Обложка Война кланов. Берендей

Война кланов. Берендей

Алексей Калинин

0% прочитано
Стандартный
Алексей Калинин

Война кланов. Берендей

Глава 1

Песня плыла над широкой рекой, залетала в камыши, касалась плакучих ив.

Спешу по дороге любимой навстречу,

Сердце поет, ожидая свидания.

Дождик бисером ложится на плечи,

И капли смывают слезы прощания.

На незнакомые звуки снижались пролетающие птицы. Звери подкрадывались, чтобы рассмотреть сидящего на утесе певца. Даже облака замедляли свой извечный бег, собирались косматыми кучами над развесистым дубом.

Луна из-за туч ярким глазом моргает,

Звезды крикнут с небес: «Тебя заждались!»

И ветер, что с листьями в салки играет,

Слегка подтолкнет: мол, давай, торопись.

Тягучей волной песня шелестела по замершей траве. С каждым новым словом затухал шепот ветра в кронах деревьев. И так много было боли в словах, что нет рядом возлюбленной, и так много счастья – что она есть на белом свете.

Шепчутся тихо кусты у дороги:

– Взгляни на него, до чего же счастливый.

Спешу я навстречу, и несут меня ноги

К единственной, милой, родной и любимой.

Неизмеримая любовь к той, единственной, к той, ради кого оставил дом, отправился в дальние страны – звучала в каждом слове. Слышалась бескрайняя нежность к той, чье имя согревало холодными ночами. К той, чьи глаза блазнились в каждом сне.

Заветный цветок на груди притаился,

Насквозь пропитался души теплотой.

Пусть он расскажет, как я влюбился,

Пусть он споет про пропавший покой.

Девушка в цветастом сарафане внимала каждому слову, по румяным щекам катились слезы от нахлынувшей тоски – вот если бы её так любили. Она осматривала певца, пока тот не видел.

Старик с длинной бородой, волосы сплошь седые, глаза печально смотрят на раскинувшиеся просторы. Сгорбленной спиной прижимается к шершавой коре огромного дуба.

Стоптанные лапти, прохудившаяся рубаха, грязные штаны – все уходило в сторону, когда он бархатным баритоном выводил следующее слово. В плечо черными коготками вцепился серый соловей. Маленькая птичка склонила головку, слушая старика.

Мягкий свет струится из окна,

Медленно сгорают тяжелые свечи.

Мы одни на Земле, и нам не до сна

В этот волшебный и сказочный вечер.

Прозвенело последнее слово. Эхо унесло песню дальше – ранить сердца влюбленных.

Девушка набрала в грудь воздуха, чтобы похвалить певца, когда старик извлек из-за пазухи пастушью дудочку. Птичка встрепенуласьна плече, в её черных глазках почудилась просьба не мешать. Девушка выдохнула.

Губы тронули сопель, и красивая мелодия понеслась вслед за улетевшей песней, теперь ласковому наигрышу вторил серый комочек. Пронзительными, пробирающими до глубины души трелями невзрачная птаха рисовала искусную вязь.

Девушка ощутила, как перехватило дыхание, а из глаз пуще прежнего полились горячие капли, слезы радости. Чарующая дудочка обещала, что всё будет хорошо. Рулады маленького певца вели мелодию за собой. Они вместе касались верхушек облаков и спускались, чтобы взлететь ещё выше. И завтра будет новый день – пели они – и всё наладится, и люди станут немного добрее, немного лучше, немного счастливее.

Волшебная мелодия оборвалась на самой пронзительной ноте. Старик тяжело вздохнул и аккуратно убрал дудочку-сопель.

– Дедушка! Как же ты дивно поешь и играешь! – проговорила девушка.

Старик вздрогнул, слезящиеся глаза посмотрели на девушку:

– Давно ль ты здесь, краса-девица?

– Только твою песню прослушала да переливы соловушки. Очень уж вы жалостливо выводите, аж сердце разрывается на мелкие кусочки. Но так хорошо потом, словно утренней росой душу окропили, – всхлипнула девушка и вытерла глаза кончиком платка.

– Спасибо, красавица, за слова добрые. Давно я здесь не был, вот и накатила грусть-тоска по родным местам. А птаха вольная песней поддержала, – вымолвил старик, морщинистые пальцы осторожно пригладили перышки соловья. – Прибилась на днях, все же не так скучно по ковылю ступать.

– Уезжал куда, деда? – девушка помогла старику встать.

– Да, уезжал, – вздохнул старик. – Три года в поисках, а нашел возле дома.

– Три года? – переспросила девушка, – Знать, много где побывал? Много чего видывал?

Старик и девушка потихоньку спускались с утеса, серая птичка крепко вцепилась в рубаху. Из-под ног прыскали ящерки, издалека доносились жалобы кукушки на тяжелую долю.

– Побывал на востоке, где восходящее солнце окрасило кожу людей в желтый цвет. На западе тоже искал, от закатного солнца у всех кожа красная. На юге особенно жарко, поэтому люди голые ходят, черные как головешки в печи. Непривычно везде для северян, ох и непривычно. Всё одно дома краше! – старик оглядел заливные луга, линию густого леса на виднокрае.

– А что искал-то, деда? – спросила девушка, перед её глазами проходили люди с кожей разного цвета.

– Цветок, что сравнится по красоте с моей любимой, – ответил старик. – Искал далеко, а нашел почти под боком. Теперь несу своей избраннице. Зарок у нас такой случился: принесу цветок, и она выйдет замуж за меня.

При этих словах птичка на плече издала жалостливую трель.

Девушка внимательно слушала старика, поддерживая его за локоть при спуске.

– Цветок-то нашел, да только куда ей такой старый-то нужен буду? На него обменял у колдуна свою молодость, но зато зарок исполню – докажу свою любовь. А там будь что будет, – покряхтывал старик. Больше себя успокаивал, чем рассказывал девушке.

Он достал из-за пазухи небольшой мешочек. Из вышитого кисета тянулась вверх черная ромашка. Ничего особенного, но взгляд притягивала – не оторвать. Лепестки, прожилки, листья – никакому мастеру не повторить. Поставь рядом с самыми красивыми цветами – не увидишь цветов.

– Ой, деда, ты никак шутить надо мной вздумал? Совсем глупой считаешь, если старые сказки рассказываешь? – улыбнулась девушка.

Нахмурившийся старик убрал ромашку обратно.

– Не сказки то, девица! Три года я искал цветок, а нашел недалече отсюда, в хижине у колдуна. Видать, за время моего путешествия здесь поселился, коли я не слышал о нем никогда. Попросился к нему переночевать, а он отказывался, мол, ночи у него долгие. Но всё же упросил, а утром заметил во дворе эту красоту неземную. Я совсем было отчаялся, и с повинной домой возвращался – а тут такой подарок. Колдун продать не согласился, но предложил обменять на молодость. А мне без любимой и молодость ни к чему. Вот и поменялись.

– Деда, перестань над наивностью смеяться! Какие тогда ты три года искал? В нашей деревне рассказывали, как молодой пастух тридцать лет назад влюбился в местную красавицу Ладославу да жениться ей предложил. А та в ответ: «Принеси цветок, что по красоте со мной сравнится, тогда и выйду за тебя замуж!» Парень ушел и пропал. А Ладослава покоя не находила, всё корила себя за насмешку над молодцем и лет через пять тоже исчезла. Говорят, что сбросилась с этого утеса. Но это все до моего рождения было. Да и нет у нас поблизости никакого колдуна. Дедушка, что с тобой? – девушка подхватила тщедушное тело.

Старик побледнел и опустился на землю. Ноги не держали. Из черных бусинок-глаз птички лились мелкие слезы.

– Как звать-то тебя, девушка? И кто твои родители? – выдохнул старик.

Из груди рвался отчаянный крик. Но старик ждал ответа, хватался за спасительную ниточку надежды, что все это неправда, и девушка разыгрывает его. Вот, сейчас. Вот. Сейчас она рассмеется, и вместе продолжат путь. А там...

– Родитель мой, Гордибор-кузнец, Яромилой назвал. Деда, может знахаря позвать? На тебе лица нет, – ответила девушка, суетясь возле старика.

– Не надо, Яромилушка. Ты иди домой, а я посижу немного, охолону да и пойду потихоньку дальше. Кланяйся отцу, немало мы с ним игрищ провели, а на кулачках всегда спина к спине стояли. Иди, девица, иди, – бормотал старик, голова опускалась всё ниже.

Птичка на плече огорченно выводила трели, словно утешая старика.

– Так ли всё хорошо, дедушка? – Яромила дождалась кивка и снова спросила. – А от кого поклон-то передавать?

– Скажи, что от Светозара, – улыбнулся старик.

Горечи в этой улыбке было больше, чем в кусте буйной полыни.

Девушка оставила сидящего старика и побежала домой, все же намереваясь позвать знахаря. Мимо пролетал чертополох, васильки берегли лохматые головки от босых ступней. Яромила торопилась, репей впивался в подол, одуванчики осыпали мелкими пушинками.

На горизонте показалась деревня, когда она неожиданно остановилась.

Светозар!

Именно так звали того пастуха!

А она своими словами...

Девушка бросилась назад.

Издалека слышны отчаянные соловьиные трели. Утес. Седовласая фигура на вершине. Она не успевала.

Дыхания не хватало, чтобы окрикнуть.

Еще шаг и старик упадет. В руках покачивалась черная ромашка. Над седой головой кружилась птичка, кидалась крохотным тельцем на грудь.

Яромила бежала. Под ноги попалась кротовья нора, и ничком на землю.

– Стой, – шептали перепачканные землей губы.

По запыленным щекам пролились две дорожки. Растрепанные волосы лезли в глаза.

Пронзительный крик сокола в вышине.

Шаг...

Из собравшихся туч ослепительно сверкнула молния, золотым росчерком ударила вниз, к дубу. Грохот грома прижал травинки к земле.

В старика врезался огромный белый сокол, и Светозар отшатнулся назад. Цветок упал на землю, к другим ромашкам, белым. Пастух безучастно смотрел, как сокол ударился о землю. Напротив Светозара встал глубокий старец в светлых одеждах.

– Так вот кто был колдуном, – проговорил Светозар. – Жестокий ты. И время забрал, и молодость, и Ладославушку. Отойди в сторону, я хочу забыться. Не осталось у меня ни веры, ни надежды, ни любви.

– Так ты распоряжаешься дарами, данными свыше? – громовым раскатом ударил голос, Яромила вжалась в нагретую траву. – За прихоть любимой ты отдал молодость, а сейчас еще и жизнь хочешь отдать неизвестно за что!

К шее Светозара прижалась серенькая птичка. Тельце дрожало, тихие трели звучали как всхлипы. Пастух снял ее с плеча, но соловушка снова вскочила на прежнее место.

Громогласный старец кивнул на птичку.

– И она также отдала свою человеческую жизнь за возможность быть с тобой, Светозар! Как и тебе, я не дал ей сорваться с обрыва. Тогда она попросила только об одном – всегда быть с тобой рядом, и неважно, в каком обличье.

Светозар удивленно уставился на старца. Кругом всё замерло. Могучий дуб не позволял шевельнуться и листочку.

– Разозлили вы меня оба, но коли любите друг друга, то могу помочь вам соединиться вновь, – прогремел старец.

– Ты видишь, что нам жизнь друг без друга не дорога, – выдохнул Светозар, он держал в руке небольшую птичку.

Держал как драгоценный бокал из тончайшего хрусталя, боялся пошевелиться, чтобы не разбить.

– Ты говорил о любви, она в твоих руках. Ты говорил о вере, она в твоем сердце, коли сразу узнал меня. Ты говорил о надежде, так подними с земли цветок, – старец указал на упавшую ромашку.

У Светозара в руках чёрный цветок обернулся белым.

Обычная луговая ромашка.

– Видишь, на что ты променял молодость? На обыкновенную ромашку! – Светозар поник головой, и старец обратился к птичке. – А ты хочешь остаться с ним, хотя ему осталось две седьмицы?

Черный клювик тут же опустился.

– Великий Род, ты обманул нас! – вымолвил Светозар. – Если бы не ты, то не прошло бы столько времени за одну ночь.

– Я проучил вас!!! Вот отдал бы ты цветок, а она захотела чего-нибудь ещё. И, в конце концов, ты сложил бы голову за очередную прихоть, и она осталась ни с чем! Безумные влюбленные, вы видите – из-за чего друг друга мучаете? – прогрохотал гневный голос. – Вы не бережете того, что имеете!

Белый лепесток спланировал к башмачкам появившейся девушки. Взметнувшиеся серые перышки подхватил ветерок и умчал их прочь.

– Ладославушка, – выдохнул молодой парень с ромашкой в руках.

Статная девушка прижалась лицом к его груди. Беззвучные рыдания сотрясали тело.

– Мне нужен пастух для волков, чтобы поддерживать равновесие между зверями и людьми. Был Егорий, да вышел его срок. Судить будешь справедливо. А тебе, краса-девица, зарок – томить переливами влюбленные сердца и петь на радость людям. За добрую службу, раз в сто лет, как упадет лепесток – вы целый день будете вместе. Покуда полностью не облетит ромашка. А как наказание исполните, то оставлю вас в покое. Найду нового пастуха и певунью, – морщинки у глаз выдали улыбку старца.

Светозар кивнул в ответ и тут же забыл обо всем на свете, держа в руках самое дорогое и любимое создание.

– Что ж, Волчий Пастырь, оставляю вас до завтрашнего утра, – прогудел старец, и тут его взгляд упал на Яромилу, застывшую в траве. – А ты что, егоза, подслушиваешь да подсматриваешь?

– Ой! Мне бы тоже такую любовь, – прошептала девушка, размазывая по щекам пыль пополам со слезами.

– Будет у тебя любовь, и жених будет, и детей куча. А сейчас оставим их вдвоем, очень нескоро они еще увидятся. Чего лежишь? Цыть отсюда! – и Яромилу словно ветром унесло с утеса.

В предзакатном небе звонко прозвучал соколиный клич. Яромила обернулась.

На утесе, под старым дубом, обнималась влюбленная пара. Кругом всё молчало, боясь потревожить молчащих людей. Слова не нужны – они сердцами общались друг с другом. Глаза в глаза – не насмотреться, не оторваться. Они одни на Земле, и им не до сна, в этот волшебный и сказочный вечер.

Спустя много лет Бабушка Яромила рассказывала эту историю сорока двум внукам и ста пятидесяти пяти правнукам, но те принимали ее правдивую историю, как добрую сказку. Тогда грустная Яромила дожидалась погожей летней ночи и выводила неверующих на улицу.

При полной луне над лесами и полями летел далекий волчий вой. В звучащую кручину вплетались нежные переливы соловьиного пения. От этой суровой тоски и мягкой надежды на будущее что-то сжималось в груди у детишек. Клялись они себе страшными клятвами, что никогда не будут мучить капризами своих избранниц и избранников, а будут жить вместе в свете и ладе.

Улыбалась Яромила и учила девчат гадать на цветке надежды – "Любит – не любит"...

***

– Агу! – прокомментировало нежное существо из кроватки. – Агу-гу.

– Ой, Ульянушка! Тебе так сказка понравилась, что описалась от восторга? – темноволосая девушка улыбнулась и отложила книгу в сторону.

Вошедший парень грохнул охапкой дров у шумящей печи, в печурке гудело и потрескивало. Его белые зубы блеснули в свете настольной лампы:

– Как дела у самых красивых на свете девчонок?

– Всё хорошо, Слава! Вот сказки читаем, – девушка с нежностью посмотрела на парня.

Я смотрел на ребёнка своего друга, на бывшую девушку своего друга и... на знакомого своего друга. Вряд ли Александр после всего происшедшего может назвать Вячеслава товарищем.

Из-под агукающего существа вытащили мокрую пеленку. Это в больших городах одноразовые памперсы – у нас же стиральная машинка работала не переставая. Людмила ласково смотрела на Вячеслава. Мне стало немного тоскливо – за прошедшие двадцать лет я ни разу не ловил таких взглядов. Чтобы не смущать их, я подошел к кроватке, где розовая прелестница шевелила ручонками в беспорядочном танце.

Триединство в одном ребёнке. Дочь человека, сына убийцы пастыря, и берендейки. Крайне редкая кровь. Пускающее слюни создание.

– Евгений, чего задумался? – спросил Вячеслав.

Он весело улыбался, но глаза озабоченно потемнели. Я тоже улыбнулся– девчата не должны догадываться, что за дверью притаилась верная смерть. Жестокая, беспощадная, в полной мере вкусившая крови людей, ведарей и берендеев. Не нужно пугать девчонок, возможно, мы продержимся до подхода охотников.

– Вспоминаю, как всё началось, как в один миг всё завертелось кувырком! – я ответил и подмигнул болтающей ногами Ульяне. Она растянула губы в беззубой улыбке.

Глава 2

Экзамены, диплом. Чертежи фабрики никому не нужны, но все делали вид, что это крайне важно. Голова разрывалась от навалившегося мозгового напряжения.

Что? Куда? Зачем? За что в первую очередь хвататься?

Родные ходили на цыпочках, боялись, что сорвусь и нахамлю. Нервы на пределе – три года издевался над нашей заведующей, теперь пришла её очередь отрываться. Каждый день ловлю ехидную улыбку. Вот он праздник мерзопакостной душонки!

– Пап! Можно я возьму машину? До Сашки прокачусь, немного развеюсь. А то мозги кипят, скоро из ушей полезут, – я зашел в гостиную.

Набивший оскомину чертеж остался на столе, чтобы он не сворачивался – придавил его фотографией в рамке. На фотографии мои родители, а рамка сделана давным-давно на уроке труда. Сделана с любовью, в памяти осталась горделивая улыбка матери и одобрительное похлопывание отца по плечу.

Высокое солнце кидало прямоугольник желтого света на ковер, в стекле старенького серванта отражался мерцающий квадрат телевизора. По центральному каналу шло очередное обсуждение чего-то очень важного для электората. Отец взглянул поверх газеты:

– Надолго?

Эх, если бы знать как надолго.

– Нет, пап. Туда и обратно. Посидим, я ему пожалуюсь, он посочувствует – всё же легче будет. И я сразу обратно. За пять-шесть часов обернусь.

– По возвращении с тебя мойка! А то постоянно в гараж грязную загоняешь, – отец поднялся из кресла и прошествовал до серванта.

Большой как медведь, ещё не успевший заплыть жиром, но уже с пивным животиком. Залысины скоро встретятся на макушке, но пока курчавые волосы ещё принимают бой возраста.

– Замётано! – ответил я.

Скрипнула дверца серванта, по краю чашки звякнули ключи. Вот они, заветные, ключ от гаража и ключ от машины. Брелоком болтается модель футбольной бутсы – папа заядлый болельщик за «Спартак».

– Мать, выдай ему на бензин. Или со стипендии заправишься? – спросил отец.

– Пап, от стипендии даже на жвачку не осталось. Но я обязательно верну, с первой же пенсии. Зуб даю! – ответил я.

– Дожить бы до твоей пенсии, – вставила слово вошедшая мать, протягивая деньги.

Невысокая, пухленькая, рядом с отцом смотрелась как неуклюжий щенок рядом с мастиффом. Идеальная пара. Я улыбнулся.

– Доживете, ещё и правнуков будете нянчить!

Знал бы я тогда, чем всё обернется – ни за что бы из дома носа не высунул. Сидел бы, корпел над своей фабрикой, чертил бы никому не нужные графики и чертежи.

Машина завелась с полуоборота. Рука привычно легла на руль. Отец всегда следил за своей «ласточкой», да и я приложил к ней немало трудов и сил. Буханка медленно и величаво выкатилась на прогретый за день асфальт. Деньки радовали солнцем и теплом.

Пролетали мимо деревеньки, поля и леса, так же пролетали воспоминания. Вот тут полгода назад я радовался освобождению Александра из СИЗО. Вот тут нас остановили для проверки, а тут поворот на Палех. За время, прошедшее с той самой злополучной драки, многое изменилось, как для меня, так и для Александра. Его и вовсе отчислили из техникума, а на меня начали смотреть как на пособника убийце. Хотя потом всё прояснилось, но как в старом анекдоте «неприязнь за украденные ложечки осталась».

Да и череда смертей, прокатившихся по городу и области, отодвинула на другой план нашу драку. Приехавшие из Москвы оперативники только разводили руками, не в силах вычислить убийц, или хотя бы найти какую-нибудь зацепку. Людей находили в разных местах, нередко аккуратно упакованными в пластиковые мешки для мусора. Задушенные, избитые, измочаленные, словно их живыми кинули под колонну «Камазов». Соседи этих людей ничего не знали, отзывались только положительно, и вовсе не потому, что о покойниках либо хорошее, либо ничего. Я тоже был шапочно знаком с некоторыми убитыми, мы с отцом несколько раз помогали им, или же они ему.

Люди уезжали из города, отец строго-настрого запретил мне и матери выходить после десяти вечера на улицу. И это студенту!!! Самое время для прогулок при луне и робких объяснений в любви и вечной привязанности. Эти слова никак не повлияли на отца, он пригрозил воспользоваться ремнем. С приближением ночи город замирал, ожидая, на кого же сегодня покажет костлявым пальцем старуха с косой. Мужики запасались ружьями, по пустынным ночным улицам катались проблесковые маячки.

Однако, вскоре после того, как с нас сняли все обвинения, и я обрадовал Александра, убийства прекратились. Я отдал его пассии бумажку с несколькими словами, Юлька-кареглазка радостно вспыхнула и убежала, даже не поблагодарив. Эх, девушки…

По радио заиграла какая-то классическая музыка, я переключил на другую волну. Вскоре показалось знакомое село. Только что-то изменилось… Что-то не так. Может во взглядах редких людей, может в горланящем воронье, которые тучами носились над селом. Пахло чем-то горелым.

Я подъехал к дому Александра, калитка слегка покачивалась на ветру. Тоже странно – тётя Маша имеет маленький пунктик и всегда закрывала её и завязывала на веревку с какими-то мешочками. Ну, каждый сходит с ума по-своему, поэтому я предпочитал не замечать таких странностей. Всё же тётка она мировая.

Коричневые ступени проскрипели под моим весом, я постучал в тяжелую дверь. Тишина, никакого шевеления в доме. Повторный стук принес такой же результат. Никого не было дома – зря только скатался.

– Парень! Ты к Марии, что ль? – окликнул меня женский голос.

– Да я больше к Сашке. Не подскажите, они ушли куда-то? – обернулся я на голос.

Благообразная старушка, о таких принято говорить «кумушка», они занимают скамеечки у подъездов, когда начинает пригревать солнце. К резиновым галошам храбро жался черно-белый кобелек, недоверчиво повиливающий хвостом.

– Ой, парень! Тут такое ночью-то было-о-о, – протянула старушка. – Марию-то волки покусали, на «Скорой» увезли. А Сашка-то куда-то подевался. И пожар и волки! Ой, что-то неладное творится. Никак конец света приходит?

– Какой пожар? – оборвал я словоохотливую тетку.

– Дык повернисся, вон же один остов от храма остался. Ой, что будет-то. И воронье откуда-то взялось.

Я повернулся. Так вот откуда тянет горелым. Между почерневших балок сгоревшего храма бродили люди. Крыша провалилась вовнутрь, бревенчатая стена рассыпалась как спички из коробка. Так умер первый в России храм, где близкие могли отмолить "непрощаемых" грешников: самоубийц, бандитов, проституток и наркоманов. Над пожарищем и кружилась огромная крикливая стая. Птицы словно сами тушили пожар – такими казались черными на фоне голубого неба.

– А куда повезли тётю Машу? – спросил я.

– Дык это, в Шую и повезли. У нас-то не лечат такие раны, а у нее всё тело было исполосовано. И откуда только взялись, проклятущие! – старушка погрозила в сторону леса сухоньким кулачком.

– Что ж, спасибо! Поеду обратно, а то хотел в гости напроситься, но заеду как-нибудь потом, – я сбежал со ступенек и сел в машину.

– Мож, передать чего надо? – кинула мне в спину старушка.

Похоже, что она одна осталась и рада любому собеседнику. Цуцик осмелился тявкнуть на заведенную машину.

– Да нет, ничего не надо, я позже заскочу. Ещё раз спасибо! – и, пока она чего-нибудь не спросила, поднял стекло.

Собака проводила тявканьем до околицы и, закрутив хвост бубликом, гордо побежала обратно. Непонятное что-то творится. Если Александр пропал, то он может быть только у Михаила Ивановича. Я помню, как подвозил этого мощного мужчину до «Медвежьего» – решил заскочить, всё одно по пути.

Музыка, мелькание белых полос, зелень последних дней весны – всё настраивало на пустоту в голове. Мозги понемногу размягчались, отдыхали. Или смена обстановки так подействовала, или переключение на другие проблемы.

В «Медвежьем» тоже никого не оказалось, только насмешливо пялился сверху разноцветный дракон. Я постоял у калитки, покидал камешки в стекло и собрался уезжать, когда из соседнего дома вышла девушка. Высокая, статная, симпатичная – настоящая русская красавица. Правда домашний халат вместо сарафана портил картинку.

– Здрасте! Не подскажите, где могут быть хозяева?

– А зачем они вам? – спросила девушка.

Её припухшие глаза выдавали недавние слезы. Она подошла к своему забору, чтобы лучше слышать, я тоже подошел поближе.

– Друга своего ищу, он мог бы оказаться у Иваныча. Дома не оказалось, боюсь, что снова попадет в какую-нибудь передрягу и без меня, – я улыбнулся во все свои тридцать два зуба.

Легкий флирт никогда не повредит. Да и с этими экзаменами и контрольными вообще забыл, как пахнет девушка. Девушка красива именно той русской красотой, которую так любят рисовать иностранцы.

– А как вашего друга зовут? Может, я помогу? Вы мне, а я вам, – улыбнулась в ответ девушка.

Ух! Какие зубы, какие ямочки! Маленький, но успех! Надо бы вспомнить все азы охмурения. Может, утром я буду накормлен блинчиками с медом в благодарность за чудесную ночь. Отцу расскажу, как принял на грудь в Мугреево и остался ночевать. Всё равно Александра сейчас не найду, а тётку его навещу завтра. Но такой шанс выгулять маленького Женьку тоже упускать нельзя.

– Александр Алешин, но вряд ли он вам известен, – судя по помрачневшему лицу девушки, мой друг ей знаком. И знакомство у них вряд ли хорошее.

– Да, знаю. Он был здесь недавно, но они все вместе уехали. Развяжите, пожалуйста, верёвку на заборе, я расскажу, где его найти, – проворчала девушка.

– Вы тоже, как и тётя Маша, верите в эти суеверия? – спросил я, развязывая знакомую веревочку.

– Да, скоро и ты поверишь!

Верёвка не успела упасть на землю, как девушка толкнула дощатую дверцу со своей стороны. Я отлетел было прочь, дурацки взмахнув руками, но выкрикнувшая странные слова поймала меня за кисть. Предплечье полоснуло острой болью.

– Ай, бл… – вырвалось у меня.

– Стой!!! – грохнуло сзади.

Я смотрел, как девушка вцепилась в руку вытянувшимися зубами, в три раза длиннее обычных. От неожиданности я застыл. Как же на это реагировать?

Подлетевший темноволосый парень с размаху ударил девушку в лоб. Она опрокинулась навзничь, халатик слегка разметал полы, открывая крепкие, гладкие ноги и показывая кружевную вязь тонких трусиков.

– Федя, он же друг ведаря! – вместе с кровавыми брызгами выплеснулся девичий крик.

– Дура! Куда ты лезешь? Он человек! – парень встал над ней, кулаки в бешенстве сжимались так сильно, что если ему подсунуть грецкие орехи, то ведер десять бы точно наколол.

Я уставился на свою руку, круглые следы от зубов наполнялись темной кровью. Она капала на подорожник и скатывалась пыльными шариками к земле. Первый шок уходил в сторону, и огонь заполнял дырки вместе с буроватой жидкостью. Жестко оборванные нервы пульсировали раскаленными иголками, сеточка вен вокруг укуса потемнела и прорезалась на фоне белой кожи темной паутинкой.

– Я хотела как лучше! Феденька! Ты живой! Я так рада! – девушка кинулась обнимать парня, но тот оттолкнул её.

– Да живой я! Горе ты моё! Быстро в дом и размачивай листья! – скомандовал парень.

Его скуластое лицо было исцарапано, одежда висела лохмотьями и была запылена до невозможности, словно тряпками протирали дорожный асфальт. Карман клетчатой безрукавки болтался на последнем стежке, нескольких пуговиц не хватало.

– Пойдем! Рану обработаем! – потянул он меня за собой.

Мы прошли следом за девушкой. Выкрашенный желтой краской дом проводил нас взглядами окон. Чистенькие сени встретили легким запахом луговых трав, иван-чая и ромашки. С кухни доносился чугунный скрежет сдвигаемой посуды.

Руку ломило неимоверно, казалось, что её отпиливают старой ржавой пилой. Медленно и с садистским наслаждением. Паутина чернеющих пульсирующих вен поднялась к плечу, также она задела пальцы. «Я отравлен!» – подумалось мне тогда. Но мысли вертелись как-то отрешенно, вяло, перед глазами стояли огромные клыки девушки.

Если бы не ватные ноги, то я кинулся бы прочь из этого места. Кусающая девушка, командующий побитый парень. Всё это так странно. И черная сеточка по руке. В голове катались раскаленные утюги, разглаживали мысли, обжигали краями кости черепа.

Земля поднялась горой, и меня неуклонно потянуло в сторону. Я лежал на стенке, и меня продавливало сквозь неё. Гора продолжала вздыматься, ещё чуть-чуть и я бы сполз на потолок.

– Парень! Эй, парень! Не закрывай глаза, держись! – по щеке хлопает разделочная доска.

Я распахнул глаза, Федор ударил меня ладонью ещё раз. «Какие же твердые у него ладони» – шаром прокатилась одинокая мысль.

Девушка суетилась возле газовой плиты, держала над свистящим носиком какие-то сушеные листья. Широкие, арбузно-полосатые. Два влажных листа Федор пришлепнул к моей руке.

Запузырилась сочащаяся кровь. Несколько оборванных проводов подвели к ране. Руку пропускали в мясорубку, миллиметр за миллиметром. Боль хлестала колючей проволокой и тут же посыпала солью сорванную кожу

– А-а-а!!! – кто-то дико закричал на маленькой кухне.

– Терпи, братишка, мы должны успеть! – пробился сквозь крик участливый голос парня.

Так это я кричал? От этой новости мой рот сам собой захлопнулся, только зубы лязгнули. Но я не оставил попыток выдернуть руку из железных тисков.Фёдор держал крепко, костистое колено пришпилило меня к стене, не давая вскочить.

Я посмотрел на руку – паутинка залезла под рукав футболки.

– Ножницы! – гаркнул Федор.

Девушка побежала в комнату и через несколько секунд моя футболка распалась на плече. Паутинка подбиралась к сердцу. Я удивленно смотрел на причудливую вязь чернеющих вен. Если она дойдет до сердца – я умру?

Деревянная стенка перегородки нагрелась под моей спиной, умывальник в трех шагах меланхолично капал в подставленный таз. Сквозь занавески светило приветливое солнце, а я корчился на небольшой кухне под коленом незнакомого парня.

Хотелось вырваться, бежать прочь от этих странных людей. Бежать куда глаза глядят. Бежать к машине, и потом мчаться прочь от боли, от пугающих людей, от всего этого кошмара. Тихий стон пролез сквозь стиснутые губы, когда два новых листа легли на место старых. Кровь продолжала сочиться, с каждым толчком сердца выходило небольшое количество. Чёрная сеточка то приближалась к сердцу, то отдалялась от него. Пульсировала. Жила своей жизнью.

– Держись, парень! Сейчас, сейчас! – в руке Фёдора блеснул гладкой поверхностью нож.

Скальпельное лезвие раскроило сеточку, кожу, мясо, скользнуло по кости. Новая волна раскаленного олова вылилась на рану, когда зашипела кровь под листами на надрезе. Окрашивая футболку, потекла красная струйка.

– Не отступает! – взвизгнула деваха.

– Вижу, – огрызнулся парень.

– Ребят, вызовите врача! – взмолился я сквозь стиснутые зубы.

– Не поможет тебе врач, друг! Тебе уже ничего не поможет, – устало проговорил Федор.

Он сел на табурет напротив и закрыл лицо руками. Я попытался вскочить и броситься прочь из комнаты, когда планета в очередной раз ощутимо крутнулась вокруг своей оси, и меня размазало по стене. Ни подняться, ни отодвинуться, только два фонтана боли, только два колодца страдания.

Парень поднялся со своего места, укоризненно покачал головой, посмотрев на девушку.

– Он же друг ведаря! – упрямо повторила девушка.

– И что? Давай всех друзей ведарей перекусаем и будем жить долго и счастливо! – рявкнул Федор.

Про меня они будто забыли. Я попытался отползти в сторону, но тело парализовало. Чугунные руки и ноги – нужно вызывать подъемный кран, чтобы переместить их с места на место.

– Ладно, сделанного не воротишь. Придется держать ответ перед Марией и Сашкой. Умойся, Марина! Эх, беда мне с тобой! – смягчился Федор.

Девушка смыла мою кровь с алых губ, но мне показалось, что она облизнулась. Кто же она такая?

Сонливость тяжелым прессом сжимала веки, я сам не понял, как упал на скамью. Дом закружился на карусели, центробежная сила вжимала в стену, скамейку, воздух. Ребята не замечали её, о чём-то переговаривались между собой стоя прямо и даже не пошатываясь.

– Я обещал быть в Шуе, так что присмотри за ним. Объясни, что и как. И ни в коем случае до моего прихода не выходи на улицу. Чтобы не произошло! – Федор обнял плачущую девушку.

– Я думала, что больше не увижу тебя! – рыдала девушка на его плече.

– Я ещё живой! – вырвалось из моего рта. – Вызовите «Скорую», твари!

– Ого, он ещё и ругаться может! – грустно улыбнулся Федор. – Значит, жить будет. Дождитесь нашего возвращения!

Сеточка черных вен расползлась по груди. Полосатые листья прикипели к ранами и не выпускали кровь наружу, но с каждым слабым биением сердца паутина захватывала всё большие участки тела. Отрава покрыла руку целиком, на неё страшно смотреть: распухшая, черно-красная, дрожащая, не моя.

Сердце стучало с частотой успокаивающегося маятника, воздух приходилось проталкивать языком, глаза сомкнулись многотонными веками. «Вот как умирают люди!» – сквозь агонию боли продралась тяжелая мысль.

– Парень! Ты дыши! Дыши чаще, как при родах! Тогда будет легче! – откуда-то издалека донесся девичий голос. – Ты извини меня, родной, что я не сдержалась!

На лоб легла прохладная ладошка. Я успокоился – так мама в детстве клала ладонь на больное место и боль сама собой пропадала. Так и сейчас, она уходила в сторону и на её место приходили чудные и странные образы. Я засыпал.

Глава 3

– Эй, парень! Парень! Ну, вставай же! – твердая рука теребила за плечо. От пальцев пахло свежестью лимона.

Женский голос не отставал от меня. Назойливой мухой он влетал в уши и раздражал барабанные перепонки. Я открыл один глаз, на меня в упор смотрела наглая морда пухлого кота. За ним виднелись ножки табуретки и симпатичные лодыжки с неменее симпатичными тапочками. Наглый кот обнюхивал моё лицо.

– Пошел прочь, чувырло! – просипел я на него.

Кот флегматично отошел в сторону, похоже, он привык к подобному отношению. Его пушистые ляжки нахально покачивались – вот так и подмывало отвесить пинка. Однако очень и очень не хотелось двигаться, хотелось лежать и смотреть на лодыжки. Или поднять взгляд повыше?

– Парень, поднимайся! – женский голос не отставал.

Как бы ей объяснить, что мне и на полу хорошо и удобно? Может, теми же словами, что и коту?

– Оставь меня старуха, я в печали!

– Дурак! – тут же прозвучало обиженно. – Я же как лучше хочу! Перебирайся на кровать, а то простынешь на полу-то.

Я пошевелился и тут же воспоминания о том, где я и что со мной, нахлынули вместе с режущей болью.

– Твою же мать! – сорвалось с языка.

– Не трогай мою маму! Я сирота! – прозвучал голос.

Девушка в цветастом халатике смотрела на меня сверху вниз, а я опять невольно залюбовался её правильными чертами лица. Словно умелый скульптор трудился не один год над созданием подобного лица. Грудь выпирала двумя холмами под тонкой цветастой тканью. Эх, какую бы ночь я ей устроил…

А вместо этого ночь устроила она.

Пошевелился. На руку и грудь словно положили по раскаленной головне, даже запах горелого мяса почудился. Когда я попытался перекатиться, то под ухом хрустнуло чайное блюдце с остатками сухого корма. Белая плошка распалась на две части, я поймал укоризненный взгляд кота. Похоже, мы с ним поладим.

– А-а-а, изверги! Что вы хотите со мной сделать? – взвизгнул я, когда оставил попытки пошевелиться и устал вдыхать аромат сухого корма.

Воспоминание о недавнем прошлом окатило ледяным душем.

– Не бойся ничего, парень! Ты попался под горячую руку. Да, я очень виновата перед тобой. Но и ты хорош, сходу начал клеиться, да потом ещё и другом ведаря назвался, – проворчала девушка, неожиданно сильными руками помогая мне подняться.

Она держала меня подмышки, как двухлетнего ребенка, нимало не смущаясь стокилограммового веса. Так однажды держал меня отец, когда я приполз после бурной вечеринки. Но зубы в тот вечер остались целы, чему я несказанно обрадовался наутро и пообещал никогда не позволять себе такого свинства!

Эта силачка даже подмигнула мне ободряюще и улыбнулась. Я невольно содрогнулся, вспомнив её выросшие зубы на своей руке. Сейчас же они ровными рядами высовывались из-за сочных губ. Ноги ступали неуверенно, я словно встал после тяжелой болезни.

– Вот сейчас ляжем на кровать и укроем тебя одеялом. По себе помню как это больно. Вот так подоткнем и тут ещё. Скоро будет готов супчик, похлебаешь немного, – девушка уложила меня на узкую кровать, приподняла листья на ране и удовлетворенно хмыкнула. – Ничего, до свадьбы заживет.

– А будет ли свадьба? – прошептал я, опять проваливаясь в темноту, уходя от ноющей боли.

– Будет, я узнавала! – звонкий смех бусинками раскатился по горнице.

Я снова уснул. Или забылся, поскольку, когда открыл глаза, то показалось, что прошло всего лишь несколько минут. Возле носа покачивалась глубокая тарелка с серо-желтой жидкостью. По поверхности плавали круги прозрачного жира. Мягко обжигая горячее блаженство полилось в горло. Я глазами показывал, когда нужно остановиться, чтобы сделать вдох.

Девушка придерживала меня за голову, насмешливо щурилась. Её глаза иногда сползали с моего лица на перевязанную руку.

Когда успела перевязать? Сквозь белую марлю проступали небольшие красные пятна. На груди тоже красовалась нашлепка, но черной сеточки вен не наблюдалось. Футболки не было и в помине, я боялся заглянуть под одеяло – по ощущениям, ноги тоже лишились одежды. Она только штаны сняла, или?

Я поперхнулся. По спине похлопала тяжелая рука.

– Не торопись, никто у тебя не отберёт! – улыбнулась девушка.

– Спасибо! – выдохнул я. – Уже легче. Что со мной?

– Ты оборачиваешься.

Просто, как будто ответила на вопрос: «Который час?». Шутки у неё такие? Куда я оборачиваюсь, если смотрю прямо в глаза?

– В смысле?

– Ты перевоплощаешься в оборотня, – тем же ровным тоном.

– Правда? И смогу выть на луну? – вырвалось у меня.

– Зря не веришь, спустя сутки всё для тебя станет иным, – мягко прозвучало в ответ.

– Да иди ты в жопу, родная! Покусали, порезали, в больницу не везете! Да у меня дядя майор милиции, он вас из-под земли достанет, оборотни херовы! – я оттолкнул руку с остатками бульона.

Желтая струйка плеснула на вязаные половички, впиталась тёмными пятнами. Одно из них очень смахивало на «сапожок» Италии.Девушка вздохнула и отставила тарелку в сторону. Взялась за поясок халата. Ого, стало интереснее, может ещё покричать?

– Не кричи, пожалуйста! – попросила девушка.

– Ещё и рот затыкаешь! Думаешь, что я дебил и фильмов не смотрю? Вставила какие-то зубы из магазина приколов, вкачала туда ампулу, чтобы у меня глюки понеслись и давай развлекаться! Люди!!! Помогите!!! – я попытался сорваться с кровати, но только вызвал головокружение.

– Ты зря мне не веришь, я тебе сейчас докажу, что оборотни существуют. Только постарайся не отключаться и не орать! – как психолог пациенту проговорила девушка. – Не будешь больше горланить?

Её сильная рука закрыла мне рот, и пришлось согласно моргнуть, чтобы убралась рука, пахнущая лимоном. Даже слюна выделилась на цитрусовый запах.

– Брось заливать! Чего ты из меня дурака дела… – слова застряли на полпути, я закашлялся, пытаясь вытолкнуть их наружу.

Руки девушки покрылись мехом. Она рванула поясок на халате, я невольно проследил за легким полетом. Он пестрой змеёй упал возле удлиняющихся ног. Тапочки повисли на черных когтях. Шерсть взрывала изнутри кожу и выплескивалась целыми островами коричнево-серого мха.

Девушка увеличивалась в размерах. Руки увеличивались в размерах, в какой-то миг они сравнялись по толщине с моими ногами. Халат затрещал на вырастающей фигуре, и девушка сорвала его с себя.

Девушка?

Я протер глаза – передо мной возвышался огромный зверь. Похожий на медведя, с удлиненными лапами и осмысленным взглядом. Загривок упирался в держащую балку на потолке, а это три метра, не меньше. Ноги по толщине могут соперничать с фонарными столбами, зубы длиннее моих пальцев. Этими-то зубами создание и вцепилась мне недавно в руку. Чудовищное соединение человека и медведя.

Далеко выпирающая челюсть перекусит любой рельс, на мощной груди уляжется теленок. Небольшие ушки прижимаются к лобастой башке. И это чудовище улыбнулось мне, ласково так, мягко, но сердце покрылось ледяной коркой и начало биться через раз. По мощному бедру сползали лопнувшие кружева.

– Ну что, парень, понравился стриптиз? Извини, что без музыки! – от гулкого рычания затрепетали оконные стекла.

Чудовище шагнуло к кровати и склонилось надо мной, из пасти пахнуло гнилостным запахом разложения и смрада. Горько-кислый запах из детства, когда мы с мальчишками нашли в кустах полуразложившийся труп собаки.

От вида этого создания, запаха, рыка, кровать взвилась диким жеребцом и сбросила меня в неизвестность. Белыми полосами мимо проносились летящие звезды, они все почему-то пахли лимоном. При желании их можно было лизнуть, но язык распухшей улиткой лениво шевелился во рту и не желал вылезать наружу. А звезды смеялись и дразнились, улетая дальше, на смену им прилетали другие, похожие, такие же холодные.

Холодная ладонь на коже лба. Как приятно. Я улыбнулся и не открывая глаз погладил её. Шелковистая мягкость молодой кожи ощущалась необыкновенно чувствительными пальцами.

– Парень, ты закончил меня щупать, или продолжишь? – прозвенел насмешливый голос.

Я растащил тяжелые ресницы в стороны и взглянул на девушку. Гордо восседая на табурете, в другой руке она по-прежнему держала тарелку с бульоном. В небольшой комнате темнело, вечер вступал в свои права. Алые отблески заходящего солнца лениво скользили по беленому боку могучей печи.

Где же чудище?

Привиделось?

– Мне приснилось, что ты превратилась в медведя, – растянул непослушные губы в улыбке.

– Да нет, не приснилось тебе это. Просила же не грохаться в обморок, а ты… – укорила девушка и протянула бульон.

Я отрицательно покачал головой.

Не привиделось! И это всё – правда? Жесть!

– Ты… оборотень?

– Да, и ты теперь тоже, – вздохнула девушка.

– А как же родные? Я ведь могу их тоже?..

– С родными придется расстаться. Иначе может выйти тоже, что и у нас с тобой.

– Как от этого избавиться? – я вспомнил все эпизоды про лунное безумие людей-оборотней.

– Если бы я только знала, – сказала девушка, плотнее запахивая халат, на рукаве виднелась небольшая прореха. – Меня также заразил Федор, тот парень, что помогал нам.

– Хорошо, давай успокоимся и поговорим? – пока мы разговариваем, не так болит рука и не дергает грудь. – Ты укусила меня, потому что я начал к тебе клеиться и оказался другом ведаря? Так? Про флирт я понял, но вот кто такой этот ведарь?

– Александр Алешин, твой друг. Он является охотником на оборотней, и теперь из друга превратился во врага, – возможно, мне показалось, что у девушки злорадно блеснули глаза. – А я оборотень-берендей, то есть превращаюсь в медведицу. Сам видел. Кстати, мы так и не познакомились. Я понимаю, что секс это не повод для знакомства, однако у нас всё гораздо интимнее – я в некотором роде твоя вторая биологическая мать. Марина, – и девушка протянула твердую руку.

– Ни фига себе, вот это новости, – протянул я. – А! Да! Евгений. Так значит Сашка охотник на оборотней? Круто, а мне даже и не сказал. И тётю Машу порвали не волки, а …

Я вспомнил злопамятную драку, черного зверя, напавшего на отморозков. Светло-серое создание ада, что кинулось на черного. Их короткую, но яростную битву. Иные существа, больше похожие на волков. Оборотни.

И они так просто находились между людьми, ходили, разговаривали, улыбались, а по ночам рвали неосторожных прохожих. Так вот откуда столько смертей… Для меня мозаика начала складываться в один общий узор. В скалящийся желтыми пластинками зубов череп.

– Да! – кивнула Марина. – На неё напали другие оборотни, более привычные для человека. Полулюди-полуволки, перевертни. И сейчас Иваныч с ребятами помогают Саше.

Я со стоном закрыл глаза рукой – и зачем мне всё это? Съездил, развеялся от диплома. Гадство! Гадство!! И ещё раз – ГАДСТВО!!!

– Марин, ты дома, али нет? – послышался с улицы женский голос.

– Лежи тихо, я сейчас, – подхватилась с места девушка.

Вот он! Мой шанс вырваться на свободу! Только позови, и прибегут люди, помогут, спасут.

Но что-то меня останавливало. Я кинул взгляд на свою руку, в свете уходящего солнца еще видна грязная паутинка. Она потихоньку стекалась к месту укуса, рука принимала свой естественный вид. Грудь тоже перестает дергать отдираемым скотчем. Понемногу боль уходит, я попытался пошевелиться – вполне терпимо.

Я оборотень? И могу также принимать вид медведя?

– Чего звали, тетя Света? – хлопнула дверью.

– Да смотрю, что машина давно стоит у дома Иваныча! Вот и думаю, может, приехал кто, а их дома нет?

– К Федору друг приехал, он «буханку» и оставил. Вместе куда-то упорхнули. На рыбалку или ещё куда, разве он мне докладывается, – раздался ответ Марины.

– А-а-а, а я-то думаю, – протянул женский голос и через паузу продолжил. – Свадьба-то у вас когда, Марин? Или Федя ждет, пока у тебя пузо появится? И так вся деревня стаканы начищает, все вас ждут.

– Будет, тётя Света, всё будет. С Федей пока на эту тему не разговаривали, но к этому всё движется, – прозвенел весёлый голос Марины.

Я прямо через стены ощутил, как её щеки зарделись.

– Давай, давай, Марина, а то пропадёт мальчишка-то без женского ухода. А он и работящий, и руки на месте, сама видела, какую мотоциклетку они вместе со Славой сварганили, – уговаривающий тон за стенкой.

Вот как, оказывается, сватают. Интересно, а меня также кому-нибудь сватали? Да вроде бы родители ничего такого не говорили.

Родители!

Алой молнией промчался росчерк мысли. Теперь придется расстаться с ними? Или их тоже укусить, и заживем все вместе одной большой дружной семьей оборотней? Горькая усмешка скривила губы, я стер её здоровой рукой.

Ого! Тело становится послушным. Я попытался сесть на кровати. Получилось! Сначала швырнуло на спину, но успел упереться рукой и выпрямить тело. Я в трусах! Уже хорошо, не придется сгорать от стыда.

Бабский разговор журчал за стенкой. Обсуждали Фёдора, обсудили ещё за компанию и Вячеслава с Иванычем. Женщина поведала по большому секрету, что давно приглядывается к «салидному мущщине». Марина обещала намекнуть Иванычу о таких «приглядках».

Потом они снизили голоса, словно боялись, что их кто-то услышит. Недолгий шепот и дружный смех двух женских голосов прорезал вечернее небо. О чем же еще могут смеяться две сплетницы, разговаривающие о мужчинах, как не о размерах мужского … интеллекта?

Я качнулся к печке. Раз, два, три и встану! Ноги – тяжеленные тумбы, но пальцы вроде бы шевелились. Вот сейчас. И раз, и два, и три! Шершавая побелка печи кольнула ладони.

Ноги сгибались в дрожащих коленях. Крупная дрожь трясла тело, я почувствовал, как сползаю вниз. Пальцы напрасно пытались зацепиться за стенку, я скользнул к деревянному полу.

Разноцветный половичок смягчил звук падения, но стекла звякнули в замазанных рамах. Крашеный суриком плинтус оказался перед моим носом. Упал неудачно – сорвалась повязка с груди, утянула с собой не успевшую основательно запечься корку на ране и кровь покапала на синюю поверхность дорожки. Я стиснул зубы, чтобы не застонать.

– Марин, что-то у тебя там грохнуло? – озабоченный голос.

Я тут грохнул, кто же ещё? Придите и проверьте. Как же больно! Но я могу укусить, и тетка тоже будет такой же? Или пройдет инкубационный период, и я сначала окуклюсь? Что угодно, какие-нибудь мысли, но только уводящие прочь от резких толчков.

О небе! О синем небе, о плывущих облаках. Вон то, в форме лошадки, с большим хвостом, с вытянутой мордой, с огромными зубами оборотня…

– Пушок, наверное, уронил ковёр. Приставила к двери, а он же любитель когти поточить. И так два раза подшивала. Сейчас я ему задам! – прозвучало в ответ.

Пушок! Так вот как зовут это полосатое создание, что с интересом смотрит на меня из-за занавесок. Иди сюда, Пушок, помоги встать.

– Пушуня моя! Он к нам ходить повадился, с моей Муркой трется на лавочке. Так что смотри, приплод тебе принесу, Марин.

– Хорошо, тётя Света! Справляюсь с Пушком и с приплодом тоже справлюсь.

Я перевернулся на спину, словно стокилограммовую штангу выжал. Холодный пот выступил на коже. Сейчас отдышусь и привстану!

– Да кто у тебя там шебуршится-то, Марин? Может моя Мурка к Пушку в гости зашла? Пустишь посмотреть? – спросила тетка.

Вот это у неё локаторы! Я вроде бесшумно перекатился, а она всё равно услышала. Пушок, прогони её! Мявкни, дружок! Махни на неё хвостом.

– Да, тётя Света, пойдем, конечно. Почаёвничаем! Я как раз пироги готовлю, вот только соли не осталось. Одолжишь до завтра, а то сегодня магазин уже закрыт? – спросила Марина.

– Ой, пойдём, пойдём, Мариночка! Конечно же дам, какие могут быть вопросы, и отдавать не нужно. У меня ещё пачка не распечатанная стоит с того года. А с чем пироги-то?

– С картошкой готовлю, Федя уж больно их любит. Вот приедут и тоже поедят.

Женские голоса удалялись от дома. Я выдохнул, как мелкий воришка, что едва не был застукан на месте преступления. Кот мяукнул согласно. Да ты оказывается гулёна? Извини за блюдце, дружище. Потом как-нибудь поквитаемся.

Я согнулся скрепкой, благо прессом занимался почти каждый день. Да и девчонки на пляже заглядывались на мою рифленую, как стиральная доска, плоскость живота. И потом, ночью, обожали проводить по кубикам рукой, спускаясь ниже…

Пушок, мы с тобой одной крови, ты и я!

Голова закружилась от таких потуг, но главное, что я сел. Теперь подтянуть ноги, и опереться на край кровати. Один раз такое было, в детстве, когда я сломал ногу, прыгая с одного гаража на другой. Мальчишки разбежались, увидев, как штанину прорвала белая острая кость. А я, как перепивший мужик, не мог встать, и всё время валился на спину. Изо рта лились стоны пополам со слюнями. Или это были слёзы? Пока не пришли взрослые и не отвезли в больницу. Помню шину из досок от забора. Матвеевна ещё долго эти доски вспоминала, когда к ней на огород повадились бездомные собаки. Или не собаки – вряд ли псам понадобилось бы выкапывать картошку.

Получилось! Я покачивался на дрожащих подпорках. Сердце в груди колотилось как маятник у бешенных напольных часов. Ещё немного и, проломив ребра, вылетит на мягкую подушку, скатится к белой простыне.

Комната кружилась, но я стоял! Пусть «раком», пусть шатаясь, пусть едва не стошнило, но стоял! Понемногу карусель останавливала веселый бег, и я попытался шагнуть. Маленький шаг для человека, но огромный для оборотня.

Истерический смешок вырвался сам по себе. В моём положении только и шутить. Согласно промяукал Пушок. Его полосатое величество неспешно подошло ко мне и потерлось о ногу.

– Уйди, полудурок! Уронишь же! – я подвинул пушистый бурдюк, чуть не упал на самом деле.

Кот запрыгнул на кровать и свернулся клубком, желтые глазищи следили за моими потугам. Показалось, что это животное ждет, что я буду делать, когда кончится кровать. А блестящая дуга спинки приближалась всё ближе. Глядя со стороны можно было подумать, что я играю в краба, двигался боком и также выпучивал глаза.

Рука обхватила круглую дугу, потная ладонь скользнула по блестящей поверхности, влажная полоса протянулась за ладонью и она остановилась. Упор найден, и я подтянул вторую руку. Как же приятно выпрямиться. Кровь перестала капать с груди. Я оглянулся и увидел, что красные капли пунктиром легли по простыне. Ох, и получу же я от Маринки.

Позади меня шевелились занавеси на межкомнатном проёме. Я собирался покинуть небольшую комнатку за печкой, по всей видимости, служившей спальней, так как кроме трюмо с зеркалом и кровати больше ничего и нет в это пенале с одним окном. На трюмо разные флакончики-одеколончики, женские прибамбасы, губнушки и мази. Сам чёрт ногу сломит в этом хаосе, а для женщин это идеальный порядок и каждая вещь лежит на своем месте.

И раз, и два, и три! Я оттолкнулся от кроватной дуги и пробежал несколько шагов. Как малыш, что учится ходить, отпускает маму и бежит на неверных ногах в объятия отца. Я оказался в большой комнате и успел зацепиться за спинку кресла. Ноги попытались сплясать джигу, но я с трудом уговорил их не делать этого.

В зеркальном шкафе отразилась моя бледная физиономия, словно меня долго и упорно возили лицом по побеленной печи. Чёрной паутины не видно ни на руках, ни на груди, только неровная дорожка струится вниз по торсу из раны. Шершавая ткань пледа щекочет ляжки, пожалуй, нужно присесть.

Стол под пластиковой скатертью, стулья со следами клея на перепялинах и спинке, диван с небольшим провалом, неудобное кресло, шкаф и тумбочка с неизменным телевизором – вот и всё, что сейчас танцевало перед моими глазами. Ни штанов, ни футболки не видно, а в валяющееся на диване платье нет никакого желания одеваться.

Я плюхнулся на кресло, старые пружины даже не обратили на меня внимания – за долгое время устали выпихивать посетителей. В задницу впилось твердое ребро фотоальбома. Я полистал плотные страницы: черно-белые фото, где улыбающаяся молодая пара держит на руках насупленного ребенка; первые красноватые цветные фото – девочка на стуле, неизвестно на чем держится пышный бант; девочка в садике; в школе; выпускной. Альбом закончился на фотографиях Марины с Фёдором и еще каким-то крепким парнем на природе. Или чей-то день рождения, или обыкновенный пикник. Федор улыбался в камеру, рука по-хозяйски покоилась у Марины на плечах. Девушка выглядела счастливой, даже сквозь эффект красных глаз видно безбрежное море любви, что выливалось брандспойтными струями на Федора.

Откуда-то издалека донесся сдавленный женский крик. Или это показалось моему воспаленному воображению? Я прислушался, но криков больше не повторялось. Может это звали корову на вечернюю дойку?

Я перелистывал альбомные корки, полюбовался немного на купальник Марины, её сфотографировали возле какого-то озера. И на этом альбом закончился. Я остался терпеливо ждать возвращения хозяйки дома. Рука и грудь всё так же ныли, но боль терпима, а ложиться в постель не хотелось – Пушок облюбовал её себе.

За темнеющим окном раздавался собачий лай, доносилось гоготание гусей, где-то кричал сумасшедший петух, перепутавший вечер с утром. Я хоть и жил в частном секторе, но у нас редко кто держал живность. Так, собаку-кошку и пару курей на яйца. Но ещё помню то время, когда на асфальте дороги встречались коровьи лепёшки, и по утрам будила звонкая перекличка петухов. Какое-то уверенное спокойствие наполняло деревенский вечер, решено – на пенсии тоже уеду в деревню. Рука автоматически начала перелистывать фотоальбом по второму разу. Я даже не смотрел вниз, думая о своём.

Обернувшись назад, я долго размышлял – почему не сорвался с места, почему не позвал на помощь? Почему терпеливо ждал, пока появится девушка? Ответ вырисовывался один – слишком скучно и обыденно катилась жизнь, что даже эта неприятность казалась обалденным приключением.

– А вот я по твоим вещам не шарюсь! – неожиданно раздался голос от дверей.

Как она так тихо вошла? Непонятно. Хотя она и сама по себе непонятна.

– Да я только посмотреть, – виновато пролепетал я. – Попался под руку и не смог удержаться.

– Тебе сейчас постельный режим нужен. Поверь мне, со мной было так же! Денек полежишь, а завтра будешь почти в полном порядке. Когда меня укусил Федор, я думала, что умру и белугой ревела на всю деревню. Хорошо ещё, что рядом оказались Иваныч с Вячеславом, они смогли объяснить, что к чему и взяли под своё крыло, – проговорила девушка, провожая меня до кровати.

Полулитровую баночку с солью примостила на тумбочку у телевизора.

– А где соседка, она же тоже собиралась зайти? – я аккуратно ложился на спину и ощутил, как вздрогнули поддерживающие руки девушки. Влажные ладони слегка дернулись по коже.

– Она не придет, поздно уже, да и живность свою нужно кормить, – как-то неуверенно произнесла Марина.

– А-а! Понятно, а я-то думал, что меня сегодня обещанными пирогами с картошкой накормят, – улыбнулся я.

– Будут тебе пироги, но только завтра. Сегодня же отдыхай, Женя, – девушка подоткнула одеяло, прикрыла у горла.

Так делала мама, когда я засыпал в детстве. Но что-то мне не понравилось в этом движении, вот только непонятно что. Глаза слипались, и мысли тяжело ворочались в голове, как гири в плотном ящике. Что-то настораживало, но это что-то решил оставить до завтра. Где-то проорал сумасшедший петух.

Ночью приснился сон, что мы с Мариной у лесного озера на пологой полянке. Она в очень откровенном купальнике, я почему-то в рыцарском облачении, блестящем и испускающем зайчики. Подарил ей букетик полевых цветов, она восторженно их приняла. Когда же я улыбнулся, то, откуда ни возьмись, появился трехголовый змей. Вместо драконьих голов на длинных шеях покачивались головы Федора, Иваныча и крепыша с фотографии.

Ступая перепончатыми лапами по камышам, это чудище начало приближаться. Из-за пояса сам собой выскочил меч и, играючи, срубил все три головы. Они футбольными мячами уплыли к другому берегу, пока туловище скребло лапами по земле. Я потянулся к девушке за заслуженным поцелуем, но Марина испуганно отпрыгнула в сторону, встала на четвереньки и протяжно и тоскливо завыла на меня. На крепком заду, разделенном веревочкой купальника на два восхитительных полушария, блестели капельки воды.

Глава 4

Этот сумасшедший петух когда-нибудь заткнётся? Сколько же можно кричать? А ещё и других подбил на хоровое пение, теперь семь или восемь солистов радуются восходящему солнышку.

Солнце встаёт? Значит, не такой уж петух и сумасшедший. С кухни тянулся аромат запекаемого теста и неповторимый запах картофельного пюре. Оборотень обещал – оборотень сделал! Или оборотица? Кто же его знает, как правильно. До вчерашнего дня вообще не знал, что они существуют, а сегодня сам такой же. Круто, блин!

Как там моя рука? Ух, поднялась! Ох, опустилась! Боль чувствовалась отдаленно, словно рука находилась в ванне со льдом. Не отдельно, конечно, но тело снаружи, а рука внутри, между застывших кусков холода. Такое же ощущение и на груди. Терпимо.

– Вставай, вставай! Я видела твою зарядку! – донесся с кухни веселый девичий голос.

Встала на четвереньки и тоскливо выла.

– Ты завтрак готовишь? Умница, дочка! – вспомнилась фраза из старого мультика.

– Как и обещала, готовлю пироги с картошкой. Не зря же столько соли набрала. Возможно, и мужики сегодня появятся, тоже поедят, а то питаются одной сухомяткой. Редко-редко когда нормальных щей сготовят, – пожаловалась Марина.

Я сел на кровати – от вчерашней слабости осталось легкое напоминание в виде головокружения. В ногах спал кот, сейчас он поднял заспанную морду и проводил меня полураскрытыми глазами.

– Штаны отдашь, или так и буду соблазнять тебя своим великолепным телом? – я выглянул из-за занавески.

– Да чего там великолепного-то? Тебя бы на месяцок на нормальный харч посадить, вот тогда и можно говорить о великолепии. А пока одни мослы, да жилы. Сейчас принесу, – отозвалась девушка.

Встала на четвереньки и тоскливо выла.

Через минуту я оделся в свои штаны и в чужую полосатую рубашку. Похоже, что футболка восстановлению не подлежит. Аромат печева привел на небольшую, аккуратную кухню. Вот тут я сидел, когда меня привели с улицы – знакомая скамья, укрытая цветастой клеенкой.

– Хлипковат твой Федор по сравнению со мной! – уверенно сказал я, когда потрескивание рубашки отозвалось на потягивание.

– Так не за массу люблю-то, а за характер! Если за объем, то все бы на слонов вешались! Но я передам ему твои слова, – парировала девушка.

– Да ладно, я же шутя! – слегка сдал назад, вот только ещё разборок не хватало.

Одно удовольствие наблюдать за сноровистыми движениями девушки. Как заправский кожемяка она мяла податливое тесто, под сильными руками масса становилась мягче зефира. Шлепок ложки пюре и конверт быстро защипывался, пока серое тесто не вздумало расползтись. Из-под вафельного полотенца выглядывали загорелые рубцы румяных пирогов. Я сглотнул нахлынувшую волну слюны.

– Чего сглатываешь? Нравятся? – девушка кивнула на объемное блюдо с печеными крепышами.

Девушка нравилась больше. В своем халатике, с забранными в конский хвост волосами, с легким напылением муки на фартучке и белой полоской на гладкой ноге – валькирия кухни, воинственная амазонка дуршлага и скалки! Я позавидовал Федору наичернейшей завистью.

Встала на четвереньки и тоскливо выла.

– Да я больше на тебя сглатываю, если бы можно укусить за румяный бочок, – промурлыкал я.

– Смотри, скажу Феде, тогда и кусать нечем будет. На кашку манную перейдешь, – рассыпалась колокольчиковым смехом Марина.

– За такое и зубов не жалко, – парировал я, – но это чисто между нами. А то и в самом деле скажешь, а мне потом объясняться, что я всего лишь ценитель красоты.

Марина ещё раз блеснула зубками, которые были белее муки самого высшего сорта, и кивнула на стул.

– Садись, ценитель красоты. Позавтракаешь и будем учиться владеть телом. Чего у тебя глазки опять заблестели? Не моим телом! Ты своим будешь учиться управлять.

– А-а-а, – разочарованно протянул я и цапнул горячий пирожок.

Из-за тонкой слоистой стенки пирога вырвался аромат горячей картошки. С тонкими оттенками лука и яйца, где-то далеко чудился легкий аромат сливочного масла. Я никогда так тонко не ощущал запахи!

А уж вкус!

Городские пироги ни в какое сравнение не идут с деревенскими. Может воздух так румянит, может молоко оживляет, или же опара без дрожжей вырастает сама? Желудок заныл от восторга, казалось, что горячий ручеёк блаженства пролился в горло. От вчерашней слабости осталось только воспоминание и редкие судороги.

Пироги улетали один за другим, Марина озабоченно посмотрела на исчезающую кучу. Я понял её озабоченность и решил, что ещё один и хватит. А может ещё один? А ещё?

– И куда в тебя столько лезет? Моим мужчинам не останется, проглот! – упрекнула меня девушка.

– Сама себе такую проблему создала, мням-мням. Ты читала у Экзюпери, что мы в ответе за тех, кого приучили? Вот и мучайся теперь! – возразил я второй биологической матери.

– Мда, если бы знать, что ты такой любитель пожрать – ни за что бы не укусила! – протянула девушка и вывалила из деревянной кадушки остатки теста.

– Ладно, не зуди. Я наелся. Показывай теперь, как мне из человека стать оборотнем? Мне раздеваться? Я помню, как ты медленно стянула халатик…

– Отстань, Казанова шуйского разлива. Да, раздевайся. При перекидывании ты вырастешь в размерах, а ещё одну рубашку я тебе не понесу. Не стесняйся, я тебя уже видала таким, и, если честно, это удручающее зрелище.

– Но-но, это поклеп и провокация! Я почти Аполлон, мне так мама говорила, – улыбнулся я в ответ.

Настроение великолепное, состояние такое, что вбей в потолок одно кольцо, а в пол другое, то повернул бы я крышу на все сто восемьдесят градусов. Силища в руках играла неимоверная.

Почему же я не испугался? Почему не забился в угол и не стонал от ужаса перед превращением и страшным будущим? Спрашивал себя об этом позже и сам себе в ответ пожимал плечами. Не знаю, возможно – природная безбашенность, возможно – тяга к приключениям, возможно – то, что Александр тоже как-то жил с этим. Нужно будет у него подробнее узнать об охоте. Хотя и Марина должна знать.

– Марин, а почему эти, как их, ведари охотятся на оборотней? Неужелинельзя жить в мире и согласии?

Она вытерла руки о фартук. Последние комочки теста легли у блюда с остатками картошки. Хватало ещё на три-четыре пирога.

– Ведари охотятся на тех, кто убивает людей. Убивает или обращает. Существует договор, согласно которому должно быть не более пяти тысяч особей двух видов, и при превышении этого лимита старый оборотень должен уступить место молодому.

– Значит, ты меня обратила и…

– Именно «И». Берендеи сейчас помогают ведарям, и завоёвывают «услугу». Если всё пройдет как надо, то мои соседи останутся нетронутыми. Правда, в таком случае придется уйти какому-нибудь старому берендею…

– И тебе не жалко? Ведь у какого-нибудь старого берендея может быть семья, дети.

– Чего же жалеть? Рано или поздно придется уйти и мне, – буднично ответила Марина.

Крепкие руки стряхнули муку и сняли фартук. Она проследовала за мной в комнату. Занавеси загорожены на случай, чтобы зеваки с улицы не увидели лишнего. Альбом с кресла удалился на телевизор. А я бы не прочь посмотреть ещё раз на Марину в купальнике.

Встала на четвереньки и тоскливо выла.

– Вещи на кресло и вставай в центр комнаты! – скомандовала девушка-оборотень.

– Хорошо, масса Марина! Женя будет хороший мальчик! – вспомнив «Хижину дяди Тома» ответил я.

– Сам ты масса! Это у меня кость тяжелая, а так я могла бы и в балете выступать.

Я никак не прокомментировал это заявление, знал, что тема веса для девушек весьма болезненная. Молча сложил вещи и сладко потянулся, краем глаза наблюдая за Мариной.Никакой реакции, словно на рынке оценивала мясо.

Тяжелый случай! Рука почти не саднила, от вчерашнего происшествия осталась небольшая нашлепка на коже. Никакой сеточки, никакой паутинки – обычная родная рука, знал её уже больше двадцати лет. На груди тоже красовалась нашлепка, вчерашняя дорожка крови за ночь осыпалась мелкими чешуйками, лишь тоненькими контурами напоминала, где протекла медленная струйка.

В зеркале отразился подтянутый молодой человек, не Шварценеггер, но и не дистрофик. А эта даже внимания не обратила! Какой удар по самолюбию…

– Вставай в центр и расслабься, – проговорила Марина.

– Совсем расслабиться? А то я еще в туалет после твоих пирожков не ходил, – съехидничал я.

– Вот тебе не надоело казаться остроумным? Может, сделаешь паузу, сэкономишь шутки и подождешь, пока не появишься перед родителями? – бросила Марина.

Она проверила плотность запахнутых штор, закрыла входную дверь на замок, задернула межкомнатные шторки. Полутемная комната создавала интим, если бы ещё этот интим использовать… Да что такое со мной происходит? Мысли сами собой сворачивают с обыденности в альковные просторы.

– Всё понял, жду указаний, – выпрямился я.

Я напрягся пару раз, соматически расслабился, выдыхая с полным снятием напряжения.

– Расслабься и представь себе самого лютого врага. Того, кто тебе всегда переходил дорогу, при виде его тебя постоянно трясет, – нажимая на каждое слово, проговорила Марина.

Да вроде бы и не было таких. Я перебрал в уме всех ребят, с которыми так или иначе воевал – вроде бы сейчас ни к кому претензий не осталось. Попробовал копнуть глубже, дошел до детского сада, но тоже ничего не вышло: за лопатку уже отомстил, а что сломали игрушку – так это не моя была.

– Не получается! Нет у меня таких врагов, – выдохнул я.

– Что, совсем никого вспомнить не можешь? – поинтересовалась Марина. – А не вы ли с ведарем в том году семерых положили?

– Нет, конечно же не мы! Там был черный зверь, получеловек-полупес. Вот он-то всех и погрыз.

Передо мной полыхнуло видение прошлогодних событий: сияющие ярче лазерной указки глаза, струйки крови из шей нападающих, оторванные руки. Меня передернуло от отвращения.

– А теперь посмотри на свою руку, – выдернул из воспоминаний девичий голос.

Ладонь вытянулась и покрылась шерстью, ногти уплотнились и посинели. Сквозь шерсть выглядывали подушечки пальцев, с каждой секундой мех густел и рос, словно трава при ускоренной съемке в телепрограмме о ботанике. Но вот она начала съеживаться.

– Продолжай думать, продолжай ненавидеть! – выстрел голоса.

Перед внутренним взором снова эти красные глаза, темнота и сырость. Снова крики боли и предсмертное хрипение. Я чувствовал, как по жилам забурлило напряжение, словно двумя руками схватился за незаземленные провода. Сначала легкое, потом напряжение увеличивалось, будто кто-то невидимый крутил рукоять настройки. Рвущие одежду лапы, хруст костей, мокрое чавканье огромной пасти. Меня уже колотило от бьющих разрядов. Я смотрел на Марину, сквозь неё, в ту самую промозглую осеннюю ночь. Черная шерсть лоснится на боках, согнутые ноги делают шаг ко мне. Окровавленные клыки оскалились в радостной ухмылке. Марина уменьшилась в размерах, а я уперся загривком в потолок и собирался расти дальше.

– Вот теперь ты стал симпатичнее, – сквозь оглушающий стук сердца в ушах, донесся голос Марины, – посмотри на себя в зеркало!

Я нагнулся к зеркалу шкафа, и на меня уставилась морда медведя, более плоская и клыкастая. Из-под черных брыл выскакивали белые клыки, более похожие на зубья бороны. Густая темно-бурая шерсть покрывала всё тело, сквозь неё проступали объемные мускулы. Вот теперь я мог посоревноваться и со Шварценеггером! Если он, конечно, тоже не оборотень.

Я улыбнулся этой мысли и в зеркале отразился оскал пугающей пасти. От вида огромных клыков я отшатнулся, и лапа сама ударила по отражению. Зеркало брызнуло миллиардом мелких осколков. Они застряли в шерсти на вытянувшихся ногах, осыпали мощную грудь, кольнули поджарый живот.

– Ну ты и засранец! – прокомментировала Марина. – Ты теперь мне зеркало должен.

– А ты мне должна нормальную жизнь, – вырвался из моей глотки хриплый рев. – Куда я теперь таким пугалом? Ни на дискотеку, ни на гулянки, только в армию.

– Я уже попросила прощения, – тихо сказал Марина. – Сделанного не воротишь, тебе остается просто смириться и научиться с этим жить. Либо попытаться лишить себя жизни, а это оборотню очень трудно сделать – слишком уж силен инстинкт самосохранения. Мне рассказывали, что другие пробовали и стрелять себя, и вешаться, но уворачивались в последний миг или рвали веревку. Самый оптимальный вариант это спрыгнуть с обрыва, но и то не факт, что разобьешься.

От её слов я успокаивался, и моё тело принимало первоначальный вид. Осыпались осколки зеркала с редеющей шерсти, руки и ноги уменьшились в объемах. Лицо чесалось, когда в него втягивалась шерсть. Так оно чешется при недельной щетине. Такой же зуд расползался по всему телу.

Я неожиданно поймал себя на мысли, что прикрываю пах руками – трусы не выдержали увеличения тела и упали тряпочкой на блестящие осколки. В таком положении очень трудно спорить или противоречить – вступал в действие психологический барьер стыда. Недаром же фашисты в Великую Отечественную допрашивали в основном обнаженных людей.

– Кинешь штаны? – смиренным тоном поинтересовался я. – А то боюсь, что потянусь за ними и откроется неприглядное зрелище.

Марина тоже обратила внимание на мои руки, взвизгнула и бросилась прочь из комнаты. Ей-то хорошо – она в тапочках, а мне пришлось со скоростью черепахи делать три шага по направлению к креслу, как йог вышагивал по битому стеклу. Всё равно три или четыре осколка полоснули по коже ступней. Пока надел штаны, еще пару раз наступил на пол.

– Ты всё там? – донеслось из кухни.

– Да всё я, всё! Неси бинт и йод, пока не истёк кровью и не уделал полностью твои замечательные дорожки, – крикнул я в ответ.

Марина принесла совок с веником и кинула мне моток ваты с пузырьком йода. Пока она убиралась, я обработал раны желто-янтарной жидкостью. Прямо идиллия получилась – она убирает дом, я зашиваю раны. Всё как в средневековье, когда рыцарь вернулся с похода и латает прорехи, а жена суетится по дому.

– Ночью пойдем в поле, там зеркал не будет! – пробурчала Марина. – Заодно и побегать попробуешь, а то пока и ходишь с трудом.

– В поле это хорошо, но мне бы домой надо. И так ночь не ночевал, родные забеспокоятся.

– Сегодня днем сходим к соседке, от неё позвонишь. Домой тебе пока нельзя, если тут я с тобой справлюсь, то там ты можешь всех порвать, – резонно заметила Марина.

Я вырвал из ноги ещё один осколок.

Днем мы вышли за калитку. Моя «буханочка» умылась утренней росой и по ней стекали вниз темные разводы. Дракон с дома Иваныча проводил нас насмешливым взглядом, его клыки по размеру подходили к моим, так что я буду знать, где взять запасную челюсть в случае чего.

На улочке никого не оказалось, поэтому пересуды за спиной Марине не страшны. Мне-то всё равно, а честь девушки может пострадать, если её увидят с другим мужчиной. Если рядом, то целовалась, если за ручку, то уже спала – злые языки всегда наготове и только ждут момента, чтобы вонзиться в жертву.

Возле дома соседки нас встретил скулящий песик. Окрасом похожий на лису, он поджал короткий хвост и всем своим видом выражал мировую скорбь. Застыв в калиточном проёме, он попытался рыкнуть на нас, но потом его неуверенные ноги понесли тощее тельце прочь. Отбежав на приличное расстояние, собачонок даже попытался тявкнуть пару раз. Я рыкнул в ответ, и скулящее ядро припустило прочь по улице.

Добротный дом встретил нас тишиной и каким-то будоражащим запахом. Он влезал в ноздри, манил и тянул к себе, неожиданный и резкий, словно выстрел в тумане, словно гром в феврале, словно… Кровь! Крупные красные шлепки вели за угол дома.

– Спокойно, Женя, – прохрипела Марина. – Следуй за мной, я смогу удержать тебя.

– От чего удержишь? – мой голос тоже вырвался с хрипотцой.

– От непродуманных действий. Нас может потянуть на свежее мясо, так что держи себя в руках.

Как же пахнет… Словно лизнул детские санки зимой и теперь чувствовалась боль на языке, парил запах свежей крови, пополам с резким ароматом металла. По телу пробежали небольшие разряды тока. Мы прошли по кровавым шлепкам за угол дома, и на чурбачке для колки дров увидели источник запаха. Обезглавленная курица лежала пернатым рюкзачком рядом с окровавленным топором. Отрубленная голова уставилась клювом на нас, полузакрытые пленкой глаза смотрели с укоризной, словно мы были виноваты в её смерти.

Но не это привлекало внимание, красное мясо, жилы, запекшаяся кровь – всё это тянуло к себе, призывало вонзить клыки, рвать когтями и упиваться своей силой и могуществом. Жесткая ладонь обожгла кожу на щеке, будто грелкой шлепнула с размаха.

– Не вздумай оборачиваться! Держи себя в руках, – повторила Марина.

Я громко выдохнул, сбрасывая наваждение, с огромным трудом отвел глаза в сторону. Обычный дворик, потемневшие от времени сараечки-пристроечки, туалет смотрит на небо сердечком. И посреди двора топчан…

– Идем! Соседка куда-то отлучилась, так что мы можем быстренько звякнуть и отправляться обратно, а то весь зеленый стоишь, – металлическим голосом проговорила Марина.

Я, покачиваясь, как после выкуренной впервые сигареты, прошел за девушкой в дом. Запах, одуряющий, зовущий – он тянулся отовсюду. Я заметил, как на руке уплотнились ногти и слегка потемнели волосы. Сам себя ударил по щеке, боль снова отрезвила. Если так пойдет и дальше, то рука у меня будет набита капитально, да и рожа тоже.

– Вон телефон, звони. А я пока записку напишу, что мы заходили, – Марина кивнула на обвитый белой спиралью телефон.

– А соседка не заругается?

– Это в городе вы прячетесь за семью запорами, а у нас от соседей двери не закрывают, как сейчас.

Судя по вытянувшемуся проводу от трубки к телефону – соседка любила поговорить между делами и ходила с трубкой из комнаты в комнату. Несколько гудков спустя в мембране закашляло, и далекий мамин голос вымолвил привычное «Алло!».

– Мам, привет, это Женя! Звоню тебе сейчас от Сашки, он просит меня помочь ему с баней. Тут делов на пару дней, так что я ненадолго задержусь.

– А как же техникум, Женя?

– Мам, там всё нормально, сама знаешь. Экзамены я все сдал, а диплом ещё не скоро. Чертежи и дипломную работу я уже отдал, так что немного развеяться не повредит.

– С машиной всё в порядке? – после небольшой паузы взял трубку отец.

– Да, пап, не волнуйся! Стоит сейчас и блестит как у котика… глазки!

– Ну смотри, Женя, если что случится, то я тебе эти… глазки на одно место натяну и моргать заставлю.

– Всё понял, шеф! Не извольте сумлеваться! Маме привет, через пару дней буду.

– Давай аккуратнее там. Пока.

Короткие гудки. Вот непонятно – о чем он говорил «аккуратнее»? То ли обо мне, то ли о машине.

– Не хотела бы я быть твоей женой, – из комнаты вышла Марина.

– Чой-то? Это что еще за заявления?

– Да врешь ты больно складно, – Марина обернулась в дверях. – Пошли, что ль?

– Не, стоп! Ты не поняла, это же ложь во благо! – пошел я следом.

– Ага, рассказывай, – не оборачиваясь, прокомментировала она.

– Чего рассказывай? Сама знаешь, если бы я им рассказал, что со мной произошло, то прислали бы белую машинку с красной полосой, а в ней двое дюжих санитаров с крайне немодной рубашечкой.

– Да-да-да! И обманывая жену, ты бы так же себя оправдывал!

Не сразу до меня дошло, что она меня дразнит.

– Эх, отвести бы тебя на сеновал и объяснить, что нельзя так издеваться над мужчинами, да боюсь ты Феде расскажешь, – рассмеялся я.

– Конечно, расскажу, во всех подробностях, не извольте сумлеваться! – подмигнула она, крутнув объемным задом.

Вот только набрал воздуха, для того, чтобы выплеснуть ещё пару солдафонских комплиментов, как иной запах коснулся моих ноздрей. Я явственно ощутил, как ежик коротких волос встал дыбом, даже в подмышечной впадине зашевелились, не говоря уже о других местах. Гуще куриной крови, слаще, привлекательнее… негромкое рычание вырвалось из груди, но я успел перехватить Маринину ладонь.

– Попалась! – привлек я её к себе.

Тяжелые шары грудей слегка расплющились от соприкосновения с моим телом, жаркое дыхание опалило щеку. Теплое бедро прижалось к паху, вызвав томление внизу. Но не от девушки шел одуряющий запах, от которого мутилось в голове. Откуда-то сзади, из оставленного дома. Я ещё раз втянул ноздрями пряный воздух.

– Пусти, нас же увидят! – отстранилась Марина.

Я сообразил, что держу её в объятиях на улице, и с неохотой выпустил из рук упругое тело. Затявкал рыжий песик, дрожащие лапки вели его к дому. Захотелось ещё раз рыкнуть, но уж слишком жалобно он выглядел.

Запах понемногу испарялся из ноздрей, волосы опускались, но поднималось что-то другое, что касалось бедра Марины.

Я уже с трудом себя сдерживал, когда мы молча прошли домой – сказывалось долгое отсутствие женской ласки. Куриная голова! Во что мне поможет, так нужно её себе представить, или того разрубленного щенка. Я тут же уселся в кресло и закинул одну ногу на другую.

– Значит так, Евгений! Шутки шутками, но если себе еще раз позволишь подобное распускание рук, то я тебе их сломаю, – спокойным и ровным тоном обратилась ко мне хозяйка дома.

Это заявление окатило ушатом холодной воды (именно то, чего мне сейчас так не хватало), и почему-то я ей поверил. Может слишком убедительно она это сказала.

– Всё понял! Дурак! Раскаиваюсь! – отрапортовал я тут же.

– Ну-ну, посмотрим, – покачала головой Марина. – Сейчас отдыхай, тебе нужно выспаться перед ночью. У нас запланированы полевые учения.

– Во как! Именно то, что нужно, ведь если я не попаду в институт, то как раз полевые учения меня и ожидают. Прости, а сейчас ты не могла бы отвернуться, а то мне не очень удобно вставать, ведь ты недавно ко мне бедром прижалась…

– Может тебе всё-таки сломать одну руку, самец озабоченный? Так, для профилактики, – поинтересовалась Марина.

– Да я-то чем виноват? Это физиология так отзывается! – возмутился я. – Сама виновата, что родилась такой красивой.

– Вали давай, ловелас, – хмыкнула Марина и отвернулась к окну.

– Вот несправедливо получается, она бедрами прислоняется, а я страдай, – проговорил себе под нос. Когда я встал, то ширинка чуть не разорвалась. – И ведь всё мы, мужики, виноваты у них. То не так прижался, то голова болит.

– Чего ты там всё бурчишь? – спросила Марина, глядя сквозь занавески на веселый солнечный день.

– Ничего не бурчу! Спать иду, вот колыбельную себе напеваю, – тут же отозвался я.

– Ну-ну, пой птичка, пой, – пропела Марина грудным голосом, – Пой, не умолкай.

– Злая она. Уйду я от неё, – пожаловался я лежащему на кровати коту, – Вот научусь себя контролировать и тут же уйду. Вот тогда она поплачет. Вот тогда она повыдергивает себе косоньки, а уже поздно будет – улетит сокол ясный в дали неведомые.

– Ты с кем там, с домовым? – донесся из комнаты девичий смех.

– С котом, он единственный тут меня понимает. Ведь он такой же гуляка, как и я.

– Я его кастрировать собираюсь, если хочешь, то и тебя за компанию смогу. Тогда вы друг друга ещё лучше понимать станете.

Я посмотрел в янтарные глаза будущего евнуха, он посмотрел в мои, и мы оба горестно вздохнули.

– Уйду я от неё, кот. Вот честно – уйду и тебя с собой заберу, потерпишь немного?

Кот согласно мяукнул и потерся о плечо лобастой башкой.

Глава 5

Дрема подкралась под тракторное гудение кота. До вечера ничего не происходило, я слышал сквозь сон тихие шаги Марины, стеклянное позвякивание и натужные жалобы пружин, когда она садилась на диван. Вроде бы и сон, и в тоже время дремота, когда всё воспринимаешь, но ничего делать не хочется и балансируешь на тонкой ниточке между сном и явью. Можешь сказать какую-нибудь шутку, но так влом и лишь сохраняешь это сладкое состояние, продлеваешь его и наслаждаешься.

Звуки с улицы вторгались с дремоту, то машинные моторы, то детские голоса, то мат проходящих мужчин. Кукареканье петухов, лай собак и томное мычание коров влезали в общую картину.

– Эй, Евгений, ну ты и спать! Ты, похоже, любитель трёх «ать», – прозвенел голос Марины.

– Что за «ать»? – я сразу открыл глаза, чувствуя себя отдохнувшим и набравшимся сил.

– Жрать, спать и ср… Ну в общем ты понял, – прыснула Марина.

– Я бы ещё про «трахать» упомянул, но боюсь, что руку сломаешь, – я распахнул одеяло.

– Точно, сломаю. Поэтому не упоминай, – без тени улыбки заметила девушка.

Притворно вздохнув, я поискал глазами кота, но единственное понимающее меня существо куда-то смылось, и пожаловаться было некому. Ну и ладно, с кухни доносился аромат сваренной капусты, терпкой гречки и приготовленного мяса – ради этого стоило и потерпеть. Быстренько одевшись и умывшись, я взгромоздился на кухонный табурет.

Я оценивал силы нового тела, пробовал на вкус новые ощущения. Запахи проявлялись гораздо четче, чем через неделю после того, как я бросил курить: тогда на меня свалился целый букет ароматов, как хороших, так и не очень, вплоть до резкого запаха навоза. Вкусовые впечатления тоже оказались на высоте, словно после месячной больничной перловки дорвался до «шведского стола».

Хоть Марина и превратила меня в оборотня, но нужно отдать ей должное – готовила она отменно, в каком-нибудь столичном пафосном ресторане её произведениям цены бы не было. Таких щей никогда в жизни не пробовал, капуста слегка хрустела на зубах, картофель мягко рассыпался, сало с вкраплениями мяса плавало небольшими суденышками по беленному сметаной морю. Желудок радостно выл от таких кулинарных изысков, а впереди ожидала рассыпчатая каша с жареным мясом. Я становился всё добрее с каждой ложкой и ещё раз позавидовал Фёдору: умница, красавица и готовить умеет.

– Может, усыновите меня? Я вам дрова колоть буду, и канделябр научусь правильно держать, – жалобно попросил у сидящей напротив Марины.

Из-под синей футболки выглядывала серая лямка лифчика, тяжелые шары груди почти касались стола, когда она, упершись локтями в столешницу, положила подбородок на кулаки и смотрела на закатные краски. Волосы стянуты в конский хвост и открывают пульсирующую жилку на виске, розовое ушко, длинную шею.

– Уматерить можем! Не надо? – Марина допила чай и отставила кружку к блюду с остатками пирогов.

– Это я и сам могу, так что не надо! Налопался я, хозяюшка. Вот накормила, напоила, теперь бы в баньку ещё и на полати, – я отвалился от стола.

– В баньку завтра, сегодня вымазаться успеешь по самые уши, – Марина отошла к умывальнику и сноровисто помыла посуду.

– Ах да, у нас же сегодня полевые учения. Что же, рассказывай диспозицию, где находится стан врага и скольких пленных не брать? – уроки по военной подготовке дали о себе знать.

– Никаких пленных брать не надо, всего лишь следуешь за мной. Запомни – молча и без своих шуточек. А на месте я покажу, что нужно будет делать. Что делать, а ни чем заниматься, – она задушила в корне мой незаданный вопрос.

– Ну и ладно, не больно-то и хотелось, – пробурчал я и вслед за ней начал обуваться.

Мы вышли под закатное небо, напоминавшее своей желтизной грушу «дюшес». На красном западе умирало солнце, умирало как птица-феникс, чтобы завтра вновь родиться на другом конце света. Редкие стрижи стрелами носились на фоне затухающего неба. Воздух напоен всевозможными запахами, теперь я начал лучше понимать собак – ведь так много интересного и хорошо пахнущего кругом. С хорошо пахнущим я поторопился – мой взгляд наткнулся на коровью лепешку. Аккуратно обошел подарок парнокопытного.

Машина терпеливо ждала, пока я нагуляюсь. Темно-зеленые бока покрывались легкой насыпью пыли, эти деревенские дороги никогда не знали асфальта. Да и не нужен он ста пятидесяти метрам улицы, только бы портил общий фон сельской идиллии.

– Сейчас перейдем через дорогу, и ещё километра полтора по полю. Так что береги кроссовки, – посоветовала Марина, – и не прижимайся ко мне так, иди на пионерском расстоянии. А то бабки тоже смотрят в окна, мало ли чего расскажут.

– Сейчас бабки всё больше в телевизор смотрят, вот это окно им интереснее, моя даже с президентом иногда ругается. С американским, – зачем-то уточнил я.

Марина натянуто улыбнулась, оглядываясь по сторонам. На тихой улочке копошился в машине мужичок, но он находился далеко, и только приветственно махнул рукой на кивок девушки. Игравшая в куче песка стайка детей не обратила на нас никакого внимания. Наш выход остался незамеченным. И это не могло не радовать.

– Вот скажи, Марин, когда ты обернулась в оборотня – куда подевалась шикарная грудь и вообще? – решился я задать давно волновавший вопрос.

– А я всё думала, когда же спросишь? – хмыкнула Марина, – Никуда она не подевалась, трансформировалась и всё.

– То есть как?

– А вот так. Зачем оборотням половые причандалы? Думаешь, мы с Федей быстренько обернулись, почпокались в кустиках и как два медведя пошли спать по своим берлогам? – проворчала Марина.

– Фи, как грубо! Можно же было и просто ответить, я бы понял.

– Да одолел ты своими шутками и приставаниями. Я не такая, как встречавшиеся тебе девушки, я люблю одного человека, он любит меня и это-то и есть счастье. А не то что пошпилил одну, поставил зарубку на стволе, она поставила магнитик на холодильник и оба довольны. Это не любовь, а безобразие какое-то, – сделала мне выговор Марина.

– У меня есть такой друг. Он владеет своим делом, но как шляется от жены… мама не горюй. Так вот, он объясняет после очередного косяка, что любит только её одну. Так и говорит: «Я, мол, Лариса однолюб, но многотрах». И она ведь прощает, с такой-то железной логикой не поспоришь, – ответил я на выговор.

– Как прощает? – удивилась Марина.

– Просто она такая же «однолюбка», только не афиширует свои похождения, – улыбнулся я.

Марина посмотрела на меня и звонко расхохоталась, будто колокольчики прозвенели на свадебной тройке. Мы почти вышли из деревни, до дороги рукой подать. Закончились дощатые заборы с серой перекопанной землей, начались черемуховые, сиреневые, калиновые кусты. Невысокими, но надежными заборами они охраняли поля от летящей с дороги пыли и песка. Новые, неизвестные раньше запахи будоражили ноздри, кровь бурлила от прелести окружающей природы, романтики заката и аромата идущей рядом женщины.

Похоже, что кровь играла не только у меня. Возле нас остановилась машина.

– Эй, красавица! Бросай своего колхозана, прокатимся с ветерком? – из подъехавшего чёрного джипа высунулся бритоголовый парень.

Ещё две башки маячили за затемненными стеклами.

– Ребят, езжайте себе мимо! – буркнул я им в ответ. – Не трогайте жену.

– Какую жену? Кого ты лечишь, навозник? Или ты давно зубы в кармане не носил? – опустилось второе стекло, и высунулась ещё одна голова. – Где колечко на пальце? Или вы сожители? Тогда тем более не жмись, поделись кралей!

Морды заржали на моё молчание. Молодые, лет на пять-шесть старше меня, но вкусившие власти. Перед глазами снова промелькнула осенняя драка, тогда ИХ тоже было больше. Я почувствовал, как назагривке зашевелились мягкие волосики, будто рядом с трансформаторной будкой встал.

– Ребят, не лезьте, вам же хуже будет! – попросил я их миролюбиво.

– Кому хуже? Ты чего чешешь, мудила? Брусок, давай накидаем этому черту и бабу отдерём перед ним. Пусть знает, как с нормальными людьми разговаривать нужно! – обратился к шоферу заговоривший парень.

– Не надо, мальчики! Я прокачусь с вами, – встряла в разговор Марина.

– Марина! – воскликнул я. – Значит, со мной кататься не хочешь, а с этими…

«Нормальные люди» заржали как кони, один заулюлюкал, как на охоте гонят псов.

– Вот так-то, колхозан! Баба знает, с кем ей лучше! Вали давай, перекидывай навоз, а то пропустишь посевную! – раздалось из машины, пока Марина открывала блестящую дверь.

Сидящий позади парень по-хозяйски приобнял её, пожамкал в ладони упругую грудь, и поцокал языком в восхищении.

– Я быстро, Женя! Жди меня у расколотой березы, она одна в поле, мимо не пройдешь, – обернулась ко мне Марина.

– Послезавтра приходи, раньше не отпустим! – крикнул шофер. – Такую кралю нужно за семью заборами держать, мудила!

Джип взревел и, чихнув облаком выхлопных газов, сорвался с места. Я ещё немного постоял – изображал из себя преданного всеми человека. Когда же джип скрылся из виду, перешел дорогу и направился на поиски той самой березы. За Марину не переживал, больше тревожился за парней.

Может, надо было вернуться и «Скорую» вызвать? Но потом откинул прочь эту мысль – сами виноваты. Подобные упыри могут немало крови попортить, так пусть теперь получают заслуженную награду. Хотя… где-то глубоко внутри ныл комарик сожаления и тревоги, тонкими ногами перебирало по печени чувство, что должно случиться что-то плохое.

Под ногами халвой рассыпались комья земли, буйные сорняки усеяли громадное поле. Похоже, что поле в этот год отдыхало, так как были видны прошлогодние борозды, а на другой стороне дороги темнела возделанная пашня. Я покопался в памяти – один год поле засевается, один год отдыхает под навозом, кажется, так говорил знакомый агроном. Поскользнулся на скрытой в траве лепешке и действительно убедился, что поле отдыхает.

Станцевав «лунную походку» Майкла Джексона, я кое-как очистил от зеленой вонючей жижи кроссовок. Огромным кариесным клыком, из земли поднималась расколотая молнией береза. Она одна росла посреди поля, раскидистая, вольная, ничто не мешает глотать солнечные лучи ваннами. В неё-то одну и зарядила шальная молния. Почернела, местами обуглилась, но всё равно пыталась выжить. Плевала на все ветра и невзгоды и тянула вверх молодые листочки, на тонких ветвях покачивались длинные сережки.

Последние закатные лучи окрасили её в багряный цвет. Эх, были бы кисти и мольберт…

Были бы кисти и мольберт, то отложил бы их в сторону, чтобы не портить своей мазней обаяния дикой красоты и непокорности. Рисовать всё равно не умею, а портить такое чудо карикатурой – насмехаться над святым. Словно рисовать безного калеку с куриными ногами. Остается только восхищаться такой жаждой жизни и жгучим стремлением к воле.

Я сам себя поймал на том, что стою, прислонившись лбом к шершавой коре. Какое-то спокойствие передавалось от этого дерева ко мне, словно истончившиеся нервы поставил на зарядку и они с каждым моментом крепнут и наливаются новым терпением. Кругом зеленой простыней раскинулось обширное поле. Запахи ранних цветов, вперемешку с ароматами коровьих лепешек и березовой листвы забиваются в пазухи носа. Такие моменты хотелось тянуть подольше, вспоминая о них холодной зимой и немного оттаивая душой.

Сгущались сумерки, над кроной березы с сердитым гудением бас-гитары разлетаются майские жуки. Подпрыгнув, я поймал одного. Самец или самка? Маленькие или большие усики – причуда из детства, когда в спичечный коробок подбирали пару, и потом делали домик с молодыми березовыми листьями, чтобы на уроке выпустить их из-под парты и довести учителей до белого каления.

Жук пощекотал волосатым брюшком по пальцу, пока колючие лапки вытаскивали тяжелое тельце к возвышению. Распахнув пластинчатые крылья, жук выпустил стрекозиные крылышки и, что-то недовольно бурча, улетел.

Запах. Снова возник тот самый запах, что я ощутил в доме у соседки. Источник этого запаха летел ко мне со скоростью гоночной машины. Огромный получеловек-полумедведь со знакомой одеждой в пасти казался в наступившей темноте страшным привратником славянского ада. Глаза горят янтарным пламенем, клыки чуть не прорывают несомую ткань.

– Нравлюсь тебе такой? – выплюнув из пасти одежду, прорычало страшное существо.

– Нет, такой я тебя не хочу, – вырвалось у меня само собой.

– Оторвать бы тебе сейчас руку, да я уже потренировалась. Раздевайся! – рявкнула Марина-оборотень.

– Что с парнями? – поинтересовался я, пока складывал штаны и рубашку.

– С ними всё в порядке. Поломала их немного, но зато на будущее запомнят, что нечего у таких парней телочек отбирать! – ощерилась Марина.

Из её пасти ещё раз пахнуло тем самым сладким запахом, но мне было не до этого – я сосредоточился на чёрном звере. На убийце. На жестокой твари.

Снова мышцы взвыли от бьющего тока, ноги по мохнатости не уступали заросшему мхом березовому боку. Скромно прикрытые причандалы действительно втянулись в тело – и как это я первый раз не заметил?

Мир заиграл новыми красками, я щелкнул пастью, ловя на лету пролетающего жука, только хитиновые крылышки хрустнули на клыках.

– Хорош оборотень! – прорычала Марина. – Вместо людей он жуками питается.

– Сейчас догоню и заставлю червяка сожрать! – рыкнул я в ответ.

– Ха-ха-ха! – вырвалось из утробы у существа. – Ты сначала догони! Мудила!

Она сорвалась с места, я прыгнул за ней. Оказывается на четырех лапах гораздо удобнее бегать, чем на двух. Передние проносились между задними, из-под лап бегущего впереди оборотня вылетали комья и застревали в моей шерсти. Я летел за ней следом и испытывал чувство невообразимого восторга, будто я снова малыш и открываю подарок от деда Мороза. Ветер дико выл в ушах, как воет воздух в приспущенном окне летящей по трассе машины.

Огромная масса впереди летела выпущенной торпедой, я еле поспевал за ней. Лапы сами выбирали дорогу. Мы мчались сквозь время и пространство, лапы взрыхляли землю, сквозь зубы залетал холодный воздух, по шерсти пробегали искры.

Я догнал бегущую медведицу, и мы покатились огромным клубком в зелень оврага. Её ярко-желтые глаза засверкали из косматой шерсти, язык слегка свесился мокрым лоскутком на клыках. И запах, вновь раздался этот раздражающий и такой сладкий запах…

– Слезь с меня, озабот! – щелкнула у моего уха клыкастая пасть. – Иначе останешься без половины морды.

Я невольно отодвинулся, в человеческом обличье она мне нравилась больше, а тут… Извращение какое-то. Бухнулся на спину рядом с лежащей оборотицей, её глаза уперлись в небо, мохнатая грудь мерно вздымалась, будто и не было получасовой гонки с препятствиями.

Ночь накрыла небо огромным дуршлагом, сквозь дырочки которого перемигивались далекие звезды. Большой дырой светила круглая ноздреватая луна. Хотелось двигаться ещё и ещё, я постоянно держал в уме образ того самого черного зверя, не позволял пропадать ни на минуту. По жилам тёк горящий бензин, вместо мышц ощущал сжатые пружины, кости же из титановой арматуры. Я мог сделать многое, но лежал и впитывал пространство ночи. Её шумы и ароматы.

– Вот то самое время, когда мы наиболее могущественны и наиболее уязвимы, – вместе с хриплым рычанием донеслось из пасти Марины.

– Почему? – я вздрогнул от её голоса.

– Мы забываем, что смертны, и идем до конца, даже не оберегая свою шкуру. Ведари этим пользуются и ловят нас на ярости ночи. Днем мы ещё можем с собой совладать, но по ночам луна заставляет терять все препоны. Мы бесстрашны, но этим и уязвимы. Поэтому не выходи по ночам, даже в туалет, – грохнула оборотица и, легонько оттолкнувшись передними лапами от земли, встала на задние, словно отогнули и отпустили «неваляшку». Впечатлило, я такое видел только в фильмах.

– Даже если зеленых яблок обожрусь?

– Грх-грх-грх.

Я не понял сначала, что она так рассмеялась, будто над самым ухом раскаркалась огромная стая ворон, причем каждая особь норовила каркнуть громче. А потом Марина показала мне язык. Вот тут я действительно едва не сходил в туалет, причем под себя. Вид дразнящегося оборотня леденил кровь до такой степени, что прямая кишка стремилась распрямиться ещё больше. Огромная машина для убийства стояла на задних лапах, шкура переливалась в серебристом свете, глаза светились потусторонним светом, и между огромных клыков плескалась красная ленточка языка. Жуть!

– Со своим телом разобрался? – спросила Марина, когда налюбовалась моей обескураженной мордой.

– Да, более-менее.

– Тогда догоняй! – и коричневая молния понеслась по прошлогодней траве, по молодым стебелькам, по канавам и рытвинам.

Я рванул следом, но, как ни старался, не мог догнать и когда прибежал к дереву, Марина стояла одетая и завязывала в хвост густые волосы.

Опять облом!

Пора бы уже привыкнуть, но я всё еще не оставлял надежду хоть краем глаза огладить округлые формы без одежды.

– Дыши медленно, смотри на что-либо успокаивающее! – обычным голосом проговорила Марина.

– Ты хотя бы отвернись, а то увидишь меня во всей красе под лунным светом и воспылаешь неземной любовью! – рычание перемежалось с обычными словами.

– Болтушка! – прыснула Марина и отвернулась к деревне.

Шерсть втягивалась, по телу снова пошел зуд, от которого хотелось сорвать несколько пластов коже и вдоволь начесаться. Грязные ступни сунул в собранные гармошкой штаны, чтобы не испачкать. Руки тоже мало отличались от ног, но их хотя бы отряхнул, а вот с ногами проблемно. Прикинул расстояние до деревни, вспомнил о коровьих подарках и натянул на ноги кроссовки. Уж лучше помыть изнутри, чем шлепать по колючим стеблям.

– Слушай, чего хотел спросить! Вот объясни мне такую ситуацию – если людей не трогать, то тогда ведари не будут лезть?

– Да, – ответила Марина, – Но у тебя пока ещё не было предела, поэтому ты не знаешь, как это тяжело.

– Что это за предел? – я пнул кусок земли, тот рассыпался с шорохом по траве.

– Раз в месяц приходит такой день, когда ты не в силах соображать и рвешь и мечешь. В этот день люди все представляются одним большим куском мяса, а ты чертовски голоден.

– То есть это как месячные у женщин?

– Чтобы тебе стало понятнее – да! Но только в тысячу раз хуже. Для этого и надеваются на ворота веревочки с мешочками.

– А почему тогда на наших воротах веревочка не затянута?

– Не можем мы её касаться, вплетена в веревку заговоренная медь, а в мешочках зверобой и ещё что-то. Но что я тебе рассказываю, придем домой, и там сам всё попробуешь.

Пока мы шли по полю, я обратил внимание на торчащий из Марининого кармана бумажник. Вроде бы на выходе из дома у неё ничего не было. Или это привет от парней?

– Марин, а что такого ты сделала ребятам, что они тебе отдали свои сбережения? – спросил я, не откладывая на потом.

– Да я у них и не спрашивала. Настучала по лысым головам, да забрала, пока они в отключке лежали. У меня же ещё один нахлебник появился, так что нужно запасаться едой – неизвестно, когда еще появятся Иваныч с ребятами.

Ни капли сожаления не просквозило на её чистом лице, освещенном серебряным светом луны. Будто так и надо. Парни похвастались – парни получили. Спокойно и буднично. То, что это подсудное дело, или что ребята вернутся и не одни – она вряд ли догадывалась. Сама простота.

– А чем ты вообще на жизнь зарабатываешь? И Иваныч с ребятами тоже вряд ли на работу ходят. Чем вообще занимаются оборотни, когда не кушают людей?

– Зря смеешься, Евгений, – Марина легко перепрыгнула через ложбинку, – у меня за плечами Палехская художка. Рисую шкатулочки на заказ, а заказов немало, так что не бедствую. У ребят руки к нужному месту приделаны, они в машинах хорошо разбираются, а Иваныч по дереву мастер – видел же дракона на коньке?

– То есть у вас все при деле? – я аккуратно обошел засохшее удобрение.

– Ага. Или ты думаешь, что раз стал оборотнем, то и жизнь кончена. Впереди одни убийства и разрывания человеческих тел?

– Ну, так показывают по телеку.

– По телеку ещё и мультики показывают – им ты тоже веришь?

Я ничего не ответил, мы почти пришли к дому. На горизонте посветлела полоска неба, скоро должен проснуться оглашенный петух. Со стороны соседского дома, где мы были, еще раз донесся легкий запах чего-то неизвестного, но такого желанного.

Я пока не выходил из дома, но намекнул Марине, что у меня через пару дней диплом намечается. Вроде как нужно что-то с ним решать.

– Хорошо, сегодня у нас баня, а вот завтра, как ты и обещал родителям, поедешь домой. Я поеду с тобой, чтобы в случае чего сберечь их жизни и жизни окружающих от твоего возможного превращения.

– А спинку…

– А спинку тереть не буду, и веником меня хлестать не нужно. Вот палкой могу отходить, если у тебя наклонности такие. Попробуй, возьми за веревочку.

Если вам приходилось, когда-нибудь касаться раскаленной иглы или включенной проволоки кухонной плитки, то вы можете понять, что я почувствовал, когда взял в руки веревку. С ойканьем отбросил в сторону, на пальцах моментально вспухли волдыри. А ведь совсем недавно я спокойно развязывал…

Марина наблюдала с усмешкой за моими подергиваниями. Потом кивнула на дом и прошла вперед, покачивая соблазнительной пятой точкой.

Я обиделся на весь мир, прошел в дом, посмотрел в понимающие глаза кота, горестно вздохнул, и щелкнул пультом телевизора. Новости, опять где-то взрывы, где-то убийства, но обязательно в конце какого-нибудь котенка показать, или умильного ребенка – чтобы осталось хорошее впечатление. За полчаса ни слова об оборотнях, будто нас не существует. О педиках и лесбиянках пожалуйста, а оборотней побоку, что за дискриминация такая? Может тоже парад устроить? Хотя в этом случае вместо милицейского кордона встанут в оцепление ведари.

После целого дня ничегонеделания наступила вечерняя баня, омовение, после которого жить хочется со страшной силой. Чистый воздух, запахи и ароматы, всё будоражило и срывало с места. Хотелось бежать, кувыркаться, по-детски радоваться, петь и плясать. Но нос упорно поворачивал лицо в сторону соседского дома, туда, где свежим мясом пахла безголовая курица.

– Ты не можешь себя контролировать! – раздалось позади, когда я распаренный и потный внимал закатным краскам.

– Чего? – вздрогнул от неожиданности.

– Ты не можешь себя контролировать, – повторила Марина. – Я вижу, как ты косишься на соседский дом. Тебя тянет туда?

– Да, – признался я.– Тянет, словно магнитом, еле на месте стою.

– Пойдем, покажу, как снимать голод, – кивнула Марина и быстро продолжила, глядя на меня. – Не сексуальный, естественно, а обычный голод оборотня.

Я с щелканьем сомкнул зубы и проследовал за приветливой хозяйкой. На столе, в пакете лежал обезглавленный кролик, резкая вспышка радости и я, откинув в сторону табуретку, кинулся к столу.

Когда от зверька осталась слипшаяся шкурка, я взглянул в зеркало. Отразились дикие глаза, омерзительно красный рот и подбородок, бордовые дорожки на горле. Пришло лёгкое насыщение, но вместе с тем какое-то отчаяние – я жрал сырое мясо. Те века, что отделяли меня от неандертальцев, исчезли в единый миг, и я снова был первобытным человеком. А человеком ли?

Хотя почему нет? Ведь убивают же люди ради своего пропитания других существ – все магазины ломятся от колбас и мясных изделий. Это только вегетарианцы могут себе позволить жевать травку, остальные же с большим удовольствием завтракают бутербродами, заказывают средней прожарки биштексы с кровью, запекают, жарят, режут…

Какая всё-таки странная вещь человеческий мозг – любой гадости найдет оправдание. Меня передернуло от своего зеркального отражения, когда я представил человека на месте кролика.

– Я же говорила, что ты не готов быть один! – ладонь коснулась моего плеча. – Спокойно, я буду рядом, и ты со всем справишься. Завтра, всё будет завтра, а сегодня отсыпайся, когда еще успеешь?

– Расскажешь мне сказку о хороших и добрых оборотнях? – обернулся я к Марине.

– Нет таких, и никогда не было. Мы другие, для нас нет добра и зла, есть только то, что хорошо для нас, и то, что плохо. Чем быстрее ты это примешь, тем лучше будет для тебя. Умывайся и ложись, я ещё прогуляюсь до магазина, хлеба прикупить, – Марина кивнула на мой подбородок.

Когда я разделся, перед тем как нырнуть в кровать, то осмотрел раны. На руке остались небольшие ямочки, обтянутые свежей кожей, на груди тоненькая ниточка шрама – никакой сеточки и чего-либо подобного не наблюдалось. Будто и не кусали меня позавчера, будто и не умирал я на полу, будто и не было ничего.

Сквозь сон услышал, как пришла Марина. Тоненькие ароматы свежего хлеба перемежались снова тем чудесным запахом, что иногда шел от неё. Что это за запах? Нужно будет спросить… Завтра… Сейчас же спать…

Этот сумасшедший петух вообще потерялся во времени и пространстве, если вздумал так рано орать. Даже кот был со мной согласен, хотя и приоткрыл всего один глаз. Я уверен – глубоко внутри он просто кипел от возмущения. Где-то очень глубоко.

Сегодня мы едем к родителям, они пока не догадываются, что со мной что-то не так.

Глава 6

– Знакомьтесь, это Марина! Это мама Ира, это папа Сергей, – такими словами я встретил выглянувших родителей. – Марина — это подруга Александра, обещал показать ей ночную Шую. Так что она поживет у нас пару дней? Надеюсь, вы не против?

Родители не против. Марина помогала маме по кухне, в меру, чтобы не показаться навязчивой, разговаривала с отцом о машинах и политике, словно завзятая мальчишница. Я же углубился в дебри диплома. Марина гуляла по городу, приносила домой с рынка свежие овощи.

Рассказала, что заходила в больницу, где находятся Федор с Вячеславом. Поразилась количеству перевертней, находящихся на страже тети Маши. Я вроде бы дернулся проведать, но Марина мягко успокоила меня.

– Не лезь, они все ждут приезда Александра. Это не твоя война, поэтому занимайся своими делами!

– Я не могу так! Мы же всегда друг другу спину прикрывали! Пусти, я тоже хочу проведать тетю Машу.

– Не нужно, Женя. Ты только навредишь.

Но я все же не выдержал и тайком сходил к больнице. Присутствия кого-либо я не ощутил, может сказывался малый опыт в шкуре оборотня? Зато ко мне подошли два парня, тот, который пытался вылечить меня от отравы, и курносый крепыш. Выйдя из-за деревьев они казались обычными прохожими, если бы не синяки и ссадины на лице.

– С тобой мы разберемся позже, пока же не мешайся под ногами, – коротко проговорил крепыш.

– Я хочу помочь!

– Ты поможешь своим отсутствием. Занимайся своими делами и увези отсюда Марину! – скомандовал Федор.

– Как там тётя Маша? – кивнул я на больницу.

– С ней всё в порядке. Не беспокойся и не лезь под ноги, а то придется и тебя ещё защищать. Давай, парень, удачи на сдаче, – натянуто улыбнулся крепыш.

Пара отвернулась и неторопливо отошли к больнице. Я постоял ещё минуты две, но делать нечего – отправился домой.

Через пару дней, в костюме, наодеколоненный, я сдавал уверенный и вычищенный диплом. Марина ждала в коридоре и на неё с завистью косились мои однокурсницы.

– Пять! – вздернул я вверх растопыренную пятерню, когда вышел из аудитории.

– Молодец, а теперь нам пора уходить! – низким голосом проговорила Марина. – Я не могу находиться среди такого количества народа, я теряюсь.

Народа и действительно было много, родители девчонок, друзья парней. Все поздравляли друг друга, радовались без меры, где-то уже открыли шампанское.

– А как же ресторан? – спросил я. – Может посидим, пообщаемся, а завтра и поедем?

– Нет, в городе очень много перевертней, и от этого мне страшно. Я боюсь, что не совладаю с собой и обернусь. Тогда очень не поздоровится окружающим. Увези меня, Женя! – её теплая ладонь легла на моё плечо.

Большие глаза наполнились слезами, и полные губы начали подергиваться. Я не мог устоять перед этим, как и каждый нормальный мужчина не может не сдаться перед этим страшным женским оружием.

Помахав на прощание однокурсникам, в полной уверенности, что мы когда-нибудь встретимся и еще посидим, я удалился со двора «Альма-матер». Дома ждал накрытый стол – родители не сомневались в сдаче диплома. Отец даже выставил на стол коллекционный коньяк, но я отказался, сказав, что нужно сначала доставить Марину домой, а потом уже и всё остальное.

Под обиженными взглядами родных (всё же старались как лучше) мы выехали из двора. Тяжеловато было на сердце, тяготила ещё и неизвестность – увидимся ли мы когда-нибудь. Марина дергалась как испуганная кошка, чуть ли не от каждого прохожего вжималась в кресло.

Я тоже заразился тревогой, но старался её скрывать – всё же за рулем никак нельзя допускать паники.В груди ворочалась огромная скользкая жаба, словно курица-гриль крутилась на огромном шампуре.

Только выехав за пределы города, жаба начала понемногу рассасываться. Марина тоже облегченно выдохнула, но всё ещё озиралась по сторонам. Закатные краски ложились акварелью на развесистые ели и распускающиеся березы, причудливо добавляли к свежей зелени печальной красноты.

– Слушай, так перевертни тоже оборотни – вы же должны быть заодно?

– Вот когда ты по соседскому району идешь, ты можешь быть уверен за свою сохранность? – вопросом на вопрос ответила Марина.

Я немного почесал голову – действительно, с соседним районом у нас напряженные отношения. Но всё же пройти можно, быстро и не оглядываясь.

– Нет, я-то не могу. Но перевертни же тоже оборотни.

– И в соседнем районе тоже люди живут, – улыбнулась Марина. – Езжай, а то у меня от твоего города мурашки. Я знаю, что ты виделся с Федей и Славой – их запах остался на твоей одеж…

Она не успела договорить – со стороны города донесся звук взрыва. Нога влепилась в тормоза, и я свернул на обочину, от резкого торможения нас кинуло вперед. Марина выскочила из машины, пока она ещё не затормозила.

– Федя! – сорвалось с её губ.

Я тоже выскочил наружу: со стороны больницы поднимался вверх черный столб дыма, далеким стрекотом цикад донеслась автоматная пальба.

– Эх, и ни хрена же себе! – вырвалось само собой.

– Поворачивай! – скомандовала Марина, прыгнув обратно в машину. – Едем обратно.

– Нет! – твердо возразил я, заглянув в салон. – Федор сказал, чтобы я тебя увез из города. Поэтому едем в «Медвежье» и ждем вестей!

– Тогда я пешком вернусь! – Марина начала выбираться из машины. – Может, им там помощь нужна, а мы тут спорим. Не хочешь везти, как хочешь – и без тебя обойдусь!

Крупная грудь прерывисто вздымалась, натягивала ткань футболки. Женские руки, что с одинаковой легкостью лепили пироги и ломали кости, отчетливо подрагивали и хрустели суставами пальцев, в уголках глаз поблескивали слезинки. Стрекот очередей затих, лишь к небу поднимался черный столб дыма. Что же там случилось?

– Марина, мы не поможем там, а будем мешаться под ногами! Пойми же, дурочка, за тебя волнуюсь.

– Вот и оставайся! А я пойду!

Женская фигура начала удаляться, когда я увидел нечто такое, что пришлось окликнуть ее.

– Марина, смотри!

Она обернулась, я увидел, как с щеки соскользнула слезинка.

– Чего?

– Вон там! – я показал пальцем на черту города.

Из кустов крапивы, что растет по краям забора, вылетело огромное черное существо. Даже с нашего удаления можно было сравнить его размеры с размерами досок забора. Я только два раза в своей жизни видел такое большое животное: когда с родителями в цирке наблюдал за слоном и тогда, в злополучной драке. Черный зверь!

Существо с потрясающей скоростью летело в сторону леса, половину километра за пятнадцать-двадцать секунд – я до такой скорости машину ни разу не разгонял. Наконец мускулистые ноги оторвались от земли в последний раз, и существо скрылось в березовой роще. Марина ахнула и запрыгнула в «буханку».

– Чего встал? Едем в «Медвежье»!

Женщины!

Вот никогда не понимал их непостоянства. Если она через пять минут попросит повернуть обратно, то высажу её на дороге, и пусть идет на все четыре стороны. Да!

– Ты его знаешь? – спросил я, когда машина тронулась с места.

– Похоже, что это главный перевертень. Если он так драпает, значит наши справились. Едем быстрей, нужно все приготовить к их приезду, вдруг они ранены.

Я нажал на газ, и машина помчалась быстрее, слегка покачиваясь на выбоинах. Значит, Александр здесь.Вот он обрадуется сюрпризу!

Стиснутые кулачки Марины побелели от напряжения – так сильно волновалась. Меня тоже потряхивало от предвкушения новостей: что случилось в больнице, живы ли Александр и тетя Маша, что с берендеями? Лишь собачка на панели равнодушно кивала, переводила взгляд пластмассовых глаз с меня на Марину.

Возле Марининого желтого дома я встал на привычное место. В доме Иваныча что-то скреблось за дверью, тонкий писк залетал в уши. Раньше не замечал этого, или не обращал внимания.

Не успели мы приготовиться к приезду гостей, как возле дома с драконом затормозил «Уазик» с черно-белыми номерами. Из дверей быстро выскочили двое парней, те самые, которые прогнали меня от больницы. Чего-то буркнули во внутрь и, прихрамывая, прошли к дому. За стеклом показалось лицо Александра и тёти Маши, но, возможно, сыграли шутку закатные краски на лобовухе.

Я отскочил от окна, чуть не сорвал тюлевую занавеску, зацепившись мизинцем в дырке декоративного цветка. Но, когда выбежал на улицу, машина виднелась красными огоньками в сгустившихся сумерках. Ребята тоже смотрели ей вслед.

– Федя!!! – с громким криком пролетело упругое тело, пахнув легким ароматом духов.

– Милая, всё в порядке, я вернулся! – утешал плачущее создание темноволосый парень.

– Ну что, со вступлением в наши ряды, что ли? – повернулся ко мне крепкий парень.

– Не знаю, радоваться или грустить! – усмехнулся я, пожимая крепкую ладонь.

– Это уже тебе самому решать. Будешь печалиться и на людей кидаться, то придут добрые охотники и хорошо, если родные найдут твою могилку! – грустно улыбнулся Вячеслав.

– Что в Шуе произошло? Почему был взрыв? Как там Сашка, не ранен? – глядя на обнимающуюся пару, закидал я вопросами Вячеслава.

– Всё в норме, пойдем в дом, что ли, а то этих не дождёмся. Уйдите с улицы, бесстыжие, а то люди детям глаза закрывают, чтобы вас не видели! – гаркнул он в сторону Феди с Мариной.

– Славец, завидуй молча! – показал язык Федор.

Крепкие руки обвивали двумя удавами талию любимой девушки, та склонила голову на плечо – идиллия, да и только! Я присоединился к зависти Вячеслава, если бы кто меня так обнимал.

– Ой, так вы, наверно, голодные? – с трудом оторвалась Марина от предмета воздыхания. – Пойдемте же в дом.

Никто не ломался, всё по-простому, по-семейному, словно знали друг друга не один год. За вечерней трапезой Федор с Вячеславом рассказали о происшедшем, причем они были главными героями и без них не одолели бы лютых врагов. Им бы ещё гусли в руки, как у Садко, или золотую цепь как у пушкинского кота – таких сказочников свет не видел. И всё это при перекрёстном обстреле двух пар влюбленных глаз, от которых становилось жарко на небольшой кухоньке.

Хорошо, что услышал главное – Сашка с тетей Машей живы и здоровы. Нужно будет их навестить при случае, вот он удивится.

– Ладно, Женёк, оставим голубков, а то когда ещё наворкуются. Завтра съездим до того места, где Федор спрятал мотоцикл? – спросил Вячеслав.

Его острые глаза смотрели пронизывающе, казалось, что каждую секунду этот парень оценивает собеседника и неизвестно, чего ждать в следующую секунду: или подколку, или ободрение. С Федором было проще, он больше молчал и лишь иногда выпускал пушечные выстрелы хохота. Зато возле Федора вилась лисичкой Марина, не верилось, что она могла быть нежной и ласковой – перед глазами вставал то образ оборотня, то она в купальнике.

– Пойдем, конечно! Кстати, а что у вас постоянно шуршит в доме? Марина заходила, но не рассказывала, – поднялся я из-за стола вслед за Вячеславом.

– Кролики. Сам знаешь, что это не только ценный мех…

– Да-да, и слышал и пробовал. Пока, влюбленные!

– Угу, – махнул рукой Федор, не отрываясь от горячего поцелуя.

Мы вышли на улицу, деревня спала своим спокойным и умиротворенным сном. Сном, сквозь который слышится брехание собак, редкое завывание драчливых котов и тонкий писк первых комаров. Комары сразу подлетели поздороваться и вежливо осведомиться – нет ли у нас лишней крови.

Лишней крови не оказалось, и мы поспешили в дом к Вячеславу. Веревка на заборе тоже валялась развязанная, как и у Марины. Вячеслав остановился так внезапно, что я едва не наскочил на широкую спину.

– Чуешь запах?

Я втянул прохладный воздух, пахло крапивой, сеном и деревянными поленьями. Ничего необычного.

– Нет, я же недавно оборотень, – словно извиняясь за отсутствие нюха, ответил я.

– Странно, и вы с Мариной не за защитой. Как так получилось?

Широкое лицо повернулось ко мне, глаза прожигали дыры.

– Да разве Федя не рассказывал? Я развязал, она отблагодарила. Не так как хотелось бы, ноя круто поменял взгляды на жизнь.

Вячеслав еще пару раз расширил ноздри, стремясь втянуть как можно больше ночного воздуха. Я подумал, что будет, если во втягиваемую струю попадет шальной комар, но не решился спросить об этом вслух.

Когда открылась дверь, то пушистыми комочками из-под ног прыснули кролики. Пять или шесть пар бусинок-глаз уставились на нас, кнопочки носиков тревожно шевелились.

– Готов к охоте на кролей? Будь аккуратнее, не освобождай своего внутреннего зверя, – Вячеславкивнул на мои играющие желваки.

Я вздрогнул, неожиданно поймав себя на мысли, что представил, как разрываю руками пушистое существо, и как восхитительно-теплая кровь стекает по подбородку. Доверчивые игрушки сидели в паре метров от нас, всего лишь протяни руку и прыгни. Хлопнул себя по щеке, мозги немного встали на место, и я сумел прогнать виденье прочь.

– Нормально, а то я думал, что придется бороться за кролей, – хохотнул наблюдающий за мной Вячеслав. – Помоги их обратно в клетки загнать.

За десять минут веселой возни, перемежающейся матюками и взвизгами пойманной мелочи, мы справились с поставленной задачей и запоры на клетках встали на свои места. Остальные кролики проводили нас испуганными взглядами и шорохом сена. На цветных дорожках остались катышки кроличьей благодарности.

– Ладно, всё завтра. А сейчас спать. Неделю не ночевал в нормальных условиях! Сказали бы кто – не поверил бы! – Вячеслав открыл дверь в избу.

Застеленные кровати, массивный стол с табуретками, тумбочка с обязательным телевизором и шкаф – вот и вся спартанская обстановка комнаты, куда мы прошли. Ещё понравилась люстра под потолком, своей разлапистостью веток неизвестного дерева.

– Куда мне приземляться? – спросил я у направившегося к одной из кроватей Вячеслава.

– Вон на Федину падай. Она сегодня ему не понадобится. Слышишь? – Вячеслав застыл на миг, с задранной до груди майкой.

За стенкой, за шорохами ночи, за стрекотом цикад приглушенно доносились женские страстные стоны.

– Соскучились, – хмыкнул Вячеслав. – Ладно, доброй ночи. Свет выключить не забудь.

Он быстро разделся и нырнул под массивное одеяло. Пока я раздевался и складывал одежду на табурет, он заснул и залихватски захрапел. Пару раз попробовал я попробовал посвистеть, но эффекта это не принесло. Так, под колыбельную мужского храпа, под далекие женские стоны, под шуршание кроликов я и задремал.

– Кто спал на моей кровати и не заправил её?!!

Голосом, способным шепотом вызвать обвал в горах, нас разбудил заявившийся поутру Иваныч.

Глава 7

Большой, косматый, и без превращения похожий на заросший черной травой курган, Михаил Иванович оглядывал нас, лежащих под одеялами.

– Так кондрашку недолго поймать! Михал Иваныч, чего орешь-то с утра пораньше? – пробурчал недовольный Вячеслав.

– Пора вставать! Пока зверюга жива нам рано успокаиваться! Ты как здесь? – обратился он ко мне.

– Я тоже как и вы – берендей! – с некоторым смущением ответил я.

– Чего-о-о? – от дикого рева задрожали стекла.

Я почувствовал шевеление волос подмышками. Вячеслав тоже вжался в стенку, стремясь проломить её и умчаться прочь от разъяренного мужчины. Кулачищем он ударил в стол, и я удивился стойкости дерева, пришелся бы удар по моей голове – в лучшем случае превратился бы в пускающее слюни растение.

– Кто-о-о? – ещё одна проверка стола на прочность.

– Михал Иваныч, успокойтесь, присядьте. Сейчас я воды принесу.

– Сидеть!! Или скажешь, или на поединок!! – прорычал разгневанный курган.

За спиной Иваныча скрипнула дверь. Он по-кошачьи отпрыгнул, готовый встретить любого врага.

– Это я, Михаил Иванович! – кротко сказала Марина.

Её макушка виднелась из-за плеча бледного Фёдора. Темноволосый парень закрывал её от бешено дышавшего хозяина дома. По лицу Иваныча скользили белые и красные пятна. Он медленно подошел к стоявшей паре.

– Я не смогла с собой справиться, слишком была на нервах. А он еще и другом ведаря представился! – сказала девушка.

Налитые кровью глаза не отрывались от её лица. Фёдор не отступал, закрывая её грудью, но Иваныч лишь взглянул на него, как на предмет мешающей мебели. Возникла тяжелая пауза. Даже мухи затихли на окне.

– Что же ты наделала, девочка! – резкая горечь сквозила в голосе Иваныча.

– Мы можем это исправить? – спросил Федор.

– Разбегись и разбей свою дурную башку! Может тогда не будешь кусать кого попало! – выпалил Иваныч и тяжело опустился на табурет.

– Михал Иваныч, но мы же помогли ведарям, – подал голос Вячеслав.

– Мы помогли не ведарям, а себе, вернее Людмиле! Поэтому мы им должны услугу, – хозяин дома спрятал лицо в лопатообразных ладонях.

Марина отстранила Фёдора и несмело подошла к сгорбившемуся Иванычу, тронула за плечо.

– Что же теперь будет? – проговорила она.

– Это уже решать его другу и Марии, – Иваныч кивнул на меня. – Ладно, решим! А сейчас кто-нибудь расскажет, почему запах крови слышится аж с дороги?

– Это Григорьевна курицу замочила, вот и пахнет. Хотя за прошедшее время запах должен был испариться, ну и нюх у вас, – вставил я своё слово.

Вроде как один из оборотней, пора обосновываться в новой семье. Иваныч думал иначе.

– Пока тебя не спросят – молчи! Что я скажу – выполняй! Что скажут они, – Иваныч кивнул на ребят, – можешь выполнять только после консультации со мной! Всё понял?

Ого! Да я попал в армейскую жизнь! Присутствующие смотрели на мою реакцию.

– А увольнения будут? – попробовал я показать свой гонор.

– Конечно же будут! Увольнение раз и навсегда, причем от своего же друга! Эх, парень, если бы знал в какое дерьмо ты вляпался, то не скалил зубы понапрасну. Я спрашиваю последний раз – ты всё понял? – на лице Иваныча снова проступили красные пятна.

– Понять-то я понял, но…

– Вот и прекрасно! – вклинился Вячеслав. – Нам ещё за мотоциклом ехать, так что не нужно накалять обстановку и ругаться с самого утра.

– Марина, мне нужно с тобой поговорить. Все остальные свободны, позавтракаете по возвращении! – пробурчал Иваныч и уставился в окно.

Мы быстренько собрались и выскочили на улицу, Марина проводила нас тоскливым взглядом.

– Да не тронет он её, не волнуйся! – утешал Вячеслав напрягшегося Федора.

Я тоже видел побелевшие суставы на коленях. Мы выехали лишь после того, как убедились, что из дома не доносятся крики. Урчал тихий голос Иваныча и прорезались редкие ответы Марины.

Утро на дороге не предвещало ничего плохого: перелетали с куста на куст пичуги, покачивались длинные прутья ивняка, сирень распускала ароматные волны от своих маленьких абажуров.

– Вот! Вот за тем поворотом тормозни! – прорезался голос у молчавшего всю дорогу Федора.

Я коротко глянул на него, на набухшую жилку на виске – казалось, что под кожу запустили буйного червяка и теперь он там извивался и пытался вырваться наружу. Даже нос как-то заострился, хотя Вячеслав и пытался как-то утешить и говорил всю недолгую дорогу про то, что Иваныч не такой дурак, чтобы трогать кого-то из своей стаи.

Своя стая!

Эти два слова рубцом врезались мне в память. Семья – своя стая.

Мои два родителя дома, а я тут… В своей стае. Только сейчас я осознал, что не будет больше ничего из того к чему привык. Не будет утреннего запаха яичницы, не будет одобрительного похлопывания отца по плечу, не будет улыбки мамы при мужской шутливой пикировке за ужином. Ничего этого не будет. Ничего. Теперь они пища.

Своя стая.

Не будет вечерних посиделок с ребятами, легких взвизгов зажимаемых девчат, гитары и запаха духов. Теперь они пища.

Своя стая.

Не будет общения с пожилыми людьми, слушания их извечных жалоб на суставы и распущенность молодежи. Не будет им помощи от чистого сердца. Теперь они пища.

Все эти мысли пролетели за одну секунду в моем мозгу, ребята даже не успели вылезти из машины в указанном месте. Меня словно ударили огромным мешком, всё ясно встало перед глазами: жизнь под началом Иваныча, общение только со своими, ни шага за запретную веревку. Каждый день настороже, каждый день оберегаясь – будто я заразился СПИДом. От этих мыслей уши разгорелись жарче восходящего солнца.

– Тут тоже пахнет кровью! – заметил Вячеслав, принюхиваясь к воздуху.

Я тоже почувствовал запах, он показался мне знаком, такой чудесный, такой волнующий.

Теперь они пища!

– Ребят, может, показалось? – неуверенно спросил я. – Ведь мы же из дома, пропиталась машина запахом от Григорьевны.

– Да и Григорьевна не зашла, – медленно произнес Фёдор, – хотя чего гадать-то? Пошли на запах, да всё и узнаем.

Машина последний раз фыркнула, когда я повернул ключ. Перепрыгнул сточную канаву, вслед за парнями и увидел их двигающиеся фигуры уже в пятидесяти метрах от себя. Ого, вот это у них скорость, причем Вячеслав ещё и принюхивался.

Я нажимал, как мог, но не успевал за двумя парнями. Злился, скрипел зубами, но расстояние между нами неуклонно увеличивалось. Ребята мчались метеорами по пересеченной местности к заросшей бурьяном выемке леса. Из кустов что-то блеснуло.

Я подбежал к двум застывшим парням и почувствовал, что не только сердце пытается выскочить наружу. Желудок рванулся к горлу, норовя выплеснуть на невысокую траву то, что не успел переварить вчера.

В кустах застыл достопамятный джип, над его крышей кружили мириады мух. Зеленых, черных, блестящих. В разбитых окнах виднелись багрово-черные лица тех самых парней, «нормальных людей».

Джип обнял огромный дуб, и от этого страстного объятия промялась вовнутрь наглая морда блестящей машины. Но парни умерли не от столкновения – на шеях, лицах, телах виднелись следы от огромных зубов. Я застыл от осознания страшного факта: так вот чем пахло от Марины в ту ночь, так вот что учуяли ребята. Запах смерти и разложения.

Я согнулся в скрутившей судороге, желто-красная жидкость всё-таки вырвалась наружу. Ребята мрачно смотрели на машину и несчастливых пассажиров. Застывшие в разных позах, с одинаковыми выражениями ужаса на окровавленных лицах, они меньше всего походили на тех самых крутых пацанов, что обещались отодрать Марину на моих глазах.

– Попадались как-то на пути, но тогда я с ними по-человечески поступил, – протянул Вячеслав. – Вырубил, да и был таков, но видно они попались кому-то менее терпеливому.

– И, похоже, я знаю кому! – позывы прекратились, и я смог нормально дышать.

– Кому? – резко повернулся ко мне Фёдор. – Только учти при ответе, что не говори неправду, иначе я…

– Мы видели этих ребят, и они предложили прокатиться Марины до ближайших кустов…

– Замолчи.

На выкатившийся глаз водителя села огромная зеленая муха. В другой глазнице шевелились белесые личинки.

Теперь они пища.

– Федя, ты знаешь, о ком я хочу сказать…

– Заткнись!

– Фёдор Владимирович, как не затыкай рты, но истину не скроешь! – вставил своё слово Вячеслав. – Если это она…

– Завалите хлебала, оба! – выпалил покрасневший Федор. – Мы приедем домой, и спросим у неё. Пока же она невиновна, а будете вякать – порву!

– Хорошо, Фёдор! – проговорил Вячеслав. – Забираем мотоцикл, и едем домой. На месте же и разберемся.

Муха спустилась на торчащий из разорванного рта язык. Я отвернулся, желудок еще пару раз пытался выброситься наружу, но было нечем, лишь текли стеклянной нитью вязкие слюни.

Вернулись также быстро, как и прибежали. Я не стал закапывать рвоту – вряд ли по ней меня вычислят, даже с собаками. В этом лесу можно даже атомную бомбу хранить на поверхности, не скоро её отыщут. Если бы не отменный нюх берендеев, то и мы сюда бы не сунулись и неизвестно, сколько времени пришлось бы стоять черному джипу среди черных стволов.

Угрюмый Фёдор привел нас к тому месту, где он скатил в овраг опустошенный мотоцикл. Я в другое время восхитился бы отделкой байка, если бы перед внутренним взором не стояло глазное яблоко и с него не пялилась фасетчатыми выпуклостями огромная зеленая муха.

Задняя дверь вместила мотоцикл, но коляску пришлось оставить на месте – не влезала. Опять забросали её еловыми лапами так, что с дороги не заметишь, и тронулись в обратный путь.

Федины желваки играли как волны при девятибалльном шторме. Вячеслав насуплено молчал, я тоже не знал чего говорить. В таком настроении мы и подъехали к дому Иваныча. Бесстрастный дракон всё также наблюдал с конька за суетящимися людьми.

– Её нет! – из Марининого дома выскочил Фёдор.

– Кого потеряли? – высунулся с огорода Иваныч.

– Михаил Иванович, не в курсе – где Марина? – спросил Вячеслав.

– Так это, как вы уехали, я ей нотацию прочитал, и она в магазин упорхнула. Минут через пять-десять должна появиться. А что вы такие запыхавшиеся?

Вячеслав коротко обрисовал нашу находку. Брови Иваныча ползли всё выше. Он зло посмотрел на меня, я кивком подтвердил сказанное. Михаил Иванович кинул взгляд на концы защитной веревки, втянул ещё раз ноздрями воздух.

– К Григорьевне! – скомандовал старший берендей.

Мы толпой кинулись к дому соседки. Калитка снова оказалась незаперта, также как и коричневая входная дверь Потемневшие кровавые пятна всё также шли за угол. Я заглянул туда. Над сморщенной головой курицы кружились знакомые мухи, само тельце оказалось сброшенным вниз и лишь кучи перьев и обглоданные мосластые ноги напоминали о его прошлом. Похоже, что до курицы добрались местные кошки.

– Мать её через коромысло!!! – раздался рев из дома.

Ноги сами понесли в дом, и в нос с размаха ударила тошнотворная вонь. Если бы не выброшенная раньше пища, то меня бы вырвало здесь. Трое берендеев склонились над подвалом. Я тоже заглянул туда.

– Сегодня мы ищем её сами, но если не найдем, то ты! – тяжелый взгляд Иваныча уперся в меня. – То ты едешь к своему другу-ведарю.

В глубине подвала на куче картошки лежала пожилая женщина с разорванным горлом.

Теперь они пища…

Глава 8

Всю ночь мы охотились на берендейку. Всю ночь мы пытались выследить её по запаху, следу, но безрезультатно. Красные лучи рассвета встретили нас в поле, возле расколотой молнией березы. Возле той самой, где мы переодевались в первый раз. Четыре оборотня у поврежденного дерева – картина не для слабонервных.

– Мы здесь впервые поцеловались с Мариной, – хрипло дыша, прорычал Федор.

Не успел отзвучать последний отзвук его рыка, как прогремела смачная плюха – Иваныч огрел нерадивого ученика по уху, точно проверил арбуз на спелость, только гораздо сильнее. Федор покатился по полю мохнатым мешком, но тут же вскочил на ноги и оскалился на учителя. Огромный Иваныч против суховатого и поджарого Федора. На фоне пробуждающейся зари две лохматые фигуры, точно заросшие мхом кряжи, склонились друг к другу. Мы с Вячеславом молча наблюдали за дуэлью взглядов, пока Федор не опустил голову.

– Объяснить за что? – каменным обвалом прогрохотал Иваныч.

– Не надо, и так понял, – буркнул Федор, – что делать-то будем?

– Отправляемся домой, не нужно светиться перед людьми. Ты! – чёрный коготь уперся мне в грудь. – Ты едешь к своему другу-ведарю и привозишь его с тёткой. Мы же будем ждать возвращения Марины дома. Всем всё ясно? Или кому-нибудь ещё раз по уху врезать?

– Всем ясно, Михал Иваныч! Не надо нагнетать, – рявкнул Вячеслав и сорвался с места.

Мы помчались следом. У места, где оставили одежду, перекинулись в людей.

Часом позже я выехал из «Медвежьего». Вячеслав обещал присмотреть за двумя «сведенцами».

Я ехал с замиранием сердца – в любой миг могла выскочить та самая, нежная, ласковая хозяйка, что убила столько народа и, возможно, будет убивать ещё. Могла выскочить из зарослей елей, из-за темно-коричневых стволов сосен, из березовой рощи, из любого оврага по дороге.

Я не верил, что это она сделала. Не мог поверить: Марина любила Федора, хранила ему верность, стряпала вкуснейшие пироги, помогала мне на первых порах. Да, она сделала меня оборотнем, но всё же…

Женщина на картошке… Парни в джипе… Нет, я не верю. Не верю, но еду за охотником на оборотней. Ещё несколько километров, и я на месте.

Мимо пробегали деревья, смазывались придорожные кусты. Черными зонтиками поднимались прошлогодние шапки борщевика. Маленькие полевые цветы выглядывали из оврагов: такие обаятельные в своей неказистости, не кричащие о своей красоте, как розы или нарциссы, но пахнущие солнцем. Если бы солнечный свет мог источать ароматы, то он пах бы именно луговыми цветами, ромашками, колокольчиками, васильк…

Бамм!

На горизонте показалась село Александра, когда неведомая сила рванула меня назад. Я словно налетел на невидимую стену, но машина двигалась сквозь неё! Меня тараном выбросило из водительского кресла, только крякнула сломанная спинка. Подголовник больно врезался в шею, когда меня опрокинуло назад и понесло кубарем к задним дверям. Что-то звонко хрустнуло, то ли шея, то ли задние сиденья, что устроились по бокам «буханки». На долю секунды меня впечатало в задние двери машины, прозрачная стена, по твердости не уступающая бетонной продавливала сквозь уставший металл.

Я оказался прижат к твердому металлу спиной, а невидимая стена ломала переносицу, лицевые кости, ребра и плющила своей твердостью. Я завис словно цыпленок табака в миниатюре молодого Ярмольника. Машина продолжала двигаться, стена плющить, кости ломаться. Тело сдавило многотонным прессом.

А-а-а!!!

Сдавленный стон из груди не успел вырваться, как щеколда выскочила из пазов и дверцы распахнулись. Меня словно пнули великанской бутсой и я пробкой от шампанского вылетел из разверзнутых створок.

А-а-а!!!

Острые осколки щебня содрали кожу на щеке, дорога ударила по телу пыльной подошвой, подкинула и протащила по песку. Поднялась туча пыли, что сразу же кинулась в легкие, вызвав натужный кашель.

Я мог дышать!

Какое же счастье просто вдыхать свежий воздух!

Неподалеку раздались выстрелы ломаемых веток – машина без управления съехала с дороги и торчала выхлопной трубой вверх. С распахнутыми дверьми и урчащим мотором она напоминала вылезающего из болота гиппопотама.

Там, за прозрачной стеной.

Я лежал на спине и смотрел, как в небе летают всполошенные треском вороны, их круглые пятна-гнезда чернели на высокой осине. Летающие, каркающие, не знающие горя, наглые и самоуверенные – я смотрел на них и понемногу ощупывал тело. Вроде бы обошлось, можно попытаться встать.

Болью резанули разбитые колени, сквозь прорехи штанов виднелось голое тело и алые ссадины. Подорожник пришелся как нельзя кстати.

Что же это за стена?

Я подошел к тому месту, где виднелся отпечаток моего падения. Хотел пройти дальше, но ногой ударился о твердый воздух. Другого описания не подбиралось, именно твердый воздух, прозрачное пуленепробиваемое стекло.

Немного поиграв в мима, сучащего руками по невидимой поверхности, я сел ждать. Ждать прохожего, проезжающего, проплывающего и проползающего – любого, кто мог вызвать Александра с тетей Машей.

Не прошло и часа, как со стороны Южи приблизилась красная «девятка». Я замахал руками со скоростью взбесившейся мельницы и бросился навстречу. Две вороны, что копались в придорожной зелени неподалеку, испуганно взлетели, громко протестуя против моих резких движений. Немолодой водитель нажал на тормоза, заморгал сигнал поворотника.

На пассажирском сидении сидела соседка Александра, похоже, что ехали с субботнего рынка – за спиной виднелись авоськи с вещами. Не помню, что им говорил и как, но старался быть очень убедительным. И просил, просил, просил позвать Александра сюда.

Мужчина с женщиной предлагали помощь, протягивали аптечку, но я талдычил своё. Они пообещали его позвать и уехали.

Проскочили сквозь твердый воздух, как ни в чем не бывало. Даже не задержались ни на секунду. Я удивленно посмотрел вслед машине, может это только на меня влияет?

Камень пролетел сквозь преграду, ветка пролетела, я ударился опять о стену. Больше не решался экспериментировать, думал о дальнейшем: как мне вести себя с Александром, о чем говорить, рухнут наши дружеские отношения из-за того, что мы по разные стороны баррикад?

Из-за крайнего забора показалась неспешно идущая пара. Александр и тётя Маша. Шли как по воздуху, под ногами не поднимались облачка пыли, лица спокойные и невозмутимые. Я почувствовал, как в глубине души шевельнулся червячок страха – они теперь не только пища, они охотники на оборотней. Александр здорово изменился с нашей последней встречи, осунулся, потемнел лицом, в светлых волосах видны серебряные ниточки седины – и это в двадцать лет! Пара остановилась в трех метрах от разграничительной линии, я кинулся к ним, но снова отлетел от прозрачной стены.

– Привет, Женька-берендей! Как у тебя дела? – без тени улыбки спросил бывший однокурсник.

Тётя Маша встала рядом, тоже похудевшая, с мешками под внимательно смотрящими глазами. Видно, что оба выскочили из дома. На ней халат и галоши, на Александре трико со вздувшимися коленями и майка-алкоголичка. Грозные охотники на оборотней… сейчас они больше похожи на людей, что оторвались от перекапывания огорода. Сухонькая женщина и худощавый парень – чем они помогут против сбесившегося оборотня?

– Дела нормально, вот не могу к вам попасть, даже из машины выбросило, – я кивнул на торчащую в канаве машину.

– Кто тебя? – сухо спросила тетя Маша.

– Вот по этому поводу я к вам и приехал. Тетя Маша, Александр, вас зовёт к себе Иваныч. Меня пять дней назад укусила Марина, теперь её нет дома, зато мы нашли четыре трупа. А я врезался в невидимую стену и не смог к вам добраться, – выпалил я под внимательными взглядами двух пар глаз.

– Тётя Маша, нужно помочь Иванычу, раз сам нас зовет, – сказал Александр.

– Опять ломать защитный круг? – вздохнула женщина. – Ладно, для Иваныча можно.

– А что за защитный круг? – поинтересовался я, глядя, как тетя Маша отошла к краю дороги и что-то тихо забормотала.

Я не расслышал слов, однако движение руки, что вытащила красный стерженек из земли, я заметил.

– Давай обнимемся, что ли, берендей? – сказал Александр и раздвинул руки как «очень честный» рыбак показывающий улов.

– Ага, только меня к вам не пускает твёрдый воздух. Я бы и с радостью, но вот оказия ка… – я говорил, приближаясь к Александру, и замолчал, когда прошел то самое место, где бился о невидимое стекло.

– Вот это и есть защитный круг. Он оборотней не пускает, и меня не выпускает наружу. Типа веревочки на заборе, – пояснил Александр и заключил меня в стальной захват.

Я ответил ему тем же.

– Когда наобнимаетесь то вспомните, пожалуйста, зачем сюда приехал Евгений, – попросила тетя Маша.

– Да-да, время не ждет, – отстранился Александр, – давай-ка вытащим машину, да и поедем.

«Уаз» торчал из канавы, задрав заднее колесо и красуясь грязным днищем. Я походил кругом – без трактора не обойтись.

– Ну и чего ты смотришь? Вытаскивай давай, – скомандовала тетя Маша.

Я сначала и не понял, что это обращаются ко мне, недоуменно посмотрел на Александра. Тот спокойно кивнул, мол, вытаскивай, разрешаем.

– Э-э, вы ничего не перепутали? Может, я в деревню сбегаю, трактор поищу?

– Сразу видно, что ты еще не приноровился к своему новому состоянию, – проговорила тетя Маша. – Оборачивайся и вытаскивай, мы посмотрим по сторонам.

Я ещё раз посмотрел на двух ведарей, те отвернулись от меня и уставились в разные стороны дороги. Я почти снял рубашку, когда со стороны села послышался рев мотора, и тетя Маша велела мне подождать. К нам приближалась та самая «девятка», которую я попросил позвать Александра.

– Ну что, так и кукуете? – улыбнулся приехавший мужчина. – Помощь-то нужна?

Сквозь буйные усы было видно отсутствие двух зубов, мимические морщинки царапинами разбегались от глаз. Из-под кепки сверкают веселые глаза. У мужчины был вид того самого соседа, что поможет и в моторе покопаться, и на рыбалке составит компанию.

– Да, Степаныч, от помощи не откажемся! Видишь, парнишка за рулем уснул, вот и съехал под откос, – протараторила тетя Маша, не дав нам и рта раскрыть.

– Бывает, сам пару раз просыпался на обочине, – ответил мужчина и кивнул на багажник. – Берите трос, сейчас попробуем выдернуть.

Сноровисто зацепили трос, я залез в машину. Внутри царил хаос и разорение, желтела поролоном валяющаяся спинка, щепки от задних сидений усыпали пол. Сквозь боковое опущенное стекло просунулись любопытные ветки кустов, пришлось их сломать, чтобы устроиться на сиденье.

На удивление «буханочка» завелась с первого раза. Всё-таки хорошо иметь полный привод – когда «девятка» пару раз дернула, колеса получили сцепление с почвой и «Уаз» смог сам выбраться на дорогу. Машина тарахтела с небольшими перебоями, когда мы отцепили трос. Тетя Маша поблагодарила соседа за помощь, пообещала по осени несколько банок грибов. Да уж, грибы она собирала великолепно, та самая корзина, что забрал для отвода глаз, состояла из чистых и крепких боровичков, подберезовиков, подосиновиков.

– Сочтемся, Мария! Какие наши годы? – подмигнул мужик. – Как-нибудь на огонек загляну, тогда и рассчитаемся.

– Обязательно заглядывай, только вместе с женой, а то ведь я и ухватом могу по гляделкам пройтись, – также улыбнулась тетя Маша.

Улыбнулась одним ртом, глаза оставались серьезными. И почему-то я поверил, что она не просто шутит, а обязательно воспользуется ухватом. Мужик тоже поверил, что-то пробурчал себе под нос и укатил в сторону Южи.

Мы подъехали к дому тети Маши.

– Женя, ты не обижайся, но посиди в машине. Тебе сейчас нельзя к нам, – сказала женщина, когда я вылез вслед за ними.

– Хорошо, пока машину почищу от грязи, – ответил я.

Понятно, что охотники не хотят пускать к себе оборотня. Как же быстро меняется отношение, я почувствовал себя отверженным, больным проказой. Ну и ладно, зато передок машины очистится от зеленого ила.

Прошло каких-то десять минут, когда оба охотника показались на пороге дома. Переоделись в военную «зеленку», из-под курток торчат странные пояса, нагрудные карманы оттопырились буграми.

Экипировались для охоты за оборотнями!

Я тут же дернул головой, прогоняя дурные мысли. Ведь это же Сашка: тот самый, с которым мы за одной партой… тот самый, с которым кадрили девчонок… тот самый, с которым занимались рукопашкой… тот самый, с которым стояли против семерых отморозков в памятной драке… тот самый, который уничтожает оборотней.

– Поехали, Женька-берендей! – грустно улыбнулся Александр.

Он сел на переднее сиденье, а тетя Маша примостилась сзади, стряхнув опилки с уцелевших сидений.

– Поехали, Сашка-ведарь! – улыбнулся я в ответ. – Что это у тебя в кармане брюк топырится? Только не говори, что рад меня видеть.

– Сразу видно, что тебя укусили – шутки гораздо глупее стали.

– Да ладно, чего ты обижаешься? Не хочешь показывать, не надо!

Александр вытащил небольшую медную фляжку, с блестящим кольцом на колпачке и скобой на боку. По блестящей поверхности шли какие-то непонятные руны. Только спустя несколько секунд я понял, что это и не фляжка вовсе.

– Ты так запросто держишь гранату в кармане? Не боишься чем-нибудь зацепиться? – спросил я.

– Ты же живешь спокойно, зная, что кто-то держит руку на кнопке ядерного чемоданчика. Вот и я соблюдаю все меры предосторожности, пока не дерну кольцо – ничего не случится.

– Я правильно понимаю, что это против оборотней, раз такое количество меди на гранате?

– Правильно. Смотри на дорогу, Женька-берендей, а я подремлю пока, – Александр отвернулся к окну, наблюдая за проносящимися мимо кустами.

Тётя Маша тихонько сидела позади, не вмешивалась в разговор. Я включил радио и наигранно-веселый голос двух ди-джеев приглушил звук мотора.

Похоже, что наша дружба никогда не станет прежней.

Глава 9

До самого «Медвежьего» мы доехали без приключений. Мотор слегка чихал, но в целом всё было в порядке, если не считать вмятин на морде. Помнится, что Марина говорила о ребятах-берендеях как о мастерах на все руки – проверим это на деле.

На улице стоял жаркий майский полдень, то самое время, когда учёба особенно в тягость и тянет на улицу, вместо пыльных классов. За заборами виднелись спины копающихся на огородах соседей, машину проводили косыми взглядами, когда мы подъехали к красно-бурому дому с драконом на крыше.

– Здравствуйте, берендеи! – с порога выпалила тетя Маша.

Она не забыла связать концы веревок на заборе, похоже, что женщина делала это на автопилоте. Только после этого мы прошли в дом. Сидящие за столом берендеи встретили нас внимательными взглядами. Легкое покраснение глаз выдавало ночное бдение.

– Здравия и вам, ведари! – отвечал Михаил Иванович. – Евгений вам рассказал о цели прибытия?

– Да, рассказал, – тетя Маша пододвинула табурет к столу, – только непонятно, почему мы узнали так поздно о случившемся? Ведь всего этого можно было избежать!

– Не до этого было, – буркнул Федор, – да и не думал я, что вернусь. Думал своей смертью искупить оплошность Марины.

– Так поэтому ты лез к перевертням в больницу?!! – взревел Вячеслав. – Ты чуть нас обоих не угробил, придурок!

Вячеслав вскочил на ноги и большим навесом возвышался над побледневшим Федором. Тот не дернулся, лишь слегка поднял плечи, ожидая удара. Вячеслав взметнул кулак по размерам напоминающий утюг. Красное лицо отражалось в зеркале серванта, но после непродолжительной внутренней борьбы он смог справиться с собой и сел обратно. Мы с Александром присели на заправленные кровати, ночка не давала повода вздремнуть.

– Извини, – прошептал одними губами Федор. – Я меньше всего хотел тебя подставить, поэтому и не пер на рожон, когда ты был рядом.

– Ладно, потом разберетесь, – шлепнул ладонью по столу Иваныч. – Сейчас нужно подумать, что будем делать с Мариной.

Звук хлопка больше походил на выстрел, и я поймал себя на том, вздрогнул от неожиданности. Краем глаза зацепил, как Александр слегка подался вперед.

– Ты знаешь, Михаил, что нужно делать с Мариной! – произнесла тетя Маша.

У Федора плечи поднялись ещё выше, пару раз дрогнули губы.

Пища отлавливает охотников.

– Мария, может получится её вместе с Федором в Сибирь отправить? Там Сидорыч присмотрит.., – вытянул из себя Иваныч.

– Ты сам знаешь, что нет. Она в полной мере вкусила человечины и если не остановить, то жертвы будут измеряться десятками, а может и сотнями. Это её выбор и.. – тетя Маша не успела договорить.

С грохотом отлетел в сторону табурет. Федор выскочил на середину комнаты и сжался, словно кошка перед прыжком. Только вместо прыжка в фейерверке взлетевших лохмотьев перед тетей Машей очутился здоровый мохнатый оборотень.

– Я не отдам её!!! – из красной глотки вырвался рев, от которого задрожали стекла в дому.

Я не успел заметить движения Александра, лишь размытое пятно и шелест воздуха. Два ведаря стояли в странных стойках: слегка расставленные ноги словно вросли в пол, но слегка подрагивают, как сжатые пружины; в поднятых на уровень подбородка руках поблескивают медные стержни (когда только успели вынуть?); головы втянуты в плечи, видно как у Александра мочка касается куртки.

– Стойте! – гаркнул Михаил Иванович, и встал между ведарями и перекинувшимся Федором. – Федор, ты знаешь, что они правы. Марина слишком многих убила и ей уже не помочь. Она втянулась.

Как недавно на поле, у покореженной молнией березы, два берендея снова устроили борьбу взглядов, и так же как и там победил Иваныч. Федор отвернулся и съежился, превращаясь в человека, Вячеслав принес штаны и футболку. Я не вмешивался.

– Нужна какая-либо вещь Марины, – тетя Маша убрала стержни обратно в странный пояс, словно патронташ, только вместо свинцовых маслят бордовые головки стержней.

– Покрывало подойдет? – буркнул Федор и кивнул в мою сторону.

Широкий плед раскинулся на кровати, свисая краями почти до пола. Я поднялся под общими взглядами с шотландской клетки и к шерстяному покрывалу подошли ведари.

– Положи руку на покрывало, закрой глаза и представь себе Марину: ощути запах, почувствуй тело, самые легкие взгляды. Ощути её всю в этой вещи. Не торопись, расслабься, – журчала тетя Маша Александру.

– Учит вызову? – спросил Вячеслав у Иваныча.

Тот только кивнул и поймал прыгнувшего Федора.

– Тихо-тихо-тихо, успокойся! – проговорил Иваныч трепыхающемуся ученику.

– Пусть она сама найдет, не нужно на Марине учиться! – рявкнул Федор.

Под ногами топчущихся мужчин скомкалась дорожка, табуреты отлетели к телевизору. Хорошо еще, что на окнах висели плотные занавеси, иначе соседи увидели бы любопытную картину танца двух мужчин.

– Отпустите Федора, Михал Иваныч. Я её почувствовал, -поднялся от покрывала Александр.

Я его не узнавал – губы сжались в тонкую линию, четко прорезались скулы, на виске бешено колотилась вена. Глаза обрели твердость металла и остекленели как у застарелого алкоголика. Тетя Маша встала рядом, наблюдая за Александром.

Пища взяла след…

– Мы же тебе помогали! – рявкнул Федор.

– А теперь мы вам помогаем, чтобы не истребили всех одним махом, – ровным голосом сказала тетя Маша. – Марина готовится убить ещё одного человека, если мы промедлим, то это будет на твоей совести.

После её слов Федор отошел от двери, выпуская наружу ведарей. Мы двинулись следом. Соседи проводили взглядами вышедшую гурьбу, поздоровались и вернулись к своим огородам. Вскоре кусты скрыли нас от любопытных глаз.

Александр шел прямо на дорогу, словно прогуливался после плотного ужина, не торопясь и не выдавая внутреннего напряжения. Рядом с ним шла прямая тетя Маша, потом трое берендеев и сзади пылил шумно дышащий Федор.

Показался асфальт, и Александр остановился. Солнце жарило по-летнему, басовито гудели деловитые шмели, пролетали работящие пчелы. Кусты выставляли напоказ свою зелень, от запаха сирени свербело в носу. Группа странных людей вышла на охоту за девушкой.

– Бежим на юг!

Короткая команда и ведари сорвались с места, берендеи кинулись следом. Я не успевал за более опытными берендеями, а те безнадежно отставали от летящих ведарей. Мы мчались по полям, пролетали перелески, снова бежали по высокой траве. По небу поползли тяжелые тучи, юркие ласточки предсказывали скорый дождь.

Вдалеке мелькнул цветастый сарафан, и русоволосая девушка побежала прочь от лежащего человека. Одна цветная точка двигалась от другой.

– Живой! – выдохнула тетя Маша, когда мы подбежали ближе. – Не зараженный!

Мужчина сидел на траве и озадаченно смотрел на нас. Похоже, что мы помешали романтическим посиделкам, так как расстегнутая рубашка открывала волосатое брюхо, и ремень болтался освобожденной пряжкой.

– Какого х.. – Федин кулак не дал мужчине закончить вопрос.

Звонко лязгнули зубы, и мужчина обмякшим манекеном завалился на спину. По черным волосам поползла божья коровка.

– Не благодари за спасенную жизнь! – процедил Федор сквозь зубы.

Александр проверил наличие пульса у мужчины и, не говоря ни слова, кинулся за удаляющейся цветной точкой. Как бездушная машина.

Пища охотилась…

Перепрыгивая через ямы, рытвины, канавы мы неслись вслед за мелькающим сарафаном. Понемногу мы отыгрывали расстояние. Пот струился по лбу, футболка прилипла к спине, кроссовки дали трещину и в дыру засыпалась земля. Полил мелкий дождик, вмиг трава превратилась в скользкий каток. Как только не упали?

– Стой, Марина! Стой! – крикнул Федор, когда девушка подбежала к расколотой березе.

К той самой, где они первый раз поцеловались. То ли её влекло домой, то ли она не знала куда бежать, но мы очутились именно там, где я первый раз перекинулся.

– Феденька, милый, не подходи! – Марина остановилась за деревом, видимо опасалась, что ведари бросят свои иглы.

Мы остановились, тяжело дыша. До дерева около пятидесяти метров, Александр вопросительно посмотрел на Федора. Дождик упругими струями хлестал по разгоряченным телам, точно в душе из широкой лейки.

– Я постараюсь сам всё уладить! Марина! Давай поговорим? – Федя встал между нами и деревом.

– Феденька, я тебя люблю! Я не виновата! Я… я не знаю, что со мной происходит! Я не могу остановиться! Я чудовище! – донесся из-за дерева плачущий голос.

– Марина, я договорился с ведарями! Мы уедем в Сибирь к Сидорычу, ещё дальше! Там нет людей, и мы будем только одни! Ты со временем успокоишься, и мы вернемся! – Федор кричал в сторону дерева, приказывая нам помалкивать.

– Фёдор, ты же знаешь… – начал Александр, но Фёдор не дал ему закончить.

Он подмигнул левым глазом, прося поддержать игру, и подскочил к Александру, тот невольно поднял руки. Фёдор схватил его за куртку и начал трясти:

– Я же с тобой договаривался! Вы мне сказали, что отправите нас двоих и забудете!! Мы же вам такую помощь оказали, что век нам должны!!! Так оставьте нас двоих в тайге, или забудьте про нас навсегда!

– Хорошо! Перестань трясти, Фёдор! – Александр отстранился от кричащего и брызгающего слюной берендея.

– Марина, мы уедем вместе! Сейчас я подойду к тебе один и мы уйдем, вместе, нас не будут преследовать! Слава, братишка, не серчай, так надо, – Фёдор подмигнул нам, – Михал Иваныч спасибо за всё, извините, что так вышло, но я тоже кусал человека. Евген, ты уж на неё не обижайся, жаль, что не успели познакомиться поближе. Ведари, удачи вам в охоте.

Он повернулся к нам спиной и неторопливо пошел к дереву. Марина выглянула из-за расколотого ствола и полностью вышла наружу. Дождик обтянул сарафан по сочному телу, более сексуальное зрелище трудно себе представить. Прямая спина Фёдора удалялась от нас. Мы молчали. Далекий раскат грома заставил вздрогнуть.

Фёдор дошел до берёзы, заплаканная Марина кинулась ему на грудь, обняла, сдавила в объятиях.

– Я вот не понял, к чему он свою речь толкнул? Будто прощался с нами, – спросил Вячеслав у Александра.

– Он прощался, – сухо ответил Александр и раскрыл ладонь.

На мозолистых подушечках ладони покачивался металлический стерженек с блестящим кольцом.

Предохранительная чека!

– Стой! Федя!! Не надо!!! – крикнул Вячеслав.

– Ложитесь! – гаркнула тетя Маша.

Александр четкой подсечкой свалил рванувшегося берендея и навалился на него сверху. Тетя Маша пролетела мимо меня и толкнула в грудь двинувшегося Иваныча. Тот отлетел назад, но сохранил равновесие, лишь виновато опустил голову. Прогремел гром, уже ближе.

– Я сказала – ложись!!! – и тетя Маша кинулась ничком на землю.

В один миг все оказались на земле, и молния осветила обнимающуюся пару. Расколотая береза укрывала листвой от дождя. Их губы соединились в поцелуе.

Я увидел глаза Марины, когда Федя разжал ладонь, и блестящая бордовая фляжка полетела на землю.

Она знала, что так будет!

Она подмигнула мне!

Она крепче прижала к себе Федора, тот тоже сдавил её в объятиях!

Спешу по дороге любимой навстречу,

Сердце поет, ожидая свидания.

Дождик бисером ложится на плечи,

И капли смывают слезы прощания.

Глава 10

– Чего это ты прогнал? – поинтересовался Вячеслав.

Я вздрогнул (меня беспардонно вырвали из воспоминаний) и недоуменно уставился на него. Вячеслав, в ожидании ответа, склонил голову и стал похож на огромного сенбернара, что внимательно слушает хозяина. О, как! Оказывается, я куплет из сказочной песенки вслух продекламировал. Людмила тоже это поняла и показала Вячеславу на отложенную книгу:

– Я сейчас Ульянушке сказку читала, вот Женя и продекламировал стишок оттуда. О чем вспоминал-то, Жень?

– О Марине и Федоре, как-то на ум пришло и совместилось, – я печально улыбнулся.

Вячеслав подошел к книге, рукой по пути «нечаянно» коснулся плеча Людмилы. Та улыбнулась на прикосновение и скосила на меня глаза – не видел ли? Я сделал вид, что не видел и смотрел в чернеющую плоскость стекла. Из-за того, что свет падал из комнаты, на улице ничего невозможно было разглядеть: ни высоких мохнатых елей, ни мощных сосен, что по форме ствола и кроны напоминали вогнанные в землю огромные ржавые гвозди, ни потемневшего неба.

Вячеслав нагнулся за книгой, когда в дверь постучали. Постучали требовательно, по-хозяйски. Вячеслав распрямился, и в руках у него возник топор, казавшийся детской игрушкой в больших ручищах. Шерсть на тыльной стороне ладони потемнела – он готовился перекинуться.

Я тоже вскочил из-за стола, скрипнула отодвинутая скамейка, приклад двустволки уперся в плечо. Если будет выстрел, то мы все здесь оглохнем на пару минут, но зато врагу будет хуже, если совсем не умрет. Деревянная дверь на мушке, снаряды способны прошить её насквозь. Стук раздался ещё раз, требовательнее и настойчивее.

Ульяна испугалась резкого звука и заплакала, Людмила тут же кинулась к ней. Из кроватки показался небольшой сверток, на круглой головке перепутались редкие темные волоски. Глазенки испуганно осматривали небольшую комнату таежной избы.

– Тихо, тихо, солнышко! Не плачь, моя хорошая! А-а, а-а, а-а, – укачивала она на руках маленькое сокровище.

– Кто там? – грозно спросил Вячеслав.

На его руке, сжимающей топор, от напряжения побелели холки. Я обратил внимание, что сам судорожно сжимаю ствол винтовки. Надо немного расслабиться – недолго и пальнуть с перепуга, а неизвестно, кто за дверью: друг или враг. Стук раздался в третий раз.

Вячеслав подскочил к двери, размахнулся топором и пнул дверь. Моя ладонь снова судорожно вцепилась в ствол, палец чуть не сорвался с пускового крючка. Курок вернулся в исходное положение – за дверью никого не было. Я успел зацепить взглядом легкое трепыхание черно-белых крыльев и красное пятнышко.

– Вот же дятел, – сплюнул за дверь Вячеслав. – Перепугал, чертяка.

– Я тоже чуть в штаны не напустил, – признался я, опуская ружье. – Пришлось бы тебе тогда, Люда, и мне ползунки менять.

Девушка улыбнулась своей чистой улыбкой и приложила палец к губам. На руках тихо засыпало маленькое существо.

Вячеслав тихо прикрыл дверь и положил топор в шаговой доступности, я тоже аккуратно примостил ружье на широкой столешнице. Винтовка тускло отражала свет лампочки, висящей под потолком.

Пока Людмила покачивала засыпающую Ульяну, Вячеслав поднял откинутую книгу и пробежал глазами по сказке.

– Действительно, похоже. Эх, Федя, Федя, как же тебя сейчас не хватает, братишка, – вздохнул Вячеслав, но тут же одернулся. – А вот второй куплет похож на ситуацию с Владимиром и Геннадием.

– Слав, потише, а то Ульянка засыпает, – прошептала Людмила, подходя к листающему страницы Вячеславу.

Дочка успокоилась и теперь посапывала в кроватке. Пальчики розовой руки обхватили колечко соски, и она держала её как микрофон. Готовится стать певицей?

– Извини, так получилось. Просто очень похоже, вот и вспомнилось, – так же тихо ответил Вячеслав.

Людмила смотрела на Вячеслава снизу вверх, и тот не отходил в сторону, не отводил взгляда. Казалось, что если бы не я, то их губы слились бы в нежном поцелуе. Мда, я почувствовал себя тем самым парнем, что идет третьим рядом с влюбленной парой. И пары у меня не оказалось, и ребятам мешал. Как-то неуютно на душе, неуютно ещё и оттого, что Людмила была девушкой Александра. Пусть бывшая, но девушка, возможно у Александра ещё остались какие-нибудь чувства к ней. Хотя после того, как он убил своего отца, я его не узнавал – он стал таким же чувствительным как робот, присланный из будущего, чтобы убить Сару Коннор.

– Да, я тоже помню этот момент, никогда бы не подумала на ребят такое, – выдохнула Людмила. – Спасибо Сашке и тебе, Слава, за то, что спасли нас.

– Да я-то чего, это всё Сашок устроил, – скромно потупился Вячеслав. Он не знал, куда деть огромные руки и, в конце концов, засунул их в карманы штанов.

– Вообще-то я тоже участвовал, – пробурчал я. – Мне тоже можно отрезать кусок торта под названием «Спасибо».

– Куда уж без тебя, – блеснула белыми зубами Людмила. – Ты же почти всех один победил, ребята только патроны подносили. Спасибо тебе, герой!

– Ой, да хорош издеваться. Мне хватит простого спасибо, хотя куплет и в самом деле подходит. Особенно тот крик: «Тебя заждались!» Ладно, милуйтесь, я немного покемарю, – я уперся спиной о бревенчатую стену и прикрыл глаза, чтобы не видеть эту странную пару.

Людмила с Вячеславом перешептывались о своём, но я их уже не слышал. Внимание сосредоточилось на гудении огня, потрескивании сгорающих поленьев, минивзрывов в горниле печи.

Глава 11

Взрывом заложило уши, сквозь плотно прижатые ладони пробился скрип падающего дерева. Меня осыпало лавиной взметнувшейся земли, по голове застучали падающие камешки. Я поднял голову.

Ни Фёдора, ни Марины не было видно. Снова прогремел гром, изогнутый росчерк молнии осветил место, где недавно обнималась пара.

Взрыв выкорчевал березу из земли, и теперь она лежала на земле, подняв к земле червеобразные корневища. Так собака падает на спину и смотрит на хозяина преданными глазами, чтобы он почесал ей живот. Рядом с березой чернела большая воронка, опалённая трава по краям ещё дымилась под дождем.

– А-А-А!!! – раздался рядом дикий крик.

Вячеслав сбросил с себя Александра и побежал к воронке, словно надеясь, что пара осталась на дне, что они прячутся и сейчас со смехом выскочат. И всё будет хорошо…

Но окровавленные клочки одежды, разбросанные куски человечески тел, застрявшая в кроне березы…

Меня стошнило…

Молния осветила ядовито-желтую жидкость исторгающуюся из меня, она падала на разорванный кроссовок. Не Фёдора, и не Марины…

Александр катался в стороне и держался за правую ногу. Двумя ладонями ниже колена она заканчивалась окровавленной культей. Рваная ткань защитного цвета быстро темнела, но не от дождя – от цвиркающей крови. Темные струи в воздухе разбавлялись падающей с неба влагой и падали на землю разбавленной красной краской. Краской с таким одуряющим запахом… И бьющаяся жилка, такая маленькая, беленькая…

Они всего лишь пища…

Нет! Это же Сашка! Я огромным усилием стряхнул с себя наваждение, я ведь чуть не впился в это, так похожее на освежеванного кролика…

Они всего лишь пища…

Опять накатывает…

Тетя Маша подскочила к катающемуся по земле Александру, из многочисленных карманов куртки показался краешек пакетика. Она высыпала небольшое количество темного порошка и приложила к культе. К бьющейся жилке… к фонтанчикам сладкопахнущей крови…Дождик отмыл белую кость, торчащую из кроссовка…

– Евгений, отвернись! – крикнул мне Иваныч. – Помоги мне с Вячеславом.

Я тут же кинулся к упавшему на краю воронки здоровяку… и остановился возле него, не зная, чем могу помочь. Вячеслав стоял на коленях и утробно выл, не умея плакать, пальцы судорожно сжимали комья вырванного дерна. Из его глаз текла жидкость, но что это было – слезы или дождь, я не мог сказать со стопроцентной уверенностью. Я слушал, как Иваныч пытался втолковать ему необходимость успокоиться:

– Слава, их уже не вернешь! Слава, ты меня слышишь? Слава, Фёдор сам выбрал свой путь, им уже не поможешь! Слава, Слава! Приди же в себя, наконец! Надо уходить, а то со стороны деревни могли увидеть взрыв и вызвать милицию! Слава!

– Иваныч, они же… У-у-у! – завыл Вячеслав, и тут его глаза уперлись в меня. – Она же из-за этого!!! Иди сюда!!

– Слава, стой! – рявкнул Иваныч. – Приди в себя. Женька не виноват! Марина не сдержалась, такое может произойти с каждым!

Мощная спина старшего берендея закрыла меня от рванувшегося Вячеслава.Тот взрыкивал и пытался вырваться из стальных рук. Наконец, Иваныч откинул Вячеслава от себя и тот замахал руками на краю ямы, стараясь удержаться и не упасть вниз. Сверкнувшая молния осветила фигуру у поваленной березы, тут же пушечным выстрелом прогремел гром. Вячеслав застонал и согнулся в злой судороге, следующая молния осветила рычащего берендея, что грозил небу вскинутыми лапами. Остатки одежды сползали с влажной шерсти.

– Тебе и ведарям конец! – прорычал перекинувшийся берендей и прыгнул на меня.

Я закрыл глаза и выставил руки, понимая, как глупо выгляжу. Но перекинуться не получалось – никак не мог представить того самого черного зверя. В тот миг, когда моя шея должна была жалобно хрустнуть под ударом когтистой лапы; в тот миг, когда я мог присоединиться к умершим Федору и Марине; в тот миг, когда Вячеслав обрекал себя на смерть – в тот миг я услышал хлесткий шлепок, словно великан с размаха ударил в боксерский мешок.

– Женька, отходи! – сзади крикнул Александр.

Я перекатился через голову, в под левую лопатку попался… вырванный дерн? и открыл глаза. Два огромных берендея катались по сырой траве, их мощные тела освещали зачастившие вспышки молний. Удары грома сливались в оглушающую барабанную дробь. Один оборотень рвался к нам, второй его откидывал мощными ударами. Вячеслав слабел с каждой атакой, Иваныч откидывал его всё дальше. Отбивал наскоки до тех пор, пока на земле не оказался лежать голый плачущий человек. Хлещущий дождь омывал съежившееся тело косыми струями, взбивал фонтанчики земли и осыпал его грязными крошками.

Александр стоял на левой ноге, другая перевязана ремнем, на култышке белеет бинт с красными пятнами. Он опирался на Марию, сквозь дождь видно бледное лицо, нос заострился, под щеками буграми перекатывались желваки. Молчит, не показывает страдания перед берендеями. Или прошел через такое, что отрывание ноги всего лишь обыденная неизбежность. Блин, да кто он такой?

– Жень, оставим их одних. Славе нужно время, чтобы прийти в себя, а нам нужно доставить Александра в село. Кровь я остановила, но большинство лекарств осталось там. Сможешь отвезти? – буднично проговорила тетя Маша.

Казалось, что её не трогало происходящее, и она словно вышла на почту за пенсией. Словно всё так и должно быть: кругом лежали части тел; берендеи дрались из-за них; Александр остался без ноги. Да кто же они такие?

Всего лишь пища…

Мороз пробежал по коже вместе со струями воды, и я невольно вздрогнул от очередного выстрела грома.

– Уезжайте! – прогрохотал огромный оборотень, язык не поворачивался назвать его Иванычем. – Мы тут сами…

– Конечно-конечно, я сейчас отвезу ведарей и вернусь…

– Нет, хотя бы неделю поживи в другом месте, – отрезал берендей и повернулся к рыдающему Вячеславу.

– Сань, может тебя понести? Или на закорки запрыгнешь? – я протянул руку Александру.

– Ты беги, а мы тебя догоним, – вместо него ответила тетя Маша.

Я трусцой побежал в сторону деревни, ноги оскальзывались на сырой земле. Одежда вымокла до нитки, в кроссовках хлюпала холодная вода, носок на правой ноге смялся гармошкой и натирал на пятке мозоль. У Александра вряд ли возникла проблема с мозолью, и, скорее всего, никогда не возникнет, ведь его пятка осталась лежать…

Я оглянулсяна бегущих ведарей, тетя Маша лишь поддерживала Александра за руку. Они были похожи на спешащих мать и сына, в той самой ситуации, когда ребенку хотелось поиграть, и он прыгал на одной ножке. Но Александр далеко не ребенок и не время для игр, однако не отставал от бегущей тети Маши, каким-то чудом не скользил по размокшей глине и сырой траве. Прыгал на одной ножке, как на физкультуре в пятом классе.

Я припустил к деревне, рассекая падающую стену воды. Пару раз чуть не упал в раскисшую землю, однако в последний момент успевал восстановить равновесие. В такую погоду даже псы прячутся по своим конурам и не рискуют высовывать подвижные носы, чтобы не получить крупной холодной каплей.

«Люблю грозу в начале мая»– блеснула мысль.

Левой-правой, левой-правой. Люб-лю гро-зу вна-ча-ле ма-я… Сзади чавканье догоняющих ног, но вот и деревня, теплые огоньки в занавешенных окнах. Мы добежали до машины в одно время.

Дом Иваныча заперт, но я знаю, что ключ под третьим кирпичом на завалинке. Заметил, когда убегали в погоню за Мариной. Кролики встретили меня тревожным шевелением и слабым писком. Я не стал им отвечать, забрал ключи от машины с урчащего холодильника на кухне и выбежал обратно. Поворот ключа и третий кирпич, всё как было.

– Поехали? – спросила тетя Маша.

Опять буднично, спокойно, обыденно… словно роботы, бездушные творения человека.

– Да-да, сейчас поедем. Сань, ты в салон сядешь?

Он кивнул и допрыгал до ручки двери, полгода назад он хватался за неё и падал в углубление на полу. Снова мелькнула молния, в воздухе пахло сырой глиной, перемешанной с навозом землей и легким дымом из чьей-то печи. Тетя Маша села рядом со мной. Я промолчал про промокшие сиденья – машина и так претерпела много издевательств. Батя с меня шкуру бы спустил, если бы увидел такое.

Мотор заурчал с небольшими подвываниями – поставил себе на заметку залезть в него, когда будет возможность. Фары выхватили летящие капли дождя, с легкой пробуксовкой машина дернулась вперед. Как огромный бегемот, переваливаясь на вымокшем песке, «УАЗик» всё-таки смог вырваться на свободу. Набившийся в протекторы песок вылетел на асфальте, машина пошла ровнее.

– Ты можешь не гнать, езжай аккуратнее, – посоветовала тетя Маша. – С Сашей всё будет хорошо.

– Да как же хорошо, если он остался инвалидом? – спросил я у спокойной женщины.

– Жень, всё нормально. Я посплю, и всё восстановится лучше прежнего, – донеслось из салона. Александр сидел, вытянув культю на сидение, старался не покачиваться при перепадах и поворотах.

– С чего ты это взял? – спросила тетя Маша.

– У меня же все раны затягивались… – неуверенно произнес Александр, – может и новая нога вырастет.

– Рана затянется, но ты же не ящерица, чтобы у тебя новый хвост вырос. Смирись с этим, Саша, мы сделаем тебе такой протез, что не отличишь от настоящей ноги, – также ровно произнесла тетя Маша.

Александр застонал – первый выплеск чувств, который я заметил с тех пор, когда он подошел к черте защитного круга. Я кинул взгляд в заднее зеркало, он прикрыл глаза рукой и откинулся на сиденье.

Лучи фар выхватили сгусток черноты…

Тот самый черный зверь из моих кошмаров...

В оскаленную пасть легко можно было положить голову и выступать с таким цирковым номером, собирая тысячи зрителей. Глаза горели алыми угольками, не затухающими под косыми струями. Больше Иваныча по размерам чуть ли не в два раза, зверь прильнул к дороге. Похоже, он ждал нас…

Всё это пронеслось в голове за долю секунды, а руки уже выруливали влево, объезжая чудовищное порождение ада. Краем глаза я зацепил, как тетя Маша выхватила из пояса те самые гвозди-иглы.

Зверюга ударила всей массой в бок машины и нас оттащило к краю дороги. Я успел выровнять идущую юзом «буханку», когда колеса попали на влажный песок, и нас завертело пуще прежнего. Росчерк молнии осветил горизонт, и машину подкинуло вверх. Небо смешалось с землей, нас закрутило как в барабане стиральной машины.

Сколько меня не было в этой жизни? Сколько секунд, минут, часов или дней я провел без сознания?

Последнее что помнил – мы с ведарями падали в овраг. Я потрогал поверхность под головой – мокрая, грубая мешковина. Вспышка света вырвала из темноты нависший над головой руль, свисают обрывки ткани и поролона с оторванной спинки. Машина лежит днищем вверх!

На ремне безопасности безвольно повисла тетя Маша, как будто манекен нарядили в зеленую форму и вывесили сушиться на веревке. Из тряпочных рук вывалились иглы, и теперь они лежали среди стеклянных осколков на набирающем влагу потолке. Седые волосы выбились из-под платка и слабо шевелились под дуновениями ветра. Прядка возле губ трепетала отлично от остальных. Жива! Несмотря на падающие капли из-под платка, несмотря на жесткое падение, несмотря на стягивающий ремень безопасности, что иногда больше вредит, чем помогает. Жива!

Уже хорошо! А насколько жив я? Синяки и шишки ныли, но не взрывали мозг как при переломах. В скулу упирались острые осколки разбитого лобового стекла. Я с кряхтеньем повернулся на спину, услышал стон и глянулв салон. Возле моих ступней сжималась рука Александра, окровавленной луной виднелось лицо с зажмуренными глазами. Похоже, ему пришлось хуже всех, хотя ещё нужно узнать, что с тетей Машей.

Мотор заглох, оставив в тишине лишь редкие стоны Александра и мои шорохи, при попытке вылезти. Я видел как через торчащие клыки разбитого окна в салон заливается вода. Судя по всему, мы попали в большой придорожный овраг, молния осветила мазутные разводы у берега, и я смог оценить размеры болотца. Примерно с половину футбольного поля, и мы ещё находились на мелководье.

В плоскость мазутной пленки впивались сырые пули дождя, онипронизывали тело стоячей воды, выплескивались наружу стеклянными шариками и ныряли назад, чтобы навсегда раствориться в этом сборище бриллиантов, упавших с неба.

Мутноватая вода заливалась в салон.

Где эта сволочь?

Седые пряди шевелил ветерок.

Я почти высунул голову под падающий с неба ливень, когда в воду спрыгнула черная тварь. Волна от приземления хлестнула меня по лицу, крупинки глиняного ила попали в глаза, словно лицо опустил во взбаламученную воду. Огромная лапища, заскорузлая как дубовая кора, сомкнулась на моем горле, я почувствовал, что бутылочной пробкой вылетаю из машины. В воду шлепнулись осколки разбитого лобового стекла.

Опять эти глаза…

Я лицом к морде оказался рядом со своим давешним кошмаром, сколько раз я просыпался в холодном поту… В последнюю секунду, когда острые клыки уже царапали кожу на горле… Или я лежал рядом с ещё теплыми бандитами и это существо поднимало корявую лапу для последнего удара…

Из пасти несло прокисшим хлебом и сосновой живицей, налитые кровью глаза пронизывали насквозь. Оборотень рассматривал меня, железобетонная лапа легко удерживала на весу мое немаленькое тело. Как малыш поднимает с земли мертвую бабочку-капустницу и рассматривает его перед тем, как оторвать светлые крылышки.

Я тоже оборотень!!!

– Отпусти, тварь! – вырвался жалкий сип из пережатого горла.

– А ведь мог ещё жить! Куда ты полез, животное? – громче раскатов небесной пушки прорычало черное создание.

Его лапища сдавила шею…

Я же тоже оборотень!

Вот оно, то самое существо, чей образ заставлял меня перекидываться в подобие получеловека-полумедведя. Но в этот раз не получалось, какой-то дикий ужас гнал все мысли из головы, кроме одной: «Хочудомой».

Хочу домой! Забиться под одеяло, не знать и даже не догадываться о существованииэтих тварей. Не быть одним из этих тварей. Хочу домой! Чтобы утром будила мама, чтобы из кухни пахло яичницей, чтобы шуточно пикироваться с отцом за завтраком. Хочу домой! Прочь из этого места, где пахнет стоячей водой, где раскалываются небеса, где друг на друга охотятся люди и оборотни… где меня хотят убить.

Я трепыхался в лапище, руки пытались разжать огромную (ладонь?) корягу. И злился.

Второе чувство после дикого ужаса – это злость. Твою же мать – оборотень я или тварь дрожащая? Я вырвал черный клок шерсти и улыбнулся в оскаленную пасть. Перед глазами поплыли радужные круги, такие же были на мазутной пленке. Я умирал – так чего же мне терять?

Хотя я всю жизнь умирал. Всю жизнь я шел к смерти – так чего же я в конечном счете потеряю? Бессмертием пока никто не наделен, так чего же бояться? Круги становились интереснее и ярче.

Коряга сжалась сильнее, но я переставал её чувствовать. Злость захлестнула с головой. Как тогда, в садике, когда мой друг сломал любимую игрушку. В один миг из друга он перешел в разряд самого лютого врага, по-детски наивно, но я возненавидел его больше, чем фашистов из кинофильмов про войну. Детские ручонки хлестали по лицу упавшего малыша, и хотелось сделать очень больно, также как разбитой машинке. Друг (враг?) тоже бил в ответ и боль, щедро сдобренная обидой, хлестала бензином в костер ярости. Меня дернули назад, я отлетел на пару метров и кинулся на дядю Васю, нашего физрука, студента на практике. В тот миг я готов был кидаться на весь мир. Я выл, кусался, царапался. А дядя Вася смеялся и уговаривал успокоиться, и это воспоминание взрывало мозг сейчас.

Хотелось кусаться, царапаться и что-то делать, а не просто умирать безвольной птицей в когтях хищника.Треск ткани и по черной морде просквозило удивление. Я рычал и отгибал уменьшившиеся отростки, покрытые густой черной шерстью. Рычал и отгибал медвежьими лапами.

– Отпусти, тварь! – повторил я, когда раздавшиеся ноги обрели почву под ногами. Жидкую, засасывающую, но почву! Коготь большого пальца ноги наткнулся на осколок кирпича.

– Это будет интересно! – гаркнул черный перевертень и отшвырнул меня на середину болотца.

Взбаламученная вода накрыла меня с головой, я оказался в жидкой невесомости. В один миг сумел сориентироваться и понять – где земля, а где небо. Крутнулся вокруг своей оси и повернулся в сторону черного оборотня. Сверкнувшая молния осветила поднимающиеся со дна клубы ила, с ямок в которых увязли мои ноги, кружки на поверхности воды от капель падающего дождя. Я за долю секунды успел охватить всю картину: сползающую машину, стоящего зверя, вылезшую в прореху лобового стекла руку, красный всполох в сжатой руке.

Александр! Очнулся.

Сжатой пружиной напряглись ноги, и я вылетел из водного плена. Глаза оборотня опускались к мускулистой ноге, к красной шляпке воткнутой иглы, к бессильно падающей руке. Перевертень не успел среагировать на мой прыжок. Мои лапы врезались в бетонную стену грудных мышц, оказывается и стенку можно подвинуть. Зацепив когтями по лапе и сорвав клок кожи вместе с шерстью, перевертень улетел через дорогу. Я не подозревал о своей силе в другом виде, но удивляться было некогда.

Одним рывком за руку я выдернул Александра из кабины, его спина устроилась на мокрой траве оврага. Повернулся к машине за тетей Машей и краем глаза зацепил смазанное движение черного снаряда.

Инстинкты сработали сами, и я кинулся ничком на передние лапы, задними же взбрыкнул по промахнувшемуся оборотню. Я проехался по глине вперед, но почувствовал, как подошвы лопнувших кроссовок ударили по стальному туловищу. Перевертень с рыком пролетел надо мной и шлепнулся в воду дальше того места, на которое упал я.

Из зарослей слипшихся волос я рассмотрел висящую тетю Машу. Легкий рывок и она легла рядом с Александром, тот слабо шевелился на сыром склоне.

Я обернулся к упавшему в воду оборотню и как раз вовремя – вода вспучилась огромным пузырем. Короткий миг, пленка лопнула и родила во тьму дождливой ночи огромное существо. С растопыренными лапами, словно хвастливый рыбак показывал размеры пойманной рыбы, перевертень полетел на меня.

Холодная земля шлепнула по спине, когда я опрокинулся навзничь и попытался перекинуть перевертня через себя. Но не тут-то было, эта тварь успела схватить меня за ногу, и мы кубарем покатились по дороге. Словно два второклассника боролись за право нести портфель красивой девочки, только портфелем являлась жизнь.

Клыкастая пасть щелкала в нескольких сантиметрах от моей морды, железнодорожные шпалы хлестали по ребрам, задние лапы сдирали кожу вместе с шерстью. Я не оставался в долгу – всё равно терять было нечего.Выучка «рукопашки» помогала блокировать удары и бить в ответ. Черная морда качалась под ударами, но красные глаза снова и снова втыкались в меня.

У края дороги клубок разорвался, мы отпрыгнули в разные стороны, и очередная вспышка молнии осветила мокрый асфальт, комья земли, сломанные ветки и двух оборотней. Я успел увидеть, как у перевертня напряглись мышцы задних лап, и кинулся навстречу. С таким же успехом я мог кинуться на скалу, однако холодный камень не рвал клыками.

Удар! Я присел под шпалой и кинул двоечку туда, где у человека находятся почки.

Вторая шпала накрыла сверху и распластала меня по асфальту. Возле глаз я увидел перепачканный глиной черный коготь. Шляпка медной иглы блестела из шерсти. Я со всей дури махнул лапой, но коготь отдернулся назад. Откинутая лапа вернулась и, мощным ударом Марадонны, отбросила меня на несколько метров. Сирень жалобно захрустела под моим весом, сучья ломались и застревали в шерсти.

Перед глазами плыли разноцветные круги, их прорезали вспышки молнии. Я смог подняться и помотал головой, чтобы немного отойти после удара. Рядом вырисовывалась черная фигура, и с диким рычанием я набросился на неё. Обхватив лапами твердое тело, клыками вцепился в то место, где предполагалась шея. Думал повиснуть на перевертне и не разжимать клыки, как бультерьер на медведе. А там будь, что будет.

– Ха-ха-ха!!! – прогремело за спиной.

Я отдернул голову – вся пасть оказалась забита терпкой корой.

Дуб! И я, и дерево!

Спутал перевертня с могучим стволом, под когтями остались щепки. Вспышка молнии осветила завывшего черного оборотня. Я рванулся к нему. Не отступать и не сдаваться!

Но оказалось, что это только для кинематографа хорошо, а в жизни зачастую всё иначе. Перевертень легко поймал меня за шею, отмахнулся от бьющих лап и вытянул вверх. Я пытался достать его скалящуюся морду всеми четырьмя лапами, бил по держащей шпале, но безрезультатно. Всё равно, что молотить по чугунной болванке. Воздух перестал поступать, и я почувствовал, как моё тело понемногу съеживается. По сырой черной шерсти скользили уже не лохматые лапы, а человеческие руки.

Тело отозвалось такой горячей болью на все принятые удары, что я на секунду потерял сознание. В образе берендея не так чувствовались побои. Перевертень улыбался, наблюдая за мной. Совсем недавно было то же самое, и я опять трепыхался как вытащенная из воды рыба. Перекинуться в берендея не получалось, голый и мокрый я висел на держащей лапе.

Я умирал! Что-то зачастил я с этим в последнее время…

– Отпусти его! Тебе нужен я! – продрался сквозь шум в ушах слабый голос Александра.

– Ты знаешь, что мне от тебя нужно! – прорычал перевертень.

– Отпусти его, Юля!

Балансируя на тонкой грани между жизнью и смертью, я нашел в себе силы удивиться.

Юля? Та самая кареглазая девчонка? И это она меня сейчас держит в руке, как несмышленый ребенок котенка?

– Скажи, где твой ребенок и я его отпущу! – прорычал перевертень (Юля?) в сторону Александра.

Оказывается, я много чего не знал о своём друге. Но хватка ослабла и я смог урвать немного воздуха. Холодной водой на раскаленную сковородку он пролился в горящие легкие.Ещё один глоток.

– Юля, Женька не причем! Это наше с тобой дело! – Александр полностью выбрался из оврага, и теперь косые струи дождя приклеивали ткань одежды к похудевшему телу.

– У тебя совсем седые глаза, ведарь, – медленно протянула Юля (перевертень?) и ещё немножко ослабила хватку. – Считаю до трёх и ломаю шею твоему другу. Раз!

Я вцепился в лохматую корягу и попытался вырваться, но результат остался прежним. Перевертень рыкнул и щелкнул возле моего лица клыкастой пастью, мол, не дергайся и всё закончится быстро. К запаху прокисшего хлеба добавился металлический запах крови – я всё-таки смог выбить пару клыков. Нога сама с размаха въехала перевертню в ухо, но единственное чего я этим добился – лапа сжалась крепче, и воздух снова перестал поступать в легкие.

– Это наше дело! Давай решим его между собой! – Александр вытащил из-за пояса два цилиндрика, похожих на отпиленные ножки табуретки.

Резкий выброс вниз и вот в руках появились два медных заостренных стержня, чуть длиннее милицейских жезлов.

– Он не смог со мной справиться, – перевертень кивнул на меня, – а ты ещё и инвалид. Ведарь, я обещаю, что возьму немного крови твоего ребенка, а сам он останется жив и здоров. Ты убил своего отца, а я хочу своего воскресить. Я живу этим! Два!

– Стой! – со склона донесся слабый голос тети Маши. – Ребенок у Сидорыча.

– Зачем? – простонал Александр.

– До встречи, Саша! – прорычал перевертень и как тряпичную куклу швырнул меня в стоящего Александра.

Он попытался подхватить меня на лету, но это и на двух ногах было бы проблематично, а на одной и подавно. Мы покатились по скользкой глине к болотцу. Камушки, осколки бутылок впивались в голое тело, холодная вода встретила нас как родных.

Черный перевертень бросился в кусты на другой стороне дороги, и хруст ломаемых сучьев вскоре стих вдалеке.

– Зачем? – снова спросил Александр у тети Маши, когда мы смогли выбраться на твердый асфальт.

– Какой бы быстрой не была дочка пастыря, а телефонная связь быстрее! Нам бы только добраться до дома, а там мы уже свяжемся с Сидорычем и предупредим об опасности. Или ты предпочитаешь смерть своего друга? – тетя Маша кивнула на меня.

Клок волос содрался при аварии, и темная струйка оставила след на щеке и шее. Моё обострившееся обоняние вдыхало вкусный запах крови, она тоже издавала запах металлической стружки, но пахла иначе, чем у перевертня. Я, не отрываясь, смотрел на эту манящую струйку.

– Женька, ты можешь держать себя в руках? – спросил Александр.

– Я… давно не ел… А эта бойня… пробежка… мне нужна пища… – слова с трудом вылезали из горла, на котором ещё ощущались тиски черной лапы.

– Терпи, ведь мы тебя спасли! – резко заметила тетя Маша. – Можешь не прикрываться, всё равно сейчас оборачиваться придется.

Только сейчас я заметил, что стою перед ними голый, и руки автоматически прикрыли причинное место.

– Саша, ты уцепишься ему за шею, а я побегу рядом. Будешь как Иван-царевич на… коричневом берендее. Оборачивайся и в путь! – скомандовала ведарша. – У нас мало времени.

– А как же машина? – заикнулся я.

– Люди важнее. Давай!

Кожа лопнула, из-под неё вырвалась шерсть, и мы тронулись в путь. Александр старался не пережимать мою ноющую шею. Тетя Маша скользила рядом бесплотной тенью, а ведь совсем недавно была без сознания.

Железная женщина!

Глава 12

– Хорошо, Сидорыч! Держитесь там, мы постараемся прибыть как можно быстрее. Да, всё в порядке. Извини, что так получилось. Спасибо и тебе того же, – тетя Маша положила телефонную трубку.

Мы с Александром сидели в большой комнате, прислушивались к разговору и отпивали из дымящихся кружек. Тетя Маша дозвонилась до Сибири не с первого раза, расстояние давало о себе знать. Да и телефон чуть ли не мне ровесник, дисковый, с заклеенной изолентой трубкой.

– Показывай, что там у тебя? – обратилась тетя Маша к Александру.

– Как там Люда с ребенком? – спросил Александр вместо ответа, схватив тетю Машу за протянутую руку.

– С ними пока всё в порядке. Сидорыч со своими учениками присмотрит за ней. Они сразу же отправляются на дальнюю заимку, там на несколько сот километров нет ни одной человеческой души. Да и нам нужно к ним поторапливаться – неизвестно, когда твоя подруга до них доберется, – тетя Маша разматывала грязный бинт на ноге Александра. – Понятно, что сейчас она потеряла многих своих приближенных, однако это были недавно покусанные или молодняк. Вот если ей удастся склонить старых перевертней, то нам придется очень и очень худо.

Я прихлебывал обжигающую жидкость, морщился от движений, всё тело болело, словно побывал боксерским мешком на тренировке спецназовцев. Сквозь струйки пара я наблюдал за появлением на свет почерневшей ноги.

Гангрена? Так быстро?

Но тетя Маша послюнявила палец и оставила на темной поверхности светлую полоску. Грязь. Я успокоено выдохнул. Александр даже не поморщился, когда тетя Маша легким движением сорвала с ноги остатки бинта. Рану затянула черная корка запекшейся крови, в некоторых местах, словно на застывающей лаве, краснели трещинки, и сочилась сукровица.

– Сань, ты как? – спросил я.

Глупо прозвучало, но назад не вернуть.Александр посмотрел на меня, с трудом оторвавшись от лицезрения раны. Боль, страдание, обреченность – ничего этого не было, может неправду пишут в приключенческих романах? Спокойный сосредоточенный взгляд, как будто мы с ним за шахматной партией сидим. Грустная улыбка и всё. Никаких эмоций – робот, да и только.

– Пятка чешется, но не могу почесать. А она всё чешется. Где-то на поле, у берёзы.

– Не переживай, у меня найдется кое-что для тебя, – улыбнулась своей мягкой улыбкой тетя Маша. – Лучше прежнего будешь танцевать.

Она легко поднялась с пола, немного постояла над культей и вышла из дому. За стенами слышался шум дождя, он барабанил по скатам подоконника и просился в дом. Я не отрывал взгляда от сочащихся трещинок, вот оно – мясо, только протяни руку. Они только пища…

– Жень, у нас в холодильнике была курица. Если ты не против замороженного…

Я не дослушал его, резко сорвалсяс места на кухню. Белый параллелепипед холодильника негромко урчал у входной двери, белый силуэт напоминал праздничный гроб или контейнер космического корабля. Хотя из-за того, что в нем хранятся трупы убитых животных – это скорее морг для продуктов.

Сыр, масло, яйца – всё не то!

На дверце морозилки выросла небольшая горка серебристого льда, открыть её удалось после третьего или четвертого подергивания. На заснеженной поверхности серебристой морозилки бесстыдно раскинула ляжки замороженная курица. Пакет пристал к синеватой кожице. Мясо хрустело на зубах льдистыми волокнами, кости дробились, попав под пресс, сухожилия рвались ветхой тканью. После первого куска я заметил, как на руке погустела шерсть, и дальше приходилось сдерживать себя, чтобы не порвать вещи Александра, пожертвованные тетей Машей. Штаны и футболка пришлись впору, тапочки на босу ногу дополняли ощущение домашнего уюта.

– Как был проглотом, так им и остался, – заметила тетя Маша.

Она неслышно появилась за спиной, с руки свисал непрозрачный пластиковый пакет. Глаза внимательно следили за моей жующей физиономией, но огонек постепенно угасал – заметила, что я контролирую себя.

– Тетя Маша, вы так вкусно готовите, – прочавкал я в ответ.

– Да? Отрубить голову курице, ощипать её и ошпарить – и в самом деле талант нужен. Ладно, насыщайся и приходи!

Отрубить голову курице! Сразу же вспомнилась куриная голова во дворе Григорьевны и большая зеленая муха на мутном глазу.

Человеческий глаз… Ребята в джипе…

Они всего лишь пища…

– Женька! – взвизгнула тетя Маша из комнаты. – А ну немедленно прекрати!

Курица грохнулась на пол и закатилась под стол.

– Чего прекратить? – спросил я.

– Фантазии свои прекрати, а то ты оборачиваться начинаешь. Ещё раз увижу, как у тебя волосы на затылке поднимаются, или услышу, как рвется футболка – будешь спать за защитным кругом! – проворчала тетя Маша.

И в самом деле – шерсть проклюнулась сквозь кожу волосатыми островками. Я вздохнул и потрогал подмышкой, пальцы нащупали прореху. Нужно успокоиться, дышать равномерно, думать о бабочках и цветах. Очередная вспышка молнии и тут же грохот грома заставили вздрогнуть и ещё больше напрячься.

Где там половинка курицы?

Как не странно, однако поиски под кухонным столом замороженной беглянки благоприятно сказались на моих нервах. Может поэтому люди в случае опасности кидаются под столы, да под кровати? Чтобы ощутить себя маленькими, когда пешком под столешницей проходили, а рядом всегда находились взрослые, которые не дадут в обиду и защитят.

Вот она, холоднокожая, вот она, наполовину съеденная.

– Ай!

Я подскочил от резкого крика Александра и здорово приложился о столешницу. Да уж, бесповоротно прошло то время, когда пробегал под таким же столом и не нагибался. Звякнули ложки в опустошенных кружках, одна из них покатилась и упала в мою выставленную ладонь. Так, с курицей в зубах, с кружкой в руке и зажимая шишку на голове, я и вылез из-под стола.

Осторожно выглянул из-за занавески – всякое может произойти, а береженого бог бережет. На кровати сидел Александр, а на культе…

В школьном детстве я прочитал про испанскую инквизицию и её немодный сапог. Металлические планки, скрепляются между собой болтом и внутри находятся острые колья. Вот сейчас на культе Александра находился такой же медный сапог, только колья торчали наружу. Тетя нажала на незаметную кнопку сзади, и шипы сложились острием вниз, словно взъерошенный ёжик успокоено убрал колючки. Александр напряг мышцы, и шипы вновь выскочили наружу, превратив ногу в подобие моргенштерна с медным навершием.

– Потанцуем? – подмигнул мне опасный калека.

– Я с мужчинами не танцую, – вынув курицу, уведомил я. – Мне мама не разрешает, говорит, что только после свадьбы.

– Так ты двухсбруйный, что ли? – нахмурилась тетя Маша.

– Какой?

– Двухсбруйный – то есть и с мужчинами можешь и с женщинами, – поведала ведарша.

Я икнул от удивления, вроде бы и повода не давал так думать – откуда же такие мысли?

– Нет, тетя Маша, это приколы у нас такие. Подначиваем друг друга, – за меня ответил Александр.

– Не дело это между мужчинами разговоры подобные вести, да погань плодить, пусть и в смехе. Жаль, что сейчас закон о мужеложестве отменили, слишком много заднеприводных вылезло на свет, – тетя Маша ещё раз нажала на кнопку.

Иглы втянулись в очередной раз, и женщина ловко приделала к сапогу навершие, обозначающее ступню. Получился своеобразный медный протез. По блестящей поверхности пробежала струйка крови. По бордовой плоскости алая кровь… Металлический запах вновь рванул по ноздрям. Я отвернулся и приложился к полусъеденной курице.

В голове промелькнула картина, что это нога Александра…

Меня чуть не стошнило. Под ногами скомкалась разноцветная дорожка-половичок. Волокнистый кусочек мяса упал как раз на вздыбившуюся часть.

– Давай сегодня снимем, а завтра примерим ещё раз. Немного длинновато, но со временем приспособишься, и даже будешь бегать. Обещаю не дразнить тебя хромоножкой, – звяканье металла сказало, что «сапожок» убирается обратно в пакет.

Я повернулся, Александр прикладывал к ране какие-то засушенные травы и приматывал их бинтом. Пожилая женщина без видимых усилий оттащила пакет в угол.

– Тетя Маша, а у вас на все конечности есть такие прибамбасы? – спросил я, чтобы отогнать видение прочь.

Оно не уходило, курица холодила ладонь.

Или не курица? Нога?

– Жень, по специфике нашей охоты мы можем в любой миг оказаться без какой-нибудь части тела. Но это не должно останавливать ведаря, поэтому наши мастера и изготовили протезы на разные случаи жизни. Ранее жил старый охотник Велемир, так у него обе ноги и рука были медными. Тебе они не подойдут – на протезах выбиты руны, которых оборотни страшатся, – тетя убрала пакет под кровать.

Протезы глухо звякнули, и синеватое лоскутное одеяло скрыло черный пакет. Женщина выпрямилась и посмотрела мне в глаза – словно в душу заглянула. Я почувствовал, как по коже пробежался холодок. Не хотел бы нечаянно оказаться у неё на пути.

– Сегодня ты ночуешь внизу, пойдем! Саша, а ты ложись спать, завтра ты мне здоровым нужен. Ну, чего встал? – тетя Маша подтолкнула меня в направлении кухни.

– Доброй ночи, Сань. Завтра увидимся, – я махнул на прощание рукой, Александр в ответ поднял ладонь.

Легкая занавеска скрыла от меня комнату. Ведарша откинула половичок в сторону, в свете показавшейся луны открылась еле видимая крышка подпола.

– Открой, Жень! Сегодня ты будешь спать там. Уж извини, я Иваныча не могу на ночь оставить, а ты даже не научился справляться с собой. Так что придется запереть тебя на ночь, а утром будем думать, что делать дальше, – тетя Маша показала на едва заметный крючок.

Чернота подвала смотрела на меня миллионом непроницаемых зрачков. Я смотрел в ответ. Хоть ведари и рядом, однако, неизвестно, как они относятся ко мне. Вдруг придется погибнуть во цвете лет в окружении банок с соленьями?

– Теть Маш, чего-то я очкую туда лезть. Может, как-нибудь под кроватью переночую, или на печке калачиком свернусь?

– Не бойся. Именно там прятался Сашка, когда был в бегах. Побудешь одну ночь на его месте – хотя бы прочувствуешь, через что ему пришлось пройти. Лезь смелее, я за тобой, – ведарша кивнула на проем.

Ступени поскрипывали под весом, темнота обволакивала с разных сторон. Если бы залез пару недель назад, то сразу бы растянулся на утоптанном полу, а так… Виднелись очертания полок, банки, клеть с обязательной картошкой, пара бочонков от которых несло кислятиной.

Следом легко спрыгнула ведарша, ещё раз поразился её невесомым движениям призрака. А раньше-то думал: тётка и тётка, обычная женщина, что заботится о единственном племяннике, в меру строгая и ворчливая. А на деле вон оно как оказалось…

Она зыркнула на меня, показалось, что её глаза горят как у кошки, и сдвинула в сторону банку с помутневшими огурцами. Часть стены отъехала в сторону, открывая черную дыру в земле. Низкий коридор, начинался здесь, а заканчивался, скорее всего, в подземных недрах. Или это я себя так накручиваю? Ощутил, как встали дыбом волоски на руках. Откуда-то донесся истошный кошачий вой.

– Если что, там есть ночной горшок, – прокомментировала мои вздрагивания ведарша. – Двигай.

– Я воспитан в такой семье, где женщин пропускают вперёд, – я согнулся в дурашливом поклоне.

Они всего лишь пища.

– Это правильно, берендей. Всегда нужно опасаться ведарей. Мы же можем быть и не в настроении, – я скорее услышал, чем увидел, что тетя Маша улыбнулась. – Ладно, двигай за мной и не отставай.

Она легкой тенью скользнула в проём и всё… Тишина… Ни шлепанья шагов, ни дыхания, ни-че-го…

– Тетя Маша, вы за углом стоите? В прятки играете? – шепотом позвал я. – Хотите фофанов надавать несмышленышу?

– Тебя долго ждать? – донеслось издалека, судя по звуку метров через сорок.

– Бегу, бегу.

Я усиленно поморгал, чтобы глаза максимально привыкли к темноте, видимость немного улучшилась, и мог различать предметы на расстоянии трех метров. Пригнулся, выставил руки вперёд и кинулся вслед за упорхнувшей ведаршей. После нескольких запинаний о торчавшие из земли корни решил сбавить скорость.

Из стен местами торчали корешки, они слабо светились в темноте, но для меня их свет походил на фонарный. На этих участках я прибавлял скорости. Паутина свисала с потолка воздушной марлей – и откуда здесь пауки? Редкие корни хлестали по лицу, хорошо, что бежать пришлось недолго, а то бы весь извозился.

– Вот тут ты и будешь ночевать! – тетя Маша стояла у открытой двери.

Тусклый свет ламп ослепил привыкшие к темноте глаза. Опять поморгал и шагнул в небольшое помещение. Тихое гудение электричества, широкая скамья, три боксерские груши в углу, а за ними… я отшатнулся и присел.

– Стой, это всего лишь чучела! – тетя Маша положила теплую ладошку на мои вздыбившиеся волосы.

– Вы упоминали про ночной горшок? Я почему-то ощутил его необходимость, – как-то вырвалось само собой.

У противоположной стены находились три чучела. Человек, перекинувшийся берендей и третье чучело… Я снова ощутил на горле сжимающуюся лапу, на морде застыл оскал длинных зубов и ненавидящие весь мир глаза. Только это чучело было серого цвета, а не черного, как мой недавний противник.

– Узнал? – хохотнула ведарша. – Ничего, привыкнешь и ещё насмотришься. Сдается мне, что виделись не в последний раз. Вот тут Саша и прятался от милиции, тут же и тренировался. Ночной горшок за скамьей, постарайся не переполнить, а то открою ещё не скоро. Всё, отдыхай.

После этих слов дверь закрылась, и я остался наедине с пугалами. Как живые, честное слово, казалось, что ещё секунда и кинутся обниматься и знакомится. Мда. Страх – это чувство, которое люди придумали себе сами, чтобы остаться в живых. От страха и вырастает инстинкт самосохранения.

Я растянулся на скамье, послушал, как стонут натруженные и болящие от ударов мышцы. Слишком много чего случилось за прошедшие сутки, чтобы всё проанализировать и разложить по полочкам. Слишком много. И отец вряд ли похвалит за машину, даже не знаю: как появиться перед ним, что рассказать, что придумать.

А ещё Юля – черный оборотень, а ещё Александр стал отцом, а ещё они пища… Я не заметил, как заснул.

– Чего развалился? Вставай, гребаный берендей! – сквозь сон донесся голос Александра.

Я открыл один глаз – прикалывается, что ли? Но по нахмуренному лицу пробегали только проблески ярости. Он стоял на двух ногах…

– Ты чего, ранних опят обожрался?

– Встать, когда с тобой разговаривает ведарь!!! – левой ногой Александр пнул по скамье.

Дерево не выдержало такого удара, и широкая доска раскололась надвое. Скамью подняло вверх, и я кубарем отлетел к стене.

Так многого ожидаешь от встречи с друзьями, которых давно не видел. Радостные возгласы, объятия и похлопывания, осмотр друг друга на предмет ожирения и ревнивое сравнивание с собой.

Но почему же у меня не так?

Эта мысль возникла в голове, когда я ударился спиной о стену. Приложился так хорошо, что поневоле испугался – не ссыпался ли позвоночник в трусы. Александр стоял у двери и ноздри раздувались подобно крыльям голубя, что пытается удрать от сокола. Чего же он так взъерепенился?

– Сань, ты чего? – я подогнул ноги к груди.

– Ещё раз повторяю: встать!! Чего непонятно? – Александр пнул остатки скамейки и доски полетели в меня, больно ударили по подставленным рукам.

– Санёк, чего творишь? Больно же! – царапины на руках набухли алой жидкостью. Сколько заноз нахватал – неизвестно.

– Вставай, скотина!

Ведарь ударил по тяжелой груше, и та шлепнула в потолок. Ого, вот это силища! Я невольно поднялся и встал в стойку, Александр приближался, неотвратимый как зима. Его глаза прожигали меня насквозь, следили за каждым движением.

Пища пришла…

Согнутые руки, шрамы на оголенных плечах, выверенные движения. Я снова вспомнил «Терминатора» и его бесстрастную нацеленность на убийство. Александр на расстоянии вытянутой руки. Держи!

Левой! Правой!

Александр покачнулся бешеным маятником, и удары прошли мимо. Мои холки слегка коснулись кожи на скулах. Я чувствовал это, я это видел. В следующую секунду от мощного крюка в голове взорвался завод по изготовлению фейерверков. Ноги оторвались от пола, и я увидел, как приближается потолок.

– Какой же ты слабак, берендей! – сплюнул Александр.

Ну ладно. Я подтянул колени к подбородку и выброс вверх, руками упор в пол и поднялся в стойку. Эффектно, красиво, ловко и… глупо. Может от удара по голове, я забыл, что мы не в фильме. Подъемом левой ноги Александр попал точно по тому же уху. В голове взорвались остатки догорающего завода по изготовлению фейерверков.

Я отлетел к стоящим чучелам, человеческий манекен покачнулся, и на мою грудь упала пластмассовая голова. Как баскетбольный мяч я бросил башку в подскочившего Александра. Тот отбил легкой отмашкой, но мне хватило появившейся доли секунды, чтобы пнуть по ногам.

Александр упал ничком, но в полете успел выставить руки вперед и оттолкнулся от пола. Словно отжался с выходом. Послышался легкий скрип, как будто провели ножом по мрамору. Секунда и ведарь стоит, как ни в чём не бывало, только правую штанину прорвали медные шипы.

– Санька, блин! Стой! Убьешь же на фиг! – крикнул я приближающемуся «другу».

А я ещё сам к нему приехал, дотащил до порога родного дома. Где человеческая благодарность?

Медные шипы пронеслись у моего носа, я успел вдохнуть аромат металла. Зачем такие приколы? Я не переставал верить в то, что Александр сейчас образумится, улыбнется и объяснит. Стальной кулак вонзился в солнечное сплетение, выбив остатки воздуха.

Раз так. Вдохнул я уже в образе берендея – лапой стряхнул ошметки одежды. Александр удовлетворенно хмыкнул и тут же бросился в атаку. Реакция увеличилась, и я успешно блокировал два удара. Нижней лапой махнул в ответ и… попал. Александра отнесло к противоположной стене точно так же, как недавно отлетела боксерская груша к потолку. Он успел сгруппироваться в воздухе и оттолкнулся от стены ногами.

Вот это скорость! Ведарь летел выставив вперед руки, словно Супермен по небу. Я успел махнуть лапой снизу вверх, попал по стальным рукам, но Александр не остановился. Как кошка изогнувшись в воздухе, он прогнулся в спине и закончил полёт объединенным ударом ног по моей груди. Словно опять отпрыгнул от стены, я отлетел назад и увидел, что ведарь после сальто встал на ноги. Даже капельки пота не показалось на открытом лбу.

Держи!

Попытался захватить верткого противника, притянуть к себе, но не тут-то было. Александр присел под моими махами и левой ногой влепил в голень. Я почувствовал, что икроножная мышца превратилась в тряпочку, и рухнул на колено. Чудом увернулся от прилетевшего кулака, и ударил в сторону ведаря, но его не оказалось на месте.

Как мячик он перелетел через мою голову и приземлился на другой стороне. Опять удар по голени и я стал похож на молящегося монаха. Если монахи бывают оборотнями. Попытка попасть по юркому ведарю снова провалилась. Он встал передо мной и занес шипастую ногу для удара. Я не успевал ничего сделать, кроме как зажмуриться. Волоски на морде подались назад – их колыхнул ветром разрушительный снаряд.

– Нормально, тётя. Пару дней и приспособлюсь! – раздался ровный голос Александра.

Я открыл один глаз. Возле носа покачивался медный шип, острый, слегка зазубренный, как наконечник у остроги – чтобы вырывался с мясом. Я с трудом оторвался от созерцания смертоносного протеза и взглянул на Александра. Ведарь разглядывал меня с тем же интересом, что возникает у энтомолога, разглядывающего бабочку-капустницу.

Никакой реакции, ни капли пота, холодные глаза прирожденного убийцы. Это же мой друг! Мы же с ним и в огонь и в воду, одному ему и доверю прикрывать свою спину. А он…

– Сань, а тот черный оборотень прав – у тебя и в самом деле седые глаза! – буркнул я, принимая человеческий облик.

– Проиграл битву, а теперь пытаешься сохранить лицо? – спросила застывшая в дверях тетя Маша.

– Да какую битву? Если бы в реальности встретились, то я бы его раскатал по асфальту как соплю по табуретке. Он же только за счёт знания периметра и выиграл, а на свежем воздухе, где ничего не мешается… – на последнем слове я получил легкий шлепок пяткой по лбу.

– Как был трепло, так и остался, – улыбнулся Александр. – Может, сегодня ночью выйдем и помашемся от души?

– Да легко! Ответишь мне за «гребаного берендея». Полудохлый ведарь, блин, – я поднялся с колен, целомудренно прикрываясь ладошкой.

– Извини, Женёк, иначе никак тебя не вывести из себя! Толстокожий ты, а теперь ещё и длинношерстый. Прости дурака, хочешь – вмажь от всей души и пробей фанеру, – Александр встал на ноги и подставил грудь под удар.

– Да пошел бы ты… огород полоть. Как раз твоя тяпка пригодится, – я махнул рукой.

Ещё чего не хватало – инвалида трогать. Правда, этот инвалид чуть не размазал меня по грубо оштукатуренной стене, но я отходчивый…

Они всего лишь пища…

– Добро, тогда ночью выйдем в чисто поле и помашемся от души. Заодно и твою шерстку прочешем, тяпкой, – усмехнулся Александр.

– Я всё запомнил, вот встретимся, отомщу, забуду, что отомстил и ещё раз отомщу. А потом и в правый кроссовок тебе надую, чтобы протез заржавел, – улыбнулся я в ответ.

Тетя Маша кинула мне принесенную одежду:

– Вот ночью и потренируетесь. Жень, не серчай на Сашку, ему нужно к протезу привыкнуть, поэтому и вынудили тебя перекинуться. У Сашки мало опыта борьбы с берендеями, вот и совместили приятное с полезным. Не сильно помял?

Пока одевался, успел себя ощупать – вроде бы никаких повреждений не обнаружено. Царапины и синяки не в счет, бывало, что после занятий по рукопашному бою вывихи и переломы приносил домой.

Домой!

Как же мне сладко это слово и в то же время так далеко.

Мы быстренько убрали следы поединка и понесли раздробленные щепки к выходу. Тетя Маша шествовала впереди. Как кошка ориентировалась в темном коридоре и ни разу не споткнулась. Александр тоже ступал мягко, хотя медный сустав и поскрипывал при ходьбе. Вдалеке забрезжил свет.

– Сань, расскажешь что да как? Ты очень изменился за то время, что прошло с нашей последней встречи, – сказал я, когда мы сели за стол.

Завтрак «радовал» разнообразием цветов – черный хлеб, белая соль и серая поверхность овсяной каши. «Утром углеводы, вечером белки» – вспомнилась услышанная на тренировке фраза инструктора. Я редко ей следовал, ведь утром ничего не лезет, да и в обед перехватишь чего-нибудь, а уж про ужин и вовсе молчу. Может поэтому всё чаще навещает изжога?

– Доедим и я всё расскажу. Не так всё просто, Жень, – проговорил Александр.

Вот почему нельзя взять и сразу рассказать? Почему нужно интриговать, тянуть Сфинкса за пирамиды? Я наткнулся на твердый взор тети Маши, несказанные слова умерли, так и не родившись. Ну, надо, значит, надо.

Утренний свет майского солнышка скользил по плечу, ласково пригревал ухо. Я зажмурился от удовольствия. Как порой мало нужно для радости – всего лишь луч солнца, тарелка овсяной каши и два охотника на оборотней рядом.

После сытного завтрака мы с Александром вышли во двор, примостились на завалинке за домом, и он начал рассказывать. Друг рассказал о другой стороне жизни, о том, что началось после той злополучной дракии почему эта история продолжается. Рассказал о поездке, об отце, о Юле и своих снах. Я только присвистывал от изумления и покачивал головой – ведь это происходило рядом со мной.

На нас пару раз тявкнул соседский пес, суетливо бегающий по своему огороду. Александр показал на нем способность к телепатии, песик даже позволил потрепать себя по голове. А я всё это время отдыхал и учился, зубоскалил и бегал на свиданья, пока мой друг…

– Ты раньше не мог рассказать? Может я бы и не поехал в «Медвежье»

– Как ты себе это представляешь? Ты бы подумал, что я свихнулся и перестал приезжать, – горько усмехнулся Александр.

– А что же сейчас? Охота пошла на Людмилу и её доч… то есть твою дочь? – я заглянул ему в лицо и заметил, как слегка дернулась щека. Всё-таки он человек, а не машина.

Александр кивнул, задрал продырявленную штанину, сквозь которую багровел протез. В несколько движений протез отсоединился от ноги, и на свет выглянула культя: покрытая розовой кожей; ровная и гладкая, словно ведарь жил с ней долгое время; похожая на большой пестик для картофельного пюре. Волосатый пестик для картофельного пюре…

Они всего лишь пища…

Я снова встряхнулся – что-то последнее время меня излишне тянет на сырое мясо и в голове звучит одна и та же мысль. Стебель одуванчика захрустел на зубах, горьковатое молочко обожгло язык. Хоть немного отвлечься от человечины…

– Ногу натер, – произнес Александр, подняв протез на завалинку. – Не привык ещё.

– А у тебя точно нога была? – поинтересовался я глядя на пестик для картофельного пюре. – Очень уж быстро рана зажила.

– Ты же сам вчера видел, а после кинулся курицу лопать, людоед недоделанный! – скривил губы Александр. – Я быстро восстанавливаюсь.

– Я тоже восстанавливаюсь, но мышцы ещё гудят после вчерашней трепки, а синяки потихоньку спадают. У тебя же за одну ночь прошло. Вот я и спрашиваю – может, и не было никакой ноги, разыграли меня с теткой, чтобы… Ты скажи – для чего меня так разыграли?

– Нет, у ведарей нет клыков и когтей, зато они быстро восстанавливаются. Пока молоды, – Александр покосился на дом.

На крылечко вышла тетя Маша, морщинистое лицо повернулось в нашу сторону.

– Ещё не наговорились, бойцы? Овсянка должна была улечься, так что нужно тренироваться. В запасе всего пара дней, так что нужно использовать их с максимальной отдачей! Быстро в дом.

Глава 13

Приходилось раньше испытывать головную боль, такую, что при ней встаешь на цыпочки, и тело вытягивается в струнку, а ладонь прижимается к виску, и это только для того, чтобы голова не лопнула, как спелый арбуз? Точно такие же ощущения мы испытывали с Александром, пытаясь научиться Зову – одному из элементов охоты.

У меня в лапах находилась его рубашка, у него же мой клок шерсти. Тётя Маша начала свою тренировку словами:

– Вы должны почувствовать друг друга на любом расстоянии. Идти друг к другу, не «аукая», а твердо зная – где и в каком положении находится другой. Перво-наперво запомните – всегда нужно представлять то существо, на которое охотишься и, чем лучше представите, тем быстрее найдёте его.

Я залез на высокую сосну и пытался ощутить Александра. В этот раз он «охотился» на меня. Прошлый раз у меня не получилось его найти – прошел всего в трех метрах от сделанной лежки и промчался бы дальше, если бы он не окликнул меня. Ночное небо понемногу начало светлеть на горизонте – майские ночи становились всё короче.

В широкой кроне пахло живицей и легкой кислинкой иголок. Сосна покачивалась под налетающим ветром, шелестели трущиеся иглы. Разбуженная белка умчалась вдаль, встревожено стрекоча – как бы она меня не выдала в ночной тиши.

Я слышал легкие шаги внизу, состояние оборотня обостряло слух и обоняние. Мог услышать как растет трава, как поскрипывает земля под вылезающими стеблями осоки, как, за пять километров отсюда, обиженная белка жалуется своей свояченице, а та утешает её и ругает наглого оборотня. Сквозь переплетение ветвей, иголок и листьев, я увидел крадущуюся фигуру.

Он не видел меня!

Он чувствовал, что я где-то рядом, но вот где? Я тихонько подбросил смоляную шишку на ладони. Оставалось только прицелиться получше.

– Раз, два, Фредди Крюгер идет… – продекламировал Александр.

Попытался навести страху, старый фильм, но воспоминания от одного из первых ужастиков ярко запечатлелись в мозгу.

– Три, четыре, ножи достает…

Фигура остановилась неподалеку от сосны. Иглами Александр попытался воспроизвести звук затачиваемых ножей. Слабый скрежет металла по металлу. Мороз пробежал по коже, эх, зря я белку потревожил.

– Пять, шесть, в оба гляди…

Самое время для этой считалочки, и темнота, и тишина. Зловещая тень пролетела мимо сосны, я успел увидеть ощерившиеся клыки и перепончатые крылья. Летучая мышь! Чуть не запустил в неё шишкой – испугала проклятая тварь. Хотя она тоже охотилась, правда, на насекомых. Я услышал, как вдалеке хрустнул хитиновый панцирь майского жука-неудачника. Один охотник нашел свою жертву. Фигура внизу прислушивалась к звукам.

– Семь, восемь, с ним не шути…

Я прицелился.

– Девять, десять, распятье возьми...

На!

Фигура в долю секунды обернулась на свист летящей шишки и махнула рукой. Я прижался к стволу, когда шишка полетела обратно.

Тук!

Возле моего уха воткнулась игла, ещё бы чуть-чуть и я стал обладателем пирсинга в виде медного стержня. На стволе выросла ещё одна маленькая веточка, на которой вертелась сорванная шишка. Плод вернулся к дереву, а ещё говорят, что яблоко от яблони недалеко падает – в некоторых случая яблоки и вовсе запрыгивают обратно.

– Слазь, медвежонок! Я тебя нашел! – донесся снизу радостный голос. – Иглу сбросишь?

– Фигу тебе, сам лезь, стрелок ворошиловский! – пробурчал я, но всё-таки выдернул иглу. Неприятное жжение, словно взял полупотухшую головню из костра. Медный стерженёк упал вниз.

Я начал спускаться по стволу. Почти долез до половины, и тут пришла в голову шальная мысль испытать своё тело. Я прыгнул на соседнее дерево, лишь ветки хлестнули по морде, от него на следующее и ещё на одно. Деревья дрожали под весом, но не ломались. Вниз летели сломанные ветки, куски коры и сброшенные шишки.

– Стой! Чего ты делаешь, белочка неадекватная! – раздался резкий крик снизу.

Я замер на дубовом стволе и оглянулся. Мой путь отметился сорванной корой, расщепленной тканью древесины – ранами на теле деревьев. Я перевел глаза на лапы, когти глубоко впились в дерево. В своей глупой лихости нанес раны невинным существам! От осознания этого факта лапы разжались, и я ухнул вниз с высоты третьего этажа. Тело само изогнулось вокруг позвоночника и приземлилось на ноги.

– Нужно залечить, иначе…

– Понял, Сань, сейчас замажу, – вспомнились ситуации со сбором березового сока, и как я замазывал мхом и землей царапины на стволе.

После десяти минут спусков и подъемов сорванные пласты и когти на стволе были замазаны. Край горизонта посветлел ещё больше

– Давай последний раз сыграем в прятки и до дома, а то не дело – если ранние пташки увидят такую образину, – Александр посмотрел на меня снизу вверх.

– Вот почему каждый раз ты пытаешься меня унизить и оскорбить? Опять хочешь получить по мордасам? – я рыкнул на стоящего ведаря.

– Не мешало бы, но это завтра. Сегодня же закончим упражнение, нас тетя Маша ждет с результатами. Времени мало для шалостей, – Александр повернулся ко мне спиной и припустил прочь.

Я остался стоять и считать до ста. Как в детстве, когда играли в прятки. Я помню, как спрятался лучше всех – поднялся по живой изгороди на второй этаж и присел под защитой соседского балкона. Сквозь заграждение из тонких планок я наблюдал, как по двору мечется водящий, как по одному выходят «найденыши».

«Туки-туки! Я нашел!» – то и дело слышался радостный возглас.

За моей спиной слышался ритмичный скрип диванных пружин, словно кто-то прыгал на тканевой поверхности. У соседей ещё не было детей, и племянников я не видел, может сами соседи прыгали на кровати?

«Туки-туки» – раздалось в очередной раз внизу.

Я по-гусиному подошел к балконной двери, на меня чуть не рухнули стоящие в углу лыжи, но всё обошлось. Немного привстал и увидел странную картину: на диване лежали два голых тела, лежали одно на другом, сверху был мой отец, снизу соседка. Зад отца поднимался и опадал между белеющих ног соседки, тети Наташи. Похоже, что он делал ей больно, стукая животом об живот, так как она стонала и царапала ему спину. Муж тети Наташи в этот день находился на работе, как и моя мама, а вот папе в ночную смену. Странно, что вместо того, чтобы отсыпаться после работы, он боролся с тетей Наташей.

Я присел обратно, они так меня и не увидели. Я выиграл игру в «прятки». Лишь потом, в одном из кинофильмов я увидел похожую сцену, и ребята с улицы объяснили – что это за «борьба». Соседи вскоре съехали, и я не стал спрашивать у отца, лишь иногда, когда мы ругались, слова грозились сорваться с губ, но всегда успешно их проглатывал. Видел, что мать с отцом любят друг друга. Хотя иногда и вспоминались раскинутые белые ноги, слышался натужный скрип диванных пружин.

– Девяносто девять, сто! Я иду искать, кто не спрятался – я не виноват!

Давным-давно перестал раздаваться торопливый топот, Александр перешел на неслышный шаг. Но таким шагом далеко не уйдешь, значит, он где-нибудь рядом. Я поднес рубашку к лицу и вдохнул знакомый запах. Сосредоточился на образе Александра, его нахальной ухмылке, его стальных глазах, его белобрысой голове.

В черепной коробке росло напряжение, в ушах запищало, словно я услышал тонкий писк зуммера. Звук вкручивался в центр лба, из глаз произвольно полились слезы, как при гриппе, между глаз возникло ощущение, что переносица раздувается и вот-вот взорвется.

Началась охота на «лис» – я ещё застал то время, когда в моде была спортивная радиопеленгация. Но я сейчас был сам как один большой радиопеленгатор, слышал по писку зуммера, чувствовал по едва уловимому запаху – где находился Александр. Как кот из мультика, которого тащит за нос полупрозрачный запах, я побрел по следу. Не хватало пиликания для полноты ощущения, может, тоже какую-нибудь страшную считалочку выдать, чтобы у Александра слегка сжалось одно место?

Под лапами шелестел мох, опавшие листья, сухо стреляли сучки – мне можно не прятаться, я охотник. Где-нибудь под кустом закопалась моя дичь, моя прелесть, моя пища… Тьфу, никак не избавлюсь от этих мыслей, и как с ними живут Иваныч и Вячеслав? Федя с Мариной не смогли, эх…

– Раз, два, оторвалась голова. Три, четыре, найду тебя в квартире…

Я остановился у кряжистого дуба, зуммер в голове загудел сильнее, запах усилился. Зубчатые листья спускались до земли, но под сенью никого не оказалось. Лишь чахлые кустики у мощных, похожих на удавов корней и полусгнившие прошлогодние желуди.

– Пять, шесть, хочу тебя съесть. Семь, восемь, смерть тебя скосит…

Зуммер звенел заводским гудком, я вдыхал запах пота, словно ведарь сунул меня носом в свою подмышку. Небо посветлело настолько, что я разглядел в отдалении проплешину перевернутой земли. Александр закопался в перегной? Вряд ли, скорее всего он где-нибудь на дереве. Так и есть – у раскидистой ели на стволе застыл выпирающий нарост. Что ж, поиграем.

– Девять, десять, ищу, чтоб пендаля отвесить…

Я поднял с земли корягу, поковырялся в перевернутой проплешине и метнул ветку в ель. Пролетев десяток метров, рыхлая гнилушка рассыпалась от удара о выступ. Примерно там, где должен располагаться медный лоб моего друга ведаря.

– Туки-туки, ведаренок! Я тебя нашел! – радостно проорал я в сторону ели.

– Может, ещё поищешь? – в моё плечо ударила шишка.

Я резко обернулся – из-под орешника смотрели стальные глаза Александра. Никакого следа от перекопа рядом, он поставил мне ловушку. Засранец!

– В следующий раз я обязательно тебя найду!

– Да-да, я ни капли не сомневаюсь. Но пока я тебя слишком хорошо знаю, Женек, на этом и буду подлавливать. Мысли неординарно, медвежонок, креативь по полной! – Александр в несколько движений вылез из-под куста.

– У тебя опыта больше, недаром так быстро вычислил местонахождение Марины, – пробурчал я в ответ.

– То было в первый раз. Ой,да что я оправдываюсь – в тебе играет досада. Прими как данность, что я всегда буду на корпус впереди тебя! Может наперегонки до холма Пожарского? До места с одеждой.

– Ага, а вдруг заметят? – я почесал лохматую голову.

– Да рано ещё, через полчаса солнышко выйдет, тогда и запоют петухи. А молодежь сейчас не особенно в лес-то рвется. С тех пор как в канаве нашли двух голых ребят с колотыми ранами, – скривился Александр.

– Тогда бежим, кто не последний, тот сопля! – я рванул с места, не дожидаясь отсчета до трех.

И снова то самое наслаждение бегом, то состояние, когда сливаешься с природой. Так, наверно, за мамонтом бежали первые охотники… или от мамонта, если не везло пробить дубленую шкуру с первого раза. Испуганно ухали пролетающие совы, ласково проминался мох под лапами, кусты хлестали по морде влажными ветвями. Стоячий воздух посвистывал в ушах, когда я несся через лес. Я перепрыгивал через заросшие осокой овраги, проносился над мшистыми валежинами, нырял под поваленные деревья.

Александр не отставал ни на шаг, даже и не скажешь, что у него протез. Бежал как наперегонки с кенийцами, чуть слышно ступая по траве, мху, ни одна веточка не хрустнула под ногами. Мы добежали до тайничка с одеждой одновременно, но мне показалось, что Александр специально сдерживал свой бег, чтобы ещё больше не ранить мои ущемленные чувства. Тактичный!

Трансформация в человека занимала всё меньше времени. Я просто выбросил из головы мысль о черном оборотне и почувствовал, как опускается на загривке шерсть, превращаясь в волосы. Поеживаясь от холода, запрыгал на одной ножке, стараясь попасть в штанину. Александр же в это время собирал в пучок какие-то травы, срывал соцветия ранних цветов.

– Засушим и выкурим? Или на венок собираешь? – подколол я его.

– Нет, не угадал, тетя просила собрать полынь, череду и зверобой. Ты знаешь, сколько полезного растет в лесу?

– Да ладно, если нужно я иду в аптеку, и там покупаю то, что нужно от болезни, – я накинул футболку на вспотевшее тело.

– Аполитично рассуждаете, товарищ. Лучше загодя предотвратить то, что потом лечить приходится. Не полениться и сходить в лес, четыре похода в нужное время заменяют годовое посещение аптек, – усмехнулся Александр и сунул мне под нос желтые цветочки.

Пыльца попала в нос, и я расчихался, отпрыгнул от противного пучка. Раньше палкой сбивал эти зеленые кустики с желтыми соцветиями, смотрел, как облачком поднимается легкая пыль, а теперь с головой накрыло какое-то отвращение, чуть не вырвало вчерашним ужином.

– Фыркаешь? Не любишь зверобой? Вот и буду класть его рядом с собой, чтобы ты во сне не задушил меня, завистник недоделанный, – улыбнулся Александр.

Да нет, не изменился он. Улыбка прежняя, радостная и счастливая, вот только глаза не улыбались, оставались такими же холодными и равнодушными. Он склонился над очередной находкой, аккуратно вырывая из земли.

– Чего он так противно пахнет-то? Раньше этого не замечал.

– Ну как же ты не замечал? А мешочки на нашем заборе? Там именно зверобой и заговоренная медь. Пока ты у нас, мы не замыкаем круг, а так бы и не смог пройти, как на Защитном круге, возле которого нас встречал.

Я вспомнил, как невидимая стена протащила тело по «Уазику», действительно – ощущения не из приятных. Тогда я очень перепугался за свой рассудок, не видел стену, но не мог пройти. Хорошо, что ведари объяснили наличие преграды. Я всё не мог поверить, что существуют на свете оборотни, хотя и являлся одним из них. Это казалось такой сказкой, но оказалось былью. И взрыв, раздирающий два молодых тела, тоже не был сказкой.

И лежащая нога в рваной кроссовке…

– А между тем, если бы в городе добавляли в чай зверобой, то никакие стрессы были бы не страшны. Представь себе – на тебя орет начальник, а ты только глупо улыбаешься и считаешь коронки у него на зубах. Не жизнь, а сказка, – Александр продолжил свой сбор.

Я вздрогнул при последней фразе – может ведари ещё и мысли читают? Александр почувствовал взгляд и подмигнул, вот и думай что хочешь. То ли телепаты, то ли так угадал.

– Сань, может, хватит уже? – спросил я, когда со стороны села донесся первый крик петуха.

В руках у него был довольно большой букет, как сноп свежей травы для коровы. Сорванные растения и цветы поблескивали капельками росы, ни одного корешка в снопе, одни стебли и листья.

– Да, пора, а то нас тетя искать будет! Опять наперегонки? – снова подмигнул Александр.

– Нет, теперь я пойду вперед, а ты поодаль, чтобы нас случайно не приняли за влюбленную пару.

– Тогда нас примут за разругавшуюся пару, – хохотнул Александр. – Не болтай глупости, все спят ещё. Пошли.

– Я бы послал, так всё равно не пойдешь же, – скривился я в ответ.

Тётя Маша встретила нас горячим завтраком, словно знала, когда мы подойдем, или почуяла наше приближение, по крайней мере, я унюхал запах овсянки за полкилометра до дома.

– Положи в сенях, – вместо приветствия кинула она Александру. – И не забудь веревку накинуть.

Александр кивнул мне на красные мешочки по забору, словно флажки для охоты на волков. На оборачивающихся волков.

Я помнил ожог, когда схватился за подобную веревку у Марины, а ведь сначала смог легко её развязать.

– Как прошла тренировка? – спросила женщина, когда мы умылись и сели за стол.

– Нормально. И у меня и у Женьки получилось отыскать прячущегося, – за нас обоих ответил Александр, я благодарно кивнул ему.

– Это хорошо, тогда вам осталось обучиться вызову. Ещё пара дней и мы выдвигаемся. Как раз и проверим ваши навыки на поиске Сидорыча и Людмилы.

Я заметил, как у Александра чуть дернулась щека, видно, чувства к Людмиле ещё остались, или же он боялся увидеть маленькое розовое существо. Но он справился с собой и склонился пониже над чашкой.

– Вызов похож на Зов, только в этот раз вы приманиваете оборотня, или любое другое существо. Нужно сосредоточиться и звать. Звать так, как мама зовет сына ужинать, или как парень девушку на сеновал. То есть не кричать, но представлять, как этот человек отзывается, как он приближается к вам, как вы рады его видеть. Всё это в ваших головах, усиливайте зов, пусть этот человек станет единственным на свете существом, которое вам нужно увидеть. Основа сильного Зова здесь, – и тетя одновременно похлопала по нашим головам. – Доедайте и будем тренироваться.

Я сидел под землей и ждал, пока Александр «позовет» меня. Оборотни пялились стеклянными глазами, я прикручивал человеческому манекену пластиковую голову обратно.

Сильное желание увидеть Александра посетило меня не вдруг. Я думал, каково это? Оказалось всё донельзя прозаично – в голове появился далекий крик, не громче жужжания комара. Он понемногу накатывал, приближался, повышались октавы. Я почувствовал непреодолимое желание подняться наверх, спросить чего-нибудь, или просто сходить в туалет. В туалет и в самом деле хотелось, не вставать же в угол.

«Сюда! Иди сюда!» – стучали в голове звенящие молоточки, пока я шел по темному коридору.

«Сюда! Скорее сюда!» – билось, пока я открывал люк.

«Иди сюда!» – гремело, когда я вышел во дворик.

На скамеечке сидела сладкая парочка – ведарь и ведарочка. Тетя Маша держала покрасневшего Александра за руку, а у того жилы набухли на лбу и пульсировала синяя венка на виске.

– Здеся я, Алешенька! – вспомнил я сцену из фильма «Гардемарины», как раз и к фамилии Александра подошло.

– Софья? – подхватил Александр.

– Алешка! – кинулся я ему на встречу.

– Софья! – обнял он меня и закрутил в воздухе как пушинку, невзирая на протез.

– Дурачки! – прокомментировала тетя нашу сценку.

– Не тряси так, а то описаюсь! – сказал я кружившемуся Александру. – Если бы не хотелось в туалет, то фиг бы вылез до обеда.

– Да-да, рассказывай, – Александр опустил меня вниз. Земля дернулась прочь, но хороший вестибулярный аппарат моментально приспособился к её бегу.

– Жень, иди в туалет, и потом садись рядом, на лавочку. Сань, а ты занимай его место. Заодно можешь доску для лавки захватить, ломать-то все горазды, а вот ремонтировать приходится мне. Всё, разбежались! – скомандовала женщина.

После посещения туалета, (как давно я не был в уличных сортирах с вырезанной дыркой) я присел на лавочку. Тетя Маша задумчиво смотрела на цветущую сирень, чьи цветочки распустились после ночной спячки.

– Зови его как последнюю надежду, словно ты падаешь с небоскреба, и лишь он один может остановить падение. Зови как шанс на выживание, словно ты умираешь от жажды в пустыне, а он с флягой холодной воды находится в ста метрах от тебя! Молча зови, мысленно, – увидев, как я открыл рот, сказала тетя Маша.

Я начал напряженно представлять себе Александра, звать его на разные лады, даже позвал клоунским голосом. Похоже, что я улыбнулся своим мыслям, раз получил по затылку жесткой ладошкой.

– Саша понял, что это серьезно и поэтому так быстро вызвал тебя. Не хулигань, а отнесись серьезно. Пойми – от этих навыков, возможно, зависит ваше будущее. Зови! – велела женщина.

Я напрягся и действительно увидел его под землей, чтобы ничего не отвлекало, закрыл глаза и усиленно звал его. Перед внутренним взором представали картины то пустыни, то небоскреба, то я тонул среди бушующего моря, а Александр проплывал на лодке в нескольких метрах от меня.

Вскоре пришел отклик. Похоже, что он тоже звал меня. Вот же какой, нет чтобы просто выйти – нет же, надо повыделываться.

– Сюда, иди сюда! – я поймал себя на мысли, что губы повторяют слова.

Спустя несколько минут переживаний, Александр появился на белый свет.

– Ну, вот и хорошо, теперь меняйтесь местам, – велела тетя.

– По затылку огреб? – прошептал Александр, когда проходил мимо меня.

– Ага, один раз, – ответил я.

Мы заговорщицки подмигнули друг другу, и я прошел в сторону подвала. Пусть себе вызывает – не вылезу.

Глава 14

Два дня жестких тренировок пролетели подобно стрижу над пшеничным полем. Только вчера мы прибежали, а сегодня собираемся в путь. Помятая «буханка» стоит неподалеку от дома – вчера привезли на тракторе, ох и намучались же вытаскивать. Если бы её видел отец… Грязная, покосившаяся, без передних и задних стекол – водитель трактора покачал головой, когда «Уазик» выполз на дорогу. Но разговор с отцом лишь предстоит, да и будет ли он? Судя по тому, с какой легкостью меня одолел черный оборотень – вряд ли. Но теперь нас больше, и как-нибудь победим… Русское «авось» в действии.

Тетя Маша учила контролировать себя. Следом за мороженой курицей мне скормили жирного гуся, под чутким руководством тети Маши. Я должен был смотреть на этот благоухающий бугорок. Сдерживаться, когда очень хочется мяса, когда кровавые куски лежали перед глазами, когда запах манил, а на шее поднимались волоски.

– Дыхание, дыхание и ещё раз дыхание. Сосредотачивайся на нем, а вовсе не на жажде и голоде. Это как при курении – если сможешь отвлечься на другое, то мысли о сигаретах постепенно будут слабнуть, пока не останутся всего лишь досадным напоминанием. Понятно, что полностью не сможешь расслабиться, однако ты можешь контролировать себя, быть хозяином собственного разума, – женский голос успокаивал, завораживал, расслаблял.

Эти упражнения помогали держать себя в руках. Когда возникали мысли о пище, я сразу же переводил мысли на другое – на рыбалку, на сбор грибов, на секс. На последнее переводилось с большим удовольствием.

– Завтра выезжаем. Заедем к Иванычу, попробуем его уговорить подействовать на друга-десантника. Долететь у нас получится быстрее, чем на поезде, а после на своих двоих. Собираем самое необходимое, незачем себя перегружать. Неизвестно, какой ещё путь получится.

– Опять к Сергею? – пробурчал Александр. – Опять терпеть насмешки и подколки?

– Ой, такой большой детина вырос и не знаешь, что на все насмешки нужно отвечать улыбкой – тогда быстрее отстанут. А если будешь реагировать и злиться, то не отстанут никогда. Чем чаще ты улыбаешься на хохмачей, тем им же хуже – подколки не достают до цели. Будь носорогом, – улыбнулась тетя.

– В смысле? – не понял Александр.

– Ты должен уметь сметать любые преграды на пути, а все насмешки будут отскакивать от толстой шкуры. Помнишь, как в фильме про боксера: «Совсем неважно, как ты ударишь – важно как держишь удар!» – тетя процитировала «Рокки».

– Ого, вы и такие фильмы смотрите? – удивился я.

– Иногда в боевиках показывают интересные удары, почему бы и не поучиться? Правда, сейчас всё больше начали показывать сор и фантастику, – тетя упаковывала в рюкзаки одежду и мыльно-рыльные принадлежности. – Вы чего расселись? Или думаете, что я и вам упакую? Ну-ка руки в ноги и вперед.

После этих слов мы тоже кинулись собираться. Вскоре на диване лежали рядком три рюкзака.

– Что-то мне это напоминает, – проговорил Александр. – Недавно такие же рюкзаки поехали в тайгу…

– Ладно, мы или будем предаваться воспоминаниям, либо побежим на автобус. Если не успеем, то я поеду на ваших закорках. Всегда мечтала попробовать себя в роли гоголевской панночки! – улыбнулась тетя Маша.

Я представил себя бегущим с таким грузом и хихикнул, судя по растянутым губам Александра – он тоже увидел похожую картину.

Утро встретило нас прохладой и мелким дождиком. Залаяла соседская собачонка, Александр цыкнул на неё и шибздик тут же забился под крыльцо. Странное поведение для собаки, из-под досок выглядывали испуганные пуговицы глаз.

– Тебя любят животные, – заметил я.

– У меня с Тузиком старые счеты, – ответил Александр. – Не будем об этом, это слишком печально.

Вот и ещё одна тайна. Но если другие тайны Александр мне открыл, то эту он заберет с собой в могилу. Я не спрашивал больше о взаимоотношениях человека и пса. С горьким вздохом посмотрел на несчастную машину – она-то не виновата, что оказалась в центре боевых действий между оборотнями и ведарями.

– Потом повздыхаешь, – одернула меня тетя Маша, – когда родным про неё расскажешь. Сейчас же бежим за автобусом.

Старенький «Пазик» покачивал округлыми боками на выезде из села, мы кинулись следом. Нога Александра больше не скрипела, я иногда вообще забывал, что он стал инвалидом, единственно, что по вечерам друг начинал прихрамывать.

Спустя минуту мы вовсю хлопали по жестяным бокам громоздкого зверя.

– Вы чего это, мальчишки? – прохрипел водитель, когда дверцы сложились в стороны. – Не могли следующего автобуса дождаться?

– Извините, очень торопимся. Жень, сложи пока рюкзаки, а я за тетей. Командир, подождешь ещё пару минут, а то там женщина старенькая осталась! – Александр отдал мне свой рюкзак и вернулся за тетей.

Старенькая женщина! Да она нас обоих раскатывала по бетонному полу бункера, раскидывала как сопливых малышей из младшей группы детсада. И не важно, был я в обличье оборотня, или в человеческом обличье пытался ударить.

Тетя Маша подошла к автобусу, Александр под локоток подсадил «старенькую женщину». В автобусе с нами поздоровались редкие пассажиры. Мы с Александром уселись рядом, а ведарша подошла к знакомой бабушке и они начали негромко переговариваться об огородных делах. Даже и не скажешь, что одна из них ведущий волхв круга Ведарей, человек который лишил жизни роту оборотней.

– А ты что думал? – шепнул мне Александр, – Мы вынуждены скрываться. Люди не должны о нас знать, пусть спят спокойно.

– Ваша служба и опасна и трудна, – прокомментировал я его слова.

– Да, и порой она как будто не видна, – хмыкнул Александр.

Я вздохнул и отвернулся к окну. Александр тут же воспользовался передышкой и, сложив руки на груди, задремал. Мне не спалось, я наблюдал за расцветающей природой. По стеклу сползали тяжелые капли, они как живые крались вниз, вбирали в себя (поедали) мелкие капельки. Листва на деревьях омывалась дождиком и зеленела особенно ярко, сквозь приоткрытую форточку долетали запахи леса. Березы покачивали длинными сережками почек, ели хвастались коричневыми шишками. Следом за автобусом с ветки на ветку перелетала черно-белая сорока, её стрекот иногда доносился сквозь урчание мотора.

Мимо проплывали полузаброшенные деревушки, в них доживали свой век полузаброшенные старики. Покосившиеся домишки провожали автобус подслеповатыми глазами. Редкие собаки пробегали около колес, дежурно гавкали и отставали, исполнив свой долг.Чуть оживленнее было в Юже, появились машины, люди в плащевиках и под зонтами.

То ли погода, то ли последние дни и события не располагали к беседе, когда мы вылезли на автовокзале. Спустя полчаса молчания, когда каждый думал о своем, взглядом скользя по прилегающим к автобусному вокзалу соснам, мы загрузились в автобус, что может подвезти до «Медвежьего».

Молчание, дорога, лес, гудение мотора, попса из магнитолы.

Совсем недавно я также ехал к Александру, совсем недавно я был нормальным человеком, совсем недавно я жил собственной жизнью.

– Уважаемый, можно тут остановить? – раздался голос Александра.

Мы вылезли на грунтовку, ведущую к «Медвежьему». На этом самом месте ребята на джипе «подцепили» Марину… Перед внутренним взором пронеслась картина с мухой на выкатившемся глазу. Черно-зеленая огромная муха на куске человеческой плоти, похожем на мармеладный шарик.

Я тут же перевел мысли на рыбалку, на покачивающийся на водной глади поплавок, на утренний туман над рекой.

– Вон и дракон показался, – нарушил молчание Александр.

– Его Иваныч сделал, золотой мужик! – прокомментировал я. – Может и меня научит такие вещи делать, тогда точно без куска хлеба не останусь.

– И нам он помог не мало, уж не знаю как и просить-то его о помощи. Совсем ведь немного времени прошло, после того, как… – не договорила тетя Маша.

Договаривать не было нужды, и так поняли – о чем она хотела сказать.

Небольшие лужицы чавкали под ногами, крупные приходилось обходить. Мокрые травы спускали головы на дорогу и цеплялись за штанины. Я поскользнулся, но Александр подставил руку, и предотвратил падение в грязь.

За забором мы разглядели сидящего Вячеслава, его коротко стриженую голову видно в прорехи досок. Он пародировал роденовского «Мыслителя», то есть подложил под подбородок кулак и мрачно смотрел на дверь сарая.В правом окне дома ощетинилось острыми зубами разбитое стекло, сквозь отверстие доносились звуки работающего телевизора и хныкающие звуки. Я заметил дорожку из еловых лап, берущую начало у калитки Григорьевны и уходящие к концу деревни.

– Слав, привет! – окликнул парня Александр.

– Вот только вас здесь и не хватало, – пробурчал в ответ Вячеслав. – Идите своей дорогой, не до вас сейчас.

– Что случилось? Мы вообще-то к Иванычу, чтобы он помог с перелетом…

– Не поможет он с перелетом. Вам никто уже не поможет, ведари, – Вячеслав подошел к калитке.

– Что случилось? – тётя Маша повторила вопрос Александра.

Хныкающие звуки в доме притихли.

– Сейчас узнаете, и веревочка вас не спасет! – выплюнул Вячеслав.

Раздались тяжелые шаги и стук громоздкого тела, врезавшегося в стену. Из-под крыши посыпалась какая-то труха, шаги приближались. Я почувствовал, как участился пульс, как на драке, до первого удара, когда адреналин начинает проникать в кровь.

– А-а-а, ведари! – дверь распахнулась, и на пороге возник Михаил Иванович. – Вот вы-то мне и нужны.

В огромной руке он сжимал топор, больше похожий на секиру палача. Мутными глазами он провел по нашей троице. Трехдневная щетина покрывала всегда чисто выбритые щеки, к губе прилипла рыбья чешуйка.

– Иваныч, мы вместе с тобой скорбим о Федоре и Марине, но жизнь продолжается дальше и, как она продолжится, немало зависит от тебя. Так что возьми себя в руки! – твердо сказала тетя Маша.

Иваныч рыгнул в ответ на её слова и отшатнулся от косяка. Придерживаясь за дверь, он спустился с крыльца, за спиной слышалось шевеление кроликов.

– Он ни в чём не был виноват. За что же его так? – язык заметно заплетался.

– Ты о Фёдоре? – переспросила тетя Маша.

Её взгляд приказал нам молчать. Дождик усилился, словно кто-то огромный наверху повернул вентиль душа.

– Нет, я о Се-ереге, – Иваныч не удержал всхлип. – Его вместе с семьей нашли разорванными на куски. Кто такое мог сделать, если не ведари?

– Могли старые перевертни. Ты же знаешь, что ведари не столь кровожадны. Ты знаешь наши методы и видел, как Сашка справлялся с перевертнями. В крайнем случае, были бы иглы…

Ведарша не успела договорить. Иваныч неуловимым движением бросил топор в её сторону. Вячеслав успел слегка отодвинуться, когда блестящее лезвие пролетело мимо носа. Тётя Маша лишь подняла руку, и топор прекратил недолгий полет. Без усилий, без страха, просто стояла – просто вынула из воздуха.

– Никогда не получалось, – сплюнул Иваныч. – Гребаные ведари.

– Михаил Иванович, я тоже скорблю вместе с тобой. Очень жаль Сергея, извини, что побеспокоили. Пошли, мальчишки! – скомандовала тетя и метнула топор обратно.

Одолев небольшое расстояние, секира до половины погрузилась в дверь сенника. Иваныч ещё раз горько вдохнул, повернулся к нам спиной и прошествовал в дом.

– Я не могу вам помочь, и прошу – не приходите больше! Вы приносите одни несчастия, – обернулся мужчина на пороге.

– Иваныч, ты же знаешь, что мы здесь ни при чём. Ты сам видел дочку пастыря, ты стрелял по ней, так почему же винишь нас? – спросила ведарша.

Лицо мужчины скривилось в плачущей гримасе, и дверь захлопнулась. Вячеслав развел руками:

– Видите, как получается! И так уже не первый день, сначала я пил вместе с ним, но такую пьянку даже берендеевский организм не выдержит. Вы куда собираетесь, может возьмете меня с собой? Всё равно Иваныч ещё не скоро успокоится, а мне здесь всё о Феде напоминает. Тошно становится за этой веревочкой, и не уйдешь никуда.

– Мы едем на Урал, вернемся ли живыми – неизвестно. Ты подумай – оно тебе надо? Боль понемногу спадет, а вот жизнь обратно не отмотаешь, – ответила тетя Маша.

– Если уж начали дело, то нужно его заканчивать. Дайте мне пятнадцать минут, и я буду готов, – безапелляционно сказал Вячеслав.

– Что ж, лишние когти не помешают. Собирайся, мы подождем.

Вячеслав опрометью кинулся в дом, послышался бурчащий голос Иваныча и ответы Вячеслава. Иваныч крыл ведарей на чем свет стоит, даже меня не забыл упомянуть, а Вячеслав отвечал что мы ни в чем не виноваты и он едет с нами.

– Тетя, а ты уверена, что он нам нужен? – тихо спросил Александр. – Помнишь, как он кинулся на Женьку? Вдруг у него снова крыша поедет – что тогда делать будем? Убивать, калечить?

– Уверена, Сань, – так же тихо ответила ведарша. – У нас все меньше остается союзников. Ведарский круг решил не вмешиваться в преследование дочери пастыря и защиту твоей дочки. Так что будем обходиться собственными силами. Слава явно не будет лишним, а почему кинулся – ты и сам знаешь.

– Два берендея и два ведаря. Да мы почти группа разведчиков, теперь осталось заползти в тыл врага, натолкать ему по самое не балуй и галопом домой, – радостно оскалился я.

Все-таки присутствие ещё одного оборотня в команде слегка успокаивало. Да и опыта по сдерживанию себя у Вячеслава полно – подскажет что-нибудь дельное.

– Куда ты намылился? Погибнешь, и с кем я останусь? – слышался бурчащий голос Иваныча.

– За Сергея мстить, за других погибших берендеев. Если вы, Михаил Иванович, предпочитаете набухиваться и жалеть себя, то я буду действовать. С ведарями, или без них – я найду убийцу Сергея, – жестко отвечал Вячеслав.

– Не езди, пусть сами головы сложат.

– Там ваш учитель, ребята, девчонка с ребенком… Михаил Иванович, может, вместе поедем? – донесся голос Вячеслава.

Мы переглянулись с ведарями. Они молча ждали, спокойные, невозмутимые, не обращающие внимания на дождь. Резко пахло сырой глиной и сиренью.

– Деньги возьми, и это… поаккуратнее там, – после этих слов на телевизоре прибавили громкость.

«Два кусочека колбаски у тебя лежали на столе,

А ты рассказывал мне сказки, но только я не верила тебе!»

Группа «Комбинация» заглушила пьяный шепот Иваныча. Через несколько минут на пороге показался Вячеслав, тетя Маша сняла с забора веревку и крепко-накрепко завязала обратно. Я почувствовал из-за штор внимательный взгляд, но с улицы не смог разглядеть стоящего Иваныча. Этот взгляд щекотал спину сороконожкой с острыми коготками до тех пор, пока мы не завернули на асфальтированную дорогу.

– Слава, благодарю тебя за то, что отозвался! – сказала ведарша, не отрывая взгляда от серого горизонта.

– Кто-то же должен накостылять этой зверюге. А кто это сделает лучше злого берендея? Старушка, инвалид или… – его взгляд остановился на мне, – или несмышленый медвежонок?

– Не такой уж я несмышленый, – буркнул я в ответ.

– Ну-ну, посмотрим, – и Вячеслав надолго замолчал.

Мы шли по мокрому асфальту, одежда прилипала к телу, слегка натирала на локтевых и подколенных впадинах. Каждый был погружен в свои мысли, редкие машины проносились мимо, водители не обращали внимания на поднятые руки.

– Ведарь, а ты знаешь, что одной ногой ты в могиле? – нарушил молчание Вячеслав.

– Правой или левой? – вопросом на вопрос ответил Александр.

– Правой, её похоронили вместе с Федей и Мариной. Под березой…

– Жаль твоего напарника, но он сам выбрал такуюдолю, – сказал Александр и добавил. – Нога иногда чешется, видать черви впиваются в пятку.

– Все в земле будем, но не зачем в неё раньше срока торопиться, – заметила тётя Маша.

Я вспомнил о крадущейся по стеклу дождевой капле – она тоже стремилась к земле.

– Вон автобус едет, улыбаемся и машем, – ухмыльнулся Вячеслав.

Фыркнув и качнувшись на рессорах, автобус остановил неспешный бег. Водитель только хмыкнул, когда мы зашли в салон – благо сидения покрыты дерматином. Довольно скоро под нами образовались небольшие лужицы. Ехать примерно полтора часа, и я последовал примеру Александра, тоже скрестил руки на груди и погрузился в полудрему.

То проваливаясь в сон, то выныривая, я всё-таки заметил что мы проезжаем Шую и вжался в сиденье, чтобы не быть замеченным снаружи. Хотя на улице почти никого не было, но образ полуразбитой машины не давал мне покоя, а ведь ещё везти к отцу…

Светло-бежевое здание железнодорожного вокзала встретило строгой прямотой линий и голубыми сигаретно-жвачными ларьками. Потолок изнутри поддерживали мощные колонны, больше похожие на утопленные в пол веретена. Стилизация под текстильный край, чтобы приезжающие сразу ощутили – куда они приехали.

Мы поспешили за ведаршей, как за лидером и предводителем небольшой шайки. Твердой рукой она собрала паспорта и вскоре вернулась с билетами.

– Два дня в пути, так что набирайте газет и журналов – поездка обещает быть скучной, – раздавая билеты, проговорила тётя Маша. – Саш, возьми и мне парочку судоку, посложнее. Хоть немного мозги разомну.

До отправления целый час, так что мы успели ещё и перекусить в вокзальной столовой. Пельмени с майонезом плюхались в голодное нутро как уголь в топку, желудок урчал и требовал еще – пришлось идти за второй порцией.

Поезд, как длинный причудливый змей, зеленел на перроне. Возле щелей прохода синели формой проводницы. Возле нашего вагона проверяла билеты хмурая молодая женщина – может и не так уж скучна будет поездка? Судя по масляно блеснувшим глазам Вячеслава, он подумал также.

– Слав, и кто чаще будет бегать за чаем? – подтолкнул я его.

– Я обожаю чай, особенно с сухими вафлями, – открыто улыбнулся он. Сказал громко, чтобы проводница услышала.

Да уж, по части обаяния я ему проигрывал, но вот по части напора могу составить конкуренцию. Поездка грозила стать очень увлекательной.

– Чего взъерошились, петушки? Или на курочку гребни подняли? – усмехнулась тётя Маша.

– Теть Маш, не надо нас так называть. Слишком уж прижилось слово из тюремного жаргона, даже передергивает, – ответил я за обоих.

– Ваши билеты, – ровным голосом произнесла проводница, окинула взглядом нашу группу, словно рентгеном провела и проверила – не будут ли пьянствовать и потом буянить.

– Здравствуйте, меня Вячеслав зовут, место 65. Когда к вам можно будет подойти за темно-коричневой жидкостью, а то так пить хочется, что даже переночевать негде? – ещё раз улыбнулся берендей и протянул билеты.

– Чай и белье получите, когда поезд тронется. Проходите, пожалуйста, в вагон, – также ровно ответила проводница.

Теперь пришла моя очередь включать обаяние.

– А мне можно без чая, лишь бы вы почаще улыбались, – я превратился в машину очарования. – У вас такая чудесная улыбка, а от ямочек на щеках бросает в дрожь.

– Ещё у меня прекрасно поставленный удар левой, и муж работает в буфете, так что проходите в вагон и приятного пути, – прищурилась проводница.

Вячеслав успел залезть по ступенькам, но остановился, чтобы послушать наш разговор. Услышав ответ проводницы, он задрал голову, и громогласный смех наполнил коридор вагона. Стоящие на улице пассажиры тоже заразились смехом и улыбались на двух неудавшихся героев-любовников. Я тоже рассмеялся, чтобы скрыть неловкость и залез в вагон. Следом за мной запрыгнула тётя Маша, полностью проигнорировав протянутую руку.

Мы закинули вещи на верхние полки, запах сопревшей кожи поприветствовал нас. Усевшись на мягких сиденьях, мы приготовились слушать шипение отправляющегося поезда. За окном махали руками, утирали слезы и просили передавать приветы разнообразные провожающие.

Поезд задрожал, загудел и задергался. Вагоны начали двигаться в одном ритме, перрон пошел, а потом побежал прочь. Какое-то тоскливое чувство сжало сердце, как бывает всегда при отъезде. Вернемся ли? Что нас ждёт в конце пути? Подобные мысли гуляли и в головах попутчиков, пока смотрели, как поезд понемногу выбирается из Иваново.

– Приятного пути, уважаемые пассажиры! А я вам чаю принес. Извините, чего покрепче не употребляем! – перед нами возник человек с подносом в руках.

В светло-сером костюме, в белой сорочке с узким черным галстуком, мужчина выглядел так, словно только что вышел с делового совещания директоров «Газпрома». Русые волосы зачесаны назад и открывали небольшие залысины. В руках твердо лежал черный поднос, на котором подрагивали в подстаканниках граненые стаканы. Ложечки тонко позвякивали.

Тётя Маша коротко вскрикнула, и её рука метнулась за пазуху, туда, где грелись медные иглы.

– Не надо! – остановил её возгласом мужчина. – Я с миром!

– Вы всегда с миром, только потом войны разгораются! – процедила сквозь зубы ведарша, рука так и не опустилась обратно.

– Кто это? – поинтересовался Александр.

– Один из пятерки старых перевертней. Он и ещё трое встретили меня у калитки, когда ты прорвал Защитные круги! – ответила тётя Маша.

– А я думал, это Юля…

– Нет, дочь Пастыря почему-то отказалась прикасаться к главному ведарю. Поэтому пришлось нам… Нет, стой! – поднятая вверх рука остановила движение Александра.

Александр отмахнулся от руки, глядя в серые глаза посетителя. Мы с Вячеславом внутренне собрались, чтобы быть готовыми к любому повороту событий.

– Предлагаю сесть и поговорить как нормальные люди. Как нормальные люди, – повторил перевертень и улыбнулся своим словам.

Глава 15

– О чем нам с тобой разговаривать, перевертень? – буркнул Александр.

– Хотя бы о цели вашего пути, – ответил гость. – Я не думаю, что вам нужно туда ехать.

Он поставил поднос на столик и пристроился на скамью, подвинув Вячеслава, таким образом он оказался между нами, берендеями. Тетя Маша дернула Александра за рукав, и тот с неохотой опустился на рыжий кожзаменитель. Со стороны мы были похожи на компанию туристов, что едут на «дикий» отдых.

Перевертень очаровательно улыбнулся нашим соседям, что сидели через проход у окна и настороженно смотрели в нашу сторону:

– Прошу прощения за то, что мы могли вас напугать. Мы старые знакомые и всегда разыгрываем небольшие сценки. Правда, Мария?

Его губы улыбались, но глаза навыкате оставались холодными и бездушными, как у мертвого карася. Ведарша на миг перевела взгляд на молодую пару и растянула губы в вымученной улыбке:

– Вам и в самом деле нечего бояться, мы лишь дурачимся.

Парень кивнул и что-то прошептал на ухо девушке, затем демонстративно взял со своего столика сигареты, и пара удалилась в сторону тамбура. Наша группа мельком проводила их глазами. Остальные пассажиры не обращали на нас внимания – общаются старые знакомые, ну и пусть общаются, у людей другие дела: развернуть постели, жареных куриц, некоторые начали разворачивать свои души соседям.

– Говори – зачем пришел? – приглушенно скомандовала тётя Маша.

Я видел, как раздуваются ноздри у Вячеслава, руки Александра слегка подрагивали, и поймал себя на мысли, что неосознанно барабаню пальцами по бедру. А два пожилых бойца сидели друг напротив друга совершенно расслабленно, словно коротали долгий путь игрой в «подкидного дурачка».

– Я к вам от дочери пастыря. Она очень убедительно просит вас вернуться обратно и не усугублять своим присутствием то, что неминуемо должно произойти, – произнес перевертень.

Твердая рука взялась за ручку подстаканника, и гость начал размешивать сахар. Александр следил за поблескивающей ложкой, но молчал. Мы тоже не встревали – признали право ведарши общаться с посетителем. А тот вольготно сидел между двумя берендеями, посматривал на задумчивую ведаршу и спокойно помешивал чай. Его самоуверенность бесила не только меня, на щеке Вячеслава пару раз дернулся желвак.

– Можешь передать дочери пастыря, что мы не свернем со своего пути, – наконец произнесла тетя Маша. – Даже если все поляжем, то всё равноне отступимся.

Мужчина в костюме пригубил дымящийся напиток и причмокнул языком. По нему было видно, как он наслаждается сложившейся ситуацией, как он выглядит среди нас – как красивый цветистый петух среди серых мышек. Он ещё раз отхлебнул чай:

– Не знаю почему, но мне очень нравится чай от проводницы. Может оттого, что он предваряет новые впечатления пути? Или оттого что этот напиток является объединяющим для всего вагона, и люди за стенкой тоже пьют такой же чай? Или оттого, что стакан пропах множеством губ и никакое дезинфицирующее средство не удалит их запах, а я представляю, как впиваюсь каждому в глотку?

– Философ, – процедил Вячеслав, – шел бы ты подобру-поздорову, а то это будет последний стакан в твоей жизни.

– Слава, – одернула его ведарша. – Не нужно нервничать, ему только того и нужно.

Перевертень звонко расхохотался и похлопал Вячеслава по колену. До сих пор не понимаю, каким чудом Вячеслав сдержался и не плеснул в лицо перевертня горячий чай – я видел, как пальцы судорожно сжались на ручке подстаканника.

– Для меня было новостью узнать, что берендеи помогают охотникам на оборотней. А-а, ты ещё новичок и не понимаешь всей глубины этой помощи, – перевертень обернулся сначала ко мне, а после к Вячеславу. – Однако ты не первый год оборачиваешься, потерял своего друга из-за косвенной вины ведарей, твой учитель лишился брата и тоже из-за охотников… Скажи, почему ты им помогаешь?

– Откуда вы всё знаете? – пробурчал Вячеслав.

– Это не так важно! – ответил гость и поставил ополовиненный стакан на столик. – Так что, этот вопрос так и останется висеть в воздухе?

– Если вы всё знаете, тогда и ответ не нужен, – проворчал Вячеслав.

– Вряд ли вы будете заступаться за ведаршу, которая сгубила оборотней больше, чем людей в этом поезде. Причем как перевертней, так и берендеев. Может быть из-за дружеских отношений с молодым ведарем? Однако если бы его не существовало, то вам было бы легче, – рассуждал гость.

Вячеслав помотал головой:

– Не так уж важно, почему мы помогаем. Помогаем и всё тут.

– Ах да, из-за девочки, что появилась у сына убийцы пастыря и берендейки… – заговорщицки прошептал перевертень.

Александр ощутимо вздрогнул. Рука тети Маши сжала его ладонь.

– Так ты не зна-а-ал? – протянул перевертень. – Значит, тебя использовали как быка-осеменителя, и потом просто бросили в забой? Забавно. Хотя от ведарей можно и не такого ожидать.

– Ты всё сказал? – холодно осведомилась тетя Маша.

Я почувствовал, как мои пальцы забарабанили сильнее. Перевертень стер с лица вежливую улыбку и его рыбьи глаза вновь уставились на ведаршу.

– Почти. Волчий пастырь всё равно возродится, хотите вы этого или нет. И ваше упорство лишь навредит ребенку. Вернитесь, и всё будет как прежде, может, станет чуть больше перевертней и только, – отчеканил каждое слово перевертень.

– Нет, – устало ответила тетя Маша. – Так и передай своей хозяйке.

– В таком случае, кровь ваших соседей будет на ваших руках, – довольно осклабился перевертень.

Тетя Маша кинула взгляд на соседние полки, я отогнулся и посмотрел в стекло двери тамбура. Молодой пары не было видно. Я качнул головой на взгляд тети Маши, она легкой бабочкой вспорхнула со скамьи и кинулась к выходу. Мы побежали следом.

– Поторопитесь! – В наши спины ударил издевательский хохот.

Пассажиры удивленно оглядывались на бегущую группу, высовывались из-за стенок. Мамаша испуганно подтянула к себе высунувшегося ребятенка, мужчина в майке и трико опасливо убрал ноги из прохода.

Мы долетели до тамбура за несколько секунд, холодный ветер и запах табака приветствовали нас в конце пути. Дверь вагона была отодвинута и в проход виднелись мелькающие кусты и деревья. Ребят нигде не было видно. Женский крик донесся со стороны последнего вагона. Александр выглянул наружу:

– Они на крыше.

– Идем следом, – ведарша мотнула головой в сторону двери.

Александр сложил ладони лодочкой и тетя Маша, слегка коснувшись его рук, вылетела вон из поезда.

– Следующий! – рявкнул Александр и посмотрел на меня.

– Я?

– Давай! – Вячеслав подтолкнул меня в спину.

В два прыжка я оттолкнулся от пола, прыжок на «лодочку» и меня выбросило наружу. Я успел схватитьсяза край отъехавшей двери и рванул тело вверх. Холодный ветер пытался сорвать руки со скользкого края двери, но я успел задать направление, и меня вынесло на металлическую крышу.

Холодная поверхность остудила ладони, и я рванул вслед за побежавшей ведаршей. Тонким взвизгом прозвучал женский вскрик. Я услышал, как позади ухнуло тяжелое тело, скорее всего, приземлился Вячеслав, потом на крышу вынесло Александра. В конце поезда скалился огромный серый перевертень, в лапищах безвольно обвисли наши соседи по вагону. Волосы девушки трепетали на ветру, как праздничный флаг, глаза парня обморочно закатились. Нас разделяло несколько десятков метров.

– Стойте! Или я их отпущу! – проорал перевертень в нашу сторону.

– Мамочки! – провизжала девушка. Её глаза выросли до размеров чайных блюдец.

Мы остановились в пяти метрах от перевертня, застывшего в позе Иисуса на кресте, только вместо гвоздей в ладонях, в руках покачивалась неудачливая пара. Сзади послышался ещё один металлический лязг. Я мельком оглянулся – к нам неторопливо приближался «вежливый» гость. Ветер свистел в ушах, мимо проносились колючие стены деревьев, кусты тянули жадные лапы к окнам, не в силах перескочить через насыпь.

– Чего ты хочешь? Ребята же ни в чем не виноваты! – крикнула ведарша.

– Я уже озвучил, чего мы хотим. Либо вы прыгаете с поезда, либо ребята. Выбирайте, ведари, – ответил наш гость и взметнулся вверх ворох разрываемой одежды.

Перекинувшийся перевертень сорвал с себя оставшиеся лоскутья от недавнего аккуратного костюма. Серый оборотень с волчьей мордой и телом снежного человека шагнул к нам.

– Саша, возьмешь заднего. Берендеи, приготовьтесь. Женька, парень твой, – процедила тетя Маша и прыгнула вперед.

Дальше реальность смешалась в один большой салат, где ингредиентами были события и действия, и всё это сдобрено кровавым кетчупом. Мы с Вячеславом бросились вперед, перекидываясь в оборотней. Затрещала разрываемая ткань, тело увеличилось в размерах. Я увидел, как перевертень откидывает безвольно повисших людей и прыгнул в сторону молодого человека.Женский визг резанул по ушам, словно монетой провели по стеклу. Я поймал тряпочное тело почти у самой земли и покатился вместе с ним, прижимая к груди как ребенка. Щебенка насыпи полоснула по спине, рукам, ногам.

В воздухе прогремело злобное рычание, взгляд выхватил момент битвы – ведарша взлетела над кинувшимся перевертнем. Мускулистая спина оказалась под женщиной и в сухонькой руке мелькнула красная вспышка. Дальше меня завертела центробежная сила, и моменты слились в бешеный калейдоскоп.

Щебенка… Редкая трава… Вагон… Ведарша перелетает через зверя… Александр уворачивается от удара… Щебенка… Держать парня, чтобы не поранился… Ведарша выпрямляется… За её спиной возникает перевертень… Александр в прыжке бьет двумя ногами в мощную грудь… Щебенка… Кусты… Хруст сломанных ветвей… Овражная вода…

Мои перекаты остановились, парень вроде уцелел, лишь свитер порвался, да пара царапин украсила лоб. Аккуратно положил тело на отвес, чтобы он не сполз в воду и кинулся за уходящим поездом. С другой стороны послышался визг, и показалась бурая холка Вячеслава, он тоже побежал на помощь ведарям. Похоже, что девушка так и не потеряласознание и теперь «радовалась» своему спасителю. Ох, как бы ей не пришлось обращаться к психологу, после всего происшедшего.

Рычание, удары, хлесткие шлепки сопровождали перестук колес. Из-под лап вылетала щебенка, последний вагон неумолимо приближался, по другую сторону насыпи мчался Вячеслав. Я заметил, как в окошко высунулась детская мордашка, ветер потрепал легкие волосики и ребёнок увидел меня. Малыш закричал, обернулся назад и показал на меня пальцем. Пока не вылезли взрослые, я запрыгнул на полотно и побежал по деревянным шпалам, скрываясь из поля зрения.

В красивом полете, раскинув руки, как парящий орел, с крыши слетел Александр с криком:

– Кинь обратно!

Я поймал его за талию и крутнулся как человек, что занимается толканием ядра. Ядром был Александр, и я увидел, как в воздухе из протеза выскочили медные шипы.

Вагон приближался с каждым скачком. Над крышей возникали фигуры перевертней, или же ведарей. Медная игла свистнула над плечом и с глухим стуком вонзилась в шпалу, повезло, что не в меня.

С диким воем сорвался с крыши и покатился по стороне Вячеслава окровавленный серый мешок. Вячеслав метнулся навстречу и выпрямился с залитой кровью оторванной головой. Он бросил мне ужасный шар, я отбил лапой, но успел разглядеть черты нашего «вежливого» гостя.

Подбежали к вагону, и Вячеслав мотнул башкой, показывая мне запрыгивать наверх. Коричневая пасть берендея окрашена кровью перевертня, глазищи метали молнии. Я прыгнул на подставленные лапы, и меня выбросило на крышу. Как раз вовремя, чтобы увидеть следующую картину: перевертень на коленях, в глазницах торчат медные головки игл, ведарша забивает последнюю иглу в широкий лоб, Александр держит серые лапы.

Охотники приканчивают свою жертву. Так вот какой конец ждет, возможно, и меня.

Они всего лишь добыча…

Тук! В руках у Александра оказался седовласый окровавленный человек. Голое тело кулем свалилось в овраг.

Скинули седовласого позади вагона, чтобы не пугать людей. Вячеслав к этому времени успел залезть на крышу, лишь поручни на площадке погнулись под тяжелым весом. Мы, два берендея выпрямились перед тяжело дышащими ведарями, ветер обдувал фигуры, под ногами покачивался вагон. Тетя Маша оперлась на руку Александра, его штанина была порвана снизу и с медных шипов капала кровь. Если бы мы сейчас напали, то вряд ли ведари устояли бы перед нами…

– Вы долго копались, – упрекнула нас тетя Маша.

– Ведари, – буркнул Вячеслав, – вечно вы чем-то недовольны.

– Ладно, идемте, мы вам выбросим одежду, – тетя Маша махнула рукой в сторону нашего вагона.

Мы протопали по металлическим крышам, перепрыгивая через щели между вагонами, аккуратно спустили вниз тетю Машу и Александра. Два берендея на крыше поезда…

– Может споем «Голубой вагон бежит, качается»? – рыкнул Вячеслав.

Я представил эту картину и расхохотался. От зычного хохота взлетела испуганная сойка, что примостилась неподалеку. Из дверей вылетела сиреневая сумка на колесиках и застряла в ветвях ивняка.

– Чего вы ржете, кони? – высунулась растрепанная голова тети Маши. – Ловите вещи.

На крышу шлепнулись два рюкзака, из недр появилась свежая одежда. Второй комплект. Последний. А что будет, если мы снова обернемся, а одежды не будет? Так и будем голышем щеголять? Нужно будет запастись добавочными комплектами, хотя бы трусами. Вот с кроссовками неудачно получилось, так и придется идти в тапочках.

Мы аккуратно спустились сверху, куривший в тамбуре человек посторонился, недоверчиво оглядел нас.

– Сцепка на вагоне разошлась, вот и лазили чинить, чтобы вагоны от поезда не отстали, – объяснил наше появление Вячеслав. – Хочешь, полезли наверх и покажем?

– Да я вообще молчу, – ответил мужчина. – Мне-то пофиг.

– А если бы мы бомбу заложили, тебе бы тоже было пофиг? – спросил я.

– Вы бомбу заложили? – округлились глаза у человека.

– Нет, но могли бы. Где твоя социальная активность? – поддержал меня Вячеслав.

– Чего вы пристали? Я сейчас наряд вызову, – дрожащим голосом ответил мужчина.

– Ладно, расслабься. Пошутили мы, просто нервы ни к черту стали, – улыбнулся Вячеслав.

Мужчина чего-то пробурчал и отвернулся от нас.

Мы прошли по вагону к своим местам, пассажиры проводили нас озабоченными взглядами, гадая, что же такого произошло, что группа людей так кинулась на выход.

– Вы соседей выселили? – вполголоса спросил Вячеслав, вспомнив про сиреневую сумку на ветвях ивняка.

– Да, ребятам понадобятся документы, когда они придут в себя и пойдут по шпалам. Конечно, их ждут сюрпризы в лице двух мертвых перевертней, однако жизнь плюс вещи будут для парочки утешительными подарками, – ответила тетя Маша.

– Теть Маш, может, расскажешь то, чего я не знаю? – задумчиво спросил Александр. – Слишком уж много совпадений, чтобы быть случайностью.

– Эх, а если бы не перевертень, то так бы и доехали до Сидорыча, а там бы сама Людмила и рассказала, – вздохнула тетя Маша. – А теперь придется отдуваться мне.

– Дорога не близкая, так что мы успеем выслушать, – откликнулся Вячеслав. – Всегда интересно – за что придется сложить голову.

Тетя Маша молча поднялась с сиденья, взяла поднос с остывшим чаем и прошла до проводницы. Она вернулась с дымящимся янтарным напитком, теперь же мы охотно разобрали подстакнники с горячим чаем.

– Раз путь долгий, то расскажу, – сказала тетя Маша, а мы подвинулись ближе, как дети, что начинают слушать сказку.

– Ты был «последней кровью» когда начали пропадать охотники. Община ведарей расследовала это дело и нашла убийцу – свихнувшегося перевертня. Его казнили, однако я решила перестраховаться и договорилась с вашим учителем, – тетя Маша кивнула Вячеславу.

Тот лишь закрыл глаза, подтверждая её слова. Я заметил, как по переносице Вячеслава скользнула капелька пота, он вытер её, как и бисеринки на лбу. Мощная рука подрагивала, и крепкие пальцы немного смяли ручку у подстаканника.

– Знаю, Слава, но ты сам видишь, что так было нужно, – рука тети Маши легла на ладонь Вячеслава, тот убрал руку.

– Да что вы знаете? Думаете легко смотреть, как твою девушку подкладывают под другого пацана, только потому, что какой-то хмырь не должен возродиться? – прохрипел покрасневший Вячеслав.

Я переглянулся с Александром. «Всё страньше и страньше!» – вспомнились слова девочки из Зазеркалья. Александр нервно сглотнул.

– Вот это новости, – медленно произнес ведарь.

– Для тебя да, а я уже с этим не первый год живу. Я сразу узнал тебя в ту ночь, когда примчался к нам испуганный как щенок. Жаль, что ты увернулся тогда от моей двоечки – глядишь, сейчас бы одной проблемой было меньше, – пробурчал Вячеслав.

Александр откинулся на спинку сидения, его взгляд уставился в окно. Я знал, что он видел в прозрачном стекле, ведь сам утешал его, когда пьяные слюни сползали на рубашку, а Александр говорил, что жить без неё не может и сейчас сбросится с третьего этажа. Помню как отбирал нож, которым вознамерился вскрыть себе вены, как перевязывал царапину, когда он умудрился порезаться вилкой. На другое утро от царапины не осталось и следа, но то дикое желание самоубийства из-за неразделенной любви крепко врезалась мне в память. Людмила пропала неожиданно для всех – просто забрала документы и исчезла. Родители продали квартиру, а новые жильцы не знали, куда они отправились. Всё просто: жили, встретились, полюбили, расстались.

Я понимал Александра, вроде бы только зажила рана от предательства любимого человека, как тут же Юля нанесла вторую, а теперь ещё и эта парочка начала рассказывать. В сердце Александра словно воткнули лом и теперь шатали из стороны в сторону, чтобы расширить края. Ещё и мешок с солью принесли, чтобы обильно посыпать разбереженные чувства.

Однако Александр просто смотрел в окно. Сухими глазами. Ни одна эмоция не отразилась на бесстрастном лице, словно и не лицо это вовсе, а пластмассовая маска магазинного манекена. Похоже, что смерть отца выжгла начисто все эмоции и чувства. Тот вулкан страстей, что бушевал около года назад никак нельзя сравнить с сегодняшней глыбой льда.

– Саш, так было нужно. Мы объяснили девочке, и она всё поняла. Людочка пожертвовала отношениями со Славой, чтобы забеременеть от «последней крови» и уйти под защиту береднеев. Сидорыч сейчас защищает её лучше, чем защищали цариц в старину, – тихим голосом проговорила тетя Маша.

– Значит, прав был перевертень, и меня использовали как племенного быка? – ответил Александр после полуминутной паузы.

– А представь – каково мне? – вскинулся Вячеслав.

– Ты с нами поехал ради неё? – спросил Александр ровным голосом.

– Да, – тихо сказал Вячеслав.

Александр медленно поднялся со скамьи, тетя Маша схватила его за руку:

– Куда ты?

– Пойду, подышу свежим воздухом, что-то душновато стало. Сиди, Жень, я на пять-десять минут, – Александр положил руку на мое плечо, когда я попытался подняться, чтобы пойти с ним.

Я остался. Легкой походкой Александр скользнул мимо выставленных ног, увернулся от передающих белье рук и скрылся за дверью, что вела в другой вагон.

– Пусть побудет один, – вымолвила тетя Маша, – а нам пока нужно поговорить о предстоящей защите Людмилы и Ульяны.

– Дочку Ульяной назвали? – переспросил Вячеслав.

– Да, в честь одной справедливой хозяйки леса, что правила давным-давно. Суть в том, что на сторону дочери Пастыря перешли старые перевертни. С двумя из них мы еле справились, очень уж сильные эти твари. Их осталось ещё трое, возможно, они ещё попадутся нам на пути. Так что нам сейчас ни в коем случае нельзя разбегаться по углам и дуться на старые обиды. Понятно, Вячеслав? – тетя Маша повернулась к насупившемуся здоровяку.

– Понятно, – буркнул он в ответ.

– Теть Маш, а про меня нет никаких секретов? Может я тоже что-нибудь натворил, да не знаю? – наконец я сумел вставить слово.

Тетя Маша отпила дымящегося напитка, слегка пожевала губами и потом посмотрела на меня:

– Ты, друг мой, должен сразу же сказать мне, если вдруг начнешь чувствовать себя некомфортно и захочется сырого мяса.

Последние слова вызвали в мозгу образ свежего, сочащегося кровью бифштекса. Я ощутил во рту металлический привкус красной жидкости, что течет у людей по венам. Вязкая слюна выделилась так обильно, что когда сглотнул её, чуть не подавился. Мягкие волокна, что отслаиваются под острыми клыками, ниточки жил тянутся между зубов…

Они всего лишь пища…

– Вот о чём и говорю, Женя – я только сказала, как у тебя заблестели глаза. Мы ещё не выяснили твой день переворота, а уже минуло две недели, если это случится сегодня или завтра, то не обессудь – я лично убью тебя, – тетя Маша взглянула на меня добрыми глазами и тут же перевела их на моего соседа по скамейке. – У тебя-то он миновал?

Вячеслав хмуро кивнул и отвернулся к окну. Его больше интересовали проплывающие за стеклом деревья, чем разговоры с ведаршей.

– Мама! Я хочу в туалет! – прорезался звонкий детский голос.

– Недавно же ходили, – ответил мягкий женский голос.

– А я ещё хочу, – заныл ребенок.

Мимо нас прошла белокурая девочка, похожая своими растрепанными локонами на одуванчик. Как маленький буксир тянет баржу, так же она вела за собой женщину в синем тренировочном костюме. Мама с неохотой шла за девчушкой, постоянно оборачивалась на оставленные вещи или на разложенный обед. Я всегда замечал, что пассажиры в поезд в первую очередь начинают есть. Чего-нибудь пожевать, чем-нибудь забить рот -снять стресс привычными движениями челюстей.

– Тетя Маша, а что нас ждет впереди? Я правильно понимаю, что мы едем на защиту Сашкиной дочки? – я решил до конца прояснить вопрос, чтобы не осталось недомолвок.

– Я тоже пойду подышу, – Вячеслав поставил подстаканник на серую поверхность столика и поднялся, чуть не ударившись о верхнюю полку.

– Оба дышите равномерно, не хватало ещё между своими свару устраивать, – проговорила ведарша, пока Вячеслав выходил из нашего закутка.

– Всё нормально, я давно уже всё проглотил, – ответил Вячеслав.

– Главное, чтобы сейчас не стошнило, – в спину ему сказала тетя Маша.

Вячеслав ничего не ответил и прошел вслед за ушедшими мамой с дочкой. Из-за широкой спины он мог пройти только боком, но на нас он не оглядывался. Взгляд устремлен только вперед, люди опасливо убирали с прохода ноги и подвигались, чтобы он мог пройти и не задеть их – видно, что-то такое было у него во взгляде.

– Пусть пообщаются, может, договорятся до чего, – вздохнула тетя Маша. – Ладно, что ты там спрашивал? Что нас ждет в конце пути?

– Да, – кивнул я.

– Ты уже знаешь, что черный оборотень охотится за последней кровью, чтобы оживить своего отца, Волчьего пастыря. Людмила родила ребенка, чтобы берендеи защитили дочь Александра. Они какая-то дальняя родня Иваныча, вот поэтому он и смог уговорить её родителей, чтобы повлияли на дочь. Пришлось переступить через чувства Вячеслава, но цель оправдывает средства, – проговорила тетя Маша.

В полупустом стакане мелко подрагивала ложечка, под тихий перестук колес, под негромкие переговоры соседей она напевала грустную песню дороги. Маленький белокурый буксир снова протянул баржу в тренировочном костюме. Женщина скользнула по нам озабоченным взглядом, и я наклонился, чтобы посмотреть на тамбур. За стеклом виднелась фигура Вячеслава, он энергично доказывал что-то спокойно стоящему Александру.

– Пусть поговорят, им есть что обсудить. Этот разговор давно назревал, теперь пусть выговорятся, – заметила тетя Маша. – Слушай дальше, в конце пути нас ждет Сидорыч с двумя учениками и Людмила с ребенком. Против нас будет четыре старых перевертня и… Юля.

Ведарша выдохнула имя, словно оно встало в горле и не хотело выходить наружу. Перед моими глазами встала оскаленная пасть, горящие алым огнем глаза, чугунные балки мощных лап. Она не убила меня, хотя оставалось совсем немного.

– Я даже и не знал, что та девушка окажется оборотнем. Дела-а, – протянул я, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

– Да, понимаю, каково Сашке, но надо жить дальше. Тот, кто делает каждый день маленький шаг по направлению к мечте, добьется её быстрее того, кто только мечтает, лежа на кровати. Тяжело Сашке сейчас приходится, ой тяжело, но держится, молодец! – сказала тетя Маша.

Однокурсник и в самом деле начал напоминать мне киборга из кинофильма – то же самое отсутствие эмоций, то же самое равнодушие к дальнейшей судьбе, то же самое восприятие окружающей реальности, где кругом одни враги и нужно всегда быть начеку. Мало чего осталось от того бесшабашного парня, с которым мы лазили к знакомым медичкам по связанным простыням. Когда он был в бегах, я замечал перемены, но не обращал на них внимания, думая, что это у него от недостатка общения. А оно вон как повернулось.

– Идут, – шепнул я, когда увидел двух приближающихся ребят.

Знали бы пассажиры – кто прошел по проходу, то не только бы с неудовольствием убрали ноги, но ещё и повыпрыгивали из вагонов, радуясь, что остались в целости и сохранности. Мужик, который курил в тамбуре, когда мы с Вячеславом спустились с крыши, успел выпить пару стаканов с двумя друзьями-коллегами и я заметил, как он показывал на спину берендея и сейчас что-то яростно им доказывал. Чувствуется, что ещё пара стаканов и к нам придут разгоряченные спиртным гости.

– Наговорились? Всё выяснили? – спросила тетя Маша, когда Александр с Вячеславом сели на свои места.

Парни кивнули, но не смотрели друг на друга. Тетя вздохнула, я тоже понял, что выяснили не всё и не до конца.

– Слав, что случилось с Иванычем? Он же знал, что мы сейчас творится и ни в коем случае нельзя расслабляться, – спросила ведарша, чтобы перевести тему разговора.

Вячеслав вздрогнул, словно разряд тока прошелся по мощному телу. Нахмуренные брови, сжатые губы, перекатывающиеся желваки показывали, что это ещё один вопрос из разряда тех, на которые не очень хочется отвечать. Тетя Маша смотрела, не отводя глаз от буравящего взгляда Вячеслава. Тоже холодная и бездушная как ледяная статуя, таким в последнее время стал и Александр. Вячеслав с натугой сглотнул.

– Ему позвонили, и он сорвался с места. Мы только-только похоронили Федора и Марину, как случилось это… Вернулся сам не свой, лицо бледное, руки ходят ходуном. Тут же достал настойку и начал глушить стаканами. Я к нему подступился с расспросами, и он по пьяной лавочке проболтался, что у Сергея убили всю семью. Двое детишек, жена, теща, Сергей – все четвертованы… а из частей тела на полу аккуратно выложено слово, – Вячеслав замолчал.

Со стороны прохода пахнуло луком и запахом спиртного – выпивохи пришли мстить за оскорбленного друга.

– Здра-а-асте, пассажиры! – протянул губастый мужик, тот самый, с которым мы столкнулись в тамбуре.

Он по-хозяйски шлепнулся на скамью рядом с тетей Машей, выбрав её как наименьшую угрозу нападения. Если бы он знал, что может эта сухонькая женщина, то мчался бы прочь сломя голову и дружков прихватил в придачу. Двое крепких мужчин облокотились о верхние лежанки, тем самым перекрывая нам возможные пути отступления. Две глыбы мяса и костей, лет по тридцать пять – сорок, небольшие животы только начали отмечаться под майками. Тетя Маша поморщилась, когда губастый выдохнул в её сторону клубы перегара.

– Ча-аёк попиваете? – икнул оскорбленный мужик, когда никто не ответил на его приветствие. – Дык остыл у вас чаёк-то. Мамаша, может, сходите – принесёте свежего? А мы пока с мальчишками поболтаем.

«Они всего лишь пища» – снова промелькнуло у меня в голове и на миг показалось, что люди стоят без кожи. Мышцы, жилы, изъеденные кариесом зубы, белеющие шарики глаз, похожие на шарики для гольфа. Я тут же прогнал это видение.

– «Мальчишки» едут со мной, – тетя сделала упор на первом слове. – Если есть какие вопросы, то задавайте их сперва мне, а я передам.

– Ладно, мамаша, с тобой или без тебя, но мы поговорим с ребятами. Что, студентики, будете ещё про сыци… саци… суциальную активность спрашивать? – губастый мужчина вперил в нас покрасневшие глаза.

– Не, дядя, больше не будем. Видим, что она есть, стоит и дышит перегаром, – я улыбнулся как можно шире.

– Щенок, ты ещё скалится бушь? – кулак мужика с изжогой рванул мне в лицо.

Я отклонился, но пахнущий табаком молот завис в воздухе, уткнувшись в раскрытую ладонь Вячеслава. Словно камень ухнул на кувшинку, а та обняла его краями – так похоже сжались пальцы берендея на кулаке задиры. Послышалось щелканье выходящих суставов, лицо мужчины скривилось.

– Понял, как нужно ловить? Зачем уворачиваться, когда можно покалечить так, чтобы больше и мысли не возникало напасть исподтишка, – лекторским тоном проговорил Вячеслав.

Похоже, эта стычка была ему нужна для выплеска чувств. Другой мужчина попытался пнуть Вячеслава в лицо, но тут уже я успел перехватить ногу. Слетевший тапок ударился об окно и отлетел на лежанку. Я сжал голень и почувствовал, как расходятся мышцы, как оставляют беззащитную кость под напором тисков. Я мог переломить ногу как сухую ветку, в ушах почти ощущался треск, когда мысль о выехавшей кости и будоражащем запахе крови окатила ведром холодной воды. Я же сейчас перекинусь…

я лично убью тебя…

Я ослабил хватку ровно настолько, чтобы мужчина перестал орать, но не настолько, чтобы он смог вырвать ногу. Я посмотрел на тетю Машу, она спокойно читала нотации губастому мужчине. Вот только ухо мужчины было зажато в стальных пальцах, отчего ноги губастого елозили по полу, иногда задевая нас. Шлепки слетели на пол, и сквозь дырку в носке высовывался кончик желтого ногтя.

Александр отпил из стакана остывший чай.

– Мы едем по особому заданию, если из-за вас оно сорвется, то вы рискуете не доехать до своей остановки. Надеюсь, мы разобрались в этом вопросе? – тетя Маша вытащила из кармана красную книжечку и помахала ей перед лицом губастого, что беззвучно разевал рот и сучил ногами.

Двое мужчин застыли в проходе, правый пытался устоять на одной ножке, левый же застыл соляным столбом, подавшись к Вячеславу. Я услышал, как в вагоне стало тихо, сквозь пол доносился перестук колес, звенела ложечка в стакане, и слышалось шумное дыхание мужчины, что навис надо мной. Похоже, что его мучила изжога, и он старался срыгнуть, но не получалось.

– Сейчас вы вернетесь на свои места и будете всю дорогу в упор нас не видеть, иначе наряд ссадит вас на первой же остановке. Всё понятно?

Губастый мужчина коротко выдавил согласное мычание, и ухо очутилось на свободе. Мы с Вячеславом отпустили мужчин. Я всегда замечал, что больные места закрываются ладонью, не кулаком, не тыльной стороной и не ребром, а именно пересечением линий на ладони. Вот и сейчас произошло то же самое. Двое тут же ухватились за болящие места и начали их растирать, а губастый аккуратно закрыл ухо и встал с лежанки.

– Мы ещё встретимся, – прошипел зло губастый и мотнул головой, приказывая остальным вернуться на свои места.

Люди отворачивались, когда эта троица шла обратно – никто не хотел попадать под выплеск неудавшейся ярости.

– Так какое слово было выложено в доме у Сергея? – словно ничего не произошло, поинтересовалась тетя Маша.

Вячеслав глубоко вздохнул и ответил:

– Ведарь!

Глава 16

Целые сутки ничего не происходило. Люди спали, смотрели в окно, играли в карты, пили, переговаривались. Мы больше почти не говорили. Миновала жаркая и душная ночь, поездные ночи редко бывают холодными, почти всегда покрывало и простыня на утро влажные от пота. За окном вставало красное солнце, небо окрасилось в цвета голландского сыра.

Я думал о родителях. Как они там? Волновались или же нет. Отец доверял мне, давно уже не удивляясь отлучкам на неделю-две, а вот глаза мамы каждый раз наполнялись слезами, когда я возникал на пороге. А теперь я для них опасен, опасен… Опасен.

Подо мной ворочался Вячеслав, ему тоже не спалось, но пока свет не включали и он не хотел своими перемещениями будить пассажиров. С проводницей мы больше не заигрывали, видели, как она украдкой обнималась с человеком в белой рубашке и бабочке. Вагон-ресторан – значит должна быть бабочка.

Тетя Маша лежала с закрытыми глазами, но под морщинистой кожей век виднелись скользящие глазные яблоки. Александр же отвернулся к стене и не разобрать – или спит, или притворяется. Грозный протез стоял под лежанкой, голяшка культи высовывалась из-под тренировочных брюк. Другая нога светилась желтой пяткой, слегка выступая за лежанку.

Поезд уносил нас всё дальше, убаюкивая своим ритмичным стуком и радуя картинами за окном. То деревушки, то крыши пятиэтажных домов высовывались наружу. Зелень лесов менялась черными вспаханными полями, или зеленеющими лужайками. Иногда выныривали голубые жилы рек или светлые пятна озер.

– Не спишь? – снизу высунулась голова Вячеслава.

– Нет, выспался уже, – буркнул я в ответ.

– Пойдем тогда, поболтаем? – Вячеслав сел на лежанке.

Я аккуратно спустился вниз, поставил одну ногу на шаткий столик и подумал, как будет забавно, если я рухну на спящую ведаршу. Интересно – смогу ли я прожить те несколько мгновений, прежде чем коснусь пола. Однако всё обошлось, и мы на цыпочках прошли до тамбура.

Когда проходили мимо вчерашних забияк, то я обратил внимание на ухо губастого мужика – оно приобрело цвет полуспелой сливы и особенно выделялось на фоне белой простыни. Я представил себя на месте мужика и невольно поежился.

– Так ты ещё не проходил через предел, – задал мне вопрос Вячеслав.

Он прислонился плечом к серой стенке, и панель немного прогнулась под весом. В тамбуре стоял устойчивый запах сигарет, на полу, под вделанными в стену пепельницами, валялись окурки и стояла пустая бутылка водки. Наши забияки легли далеко за полночь, но к нам больше не подходили, как и не задирались к другим. Переговаривались между собой, излишне громко и вызывающе смеялись, но и только. После пары соседских просьб вести себя тише «задиры» и вовсе перешли на шепот.Как всё-таки порой бывает полезно просто поговорить с людьми, чтобы немного изменить их взгляды на окружающую реальность. Были храбрецами, которым море по колено, стали обычными пассажирами.

– Нет, если ты имеешь ввиду время, когда я должен сойти с ума и начать кидаться на людей, то этого ещё не было. Ты об этом хочешь поговорить?

– Да, я помню свой первый предел и помню, как меня пытались успокоить Иваныч с Федором, – на имени Федора Вячеслав споткнулся.

– Всё ещё не веришь в его смерть? – спросил я.

– Да, мы очень долго пробыли плечом к плечу, чтобы так просто выкинуть его из головы, – нахмурился Вячеслав. – Однако дело сейчас не в нем, а в тебе. Я заметил, как ты облизнулся, когда схватил мужика за ногу, ещё немного и вцепился бы. И как ты задрожал, когда увидел кровь у парня, которого держал перевертень на крыше. Я думаю, что сегодня-завтра к тебе придет предел, и тогда развяжешь руки ведарям. Это страшная вещь, поверь мне.

– Что же делать? – я внутренне похолодел.

Перед глазами встала картинка того, что произойдет, если меня не удержат ведари – весь вагон в крови, на полу валяются оторванные руки, праздничными гирляндами свисают гроздья сизых кишок. Головы пассажиров с укоризной смотрят из сложенной пирамиды. Ни одной живой души во всем вагоне, а я сижу в обличье берендея на лежанке, смотрю в окно и передо мной, в стакане с остывшим чаем, плавает багровое ухо задиры.Меня снова передернуло.

Они всего лишь пища…

– Ты должен сойти и отсидеться где-нибудь… – Вячеслав оборвал свою речь, посмотрев на вагонную дверь.

Сквозь стекло было видно, как к нам приближается Александр.

– Потом поговорим, – буркнул Вячеслав.

На рифленый пол ступили кроссовки Александра, он не решился надевать на культю тапок, чтобы не пугать пассажиров. Протянул руку и поздоровался сначала с Вячеславом, а потом обнял меня:

– Пойдемте за стол, секретами своими поделитесь, а то не успели встать, как тут же в тамбур. Пойдем, Жень, про тебя речь пойдет.

За тот небольшой отрезок времени, что нас не было в закутке с лежанками, на столе появилась нехитрая снедь из яиц, колбасы, хлеба, миловидная проводница спешила с дымящимся подносом. Не знаю, какие слова подбирает тетя Маша, однако люди перед ней становятся как шелковые. Может она их гипнотизирует? Хотя, если вспомнить багровое ухо забияки, то и я так гипнотизировать умею.

– Спасибо, милая, держи за хлопоты, – ведарша протянула сложенную купюру, и проводница движением фокусника спрятала бумагу с дензнаками в кармашек.

– Может чего-нибудь ещё? – проводница ослепительно улыбнулась.

Эх, можно бы и ещё чего-то, да боюсь, что её муж будет против. Такие же мысли отразились и на лице Вячеслава, он даже шумно вздохнул.

– Нет-нет, нам этого достаточно, – спешно проговорила тетя Маша, пока с наших губ не сорвались каверзные предложения.

– Я тогда позже поднос заберу, – проводница стрельнула в нашу сторону лукавым взглядом.

Девушка прошла дальше по вагону, а мы с Вячеславом дружно сглотнули при виде двух покачивающихся полушарий, обтянутых синей материей. Такой бы девушке вышагивать по подиуму, а не по вибрирующему полу вагона. Мда, а прыщавые подростки будут представлять её в своих эротических снах.

– Чем слюни глотать, вон лучше колбаски возьмите, – тетя Маша кивнула на стол.

Второй раз просить не пришлось, и мы воздали должное скудному завтраку. В далеком детстве нам привили поговорку «Когда я ем – я глух и нем», хотя нынешние дети отвечают на это другой поговоркой «А когда я кушаю – я говорю и слушаю. Смели всё быстро, даже чай не показался таким уж горячим. К тому времени как проводница прошла назад, мы отдали ей поднос, она только удивленно покачала головой.

Мимо нас проходили люди с помятыми лицами, что стремились попасть в туалет первыми, в результате у тамбура выстроилась небольшая очередь. Слышался голосок девочки, что выпытывала у мамы: когда они приедут, почему так долго и сколько это по времени? Я, наверное, был таким же любопытным в свое время, хотя и не помню точно.

– Теперь перейдем к делу. Женя, – взгляд тети Маши приковался ко мне, – нам с тобой нужно будет сойти в Сызрани.

– Вот это да, а мы разве не едем до Кургана? – поинтересовался я в ответ.

– Ребята дальше поедут одни, а мы выйдем чуть раньше, чтобы пережить твой первый переход. Не спорь, мы слышали о чём вы шептались в тамбуре, – ответила ведарша.

Александр покивал головой, подтверждая её слова. Ого, да это добрых пять метров, ещё и две двери.

– Ах да, совсем забыл про ваш тонкий слух, – хлопнул себя по лбу Вячеслав. – Вы же слышите, как тявкает собака за сорок километров от неё. И почему с Женькой мне не остаться? Вреда он мне принести не сможет, а в случае чего я его утихомирю.

– Ты с Сашей поедешь дальше, ему без берендея к Сидорычу опасно являться, тем более когда расскажешь о смерти Сергея.Так что не спорь, а сделаем так, как я говорю. Надеюсь, что вы не передерётесь из-за девчонки, – ведарша посмотрела на обоих блеснувшими глазами.

– Всё будет нормально, тетя! Не переживай, – Александр пожал её сухонькую руку и повернулся ко мне. – Женёк, ты держись. Не знаю – каково это, однако постарайся пройти с меньшими потерями.

– Хреново это, вот каково, – буркнул Вячеслав.

Тетя Маша достала свой рюкзак и развязала шнурки на завязках. Из темного нутра на свет вылез упругий мешок размером с батон, в таких мешках дети носят вторую обувь. Судя по выпирающим жестким ребрам – внутри лежал явно не хлеб. Мешочек металлически звякнул, когда ведарша положила его между собой и Александром.

– Ещё один протез, для руки? – я попытался сострить, но два холодных взгляда уверили меня, что попытка не удалась.

– Нет, части арбалета, – просто ответил Александр.

– И ты не дал мне стрельнуть пару раз? Всё, не друг ты мне больше, а жмот и… и… В общем жлобяра та ещё, – возмутился я.

Мой друг Сашка, тот самый хохотун, которому достаточнопоказать танцующий палец, чтобы он улыбнулся, и пару раз сжать и резко выпрямить пальцы, мол – гляди, дискотека, чтобы он рассмеялся навзрыд, именно этот человек лишь скривился над моей шуткой. Я так и не понял– то ли он улыбнулся, то ли презрительно сморщился. Синий мешочек для сменной обуви Александр убрал в свой рюкзак, я успел заметить, что у него находился такой же. Здоровый же должен быть арбалет, если его разложили на две сумки.

– Скоро Сызрань, поэтому давайте прощаться, – ведарша посмотрела в окно на появившиеся домики.

За полукилометром зеленой земли голубела Волга, её широкая полоса раскинулась до самого горизонта, и там вдали, в зыбком мареве, темнел другой берег. Такое расстояние от берега до берега я видел только на широком Святом озере, о котором ходят легенды, что на дне стоит церковь и безлунными ночами можно услышать перезвон благовеста. Меня замутило. Это чувство пришло незаметно, как начало изжоги после сытного ужина. Сравнимо с укачиванием в старом «Пазике», когда от резкого запаха бензина рвется наружу недавно съеденная котлета в тесте. Вместо запаха бензина было другое: ароматы человеческого пота от шевелящихся тел, дух слипшихся немытых волос, несло мочой из туалета, где скопилась живая очередь, по вагону обильно несся запах перегара с нотками сигаретной отрыжки.

– Заплохело? – участливо поинтересовался Вячеслав.

– Нет, всё в норме, с чего ты взял? – от него несло медвежьей шерстью.

Окружающие предметы почему-то начали блекнуть, словно кто-то вселившийся в меня начал уменьшать настройки цвета в глазах. Белокурая девочка описалась ночью и теперь её мать пыталась скрыть «следы преступления» и завернуть пожелтевшую простыню в свой пропотевший за ночь комплект. Я почуял это через шесть стенок. Так хотелось впиться клыками в коричневую родинку, что темнела у этой женщины за розовой мочкой уха…

Они всего лишь пища…

– Встряхнись! – стальная ладонь шлепнула по щеке.

Я удивленно посмотрел на ударившую ведаршу:

– Зачем же драться? Я же говорю, что в норме!

– Он выругался матом, – объяснила свой поступок проходящей мимо женщине тетя Маша.

– Это правильно! – кивнула толстушка. – Совсем молодежь распоясалась.

Женщина, похожая на вставшего на задние лапки хомяка, улыбнулась ведарше золотыми зубами и пошла дальше. Толстая спина натянула домашний халат, над складками шеи покачивались медные кудряшки. Если бы она знала, что я могу за считанные секунды разложить её на суповой набор, то не улыбалась бы так радостно.

Вырвать руки, ноги и сложить слово – Ведарь…

Я сжал челюсти так, что боль стрельнула в сторону правого уха и немного отрезвила. Ненадолго. Запахи духов перебивали ароматы пота, но не до конца. Я мог точно сказать: сколько катышков серы скопилось в ухе у забияки, сколько осталось сигарет у мужика, что курит в тамбуре, какие презервативы использовала парочка из начала вагона, что ночью занималась сексом в туалете.

Краски померкли ещё больше и за окном двигались серые деревья, слегка отдающие зеленцой. Серые лица спутников, озабоченно смотрящие на меня – ведари и берендей. Какую славную пирушку мы могли бы закатить с Вячеславом, если бы не эти двое. Я бы лично принес ему багровое ухо в стакане.

– Женька, держись! Немного осталось, – проговорил Александр.

Его рука крепко сжала мою, и он нагнулся над протезом, чтобы пристегнуть к гладкой култышке. Нога в кроссовке осталась на поле и похоронена вместе с Федором и Мариной…

«Ты одной ногой в могиле» – чудесная шутка, я улыбнулся.

– Сань, я постараюсь. Если сорвусь… сделайте это быстро, – вытолкнул я сквозь зубы.

– Сделаю, обещаю. Родителям что-нибудь совру. Не беспокойся за них – ведарская община не оставит, – ответила тетя Маша.

Это не успокоило меня. Хотелось жить, растить детей, любить жену, строить дом и сажать деревья. Очень хотелось жить… и откусить смачный кусок от кучерявого «хомяка», что прошла обратно. Я почувствовал, как ногти впились в ладони, когда перед глазами возник образ ухмыляющегося черного оборотня. В голове звучала одна мысль: «Держаться, держаться!»

Они всего лишь пища…

-Скоро выходим, вы нас провожаете и не даете людям прикоснуться к нему. На улице я сама, – четко отдала команду ведарша.

Парни кивнули и поднялись со своих мест. Поезд мелкими толчками останавливался, краски не возвращались, сколько бы я не тер глаза. В мозгу то и дело мелькал образ черного оборотня, его оскал, окровавленные клыки… Сладкий запах из пасти берендейки… Муха на выкатившемся глазу… Куриная голова на плахе…

Я шел к выходу между двух парней, в руке сжимал похудевший рюкзак. Поезд последним резким рывком остановился, и я не смог удержать равновесия. Покачнувшись, я упал на сидящего у окна старичка, он чем-то напоминал киношного Хоттабыча. От его тощей шеи с седыми волосками повеяло одеколоном «Красная Москва», и сладким запахом стареющего мяса. Клыки начали натягивать кожу губ, ещё немного и вырвутся наружу…

Улыбнулся черный оборотень…

Они всего лишь пища…

Крепкая рука крюком подъемного крана оттащила меня от старика, и я заставил клыки вновь спрятаться под кожу губ.

– Извините, пожалуйста, я нечаянно, – из-за громоздких зубов я отчаянно шепелявил.

– Аккуратнее нужно, а то напьются и потом начинают падать, – пробурчал старик.

После этих слов я чуть не кинулся к шее, что возмущенно тряслась под седыми волосами. Крюк Вячеслава держал железной хваткой. Я выдохнул и прошел вслед за Александром. В окно виднелось серовато-белое здание, я постарался сконцентрироваться на нем, чтобы отогнать мысли от людей и их запахов. Большое здание, хмурая погода, мелкий противный дождь, запахи встречающих. Двигающееся мясо…

Здание вокзала оказалось зеленовато-белым, при скосе глаз я всё-таки смог ухватить оттенок. Мы вышли на платформу, и дальше меня под локоток приняла тетя Маша.

Седые волосы пахли так вкусно, синеватая жилка на виске стучала в такт шагам и приглашала впиться в неё. Ведарша показала мне желто-бурый стержень в ладони и слегка приподняла бровь. Я сразу же сосредоточился на цветах, на белых одуванчиках, на серых соцветиях сирени, на светло-серых хризантемах. Очень вовремя подвернулась бабушка, что расположила ведерки с цветами на платформе. Я почти не распознавал цвета, улавливались лишь небольшие оттенки.

– Держись, Женя, хотя бы пару часиков продержись, – прошептала ведарша.

Я согласно кивнул, мой взгляд не отрывался от темных гвоздик. Они так похожи на засохшие малярные кисти, которые обмакнули в ведро с кровью. Я не видел красного цвета, но не зря же коммунисты выбрали этот цветок, как знак скорби по убитым.

– Пошлите учеников Сидорыча навстречу к нам, неизвестно, какие сюрпризы попадутся нам по пути. Как приедете, то ни на минуту не отходите от Ульяны, чтобы не случилось, чтобы не произошло. Запомнили? Чтобы не случилось – не отходите! – тетя Маша помахала рукой и мы отвернулись от высунувшихся ребят.

– Тетя, всё будет нормально, не переживай. Постарайся Женьку не очень сильно помять, – крикнул Александр.

Мне бы кого не помять, хотя бы легонько. Люди проходили мимо нас, теплые, живые, спешащие на поезд или выйти с вокзала. Легкая толчея в дверях – столько шевелящегося мяса. Я пошатнулся к ним, но стальная рука ведарши придержала меня за руку, и в этот момент я увидел как милиционер на платформе смотрит в нашу сторону.

Мимо нас прошла девочка-одуванчик, она опять буксировала мамочку за собой. Женщина отчаянно зевала и тащила за собой две сумки, с какими челноки ездят за товаром, а-ля «мечта оккупанта». Меня качнуло к ним, но тетя снова успела перехватить движение и приставила кончик иглы к боку. Острие прижгло кожу, и я инстинктивно отдернулся.

– Добрый день! – поздоровался подошедший милиционер. – У вас всё в порядке?

– Здравствуйте, – ответила за двоих ведарша и кивнула на поезд. – Да вот, поехали в поезде и сын нашел собутыльников, а проспаться не успел, теперь качается под ветром. Ох ты, горюшко моё!

В окне виднелись настороженные лица Александра и Вячеслава, после сна на жестких подушках они выглядели очень помятыми, словно и в самом деле выпивали всю ночь. Под взглядом милиционера, они тут же сели на свои места и подглядывали в полглаза, как провинившиеся школьники.

– Сами дойдете, или помочь довести? – обратился к ведарше служитель закона.

С чего это он такой добрый-то? Или милиция Сызрани отличается от ивановской милиции? Тетка в ответ покачала головой:

– Нет, спасибо, кончено, но не нужно. Мы сами потихоньку дойдем. Правда, Жень?

– Угу, – согласился я, когда железные пальцы сдавили мой локоть и грозили расплющить кости.

– Лейтенант, всё в порядке! – раздался голос Вячеслава, он всё-таки не выдержал и высунулся в окно.

Милиционер быстро кинул взгляд на молодого берендея и вновь повернулся к нам.

– В таком случае – удачного пути, – милиционер привычно козырнул и улыбнулся.

Ведарша кивнула и потащила меня ко входу на вокзал, а я слегка обалдел, когда увидел, как у милиционера вытянулся клык и уперся в кожу на подбородке. Когда я тряхнул головой, то милиционер успел развернуться и пошел в конец поезда, где раздавался разговор на повышенных тонах.

– Мария Михайловна, вы это видели? – спросил я у ведарши, когда мы вошли в просторное помещение.

– Что я должна была увидеть? Что мент-берендей попытался узнать, почему ведарь сопровождает берендея? Это нормально, Жень. Ты скоро тоже научишься чувствовать «своих», – последнее слово она выделила паузой.

– Он берендей? Я думал, что только перевертни идут в милицию, – я запнулся, в который раз ведарша поддержала меня.

– Ты ошибся, – бросила она и повлекла меня к выходу.

Я успел заметить, что вокзал напоминает музей: красивые люстры на потолке, какие-то картины и несколько стеклянных витражей с ржавыми деталями. На стене у выхода висел герб города – могучий бык, что пасется на лугу. Люди цепочкой протянулись к выходу, девочка-одуванчик уже выходила из дверей. За ними виднелись синие ларьки и стоящие машины.

– Здравствуйте, мужчины, – поздоровалась ведарша с компанией таксистов, что курили недалеко от своих машин, – нам нужно за город, кто подвезет?

Почти у все в руках держали пластиковые стаканчики, в которых дымился кофе из пакетиков. Похоже, что наш поезд приехал первым, и таксисты стояли как девушки на трассе, что ждут своих клиентов.

– Сколько дашь, хозяйка? – опередил остальных таксистов грузный мужчина. Его отличительной чертой являлся ноздреватый нос, такие в народе называют «шнобель».

– Не обижу, оплачу по тарифу и за отсутствие качки сверху накину, – ведарша показала себя бывалым пассажиром. Мужчины одобрительно хохотнули на слова тети Маши. У неё был какой-то особенный дар располагать к себе людей, вроде бы и скажет два слова, а в ведаршу уже влюбляются по уши и принимают как близкого родственника.

– Поехали! Если облюется, то двойная оплата, – грузный мужчина кивнул на меня и выкинул бычок в урну.

Они всего лишь пища…

– Его уже стошнило в туалете, тянут в рот всякую пакость, а потом зовут Ихтиандра! – улыбнулась тетка.

Так это они про меня? Неужели я так плохо выгляжу? Мы прошли к давно не мытой девятке сине-зеленого цвета. Я практически упал на заднее сиденье, положил под голову рюкзак и закрыл глаза, чтобы не видеть окружающих, чтобы не представлять, как я их разрываю лапами. Только бы выдержать – очень не хотелось умирать под медными иглами.

– Жень, скоро приедем, так что держись! – раздался голос тети, что села на переднее сиденье.

– Да уж, держись, а то выкину по дороге и даже имени не спрошу, – подтвердил её слова водитель.

Я вцепился в ручку рюкзака, чтобы не ляпнуть что-нибудь в ответ и обнаружил, что прокусил её. Сразу же все мысли переправил в сторону расслабления, если можно расслабиться под вонь бензиновых выхлопов и играющий шансон. Толчок показал, что мы тронулись и в тот же миг прозвучал гудок поезда. Александр с Вячеславом отправились дальше, а мы двинулись за город, где должна произойти моя первая буйная ночь. Мой предел.

Только бы выжить…

Глава 17

– Вот так, подними руку. Молодец! Теперь опусти ногу, не жмет? – ведарша опутывала меня веревкой с привязанными к ней мешочками.

Веревка обжигала кожу, и я то и дело ойкал от прикосновения раскаленных капель из мешочков. Веревку мы купили в магазине «1000 мелочей», тетя Маша сама втравила в неё медную проволоку, а мешочки сделали из кусков ткани, купленной там же.

Как оказалось – та преграда, что завязывалась на заборе у Марины и Федора, делалась очень быстро, достаточно было в мешочек положить зверобой, кусочек меди и прошептать заговор. Я так и не разобрал, что шептала ведарша, хотя напрягал слух изо всех сил.

Таксист высадил нас за пять-шесть километров от города, покачал головой, когда тетя Маша сказала, что мы дальше дойдем сами. Он уведомил нас, что до ближайшего поселения ещё топать и топать, на что ведарша сообщила ему, что нас должны встретить и мы немного прогуляемся пешком, пока меня не стошнило. Не могу сказать, что таксист в это поверил, однако он развернул машину и оставил нас двоих на дороге. Мимо проносились машины, а женщина потянула меня в лес. После частокола длинных веток вербы открылась лесная чащоба, где еловые лапы переплетались с легкими ветвями берез, и их зеленое месиво разбавлялось коричневыми мазками сосен.

– Чем дальше мы пройдем, тем лучше будет для тебя, так что не отставай. Пошли! – скомандовала женщина и, словно нырнула в озеро, погрузилась в лесной массив.

Меня шатало, пару раз стошнило остатками завтрака, но я послушно шел, надеясь на то, что всё обойдется и предел пройдет для меня безболезненно. Ведарша давно уже скрылась среди кустов, но я находил её по запаху – пахло бензиновыми выхлопами и человеческим потом.

Они всего лишь пища…

Я не знал – сколько времени мы шли, солнце успело миновать зенит и клонилось к закату, когда Мария Михайловна велела остановиться. По пути она нарвала различных трав и напомнила мне Александра, который тоже собирал гербарий, когда мы играли в прятки с Зовом.

– Жень, сейчас я тебя обвяжу, постарайся сильно не дергаться. Знаю, что будет больно, но лучше быть живым и немного обожженным, чем целым, но мертвым. Терпи, нам ночь нужно пережить.

– Хорошо, только крепче связывайте… Тетя Маша, – просипел я в ответ. – Нам бы ночь простоять, да день продержаться.

– Я буду рядом, не бойся, всё будет хорошо… Храбрый Кибальчиш…

Слова доносились откуда-то издалека, будто проникали сквозь старые беруши. Я слабо понимал, где нахожусь, что за создание рядом со мной и почему так больно шевелиться. Я сидел на поваленном стволе и терпел, когда виток за витком горящая змея выкладывала свои кольца на моем теле. В глазах потемнело. Огненный питон сначала прижал мои руки к телу, так, что даже локти не удавалось отодвинуть от боков. В ушах ревел беспрерывный шум прибоя. Питон перешел на ноги, сдавил их обжигающими оковами. Я ощущал рядом с собой живое существо, его запах, теплое мясо, однако не мог дернуться – зловещая змея сковала по рукам и ногам.

В меня словно ударила молния, такой разряд прошел по телу. Из плеч выкрутило суставы, я ощутил, как острые зубы прорвали тонкую кожу губ. Колени захрустели, когда я попытался встать, огромные волны разбивались о неприступные скалы и с грохотом откатывали назад – такой шум я слышал. Окружающая реальность потемнела и скрылась в плотном тумане. Я чувствовал, что перекидываюсь и не мог этого сделать из-за раскаленных обручей.

Я рассмотрел, что рядом находится человек. Его запах манил к себе, он был как запеченная курица для изголодавшегося путника – я готов отдать полжизни, чтобы впиться в открытую шею. Из моего горла вырвалось рычание, я кинулся к человеку и в этот момент питон с дьявольской силой сжал свои страшные кольца. Я зажмурился от нестерпимой боли и покатился по земле.

Словно игрушку, меня подняли на ноги и ударили по щеке. Я открыл глаза и увидел, что рядом со мной находится злейший враг – черный оборотень. Мускулистые лапищи поманили к себе, я дернулся к нему и упал. Меня обвивала с ног до головы здоровенная змея. Когда только успела? Когда я задремал в лесу?

Огромный питон снов сдавил кольца и открыл огненную пасть. Скользкое тело раскалилось докрасна, и я уловил запах горелой кожи. Сколько бы не пытался – у меня не получалось раздвинуть стальные объятия. Перевертень шагнул ближе и протянул лапу к моему лицу. Я извернулся и хотел укусить, когда он шлепнул мне по лбу и отодвинулся дальше. Оборотень что-то шептал, но что именно – я не мог расслышать. Он не нападал, а обходил меня по кругу.

Я выл и катался по земле, пытаясь приблизиться к нему хотя бы на расстояние укуса. Оборотень ускользал и издевался, то превращаясь в тетю Машу, то в Марину, то в Александра. Я хотел убить его. Я рвался к нему. Мышцы трещали в огненных кольцах питона, и я чувствовал, что ещё чуть-чуть и смогу вырваться. Ещё немного и я достану эту тварь.

Трава становилась жесткой, как колючая проволока и старалась уколоть именно в глаза, залезть туда, подобно червякам. Я жмурился, но всё равно видел что происходит. Черный оборотень увернулся от моего рывка и жестко пнул под ребра. Раскаленное кольцо впилось в кожу, и я невольно бросил взгляд туда. Одежда порвалась и сквозь прорехи виднелась розоватая кожа, она то темнела шерстью, то снова розовела. Казалось, что кожа дышала, и каждый выдох выбрасывал куски шерсти, а каждый вдох затягивал её обратно.

Оборотень вскочил на сосну и начал растворяться в ней – как человека затягивает болото, также перевертень погружался в твердый ствол. Я, невзирая на боль в ноющих мышцах и выворачивающие суставы кольца огненного питона, пополз к дереву в надежде ухватить и сдернуть вниз адское существо.

Я не успел – дерево впитало в себя черную массу, лишь уродливый нарост напоминал о перевертне. Я выл от бессилия, я полз к сосне, чтобы сорвать покрытый корой нарост, чтобы впиться ему в глотку, чтобы разорвать на части ускользающего врага. Я ненавидел его до глубины души, до судорог и бегающих мурашек. Я подполз к дереву, когда меня хлестнуло снизу, да хлестнуло так, что меня отнесло на три-четыре метра.

Огромное дерево ещё раз ударило корнем по земле. Взлетела вверх вырванная с корнем стальная трава, сухие веточки упали на кольца горящего питона и затлели на раскаленной змеиной коже. Я не видел головы питона, не видел его хвоста, лишь переливающиеся кольца и сжимающие усилия. Корень хлестнул в третий раз, но я успел откатиться дальше и ощутил, как по лицу стекает теплая кровь. Похоже, что ободрал о колючую сталь травы. Однако думать некогда – дерево вылезало из земли, в разные стороны летела вырванная земля.

Ожившее дерево было похоже на отощавшего кальмара, у которого вместо плавника выросла колючая крона. Дерево раскинуло по земле корни и, перебирая ими как огромными щупальцами, двинулось по направлению ко мне. Я начал перекатываться по земле, не в силах подняться и отпрыгнуть. Я откатывался от ударов корней-хлыстов, горящий питон сдавливал свои объятия и не давал мне перекинуться в берендея.

Я не успел заметить, как наступила ночь, и начали летать серые тени сов. Одна из них помчалась к наросту на дереве и вцепилась в него когтями. Я порадовался небольшой передышке, когда дерево перестало бить корнями по земле, а отвлеклось на сову. Я отползал всё дальше и дальше, а сам не отрывал взгляда от битвы двух разных существ. Дерево взмахивало корнями, пыталось хлестнуть огромными лапами веток, но промахивалось по юркому врагу. Сова каким-то чудом уворачивалась от летящих плетей и корявых сосновых лап. Птица планировала, прижимала крылья к бокам, снова взмахивала ими и нападала на черный нарост: крючковатый клюв выдирал клочки, от бритвенно-острых когтей отлетали шматки коры.

Сосна взвыла, если воем можно было назвать хруст и утробный свист ветра из расширившегося дупла. Как беззубый рот, дупло открывалось и с щелканьем захлопывалось, когда сова пролетала мимо. Длинная еловая ветка попала под такой щелчок, и громкий хруст возвестил о том, что ель лишилась одной из своих развесистых лап. Беззубые десны перемололи молодую древесину в труху, из пасти посыпались желтые опилки и перемолотые шишки, щедро сдобренные сине-зелеными иголками.

Огненный питон, чьи кольца сдавливали мое тело, немного ослабил хватку.

Сова с уханьем и пронзительными вскриками кружилась у черного нароста. В воздухе кружилась пыль, взлетали комья земли и вертолетиками летали сосновые семена. Несколько совиных перьев опустилось на вырванную траву. Я уперся спиной в поваленную березу и застыл, когда увидел, как черный нарост начал отделяться от дерева. Будто великан подцепил огромным ногтем запекшуюся корку раны и начал понемногу отдирать её. Сова с прежним упорством кидалась на черный нарост, сосна будто ослабела, и её корни обессилено рухнули на землю. Ветви замедлили взмахи, и дерево угрожающе наклонилось. Питон спустил кольца с груди, и я смог тихонько шевелить руками.

Дупло распахнулось, изнутри раздался тот же омерзительный вой, и сосна оперлась на ель, на то самое дерево, у которого отхватила большую ветвь. Черный нарост отлетел от ствола и тяжелым мешком ухнул вниз. Ель, в отместку за оторванную ветвь, наклонилась в сторону и сосна с воем рухнула на землю. В прелый воздух взлетели кряжистые ветви, в агонии захлестали по земле плети корней. Я подвинулся ещё чуть-чуть и ощутил, как на свободе оказалась правая рука.

Серая птица нападала на слабо шевелящийся черный кусок дерева. Над кронами деревьев с криками летали полчища ворон. С удивлением, что я не замечал их истошных криков раньше, я понял, что сейчас вовсе и не ночь, а лишь ранний вечер. Темнота же наступила из-за каркающего, хлопающего крыльями и беспрерывно гадящего сонма ворон. Освободившейся рукой я понемногу стаскивал с себя раскаленные кольца. Вскоре на волю вырвалась вторая рука и дело по освобождению пошло живее. Ещё немного и на свободе окажутся ноги.

Черный нарост превратился в лежащего перевертня, над которым кружилась серая сова. От совы так вкусно пахло.

– Кар! – крикнул подлетевший иссиня-черный ворон.

Блестящие бусинки глаз оценивающе смотрели на меня, словно покупатель на рынке присматривался к туше поросенка, выбирая какую часть заказать к празднику. Я кинул в него шишкой, и ворон отскочил от меня на пару шагов.Однако взгляд оставался таким же оценивающим. С ног соскочили последние кольца, и огненный питон потух, обессилено сложив свои кольца в темную груду.

– Нет! – донесся откуда-то женский голос.

Меня подкинуло на месте – откуда? Я уже видел, как разрываю мягкую плоть и вгрызаюсь в теплое мясо. Перед моими глазами пронеслись окровавленные пальцы и ошметки волос, что падали на взорванную землю. Где она? Я втянул ноздрями воздух и почувствовал жжение во всем теле, словно миллионы муравьев пробежали под кожей.

– Женька, надень веревку обратно! – раздался голос со стороны совы.

Серая птица сидела на черном перевертне и смотрела на меня, её круглые янтарные глазищи прожигали меня насквозь. Она снова открыла клюв: – Женька! Надень! Веревку! Обратно!

Так вот откуда шел женский голос – от совы. Так вот почему от неё так вкусно пахло. Я двинулся к ней, не обращая внимания на истошные крики ворон. Сова склонила голову набок и спокойно ждала моего приближения. Она уже не просила надеть веревку, лишь следила за моими передвижениями круглыми глазами.

Вороны закричали в два раза истошнее и спустились к верхушкам деревьев. Теперь их крылья задевали за раскидистые ветки и вниз, как хлопья черного снега, спускались темные перья. Я перешагнул через мертвого питона, теперь он напоминал обычную веревку с какими-то привязанными мешочками. Совсем недавно он сдавливал мне грудь огненными кольцами, а теперь валялся мертвым тросом. Его я должен нацепить? Чтобы снова ощутить боль в мышцах и ожоги по телу? Глупая сова…

– Женя! Веревку! Обратно! – снова раздалось со стороны совы, но я лишь ухмыльнулся и сделал к ней ещё шаг.

Грудь распирало, под кожей бегали муравьи, на земле лежал черный перевертень, и сова так вкусно пахла человеком – я решил перекинуться и дать волю животным чувствам, что сдерживал до этого момента. Дерево перестало бить корнями, ветер тихо качал коричневые ветки с длинными зелеными иглами.

– Женька! – вскрикнула сова и отлетела от лежащего перевертня.

Треск материи заглушил её последующие слова. Огонь пробежал по жилам, когда я представил перед собой черного оборотня, не этого маломерка, что лежал под совой, а настоящего – того, который почти убил меня в злопамятную ночь. Меня согнуло судорогой, и в тот же миг тело взорвалось изнутри, словно я проглотил гранату без чеки.

Окружающая реальность вмиг преобразилась, над головой больше не было миллиарда ворон, кружились несколько десятков птиц, вспарывали испуганными криками лесную тишину. На месте лежащего оборотня смутно виднелся обнаженный человек, но это был перевертень -в ноздри сразу ударил запах мокрой псины. Чуть поодаль, за поваленным деревом стояла чем-то знакомая женщина. По щеке тихо сползала струйка крови из рассеченного лба – так вот чем наносило всё это время. Я кинулся на запах.

– Женька! Надень веревку обратно! – слабо вскрикнула она.

Четыре слова – четыре прыжка. Ровно столько отделяло её от меня. В теле играла злая мощь, именно она заставила лапы оттолкнуться и изогнула тело в смертоносном прыжке. Через запутанную веревку, через мертвого перевертня, через поваленный ствол. Я готов был увидеть ужас, страх, мольбу, но только не то, что увидел в последнюю секунду.

Женщина улыбалась…

Они всего лишь пища…

– Женька, ты как, очнулся? – я ощутил похлопывания по щекам. Если судить по ощущениям, то меня хлопали лопаткой для переворачивания блинов.

– Почти, ещё немного и совсем проснусь. Не бейте, пожалуйста, больше! – я попытался увернуться от жесткой ладони.

– Я тебя вообще должна была оставить здесь, рядом с перевертнем, – ответила ведарша.

– Каким перевертнем? – я сел на холодной земле и тут же взвыл от ожега, но вскоре забыл о боли.

Я изумленно огляделся по сторонам – по небольшой лужайке словно прошелся ураган. Полянка перекопана, дерн вырван кусками, на боку лежала огромная сосна. На белеющих корешками вырванных кусках земли лежали вороньи перья, будто здесь пировала огромная стая каркающего племени. Больше всего меня поразила именно сосна: в три мужских обхвата, толстые корни походили на канаты подвесного моста, почти у самой верхушки темнело дупло, из которого торчала сломанная ветка.

Так это всё не сон?

Я оглядел себя – тело всё также стянуто веревкой с мешочками, но одежда отсутствовала вовсе, кроме какой-то набедренной повязки. Кожа на местах соприкосновения с мешочками покраснела и скукожилась, будто расчесанная экзема на ногах. Однако самое главное – я был жив! Я смог пережить ночь предела.

– Что произошло? – спросил я у тети Маши.

– Ничего существенного, перекидываться не хочешь?

– Нет, я бы пожрал чего-нибудь, – сказал я в ответ, и живот утробно прорычал, подтверждая мои слова.

– Мяса или сыра? – поинтересовалась ведарша.

Я заметил на женском лбу, почти у самой кромки волос тоненькую корочку запекшейся крови, такая возникает, когда царапает кошка. Я просто смотрел на неё, меня потряхивало, но состояние больше напоминало похмельный синдром, словно отравился вчера коктейлем из литра водки, трех литров пива и отлакировал всё это полторашкой коньяка. Такое было один раз, так что знал – с чем сравнивать.

– Сыра… или мяса… или того и другого и можно без хлеба! – простонал я, потихоньку ложась обратно на землю.

В голове гремели толчки крови, будто в огромные чугунные ворота большим тараном били нападающие. Ворота скрипели и трещали, во рту скопилась сушь всей Сахары, руки и ноги ныли при каждом движении.

Ведарша аккуратно распутала веревку, и я смог вздохнуть свободно, без обжигающей корчи по телу. Я встал, поддернул сползающую набедренную повязку, и осмотрелся по сторонам.

– Что тут произошло?

– Ничего не помнишь, шизофреник шуйский? – ухмыльнулась ведарша.

– Помню что-то, но то либо сон, либо виденье, – я взял с разложенного платка бутерброд с сыром, оставив колбасу напоследок.

– Ты ешь, а я пока расскажу. Пока тебя замотала, оказалось, что за нами следил перевертень. Похоже, что я не учуяла его с вокзала. Когда у тебя наступил предел, то эта образина и вылезла. Я чуть не разорвалась, покуда защищала тебя и отбивалась от этого дурачка. Хорошо ещё, что попался не очень опытный, иначе я бы не дожила до рассвета. Однако ты смог выбраться из пут, и кинулся ко мне. Ты уж извини, что пришлось приложить как следует. Голова не болит? – участливо поинтересовалась тетя Маша.

Я автоматически потер лоб, шишка по размерам напоминала еловую. Последнее воспоминаниевспыхнуло яркой картинкой: я лечу с оскаленной пастью – женщина тихо улыбается.

– Это вы меня так звезданули?

– Вынужденная мера. Сейчас развяжу, ты только не бросайся.

– Обещаю, что не буду. А куда подевался перевертень? И почему я голый?

Ведарша снимала с меня потихоньку веревку с мешочками, я ойкал, когда от резкого движения, мешочек прижимался к обнаженной коже. Наконец обжигающая веревка упала вниз и я перешагнул через краснеющие бурдючки.

– Перевертень? Он обиделся на нас и ушел, а ты всё-таки перекинулся, вот одежда и порвалась. Вот эту примерь, должна подойти, – тетя Маша кинула бордовый рюкзак.

Я поймал его на лету, и молнией пронеслась мысль, что я снова различаю цвета. Рюкзак был чужой, мой, с прокушенной рукоятью, лежал рядом с рюкзаком ведарши. Я развязал белые шнурки и из темных холщовых недр показались тренировочные штаны с желтыми лампасами по бокам и серая футболка. Штаны оказались почти в самый раз, а вот футболка постоянно вылезала из-за резинки трико и болталась колокольчиком на похудевшем теле.

Тетя Маша осмотрела мой новый наряд, цокнула одобрительно:

– Вот теперь можно и на дорогу выходить, а то выглядел как Тарзан русского разлива.

– Такой же накачанный и красивый? – спросил я со смешком.

– Нет – тоже из леса и с голым задом. Пошли, что ли?

Ведарша закончила сматывать веревку, засунула её в свой рюкзак. Я не стал препираться, ведь она и так для меня много сделала. Безропотно подхватил рюкзаки и закинул их на плечо, но от одного вопроса я так и не смог удержаться:

– Тетя Маша, а где хозяин красной сумки?

– Где-где, ушел куда-то. Я ему накостыляла, он обиделся и убежал, – не моргнув глазом, соврала ведарша.

– А сосну как повалили?

– Да откуда я знаю? Она уже была такая, когда мы пришли. И вообще – меньше разговоров, больше движения. Не отставай.

Я не стал ловить её на лжи, это было не нужно. Я заметил окровавленную человеческую кисть, торчащую из-под поваленной сосны, на среднем пальце темнел синяк. То, что я увидел ночью под воздействием безумия, на самом деле было вовсе не таким уж и безумным. И сова, и перевертень, и вороны – я сжал в руке острое черное перо.

Я снова пошел за ведаршей, а она как ледокол прокладывала дорогу среди кустов и деревьев. Не просека, конечно, но ступая за ней след в след, я меньше царапался о торчащие ветви, чем если бы ломился сам. Развороченная полянка с человеческой кистью под корнями сосны осталась позади, впереди ожидает встреча с другими берендеями.

Глава 18

– Не знаю я, Женька, почему Юля не убила Сашку. Не знаю, почему тогда не растерзала нас на дороге. Ты лучше иди вперед и не открывай часто рот, иначе пыль залетит и не расчихаешься.

Такими словами ведарша пресекла мои расспросы о драке с черным оборотнем. Мы шли пятый час, и солнце начало входить в зенит, высушивая капли пота. Несколько раз останавливались машины, высовывались улыбчивые лица и предлагали нас подвезти, но тетя Маша каждый раз отрицательно мотала головой.Я только огорченно вздыхал, но помнил, что нас должны встретить ученики Сидорыча.

Где они нас ждут? Едут ли навстречу или же стоят где-нибудь в холодке?

Рядом протрещала сорока и порхнула черно-белой молнией по своим делам. Я невольно проследил за ней взглядом, всё-таки какое-то разнообразие на дороге, по которой мчались разнокалиберные машины. Ведарша молчала, думая о своём, я тоже берег дыхание, топая в чужих кроссовках по мелкому песку обочины.

Лес обступил дорогу высокими зелеными стенами. Деревья настолько высоки, что скребли по небесному своду, а облака цеплялись за верхушки и оставляли на них невесомые хлопья. Густые кусты вербы сменяли сладко пахнущую сирень, густая тень внизу деревьев приглашала остановиться и переждать жаркое солнце. Я бы так и поступил, однако прямая спина ведарши маячила впереди, и мне было стыдно показывать свою слабость.

– Тетя Маша, скажите, а что произошло в Мугреево? Я приехал, но ни вас, ни Сашки не нашел, только хныкающую соседку и её цуцика. Ах да, ещё и храм сгорел неподалёку. Что случилось?

– Тебе в самом деле интересно? – оглянулась ведарша.

– Хорошая беседа с интересным человеком завсегда сокращает дорогу, а разговор с занудой увеличивает её в два раза, – блеснул я своими философскими мыслями. – Вас вряд ли можно назвать занудой, так что полчасика поговорим и сами доберемся до Сидорыча.

– Льстец, – улыбнулась ведарша. – Ладно, так и быть расскажу. Хотя и рассказывать-то особенно нечего. В тот день Сашка убежал на пробежку, а после я почуяла приближение огромного скопления зла. Защитные круги лопнули как мыльные пузыри и после этого появились они...

– Кто они? – спросил я, когда пауза затянулась.

– Пять старых перевертней и с ними… отец Саши. Я затаилась дома, наблюдая за ними через окно. Они почуяли меня, но не смогли попасть сквозь мою охранку, тогда один из оборотней приволок связанного Сашку и занес его в храм. Я ждала, я не выходила. Неизвестно – чего я ожидала? Скорее всего была обескуражена видом давно погибшего ученика. Владимир был в той самой маске, которая осталась после смерти его напарника. Я сразу узнала его, даже будь он в маске деда Мороза, но не могла поверить, что он перекинулся к перевертням, – выдохнула тетя Маша.

Я видел, как ей тяжело говорить, и уже жалел, что завел разговор на эту тему, но не знал, как уйти от неё. Ведарша ещё раз вздохнула и продолжила:

– Я не выдержала, когда увидела, что храм Уара занялся огнём. Я выскочила на улицу, мне было всё равно сколько против меня перевертней и что мой бывший ученик с ними заодно. Я убивала перевертней одного за другим, но никому не могла нанести последний удар – меня откидывали от поверженного. Они развлекались со мной как кошка с мышью, и бросили, когда подумали, что я мертва. Перед тем как потерять сознание я помню, что увидела над собой лицо Владимира и сказала ему, что Сашка не «последняя кровь», – твердо сказала ведарша.

– «Последняя кровь» это Ульяна, его дочь? – поинтересовался я, чтобы немного уйти от темы с отцом Александра.

Я видел, что женщина переживала за то, что не смогла воспитать достойную смену и оказалась преданной учеником. «Если бы я только мог разделить её боль…» – мелькнула в голове мысль, и я тут же одернул себя. Какое там разделить, если сам оказался по уши в том самом, не ароматно пахнущем.

– Да, это дочь Людмилы! – отрезала ведарша и ускорила шаг.

Пришлось прибавить ходу, чтобы успеть за тетей Машей. Она пристально вглядывалась вдаль, и я больше не рискнул тревожить разговорами.

До вечернего привала нас ещё два раза предлагали довезти, но ведарша упрямо отказывалась, говоря, что нас скоро встретят. Я только горестно вздыхал каждый раз и шел за своей провожатой.Горизонт окрасился буйным пламенем заката, рыжие краски легли на верхушки деревьев, перекрашивая весеннюю зелень в осеннюю листву. Солнце спускалось на покой и, силясь отдать последние капли тепла, изливало на землю потоки бурой крови, что окрашивала окружающую реальность в фантасмагорические краски. Серый асфальт превратился в золотую реку, небо плавно перетекало из синевы в желтизну, а дальше в алую ленту, с черно-синими росчерками заблудившихся узких облаков.

– Устроим привал вон на той полянке, не пойдем в деревню. Я так соскучилась по природе, что никого не хочу видеть. Хотя бы ночь пошептаться с деревьями, – сама себе сказала ведарша.

Её голос прозвучал настолько мечтательно, что я не рискнул противоречить. На полянке, так на полянке, может, удастся ещё какую живность поймать в лесу, а то живот прилип к хребту и настойчиво требовал наполнения. Мы отошли от дороги, редкие машины продолжали мчаться по своим делам. Трава по пояс отмечала место, где мы прошли, и медленно поднималась за нами. Когда мы остановились у большой березы, что раскинула свои ветви далеко на поляну, то я не смог обнаружить то место, откуда мы вошли на поляну. Словно пенистый след от корабля, что понемногу рассеивается на морской глади, трава скрывала наш проход и продолжала тянуть к солнцу тонкие стрелы верхушек.

– Я за дровами, вас оставляю на правах хозяйки, – улыбнулся я сквозь силу, ноги гудели и настойчиво требовали, чтобы бухнулся следом за рюкзаками в траву.

– Молодец, только быстрее. Кукушку не считай, она всё равно обманет, на муравьев не пялься, а то они смущаются и вообще – почему ты до сих пор здесь? – возмутилась ведарша.

Я хохотнул и прошел вглубь лесистой темноты, где запахи, шорохи и пение птиц стихали по мере убывания солнечных лучей. Я собрал полную охапку, когда краем глаза заметил движение в кустах. Осторожно выбрал из кучи ветвей палку покрепче и метнул на движение, в кустах забилось крохотное тельце. Полевая мышь не успела увернуться от летящего снаряда и её теплая кровь разбрызгалась по нижним листочкам дикой малины.

Ведарша ничего не сказала на моё появление, только попросила стереть бурое пятнышко у уха. Желудок урчал, недовольный малым объемом проглоченной пищи, но я смирил его тушенкой с хлебом и горячим чаем. Костерок потрескивал и разгонял сумерки, что понемногу опускались на поле, на лес, на дорогу, по которой мчались машины. Они ехали так далеко, что казались игрушечными, люди, что сидели за рулем, были ростом с муравья.

Мы молчали, где-то недалеко раздавалось пение соловья, его переливы, прищелкивание и мелкое тютюкание напоминали автомобиль, у которого сломалась сигнализация и теперь хозяин пытается настроить непослушный сигнал тревоги. Его пению размеренно вторила далекая кукушка. Мелкие голоса пичуг вливались в эту музыку и замолкали, не в силах повторить переливы. Над костром кружились мелкие мошки, порой падали в пламя, если приближались очень близко к огню.

Ведарша вздрогнула, когда в пение соловья и кукушки вклинился далекий волчий вой. Она настороженно приподнялась и прислушалась. Кукушка смолкла, и дуэтом запели волк и соловей. Далекое «у-у-у-у» разносилось по земле, соловей вторил переливами, поддерживал, когда вой смолкал и вливался в него с новой силой. В бликах костра я заметил, как у ведарши блеснула на щеке слезинка. Она опустилась на охапку папоротника, и подложила под голову руку.

– Ничего не говори, Женя, давай просто послушаем! – опередила мой вопрос ведарша.

Я пожал плечами, и вслушался в странную композицию. От неё внутри возникал ком и то расширялся, то сжимался, пульсируя в такт переливам. Далекий волк не жаловался на свою судьбу, он выплескивал полной луне тоску по утерянному спокойствию, в поисках которого он мчится всю жизнь и нигде не может найти. Соловей будто бы утешал лохматого певца и подбадривал.

На них обоих смотрел печальный лик луны, что вышла следом за ушедшим солнцем и сменила золотую краску на серебряную. Холодным светом покрылись густые травы, верхушки деревьев, далекая дорога, по которой изредка проносились мерцающие фары машин. Папоротник под головой пах свежим мхом, скошенным сеном, землей, ногу пощекотала какая-то мелкая букашка. Я лег на спину, закинул руки за голову и продолжал слушать концерт, в который магически вливался легкий треск костра и шум березовых листьев над головой.

Колючие звезды перемигивались в темнеющей высоте, и походили на капли ртути от огромного разбитого градусника, что разметались по черной ткани неба и отражали свет лампы. Кругом царило очарование таинственности и сказки, в лесу потрескивали деревья, иногда падала сухая ветка, сорванная порывом ветра. Шум ветра в листьях и иголках, соловьиное пение, волчий вой и потрескивание костра располагали к думам о великом. Я же думал о родителях и своём возвращении к ним – примут ли, поймут ли?

– Говорят, что когда-то давным-давно Волчий Пастырь был человеком, – вымолвила ведарша.

Я вздрогнул от неожиданности – в своих думах так далеко ушел, что забыл про неё и окружающую среду. Пара секунд понадобилась для того, чтобы осознать сказанное ею.

– А кто он вообще такой, этот Волчий Пастырь? Понятно, что пастух волков, но откуда он взялся? – спросил я у ведарши, чьи глаза блестели в свете костра.

– Эх, молодежь! – вздохнула тетя Маша. – Про Зевса и сонм олимпийских богов всё знаете, кто и чем занимался, а про богов и героев своих предков забываете. Про Егория Храброго слышал?

– Про кого?

– Ох, вот живешь в России, а не знаешь, кто на гербе столицы изображен. Ведь там первый Волчий Пастырь побеждает змея.

– Георгий Победоносец, что ли? – похвастался я своими познаниями.

– Он позже Георгием стал, когда христианство укоренилось, а до этого Егорием был. Возложил на него Род ношу тяжелую – поддерживать в мире равновесие, да срок определил в сорок сороков. А когда срок подошел к концу, то Род отдал эту ношу другому, а Егорий присоединился к остальным славянским богам, что взирают на землю и детей своих с небес…

Неторопливый говорок завораживал и клонил в сон, словно я вернулся в детство, и мама рассказывала сказку. Под теплым одеялом так приятно свернуться калачиком, гораздо приятнее, чем на земле, хоть и выложенной папоротником. Соловей всё также выводил рулады автомобильной сигнализации, а вот волчий вой затих на пронзительной ноте.

– Даже был такой заговор «как на острове Буяне, на полой поляне светит месяц на осинов пень, в зелен лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый…» – рассказывала ведарша, и я поймал себя на мысли, что пропустил часть её монолога, на время уйдя в свои мысли. – И ездит Волчий Пастырь на колеснице, которую тащат волки и каждому встречному жалует его судьбу по справедливости.

– А сейчас что же случилось? Почему не осталось справедливости, а перевертни нападают, как хотят и никого не стесняются?

– Сейчас взялась за дело воскрешения дочь Пастыря, а она почти ничего не знает о роли своего отца в поддержке равновесия. Упертая она, должна воскресить отца и всё тут, вынь да положи! – выдохнула ведарша и подкинула в костерок пару ветвей. – Ты постарайся поспать, а я пока покараулю. Когда саму сморит, то толкну, и ты на страже побудешь. Хорошо?

Я кивнул в ответ и под трели соловья нырнул в темную заводь сна. Казалось, что только закрыл глаза, как тут же почувствовал, что за плечо кто-то трясет. С трудом разодрал глаза и увидел лицо ведарши над собой.

– Сейчас я лягу, а ты смотри не усни. Хоть я и сделала Защитный круг, однако смотри во все глаза и слушай во все уши, – улыбнулась она и отошла к своей лежанке. – Не забудь дровишек подкинуть в костер, а то замерзну и на тебе отогреваться буду.

Я пару раз вздохнул и выдохнул, рука манила прилечь на неё, но долг пересиливал и с легким стоном присел возле костра. Тот потрескивал и без устали пожирал предложенную пищу. Соловьиное пение прекратилось, и весь фон составлял треск костра, пополам с шумом в верхушках деревьев, и шелест трав. Надсадно звенели надоедливые комары, но дымок костра держал их на расстоянии. Огляделся и увидел, что на востоке чуть посветлел краешек неба, хотя западную часть ещё не полностью скрыла тьма. По широкой ленте, что светлела с двух сторон, медленно катилась чахоточно-желтая луна, слегка запиналась за рассыпанные звезды и спешила скорее покинуть небосклон, чтобы не встречаться со своим извечным соперником – солнцем.

Я подкидывал дрова в костерок, смотрел на пробуждение утра, слушал посвисты ранних птах. Когда отошел по малой нужде, то наткнулся на прозрачную стену и вспомнил о словах ведарши о Защитном круге. Именно такой вынес меня из машины, в тот день, когда я приехал к Александру. Где они с Вячеславом сейчас? Нормально доехали или разодрались из-за Людмилы? Как и Александр, я удивился признанию Вячеслава. Такое самопожертвование ради великой цели встретишь не везде, и ведь выплеск произошел только недавно, а до этого Вячеслав хранил и носил всё в себе. Я передернулся, когда представил себя на его месте. Цель действительно должна быть великой, если ради неё берендей наступил на горло собственной любви и гордости.

Небо посветлело настолько, что скрыло за желтизной далекие звезды, словно кто-то огромный смахнул блестящие крошки на небосклоне. Ветви почти закончились, а сходить за другими мешал Защитный круг. Я терпеливо ждал, пока проснется ведарша, чтобы позавтракать и продолжить путь.

От нечего делать я разложил оставшуюся еду на пакетике, подкинул последние ветки в костер, на что огонь ответил благодарным урчанием, и поднес нож к крышке тушенки. Я постарался ударить тихонько, чтобы только прорвать жесть, но получился небольшой щелчок и тут же послышался шорох листьев. Когда же опасливо покосился на место, где лежала ведарша, то увидел её в боевой стойке. На морщинистых щеках блестели две дорожки от влаги. Зная твердокаменный характер тети Маши, я предположил, что это скатились росинки, не могла же она плакать во сне?

– Приснилось что, теть Маш? – поинтересовался я.

– Да кошмар какой-то навалился. Ладно, сон это лишь другая реальность нашего существования, ничем не связанная с нашей обыденностью, – пофилософствовала ведарша и плеснула на руку воды из фляжки.

– Завтрак почти готов, последние штрихи и можем приступать, – уведомил я и показал на разложенную снедь.

Ведарша умылась в несколько движений, убрала немного растрепанные волосы под косынку и присела к костерку. Он почти потух и крупные клубни угля покрывал толстый слой пепла. Налетевший ветерок сдул серый налет и под ним заалели яркие точки – пламя ещё жило, лишь затаилось на время, в ожидании, пока ему не преподнесут свежую пищу. Ведарша взяла ломоть хлеба, и мы позавтракали под пение ранних птах.

По поляне крались синеватые всполохи тумана, который понемногу рассеивался под лучами встающего солнца. Темный край неба растворялся на небосклоне, словно капля акварельной краске в стакане воды. Угли зашипели, когда на них лег сырой мох, костер скрылся под зеленой порослью. Ветви папоротника легли под куст орешника, остатки завтрака угнездились в рюкзаке, ведарша в это время вытаскивала из земли иглы. Когда мы пошли в сторону дороги я ежился и ожидал удара о незримую преграду, но его не было, зато трава с удовольствием хлестала по ногам и оставляла капельки росы.

Солнце поднялось огромным красным шаром над желтым горизонтом, на поляне и на деревьях заискрились капли влаги, что скопилась за ночь. Я восторженно наблюдал за рождением нового дня, такое чудо не заметишь в городе, где ежедневное начало дня хмуро закрывается осознанием того, что нужно идти на работу. Тут же всё живет своим укладом, как жило сто, двести, тысячи тысяч лет назад.

– Засмотрелся? – послышался тихий голос ведарши, когда мы вышли на дорогу.

– Да уж, есть на что засмотреться – красота неописуемая.

– Редко вы бываете на природе, я тоже самое и Александру говорила. Вот и кажется вам, что красиво, а когда каждое утро будете встречать в гармонии с природой, то увидите, что это такой сложный механизм, какой пока человек повторить не в состоянии.

Испарение над асфальтом превращало дорожную ленту в мерцающего полоза, что далеко раскинулся на приволье и позволяет ползать по туловищу различным букашкам-машинам. Мы шли и слушали басовитое гудение шмелей, что перелетали с одной стороны дороги на другую, цвирканье деловитых синичек, что охотились за насекомыми, стрекот кузнечиков, что иногда выпрыгивали на дорогу и тут же стремились убраться обратно под тень травы.

Мы молча шли до того времени, когда солнце вошло в зенит, ведарша не была настроена к разговорам и на меня цыкнула, когда я попытался её разговорить. Я обиженно вздохнул и думал о своём, прикидывал так и этак – что ждет нас дальше, но, хотя и хотелось оптимистического финала, однако пессимистический конец был наиболее вероятен.

Мы проходили сквозь небольшие деревеньки, где набирали воду во фляжки и сверялись у местных жителей с маршрутом. В одной деревушке зашли в магазин и пополнили запасы провианта, толстенькая краснощекая продавщица разговорилась с тетей Машей и положила сверх того, что мы заказывали. Мы везде представлялись туристами-пешеходами, что идут себе не торопясь навстречу восходу. Романтика, да и только! Только ноги гудели с непривычки.

Когда же день вошел в полный разгар, когда солнце начало нещадно выжимать из нас последние капли пота, когда желудок сообщил, что внутри кишка кишке бьет по башке -именно в этот момент на противоположной стороне дороги остановилась красная «Нива».

Глава 19

– Привет, пешеходы! – высунулся белобрысый водитель.

На вид ему лет двадцать, мой ровесник. Второй парень, что скалился с пассажирского сидения, был не старше. Потрепанная «Нива» одного возраста с ними.

– Привет, автолюбители! – в тон ответила ведарша. – Что-то вы долго ехали, ещё немного и мы бы дошли сами.

Водитель развернулся на дороге, «Нива» проурчала мотором, как разбуженный медведь, и скрипнула тормозами возле нас.

– Залезайте, пешеходы! – пробасил черноволосый парень.

– Меня можете называть Марией! – сказала ведарша, когда мы оказались в пыльном и пропахшем бензином салоне автомобиля.

– Женёк! – протянул я руку между сиденьями.

– Гена! – пожал руку светловолосый.

– Володя, – так же крепко сжал руку черноволосый.

– Наши нормально добрались? – спросила ведарша. – Фингалов и синяков не наблюдалось?

– Да вроде бы нормально, – после секундной задержки ответил Володя.– Смурные только, да друг на друга не смотрят.

Светловолосый Геннадий переключил рукоятку коробки передач, оглушительно выстрелила выхлопная труба, и машина дернула с места. Старенькая «Нива» угрюмо рычала, набирая обороты. Я попробовал вытянуть усталые ноги, но сиденье впередисидящего не дало этого сделать, в коленку впилась жесткая рама спинки. Тете Маше хорошо с её габаритами – поджала ноги и вольготно раскинулась на сидении. Между нами притулились запыленные рюкзаки.

– Ничего, что хмурые, главное – что живые! – вымолвила ведарша. – Как там Иван Сидорович поживает?

– Спасибо, хорошо, – пробасил Владимир. – Ждет вас в гости. При нашем отъезде заставил ребят прокопать отводок от реки. Сказал, что совместный труд объединяет.

– Узнаю Сидорыча! – усмехнулась ведарша. – Когда-то он и нас с отцом Александра заставил участок леса выкорчевать, взамен помощи с перевертнями.

– Так вот почему он называет то поле Марийкиным лугом, – обратился к Володе Геннадий. – Ну и сильны же вы, если такую здоровую поляну от деревьев освободили.

Нас обгоняли легковушки, что вскоре скрывались за горизонтом, в дрожащем мареве дороги. По бокам проносились стены кустов, их размежевали небольшие поля и полузаросшие просеки.

– Да, было времечко, – потянулась ведарша. – Ладно, ребятушки. Посплю я немного, а вы постарайтесь сильно не трясти машину.

Тетя Маша подложила под щеку ладонь и смежила веки. Ведарша стала так похожа на мою бабушку, что всегда засыпала после обеда в своем кресле у негромко бурчащего телевизора, что я ощутил желание привычно укрыть её пледом. Вот только пледа не было, и это не бабушка, а воин, что охотится на перевертней и берендеев. На таких как я…

Они всего лишь пища…

– Ты как, прошел предел? – обернулся ко мне Владимир. – Не сильно тебя помяли?

– Да нормально. Почти и не помню ничего, – отмахнулся я.

Ребята переглянулись между собой, недоверчиво хмыкнули. Рука Владимира мгновенно покрылась бурым мехом, и он приветливо помахал ею. Из-под верхней губы вылез клык. Тоже берендеи. Я печально вздохнул по тому ушедшему времени, когда общался исключительно с людьми, а оборотней видел только по телевизору. Теперь же оборотнем оказывается каждый второй – и как я их раньше-то не замечал.

– Честно всё нормально, со мной была тетя Маша, она и себя не дала в обиду, и меня не допустила до бренного тела, – натянуто улыбнулся я. – Во время предела наскочил какой-то заблудший перевертень, но ведарша справилась и с ним.

Парни переглянулись, может мне показалось, но у Геннадия огорченно поджались губы, словно он был разочарован смертью перевертня. Хотя могло и показаться.

– Видения какие-нибудь были? А то у меня такое в голове закрутилось, будто я мухоморов объелся, – спросил Геннадий. – Вроде как я воюю за русских солдат и на заднице съезжаю с Альп, при суворовском переходе. Ох, и потрепал же я тогда французов, а когда очнулся, то около пятидесяти дубов оказались потрепанными, а некоторые деревца вырвал с корнем. Хорошо еще, что на меня сделали Защитный круг, и я не смог вырваться до деревни.

– Да и у меня тоже было не меньше яри, – поделился воспоминаниями Владимир. – Тоже побушевал вволю, хорошо, что нам Семёныч помогает.

– Тоже ведарь? – спросил я для поддержания разговора.

– Да, Павел Семёнович Латуфьев, местный знахарь, он же лекарь, он же ведарь, – загибал пальцы Владимир.

Крупные, мозолистые, в белых шрамиках – такие пальцы могут свободно гнуть гвозди, выдергивать позвоночник у врага. Пальцы человека, который не понаслышке знаком с физическим трудом. Я украдкой взглянул на свои, они хоть и закалились после рукопашной секции, гантелей и штанги, но им далеко было до хваталок Владимира. У Геннадия похожие стержни постукивали по рулю. Глядя на руки, можно сразу отличить городского жителя от деревенского; человека, что нажимает на клавиатуру и не поднимает ничего тяжелее ноутбука, от того, кто привык к черенку и топорищу.

– Что же так ведаршу утомил, что она без ног уснула? – кивнул на тетю Машу Геннадий.

– Да шли долго, спали мало, – отмахнулся я. – Как там Людмила?

– Откуда ты её знаешь?

– Так учились вместе, они же с Сашкой в технаре и познакомились, – ответил я Геннадию.

– А-а, – протянул Владимир, – тогда понятно. Нормально с ней всё, вас ожидает, пирогов замесила.

Что-то в его голосе не вязалось с манерой разговора, словно под легкой ненавязчивой болтовней скрывается едва сдерживаемая ярость. Хотя может я устал, и мне мерещилось то, чего на самом деле вовсе и нет. Ведарша причмокнула во сне губами, я поправил слегка сползший рюкзак, что грозил упасть на её ногу.

– Пироги – это хорошо, вообще замечательно будет, если с картошечкой и луком, – выдохнул я и почти физически ощутил аромат мягкой сдобы, что обернула картофельное пюре, кусочки жареного лука и мелкие крохи сала, которые придавали пирогам непередаваемый вкус.

– Будут, будут тебе и с картошечкой, и с щавелем, и с черникой, – выдохнул Геннадий и отвернулся к дороге.

Вроде бы всё было хорошо, и двигались, и нас встретили, однако какая-то неясная тревога гнездилась в дальнем уголке сознания. Может оттого, что пальцы Владимира барабанили по рулю, может оттого, что Геннадий притоптывал, словно подгонял машину, может оттого, что не выспался. Словно комар в темной комнате чувство опасности жужжало тоненьким писком и не давало полностью расслабиться. И спросить не у кого – ребята засмеют и покрутят пальцами у виска, а ведарша спит так сладко, что будить её не поднимается рука.

Владимир покрутил ручку магнитолы, и тихонько полилась песня про «три кусочека колбаски». Она напомнила мне о Михаиле Ивановиче, который всего за несколько дней постарел на два десятка лет – так повлияла на него смерть семьи напарника. Я видел раньше, как влияла смерть близких на родных, словно вместе с человеком уходила часть души тех, кто его любил. Сергей много значил для Иваныча, и вместе с ним ушла половина души, словно мало было смерти Федора и Марины. Я горько вздохнул, жаль их, конечно, однако Марина сама сделала свой выбор.

Ребята молчали и в урчащей тишине мы наблюдали, как мимо проносятся машины или же сами обгоняли ползущие фуры. Геннадий продолжал притоптывать, как и Владимир постукивал пальцами по рулю, только старался попасть в такт музыке. Ведарша тихо посапывала, подложив руку под морщинистую щечку – более спокойное и миролюбивое существо трудно себе представить, если не знать, что она без напряжения ломает кости и убивает оборотней. Интересно, а если бы я смог вырваться из пут, когда проходил предел, она смогла бы меня убить? Убить, а перед Сашкой развести руками, мол, не смогла удержать. И он лишь покивает: «Не смогла, так не смогла!».

Я передернулся – излишне себя накручиваю. Не может тетя Маша так поступить со мной, я ещё раз взглянул на морщинистое лицо – или может? Ребята вполголоса обсуждали посадку картофеля, у кого возьмут навоз и кому придется копать большую часть поля. Я наконец смог поудобнее устроиться и легкая дремота накинула на меня свое покрывало. Вроде бы и присутствовал и в тоже время находился в другом месте, то сидел за партой и списывал со шпаргалки, то ехал с двумя берендеями в машине, то нападал на черного оборотня, то при яме вновь возвращался в салон.

– Да ты покемарь, не стесняйся, – обернулся ко мне Геннадий. – Видишь, как ведарша на массу давит, вот и бери с неё пример. Может, потом поменяемся, и ты дашь нам отдохнуть.

– Тогда поменьше трясите, а то спать мешаете, – улыбнулся я и подложил под голову рюкзак.

– Ути какие мы нежные, – просюсюкал Геннадий. – Ладно, попробуем ямы объезжать.

Я подложил под голову руку, чтобы не тереться волосами о выцветшую обивку и с облегчением нырнул темные воды сновидений. Сквозь сон видел, как мы останавливались на заправке, пил холодную воду, что ребята купили в магазинчики. Иногда просыпался, оглядывал местность и снова засыпал. Ребята поменялись местами, и теперь Геннадий вел машину.

Я очнулся в очередной раз, вытер потный лоб, капельки пота заблестели на ладони. Когда же посмотрел на ногти, то тихо выругался про себя – из-под ногтей можно выковырять чернозема на небольшой огородик. Я поднял с пола небольшую щепочку и попробовал очистить закрома, невольно посмотрел на ведаршу и обнаружил, что она пристально смотрит на меня.

– Ты не отвлекайся, занимайся маникюром. Когда вернемся, то можешь на курсы пойти, в окружении симпатишных девчонок будешь сидеть. Чем не сказка? – съехидничала ведарша.

– Да, в окружении девчонок было бы не плохо. Научишь меня маникюрить? – обернулся к нам Владимир.

– А что только тебя? Может, я тоже хочу? – в тон ему отозвался Геннадий.

– Хорош прикалываться, подумаешь – почистил ногти, так чего в педики сразу записывать? – возмутился я.

– Это, Жень, а там только педиков берут? – спросил Владимир.

– Так тебе же Людмила объясняла, что у неё есть знакомый мастер педик Юра, – за меня ответил Геннадий.

– Не, тогда лучше с грязными ногтями, чем с грязной…

– Педикюр – это когда занимаются ногтями на ногах, – я поспешил прервать философствования Владимира, всё же в машине находилась женщина.

– Вон оно чё! – протянул Владимир. – А мы-то сидим в своей тайге и ни сном, ни духом о таких мастерах.

Я хотел ещё добавить о депиляции и других ужасах современной косметики, когда в зеркале заднего вида отразился насмешливый взгляд Геннадия. Ага, ребята развлекаются, ну и пусть их. Устали за дорогу, вот и стараются повеселиться. Со скрипом опустилось мутноватое стекло, и я выбросил щепку из машины.

– Эй, а куда вы нас завезли? – я только обратил внимание на то, что мы съехали с трассы и пробираемся по проселочной дороге.

– Тут ближе на сорок километров, срежем и быстрее окажемся дома, – ответил Геннадий.

Тетя Маша молчала, смотрела в окно на вспаханную землю, на далекую линию леса на горизонте. Кругом раскинулось светло-салатовое море всходов.

– Пшеницу посеяли, по осени приглашали на уборку, – пояснил Владимир.

– Дело хорошее, – согласилась тетя Маша, – хлеб, что руками своими сотворен, завсегда вкуснее покупного.

– Вы прямо один в один слова Ивана Сидоровича повторили, – прицокнул языком Геннадий.

– Умным людям и мысли похожие в головы приходят, а глупым всё бы только маникюром заниматься, – показала мне язык ведарша.

Парни дружно расхохотались, дорога змейкой уходила в светлый перелесок.

– Да хватит вам, я всё понял. Буду как настоящий мужчина: вонюч, волосат и могуч, – ответил я на выпад тети Маши.

– Ну, и хорошо. А то смотрю на нынешнюю молодежь и не поймешь кто идет – или девка или парень. Раньше взглянешь и видишь рюмку, если на ножке, то парень, если перевернутая, то девчонка, а теперь что? Худосочные студентики, у которых спустя пять-шесть лет вырастает пузо, причем как у юношей, так и у девушек. Есть те, кто не запускает себя, и радует то, что таких становится всё больше, – проворчала ведарша.

– Ну, мы-то не такие, – приосанился Геннадий.

– Были бы в городе, стали бы такими же, а пока боретесь с невзгодами, да Сидорыч вас гоняет, то и нет на вас жира. Город расслабляет, вместо того, чтобы по лестнице подниматься да сердце укреплять – на лифтах катаются. С работы на работу на машинах, да на автобусах, вместо того, чтобы пешком прогуляться. Время экономят, чтобы хватило перед телевизором поваляться, – тетя смотрела на ребят, а те стушевались, словно были в чем-то виноваты.

Машина переваливалась с боку на бок, окна оглаживали ветви берез, шелестели лапы елей, похлопывали прутья ивняка. Пение птиц понемногу смолкало, небо становилось похоже на голландский сыр, солнышко собралось уходить на покой. Из-под колес выпрыгивали зайцы, я увидел, как под кустом орешника мелькнул рыжий хвост. Перед стеклом пролетали пугливые птахи, нас полчаса преследовала сорока, что перелетала с ветки на ветку и осматривала чудного зверя на колесах.

Сумерки ложились на деревья медленно и аккуратно, словно Всевышний смотрел телевизор и сделал яркость поменьше, а заодно притушил контрастность с красками. Фары освещали деревья и кусты, причудливые тени скакали на стволах – черные призраки устроили веселый хоровод. Машина съехала с накатанной дороги на еле видную стежку, и мы протискивались между колоннами сосен, ныряли в заросли терновника, рассекали папоротниковое море.

– Вы точно уверены, что мы правильно движемся? – спросил я, после того, как очередная еловая ветка попыталась влезть в окно, а когда у неё не получилось, то оставила на прощание шишку.

– Не бзди, Козлодоев, такси на Дубровку доедет до места, – голосом Папанова ответил Геннадий.

Я ощутил, как палец ведарши что-то украдкой пишет на моей руке. Буква, пауза, буква, пауза. Под рюкзаками не было видно для передних сидений.

«П-Р-И-Г-О-Т-О-В-Ь-С-Я-Н-А-С-П-Р-Е-Д-А-Л-И»

Я коротко взглянул на тетю Машу, та подняла бровь, я кивнул. Машина заурчала громче и мелькание ветвей убыстрилось.

– Чего так разогнался? – спросила ведарша. – Или не боишься врезаться?

– Там впереди подъем будет, нужно прибавить газу, чтобы потом не пришлось толкать руками, – ответил Геннадий.

Мы поймали короткое переглядывание между водителем и пассажиром, я ощутил, как на шее поднялись легкие волоски. Атмосфера в салоне так наэлектризовалась, что можно заряжать батарейки, плечи ребят напряглись и увеличились в объемах.

– А вот был такой анекдот, – обернулся к нам Владимир, – поймал вождь русского, француза и американца…

– Прыгай!!! – завопил Геннадий и рванулся прочь из-за руля.

Владимир тоже выпрыгнул наружу и пропал в папоротниковых дебрях. Я рванул ручку на себя, но на наших дверях открывающие рукояти оказались сломаны. Кусты распахнулись, впереди вылез обрыв, не широкий – метров двадцать, но у машины не было крыльев, чтобы перепорхнуть на другой берег.

Я попытался ударить ногой и выбить дверь, когда ощутил, как тянут за шиворот. Машина продолжала ехать навстречу своей смерти, а ведарша выпорхнула в окно, уперлась ногами в дверь и вытягивала меня наружу.

Три метра до обрыва – я прижал руки к телу, два метра до обрыва – по голове хлестнула шальная ветка, метр до обрыва – половина туловища оказалась снаружи, когда нога зацепилась за сиденье. «Нива» взревела, когда передние колеса оказались над обрывом, днище заскрежетало о камни, и машина перевалила через край обрыва.

– Брось! – крикнул я.

– Хрен ты угадал! – сквозь зубы процедила ведарша и рывком вытащила меня из машины, как редиску вытаскивают из грядки.

Нога ударила в стойку двери, и железная махина ухнула вниз. Мы оказались в свободном падении, для крика распахнулся рот, когда я увидел далеко внизу узкую полоску воды. Лететь до неё прилично, удар о воду с такого расстояния равносилен удару о асфальтовую дорогу.

Ветер с размаху ударил в лицо, когда за шиворот снова дернули и короткое падение остановилось. В бок ударила неровная стена обрыва, по нижнему ребру царапнул острый край камня, что выступал краем над другими. Ведарша держала меня за сдавливающий ворот, так кошки переносят за шкирку котят с одного места на другое. Я не мог оторвать глаз от падающей машины. «Нива» ударилась о противоположную сторону оврага, перекувырнулась и полетела обратно. Вниз посыпались вырванные комья земли.

– Схватись за что-нибудь! – послышался сверху сдавленный женский хрип.

Я тут же судорожно зашарил по стене, и получилось уцепиться левой рукой за выступающий осколок камня. Правая всё ещё оглаживала стену природного разлома, из-под пальцев осыпались мелкая щебенка, наконец, нащупал неровный край булыжника, который не полетел вниз, когда я попробовал подтянуться. Ноги болтались в воздухе, носками пытался найти хоть какую-то ямку, чтобы перенести вес, но безрезультатно – земля осыпалась вслед улетевшей машине. Далеко внизу раздался шумный плеск, «Нива» нашла свое последнее пристанище.

– Держишься?

– Кое-как, – просипел я в ответ.

Грубая ткань ветровки впивалась в горло, натягивала подмышками. Перед глазами возникли белые корешки какой-то травы, что шевелились как червяки и грозили вот-вот вцепиться в лицо. На голову сыпался песок, труха, мелкие камешки.

– Тогда я отпускаю, – натяжение ослабло.

Я поднял голову – ведарша висела на толстом корне сосны, что росла неподалеку от обрыва. Корень ссохся от времени, на том месте, где он уходил в стену оврага, желтели перетертые волокна. Ещё немного и природный канат не смог бы удерживать двух человек, пока же на нем держалась худенькая женщина. Откуда только силы взялись, чтобы удержать такого здоровяка как я?

– Сейчас немного передохну, и полезем наверх, – прохрипела ведарша.

Платок сбился набок, из-под него вырвались непослушные седые пряди, похожие на корешки возле моего лица. Спина часто вздымалась в такт дыханию, я видел, как по впалым щекам протекла капелька пота. Носки кроссовок слегка смялись вовнутрь и подрагивали, выдавая напряжение.

Руки напряглись, слева заметил ещё один выступающий булыжник – в надежде, что он выдержит мой вес, подтянулся и перебросил кисть на новый уступ. Он выдержал, хотя тонкая струйка посыпалась в рукав, пощекотала кожу и скользнула подмышку. Сейчас не до чистоты и я готовы был даже зубами впиваться в землю и камни, чтобы удержаться и не сорваться вслед за уплывающей машиной.

– Да не успели они вылезти! Я видел, как вместе с машиной рухнули вниз, – раздался над обрывом голос Геннадия.

Шорох травы и хруст сухих листьев выдавали приближение «друзей». Ещё немного и их головы покажутся над осокой, а тогда дело пяти минут найти подходящие булыжники и скинуть на нас, чтобы мы весело полетели в гостеприимную речушку.

«Берендеи живучи, но и их можно убить, если грохнутся с большой высоты, например» – вспомнились мне слова Марины. Я невольно вздохнул – жаль девчонку, не заслужила она такой судьбы, ей бы детей рожать, а не на людей нападать…

– Перекидывайся, так будет легче. Отвлеки их, пока я не вылезу, – прошептала ведарша.

Я представил себе черного оборотня, словно снова повис в могучих лапищах и сучу ногами по воздуху. Кровь ударила в уши, рукава затрещали на вырастающих запястьях, когти крепче впились в каменистую породу. Кроссовки треснули по швам, из них вырвались волосатые ступни с гудроново-черными когтями. Лоскуты одежды спланировали вниз, как встревоженный рой бабочек. Окружающая реальность изменилась, появились новые запахи и звуки.

Ведарша спокойно смотрела на моё превращение, но побелевшие суставы руки выдали стремление отодвинуться подальше от меня в новом воплощении. Я оскалился и ободрительно подмигнул – спустя некоторое время понял, как глупо выглядел мой жест. Тетя Маша кивнула наверх и я вогнал ступни в стену обрыва. Оттолкнулся четырьмя лапами, перед глазами мелькнули белые корешки-черви, и рванул наверх.

Раз! Два! Три!

Предатели рода берендеевского не успели сообразить – что к чему, когда я налетел на них как коршун на цыпленка. Я успел увидеть, как удивленно округлились глаза Владимира и как Геннадий пригнулся к земле.

Шмяк! – первый удар пришелся по круглым глазам. Тело Владимира поднялось в воздух, от круглого лица в разные стороны полетели алые брызги, словно в него попал воздушный шарик, начиненный краской.

Шлеп! – нога влепилась в нагнувшегося Геннадия. Его отшвырнуло на несколько метров в сторону, и толстая сосна остановила короткий полет. Мохнатая зверюга выгнулась поперек ствола, отчетливо хрустнули позвонки. Геннадий упал вниз на четыре лапы и замотал головой, как попавший в нокдаун боксер.

– Ты и без меня справился неплохо, – раздался сзади голос ведарши.

Она стояла на краю и отряхивала одежду. Ого! Сколько же в ней силищи, если с такой легкостью взлетела с расстояния в четыре метра. Потом вспомнил, как она меня вытаскивала из машины и ещё раз восхитился.

– Браво! – раздался сзади баритон и неспешные аплодисменты.

Глава 20

Я на мгновение присел – не почувствовал приближения кого-то ещё. Все чувства обострились до предела за один стук сердца и только тогда обернулся. Возле пышного куста рябины стояли три человека в темных костюмах. Стоявший чуть впереди мужчина перестал хлопать и притянул к себе ветку с белыми цветочками, втянул запах и с удовольствием выдохнул. Двое других стояли чуть поодаль и внимательно смотрели на нас холодными глазами.

– Позёры! – выдохнула ведарша. – Не можете вы без представлений.

Я оглянулся, женщина неспешно доставала иглы и вставляла их между пальцами. Худенькая рука начала походить на кулак героя комиксов Росомахи. Владимир стер ладонью кровь с лица и выпрямился, Геннадий тоже поднялся на ноги. Два берендея переглянулись с гостями и главный мужчина коротко кивнул.

– Ну что вы, небольшой трагизм никогда не повредит, – ослепительно улыбнулся главный.

Он походил на голливудского актера, на котором лучше всего сидят строгие костюмы и который имеет лицензию на убийство. Этакая брутальная смесь Шона Коннери и Пирса Броснана. Отдающий в синеву темный костюм облегал сухопарое тело, начищенные ботинки пускали солнечных зайчиков, за часы на запястье можно было купить десяток машин, подобных утопшей «Ниве». Двое остальных одеты чуть скромнее, но тоже с шиком и элегантностью. Словно троица только что вышла с приема президента… и оказалась в глухой чаще.

– Зачем вы ребят подговорили? Или не в силах сами справиться? – спросила ведарша.

Я понемногу отступал к ней, в голове держался образ черного перевертня. Трава расправлялась после моего отступления, стрельнула сухая ветка под ногой. В этот момент я заметил, что птицы смолкли, лишь ветер шумел в листве. Солнце расплескало последние лучи, на темно-желтом небе встретились два светила – уходящее светило и ночная надсмотрщица-луна. Сумерки легли на дикую красоту тайги, уединение вечного леса нарушали шесть существ, и лишь один из них был человеком.

– Никого мы не подговаривали. Объяснили, что с возрождением Волчьего Пастыря прекратятся ненужные убийства и ребята согласились с нами. Так ведь, берендеи? – спросил баритон у вставших ребят.

– Да, ведарша, мы тоже думаем, что лучше будет, когда вернется прежний хранитель равновесия, – ответил Владимир. – Никто не подговаривал, это наш выбор.

На щеках у тети Маши заиграли желваки, проступили красные пятна.

– Откуда вам знать, что на уме у Волчьего Пастыря? – крикнула ведарша. – Он же хочет заполучить весь мир под своё начало. Представьте мир под властью перевертней, где берендеи будут у них на побегушках. Вам приятна мысль, что будете прислуживать и кормиться кусками с барского стола?

«Джеймс Бонд» шагнул вперед:

– Лжешь! Ты переворачиваешь всё с ног на голову! Люди запутались в своих чувствах, своих ощущениях и эмоциях – им нужен твердый правитель, президент всего мира, если можно так сказать. Ты видишь сама, что на Земле ежедневно идут бои за лидерство, за жирный кусок. Люди дерутся между собой, дабы доказать другим людям, что под рукой одного царька им будет лучше жить, чем под рукой другого. Мало кто хочет работать, многие желают лежать на диване перед ящиком или монитором – это называется выходным днем или свободным временем. Люди желают, чтобы им вливали в глаза и уши зомбирующее пойло, а в глотку подвели бы две трубки, и из одной будет сочиться вода, а из другой жратва. Им всем нужна твердая рука, которая не даст угаснуть человечеству, а воспитает более сильное и способное к выживанию наследие.

– Красиво стелешь, фраерок! – вырвалось рычание из моей пасти.

– Не лезь, Женя, я сама! – одернула ведарша и повернулась к троице. – Люди вольны выбирать свой путь, это было заложено в договоре между людьми и оборотнями. Или вы не сказали об этом ребятам?

Её острые глаза скользнули по вздрогнувшим берендеям. Владимир посмотрел на чешущего затылок Геннадия и они оба повернулись к «костюмам». Двое задних шагнули ближе к нам. «Джеймс Бонд» поднял руку и остановил их этим спокойным жестом:

– Что значит какой-то старинный договор, когда решается судьба не только людей, но и оборотней? Тогда не знали о такой опасности как ядерная бомба, тогда не могли предвидеть, что нажатием одной кнопки можно уничтожить целую планету.

– Знали и предвидели это. Не раз возникали болезни, что выкашивали половину населения Земли, не раз проливались потопы, не раз сдвигались плиты – всё это было, пока существовала магия. Теперь же на смену ей пришла наука, и опасность всеобщего уничтожения никуда не подевалась. Это прописано в договоре, и тебе ли это не знать, один из старых?

– Это правда? – спросил Владимир у «Джеймса Бонда».

– Ну правда, правда. Да какая разница – что правда, а что не правда? Мы все сейчас в одной упряжке и мчимся к краю пропасти. Не сегодня, так завтра кто-либо из правителей нажмет кнопку, и мы составим компанию астероидам. Я не хочу этого.

Берендеи сместились ближе к нам, отошли от троицы в костюмах.

– Он прав! – прорычал Геннадий. – В новостях то и дело передают, что стрелка на часах Судного дня приближается к полночи.

Владимир смотрел ему в глаза. Они сближались, находясь между нами и перевертнями. Владимир в обличье человека и Геннадий в образе берендея. Такими они и врезались мне в память – огромный бурый берендей: сплошные мышцы, когти и клыки, и темноволосый человек, что бесстрашно смотрел снизу вверх на громаду. Он не спешил перекидываться, он просто смотрел на своего напарника по учебе, на того, с кем знаком не первый день.

– Это же неправильно, Генка. Мы не должны так поступать, нас обманули!

– Обман во благо оборотней! – рыкнул берендей и мотнул в нашу сторону лобастой башкой. – Для того чтобы жили мы, нужно, чтобы умерли они!

– Но тогда умрут и Людмила с Ульянкой! Или ты готов и их отдать за красивые слова? – возразил Владимир, я увидел, как сжался левый кулак.

– Как мило, братья поссорились, – хмыкнул баритон. – Вот до чего доводит желание следовать великой цели.

– Заткнись» – бросил ему Владимир и вновь повернулся к Геннадию. – Так ты готов отдать сестренку и её малышку перевертням.

– Ты тоже готов был недавно это сделать, – рыкнул в ответ берендей.

– Я пошел за тобой, как всегда ходил! – с мягким упреком сказал Владимир. – Но после того, как они признались, что обманули нас и мы едва не угробили двух невиновных…

– А другая ведарша! – улыбнулся баритон.

– Замолчи, не мешай! – Геннадий взмахнул лапой в сторону «костюмов». – Продолжай, брат, что ты хотел сказать?

– Сейчас я не хочу за тобой идти, – рубанул Владимир и шагнул в нашу сторону.

– Брат, но перевертни правы! Всем нужен порядок, а если люди встанут под начало оборотня, то будет всё по справедливости. По нашей справедливости, – прорычал Геннадий.

Перевертни подались вперед, Владимир сместился к нам. Так получилось, что мы трое встали против четверых. Казалось, что деревья и кусты надвинулись вместе с четырьмя, грозя столкнуть нас с края оврага. На губах перевертней играли снисходительные улыбки, они были уверены в своем превосходстве над нами.

– Перевертни убили Сергея! – раздельно, выговаривая каждый слог, промолвила тетя Маша.

– Подполковника? – ахнул Владимир.

Ведарша кивнула, не отрывая взгляда от «Джеймса Бонда». Улыбка на его губах чуть померкла, но не стерлась совсем.

Владимир издал глухой рык и в мгновение ока перекинулся в берендея. Клочья ветровки повисли на могучих лапищах, серая футболка выдержала перекидывание, хотя и треснула по швам, выставила в прорехи бурую шерсть. По бокам ведарши скалились два получеловека-полумедведя. Старушка подняла кулаки с медными иглами на уровень плеч, они торчали как шипы причудливого кастета.

– Так было нужно, он не хотел рассказывать, где нам найти Сидоровича, – протянул баритон.

– Они убивают берендеев! – рявкнул Владимир и зарычал на перевертней.

Геннадий неуверенно оглянулся на троицу. Те полностью вышли из-за раскидистых ветвей рябины и сейчас аккуратно раздевались, старались не помять дорогих пиджаков.

– Так было нужно, – повторил баритон.

Белоснежная рубашка распахнулась, обнажила поджарое тело с ровным слоем загара, какой можно получить путем долгого лежания на горячем южном солнце. Кубики пресса красиво очерчивала натянутая кожа без единой капли жира. Я ощутил легкий укол зависти – мне не удавалось добиться такого рельефа и похвастаться перед девчонками.

– Они любое убийство, любую подлость и мерзость готовы оправдать, Геннадий! Ведь это всё во благо! А будет ли это благо – неизвестно! – выпалила ведарша в сторону неуверенно переступавшего берендея.

– Так было нужно, – вымолвил он и повернулся к нам.

– Молодец, берендей, не поддался на провокацию! – хохотнул баритон.

Я начал думать, что спутники «Джеймса Бонда» вообще немы, так как ни одного слова не услышал с их стороны. Перевертни аккуратно поставили начищенные ботинки рядом со сложенными вещами.

– Или ты с нами, или с ними, брат! – прорычал Владимир и добавил, когда Геннадий отступил назад. – Ты выбрал сам! Иди же к ним, тебя заждались!

«Тебя заждались!» – эти слова часто приходят ко мне в кошмарных снах, они знаменовали начало перекидывания оборотней.

В течении одного мига все три перевертня обернулись мохнатыми зверюгами, без сгибания, без ломания костей и воя. Спокойно, буднично – фук! и перед нами стоят мощные вервольфы. Как в мультиках на лысине моментально вырастает густая шевелюра, также сквозь розовую кожу выметнулась серая шерсть, мышцы раздались в стороны, будто к ним подключили мощный автомобильный насос. Розовые ногти превратились к блестящие черные когти.

– Брат, последний раз прошу тебя! – рыкнул Геннадий.

За его спиной двигались перевертни, медленно и неуклонно они приближались к нам. Первый оборотень двигался легко, словно балерина, на миг показалось, что даже трава не сминается под его лапищами.

– Нет, Генка, сегодня наши дороги разошлись, – ответил Владимир.

– Ку-ку, ку-ку, ку-ку! – где-то вдалеке надрывалась полосатая птица.

– Надеюсь, что кукушечка поет для нас, – оскалился перевертень. Троица поравнялась с Геннадием.

– Женька, бери правого. Володя разбирайся с братом, а я уж как-нибудь договорюсь с остальными, – прошептала ведарша.

Я видел, как подрагивали кончики игл. Кто же нанесет первый удар? Перевертни приблизились на расстояние броска. В сгустившейся темноте горели красные глаза. На небо выплыла огромная багровая луна.

– Нужно было повернуть обратно, или вас Иерозисим не предупредил? – остановился перевертень.

Я нацелился на крайнего правого, тот смотрел на меня с превосходством и скалился. Его оскал бесил больше всего. Страха смерти не было, ярость набросила мутноватую пленку на глаза.

– Иерозисим покоится в канаве, там же успокоитесь и вы, – бросила ведарша.

Старый перевертень взревел, и это послужило сигналом к атаке.

Я оттолкнулся от сырого дерна, и мы сшиблись в воздухе. Перевертень уже не скалился, обнаженные клыки нацелились на яремную вену, но я предплечьем успел подбить волосатый подбородок. Возле уха лязгнула гигантская мышеловка, лишь «мышка» врезала по телу перевертня с такой силой, что его отшвырнуло на пару метров.

Когда приземлился на лапы, то услышал четыре коротких свистка, почти слившихся в один и заметил, как рухнул перевертень рядом с баритоном. Словно из него разом выдернули позвоночник. Бывший «Джеймс Бонд» прыгнул к ведарше, чуть поодаль ломали друг друга берендеи. Всю картину я успел увидеть за одну секунду и еле увернулся от летящего перевертня, который успел очухаться.

Его острые когти всё же распороли кожу над ребрами, боль пришла чуть позже, притупленная и нудящая. Будь я в человеческом обличье, то давно бы катался по земле, прижимая ладони к телу, а сейчас не до этого. Я огрел пролетевшего слева перевертня по загривку и тот зарылся мордой в низкие елочки мха. Торопясь закрепить успех, прыгнул на широкую спину, что была покрыта бугристыми валиками мускулов, но эта тварь извернулась и встретила меня ударом ног.

Густой куст орешника остановил недолгий полет, за который успел увидеть, как ведарша сражается с «Джеймсом Бондом». Их бой напоминал тщательно отрепетированную сцену из кинофильма, где каскадеры настолько хорошо знают друг друга, что не позволят упасть волоску с головы напарника. Движения перетекали одно в другое, они были больше похожи на клубок змей, где гибкие тела заменяли руки, лапы, ноги. Сверкали зажатые иглы, но ни одной раны не заметил ни у ведарши, ни у перевертня.

Мой противник вскочил налапы и кинулся вперед. Я не успел вытащить лапу из цепких ореховых прутьев, и мы покатились по земле, ломая кусты и взрывая дерн. Перевертень оказался сверху, и кувалда несколько раз опустилась на мою голову. Вспышки боли следовали настолько ярко, словно я жевал горящие петарды и они взрывались одна за другой. Я пытался увернуться, смахнуть с себя прижавший пресс, но эта тварь оказалась изворотливой и умелой в бою. Удары продолжали сыпаться как горох из прохудившегося мешка.

Из-за одного удара кожа на лбу оказалась сорванной, и кровавые лоскуты полезли в глаза, закрывая серого противника. Я бил в ответ, но мои удары пролетали мимо – тварь успевала отдернуть голову. Словно прокачивая пресс, у меня получилось скрутиться и обхватить лапами стальное тело. Перевертень взвыл и на мои плечи и голову обрушился целый град ударов, но я не отпускал, сдавливал и сжимал вертлявое тело. Он пустил в ход клыки, и по моему телу струйками полилась теплая жидкость. Плечи горели ярким пламенем, рваные раны словно посыпали солью, но я сжимал, не отпускал.

Александр рассказывал, как его заманили в ловушку перевертни, и один чуть не раздавил в смертельных объятиях, пришла пора и дьявольским созданиям отведать собственной кухни. Я слышал, как под моим напором трещали ребра, как затруднялось дыхание у серой твари. Лапы сдавливали с растущей силой, раны придавали ярости.

– Пусти-и-и! – прорычало сверху, удары становились слабее. – Умоляю! У меня маленький сы-ы-ын!

Я чуть не разжал лапы от удивления – это создание собралось давить на жалость? Он без сомнения убил бы меня, а теперь молит о пощаде? Я крепче сомкнул объятие и почувствовал, как под лапищами расходятся позвонки, ещё немного дожать.

В какой-то миг тело обмякло, послышался громкий хруст, и перевертень откинулся назад, больше похожий на переломленную пополам игрушку. Я отбросил его и бухнулся рядом, судорожно хватая воздух. Шерсть, клыки, когти – всё втягивалось в тело, передо мной лежал окровавленный человек. Совсем недавно он был похож на модель, сошедшую с картинки модного журнала, а теперь походил на жертву маньяка. Маньяком был я, и кровь на теле мужчины тоже моя.

Я услышал щелчки, будто ногтями давят неосторожную вошь – у перевертня вставали на место кости! Ещё немного и он будет в порядке, а я больше похож на разбитое корыто из пушкинской сказки. Нельзя дать восстановиться перевертню, и я подполз к нему.

– Отпусти-и, – прошептали губы, недавно горящие глаза приобрели зеленовато-серый оттенок и наполнились слезами.

Я отвернулся, чтобы не смотреть. Лапы сами нащупали круглый голяш головы, я вспомнил Вячеслава и его движения, когда с вагона упала мешковатая фигура. Хруст позвонков и легкое чмоканье возвестили о смерти перевертня, я откинул в сторону голову своего первого убитого врага. Она прокатилась по мху и уперлась в корень большой сосны.

Луна заливала наше место битвы мертвенным светом. Белело обнаженное мужское тело, по нему кляксами расплескались лужицы крови, из обрывков на шее цвиркала небольшая темная струйка. На широких смятых листьях папоротника блестели красные капли, кусты черники тоже темнели чем-то влажным. Металлический запах крови затмевал даже ароматы сосны. Довершающим штрихом являлась лежащая голова, глаза стеклянно уперлись в меня.

Внутри пробежал холодок, захотелось спрятаться и не вылезать, пока всё не закончится. Захотелось перекинуться в человека и оказаться в теплой постели, под тяжелым спасительным одеялом, но я не выпускал из головы образ черного перевертня. Рано! За кустами слышались хлесткие удары и скулеж.

Я попробовал встать на колени, вроде бы получилось, хотя и не с первого раза. Адреналин схватки понемногу выходил из тела, плечи и шея горели так, будто на них опустили раскаленные прутья арматуры и возили рифлеными стержнями из стороны в сторону. На карачках я выпал из кустов на полянку.

Ведарша и «Джеймс Бонд» всё также плели свой причудливый танец. Танец смерти. Два берендея катались по земле бурым клубком, их путь по траве отмечался широкой полосой. Они справятся и без меня, а вот ведарше следовало помочь. Лапы дрожали, земля кружилась перед глазами, но я начал подползать к сражающейся паре. Мертвый человек лежал поодаль, блестящими шляпками торчали иглы – в глазницах, посреди лба и из груди. Так вот что за свист я услышал, молодец ведарша! Одним махом убрала врага и уравняла шансы. Вот для чего она раскладывала иглы по руке – чтобы удобнее метнуть.

Два метра, один и я впился зубами в волосатую ногу перевертня, теплая кровь скользнула на язык. «Джеймс Бонд» взвыл и ударил другой ногой, показалось, что в мою грудь врезался таран из исторических фильмов, каким выносили дубовые ворота. Я отлетел на добрый десяток метров и не смог подняться. Лапы подгибались, образ черного перевертня уходил из сознания, я чувствовал, что превращаюсь обратно в человека. Тело взвыло от нахлынувшей боли, скорчилось на иголках и колючих шишках, под нижнее правое ребро вонзился острый зубчик сломанной ветки.

Однако я смог отвлечь перевертня от ведарши! Тете Маше хватило времени, чтобы нанести несколько быстрых ударов. Она присела под пролетевшей лапой и вонзила последнюю иглу в область сердца. Отскочила на полметра и пнула с разворота в могучую грудь. На память вновь пришло сравнение с тараном – перевертень тоже отлетел на приличное расстояние. Он упал недалеко от своего товарища, с такими же торчащими головками игл.

На поляне по-прежнему боролись берендеи. Ведарша окинула их быстрым взглядом и подскочила ко мне.

– Ты как?

– Живой пока, – горло предательски сжалось, и вместо бравады вылез тонкий писк.

– Повернись на бок, я посмотрю, – горящее плечо тронула жесткая ладонь, и я взвыл от нахлынувшей боли. – Ори! Ори громче! Если орешь, то боль кажется меньше!

– Надо бы помочь Владимиру! – я кивнул на берендеев, что разомкнули свой шар и теперь стояли друг напротив друга, краем глаза осматривая поляну.

– Сами разберутся! – отрезала ведарша и сорвала пучок какой-то пахучей травы. – Видишь, уже разговаривать начали.

Пучок оказался растертым между ладонями, ведарша плюнула на траву, потерла ещё и начала раскладывать кашицу по сочащимся ранам. Жидкий огонь побежал от плеч вниз, к ногам, и тело вытянулось в струнку. Жесткие руки ведарши удержали меня от катания по земле, но в какую-то ветку я всё же вгрызся зубами. Вгрызся так, что затрещало за ушами, потом боль немного стихла, и я действительно различил разговор двух берендеев.

– Они все убиты, зачем ты будешь упорствовать? – спросил Владимир у стоящего напротив Геннадия.

Два получеловека-полумедведя освещались полной луной, словно две глыбы, покрытые мхом. На тех местах, где сорвана шкура, поблескивало красное мясо. С когтей верхних лап стекали капли крови, оба одинаково потрепаны, оба не готовы отступить. Клыки обоих обагрены почти по самые корни. Они стояли на краю обрыва, куда не так давно сорвалась «Нива» и луна четко вырисовывала каждую черточку, каждую шерстинку на могучих телах.

– Я уже не могу иначе, я вкусил человечину, – ответил Геннадий.

-Да ты… – задохнулся Владимир, а тетя Маша нахмурилась и потянулась к подмышке, там оставались последние иглы.

– Я знаю. Не смог удержаться, теперь я не вернусь к Сидорычу.

– Это они тебя заставили? – Владимир кивнул на лежащих перевертней.

– Нет, я сам попросил, чтобы не было возврата, – понурился Геннадий, потом вскинул голову, – а ты можешь ещё спастись! Иди к ним, иди, торопись!

Огромный берендей мотнул на нас головой и это «иди, торопись!» тоже вспоминается довольно часто.

– Где Людмила с Ульяной? – спросила тетя Маша.

Владимир повернулся к нам, посмотрел на лежащих перевертней, на встающую ведаршу, у которой блеснули в руках иглы.

– Простите нас, если сможете! – рыкнул Владимир и прыгнул на Геннадия.

Мгновение полета и они скрылись за краем обрыва, донесся яростный вой. Ведарша подбежала к краю и обернулась с огорченным видом…

Луна из-за туч ярким глазом моргает,

Звезды крикнут с небес: «Тебя заждались!»

И ветер, что с листьями в салки играет,

Слегка подтолкнет: мол, давай, торопись.

Глава 21

Я оттолкнулся от стены – спина затекла от неровных бревен. Ещё раз окинул взглядом помещение дома, в котором мы скрывались. В закутке теснились два узких топчана, покрытых лоскутными одеялами, их обогревала стоящая рядом печь из сказки о щучьем велении – с полатей тоже свешивалось край цветастого покрывала. Возле грубого стола прикорнули две скамьи с разных сторон, на стенах висели сколоченные из досок полки, на них поблескивала алюминиевая посуда, в углу прислонились друг к другу три винтовки.

Охотничий домик, не из тех, что показывают по телевизору, где камин и лежащая на полу медвежья шкура считаются обязательными, а жилище людей, которые охотой добывают пропитание. И среди этой суровой мужской практичности лишним предметом казалась детская кроватка и розовое существо в ней.

Ульяна уснула под потрескивание и гудение огня. Словно игрушечные ручки и ножки вольготно раскинулись по кроватке. Синяя пустышка-соска иногда покачивалась во рту, когда она начинала причмокивать.

Вячеслав и Людмила сидели на топчане у печки. Её черные волосы спускались на широкую грудь белозубого парня, он что-то нашептывал на ухо, нежно обнимая левой рукой. Глядя на них, я снова ощутил укол ревности, хоть и понимал, что глупо – Людмила никогда не переставала любить Вячеслава, даже во время встреч с Александром. Я чуть слышно откашлялся, они встрепенулись и посмотрели на меня. Похоже, что они напрочь забыли, где находятся и почему.

– Жалко ребят, пропали ни за что.

– Ты о ком? – Вячеслав непонимающе посмотрел на меня.

– О Владимире и Геннадии, мы же только что о них говорили, как стих из сказки Людмилы подходит к ним, – ответил я.

– А-а-а, – протянул Вячеслав. – Мы смотрим, что ты задремал, вот и отсели. Неужто приснились?

– Вспомнил, как всё было. Подходящий стишок оказался: и луна была, и звезды, и ветерок, и фраза «Тебя заждались!» – горько усмехнулся я и перевернул лист книги сказок. – А вот третий может на вас походить.

– На нас? – улыбнулась Людмила.

– Ну, когда вы встретились, – пояснил я. – Славка же как конь помчался навстречу.

– Сам ты конь! – буркнул Вячеслав и чуть больше прижал Людмилу к себе. – Просто я соскучился сильно.

Ладонь Людмилы погладила его щеку, я почти услышал, как скрипнула недельная щетина.

– Я тоже соскучилась. Мы же теперь не расстанемся? – она посмотрела в глаза Вячеслава.

– Нет, я больше тебя не оставлю, – с этими словами Вячеслав легко поцеловал чуть приоткрытые губы.

Людмила ответила на поцелуй. Мне стало неловко оттого, что я смотрю. Вроде бы и выйти сейчас следовало, но тетя Маша строго-настрого запретила надолго покидать друг друга. А поцелуй между тем затянулся.

– Кхм, – легонько кашлянул я, чтобы не разбудить Ульяну. – Вообще-то тут ребенок и я тоже без пары.

– Зави-и-идуешь. Чтобы не завидовать, надо было брать с собой того перевертня, которого ты… – Вячеслав три раза хлопнул раскрытой ладонью по основанию сжатого кулака, словно пытался забить воздух между стиснутыми пальцами.

– Это была самка! Тьфу ты! То есть девушка! – запротестовал я.

– Тише, а то Ульянку разбудишь и будешь сам укладывать, – шикнула Людмила.

Я прикусил язык – пустышка и в самом деле пару раз приподнялась, потом донесся легкий пук, и Ульяна снова погрузилась в сахарную вату детских сновидений. Людмила приподнялась, посмотрела на спящую дочку, кинула в меня укоряющий взгляд и села обратно. Вячеслав снова обнял её.

– Прости, Людмила, я не хотел, – шепнул я. – Одолели меня эти внуки Петросяна со своими подколками.

– Это ты сейчас не хотел, а тогда скакал как горный козлик, – Вячеслав наслаждался моим замешательством, мстил за «коня».

– Завязывай, меня до сих пор мороз продирает, как вспомню эту ночь, – я невольно поежился.

– Ну-ну, рассказывай, тогда чуть сеновал не разнесли по щепочкам, – улыбнулся Вячеслав.

– Дождешься, и я Людмиле расскажу про проводницу, – нашелся я в ответ и подошел к печке.

Улыбка на круглом лице чуть погасла. Я постарался изобразить невинность и поднял с пола небольшую кочергу.

– Та-ак, – протянула Людмила и слегка отодвинулась от Вячеслава, – и что это за проводница?

– Ябеда, – теперь со стороны Вячеслава прилетел укоряющий взгляд. – Не обращай внимания, Люд, это он со зла так. На самом деле ничего не было, построил глазки в поезде и всё. Этот подлый стукач тоже строил, только у него ничего не вышло.

– Значит, у него ничего не вышло, а у тебя получилось? – Людмила ладошкой ударила Вячеслава по плечу, с таким же успехом она могла шлепнуть по бревенчатой стене.

– Я же к тебе ехал – ну что у меня могло получиться? – сказал Вячеслав, его глаза серьезно смотрели в лицо Людмилы.

– Ну ладно, поверю на первый раз, – улыбнулась Людмила.

Вячеслав украдкой показал мне высунутый язык. Я отвернулся, открыл дверцу и помешал догорающие угли. Полено в печке стрельнуло под кочергой, ещё минут десять и можно будет закрывать отдушину.

– А всё равно стих подходит к вам, – буркнул я и вновь отошел к столу.

– Подходит-подходит, только не ворчи, – прошептал Вячеслав и скосил глаза на спящую Ульяну.

Я понимающе кивнул, отвернулся от влюбленных, чтобы не смущать. По стене полз черный жук, его большие усы покачивались из стороны в сторону. Он следовал по направлению к двери, влекомый тонкой струйкой свежего воздуха. Я ещё немного понаблюдал за ним, как он одолевает перепады бревенчатой стены, что для него были глубокими ямами и оврагами. Он стремительно перебирал лапками, иногда замирал, когда попадал в перепад света и тени. Я решил ему помочь и вынес за длинный ус за порог.

Прохладный воздух тайги бросил в меня целый букет запахов. Жук стремительно исчез в ночной тиши, даже не оглянулся напоследок, неблагодарный. Я глубоко вдохнул пару раз и вернулся в комнату. Хотел что-нибудь прочитать в тусклом свете лампы, но перед глазами снова разворачивались воспоминания, опять оживали перевертни и берендеи, снова мелькали смертоносные ведари.

Глава 22

– Вставай, вставай! Не время сейчас лежать, нам нужно убираться отсюда побыстрее, – тянула меня за руку ведарша.

Я ощущал себя выжившим под асфальтным катком. Особенно горели плечи, на них будто капали раскаленным металлом. Укусы болели также яростно, как и в тот день, когда меня укусила Марина. Зеленые нашлепки шипели на ранах, кровь загустела и потемнела.

– Сейчас, тетя Маша. Дай пять минут, и я буду как огурчик, – попытался улыбнуться я.

Вой падающих берендеев звучал недолго, такой же всплеск, как и от упавшей «Нивы» прервал терзающий душу звук. Я приподнялся на дрожащих руках, судороги пробегали по телу, боль молниями хлестала по укусам. Стон пробился сквозь сжатые губы. Я не думал о том, что свечу голой задницей перед пожилой женщиной, и комары благодарно жужжат над открывшимся пиршеством. По рукам проползла слабость и заставила их бросить тело вперед. На зубах захрустели песчинки, я впился в упавшую ветку и волокна скребанули по небу.

– Жень, нужно идти. Понимаю, что тяжело, но постарайся, – просила тетя Маша.

Я выплюнул остатки горькой коры и сделал ещё одну попытку. На этот раз удалось встать на четвереньки. Слабость норовила снова пригнуть к земле, но я смог перебороть себя. В голове мутилось, обед выплеснулся наружу желтоватой блевотиной.

– Вот, оденься! Накинь на себя что-нибудь из одежи перевертней, хотя бы раз походишь в хорошем костюме.

– Что-то последнее время я постоянно донашиваю обноски перевертней! Когда же смогу своё-то надеть? – я почувствовал, как губы скривились в саркастической улыбке, и тут же боль вознаградила меня за сарказм, чуть не сунув лицом в дурно пахнущую лужу.

– Придет время и оденешься. Поблизости ещё могут быть оборотни, так что одевайся! – прикрикнула ведарша.

Я скосил на неё взгляд, похоже, Александру приходится несладко с такой наставницей. А я ещё удивлялся – когда он успел стать таким быстрым и сильным. Тут не захочешь, так заставят. Морщась от боли, я кое-как натянул штаны, всё-таки отвернулся от тети Маши – какое-то чувство стыда заставило это сделать. Штаны оказались великоваты, пришлось прокручивать лишнюю дырку на ремне. Светло-голубая рубашка пришлась впору, а начищенные ботинки чуть-чуть жали.

На плечах рубашки тут же возникли зелено-красные пятна, превратившись в причудливые эполеты с цветами флага Карельской Республики. Ткань тут же набухла и прилипла к плечам.

– А может перебинтуем? Вон рубашки можно на полосы порвать, – я кивнул на оставшуюся одежду.

– Через час всё одно придется менять, так что лучше пусть выходит само. Кровь у тебя остановилась, а когда мышцы сращиваются – они завсегда болят. Зато поймешь всю прелесть оборотничества, когда заживает всё как на собаке. А это мы возьмем с собой, когда зарастет, то сможешь чистое одеть, – ведарша ловко скрутила всё в один узел и крепко связала углы пиджака.

Мертвые перевертни смотрели вытекшими глазницами на такой факт мародерства. Слабость принуждала согнуть колени и улечься. Неважно где, важно что улечься и немного поспать. Я последний раз окинул окровавленную поляну, два голых тела и пучки шерсти. Что-то в последнее время слишком часто начали на нас нападать, или мы приближаемся к заветной цели?

– Тетя Маша, а этих старых перевертней много нам встретится на пути? Хотелось бы знать, сколько комплектов белья с собой брать, – я окликнул уходящую ведаршу.

Она не обернулась, но слегка замедлила шаг. Подождала, пока подойду и пошла рядом.

– Не знаю, Жень! Я помню только пятерых, когда они напали в Мугреево. Двоих мы уничтожили, так что осталось трое, да ещё и Юля, – вздохнула ведарша.

Мертвые перевертни остались на маленькой полянке, загорелые тела побелила подглядывающая сверху луна. Только что здесь повеселилась смерть, но вновь она обошла нас стороной, забрав взамен другие жизни. Пять вместо двух. Кажется, что цена большая, но на мой взгляд лучше буду жив я, чем перевертни. И если бы обыкновенному человеку предоставили выбор – он или пять человек, то я думаю, что большинство кричащих о драгоценности человеческой жизни стыдливо отвернулись от пятерых умирающих.

Я шел за женщиной, на плечах словно переваливались горящие угли. Искусанные губы тоже саднили. А перед глазами вставала оторванная голова перевертня и его укоризненно смотрящие глаза.

Мой первый убитый враг!

Когда был мальчишкой, то зачастую играли в «войнушку» – устраивали засады; вытаскивали раненых и «убивали». Выскакивали с криками «Бах-бах! Ты убит!» и порой долго спорили, что не убит, а всего лишь ранен – в руку, ногу, голову. Иногда «войнушка» заканчивалась дракой, но всё равно участники возвращались по домам живыми и здоровыми. А совсем недавно я убил по-настоящему.

Это в фильмах можно увидеть, что один человек воспылал к другому ненавистью, убил его и спокойно отправился пить пиво. Сейчас же меня колотила дрожь, внутренние мурашки волна за волной накатывали на грудь, отдавались в голову. Может, когда-нибудь я и научусь смиряться с убийствами, или поврежусь умом, как сосед, который вернулся с Чеченской войны. Тот сначала улыбался при разговоре с тобой, потом мог неожиданно заплакать и уйти, не прощаясь. Он ничего не рассказывал, но его мать говорила, как страшно он кричал по ночам. Чтобы заглушить воспоминания он уходил в месячные запои, потом брал себя в руки, начинал бегать по утрам и висеть на турнике. Такое чередование не пошло на пользу, и на пробежке его догнал сердечный приступ. Война забрала недостреленного солдата.

В каждом хрусте под ногами я слышал слова «Пус-ти, у-мо-ля-ю! У ме-ня ма-лень-кий сын!» Так мог сказать отец Александра, если бы он оказался на месте перевертня.

– К этому невозможно привыкнуть, – прошептала ведарша, – с этим можно только смириться.

Я вздрогнул – неужели она прочитала мои мысли?

– Вы о чем, тетя Маша?

– Да вижу по твоему лицу, что думаешь о перевертне, или берендеях. Вот и говорю, что к смерти невозможно привыкнуть, но можно смириться. Она всегда рядом с нами ходит, поджидает момент, чтобы забрать с собой. Ты сделал всё правильно, так что не кори себя! – ответила ведарша.

Я обогнул ствол сосны и поймал себя на мысли – как же ведарша так спокойно может идти по ночному лесу и не спотыкаться. Потом вспомнил про наши с Александром прятки. Да-а, очень уж непростые они люди.

Они всего лишь пища…

– Первый раз такое, вот и не могу прийти в себя.

– Думаешь, у тебя одного такое было? Когда Сашка первого своего перевертня убивал, то ручонки тоже дрожали, а теперь, хоть и отворачивается, но бьет без промаха. Я снова почувствовала Зов, так что пойдем по нему. Эх, жаль, что рюкзаки улетели вместе с «Нивой». Придется на подножном корму существовать, – сказала тетя Маша.

Мне что-то мешалось в кармане, и я ощупал плоский предмет. Бумажник! Кожаный прямоугольник удобно лег в руку, я разложил его и не смог удержаться от присвистывания – годовая зарплата отца лежала на моей ладони. Тетя Маша обернулась и кивнула, глядя на бумажник.

– Ну вот, одной проблемой меньше, какая-никакая польза от перевертней!

Она легко скользила между стволов, подныривала под низкие ветви чахлых березок, обходила мохнатые ели. Заросли папоротника скрывали её по пояс, сквозь связанный узелок одежды она просунула палку и перебросила на плечо.

Я огляделся по сторонам – никакого движения, неслышной тенью скользнула сова и пропала среди стволов. Сова на древесном наросте, вспомнил свой предел, когда кошмар казался реальностью. Тогда невозможно было определить, где бред, где реальность, но помню, что страшно хотелось кого-нибудь убить. Убить и съесть. Вот недавно убил, и что-то про еду не вспомнилось, может потому, что кровь другая? А у ведарши та, что нужно…

Чтобы отвлечься от этих мыслей я рискнул снова заговорить с идущей ведаршей. Озабоченная складка на морщинистом лбу разгладилась, похоже, что она зря волновалась, и в засаде принимали участие только трое перевертней. Интересно – ведаршу в самом деле недооценивают, или старые перевертни настолько глупы, чтобы умирать поодиночке?

– Тетя Маша, а как вы почувствовали предательство? Я вот как закемарил, так бы и улетел вместе с машиной к рыбам в гости.

– Нервничали они много, и явно не из-за сидящего ведаря. Да и на заправке, когда они выходили, услышала их разговор. Это ты рожу плющил, а мне всегда нужно быть начеку! – проговорила ведарша.

Я увернулся от раскидистой ели, но она всё равно мазнула по плечу тяжелой лапой, заставив ойкнуть. Почти физически ощутил, как треснула зеленая корка под тканью. Ведарша повернулась на мой возглас.

– Давай-ка поменяем примочку. Я сейчас помогу снять рубашку!

Намокшая от сукровицы, травяного сока и крови, рубашка с трудом отделялась от тела. Эполеты успели ороговеть и почти не гнулись под сильными пальцами ведарши. Я попытался увидеть, как обстоят дела с ранами. В тусклом свете луны плечи темнели синевой, словно их окунули в грозовую тучу и от пятен черными молниями расходились прожилки. Вид ран похож на ту, когда меня укусила Марина.

– А я не стану берендеем-перевертнем? Может, буду каким-нибудь новым видом? Беренвертнем или перендеем? – попытался пошутить, пока ведарша растирала на твердых ладошках травы.

– Нет, ты как был балаболом, так им и останешься, – хмыкнула тетя Маша и аккуратно разложила по плечам кашицу. – Не переживай, в тебе течет кровь берендея, она совладает с отравой перевертня.

Новый жар полился на плечи, но уже терпимый, словно капали растаявшим воском или поливали йодом. Обнаженное мясо поблескивало в серебристых лучах луны, что пробивались сквозь тяжелые лапы, но раны почти затянулись тонкой пленкой. На эту-то пленку и легла зеленая масса. Эх, если бы такую мазь накладывали в детстве, то никакие порезы не были бы страшны, а то перемажут зеленкой, и ходишь с бриллиантовыми коленями.

– А что за травы такие вы растираете? На будущее пригодится, – скривился я в тот момент, когда пытался надеть рубашку.

– Донник, тысячелистник, можно было бы ещё зверобоя добавить, но ты от него бежать будешь, как наскипидаренный, – ответила ведарша, придерживая за воротник рубашку.

– Буду знать, чем сыну локти да коленки мазать, – я ойкнул от проблеска боли, когда завел руку, чтобы попасть в рукав.

– Какой быстрый, ты сначала доживи до сына-то.

– Доживем, будет и на нашей улице праздник, – я попытался приободрить ведаршу.

– Ну да, твоими бы устами да мед бы пить! Не отставай, а то один пойдешь, – пригрозила тетя Маша и подхватила сверток.

Папоротник хлестал по ногам, намекал на то, чтобы остаться в темной глуши и дождаться цветения своего прекрасного цветка. Орешник пряно пах, по ноге скользнул чей-то холодный хвост. Мышь! Я хотел было метнуться за ней, но боль в плечах резанула острыми бритвами. Коротко свистнуло, и следом раздался предсмертный писк.

– Я отвернусь. Понимаю, тебе для восстановления нужны силы, – тихо сказала ведарша и подняла с земли мохнатое тельце, проткнутое иглой. – Постарайся сильно не испачкаться.

– Спасибо. Я… запнулся.

– Ну-ну, – ведарша прошла чуть вперед, чтобы не смущать меня.

Я тоже отвернулся от ведарши и постарался не очень громко чавкать. Ещё теплая кровь струйкой потекла в горло, шерсть застревала на зубах, косточки хрустели. Однако жизнь другого существа помогала мне. Я чувствовал, как волокна и перемолотые кости тают в желудочном соке, перерабатываются в новый материал и устремляются к плечам. Отверстия от клыков заполнялись, мышцы сращивались, сухожилия крепли. Было ощущение, что кто-то изнутри нагревает пластиковую бутылку и разглаживает вогнутые края, спаивает разрывы.

– Пожрал? – буркнула ведарша. – Тогда поторопимся, скоро выйдем на дорогу.

Кусты раздвинулись. Я чуть не свалился в придорожную канаву, поскользнувшись на прелой листве. Трещины асфальта змеились по дороге, словно морщины по лицу тети Маши. Мы выбрались на двухполоску и ведарша махнула рукой в сторону севера. Что мы идем на север я понял позже, когда увидел мохнатые стволы деревьев, что смотрели в сторону нашего движения.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась ведарша.

– Ещё пара мышек и можно будет пригласить меня на танец, – хмыкнул я.

– Тогда давай-ка свернем с дороги и разведем костерок. От полянки далеко ушли, так что можно будет немного поспать, а то вместо мышек на меня ещё попробуешь кинуться. Что девчонки скажут, если ты без зубов полезешь целоваться? – ведарша кивнула на стену деревьев. – Вон там и заночуем, а ты пока набери сухостоя.

– Откуда же огонь возьмется? – спросил я, когда поднял несколько веток. – Все наши вещи уплыли вместе с «Нивой», теперь рыбы спичками балуются.

– Не волнуйся, лучше замолчи и замри, – шепнула ведарша.

Я уже понял, что команды тети Маши нужно выполнять беспрекословно. И не только потому, что она спасла мне жизнь. Замер и увидел, куда она смотрит. Серенький комочек скорчился под широкими лапами ели и глазел на нас черными бусинками. Если не присматриваться, то можно пройти рядом и не заметить спрятавшегося зайца.

Короткий свист и на завтрак у нас появилась зайчатина. Ведарша вытерла иглу и засунула к остальным. Углубившись в лес, мы остановились возле большой поваленной сосны. Костерок разожгли по другую сторону мшистого дерева, чтобы с дороги не виднелся оранжевый огонек. Со своей половиной зайца мне вновь пришлось отвернуться, чтобы не портить видом перепачканной рожи аппетита тети Маши. Ещё одна жизнь отдала свои соки на моё скорейшее выздоровление. Сорванными кустиками брусники я кое-как утерся и почистил руки. Только после этого вернулся к сложенному костерку.

Тетя Маша показала, как разжечь огонь двумя деревяшками. Такой способ я раньше видел только в кино и то, там долго и упорно терли палочку между ладонями, чтобы от трения загорелась сухая трава. Ведарше хватило трех минут – настолько быстро двигались её ладони.

Железными пальцами она освежевала свою половину зайца и насадила его на тоненькие прутки. Ароматный запах жареного мяса поплыл над кустами можжевельника, коврами черники, к ним приплетались далекие оттенки багульника. Мы специально отошли подальше от белеющих кустиков, чтобы по пробуждению не болела голова. Я наблюдал за ней в полудреме. Не заботясь о внешнем виде, улегся на мягкий мох и чувствовал, как внутри происходит работа.

– Поспи немного, Жень, – сквозь тонну ваты донесся голос тети Маши. – Опасности пока не чую, так что можно не тревожиться. Скоро утро, так что набирайся сил.

– Да я в норме, – язык отказывался ворочаться. – Только медленно моргаю.

– Давай-давай, я покараулю, – последнее, что я услышал перед провалом в сон.

Утром я подскочил с места и встревожено огляделся по сторонам – что снилось не помню, но что-то тревожное. Полупрозрачный туман струился по земле, словно земля превратилась в стыдливую девушку, лежащую на пляже, и пыталась натянуть шифон, чтобы скрыть тело от жадных мужских взглядов. Как и у девушки, у земли это плохо получалось.

Второй мыслью явилось ощущение того, что плечи не болели. Я взглянул на сидевшую у угольков ведаршу и с улыбкой сделал пародию на «Цыганочку».

– Я же говорила, что заживет как на собаке, – усмехнулась тетя Маша. – Вон от зайцанемного осталось, можешь заморить червячка.

На листе лопуха лежала поджаренная нога, её вид среди зелени так подхлестнул чувство голода, что рот моментально наполнился стаканом слюны. Косточки хрустнули на зубах, и мясо скользнуло в «топку». Я ощущал себя на уровне хорошо выспавшегося человека. Бодрость во всем теле хлестала через край и не скажешь, что только вчера пытался проститься с жизнью и стонал от боли в укусах. Кстати, как там они?

Я снова с трудом отодрал присохшие «эполеты», треснувшая зеленая корка посыпалась засохшим пластилином. Обнажились круглые бордовые пятнышки, словно я заснул на пуговицах, и они отпечатались на коже. Ни запекшейся крови, под которой бы вечно чесалось, ни сочащегося гноя – только точки на коже. И впрямь зажило как на собаке. Я присвистнул от удивления.

– Вот и ладушки, можешь умыться, вон в том овражке есть лужа, но не вздумай пить! Мало ли там чего с дороги нанесло, – ведарша показала на зеленеющую осокой вымоину.

– Не пей – козленочком станешь, – вспомнил я приговорку из детства.

– Ага, как ещё можно было детей удержать от плохой воды? А в сказке четко сказано: «Терпи до хорошей воды!» – усмехнулась ведарша.

Вода оказалась холодной, пахнущей гнилой травой и сырым деревом. Я бы и так не подумал её пить, а после слов ведарши и подавно. Нет, конечно, козленочком не стал, но почву бы изрядно удобрил. Отфыркиваясь и расплескивая воду, я смывал с себя вчерашний день, запекшуюся кровь на подбородке, остатки крови с тела, засохшую сукровицу вперемешку с зелеными потеками. Если бы так можно было смыть воспоминания… Взять и окунуться в воду, а вынырнув – забыть всё случившееся. Кто-то так ныряет в водку, но это не помогает, лишь добавляет мучений на утро.

– Воти молодец! – приветствовала моё возвращение ведарша. – Грязную рубаху я сожгла, так что закидай костер и одевай новую. На этот раз обращайся аккуратнее, а то всего одна осталась.

Опять обноски, полный карман денег, а я вынужден надевать потные вещи какого-то перевертня! Так я бурчал про себя, а на лице старался изобразить счастливую улыбку. Но кого я пытался обмануть?

– До города потерпи, а там заменим, брезгливый ты мой! – улыбнулась ведарша. – Пойдем, Зов ещё в силе, нам не очень много осталось.

Костер недовольно зашипел, когда я забросал его влажным мхом, потоптался, и затушил по-пионерски. Тетя Маша успела отойти к дороге, а белок я не стеснялся.

По дороге поехали машины, такие редкие ночью, сейчас они попадались раз в полминуты. С разрешения ведарши я начал голосовать и спустя два километра поднятых рук возле нас остановился «Камаз». Небритое лицо крупного мужчины взглянуло на нас из правого окна.

– Туристы?

– Натуралисты! – весело ответила ведарша. – До Кургана подкинете, а то что-то мы силенок не рассчитали.

– Ага, ты мать может и не рассчитала, судя по одеже давно идешь, а вот этот хлыщ словно с бала вышел, – хохотнул мужчина и открыл дверь. – Залезайте, по дороге расскажете.

За рулем сидел ещё один мужчина, не уступающий по габаритам первому, он сверкнул в нашу сторону металлическим зубом.

– Только уговор такой: в туалет часто не проситься, водку с клофелином не предлагать. Если новые анекдоты есть, то выкладывайте, а то уже седьмые сутки в пути и по радио успели все выучить.

– Ох, этого добра как грязи, только подвезите, люди добрые, – ведарша с кряхтеньем забралась на сиденье.

Я-то знал, что она с земли может на крышу «Камаза» залезть, так что немного удивился неуверенности и замешательству тети Маши. Она начала играть роль пожилого и уставшего человека, но зачем? Я залез следом. Может она снова что-то почуяла? В любом случае дверца захлопнулась, заговоривший первым мужчина залез на лежанку позади нас, машина с легким подергиванием тронулась.

Если бы мужчины знали, что за пару они подхватили по доброте душевной и чем это для них закончится, то уволились бы в тот же день, когда пришли устраиваться водителями дальнего следования…

Глава 23

– Так говорите, проблем нажили? – спросил Андрей. – И теперь торопитесь?

Тетя Маша мягко улыбнулась ему, водитель оказался мужчиной словоохотливым. Синеватые прожилки на дряблом носу выдавали любителя расслабиться после рейса, а то и во время, когда не за рулем. Прожаренное весенним солнцем лицо бороздили глубокие морщины, желтоватые от табака неровные зубы охотно показывались, когда он смеялся на очередную прибаутку тети Маши.

Понимаю, как ему тяжело в пути с таким напарником как Максим. Крупный мужчина с пивным брюшком сначала послушал на ходу придуманный рассказ тети Маши, и покачал коротко стриженой головой, на которую словно просыпали муку – так седина покрыла русые волосы. Он пробурчал что-то вроде: «Эх, и как же такое могло произойти. Да что удивляться, если правительство только на свой карман и смотрит». После этих слов он отвернулся к стенке, подложил правую руку под тонкую подушку, а левой накрыл ухо, чтобы полностью отдалиться от окружающей реальности. После пяти минут мы услышали легкое похрапывание со стороны тельняшки.

По легенде, что рассказала ведарша, мы владели небольшим магазином, и не собирались платить местным бандитам за «крышу». Вот за это нас и вывезли в лес, «для разговора». Разговора не получилось, и нам удалось ускользнуть от бандитов. Теперь мы вынуждены ехать в Курган за помощью, чтобы вернуться с подкреплением. Начальник милиции приходится нам дальним родственником, поэтому и едем к нему с поклонной головой. Всем известно, что бандиты срослись с милицией, так что одна надежда на семейные корни. Дальнобойщики только покачали головой, что так далеко ехать приходится. Сами они ехали до Челябинска, так что могли подкинуть только до этого города, а дальше мы уж сами.

– Да уж, знали бы где упасть – соломки бы раскидали, – покачала головой ведарша.

Она старалась говорить потише, чтобы не разбудить лежащего Максима, на что Андрей только махнул рукой.

– Не шепчитесь, Мария, он всё равно не проснется. Умаялся за ночь, вот и отсыпается. Мы же как раз перед вами поменялись местами. Груз ждут, а у нас поломка на пути произошла, теперь приходится нагонять. Эх, жизнь наша бекова, нас ага, а нам некого,– улыбнулся водитель и посмотрел на ведаршу.

– Да знаю я эту присказку, ты матерись, если не в мочь. Знаешь, как я на сына порой хавальник раскрываю? Вся деревня высыпается на улицу, чтобы послушать, – в ответ хмыкнула ведарша.

– Это да, у меня тоже знакомая в магазине работает. Хорошая бабенка, всегда в долг дает, она знает, что без отдачи не останется. Так вот, она как-то при мне так четверых мужиков покрыла, что те забыли за чем и пришли. Стояли, глазами лупали и обтекали. Потом извинились перед ней, да и ушли ни с чем. Хорошая женщина, – повторил Андрей и причмокнул.

– Да ты никак ходок? – спросила ведарша.

– Ох, Мария, это я в молодости был ходоком, когда лет было столько же, сколько вон Женьке. А сейчас же что за гульба? Под бочок к милой, да и захрапел до утра, а раньше только утром и слазил, взмыленный как конь, – говорок водителя напоминал костромской, так же «окал».

– Да ты боярышник почаще в термос заваривай, дикий овес с петрушкой в салаты добавляй. Коня не обещаю, но на пони потянешь, – хитро сощурилась ведарша.

Я разморился от покачивания могучей машины. В кабине пахло крепким мужским потом, запахом старых носков, бензином и дорожной пылью. По радио мурлыкало что-то из попсы, песня под которую хорошо дергаться, но лучше не вникать в смысл. На внутренней стенке дверцы нагрелся привернутый на саморезы линолеум, и оттенки химии тоже ворвались в какофонию запахов. Я смотрел сквозь приспущенные веки, как под капотом исчезает асфальт.

– Мария, я сейчас это запишу, спасибо. А то бывает, что и в аптеку приходится бежать, – сказал водитель. – Оно вроде бы кажется, что работа сидячая да ненапряжная. Вот ты знаешь, зачем водители при остановке колеса пинают?

– Чтобы хозяйство от ног отлипло, – усмехнулась ведарша. – Это старый анекдот, а вот новый слышал, про то, что дальнобойщики-импотенты привозят груз на сутки раньше?

– Какой же это анекдот, – скривился Андрей. – Это суровая правда жизни. Как по живому срезала. Женька может знает? Сейчас у молодежи бывают интересные истории.

Я очнулся от полудремы. Оба человека замолчали и ждали, когда я им отвечу. Перемотав в голове кучу анекдотов выбрал один из «забористых».

– Знаю, только он с матом. Я заменю это слов другим, хорошо? – я увидел, как поморщилась ведарша. – Маме не нравится, когда я матерюсь, только она имеет на это право. Так вот уходит на пенсию дальнобойщик и друзья ему дарят кабину от «Камаза». Через год приезжают в гости, он счастлив, жена сияет. У нее спрашивают: — Ну как? — Спасибо за подарок — жизнь прожила, а такого удовольствия, как в кабине, никогда не получала! Только одно плохо — каждое утро он открывает дверь со словами: "Пошла на хрен отсюда!"

Дальнобойщик громко рассмеялся, тетя Маша лишь улыбнулась. Оно и понятно – среди дам такой анекдот не проходит, коль скоро оскорбляет их женскую солидарность. Я поставил себе на память зарубку, что больше анекдотов не рассказывать. Не все истории из мужского общения приятны женщинам.

Андрей смеялся до появления слез из глаз, хохот перекатывался со стуком каменных голышей на водопаде. Громоздкая машина даже вильнула в сторону, когда он немного отвлекся от дороги. За спиной недовольно заворочался Максим, и Андрей тут же перестал смеяться, хотя неслышный смех вырывался сквозь улыбку, и судороги сотрясали крупное тело.

– Нужно будет запомнить и мужикам рассказать, – проговорил Андрей, когда смог взять себя в руки.

– Запомни, и про водителя-импотента тоже расскажи, – хмыкнула тетя Маша.

– Ладно тебе, Мария, это же шутка, – попытался скрасить неловкость водитель.

– Вот после таких шуток и не стоит ожидать, что жены будут вам рады, – буркнула ведарша.

Они ещё беседовали о взаимоотношениях между мужчинами и женщинами, а я вновь закрыл глаза и погрузился в дремоту.

Солнце пригревало по-летнему жарко, чтобы оно не светило в глаза пришлось задвинуть шторку на окне. Кабина «Камаза» сама по себе напоминала каморку аккуратных жильцов. Никаких окурков на полу, стекла протерты, на сиденьях чехлы. Я пару раз ездил с соседом, работающим на птицефабрике, до Иваново и обратно. И сейчас понимал, как разительно отличалось отношение к чужому и своему. Чужое не жалко и в соседскую машину было противно залезать – кругом грязь, пыль, замасленная ветошь. А в этой кабине чувствовалась хозяйская рука.

Мимо проносились деревушки с невысокими домиками, густые леса с высоченными деревьями, широкие поля, зеленеющие свежей порослью. Сквозь полуопущенные ресницы я наблюдал за чередованием картин в лобовом стекле. Краем уха прислушивался к говорку водителя и ведарши. Оказалось, что дальнобойщики везли в рефрижераторе мясные туши, при этих словах я невольно сглотнул возникшую слюну.

Ещё полдня и мы проскочили Уфу. Ехали по объездной дороге, и я не смог оценить прелести города, остановились только возле Юрюзани. На отдалении от города расположилась стоянка для дальнобойщиков и рядом с ней высилась гостиница «Асмодей», или как её называют в американских фильмах – «Мотель». Андрей тогда ещё хвастливо произнес: «Здесь готовят самый вкусный шашлык!» Действительно, у двухэтажного кирпичного здания расположились около двадцати фур. Среди длинных гигантов расположились легковые автомобили, «пузотеры» – как их пренебрежительно назвал проснувшийся Максим.

– Почему «пузотеры»? – поинтересовался я, когда пожилая официантка принесла четыре порции душистого шашлыка.

Стены внутри кафе обделаны вагонкой, создавалось впечатление, что находишься в предбаннике добротной сауны. Деревянные столы вычищены, металлические стулья с высокими спинками походили на скелеты маленьких жирафов. Сиденья же «скелетов» оказались мягкими и удобными.

Куски прожаренного ароматного мяса оставались на длинных шампурах, и посетителям самим предлагалось решать как есть произведение поварского искусства: либо отдирать зубами волокна пузырящегося жиром кусмана, не снимая его с полосы нержавеющей стали; либо стягивать на тарелку и ножом обнажать коричнево-розовое нутро, насаживать на вилку горячие кусочки и макать их в обжигающий соус. Я предпочел рвать зубами с шампура, пластиковой ложечкой отправляя вдогонку порции соуса. Рядом желтела вареная картошка, обильно сдобренная порезанной зеленью и политая подтаявшим сливочным маслом.

– Да посадка у них низкая, вот и трут пузом там, где мы проходим даже не ойкнув, – пояснил Максим.

Никого не пришлось уговаривать съесть хотя бы кусочек. Хотя ведарша и пыталась создать впечатление интеллигентной женщины, но тоже не удержалась перед великолепным запахом и вкусом. Быстро орудуя ножом и вилкой, она не отставала от мужчин в поедании таящего на языке мяса.

– Ага, нашли с чем сравнивать, что легковушка, а что «Камаз». Это всё равно, что вот этот шашлык и сырое мясо, – брякнул я и получил от ведарши толчок под ногой.

«Держи себя в руках» – сказал её нахмуренный взгляд, но мужчины не поняли моё сравнение и согласно покивали.

– Ну что, ели ещё где такой шашлык? – сыто отдуваясь, откинулся на спинку стула Андрей.

Я тоже ослабил ремень, порции были большими и вкусными. Ведарша потихоньку попивала чай из луговых трав.

– Нет, вы были правы, тут действительно самый классный шашлык. Можно я заплачу за стол? За дорогу хотя бы рассчитаюсь, – я перехватил листок со счетом, написанный от руки, у подошедшей официантки.

– Ну, если деньгами богат, то отчего же не отблагодарить? – улыбнулся Максим.

Это была его первая улыбка, в основном он хмурился и имел такой вид, словно умножал и делил в уме тысячи и миллионы. Говорил он мало и неохотно, поэтому понятна радость Андрея, когда он подобрал нас на дороге – хоть с кем-то поговорить и кому-то высказаться.

Андрей отошел к столику, за которым обедали знакомые водители, а мы допили чай и вышли на улицу. Я сказал ведарше, что ухожу попудрить носик, на что она кивнула и пошла следом за Максимом.

Вернувшись, я застал её возле «Камаза», тетя Маша молча всматривалась в даль. Такой одинокой показалась мне эта женщина, задумчиво-печальная в своём спокойствии, что невольно вспомнилась «Ярославна» Владимира Серова. Сытый желудок давал пищу и уму, оттого и пришло на ум подобное сравнение. Всегда удел женщин ждать возвращения мужей, сыновей, отцов. Вот и меня дома ждет мама. Кольнуло в сердце и я услышал голос: «Она тебя ждет не таким!»

«Они всего лишь пища…» – снова пронеслась не дающая покоя мысль. Я встряхнул головой, прогоняя мрачные думы, и подошел к ведарше.

– А где Максим?

– Да вон залез под машину. Чего-то подкручивает, – ответила ведарша. Её глаза всё также задумчиво смотрели вдаль.

– Что-то чуете? – спросил я у ведарши, чтобы как-то поддержать разговор.

– Беду чую, Жень. Большую беду, по сравнению с которой наши драки лишь детской возней в песочнице покажутся.

Мимо прошли двое широкоплечих мужчин, и ведарша на время замолчала. Она проводила их взглядом, мужчины сели в заведенную темнозеленую «десятку» и тонированные стекла закрыли их от находившихся на стоянке.

– Теть Маш, от этих, что ли беда придет? – я кивнул на отъезжающую «десятку».

– Нет, Жень, не от этих. Я чую, что Юля рядом с Ульяной находится. Пока ты в лесу спал, сон меня тоже сморил на десять минут, вот и увидела я, что дочь Пастыря набирает кровь из детского пальчика. Нам бы поторопиться нужно, – проговорила ведарша.

– Так это всего лишь сон, теть Маш, долго думали об этом, вот и приснилось. Мне тоже пару раз снилось, что я не сдам диплом. Причем второй раз я вообще был в одних трусах. Но ничего, сдал и всё обошлось, – приободрил я поникшую ведаршу. – Сейчас потороплю Андрея, да и поедем. А вон как раз и он идет.

К нам приближался водитель «Камаза», ворот клетчатой рубашки был распахнут, на волосатой груди блестели капельки пота. Он утирал рукавом вспотевший лоб.

– Заставили четыре стакана чая с ними выпить, вот же черти. Теперь останавливаться буду через каждые пять километров, – улыбнулся он нашим взглядам. – Давно с ребятами не виделся, то я в рейсе, то они на дальнобой ушли. Где Максим?

– Тут я. Соскучился что ли? – из-за кабины вышел другой водитель. – Сцепление у нас барахлит, до точки дотянем, а дальше на капремонт придется вставать.

– По тебе соскучишься. Сейчас с Серегой Тимофеевым разговаривал, так он рассказывал, что на дороге появились новая «гопота», их на все «пожарные» обули. Говорил, что ставят под стволы и шманают всё подряд, так что доставай помповик, не дай Бог пригодится, – ответил Андрей и повернулся к нам. – Ну как, не страшно ещё ехать с дальнобойщиками? Или подождете другую машину?

Мы переглянулись с ведаршей, та пожала плечами, мол, всё одно на чём добираться. Она кивнула водителям.

– Мы едем с вами, на переправе коней не меняют.

– Тут ехать-то осталось всего ничего, может быть и прорвемся, – утешил Андрей.

С нашим везением только и оставалось надеяться на этот прорыв! Я усмехнулся своим мыслям, когда залезал в кабину. На этот раз позади кресел расположился Андрей, а Максим сел за руль. Его хмурое лицо уставилось в лобовое стекло, и он отключился от всего. Ведарша посмотрела на него и попросила меня поменяться с ней местами. На крайнем сидении она свернулась калачиком, и закрыла глаза.

Я в очередной раз поразился её стойкости – ведь она не спала этой ночью, а так спокойно вела себя, словно прекрасно выспалась. Да уж, даже боялся представить, какие запасы сил скопились под этой тщедушной на вид оболочкой. Она снова показалась такой жалкой и уставшей. Я отвернулся от женщины и уставился на дорогу.

Ох, не зря упоминал про везение, не проехали и сорока километров, как я увидел, что на руле дернулась рука Максима. Проследив за его взглядом, я увидел в зеркале заднего вида ту самую темнозеленую «десятку». Может и у меня просыпается «чуйка»?

– Думаете, это они? – спросил я у водителя.

Тот не ответил, а только завел руку за спину и потряс лежащего Андрея. Мужчина недовольно проворчал и сел на лежанке.

– Ну что ещё?

– Не зря тебя Серёга предупреждал, вон на хвосте повис тонированный бочонок, – процедил Максим.

Андрей зашевелился на лежанке, отогнул верхний край обшивки, обнажив небольшой тайник. Оттуда он достал помповое ружье. «Бекас». Такое же ружье хранится у нас дома, как сказал отец: «На всякий случай!». Мда, если я обернусь дома, то случай очень быстро представится.

Склеенные скотчем патроны Андрей быстро отделил друг от друга, один патрон ушел в патронник и четыре в подаватель. Я не раз видел, как отец иногда проделывал такие же движения, но впервые эти движения делались для охоты не на тень, а на самую опасную дичь – человека.

Темнозеленая машина обошла нас с левой стороны и поравнялась с кабиной. Опустилось тонированное стекло, и в окне показался один из мужчин, которых мы видели на стоянке у «Асмодея».

– Эй, руль, тормозни, перетереть нужно! – прокричал мужчина Максиму.

– Не хрен мне с тобой разговаривать, давай до ДПС протянем, там и поговорим! – ответил ему Максим.

Андрея не видно за шторкой, он притаился, как охотник на крупную дичь. Ведарша проснулась от громкого голоса и теперь напряженно вслушивалась в ругань с улицы.

– Тормози, баран, или все колеса пробьем! – донесся с улицы голос и для убедительности добавились несколько матерных слов.

Я чуть вытянулся и увидел, что мужчина передернул затвор на автомате. Такие же небольшие смертоносные игрушки я видел у сотрудников милиции, АКС74У – если мне не изменяет память. Хоть какая-то польза от уроков ОБЖ, на которых мы в основном играли в морской бой, но зато с упоением рассматривали оружие на картинках. Теперь же короткое дуло смотрело в сторону массивных колес. Опустилось заднее окно, и из глубины показался ещё один автомат.

– Тормози, Максимка, может, малой кровью обойдемся, – тихо скомандовал Андрей.

– Только вот чьей кровью-то? – буркнул Максим и зло дернул вправо. – Подмять их под капот и всех делов!

Я посмотрел на ведаршу и та подмигнула в ответ. По короткому кивку, я понял, что сейчас главное ей не мешать. «Камаз» сбрасывал скорость, недовольно гудел, как разозленный шмель. «Десятка» по-хозяйски заехала вперед и притормаживала перед нами.

Андрей на всякий случай проверил ход цевья. Поршень ходил как нужно. «Камаз» остановился. Из «десятки» вылезли четыре человека, чем-то они были похожи на ребят с джипа, на тех, кого убила Марина. Или все бандиты похожи один на другого? Одежда на молодых людях подбиралась как на заказ, чтобы подчеркнуть большие мускулы. Спортивные, накачанные. Таким сделать пару вылазок и потом неделю можно не выходить на «работу». Правда, работа у них опасная, многие не доживают до пенсионного возраста.

– Вы не лезьте, – сказал в нашу сторону Андрей.

– Это вы не лезьте, ребята, – скомандовала ведарша. – Жень, дай кошелек и следуй за мной. Твои двое справа. Импровизируем по ходу действия, ты подберись к ним поближе и действуй. За меня не переживай.

Водитель и пассажир слева вышли без оружия, если не считать бейсбольной биты в руках второго. Короткоствольные автоматы были в руках у двух других молодых человек, что вышли с правой стороны. Я протянул бумажник перевертня ведарше, та цапнула его и открыла дверцу.

– Мария, ты куда? – прошипел пока невидимый Андрей. – Сядь на место.

– Сказала же – сидите тихо, – отчеканила ведарша и легко спрыгнула на землю.

Существенная разница с той старушкой, что еле залезла в кабину. Теперь по мягкой земле обочины двигалась амазонка, каждое движение наполнено экономии силы. Почему я раньше не замечал движения людей? Я мог бы на взгляд определить, кто опасен, а кто нет. Эти четыре увальня были не опасны, они походили на тех самых отморозков, которые напали на нас с Александром. Напали той самой злополучной октябрьской ночью, на дискотеке в честь посвящения в студенты, и почти все погибли...

Я спрыгнул следом за ведаршей. С хрустом потянулся. Чужая рубашка затрещала на плечах. Нас встретили настороженно – не привыкли, чтобы к ним спускались пассажиры.

– Мальчишки, сколько мы должны за проезд? – бодрым тоном сказала ведарша.

Черный прямоугольник в её руках раскрылся, и показались корешки денежных билетов. Бандиты явно не ожидали такой прямоты и удивленно переглянулись. Стволы автоматов чуть приспустились. Я подошел сзади к ведарше и проныл:

– Мамань, а как жеж мне на пинджак?

Постарался сделать голос наиболее похожим на голос умственно отсталого. Бандиты с большой дороги сперва напряглись, когда увидели мою не маленькую фигуру за спиной ведарши, но, услышав голос, немного расслабились. Я для создания образа пустил тоненькую струйку слюны.

Ведарша обернулась ко мне, увидела отвисшие губы, бессмысленный взгляд и приняла игру.

– Ох, горе ты моё. Ты зачем вылез? А ну полезай на место! Где твой слюнявчик?

– Послушай маманю, чувак, и нырни в кабину. Маманя толковая попалась, да, пацаны? – встрял в игру тот самый пассажир, что требовал остановки.

Похоже, что он был тут самым главным, раз остальные тут же согласно заржали. Ага, лидера мы вычислили. Короткий ежик, наглые навыкате глаза, нос перебит. Ему бы штаны с тремя полосками на лампасах, на круглую голову кепочку – был бы вылитый гопник, каких любят рисовать в комедийных зарисовках. Правда у гопников редко встречается автомат в руках.

– Мама, а что мальчишки хотят? Они хотят поигрррать? – снова выступил я в роли умственно-отсталого.

– Нет, мой хороший. Мальчики хотят показать нам дорогу. Сейчас я дам им на мороженое, и мы поедем дальше, хорошо? – ведарша отвернулась от бандитов, вытерла носовым платком ниточку слюны, что спустилась до рубашки, и подмигнула три раза. – Ребята, вы уж не обращайте внимания на моего сына, телом Бог его не обидел, зато на уме отыгрался.

Я не думал, что у «железобетонной» старушки появился нервный тик, так что нужно ждать сигнала со счетом «три». Что в скором времени и произошло. Бандиты окончательно расслабились – такой легкой наживы им никогда не попадалось. Ведарша засунула платочек в карман и снова повернулась к молодым людям.

– Мать, ты баба грамотная, половину лопатника отстегни и дуйте дальше. Эй, стой на месте! – лидер передернул затвор автомата и направил дуло на меня.

Или я плохо играл, или ребята были недостаточно расслаблены. Они заметили, как я начал подходить к пассажиру с бейсбольной битой в руках. Нужно снова входить в образ. К тому же водитель вытащил пистолет. Ой, как нехорошо получается-то…

– Палочка! Какая крррасивая, дай поигрррать, мальчик? – протянул я руку.

Парень с битой замешкался, он неуверенно оглянулся на остальных. Вроде как поверил, даже рука дернулась отдать. Потом он отшагнул и завел биту за спину, совсем как малыш в садике, что хочет спрятать любимую игрушку. На широком лице сократился нерв, отчего показалось, что бандит мне подмигнул. Я расплылся в широкой улыбке и снова шагнул, до него оставалось два метра. Легкий прыжок для оборотня, но такой трудный для человека…

Они всего лишь пища…

– Эй, чувак, отвали! Тебе же сказали идти в кузов! – окрикнул другой человек с автоматом. Его голос, по-бабьи писклявый, вызывал желание расхохотаться, но нужно было играть до конца.

– Отойди, Женя! Я тебе потом такую же куплю! – сказала ведарша и запустила руку в кошелек.

Ведарша приблизилась к лидеру и начала отсчитывать купюры. Одна за другой бумажки ложились в раскрытую ладонь. Она выбрала себе удобную позицию, впереди короткостриженный с автоматом наизготовку, чуть в стороне второй, с тонким голоском. Зная её быстроту можно предположить, что дело закончится за несколько секунд, а вот мне ещё нужно добраться до водителя.

Врут те, кто говорят, что под стволом стоять не страшно. Это или люди никогда не стоявшие, или же не верящие, что в них выстрелят. Мне было страшно. Хотя я и знал, что ведарша может быстро поставить на ноги, однако пуля могла попасть не только в мускулы. Хотя, что там говорила Марина? «Довольно проблематично убить оборотня!» Можно сейчас перекинуться, но потом придется уговаривать дальнобойщиков, и не факт, что они не откроют огонь по нам. Вряд ли водители поверят в существование доброго оборотня.

Я помахал в окошко Максиму. Андрей также скрывался за занавеской. Глаза Максима напряженно следили за ведаршей, потом взгляд перекинулся на меня.

– Дядька Максим, а у мальчика есть крррасивая палочка, а он не хочет показать! – протянул я как можно жалостнее. – Жадина-говядина

Максим сочувственно кивнул и поджал губы, да-да, мол, жадина-говядина. Я снова повернулся к человеку с битой. Тот своим отступлением приблизился к водителю с пистолетом. Это хорошо. Человек с пистолетом косил глазами на ведаршу, мимо проносились машины и слышался шелест купюр. Эх, быть мне без «пинджака».

– Ну дай посмотрррреть, не жадничай, – я снова шагнул к мужчине с битой.

– Да дай ты ему, а то ведь не отстанет, – проговорил подобревший лидер бандитов.

У него на руке умещался растущий пласт денежных купюр. Оттого и подобрел? На эти деньги семья из трех человек может прожить месяц, а тут за пять минут «с дороги подобрали». Человек с битой неуверенно протянул мне её. Водитель опустил пистолет, готовый в любую минуту поднять его, но ему не суждено было этого сделать.

– Как раз половина получается, – раздался голос ведарши. – Вот ещё раз, два, три!

На «три» я прыгнул вперед, задрал ладонью широкое основание биты, и с такой же силой, как пресловутый «бэттер» бьет по летящему мячу, врезал по разъевшейся морде. Разбитый нос хрустнул под алюминиевым снарядом, капли крови мелкими шариками брызнули в разные стороны и окатили мой ворот рубашки.

Прежде, чем «жадина-говядина» начал валиться назад, я шагнул к водителю и с размаха пнул по поднимающемуся пистолету. Выстрел опалил висок – он всё-таки успел выстрелить, и потом пистолет отлетел вверх.

Я ткнул ладонью в основание носа, лицо стрелка поднялось к небу. Возможно, он успел увидеть летящий вниз пистолет, белые кучевые облака, легких стрижей, но это было последнее, что он увидел в этот день. Удар по адамову яблоку заставил закатиться зелено-голубые глаза, и водитель рухнул на землю почти одновременно с «жадиной-говядиной».

Когда же повернулся к ведарше, то она спокойно засовывала купюры обратно в кошелек. Два парня спокойно лежали у ног. Будто им вдруг невыносимо захотелось спать и они улеглись не разбирая места. Автоматы лежали на капоте. Раздался шлепок и я обернулся, готовый к нападению. Но то упал на бездыханное тело водителя злополучный пистолет.

Бита выпала из разжатых рук бандита и подкатилась ко мне. Я поднял спортивный снаряд – интересно, в России кто-нибудь играет в бейсбол? Или как в анекдоте: в магазине спорттоваров купили двести бейсбольных бит и всего два бейсбольных мяча. От ударного основания вкусно и терпко пахло, вниз медленно кралась капля красной крови. Я почти увидел, как слизываю её и тут же умираю от руки ведарши… Запах сводил с ума.

– Брось её, Женя. И замри на месте!!! – ведарша крикнула так, что я чуть не подскочил на месте.

Я видел, как она кинулась ко мне и в это же время заметил красную каплю, которая кралась по моему носу… Капля зависла на кончике… Достаточно вытянуть язык… Я не вытягивал, он оказался высунутым сам… Почти окосел, наблюдая, как отделяется и летит на розовый кончик…

Капля упала на денежную купюру, её вовремя подставила ведарша, заодно обрезала мне верхнюю губу острым краем бумаги. Я не успел очухаться, как она этой же купюрой вытерла мне нос и откинула её в сторону. Только прошелестела перед глазами пятно на бумаге. Я облегченно выдохнул.

– Ещё и измазаться успел, экий же ты неряха, – беззлобно ткнула в плечо ведарша.

– А чего он мне палочку не показывал? Я же пррросил, – я изобразил на лице дурашливую усмешку, а у самого в голове билась мысль: «Едва не сорвался! Что же будет дальше?»

– Иди и позови мужиков, пусть мне помогут, шутник, – кивнула ведарша в сторону «Камаза».

Я повернулся и увидел удивленные лица, Андрей даже вылез из-за занавески, забыв о помповом ружье, которое до сих пор сжимал в руках. Махнул им рукой, и они согласно кивнули, Максим тут же открыл дверцу. Эх, если бы дальнобойщики могли заглянуть в будущее, то рванули бы от нас как от зараженных чумой. Но среди моих знакомых нет никого, кому удается заглянуть за горизонт…

Глава 24

– Лихо, Мария, ох и лихо же ты с мужиками расправилась! – восхищался Андрей. – Я даже и заметить не успел, как ты рукой махнула, а эти двое рухнули как подкошенные. Вот как Женька бился видел, но ты вообще на целую голову выше. Такое даже в кино не покажут. Ох, и не поверят же нам мужики на базе.

От избытка чувств он ударил кулаком по рулевому колесу. Максим тоже улыбался. Ещё бы не улыбаться – водители отыгрались на лежащих бандитах за все свои страхи и неудачи на дороге. Голые парни остались сидеть прислоненными к «десятке», на шею каждому Андрей прикрепил табличку с одинаковой надписью: «Я грабил фуры!».

Я наблюдал за их действиями из кабины. Меня ещё потряхивало от сознания того, что ещё чуть-чуть, и я бы сорвался… Оказывается так легко уйти от человеческого облика и не вернуться обратно. Невольно вспомнилась Марина, я снова ощутил укол вины, ведь если бы не заехал в тот вечер, если бы не развязал охраняющую веревку, если бы… А сегодня сам едва не сорвался в это «если бы».

– Да ладно, просто повезло, – улыбнулась ведарша. – Вы бы и сами могли справиться.

Судя по удовольствию, с каким водители попинали неудачливых бандитов, они вряд ли бы сами справились. Хотя Андрей еле-еле оттащил Максима от лидера, который обещал прострелить колеса. Голова парня бессильно болталась в такт ударам – бандиты так и не пришли в себя, даже когда мы отправились дальше. Ведарша не вмешивалась, понимала, что у ребят появилась отдушина. Проезжающие машины притормаживали, автолюбители читали надписи на табличках. Некоторые одобрительно сигналили, некоторые что-то подбадривающее кричали, другие показывали поднятые вверх большие пальцы. Сказывалась извечная неприязнь к тем, кто не хочет работать.

– А Женька тоже хорош, раз-два-три и в дамки, – продолжал Андрей. – Учился где, Женёк?

Его светящиеся радостью глаза напомнили мне одного мужчину, который давным-давно очень помог советом. В тот приснопамятный день я не успел купить хлеб в нашем магазине, и пришлось идти в другой район. Я только вышел из магазина, как тут же окружила ватага мальчишек. Драки район на район случались нередко, поэтому вылазку я предпринял со всевозможной предосторожностью, но меня выследили. Дорога к спасительной двери была отрезана, по краям перекрывали пути к отступлению смеющиеся лица. Началось всё с тычков и толчков, потом я уронил в грязь хлеб и только закрывал руками голову, чтобы не попадали по лицу. От громкого окрика мальчишки прыснули в стороны, а меня подняли крепкие руки.

Мужчина похожий на Андрея убрал мои руки от лица, оценил синяки и, разделяя слова, сказал:

– Их больше, но ты прав. Ты добываешь еду для семьи. Если ты сейчас отступишь и убежишь, то всегда будешь питаться только объедками, которые оставили сильные люди. Дерись! Дерись, как будто это последний бой в твоей жизни, словно за твоей спиной мама и сестра! Синяки и ссадины пройдут, а сломанный дух уже не восстановить. Дерись!

В тот момент мне хотелось плакать от боли и унижения, я представлял – какими глазами посмотрит мама, ведь я не донес покупку домой, вернулся грязный и побитый. Всё это накладывалось одно на другое и слова мужчины были последней соломинкой, которая сломала хребет верблюда.

Месть! Во мне закипела волна ярости – отомстить за унижение, за побои, за хлеб на земле. Боль не ушла, но отодвинулась на второй план. Я вырвался из рук мужчины и побежал к смеющимся мальчишкам. Смешки вскоре прекратились, я дрался так, как и говорил мужчина. Меня бросали на землю, наваливались, пытались прижать. В ответ кусался, щипался, лягался. Плач слышался уже с другой стороны, я бил куда попало. Под руку попался осколок кирпича, и у главного заводилы полилась кровь из глубокой царапины на лбу.

Казалось, что я дрался час, а может больше. На самом же деле прошло всего-то пять минут. Мальчишки отступили… Я снова и снова бросался на них, пока не обратил их в бегство. В изорванной одежде, с окровавленным лицом, с осколком кирпича в руках я походил на взбешенного чертенка.

Когда я вернулся за хлебом, то мужчина так и стоял на прежнем месте. Он посмотрел, как я поднял буханку, присел рядом на корточки и положил тяжелую руку на плечо. Запомнилась татуировка на тыльной стороне ладони – половинка солнца и под ними слово «Пост». А ещё запомнились его глаза… Гордость пополам с радостью, будто я был его сыном и сейчас сделал что-то очень и очень хорошее.

– Вот так и поступай всегда, пацан. На драку не нарывайся, но если прав, то никогда не отступай! Беги домой, и теперь ходи здесь безбоязненно – они тебя больше не тронут! – остроскулый мужчина поднялся и пошел по улице, засунув руки в карманы.

Больше я его никогда не видел, а с мальчишками с этого района мы вскоре сдружились. Они иногда вспоминали эту драку, и теплое чувство гордости распирало изнутри мою грудную клетку. Шрам на лбу у Мишки так и остался на всю жизнь напоминанием о нападении семерых на одного.

Сейчас глаза Андрея светились такой же радостью, как и у того мужчины. Я даже взглянул украдкой на руку – нет ли наколки. Но нет, на тыльной стороне ладони, кроме взбухших вен в окружении черных волосков, ничего не было.

– Занимался в школе в рукопашной секции, вот сейчас и вспомнил пару приемов, – улыбнулся яв ответ. Не рассказывать же – кто мы есть на самом деле.

– Ну и ладушки, – проворчал сзади Максим, – добро я спрятал, так что популять мальчишкам будет нечем. Автоматы всё равно хрен продашь, а пули они и есть пули, пусть будут.

Автоматы с пистолетом утопили в придорожной канаве, через несколько километров от оставшейся «десятки», а магазины запасливый Максим спрятал в тайничок. Туда, где уже лежало помповое ружье. Мужчины ещё немного поулыбались и порадовались нашему появлению на их пути, пока тетя Маша не одернула их и не попросила помолчать, чтобы она могла немного поспать. А то всякие драки и раздоры отнимают много сил. Максим тут же перелез на переднее сиденье и уступил ей место. Сухонькая женщина свернулась калачиком на узкой койке.Мы продолжили перешептываться, чтобы не мешать сну уставшей женщины.

Между тем небо на западе начало краснеть. На фоне желто-красного неба нас встретил знак «Челябинск». Мужчины посерьезнели – приближался финал пути, а так легко ошибиться в самом конце, когда весь путь прошел как по маслу.

– Мария, – позвал Андрей, – почти приехали. Куда вы на ночь глядя поедете? Может, переночуете у меня, а утром я вас подкину до Кургана. Подкинул бы сейчас, но, после нашей дороги, шесть часов как серпом по мужской гордости.

– Да, я понимаю, – откликнулась ведарша. – Тяжело вам приходится. Нам ещё от Кургана добираться, вообще темно станет. Жень, примем приглашение?

– Вот и хорошо! – не дожидаясь моего ответа, воскликнул Андрей. – Сейчас мы груз отдадим, да и рванем. Тут недалеко, до Моховичков рукой подать.

Я лишь кивнул и смотрел во все глаза на новый город. Так мало куда удавалось выбраться, и нужно успеть набраться впечатлений. Сначала пошли небольшие дома частного сектора, потом показались высокие дома, но мы не поехали в сторону этих верхотурин, а завернули в промышленную зону.

Сплошные заборы менялись один на другой. По дороге встречались в основном грузовые машины и фуры. Андрей иногда поднимал руку, приветствуя подъезжающих. Начинало сосать под ложечкой, бурканье в животе раздавалось почти у всех в кабине. Ведарша поменялась местами с Максимом и теперь сидела рядом со мной. Мы подъехали к большим темно-красным воротам, и Андрей повернулся в нашу сторону.

– Я пока высажу вас, пока сдадим груз. Погуляете тут минут десять? – ведарша кивнула и водитель продолжил. – Вот и добро, а я потом вас заберу. Максим, тебе сегодня документы оформлять да отчитываться.

– Да ладно, чего уж там, отчитаюсь, – махнул рукой Максим. – За таких гостей грех не вспомнить об уроках правописания.

«Камаз» остановился у ворот и мы с ведаршей спрыгнули на землю. Фура скрылась за воротами, которые поспешил закрыть пожилой человек в черной форме. У охранника на поясе висела резиновая дубинка и брелок. Слабое оружие против возможных нападающих, или тех молодчиков, что остались на трассе.

– Как Зов, тетя Маша? – спросил я у ведарши.

– Стал ближе. Сны меня только тревожат, снится всё мертвый Сашка, Людмила рядом с ним. Вот глаза закрою и встают оба. Хоть и знаю, что живы оба, но мысли разные покоя не дают.

– Так может и не будем дожидаться Андрея? Рванем прямо сейчас, сколько там осталось, двести, триста километров? – почесал я немного отросшую щетину.

– Давай уж сегодня переночуем на нормальной кровати, а то когда ещё представится? – ответила ведарша.

Я оглядел забор, около которого мы стояли – бетонные плиты крепились к мощным столбам, по верху шла колючая проволока. Зазабором высились крыши складов, кирпичные однотипные здания, высокие трубы из которых шел белый дым. Возле асфальта чахлые одуванчики, покрытые пылью листы подорожника, тонкие стебли осоки.

– Я согласен, а то с Мугреево не помню, чтобы спал под одеялом. В поезде не считается, там и так дышать было нечем.

– Вот и хорошо, а уж с Сашей и Славой увидимся завтра. Встанем пораньше и упросим Андрея, он нас и подвезет, заодно и денег заработает, – ведарша кивнула на мой карман.

– А как жа мой пинджак? – спросил я у ведарши.

– Ох ты, а ведь и в самом деле – вещи-то у ребят в «Камазе» остались. Нужно будет им сказать об этом, если вдруг забудут, – спохватилась ведарша.

Я лишь укоризненно покачал головой, но промолчал. Когда думаешь о родном человеке, то всё на свете можно забыть, не только вещи. Ворота скрипнули в очередной раз и открылись. Из них выехала старенькая белая «Волга». Андрей подрулил к нам и высунул руку в окно, чтобы помахать охраннику. Пожилой человек махнул в ответ. Я забрался на переднее сиденье, а ведарша с комфортом расположилась сзади.

– Вот спасибо, Андрей, что не забыл, – ведарша похлопала по узелку с последним костюмом, что остался.

– Да ладно, я уж собрался было вылезать, когда вспомнил, что у вас в руках что-то было. Вот и нашелся сверток, – подмигнул мне водитель. – Как раз сегодня пригодится.

– Зачем пригодится? – не понял я.

– Сегодня у моего соседа дочь замуж выходит. Как раз и прифрантишься, чтобы в грязь лицом не ударить, – улыбнулся Андрей.

– А мы не помешаем? – спросила ведарша. – Может, ты нас спать уложишь, а сам пойдешь праздновать. Нам ещё завтра ехать далековато.

– Да вот фиг вы угадали, – хохотнул Андрей. – Семёныч не такой человек, чтобы гостей соседа не угостить. Нудный он, а когда выпьет, так и вовсе становится невыносим. Ему девки в селе давали, лишь бы он отстал со своей нудятиной. Так что вырваться без пары тостов не получится.

– Мы же не пьем, Андрей, – устало проговорила ведарша. – Обидим твоего соседа, а тебе отвечать придется.

«Волга» вырвалась из промзоны и пошелестела по асфальту. Вскоре город «Челябинск» остался позади, так и не получилось увидеть памятники и образцы архитектуры. Эх, вот в таких случаях позавидуешь туристам – успевают всё облазить, а тут вроде бы и близок локоток, а не укусишь.

Деревенька похожая на «Мугреево» открылась нам за поворотом. Хотя в России все деревеньки похожи одна на другую. Дома с хозяйством, дрова и доски у некоторых заборов, желтые газовые трубы на высоких подпорках идут параллельно друг другу по обе стороны дороги. Зелень и ароматные свечки сирени дополняли картину.

Мы остановились у высокого кирпичного дома. Пока Андрей распахивал ворота белого гаража, я вылез наружу и помог выбраться ведарше. Она снова играла в немощную старушку и, опершись на мою ладонь, вышла наружу.

Возле соседнего дома сгрудились три машины с ленточками и свадебными кольцами на крышах. Из открытых окон неслись звуки музыки и радостные вскрики. Возле крыльца курили пятеро мужчин, они приветливо помахали Андрею, тот крикнул в ответ, что через десять минут подойдет, только умоется сначала.

– Хозяйство у него справное, – заметила тетя Маша, оглядев зеленеющий участок за домом.

Я тоже заметил крупную клеть с пестрыми курицами, среди них вышагивал красавец петух. Словно генерал перед верной армией. У небольшого сарайчика, за изгородью из тяжелых досок, хрюкала серо-розовая тушка поросенка. Грядки с цветами перед домом будто по линеечке равняли. Из красноватой двери дома вышла дородная женщина.

Именно такую спутницу водителя я себе и представлял: плотная, сильная, с открытым лицом. Из-за подола выглядывала чумазая мордашка растрепанного мальчишки. Блестящие глазенки испуганно смотрели на меня, в мятом, но представительном костюме – ведарша заставила надеть, мол, встречать будут по одежке. Смотрели на ведаршу в пятнистом комбинезоне, более похожем на военную форму. И радостно расширились, когда увидели вышедшего отца.

– Светлана, принимай гостей. Переночуют у нас, а утром я их до Кургана подброшу. Кирюшка, не бойся, беги отца-то обними. А чего я тебе привез, – расплылся в широкой улыбке Андрей и сунул сверточек в руки подбежавшего сына.

Тот сразу же развернул пакет и достал игрушечный пистолет. Он обрадовано обнял отца, продолжая коситься на нас. Я подмигнул пареньку, и он щербато улыбнулся.

– Ну, пойдем, пойдем, – подтолкнул сына Андрей.

Мы прошли за ним. На пороге водитель обнял и поцеловал жену в щеку – нас постеснялся.

– Светлана – жена моя, – представил женщину водитель. – А это Мария и её сын Женя.

– Здравствуйте, – кивнула нам женщина, – проходите в дом, что же на улице-то стоять.

Мы не заставили себя упрашивать, тетя Маша сразу же обратилась к Светлане, как к хозяйке дома. Спустя пять минут, пока мы с Андреем умывались, они уже щебетали как заправские подруги, накрывая на стол. В доме было просторно и чисто убрано. На полах вязаные половички, на окнах ажурные занавески, в зале негромко курлыкал телевизор. Пока муж находился в поездке дома главенствовала Светлана.

Но не успел засвистеть свисток на чайнике, как в дом ворвался вспотевший краснолицый мужчина в светлой рубашке и темных штанах. Он обвел нас покрасневшими глазами и остановил взгляд на Андрее.

– Здорово, Андрюха! Чего расселся-то? Или не слышал, что праздник у меня?

Дальнобойщик поднялся и протянул ладонь мужчине. От того волнами шел запах свежего перегара.

– Поздравляю, Семёныч! Сбагрил-таки Иринку, скинул груз с шеи.

Мужчина схватил Андрея за ладонь и дернул на себя. Когда водитель от неожиданности подался вперед, то обнял его медвежьей хваткой. Потом отстранил, держа за плечи, и снова обнял, от избытка чувств похлопывая по плечам.

– Ты же её мелкую помнишь, а теперь вымахала какая. Значит так, собирайся и пошли к нам. Никуда ваш чай не убежит, а вот водка остынет – это факт. Вы тоже собирайтесь, хоть я вас и не знаю, – мужчина обернулся к нам с ведаршей. – Во, на пацане уже и фрак к случаю надет. Никак готовился?

– Да нет, – ответил я, – мы тут вообще случайно оказались.

– Ну и хорошо, давайте-давайте вставайте, чего расселись-то? – мужчина попытался приподнять меня, и я невольно поморщился, когда он выдохнул мне в лицо.

– Семёныч, да мы только с дороги, дай хоть отдышаться-то, – попытался протестовать Андрей, на что мужчина не обратил никакого внимания.

– И ты, Светлана, тоже одевайся. Нянчила же Иринку с малых ногтей, ей же тогда меньше чем Кирюхе было. О! Кирюха! Пистолет-то у тебя какой, никак папка привез? Держи лапу, пойдешь к нам торт грызть? – мужчина протянул руку мальчику, тот неуверенно оглянулся на мать.

– Семёныч, куда ему к пьяным мужикам-то? Зашибут ещё, – возразила жена дальнобойщика. – Мы лучше к тебе завтра придем, убраться, или на второй день чего-нибудь сготовить.

Мужчина чуть покачнулся, когда услышал, что его зовут с улицы.

– Ну и ладно, но тебя, Андрюха, и гостей твоих я жду. Если не придете сами, то свадьба придет к вам! Так и знайте! Да иду я, иду!!! – гаркнул отец невесты так, что в серванте задребезжали стекла.

– Сейчас соберусь, Семёныч. Знаю, что не отстанешь, – хмыкнул Андрей.

– Жду десять минут, и потом мы приходим… ик! К вам! Ик! – начал икать мужчина.

Он подскочил на месте и кинулся на улицу, где всё громче раздавались пьяные голоса. Андрей посмотрел на нас и виновато развел руками.

– Я же говорил вам, что нудный донельзя. Сходим на полчасика, а потом потихоньку слиняем, хорошо? – спросил он у ведарши.

– А пойдем, давно я на свадьбах не была, – улыбнулась ведарша. – Хоть песни со старушками спою.

Светлана всплеснула руками, что даже чаем не напоила. Андрей успокоил её, спросил, где рубашка со штанами, а то в тренировочных штанах на свадьбу не следует являться. Женщина вышла в соседнюю комнату. Я ощутил, как в желудке снова заурчало. Шашлык давно переварился, а в соседнем доме шел свадебный пир.

– Мам, ты только с местными мужиками не дерись, – подначил я ведаршу.

– Зачем они мне, когда ты есть, – одернула тетя Маша.

Андрей заржал над шуткой, его жена недоуменно посмотрела на сухонькую фигуру ведарши и на моё крупное тело. Андрей засмеялся ещё больше, когда увидел её недоумение. В руках Светлана держала вешалку с бежевой рубашкой и штанами.

– Свет, когда вернемся, я тебе всё расскажу. Сейчас не заморачивайся, – дальнобойщик взял из рук жены одежду и вышел переодеться.

Вернулся уже нарядный, ведарша поцокала языком и подтолкнула локтем Светлану.

– Эх, какой мужчина, была бы я лет на тридцать моложе, то обязательно бы отбила, – усмехнулась тетя Маша.

Светлана подошла к мужу, поправила воротник, смахнула невидимые пылинки с плеч и отошла на шаг. Сын прыгал возле отца и просился на руки. Мужчина поднял его и стал похож на статую воина-освободителя. Мальчишка прижался к отцу и обнял его ручонками.

– Нет, не отдала бы я его. Такой мужчина нужен самой, – ответила Светлана и тоже прижалась к мужу.

Втроем они представляли собой картину семейной идиллии. Прямо хоть фотографируй и отсылай на конкурс «Мама, папа, я – дружная семья». Когда-нибудь и я так буду стоять, а меня будут обнимать ласковые руки… Только бы дожить до этого времени.

– Вот ради таких моментов я и наматываю версты, – сказал Андрей и пошевелился. – Ну, будет, будет, наобнимаемся ещё, а то сейчас в желудке кишка кишке лупашит по башке.

– Пап, принесешь мне торт? – спросил тонким голоском Кирилл. Его голубые глаза влюблено смотрели на отца.

– Конечно же принесу. Какие могут быть вопросы. А ты пока ложись спать, вон на улице почти стемнело. Как проснешься, так и поешь, договорились? – отец протянул сыну ладонь.

– Договорились, – Кирилл шлепнул ладошкой по руке отца.

– Давайте недолго, а то Семёныч все мозги съест, – на прощание сказала Светлана.

Мы помахали рукой Кириллу, и вышли на улицу. Прохладный воздух окутал со всех сторон. В деревне пахло сиренью, дымком от березовых поленьев и навозом. Я втянул родной запах, так пахло и у меня дома, особенно когда выйдешь на улицу вечером или поздно ночью.

Дом, где гуляли свадьбу, был сложен из кирпича. Такие раньше делали на две семьи, но в этой проживала одна, они снесли перегородку, и получились четыре комнаты и большая кухня. Под приземистой крышей таилась ещё одна комнатушка, по крайней мере, верхнее окно было занавешено и смотрело на палисадник с кустами крыжовника, ирги и сливы. Ведарша одобрительно покивала, глядя на этот дом. Видно, что люди в нем живут работящие и не боящиеся работы.

– Привет, Андрей, с приездом, – пробасил здоровяк из группы мужчин куривших у ворот. – Заходи, радость у нас сегодня!

– О, Андрюха нарисовался! – пьяненько воскликнул старик с самокруткой.

– Здорово, мужики! – Андрей поручкался с каждым из стоящих мужчин и повернулся к здоровяку. – Поздравляю, Григорий. Желаю тебе скорейших внуков и побольше.

– Спасибо, ты заходи в дом-то, а то Семёныч уже всех одолел своими разговорами. Свободные уши ему нужны. Так что дуйте в дом, мы тоже скоро подойдем, – улыбнулся железными зубами здоровяк.

Мы прошли сквозь группу, поздоровались кивками. Мужчины настороженно проводили глазами. Всегда чужие люди привлекают внимание и к ним особенное отношение, ведь никогда не знаешь, что на уме у человека. Такое же настороженное внимание мы встретили и в дому, куда зашли под радостные приветствия.

Длинная столешница, составленная из нескольких столов, ломилась под салатами, нарезкой и бутылками. По бокам стола переговаривались люди в возрасте, но я заметил и молодых ребят и девчонок, что сидели отдельной кучкой. Нас встретила хозяйка дома, обнялась с Андреем, также доля объятий перепала и нам. Андрей отдал заранее заготовленный конверт, куда ведарша тоже положила небольшую сумму денег.

Жених с невестой сидели во главе стола, ведь сегодня был их день. Несмотря на открытые окна, в комнате было жарко, многие сняли пиджаки и сидели в рубашках, утираясь носовыми платками. Женщины тоже обмахивались салфетками и изредка одергивали мужчина, чтобы те не увлекались алкоголем. Невеста, симпатичная молодая девчонка, успела снять фату и блестела сахарными зубками при выкриках «Горько!». Жених, крупный парень, не уступающий мне в размерах, охотно подскакивал и обхватывал невесту. Губы обоих успели опухнуть – вряд ли когда-нибудь им придется столько целоваться как в этот день.

Настороженность к чужакам немного пропала, когда тетя Маша произнесла тост. До сих пор не могу понять, каким образом она сказала здравницу молодым, но при этом упомянула и родителей и родных так, что каждому показалось, будто ведарша поднимает бокал именно за них. Я придвинул к себе оливье.

Тамада, боевая бабенка, заставила поучаствовать нас в конкурсе. Ведарша сразу же свалила всё на меня, я стоял посреди комнаты с двумя другими парнями и терпеливо ждал, пока смазливая незамужняя девчоночка перекатит куриное яйцо из одной штанины в другую. Несмелые движения вызвали трепет во всем теле. Я уже и забыл, когда меня касалась женская рука.

Мы проиграли конкурс, но я успел познакомиться с девушкой. Её, как и невесту, звали Ирина. Приехала на выходные в гости и её позвали на свадьбу. Я присел рядом с ней, хорошо ещё, что её не успели приметить местные парни, иначе какая же свадьба без хорошей драки?

На нас кинули несколько взглядов и забыли, только ведарша задумчиво посмотрела на Ирину. Андрей переключился на других гостей, но не забывал подкладывать тете Маше салатов. Я подмигнул ведарше, та лишь покачала головой, но потом согласно опустила ресницы, мол, резвись.

– Горько! – то и дело слышалось с разных концов стола.

Жених и невеста уже неохотно поднимались из-за стола. По ним было заметно, как им надоела подобная гимнастика, и они бы с радостью выпроводили всех. Но традиция есть традиция, и гости отрывались по полной.

– А откуда ты? – спросила меня сероглазая очаровашка.

Было что-то такое знакомое в точеном носике, в пухлых губках, в стальных глазах с коричневой каемочкой у зрачка. Кокетливая мушка у губ так и просила покрыть её поцелуями. Наши руки иногда соприкасались, когда я передавал оливье или соль. В такие моменты маленький разряд тока бил по нервным окончаниям. Я ощутил, как в жилах заиграла горячая кровь, и, судя по всему, эта чертовка заметила и была не прочь принимать мои знаки внимания.

– Ивановские мы, – ответил я на вопрос и задал свой. – А ты из каких краев?

– Челябинские мы, – спародировала она меня. – Скажи, а ты тут один?

– Нет, конечно, вон мама сидит, на нас посматривает, – я кивнул на ведаршу.

Тетя Маша уже сидела с матерью невесты, и обсуждали, как делать рассол для белых грибов. Сквозь гомон собравшихся иногда долетали их отдельные слова. Люди заходили и выходили, присаживались и вставали для поздравлений. Тамада успела подготовить другой конкурс, и Ирина потянула меня участвовать.

– Пойдем, маме сейчас не до тебя! – рука девушки оказалась неожиданно крепкой.

Я поднялся и поплелся за новой знакомой, на середину комнаты вытащили ещё двух мужчин в возрасте. Возле них поставили женщин, и тамада принесла три надутых шарика. Как-то приходилось видеть конкурсы на свадьбах, но такой конкурс я видел впервые.

– Суть конкурса проста, пара лопает шарик! Ну, куда ты, торопыга? – окрикнула тамада мужчину, который сжал в руках шар и тут же лопнул его. – Держи новый шарик! Нет, тут лопать нужно не руками. Женщины поворачиваются спиной и делают вид, что собирают сорняки на грядках. Шарик кладется между мужчиной и женщиной. Во-о-от, зажимаем.

Ладонями я обхватил талию наклонившейся Ирины, почувствовал сквозь шелковистую ткань платья тугое тело. Она обернулась и призывно улыбнулась. Между моим пахом и упругими ягодицами тамада втиснула шарик. Эх, если бы не народ кругом, я сразу бы откинул шарик в сторону и воспользовался ситуацией.

– Маринка, а почему мы с тобой такую позу не знаем? – пробасил стоящий рядом мужчина.

– Отстань, дурак старый! – обернулась к нему склонившаяся женщина.

– Вот как раз и попробуете, если понравится, то дома продолжите. У всех шарики зажаты? – тамада пробежала по парам, проверила шары. – На счет «три» стараемся их лопнуть телами. Женщины активнее подм… Помогайте! И так, раз! Два! Три!!! Начали!!!

Под общий хохот мы начали пытаться сжать шарик так, чтобы он лопнул. Ирина уперлась руками в спинку стула и помогала, стремясь полушариями к моему паху. Мужчины дергались рядом, стараясь насадить шарик на ширинку. Со стороны всё выглядело настолько смешно и глупо, что гости как один перестали жевать и начали давать советы.

– Да куда ты тычешь, Ильич? Ты с чувством, толком, расстановкой!

– Крепче держи её, а то уже до стола допихал, а всё никак не лопнешь!

– Светланка, а ты повернись и мужа наклони, может у тебя быстрее получится!

Шарик лопнул у нас первым, оглушительный хлопок ознаменовал победу. В какой-то момент я ощутил, как Ирина прислонилась горячим телом к моей ширинке. На яички пришелся легкий шлепок, и они невольно втянулись. Так не хотелось отпускать эту шикарную девушку, но на нас смотрели гости, а с оттопыренной ширинкой много не натанцуешься.

– Вот и победители! – подняла наши руки тамада. – Дело молодое да горячее, поэтому получайте призы. На месте разберетесь, что кому.

Нам подарили небольшой графинчик и большие солнцезащитные очки в поллица. Такие любят надевать всякие Сталлоне и Шварценеггеры. Ирина тут же надела их на себя и стала похожа на большую муху.

– Женя, если бы ты с таким же пылом мамкины поручения выполнял, – подколола меня ведарша.

– Тоже не слушается? Вот и у меня такая же история, – подхватила новоявленная теща.

Я не стал слушать истории о том, что «нынче молодежь пошла не та, а вот мы в их возрасте». Такие истории ходят в народе всегда, только меняется время действия. Гораздо интереснее было пообщаться с раскрасневшейся Ириной. Местные парни хмуро поглядывали на нас, но задираться пока не решались, может ещё мало выпили?

– Как тебе конкурс? Не очень помял? – игриво спросил я у девушки в больших очках.

– Нет, всё в порядке. Конкурс тоже ничего, – она подняла бровки и улыбнулась. – Ну что, похожа я на пьяную пчелу.

Девушка покачала головой как китайский болванчик. Два моих отражения попрыгали в зеркальных стеклах. Как-то так получилось, что я перестал видеть гостей, перестал замечать жениха с невестой, даже на ведаршу перестал оборачиваться. Я видел только эту девушку и своё лицо, расплывшееся в глупой улыбке.

– Горько! – гаркнул рядом подвыпивший мужчина. – Горько, ети его мать!

Я вздрогнул. Неожиданно поймал себя на том, что держу Ирину за руку, а телом подаюсь вперед, к сочным губам, к обаятельной мушке. И в то же время заметил, что и девушка слегка приоткрыла губки. Какой-то туман заволок все мысли. Трудно думается, когда кровь отливает от головы и приливает к другому органу.

– Ох, и душно здесь, выйдем, прогуляемся? – чуть осипшим голосом произнес я.

– Я согласна, а то ещё заставят в каком-нибудь конкурсе участвовать, – улыбнулась Ирина и встала из-за стола.

Чуть позже прокручивая в голове этот случай, я думал о том, как можно так глупо попасться. Но в тот момент я соображал не головой, а другим органом. Посмотрел бы на того человека, который скажет, что воздержание полезно для организма, что нужно обуздывать плоть и думать только о высоком. После стольких недель воздержания в молодом и растущем организме скопилось столько энергии, что если не дать ей выплеск, то запросто можно взорваться.

Теплая ладошка увлекла меня мимо выпивающих гостей, мимо обеспокоенно смотрящей ведарши, мимо подмигнувшего Андрея. Я шел за обольстительницей и с трудом отрывал глаза от покачивающихся полушарий, от тех самых, которых недавно коснулся пахом.

– Мам, мы воздухом подышим и вернемся! – сказал я ведарше, на что та только укоризненно покачала головой.

– Да ладно, Мария, пусть молодые прогуляются. А мы с тобой давай-ка лучше песню споём! «Хазбулата удалого» знаешь? – обнял ведаршу подвыпивший Андрей.

– Ой, ладно, только долго не гуляй, – кинула в спину ведарша.

Я не успел выйти в сенцы, как горячие руки обвили шею, и мягкие податливые губы шепнули на ухо:

– Я не прочь повторить конкурс, только без шарика… и без одежды.

От этих слов я готов был идти куда поведут, как глупый теленок на веревке. И этой веревкой являлась крепкая рука симпатичной девушки, которая повлекла меня не в сторону выхода на улицу, а в сторону огорода и невысокого домика бани.

На свежем воздухе голова немного прояснилась, но мелькающие впереди ягодицы манили к себе. Так и тянуло прикоснуться к ним, вновь ощутить их упругость, гладкость. Ирина обернулась на пороге бани и поманила за собой. Я почувствовал какую-то неуверенность, словно всё быстро происходит. Что-то было не так, но инстинкт размножения взял верх. Самец во мне взвыл и толкнул вперед, в темнеющий дверной проем.

Глава 25

Я жадно исследовал тело девушки, спутницы в мир тайных страстей и горячих фантазий.

– Женя, не останавливайся, – прошептала Ирина, наблюдая за мной из полуопущенных век.

Луна стыдливо заглядывала в небольшое оконце. Её тусклого света хватало, чтобы увидеть постепенно обнажающееся тело. Я расстегнул молнию платья на спине и понемногу тянул ткань вниз, покрывая поцелуями каждый сантиметр нежной кожи. От неё пахло лилиями, запах духов смешивался с легким оттенком пота и я мог с твердой уверенностью сказать, что если есть на свете феромоны, то они пахнут именно так.

Платье сползло до области декольте и зацепилось за рюшечки черного бюстгальтера. Я провел рукой по шелковистой коже спины, с удовлетворением ощутил, как по телу девушки пробежала страстная волна, и аккуратно отстегнул крючки. Черный бюстгальтер тоже потянуло вниз, следом за опускающимся платьем. Горячее дыхание Ирины опаляло волосы на макушке, я губами и кончиком языка шел по ложбинке между грудей.

Её пальцы забрались в мои волосы и поглаживали их, когда я коснулся языком напрягшегося соска. В этот момент Ирина запрокинула голову назад, спина судорожно выгнулась, и блеснувшая заколка сорвалась с её прически. Целый водопад волос обрушился на спину, я ощутил, как по тыльным сторонам ладони скользнули мягкие и гладкие пряди. Девушка прерывисто дышала, и сквозь дыхание прорвались тихие стоны, когда мой язык добрался до второй груди.

Платье соскользнуло до бедер, делая девушку похожей на статую Венеры Милосской. Я зарылся лицом в небольшие груди, потом отдалился, наблюдая, как вытягиваются и наливаются крупные темно-розовые соски, окруженные яркими ореолами.

– Как ты красива, – прошептал я восхищенно.

Теплые руки скользнули по воротнику рубашки, и пуговицы одна за другой начали сдавать свои позиции, когда Ирина приблизила лицо к моей груди. Я ощутил жаркое дыхание на коже и от этого невольно побежали мурашки. Гусиная кожа тут же пропала, когда Ирина начала целовать и покусывать острыми зубками мою грудь. Её рука скользнула на мой пах, и сероватые глаза расширились, когда она ощутила напрягшийся предмет.

В паху готова была взорваться атомная бомба – так сильно туда рванула кровь. Я наблюдал, как девушка распахнула полы рубашки, ловким движением отщелкнула пряжку ремня. Вжикнул бегунок на молнии и…

– Боже мой, пять раз, ты просто зверь какой-то, – прошептала Ирина, когда смогла справиться с буйным дыханием.

Я ощутил, как грудь выпятилась вперёд. Ласковые пальчики игриво перебирали волосяную поросль на площадке живота. Капельки пота поблескивали на потной коже, сквозняк из-под двери охлаждал разгоряченные тела.

– Сам не знаю, что случилось – устал, наверное, – вспомнил я шутку из какой-то комедии. – Вот сейчас отдохну и снова приступлю.

– Не-е-ет, зверрррюга, – промурлыкала девушка, соблазнительно потягиваясь так, что коричнево-розовый сосок левой груди оказался около моего лица. – Хорошо-то как, легко…

Я не смог отказать себе в удовольствии и слегка прикусил выпирающую земляничку. Легкая судорога заставила выгнуться упругое тело и девушка крепче прижалась ко мне. Внизу живота снова заныло, и я почти увидел, как горячая кровь кинулась вниз. Ирина почувствовала бедром неладное, кинула взгляд вниз и отодвинулась от меня.

– Нет-нет-нет, на улице уже рассвело, поэтому нас могут застать здесь. А я девушка порядочная, поэтому должна блюсти себя для будущего мужа. Может, вечером ещё разок увидимся, – улыбнулась она и потянулась за бюстгальтером.

Да, застали бы нас лежащими в недвусмысленной позе на двух соединенных банных скамьях и вряд ли поверили, что мы тут обсуждаем шахматные партии Ботвинника. Пахло духами, потом и березовыми ароматами сухих веников. Сквозь маленькое окошко виднелись зеленые ветви сливы, далекое синее небо. На душе царил покой… Однако, тоже пришлось одеваться.

– Я бы рад, но мы сегодня уезжаем, – я провел рукой по шелковистой коже спины.

– Ну вот, – замерла девушка, – не успели толком познакомиться, а уже удираешь.

Её серые глаза внимательно посмотрели на меня. Платье замерло в руках, и она в эту секунду мимолетной задумчивости была так прекрасна, что будь я великим художником или великолепным поэтом – всё равно бы не смог описать и сотой доли её совершенного тела. Неужели я недавно обладал ею, и казалось, что страстные вздохи и стоны слышали всё живущие в Моховичках?

– Я не удираю, нам нужно съездить в Курган по делам. А после можем встретиться.

Я не хотел выходить на улицу, не хотел ехать куда-то, но есть такое слово «надо». И это слово заставляло меня каждый раз делать шаг по направлению к возможной смерти. Я подтянул брюки и застегнул ремень.

– Так вы в Курган едете? – оживилась девушка. – Может, и меня с собой возьмете? Найдется местечко в машине? Меня там племяшка давно ожидает, сестренка давно звала в гости. Хотелось бы их навестить, пока каникулы в универе.

Радость пощекотала грудь изнутри – я и сам не хотел расставаться с этой девушкой. Любовь это, или просто физическая потребность, но я снова мечтал о её теле, которое успело скрыться под тканью платья. Конечно, тетя Маша немного поворчит, но если не спрошу, то сразу же обреку себя на неудачу. Как говорил мой знакомый: «Если ты что-то собираешься сделать, то ты: либо выиграешь, либо проиграешь. Если же отказываешься что-то сделать из-за боязни ошибиться, то заранее проигрываешь!»

– Я же не один еду. Нас везет сосед невесты, Андрей. Если он согласится взять лишнего пассажира, то пожалуйста, – я обнял девушку.

– Ой, как здорово, тогда огородами иди к Андрею, а я пойду в дом. На улице «случайно» встретимся. Своим скажешь, что заблудился, а я подруге наплету, что голова разболелась и ушла от общего гомона. Давай, до встречи, милый! – и мне достался крепкий поцелуй.

Такой крепкий, что колени невольно подогнулись, и я чуть не грохнулся на пол. Кровь снова хлынула в низ живота, но упругие ягодицы увернулись от моих загребущих рук, и девушка легко упорхнула в сторону дома.

Я проводил взглядом «банную нимфу» и тихонько вышел из домика. Петухи горланили во всё горло, радуясь солнечному утру, по улице раздавался тракторный стрекот. Синички и воробьи копошились возле ванночки для полива. Птички прыгали в плоскую ванночку, где оставалось немного воды, пили её, встряхивали мокрые крылышки и чистили перья. Мне бы тоже не мешало «почистить перышки» после бессонной ночи и я аккуратно перелез через забор.

Забором можно было назвать только с большой натяжкой, скорее проволочная загородь от кур и собак. У меня получилось перелезть и ничего не порвать. На этом мое везение сегодня и закончилось.

– А-а-а, гулёна пришел, чего же не через калитку? – от грядки подняла голову жена Андрея.

Домашний халат сливался с буйным кустом ирги, и я её не сразу заметил. Возле галош на босу ногу стояло ведро с зелеными кустиками мокрицы и елочками хвоща

– Доброе утро! – улыбнулся я как можно шире. – Чуть свет, а вы уж на ногах! Решил срезать огородами, чтобы собакам на глаза не попадаться, а то вдруг покусают.

– Ну-ну, – ответила Светлана, – а то вчера с твоей матерью посидели, она то и дело прислушивалась к гулянке у Семеныча. Переживала за тебя, хоть бы сказался куда идешь.

– А сейчас спит?

– Да вроде как под утро только и заснула. Так что не буди её, а лучше принеси воды. Мне ни разу такие нарядные мальчишки ведра не таскали, – Светлана стряхнула с рук землю и выпрямилась.

– Хорошо, а где ведра взять? – и пошел набирать воду.

Колодец оказался на улице. Не с журавлем, как показывают в сказках, а с бревном на стояках, к которому цепью крепилось глубокое ведро. От бревна шла металлическая ручка, такую же я видел у отца на работе – ей заводили заглохший автобус. От частого использования рукоять блестела, отшлифованная тысячами рук.

– В пьянке замечен не был, но с утра жадно пил холодную воду, – приветствовал меня веселый окрик от дома невесты.

Ко мне приближались две Ирины: невеста и моя. Как-то легко в голове пронеслось это слово: «Моя!» Словно мы знакомы не одну тысячу лет и снова встретились в этой жизни. Она застенчиво улыбалась – нет и следа от той страстной тигрицы, какой она была ночью. Вчерашняя невеста в тренировочном костюме лукаво поглядывала на нас. Значит, правду говорят, что у девушек друг от друга секретов нет. У обеих в руках блестели обливные ведра.

– Так я почти не пью, спорт не разрешает, – улыбнулся я в ответ. – Вы тоже от жажды мучаетесь?

– Ну и молодец, побольше бы таких. А то напьются и потом встать не могут, – ответила «чужая» Ирина. – Мы-то не мучаемся, а вот бате с мужем не помешает холодной водички попить. А то говорят: так вчера за наше здоровье пили, что сегодня очень сильно болеют. Нам тоже зачерпнешь?

Я согласился, исподтишка поглядывая на «мою» Ирину. После скрипов и лязга колодезной цепи ведра наполнились. Бывшая невеста оказалась болтушкой и сотрясала воздух ещё минут пять, рассказывая о том, как они думают провести «медовый месяц». Я за это время успел наполнить и свои ведра.

– А вы с матушкой родня Андрея, или в гости заехали? – я успел отключиться от говорливой Ирины и не сразу понял, что она обращается ко мне.

Подобное отключение выработалось после долгих и нудных пар, когда уйти нельзя, потому что преподаватель по электромеханике очень злопамятен и особенно докапывался до тех, кто не присутствовал без уважительной причины. «Уважительной причиной отсутствия является только смерть, остальное лишь пустые отговорки» – любимая присказка открывала его обычную лекцию. От нудного голоса клонило в сон и приходилось переключаться на другие дела. Вот сейчас эта привычка и сыграла дурную шутку, когда бывшей невесте пришлось повторять второй раз свой вопрос.

– Извини, задумался. В гости заскочили, он нас сегодня до Кургана обещал подвезти.

– Ой, а меня не подбросите? – тут же встряла «моя» Ирина.

– Я спрошу у Андрея, – ответил я, показывая, что мы совсем не знакомы.

– Конспираторы, блин, – расхохоталась бывшая невеста. – Видела я, как вы вчера в баню зашли и не вышли. Вряд ли вы там веточки у веников считали. Ладно, не хмурьтесь, я никому не скажу.

На том и распрощались, я сказал, что обязательно дам знать по поводу решения Андрея. Ещё раз посмотрел, как перекатываются под тонкой тканью аппетитные булочки. Невольно сравнил их с формами бывшей невесты и порадовался про себя: у «моей» выглядят лучше.

– Пришел, гулёна? – приветствовал меня проснувшийся Андрей. – Тихо ты вчера слинял, даже не выпили ни стопки.

Мужчина выглядел помято, по лицу видно, что ему и так нашлось с кем опрокидывать стопку. Хотя сигарета в пальцах не дрожала, да и вообще он держался молодцом для своих лет.

– Так я почти не пью, наелся и пошел гулять, – я поставил ведра у крыльца. – Как самочувствие?

– Да нормальное, сейчас чайку попьем, да и можно трогаться. Не зря я вчера активированного угля наглотался – утром встал как огурчик. Как малосольный огурчик, – поправился Андрей, когда заметил на моем лице усмешку. – Вот посмотрю я на тебя, когда до моих лет доживешь.

– Жень, ну ты где с водой пропал? Мы уж думали, что снова загулял, – высунулась из двери ведарша.

Неизменная пятнистая форма постирана и высушена. На рукавах виднелись стрелочки от утюга, значит, ещё и погладить успели. Волосы убраны в пучок, и она снова походила на заядлую грибницу-ягодницу. Вот только ягодная пора ещё не подоспела.

– Вот, всё принёс. Уж и минутку подождать не могли, – я занес ведра в дом и вышел обратно к Андрею.

Глазенки мальчишки проводили меня внимательным взглядом. Кирилл уже не пугался чужих людей, а сидел за столом и уминал плюшку за плюшкой. Я подмигнул ему на выходе и показал язык. Он растянул губы в улыбке, и на пол вывалился кусок непроглоченной плюшки. Светлана только укоризненно покачала головой, глядя, как он быстро засовывает кусочек обратно.

– Что упало у студента, то упало на газету, – прокомментировал я и закрыл за собой дверь.

Андрей продолжал курить. Он довольно жмурился на солнце, слушал перекличку петухов, чириканье синичек и поглаживал пятнистую кошку. Та урчала, свернувшись калачиком у него на коленях. Я бы сказал, что Андрей радовался жизни, хорошему утру и теплому солнцу. Могут же люди радоваться малому… и как легко можно у них это малое отнять.

– К нам в попутчики набивалась девчушка от соседей. Спрашивала – есть ли место до Кургана? – я присел рядом с Андреем.

Если бы он только сказал: «Нет!» Если бы мы не встретились на дороге… Если бы я не поехал в «Медвежье» тогда… Зловещее и такое надоедливое «если бы». Как говорили картежники: «Знал бы прикуп – жил бы в Сочи».

– Да конечно, пусть едет. Места хватит, а в пути может и песню какую-нибудь споет, – прогудел Андрей и тяжело поднялся, скрипнули доски крыльца. – Ладно, пойдем за стол.

Давно я не присутствовал на таком душевном чаепитии. Сразу видно, что Светлана ждала мужа – на столе дымилась душистая картошка, по ней коричневыми кубиками разлеглось вареное мясо. Свежие огурцы пахли резковато, нарезанные кольцами помидоры чуть перебивали запах. Хлеб ровными ломтями лежал возле каждой тарелки. Из кухни тянул одурманивающий дух пирогов. С яйцом и луком – определил я по аромату. Мои любимые. В животе предательски заурчало.

Как пишут в газетах: «Ужин прошел в теплой, дружеской атмосфере». Также можно сказать и о нашем завтраке, Андрей шутливо пикировался с ведаршей. Они оба строили догадки: где я провел ночь. Светлана мягко улыбалась на особенно смелые версии, но пока не выдавала меня, хотя и видела, откуда я вышел. Я же уткнулся в тарелку и лишь фыркал на версии, что следовали одна сумасшедшее другой. Взрослые развлекались.

Кирюшка уплетал за обе щеки, глазенки ярко сверкали на отца. Видно было, что мальчишка гордился папой, таким большим, умным, заботливым – он даже гостей приютил и обещался их отвести. Я бы хотел себе такого сына, смышленого, послушного, смешливого. Я подумал, что не за горами создание семьи, может, даже с Ириной. А что? У Сашки вон дочка уже есть, а я чем хуже?

– Они всего лишь пища… – снова мелькнула в голове надоевшая мысль. Они всего лишь пища…

– Ой, ну что за инопланетные геи? – не выдержал я очередной сумасбродной версии от ведарши. – Как дети малые, честное слово. Не в обиду тебе, Кирюшка, но сейчас ты кажешься умнее вот этих взрослых. Вот ты молчишь, а их пирогами не заткнешь. С дамой я был, с кем не скажу, чтобы не накладывать дурной славы.

– Ага, он с дамой катался, а я должен саночки возить, – хохотнул Андрей.

Женщины прыснули. Кирюшка ничего не понял, но на всякий случай тоже показал щербатые зубы. За окном вновь раздалось тарахтение трактора. Взъерошенный воробей подлетел и заскрежетал коготками по внешнему лотку подоконника. Я решил промолчать, чтобы не вызывать дальнейшие пересуды.

– Ладно тебе, Жень. Мы же так шутим. Не обижайся, зарядку делаем, настроение повышаем, – толкнула меня под столом нога тети Маши.

– Да не обижаюсь я на вас. Вот ещё чего не хватало, – проговорил я в ответ. – На воробья засмотрелся, до чего смелый.

Семья посмотрела на окно, воробушек чирикнул два раза и откланялся. Его черные глаза-бусинки словно сфотографировали нас – здоровых, веселых, живых…

– Поели, теперь можно и поспать, – потянулся Андрей и тут же наткнулся на наши недоуменные взгляды, расплылся в широкой улыбке. – Шучу я, шучу. Сейчас поедем. Должен был Максим подойти, да что-то нет его. Видно загулял после приезда, ладно, завтра увидимся. Ну, семья, поехали мы прокатимся.

– Папа, а мозно с вами? – прошепелявил Кирилл.

Андрей взглянул на ведаршу. Я до сих пор не знаю, каким богам молиться за то, что она покачала тогда головой.

– В дороге разное может случиться, – заметила ведарша.

Её глаза слегка расширились и Андрей согласно закивал.

– Правда, сынок. Давай я отвезу Марию с Женей, а потом тебя покатаю. Хорошо?

– На рецку? – радостно спросил мальчуган.

– На речку! – подтвердил отец. – Искупаемся, рыбы половим, маме ревеня надергаем на пироги.

Я тем временем попрощался и пошел к соседям, чтобы позвать Ирину. Когда я проходил мимо «Волги», ноздрей коснулся сладкий аромат человеческой крови. Я замер как вкопанный. Огляделся по сторонам, но легкий ветерок уже унес запах. Возможно, на свадьбе кому-то расквасили нос, какая же свадьба без хорошей драки? Вот отголосок и остался.

В доме невесты начинался второй день свадьбы. За домом, недалеко от бани пылали ярким пламенем два мангала, под деревянным столом, где женщины стирают половики и ковры, стояли янтарные бутыли с пивом. На выскобленных досках раскладывались нарезки и зелень. «Моя» Ирина активно помогала и уворачивалась от шальных рук друзей жениха. Чувство ревности чуть кольнуло в солнечное сплетение. Мне было неприятно видеть эти неуклюжие ухаживания. Ладонь сжалась на ручке калитки так, что косточки побелели.

– Ирина!! – окликнул я девушку, она обернулась, поправляя выбившуюся прядь. – Мы сейчас отправляемся. Ты ещё не передумала с нами ехать?

– Уже передумала, – заржал смуглый парень и попытался заключить Ирину в объятия. – Она с нами остается!

Резким нырком, какому позавидовал бы и Майк Тайсон, Ирина уклонилась от загребущих рук и, радостно смеясь, подбежала ко мне. Подбежала и чмокнула в щеку, остренькая игла в солнечном сплетении тут же рассосалась.

– Конечно же еду. Сейчас, только сумочку возьму, – и легкой бабочкой она скрылась в сенцах дома.

– Вечно эти городские самых шикарных баб увозят, – прогудел смуглый парень и зло глянул на меня.

– Каких это самых шикарных? – тут же пихнула его локтем вчерашняя невеста. – Я остаюсь, сейчас ещё подружки подойдут. Так что на твою долю хватит.

– Не, Ирка, ты не считаешься, ты теперь с Борькой. Ну, ничего, ещё встретимся, «городской», – презрительно выдавил неудачливый ухажор.

Я сочувственно покивал – не хватало ещё здесь разборки из-за женщины устраивать. Парень демонстративно отвернулся и пошел к мангалу, прихватив по пути бутыль с пивом.

Через две минуты вышла Ирина, и мы прошли к заведенной «Волге». Белая машина контрастировала с буйной зеленью сиреневых кустов. Ароматы распустившихся цветов резко били по ноздрям. Андрей подмигнул мне, когда увидел идущую рядом Ирину.

– Сейчас твоя мать попрощается со Светланой и выйдет, – проговорил Андрей, когда я вопросительно поднял брови.

– Вот всегда так, – недовольно проворчал я. – Какие же порой женщины копуши.

– Да ладно тебе, не ворчи, – промурлыкала Ирина. – Пока собираются, я хоть причешусь. Можно?

– Смотрись, – разрешил Андрей, когда она кивнула на зеркальце заднего вида.

Ирина склонилась у зеркальца, отставив в сторону аппетитный зад. Я вспомнил минувшую ночь и с трудом отвел взгляд, ощущая, какой тяжестью наливается пах. Вновь до меня донесся сладкий запах крови… Человеческой крови…

Пфффф! – пшикнул баллончик с лаком. Спиртовой душок заставил запершить в горле, рядом чихнула вышедшая из дома ведарша. Ирина нечаянно брызнула в нашу сторону струей лака, когда пыталась усмирить непокорную челку.

– Ой, извините, пожалуйста. Будьте здоровы, – прощебетала девушка, увидев, как на глазах у ведарши появились слезы. – Я не хотела, честное слово. Ох, как неаккуратно получилось.

– Фу, ну и запах, – скривилась тетя Маша. – И как вы такую заразу себе на голову брызгаете? Одна сплошная химия. Апчхи!

– Будьте здоровы! – в один голос сказали мы с Ириной.

– Будешь тут с вами здорова, нос вообще не дышит, – пожаловалась ведарша. – Ладно, поехали.

Ирина виновато поглядела на меня, я только развел руками. В горле так и продолжало першить, нос тоже отказывался передавать запахи. Очень резкий попался лак, от химии так и свербело в носу. Ведарша чихнула ещё раз и села на переднее сиденье, даже не дослушав наши пожелания здоровья.

– Ближе к вечеру вернусь! – крикнул в опущенное окно Андрей и повернулся к нам. – Можно не пристегиваться, гайцы засядут в засаду ближе к вечеру, когда народ потянется с работы.

Светлана мягко улыбнулась нам на прощание и помахала нам рукой. Машина заурчала и тронулась. Я ощущал плечо Ирины такое мягкое, теплое. Мы выехали из деревни, и игривый ветер залетел в распахнутые окна. Сквозь щекочущий запах лака пробивался тяжелый, но такой вкусный запах человеческой крови.

Глава 26

– А после ушел под воду и вылетел трезвый как стекло. Куда удочки, куда рыба – ничего не разберешь, главное, что жив остался. Хорошо ещё, что недалеко от берега был, мужики вытащили и обогрели… кулаками. Зато динамит на зимнюю рыбалку больше не беру, – под общий хохот закончил Андрей.

Мы отъехали от Челябинска на приличное расстояние. Мои пальцы украдкой поглаживали Ирину по бедру, та в ответ призывно улыбалась. Я видел в зеркало заднего вида подмигивания Андрея и подмигивал в ответ. Они с ведаршей травили байки, и машину то и дело сотрясали вспышки хохота.

– Да уж, пьянка губит людей. У нас в деревне мужичок после баньки так нахлестался, что когда пошел за добавкой, то упал в сугроб и окоченел. Только на утро его и отыскали. Как раз ночью ещё пурга поднялась. Мда, если бы мальчишки не баловались и не пихали друг друга по сугробам, то и до весны бы пролежал, – вздохнула тетя Маша.

Я слушал их негромкий говорок и мне не давал покоя запах крови. Он не покидал салон. Шел откуда-то сзади. Слабый, то и дело перебиваемый духом смазки, бензина и ароматами снаружи машины. Пытался отвлечься и переключить внимание на Ирину, но та будто тоже нервничала, хотя и улыбалась. Она смотрела вперед, на дорогу, лишь изредка отводила взгляд, чтобы посмотреть на меня.

– С тобой всё в порядке? – обеспокоился я.

– Да, укачало немного, но сейчас должно пройти, – промолвила Ирина.

– Да в моей машине не должно укачивать, если только вчера перебрала на свадьбе. Совсем молодежь пить не умеет – наступит на пробку и брык навзничь, – хохотнул Андрей.

Тетя Маша тоже подергивала носом, я видел, как у неё раздуваются ноздри, как у кошки, что обнюхивает предложенный кусок. Не только мне одному чудится запах. Я заметил, как тетя Маша крутит в пальцах блестящий амулет. Такой же был и у Александра, не больше пятирублевой монеты, на аверсе выбито изображение арбалета. Обычно тетя Маша не достает амулет на людях и он надежно упрятан в складках одежды.

– Нет, не пила я, не до этого было (Андрей снова подмигнул мне), всё на кухне помогала, да невесту украшала. И нечего подмигивать, будто я не вижу, – буркнула Ирина. – Я плохо переношу дорогу, вот и замутило.

– Да, Андрей, нечего подмигивать. Замутило человека, с кем не бывает. Скоро пройдет, – я обнял Ирину за плечи, но та почему-то отстранилась.

Эх, если бы я знал, как скоро это пройдет… Если бы мог заглянуть всего лишь на несколько минут вперед…

– Всё, молчу-молчу. С таким защитником не поспоришь, – оскалился водитель.

Ведарша толкнула водителя сухоньким кулачком и кивнула на меня.

– Он у меня парень сурьезный, с ним шутки плохи. Даже когда в туалет идет, то на два шага отходит, чтобы струей унитаз не разбить!

Ну, зачем она так перед Ириной? Щеки начали нагреваться, ещё немного и вспыхнет предательский румянец смущения. Остается только подпевать и показывать, что понимаю шутку юмора. Если покажешь, что обиделся, то могут заподкалывать напрочь. И отмолчаться нельзя – ждут как среагирую.

– Ага, уже пять штук поменяли, поневоле приходится отходить, – улыбнулся я сквозь силу. – Как из брандспойта хлещет, даже в пожарные звали, говорили, что со мной никакая машина не нужна.

– Мда, сурьезный парень, – согласился Андрей. – Теперь подмигивать буду из-за нервного тика.

– Я почувствовала ночью силу и мощь твоего брандспойта, – обжигающе выдохнула на ухо Ирина, и я почувствовал, как по паху скользнула мягкая рука.

Внизу сразу же потяжелело, яички втянулись, и перед глазами замелькали картинки предыдущей ночи. Обнаженная Ирина в различных позах… дух березовых веников… влажный воздух бани…

– В машине не прелюбодействовать, а то мыть заставлю, – донесся голос Андрея и картинки пропали.

Пришлось закидывать ногу на ногу, чтобы скрыть выпирающую ширинку. Ирина лукаво улыбнулась. Эх, если бы вернуться в ночное время, я отомстил бы за такую улыбку, я бы заставил её молить о пощаде…

Машину мягко покачивало на ухабах и ямках. Солнце жарило так, словно стремилось превратить окружающую среду в пустыню. Ласковый ветерок залетал в приоткрытое окно и дарил прохладу. Вместе с ветерком залетала и мелкая пыль, дисперсный песок. На зубах похрустывали песчинки. Я провел пальцем по упругому бедру Ирины.

– Да и в мыслях не было ничего такого. Сидим, перешептываемся, – ответил я Андрею в ответ на очередное подмигивание.

Впереди показалась одинокая фигурка человека. Завидев нас, человек тут же вскинул руку в голосующем жесте. Андрей не снижал скорости, похоже, что в свою «Волгу» он не так охотно пускал попутчиков, как в «Камаз». Мы подъезжали к человеку.

– Ой, а можно его захватить? – вскинулась Ирина. – Это мой сокурсник, я заплачу за него.

– Ты бы за себя заплатила, – пробурчал Андрей, но начал притормаживать.

Я вновь ощутил укол ревности. Сокурсник мог позволить себе панибратское отношение к Ирине, а я не хотел видеть, что она общается с кем-то, кроме меня. Уже хотел сказать Андрею, чтобы он не останавливался – и так места мало, когда снова ощутил на паху мягкую ладонь. Слова застыли в горле. Ирина смотрела прямо в глаза и словно пыталась заглянуть в душу. Я поджал губы. Как всё-таки слабы мужчины перед красивыми женщинами.

Ведарша с тревогой посматривала на фигуру молодого парня. Футболка облегала крепкий торс, шорты открывали колени и заросшие густым волосом икры. Черноволосый, белозубый, словно с рекламы зубной пасты. Внутри снова кольнуло. Ревность? Вряд ли, укол был болезненнее, я напрягся. И в то же время заметил, как ведарша легким движением отстегнула амулет…

– Здравствуйте, люди добрые. Спасибо, что остановились. Подбросите до Юргамыша? Вам же всё равно по пути, а места я много не займу, – парень улыбнулся как можно обворожительнее. Его лицо находилось недалеко от лица ведарши, ладони легли на дверь машины, словно он не хотел её отпускать.

– Ну, садись, бедолага, – ответил Андрей и кивнул назад. – Скажи спасибо своей подруге.

– Ирина? – парень всмотрелся вглубь машины. – Вот это встреча.

Меня не покидало ощущение, что сейчас разыгрывается какой-то спектакль. Тоскливое чувство фальши витало в воздухе. Да и пахло от парня… Пахло!!!

– Гони!!! – крикнула ведарша и со всей силы ударила молодого человека в лицо.

Машина не дернулась с места. Раздался хруст. «Сокурсник» отлетел в заросли борщевика, только закачались прошлогодние почерневшие зонтики. Но хрустнуло не там. Я взглянул на Андрея, чтобы посмотреть на его реакцию и холодок прокатился ледяным шариком по внутренностям.

Глаза Андрея смотрели на меня, и из них медленно уходила жизнь. Голова с поседевшими висками повернута на сто восемьдесят градусов. Дальнобойщик так и не понял, что его лишила жизни хрупкая женская рука. Та самая рука, которая недавно поглаживала мой пах…

Ведарша не успела ударить, пальцы с зажатым амулетом перехватила ладонь Ирины. Девушка улыбалась, глядя исподлобья. Ей явно нравилась создавшаяся ситуация. Лицо тети Маши скривилось от боли, но она не издала ни звука. Свободной рукой она скользнула за пазуху. К иглам.

– Ты-ы… – удивился я, глядя в лицо, которое так страстно целовал этой ночью.

– Я! – весело крикнула девушка, откинулась к двери, быстро поджала ноги к груди, и от сдвоенного удара меня вынесло наружу.

Дверца «Волги» смягчила мое падение в кустах. Ноги окунулись в воду придорожной канавы, когда я вскочил с земли. В груди жгло, дыхание выходило со свистом. Похоже, сломаны несколько ребер. Потом с этим разберемся, сейчас нужно помочь ведарше.

– Постой, берендей! – в плечо вцепились две лапищи. – Не лезь.

Я оглянулся и обомлел, рядом скалились два огромных перевертня. Здоровые, словно зубры, вставшие на задние ноги. Лапами могут гнуть рельсы, а клыками перекусывать арматуру. И запах… Теперь я понял, почему мне не понравился парень – от него пахло перевертнем. Смесью человеческого пота и мокрой псины.

– Да не пошли бы вы на хрен?

Плечо ожгло болью, когда я рванулся прочь. Последняя рубашка разорвалась по швам, оставив в лапах оборотней куски ткани. Из зарослей борщевика выпрыгнул третий перевертень. Да сколько же вас?

Я за секунды перекинулся в берендея. За долгие секунды – перевертни успели приблизиться ко мне и захватили лапы в клещи. Третий перевертень с размаху врезал кулачищем по моей морде. Ощущение такое, словно я лицом встретил боксерскую грушу, упавшую с последнего этажа небоскреба. В глазах помутилось, но я устоял. Перевертень оскалился и ещё раз кинул боксерской грушей. В голове вновь взорвался праздничный фейерверк.

Краем уха я слышал удары позади меня, рычание и скрежет металла. Перевертни крепко держали мои лапы. Я чувствовал напряжение, когти впивались в кожу. На этом и нужно сыграть! После третьего удара я резко поджал ноги и обессилено рухнул вниз. Перевертни не ждали подобного маневра и напрягли лапы, чтобы удержать меня. Это мне и было необходимо!

Я оттолкнулся от земли и взвился в воздух, перевертни добавили силы к моему рывку. Подобно птице взлетел в синее небо и сделал сальто назад. На тренировке такое получалось лишь раз, и тренер всегда говорил, что этот маневр нужно использовать только в крайнем случае. Противники могут не удержать, и перелом позвоночника обеспечен. Случай сейчас как раз крайний, вряд ли я бы выдержал четвертый удар.

Не ожидавшие такой прыти от почти бессознательного тела, перевертни не выпустили меня. Но в этом и прелесть заднего сальто, что руки идут против больших пальцев противников и легко выдергиваются из захватов, когда их кисти выворачиваются. Я сбросил лапищи и, подобно музыканту с тарелками, соединил две оскаленные башки друг с другом. По земле прокатился гул, когда они встретились.

Третий перевертень кинулся на меня, перескочив через оседающих собратьев. Я плюхнулся на спину и перекатился с ним по земле. Когда же оказался сверху, то отомстил за полновесные плюхи, которые он мне отвесил. Лохматая голова откидывалась от ударов, и я вспомнил, как отрывал голову своему первому врагу. На этот раз у меня не получилось этого сделать.

Футболисты и каратисты могут рассказать как это больно, когда попадают ногой по лицу. Покрытая серой шерстью лапища врезалась в основание носа, и я понял, что упавшую боксерскую грушу начинили болтами и гайками. До этого меня всего лишь гладили. Мир завертелся в окружающей действительности боли.

Я отлетел на десять метров, проехался хребтом по асфальту. В поле зрения попалась дрожащая «Волга», как раз в эту секунду в ней взорвалась крыша и в разрыве выметнулась по пояс фигура четвертого перевертня. «Моей» Ирины. Огромные лапы взлетели к небу и окрестности содрогнулись под громовым раскатом рева. Рядом свечкой взвилась ведарша, ударом ноги она оборвала рев, звучно лязгнули челюсти.

По земле скользнули три тени, я только успел закрыть голову. Удары сыпались со всех сторон, как при молотьбе зерна цепами. Я перекатывался из стороны в сторону, пытаясь приподняться, но всегда натыкался на стальные лапы. Они сбивали и бросали на землю. Рев и хлесткие шлепки составили какофонию смертельного оркестра. «Лежачего не бьют, а допинывают!» – вспыхнуло в голове услышанное ранее изречение.

– Не мешай нам, берендей! – сквозь гул крови в ушах донесся рык.

Да вот удава вам на воротник! На рукопашном бою отрабатывали оборону на земле, пора вспомнить навыки. Перекат на левый бок и начинаю брейк-данс. Не ожидавшие «вертушки» от пинаемого агнца, перевертни разлетаются по сторонам. Разворот и закручиваю лапы с одновременным выносом тела. Всё! Я на ногах и готов к обороне. Пусть спина разламывается на куски – главное, что я получил большую возможность для маневра.

Краем глаза замечаю, что ведарша успешно справляется со своим врагом. «Моей» Ириной…

Справа метнулась тень, присед и через себя. Пяткой добить! На асфальте образовалась вмятина от лобастой башки перевертня. Я поранился об острые зубы, но это такая мелочь… Серые враги кинулись одновременно, моему пируэту позавидовала бы сама Майя Плисецкая. Локтем по пролетающему мимо загривку. В голове гремит: «У тебя не только кулаки и стопы, есть ещё колени и локти, а это уже восемь ударных конечностей!»

Вдалеке показалась синяя легковушка. Водитель притормозил. Я отбил очередную атаку и заметил, как легковая машина развернулась и помчалась в обратном направлении. Так на его месте поступил бы любой нормальный человек. От мощного апперкота звучно хрустнула челюсть, и земля бросилась на спину. В синем небе кружилось воронье. Не нужно отвлекаться на автолюбителей!

– Не мешай нам, берендей! – в третий раз прокатилось по земле.

Пленка зашторила глаза, такая бывает по утрам, прежде чем проморгаешься. Расплывчатые глыбы возвысились надо мной. На грудь уронили многотонную металлическую болванку, жалобно хрустнули кости. Откуда они её взяли? А, это лапа…

Опять брейк-данс, но второй раз не удалось поймать на этот прием. Перевертни отскочили, а когда я попытался подняться, страшный удар по лохматой морде опрокинул навзничь. Металлическая болванка прижала меня к земле. Пленка не исчезала, сколько я не тряс головой. К ней добавился колокольный звон в ушах, благовестом заиграл стук сердца.

– Ты не понимаешь добрых слов, – рыкнуло сверху и две мощные лапы сдавили мою голову, словно добросовестный покупатель проверял арбуз на спелость. – Тогда не обессудь!

Я схватился за лапыи напряг шею, чувствуя, как перевертень начинает тянуть к себе. Сквозь звон в ушах послышался хруст позвонков. Болванка на груди притиснула к асфальту. Так вот как чувствует себя муха, которой отрывают голову…

Неожиданно лапы чуть дрогнули и я смог сбить их себя. Они взлетели в воздух и тут же я ударил по болванке на груди. Перевертень не ожидал удара и рухнул рядом. Ударом локтя создал ещё одну вмятину на асфальте. Попал удачно – у перевертня выгнулась шея под неестественным углом и он обмяк. Оставалось двое… Пелена пропала из глаз, я вскочил на ноги.

Вернее трое, но перевертня ведарши я не считал, она самозабвенно скользила между лапищами и наносила тучу ударов по могучему телу. «Моя» Ирина ничего не успевала сделать. А вот у тети Маши оставалось время – я заметил блеск иглы торчащей из затылка перевертня. Так вот почему я до сих пор с головой на плечах.

Шлепок раскрытой лапой отбросил меня от оцепеневшего перевертня. Сгруппировавшись в воздухе, смог приземлиться на лапы. Удар прочистил сознание, и в мозгу запечатлелась фотография: голый человек лежит возле двух перевертней; хрупкая женщина сражается с могучим врагом; перевертень выдергивает иглу из другого и он оживает.

Двое на одного, такое даже в детстве считалось нечестным, а сейчас и подавно. Хотя кому говорить о чести? Кинувшимся на меня перевертням?

– Умри, берендей! – рыкнул серый оборотень, которого поразила игла ведарши.

– Не хочу!!! – гаркнул я в ответ и уклонился от броска.

Промахнувшийся перевертень ещё не полностью очнулся от раны. Грузное тело пролетело пушечным ядром и осталось только добавить пинка для скорости, но этого не дал сделать другой перевертень. Тот самый, который вытащил иглу.

В плечо вонзилась обжигающая боль. Оказывается, до этого были всего лишь шутки и детские игры. Миллионы разрядов молнии распространились по всему телу от небольшого медного стерженька, торчащего из моего плеча. Так вот что чувствуют оборотни, когда их убивают ведари…

Правая лапа тут же отнялась, я прыгнул и ударил двумя ногами по ухмыляющейся морде. Так же как недавно ударила «моя» Ирина. Хотел прыгнуть… хотел ударить… но не смог даже оторваться от земли. Я будто упал в огромный рой разъяренных пчел, где каждая стремилась оставить во мне своё жало. Судороги сковали тело… левая лапа тоже отказалась повиноваться... Я рухнул на спину.

Где-то вдалеке раздался рокот мотора. Со стороны ведарши слышались смачные шлепки, словно повар готовил отбивную. Сквозь перестук крови в ушах донеслось:

– Не можешь – научим, не хочешь – заставим!

Я приподнялся на дрожащих… руках! Я уже не был оборотнем! Я стал человеком…

Рокот приближался. Возле глаз остановились четыре волосатые колоды, черные когти зловеще поблескивали. У одного на ступне повисла резинка от серого носка – тоже не успел раздеться. Может это был тот самый парень, что голосовал на дороге.

– Прощай, берендей!

Помощи ждать неоткуда. Молнии в плече не дают сосредоточиться на образе, не получается перекинуться. Не получается выдернуть иглу…

Одна ступня оторвалась от асфальта и отошла назад. Я невольно зажмурился…

Громом среди ясного неба разразился гудок автомобиля, послышался глухой удар и тут же звон разбитого стекла. Я открыл глаза и увидел, как в нескольких сантиметрах от моего лица промчалось черное колесо.

Перевертней не оказалось на месте. Их раскидало по разным сторонам дороги. Последней вспышкой мутнеющего сознания успел увидеть лицо Вячеслава, которое высовывалось из окна машины…

– Женя, проснись! – прозвучал мамин голос.

Так не хотелось вставать, что я с закрытыми глазами попробовал натянуть одеяло на голову и сказаться больным. Может быть, на этот раз повезет и получится прогулять школу. Одеяла не было, да и лежал на чем-то твердом и колючем, будто на земле.

– Женёк, очухивайся! – мамин голос огрубел и напомнил мне кого-то из старых знакомых.

Вот только кого? И что с ним было связано?

Мне не дали подумать и резко встряхнули так, что зубы клацнули. Я от неожиданности распахнул глаза, на меня пялились две знакомые рожи. Круглая довольно ухмылялась, а правая озабоченно оглядывала мое тело. Я тоже проследил за его взглядом и невольно прикрылся.

– Почему я голый и где мы находимся? – спросил у озабоченного лица.

– Позагорать решил, вот и разлегся! – гоготнул круглолицый.

– Вставай, – повторил второй.

Я попытался подняться, и в этом момент плечо резануло болью. Скосив глаза, увидел круглую ранку, из которой медленно сочилась кровь. Рядом лежала блестящая игла, более похожая на гвоздь «сотку», но тоньше и шляпка более похожа на сплошную булавочную. Такие видел в фильмах про туземцев, где те стреляли похожими иглами в злых белых завоевателей. Как только на глаза попалась игла, я вспомнил всё происшедшее и попробовал подняться.

Тело застонало, и по мышцам пронесся огненный ураган боли. Болело всё, начиная от ногтей на ногах и заканчивая корнями волос на голове. Крепкие руки помогли разогнуться и подняться на ноги.

– Вот и молодец! Сейчас подойдем и сядем, чуть-чуть осталось. Ещё шажок, теперь второй, – как ребенка меня уговаривал Вячеслав.

– Как вы здесь очутились? – простонал я.

– Потом расскажем, сейчас залезай в машину, вот так, ага, – я залез в задний отсек темно-синей«Газели».

Там уже сидела потрепанная ведарша. Она поправляла и отряхивала пыльную одежду. Мельком взглянув на меня, женщина отвернулась к окну. Я стянул с переднего сиденья коврик и стыдливо укрылся.

– Становится традицией видеть тебя голым, – заметила ведарша.

– Я не виноват, – пробурчал в ответ и откинулся назад.

Я не видел, что снаружи делают Вячеслав с Александром. Лишь иногда раздавались покряхтывания и шлепки упавших тел. Впереди убегала вдаль пустынная дорога, я покачнул плечом, чтобы посмотреть в боковое зеркало и из раны потекла теплая сукровица. Пришлось сесть на место и зажать плечо ладонью.

– Вы как? – спросил я у ведарши.

– Бывало и лучше. Если бы не подоспевшие ребята, то мы бы остались лежать вместе с Андреем и Максимом.

– Каким Максимом? Его же с нами не было? – если бы мне хватило сил удивиться, то я непременно это сделал.

– В багажнике лежат мертвый Максим. Или ты запаха его не учуял? – ведарша посмотрела на меня.

Так вот откуда веяло человеческой кровью. Как же я не догадался подумать о багажнике? Думал, что это Ирина занозила палец, или Андрей порезался, пока брился. И этот запах лака всё перебил…

– Для этого она в нашу сторону пустила струю? – спросил я у ведарши.

– Догадался! Молодец! – прищелкнула языком тетя Маша. – Впредь будь разборчивее в выборе подружки на ночь.

– Да я… просто… – я замялся, не зная, что ответить.

– Понятно, дело молодое. Кидаетесь на всё, что шевелится. Она утром убила Максима, убила лишь за то, что от него несло нашим запахом. Заманила его под предлогом выпить за здоровье молодых и сломала шею. А чтобы замести следы положила тело в багажник – всё равно возвращаться бы Андрею не пришлось, – вздохнула тетя Маша.

Андрей и Максим! Два человека. Убиты за то, что помогли нам. Я вспомнил глаза Кирюшки, мягкую улыбку Светланы и застонал – как же они теперь без кормильца? Весёлый и жизнерадостный человек умер только из-за встречи с нами. Скрипнул зубами – а ведь я провел с ней ночь.

– Отпусти, а то сломаешь! – сказала ведарша и легонько хлопнула ладонью по моему сжавшемуся кулаку.

Я и не заметил как вцепился в переднее кресло так, что набухли вены и побелели суставы. И в самом деле мог сломать спинку, а она ни в чем не виновата. Я отцепил руки, по плечу снова прокатилась струйка из раны, но я не обратил внимания.

Ладно, это наша война, хотя я так до конца и не понял – почему в неё ввязался. А другие люди чем виноваты? Тем, что попались на нашем пути? Без отца остался Кирюшка, без мужа Светлана и всё это походя, словно прихлопнули назойливого комара. Да и у Максима остались родные. Вот и съездили в рейс дальнобойщики…

– Нужно их похоронить, – я дернулся к выходу, когда твердая рука ведарши притиснула меня к сиденью.

Грудь резануло болью, похоже, и вправду сломаны ребра. Но что такое моя боль физическая, по сравнению с душевной? Я знал этих людей меньше суток, но успел привыкнуть и от осознания того факта, что невольно послужил причиной их гибели, хотелось выть и плакать. Да, я мужчина и должен терпеть, но это… как-то… я вытер ладонью мокрые глаза.

– Это жизнь, – проговорила ведарша.

– Это дурь! – взорвался я. – Люди-то чем виноваты?

«Они всего лишь пища!» – вновь пронеслась набившая оскомину мысль. Если бы можно было разбить себе голову, вытащить эту мысль, как скользкую навозную личинку, то я немедленно бы это сделал. Почувствовал, как на щеках натянули кожу желваки, челюсти сдвинулись до боли в висках. Мужчины не плачут…

– Ничем они не виноваты. Если бы мы не встретились им, то они умерли ещё вчера, когда пересеклись с теми бандитами. Или ты думаешь, что помповик справился бы с автоматами? Не кори себя. Значит им так на судьбе написано.

И Ирина… Ночная тигрица… Как же так? Почему я не почувствовал? Почему сразу же разгадал в парне перевертня, а в ней не смог?

Ведарша снова растирала в ладонях зеленую кашицу. Молнии хлестали по телу, но я лишь плотнее стискивал зубы, особенно горела дырка на плече. Кровь никак не хотела запекаться, сочилась подобно березовому соку из подрубленной коры.

– Тетя Маша, как же так получилось, что мы не почувствовали её?

– Она одна из старых перевертней. Их невозможно почуять. Я не знала, что среди них есть женщина, иначе бы не отпустила тебя от себя ни на шаг. Я бы с ней не справилась, хорошо, что мальчишки вовремя подъехали. Ты здорово вымотал двух оставшихся. Терпи! Не дергайся! Слава с ними расправился за несколько минут. А с ней помог Саша. Ох и сильная же оказалась, зараза. Я сказала – терпи! – на плечо шлепнулась очередная порция боли.

Ещё одна дырочка шрама. Плечо и так выглядит, словно его пропустили сквозь старый троллейбусный компостер. Когда же это закончится? По всей видимости никогда… Куда я иду? Зачем я помогаю убийцам оборотней? Чтобы в один момент сорваться и быть убитым? И ради этого все драки и все сражения?

Они всего лишь пища…

Может бросить всё и вонзиться клыками ведарше в предплечье? Пока она не перестала намазывать зеленую кашицу на рану… Боль от игл я уже ощутил – вот что меня ждет в конце пути, когда я не смогу сдержаться в ночь предела. Перед глазами встало лицо Ирины, красивое, улыбающееся. Если бы только знать, что она перевертень…

«И что бы изменилось?» – спросил меня внутренний голос. Я не знал, что ему ответить.

– Не морщись, я же для тебя стараюсь, – из тяжелых раздумий вывел голос тети Маши.

Постарался расслабить мышцы лица и в этот момент дверцы машины распахнулись. На передние сидения запрыгнули два вспотевших парня. На рубашке Вячеслава алели пятна крови.

– Газу-газу-газу! – прокричал он и до половины высунулся в окно.

– И без тебя знаю! – буркнул Александр, машина с трудом завелась и резко прыгнула вперед.

Нас откинуло на спинки кресел. Позади раздался оглушительный взрыв. Я видел в боковое зеркальце, как «Волга» подскочила на месте, из-под её днища вырвались клубы огня, и пламя взвилось в небо. Машина упала обратно. В оконных проемах виднелись головы пассажиров, они склонились друг к другу, словно шепотом делились тайными секретами.

«Газель» уверенно набирала ход, и вскоре очередной спуск закрыл от нас горящую машину. В «Волге» горели два человека, которые помогли нам, и получили за это награду. В «Волге» горели перевертни – молодые ребята, которым не посчастливилось попасть под яд оборотней. В «Волге» горела моя ночная любовница, которая на поверку оказалась старым перевертнем.

– Я трахнул старого перевертня, – сам не заметил, как сказал это вслух.

– Круто, – меланхолически ответил Вячеслав, – а я носок потерял.

Лишь спустя долгую секунду салон «Газели» взорвался диким хохотом. Казалось, что смеялось всё: серая обшивка на потолке; черные сиденья; елочка-вонючка; резиновые коврики. В этом смехе сквозь слезы вырывалось накопившееся напряжение, угнездившийся страх внутри – боязнь не успеть и сорваться. Тетя Маша смеялась, прикрывая рот платочком, Вячеслав гоготал, запрокинув голову, Александр хохотал, клонясь к рулю, я же уперся лбом в спинку сиденья и захлебывался в судорогах, чувствуя, как по щекам текут слезы.

Поднимающееся солнце смотрело сверху вниз на нашу машину, смотрело на бескрайние леса, что частоколом встали по обе стороны дороги, смотрело на птиц и зверей. Оно дарило свет и тепло всем существам на нашей планете, всем, без разбора, не взирая на принадлежность к хорошим или плохим. Лучи солнца ласково скользили как по телам людей, так и по мордам оборотней. Комедии, драмы, трагедии – все жанры солнце видело не раз, но вряд ли оно видело то, что случилось дальше.

Глава 27

– Вы-то как здесь очутились? – спросил я у сидевших впереди.

Мы удалились на пару десятков километров от места взрыва, и я ощутил, как заныли, заревели от боли все части тела. Адреналин понемногу вышел, оставив после себя боль похмелья. Перестали трястись руки, ушла дрожь из коленей, зато нахлынули выстрелы в висок, разряды по треснутым ребрам, удары плетью по раненым рукам. Нытье в плече отдавалось гулом в ушах, как не пытался усесться, всё никак. Чтобы хоть как-то отвлечься, решил разузнать о счастливом стечении обстоятельств.

– Тебе кратко, или с подробностями? – спросил Вячеслав.

Его круглое лицо повернулось назад, и в смеющихся глазах мелькнула озабоченность. Неужели я так плохо выглядел? Колючий плед попытался сползти, и я поправил его на груди. Почему в американских фильмах героев вытаскивают из различных бед и стараются укрыть покрывалами и пледами. Чтобы ощутить себя как дома под одеялом? Я не ощущал себя как дома, мне было плохо…

– Можно без подробностей. Уж больно вовремя вы оказались в нужное время в нужном месте. Будто караулили из кустов, – пробурчал я.

Сидящие впереди переглянулись между собой. Теперь их глаза пересекались без враждебной настороженности. Вот сейчас они откроют тайну своего примирения, расскажут, через какие испытания пришлось им пройти, чтобы достичь взаимопонимания и согласия… Блин!! Как же стрельнуло под лопаткой!

– Приехали мы в Курган, а там, как и ожидалось, нас встретили два парня. Двое из ларца, одинаковых с лица. Обниматься не полезли, лишь попытались ладони сплющить своими лапищами. Прокатились мы с ними до села Волчьего, нырнули дальше в лес, а потом остановились на полпути до дома и решили мальчишки ехать за вами. Махнули на тропинку и развернулись обратно. А мы потрюхали к дому Сидорыча. Сашка места знакомые узнавал и даже мне показал заначку из зубов перевертней. Лихо Иваныч с подполковником их потрепали, – говорил Вячеслав.

– Встретили нас Володя с Геной, ох и ласково встретили, – пробурчала ведарша.

– Да? А где они? Эх, я бы и навалял им за обман! – вскинулся Вячеслав.

– Обманули они нас, не было дома никого. Ни Людмилы, ни Ульяны, ни Сидоровича, – сказал Александр, и коротко глянул на меня. – Ты как? Держишься?

На миг этот взгляд мне напомнил того самого Сашку, с которым сидели за одной партой, с которым вместе клеили девчонок и подкалывали сокурсниц. Смеющийся взгляд, добрый… не ведарский.

На память пришел эпизод из прошлой, такой далекой жизни, когда мы были ещё обычными студентами. Когда не нужно куда-то мчаться, кроме как на пары или на свидание, когда разборки заканчивались разбитыми носами, а не взорванными больницами и машинами. Это было всего лишь год назад, но казалось, что так давно…

Группа из десяти человек на паре английского языка, суббота, почти лето. Учиться не хотелось никому, и мы подговорили старосту заболтать преподавательницу, чтобы та не давала заданий. Такое случалось раньше, когда преподавательница две пары рассказывала о своей жизни, а мы подкидывали разнообразные вопросы. Женщина в возрасте и в самом деле думала, что нам интересно её прошлое, а мы в это время играли в «Виселицу», «Слова», «Морской бой». В общем развлекались как могли под неспешное журчание её голоса.

Так получилось и в этот раз. Староста начала рассказывать о своем ребенке, о том, какой у него вес при рождении и какой рост. Преподавательница поддержала разговор, и они погрузились в диалог, в который иногда вплетали свои реплики однокурсницы. Мы же с Сашкой маялись дурью, писали друг другу записки и рисовали разнообразные картинки, не всегда приличные, но всегда без гомосятины. Англичанка сперва неодобрительно поглядывала на нашу мышиную возню, потом сделала замечание. Она никогда не любила Сашку, может потому, что тот частенько прогуливал её уроки и еле-еле натягивал проходной балл, и всегда не упускала возможности подколоть нерадивого ученика.

– Алешин, откроешь тайну – какой рост и вес у тебя был при рождении? – задала она коварный вопрос.

Александр не долго раздумывал. Он вообще раньше в глубокомыслии замечен не был.

– Пять килограмм 18 грамм, и полметра ростом, – ответил сокурсник.

– Оно и видно, сам здоровый, а головка маленькая, – тут же съязвила преподавательница.

– Это вы ещё мою головку не видели, – не остался в долгу Александр.

До преподавательницы не дошло, какую головку он имел ввиду, зато остальная группа сползла под парты. Александр был звездой этого мига. И сейчас его горящие радостью глаза напомнили тот победный взор, каким он посмотрел на меня в момент оглушительного гогота. Он смог уколоть преподавательницу, да ещё так, что та не почуяла укола, зато остальные увидели – что может быть лучше для раздолбаистого студента?

– Женька! Ты чего завис? – вырвал из воспоминаний голос Вячеслава. – Тебя же спрашивают.

– А? – очнулся я. – Да-да, всё нормально.

Ведарша приложила прохладную ладошку к моему вспотевшему лбу. Мозоли царапнули по коже, но я даже не заметил это прикосновение. Меня начало знобить и постарался укрыться поплотнее в колючее покрывало. Неважно, что колючки скользили по коже – главное чуть-чуть согреться.

– Ему нужна еда, – промолвила ведарша. – Лоб горячий, нос сухой, так что останови-ка возле магазинчика.

Мы проезжали сквозь поселок. Пятьдесят девять км до Кургана. «Юргамыш» – такое знакомое название…

«Подбросите до Юргамыша? Вам же всё равно по пути, а места я много не займу» – кажется, так спрашивал тот парень на дороге, которого потом подбросило в машине. Одноэтажная постройка с синей надписью «Магазин» встретила почти на самом выезде из поселка. Я лишь краем взгляда смог оценить район, так похожий на крупицы разнообразных местечковых поселений, где сначала закладывается какой-либо завод, а потом возле него вырастают двухэтажные типовые дома и одноэтажные домики.

– Жень, сейчас что-нибудь возьмем! – посочувствовал Александр.

– Не чего-нибудь, а мяса ему нужно, желательно с кровью, – отрезал Вячеслав и обратился к ведарше. – Без бабок как? Хватать и бежать?

Ведарша сунула руку в карман и извлекла помятый кошелек перевертня. Краешки купюр торчали из отделений. Она подкинула его Вячеславу, и тот удивленно присвистнул, когда заглянул внутрь.

– Это кого же вы грабанули?

– Одного из новых друзей ребят-берендеев. Ты иди, а то не до разговоров сейчас. Иди-иди, – сказала она, когда увидела, как открылся рот у Вячеслава. – И нам чего-нибудь захвати, а то битва много сил отняла.

Вячеслав со звучным щелчком закрыл рот и выскользнул из «Газели». По пути он успел переодеться и теперь не пугал окружающих отпечатками окровавленных ладоней на спине. Белая дверь скрыла его в глубине. Александр подправил мое покрывало, ведарша одернула за рукав и прикрыла сама.

– Не стоит тебе привыкать к нему. Возможно, именно ты будешь тем охотником, который вонзит иглы, – укорила ведарша.

Вонзит иглы… Я дернулся на месте, когда вспомнил ту жгучую боль, что разлилась по телу от медного стержня. Носком ударился о выступ под передним сиденьем. Мало мне было боли, ко всему этому добавились ещё ноющие пальцы.

– Как у вас прошел предел? – спросил Александр. – Я ни разу этого не видел.

– Лучше и не смотреть. Связала его, – ведарша кивнула на меня. – Крепко связала, и откуда не возьмись – появился перевертень. Может, выследил, или по запаху нашел. В общем, пришлось мне защищаться от двух оборотней. Женьку ещё пощадила, а перевертню не повезло – попался под падающее дерево.

– Ты на него дерево уронила? – удивленно распахнул глаза Александр.

Я тоже вспомнил этот эпизод. Так я тоже нападал? Мда, в голове крутилась картинка про сову и черного перевертня, но в тот момент я был лишь наблюдателем и уклонялся от бешенного дерева. А оно вон как оказывается было на самом деле!

– Пришлось, иначе кто-нибудь из них меня точно укусил. А так и овцы сыты и волки целы. Ладно, что Женька смог вернуться обратно, – теплая ладонь ведарши погладила по покрывалу.

– Как так? Я мог не вернуться? – спросил я с затаенным ужасом. Перед глазами нарисовалась прекрасное полотно, где я несусь по лесу, а за мной гонится ведарша с иглами в руках. И так мы неслись до тех пор, пока я не устал и не споткнулся.

– Бывает, – флегматично заметила тетя Маша. – Редко, но случается. У тебя прошло всё хорошо, так что не бери в голову.

– Ага, бери в рот и сплевывай почаще, – хохотнул Александр, но под моим взглядом посерьезнел и поспешил исправиться. – Извини, вырвалось. Виноват! Дурак! Исправлюсь!

– И в самом деле дурак, – прокомментировал я, глядя как Вячеслав появляется из магазина. – Вот поправлюсь и накостыляю по первое число!

В руках Вячеслава покачивался пластиковый пакет. Реклама на пакете улыбалась счастливым лицом красивой женщины. Я не разобрал, какие духи она рекламирует, зато за десять метров смог различить запах свежего мяса. В этот миг оно важнее целого вагона с духами. Да что там вагон – танкер, наполненный под завязку «Шанелью №5», не раздумывая, поменял бы на хороший бифштекс. Мясо плыло ко мне, оттягивало пластиковые ручки.

– Так что у вас произошло дальше? – спросила ведарша, когда Вячеслав забрался в машину и передал мне пакет.

Я вгрызся в свежее мясо. Сухожилия перерубались без натуги, волокна отделялись как слои у лука. Пакет шуршал, по губам текла кровь, кости похрустывали на зубах, но я чувствовал себя лучше. Отвернулся ото всех, чтобы не смущать видом своей перемазанной физиономии, но держал ушки на макушке и всё слышал.

– Женёк, ты сильно не увлекайся, а то пупок развяжется, – кинул мне Вячеслав. – Свежий завоз свинины с утра был, мясо не успело замерзнуть. Сам бы съел, но болезному нужнее.

– Угу, – промычал я и хрустнул очередной костью.

Скажи мне кто месяцем раньше, что я буду голый сидеть в «Газели» за тридевять земель от дома и уплетать за обе щеки сырое мясо пополам с костями, то в ответ покрутил бы пальцем у виска и отошел от сумасшедшего подальше. Пути судьбы неисповедимы, хотя один мудрый дядька по фамилии Ницше и сказал в своё время: «Нет судьбы, кроме той, которую делаем мы сами». Неужели я сам захотел стать берендеем? Вряд ли.

– Мы дошли до дома, но там никого не оказалось, – продолжил Александр, когда мы отъехали от магазина. – Всё облазили, обыскали. Вещи есть, кроватка стоит, коляска и та в сенцах, а никого. Мы подождали, поужинали, поспали. Ещё сутки погуляли, но никого. Утром тоже никто не пришел, и я услышал Зов. Твой Зов.

– Да, у нас та ночка прошла более волнующе. Два берендея перекинулись к перевертням, и пришлось задержаться, – спокойным голосом проговорила ведарша.

Её спокойствию могли позавидовать хмурые горы. Я же вспомнил падающую «Ниву», трех перевертней, скрывающихся за стеной обрыва берендеев. Моего первого убитого врага. Врага – потому что я был за ведарей. А если бы был за перевертней? Если прав Владимир и оборотни должны иметь своего вожака, и мы можем все вместе объединиться? Я глубже вгрызся в сочное мясо, стараясь прогнать эти мысли прочь.

– Мы вернулись в «Волчье». Прикольно получается – я в «Медвежьем» живу, тот ведарь в «Волчьем», – хохотнул Вячеслав.

– Какой ведарь? – насторожилась ведарша.

– Латуфьев, – ответил Александр. – Берендеи как-то о нем упоминали, вот мы и решили к нему в гости наведаться.

– Алексеич? Так он ещё жив? – не поверила ведарша. – Старый пройдоха, не мало мы с ним в своё время пошалили.

Мы обогнули фуру с металлическими трубами. Толстые, метр в диаметре, обвязанные ржавыми цепями. У меня как всегда возникла мысль: «Что будет, если цепь не выдержит? Какой шанс остаться в живых?» Похоже, что у остальных тоже такие мысли возникли, если воцарилось тревожное молчание.

– Жив, посидели у него, поговорили, да он нам машину и дал, чтобы встретить вас. А потом Зов пропал, и мы остановились на ночлег, – сказал Александр.

– Вот так спокойно и остановились? – съязвила ведарша. – А если бы нас с Женькой скушали под соусом ткемали?

Я тоже перестал жевать. Как так? Почему же они не поехали дальше? Возможно, тогда бы остались живы Андрей с Максимом. Мягкая улыбка Светланы ещё долго снилась мне укором в том, что подставил её мужа под удар. Поднял голову от пакета и увидел, как Вячеслав закатал рукав. На мощном предплечье отпечатался укус, такой бывает, когда стискивает английский дог. Розовая кожа на месте дырочек напоминала укусы на моих плечах. Значит, ребятам тоже пришлось нелегко.

– Были обстоятельства. Встретились четыре перевертня, пришлось задержаться на ночь, – также спокойно, как и ведарша, ответил Вячеслав.

На моем счету только один убитый враг, и я по нему загоняюсь, а тут кладут десятками и спокойно об этом разговаривают. Мда-а… Я почувствовал, как сытость наполнила желудок, и веки потяжелели. Разговор начал доноситься сквозь беруши, голоса удалялись.

– Сколько ты ему положил? – донесся голосок ведарши.

– Пять, так что часов семь точно проспит, – ухнул басок Вячеслава.

Кому положили? Чего положили? Я не смог спросить, язык оказался таким неповоротливым. Последнее, что я помню, как пакет с обгрызенной костью шлепнулся на пол.

Вроде бы и не спал, а дремал. А может и не дремал… Но приснилась мне такая чушь неимоверная, что ребята потом рассказывали, как пытались успокоить, а я всё рвался куда-то убежать и кого-то спасти.

Снилось мне, как бились на заснеженной равнине трое: человек, берендей, перевертень. Завывала вьюга, ветер хлестал снежными ударами со всех сторон. Бородатый мужчина отбивался топором-аргуном. Странным был тот топор – блестел заточенным лезвием медный кельт.

Берендей превосходил ростом своих соперников, а перевертень проворством и ловкостью. Снежный туман шел стеной. Из пелены появлялись мощные лапы, спины, голова с буйными кудрями.

Заунывный вой, человеческий голос, выкрикивающий непонятные слова, рев рассерженного зверя вторили стенаниям вьюги. Я наблюдал со стороны, но знал, что сошлись трое по договоренности. Знал, что бьются они до смерти. Знал, что пощады никто не попросит, да никто и не даст.

Я наблюдал бесплотным духом, кружился около сражающихся. Вот берендей сграбастал в объятия человека, и огромные клыки скользнули по колечкам кольчуги. Человек ужом вырвался из смертельного захвата и рубанул по ногам берендея. Ступня перевертня ударила по топорищу и отбросила человека прочь. Бородач удержался на ногах и бросился обратно.

– Черным небом, далекой луной,

Заклинаю кровью и медной слюдой.

Ослабь силы ворогов-супостатов,

Приведи же их к тяжелой расплате!

Я поежился от этого заклинания. Кельт аргуна заалел. Снежинки шипели, когда касались его. Перевертень в это время кинулся на спину берендея, и они оба покатились по земле. Человек подбирался ближе к кусающимся и рычащим оборотням. Один удачный удар и он победитель!

Берендей отшвырнул перевертня, и тот всей массой сбил человека с ног. Бородач вскочил первым и занес над поверженным оборотнем раскаленный топор. Перевертень оттолкнулся всеми лапами от заснеженной земли, кельт вонзился между мохнатых корневищ. Огромная лапа ударила в ответ. Кольчуга вновь спасла человека, но отлетел он на добрый десяток метров. Топор остался торчать в заледеневшей корке.

Перевертень кинулся к берендею, который летел в их сторону. Из-под лопатообразных лап веером выметывался снег, глубокие следы оставались на белом покрове. За ним тянулась ниточка красных брызг. Горячая кровь прожигала в сугробах глубокие норки и их тут же заносили новые порции белых мух.

Берендей сбил своей массой перевертня и проехался на нем, как на санях, несколько метров. Когтистые лапы шлепали по серой морде. Белые клыки до половины окрасились красным. Перевертень выл и рвал когтями живот берендея.

Человек достал из-за пазухи несколько стержней. Он что-то шептал, но я не мог разобрать в завываниях ветра, рычании и смачных шлепках. Ему не удалось воспользоваться иглами, также как и топором…

Берендей краем глаза следил за бородачем и успел перехватить удар в основание шеи. Он выпрямился, поднял бородача за сжатый кулак и в несколько движений вырвал иглы из окровавленной ладони. Уже занес лапу, чтобы снести кучерявую голову, но в этот момент зубы перевертня сомкнулись на бурой шерсти ноги и берендей взвыл, выронив человека…

Я метался бесплотным духом, я следил… я запоминал… Видел, как уклонился от замаха человек, как ударил перевертень, как присел и выпрыгнул берендей. Битва продолжалась долго, трое бойцов вытоптали широкий круг, увлажнили его своей кровью. С высоты казалось, что это ещё один круг инопланетян, какие появлялись на кукурузных полях.

Никто не мог взять верх.

Наступил короткий миг передышки, когда берендей отшвырнул в сторону перевертня и откинул человека. Трое встали по краям алого круга – проведи между ними прямые, получится правильный треугольник. Трое смотрели друг на друга. От усталости дрожали руки, лапы. В глазах сверкала всё та же непримиримая ненависть. Они понимали, что не могут одолеть противников.

– Договор! – хрипло выкрикнул человек.

– Договор! – прорычал перевертень.

– Договор! – прогрохотал берендей.

Я носился бесплотным духом, видел, как они подошли вплотную друг к другу. Я пытался протиснуться к ним, но не смог – словно хрустальный кокон окружил троицу. Человек вытянул вперед дрожащую руку, сверху легла лапа перевертня. Какой удобный момент для удара – один взмах двумя лапами и перевертень и человек больше не поднимут головы от бело-красной простыни площадки... Берендей положил лапу сверху.

Я не слышал, о чем они договаривались. Пытался прочесть по губам, но лица и морды расплывались в снежной завесе. Три фигуры стояли в центре алого круга. Их заносил снег, превращая в соляные столбы. Вьюга завыла ещё пронзительней. Ветер пытался сорвать с равнины три помехи, о которые спотыкался. Три фигуры в центре светло-красного круга…

– Твою же мать!

От этого возгласа я вырвался из снежной пурги и ещё секунд пять пытался понять, где нахожусь и почему вместо белизны кругом буйная зелень. Мохнатые ели, нежные березки, высокие сосны и яркий огонь впереди…

Машина остановилась в нескольких десятках метров от полыхающего дома. Я всё также был укрыт одеялом и лежал на сидении.

Куда подевалась троица из снега? Как мы здесь оказались? Я не полностью вынырнул из сна. Часть меня кружила возле троих существ в заворотах вьюги, а другая часть наблюдала за всполохами яркого огня среди молодой зелени. Горел приземистый дом, горели две постройки, в одной я угадал баню – вот тебе и с легким паром.

Ведари и берендей вышли из машины и смотрели на бушующую стихию. В ветвях истошно кричали птицы, их визгливые голоса рвали барабанные перепонки. Я опустил стекло и высунулся наружу. Горький дым от горящих тряпок и сухого дерева ударил по обонятельным рецепторам. Я закашлялся.

На кашель обернулся Александр.

– Ого, так быстро очухался? Мы тебя не раньше завтрашнего утра ждали.

– Де мы? – спросил я, язык казался неповоротливым поленом.

Повернулись и тетя Маша с Вячеславом. Женщина оценивающе посмотрела на меня, словно приценилась к куску мяса на прилавке. Перед глазами снова возникла занесенная снегом троица. Пришлось тряхнуть головой, чтобы прогнать видение прочь.

– Вот и спящий птенчик проснулся. Как себя чувствуешь? – спросила ведарша. – Тебе Вячеслав столько снотворного вложил в мясо, что хватило бы слона в зимнюю спячку уложить.

– Хоофо! Де мы? – язык всё также отказывался повиноваться.

– Не буду отвечать в рифму, но примерное направление ты можешь прочувствовать! – хохотнул Вячеслав. – Поехали к Семену, здесь ловить нечего?

Троица залезла в машину. Александр с сожалением смотрел на полыхающий дом. Вдруг он хлопнул себя по лбу и выскочил наружу. Вячеслав переглянулся с ведаршей. Та ответила недоуменным взглядом. Я увидел, как Александр подскочил к поленнице дров и что-то поднял почти у самой границы полыхающего пламени. Бегом он возвратился к нам, отряхивая на ходу свою находку.

– Заначку прошлый раз там оставил? – криво усмехнулся Вячеслав.

– Почти угадал, – ответил усевшийся Александр. – Я знаю, зачем сожгли дом.

Дом! Так здесь жили Владимир с Геннадием, когда защищали Людмилу и Ульяну? С ними же ещё должен был быть старый берендей… Неужели они все сгорели? Нет! Ребята же говорили, что дома никого не оказалось.

Мысли катались тяжелыми асфальтоукладчиками по пустой полости головы. Тело не болело, но смыкала веки страшная усталость. Казалось, что явись сейчас передо мной вся рать перевертней – я только зевну и свернусь калачиком. Ой, что-то говорят…

– И зачем же? – раздался голос Вячеслава.

– Чтобы не осталось вещей от Людмилы и… дочки, – запнулся Александр.

Сквозь полуопущенные веки я заметил, как тень пробежала по лицу Вячеслава. Или это был отблеск от пожара?

– Логично, – заключила ведарша. – А ты зачем бегал к поленнице?

– Я прошлый раз нашел, да так там и оставил. Теперь будет чем сделать Вызов. Никогда не думал, что буду охотитьсяна свою дочь.

Последнее, что я видел, так это пустышка. Обычная детская пустышка. Такая была и у меня в свое время. Головы ведарей склонились над синеватой пластмассовой пластинкой, из которой торчала покусанная резиновая соска.

Веки смежились, и я провалился в сон. На сей раз без сновидений. Лишь сплошная темнота. Сквозь неё ощущал, как меня куда-то несут. Укрывают теплым одеялом. А может это только приснилось? Приснилось, что разжимают челюсти и вливают какой-то горький настой. Приснилось, что твердые руки не дают вырваться и приходится проглатывать. Приснилось?

Истошный крик петуха вырвал из темноты. Я от неожиданности распахнул глаза так резко, что почти услышал их щелчок. Где это я? Похожая на пенал комната, из мебели кровать и комод с табуреткой. Я приподнялся на подушке. Сквозь тюлевую занавеску окна виднеется кусок неба, зелень куста и дальше, за ветками, выглядывает деревянный забор и желтая стена соседней избы.

Одна стена комнаты бугрится боками бревен выкрашенными синей краской, на противоположной плоской стороне вдаль смотрят три богатыря. Сколько раз я видел репродукцию этой картины в учебниках и книгах, но впервые такого размера. Илья Муромец, Алеша Попович, Добрыня Никитич – богатыри изображены почти в полный человеческий рост. Я сначала отпрянул и вжался в подушку, так реалистично изобразил их неведомый художник. Нет, художника я знал, Виктор Васнецов его звали. А вот кто эту картину нарисовал? Впервые я увидел у Алеши Поповича гусли. До этого момента как-то не замечал. Может картинки попадались маленькие?

Я встал и пошлепал к межкомнатной двери. Она притулилась за зелеными шторками, которые дополняли зелень травы на картине. Я снова голый. Неудивительно. Вот как-то начал привыкать светить причандалами направо и налево. Словно завзятый маньяк-эксгибиционист. Прикрылся на всякий случай одеялом – вдруг за дверью бал, а я без шпор.

Веселое настроение, озорная сила просто распирала меня изнутри. Будто и не было вчерашней драки, укусов, пристального взгляда безносой старухи с косой, и слоносшибательной дозы снотворного. Омрачило воспоминание о двух не повинных людях, которые погибли по нашей вине, но если получится вернуться… То что я сделаю? Расскажу всё Светлане? «Обрадую» Кирюшку? Нет, скорее всего они и так уже всё узнали…

Я снова начал погружаться в невеселые мысли, и, чтобы как-то отвлечься от них, толкнул белую тонкую дверь. Плавно качнулись зеленые шторы, напоминая траву под порывом ветра.

Я оказался в светлице, где протирали глаза лежащие на полу Вячеслав и Александр. По правую руку стоял диван, на котором прикорнула ведарша. Спинка дивана упиралась в беленый бок огромной русской печи. В центре раскорячился странный стол – из-под круглой крышки выглядывал кряжистый пень. Похоже, что та же искусная рука, которая нарисовала картину на стене, прошла резцом по дереву. От верхушки до комля вились змеи, прыгали кошки, бежали собаки. Я залюбовался творением искусства и не сразу заметил в сервантном отражении, что с меня сползло одеяло.

– Смотри, застудишь бубенчики, звенеть нечем будет! – зевнул Вячеслав.

– Ой! – я подтянул одеяло. – Где это мы?

– В страшном и ужасном «Волчьем» у не менее страшного и ужасного хозяина. Этот скряга даже подушку зажал, так и пришлось… – Вячеслав не успел закончить, когда из-за печки вышел хозяин дома.

– Кто-то слишком много болтает, в следующий раз останешься дрыхнуть под кустиком. Вот там и подушка тебе будет, и кофе в постель, если какая собака помочится.

Хозяин, крепкий мужчина на вид шестьдесят лет, волосы словно присыпаны мукой и спускаются до плеч. Загорелое лицо выдает в нем человека часто находящегося под солнцем. Рубленые черты лица снизу закрываются аккуратно подстриженной бородой. Таких мужчин обычно выбирают главой деревни. Зычный голос привык командовать, чувствовалась военная выучка.

– Уж и пошутить нельзя, – потянулся Вячеслав. – Вот за что вас, ведарей, не любят, так это за полное отсутствие чувства юмора.

– А-а-а, вон оно чё! Я-то грешным делом думал, за то, что оборотням разгулу не даем и бьем смертным боем особо зарвавшихся, – парировал старик и посмотрел на тетю Машу. – Мария, собирай свою гвардию, чайник вскипел. Потом в баню отправитесь. А тебе сейчас что-нибудь принесу, – он глянул острыми глазами на меня.

– Спасибо, – только и сказал я.

– Спасибом сыт не будешь, – проворчал мужчина. – Никогда не думал, что буду оборотней лечить, а вишь как жизнь повернулась. Эх, если бы не Мария…

– Семён, спасибо тебе за Женьку, – подала голос ведарша. – И за приют тоже спасибо.

Она легко встала со скрипнувшего дивана. Ребята поднялись и теперь потягивались, разминая затекшие тела. Мужчина повернулся к ним спиной, и я увидел, как на его шее качнулся медный медальон. Тоже ведарь?

– Тетя Маша, а кто это? – мотнул я головой на вышедшего человека.

– Семён Алексеевич Латуфьев, местный знахарь, травник, и по совместительству отошедший от дел ведарь, – ответил Александр вместо тетки. – Вчера тебя к нему привезли, не помнишь?

Ведарша подошла к лежащим в углу рюкзакам и вытащила оттуда свежий комплект белья. Одежда Александра. Может, он поделится? Наши рюкзаки составили компанию упавшей в расщелину «Ниве». Хотя кошелек от перевертня остался… Похоже, что ведарша научилась читать мои мысли, если она вытащила из кармана «лопатник» и провела пальцем по корешкам купюр.

– Я быстро в магазин и обратно. Как раз и Женьке что-нибудь прикуплю. А то он как в сказке, пока семь пар чужих сапог не сносит – цели не достигнет. Слава, учти, если Семён тебя побьет, то это будет целиком и полностью твоя вина! – с этими словами она вышла из комнаты.

Мы переглянулись с ребятами.

– А что я? Уж и посмеяться нельзя, серьёзные все такие, – буркнул Вячеслав.

– Жень, ты себя нормально чувствуешь? – спросил Александр. – Я к чему спрашиваю – впереди гонка ожидается, так что если не можешь, то лучше останься.

Я присел на диван, пружины скрипнули под весом. Подвигал руками, ногами, сощурился, когда увидел на плечах и руках новые зарубцевавшиеся раны. Если так дело пойдет и дальше, то в Шую я вернусь весь пятнистый, как леопард. Если вернусь…

– Вроде бы ничего. Это меня Семён Алексеевич выходил?

– Да. Когда мы тебя привезли, он сначала не хотел пускать, но тетя Маша смогла уболтать. Тебе отдохнуть надо было, через день-два и сам бы поправился. Однако, нет у нас этих двух дней. Вот он и составил тебе настой, – ответил присевший рядом Александр.

На нас зеркальными стенками смотрел старый сервант. Похожий стоял у моей бабушки, и я любил те дни детства, когда из него доставался чайный сервиз. Если разрисованные синими цветочками чашки вынимались – значит, у нас будут гости. Значит, придут взрослые и приведут с собой детей и внуков. Значит, мы сможем поиграть вместе и редко наши игры обходились без синяков и царапин. В этом серванте на блюдцах тоже стояли чашки. В нижнем правом углу серванта, там, где горкой высились тарелки, я заметил черно-белую фотографию.

– Это хорошо, что он составил, – задумчиво произнес я и подошел к фотографии.

Шесть человек смотрели в камеру. Не было деланных улыбок, когда фотограф дурашливым голосом кричит: «Скажите – сы-ы-ыр!» Шесть человек стояли у большого танка. На фото видны следы от снарядов на броне. Я внутренне похолодел – такое количество попаданий не каждый танк выдержит. Каково же было команде, которая находилась внутри?

– Ого, а я его знаю! – палец Александра показал на стоящего справа пожилого мужчину.

Он тоже разглядывал фотографию, к нам подошел Вячеслав.

– Ещё бы ты его не знал, это же Семён Алексеевич. Какой же он древний, если тогда был пожилым…

– Да нет, я не о том, – взволнованно проговорил Александр. – Я же видел его во сне. Я был в этом танке. Я видел, как он уничтожал перевертней…

Я давно не видел Александра таким взволнованным. С тех пор, как я привез вести о Юле, о «его» Юле. «Моя» Марина – с усмешкой вспомнил я. Похоже, нам везет одинаково… И в то же время… Я тоже помню этого человека – он приснился мне в бою с двумя оборотнями. Может, это какой-нибудь дальний родственник?

– Ну, чего уставились? – прозвучал в дверях голос ведаря и я невольно вздрогнул.

«Договор!» – голос похож на тот, что перекрыл стенания метели.

В руках ведарь держал широкое блюдо с нарезанным хлебом, колбасой, сыром. Утренние бутерброды – догадался я. В другой руке он держал черное трико, которое вскоре оказалось на мне. Вытянутые колени говорили, что носили его в основном дома и часто. Маловато, но что поделать. Не садиться же за стол голым? Не комильфо, как сказала бы наша преподавательница по английскому языку.

– Да вот, знакомого увидел, – ответил Александр. – Очень похож этот человек на вас, я его во сне видел.

– В каком сне? – прищурился Семён. Он поставил блюдо на стол с вычурным подножием и подошел к нам.

– Да вот в этом, где экипаж Колобанова справился с двадцатью танками, – ответил Александр.

– С двадцатью? – недоверчиво покосился Вячеслав.

– Вообще-то их было двадцать два, и ещё противотанковые… – поправил Семён Алексеевич. – Забывает молодежь славные деяния предков. Эх. Значит, видел перевертней?

– Да, мне тогда много снов снилось. И везде похожий на вас человек участвовал, и у Колобанова, и у Давыдова, и в Осовце… – ответил Александр. – Он показывал, как уничтожать перевертней.

Старик кивнул в сторону кухни, и мы прошли за ним. Кухня небольшая, в углу двухкомфорочная плита, рядом баллон с газом. Кухонный комод, выкрашенный синей краской, притулился под цветастой клеенкой. Пожелтевшие занавески покачивались от налетающего ветерка. На улице светило солнце, кричали петухи, под окном кто-то хрюкал. На обычном столе дымились тарелки с борщом. В каждом красном прудике выделялась белый шлепок сметаны.

– Берите и пойдем в комнату, – скомандовал Семён Алексеевич.

Борщ был восхитителен, каждый съел по две порции. Тетя Маша вернулась с покупками как раз ко столу. Она тоже не отказалась от добавки. Ведарь под конец завтрака вернулся с закипевшим чайником и достал из серванта те самые, голубоватые чашки.

– Так значит, перевертней говоришь, во сне уничтожали? – прихлебывая ароматный чай, спросил ведарь.

– Да, и везде этот человек фигурировал, – ответил Александр, делая королевский бутерброд.

«Королевским» он назывался у студентов-общажников, делался в основном в понедельник, когда из дома привозилась колбаса и сыр. В другое время на хлеб клалось масло или дешевый паштет.

– А теперь сны видишь? – снова прищурился ведарь.

Непонятно, то ли он сощурился от удовольствия, то ли парок попал в глаза.

– И теперь вижу, – вздохнул Александр, – только не перевертни снятся…

– А кто? Девки голые? – хохотнул Вячеслав. – Знал бы о таких снах – ни за что бы не лег рядом спать.

Александр покачал головой. Его глаза не отрывались от чашки с чаем. Чувствовалось, что ему неприятно говорить о своих сновидениях.

– Нет. Лучше бы голые… Вместо перевертней мы с этим человеком, – Александр мотнул головой на фотографию, – мы убиваем берендеев.

Мы переглянулись с Вячеславом. Вряд ли ведарю будет сниться, как он с берендеем пьет чай за одним столом, но чтобы так.... Зря мы тогда не стали заострять внимания на его словах. Ох и зря…

Глава 28

– Возможно, тебе кто-нибудь из моих предков снился, – ответил Семён Алексеевич. – Мне тоже частенько снятся разные дела. Убитые из снов взывают. И ведь ласково так взывают, вроде как и правы они, кричат, что мы всего лишь пища. А пища не должна убивать едоков.

Я вздрогнул от его слов. Не сомневаюсь, что пожилой ведарь это заметил – не даром же так хитро ухмыльнулся. Тетя Маша тоже посмотрела на меня. Лицо Вячеслава же оставалось каменно-спокойным. Александр не поднимал глаз от чашки.

– Спасибо за хлеб-соль, хозяин! – обратилась тетя Маша к Семёну. – В другое время обязательно поболтаем с тобой. Сейчас же не досуг. Не знаешь, случаем, куда подевался Сидорыч с Людмилой?

Ведарша кивнула нам на стоящую на столе посуду, и мы поняли этот намек правильно. Тут же поднялись и убрали всё на кухную. Краем уха прислушивались к разговорам. Вячеслав мыл посуду, я вытирал, Александр складывал в комод. Вытертые чашки мы вернули обратно в сервант.

– Давно их не видел. Я уже говорил этим двум, – старик кивнул на Вячеслава с Александром, – что я с берендеями особенной дружбы не вожу. Видел краем глаза учеников Сидорыча, да и всё.

– Ладно, спасибо и на этом. Эх, Алексеич, дела творятся нехорошие. Дочь Пастыря задумала отца воскресить, вот и ищет последнюю кровь.

Старик пожевал губами, кивнул на Александра.

– Его что ли? Тогда чего он сам в пасть лезет?

– Нет, не его. Дочку Сашкину. От Людмилы, – медленно сказала ведарша.

Я заметил, как на круглом лице Вячеслава пару раз прыгнули желваки. Похоже, что ребята так и не смогли примириться друг с другом, это плохо. Ну, хоть в открытую не ругаются – это хорошо. Да и что ругаться, если сделанного не воротишь? Пару раз дернулись крылья носа у Александра. Эх, почему же у меня раньше не было такой наблюдательности? Стал бы королем покера…

– Вот это да-а, – протянул старый ведарь и вперил свой взгляд в тетю Машу. – Последнюю кровь перекинуть на берендеев – это не каждый додумается. Опасную игру ты затеяла.

– Иначе они давно бы его оживили, Семён. Я не могла иначе, – ответила ведарша.

В комнате на минуту всё затихло. Каждый думал о своём. Раздавалось жужжание мух, гудением бас-гитарной струны обозначался полет заблудившегося шмеля. Я поймал себя на том, что постукиваю пальцами по колену. Пауза затягивалась. Глаза Семёна Алексеевича смотрели вдаль, куда-то за окно.

Неизвестно, сколько бы ещё протянулась неловкая тишина, если бы не шмель. Крупное тело полетело в сторону старого ведаря и тот, не отрывая взгляда от окна, подхватил на лету насекомое. Словно заправский аконтист или метатель дротиков, одним движением кисти, Семён Алексеевич выбросил шмеля в окно. Тот пролетел точнехонько между колеблющимися занавесками и послышался стук о забор, словно виноградиной попали в доску. Спустя несколько мгновений донеслось обиженное гудение.

– Эти пятеро ещё живы? – ведарь посмотрел на тетю Машу.

– Их осталось двое. Если бы напали скопом, то растерли бы нас по земле, как улиток. Один раз они уже напали все вместе, и тогда я не смогла справиться. Если бы не отец Александра…

– Вовка? Так он жив? – встрепенулся Латуфьев.

Мы с ребятами знали ответ и потупились, стараясь не смотреть на Александра. Ему и так нелегко пришлось, чего же сейчас тормошить прошлое? Мой друг и сокурсник смотрел в окно. Отрешенно.

– Нет. Он оказался перевертнем и помогал старым оборотням. Но в другое время смог всё-таки пересилить звериную сущность и защищал Сашку. Это долгая история, как-нибудь расскажу. Жень, я там одежку принесла, ты переоденься, а то не к лицу тебе в трикошках чужих лазить.

Я оделся. Понятно, что ведарше тяжело говорить о предательстве своего ученика. Александр рассказал мне о своих приключениях в больнице и я лишь смог покачать головой. Интересно, а хватит духа у моего отца убить меня? Эх, если бы увидеть семью хотя бы ещё разок… Штаны оказались коротковаты, но если приспустить, ослабить ремень – никто и не заметит. А вот майка как раз пришлась. Всё-таки у ведарши глаз наметан. Она и сама вышла в другую комнату и вскоре вернулась в новой «пиксельке». От старой одежды отличало только чистота материала, а так та же военная форма.

– Эх и красоту же ты нарисовал, Семён! Три богатыря, прямо как живые, я чуть ли не испугалась, когда вошла, – улыбнулась ведарша.

– Да вот, балуюсь потихоньку, – застенчиво потупился ведарь.

Непривычно было видеть какие-то эмоции у охотников на оборотней. Вячеслав не утерпел и тоже вышел посмотреть на картину, тут же раздалось его восхищенное присвистывание. Александр так же смотрел в никуда.

– Там у меня баня готова, так что зря вы чистую одежду накинули.

– Спасибо ещё раз, Алексеич, но в баньку сходим по возвращению. Чувствую, что ещё успеем испачкаться. Ты с нами не пойдешь? – спросила ведарша безо всяких экивоков и хождения вокруг да около.

Старый ведарь задумался, он обвел глазами наши фигуры, задержал взгляд на Александре и отрицательно покачал головой.

– Нет, Мария. Годы мои уже не те, только обузой буду. Если нужна амуниция какая, настойки или лекарства, то берите из запасов, я ещё сделаю. Буду ждать вас обратно с добрыми вестями. Ты уж извини, что отказываюсь, – торопливо сказал Семён Алексеевич.

Ведарша покивала. Присела на табуретку, тяжело вздохнула.

– Ничего, это не твоя война. Зато на обратном пути я с тебя живого не слезу, если не напаришь, да не накормишь от души.

– Будет сделано. Пойдем, посмотришь, что нужно. А вы чего расселись? Если не пойдете в баню, то потрошите запасы – разрешаю! – кинул он на выходе, когда ведарша уже вышла из комнаты.

– Не надо ничего, Лексеич. Мы по пути сами возьмем в магазине! Ребята, собирайтесь, через десять минут выдвигаемся! – скомандовала ведарша.

Наши сборы были не долгими. Ребята завязали рюкзаки, закрепили их на плечах, я подхватил пакет с одеждой и мы вышли на улицу. Ребра арбалета так и выпирали из рюкзака Александра. Он так и не собирал его при мне ни разу, надо будет на стоянке попросить посмотреть.

Вскоре вышла ведарша, в её руках покачивалась холщовая сумка. В таких дети носят в школу сменную обувь. Следом вышел Семён Алексеевич. Мы поблагодарили его за приют и ночлег, пожали крепкую мозолистую ладонь и прошли на улицу мимо рычащего волкодава.

– Ни клыка, ни когтя! – донеслось нам вслед, когда мы шли по тихой улочке поселка.

Я оглянулся. Ведарь вывел наружу собаку, и прислонился к косяку калитки. По сравнению с псом он казался маленьким и тщедушным, никак не похожим на грозного охотника. Хотя и на нашу тетю Машу не скажешь, что она своими руками проводила на тот свет неизвестно сколько оборотней.

Поселок жил своей жизнью. Дорогу перебежали пугливые куры, возле коричневого дома паслась черно-белая коза, крики петухов доносились из-за заборов. Несколько старушек сидели на лавочке и поздоровались с нами, когда мы проходили мимо. Теперь им есть о чем поговорить на сегодня и завтра.

У темнозеленого забора, почти на самом выходе из поселка на нас уставились двое мальчишек. Оба белобрысые, тот, что помладше, даже засунул палец в рот. Группа из трех рослых мужчин и хрупкой женщины привлекала внимание, и я заметил шевеление занавески в окне крайней избы. Любопытство всегда было примечательной чертой селян. Это в городе всё равно на людей, а в деревне чуть ли не каждый на виду. Обсудят, обрядят, прикинут и примут по своему соображению.

– Эх, молочка бы козьего, – мечтательно протянул Вячеслав.

– А не обдрищешься? – спросил я, оглядываясь на грязноватую козу.

– А ты налей и отойди! – пропищал Вячеслав детским голоском.

Мы посмеялись незатейливой шутке и вышли за поселок. Вглубь леса уходила наезженная дорога. По такой можно проехать на машине или жарким летом, или заснеженной зимой. Весной и осенью дорога превращается в кашу, по которой и лесовозы-то пробираются с трудом. Потому-то и любят в деревнях не легковые машины, а «Уазики» и трактора. В наезженных канавах блестели лужи, березы и ели старательно выдвигали лапы навстречу солнцу. Деревья не страшило, что проезжающая машина может сломать их, главное – схватить чуть больше солнечного света.

– Мы ещё прогуляемся или отдашь своё сокровище? – обратилась ведарша к Александру.

– Только поаккуратней, – Александр протянул соску тетё.

– Можешь сам попробовать, родная кровь быстрее откликнется, – проворчала тетя Маша.

– Давайте уж быстрее, а споры оставите на потом, – занервничал Вячеслав. Понятно, что ему было неприятно обсуждать ребенка девушки, к которой он ещё испытывал чувства.

Тетя Маша накрыла своей ладонью лежащую на руке Александра пустышку и сказала, глядя ему в глаза:

– Вызываем вместе. Так она наверняка откликнется.

Александр кивнул и смежил веки. От деревни нас скрывала зелень деревьев. Птицы щебетали так, словно устроили конкурс, кто кого перекричит. Сумрачная тайга в свете солнца казалась теплой и приветливой. Запахи деревни перебивали свежие ароматы земли и цветущих кустов.

Мы с Вячеславом смотрели на застывших ведарей. Ни движения, ни шевеления от вдоха. Фигуры могли спокойно занять места в музее мадам Тюссо. И вместе с тем в воздухе возникало напряжение, словно рядом с нами поставили трансформаторную будку. Окружающее поле наэлектризовалось, ещё чуть-чуть и заплясали бы молнии. По крайней мере волоски на руках встали дыбом.

Вячеслав молчал. Может у него перед глазами возникла та самая картина, когда Александр выслеживал Марину? Носком кеда берендей перекатывал сосновую шишку. Минуты три мы ждали от ведарей какого-нибудь движения. В кронах деревьев шумел ветер, птицы также горланили на разные лады.

– Не отставайте! – бросила ведарша, подхватила сумку для «сменной обуви» и кинулась в чащу.

Это было настолько неожиданно, что мы вздрогнули и переглянулись. Следующим нас настиг окрик Александра, который тоже побежал за тетей Машей.

– Быстрей! Осталось мало времени! – и его фигура скрылась за лапами ели.

Мы ломанулись за ними. Как стадо лосей мы бежали сквозь чащобу. Ведарша взяла такой темп, что как мы не старались, не могли догнать. У меня пару раз возникла мысль перекинуться в берендея, но оставлял её как неудачную – мы были слишком близко от деревни. Я не уверен, что не поверну туда…

«Они всего лишь пища» – мысль, которая всё чаще приходила мне на ум. Удавалось сдерживать себя, но кто знает – как будет в образе берендея. Я вынужден был признаться себе, что вряд ли вернусь обратно к родителям…

Ветви хлестали по лицу, от особенно крупных получалось уклоняться, а мелкие оставляли на щеках мокрые нити паутинок. Один раз, стряхнув с лица липкую сеть, обнаружил деловито ползущего по руке паука, крест на спине напомнил мушкетеров Дюма. Этот «мушкетер» явно стремился добраться до моего уха, чтобы высказать всё, что он думает по поводу гибели своей ловушки. Я брезгливо стряхнул его, никогда не любил восьминогих созданий. Брр!

Спина Александра маячила впереди, за ним двигался Вячеслав, а я замыкал эту группу туристов-экстремалов. Ведарша пропала из виду, лишь изредка мелькала вдалеке её косынка. Пот заливал глаза, одежда прилипала к телу и вскоре на запах пота слетелись местные представители кровососущего племени. За каждым бегуном вилось небольшое облачко комаров и слепней.

Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем наткнулись на ведаршу. Она присела на упавшую сосну и выкладывала из сумки продукты. Мы добежали и рухнули на мягкий мох.

– Привал на полчаса. Так что не расслабляться! – скомандовала ведарша, разрезая хлеб на ровные ломти.

Даже шишки, что впивались в спину, не казались такими уж неудобными. Ноги гудели, я натер себе мозоль на пятке и теперь её немилосердно щипало. Упорные насекомые долетели до нас и пригласили на ужин местную фауну. То один, то другой ожесточенно хлопали себя по плечам, спинам, щекам. Лишь одна тетя Маша сидела спокойно и запивала хлеб с салом водой из фляжки. Зеленый лук хрустел на белых зубах.

– Тетя Маша, у вас бальзам «Звездочка» есть, или кровь ядовитая? – поинтересовался я, когда прихлопнул очередного комара.

– Кожей подергивать нужно, тогда и гнус не сядет! – ответила она.

– Это как? – не поняли мы втроем.

– На объяснения времени нет, – отрезала ведарша. – Это как шевелить ушами, только шевелится кожа. Не поняли? Ну и ладно, потом как-нибудь покажу.

Мы быстро закончили нехитрый обед. Нашу остановку выдавала примятая трава. Я не сомневался, что спустя пять-десять минут от нашего присутствия не останется и следа.

– Бежим также! Кто отстанет, пусть пеняет на себя. Семён сказал, что в лесу заметил следы перевертней. Может, оттого и не пошел с нами, что не хотел поселок оставлять без присмотра. Шевелите ногами, берендеи, покажите, что не уступаете ведарям! – подзадорила тетя Маша и сорвалась с места в карьер.

На сей раз за ней первым успел Вячеслав. Он оставил позади Александра. Мне же вновь досталась почетная роль арьергарда. Ну и пусть! Это вон два самца между собой соревнуются, кто окажется за спиной ведарши, а мне и так не плохо. Только бы успеть! Мозоль ещё эта проклятая. Как же невовремя она появилась.

Я заметил под кустом бузины притихшего зайца. Если бы было хоть пять минут свободного времени… Но остановиться сейчас, значит остаться одному в незнакомом лесу. Может, выберусь… А может, появится новая легенда о снежном человеке по имени Евгений. Как же они ломятся-то?

С одной стороны я их понимаю – бегут выручать девушку к которой испытывают чувства. С другой стороны – эгоисты полнейшие. Совсем забыли, что они мчатся не одни. За мной увязалась черно-белая сорока. Истошно крича, она перелетала с ветки на ветку. То ли предупреждала зверей об опасности, то ли во весь птичий голос издевалась над моими страданиями. Пока не попал сосновой шишкой в ветку под ней, так и преследовала, окаянная. Обматерила на прощание и полетела своей дорогой. Я же старался не упустить из вида бегущих ребят.

Ведарша снова пропала. Пот заливал глаза. Сухие ветки хрустели под ногами. Под зеленым мхом скрывались заячьи и лисьи норы, приходилось смотреть во все глаза, чтобы в третий раз не покатиться по земле. Дыхание на удивление не сбивалось. Всё-таки есть какая-то польза от того, что я стал берендеем – могу без устали бежать целый день. Хоть ноги и гудят, но это второстепенно. Первостепенным фактом я посчитал то, что кеды ни в коем случае не пригодны для долговременных пробежек по лесу.

– И на хрена я в это ввязался? – бурчал я на вечернем привале, когда при взгляде на подошву увидел, что она лопнула посередине. – Жил бы своей жизнью, ходил бы на работу как среднестатистический гражданин. Женился бы на среднестатистической девушке, она бы варила мне среднестатистический борщ и родила бы среднестатистических детей. Я бы подбухивал в выходные со среднестатистическими друзьями и потом выслушивал бы среднестатистические скандалы. Так нет же, теперь беги незнамо куда, выручай незнамо кого, да ещё и среднестатистические кеды приказали долго жить.

– Мда, зануда из тебя в старости получится гораздо выше среднестатистического уровня, – приподнял уголки губ Александр. Они с Вячеславом так и не выяснили, кто обогнал другого. К финишу, то есть к сидящей ведарше оба соперника прибежали одновременно. Потом их нагнал и я.

Валяться на земле нам долго не дали. Один был послан за дровами, другой за водой, Александр пошел за лапником для ночлега. К этому времени на тайгу опустился вечер, в прорехах крон ещё синело небо, а внизу уже было темно. Когда же костер заиграл веселыми язычками, то стена деревьев отступила чуть назад, образовав круг. Казалось, что сосны и ели заглядывают свысока – что там варится в котелке?

– Эх, чувствую я, что до старости вряд ли доживу с таким распорядком дня. Утром беги, днем – тоже беги, а вечером можешь расслабиться пробежкой. Надолго меня не хватит. Даже посикать некогда! – но кому я пытался пожаловаться?

– Ты можешь вернуться! – ответила ведарша. – Вон там находится Волчье. Латуфьев проводит до Кургана. Там сядешь на самолет и вскоре окажешься дома. А через полмесяца мы за тобой придем, когда ты не сможешь справиться с пределом…

Перед глазами встала картина: в моем родном доме по стенам разбрызгана кровь; лежат истерзанные отец и мать; над ними возвышаюсь я в обличье берендея. Я содрогнулся от своей фантазии. Нет! Уж лучше с ведарями, чем против них.

– Да ладно, это у меня просто нервы ни к черту стали. Уж и слабину дать нельзя! – ответил я в свою защиту.

– Жень, расслабляться нельзя. Помнишь анекдот про собачку? – ощерился Вячеслав.

– Помню, – буркнул я и обратился к ведарше. – Может, поужинаем? Где моя большая ложка?

Ветер перешептывался с листьями и иглами. Ели обсуждали с соснами вторгшихся посетителей. Неподалеку скворчали цикады. Клочки неба потемнели, и бледные звезды уставились вниз. Так они смотрели миллион и миллиард лет назад. Неизвестно, сколько ещё времени они будут также бесстрастно взирать на ночную сторону Земли.

Варево оказалось выше всяких похвал, я и не знал, что тушенка с картошкой и луком может быть такой вкусной. Или же дело было в тех травинках, что кинула ведарша? После сытного ужина мы улеглись возле горящего костра. Не взирая на летнее время по земле тянуло холодком, поэтому приходилось вертеться как курице-гриль, чтобы обогреть замерзшие участки тела.

– Тетя Маша, а о чем ты так долго разговаривала с Семёном Алексеевичем? – спросил Александр, в его глазах играли отблески костра.

– Это когда же? – удивилась ведарша. – Мы же только позавтракали и сразу в путь тронулись. А когда у него травы и иглы брала, то особенно и не разговаривали.

– Мы со Славой как раз рухнули спать, но сквозь сон слышал, как вы перешептывались на кухне. Сама же учила спать и слушать, – ответил Александр.

– Научила на свою голову. Рассказал он, как в последнее время напали на него в лесу четверо перевертней. Латуфьев ведарь бывалый, да и перевертни оказались недавно укушенными. Оставил он одного для допроса и тот ему рассказал, что готовится к полнолунию возрождение Волчьего Пастыря. Многие перевертни спешат к месту возрождения, так что тайга сейчас опасна как никогда. Так что нужно нам выставить охрану на ночь и меняться через каждые два часа. Если ты такой любопытный, то и будешь первым, – отрезала ведарша.

Александр не сказал ни слова, лишь встал и вышел из круга огня. Спустя пять минут он вернулся с охапкой дров. Положил сучья рядом с костром и уставился на огонь. Треск костра, уханье сов и шелест ветра в ветвях деревьев создавали музыкальный фон для раздумий. Больше никто не разговаривал. Со стороны Вячеслава послышалось похрапывание.

Я смотрел на ночное небо, думал о доме, мечтал о моменте возвращения. Как примут, когда узнают, что я не такой как все? От этих дум зеленая тоска щемила грудь. Разболелась голова, я почти физически ощущал, как при очередном стуке сердца кровь ударяла в висок. Тоска холодной рукой сжимала сердце и до того становилось себя жалко, что даже плакать хотелось. Так бы бросить всё и рвануть назад, к родителям. И пусть ведари сражаются с перевертнями, с берендеями, с кем только захотят… Что-то последнее время всё сильнее и явственнее прорисовываются эти мысли.

Вроде бы только сомкнул глаза, как тут же за плечо потрясла рука Вячеслава.

– Тшш, – прислонил он палец к губам, когда увидел, что я собрался высказать своё мнение о такой ранней побудке. – Твоя очередь быть часовым, через два часа разбудишь ведаршу.

Я кивнул и потянулся на скрипучем ложе. Еловые лапы дурманящее пахли смолой. Я вытянул из-под спины мешавшую шишку. Прямо как принцессе на горошине она мешала мне полностью уснуть. Костер всё также весело потрескивал. Вячеслав прошел к своему ложе и посмотрел на меня. Я показал открытую ладонь и сел на хрустнувших ветвях.

Александр спал, подложив правую руку под голову. Зрачки перемещались под веками. Как было написано в медицинской статье? Периоды быстрого и медленного сна? Значит, сейчас у него был быстрый сон, время, когда видят сновидения. Интересно, что ему снилось? Битва с перевертнями или с берендеями?

Костерок трещал, ветер шумел, небо на востоке начало приобретать темно-бирюзовый цвет. Где-то около половины третьего. «Время чертей» – как называла этот период моя бабушка. Именно в это время черти разгуливают по земле свободно и влезают в головы людей, чтобы внушать им всяческие дурные мысли. Когда я ночевал у неё в деревне, то иногда просыпался ночью и терпел до утра, боясь сходить по малой нужде, пока не пропоют петухи.

Сейчас же ни петухов, ни кукушек, лишь изредка доносится гулкое уханье сов и хруст трущихся ветвей. Может, я позволил разыграться своей фантазии, но отчетливо увидел два блеснувших огонька в кустах. Волк? Один?

Вроде бы не пахло, хотя дым от костра глушил любые запахи. Сколько я не вглядывался в глубину темнеющей тайги, сколько не вертел головой по сторонам – огоньков больше не появлялось. Я уже подумывал обернуться берендеем и прошерстить близлежащие кусты, когда небо посветлело и из бирюзового начало переходить в желтоватый цвет. Цвет пошехонского сыра. От этой мысли буркнуло в животе. Чтобы обмануть желудок, я пожевал сосновую иголку. Кисловатая слюна пробежала по вкусовым сосочкам.

Ни с чем не сравнить утро в тайге. Бывало, я раньше просыпался на природе, на рыбалке, когда белые клочья тумана скользили по водной глади, а небо раскрашивалось причудливыми красками встающего солнца. Однако, это не могло сравниться с пробуждением суровой тайги. Недавно хмурые и насупленные деревья расправляли ветви, как боец, который разминает плечи перед битвой не на жизнь, а на смерть. Птицы несмело прочищают горло, ведь совы ещё не ушли с охоты.

Белые испарения комкаются в воздушное покрывало. Эта завеса идет по земле, кустам, обхватывает стволы деревьев. Этот туман очень похож на ту завесу из мультика «Ну, погоди!», которую Волк выпустил на сцену. В голове зазвучала мелодия песни Аллы Пугачевой.

– Эй, ты спишь, что ли? – шепот ведарши выдернул меня из задумчивости.

Она сидела на лапнике и подкидывала веток в костер. Когда только поднялась?

Я поймал себя на мысли, что в самом деле задремал и провалился в одно из тех состояний, когда находишься между сном и явью. Яростно потер уши, отгоняя прочь дрему и виновато опустил голову.

– Ладно, я никому не скажу. Подкинь дровишек и буди остальных, по холодку будем выдвигаться, – прошептала ведарша.

Она сноровисто приделала котелок с вчерашней похлебкой над получившим свежую пищу огнем, вскоре по поляне пополз манящий запах. Желудок также урчал, нисколько не обманутый прожеванными сосновыми иглами. Ребята просыпались с ворчанием медведей выходящих из спячки.

Первые лучи солнца только коснулись верхушек деревьев, когда ведарша велела тушить костер и собираться в путь. Похлебка булькала внутри и требовала прилечь и успокоиться, но тетя Маша железным голосом намекнула, что она никого не держит. И снова началась гонка…

День сменялся ночью. За ночью вновь шел день. Трое суток прошло в сплошном беге. Мы бежали так, что обгоняли ветер. Ночной дождь нимало не смутил. Никто не стонал. Я уже не думал о возвращении – после стольких-то мучений…

«Ещё немного!» – звучало на каждом привале и мы давали ещё немного.

Лопнувшие кеды были у троих. Ведарша каким-то образом ухитрялась обходить сучки и по кочкам болот прыгала с элегантностью газели. Мы же перевязывали обувку оторванными лоскутами одежды. Мозоли проходили за ночь, но до ночи нужно было дожить.

Несколько раз до моих ноздрей доносился запах волка. Я видел, как принюхивается Вячеслав, но запах был так далек, что непонятно к кому он относился: к хищнику или оборотню. Мы бежали…

– Стойте! – на третий день изнурительной гонки скомандовала ведарша.

Мы тут же встали. Руки на коленях, из горла вырывается сип. Глаза жжет от едкого пота. Уже не до красот, упасть бы и не вставать…

– Ещё немного? – прошептал Вячеслав. Сил на разговоры не осталось, но не пошутить он не мог.

Я рухнул в мягкий мох. Под коленями хлюпнула небольшая лужица. Позади обширное болото, по которому пронеслись стадом бешенных лосей. Главное было встать именно туда, куда вставала нога ведарши. Как она угадывала направление – непонятно.

Чахлые березки и высокая осока росли на небольшом луге впереди. Ведарша застыла как гончая в стойке. Она протянула назад руку, и Александр без вопросов подал ей пустышку.

Ведарша даже не запыхалась. Я же пощупал сдувшийся живот. Кто-то мучает себя диетами и спортзалом в надежде похудеть, этих бы людей сюда – сразу бы раздумали терять свой вес.

– Они недалеко, я их чую. Но рядом целая армия перевертней, передвигаемся со всевозможной предосторожностью…

– Тетя Маша, они живы? – выдавил из себя Александр.

Он не показывал, как ему тяжело и трудно держать ритм бега. А ведь на протезе далеко не убежишь. Но он бежал. Я видел, как кривилось скуластое лицо на привалах, когда отстегивал медное оружие и растирал горящую култышку. Вида старался не показывать, но ясно было и без слов. Я забрал его вещмешок и теперь в спину ритмично стучалось ребро арбалета.

– Да, живы. Идем след в след. Тут запах идет незнакомый. Держи иглы наготове, – она повернулась к Александру.

– Хорошо, – он вытащил из кармана несколько стержней.

Протез он проверял каждый вечер, чтобы от сырости и движения механизм действовал как надо. Мы двинулись в высокую траву, стараясь наступать на следы впереди идущего.

– Тут нужно перелезть, – командовала ведарша и мы перекидывали ногу через еле видимую натянутую струну. – Тут пригнуться, – мы проползали под струной между берез.

Спустя долгий час, когда нервы казались вымотанными до предела, мы покинули зловещий луг. Растяжек и ловушек там оказалось достаточно, чтобы целая армия не смогла пересечь небольшое пространство. По лесу шли также тихо. Ловушки попадались ещё несколько раз, но вскоре перед нами вынырнула невысокая избушка. Чуть не сказал на курьих ножках, но по-другому её и не назовешь. Слишком уж древней и сказочной она выглядела.

Дранка на крыше выцвела на солнце, поляну вокруг избушки окружали толстые пеньки. Специально под дом расчищали… В темных оконцах мелькнуло бледное пятно и вскоре скрипнула дверь. Из дома выбежала темноволосая девушка… Халат наэлектризовался и прилип к трико на ногах… Волосы распущены, на припухшем лице следы слез…

Я видел, что Александр мог выдержать ещё месяц нагрузок. Спокойно дал бы зуб за то, что он пробежал ещё не один километр и не охнул. Однако сейчас он споткнулся. В этот момент мой друг постарел на десять лет. Он не смог сделать и шага, в отличие от другого человека… Мы все увидели на кого смотрит девушка.

– Людмила! – раздалось рядом.

Вячеслав бросился к девушке, она бежала ему на встречу. Как в фильме, честное слово. Но это не фильм, их притянуло друг к другу, как два сильных электромагнита притягиваются в опытах физиков. Она обхватила лицо Вячеслава и целовала куда достанут губы, тот не отставал от неё в ласках и объятиях. Я впервые заметил, что этот сильный берендей может не только гнуть, ломать или крушить, но и нежно держать на руках возлюбленную. Он подхватил её как перышко и понес к дому.

Шепчутся тихо кусты у дороги:

– Взгляни на него, до чего же счастливый.

Спешу я навстречу, и несут меня ноги

К единственной, милой, родной и любимой.

Глава 29

Я помню, как Александр тогда огорченно пожевал губами и неуверенно посмотрел на ведаршу. Лицо тети Маши было непроницаемо. Она лишь пожала плечами и двинулась за идущим Вячеславом. Александр взглянул на меня, но чем я ему мог помочь? В эту секунду он показался таким несчастным, таким одиноким, что хотелось подойти и крепко обнять. Я сдержался. Незачем так явно выказывать слабость и человеческие чувства, я же берендей!

Мы вошли в дом. В комнате пахло стиральным порошком и немощью. Такой запах присутствует в домах престарелых, в тех комнатах, где лежат неходящие. Печь, две взрослые кровати, одна детская кроватка, сделанная на скорую руку из деревянной лохани. По стенам полки, посреди стол и две скамьи по бокам. В углу поблескивали ружья. С печки раздался натужный кашель и ведарша подошла туда. На нас с загнетки взглянули слезящиеся глаза древнего старика.

– Хоть бы поздоровались, а то сразу обниматься, – проворчала ведарша. – Здорово, Сидорыч!

– Идите на хрен! – раздалось с печки. – Не нуждались в вас и нуждаться не будем.

– Вот ни на толику не изменился, старый хрыч, – уголками губ улыбнулась ведарша.

– Здравствуйте! – опомнилась Людмила. – Саша, тетя Маша. Женька, а ты как здесь очутился?

Я всё думал, за что Александр её полюбил: темноволосая, красивая, с глубоким грудным голосом. Но таких миллионы, а он влюбился именно в берендейку…

– Попал под горячую пасть, вот и стал таким как ты, – вздохнул я и бросил вещмешок на скамью. Глухо стукнули ребра арбалета.

– А почему вы одни, где Владимир с Геннадием? – спросила Людмила. Похоже, что моё перерождение её ни капли не удивило.

– Они встали на сторону перевертней и погибли, – сухо сказала ведарша. – Надеюсь, что мы успели, где Ульяна?

– Ах! – всплеснула руками Людмила. – Как же так?

– Говорил я тебе, что они другими стали, а ты мне не верила. Вот и поплатились. Эх, неслухи! – прокряхтел голос с печки.

– Так мы успели? – повторила вопрос ведарша.

– Успели куда? – Людмила непонимающе уставилась на нас. Карие глаза смотрели из-за плеча Вячеслава. Он никак не мог её отпустить, будто боялся, что только ослабит объятия, и она улетит, упорхнет прочь.

– К вам на защиту, – ладонь Вячеслава прошлась по волосам Людмилы.

– Ульяна спит, – Людмила кивнула на кроватку, где на сероватой простынке вольготно разлеглась розовощекая малышка. – Только недавно уложила, всё плакала и не хотела успокаиваться.

С загнетки снова раздался натужный кашель и на печке сел древний старик. Его руки дрожали, когда он пытался натянуть на плечи одеяло. Он казался древнее динозавров, сухонький, сморщенный, беззащитный. Александр подскочил к нему.

– Сидорыч, что же с вами случилось? – ведарь удивленно осматривал старого берендея. – Только недавно могли мчаться целую неделю без остановки, а теперь что?

– А-а, это ты, ведареныш, – старик подслеповато сощурился. – Зашел-таки в избу к берендеям. Не знаю я, что со мной. Хворь напала вскоре после вашего ухода. Ни встать, ни сесть, перед глазами всё кружится.

Я присел в уголке. Рядом примостился Александр. Нельзя сказать, что он выглядел несчастным. Он выглядел уставшим. Так люди стремятся к цели, добиваются её и садятся на пенек, чтобы отдохнуть. В такие моменты можно сказать, что они пока счастливы, ведь впереди уже маячит другая цель и другой пенек. Вот и Александр казался таким устало-счастливым.

– Всё нормально? – спросил я его, пока ведарша осматривала слезшего берендея.

Александр кивнул, исподтишка посматривая на Вячеслава и Людмилу. Крупный мужчина что-то шептал Людмиле на ухо, та лишь кивала и крепче сжимала в объятиях. Александр вздохнул, но в этом вздохе я услышал облегчение. Не знаю – почему он так вздохнул. Может, потому, что излишне волновался в последние дни, или же чересчур надеялся на встречу? Вот она встреча – и что дальше? Всегда неприятно быть вторым…

– Да, Жень. Всё нормально. Устал немного и только, – наконец проговорил он.

Старался говорить тихо, чтобы не разбудить ребенка, но вскрик старого берендея свел на нет его старания. Тетя Маша излишне сильно нажала на какую-то точку, и от этого со стороны кроватки послышался детский плач. Людмила с неохотой отпустила Вячеслава и подошла к ребенку.

Из кроватки показались испуганные глазенки – столько людей сразу Ульяна никогда не видела в небольшом помещении дома. Звонкий плач прекратился, когда Людмила начала покачивать её на руках и девочка понемногу успокоилась. Я видел, как Александр расплылся в улыбке, при появлении дочки.

Помню те моменты, когда в гости приходили взрослые дяденьки и тетеньки, а я, тогда ещё малыш, рассматривался со всех сторон и люди гадали – на кого больше похож. Чьи глаза, чей нос, чей рот и подбородок… Рассматривали, как породистую лошадь или собаку. В таких случаях я всегда убегал и прятался, потому что твердо знал, что похож на маму и папу одновременно. Когда же Ульяна показалась на свет, то я сразу увидел от кого у неё нос и чьи глаза. В остальном же она была точной копией мамы.

– Ути, кто у нас проснулся. А что мы кричим? Испугалась больших дяденек? – сюсюкала Людмила, пока пританцовывала с Ульяной на руках.

Девочка переводила взгляд блестящих глаз с одного на другого. Я подмигнул ей. Вряд ли она поняла, но я подмигнул. Увидел, как дернулась рука Александра, когда глазенки уставились на него. Ё-моё, нам всего по двадцать лет – за что ему такие испытания?

– Тебя отравили, Сидорыч, – послышался голос ведарши. – Срочно нужно лечить.

От этого спокойного голоса все вздрогнули. Жахни сейчас за окном граната и то взрыв не произвел бы такого эффекта. Мы повернулись к стоящему у стены старому берендею. Он как раз опускал приподнятую рубашку, скрывал худую грудь, покрытую седыми волосами. Блестящие черные глаза хмуро смотрели на ведаршу.

– Мальчишки, что ль сделали?

– Может и они, кто сейчас ответит? Но яд старый, только раз видела его в действии. Осталось тебе ещё пару недель, не больше. Так что молись Велесу, что мы подоспели, – ведарша достала из сумки пакетики с травами и указала мне на чайник. Я понял её без слов и поставил пузатое металлическое чудо на пришесток у горячей печки.

– Так на нас же яд не действует, – неуверенно сказал Вячеслав. Он стоял посреди комнаты и не знал, куда деть свои большие руки.

– Да знаю я, что не действует. Пронесет и всё, но это не обычный яд. Делали его старинные алхимики, а те мастера были на всякие каверзы. Элексир бессмертия сделать не получилось, а вот яды и отравы у них выходили превосходными. Собирайся, Сидорыч, отправимся к Латуфьеву! – скомандовала ведарша.

Старый берендей отрицательно покачал головой и шагнул по направлению к печке.

– Тебе нужно, ты и собирайся. А я останусь с внучкой. Не могу я её оставить, когда рядом носится черный перевертень!

– Тоже его видел? – спросила ведарша.

– Видел давным-давно! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять – зачем вы пришли! Последнюю кровь под защиту взять хотите. Раз ведаренок с арбалетом притащился, значит, не удалось ему черного перевертня победить. Нет, рано вы меня списываете… – последние слова берендея зашлись в страшном кашле.

От такого кашля не мудрено кишки наружу выплевать, а он ещё кочевряжится. Ведарша нахмурилась, глядя на упрямого старика. Кашель сгибал его пополам, грозил разорвать на равные половинки.

– От тебя здесь немного пользы. Только под ногами мешаться будешь. Я сейчас заварю травы, но в твоем состоянии они мало помогут. Не ожидала я, что такое старинное коварство наружу выплывет. К Латуфьеву надо.

– Отстань, ведарша. Я своё уже пожил, ты лучше внучку с дочкой защити. Мальчишек жалко, но кто же мог подумать…

Чайник закипел. Тонкий свист подзывал снять его с подшестка. Ведарша спокойно взялась за горячую ручку, и шипящий кипяток залил сухие травинки на дне алюминиевой кружки. До моих ноздрей донесся запах солнечного луга и свежескошенного сена.

Людмила всё также пританцовывала с дочкой на руках. Та уже не кричала, а засунула пальчик в рот и внимательно смотрела на ведаршу. Тетя Маша мягко улыбнулась Ульяне и повернулась к Сидорычу. Тот больше не кашлял, но держался за грудь.

– Выпей, старый вояка. Выпей и послушай.

Мелкими воробьиными глотками, сдерживая подступающий кашель, Сидорыч выпил настой. Постоял десять секунд и постарался вздохнуть. На сей раз кашель не вырвался наружу, лишь воздух вышел с шипением спущенного колеса.

– Если ты будешь кочевряжиться, то осиротинишь и внучку и правнучку. Пойдем к Латуфьеву. Обернемся быстро, я знаю, как ты споро умеешь двигаться. А за это время с ними ничего не случится, пока ты собираешься, я выставлю защитный круг.

– Ага, тебе он не очень-то помог, – хмыкнул Сидорыч.

– Были обстоятельства, – мельком скользнув по Александру взглядом, ответила ведарша. – Собирайся, Сидорыч, не тяни кота за… хвост!

– Деда, и в самом деле сходи до дяди Семёна. Он поможет, а нас ребята защитят в случае чего. Да и ты меня много чему научил, – подошла Людмила.

Ульяна агукала на её руках. После оглядывания новых людей, пальчики занимали больше. Она сосредоточенно осматривала их, наблюдала за шевелением розовых червячков. Казалось, что Ульяна разговаривала с ними на одной ей понятном языке.

– Эх, внучка, да сердце разрывается, от мысли, что останетесь тут без меня, – морщинистая рука старого берендея взъерошила светлые мягкие волоски на голове Ульяны.

– Ничего, главное, чтобы ты поправился. Мы подождем, – улыбнулась Людмила.

Может, за эту улыбку и полюбил в своё время Александр эту девушку? Я молчал. Думал о своем и наблюдал. Драма сейчас разворачивалась не на словах. Действие шло в душах. Я заметил, как Вячеслав пару раз виновато оглянулся на Александра. Тот лишь кивал в ответ. Ребята понимали, с кем останется Людмила. Она тоже несмело поглядывала на моего друга.

Старик присел на узкую кровать, допил оставшееся в кружке, крякнул и хлопнул ладонью по колену.

– Так и быть, сносимся до Латуфьева. Давно я не видел этого прохиндея, вроде и живем неподалеку, но всё как-то недосуг. Внучка, собери что в дорогу.

Ведарша позвала Александра на улицу. Я было дернулся с ними, но мне строго-настрого запретили выходить. «Дела ведарские берендеев не касаются!»

Людмила передала Ульяну Вячеславу и начала собирать в старенький рюкзак нехитрую снедь. Девочка испуганно посмотрела на круглое лицо с курносым носом и провела ладошкой по щетинистому подбородку. Бриться было некогда, и у нас возникла ядреная щетина. Мы трое походили на забулдыг после недельного запоя: ввалившиеся щеки; блестящие глаза; мешки под глазами. И щетина… Пальчики Ульяны пытались выдернуть хоть пару волосков из подбородка Вячеслава.

– Сейчас выдернет и скажет: «Трах-тибидох-тибидох!» – вспомнил я мультик про волка и зайца.

– Да уж, она любит подергать за волосы, чуть половину бороды не выщипала, – ответил Сидорыч и с кряхтеньем поднялся. – Ладно, ребята, оставайтесь тут. Никому не открывайте. Мы постараемся быстро обернуться.

Зашел Александр и молча взял со скамьи свой рюкзак.

– А ты куда собрался? Оставайся с ними, – проговорил Сидорыч.

– Тетя Маша велела, – ответил Александр. – Если на вас нападут, то от меня пользы больше будет, чем за защитным кругом.

– Ну-ка пойдем, поговорим! – велел Сидорыч, подхватил рюкзак, который ему подала Людмила и вышел на улицу.

Мы все высыпали на улицу. А что? Я один сидеть не собирался – мне тоже интересно было. А в комнате я ещё насижусь, за защитным кругом.

Сидорыч подошел к стоящей в тридцати метрах ведарше. В руках у неё блестели две иглы. Плечо заныло, когда я смотрел на это смертельное оружие ведарей. Старик же безбоязненно смотрел на иглы.

– Что за новости, Мария? Я думал, что мы с тобой вдвоём отправимся. Оставь ведаренка здесь, пусть Ульянку защищает.

– Дочка Пастыря здесь, так что он нам очень поможет, когда будет рядом. За защитным кругом с ними ничего не случится, если изнутри рваться не будут. Хватит разговаривать, Сидорыч. Каждая секунда дорога, – ведарша мотнула головой.

Старик попытался что-то протестовать, но Людмила положила руку на сухонькое плечо.

– Деда, идите, всё будет хорошо. Я не могу ещё и тебя потерять.

Я видел, как расслабилось напряженное плечо старика. Он выдохнул и повернулся к Людмиле. Чуть поодаль стоял Вячеслав с Ульяной на руках. Ребенок оглядывался по сторонам, любопытные глазенки скользили по людям, берендеям, кустам, деревьям.

– Мы скоро. Отвечаешь за них головой, – это уже относилось к Вячеславу.

Круглая голова кивнула. Вся фигура Вячеслава олицетворяла собой решимость драться до последнего за Людмилу и её дочку. Меня тоже нельзя списывать со счетов, но я предпочел за лучшее промолчать. Не то, чтобы смущался, но очень не хотелось влезать в семейные дела. Тактичный я такой.

Людмила придержала за руку Александра, когда он проходил мимо неё. Спина Вячеслава ощутимо расширилась, он напрягся.

– Саш, прости меня, если сможешь, – тихим голосом проговорил Людмила.

Мой друг ведарь лишь горько усмехнулся.

– Всё нормально. Я понимаю, что так было нужно. Аккуратнее тут, – он высвободил руку из ладони Людмилы.

Вячеслав с Ульяной на руках, Людмила и я стояли и смотрели, как отходят ведари и старый берендей. Наконец, ведарша остановилась, передала иглы Александру и что-то зашептала. После её кивка, он вбил иглу в землю странным молоточком. Я не замечал у него такой раньше – неужели всю дорогу нес в рюкзаке? Отойдя на три метра, ведари повторили свои действия.

– Близко к границе не подходите. Хоть и оттолкнет, но нос можете здорово расквасить, – сказала ведарша. – Сидорыч, проверь на надежность!

Старый берендей подошел к тому месту, куда вбили иглу, и ударил по воздуху. Кулак отлетел от невидимой преграды. Тогда он кинулся всем весом, и Александр едва успел подхватить падающее тело. Сидорыч шипел и потирал ушибленный локоть.

– Слава, Женя, попробуйте вы, – скомандовала ведарша.

Вячеслав передал Ульяну Людмиле, мы с ним переглянулись и с разбегу ударились о прозрачную стену. Нас отбросило назад, но удалось удержаться на ногах. Ощущения те же, как и тогда, когда защитным кругом меня выбросило из моей «буханки». Эх, произошло меньше месяца назад, а кажется, что прошло уже десять лет…

– Всё хорошо! – удовлетворенно хмыкнула ведарша. – Не скучайте тут без нас.

– Удачи! – крикнул я, когда они повернулись к лесу. Удача им очень пригодится, как и нам.

Александр махнул рукой, и вскоре троица скрылась из виду. Мы вернулись в дом. Я ощущал себя лишним, видя счастливых Людмилу и Вячеслава. Им не до меня, а малышка вскоре поела и снова уснула.

– Жень, посмотришь за Ульяной, пока мы немного прогуляемся? – спросил Вячеслав.

Людмила шутливо ударила его по руке. Я кивнул – дело молодое, вряд ли сам отказался от… «разговора» на свежем воздухе. Парочка вышла, а я лег на жесткую кровать и уставился в черный потолок. Что будет дальше? Что произойдет, когда вернутся ведари и берендей? Я слушал тихое посапывание малышки и понемногу сам засыпал – сказывалось напряжение последних дней.

Разбудил меня стук двери, то вошли Людмила и Вячеслав. Оба раскрасневшиеся, словно дрова вместе пилили. Людмила первым делом бросила взгляд на малышку, а потом на меня.

– Хороша нянька, сам дрыхнет, аж занавески на окне болтаются, – прошипел Вячеслав.

– Да ладно, устал он, не всем же с рождения быть берендеями, – осадила его Людмила и поцеловала в колючую щеку. – Ты сам то и дело норовишь поспать, так чего же других упрекаешь?

– Так то я, а то нянька, – пытался протестовать Вячеслав, но не смог – в руках Людмилы он был похож на мягкий пластилин.

Я сел на кровати, потер лицо руками. Не знаю, сколько прошло времени, но лес за окошком успел окраситься в предзакатные краски. Где-то там вдалеке раздался тягучий вой, тоскливый, царапающий душу и барабанные перепонки. От этого звука проснулась Ульяна. Заплакала.

– Жень, как так получилось, что ты присоединился к нам? – спросила Людмила.

Я рассказал ей, Вячеслав вставил свои замечания. На улице стемнело, в доме повеяло сыростьюи холодом. Мы решили истопить печку, чтобы согреть воздух перед отправкой в сон.

– А что у тебя с Александром случилось? – спросил я у Людмилы, когда она ушла за печку, где кормила Ульяну.

– Тебе ещё не рассказывали? Чтобы обезопасить последнюю кровь, родители уговорили меня встречаться с ним. Как только я забеременела, так мы сразу же уехали… – голос Людмилы сорвался на всхлип.

Вячеслав бросил на меня уничтожающий взгляд и тоже прошел за печку. Раздались ещё пара всхлипов, и потом они оба вышли. Ульяна снова рассматривала свои пальчики. Глаза Людмилы влажно блестели. Я не совсем понимал, чем вызвано подобное расстройство, но вскоре всё прояснилось.

– Ты извини, если я что не так спросил.

– Да ладно, ты же не знаешь. Моих маму и папу убили перевертни, когда мы пробирались к Сидорычу. Я помню пять фигур, которые склонились над ними и долгий бег, потом оказалась у дома Сидорыча. Не знаю, что тогда меня сюда привело – или инстинкт, или удача! – по щеке протекла ещё одна слезинка.

– Не плачь, сокровище, больше с тобой ничего не случится! – Вячеслав обнял Людмилу за плечи.

– Агу, – согласилась с ним Ульяна и снова попыталась вырвать у Вячеслава волосок из щетины.

Тоскливый вой прозвучал чуть ближе. Людмила вздрогнула, потом опустила глаза на Ульяну и улыбнулась дочке.

– Давайте я вас наконец-то покормлю, а то слышу, как у Женьки бурчит в желудке, – она положила Ульяну в кроватку и вышла на улицу.

Вернулась она с двумя кусками свежего мяса. «Лосятина!» – определил я по кисловатому привкусу и жестким волокнам. Вячеслав не стеснялся вгрызаться в брызжущий кровью кусок, я последовал его примеру. Отложил нож в сторону и отрывал кусок за куском. Казалось, что жизнь животного вливалась в тело. Он умер, но дал жизнь другим… Значит, умер не напрасно? – вероятно такие мысли возникали у хищников, при еде. А может и не возникали, ведь только человек может колебаться и сомневаться в правильности выбора.

– Пока наши мужчины едят, мы с тобой почитаем сказку, правильно? – спросила Людмила у агукающей Ульяны и достала с полки книгу.

– Да я уже поел, так что пойду, схожу за дровами, – ответил Вячеслав и вышел из комнаты.

Мясо проваливалось внутрь, и я вместе с Ульяной слушал незнакомую сказку… Незнакомую, и в тоже время такую близкую и родную, словно уже где-то её слышал. Слышал переливы соловья и волчий вой…

Глава 30

Прошло два дня с тех пор как ушли ведари. Два долгих дня и одна полная тревоги ночь. Наступила вторая ночь, темнее первой. Людмила ещё раз выходила с Вячеславом и оставляла на меня дочку. Эх, хоть постыдились бы. Хотя, говорят, что перед лицом опасности очень хочется любви и ласки.

– А-а-а-а-а!!! – пронзительный детский крик вывел меня из забытия. Книга со сказками выпала из рук.

Я обернулся на Ульяну. Раньше замечал, что взрослые всегда оборачиваются на детский крик – не случилось ли чего? А потом раздраженно отворачиваются обратно, если ничего не произошло, и детеныш посмел на миг отвлечь их от взрослой жизни. Сейчас же не получилось отвернуться. Красное личико Ульяны сморщилось в крике, она кричала исступленно, с надрывом. Можно даже сказать – истерично верещала.

– Что случилось, Ульянушка? – подскочила к ней Людмила.

Вячеслав тоже подошел и остановился рядом, большой, могучий… и беспомощный. Я видел, как сжимаются огромные кулаки, но они бессильны помочь в этой ситуации. Людмила подхватила дочку на руки, но плач не смолкал. Наоборот, Ульяна начала захлебываться плачем. Не в силах что-либо сказать, она хваталась пальчиками за ворот халата и стискивала так, что белела кожа на суставчиках.

– Почему она так кричит? – спросил Вячеслав и тут же получил ответ на свой вопрос.

Снаружи дома разразился громогласный волчий вой, может именно это и почувствовала дочь ведаря и берендейки? Приближение врага…

В глазах Людмилы сверкнула тревога, и она невольно обернулась к окну. Там темно, хоть глаз выколи, я притушил огонек на лампе и вздрогнул от раздавшегося на улице чертыхания.

– Твою же мать! Они защитный круг поставили! – громыхнул невнятный рев.

– Сиди здесь, мы пойдем, посмотрим! – Вячеслав отстранил от двери Людмилу.

Пришлось говорить громко – Ульяна не переставала рыдать. Усилия Людмилы по успокоению дочери проходили напрасно. Вячеслав взял ружье и прошел на выход. Я тоже поднялся со скамьи и вышел за широкой спиной Вячеслава. Позади надрывалась Ульяна. Слышался успокаивающий говорок Людмилы.

На черте защитного круга стояли три перевертня. Огромные и мощные как экскаваторы. Однако, чуть позади стоял черный перевертень. Тот самый… или та самая? Мертвенный свет луны освещал фигуры, искрился на шерсти, кончиках ушей, отражался от белых клыков. Позади них раздавался треск в кустах. Похоже, что тремя оборотнями дело не ограничится. Так и есть, на поляну высыпали ещё с десяток перевертней поменьше.

– Ничего себе, – сдавленно прошептал Вячеслав.

Я ощутил, как невидимая рука сдавила внутренности. Такого количества врагов сразу я не ожидал увидеть. Нет, знал, что рано или поздно встречусь с черным перевертнем и его свитой, но не столько же сразу.

– Не ждали, голубки? – прорычал серый перевертень и ударил по невидимой стене. Один из двоих оставшихся старых перевертней…

За спиной также звонко надрывалась Ульяна. Морда второго перевертня ощерилась так широко, что показались даже коренные клыки, и я мог поклясться, что всего их было не меньше, чем у акулы. Черный перевертень склонил голову и прислушивался к детскому плачу.

– Идите на хрен! – повторил Вячеслав слова старого берендея.

– Без последней крови мы не уйдем, ты же знаешь, берулька! – ответил один из двух перевертней, что мало уступал по размерам черной предводительнице.

– Тогда ждем ведарей. Сильно не пукайте, а то ребенка напугаете, – Вячеслав было повернулся к дверям, когда окрик перевертня остановил его.

– Не дождетесь вы своих ведарей!

Я ощутил то состояние из книг, которое описывают как «ёкание сердца». В сердце действительно будто всадили заостренную палочку. Что с ведарями? Перевертень щерился.

– Что ты гонишь? – мне показалось, что из горла донесся цыплячий писк.

– Подойдите сюда! Не бойтесь, защитный круг пока вас спасает, – правый перевертень оглянулся на кого-то из своих приспешников и ему (ей?) передали два прямоугольника.

Мы подошли к черте. Внутри всё сжималось, когда я видел в нескольких метрах от себя оскаленные пасти, раздутые мышцы и самого главного врага. Того врага, которого представлял себе, когда оборачивался в оборотня. Майка предупреждающе затрещала, и я заметил на своих руках густеющую шерсть. Пару раз пришлось вдохнуть и выдохнуть, чтобы не перекидываться и потом не гулять с голым задом по тайге. Не время для оборота, защитный круг нас оберегает.

– Вот, посмотри на своих защитников, – один из серых перевертней протянул лапы и упер в невидимую стену фотографии.

Моё сердце сорвалось с привычного места и ухнуло куда-то вниз, к коленям, да так там и застряло. Земля опасно закружилась, я невольно покачнулся, чтобы сохранить равновесие. С двух карточек на нас смотрели ведари…

Ведарша в темноте… царапины на морщинистом лице… глаза смотрят в камеру… трава возле головы окрашена красным… Сашка с обнаженным торсом… на спине кровавые полосы… лежит с неестественно вывернутой ногой…

Ведари мертвы?

Небо попыталось в себя втянуть моё ослабевшее тело. Голова закружилась так сильно, что пришлось ухватиться за плечо Вячеслава. Запахи можжевельника, рябины, сосны, ели, черники ударили так резко, что в глазах окончательно померк свет. Ведь только недавно они стояли рядом, а теперь их, беспомощно лежащих на земле, запечатлел бесстрастный глазок фотоаппарата.

– Ну как, узнал друга? – прорычал правый перевертень.

– Твари! – вырвалось у меня из груди.

Перевертни утробно расхохотались, словно разом завелись с десяток несмазанных моторов. Им вторили собравшиеся позади. Черный перевертень молчал. Если я правильно разглядел эмоцию в горящих зрачках, то она была печальна.

Что же делать? Как быть дальше? Мы заперты в защитном круге, за ним хохочут враги. Александр и тетя Маша уже не вернутся. Сашка… будто мало ему родительских смертей, мало того, что он стал инвалидом. За прошедший год на него столько свалилось, что у другого человека и за всю жизнь не произойдет. И теперь он лежит на траве, а я не в силах чем-либо помочь. Перед глазами мелькали картинки прошлых лет, как мы с ним смеялись на парах, как подзуживали друг друга познакомиться с девчонками, как стояли спина к спине на памятной бойне… Я почувствовал, как глазам стало горячо и перевертни расплылись, а после по щеке прокатилась капля. Дождь пошел? Нет, я слизнул каплю, она оказалась очень соленой.

– Поплачь-поплачь, поссышь поменьше! – грохнул перевертень с фотографиями, и свора в очередной раз заржала.

– Твари, – согласился со мной Вячеслав.

Я видел, как на цевье ружья сжалась рука. Сжалась так, что едва не расплющила цевье, но оно было здесь бессильно – пули не пролетали за черту. Как-то пробовали с Сашкой, когда ещё находились в Мугреево… Когда он ещё был жив. Если бы я мог, то кинулся бы на этих чертей и неважно, что их больше, неважно, что они сильнее. Всё это неважно. Ещё одна капля закипела на глазах, но я не позволил ей сорваться. Вытер глаза и взглянул на черного перевертня. Самый главный враг отвел взгляд… Она не могла на меня смотреть!

Может, это влага на глазах сыграла дурную шутку, но я заметил, как черный перевертень уменьшается в размерах. Черная шерсть уходила и на её месте появлялась бледно-розовая кожа. Перед нами появлялась девушка с соблазнительными формами. Черные волосы спускались с головы и прикрывали крупную грудь. Оставался ещё один клок черных волос, но я старался туда не смотреть – она же враг! И её нужно уничтожить, а не тащить в кусты! Но до чего же красива чертовка, я понимал выбор Александра.

– Вот хоть стриптиз перед смертью увидеть, – ехидно заметил Вячеслав.

Ступая по иглам, веткам, шишкам босыми ногами девушка приблизилась к черте защитного круга. Она смотрела на меня, словно пронзала насквозь. Карие глаза в самом деле печальны. Обнаженная девушка среди смертоносных перевертней – картина достойная пера Бориса Веладжо. Если бы только она сама не была воплощением смерти. Мягкий голос заставил меня вздрогнуть.

– Женя, здравствуй.

– Не могу тебе пожелать такого же. Убирайся и забирай с собой свою орду! – на этот раз мой голос прозвучал нормально.

Злость на неё, на остальных перевертней наполнила тело, как кувшин наполняется водой. Ведари мертвы? Но я-то жив, жив Вячеслав, Людмила. И мы не допустим этих тварей к Ульяне.

Женская рука коснулась невидимой стены. Волосы немного съехали с груди, обнажив темно-красный сосок. Юля смотрела прямо на меня. Смотрела так, будто хотела передать свои мысли. Но кого она пытается обмануть? Сашка только ей и жил, мечтал её увидеть, а она…

– Женя, всё не так как кажется. Я должна воскресить своего отца. Ты же любишь своих родителей? Не мешай, прошу, – голос чуть ли не прерывался всхлипами.

– Так это тот самый берулька? – оскалился правый перевертень и положил лапищу на плечо Юли. Девушка дернула плечом и лапа упала, но оборотень сделал вид, что не заметил.

– Что значит тот самый? – бросил я. Не знаю, зачем это спросил. Можно было повернуться и уйти в дом, чтобы не видеть эти морды и Юлино лицо.

Уйти мы могли, но надолго ли? Людей-то защитный круг пропускал, я вспомнил, как тетя Маша прошла сквозь невидимую стену и даже не почесалась. Пришлют с десяток головорезов с гранатометами и вряд ли мы долго продержимся. Теперь я знал, зачем спросил – чтобы протянуть время. Пока есть время, мы можем думать. Судя по набрякшей венке на лбу Вячеслава, он как раз этим и занимался. Мне показалось или в самом деле по щеке Юли скользнула звездочка слезы?

– Тебя мы видели в Медвежьем. Тебя же цапнула та деваха-берендейка, – ощерился говоривший перевертень.

Вячеслав вздрогнул. Перевертни заметили это и повернулись к нему. Он набычился и смотрел на оборотней исподлобья. Краска заполнила лицо и оно светилось ярче ночника в квартале красных фонарей.

– Берулька, а ты разве не почуял нашего присутствия? Эта дуреха ошалела, когда я толкнул на неё соседку. Старуха была уже мертва, но деваха не смогла устоять перед новой кровью, тем более сразу после того, как попробовала его, – перевертень кивнул на меня.

Желваки на щеках Вячеслава три раза дернулись. Он не отрывал взгляда от говорящего. Из-под ладони посыпались мелкие щепки – рука всё-таки расщепила цевье. Оборотни переминались с ноги на ногу, они ждали команды от своих главарей.

– Да ты будто и не знал. И не почувствовал кто убил этих мордоворотов на джипе? Она хотела лишь проучить их, но когда я оторвал голову одному пассажиру, то не смогла остановиться. Деревенская дурочка и есть! – перевертни издевательски заржали.

Вячеслав подкинул ружье к плечу и выстрелил с обоих стволов. От грохота я сразу же оглох на одно ухо. Никакого эффекта. Пули расплющились о невидимую стену всего в нескольких сантиметрах от оскала громадных зубов. Но перевертень отшатнулся, когда следом полетело ружье. Расщепленное цевье ударилось о стену и упало следом за пулями. Ручищи Вячеслава сжимались и разжимались. Всё тело напряглось – ещё немного и перекинется в берендея.

– А как мы смеялись, когда нашли на поле разорванных берендеев! Это же надо – сами себя убили из-за каких-то людишек. Дебилы! Люди – всего лишь пища! – рявкнул второй перевертень.

«Они всего лишь пища!» – так знакомы эти слова.

Вячеслав метнулся к стене, но я успел его перехватить. Сверкающие безумием глаза прожигали во мне дыры. Пару раз здоровенный кулак ощутимо съездил по физиономии, вот рту я ощутил металлический привкус крови. Но самое главное, что смог отбросить его назад. Спустя несколько вздохов и выдохов он сумел взять себя в руки. Перевертни подзадоривали его, кричали оскорбления, но Вячеслав сделал каменное лицо и скрестил руки на груди. Когда я сплюнул слюну, то она наполовину окрасилась красным. Левый нижний клык шатался, ну да и фиг с ним. Не до красоты сейчас.

Я взглянул на Юлю. Она ведь была неподалеку в ту злополучную ночь. Девушка что-то шепнула одними губами. «Прости» Я не верил своим глазам – она же чуть нас не убила, когда столкнула «буханку» в овраг и теперь хочет, чтобы я её простил?

В доме смолк детский плач. Колыхнулась белая занавеска. Людмила подсматривала за нами. К сожалению это заметил не только я.

– А друзей вашей девчонки оказалось надуть ещё проще. Всего лишь внушить то, что берендеи и перевертни избранная раса, а люди – ничтожества, не способные к самостоятельным решениям. Красивая фраза, до сих пор вспомнить приятно: «Человеческая толпа – это скот. Им нужен хороший пастух, чтобы смог довести до скотобойни!» Когда же один из них вкусил плоти какого-то мужичонки, то он был наш. Жаль, что сдохли так быстро… Ха-ха-ха!

Теперь пришлось ловить Людмилу. Она выбежала из дома как фурия, как ночная ведьма, и кинулась к защитному кругу. В кулаке блестел охотничий нож. Вячеслав перехватил на лету, и я не без некоторой мстительности заметил, что она тоже ему съездила крепким кулаком. Когда же обернулся к Юле, то заметил ещё одну слезинку.

Тварь из кошмарных снов плакала? Я не понимал этого. Что же тут происходит? Она незаметно для остальных утерла глаза и снова взглянула на меня.

– Женя, нужно всего лишь несколько капель крови. Я не хочу новых смертей. Всего лишь несколько капель и мы уйдем…

Людмила всё-таки метнула нож. Юля отпрянула. Показались два темно-розовых ореола. В другое время я бы засмотрелся так, что не оторваться, но не сейчас.

– Вот тебе, а не несколько капель крови. Только попробуйте приблизиться – загрызу любого.

– Ребята, они же используют психологическую атаку на нас. Не поддавайтесь! – крикнул я берендеям.

Вячеслав всё-таки сумел справиться с Людмилой, и теперь они стояли тяжело дыша. Перевертни громоподобно хохотал и выли. Из дома вновь раздался плач Ульяны. Людмила бросилась к ребенку, когда вопрос перевертня поймал её на полпути.

– А твой смердящий дед как был отравлен? Или не веришь, что берендей может отравить берендея? Темненький долго ломался, но в конце концов взял отраву. Как же вас легко одурачить! – скалился серый перевертень.

Людмила закрыла лицо руками и убежала в дом. Там послышались женские рыдания вперемешку с детским плачем. Я поймал себя на том, что и мои желваки яростно дергаются. Эти твари так раздражали, что не будь защитного круга, то мы бы кинулись в порыве ненависти. Сколько же они нам крови попортили? Даже не передать. Возможно, и Марина с Федором были бы живы и Владимир с Геннадием. И Андрей с Максимом. Сколько же ещё нужно смертей этим тварям, чтобы они насытились? Похоже, что очень много…

По щекам Юли текли слезы… Да что же она плачет-то? Ведь своего добилась – ведари мертвы, мы окружены, её цель рядом. Стоит обнаженная, и лунный свет мягко очерчивает упругие выпуклости. Плачущая красота среди лохматого когтисто-клыкастого ужаса.

– Берулька, теперь к тебе, – взгляд перевертня уперся в меня. – Ты нашу родню отымел, так что приходишься родственником. Давай-ка по-родственному разобьем защитный круг, и ты отойдешь в сторонку. Мы к тебе претензий не имеем, так что не мешайся под ногами.

– Вы убили моего друга! – рявкнул я в ответ. – Хрен вам во всё рыло, а не сторонка. Буду биться до последнего.

Как биться? С этой стаей особенно не побьешься, но делать что-то нужно. И как назло в голову ничего не лезет. А за невидимой чертой скалятся перевертни, и плачет обнаженная девушка. Перевертни подобрались ближе, и один из серых предводителей снова протянул лапу назад. Ему снова что-то передали, и от этого что-то у меня помутилось в голове. Я видел, как под лунным светом с заляпанной кровью фотографии мне улыбались отец с матерью…

– Женька! Женька! Иди домой обедать! – так меня загонял домой мамин голос.

– Женёк, подай-ка вон тот ключ и подержи вот здесь, – рокотал отцовский голос, и крепкая рука подкручивала гайку на сидении велосипеда.

– Женька, в школу проспишь! Вставай, завтрак уже остывает! – будил по утрам мамин голос.

– Придерживаешь грузило и потом отпускаешь, тогда и опарыш не сорвется, – отец показывал как забрасывать удочку.

Всё это было так недавно, а теперь… Теперь в один миг всё оборвалось. Было и нет. Эту рамочку я сделал сам на уроках труда и выжигателем написал слова «Любимые родители». Кровь успела запечься коркой, и второе слово скрылось под бурой пленкой. А они улыбались, такие веселые в тот день девятого мая, когда я снял их на старенькую мыльницу. Позади виднелись разноцветные шары и флаги, головы людей. Мама стояла, опустив руки, когда я попросил их встать плотнее и обняться, чтобы попали в кадр. Приобнялись, смущались как пятиклассники. И теперь их нет…

– Женька! Перестань!!! – откуда-то издалека донесся голос Вячеслава.

Сквозь густую пелену пухового одеяла до меня долетали другие звуки. Рычание, урчание, или смех? Я не разбирал. С каждым вздохом, с каждым стуком сердца я кидался на прозрачную стену в надежде добраться до оскаленной морды перевертня.

Серая гора держала в крючковатых отростках фотографию моих родителей… Тех, без которых я не представлял себя. Бурая пленка на глянце… Чья она была? Отца? Матери? Я стремился пробиться сквозь бронированное стекло защитного круга, а сзади меня оттаскивали железные руки. Куда ему – я перекинулся.

– Как она кричала, как звала тебя: «Женя, Женя!» – хохотал перевертень.

Как от надоедливой мухи я отмахнулся от Вячеслава. Он отлетел на несколько десятков метров и ударился спиной о вековую ель. Хрустнули ветви под тяжелым телом, но я уже не обращал внимания на него. Моя грудь расширилась, мохнатая поросль выметнулась взрывом наружу, скрывая под собой розовую коже. Руки удлинились и по ним зазмеились тугие веревки мускулов. На пальцах выросли и затвердели когти, превратились в черные наконечники копий. Горящее лицо вытянулось вперед, зубы обратились в клыки, длинные, заостренные, способные кусать и рвать. Одежда рваными лоскутами сползла с коричневой шерсти. Из горла вырвался протяжный вой. Туча ворон взлетела с верхушек деревьев и закружилась над нами, тревожно горланя. И тут перевертень использовал последний козырь.

– Ведарь перед смертью просипел что единственное, о чем он жалеет, это что не присунул опять вашей берендейке!

– У-у-убью!!!

В стену рядом со мной ударилось ещё одно тело. Огромное, лохматое, злобное. Вячеслав тоже перекинулся и теперь бился в преграду защитного круга. Чудовищные кулачищи врезались в невидимую стену, и я почувствовал, что она начала поддаваться! Уму непостижимо! Даже сквозь залитый яростью мозг промелькнуло опасение, что она не выдержит. К сожалению, это опасение пришло не только ко мне.

– Бей! – рявкнул перевертень и показал пример, ударив с размаха в колдовскую стену.

Десяток серых оборотней словно ждали этого приказа и с визгом кинулись к защитному кругу. Лапы замолотили по незримой преграде ледяным градом по пшеничному полю. Мы старались добраться до них… они старались добраться до нас…

– Не-е-е на-а-адо-о-о! – прозвенел девичий крик, но было уже поздно.

Защитный круг не выдержал…

Сотни, тысячи, миллионы невидимых осколков рухнули вниз, шипя и испаряясь на шкурах… Оскалы приблизились чуть ближе… Мы кинулись на перевертня с фотографией. Мы с Вячеславом видели только его. На миг в желтых глазах, полных злобы и ненависти мелькнул страх. Он так и застыл в зрачках, когда голова отделилась от тела под сдвоенным ударом берендеевских лап. Фотография в рамочке упала на зеленый мох.

На этом моменте до нас дошло – что мы натворили. Мы отомстили, но какой ценой? Снизу, сверху, со всех сторон на нас посыпались удары. Два берендея оказались погребены под завалами серых тел, как киплинговские Балу с Багирой под армией бандрелогов. И не было того Каа, который остановит их…

Рык, вой, взвизги и удары чугунных молотов со всех сторон. Я защищался как мог…

Нападаю, отбрасываю, ударяю, закрываюсь. Кровь заливает глаза. Чья кровь? Неважно! Передо мной возникает серая лапа! Вцепиться в неё! Хрустят под клыками кости, в ухо бьет визг перевертня. Отбрасываю прочь покалеченного перевертня, и тут же наваливаются трое. Мои лапы попадают в тиски. Я пытаюсь их высвободить. Бесполезно. Сверху наваливается громада серого тела. Молоты бьют по голове, шее, плечам. Огромные клыки сдирают шерсть со лба, режущая боль молнией ударяет в голову.

Краем глаза я заметил, как перекинулась Людмила и на неё кинулась свора из трех перевертней. Из леса выбегали ещё и ещё. По залитой лунным светом поляне текла горная речка серых спин. Вырваться не получалось. Силы слабели… Я кусался, хрипел, дергался… Колени подогнулись и я рухнул на землю.

Удары сыпались и сыпались, словно чистоплотные хозяева выбивали ковер на генеральной уборке. В пасти мерзкий привкус крови… на теле раны и борозды от когтей… Рядом лежит рамка с фотографией родителей… Обнаженная девушка оборачивается черной тучей и пролетает мимо кишащего муравейника под которым погребена Людмила. Холм их серых тел неподалеку взрывается и под лунным светом появляется окровавленный Вячеслав…

Я хриплю, лапы подламываются, но стараюсь встать. Корень векового дуба с пятью наконечниками копий на конце впивается мне в лицо… Левый глаз ничего не видит, зато я вижу его правым глазом… Красно-белый шарик похож на мармеладную конфету… Болтается на алой ниточке… Дрожащей лапой пытаюсь вставить его на место, ведь нельзя так… Нельзя, чтобы он болтался снаружи.

Удар корня опрокидывает навзничь, глаз отрывается и падает рядом с фотографией родителей. Лежит недолго, он плющится под пятой серой лапы и брызгает мутно-серой жидкостью. Капля попадает на мамино лицо… Я вижу Вячеслава, на которого вновь накинулась стая перевертней. Холм из серых тел движется по направлению к двери дома…

На пороге возникает черная туча, в лапах у неё розовое тельце Ульяны.

– Уа-а-а!!! – накрывает поляну детский пронзительный крик.

– А-а-а!!! – вторит ему рык берендея, то пытается вырваться Людмила, но силы слишком неравны.

Вырваться! Отобрать! Убить! Все эти мысли возникают у меня, когда я вижу, как черный перевертень движется по направлению к лесу. Очередной удар огромной лапы заслоняет звездное небо, бесстрастную луну и мрачные верхушки деревьев…

Глава 31

– А-а-а-а! – надрывно, на одной ноте.

– А-а-а-а! – назойливо, как жужжание комара.

Женский вой вытащил из темноты беспамятства и на меня водопадом обрушились воспоминания о вчерашнем вечере. Мелькания лап, когтей, клыков. Мельтешение спин, голов. Смертельный хоровод. Я не открывал глаз. Лежал на чем-то жестком и мокром.

– А-а-а-а! – тоскливый вой рвет душу на части.

Сквозь него прорывается разноголосый птичий щебет, шум ветра в деревьях, далекие жалобы кукушки. Я попытался приподнять голову и тут приходит боль. Хотя нет, «приходит боль» не совсем подходящее выражение. Все те эпизоды, когда мне было больно и казалось, что я умирал – всё это лишь прелюдия перед тем, что наступило сейчас.

Я почувствовал себя мокрой майкой, которую выжимают сильные руки. Выжимают досуха, до последней капли. Судороги хлестали по телу разрядами, так, наверное, чувствовали себя смертники на электрическом стуле. Головная боль похмелья многократно помноженная на выстрелы зубного нытья и всё это в каждом атоме организма. И глубже этой боли только сознание того, что я никогда не увижу мать и отца. Никогда…

Они были вчера, а сегодня их нет. И никто не улыбнется на утреннюю шутку и не пожурит за пошленький анекдот.

– А-а-а-а! – звенело где-то рядом.

Я невольно простонал и открыл глаза. Оба глаза… Надо мной плыли облака. Зеленели верхушки деревьев. Светило солнце.

Сначала даже не поверил, сквозь мучительные судороги поднял руку и помахал ею перед лицом. Левый глаз находился на месте и смотрел сквозь пленку, какая бывает при пробуждении. Но главное, что смотрел. А я же сам видел, как он хлюпнул под лапищей перевертня. От сознания этого факта боль чуть приутихла, но мышцы продолжало крутить и выжимать.

– Живой? – на место женского воя пришел вопрос.

Я попытался ответить, но язык раздулся до размеров кормовой свеклы и не желал слушаться. Пришлось просто кивнуть. Очередной пушечный залп боли шарахнул в голове и опрокинул навзничь. Однако на сетчатке успела нарисоваться картина.

Полянка возле охотничьего дома завалена окровавленными обнаженными телами мужчин и женщин. Сколько их? Десятки, сотни, тысячи? Возле лежащего Вячеслава сидела Людмила. Он не открывал глаза, но я успел заметить, что всё крупное тело покрыто красными разводами, словно на него упало ведро с краской. Сама девушка тоже испачкана в бурой жидкости.

– Подняться сможешь? – донесся голос Людмилы.

Я больше всего сейчас мечтал о том, чтобы меня оставили в покое и не трогали дня два, но вряд ли это осуществимо. Попробовал повернуться на бок. Истерзанные, порванные мышцы взвыли только об одной мысли о движении, каким же исступленным хором они приветствовали шевеление. Получилось…

Рука наткнулась на рамку. Фотография полностью залита кровью. Тем лучше – я не мог смотреть на лица родителей. Я боялся стать причиной их смерти, не совладав с собой в момент предела, но за меня решили иначе. За меня всё последнее время решают другие люди… и нелюди. Все внутренности схватила ледяная рука и безжалостно сжала, обрывая струны нерв. Хотелось выть, кричать, плакать… В глазах кипели слезы…

– Они всего лишь пища, – произнес бесстрастный голос в голове. Если бы можно было вырвать его, задушить, искромсать. Они не пища! Они мои родители!

– Помоги мне отнести Славу в дом, – жалобно попросила Людмила.

Кто бы меня отнес… В голове так сильно стучала кровь, что ещё одно усилие и она взорвется упавшей спелой тыквой. Руки ходили ходуном, когда я попытался приподняться. «Любимые ро…» осталось на рамке. Глаза оставались сухими. Слез не было. Души не было. Была лишь ярость. Возможно такие же чувства жили в Александре после смерти отца, а я ещё удивлялся перемене друга.

Я смог сесть. Кругом расстилалась декорация из фильмов ужасов или из хроники о массовом расстреле. Тела без голов. Головы без тел. Женские, мужские, юные, старые… Враги... В различных позах и с различными ранами…

Из живых лишь я и Людмила. Неизвестно – жив ли Вячеслав. Везение? Вряд ли. Что же тогда?

Сквозь адскую боль во всем теле я начал перебираться через тела погибших перевертней. Руки скользили на разводах крови, кожа мертвецов была холодная и какая-то липкая. Казалось, что напоминающие перегоревшие предохранители глаза следили за моими движениями. Глаза на искаженных болью лицах…

– Он жив? – через вечность я смог подползти к сидящей Людмиле.

Голова Вячеслава лежала у девушки на коленях… Не отделенная от тела.

– Он ды-дышит, – всхлипнула Людмила. – Ульяну унесли-и-и.

Перед внутренним взором мелькнула черная туча, убегающая с розовым комочком в лес. Юля всё-таки добралась до своей цели. Я попытался приподнять тяжелое тело Вячеслава, но только рухнул рядом. Меня скрутило в очередной попытке выжать воду. Ужин вырвался наружу желтоватой смердящей струей.Хорошо ещё, что успел отвернуться.

Чуть-чуть стало легче. Так может ощущать себя человек с зубной болью, когда от резких выстрелов в нервах на несколько минут наступает затишье. Надо этим воспользоваться!

– Давай, взяли! – прохрипел я и Людмила взяла Вячеслава за другое предплечье.

Много раз я видел в фильмах, как медсестры тащили раненных солдат с поля боя. Теперь же сам оказался на месте такой медсестры. Переваливаясь через трупы, отшвыривая с пути оторванные головы мы спустя час дотащили Вячеслава до домика. Людмила сама взвалила его на кровать, я же приютился на пороге, не в силах сдвинуться с места. Только сейчас, я обратил внимание, что на ней не было никакой одежды. Но отметил это как-то вяло – нет и нет, значит, так нужно. Девушка подтащила меня внутрь дома и захлопнула дверь.

Зачем она так сделала – я понял позже, когда услышал волчий вой. К нашему полю битвы собрались на пиршество санитары леса.

Людмила хлопотала возле Вячеслава, а я терпеливо ждал ухода боли. Ждал, надеялся и верил. То проваливался в дремоту, то выныривал из неё под вой и утробное урчание пиршества снаружи. Один раз я ощутил, как меня трясут твердые руки, и открыл глаза. Людмила что-то спросила, кажется о том, буду ли я есть. Утвердительно кивнул и показал глазами на место рядом с собой. Она попыталась поднять меня, но очередная судорога вырвала из её рук, и я хорошо приложился о деревянный пол. Думал, что проломлю, но доски выдержали. Перемещение Вячеслава отняло все силы.

Людмила положила рядом со мной кусок лосятины. Кровь собралась на каёмочке тарелки и я, как пёс, вылакал её. Затем вцепился в волокнистый кусок. Снова провалился в небытие…

Не знаю, сколько прошло времени, но когда я открыл глаза, то солнце заглядывало сквозь заляпанное окошко внутрь нашего пристанища. Людмила успела одеть какой-то халат и теперь сидела на скамейке, положив голову на руки. Она спала. Даже сквозь сон, её плечи вздрагивали, словно она продолжала плакать.

Я огляделся по сторонам. Боль отступила, не полностью, но двигаться было можно. Я лежал на второй кровати, укрытый лоскутным одеялом. Людмила перетащила? Бедная девчонка, сколько же ей досталось. Сколько же нам всем досталось. Запершило в горле, и кашель вырвался с небольшим кусочком мокроты. Он шлепнулся на грудь, я поспешно стер его.

– Хорошо, что ты очнулся, – послышалось от стола. – Нам нужно собираться.

На меня смотрело припухшее от слез лицо Людмилы. Я перевел взгляд на соседнюю койку, там шевельнулся Вячеслав. Весь замотанный в серые бинты, он напоминал египетского фараона. Из-под бинтов донеслось неразборчивое бурчание.

– Вставай, скоро и Слава поднимется, – проговорила Людмила.

Голос её прозвучал как-то надтреснуто, устало, будто она уже несколько дней не спала. Вячеслав шевельнулся ещё раз, словно бы захрустела хлебная корочка. Снаружи дома раздавалось карканье и хриплое урчание.

– Волки всё ещё там? – я кивнул на дверь.

– Да, медведи тоже приходили. Мертвые оборотни превращаются обратно в людей. Когда же ещё звери полакомятся человечиной, – сказала Людмила.

«Они всего лишь пища!» – громыхнуло у меня в голове.

Хруст со стороны Вячеслава продолжал доноситься. Корка бинтов треснула, по ней зазмеились прорехи, словно по первому тонкому льду лужи, когда на него наступает нога первоклассника. Из-под зеленой корки показалась розовая кожа. Вячеслав словно бабочка выбирался из кокона. Я даже взглянул на его спину – вдруг выросли крылья. Он оглядел нас мутным взглядом.

– Как долго я валялся?

– Прошли сутки, Слава, – мягко сказала Людмила.

Он встал, пошатнулся и сел обратно. Я тоже поднялся на кровати. Людмила бросила нам какие-то застиранные штаны. Маловаты, но выбирать не приходилось – комары ничего не понимали в моде.

Марина сняла полотенце с трех холмиков на столе. Под ним приютились куски мяса, на белом стекле тарелок краснела вытекшая кровь. Жилистое, с желтыми ниточками сухожилий.

– Что это? – кивнул я на «пиршество».

– Крупный бирюк очень близко подошел к дверям, – Людмила показала на лежащую в тазу лохматую волчью голову. Белые клыки щерились в последней ухмылке.

– Давно я собачатину не ел, – поморщился Вячеслав, однако сел за стол.

– Ешьте и выдвигаемся, – скомандовала Людмила и придвинула к себе тарелку.

Мы молча присоединились. Жесткие волокна с трудом отделялись друг от друга. Сквозь хруст костей слышались подвывания стаи на улице. Санитары леса убирали за нами.

– Ты изучал Зов? – спросил Вячеслав, когда на тарелках остались лишь разгрызенные кости.

Я кивнул, перед глазами встали наши с Александром прятки в ночном лесу. Стишки про Крюгера… Деревья, белка и ещё живой Александр. Я изучал Зов.

Людмила поднялась, принесла розовую распашенку. От ткани пахло молоком и слюной. Пока я вдыхал запах, девушка успела убратьсо стола и теперь пихала в рюкзак консервы. Вячеслав проверял два ружья. Тишина. Лишь за дверью хруст и урчание.

– Что произошло перед домом? – спросил Вячеслав. Ружье в его руках казалось игрушечным, детским.

– Я думала, что ты помнишь, – выдохнула Людмила. – Я помню, что рванулась к той черной твари. Потом на меня навалились, и дальше я очнулась среди трупов. Женя, это сделал ты?

Я покачал головой. Последнее, что запомнилось – летящая со скоростью «Сапасана» волосатая лапа. И темнота…

– Так мы это в беспамятстве столько положили? – Вячеслав подошел к окошечку.

Я знал, что он там увидит – около сорока мертвых тел, животных с мордами испачканными в крови, наглых ворон. Побоище и только нескольких можно записать на наш счет, а кто же расправился с остальными?

– Остался всего один старый перевертень? – спросил я, вдыхая запах детской распашонки. Людмила кивнула, наблюдая, как я раз за разом пытаюсь сделать Зов. Плохо получалось, практики мало… Но не отчаивался – всё равно деваться некуда.

Запах добавил деталей к образу малышки, и я зафиксировал его в мозгу. Казалось, что в глубине головы снова заработал маленький зуммер, словно зажжужал противный неуловимый комар. Такой звук знаком многим, когда лежишь в темной комнате, пытаешься уснуть и в то же время слушаешь это отвратительное создание. Гадаешь – куда он сядет и в какое место уколет. Уже мечтаешь – быстрее бы напился крови и не зудел над ухом. А этот мерзопакостный садист продолжает свой выматывающий нервы концерт.

– Есть! – ответил я на взгляд Людмилы. – Можем выдвигаться!

– Хорошо, – сказала девушка. – Я примерно догадываюсь, куда она могла унести Ульяну, но ты всё равно беги первым.

– Догадываешься? – я посмотрел в спокойное лицо девушки.

– Да, догадываюсь. Выдвигаемся! – скомандовала она и показала нам пример.

– Ты как себя чувствуешь? – спросил я у этой «железной леди».

Она обожгла меня взглядом. Я порадовался, что нахожусь на её стороне и стало немножко страшно за перевертней.

– Я не вою и не скулю, потому что это делу не поможет. Когда всё закончится, тогда и наплачусь вволю, а сейчас не до чувств – Ульяну нужно спасти. Веди! – словно бичом хлестнула последним словом.

Вячеслав попытался её приобнять, но тоже наткнулся на жесткий и колючий взгляд. Рука остановилась на полпути, немного повисела в воздухе и потом почесала затылок. Будто туда и направлялась. Я поднял тяжеленный рюкзак, звякнули жестяные банки внутри.

– Тяжеловато, – посетовал я.

– Мы понесем ружья, патроны. Можем поменяться, – сказала Людмила и закинула на плечо Иж-27.

Старый «Ижик», верная и надежная вещица. У нашего соседа деда Ильи такой же дома в сейфе хранится, старик никогда с охоты не возвращался пустым. Второе ружье Вячеслав взял в руки и с ноги распахнул дверь. Сразу же раздалось рычание десятка глоток. Зверье осмелело. После выстрела волки отпрянули, но не убежали. Воронье взмыло вверх с истошными воплями. Я накинул на плечи рюкзак, закрепил на животе ремень, чтобы ноша не стучала по спине, и вышел наружу. Людмила вышла следом, замок щелкнул на двери.

Я пробирался между раскромсанными телами, кровь успела запечься бурой коркой на синеющей коже. Вороны кружились темной тучей над лежащими перевертнями. Молодые и старые лежали в позах, где их застигла смерть. За нами наблюдали горящие угольки на волчьих мордах. Санитарам леса кто-то устроил праздник живота.

Что-то показалось странным в этой кровавой полянке. Что-то щемило в груди и давило на мозг. Какая-то несуразная деталь не давала мне покоя. Так забывается слово или имя человека, и ломаешь голову в бесплодных попытках вспомнить. Вспоминаешь-вспоминаешь, а потом вдруг в один миг прояснения приходит забытое, и радуешься этому как дитя. Вот и сейчас что-то не давало мне покоя. Я что-то увидел, прежде чем нырнуть в кусты по направлению к звучащему сигналу.

– Не отставайте! – крикнул я и понесся со скоростью бешеного лося.

Влюбленные берендеи помчались за мной. Снова началась гонка на выживание. На выживание Ульяны. Я слышал её, я чувствовал её, я ощущал её запах. Я старался выкинуть из головы образ родителей, но живые и веселые отец и мать стояли и смеялись на фотографии. Стояли и смеялись.

Они всего лишь пища!

Я бежал. Больно, тяжело, трудно. Терпел, но бежал. Старался через мышечную усталость выместить всю тягость, что скопилась на сердце. Мне не к кому возвращаться, меня никто не ждет. И я должен кому-то отомстить за смерть родных. Во мне скопилась вселенская злость, клокочущая ярость грозила разорвать на атомы, а атомы раздробить на электроны и так до бесконечности.

Берендеи бежали рядом. Их губы превратились в тонкую ниточку, такими глазами смотрели в оптический прицел опытные снайперы. Собранность и воля толкала уставших оборотней. Им тоже было что сказать перевертням. Крылья носа Вячеслава порой раздувались как у разозленного быка на родео. Людмила не позволяла упасть слезинке с уголка глаза. Мы бежали… Под ногами хрустели ветки, проминался мягкий мох. Ветер сопровождал нас, перепрыгивал белкой с кроны на крону сосен, скакал по ветвям елей, кедра и редких берез. Мы бежали…

Только ночью, спустя шесть десятков километров я вспомнил, что мне показалось странным в поле боя. Да, на трупах были рваные раны и следы от зубов, но не это меня насторожило. Не синева кожи и не смелость волков, не наглость ворон. Нет. Только через часы изматывающего бега память вытолкнула наверх картинку. В глазу одного обнаженного перевертня торчала медная головка иглы…

Глава 32

Шаг за шагом запах увлекал меня вглубь тайги. Аромат младенца. Молоко пополам со слюнями. Тянул будто магнитом. Болотца пересекались на одном дыхании, словно на ногах появились глаза, и они указывали на незаметные кочки.

Звери чувствовали наше приближение и успевали убраться с дороги, а кто не успевал, тот шел на обед. Так нам встретился кабан. Огромный секач был уверен в своём превосходстве. Людмила в три движения запаслась провизией на два дня, остальное оставили на поживу прочим хищникам.

Маленькая задержка послужила ещё одним поводом вынуть распашонку и вдохнуть запах Ульяны. Вячеслав смотрел на меня озабоченным взглядом. Я одобрительно подмигнул ему. Несколько минут ушло на разделку кабаньей туши, и мы снова побежали.

Сколько дней и ночей мы бежали, я и сейчас не могу вспомнить. Бежали мы долго… Что ещё можно добавить? Сколько часов, дней, недель? Пусть это останется на совести хронометражников, которые описывают каждую секунду. Мы за секудны боролись, потому бежали почти не останавливаясь.

Короткие периоды сна даже и остановками назвать нельзя – только упали в прелую листву и тут же подъем. Словно упал-отжался. Провал в темноту и снова бодрствование. Бежали, а я вспоминал ту головку иглы из глаза перевертня. Неужели ведари живы? Вряд ли тот перевертень просто для украшения таскал в глазнице медный стержень.

Может, тогда всё это обман и мои родители живы? Я даже запнулся от этой мысли. Твердая рука Вячеслава не дала нырнуть носом вперед, и я снова перешел на бег. В уме театральной люстрой вспыхнула надежда. Надежда на то, что отец с матерью живы и когда-нибудь мы увидимся.

«Я слышу тебя!» – вспышкой молнии мелькнул в мыслях женский возглас. Я не обратил на это внимания – списал чужой голос в голове на усталость. Однако, голос не смолкал и твердил одно и тоже:

– Я слышу тебя!

Голос, принятый сначала за женский, оказался голосом ребенка. Я встал как вкопанный, Людмила с Вячеславом пробежали по инерции несколько метров и вернулись.

– Привал? – спросил Вячеслав, он тяжело дышал и отдувался, с круглого лица катились капли пота.

– Тихо, я слышу голос в голове! – поднял я руку и берендеи застыли.

– Переутомился, что ли? – неуверенно произнес Вячеслав.

Людмила тут же подбежала и заглянула в лицо так, словно старалась рассмотреть в глубине глаз ту, которая отзывается. Я посмотрел на девушку и кивнул. Она осталась возле меня, схватила за руку.

Образ малышки встал перед закрытыми веками. В темноте детское личико наплывало издалека, становилось четче. Обрисовались голубые глазки, розовый носик, пухлые щечки. Ушли прочь звуки тайги, пересвист птиц и шелест деревьев. Я перестал чувствовать себя на Земле. Будто попал в комнату без окон, дверей… или в подвал. И на меня наплывало детское лицо. Оно выросло до размеров колеса от машины и зависло на расстоянии… вытянутой руки? миллиона километров?

– Вам нужно торопиться! – заявила Ульяна.

Детское лицо смотрело с серьезным выражением, которое так умиляет взрослых. Мне было не до умиления.

– Сколько до вас?

– Осталось немного, но вам нужно успеть. Завтра полнолуние и тогда они оживят старика.

– Как у тебя получилось? И почему ты обратилась ко мне, а не к матери? – не смог удержаться я от вопроса.

– Тебе в самом деле это важно?

– Нет, – признался я. – С тобой всё нормально?

– Поспешите! – после этих слов лицо начало отдаляться.

Вернулись звуки, запахи. Я выдернул ладонь из сжимающих тисков Людмилы. Она с надеждой смотрела на меня.

– Не представляю, как у неё это получилось, но Ульяна предупредила, что они находятся неподалеку и завтра должны оживить старика.

– С ней всё нормально?

– Она не сказала, что у неё болит. Лишь то, что мы должны торопиться. Так мы будем стоять, или всё же побежим? Она рядом, может, через несколько километров наткнемся на их пристанище.

Вячеслав подошел к Людмиле и обнял её за плечи. Она как-то обмякла, словно из неё вытащили стержень, но это состояние продлилось не больше пяти секунд. Убрав руки с плеч, она взглянула на меня.

– Веди.

Такой твердости я давно не слышал. Если из её голоса можно сделать гвоздь, то он смог бы соперничать с алмазом. Мать торопилась защитить своё дитя. Я не завидовал перевертням, мне было за них страшно.

Без слов я повернулся в сторону Зова, и ноги снова пришли в движение. Замелькали деревья, чахлые кустарники. Под пересвист птиц и шорканье мелкого зверья мы мчались вперед.

Повеяло дымом от костра. Зов стал сильнее. Ульяна находилась рядом. Наша троица остановилась, тяжело дыша. Я опустился на корточки – ноги ныли неимоверно. Никогда не думал, что способен так много бегать. Людмила с Вячеславом тоже присели у дерева. Девушка сразу же воспользовалась ситуацией и достала из рюкзака последние куски храброго, но глупого кабана.

– Я так понимаю, что плана нет никакого? Врываемся на полном ходу, хлещем по щам, отбираем Ульяну и, пока они не очухались, смело смываемся? – произнес я, когда закончили с обедом.

Людмила вытерла пальцы о мох, зеленые елочки поменяли цвет на красный. Она посмотрела на Вячеслава, на меня, тяжело вздохнула.

– Я не представляла себе, как мы будем действовать. Бежала за Ульяной. Думала догнать и отобрать ребенка, а сейчас… Сейчас думаю также.

– Родная, сколько бы их там ни было, я за тебя пойду против всех, – тихо сказал Вячеслав.

– Так и сами поляжем и Ульянку не спасем! Герои, блин! – я попытался воззвать к разуму, но это оказалось бесполезно.

Удивляться не приходилось, я на их месте поступил бы также. За родных кинулся в любую сечу, не раздумывая. За отца и мать…

– Обязательно поляжете, глупые берендеи! – проворчал сумрачный голос, и мы вскочили на ноги.

Как так? Неужели у нас троих притупилось чутье, и мы не смогли почувствовать приближения десяти автоматчиков? От них не было никакого запаха!

Десять мужчин в зелено-коричневой одежде подходили к нам не торопясь. Черные зрачки автоматов Калашникова смотрели не отрываясь. Такими же глазами на нас смотрели и сами мужчины. Глухое ворчание раздалось в груди Вячеслава и тут же пять дул повернулись к нему.

– Не дури, пацан! Смерть вольно у вас погуляла, так что не нужно к ней самой в гости набиваться, – человек с сумрачным голосом щелкнул шейными позвонками.

Крупный нос, широкий лоб, мешки под глазами – мужчина чем-то походил на актера Алексея Баталова. Неспешными движениями он приблизился к нам и забрал у Вячеслава оба ружья. Тому оставалось только смотреть на эти действия.

– Вот и хорошо, вот и ладушки. А теперь двигайте вперед, мы вас уже заждались, – мужчина кивнул головой.

– Что с Ульяной? – спросила Людмила, не двинувшись с места.

– Иди, девка, там сама всё увидишь. Не будете баловать, так может живыми останетесь.

– А если будем? – бросил я.

– Зря, и себя погубите и дочурку не спасете. Хорош лясы точить, двигайте.

Под прицелом десяти автоматов мы пошли вперед. Мда, давненько на меня автоматное дуло не смотрело – вроде как целую неделю, с той поры, как нам встретились дорожные бандиты. А я-то начал было скучать по этому полузабытому ощущению. Вячеслав с Людмилой тоже шли, оглядываясь на автоматчиков. Я заметил краем глаза, как у берендея сжимались кулаки, но бросаться он не рисковал, понимал, что пуля быстрее.

– Почему мы вас не почувствовали? – оглянулся я на главного.

– Тебе и в самом деле это важно? – словами Ульяны ответил командир автоматчиков.

Я пожал плечами.

– Интересно же.

– У ведарей научились запах скрывать, они специальной мазью покрывают кожу. Ну и мы взяли эту мазь на вооружение, вишь, пригодилась, – уголком рта улыбнулся командир.

Обманули берендеев – есть чем похвастаться. Попробуем сыграть на лести, недаром же мама всегда играла на этом уникальном инструменте, когда хотела заставить что-то сделать отца. Пока они были живы…

– Они всего лишь… Нет!!!

Я сжал голову руками и заглушил этот мерзкий голосок. Автоматчики настороженно перевели на меня дула. Вячеслав напрягся. Подумал, что я собираюсь прыгнуть на перевертней? Я тут же отрицательно мотнул головой. Он выпустил из себя воздух.

– В голову что-то вступило, – пояснил я своё движение сопровождающим. – Слишком сильно восхитился вашим приближением. Ведь даже ни веточки не хрустнуло под ногой.

Чуточку, прямо капельку, но мои слова оказали воздействие на надзирателей. Один дернул автоматом, другой выпрямился, третий взъерошил ежик на голове. Все любят похвалу, даже идущую от врага.

– Так знали на кого шли, на троих опасных берендеев. Это же вы положили всю орду у домика? – спросил один из автоматчиков, белобрысый парень, почти пацан.

Один на один я бы раскатал его в лаваш, но такие по одному не нападают. Либо в толпе подобных себе, либо с оружием наперевес. Сейчас пыжится, пытается показаться достойным окружения. Окружение же выглядит достаточно солидно, по движениям и легкой поступи можно судить о бывалых охотниках. Так эти охотники были очень бывалыми, скользили над землей бесплотными тенями. Могли подойти к пугливому оленю и щелкнуть по носу, и только тогда он бы их обнаружил.

– Мы, но они первые напали, – буркнул Вячеслав.

Людмила покосилась на нас. Оно и понятно, если бы не мы, то невидимая стена так бы и защищала нас от перевертней, и не пришлось бы никуда идти под дулами автоматов. Что сделано, то сделано, обратно уже не восстановишь.

– Вот потому и отправили встретить вас с почестями, – ответил главарь и метнул взгляд на белобрысого. – Кому-то не следует разговаривать с гостями без разрешения старших.

Паренек виновато опустил голову и стал похож на воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Но автомат держал по-прежнему цепко, и дуло не переставало смотреть на нас.

– Можно спросить вас как боец более сильного бойца – что нас ожидает? – обратился я к командиру.

Лесть вышла грубоватая, в любое другое время я бы вырвал себе язык и выбросил его вслед за словами, но на войне как на войне, поэтому приходиться врать и изворачиваться. Запах дыма стал резче, синеватый туман разрывался на клочья в верхушках деревьев. Мы были близко…

– Если не будете рыпаться, то может быть всё и обойдется. Вы же знаете, что дочери Пастыря нужны только несколько капель последней крови. Всё! Отставить разговоры! Двигайте! – скомандовал главарь.

Остальные перевертни подобрались, сказывалось приближение к лагерю. Ещё немного и вековые деревья расступились в стороны, открывая нашим взорам поляну. В центре зеленого травяного ковра в круг возвышались четыре столба. На них топорно изображены лица грозных мужчин. Между столбами горел тот самый костер, чей дым доносился до нас. Четыре жерди окружали его неровным квадратом. Рядом с этим творением находился большой прямоугольный камень, его чернота могла спорить с углями из костра. На камне лежал огромный старик. Таких людей я никогда не видел – боксер Николай Валуев по сравнению с ним всего лишь дошколенок по сравнению со студентом. При взгляде на него вспомнились былины о людях, которых не выдерживает земля. Я невольно сглотнул слюну.

На поляне находилось примерно двадцать перевертней. Они оскалились при нашем приближении.

– Ульяна! – крикнула Людмила, и бросилась было к стоящей в отдалении Юлии.

– Стоять! – тут же прогремел возглас командира автоматчиков, и двое преградили путь Людмиле.

– Пропустите её, пожалуйста, – попросила Юлия. Ульяна на её руках громко заревела, увидев мать.

Крепкий мужчина с совершенно белыми волосами кивнул командиру автоматчиков. Перевертни расступились, и Людмила подбежала к Ульяне, крепко обняла плачущее дитя и покрыла поцелуями раскрасневшееся личико. Ребенок тут же успокоился, лишь временами всхлипывал. Крохотные пальчики теребили волосы матери. Вячеслав выдохнул с облегчением. Жива.

– Берендеи, вы можете присутствовать при возрождении хозяина. Вы сами видите, до чего дошли люди без твердой руки правителя: убивают, жгут, насилуют почем зря. Пора брать управление в свои лапы. Завтра возродится Волчий Пастырь, и мы выйдем из подполья. Мы покажем насколько милостивы можем быть с преклонившими колени людьми. Отринувшие власть Волчьего Пастыря да познают его гнев. Они всего лишь пища! – закончил свою речь беловолосый мужчина. Остальные перевертни поддержали его ревом и выстрелами из автоматов. Словно в киношном лагере сепаратистов, честное слово.

Когда я первый раз увидел этого мужчину, то подумал, что он стар и сед, но оказалось не так. Он был из той редкой породы людей, которых называют альбиносами. Совершенно белые брови выделялись на загорелом лице, волосы белее арктического снега спускались на черную кожу куртки. Фигура подтянутая, на таких мужчин заглядываются и студентки, и мамаши с четырьмя детьми. Одет во всё черное, из-под полы куртки выглядывают ножны крупного ножа.

– Да это навряд ли, – ответил Вячеслав. – Не любим мы ни перед кем спину гнуть. Живем себе потихоньку, в дела ни ваши, ни в людские не вмешиваемся.

Автоматчики не опускали оружия. Людмила подошла к нам и прислонилась к Вячеславу. Берендей улыбнулся Ульяне и подмигнул. Девочка спрятала лицо в волосы матери и настороженно выглядывала. Я обратил внимание на Юлию – девушка стояла в стороне и выглядела совершенно потерянной. Лицо припухшее, похоже, что недавно рыдала навзрыд. С чего бы? Вроде и цель достигнута и «последняя кровь» здесь и осталось всего лишь денек подождать, чтобы воссоединиться с любимым отцом. Так чего же плакать-то? Причина слез выяснилась позднее.

– А этот ребенок не вмешательство в наши дела? Берендеи, сейчас ваша привычка отсиживаться в стороне не пройдет. Вы либо с нами, либо против нас! – насупился беловолосый.

– Мы лучше как-нибудь сами по себе, ладно? – подал голос я.

– Друг ведаря? И сам по себе? Не смешите! Вам решать. До завтрашнего полнолуния время есть, так что думайте!

Беловолосый мужчина отвернулся от нас, давая тем самым понять, что разговор окончен. Автоматчики проводили нас к краю поляны. Там мы и примостились на лежащем бревне. Людмила улыбалась агукающей Ульяне, Вячеслав обнимал их обеих, что-то ободряющее бурчал. Я же оглядывался по сторонам.

Перевертни перемещались по поляне не хаотически, а в каком-то порядке – каждый знал, что ему делать. У края поляны я заметил землянку, туда ныряли оборотни, а выходили уже одетыми людьми. Одежда в основном зелено-коричневая, пятнистая. Тем самым они ещё больше походили на сепаратистов какой-нибудь африканской страны. Только кожа у всех белая…

Кстати о белом. Мужчина-альбинос подошел к деревянным столбам, и вскинул руку в жесте, который многим известен по фильмам о Великой Отечественной Войне. «Кинул зигу» – как говорил один знакомый. Затем перебрался через толстые жерди и подошел к горящему костру. Запел что-то негромким голосом и подкидывал в костер то ветви, то сухую траву. Огонь пожирал всё без разбора. Столбы с внутренней стороны вяло дымились. Черное от копоти дерево отказывалось гореть.

– Ты прости, что пришлось унести малышку, – подошла к нам Юля. – Сама бы ты её не отдала.

-А ты бы отдала? – спросила Людмила и немного отодвинулась от Юлии, словно бы закрыла телом Ульяну.

Я заметил, как беловолосый кинул на нас обеспокоенный взгляд и вскинул брови, глядя на командира автоматчиков. Тот кивнул и встал между нами.

– Извини, дочь Пастыря, но ты не должна разговаривать с пленниками.

– Да, я понимаю. Всё будет хорошо, – сказала она Людмиле и отошла в сторону.

Пять автоматчиков остались возле нас, остальные же отошли к землянке. Там кружком расположились перевертни. Вскрывались банки с тушенкой, «завтраки туриста», перловая и гречневая каши. В животе забурчало. Чтобы как-то отвлечься, я начал разглядывать лежащего старика.

Богатырское тело укутано в мягкий мех, седая борода лежала поверх бурых волосков. Казалось, что могучий человек спит крепким сном, вот только грудь не вздымается и во лбу чернеет отверстие. Вот он какой – Волчий Пастырь. Курносый нос, резко очерченные скулы, глубокая складка между бровей. Огромные руки лежат поверх шерсти, ладони как лопаты для уборки снега, пальцы толщиной с мое запястье. Крутой дядька!

Негромкие команды раздавались по лагерю. Огонь также горел. Вячеслав заслонил от посторонних глаз Людмилу, и та покормила Ульяну. Мы так и сидели под дулами автоматов, когда сгустились сумерки.

За пределами поляны завыли волки, перевертни задирали головы к небу и отвечали им таким же тоскливым воем. Переговоры начались. Ульяна заплакала от этой жуткой какофонии

– Заткнитесь же! – крикнул Вячеслав. – Ребенка пугаете!

Тут же приклад автомата съездил ему по скуле. Командир автоматчиков с улыбкой смотрел на поднимающегося Вячеслава, словно приглашал кинуться и геройски умереть. Людмила схватила берендея за руку и умоляюще зашевелила губами. Я тоже приготовился перехватить его. На всякий случай. Он сдержался. На щеке расцвел алым цветком рубец, но он сдержался. А ведь известно, что нет ничего хуже для мужчины, чем удар по лицу. Не сомневаюсь, что будь Вячеслав один, то бросился бы без раздумий, но сейчас за спиной его женщина. И ребенок, пусть чужой, но ребенок и о них он должен думать в первую очередь. О них, а уже после о себе и попранной чести.

В зеленых глазах застыла лютая ненависть к командиру автоматчиков, ох и не поздоровилось тому, если бы встретились один на один. Тот лишь улыбнулся, показав желтоватые зубы. Если бы он мог заглянуть на сутки вперед, то потратил бы на Вячеслава семь-восемь рожков, да вдобавок ещё бы и сжег тело между четырех идолов. А пока улыбался, глядя на него, оскалились и остальные автоматчики.

– Прикус бы тебе поправить, да боюсь, что поцарапаюсь и бешенство подхвачу, – хмыкнул Вячеслав.

– Правильно боишься, берендей, – презрительно сплюнул командир. – Нас скоро все боятся будут.

Вячеслав собрался ещё что-то сказать и, возможно, в очередной раз получить прикладом, но рука Людмилы сжалась. Я бы и сам сейчас съездил по этим ухмыляющимся рожам, прекрасно понимаю чувства Вячеслава. Кинуться, разметать в стороны, как шар раскидывает кегли боулинга, отобрать автомат и стрелять, стрелять, стрелять… Останавливало осознание, что могут пострадать наши девчонки.

На поляне вовсю шло приготовление к воскрешению Волчьего Пастыря. Перевертни в человеческом обличии укладывали у возле алтаря пучки различных трав. Я усмотрел иван-чай, живокость, желтушник, омелу, осоку. Названия остальных трав к своему стыду не знал, хоть и показывал мне Александр и называл их, но мысли в то время были далеки от желания запомнить. В то время я лишь думал, что он ведарь и охотник на берендеев, то есть полицейский для оборотней.

Беловолосый мужчина подбросил в костер ещё дров. Нам оставались сутки до воскрешения, поэтому я и повернулся к своим спутникам.

– Может, попробуем отдохнуть и сил набраться? Как в сказке говорится – утро вечера мудренее, – я подал пример и улегся на холодную землю.

Мог и простыть, но как-то не заглядывал так далеко. Моя жизнь может ограничиться завтрашней ночью, так что нужно быть готовым продать её подороже. За мать, за отца, за Александра с тетей Машей. За всех невинно убитых на кровавом пути к возрождению Волчьего Пастыря. Я почему-то был уверен, что нам не дадут уйти живыми. Вот было такое предчувствие, зудело и всё тут.

Вячеслав тоже улегся рядом, между нами протиснулась Людмила с Ульяной. Малышка наелась и теперь тихо посапывала, похоже, что нахождение в тайге вызвало у ребенка насморк. И за это тоже ответят перевертни. Я посмотрел в припухшее личико – как же она смогла меня вызвать? И почему не предупредила о засаде? Или мне это всё показалось – отголосок Зова?

Я почувствовал себя давно сошедшим с ума человеком – сижу сейчас в палате с мягкими стенами, а всё это мне кажется: столбы с грозными ликами; ярко полыхающий костер; алтарь со старым богатырем; берендеи; перевертни; мрачная и холодная тайга. Да, всё это мне кажется. Переутомился с дипломом. Завтра проснусь и попрошу у доброго доктора таблеточку, чтобы вылечиться и не погружаться больше никогда в мир оборотней и вампиров.

До чего же в этом дурном сне злющие комары! Ночь – время для выхода призраков… Я уснул.

Глава 33

Не пересчитать сколько раз после бурных ночей я просыпался у друзей и долго не мог понять – где я и где мои вещи. Сквозь колокольный звон в голове пытался вспомнить – кто все эти люди и как я здесь оказался. Причем всегда пробуждение сопровождалось дикой слабостью в теле и ощущением, что около сотни котов устроили из моего рта общественный туалет.

Вот и сейчас я проснулся с похожими ощущениями – холодная земля высосала за ночь половину жизненных сил. По поляне передвигались хмурые люди, возле нас сидели угрюмые автоматчики, зато весело насвистывали деловитые пичуги, этим крохам было не до наших проблем.

– Кхык-кхык, у-а-а-а!! – занялась громким плачем Ульяна.

Какой-то комар, здоровенный как бык, присосался к детской щеке и тяжело взлетел, когда Людмила попыталась его поймать. Он-то и разбудил ребенка, чье красное личико сморщилось от плача. Покачиваясь на ветру, как тяжелогруженый вертолет, вредное насекомое отправилось в сторону мохнатых лап ели, чтобы спрятаться в тени дерева от назойливых объектов питания. Так и хотелось поймать этого наглеца и выдавить кровь обратно, но комар удачно скрылся от наших хлопков и мелькающих рук.

Теперь мы были пищей…

– Тс-с-с, комарик укусил, ну вот мы его поймаем и хоботок буквой «зю» завернем, – погладил по щечке Вячеслав, пока Людмила пыталась успокоить ребенка.

Я же потянулся и сел, от лежания на земле тело превратилось в окаменевшую корягу и теперь иголочки втыкались в занемевшие суставы. Бдящие автоматчики тут же наставили на нас орудия смерти. Я постарался изобразить самую добрую и приветливую улыбку.

– Ребята, где мой завтрак в постель? Я должен принять ванну, выпить чашечку кофе…

– Будет тебе и ванна, будет и какава с чаем, – откликнулся молодой паренек, тот самый, любопытный. Из ответа следовало, что и оборотни смотрят «Бриллиантовую руку» и ничто человеческое им не чуждо.

Людмила с надеждой посмотрела на Вячеслава и показала глазами на Ульяну. Тот всё понял и постарался укрыть кормление девочки от посторонних глаз. Автоматчики же не спускали глаз с нас.

Костер среди столбов полыхал также ярко, как и вечером. Возле него бормотал себе под нос белоголовый перевертень. Ветер раскидывал дым в разные стороны и редки были те минуты, когда кто-то не чихал или не кашлял. Старик богатырского телосложения также лежал на постаменте, следовательно, мы ничего интересного не пропустили и шоу должно начаться чуть позже.

Я отыскал глазами Юлию, она сидела с закрытыми глазами, прислонясь спиной к стволу гигантской сосны. Или спала, или ей всё настолько надоели, что смежила веки, лишь бы никого не видеть. Остальные перевертни молчаливо сидели кружком около землянки, то ли медитировали, то ли ждали приближения вечера.

Над тайгой поднималось солнце, мелкие клочки тумана скользили бесплотными тенями между стволов деревьев, словно духи умерших перевертней торопились увидеть воскрешение Волчьего пастыря. Птицы заливались как сумасшедшие, привлекали внимание темные росчерки, когда пичуги совершали короткие перелеты с ветки на ветку.

– Покушала маленькая? – громко спросил я, когда Вячеслав отошел от Людмилы с Ульяной. – Везет же кому-то, а нам даже куска похлебки не досталось. Эх, а ещё приглашали, говорили, мол, давайте с нами, будете как сыр в масле кататься. А что на самом деле происходит? Внутрях кишка кишке лупашит по башке, скоро от голодного обморока попадаем. И хоть бы кто соизволил обратить внимания на тот стон, что у меня песней зовется.

Своим сварливым тоном я вызвал проблески усмешек на лицах перевертней, молодой автоматчик прыснул в кулак. И я решил продолжать представление, если не удастся уйти живыми, так умирать сытым всё одно веселее.

– И вот сидим мы тут, как три тополя на Плющихе и хоть бы одна сволочь поинтересовалась нашим аппетитом. А ведь в друзья набивались. Да с такими друзьями и врагов не нужно. Придешь к вам в гости и с голодухи сдохнешь. Таких друзей за яйца да в музей, – я наращивал обороты, уже больше перевертней прятали улыбки, Вячеслав открыто скалил зубы. – Вот придете ко мне, так я вас и пельменями угощу, и картофанчиком с маслом и зеленью, селедочку разложу под лучком хрустящим. Даже стопку налью свойской – ничего для друзей не жалко. А вы что? Зажилили хлеба кусок да сала шматок? Эх, не пойду я в армию буржуинскую, уж больно скудно у вас кормят.

– Накормите их, – бросил беловолосый перевертень, которому надоел мой скулеж. – Пусть заткнутся и не мешают.

Двое перевертней из кружка поднялись и скоро мы скребли алюминиевыми ложками по мискам. Суп так себе, но желудок наполнил. Автоматчики не спускали с нас внимательных глаз. Я заметил, что у Вячеслава исчез синяк от удара прикладом – регенерация оборотней поражала не первый раз. Хотя бы вспомнить мои раны, вчера готовился отдать оборотническому богу душу, а на другой день скакал как молоденький зайчик. Ну не совсем как молоденький, да если честно и не как зайчик, но всё равно восстанавливался быстро.

Юля подошла, чтобы забрать у нас тарелки. Карие глаза девушки казались красными от лопнувших сосудиков. Такие глаза бывают у нюхнувших милицейской «Сирени», или тех, кто очень долго плакал. Слезоточивым газом в воздухе не пахло, так что оставалось только догадываться – почему дочь Пастыря льет слезы.

– Простите меня, – одними губами шепнула Юлия. – Я не хотела.

– Не разговаривать с пленными! – подскочил тот самый молодой автоматчик.

За какую-то долю секунды Юлия превратилась из опечаленной девчонки в особу королевской крови. Если вчера она отошла с видом побитой собачонки, то сегодня выпрямилась и взглянула на парня с выражением такого глубочайшего презрения, с каким президент Вселенной взглянул бы на навозную личинку. Спина выпрямилась, подбородок вздернулся, скулы очертились резче. Я заметил, как опешил автоматчик – он явно не ожидал такого преображения. Даже беловолосый застыл возле своего костра, глядя в нашу сторону.

– Выполняй. Своё. Дело, – отчеканила Юлия.

Со стороны казалось, что девушка с каждым словом взваливает на молодого автоматчика по пятидесятикилограммовому мешку с цементом. Парень чуть не распластался на земле под гнетом гневного взгляда, стушевался и отошел на своё место.

Беловолосый что-то попытался сказать, но Юлия тут же взметнула ладонь вверх, так в мультиках и фантастических фильмах запускают фаерболы. Узкая девичья ладонь оказала магическое воздействие на мужчину, он проглотил слова, которые пытались сорваться с губ.

– Не отвлекайся от костра! – бросила Юля, не глядя на мужчину.

Девушка не смотрела, но я-то успел заметить злобную гримасу, что перекосила лицо беловолосого. Словно поллимона откусил. И он не отвернулся, продолжал смотреть в нашу сторону. Тогда Юлия плавно повернула голову и, после пятисекундной схватки взглядов, мужчина повернулся к костру.

Мы удивленно переглянулись с берендеями, даже Ульяна перестала хныкать от звука властного голоса. Подобные интонации я слышал только в документальных хрониках Великой Отечественной войны, когда солдаты бросались в бой под зычный голос командира. Перед нами, с тарелками в руках, стояла дочь Волчьего Пастыря, и остальные перевертни опускали глаза, когда она осматривала поляну.

– Отойдите на пять метров, мне нужно переговорить с берендеями! – обратилась она к автоматчикам.

Те неуверенно покосились на беловолосого мужчину, тот угрюмо кивнул, продолжая искоса наблюдать за Юлией. Автоматчики отошли на требуемое расстояние и остановились, не спуская с нас черных зрачков автоматных дул. Девушка чуть заметно выдохнула. Мне показалось, что ей с трудом далось это представление.

– Я не хотела вас втягивать, – проговорила Юлия, когда присела перед нами на корточки.

Ульяна прижалась к материнской груди, поглядывая на дочь Пастыря блестящими глазенками. Кулачки нервно сжали плотную ткань куртки. Мы молчали, смотрели на девушку.

– Скажите что-нибудь, не молчите, – слабо прошептала Юля.

– Каких слов ты от нас ждешь? Прощение? Мольбу? Не дождешься, – ответил Вячеслав. – После того, что вы сделали… Убитых уже не вернуть, а сколько их ещё будет, когда очнется твой отец?

Юля поставила миски на мох, металлически звякнули ложки. Я почему-то вздрогнул. Не от испуга, нет. Вздрогнул и всё тут.

– Я хочу оживить отца. Вы не поверите, но я никого не убивала. Училась – да, тренировалась – да, но всегда давала возможность ведарям уйти.

– Сашка показывал письмо отца. Ни один ведарь из тех, на ком ты тренировалась, не ушел живым. Так что не нужно давить на жалость, – проговорил я.

Перевертни всё также складывали возле постамента сорванные травы. Каменный пьедестал почти наполовину скрылся под зеленью с разноцветными вкраплениями цветов. Старик всё также лежал на спине, и дым от костра иногда застревал в его бороде. Белоголовый мужчина хмуро посматривал на нас, но Юлия не обращала на него внимания.

– Я не давлю на жалость, а хочу, чтобы вы ушли отсюда живыми. Не перебивайте, слушайте внимательно.

Вячеслав закрыл рот со стуком, какой издает дверь, когда разгневанный посетитель ЖКХ покидает кабинет управляющего. Потом кивнул, приглашая продолжить речь Юлии. Людмила молчала, я тоже обратился весь во внимание. Даже Ульяна высунула наружу один глазок и посматривала на Юлю.

– Мне нужна пара капель крови Ульяны. С девочкой ничего не случится, – тут же сказала Юля, когда увидела, как открывается рот Людмилы. – Мы взяли бы кровь у вашей лачуги, но она успела бы свернуться, прежде, чем наступило полнолуние.

– А как же не свернулась кровь Александра? – не удержался я от вопроса.

– К взятию крови Саши мы готовились заранее. Даже пару контейнеров с раствором гемоконсерванта подготовили заранее. Я сказала, чтобы Сашу отнесли к тете, и она бы его выходила, но старые перевертни решили иначе. Они заставили отца Александра сжечь своего сына в церкви, хотели принести жертву Перуну. Только извращенный мозг мог такое придумать – принести жертву языческому богу в христианском храме. Помощники моего отца победили тетю Александра. А я ведь велела им всего лишь отнести его к дому, – Юля всхлипнула.

– Ага, и на дороге ты не хотела нас уничтожить, – съязвил я.

Вот не верил ей ни на грош. Сашка только о Юле и думал, а она... Захотелось сплюнуть, но сдержался. Вячеслав тоже проглотил слюну. Людмила мрачно смотрела в припухшее лицо дочери Волчьего Пастыря.

– Я говорю правду. Хотя… это уже и не важно. Я не хотела сталкивать машину, однако иначе бы вы не остановились. Вряд ли бы ты нажал на тормоз, Женя.

Я вспомнил ту ночь и бой под проблесками молний. Слова тети Маши… Александра на одной ноге… Нет, не могу поверить!

– Ты что-то ещё хочешь сказать? – процедил Вячеслав.

– Я не знала, что так выйдет с Мариной… Я многого не знала. Вон эти, – Юля кивнула в сторону белоголового мужчины, – ведут свою игру. Я лишь на словах дочь Пастыря, а на деле всего лишь образ, фикция, зиц-председатель. Они пятеро правят перевертнями. Двое из них и совратили Марину отведать человечину, один справился с учениками Сидорыча. Ещё двое, один из них Степан у костра, расправились с другом Михаила Ивановича.

При имени своего наставника Вячеслав вздрогнул и посмотрел на белоголового.

– А где второй?

– Вторая. Она не вернулась после того, как отправилась перехватывать ведаршу с Женей, – Юля кивнула на меня.

Может мне почудилось, но в её глазах просквозила усмешка. Да и перевертень у защитного круга тоже упоминал о том, что я сделал ночью с той соблазнительницей. Они всё знали…

– Он остался один из пятерки, – указал я на перевертня у костра.

Юля даже не шелохнулась, лишь облегченно выдохнула.

– Я не думала, что у вас хватит сил… Но он остался один, а это тоже плохо.

– Чем плохо? – спросил Вячеслав.

– Я недавно услышала их планы, перед тем, как Ирина ушла…

– Так что за планы? – оборвал я, не желая вспоминать ту ночь.

– Старые перевертни хотели оживить Пастыря затем, чтобы тут же убить его. Кто убивает вожака, тот сам становится вожаком.

– Нужно, чтобы Акела промахнулся? – проговорила Людмила сказку Киплинга.

– Что-то вроде того, – кивнула Людмила. – Когда услышала это, то тут же решила выйти из игры, но мне явно дали понять, что тогда моя жизнь не стоит и кедровой шишки. Пока я была временно исполняющей обязанности, они прикрывались моим именем и творили что хотели. Но если я откажусь, то появится новый вожак. Мне же придется умереть. Или я воскрешаю отца, чтобы они его тут же убили, или же не волнуюсь об этом, и они убивают меня.

– Так что же они тебя раньше не убили? Замочили бы и всех дел, – не выдержал Вячеслав. – А тот кто завалил и стал бы править стаями…

– У нас свои представления о чести и достоинстве. Эти твари не могли напасть на меня, так как я объявила о своей цели в виде воскрешения Волчьего Пастыря. Если бы со мной что-нибудь случилось, то каждый из вожаков стаи захотел бы вести подопечных за собой. Возникла бы пара сотен претендентов на место отца, а это очень и очень много крови. Не факт, что старые перевертни уцелели бы в этой передряге. А сейчас один из старых перевертней должен вызов Пастырю, отец вряд ли сможет оказать сопротивление, и победитель займет его место. Остальные же становятся верными соратниками, и они делят власть на пятерых. Единственно, что древние перевертни не смогли предугадать ваши действия и остался один Степан. Ему-то и достанутся все коврижки.

– Да сверни ему шею и дело с концом, – прошипела Людмила.

– Не могу. Я не в силах одна оживить отца, да и перевертни на поляне подчиняются не мне, а Степану. Выжить нет никаких шансов. А тут будет маленький шансик повернуть удачу к себе лицом, но вы в этом деле принимаете самое минимальное участие.

Вячеслав не стал хмыкать и подкалывать – не до этого сейчас. Да и автоматчики навострили уши. Беседа беседой, но не стоит забывать, что мы находимся в окружении врагов. Ульяна смотрела на Юлю. Смотрела серьезно, как вчера в моем видении. Девушка улыбнулась девочке. Улыбка вышла жалкая, как у плачущего человека, которого пытаются ободрить и он скалит зубы, лишь бы отвязались и оставили в покое.

– При полной луне мы возьмем пару капель крови у Ульяны. Не перебивай, Людмила, легче царапнуть пальчик живой девочки, чем сцеживать у мертвой. Когда отец… то есть когда Волчий Пастырь очнется, то всё внимание прикуется к нему. В этот момент вы и должны бежать. Я постараюсь насколько возможно их задержать. У вас будет мало времени, да и у меня тоже…

– А ты справишься?

– Женя, за меня не волнуйся. Я слишком много хлопот доставила вам, постараюсь хотя бы этим искупить свою вину. Есть маленький шанс, что удастся воскресить отца, поэтому я буду сражаться. Не хочу отступать, когда цель моей жизни так близка, – губы Юли дернулись, но глаза остались сухими.

– Я всё равно тебе не верю! После того, что ты натворила…

– Сгинете ни за грош, и потому ваше дело – верить мне или нет. Как только мой отец воскреснет, Степан тут же кинет ему вызов и Волчий Пастырь не сможет отказаться. Думаю, что исход вам понятен и вмешаюсь я. Перевертням будет не до вас, бегите без оглядки…

– Скажи, правду сказал тот мертвый перевертень? – я вспомнил наконечник медной иглы в глазнице убитого перевертня.

– Юлия, ты нужна мне здесь! – окрикнул белоголовый Степан.

– Как только мой отец шевельнется, так сразу же бегите, – шепнула девушка и отошла в сторону.

Автоматчики тут же приблизились к нам. Задиристый парень что-то хотел сказать, но Вячеслав наклонил голову и обезоруживающе улыбнулся. Юноша сдержался, лишь сплюнул тягучую струйку в зеленый мох.

Мы смотрели, как Юля отдала тарелки подошедшему перевертню, то был мужчина средних лет серовато-мышиной наружности. Когда она легко перешагнула через жерди ограждения, то Степан тут же всучил ей потрепанную книгу в кожаном переплете и велел читать. Я не могу поручиться, что кожа была какого-то животного, а не человека. По крайней мере, пупка на обложке я не видел. Юля затянула что-то нараспев.

– Что думаете? Успеем сорваться до того как эти ребята нашпигуют нас свинцом? – я почесал нос, прикрывая губы ладонью.

– А что тут думать, она же хочет воскресить своего отца, так пусть воскрешает. Мы под шумок и сдернем, – так же почесался Вячеслав.

– У-а, – внесла свой веский аргумент Ульяна.

– У нас нет другого выхода, так что ждем ночи, – тихо оборонила Людмила и крепче прижала дочку.

Я раньше слышал поговорку, что «человек предполагает, а Бог располагает». Даже слышал, что взята эта поговорка из Священного писания. Однако ночью я впервые так близко столкнулся с подтверждением библейских аксиом. Действительно, создается такое ощущение, что кто-то за нами наблюдает и решает как нам поступить в ту или иную минуту. А может это лишь оправдание для человека, мол, я-то всё продумал, а Всевышний решил по-своему.

День прошел спокойно, нас ещё раз покормили. Вячеслав пару раз закрывал от посторонних глаз кормление Ульяны. Перевертни даже воды согрели, когда Ульяна произвела на свет детскую неожиданность.

С сумерками нервное напряжение сгустилось настолько, что его можно было резать как желе и раскладывать по тарелочкам. Перевертни ходили мрачные, постамент почти весь скрылся под растениями, казалось, что старый богатырь лежит на скирде из скошенной травы. Странно, но от него не несло трупным смердением или каким другим запахом. Лежит себе и не пахнет.

Беловолосый Степан и Юлия то и дело посматривали на небо, где вот-вот должен был вынырнуть лунный диск. Юля прекратила бормотать, а Степан подкинул в костер последнюю охапку подготовленных дров. Лики на деревянных истуканах хмурились и грозно взирали на замерших в благоговении перевертней. Фигуры в темных защитных костюмах разошлись по поляне и остановились, представляя собой пародию на деревянные столбы.

Птицы смолкали, под небом цвета пошехонского сыра далеко разносилось тоскливое кукование страдающей одиночки. Так и подмывало спросить: «Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?» Но взгляд падал на черные зрачки сменившихся автоматчиков, и вопрос отпадал сам собой. Судя по невеселым взглядам перевертней, жить нам осталось всего ничего. Вячеслав подсел ко мне.

– Женек, не удавалось всё поговорить. Ты… это… прости меня за Федора и Марину. Я был не в своём уме, когда наговорил тебе всякого…

– Да всё нормально. Я тоже потерял родных и близких, так что понимаю твои чувства.

– Если бы вы оба держали свои чувства под контролем, то мы не сидели бы сейчас и не ждали восхода полной луны, – упрекнула нас Людмила, укачивая на руках засыпающую Ульяну.

– Эх, если бы у бабушки был… – я замолчал, наблюдая за приближением Юлии.

В руках девушки блестела небольшая пипетка, такой мама капала мне в нос лекарство от насморка. Может эта пипетка она и есть? Воспоминание о мертвых родителях всколыхнула ярость в груди, и я для себя решил, что не дам убить Вячеслава с Людмилой. Пока они убегают, я решил сделать по-своему. Отомстить за мать с отцом. Правильно это решение или нет – покажет время.

– Я постараюсь не делать больно, – присела перед Людмилой Юлия.

Людмила инстинктивно убрала Ульяну. Юля горько усмехнулась, в руке у неё блестело лезвие от бритвы. Я даже разобрал вытравленное слово – «Нева». Людмила выдохнула и повернулась к дочери Пастыря, Ульяна серьезными глазками вперилась в припухшее от слез лицо. Желваки Вячеслава нервно подергивались, крылья носа раздувались так, что показывались тоннели, заросшие жесткими волосами. Я выдохнул и расслабил кулак, который сжимал ткань брюк так, что слышался треск рвущихся волокон.

Угрюмые ели наблюдали, как краешек лезвия приблизился к розовому пальчику. Чахлые березки вздрогнули, когда острая сталь коснулась кожи. Зашумели долговязые сосны, когда Юля сделала маленький надрез. Выходящая луна остановила на миг свой величавый ход, чтобы взглянуть на крохотную царапину. Смолкли птицы и стих ветер – они тоже смотрели, как на свет появилась капля драгоценной крови. Перевертни замерли, глаза прикованы к наполовину наполненной пипетке. Всё кругом замерло, лишь беспечный костер всё также жадно пожирал свою пищу. Тишина, потрескивание костра и несколько хлюпов от пипетки. Окружение представляло собой застывший кадр, где внимание приковано только к пальчику девочки.

Ульяна громко закричала и наваждение спало. Словно какой-то могучий волшебник взял и произнес заклинание, снимающее оцепенение с живых существ, ветра, деревьев.

– Всё-всё-всё, мне больше не нужно, – сказала Юля и поднялась с колен.

Я тут же сорвал лист подорожника, потер его в ладонях и протянул Людмиле. Она успокаивала надрывно кричащую дочь, поблагодарила меня взглядом и плюнула на лист. Затем аккуратно приложила его к ранке и что-то негромко зашептала над покачиваемым ребенком. Заговаривала или просто успокаивала? Мне уже было не до этого – я смотрел, как Юля отходит с пипеткой в руках.

Не только я наблюдал за идущей к постаменту девушкой. Перевертни подтянулись ближе к лежащему телу. Белоголовый Степан возвел руки к почти полностью вышедшей луне. Одинокий волчий вой, подхваченный сотнями глоток, заставил нашу троицу содрогнуться. Даже Ульяна на несколько секунд замолчала, испуганно хлопая глазенками, а потом с новой силой захныкала и заплакала.

– Заставь её замолчать! – рявкнул Степан, когда повернулся к нам.

– Ей больно, вот она и плачет, – ответила Людмила. Материнские руки ласково покачивали ребенка, но девочка не умолкала.

– Или ты её заткнешь, или это придется сделать моим бойцам, – при этих словах губы командира автоматчиков скривились в иронической улыбке.

Людмила зло посмотрела на него, а Вячеслав шагнул вперед, заслоняя широкой грудью Людмилу с дочкой. Я встал рядом. Командир автоматчиков медленно поднял автомат, дуло смотрело точно между нами. Мы прижались плечами. Я заметил, как побелел сустав на спусковом курке автомата. За нашими спинами продолжала захлебываться Ульяна. Людмила прижимала её к себе, но всхлипы доносились сквозь ткань. Девочка вырывалась и кричала.

– Отведите её в сторону, пусть там подождет и не мешает, – произнесла Юля.

Беловолосый мужчина поправил на груди куртку, покосился на твердое лицо девушки, она указала глазами на пипетку в руках. Степан выдохнул и повернулся к командиру автоматчиков.

– Делайте как велит дочь Волчьего Пастыря! Отведите берендейку с ребенком подальше и глаз с неё не спускать! Эти двое останутся здесь.

Вячеслав дернулся к Людмиле, но под дулами автоматов и глухим рычанием из десятков глоток отступил назад. Командир автоматчиков подозвал того самого молодого и дерзкого парня, который громче всех смеялся, когда приклад впился в лицо Вячеслава.

– Возьми с собой троих и постоянно держи под надзором. Если услышите треск, шум или какие другие крики, то стреляйте без предупреждения. Это чтобы излишне не геройствовали, – на последних словах командир посмотрел на нас.

– Если хоть волосок с её головы упадет… – начал было Вячеслав.

– Ай! – вскрикнула Людмила, а Ульяна закатилась новым плачем.

– Волосок, говоришь, – протянул парень голосом товарища Сухова из «Белого солнца пустыни» и разжал пальцы.

На траву упали несколько длинных тонких волос. Людмила вновь умоляюще посмотрела на Вячеслава. Я сжал его мощную кисть. Обхватить не получилось, но я почувствовал, как каменное напряжение спало, и берендей выдохнул.

– Я тебя запомнил, – только и сказал Вячеслав.

– Вот и помни, а мы пока с твоей подругой поразвлекаемся. Может, ещё одну девчушку выстругаем, – заржал парень.

Вячеслав сдержался.

– Почему так долго? – одернул разговоры грозный окрик Степана.

Парень опустил лохматую голову и ткнул в трех автоматчиков пальцем.Те беспрекословно увели в темноту Людмилу с Ульяной. Плач удалялся, пока не стал тонким и далеким скрипом, сродни кряхтению старой березы в открытом поле. Под той березой и взорвалась пара берендеев…

Я отвлекся, когда Степан воздел руки к луне и низким голосом заурчал:

– Повелительница ночи, взываю к тебе! Услышь своего верного слугу! Отверзни врата силы и помоги вернуть нашего повелителя! Великий Велес, не покинь сына своего, не покинь сына своего, не покинь сына своего.

Голос беловолосого Степана набирал силу. Перевертни столпились возле постамента, и языки костра освещали бледные овалы окаменевших лиц. Я не заметил, кто первый топнул, зато увидел как трое немного оторвали ноги от земли и с силой опустили их обратно. Получился гулкий хлопок, словно пнули спущенный футбольный мяч. Степан кинул в костер щепотку какого-то порошка и к небесам взвился язык пламени цвета морской волны. Голос зазвучал на распев, каждую короткую паузу звучал короткий топот.

– Во теми есе радеем днесе: Волос великий, Бог тайноликий, зиму водящий, Маре велящий, кощный да хладный, во нави сущий, щедрый дородный во явь грядущий, в шубе косматой Бог волохатый, Веду хранящий здраву дарящий, во тьме ледяный, во сердце пламенный, стань в ино брегом, а нам оберегом!

Я невольно заслушался, мурашки побежали по коже, а изнутри поднялось тепло. Такое бывает, когда после ледяной улицы, где долго играл в снежки или бегал на лыжах, выпиваешь обжигающее молоко с медом и маслом. Я прислушался к топоту, он что-то напоминал. Слова звучали громче и громче, Степан почти кричал. Перевертни отзывались глухим ударом подошв о землю. Юля стояла возле каменного постамента и держала на вытянутой руке блестящую пипетку. Капля дрожала над лицом лежащего Волчьего Пастыря.

– Велесе в зиме, главою рогат, сам волохат. Старче могутный волхове премудрый, огнь тайный хранящий, здраву дарящий, тебя славим да величаем! Во нощи года с поклоном встречаем! Прийди не в горестях, прийди не в болестях, прийди не с гладом, прийди не с хладом, а прийди с долей щедрой преболе во нощи года оберег Рода!

Неожиданно до меня дошло в каком ритме топают перевертни – также билось сердце и темп нарастал. Лица перевертней так и оставались каменными, но ноги выбивали из земли песок и клочья травы. Ещё щепоть и в небо взвивается золотой язык, словно засияли на солнце золоченые купола храма Христа Спасителя. Но тут вызывали явно не Христа…

– Великая Мара, отдай то, что забрала! Мара-Марица, ярая птица, лютая вьюга, белая пурга, серебряны крылья в убранстве инея, очи ясные, звёзды частые, кощная мати, стани во хладе, снегами облачайся, во нощи величайся! Гой! Чёрна мати! Гой-ма!

Костер поднялся выше человеческого роста и теперь облизывал четырех истуканов с жадностью ребенка, которому впервые подарили эскимо. Стук подошв звучал так остервенело, словно перевертни хотели пронизать Землю насквозь. Я услышал, как моё сердце забилось в том же ритме, как в уши стучала кровь. Творилось колдовство, и вверх взметнулся язык пламени, который по насыщенности цветом даст фору свежей весенней листве.

– Дщерь Пастыря, оживи отца!!!

От дикого рева я вздрогнул, также поступили и стоящие рядом автоматчики. Перевертни перед постаментом застыли, задрали головы к луне, и тоскливый волчий вой вырвался из десятков глоток. Юля наклонила стеклянный стерженек и надавила на резиновую часть. Крупная капля томатной пастой вылезла наружу…

Перевертни смолкли…

Воцарилась тишина…

Казалось, что стук моего сердца единственный звук на поляне…

Капля почти оторвалась от стеклянного кончика, когда багровая молния выбила из руки Юли стерженек.

Глава 34

В мультиках и комедиях часто показывается, как у человека встают волосы дыбом, когда он касается оголенного провода. Ффук! И волосы торчком, концы топорщатся в разные стороны. Комично. Смешно. Забавно. А человек ещё дергается и корчит умильные рожицы.

Подобный эффект произошел на поляне: ффук! и вместо небольшой толпы людей замерли лохматые оборотни. Ффук! Люди… и тут же оборотни. Лишь лоскуты одежды осенними листьями усеяли поляну под ногами. Страшный сон ведаря… толпа злых перевертней…

Языки костра отразились в красных зрачках, оскалились огромные зубы, лохматые морды повернулись к тому месту, откуда выметнулась багровая молния. Мы с Вячеславом тоже посмотрели туда.

Если вы когда-нибудь испытывали такое чувство радости, что захватывало целиком тело и казалось, что шагни и взлетишь, то вы сможете понять те эмоции, которые вспыхнули в нас. Я ойкнул от щипка Вячеслава и сбил его стальные пальцы с моей ляжки.

– Не сплю я. И ты не спишь, – прошипел я, не отрывая глаз от новых гостей.

Перевертни грозно зарычали, но этим и ограничились. Ни один не дернулся. Я понимал их: действия новых персонажей можно приравнять к самоубийству, если бы не маленький нюанс – гости приготовились к подобному сборищу.

Впереди шла тетя Маша. Шла спокойно, будто вышла в магазин за хлебом. А за ней также неторопливо выступал Александр. Два ведаря, которым полагалось кормить таежных хищников, медленно приближались к постаменту. Два охотника на оборотней… Два создания возмездия… Две Немезиды, только зрячие… На груди Александра перекрестились две ленты с ведарскими гранатами, желто-красные бока отражали огоньки костра и казалось, что на его груди горит одежда. Арбалет, из которого так метко вылетел медный болт разбивший пипетку, он положил на землю. В правой руке зажата граната, а кольцо от неё беспечно крутится на указательном пальце другой руки.Так таксисты у вокзалов поигрывают ключами от машины, пока ждут пассажиров.Ведари шли в полном молчании, лишь треск костра, рычание застывших перевертней и стук десятков сердец.

Как же я рад их видеть!

Автоматчики не стали перекидываться и остались стоять с оружием в руках. Интересно, а если они перекинутся, то как смогут выстрелить? Ведь пальцы на лапах становятся толще свиных сарделек и не пролезут в скобу… Автоматчики вместе со всеми смотрели на безумную пару, которая приближалась к каменному постаменту. Приближалась к лежащему Волчьему Пастырю… Александр увидел нас и ободряюще подмигнул.

Юля исподлобья посмотрела на идущую тетю Машу, взглянула на резиновую трубочку, оставшуюся от пипетки. Ведарша спокойно подошла и вытащила из бокового кармана куртки пластиковый пакетик. За пленкой виднелось что-то белое, похожее на кусочки бумаги и какой-то желтый кружок.

– Сколько лет мы были с тобой в разлуке, сколько времени я провела без тебя… Прости, что не пришла раньше…

Я сначала думал, что ведарша говорит Юле, но оказалось, что она обращается к лежащему телу. Радость не только у меня сменилась недоумением. На щеках Вячеслава натянулась кожа. Я молча смотрел, как ведарша слегка наклонилась к лицу лежащего Пастыря.

Граната в руках Александра не давала кинуться перевертнем. Я понял, что чувствуют пассажиры в самолете, когда один из обычных людей вдруг распахивает на груди куртку и показывает моток проводов и обязательные часы, мерно отмеряющие время жизни. Хотя для меня это было уже как-то привычно… обыденно, что ли? Столько раз безносая прогуливалась рядом, что я привык к её постоянному присутствию.

– Лежишь, не встаешь? А между тем дочка подросла, кинулась тебя выручать. Эх, всё бы повернулось иначе, если бы ты поверил мне, а не своим подручным. Как же так получилось-то? – тетя Маша шлепнула ладонью по руке могучего старика. – Вот же проклятые кровососы, ни живым от них покоя нет, ни усопшим.

На бледной руке старики, около большого пальца осталось темное пятнышко. От хлопка перевертни вздрогнули. На лице же Александра не дрогнул ни один мускул. Он также крепко держал в руке смертельный плод. Такой же совсем недавно лишил жизни Федора с Мариной…

Я ничего не понимал. Как это? Почему мы так торопились защитить дочь Александра от перевертней, которые жаждали воскресить своего предводителя? Вместо того, чтобы подложить под огромного старика медную гранату, ведарша беседует с ним, как будто повстречала родного человека. Фигня какая-то…

Степан кошачьим шагом приблизился к Юле, и получилось так, что на одной стороне постамента застыли ведари, а на другой стороне грозно смотрели перевертни. Границей между ними служил каменный постамент с Волчьим пастырем. Александр спокойно посмотрел на Степана и недовольно покачал головой. Перевертень сделал вид, что не заметил этого. Он что-то еле слышно прошептал Юле. Даже с моим обострившимся слухом я не смог разобрать слов, лишь шевелились губы у беловолосого мужчины.

Тетя Маша попыталась взглядом прожечь дыру в Степане, но он лишь хмыкнул и отступил за спину Юли. Как верный советник короля – один из тех, кто на самом деле правит в королевстве. Остальные перевертни застыли истуканами, они тоже поняли, что сейчас лучше не дергаться иждать удобного случая.

– Лучше уйди, – прошептала Юля.

– Я не могу, – ответила ведарша. – Может, и нужно было уйти раньше, но сейчас не могу.

Ведарша открыла пакетик и высыпала на грудь Волчьего Пастыря содержимое. Степан было дернулся, но Александр поднял выше гранату и перевертень отступил. Это напомнило мне сцену из ужастика, где вампиры отступают перед крестом.

Белые лепестки рассыпались как яблоневый цвет в середине мая. Однако, когда последний лепесток коснулся груди и желтый кружок мягко упал среди белеющих обрывков, я поверил в магию. Именно в этот момент… Когда листики потянулись к кружку, как скрепки тянутся к сильному магниту… Когдакаждый лепесточек воткнулся в желтую точку и цветок ромашки воспарил над грудью лежащего Пастыря… Когда ромашка засветилась белым светом, словно в каждом лепестке установлено по яркому диоду… Когда в один миг цветок из белого стал черным…

Теперь уже я ущипнул Вячеслава. Тот дернулся, прошипел сквозь стиснутые зубы и посмотрел на меня. Каждый глаз у него был размером с юбилейный рубль.

Заветный цветок на груди притаился,

Насквозь пропитался души теплотой.

Пусть он расскажет, как я влюбился,

Пусть он споет про пропавший покой.

Почему этот стишок пришел ко мне на ум? Не знаю. Пришел и всё тут.

Черный цветок горизонтально повернулся вокруг своей оси, словно лепестки пытались охватить окружающих его оборотней. Я невольно поймал себя на мысли, что из сорока существ на этой поляне только двое являются людьми. Цветок завораживал, притягивал взгляд. Он медленно опустился на грудь Волчьего Пастыря и…

И ничего не произошло, лежащий старик не очнулся, граната в руках Александра не взорвалась, перевертни не кинулись. Цветок опустился и замер. Всё. А я ждал магии и волшебных превращений… Рядом со мной выдохнул Вячеслав.

– Ха-ха-ха! – раздельно произнес Степан, его глаза не отрывались от ведарей.

На спокойных лицах не отразилось ничего. Совершенно никаких эмоций, словно так и было нужно. Ведарша взглянула на лежащего Пастыря и двинулась в обход постамента.

Юля подвинулась, когда тетя Маша прошла мимо неё и остановилась перед беловолосым улыбающимся мужчиной. Юля ещё раз взглянула на резиновый кончик в своей руке и выбросила его в костер. Затем коснулась плеча ведарши. Несмело, так касаются одуванчика, чтобы не сбить белые пушинки.

– Зачем? – голос похож на шепот умирающего. – Мы же можем ещё набрать крови.

– Не все травы вы собрали. Без последнего цветка не сможет Святозар ожить. Я знаю, что вон ему, – тетя Маша кивнула на подобравшегося Степана, – и не нужен живой Пастырь. Ничего бы у вас не получилось, и он убил бы тебя… дочка.

Последнее слово произнесено так тихо, что ветерок чуть не заглушил его шумом листвы. Не заглушил и Юлия вздрогнула.

– Какая же я тебе дочь, ведарша? Ты постоянно препятствовала мне на пути к воскрешению отца и сейчас…

Ведарша отвернулась от Юли и обратилась к хмурому Степану.

– Последний из старых перевертней, где всё началось, там всё и закончится. Ты сам расскажешь девочке, или я это сделаю?

Беловолосый сделал вид, что смутился, носком ботинка взъерошил мох. Когда же поднял голову, то на его губах кривилась улыбка. Мелкая, тошнотворная, одна из тех, за которые хочется со всего размаха врезать по губам.

– Перед кем мне оправдываться? Перед этим трупом? Перед его семенем, или перед тобой? Скажи ещё, что перед мальчишками-берендеями. Ты даже не представляешь, как твоё присутствие с ним размягчило Волчьего Пастыря. Он стал миловать отступников и отпускать жертвы… Это позор для нашего рода. Люди начали смеяться над волками и перестали падать на колени перед оборотнями. Что нам оставалось? Только провести маленькую операцию…

– О чем ты говоришь? Вы знакомы? – взгляд Юлии перебегал с ведарши на перевертня.

Остальные не вмешивались. Мы тоже сидели под дулами автоматов. Толпа перевертней смотрела на гранату в руке Александра. На гладкой поверхности отражались языки костра, и казалось, что ведарь пародирует Данко с горящим сердцем в руке. Старый друг, а теперь ходячая бомба…

– Она твоя мать, Юля, – улыбнулся Степан.

– Как? – ахнула девушка. – Вы же говорили, что мою мать убили ведари. За месяц до того, как убили отца.

Я почувствовал, как мурашки многотысячной толпой пробежали по телу. В голове возникла пустота, какая есть в воздушном шарике на праздновании Девятого мая. Вот эта новость подкосила не только меня – Вячеслав пошатнулся и схватился за бревно руками. Мы ждали помощи, а тут разыгрывается семейная драма. Перевертни всё также ворчали, похоже, что они ждали сигнала.

– Ведарша размягчила твоего отца, потому и пришлось сыграть на ревности. А он, как Отелло, поверил подброшенному «доказательству». У нас же в отличие от мавра были мужские носки. Их хозяин был довольно приятным на вкус. Ведарша пыталась объяснить Пастырю, но тот слишком сильно любил её и не смог успокоиться. Они разругались, то эта дурочка просто ушла. Мы подстерегли её одну… Пастырь до последнего был уверен, что ведарша бросила его. Обезумев от горя, он даже отца ведаренка не успел почуять, – Степан кивнул на застывшего Александра. – А ты, умница, цапнула его и… но дальше сама всё знаешь.

По щекам Юли вновь заструились слезы, она смотрела на ведаршу. Тетя Маша вздохнула и коротко кивнула в ответ на незаданный вопрос.

– Гниды, – прошипел Вячеслав.

Я был согласен с ним, но не согласен командир автоматчиков, чья нога влепилась в спину Вячеслава. Берендей нырнул было носом в мох, но я успел перехватить его и поддержать. Вячеслав даже не взглянул на автоматчика, он неотрывно смотрел на Степана. Белоголовый лишь мельком взглянул на нас.

– С вами вообще справиться легко. Слишком уж вы легковерные и поддаетесь влиянию. Кстати, подполковник был смешон в семейных трусах, когда пытался защитить свою семью. И да, это я придумал выложить слово «Ведарь» из берендеевских частей тела. Сам видел, как это повлияло на Иваныча – уж с ним вы бы не вляпались в эту передрягу.

– Мама, я ничего не знала… – голос Юли сорвался.

Ведарша повернулась что-то ей ответить, но не успела. Степан перекинулся. За долю секунды. Без сопровождающих эффектов. Огромные лапы сграбастали ведаршу и прижали к широкой груди. Так тигр может сжать в смертельных объятиях ягненка. Александр не успел шелохнуться. Юля лишь вздрогнула и смотрела, как лопатообразная лапища сдавила шею ведарши. И это у тети Маши! У женщины которая всегда являлась для меня примером несгибаемой воли, потрясающей силы и невероятной скорости…

– Ты ещё ничего не поняла? Я буду Пастырем! Кругом перевертни моего клана, я остался один, а вам осталось всего ничего. Ведаренок не бросит гранату, слишком уж сильно он любит тетку… и тебя, – оскалился перевертень. – Вставь чеку, не смеши людей… то есть оборотней.

Глаза Юли встретились с глазами Александра, тот не отвел взгляда. Лишь опустил руку и вставил чеку. Ведарша в лапах монстра стояла спокойно, словно в объятиях друга.

– Как предсказуемо, любовничек! Теперь сними свой хасидский пояс и откинь подальше. Не медли, а то я могу и дернуться, а шейка у ведарши не железная, – прогрохотал перевертень.

Александр медленно расстегнул жилет. Звякнули крепления проводков, и медная конструкция полетела в сторону перевертней. Десятки жуткого вида зверюг невольно отшатнулись, когда пояс шлепнулся на мох. Взрыва не последовало. Должен признать, что тоже вздрогнул.

Перевертни приблизились к Александру, но пока не касались, ждали указаний огромного предводителя, в лапах которого застыла ведарша.

– Чудесно, теперь убей его! – скомандовал Степан.

– Что? – переспросила Юля.

– Убей его, и не медли!!! – прокричал Степан и быстро проговорил более тихим голосом. – Иначе подобная участь ждет тебя с матерью.

В ответ на его крик вдалеке прогремела автоматная очередь и пронзительный вскрик. По моей коже пробежала орда мурашек. Они не могли… Словно ведарская граната взорвалась под Вячеславом – так его подбросило в воздух. Он не успел приземлиться, когда командир автоматчиков прикладом обрушился на бритый затылок. Берендей так и не успел перекинуться. Может и к лучшему, как оказалось позже.

– Ты что творишь, тварь? – вырвалось у меня.

– Хочешь лечь рядом? Сейчас устрою.

Я отвернулся от стволов, на которых играли отблески костра. Злость пополам с сожалением и болью боролись во мне. Ведь за время пока Александр встречался с Людмилой я успел сдружиться с этой девчонкой, да и её дочка так… так… Личико Ульяны промелькнуло передо мной.

Всего лишь миг, я даже потер уставшие веки. Всего лишь миг… Я снова погружаюсь в видения? Лицо пропало, и передо мной снова открылась трагедия. Юля перекинулась, и теперь черный перевертень неуверенно приближался к Александру. Словно с места на место перетекал живой сгусток тьмы. Перевертни позади ведаря радостно взвыли.

– Ну! – громко выкрикнул Степан.

Александр поднял голову и… улыбнулся. Просто взял и улыбнулся. Юля остановилась… Три метра не расстояние для прыжка оборотня. Она остановилась.

– Ну!!! – заорал Степан.

– Не нукай, не запряг ещё!

Перевертни за спиной Александра смолкли. От спокойного и уверенного голоса затихло перешептывание автоматчиков. Пасть Степана удивленно приоткрылась. Я же почувствовал, как на шее поднялись легкие волоски. Голос раздался со стороны постамента…

– Вот так вы мне служили верой и правдой? А ведь я вам поверил, – прогрохотало раскатами обвала в горном ущелье.

Могучий старик сел на камне, его ноги опустились на собранные растения. По размерам он не уступал черному перевертню, крупное лицо словно тесали топором, а на груди неизвестно каким образом держалась ромашка. Ладони величиной с ковш экскаватора легли на колени, он с хрустом расправил плечи. Перевертни заскулили и отступили назад.

– Я не виноват, это четверо меня подговорили, – попытался ответить Степан.

– Отпусти Ладушку, Степан. Я всё слышал! – упал очередной валун в ущелье.

Перевертень осмотрелся по сторонам и увидел страх в глазах своих подопечных. Они боялись сидящего старика, но их было больше. Да и Пастырь после долгого лежания вряд ли может так быстро восстановиться.

– Убейте их всех! – прокричал Степан.

– Это вряд ли! – тут же отозвался голос из темноты. – Мальчишки, вы положите пукалки-то, а то нечаянно пораниться можете.

Автоматчики оглянулись, я вместе с ними. Пред нами предстал Семен Латуфьев, он выступил как герой боевиков, с двумя автоматами подмышкой. Ещё два автомата держал Сидорыч. Они вышли с той стороны, куда увели Людмилу. Двое мужчин оглядывали стоящих автоматчиков, и дуло каждого из автоматов смотрело строго в голову выбранной мишени. Я почувствовал, как мои губы невольно разъезжаются в стороны. Жизнь налаживается…

– Положите на землю! Что не понятно? – следом за возгласом раздался выстрел, и один из автоматчиков осел на землю.

Другие тут же повиновались и бросили оружие. Я вскочил и подобрал автоматы. Не смог отказать себе в удовольствии врезать командиру по сопатке. Наотмашь. Тот упал и не захотел подняться.

– Ты всё равно не победил! Слуги мои, убейте их! Не жалеть никого! Всех… – Степан не успел закончить свой призыв.

Ведарша взвилась в воздух, как выпущенная ракета. Она перевернулась и двумя ногами ударила по оскаленной морде. От отдачи она отлетела к костру, зато голова Степана запрокинулась вверх, и к нему метнулся Александр. Он пролетел мимо черной тени, что метнулась ему за спину – навстречу толпе оборотней; мимо встающего старика, который неуверенно покачнулся; мимо приземляющейся ведарши. Я не разглядел, что у него было в руках. Что-то багрово-красное сверкнуло, и взмах руки увлек за собой фонтанчик крови.

Я увидел, как перекидываются автоматчики, как два старика нажимают на спусковые крючки. Мой палец тоже ощутил холод курка, и отдача заколотила по плечу. Рычание пересеклось скулежом, пули впились в тела смертоносными пчелами. Перевертней, которые недавно держали нас на мушках, отбросило назад и повалило на землю.

– Стойте, твари! Назад!! – громыхнуло с постамента.

Зажимая лапой горло Степан всё-таки сумел прохрипеть:

– Уничтожить всех!

Лежащие на земле перевертни начали перекидываться. Мы стреляли в них, тела дергались, но шерсть покрывала свежие раны и вскоре на земле лежали четверо полулюдей-полуволков. Они не смогли полностью обернуться и застыли на середине превращения. А к нам летит десяток новых врагов. Рожки пусты и автоматы отброшены прочь. Мы с Сидорычем перекинулись – такого огромного берендея я никогда не видел. Даже Иваныч перед ним, как чихуахуа перед сенбернаром.Ростом огромный берендей вряд ли уступал Пастырю.

Смертоносной волной налетели перевертни. Разгорелся бой и я уже не в силах наблюдать за Александром и остальными. Рядом бился Латуфьев, подобной скорости не наблюдал даже у ведарши, а уж быстрее её во всем свете нет. Старик исчезал с одного места и появлялся в другом. Кидал связку игл в перевертня, каким-то чудом оказывался у мишени раньше игл и в полете разделял на четыре стержня. Четыре незаметных удара, и на землю падает обнаженный человек с торчащими из глазниц, лба и груди иглами.

– Твари! – прогремел над поляной громовой голос. – Ваш повелитель приказывает вам отступить.

Твари не отступили. Я сцепился с двумя перевертнями, один из них впился в мою лапу бульдожьей хваткой и повис, не давая взмахнуть и отбить атаки от другого. Невероятно, но каким-то образом я ещё стоял с таким грузом и даже умудрялся уклоняться и уходить с линии атаки. Я молотил своей правой кувалдой по морде вцепившегося перевертня, но тот не отпускал меня, рвал и царапал всеми четырьмя лапами.

Второму перевертню всё же удалось накинуться на меня сверху и две туши скрыли от меня свет костра. Я бился так, как никогда прежде. Удары попадали по твердым телам, когтями вырывал шматки мяса вместе с шерстью, зубами кусал то, что попадалось в пределах досягаемости. Даже торчащий корень сосны переломился пополам, когда ненароком ударил меня по щеке. Эти двое были сильнее и не отставали от меня.

– Оставь его мне! – почти в самое ухо прорычал Сидорович.

Он скидывает одного моего противника. В смертельных для оборотня точках возникают медные иглы, как сломанная кукла отлетает обнаженная и окровавленная девушка. Латуфьев подмигивает мне и нападает на нового врага. Я наваливаюсь на другого перевертня, а Сидорович бежит дальше, к постаменту. Захватываю челюсть второго противника и оттягиваю её назад. Среди воя, скулежа, рычания слышится хруст ломаемой ветки и в моих лапах дергается тело молодого парня. Голова отделяется легко, словно срываю с бахчи крупный арбуз.

Когда оглядываюсь по сторонам в поисках новых врагов, то вижу, кому кричал старый берендей. Александр отпрыгивает от Степана и огромный медведечеловек наваливается на перевертня. Тот пытается выбраться из-под огромного тела, но тяжелая туша придавливает его к земле.

– За Серегу! – рычит Сидорович.

В костер полетела оторванная голова получеловека-полуволка. В полете она обернулась человеческой головой и раскаленные угли с радостным шипением приняли беловолосую жертву. Ведарша вертелась как взбешенный берсерк, от неё один за другим отлетали изломанные тела. Два черных перевертня, причем один в полтора раза больше другого тоже ломали и убивали визжащих и рычащих нападающих.

В руке Александра блестела окровавленная звездочка, подобную я видел у ведарши. Мой друг стоял у костра и наблюдал за побоищем. Перевертней осталось не больше десятка и двое из них кинулись прочь. Остальные восемь отскочили и, тяжело дыша, осмотрелись по сторонам.

– Ваш предводитель мертв, вы можете разделить его участь, или же сдаться. Жить или умереть – каков ваш выбор? – утробным рычанием громыхнул большой черный перевертень.

Волчий Пастырь – огромный как мой оставленный в Мугреево-Никольском «Уазик-буханка». На спине встала дыбом шерсть, когда я представил, что он был бы не на нашей стороне. А ведь мы спешили, чтобы его остановить, а ведарша сама… собственной рукой… Как она смогла без крови Ульяны?

Оставшиеся в живых перевертни рухнули на колени. Полная луна освещала поле боя. Блики костра пляшут на окровавленных телах. Голые люди, лежащие вповалку на земле, напомнили бы картину Содома и Гоморры, если бы не красные разводы на телах и оторванные конечности.

– Пошли вон! И эту падаль унесите с поляны! Выполняйте! – прогремело так, что языки пламени пригнулись к земле.

Я перекинулся в человека. Просто мне стало очень трудно удерживать в голове образ черного перевертня, когда выяснилось такое. Трудно держать, а больше ненавидеть и некого. Разве только мертвых старых перевертней? Но я так стараюсь выкинуть из головы ту страстную ночь и последующее утро, что даже их вспоминать не хочется. Я оглядел свои порванные трусы – хоть какая-то одежда. Они еле держались на растянутой резинке, но при скручивании плотнее прилегли к телу. Обожаю семейники, чтобы не говорил гомосексуалисты о моде и Кельвине Кляйне.

Пока я занимался приведением себя в порядок, перевертни оттаскивали из круга света своих павших товарищей. Сидорович сидел рядом с телом Степана и рыкнул на подошедших оборотней.

– Оставьте эту падаль, заберете после. Я хочу насмотреться на убийцу своего ученика.

– Не нужно, он уже мертв, ты отомстил. Оставь, – попросил Латуфьев и Сидорович после некоторого раздумья кивнул.

Последние перевертни покидали поляну, на зеленом мху блестели оставшиеся капли крови. Автоматы я оставил у себя, они горкой легли у лежащего Вячеслава. Пульс у того прощупывался хорошо, так что в скором времени должен очнуться. Волчий Пастырь рявкнул на задержавшихся, и те со всевозможной скоростью покинули нас. Осталось три берендея, два перевертня и три ведаря. Восемь существ одолели сорок перевертней… В принципе можно гордиться.

Из темноты выскочила Людмила, на руках у неё дремала Ульяна. Девушка подскочила к лежащему Вячеславу и взяла за мощное запястье. Пульс прощупывался, поэтому облегченный выдох указал на то, что она перестала тревожиться.

Огромный черный перевертень перекинулся в человека. Каким-то образом у него получилось оказаться в одежде – меховая накидка так же обнимала могучие плечи, полотняная рубаха спускалась на серые штаны. Он тут же скинул с себя накидку и укрыл Юлю. Та тоже перекинулась, и оказалась не обнаженной, а закутанной в накидку, как в горах Кавказа носят бурки пастухи. Затем он обнял девушку, со стороны казалось, будто большой дуб склонился над девушкой и положил кургузые ветви на хрупкие плечи. Затем Пастырь повернулся к ведарше.

– Ты прости меня, Ладушка, – проговорил он густым низким голосом. – Не поверил я тебе тогда, виноват.

– Мы оба получили наказание. Сначала я тебе, Светозар, не поверила, когда ты ушел за этим цветком, – ведарша кивнула на черную ромашку, – а потом ты мне не поверил, когда оболгали старые перевертни. А ведь мы могли с тобой соединиться и прожить эти двадцать лет вместе. Любить друг друга, растить нашу дочь. Твой срок давно уже вышел и ты мог найти преемника на свое место, если бы не желание власти.

– Правда твоя, любимая. Кругом я виноват, не усмотрел, не углядел, не поверил. Прости, что страдать заставил. Сегодня же найду преемника и останусь с вами. Навсегда.

– Да и ты меня прости, моя вина не меньше твоей.

Пастырь и ведарша сделали несколько шагов друг к другу и обнялись. Забрызганные чужой кровью тем не менее они выглядели как самые счастливые люди на свете. Черная ромашка отлепилась от груди Пастыря и легла на седые волосы ведарши. Лепестки особенно четко выделялись среди белых локонов.

Я пока оставался в стороне, наблюдая за всем, стараясь ничего не пропустить. Какое-то седьмое чувство подсказывало, что сейчас творится что-то важное, что-то такое, о чем потом можно будет долго вспоминать и даже внукам получится рассказать. Если будут внуки, конечно…

Рядом присела Людмила. Ульяна на её руках сладко причмокнула во сне. Вот у кого железные нервы-то. А может она и не понимала ещё ничего, а видения дочки Александра – лишь побочные эффекты от усталости и нервного напряжения? Не хотелось ни о чем думать, вроде бы всё закончилось, и оставалось только наблюдать за развязкой.

А потом возвращаться домой…

Туда, где никого нет…

Где уже нет родителей… Хотя, с чего я это взял? Перевертни же показывали фотографии убитых ведарей, а они вот, живы и здоровы. Может и с моей фотографией тоже самое случилось?

– Как же так получилось? – спросила у меня Людмила, кивая на лежащего Вячеслава.

– Кинулся к тебе, когда прозвучала очередь, вот и выхватил прикладом, – проговорил я. – Но голова у него крепкая, так что всё обойдется.

– Он всегда был невыдержан, – задумчиво проговорила Людмила. – Ведь это в воздух пальнул Сидорович, когда они положили автоматчиков.

– А-а, – вяло ответил я.

Мне было как-то безразлично. Я думал о своих родителях. Наблюдал, как Латуфьев осматривает бок Сидоровича. Когда того успели тяпнуть? Ведь он раскидывал перевертней, как медведь расшвыривает мелких щенков. Я видел, как Пастырь обнимал ведаршу, вспоминал сказку – неужели в ней прозвучала правда? Кто же её написал-то?

Пастырь с сожалением оторвался от ведарши, такой огромный от такой маленькой, и подошел к ведарю с берендеем. Он оглядел их исподлобья, они также взглянули на него. Потом… они обнялись. Трое стариков у костра. Если их развернуть друг к другу спинами и приставить кого-нибудь четвертым, то они походили бы как две капли воды на черных идолов. Такие же суровые лица, хмурые взгляды, угрюмые складки бровей.

– Давно мы не виделись, братья, – сказал Пастырь.

– Да уж поди не одна тысяча лет прошла, – ответил Сидорович.

Слушал их негромкий разговор и ощутил, как волосы на макушке зашевелились сами собой. Неожиданно подумалось, что если Семена Алексеевича одеть в кольчугу и меха, а рядом с ним будут стоять берендей с перевертнем, то окажется, что это та самая троица из снежного сна. Те трое, что бились друг с другом, а потом заключили между собой договор. Это же какими древними они должны быть-то? Мурашки побежали от одной мысли о той прорве лет, сколько живут эти старики…

– Не думал, что придется вновь вставать спина к спине, – проговорил Латуфьев.

– Кто-то предполагает, а кто-то располагает. Вот и я не думал, что меня оживят после смерти. Неприятное состояние, лучше в него не попадать. Спасибо Ладушке, что напитала меня жизнью, пробудила от долгого сна.

Я пялился на существ, настолько древних, что застали ещё мамонтов. Потрясающе! Однако я также смотрел, как Юля подошла к Александру. Несмело, шаг за шагом девушка в бурке приближалась к моему другу. К тому самому за кем так долго охотилась, к тому самому, кто вставлял ей палки в колеса, к тому самому, который спас её от старых перевертней. К самому заклятому врагу… к тому, кто продолжал любить её.

– Прости меня за твоего отца, я была маленькая и не понимала, что делаю. И потом тоже, – слова выходили с трудом, было видно, что она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться. – Я была игрушкой в чужих руках. Я… Я не знаю, как мне отплатить за всё то, что ты для меня сделал. Прости меня, если сможешь…

Лицо Александра, бледнее лунного диска, скривилось в улыбке, и он попытался что-то сказать. Не смог. Колени предательски подогнулись, и он рухнул на спину.

Глава 35

Пронзительный вскрик Юлии привлек внимание находящихся на поляне. А я уже оказался рядом с другом, однокурсником и хорошим парнем. Он скатился с наваленных у постамента трав и лежал на утрамбованной земле. Я приподнял его голову, но он смотрел не на меня. Его глаза приковались к Юлиному лицу и губы что-то шептали.

– Я… люблю… теб…

– Отойди, не мешай! – отодвинули Юлю тетя Маша с Латуфьевым и крикнули мне. – Разорви ему ворот.

От рывка отлетели пуговицы, одна звякнула о стоящий постамент. Ведари доставали из кармашков травы, но я видел, что они уже не успеют… Черная сеточка поднялась до сердца, выше, покрыла шею ажурным воротником. Старый перевертень всё же сумел отомстить тому, за кем так долго охотился, и теперь на боку Александра чернели кровью отверстия от огромных зубов.

– Отпусти его и отойди подальше, – скомандовал Семен Алексеевич и прихлопнул ранки желтоватой травой.

Крик моего однокурсника заставил взлететь с верхушек деревьев любопытных ворон. Они каким-то образом успели почуять смерть и слетелись целой стаей на наше побоище. Луна бесстрастно взирала на бьющегося в судорогах Александра, смотрела, как его пытаются удержать жесткие руки ведарей, оглаживала остальных, стоящих рядом в растерянности. Крик разбудил Ульяну и девочка заплакала, но её быстро успокоила Людмила. Покачивания утихомирили ребенка, и теперь она взирала на всех удивленными глазками.

– Таволгу с кровохлебкой смешай. Подай вон копытень, с ясноткой сейчас разотрем, – командовал Латуфьев, а тетя Маша беспрекословно подчинялась.

Появилось такое ощущение, что я нахожусь при операции, и два опытных хирурга не дают пациенту ускользнуть на тот свет. Лишь вместо операционного стола – жесткая земля, вместо скальпеля – перочинный нож, а вместо тампонов и прочих атрибутов – листья растений.

Александр метался из стороны в сторону, вырывался и пытался сбросить с себя прижимающих к земле ведарей. Я понимал его мучения. Глубинный огонь, что пожирает сейчас изнутри его плоть, сжигал в своё время и меня. Жег жадно, высушивал и выжигал все внутренности до состояния обугленных головешек.

Неожиданно Александр остановил свои метания. Он открыл глаза, нашел ими тетю Машу и улыбнулся потрескавшимися губами:

– У меня получилось, я смог открыть медальон отца…

– Ты молодец! Ты только борись, не давай проникнуть этой заразе, – ответила ведарша и вытерла рукавом мокрый лоб своего племянника.

Александр кивнул и снова выгнулся. Такие припадки я видел у него, когда он лежал около холодной Тезы. В ту ночь, с которой всё и началось…

Ведари остановили кровь. Латуфьев сделал несколько надрезов, но сеточку черных вен не остановить. По бледному лицу заструились чернеющие капилляры – неужели я также выглядел в доме Марины, когда она меня укусила? Какое отвратительное зрелище.

Юля стояла рядом с отцом. Могучий старик положил ручищу ей на плечо и стоял, наблюдая, как два ведаря пытаются спасти третьего. По щекам Людмилы текли слезы, Сидорович взял у неё Ульяну и девушка встала рядом со мной. Она ждала только возгласа, готовая тут же помочь или подать нужную траву. Я же видел, что было поздно. Никакие надрезы не помогали остановить зловещую сеть, она протянула свои щупальца по всему телу Александра. Мой друг уже не вырывался, он затих, лишь грудь лихорадочно вздымалась. По бледной коже струились черные вены, грудь вздымалась, казалось, что тонкие червяки проникли в Александра и теперь там переползают с места на место.

– Не успели, – выдохнул Семен Алексеевич и отвернулся.

– Нет, ещё не всё потеряно. Люда, передай папоротник! – ведарша продолжала обрабатывать рану, но сеточка захватила всё тело Александра, начиная от кончиков белобрысых волос и заканчивая медным протезом.

Людмила бросилась за корнем папоротника, когда Латуфьев остановил её.

– Всё, девочка, мы не успели. Если бы он сказал раньше…

Ведарша подняла голову к холодной луне и отчаянно закричала. Ей вторила Ульяна. Я почувствовал, как глазам стало горячо, словно нашинковал с десяток луковиц ядреного лука. Мужчины хмуро смотрели на лежащего Александра. Пастырь прижал к себе ведаршу, и та уткнулась ему в рубаху. Так недавно Ульяна пряталась на груди у Людмилы, когда к ним подошла Юля. Железобетонная ведарша плакала с подвыванием, она то и дело бросала взгляды на лежащего Александра, её хрупкое тело дрожало от новых взрывов плача.

Юля бросилась на грудь Александра, не обращая внимания на отлетевшую накидку, она рыдала навзрыд, и на черную сеточку вен падали поблескивающие в свете костра слезы. Судорожные всхлипывания сотрясали обнаженное тело. В другое время я бы украдкой полюбовался формами, но сейчас не мог – плотина прорвалась, и слезы размыли картину происходящего.

Мой друг, мой товарищ, мой однокурсник… Нет, он не умер. Пока… Но должен был умереть, иначе станет таким, как его отец и тогда станет опасен для окружающих. Все это понимали, оттого и печаль на лицах. Оттого и слезы. После стольких лишений и мучений он должен умереть…

Они всего лишь пища! – громыхнул у меня в голове голос умершего Степана.

Я обнаружил себя сидящим у шершавой сосны и сжимающим лицо в ладонях. Как я тут оказался? Когда успел отойти? Не пойму. Я встряхнул головой и отер слезы.

Семен Алексеевич подошел к Пастырю с ведаршей. Он хотел деликатным кашлем привлечь к себе внимание, но сухое кхеканье прозвучало выстрелом, от которого ведарша вздрогнула. Она оторвалась от рубахи Пастыря и взглянула на Латуфьева. Тот смотрел на неё в упор. Всхлипы ещё заставляли хрупкое тело вздрагивать, но она сумела взять себя в руки. На рубахе остались мокрые следы, но кто сейчас на это обращает внимание?

– Ты знаешь, Мария, что это сделать лучше сейчас, – ведарь кивнул на острый нож, который он сжимал в руке.

– Называй меня первым именем, Марией я была для него, – ведарша кивнула на тело Александра.

– Ладослава, это ничего не меняет. Или ты сама нанесешь удар, или это сделаю я, – тихо проговорил Латуфьев.

– Я сама, – ответила ведарша. – Я не смогла этого сделать с его отцом, но сейчас…

Ведарша запнулась и не договорила. Так бывает, когда бежишь на улицу, вспоминаешь о том, что забыл и возвращаешься назад. Момент вспоминания прошел и у ведарши. Она взглянула снизу вверх на Пастыря.

– Светозар, ты говорил, что хочешь найти преемника. Так отдай свою ношу ему.

Я пытался проглотить слезы и поперхнулся. Только что до меня дошло, может поздно, но лучше поздно, чем никогда… С удивлением уставился на тетю Машу… Ладославу? Героиню из сказки? И Светозар…. Если Александр Сергеевич был прав и «сказка ложь, а в ней намек» то тут такие тонкие намеки на толстые обстоятельства, что ни вздохнуть, ни охнуть.

– Он же ведарь, – проурчал мрачный Пастырь… Светозар?

Юля подняла голову от груди и взглянула на отца.

– Ты… Ты можешь его спасти?

Могучий старик молчал, лишь поднялись в тяжелом вздохе широкие плечи, словно курган шевельнулся при оползне. Юля отошла от Александра и приблизилась к Пастырю.

– Я помню его отца в приступах безумия, если успевали, то помещали в камеру, а если не успевали… Около сотни людей и перевертней больше не увидели солнечного света. Нельзя было остановитьВладимира в моменты предела. Я не хочу такой же судьбы для Саши, он и так много из-за меня натерпелся…

Латуфьев и Сидорович стояли в стороне, они, как и все остальные на поляне, ждали ответа Пастыря. Тот снова тяжело вздохнул, и в темных глазах промелькнуло сожаление.

– Я так долго спал, в моих руках такая власть, а я…

– Светозар, спаси его, – вновь раздался голос ведарши.

Старик посмотрел на Латуфьева с Сидоровичем. Те кивнули.

– Да, брат, это должно завершиться. Мы и так прожили долгую жизнь. Дадим дорогу молодым, пусть они пишут историю, – сказал Семен Алексеевич.

– А у меня тоже смена есть, так что не затухнет род берендеев, – хмыкнул Сидорович, посматривая на Людмилу с Ульяной, что находились возле лежащего Вячеслава.

Парень так и не приходил в себя, но ведарь сказал, что с ним всё будет нормально, поэтому за его судьбу я не беспокоился. Больше внимания вызывала судьба Александра. Пастырь думал, взвешивал возможности, переводил взгляд с одного объекта на другой.

– Не томи же! – не выдержала тетя Маша. Пожалуй, так и буду её называть дальше, привык уже.

– Ты действительно хочешь, чтобы я его поставил на своё место? – спросил Пастырь.

Спросил он не у ведарши, как ожидалось, а у Юли. Девушка вновь накинула меховую накидку и походила на пушистого зверька. Юля без раздумий кивнула.

– А ты знаешь, что должна будешь разделить его участь?

Второй кивок последовал после небольшой паузы. Я видел, что Юля не совсем понимала – о чем говорит отец.

– Мы с Ладославой прожили долгие столетия от встречи к встрече, пока не истек наш срок. Когда же он закончился, то мы смогли вновь соединиться, и на свет появилась ты. Я долго выбирал, на кого оставить стаю, и мне решили помочь пять ближайших помощников. Как бы я не сожалел о содеянном, но прошлое не исправить. За ошибки приходится платить, порой жизнью… Так поэтому я тебя и спрашиваю – готова разделить судьбу Волчьего Пастыря и видеться лишь раз в сто лет? Всего одни сутки вдвоем, и снова тридцать шесть тысяч пятьсот двадцать пять дней и ночей по раздельности?

– Я… я согласна, – прошептала Юля.

– И ты станешь ведаршей, – добавила тетя Маша.

Глаза Юлии удивленно раскрылись. Как же так? Из перевертней в злейших врагов? Я бы так подумал, будь я на её месте.

– А разве девушка не обратиться в соловья? – подала голос Людмила.

Пастырь грохотнул, словно откашлялся. Это спустя несколько секунд я понял, что он так засмеялся. По губам ведарши тоже скользнула слабая улыбка.

– Нашу историю в сказку превратила та девушка, помнишь? – обратилась к Пастырю тетя Маша.

– Да, помню. Как же давно это было, – ответил Пастырь, после повернулся к Людмиле. – Не всё то правда, что в сказках рассказывается, но часть правды есть. Нет, берендейка, не в соловья обращается вторая половинка, а в другую сторону коромысла… Чтобы уравновесить добро и зло. А что нашу историю помнят, то хорошо, другим наказом послужит.

– Я согласна, – раздался шепот Юлии.

– Молодец, девчоночка! Сразу видно, чья дочь! – присвистнул Сидорович.

Они с Латуфьевым хлопнули друг друга по плечам. Чему они так радуются, я понял только позднее, а пока показалось, что они рады за Александра и Юлию.

Пастырь приблизился к ведарше и снял с седых кудрей черный цветок. Я ещё раз поразился красоте ромашки. Вроде бы и нет ничего существенного, но в то же время красива в своей простоте и незатейливости. Так бывает красив подснежник среди подтаявшего снега, или закат над рекой. Красив и бесхитростен цветок, такой же простой как наша жизнь.

– Ещё раз спрашиваю, дочка, готова ли ты разделить с ним судьбу? – Пастырь кивнул на лежащего Александра.

У моего друга вся кожа покрылась черным цветом, словно у шахтера с угольной шахты после двух смен подряд. Чернее негра, будто обугленную головню нарядили в одежду и положили на землю. Юля с жалостью взглянула на лежащего человека… врага, который был в неё влюблен. Наконец тряхнула кудрями, отбрасывая сомнения.

– Да, я готова. Что нужно делать?

– Всего лишь сказать «да» когда тебя спросят, – подсказала ведарша.

– Так я же сказала, – неуверенно произнесла Юля, переводя взгляд с отца на мать.

– Не нам ты должна сказать, – ответил Пастырь и бросил черную ромашку в костер.

Я проследил взглядом за планирующим соцветием. Как маленькая летающая тарелка цветок влетел в огонь. Ещё секунду наблюдал его полет, а после ромашка вспыхнула ослепительным белым огнем.

– Аз възре на бела сокола под серы облакы, взалкаю твово появлишия. Погибашеть жизнь Сварожича, перерождаетъ его долина серыго вълка. Зайде соколъ на Землю, вступиши на зелену мураву, раздвижи дланью облакы. На ветрехъ ширяяся, оборотши на нас взор праведший. Гой, Роде, гой!

– Гой, Роде, гой! – хором грянули тетя Маша, Латуфьев и Сидорович.

Я смотрел и старался запомнить. Четыре пожилых человека стояли возле костра, обратив к нему морщинистые лица. На них взирали четыре деревянных лика. Глаза кумиров смотрели на стоящих созданий, закопченные брови грозно хмурились.

На всякий случай я отполз к Ульяне с Людмилой. Если рванет, то хотя бы успею прикрыть их собой. Вячеслав так и не пришел в себя – здорово же ему саданул командир автоматчиков. Людмила с Ульяной тоже смотрели на творящееся действие. В блестящих глазках девочки отражался огонек костра.

Фигуры у столбов зашептали, стали слышны шипящие звуки, я уже не разбирал слова, только звуки. Много шипящих и окающих звуков. Вроде бы и понятны некоторые слова, но на одно понятное слово с десяток неизвестных.

Пламя костра побелело. Белый цвет начал распространяться от того места падения ромашки, и вскоре оранжевые языки полностью поседели.

– Пошто тревожишь, Светозар? – тягучим оползнем прогудел голос на поляне.

Казалось, что он звучал отовсюду: от примятой и окровавленной травы; от сломанных ветвей; от постамента; от кумиров и костра. Он заполнил собой воздух, как слезоточивый газ при разгоне демонстрации.

– Взываю к тебе о находке сменщика. Сними с меня свою службу, возложи её на того человека, – Пастырь указал на лежащего Александра.

– Зрю, что скоро он перевертнем станет. От дикой доли спасти его хочешь?

От этого голоса зачесалось где-то внутри, в солнечном сплетении. Звук одновременно и тревожил и успокаивал. Ответила ведарша.

– Наш срок истек, задержались мы здесь. Подруга его согласие дала разделить долю тяжкую. Смилостивись, великий Род, замени Пастыря, даруй силу Александру и Юлии.

Гудение огня усилилось, по поляне плясали длинные тени от деревянных идолов и существ рядом с ними. Самая длинная тень была от постамента, она дотянулась до огромной сосны и угнездилась в торчащих толстыми удавами корнях. Казалось, что голос исчез, так долго длилась пауза, но я ошибался.

– Ты согласна, девочка-перевертень, стать спутницей нового Волчьего Пастыря?

Юля вздрогнула от неожиданности. Она знала, что её спросят, но не ожидала, что так скоро.

– Д-да, – шепнула она.

– Поддерживать его от сумасшествия и от потери человеческого облика?

– Да, – увереннее сказала Юля.

– Ждать встречи целое столетие? Подумай – одни сутки и целая вечность потом до следующего свидания. И так до тех пор, пока не облетит ромашка?

Людмила рядом судорожно сглотнула. Я тоже представил эту вечность. Представил и так жалко стало тетю Машу и Светозара. Какую же вечность им пришлось прожить до этого момента?

– Да! – крикнула Юля.

Голос снова замолчал. Все ждали решения. Краешек неба за пышными кронами деревьев чуть посветлел. Луна почти скрылась среди буйной листвы и полчищ длинных игл.

– Тогда спросим у самого сменщика. Встань, юноша, открой очи!

По велению тягучего как мед голоса Александр открыл глаза и поднялся. Движения рук и ног напоминали подергивания зомби из фильмов ужасов. От вида черного и дергающегося Александра холодок пробежал по моей коже. Ульяна тоже увидела страшного ведаря и захныкала, спрятав личико на материнской груди.

– Твоя немощь скоро пройдет, пока же я твоим телом управляю. Думать ты можешь, так ответь мне на такой вопрос – хочешь ли ты занять место Волчьего Пастыря? Хочешь ли разделить свою судьбу с этой девицей?

Теперь пришла очередь Александра молчать. На поляне разлилось молчание, даже вороны не смели каркнуть – сидели тихо на ветвях и посматривали вниз блестящими глазками. Александр думал…

– Юноша, если ты займешь место Пастыря, то отпустишь на волю и Светозара и Ладославу. Готов ли ты к этому?

Тягучая пауза затягивалась, если бы был такой нож, то перерезал бы незримые нити молчания. Все смотрели на Александра, а он смотрел на Юлию.

– Да, – дрогнули черные губы.

– Ты изменишься, и не будет возврата к прежней жизни до тех пор, пока не облетит последний лепесток ромашки. Ты будешь рыскать серым волком по земле, летать ястребом в поднебесье, ползать полозом по сырой земле. Будешь карать и миловать… Подумай об этом – готов ли ты отвечать за каждого волка в твоём подчинении?

– Да, – голос прозвучал твердо.

– Готов ли ты управлять волчьей стаей, оберегать людей от неё и её от людей? Твоя спутница будет сдерживать оборотней и станет ведарем. Добро и зло должно уравновешиваться. Готов ли ты, чтобы она стала самым страшным врагом на сто лет и самым любимым существом на один день? Подумай и ответь в последний раз – готов ли ты принять на себя такую ношу?

С лица Александра понемногу сходит чернота. Кожа приобретает цвет несозревшей ягоды терновника. Светлые волосы испачканы кровью… Своей? Чужой? Руки и ноги слегка подергиваются, но взгляд остается твердым и осмысленным.

– Да! – незнакомым басом гаркает Александр и выпрямляется, словно сбросил с плеч многотонную гору.

– Да будет так! – как-то устало произносит голос и костер вспыхивает ослепительно белым огнем.

На какое-то время я ослеп. Похоже, что не только я один, раз Ульяна опять разразилась испуганным ревом, и раздались вскрики людей. Такое состояние бывает при взрыве световой гранаты, только эта вспышка не сопровождалась грохотом взрыва. Лишь ослепила и пропала. Заплясали разноцветные круги перед глазами, полились слезы, смачивая обожженную роговицу.

Я невольно схватился за замшелый ствол, на котором сидел, кора соскользнула заскорузлой тряпкой, и на ладонь посыпалась труха. На тыльной стороне ладони защекотало мокрым, когда зрение немного вернулось, я обнаружил большую зеленую гусеницу. Непроизвольно взмахнул рукой, и гусеница пропала в кусте буйного папоротника.

Зрение вернулось и вместе с ним пришло удивление от изменения Александра. Он и раньше был крепким парнем, а сейчас и вовсе стал великаном. Ростом с Майкла Джордона а по фигуре даст фору любому «Мистеру Вселенная». Одежда треснула и в прорехах виднелись огромные мускулы, о таких людях говорят «ни грамма жира, одно тугое мясо». Чернота полностью пропала с его кожи, по щекам разлился яркий румянец. Однако больше всего меня поразила его правая нога. Голая ступня стояла на мшистом покрове, а рядом лежал медный протез. Он ощетинился острыми шипами, словно фантастический еж колючками. Лишь порванный кроссовок выдавал в нём иную сущность.

Могучий и пышущий здоровьем Александр оглядывал поляну. Осмотрел четыре фигуры молодых людей, которые с недоумением оглядывали себя. Вместо Сидоровича, Латуфьева, Пастыря и тети Маши недоуменно переглядывалась три парня и девушка, по возрасту они были чуть старше нас с Людмилой. Расшитые рубашки, сарафан до земли – казалось, что люди пришли с ансамбля русской народной песни и пляски. На месте Пастыря очутился крепкий темноволосый юноша с острыми чертами лица, на месте тети Маши улыбалась красивая простоволосая девушка. Лишь глаза девушки показались знакомыми, такой озорной блеск я встречал у ведарши.

– Ладославушка, – выдохнул скуластый парень.

– Светозар, – девушка обняла его.

– А ты совсем не изменился, – сказал молодой человек, на месте которого недавно стоял Сидорович.

– Не могу сказать то же про тебя, вон и пузо появилось, – откликнулся «бывший» Латуфьев.

– Да где? – оглядел себя «Сидорович»

– Шучу-шучу, ты тоже не изменился, братка! – сграбастал его в охапку молодой Семён Алексеевич.

Я уже ничему не удивлялся. Только вздрогнул, когда посмотрел на Юлию – девушка подросла и стала выше, крупнее. Когда она подошла к Александру, то оказалась тому по плечо. Мохнатая бурка распрямилась, раскрасилась по всей поверхности, будто мазутная пленка по луже и спустя две секунды она обратилась в простую и незатейливую одежду. В таких балахонистых куртках цвета хаки в лес уходят охотники, комары не с первого раза прокусят плотные штаны, а армейским берцам не страшны никакие острые сучки. Одежда Александра тоже на глазах преобразилась – серая холщовая рубаха, серые же штаны и… мохнатая накидка.

Такая же накидка покрывала плечи Волчьего Пастыря. А тот обнимал помолодевших Латуфьева и Сидоровича. Пасторальная картинка получалась – из тех, что рисуют, когда хотят напомнить, какое доброе и красивое языческое прошлое ушло в небытие. Четверо молодых людей возле деревянных столбов, костер освещает славянские скулы, прямые носы, ямочку на щеке тети Маши.

Из костра вылетел черный цветок и плавно двинулся по направлению к Александру и Юлии. Девушка протянула руку, и он лоскутом вулканического пепла лег на розовую ладошку. Александр поддержал снизу её ладошку и цветок из черного превратился в обычную белую ромашку. Полевой цветок, какие тысячами растут на полях нашей необъятной родины. Только дети знают ответ на вопрос – сколько лепестков у ромашки? Их на самом деле всего два: любишь и не любишь.

– Ой! – вскрикнул я и чуть не отпрыгнул от Людмилы.

Девушка ущипнула меня за ногу, и надо же было попасть именно в то место, куда щипал Вячеслав. Семейное это у них, что ли? Я втянул воздух сквозь сжатые зубы – мало приятного.

– Не спишь ты, могла бы и так спросить! – пробурчал в ответ на улыбку Людмилы.

Ульяна тоже ощерила мелкие зубки. Ух, вредины! Что мама, что дочь.

– На поляне есть человек, который попал сюда по ошибке. Ответь – ты хочешь остаться берендеем, или выберешь долю человека?

Молодые люди повернулись к нам. Я понял, что вопрос от невидимого, но очень могущественного собеседника адресован именно мне. Потом до меня дошло, что именно спрашивает незримое существо.

Я попал сюда по ошибке? Все страдания и мучения, все приключения и путешествие в целом –ошибка? Смерть моих родных, смерти тех, кто встретился нам на пути – всего лишь ошибка? И этот вопрос о выборе…

– Могу остаться берендеем и прожить жизнь полную сумасшедших пределов, когда я буду готов убивать направо и налево? И когда-нибудь встретиться с ведарем? Или же стать пищей для оборотней? – я задумался, выбор был и в самом деле нелегок.

И в состоянии человека я потенциальная жертва оборотня, и в состоянии оборотня жертва своих страстей и инстинктов. Однако, человеком я как-то быть уже привык, а вот оборотнем не очень. Я поднял голову и улыбнулся присутствующим.

– Я хочу стать человеком.

– Женёк! – шагнул ко мне Александр, но я остановил его взмахом ладони.

– Не надо, Сань, я всё решил. Слишком много смертей я увидел и не хочу в будущем становиться подобием Марины. Я видел, что может натворить берендей, который вкусил человеческую кровь. На пути сюда я не раз оказывался в таком же положении, но меня выручала тетя Маша. А сейчас её рядом не будет и что? Нет! Решено – я хочу быть человеком!

– Да будет так!

На этот раз не было никаких световых спецэффектов, звукового ряда и даже костер не стрельнул сучком. Я ничего не почувствовал, даже одежда не появилась, так и стоял в семейных трусах посреди глухой тайги. Лишь осталось какое-то щемящее чувство грусти, такое появляется при возвращении с хорошего отдыха. Словно что-то покинуло тебя и никогда не вернется, ты можешь прибыть в это место снова, но ощущения уже не повторятся. Я попробовал представить себе перевертня, который бы кидался… бросался… кусал… Но ничего не произошло – я не изменился, даже волоски на руках не поднялись. Я снова стал человеком!

– Теперь прощайтесь, вы нужны мне в другом месте!

Голос явно сказал это молодой четверке, что стояла у деревянных кумиров. Тетя Маша печально улыбнулась и подошла к Александру с Юлией. За ней проследовал бывший Пастырь. Эти две пары были чем-то неуловимым похожи друг на друга. Тетя Маша на Юлию и Александр на Светозара. Сидорович с Латуфьевым приблизились к нам.

– Ты правильно сделал, – сказал мне помолодевший Семен. – Не дело это – менять сущность данную от рождения. На том и стой.

– Эх, а мог бы стать хорошим берендеем, – посетовал Сидорович и протянул мне крепкую ладонь. – Что ж, твой выбор – это лишь твой выбор.

– Спасибо на добром слове, мне привычнее быть человеком. А там глядишь и в ведари определят… Шучу, шучу! – я поспешил исправиться, увидев недовольный взгляд Людмилы.

Скривился, когда железная ладонь Сидоровича раздавила мои пальцы. Тот лишь хмыкнул, мол, знай наших. Так же поступил и Латуфьев. Старики-разбойники, блин!

– Дочка, ты держись за Славку. Пусть он и охламон, но со временем хорошим мужем станет, – проговорил Сидорович, поцеловав в макушку Ульяну и обнимая Людмилу.

Вячеслав так и лежал в беспамятстве, его лишь постарались положить аккуратнее.

– Хорошо, деда. Так и будет, он за мной как за каменной стеной, – улыбнувшись сквозь слезы, сказала Людмила.

Маленькая Ульяна протянула ручки к Сидоровичу, тот подхватил ребенка и несколько раз подкинул в воздух. Девочка заливисто смеялась, пока Латуфьев обнимал её маму.

– Эх, и молодость вернулась, а применить её не могу. Отбил бы я тебя у Славки, ой и отбил бы! – улыбнулся Семен Алексеевич.

– Нет уж, теперь я от него никуда. Жизнь разная будет, но вместе справимся, – ответила Людмила.

Сидорович с Латуфьевым отошли к новоявленному Пастырю с не менее новоявленной ведаршей. А тетя Маша со своим суженым подошли к нам. Я не слышал, что они сказали своим преемникам, но, судя по грустной улыбке Александра и мокрым щекам Юлии, слова были проникновенными. Я видел, как тетя Маша сняла с себя амулет с маленьким арбалетом и повесила его на шею девушки. Это многое значило, ведь сколько продлилось наше путешествие – тетя Маша никогда не снимала амулета.

– Прощайте, ребята. Не поминайте лихом, – обняла меня тетя Маша.

– Ты тоже не забывай меня, маманя. Оно вишь как получилось – я снова без пинджака остался.

Ведарша улыбнулась уголками губ и обняла Людмилу. Ульяна зацепилась ручкой за одежду тети Маши, та поцеловала ребенка в макушку и вытащила из кармана синюю соску-пустышку. Малышка увидела свою вещь и тут же сунула её в рот, зачмокала. Людмила благодарно кивнула.

– Я не знаю вас, но от всего сердца благодарю, что не оставили Ладославу в трудный час, – сказал бывший Волчий Пастырь.

Он улыбнулся ровными зубами и отвесил нам земной поклон. Я же протянул руку для рукопожатия. Ну, не умею я кланяться, да и завязанные трусы слететь могут – нарушат торжественность момента. Раздавленные пальцы вновь сжала стальная рука. Я постарался не очень кривиться.

– Когда очнется Вячеслав, передай ему, чтобы берег вас… И… прости за всё, – сказала ведарша Людмиле.

– Обязательно передам. И давно уже простила, – откликнулась девушка.

– Чмок-чмок! – подтвердила Ульяна.

Четверо молодых людей подошли к костру и повернулись к нам. Взялись за руки. Словно живой кордон: два ведаря, два оборотня. Четыре человека. Вспышка.

Когда прошли круги перед глазами, то никого из четверых не оказалось на том месте, где недавно стояли. Даже трава не примята… И только тут пришло осознание того, что я никогда больше не увижу добрую улыбку тети Маши, её понимающие глаза. А ведь я почти сроднился с ними, как с родителями… С родителями!

– Юлия! Откуда у перевертней появились те фотографии?

Девушка вздрогнула как от удара.

– Они сделали их, когда побили Сашу и тетю Машу. Вас обманули, чтобы проникнуть за Защитный круг. Хотя их принес отец Александра, когда обманул старых перевертней и принес им эти фотографии. Он сфотографировал обоих…

– Да-да, эту историю я знаю… А фотография моих родителей?

– Вот про неё я ничего не знаю, – ответила Юлия. – Я даже не знала, что она у них есть.

– Сань, а как вы Пастыря оживили? – задал я вопрос, не дающий покоя.

– Мы следили за поляной и поймали того комара, который укусил Ульянку, – проговорил Александр. – Вот кровь из него и пролилась на Светозара. А он уже всё услышал своими ушами.

– Коварные вы, – выдохнула Людмила. – Я сначала даже испугалась, когда на нас вылетели два разъяренных старика. И потом когда дедушка выпустил очередь в воздух, я тоже испугалась.

– Так я же говорю, что мы следили за поляной. Недаром Женька найти меня не мог, когда в прятки играли – по скрытности мы дадим фору любым ниндзя. Сидорыч с Латуфьевым прекрасно справились со своей задачей, жаль, что не успели Вячеслава предупредить, – Александр кивнул на лежащее тело.

– Да ладно, он и не из таких драк выбирался, – сказала Людмила.

– Мы встретили Латуфьева, когда спешили к нему с Сидоровичем. Тетя Маша каким-то чудом установила с ним связь, и тот примчался к нам на встречу. А дальше по соске мы вас и отыскали…

– Я не знала, что они убили твоих родителей, – тихо сказала Юлия.

Она сказала это не мне. Людмила долгую минуту смотрела на Юлию, потом вздохнула и обняла её.

– Они отомщены, не суди себя. Убийцы получили своё. Я прощаю тебе похищение Ульянки, если пересечемся, то помни, что я оказала тебе услугу.

Юлия непонимающе посмотрела на Александра. Тот привлек её к себе и поцеловал в щеку.

– Я расскажу тебе, что значит принимать услугу от оборотня.

– У вас всего одни сутки! Ваше дело – как их провести!

Голос заставил вздрогнуть. Александр виновато посмотрел на меня.

– Мы ещё увидимся, Жень. Обязательно увидимся!

Такие слова говорят при неминуемом расставании, когда «обязательно» переходит в «никогда». Жаркий ком внутри груди достиг размера Вселенной, я с трудом проглотил комок. Обнял своего друга. Мышцы тела были настолько твердыми, словно я обнимал теплый мрамор. Совсем недавно мы с ним дурачились за одной партой, подкатывали к девчонкам, дрались спина к спине, а теперь – должны расстаться. Расстаться навсегда.

Он тоже сдавил меня в тисках так, что сухо хрустнули позвонки. Александр снял с себя амулет с арбалетом и отдал мне.

– На память, брат. Не забывай меня!

– Не забуду, брат.

Юлия помахала нам рукой, они отошли к каменному пьедесталу, и вспышка осветила поляну в третий раз.

На месте Александра и Юлии появились два ромашковых кустика. Под порывами ветра соцветия склонялись друг к другу, казалось, что они время от времени переплетались в страстных объятиях. Я смахнул накатившую слезинку, Людмила тоже вытирала глаза.

Ульяна вздрогнула, когда сзади нас раздался невнятный голос:

– Козлина, я тебе сейчас глаз на жопу натяну!

Глава 36

Второй день пути и ноют все мышцы. Никогда не подозревал, что кости могут болеть от напряжения. Вспоминал недавние пробежки и недоумевал – как же так? Только позавчера мчался как олень, а сейчас на втором десятке километров выдохся. Вячеслав поддерживал меня, но всё чаще приходилось делать остановки, чтобы поменять повязки на стершихся ногах.

Вячеслав очнулся, когда на поляне осталась наша четверка. Очнулся с желанием разорвать командира автоматчиков на сотню маленьких перевертней. Как же он удивился, когда обнаружил, что всё закончилось и без его вмешательства. Побурчал для порядка, но после обрадовался такому исходу. Ведь всё хорошо, когда хорошо кончается. А у нас вроде как «хэппи-энд» намечается.

Вот только для кого он хэппистый-то?

Для потерявшей родителей Людмилы? Для оставшегося без друга Вячеслава? Я умолчу про себя, не хватало к кричащим мышцам добавлять ещё и мысленные страдания. Одна Ульяна покачивалась на руках у Людмилы и чувствовала себя более-менее в порядке. Когда мы отправились в путь, то направление выбрали прежнее.

Мы шли домой…

Комары жрали немилосердно – как я этого не замечал ранее? Может, кожа была тверже? Корни и колючки задались целью оставить себе частичку меня. Я терпел, уклонялся от острых колючек терновника, от мокрых ветвей рябины, от широких еловых лап. Мы рванули с места в карьер, как только Вячеслав достаточно пришел в себя.

На душе было пусто, словно в шляпе у нищего в начале рабочего дня. Что-то осталось на поляне… Что-то невосполнимое, такое, без чего нельзя себе представить новый день. Остались два почти родных человека, два ведаря, тетя Маша и Александр. Они ушли… Ушли безвозвратно. Я не верю, что мы когда либо встретимся с Александром… с Сашкой… со Шнурком. Хотя, жизнь такая штука, что сегодня и не узнаешь о завтрашнем происшествии. Буду ждать, надеяться и верить. Ведь кроме Сашки у меня только Вячеслав с Людмилой и остались.

Вячеслав выругался, когда я рухнул в очередной раз. Поднял меня, втащил себе на спину и велел держаться. Со школьных лет я не ездил на закорках, а уж по тайге и вовсе никогда. Подо мной перекатывались каменные мускулы, кусты замелькали быстрее. Людмила бежала впереди, Ульяна покачивалась на теплых руках.

День и ночь – сутки прочь. Время проходит также быстро, как пролетают под ногами берендея сучья и сосновые шишки. Волчий вой сопровождал нас и подгонял берендеев. Я видел пару раз мелькавшие серые спины, но внутри зрело убеждение, что нас не преследуют, а сопровождают. Сашка послал…

Ульяна не пугалась волчьего воя, спокойно относилась и к долгому бегу. Малышка воплощала в себе уверенность в завтрашнем дне и безмятежность по отношению к сегодняшнему дню. Шаг за шагом, прыжок за прыжком… уверенность и безмятежность…

Я даже позавидовал ребенку – она ещё не осознала того, что произошло и, возможно, никогда не узнает. А у меня перед глазами вставало наше путешествие, ручьи крови и островки боли в бурной реке страдания. Развлекался, хохмил, никого почти не трогал и тут на тебе – с головой окунули в киношный мир оборотней. Нет, я читал о них, даже ощущал мурашки на коже от представления нашей возможной встречи, но чтобы так… да ещё и стать одним из них…

На бегу мы почти не разговаривали – берендеи берегли дыхание. Мелкий дождик присоединился к волкам и сопровождал нас на протяжении всего дня. Холодные капли чуть ли не шипели на разгоряченных лбах, но мы всё дальше и дальше удалялись от столбов, постамента и от четверки неожиданно пропавших людей, от Александра и Юлии, от неизвестного голоса. Что-то внутри подсказывало, что это был голос Рода – верховного бога славян. К сожалению я так мало о нем знал, почему-то в школе мы всё узнаем о греческих и римских богах, о их сексуальных похождениях и родившихся детях, но тема славянских богов стыдливо замалчивается. Несправедливо как-то…

В Волчье мы выскочили глубокой ночью. Собаки села сперва взвыли, но после того, как Вячеслав негромко рыкнул, раздавалось лишь испуганное поскуливание. До дома Латуфьева мы добрались никем не замеченные. Дверь оказалась незапертой, на покрытом скатертью столе лежали ключи от машины и записка:

«Если я не вернусь через неделю, то забирайте всё себе и не поминайте лихом»

– Мда, как в воду смотрел, – прокомментировал содержание записки Вячеслав.

– Предвидел? – спросил я.

– Да кажется мне, что это всё было подстроено. Ведарша с Сидорычем заранее спланировали недавнюю встречу, и у них всё получилось, – хмыкнул берендей.

Людмила в это время гремела чугунками на кухне. Ульяна щурилась на включенную люстру, лежа на застеленной кровати. Мы нашли несколько комплектов одежды. Коротковата, но всё же лучше, чем ничего. Людмила отыскала полбатона колбасы, черствый хлеб и банку скисшего молока. Готовить ничего не хотелось, и мы наскоро закинули в голодное нутро нарезанные бутерброды.

В машине оказался заправленный бак. Собаки проводили громким лаем нашу уезжающую колесницу – почуяли, что сегодня их убивать не будут. Волчий вой всколыхнул всего один раз утренний сумрак и собачий лай сменился скулежом.

По дороге заскочили в «Моховички». Я без труда отыскал дом Андрея, перевязал резиночкой половину суммы, что мы нашли у перевертня и, под молчаливое одобрение спутников, забросил тугой рулончик в открытую форточку. На обратную дорогу нам должно хватить, а вдове с маленьким сыном деньги будут не лишними. Груз с души не упал – всё-таки мы с ведаршей были причастны к смерти их кормильца, но чуточку полегче стало.

Машина везла нас неторопливо по трассе. Старались не привлекать особенного внимания, но один раз пришлось выложить кругленькую сумму за вождение без документов. Гаишники добрые попались – на бензин и еду немного оставили. Вячеслав предлагал перекинуться и показать им, ту гору, где раки зимуют, но Людмила удержала его от столь опрометчивого поступка.

Мы с Вячеславом менялись местами на протяжении пути и поэтому доехали быстро. Я спал, когда мы доехали до «Медвежьего». Проснулся, когда мы остановились, и к нам выбежал Михаил Иванович.

– Живые! Родные мои! Живые!

От громкого крика проснулась Ульяна и уставилась на большого дядьку, что радовался как ребенок. А он схватил в охапку Вячеслава и Людмилу, сдавил так, что я явственно услышал хруст позвонков.Потом дошла очередь и до меня, ребра до сих пор побаливают. Ульяну же чуть не закинул на проплывающее мимо облако, когда начал подкидывать её вверх. Девчоночка же заливисто смеялась и агукала.

– Славка, прости меня, не смог я тогда… – скороговоркой сыпал Михаил Иванович за столом, когда страсти немного улеглись, и мы прошли в дом, подальше от любопытных соседских глаз.

Вячеслав пробурчал что-то вроде «кто старое помянет», рот у него был забит наспех приготовленной яичницей. Михаил Иванович улыбался, глядя то на Вячеслава, то на Людмилу. Ульяна не слезала с его рук и поднимала плач, когда он передавал её матери для того, чтобы посуетиться на кухне. С таким дедом не пропадет, ох и избалует же он её. Вячеслав подумал о том же.

– Ну всё, пропала дочка, – улыбнулся он Людмиле. – Дед с неё пушинки будет сдувать.

– С таким папашей не пропадет, – Людмила обняла Вячеслава. – Мы их обоих воспитаем.

Я смотрел на них, таких счастливых в данную минуту и упругий шар из чувств и эмоций набухал в груди. Буду ли я когда-нибудь так счастлив? Вячеслав не упрекал Людмилу в том, что ребенок появился не от него. Да и вряд ли когда упрекнет в будущем. Не сомневаюсь, что он вырастит её как родную дочь, научит как правильно быть оборотнем среди людей, как вести себя и как пережидать пределы. А я буду приезжать и завязывать на заборе веревочку с красными мешочками…

– Ладно, люди добрые, – поднялся я с табуретки. – С вами хорошо, но у меня тоже дела есть. Домой надо всё-таки съездить, посмотреть, что там и как. Да и машину из Мугреево забрать, если её ещё на запчасти не разобрали.

– Ты извини, но я специально проехал мимо Шуи, – ответил Вячеслав. – Может, переночуешь, а потом и поедешь?

Людмила кивнула на его слова. В другое бы время я остался, присоединился к общему рассказу, послушал бы как вздыхает Иваныч, тоже чуточку бы приврал, но сейчас меня тянуло домой. Тянуло очень сильно, как тянет трактор борону на зеленеющем поле. Я не знал, что меня там ждет, но эта тайна не давала покоя. Обманули меня перевертни или нет?

– И в самом деле, Женька, оставайся! – прогудел Иваныч, появляясь в дверях с дымящимся чайником. – Только вот почему от тебя человеком пахнет? Или это так от одежды несет?

– Я уже сказал своё твердое нет, так что вряд ли останусь. Я уже не берендей, не делайте больших глаз – Славец всё расскажет. Я к вам заскочу в гости, когда машину из Мугреево погоню. Не надо, Слав, сиди, я доберусь на автобусе. Бывайте, и… спасибо за всё.

Берендеи вышли проводить на улицу и обняли меня на прощание. Я отошел на десяток метров и обернулся. Трое взрослых берендеев и одна малютка смотрели мне в след, помахал им рукой и больше не оборачивался. Шел и видел расплывчатую дорогу, какая-то мутная завеса из воды легла на глаза. То ли песчинка попала…

Автобус пришел через полчаса. Он тяжелым бегемотом переваливался по нагретому асфальту и заторомозил на остановке, тяжело вздыхая. Это желтокожее животное поглотило меня и понесло мимо светлых лесов и широких полей, понесло меня навстречу разгадке.

Я смотрел на проплывающие мимо пейзажи и не видел их, перед глазами вставали наши приключения, схватки, встречи, и надо всем этим парила легкая черная ромашка. Она-то и вела нас на встречу Пастыря с ведаршей. Невольно вспомнились слова Вячеслава о подстроенном путешествии. Может и был расчет у тети Маши и остальных, но я как-то слабо в это верил. Я вообще сейчас ни во что не верил – ждал и опасался того момента, когда увижу свой дом. Пустой он будет или...?

Автобус, пыхтя и отдуваясь, вполз в мой родной город. Бензиновое дыхание автобуса перемежалось жарким воздухом, но я не обращал на это внимания. Мы ехали по тенистому Васильевскому тракту и двухэтажные дома глядели на нас пыльными оконными глазами. Под дружеское подмигивание светофора перескочили на улицу Ленина, где дефилировали молоденькие девчата и где недалеко от кинотеатра «Родина» мы с Сашкой и Людмилой любили посиживать под большим кленом. Вокзальная улица перенесла нас по мосту через Тезу, и я заметил то место, откуда всё и началось – площадку за липами недалеко от клуба «Шуйский пролетарий». Сквозь груду деревьев виднелась полянка, эх, знать бы тогда, чем всё закончится – ни за какие бы коврижки не пошел с двумя «зазывалами»… А может и пошел бы, чего сейчас загадывать?

Автобус остановился у одноэтажного вокзала, и я отправился домой. Каждый шаг давался с трудом, я шел по Московской улице и боялся. Боялся обнаружить, что родителей уже нет и что я один остался на всем белом свете. Сожалел ли я об этом в тот момент? Спрашиваете! Конечно же сожалел – в груди словно образовалась морозильная камера холодильника, мурашки бегали по коже огромными стадами, словно табуны лошадей на перегоне. Или стаи волков при Дикой охоте. Я шел.

Вот и мой дом на Ивановской улице. Ещё за пятьдесят метров я заметил открытые ворота, и в сердце кольнуло ведарской иглой. Я постоял полминуты, хватая ртом горячий воздух и пытаясь унять дрожащие от адреналина колени. Я увидел торчащий из ворот зад «буханки», а она должна быть в Мугреево… Медленно пошел к дому…

Со мной здоровались соседи и провожали удивленными взглядами, когда я не отвечал.Хотел, но не мог, слова застревали огромными глыбами и отказывались скатываться с языка.

Глазами невольно обежал дорожку у дома – разбросанного елового лапника нигде не видно… Трава, кусты черемухи и опиленные под провода липы. И мой дом, всё ближе и ближе. К ногам привязали чугунные чушки и каждый шаг давался с огромным трудом, в груди боролись два чувства – радость и недоверие. И радость побеждала…

– О как, явился блудный сын! – громом среди ясного неба прозвучал голос отца. – А где же ты так машину ухойдокал-то?

Он меня увидел первым, когда выглянул из задней двери «буханки». Бородатое лицо, перемазанное машинным маслом и смазкой, сурово нахмурилось.

– Папка, – вырвался у меня птичий писк, пришлось откашляться и попробовать снова, – а мамка где?

Отец вылез из машины и оглядел меня с ног до головы. Я невольно проследил за его взглядом и почесал коленку под коротковатыми штанами. Знаю, что сейчас был похож на Максима Перепелицу из одноименного фильма в тот момент, когда он вернулся на побывку домой, и отец его также оглядывал. Но это всё временные трудности, а я замер в ожидании ответа.

– Дома она, окрошку готовит, так что ты как всегда вовремя! – хмыкнул он и крикнул в сторону открытого окна. – Ирина, глянь, какого к нам жениха занесло, хоть сейчас под венец! Любая пойдет!

Проезжавшая мимо на велосипеде девушка залилась звонким хохотом, отец удовлетворенно крякнул. Я почувствовал, как краска стыда кинулась мне в лицо, но после махнул на всё рукой и тоже расхохотался. Обнял отца и притиснул к себе, вдыхая запах пота, бензина и солидола. Высунулась из занавесок окна кудрявая мамина голова. Увидев меня, мама заохала и юркнула обратно, через несколько секунд она выбежала на улицу.

– Женька, живой! А мы уж думали, что ты не вернешься. Куда же ты пропал?

Чувство радости и счастья, которое я испытал, можно сравнить лишь с детским восторгом новогоднего утра, когда просыпаешься и узнаешь, что под елкой дед Мороз оставил подарки. Это чувство нахлынуло волной цунами и поглотило меня со всеми страхами и неуверенностью.

Они живы!

Они живы!

Они живы!

С каждым стуком сердца эти слова эхом отдавались в мозгу. Если можно попасть на седьмое небо от счастья, то я ощущал себя на четырнадцатом небе. Сердце бухало, и я не хотел выпускать из объятий ни маму, от которой пахло докторской колбасой, ни отца с его запахом солидола. Мы стояли посреди дороги, а редкие машины нас аккуратно объезжали. Со стороны казалось, что отец с матерью провожают загулявшего сына домой. Хотя так оно и было, я действительно нагулялся. Нагулялся по шейку, по самые ноздри.

Пришлось рассказать родителям не настоящую версию, а придумывать на ходу. Пожалел их психику и не стал разглагольствовать об оборотнях и охотниках. Мы неожиданно уехали из Мугреево в Сибирь по приглашению дальней родни Александра. Заскочить не успел, потому что опаздывали на поезд (за это я огреб по затылку от отца) и укоризненный взгляд матери. Александру там понравилось и он решил остаться вместе с теткой, а я вернулся обратно, но по пути меня ограбили и нашлись доброхоты, которые скинулись с миру по одежке – оттого и выгляжу как бомж.

Неубедительно, натянуто, со множеством белых пятен, но в тот момент эта легенда показалась мне правдоподобной. И отец с матерью лишь пожурили меня за такое решение. Потом отец высказал, что у него накипело с того момента, как сосед тети Маши доставил разбитую «буханку» по адресу страховки. Я слушал, и об мои уши можно было прикуривать сигареты. Да – виноват! Да – идиот! Да – не повторится!

Удалось придти к одному общему соглашению, и я поклялся за месяц привести машину в тот вид, в котором она была до отъезда из дома. Мы оба знали, что это невозможно, но на этом конфликт исчерпал себя.

– Да, сын, – хлопнул себя по лбу отец, – вот что ещё хотел тебе сказать. После вашего с Мариной отъезда мы никак не можем найти фотографию в твоей рамке. Случаем не знаешь, куда она могла подеваться?

Я знал, и не случаем, а наверняка. Знал, что она сейчас лежит возле обглоданных трупов перевертней у небольшой охотничей избушки в тайге…

– Нет, пап, не знаю. Может, какая ворона к себе утащила? Эти прыткие птицы и не на такое способны, – ответил я, не моргнув и глазом.

Отец посмотрел на меня, усмехнулся и пошел растапливать баню. Мама всё суетилась возле стола, охала, что я исхудал, и подливала окрошки. Я почувствовал, как набитый живот уперся в ремень и отвалился от стола. От запотевшего стакана молока пришлось отказаться, так как чувствовал, что огурцы уже плавают возле горла.

Вскоре отец позвал в нагревшуюся баню и дубовым веником высказал всё своё сожаление по поводу покореженной машины. Я терпел, лишь сжимал покрепче зубы. Что такое веник по сравнению с огромными зубами или бритвенно острыми когтями? Пшик, хоть и больно. Наконец истязание закончилось, все возможные шлаки повылазили вместе с потом и соплями. Водопад холодной воды окатил разгоряченное тело, и я вылетел в огород.

Я чувствовал спокойствие и умиротворение. Пусть ругают, пусть бранят… но самое главное – они живы и провокация перевертней, хоть и достигла своей цели, оказалась всего лишь провокацией. Возможно это Марина взяла фотографию со стола по приказу перевертней, возможно они сами выкрали, когда никого не было дома – Юля наверняка знала, где живет лучший друг Александра… Сейчас не найдешь того, кто это сделал, да и нет никакого желания искать.

Присев на скамеечку у дома, я чувствовал как окаменевший кусок нервов, из которых состояло мое тело, понемногу размягчается и принимает обычный, человеческий вид. Солнце скатилось к закату, мошкара вилась тучкой над зарослями клубники. Парило так, что наверняка ночью будет дождь. А пока же небо чистое-чистое, светло-бирюзовое на одном краю и желтовато-красное на другом, по нему тонкими росчерками носились низко летящие ласточки.

Всё наше путешествие свелось к одному – мы освободили от вечного сна отца Юлии, и он воссоединился с её матерью. Родителей не выбирают – гласит старая поговорка и сейчас я был с ней полностью согласен. Какими бы порой не были мои родители, занудными или указывающими на «правильный» путь, но они были моими и только моими. Я понимаю Александра, понимаю, как не повезло его отцу, и не хотел бы, чтобы такое произошло с моими родителями. Как бы то ни было, как бы мы не ссорились, но всегда я возвращался туда, где меня ждут, где за меня переживают.

Не знаю, встретимся ли мы когда-нибудь с Александром и Юлией, но от всей души хотелось бы пожелать им счастья в те дни, когда они будут вместе. Короткие двадцать четыре часа после столетней разлуки, я бы сошел с ума, но верю, что они выдержат. Они и не такое выдерживали. Они справятся…

Я протер глаза. Может, показалось?

На краю горизонта, там где за темной полоской леса скрылся краешек алого диска, облака соединились и образовали причудливую фигуру. На краю обрыва застыло раскидистое дерево, а под его сенью обнялись два силуэта. Наверно, я и в самом деле переутомился, и мозг сыграл со мной шутку, но на какой-то миг показалось, что я вижу Александра и Юлию.

Мягкий свет струится из окна,

Медленно сгорают тяжелые свечи.

Мы одни на Земле, и нам не до сна

В этот волшебный и сказочный вечер.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге