, да и плевать было Шувалову на всякие дворцовые запреты. Мог себе позволить.
— Да вот дом свой на Фонтанке уже на клуб переписал. И деньгами внёс аж десять тысяч.
— Чё? Соколов, а ты не рехнулся часом?
— Я? С чего бы? Это было искреннее желание господина лейб-медика, — я пожал плечами. — И знаешь, Александр Иванович, он ведь меня убедил в своём этом его неуёмном желании. Думаю, завтра в попечители его и примем.
— Под свою руку, значит, его берёшь? — он опять задумчиво помахал веткой вокруг себя. — А не боишься, что он вместе с Шетарди загремит так, что и тебе мало не покажется?
— Лесток, конечно, не ангел. Но нам в клубе очень пригодятся его знания и опыт. А так же связи, в том числе, во Франции и в Пруссии.
— Вот оно что? — Он попытался разглядеть мои глаза, как и Лесток перед ним. Но в блестящей серебром маске в отсветах ближайших факелов это было ему сделать сложновато. — Хитро! Значит, купил ты его с потрохами, да ещё и он сам тебе за это и заплатил всем что имеет? Хитро! — повторил он уже для себя. — Бестужев уже знает?
Я отрицательно покачал головой.
— А Воронцов?
— Александр Иванович! — я придвинулся поближе, чтобы меньше напрягать голос, пытаясь перекричать раздающуюся будто бы ото всюду музыку. — При всём моём уважении, чисто по-дружески, раз у нас тут дружеская беседа: а как вы думаете, кто разыграл всю эту партию с Шетарди?
Он уставился на меня, как на привидение.
— Врёшь ведь?
Я пожал плечами.
— Вот оно значит как? Значит все эти твои встречи с Шетарди тогда… И Разумовский… Деньги эти… Ловко! Но разве не Бестужев государыне доклад делал по нему? Тебя там вообще не упоминали. Совсем!
Я вновь пожал плечами.
— Я за наградами-то не гонюсь. Мне и дома Лестока с его деньгами вполне хватит в качестве благодарности.
— Кто ты таков, Соколов? Как смог? — он отодвинулся, будто видел меня впервые.
— Кто я таков, Александр Иванович, ты и так прекрасно знаешь! А смог, потому, как мог и решился. Любой бы смог.
— Так уж и любой? — он усмехнулся. — У любого кишка тонка в такие игры играть. Тем более там, где Бестужев с Воронцовым уже играют давно. Мог бы ведь и головы лишиться!
— Ну, значит, мне просто повезло! — я тоже усмехнулся. — И другим тоже повезло. Кто рядом со мной был и головы не лишился, — я внимательно и со смыслом посмотрел на него.
— С огнём играешь, Соколов!
— Все мы под Богом ходим, Александр Иванович!
— Чёрт с тобой! Но Бестужев так просто Лестока тебе не отдаст.
— Посмотрим, авось договоримся.
— Авось? Ловок ты больно, чтобы одним авосем отговариваться. Наверняка припас что-то в загашнике?
— Не понимаю, о чём ты, Александр Иванович!
— А… — он махнул на меня рукой. — Но токмо ежели там мелькнёт какая бумажка с интересными именами, не забудь, кто тебе тут друг, а кто враг.
— Разумеется, Александр Иванович. Фамилию Шувалов я ни с кем не перепутаю.
— Ну и хорошо! Ты заезжай, если что. Не стесняйся. Буду рад видеть у себя.
— Да уж лучше вы к нам!
Он хмыкнул и ушёл. А я задумчиво посмотрел на пламя факела.
С Шуваловыми мне лучше не ссориться, а потому, в бумагах тех надо как следует поискать.
— Есть там и про Шуваловых. Про Петра. — тут же подсказала Ника.
— Отдать, говоришь? — усмехнулся я. И мне моя собственная интонация напомнила чем-то красноармейца Сухова. Только в «Белом солнце пустыни» речь вроде шла про павлинов.
…
— Что же вы не танцуете, господин камергер?
Как только Шувалов удалился, Румянцева нашла меня как-то среди этих кустов и кокетливо помахала веером.
— Мария Андреевна! Вы прекрасно выглядите! Я только и ждал удобного момента, чтобы пригласить вас на танец?
— Льстец! — она игриво улыбнулась мне, а потом слегка понизив голос добавила: — Недавно был разговор между государыней и Бестужевым. Елизавета Петровна подробно расспрашивала про ваше участие в деле Шетарди.
— Вот как?
— Ника?
— Ничего особенного, — отозвалось у меня в голове. — Готовь дырочку для ордена.
— Это же хорошая новость, не правда ли?
— Откуда вы знаете? — она перестала обмахиваться веером.
— Иначе бы я сейчас разговаривал не с вами, а продолжил бы беседу в Александром Ивановичем Шуваловым где-нибудь в Петропавловской крепости.
— Фи! Какие страсти! Ну да, государыня интересовалась, почему в первом докладе Бестужева не была указана ваша роль в этом деле. Ей поведал Разумовский про то, как вы и начали всю эту игру с французами.
— У вас очень тонкий слух, Мария Андреевна!
Она посмотрела на меня с улыбкой. Ну, а какой же ещё может быть слух у придворной статс-дамы?
— Пожалуй, вам стоит поговорить с господином Разумовским. И как можно скорее.
Она сделала реверанс и взмахнув веером поплыла дальше собирать по парку свежие сплетни.
— И зачем это Разумовскому?
— Ну, так, а с кем ты советовался первым по двойной игре?
— То есть он ждёт от меня алаверды, что я все лавры передам ему, как инициатору и главному куратору дела?
— Ну, естественно.
Когда дело удаётся, сразу кругом становится полно тех, кто руководил и курировал. А если бы был провал, то виноват будет только исполнитель. Ничего в этом мире не меняется.
— Ну, пошли поищем фаворита.
…
Глава 2
Я проходил сквозь толпу придворных во время очередного фейерверка, когда Ника подала мне тревожный сигнал.
Иоганна Елизавета Ангальт-Цербская внезапно начала задыхаться и падать на руки стоящему рядом поручику Хвостову.
— Ника? Чё за ерунда? Ты перестала контролировать ситуацию?
— Действующие защитные алгоритмы работают только вокруг тебя. Поэтому предупреждения о ядах или оружии рядом могу выдавать только по тебе. По остальным реагирую по мере возникновения ситуаций, требующих внешнего вмешательства. Ей что-то подсыпали в бокал. Уже нейтрализую.
Я подбежал, когда княгиня уже сама стояла на ногах.
— Княгине душно! — громко проговорил я для собравшихся вокруг зевак. — Прошу расступиться и дать больше воздуха.
Абсолютно дико звучащие слова в парке, который и так как бы полон свежего воздуха. Но тут был едкий дым от недавно сгоревших фейерверков, и толпа мне сильно не возражала.
— Поручик Хвостов, проводите княгиню в её покои.
Я кивком подтвердил приказ, и поручик мгновенно перешёл в боевой режим, подхватив княгиню под руку и прикрывая её собой от толпы гостей.
— Ника?
— Лакей. Матрица зафиксирована по контакту с Иоганной. Но он не попал в твоё инфополе. Я не вижу его сейчас.
— Ты знаешь, кто его нянял?
— Нет конечно. Для этого надо …
— Да-да, инфополе. Но он хотя бы ещё тут?
— Периметр дворца перекрыт. Он ещё тут. Просто надо всех посмотреть. Внешность у него приметная.
— В смысле?
— Рыжий.
— О как! Так гораздо проще, конечно.
— Корнилов! — я окликнул подбежавшего поручика. — Только тихо и без лишнего шума. Срочно, приказ по плутонгу. На бокале княгини я нашёл рыжий волос. Ищем рыжего лакея.
— Рыжего? — он слегка растерялся. — Так они же в париках все тут!
— Тьфу-ты. Значит, всем лакеям снять парики.
— Так точно! — он откозырял и растворился в темноте парка.
…
— Ты что творишь, Соколов! — рядом уже нарисовался Разумовский.
— Играем в новую игру, ваше высокопревосходительство!
— В какую, к дьяволу, игру? Ты зачем со всех лакеев распорядился парики посрывать?
— Игра сия называется: найди рыжего. Кто вперёд всех рыжего лакея найдёт, тому приз.
— Какой приз? — фаворит сразу переключился на деловой тон. Про призы он поговорить любил. А получать их любил ещё больше.
— Какой приз? — почти эхом повторил я у себя в голове, обращаясь понятно к кому.
— Флакон снадобья здоровья? — тут же отозвалась Ника.
— А не жирно? — я нашёл в себе силы включить жадность. — И так ведь всё равно найдём. Ты вот можешь ко всем разом подключиться и быстро выявить в их поле зрения беглеца.
— Так не спортивно!
— Ника! А разбазаривать клубные активы на право и налево — это спортивно?
— Какие активы? Окстись! Воду кипячёную продаёшь!
— Не преуменьшай, пожалуйста, наших заслуг. Это не вода, это в первую очередь инструмент влияния. А нафига мне его разбазаривать случайным победителям выдуманной только что игры?
— Так ведь маскарад-то в императорском дворце, а не в трактире каком-нибудь.
— Призом будет пригласительное на две персоны на открытие нового светского салона на Фонтанке, — наконец выдал я в ответ на выжидательный взгляд фаворита.
— Хорошая идея! — похвалил он меня. — А может тогда ещё какие-то игры придумаешь? Пригласишь побольше гостей сразу!
Он засверкал глазками, намекая на то, что, чем больше народу станут свидетелями его песенного триумфа, тем лучше.
Мы с ним не обсуждали пока сам механизм и формат приглашения гостей на открытие салона. Он был так увлечён репетициями новых песен, которые он будет исполнять там перед императрицей, что про других гостей как-то и не думал вовсе. А тут вдруг его осенило, что тут на маскараде как раз присутствуют те самые потенциальные зрители и будущие ценители его несравненного таланта. Так чего зря время терять? Надо их всех и пригласить!
— Ваше высокопревосходительство! На открытие салона, как вы, наверняка, помните, планируется пригласить всего не более шестидесяти персон. Включая дам, разумеется, — я попытался слегка охладить его пыл.
На маскараде тут в парке по подсчётам Ники было сейчас четыреста двадцать два гостя. Не считая лакеев и другой обслуживающий персонал. Если Разумовский начнёт тут всем обещать пригласительные, мы тупо не вывезем такой формат в первый день открытия салона.
— Да? — Алексей Григорьевич огляделся по сторонам. — Маловато. Но ты мне всё равно пригласительные дай с запасом.
— Разумеется, ваше высокопревосходительство. Завтра же будут у вас.
В этот момент опять начали запускать фейерверки, и толпа замаскированных в зверей гостей начала рассасываться от места такого интересного разговора.
— Нашли. — просигналила мне Ника. —Труп. Яд.
— Ника?
— Ну, а что Ника? Он был вне твоего инфополя.
— Реанимировать его можно?
— Это тело уже нет. Могу воссоздать.
— С ума сошла? — возмутился я, представляя себе такую картину, как появление рядом с трупом нового точно-такого-же тела, в которое Ника впихивает матрицу сознания из бэкапа скоропостижно скончавшегося лакея.
— Между прочим, это была моя очень хорошая и смешная шутка! — возмутилась Ника.
— Да? Ну, ха-ха! И где теперь концы искать?
— Ну… Можно посмотреть его последний бэкап матрицы сознания.
— Не восстанавливая тела?
— Ну да.
— А так можно было?
— Ну… да.
— То есть я все эти детективные эпизоды просто тупо зря пытался даже мозгами шевелить? Ты и так могла узнать убийцу сразу? Даже не глядя на него?
— Это не спортивно!
— Да, что ты всё заладила! Это ж сколько времени я могу сэкономить?
— А как ты будешь Наумову или Ушакову такое своё знание объяснять? Ну, знаю я, допустим, прям сильно допустим, что этот лакей работал по приказу Шетарди. И что дальше?
— Шетарди?
— Ну не самого маркиза, конечно, иначе бы и правда давно уже это попало в твой инфоконтур, а одного из посредников. Как и Лесток, Шетарди никогда сам приказов на убийство не отдаёт. Просто просит разобраться с вопросом. А кто, где и как — это уже не его тема. Чтобы потом никто и не спросил. Даже на исповеди может смело говорить, что убивать никого не приказывал.
— Ловко! И как его прижать?
— А никак. Я не я, и корова не моя! А мои показания со слепками инфопакетов трупа к делу не пришьёшь.
— А какой ему смысл так рисковать?
— Подумай сам.
— Ты как родитель, который нихрена не помогает решать ребёнку домашнее задание! — возмутился я. Но всё-таки решил порассуждать на эту тему. — Значит, как жареным запахло, Шетарди решил идти ва-банк? Завалить Иоганну, чтобы все свалили на австрийцев, которым сейчас единственным выгодно расстроить окончательно брак цесаревича с прусской принцессой? Но ведь, есть ещё сторонники Ивана шестого? Им тоже этот брак поперёк горла. Не зря же подсылали убийц уже к принцессе. Получается, я знаю, что это гамбит француза, а за жабры его не взять?
— Его и так через несколько дней высылать из России будут.
— А мы разве уже всё с него стрясли?
— Нет, но… — Ника тоже, казалось, задумалась.
Но я уже имел представление о том, сколько миллионных долей милисекунды может потребоваться ей, чтобы просчитать алгоритм формирования сверхновой звезды. То есть, это у неё такая прям мхатовская пауза? Ну, как актриса она, конечно, пока так себе!
— Ой, можно подумать, ты прям сам тут Станиславский? — прогундела Ника в ответ на мои мысли. — Есть у него ещё имение во Франции и даже замок один. Маркиз он ведь всё-таки.
— Ну вот! А ты говоришь «простить и отпустить»? Давай думать, как его тут так прижать, чтобы он нам хотя бы замок отписать пожелал сам.
…
— Ваше превосходительство! — подбежал запыхавшийся Корнилов. — Нашли. Токмо это… того.
— Труп? — я кивнул головой.
— Труп, — удивлённо посмотрел на меня поручик.
— Ясно! Везите в холодную. И найдите генерал-полицимейстера Наумова. Доложите о трупе. Про то, что с княгиней тут плохо было, никому не говорите. Мало ли, надышалась пороховой гари от фейерверков, и дурно ей стало.
— Так точно! — он развернулся и поскакал в сторону, где оставил рядом с трупом в кустах караул из двух гвардейцев.
— Ника! Как там Иоганна?
— Всё хорошо. Проходит интенсивный курс лечения плохого настроения вместе с инструктором Хвостовым.
— Опять?
— Молодость! — вздохнула она.
Я тоже вздохнул и покачал головой. Когда же у меня-то наконец-то курс такого же лечения начнётся уже. А то ведь, как Сашеньку рядом вижу, так аж руки трястись начинают.
Молодость!
…
Я отыскал глазами принцессу и пошёл по направлению к ней. Рябцева надо уже было сменить.
София всё ещё стояла в окружении фрейлин и о чём-то пыталась говорить с цесаревичем.
Пётр Фёдорович, восторженными возгласами встречал каждый грохот от запуска очередного фейерверка и активно хлопал в ладоши. Вроде, и не редкое это зрелище при дворе, но, вот ведь, как радуется каждый раз. Будто дитё малое.
Когда я подошёл, принцесса уже просто стояла и молчала. Переорать грохот ярких взрывов и возгласы Петра она уже не пыталась. Сквозь прорези маски на меня посмотрели печальные глаза, и она опустила голову, вздохнув и опустив плечи.
Пётр не обращал на нас никакого внимания увлечённо следя глазами за новыми разноцветными искрами в небе.
Я кивком отпустил Рябцева и присоединился к свите принцессы.
— Ваше высочество! — наклонился к её ушку. — Только что во дворец доставили новый номер клубной газеты. Не желаете ли полюбопытствовать?
Она вскинула голову и в глазах мгновенно проступил живой интерес.
— Да! Пойдёмте скорее! — она развернулась и сделала несколько шагов в сторону дворца.
Но в этот момент позади неё раздался возмущённый голос цесаревича.
— И куда это вы уводите от меня невесту, господин Соколов?
А учитывая то, что ровно в этот же момент фейерверки перестали взрываться, то этот вопрос прозвучал почти в оглушительной тишине. И все гости вокруг повернулись к нам.
На ум почему-то пришла картинка маскарада у графа Дракулы из какого-то старого фильма про Ван Хельсинга. Сейчас они поснимают эти маски и оскалят свои зубастые пасти на нас с Софией.
И что теперь? Врезать ему по зубам и прорываться с боем?
…
— Ваше Императорское Высочество, — я поклонился, — её высочество просто изволили сейчас посмотреть новый номер нашей клубной газеты. Мне доложили, что только что во дворец доставили свежий тираж второго номера прямо из типографии.
Надо было срочно переводить стрелки. Противопоставлять себя цесаревичу в праве забирать себе внимание его невесты было крайне недальновидно.
Тот экземпляр второго номера, который у меня вчера выпросил Пётр Шувалов, и который с таким щенячим восторгом читал его младший брат, был единственным тут ещё буквально пять минут назад. Но только что Ника предупредила меня о том, что во дворец приехал наконец-то Сумароков с тремястами экземплярами свежеотпечатанного номера, который сейчас разгружали из его коляски. И надо было срочно пиарить его, пока все гости тут не перепились окончательно.
Но, если честно, я ожидал немного другого, чем оттягивать на себя внимание невесты цесаревича под его недовольным взглядом.
Возникла короткая пауза.
Пётр, уже готовый вспыхнуть, замер, уставившись на меня недовольным взглядом.
Фейерверки! Удачно я ту статью про пиротехнику Сумарокову подсунул. На маскараде потрепаться про фейерверки было вполне ожидаемо. И во второй номер, который мы делали как раз под маскарад, эта статья была прям в тему. Самое время было идти с козырей.
— В этом номере, Ваше Императорское Высочество, есть статья про фейерверки с подробным описанием устройства и мелких хитростей от китайских мастеров. — Я ткнул рукой в небо. — Думаю, вы даже найдете в ней повод для улыбки, ибо там описываются разные казусы при запуске фейерверков, которые случались на праздниках в разных королевских дворах Европы.
Его лицо мгновенно изменилось: от упрёка к интересу — как у ребёнка, которому предложили игрушку. Он ещё хмурился, но любопытство уже брало своё. Пётр моргнул, словно вспомнив, что для принца важнее всего — быть в курсе любого механизма, который производит гром и свет.
Айстопер — это такой элемент, который моментально привлекает взгляд зрителя и заставляет остановиться, чтобы рассмотреть подробнее. Для Петра это были яркие огни и грохот взрывов. И сейчас это было мне на руку.
— Покажите! Я тоже хочу!
— Как прикажете, Ваше Императорское Высочество. — Я опять склонился в поклоне.
…
Уже через десять минут Салтыков вслух читал эту статью Петру Фёдоровичу, который начал хохотать над курьёзами, которые были описаны в статье, как случаи из европейской жизни.
«О брачномъ торжествѣ Козимо Медичіи, бывшемъ во Флоренціи, лѣта Господня 1539-го
Во славу брака сего властителя флорентійскаго учинёнъ былъ фейерверкъ невиданнаго дива. Пиротехники жъ, возжелавъ удивити зракъ людскій, соорудили «огненный замокъ». Но, увы, промыслъ ихъ вышелъ не на пользу: ибо, вместо зрелища свѣтлаго, замокъ воспламенился и рванулъ, осыпавъ множество зрителей угольями и щепами огненными. Невѣста, отъ страха едва не упавши въ обморокъ, скрыла лице своє подъ вуалью; женихъ же, Козимо, стоялъ якобы не смущенъ и притворно выказывалъ, яко то «тако было задумано».
«О колесницѣ огненной при дворѣ Людовика, нареченнаго Короля-Солнца, лѣта 1664-го
На празднествѣ великомъ, устроенномъ во славу монарха францускаго, выведена была колесница Аполлонова, изъ нея же долждало исходити сияніе небесное. Но случися злополучное: колесница воспламенися и, отъ жара сдвинувшись съ мѣста, устремися прямо къ толпѣ зрителей. Возопили мужіе и жены, начася смятеніе и бегство; но хронисты, льстя двору, описаша происшествіе сие якобы «особую живость представления».
И в конце шёл совсем незамысловатый анекдот на эту же тему:
«Для чего подмастерья въ арсеналѣ ежедневно упражняются въ зажиганіи фитилей?»
Да не ради праздной забавы, но дабы, когда на балѣ учинятъ фейерверкъ, зрители возглаголали: «О, каково великолепіе и диво небесное!», а не возопили въ смятеніи: «Спасите насъ, пожаръ начася!»
Все вокруг натужно засмеялись, потому что в каждой шутке есть доля шутки. И в этом анекдоте, который Ника добавила в конце статьи про фейерверки, было тоже много морали. Ибо в это время пожары от рукожопых местных пиротехников случались довольно часто и в богатых домах. Поэтому Наумов, когда первым читал эту статью о соблюдении правил пожарной безопасности при запуске фейерверков, сперва тоже улыбался, а потом стал серьёзным и кивнул мне головой. «Нужное дело!». Так и вошла она в номер почти без изменений.
…
Мы с принцессой стояли немного в стороне от веселящийся толпы прихлебателей цесаревича, и я читал ей другие статьи и анекдоты из второго номера, переводя, где требовалось, их на немецкий язык с необходимыми пояснениями.
Ветер уже разогнал дым от сгоревших огней, и постепенно становилось прохладнее.
Гости, которые уже были изрядно навеселе, явно не ощущали никакого дискомфорта, поскольку были одеты так, чтобы не сильно мёрзнуть до позднего вечера. А вот принцесса и её фрейлины, одетые в одинаковые лёгкие платья, начали заметно дрожать. И танцы тут помогали слабо. Тем более, что сама принцесса уже давно не танцевала.
— Господин камергер! — сбоку раздался знакомый голос, и все тут же склонились в глубоком поклоне перед императрицей. — Проводите принцессу в её покои и зайдите затем в малый зал.
Я поклонился и сделал жест рукой, приглашая Софию последовать впереди.
— И?
— Ей доложили о трупе рыжего лакея и то, что ты его искал перед этим.
— И кто у нас такой болтливый?
— Один из лакеев служит в Тайной канцелярии. Доложил Александру Шувалову. А тот уже Елизавете.
— Блин! Опять выкручиваться как-то надо.
…
Проводив принцессу со свитой, я на прощание смог нежно пожать руку Сашеньке и шепнул ей, что завтра буду ждать её после полудня в салоне, чтобы показать ей тоже сюрприз.
После чего откланялся и быстрым шагом поспешил в малый приёмный зал. Заставлять ждать императрицу было сейчас точно не в моих интересах.
— Ваше Императорское Величество! — Едва войдя я склонился в глубоком поклоне. — Господа!
Рядом с Елизаветой сидели за кофейным столиком Шувалов, Ушаков и Наумов. Разумовский стоял у окна и смотрел на новые фейерверки, которые опять запускали в дворцовом парке.
Все обернулись на меня и уставились, как на подсудимого в зале суда. А адвоката мне можно? Или хотя бы один звонок другу?
— Алло? — захихикала у меня в голове Ника.
— Ну? — задала императрица очень детально сформулированный вопрос и вопросительно подняла одну бровь.
— Была предотвращена неудачная попытка отравления княгини Ангальт-Цербской, — ответил я.
А что мне было ещё делать? Понятно, что без улик и без фактов. Но у меня же может быть просто своя точка зрения, основанная на предположениях. Ну, так у меня и не про факты пока спрашивают. Или уже спрашивают?
— А подробнее? — Это уже Ушаков вступил в допрос в своей привычной манере.
Разумовский по-прежнему глядел на фейерверк. Моя шутка про игру в «найди рыжего», видимо, мне дорого обойдётся в отношениях с ним. Придётся дарить пятую песню.
— Я заметил, как лакей пытался что-то подсыпать в бокал княгини Ангальт-Цербской. Но упустил его в тот момент. Когда его нашли, он уже был мёртв от яда. Я распорядился незаметно увезти труп в холодную и предупредить господина генерал-полицимейстера по факту его нахождения. И о том, что завтра утром буду готов обсудить с ним случившееся.
— Почему сразу не сообщил мне? — Ушаков аж привстал с кресла, но под взглядом императрицы уселся обратно.
— Во дворце маскарад. — Я сделал удивлённое лицо. — Любые непредвиденные ситуации должны быть устранены без шума и паники, — продолжил я спокойным тоном, хотя сердце колотилось так, что, казалось, слышали все в зале. — Если бы я тут же начал поднимать тревогу, то слухи разнеслись бы быстрее ветра. Не думаю, что Её Императорскому Величеству понравилось бы, если бы весь двор шептался о покушении прямо во время праздника. Тем более о покушении на мать прусской принцессы.
— Хм, — Елизавета задумчиво поводила пальцем по краю фарфоровой чашки, отчего тонко зазвенело.
Я взглянул прямо ей в глаза, не позволяя себе даже намёка на ложь.
— Я действовал в интересах спокойствия и безопасности празднества. Завтра с утра, в положенной форме, готов предоставить все сведения и, если угодно, указать свидетелей.
— Свидетелей, говоришь? — снова заговорил Ушаков, недоверчиво щурясь. — Любопытно будет их послушать.
Разумовский, наконец, оторвался от окна и нехотя бросил:
— В любом случае, если Соколов говорит правду, то он спас репутацию двора этой ночью, — и он с немым укором посмотрел на меня.
Я слегка виновато ему улыбнулся и еле заметно кивнул головой, признавая долг за собой.
Императрица чуть улыбнулась уголком губ, но в её глазах не было веселья.
— Что ж, Николай Васильевич, завтра утром я хочу услышать весь отчёт. И если хоть одно слово покажется мне ложью — будешь потом объясняться в Тайной канцелярии. Ты же помнишь, что отвечаешь за принцессу и её свиту головой!
Я склонился в глубоком поклоне.
— Я вас понял, Ваше Императорское Величество.
— Ступай. — Она слегка махнула рукой, и все за столиком вновь вернулись к чашкам и разговорам, словно ничего и не произошло.
Когда я вышел в коридор, Ника ехидно прокомментировала в голове:
— Это она просто при всех так строго. На самом деле завтра будет тебя опять благодарить. Хотела тебя сперва бароном сделать, а теперь уже думает, что графа тебе давать надо.
— Спасибо, Ника, успокоила, — пробормотал я про себя. — Но чую, завтра будет не менее весело.
Холодный пот катил по спине, но шаг я держал ровный, будто всё это — обычное завершение маскарада.
Кстати, маскарад же ещё не закончился!
…
В принципе, никаких особых причин оставаться во дворце у меня не было. Свою службу я на сегодня уже закончил, а развлекаться среди пьяных гостей с низкой социальной ответственностью у меня не было никакого желания.
— Ника, сколько ещё человек во дворце сейчас есть тех, кто пока находится вне моего инфополя.
— Двенадцать. Семеро сейчас в кухне, трое гостей в парке и два гвардейца на периметре парка из числа прикомандированных в оцепление из Семёновского полка на время проведения маскарада.
— Веди. Будем устранять пробел. Мало ли ещё что произойдёт пока меня тут не будет.
В кухню я прошёл достаточно быстро. На входе два гвардейца откозыряли мне и беспрепятственно пропустили внутрь. Я прошёлся по всем внутренним помещениями и Ника подтвердила, что все семеро уже ею мониторятся.
С гостями было сложнее. Одного я нашёл спящим на скамейке недалеко от шатра с закусками. Облёванный камзол и кружевные манжеты на рукавах ясно свидетельствовали о состоянии гостя. Сынок одного из сенаторов. Мажор явно не рассчитал своих сил и праздник для него как-то быстро закончился.
Двоих других я нашёл по звукам, однозначно указывающим на то, что у этой дамы и её кавалера было ещё достаточно сил и энергии продолжать праздновать и веселиться. В одном из небольших гротов, устроенный в дворцовом парке скорее всего именно для этих целей, эта парочка методично и с придыханиями исполняла элементы одного пикантного старинного восточного трактата, о существовании которого оба, скорее всего, даже не подозревали.
Я не стал им мешать, поскольку там явно всё происходило по взаимному согласию, и тихо удалился, как только Ника зафиксировала их в поле своего контроля.
Двух гвардейцев на периметре я нашёл почти сразу. Хотя и пришлось сделать изрядный круг по периметру парка. Эти стояли в отдалении друг от друга и ни в чём предосудительном замечены мною не были.
— Ну вот, теперь можно и домой. Ника?
— На контроле!
— Ну и хорошо. Надо заехать сейчас в салон и написать музыкантам ноты для венского вальса. Завтра Сашеньке будет, что показать. Я думаю, они как раз успеют до обеда отрепетировать упрощённый вариант базового вальса на шестнадцать тактов без всяких изысков Штрауса или Шуберта. Ум-па-па…Ум-па-па…
И так, напевая себе под нос, я вышел из дворца и уселся в поджидавшую меня коляску и поехал на Фонтанку. Верный Степан сидел рядом и настороженно поглядывал на меня. Нахрена я в час ночи прусь в салон, если все там уже спят давно?
…
Никифор не спал.
Едва перед домом остановилась коляска, как центральные двери открылись, и дворецкий сам вышел меня встречать на крыльцо.
— Ника, ты как-то научилась передавать дистанционные сообщения моим слугам?
— Нет. Просто он встал с кровати, чтобы сходить в уборную пописать. А тут ты как раз приехал.
— Совпадение? Не думаю! Можно же как-то договориться о условных сигналах? Ну, там если зачешется щека, то готовь баню, хозяин скоро приедет. А если задница, то хозяин будет дома злой и к нему лучше не подходить со всякой ерундой.
— Очень смешно. Но если тебе прям нужна передача аудиовизуальных образов, то один из мнемонических алгоритмов отвечает за передачу звуковых инфопакетов. Я же говорила уже. Потерпи немного и всё появится.
— Это если мне надо кому-то что-то передать, меня услышат. А обратно как?
— Так же. Просто настраиваешь алгоритм у них на режим передачи, а у себя на режим приёма. Можно дуплексом. По ключу.
— Это как?
— Да просто. Допустим, говорит Никифор вслух: хозяин, приём. И включается у тебя режим приёма его инфопакетов.
— Подожди! То есть я могу просто подслушивать, что там творится рядом с любым человеком в онлайне?
— Почему только подслушивать? И видеть тоже.
— Охренеть! То есть, твои видения, которые ты мне показываешь постфактум, я теперь смогу видеть и онлайн?
— Это совершенно разные вещи. То, что я передаю тебе в видениях, это слепок матрицы сознания пациента. И ты их видишь поэтому от первого лица самого пациента. А то, что ты называешь онлайн мониторингом — это работа программы передачи мнемонических алгоритмов в дуплексном режиме. Ты просто передаёшь или принимаешь внешние аудиовизуальные образы. И остаёшься при этом самим собой.
— Круто! Вот только, как мне это теперь использовать?
— Понятия не имею! — Ника как будто хмыкнула.
Знает ведь точно, как. Только не говорит. Интриганка моя старая!
…
Глава 3
Эта ночь обещала быть очень насыщенной на события.
Я послал сонного Митьку за моим главным ватажником Глебом Власовым и велел Никифору разбудить музыкантов, которым выделил две комнаты в пристройке для слуг. Обалдевшие, они долго пытались вникнуть в суть нового задания и крутили листы с нотами, которые я для них тут же и начертил. После того, как я убедился, что задача им понятна и завтра к трём часам по полудни они готовы будут выдать мне готовый вариант исполнения вальса, я погнал уже домой.
Власов меня встречал у дома, склонившись в глубоком поклоне. И в глазах у него не было ни намёка на то, что его недавно разбудили. Ночная работа для бандитов вносила определённую деформацию в режим сна. Они в большинстве своём были совами.
— Работаем по второму варианту. Бери двадцать парней, и через час чтобы были у дома Шетарди. Подводы не нужны. Обложить дом так, чтобы не потревожить никого. Там уже стоят соглядатаи из Тайной канцелярии, их не трогать.
Шувалов поставил на слежку за Шетарди уже известных мне ребят Епифанцева, так что вырубить их в нужный момент у меня проблем не будет.
— Оружие брать?
— Не нужно. Мы идём в гости.
Он ещё раз поклонился и, повинуясь моему жесту руки, растворился в лёгком сумраке светлой Питерской ночи.
Ну что, ваше сиятельство маркиз Жан-Луи-Франсуа де ла Шетарди! Потанцуем, напоследок?
…
Степан сам сел на козлы и правил лошадью достаточно уверенно. Остановив коляску за два дома от нужного, я соскочил на мостовую и направился лёгкой походкой к дверям дома, где жил французский посланник.
Из подворотни вынырнул невысокого роста мужичок, который шустро и почти бесшумно подбежал впереди меня к дверям и поковырялся в замке буквально секунд пять. Когда я сделал последний шаг, он, склонившись в поклоне, открыл передо мной дверь и замер.
Кивнув ему для поощрения усердия, я прошёл в дом. Тишина и мягкий свет луны из окон. Хорошо.
В доме все спали, как и трое людей Епифанцева снаружи здания.
Я прошёл на второй этаж в спальню. Со стороны сцена выглядела скорее всего как-то странно. Ночь, мужчина идёт в спальню к другому мужчине. Но смотреть со стороны на меня сейчас тут было некому, кроме Ники. А она у меня девушка понятливая, и абы чего про меня не подумает.
Я взял стул и подвинул его поближе к изголовью кровати.
— Маркииииз! Ку-ку! Просыпайтесь! Вы рискуете проспать так всё самое интересное!
Произнёс я на чистейшем французском языке.
…
Маркиз разлепил глаза и подскочил в кровати, ударившись головой о её деревянную резную спинку.
— Кто тут? — он в ужасе таращил глаза и крутил головой по комнате, выискивая видимо толпу головорезов, которая могла как-то проникнуть в его хорошо охраняемый дом.
Шесть человек его личной охраны сейчас тоже мирно дрыхли внизу, так что, толпа головорезов мне была тут явно лишней.
— Маркиз! Ну, что вы, право, как женщина! Если вы ещё тут сейчас крик поднимите, я буду просто разочарован в вашей мужской силе.
Звучало как-то двусмысленно, но я решил не акцентировать на этом внимания. Речь я особо никакую не готовил, а слишком сильно придираться к моему экспромту тут опять-таки было некому.
— Соколов? Что вы тут делаете?
— Работаю я тут. Пытаюсь спасти вам жизнь. Всеми силами. Вы не хотите мне в этом помочь?
— Что? Да как вы…? Что вам угодно?
— Ну вот, переходим к правильным вопросам. Для начала, я хочу уточнить, вы хотите жить?
— Что вы себе позволяете!? — он уже почти пришёл в себя и понял, что сразу его убивать не будут. А потому начал слегка закипать. Но мои вопросы его слегка опять охладили.
— Слуга, которого Фавье через посредника отправил отравить Иоганну Ангальт-Цербскую на маскараде во дворце, оказался криворуким и слабым. Сейчас даёт показания Ушакову. Назвал всех, и вас в том числе.
— Этого не может быть! Он должен был уже умереть… — поняв, что проговорился, маркиз насупился и обиженно надул губки.
— Но не умер. Так бывает. Поэтому вместо того, чтобы просто выдворить вас из страны за организацию попытки политического убийства, Ушаков может вдруг передумать. Он понимает, что вы делали это для того чтобы подставить австрийцев, якобы, не желающих сближения России и Пруссии через брак наследника и прусской принцессы. Но тут есть одна маленькая проблемка. Австрийский посланник недавно погорел на убийстве собственной жены и находится сейчас под плотным контролем Тайной канцелярии до момента высылки его из страны. Поэтому ваш умный план с подставой Австрии изначально был обречён на провал. А вот тут будет уже интереснее. Вы меня слушаете?
Он кивнул головой.
— Откуда вы так хорошо знаете французский? — вдруг до него дошёл весь абсурд ситуации.
Он ведь наводил обо мне справки. Соколов по-французски никогда прилюдно не говорил. А мне надо было усилить эффект шока, и Ника загрузила мне нужный инфопакет пока мы со Степаном ехали сюда в коляске.
— Это сейчас не важно. Важно другое. Муж Иоганны Елизаветы, князь Кристиан Август Ангальт-Цербстский будет крайне расстроен тем, что на его супругу покушались французы. Возможно, это может привести лишь к незначительной трёпке и вас просто сошлют в вашу вотчину, где вы и сгниёте в одиночестве без денег и доступа ко двору. А, возможно, это послужит разрывом дипломатических отношений между Францией и Пруссией. И тогда вас казнят или Людовик, или Фридрих. Как они там уж решат между собой я не знаю. Может жребий кинут, а может просто ваш король вами откупится. Но результат будет в любом случае для вас плачевен. А если при этом Фридрих решит задобрить своего фельдмаршала и отдаст вас Кристиану, то тогда смерть вам может даже показаться благом. Вы следите за моей мыслью?
— Чего вы хотите? — маркиза начало слегка потрясывать. Но клиент ещё не дозрел.
— О! Это ещё не все возможные варианты. Есть ещё, как минимум, два.
— Говорите уже! Не зря Лесток называл вас дьяволом! Наверняка, захотите, чтобы я продал вам свою душу?
— Откуда такие суеверия? Вы же умный и образованный дипломат. Всегда можно договориться.
— Какие ещё варианты есть?
— Ушаков просто продаст вас фельдмаршалу Ангальт-Цербскому. Не официально, разумеется. Мы же не дикари. Но в Санкт-Петербурге есть прусские офицеры, которые с удовольствием возьмут на себя вашу тайную доставку в Цербст.
— Дьявол! Говорите уже наконец, чего вам от меня надо? Я уже понял, что я в ловушке, и выхода из неё нет.
— Вот тут список вашего имущества во Франции и в Пруссии. А также купленные на подставных лиц дома в Москве, Киеве, Воронеже, Туле, Владимире и Санкт-Петербурге.
Он смотрел на бумагу с ужасом. Ника вытащила из него всё. Даже то, что он покупал в тайне от всех на деньги французской короны.
— Откуда у вас это?
— Оттуда же, откуда я так хорошо владею французским! — честно ответил я.
— Вы шпион его величества короля Франции! — воскликнул он. — Но как?
— Вы хотите жить? — ответил я вопросом на вопрос по старой ветхозаветной традиции, сделав упор на последнем слове и нажимая на него взглядом. При неясном уличном свете из окна моё лицо, скорее всего, выглядело сейчас для него очень впечатляюще.
— Да!!!! — вот теперь его трясло по-настоящему. — Я всё отдам! Я всё подпишу! — он уткнулся в ладони и зарыдал.
— Все земли и дома в России завтра ты переведёшь на меня. Утром пригласишь стряпчего и оформишь все бумаги. А для передачи мне всех своих Французских и Прусских земель и домов нужен будет французский нотариус. И это ты сделаешь, когда вернёшься в Париж.
— Но дома и земли в России оформлены на пятерых разных людей. Я их завтра не сумею всех собрать. Трое из них в Москве сейчас.
— Значит пошлёшь им завтра депешу с нарочным, где подробно опишешь всё. Я пришлю утром к тебе человека. Он проконтролирует.
— Про земли и дома во Франции и Пруссии он уточнять не стал. Решил, что, если с твоей помощью он уедет из России, то там ты его уже и не достанешь. Хотя подозрения в том, что ты человек Людовика, у него ещё очень сильные.
— Кстати, если вдруг ты решил, что после того, как с моей помощью ты уедешь из России, то там я тебя уже никак не достану и, следовательно, переписывать на меня своё имущество там тебе будет не нужно, то я тебя огорчу. В твоём теле сейчас находится яд. Через полгода, если ты не получишь от меня противоядие, ты умрёшь в страшных муках. Так что, у тебя будет время, чтобы всё правильно оформить и прислать мне в Россию оригиналы документов.
— Врёшь! Этого не может быть! Не бывает таких ядов! — он усмехнулся. Слёз уже не было и на меня смотрел вполне пришедший в себя опытный дипломат.
— Вот как? Ты же слышал про мои клубные снадобья?
— И что?
— Про них раньше тоже говорили, что таких не бывает, — я усмехнулся. — Поэтому ты можешь в это не верить. Я просто опишу тебе симптомы, которые тебя ждут. Через два месяца у тебя откажет левая рука. Просто перестанет двигаться. Через три у тебя ослепнет левый глаз. Ещё через месяц у тебя перестанут двигаться ноги.
— Пап, помедленнее, я записываю…! — прошелестела Ника у меня в голове, опять хихикая.
Нравится ей так вот над людьми издеваться?
— С кем поведёшься…
— Ой, я не специально ведь. Никакого удовольствия не получаю от этого. Но ведь по-другому не поймёт, и попытается наверняка кинуть.
— Однозначно!
Шетарди смотрел на меня с недоверием.
Я пожал плечами. Мол, делай, как хочешь.
— Можешь потом ещё подождать, когда станешь ссаться под себя каждый час, а можешь послать за русским посланником при французском дворе Алексеем Леонтьевичем Гроссом и оформить с ним все бумаги. После чего тебе сразу привезут противоядие. У меня лично обманывать тебя нет никакого резона, а если ты вдруг решишь поставить свой европейский ум над моей русской наивностью, то твои внутренние органы начнут отказывать один за другим. Можешь не верить, мне всё равно.
— Хорошо! Я согласен. Что теперь будет?
— Я сделаю так, что через пару дней тебя просто вышлют из страны, без упоминания основной причины в виде организации покушения на княгиню Ангальт-Цербскую. Просто предъявят тебе какие-нибудь бумаги и попросят скорее уехать.
— И всё?
— И всё.
— Чёрт с тобой! Я согласен!
— Попытается обмануть? — задал я риторический вопрос Нике.
— Конечно! — ответила она мне сразу.
— Я вам верю, маркиз! — опять перешёл я на «вы». — И даю вам своё слово, что так всё и сделаю.
— Договорились, господин камергер, — он кивнул мне уже увереннее.
Я встал, развернулся и вышел. Стрелять мне в спину из спрятанного под подушкой пистоля француз не стал. Да кто бы ему позволил, хотя он, конечно, об этом не знал и действовал всё ещё из страха.
На улице было по-прежнему тихо. Начало светать, и лучики утреннего солнышка уже показались на шпиле адмиралтейства.
Из-за угла показался Власов, и я сделал ему знак отбоя. Свою работу на сегодня ребята выполнили, лишних к дому Шетарди никого не подпустили. А то ведь мог кто-то и помешать нашему с французом плодотворному приватному разговору.
Теперь их задача будет на дать французу покинуть столицу. Не хотелось мне применять читерство и парализовать Шетарди дистанционно. Тогда вся моя с ним игра приобретёт совсем другой характер. А переходить сразу на мистическо-магический вариант мне было пока точно рановато.
…
Поспать мне сегодня видимо совсем не придётся.
— Ника, надо бы взбодриться.
— Водка, вино, девочки?
— Очень смешно!
— Да уже! Уж и пошутить нельзя!
Я вдохнул полной грудью влажный воздух с Невы и расправил плечи. Усталости и желания поспать у меня уже не было. Не знаю, что там за коктейль запустила мне в кровь Ника, но сна уже не было ни в одном глазу. Захотелось даже бегом пробежаться до дома. Но пришлось умерить прыть и доехать в коляске.
Отчёт по вчерашнему происшествию я написал для императрицы буквально за десять минут. После чего, велел подать мне завтрак и засел у себя в кабинете за бумагами.
Поспим позже. Дела тут накопились. А кто разгребать будет? Пушкин?
Кстати, про Александра Сергеевича.
Я поковырялся в бумагах и откопал полные тексты «Руслан и Людмила» и «Сказка о царе Салтане», которые написал ещё на прошлой неделе. Сложил пачку листов и отложил в ту стопку, которую планировал передать Сумарокову для печати наших первых брошюр.
«Конька-горбунка» ещё надо будет написать. Любил я его очень в детстве. Прости меня Петя Ершов. Пусть и местные порадуются.
Я пододвинул чернильницу поближе и закусил кончик гусиного пера, изображая из себя великого писателя. Пятая песня для Разумовского сама себя не напишет.
Я вздохнул. Романсы ему, конечно, под гитару бы зашли лучше, чем под струнный квартет. Но тут меня ждёт явный облом.
Можно попробовать, конечно, взять барочную пятиструнку какую-нибудь и переделать в привычную мне семиструнную. Барочная гитара имеет десять курсов по пять пар струн. Если снять парные, оставить одиночные и добавить ещё пару — конструкция выдержит. Гриф и колковую коробку надо будет, скорее всего, дорабатывать, но хороший мастер это сделает легко. Только вот хорошие мастера нынче в Париже да в Берлине обитают. Да даже, если бы тут найти кого-то, кто по моим чертежам сделает что-то отдалённо похожее — то, кто будет играть? Я? Или нанимать кого-то и вставлять в него инфопакет какого-нибудь Эль Марьячи?
— Есть инфопакет Сантьяго де Мурсия. Это такой испанский композитор, гитарист и музыкальный педагог эпохи барокко. Умер пять лет назад в Мадриде. — Ника, видимо, опять подглядывала в свою виртуальную энциклопедию. — Он как раз на барочной гитаре играл.
— Опять подслушивала?
— Так я думала, ты у меня спрашиваешь!
— Ника!
— Ладно. Но ведь в тему ответила?
— Это да, спасибо. Только это мне мало, чем поможет. Просто закачать в кого-то инфопакет, чтобы он вдруг стал маэстро на местной барочной гитаре? Сперва его сожгут, а потом и до меня доберутся.
— Отмашемся!
— А оно мне надо?
— Ну, зато весело будет!
— Ника!
— Ладно, — она опять изобразила тяжкий вздох, — есть вариант у Разумовского взять бандуристов. У него есть знакомые ещё по старой его профессии. Он и сам на бандуре играет неплохо.
— А чего молчал?
— Так он же нотную грамоту не знает. А ты когда своим музыкантам листки с нотами сунул, так он и забыл сразу про бандуру свою.
— Значит на слух сможет подобрать?
— Он сможет. А что подбирать-то ты уже решил?
Эх, берёг для себя, но для такого дела не жалко.
— «Гори, гори, моя звезда».
— Не бережёшь ты совсем местных дам. Обрыдаются ведь!
— Они ещё на первых четырёх романсах обрыдаются. Надо, кстати, предупредить гостей, что будем платки сухие раздавать. Подогреть их только надо будет немного.
— Тут и скрипки с виолончелью хороши будут.
И я начал быстро обводить ноты, которые мне прямо на лист проецировала Ника.
…
В восемь часов утра я был уже во дворце. Проверив караулы, я убедился, что никаких происшествий за эту ночь больше не случилось.
— Я бы предупредила, — фыркнула в голове Ника.
— Я знаю, спасибо! Но, надо же мне тут изобразить служебное рвение.
К десяти часам мне доложили, что государыня уже изволили проснутся и требует меня к себе.
Вот ведь не спится Елизавете Петровне! Ведь могла после маскарада весь день в кровати проваляться.
— Так она в кровати и валяется. Будет тебя в спальне принимать!
— Охренеть! Не?
— Да не! Кофе пьёт в постели и газету твою читает.
— Ну ладно… — я перекрестился и пошёл на ковёр.
А у самого входа в императорскую опочивальню меня перехватил Разумовский. Одетый, но какой-то растрёпанный.
— Николай! Антипохмелин у тебя есть?
— Конечно, Алексей Григорьевич! Вот, — я протянул ему одну из припасённых заранее склянок.
Он приложился и облегчённо вздохнул.
— Ты же понимаешь, что это, — он потряс флаконом, — не то самое, что ты мне теперь должен?
— Алексей Григорьевич! — Я развёл руками. — Это даже обсуждать не стоит. Вот, примите от чистого сердца!
— Это что? — он развернул лист и впился глазами в строки гениального романса, который должен будет стать его финальным аккордом на открытии светского салона. Он зашамкал губами. — А мелодия какая?
— Вы Алексей Григорьевич пока текст выучите, а вечером сегодня в салоне мы сыграем. И захватите бандуру свою.
— Зачем? Ты думаешь?
— Обязательно всё получится.
Он задумчиво опять уткнулся в буквы и повернувшись побрёл к себе. Думаю, мы с ним теперь точно будем в расчёте.
…
— Ваше Императорское Величество! — едва войдя, я низко поклонился и застыл в такой склонённой позе.
— Проходи, Николай Васильевич! — императрица кивнула мне и потом обратилась к стоящему рядом с кроватью барону Черкасову: — Иван Антонович, распорядись там кофею мне ещё принести. И господину камергеру тоже.
Черкасов был слишком опытным придворным, чтобы не понять простой намёк: оставить нас наедине. И быстро удалился.
— Присаживайся, Николай Васильевич! Что думаешь, кто мог на княгиню во дворце покуситься?
Ну, а чё тянуть кота за обстоятельства! Елизавета Петровна всегда предпочитала рубить с плеча и сразу с места в карьер!
— Думаю, Елизавета Петровна, — я присел на стул рядом с кофейным столиком, на котором стоял сервиз и кофейный чайник, с виду полный. Черкасов явно не вернётся скоро с кофе. Его и так тут полно. — Думаю надо искать, кому в первую очередь это выгодно.
— И кому же? — прищурилась Елизавета Петровна, откинувшись на подушки.
Я выдержал паузу. Хотелось ответить прямо, но в этих стенах каждое слово могло стать петлёй.
— Я уже встречал такой яд, какой использовал этот лакей на себе.
— Где? Когда?
— Вы же знаете, что по дороге в Санкт-Петербург на принцессу было совершено несколько покушений. И дважды там использовался похожий яд, чтобы нападавшие потом не могли уже ничего никому поведать о заказчиках.
— В рапорте о тех нападениях значились сторонники малолетнего Ивана. Думаешь они?
— В первую очередь, Ваше Императорское Величество, — тихо сказал я, — подобного рода злодеяния выгодны тому, кто желает посеять недоверие к Вашему выбору. Если удар направлен против княгини, значит, цель — коснуться и Вас.
— А почему тогда не принцессу пытались отравить?
— Рядом с принцессой постоянно находятся мои люди. Да и я сам. А княгиню можно было подловить в одиночестве.
— А Хвостов?
Императрица слегка усмехнулась, будучи явно в курсе от Разумовского о геройстве поручика на невидимом фронте.
— Поручик Хвостов верный и достойный самых высоких наград ваш слуга. Но на маскараде у него была иная задача, и рядом с княгиней он в тот момент оказался просто случайно.
Она нахмурилась, пальцы с длинными ногтями заскребли по резной ручке кресла.
— И кто тогда? Намекаешь на моё окружение?
— Я намекаю лишь на то, — осторожно продолжил я, — что покушение внутри дворца требует серьёзного доступа. Иностранные агенты тут ничего бы не добились без пособников среди своих.
Елизавета вскинула глаза на меня: взгляд пронзительный, но и любопытный.
— У меня нет доказательств, — сказал я прямо. — Но рассматривать стоит всех, кто проявлял хоть какое-то недовольство вашим выбором невесты для Петра Фёдоровича. И список этот, к сожалению, может быть весьма велик.
— Знаю. Ушаков с Шуваловым уже докладывали.
Она вздохнула и приложилась к чашке с кофе. Потом посмотрела на пустую посуду и протянула её мне. Я тут же подорвался налить ей кофе из кофейника.
— Себе тоже плесни. Утром кофий бодрит зело.
Она кивнула мне на столик. Я не стал заставлять себя долго упрашивать и налил себе в пустую чашку горячего обжигающего горького напитка. Может им тут капучинатор напрогрессорствовать? Как они эту гадость только без сахара пьют. Дома у себя я уже всех приучил, что сам кофе пью только сладкий и с молоком.
— Значит, злодея нам опять не поймать? — она посмотрела на меня вопрошающе, явно намекая на мои детективные таланты в поисках преступников.
— К сожалению, Елизавета Петровна, не всегда удаётся выявить преступника, тем более, если он хорошо подготовился и устранил всех свидетелей и улики.
— Жаль! — Она разочарованно отхлебнула кофейку и опять вздохнула.
— Но мы можем попробовать половить его на живца.
Елизавета приподняла брови и, отставив чашку, уставилась на меня с живым интересом.
— Как это?
— Подкинуть повод и возможности. Пусть думает, что княгиня снова останется без защиты. Разумеется, мы устроим ловушку. Кто бы ни стоял за этим делом — он не удержится и пошлёт новых исполнителей. А там уже мои люди будут готовы.
Она усмехнулась, но в её глазах блеснула искорка любопытства.
— Хитёр ты, Николай Васильевич.
— Только это, скорее всего, может быть не быстро. Мы не можем предугадать всех замыслов злодеев, как и их возможностей при дворе. Вполне возможно, что поиски нового исполнителя у них могут занять какое-то время, и нам придётся ждать, — я пожал плечами. — Но в честном бою такого врага не возьмёшь, он труслив и прячется за слугами. Но если он подумает, что мы беспечны, то сам себя выдаст.
Елизавета задумалась, постукивая ноготком по фарфору чашки.
— Хорошо. Только смотри, не переиграй. Мне ещё скандалы внутри дворца ни к чему. И чтобы княгиня ничего не узнала. Она у нас особа впечатлительная.
Я кивнул, сохраняя на лице полнейшее спокойствие.
— Всё будет сделано тихо и аккуратно.
Императрица потянулась опять за чашкой.
— Ладно, Николай Васильевич. Попробуй. Только результат мне покажи. Мне нужны не догадки, а имя. — И добавила уже тише, почти шёпотом: — И помни: если этот след выведет на кого-то из моих ближайших — ты обязан будешь доказать всё железно. Досужие наветы я не потерплю!
Я снова поклонился.
— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество.
— Теперь про Шетарди. — Она отпила глоток и покачала головой. — Алексей Григорьевич мне рассказал, как вы с ним задумали эту двойную игру в предателя, чтобы вынудить французов открыться перед тобой и получить их бумаги. Так дело было?
— Не совсем, Елизавета Петровна! Задумка сия пришла в голову Алексея Григорьевича после того, как я рассказал ему о попытке французов меня подкупить. И токмо после уже мы вместе продумали всю эту затею и подключили к ней вице-канцлера Бестужева, господина Воронцова и Александра Ивановича Шувалова. Как оказалось, к этому моменту у них у всех уже скопилось изрядно документов по этому делу. Так что, тут мы вместе довели это до конца. Но моя личная роль тут была весьма ничтожна. Мне даже не хотелось упоминать об этом в рапорте по делу, о чём я и попросил его сиятельство вице-канцлера.
— Скромный ты, Николай Васильевич! — она вновь задумчиво на меня посмотрела. — Это и странно. Обычно гвардейцы в твоём возрасте не преминут упомянуть при мне о своих заслугах, дабы выпросить больше милостей. А тебе будто и не важно сие?
— Не за милости и ордена служу Вашему Императорскому Величеству! — я вскочил со стула и вытянулся, голос мой прозвучал громче, чем я рассчитывал. Слова вылетели сами, будто грудью в штыки. — Моя награда — доверие Вашего Императорского Величества
Я выпрямился, словно стоял уже не в покоях императрицы, а на парадном плацу перед строем.
Елизавета Петровна вскинула глаза и замерла, будто прислушиваясь к звуку моей клятвы.
— Ого, ну ты дал, отец, аж занавески колыхнулись, — ехидно протянула Ника. — Прямо как на патриотическом митинге в твоём двадцать первом веке. Ещё бы знамя в руки — и маршировать по залу! Но знаешь… звучало убедительно. Ты ведь правда от сердца это сказал. Интересно.
Императрица чуть прищурилась, в уголках её губ мелькнула улыбка. Она поставила чашку обратно на блюдце и медленно произнесла:
— Хорошо сказано, Николай Васильевич. Очень хорошо. Так говорят не ради красного словца… так говорят, когда в сердце горит настоящий огонь.
— Ну вот, — снова Ника, на этот раз с лёгкой теплотой, — похоже, ты ей действительно приглянулся. Только не зазнавайся, иначе превратишься в одного из тех мажоров, которых сам терпеть не можешь.
Я молча склонил голову, стараясь скрыть нахлынувшее волнение. В груди звенело, будто струна натянулась до предела, но не лопнула.
Елизавета, чуть задержав на мне взгляд, наконец рассмеялась своим грудным смехом:
— Ай да камергер! Ай да Николай Васильевич! Ты мне всё больше нравишься. Вот бы все у меня служили с таким усердием…
Я склонился в глубоком поклоне:
— До последнего своего вздоха, Ваше Императорское Величество.
И я почему-то тут сам с собой вовсе не лукавил. Будто вжился я уже в эту эпоху настолько, что она действительно стала частью меня. Или, наоборот, я сам стал частью этой России.
В этот момент в двери постучали и на пороге появился Черкасов.
— Ваше Императорское Величество, господин Ушаков прибыл на аудиенцию.
Похоже, рано я нагнал тут пафоса и расслабился.
…
Глава 4
Забрав у меня письменный рапорт по вчерашнему инциденту, Ушаков кивнул мне и вопросительно поглядел на императрицу. Она жестом отпустила меня, и я с огромным облегчением покинул спальню. Думал, будет жёстче.
— Они вчера уже пришли к похожим выводам, так что у Ушакова к тебе никаких новых вопросов не возникло, — прокомментировала Ника сухость главы Тайной канцелярии. — Он уже утром опросил всех свидетелей. Включая твоего Хвостова.
— Ну, значит можно и правда расслабиться?
— Ты про Лестока не забыл? Ждёт тебя дома уже со стряпчим. Дом уже на тебя переписал. Никифор их уже пирогом накормить успел.
Точно! Дом и деньги! Как я про такое мог забыть? Никак. Я и не забывал.
Я ехал домой и перебирал в уме весь утренний разговор сперва с Елизаветой, а потом и с Ушаковым. Что-то в нём было ещё. Что-то странное и еле уловимое.
Императрица действительно была удивлена моей скромности? Или она не до конца поверила в мою бескорыстность в теме с французами? Когда Шетарди распорядится переписать на меня дома и земли в России с его подставных лиц, это, скорее всего, вряд ли смогут связать с моими играми с французами. А вот когда Шетарди пришлёт мне бумаги на его иностранные владения, тут могут появиться вопросики. Если только про них станет известно. Мне же не обязательно где-то в России регистрировать свою зарубежную собственность. А зачем она мне вообще нужна? Бежать за границу, как иноагенты в моё время, я ни при каких условиях не собираюсь. Ездить туда в отпуск, как на дачу, охренеть не встать. Выращивать там виноград, и потом пить тут своё вино? Больше геморроя, чем результат. Тогда чего я тут привязался к этим активам?
— Ника, меркантильная ты моя! Нахрена мне в итоге эти активы иностранные? Зачем я повёлся на эту твою жадность?
— Ну, активы ведь. Жалко.
— А если их мне потом как взятку предъявят?
— А ты сам о чём думал? Я не виноватая!
— Я думал, ты знаешь, что мне советовать! А тут посланника российского едва только привлечёт Шетарди для оформления дарственной, так и Бестужев с Воронцовым про это узнают. А потом и императрица тоже!
— И что теперь делать? Убьём Шетарди?
— Или дать ему себя обмануть?
— То есть?
— Ну так ведь он всё равно собирался умотать домой и забить на наши с ним договорённости?
— Ну… да. Я думала ты так прикалывался. Мол, хи-хи, пусть попробует… Не?
— Думаю, тут можно сыграть будет тоньше. Зачем мне его активы, когда он мне в Париже может и в другом качестве пригодиться?
— Вербанём?
— Ага. Не сразу, конечно. Через полгодика пошлём ему весточку. Пока отмени тот список болезней, который мы ему там приготовили. Пусть порадуется. А потом может и мистику подключим.
— Принято! Хи-хи-хи!
…
С Лестоком договорились достаточно быстро. Стряпчего сразу отпустили, едва он заверил при мне все документы на передачу мне дома, и мы сразу поехали к нему. Благо ехать было и не сильно далеко. Так складывалось, что все мои дома были на Фонтанке.
Я ходил по моему новому приобретению, размышляя, а нахрена этот дом и земля рядом с ним мне вообще нужны. Становлюсь похож на какого-то Плюшкина. Гребу всё, что само в руки идёт. Шетарди вот с его зарубежными домами и землями даже под замес попал. Слава Богу, я там вовремя одумался. А с этим что делать? Трофей!
Лесток выглядел откровенно жалко. И мне надо было его как-то приободрить.
— Иван Иванович! Не хмурьтесь! Я ведь знаю, что у вас ещё три дома есть в столице и два в Москве. И усадьба ещё. Так чего вы так переживаете?
— Откуда? Соколов! Ты знаешь, ты меня сильно пугаешь! — Он затряс головой. — Я мало чего боюсь, но ты же прям дьявол какой-то! Скажи честно!
— Что сказать? Вот вам крест, — я перекрестился, — что к лукавому я отношения не имею никакого. Или вы про что-то другое спрашивали?
— Тебя государыня на меня натравила?
— Нет, Иван Иванович! Никто меня ни на кого не натравливал. А с вашей точки зрения я бы рассматривал ситуацию, как крайне выгодную для себя.
— Это как?
— Ну смотрите, вы сегодня стали почётным попечителем Столичного офицерского клуба. За пожертвование на общую сумму более пяти тысяч рублей вы автоматически получаете флакон клубного снадобья здоровья, флакон клубного снадобья красоты и флакон клубного снадобья усиленного здоровья.
— И что?
— А то, что, например, для иностранных подданых право купить один такой флакон с недавнего времени стоит все двадцать пять тысяч рублей в год.
— Сколько? — он впал в лёгкий ступор. — Но я ведь подданный Российской короны!
— Ну, вот видите, как вам повезло вдвойне. Вы и подданным Российской короны останетесь, и получите здоровье и молодость, которые недоступны более богатым персонам и даже монархам в Европе. А могли бы и подданства лишиться, и здоровье в ссылке или даже на каторге окончательно потерять.
Он сглотнул комок в горле и закашлялся.
— Ну… с этой точки зрения… да.
— Кроме того, мне стоило немалых усилий раздобыть искомое. Так нужные вам бумаги ждут уже в вашем доме на Васильевском острове. В спальне.
У него увеличились глаза, и он заторопился на выход.
— Погодите, Иван Иванович. Они никуда не убегут, не переживайте. Вы же помните, слово члена клуба — твёрже алмаза. Я свои слова держу всегда. Но, и вы помните, если те бумаги вдруг всплывут в связи с вашим желанием навредить кому-то из известных нам обоим персон, то это будет мною расценено, как личное оскорбление.
— Уверяю вас, будет вполне достаточно, если упомянутые вами персоны будут просто знать, что эти бумаги находятся у меня.
— Прекрасно, — я глубоко вздохнул и улыбнулся ему во всю челюсть. — Осталось закрыть нашу маленькую сделку. Где мои десять тысяч рублей?
…
Получив официальную клубную расписку о внесении десяти тысяч в кассу клуба, Лесток уехал в раздумьях. С одной стороны, потерял дом, землю и деньги, с другой, приобрёл возможность получить здоровье и молодость. Пока только гипотетически, но эта мысль явно его подогревала. Вон, как глазки-то сверкали.
— Значит так, — я посмотрел на Глеба Власова, стоящего передо мной на вытяжку. Молодец. Уже какие-то армейские порядки перенимает. Давно пора. — В этом доме в левом флигеле размещаешь двадцать парней. Со Степаном сегодня едешь к Лейбману и заказываете у него форму для них новую по единому образцу. Всем мыться и бриться. Завтра начнёте подготовку. Официально вас на службу беру. Заслужили.
— Рад стараться, хозяин!
— Подпишем договора новые, что вы теперь у меня в охране служите. В доме не пить, баб не водить. Иначе стручок завянет сразу. Всё понял?
— Так точно, хозяин! А… — он замялся.
— Семьи у кого есть, чуть позже тоже всех к делу пристрою.
Теперь уже улыбнулся и заметно повеселел.
— Благодарствую, хозяин!
— А теперь сейчас в казначейство поедем. — Я нащупал расписку от Лестока в кармане. — И раз уж у меня Степан, — я посмотрел на смущённого камердинера, — до сих пор мне конюшего нормального найти не может, то этим ты займёшься. Троих найди нормальных. Лошадей для выезда и две коляски, закрытую и открытую. Степан, денег дашь и проконтролируешь!
— Слушаюсь, хозяин. — Степан опустил глаза. Из-за дурака братца он теперь место при мне потерял.
Но ничего, как появится, может придумаю ещё что. Люди мне сейчас будут нужны. И много.
…
В казначействе слегка прифигели, когда я им предъявил к погашению сразу три расписки и приказал грузить деньги в две коляски. Ну, раз уж я хранилище себе нормальное сделал, то нечего, чтобы мои денежки лежали у чужих людей. Мне ещё потом их в банковское хранилище везти, конечно, надо будет, но пока им у меня лучше полежать.
Динамить меня там не стали и быстро всё погрузили. Уже через два часа я следил, как парни выгружают мешки с серебром в подвал моего дома под приглядом Тараски Дуды. Мужик уже заматерел, чётко управлял и следил за работниками. Четыре парня, которых он сам выбрал себе в помощники, теперь отрабатывали свой кусок хлеба с маслом у меня в хранилище. В новых рубахах и кафтанах они работали у меня в подземелье круглыми сутками, сортируя и подсчитывая хабар. Всё-таки температура в подвале была несколько ниже уличной, а потому купил я им утеплённый комплект одежды.
Порядок Тараска там навёл идеальный. Не ошибся я в нём. А приготовленная Прасковьей по Никиному рецепту отдушка для меха теперь была рассована во всех сундуках и шкафах. Даже там, где мехов не было. Просто на всякий случай.
…
К трём часам дня я приехал в салон.
Сашенька в неизменной компании тётушки Марии Андреевны уже была там. В глазах у неё явно читалось ожидание чего-то нового и необычного. Ну, чего зря томить? Я прошёл в Белый зал и вопросительно посмотрел на музыкантов.
Егор Зотов, который стал теперь у меня главным дирижёром объединённого оркестра, утвердительно мне поклонился и выжидательно приподнял смычок. Он раньше никогда им не пользовался. Всё-таки управление оркестром из семи музыкантов — это не то же самое, что и трое универсалов. Тут каждый играет свою партию по нотам, а не по памяти, и обеспечивать синхронность действий могут, лишь глядя краем глаза на взмахи дирижёрской палочки. Вот смычок вместо неё и был.
В большинстве европейских оркестров этого времени (в том числе и в России при дворе Елизаветы Петровны) оркестром руководил не дирижёр, а первый скрипач (концертмейстер) или чембало/клавесинист, который играл basso continuo и подавал знаки другим музыкантам. Он мог кивать головой, двигать смычком, иногда ударять смычком по пюпитру, чтобы задать темп. Если руководил клавесинист, он делал это взглядом, жестами рук или ударом по крышке инструмента.
Но Зотов изначально играл на флейте. А когда во втором составе для салона появился свой флейтист, я решил переквалифицировать его в дирижёры и показал, как действовать смычком как палочкой. К тому же стоять спиной к публике для дирижёра было тоже непривычно, и я чувствовал, как Зотов сильно напрягается от своего такого первого опыта.
— Александра Семёновна, Мария Андреевна! Для открытия салона я предлагаю показать один немецкий танец, слегка переделанный мной для наших музыкантов.
Брови дам взлетели вверх и обе вопросительно уставились на меня. Раньше я такого своего таланта и тяги к танцам как-то не проявлял.
— Вчера на маскараде я обратил внимание на однообразность танцевальных мелодий и вспомнил один, когда-то виденный мной танец, — произнёс я, стараясь не спешить, будто подбирая ноты. — Простенький, даже грубоватый. В одной немецкой деревушке крестьяне танцевали его на празднике урожая. Никаких реверансов, поклонов и церемоний — просто музыка, смех и движение. Пары кружились, держась за руки, будто весь мир крутился вокруг них.
Мария Андреевна чуть приподняла бровь.
— Крестьяне, говорите? И вы решили… перенести это в салон?
— Почему бы и нет? — улыбнулся я. — Я немного изменил мелодию, ускорил темп, добавил плавность. Теперь шаги становятся почти невесомыми — раз, два, три… Поворот, лёгкое скольжение, и снова раз, два, три. Не ритуал, не этикет, а дыхание в движении.
Сашенька слушала внимательно, явно, забыв, как дышать. В её глазах отражалось любопытство — и тот самый блеск, когда человек чувствует приближение чего-то нового.
— И вы сами придумали все движения?
— Скорее, вспомнил и переосмыслил. Тогда это был народный танец, грубый, но живой. Я лишь придал ему стройность, чтобы наши музыканты могли сыграть по нотам, а не по вдохновению. Я покажу сперва мужскую партию, чтобы вы могли почувствовать ритм и понять общую картину танца.
Я кивнул Зотову.
Он поднял палочку — неуверенно, но торжественно, будто в первый раз держал в руках власть над звуком. Взмах — и скрипки запели, виолончель подхватила низ, флейта задала плавный ритм.
Ника, когда загружала мне инфопакет по бальным танцам, забыла упомянуть, что надо бы обувь слегка изменить. Танцевать по натёртому до блеска паркету в армейских сапогах было непривычно, но я быстро приспособился.
Я сделал шаг вперёд, положил руку на воображаемую талию партнёрши и слегка поднял левую руку — будто в ней уже лежала ладонь дамы.
— Представьте, что вы стоите вот здесь, — обратился я к Сашеньке, — и всё начинается с дыхания. Не с поклона, не с шага, а с дыхания.
Я втянул воздух и медленно выдохнул, одновременно сделав первый плавный шаг вперёд. Пятка, носок, лёгкий поворот корпуса. Раз… два… три. Скользящий шаг вбок, лёгкое качание — и зал уже будто двинулся мне навстречу.
Пол сверкал, отражая отблески свечей. Паркет под подошвами был слишком гладким, но я поймал ритм — короткий выдох, три шага, полуповорот. С каждым взмахом дирижёрского смычка музыка набирала дыхание, становилась почти живой.
Я держал воображаемую даму так, будто чувствовал тепло её плеча под ладонью. Слегка подтянул руку — и пошёл в круг. Раз, два, три — разворот. Раз, два, три — скольжение.
Я полностью погрузился в новые для себя ощущения. Инфопакет давал не только знание как, но и навык, опыт, чувство. Я не просто знал, куда ставить ноги и как держать спину. Я ощущал каждой клеткой тела ритм и движение. Я делал это тысячи раз, я побеждал на сотнях конкурсах, я был мастером. Это было что-то волшебное, и я почти физически ощутил прикосновение партнёрши. Казалось, что рядом действительно есть кто-то — лёгкая, невесомая, следящая за каждым движением.
— Ника? Это ты?
— Хорошо идёшь, — тихо подала голос Ника. — Корпус держи ровнее, и не забывай — поворот идёт от центра, не от плеча.
— Спасибо, — мысленно отозвался я, делая ещё один круг.
Теперь шаги слились с музыкой. Я не считал — просто двигался. Скользил, вращался, чуть приседал на втором такте и снова выпрямлялся. Рука, державшая воображаемую партнёршу, вела уверенно и мягко, будто направляла не тело, а дыхание.
Раз… два… три.
Плавный поворот.
Раз… два… три.
И ещё один круг — чуть быстрее, будто вихрь втягивал меня в себя.
Музыка кончилась почти внезапно. Последний аккорд задержался в воздухе, словно не желая исчезать. Я сделал шаг назад, повернулся лицом к дамам и, не спеша, склонил голову в поклоне.
Мария Андреевна чуть приподняла веер, движениями которого отмеряла такт вальса. На её лице появилось то редкое выражение, когда сдержанная натура уступает место настоящему восхищению.
Сашенька же стояла неподвижно, глядя прямо на меня и почти не дыша. Щёки её порозовели, глаза блестели.
— Это… чудесно, — тихо произнесла она. — Будто воздух сам танцует.
Я выпрямился и, всё ещё чувствуя, как дрожит в пальцах ритм, ответил:
— В этом и весь секрет, Александра Семёновна. Надо лишь позволить воздуху кружиться — а нам с ним.
— Поздравляю, пап, — шепнула Ника. — Ты только что определил моду на ближайшие сто лет. Паровик тут можно было и не изобретать. Достаточно было бы и танцев.
— Да ладно тебе, — мысленно усмехнулся я, глядя, как Сашенька всё ещё не сводит с меня глаз. — Я всего лишь хотел немного оживить вечер.
— А теперь, — сказал я, протянув руку, — попробуем вместе? Для начала без музыки просто движения, чтобы была точка опоры.
Сашенька посмотрела на Румянцеву. Та еле заметно кивнула и улыбнулась. Всё-таки, как опекунша, она следила за правилами приличия, и этикет требовал её формального одобрения.
Смущённая красавица медленно поднялась с кресла. Шёлковая юбка чуть шелестнула по полу, когда она подошла. Я заметил, как у неё дрожат пальцы — от волнения, не страха.
— Только не смейтесь, Николай Васильевич. Я ведь совсем не танцовщица.
— Я тоже, — ответил я. — Но танец — это не выученные шаги. Это разговор. Раз, два, три — и всё сказано.
Я взял её правую руку в свою левую, а правую осторожно положил ей чуть ниже линии лопаток, чтобы держать центр тяжести. Она, поколебавшись, положила левую ладонь мне на плечо.
Мы стояли почти вплотную, так, чтобы расстояние между корпусами оставалось на толщину ладони — ровно столько, чтобы дыхание не сбивало ритм.
— Смотрите, — шепнул я. — Правая нога — вперёд, носок скользит по полу. Не шагайте — катитесь. Вес — на полупальцы. Теперь левая — вбок, правая — подтягивается. Раз… два… три.
Я повёл её мягко, почти незаметно. Её юбка шуршала, касаясь моих сапогов, но я держал ось тела ровно, чуть наклонившись вперёд, чтобы она чувствовала опору, но не давление.
— Не держи её слишком крепко, — тихо подсказала Ника. — Она должна чувствовать не твою силу, а направление.
— Понял, — отозвался я мысленно, чуть ослабив хватку.
Мы медленно сделали первый круг. Сначала неловко — Сашенька слишком широко ставила ногу и запуталась в складках юбки. Я чуть подтянул её за талию, перехватил ритм, и движение вдруг стало лёгким.
Теперь она смотрела не под ноги, а прямо мне в глаза.
Поворот.
Корпус — ведущий, ноги — следуют.
Пятка не отрывается, скольжение идёт по носку.
Раз, два, три.
Тело слегка отклонено назад — так легче держать баланс в повороте.
Я чувствовал, как её плечи дышат под рукой.
Второй круг прошёл без единой ошибки.
Я кивнул наблюдавшему за нами Зотову и он взмахнул смычком.
Флейта перешла в верхний регистр, скрипки смягчились, и зал будто поплыл вокруг нас. Мы двигались почти без усилия, в одном ритме дыхания.
Её юбка закрутилась, и я уловил аромат жасмина от её волос.
Музыка ускорилась — я чуть плотнее прижал её ладонь и повёл в вращение. Она не испугалась — только выдохнула коротко и засмеялась.
— Это… как будто летишь!
— Так и есть, — ответил я, замедляя движение. — Только держите корпус прямо… вот так. Отлично.
Последние такты стихли. Я сделал шаг назад, не разрывая сцепления рук, и с поклоном отпустил её.
Она стояла, тяжело дыша, щёки пылали, глаза сияли.
— Ника? Так ведь не могло быть на самом деле? Нельзя же научиться так идеально танцевать вальс за десять минут?
— Ну…
— Ника!
— Ты же помнишь, как я использовала несколько алгоритмов регенерации после твоего ранения ещё до активации самой программы?
— Ты применила частичную передачу мнемонических алгоритмов? Без моей команды?
— Она даже не заметит. Там минимальный инфопакет только по венскому вальсу был. Всё прошло вполне естественно.
— Ника!
— Извини. Я же хотела, как лучше!
Я вздохнул.
— Спасибо, Ника, ты и правда очень помогла. Ты умница! Но на будущее…
— Принято! — Ника будто улыбнулась и захлопала в виртуальные ладошки, принимая мою похвалу.
Мария Андреевна встала с кресла, пряча улыбку за веером:
— Николай Васильевич, если так теперь танцуют в немецких деревнях, я не удивлюсь, если через год весь Петербург будет кружиться в этом вашем… как вы сказали?
— Думаю, можно назвать это вальсом. От немецкого walzen — «кружиться».
— Вальс, — тихо повторила сияющая Сашенька. — Соколовский вальс.
Мария Андреевна усмехнулась.
— Соколовский вальс? Прекрасно звучит!
Она вышла на паркет и вопросительно посмотрела на меня.
— А теперь, Николай Васильевич, покажите это и мне. У нас всего пара недель осталась, чтобы выучить новый танец с Александром Ивановичем. Так что, уже завтра готовьтесь учить нас обоих.
— Почту за честь, Мария Андреевна, — я поклонился и с улыбкой сделал шаг вперёд, провожая Сашеньку к креслу. После чего повернулся к Румянцевой и опять слегка поклонился ей, протягивая на этот раз ей руку в приглашении к танцу.
— Ника!
— Уже. Хи-хи.
Мария Андреевна положила веер на столик и решительно вышла в центр.
— Только предупреждаю, — произнесла она, чуть приподнимая подбородок, — я давно не упражнялась в подобных затеях.
— Ничего страшного, — почти не соврал я. — Этот танец не требует мастерства, только чувства равновесия и доверия к партнёру.
Я взял её руку, ощутил уверенную, чуть прохладную ладонь — и повёл. Она держалась прямо, без жеманства, движения точные, как в строевом. Первый шаг — осторожный, будто проверяющий, но уже на втором круге Румянцева поймала ритм. Её юбка чуть развернулась, и на лице мелькнула тень удивления.
— Ну-с, господин камергер, — сказала она, едва сдерживая улыбку, — а ведь это и впрямь просто!
Мы сделали ещё полкруга, и я почувствовал, как она уже двигается без подсказок, свободно. С каждым поворотом на её лице всё меньше было строгости, всё больше — лёгкости, почти девичьей радости. Когда музыка стихла, она, смеясь, чуть запоздало сделала реверанс.
— Признаю, Николай Васильевич, — сказала она, едва отдышавшись, — это волшебно просто. Даже, пожалуй, опасно: можно привыкнуть.
Сашенька хлопала в ладоши, сияя.
— Вот и всё, — тихо сказала Ника. — Теперь уже точно поздно сдавать назад.
— Ну, и прекрасно, — подумал я, глядя на обеих дам. — Надо же нести в этот мир и что-то прекрасное. А не только бороться за власть и плести интриги.
…
Я сделал ещё около двадцати кругов под музыку с каждой, пока дамы, наконец, не устали, и мы присели за столик выпить кофе.
В этот момент дверь в зал открылась, и появившийся на пороге Никифор объявил:
— Его высокопревосходительство господин обер-егермейстер Разумовский.
В зал буквально влетел Алексей Григорьевич, сжимавший в руках бандуру.
— Что это была за мелодия? Я слышал, когда подъезжал к дому.
— Добрый день, Алексей Григорьевич! — Я полупоклоном приветствовал фаворита. — Мы с госпожой Матвеевой и Румянцевой репетировали новый танец к открытию салона.
— Ты ещё и танцы придумываешь? — Разумовский ухмыльнулся и только потом обернулся к сидящим за кофейным столиком дамам. — Дамы! — он поклонился. — Александра Семёновна, Мария Андреевна! Не покажете мне этот новый танец?
— Алексей Григорьевич! — попытался вступиться я. — Дамы могли слегка притомиться после долгой репетиции.
— Я вовсе не устала. — Сашенька поднялась с кресла. В глазах у неё плясали чёртики. Ну, как же, показать первой новый танец, да перед фаворитом императрицы? Да пофиг на это гудение в ногах.
— Ника. Полечи, пожалуйста.
— Уже. — Ника усмехнулась. — Как новенькая. И ты тоже, кстати. И музыканты. А то ребятки тоже уже были слегка утомлённые.
На музыкантов после двадцатого исполнения вальса до этого было даже страшно смотреть. Но теперь вдруг при виде всесильного фаворита у них как будто второе дыхание открылось. Глаза горят, руки уже не дрожат.
— Спасибо, Ника!
Я кивнул Зотову, и под раздавшиеся вновь ритм вальса мы заскользили с Сашенькой по кругу.
Это уже был не просто урок. Это было первое выступление под взглядами публики. Пусть только в лице одного Разумовского. Но мельком взглянув на стоящего с открытым ртом Алексея Григорьевича, я понял, что удар был просто оглушительным. Сашенька, слегка прикрыв глаза, плыла рядом со мной, отдавшись полностью ощущению этого полёта и дуновения ветра. Мы кружились в вальсе, как единое целое. Она чувствовала каждое моё движение, каждый вздох.
Когда музыка стихла, Сашенька сделала элегантный реверанс и слегка присела, наклонив свою прекрасную головку в поклоне. Я рядом тоже сделал полупоклон.
Бурной овации мы с ней почему-то не услышали. Хотя она явно тут была вполне уместна.
Разумовский молчал.
— Он мысленно уже танцует тут вальс с императрицей, — захихикала Ника.
Мы молча переглянулись с Сашенькой. Я слегка пожал плечами.
— Алексей Григорьевич? — позвал я его тихонько, что в тишине зала раздалось громким эхом. — С вами всё хорошо? Может лекаря позвать?
— Что? — он будто вышел из комы. — Что это было?
— Это называется Соколовский вальс, Алексей Григорьевич, — Румянцева поднялась с кресла. — Волшебно, не правда ли?
— Волшебно? Это божественно! Но… как вы так долго скрывали это? — он посмотрел зачарованными глазами на меня. — Почему я не слышал и не видел этого раньше?
— Мы сами только сегодня первый раз это услышали и увидели, — сдала меня Румянцева с потрохами. Понты — наше всё! — Хотите попробовать потанцевать?
Да как так-то?
— Ника???? — почти взвыл я мысленно.
— Не переживай. На всех хватит. Там инфопакет совсем небольшой. Будут считать, что у самих так всё хорошо почти с первого раза получилось.
Уффф!!!!
— Мария Андреевна! Не возьмёте на себя показать Алексею Григорьевичу движения?
Инициатива наказуема. Пусть теперь сама и учит.
— Ника!
— Уже. Ща вдарят.
Ну, тогда сразу и под музыку можно. Я кивнул опять Зотову, и мелодия вальса опять закружила волшебство по Белому залу.
Сашенька незаметно подмигнула мне, и я с улыбкой подошёл к ней, приглашая вновь на танец.
А Румянцева уже ставила движения недоумевающему Разумовскому, который вдруг неожиданно для себя повёл её по кругу, даже ни разу не наступив ей на ноги и не запутавшись в пышной юбке.
— Видите, как всё просто и естественно.
Румянцева раскраснелась и дышала полной грудью, когда мелодия опять закончилась и они с фаворитом остановились.
— Но как? — Разумовский был явно близок к инсульту. Он смотрел на свои руки и ноги широко раскрытыми глазами.
— У людей, в коих талант и чувство прекрасного в крови, простые танцевальные движения под такую чудесную музыку получаются просто сами собой, — подлизнул я всем присутствующим, но целясь в первую очередь в фаворита. Попал.
Румянцева, тяжело дыша, вновь присела в кресло, а Никифор тут же налил ей новую чашку кофе. Но она отодвинула её и потянулась за бокалом с вином. Просто, видимо, захотелось ей попить. От избытка чувств.
— Ника, если ты загрузишь этот инфопакет всем на открытии салона, то, похоже, у нас и правда взорвётся настоящая бомба, — подумал я.
— Ну, ты ведь так и задумывал! — подколола меня Ника.
Надо было срочно менять тему, пока Разумовский не утопил меня в вопросах.
— Кстати, Алексей Григорьевич! Музыканты уже разучили новый романс для вас. Не хотите попробовать?
...
Глава 5
Разумовскому как будто зажгли лампочку Павлова, на которую у него мгновенно начинала капать слюна. Волшебное слово прозвучало, теперь у него глаза загорелись прежним маниакальным блеском.
— Да! Но… — он посмотрел на дам.
— Госпожа Матвеева, как хозяйка салона, должна быть в курсе всего репертуара, чтобы распланировать вечер идеально. А Мария Андреевна, как тётушка Александры Семёновны, тоже активно участвует в организации вечера. Так что, думаю будет вполне уместно провести репетицию в их присутствии.
— Да? Пожалуй! — Разумовский даже расправил грудь. Зрители для певца — как допинг. Он выпрямился и пошагал к мызыкантам.
— Давайте сперва как обычно просто послушаем мелодию и пройдёмся по тексту, — я прошёл вслед за ним. — А потом я могу показать, как я задумывал само исполнение. Но вы, Алексей Григорьевич, безусловно, сможете добавлять свои акценты и интонации в итоговый вариант песни.
По предыдущему опыту исполнения четырёх романсов Разумовский не изменял ни стиль, ни манеру моего исполнения. Что, собственно, было и не удивительно. Они ведь и так были идеальными.
Я подошёл к музыкантам, проверив, что они взяли правильные ноты и ещё раз проговорив с Зотовым основные моменты в мелодии. После этого они заиграли. Разумовский следил глазами за текстом на бумаге, пытаясь угадать, где вступать и как ему петь написанное. После второго проигрыша, когда я указал на ошибки, и парни сыграли уже как надо, я встал рядом с Разумовским и вполголоса напел для него.
Дамы прислушивались и как-то странно между собой переглядывались.
Наконец, Разумовский кивнул, и поднял на меня горящие глаза.
Похоже, пора!
Я обернулся к Зотову и махнул рукой.
Мелодия заиграла уже в полную силу. И Разумовский подхватил начало крепким баритоном с какой-то бархатной ноткой грусти и внутренней силы.
«Гори, гори, моя звезда, Гори, звезда приветная! Ты у меня одна заветная, Других не будет никогда.»
Он изредка подсматривал в текст на листе бумаги, но при этом ни разу не сбился с ритма и продолжал петь так, как будто в караоке на этом романсе у него регулярно высвечивалось сто баллов.
— Ника? Это опять ты?
— Нет. Честное пионерское! Сама в шоке. Он и прежние романсы так же сходу подхватывал, хоть и не всегда так чисто. Но там публики не было. А тут он для дам поёт, вот и выдаёт все скрытые до поры таланты. Он ведь целый день сегодня стихи эти учил. А как музыку тут услышал, так у него всё сразу на свои места в голове и встало.
— Да. Талантище! В моё время иные исполнители целый день потратили бы, чтобы добиться отдалённо похожего звучания.
И, наконец, прозвучало финальное, с особым придыханием и томлением в груди:
«Ты у меня одна заветная, Других не будет никогда.»
И когда музыка затихла, то со стороны кофейного столика стали слышны дружные женские рыдания. Дамы ревели в голос и пытались хлопать непослушными ладонями.
А за спиной Разумовского будто раскрылись вдруг ангельские крылья. Ну, он так точно считал, судя по его выражению лица. Да и дамы явно с ним в этом были согласны на все сто.
А потом рыдания послышались и за дверями зала. Прасковья с Зинаидой, как обычно, подслушивали и теперь пожинали плоды своего любопытства.
…
Когда Никифор поменял дамам залитые их слезами носовые платки на новые, специально купленные для салона, Разумовский вдарил по ним ещё четыре раза, выдав будто залпами реактивной артиллерии весь свой новый репертуар.
Если честно, я как бы ожидал, что эффект будет сильным. Но, не на столько.
Румянцева принялась уже за второй графин с Токайским, а Сашенька только тихонько всхлипывала после каждого романса, пребывая в некоем катарсисе.
Разумовский закончил петь, и, раскрасневшийся, обвёл публику слегка осоловевшим взглядом.
В воздухе повисла волна звуков, которые уже не звучали из инструментов музыкантов, но отражались в сердцах всех слушателей гулким эхом, заставляя вибрировать каждую клеточку тела, затрагивая струны самой души.
Разумовский подошёл к креслу и почти упал в него. Красное от возбуждения лицо фаворита как будто пошло пятнами. Он, тяжело дыша, наконец-то тоже приложился к бокалу вина, предусмотрительно поданному плачущим Никифором.
— Пожалуй, так нельзя, — нарушил я тишину минут через пять. — Это слишком большое потрясение. Публика может просто не выдержать такого. Это слишком…
— Это невероятно! — Румянцева наконец-то разжала стиснутые от рыданий зубы. — Боже! Алексей Григорьевич! Это просто чудо какое-то!
Сашенька молчала, изредка всхлипывая и вытирая слёзы. Но это были хорошие слёзы. Не слёзы горя или разлуки, не слёзы отчаянья или боли. Это были слёзы чистой душевной теплоты и восторга.
Но Разумовский услышал мои слова и, глядя на женские слёзы, тоже покачал головой.
— И что же делать?
— Надо разнести исполнение песен во времени, — предложил я первое, что пришло на ум. — Допустим, делать музыкальные паузы раз в полчаса. Таким образом давать гостям время прийти в себя, обсудить или запить эмоции. Так мы, с одной стороны, будем держать интригу в течении всего вечера, а с другой, дадим Алексею Григорьевичу возможность исполнить все песни за один вечер без того, чтобы у кого-то из гостей случился удар от избытка восторга.
Идея понравилась всем, но потом немного отдохнувший Разумовский вдруг вспомнил про вальс.
Ужинали мы все через два часа с чувством глубокого физического и морального удовлетворения.
…
На следующий день Румянцева притащила в салон кроме своего супруга ещё и Клеопиных. Ну, а куда ж без подруги-то?
Меня в тот момент дома не было, и Ника контролировала процесс удалённо. А Никифор, предупреждённый заранее, отвечал за организацию этой дружеской посиделки.
Ника решила сперва дать гостям набить немного шишек на танцполе прежде, чем осчастливливать их умением танцевать новый танец. Так выглядело более естественным, но чуть не привело к скандалу.
Дважды упавший Никифор Герасимович Клеопин наотрез отказался продолжать эту «бессмысленную экзекуцию». И лишь пример генерал-аншефа его заставил вновь встать с супругой в пару. И тут ему и попёрло!
Сашенька тоже оттанцевала с ними по разу, чтобы «как следует запомнить». Хотя ей явно не грозило ничего забыть. Просто ей нравилось танцевать!
…
В канцелярии лейб-кампании я вдруг вечером столкнулся с Лопухиным. Парень уже куда-то растерял весь свой гонор и выглядел каким-то тихим. Они с Ягужинским стояли возле входа в столовую и курили трубки.
Едва завидев меня, Лопухин передал свою трубку приятелю и побежал мне наперерез.
— Господин премьер-майор! Разрешите вопрос!
Поскольку мы были оба сейчас при исполнении своих служебных обязанностей, то обращался он ко мне строго по форме лейб-кампании.
— Поручик? Слушаю вас.
Я не в коем случае не пытался даже видом показать, что с высоты своего нового звания считаю его намного ниже себя. Говорил ровно и без лишних гримас и негативных интонаций. Зачем портить парню настроение. Он и так с этим разговором собирался столько времени.
— Господин премьер-майор! Я бы хотел вступить в ваш Столичный Офицерский Клуб.
— И что же вам мешает?
— Мне никто из действительных членов клуба не хочет давать поручительство. Помятуя наши с вами прежние разногласия, все бояться вам не угодить.
— Вот как? Так-таки и все?
— Дядя дать поручительство не может. Он попечитель, а не член клуба. А остальные… — он развёл руками.
Я внимательно посмотрел ему в глаза, но, как и подсказывала мне Ника, ничего предосудительного в них не обнаружил. Парень реально раскаялся и сожалел о своих прежних глупостях.
— Хорошо, Алексей Иванович! Я дам лично вам поручительство для вступления в клуб. И, думаю, кто-то из ваших знакомых, узнав про это, тоже готовы будут оказать вам такую услугу.
— Правда? — у него, наконец-то, появилось то самое выражение на лице, которого я ждал. — Благодарю вас, господин премьер-майор! А… — он обернулся на Ягужинского. — А можно и…
Подпоручик бросил трубки в сторону и подскочил к нам, тоже вытянувшись во фрунт.
— Егор Николаевич вот тоже желает стать членом клуба, — за него высказался Лопухин.
— Господа, вы ведь, наверняка, уже читали устав клуба?
— Так точно! — рявкнули оба почти хором.
— Блюсти честь и показывать достойное поведение — это обязанность каждого члена. А срамные болезни из-за непотребного распутства появляются.
Я посмотрел на Ягужинского.
— Виноват, господин премьер-майор! Да токмо, кто ж знал-то, что у неё…
— Бывает всякое, господин подпоручик. И никто вас не винит, за то, что поддались искушению. Но токмо вот, какой вы из этого извлекли урок? В клуб-то вы хотите вступить только потому, что папенька ваш вам пятьсот рублей обещал дать на клубное снадобье здоровья?
Ягужинский опустил взгляд и покраснел.
— А папенька ведь ваш и не догадывается, что вы ему соврали и вовсе у вас не французская хворь, а всего лишь французский катар, его ещё именуют течением. Что вполне излечимо. Но вы ведь специально папеньку в заблуждение ввели, чтобы получить с него деньги?
Лопухин смотрел теперь на красного и потного приятеля, как на прокажённого.
— Егор? Это правда?
— Я не хотел. Но говорят, что снадобье клубное и правда лечит всё сразу же. А дабы вылечить эту заразу обычным путём мне лекарь четыре месяца к нему ходить прописал. И промывания эти растворами квасцов и отварами дубовой коры жутко неприятные. Ну я и решил…
Он махнул рукой и вытер слезу.
Я посмотрел на него и ухмыльнулся. Парень не врал. Мог бы и вылечиться сам, долго и неприятно. Но ежели папенька раскошелиться может на чудо-снадобье, а для этого всего лишь надо стать членом клуба — кто бы не выбрал такой лёгкий путь. Ну подумаешь, немного родителю соврать надо. С него не убудет. У него денег полно.
Типичное такое рассуждение мажора всех времён и народов. И что? Его так воспитывали. Он так привык. Тьфу!
— Хорошо, подпоручик. Вижу, что вы осознали всё, и папенька ваш сегодня же узнает правду? Тогда в пятницу жду вас, господа, в клубе к пяти часам пополудни. Не забудьте деньги на вступительный ежемесячный взнос по три рубля и ещё по два рубля за флакон клубного снадобья против неприятного запаха пота, если, конечно, вы не предпочитаете и дальше расточать амбре настоящих самцов, чтобы от вас шарахались в сторону все дамы в округе.
— Благодарим вас, господин Соколов! — Лопухин дёрнул за отворот камзола приятеля и тот тоже сквозь слёзы промычал слова благодарности.
…
— Ника, а может нам просто по-умолчанию всех членов клуба при вступлении в клуб лечить от всех болезней? Нахрена нам сифилис и герпес в клубе нужны?
— Так я и так их всех контролирую, чтобы не заразили там никого. Может и правда проще будет при вступлении проводить процедуру очищения от всех недугов телесных. Будет даже как-то прикольно. Но тогда надо делать вступительный взнос уже и для простых членов клуба. Сто рублей хотя бы.
— Меркантильная ты моя! Если все будут знать, что при вступлении в клуб их ждёт такой ритуал очищения, то надо просто повысить критерии отбора новых членов клуба. Чтобы это стимулировало людей становиться лучше и с моральной, и с физической точки зрения. Экзамен им устраивать, например. Или состязание на выносливость? В моё время на краповый берет сдать было кране тяжело, тем ценнее было его ношение.
— Ты сдавал?
— Нет, ты же знаешь!
— И что, ты без берета этого стал хуже? Есть масса других человеческих качеств, атрибутов и черт характера, из-за которых человек без крапового берета тоже может быть тебе полезен.
— Хорошо. Пусть без полосы препятствий. Но критерии надо как-то систематезировать. А то сейчас, по сути, только одно моё слово решает. Да, естественно, с твоей аналитикой и выводами, но остальные же этого не видят. А надо чтобы прозрачно было, если отказывать придётся не мне, а например тому-же Корнилову или Рябцеву, как членам правления. Рано или поздно, мне этим просто некогда будет заниматься самому.
— Систематизировать новые критерии приёма в члены клуба с введением ритуала очищения для неофитов. Принято!
…
С самого утра воздух в Петербурге казался мне вязким, будто напоённым дурными предчувствиями.
Я не верю в приметы, но, когда лакей сообщил, что на лестнице ожидает «господин офицер с бумагой из дворца», у меня будто что-то внутри провалилось.
Дверь в приёмную открылась, и вошёл Ушаков, глава страшной Тайной канцелярии.
Без всяких предисловий, без поклона, без того учтивого «Monsieur l’Ambassadeur», которое обычно сопровождает самые неприятные известия.
— Господин маркиз, — произнёс он по-русски, — имею повеление от лица Её Императорского Величества.
Пока он говорил, за его спиной мелькнули двое офицеров в тёмно-зелёных мундирах Преображенского полка. Конвой?
Ушаков вынул из кожаного тубуса бумагу, развернул и стал читать громко, без выражения:
«По высочайшему повелению Её Императорского Величества объявляется господину де Шетарди, что, за неприличные речи, противные достоинству престола Российского, и за участие в делах, Империи касающихся, ему, господину де Шетарди, повелевается оставить пределы государства Российского без всякого замедления.»
Ни одного слова о дипломатическом иммунитете, ни даже формального «сожаления».
Я стоял, выпрямившись, и думал: не соврал Соколов. Ни слова про покушение на Иоганну. Чёртовы русские. Дикари, но слово держать умеют.
— Мне надлежит, — добавил Ушаков, — сопроводить вас до Кронштадта, где судно французское вас примет.
— Судно? — переспросил я. — Вы предусмотрели даже это?
— Такова воля Государыня, — сухо ответил он.
Я протянул руку, чтобы прочитать текст предписания самому ещё раз. Просто тянул время. Мысли скакали, как кролик в силках. Потеря всего имущества в России безусловно меня сильно огорчит. А вот имение во Франции и замок в Пруссии я ему не отдам.
— Господин Ушаков, — сказал я наконец по-французски, — передайте Её Величеству, что я оставляю Россию без злобы и без страха.
— Передам, — ответил он тоже по-французски, понизив голос. — Но не советую вам задерживаться.
Он поклонился чуть-чуть — настолько мало, чтобы показать, что с властью тут не шутят.
С карьерой в России похоже действительно придётся попрощаться. Но мне есть чем ещё быть полезным Его Величеству королю Франции. В конце концов у меня тут остались агенты. И сведения будут продолжать поступать. Есть даже завербованный поручик лейб-гвардии, который спит с Иоганной. Хвостов. Вот через него мы ещё и поиграем. Вы ещё попомните Шарля-Луи-Огюста Фавара, маркиза де Шетарди!
…
Эта видеоэкскурсия в мозг французского маркиза в момент получения им предписания от Ушакова была единственным приятным моментом этой среды. Потом была рутина по решению разных организационных и хозяйственных вопросов.
Нужно было выделить деньги и на покупку новой посуды и дополнительной мебели. Причём и в салоне, и в банке. И на всё я пока тратил исключительно собственные средства, ведь первой датой внесения суммы в уставной капитал банка была назначена следующая среда, тринадцатое июня. Именно к этому моменту мне надлежало обеспечить готовность приёма и хранения денег в металле и обеспечить старшин соответствующими документами, принимая от них из казначейства.
Вечером я оглядел своё новое войско из числа бывших уголовных элементов столицы и с сожалением поцокал языком.
Новые камзолы и плащи смотрелись на них весьма эффектно. Но вот выправки им явно не хватало. Ну, да мне с ними не на плацу маршировать.
Выстроив их одну длинную шеренгу на заднем дворе, я по очереди осматривал каждого, пока Ника в очередной раз выводила мне их досье.
Двадцать три человека. В возрасте от семнадцати до сорока трёх лет. Разной комплекции и с разным жизненным опытом. Зачастую весьма своеобразным. Кому-то пришлось долго бродяжничать, кто-то из беглых крестьян, кто-то из вороватых подмастерьев. Был даже один ранее запойный мастер-кузнец. Теперь не пил уже давно. И три конюха, которых привёл вчера Власов.
Глеб Власов тоже приоделся в цивильное. Выглядел он теперь, как средней руки приказчик у какого-то купца. Все были подстрижены и побриты. Хотя бороды брить я им вроде не приказывал, но ребятки тут инициативу проявили. Всё ж таки хозяин теперь у них такой солидный. Нельзя при нём выглядеть, как последний пьяница и обрыган.
— Вот что, господа бывшие воры, уголовники и тунеядцы. Ныне вы своим примерным поведением заслужили быть на моей службе. Все вы меня прекрасно знаете, я слов на ветер не бросаю. Ежели кто будет служить мне верой и правдой, у того будет всегда отменное здоровье и достаток. И о семье позабочусь, всем место найдём. А ежели у кого-то есть иное мнение на этот счёт, то вот прямо сейчас у вас есть последний шанс уйти от меня по добру, по здорову. Препятствий сему я чинить не буду, и преследовать с наказаниями тоже не стану. Воля ваша! Кто хочет уйти — делайте шаг вперёд!
Никто не шелохнулся. Смотрели на меня со смесью страха и уважения. Силу тут чтили. А как я могу наказывать — все уже убедились. Да и мистики я им тут нагнал, конечно, с горкой. Ибо у каждого тут с нашей матерью-церковью свои счёты были. В бога веровали все истово, а вот попов недолюбливали. А когда узрели во мне руку самого Господа, коя карать пришла беззаконие и безбожие, тут и вштырило их всех не по-детски. Ну, а кто я такой, чтобы их в этом откровении разубеждать.
— Хорошо, коли так! Тогда слушайте меня внимательно и потом не говорите, что не слышали.
— Ника?
— Никто не подслушивает. Можно.
— Ничего общего с дьяволом и потусторонними силами я не имею. Любые слухи и домыслы на этот счёт — есть лжа голимая. Ибо, — я перекрестился, — Господь мне свидетель, все мои помыслы токмо во славу и величие России-матушки и её народа. И все силы, которыми меня Господь наделил, служат токмо одной этой цели.
— Сомневаются, но многие почти поверили, — просуфлировала мне Ника их мысли.
— А чтобы вы убедились в моих словах, сейчас по очереди будете ко мне подходить, давать клятву служить мне честно и прикладываться вот к этой иконе Николай Чудотворца. Чьи помыслы при этом будут чисты, и клятва будет искренняя, тот будет тотчас же именем Господа исцелён от всех хворей.
Жалко, что нельзя им сразу в башку инфопакеты какого-нибудь спецназа или ФСО впендюрить. Вроде и повод подходящий, и мне бы сразу полегче было. А то ведь больше половины из них ни читать, ни писать не умеет. А мне уже сейчас профи нужны.
— Потерпи недельку. — Ника как будто гладила меня по голове и уговаривала не переживать так уж сильно. — У меня такие инфопакеты интересные есть из двадцать пятого века. Хотя, там тебе долго выбирать придётся. Наверное, лучше пока использовать те, что ближе по эпохе. Всё-таки тут не настолько сильно развито техническое оснащение общества и нанороботы ещё редко встречаются. Тогда могут подойти расширенные инфопакеты ниндзя, ассасинов, тугги, а ещё есть храмовники, иезуиты и иллюминаты, с их многослойными шпионскими моделями. А ещё были сицилийские мафиозо, альбигойцы, сикиарии. А вот инфопакеты оперативников и аналитиков ЦРУ, Моссада, КГБ или Ми-6, наверное, будут тут уже перебор. Хотя…
— Ника! Остановись уже! Ты тут мне наговорила столько, что мне уже ничего не хочется. Ужас какой! Это ж сколько у людей накопилось за всю историю отморозков, которые пытались перекроить этот мир силой и интригами?
— Люди… — Ника вроде как даже пожала виртуальными плечами. Как будто это слово мне всё должно было объяснить сразу и окончательно.
— Ладно, потом подумаю. Давай парней лечить.
— Принято!
А первым уже преклонил передо мной колено Глеб Власов. Никаких сомнений у него не было. Этот для себя уже всё давно решил и принял меня, почти, как самого спасителя.
И поднялся с колена он уже абсолютно здоровым.
…
В четверг я проснулся удивительно поздно. Меня никто не будил, никто не стучал в дверь, Ника тоже помалкивала. Просто спал.
— Ника? Что-то случилось? Почему такая тишина? Все умерли? Инопланетяне высадились наконец-то? Я окончательно умер?
— Всё хорошо. Ты жив. Все живы. Инопланетян тут пока не существует.
— Ника? Пока?
— Ой, не заморачивайся!
— Да как так-то?
— Не отвлекайся на всякую ерунду! Потом как-нибудь расскажу. Вставай уже. Через десять минут у тебя Воронцов будет уже.
— Здрасте! Успеть бы теперь в уборную сбегать. Надо было пораньше меня разбудить!
— Успеешь! Я ускорю.
— Не надо! Я лучше естественным путём! А то ещё горшок расколется!
— Девять минут…
— Да бегу уже!
…
Воронцов вышагивал у меня в малой гостиной от окна к окну и посматривал на часы, стоявшие на камине.
— Михаил Илларионович! — Я вошёл уже полностью одетый, только без уже привычного парика. Всё-таки, я как бы гостей не ждал. — Чему обязан столь раннему визиту?
— Приветствую, Николай Васильевич! Извини, что нагрянул к тебе без предупреждения. Разумовский уже два дня ходит по дворцу сам не свой. — Воронцов сходу выложил суть проблемы. — Мы с Бестужевым поначалу думали, что он так реагирует на высылку Шетарди. Но вчера вечером он нам рассказал, что у тебя в этом твоём светском салоне через неделю ожидается открытие, и там будет что-то настолько удивительное, что не даёт ему нормально спать уже несколько дней.
Я пожал плечами и развёл руки.
— Алексей Григорьевич человек творческий. Для него любое новое в искусстве или музыке является чем-то удивительным, пока оно не приедается и не становится обыденным.
— У нас с тобой была договорённость. — Воронцов вздохнул. — Что я для Анны буду делать светский салон у нас дома. Признаю, я слегка эту тему запустил. Но ты и сам видишь, какие тут дела ныне творятся. Французы будут протест выдвигать скорее всего по высылке маркиза. Возможно, мне даже придётся ехать в Париж, решать там этот вопрос с Людовиком.
— Ой, да брось, Михаил Илларионович! Никуда тебе ехать не придётся, и никто никаких протестов выдвигать не будет. Шетарди сам был рад отсюда уехать.
— Ты о чём?
— Ну, просто думаю, что ежели бы он тут ещё задержался, то мог бы уже огорчиться сильно и назад в Париж так просто не уехал бы.
— Лесток тебе бумаги отдал? — Он вроде как даже не вопрос задал, а просто размышлял вслух.
— О чём вы, Михаил Илларионович?
— Соколов! Мне иногда кажется, что тебе вовсе не двадцать четыре года, а все шестьдесят! Но, вот, актёр из тебя никудышный.
— Ника! Как это — никудышный? Да я…
— Это он тебя так на понт берёт. Не принимай близко к сердцу! Ты — лучший актёр современности!
— Это комплимент? Не стоит. У меня есть невеста, и обычно это я ей комплименты делаю.
— Шуточки твои! — Воронцов хмыкнул и присел на диван. — Я присяду, ты не против?
— Уже присел, чего спрашивать?
— Ну, хоть какой-то политес соблюсти. Разговор у нас будет не простой.
— Может чаю? Или сразу чего покрепче? Утро конечно, но раз уж непростой разговор предстоит…
— Кофе можно.
— Афанасий! Кофе!
— Будет исполнено, ваше превосходительство! — и Афанасий исчез за дверями.
— Николай! — Воронцов дождался ухода дворецкого и посмотрел на меня внимательно. — Ты вообще понимаешь, в какие игры ты тут влез? При дворе существует некое негласное равновесие сил. Каждый из приближённых к государыне имеет свои интересы, своих сторонников, друзей и врагов. Так уж заведено, что при власти дольше всего служат люди, которые умеют держать этот баланс. Вон, на Ушакова взгляни. И Петре Алексеевиче, и при Петре втором, и при Анне усидел, и сейчас уже третий год стены Тайной канцелярии коптит при Елизавете Петровне. Хотя и был в своё время против её восхождения на престол. А почему так, знаешь?
— Догадываюсь.
— Догадывается он! — хмыкнул Воронцов. — Это только при Петре Великом стали при дворе появляться люди, доселе никому не известные и не родовитые. Но и они скоро все выбирали свои стороны. Ибо в одиночку у власти нельзя. Сожрут. И костей не оставят.
Афанасий внёс кофейный сервиз с дымящимся кофейником, и, пока он его расставлял на столике, мы с Воронцовым молча обдумывали дальнейший ход этой откровенной, но очень непростой беседы.
...
Глава 6
Едва дворецкий вновь прикрыл за собой двери, Воронцов продолжил:
— Шувалова к Ушакову Елизавета Петровна тоже не просто так сосватала. Государыне самой такое разделение интересов внутри государства выгодно. В сенате находят отражение те же партии влияния, что и при дворе. А отсюда и дополнительный контроль одних над другими.
— Разделяй и властвуй! — тихо проговорил я, но он услышал.
— Именно, Николай, именно! Divide et impera! Так было всегда и так всегда будет! И краткое нарушение этого баланса всегда лишь оживляло, но никогда не уничтожало такое разделение.
Он отпил глоток кофе и поставил чашку обратно на столик.
— А бумаги Лестока могут всё порушить основательно. А кто тогда придёт на место нынешних кукловодов? Кто будет управлять страной, следить за порядком, обеспечивать благосостояние страны и блюсти её интересы? Новики из числа молодых дворян? Которые, как когда-то Бирон, едва дорвавшись до власти и денег начнут всё грести под себя, не думая ни о народе, ни о интересах России? Лишь бы побыстрее набить мошну, пока их не сковырнули такие же, но помоложе? Ты понимаешь, что стоит на кону?
Умён Михаил Илларионович! Что там Бестужев говорил про прусскую школу шпионажа? Так вот, наша дипломатическая школа покруче, пожалуй, будет.
— Ну, англичане со своей моделью колониального империализма тоже уже далеко пошли, — буркнула мне тихонько Ника.
— Тут у нас всего одно поколение назад бояре в высоких бобровых шапках в думе заседали на деревянных скамейках! Не надо нас с англосаксами сравнивать, которые уже сотни лет чужие корабли в морях грабят и стеклянные бусы туземцам на золото меняют. У нас и менталитет иной. И мораль. Но ведь Воронцов сейчас абсолютно искренен и чертовски прав. Монархия, в которой соблюдается баланс власти, превращается со временем в самоорганизующуюся государственную машину с единой точкой контроля итогового результата, нацеленного на долгую перспективу. Нельзя отдавать страну на откуп временщикам. Империя — это народ. А императрица — его мать. А мать никогда своих детей в обиду не даст. Именно так я видел будущее моей Екатерины. Именно для этого я тут и корячусь, пытаясь стать тем самым пресловутым серым кардиналом. Чтобы создать, а потом поддерживать тот самый баланс, про который мне говорит сейчас Воронцов.
Прошло буквально пять секунд, которые я выделил на этот внутренний диалог с Никой. Но Воронцов ждал от меня ответа.
— Понимаю. — Я посмотрел ему в глаза и медленно и с расстановкой произнёс то, что он так жаждал от меня услышать. — Именно поэтому, становясь новым игроком на этом поле, я и стараюсь придерживаться нейтралитета. По мере сил, не давая за счёт меня усилиться одним игрокам по отношению к другим.
— На всех стульях сразу пытаешься усидеть? Седалища не хватит!
— Не я пытаюсь усидеть. Я всех пытаюсь посадить за один большой круглый стол. Где в центре будет императрица. А все остальные по кругу.
— Начитался сказок про рыцарей круглого стола? — он усмехнулся. — Да ты, Соколов, наивный идеалист, ежели считаешь, что все за таким столом себя будут равными чувствовать. Всегда найдётся кто-то, зубастее остальных. Кто и следит за всей стаей, чтобы они не сожрали друг друга.
Я промолчал, но очень выразительно приподнял одну бровь.
Воронцов усмехался секунд десять, а потом вдруг перестал и сглотнул накопившуюся во рту слюну.
…
— Бумаги Лестока…?
— У Лестока.
— Значит дом он на тебя отписал за…?
— Это часть сделки.
— А Бестужев знает?
— Бестужеву ничего не угрожает.
— Я не спрашиваю, что ему угрожает. Он знает, что ты взял Лестока под свою руку?
— Ну, Михаил Илларионович! Я всего-то как пять минут молодой камергер. Как я могу взять под свою руку лейб-медика императрицы, который уже давно является её ближайшим советником. Мы просто друзья.
— Друзья? — Воронцов чуть на подавился кофе, который в этот момент опять пригубил из чашки. — С этим французским шпионом? Мы же с тобой планировали и Лестока валить сразу. Почему ты вдруг передумал?
— Стремление господина Лестока к достижению прочного мира между своей бывшей и нынешней родиной вполне естественно. А его связи с тем же Шетарди, как с бывшим соплеменником, вполне объяснимы. Его письма, которые вы так удачно трактовали против Шетарди, не содержат в себе ничего предосудительного относительно господина лейб-медика. Ну, если только он был иногда излишне откровенен и мог рассказать что-то лишнее. Но это не смертельно и не могло бы послужить поводом для обвинений в измене. И если бы вы с вице-канцлером вдруг решили голословно на основании имеющихся бумаг попытаться его обвинить перед государыней, то, боюсь, это могло бы навредить в первую очередь вам самим. Так что в некоторой степени, я уберёг вас с его сиятельством от неминуемого поражения в этой неравной борьбе. К тому же, я уверен, что для достижения поставленной цели для вас с его сиятельством будет вполне достаточно одного Шетарди.
— Уверен он! — буркнул Воронцов. — А если будет недостаточно?
Я усмехнулся и покачал головой.
— Можем поспорить. Но вы с вице-канцлером точно этот спор проиграете.
Воронцов задумчиво посмотрел на кофейную гущу на дне чашки.
— Что он тебе пообещал ещё?
Я знал, что он хрен отстанет и точно не поверит в мой альтруизм.
— Списки всех действующих и тайных французских агентов в России.
— Дьявол тебя подери, Соколов! — Воронцов уставился на меня круглыми глазами. — Но как?
— Я же уже сказал, мы с ним просто друзья! А у него от Шетарди осталась какая-то непонятная шкатулка. Он сам не знает, конечно, что в ней лежит. Вот он чисто по-дружески и решил мне её передать. Ему самому она вряд ли пригодится. Теперь.
— Вот оно, значит, как?! Умно! — он задумчиво покачал головой. — Может, оно того и стоит. Тем более, если теперь ты с ним так сильно дружишь, — он сделал ударение на последнем слове.
Я с улыбкой кивнул и предложил ему налить ещё по чашечке кофе, пока тот не остыл.
Вроде, слава Богу, опять пронесло!
…
Во второй половине дня, следуя графику дежурств, я был во дворце и проверял караулы, когда в одной из анфилад мне встретилась фрейлина Анастасия Владимировна Некрасова, кузина поручика Корнилова.
Я мог уже давно с помощью Ники, естественно, избегать разных ненужных мне встреч, но тут можно сказать, что на ловца и зверь бежал. Ибо до открытия Сашенькиного светского салона оставалось каких-то меньше полутора недель, а список гостей на открытие салона мы пока так до конца и не утвердили.
Румянцева делала упор в основном на наиболее знатных и состоятельных дам с их мужьями, а Сашеньке всё-таки хотелось какое-то более молодёжное и резвое общество. В результате мы почти сошлись на паритетном варианте, когда решили пригласить семейства с детьми в возрасте от пятнадцати лет, дабы всё-таки попытаться охватить как можно больший круг потенциальных почётных гостей, и в то же время сильно не отягощать салон старушечьими охами и ахами.
Поэтому фрейлины Её Императорского Величества, как и статс-дамы, в качестве гостей у нас проходили по верхней строчке списка.
Воронцову с супругой пригласительное я вручил как раз сегодня перед его уходом от меня.
А теперь вот фрейлина попалась. Причём, самая шустрая и болтливая из всех, кого я знал при дворе. Это даже лучше, чем постить слух в общей группе болтушек-профессионалок. Тут всё разойдётся такими волнами и так быстро, что никакой интернет не сравнится.
— Анастасия Владимировна, рад видеть вас в добром здравии! — я сделал полупоклон и, дождавшись ответного книксена от зарумянившейся девушки, решил сразу не терять время зря. — Я заранее хотел принести вам свои глубочайшие извинения, что на открытии нового светского салона моей невесты Александры Семёновны Матвеевой, к величайшему моему сожалению, может быть приглашён лишь весьма ограниченный круг лиц, — я произнёс это чуть тише, будто доверяя государственную тайну. — Место в бывшем ранее доме офицерского клуба на Фонтанке, сами понимаете, небольшое, а интерес уже колоссальный. Мне с большим трудом удалось вписать в список гостей даже чету Шуваловых. Говорят, у Марии Андреевны Румянцевой некоторые вельможи пытались даже выкупить место гостя на открытии салона за какие-то немыслимые деньги, но увы, мест всего пятьдесят восемь.
Фрейлина округлила глаза и прижала веер к губам — знак, что попал в цель.
— Пятьдесят восемь? — переспросила она шёпотом, будто повторяя пароль. — И все уже расписаны?
— Почти. — Я сделал выразительную паузу. — Но мне поручено лично уведомить некоторых дам, особенно тех, чьё появление придаст вечеру истинное изящество и блеск. — Слегка поклонился. — Вот почему я решился, не откладывая, подойти к вам. Ибо вы в этом списке под номером один.
Щёки у неё вспыхнули, а глаза загорелись.
— Ах, сударь, вы шутите! Я — изящество?
— Да что вы, Анастасия Владимировна! — с наигранным ужасом перебил я. — Если во дворце и есть фрейлина, способная за один вечер сделать салон знаменитым, — так это вы. Вы ведь знаете, сколько разговоров идёт о вашем таланте оживлять любую компанию!
Она захлопала веером, как крыльями.
— Ну, разве что самую малость…
Я многозначительно понизил голос:
— По большому секрету, скажу только вам… там будет нечто — особенное. Событие, какого Петербург ещё не видывал. — Я нарочито замялся, глядя на неё с лёгкой улыбкой. — Но я не имею права разглашать подробности. Даже некоторые члены двора узнают лишь в момент открытия.
— Ах, так! — Она сделала шаг ближе, явно предвкушая добычу. — Хотя бы намёк, господин камергер? Один-единственный намёк!
— Ну… — я понизил голос ещё сильнее. — Скажем лишь, что в салоне прозвучат музыка и песни, кои способны своим звучанием растопить даже самое холодное сердце. И что одно, а может быть и несколько таких песен будут посвящены… — я чуть улыбнулся, — ей.
— Кому — ей?!
— Вот этого я сказать не могу. Ибо я связан честным словом с господином Разумовским. — Я сделал испуганный вид, будто почти проговорился, после чего поклонился и, прежде чем она успела задать новый вопрос, добавил: — Только вас прошу, Анастасия Владимировна, — никому ни слова! Ведь я доверил вам тайну, и не хотелось бы, чтобы уже завтра весь двор… Мест на открытии салона и так мало.
— Ах, сударь! — Она уже смеялась и махала веером. — Вы же знаете, я — могила! Ни звука, ни полслова!
Я знал. Минут через сорок весь дворец будет гудеть. Кто-то скажет, что на открытии салона Матвеевой выступит таинственный композитор, кто-то — что прозвучит посвящение самой императрице, а самые изобретательные прибавят, что всё это — в присутствии тайных гостей из Европы.
Я лишь поправил перчатку и прошёл дальше по анфиладе, усмехнувшись.
Иногда, чтобы информация разошлась мгновенно, достаточно одного человека — если это человек с веером и страстью к сенсациям.
…
Вечером, когда я наконец добрался до дома Румянцевых, солнце уже почти зашло и за окнами уже загустевал бледный июньский сумрак.
В гостиной ярко горели свечи.
Сашенька что-то правила в бумагах, а Мария Андреевна склонилась над списком гостей, бормоча себе под нос:
— Этих можно. Этих — пожалуй, нет. А этого молодца лучше вовсе не звать — язык без костей.
— Добрый вечер, милые дамы, — сказал я, входя. — Полагаю, меня сейчас начнут отчитывать за скандал, который я невольно устроил во дворце?
Румянцева подняла глаза и, не удержавшись, засмеялась.
— Так это вы, Николай Васильевич, эти слухи распустили? Ну, удружили! К вечеру все только и говорили, как попасть на открытие Сашенькиного салона! Говорят, чтобы получить приглашение, нужны либо очень большие деньги, либо моя прямая протекция. Так я еле вырвалась из дворца.
Я виновато пожал плечами и подошёл к столу. Глянул на список перед Румянцевой. В нём уже было более пятидесяти фамилий, кое-где добавлены карандашом «возможны» и «под вопросом».
— Так, — сказал я. — Предлагаю начать с принципа трёх кругов.
Сашенька оживилась:
— Опять что-то новое?
— Конечно. Первый круг — это базовое ядро: вельможи и их супруги. Те, кто придаёт салону вес и будут главным источником денег.
Второй — это молодёжь: девушки и юноши этих же домов, чтобы им было интересно и не скучно.
Третий — это те, кто умеет делать шум: фрейлины, офицеры, поэты, музыканты. Они создадут движение, слухи, блеск.
Мария Андреевна усмехнулась:
— Значит, я должна удерживать в первом круге серьёзных дам, а вы с Сашенькой — во втором и третьем устраивать весёлый переполох?
— Совершенно верно. — Я поклонился. — Каждый работает по своему профилю.
Сашенька задумчиво постучала пером по губам.
— Надо ещё кого-то вроде Ломоносова пригласить, — сказала она. — Чтобы разговоры не свелись только к танцам и новым шляпам.
— Ломоносов вряд ли придёт. Он сейчас весь в работе над новым проектом. Но я думаю пригласить кого-то из офицеров, наиболее отчаянно желающих сделать приятное дамам и блеснуть своими талантами в разных искусствах. Пусть устроят всем сюрприз.
Ника в голове ехидно проговорила:
— Ты опять держишь интригу даже перед невестой?
Я сделал вид, что не услышал.
— Главное, чтобы эти сюрпризы не оказались новым способом рассорить полдворца, — сказала Румянцева, но улыбнулась.
— А если рассорим — тем лучше, — в шутку заметил я. — Ссоры в свете — лучший способ привлечь внимание к салону.
Мы втроём засмеялись.
Всё было уже почти готово — списки, свечи, сценарий вечера, платья для Сашеньки, меню фуршета, вина, клубные настойки и коктейли.
— А как быть с клубными снадобьями? — вспомнила Румянцева о самом главном.
Хотя, судя по выражению её глаз, она про это и не забывала, просто ждала удобного случая выяснить этот давно интересующий её вопрос.
…
Финансовый вопрос мы давно и подробно обсудили уже с генерал-аншефом Румянцевым. Всё-таки дело интимное. Семейное. Вот мы по-семейному и порешали, что за всё буду платить я из своего кармана, и всё, что будет приносить салон, тоже будет моим. А через месяц уже и нашим с Сашенькой. Румянцев тогда сильно вздыхал, вспоминая во сколько ему обойдётся наша с Сашенькой свадьба. Это он ещё не знал, что я собираюсь и саму императрицу пригласить на неё. Ну как я… она сама и напросится. После того, как Разумовский блеснёт в салоне своим певческим талантом, одни только слух о том, что у меня на свадьбе будут исполняться новые песни, уже заставит всех вельмож в очередь становиться.
Губу я раскатал знатно. Интересно, получится ли?
— Мария Андреевна, мы уже вопросы эти все ранее с Александром Ивановичем обсудили. Цена на клубные снадобья в салоне будет в два раза выше, чем в Столичном Офицерском клубе. А кому предоставить возможность их приобрести — тут есть варианты. Я предлагаю устроить благотворительный аукцион. И полученные средства сверх установленной начальной цены за флакон можно пожертвовать на церковь. Или на приюты. Или и туда, и туда.
— Прекрасная идея. — Румянцева даже руками всплеснула от такой идеи. — Но нам тогда надо сценарий вечера переписать. Сколько времени на аукцион, думаете, уйдёт?
— Пока не понятно. Выносить флаконы за пределы клуба точно позволить нельзя, а, следовательно, надо всех гостей заранее поставить в известность об условиях предстоящего аукциона, чтобы они могли заранее решить, будут ли они в нём участвовать. Им вовсе не обязательно тащить больных людей в салон в день его открытия. Потому что мы будем выставлять на аукционе не сами флаконы со снадобьем, а опцион на их применение.
— Пап, — отреагировала Ника, — ты всё-таки решил выпустить в продажу ценные бумаги салона?
— Почему бы и нет. Это будет пока просто купон на визит в кабинет здоровья. С датой.
— Они же его перепродавать начнут.
— Прекрасно. Чем выше ажиотаж, тем больше спрос.
— Принято! Но ты ведь понимаешь, что для того, чтобы опцион погасить, нужно будет тебе лично этим заниматься, вбирая владельца в своё инфополе.
— Значит, назначим просто отдельную дату для погашения всех опционов. А кто не успел, тот опоздал.
— Смотрите, — я взял лист бумаги, и, на глазах удивлённых дам, быстро нарисовал эскиз купона на посещение кабинета здоровья.
Я такие когда-то в прошлой жизни жене дарил на восьмое марта. Только там был спа-салон. Кстати… Да не, и так всего полно уже. Хотя, можно предложить Румянцевой этой темой заняться в перспективе. Не помывочный комплекс, конечно, типа Сандуновских бань, а именно спа-процедуры для женщин. Грязи, шоколадное обёртывание, маски для лица…
— Ника? Чё там ещё женщинам нравится?
— Ой, ты себе даже не представляешь, какой ящик Пандоры откроешь!
— Да? Ну и нафиг тогда!
— А деньги! — Ника возмущённо взвыла.
— Воооот! — Я мысленно рассмеялся. — Видишь, а ты меня какой-то там Пандорой стращать вздумала! Ты мне там пока списочек подготовь из того, что тут покажется экзотикой и будет максимально эффективно и эффектно.
— Принято!
— Будем продавать на аукционе вот такие вот купоны здоровья на право пройти полное оздоровление тела, и купоны красоты на устранение недостатков телесных. Напечатаем в нашей клубной типографии. Сашенька поставит на них свою роспись. Их можно будет предъявить в салоне для погашения в один день, который мы с вами назначим, например, на день нашей с Сашенькой свадьбы. Чтобы люди ещё и порадовались за наше счастье, обретя себе в этот же день здоровье и красоту.
— Пять флаконов красоты? — Сашенька задумчиво вертела в пальцах локон волос. — Всего пять?
— Душа моя! Ко дню нашей свадьбы их будет ещё двадцать, — решил я не мелочиться.
— Значит можно продать пять, чтобы их тут же и погасили в день открытия, и ещё двадцать купонов, — она произнесла по слогам новое слово, — на шестнадцатое июля?
— Умница! — я посмотрел на румяную от похвалы невесту влюблёнными глазами. — Только добавим одно маленькое ограничение. Это будут купоны не для иностранцев. Там уже замешана политика и цены будут совсем иные.
— Ника, теперь я начинаю подозревать, что ты столкнула меня с Сашенькой по причине схожести вашего с ней отношения к деньгам.
— Понятия не имею, о чём ты…
В моей голове внезапно наступила звенящая тишина, и лишь где-то вдали эхом летело еле слышное: «хи-хи-хи…»
…
К вечеру пятницы в Столичном Офицерском Клубе стоял привычный гул — звон бокалов, смех, споры и крики азартных участников борьбы с механическим быком. Но, как только я вошёл в Белый зал, гул слегка изменился — стал гуще, направленнее.
Похоже, новости во дворце распространяются ещё быстрее, чем я ожидал.
Первым ко мне подошёл подпоручик Авдеев, тот самый, что известен своим умением загонять любого собеседника в угол разговорами о дамах и стихах.
— Николай Васильевич! — протянул он руку с таким выражением, будто мы с ним только что подписали союз держав. — Так правда, что в следующее воскресенье открывается салон вашей невесты? И что приглашения уже разосланы?
Я даже не успел ответить, как рядом возник капитан Жеребцов, за ним — только сегодня принятые в члены клуба Лопухин с Ягужинским, и в два счёта вокруг меня образовался плотный круг сияющих глаз и жаждущих слухов офицеров.
— Говорят, будет танцевальный вечер?
— Что допуск только по особым карточкам?
— Что даже некоторые дамы из свиты Её Величества туда записываются заранее?
— А сколько стоит вход?
— А правда, что там будут новые песни?
— А я слышал про какого-то известного Европейского певца!
— А может просто дам пригласим сюда к нам?
— А чего ждать, давайте прям сейчас? Я знаю тут одних…
Раздался дружный хохот над шутником.
Я поднял руки, как перед фронтовым шумом.
— Господа, — сказал я, — прошу сохранять спокойствие. Светский салон Александры Семёновны — это не развратный вертеп, а весьма приличное культурное начинание.
— Вот именно поэтому мы и рвёмся туда! — перебил кто-то из артиллеристов. — После месяца дежурств и муштры душа требует «культуры»!
— Флирта, танцев и сладкого вина… — синхронно перевела мне Ника с офицерского на русский.
Я не удержался от улыбки.
— Друзья мои, — продолжил я, — места действительно ограничены. Но… — я сделал паузу, чтобы все притихли, — существует один способ попасть туда по особому приглашению, коих всего пять штук.
— Так мало? — в унисон спросили сразу пятеро. — А как их получить?
— Сделать что-нибудь достойное того, чтобы после того вечера о вас заговорили не токмо дамы, — сказал я с невозмутимым видом. — Например, подготовить музыкальный номер, стихи или продекламировать отрывок какого-нибудь произведения.
Парни мгновенно загудели.
— А давайте «Кавалергардов» споём хором?
— А может я покажу, как стрелки в круг метаю?
Все обернулись на секунд-майора Григорьева и скривились.
Как только он подходил к дартсу, все остальные начинали терять интерес к этой увлекательной в моё время забаве. Никому не хотелось опять позориться и проигрывать ему последнее.
— Господа, это была всего лишь шутка, — расхохотался он. — Видели бы вы свои лица! Ха-ха-ха!
Я внимательно наблюдал, как искра интереса превращается в пламя.
— Так что, господа, — подвёл я итог, — мест всего на пять человек, и займут их те, кто не просто хочет потанцевать с дамами, а способен принести пользу общему делу. Салон ведь создаётся не для забавы. Это новое культурное событие столицы, которому не будет равных ни в России, ни в Европе. И там будет и новая музыка, и новые танцы, и чтение, и, возможно, даже небольшие театральные сцены.
— А вино будет? — спросил кто-то с задних рядов.
— Будет, — ответил я. — Но ровно столько, чтобы не затмить дух просвещения.
Смех покатился по залу, и я видел, как даже самые циничные из наших старших офицеров одобрительно кивают.
Салон ещё не открылся, а уже начал работать — выполняя свою задачу: соединять военных, вельмож и дам под флагом приличия и любопытства.
Для мужчин будет клуб, для общества — светский салон. Возможно, стоит всё-таки всерьёз подумать и над чисто женским форматом спа-салона. Сплетни, влияние, деньги… Расслабленные и умиротворённые оздоровительными процедурами женщины — это страшное секретное оружие любой власти.
Хотя, нашим офицерам маникюр бы тоже не помешал. Всё хорошо в меру, хотя грязные и кое-как обкусанные ногти тут пока далеко не редкость.
— Пандора, говоришь?!
…
Поздно ночью дом, наконец-то, опустел и слуги начали уже традиционную ночную уборку.
Я сидел у себя за письменным столом, на котором догорала одна тонкая свеча, оставляя на столешнице капли воска, как следы после сражения.
Из открытого окна тянуло прохладой, и вдалеке, со стороны Невы, доносился крик часового.
Всё было тихо. Даже слишком.
— Ты доволен? — голос Ники прозвучал в голове мягко, как будто она не хотела будить никого, кроме меня.
— В целом — да, — ответил я, прислоняясь к спинке кресла. — Завтра уже начнутся первые просьбы, записки с поклонами. Все захотят попасть на открытие.
— Разумовский уже Елизавету накрутил. Ты ему обещал пригласительных с запасом.
— Я помню. Завтра в типографию утром заеду. Надо им ещё проект купонов передать на вёрстку. Номерные сразу сделаем. И журнал учёта отдельный.
— Это само собой. Но ты здорово создал искусственный дефицит на пустом месте. Классика. Повышение ценности через недоступность.
— Я просто воспользовался правилами света. Здесь всё имеет цену. Даже возможность дышать в одном зале с теми, кто при дворе. А этих дворовых надо затаскивать на интригу и ожидание большого куша.
— И ты называешь это «культурным проектом»? — Ника хихикнула. — Распределённая сеть влияния, прекрасно замаскированная под музыку, танцы, песни, стихи и разговоры о театре.
— Разве не в этом суть любой формы власти? — ответил я. — Подать её, как утончённое искусство.
— А мог бы подарить людям прогресс или стать просто богом! А?
— Ты ведь уже знаешь ответ! Сколько раз в твоих вероятностях я уже пытался так сделать? И к чему это приводило обычно?
Ника помолчала, и я почувствовал, как её алгоритмы перебирают возможные варианты будущего.
— Вот именно, — подвёл я черту. — Поэтому работаем по прежней схеме.
— Ты действительно хочешь стать узлом сети, о которой никто не догадывается?
— Да, — сказал я тихо. — Рыба гниёт с головы. А тут я ей сгнить не дам. Не в мою смену.
Я погасил свечу и посмотрел в окно. Ночь над Петербургом была белой, почти прозрачной.
— Divide et impera, — прошептал я.
Разделяй и властвуй.
…
Глава 7
Разговор с Бестужевым не заставил себя долго ждать. В пятницу я ожидал увидеть его в клубе, но Ника предупредила, что он не приедет. Зато в субботу после церкви вестовой принёс мне записку от вице-канцлера.
А как могло быть по-другому? У них тут на кону такие вопросы стоят, что может очень сильно подгореть чуть ниже спины.
В приёмной Канцелярии иностранных дел сидел только один секретарь, который мне поклонился и тут же доложил обо мне в полуоткрытую дверь кабинета вице-канцлера. После чего сделал шаг назад, пропуская меня внутрь.
Воронцов тоже сидел уже тут.
— Ваше сиятельство, по вашему письму прибыл незамедлительно, — поклонился я с порога.
Тут официальная встреча, я хоть ныне и камергер, но перед вице-канцлером и графом протокол соблюсти был обязан.
С Воронцовым только молча раскланялись.
Бестужев с порога пробуравил меня тяжёлым взглядом и кивком указал на кресло перед своим столом.
Присел. Помолчали.
— Ты бумаги Лестока сам видел? — он сделал ударение на последнем слове.
— Которые, ваше сиятельство?
— За которые он тебе дом и десять тысяч серебром отдал.
— Никак нет. Дом и деньги шли с его стороны лишь в довесок к предложению дружбы. А далее речь шла токмо лишь о шкатулке маркиза, в коей он подозревал наличие списка французских агентов.
— И? Где список?
— У меня, ваше сиятельство!
Он протянул руку.
Я удивлённо на него посмотрел.
Он скривился и постучал пальцами по столешнице.
— Вот ведь ты, Соколов, хапуга! И дом уже у Лестока оттяпал, и денег с него стряс, а тебе всё мало?
Я в ответ только пожал плечами.
— Сколько? — вздохнул он.
— Учитывая то, что мы сами ловили бы этих шпионов очень долго, и то, сколько вреда они своими действиями могли бы ещё причинить России, то я бы оценил эти списки очень дорого. Но ведь тут речь вовсе не о деньгах. Оставаясь и далее в фаворе, господин лейб-медик будет для Людовика очень лакомой фигурой при русском дворе. А, следовательно, бесценным источником информации для нас. И, если бы у меня спросили про этот список, то в обмен на него я бы настоятельно рекомендовал воздержаться от попыток применения против господина Лестока любых мер ограничения его свободы действий. Он более ценен нам сейчас именно в таком качестве. — Я слегка ухмыльнулся. — Мы будем с ним очень тесно дружить. По его же огромному желанию.
Бестужев перевёл взгляд на Воронцова, и тот только коротко кивнул.
— Они как раз перед твоим приходом проговаривали похожий сценарий развития темы с Лестоком, — проговорила внутри меня Ника. — Бестужев тебя просчитал и согласился. Так что, сейчас будут тебе плюшки.
— У Лестока припрятаны бумаги, появление на свет которых может вызвать нежелательные кривотолки. — Воронцов вновь обозначил мне проблему. Хотя все присутствующие чётко всё давно уже понимали. Но вслух высказанная мысль весила намного больше.
И Бестужев припечатал сверху:
— И за то, чтобы они никогда не всплыли, отвечать теперь придётся тебе, господин камергер! Головой!
— Как будет угодно, ваше сиятельство! Но тут ведь многое ещё зависит от того, насколько давление на господина Лестока с вашей стороны будет чрезмерным. Если слишком пережать, то никакие мои дружеские с ним отношения могут и не сдержать возможный взрыв. То есть, тут важно, как минимум, наше обоюдное желание не допустить крайностей.
— Пусть так. — Он кивнул. — Если вдруг что-то супротив него будет, позовём тебя и вместе уже решим.
— Благодарю вас, ваше сиятельство!
Я засунул руку в карман и достал свёрнутый в свиток список агентов Шетарди. Подержав его в руке, как бы примериваясь к его истинному весу, я положил его на стол.
— Могу я добавить от себя пару слов?
Бестужев кивнул и посмотрел на меня выжидательно.
— В этом списке есть три имени, которые могут быть, на мой взгляд, подойти на роль двойных агентов. То есть будучи перевербованы, могут быть так же ценным источником информации о действиях французов в России. И не только. Двое из них контрабандисты, которые работают с поставками товаров из Швеции и Англии. Я их там пером пометил.
— И откуда ты всё знаешь, Соколов? — изумился Воронцов.
— По долгу службы, Михаил Илларионович!
— Какой службы? Чтобы принцессу прусскую охранять? Тебе знания про контрабандистов этих зачем?
— Служба у нас с вами, господа, одна. Россию защищать!
Оба уставились на меня в удивлении. Не шучу ли я так? Я не шутил.
— Ладно, Николай Васильевич. Ступай с Богом. — Бестужев махнул мне рукой.
А когда я уже встал и поклонился перед уходом, он вдруг произнёс:
— Ныне дел много. Но авось скоро ещё свидимся. Я слышал, ты невесте салон открываешь в своём бывшем доме?
— Так точно, ваше сиятельство! Светский салон, по примеру тех, что дамы держат в Вене и Берлине. Музыка, танцы, стихи, театр. Ничего особенного.
— Вот как? А я слыхал, что к тебе все самые именитые вельможи столицы собираются на открытие, — он мельком взглянул на Воронцова, который опять еле заметно ему кивнул. — Вот и Михаил Илларионович с супругой приглашение уже получили.
— Чуть не забыл! — я притворно ударил себя по лбу ладонью. — Приглашение для вашего сиятельства с супругой и сыном. — Я положил на стол конверт. — Прошу принять от имени Александры Семёновны и почтить своим посещением.
Он хмыкнул и покачал головой.
— Хитёр ты, Соколов! Заранее подготовился ведь! Знал, что спрошу?
— Ждал, ваше сиятельство, — я улыбнулся, — и надеялся. Ибо навязываться самому посчитал невместным.
— Ступай уже, хитрец!
Я щёлкнул каблуками и лихо развернувшись вышел в двери.
Младший Бестужев, Андрей Алексеевич, только что возвратился из-за границы и теперь числится в гвардии, при отце, набираясь ума и нужных знакомств. Парень неглупый, но слишком ещё уверен, что блеск отцовского титула прикроет все юношеские шалости. И осаживать его в случае чего в салоне было бы мне трудно. Вдруг занесёт мажора. Но Ника меня уверила, что у неё никаких проблем с дрессировкой не будет. Главное, чтобы отдельную кабинку в уборной держали для молодого Бестужева-Рюмина свободной. А как начнёт бузить — так и присядет в позу гордого орла. И будет вырабатывать условный рефлекс.
Поэтому, когда я вписывал в приглашение для вице-канцлера его имя, за будущее поведение мажора в нашем салоне я был совершенно спокоен.
…
Утром в воскресенье я проснулся с навязчивой мыслью в голове.
— Не для меня придёоот весна, — пропел я про себя, пока умывался после уборной. — Не для меня Дон разольёоотся. Там сердце девичье забьёотся… Стоп! Ника?
— Что?
— Ты мне решила репертуар пополнить?
— Просто, тебе вроде раньше нравилась эта песня, а тут ты почему-то её ни разу не вспомнил.
— Может это потому, что я под неё постоянно не могу сдержать слёз?
— Как других тут реветь заставлять романсами жалостливыми красивыми — это мы всегда пожалуйста. А тут шедевр только для себя приберёг?
— Ника!
— Не хочешь — не пой.
— Ага! И как мне теперь её из головы убрать? Что утром напоёшь — на целый день прилепится!
— Могу затереть. Но…
— Не надо, пожалуйста, ковыряться у меня в мозгах! — попросил я тихо.
— Не буду, — так же тихо ответила Ника. — А может споёшь? Не держи в себе!
Я вздохнул.
Может и спою.
— Но музыкантов сейчас новыми композициями загружать сложно. Им и так к открытию салона столько всего нового играть придётся.
— Он справятся. Профи.
— Ладно. Уломала. Ноты давай напишем только для каждого инструмента. Надо же вдарить так, чтобы все вокруг прониклись.
…
— Господин камергер! — голос Лестока звучал надрывно и совсем невесело. — Я считал, что мы договорились!
После воскресной заутренней службы в дворцовой церкви я был слегка в рассеянном состоянии и проморгал тот момент, когда он выпрыгнул на меня, как чёрт из табакерки.
— Добрый день, ваше сиятельство! — я постарался быть невозмутимым, но вид встревоженного почти до усрачки лейб-медика меня слегка напряг. — Что случилось? Кто вас так расстроил?
— Вы! Вы меня сильно расстроили, господин Соколов! Я вам пошёл на встречу, протянул руку, а вы…!
— И что же, позвольте спросить, я?
— Вы действительно вздумали меня отравить! Ваш яд… Я не знаю, как вы это сделали, но прошёл месяц, я думал, что вы блефовали, когда грозили мне тогда при визите государыни к вам и лечении Анны Карловны. Но сегодня с утра начались… Началось. Мы же договорились! Я отдал вам свой дом и деньги! Как вы так можете? Вы же дворянин!
— Ника? Чё за розыгрыш такой?
— Ну, у него просто небольшая диарея. Сожрал вчера утром паштет из гусиной печени. Ну, слегка припущенный, второй свежести. Вот его всё ночь и несло на крыльях сидячего орла.
— Иван Иванович! — я попытался взять Лестока за локоток и оттащить в сторону с прохода во дворце, где он меня поймал.
Мимо шли придворные, которые с удивлением смотрели на эту сцену, шушукаясь между собой. Будет сегодня лишний повод для дворцовых сплетен.
— Иван Иванович! — сказал я уже без улыбки на лице, которой проводил мимо идущих фрейлин. — Во-первых, согласен, моя шутка про отложенное отравление была, возможно, слегка неуместна, но вы тогда сами меня вынудили реагировать на ваши слова таким не совсем пристойным образом. Во-вторых, если вы вдруг почувствовали недомогание, то возможно в этом виноват вовсе не я а, ну, допустим, не совсем свежий паштет на завтрак. В-третьих, мы с вами действительно обо всём договорились и более того, я готов подтвердить ещё раз свою полную протекцию вам перед Канцелярией иностранных дел. Зачем мне вас сейчас травить? Вам ничего не угрожает, пока вы со своей стороны точно исполняете наши с вами договорённости.
— Паштет? — Лесток выглядел теперь растерянно и смущённо. — Паштет! Я убью этого негодяя Тихона. А ведь я говорил ему, что он как-то странно пахнет.
Он на пару секунд завис, а потом вдруг будто до него дошло последнее мною сказанное.
— Вы говорили с Бестужевым?
— Послушайте, дорогой Иван Иванович! Я всегда держу слово. И сомневаться в этом вам точно не стоит, иначе мы можем поссориться, и тогда в ваших недомоганиях вы вынуждены будете винить не Тихона с его паштетом, а только себя самого. — Я добавил в голос стали и посмотрел на него стеклянными глазами.
Когда-то давно в прошлой жизни такой приём на мне самом применял один майор из Следственного комитета. Их там учат что ли так смотреть на подозреваемых, чтобы у тех ноги сразу деревянными становились, а язык быстрее развязывался? Прикольно было тогда наблюдать за его расстроенным выражением лица, когда на меня такая его, видимо, коронная фишка не подействовала. Я демагогию в университете преподавал, и все психологические приёмы воздействия на собеседника в сочетании с вербальным посылом для убеждения его в своей правоте были для меня, как открытая книга. Майор тогда этого не знал. А Лесток сейчас о таком даже представить не может. И, глядя на лейб-медика взглядом удава Ка на бандерлогов, я продолжил программировать его психику под собственные нужды.
— Если вы настолько боитесь, что я вдруг отберу у вас вашу нелёгкую службу лейб-медика при дворе Её Императорского Величества, то я ещё раз вам повторю то, что сказал уже ранее: те клубные снадобья, которые через меня теперь доступны для Её Величества, имеют разовый эффект на момент их приёма. Но вы сами прекрасно знаете, что организму человека свойственно болеть непрерывно. Будь то банальная простуда или подхваченные, не дай Бог, оспа или чума. Болезни преследуют всех и везде непрерывно, а тратить каждый раз бешенные деньги на новый флакон клубного снадобья Её Величество, конечно, может себе позволить, но даже она понимает, что это будет слишком расточительно. Я не говорю уже про иных ваших пациентов, у коих может не найтись столько денег. Зато у них точно будут деньги, чтобы оплатить приём у вас. Мы же с вами чётко разделили наши интересы. Не так ли?
— Так! — Лесток вроде уже перестал трястись и окончательно успокоился. — Прошу прощения. Паштет! — и он, слегка скривившись, поклонился мне и побежал в сторону уборных.
Эк его пронесло, беднягу.
— Ника, может полечим?
— Может, пусть просрётся как следует, чтобы мысли дурные больше в твой адрес не возникали.
— И то верно!
В отличие от Версаля, где придворным и поссать было некуда, кроме, как в стоящие в вазах цветы, в Летнем дворце Елизаветы Петровны были нормальные уборные. Без сливной канализации, правда, и в них тоже не совсем приятно пахло, но тут были хотя бы отдельные кабинки для господ, и для дам.
Я ещё раз осмотрелся по сторонам, наблюдая вокруг внимательные взгляды придворных, которые кучковались во дворце в это время дня всегда странным и хаотичным образом.
Кивнул двум офицерам, приветствовавшим меня.
Улыбнулся Анне Нарышкиной, которая проскользнула мимо, торопясь выполнить какое-то поручение Софии, но зорко стреляющая глазами во все стороны. Фрейлин тут точно никто не обучал сканировать дворцовое пространство вокруг себя. У них, похоже, это качество возникало у всех спонтанно, едва они заступали на службу во дворец. И сейчас я даже без подсказок Ники был уверен, что Нарышкина видела нашу перепалку с Лестоком и уже через полчаса эта информация может дойти и до Елизаветы Петровны. Чёртов лейб-медик.
Ну, с государыней у меня тоже найдётся о чём переговорить. Наверняка ведь будет и про банк, и про светский салон спрашивать. Так что, и Лестока обсудим до кучи. Аудиенция у меня сегодня с ней на четыре часа по полудни назначена. Пойти что ль перекусить пока?
Потом перед глазами почему-то встала ваза с гусиным паштетом, и есть мне как-то перехотелось.
…
— Присаживайся, Николай Васильевич! — Елизавета Петровна широким жестом указала мне на диван напротив неё. — Кофий будешь? Мне вон повар сегодня профитроли твои клубные сделал с паштетом. Вкусные. Угощайся. Разговор у нас долгий будет.
Опять паштет?
— Ника?
— Нормальный свежий паштет. И тесто для профитролей по твоему же рецепту приготовленное. Можешь смело вкушать! Приятного!
— Благодарю вас, Елизавета Петровна! Не откажусь. А то сегодня даже не пообедал.
— Слыхала я про дела твои и заботы. С Лестоком-то помирились, али как?
— С его сиятельством мы и не ссорились вовсе. Так, лёгкое недопонимание на почве взаимных интересов по поводу вашего здоровья, кое мы оба стараемся блюсти в меру сил и возможностей. У него в этом деле свои возможности. У меня свои. Поговорили. Обсудили. Договорились. Никаких больше недоразумений.
— Договорились, значит? Дом свой он тебе отписал, значит, по дружбе великой?
— Так точно, по дружбе. И в качестве взноса почётного попечителя клуба ещё добавил десять тысяч рублей.
Скрывать от императрицы какие-то детали нашей с Лестоком дружбы было неразумно.
— Снадобья просил?
— Они ему будут доступны, как почётному попечителю клуба.
— Кстати, — императрица указала пальцем на папку на кофейном столике. — Там список персон, кои будут попечителями. Иностранцы. С привилегиями.
— Вы позволите? — я протянул руку к папке.
После кивка Елизаветы я взялся за верёвку, которой она была перевязана, и открыл. В папке было всего два листа. На первом был короткий список из десяти имён, написанный рукой самой Елизаветы. На втором было два имени, написанные рукой Разумовского.
— По Демидову мне Алексей Григорьевич рассказал идею. Я не против. Большой ценности для страны человек. Так что, неделю назад послали уже за ним от моего имени. Он в Москве как раз был, так что скоро приехать уже должен будет. У тебя же вроде на этой неделе уже новая партия снадобий будет?
— Так точно, ближе к концу недели ожидаем. Если ничего не случится, — я перекрестился. Она повторила.
— Подгадал ты значит так ловко к открытию салона твоей невесты?
— Просто, так совпало, — я пожал плечами.
— Это ты кому другому рассказывай про совпадения! — она усмехнулась. — Мне Мария Андревна про аукцион благотворительный рассказала, который ты хочешь в салоне том сделать. Сие дело есть богоугодное. Но мне наперёд надо, чтобы бы снадобья выделил вот тем двоим, которые во втором списке рукой Алексея Григорьевича писаны.
— Как изволите, Елизавета Петровна! — я поклонился, принимая задачу.
Мне потом ничего не стоит сказать, что партию привезли больше, чем я сам ожидал, и добавить ещё флаконов с водой.
…
В армянской слободе поставщик этих склянок у меня вроде надёжный, но, если люди Шувалова его в оборот возьмут, может выйти неудобно. С Власовым вроде все варианты контрабанды стекла продумали, но у армян там своя диаспора. Надо будет через Геворга наконец-то с ними встретится. Обсудить дела их грешные.
После того, как Ника получила от меня приказ на безоговорочную чистку столицы от душегубов, она выполняла это на регулярной основе. После попадания в моё инфополе очередного любителя поиздеваться и всласть поубивать, он через некоторое время испарялся, не привлекая особого внимания со стороны. Но слухи в городе уже начали ходить про то, что часто стали находить одежду с обувью, бесхозно валяющиеся в разных местах. Пока пристального внимания это ни у кого не вызвало. Но надо будет что-то придумать получше такого тихого возмездия. Урок должен быть наглядным и поучительным, а пока я просто подчищаю площадку для новых саженцев, хотя некоторые начинают радоваться тому, что поляна освобождается и можно на неё другим теперь беспрепятственно залезать. Контрабандисты вот опять зашевелились.
Я вздохнул своим мыслям, ураганом пронёсшемся в голове, пока я отпивал глоток крепкого горького напитка. Как они его без сахара и молока только пьют. Надо уже моду вводить на нормальные безалкогольные напитки.
…
Между тем, Елизавета, даже не покривившись от горького кофе, продолжала:
— Из Берг-коллегии сегодня отчёт Томилов принёс по обследованию твоего паровика. Академия наук вопросов много дала. Но я этих болтунов слушать уже утомилась. С Демидовым поговоришь. Ежели он после того, как здоровье своё твоим снадобьем поправит, идею твою эту с паровиком поддержит, то позволяю сделать десять штук на пробу. За твой счёт разумеется. Чтобы и цену получить, и доделать всё грамотно. Ежели удачно с Демидовым получится, то будет тебе заказ от казённых заводов на сии машинки.
— Благодарю! — я действительно обрадовался.
Представляя уровень современной бюрократии, мой проект мог бы утонуть в дебрях бесконечных согласований. А тут прям карт-бланш. Хотя и за мой счёт. Но с деньгами у меня скоро вообще никаких проблем не будет, так что можно считать эту часть плана уже наполовину выполненной.
…
Я уходил от Елизаветы в весьма приподнятом настроении.
Ведь и не надеялся, что так быстро эту гору с места получится сдвинуть.
Чего бы ещё тут напрогрессорствовать? Керосиновую лампу? Динамит? Нарезное оружие? Револьвер? Пулемёт? Антибиотики? Туалетную бумагу? Зубную пасту? При такой господдержке от самой императрицы теперь всё должно у меня просто летать.
— Ника? Напомни, пожалуйста, что там обычно попаданцы продвигают в первую очередь, пытаясь облагодетельствовать древний народ благами цивилизации?
— Перед тем, как у них всё, как обычно, не скатывается к банальному зарабатыванию денег и интиму с большим количеством дам, благодарных за губную помаду и духи? — Ника в своей ехидной манере подвела итог всему прогрессорству в целом. Видимо, опыт у неё всё-таки в этом деле большой.
— Неужели всё так плохо? А как же утопия?
— Сделать всех счастливыми невозможно.
— Это я знаю. Ладно, будем дальше есть этого слона. Давай Фирсову нарисуем схему керосиновой лампы что ли?
— Может сперва пусть научится керосин безопасно получать? А то ведь следить мне там за ним, чтобы не рвануло…
— Слушай, я тут вот чего подумал…
— Знаю я уже чего ты тут подумал.
— Как же иногда приятно, что ты у меня такая понятливая и чуткая!
— Иногда?
— Особенно тогда, когда ты вместо попытки меня заболтать сразу и чётко отвечаешь на мои невысказанные вслух вопросы.
Она изобразила тяжкий вздох. А я напрягся. Если программа с алгоритмами клеточного моделирования действует на живые клетки и биологические организмы, то может …
— Ну да, существует программа алгоритмов атомного моделирования.
— ЕЕЕЕЕССССС! Хочу! Это же философский камень получается?
— Из мусора золото делать будешь? Атомный синтез — вещь очень опасная. Я так вселенные делаю обычно.
— Чё? — я опять внезапно остановился посреди коридора, и шедшие за мной офицеры с удивлением меня аккуратно обошли, едва не столкнувшись. — Ника!
— Что? — даже спокойный голос ведь не изменила, засранка! — Я тебе уже говорила. Там, — она явно имела ввиду далёкое будущее, — совсем иные понятия о материи и времени. Ты же помнишь, у Артура Кларка было: Любая достаточно развитая технология неотличима от магии. Так вот, там вовсе нет магии. Никакой. Я просто знаю и умею всё.
Я очередной раз глубоко вдохнул и медленно выдохнул, пытаясь успокоиться. Нет, я как бы подозревал, что всё настолько плохо. Жуть ведь. А смысл? Бедная моя!
— Так, когда можно будет говно в золото превращать?
— Через шестьдесят два дня. Про проклятие царя Мидаса помнишь?
— Ника! Ну, я же не идиот, чтобы всё говно в мире в золото превращать. Говно тоже нужно. Удобрения из него хорошие.
…
Утром в понедельник я уже традиционно сидел в своём новом кабинете в банке. Семён Романович Яновский стоял передо мной навытяжку и жадно пожирал глазами.
Неделю назад я выдал ему для ознакомления свой проект учётной политики банка. План счетов, система двойной записи, карточки счетов и журналы учёта, дублирование картотеки для удалённого архивного хранения на случай пожаров, процедуры внутреннего бухгалтерского учёта, система отчётности и аналитики. Уже неделю на него было страшно смотреть.
Мужик сильно исхудал. Лишь горящие маниакальным светом глаза прирождённого главного бухгалтера указывали на то, что жизнь в нём не просто есть, она кипит и бурлит внутри, едва не выплёскиваясь наружу после каждой ошибки его подчинённых. Испугать матерными виршами бывших офицеров лейб-гвардии, переведённых клерками в банк с увеличением чина по Табели о рангах и жалований, было сложно. Но Яновскому это как-то удавалось. Уж больно вдумчиво он в процесс вник. Отсюда и творчество народное попёрло так, что у бывалых ветеранов, прошедших несколько боевых кампаний, уши в трубочку заворачивались, и появлялось неуёмное желание всё исправить и работать дальше на совесть.
— Ну что, Семён Романович! Как у нас дела? Успеваете?
— Так точно, ваше превосходительство. Через неделю, как планировали, готовы будем открываться. В среду и четверг готовы испытывать всю систему. Прикажете запускать работу на пробу?
— Давайте сперва с вами вместе пройдёмся по всем участкам и посмотрим, как всё работает. С людьми поговорим. Не хотелось бы чтобы с среду, когда сюда прибудет большая приёмная комиссия мы тут с вами бледный вид имели.
— Всё сделаем, как надо, ваше превосходительство! — Он поклонился.
— Ну пойдём тогда. Начнём с малого. Степан! — позвал я камердинера, который последнее время выполнял у меня и обязанности секретаря, поскольку Сашенька всё своё время сейчас уделяла подготовке к открытию своего салона и в банке я её почти не привлекал. — Пусть ребята мешки несут. Ты у нас сегодня будешь первого клиента банка изображать, который тысячу рублей в банк внести желает.
Степан расплылся в улыбке.
— Не лыбься так! Деньги на мой счёт класть будешь. Так что, губу сильно не раскатывай.
Улыбка у Степана потухла.
— Ну-с! Семён Романович! Ведите.
В отсутствие пока персоны управляющего банком, я выполнял частично его функции сам, а частично бессовестно взвалил их на Яновского. Но понимал, что скорее всего мне придётся брать на эту должность иностранца, переманивая кого-то из руководства банков Англии. А для этого придётся ехать. Может осенью.
Я вздохнул. Дел валом, а я тут песенки пою и книжки с детскими сказками печатать собираюсь. Прикольно это всё, конечно, но становится иногда жалко. Жалко, что в сутках так мало часов.
…
Фасад главного здания банка, в которое превратился бывший дом Волконских, блестел свежестью новой штукатурки и краски. За месяц его уже успели привести в божеский вид, и даже украсили дополнительными кадками с деревьями по периметру здания. Лепнина, мраморные ступени и перила, колонны, большие люстры, всё говорило о достатке и процветании. Теперь тут был «РОССIЙСКIЙ ИМПЕРАТОРСКIЙ БАНКЪ», о чём свидетельствовала вывеска над парадным входом. Ниже было указано: «Учрежденъ въ Лѣто Господне 1744».
Сбоку от дверей парадного входа висела табличка для иностранцев.
«BANK IMPERIAL DE RUSSIE» «Fondé en 1744». Всё-таки мода на немецкий уже успела окончательно уступить своё место своему французскому варианту.
Интересно всё-таки, как такое вообще у меня получилось, что банк признан «императорским», а у императрицы всего двадцать процентов банка. Или она уже действительно считает меня настолько своим, что легко так на это согласилась?
— Так и есть, — буркнула Ника. — И нет в этом ничего удивительного. У тебя должна быть сильная мотивация развивать этот проект. А отобрать его у тебя и потом можно будет, если ей так покажется выгоднее.
— Ну, да! — ухмыльнулся я. Всё равно придётся отдавать ей пятьдесят один процент, когда ассигнации печатать начну под государственные гарантии. Надеюсь, это будет ещё не скоро.
Яновский воспринял это моё высказывание вслух на свой счёт и поторопился впереди меня показывая дорогу, которую я и так прекрасно знал.
…
Глава 8
За месяц была проделана колоссальная работа. И если бы не контроль Ники, то скорее всего половину, если не больше, материалов и денег, которые я выделил из собственного кармана, у меня бы просто украли. На реконструкцию здания, закупку всей мебели и канцелярии, заказ спецодежды у Лейбмана (который скоро уже видимо на меня молиться будет), и прочие мелкие расходы, типа создания собственного каретного парка с блиндированными каретами, которые должны прибыть только осенью, я потратил в общей сумме около двадцати тысяч.
Понятно, что почти все эти деньги были мною ранее изъяты у того же Шетарди с Лестоком, и у контрабандистов, которых Власов с парнями знатно пощипали по моим наводкам. Но потом мне ведь придётся как-то их оправдывать, возвращая первичные вложения из кассы банка. Поэтому я и с Румянцевым имел такую большую и очень приватную беседу, после чего он написал мне расписку, что я взял у него в долг пять тысяч. А то потом перед генерал-полицимейстером неудобно будет опять оправдываться. Ведь наверняка найдутся доброжелатели, которые захотят меня с говном смешать. Пока они не попадут в моё инфополе, и я их сам с говном не смешаю.
— Добро пожаловать, ваше превосходительство! — На входе по сценарию нас встречал швейцар в богатом наряде. Открыв перед нами парадные двери, он отступил в сторону.
А там уже стояла девушка хостес, в новенькой форме служащего банка с вышитой эмблемой на груди, чуть ниже декольте. Думаю, от вида этой груди у всех входящих в здание дворян будет однозначно просыпаться желание блеснуть своими финансовыми возможностями.
— Покорнейше прошу пройти в кабинет для особо важных персон, — с поклоном обратилась она к нам, и желание поскорее дать ей все свои деньги увеличилось ещё больше в зависимости от того, как низко она наклонилась. Но вид у неё был при этом весьма строгий и торжественный.
Вот откуда у мужчин такой безусловный рефлекс на девушек в униформе? Эта вот вроде и не стюардесса, и не медсестра, и даже не полицейская. И формы у неё вон какие пышные, всё в рамках местных эталонов женской красоты. А у всего мужского состава банка из-за этой Любаши уже все новые камзолы слюной испачканы. Румянцев, когда её отдавал из своих горничных, так с прищуром на меня смотрел и ухмылялся. Горяча девка! Но показала себя вполне грамотной и целеустремлённой. Из простых, не дворянка вовсе, а мужики все перед ней, как шёлковые ходят.
А дальше пошло, как по накатанной. Я только успевал покряхтеть удовлетворённо в нужный момент.
После прохождения металлического турникета, который пропускал только по одному человеку, и далее по охраняемому тремя вооружёнными бойцами коридору, обычных клиентов сортировали на входе в главный зал в зависимости от желаемого типа операции. Выдавали листик с номером. Загружать типографию печатью номерков я не стал. Просто посадили Митькиных парней, и они за неделю наделали таких номерков вручную. Один для клиента, второй такой же отрывался и передавался посыльным мальчишкой для клерка, который отвечает за операцию. Может потом пневмопочту сделаю, но пока так. По листкам и учёт гостей вели, и они сквозным номером шли через все журналы операций. Удобно и эффективно. И порядок. Никаких тебе очередей и драк за «вы тут не стояли». Не электронная очередь, но вполне себе прототип. Рядом с каждым окошком дежурил парень в униформе, который принимал очередной номер от клерка и громко произносил его в зале, провожая затем гостя до нужного окошка.
Я когда такую схему показывал Разумовскому, он аж чуть не кипятком писал от восхищения. А в среду, когда повесят портрет императрицы в главном зале и приедут члены совета старшин на финальный прогон торжественной церемонии открытия банка, уже успеют из типографии привезти бланки банковских квитанций, которые пока у нас будут вместо чековых книжек. Эту тему я тоже запустил сразу в оборот, чтобы постепенно народ привыкал что можно рассчитываться и бумагой. Расписки казначейства были всё-таки привилегией высшего круга, и повсеместно пока не применялись, как платёжное средство.
Эксперименты у Ломоносова с бумагой для банкнот шли верно, но медленно. Боюсь, как бы до нового года успеть сделать пробную партию ассигнаций. А пока будем к чековым книжкам народ приучать.
...
— Значит так, — я посмотрел на раскрасневшихся Яновского и Пермяка. — В целом, всё хорошо. Я бы даже сказал, превосходно. Но…
Они сжались, как будто в ожидании расстрела.
Ника уже успела полностью просчитать все наиболее уязвимые части процесса и выдала мне перечень требуемых доработок, которые необходимо было устранить до открытия банка.
В основном мелочи. Более параноидальные варианты безопасности, как, например, обыск при входе или простое требование сдать оружие, для дворян в это время будет выглядеть, если не оскорблением, то неуместной шуткой. А такие вещи, как собственноручное заполнение анкеты клиента банка с последующим подписанием типовых договоров на обслуживание и выдачей именных чековых книжек, автоматизировать у нас пока не получится.
…
В салоне было шумно. Сегодня только вторник, гостей никого быть не должно. Но когда я подкатил вечером к дому на Фонтанке, то слегка офигел от количества людей.
— Анна Карловна? — я поклонился встретившей меня в вестибюле Воронцовой. — А что тут, собственно, происходит?
— Николай Васильевич! — она всплеснула руками. — Мы вас уже заждались!
— Ника? Я надеюсь, это будет приятный сюрприз?
— Естественно!
Сашенька выпорхнула из Белого зала мне на встречу и, слегка смущаясь перед Воронцовой, присела в реверансе, после чего отведя меня в сторону начала шептать на ухо тяжело дыша. Ну, и как при этом не возбудиться! Мне даже пришлось слегка отодвинуться он неё, чтобы не попытаться наоборот ещё теснее прижаться. По промелькнувшим в её глазах озорным искоркам было понятно, что она догадалась о моих мыслях и, чтобы исключить неловкость в присутствии кузины императрицы, она сама с улыбкой отступила на шаг назад.
А вот уже после этого до меня, наконец-то, дошёл смысл ещё шёпота.
Мария Андреевна Румянцева, воодушевлённая тем, как у них с Клеопиной шустро получилось освоить Соколовский вальс, в преддверии открытия салона и, ожидая высочайшего присутствия, решила поразить императрицу новым танцем. В групповом исполнении. Сюрприз! Причём, не абы кем, а статс-дамами Её Императорского Величества.
Я зашёл в зал и откровенно прифигел. Это ж какая мощная у нас тусовка тут соберётся в первый день открытия салона!
Ника тут же подсветила мне всех присутствующих персон и у меня непроизвольно начала выпрямляться спина. Женщины, которых Румянцева собрала тут в зале, по сути, были тем самым теневым правительством России. Поскольку, кто, как не они, могли влиять на своих высокопоставленных мужей и на саму императрицу через одним им известные механизмы. Тем более, после того, как применение моего снадобья против запаха пота у большей половины из них в последнее время только усилили это влияние.
Я переводил взгляд от одной пары к другой и мысленно уже подсчитывал дивиденды с наших дружеских посиделок.
Мария Алексеевна Салтыкова, пятьдесят один год, с мужем Петром Васильевичем Салтыковым. После прохождения моего лечения от чахотки у женщины будто открылось второе дыхание, и она прям лучилась энергией.
Анна Карловна Воронцова, двадцать два года, кузина Елизаветы Петровны, с мужем Михаилом Илларионовичем Воронцовым. Он тоскливо мне кивнул, и опять пригубил бокал с вином. Вот для кого все эти танцульки были глубоко лишними, но власть молодой жены была явно сильнее его собственного характера.
Анна Артемьевна Гендрикова, тридцать четыре года, племянница императрицы Елизаветы Петровны, с мужем Григорием Богдановичем Гендриковым, камергером, обер-егермейстером и генерал-майором. Сорок пять лет, а выглядит на все пятьдесят.
Мария Симоновна Чоглокова, двадцать один год, кузина Елизаветы Петровны, будущая начальница дома великой княжны Екатерины Алексеевны, с мужем Николаем Наумовичем Чоглоковым, камергером. Так вот ты какой, будущий начальник двора великого князя Петра Фёдоровича?
Мавра Егоровна Шувалова, тридцать шесть лет, с мужем Петром Ивановичем Шуваловым. Этому тоже тут было явно тоскливо, но с моим приходом он немного оживился, ожидая, видимо, чего-то эдакого.
И, наконец, графиня Варвара Алексеевна Шереметева (урождённая Черкасская), сорок один год, дочь Алексея Михайловича Черкасского — канцлера Российской империи при Анне Иоанновне, одного из самых богатых вельмож своего времени, с мужем графом Петром Борисовичем Шереметевым. Камергером и генерал-майором. Одним из крупнейших землевладельцев России.
Немного в сторонке стояла и чета Клеопиных, которым я тоже с улыбкой поклонился отдельно.
Всех этих дам и господ я так или иначе встречал во дворце. На том же недавнем маскараде все там точно были. Но вот так вот приватно и почти у меня дома собрать весь этот бомонд я, если честно, даже не планировал. В моём представлении салон стартовать должен был намного скромнее, даже в присутствии императрицы. А тут Румянцева решила сразу зайти с козырей, рассказав кому надо о предстоящем сюрпризе для Елизаветы Петровны и о том, что такого танца точно никто ещё не видывал.
— Ну, а дам и уламывать ей долго не пришлось. Один цветущий вид Салтыковой и Воронцовой был лучшей рекламой для очередного шумного проекта этого Соколова! — добавила Ника к моим недолгим размышлениям.
Похоже на Джек-пот!
…
А в среду утром во дворце ко мне прибежал вестовой от Разумовского.
— Соколов! — Алексей Григорьевич был явно не на шутку встревожен. — У нас проблемы!
Я уже, наверное, слишком расслабился, считая, что Ника, если что, предупредит меня заранее. А тут она молчит, как партизан, а на Разумовском лица нет.
— Ваше высокопревосходительство? — мозг ещё отказывался передавать волнение в нервную систему, поскольку подсознание упрямо твердило, что без предупреждения Ники со мной ничего плохого случиться не может. Настолько вот она уже меня выдрессировала, что у меня даже ни один нерв не дёрнулся в ожидании худшего. — Если вдруг есть какие-то вопросы по части репетиции торжественного открытия банка, то мы можем всё сегодня решить, а саму репетицию провести завтра.
— Какой банк? Чёрт с ним, с этим банком! Елизавета Петровна решила удивить своих статс-дам, которые собираются на открытие салона Матвеевой, новым танцем. Этим твоим Соколовским вальсом.
— Что? — я даже слегка опешил, настолько у меня в голове не укладывались в линию понятия «проблема» и «вальс». — Прошу прощения!
Я старался сдерживаться, но чувствовал, что к горлу подкатывает натуральная истерика. Статс-дамы собираются делать сюрприз императрице, станцевав с мужьями для неё вальс на открытии салона. А императрица решила удивить статс-дам, выдав им ответку в той-же валюте. В Соколовских вальсах. Оксюморон какой-то!
— Ника! А Елизавета знает, что её статс-дамы вчера почти два часа репетировали у меня вальс?
— Знает. Ушаков уже доложил.
— Нет, ну ведь чёрт знает что! Отойдёшь в глухой лес чихнуть, а тебе с трёх сторон «будь здоров» хором желают. Хреновая у них конспирация!
— Это просто Ушаков не зря свой хлеб ест.
— Ну, или так.
Разумовский видимо ждал от меня какой-то дополнительной реакции, поскольку продолжал вопросительно на меня пялиться.
— Простите, Алексей Григорьевич! А откуда Елизавета Петровна узнала?
— Соколов! Ерунду не говори! Когда речь идёт о танцах, Её Императорское Величество знает всё. — Он повернулся к окну и вздохнул. — Я ей рассказал.
— Что, простите?
— Ой, да хватит уже извиняться-то! Ушаков утром сегодня доложил ей, что её статс-дамы вместе с мужьями вчера весь вечер танцевали в ещё не открытом светском салоне на Фонтанке. Ну, она у меня и поинтересовалась, мол, не знаю ли я, что там за танцы такие без их императрицы они устраивают. Мне некуда было деваться, — он потешно пожал плечами и сделал скорбное выражение лица.
Точно, издевается! Я эту его манеру прикалываться уже давно изучил. Смотрит вот сейчас так жалостливо на меня, а сам внутри небось ржёт, как конь, маньяк песенный. Ну, ничего, я ещё отыграюсь!
— Ясно, — я тяжело вздохнул. — Значит сюрприз от статс-дам отменяется. Придётся теперь всё отменять.
— Как отменять?! — он аж с кресла подскочил. — Ты чего? Так нельзя!
— Ну, а как иначе? — я притворно развёл руками. — Нельзя же Елизавету Петровну тоже в салон препроводить, дабы танец разучить. Об этом тут же станет известно госпоже Румянцевой, а там и всем остальным. Не говоря уже о варианте, разучить танец прямо во дворце. И никакого сюрприза тоже не случится. Разве только… как-то… пригласить Её Императорское Величество… Тайно… Допустим, ко мне в офицерский клуб… Например, завтра к вечеру. Я могу туда музыкантов привезти. И вы там с ней могли бы устроить репетицию. Заодно я мог бы показать государыне проект нового гимна, который я планирую играть на открытии банка.
Он смотрел на меня минуту не моргая, а потом заржал и хлопнул меня по плечу.
— Ловок! До чего ж ты ловок, Николай Васильевич. Всегда свою выгоду найдёшь.
Я скромно потупился и пожал плечами.
А Разумовский между тем перестал смеяться и уже серьёзно посмотрел на меня.
— А что за гимн?
Маньяк песенный!
…
В три часа по полудни к зданию банка начали съезжаться кареты членов совета старшин. Не было только Разумовского. Но с ним мы весь сценарий торжества заранее отдельно согласовали и утвердили.
Репетицию провели в максимально сжатое время. За час уложились. При том, что Пётр Шувалов долго пытался понять, зачем клеркам дублировать документацию, если она будет храниться тут же, и в случае пожара (не дай то Бог) сгорит всё равно. Но когда я ему сообщил, что архив документов каждый божий день будет вывозиться в другое здание на Васильевский остров, то он наконец-то успокоился и пожал удовлетворённо плечами. А так ему хотелось к чему-то ещё придраться, явно, чтобы жизнь мне мёдом не казалась.
— Ваше сиятельство, — обратился я к Бестужеву, которому доверили роль императрицы на этой репетиции, безжалостно отрывая его от лицезрения достоинств нашей хостес, Любаши. — Не желаете первым пройти процедуру открытия вклада? Банк хоть официально ещё не открыт, но все бумаги уже будут иметь официальный статус, поскольку указ Её Императорского Величества учредить банк уже в силе.
— Ты с меня денег что ли хочешь взять? Сейчас?
— Ну, а чего тянуть! Надо же всё процедуру проверить до конца, а не просто представление разыгрывать. Чтобы всё по честному было. И дабы первая запись в гроссбухе Российского Императорского Банка была с вашем именем.
Он скривился и оглядел остальных совладельцев, который ещё в капитал банка ни копейки не внесли из указанных в уставе взносов.
— Может, я буду первым? — Шувалов демонстративно полез за кошелем, ехидно посмеиваясь.
— Охолони, Пётр Иванович! — Бестужев притворно вздохнул и тоже полез за деньгами. — Но токмо вклад сделайте на имя Её Императорского Величества, а не на моё. Чего не сделаешь для России.
И все дружно заулыбались. Хотя вице-канцлер сделал вид, что он вовсе и не шутил.
…
Официально заверив подписями совета старшин акт приёма здания и отметив там готовность начать работу главного офиса Российского Императорского Банка, все дружной толпой поехали во второе здание, где у нас намечался к открытию банковский ломбард. Здание ещё было не полностью готово к работе, но раз уж все сегодня собрались, то решили заодно проверить, как у меня и там идут дела.
Ломбард я планировал открыть ближе к октябрю, поскольку денег на качественный ремонт помещений уже не хватало, а открываться в говне я не хотел. Разумовский было попытался ускорить тему, поскольку именно с ломбарда ему должен, согласно нашим договорённостям, падать боле жирный кусок. Но в ответ на озвученную мной согласно смете сумму, он только покряхтел и махнул рукой. Мол, делай, как считаешь нужным, токмо денег у меня не проси.
Бывший дом Волынского состоял из двух больших строений, соединённых между собой крытой галереей. Прочие хозяйственные постройки на территории тоже уже были размечены под реконструкцию.
Фасад уже почти подновили и кое-где уже начали разбирать строительные леса, а вот внутри был откровенный срач. В рамках активного строительного процесса, разумеется.
Постояв в главном вестибюле и посмотрев на суетящихся рабочих, старшины покачали головами, но дальше не пошли. Ещё не хватало испачкать обувь и богатую одежду.
Томилов один решился заглянуть в большой зал, но тут же сдёрнул оттуда, когда там послышался трёхэтажный мат. Работа кипела, а тут, понимаешь, какие-то зрители без касок ходют! Касок у них ни у кого и так не было. Это уже я попытался перевести для себя часть фразы на более приличный диалект.
Я не стал ругать прораба за такое неформальное общение с одним из высших чинов в банковской иерархии, поскольку сам Томилов, человек военный да к тому же ещё и производственник, аж заулыбался, когда услышал милый сердцу любого россиянина исконный лексикон, всегда однозначно отличающий нашего человека от не нашего. Так завернуть и припечатать может только наш.
— Вот ведь, шельмец какой! Уж на что я слыхал и солдат, и заводских рабочих, и портовых битюгов, но такого выкрута никогда не слыхивал. Аж заслушаешься!
Настроение у старшин заметно повысилось. Всё-таки хорошо, что не так уж и далеки вельможи российские от простого народа в плане понимания друг друга. Это уже позже, когда в стране среди дворян будет сильно распространён французский язык, и их дети с рождения будут даже плохо говорить по-русски, тогда и настанет то самое классовое разделение. Лингвистическое.
Интересно, а у меня получится сохранить моду на русский язык?
Поэмы, песни, романы, сказки — всё буду издавать на великом и могучем. Авось и получится сохранить среди дворян исконную культуру. А то, привыкли тут, как иноземцы какие-то, кофий без сахара и молока пить, а я от этого страдать должен?
— Бу-бу-бу, — подначила меня Ника. — Гундишь, как старый дед! Ты ещё словарь матных слов издай. Я тебе там такие вирши могу накатать, что народ будет замертво от смеха падать.
— Нет. Плохому учить мы народ не будем. Пусть это останется в рамках народного творчества.
— Кстати, сегодня вечером Сумароков собирается привезти тебе пробный экземпляр тиража «Бедной Даши». Если утвердишь, завтра будет что императрице ещё показать.
— Точно, завтра же урок танца! И гимн. Музыканты уже разучили?
— Да. Там вроде всё просто. Тем более ты убрал припев оттуда совсем, и мелодия получилась единой на все три куплета. Может надо было припев оставить?
— У тебя есть варианты на что поменять «Братских народов союз вековой»?
Славься, Отечество наше прекрасное, Мудрость монаршая нас озари, Землю согреет нам солнышко ясное! Славься, Россия, и Бог нас хранит!
— Ну как тебе?
— Ну… не Пушкин, конечно! Но для местной публики будет вполне приемлемо.
— Господа, — обратился я к старшинам, — а теперь прошу ко мне, перекусим, чем Бог послал. Стоит отметить сегодняшний день, как следует. Великое дело готовы начать!
Все одобрительно загудели. Без обеда все сегодня были и уже косо на меня поглядывали. Мол, собрал тут знатных господ и голодом морит.
Ну, обед у меня дома Прасковья накрыла сегодня знатный. Думаю, господам понравится.
…
— Наконец-то этот безумный день завершился, — тихо проговорил я, откидываясь на спинку кресла и вытянув ноги.
— Рано радуешься, — напомнила Ника. — Сумароков.
— Да блиииииин!
Я потянулся за колокольчиком. Степан появился в дверях кабинета уже через пару секунд.
— Я жду приезда поручика Сумарокова. Как только появится, проводи его сразу ко мне и принеси нам кофе. И ещё пошли Митьку за Власовым. Пусть ждёт меня.
— Будет исполнено, хозяин!
Степан в последнее время заматерел. Свадьбу с Прасковьей они решили сыграть в сентябре, но живут уже вместе. Не малые дети, чай, чего зазря время-то терять?
Я вздохнул.
Нашу спальню с Сашенькой на третьем этаже я уже давно подготовил. Новое бельё купили и отпарили. Шторы на окнах новые повесили. Диван, кресла у вокруг кофейного столика. Туалетный столик с двумя большими зеркалами. Даже балдахин над кроватью есть. Прям царские покои получились.
Я вздохнул опять.
Целый месяц ещё терпеть!
…
Поручик Сумароков прискакал верхом минут через двадцать. Лошадь у него принял один из моих новых конюших, и Степан сразу же повёл его в кабинет правления клуба.
— Александр Петрович! — я встал из-за стола, приветствуя гостя. — Я так понимаю, — я кивнул на толстую папку у него в руке, — вы с хорошими новостями?
— Так точно, Николай Васильевич! — лицо у него прям сияло от довольства. — Вам точно понравится!
Он протянул мне папку, и мы уселись за стол.
В папке было два экземпляра небольшой брошюры, склеенные по краю и обработанные тесьмой. На заглавной странице было напечатано «Н.В. Соколовъ. Бедная Даша. Повесть.»
Гравюра с изображением печальной девушки, сидящей на скамейке возле пруда, была превосходной.
Я развернул первый лист и всмотрелся в чёткие строчки текста. Наши работники на типографии уже набили руку на этом древнем оборудовании и выдавали теперь вполне приемлемое качество печати.
Я пролистал брошюру до конца и удивлённо посмотрел на Сумарокова.
— Что-то не так, Николай Васильевич? — поручив заметно заволновался.
— Не так, Александр Петрович!
Я положил брошюру на стол.
С книгопечатанием тут надо будет, конечно, разбираться и вводить типографские стандарты.
— Вот здесь на последней странице должна быть напечатана информация о том, что сия повесть была напечатана в типографии Столичного Офицерского клуба в городе Санкт-Петербург в июне 1744 года от рождества Христова в количестве одной тысячи экземпляров. Все права на печать и распространение данной повести принадлежат Столичному Офицерскому Клубу. И надо ввести сквозную нумерацию тиражей. Мы же с вами об этом говорили, Александр Петрович!
— Виноват! — Сумароков покраснел. — Торопились. Но пока токмо эти две штуки склеили. Добавим последний лист.
А по его лицу уже было видно, как он просчитывает варианты, как бы сделать это побыстрее. С него завтра уже офицеры спросят. Ждут. Перед дамами своими блеснуть новинкой. Ох, что в пятницу будет, когда на собрание офицерского клуба он привезёт первые пятьсот экземпляров. Лишь бы успели напечатать эту последнюю страницу и склеить.
— В воскресенье будет открытие светского салона Александры Семёновны Матвеевой, — напомнил я ему. — Триста экземпляров мне нужны будут там. Успеете!
— Успею к пятнице! — он уверенно тряхнул головой. — По ночам работать будут.
— Приплатить парням придётся ведь за ночную работу.
— Они и так безмерно счастливы, что у нас работают, — поручик беспечно махнул рукой.
— Нет, Александр Петрович! Так дело не пойдёт. Работники у нас должны не токмо усердно работать, но и получать достойную оплату. Так что за ночную работу с восьми вечера до восьми утра будете платить им из кассы клуба двойное жалование.
Я задумался. Как бы они в этом случае не саботировали дневную работу совсем.
— Только в этот раз, и при условии, что они успеют сделать пятьсот штук к пятнице и пятьсот к воскресенью. Особое отношение к качеству. За брак карать буду нещадно. Это не просто бумажки какие-то. Это престиж нашего офицерского клуба! В том числе, в глазах самой государыни.
Он вскочил с кресла и вытянулся во фрунт.
— Так точно, ваше превосходительство!
— И вот ещё что, — сказал я уже более спокойным тоном, предлагая ему присесть обратно, — надо будет перевести эту повесть на немецкий и французский языки. И тоже напечатать у нас. Это уже не срочно.
— Так точно, Николай Васильевич! Разрешите идти выполнять?
— Идите, Александр Петрович! — я встал вслед за ним. — Большое дело мы с вами на себя приняли. Умы человеческие через культуру и просвещение вести к процветанию нашего отечества. С Богом! — и я его перекрестил.
— С Богом! — повторил он с щенячьим взглядом. Маньяк литературный.
Я вздохнул, глядя вслед уходящему Сумарокову.
И эти дети будут двигать русскую культуру и науку.
— Ну ничего. Поможем. Так ведь, Ника?
— Да они бы и сами справились. Наверное.
— Сами? Сумароков, насколько я помню из основной истории, должен был бы умереть лет через тридцать в нищете и забвении. Брошенный и забытый всеми.
— Через тридцать три.
— Ну вот, а я о чём? А мы с ним ещё тут повоюем!
— И не жалко тебе их всех совсем? Отощают ведь от усердия.
— А ты за ними пригляди, чтобы не отощали слишком.
— Принято.
…
А утром во дворце меня нашёл поручик Рябцев.
— Григорий Петрович! — я дружески ему улыбнулся. — Что-то случилось? На вас лица нет, друг мой!
...
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
