Вождь чернокожих
Глава 1 Как я попал в Африку.
Иван Климов стоял в порту Новороссийска и с мрачной тоской смотрел на море. Полтора года назад его выгнали с пятого курса Пятигорской фармацевтической академии. По официальной версии, за неуспеваемость и прогулы, а на самом деле, как это ни смешно, за разгульный образ жизни…, и это ещё мягко сказано.
Он смотрел на бурное море, с яростью бросавшее свои громадные волны на прибрежные волноломы и вспоминал произошедшие с ним события, которые, словно в ускоренном калейдоскопе, проносились перед глазами.
Школьные годы он провёл за усиленным изучением курса химии, биологии и других дисциплин, которые приходилось зубрить для того, чтобы поступить в институт. А потом учиться четыре курса, занимаясь не только учёбой, а ещё и мытьём пробирок, реторт, перегонных колб и, как высший пилотаж, протиранием столов, разъеденных химреактивами. И всё для того, чтобы эту работу ему зачли в качестве отработки прогулянных лабораторных занятий. А итог?
Уж о ком он не жалел, так это о девчонках, с которыми учился в фармакадемии. Их там было много, на любой вкус, размер, а также цвет волос. Были там и недотроги, и "оторвилы", и лапочки, и зайчики, в общем, хватало всякого зверья, в этой самой академии. Вот он и пользовался этим цветником, срывая нежные бутоны наивных девчонок, и увлёкся. Причём, до такой степени, что с треском вылетел из института.
Не помогла ни мать, работающая там же, главным бухгалтером, ни заступничество знакомых преподавателей, ни откровенно пытливый ум, с помощью которого он, даже пропуская лекции, умудрялся сдавать все зачёты, и даже экзамены, не меньше, чем на четвёрку.
Ничего не помогло. Больно родители у девочки оказались "неудобными". Девчонка-то была симпатичная, но не в меру наивная и влюбчивая. Вот её родители и не захотели принять выбор дочери и оценить помощь в её половом воспитании. И в категоричном тоне потребовали, чтобы он на ней женился.
Но, хоть девушка и была хороша, в планах у соблазнителя женитьбы не было. Вокруг ещё столько непознанного! А ему пришлось бы довольствоваться одним и тем же, каждый день, эх... Не хочу, как говорится, нюхать один и тот же бутон каждый день!
Родители девушки, узнав об отказе, а также, не сумев уговорить свою дочь написать заявление об изнасиловании, пошли в деканат, где в ультимативной форме потребовали его отчислить.
Их пытались увещевать, предлагали решить вопрос полюбовно, но где там. Отец, бывший командир батальона внутренних войск, расквартированного в Пятигорске, наотрез отказался решить вопрос полюбовно, пригрозив декану подать жалобу уже на институт, как кузницу разврата и сосредоточие вселенской похоти.
Декан доложил ректору, а ректор издал приказ по институту и Климова с треском выгнали, вручив ему справку о незаконченном высшем образовании, без возможности восстановиться.
- Ничё... сссынок... армия из тебя... бл... на, сделает... ещё человека! - сказал ему напоследок папаша поруганной девушки, и Иван распрощался с институтом.
Три месяца он провалял дурака, каждый день ругаясь с родителями, а потом, получив повестку, собрал небольшой рюкзачок и отбыл в военкомат, провожаемый рыдающей матерью и злым, хмурым отцом, который, слово в слово, повторил ту же самую фразу, что и отец девушки, но уже ему в спину. Правда, он выразился более прямо и очень грубо, без всякой, понимаешь... толерантности, к своему сыну. Больше его никто не провожал.
В военкомате новобранцев проверили по спискам, посадили в заказной автобус и повезли в районный военкомат. Там он болтался около недели, шарахаясь по разрешённой для них территории, во внутреннем дворе военкомата и живя в казарме, предназначенной для размещения призывников.
По ночам пил водку, запивая её сгущёнкой, вместе с курсантами, заступающими в наряд. Они же и покупали им эту водку. Водка стоила дорого, тройную цену, но призывников это не смущало, и заказы на неё сыпались на курсантов. Девчонок, правда, привести было нельзя, ни за какие деньги, но как-то он смог прожить и без них это время. Днём спал, валяясь на кровати, да временами вступал в драки, с такими же, как и он призывниками.
Иногда драки перерастали в побоища, особенно тогда, когда кавказцы начинали необоснованно "качать" права.
- Э... слющай, умный, да?!
Бились, утирали кровавые сопли, а потом мирились.
Наконец, его ожидание закончилось, и очередной "покупатель", приехавший набрать команду в часть, заприметил его и, просмотрев документы, записал в свою команду. Шагая в строю на автовокзал, в центре Ставрополя, а потом, усаживаясь в автобус, с надписью Моздок, Иван понял, что папаша его проклял. Ничем другим такие обстоятельства объяснить было невозможно.
Потом была учебка в Моздоке. Распределение в погранотряд и, наконец, застава, на которой он прослужил целый год, видя женщин только по телевизору и во сне. В руках он теперь держал не женское тело, а автомат.
Сначала было очень тяжело. Не высыпаться и подчиняться, скакать по горам, как горный козёл, ходить в наряды, ночные обходы границы, лежать в засадах. А потом привык, даже стало нравиться. Год пролетел незаметно и, демобилизовавшись, он вернулся домой. Попытался восстановиться в институте, но тщетно. История была ещё свежа, папаша оскорблённой дочери был бдителен, и ему пришлось, в очередной раз, утереться.
На заставе он подружился с несколькими парнями и, переписываясь с ними в соцсетях, получил предложение поехать на морском судне в заграничное плавание. На вопрос: - Кем? Ему ответили: - Что-нибудь придумаем, ну, например, судовым врачом.
Судовым врачом, конечно, не получилось, образование не то, а вот фельдшером взяли, после долгих мытарств и сдачи различных справок и анализов. Правда, должность на судне называлась не фельдшер, а подшкипер. Да и занимался он больше по хозяйственной части. Перед тем, как попасть на корабль, он прошёл ещё трёхмесячные курсы, да и много в каких конторах успел побывать, устраиваясь на судно.
Особенно, его порадовала сдача анализов на малярию и лихорадку Эбола. Откуда, блин, в Пятигорске Эбола. Но, видимо, работодателю виднее. И вот сейчас он стоял и с грустью смотрел на порт, прощаясь с Родиной. Завтра они отплывали, на какой-то ржавой посудине, под названием "Эритрея", куда он устроился подшкипером, а по совместительству, помощником судового врача. Судовой врач был эфиопом из Эфиопии (шутка). Негром он был, из Люксембурга.
Команда была интернациональной, а судно - обычный сухогруз, бороздивший океаны и моря, под флагом Панамы, возивший всякий хлам, начиная от старых танков, заканчивая старыми же, машинами. Сейчас он держал курс на Йемен, с грузом, находящимся в наглухо закрытых контейнерах, содержимое которых Климова совершенно не интересовало.
Его интересовала только зарплата, приключения и дешёвые чёрные девчонки, о которых он наслушался в порту от бывалых моряков и уже жаждал с ними познакомиться, особенно, после года вынужденного воздержания.
До "цветника", под названием Пятигорский фарминститут, он так и не добрался, поэтому решил изучить другие "палисадники", преимущественно из чёрного и сандалового дерева, а то всё берёзки, да осины. В прекрасном настроении он взошёл на борт судна, и старый сухогруз, отчаянно работая двигателями, двинул старое корыто вперёд.
Величаво окутавшись чёрным дымом из выхлопных труб корабельных дизелей, он дал длинный гудок и вышел в Чёрное море, а потом, через турецкие проливы, в Средиземное.
Они нигде не останавливались, торопясь в порт назначения и вскоре, преодолев Суэцкий канал, прибыли в Аден. Здесь им впервые выдали зарплату, но потратить её было негде и не на кого. Разгрузившись, сухогруз отправился дальше, намереваясь дойти до Карачи, что в Пакистане.
Но тут вмешалась её величество судьба, и их судно было захвачено сомалийскими пиратами.
Эти чернокожие отморозки, что-то болтая на смеси разных европейских языков, согнали команду в кучу, угрожая ржавыми калашами, и вполне новыми винтовками М-16, не ржавыми только потому, что были, действительно, новыми, и пластмассы в них было гораздо больше, чем в калашах.
После чего закрыли всю команду в трюме, где они стали ждать выкупа от владельца судна. Дни тянулись за днями, но никто не собирался их выкупать, а продукты уже стали заканчиваться. Наконец, в один из, вообще не прекрасных, дней их вывели на палубу и провели аукцион, по продаже пойманных дураков в разные руки.
Продавали всех белых. Чёрные были никому не нужны, либо они смогли как-то договориться. После аукциона, все проданные, подгоняемые ударами приклада в спину, были сброшены в моторные лодки и, с ветерком промчавшись по морю, были доставлены в Магадишо, где их пути разошлись. Каждого забрал свой покупатель... и вскоре все они растворились в чёрном беспределе бескрайнего африканского континента. Дальнейший путь Иван запомнил плохо. Его постоянно перепродавали, с непонятной целью, кормили плохо, ежедневно избивали, кругом царила страшная антисанитария.
Кажется, он попал сначала в Кению, потом в Конго, потом в ЦАР, то есть в Центральноафриканскую Республику, а потом в котёл. И да, его съели.
- О людоеде и диктаторе Бокассо слышали? - вот его последователи и съели его... белого человека. Белый, он потому и белый, что его мыть не надо.
Но история Ивана Климова на этом не закончилась, как это ни странно, а только началась.
В котле.
Последним его воспоминанием был чёрный котёл - вид спереди, а следующим - такой же котёл, только уже пустой, а сам он, развалившись на земле, во весь свой огромный рост, тяжко стонал, отравившись несвежим человеческим мясом и, видимо, умер от трупного яда, отравившего его организм, а душа Ивана Климова, зависнув вне времени и пространства, смогла найти лазейку и проникла в людоеда, отбросив события почти на двести лет назад. Примерно в 1880 год.
Я, Иван Климов, очнулся в не своём теле. Последним моим воспоминанием было осознание того, что меня сейчас съедят, и большой котёл, в котором закипала вода. Первым впечатлением, после осознания себя в новом теле, был вид такого же котла, только уже пустого, и ощущение жёсткой рези в животе. Осознание, кто я и где я, меня посетило не сразу.
Голова кружилась, живот жутко болел, а в теле была огромная слабость. Поднеся руку к глазам, я увидел, что она чёрная.
«Мама рОдная! Здесь точно не Крыжополь!»
Увидев пустой котёл, разбросанные тут и там обглоданные, с висящими лохмотьями мяса, человеческие кости, меня снова скрутил очередной желудочный спазм. Острая боль пронзила желудок, и я опять потерял сознание.
Очнувшись во второй раз, я попытался смириться со своим существованием в новом теле. Мозг пошёл вразнос от увиденного и от быстроты событий, захвативших меня целиком.
- «Ёшкин кот, ну что это за пипец!»
Оглянувшись вокруг, я увидел, что лежу в какой-то убогой лачуге, покрытой пальмовыми листьями. Лежал я на каких-то ветках, ворохом брошенных на грязный пол, вокруг отвратительно воняло. Возле меня суетилась чернокожая женщина, непонятного возраста. Увидев, что я очнулся, она замемекала на неизвестном мне языке.
- «По-русски говори... сука, по-русски!»
Сознание плавало, слова сливались, я их не понимал. Та же не успокаивалась и тыкала мне в нос глиняную чашку, с каким-то отваром чёрного цвета, похожим на дёготь, с отвратительным запахом.
- Уйди, ведьма! Да что за трэш-то такой, - чуть не плача, завопил я.
- Эх, папаша, сукин сын, это всё твои происки. Меня съели, съели только за то, что я оступился… всего один раз. Ну, пусть не один…, а несколько. Ладно, оступался я регулярно, но это не повод, чтобы меня съесть!
- Хотя, конечно, это я сам виноват. Напросился на корабль, чтобы мир повидать, на негритянок посмотреть, замутить с ними. Вот и замутил, смотреть на них тошно.
- Вот, одна из них тычет мне в нос каким-то отваром, страшная, как моя нынешняя жизнь. Зубов нет, кожа вся висит, даже то, что должно у неё торчать, и то висит. Хоть бы прикрылась чем то... бананом, хотя бы.
- Эх, попал, как куры в ощип, и с тем же успехом. Ладно, щотаб чикен, пора убирать сопли и наматывать их на кулак, авось побелеет.
Я посмотрел на плошку с варевом и, демонстративно зажав себе нос, выпил отвратительную жидкость. От неё меня передёрнуло всего и скривило. С шумом втянув в себя воздух, я громко выпустил его обратно.
- О, желудок заработал. Мясо переварил!
При воспоминании о том, какое мясо ел предыдущий владелец этого тела, мне опять стало плохо, но я справился. Неясное бормотание старухи, вдруг, стало разборчивым, и я стал её понимать, но и русский я тоже не забыл.
- О, хороший отварчик, хоть и жутко противный,- подумал я. Старуха же продолжала бормотать.
- Вождь сильный, вождь могучий, мой муж, самый сильный, самый здоровый.
- Чтоооо..., какой муж?! Иди ты на хрен, чёрная ведьма!
- Я не поняла, что говорит мой муж, он могуч, он уже меня хочет?
Подавившись от возмущения, а потом, очнувшись от такой наглости, я полчаса орал, возмущённый тем, что чёрная бабка нагло меня домогается, пока до меня не дошёл смысл того, что я сказал до этого. Это же только в русском языке сказанные слова имеют обратный смысл. А люди, не знакомые с этим его свойством, всё принимают за чистую монету.
Успокоившись, я начал её расспрашивать. Оказалось, я был младшим вождём одного из племён "банда", в самом сердце Африки. У меня было две жены, являющиеся подарком старшего вождя, когда они старели, их он сплавлял мне, а себе брал новых.
- Вот, сука, - снова в сердцах сказал я, причём, имел в виду не только старшего вождя, но и отца своей брошенной пассии, из-за которого я и оказался, в конце концов, здесь.
Эхе-хех, надо разруливать эту пикантную ситуацию, мне такие жёны не нужны, точнее, вообще, жена мне сейчас не интересна. По словам бабки, мне было где-то 20-22 года, ну и чувствовал я себя также, так что, хотя бы по возрасту, я попал куда надо, ну а в остальном, в остальном, всё было плохо.
Почувствовав себя лучше, я вышел из хижины и направился по убогой деревне, в поисках зеркала. Естественно, я его нигде не нашёл. Вокруг царила дикая нищета, и бегали голые дети. Один из них, внезапно настигнутый желанием, присел и тут же навалил целую кучу переработанного силоса. Ну, ё-моё, настроение, и так бывшее не ахти, испортилось ещё сильнее.
Плюнув, я перестал бродить по деревне и направился к широкой реке, чтобы рассмотреть себя хотя бы в ней. Вглядываясь в мутную, жёлтую воду, я ошарашенно молчал.
- Блин, ну как здесь жить!
Войдя в мутную реку, я еле успел отскочить, спасаясь от вылезшего из воды небольшого аллигатора. Ну как небольшого, метра три в нём было, точно. Громко матерясь, я вложил ноги в руки и помчался обратно.
Ночью пошёл дождь, и наутро, весь промокнув, а потом, сразу высохнув, из-за нестерпимой жары, я смог увидеть свое отражение в воде, набравшейся за ночь в глиняной миске.
На меня смотрело типичное лицо негра. С толстыми губами, как два пельменя, блестящими чёрными глазами, широким сплюснутым носом и короткими кучерявыми волосами на голове. Зубы были все в наличии, на удивление, крепкие и белые. Кожа не чисто чёрного цвета, а, скорее, коричневого. Телосложение мощное, с развитой мускулатурой, сильными ногами и перевитыми тугими узлами мышц руками. В общем, нормальное тело, за исключением лица.
Своих жён я выгнал, объявив им развод, на что они, плача и стеная, сказали, что будут на меня жаловаться старшему вождю.
- Ябеды!
Я демонстративно плюнул, но всё же задумался. Неприятности мне были не нужны, а старший вождь - это старший вождь, и я решил схитрить и отыграл чуть назад, сказав, что это временно. Всё же, здесь не Россия, а Африка - не матриархат, а дикое, даже не рабовладельческое, общество. И поэтому, всё побоку, а нормальные пацаны всегда договорятся. Ну, по крайней мере, я на это надеялся.
С утра, набродившись по унылой деревне, я пытался уяснить, чем же здесь все заняты, и что должен делать я. Кормили меня непонятной хренью, пока я не потребовал, чтобы мне показали, что я всё-таки потребляю внутрь себя. Оказалось, что это маниок, бататы и кукурузная мука, ну и мясо, от которого я отказывался. Мясо, в основном, было обезьянье, изредка, человеческое, ну и верх туземной гастрономии, козье или коровье. Но козы с коровами были те ещё доходяги.
- Ну что, козлы вы чёрные, кого будем жрать следующим? - хотелось мне крикнуть от злости.
Поэтому, мясо я пока не ел, ни какого, чтобы не ошибиться. Да и обезьяны - не самый лучший деликатес. Женщины ещё собирали личинок жуков, саранчу, пауков, вялили термитов. В общем, пытались разнообразить скудный рацион, как только могли. Бананов пока не было – не созрели. Короче, ходил я голодный, но зато, и в туалет ходил редко, а то гигиенические процедуры принимать здесь было весьма проблематично. А мыться в реке с крокодилами, было чревато.
Кстати, о крокодилах, наверняка, их мясо можно было есть, и это было не так противно, как обезьянье.
Деревня, в которой я оказался, была небольшой, в ней проживало около ста человек. Среди местного населения были, конечно, и воины, человек десять, а я был их вождём.
Уяснив своё положение среди этих дикарей, я прекратил бесцельно слоняться по деревне и потребовал своё оружие. Один из воинов с поклоном принёс его.
- Это что за палка-копалка?
- Это ваше копьё, вождь.
- Это копьё? А что за кусок дерьма на его конце?
- Это наконечник. И он не из дерьма, вождь, а из железа, которое нам милостиво выделил старший вождь.
Да, надо их научить говорить не вождь, а сэр, как-то это мне привычнее.
Копьё было кривым. Дерево, использованное для древка, не просушили, и поэтому оно искривилось в процессе эксплуатации. Наконечник был плохо прокованным, из железа отвратительного качества, и им можно было, скорее, не проколоть врага, а … затыкать до смерти.
Ну и извращенцы, эти негры, им бы только помучить жертву, да и себя, наверное. Покрутив в руках принесённое копье, я понял, что таким оружием крокодилу можно было прочистить, разве что, его клоаку, но никак не убить.
- А ещё что есть, из оружия?
Да, ещё было... Щит, связанный из прутьев и обмазанный цветной глиной. Красиво издалека, но бесполезно вблизи. Им можно было только прижать змею, чтобы не убежала. Или показательно набуцкать неверную жену, чтобы и не прибить, и место она своё бы знала.
Ну и до кучи, почти похожий на мачете, нож, из более-менее нормального железа, но тупой, как Ольга Бузова, и такой же беспонтовый. Пришлось его точить, но не об головы негров или череп Бузовой (где ж её теперь найдёшь?!), а найти подходящий камень и долго терзать скрежетом всю деревню.
Зато, через полдня стараний у меня был большой и острый нож, копьё, для одного удара, и красочный, но хлипкий, как платье у той же Бузовой, щит. Не хватало только верблюда, и обязательно белого, либо, на крайний случай, осла... и тоже белого. Да уж, с таким оружием сильно не повоюешь! Ещё был лук со стрелами, но я даже смотреть на него не стал, всё равно он для меня бесполезен. Лук и мои навыки были идентичны, то есть плохие.
Я начал выспрашивать об огнестрельном оружии и белых людях, которые смогли бы его продать. В ответ выслушал длинные истории, достойные рассказов Арины Родионовны, которые были похожи, скорее, на страшные сказки, чем на правду. В них не было абсолютно никакой информации, но зато присутствовало огромное количество эмоций. В общем, белые люди были далеко, где-то на побережье океана, а огнестрельного оружия не было даже у старшего вождя, который жил в другом селении. Причём, его деревня была гораздо крупнее, чем моя.
Наше, достаточно большое, племя «банда» проживало на огромной территории, преимущественно находившейся в поясе засушливой саванны. Иногда редкие «карамультуки», в ужасающем состоянии, попадали и в «руки» моих соплеменников. Попадали они, в основном, из Дарфурского султаната, располагавшегося на месте нынешнего Южного Судана.
Судьба их была печальна. В умелых руках негров, они покрывались ржавчиной и грязью и заканчивали свою долгую службу «неожиданным» разрывом ствола, как правило, убивавшим своего незадачливого владельца.
Всё это заставило меня начать упорно размышлять о поиске оружия, так как очень хотелось поесть мяса, и в осуществлении этого неистового желания мне мог помочь только крокодил. Причём, жрать, наверняка, хотелось и крокодилу, а так как он был больше и сильнее, то мне надо было быть хитрее и умнее его.
Подумав, я остановил свой выбор на дубине, ведь, что может быть проще и сложнее дубины, только – кистень, но сделать мне было его не из чего. Во всей деревне не было и куска железа.
- Ну, и где её взять, эту дубину?
Обратившись к соплеменникам, я понял, что, к сожалению, это бесполезно. Никто ничего не знал, не хотел знать и довольствовался малым. Наблюдая за повседневной жизнью своих соплеменников, я поражался их пофигизму и лени. Вот потанцевать, тряся голыми ягодицами, с узкой полоской листьев на заднице, и песни попеть - это да, а работать весь день - это нет.
Короче, пришлось мне самому бродить по окружающей саванне, с тремя помощниками, и искать подходящее дерево, чтобы соорудить себе дубину.
- Вы спросите, какого хрена я бродил не один? – ну так, уважаемые, в саванне тоже не кошки живут, а львы, из семейства кошачьих, а ещё гиены, гепарды и прочие антилопы гну.
А мне дубину надо рубать, ни на что не отвлекаясь, в смысле, вырубать, в смысле, искать, чтобы нарубить, или отрубить, в общем, сделать! Промучившись весь день, я нашел и притащил, вместе с моими подручными неграми, в деревню огромную ветку. Она была, наверное, от баобаба, или анчара, а может, от акации.
Скорее, от акации, потому что на ней были колючки. Их я не стал удалять, а наоборот, оставил. Вот крокодил-то обрадуется, то есть, оценит их остроту. За день, набродившись по саванне, я устал, как собака. Вернулся в деревню, а там, как и всегда, все сидят и песни поют, либо спят, негры... блин.
Пришлось вспоминать службу в погранвойсках и выгонять всех на построение.
- "А не хрен спать, когда я злой", - да и дисциплина полезна, как ни крути. Бросив колючую ветку возле своей хижины, только по недоразумению называвшуюся домом, я отправился на вытоптанную площадку, в центр деревни, куда согнал всех её жителей своим кривым копьём.
Но, к этому времени на деревню спустилась ночь, и негров невозможно было различить и посчитать во тьме, чёрное на чёрном не видно! Да и сколько их всего должно быть в стою, я не знал. Поругавшись, я разогнал их обратно по хижинам, решив пересчитать завтра, чтобы знать своё истинное поголовье.
А то придут, блин, конкистадоры, а я и не знаю, скольких своих соплеменников смогу обменять на ружья, да и про цены надо узнать. Наскоро похлебав опостылевшее мне варево из маниока и пожевав непонятные семена, я завалился спать в вонючей хижине.
Кстати, её отвратительный запах, привлекавший полчища насекомых, меня уже изрядно достал, и утром я собирался основательно её вычистить, с помощью местных женщин, а потом построить новую. Проснувшись рано утром, я заорал на всю деревню: «Подъём». Правда, по-русски, отчего никто меня не понял, на их наречии такого слова просто не было.
Перейдя на язык соплеменников, я добился просто испуганных возгласов, и всё. Плюнув, пошёл делать дубину. Работая ножом, я выстругал довольно приличное древко, увешенное массивным, но корявым, набалдашником. И даже умудрился сохранить целыми несколько шипов на нём. Полюбовавшись на это произведение искусства, решил опробовать свое орудие в деле.
И на чём же мне испытать свою дубину? Ага, конечно, на бывших жёнах. И я, с самим решительным видом, направился их искать, попутно выгоняя пинками всех воинов, которые были в селении, из уютных хижин. Посмотрев на их чёрные, перекошенные от недовольства, рожи, я приказал всем идти на край деревни, тренироваться с копьём.
Найдя старух, которых мне услужливо спихнул старший вождь, я дико захрипел, размахивая дубиной, и бешено вращая вытаращенными черными глазами. Изрядно напугав, отправил этих бабок к своей хижине, наводить там порядок.
И пока старые чёрные клячи, то есть, мои прыткие жёны, в диком ужасе, пытались скорее добежать до хижины, я, вне себя от злости, стал выгонять остальных негров из-под навесов, которые они использовали в качестве жилья. Собрав всех жителей деревни, я погнал их снова, как и ночью, к большой площадке, вытоптанной в центре селения.
Толпа пыталась разбежаться в разные стороны, но я был неумолим, и хоть не в моих привычках применять рукоприкладство, но учёт, прежде всего. Ресурс надо беречь, с кем мне потом прикажете воевать против верховного вождя?
Реальность оказалась такой же чёрной, как и негры. Построив своих подданных в одну шеренгу, я стал считать их по-русски, потому что на языке этих дикарей можно было считать только до двадцати. Дальше было только значение – много, потом – очень много, а потом - много, много, много.
Пересчитав поголовье, я узнал, что в селении проживало десять воинов, пятнадцать стариков и старух, двадцать семь женщин разных возрастов (кстати, моим бывшим жёнам было 27 и 25 лет, примерно, конечно), и 56 детей, разного возраста, от младенцев до 12 лет.
Девушек не было вообще! Там же я узнал, что, как только девочке -подростку исполнялось 13 лет, её увозили на смотрины, а там, либо брали в жёны, либо продавали дальше, если она была хороша. Если же она была страшна, как моя теперешняя жизнь, то отправляли обратно домой, понижать генофонд в её деревне, но чаще, всё-таки, оставляли у себя. Через какое – то время возвращали обратно, в родные пенаты, уже в изрядно потрёпанном состоянии и с нелюбимыми детьми в придачу.
Наше племя было слабым, здоровых мужчин, которые могли быть воинами, насчитывалось намного меньше, чем женщин. Вот в деревне и было, всего-то, десять молодых мужчин, которые были воинами и куча женщин с детьми. Такие вот дела.
Загрустив от убогих перспектив, я отправился к своей хижине, и что же я там увидел! Женщины, которые считались бы у нас молодыми, а здесь были уже старухами, выгребли старые листья, выкинули обломанные прутья и на этом решили, что всё..., с них хватит. И поэтому сидели и ничего ни делали.
Выхватив дубину и потрясая ею над головой, я заорал на них. Увидев мою ярость, они бросились бежать в разные стороны, а я стал в диком гневе громить свою хижину (что-то у меня с гормонами не то). Хижине, правда, хватило и пары молодецких ударов, чтобы глухо рухнуть и превратиться в пыль.
А тётки, похоже, сильно испугались. Ну что ж, страх полезен для развития мозгов, и в качестве противоядия от лени и глупости.
- Жрать, жрааать! – кричал я и яростно пинал уцелевшие остатки хижины ногами. Вскоре мне принесли еду. Похлебав жидкую кашку своей огромной лапой, я, в самом отвратительном состоянии, отправился к месту тренировки воинов, подозревая, что все, что я смогу там увидеть, мне категорически не понравится.
Так и оказалось. Мои бравые вояки, отобедав, дрыхли самым бессовестным образом. И это моя будущая армия! Неслышно подкравшись и раскручивая своё копьё, я начал молотить им направо и налево, не скупясь и особо не рассчитывая силу удара.
Сонные негры, резко просыпаясь, нечего не понимая, старались скрыться от ударов. Издавая дикие вопли и жалуясь на меня, они сбежали, кто куда. Вернувшись в деревню, я обнаружил, что все её жители тоже пропали, кроме стариков, которые бежать не могли, но зато оставили еду и, дрожа от страха, предложили мне поесть.
Эх, плюнув, я опять уселся жрать. Усиленно работая челюстями, я думал, как же мне жить дальше, в таком окружении. Здесь нужно было делать всё самому. Год, проведенный в армии, предшествующая ему учеба в фармакадемии, а потом и отчисление из неё, научили меня, что надеяться надо только на себя.
Этот первобытнообщинный строй, в котором я очутился, несмотря на свою простоту, был очень сложен, и всё здесь шло через демонстрацию силы, и только через неё, и еще немного через умения. Ну вот, как раз, умений-то у меня было достаточно. Я знал основы медицины и основы приготовления и действия лекарств, знал и мог лечить достаточно много заболеваний.
Мог оказать первую медицинскую помощь и умел обращаться с оружием, хоть и служил всего год. Благодаря армии, я мог спать где угодно и на чём угодно, да и есть мог что угодно. За исключением, конечно, человечины, всяких личинок жуков, и прочей гадости.
Да и руки у меня росли, откуда надо, так что пора браться за дело. Сначала необходимо было подумать о своем жилище. Но из чего делать хижину, было непонятно. Потому что вокруг деревни во все стороны простиралась саванна, с редкими вкраплениями одиноких корявых деревьев. Немного поодаль текла река, в сезон дождей наполняющаяся и расширяющаяся раза в четыре.
Сейчас русло ее было не узким, но крокодилы в ней, всё же, водились, а были ещё и бегемоты, но хорошо, что не рядом, а там, где она разливалась шире и грязи имела побольше. Вокруг деревни простирались куцые участки полей, засаженные кукурузой, маниоком, бататом и таро. Бродило несколько небольших стад с козами, за которыми присматривали мальчишки и старики.
А когда я бродил вокруг деревни, то заметил, помимо полей, ещё огромные заросли густой травы, бывшей намного выше меня. Покопавшись в памяти, я решил, что это, скорее всего, слоновья трава.
Ночь мне пришлось провести на развалинах хижины, подстелив под себя, в качестве подстилки, сухую траву. В средине ночи я был разбужен страшным зудом. Остервенело расчесывая тело, я подпалил с помощью кресала огонёк и увидел довольно много насекомых, которые ползали по моей импровизированной постели, раздувшись от выпитой крови.
Тлевший уголёк, брошенный моей рукой, упал на сухую траву, которая быстро загорелась и запалила остатки хижины, я же только подбрасывал в яркий огонь разбитые стены хижины. Когда пламя поднялось практически до пояса, я стал его растаскивать в сторону тропы африканских клопов, мешающих мне нормально поспать. Надеюсь, я смог уничтожить большую их часть. Убогая хижина быстро прогорала, разбрасывая во все стороны снопы искр.
Из тьмы, сверкая белками глаз, на меня смотрела, наверное, вся деревня. Ночь прошла, и хижина полностью сгорела, оставив лишь выжженное пятно на земле, и саму землю, твёрдую и спёкшуюся.
Пошурудив горку с пеплом, я обнаружил в нём целую кучу сгоревших различных насекомых, в том числе и африканских клопов, которые были самыми безобидными. Кого здесь только не было! Жуки, пауки, многоножки, ящерицы и множество ещё какой-то пакости.
В общем, ужас, что творилось в доме Облонских, то есть, в моём доме. А ведь днём к нам в гости прилетала муха цеце, та ещё гадость, от укусов которой на человека нападает сонливость и апатия, начинают болеть все суставы, он становится безнадёжен, ну и закономерный итог, о котором, наверное, все и так догадываются.
Такие радужные перспективы меня категорически не устраивали, и я принял твердое решение продолжить битву с ядовитыми насекомыми и антисанитарией в деревне. Начать я решил с самого раннего утра.
Глава 2 Так жить нельзя или чёрный бунт.
Утро наступило, а вся деревня ещё мирно дрыхла. Нехотя стали выползать из-под убогих навесов заспанные чёрные тётки и начинали готовить еду. Как младший вождь, я имел право объесть любого, в смысле, прийти в любую хижину и есть, пока не наемся.
Но, вместо этого, я достал котёл, наполнил его водой и разжёг под ним огонь. После чего сходил на общий склад деревни, принес оттуда кукурузы, таро и батата, затем очистил всё, кроме кукурузы. И закинул эту овощную смесь в котёл вариться. Сам же стал расчищать место под хижину.
Пока я расчищал место, мой завтрак сварился. Вынув из котелка кукурузу, я съел её, а потом съел и все оставшееся. В котелке получилось что-то вроде овощного рагу, только без мяса, так что завтрак получился лёгким.
Взяв в руки копьё и нож, и обвязав вокруг пояса домотканые верёвки, я отправился за слоновьей травой. Вообще, я ходил в одной набедренной повязке, представляющей собой кусок грубой материи, обёрнутый вокруг бёдер и закреплённый несколькими хитрыми узлами. Их я с трудом освоил на второй день.
Добравшись до территории, где густо росла слоновья трава, я стал рубить её своим огромным ножом. Нарубив достаточно, чтобы унести, я связал её в сноп и, закинув на плечо, направился обратно в деревню. Издалека я был похож на большую кучу травы и, видимо, смог обмануть бдительность животных своим видом. На меня, прямо из зарослей, выскочило небольшое стадо африканских свиней (бородавочников) и промчалось дальше.
Голод вскипел во мне. Бросив траву, я схватился за копьё, хоть и не умел его метать. Боясь промахнуться, сделал огромный прыжок вперед и всадил свое орудие в ближайшую свинью. Сила удара была такова, что даже тупое лезвие, из плохого металла, пробило бок свиньи и насадило её, словно на вертел.
Она дико заверещала, а всё остальное стадо бросилось бежать ещё быстрее. Чтобы животное не мучилось и не смогло от меня сбежать, я быстро перерезал ему горло ножом, морщась при этом от отвращения. Свинья оказалась тяжёлой, и перспектива тащить её три километра меня совсем не радовала.
Подумав пару секунд, что взять с собой, свинью или охапку травы, я выбрал свинью. Помучившись, отрезал ей голову и копыта, тем самым изрядно облегчив тушку, и закинул добычу себе на плечи. Увидев меня с горой мяса, сбежалось все племя и дикари стали петь и танцевать вокруг, напевая что-то вроде "наш сумасшедший младший вождь принёс добычу…Ооооо", "один, без всех её убил... Ооооо".
Короче, я молодец, но имя мне Ваалон, то есть сумасшедший. Ваалон или Ваня, мне глубоко параллельно. Лучше быть сумасшедшим, чем откровенным идиотом. Кратко рассказав, что случилось, я приказал зажарить поросёнка, а сам пошёл обратно, за брошенной травой, взяв с собой ещё пять молодых негров.
Отогнав гиен и грифов, они быстро собрали и голову, и копыта, я же, подхватив брошенную ранее охапку травы, пошёл снова в деревню, где начал вязать из неё циновки. А потом попытался сделать из её листьев крышу хижины. В общем, я весь день ходил по окрестностям и собирал ветки, старые палки, отрезал широкие листья и искал еще что-нибудь подходящее для постройки хижины.
За этими занятиями я чуть было не проворонил жареного кабана, исходивший запах от которого был настолько умопомрачительный, что его решили съесть и без меня. И опять пришлось работать древком копья, вбивая к себе почтительность, по-другому, почему-то, меня не воспринимали.
Постройку хижины я в этот день так и не закончил. На следующий день я сплёл стены, прикрепил их к столбам и тонким балкам и собирался обмазывать все это глиной, как услышал, что в деревне начался непонятный мне праздник.
Бросив своё занятие, я отправился на звук пения.
- "А унга сунга, унге, унга сун унге".
- Ёшкин кот, опять эти негры что-то мутят и поют!
Вокруг костра, разожженного в центре деревни, бесились негры, припадочно трясясь и дрыгая отвислыми задницами. Тверк отдыхает! Вдоволь насмотревшись на их безумные танцы, и не менее безумные песнопения, я спросил:
- Мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?
Зря я это сделал. Один из воинов, бывший, видимо, здесь заводилой, внезапно заорал, показывая на меня рукой и вся толпа, крича и беснуясь, подхватила его крик.
- Ваалан, ваалан (сумасшедший, сумасшедший). И все негры бросились на меня. Здесь были старики и женщины, плюс ещё, половина моих воинов. Остальная же их половина решила уклониться и самостоятельно рассосалась. Это оказались как раз те, КТО ВЕРИЛ В МЕНЯ!
В смысле, те, кого я больше всех бил и поэтому очень сильно сомневающиеся в том, что они смогут меня одолеть и сменят младшего вождя, которым я был. Положение усугублялось тем, что, по своей глупости, я не взял ни копьё, ни дубинку. И только изогнутый нож торчал из моих трусов, то есть, из набедренной повязки.
Разъярённая в танце толпа, с искажёнными злобой лицами, ринулась ко мне. На мгновение я растерялся, но потом, откуда-то изнутри, пришло понимание: я не просто белый чужак. Теперь я один из них.
- Я ЖЕ ТОЖЕ НЕГР! – взревел я. Крича, как сумасшедший, я выхватил из трусов нож, больше похожий на мачете, и ринулся на них.
- И опять всё смешалось в доме Облонских, - раздраженно выдохнул я в лицо ближайшему соплеменнику.
Чувствуя себя белой девочкой, среди толпы чернокожих верзил, я стал раздавать награды своим поданным. Те были обеими руками за. Моими, конечно. Левой, сжатой в огромный кулак, я отоваривал всех, до кого мог дотянуться, а правой, в которой был зажат нож, с большой и массивной рукояткой, успокаивал особо злых и яростных гоблинов. Ну, в смысле, негров.
Вскоре все гоблины были побеждены, а грязный орк, заваривший эту кашу, очень сильно получил по своему тупому черепу и сейчас валялся без сознания. И эта Белоснежка еще посмела называться моей правой рукой! Надеюсь, ему будет очень плохо после пробуждения.
Хорошо, что я и сам был здоровым негром, в прямом и в переносном смысле, а то бы не смог справиться с такой толпой. А так, бешеный рык, здоровый оскал белых зубов, вытаращенные белки глаз, на моём бездушном чёрном лице, быстро сбили религиозный пыл чёрного сообщества, решившего устроить небольшой переворот. Они разбежались даже быстрее, чем я рассчитывал.
Они-то считали меня сумасшедшим, что, в принципе, с их точки зрения, где-то и было правильным, но я, в корне, не был согласен с их мнением. Что называется "Баба-Яга против".
- А вот, хрен вам, суки! И вообще, я не Ваалон, а Ваня. О чём я, с радостным выражением лица, им и сообщил, приказав впредь называть меня только так.
Тут уже вернулись, спрятавшиеся от разборок, ещё пять моих воинов, и получили приказ выкинуть зачинщика в реку, под моим личным руководством.
Здесь, в этом примитивном обществе, доброта воспринималась как слабость, а слабым я не был, а если не был, значит, я злой. И врагов буду душить, без всякой пощады. В конце концов, крокодилам тоже надо что-то есть.
- Мы же должны жить в гармонии с природой. Не так ли?
В результате схватки половина деревни полегла в неравной борьбе, половина – разбежалась, с дикими воплями, распугав всё зверьё, которое слонялось в округе. А слонялось оно не зря, присматриваясь одним глазком к вкусным, жирным негритянкам.
Ну, тут я вру, негритянки были..., нет, не невкусными, в том смысле, что на вкус я их не пробовал. Я имел в виду, что они не были жирными, а наоборот, тощие, словно гончий велосипед. Жизнь их была трудна, а лучшие куски доставались самым сильным, то есть, вождю. Ну, или его воинам, так что, не до жиру.
Ну, вроде я никого не убил, за исключением зачинщика всего этого беспорядка. Проверять это я не стал, чтобы успокоить свою совесть. "Жизнь - это борьба и не все в ней могут выжить". Если бросился с кулаками, будь готов получить в ответ, этому в погранвойсках меня быстро научили. Так что, потери неизбежны, а убитый мною воин явно метил на моё место, и пощады от него мне ждать не приходилось
Поняв, что ситуация для меня продолжает оставаться опасной, я решил показать своим воинам, кто здесь "ху из ху", и провести спарринг с теми, кто кинулся на меня, то есть, со всеми четырьмя воинами.
Вызывая их по одному, я отвёл душу, хорошенько отдубасив каждого, что называется, от души, извините за тавтологию.
А то, ишь, сволочи, на вождя руку поднять. Избив их по очереди, я задумался, всё ли я делаю правильно.
Но, ведь истина проста, "повторение - мать учения", и побил ещё тех пятерых, которые подло сбежали, когда на их вождя напали. Бил я их, что называется, ДЛЯ ПРОФИЛАКТИКИ. После этого они оттащили тело убитого мною воина и бросили его в реку.
Окончательно упарившись и проголодавшись, я изволил отужинать. Насытившись, улёгся в недоделанной хижине. Предварительно я выставил возле входа почётный караул из двух, немножко побитых мною, воинов, а то, мало ли что, а я без трусов сплю.
Ночь прошла, и с наступившим утром я развил бурную деятельность. Первое, что я сделал, это пересчитал своих поданных, и их оказалось меньше на двадцать два негра. Сомневаюсь, что это были погибшие во вчерашней заварухе. Наверняка, это были те, кто решил втихаря смыться, или побежал жаловаться к старшему вождю. Ну, и скатертью им дорога.
А я распределил оставшихся подданных на работы. Кого – то отправил готовить еду, кого – то определил обрабатывать небольшие клочки полей, а остальных - строить мне нормальную хижину, с прицелом, чтобы научить этих...блин, товарищей, чтобы они потом делали себе такие же.
Мы сплели из слоновьей травы стены, переплетя её с ветками, соорудили крышу. Обмазав всё это великолепие глиной, я остался удовлетворён проделанной работой и получившимся домом. Вся конструкция напоминала круглый шатёр с одним арочным входом.
Глина, перемешанная с травой, давала прохладу от палящего солнца, а трава играла в ней такую же роль, как и арматура в бетоне. Эту идею я взял по подобию строительного материала, популярного раньше на юге.
Этим материалом был саман, который по своему составу являлся смесью из высушенной под жарким солнцем глины, которую перемешивали с соломой и навозом домашних животных. Саман отлично поддерживал прохладу летом в хатах, но до его производства нам было ещё очень и очень далеко.
Закончив с этим делом, я забрал всех воинов, которых осталось девять, (десятым был уже я) и направился ловить крокодила, напевая под нос песенку: "Крокодил не ловится, не растёт кокос".
Лучше всего было ловить на живца, но живца крокодил вчера съел, поужинав предателем! Задумчиво всматриваясь в своих воинов, я привёл их в дрожащий трепет своим взглядом. Нет, воины мне были ещё нужны, и я отправил двух за любым стариком, который им понравится, только не очень тощим.
Вы скажете, что я жесток? Наверное, но мне интересен был сам процесс. Приведёт или не приведёт, а если приведёт, то кого? Своего родственника, чужого, вообще изгоя, если они тут были, и так далее.
Вскоре воины вернулись, с собой они тащили не старика, а упирающуюся старуху. Ну, правильно, всё зло от женщин! А крокодилу всё равно, на что клевать, мясо, оно и в Африке мясо. Подтащив старуху к кромке воды, они бросили её на красноватый песок и убежали, в то же время, преграждая путь и не давая возможности ей убежать.
Я же, расставив воинов полукругом, приказал действовать строго по моей команде, попутно популярно объяснив самому тупому из них, стуча по его пустой голове древком копья.
- Что нападать надо... только по МОЕЙ КОМАНДЕ, и никак иначе.
Вроде все с трудом, но меня поняли. В общем, к картине Репина "Охота на крокодила" все были готовы. Старуха рыдала, сидя у кромки воды, воины слушали мои команды, боясь их пропустить (голова, ведь, каждому нужна). В неё можно же ещё и есть, пока её не оторвал... злой вождь. А крокодил..., а что крокодил?
Эта сволочь вчера, видимо, хорошо подзакусила мятежником и теперь не желала повторять трапезу. Но, подождав ещё чуть-чуть, мы были вознаграждены появлением ещё одного крокодила, только основательно помельче. Похоже, первый не давал малышу хорошо питаться и, соответственно, расти, ну как малышу, метра два в нём точно было.
- Моложе, значит, вкуснее, - подумал я, наблюдая как крокодил пялился на жертву своими выпуклыми глазами, приподняв кургузую башку над жёлтой водой.
Но не все мазки были ещё сделаны в общей картине.
- Эй, старуха, как там тебя звать? Та произнесла своё имя, но я не разобрал.
- Короче, будешь Мапутой, если выживешь. Слушай сюда, как только я крикну: - "БЕГИ", ты вскакиваешь и бежишь в сторону. Поняла, Мапута!
Та судорожно закивала головой и заголосила.
- Заткнись, Мапута, и жди!
Крокодил продолжал пялиться на старуху, не веря своей удаче, или, наоборот, чувствуя подвох, а может, пытался рассмотреть в этом сморщенном создании что-то женское или вкусное.
Напрасно, напрасно. Гастрономических изысков в сегодняшней программе было не предусмотрено. Червячок был несколько сухим, но живым. Наверное, это всё-таки убедило крокодила в правильности его атаки, и он быстро поплыл к берегу, надеясь полакомиться человечинкой, пусть и старой, но зато сладкой.
Заметив его движение и примерно рассчитав, когда он вылезет на сушу, я громко крикнул:
- Мапута, беги!
Старуха, словно вихрь, подскочила со своего места и промчалась мимо нас, обдав волной горячего воздуха и вонью кишечных газов. Остолбенело застыли все... Я, не ожидавший такой прыти от старухи, воины, не ожидавшие, что закусон крокодила так быстро сбежит и тем самым подставит их под удар.
И крокодил, который, раскрыв рот, как раз выбегал из своей лужи, только по недоразумению называющейся рекой, и тоже не ожидавший, что добыча, до этого безропотно сидевшая на песке, так рванёт от него.
Первым очнулся я и, изготовившись, с силой метнул своё кривое копьё ему в пасть. С глазомером у меня было всё в порядке (вот, что значит уметь порошки мерить на аптекарских весах), и копьё, дико вращаясь вокруг своей оси в воздухе, по совершенно немыслимой траектории, всё-таки смогло залететь крокодилу в пасть.
Подавившись им и осознав, какую непростительную ошибку он совершил, крокодил развернулся и попытался сбежать обратно, в свой вонючий закаканный водоём.
- В атаку, бей его!
И мы все бросились на крокодила. Несчастный не успел ни сбежать, ни, даже, съесть моё невкусное копьё, как сразу был пойман за хвост тремя неграми, а тут и я подоспел, и с размаху опустил свою булаву из акации ему на череп.
Череп немножко хрустнул, шипы акации проникли ему в мозг, и крокодил издох. Как потом оказалось, к моему великому сожалению, хрустнул не его череп, а моё копьё. И крокодил, зараза, сразу не издох, а ещё изрядно нас помучил, сражаясь за свою крокодилью шкуру.
Но я успел заметить его хитрый взгляд, смотревший на меня исподтишка, и правильно расценив его, не дал захватить себя врасплох, ударив мачете. Острое лезвие, всё-таки, пробило его череп и проткнуло мозг крокодилу, словно сварливая жена визгом мозг своему мужу.
- Победа! И триста килограмм нежного диетического мяса были предоставлены всему племени. А ещё крепкая кожа крокодила, его острые зубки, которые пошли на стрелы, и страшная голова, мозг из которой высосала Мапуту. Ну, после его приготовления, конечно.
Мы ещё долго после всего случившегося искали Мапуту, от страха забившуюся в заросли слоновьей травы. Но запах нежного жареного крокодильего мяса доплыл и до неё, и она робко выползла из зарослей и, как я уже говорил, с истинно женской коварностью и мстительностью, высосала весь мозг у жареного крокодила.
Оценив её способности, я решил назначить Мапуту смотрящей за моей хижиной, а также бессменным организатором моего питания и охраны ночью. Её визгливый голос мог перекрывать гнусное хихиканье целой стаи гиен, когда она орала.
Так что, у старухи были скрытые достоинства, для меня очень выгодные. Кроме этого, она теперь была предана мне лично, и я мог, хоть иногда, спокойно расслабиться и заснуть в своей новой и, безусловно, комфортной, по сравнению с другими, хижине.
Хотя, в этом были и недостатки. Как только организм начал получать в основном животную пищу, а не растительную, он тут же стал мне подавать недвусмысленные сигналы о желании размножаться, которые я, как мог, подавлял. Но против природы не попрёшь, и женщину мне хотелось всё сильнее и сильнее, но что-то достойных в деревне не находилось, либо были слишком молоды для такого дела.
Наконец, проблема стала колом, и в прямом, и переносном смысле. Так, утром, не до конца проснувшись и ещё не отойдя от своих сладких эротических снов, я вышел в туалет... и чуть не проткнул старуху своим естеством. Она, как раз, в это время уже готовила завтрак.
- Охо-хо-хо, - раскудахталась та и смылась. Отлив избыток жидкости и снова натянув на своё тело набедренную повязку, я посмеялся над собой и отправился делать дела, так и не позавтракав.
Но Мапута не была бы Мапутой, если бы не стала помогать решать проблемы своему вождю. И когда я пришёл ночевать в свою хижину, там уже ждали, робко поглядывая на меня, две женщины, не самой приятной наружности, но и не отстой совсем уж.
Пришлось работать не только головой, но и другим местом, а то уж больно нижнее напряжение мешало и давило на мозги. Поздно ночью я заснул, спокойно охраняемый Мапутой, и без этих, изматывающих меня морально и физически, снов, пережитков моей прошлой жизни.
С утра голова была ясной, и в ней даже появилось несколько здравых мыслей, которые я и пошёл реализовывать, провожаемый одобрительным взглядом Мапуты. Судя по её взгляду, женщины поделились с ней впечатлениями, оказавшимися благоприятными, с приставкой - очень.
Дела мне предстояли разные, хорошие и безобразные. Надо было делать запасы продовольствия и расширять посевы, чтобы не сдохнуть с голоду, когда придёт засуха. А ещё, старший вождь забирал себе воинов и продовольствие, громко называя это излишками, оставляя нам только минимум. И срок, когда его воины пожалуют к нам, неумолимо приближался.
А мои чёрные лоботрясы толком и воевать не умели, хотя я их ежедневно гонял, да и работать отправлял на наши плантации. "Работайте негры, солнце ещё высоко". Всякие возмущения я давил на корню, показывая личным примером, что надо ежедневно работать и упорно тренироваться. Не всем это нравилось, точнее, это не нравилось никому.
Через несколько дней сбежала ещё парочка негров, и я догадывался, к кому. Сейчас у меня оставалось не больше восьмидесяти поданных, и то, в основном, женщины, дети и старики. Воинов осталось всего восемь. Девятый сбежал.
Глава 3 Чёрные будни.
В довесок ко всем неприятностям, природа посмотрела на нас своим недовольным взглядом и направила к деревне старого льва, изгнанного из прайда более молодым и сильным. Лев, хоть и был старым и, наверное, больным, но это для львов он был старым, а для нас, очень даже ещё ничего, особенно, когда он сожрал старика и ребятёнка, решившего поискать что-нибудь вкусного в зарослях слоновьей травы.
Старика хватились поздно, а вот ребенка - почти сразу же, потому что он там был не один, а ещё с кучей таких же голожопых детей. В деревне поднялся страшный гвалт. Старый лев, это опасно, и он мог постепенно съесть всю деревню.
Несмотря на свою врождённую бестолковость, все негры понимали это. Решимость отстоять свои жизни мною приветствовалась. И я решил воспользоваться этим случаем, чтобы сплотить разнородное племя и, заодно, обезопасить себя от их гнева, из-за постоянного труда, к которому я их принуждал.
Женщины получили команду вязать огромную сеть, все боеспособные мужчины - вооружиться. На охоту собиралось всё племя, за исключением женщин, детей и совсем уж немощных. Хотя таких, скорее всего, уже и не было, потому что они быстро погибали, съедаемые крокодилами и прочими гиенами (Я здесь ни при чём).
Моё копьё погибло в пасти крокодила, череп которого теперь украшал мою голову в ритуальных плясках. А что, натягиваешь эту хрень на свой череп и ритмично скачешь вокруг костра, всем страшно, и все довольны. Правда, они ещё пели что-то заунывное, но это не моё, у меня голоса нет. Копьё я себе новое сделал, присобачив наконечник от старого, оно получилось такое же кривое, как и предыдущее. Ну нет тут подходящих деревьев, нет.
Собравшись вокруг костра и размахивая копьями, негры стали петь заунывную, наверное, очень боевую песню и размалевали свои морды полосами из белой глины. Очень, кстати, эпично получилось. Я думаю, что лев это, несомненно, оценит.
Я тоже скакал, со своей крокодильей маской без зубов, которые все пошли на стрелы, и тоже орал, как и все, благим матом. Наконец, распалившись, я перешёл с матерного на обычный русский, временами переходя на местное наречие и крича.
- Мы сделаем это, потому что мы – БАНДА!
- Мы убьём льва, потому что мы – БАНДА!
- Мы уничтожим хозяина саванны, потому что мы – БАНДА!
Думаю, что неплохо получилось. Негры изрядно возбудились и, подхватив оружие, все ринулись на поиски льва. Минут через пять они, правда, несколько поостыли, и я смог взять бразды правления в свои чёрные руки, начав раздавать приказы.
Рассыпавшись полумесяцем, мы начали орать, выгоняя льва из укрытия. Ждать долго не пришлось, вскоре он появился. Оценив количество мяса, пришедшее по его душу, умный зверь решил не связываться с отморозками... или, лучше сказать, отжарками.
Лев медленно потрусил в сторону ближайшего баобаба. Ну да... Наивный, так мы ему это и позволили. Баобаб был огромным, и лучшего места для эпического сражения было не придумать. Заметив, что его стали окружать наглые люди, лев несколько задержался и, посмотрев на нас, издал громкий и грозный рык. Признаться, мне стало не по себе, а кто-то даже пустил струю страха, окропив ею сухую землю саванны.
Отступать нам было некуда, за нами была деревня, а лев был похуже фашистов, в своей неумолимости найти себе пропитание. Так что, надо было его ловить.
Принцип охоты на зверя и его загона я знал, а вот как его убить при этом, к сожалению, нет. Эх, где бы взять ружжо. Но колонизаторов пока не наблюдалось, и огнестрельного оружия тоже. А отправлять в рабство... так здесь и без колонизаторов неплохо справлялись местные вожди. Они продавали захваченных рабов соседним племенам, а те перепродавали их ещё дальше, на побережье, до которого было очень далеко.
Короче, лев недвусмысленно дал нам понять, что сейчас нападёт на нас, если мы от него не отстанем. Подозвав к себе двоих, которые несли связанную сеть, я объяснил им, что нужно будет делать.
Понятно, что с первого раза до них не дошло, и со второго тоже, но третий, подкреплённый ударом кулака под дых, всё-таки смог достучаться до их первобытных мозгов и, прослушав их повторение, что они должны будут делать и как, я убедился, что шансы на победу, всё-таки, есть.
Выскочив вперёд, я стал дразнить льва, матеря его и толкая в его сторону убогое копьё. Царь зверей сначала недоумённо пялился на меня, потом стал рычать, а потом до него окончательно дошло, что я издеваюсь над ним.
Этого он стерпеть не смог и кинулся на меня. Честно говоря, я не знал, что львы, особенно старые, могут так быстро бегать. Но, когда страшно, я тоже могу бегать, не менее быстро, чем они, и я рванул от него прочь, со всей доступной для меня скоростью.
Проскочив под поднятой сетью и двумя посеревшими от страха неграми, я упал на землю. Сеть опустилась на мчавшегося вслед за мной льва, и он в ней, на краткое время, запутался, рухнув на землю. Вскочив с земли и не теряя время, я бросился на льва и всадил в него копьё. Тот дико взревел и стал рвать мощными лапами сеть.
- Бей его, бей его, - вне себя от ярости, орал я. И вся кодла, подскочив ко льву, начала наносить по нему удары тем, что было в руках. Сам я, в очередной раз ткнув льва копьём, со страхом обнаружил, что лезвие окончательно сломалось, не выдержав такой жёсткой эксплуатации и старости.
Подхватив дубину, я стал бить льва по голове. Через несколько минут всё было кончено и поверженный старый, но не дряхлый, лев остался лежать на пыльной и окровавленной земле.
Дико завопив, я организовал круг и мы стали скакать вокруг мёртвого льва, дико завывая и скандируя.
- Мы БАНДА, мы БАНДА!
Потом я добавил немного политики.
- Наш вождь могуч. Наш вождь умён. Наш вождь смел и храбр, почёт ему и уважение.
К сожалению, таких эпитетов в их языке не оказалось. Поэтому получилось только, что наш вождь... могуч, смел и хитёр, ещё и сумасшедший, вдобавок. Но в принципе, тоже вышло неплохо.
После этого я отправил всю кучу негров срезать слоновью траву, чтобы она не стала прибежищем всякой гадости и, заодно, обеспечила нам материал для постройки хижин. Пришлось воспользоваться благоприятным настроем всего племени, чтобы их "припахать", для их же блага.
А воины остались разделывать добычу и относить мясо в деревню. С грустью посмотрев на жалкий обрубок своего копья, я расстроился. У всех остальных моих воинов копья были не лучше, а скорее, хуже. Надо было что-то искать. В таком диком краю очень тяжело выжить без оружия, и одного факта того, что я был высоким и здоровым негром, было явно недостаточно.
А ещё надо было отбиваться от других племён и старшего вождя. Поначалу я думал, что надо с ним воевать, но оценив свои возможности и количество оставшихся воинов, понял, что сейчас не время и открытый конфликт будет глупой и проигрышной затеей.
Нужно заинтересовать главного вождя чем-то, чтобы ему выгоднее было нам помогать, а не уничтожать. Вот тогда можно будет исподтишка готовить воинов и, заодно, вооружать их более совершенным оружием.
А ещё надо было выйти на другие племена и узнать, что им нужно на обмен, и что нужно европейцам для того, чтобы они продали нам оружие. По слухам, бродившим между моими подданными, рабство как таковое было уже давно отменено и охотники за рабами не появлялись в этих местах.
Но европейцев пока здесь не было. Хотя, центр Африки, дикие животные, гиблые места, кому это надо. По крайней мере, не сейчас, и это было и хорошо, и одновременно, плохо. Плохо потому, что нельзя было воспользоваться благами цивилизации, а хорошо оттого, что я знал, какими способами и средствами достигались эти самые блага и, самое главное, за счёт кого.
В общем, свою наивность я утратил ещё в фармакадемии, когда нас водили в морг. Ну, а потом она только уменьшалась и уменьшалась. Последний, катастрофический удар по моей наивности нанесла армия. Точнее, погранвойска, которые, впрочем, ничем не отличаются от остальной армии, только своими целями и задачами.
Там мне быстро объяснили, кто есть кто, почему и зачем. И все мои привычки и пристрастия пришлось оставить за забором погранзаставы, а взамен приобрести навыки выживания и привыкания. Мужчинами не рождаются, а становятся. И не наличие детородных органов делают из мужчины мужчину, а тяжкий груз ответственности за других, который придавливает к земле и прочищает мозги, почище брома.
Короче, надо было искать всякие ценные фишки, вроде золота, алмазов, рубинов или изумрудов. Но, оглянувшись вокруг и заметив вокруг себя основательно выжженную солнцем саванну, я вспомнил мультфильм и, перефразируя слова из него, подумал:
- Земля племени банда: растительности нет, полезных ископаемых нет, золота нет, алмазов нет, населена роботами. Ой, ошибся, не роботами, а неграми, что не намного лучше.
Но, попытка не пытка. На следующий день после убийства льва и его поедания в торжественной обстановке, я перевернул всю деревню в поисках спрятанного оружия, наркотиков и драгоценностей. Драгоценностей, золота и наркотиков я не обнаружил, а вот что-то, отдалённо напоминающее оружие, нашёл. Этой находкой оказался кусок старого металла, весь покрытый зелёными и чёрными окислами и земляными наслоениями.
Найден он был мною случайно, при разгребании мусора в одной из снесённых хижин, на территории, предназначенной под застройку новыми. По дурацкой привычке, я ковырялся в земляном полу хижины, чисто в исследовательских целях.
Просто я считал, сколько там проживало крупных ядовитых насекомых, и размышлял, почему обитатели этой хижины до сих пор ещё живы. Наверное, у них был уже симбиоз с этой гадостью. Мелких насекомых я, кстати, игнорировал, потому что не в состоянии был оценить их немыслимое количество.
И всерьёз подумывал о муравьях, надеясь с их помощью уничтожить все местное поголовье опасных и вредных букашек. Так вот, копаясь в земляном полу бывшей хижины остатком своего боевого копья, я наткнулся на кусок твёрдой земли.
Подумав, что это камень, на котором, наверное, будет удобно сидеть, а может, чесать свои телеса, кому-то из обитателей этой хижины, я решил вытащить его, чисто из вредности, надеясь лишить их такого комфорта. На поверку оказалось, что это не камень, а вообще непонятно что. Заинтересовавшись, я вынес это наружу и стал исследовать, глубокомысленно переворачивая с места на место и тыкая в него древком сломанного копья.
В конце концов, до меня дошло, что это некий артефакт, то ли из меди, то ли из бронзы, и им надо пристально заняться. С этой целью я кинул его в воду, а потом, достав через пару часов, стал оббивать окислы с помощью найденного камня.
Итогом моих трудов оказался странной формы большой топор, который благодаря тому, что был сделан из бронзы, сохранился в практически первозданном виде, защищённый образовавшимися на его поверхности окислами и слоями грязи.
Я долго его разглядывал и всё никак не мог понять, где видел его изображение, и, незаметно для себя, подошёл близко к берегу реки, откуда брал воду для его очистки. Задумчиво глядя в её мутные жёлтые воды, я увидел морду и выпуклые глаза крокодила, с голодной жадностью уставившиеся на меня. И тут меня осенило.
- Точно! Крокодил, река Нил, Египет! В книжке о Древнем Египте это было, там были рисунки воинов, изображённые на внутренних стенах древних пирамид, и это было их оружие.
Взметая вверх кучу брызг, крокодил, так удачно натолкнувший меня на эту мысль, вылетел из воды и бросился на меня, собираясь сожрать. Об этом говорила его широко разинутая пасть и выпученные в ярости глаза. Но я успел автоматически среагировать и отскочить в сторону, а потом, вместо того, чтобы убежать, очень сильно разозлился, отчего у меня в глазах аж помутнело, они налились кровью и я бросился сам, в свою очередь, на него.
- Ах, ты ж, блин, животное паскудное, - орал я в запале на чистом русском.
- Я тебе, ..ять, сейчас покажу, как русского... блин, негра жрать! Да ещё без предупреждения!
И, подбежав к нему, я изо всех сил опустил ему на морду... свой хопеш, а это был именно он.
Бронзовое оружие тем и хорошо, что, не имея почти никакого режущего эффекта, обладает очень сильным ударным. За счёт веса и толстой кромки лезвия. Нанесенные с его помощью удары являются дробительными и легко проламывают кости и наносят различные увечья через сколь угодно толстую кожу, любого живого существа, что сейчас оно и продемонстрировало.
Удар пришёлся по глазам крокодила. Один глаз сразу вытек, а другой был сильно повреждён. Крокодил забился от боли и стал хлестать мощным хвостом в разные стороны. Я еле успевал изворачиваться от его ударов, то и дело, подпрыгивая на месте и из стороны в сторону.
От удара крокодил почти ничего не видел, но воду он чувствовал всей кожей и своим обонянием. Безошибочно развернувшись к реке, он, быстро перебирая лапами, помчал туда. Увидев это, я смог подскочить незамеченным и опять ударил со всей силы своим новым оружием по его задней лапе, с хрустом её сломав. Крокодил, открыв пасть, стал яростно мотать ею из стороны в сторону, надеясь достать меня зубами.
А я скакал, как белка, вокруг него. Чтобы не дать ему уползти в родную стихию, я сломал ему ещё одну лапу, тоже заднюю. Но крокодил не желал сдаваться, пока я не прыгнул на него и, зажав обеими руками хопеш, не нанёс ему чудовищной силы удар, по позвоночнику в районе хвоста.
Под хопешем ощутимо хрустнуло, и крокодилий хвост бессильно обвис. Дальнейшее было делом техники и терпения. Подбирая удачные моменты, я сломал ему остальные лапы.
А потом, спокойно взобравшись аллигатору на спину, всадил свой нож прямо в мозг, прекратив его мучения и обезопасив нашу деревню ещё на какое-то время. Всё это время я, занятый битвой с крокодилом, не обращал ни на что внимания и не смотрел на окружающую местность, а там, оказывается, уже собралась толпа зрителей из деревни.
Кто-то, видимо, засёк меня, совершающего непонятные действия, а потом, увидев, что на меня напал крокодил, вне себя от столь радостного события, помчал в деревню, чтобы всё там рассказать. Услышав об этом, оттуда прибежали почти все, даже дети, вместе с теми, кто работал на полях.
Вначале они обрадовались, что скоро у них будет новый вождь, потом испугались, что этого в ближайшем будущем не произойдёт, а потом восхитились моей битвой и окончательно уверились, что с Вааней они не пропадут никогда.
Итогом этой битвы была целая груда жареного мяса. Наиболее здравая часть племени обеспокоилась сохранностью такого количества мяса, и, под моим чутким руководством, была сооружена примитивная коптильня. Тут же приступили к копчению в ней мяса, используя в качестве ароматного дыма листву местного кустарника.
Соль здесь была в небольшом солончаке, и мы смогли часть мяса ещё и засолить, а часть закоптить солёным. Правда, на вкус мясо несколько горчило, ну да вишен и яблонь здесь не было, а бананы не годились для такого дела. Я не зря сделал упор на заготовку продовольствия и каждый день отправлял своё племя на каторжный труд под палящим солнцем. Это был единственный шанс, чтобы договориться и откупиться продовольствием от старшего вождя.
Правда, я всерьёз полагал, что если мы не покажем зубы, то у нас просто всё отнимут и прикажут наделать ещё, а если не сделаем, то... ну дальше можно было гадать и всё зависело только от фантазии местных вождей. На счёт "зубов" я думал, и на счёт продовольствия тоже. Размышления привели меня к необходимости выкапывания ямы для хранения еды, в виде погреба, и я стал рыть яму подручными средствами.
Вообще, у жителей деревни, кроме примитивных топоров и деревянных мотыг, ничего и не было, а такая роскошь, как, хотя бы, деревянная лопата, не говоря уже о железной, была вообще недостижима.
Так что, копал я обломком своего копья. Хорошо, что земля была сухая и сыпучая, то ли краснозём, то ли песок, я не агроном и пока не понял. И я смог выкопать довольно большую и узкую яму в земле, устроив её по винтовому принципу, делая полочки для складирования продуктов, предварительно смазанных маслом пальмы и завёрнутых в её же листья.
Я долго возился, постоянно переделывая хранилище, понимая, что мясо в нём будет довольно сложно хранить, но двигался, всё равно, в этом направлении и постоянно напрягал свою голову, что было, несомненно, полезно.
Кстати, я с удивлением стал понимать, что думаю намного быстрее и мозг, подчас, подсказывает совершенно не тривиальные решения любой проблемы. На мои неоднозначные решения, удивлявшие даже меня самого, все члены племени только возводили глаза вверх и глубокомысленно изрекали.
- Ваалон (Сумасшедший). А увидев меня, тут же повторяли – Вааня.
Но при этом, неукоснительно выполняли все мои команды, а тот, кто не выполнял, приводился мною к берегу реки, на место боя с крокодилом. При этом непременно присутствовала Мапута, с глубокомысленным видом копающаяся в речном песке.
Обычно этого хватало. Но, неожиданно то, что я уничтожил самых крупных крокодилов, и теперь в реку можно было ходить помыться или набрать воды, приняло несколько гротескные формы.
Местные жители, осознав это, стали бегать на берег реки не для того, чтобы помыть свои чумазые рожи или не менее грязное тело. Хотя, чёрное на чёрном, всё равно не видно. А для того, чтобы справить свои естественные надобности.
Конечно, интересно, наверное, видеть, как твоя жёлтая жидкость перемешивается с водами не менее жёлтой реки, но зачем смотреть, как твоё дерьмо величаво проплывает мимо тебя, исчезая вдали, и я это категорически отказывался понимать.
Поэтому, застав за этим занятием уже не глупых детей, а вполне взрослых женщин, немедленно объяснил им политику партии, предупредив, что, как только я снова увижу их грязные зады на берегу, справляющие малую или большую нужду, то сразу награждаю нарядом на работы.
Это полезное действие я подцепил из армии, оценив его воспитательное воздействие. Ведь не надо никого убивать или наказывать, оставляя под палящим солнцем, или отдавать на растерзание бабуинам. Достаточно просто придумать ему работу, желательно потяжелее, и назначить над ним смотрящих, а через некоторое время и смотрящие были больше не нужны.
Каждый житель деревни пристально наблюдал за провинившимся и, заметив, что тот отлынивает от работы, тут же жаловался мне. Особенно это действие полюбили дети, которые как вороны сидели где-нибудь недалеко и, заметив непорядок, пулей летели ко мне и обо всём докладывали, получая за это вкусный кусочек мяса крокодила или банана.
И даже устраивали соревнование, кто быстрее мне нажалуется. Через некоторое время, жаловаться друг на друга понравилось всем неграм, которые проживали в деревне. И они спешили ко мне, в разное время и с различными жалобами, лишь бы насолить соседу и, быть может, получить вознаграждение, хотя бы моральное, наблюдая, как я ругаю или награждаю того нарядом на работы. В общем, весело жили.
Постепенно мы обработали большую часть полей, засадив их кукурузой, маниоком, бататом, бананами и таро. Картошки и топинамбура, к сожалению, не было, как и фруктов, за исключением плодов пальм и бананов. Но в будущем я рассчитывал и на ананасы, и на манго, и апельсины с персиками, а также на кофе с какао.
Зато, кого здесь было много, так это диких обезьян. Конкретно для нашей местности, так это бабуинов. Эти большие, сильные обезьяны жили стаей, и основным физиологическим отличием их был омерзительно красный зад. И он, словно красный флаг, всей мыслимой и немыслимой Африканской мерзости, всегда выставлялся этими обезьянами напоказ.
Эти бабуины..., не побоюсь этого слова, повадились грабить плантации, что наносило ощутимый вред нашей продовольственной безопасности, а нам ведь ещё и откупаться надо было этими самыми продуктами, от старшего вождя.
Так что, бабуинскому беспределу я решил положить твёрдый конец (не путать с мягким). Но стая бабуинов, причём, обезьян достаточно умных, не тупее отдельных негров, была достаточно грозным противником.
На их стороне была сила, многочисленность, организованность, мощные клыки, а минусом была их трусость. На нашей стороне была..., так первое и второе опускаем, третье, пожалуй, тоже. Четвёртого вообще не было, да и к тому же, нас было всего девять человек, против пятидесяти-шестидесяти человекообразных обезьян. Ну а минусы..., минусы у нас были идентичны. Вот и пришлось мне ломать голову, как минус на минус сделать плюс.
За модель поведения этих гадких обезьян я взял модель поведения хабалистых торговок на базаре, имея в виду самый негативный их вариант, исходя из того, что торговки были, к тому же, негритянскими. Просчитав все возможные действия и варианты их противодействия, я решил привлечь к этому и женщин. А что, подобное вышибается подобным, на их многочисленность ответим нашей визгливостью.
В конце концов, у наших женщин тоже есть руки, и ими они могут отлично кидаться всякими столовыми предметами, каждый раз метко попадая в цель.
Об этом вам не один русский мужик расскажет, и даже покажет свой, честно заработанный в бою с женским беспределом и не обоснованными требованиями, синяк, который он получил в битве за кухню или туалет, либо за прикроватный коврик, будучи «слегка» навеселе.
А то и за то, что был пойман на абсолютно незнакомой ему женщине, что совершенно случайно проходила мимо и попробовала вкусных конфет, которыми её решил угостить нерадивый муж. Короче, поломав голову, я собрал боевой отряд из женщин, доходчиво объяснив им роль в предстоящей битве. И повёл в бой их и свой жалкий отряд могучих воинов.
Хотя, если отбросить сарказм, то за прошедший месяц мои воины здорово поправились и нарастили могучие мышцы на своих чёрных телах. Каждый из них, включая меня, нёс копьё, булаву и щит, сплетённый из веток и плотно обмазанный глиной, кое у кого были ещё и луки.
Бабуины, беззастенчиво грабившие наши посадки, заметив толпу людей, идущих им навстречу, всполошились и дали дёру, ругаясь между собой, и визжа друг на друга противными голосами. Заскочив на ближайший баобаб, они расселись там, корча рожи и показывая красные зады, тем самым глумясь над нами и глубоко раня наше чувство прекрасного.
Неизвестно, конечно, что было страшнее, их рожи или их, прошу прощения, задницы. Но эффекта они достигли полного. Первыми, как, впрочем, и всегда, начали наши женщины.
Дико крича пронзительными голосами, они стали осыпать оскорблениями бабуинов. Типа « ах, ты ж... сын вонючей обезьяны» или «ты, дочь мелкой макаки, которую зачал в чёрную ночь пробегавший мимо козёл» (В роли козла выступала уродливая антилопа Гну). Ну, и тому подобное.
Бабуины сначала внимательно слушали их, а потом, видимо поняв, о чём идёт речь, немедленно разразились ответной бранью и начали скакать по дереву, возмущённо комментируя наглую ложь, которую вещали чёрные женщины.
Те же перешли ко второй стадии разборок и стали осыпать камнями дерево, на котором скакали бабуины. Такой наглости от черных женщин бабуины не ожидали. А так как кидаться в ответ бабуинам было нечем (на дереве, к их великому сожалению, не росло ни твёрдых, ещё не созревших орехов, или, как вариант, гнилых, либо вонючих, плодов), то бабуины перешли в контратаку.
Соскочив с дерева, самые возмущённые из них (наверняка, это были самки), ринулись на нас в атаку. Этого - то мы и ждали!
Лучники натянули луки и нацелили давно лежащие в готовности на тетиве стрелы. Выстрелив, они направили навстречу бабуинам целый град стрел. Понеся потери, бабуины попытались, всё-таки, наказать негодниц, но наткнулись на острые копья и дубинки.
Завязалась рукопашная. Держа диких обезьян на расстоянии, я бил их дубиной и тыкал копьём, ранив нескольких из них. Получив достойный отпор, они бежали, оставляя на произвол судьбы своих раненых и убитых.
Добивать раненых обезьян я не стал, но и запрещать их убивать другим не стал тоже. В отличие от меня, остальные негры милосердием и уважением к несчастным животным не обладали, видя в бабуинах только мясо. Добив раненых, они приступили к их разделке.
Я в этом участия не принимал, глядя на убегающую вдаль стаю, и судя по их потерям и тому ужасу, с которым они убегали, я понимал, что больше они не вернутся. Это, в принципе, мне было и нужно, а мясо бабуинов, копчённое и солёное, я собирался отдать, в виде ежегодной дани, старшему вождю.
За данью его воины должны были прийти, примерно, через месяц, но разведка доложила, что их надо было ждать раньше, так как до старшего вождя докатились слухи, что его младший брат, а по совместительству и младший вождь, сошёл с ума и творит в его племени полнейшие безобразия.
Значит, жди проверки, чёрное племя. А ещё с ними, наверняка, придёт какой-нибудь дальний родственник, а по совместительству и чиновник, ну в их понимании, конечно. А значит, сало надо перепрятать и основательно прикопать. А для того, у кого есть желание распустить свой болтливый язык, в саванне бегает ещё много львов, да и гиены, нет, нет, да и пошаливают, грызя связанных калек. В общем, я стал готовиться к встрече с дорогими гостями.
Глава 4 Встреча... дорогих родственников.
Послание от старшего вождя застало меня тренирующим своих воинов. Высокий и худой негр, с тонкими и длинными ногами, прибежал в деревню и сказал, что он к нам от старшего вождя, ну не к нам, а ко мне, если быть более точным.
Посмотрев на него, я стал искать взглядом, где он спрятал своё послание, но, кроме набедренной повязки, под которой что-то колыхалось, лука и колчана со стрелами, висевшими у него на боку, я больше ничего не обнаружил.
Гонец был невозмутим и сказал, что послание у него на словах. Не стану пересказывать его монолог, но суть была проста.
-"Что ты там творишь, мой младший брат, на тебя жалуются твои люди и я... скоро тебя низложу, если ты не пришлёшь мне двойную подать. Женщинами и продуктами".
Ну и всё, как обычно, в такого рода посланиях. Расшифровываю. Ты сумасшедший. И если хочешь жить, шли продуктов, да побольше, и не высовывайся. Но это было не всё, мне предписывалось выслать ещё и наложниц.
Нормально, блин, мне самому любить некого, а ему девственниц подавай. Чтобы не быть голословным, я привёл на показ к послу всё женское население деревни. Даже на мой непритязательный взгляд, там смотреть было не на что. Судя по выражению лица посланника, на его взгляд тоже. Но его дело передать, а моё исполнить.
На мои заверения, что я готов отдать продуктами, он только скептически хмыкнул и опять начал лепетать что-то про женщин. Это меня уже изрядно разозлило, где я ему найду баб, рожу, что ли! А я... блин, вот же беда, не умею этого делать, и чтобы сразу, непременно, темнокожих красавиц.
В общем, хотелось очень сильно набить ему морду, но я удержался, к тому же, у меня были сильные подозрения, что продотряд был уже где-то недалеко, а значит, мне нужно было его оружие. Лук у него был такой же убогий, что и у нас, а вот нож, висевший на ремешке, при ближайшем рассмотрении оказался отличным мачете, ну, по сравнению с моим, и я с радостью поменялся с ним ножами.
Правда, на его ошарашенной морде я никакой радости не увидел, ну да это просто от того, что он ещё не осознал, какой славный клинок попал ему в руки. Ну, ничего, посмотрит и поймёт.
А потом, вежливыми пинками я погнал посланника из деревни, на которую он смотрел круглыми глазами. Конечно, где бы он ещё увидел приличные хижины. Да и зря я, что ли, последние две недели всех гонял, ожидая прибытия могучих воинов старшего вождя. И вот, они уже где-то на подходе. Ну что ж, пара дней у меня еще есть, а там посмотрим, у кого что длиннее.
Проводив посланника долгим взглядом, поглаживая его мачете, я вызвал одного из воинов и пару мальчишек, с быстрыми ногами. Хотя, пардон, мальчишка был один, второй была девчонка лет десяти, но бегала она в деревне быстрее всех. Больше всего у неё выделялись тонкие худые ноги и выпуклые глаза, как у лягушки, но бегала она, словно ветер.
Поговорив с воином, который, НАКОНЕЦ-ТО, стал меня понимать, я объяснил ему, что делать и как следить за посланником. Окрестности деревни он знал отменно, так что должен был успеть предупредить.
Отправив их следить, я начал проводить тренировку по эвакуации деревни. По моему сигналу, все хватали детей и оружие и мчались к одинокому баобабу, который виднелся вдалеке. Продукты и ценная утварь прятались в выкопанных подполах, по примеру диверсантов. И всё. Деревня безлюдная, жителей нет, где - неизвестно.
Только пустые хижины, да неубранные поля доставались врагу. Ну, а дальше, дальше будет либо война, либо худой мир, за еду. Наша деревня находилась вдалеке от густонаселённых районов и добраться до неё по пустынной саванне было проблематично.
Чуть дальше к востоку тянулись куполообразные горы хребта Бонго, а дальше, на юго-востоке - леса и саванны Дарфурского султаната. Горы частично прикрывали нас, но в любой момент и оттуда могла прийти беда.
Так что, тренировка, показ и ещё одна тренировка. Рядом с нами несла свои воды река Улу, сейчас обмелевшая, но вытекала она из притоков Белого Нила и могла преподнести ряд сюрпризов. Основные путешествия здесь происходили по рекам, но та, что протекала рядом, не была судоходной, хотя проплыть на небольшой лодке по ней было можно.
На западе и севере располагались Камерун, выход к Атлантическому океану и территория вокруг озера Чад, там же были и густонаселённые районы.
Тренировка прошла успешно, и я стал ждать известий от своих лазутчиков, одновременно готовясь к худшему и надеясь на лучшее, не забывая тренировать воинов и днём, и ночью. На все их стенания и возмущения, я всегда отвечал одинаково.
- Тяжело в учении, победим в бою - интерпретация слов А.В.Суворова и "Мёртвому сон не нужен", - слова неизвестного искусствоведа, потому что фразы "На том свете отоспитесь" они не понимали.
Прошло два дня, на третий поступили экстренные известия, которые принёс мальчишка, как наименее быстрый.
Мальчишка рассказал, что они заметили большой отряд воинов, два раза по десять, и с ними были ещё двое, которые не были воинами, наверное, это были мои дорогие родственники, или представители старшего вождя.
Они встретили посланца старшего вождя и были уже в курсе моих «художеств». Выслушав гонца, они долго совещались и ругались, пока, наконец, не пришли к какому-то общему решению. После чего, отправив гонца дальше к вождю, сами ускоренным темпом двинулись в нашу сторону.
То, что передал мальчишка, было интересно, но не очень информативно. Какое решение принял негритянский продотряд, было непонятно. Как в той сказке: «Казнить, нельзя помиловать!», или: «Казнить нельзя, помиловать!».
Я решил ждать развития событий и, надеясь на лучшее, готовиться к худшему.
Проинспектировав наши припасы и возможности дани, я выделил запас обезьяньего мяса, в качестве подарка, обнаружив при этом, что несколько обезьян было завялено практически в целом виде, при взгляде на которые есть мне, совершенно, расхотелось, и не только обезьян.
Но неграм это почему-то нравилось, что лишний раз подчёркивало их ненормальные гастрономические пристрастия, конечно, с точки зрения русского человека.
В итоге, запасы, предназначенные в качестве откупа, были отложены, упакованы и перенесены в нужное место. А я занялся подготовкой «горячей» встречи с представителями старшего вождя. Место для этого мы выбрали в излучине реки, нашли там подходящее, которое трудно было обойти. Справа от него протекала река, кишмя кишевшая добрыми крокодилами и другими опасными животными.
Слева от этого места простиралась бескрайняя саванна, по которой ходил грозным дозором прайд львов, время от времени приходивший на водопой, и бежать в ту сторону было очень опасно. Мы же всегда могли отступить обратно в деревню, подав сигнал опасности и дальше вести партизанскую борьбу, о которой я начитался в детстве.
Для начала я выкопал пару ловчих ям, на пути нашего отступления, замаскировав их, и отработал со своими воинами манёвр отступления, дав возможность одному из них «затупить» и свалиться в яму, о которой он знал.
С неграми, почему-то, работало только одно правило, они учились исключительно на своих ошибках, причём, повторяли их по несколько раз. Так что, мне поневоле приходилось быть жестоким с ними, по-другому они просто не понимали.
Иначе, я давно уже бы висел вверх тормашками на каком-нибудь баобабе и кормил грифов, а может быть, даже повторил бы снова свой подвиг и закончил жизнь в котле, и мой мозг из черепа с удовольствием высосала какая-нибудь Мапуту.
Но пока я понемногу справлялся, хоть и не без проблем. На следующий день прибежала девчонка и, громко дыша от сбившегося дыхания, рассказала, что продотряд движется в нашу сторону ускоренным маршем и не позже, чем через полдня, будет у нас.
Отослав девчонку, я повёл свой отряд к месту переговоров, или битвы, это как фишка ляжет. Нагрузившись продуктами и оружием, мы пошли в бой.
Нас было восемь, я и семь моих воинов. Наш разведчик, как я и предполагал, предпочёл спрятаться, а потом говорить, как он сильно спешил к нам на помощь, но боялся быть пойманным и ослабить нас. В общем, примерно в таком духе. К их лживым рассказам, замешанным на выдумках и выдаче желаемого за действительное, я давно уже привык и не воспринимал всерьёз.
Всерьёз я воспринимал лишь личную преданность и взаимовыгодное сотрудничество, которого, пока, особо не наблюдалось. Ну да, лиха беда начало. С чего-то надо было начинать!
Прибыв на место, я оставил трёх воинов в качестве почётного караула и носильщиков подарков, а остальным, вооружённым луками, велел спрятаться поблизости.
В принципе, они уже умели прятаться, но я пошёл ещё дальше и заставил их натереться пылью и увешаться веточками растений, произраставших в этой местности. Так что, увидеть теперь их было практически невозможно. Распределившись, мы остались ждать. Девчонка не обманула, и в указанное ей время вдалеке появилась группа людей. Нашего разведчика, как и следовало ожидать, нигде не было видно.
Я и не скрывался, поставив возле себя шест с навершием из черепа льва, вместо бунчука, на котором трепыхался на ветру его же собственный засушенный хвост, с пушистой кисточкой на конце. Получилось очень внушительно, ну с точки зрения местных.
Продотряд заметил меня издалека и убыстрил шаг. Я надел на голову крокодилий череп со всеми зубами, тут же ощутив его изрядную тяжесть. Стараясь держать голову прямо и не сгибать шею под весом черепа, я смотрел сквозь его пустые глазницы на приближающихся воинов.
В руках у меня был щит, уже не обмазанный глиной, а обтянутый толстой крокодильей кожей, почти в мой рост. Но он был лёгким, за счёт переплетённых веток, составляющих его основу.
В другой руке у меня была верная дубина, с уже сломанными грозными шипами африканской акации. Хопеш, как и мачете, висел у меня сзади на волосяном поясе, любезно связанном для меня Мапутой, после моих долгих объяснений и одного слабого подзатыльника.
В общем, я был готов, как, наверное, и мои воины, вооружённые копьями и щитами, но уже попроще, не из крокодильей кожи, а обмазанными глиной, ну да, они и крокодилов не валили в одиночку.
Отряд понял, что я их встречаю открыто и, перераспределившись, выдвинул из своих рядов главарей. Остальные стояли сзади и по бокам. Среди воинов было немало лучников и меня это огорчало. А то придётся бежать, а щит со спины возьми, да соскочи. И что я тогда буду делать?
Двое главных, встав напротив меня, стали говорить, настороженно глядя на крокодилий череп, не веря, тот ли человек стоит перед ними, или не тот, а лишь притворяется тем. Диалог начался.
- Кто ты, прячущий своё лицо под костяной маской, - начал небольшого роста, но очень толстый негр.
- Я младший вождь селения, которое находится за моей спиной.
- Мы не верим тебе, Балон (Это было моё прежнее имя.. ага, хорошее, правда?).
Пришлось снять маску. Посмотрев на меня, они разразились удивлёнными воплями и уже с меньшим недоверием стали дальше расспрашивать меня.
- Младший брат нашего старшего вождя, мы видим твоё лицо, но всё равно не верим тебе, ты переродился и стал сумасшедшим. В тебя вселился злой дух! Ты Ваалон!
- Нет во мне никакого духа, - ответил я (за исключением русского, но он очень добрый, а не злой, бестолковые вы негры, да и Русью тут не пахнет), - подумал про себя я и продолжил.
- Три дня и три ночи боролся я с отравлением несвежим человеческим мясом и победил болезнь, но в борьбе потерял часть памяти и ослабел. Но я готов поддерживать старшего вождя во всех его делах, и в знак моих добрых намерений, я сам принёс ему дары и ежегодную дань, чтобы усладить его взыскательный вкус этим мясом и наполнить животы его поданных этими вкусными и свежими продуктами.
Возникла пауза и главные переговорщики удалились на переговоры, отойдя далеко в сторону. Их воины с нездоровым любопытством косились на мясо, очевидно, сдерживаясь, чтобы не попробовать его сейчас же. Но покосившись уже на откровенно дерущихся между собой предводителей, пока воздержались, застыв неподвижными чёрными статуями, не давая воли своим эмоциям.
Вскоре перебранка вождей отряда закончилась общим решением, подтверждённым и закреплённым двумя синяками, поставленными в пылу спора и толстяк, в сопровождении второго негра, направился ко мне, чтобы огласить приговор.
- Младший вождь, твоя предусмотрительность похвальна, и мы примем и дары и дань, но старший вождь, с прискорбием узнав о твоём состоянии, решил сместить тебя и заменить на другого младшего брата, который стоит возле меня и готов принять под своё покровительство твою деревню.
- Кроме того, я не вижу здесь молоденьких девственниц, которые должны уже подрасти и быть направлены старшему вождю, в обмен на серьёзных женщин, исполнивших свой долг перед ним и вызвавших его неудовольствие своими многочисленными детьми.
- О, как всё запущено, - подумал я. Он что там, двучлен что ли, всё девочек ему подавай, или девушек, но обязательно девственных. Видать здоровья много, и всё оно сосредоточено в одном общеизвестном месте.
- Увы, таких у нас, к сожалению, нет, все половозрелые были отправлены в прошлый раз, остались лишь пожилые и совсем юные, - ответил я, скорбно сморщив свою черную рожу.
- Ты врёшь, негодяй! – и толстый сосисочный палец в обвиняющем жесте уткнулся в меня, на расстоянии в два метра.
- Воины, взять его, - последовал следующий приказ, от которого по лицу второго вождя поневоле расплылась довольная улыбка. Он - то и умер первым, двуличный и неизвестный мой младший брат (Подозреваю, что таких братьев у меня было как гиен не резаных).
Услышав недвусмысленный приказ, говоривший о том, что мои дни сочтены, я сделал длинный прыжок и с размаху опустил свою дубину на бестолковую голову гостя.
Его голова и моя дубина треснули одновременно, но он потерял свою голову, а я... я, всего лишь, дубину! Отшвырнув её в сторону одного из воинов, я выхватил из волосяной петли свой, любовно очищенный и заострённый, хопеш и ударил им толстого.
Удар пришёлся на грудную клетку, проломив её и попутно сломав правую руку, которой он прикрывался. Ближайший воин ткнул меня своим длинным копьём, намереваясь проткнуть насквозь, но щит не подвёл, и оно застряло в нём.
Это стоило ему жизни. Выдернув из щита довольно неплохое копьё, я взял его в руку, а щит перекинул за спину и дал дёру, вслед за своими тремя воинами, которые сбежали, как только я прыгнул на вождей отряда. Манёвр отступления был проделан правильно, и никто не свалился в ловчую яму, за исключением меня, но я успел впопыхах её не "спалить", удержавшись на самом краю замаскированной ловушки.
В яму я чуть не свалился из-за того, что совершал манёвр уклонения от стрел, которые все летели ко мне, игнорируя моих сбежавших ранее воинов. Оглянувшись, я увидел, что все воины вражеского отряда, бросив стрелять из луков, ринулись за нами в погоню и вскоре были по заслугам вознаграждены.
В две ловчие ямы свалилось пятеро из них, и их крики, наполненные болью, разнеслись далеко вокруг, а потом битва закипела с новой силой. Вокруг меня засвистели стрелы, но уже в обратную сторону, их жертвой стало ещё пять врагов, с различной степенью тяжести ранений.
В итоге, к нашему строю, ощетинившемуся копьями и щитами, добежало только десять, остальные либо выли из ям, либо выли на земле, корчась от боли, доставляемой воткнутыми стрелами.
Но преимущества мы, всё же, не смогли получить. Нас было семь, их десять. У нас были щиты, у них хорошие копья и топоры. Они были больше по телосложению, мы были хлипче, но зато, тренированные, и это был паритет, но мы и так сделали всё, что могли.
- Потому что мы БАНДА, - закричал я.
- Ваалон, - закричали остальные, и мы сцепились во встречной атаке.
Отбив щитом копьё, я всадил своё в грудь нападающего воина. Не став его вытаскивать, выхватил хопеш и раздробил голову другому. Отбил ещё одно копьё и проломил грудную клетку третьему воину.
Следующим оказался предводитель отряда, мощный и уже немолодой негр, с жестокими чёрными глазами и налитыми кровью белками глаз. Швырнув копьё, которое пробило мой щит насквозь и застряло в нём, он выхватил боевой топор и бросился на меня, осыпая ударами мой щит, который я был вынужден отбросить.
- Банда, - орал он, поставив меня в тупик. А что же тогда должен был орать я?
- Хурра, - завопил я и, в свою очередь, стал бить его. Воздух тяжело свистел от проносившихся мимо нас ударов топором и хопешем. Мы оба танцевали замысловатый танец смерти, пытаясь угадать движение соперника и, предвосхищая его, нанести удар, который мог оказаться решающим.
Все остальные замерли, бросив сражаться между собой и наблюдая, чем закончится наша битва и, соответственно, чья это будет победа. Я не обольщался, пропустив удар, я буду повержен, и меня тут же добьют, а потом торжественно съедят.
Эта последняя мысль неожиданно придала мне дополнительных сил и ненависти к врагу, позволяя убыстрить движения. Немолодой воин уже не успевал за мной, несмотря на своё мощное телосложение, и пропустил первый удар.
Мой хопеш впился ему в левое плечо, раздробив его. Покачнувшись назад, воин застыл и обломок белой кости, прорвав кожу и мясо, вызвал целый поток кровотечения, но жалеть врага мне было некогда, и я нанёс следующий удар, по его грудной клетке.
От удара, пробившего грудь, могучий воин покачнулся и упал на спину, громко хрипя пузырьками крови, выступившими на его губах.
- Хрррргрр, - завопили мои воины и бросились на неудачников, а те, побросав мешавшее им оружие, стали убегать с поля боя, оставляя своих раненых товарищей, но умудрились подхватить ещё живого толстяка и утащить его с собой.
Из всего отряда нападающих осталось пять выживших воинов, с вождём, посмевшим обвинить меня в чёрной лжи.
- «Да отсохнет его лживый чёрный язык, этого сына скунса и пустынного скорпиона. Да будет вечно мучиться в саванне его чёрная душа», - проорал я и приступил к осмотру трофеев, выпавших из бежавших воинов.
Трофеи были, несомненно, богатые, и составляли двадцать неплохих копий. Одно очень хорошее, которое я забрал у трупа убитого мною вождя и оставил себе. Боевой топор предводителя воинов, который я тоже оставил себе, штук десять луков, вместе с колчанами стрел для них.
Боевые ножи, два из которых я также забрал, полотняная накидка второго вождя, из которой я собирался сшить шорты и трусы, и ещё материя. Походная утварь, вроде котелков, огнива, кресала с трутом и нескольких неплохих кожаных поясов, с ременными петлями для оружия.
Выбрав самый приличный пояс, я нацепил его и развесил на нем оружие. Справа я поместил мой верный хопеш, слева - приобретённый боевой топор.
На грудь я повесил перевязь с ножами, которые условно можно было назвать метательными, они были абсолютно вычурной формы, с тремя разнонаправленными изогнутыми лезвиями, сзади висел мачете. В руках у меня были щит и копьё, крокодилий череп я надевать не стал.
Всех тяжелораненых врагов мы стащили к реке и, выманив пару крокодилов на эту наживку, тут же их убили. Остальные трупы мы также закинули в жёлтые воды реки.
Были ещё и пленные, целых семь человек, каждый из которых был ранен. Но людей у меня было мало, и я надеялся перевоспитать этих, а то работать на полях некому. Рабов у меня не было, так что сгодятся и эти, вдруг им понравится у нас жить.
Незаметно к нам пристроился и наш пропавший лазутчик, которого я увидел уже непосредственно перед деревней. Послушав его лживое лепетание о том, что он сбил в кровь все ноги, пытаясь нас догнать, я выбил из его рук копьё, а потом провёл над ним экзекуцию. Двое других воинов держали его за ноги, подняв их на уровень моих глаз. Внимательно рассмотрев их, я понял, что негр врёт, как я с самого начала и думал. И на его ногах, кроме старых мозолей, похожих на дубовую кору, больше ничего и не было.
Но это мы сейчас поправим, и древком шеста я стал бить его по ступням. Упарившись, но, так и не добившись появления крови, я счёл наказание за лживый язык достаточным, и воины отпустили его.
Тот не мог стоять, а только плакал, стеная, что его не так поняли, на что получил удар в голову, прикусил язык и тут же заткнулся. Дальше мы пошли в молчании, а лживый лазутчик догонял нас, передвигаясь на четвереньках, и ещё тянул на себе груз крокодильей кожи, привязанный к его спине.
Предателей вообще надо изгонять, или убивать, но человеческого ресурса у меня было мало, да и они тут все такие, так что, работаем с тем, что имеем.
Возвращение нашего отряда получилось триумфальным, плюс свежее крокодилье мясо основательно улучшило настроение всех жителей. Пленные были изрядно удивлены происходящим, а особенно, необычным видом деревенских хижин и стали удивлённо перешёптываться между собой.
А потом я совершил глупость, с точки зрения обычного негра того времени. Я стал лечить раненых, нет не только своих, которым оказал помощь в первую очередь. Я стал лечить и пленных, фиксируя переломы, вправляя вывихи, обворачивая им лечебными листьями раны, останавливая кровь и проводя другие доступные манипуляции. Делал я это достаточно профессионально, отчего раненые сразу почувствовали лечебный эффект.
Это вызвало удивление у всех, и не только у раненых, а потом я произнёс речь о том, что мы все одного племени и цвета крови, и название у нашего племени общее – БАНДА.
Ну и дальше стал им заливать о мире, дружбе, только через подзатыльники, и о жвачке «Педро», вместо которой у нас было обезьянье мясо. Речь удалась, но слов в их языке было мало, и не весь смысл моей речи дошёл до их недалёких умов, но поняли они меня, я надеюсь, как надо, так что, цель, я считаю, была достигнута.
Приближался сезон дождей, и второго отряда можно было ждать только через полгода. Пока... остатки этого отряда доберутся до старшего вождя, пока... он соберёт воинов, которые не сильно будут готовы идти на сумасшедшего вождя, который вдвое меньшими силами разбил их отряд, там уже и дожди польют.
Мне же нравилось, что я был вооружён и очень опасен, и теперь следовало расширять свою убогую деревню, а то, действительно, силен, могуч, гоняю стаи туч, а ни одной нормальной женщины рядом нет, ужас просто!
Вечером мы попрыгали вокруг костра, гнусавя разными голосами ритмичную песню, слова которой сами собой всплывали у меня в голове. Разожгли огромный костёр и зажарили для племени здорового бабуина, а для меня, не менее здорового, крокодила.
Но некоторые мои соплеменники заглядывались на пленных негров, оценивая их упитанность и, наверное, прикидывая, какая часть их тела наиболее вкусна.
Наплясавшись и наевшись, я отправил пленников в "зиндан", специально выкопанный для такого дела и накрытый сверху деревянной решёткой. Выставив часового, сам я тоже решил "прикорнуть" неподалеку, а то, мало ли что. Проснусь поутру, а там, либо пленных уж нет, потому что сбежали, пользуясь халатностью охраны, объевшейся в честь великой победы, либо остались от них одни рожки да ножки, что в переносном смысле было абсолютно верным.
Но, слава Богу, всё обошлось, или слава Аллаху, потому что Дарфурский султанат был ближе всего, и мусульманство проникало всё сильнее, но поутру все пленные были живы и даже стали поправляться.
Глава 5 Приобретая - расширяй.
С этого дня я стал обрабатывать пленных, чтобы они приняли мою... нет, не веру... сторону. Кормили их хорошо, раны я лечил, отчего на меня даже обижались местные, но я и их смог успокоить, выдернув несколько больных зубов у желающих.
Дальше пошла текучка и через две недели все семь воинов приняли моё предложение остаться. Оружие мы им пока не дали, но сытная кормёжка и просторные хижины им понравились. В основном, они работали на полях, но через две недели уже начали заниматься тренировками с моими восемью воинами, но я всё равно за ними приглядывал, а по ночам Мапуту, по-прежнему, сидела у очага, охраняя мой сон.
Время от времени, я приглашал к себе то одну, то другую женщину, но не испытывал к ним ничего. Вот и получалось, что всё моё будущее зависело только от моих потребностей и желаний. Возвратиться в свой мир не было никакой возможности. Искать европейцев, чтобы попасть в полу рабство, ради еды и общества, которое будет ко мне относиться как слуге, мне вообще не хотелось.
Оставалось лишь одно, развивать себя и окружающих, делая их добрее, человечнее и умнее..., ну это я шучу. Это и в развитых странах не срабатывает, а здесь тем более. Так что, буду строить здесь тиранию, или деспотию, самого чёрного разлива.
Воины, захваченные в плен, выдали мне немного информации, так как жили в большом селении и получали относительно свежие новости отовсюду. В принципе, я уже и так обо всем догадывался, но всё же.
От них я узнал, что на северо-востоке от нас лежал Дарфурский султанат, а далеко на западе - Камерун, давно захваченный немцами. На юго-западе, в густых джунглях Конго, хозяйничали бельгийцы. На востоке и юге были французы и британцы. Но сюда ещё никто не добрался, так что моей чёрной душе пока можно было спать спокойно.
Через несколько дней должен был начаться сезон дождей, и атаки на своё селение я не ожидал, но мало ли что. И я, на всякий случай, разослал по опасным направлениям подростков, вручив им примитивные дубины и ножи, захваченные в бою. Создал из них два патруля, по два человека каждый, и ещё, дополнительно к ним, наблюдательный пост, где дежурили двое, сидя на высоком баобабе, что называется, на танкоопасном направлении.
В одном из этих патрулей была и та худая быстроногая девочка, что предупредила нас в прошлый раз. Звали её Нбенге, она приходилась внучкой старухе Мапуте, ежедневно сторожившей мой сон.
По закону подлости, а он, в отличие от многих других законов, работает всегда, мне посчастливилось вторично встретить людей старшего вождя, и это за такой короткий промежуток времени.
Я, конечно, обрадовался, но всё же, проявление такого внимания к моей скромной персоне, в ранге младшего вождя, от старшего вождя посчитал несколько пристальным. И с удовольствием отказался бы от лишних упоминаний о моей чёрной личности, но, видимо, у старшего вождя были свои планы на меня, и он хотел, как можно скорее, поделиться ими со мной, отчего повторно направил в моё селение усиленный отряд воинов.
А ведь был ещё и главный вождь племени банда, так что мне надо было готовить много, много подарков для "дорогих" гостей. И я сейчас усиленно думал, напрягая свою голову, усыпанную мелкими чёрными кудряшками, как бы так встретить гостей, чтобы они умылись своей кровью и надолго забыли дорогу сюда.
Весть об отряде опять принесла быстроногая девчонка Нбенге и, тараторя, выложила мне всю доступную ей информацию. Отряд был большим, не меньше пятидесяти человек и вёл его кто-то из помощников старшего вождя. Заметили они отряд издалека, и Нбенге сразу бросилась сюда, а остальные мальчишки начали отступать, не выпуская отряд из вида. Вообще, я много времени уделял подросткам.
Учил их считать, обращаться с оружием, делать хижины и постоянно защищал их от взрослых. Когда надо, подкармливал, а иногда рассказывал сказки, слушая которые, дети замирали, широко открыв рот.
Особенно им нравилась сказка "О хозяйке чёрной горы и её чёрном кузнеце" и про Бабу-Ягу, что питается исключительно детьми. Как завороженные, они слушали, испуганно блестя чёрными глазёнками, а потом боялись расходиться, и поэтому всей толпой шли к моей хижине, засыпая рядом с ней, возле костра.
Дети платили мне личной преданностью, были готовы выполнять все мои приказы, и, в отличие от взрослых, ничего не боялись. Вот и сейчас, вместо того, чтобы спрятаться или убежать, двое мальчишек остались дальше следить за чужим отрядом. Времени было мало, часа три - четыре. Сезон дождей должен был начаться в любое время, и старший вождь решил рискнуть, чтобы наказать строптивого младшего вождя, уничтожившего его отряд.
Я поднял тревогу. Всё селение засуетилось и стало собирать вещи, чтобы бежать с ними в саванну и прятаться. Но мне были нужны все люди и, собрав всех на небольшом пятачке, я двинул речь, объяснив, что если мы не дадим отпор врагу, то будем уничтожены без всякой жалости, а кто не будет сразу убит, тот потом умрёт от голода.
Никаких иллюзий я на этот счёт не питал, и был уверен, что отряд послан с одной целью, захватить и уничтожить селение и забрать всё, что представляло хоть какую-то ценность. Негры были очень жестоки друг к другу, хлеще европейцев, так что, всё было предсказуемо. Но чем, чем нам было обороняться? Воинов было всего восемь, да плюс бывшие пленные, которым полностью нельзя было доверять.
Оружие было, но женщины копья и не понесут. На выручку пришёл запас дротиков, которые я изготовил от нечего делать, наблюдая за пленными, чтобы впустую не убивать время. Были у нас ещё пращи, сделанные из крокодильей и львиной кожи.
Это простейшее оружие, используемое с древних времён, сейчас было более, чем актуально. Пращей было штук тридцать, и я раздал их всем желающим, из числа подростков, женщин и стариков, а остальных отправил спасаться в саванну.
Встретить вражеский отряд я решил перед деревней, чтобы не спугнуть и дать им возможность считать себя умными и умелыми воинами. Наверняка, они были настороже и знали, что и где произошло с предшествующим отрядом.
Прибежавшие подростки рассказали, что скоро, примерно через полчаса, чернокожий отряд будет здесь. Но мы были уже готовы к встрече. Для имитации и обозначения жизни в ничего не подозревающей деревне, я оставил на улице несколько стариков и женщин с малыми детьми.
Женщины ругались, дети вопили и гонялись друг за другом, а мы ждали, спрятавшись между домами. Для ведения боевых действий, своих подчиненных я выстроил в две линии. В первой были бывшие пленные, во второй - мои старые воины. Ну а сзади, пращники, которые до сих пор ползали по земле в поисках увесистых камней.
Вскоре появились и вражеские чернокожие воины, передвигавшиеся сначала украдкой, а потом, увидев мирное селение, уже не скрываясь, бросились вперёд. По моей команде, все пращники заняли боевые позиции и принялись стрелять.
Камни засвистели с разных сторон, вздымая облачка пыли и улетая, словно пули, в молоко, или растворяясь в безбрежной синеве неба, практически не нанося никакого вреда атакующим.
Но, через пару минут, мои горе-воины пристрелялись и стали попадать по ногам и головам врагов. Однако, те продолжали бежать вперед, закрываясь, при этом, щитами. Тем не менее, парочку воинов, с разбитыми в кровь головами, они успели потерять, пока добежали до первой линии обороны.
По моей команде, первая линия обороняющихся встала с земли и метнула в наступающих дротики. Эти действия были более удачными, чем у пращников, и хоть большинство дротиков застряло в щитах, два из них, всё-таки, смогли поразить цель.
Один пробил горло высокому негру, заставив его рухнуть на ходу и булькая кровью, схватиться за дротик. Второй попал в бедро еще одному атакующему. И тут, что было закономерно, один из семерых воинов, из числа бывших пленных, решил перебежать на сторону врага.
Громко крича, чтобы его не убивали, называя своё имя и место в предыдущем отряде, он побежал навстречу врагам, но был нашпигован стрелами и умер, так и не добежав.
Остальные, поняв, что прощения не будет, откатились, по моей команде, назад, убегая с яростью обречённых. Я же был только рад бесславной гибели предателя и отдал приказ открыть огонь из луков, и на метание дротиков и камней.
Взяв в правую руку плохо сбалансированный, но тяжёлый дротик, с наконечником из крокодильего зуба, я с силой метнул его в сторону одного из воинов. От удара моим дротиком его отбросило назад, отчего щит накренился в сторону, показав незащищённый бок, в который сразу впились две стрелы. Заверещав дурным голосом, воин рухнул на колени, пытаясь спрятаться за щитом, но был безжалостно отброшен в сторону бегущим следом за ним соплеменником.
Дикая стрельба, из всего имеющегося оружия, продолжалась не больше двух минут, а потери противника составили всего пять человек. Подав команду и крепко обхватив копьё руками, я бросился в атаку.
Мы не бежали сломя голову, а шли одним строем, сомкнув щиты и выставив вперед копья, хотя нас и было - то немного, всего пятнадцать. Задолго до боя, я постоянно гонял своих негров, пытаясь заставить их повторить строй, в котором ходили ещё древнегреческие фаланги.
С тех древних пор ничего не поменялась, и битва, с помощью холодного оружия, оставалась неизменной, как и всё воинское искусство. Стратегия менялась, а тактика всегда была однообразной. Всё уже было придумано до нас. Нужно было только покопаться в памяти, да вспомнить цветные картинки из учебника истории.
Ну и конечно, всем создателям игры "Рим - Total War", отдельное спасибо.
Наша примитивная фаланга, быстрой поступью, врубилась в их нестройные ряды и сразу унесла три жизни, отправив их вечно отдыхать. Дальше пошла рубка, но их копья натыкались на наши щиты, а мы пользовались любой возможностью, чтобы нанести удары своими.
Но, к сожалению, у нас были не двухметровые копья и не железные щиты, поэтому, отягощённые воткнутыми чужими копьями, щиты мы были вынуждены отбросить, и закипела рукопашная битва. Я вёл тщательный подсчёт потерь противника, и по ним выходило, что мы уже вывели из строя треть всего наступающего отряда, а битва была еще в самом разгаре. Пришлось включить героизм и ярость обречённого.
Один из моих метких ударов застал врасплох противника, и листовидное копьё впилось ему в живот и, намотав на себя кишки, было выдернуто мною обратно. Не обращая больше на него внимание, я оттолкнул щитом следующего и ударил в неприкрытый бок другого, пронзив его насквозь, после этого копьё пришлось оставить в убитом, потому что в общей свалке им сражаться было уже неудобно.
Держа в левой руке щит, я взял хопеш в правую, и стал им наносить удары следующему воину. Разбив щит, я отбил его удар ножом и раскроил ему голову.
Со следующими двумя произошло то же самое, а потом я вырвался из общей схватки и оказался один перед пятёркой воинов и их предводителем. Это был среднего возраста негр, с чёрной, антрацитовой кожей, среднего роста, но с длинными, как у обезьяны, руками.
Увидев меня, они подняли копья и бросились в атаку, защищая своего вождя. Силы, явно, были не равны, а у меня ещё и копья не было, но зато, у этой пятёрки не было щитов, хотя на поясе у каждого висел меч. Может, в стрессовом состоянии голова работает по-другому, но я вспомнил, что у меня есть очень своеобразные метательные ножи и, откинув хопеш и щит, я сорвал с груди оба ножа и, один за другим, отправил их в полёт.
Слово ножи, для этого творчества чёрных кузнецов, не в полной мере отражает их суть. Представьте себе рукоятку, на которой расположено одно лезвие, с тремя крюками, каждый из которых смотрит в противоположную сторону от двух других, вот это и будет африканский метательный нож.
Сделав по одному обороту, ножи впились в грудь наступающих воинов, выбив их из рядов и бросив умирать на пыльную землю. Я еле успел подхватить брошенный хопеш и щит, как в него ударилось первое копьё одного из противников.
Копьё пробило щит и застряло в нём, а я пробил голову нападающему хопешем, отчего тот упал и больше не поднялся. Против меня остались всего двое, но я лишился щита, оставшись с хопешем, мачете и боевым топором. Копьё, занесенное надо мной, я смог схватить и выдернуть из рук воина, второе пришлось отбить в последний момент, а затем я сам стал атаковать противника, убыстрив темп схватки, сражаясь на пределе сил.
Удар, ещё удар. Воины обнажили против меня мечи, оказавшиеся интересной формы, как потом я узнал, они назывались кариссы, с листовидным концом и расширением перед самым остриём. Засвистел хопеш, в тон ему засвистели мечи, но двое воинов стали мешать друг другу и я этим воспользовался, приняв на хопеш, отбросил меч противника и ударил следующего.
Меч второго встретил мой хопеш в воздухе и, издав совсем не мелодичный звук, треснул пополам, развалившись на куски. Не ожидавший такого позора от меня, владелец меча, по инерции, стал заваливаться вперёд, где я его встретил мачете, выхваченным из-за пояса.
Глупо булькнув и выпучив глаза, воин смотрел на разрезанный живот, но мне уже было не до него. Вырвав из его ослабевшей руки меч, я встретил следующий удар от второго воина, который, подняв с земли вырванную из его рук кариссу, уже успел повернуться ко мне.
Мечи с жалобным визгом столкнулись, а я, прокрутившись вокруг своей оси, с зажатым в левой руке ножом, ударил воина в спину и, чтобы он не мучился, сразу ударил по шее кариссой. Не глядя на дело рук своих, опасаясь, что станет плохо в самый ненужный момент, я направился к предводителю воинов.
Сначала я хотел с ним поговорить, даже думал поглумиться над ним, но увидев, что он разматывает боевую плеть, а на поясе висит приличных размеров меч, что-то передумал расспрашивать его и о погоде, и о молодёжной моде.
Над моей головой просвистел боевой кнут, но я был готов к этому и отскочил подальше. Потом, не став затягивать и так уже изрядно затянувшийся бой, в котором непонятно на чьей стороне было преимущество, достал боевой топор и метнул его во врага. Тот успел отклониться, но не достаточно быстро, и топор впился ему в плечо. Подскочив, я отрубил его руку с боевым кнутом, напоминающим казачью нагайку, с вплетёнными в неё кусками свинца.
Из отрубленной руки фонтаном плеснула кровь, и всякие мысли о том, чтобы расспросить его, вылетели у меня из головы. Особенно после того, как я услышал, что он пытается наслать на меня проклятья, а я, хоть и был православным, но, всё-таки, не чужд суеверий, особенно в этом теле, и поэтому ударил его в горло мечом, тем самым заткнув готовые вырваться слова ему же в глотку.
На этом, собственно, битва и закончилась, десяток вражеских воинов, оставшихся в живых, бросились бежать, но наученный горьким опытом, я им такую возможность предоставлять не собирался и преградил путь, страшно крича и дико вращая вытаращенными в бешенстве глазами.
Так их сопротивление было подавлено, и они сдались на милость победителя. Мы их связали, из милосердия добив тяжелораненых. Затем собрали пленных и легкораненых, вместе с оружием, и отправились к нашим хижинам, чтобы допросить.
Допрашивать, я естественно, не умел, но негры из вражеского отряда особо и не скрывали информацию. Один удар по раненой ноге обрушил на меня просто ливень абсолютно не нужных подробностей жизни, как отряда, так и личной жизни старшего вождя.
Мои заготовки, типа: " Вы из какого подразделения? Кто командир? Сколько у вас было бойцов? Где расположены ваши танки?" полностью провалились. И я был вынужден выслушивать от всех воинов, одновременно, все события, произошедшие с ними.
Делали они это наперебой, стремясь выслужиться передо мной и спасти свои шкуры. Всего пленных у нас получилось семнадцать, из них половина были ранены. Всего, как оказалось, в отряде их было сорок семь. Двадцать человек мы убили, остальных взяли в плен.
Наши потери также были велики. Из пятнадцати воинов, в живых осталось одиннадцать, из них семеро были ранены. Плюнув на допрос, я занялся своими ранеными, провозившись с ними до вечера. Вскоре вернулись из саванны жители деревни и стали мне помогать ухаживать за ранеными. Правда, они отказались ухаживать за пленными, ну да я их не винил.
Мне же нужны были лазутчики, и не просто лазутчики, а из чужого лагеря, да, к тому же, рассказывающие всем, какой хороший вождь есть в малом селении, по имени Вааня, или Ваан, вариаций мои негры уже подобрали немало, и уже все позабыли, как меня звали раньше (каким-то Балоном).
В большом селении нужно было рассказать, что я могучий воин, на моей стороне сильные духи, а ещё я шаман и врачеватель. И вообще, покрыт густой и чёрной шелковистой шерстью, очень приятной на ощупь (вариант «белый и пушистый» здесь, по вполне понятным причинам, категорически не прокатывал), но при этом добрый и заботливый.
Короче, вот готовый старший вождь, и надо срочно за ним послать, чтобы он нас всех научил Родину любить, пусть она чёрная и неприглядная, как говорится: " Родина, пусть кричат, уродина, а она мне нравится, хоть и не красавица", - как пелось в одной известной песне.
Вот такие у меня были задумки, когда уже поздней ночью я стал оказывать медицинскую помощь пострадавшим. Конечно, я не хирург и даже не медик, а, всего лишь, недоучившийся фармацевт, с соответствующими знаниями. Но даже моих примитивных навыков оказывалось достаточно, чтобы справиться с большинством ран, полученных воинами. Одного спасти не удалось, у него началась гангрена, а ампутировать я не умел, остальные выжили.
Глава 6 Сезон дождей.
Через два дня начались тропические ливни, периодически накрывающие саванну густой пеленой дождя. Я впервые видел такое буйство природы, когда стена дождя была даже визуально плотной.
Река вздулась и вскоре вышла из берегов, захватывая попутно клочки суши, не нужные ей в остальное время. Хорошо что, несмотря на дождь, было относительно тепло, но шорты надо было поберечь, и я щеголял в одной набедренной повязке и кожаном поясе, с перевязью для ножей, висевшей на моей груди.
Точнее, там у меня уже было две перевязи, которые я закрепил крест - накрест, как патронташи у революционных матросов. В каждой было по два больших метательных ножа, которые, помимо чисто утилитарной функции, ещё попутно защищали мою грудь от стрел и копий.
Дождь размывал всё. Зато сезон дождей в этой части Африки длился недолго, около месяца. Так что, превратиться в водоплавающего негра мне не грозило. Наш зиндан залило и пленных мы переместили в хижины, делясь своим запасом продуктов, которых, благодаря мне, накопили немало. Особенно пленным понравились копчёные обезьяны, предназначенные им же, в качестве дани.
Земля раскисла, река бурлила неподалёку, унося с собой кучу мусора и трупы павших животных, которых не успевали съесть крокодилы. Зато теперь у меня была надежда на вылов рыбы. Хотя, чем её ловить, ни крючка, ни лески, и никто не умеет это делать. Вообще, деревня эта была самой унылой из всех, до моего появления здесь, что косвенно подтверждали и пленные, рассказывающие мне всё больше и больше информации.
Она располагалась вдали от больших селений, и так не очень густо покрывающих эту территорию, постоянно страдающую от набегов воинов Дарфурского султаната, охотников за рабами, и поэтому просто не успевавшая воспроизводится в достаточном количестве.
Селение было на положении заброшенного, сюда ссылали всех подряд, включая и меня "старого". Причём история его ссылки была чем-то похожа на мою, и тоже из-за женщин. Младший вождь, в теле которого я оказался, не поделил какую-то чернокожую красотку с одним из приближённых старшего вождя, сцепился с ним и убил его. За что и был сослан в это, бывшее убогим до меня, селение.
Людей здесь было мало, зато была рядом саванна, с множеством опасных хищников, не считая ядовитых змей и насекомых. Чуть дальше располагались джунгли, с ещё более гнусной репутацией. Так что, старший вождь полагал, что ссылая меня сюда, он убил сразу двух зайцев, и белого, и чёрного. И меня не убил, и сослал туда, где и без него кто-нибудь любимого родственника вскоре загрызёт или убьёт.
- И ведь у него почти это получилось, - вспомнил я своё отравление. Наверное, старший вождь специально отравил человека, а потом скормил его мне. Но я выжил. Точнее, выжил не я, собственно я, но не я. Тело негра выжило, а в него проник я, белый человек, и в прямом, и в переносном смысле. Захватил его и теперь пользуюсь, со страшной силой вынашиваю коварные планы по захвату власти над племенем, а потом и над всей Африкой.
Между делом я разобрал захваченные нами трофеи. Здесь были уже знакомые мне копья, с листовидным наконечником, различные ножи, луки и булавы, с кусками камня вместо навершия, и еще какая – то мелкая ерунда. Единственной ценностью были пять мечей, оказавшиеся бронзовыми, и один меч, отобранный мной у их предводителя, который был железным. Он назывался кариссой и попал к нам в племя из Судана, где были отменные оружейники.
Меч мне понравился, и я стал использовать его для улучшения навыков фехтования, периодически вступая в спарринг со своими воинами. Щит я отремонтировал, но на него нужна была кожа прочнее, чем крокодилья.
Дожди спровоцировали нашествие змей, которые норовили забраться в сухие хижины. Там они отлавливались, а потом жарились на костре внутри хижин. Это напоминало доставку пиццы, только платить не надо было, ну и готовить, конечно, самим приходилось.
Проходя по селению, я не редко слышал, как мои чернокожие поданные восхваляют моё сумасшествие, подарившее им такие прекрасные и сухие хижины. Ну а то, что я их практически заставлял это делать из-под палки, причём, в самом прямом смысле, они предпочитали не вспоминать.
Пленные давно перестали удивляться, только рассказывали, что после гибели первого отряда, в селении старшего вождя поползли слухи, что в меня вселился злой и сильный дух, и чтобы пресечь эти слухи и уничтожить меня, сюда и был направлен такой большой отряд.
У старшего вождя оставалась едва сотня воинов, и то, скорее всего, меньше, так что больше он рисковать не будет, и не будет направлять сюда воинов, особенно, после гибели второго отряда. То, что в меня вселился сильный дух, я знал и без них, но только то, что моя душа была душой белого человека, им знать не обязательно, а пока надо было осмыслить, что это мне давало и как этим следовало воспользоваться.
Я получил сигнал, что в реке, недалеко от нас, появились бегемоты. Сезон дождей уже подходил к концу. Вокруг разрослась трава, доходя мне до пояса, и начав расти там, где раньше её не было. Вот бегемоты и вылезли на берег, чтобы пожевать немного вкусной травы и размять свои тумбообразные ноги.
Такую гору мяса нельзя было упустить, а их кожа была ещё ценнее и отлично подошла бы нам на щиты, которые я планировал сделать сразу двух видов - вытянутые и круглые.
Все попавшие к нам воины почти выздоровели и согласились перейти на мою сторону. Таким образом, у меня стало двадцать семь воинов, ну и я, двадцать восьмой. Можно было поохотиться и на бегемота, который был очень осторожным и не менее опасным зверем, чем носорог.
Глава 7 Охота на бегемота.
Собрав всех воинов, мы отправились к реке, к месту, где были замечены бегемоты. Добравшись, я увидел шесть особей разновозрастных гигантов, медленно бродивших по брюхо в воде, время от времени погружаясь в неё и что-то там выискивая.
- Так, негры... всем искать следы бегемотов, - крикнул я и отправился вместе со всеми вдоль берега. Долгие поиски привели к ожидаемому результату. Меня позвал один из воинов, радостно кричавший и подпрыгивающий на месте, отчего его набедренная повязка развязалась, и всё его естество, отвисая в нужную сторону, также указывало на обнаруженные им следы.
Плюнув с досады на такое проявление срама, изрядно уже меня доставшее, я направился к нему, морщась от его радостного вида. Вообще, негры, абсолютно не стесняясь, щеголяли круглые сутки нагишом, а набедренные повязки надевали на бёдра исключительно для того, чтобы их никто не цапнул за эти самые места, причём нагишом ходили и мужчины и женщины.
Следы бегемотов выходили из реки, проходили по берегу и терялись в густых зарослях неизвестной мне травы, в которой были устроены широкие просеки и пролёжанные места.
С глубокомысленным видом, ничего не понимая в охоте, я прошёлся по ним, не зная, что предпринять. Бросил клич, с извечно русским вопросом: «Что делать?», дополнив его ещё и: «Как ловить?». Мне на помощь пришли сразу несколько негров, подробно рассказав, где какие тропы, для чего, и примерное время их прохождения бегемотами.
Разобравшись в этом вопросе, я прикинул общий план действий. Так, и что мы имеем, и кого. А имеем мы кучу охотников, никто из которых бегемотов не ловил. Про повадки бегемотов они, правда, знали. Они же мне и рассказали, что кормиться бегемоты, обычно, выходили по утрам. Нажевавшись сочной травы, отправлялись обратно в реку, где спокойно все переваривали и резвились дальше, в своё удовольствие.
Никого страшнее, чем они, в реке не было. Крокодилы их избегали, потому что полторы тонны веса, с четырьмя жёлтыми клыками, кого хочешь, заставят себя уважать. Так что, дураков в животном мире не было. Вот на суше проблемы у бегемотов были, и я собирался стать для них ещё одной. Другого выхода, кроме как копать ловчую яму, я не видел.
Копать яму надо было ночью. Вычислив, с помощью охотников, основную тропу, я сделал неприметные для бегемотов ориентиры, и мы ушли отсыпаться. Наступила ночь, собрав своих ленивцев, я отправился копать могилу для бегемота, ну не могилу, это я неправильно выразился, скорее, устанавливать мангал для жирных шашлыков.
Так как это была не баранина, то стоило основательно потрудиться, чтобы самим не стать закуской к пиву. А то бегемоты, они такие, не посмотрят, что мы с ними одной крови и цвета, и попробуют на клык. Прибыв на место и найдя ориентиры, по которым надо было копать, я отдал приказ и стал внимательно наблюдать за неграми. Взирая на копошащуюся черноту, во тьме ночной, я почувствовал, что что-то пошло не так.
Какое-то чувство неправильности происходящего посетило меня. Внимательно посмотрев на каждого работающего негра, я, наконец-то, понял, что меня беспокоило. А беспокоило меня то, что я привёл работать двадцать человек, а работало десять! Внимание, вопрос: – А где же все остальные? А остальные валялись в зарослях и самым бессовестным образом дрыхли, зная, что в темноте их не видно.
Но, таким темпом ловчую яму мы к утру не выкопаем. А потом будет картина Репина «Приплыли». И радостно галдящие бегемоты, неспешно идущие пожевать травки, вдруг обнаружат наглых человекообразных, которые роют им яму, на их же тропе.
Понятно, что бегемоты сразу бы и не поняли, что мы делаем и для чего. Но для их примитивного мозга это было и не нужно. Увидел чужого, или бей, или беги. А в их исполнении это было одно и то же. Полторы тонны мяса, пробежавшегося по тебе, оставят непередаваемые ощущения, если ты, конечно, выживешь.
А мои ленивцы, почему-то, этого... ну никак не хотели понять. Для их воспитания я подумывал использовать боевой кнут, отобранный у убитого мною предводителя отряда старшего вождя. Но раны, которые он наносил, были слишком серьёзными.
Стека у меня не было. Штакетиной - несерьёзно. Палка ломалась об их крепкие головы. Кулаки я и так об их морды все стесал. На выручку, как обычно, пришло верное копьё. Тупым концом древка копья я, по очереди, разбудил каждого ленивого негодяя, применив коронный удар под рёбра, и повёл своё ленивое стадо работать дальше.
Глядя на их недовольные, даже во тьме, рожи, я подумывал, как наладить железную дисциплину среди ленивых и вероломных представителей своего племени. Решение, к сожалению, было только одно – исключительно репрессивные меры, изредка подкреплённые вкусным кусочком чего-либо. Этим кусочком чего-либо были комфорт, вкусная еда, женщины и власть.
Но властью я не собирался делиться ни с кем. Дай только кому-нибудь попробовать, потом беды не оберёшься. Каждый захочет и себе кусочек. Власть, она цельная, и по кусочкам не раздаётся, так что здесь, как, наверное, в любом обществе, ей делиться не принято.
А вот ответственность..., этим я собирался поделиться с моими неграми в полном объёме, щедро, и с радостной улыбкой. Так, подгоняемые ударами моего копья и русским матом, который я ещё не забыл, а негры не понимали, но чувствовали, мы смогли выполнить задачу до наступления утра.
С первыми лучами солнца яма была выкопана, и мы приступили к её маскировке. Чтобы подбодрить уставших воинов, я временами громко восклицал, сколько мяса мы получим, как его будем жарить, парить и варить, щедро и эмоционально делясь всеми рецептами, которые знал.
Мои проникновенные рассказы о всяких вкусностях вызвали обильное слюноотделение у соплеменников и изрядно их замотивировали на дальнейшую работу. Тщательно замаскировав ловчую яму, мы спрятались, отойдя подальше от зарослей. Я бы не сильно удивился, если бы обнаружил, что, как минимум, половина моих воинов снова бессовестно спит.
Да я и сам очень хотел спать, но держался. Ибо, если не я, то кто?
Бегемоты, как назло, устроили неторопливые утренние процедуры, не собираясь идти кормиться. Видно, были не голодными или решали семейные проблемы. Наконец, ближе к обеду, они изволили вылезти на берег и спокойной походкой направились в сторону позднего завтрака. Впереди шёл самец, позади от него - две самки с детёнышами, последним шёл тоже самец, но более пожилой.
Не знаю, как и почему, но в ловушку угодил самый старый из бегемотов, тот, который шёл последним, остальные благополучно её миновали. Вот что значит, предсказуемость и приверженность одним и тем же маршрутам. Тонкие ветки, присыпанные сверху пылью и свежими листьями, под тяжестью гиганта провалились, и бегемот рухнул в яму на остро заточенные колья, установленные нами минувшей ночью.
Рёв раненого животного был слышен в деревне и разносился далеко по реке. Грифы, медленно кружившиеся в синем небе, вздрогнули от крика и, роняя на землю огромные капли своего помёта, унеслись далеко в сторону, усиленно работая широкими крыльями.
Лев, спящий далеко в саванне, вздрогнул и проснулся, насторожив уши в сторону рёва, шума и треска, издаваемого бегемотами, носившимися кругами вокруг несчастного. Поняв, кто издаёт столь громкий рёв, он увёл свой прайд дальше в саванну, чтобы не нарваться на неприятности.
Всё стадо бегемотов сначала помчалось на выручку, а осознав, что их родич попал в хитрую и смертельную ловушку, они взбесились и стали носиться кругами вокруг ямы, безжалостно втаптывая в африканскую землю всё, что попадалось им на пути.
Хорошо, что всех воинов я отвёл подальше, и сейчас сам, глядя на разъярённых гигантов, порадовался, что не надел в поход свои шорты, а только набедренную повязку, не мешающую мне выражать эмоции страха.
Другие же не стеснялись и даже посерели (аналог нашего – побелели) от страха, но вскочить и убежать никто не рискнул. Так все и лежали на земле, наблюдая, как носятся разъярённые животные.
Наконец, вожак вспомнил о своём родительском инстинкте и отправил самок с детёнышами к воде, а сам снова попытался помочь раненому сородичу, который постепенно умирал от ран. Колья пробили ему толстую шкуру и под огромным весом впивались все глубже, и помогать ему было бесполезно.
Осознав то, что он ничем не сможет помочь, вожак бросился опять искать убийц. Но мы хорошо спрятались. Наконец, он устал и, успокоившись, медленно побрёл к воде. Нам было нужно ещё время, чтобы разделать бегемота без проблем и ненужной суеты, а стадо могло в этом помешать, значит, его надо было отвадить от этого места.
Травы кругом выросло много, и нечего им здесь кормиться, пусть отправляются дальше по руслу, или вверх по течению. И я приступил к следующему действию. По моей команде, все лучники встали и открыли огонь по бегемоту. Болезненные попадания стрел по телу заставили его развернуться и снова побежать на нас. Но мы бросились врассыпную, а бегемот растерялся и не знал, за кем ему бежать.
Остановившись, каждый из лучников продолжил процесс и снова стал забрасывать стрелами могучее животное. Ещё пару раз бегемот бросался в атаку, но от него убегали, а он уже изрядно устал, чтобы носиться с такой же скоростью, как и в начале охоты.
Поняв, что это бесполезно, и получив два десятка мелких, но болезненных ран, он повернул к реке и, забравшись туда, немедленно увёл своё стадо дальше вниз по её течению, чтобы уберечь от опасности. Снова вернулись грифы и, медленно кружа в синем небе, посматривали на агонизирующего бегемота, с нетерпением перекрикиваясь мерзкими голосами со своими сородичами.
Подошли и мы. Никто в яму лезть не хотел, опасаясь раненого, но ещё живого бегемота. У меня была мысль кинуть туда самого непослушного, и я даже назначил такого, грозно сверкая глазами и от души матерясь. В знак серьёзности намерений, я толкал остриём своего копья назначенного, недвусмысленно подталкивая его к яме. Несчастный упал на колени и стал упрашивать меня плаксивым голосом.
Подойдя к нему, я опустил свою грязную пятку на его, не менее грязную, голову и грозным голосом прорычал:
- Теперь твоя жизнь принадлежит мне, и если ты предашь меня, то... да сожрут тебя бегемоты, а твою душу склюют беспощадные падальщики.
К слову сказать, назначенный мною негр был из числа последних пленных. Из десяти воинов, что у меня были изначально, осталось всего шесть, остальные были из числа пленных. Так что, жалеть их мне не было никакого смысла, я их и не жалел.
А вот запугать надо было. Среди жителей моего селения, а теперь и среди жителей другого большого селения, ходил слух, что я сумасшедший, а моё тело захватил злой дух. Да и мои знания медицины, охоты и всего остального, не могли появиться у обычного негра из рабовладельческого общества.
И чтобы не быть уничтоженным своими подданными, мне надо было, как минимум, запугивать их, так что сейчас я работал на свой имидж жестокого и безжалостного вождя. Но зато, грозного и удачливого, а с таким все хотят дружить и подчиняться такому легче, чем доброму и безвольному.
Между тем, бегемот затихал, а время шло, и по-прежнему никто не хотел рисковать, тогда я быстро спрыгнул в яму на спину бегемоту, добавив ему ещё свой вес, отчего он только глубже распорол себе брюхо, и этим я окончательно добил его.
Ударив, для верности, ему в глаз копьём, я добил его и вылез из ямы, после чего туда спустились воины и начали разделку туши. Это были уже технические вопросы, и я направился в деревню, чтобы всем рассказать, какие мы сильные и могучие. Вернее, один я. Скромность сейчас была не во благо, а верная дорога к гибели.
Отправив всех свободных оказывать помощь в разделывании мяса, включая и детей, я сел к огню отдыхать, а потом завалился спать в хижину, проснувшись лишь от того, что мой нос почувствовал чудный запах жареного мяса.
Бегемота мы ели несколько дней, и все жители деревни ходили с опухшими от переедания животами. Не все, кстати, ели мясо жареным, очень многие не могли или не хотели себе это позволить, по причине очень малого количества сухих дров, лени и отсутствия поблизости леса. Мне было всё равно, и я наслаждался чудным шашлычком.
Через пару дней закончился сезон дождей, длившийся чуть больше месяца, за который мы не бедствовали, а питались почти исключительно мясом. Хорошо, когда во главе племени стоит мудрый и сильный вождь, о чём я неустанно повторял каждый раз, когда собирал своё племя для постановки задач на день.
Надо же формировать свой имидж и продвигать его в массы. Да и пора уже захватывать более крупное селение и насаждать там свою власть, как избранного. В этом мне должны были помочь жители моей деревни. Список помощников я уже составил.
К захвату надо было основательно подготовиться, и я принялся снова делать новые щиты из кожи бегемота и тренировать своих воинов. Но появились ещё проблемы, с которыми надо было разобраться.
Как только наши пленные перестали быть пленными, сразу проявились другие проблемы, старые, как наш мир, и такие же серьёзные. Количество половозрелых мужчин резко увеличилось, а вот количество женщин только уменьшалось.
Кто-то умер от неудачных родов, кто-то от болезни, ну а многие были так потасканы тяжёлой и суровой жизнью и многочисленными беременностями, что уже не могли удовлетворить сексуальные аппетиты молодых негров, которые, к тому же, очень хорошо питались, благодаря охоте и моим запасам.
И эта проблема встала очень остро к концу сезона дождей.
Когда эйфория от победы над бегемотом схлынула, а вместе с ней и закончилось его мясо, я обратил внимание, что почти у всех животы вернулись в своё прежнее состояние, не отягощенные обильной пищей, а у одной из девочек, у которой даже грудь не выросла, наоборот начал увеличиваться.
Сначала я не обращал внимания на подобные метаморфозы, а потом заметил, что у неё стала увеличиваться потихоньку и грудь. Узнав у её матери, сколько ей лет и отходит ли у неё уже кровь, я понял, что девочка беременна.
Конечно, девочки раньше прогрессируют, но педофилы мне здесь были не нужны. Ранние роды, ранняя смерть, и так далее. Пришлось всех опрашивать и допрашивать. Вскоре виновник был найден, им оказался один из местных парней, который наплёл девочке что-то с три короба и удовлетворил свой половой инстинкт. Результат был, что называется, налицо.
Никто не собирался жениться, никто не спрашивал согласия, никто и ничего. А я здесь и закон и вождь, в одном лице. Если хотят, пусть в саванне ловят кого-нибудь и с ними там сексом занимаются, а мне здесь этого не надо.
Тюрьмы здесь не было, каждый мужчина был на счету, но беспредел - это беспредел, его надо давить в зародыше, пока он не укрепился и не покрылся гнилым мхом. Но убивать было нельзя, надо было показательно наказать, чтобы другим неповадно было. И конечно, искать в наше селение женщин, иначе проблема уйдёт в глубину.
Решение пришло с неожиданной стороны. Я вспомнил, как наш старшина в учебке вызывал на спарринг самых наглых солдат, которые считали себя сильными, и, надев боксёрские перчатки, уделывал их по всем правилам и без взаимных претензий.
Перчаток у меня не было, поэтому я использовал оружие и вызвал в круг этого воина. Ну а так как я - представитель закона, а закон всегда сильнее, то ему я вручил старый, потрёпанный щит и сломанное копьё, а сам вооружился топором и щитом, чтобы было уж всё по-честному.
Бой долго не продлился. Сначала рассыпался щит, потом, ударившись о дурную башку, хрустнуло копьё. Потом досталось нижней голове за то, что она управляет верхней. Потом, уже лениво пиная провинившегося, я медленно объяснял всей деревне, что такое хорошо, а что такое плохо.
Особенно повторял это для детей.
- «Вырастит из сына свин, если сын свинёнок!».
В моей же интерпретации это звучало примерно так: "Вырастит из сына бабуин, если он бабуина сын, а также сын гиены и грифа, змеи и скорпиона!" Но если долго учиться и тренироваться, то из любого нег... бабуина можно сделать человека, чем я, собственно, и занимался.
Конечно, надежды на это было мало, но всё же... всё же. Повторение, как говорят, мать учения! И научить можно даже обезьяну (Смотри выше).
Затем с пафосом сказал: «О времена, о нравы!», - и хуком слева (чтобы не так сильно было) послал новоиспечённого жениха к его юной, но уже беременной, невесте.
- Объявляю вас мужем и женой, - завершил я свою отповедь и пригрозил жениху... нет, не пальцем, а острым и очень длинным копьём. Не знаю, всё ли поняли мои подданные, но общий посыл, я надеюсь, остался в их неразвитых головах.
- Так что, трепещите, мои чёрные друзья! – Будущий Император Африки сделает из вас людей! Ну, может и не сделает, как повезёт, короче.
Глава 8 Поход.
Все эти охоты и прочие разборки отвлекали как меня, так и жителей моего селения, от обыденности и опасности жизни. После окончания сезона дождей, почти все работоспособные жители деревни отправились на обработку полей, и с ними всегда была пара воинов, для защиты от диких животных или людей.
Остальные воины, под моим чутким и неумолимым руководством, занимались тренировками с оружием, обучались кулачному бою и хождению сомкнутым строем, с выставленными копьями и сомкнутыми щитами.
Конечно, до греческих гоплитов им было как до луны, но всё же, всё же. К сожалению, представители негритянских племён никогда не умели воевать. Брали они только числом и свирепостью, запугивая соседние племена. Индивидуальное мастерство также было не сильно развито, оставаясь на примитивном уровне силы.
А для победы нужна была не только сила, решимость и жажда победы, но и ежедневные изнуряющие тренировки, огромная сила воли и ум, а с этим у моих подчинённых были очевидные проблемы. Конечно, сравнивать себя, человека 21 века, и их, жителей Африки 19 века, было крайне некорректно, но ведь и я не был у себя дома ни Аленом Делоном, ни маршалом Жуковым, ни, тем более, Склифосовским. Хотя, насчёт Алена Делона, можно было ещё поспорить.
Так что, имеем то, что имеем, и ничего сверху. Я разжигал в себе интерес к жизни и приключениям, и был готов на любые авантюры. Потому что, долгими дождливыми вечерами, моё сердце, привыкшее к минимальному комфорту, судорожно сжималось от тоски по моему прошлому миру.
И дело даже было не в комфорте, просто все вокруг являлось диким и чужим для меня, а эти несуразные первобытные отношения выбивали мой разум из привычной колеи, да и всеобщая убогость жизни изрядно напрягала.
Особенно змеи, эти, не побоюсь слова... гады. Наперебой лезли во все щели и, найдя подходящее место, тут же сворачивались шипящим клубком, угрожающе подняв плоскую треугольную голову и, словно в насмешку, показывая мне свой раздвоенный язык. Здесь были ещё разновидности змей, которые поднимая кончик своего хвоста, двигали его туда-сюда, угрожая и предупреждая, что с ними связываться нельзя, а то укусят (гремучая змея).
Ну, и верхом всего этого безобразия были знаменитые плюющиеся кобры. Эти порождения женского коварства и изворотливости, метко плевались ядом, причём метили исключительно в глаза, почему - то считая, что они у всех людей, да и не только, откровенно бесстыжие. Нет, я про свои ничего не говорю, но дети-то в чем виноваты, они ещё и не знают ничего, а уже бесстыжие. Но змеи не делали различий между нами и ими и оплёвывали всех подряд, смачно цыкая сквозь изогнутые книзу зубы.
Так как я не люблю такого откровенно пренебрежения к себе и той наглости и бесцеремонности, с которой в мою личную жизнь и комфорт вползали, угрожающе извиваясь, эти гады, то мне пришлось обзавестись подходящей рогатиной, чьи образцы я видел в фильмах о змееловах и с её помощью отлавливать наглецов.
Убив змею, я сцеживал её яд в тыквенные кубышки, но дальше откровенно не знал, что с ним делать, но надеялся, что он пригодится. Из него лекарства делают, но я слабо представлял как, и не знал название большинства змей.
В бутылках со спиртом, думаю, они бы красиво смотрелись, но спирт тут делать не умели, только употребляли различное забродившее растительное сырьё. Но от него не было ни удовольствия, ни пользы, только живот бурлил и выдавал неприятно пахнущие газы. Благо, хижины хорошо проветривались, а то получалось находиться почти как в газовых камерах, если не хуже. Там СО2 отравлял людей, а тут Н 2 S.
Время шло, воины крепчали, посевы расширялись, а людей было мало, от постоянного обращения с оружием мои ладони стали такими же грубыми, как и ступни ног. Чтобы нас не посетила малярия и прочая Эбола, я организовал резервуары с чистой водой, для чего выкопал небольшой бассейн, обложил его стенки и дно толстым слоем глины, найденной неподалеку, и залил чистой дождевой водой.
Вода отстоялась и была более менее готова к употреблению, конечно, туда периодически попадали всякие гады, земноводные и насекомые, и даже делали попытки напиться мелкие животные, но на них постоянно устраивали засады дети, ловили их, потом жарили и ели.
Эти самые дети чуть не подложили мне огромную свинью. По какой-то, непонятной для меня, привычке, они, почти все, любили ходить гадить в реку. С чем это было связано, я так и не понял, но если рядом была река, то все с удовольствием бегали туда, даже несмотря на то, что там за их чёрные задницы мог кто-то схватить, но это их почему-то не пугало.
И вот, как-то раз, проходя мимо бассейна, я увидел, как один из мелких извращенцев намеревается туда нагадить, для чего недвусмысленно свесил туда задницу. Мне очень хотелось крикнуть не своим голосом - СТОЯТЬ!
Но думаю, эффект был бы прямо противоположным тому, что я ожидал. Поэтому я быстро вытащил метательный нож и сказал: «Смотрите дети, что покажу». Все заинтересовались, и этот нехороший мальчишка тоже, забыв, зачем присел над бассейном, ринулся ко мне, смотреть представление.
Ну, сейчас я покажу тебе, щенок, как гадить в мой бассейн. Как только непосредственная угроза бассейну миновала, я сразу крикнул.
- А ну-ка, ко мне, бегом, щенок!
От моего грозного голоса и вида, этот самый щенок, действительно, сделал свое запланированное дело, но уже на землю и бросился от меня наутёк, но был быстро пойман. Дрожа от страха в моих руках, он стал выслушивать от меня нравоучения и поучения, в чём же он был не прав.
Остальные дети тоже слушали, а потом я провёл с ними занятие, где это надо делать и почему нельзя делать это в воду. В общем, с этими детьми природы была одна морока, а мне ещё всю Африку захватывать, может оно того и не стоило? Каждому ведь не объяснишь, где это можно делать, а где нельзя. Но воспитывать и прививать гигиену надо, иначе... мы тут все сдохнем, от очередной эпидемии.
Из-за того, что охота принесла нам много мяса, наше жалкое стадо, из старого козла, чудом не съеденного (да кому он нужен, старый козёл!) и двух, уже не совсем молодых, козочек, стало давать потомство.
После сезона дождей прошёл месяц, но на нас больше никто не нападал. Патрули, бродившие в негроопасном направлении, никого не обнаруживали. Но если на нас не напали, то тогда нам сам великий Монго завещал напасть, а то что-то мне стрёмно одним лишь взводом воинов обороняться.
До крупного селения, где обитал старший вождь, надо было добираться около недели, и место его расположения было тактически выгодно. Там река Улу была полноводнее и текла мимо крепких берегов, не угрожая внезапно разлиться. С одной стороны селения начиналась саванна, с другой - джунгли, с третьей - небольшие горы, покрытые лесом.
Вокруг было много селений, и они были многочисленны, не то, что моё, забытое Монго, или Мунгу, или Конго, в общем, всеми забытое. Ни ислам, ни христианство, до сих пор сюда не добрались, а на дворе был примерно 1881 год, и вокруг свирепствовали европейцы, сгоняя для работ на шахтах и плантациях местное население. Но это было очень далеко и, наверное, неправда.
Да, это были только слухи, а в каждом слухе проглядывают чьи-то ухи. Вот и я не знал, чему верить, а чему нет. И стал готовить всех подростков наравне с воинами. На эти занятия проникла и Нбенге, и тоже старалась овладеть оружием. Посмотрев на её потуги, я вручил ей лук и нож, и определил тренироваться с этим, а не бегать с копьём, потому что это бесполезно.
Она была внучкой Мапуту, которая всегда охраняла мой сон и готовила еду.Поэтому я тщательно инструктировал Нбенге о том, что делать, когда мы уйдём в поход, куда бежать, и где прятаться, если неожиданно нагрянут враги. Вбив в её девичью голову все знания, которые смог, я отправил её тренироваться в стрельбе из лука и каждый день проверял успехи её и других лучников в этом нелёгком деле.
Через два месяца обучения дети смогли сбивать пращой птицу на лету, а стрелой попадать в глаз крокодилу, неосторожно вылезшему на берег, всего лишь, посмотреть на странных негров, хоть одним глазком.
Дополнив все это галдящее войско еще семерыми воинами, для охраны селения, я со всеми остальными отправился в поход.
Со мной шли двадцать воинов, наученных сражаться в строю, и это им стоило множество синяков, которые прекрасно скрывала их чёрная кожа. Я, кстати, сам не очень умел ходить в сомкнутом строю, но научить других смог. Да и нельзя мне было сейчас рисковать собой, в общем строю, кто этими бездарями тогда в бою будет командовать?
Наш отряд из двадцати воинов, нагрузившись оружием и продовольствием, выступил рано утром. Все воины были готовы морально и физически к предстоящей битве за власть. Не всем из них я доверял, но и выхода другого у меня не было.
Вёл нас проводник, из числа бывших пленных. За несколько месяцев подготовки я организовал изготовление хороших щитов, каждый из которых делался индивидуально, под определённого воина.
Себе я сделал круглый, обитый по кругу двойным слоем кожи бегемота, дополнительно проклеенный несколькими слоями крокодильей кожи. Клей я изготовил из рыбных хрящей и сока местных растений. Щит изготовил один из воинов, от меня была сама идея и перечень требований к щиту.
Несмотря на то, что я постоянно ругался и был недоволен ленью и бестолковостью своих чёрных воинов, они всё равно многое умели, чего не умел я, в том числе, изготавливать оружие, охотиться и отлично знали местную фауну и флору.
Многое я узнал от местных женщин, особенно, по части растений, и лечебных, и ядовитых, что, несомненно, обогащало мои познания и умения. Обладая коварством белого человека, измождённого интернетом, я вспоминал многое, из давно забытого.
Всё-таки, моё полу химическое, полу медицинское образование давало о себе знать. В химии, и во всём, что её касалось, я разбирался прекрасно. И потому, все сведения о растениях я систематизировал, и даже проводил опыты.
Особенно мне нравилось придумывать и использовать яды. Каждая пойманная змея отдавала мне свой яд, а каждая пойманная мною женщина отдавала мне свой яд знаний, об этих гадах и действии их яда.
Дальше я стал экспериментировать, смешивая животные и растительные яды и проверяя их на.... Да, как бы мне не нравились мои подданные, но экспериментировать на них, проверяя действие полученных смесей, я не собирался. Хватало и других подопытных. Дети ловили мне птиц, мелких ящериц и зверьков. Хомячков там всяких, тушканчиков, и вот они - то и страдали во имя науки.
В результате проведения многочисленных экспериментов, я научился выделять смертельный яд, парализующий, ослепляющий, кожно-нарывной, и даже создал сонный отвар.
Была мысль создать эликсир, действующий как стимулятор полового влечения и возбуждения, как на мужчин, так и на женщин. Но, в очередной раз, взглянув на местных красавиц, далеко не первой свежести, я от этой мысли, к сожалению, отказался. Зачем издеваться над собой, надо издеваться над другими.
Они и так тут все были озабочены размножением, а тут ещё и я со своими опытами. Дашь кому-нибудь попробовать такой отварчик, а его возьмет, да и разорвёт от желания, а мне люди нужны. Но остальные яды я повсеместно использовал, лично обмакивая наконечники стрел и дротиков в созданные растворы, и предупреждал об этом своих неразумных воинов. Для наглядности, продемонстрировав их действие.
За несколько дней до начала похода мы отправились охотиться на гиен. Гиенам нужна была падаль, и в её роли выступила одна из немногих оставшихся у нас старух. Нет, я никого не убивал, просто старость, она и в Африке старость, а здесь было принято относить погибших далеко в саванну и оставлять там, на съедение грифам и гиенам.
Бросив тело, мы отошли, но оставались в пределах видимости. Через пару часов тело обнаружили грифы. Вытянув свои голые шеи, они стали радостно наблюдать за неподвижно лежащей добычей. Покружившись, грифы стали спускаться вниз, но ещё было не время. Гиены, увидев издалека, что грифы что-то нашли, вскоре тоже приблизились, делая несуразные скачки уродливыми телами и мерзко, при этом, тявкая.
Природа словно специально выделила и тех, и других, пометив их так, чтобы всем окружающим было сразу ясно, кого они перед собой видят. Гиены всегда охотятся стаей и, несмотря на их относительно скромный вид, это очень опасные противники, с которыми предпочитает не связываться даже лев.
Заметив, что они принялись за добычу, я решился продемонстрировать действие своих ядов. К сожалению, луком я так и не научился отлично пользоваться, а вот дротики полюбил, настоящей мрачной любовью, наделав их в достаточном количестве, и разных размеров. Жалко, что с изготовлением наконечников была постоянная проблема. Не все зубы и клыки животных для этого подходили, приходилось использовать обточенные камни и кость.
Подойдя на расстояние прицельного броска, чем вызвал недовольное ворчание падальщиков, я с силой метнул один из дротиков. Взлетев по пологой траектории, он, на секунду зависнув в высшей точке, устремился к земле, с ходу вонзившись в тело одной из гиен.
Ей повезло, она умерла лёгкой смертью, яд был практически мгновенного действия и, потрепыхавшись с минуту, она затихла. Но пока она боролась за жизнь, я направил в стаю следующий дротик, который также нашёл свою цель.
Здесь всё было намного хуже, и гиена, издавая душераздирающий визг, стала кататься по земле, завывая от боли. Стая почувствовала опасность и, не сговариваясь, повинуясь решению вожака, направилась в атаку, чем только облегчила мне задачу.
С собой у меня было семь дротиков, и каждый из них нашёл своё применение. Выявились и недостатки в действии приготовленного яда. До меня смогла добежать одна из раненых гиен. Яд паралитического действия оказался слишком слабым для нее, и она продолжала двигаться.
Другая, наоборот, была полностью обездвижена, что привело к остановке работы лёгких и мучительной смерти, из-за превышения необходимой дозировки. Ещё одна повисла на моём копье, и жалкие остатки стаи, наблюдая за гибелью своих сородичей, повернули обратно и вскоре скрылись из вида.
Негры были впечатлены происходящим зрелищем и многие из них начали меня откровенно бояться, но тут надо было знать меру. Иначе, сговорившись, они могли уничтожить меня, решив, что в меня действительно вселился злой дух.
Поэтому я всегда, когда мог, демонстрировал свои обычные человеческие качества, но и не забывал намекать о своей ужасности, подкрепляя слова делами, такими как это.
Но эксперимент на этом не закончился, и я ждал дальнейшего действия ядов, отступив от убитых гиен. Надо мной начала кружиться порядочная стая грифов. Почувствовав, что ничего не препятствует их спуску, они ринулись вниз, планируя с помощью огромных чёрных крыльев, с белыми кончиками на концах.
Начался пир, который практически сразу и закончился. Сначала пал гриф, лакомившийся телом гиены, отравленной смертельным ядом, следующий гриф упал над парализованным телом, остальные, почуяв неладное, решили всё-таки улететь, но не все смогли это сделать.
А я, подойдя вплотную к тем, кто уже не мог двигаться, стал фиксировать у них симптомы различных отравлений. Разобравшись в этом вопросе и мысленно подкорректировав дозировки в действиях ядов, я добил грифов мечом и ушёл. Никто из воинов, присутствовавших со мной, так и не подошёл к убитым животным, со страхом наблюдая, как за ними, так и за мной. Я же, сделав необходимые выводы, возглавил колонну, и мы двинулись обратно, каждый думая о своём.
Я мысленно проводил анализ использованных ядов и вносил необходимые поправки в дозировки, и если эти размышления трудно было прочитать на моём нахмуренном лице, то на бесхитростных лицах моих соплеменников все читалось, как по книге. Ну, да ладно.
На следующий день мы отправились в поход. Выйдя из деревни, я раздал отравленные стрелы своим воинам, предупредив, что все они смертельны, а себе оставил десяток дротиков, которые нёс в руке, завёрнутые, как в тубус, в кусок крокодильей кожи, крепко перевязанный растительными волокнами.
Первые сутки похода прошли спокойно, мы бодро передвигались быстрым шагом, преодолевая пустынную саванну и изредка останавливаясь на отдых. Ночью, выставив охрану, отдыхали.
Мне приходилось спать вполглаза, по-прежнему не доверяя никому, но всё обошлось. С утра, позавтракав, мы продолжили поход. К вечеру дорога, которой и видно не было, привела нас к реке, вдоль которой нам предстояло продолжить дальнейший путь.
На берегу реки приходящими окрестными животными был устроен водопой, и, приближаясь, мы ненароком вспугнули стадо гепардов. Трое из них быстро ретировались, а вот красавец леопард решил задержаться, показывая нам, что он не намерен уступать водопой без боя.
Я уважал его чувство собственного достоинства и поэтому дал шанс спокойно удалиться, но он им, к сожалению, не воспользовался. Подобравшись перед прыжком и неотрывно глядя на меня жёлтыми глазами, он стал подкрадываться ко мне, словно я был каким-то диким козлом, ну козлом - то я был, в переносном, конечно, смысле, но то, что не диким, это факт!
Не знаю, может, во мне что-то проснулось от звериных предков. Может, моя душа, душа белого человека и неудавшегося фармацевта, вошла в симбиоз не только с телом негра, но и с его духом, но я вдруг стал отчетливо чувствовать некоторые происходящие события в дикой природе, которых не чувствовал до этого никогда.
И я точно уловил момент, когда леопард, сжатый, словно огромная пружина, прыгнет на меня, и метнул ему навстречу копьё.
Встретившись в воздухе, они столкнулись, и одно проникло в другое, отбросив пронзённое тело далеко в сторону и оставив там умирать, не давая подняться на ноги.
Леопард был ещё жив, когда я, приблизившись к нему и посмотрев в яростные жёлтые глаза, сказал:
- Извини, братан, но это я здесь хозяин, а не ты и, отжав его голову с оскаленными зубами своим щитом, вонзил мачете ему в грудь.
- Ха-ра, - вскричали мои воины и застучали копьями по щитам, выражая восторг моим поступком. Затем, пройдя немного вдоль реки, мы устроились на ночлег, а с леопарда сняли шкуру и отдали мне. Так что, у меня теперь была почти царская накидка, весьма красивая, но не очень удобная в жарком климате.
Ночь прошла спокойно, и с утра мы, как обычно, выступили в путь, также прошёл и следующий день. На пятый день пути мы оказались на территории владений старшего вождя. Подойдя ближе, мы стали различать разных негров, которые добывали продукты, что-то носили и постоянно ругались друг с другом, а то и лениво лежали, где-нибудь под деревом.
Мы тоже легли, но не от лени, а чтобы спрятаться в густой траве и наблюдать за чужими неграми. Мне нужна была информация о том, что происходит в старшем селении, чтобы составить план дальнейших действий. Я размышлял, сможем ли мы захватить эти территории или угнать оттуда женщин, напополам с мужчинами.
Вечером такая возможность представилась, и я уже допрашивал двух испуганных негров, гордо восседая на свежей леопардовой шкуре. Вопросов пришлось задавать много, потому что ответы были не информативными и часто очень глупыми.
Наконец, общая картина положения в племени сложилась в моём мозгу, и я стал её обдумывать. Обо мне и нашей деревне здесь ходили самые разные слухи, один страшнее другого.
Особенно, обо мне, впрочем, ничего нового я не узнал. Сильный шаман, злой дух, сумасшедший и так далее. Но то, что сильный отряд не вернулся вообще, сгинув навсегда, здорово напугало старшего вождя и больше он никого посылать в наше селение не собирался.
Из ста пятидесяти воинов он и так уже потерял порядка семидесяти, остальные были почти деморализованы, и со страхом ожидали нападения, надеясь, что оно все – таки не произойдёт.
Но и без этого в племени хватало разных проблем. К несчастью, активизировались охотники за рабами из соседнего Дарфурского султаната и Южного Судана. Полученных пленников затем продавали дальше, кажется, англичанам, или египтянам, для работы в шахтах и на золотых и алмазных приисках, получая взамен огнестрельное и холодное оружие, различные товары, домашний скот и зерно.
Отряды этих охотников рыскали по округе, держа всех в напряжении, а старший вождь собрал всех воинов в своём селении, бросив дальние деревни на произвол судьбы, и не собирался никому помогать, в случае нападения.
Огнестрельного оружия здесь отродясь не бывало, хорошо, что в этом селении уже были более - менее опытные оружейники, которые могли создавать кустарным методом копья и мечи, выплавляя из местной руды дорогое железо и медь.
Эта информация меня очень сильно насторожила. Конечно, готовность старшего вождя сдаться, в случае моего появления, безусловно, радовала, а вот то, что по округе рыскали враждебные нам отряды, изрядно напрягало.
За спиной осталось моё селение, которое положено было защищать, хотя я это и делал без особой радости. Но жить одному бессмысленно, я же не отшельник, да и секс - дело хорошее, но сейчас очень не частое, по объективным, конечно, причинам, так что смысл защищать своих был.
И вот, после этих сведений, в душе поселилась тревога, невольно оглянувшись назад, я словно кожей почувствовал, что сейчас не время вести внутренние разборки, а лучше повернуть обратно, пока на мою деревню не напали.
Пойманных негров мы связали и устроились ночевать, чтобы с утра окончательно решить, нападать или нет.
Глава 9 Погоня.
Ночь прошла, в целом, спокойно. Утром, посеревшие от страха, черные пленники тихо молились своим богам, уже думая, что не выживут, но лично мне они были не нужны, а брать лишний грех на душу было ни к чему.
В жарком мареве саванны появились едва ощутимые нотки гари и разлитой в воздухе беды. Сердце тревожно застучало и я, вызвав очевидное недоумение у своих воинов, отпустил пленных негров, популярно объяснив им, зачем я пришёл, и что будет со всеми, когда я вернусь.
Развернувшись, наш отряд ускоренным маршем двинулся назад. Попутно мне пришлось объяснить недоумевающим чёрным товарищам, что они не правы, и сумасшедший вовсе не я, а они, если думают, что надо наступать, оставив неприкрытым тыл.
Я сильно опасался, что мы ненароком встретим большой отряд охотников за рабами и не успеем вовремя вернуться в свою деревню, которая была мне дорога как память о первых днях моего появления здесь. И мы поспешили изо всех сил, стараясь, при этом, не терять бдительность.
Нас никто не искал, и мы тоже никого не искали, стараясь тщательно заметать следы. За первые сутки ничего не произошло, только иногда ветер издалека доносил запах гари. Просеки леса остались позади, а впереди простиралась саванна, ещё окончательно не просохшая после сезона дождей.
На вторые сутки пути мы преодолели половину расстояния до деревни, уже начиная узнавать знакомые места, и вышли к месту битвы с леопардом, чья шкура висела теперь на моём плече.
Хоть картину с меня пиши, или, на крайний случай, поэму. "Чёрный витязь в леопардовой шкуре" А..., звучит?!
Мы быстрым шагом двигались вперёд, по уже знакомой местности, когда, вдруг, из уже начавшей редеть травы вырвалась бешеная девчонка, по имени Нбенге, и бросилась ко мне. Мои уроки маскировки не прошли даром и, завидев отряд издалека, она спряталась в траве, а потом, когда мы прошли близко, и она смогла рассмотреть нас и узнать, подбежала ко мне.
Нагнав колонну, она отыскала глазами меня и с громким плачем бросилась на шею. Заливая слезами мою грудь, Нбенге стала рассказывать, что ночью, когда все спали, на селение напали, и её жители не смогли вовремя убежать.
Двоих воинов убили сразу, другие были взяты в плен, также как и остальные жители деревни. Спаслись только несколько человек, которые смогли затеряться в черноте ночи. Одними из убежавших были старая Мапуту, которая по привычке не спала ночью, и её внучка Нбенге, самым наглым образом спавшая в моей хижине, пользуясь покровительством своей бабки.
Заслышав шум схватки и яростные крики нападающих, они не стали собирать все нужные и ненужные вещи, а взяв минимум еды и разную ценную для них мелочёвку, сразу побежали прочь от деревни, которая уже была, как оказалось, грамотно окружена.
Всё-таки, мои воины так пока и не научились грамотно воевать и обороняться и прохлопали охотников за рабами своими ослиными ушами. Из окруженной кольцом деревни Нбенге с Мапутой вырвались благодаря лишь тому, что внимательно слушали мои наставления, как надо прятаться, и почему.
Да и оказались они сообразительнее остальных, поэтому не помчались сломя голову напролом, а стали передвигаться украдкой и вовремя смогли заметить врагов и ползком проскользнуть мимо оцепления. Переждав ночь в зарослях слоновьей травы, и проследив, куда уводят жителей разграбленной деревни, Нбенге, по команде старухи, отправилась к нам за помощью, надеясь, что мы ещё живы.
И сейчас она стояла, прижавшись ко мне и дрожа всем хрупким, ещё не созревшим, телом, сотрясаясь в рыданиях. Отстранив от себя и вытерев её заплаканную мордашку леопардовой шкурой, я задумался.
Девчонка успела вовремя. Если бы мы напали на старшее селение, я бы не смог бросить его и помчаться на помощь. Да это было бы уже и бесполезно. Охотники за рабами, вместе с добычей, были бы уже далеко и их следы давно растворились в саванне.
До деревни нам оставался один дневной переход, так что шанс нагнать охотников был, тем более, обременённые рабами, они должны были двигаться вдвое, если не втрое, медленнее нас. Услышав про нападение, воины изрядно возбудились и стали потрясать щитами и бить себя копьями в грудь в припадке ярости и негодования. Оценив их боевой настрой, я дал приказ выдвигаться ускоренным маршем.
Что было хорошим в моих воинах, да, в принципе, и во всех других представителях этого племени, так это то, что они могли очень долго и быстро идти, преодолевая пешком огромные расстояния. Процесс эволюции и естественного отбора давал о себе знать, оставляя наиболее жизнеспособных представителей человеческого племени, проживающих в условиях дикой природы.
Никаких других средств передвижения здесь больше не было. Ни коней, ни ослов, ни верблюдов я ещё не видел, и, тем более, других, более экзотических ездовых животных, вроде страусов, волов или собак. И очень сильно сомневался, что они есть и у охотников за рабами.
Дело в том, чтобы добраться до нашей саванны, нужно было преодолеть влажные джунгли и горы, поросшие той же тропической растительностью, которая окружала окрестности, где проживало племя "банда". Так что, охотникам и их пленникам передвигаться предстояло только на своих двоих. Взяв бешеный темп, мы не смогли его долго поддерживать и вскоре сбавили, до приемлемого, но быстрого.
День пролетел незаметно, а мы продолжали двигаться. Наконец, поняв, что всем надо отдохнуть, чтобы с новыми силами дойти до деревни, а потом броситься искать напавших, я дал команду на привал и сон. Ночь прошла также незаметно, как и день, и, подкрепившись завтраком, мы с первыми лучами солнца уже опять двинулись в путь. Деревню мы достигли, когда солнце даже не успело ещё подняться в зенит.
О том, что в деревне, все, мягко говоря, не хорошо, нас оповестили грифы, кружащие над ней. Мы немедленно устремились вперёд, желая, одновременно, как можно быстрее увидеть её и, в то же время, не желая видеть, зная, ЧТО за зрелище там ждёт.
Подойдя ближе, нашим глазам открылась мрачная картина войны и опустошения. Хижины, которые стоили стольких моих трудов, были разбиты и разграблены. Их пытались поджечь, но глина не горит, поэтому просто разгромили и унесли, что смогли. Повсюду были видны пятна крови, припорошённые пылью, разбитые глиняные горшки и трупы несчастных, которых бросили там, где и убили.
Всё, мало-мальски ценное, было украдено. На единственной в селении короткой улице, лежали трупы стариков, которых и так было немного, и трех воинов, их всех бросили в одну кучу. Трупы уже терзала стая гиен. Отогнав падальщиков, мы вынуждены были наскоро похоронить их. Нет, закапывать в землю мы их не стали, а отнесли далеко в саванну, отдав дань уважения погибшим, в соответствии с африканскими обычаями.
Пока мы возились, увидев нас, появились и выжившие жители деревни. Помимо Нбенге, пришедшей с нами, появилась Мапута и трое подростков, которые были умнее и удачливее остальных и смогли спрятаться. Немного отдохнув и отдав необходимые указания выжившим, я собрал всех оставшихся воинов, и мы выступили из деревни догонять напавших. Подростки выследили их и рассказали мне, в каком направлении увели пленников.
Их путь лежал в сторону джунглей, раскинувшимися за саванной, и с охотниками за рабами нас разделяли двое с половиной суток пути. С собой мы несли небольшой запас продуктов, воды. Остальным грузом было только оружие, поэтому двигались мы налегке.
То здесь, то там мы натыкались на следы проходящих людей. Наблюдая на примятой траве, во время привалов, следы крови, я свирепел. Эти люди мне были не чужие, пусть они были глупые и недалёкие, но они были моими подданными, и я обязан был их защищать. Одолеваемый этими мыслями, я снова машинально убыстрял темп преследования.
На следующий день нам стали попадаться совсем свежие следы, а ближе к полудню, мы наткнулись на труп беременной девочки, которая не смогла выдержать тяжёлого перехода и умерла от изнеможения и побоев. Тот воин, что воспользовался её невинностью, был среди нас, и, посмотрев с яростью на него, я увидел не менее яростный и страдальческий взгляд. Видимо, девочка, всё же, что-то значила для его чёрной души.
Оставить труп погибшей на растерзание диким зверям я не захотел и стал рыть для неё яму. Несостоявшийся отец помогал мне обеими руками, а если бы мог, то, наверное, делал это и ногами. Опустив тело в яму и закопав, я постоял над могилой, молясь о невинной и загубленной душе, и с мрачной решимостью дальше повёл за собой насупленных воинов.
Наверное, животные тоже умеют что-то чувствовать. На нашем пути не попалось ни одной стаи хищников, ни слонов, которые вдалеке проплывали мимо величественной походкой. И даже носороги уходили с нашего пути, делая вид, что им тут вообще нечего не нужно.
В этот день мы не смогли догнать охотников за рабами. Но это было даже к лучшему. Нам предстояло подготовиться к решающей битве, чтобы освободить пленников. Наступающая ночь накрыла нас своим незримым пологом и дала, на время, успокоение нашим душам и отдых ногам. С утра, с осторожностью хищников, вышедших на охоту, мы двинулись искать наших врагов.
Караван с рабами мы смогли нагнать к обеду. Пленники, связанные между собой длинной верёвкой, медленно передвигали ногами, понурив головы. Впереди шагали немногочисленные мужчины, потом женщины, и в конце - дети. С обеих сторон этой несчастной колонны шли их довольные надсмотрщики, такого же чёрного цвета, что и пленники. Сколько не щурил я свои чёрные глаза, пытаясь разглядеть врагов, ни одного европейца среди них я так и не обнаружил.
Половина надсмотрщиков имела черты, напоминающие лица кушитских племен, но цвет их кожи был не намного светлее, чем у остальных. Всего я насчитал около пятидесяти воинов. Вооружены они были холодным оружием, и только у предводителя за спиной я рассмотрел что-то очень длинное, отдалённо напоминающее винтовку.
И ещё у двоих я с удивлением обнаружил португальские мушкеты, с расширенным дулом на конце, которые в своей жизни я видел только на картинках и в исторических фильмах.
- Ёшкин кот, эти мушкеты, блин, применялись, как минимум, лет сто назад, - подумал я. А здесь с ними до сих пор ещё щеголяли.
По внешнему виду охотников за рабами можно было сказать, что они опытные воины. Их копья были начищены и блестели на солнце, отражая зайчики длинными лезвиями, похожими на меч. У некоторых были луки, у всех присутствовали ножи. Щиты были не у всех. У тех, у кого не было копья, обязательно был меч. Так что, противник нам достался весьма серьёзный, да ещё и более многочисленный, чем мы.
Пятьдесят против двадцати, как-то не справедливо, плюс пленные. Мои воодушевленные воины хотели сразу напасть на караван. Пришлось им объяснить, что от этого не будет никакого толку, и все мы погибнем в бою, без всякой пользы. И сами погибнем, и других не спасём.
Здесь нужен был хитрый план, и нападать лучше ночью, или вечером. Весь день мы скрытно сопровождали караван. Воины, по моему приказу, замечали каждую деталь и особенности конвоя. К вечеру я наметил примерный план нападения. Нас так и не заметили, что весьма радовало. Не радовало преимущество врага в количестве и качестве воинов. Прикинув все за и против, я принял решение напасть на караван утром, в предрассветной мгле.
Вечером было тяжело, ночью могло погибнуть много пленников, и мне было сложно руководить нападением, а с первыми лучами солнца, когда уставшие караулить за ночь, или только проснувшиеся, воины еще не могли быстро соображать, было в самый раз.
Поздно вечером, отойдя подальше от каравана, и не разжигая огня, мы уселись в круг на траве, и я приступил к своей речи. Конечно, я не супер какой оратор и «настропалялся», в основном, «дуть в уши» наивным девочкам, которых с каждым годом на новом первом курсе становилось всё меньше (видимо, я был не один такой, либо девочки перестали быть наивными, что было более вероятно).
Но, всё-таки, опыт болтовни на любую тему не пропьёшь, и в карты не проиграешь, вот он мне сейчас и пригодился. В течение часа я призывал к совести, родовой памяти, эмоционально взывал к ненависти поработителей и угнетателей свободного народа банда. Закончил я свою пламенную речь, когда убедился, что мои слова не только залетели в уши неграм, но ещё оттуда и не вылетели, и прочно засели в их головах.
В ответ на мои старания, у них включились глаза, которые хоть и не горели ярким светом в темноте ночи, но ясно давали понять, что моя речь разожгла неистовство в их наивных душах. Добившись нужного мне эффекта, я приступил ко второй части «марлезонского балета», из-за чего, собственно, всё и затевалось, и стал вбивать в голову каждому воину его персональную задачу.
Добившись понимания одного этапа, переходил к следующему, а потом обозначил общую цель нашего отряда и пути её достижения. Если сказать по-простому, то сначала рассказал про план А, а потом про план Б.
Как говорил генералиссимус Суворов: «Каждый негр должен знать свой манёвр!».
Проделав этот титанический умственный труд, мы завалились спать, выставив караул. Проснувшись за полночь, я разбудил и всех остальных. Проверив каждого и убедившись, что за ночь они ничего не забыли, я приступил к выполнению плана. А забывших, я повторно проинструктировал, постукивая при этом рукояткой своего мачете по их глупым головам, для улучшения мозговой деятельности, и тихо нашептывая отборные ругательства.
После чего, собравшись, тихо крадучись, мы направились к лагерю, где ещё спал весь караван. Добравшись, я расположил своих воинов полукругом, то бишь, подковой, не став полностью окружать весь лагерь. Нужно это было для того, чтобы отряд охотников не бился до последнего, а мог спокойно сбежать, бросив на произвол судьбы товарищей и спасая свои жалкие шкуры.
Воинов у меня было мало и окружить своих врагов полностью я всё равно бы не смог, а так оставался шанс на успех. Зная подлую человеческую натуру, а никакой другой натуры у людей, охотящихся за рабами, просто и не могло быть, я так и рассчитал своё нападение.
Караул охотников за рабами поначалу напряженно всматривался в темноту, но с первыми лучами солнца стал всё более и более халатно относиться к выполнению своих обязанностей. Наконец, лагерь стал понемногу просыпаться, в воздухе поплыл дымок от готовящегося жаркого. Люди зашевелились, неохотно продирая глаза после тяжелого сна. По моему знаку, назначенные лучшие лучники выпустили отравленные стрелы.
Когда я их раздавал, поневоле вспомнил юмор про никотин. О том, что капля никотина убивает лошадь, а хомячка просто разрывает. Вот и посмотрим, как мои самые ядовитые стрелы повлияют на людей. Яд был очень токсичным и почти мгновенно парализовывал работу сердечной мышцы, спасибо за это кобрам и прочим гадам. Никого из врагов я жалеть не собирался.
Караван охраняли четыре человека, расставленные по двое, с разных сторон, вот в них-то и полетели первые стрелы. Кто-то из раненых успел вскрикнуть, пытаясь подать сигнал тревоги, но в суматохе просыпающегося лагеря этот предсмертный крик никто не услышал.
И все четверо охранников замертво свалились в траву, корчась в судорогах от смертельного яда. Яд не подвёл, сработав, как я и хотел. Удовлетворенно оценив его действие, я вытащил полую тыквенную кубышку с его остатками и щедро нанёс раствор на лезвие своего копья. Выглянув из травы, оценил обстановку и дал знак атаковать по плану А. Поднявшись из травы, мои воины бросились на врага. Накануне вечером я только что не умолял их не кричать при атаке.
Поначалу так всё и было, но, убив первого своего врага, они не сдержались и понеслось... Распределив заранее все известные нам цели, я сразу побежал в ту сторону, где были охотники с огнестрельным оружием и их предводитель.
На пути мне почти сразу попался один из охотников, грозно размахивающий мечом, а позади него уже подбегали сразу двое, с копьями и щитами. Отбив удар щитом, я ударил охотника копьём, даже не стараясь нанести глубокие раны, главное, прорвать кожу, а яд должен был сделать за меня всё остальное.
Так и случилось. Пропоров ему плечо, я увидел, что он забился в конвульсиях и сразу перешёл к подоспевшим охотникам с копьями. Чудес фехтования ни один, ни второй не проявили, но смогли повредить мой щит и пропороть мне бедро.
Мои удары были более успешными, и даже не нанося им смертельных ран, а попросту, добившись нескольких сильных порезов, я выключил их из боя. Дальше пошла рутина, заметив, что действия яда постепенно ослабевает, следующих двоих я уже бил целенаправленно сильными ударами, подняв одного на копьё, а в щите другого, всё-таки, его оставив. Но зато, я разрубил ему грудь сильным ударом меча.
Вокруг царила паника. Кто-то куда-то пытался убежать. Кто-то, связанный верёвкой, хотел уползти, но ему мешали другие пленники. Дети кричали, козы мычали, чугунная кухонная утварь раскатисто гремела, опрокидываемая в костёр, а глиняная со свистом разлеталась на мелкие черепки.
В общем, обычный бардак боя. Наше преимущество во внезапности, организованности нападения и применении ядов, стало сказываться, и охотники начали проигрывать, уступая нам почти брошенный ими лагерь.
Их вожак, увидев это, что – то громко крикнул и двое его, блин... чёрных мушкетёров стали заряжать свои мушкеты, а я всё никак не мог к ним прорваться, застряв между пленниками, домашними животными и плачущими и мечущимися туда-сюда детьми.
- Млять, млять, млять... матерился я, но никак не успевал добраться до них до того момента, как они выстрелят.
- Бах, бах, - грянули друг за другом два выстрела из мушкетов. Да, они были древними и устаревшими, стреляли дымным порохом, но их убойная сила не становилась от этого меньше. Картечь, вырвавшаяся из широких раструбов, разметала как моих воинов, оказавшихся на её пути, так и связанных пленников и попавшихся животных. Даже пострадал от выстрела кто-то из самих охотников, но вожаку было на это наплевать.
Он что-то неистово орал, вытянув в нашу сторону хопеш.
- О, медный, - подумал я, разглядев в свете солнца его красный цвет.
У меня с собой не было дротиков. Слишком опасно носить их за голой спиной, можно было и порезаться ненароком, а потом корчиться в муках, радуясь своей глупости.
Но, кроме оставшихся меча и щита, у меня были ещё и метательные африканские ножи, очень своеобразного и угрожающего вида, висевшие на моей груди, на ремнях крест накрест (кому интересно, можете посмотреть в интернете).
Вытащив один, я широко размахнулся и метнул его в одного из двух мушкетёров, повторно заряжающих свои мушкеты. Белый и густой дым, от первых выстрелов, уже отнесло ветром, и они находились передо мной как на ладони. Бросок получился удачным и нож, попав в грудь охотнику, опрокинул его навзничь. Тут же брошенный мной второй метательный нож попал в плечо следующему мушкетёру, а третий его добил.
Последний нож метать не было смысла, потому что вожак уже увидел, откуда угрожает опасность и принял меры к её отражению. Заметив меня, он бросил свой хопеш на землю и, приложив к плечу свой карамультук, начал целиться в меня.
Грянул выстрел, который меня даже не задел. Я уже сталкивался с обстрелом и успел броситься на землю перед выстрелом. Пуля просвистела мимо, а я, резко вскочив с земли, бросился на вожака. Тот понял, что перезарядить свою однозарядную винтовку он уже не успевает и, в свою очередь, бросил её на землю, подхватив оставленный на время хопеш.
Это мгновение и стоило ему жизни. Несомненно, он был намного лучший рубака, чем я, чуть ли не впервые держащий свой меч и умеющий наносить им только несколько простых ударов. Но в бою не всегда побеждает мастерство, а чаще - продуманность и холодный расчёт, замешанный на удаче.
Выпрямившись, он успел только подставить хопеш, как тот, вырвавшись у него из рук от силы моего удара мечом, отлетел в сторону, сверкнув на прощание красным отблеском чистой меди.
- Хракс, - и следующий мой удар разрубил его плечо, проникнув в грудную клетку, и застрял в ней. Вытащив меч, я добил его прямым ударом в грудь и стал оглядываться.
Вокруг кипел бой, даже не собираясь прекращаться. Мой отряд уже понёс ощутимые потери, но продолжал яростно биться с охотниками. И нас, и врагов осталось вполовину меньше. Подняв винтовку, я наскоро обыскал вожака, найдя на его теле кожаный патронташ. Увы, патронов в нём было катастрофически мало, всего пятнадцать заполненных ячеек, из двадцати.
Вытащив бумажный патрон, я стал манипулировать с затворной рамой, пока не сообразил, как она откидывается в сторону, обнажая патронник. Вставив туда патрон и подтолкнув своим заскорузлым огромным пальцем его дальше в ствол, я захлопнул затвор и взвёл большой курок.
Вскинув винтовку к плечу, я наметил огромного воина, принадлежавшего к охотникам и, прицелившись, выстрелил по нему. Грянул громкий выстрел, и клубы белого дыма на мгновение окутали меня, застилая картину происходящего боя. Когда они рассеялись, то огромный воин, пронзённый моей пулей, стоял, качаясь туда- сюда, не в силах поверить, что он убит.
Его сабля выскользнула из ослабевших рук, и он рухнул на землю.
- Победа, - заорал я.
- Мы победили! АААА!
Ход боя был переломлен и охотники, осознав, что их вожак убит и самый сильный воин, вместе с двумя мушкетёрами, тоже, бросились бежать, попутно разрубая всех, кто им мешал, мечами и ножами.
Мои воины стали преследовать охотников, но вскоре бросили, по причине невозможности этого делать дальше, слишком велики были наши потери. Из двадцати воинов, отправившихся со мной в поход, осталось всего восемь. Пятеро были убиты и семеро ранены. У противника потери были гораздо серьёзнее. Я насчитал двадцать пять убитых и семь раненых, остальные сбежали. Раненых мои воины добили, и я в этом им не препятствовал.
Но, к сожалению, это были ещё не все потери, во всеобщей суматохе, от ран и последствий тяжелого марша, погибли и пленные жители моего селения. В живых осталось всего пятьдесят семь, остальные умерли либо раньше, либо в бою, вместе с почти всеми ранеными, которых я, как ни старался, не смог спасти.
Люди были истощены и ослаблены, а у меня, кроме ядов, никаких лекарств с собой не было. Собрав все трупы вместе, своих отдельно, а охотников отдельно, я помолился за их души, и, вырыв яму, мы всех закопали.
Обыскав лагерь и трупы охотников, мы стали обладателями различного холодного оружия, из которого я взял себе только медный хопеш, и то потому, что он мне был удобен.
Свалив в кучу всё собранное оружие, я приступил к его сортировке. Оба мушкета оказались настолько в убогом состоянии, что приходилось удивляться, как они вообще могли стрелять, к тому же, они оказались безнадёжно повреждены в процессе боя. Их раструбы были смяты, а ложа искорёжены.
Может быть, я и смогу их восстановить, но это будет, явно, не сейчас. Затем я приступил к осмотру доставшегося мне в качестве трофея от вожака «карамультука», который оказался однозарядной британской винтовкой. Но уже с применением примитивного бумажного патрона, и калибром не меньше 14 мм.
Вот только патронов к нему осталось всего четырнадцать, и где их можно было еще раздобыть, я, к сожалению, не знал. Оказав первую помощь раненым, мы отошли от места битвы подальше, чтобы не привлекать внимание хищников запахом свежей крови, и, разбив новый лагерь, остались на ночлег.
Почти всю ночь я прислуживался к малейшему шороху, не сомкнув глаз, и боялся, что бежавшие охотники могут вернуться, поняв, что нас по-прежнему намного меньше, чем их.
Но, видимо я думал о них слишком хорошо, и они не соизволили появиться. Утром, зевая, я, собрав весь скот и людей, отправился обратно в разрушенную деревню, с грустью и тоской рассуждая, что опять придётся начинать все сначала, только вот людей осталось в два раза меньше, и ни о каких планах возвышения моего племени нечего и было думать... пока.
До своего селения мы добирались двое суток, по пути потеряв ещё трех жителей, ослабевших от ран. Прибыв в деревню и пересчитав людей, я выяснил, что из двадцати семи воинов, которые были у меня до нападения, осталось восемнадцать, вместе с ранеными и спасёнными из плена.
Из жителей деревни осталась одна старуха, двадцать семь детей разного возраста, двадцать пять женщин и огромная куча проблем со всем этим. Но мне не привыкать, и я стал заново отстраивать своё селение, на время, позабыв про свои захватнические планы.
Глава 10 Год спустя.
Спустя год.
Год пролетел незаметно. Я восстановил селение, зализал раны и наладил торговлю со старшим селением, которое также еле смогло отбиться от охотников за рабами, понеся большие потери людьми и имуществом.
Множество других мелких селений, похожих на моё, были разорены и бежавшие оттуда люди маялись неприкаянными, скитаясь по Африке. Таких я собирал, специально отправив для этого по всем окрестностям своих эмиссаров, состоящих из бывших пленных воинов, которые теперь были преданы мне и душой и телом.
Эти воины рассказывали повсюду о том, как хорошо у нас жить и о том, что мы принимаем любых убогих, согласных на наши условия, а такими были почти все вынужденные переселенцы, среди которых воины практически отсутствовали.
Такие люди и пополняли моё селение, вливаясь маленькими ручейками в мою небольшую, но крепкую реку, обогащая нас своими умениями и знанием разных ремёсел, а также разнообразили мою безрадостную жизнь женщинами, чтобы мне не было так грустно сидеть в своей одинокой хижине.
От Нбенге, которая стала превращаться в высокую и стройную девушку, с достаточно правильными и тонкими чертами лица, я отмахивался, а она доставала меня своими рассказами о том, что уже почти взрослая. Она почти пытала всех женщин, что временами находились со мной, вызнавая какие-то, только ей интересные, подробности моей личной жизни.
В своём селении я стал запрещать всякие дикие обычаи, а по сути, являющиеся завуалированными, издевательства над женщинами, придуманные мужчинами, типа удлинение шеи или мочек ушей, а то и губ, которые и так у них были огромными, на зависть любой гламурной красотке.
Это, мягко говоря, было не принято некоторыми представителями мужского населения. Но уговаривать я никого не собирался, а просто изгонял из своего селения, без всякой жалости, вместе со всей семьёй.
Больше желающих соблюдать издевательские обычаи не находилось. Обратно я никого не принимал, кроме детей, остальные могли хоть умирать, но обратно не принимались. Всё селение за год я окружил изгородью и высадил вдоль неё колючие кусты, которые быстро разрослись во влажном и жарком климате Африки.
Моя деревня медленно расширялась, постепенно превращаясь в село, ну, в русском понимании этого слова. Со стороны реки живая изгородь полностью закрывала многочисленные хижины, обмазанные глиной. По периметру селения мы установили сплетённые из ветвей и тонких стволов деревьев смотровые вышки, и они возвышались над всей окружающей местностью. На вышках постоянно дежурили воины или подростки.
Чтобы не демаскировать себя, я приказал, чтобы над забором видна была только голова часового, а тело было скрыто. Заметив, что кто-то забывался, я тут же применял к нему репрессивные меры различного характера, особенно, морального.
Делалось это очень просто. Мне было скучно, развлечений никаких, а чтобы не деградировать и не отупеть, превратившись в одного из типичных представителей моего племени, надо было оттачивать свой ум и язык. Вот я и занимался этим.
В центре деревни очищалась площадка, на которой собирались все желающие и свободные от работы люди. Приводили провинившегося, я выходил, вставал напротив и начинал рассказывать о его провинности. Далее, в зависимости от его реакции, начинал смеяться, выставляя его слабые стороны, чем вызывал ещё больший смех у всех собравшихся.
Поначалу, некоторые, доведённые до отчаяния насмешками, негры бросались на меня, но таким я быстро остужал горячие головы хорошим ударом в челюсть, показывая, кто в племени вождь, а кто нет. Довольно скоро все желали попасть скорее на моё копьё, чем на мой язык, и исправно выполняли порученные обязанности, не отлынивая и не прячась.
То же касалось и работ в поле. За год мы значительно расширили свои посевы и сохранили домашний скот, даже немного прикупив его, обменивая на плохое оружие или на новые щиты, которые очень хорошо научились делать.
Зная, что в основной своей массе, негры - это те ещё любители все приукрасить, я сделал упор на красоту, и женщины вскоре научились раскрашивать в разные узоры щиты, которые изготавливались нашими мастерами. Краски я нашёл методом сбора информации о древних рецептах и смешивании всего подряд, пока не добился нужных мне сочетаний цветов.
Время шло, и мне нынешнему и прошлому уже исполнилось 23 года, что радовало и, одновременно, навевало грустные мысли. Чтобы придать более – менее приличный вид своим соплеменникам, у себя в селении я ввёл обязательное ношение юбок всеми женщинами, включая и девочек, которые изготавливали из растительных волокон, типа соломы.
У мужчин было все также просто, помимо наличия набедренных повязок, и то не у всех, на их телах больше ничего не было. И они не берегли то самое дорогое, что у них было, подставляя своё естество и солнцу, и муравьям, и клопам. Особенно этим страдали вновь прибывшие в селение, засовывая своё хозяйство в какие-то совершенно дикие мундштуки, изготавливаемые из любых подручных средств. Вплоть до коровьих рогов, кому не "повезло" быть богатым на это дело.
Поначалу я безостановочно смеялся, глядя на то, как они бегают с луком или копьём на тренировке, имея из одежды только загнутый футляр между ног. Потом мне это надоело, и я решил ввести какое–нибудь подобие формы. Из-за того, что мои требования не выполнялись, и к тому же, наткнувшись на яростное сопротивление со стороны мужского населения, я решил собрать всех мужчин и объяснить им по-простому, в чём они не правы.
Собрав всех на очередную сходку, я популярно объяснил, почему это мне надо, сказав, что я собираюсь создать армию и покорить все соседние племена, а для этого мне нужно отличать своих воинов от чужаков, ну и чтобы побеждать, моим воинам ничего не должно мешать воевать.
Сам же я ходил в холщовых шортах, которые заменяли мне и трусы, и брюки (что поделать, ткань здесь была очень большим дефицитом). Кроме этого, я стал налаживать производство кожаных безрукавок, поясов, портупей и остальной амуниции, вплоть до кожаных коротких штанов. Материал поставляли охотники или приобретался за счет натурального обмена с другими селениями, а нитки были из жил животных, либо из их шерсти.
Рядом с нашим селением протекала река, была она, в основном, мелкой, увеличиваясь только в сезон дождей, и поначалу меня это очень огорчало. Но потом я понял, что это было и огромным плюсом и исключало незаметного приближения к деревне врагов по воде. А то развелось тут всяких викингов недоделанных, всем злата и рабов подавай. Щщас, кучерявые мелкие волосы назад. Мне самому нужны и первое, и вторые.
Так, в суете и повседневных хозяйственных заботах промелькнул и второй год, пока не стали лавинообразно наступать новые события. В один из дней, очищая от ржавчины на пороге хижины свой карамультук, которым оказался, как впоследствии я узнал, английский Снайдер-Энфилд, образца 1866 года, я был озадачен новостью, которую мне принёс мальчишка.
Хотя это он два года назад был мальчишкой, а теперь постепенно превращался в крепкого воина.
- Старший вождь умер, - сказал он.
- Скатертью ему дорога, - я равнодушно пожал плечами.
- Там делят власть, - продолжил парень, которого, вроде, звали Мабаи, и блеснул неожиданно умными глазами.
Хм, это было уже интересно.
- Ещё что-нибудь известно?
- Побеждает Махамамбуру, которого прислал верховный вождь народа банда.
Я скептически поднял свою жёсткую, словно из проволоки, бровь.
- И что?
- Он сказал, что как только победит, то подчинит себе все окрестные селения, а кто не подчинится, того он уничтожит. С ним двести воинов, и следующим будет селение Вана.
Ван - это я. Местные так и не смогли выговаривать Ваня, а Ваалон мне категорически не нравился, поэтому называли меня просто Ван, а моё селение, соответственно, селением Вана. Вот это уже было интереснее и я, отпустив молодого воина, задумался. За два года моё селение выросло, с семидесяти, до почти пятисот жителей, благодаря постоянному притоку переселенцев.
Зная о враждебной среде, я стал активно учить военному делу всех подростков, попавших в мои чёрные руки, создав что-то среднее между школой скаутов и военизированным детским лагерем. В нём были и девчонки, но больше для понимания и осознания военной жизни и связанных с ней неудобств. Женское население было мне благодарно, хоть и тщательно скрывало это.
В своём селении я отменил женское обрезание (совершенно жестокий обычай, делающий из женщин бесчувственных машин для воспроизводства потомства) и тщательно следил, чтобы его соблюдали. Нет, я не сам ходил смотреть. У меня были Мапуту и Нбенге. Они узнавали о совершении жестоких обрядов по своим каналам, а потом узнавал и я.
Закон есть закон. Я здесь вождь, и я есть закон. А закон неумолим. Так что, при первом нарушении, я чуть не обрезал, гневно размахивая руками, виновному негру его же отросток, которым он и заделал своего ребёнка. Но всё обошлось, виновный выжил, а остальные перестали страдать ерундой. Но женская тайная служба продолжала работать, ежедневно докладывая мне обо всём, включая подробности, которые мне и вовсе были ни к чему.
Но, что поделать: «Полез в кузовок, разинув роток, не говори, что не едок».
Но возвращусь к теме обороны. У меня сейчас было около ста пятидесяти воинов, половине из которых едва исполнилось восемнадцать. Но все они были спаяны дисциплиной и умели воевать в строю, ну как спаяны, если бы не моё крепкое деревянное копьё, регулярно гуляющее по их головам и постоянные насмешки, то, наверное, всё было бы гораздо хуже.
Воевать в строю они, на самом деле, не умели, но, по сравнению с другими черными племенами, были ого-го какими умелыми. К тому же, любому, выпавшему из строя, грозил персональный дротик, со слабым парализующим ядом, которым я щедро делился с ними. Методом многочисленных проб и ошибок я смог вывести его работающую формулу.
И это помогало! Никому не хочется валяться обездвиженным, в страхе, что с ним будут делать что угодно. Но я не зверь, точнее, уже почти зверь, но пока ещё белый и пушистый, в душе прямо как милый котик, с острыми зубами, цепкими когтями... и чуткими ушами. Поэтому, никаких издевательств не позволял ни себе, ни другим.
К сожалению, вся моя власть зиждилась, в основном, на страхе, и чуть-чуть на уважении к моим знаниям и умениям, но если бы не страх перед некоторыми моими умениями, я бы давно уже пылил по дорогам какого-нибудь Сомали, чтобы осчастливить своим присутствием копи царя Соломона.
Прецеденты, увы, были. Были попытки натравить на меня очередной отряд охотников за рабами, когда я сам был на охоте. Ну, да где теперь эти охотники, уже, наверное, все в желудках гиен давно переварились, но всё же, всё же.
Доброжелатель, был, кстати, мной быстро вычислен, схвачен и прилюдно казнён. Если вкратце, то это было так. Собрав народ на площадке перед хижинами, я выступил перед ними с пламенной речью о том, как плохо предавать своего вождя. Слова лились из меня словесным поносом, ещё более ужасным из-за того, что это была правда, хоть и горькая.
Воины к этому времени вывели предателя, который, как и все на его месте, вымаливал пощаду и уверял, что ни в чём не виноват, но сведения были точные. Их мне сообщил один из охотников, напавших на меня. Дело было так.
В один из дней, воин, по имени Момбу, прибежал ко мне с известием, что недалеко от деревни он видел молодую самку гепарда с двумя щенками. Самка была ранена и всё равно бы погибла, а из молодых щенков, если их правильно приручить, могли получиться отличные помощники на охоте, да и в качестве охранников, вместо собак, они бы тоже подошли.
Я поверил ему и даже не подозревал о вероломстве, ведь он ходил вместе со мной в бой и ничем плохим до этого случая не выделялся. Но, видно блага, которые предложил за мою смерть главный вождь, в лице его ставленника Махамамбуру, пересилили в нём как страх передо мной, так и чувство благодарности за приобретенную сносную жизнь.
Убить меня была направлена пятёрка воинов, из личного войска Махамамбуру, которые и организовали засаду. Как они вышли на Момбу, я пока ещё не знал, но, скорее всего, используя цепочку общих родственников, либо через торговцев, которые изредка посещали мою деревню.
Они не учли только одного, что я никогда не расслаблялся, этому меня научила служба в Моздокском погранотряде, на границе с Грузией. Заснёшь на посту, а потом просыпаешься, а головы - то уже и нет, она рядом валяется, отрезанная "добрым" и "человечным" горцем, или, не менее толерантным, арабом.
Притаившиеся в засаде воины выскочили с разных сторон, когда я шёл по следу, как я думал, раненого гепарда. Дико заорав в предвкушении победы, славы, почестей и наград за мою смерть, они яростно бросились на меня.
Я, конечно, не испугался... Вру, я чуть не обложался от страха и неожиданности, и едва успел отбить копье, направленное на меня, своим щитом. Но потом, видно от адреналина, лошадиная доза которого моментально проникла в мою кровь, стал бешено сражаться.
Отбив направленное на меня лезвие, я удобнее перехватил своё копьё и, воспользовавшись моментом, изо всей силы швырнул его на бегущего ко мне чужого воина. Копьё пронзило тонкий щит и насадило его обладателя на своё длинное лезвие. Тот упал, корчась в пыли от боли.
Следующий атакующий получил от меня удар мечом по голове, я же, отбежав от них и увеличив дистанцию, начал швырять в негров свои метательные ножи. Четырёх штук хватило, как раз, чтобы вывести из строя ещё двух нападавших. Оставшийся в живых, одинокий вражеский воин попытался сбежать от меня, как и оба моих воина, сопровождавших на охоте, которые при первых признаках боя бросили меня на растерзание врагов.
Но, увы, это ему не удалось, у меня, всё-таки, ноги оказались длиннее и я весь пылал праведной местью, был злее, чем он, за счет чего и быстро поймал его, сразу разоружив. Пленник долго не хотел говорить, пока я не стал угрожать, что парализую его и оставлю живым умирать в саванне.
Я в красках расписал его незавидную участь о том, как он умрёт, и как будет мучиться, в специально обставленном антураже для особых гурманов, в роли которых выступали гиены и их летающие друзья грифы-стервятники. Ну, а в роли приманки выступали его погибшие ранее сородичи, или товарищи, короче, я не вникал в их отношения.
Он, естественно, сначала мне не поверил, но я не разочаровал, воткнув дротик в его раненого товарища, который тут же задёргался и захрипел. Затем, один из двух моих воинов, которые вернулись, когда опасность миновала, (естественно, они получили за это от меня свой фунт лиха), по моему приказу, стал его тягать туда-сюда, а парализованный никак не реагировал, даже кричать не мог, а только вращал глазами от ужаса.
Этот ужас передался и моему новому другу - охотнику, когда он осознал, что его ждёт, и слова раскаяния в содеянном против меня полились из него, не то, что ручьём, а широчайшей рекой, прорвавшей хлипкую плотину. Узнал я многое... явки, пароли, размер груди его жены, какая погода будет завтра, но и то, что было нужно, он мне тоже рассказал. Пришлось его отпустить.
Я же не зверь, я добрый. Вернее, добренький, как назвала меня одна из девушек, после очередного, внезапного для неё, расставания. Так что, всем не угодишь, а мне лень было прогибаться перед каждым.
Перед тем, как отпустить "доброго самаритянина", я немножко ввёл ему яда в кровь, парализовав одну руку, а то вдруг он не поверил, что мои слова - это только сплошная правда, и это кровопускание поможет говорить другим обо мне правду и только правду.
А именно, что не надо связываться с Ваном, он – то, конечно... добрый, но уж очень справедливый, так что, живите спокойно, пока меня не трогаете. Вроде, незадачливый охотник всё понял как надо, и даже пообещал познакомить меня со своими боссами. Я бы с его дочерями, или сёстрами лучше бы познакомился, но тут уж, как говорится, не свезло. Я за взаимовыгодное сотрудничество, а не за беспредел.
Как говорится "любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда, да, да, да!"
Так что, хочешь царствовать, будь сильным и жёстким, но справедливым. Ну, так вот, предатель был выведен на "чистую дождевую африканскую воду", заклеймён позором и привязан к позорному столбу. История позорного столба тоже довольно примечательна. Это бревно выловили из реки негры, притащили его и попытались сделать смотровую вышку.
Но я вовремя успел увидеть это безобразие, отнял бревно и обозвал их дебилами, чего они не поняли, наверное, подумали, что это я их похвалил. Ну да, дебил - это ещё не самая тяжёлая форма умственной отсталости, есть и похлеще, так что, действительно, наверное, я их похвалил, глядя на кривое и гнилое дерево.
Кроме, как в роли позорного столба, эта насмешка над растительным миром использована быть и не могла. Так что, эта дрянь была вкопана на импровизированной площади, где и напоминала всем об их несуразном подходе к жизни.
Вот к этому столбу мои воины и привязали несчастного предателя. Будучи привязанным, он неожиданно признался в содеянном, и тут же выдал своих сообщников, которые тоже, не от большого ума, припёрлись на площадь, чтобы развлечься и, заодно, посмотреть на мучения своего товарища, что ж - каждому своё.
Недаром это латинское изречение было написано на воротах немецкого концлагеря. Эти недалёкие сообщники были тут же схвачены и брошены на колени передо мной.
Но с ними я собирался разобраться попозже, а пока они остались просто зрителями. Я опять произнес речь о вреде предательства и о жестоком наказании за него, её подхватили все жители селения, громко скандируя - "предателю смерть".
Во время этого скандирования мои воины расстреливали предателя отравленными стрелами, а тот висел, привязанный к столбу, и медленно умирал. Мне было отвратительно на душе, но ещё горестнее было осознавать и видеть, что это необходимо делать. Наконец, посчитав, что наказание сыграло свою воспитательную роль, я отдал приказ убить предателя, как того раненого охотника, служившего примером для развязывания языка. Мучения предателя были прерваны и все разошлись.
Вот такими жесткими методами приходилось поддерживать лояльность ко мне, и это становилось всё более необходимым, при увеличении количества людей в моем подчинении и расширении власти. Но ситуация усугубилась, и пора было выходить из своего селения, как из скорлупы, чтобы принять участие в дележе власти, а то эта власть вскоре могла заявиться и к нам.
Время пришло, и пора было брать бразды правления не только одним племенем в свои руки, а значит, готовиться к повторному походу. Эх, ничему этих негров жизнь не учит. Но сначала я хотел провести разведку боем и поохотиться на носорога. В общем, было чем заняться и над чем подумать.
Сначала должен быть носорог, и я любовно погладил свою тяжёлую однозарядную винтовку. У меня к ней было, всего лишь, четырнадцать патронов, и я её берёг, как зеницу ока, тщательно вычищая шомполом и смазывая жиром бородавочника.
К сожалению, я был одинок в своём пристрастии к чистоте вообще, и к чистоте оружия, в частности. Большинство моих поданных категорически не любили мыться и содержать территорию селения в порядке, не убирая грязь и разбрасывая мусор, где придётся.
Приходилось с этим бороться, применяя разные методы. Но все мои усилия так ни к чему и не приводили, пока я не нарезал участки улиц, за которые несла ответственность каждая семья, и не назначил над ними надсмотрщика, а потом уже спрашивал с него за порядок. Когда я опять замечал грязь, то мои воины хватали этого надсмотрщика и пару самых нерадивых селян, и вели к позорному столбу, чтобы прикрутить к нему на целые сутки, этого обычно было достаточно, и чистота снова радовала мой взыскательный вкус.
Глава 11 Охота на носорога.
В племени существовал обычай, перед важным событием всегда нужно было организовать охоту, и чем больше было племя, тем грандиознее охота. Ну, и по ее результатам судили об успешности задуманного дела. Негры, в большинстве своём, были прекрасными охотниками, и если бы не их природная лень, они многого могли бы добиться, наверное, но, увы и ах, имеем, что имеем, а кого, и так понятно.
Не все в моём селении были воинами, но почти все мужчины были охотниками, и в прямом, и переносном смысле. Кому была охота поохотиться, кому была охота поспать, а кому и с женщинами была большая охота. В общем, у каждого была своя охота.
А, как известно, одна охота другой не мешает, так что, со мной поохотиться собрались десять охотников-загонщиков и двадцать воинов. Ну, и мини-отряд страхующих меня, из трех, преданных лично мне, молодых воинов, вооруженных усиленными луками, выменянными у купца - суданца.
Одним из этих воинов была Нбенге, у которой папа явно был не из племени банда, а, наверное, из племени зулусов, и которой давно не давали покоя лавры амазонок, упомянутые мной как – то, мимоходом.
Может быть, на это были и ещё какие – то веские причины, но эта симпатичная, стройная и высокая девушка со всей серьёзностью напросилась в отряд страхующих воинов на будущей охоте. Меня это изрядно порадовало, потому что я был уверен в ней и знал, что она не пропустит опасного момента и не даст прозевать его другим.
Вернувшийся из саванны разведчик сообщил, что увидел в километрах тридцати от нашего селения не просто носорога, а белого носорога, такого же редкого, как и белый тигр в Индии.
Это был знак, и не просто знак, а значище, но никто, кроме меня, его понять не смог. Носорог был большим, старым самцом, который покинул стаю и ушел в свободное плавание, уступив место более молодому, и сейчас бродил по саванне в поисках еды, высокой и сочной травы.
Вечером мы, раскрасив своё тело в разные цвета, танцевали дикие танцы вокруг костра, отдавая дань одному из богов племени банда, этих богов у племени было много, и я их не запоминал. Мне хватало и того, что я и сам всячески запугивал суеверных негров волей богов, и тем, что они мне во всем очень помогают.
Вдоволь наплясавшись и напевшись, и даже совершив обряд жертвоприношения, зарезав пойманного в ловушку гепарда, я завалился спать, как и все остальные. На следующий день все участвующие собрались, и мы выдвинулись на охоту. Командой загонщиков руководил пожилой негр, по имени Наобум, ну его имя было что-то вроде Нгобум, но я его называл этим именем, немного изменив старое.
Саванна была не пустынна, то тут, то там мелькали в высокой траве различные животные. Антилопы, слоны. Медленно прошагали вдалеке высокие жирафы, вытягивая в такт шагам свои длинные шеи, мелькнула и скрылась в траве стая гиен, прошуршала, убираясь с нашей дороги, ядовитая змея.
А мы шли вперёд, выискивая белого носорога. Через полдня пути белый носорог был найден. Он мирно пасся возле большого баобаба и периодически тёрся об него своей толстой шкурой. Поправив на плече шкуру лично добытого мною леопарда, висевшую вроде ниспадающей туники, я стал раздавать команды.
- Наобум, забирай загонщиков, и идите влево. Создавайте там шум и гоните носорога на меня. Я буду возле того дерева, - показал я рукой на одинокую африканскую акацию, торчащую вдалеке.
Отдав ещё пару распоряжений, я направился к акации, чтобы занять удобную позицию, а в случае опасности или неудачи, спрятаться на дереве. Моя свита, состоящая из двадцати воинов, держалась позади меня и была готова прийти на помощь, но я сильно сомневался, что они смогут сделать что – то стоящее, даже если будут самоотверженно бросаться на носорога.
Вся надежда была на тройку подстраховщиков, оснащённых запасом ядовитых дротиков и стрел. Я же надеялся на свой английский "слонобой" и копьё, также смазанное парализующим ядом, но на ружьё, всё-таки, больше. Калибр в 14 мм внушал мне уважение и надежду на лёгкую победу.
Заняв позицию, я приготовился к встрече с носорогом и показал условный знак. Его по цепочке передали Наобуму, а тот поднял загонщиков, и размалёванные белой и красной краской негры, непрерывно ударяя в небольшие тамтамы, двинулись на носорога.
Звук тамтамов нарастал и загонщики, вытянувшись в цепочку, стали гнать зверя на меня. Носорог, выпучив свои подслеповатые глазки, оглянулся в их сторону, а потом, зашевелив ушами, пренебрежительно фыркнул и нехотя поплёлся в противоположную от загонщиков сторону.
Через некоторое время он вышел на дистанцию моего прицельного выстрела. Уперев приклад ружья в плечо, я тщательно прицелился носорогу в глаз и, задержав дыхание, нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел, но в этот самый момент, белый носорог мотнул головой, отгоняя от себя присосавшегося овода, и пуля не попала ему в глаз.
Чиркнув по морде, она разрезала ему кожу и, ударив в толстую кость, вызвала лишь лёгкую контузию. Носорог взревел и повернул голову в ту сторону, где стоял я.
Форс-мажор! Мои руки задрожали, и когда я откидывал затвор в сторону и лихорадочно выцарапывал пустую гильзу из патронника, тот никак не хотел оттуда выходить. Наконец, я выкинул его и, вытащив из сумки, висящей на поясе, следующий патрон, вложил его в патронную коробку и пропихнул дальше в ствол большим пальцем.
Всё это время, занятый напряженными действиями, я не смотрел в сторону носорога, а подняв глаза, обомлел. Прямо на меня неслась огромная туша зверя. Счёт пошёл на секунды. Вскинув опять винтовку к плечу, я быстро прицелился и выстрелил.
По закону подлости, кто не знает, это один из трёх законов Мерфи, пуля попала носорогу в бровь, окончательно залив кровью его глаз, а может, и выбила его осколками пули, но до мозга она не добралась, и носорог, лишь на секунду притормозив, снова яростно взревел и бросился на меня.
Схватив винтовку, я пулей взлетел на дерево, ну не взлетел, а быстро взбежал, цепляясь за ствол негнущимися от напряжения руками и заскорузлыми пальцами ног. Мои воины, которые должны были охранять меня от покушений, в страхе бросились в разные стороны, как мыши, стараясь спрятаться в траве.
Носорог с разбегу врезался в дерево, а потом ударил его ещё и рогом. Я еле успел повесить винтовку за ремень на одну из веток, как свалился с дерева, как переспевшая груша, не успев даже зацепиться за ветки.
- Нет, - послышался откуда-то женский крик, и в толстую шкуру носорога полетели, одна за другой, стрелы, а потом и дротики. Я свалился с дерева на землю, но носорог не смог меня сразу увидеть, а почувствовал своей шкурой меткие выстрелы и обернулся в их сторону, и благодаря этой неожиданной помощи я уцелел.
Два молодых воина использовали все свои отравленные дротики и, увидев, что с ними носорог стал похож на дикобраза, но дикобраза живого и весьма разъяренного, бросились бежать в разные стороны. Женщина, которая кричала, а это была Нбенге, осталась одна, бесстрашно посылая, одну за другой, отравленные стрелы в носорога.
По счастью, у нее закончились стрелы раньше, чем зверь успел до неё добежать. Потому что, отстрелявшись, она тоже попыталась сбежать, но не успела. Носорог мотнул огромной головой, увенчанной длинным костяным рогом и хрупкое девичье тело отбросило в сторону.
Я только стал подниматься с земли, как, повернувшись, увидел всю эту картину. Девчонка была, всё-таки, дорога мне, а её самоотверженный поступок внёс в мою душу растерянность, которая почти мгновенно переросла в ярость.
Винтовка осталась болтаться на дереве, а возле него валялось копьё с отравленным лезвием, позабытое мною в суматохе. Вне себя от бешенства, я схватил его и, выставив перед собой, побежал на носорога.
В несколько прыжков я преодолел разделяющее нас расстояние, и, пока носорог пытался найти в густой траве Нбенге, чтобы добить, я уже оказался позади него. Я не стал прятаться, или тыкать копьём в его толстый зад. Ударять носорога в брюхо, и так утыканное стрелами и дротиками, хоть и внесшими свою лепту, но настолько малую, что не смогли его ещё до сих пор свалить, тоже было бесполезно.
Я сразу двинулся к его голове. Заметив движение сбоку, он стал разворачиваться в мою сторону, но уже несколько замедленно, видимо, яд постепенно стал на него действовать. Подскочив к носорогу вплотную, я ударил изо всех сил копьём ему в шею и сразу отскочил, а остро отточенное лезвие, обильно смазанное ядом, пробило толстую шкуру и разорвало животному одну из артерий.
Хлынула кровь, и яд стал быстро распространяться по всему его телу. Пока носорог ещё был живой, я бегал вокруг него, нанося удары копьём со всех сторон.
Наконец, яд стал действовать и движения носорога все больше стали замедляться, пока у него не подкосились передние ноги, и он не рухнул на колени. И так и остался стоять, громко и уже не грозно урча, пока его вес не стал мешать удерживать равновесие. Носорог стал заваливаться на бок и так уже лежал, не в силах больше подняться.
Увидев, что носорогу пришёл конец, я бросился искать Нбенге, и вскоре нашёл её неподалеку, лежащей без сознания. Хвала всем богам, она была жива. Только её левая рука была сломана, и из неё торчала острая кость, прорвавшая тонкую чёрную кожу. Перелом был открытым, и девушку срочно надо было спасать, пока она не истекла кровью.
Призвав на помощь все свои познания, в вопросах оказания первой медицинской помощи, в частности, при открытых переломах, я стал накладывать Нбенге на руку жгут, чтобы остановить кровь.
Пользуясь бессознательным состоянием девушки, я вправил сломанную кость обратно, зафиксировав её с помощью своего копья. Потом, выдернув из туши носорога сломанный дротик, я обвязал его волосяными ремнями и прикрутил, как можно плотнее и жёстче.
А в это время, мои... блин, верные воины, где-то прятались по кустам, думая, что их вождь давно убит и сейчас праздно проводит время, в качестве раздавленной лепёшки, но, увы, они жестоко ошибались. Меня нашли возле убитого носорога загонщики, во главе с Наобумом, которые не видели картину нападения носорога на меня и поэтому не сбежали раньше.
Увидев меня живого, а белого носорога мёртвого, они стали кричать и танцевать вокруг него, пока сильный удар моего кулака не напомнил Наобуму, кто здесь вождь и главный охотник, а кто предводитель, всего лишь, загонщиков. После моих криков и разбрызгивания слюной, не чёрной, а белой, один из загонщиков, добежав до покосившейся акации, проворно забрался на неё и снял мою винтовку, а затем отдал мне.
Повесив оружие на плечо, и отдав своё копьё Наобуму, я поручил ему собрать всех разбежавшихся воинов и заняться носорогом, разделать его тушу, снять с него шкуру и отрубить рог, ну и так далее, только не есть! А сам, схватив Нбенге на руки, бросился бежать к селению, где у меня были некоторые растительные ингредиенты, которые помогут мне спасти ей жизнь и ускорить заживление перелома.
Девушка была лёгкая, и какое-то время я нес её на руках, но бежать из-за этого было скорее не тяжело, а неудобно. И я перекинул её на плечо, стараясь не задеть сломанную руку.
Временами я останавливался, чтобы передохнуть. Тридцать километров – это, все – таки, не та дистанция, чтобы на одном дыхании её преодолеть. Девушка была, по-прежнему, без сознания. Взяв её опять на руки и прислонив к плечу, я пошёл дальше уже спокойным размеренным шагом.
Вскоре дыхание Нбенге стало более размеренным, а потом её правая рука дрогнула и обвила мою шею, а лицо прижалось к моей груди, по которой потекли её горячие слёзы. Что это были за слёзы, я не знал, но думал, что от боли. Не знаю, как принято утешать в племени своих женщин, но я умел только ласково нашептывать в её маленькое ушко успокаивающие слова.
Может, мне показалось, но её ухо было постоянно развёрнуто к моим губам и, кажется, даже увеличилось в размерах. Наконец, долгая дорога по саванне подошла к концу, и я прибыл в селение.
Увидев меня, с безвольно лежащей на моих руках Нбенге, все всполошились. Женщины стали метаться в разные стороны, бестолково суетясь и выкрикивая противными визгливыми голосами. Пока я не прекратил это безобразие, наорав на них, и не стал раздавать приказы, подкреплённые не только громким голосом, но и затрещинами.
После моих указаний всё пришло в норму, и женщины быстро нашли и воду, и настой лекарственных трав, и сонное зелье, чтобы пострадавшая сильно не мучилась. Уложив Нбенге в хижине скорой медицинской помощи, которую я не так давно организовал, путём практически сверхъестественных усилий, и, призывая всех духов на головы бестолковых негров, я стал оказывать ей помощь.
Проверил и наложил новую шину, омыл ей руку от крови, дал сонное зелье, чтобы она могла спокойно уснуть, и вышел из хижины, уловив на прощание от неё такой полный обожания взгляд, от которого мне стало не по себе. Нет, я, конечно, любил девушек, по – своему, и они меня любили, но как-то привязываться к конкретному человеку мне никогда не хотелось. Весёлая жизнь, без всяких обязательств, была мне дорога, как золотая монета скупердяю.
В этом плане я удивлялся своим бывшим подругам, мне - то это было выгодно, я получал от любви не только чисто эстетическое удовольствие, но и вполне приземлённое, а вот чем это было выгодно самим девушкам, которые менее зависимы от физиологии, чем мужчины, так и осталось для меня загадкой.
Но сейчас всё было несколько по-другому, и когда человек, изначально не предназначенный для войны, готов отдать за тебя жизнь, это внушает к нему разные чувства, но все очень сильные.
Где-то там, в глубине моей груди, что-то всколыхнулось, но я отмахнулся от этих мыслей и переключился на текущие события. Весть о том, что я лично копьём убил белого носорога, вскоре прилетела в селение, принесённая одним из воинов, который, как последняя скотина и сволочь, постоянно прячась в траве, бежал позади меня и ни разу не помог мне, пока я нёс на руках раненую девушку.
Жители возликовали и стали танцевать на улицах, выражая таким образом свою невиданную радость и удивляясь силе и храбрости своего вождя. Мой авторитет, который и так был на большой высоте, взлетел, наверное, до небес.
Толпа жителей ломанулась на помощь в разделывании и транспортировке туши, и на мои крики, что мясо носорога надо будет промывать от яда, прежде чем употреблять его в пищу, никто не обратил внимания. Все были охвачены буйной радостью и предвкушением сытой недели, в течение которой можно будет есть каждый день сочное и вкусное жареное мясо.
Плюнув, я направился в свою хижину, мечтая отоспаться после всех пережитых волнений. Но не тут-то было. У входа меня ждала Мапуту, с делегацией наиболее авторитетных женщин. Увидев меня, они упали на колени и Мапута подползла ко мне, заливая слезами землю и пытаясь поцеловать мои ноги, изрядно запачканные грязью и кровью, благодаря за то, что я спас её любимую и единственную внучку.
Я был ошарашен и оказался не готов к такому повороту событий, а женщины продолжали меня благодарить и возносить хвалу моим подвигам. Мне, конечно, было приятно, но я уже устал и такие откровенные женские унижения меня напрягали и были не нужны.
Я сознавал себя той ещё сволочью и циником, но всё старался делать в меру, и ни с чем не перебарщивать. Правда, у женщин был ещё один повод меня благодарить. Роды для африканских женщин всегда протекают обыденно, легла, напряглась, родила. Но так происходит не всегда, и тогда на помощь приходят знахарки, у которых познаний почти нет, кроме самого опыта многочисленных родов.
Ну а всё, что нетипично проходит, то заканчивается всегда летально, и это без вариантов. Как-то раз, проходя по селению, я вдруг услышал душераздирающие женские крики. Заинтересовавшись, что за беспредел происходит, а я об этом не знаю, я направился в сторону раздающихся звуков.
В хижине рожала женщина, и все это происходило очень тяжело. Мучаясь и разметавшись по полу в бреду, она кричала, не в силах вытолкнуть из себя крупного ребёнка. По её лицу лился крупными каплями пот, рот был широко раскрыт, а глаза бешено вращались в своих орбитах, грозя из них выскочить.
Рядом сидели две знахарки и удерживали её широко раскинутые ноги, вся помощь их на этом и заканчивалась. Вид рожающей женщины надолго отбивает у мужчин желание размножаться, но мы ещё в институте проходили курс помощи при родах, и я твёрдо его запомнил, не знаю уж, почему.
А крепко вбитая в голову обязанность всегда оказывать помощь пострадавшему, если что-то умеешь, сидела в моей чёрной голове, как гвоздь в дереве (клятва Гиппократа). Пришлось прикладывать к этому делу обе руки, хотя, при этом, в голове билась глупая мысль, что кто-то получал удовольствие, а мне теперь расхлёбывать.
Страдающую женщину было реально жалко и я, надрезав ножом проход для ребёнка и предприняв другие действия, смог, наконец, вытащить его на свет и прекратить нечеловеческие муки негритянки.
Дальше обе старухи были мною выволочены на свет и, дрожа от страха, выслушивали мои приказы, что и как им надо делать, чтобы спасти и мать, и ребёнка. После этого случая, вся женская половина селения слушалась меня беспрекословно, и звали каждый раз, при трудных родах.
Хотя, всё и всегда шло по старой схеме, сначала мои крики и тумаки, а потом работа, под моим чутким руководством, и так, практически, всегда. Негры, что с них взять. Мальчика, кстати, назвали Счастливчик.
В общем, выслушав делегацию женщин и саму Мапуту, я не дал ей целовать ноги, а приказал приготовить мне вкусный ужин, когда я проснусь, и непременно, с тушеными овощами. Остальным сказал, чтобы они агитировали за меня своих мужей, сыновей и прочих родственников, выявляли предателей в наших рядах и боролись с извечным вероломством, и с этими словами отпустил их, а сам добрался, наконец, до хижины и завалился спать.
Глава 12 Разведка боем.
Вечером опять были пляски у костра, вызывание духов, танец раскрашенных в боевой грим воинов, отчего их рожи напоминали черепа, размалеванные для устрашения своих врагов, таких же, как и они, любителей выпендриваться на ровном месте. Вечером, покачиваясь от усталости и сытости, они разошлись по хижинам. Меня ждала моя хижина и очередная добровольная помощница, желающая скрасить мой досуг, а может, даже родить, от могучего воина.
По окрестным племенам давно стали ходить слухи, что я удачлив в охоте и жизни, и мне стали поступать предложения от разных вождей, взять в жёны одну из своих дочерей. Но, много женщин - много интриг на пустом месте, всяческих необоснованных требований и разборок, а оно мне не надо. Да ещё и клановых распрей между собой мне не хватало.
Так что, женщины будут, но позже, и без всяких обязательств перед их отцами и дележа имущества. Все, что было их, станет моим, в том числе, драгоценные дочери, если конечно, там есть на что посмотреть. А то, видали мы тут таких, вся из себя, губы оттянула, шею удлинила, мочки ушей больше сделала, а итог такой, что некоторые обезьяны, и то покрасивее будут.
Следующие дни были посвящены подготовке к повторному походу и задуманной разведке боем. Сначала я хотел взять с собой проверенных и опытных воинов, которые прошли со мной немногочисленные битвы, но потом отказался от этой идеи.
Главное было не захватить власть мне, а не дать захватить власть другому, а там посмотрим. Поэтому я взял с собой тех, кого не жалко, разбавив их своими молодыми воинами, которым доверял. Всего нас набралось двадцать пять человек, что, в принципе, меня устраивало, и отряд не маленький, и не сильно, к тому же, заметный.
Ну, а если бой будет тяжёлым и неравным, то мы всегда сможем убежать, и на этот счёт я собирался тщательно подготовиться, чтобы не стать жертвой собственной глупости и самонадеянности. Погранвойска быстро меня отучили надеяться на авось. По горам наскачешься, как козёл, будешь потом всё заранее продумывать, чтобы в пропасть не свалиться, или на растяжку, забытую ещё с первой чеченской, не нарваться.
Через несколько дней отряд был готов, и мы вышли из селения, провожаемые жителями. Нбенге, которая уже к этому времени стала чувствовать себя намного лучше, а её рука стала постепенно срастаться, попыталась было броситься мне на шею, но я отодвинул её рукой, прислонившись к едва заметным припухлостям её груди.
Расставания и слёзы на публику мне тут не нужны, тем более, от малолетки, не доросшей до серьёзных отношений, которой и похвастать - то ещё нечем.
Отряд бодро шел по саванне, вытянувшись цепочкой, со мной во главе. Каждый нёс большой и крепкий щит, способный выдержать удар копьём, а может, даже выстрел из ружья, если стрелять издалека. Кроме этого, у каждого воина был лук или дротики, и копьё. У некоторых был, кроме этого, ещё меч, или топор.
Каждый из воинов мечтал прославиться, что было весьма похвально, и каждый, так или иначе, боялся своего вождя. Я шёл сбоку колонны, забросив винтовку на плечо. Мою руку оттягивало тяжёлое копьё, с длинным мечевидным лезвием, а на левой руке висел недавно сделанный круглый щит.
Щит был знаковый, если не сказать больше. Сделанный умелыми руками ремесленников моего селения, он был идеально круглым, белого цвета, с чёрным кругом посередине, и испещрен внутри змеевидными узорами. Вокруг круга шла корявая надпись на русском, которую я сделал собственноручно - «ВПЕРЁД К ПОБЕДЕ», ничего более умного мне в голову не пришло, и после долгих раздумий, я оставил эту надпись.
Щит был сделан из кожи белого носорога, причём, из самой толстой ее части, благодаря чему он мог остановить и пулю из винтовки, не говоря уж о банальном африканском копье или мече, и он был трёхслойным.
Мы продвигались уже знакомым маршрутом, легко шагая по саванне, преодолевая знакомую местность значительно быстрее, чем в прошлый раз. Мелькнуло и пропало место, где я бился с леопардом, чья шкура пошла на мою безрукавку и тунику. Их я оставил в своей хижине.
Прошли удобный водопой, на который, по-прежнему, ходили все окрестные животные, включая людей. Наконец, мы подошли к тому месту, где устраивали засаду и ловили там местных негров, чтобы добыть полезную информацию.
Так же мы поступили и на этот раз, бесшумно расположившись в густой траве и высматривая незадачливых крестьян, работающих на клочках полей, разбросанных, как попало. Но никого не было и, просидев безрезультатно в засаде полдня, пришлось идти дальше, крадучись, чтобы ненароком не попасться на глаза врагам.
К вечеру на горизонте показалось большое селение, которое было ставкой старшего вождя. Оно находилось в удобной излучине реки, и было защищено от неё высоким берегом.
Перед ним саванна заканчивалась, а позади него уже были видны далёкие не очень высокие горы, и проглядывал узкой тёмной полоской густой тропический лес. Заночевав вблизи селения, я решил проникнуть в него ранним утром и разобраться там с всякими нехорошими людьми, которые решили меня побеспокоить и узурпировать не для них предназначенную власть.
Ну, мы ещё посмотрим, кому она достанется, а сейчас надо было подготовиться к завтрашнему дню и хорошо выспаться, а там, глядишь, что и получится, ну а не получится… Недаром, я в свой отряд набрал, в основном, молодых воинов, уж бегать - то они точно умеют, да и стрельбой из луков неплохо владеют, для боёв местного значения.
Ночь прошла спокойно и мы, пробудившись вместе с первыми лучами солнца, которое показалось еле заметной светлой полоской на востоке, тихо вошли в селение.
Селение мирно спало, собаки не брехали, хотя, какие собаки. Эти несчастные животные, если бы сюда попали, то были бы тут же безжалостно съедены. Так же, как кошки и морские свинки. Исключение составляли только попугаи, и то, в силу своих небольших размеров и многочисленности.
Но селение словно вымерло, а немногочисленные кривые улицы, между убогими хижинами и навесами, были, в основном, пусты. Только в центре наблюдались обитаемые хижины. Туда-то мы и направились. Здесь уже были построены более долговременные сооружения, относительно похожие на хижины, которые сделал у себя в селении я.
Правда, здесь они были больше и выше. Посередине большой вытоптанной площадки, которая обозначала здесь центральную площадь, возвышалась большая хижина, похожая на юрту. Очевидно, что это была ставка старшего вождя, ныне почившего.
Возле её входа, сидя, облокотившись на стену хижины, спали на посту два воина. Ещё двое дрыхли поодаль, под навесом одной из второстепенных построек, принадлежавших старшему вождю. Я ничуть не удивился увиденному, так как это было типичное поведение местных воинов.
Теперь осталось только узнать, к какой фракции принадлежали данные идиоты. Хотя нет, не идиоты, а могучие воины, не менее могучего вождя, которые своим храпом убивали всё живое вокруг.
Я дал знак своим сопровождающим, и мы подкрались к воинам, спящим в пристройке. Быстро схватив обоих и зажав им руки, ноги и рты, я спросил у одного из них.
- Ты чей? – и слегка приоткрыл ладонь.
- Махамамбуру, - ответил могучий воин и с силой укусил мою ладонь, неблагодарный. За что сразу получил удар в нос и, залившись кровью, замолк.
Немного подождав, я задал следующий вопрос.
- Махамамбуру где?
В силу своей моральной распущенности, я ожидал ответа в рифму, но, к сожалению, не дождался. Ну и ладно. Я молчал, негр тоже, и тут он захотел опять меня укусить за нежную ладонь.
Дав знак своему воину, я крепко зажал врагу рот, и воин перерезал ему горло. Дождавшись, пока убитый перестанет трепыхаться, я перешёл ко второму пленнику, который, наблюдая за всем происходящим, бешено вращал чёрными глазами, пытаясь понять, что происходит. И задал тот же вопрос.
- Где Махамамбуру?
Этот воин оказался более разумным и сразу ответил на мой вопрос, показав глазами на хижину. Я не жесток, я стал немного жёстким, поэтому только легонько ткнул его отравленным дротиком, с парализующим ядом. Дождавшись, чтобы яд проник ко всем органам и парализовал конечности и язык, я отпустил отважного стражника и пошёл к тем двум, что бессовестно дрыхли возле шатра.
Почувствовав мое приближение, они встрепенулись и попытались вскочить, но я не стал дожидаться их реакции и метнул, один за другим, два дротика со смертельным ядом, быстро прекратив их мучения, а потом зашёл в шатёр в сопровождении двух своих воинов, оставив остальных снаружи.
Внутри было неожиданно просторно, но темно, воздух насыщен испарениями и миазмами желудочных газов, что активно воспроизводил тучный негр, возлежавший на подобии перин, из шкур диких животных, в обнимку с местными красавицами, тоже подпускавшими газы, поддерживающими его в этом деле.
- Кажется, я не вовремя, - вслух проговорил я, морща нос не только от запаха кислых, грязных шкур и кишечных газов, но и из-за нестерпимого запаха пота, производимого их телами, не мывшимися, судя по запаху, не меньше месяца.
Как ни странно, но никто не проснулся, они только поддали газку, заставив опять мой нос скривиться в отвращении от несусветной вони. Я конечно, уже бывал в таких условиях, когда жил в казарме, учась в учебке, на курсе молодого бойца, но даже тогда там так не воняло так, как в этом, извините... "дворце".
Тогда наша рота молодых солдат, из восьмидесяти крепких организмов, замученных изысками военной кухни, периодически мучились животами. Потом, правда, мало-мальски привыкнув к «пище богов», в виде перловой каши, уже почти смогли адаптироваться, как следующее блюдо нас вновь подкосило.
Наш желудок категорически не желал принимать в себя супер-пупер блюдо армейской кухни, под чисто французским названием – «бигус». Сие блюдо готовилось из капусты, и особенно ядреным оно получалось из её квашеного варианта, дающего в желудке эффективное брожение (пиво тихо отдыхает, нервно куря в сторонке) и соответствующее газообразование, с тихим всхлипом, выходящее из нас и отравляющее и так не сильно приятный воздух казармы, перенасыщенный мокрыми и потными портянками, напоминающими запах мокрой псины.
Кстати, эта квашенная капустка производилась в небольшом бассейне, обложенном плиткой, где уминалась с помощью пары кирзовых сапог, надетых на ноги какого-нибудь солдата, которому доверили столь высоко ответственное и непростое дело заготовки исключительно ценного продукта.
Сапоги были, в основном, чисто вымытые, хотя, это дело было целиком на совести солдата, направленного утаптывать капусту и никто его не проверял. Соответственно, продукт получался таким, каким было и отношение к нему. Слава Богу, никто не отравился. Грязь, она ведь не заразная, заразны люди, а грязь - нет!
Но это я отвлёкся, участники прошедшей оргии категорически не желали просыпаться, ставшие жертвами бессонной ночи после обильного ужина (надеюсь, обошлось без употребления человечины) и секса без перерыва.
Пришлось пощекотать пятки двум молоденьким девушкам, которые крепко спали, широко раскинув свои груди по бокам грудной клетки. Щекотал я их концом... нет, не того, о чём вы сразу подумали, а древком своего боевого копья, вызвав сначала хихиканье, а потом и выход из сна обеих.
Они сначала не поняли, что происходит, приняв меня за одного из воинов своего вождя, или кем он там был для них. Может, трубочистом или крокодилом Геной, мне было без разницы.
Напряглись они, когда я поменял тупой конец копья на острый. И начал тыкать в них лезвием. Одна из них собралась взвизгнуть, но я сурово покачал головой и приложил к своим губам медный хопеш, который своими размерами внушал уважение, и не только к себе, но и ко мне. Вот оно, золото фразы: "Размер имеет значение!", и против этого не попрёшь, ни в прямом, ни в переносном смысле.
Африканские женщины - не европейские, быстро понимают, что к чему, и не устраивают ненужных сцен. Каждая хочет жить, и жить хорошо и, по возможности, долго. Мгновенно оценив ситуацию и поняв, что не надо кричать, а лучше тихо исчезнуть, они поднялись с ложа и, покачивая грудями и сверкая блестящими от пота задами, направились в сторону входа, где были перехвачены моими воинами.
- Не так быстро, красавицы, не так быстро. Быстрота - хуже воровства, а мне нужны были свидетели, и лучше этих молодых негритянок никого и не было. Жалко, что никаких советников рядом не наблюдалось, и где они были, тоже вопрос.
Вопросов было много, и я хотел получить на них хоть какие - то адекватные ответы. Но Махамамбуру не желал просыпаться, несмотря на шум, производимый нами. Пришлось, убедившись, что больше в шатре никого не было, принимать кардинальные меры.
Я крепко взял его за обе ноги и стащил толстое тело с мягкого ложа. Такая фамильярность, с моей стороны, ему очень не понравилась, и он громко взвыл, а потом, не менее громко, пустил кишечные газы, начиная ругаться и спросонья не понимая, что к чему.
Но я быстро объяснил ему сложившуюся ситуацию, ударив кулаком в огромное пузо, и еле успел отпрыгнуть, чтобы не быть задетым остатками его вчерашнего ужина, которые он из себя выпустил. Дальше всё пошло, словно по маслу, по кокосовому.
- Ферштейн, майн либбе?
- Нихт?
– Найн?
Удар левой, в больное место толстопуза, и процесс продолжился. Конечно, он, к сожалению, был неплодотворным, но всё-таки, принёс мне хоть какую-то информацию.
Толстяк упорно не понимал, что он в моей власти, и кичился своим происхождением, на которое мне было глубоко наплевать. Так же, как на всех его предков и положение при дворе главного вождя. Их мелкое болото, с лягушками местного развода, меня только смешило и не интересовало, от слова, вообще. Но высокопарно рекламировать себя я не стал, представившись просто и со вкусом.
- Младший вождь народа "банда", Ваня.
Дальше беседа стала более содержательной. Всё-таки, молва обо мне уже распространилась повсюду, и она была не очень хорошей, в смысле, не допускала иных толкований, кроме одного.
На мои вопросы толстяк, сначала с вызовом, потом нехотя, а потом, уже не стесняясь меня, стал подробно отвечать. Вкратце, дело обстояло так.
Когда старший вождь скоропостижно скончался, переев чего-то, или кого-то, встал вопрос о передаче власти. Сыновей у него не оказалось. Всех братьев он благополучно уничтожил, кроме меня, убогого, которого давно благополучно сплавил в дальнюю деревню.
И наследовать его власть было некому, что устраивало разных претендентов у него в селении, но категорически не устраивало главного вождя, который и выразил своё неудовольствие, с помощью отряда воинов, во главе со своим младшим визирем Махамамбуру. Поручив тому захватить власть и уничтожить всех претендентов на неё, а дальше действовать по своему усмотрению.
В случае положительного решения проблемного вопроса, он пообещал ему место старшего вождя, с властью над всеми близлежащими территориями, со всеми селениями, расположенными на них.
Махамамбуру, прибыв с двумястами солдатами, быстро привёл всех к повиновению, потеряв всего десяток воинов убитыми и пятнадцать ранеными. Все претенденты на власть были жестоко казнены и съедены, дабы их мозги добавили мудрости младшему визирю, их жареные сердца улучшили его самочувствие, а их яйца… ну и так далее.
После захвата власти он стал наводить в селении порядок, сделав часть трудоспособного населения рабами. Стариков он выкинул в Илу, ну а дети и слабые женщины и так дрожали от страха. Закончив наводить порядок в главном селении, он взялся за удалённые деревни, ведь там тоже оставались трудоспособные рабы и воины, которые должны были пополнить его дружину.
У себя он оставил десяток воинов, остальных отослал по окрестным деревням. В мое селение он направил целых пятьдесят воинов. Услышав это, я только хмыкнул, учитывая, что в моей деревне оставалось больше ста пятидесяти хорошо обученных воинов. А Наобуму, которого я оставил там за старшего, лично пообещал, по возвращении засунуть часть его тела ему же куда-нибудь, если с моим селением что-то случится, за время моего отсутствия.
Спросив, почему я не встретил их воинов по пути, я получил ответ, что они поплыли на лодках, после чего я успокоился окончательно и больше по этому поводу не переживал. Так что, воины главного вождя, в своём большинстве, сейчас грабили окрестные деревни и вернуться должны были ещё не скоро.
Ну что ж, я их здесь и подожду. Связав толстяка, я вышел из шатра. К этому времени, мои воины либо убили, либо захватили в плен оставшихся врагов. Фактически, селение было захвачено. Но захватывать было некого, кроме семерых воинов и запуганного, до невозможности, населения. Все остальные уже до меня были угнаны в рабство или уничтожены. Лишь единицы успели сбежать.
Вскоре всех захваченных пленных привели ко мне, и я устроил перед ними устрашающее представление, в процессе которого разговаривал с духами и призывал богов себе в помощь. Так как мы очень легко захватили селение, все верили в мои сверхъестественные способности, а мой внешний вид и навыки только подкрепляли это. Из-за этого все пленённые воины безоговорочно поверили мне и просили сжалиться над ними. Моё оригинальное предложение перейти на мою сторону явно обрадовало их, но, увы, не всех.
У двух пленных я сразу заметил нехороший блеск в глазах. Дети природы, они не умели прятать свои эмоции, думая, что могут легко меня обмануть и воспользоваться моей наивностью. Но наивны были они, и я сделал вид, что поверил. А пока приказал вырыть зиндан и загнал их всех туда, чтобы не переживать попусту, и стал ожидать возвращающиеся отряды грабителей, расставив посты со всех сторон селения.
Долго ждать не пришлось, и через пару дней на востоке показалась первая колонна воинов, ведущих караван из пленных негров. Навстречу им я отправил тех самых подозрительных негров, с бегающими глазами, освободив их и вручив даже пару плохоньких копий.
Всё получилось так, как я и предполагал. Выскочив перед колонной, они стали размахивать руками и кричать, что селение захватил Ван, и тут же пали от стрел, выпущенных им в спину моими воинами.
Охранники колонны бросились на нас в атаку, и в результате боя были уничтожены почти полностью. Из двадцати их воинов выжило пять. Двух мне пришлось зарубить лично, хопешем, чтобы показать свою силу оставшимся пленными воинам, лежащим связанными в траве.
Следующая колонна была захвачена, когда уже вошла в селение, врасплох, из засады, и все вражеские воины быстро сложили оружие. Их было пятнадцать. Оставалось ещё три зондер-команды, насчитывающие, в общей сложности, девяносто воинов, не считая той, что поплыла в мою деревню.
Всё это время Махамамбуру постоянно плевался слюной и посылал на мою голову различные проклятия. В конце концов, он мне надоел своим нытьём и спесью.
Дождавшись очередной команды, я разгромил её, освободив всех пленных и перебив половину сопровождающего отряда. Поняв, что моих воинов может и не хватить, я отправил преданного мне быстроногого молодого воина в своё селение, чтобы он узнал обстановку и привёл ещё пятьдесят воинов, если они уже смогли отбить нападение.
Гонец убыл уже давно, а я решил провести показательную экзекуцию и вывел всех захваченных воинов в саванну, во главе с Махамамбуру. После чего предложил им разделить его участь, а кто выживет, то и свободу. Но никто не согласился. Все с недоверием смотрели на меня. Один из моих воинов, постоянно дежуривший у зиндана, рассказал мне, что пленные воины обсуждали между собой мою личность, рассказывая всякие небылицы.
Якобы, что у меня сила носорога, быстрота леопарда, ум как у ворона, и да, я ядовит и безжалостен, как кобра. «Ну, где-то, так оно и было», - без ложной скромности подумал я. Но на имидж надо постоянно работать. Вот я и старался соответствовать, бросив умирать в саванне парализованного Махамамбуру.
А чтобы не произошло нелепых случайностей, и враг не остался в живых, специально дождался, когда заинтересовавшиеся скоплением людей гиены подойдут к брошенному младшему визирю и попробуют его на вкус.
Дальнейшее я не стал смотреть. Я хоть и был сейчас негром, но ничто человеческое мне было не чуждо, я развернулся и увёл всех воинов из саванны, и своих, и чужих. На следующий день явился мой отряд, из пятидесяти воинов, с известием, что Наобум разгромил посланный против селения отряд, захватив половину воинов живыми.
Я только поприветствовал это известие, а то жарить человека как-то не в моём вкусе, тем более, такого преданного. Оставшиеся два отряда были окружены и сдались почти без боя. В итоге у меня скопилось сто пять пленных воинов и около 250 рабов. Часть из них я распустил по селениям, объявив свободными, приказав жить пока самим по себе, а потом я их заберу к себе в подданство. Часть увел с собой.
К главному вождю я отправил пятёрку раненых воинов, чтобы они донесли до него мои пожелания не связываться со мной, а то, мало ли что. Вдруг, суп невкусным окажется, и, поев, он больше не проснётся, или женщина, вечером бывшая красивой и податливой, ночью вдруг превратится в жёсткую и скользкую, как змея, и отравит его своим ядом, или ослепит, что было бы ещё хуже для него.
В общем, развлекался, как мог, но на полном серьёзе. Неизвестность, как говорится, пугает, а я был никому не известен, точнее, все знали, каким я был раньше, и совсем не знали, каким я стал сейчас... и это пугало.
Всем освобождённым рабам я предложил переехать в мое селение. Возражений не было. Да и какие могли быть возражения, когда накануне мои воины негласно довели до всех, что кто откажется, тот тут и останется. Один и без ничего. Желающих остаться не оказалось и, забрав всё найденное имущество, мы отправились домой, конвоируя пленных воинов, которые, лишившись своего оружия, превратились в обычных забитых негров.
Глава 13 За счёт других.
Оставив опустошённое селение, некогда бывшее чем-то вроде районного центра, а теперь полностью безжизненное, я бодро шёл во главе колонны, помахивая копьём. Дорога обратно несколько затянулась, из-за медленно передвигающейся толпы людей, но за неделю мы дошли до места, съев все запасы продовольствия, не понеся потерь в живой силе.
По прибытии, я выслушал доклад Наобума и осмотрел двадцать пленных воинов, отметив их забитый, но не истощённый вид. Затем стал размещать прибывших, предварительно загнав их в реку и отмыв от грязи, пота и страхов перед крокодилами, которых тут не было уже второй год.
Внутрь своей деревни прибывших я не пустил, а решил основать рядом другое селение, что-то вроде городов - спутников, чтобы негры понимали, кто пришёл ко мне добровольно, а кто по принуждению, и по моей милости. Таким образом, я закладывал кастовую систему, но социальный лифт должен был оставаться доступным для всех. Гарантией его служила личная преданность мне и моему делу, ум и сообразительность, ну и умения, как хорошего воина, так и хорошего ремесленника.
Все захваченные мной пленные, в количестве ста двадцати человек, остались у меня, за исключением двух сбежавших. Ну, и хрен с ними. Через полгода у меня уже было около четырёхсот пятидесяти хорошо обученных и храбрых воинов, причём, преданных мне лично, что было немаловажно.
Конечно, моё войско не могло сравниться ни с армией России, ни с любой другой европейской армией, или американской, но уже с арабской оно могло конкурировать. Оружие было только холодное, а единственный «карамультук» был только у меня, патронов к нему осталось всего десять, и достать их было, к сожалению, негде.
Главный вождь сделал вид, что ничего не произошло, тем более, что предмет спора исчез сам собой, ведь селение было уничтожено и народ так туда и не вернулся, а значит, и проблемы не было. А то, что младший вождь мутит что-то у себя в селении, так пусть себе мутит, лишь бы к нам не лез.
Вернувшись в деревню и разместив людей на новом месте, я стал их приучать к труду, что было нелегко, но решаемо. По реке мы стали получать всякую всячину, в том числе и саженцы фруктовых деревьев, которые стали культивироваться в германском Камеруне.
Через полгода я начал разбивать плантации бананов, сахарного тростника, сажать небольшие посадки с кофе, какао и фруктовые деревья. Понемногу наладилась связь с другими дальними селениями. Разгромленный посёлок бывшего старшего вождя постепенно заполнили беглые негры и беженцы. И я взял его под свое управление, даже не появляясь там. Все деревья были высажены в его окрестностях, так как климат там был более влажным, чем возле моего селения.
Первый урожай должны были дать бананы, но в малом количестве, и то, только через три месяца, для остальных высаженных культур необходимы были годы, которых, к сожалению, у меня не было. Постепенно я подчинил себе огромную территорию, с центром в своей деревне, население которой превысило уже тысячу человек и продолжало увеличиваться в геометрической прогрессии.
Главный вождь не вмешивался в мои дела и не пытался занять мою территорию, изображая нейтралитет. Я не интересовался причинами его такого поведения. Хотя, конечно, надо было бы. Сейчас я был занят самым важным делом, а именно, ковал свою личную армию, не жалея ни сил, ни средств.
Ну, средств, положим, у меня было немного, но были. Наладив торговлю, я получал в обмен многие вещи, кроме огнестрельного оружия и боеприпасов. Мне, правда, и особо предложить было нечего.
Добывали мы, в основном, шкуры диких зверей, которые водились в саванне, устраивая на них облавы. Ловили детёнышей гепардов и леопардов, даже слонёнка как-то поймали, для Берлинского зоопарка, и переправили его дальше, в Камерун. Это то, что касалось вещей, нужных для европейцев.
Для местных племён мои ремесленники создавали произведения искусства из дорогих пород дерева, вытачивая деревянных идолов и посуду. Гончары создавали кувшины и миски, различные расписные чашки и ложки.
Ложки были чисто моей затеей. Сделанные из твёрдых пород дерева, они были разные, и большие, и маленькие. Обожжённые на огне, покрытые растительными красками и вытяжками из глины, они радовали глаз совершенно безумной расцветкой.
На очереди был самогонный аппарат, но мне всё никак не удавалось вспомнить его конструкцию, да и материалов для его изготовления у меня не было.
Кроме этого, я наладил, с помощью своих ремесленников, изготовление отличных щитов, и смог поставить его практически на поток. Меняли мы и продовольственные излишки, которые благодаря моим скромным познаниям в животноводстве, в частности, в ветеринарии и сельском хозяйстве, принесли, наконец, нужный эффект, но слабый.
Больше предложить мне было нечего. Зато, с территории вокруг озера Чад мы стали получать пищевую соль, которую использовали для заваливания мяса и его копчения.
На этом мои достижения и успехи закончились, а тучи продолжали сгущаться. Изредка мне приносили красивые мелкие камешки, в которых я узнавал изумруды и алмазы, и что с ними делать, я не знал, но продолжал их искать и собирать, настраивая на их поиск своих поданных.
Наверное, можно было выйти на немцев, находящихся в Камеруне, или бельгийцев, захвативших Конго, а были ещё и англичане, которые находились в Судане, контролируя, совместно с египетскими войсками, все его крупные города. Ещё были португальцы и нищие оборванцы, громко именующие себя исследователями Африки, и другие различные авантюристы, которые изредка появлялись на просторах континента и также быстро терялись на его необъятных территориях.
Но, если бы они обнаружили, что на моих землях, а точнее, на территории, непосредственно примыкающей к моей, есть залежи драгоценных камней, как сюда сразу бы ринулся поток солдат удачи и войск, собранных корпорациями, для извлечения прибыли.
Так что, мне это не подходило. Надо было действовать тоньше, но пока я не видел как. И моя деревня, не имевшая даже названия, а сейчас почти превратившаяся в город, все еще оставалась такой же нищей, как и большинство остальных больших и малых селений, за исключением тех, где вовсю развернулись белые люди, добывая богатства чёрной Африки.
В Южном Судане были золотые россыпи, со всеми вытекающими, для них же, последствиями. Но вскоре события сгустились и для меня, когда прошло три года, как я очутился в Африке, в своём нынешнем теле. Сейчас мне было двадцать пять, и у меня было пятьсот человек воинов, разбитых на полусотни.
Были почти постоянные женщины и Нбенге, которая, наконец, стала входить в девическую пору и расцветать, как женщина. Со жгучей ненавистью в шоколадных глазах провожала она каждую новую пассию, желавшую разделить со мною постель.
Когда она смотрела на меня, в её глазах я отчетливо видел только осуждение и обиду. Никого к себе она не подпускала, что было, по местным понятиям, ненормальным. Но после того, как один из чересчур наглых женихов, устав её уламывать на секс обычным способом, решил воспользоваться своей силой и заставить её, она дала ему такой бешеный отпор, что чуть не убила, и сбежала ко мне.
Я как раз занимался воинами, когда ко мне подбежала заплаканная Нбенге, с разорванной кокетливой соломенной юбкой и синяками, которые отливали желтизной на её чёрной коже. Мне даже не пришлось её расспрашивать. Взглянув на неё один раз, я всё понял и, рассвирепев, взял за руку и побежал вместе с ней искать наглого и безнравственного чудака.
Вскоре он нашёлся, в безумстве своей глупости он продолжал искать Нбенге и думал, что сможет завершить задуманное. О... как жестоко он ошибался.
Обнаружив его возле одной из хижин, я опрокинул негодяя на землю одним ударом кулака и стал избивать его, приговаривая, что Нбенге принадлежит мне, и если ещё её кто-то тронет, хотя бы пальцем, то я… засуну этот оторванный мною палец ему в самоё тёмное отверстие, которое у него находится сзади, внизу и строго посередине его тела.
Дальше из меня полился такой поток нецензурных выражений, что все негры, присутствующие при этих разборках, прониклись их смыслом, хотя не понимали и половины того, что я изрыгал в ярости. Несмотря на побои, Нбенге словно расцвела и, приосанившись, с гордостью смотрела по сторонам, показывая, кто её хозяин, и кто теперь она, и кто её будет всегда защищать.
Я не собирался делать однозначного выбора, но Нбенге была мне дорога, и я готов был убить любого, кто ненароком, или специально, собирался её обидеть. Она постепенно расцветала и, будучи не замордованной с юного возраста тяжёлой работой и ранним деторождением, расцвела в полной мере.
Сейчас она стала стройной и высокой девушкой, гибкой, как лоза, и лёгкой, словно газель. С нежной бархатной чёрной кожей и гибким телом, очень тонким в талии. С округлыми аккуратными бёдрами с упругими ягодицами и длинными, очень красивыми ногами, с маленькими ступнями.
Лицо было слегка вытянутым, с острым подбородком и пухлыми негритянскими губами, но без излишеств, с маленьким носиком и красивыми выразительными темными глазами, ну и так далее.
В общем, надо было беречь такую красоту, но её цветок я не спешил срывать, готовя из неё свою принцессу, обучая русскому языку, элементарным правилам приличия, грации, воспитывая в ней стремление к чистоте, как физической, так и нравственной.
К сожалению, сам я был циником, хоть и разборчивым. Но в сердце каждого мужчины, даже самого разнузданного и циничного, живёт мечта о достойной женщине, которая сможет украсить его жизнь, а тем более, жизнь чёрного царя, ну, или претендента на создание царского трона.
Все эти события шли своим чередом. Нбенге всегда была рядом и спала в моей хижине. Но пока я её берёг. Мне хватало и других, а Нбенге только семнадцать, что с неё взять. Вот будет восемнадцать, тогда и посмотрим.
Как я уже упоминал, события сгущались над Африкой, точнее, над территорией, на которой я жил. Через пару месяцев, около 1884 года, в Камеруне поднялось восстание против угнетающих их немцев, а потом и в Судане, против египтян и поддерживающих их англичан, и дальнейшие события закрутились, как в многогранном хаотичном калейдоскопе.
Активизировались охотники за рабами, и в стране появились первые беженцы, голодные и готовые на всё. Пришлось готовиться и мне в поход. На мою территорию пришёл очень крупный отряд охотников за рабами, из Дарфурского султаната, в количестве не меньше трёхсот человек.
Дарфурцы рыскали вокруг в поисках добычи и случайно наткнулись на один из моих отрядов, который работал в лесу, добывая брёвна для различных поделок и строительства. Он состоял из беженцев, осевших на месте старшего селения, впоследствии переименованного в Бырр. Здесь была сборная солянка из камерунцев, беглецов из Дарфура и Куша, ну и, собственно, из племени банда.
Им повезло, и они почти все успели сбежать, пользуясь умением прятаться. Однако, двое были схвачены дарфурцами. Остальные со всех ног бросились в Бырр и подняли тревогу. Оттуда уже и прибежали гонцы ко мне.
Это была моя территория, и я стал собирать своих воинов. Четыреста пятьдесят человек стояли передо мной, разбитые на полусотни. Их строй был почти монолитным, и они были зачатками моей будущей армии, которая приведёт меня на трон. Трон Чёрной Африки. Но до этого было ещё очень далеко.
Строй стоял, не шелохнувшись, и преданно смотрел на меня. Я проявил оригинальность и десятки и полусотни формировал по цвету кожи, а не по племенной или родственной принадлежности. Отобранные, с практически одинаковым цветом кожи, они дальше были разбиты на десятки по росту. Дальше уже делились на копейщиков, мечников, лучников и пращников. Всё по канонам игры Total War.
С собой я взял десяток воинов, отобрав самых быстрых и выносливых. Была у меня одна задумка, как и рыбку съесть, и все остальное успешно сделать.
Для этих целей я взял с собой и Нбенге, которая бегала все так же быстро, как и раньше. Собравшись, вооружив воинов и Нбенге, я отправился в Бырр.
В селении почти никого уже не осталось. Захватив всё самоё ценное, люди побежали к главному вождю. Глупые, они там были никому не нужны. Но это было мне и надо. Гонцы рассказали, что отряд охотников за рабами был не только многочисленный, но и отлично вооружённый.
Судя по описаниям, охотники были выходцами из Египта, вперемешку с чёрными суданцами и представителями бедуинских племён. И у них было огнестрельное оружие, хоть и не у всех. Лакомый кусок, но опасный.
Собрав оставшихся женщин и стариков, которые не смогли убежать, я увёл их, буквально, из-под носа отряда охотников за рабами, и повёл тоже к старшему селению, на секунду показавшись перед близкими преследователями, вызвав тем самым их радостные крики. Началась погоня.
Суданцы всё-таки задержались в опустевшем селении, но ничего в нём не обнаружив, только ещё больше обозлились. И завывая, словно волки, бросились за нами.
Вскоре нам пришлось оставить стариков, которые не могли дальше бежать. Они были готовы принять свою участь и обещали мне, что, встретив преследователей, скажут: "беглецов очень много, воинов среди нет, и они несут очень много ценных вещей".
Мои воины помогали женщинам бежать, и к вечеру мы стали догонять жителей Бырра, ранее покинувших селение. Здесь наши планы надо было менять. От преследователей мы смогли оторваться на некоторое время и, нагнав бежавших ранее из Бырра его жителей уже ночью, я снова поднял всех на ноги и мы ринулись вперёд, сквозь непроглядную ночь.
К утру мы разделились. Основная масса отряда из беженцев повернула налево и быстро затерялась в бескрайней саванне. Мне же оставили часть скота и тех, кто больше не мог идти и готовился умереть, приняв свою судьбу. Поспав всего пару часов, мы двинулись дальше. Несколько коров и коз двигались впереди, а мы, подгоняя их, с тревогой оглядывались назад. Преследователи догоняли нас.
Приходилось оставлять в саванне несчастных жителей Бырра, отданных мне для спасения, когда они не могли идти. И я ничего не мог поделать с этим. Их бросили свои же, отдав мне, чтобы спастись самим, это было просто перекладывание ответственности на другого, без всяких шансов на успех.
Всех спасти я не мог, а погибать вместе со слабыми и чужими мне людьми было бессмысленно. Так мы и шли, оставляя позади себя следы нашей безнадёжности и бессилия. Всем остававшимся я давал слабый яд, который парализовывал их язык, растворяясь в слюне, и не оставлял им возможности рассказывать преследователям о нас и наших планах.
Суданцы шли по нашим следам, как шакалы. Завывая по-звериному, они радовались каждому найденному негру. И, обнаруживая вместо крепких рабов обессиливших людей, они просто убивали их, всё больше и больше разъяряясь, в запале преследования уподобляясь хищным зверям.
Я же только подыгрывал им. Вскоре пришлось бросать и скот, но до цели, к которой мы стремились, оставалось ещё два дневных перехода. Пришлось охладить пыл преследователей, ставших чересчур прыткими. Отправив отряд из беженцев подальше, я залёг на одном из невысоких холмов и, достав винтовку, взял на прицел преследователей. У меня оставалось десять патронов. И я решил использовать половину из них.
Суданцы, не опасаясь никакого подвоха, растянулись цепочкой, загоняя, как они думали, беспомощную жертву в ловушку. Но я так не считал и, взяв на прицел ближайшего бородача из бедуинского племени, плавно нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел. Облачко белого дыма обозначило место, откуда я стрелял.
Мишень упала, сбитая метким выстрелом, и больше не поднималась. Не слушая раздававшихся яростных криков, я хладнокровно отщёлкнул затвор и вытащил бумажную гильзу, затем взял следующий патрон и быстро загнал его в патронник. Следующим в прицеле оказался высокий негр, наверное, из Дарфура, широко размахивающий кривой саблей. Грянул второй выстрел и, застывший от попавшей в него пули, негр безвольно упал на землю.
Остальные, заметив место, откуда велась стрельба, толпой бросились в мою сторону. Третьим выстрелом я свалил воина в чалме. Четвёртый… четвёртый дал осечку. И, с сожалением выкинув негодный патрон, я был вынужден достать шомпол и прочистить ствол, чтобы произвести пятый выстрел. Но стрелять не стал.
Расстояние между мной и спешащими ко мне охотниками очень сильно сократилось, и стрелять было уже бессмысленно. Рывком, закинув свой карамультук за спину, я побежал догонять свой отряд и вскоре быстро оторвался от преследователей.
Вслед мне раздалось два выстрела, но пули просвистели мимо. Я смог выиграть время и, догнав свой отряд, поздним вечером мы остановились на короткую остановку, где я тут же заснул крепким сном. С первыми лучами солнца мы, наскоро собравшись, кинулись бежать дальше. Вскоре пришлось бросить весь скот, не выдерживающий бешеного темпа. Но скотина нам была больше и не нужна.
Бросив всё, мы увеличили темп и снова стали отрываться от преследователей, которые не отставали, разозлённые нашей неуловимостью. К вечеру мы достигли условленной точки, которую нам помог найти один из воинов, бывший родом отсюда.
Ночью мы обозначили направление своего дальнейшего бегства, а потом растворились в ночи, резко сменив маршрут, и стали заметать следы, чтобы нас не обнаружили. Лишь, оторвавшись от преследователей, мы устроились на ночлег и легли спать, предварительно выставив часовых.
Утром я забрался на высокий баобаб и начал внимательно оглядываться, стараясь рассмотреть наших преследователей. Наконец, я увидел еле заметные точки, двигающиеся по заросшей редкими деревьями саванне. Впереди проглядывались засеянные поля города, в котором жил верховный вождь.
Городом это сборище хижин можно было назвать чисто условно. Но, для того времени, и для Африки в целом, это большое селение являлось полноценным городом.
Я смог навести одних своих врагов на других. Теперь пусть сами между собой разбираются, кто из них сильнее. Двое суток назад я отправил самого быстрого моего воина в заданную точку, недалеко от Бырра, который должен был там найти три ожидающие полусотни и привести их ко мне сюда.
Я ожидал их прибытия на окраине тропического леса, в который плавно перетекла с таким трудом преодолённая нами саванна. Праздно проводя своё время и обучая Нбенге русскому языку, я ожидал известий, кто победит из двух столкнувшихся моих врагов. Дружба, как и обычно… не победила, уступив место алчности, самолюбию и жадности.
Глава 14 Бой с охотниками за рабами.
Участь селения главного вождя решилась через три дня. После ожесточённых боев, длившихся два дня, с небольшими перерывами, оно пало. Ещё через сутки прибыло и моё ожидаемое небольшое войско, в целости и сохранности. Все эти сутки главный город племени банда безжалостно разграблялся.
Но прислужники главного вождя меня удивили. И когда я уже собирался напасть на победителей, к городу подошёл отряд, собранный его главным визирем, чтобы отбить город и похоронить своего вождя, павшего в битве с врагом. Разгорелся жаркий бой, в ходе которого победа переходила из рук в руки, словно неразумная невеста, не знающая, за кого выйти замуж, за красивого, или богатого. Хотя выбор был очевиден, выходить замуж надо за умного!
Суданцы, хоть и потрепанные предыдущими боями и отягощённые добычей, всё же были профессиональными воинами, не раз, и не два ходившими в подобные походы и закалёнными в жарких схватках. Не растерялись они и в этот раз, дав достойный отпор неграм племени банду. Понеся тяжёлые потери, негры бежали, рассеявшись по окрестным селениям.
Но и отряд суданцев был наполовину уничтожен и имел много раненых. Поняв, что всю добычу забрать не смогут, они похватали самое ценное и самых здоровых рабов и уже собирались возвращаться назад, безжалостно оставляя за собой разграбленный и разрушенный город. Я поджидал их и напал, как раз тогда, когда они выходили из города, вытянувшись в колонну.
Мои воины, сомкнув щиты, внезапно поднявшись из густой травы, стремительно их атаковали, умело захватив охотников за рабами врасплох. Дикий визг пронёсся над землёй, и брошенные рабы бросились врассыпную.
- Стрелами, огонь! – скомандовал я. Легко рассказывать об этом (на самом деле, я кричал совсем не огонь, уважая читателя, не привожу настоящие команды, потому что африканцы воспринимают всё достаточно буквально).
Лучники спустили тетивы и стрелы полетели в суданцев, начав собирать свою кровавую жатву. В ответ стали раздаваться немногочисленные выстрелы. Но щиты моих воинов, усиленные тройным слоем кожи, держали удар, хоть и пробивались почти насквозь, но всё же, не давали пуле впиться в хрупкое человеческое тело, спрятанное за ним.
Прицелившись, я выстрелил в мощного египтянина, который командовал отрядом. Пуля пробила ему голову, бросив на землю уже мёртвое тело. После этого сопротивление потеряло порядок и стало хаотичным. Каждый начал сражаться за себя.
Мои воины медленно шли вперёд, острыми копьями расчищая дорогу и сдерживая яростных суданцев своими щитами. Я стоял за ними, решив израсходовать свои последние патроны ради победы и надеясь восполнить их запас, или поменять после боя ружьё, за счёт трофеев.
Рядом со мной стояла Нбенге и, натягивая лук, посылала стрелы в гущу битвы. Я успел застрелить ещё троих, у которых увидел огнестрельное оружие, стремясь обезопасить своих наступающих воинов от его безжалостного огня.
Очередной охотник смог заметить в гуще боя меня и мою лучницу. Вскинув ружьё к плечу, он стал целиться в Нбенге из винтовки. Увидев его движение, я быстро спрятал девушку за свою спину и закрылся щитом. Грянул выстрел и пуля, ударив в самый центр щита, наткнулась на спрятанный под трёхслойной кожей деревянный круг из железного дерева, не смогла его пробить и застряла в нём.
От удара пули меня отшатнуло назад, и я чуть не свалился на Нбенге. Восстановив равновесие, я закинул свою винтовку, с единственным оставшимся патроном, за спину и, вытащив из-за пояса свой медный хопеш, бросился на врагов.
Нбенге я приказал держаться возле меня, за спиной. Мои воины, тем временем, уже смогли обратить в бегство врагов и, вступив в короткий и яростный бой, мы погнали суданцев, которые, не выдержав своих потерь и отсутствия предводителя, бросились бежать.
Свалив пару воинов своим хопешем, я стал преследовать охотников, на ходу отмечая винтовки, которые были у некоторых павших и убегающих воинов. Битва практически закончилась, и охотники, бросив всё, что им мешало, бежали, стремительно увеличивая свою скорость, только пятки сверкали.
Было их немного. Может, человек пятнадцать из всего отряда. Один из них обернулся и, заметив меня, вдруг вытащил из-за пояса однозарядный револьвер и, почти не целясь, выстрелил из него.
Я не ожидал, что у кого-то из отступающих будет пистолет, и не успел отреагировать. Пуля, стремительно преодолев небольшое расстояние, впилась мне в грудь, попав в один из метательных ножей, и, рикошетом отскочив от него, разорвала мне кожу на груди, безжалостно вырвав из неё кусок мяса с кожей.
Мне повезло, что оружие было старым однозарядным пистолетом системы Смит-и-Вессон. Засунув его обратно за пояс, суданец бросился бежать дальше, но такая ценная добыча не должна была от меня ускользнуть, даже несмотря на моё ранение.
Оттолкнув Нбенге, которая, заметив ранение, с плачем кинулась ко мне, я быстрым рывком снял винтовку и, прицелившись, нажал на спусковой крючок. Курок винтовки ударил по бойку, но произвёл только сухой щелчок. Выстрела не было. Опять осечка!
- Сука! Выругавшись, я бросил винтовку и стал преследовать суданца. Кровь непрерывно струилась по груди, но мне было наплевать. Я был в ярости. Разогнавшись, я сократил расстояние между нами и, выхватив висевший на груди метательный нож, швырнул его во врага. Клинок, совершив два оборота, впился в спину убегающего и свалил его с ног.
Добежав до раненого суданца, я отбил его саблю своим хопешем и прикончил его, разбив голову. Не сумев успокоиться, я присел возле трупа, бурно дыша всей грудью. Из-за пояса убитого торчала рукоять огромного пистолета. Вытащив его, я стал рассматривать пистолет и был так рад своей находке, что практически забыл о ране.
Подбежала Нбенге и, причитая на своём, а потом, путая русские и слова своего языка, стала смывать с меня кровь и перевязывать рану, не представляющую, впрочем, ничего опасного.
Обыскав труп, я стал счастливым обладателем трёх десятков патронов и отличной сабли. Поднявшись на ноги, стал собирать остальные трофеи. Меня интересовало, главным образом, огнестрельное оружие. Всего было найдено пять винтовок, разных систем и разного состояния, и к ним множество разномастных патронов.
Как ни странно, у предводителя суданцев не нашлось ничего, кроме нескольких золотых монет и двух, довольно крупных, алмазов редкой розовой окраски. Из холодного оружия мне досталась отличная старая сабля, с характерным узором дамасской стали на клинке и красивой рукоятью, в виде орлиного клюва. К ней были обнаружены богато украшенные, сделанные из дерева и обшитые кожей, ножны. Сабля представляла собой разновидность шамшира и, наверное, была родовой, передаваясь по наследству, от отца к сыну.
Ну что ж, придётся и мне основать династию, если раньше не остановят. Порыскав по трупам и собрав всё имеющееся оружие, я стал решать, что делать дальше.
Освобождённые рабы ждали своей участи, со страхом наблюдая за мной и моими воинами. Их можно было понять, за последние дни они пережили столько событий, которые и за всю жизнь можно не получить. И сейчас опять переходили из рук в руки, словно какой-нибудь переходящий приз, что по факту и было.
Я дал знак своим воинам, и те стали организовывать сбор погибших. С нашей стороны погибло около тридцати воинов, и около пятидесяти было ранено. Суданцы потерпели сокрушительный разгром и бежали, побросав своих раненых. Сколько их было, осталось для меня загадкой, но восемьдесят трупов, собранных рабами, и десяток пленных раненых, имели место быть.
Спастись удалось не больше, чем тридцати охотникам, и то, вряд ли. Наверняка, большинство из них были ранены и самостоятельно не смогут добраться до своих, проходя через саванну и дикие джунгли.
Собрав с трупов всё наиболее полезное, я приказал сжечь их. В ответ увидел недовольные рожи негров. На их выразительных физиономиях была отражена вся гамма испытываемых чувств, от надежды до разочарования. Конечно, столько мяса пропадает, и таких сильных врагов, чьё сердце надо было непременно съесть. А тут начальник их сжечь предлагает.
Тогда я принял решение трупы закопать, но глядя на явно обрадованные рожи своих соплеменников, отказался от этой мысли. С них станется, ещё и выкопают трупы, или попросту обманут меня и съедят втихаря их органы. Вроде как, сердце врага наполнит их отвагой, которая была у воина при жизни. Разозлившись на это, потому что вся моя борьба с каннибализмом не стоила ни гроша, и я пока не в силах был бороться с вековыми традициями и образом жизни, к которому они привыкли с детства.
Жрать людей и гадить в реку - это нормально, а выращивать маис, бананы и батат - это тяжело. Этот родоплеменной строй меня стал очень доставать, а если прибавить к этому ещё их нелепые понятия о красоте, в виде тарелок в губах и прочих уродствах, от которых хотелось плеваться, то вообще, хоть вешайся.
Был бы я один из них, то всё было бы нормально. Но я на них был похож только телом, а душа и мозги были совсем другими. Обматерив всех и каждого, пнув парочку особо тупых, я пригрозил им всяческими карами и что их душа навеки заблудится между небом и землёй, и будет мучить каждого, кто имел с ними родственные отношения.
Моих слов испугались, и уже не возражая, бодро потащили всех убитых к реке.
- Опять крокодилам повезло, - с грустью подумал я, - сначала они нас едят, а потом мы их. А кожу на воротник. Тьфу, на жилетку кожаную и ремни.
Сбросив трупы в реку, и махнув им рукой, глядя, как они уплывают на корм животным, а не людям, я двинулся на захват города, который упал мне в руки почти без борьбы. Город назывался Бирао. Как я упоминал выше, он был довольно крупным для этой части Африки, но уже основательно разграбленным.
Главный вождь селения и его визирь были убиты, всё войско разбежалось по округе, а частично было взято в плен и обращено в рабство. Жителей в городе почти не осталось, они либо сбежали, либо были убиты, либо только сейчас вошли в город, освобождённые мною.
Вместе с ними мы вели и десять раненых суданцев, попавших к нам в плен. Что с ними делать я не знал, пока мои воины не стали с ними разбираться, услышав от рабов об их издевательствах. Разумеется, разбираться они стали по - своему.
Я еле успел спасти всего одного, и то потому, что он был сообразительнее остальных и сразу бросился ко мне, вычислив во мне вождя, не страшась моей раскрашенной в разные цвета и перекошенной от гнева рожи.
- "Вождь, вождь". Я с трудом понимал его лепет на ломаном наречии. Временами он перемежал туземную речь и слова одного из европейских языков, но я никак не мог понять какого.
Какие-то обрывки из иностранных слов я кое - как понял и начал с простого.
- Ду ю спик инглишь?
Глаза у загорелого отморозка загорелись, услышав от меня слова европейского языка.
- Ты по-русски понимаешь... урод?
Глаза его сразу потускнели, а горбатый нос уныло повис.
- Идишь? - он помотал головой в отрицании очевидного. Ну, я это так спросил, чтобы поприкалываться. Его лицо напоминало кого угодно, но только не еврея, даже эфиопского.
- Шпрехен зи дойч? - опять неудача.
- Парле ву франсе? - и любители свежих круасанов, устриц и бёдер гигантских лягушек тоже не оказались его соплеменниками.
Может, он датчанин, или эстонец? Таджик, иранец, араб? - но я не знал ни слова на этих языках. Ладно, а если на этом.
- Аблас испаньол?
- Нау, нау. Эу, португэш!
Ять..., так он португалец! Вот ведь, сын бешеной собаки, как далеко от Лиссабона его занесло. То-то, я смотрю, рожа у него знакомая. Вроде, не негр, хоть и загорелый до черноты, и не араб, волосы другие и черты лица европеоидные, хотя, издалека можно и спутать, особенно, если чалму на башке будет носить.
Да... занесло брателлу, далеко от родных берегов. Сейчас наврёт мне, с три короба, рассказав, какой он белый и пушистый. Ну не белый, а скорее, чёрный, но всё равно, пушиииистый, аж жуть. А у самого, наверное, руки по локоть в крови, и пройдоха, каких и свет не видывал, авантюрист и изгой.
Зовут Луиш. Ну, стандартное имя для португальцев. Меня вот, Ваня зовут, но что-то никто тут так и не смог это произнести. Ван, и всё тут, хоть ты что. Хоть бей, хоть не бей, хоть лей, хоть не лей. Эх, тоска – то, какая.
Ладно, оставлю дармоеда, глядишь, и польза какая от него будет, а не будет... тогда в котёл, на закусь, в качестве бешбармака для моих соплеменников, надо же их когда-то и баловать, не всегда же бить за одно и то же.
Звали его Луиш Амош, о чём он сразу сообщил, как только почувствовал, что его не собираются убивать. Родом из небольшого городка Латуш, из морского порта которого, восемнадцатилетний Луиш и отбыл в португальскую колонию Гвинея-Биссау.
Где он шарахался после, и как попал в компанию охотников за рабами, да ещё и из Судана, он не рассказывал... пока. Подвижный, сухопарый, загорелый до черноты, роста примерно метр семьдесят пять, с тонкими чертами лица и тёмно-карими глазами, он производил впечатление проныры и авантюриста, которым, скорее всего, и являлся.
Ранен он был легко. Копьё проткнуло его ногу и слегка задело правую руку. Посмотрев на раненых, я отдал приказ кипятить воду и приступил к первичной обработке ран и оказанию медицинской помощи. При этом особенно никого не жалел и делал всё грубо, но правильно.
Крики и молитвы о помощи я старательно игнорировал, иногда даже кричал прямо в лицо страдающему. Ибо, нечего тут стонать, вождь есть вождь, а вождь, оказывающий лично медицинскую помощь и спасающий их чёрные шкуры, это вождь в кубе, если не святой.
Но у статуса святого тоже есть недостатки, которые мешают жить, поэтому воздержусь. Так что вождь... Просто вождь, но большой, смелый, сильный, ловкий, однозначно, справедливый, но иногда... уж очень страаашный и жестокий.
В вещах суданцев даже нашли немного крепкого вина, которым я смачивал и промывал раны, а нарезанные тряпки из их одежды прокипятил в котле и стал перевязывать ими раны.
Страждущим дал немного вина и вовнутрь, добавив туда настои лекарственных трав. Остальные обошлись и так. Луиша я тоже перевязал, но увидев отвалившейся кусок мяса от его руки, срезанный копьём и висящий на лоскутке кожи, покачал головой и достал инструмент, вызывающий у меня особую гордость. Это была большая "цыганская" игла, чудом выменянная у торговца, к ней прилагался небольшой моток суровых ниток.
Посмотрев на Луиша с кровожадным сладострастием, приступил к оказанию ему первой хирургической помощи. Он, конечно, не хотел, и даже начал брыкаться, но дружеский удар по голове помог ему отключиться и дал мне возможность без помех закончить зашивать его рану.
Удовлетворенно оценив шов, получившийся, правда, немного кривоватым, я ещё раз промыл его и перевязал чистой, вываренной в кипятке тряпицей, которую предварительно сполоснул в отваре лекарственных трав, с любовью собранными негритянскими девственницами на утренней заре.
Да уж, размечтался, ни девственниц, ни холодной утренней зорьки здесь в упор не наблюдалось. Потому что, в двенадцать здесь уже рожают, и никого это не удивляет и не возмущает. А девушки бестолковы и ленивы, до невозможности.
Так что, травы собирала Мапуту, под моим чутким руководством, и Нбенге, которая вызывалась ей помочь, но если бы не мои указания, то, наверное, у неё получился бы отличный сбор для поноса, или остановки сердца, ну или, может быть, отличное рвотное средство.
В общем, не верьте рекламе, она двигатель не прогресса, а пылесоса, что непрерывно сосёт из ваших карманов деньги, похлеще опытной и разбитной проститутки. Так что, да, реклама - это проститутка торговли. Все знают, что она падшая женщина, но никто, при этом, не отказывается от её услуг.
Оказав хирургическую помощь, я отправился отдыхать, чувствуя себя невероятно вымотанным за целый день. Португалец Луиш был последним из раненых, больше никому помощь оказывать было не надо, и я со спокойной душой подошел к насыпи, за которой начинался мой город, под названием Бирао.
Глава 15 Город "мечты".
О, как ты красив! Как шумят над тобой могучими раскидистыми кронами древние баобабы, как скачут по их ветвям не менее могучие негры. О, простите! Я сказал негры? Нет, нет! Я оговорился. Конечно, нет, это были не африканцы, а много, много диких обезьян, с вызывающе красными задами и торчащими из них, как недоумение, длинными хвостами.
Да, кажется, я выпал из реальности. Что ж, иногда это со мной бывает. Хочется, знаете ли, иногда помечтать. В действительности же, передо мной предстала картина нагромождения огромной кучи лачуг, покрытых всем, чем угодно, кроме того, что действительно было нужно.
Если бы человеческое дерьмо могло бы засохнуть и укладываться пластами, то, наверное, оно было бы здесь главным строительным материалом!
Оглядев разрушенные хижины, лачуги, убогие мазанки и огромный шалаш, игравший в этом убожестве роль моего дворца, я только с грустью усмехнулся жестокой действительности и разразился проклятиями в адрес отца моей бывшей подруги, который, без всякого сомнения, приложил к моим несчастьям свою подлую руку.
- "Чтоб у тебя, ирод, никогда не стоял, ни на жену, ни на других женщин. И жизнь свою чтобы ты кончил в нищете, бомжом на Речном вокзале в Москве, где качал бы права перед таджиками и киргизами, а голые бабы не приходили бы к тебе даже во сне, НИКОГДА!"
Упыхавшись от изощрённых ругательств, я обрёл относительное спокойствие и стал искать себе место для сна. С кем переспать, в этом проблем сейчас не было, а вот где поспать – это, действительно, было серьёзнейшей проблемой, в виду наличия огромного количества пауков, клопов, змей и скорпионов, которые частенько забредали в гости.
А, как всем известно, что незваный гость хуже татарина, то такие гости меня совсем не радовали, от слова совсем. Лучше бы татары пришли.
- О, Ванюша. А ми тут ходим туда-сюда. Кюшать ищим.
Их бы, конечно, тоже пришлось выгонять, ну это уже детали.
Бирао строился вдоль реки. Ну как, строился. Где кто хотел, там свою лачугу и строил. Те, кто победнее - возле реки, те, кто побогаче - дальше от реки. Хотя, эти границы были здесь весьма условны. Богатым себя чувствовал тот, у кого статус был повыше, кто обладал домашними животными, умениями, или был воином. На крайний случай, приходился родственником вождю, или его советником.
В городе улиц не было, присутствовали лишь протоптанные тропинки, между навесами, громко названными хижинами. В центре они лепились друг к другу, по краям было более-менее свободно, и там блеяло и мычало шатающееся домашнее стадо, вперемешку с человеческим.
Ну, а в остальном, нормальный такой африканский город. С полной антисанитарией, несмотря на близость большой реки, которая была загажена на километр в обе стороны, отсутствием понимания о канализации и туалетах, а также возможности приготовления нормальной пищи.
Побродив по центру этого города, попинав ногою хилые хижины, при этом, свалив, нечаянно, парочку, я, распугав немногих возвратившихся жителей, отправился на окраину, пребывая в очень плохом настроении.
Конечно, для начала я заглянул в шалаш верховного дождя, но, кроме жалких остатков былой "роскоши", в виде рваных тряпок, устилавших грязный пол, по которому ползали различные насекомые, ужасной вони, от пота и других человеческих испражнений, ничего не обнаружил.
Конечно, в воздухе присутствовали слабые нотки благовоний, из которых уже совсем выветрился первый слог, и осталась лишь последняя часть слова, а также запах мускуса, ну и конечно, чувствовался запах гиндоры африканской.
В общем, весь букет экзотики, начиная от внешнего вида и заканчивая внутренним убранством "дворца", присутствовал в полной мере. Чтобы не выходить из образа злого и жестокого завоевателя, я спалил это недоразумение и ещё пару десятков более-менее добротных хижин, располагающихся вокруг него. Разумеется, случайно.
Просто мои воины не могли ещё контролировать себя в полном мере и сжигали всё подряд, не скрывая детского восторга при виде огня, пожирающего всё вокруг. Да и тушить возникающие пожары, они, к сожалению, не умели. Когда огонь перестал полыхать, то перед моими глазами предстала изумительно ровная площадка, равномерно покрытая чёрным пеплом и трупиками сгоревших насекомых, завсегдатаев царских хоромов.
Вид этого унылого зрелища заставил меня уйти на окраину города, где я, практически собственноручно, соорудил себе хижину, из разобранных остатков десяти других. И залёг туда, как в берлогу, спать.
Проснулся я уже ночью, оттого, что кто-то настойчиво в меня тыкался, чем-то очень мягким и одновременно упругим. Нет, не надо думать ничего плохого. Тыкались мне этим в грудь, и сразу двумя штуками.
В испуге, схватив руками непонятное оружие, я обнаружил, что держу действительно оружие, но женское, а именно, грудь Нбенге, которая в темноте испуганно смотрела на меня глазами, из которых я видел одни только белки. Ну, может, она смотрела на меня и не испуганно, а сладострастно, тут уж в темноте не разглядишь, поэтому приходится ориентироваться на догадки.
Оказывается, она ночью очень испугалась и, подождав пока я усну, велела двум воинам, охранявшим мой сон, пропустить её, объяснив, что это я приказал её привести, чтобы она охраняла меня от злых духов этого города, которые могли напасть на меня ночью.
Так как все знали, что я не равнодушен к Нбенге, и она, к тому же, частенько спала в моей хижине, её пропустили, а увидев, что я дрыхну без задних ног, и без передних тоже, она сразу решила воспользоваться неожиданной оказией и прилегла ко мне, прижавшись всей грудью, которую усиленно отращивала последние месяцы. Видимо, вычислила мой любимый размер, а может, её природа сама по себе наградила красивой формой груди, а может, это была компенсация за все мои тяготы и лишения суровой африканской жизни, в общем...
И скупая мужская слеза побежала по моим чёрным щёкам от переизбытка чувств, да и ветер донёс до меня невыносимую вонь, от моих не сильно чистоплотных воинов, охранявших мой покой перед хижиной. Повод воспользоваться невинностью девушки, так усиленно меня домогавшейся, был.
Взятие города, победа над суданцами, ранение и острые кончики грудей, что словно издеваясь над моей мужской сущностью, вызывающе торчали, уставившись в мои глаза.
Мы видели друг друга. Я и её грудь. Вот и встретились два одиночества, точнее, четыре, если уж считать количество глаз и грудей. Короче, я не выдержал этого испытания и заключил её в свои объятия, наградив самым ценным, что у меня было - любовью.
Любовь у меня была многоразовой и очень насыщенной. И Нбенге, в полной мере, ощутила всю её настойчивость и безапелляционность. Но она сама хотела такого поворота событий и, думаю, осталась довольна, если не сказать больше.
В чём я смог убедиться поздним утром, когда проснулся от великих трудов, в прямом, и в переносном смысле. Нбенге сияла и надела на грудь красивую побрякушку, сделанную местными мастерами из ракушек, бусин и ещё какой-то ерунды, которую я ей как-то подарил. Теперь этот подарок гордо раскачивался на её груди и подпрыгивал при ходьбе так же радостно, как и соседки по бокам.
Я хоть и был дурак дураком в африканских обычаях, но сияющее лицо выдавало её с головой, и этот подарок, очевидно, был не так просто надет, а нёс в себе какой-то скрытый смысл. Возможно, он был подтверждением её, уже теперь, высокого статуса, который она тут же и начала использовать, усевшись перед хижиной и приступив к приготовлению мне завтрака, покрикивая, при этом, на воинов, чтобы они принесли котелок, чистую воду и продукты.
Если Нбенге потеряла девственность, то я, судя по её поведению, потерял гораздо большее и, незаметно для себя, приобрёл статус женатого мужчины, естественно, по их африканским обычаям. Задумчиво почесав голову, покрытую мелкими и жёсткими кудряшками, я горестно хмыкнул и пошёл заниматься делами.
Дел было много. Набрать в своё войско крепких молодых мужчин, найти продовольствие, накормить голодных, разместить возвращающихся жителей. Поначалу я даже взялся строить хижины, руководствуясь своим проектом, но быстро бросил это занятие, поняв его бесполезность. Окрестные деревни отказались признавать мою власть и продолжали жить сами по себе, а недобитые суданцами вожди и сторонники старшего вождя попрятались по дальним селениям и собирали воинов.
У меня, после всех сражений, осталось сто тридцать человек и за спиной моя деревня, которой я все не мог подобрать подходящее название. Жители Бирао никак не хотели смириться с тем, что я теперь их главный вождь, хоть я и объявил себя его приемником. Требовалось жестокое отношение к жителям города, наведение порядка и улучшение жизни в городе. На это нужны были средства.
Но казны здесь не существовало в принципе, а немногочисленные ценности были уже разграблены. Что-то я смог вернуть, разбив суданцев, что-то они унесли с собой. Что-то забрали местные жители и сбежавшие сторонники старшего вождя. В целом, мне досталось разрушенное селение, в котором ничего не было, кроме голодных и диких негров.
Вокруг меня неумолимо сжималось кольцо недоброжелателей, последней каплей стало известие, что главный вождь, который обитал на западе страны, направил на борьбу со мной огромное, по местным понятиям, войско, целых пятьсот воинов. У меня же их было всего сто тридцать, да в моей деревне осталось около трёхсот. Так что, силы были явно не равными, да и на поддержку от местного населения надеяться было бессмысленно.
И я решил уйти обратно.
Глава 16 Отступление.
Хорошо все взвесив, я стал собираться в обратную дорогу, продовольствия у меня осталось крайне мало, и надо было поспешить. И, тем не менее, я взял с собой всех желающих, включая женщин с детьми, не взял только стариков и убогих, посчитав их балластом. Со мной согласились пойти также ещё тридцать негров, изъявивших желание стать воинами.
Всего, вместе с воинами, получился караван из трёхсот человек. Оставив всё ненужное, я приказал отправляться в дорогу, и мы двинулись, растянувшись длинной колонной, словно тело огромной змеи, ползущей под палящим африканским солнцем.
Двое суток мы двигались по саванне, следуя вдоль реки, из-за большого количества женщин и детей невольно сбавив темп. На третьи сутки мои разведчики сообщили, что за нами есть погоня. Главный вождь, действительно, направил за нами вдогонку большой отряд, который жаждал мести.
Хотя, с чего бы это. Я вождя не убивал, его визиря тоже, суданцев разгромил, добычу отнял, женщин, детей, стариков спас, город захватил, старшим вождём себя провозгласил! А тут такая чёрная неблагодарность, без всяких намёков на белое пятнышко признания моих заслуг перед партией и правительством. Ну, в смысле, перед народом и собой.
Да, не любят меня негры, ой, не любят. Ну да ладно, ещё пару суток форы у меня есть, а там посмотрим, как чёрная карта ляжет, вверх рубашкой или вниз рубашкой, всё равно, она с двух сторон чёрная, как ни посмотри.
Свою новую паству никому отдавать я не собирался, отобранные были здоровыми и крепкими мужчинами и женщинами, с детьми и подростками, что должно было увеличить количество моих поданных. Но, увы, воины были из них хреновые, как пиво пенистое из хмеле продуктов, в котором присутствует только спирт и искусственный пенообразователь.
Я старался не впасть в отчаяния, но у меня осталось катастрофически мало воинов, на помощь нам никто не успеет, до нашей деревни оставалось ещё суток восемь пути. Ох, как не хочется опять в бой. А у меня ведь, и ружья теперь есть, если считать с моим, без патронов, то целых шесть, а если только те, что с патронами, то целых пять.
А так как кроме меня, из них никто стрелять не умеет, то целых… одно, и револьвер однозарядный. Итого, два выстрела в минуту, а у догоняющих в пять раз больше людей, в пять раз! Если были бы у меня в отряде русские, то я бы громко смеялся над чёрными дураками, но у меня в отряде были такие же дураки, что догоняли сейчас меня, только мною уже обученные, но ещё недостаточно, чтобы дать отпор противнику, пятикратно превышающему нас своей численностью.
Ночь прошла спокойно и мы, поднявшись вместе с первыми лучами солнца, которое показалось на востоке еле заметной светлой полоской, вскоре вошли в селение.
Мы ускоряли темп движения насколько это было возможно, но, увы, быстро передвигаться на большие расстояния и сохранять для этого силы умели только мои воины, остальные участники нашего каравана, к сожалению, этим похвастаться не могли. Через день я знал, что враги не отстают и постепенно нас нагоняют.
Надо было незамедлительно принимать какое – то решение, либо бросать отстающих, судьба которых будет, скорее всего, печальна, либо продолжать двигаться дальше и принимать бой, отбиваясь всеми имеющимися силами. Или оставлять заслон, в надежде задержать врагов и дать возможность уйти всем остальным.
Поколебавшись, я принял третье решение и, оставив себе полусотню воинов, остальных отправил бежать в селение и прислать мне помощь. Нбенге уговаривала меня оставить ее со мной, но я был непреклонен. Насладившись ночью её телом в полной мере, рано поутру она вместе со всеми ушла за подмогой.
Когда последние крохотные фигурки растворились за линией горизонта, я стал готовиться к обороне. Раненый португалец Луиш тоже остался со мной. Он бегал вокруг меня и ругался, наверняка, обзывая меня идиотом, и применяя другие, более жёсткие, эпитеты.
- «Идиото, идиото, идиото» то и дело восклицал он. Общаться мне с ним было тяжело, так как мы разговаривали на разных языках. Он знал пару десятков слов из языка народа банда, я знал столько же фраз на английском и испанском. Так что, коверкая язык, мы больше понимали друг друга по жестам. В изображении которых он был истинный умелец.
Заламывая руки передо мной, он показывал, что надо бежать, а не сражаться, и недвусмысленно намекал, что бросать надо женщин и детей, а не воинов, но не переубедил меня. Осознав, что всё тщетно, а он один не спасётся, будучи одиноким и раненым, он смирился со своей судьбой и, картинно упав на колени, принялся молиться Деве Марии, вдруг вспомнив, что является католиком.
Глядя на него, я по привычке отмахнулся крестом, в известной русской манере, чем вызвал у него неописуемое удивление. Луиш бросился ко мне, и беспрерывно тараторя на португальском, стал задавать мне разные вопросы, которые я не понимал, но догадывался об их смысле.
Пожав широкими плечами, я сказал:
- Руссо туристо, облико морале.
-Руссо, восе Руссо?
Стукнув себя в грудь, я с трудом объяснил ему, что в душе я русский, хоть и негр. И чёрный я только снаружи, а внутри белый, чем вызвал в его душе потрясение. Часто, часто заморгав глазами, он вдруг согласился со мной и стал требовать оружие, чтобы встретить смерть лицом к лицу.
Оружия у меня было много, и я дал ему разрешение подобрать себе что-нибудь подходящее.
Суетливо копаясь в том, что я отнял у своих воинов он, наконец, подобрал себе оружие по вкусу. Это оказался длинный узкий нож, круглый кожаный щит, нашего производства, и палаш, раньше бывший собственностью одного из суданцев, ну и винтовка.
Вооружившись, он подошёл ко мне, имея вид скорее не бравый, а забавный. На голове его была намотана грязная чалма, а тело прикрывала какая-то дикая смесь куртки и войлочного халата, ноги были обуты в деревянные сандалии, из которых торчали грязные и почерневшие от солнца пальцы. Вооружённый всем вышеперечисленным, Луиш был похож на разбойника с большой дороги, кем, в принципе, и являлся.
Я же, как раз, перебирал все пять однозарядных винтовок системы Гра, которые были захвачены в бою. На моих чёрных воинов надежды не было, они не только не понимали, как из этого стрелять, но и откровенно боялись огнестрельного оружия, считая, что оттуда вылетает огненный джин и убивает на расстоянии.
Ни времени, ни боеприпасов, чтобы их научить, у меня не было. Надо было делать засаду, но мы находились посреди саванны, и копать ямы было бесполезно, а больше ничего стоящего противопоставить нашему врагу мы и не могли.
Была у меня мысль соорудить переправу через реку и, укрепившись на противоположном берегу, безнаказанно расстреливать оттуда нападавших. Но, взглянув на мутную жёлтую воду, с изредка торчащими на её поверхности широкими ноздрями крокодилов и учитывая её глубину, я отказался от этой мутной, как и вода реки, идеи.
Лес был далеко и никакого подходящего материала для изготовления плота не наблюдалось. Собравшись, мы отправились искать подходящее место для обороны. Им оказался небольшой холм. Совсем небольшой, но зато широкий, имеющий ровную площадку наверху. Выставив часовых, мы стали устраиваться на ночлег.
Утро нас застало ещё спящими. Лишний час отдыха ничего не решал, а отряд главного вождя, по моим подсчетам, должен был нас настигнуть где-то перед обедом, так, в принципе, и произошло. Я отлично выспался и скучал, лёжа в траве на вершине холма, предварительно расчистив свой сектор стрельбы, когда они, наконец, появились вдали, двигаясь чёрной цепочкой, как мелкие муравьи.
Рядом со мной расположился Луиш и, по очереди, чистил все пять наших винтовок, подготавливая их к бою. Остальные воины почти все были вооружены луками, каждый из них получил по две-три отравленные стрелы, которые должен был использовать только тогда, когда уже пристреляется, получив на это чёткие указания.
Больше у меня не было ни яда, ни стрел. Жаль, что мои собственные зубы не могли выделять яд, а то было бы очень неплохо покусать нескольких паршивцев, а потом радостно наблюдать, как они гибнут.
Зарядив винтовки, мы стали ждать, когда цепочка вражеских воинов окажется на расстоянии прицельного выстрела. Чтобы не стрелять с Луишем в одного и того же воина, я заранее распределил наши цели и очередность выстрелов. Конечно, в душе меня мучили сомнения насчёт верности португальца, но, прикинув весь сложившийся расклад и положение, в котором он отказался, я решил, что его предательство было бы верхом глупости, а Луиш показался мне далеко не дураком, хотя и был он очень хитрым и изворотливым.
Вскоре преследователи приблизились к нам на нужное расстояние и бой начался. Грянуло подряд два выстрела, и один из воинов, идущих в начале колонны, упал, а второй бросился бежать, громко что-то выкрикивая и держась за своё плечо.
Схватив следующие две винтовки, мы снова выстрелили, от метко выпущенных пуль упали ещё двое, а остальные, поняв, что происходит, бросились врассыпную и вскоре исчезли в густой траве. Перезарядив винтовки, мы стали ждать дальнейшего развития событий, нервничая и пытаясь понять, что предпримут нападающие негры.
Первая атака на нас была банальна и проста. Пытаясь незаметно окружить холм, отряд главного вождя обнаружил себя и был засыпан стрелами и пулями. Потеряв ещё человек десять убитыми и ранеными, они отступили и стали ждать отставшую основную часть отряда, находясь в пределах нашей видимости, но не в пределах досягаемости наших пуль.
Следующая атака была так же предсказуема, как и первая. Надеясь на своё численное превосходство, они, почти полностью окружив холм, бесстрашно побежали на нас, подбадриваемые своим военным вождём и, видимо, шаманом, который беспрерывно прыгал и верещал где-то на заднем плане.
Мы их радушно встретили стрелами и пулями, на этот раз бой длился гораздо дольше и прекратился только тогда, когда у нас осталось с десяток патронов и ни одной заряженной винтовки, а у моих воинов уже закончились все отравленные и почти все обычные стрелы. Устелив подножие холма трупами, они отступили, растеряв в жаркой схватке весь боевой пыл и заставив меня использовать все свои козыри.
После неудавшейся атаки, мы насчитали не меньше пятидесяти трупов врагов и неизвестное количество раненых, которые смогли самостоятельно убежать с поля боя. У меня погибло двое бойцов, и было ранено пятеро.
Подсчитав потери с обеих сторон, я получил соотношение один к восьми, не в мою пользу, и никакой надежды на победу. Медленно саванну накрывала душная ночь, и, не дожидаясь очередного нападения, я решил нанести удар сам.
Растворившись в сумраке, мы направились в сторону предполагаемого лагеря, где могли остановиться преследовавшие нас воины главного вождя. В наступившей ночи, чёрное на чёрном не видно, и их лагерь найти было непросто.
Местоположение вражеского лагеря выдал проблеск огня костра. Подкравшись почти вплотную, я выстрелил из своего револьвера в часового. Яркая вспышка и неожиданный грохот переполошили всё вокруг. Вытащив хопеш, я бросился в бой, мои воины последовали за мной. Закрывшись щитами, мы напали на врагов.
Всё смешалось, отовсюду слышались звуки боя, скрежетали сабли и ножи, сталкиваясь друг с другом в воздухе и рассыпая искры от ударов в ночной тьме. Выли и кричали раненые и умирающие, свистел воздух от яростных ударов. Блестели в свете ночных звёзд мокрые от пота тела негров.
Вокруг творился хаос, я успевал отбивать удары щитом и с размаху опускать хопеш на голову или грудь очередного врага. Вокруг меня сражались и падали мои воины. Масса народу металась из стороны в сторону, не зная, что делать или куда бежать.
Неожиданно из темноты на меня выбежал воин, вооруженный коротким копьём и ударил меня. Я успел подставить под удар щит, копьё погрузилось в него и застряло. Взмахнув хопешем, я перерубил древко и собирался нанести удар этому воину, но он успел поднырнуть под поднятую руку и резко полоснул меня в грудь ножом.
Нож, ударившись об один из метательных ножей, висевших на груди, соскользнул и пропорол мой бок. В ярости от дикой боли, охватившей меня, я оттолкнул нападающего щитом и, наконец, раскроил его череп одним ударом.
К следующему, напавшему на меня, я применил прием и ударил его ногой, вспомнив уроки тхэквандо, которые отрабатывал в подростковом возрасте. Негр упал, а я, так и не найдя предводителя вражеских воинов и воспользовавшись паникой, подал сигнал к отступлению.
В этом ночном бою мы потеряли четверть своих воинов, остальные собрались у реки, в условленном месте. Там же нас ждал португалец, с тремя воинами, которые несли винтовки и копья, с нетерпением и страхом, напряженно, всматриваясь в темноту. На месте сбора мы задержались, чтобы оказать помощь раненым. Кровь стекала у меня по ноге, причиняя мучительную боль. Пришлось остановиться и промыть её целебным раствором, а потом перевязать.
Дальше, наш основательно поредевший отряд, отправился вдоль реки, стараясь не оставлять видимых следов. Мы шли всю ночь и только на рассвете остановились на привал, от усталости попадав в разные стороны.
Нас никто не преследовал, и я приказал двигаться дальше. К вечеру мы достигли Бырра, где нас ожидала сотня воинов. Нбенге была среди них, остальные отправились дальше, в мою деревню.
Увидев меня, она бросилась мне на шею, шепча в ухо: "Я теба лублу".
- Не надо меня лублить, - сказал ей я, но она не поняла меня, а только участливо трогала руками мою повязку на ране. С помощью Нбенге я нагрел воды, обмыл рану и прижёг её раскалённым ножом. Боль была сильная, но сделать это было необходимо, над одним из раненых уже вились мухи, чувствуя, что его рана загнивает в жарком климате. Пришлось её вскрыть, несмотря на его крики, мольбы и уговоры.
Основательно прочистив и срезав мёртвую кожу, я залил место вскрытия лекарственным настоем и перевязал, больше ничего я сделать не мог. Всех своих раненых я отправил дальше, в селение. А сам остался со сто пятьюдесятью воинами. Сутки мы бездействовали и набирались сил, а потом нам сразу привалила куча счастья, в виде преследующего отряда. Вот только воинов там стало, после всех наших стычек, почти вполовину меньше.
Рассмотрев нашу шеренгу, ощетинившуюся щитами и копьями, и сосчитав воинов, предводитель наших преследователей посчитал нужным не связываться с нами и повернул свой отряд обратно. Ну и правильно, даже негры иногда могут принимать здравые решения.
В Бырре я провёл ещё неделю, опасаясь их возвращения с подкреплением, но они так и не вернулись, а посланные вслед им разведчики доложили, что враг остался сначала в оставленном мною Бирао, а потом и вовсе оттуда ушёл, назначив нового вождя и оставив там полсотни воинов, для наведения порядка. Так что, пусть они сами разбираются со своими поданными, а мне со своими пора разобраться, как со старыми, так и с вновь прибывшими.
Глава 17 Эпидемия.
Выйдя из Бырра, мы благополучно добрались до своего селения, которое потихоньку разрасталось, и было уже размерами с небольшой посёлок. Через три недели начался сезон дождей, и всё наполнилось вездесущей влагой. Вода была везде. В воздухе, на земле, в реки Илу, вздувшейся от перенасыщения. Не было её только в наших хижинах, сплетённых из веток и обмазанных глиной.
Переселенцы из Бирао и Бырра, пользуясь моим отсутствием, соорудили, поначалу, для жилья что-то убогое, в своём духе, но с моим возвращением, всё у них пошло не так. Я зверствовал, гоняя и строя, с помощью своих старожилов, их на площадке, которую называл не иначе, как плацем. И добился - таки, чтобы они стали строить свои хижины по образу и подобию наших, и строго на одной линии.
Пока я воевал на два фронта, в голову мне пришла идея военных поселений. Только таким образом я мог на что-то рассчитывать в этом мире и надеяться на успешное выполнение своих замыслов. За образец я принял военные поселения графа Аракчеева, получившие в России название Аракчеевских. Но то было в России, а это Африка.
В его честь я назвал свой посёлок Аракч, как говорится, коротко и сердито, ну и похоже на местные названия. Но потом передумал и назвал Баграм, чтобы не сильно выделяться из местной специфики. Такой же город был в Афганистане, но мой будет тогда называться африканским Баграмом, или Баграм-на-Илу. Есть же Ростов-на-Дону, а есть просто Ростов, который входит в Золотое кольцо России.
Моим подданным на это было глубоко наплевать, хоть Бырр, хоть Бирао, хоть Бизон или Аракч, им было безразлично, а мне грело душу.
Весна 1886 года выдалась насыщенной на события. Сезон дождей подошёл к концу, чуть не смыв мой посёлок, но остановился у защитной живой изгороди, давая ей дополнительные силы для разрастания. Всё это время мы неуклонно расширялись, осваивая новые территории вдоль берега реки и уходя вглубь саванны.
В мае 1886 года началось очередное восстание в двух сопредельных с нами государствах, во французском Чаде и Судане, захваченном египетско-британскими войсками. Война, как та беда, никогда не приходит одна, и через весьма условную границу хлынули беженцы, согнанные со своих мест войной и местью захватчиков. Направлялись они и в Камерун, и в Южный Судан, а оттуда, мелкими ручейками, стали проникать и к нам, но уже с других направлений.
Эти процессы захлестнули густонаселённые районы, и под раздачу попал Бирао, а потом беженцы стали просачиваться и в Бырр, дальше я их не пропускал, выставив заградительные посты из своих воинов.
Каждый день после обеда я занимался со своими воинами изучением строевых приемов, а до обеда они работали на полях и занимались своим собственным хозяйством, у кого оно было. Приёмы были не хитрые, почти как у Суворова, копьём бей, щитом отбивай. Или мечом бей, копьём коли.
Остро не хватало стрелкового оружия. Винтовки я, смазав густым жиром бегемота, замотал в тряпки и спрятал, оставив себе лишь один револьвер, к которому насчитывалось с полдесятка патронов. Лучники из местных негров были плохие. Конечно, они умели стрелять намного лучше, чем я, но гораздо хуже, чем английские, во времена средневековья.
Всё это удручало меня. Добился я лишь численного увеличения своего войска. Сейчас в строю было пятьсот бойцов, среди которых также присутствовали и переселенцы, и немногие беженцы, и подросшая молодёжь, недавно вышедшая из подросткового возраста.
Луиш, постепенно привыкая ко мне и к посёлку, стал выдвигать различные инициативы и, получая моё одобрение, стал их же активно и внедрять. Фактически, он стал у меня начальником штаба, планируя военные операции. Имея опыт работы с местными племенами, он очень умело мог их запугивать и направлять их деятельность в нужное нам русло.
Пугал он их, в основном, мною, причём, делал это искренне, потому что и сам меня боялся и не понимал. Особенно он настораживался, если я рассказывал о событиях и вещах, о которых он не имел даже понятия, либо слышал от людей, бывших намного умнее его и обладающих серьезными познаниями в технике.
Он не понимал, как я мог обращаться с винтовками так, словно видел их много раз и умело разбирал их, вплоть до винтика, а потом безошибочно собирал вновь. Поражался тому, откуда я знал географическое расположение стран, и вообще, все страны, которые сейчас существовали. Как определял, где находилась Россия, а где Португалия, и их столицы, и ещё много разной информации, которой просто не мог знать вождь людоедского племени.
Это приводило его в священный трепет, да и разговоры местного населения только укрепляли его в мысли, что тело негра захватил дух белого человека. Так, пугая мною остальных соплеменников, он только укреплял мой авторитет вождя и тёмной личности, как в прямом, так и в переносном смысле.
Через несколько месяцев жизни с нами, португалец окончательно уверился, что я, как минимум, бог и полностью мне подчинился, рьяно выполняя все мои поручения и строя планы по захвату власти над всем племенем и привлечению к себе европейцев, которые без толку мотались по просторам Африки в поисках сокровищ и приключений.
По его рассказам, всякого рода авантюристы, различных национальностей, в основном, находили в Африке приключения, и очень редко сокровища. Когда я показал мешочек с алмазами, его глаза разгорелись от жадности, но после того, как я ему подарил несколько штук и насмешливо предложил их продать кому-нибудь и остаться, при этом, в живых, он сильно загрустил.
Действительно, никому, в округе двух тысяч километров, эти алмазы были не нужны, даже даром, ни розового, ни коньячного, ни какого-либо другого цвета. Я уже примерно догадывался, где могут быть их месторождения и португальцу я показал лишь самые мелкие из тех, что приносили мои подданные или находили у других племён, но сути проблемы это, к сожалению, не меняло.
Мы были слабы, а значит, не могли открыто выйти к европейцам с предложением о торговле и обмене. А если бы и вышли малым отрядом, то были бы с радостью уничтожены, оставшись в памяти убийц группой наглых и глупых негров, не понимающих, что за сокровища были в их руках.
Между тем, в Бирао началась эпидемия лихорадки и голод, который спровоцировали прибывшие в большом количестве беженцы. Я со злорадством думал, что не за всякий город стоит бороться, а иногда нужно просто подождать, и тогда проблема решится сама собой.
Не теряя времени даром, я с удвоенной силой стал заниматься тренировками со своими бойцами. А также попытался ввести в своём посёлке и в Бырре санитарный контроль. Требовал, чтобы все ходили в специально выкопанные для этого ямы, а не там, где их застала нужда, и уж, тем более, не в реку, которая и так была изрядно загажена мусором и трупами животных, погибших во время сезона дождей.
В своём посёлке я смог добиться соблюдения этих требований путём угроз и демонстраций того, к чему это всё приводит, а иногда и, вылавливая, что называется, на "горячем", тех, кто не желал меня слушать.
Но в Бырре я был пока ещё бессилен, в виду невозможности своего личного присутствия. Там уже собралась такая гремучая смесь из разных народностей и племён, что единственным плюсом могло быть только то, что при перекрёстных браках могли рождаться красивые дети… и то, не факт, и больше, в принципе, ничего. Что вскоре и сказалось, когда там началась эпидемия лихорадки, вроде Эболы.
Все, кто смог не заболеть, бросились в мой посёлок. Они стояли перед его укрепленными стенами, умоляя спасти их, с плачущими детьми, больными всех возрастов и полов, призывая на мою голову кары богов, и просили, чтобы я пустил их в посёлок.
Я стоял на вышке и смотрел на искажённые страданиями чёрные лица и не помогал им. Я мог их всех запустить внутрь, а потом лечить уже весь поселок, сбиваясь с ног и падая от усталости, пока мои силы бы окончательно меня не покинули, но я это предвидел и не хотел этого.
Поэтому, я приказал кидать им пищу из-за стен живой изгороди, словно собакам. И вещал громким зычным голосом, что они... ослушались меня и принесли к себе заразу, которая теперь пожирает их тела. Добавив, при этом, что я буду молиться за них перед всеми богами, чтобы болезнь, захватившая их тела, не захватила их души и не унесла их в подземные чертоги, на вековечные муки, и так далее и тому подобное.
Мне верили, причём, по обе стороны живой изгороди. Через какое – то время, я выбрал момент и, основательно подготовившись, вышел к больным и лечил их всю неделю. Один я отпаивал всех настоями трав, а также заставлял соблюдать элементарную гигиену, умудрившись, при этом, спасти половину из них и не заболеть сам.
После этого, все окончательно уверились, что я послан высшими силами для защиты племени и направления их на путь истинный. Но так я предполагал сам, а что предполагали мои соплеменники, было не совсем понятно, да мне и не нужно. Главное, что они меня боялись, а всё остальное - суета.
Конечно, мое лицо всегда было замотано тряпкой, смоченной в дезинфицирующем отваре травы, от одного запаха которой даже мухи цеце дохли. А внутрь я принимал настойку из корней и листьев растений, усиливающих иммунитет, приготовленную на отличном испанском хересе, найденном в качестве трофеев у суданцев, но они - то этого не знали.
А я знал, потому что не пропускал занятия по фармакологии и фармакинетике лекарственных трав и их производных. Отлично разбирался в концентрации ядов животного происхождения и их влиянии на человеческий метаболизм и был, в принципе, очень хорошо подкован даже в гомеопатическом направлении неофициальной медицины.
А ещё, я очень охотно собирал гербарии лекарственных трав, периодически навязываясь в компанию к однокурсницам. И после того, как все понравившиеся мне однокурсницы были уже осведомлены о моём опыте собирания гербариев на чистом воздухе, упершись голыми круглыми коленками и нежными ладошками на подложенную мною куртку, то перешёл и на младшие курсы. Оказывая, тем самым, шефскую помощь будущим светилам фармакологии и фармакопеи.
Но, без действительных знаний о лекарственных растениях России и других стран, этот номер не прошёл бы. А демонстрация любовно собранных мною, тщательно засушенных и приклеенных в красивые альбомы, растений, с подробными надписями, сделанными красивыми почерками моих однокурсниц, из числа тех, которые не знали о моих способах совместного собирания гербариев, либо не участвовали в них, довершали общую картину.
Девушки сначала недоверчиво косились на меня, потом мои мудрые слова падали в их нежные ушки, словно капли пахучего мёда, мелькая в их искрящихся глазах досрочно полученным зачётом, и они открывались навстречу знаниям, соглашаясь набраться опыта в важном деле собирания гербариев.
А там уже, тара-рам пара-рам, в уши закладывалась информация о любви и способах её проявления. Романтика склонов горы Машук и её окрестностей, отсутствие наблюдателей и ненавязчивые уговоры, подкреплённые обещаниями красивых подарков, делали своё дело.
И губы девушки раскрывались навстречу моей любви, а чуть позже и остальное. Наконец, где-то на третьем курсе, все уже были в курсе, в каких гербариях я был специалистом, и халява закончилась. Теперь, если только сама девушка не хотела помочь мне собрать гербарий, ничего не получалось.
Как только я подкатывал к молоденькой первокурснице, тут же следовал строгий взгляд из-под густых ресниц и безапелляционная фраза: «Я не такая!».
На моё недоверчивое хмыканье следовал ещё более грозный и гневный взгляд, и несостоявшаяся новая пассия уходила прочь, быстро перебирая красивыми ногами, или... раскачивая шикарными бёдрами, или... нервно подрагивая в такт ходьбе упругой грудью.
В общем, блудливый кот уходил в огорчении, нервно помахивая хвостом, находя утешение у старых подружек. Но, как я и говорил раньше, в конце концов, это до добра не довело, и вот я тут, хватаюсь, уже не за белую, или просто загорелую, а за чёрную грудь и, почти всегда, абсолютно некрасивой формы, с грустью вспоминая о былых победах. Но ничего, как стану императором Африки, то выпишу себе от каждой нации по паре красоток, царь я, или нет, в самом деле.
Так вот, возвращаясь к безрадостному настоящему, всех спасённых, через некоторое время, я уже без опаски заселил в посёлок, как переболевших.
Через месяц эпидемия затихла, унеся почти половину жизней в окрестных селениях и городах, не затронув только мой посёлок. Выслав разведчиков в разные стороны, где-то через пару недель я узнал всю информацию о происходящем.
Вокруг всё было плохо. В Бирао и других посёлках царил голод, а власть отсутствовала. Беженцы перемешались с местным населением, и теперь стало непонятно, кого было больше и где. В Бырре тоже бы свирепствовал голод, если бы не моя помощь.
Сама природа шептала мне, иди и захвати власть в свои руки. Пусть это будет очень ущербная и слабая власть, но она будет. Прекратится людоедство, и под моей строгой рукой все объединятся и…, ну я так думал, может быть, это и получится … наверное, а может быть, и нет.
Луиш Амош.
Он родился в середине 19 века в городе Лагуш, имеющем большой океанский порт и внушительную судоверфь, на которой строили клиперы и бригантины. Он был пятым ребёнком в большой бедной семье. Отец работал на судоверфи, а мать стирала бельё богатым горожанам.
Ещё подростком он часто бегал в порт и заворожённо смотрел на толкучку разгрузки - погрузки кораблей, прислушиваясь к незнакомой речи, непривычным наречиям и акценту моряков. Его страстно манил к себе аромат странствий и приключений. Играя с такими же, загорелыми до черноты, детьми, у прибрежных скал, он представлял себя героем, поражая абордажной саблей бесчисленных врагов, в поисках несметных богатств и могущественных завоеваний.
Со временем, к богатствам и подвигам добавились видения прекрасных женщин, падающих от любви к его грязным ногам, никогда не видавшим нормальных башмаков, кроме деревянных сандалий. И чем старше он становился, тем острее ощущал вопиющую несправедливость этого мира.
Отец с утра до ночи работал на верфи, возвращаясь домой уже под вечер, усталый и злой, и награждал каждого из них увесистыми кулаками, не трогая только единственную дочь, которую надеялся выгодно сплавить замуж. Денег катастрофически не хватало, и однажды юный Луиш, вступив в рыбацкую артель, вышел в море. Он не захотел идти работать вместе с отцом на верфь и принял решение стать моряком.
Морские испытания закалили его и научили стойко переносить удары судьбы. Однажды, когда они заплыли довольно далеко от берега, гоняясь за стаей сардин, их подхватил лёгкий шторм, от которого они не успели спастись, и три дня кидал убогий рыбацкий баркас по волнам, вышвырнув их, в конце концов, на берег, недалеко от Гибралтарского пролива.
Усталые и обезвоженные, они отправили Луиша, в качестве посланника, в ближайшее селение, за помощью. Прибрежные деревни, все сплошь, занимаются рыбной ловлей, а их жители нанимаются моряками на корабли, поэтому отказать терпящему бедствие никто не будет, памятуя, что всегда можно оказаться в таких же условиях. Им помогли прийти в себя и добраться обратно.
Когда Луиш вернулся домой, отсутствуя почти неделю, он понял, что родители и братья недолго горевали оттого, что он сгинул в море. Отец, выпив по такому случаю крепкого хереса, прослезился и, обняв его, сказал, что теперь в их семье появился настоящий моряк. Мать расплакалась и ушла делиться неожиданной новостью с соседками. И на этом – всё.
Тогда Луиш и понял, что морю он нужен гораздо больше, чем своей семье, и, пробездельничав неделю дома, нанялся моряком на первое попавшееся судно, которое уходило к берегам Африки.
Это был быстроходный, но довольно уже старый клипер, курсирующий между Португалией и её колониями. Зайдя по пути в Гвинея-Биссау, они, разгрузив часть товара и набрав на борт груз сандалового и чёрного дерева, поплыли дальше, держа курс на португальские острова Сан-Томе и Принципе, находящиеся у атлантического побережья Африки.
Народ, набранный в команду корабля, оказался самый разный, но в основном, бывалый, и, рассказывая о своих приключениях, каждый из них рисовал в ярких красках, как он разбогатеет, на этого же надеялся и молодой Луиш.
Но пока никто из команды деньгами не разбогател, а вот ревматизмом, артритом и цингой, сколько угодно. Проболтавшись в море три года, побывав в Макао, на Мадагаскаре и Бразилии, насмотревшись на всё и вся, испытав бурю различных эмоций, не раз попадая в переделки, как в море, так и на берегу, Луиш заматерел, повзрослел и стал по-иному смотреть на жизнь.
В Бразилии, в портовой таверне, в пылу пьяной ссоры, он вступил в поножовщину и, отлично владея навахой, зарезал, конечно, совершенно случайно, здорового мулата, и еле унёс оттуда ноги. От правосудия его спасла команда корабля, не выдав портовым властям и спрятав в трюме корабля.
Дальше - больше, и его жизнь медленно, но неумолимо, покатилась по наклонной вниз. На Сан-Томе и Принсипе он связался с авантюристами. Поддавшись на их рассказы и уговоры, вступил к ним в команду, уволившись с корабля.
Быстро собрав нехитрые вещи, сойдя с одного корабля, он вступил на скользкую палубу другого, но уже без вещей, проигравшись в пух и прах в кости, пообещав жестоко отомстить своим кредиторам, как только разбогатеет. И старая шаланда понесла его к побережью Африки, причалив к берегу в районе немецкого Камеруна.
Дальше было метание, из крайности в крайность. Работа в порту, участие в карательных экспедициях французов. С отрядом солдат удачи он пересёк Конго и, попав на территорию Южного Судана, вступил в ряды отряда охотников за рабами.
С годами его мечта разбогатеть притупилась, уступив место желанию выжить в нечеловеческих условиях. Домой его не тянуло, денег всегда не было, а развлечения были одни и те же, с различными вариациями.
Пьяные драки в портовых кабаках, продажные подруги, жестокие собратья по ремеслу, разных национальностей, забитые и не менее жестокие негры, и их не менее забитые, грязные женщины. От природы Луиш не был жесток, но жизнь диктовала свои правила, а он им неукоснительно следовал, став одним из многочисленных мелких хищников.
Пока судьба не посмеялась над ним, отправив вместе с отрядом охотников за рабами на территорию земли народа банда, где он и повстречал самого удивительного негра в своей жизни.
Примечательным было то, что их вооруженный отряд был наголову разгромлен отрядом этого самого негра. А сам вождь, на удивление отлично разбирался в огнестрельном оружии, совершенно его не боялся и рассматривал с видом знатока, не раз и не два державшего в руках.
Он был умён, и это разительно отличало его от остальных членов племени, он разбирался в медицине и знал намного больше, чем знал сам Луиш. Наконец, он разговаривал на русском и знал несколько слов на других языках. И он отлично умел воевать.
Чем больше Луиш общался с черным вождем, тем больше его боялся и поверил один раз, твердо и убедительно, что в нём живут два человека. Разговоры с соплеменниками только добавили пищу к опасениям и размышлениям. Все дальнейшие события только подтверждали туманные догадки, и португалец решил для себя, окончательно и бесповоротно, служить этому человеку, несмотря на его цвет кожи и происхождение.
Его интуиция просто кричала, что вот он, твой шанс разбогатеть, и не только разбогатеть, а подняться над другими, и не только над жалкими неграми, живущими еще в плену родоплеменного строя, а над многими европейцами, что плевали ему под ноги и морщились, когда проходили мимо.
Ну, ничего, он, Луиш Амош из Лагуша, им ещё покажет и докажет, что он сильнее и удачливее большинства его соотечественников, он поднимется далеко ввысь, а для этого надо сейчас помочь этому загадочному негру, в его устремлениях, и занять возле него самое почётное место. Ведь он будет первым европейцем, который будет служить чёрному вождю.
Глава 18 Время убеждать.
Перед походом на Бирао, я оставил в селении сотню воинов, под командованием Наобума. Этот, уже довольно пожилой негр был очень хитрым и расчётливым, но, при всём при этом, опытным воином и отличным охотником. Жил он до этого в Бырре, потом, не поделив что-то со старшим вождём, сбежал из села. Узнав, что старший вождь погиб, он вернулся обратно, а потом прибился ко мне.
Он же помогал мне охотиться на белого носорога, командуя загонщиками, и потом постоянно оставался за меня, при этом, довольно неплохо справлялся, неукоснительно выполняя все приказы и распоряжения. Оставил я его и сейчас, поручив присматривать за Нбенге, у которой подозрительно округлился живот, но она объясняла это тем, что плотно кушала, или её пучит, или переводила разговор на другие темы, восхищаясь моими мышцами, умом и ч... другими частями моего тела.
Задумываться о текущем было некогда, меня ждали великие дела, и в прямом, и переносном смысле, и я рьяно взялся за их воплощение. Из Баграма со мной в поход ушло четыреста воинов. Одну сотню из них я оставил в Бырре, под руководством молодого, но преданного мне воина, которого я взрастил своими же черными руками, за пять лет моего существования в негритянском теле, и которого назвал Ярый.
Ежедневно побива…, поливал, заботился о его облико морале (не давал спать со всеми подряд), кормил лучшей едой (запрещал молодой скотине пробовать человечину и жрать всякую дрянь, вроде личинок ядовитых жуков). Заботился о его физическом развитии (гонял, как сидорову козу, на устроенном мной полигоне), а также о здоровье (ругал, прямо с утра, каждый день и окунал головой в чистую воду, пока не приучил умываться и чистить зубы сандаловыми щепками). Рассказывал о подвигах славных предков народа банда (рассказывал всякие ужасы и пугал загробным миром, если меня не слушался, и показывал всякие фокусы, которых он не понимал).
А также приучал к дисциплине (а кто не понимал и плохо себя вёл, лежали парализованные ядом, одни в саванне, и ждали добрых гиен, спасаемые, в последний момент, от жуткой возможности быть заживо съеденными). Учил стойко переносить тяготы и лишения, сопровождающие путь воина (проводил эксперименты по выживанию без еды, или проводил опыты, испытывая комбинации ядов, в разумных, конечно, пределах, устраивал спарринги).
Проводил с молодыми воинами спортивные игры (выгонял, в качестве дичи, одного, а остальные загоняли его, выполняя роли охотников, заодно проверял уровень смекалки и быстроты ног). Ну, и просто одаривал их своей безмерной любовью (запугивал, как только мог, рассказывая и показывая, что я с ними могу сделать, ну, и конечно, поощрял тех, кто проходил все эти испытания и заслуживал награды).
В общем, изощрялся, как только мог, ну и получил, в конце концов, желаемое. Из общей массы негров выделились сержанты-десятники и прапора - полу сотники. Вообще, прапор - это вид знамени, но я сделал у каждой полусотни значки, как у римских легионов. Теперь у меня были гиббоны, гиены, бегемоты, крокодилы, а также попугаи, грифы, орангутанги и мартышки.
Знак сильного хищника надо было заслужить, но пока у моих сотен это не особо получалось. Поэтому, пока все остались гиббонами. Сотников я не назначал на постоянной основе, только временно. Не сильно доверяя моим диковатым соплеменникам, я считал, что пусть будет лучше перестраховка, чем потом слушать: "а мы не знали, ну извини" (что сплошь и рядом и сейчас).
Оставив в этих мини-городах по сотне воинов, оставшиеся три сотни я повел на Бирао. Мы перемещались по пустынной саванне, не наблюдая по пути ни селений, ни посевов. Попадались только дикие животные, они открыто направлялись на водопой, никого не боясь. Воспользовавшись этим, мы завалили несколько антилоп Гну, и не только Гну, а также с десяток бородавочников и убили старого льва, решившего покачать права у водопоя.
Он не рассчитал свои силы и, утыканный десятком дротиков, тихо согласился, что ошибся, но было, к сожалению, уже поздно. В знак раскаяния, он отдал мне свою шкуру, а остальным - мясо, на том и разошлись.
Бирао встретил нас ясно ощутимым страхом, охватившим его жителей, при нашем появлении. Он стал ещё беднее и грязнее. По его кривым и запутанным улочкам, среди разваливающихся хижин, наваленных кучек мусора и старых, давно обглоданных, костей ходили люди, пытаясь приготовить еду, непонятно из чего.
Национальный состав этого города стал пятнистым, словно шкура леопарда. Сейчас здесь проживали народности банда, выходцы из Чада, страны Куш, Дарфуртского султаната и Камеруна. Их объединяло только одно - они все были чёрными, разница состояла только в оттенках чёрного цвета и небольших изменениях в чертах лица.
Власть сбежала отсюда давно, и, судя по слухам, главный вождь уже поменялся, как поменялся и весь расклад на всей территории Центральной Африки. Война и многочисленные болезни унесли много жизней, а взамен принесли огромное количество беженцев, сорванных со своих мест в поисках лучшей жизни, и перемешали их с местными. Выжили сильнейшие, но и их осталось мало.
Стариков практически не было, детей тоже было совсем не много. Больше всего было женщин, которые полностью оправдывали свою кошачью породу способностью к выживанию в любых условиях.
Взрослых мужчин было немного, а воинов среди них ещё меньше, поэтому, при нашем прибытии, Бирао склонился в глубоком поклоне, отдавшись на милость победителю. Больше никто не претендовал на богом забытый чёрный город, в самом центре Африки. Даже главному вождю народа банда он был не нужен, а что говорить об остальных, которые и не знали о его существовании.
Войдя в город, первым делом, я... сжёг его. Заполыхали тонкие брёвна разобранных хижин на устроенных нами кострах, на этих же кострах мы жарили свою добычу и кормили голодных жителей города. Остатки хижин подпалили сами жители, и высоко взвившееся пламя заблестело в мутных водах реки и озарило саванну.
Утром на месте города лежало выжженное поле, кое-где покрытое несгоревшим мусором, пеплом и остатками утвари. Назначенная мною группа охотников отправилась в саванну, чтобы обеспечить нас едой.
Остальные играли роль конвоя и, помогая жителям города, стали вычищать сгоревший город. Кто-то копал яму для мусора, кто-то ушёл в джунгли за брёвнами для хижин. Третьи ушли за глиной, остальные расчищали площадки и готовили пищу.
Мы с Луишом, деловито вышагивавшим рядом, в своей, уже серой от грязи, чалме, вычерчивали палками на пепле очертания и планировку будущих улиц. Быстро тараторя и смешивая слова разных языков, он убеждал меня сооружать времянки или землянки, но был послан мною далеко и надолго. Так, что долго не мог понять куда, потому что в сердцах я это сказал по-русски.
В процессе общения с ним, мой словарный запас постепенно обогатился португальскими ругательствами и слово бунда (задница по-португальски), сказанное ему, он уже понял и, обидевшись, ушёл раздавать указания и советы уже другим неграм. Уходя, он обозвал меня бабакой (мудак, на бразильском диалекте португальского) уверенный в том, что я не понял.
Я и не понял.. сначала, а потом проинструктировал понравившуюся ему негритянку, которую он усиленно обогащал новыми познаниями в половой жизни и вызнал через неё все его португальские ругательства.
На следующее утро я с радостью приветствовал его, назвав уважаемый бабака (мудак), чем вызвал у него кучу ругательств, правда, не направленных на меня конкретно, особенно, после того, как он увидел мой крепко сжатый кулак, недвусмысленно нацелившийся ему в переносицу.
Теперь у меня было преимущество перед ним, я отборно ругал его по- всякому и громко, а он меня втихаря, когда я был либо далеко, либо не слышал его. У него ведь не было такой возможности, как у меня, чтобы вызнать смысл моих слов.
Все местные женщины меня боялись, и не соглашались на его уговоры, как и мои воины, чтобы узнать смысл употребляемых мною крепких выражений. Конечно, гораздо позже он всё узнал, ну а пока, я крыл трёхэтажным всех и каждого, отводя душу, особенно на тех, кто мне мешал создавать город с нуля, по моему собственному усмотрению.
Здесь я задержался, отстраивая заново город, прививая дисциплину его бестолковым жителям, и остался в нём почти на полгода, пережидая сезон дождей в новых хижинах.
В память первого чёрного президента Америки, который был не более, чем марионеткой в руках белых конгрессменов, я переименовал в его честь этот город, назвав его не Бирао, а Барак. Что, в принципе, и на русском, и на американском, было одно и то же.
В русском языке на букву Б есть ещё много слов, и следующее название города, судя по происходящему вокруг, должно быть - Бардак, ещё оставались в запасе Бабай, Бабах, Бабло, Багаж, Багет, Багор, Бабка, ну и так далее.
Такие названия я собирался давать всем подряд деревням, чтобы была, однако... система! Кто сказал, что главная буква А? У меня всё будет через Б, и без Б не обойдётся ни одна деревня. Ымператор я, или кто? В смысле... будущий, и всея Африки.
Вот такие Наполеоновские планы бродили в моей бедовой голове, обуреваемой и подогреваемой половым инстинктом. И на что только не пойдёшь ради белого женского тела и умных бесед, с себе подобными.
Хотя, насчёт себе подобных, я погорячился. Сейчас моей красивой, лоснящейся от самодовольства и пота чёрной физиономии могла помочь, действительно, только императорская корона, чтобы заманить европейских женщин к себе в постель, ну или, на крайний случай, восточных, а лучше всех, кого можно. Но я вообще - то, категорически против гаремов, и голосую за свободу женского волеизъявления, в разумных, конечно, пределах.
Получила любви, распишись и свободна. Э... следующая, пожалуйста.
Вот же, приснится всякая хрень на полный желудок, не надо было вчера переедать жареных бананов, присланных из Баграма, а то оголодал тут на мясе крокодильем, вот и приналёг на целую связку, не удержался.
Решил попотчевать себя фруктиками, а они вон как ночное либидо возбудили, что, аж, самому неудобно перед собой. Да... чёрная действительность уже меня достала, и немытые лица местных красоток, тоже.
Нет, я не расист, но вот приходящие авантюристы ещё пока слабо поработали над улучшением африканской породы, а сами они, как-то, больше друг друга любят уничтожать, а не любить. А уж если любят, то, исключительно, в виде жаркого, с соусом из бобов.
- Бррр, фу, какая гадость, эта ваша заливная обезьяна, под бобовым соусом.
А вообще, тут человек пока находится где-то в середине пищевой цепочки, борется на равных с крокодилами, львами и гиенами. То они его съедят, то он их, ну, за исключением гиен, конечно, их могут съесть только их ближайшие соратники по гнусному ремеслу - грифы. А вот их уже никто не съест, и вот она... вершина пищевой цепочки. Они могут есть всех, а их - НИКТО, представляете?
- Тьфу, не хочу быть грифом, хочу халифом.
Сезон дождей закончился, а вместе с ним и моё терпение, дольше находиться в этом Бараке я уже не мог. И засобирался в дорогу, сначала домой, в Баграм-на-Илу, а потом - снова сюда и дальше, разговоры разговаривать, с новым главным вождём и его неблагодарной семейкой, которые не дали мне развернуться здесь ещё полтора года назад.
Ну, да я на них не в обиде, пусть выплатят мне дань и живут себе дальше, как хотят, и с кем хотят. Уходя, я сформировал из местных жителей полусотню воинов, вооружив их, чем попало, но вооружив, и отбыл домой.
Обратный путь занял намного больше времени. Я снова вёл своих триста воинов, увы, совсем не спартанцев, по пути устраивая им взбучки и тренировки и выдвигая из их среды наиболее умных или одиозных, назначая их сержантами и полу сотниками.
В Бырре пришлось задержаться, создавая местное военное формирование, язык чесался назвать всё это ландмилицией, или полицией, но я удержался, назвав их просто стражей власти. Здесь было гораздо меньше народу, чем в Бараке, поэтому мне удалось найти только тридцать подходящих мужчин, которых я и стал усиленно тренировать.
Молодой сотник Ярый неплохо справился с порученной ему задачей. Он без устали рыскал по окрестностям, как гепард, и привёл в Бырр несколько семей, спрятавшихся в джунглях и горах, а также разведал все пути и тропы, которые вели к нам из страны Куш и Дарфурского султаната.
Я был доволен. Здесь меня и настигла весть, что я стал отцом, спасибо Нбенге, что скрывалась до конца и была на третьем месяце беременности, когда я уходил в свой поход. Осчастливила она меня дочкой, чему я, в принципе, был рад. Потому что наследник пока не входил в мои планы, а дочку всегда можно сплавить, подходящему для союза вождю чужого племени.
Разобравшись с неотложными делами в Бырре и забрав всех воинов, я двинулся в Баграм-на-Илу. Переход прошёл штатно. По пути я стал внедрять навыки строевых приёмов в ряды своих чёрных сотен. Русский счёт они коверкали своими языками, поэтому пришлось убрать по одной букве из слов. Вместо раз получилось аз, вместо два получилось ва.
Чёрные сотни шли чем – то подобия строя и скандировали аз-ва, аз-ва. Вот только ходить левой я пока не смог их научить и подозревал, что это у меня никогда не получится, даже по примеру великого Суворова, который прикладывал к сапогам новобранцев сено и солому. Они категорически не понимали, чем отличается левая нога от правой. Даже, несмотря на то, что я приказал им привязать к левой ноге слоновью траву.
Всё было бесполезно, не помогали ни уговоры, ни мат, ни физическое воздействие или угрозы. Они просто не понимали, в чём смысл, и всё. Легче было обезьяну научить бананами кидаться, а не есть их, даже голодную.
Промучившись с таким обучением всю дорогу, мы прибыли в Баграм. Воины разошлись по своим хижинам, ещё сильнее разросшегося, селения, а я подошёл к Нбенге, со счастливым видом смотревшую на меня и прижимавшую малютку к своей набухшей от молока груди.
При виде ребёнка и его счастливой мамы, в моем сердце что-то дрогнуло. Обняв Нбенге, я увёл её в хижину, где меня ждал вкусный ужин и чистая постель, с тщательно прибранным полом. Старая Мапуту уже умерла, но Нбенге, став матерью, взяла в свои руки бразды правления крикливой и шумной стаей чёрных (сорок) тёток, не хуже бабуинов умевших кричать и качать права перед своими мужчинами, а также, собиравших сплетни и прочую информацию, что не держалась на языке у их любовников, мужей и родственников.
О любом заговоре я узнавал сразу, но, по правде говоря, никакими заговорами здесь и не пахло. Негры были достаточно наивны, напуганы, а все их незамысловатые интриги расшифровывались мною быстро, и с первого раза. Но контрразведку я, всё-таки, создал и утвердил начальником португальца Луиша.
На следующий день я прошёлся с проверкой по своему посёлку, превратившемуся, к этому времени, в небольшой город. А на следующее утро решил устроить смотр войскам, дав им время на подготовку. Утро наступило, а мои чёрные сотни, в количестве пяти штук, и молодёжь, вошедшая ещё в одну полусотню, только начали собираться, хаотично слоняясь по округе и пытаясь понять, что от них требуется.
Назначенные сотники и полу сотники, соображавшие получше остальных, ещё в течение часа пытались сбить в квадраты каре своих подчинённых. Наконец, все были построены и готовы к торжественному маршу.
Дальше началось представление, достойное любого мирового цирка, на арене которого выступают самые разнообразные дрессированные животные, ну и люди, конечно. Но среди того стада, которое старательно пыталось изображать передо мной строевой шаг, подпрыгивая вразнобой на пыльной дороге и производя какие-то, просто немыслимые, па и пируэты, людей, определённо, не было, а было стадо диких… бизонов, наверное, подумали вы.
Нет, не бизонов, а стадо диких гиббонов, дорвавшихся до самок, после года воздержания, ещё и смешавшись с не менее голодными, в сексуальном плане, бабуинами.
Закрыв глаза рукой, как, наверное, подумали мои подчиненные, испытывая чувство ужаса или безумного восторга, от их грозной сущности и длинных стволов орудий размножения, высовывавшихся из-под узких набедренных повязок, а на самом деле, я закрыл их от стыда.
Я смотрел из-под ладоней, закрывающих глаза, на моё пляшущее войско, тихо матерясь и медленно наливаясь злостью и гневом. Дождавшись окончания этого позора, я дал волю эмоциям, яростно извергая крики и брызгая слюной на полметра вперёд, но успеха так и не добился.
Устав от криков, я отправил всех на полигон, где устроил соревнования по стрельбе из лука, метанию дротиков, владению копьём, мечом и топором. Отведя душу и перевязав с десяток воинов, раненых собственным оружием, или оружием своих товарищей, я погнал их строем обратно до города, на ходу разучивая строевой шаг, с уже знакомым им аз-ва.
В течение недели я злобствовал, муштруя войска и гоняя их на полигон. Все местные жители затихли в испуге и старались лишний раз не попадаться мне на глаза. Люди забились по хижинам и передвигались по городу только бегом, непрерывно оглядываясь и ища меня глазами.
Дети, и те прятались, кто, где смог, опасаясь открыто резвиться на улице и в зарослях слоновьей травы, росшей неподалёку, среди которой были вытоптаны ими такие тропы, что позавидовали бы и слоны. Но один из них, всё-таки, попался мне. Пойманный, нечаянно, на улице, он, увидев меня вблизи, тут же, закрыв в страхе лицо руками, громко заревел и испражнился себе на ноги, дав мне, тем самым, знак уменьшить свой военный пыл.
Тренировки пришлось прекратить, точнее, снизить градус их интенсивности. В ходе затеянных мною учений, за семь дней обучаемые войска потеряли убитыми – ноль, легкоранеными – десять, и тяжелоранеными – трех человек. А в остальном, всё было хорошо.
Всех, получивших ранения, я вылечил за следующую неделю, кроме тяжёлых, тех отправил отлёживаться в течение месяца по своим хижинам, а остальным, дав отдохнуть две недели на полевых работах, снова отправил на отработку военных навыков в саванну, поставив задачу, заодно, и поохотиться там, на хищников, чтобы запастись мясом, шкурами и жиром.
Учения были интересны только для меня и немногих опытных воинов, которые, хоть и не понимали их сущности, но догадывались сердцем, что это необходимо. Разделив своё войско пополам, я заставил их нападать друг на друга, но без оружия, с одними палками в руках.
Потом изменил тактику действий, обучая их организовывать засады, пытаться их обходить и вырваться, а также прятаться и искать друг друга. Полевой выход, то бишь, выход в саванну, растянулся на две недели, в течение которого мы вдоволь наохотились и распугали всё зверьё в округе, укрепив и закалив, при этом, характер моих воинов и навыки войны, в строю и без строя.
Возвратившись в город, я предоставил своему войску двух недельный отдых, а потом снова отправил всех на полевые работы, кушать - то всегда хочется, и зимой, и летом, и днём, и ночью.
Постепенно, воины стали привыкать к моим требованиям и даже начали показывать зачаточные навыки организованности. Мне нужна была армия, и чем более дисциплинированной и обученной она будет, тем лучше. Я претворял в нашу африканскую жизнь ещё один принцип Суворова - бей не числом, а умением, доказанный им с успехом в бесчисленных победах.
Все местные племенные армии были плохо вооружены, недисциплинированные, с низкими морально-психологическими качествами, слабо мотивированные, а попросту говоря, трусливыми и умеющими только грабить. Мне же нужно было организованное войско, с прямо противоположными качествами, и ради этого я не спал и не ел, целыми днями их тренировал и муштровал, показывая то, что вбили мне в голову в погранвойсках.
Занимался я подготовкой своих воинов, вплоть до сезона дождей, и только начавшиеся затяжные тропические ливни охладили моё рвение. Во время этого вынужденного простоя я устраивал осмотры оружия своих воинов, проверял арсенал с разложенными трофеями. Негры, они такие, любое оружие могут сломать (к сожалению, это не стёб, а правда. Фраза взята из воспоминаний Роберта Денара, "короля наёмников", воевавших в Африке).
Того количества оружия, которое мы захватили в качестве трофеев, должно было хватить для вооружения ещё трехсот воинов, кроме того, которое у меня уже было, и за ним надо было присматривать, зная вороватую негритянскую породу, да и не только негритянскую.
Изредка, чтобы ещё больше сплотить население Баграма, я устраивал посиделки и вечеринки вокруг большого костра, с танцами, дикой музыкой и национальными песнями. От этих музыкальных экзекуций мои уши вяли, но делать было нечего, коллектив есть коллектив, не можешь участвовать, возглавь его.
Население города сейчас было пёстрым и состояло не только из племени банда, но и из кушитских и семитских народностей, а также тех, о которых я раньше и не знал, и не собирался вникать сейчас.
Подумав над этим, я решил, что мы все будем народом банда, и я сделаю из своего племени и остальных народностей настоящих бандитов, которые будут править Африкой. То есть, править буду я, а они - завоёвывать для меня власть, а так как путь к ней будет труден и жесток, то и народ должен был быть под стать этим задачам.
Лучше всего для этих целей мне бы подошли, конечно же, воинственные зулусы, но, чего не было, того не было. Работаем с тем, что имеем, и кого имеем, с тем и работаем. А проблемы стали нарастать и усугубляться, не все мои воины захотели влиться в славную семью бандитов и стать полноценными членами народа банда.
Многие, подстрекаемые и настраиваемые своими семьями, хотели оставаться со своими корнями, но меня это категорически не устраивало, как не устраивало и то, что из них могла получиться пятая колонна, к тому же, мною собственноручно вооруженная. И хоть их было небольшое количество, всего, от силы, человек семьдесят, но достаточно было и десяти воинов, чтобы нанести смертельный удар ножом в сердце своему вождю.
Нужно было срочно что-то предпринять, и моя голова стала болеть с большей силой. Перебрав все возможные силовые варианты, я признал их ущербность и нецелесообразность.
Нбенге, чувствуя свою сопричастность к проблемам мужа, как она, по крайней мере, думала, тоже пыталась помочь всеми силами своих знаний и женского чутья. Я, напряженно перебирая варианты решения этой проблемы, был готов принять любую помощь, и даже её. Можно было послать этих будущих ренегатов в поход, заранее провальный, в котором они бы все погибли, или хотя бы часть, но у меня было мало людских ресурсов, а планы по захвату мира огромные, поэтому я стал искать другое решение проблемы.
В итоге, собрав семьи этих воинов и их самих, я предложил им добровольно стать народностью банда, поставив перед фактом и разрешив сохранить все их обычаи предков, которые отличались от обычаев народа банда. Потому что на все их обычаи, как и на обычаи народа банда, мне было глубоко наплевать. Ну, не всё же сразу.
Неженатым воинам я предложил взять в жёны лучших девушек своего народа, или любого другого. Тем же, кто все – таки отказался стать народностью банда, поставил условие покинуть город, вместе со всеми своими родственниками, милостиво разрешив взять копьё и нож и отобрав всё остальное. Сгоряча, многие так и поступили.
Более расчетливые, или трусливые, остались, заново, что называется, перекрестившись, остальные на следующий день покинули Баграм, отправившись в Бырр, с ними вместе селение покинули сорок воинов. Для их сопровождения, в Бырр была направлена сотня воинов, во главе с Наобумом, с наказом сообщить жителям Бырра о том, что его должны покинуть все, кто откажется перейти в народ банда.
Началась жуткая суета, Наобум увёл свою сотню вслед за изгоями в Бырр, а потом продолжил путь и в Барак, с похожим предложением. Через месяц он вернулся, потеряв в стычках с недовольными пару воинов, но, зато, набрав в свои ряды с десяток новых, безропотно принявших нашу народность.
В Бырре и Бараке, действительно, услышав моё предложение, город покинуло несколько семей, но большинство жителей остались, не видя никакой разницы между тем, чтобы называться банда, соху, или как-то ещё.
А ещё через месяц, в Баграм вернулись тридцать воинов, все значительно исхудавшие и потерявшие до половины членов своих семей, сгинувших в безнадёжных и бессмысленных скитаниях. Последние чёрные скептики были побеждены и явились ко мне с повинной.
В дальнейшем, я собрал выживших старейшин каждого города и обязал их принимать всех вновь прибывших в нашу веру, то есть народность, а тех, кто не желает этого делать, выгонять из селений, без всякой жалости.
Прошло уже шесть лет с того момента, как я попал в тело чёрного вождя. Мне уже было 27 лет, а чёрной империи всё нет и нет. Простирающуюся за джунглями территорию Конго захватили бельгийцы, во главе со своим королём, Леопольдом 2. Они оказались ещё хлеще французов и устроили геноцид чёрного населения, издеваясь над ними на огромных плантациях гевеи, где они собирали каучук. Там хозяйничали каратели, собранные из белых авантюристов и дикарей, со всей Африки.
То ли дело я, добрый и пушистый, как чёрный африканский носорог. Население Камеруна грабили и уничтожали немцы, во славу капитализма и золотого тельца. Конго, как было уже сказано выше, угнетали бельгийцы, ну, а Дарфурский султанат и бывшее государство Нубия, а сейчас Южный Судан, были захвачены англичанами, руками египтян, в войсках которых они занимали все офицерские должности.
Где-то дальше болтались голландцы и португальцы, отрывая от Африки свой кусок чёрного пирога и насыщая свои государства золотом, алмазами и другими ископаемыми, пополам с продуктами сельского хозяйства, в виду расширения плантаций кофе, какао и каучуковых деревьев. Отряды европейцев постепенно начали проникать и сюда, но пока не дошли ни до Бырра, ни до Барака, что очень меня радовало.
А пока, мой мешочек периодически пополнялся новыми алмазами, которые находили мои подданные и приносила река. В моей коллекции собрались уже и очень крупные камни, которые своими размерами и чистотой могли украсить любую корону.
Но я их, что называется, не светил, чтобы не привлечь к их блеску жирных белых «мух», с европейскими чертами лица. К сожалению, из всех отрядов, больших и малых, которые появлялись в поле зрения моих разведчиков, не попадалось ни одного русского, а жаль, я, наверное, смог бы найти с ними общий язык.
Глава 19 Поход в Дарфур.
Через три месяца упорных тренировок, я решил отправиться со своим войском в пробный поход, в субтропические джунгли, находящиеся на границе моей территории и территории будущего Южного Судана. Чтобы не терять времени, вперед я направил две сотни, во главе с Ярым, в сторону Барака и дальше, в сторону столицы главного вождя народа банда, для разведки обстановки и захвата и перетягивания на мою сторону новых селений.
Сам я тоже забрал с собой две сотни воинов. В Баграме и Бырре оставался Наобум, с почти двумя сотнями воинов, для охраны селения, они же должны были неустанно продолжать тренировки и помочь при проведении хозяйственных работ, если с чем – то не смогут справиться женщины.
Попрощавшись с заплаканной Нбенге и почти годовалой дочкой, которая пускала пузыри и пыталась лепетать что-то на своём, пока ещё детском языке, я отправился в путь, возглавив двести чернокожих воинов.
Сначала дорога была знакома и проходила через уже привычную пустынную саванну, но чем дальше мы продвигались, тем больше впереди встречалось отдельно растущих деревьев, а потом вдалеке показались невысокие горы, заросшие тропическими джунглями, почти по самую макушку.
В хорошую, ясную погоду над ними можно было разглядеть кучевые облака, туго наполненные влагой и постоянно щедро изливающие эту самую влагу вниз, на вечнозелёные и дикорастущие джунгли.
Постепенно, уже привычная для меня, засушливая местность сменилась на субэкваториальные джунгли, всё больше и больше пугая своей буйной растительностью. Наконец, мы подошли к самой границе джунглей и расположились на ночлег, чтобы с утра отправиться в дорогу по неизвестному пути.
У нас был проводник, молодой негр, который сбежал со своей роднёй из Дарфурского султаната, после того, как их селение полностью спалили египтяне и подстрекаемые ими враждебные племена. Он смог преодолеть путь до моего города, но из тех, кто бежал вместе с ним, почти никто не выжил.
На него я и надеялся, собираясь в этот поход и рассчитывая добраться до султаната и вернуться обратно живым. Пока это удавалось, но какие испытания ждали дальше, было неясно, и я не собирался отступать от задуманного, стремясь к своей цели. Рядом был и верный мне пока Луиш, и с каждым новым событием я убеждался, что он окончательно сделал выбор в мою пользу, очевидно, являясь рабом своего тщеславия, которое было присуще и мне.
Переночевав на краю джунглей, утром мы двинулись вперед, прорубаясь через переплетения ветвей деревьев, кустарников и многочисленных лиан. Повсюду слышались крики диких и наглых обезьян, а также многочисленных попугаев, летающих стаями вокруг нас, поднимаясь над верхушками деревьев, словно живые волны, и снова опускаясь на ветки.
Они, проживая единым организмом и своей, непонятной для людей, жизнью, преследовали и сопровождали нас повсюду, как бы напрашиваясь в попутчики. Кроме попугаев, нас преследовали, прячась в ветвях деревьев, мартышки и другие разновидности мелких обезьян. Временами, между деревьев мелькала шкура горного леопарда, но он так и не решился напасть, в виду нашей многочисленности.
Но чаще всего на нашем пути встречались змеи. Большие и маленькие, сильно ядовитые и не очень, они были везде, и за время похода изрядно пополнили мою коллекцию животных ядов. Не чурался я и растительных гербариев, как целебных, так и ядовитых. Также джунгли поражали разнообразием разновидностей ядовитых сколопендр, пауков, мелких скорпионов, лягушек и прочей ядовитой нечисти, и это ещё без учета насекомых, вроде малярийных комаров и мухи цеце.
К походу я основательно подготовился и создал несколько настоек, усиливающих иммунитет. Их и употребляли мои воины, капая в воду, которую носили с собой в тыквенных кубышках. Воду мы предварительно кипятили в железных и медных котелках на костре, и только после этого я разрешал её пить и заливать в кубышки.
Продвигаясь по джунглям, мы охотились на местных животных, и теперь у нас были шкуры леопарда, горных козлов, мелких косуль, а из шкур пойманных змей и ящериц воины смастерили множество красивых ремней и ножен, для мечей и ножей. Никого из людей мы пока не встречали, да это было и не удивительно.
Все свои винтовки я оставил в Баграме, тщательно смазав салом бегемота и надёжно спрятав в укромном тайнике. С собой у меня был однозарядный пистолет, к которому в патронташе, висящем на моей груди, было три десятка патронов. Пистолет я ежедневно тщательно чистил, из-за невероятной влажности и жары, присутствовавшей в джунглях, разъедающей любое железо, буквально, за считанные дни.
Остановившись возле одного из горных ручьев, мы нашли пару больших самородков золота. Их я отдал португальцу, который, приняв находки с благоговейным трепетом, спрятал их в свою суму, желая нести с собой такую тяжесть. Но, своя ноша не тянет, как говорится.
Ну да, хозяин барин, а жадность не одного фраера сгубила, но этого фраера следовало поберечь, и все остальные алмазы, найденные по пути, я оставлял себе. А они временами попадались здесь, особенно после того, как в горах прошёл сильный ливень и сошёл небольшой сель, который принёс с собой кучи намытой породы, накрыв ею джунгли красно-коричневым языком, вытянувшись по склону горы к её подножию.
Покопавшись в принесенном иле и мусоре несколько часов, в надежде найти алмазы, я, действительно, стал обладателем куска большого мутного кристалла, который, как я догадался, и был заветным ценным камнем, залепленным какой-то дрянью. Но, на исследование у меня не было ни времени, ни желания, и пока я просто опустил его в свой мешок.
Также мою коллекцию пополнили ещё множество мелких камней, самой разной расцветки, достоинства и вида, да и не только мою, судя по довольному виду Луиша.
Отправившись в Дарфур, я для себя хотел решить множество проблем. И основные цели предпринятого похода были: узнать тропы охотников за рабами; продумать место заставы; получить полную информацию об обстановке; разведать местность и разобраться с поселениями по ту сторону джунглей и, по возможности, навсегда отбить им охоту нападать на нас. Кроме этого, расширить владения, утвердить свою власть, повалять дурака и вернуться живыми обратно.
Выспросив проводника на предмет обитания джунглей человекообразными, но не обезьянами, я с радостью узнал, что эти джунгли населены…, к сожалению, не роботами, а пигмеями. Ну, для моих целей подойдут и пигмеи, осталось их только найти.
Было их мало, и они прятались от уничтожения в непроходимых зарослях, всячески скрываясь от своих более высоких и сильных собратьев по разуму. Пришлось кружить по джунглям, чтобы их разыскать. Но, кто ищет, тот всегда найдёт, и мы огромной толпой, в двести негров, обшарили все контрабандные тропы, и перешли на звериные, хотя разобраться в них, где звериные, а где человеческие, было весьма трудно.
Наконец, после долгих поисков, нами был выловлен один пигмей и подвешен на дереве вниз головой. Болтаясь на ветке, он категорически отказывался говорить по-русски, или, хотя бы, на нашем диалекте, но к своим, всё-таки, вывел... Я всегда знал, что парализация - крайне неприятная штука, а двести злых и диких негров - крайне неприятная компания.
Конечно, он хотел умереть, но я ему не позволил сделать эту глупость, его жизнь была для меня очень дорога, я думаю, он на меня не сильно обиделся, пока висел вниз головой на дереве. А ведь я ещё мог что-нибудь нужное отрезать от него. Жестоким я стал, жестоким, а каким ещё быть, глядя на эти… добрые … рожи, особенно, женские, за исключением Нбенге, конечно.
Вот смотришь на некоторых, мужик – мужиком, лицо, фигура в набедренной повязке, грудь только отличается… чуть-чуть, а потом рассмотришь, а у неё в губе тарелка глиняная, ааааа… так это женщина, оказывается.
После оздоровительных процедур, направленных на повышение мозговой деятельности (кровь - то к голове здорово прилила), он согласился сотрудничать, судя по отчаянному жестикулированию. При нём я нашёл духовую трубку, весьма убогого вида, и несколько отравленных дротиков.
Я никуда не торопился и решил сравнить действие его ядовитых дротиков со своими. Мои, уже теперь верные, воины поймали несколько мартышек для опытов. Наука прежде всего! Сначала я испытал дротики пигмея, они оказались обще отравляющего действия и были смазаны одним и тем же ядом. От него обе мартышки сдохли в судорогах, но не сразу.
Мои же ядовитые дротики были изощрённее и отличались большим разнообразием. Одна мартышка была парализована, другая и минуты не прожила. Третьей дали возможность сбежать, но далеко она не убежала, а умерла, взобравшись на ближайшее дерево и свалившись оттуда, после того, как у неё остановилось сердце, которое разгоняло в ней кровь в утроенном режиме, доставляя яд в кратчайшее время к сердцу и головному мозгу, парализовав сердечную мышцу.
Ну, и последняя продемонстрировала, как плохо жить, лишившись зрения, за что спасибо плюющейся ядом африканской кобре. Это была, всего лишь, демонстрация моих возможностей, как для пигмея, так и для моих, безусловно, преданных воинов. С волками жить, по-волчьи выть, а повседневная действительность ежедневно об этом напоминала, независимо от того, нравилось мне это, или нет.
Последней соломинкой, переломившей хребет скепсису и страху пигмея, явилось то, что я собственноручно сделал для него отличную духовую трубку, из подходящего дерева, отдалённо напоминающего бамбук.
Вернув ему дротики, новую духовую трубку, всех умерщвленных обезьян, я жестами показал, что не собираюсь его убивать, а мне нужен тот, кто хоть немного понимает наш язык, и отпустил ошарашенного пигмея в джунгли. Через минуту он уже растворился среди буйной растительности.
На ночь, для охраны лагеря, я выставил усиленные посты, справедливо опасаясь нападения. На следующий день появился пигмей, вместе с ним прибыл и их старейшина, ну, или кто-то из руководителей племени.
Старик был похож на старого сморщенного гнома и больше всего напоминал голлума из книг Толкиена, такой же тощий и безволосый, с почти выцветшими чёрными глазами, в которых, неожиданно для меня, горела яркая искра разума. Этот старик понимал несколько слов на языке банда и ещё на паре местных наречий. После долгих переговоров я смог уговорить его помочь нам.
Мне нужно было немного, только чтобы они убивали любого, кто направлялся через эти джунгли и не имел охранной пайцзы, выданной лично мною, либо отряд должен был иметь круглые щиты, с изображенным белым косым крестом на чёрном фоне, который я ему и продемонстрировал. Вид пайцзы исполнял специфического вида дротик, который носился за спиной.
За эти услуги я одарил их железными ножами и двумя железными котелками, а также выяснил и помог им улучшить рецепт парализующей настойки, которую они делали из ядовитых растений. Фармацевт я или не фармацевт, в конце концов!
- Возгонка, выпаривание, смешивание, концентрация, всё для вас, мои мини друзья!
Передав дары, мы вместе совершили обряд заключения союза. Чиркнув ножом по ладони, накапали с них кровь в медный котелок, добавили туда сок растения, обладающего слабым наркотическим эффектом, разбавили все это водой, бросили щепотку благовоний и, подогрев получившуюся смесь, по очереди выпили ее, а потом плеснули остатки в костёр.
Жидкость зашипела, и вверх взвилась тонкая струйка дыма, приобретя в нашем опьянённом наркотиком мозгу подтверждение заключённого договора. Дым быстро растаял в вечернем воздухе, как и растаяли оба моих союзника, тихо исчезнув в зарослях джунглей. Но я не сомневался, что договор они выполнят, любой ценой, ведь мы заключили его с помощью лесных духов, которые и подтвердили это своим молчаливым согласием и совершенно безумными образами в нашем одурманенном сознании.
Переночевав, мы отправились дальше. Перед уходом пигмеи мне оставили небольшой рог неизвестного животного, покрытый, хоть и грубой, но завораживающей глаз, резьбой. Старейшина показал, как в него надо дуть, чтобы вызвать их на связь, для обмена информацией и дарами.
От этого рога так и веяло мрачной тайной, веками, седой древностью и тёмной кровавой магией. Безусловно, этот подарок я оценил по достоинству и не собирался с ним расставаться. Все мои воины с опаской смотрели на то, как он подпрыгивал на моей груди, болтаясь на ремешке, сделанном из кожи неизвестного мне животного, которая словно светилась во тьме.
Отряд шёл налегке. У меня с собой было только копьё, щит, медный хопеш, мачете, револьвер и отравленные дротики, но, зато, на мне была жилетка из толстой кожи, ноги плотно закрывали сандалии из мягкой кожи, со шнуровкой и толстой подошвой у ступней.
Мои бёдра были закрыты плотными шортами, а голова перевязана банданой, сделанной из той же ткани, из которой изготавливали чалмы. Бандана эта была покрыта плотным серым налетом, от грязи и пыли дорог, которые я прошёл, путешествуя по совсем негостеприимной Африке. Джунгли радовали приключениями, разнообразным животным и растительным миром, неожиданными встречами и большими неприятностями, причём, каждый день всё новыми и новыми.
Нас уже давно не удивляло встречающееся разнообразие хищных животных, ядовитых змей и, не менее ядовитых, насекомых, вроде мух цеце, ос, откладывающих свои личинки под кожу, и прочей летающей и бегающей гадости.
Но больше всего своим разнообразием поражал растительный мир джунглей, это был настоящий рай для ботаника и гербариста. Не путать с гербалайфом! Увы, мне было не до красот джунглей, но некоторые знания об этом растительном мире я успел получить от старика пигмея. Он передал мне их, в обмен на информацию о моих ядах, и обещал поделиться ещё, на моём обратном пути.
Через несколько дней пути, приближаясь к небольшой затерянной полянке, мы почувствовали удушающую вонь, исходящую от полностью разложившегося трупа, с примесью его же старых испражнений. Обойти это место не было никакой возможности, и мы вошли на небольшой участок без деревьев, ожидая увидеть либо павшего хищника, либо упавшего с неба крокодила, ну или, в крайнем случае, заблудившегося бегемота, отчаявшегося найти выход из непроходимых джунглей и умершего здесь же, от тоски по своим родным пенатам.
Оказалось, что нет, нет, и ещё раз нет. В центре миниатюрной полянки буйным цветом цвёл огромный, достигающий пяти метров в высоту и около трёх метров в диаметре, цветок, состоящий из соцветия, похожего на початок кукурузы. Он был облеплен плотным слоем всевозможных жужжащих мух, радостно подпрыгивавших в воздухе, при виде столь очевидного лакомства.
Именно этот «чудо» цветок и истончал нестерпимо удушливое зловоние, привлекая подобным образом к себе внимание насекомых и опыляя, с их помощью, самого себя. Природа зла, - подумал я, - полюбишь и козла. И даже мухи будут для тебя любовью, когда ты вырос из говна, такие вот дела.
И мы, как можно скорее, пробежали зловонную полянку, но этот запоминающийся, въедливый запах ещё долго преследовал меня, забив обонятельные рецепторы и напрочь отбив желание плотно пообедать.
Чувство голода неумолимо заявило о себе только вечером, подкреплённое урчанием раздражённого отсутствием пищи желудка. Отказавшись от мяса зажаренной над костром свежей мартышки, я пожевал засушенное мяса бородавочника, подкрепился кунжутной кашей и закусил бананами и орехами. Живот благодарно заурчал.
Вскипятив дождевую воду в котелке, я набросал туда листьев и соцветий подготовленных лекарственных растений, дал им настояться, добавил несколько капель парализующего яда и начал маленькими глотками пить остывший настой.
Через пару секунд онемело нёбо и гортань, а тёплый настой продолжал проваливаться по пищеводу, частично вызывая его онемение. Желудок, на некоторое время, оцепенел, а потом встряхнулся, справился с ядом и принялся за усиленную работу, разлагая его на безвредные для организма вещества и соединения.
Своим воинам я также давал настой лекарственных стимулирующих трав, но уже без капель яда, а нечего плодить конкурентов и возможных убийц его будущего величества.
Буйная природа радовала своим изобилием и диковинными растениями, которые уже не встречались в моем будущем времени. Мачете, постоянно вгрызаясь лезвием в бесконечные стволы и ветки деревьев, кустарников и лиан, прорубая дорогу, уже успел хорошенько затупиться.
Джунгли казались нескончаемыми, и за недельный переход мы смогли преодолеть не более половины пути. Вокруг иногда попадались прекрасные орхидеи и другие цветы, завораживающие своей чудесной красотой. Но кому мне было их дарить, не воинам же!
Эта нескончаемая дорога уже стала действовать на нас выматывающе. Наконец, ещё через пару дней, показались первые следы присутствия человека. В лесу стали появляться прорубленные тропы, которые, впрочем, очень быстро зарастали буйной зеленью. Постепенно встречались небольшие вырубки ценных пород деревьев, от которых оставались брошенными только кора и ненужные ветки.
Джунгли постепенно сдавали свои позиции, уступая место саванне, но более лесистой, не такой, как на нашей стороне. Последний ночной привал мы устроили на краю джунглей, высматривая из укрытия врагов, которыми для нас были любые встреченные люди.
Ночь прошла, как всегда, спокойно, изредка тишину нарушали крики ночных птиц и грозное рычание хищников, да изредка слышалось шуршание в траве и шум борьбы мелких животных.
На рассвете я построил воинов и перед выходом из джунглей заставив надеть на себя всю скудную экипировку и взять оружие в руки. Мои экспедиционные сотни были оснащены самым лучшим образом, который был мне доступен. Каждый держал в руках круглый щит, на котором был изображен белый косой крест, на чёрном фоне, копьё с длинным лезвием, похожим на меч с гардой, и оружие для ближнего боя.
Это был либо хопеш, либо меч, а у кого-то и топор, или длинный нож, в зависимости от возможностей и предпочтений, а также удачливости в бою. Больше не скрываясь, мы двинулись усиленным маршем в поисках какого-нибудь селения.
Наш проводник здесь уже плохо знал местность и не мог наверняка сказать, где живут люди. Но по косвенным признакам это и так становилось понятно. Пройдя безостановочно еще полдня, мы заметили, что впереди исчезли деревья, кроме одиноко стоящих, и показались неровные лоскуты полей, засеянных разными сельскохозяйственными культурами.
Не доходя до них километров пять, я решил устроить привал и остановиться на ночлег, не желая вести в бой своих людей в незнакомой местности ночью, но, конечно, фактор внезапного нападения у нас из-за этого сильно уменьшался. Первые лучи солнца застали нас уже на ногах, позавтракавшими, бодрыми и готовыми идти в бой.
Разбившись на четыре полусотни, двумя колоннами мы направились к предполагаемой деревне, готовясь вступить с ходу в бой. Пройдя разноцветные лоскуты полей, которые тянулись довольно долго, мы, наконец, обнаружили раскинувшуюся впереди деревню. Она была довольно большой, но такой же беспорядочно нагромождённой, как и все, встреченные мной ранее.
Перед нашим взором предстали убогие хижины, в виде навесов, или со сплетёнными стенами из веток, которые считались здесь, наверное, шедевром архитектуры. Мое же воображение они поражали лишь разнообразием примитивности материалов, из которых были сделаны, больше похожих на мусор. Здесь, правда, крыши были накрыты огромными листьями каких-то деревьев, на этом, в принципе, все различия заканчивались.
Деревня ещё спала, и подобная беспечность меня крайне поразила. Я думал, что нас уже успели заметить и подготовиться к горячей встрече, но ничего подобного не наблюдалось. Наконец, на наши молчаливые и угрюмые колонны всё же обратили внимание, и в деревне начался переполох.
Забегали люди, заблеяли козы, завизжали бараны, все стали метаться в разные стороны. Из этой панической среды, всё-таки, смогли выделиться воины племени и, отталкивая своих более бестолковых сородичей, стали сбиваться в какое – то подобие строя, пытаясь дать нам отпор.
А мы уже были почти рядом, быстрым шагом приближаясь к крайним домам, откуда с громкими криками выбегали полусонные женщины с детьми и мчались со всех ног в центр деревни.
Быстрый сбор делал честь местным воинам. Всё-таки, они не раз и не два ходили в грабительские походы и смогли закалить свой характер, да и понимали, какая участь ждёт каждого попавшего в плен и ставшего рабом. Поэтому, когда мы с двух сторон вошли в деревню, нас уже поджидала небольшая кучка воинов из пятидесяти человек, готовых к бою.
Огнестрельного оружия у них не было, и поэтому мой выстрел из револьвера застал их врасплох. Затем две стены из щитов моих воинов взяли их в клещи и разгромили в хлам. Сражаться на два фронта они не смогли и, потеряв половину войска убитыми, разбежались по всей деревне.
Благодаря тому, что мы потеряли только двух воинов ранеными, мне удалось их удержать от жестокой расправы над жителями деревни. Название селения было то ли Нянма, то ли Няла, то ли как-то ещё. Жители не успели разбежаться далеко, и были почти все пойманы и возвращены.
Согнав всех жителей в центр деревни, я отдал приказ обыскать её, тут же стояли и не успевшие сбежать, или раненые воины, взятые нами в плен. После непродолжительных расспросов, с помощью языка жестов и сходных слов родственных языков, я узнал, что жители этой деревни, действительно, отправляли своих воинов в отряды охотников за рабами, а потом перепродавали пленников в другие страны, в частности, Египет.
В семи днях пути от деревни находился крупный местный город Ньяла, через который проходил один из караванных путей. Дальше этот путь тянулся вдоль берегов Голубого и Белого Нила, и, конечно, мной было принято решение продолжить наш путь именно туда.
Захваченная деревня была небольшой и довольно бедной, даже по понятиям Африки, так что, кроме рабов, как считали мои поданные, и новых подданных, как считал я, мы ничего ценного в ней не взяли, оружие и тряпки не в счёт. В качестве рабов я отобрал два десятка мужчин и полтора десятка женщин, в возрасте от 13 до 30 лет, милостиво оставив многодетных женщин с детьми, стариками и мужчинами, которые мне не подошли, дальше здесь хозяйствовать, и даже не спалил их деревню.
Конечно, некоторых женщин, которые были ещё привлекательны, захватчики вынудили дать попользоваться своими прелестями, но это изменить было уже не в моих силах. На всякий случай, я оставил себе двух, наиболее молодых, но не стал их трогать, а, пометив белой краской из глины, как свою собственность, отправил вместе с отрядом воинов в Баграм.
Для сопровождения пленных, воинов я выделил немного, всего двадцать человек, опасаясь даже не того, что пленные взбунтуются и перебьют своих конвоиров, а того, что впереди их опять должны были встретить суровые джунгли, и без хорошей охраны они могли и не пережить все тяготы и лишения этого трудного пути.
Разделившись, мы отправились в прямо противоположные стороны. По мере нашего продвижения, местность впереди становилась всё более засушливой и радовала только отдельно стоящими развесистыми акациями и стадами жирафов, которые величаво расхаживали по саванне.
Глава 20 Бой за Ньялу.
Недостатка в пище не было, потому что охота приносила свои плоды. О том, что здесь проходил караванный путь по транспортировке рабов, напоминали, время от времени попадавшиеся, человеческие обглоданные кости, разных размеров, свидетельствуя о печальной участи пленников и жестокости окружающего мира. Увы, эта жестокость на растворилась в веках, и даже в наше время прорывается из уст нашей элиты:
- "Ничего, бабы ещё нарожают".
- "Денег нет, но вы держитесь", ну и так далее.
- «И наш мир перенаселён"- хотя, в какой-то мере, это и является правдой.
Не вдаваясь в дебри чужеродных истин, я шагал по засушливой африканской степи и, отправив в разные стороны быстроногих разведчиков, пытался поймать в свои сети какой-нибудь караван, путешествующий здесь, или просто кого-нибудь, кому не повезло здесь проходить.
Никого не попадалось. Горячий воздух создавал тонкое марево, которое колебалось перед глазами, поднимаясь от раскалённой земли к жаркому солнцу, и снова возвращаясь обратно, чтобы, ещё более разгоряченным воздухом, снова подняться вверх.
Вдалеке, сливаясь с линией горизонта, показалась полоса яркой зелени, покрывающей берега великой Африканской реки - Нила, который назывался в этой местности Голубым Нилом. Мы продолжали совершать переход за переходом, но пока так никого и не встретили. Слава бежала впереди нас, а может, я льстил себе, и так просто совпало.
Наконец, мы стали приближаться к цели нашего перехода, и впереди показались уже убранные поля, опалённые жарким солнцем. Вслед за ними показались и городские постройки. Спрятаться среди выжженной саванны, постепенно превращавшейся в полупустыню, нам было негде. Поэтому мой отряд шёл ускоренным маршем, намереваясь с ходу взять город, несмотря на его сопротивление.
Нас уже давно заметили, но мои воины не знали усталости, закалённые постоянными многодневными переходами, и движимые моей, хоть и не железной, но твёрдой волей. Да им и нравилось осознавать себя бесстрашными, сильными воинами, что было явно написано на их решительных и довольных лицах. Тем более, в случае бегства, их ждали очень неприятные последствия, если бы я, конечно, остался в живых.
Я выстроил отряд опять двумя колоннами, по две полусотни с каждой стороны. Город неумолимо приближался, и уже можно было разглядеть низкие глиняные дома, характерные для городов мусульманских народов. Исламизация этого региона уже насчитывала два столетия, и вместе с религией, местным населением были переняты и архитектурные изыски. Ньяла была довольно большим городом, здесь даже присутствовали караван-сараи для караванов и путешественников.
«Приветствуя» наши наступающие колонны, загудели длинные трубы и на окраине стали выстраиваться защитники города. Было их много, и все они были одеты в одежду белых цветов. В туники, халаты, безрукавки и другие разномастные одеяния, вплоть до обычных набедренных повязок.
Вооружены они были также неплохо. У каждого было копьё и щит, луки и оружие ближнего боя. Подозревая, что нам придётся столкнуться с превосходящими силами, я нанёс яд на все наконечники копий своих воинов и на все наконечники стрел.
Подойдя к городу, я перестроил своих воинов в одну линию, а третью полусотню расположил во второй линии атаки. Кроме этого, в резерве, позади основной линии строя, оставил тридцать самых сильных и свирепых воинов.
Защитники города уже ждали нас и с яростными криками выскочили навстречу. Позади них, на царственном белом верблюде, восседал вождь, окружённый группой из пяти всадников, тоже сидящих на верблюдах, но другой окраски. Всадники были вооружены винтовками, и это было уже серьёзно.
Остальные воины были без огнестрельного оружия, но их было не меньше пятисот, и они были настолько уверены в своей победе, что отважно бросились на нас, даже не выпустив стрел, по команде своего предводителя. Дико завывая и входя в боевой раж, они ринулись в атаку, игнорируя всякий строй.
Мои воины закрылись щитами, а лучники дали залп, а потом ещё, и ещё. Стрелы стали попадать в тела нападающих, в ответ послышались гортанные возгласы боли и гнева. Этот акцент указывал на то, что все они были из племени «фур» (отсюда и название султаната - Дарфур).
Крики ярости, боли и гнева наполнили воздух, как шмели одуванчиковое поле. Люди падали и больше не вставали, кто-то, вырвав из раны стрелу, надеялся продолжать бой, но яд сразу начинал действовать и через пару шагов незадачливые герои падали и больше не вставали, тут же коченея, несмотря на яркое солнце и изнуряющую жару.
Мои лучники успели сделать ещё по два залпа, прежде чем наши ряды столкнулись с волной атакующих. Стена щитов вздрогнула, чуть подалась назад, а потом, стряхнув с копий мёртвые тела, шаг за шагом, начала теснить противника. Прежде чем предводитель противника понял, что его отряд несёт огромные потери, мои воины смогли вывести из строя четверть нападавших, практически, не понеся потерь.
Раздался гнусавый сигнал трубы, и волна атакующих стала откатываться назад, оставляя после себя тела убитых, раненые на поле боя отсутствовали. Этим сразу воспользовался я, и мои лучники разрядили в ряды отступающих последние запасы отравленных стрел, чем вызвали волну воплей ярости и страха.
Но ярость и решительность дарфурским воинам не помогли, из-под прицельного огня стрелами смогла выбежать лишь половина отряда. Они учли свою ошибку, в свою очередь, стали осыпать нас стрелами. Но, увы, их стрелы не в состоянии были пробить наши щиты, бессильно втыкаясь в толстую кожу.
Первые ряды моих воинов стали похожи на дикобразов. Я ждал. Дарфурцы ещё десять минут осыпали нас стрелами, окончательно превращая в ощетинившихся дикобразов, либо думая, что мы струсили. Мне было наплевать, что они там о нас думают. Я ждал.
Наконец, их предводитель решил, что с нас достаточно испытания стрелами и направил в атаку своих воинов. Добежав до нас на расстояние броска, они метнули ещё и короткие дротики, чтобы окончательно победить наши щиты. Коротко свистнув, дротики снова стали втыкаться в наши многострадальные щиты, изредка попадая в незащищённые ноги. Завершив метание и закрывшись небольшими и редкими щитами, вражеские воины, с копьями наперевес, двинулись на нас в атаку.
- «Мы банда!», - издал я клич, и весь строй резко шагнул навстречу врагу, ударив его в копья. Послышался громкий хруст ломаемого дерева, раскатистые удары щитов о щиты, дикие крики сражающихся, звон металла и глухое чавканье оружия, проникающего в живые тела.
По моему приказу, третья полусотня вышла из-за первой линии обороны и, обойдя её, ударила справа по рядам атакующих. Не выдержав встречного напора, подкреплённого фланговым ударом, дарфурцы стали откатываться назад. Но у их предводителя оказался спрятан резерв воинов, которых он сейчас и вывел, из-за близлежащих домов, где они до этого времени скрывались, и повёл в атаку. Сам он оставался позади атакующих, как и пятеро окружавших его всадников.
Вскинув ружья, они выстрели в моих воинов. Всё вокруг заволокло белым облаком дымного пороха.
- «Мы банда, банда, банда!» - Вперёд в атаку! Хурра!
И мы понеслись вперёд, вместе с моим резервом из тридцати воинов. На меня вынырнула чёрная физиономия дарфурца, и я без замаха коротко ударил его копьём, подняв и перекинув уже безвольное тело дальше. Второй тоже успел упасть на копьё, а третьего я бил уже в спину, так там и оставив свое оружие.
Вытащив хопеш, я стал рубить им направо и налево, разбивая головы, нанося удары в грудь, плечи и бёдра своих противников. Мои тридцать воинов отборной гвардии молотили рядом всех подряд, мы смешались в бою и стали выдавливать дарфурцев с поля боя.
Их вожак, со своими всадниками, крутился вокруг, но ничего не мог сделать. Время от времени они стреляли, пытаясь переломить ход боя, но в это свалке невозможно было попасть в того, в кого хотелось, и результаты их одиночного огня были плачевны.
Подняв чье-то копьё, я, растолкав вокруг себя воинов, метнул его в верблюда, на котором восседал предводитель, перемещающейся вокруг поля боя и выкрикивающий ободряющие кличи. Просвистев песню смерти, копье воткнулось в шею животного. Верблюд захрипел и завалился на землю, дрыгая ногами и придавливая тушей своего всадника.
Телохранители вождя стали беспорядочно стрелять в меня и всех, кто был вокруг, но их однозарядные ружья очень медленно перезаряжались, а испуганные грохотом верблюды шарахались из стороны в сторону, сбивая прицел.
Не теряя времени, я достал из ременной петли пистолет и открыл из него огонь. Первым же выстрелом я сбил одного из всадников. Перезарядив пистолет, я произвел второй выстрел. Он оказался неудачным, а третий, после перезарядки, снова попал в очередного всадника.
Оставшихся телохранителей снесла волна бежавших с поля боя дарфурцев, не выдержавших натиска и напора моих воинов. К тому же, они потеряли из поля зрения своего вождя, а гибель двух всадников и факт владения огнестрельным оружием противоположной стороны, окончательно их добили и обратили в бегство.
Толпа, больше никем не управляемая, лавиной снесла со своего пути верблюдов, опрокинув их вместе с всадниками, и помчалась спасаться в город. Весь мой отряд кинулся за ними.
Со мной остались мои отборные тридцать воинов. Я не стал рваться в город, а сразу занялся пленными и ранеными. Раненые мне были не нужны, и они остались на поле боя, но уже в другом качестве. В плен мы взяли вождя и двух его телохранителей.
Верблюды разбежались, кроме одного убитого и одного тупого, или наоборот, излишне вялого, который, отбежав на несколько метров, остановился и стал жевать свою жвачку, с самым невозмутимым и флегматичным видом.
Связав пленных и наскоро собрав трофеи, я бросился вслед за своими воинами, которые уже активно грабили, убивали и насиловали всех подряд. Над городом стали подниматься сначала редкие, а потом всё более многочисленные, струйки чёрного дыма.
Единственным местом сопротивления нашему нашествию ещё оставался караван-сарай, откуда слышались глухие винтовочные и револьверные выстрелы. Атакующая волна моих воинов сначала нахлынула на глиняные стены, окружавшие караван-сарай, но встретив сопротивление и ружейный огонь, оставив три трупа, отхлынула обратно. А потом рассредоточилась по остальному городу, продолжая его грабить.
К тому времени, как я выскочил к караван-сараю, всё было уже кончено, и там никого не было, кроме обороняющихся. Они, в свою очередь, дали залп по нам, но мы успели забежать за угол глиняных зданий. Взяв в руки одну из винтовок, отобранных у телохранителей вождя дарфурцев, я осмотрел её. Это оказалась однозарядная винтовка, незнакомой мне конструкции, но это было такое же старое дерьмо, которое попадалось мне и раньше, если не хуже.
Разобравшись с заряжающим механизмом, я упал на землю, и, осторожно выползая из-за угла, выстрелил в сторону дувала караван-сарая. Грохнул выстрел и всё вокруг заволокло едким дымом.
- Как будто из пушки ядром стреляешь, твою мать, - подумал я и снова, перезарядив винтовку, выстрелил в ту же сторону. Патронов было около пятидесяти штук, и я не собирался их жалеть, чтобы потом не нести с собой бесполезную и ненужную тяжесть.
Так мы и перестреливались некоторое время, пока над дувалом не поднялся белый флаг, и мужской голос оттуда не закричал на чистом английском и без акцента.
- Stop! Stop! Talking!
Португалец Луиш, который всегда держался возле меня, но, в основном, позади, во время битвы, вовсе, потерялся неизвестно где. Сейчас, как это ни странно, он снова оказался рядом, а услышав английскую речь, стал кричать в ответ, коверкая английские и португальские слова.
В ответ мы услышали ещё один голос, матерившийся на чистом португальском, обрушивая все божьи кары на головы чёрных засранцев и грёбаных дикарей, которые собирались его ограбить и убить.
Пришлось вступить в переговоры. В ходе переговоров выяснилось следующее:
- Во-первых, мы взяли в плен хозяина города, некоего Аль-Максума, бывшего мелким шейхом и предводителем местного ополчения и Дарфурской стражи. Был он потомком арабов, ассимилировавшихся здесь и занявших высокое положение в этой местности. И он был готов заплатить выкуп за себя и свой город, размеры которого я не знал и пока не предполагал, что можно ценного с него взять.
Золото, как таковое, мне было не нужно, а нужно было оружие, которого и так у них не было, и что взять с него, я пока не знал, но надеялся на пронырливость португальца.
- Во-вторых, в караван-сарае попалась богатая добыча, в виде большого каравана, с ценным грузом, содержимого которого я не знал, но догадывался, что это либо золото, либо драгоценные камни, либо ещё что-то ценное. А может, и всё вместе, и за этот груз можно было получить в десять раз больше, чем за весь этот город, но как купить на эти ценности оружие, я опять не знал.
Ведь бедного и недалёкого негритянского вождя так легко обмануть, воспользовавшись его наивностью и глупостью. Так что, этот вопрос тоже был открыт, но я, опять-таки, надеялся, что смогу выкрутиться из него.
Было ещё и в-третьих, но об этом позже.
Я оставил Луиша дальше выяснять отношения, направив ему для охраны десять человек, а сам бросился спасать от беспредела захваченный мною город. Бегая по городу, я смог только через три часа утихомирить своих воинов, которые успели насытиться грабежом и убийствами.
Убийства я смог остановить, а грабёж нет, да уже сильно и не пытался. В городе оставалось два очага сопротивления, первым был караван-сарай, а вторым оказался дворец местного падишаха, которым и оказался Аль-Максум.
Дворец представлял собой небольшое сооружение, в виде прямоугольника, окружённого высокой стеной дувала со всех сторон. Там засели остатки войска Ньялы и ожесточённого огрызались, а так как их численность оказалась не меньше ста человек, то они успешно противостояли нападавшим, которых осталось не больше пятидесяти.
Найдя сотника Ярого, которого я стал уже называть Яго, по мотивам мультфильма, я популярно объяснил, что ему нужно собрать наших воинов и добычу, а также забрать трупы погибших и возвращаться к месту битвы, пока мы ещё сохраняли боеспособность. А сам вернулся к караван-сараю.
Луиш Амош.
- Ты, сын бешеной собаки, что родила тебя под кустом бузины, ты что творишь, негодяй! Ты хочешь поднять руку на своих соотечественников, ограбить их и пустить по миру, и всё из-за какого-то чёрного вонючего индюка, которому привалила удача!
- Мать твоя ….! Имел я всех вас, вместе с королём Португалии во главе. Когда я подыхал в песках Дарфура без воды, валялся без сознания от малярии в Камеруне и болтыхался в трюме клипера от морской болезни, никто не вспоминал о Луише Амоше из Лагуша. Никто не хотел спасать его шкуру или помогать ему!
- Даже моей матери и отцу было наплевать на меня! А этот негр (кстати, не вонючий, водные процедуры – фореве), вылечил меня и приблизил к себе. И лучше я буду визирем у короля вонючих негров, чем не менее вонючим нищим, в благословленной Португалии.
- Что ты хочешь, сын плешивой собаки?
- Какой груз везёт караван?
- Сто чернокожих девственниц.
- Э… купец картофельных очисток. Это ты здесь решил найти девственниц, да и ещё в таком количестве! Не иначе, им всем лет по десять, или меньше! Кого ты хочешь обмануть. О, Иуда, продавший Христа за горсть серебряных монет!
- Ах, ты ж, тварь дрожащая, голь перекатная, - и ты... смеешь меня оскорблять. Да мы сейчас… всех вас уничтожим и заставим плясать пляской святого Витта в петле, на этих засохших акациях, и пусть ваши трупы станут пищей для местных гиен. Да будет у них еда из таких как ты, вечно!
- Послушай, паскуда. Сын вшивой собаки и облезлого больного волка, и отец всех паскуд благословленной Португалии. Не в твоих силах и силах твоих английских друзей победить нас. Этот вождь, по имени Ван, хитрее лисицы, сильнее льва и изощрённее старого еврея, женатого на английской королеве.
- Если вы на нас нападёте, то все поляжете здесь, а нас, просто, станет меньше и тем больше достанется нам ваших богатств, ну и девственниц, конечно, из числа ваших жён и дочерей.
Дальше пошли неразборчивые ругательства на трёх языках, плевание в лицо друг другу, призвание божьей кары на голову противника. Упоминание всех родственников каждого и некоторых по-отдельности.
Обе стороны, не участвующие непосредственно в споре, не понимая ни слова, безучастно смотрели на своих представителей, не предпринимая никаких действий и ожидая, когда спорщики выдохнуться и придут к консенсусу. Но те не желали сдаваться, продолжая уже не ругаться, а вяло препираться.
Положение спас, как обычно, вождь, который вернулся к караван-сараю.
Вернулся я вовремя, как раз тогда, когда все стороны конфликта были готовы опять его решить с помощью оружия. Выслушав доклад Луиша о том, что эти собаки не хотят ничего нам отдавать, а рассказывают о каких-то бабах, которых, якобы, везут египетскому султану и ещё пытаются угрожать, я приступил непосредственно к переговорам.
- Хэллоу, мэн. Больше иностранных слов я не знал. Пнув Луиша, заставил его переводить.
И первое, с чего я начал, это вспомнил о падишахе Ньялы. Тот согласился оплатить выкуп и стал бормотать о хороших ножах и просто прекрасных бусах, из разноцветного стекла.
- Передай ему, Луиш, чтобы он засунул их себе в зад и обвешал ими отвислые груди и дряблые шеи своих жён, если хочет, а мне такие изыски ни к чему.
Дальше сам процесс торга вышел разнообразным, но, в силу наличия огромного количества ругательств, приводить его полностью было бы нецелесообразно. Я тщательно выспрашивал Аль-Максума о том, что у него есть. В конце концов, остановились на запасе зёрен различных культур и даже саженцах плодовых деревьев, что были у них, но не было у нас, вызвав этим недовольство Луиша.
Кроме этого, мы забирали у него ремесленников, которые могли делать железную посуду и инструменты к ним, трёх вьючных верблюдов, запас железных изделий и ножей.
Мои воины усиленно шептали в ухо, что надо забрать жемчужин из его гарема, но что-то мне подсказывало, что эти его чёрные жемчужины мало отличаются от моих собственных, и я отказался от этой мысли. Да и публично униженный враг опасен вдвойне. Так что, ну его, с этим гаремом.
Отпущенные охранники Аль-Максума деятельно занялись организацией выкупа, а я продолжил переговоры с португальским купцом, который, вкупе со своим начальником охраны, очень похожим на английского, то ли дипломата, то ли офицера под прикрытием, продолжал угрожать мне и моим людям, требуя, чтобы их не трогали и отпустили без выкупа.
Слушая его, я перебирал наконечники стрел с нанесёнными на них ядами. Затем дал знак привести мне любого пленного, лучше раненого. Когда пленного доставили, я надрезал ему ладонь наконечником стрелы с парализующим ядом.
Пленник стал вопить от страха и говорить, что у него онемела рука. Тогда я резанул ладонь второй его руки другим наконечником, но уже с ядом, вызывающим рефлекторные судороги. Пленный упал и стал дёргаться в конвульсиях.
Третий наконечник я уже вонзил ему в грудь, и был он смазан смертельным ядом, чтобы не мучить несчастного. Через десяток секунд тот затих. И я, с совершенно омерзительным выражением лица на своей чёрной морде, улыбнулся всем присутствующим…, и разговор сразу перешёл в деловое русло, без оскорблений и невыполнимых требований.
Что вёз караван, я так и не узнал, но зато, стал обладателем прекрасного одиннадцати зарядного американского карабина, образца 1873 года, и ящика с патронами к нему. Нашлись патроны и для моего старого однозарядного английского ружья, правда, немного, всего 50 штук. Мелочь, но всё равно, приятно.
Ну и, довеском к нему пошёл ещё один револьвер, но уже шестизарядный, который выделил от своих щедрот присутствовавший при этом торге англичанин, естественно, с запасом патронов к нему. На этом торг был закончен, и я уже было расстался с ними, когда мне пришла в голову мысль показать мои алмазы.
Было их у меня с собой немного, и не самых крупных, но зато чистой воды и разной цветовой гаммы. Увидев, как разгорелись глаза у европейцев, я сказал, что хочу их продать за оружие. Но, увы, купец не мог мне ничего больше предложить за них.
Тогда я предложил им купить их за деньги, например, за серебряные кроны, рейсы, доллары, франки или песеты, а лучше, за марки. Также я брал золотые соверены и гинеи, ну и червонцы, само собой.
В итоге, я продал все продемонстрированные алмазы, предполагая, что сильно продешевил, но наличность мне была нужна, для дальнейших операций деньги-товар-деньги. Так было проще работать с авантюристами, которые, я не сомневался, в скором времени, найдут путь на мои территории.
Естественно, меня стали расспрашивать, откуда у меня камни, на что я отвечал, что это трофеи, которые я отбирал у беженцев, со всех концов Африки. И некоторые из них я нашёл на территории Конго, удерживаемой бельгийцами, и так убедительно врал, что мне поверили... наверное.
Закончив торг и отдав алмазы, я забрал новенький винчестер. При этом, демонстративно швырнул старое ружьё под ноги его бывшему владельцу, Аль-Максуму, отчего заставил того побагроветь от гнева.
Забрав деньги, вся моя команда удалилась быстрым шагом в направлении поля боя. Все ценные трофеи там были уже собраны, так же, как и трупы погибших воинов. Трупы мы похоронили в большой вырытой яме, не имея возможности и времени их сжечь. К вечеру, загрузив трофеи на верблюдов и забрав пленников, мы двинулись ускоренным маршем домой, взяв направление на запад.
Нас никто не преследовал и тому были две причины. Первая причина заключалась в том, что преследовать нас было некому. Дарфурцы тушили пожары в разоренном городе, хоронили убитых и были совершенно деморализованы неожиданным нападением.
Вторая причина была в том, что охрана каравана ждала другой караван, приплывший по Нилу, и который, действительно, вёз груз золота и пряностей, а также редкие ценности, такие как слоновую кость и рабов из Африки, в том числе, экзотических наложниц из различных племён, для гарема Египетского шаха. Из-за этого они и желали выпроводить нас, как можно скорее, и опасались, что, увидев столь ценную добычу, мы нападём и сможем все это захватить.
И хоть охрана караванов была усиленной, но никто не хотел рисковать своим достатком и благополучием, не говоря уже о жизни, из-за странного безвестного чёрного дикаря, мастерски владевшего ядами и умевшего воевать огнестрельным оружием.
Глава 21 В обратную сторону.
Из ста восьмидесяти воинов, напавших на Ньялу, я вёл обратно сто пятьдесят два, и из них было ещё тридцать раненых, которым я смог оказать помощь, и они шагали вместе со всеми.
Нам никто не препятствовал и, преодолев саванну за десять суток и никого, при этом, не потеряв, мы снова зашли в деревню, которую разгромили первой. Она была пустынна, все оставшиеся в живых жители сбежали и попрятались кто куда. Переночевав в селении, мы двинулись дальше, постепенно углубляясь в джунгли. Тропа, по которой мы пришли сюда, была хорошо видна, по ней прошли не только мы, но и отряд, который вёл пленных из деревни.
Верблюдов перед входом в джунгли пришлось бросить, точнее, съесть, оставив от них рожки да ножки. Их отличные шкуры мы забрали с собой и сделали из них волокуши и носилки, для переноса тяжестей и людей. Мясом мы накормили всех пленников, чтобы у них хватило достаточно сил нести весь тот груз, который мы сняли с верблюжьих спин.
Перед уходом я решил немного поглумиться над врагами и сотворил, с помощью остатков шкур верблюдов, их костей и черепов, сооружение, в духе варкрафта. Особенно хорошо получилась арка мертвецов, где я расположил, в самом зловещем порядке, все найденные кости, в том числе и человеческие, выложив из них руны смерти, в духе народов Африки и мрачных компьютерных игр. Картиной этих зловещих символов впечатлились не только мои пленники, но и воины, с опаской посматривающие на меня, и ещё больше теряющие всякое желание мне перечить.
Оставив мрачное сооружение за спиной, мы углубились в джунгли, вырубая дикие заросли и оставляя за собой широкую тропу, которая, впрочем, должна была зарасти уже через пару недель. Учитывая время, которое может понадобиться для сбора карательной экспедиции против меня, месяц, как минимум, у меня в запасе был, и за это время все следы тропы должны были исчезнуть полностью, и даже оставленный мною прозрачный намёк и предупреждение мог также исчезнуть под наплывом растений.
Джунгли были такими же, как и прежде. То есть, непроходимыми, влажными и полными опасностей. Крупные и мелкие хищники предусмотрительно убирались с нашей дороги, не рискуя сцепиться с нами, ну а змеи и ядовитые насекомые не обладали инстинктом самосохранения и поэтому не стеснялись нас отчаянно кусать и жалить.
Из – за этого в джунглях я потерял двух воинов, которые неосторожно подставились под укусы. Они были ранеными, их силы и внимание были ослаблены, что и привело к подобному, очень было обидно терять людей не на войне. Погиб также один из пленников, неожиданно решивший, что он специалист по выживанию в одиночку, попытавшийся от нас сбежать.
Его растерзанные останки мы нашли спустя двое суток, случайно, когда разведчики обшаривали очередные заросли. Леопард не оставил ему никакого шанса, видимо, мстил остальным людям за то, что посмели нарушить его покой и право самого сильного зверя в джунглях.
Дойдя до знакомого места, я отправил своих людей вперёд, а сам прислонил к губам подаренный древний рог и издал, с его помощью, длинный, гнусный и пронзительный, до жутких мурашек, звук. Он взбудоражил окрестные заросли и далеко разнёсся вокруг, пробивая густую растительность насквозь.
Я ждал около часа, неподвижно сидя, скрестив ноги, у небольшого костерка, поддерживающего во мне иллюзию цивилизованности происходящего. На этот раз из джунглей появилось сразу трое пигмеев, во главе со знакомым старейшиной. Они вынырнули из леса совершенно неожиданно, несмотря на то, что я ждал их появления.
Нет, я не смотрел во все глаза и не крутил головой, я ждал, отдавшись полностью своим чувствам ощущения пространства вокруг, и всё равно не уловил тот момент, когда они материализовались возле меня.
Я использовал свой небогатый лексикон знаний их языка, а старейшина использовал свой, несильно отличавшийся от моего, по запасу слов. Но мы смогли понять друг друга. Я оставил на земле возле костра с десяток железных ножей и два медных котелка, приложив к нему ещё десять отличных духовых трубок, которые сделал на досуге из подходящих растений.
Они же оставили несколько растений и приготовленные из них яды и лекарства, которые были налиты в кубышки, как из высушенных тыкв, так и глиняные. Дополнительно к этому, мне был передан завернутый в широкие листья кусок стекла, который при ближайшем рассмотрении оказался огромным не огранённым алмазом, редкого и красивого коричневого цвета.
Очистив его от налипшей грязи и подняв на уровень глаз, я был поражён чистотой структуры и насыщенностью цвета. Завернув камень в тряпицу, я спрятал его в кожаный кошель и покинул место встречи, отправившись вслед за своими людьми.
Из кустов за мной, по-прежнему, следили трое пигмеев, оценивая мою реакцию на алмаз и наблюдая, как за мной, так и за моими людьми, непрерывно ожидая от нас подвоха. Заметив, что наш отряд ушёл, бесследно растворившись в непролазных джунглях, они переглянулись, покачав с удовлетворением головами, и обменялись несколькими словами, отмечая тот факт, что не ошиблись во мне, и им не грозит смерть из-за алчности или вероломства неожиданного для них союзника, после чего тоже растворились в полумраке джунглей, отправившись к своим людям.
Через некоторое время мы благополучно вышли из джунглей, больше не понеся потерь. Здесь нас встретила бескрайняя саванна, но уже наша, родная. Здесь каждый камешек мне знаком и каждый колосо…, волосок на шкуре диких павианов, которые нагло резвились неподалёку, усеяв огромный баобаб. Громко визжа, они вступали между собой в драки и совокуплялись, нисколько не стесняясь невольных зрителей. Я только сплюнул, проходя мимо них, остальные и вовсе, не обратили на это никакого внимания.
- Вот, блин, мы и дома, - подумал я глядя на этих животных. Но это ещё ничего, животные, что с них взять, а вот когда этим, или чем-то похожим, занимаются люди, то это уже... чересчур.
К сожалению, здесь это приходилось наблюдать сплошь и рядом, и никто не стеснялся. Я опять погрустнел. Все эти бесконечные похищения, из племени в племя, несовершеннолетних девочек, удаление, у них же, нёбного язычка и молочных зубов. Все эти дикие обычаи и варварство очень угнетали меня, я привык использовать женщин по их прямому предназначению, при этом, не угнетая и даже, почти, не издеваясь. Подумаешь, расстались, не сойдясь характерами (моя версия), и этот козёл поимел меня и бросил (её версия). Но ведь по любви же, а не по принуждению.
Затосковав, я вспомнил Нбенге, любящую меня, но которую не любил я. Вместе с ней меня ждала дочь, которую я тоже любил, но не чувствовал прямого родства, а только косвенное.
Но их я не брошу, потому что я хороший, точнее, потому что не хотел быть сволочью, да мне и не трудно было их защищать и обеспечивать всем необходимым, в том числе, своим статусом. Я мог бы завести сейчас и гарем, но зачем… мне все эти проблемы, забота о фактически чужих мне тётках, придется слушать их сплетни, тупой вздор и бесконечные нелогичные разборки друг с другом.
А что в ответ? Чёрная любовь и чёрное тело, то тощее, то наоборот, толстое. Причём, толстое не там, где надо, и худое тоже не там. Короче, ничего мне не надо, а пыл любви и страсти, именуемые напряжением, я сбрасывал в походах, с кем считал нужным.
Моя кожа немного посветлела и стала не тёмно-коричневой, а как будто бы просто сильно загорелой. Черты лица, по неведомой для меня причине, тоже несколько европеизировались, став более приятными и не такими грубыми, особенно изменились губы, перестав быть похожими на два больших пельменя, а белки глаз стали чисто белыми, без резких кровяных прожилок на жёлтом фоне.
Теперь ночью я даже пугал своим видом часовых, неожиданно выныривая из травы, особенно, если видел, что они спят на посту. И громко завывая, хватал их за грудки и, дико вращая глазами, тряс часового, скаля крупные белые зубы.
Но после нескольких случаев заикания у моих воинов, я перестал этим заниматься, а просто ревел медведем. Услышав полувой, полурык, любой любитель поспать на посту, мгновенно просыпался и больше не мог заснуть до утра, напряжённо вглядываясь в темноту, высматривая белые белки глаз. Им везде мерещился я, отчего я за глаза был прозван ночным змеем. Прозвище впоследствии трансформировалось в чёрного Мамбу, или просто Мамбу.
Ну а днём я был всегда Великий Вождь Ван, короче ВВВ.
Саванну мы прошли за семь суток и вот впереди показались долгожданные четырёхугольники полей, а за ними длинная стена живой изгороди, с одиноко стоящими четырьмя вышками по углам. Всё население города вышло встречать нас, вокруг раздавались радостные крики, все рассматривали и разбирали трофеи, которые мы принесли с собой. Пленников никто не трогал, зная моё отношение к ним.
Затем вся толпа собралась вокруг меня, запела и заплясала, тряся задами и выделывая ногами немыслимые па.
- Да, - думал я, - все, что вы хорошо умеете, так это танцевать, потом петь, а потом просто ничего не делать и подыхать от этого с голоду, но, всё равно, не делать ровным счётом ничего.
Наконец, праздник, организованный по случаю нашего прибытия, закончился, всех пленных увели и распределили по хижинам, трофеи прибрали и разошлись отдыхать. Посмотрев на обветшавшие вышки, покосившиеся участки стены, грязь и мусор на улицах, я подумал про себя.
- Ну, держись, Наобум, специально ни на кого свой пыл вымещать до завтра не буду, чтобы все досталось только тебе одному… грёбанный ты разгильдяй.
Утро началось бодро для меня и печально для остававшегося за старшего Наобума. Мои витиеватые обороты, на смеси русского и местного наречия, были слышны по всему городу. Я не сдерживал себя и орал во всю мощь грудной клетки и здоровых лёгких, заодно, отрабатывая командирский голос.
Надо сказать, что отработал на отлично, по крайней мере, Наобуму хватило с лихвой. Через полчаса я уже с удовлетворением наблюдал, как сотни людей бросились убирать мусор, подметать улицы, ремонтировать вышки и заделывать дырки в стене, которые проделали они же сами, чтобы не обходить стену, а проходить там, где им было удобно, сокращая себе путь до реки, до полей или до саванны, куда они уходили на охоту или в патрули.
Но всё, я вернулся, и пока не наведу порядок и не расширю свой город, с громко говорящим названием Баграм, больше в поход никуда не пойду. Я вам покажу, негодяи, как ничего не делать и балдеть, в отсутствии своего горячо любимого вождя, или, наоборот, горячо не любимого вождя. Почувствуйте мою любовь, неблагодарные поданные. И работа закипела…
Наведя порядок в городе, я занялся размещением новых поданных, которых перевёл из разряда пленников в ряды полноценных жителей, предоставив им место под хижины и отслеживая порядок их постройки.
Две недели я занимался обустройством города. А потом снова обратил внимание на свою армию, закалённую в боях местного значения, возобновив наши тренировки. Всего на полигоне выстроилось пятьсот двадцать воинов и сотня ланд милиции, вызванная из Бирао и Бырра, которая состояла из новобранцев.
В строю воинов, закаленных походами, стояла и новая полусотня, собранная для восполнения потерь после Дарфурского похода. Выкрикивая свой лозунг: - Потому что мы БАНДА! – я завёл толпу, и они станцевали боевой танец, думая, что это они типа маршируют.
Высоко подкидывая ноги и распевая боевые песни, они почувствовали себя мужественными бесстрашными воинами и долго ещё не могли успокоиться, демонстрируя боевой пыл, смешанный с пылью красной африканской земли, поднятой их босыми ногами. Особенно усердствовали в этом ланд милиция и молодое пополнение.
Ну, да это и понятно, когда ничего не умеешь, и ни в чём серьёзном не участвовал, только и остаётся демонстрировать свой грозный вид и решимость воевать. Мне нужно было как-то пропагандировать свою захватническую деятельность, и я решил называть операции по захвату территории громкими названиями: «Сила воды», «Чёрный брат», «Едкий яд», «В плен только баб», "Пошли вы на...", ну и так далее.
А пока..., пока моё негритянское войско отплясывало боевые танцы, стараясь держать хоть какое-то подобие шеренг.
После развлекательной программы, для меня, и высоко ответственной и торжественной, для них, я произнес перед ними пламенную речь, рассказывая какие могучие воины здесь собрались и как мы пойдём завоёвывать звёзды, но нет, к сожалению, не звёзды, а обычный, дикий и непредсказуемый мир, причём, исключительно, Африканский.
Весь остаток этого дня они отдыхали, употребляя жареное мясо и распевая боевые песни у костров. Наутро я отправил всех на сельхоз работы. Ты, сынок, в армии, а армия - это не только война, но и тяжёлая изнуряющая работа, на собственный прокорм. А кормить предстояло уже довольно большую армию. Площадь полей, за время моего правления, значительно увеличилась и требовала постоянного возделывания и ухода, а моим соплеменникам хотелось только повоевать, да с богатыми трофеями вернуться домой, хвастаясь перед другими своими успехами и удачей.
Поработав с неделю по уборке батата и прочего проса, высадив саженцы фруктовых деревьев, привезенных из Ньялы, мои войска были отправлены в реку, принимать водные процедуры и, заодно, наловить рыбы и крокодилов с бегемотами, если из них кто-то ещё выжил.
Распугав такой толпой всю живность, крупнее малька, на пару километров в обе стороны течения, они вернулись обратно. Ну, а потом, потом начались, так любимые всеми неграми, учения.
И тут уже порезвился я. Работая и за сержанта, и за командира сотни, и за командующего всем этим чёрным сбродом, почему-то возомнившим, что они самые умелые в округе воины. Ну да, если округой считать сотню километров саванны, то да, а если больше, то извините и подвиньтесь, уступив место наёмникам и проходимцам, с загорелым цветом кожи.
А ещё рядом была территория бельгийского Конго, где уже вовсю хозяйничали карательные отряды наёмников со всей Европы и Африки. Это были специалисты по отрубанию рук и всего остального, с которыми надо было считаться моим слабо обученным воинам. К тому же, у них было огнестрельное оружие, и они им умели владеть, а у меня было, всего лишь, несколько винтовок, с мизерным запасом патронов к ним. К тому же, двух разных систем.
На этих учениях я стал выделять наиболее сообразительных воинов, внимательно наблюдая за их действиями. Две недели мы занимались в усиленном режиме, беспрерывно повторяя, что тяжело в учении - легко в бою. И до такой степени их замучил, что они повторяли мои слова словно молитву.
Не желающие учиться отправлялись работать на плантации, под присмотром женщин. Конечно, любой из мужчин-воинов мог запросто оказать сопротивление двум-трём женщинам, но десяти уже не мог, а их там было по пятнадцать на брата, и эксплуатировали они несчастного со всей крестьянской ненавистью к военным дармоедам, не забывая, впрочем, о том, что чужие дармоеды были ещё хуже и беспринципнее.
Через пару дней эти непутёвые воины просились обратно, почти плача и упрашивая меня, как минимум, на коленях. Ну что ж, сердце командира не камень, и я милостиво разрешал им вернуться в лоно доброй армии.
Но были ещё и такие, кто хотел сбежать от меня. На этих хитро... мудрых устраивалась облава, из числа их более сознательных товарищей, которые с гиканьем и восторгом бросались их искать, отрабатывая навыки охоты и следопытства, а найдя, отрабатывали уже навыки рукопашного боя. После пары таких случаев, желающих сбежать и увильнуть от занятий больше не было, и мы приступили к ещё более жёстким тренировкам.
Глава 22 Операция "Свобода выбора".
Перед началом сезона дождей я вновь построил своё войско на полигоне, с удовлетворением рассматривая их осунувшиеся лица и поджарые мускулистые фигуры. Во взорах появилась мрачная решимость и недовольство жизнью, которое я так часто читал на русских лицах, и что было совсем не характерно для негров.
На лицах моих соплеменников, лишенных былого самодовольства и чёрного пофигизма, теперь горела только одна мысль, когда же начнутся дожди, и мы отдохнём... от этого Мамбы. Но ничего, мои верные воины, нас впереди ждут великие дела, которые уже не за горами, а горы тут, к тому же, невысокие, так что, отдыхайте пока, а после сезона дождей мы с вами отправимся захватывать всё подряд и принуждать всех к миру.
Название предстоящей завоевательной операции я уже придумал и это будет "Свобода выбора". У каждого должен был быть выбор: идти со мной, или против меня. Но каждый будет осчастливлен огромной свободой, особенно, под руководством мудрого чёрного вождя.
А так как до императора Африки мне было так же далеко, как и до Луны, то я решил пока выбрать себе титул скромнее - "Вождь чернокожих", без всяких там уничижающих приставок - младший, старший, главный, верховный, любимый или нелюбимый.
Так что, скромненько и со вкусом - "Вождь чернокожих", а племя банда мне в этом поможет. А то и так слишком много банд в округе развелось, и бандитов тоже. Банда должна быть одна и подчиняться только мне.
Так, где там мой...Санчо Панса, тьфу, этот Луиш Амош. Худой и вертлявый, загорелый до черноты, португалец сейчас разительно стал отличаться от себя прежнего, целиком погрузившись в жизнь управляемого мною племени.
Он потолстел... совсем немного, стал более вальяжным и менее торопливым, стал больше думать и больше делать, но, самое главное, у него исчезла из глаз алчность, которая всегда ярким пламенем горела в его тёмно-карих глазах.
Я знал, что у него скопился уже изрядный запас необработанных алмазов, но самые крупные он, тем не менее, всегда приносил мне. Я, правда, тоже не жадничал, и если видел, что ему что-то нравилось, отдавал в подарок, будь это оружие или золото.
Постепенно он стал выполнять при мне функции начальника штаба, непрерывно что-то советуя, или, наоборот, подвергая сомнению мои планы, но всегда, самым деятельным образом, претворяя их в жизнь. Единственное, в чём он слабо разбирался, так это в войне и в армии, поэтому никогда не лез ко мне с ненужными советами.
При планировании своих действий, я стал опираться на его знание языков и местности, попутно изучая португальский, языки Дарфура и вспоминая английский, что, в принципе, было несложно. Но, несмотря на то, что португалец стал участвовать во многих моих делах, много знать и делать, я до конца не мог ещё доверять ему, впрочем, как и остальным.
Всё же, здесь было не собрание благородных девиц, с которыми я, конечно, был бы не прочь познакомиться. А также научиться у них благородным манерам, в ответ научив их тому, что не являлось в моё время запретным знанием. И вступить с ними, так сказать, в тесный контакт, к обоюдному, естественно, удовольствию.
Так вот, все европейцы, которых я мог здесь встретить, были прожженными прохиндеями, прошедшими и Крым и Рим. Попробовавшими и огненную воду, и ледяную, и кальян, и "план", и слышавшие неоднократно зов медных труб, в отсутствии золотых.
Поискав глазами португальца, я обнаружил его скромно стоящим в стороне от меня, в тени одиноко растущей акации. Пока я тут распинался, перед своими воинами, он преспокойно стоял в тени и делал вид, что это я ему приказал.
- Луииш! Ты где, твою мать! - не сдержал эмоций я. Словно порывом урагана, португальца сдунуло из-под дерева, и через пару мгновений его подвижное хитрое лицо оказалось перед моими злыми глазами, а его, пока ещё небольшое, пузо стояло навытяжку передо мной, готовое затоптать любую гадину, покусившуюся на моё здоровье.
- Доводи приказ по войскам, - приказал я ему. Португалец кивнул, поправил перекошенный бурнус на голове, и зычным голосом, практически нараспев, стал зачитывать на память имена отличившихся во время учений воинов.
Все названные воины были поощрены лично мной и делились на две категории. Одни назначались десятниками, полу сотниками и сотниками. Другие получали именное, либо дорогое оружие, с отличительными признаками. Это были щиты, копья, ножи, топоры, и даже медные и железные котелки, наиболее хозяйственным из них.
После завершения торжественной церемонии и раздачи ценных подарков, я объявил отдых войскам, на время сезона дождей, и разрешил воинам заниматься своими семьями и обустройством хозяйства в Баграме. Ланд милиции, вызванной из Бырра и Барака, разрешил на это время убыть в свои города, что было встречено с ликованием. Собравшись, они быстро покинули Баграм и ушли в сторону своих городов.
С грустью посмотрев им вслед, я направился в свою хижину, где меня ждала верная Нбенге, с маленькой дочкой на руках и с огромным животом, то ли на пятом, то ли на шестом месяце беременности. И когда она успела, я же, вроде, только пару раз с ней и спал, перед тем, как уйти в поход.
А тут ещё две негритянки, которых привезли из похода на султанат, ждут райской любви вождя. В общем, дел невпроворот, жгучего перца им в рот, выругался я и зашёл в хижину.
Через неделю наступил сезон дождей, и небо затянул сплошной полог дождевых туч, которые с яростью, извергая яркие молнии и сотрясая громом, обрушились на ни в чём не повинную землю, затянув всё сплошным пологом дождя.
И опять вокруг стояла стена дождя, и ничего не было видно дальше десяти шагов. А по моим, немного отросшим, кучерявым волосам, когда я выходил из под навеса, непрерывным потоком стекала вода. Всё неиспользуемое оружие, по моему приказу, было спрятано в сухие места, чтобы не заржавело и не покрылось плесенью.
Над посёлком, по-прежнему, торчали четыре вышки, доминируя над плоскостью бескрайней саванны. Но живая изгородь, до этого взявшая паузу, стала откровенно соревноваться с ними в высоте, поддерживая себя кривыми и колючими ветками, и сухими перекрученными стволами.
Внутрь ей не давали расти, без устали и безжалостно срубая молодые побеги, отчего она стала расти в сторону реки, постепенно захватывая пустую территорию, удобренную мои подданными, которые не решались гадить в реку, боясь меня, и, в то же время, не желая этим заниматься внутри посёлка, в специально отведённых местах.
Вот они и приняли половинчатое решение, как говорится, не вам и не нам. Хорошо, что ещё догадывались закапывать свои "художества" в песок, как кошки, думая, что я про это ничего не знаю. Они ошибались, просто я давал им возможность немного расслабиться, не в силах победить их дикую натуру и объяснить, почему я так поступаю.
Мой посёлок расширялся и растягивался вдоль реки, наращивая население за счёт беженцев, переселенцев, пленных и рабов, которых я постепенно переводил из скотского состояния в обычное, полу скотское.
Живая изгородь рассаживалась вдоль реки, закрывая, тем самым, обзор селения. За изгородью, из местных жителей, выставлялись патрули, которые, в основном, состояли из мальчишек, слегка разбавленных девчонками, самых разных возрастов, но не младше семи, и не старше двенадцати лет.
Долго сидеть на одном месте мне не хотелось. С Нбенге я уже наобщался в полной мере, попутно обучив её основным словам русского языка, кроме ругательств. С дочкой наигрался, с захваченными в плен девушками нарезвился, правда, втихаря от Нбенге... наверное, она не знала об этом.
Пора было собираться в поход, а то мои чёрные воины грозят скоро покрыться белой-пребелой плесенью и щедро порасти грибами, на своей, чистой от дождей, коже.
Ливни уже основательно надоели, как и все дела в моём посёлке. От нечего делать, я стал искать заговоры, против себя любимого, заодно, озадачив, скучающего не меньше меня, Луиша.
- "Мол, иди и ищи, и пока не найдёшь, не приходи".
Не прошло и трёх дней, как он раскрыл страшный заговор. Один из местных негров подговаривал остальных гадить прямо возле своих хижин, а не ходить в общественный туалет. Вроде как, ливень, всё равно, всё смоет, и вождь не увидит. Это было возмутительно и оскорбляло моё чувство прекрасной чистоты, потому что перспектива наблюдать весело плывущее дерьмо по улицам посёлка, меня категорически не устраивала.
Тем более, я знал, почти наверняка, что этот заговор с удовольствием поддержат все остальные жители деревни, и я сильно рисковал выйти как-нибудь поутру и лицезреть недалеко от своей хижины чей-нибудь чёрный, прошу прощения, зад.
Поэтому зачинщик преступных действий был сурово наказан и неделю наводил порядок в общественной уборной, вычищая оттуда все и закапывая в саванне. Остальным жителям я объявил, что если ещё кто-нибудь будет пойман за подобными разговорами и замыслами, то он окончит свои дни в этом самом отхожем месте. Внимательно выслушав мои угрозы, жители посёлка разошлись, что-то недовольно бормоча себе под нос. Наверное, восславляли мудрость вождя, его решительность и непреклонность в борьбе с антисанитарией, за победу чистоты.
Мойдодыр в Африку, к сожалению, не приезжал, хватило и Айболита.
Я знал, что люди оценят мои усилия по достоинству, но всё равно, было скучно. Луиш больше ничего интересного найти не смог и ходил по посёлку с недовольным и недоверчивым видом. Да, заговоров пока не было, либо они были смешными, но это... пока, что будет дальше, не знал ни я, ни кто-либо ещё, в том числе, и мои языческие друзья. И потому... я не расслаблялся.
Внимательно проверял караулы, подолгу стоял на какой-нибудь вышке и вглядывался с неё вдаль, стараясь разглядеть там врагов. Спускался к реке, наблюдая, как её бурные грязные воды несли за собой разный приблудный мусор, изредка пронося чьи-нибудь трупы, которые не успели ещё сожрать речные животные, и ждал.
Да, я ждал. Впереди у меня было много великих дел, чтобы не оказаться не у дел. После окончания сезона дождей я планировал поход на столицу народа банда, город Банги. Пора было, всё же, брать власть над племенем в свои руки. Я был готов, были ли готовы дать мне отпор другие, вот в чём вопрос. Ну вот, закончится сезон дождей, там и посмотрим.
Выписка из докладной записки в Министерство по делам колоний Британской империи.
Для служебного пользования
Копия в Министерство иностранных дел
Доклад капитана Ричарда Стэндапа (позывной Скупой Ап).
27 февраля 1887 года я находился в составе охраны каравана португальского купца Жуана Магаша, согласно ваших распоряжений и по взаимной договорённости. Наш караван был на отдыхе в городе Ньяла Дарфурского султаната в ожидании прибытия каравана из Намибии, перевозившего известные Вам материальные средства. Прибытие каравана ожидалось со дня на день, но не позднее 29 февраля.
Накануне мы были оповещены о появлении непосредственно у города отряда чернокожих дикарей, в количестве не менее двухсот аборигенов. По докладам разведчиков, огнестрельного вооружения у них не наблюдалось. Присутствовало только примитивное холодное оружие и луки. Единственным отличием было то, что они были организованы и имели представление о войне в составе строя. Падишах города, Аль-Максум, узнав о приближении неизвестного отряда, приступил к сбору своего войска. В общей сложности, у него набралось около шестисот воинов, сто из которых он оставил в резерве, а остальных повёл в бой.
Через три часа на окраинах города закипел бой. Бой длился в течение двух часов, в ходе которого Аль-Максум потерпел сокрушительное поражение и попал в плен, несмотря на то, что он и его пятеро воинов имели в качестве вооружения однозарядные винтовки французского образца и были верхом на лошадях.
Разбив его отряд, неизвестный противник устремился в город, грабя и сжигая его. К караван-сараю, где находился наш караван, в ожидании прибытия второго, выбежало около пятидесяти человек. Получив отпор от охраны каравана, дикари откатились назад.
Через три часа к караван-сараю прибыл их вождь и возглавил штурм, умело владея отобранным у дарфурцев огнестрельным оружием, с помощью которого ранил двух охранников и убил одного. Ответный огонь не причинил ему вреда. За ближайшими к караван-сараю зданиями начали скапливаться воины неизвестного отряда, их количество стало превышать пятьдесят человек, что в три раза превышало наши силы.
Совместно было принято решение пойти на переговоры. На переговорах оказалось, что у чёрного вождя, предположительно, племени банда, был в помощниках авантюрист португальского происхождения, по имени Луиш, который поддерживал линию своего вождя, несмотря на временное его отсутствие.
В ходе взаимной перепалки выяснилось, что у этого вождя, по имени Ван, есть большое количество воинов, которых он обучил единолично. В ходе переговоров выяснилось также, что вождь, по имени Ван, отлично владеет огнестрельным оружием, на уровне, невозможном для дикого негра, никогда не державшего винтовки в руках. Кроме этого, он отлично разбирается в ядах и медицине.
Главным откровением стало требование вождя о предоставлении ему карты Африки. Карта ему была предоставлена, в порядке эксперимента, но просмотрев, он сложил её и спрятал в свою суму. Забрать её уже не представлялось возможным.
В глаза бросался откровенный страх перед этим высоким вождём со стороны его воинов. Кроме винтовки, у него был старый однозарядный револьвер, отлично вычищенный, и в смазке, что вообще не характерно и удивительно для негров, зная их отношение к оружию.
У меня создалось впечатление, что это не негр, а кто-то другой, но его жесты и повадки не напоминали характерных черт ни одной из европейских наций, которые были представлены в Африке. Кроме этого, он знает несколько английских слов и говорит их со странным акцентом. По окончании переговоров, он забрал воинов своего отряда, собрал трофеи, полученные с города, и убыл с ними в сторону западных границ султаната.
Кроме этого, он продал несколько алмазов, которые, по его словам, отобрал у негров, доставивших их из бельгийского Конго, но, судя по его выражению лица, это не было полностью правдой.
Вывод: Судя по поведению, имеющимся навыкам этого вождя, он способен сплотить вокруг себя несколько племён. Но, в силу удалённости территории, на которой проживает его небольшая народность, а также её труднопроходимости, контакт с ним нецелесообразен и не принесёт никакой пользы.
Возможно, что после нескольких лет грабительских нападений, против него объединятся несколько племён, и он будет уничтожен. Вероятность наличия алмазных копий на его территории, или прилегающих к ней, маловероятна. В связи с вышесказанным, и по мере возможности, необходимо отправить хорошо вооружённую экспедицию для разведки данной территории. Экспедиция должна состоять из людей туземных племён Дарфурского султаната, готовых присоединиться к ней из чувства личной мести.
Виза лорда коллегии Министерства по делам колоний.
Отправить в архив, до востребования
При повторном упоминании о данном вожде, начальнику отдела Африканских колоний Министерства по делам колоний Британской империи, отправить запрос на организацию вооружённой экспедиции в военное министерство.
Согласовано и принято к исполнению.
Сэр Генрик Кроуфорд начальник отдела Африканских колоний дата подпись.
Эпилог.
Стена дождя монотонно долбила землю, которая уже не могла принять в себя столько воды. Её струйки, словно змеи, ползли по земле, промывая канавки, чтобы постепенно слиться в небольшие ручейки, которые, в свою очередь, объединялись с себе подобными, и уже весело и громко журча, бежали к реке, вливаясь в неё непрерывным потоком.
Река же ревела, словно раненый гиппопотам, вырывалась из низких берегов, стремясь снести живую изгородь, окружавшую мой город, и, разбиваясь мелкими волнами, текла снова дальше, неся на своей спине мусор, почти не видный на фоне её жёлтых вод.
Я сидел в хижине один и напряжённо думал о предстоящем походе, вновь и вновь рисуя на песчаном полу линии рек, селений и городов, сверяясь с полученной от англичанина в Дарфуре картой, пытаясь предугадать диспозицию и действия противника, и планируя свои собственные.
Наконец, я определился с дальнейшими действиями и, удовлетворенный намеченными планами, ещё раз взглянув в сторону выхода из хижины, где стеной стояли потоки дождя, лёг спать.
Дорогой читатель для облегчения поиска следующей книги серии даю ссылку. https://author.today/work/83583 Всего в серии восемь книг, которые вы сможете увидеть в моём профиле нажав кнопку все произведения автора. Также у меня есть другие серии, с которыми можно ознакомится также в моём профиле. Приятного чтения!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
